SexText - порно рассказы и эротические истории

Плотское влечение










 

Пролог

 

Та ночь была просто ужасна.

Мне казалось, что я расстался с жизнью, когда потерял собственную жену. Крик ребёнка до сих пор преследует меня, терзает кошмарами.

Меня мучают кошмары уже столько лет.

Я начну по порядку.

17 июля, 2080 год

Атмосферные осадки, наблюдаемые в Стокгольме, достигли уровня, ранее не зафиксированного в метеорологических архивах города. Несмотря на это, я, как человек, привыкший к восприятию метеорологических явлений, нахожу данный феномен вполне закономерным и даже желанным. Я всегда любил дождь и находил в нем особенную привлекательность.

Дождливая погода, как известно, обладает способностью создавать атмосферу меланхолии и интроспекции, что в полной мере отражает моё текущее эмоциональное состояние. Мое неизбежно хмурое настроение из-за высокой нагрузки и ответственности на работе.

Я вышел из машины, припарковав ее в гараже особняка, в котором я жил вместе со своей женой Лилит. Лилит, обладая возрастом двадцать семь лет, характеризуется наличием светло-русых волос, подстриженных в стиле удлиненного каре, и ярко-голубых глаз, являющихся практически полной копией моих.Плотское влечение фото

Поправив волосы, я взял в руки букет гортензий, искусно упакованный в белоснежный материал и декорированный бирюзовой лентой. В дополнение к этому, в моем распоряжении находился крафтовый пакет, содержащий смесь для питания и подгузники для моей дочери, приобретенные по пути домой. Глубоко вздохнув, я активировал систему блокировки дверей автомобиля и, преодолевая усталость, направился к входу в дом.

В данный момент времени часы показывают значение, значительно превышающее временной порог, традиционно ассоциируемый с началом ночи. В связи с этим, я вынужден соблюдать режим минимальной акустической активности, чтобы не нарушить сон моей супруги и ребенка.

По прибытии в жилое пространство уютного дома, я незамедлительно приступаю к процессу деактивации элементов своего гардероба. В частности, я избавляюсь от спортивной обуви бренда Nike, а также от пиджака, который, следуя принципам минимализма, размещаю на ближайшей мебельной поверхности, предназначенной для временного хранения предметов.

Что это?

Я напрягся. В глубине дома я услышал разрывающийся детский плач, полный испуга и желания тепла.

Блять.

Лорелей!

Я выронил из рук пакет вместе с букетом. Резко поднявшись с места, я стремительно переместился в гостиную. Помещение было окутано полумраком, когда за панорамным окном, не закрытым шторами, раздался оглушительный раскат грома. Яркая вспышка молнии, проникшая в комнату, вызвала испуг у моего ребенка.

Посреди комнаты стоит люлька, а в ней Лорелей.

Я подошел к люльке и сразу же взял оттуда маленький кулечек ребенка. Она дрожит, и ее лицо красное от плача, детские ручки хватаются то за мою рубашку, то просто дергаются в разные стороны.

— Тише, тише, я здесь, тише, Лоре, всё хорошо, девочка моя, — шептал я младенцу в надежде, что ее это успокоит. — Ну-ну, маленькая.

Папа здесь.

Я прижимаю ребенка к своей груди и постепенно расхаживаю по ковру, укачивая малышку в своих руках. Лорелей всегда быстро успокаивалась в моих руках, и для меня ее слезы были невыносимыми, но я знал, что для новорожденных это полная норма.

— Голодная, должно быть, — пробормотал я с явным недовольством. — Она вновь не удосужилась предоставить тебе удовлетворение твоих базовых потребностей? Это просто неприемлемо, мать твою.

Лилит уже третий раз

«забывает»

покормить ребенка. Я стараюсь держать себя в руках и не сорваться, поскольку забыть такую простую вещь для меня — зверство. Я уже разговаривал с ней об этом, но послеродовая депрессия дает о себе знать.

Если бы я только знал, отчего у нее такое состояние и неприязнь к Лоре, было бы легче.

Я возвращаюсь в коридор, где выронил пакет, и быстро подбираю его, следом уношу на кухню. Нажав на кнопку электрического чайника, я вздыхаю, продолжая укачивать Лорелей, пытаясь утихомирить ее плачь хотя бы на пять минут.

— Папа рядом, маленькая моя, — трепетно говорил я, согревая крохотное тельце ребенка.

Заливая кипятком смесь в стерильной детской бутылочке, я разбавляю и трясу, стараясь быстрее растворить и размешать порошок. Я вернулся в гостиную, сел на диван и устроил ребенка у себя на руке. Убедившись, что она удобно устроилась, я поднес бутылку к ее губам. Контролируя подачу, я откинулся на спинку дивана. Так я мог лучше следить за состоянием Лорелей, не напрягаясь и создавая для нас обоих комфортную обстановку.

Лорелей моментально приняла соску и прикрыла веки, жадно глотая смесь.

— Я же предлагал, черт возьми, няню, на хрена отказываться? — спрашивая у себя же, я разочарованно вздохнул.

Взяв пульт дистанционного управления с журнального столика, я последовательно осуществил ряд манипуляций для создания оптимального светового режима в гостиной. Сначала я опустил шторы, погружая комнату в полную темноту. Затем активировал бра, расположенные вдоль стен, которые обеспечивали приглушенное освещение, не вызывающее зрительного дискомфорта ни для меня, ни для Лоре. После этого я бережно переместил Лорелей в люльку и настроил ее на режим мягкого покачивания. Завершив эти настройки, я накрыл ребенка ее же одеялом и направился к лестнице.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я уже нашел ей квалифицированного психолога, и завтра утром должен состояться первый сеанс. Мне плевать, хочет Лилит того или нет, ей необходимо психологическое лечение.

Я открыл дверь, и в эту минуту моя жизнь обрушилась, как дерево от молнии.

— Лилит? Лилит... Лилит!

На белых простынях лежит безжизненное тело моей женщины. В её холодной руке свисает нож, его лезвие покрыто кровью. Ее запястья рассечены, и засохшая кровь оставила следы на ткани и бледной коже. В комнате пахнет металлом, разложением и окислением гемоглобина.

— Лилит...

Я замер на месте, и внизу вновь послышался плач ребенка. Мои ноги становятся ватными, и я просто скатываюсь по двери на пол.

Я не верю, что моя жена просто взяла и убила себя.

Нет.

Это просто

очередной

кошмар.

Это бред!

Она не могла оставить меня и Лорелей!

В горле образовался удушающий ком, который препятствовал дыханию. Впервые за долгие годы я ощутил глубокую боль, которая будто моральное убийство. Сердце, словно отказавшись функционировать, остановилось и, казалось, переместилось в область живота, вызвав ощущение полного физического коллапса. Я сжал челюсти с такой силой, что они, казалось, могли бы раскрошиться, не в силах сдержать бурю эмоций, бушевавшую внутри меня.

Я позволил слезам пролиться.

— Ты эгоистка, Лилит, раз так легко оставила ребенка, — я не верил, что моя душа высыхает и гниет вместе с телом мертвой жены. — Ты могла поговорить со мной, слышишь? Я делал всё, блять, чтобы ты ни в чем не нуждалась, давал всё, о чем только попросишь, и услышал твои трудности, я делал, черт возьми, всё! Я хотел тебе помочь! Но ты плюнула на это все к чертовой матери и решила, что вскрыть вены — самый лучший и оптимальный вариант! Почему, Лилит? Какого хрена?!

В ту ночь я не смог сдержать деструктивных импульсов. Мой гнев, подобно буре, обрушился на спальню, я громил комнату и рушил мебель, и я пытался постичь мотивы Лилит, которая столь легко совершила этот поступок. Которая так легко покончила с собой. Лишь пронзительный крик ребенка, словно голос разума, сумел вернуть меня к реальности и подавить разрушительные эмоции.

Я сошел с ума и умер вместе с женой.

— Моя девочка, мы со всем справимся, ты под моей защитой, — я успокаивал дочь, пусть внутри и разгорался огонь. Пусть она и не понимала моих слов.

С тех пор я решил, что полный контроль над кем-то — норма.

Я решил, что если кто-то появится в моей жизни, я буду контролировать каждый шаг, пристрою охрану.

Я пожалел, что не понял этого раньше.

Но кошмары не отпускают меня. Даже не думают.

***

— Лилит покончила с собой, — прошептал я, вяло ковыряясь вилкой в тарелке со стейком.

Мама выронила бокал с соком, отец сразу же подорвался к ней, проверяя на наличие порезов. Он ее всегда контролировал, держал у себя на виду, однако, зная характер мамы, она держала его на поводке.

Я жалею, что не контролировал Лилит, хотя хотел. Это моя натура. Власть, контроль и грубость.

— Диана, — произнес отец, обращаясь к маме и нежно перебирая локоны ее светлых волос. — Василек, прошу тебя сохранять спокойствие. Необходимо успокоиться, тихо...

— Как это произошло? — голос мамы дрожит.

Она любила Лилит и всегда помогала ей. Говорила, что делать, когда мы ссорились, и успокаивала во время беременности. Лилит говорила, что моя мама для нее не просто свекровь, а мечта, как вторая мать.

Я посмотрел на спящую Лорелей в детской автомобильной люльке, стоящей рядом со мной на стуле.

— Я приехал вчера поздно. Обнаружил Лорелей плачущей, опять, сука, голодной, а Лилит в спальне со вскрытыми венами и... Ничего. Ни записки, ничего.

Родители молчали. Их реакция вполне ожидаема. Молчание. Оно меня раздражает, потому что Лилит могла бы поговорить со мной и нормально рассказать о своих переживаниях.

Еда не шла в горло, она вставала поперек, но я должен хотя бы пообедать и уехать на работу. Лорелей оставить больше не с кем, поэтому я привез ее к родителям. Мы живем в одном городе, а работать я постоянно улетаю либо в Италию, либо в США, либо остаюсь здесь с отцом.

Сегодня работа в Нью-Йорке.

— Лорелей подрастет, и я хочу переехать с ней в Нью-Йорк, — озвучил я свои планы. — Здесь слишком много воспоминаний о Лилит, да и для Лоре будет лучше там. Тем более рядом Ария, Аннабель.

— Мне жаль, что так вышло, — грустно проговорила мама и пододвинула ко мне стул, захватывая в свои объятия.

Мама всегда к нам трепетно относилась. Я обнял ее и провел ладонью по плечу.

Отец хмуро кивнул домработнице, чтобы та убрала осколки и позвала Софию обедать. Она не на гимнастике?

— Из-за послеродовой депрессии? — вопрошал отец.

— Возможно, я ей нашел психолога, но было уже поздно.

В воздухе повисло молчаливое скрытое напряжение, которое лишь изредка нарушается легким сопением Лорелей. Я доставил необходимые принадлежности для ухода за ребенком, включая подгузники, специализированную смесь и прочие предметы первой необходимости. Родители обладают соответствующим опытом и знаниями, чтобы обеспечить надлежащий уход за ребенком.

Я им доверяю.

— Массимо! — закричала София, со всех ног вбегающая в столовую.

Младшая сестра бросилась мне в руки и улыбнулась.

Я всегда оберегал Софию и защищал ее от напастей. Особенно от мужчин, и плевать, ровесники они, младше или старше. Она находилась и находится под моим присмотром, даже если я далеко.

Помимо меня ее тщательно контролирует отец и Маттео.

Да, Маттео.

И я

ничего

против не имею.

У Маттео нет задних мыслей, чтобы навредить Софии, он всегда старается ее уберечь.

— Ты ненадолго? — она подняла на меня большие голубые глаза, и я поправил ее взъерошенные волосы, унаследованные от мамы.

— Да, Соф.

— Ну блин, — огорчается та. — А где Лилит?

Я поджал зубы.

— Она умерла, — я никогда не любил врать Софии, она умеет отличать правду от лжи, тем более в сентябре ей исполнится 13, она способна понять и принять смерть человека.

В момент, когда её выразительные глаза внезапно потускнели, я ощутил учащённый ритм своего сердцебиения, который эхом разносился в гнетущей тишине столовой. Она ужасно давила.

София, с характерной для неё стремительностью, перевела взгляд с одного предмета на другой, словно в поисках решения сложной задачи по математике, и затем, глубоко вдохнув, выпустила воздух, словно пытаясь справиться с внутренним напряжением.

Я горжусь ею.

Она умеет контролировать себя и эмоции.

— Всё будет хорошо, — сестра крепче сжимает мою шею.

Всё будет хорошо.

Я пробыл с семьей около часа и улетел в Нью-Йорк.

Меня ждет работа и попытки подобрать новое место жительства с дочерью.

Я найму няню.

Я поставлю кучу охраны.

Я больше не повторю свою ошибку.

 

 

Глава 1. Среди холодных стен

 

Каблуки постукивают по паркету.

Я вхожу в личную комнату младшей сестры, где она, удобно расположившись на постели у окна, поглощала чипсы, я не смогла сдержать непроизвольного жеста – закатила глаза. Верона, завершив акт потребления, поочередно облизнула пальцы, после чего перевела взгляд на меня. Ее карие глаза, обладающие особой теплотой и глубиной, показались мне чрезвычайно знакомыми и близкими.

— Нам пришло приглашение на церемонию помолвки Камиллы, — сообщаю я девушке, которой недавно исполнилось семнадцать. — Она рассказала мне по телефону, что очень переживает и не хочет выходить замуж за Стефано Ромарио Моретти. И еще она рыдает, сомневаюсь, что Феликс сможет ее образумить, а дядя Александр вообще с ума сошел. Девочке восемнадцать в конце года, а он ее уже замуж выдает.

Я вздыхаю и закрываю дверь, защелкнув замок.

— Будь осторожнее со словами, — предупреждает сестра и протягивает мне чипсы. — Будешь?

Я качаю головой, отказавшись.

Я не ем фастфуд, а моя сестра просто обожает его и ни дня не может прожить без сладкого и вредного. Мама часто ругалась на нее за это, но Верона не слушается, ей все равно. Впрочем, я иногда даже завидую ей — она не набирает вес, а если и набирает лишнее, то способна сбросить быстро и без особых диет.

Потому что я долбанная вегетарианка и мое питание контролировалось в разы тщательнее.

— Думаешь, папа выдаст меня за кого-нибудь?

— Вполне возможно.

— За кого? — я нахмурилась и захлопнула ноутбук сестры, где она смотрит какой-то ужастик. Терпеть не могу ужастики! — Я с тобой разговариваю.

— Блин, Ева! Не знаю, например, за Маттео Марцио Моретти, он же одинок.

— Или Аид Этторе Моретти?

Верона покачала головой и завернула недоеденную пачку, после взяла влажные салфетки и протерла ими запачканные в специях руки и рот. Я провожаю сестру тяжелым взглядом: она выбросила салфетку в мусорку под столом и плюхнулась на постель рядом со мной.

— Аид будет на помолвке? — голос сестры смущенно задрожал.

— Наверное, он же брат Стефано.

Она прикрывается длинными темными прядями, и я вижу ее стеснение, оно пылает в ее глазах, а после мимолетный страх побежал по ее лицу.

— Верона? — шепотом спросила я.

Сестра отмахивается и отводит взгляд на стену, которая полна фотографиями с друзьями из группы, со мной и родителями. Я прищуриваю свои зеленые глаза, похожие на цвет яркой летней травы, блестящей на солнце, и стараюсь заглянуть в лицо сестры.

— Тебе нравится Аид? — навязчиво спрашиваю я.

Минута тягостного молчания проходит раздражительно. Ненавижу тишину и молчание, оно меня бесит хуже, чем первая цифра шесть на весах. Будто недосказанность и ложь. Мне нужны искренность и прямота. Никаких секретов. Я терпеть этого не могу. Всегда говорю открыто и честно.

Ненавижу ложь.

— Мы с ним уже пересекались, — подтверждает Верона, её голос приобретает хрипловатые нотки, а на лице появляется мягкая, едва уловимая улыбка. — Два года назад, это произошло в Лондоне.

Я замечаю, что Верона плачет. Это явно признак эмоционального дискомфорта. Я пытаюсь поддержать её, беру за руки и сжимаю их. Это невербальный способ выразить сочувствие. Однако, наблюдая за её слезами, я сама начинаю чувствовать ненависть к Аиду. У меня часто иррациональная реакция на ситуации.

Этот ублюдок причинил ей боль? Я убью его, если это правда!

— Что он сделал?

— Только пообещай не ругаться!

— Верона, — с присущей мне серьезностью произношу имя сестры и приближаюсь к ней, — даю слово. Говори.

Мое терпение на грани критической точки. Оно уже трещит по швам и вот-вот рухнет. Я не могу принять, что сестра скрывала от меня свои какие-то отношения и пересечения с Аидом. Если окажется, что он ее обидел, я не сдержусь и ударю его по лицу прямо на помолвке. Я с удовольствием разобью его лицо и превращу в кровавое месиво, если он посмел причинить боль моей сестре.

— Он лишил меня девственности, — на одном дыхании призналась девушка.

Мое сердце упало и скрутило желудок до приступа нервной тошноты. Я злобно сжимаю руки сестры и впиваюсь в кожу пальцами, что ей стало некомфортно. Хмуро осматривая ее выражение лица. Наблюдая за ее мимикой, я пытаюсь понять, какие эмоции и мысли скрываются за ее внешним состоянием.

Я всегда контролирую ее, неужели я где-то ее упустила?

— Если папа узнает, — она отдергивает руки и закусывает губу, — боюсь представить, что он сделает. Он очень разочаруется.

— Ты сама ему отдалась или он тебя... — Я боялась произнести грязное слово «изнасилование». От одной мысли об этом я вздрагиваю, и мне хочется тщательно помыться, оно словно липкая и навязчивая грязь, которую тяжело отмыть, ее пятна въедаются глубоко и сильно.

— Сама, — кивает Верона и поправляет волосы. — И мне понравилось, но наше прошлое в Лондоне чересчур жуткое, и я не хочу вспоминать об этом.

Он был старше ее на восемь лет. Он познакомился с ней, когда ей было всего пятнадцать, а ему уже исполнилось двадцать три. Он забрал ее девственность в таком раннем возрасте и оставил?! Господи...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Папа не узнает, ты не подходи к Аиду на помолвке, хорошо?

— Ты злишься.

Конечно, я злюсь, тут о другом и речи быть не может.

— Я убью его!

— Ева! — рявкнула сестра, повысив голос, и смахнула слезы с щек, стараясь скрыть их. — Это лишнее и не твое дело. Я сама разберусь. Сомневаюсь, что он обо мне вспомнит.

Верона всегда возмущалась насчет моей опеки и контроля. Она пыталась подчеркивать свою способность решать проблемы самостоятельно, без посторонней помощи. Я рада, что она независима, но я не могу пустить ее на самотек.

Иначе я повторю ошибку прошлого.

— Я не хочу потерять тебя, Верона, как однажды упустила Сэма, и мы потеряли его из-за меня.

— Ты не виновата.

— Я не хочу повторить ошибку, ясно? — я встаю с кровати сестры и бросаю взгляд на дверь. — Тебе стоит привыкнуть к моему контролю, Верона, и ты знаешь, для чего я это делаю.

— Ты сумасшедшая.

Я усмехнулась и больше не слышала ее слова, поскольку вышла из спальни, направляясь к кабинету папы — он хотел меня видеть сегодня в три, поэтому я явлюсь к нему в точно назначенное время: ни минутой позже и ни минутой раньше.

Мое прошлое ужасно и наполнено болью, я не могу отпустить его и чувствую вину за допущенную ошибку. Мой брат умер по моей вине, и никогда не прощу себе его смерти. Пусть это и произошло

четыре

года назад.

Я вхожу в кабинет папы, который представляет собой светлое и просторное помещение, оснащенное рабочим столом и изысканным книжным стеллажом. На полках размещены книги и разнообразные сборники, посвященные вопросам бизнес-менеджмента и корпоративной стратегии, многие из которых отец изучил на протяжении своей работы.

Папа сосредоточен на анализе документа, содержащего положения очередного мафиозного контракта, и я этому не удивлена — он же Дон бельгийской мафии. Он склонил голову над рабочим столом, упираясь лбом в ладонь, и держит в губах шариковую ручку, что свидетельствует о его глубокой концентрации и вовлеченности в процесс.

— Уже три, пап, — я аккуратно постукиваю пальцами по полированной поверхности стола, демонстрируя свою заинтересованность в предстоящем разговоре.

— Твоя пунктуальность, Ева, вызывает восхищение, — папа с одобрительной улыбкой приглашает меня занять место в кресле, расположенном рядом с его рабочим пространством.

Папа всегда хорошо относился к нам. Любил, лелеял и баловал всем, о чем мы только пожелаем, но всегда был запрет на близкое общение с мужчинами — он хочет сам подобрать для нас достойную партию. Эта черта в нем не нравилась Вероне, потому что она хочет сама решать о своей судьбе, а меня вполне устроит решение папы.

Он просто волнуется.

— О чем ты хотел поговорить?

Я устраиваюсь в мягком белом кресле и наклоняю голову набок, вчитываясь в бумагу на столе папы. Она напечатана на официальном британском английском, и я закусываю губу, видя подпись о неком соглашении с торговлей похищенных мужчин-предателей, которых, вероятно, продадут на органы или станут проводить на них эксперименты.

Я сглатываю.

— Через пару дней помолвка Камиллы, — папа откидывается на спинку кресла и устремляет свои зеленые глаза в потолок, ухмыляясь. — Я бы хотел, чтобы ты образумила Верону и она выключила на мероприятии свою независимость: она не должна испортить мнение о нашей семье, и наш имидж превратится в помятое грязное белье в глазах Моретти. Поверь, я не общался с ними ранее, и эта встреча первая, и она важная.

— Верона никогда никого не подводила, — бормочу я, защищая сестру.

— Могут зайти разговоры о детях, о женском хозяйстве и в целом патриархальные разговоры. Она не должна влезать в это, а уж тем более утверждать обратное. Молчание для Вероны будет лучшим другом.

— Я поняла, — я вздыхаю.

Мой папа, Лиам Флориан Эльсен, доверял мне гораздо больше, чем Вероне. Это связано с нашими разными жизненными взглядами и ценностями. Я была единственной, кто мог заставить Верону молчать, в то время как авторитет папы для нее ничего не значил.

— Ты такая умничка у меня, — папа наклоняется ко мне и обхватывает пальцами мои щеки, трепетно целуя в макушку.

За это я и люблю его.

Я улыбаюсь и заглядываю в его глаза. Папа нас не обделяет, всегда любил одинаково, и в смерти младшего пятилетнего брата он меня не винил, он больше злился на себя. Но я все равно ощущаю себя омерзительно, и его фотография, висящая в гостиной, причиняет мне боль. При ее виде у меня сжимается сердце и наворачиваются слезы.

Прости меня, Сэм.

Я не уберегла тебя.

Но эту ошибку я не повторю.

Контроль

— вот что я должна уметь делать. Контролировать близких мне людей и не дать им умереть. Не дать им страдать и всегда помогать.

— Пап, — шепчу я с ноткой надежды в голосе.

— Я слушаю, дорогая.

— Обязательно Камилле выходить замуж?

Мой взор хаотично перемещался по его лицу, словно исследуя мельчайшие детали его мимики. Он отпускает меня и принимает вертикальное положение, усаживаясь в кресло и возвращая свое внимание к документу, на котором проставлена его подпись. В этот момент он поправляет свои волосы, цвет которых можно сравнить с насыщенными чернилами, и легко закусывает губу.

— Вилларе убил слишком много наших солдат, Ева, — объясняет папа, моя грудь напрягается и сжимается, словно внутренности смешались в одну вязкую и противную кашу. — Нам нужна защита, пока мы не восстановимся. Только Моретти могут гарантировать нам безопасность, а брак укрепит договор.

— Вы могли бы выдать меня, но не Камиллу.

— Не жертвуй собой ради других. Это ее судьба, и она либо справится с ней, либо умрет.

Я зажмурила глаза. Неприязнь ударила в горло, но я подавила в себе жалость к двоюродной сестре.

— Тогда я пойду собирать вещи, — я натягиваю улыбку.

— Беги, солнышко.

Папа в последний раз заключает меня в объятия, обойдя стол и подойдя ко мне, и я уткнулась в его грудь, спрятанную под домашней футболкой. Оглядывая мышцы папы, я вздыхаю и плотнее прижимаюсь к нему, чувствуя, как его пальцы скользят по моим черным волосам, заплетая прядки в небрежные косички, создавая ощущение комфорта и безопасности. В этом жесте чувствуется глубокая привязанность и близость, укрепляющая наши семейные узы. Я нахожу в его объятиях утешение и поддержку.

Мне всегда хватало его любви и внимания.

Я прохожусь по дому в одиночестве, и эти стены мне напоминают об умершем брате. Я касаюсь их, и в голове проносится детский смех Сэма. Слезы моментально застывают в глазах, и я шмыгаю, не смея проявлять чрезмерную слабость.

Он умер 17 июля 4 года назад днем.

Я должна была его уберечь, но из-за моей невнимательности он умер.

Он не выжил.

Я всхлипываю и прижимаюсь лбом к большому портрету, где изображена наша небольшая семья. Я, мама, папа, Верона и Сэм — мы были такими счастливыми, и родители делают вид, что отпустили Сэма, отпустили его уход, но я знаю, что в их сердцах прожжена дыра адской боли.

Я люблю свою семью.

— Ты не виновата, Ева, — я услышала за спиной нежный голос мамы.

Я оборачиваюсь и замечаю родителей. Папа крепко приобнимает ее за талию и прижимает к себе, пусть они и не такая известная семейная пара, как Данте и Эвелина, но я знаю, что они любят друг друга, пусть их брак и был фиктивный.

— Дарья, ваши вещи упакованы для перелета. Хотите что-то изменить в содержимом багажа или проверить его наличие? — спросил наш личный охранник, ответственный за контроль багажа и личных вещей.

— Нет, — мама качает головой и смотрит на меня, прижимаясь к папе.

— Я надеюсь, подарок для семьи Моретти готов? — папа прочистил голос и сменил тон на более серьезный.

— Все ваши поручения выполнены.

Он кивает и позволяет охраннику покинуть гостиную. Я вновь отворачиваюсь к стене и всматриваюсь в глаза брата, запечатленного на портрете, фокусируя на нем внимание. Мои губы предательски задрожали, и ресницы намокли горькими слезами, несущими в себе оттенок внутренней боли.

— Ева.

Родители обхватывают меня со спины, и я развернулась к ним, моментально оказываясь в объятиях сразу двоих. Среди холодных стен смерти я отыскала покой в объятьях мамы и папы, только они для меня лучшие и верные друзья.

Я чувствую еще одни руки, подошедшая Верона также оказалась в наших объятиях. Я рассмеялась. Мне стало так щекотно от их дыхания, и они подловили мою улыбку.

— Не вини себя, — поговаривает мама, поправляя мои распущенные, слегка кудрявые локоны темных волос. — Ты имеешь право на ошибки.

— Эта ошибка непоправима, мам.

— Мы не виним тебя, — подначивает Верона.

Я тяжело вздыхаю и киваю.

Но внутри души я все равно продолжаю себя винить за это. Видеть, как умирает брат, и я ничего не смогла предпринять.

Я виню только себя.

Но я берегу брата внутри разбитой души.

Прости меня, Сэм, за то, что жизни лишила.

Я надеюсь, тебе мягко там, на облаках.

***

Я выхожу из черного лимузина, который нам предоставил Данте Клементе Моретти по приезде во Флоренцию. Значок пистолета свидетельствует о принадлежности к мафии, но этого не поймут простые люди, не знающие истинного лица многих богатых людей.

— Здравствуйте, — с уважением произношу я на четком английском, слегка склоняя голову перед Данте и Эвелиной, а после легонько ударяю сестру в бок локтем, чтобы она повторила за мной.

Чертова упрямка.

— Добро пожаловать, дорогие Эльсен, — голос Данте вживую показался мне жестоким и пугающим.

Горячие мурашки пробежали по моему позвоночнику, и короткие волоски встали на затылке.

Нас пропускают внутрь громоздкого особняка, и моя челюсть едва ли не отвисает. Людей просто пропасть, а зал украшен торжественными цветами, и лакеи разносят напитки с вкусностями. Вдали я узнаю Доминика Алдо Моретти в строгом костюме, а рядом с ним грациозная девушка в пастельно-розовом шифоновом платье, он держится за талию хрупкой девушки, и они о чем-то беседуют. Следом появляется Стефано, тот, чья помолвка состоится с моей двоюродной сестрой.

Я хмурю брови.

На первый взгляд он совсем не похож на человека с психологическими отклонениями. Но стоит учесть, что тираны часто маскируются, создавая образ мягкого и заботливого лидера. Хотя это не всегда происходит, такая стратегия показывает их высокую адаптивность и психологическую гибкость.

Кажется, он тоже нервничает.

Стефано куда-то исчезает из моего поля зрения и скрывается в толпе. Я замечаю напряжение между Домиником и его ненаглядной девушкой, они ссорятся, что ли? Доминик выглядит недовольным и с жаждой что-то получить от неë, но его отвлекает другая незнакомка с русыми волосами, а он уходит и сливается с толпой.

Его спутница осталась в недоумении.

— Разве это не нонсенс? Он поддерживает романтические отношения с двумя женщинами одновременно? — сестра выражает свое негодование, произнеся это с излишней экспрессией, что вынуждает меня снова применить легкое толкание ее в бок.

Непослушная сучка!

— Веди себя приличнее, — шиплю я. — Они сами разберутся, а язык держи за зубами.

— Он выглядит просто отвратительно! Две девушки, вы только посмотрите!

Я затыкаю Вероне рот ладонью, видя, как люди оборачиваются на нас. Я снисходительно улыбаюсь и спешу увести сестру как можно ближе к углу, чтобы она перестала нести импульсивную чушь.

— Ты просто...

Я не успеваю договорить, потому что моя макушка врезается в чью-то до ужаса широкую и массивную грудь. Неожиданное столкновение прерывает мою речь, и я на несколько секунд теряю способность говорить.

— Ой!

— Дамы, будьте внимательнее, от кого убегаете? — мужской голос, обладающий интонацией непринужденности и внутреннего покоя, демонстрирует явные признаки дружелюбия и хорошего настроения.

Верона застыла, её тело непроизвольно задрожало, а щеки вспыхнули стеснительным румянцем. Она отвела взгляд, полный смущения. В этот момент я увидела мужчину и не смогла сдержать спонтанного удивления.

Аид...

— Какое знакомое лицо, — мужской взгляд, исполненный хищной алчности, фокусируется на Вероне.

Я рывком закрываю ее своей спиной и натягиваю улыбку, чтобы не показаться той, кто ненавидит уже с самого начала знакомства. Ненависть стоит скрывать, и только потом использовать ее в своих намерениях.

Поправляя свое нежно-розовое платье-макси, напомнившее мне клубнику со сливками, с бретельками-русалочками и пайетками, я выпрямляю спину, но все еще пряча Верону.

— Вы явно ошиблись, — спокойно говорю я, контролируя свои эмоции.

— Верона, — отметил он, вспомнив и приподняв подбородок, и сделал глоток шампанского. — Лондон. Моя квартира.

— Вы знакомы с моей дочерью?

Папа, ты не вовремя.

Мое сердце тревожно замирает. Я пообещала Вероне, что отец не узнает о произошедшем. Но как сохранить верность этому обещанию, если Аид может разрушить все мои планы? Я оказалась в сложной ситуации, где нужно тщательно продумать каждый шаг, чтобы минимизировать риски.

Сердце стучит бешено, если бы не гул в толпе, папа бы явно услышал, как я нервничаю.

— Нет, сэр, — спокойно ответил Аид, снова погружаясь в алкогольный напиток. Его взгляд, задержавшись на мгновение, переключился на моего папу.

Я почувствовала огромное облегчение, когда этот груз наконец упал с моих плеч. Но, хотя ситуация явно разрешилась, непонятно, почему Аид не сказал ему правду и решил умолчать.

— Позвольте предложить вам оценить качество шампанского, — искусно вводит в разговор Аид, стремясь ослабить ужасное напряжение, витающее в душном воздухе.

Отец, показывая свою приятную благосклонность, растягивает губы в улыбке и принимает напиток из рук мужчины, который, предварительно сняв с подноса один бокал, передает его моему отцу. Они традиционно чокаются краями бокала и сразу же находят тему для разговора, оживляясь беззаботным общением.

— Что это было? — не поняла сестра, спрашивая у меня шепотом.

— Не знаю, но он явно не хочет признаваться, что вы уже виделись, — пожимая плечами, я увожу сестру.

Чувствую, этот вечер будет странным и многообещающим.

 

 

Глава 2. Лорелей

 

Я безнадёжно кусала губу, стоя в углу зала с сестрой. Она постоянно нервно поглядывала на Аида, а чёртики в её глазах пылили сильнее обычного.

— Он такой красивый, — мечтающее повторяет Верона, сжимая бокал с яблочным соком. — Мощный. Идеальный. Элегантный...

— Верона, — прерываю я её реплику дерзким укором.

— Сама в девственницах сидишь, поэтому бесишься!

Я сильно сжала губы до боли в челюсти и несильно наступила каблуком на ногу Вероны. Сестра едва слышно вскрикнула и бросила на меня ненавистный взгляд.

— Я не собираюсь отдавать свою девственность первому встречному, — уголки моих губ дрогнули в натянутой улыбке, я посмотрела на сестру.

Прижавшись спиной к стене, я взяла бокал с коктейлем «Маргарита» и поднесла его к губам. На кончике моего языка возникла симфония вкусов: легкая кислинка лайма гармонично переплеталась с сочной сладостью замороженного манго. Откинув голову назад, я сделала глубокий вдох, а затем медленно втянула в себя жидкость, позволяя ей заполнить мой рот.

— Стефано увел Камиллу, — новость, которую сообщила мне сестра, ошеломила меня, обрушилась подобно лавине.

— Что ты имеешь в виду под словом «увел»? В смысле? Куда?

Желание продолжать пить коктейль пропало. Испарилось, словно его и не было. Я поставила стакан на стол с закусками, и мой взгляд забегал по залу в поисках фигуры Камиллы. Она шла рядом со Стефано, уводящим ее вглубь дома.

Только не говорите, что он собирается ее трахнуть, не дожидаясь ее готовности!

Верона медлить не стала и уверенно зашагала за ними. Я не могла оставить сестер одних и пустить все на самотек, поэтому поспешила за ней и схватила Верону за запястье, удерживая ее от импульсивных решений и действий.

— Ты понимаешь, что сейчас важно контролировать эмоции? — спросила я, стараясь говорить строго, но не теряя контроля над собой.

— Это вопрос с подвохом? — ответила она, быстро взглянув на меня. — Нам нужно поторопиться, иначе мы потеряем Стефано из виду! Вдруг он изнасилует ее? Даже думать об этом не хочу! Я хочу подслушать!

Верона чересчур неугомонная, порой я поражаюсь ее вспыльчивости и отсутствию самообладания. Я рычу и бросаю на нее самый мерзкий взгляд, на который только способна, и следую за ней.

Мы оказываемся в коридоре, освещенном холодным светом бра, и тут же скрываемся за углом. Я замечаю, как плечи Камиллы подрагивают от волнения, и ее кожа покрывается мурашками страха. Стефано, проявив тактичность, мягко кладет руку ей на плечо и что-то шепчет. Видимо, он пытается ее успокоить.

— Тебе нечего бояться, — по моим ощущениям, Стефано говорил размеренно, напомнив мягкий бархат. — Я не посмею тебя тронуть, поверь мне, сочти мое приглашение в комнату как небольшой сюрприз и попытку создать доверие между нами.

— Я никогда не оставалась с мужчинами наедине, сэр.

— Стефано, — поправляет ее мужчина, будто он раздражен официальным прозвищем. — Для тебя я просто Стефано.

— Почему? — Камилла поднимает взгляд на мужчину, и их лица до неприличия близко, поскольку он склонился над ней.

— Я твой муж, хоть и будущий, — он ухмыльнулся и из внутреннего кармана пиджака достал карту-ключ от комнаты. — Между нами должны быть близкие отношения, пусть этот брак и ненастоящий, я бы не хотел, чтобы ты дрожала при одном упоминании моего имени.

Он приложил пластиковую карту к электронному замку и протянул Камилле руку. Я увидела ее неуверенный взгляд, и только через несколько минут она решилась и вложила руку в его ладонь, которая значительно больше, чем ее.

Мужчина одарил ее улыбкой и открыл дверь, заводя внутрь комнаты.

— Идем, — произнесла Верона с едва уловимой нерешительностью, направившись к двери, которая внезапно захлопнулась перед нашим носом, словно реагируя на невидимый импульс.

Замок заперт.

Черт.

Верона поднесла указательный палец к губам, приказывая не издавать ни звука, а после прислоняется ухом к двери, щуря нос в попытках что-то услышать. Я киваю и повторяю за сестрой, близко прижавшись к двери.

Почти ничего не слышно, только отдаленные непонятные слова и легкий смех Камиллы. Словно внутри этой комнаты они создали собственный уют за несколько секунд и не желают выходить оттуда.

— Так-так-так, подслушивать некультурно, девушки, — внезапный грубый мужской бас за спинами градом рухнул в глубины мозга.

Мы отскочили от двери и обернулись, увидев оскалившегося Аида. Он растягивает губы в улыбке, демонстрируя идеально ровные и белые зубы, точь-в-точь голливудская улыбка, любой бы позавидовал. Верона покрывается свинцовым оттенком, а я отвожу взгляд, не желая сталкиваться с ним взглядом.

— Стефано ненавидит, когда подслушивают его разговоры, особенно когда он с дамой, — мужчина складывает руки на груди и облокачивается плечом в стену. — Вы так разрушаете его мнение о вас.

— Шел бы ты... — язвительно зашипела Верона, как змея.

— Верона! — одернула я ее, ткнув локтем в бок. — Помолчи.

— Мы должны молча слушать, как он ее насилует?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аид явно не ожидал этого заявления. Верона с вызовом посмотрела мужчине в сузившиеся глаза, а я просто закрыла лицо рукой. Почему Верона просто не умеет держать язык за зубами? Она обязательно что-нибудь скажет лишнее и будет жалеть и сгорать со стыда и отчаяния потом.

Он склонился над ее лицом, хмуро вглядевшись глубоко в глаза. Они будто огонь и бензин. Аид — первичный источник энергии, напоминающий огонь, а Верона — катализатор, похожий на бензин, которым она заставляет его огонь разрастаться и становиться больше, опаснее и пугающее. Делает его интенсивнее и сильнее, ярче.

— Мне жаль, что ты такого мнения о моем брате, — разъярённым тоном хрипит Аид. — Стефано не тронет Камиллу, он не посмотрит ниже её шеи.

Пока что.

— Я тебе не верю.

— Плевать, — он выпрямился и обвел нас пристальным взглядом, остановившись на лице Вероны. — Я сказал всё, что хотел, и больше не хочу слышать что-либо в сторону моего брата. Он не насильник и не тиран, ты можешь мне всем своим видом показывать свою ненависть к мужчинам, но когда ты поймешь, что ни один мужчина из моей семьи не тронет девушку, ты очень пожалеешь, что смела так сомневаться и думать.

Верона открыла рот, чтобы произнести очередную колкость, но резко открывается дверь и оттуда выходит Камилла. Я посмотрела на двоюродную сестру, ее лицо покрасневшее, улыбка растянулась по губам.

— Что здесь происходит? — суровый глас Стефано заставил мое сердце упасть в желудок.

— Ева? — неуверенно произносит Камилла мое имя, ее карие глаза бегали то на Стефано, стоящего рядом, то на меня. — Что вы тут делаете?

Верона забыла об Аиде и бросилась к Камилле, заключая ее в объятия. Я почувствовала, будто мои плечи обдул холод, и сжалась, обняв себя за плечи.

— Он тебя не трогал? Не изнасиловал? — это был единственный вопрос, который вертелся на кончике языка моей неугомонной сестры.

— Чего? — Камилла опешила и отшатнулась, ошарашено глядя на Верону.

— Все-таки?..

— Твое имя я не знаю, но ты мне уже не нравишься, юная леди, — Стефано обхватил талию Камиллы и плотно прижал ее к себе, будто удерживая от побега. — Прекрасно понимаю твое беспокойство, но ты переходишь все границы дозволенного. Мне бы следовало доложить об этом твоему отцу...

— Нет, — резко отрезала Камилла и подняла голову, заглянув в глаза мужчины, чьи глаза просто сгорают от ярости. — Я поговорю с сестрами, и больше такого не повторится. Обещаю.

— Тогда что вы делали? Зачем заперлись? — Верона готова вцепиться в горло Стефано, но она бы вряд ли успела.

Я хватаю сестру за руку и дергаю на себя. Она послушно отшатывается и получает порцию свирепого взгляда.

Пожалуйста, заткнись и перестань ухудшать ситуацию.

— Молчи.

— Верона, — двоюродная сестра, стоявшая в объятиях Стефано, сделала шаг вперед, и тот отпустил ее, но тщательно следил за каждым ее шагом.

Контроль.

— Стефано подарил мне колье и помог надеть его. Всё. Больше ничего.

И вправду.

Взглянув на ее шею, я не могла не восхититься изящным бриллиантовым колье. Оно было создано по индивидуальному заказу и являлось образцом высокого ювелирного искусства. Это произведение, выполненное вручную мастером с использованием тончайших техник, демонстрировало исключительное мастерство и внимание к деталям. Колье идеально облегало ее шею, подчеркивая естественную грацию и утонченность. Оно акцентировало внимание на хрупкой красоте ее ключиц и изящных линиях плеч.

— И всё? — в унисон переспросили мне.

— И всё.

— Аид, — обратился Стефано к своему младшему брату, на лице которого мелькнула хитрая и алчная ухмылка. — Организуй для дам экскурсию по нашим катакомбам.

— Чего?! Нет!

— С удовольствием, особенно для Вероны, — Аид взглянул на нас хищным взглядом.

Мое сердце бешено застучало и рухнуло в пятки от волнения. Я с некой мольбой взглянула на Стефано, а после на перепуганную Камиллу.

— Тогда в следующий раз даже не думайте подслушивать мои разговоры, — усмешка пропала с губ мужчины, и он выпрямил плечи. — Я этого не потерплю во второй раз, в первый, так уж и быть, прощу. Те, кто нарушают мои правила, оказываются усыпленными и в глубинах катакомб. Они бродят по ним в поисках выхода. Но это бесконечный лабиринт, и вы будете днями искать выход, пока не умрете от голода или жажды. Впрочем, трупов там достаточно, чтобы навести ужаса.

— Монстр, — прошипела Верона и развернулась на пятках. — Только попробуй тронуть Камиллу, я убью тебя, ты понял?!

Верона стремительно подошла к Стефано и яростно ткнула пальцем в его грудь, спрятанную под рубашкой и расстегнутым пиджаком. Он лишь рассмеялся и легко скинул ее руку, видя взгляд девушки, и я догадываюсь, какой он. Убийственный и наполнен желанием уничтожить, жаждой и ненавистью. Всеми отрицательными качествами, какие только могут быть.

— Не боишься оказаться в катакомбе? — Стефано поиграл бровями и снисходительно улыбнулся. — Это устроить легко. Всего лишь одно движение...

Аид резко скрутил руки Вероны за спиной, отчего она вскрикнула, и заставил ее выгнуться, опустился к ее уху и зашептал.

— И ты в ловушке,

моя дорогая мышка

, — прошептал Аид. — Беззащитная.

— Отпусти ее, — рявкнула я. — Сейчас же!

Я была поражена, поскольку он проявил послушание и освободил Верону. Сестра, показывая свое возмущение, отпрянула от него и с явным сарказмом продемонстрировала средний палец, одновременно тщательно отряхивая свое платье, как будто он осмелился загрязнить одеяние ее высочества.

— Пошел ты в задницу!

Рывком я заткнула рот Вероны ладонью. Жизнь ее ничему не учит, никакие ошибки она не воспринимает как должный урок.

— Ну, — Аид закатывает глаза и поглядывает на тело моей сестры. — Мы можем отлучиться в мой дом, правда, он в Милане. Впрочем, любая комната особняка в нашем распоряжении, и мы можем повторить то, о чем ты меня молила в Лондоне.

— Зачем вам столько домов? — внезапно спросила Камилла с явным детским интересом. — У Стефано тоже дом.

— Больше места, чтобы заниматься ошеломляющим и горячим сексом, — улыбаясь во все зубы, проговорил Аид. — Реализация наших сексуальных и интенсивных фантазий. Просто представь: тебя трахает твой Стефано, и ты кричишь во все горло, для него это рай, для тебя повод расслабиться в руках мужа.

Камилла заметно напряглась, и я вслед за ней.

— Не пугай мою жену своими извращенными шуточками.

— Я всего лишь предоставил ответ твоей любопытной принцессе, — он поднял руки в жесте капитуляции и усмехнулся.

Стефано яростно вздохнул и, придерживая Камиллу за талию, повел ее прочь, она покорно последовала за ним, едва ли не спотыкаясь на каблуках. Я видела лишь отдаляющийся силуэт двоюродной сестры и ее

почти что

мужа. Как скоро они поженятся? Она переедет к нему и начнет греть постель?

Камилла не девственница, я сомневаюсь, что Стефано это понравится.

Я моментально побледнела, ощутив, как меня пробрал холод, начиная с кончиков пальцев ног и заканчивая лицом. Отпуская Верону, я перевела взгляд на дверь, а после на коридор, след Камиллы и Стефано уже простыл. Испарился в глубине дома.

— Ты побледнела, — без прежней насмешки сказал Аид очевидное. — Ты в порядке?

— Я хочу умыться, — томно вздыхая, я перевела странный взгляд на мужчину. — Где здесь уборная?

— Я тебя провожу, иначе потеряешься, — подтвердил он. — Верона, ты с нами?

Мужчина, обладая изысканным и утонченным чувством стиля, элегантно подправил свою прическу, запуская в волосы пальцы и придавая ей безупречную гладкость. Он оставил руку в волосах, что символизировало его внутреннее спокойствие и уверенность. Он так расслаблен, что я бы сейчас ему позавидовала. Верона, несколько ошеломленная столь непринужденным жестом, тем не менее последовала за нами. Наше передвижение сопровождалось молчанием, прерываемым лишь редкими взглядами Аида, который, несмотря на внешнюю невозмутимость, явно испытывал определенное беспокойство.

В попытке отвлечься от текущих лишних мыслей, я обратила внимание на интерьер особняка, который представлял собой образец архитектурного искусства. Он просто прекрасен! Светлые стены, выполненные из высококачественного мрамора, подчеркивали богатство и изысканность убранства. Пространство было организовано с безупречной точностью, что свидетельствовало о высоком уровне профессионализма дизайнеров.

Особое внимание привлекли произведения искусства, представленные в коллекции. Помимо полотен признанных художников, среди которых можно было выделить редкие и уникальные экземпляры, здесь также находились портреты семьи Моретти, что добавляло пространству личный и интимный характер.

Структура дома была организована таким образом, что создавала впечатление лабиринта, состоящего из множества проходов и коридоров. Однако наличие Аида помогло нам не потеряться в этом громадном месте. Боюсь, без него бы мы уже затерялись в первые же минут пять.

— Это специально гостевая уборная, — мужчина пожал плечами и указал на дверь. — Конечно, я не против отвести тебя в другое крыло, если ты брезгуешь, мягко говоря, общественного места, но у нас уборка проводится по нескольку раз на дню, здесь априори не может быть грязно.

— Я брезгаю тебя, ты отведешь нас подальше от себя? — возмущенно фыркнула Верона и встряхнула волосами, специально ударяя шикарной шевелюрой по лицу Аида.

Я едва сдержала смех.

— Тогда ты будешь вынуждена выйти отсюда в одиночку,

мышка.

— Прекрати меня так называть!

— Нет,

мышка.

Верона сжала кулаки, вспыхивая от злости. Я, закатывая глаза, скрываюсь за дверями уборной и запускаю руки в холодную проточную воду из-под крана. Медленно я умываюсь, и благо на мне нет макияжа, кроме уже съеденного блеска для губ, но я накрашу их вновь.

Я поднимаю голову и смотрю на себя в отражении зеркала. Смуглая кожа и карие глаза хорошо контрастируют, а черные как смоль волосы — просто ключевое дополнение к моему образу. Я аккуратно обмакнула лицо полотенцем и вышла, встречая ожидающих Аида и Верону.

— Лекарства не нужны?

— Нет, — я качаю головой. — Можем идти обратно в зал. Уверена, ужин скоро съедят без нас.

Я замечаю их улыбки и тоже улыбаюсь, но вдруг слышу детский голос. Кричащий детский голос, залитый слезами. Аид сразу встрепенулся и посмотрел в даль коридора, где ходит дрожащая девочка. На вид ей не больше пяти, но голубые большие глаза наполнены испугом.

— Лоре! — гаркнул Аид и уверенно направился в ее сторону.

Лоре?

Обменявшись с сестрой недопонимающим взглядом, мы пошли за мужчиной.

— Лорелей, что случилось?

Мне показалось или Аид при виде плачущего ребенка смягчился и превратился как в любящего отца?

Он опустился на колени и протянул руки, подзывая ее к себе. Она не медлила и сразу же упала в его объятия, прижавшись так сильно, насколько это возможно. Лоре закрыла большие голубые глаза и вцепилась в рубашку Аида, слегка подрагивая.

— Я потерялась... Я хочу к папе, — сипло прошептала девочка. — Я хочу к маме! — уже с криком дополнила она и сильнее схватилась за него, заставив его сжать зубы, наверное, она больно щипает его за кожу рук. Я более чем уверена в этом.

— Я позвоню папе, и он придет, договорились?

Лорелей кивает и поднимает голову. Я сталкиваюсь с ее глазами один на один, и она отстранилась от Аида, который яростно искал контакт ее отца в телефоне, периодически бурча под нос нецензурную брань.

— А кто ты? — с любопытством спросила она, уверенно приближаясь ко мне.

— Меня зовут Ева, — я, не удержавшись, опустилась на корточки и провела пальцем по мокрой щеке ребёнка. — Ты, должно быть, Лорелей, верно?

Она кивает.

— Я так хочу к маме, — всхлипнула она, вытирая промокшие глаза.

— А где твоя мама?

— Папа говорит, что она уехала и очень много работает, но я ее не помню!

Она умерла, а он просто пытается отсрочить эту новость от ребенка.

Вспоминая смерть Сэма, я невольно стиснула зубы, подавляя поток эмоций. Эта боль глубоко ранила мою душу, особенно когда я снова переживаю те жуткие моменты. Я видела, как кровь ручьем стекала по его телу, указывая на многочисленные травмы. Его кости были раздроблены, что привело к необратимым повреждениям. В конце концов, его тело превратилось в сплошную массу плоти, что вызвало у меня глубокое потрясение и скорбь.

Я хочу вырвать себе волосы, потому что не смогла уберечь от ужасной смерти. Моментальной смерти!

— Массимо придет через пару минут, — вздохнул Аид, убирая телефон в карман брюк, и я увидела мелькающий кобур с пистолетом в нем.

Выглядит страшно.

— Массимо? — переспросила Верона, пока я налаживала контакт с ребенком, чтобы отвлечь ее от ожидания.

— Массимо Элиас Аристон, — повторил тот и улыбнулся. — Не знаешь его?

— Его все знают.

Я увидела приближающегося мужчину в черном костюме. Взрослый состоятельный мужчина, которому должно исполниться тридцать шесть лет, и уже дочь. И умершая жена... Я не представляю, как сильно ему больно, наверное, так же, как и мне, или больнее.

— Папа! — крикнула Лоре и оторвалась от меня.

Она моментально оказалась на руках Массимо, обхватывая его сильную шею.

— Ты меня напугала, солнышко, — ворчал Массимо, рассматривая ее слезливые глаза. — Зачем убежала от Мэдисон? Я же сказал, что отлучусь всего на пару минут.

— Я хотела к тебе...

Девочка, явно расстроенная, отвела взгляд, избегая зрительного контакта, и сжала губы. Но, несмотря на это, она продолжала обнимать Массимо. Он, проявив эмпатию, прижал её к своей груди поближе и поцеловал в висок, стараясь запомнить её уникальный детский аромат.

У него такие же голубые глаза. Яркие и выразительные, но в глубине наполнены болью и скорбью, будто оптические зеркала. Если бы мы поговорили по душам наедине, то, вероятно, бы поняли друг друга.

— Он будет ее контролировать в два раза больше, — воспроизвел факт Аид шепотом.

— Почему?

— После смерти жены он боится отпускать Лоре. Она под тотальным контролем, страх, что что-то случится с ребенком, преследует его уже четыре года.

— Кого-то мне это напоминает, — укоризненно прошептала Верона и посмотрела на меня.

Я скрестила руки на груди и молча цокнула. Смерть младшего брата и правда изменила меня, только я контролирую с целью уберечь, а не с плохими намерениями.

Вновь посмотрев на Массимо и Лорелей, я ощутила в груди тепло.

Тепло.

 

 

Глава 3. Милая

 

Массимо смотрел на меня, и я замираю, чувствуя на себе его взгляд. Словно время замерло. Я перестала слышать чужие и родные голоса, они стали лишь фоном, как жужжание пчел. Мои руки повисли в воздухе, после я скользнула глазами и осмотрела Лорелей, вытирающую свои мокрые щеки.

В горле что-то сдавило, так болезненно и жгуче, и я увидела в ребенке утерянного брата. Я нервно проглатываю образовавшийся ком, пока Лорелей соскочила с рук Массимо и подбежала ко мне. Я опустила голову и встретилась взглядом с ее большими голубыми глазами, хотя я бы их даже назвала синими. Их яркий лазуритовый оттенок привлек мое внимание, словно два драгоценных камня, отражающих свет и чистоту детской души.

Я взглянула в глаза Массимо, они абсолютно одинаковые, но его взгляд тусклее и серьезнее, в них куда больше зрелости и жизненного опыта.

Он многое повидал. Видел то, что заставило его быть холодным. А может, он просто ублюдок без чувств?

В них нет наивности или любви к окружающему миру, а в глазах Лорелей целый спектр чувств. Множество разных и безумно ярких цветов эмоций.

— Тебе грустно? — детский голос с мягкими нотками вывел меня из задумчивости, помогая вернуться в реальность и начать дышать вновь.

— Нет, что ты? — я покачала головой и обхватила маленькие ладошки девочки, показывая, что прекрасно ее понимаю и могу поддержать в любой момент.

На самом деле, я очень сильно люблю детей.

Она такая теплая, похожа на уютный уголок в доме, который не хочется покидать. Я сильнее стискиваю ее руки и внимательно рассматриваю мягкие черты лица. Она действительно настоящая копия Массимо.

— Папа не любит, когда я грущу, — открыто рассказывает она, и я мягко улыбаюсь. — И я не люблю, когда он грустит. А еще ты красивая. Папа говорит, что такая красавица, как я, должна улыбаться, а те, кто меня обидел, плохие и не заслуживают моих слез.

Я сразу поняла, что она пытается сказать, но ей пока что тяжело сформулировать внятно и доходчиво.

— Не грусти! — Лорелей распахивает ресницы и легонько прыгает, будто пытаясь стереть грусть. Но я не грущу же? Вроде бы нет. Вроде. — А хочешь, я попрошу папу наказать твоих обидчиков? Он обязательно накажет!

Ее поддержка звучит искренне, и я рассмеялась от рвения малышки. Я услышала, как Массимо хмыкнул, и заметила его легкую улыбку, как слабо дернулись уголки его губ, которые он сжимал в тонкую полоску и стоял, глядя лишь на свою дочь. Я вижу гордость в его взгляде и трепетную отцовскую любовь.

— Хочешь? — настаивает она.

— Не стоит, милая.

Я коснулась ее русых волос. Они уже не от Массимо, а, скорее всего, от его умершей жены. Волосы Лорелей довольно мягкие и шелковистые, густые и длинные. Я медленно поглаживаю ее пряди и зарываюсь в них длинными пальцами, заворожено наблюдая, как они осторожно и плавно спадают на ее плечи, спрятанные под серебристым дизайнерским платьем.

— Ты однозначно попала в сети Лорелей, — насмехается Аид, и я бью его каблуком по ноге, лукаво улыбнувшись. — Ау...

Чертовка!

Аид с трудом сдержал нецензурную брань, сильно сжав челюсть.

— Заслужил, — ответила Верона вместо меня.

— Лоре, пойдем, — хриплым тоном произнес Массимо, подзывая дочь к себе.

Девочка решила послушаться отца и обернулась в его сторону. Она улыбнулась и, взяв меня за руку, потянула к нему. Я машинально закусила губу. Массимо стоял так близко, что у меня перехватило дыхание. Это был мой первый опыт нахождения рядом с мужчиной так близко. Когда я замерла, в животе что-то затрепетало, словно бабочки. Но это ощущение быстро исчезло, когда Массимо отошел на безопасное расстояние, сделав большой шаг назад. Ему плевать, и он даже не хочет идти на контакт.

Его холод обжег меня кипятком.

Почему мне стало обидно?

— Можно Ева пойдет с нами? — отчаянно спрашивает Лорелей, выпятив на Массимо свои большие голубые глаза.

— Ева здесь гость, как и мы, — он присел на корточки и обхватил щеку дочери с глубокой отцовской нежностью, осторожно поглаживая ее мягкую кожу. — Она будет в зале, тебе не стоит переживать об этом, маленькая.

Лорелей — его слабость.

— Идем!

Она милая.

Лорелей стояла между нами и шла, держа нас за руки. Меня она держала за правую руку, а Массимо — за левую. От него исходит такой холод и бесчувственная жестокость, что на моем затылке маленькие волоски встали дыбом, а по коже прошлись неприятные мурашки, похожие на мерзких жучков, больно покусавших меня.

Лорелей что-то эмоционально рассказывала, я краем глаза видела идущую сзади Верону рядом с Аидом. Они в любой момент могли сжечь друг друга. Не думаю, что особняк семьи Моретти — лучшее место для химических и ядерных взрывов этих двоих.

— А потом пришел папа, и я уснула, — заключила она воодушевленный рассказ и выдохнула, будто эмоции забрали у нее всю детскую энергию.

— Мы можем выпить, — предлагает Аристон, поднося мне бокал шампанского, и мы сталкиваемся взглядами.

— Спасибо, — вежливо поблагодарила я и криво улыбнулась.

Мне чертовски неловко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его глаза похожи на лед. Бесчувственность я не спутаю ни с чем. Массимо указывает на большой диван у панорамного окна и приглашает меня на него. Я, не став возражать из-за тщательно изученных правил этикета и поведения, молча присаживаюсь на мягкий диван. Здесь пахнет цветами, особенно много роз и приятного пряного алкоголя.

Я зацепила глазами Верону, которая села рядом со мной, а Аид, фыркнув и обменявшись с моей сестрой ненавистными и злыми взглядами, устроился около Массимо.

— Лоре, — перед нами появилась красивая девушка: загорелая кожа, янтарно-карие глаза и волосы словно из каштана. — Твоему папе нужен отдых, пойдем к остальным детям.

Видимо, детей здесь много.

— Нет! — прикрикнула девочка.

Лорелей дернулась в мою сторону и внезапно схватилась за мое платье, сильно сжимая его ткань. Я ахнула и невольно обняла ее за плечи, мои глаза расширились и рассеянно забегали по сторонам.

— Я хочу с Евой, — всхлипывает ребенок и забирается ко мне на руки, устраиваясь на моих коленях. Она невероятно легкая, как птичье перышко.

— Мэдисон.

Грубый баритон Массимо разбудил во мне подозрительные чувства. Почему мое тело предательски странно реагирует на него? Я рефлекторно кашляю, а мои пальцы, дрожащие от внутреннего напряжения, непроизвольно касаются области шеи, словно я попыталась скорректировать несуществующее давление на воображаемый воротник. Но на мне нет воротника, а лишь открытое платье.

— На сегодня ты можешь быть свободна, — Массимо даже не улыбнулся, наоборот, он ведет себя крайне отстраненным и не показывает интереса к диалогу, и остается таким с самого начала, с момента, когда я его впервые увидела. А может, в целом не имеет любопытства? — Я позабочусь о

своем

ребенке.

Двадцатипятилетняя на вид девушка натянула улыбку и оставила попытки подозвать Лорелей.

— Конечно, сэр, — я услышала нотки сарказма в ее голосе.

Между ними будто натянулась нить напряжения. Мэдисон развернулась и одарила Лорелей мимолетным взглядом любви и удалилась из поля зрения. Вышла из особняка и, видимо, направилась домой.

— Мэдисон всегда рядом, когда папа работает, — тихо произнесла Лоре, затем она, с видимым усилием, опустила руки на свои колени и стиснула их.

В ее голосе я уловила нотки тоски и желания.

— Но я очень хочу к маме.

Мне нечего ответить. Я не знаю, как можно поддержать ребенка, потому просто заключаю ее в крепкие объятия и пытаюсь изо всех сил подарить то, в чем она нуждается. Объятия — мощный инструмент, который помогает выразить эмпатию и создать ощущение безопасности. Лорелей чувствует поддержку и принятие. Ей нужна мама. Я безнадежно выдыхаю и осторожно дотрагиваюсь до ее изящных волос и поглаживаю голову.

Я стараюсь создать атмосферу, в которой девочка ощущает свою значимость и защищенность. Мягкое прикосновение к волосам и поглаживание головы успокаивают и придают уверенность.

Ей так нужна мама, даже больше, чем я могла бы себе представить. Она не знает, что она на самом деле умерла, но ей нужна материнская забота. Неужели Мэдисон, которая, я так понимаю, ее няня, не смогла настроить с Лорелей контакт как матери и дочери?

Я печально сложила губы в тонкую полоску и выдохнула.

Верона, погруженная в мысли, неожиданно говорит:

— Я не верю Стефано. Ни капельки не доверяю, — её взгляд устремлен на Стефано, который стоит с Камиллой и принимает поздравления от родных. Верона держит стакан с мохито и аккуратно размешивает напиток черной пластиковой трубочкой, наблюдая, как лед красиво скользит в жидкости. — И мне страшно, что может повториться история. Я переживаю, Ева. Камилла сломается окончательно.

Нет.

Ошибка не может повториться.

Я не хочу верить в это и думать о той жути, иначе нареку судьбу на повтор.

— Что мы сделаем против отца Камиллы и самого Стефано? — шепотом переспросила я.

— Ничего, — сестра опускает голову, и ее карие глаза заполняются мелкими блестящими слезами. — Мы

ничего

не можем.

Полтора месяца назад Камилла познакомилась с мужчиной, и у них завязались тайные романтические отношения. Разница в возрасте между ними была всего пять лет, а его социальный статус можно было назвать скромным и без задних мыслей: он недавно окончил университет. Но вскоре стало ясно, что его моральные качества оставляют желать лучшего.

Он просто мудак и ублюдок!

Камилла решила сбежать к нему домой на пару часов, и мы помогли ей, обеспечив факт, что никто ни о чем не узнает, прикрыли ее перед родными, и родители Камиллы ничего не узнали о ее побеге, даже сейчас они вряд ли догадаются о том, что их дочь в одну ночь ночевала не дома.

Итог, наверное, вам и без объяснений понятен.

Он изнасиловал ее, не понимая отказа. Взял насильно и забрал ее девственность, которую она хранила для брачной ночи. Что сделает Стефано с ней, когда узнает, что она не девственница? А вдруг повторится, и он тоже изнасилует ее?

Хотя они оставались наедине, ему ничего не мешало взять ее и заставить молчать, но он не сделал этого.

Нет, я не должна пытаться доверить сестру другому мужчине.

— Мы будем следить за ним весь вечер: они не увидятся до брака, который только в конце года, — пообещала я и выпрямилась, оставив диалог на потом. Нужно остаться наедине и обсудить это позже.

***

Я глотаю насыщенное и терпкое красное шампанское, слегка затуманенным взглядом оглядывая обстановку на помолвке. Я внимательно следила за Камиллой, хоть и в нетрезвом состоянии. Она не отходила от Стефано, а он не смел отпускать ее и постоянно держал за талию, и я видела в ее глазах страх той травмы, Стефано явно не заметил этого. Либо не хотел замечать.

— Его поведение по отношению к ней может показаться нежным, — размышляет Верона, постукивая указательным пальцем по гладкой поверхности дорогой белой столешницы массивного обеденного стола. — Однако я бы воздержалась от излишней уверенности.

Я внимательно наблюдала за почти новобрачными на этой не желаемой помолвке моей двоюродной сестры. Мой взгляд, как у профессионального фотографа, фиксировал их позы и мимику, но объектив замылен от алкоголя и усталости. Продолжая осматривать пространство, я заметила Доминика и его спутницу. По его поведению и невербальным сигналам стало ясно, что он сильно пьян. Гораздо сильнее меня, что в его взгляде за километр можно уловить зверское желание завладеть девушкой и заявить на нее свои права.

Я поморщилась и, преодолевая внутреннее сопротивление, вновь приняла внутрь очередную порцию остатков шампанского, которое уже давно утратило свою первоначальную привлекательность и стало для меня символом однообразия и рутины.

Больше не хочу алкоголя.

— Могу ли я предложить вам что-либо еще? — обратилась ко мне девушка в элегантном черном костюме, демонстрируя безупречную дикцию и уверенную осанку.

— Благодарю, но предпочту воздержаться от шампанского, — я слегка покачала головой, чувствуя, как усталость начинает сказываться на моем восприятии и давить на виски пульсирующей болью.

— Позвольте представить вам наш обширный ассортимент алкогольных напитков и коктейлей, — продолжила она, раскрывая передо мной каталог. — В нашем меню вы найдете аутентичные итальянские вина, изысканный коньяк, освежающее просекко, разнообразные сорта пива, самбуку, а также ром высочайшего качества. Мы предлагаем широкий спектр алкогольных напитков, и я с удовольствием помогу вам выбрать любой из них.

Целая барная.

Я ухмыльнулась и невольно облизала губы.

— Исключительно неалкогольный напиток, — я сжала нижнюю губу до появления едва заметных капель крови, которые мгновенно окрасили мои зубы. Быстро устранив следы этого незначительного инцидента с помощью языка, я сохранила на лице выражение невинной улыбки. — Фруктовый чай, пожалуйста.

Хочется горячего.

— Без проблем, мисс, — девушка вскинула брови, но согласилась с выбором и ушла, одарив меня вежливой улыбкой, которая явно прописана в скрипте.

— Иначе я лопну от количества алкоголя в моей крови, — возмущенно сказала я.

Верона захихикала.

Я посмотрела на тарелку крем-супа из шампиньонов и покопалась в нем ложкой. Аппетит отсутствует, неудивительно, я выпила чересчур много. Боюсь, что на утро мне станет плохо, и я буду обниматься с унитазом. Довольно романтично, не находите?

— Может, ты съешь стейк? — обратилась ко мне Верона, поглощая последний кусочек сочного мяса, пропитанного насыщенным красным соусом.

— Я не ем мясо, — пробубнила я.

— Зря, поэтому ты такая

костлявая

.

Я бросила на сестру противную порцию своего настроения и скучающе уперлась подбородком в лалонб. Мне ужасно хочется спать, и, будь моя воля, я бы наплевала на правила этики и позволила себе уснуть прямо за столом.

Доминик и Офелия ушли, и я проводила их любопытным и одновременно осуждающим взором. Похоже, он однозначно заявит на нее свои права. Господи, мне и думать о сексе стыдно. Я заливаюсь смущенной краской и чувствую, как горит мое лицо.

Передо мной ставят горячий чай, и я почти сразу же беру его в руки. Жар кружки моментально согрел мои руки, и я расслабилась, вкушая его сладкий привкус.

— Ева, — я почувствовала легкое прикосновение детской ручки к моей ноге.

Я опустила взгляд на Лорелей, видя ее сонный взгляд.

— Что, малютка моя?

— Я спать хочу, — она потирает глаза костяшками пальцев и прикрывает веки, готовясь уснуть.

Неожиданно на ее голову легла мужская рука в ласковых отеческих поглаживаниях, а после Лоре оказалась на руках Массимо и прижата к его сильной груди.

— Я уложу тебя, милая, — он целует ее в лоб и надежнее подхватывает на руках, удерживая под коленками. — Идем.

— Я хочу с Евой, папа, пожалуйста, я хочу и с Евой, и с тобой.

Массимо оторопел и в замешательстве посмотрел на дочь, и я замерла, застыла как ледяная скульптура, вжавшись в стул так, что будто бы пытаюсь слиться с ним. Мужчина посмотрел на меня своими ледяными глазами и сурово начал. Кажется, я начинаю побаиваться его низкого и грубого, но такого бархатного и притягательного баритона.

Он окутал меня, заставив испытать противоречивые чувства: страх перед его авторитетом и необъяснимое влечение.

Откуда у меня взялась эта тяга?

Мы едва знакомы.

— Ева, ты не против побыть с Лоре? — его аура излучает сплошную стену безразличия.

Я задумалась.

Лорелей хорошая девочка и довольно сильно тянется ко мне. Будет эгоистично, если я брошу ее и оставлю хотя бы без капли материнской любви.

Она с надеждой смотрит на меня и хлопает ресницами в ожидании ответа. Ее взгляд заставляет мое сердце и душу плавиться, таить так сильно, что я не могу отказать этому маленькому чуду.

— Не возражаю ничего против, — я мягко улыбнулась и поднялась со своего места. — Скоро вернусь, — прошептала я сестре, прежде чем покинуть помещение. Не успела я услышать её ответ, как уже покинула пространство в сопровождении Массимо, и ее ответ утонул в звуках шагов.

Мы входим в просторную спальню, где кроме кровати и уютной мебели в виде тумбочек и туалетного столика я не нашла ничего во мраке. Массимо опускается на постель и вздыхает, расстёгивая молнию платья Лоре. Она моментально реагирует, быстро освобождается от одежды и надевает футболку с пижамными шортами, тут же прыгая на застеленную кровать посередине.

— Спокойной ночи, милая, — Массимо подобрал край одеяла и накинул его на дочь, склонился над ней и поцеловал в лоб.

Она улыбнулась.

Я села с другой стороны кровати, и Лорелей сразу же обхватила мою руку, прижав ее к себе так сильно, будто боясь отпустить, боясь потерять и боясь, что я испарюсь во тьме комнаты.

—

Я хочу, чтобы ты была моей мамой,

— хрипло произнесла свое желание Лоре сонным голосом. — Пусть волшебники меня услышат, и ты станешь моей мамой.

Я затаила дыхание.

Лорелей закрыла веки, погрузившись в состояние глубокого сна. Я, сохраняя молчание, держала её руку, аккуратно поглаживая её. В этот момент я ощущала, как внутри меня происходят сложные процессы: конструкции, подобные кирпичикам, воздвигаются и разрушаются с молниеносной скоростью, оставляя болезненные следы на моей душе. Я не могла осознать, что именно происходит со мной, и это состояние вызывало у меня чувство неопределенности и тревоги.

— Ева, — неожиданно произнёс Массимо, поворачивая голову в мою сторону.

Я столкнулась с его ледяным взглядом. Он был холодный, тусклый, безжизненный и бесчувственный, жестокий и коварный, пугающий. Этот взгляд вызвал у меня непроизвольную реакцию — напряжение позвоночника и волну страха, который пробежался по спине, пронизывающую всё мое существо. Его глаза обладали устрашающей убийственной силой, способной испепелить человека одним лишь взглядом, словно луч лазера, проникающий в самую глубину души и оставляющий неизгладимый след.

Господи...

— Представляю, как это звучит, но... — мужчина мимолетно посмотрел на дочь, убеждаясь, что она крепко уснула, и протянул руку, поправляя на ней одеяло и светлые русые волосы. — Притворись мамой для Лорелей. Я заплачу тебе любые деньги, но сделай это. Я хочу, чтобы мой ребенок был счастлив, и ее осчастливит сильнее только присутствие мамы.

 

 

Глава 4. Надежда

 

Глядя на девушку, я уже заранее понимал, что получу отказ. Глупо надеяться, что она, поверхностно зная меня и мою дочь, согласится притворяться матерью. Сложив руки в замок, я пристальное осмотрел ее застывшее выражение лица, я внимательно изучал ее мимику и эмоции в полумраке, освещенное теплым светом тусклых светильников.

Ева отвернулась, раздумывая над моими словами, а я ждал. Молча ждал, надеясь, что мой ребенок наконец будет счастлив. Она оставляла мой вопрос без ответа, лишь сжимая юбку платья в своих тонких руках.

— Лорелей рано или поздно поймет, что я не ее биологическая мама. Если бы мы были связаны родством, она об этом сразу бы узнала, ты бы точно ей сказал, и я бы ей призналась, но ведь внезапно говорить — нелогично, Массимо, — с выражением некоторой озадаченности произнесла Ева, устремив на меня свой пристальный взгляд изумрудных глаз, которые выделялись на фоне полумрака спальни, создавая атмосферу таинственности и интриги.

— Я ей скажу, что хотел устроить сюрприз, поэтому сказал не сразу, — монохромно отвечал я на ее нерешимость. Моя единственная цель на ближайшее время — найти человека, способного установить с моей дочерью глубокие эмоциональные связи, подобные тем, что у меня с ней. Важно, чтобы этот человек вызывал взаимную симпатию у Лоре и желание общаться.

Иначе повторится то же, что и с Мэдисон. Я не считаю ее плохой няней, но она не та, к кому открыто тянется Лорелей и безмерно любит. Мне нужна именно мама для нее.

Ева кажется идеальной кандидатурой на роль матери. Однако ее сомнения и неуверенность создают препятствия для моих планов и желаний.

Терпеть не могу неуверенных в себе людей.

Девушка нервничает и нервно прикусывает губу. Ее дыхание становится быстрым и прерывистым, увеличивая частоту в двух кратном размере, как будто она только что пробежала несколько кругов. Я смотрел на дочь, спящую в своей комнате. Провел рукой по ее шелковистым светлым волосам, которые она унаследовала от моей покойной жены Лилит. Этот маленький жест любви к ребенку позволил мне ненадолго отвлечься от повседневных забот и задуматься о том, как она важна для меня. Волосы дочери уникальны. Они напоминают мне, что генетическая память живет в ее облике, и я вряд ли сотру у нее черты Лилит, заменив их другой женщиной.

Лорелей переворачивается на бок и инстинктивно обнимает меня за руку. Тактильный контакт со мной помогает ей расслабиться и заснуть, мое присутствие рядом с ней снижает ее тревожность и улучшает качество сна, убивает все страхи.

— Массимо, — шепчет Ева Эльсен, выпрямляя спину с грацией натянутой струны. — Я очень сильно сомневаюсь относительно целесообразности введения Лоре в заблуждение. Более того, существует вероятность, что когда она узнает правду, то она лишится своего счастья, разочаруется в тебе. В твоем вранье.

— Сейчас она ребенок, которому просто нужна мать.

— Лоре вырастет, и это неизбежно, — тихо продолжает девушка. Я сжимаю одеяло в правой руке и спокойно вздыхаю, вслушиваясь в её нотации. Последствия своих действий я осознаю без её вмешательства. — Лоре узнает, что я не её биологическая мать. Как думаешь, кого из нас она будет воспринимать более враждебно и кому из нас двоих будет больнее от ее боли?

— Ева, — я понизил голос и сузил глаза.

Маленькая девушка, едва окончившая школу, будет говорить о последствиях тому человеку, который старше нее вдвое, вдоль и поперек знает все возможные исходы? Все, что может произойти?

— Я прекрасно знаю, чем эта ложь может закончиться. Мне не нужно, чтобы ты говорила мне и без того логичные, вполне очевидные вещи. Я требую от тебя только один ответ: ты согласна или нет?

Ева внезапно замолкла и отвернулась.

Возможно, мои слова прозвучали резко, но я не слишком интересуюсь эмоциями других. Вопрос о том, эгоистично ли мое поведение, остается открытым. Однако для меня на первом месте всегда стоит

моя дочь

. Все остальные люди занимают более низкие позиции в моей системе приоритетов, а незнакомцы и те, с кем у меня нет значимых связей, находятся на самом последнем месте или, возможно, вовсе не имеют места в этой иерархии.

— Нет, — она решительно качает головой, глубоко вздыхая. — Я не могу обманывать Лоре. Прости, но это невозможно.

— Если я предложу тебе щедрые деньги, в два раза больше зарплаты твоего отца, за выполнение обязанностей матери?

— Деньги для меня не главное. Я не нуждаюсь в них, мне всего хватает.

— А как насчет роскошного огромного пентхауса с видом на Нью-Йорк? Доступ к автомобилям любой марки и возможность покупать любые вещи без учета их стоимости в официальных документах. Это будет своего рода премией. Ты просто сыграешь роль матери и будешь жить так, как хочешь.

— Массимо, — её голос становится нежным. — Ты не сможешь убедить меня деньгами и заманить ими в свои сети, поскольку они не представляют для меня существенной ценности. Я уже выразила свою позицию касательно нежелания участвовать в обмане Лорелей. Тебе следует рассмотреть возможность откровенного разговора с ней, как отец и дочь. Правда для вас обоих будет лучшим решением.

— Ты можешь быть свободна, — произнес я, внезапно завершая разговор.

Ева, испытывая легкое недоумение в ответ на столь неожиданное завершение беседы, вопросительно приподнимает бровь.

— Массимо...

—

Ты свободна, Ева

, — повторил я, подтверждая свое решение.

Сжав кисть в кулак и прижав её к груди, девушка грациозно поднялась с постели, деликатно поправила складки своего откровенного платья и направилась к выходу из спальни. Коснувшись черной матовой дверной ручки, она, не оборачиваясь, тихо произнесла:

— Спокойной ночи тебе и Лорелей, — после чего покинула комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь.

На что я вообще надеялся?

Встав с кровати, я подошел к двери и ввел код на дисплее, блокируя вход в комнату. Я знаю все пароли в этом доме, я знаю все потайные входы и выходы, потому что этот дом такой же мой, как и в Стокгольме. Я рос здесь и там, но моя жизнь продолжается в Нью-Йорке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я осмотрел дочь и поправил на ней одеяло, следом вышел на балкон и закрыл дверь. Уперся ладонями в холодные каменные перила и склонил голову, чувствуя, как ледяной февральский бриз приятно обдувает поверхность кожи моего лица, освежая так, словно притупляя ощущение жары.

— Обещаю, девочка моя, я подарю тебе счастье, — поклялся я сам себе и поднял голову, вглядываясь в темное ночное небо. — Лорелей, я бы хотел рассказать тебе правду, но боюсь, что она тебя разрушит сильнее и оставит глубокий болезненный шрам. Ты так хочешь к маме, а я, как ублюдок, молчу и вру, что она просто в долгой командировке и вернется, как только сможет.

Как же глупо и безрассудно, блять.

Я вернулся в комнату и запер вход на балкон, закрывая плотные шторы блэкаут. Люблю такие, они не пропускают свет и не позволяют солнцу или луне мешать спать, поэтому дома висят именно они и никакие другие. Тьма — это то, что я люблю.

Снимая рубашку, я думал. Я думал о покойной жене. И я не понимаю по сей день, почему она решила так просто закончить с жизнью. Бросить не меня, нет, а бросить Лорелей. Ребенка, которого она вынашивала в себе девять месяцев. Ребенка, которого рожала столько часов.

Неужели быстрая смерть стоила столько мучений?

Ее решение осталось для меня загадкой.

Надев спортивные штаны, я лег в кровать под одеяло рядом с дочерью. Она моментально прильнула к моей груди, находясь в состоянии сна. Я обхватил ее маленькое тело в теплых объятиях и закрыл глаза, погружаясь в аромат ее волос, которые напоминали свежесть зимнего утра.

— Папа, — тихо произносит Лоре сонным голоском.

Я осторожно касаюсь ее головы, мягко проводя ладонью по волосам, и нежно целую в теплый лоб, создавая атмосферу умиротворения и безопасности.

— Я здесь, спи, моя дорогая девочка, — шепчу я, стараясь своим присутствием и словами обеспечить ей необходимый покой и защиту.

Больше Лорелей ничего не сказала, лишь уснула обратно и обмякла.

Я остался наедине со своими мыслями. Я должен придумать, что делать с тоской дочери по матери. Матери, которой давно нет в живых. Будь у меня возможность, я бы вернулся в прошлое и изменил бы его. Не позволил бы Лилит покончить с собой.

О причине ее смерти знаю только я и родители.

Эту информацию я предпочитаю держать при себе.

Веки стали чертовски тяжелыми, и я не стал сопротивляться желанию уснуть. Крепче обняв ребенка, боясь, что с ней что-то случится, если я отпущу, я постепенно уснул рядом с дочерью.

***

Я вновь погружаюсь в воспоминания, где на кровати неподвижно лежит её тело. Этот ад снова всплывает в памяти, погружая меня в состояние, похожее на посттравматическое стрессовое расстройство. Я слышу пронзительные крики Лорелей, эхом отдающиеся в глубинах моего сознания. В то же время я ощущаю грозовые раскаты и вспышки молний. Всё, что я чувствовал, наполнено запахом крови и болью.

Невыносимой болью.

Я смотрел на повторяющийся день от третьего лица. От лица тени и призрака, видя себя в том же подвешенном состоянии дома Стокгольма. Только плач Лорелей позволил мне прийти в себя и перестать громить комнату. И только из-за нее я держусь.

Ради нее.

— Ты сам виноват в смерти своей жены, — зловещий голос из мрака той ночи шептал мне, словно пробуждая давно забытые угрызения совести.

— Я знаю, — ответил я, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри меня бушевала буря эмоций: боль, вина, отчаяние.

— Почему ты не спас ее? — продолжал голос, как будто стремясь вывести меня на откровенность, заставить признаться в том, что терзает мою душу.

Этот вопрос, заданный таинственной темнотой, повисал в воздухе, требуя ответа, которого у меня не было. Я пытался найти слова, но они застревали в горле, как ком. Почему я не спас ее? Этот вопрос, как навязчивая идея, преследовал меня, не давая покоя ни днем, ни ночью. Возможно, ответ кроется в глубинах моего подсознания, где страх перед неизвестным оказался сильнее желания спасти близкого человека. Или же это была роковая ошибка, вызванная стечением обстоятельств, которые я не смог предугадать или контролировать? Эти вопросы, подобно неразгаданной головоломке, продолжали терзать меня, не давая найти утешение в простых объяснениях.

— Ты видел ее состояние после родов. Ты мог успеть спасти, — голос не останавливался, становясь всё более маниакальным.

Мог.

Я мог, но не предпринял необходимых действий, и мое бездействие разрушило всё, что могло появиться в будущем. Я мудак, что не предпринял ничего, чтобы избежать ее смерти.

— Ты не смог спасти свою жену. Ты лишил свою дочь матери. Твоя дочь страдает из-за тебя и только из-за тебя.

— Замолчи, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

— Больно признавать истину, не так ли? — голос, исходящий из тьмы, прозвучал прямо над моим ухом.

Я ощутил полную парализацию. Неприятные, вязкие нити тьмы обвились вокруг моего горла и начали сжимать его, заставляя меня созерцать изуродованное, безжизненное тело моей супруги.

— Она страдала из-за тебя, — с тонкой горечью в голосе произнесла тень. — Ты проявил себя как неспособный ни на что муж. Как мужчина, ты должен был обеспечивать защиту и безопасность, но какой из тебя мужчина, если ты не смог уберечь

даже свою жену

?

Никакой

. Ты обязан был контролировать ситуацию, обладать полной информацией, но вместо этого ты предпочел игру в доверие и иллюзию

здоровых

отношений.

Тень усмехнулась и предстала передо мной. Я видел темную дымку, но лицо отсутствовало, хотя все эмоции и интонации голоса были мне предельно ясны.

— То, что ты пытался совершить, противоречит твоей истинной природе.

— Я пытался измениться ради Лилит.

— Если бы ты не попытался измениться, она была бы жива. Контроль, власть и манипуляция — это твоя настоящая сущность, твои базовые инстинкты. Контролируй свою дочь, пока ты жив, иначе рискуешь потерять и её.

— Я знаю.

— Я рад, — тень выскользнула из поля зрения, и мое сознание вновь погрузилось в тот трагический эпизод ночи.

Тот адский сценарий начал разворачиваться с новой силой. В моем сознании вновь возникли образы крови, глубоких порезов, зловещего ножа, безжизненного тела и душераздирающих криков дочери.

***

Проснувшись, я ощутил ужасную сухость во рту. В попытке минимизировать дискомфорт я принял полусидячее положение, опираясь на локти, и глубоко вздохнул. Затем я произвел быструю ревизию пространства спальни, отмечая, что шторы оставались в открытом положении, а на полу рядом с окном располагалась фигура Лорелей, держащей в объятиях игрушку жирафа.

Поднявшись с кровати и переместившись к Лорелей, я принял позу на корточках, чтобы не нарушить ее покой. Осторожно прикоснувшись к ее голове, я аккуратно поправил мягкие пряди волос.

— Иди еще поспи, маленькая, — обратился я к ней, используя мягкие, но уверенные интонации, характерные для заботливого отца.

Я заметил, как дочь повернула голову в мою сторону. В уголках ее глаз застыли слезы. Она всхлипнула, и мое сердце сжалось. Я не могу остаться равнодушным, когда вижу слезы своего ребенка. Я знаю, из-за чего она плачет, и ничего не могу с этим поделать. Очевидно, что причина их появления требует моего внимания и помощи, но как мне помочь своей маленькой девочке? Ей нужна мама, а я отец, который не может заполнить ее пустоту и боль.

— Я хочу к маме, — с трудом проговорила Лоре, закрыв лицо ладонями и обхватив колени, прижав их к груди. — У всех есть мать, а я... Я тоже хочу, чтобы у меня была мама...

Лорелей вновь разрыдалась, свернувшись в клубочек. Мне ничего не остается делать другого, поэтому я принял решение действовать тактично и осторожно. Я взял дочь на руки, посадил к себе на колени и обнял, стараясь дать ей понять, что она не одна и у нее есть папа. Мягко поглаживая спину Лорелей ладонью, я прижал ее к себе как можно ближе, стараясь уберечь от испытываемой ею боли.

— Мама всегда рядом, — я бережно положил ладонь на её грудь, ощущая ритмичное биение сердца, и нежно поцеловал её в кончик носа. — И папа тоже всегда рядом. Всё будет хорошо, Лоре.

Она вздрогнула и глубоко вздохнула. Слёзы прекратились. Я аккуратно вытер остатки влаги с её лица и уложил её обратно в постель.

— Отдыхай, — произнёс я, поднимая с пола игрушку и закрывая шторы, чтобы создать в комнате атмосферу полного покоя и темноты.

— Мама скоро вернётся? — её голос прозвучал тихо, но с надеждой.

Я отвёл взгляд, стараясь не встречаться с ней глазами, чтобы не выдать свои эмоции.

— Скоро, моя маленькая девочка, скоро, — ответил я, стараясь придать своему голосу уверенность и спокойствие.

— А когда? — она повторила свой вопрос, её голос дрожал от волнения.

— Спи, — я произнёс это мягко, но твёрдо, понимая, что больше ничего не могу сказать, чтобы не вызвать у неё ещё большего беспокойства.

Она обижено буркнула, и я сдержанно усмехнулся.

Что мне делать, чёрт возьми?

***

Вечером шестого февраля мы вернулись в Нью-Йорк. Мое физическое состояние можно было охарактеризовать как состояние глубокого истощения, я чувствовал себя как вялый помидор. Я взял в руки бокал с капучино и, прикоснувшись губами к бархатистой пене молока, испустил тяжелый, сдержанный вздох.

Переведя взгляд вперед, я сосредоточился на своей дочери, которая сидела за обеденным столом. На поверхности стола находились различные инструменты для творчества: карандаши, фломастеры и раскраска. Лоре, с легким высунутым кончиком языка, активно занималась раскрашиванием персонажей из любимых мультфильмов.

Я улыбнулся.

— Папа, — Лорелей спрыгнула со стула и, демонстрируя раскраску, подошла ко мне. Пусть на картинке можно было наблюдать только попытки воплощения художественных идей, пусть и не всегда строго соответствующие контурам и неровные, но она пыталась, и это важно.

— Моя маленькая художница, — я нежно прикоснулся к её волосам, ощущая тепло и мягкость детской кожи. В ответ на моё внимание раздался звонкий, искренний смех, наполнивший кухню аурой радости и беззаботности. — Умничка, очень красиво, — добавил я, стараясь выразить своё восхищение и поддержку её творческому порыву.

— Папа, я очень хочу к Еве. Она мне очень нравится.

Я застыл, едва не выронив горячий кофе. Она хочет к Еве. Её слова вызвали у меня недоумение. Я осторожно поставил бокал на стол, размышляя, как лучше ответить. Вопрос о встрече с Евой требовал тщательного обдумывания. Как мне исполнить желание моей единственной и любимой дочери?

— Конечно, — выдавил я, подбирая слова. — Вы обязательно встретитесь.

Осталось решить как. Я не могу отказать своей Лорелей ни в чем.

Она с легкой улыбкой направилась в комнату, оставив цветные карандаши лежать на поверхности стола. Я, в свою очередь, облокотился на барную стойку, запустив пальцы в волосы, и тяжело вздохнул, ощущая груз беспомощности. Мне необходимо прекратить вводить свою дочь в заблуждение, однако это представляется чертовски сложной задачей. Я не могу причинить ей травму и боль, раскрыв горькую правду.

Ева.

Ей нужна Ева.

Черт.

Я нашел контакт Маттео, набрал его и, предвкушая продолжительный период ожидания, сделал очередной глоток крепкого капучино. Промежуток времени между гудками казался мне бесконечным, словно я находился в состоянии временной деформации, вызванной высокой концентрацией внимания на предстоящем разговоре.

— Что случилось? — нетерпеливо вопросил Маттео, его голос прозвучал как резкий диссонанс в монотонном фоне ожидания, и я услышал, что он уже пьян.

— У меня возникла проблема, требующая вмешательства специалиста высокого уровня, — ответил я, тщательно подбирая слова, чтобы не допустить недопонимания. — Мне требуется привлечение Тайлера. Без его участия ничего не получится.

— И почему ты считаешь, что хакер моего отца подходит? — в голосе Маттео послышалось легкое недоумение, смешанное с ноткой скептицизма.

Я сделал паузу, чтобы сформулировать ответ с максимальной точностью. Поставив бокал на стол, я продолжил:

— Тайлер обладает уникальным набором навыков.

— Предположим, — с явным скептицизмом произнес Маттео. Судя по его интонации, он находился в состоянии алкогольного опьянения и стремился к отдыху, однако мой звонок нарушил его планы. — Зачем тебе хакер, Массимо? Что ты задумал?

— Позволь мне начать с упоминания Евы Эльсен, — начал я, стараясь сохранять спокойствие и профессиональный тон.

— Мне это имя не знакомо, — ответил Маттео, явно демонстрируя нетерпение и недостаток интереса к предыстории.

— Ева Эльсен связана с Камиллой. Я не знаю подробностей и не намерен в их отношения вникать.

Пока что.

— Переходи к сути, у меня нет времени для вводных ремарок.

— Моя цель — получить доступ к системе видеонаблюдения в доме Евы Эльсен. Мне необходимо определить её местоположение в реальном времени и обеспечить постоянный мониторинг всех её перемещений. Более того, я хочу иметь доступ ко всей доступной информации о ней, начиная с самых ранних этапов её жизни и вплоть до настоящего времени.

Маттео презрительно усмехнулся в трубку, показывая уверенность в своих действиях.

— В течение часа ты получишь доступ ко всем необходимым файлам, включая логины и пароли, фотографии и прочие релевантные данные, — заявил он с холодной решимостью.

— Жду, — последовал лаконичный ответ, отражающий понимание серьезности ситуации.

Маттео завершил разговор, первым повесив трубку.

Мне нужно знать о Еве

всё

, чтобы подпустить ее к дочери.

Следом я отправил смску Мэдисон с приказом, чтобы она приехала и осталась следить за Лорелей, поиграла с ней и уложила спать. Мне нужно поработать с документами в кабинете, ведь недавно я занял титул дона.

Зайдя в свой рабочий кабинет, я устроился в кресле и взял несколько толстых папок. Включил компьютер и принялся рассматривать не только текстовые документы, но и файлы. Уже в течение получаса я услышал шаги и, заглянув в другой монитор, где показана видеозапись в реальном времени, я успокоился, потому что вошла Мэдисон, сразу направляясь в комнату Лорелей.

Дверь закрывается дистанционно с помощью установки умного дома через телефон.

— Папа, — Лорелей проникла в кабинет, деликатно постучав по стене, — можно пойти погулять по городу?

Следом за ней появилась Мэдисон с перекрещенными руками и выражением негодования на лице.

— Разумеется, однако сначала подойди ко мне.

Лорелей послушно подошла и встала рядом. Я достал из выдвижного ящика рабочего стола миниатюрный браслет с GPS, позволяющий мне тщательно следить за ее местоположением. Аккуратно надел его на запястье дочери, отпустил ее руку и сказал:

— Иди, но будь осторожна и не снимай браслет. Надень теплую одежду, подходящую к погоде.

Лорелей покорно кивнула и покинула кабинет.

Мэдисон, сохраняя хладнокровие, обратилась ко мне:

— Твой вечный контроль, Массимо, не приведет к значимым результатам, и он ничем не поможет, — после этого она покинула помещение, следуя за Лорелей.

Она еще не знает, что за ними двумя будут приставлены десять глаз. Пять охранников, которые будут следить издалека и докладывать мне обо всем каждые десять минут.

Я сразу получил электронное письмо и начал его изучать. В архиве были подробные данные о Еве Эльсен, в том числе цифровые ключи от ее устройств — полный доступ к камерам видеонаблюдения, телефона и геолокации. Я спокойно запустил распаковку файлов и начал копировать их на локальный сервер, чтобы затем проанализировать и пользоваться.

Раз моя дочь тянется к тебе, я должен следить за тобой и знать тебя наизусть.

Я буду контролировать ее целиком и полностью.

 

 

Глава 5. Призрак моих комнат

 

7 февраля.

Цифра 7 на календаре вызывает у меня тревогу. Особенно меня беспокоит её связь с датой 17 июля, где она стоит на втором месте.

Ненавижу ее.

Я сжимал руль и смотрел на маленькую фотографию покойной жены, лежащую на панели управления. Она лежала на белых простынях, и улыбка играла на ее накрашенных в персиковый цвет губах. Взгляд наполнен радостью, и глаза светились ярче солнца, ведь в тот день мы улетели в Египет, как она и хотела, как она и мечтала, и я сразу исполнил ее желание. И на тот момент даже не подозревали, что она уже беременна, и это изменит нашу жизнь.

— Прости меня, дорогая, — произнёс я, проводя кончиком пальца по её изображению на фотографии. Я тяжело вздохнул и, с некой аккуратностью, поместил фотографию в самый глубокий слой архива рабочей папки, оставив её небрежно лежать на соседнем сиденье.

Пересекая реку Гудзон по вантовому мосту, я вновь вспомнил о нашей с Лилит жизни и о том, что происходило каждый раз в особняке Стокгольма, как мы включали музыку и просто наслаждались друг другом через прикосновения, поцелуи и чертовски нежный секс. На самом деле я терпеть не мог нежность, но ради Лилит мне приходилось терпеть. Ради любви. Несмотря на прошедшие годы, Лилит продолжает занимать доминирующее место в моей голове, и кроме нее никаких девушек нет в моих мыслях и воспоминаниях. В ее присутствии время утрачивало свою линейную структуру, дни проносились мимо с головокружительной скоростью, подобно минутам. Однако в отсутствие Лилит время становится мучительным и бесконечно медленным. Оно изматывает и мучает меня.

Я отчетливо вспоминаю черты ее лица: губы, излучающие чувственность, и глаза, наполненные глубоким эмоциональным зарядом. В тот момент я целовал ее, изо всех сил стараясь измениться исключительно по ее просьбе. Я хотел, чтобы она видела меня в образе, о котором она мечтает. Облик, сочетающий спокойствие и нежность, что, как мне казалось, наилучшим образом соответствовало ее ожиданиям и потребностям.

Однако моя изменчивость погубила ее. Лилит умерла из-за меня, и тень права, что я не должен был отпускать ее в свободное плавание. Не должен был слушать и должен был делать так, как считаю нужным. Ради ее безопасности.

Всё, сука, из-за меня.

Остановившись у забора детского сада, бесчувственно я посмотрел на часы. Стрелки показывали, что время уходит.

06:50 pm.

Выхожу и стремительно преодолеваю расстояние от ворот до дверей здания, где в одной из комнат меня ожидает моя дочь. По прибытии я сталкиваюсь с администрацией, остановившей меня и не пропускающей дальше внутрь.

Впрочем, ничего нового, и пора уже привыкнуть к постоянным проверкам документов.

— Добрый вечер, кто вы и за кем?

Я рад, что здесь работники действительно заботятся о детях и не впускают всех подряд. Иначе за что я оплачиваю около шестидесяти тысяч долларов в год? Чтобы мою дочь мог забрать кто угодно, кроме меня?

Я без проблем предоставил паспорт, и они, проверив его на подлинность, оставили меня в холле, уходя за Лорелей, чтобы привести ее ко мне. Вздохнув, я сел на светлый диван и уперся лбом в ладонь, ожидая ребенка.

— Папа! — воскликнула Лоре, стремительно подбегая ко мне, уже полностью одетая и в верхней одежде.

Подхватив ребенка на руки, я ощутил, как уголки моих губ приподнялись в легкой улыбке. Лора, сжимая мою шею, прижалась ко мне с такой силой, будто я мог исчезнуть от нее. Однако я не мог и не собирался исчезать. Ради нее я был готов уничтожить все звезды, которые мешали ей спать.

— Поехали домой, — я поправил ей шапку и нежно поцеловал в лоб.

— Сейчас я хочу сладкого из нашей любимой пекарни, — добавила она.

Когда я нес Лоре, я внимательно слушал её пожелания. Я часто покупал сладости, например, шоколадные конфеты, в пекарне «Magnolia Bakery» рядом с домом. Перед поездкой я усадил ребёнка в детское кресло и пристегнул ремнями.

— Заедем и купим, — четко пообещав, я закрыл дверь и сел на водительское сиденье.

Я смотрел на себя в зеркало и видел, как Лорелей радостно вскрикнула, её лицо озарила широкая улыбка. Это был наш вечерний ритуал: после работы и детского сада мы заходили в кондитерскую за сладостями. Затем мы устраивались дома и смотрели фильм, который выбирала Лорелей. Этот обычай стал важной частью нашей жизни, и я не представляю, сколько фильмов мы уже пересмотрели, а какие-то по несколько раз.

Остановившись неподалеку от пекарни, я вышел и сразу же столкнулся с кучей журналистов. Десятки очередных гребаных камер и вспышек, жаждущих сенсации.

— Массимо, могли бы вы предоставить информацию о вашей бывшей супруге Лилит? Каковы были её личностные характеристики и обстоятельства? — навязчиво спросила журналистка, соблюдая профессиональный тон и деловой этикет. Будь моя воля, я бы послал ее, однако портить вид на публике не собираюсь из-за одной идиотки.

В моменты сильного гнева важно сохранять спокойствие и подходить к ситуации с холодной головой. Нужно тщательно обдумывать все возможные решения, прежде чем делать окончательный выбор. Важно помнить о самоконтроле, который помогает справиться с негативными эмоциями и их последствиями.

Сохранение ясности ума в эмоционально насыщенных моментах позволяет мне принимать более взвешенные и обдуманные решения. Умение мыслить рационально может значительно повлиять на исход дела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я молча сложил руки в замок за спиной и отсчитывал тридцать секунд. Я всегда нахожусь под наблюдением моей личной охраны, особенно когда в машине находится Лорелей, и за автомобилем наблюдают издалека, сливаясь с огромным потоком скопления машин, поэтому сейчас эту шайку журналистов выведут отсюда на хрен.

— Я признателен за проявленный интерес к моей персоне, однако вынужден констатировать, что ваша заинтересованность, вероятно, обусловлена отсутствием собственной частной жизни. К сожалению, я не располагаю возможностью предоставить конфиденциальную информацию о своей семье.

Произнося эти слова в микрофон с присущей мне сдержанностью, я отпрянул и принялся наблюдать, как их уводят нужные люди.

Они начинают давить мне на нервы.

Когда толпа любопытных журналистов разошлась, я открыл дверь Лорелей и помог ей выйти. Настроение ушло глубоко на дно, я натянул улыбку и посмотрел на расстроенную дочь. Я убью этих журналистов, потому что Лорелей сама уже устала от них, и мне не хочется видеть своего ребенка расстроенным из-за недоразвитых ублюдков.

— Я скуплю тебе всю пекарню, только не грусти, маленькая моя.

Лоре кивнула и взяла меня за руку, осматриваясь по сторонам. Заходя в светлое пространство пекарни, перед глазами сразу же встала большая очередь. Здесь всегда так, людей много, а сладости разбирают моментально.

— Пап, отпусти, — Лоре дёрнула рукой, но я не ослабил хватку, а лишь усилил давление.

— Нет, ты можешь потеряться.

— Ну, папа.

Качая головой, я крепче прижал Лорелей к себе. Она обиженно скривила губы и огляделась вокруг, словно впервые увидела сладости, хотя дома каждый день можно найти что-то вкусное. Однако я разрешаю ей пробовать сладкое только после полноценной еды, иначе проблемы с пищеварением, я не желаю для своего ребенка.

— Пап, можно я посмотрю, что там? — настойчиво интересовалась Лоре, не выказывая признаков утомления от длительного ожидания в очереди. Она никогда не любила это.

Её нетерпеливость и склонность к импульсивным действиям напоминают меня в подростковом возрасте. У нее невыносимо яркие черты характера. Впрочем, изначально все дети такие.

— Лорелей, если ты будешь плохо себя вести, мы вернёмся домой. Пожалуйста, стой спокойно и не дёргайся, — пытался успокоить её я, стараясь донести до неё важность соблюдения установленных правил.

— Я не люблю стоять, — не унималась она, проявляя типичное для детей этого возраста нежелание подчиняться.

Она неугомонная и безумно активная. Вдобавок высокая любознательность ко всему, что движется и не движется, периодически меня утомляет, хотя это куда лучше, нежели бы она сутками смотрела планшет или телевизор.

— Маленькая капризная принцесса, — вздохнул я, поднимая её на руки и глядя ей в глаза. — Теперь тебе удобно?

— Да, — с довольным видом ответила она, обнимая меня за шею.

Фисташковые оттенки стен и белые поверхности витрин вызвали в моей памяти ассоциации с внутренней светлотой души Лилит. О, Лилит, моя тоска по тебе не утихает, и лишь Лорелей способна временно заглушить эту боль. Погруженный в эти размышления, я не заметил, как подошла наша очередь.

Отпустив Лоре, я строго взглянул на нее, акцентируя свое внимание на необходимости послушания.

— Ни в коем случае никуда не уходи без моего разрешения, ясно? — произнес я с непреклонной интонацией.

— Ага, — последовал лаконичный ответ.

Лишь часть ее головы, освещенная рассеянным ярким светом, была видна и различима в пространстве. Молодая девушка, работавшая кассиром, дружелюбно улыбнулась Лорелей, но быстро перевела взгляд на меня.

— Классическое ассорти мини-кексов, и, пожалуй, всё. — их любит Лорелей, поэтому я беру коробку из двенадцати штук.

— Папа! — дочь резко дёрнула меня за руку, и я инстинктивно напрягся. — Можно банановый пудинг?

— Пудинг?

Она кивает.

— В нашем ассортименте представлены три типоразмера: большой пудинг объемом 16 унций, стандартный вариант 12 унций и компактный вариант 4 унции. Какой из предложенных форматов вы предпочитаете? — девушка за кассой обратилась к Лорелей с деликатной и благожелательной интонацией.

Еще бы Лорелей поняла, о чем она говорит. В любом случае Лоре выберет что-то огромное, потому что ребенок и нужно всего побольше.

— Я хочу большой! — решительно заявила Лорелей.

О чем я и говорил.

Я выразил своё недоумение, закатив глаза.

— Девочка моя, в тебя не влезет столько пудинга, и ты лопнешь.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — Лорелей настойчиво повторила свою просьбу.

Лорелей вытаращилась на меня своими большими голубыми глазами и состроила милое выражение лица. Перед ней невозможно устоять, она заставляет меня выполнять всё, что ей вздумается.

— Прекрасно, — я сдался и посмотрел на продавщицу. — Включите в заказ банановый пудинг.

— Огромный! — воскликнула Лоре, обхватив своими миниатюрными и чрезвычайно подвижными руками поверхность стойки ресепшена.

Я взглянул на бейджик юной леди.

Селин

. Рыжие волосы, завязанные в пучок, и зеленые глаза доброты проходились по образу Лорелей.

— А можно печенье с шоколадом?

— У тебя будет болеть живот от такого количества сладкого.

Лорелей поджала губы и скрестила руки на груди.

— У вас весьма привлекательный ребенок, — отметила Селин. — О ней упоминают в каждой статье.

— И чем именно о ней говорят?

— Отмечают ее исключительную красоту и подчеркивают, что она является вашей точной копией.

Мысленно я усмехнулся. Лорелей правда похожа на меня, с одной стороны меня это радует, ведь она моя дочь, но с другой... Хотя нет, никакой другой стороны нет, я рад, что она очень похожа именно на меня, а не на Лилит.

— Папа, ну пожалуйста, чуть-чуть.

— Это последнее, и дома ты питательно поужинаешь.

Лорелей, сдержанно согласившись, наконец взяла меня за руку. Селин, как всегда, внимательно и тщательно дополнила заказ, добавив печенье. Она профессионально пододвинула терминал с итоговой суммой.

— С вас 57 долларов.

Я молча приложил банковскую карту и убрал ее обратно в бумажник со всеми остальными картами.

Взяв пакет, я убрал кошелек во внутренний карман куртки.

— А это тебе, милая Лорелей, подарок от заведения.

Селин вручила Лорелей маленькую коробку с кексом «Кэрри». Это ванильный бисквит с розовым сливочным кремом и маргариткой сверху. Припоминаю его из сериала «Секс в большом городе», который я смотрел с Лилит. Она любила этот сериал.

— Спасибо! — с теплотой сказала моя дочь. Её лицо светилось радостью, а глаза, полные света, с трепетом смотрели на изысканную коробку. — Вы очень милая и красивая!

Она всегда и всем делает комплименты.

***

Я устало склонил голову над тарелкой с ужином и обратил внимание на дочь, которая с явным недоумением манипулировала вилкой над своей порцией.

— Что-то не так? — уточнил я, слегка приподняв бровь.

— Что это? — последовал встречный вопрос, сопровождаемый жестом, указывающим на запечённый лосось, нарезанный на небольшие аккуратные кусочки.

— Лосось с картофельным пюре и свежие овощи, — пояснил я, стараясь сохранить нейтральный тон.

— Лосось? — переспросила дочь, округлив глаза с выражением искреннего удивления. — Ты лося подстрелил?

Едва сдерживая улыбку, я ответил:

— Нет, это просто определённый вид рыбы. Ты уже пробовала её раньше.

Ночь будет тяжелой, потому что я должен уйти в ночную смену. Эти обязанности Дона мафии начали вымораживать, вдобавок я еще не изучил папку с информацией про Еву Эльсен. Кроме того, мне предстоит изучить несколько недавних убийств и встретиться с одним из заказчиков оружия и наркотиков.

— Когда к нам приедет Ева? — вопросила Лорелей с легкой печалью в голосе, устремив на меня свой взгляд, исполненный небесной яркости и выразительности. — Мне нравится с ней играть.

Вилка с пюре повисла в воздухе, я тяжело вздохнул и не знал, что ответить. Я не хочу ее расстраивать, но и врать не горю желанием. Лорелей не заслуживает лжи, и мне бы хотелось, чтобы Ева согласилась на мое предложение. Я хочу счастья для своего ребенка.

— У Евы много дел, — говорю первое, что приходит на ум, и сжимаю челюсть. — Она пока не может приехать.

Лорелей отчаянно вздохнула и доела свою порцию ужина. Следом она соскочила со стула и унесла грязную тарелку в кухню, поставив ее в раковину. Я всегда приучал ее к порядку, но никогда не заставлял. Нужно, чтобы она сама хотела этого.

— Ты наелась?

Я всегда следил за питанием Лорелей. Каждое утро я собирал ей еду в детский сад, чтобы она не оставалась голодной и не вредила своему желудку. В американских детских садах у каждого ребенка есть своя еда, а не общая столовая.

По крайней мере, в детском саду Лоре так и есть, других я не знаю.

— Да, — сказала она, поднялась на носки и попыталась коснуться меня губами, но из-за маленького роста ничего не вышло. Я слегка наклонился, и она поцеловала меня в щеку. — Теперь можно есть пудинг?

— Конечно, — ответил я с улыбкой. — Он на нижней полке слева от тебя.

Она быстро подошла к полке, открыла дверцу и достала оттуда пластиковый контейнер с пудингом. Затем она выдвинула ящик с посудой и взяла чайную ложку с длинной ручкой. Усевшись за стол, она начала осторожно брать понемножку из стакана и наслаждаться вкусом бананового пудинга. Я смотрел в телефон на переписку с Маттео, постоянно бегая глазами то на телефон, то на недоеденный ужин, то на радостное лицо дочери.

Маттео:

У меня плохое предчувствие, что скоро должно что-то произойти. Связанное с Офелией и Домиником, хотя я в целом могу ошибаться.

Массимо:

Не думаю, что это то, что должно нас волновать

сейчас

, когда кругом опасность.

Маттео:

Именно. Поэтому подготовься как следует, ты же теперь Дон, и на твоих плечах больше ответственности.

Массимо:

Меня беспокоит только безопасность Лорелей.

Маттео:

Кстати, так зачем тебе понадобилась информация про Еву Эльсен? Она младше тебя в два раза, и, насколько мне мне известно, ты до сих пор верен Лилит и даже не смел целоваться с кем-то после нее, а про секс я вообще молчу.

Маттео — человек, которому я могу доверять полностью. Мы с ним близки и понимаем друг друга, что позволяет нам поддерживать друг друга в любой ситуации. С трудом сдерживая эмоции, я продолжил писать сообщение.

Массимо:

Лорелей тянется к ней, я предлагал ей притвориться матерью для нее за деньги, но она отказалась.

Маттео:

Массимо, скажи честно, ты идиот?

Массимо:

С чего бы?

Маттео:

Ты предлагал деньги той, у которой

уже есть

деньги. Это глупо.

Массимо:

В любом случае она не хочет обманывать Лорелей.

Маттео:

Предложи ей что-то более необычное и выразительное. Экстравагантное. Напомни, как сильно Лорелей страдает, и взывай к её сочувствию. Используй свои навыки манипуляции и психологии, ведь ты всегда это делал. Что мешает применить их сейчас?

Массимо:

Попробую.

Маттео:

Ее номер телефона, соцсети и домашний адрес указаны в папке.

Я ничего не ответил и выключил телефон. Стоит лишь применить психологию и переманить Еву на свою сторону другим способом.

Может, я действительно больной ублюдок?

— Я больше не хочу, — печально произносит Лоре, с грустью взирая на стакан, который даже наполовину не опустошен. — Я действительно не съедаю так много.

— Убери обратно и доешь в следующий раз. Не заставляй себя, моя дорогая.

Дочь слушается и закрывает контейнер, а потом убрала пудинг обратно на полку.

Поев и загрузив посуду в посудомойку, я решил отложить уборку до того, как Лорелей уснет. Я шел по коридору к ее комнате, думая о сообщении от Маттео. Вопрос о дальнейших действиях был сложным и требовал обдумывания.

Лорелей удобно расположилась на своей кровати, укрывшись плотным одеялом, создающим атмосферу уюта и защищенности. Я тщательно задернул шторы блэкаут, обеспечив полную темноту в комнате, и включил телевизор, предварительно настроив его на режим с детским ограничением контента. Это означает, что доступ к телевизионным программам для Лорелей ограничен исключительно детским контентом: анимационными фильмами, мультиками и другими соответствующими материалами, предназначенными для возрастной категории 0+.

— Что хочешь посмотреть? — спросил я, открывая поисковик.

— «Барби и щенки в поисках сокровищ», — ответила она.

— Может, что-то новое? Ты уже четыре раза за неделю этот мультик смотрела.

— Да, хочется ещё.

Я не стал спорить с её выбором и включил то, что она хочет. Глаза Лорелей засветились детской наивной радостью, как два кристально чистых озера. Я отложил пульт, лёг рядом и открыл телефон, чтобы перечитать сообщения от Маттео. Сейчас я очень устал и скоро усну, но не считаю это хорошей идеей.

Написав сообщение Мэдисон с приказом прибыть через час, я отложил мобильный телефон и для подстраховки установил будильник. Ложась рядом со своей дочерью, я закрыл глаза, и шум телепередач не мешал мне. Лорелей, уютно укутанная в одеяло, сидела в своей постели и с завороженным выражением лица смотрела свой полюбившийся мультик.

Я и не заметил, как прошел целый час и даже больше, впрочем, я и сам засмотрелся на этот мультик дочери. Мэдисон уже приехала и сидела в гостиной с кружкой ароматного травяного чая, ожидая, когда я уложу Лоре спать.

Стоя над постелью ребенка, я укрывал ее одеялом как можно плотнее, чтобы ее ненароком не продуло. Да, я запер все окна на ключ и забрал ключ, но паранойя, что Лоре может заболеть, преследовала меня, как улей пчел.

— Лорелей, настало время для отхода ко сну, — говорю я, стараясь скрыть у своего голоса оттенок усталости, но сохраняя при этом спокойствие и отцовский авторитет. — Уже девять вечера, маленьким детям положено в такое время спать и видеть много красочных снов.

— Ты снова уедешь? — с ноткой грусти в голосе спросила моя дочь, явно испытывая чувство утраты.

— Завтра вечером я вернусь, моя маленькая, — отвечаю я, стараясь смягчить её беспокойство. — И весь вечер я буду полностью в твоём распоряжении, чтобы компенсировать время, которое мы проведём в разлуке.

Лорелей кивнула и повернулась на бок, закрывая глаза. Мягкий свет ночника окрасил комнату в нежно-розовый оттенок, успокаивая её. Я аккуратно убрал её волосы и нежно поцеловал в щёку.

— Люблю тебя, девочка моя, будь хорошей девочкой. И папа скоро приедет.

— И я тебя люблю, папа.

Вновь поцеловав лицо ребенка, я покинул пространство спальни, аккуратно закрыв за собой дверь, и направился в гостиную. В этой комнате, где свет мягко рассеивался по стенам, я обратил свой взор на Мэдисон. Ее одеяние, выполненное в белом цвете, представляло собой элегантный ансамбль, который, благодаря тонкому подбору оттенков и фасону, подчеркивал ее естественную красоту. Глубокое декольте, гармонично сочетаясь с общим силуэтом платья, акцентировало внимание на ее безупречном внешнем виде, придавая ей особую утонченность и грацию.

— Я оставляю тебе одну из своих кредитных карт. Завтра ты можешь пойти в кафе и вкусно поесть или купить одежду для Лорелей, которая подойдет для весны. Я уверен, что ты сделаешь лучший выбор, потому что у тебя больше опыта и знаний в этом вопросе.

— Массимо, — сказала Мэдисон, подходя ко мне с серьезным лицом. — Я должна кое-что тебе сказать. Это важно.

— Что ты имеешь в виду?

Она положила руки мне на грудь и опустила голову, тяжело вздохнув. Было видно, что она сомневается и колеблется, прежде чем сказать что-то важное.

— Я сейчас на втором месяце беременности. Я хочу, чтобы ты подумал о том, чтобы найти другого человека, который сможет сидеть с твоим ребенком. Если этого не сделать, я не смогу хорошо заботиться о твоем ребенке и о своем собственном. Это может плохо повлиять на то, как они будут расти и чувствовать себя. Мой муж, возможно, будет ждать, когда я уйду в декретный отпуск позже. Поэтому лучше заранее найти кого-то, кто сможет сидеть с Лорелей, чтобы избежать проблем и сохранить порядок в семье.

Я крепко сжал зубы, а Мэдисон, красиво и изящно отошла в сторону, вернулась на большой удобный диван и взяла чашку чая со столика.

Мэдисон очень хорошо и профессионально справляется со своей работой няни. Если мне нужно найти кого-то другого на её место, стоит подумать о моей тёте Арии или двоюродной сестре Монике. Но нужно помнить, что они смогут помочь только на короткое время, а не постоянно.

Ева?

О, прекрасно, Массимо, ты нашел ту, которая наотрез отказывается.

— Я всё понял, — сказал я, показывая, что знаю, о чём идёт речь, но оставаясь вежливым. Я глубоко вздохнул, потому что понимал, что найти няню будет чересчур сложно. — Спасибо, что рассказала мне об этом.

— Через полгода я ухожу отсюда. Оставшиеся четыре месяца я буду следить за Лоре, но это будет непросто.

— Я придумаю, как решить эту проблему. Не волнуйся.

И всё же меня не покидают мысли о Еве...

 

 

Глава 6. Ближе

 

Экран моего компьютера был слишком ярким, и это начинало меня утомлять. Но я всё равно продолжал искать информацию о няне в интернете и соцсетях. Особенно внимательно я смотрел, что написано на сайте

моего отеля

, где разместил вакансию о требовательности к няне.

Я владею несколькими гостиницами в разных городах США. Среди них Нью-Йорк, Сан-Франциско, Сан-Диего, Сан-Хосе, Майами, Лос-Анджелес, Бостон и Лас-Вегас. Больше всего отелей у меня в Калифорнии, но есть они и в других штатах.

Я специально так разбросал свои отели по разным городам, чтобы легче управлять бизнесом и меньше рисковать. Ведь в каждом городе свои особенности и правила для гостиниц.

За ними слежу не только я, но и несколько людей, которым я доверяю. В случае чего они смогут выполнять мои обязанности. В каждом отеле есть похожая система, но я остаюсь главным человеком, который принимает важные решения.

— Я почти не сомневаюсь, что завтра мне поступит не меньше тридцати звонков от

потенциальных

кандидаток, — сказал я, не глядя, взял стаканчик с капучино из автомата на первом этаже и тяжело вздохнул. — Но смогут ли они стать хорошими нянями для моей дочери?

При открытии папки «Ева Астра Эльсен» был обнаружен обширный фотоархив, охватывающий различные этапы её жизни.

На фотографиях можно проследить, как Ева менялась от маленькой девочки до выпускницы учебного заведения. На снимках запечатлены как общие моменты, так и индивидуальные сцены, демонстрирующие её в различных социальных ситуациях.

На фотографиях она играет с животными, участвует в спортивных мероприятиях, таких как плавание, а также проводит время с семьёй и друзьями.

Также был найден текстовый документ с копиями официальных бумаг. В нём оказались копии паспорта и свидетельства о рождении и некая общая информация.

Тайлер прекрасный работник.

Ева Астра Эльсен.

Дата рождения: 20 июля 2065 года.

Отец: Лиам Флориан Эльсен.

Мать: Дарья Эльсен.

Сестра: Верона Берта Эльсен.

Брат: Сэм Ансельм Эльсен (умер 17 июля 2080).

Когда я увидел дату смерти брата Евы, меня охватило странное чувство. Эти даты, связанные с трагическими событиями, заставили меня задуматься. Пальцы замерли над клавиатурой, а я, нахмурившись, смотрел на эту зловещую связь.

«Вечером 17 июля 2080 года в Брюсселе произошла одна из самых страшных автокатастроф за последние десятилетия. На улице погиб пятилетний мальчик Сэм Ансельм Эльсен. Это был сын известного в Бельгии Лиама Флориана Эльсена.

Трагедия случилась из-за того, что Сэм выбежал на дорогу. Он попал под колеса сразу двух машин. Несмотря на все усилия врачей, спасти мальчика не удалось. Он умер на месте, рядом с сестрой Евой Астрой Эльсен, которая видела весь ужас происходящего.

Оба водителя выжили, но им пришлось долго лечиться в течение нескольких месяцев и больше.»

Когда я дочитывал текст, мой взгляд был прикован к окну, через которое открывался вид на ночной Нью-Йорк. Этот город, несмотря на поздний час, продолжал жить своей бурной жизнью и развиваться. Ева видела смерть младшего брата, когда ей оставалось три дня до пятнадцатилетия. В ее день рождения, который должен был быть радостным, стал омраченным скорбными похоронами.

— Эта история очень грустная, — сказал я, размышляя вслух и стараясь не показывать своих чувств, сохранив хладнокровное выражение лица. — Может быть, поэтому она не хотела общаться с моей дочерью близко и становиться для нее матерью. Возможно, она боялась, что дочь может напомнить Еве о её брате. Это могло бы вызвать у Евы сильные чувства, которые ей не хотелось переживать.

Я внимательно посмотрел в пустой черный стакан и автоматически изменил положение губ несколько раз, двигая ими в разные стороны.

— Вполне логично, — говорю себе и откидываюсь на спинку стула. Бросаю стаканчик в мусорку под столом.

Щелкнув мышью о закрытии папки, я залез в интернет и ввел в поисковую строку следующее: «авария 17 июля 2080 года. Брюссель».

Я проходился по разным сайтам, читал про аварию подробнее и нашел несколько не слишком приятных для зрелища фотографий. Ребенка буквально расплющило, машины с двух сторон сломали ему все кости, и неудивительно, что он умер на месте. Сохранив фотографии в папку «Дело Евы Астры Эльсен», я продолжил изучать о ней больше дозволенного.

Вегетарианка, любит лошадей, занималась конным спортом, чаще носит платья, чем брюки.

Читать можно долго, контролировать и преследовать всегда, но узнать правду вживую редко. Я заглянул в записи видеокамер, наблюдая за действиями Евы. Ее комната выполнена в спокойных тонах, вид из окна направлен на двор дома, а она перед окном на большом спортивном коврике делает растяжку. Вытягивает ноги, натягивает пальцы, садится в продольный шпагат, бабочку и прочие стандартные позы.

Девушка в пастельном розовом спортивном костюме. Ее костюм состоит из удобной эластичной футболки и коротких шорт, похожих на те, что носят велосипедисты. Одежда сделана из современных материалов, которые не мнутся и хорошо поддерживают тело.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ее волосы собраны в высокий хвост, чтобы они не мешали во время тренировки. Для этого она использует белую резинку и повязку, которая может быть красивой.

На фоне играет спокойная музыка, которая помогает расслабиться во время и после тренировки. Я заметил небольшую колонку рядом с ней, и, видимо, она ловит удовольствие от растяжки.

— Я могла его спасти, могла остановить, но я ничего не сделала, — шепот Евы ударил из динамиков, я услышал в ее голосе подавленную жалость. — Какая из меня старшая сестра? Вдруг с Вероной тоже что-нибудь произойдет? Я не переживу.

Ева падает на коврик и закрывает лицо руками, сгибает ноги, и я слышу легкий всхлип. Она тоскует, считает себя виноватой, только в чем, если она была всего лишь подростком?

Я выключил компьютер и встал с кресла, подходя к окну. Красивые дорогие небоскребы и машины, проезжающие мимо. Стоит ли написать Еве и пригласить в ресторан на разговор? Я задумчиво сжал губы и опустил плечи, медленно выдохнув.

И я все же взял телефон.

Массимо:

Добрый день, Ева. Это Массимо. Надеюсь, ты помнишь меня. Я хотел бы предложить тебе встречу для обсуждения ряда вопросов, которые, на мой взгляд, могут быть взаимовыгодными для нас обоих. В связи с этим, я бы хотел пригласить тебя на совместный ужин в одном из престижных ресторанов Нью-Йорка. Относительно организационных моментов, я готов полностью покрыть расходы на твой перелет бизнес-классом и проживание. Ожидаю твоего ответа на мое приглашение.

Ожидание ответа не заняло много времени.

Ева:

Здравствуй, Массимо. Откуда у тебя мой номер телефона?

Она сейчас серьезно?

Подобный вопрос вызывает некоторое недоумение.

Я провел ладонью по лицу и с чувством разочарования выдохнул. Что еще можно ожидать от молодой девушки, младше меня вдвое? Я ожидал увидеть сложные структуры предложений и устаревшие слова? Будет тяжело с ней общаться, ведь мы из

совершенно

разных поколений.

Массимо:

Ты оставила его на помолке, когда была пьяная. Мой номер, видимо, ты потеряла или не сохранила.

Ложь.

Сколько лжи в одном сообщении, пусть я и ненавижу ложь, но сейчас она необходима.

Ева:

Я не припоминаю, чтобы когда-либо предоставляла свой номер кому-либо.

Массимо:

Ева, я ожидаю ответа на мое приглашение.

Ева:

Папа будет очень против того, чтобы я ехала.

Массимо:

Я сам решу все вопросы и разберусь с возможными проблемами. Ты хочешь поехать?

Ева:

Да, я согласна. Что именно ты собираешься обсудить?

Массимо:

Расскажу позже. Будь готова к поездке в 05:00pm, лететь восемь часов.

***

Я был готов уснуть, пока ждал Еву в ресторане Le Bernardin в центре Манхэттена. Ее должны привезти мои люди в целости и сохранности, напрямик ко мне и никуда больше. Я смотрел на пустующий зал, поскольку гости уже расходятся, ведь время давно перевалило за девять вечера. Сидя в черном кожаном кресле, я потирал золотое кольцо левой руки на безымянном пальце. Оно обручальное. И даже после смерти жены я не снимал его.

На пороге пространства появилась Ева, облаченная в сдержанное черное платье длиной до щиколотки. Силуэт платья подчеркивал её фигуру, не демонстрируя при этом излишней откровенности. Декольте отсутствовало, плечи были закрыты, а длинные рукава создавали изысканный контраст с не оголенными частями тела. Волосы Евы были аккуратно собраны в низкий пучок, из которого выбивались несколько изящных прядей, придавая её облику легкую небрежность и шарм. Легкий макияж, выполненный с использованием профессиональных косметических средств, подчеркнул её естественную красоту, добавив образу нотку элегантности и утонченности.

— Привет, — произнесла Ева, слегка помахав рукой, однако затем быстро сжала пальцы и прикусила губу, словно пытаясь скрыть свое волнение. — Здесь действительно очень красиво.

Я не смог сдержать усмешки и окинул ее внимательным взглядом с головы до ног. Поднявшись с места, я обошел кресло и, проявив галантность, помог ей занять место за небольшим столиком. Ее лицо выражало явное смущение, а глубокие вздохи свидетельствовали о том, что она испытывает дискомфорт, граничащий с желанием скрыться от моего присутствия.

— Как прошел твой перелет? — спросил я, намеренно сохраняя нейтральность тона и складывая руки в замок перед собой.

— Весьма комфортно, — ответила она, слегка смущаясь и обхватывая себя одной рукой, словно пытаясь найти опору в своем нервном состоянии. — Благодарю тебя за заботу о моем комфорте и безопасности. Мне было чрезвычайно приятно осознавать твою заботу.

— Мне нетрудно, Ева, — я протянул ей меню. — Выбирайте, что пожелаешь.

— О... — девушка прижала ладонь к щеке, её взгляд, полный наивного детского удивления, устремился на меня.

Передо мной будто ребенок в облике взрослой девушки.

— Это вегетарианское меню, если ты имела в виду именно это, — добавил я, стремясь уточнить детали.

Девушка замерла и издала непонятный звук. Я выгнул бровь и с непониманием посмотрел на нее, изучая ее выражение лица и неясную для меня реакцию.

— И снова я тебе рассказала, что я вегетарианка, когда была пьяная?

— Именно, — уголки губ дернулись в слабой улыбке.

— Я помню только то, что ты хотел, чтобы я побыла мамой для Лорелей.

Ева открыла специальное меню, которое было сделано только для нее. Я же начал смотреть свое личное меню с едой. Но хотя там были разные варианты блюд, я совсем не хотел есть и не хотел ничего заказывать.

— Я намерен обсудить именно этот вопрос, Ева, — обратился я к ней, пристально глядя в её карие глаза. — И вновь выдвигаю то же предложение.

Ева тяжело вздохнула, она явно устала от того, что я постоянно давил на неё по поводу этой сложной ситуации. Она отвела взгляд и, сжав края меню, нервно сцепила пальцы. Её губы слегка задрожали, прежде чем она вновь посмотрела на меня.

— Массимо, — прошептала Эльсен, её глаза наполнились сложным сочетанием горечи и нежности. — Я уже неоднократно высказывала свою позицию: я не желаю вводить Лорелей в заблуждение.

— Это

просто

работа няни.

Она нахмурилась и резко закрыла меню, бросив его на стол. Громкий звук привлек внимание присутствующих гостей, которые с любопытством и легкой тревогой обратили свои взоры на нас.

— Ты пригласил меня в ресторан с целью заставить меня делать то, что я не желаю? — спросила она, ее голос был пронизан скептицизмом и недоверием.

Общение с ней всегда было сложным процессом, требующим глубокого анализа и стратегического подхода.

— Я пытался, — ответил я, стараясь сохранить спокойствие, несмотря на нарастающее напряжение.

— Нет, Массимо, это не так. Я действительно не хочу этого делать, — повторила она, подчеркивая свою решимость.

Я закрыл глаза и склонил голову над столом, пытаясь найти наиболее убедительные аргументы.

— Няня Лорелей скоро уходит в декретный отпуск, — начал я, надеясь, что этот факт вызовет у нее эмпатию и чувство ответственности.

— Меня это не касается, — отрезала она, не проявляя ни малейшего интереса.

—

Блять

, просто выслушай меня, — я повысил голос, сжав челюсти от напряжения. — Мне не с кем оставить Лорелей на это время. Было бы гораздо проще, если бы ты согласилась временно взять на себя роль няни. Это позволит тебе не только заработать собственные средства, но и получить ценный опыт, который может стать ступенью к достижению твоих финансовых целей. Речь идет всего об одном годе.

— Об одном годе? — переспросила она, слегка приподняв бровь.

— Да, именно так. Я отпущу Мэдисон

сейчас

в декретный отпуск, и я думаю, что всего двенадцать месяцев — это вполне приемлемый срок. Твоя работа будет включать проживание в моем доме и доступ к моей кредитной карте, — я вновь попытался привлечь ее внимание, используя финансовые аргументы, которые, как мне казалось, могли быть для нее значимыми. — Лорелей — послушный ребенок, и она не доставит тебе много хлопот.

Во время разговора я старался говорить логично и планировать свои слова, чтобы убедить её в правильности моего предложения. Я надеялся, что если буду объяснять всё понятно и говорить о том, что важно для неё, то смогу добиться своего.

— Мне кажется, что обманывать ребенка...

— Хреново, — закончил я, перебив Еву. — Только я делаю это ради ее счастья, тем более Лорелей просится к тебе. Ты нужна ей, и она тянется к тебе.

— И что с ней будет, когда срок закончится? Когда контракт прекратит свое действие?

— Словно ты снова уехала работать.

Ева быстро заморгала.

— Ты ей сказал, что ее дорогая мамочка просто очень много работает, в то время как ее папа — миллиардер США? Это посмешище, Массимо!

— Она еще ребенок.

— Вот именно! — Ева вскочила с кресла, её лицо исказилось от возмущения, а щёки горели от ярости и негодования по поводу нарушения её принципов. — Уже с раннего возраста

родной

человек врет ей!

— Сядь на место, — приказываю я спокойно, попытавшись утихомирить ее. — Ева, я сказал, сядь!

Она послушалась и села обратно в кресло, отвернув голову, будто в чертовой обиде. Скрестила руки на груди, полностью прячась от меня в глубине своих мыслей и желании образовать стену, которую я все равно разрушу, чтобы достучаться.

—

Ева...

— Я соглашусь на твоё предложение, хотя оно меня немного пугает, — сказала девушка, глядя мне в глаза. — Но хочу предупредить: я честно рассказала тебе обо всех возможных трудностях и последствиях.

Я лишь кивнул, соглашаясь с ее словами.

Мы заказали несколько вкусных блюд. Среди них был мраморный стейк — это мясо с особыми свойствами, которое получается очень нежным и вкусным. Для Евы, конечно же, вегетарианскую еду: апельсиновое печенье с необычными добавками, которые придают ему свежий и сладкий вкус, а также кускус с овощами и нутом.

— Как ты можешь есть мясо? — с выражением морального отвращения на лице спрашивает Ева, пристально глядя на мой стейк. — Ведь это часть животного!

— А разве тебе не неприятно есть растения, которые почти не дают полезных веществ?

Ева показала, что она недовольна, закатив глаза. Она закончила есть, аккуратно положив столовые приборы на тарелку, как обычно. Поскольку я уже наелся, мне не хотелось больше есть последние кусочки мяса. Я отложил тарелку и посмотрел на Еву, которая сидела напротив меня.

— Мы заключаем контракт на годовой период, — я позволил себе легкую усмешку и сделал внушительный глоток виски. — У тебя есть какие-либо пожелания, которые мы могли бы включить в условия соглашения?

Она кивнула и вздохнула, явно испытывая определенные сомнения.

— Есть, — подтвердила она.

— И каковы же они?

— Ты ни при каких обстоятельствах не будешь вступать со мной в интимные отношения, иначе я немедленно прекращу сотрудничество и не вернусь.

— Позволь мне заверить тебя,

дорогая Евочка с глазками маленького котëнка

, что мои намерения в этом отношении абсолютно чисты. Ты не вызываешь у меня ни сексуального влечения, ни возбуждения, и даже мои сны не содержат никаких образов, связанных с тобой, — я пристально посмотрел ей в глаза, наблюдая за отражением недоверия и презрения в ее взгляде. — Ты можешь быть спокойна на этот счет.

 

 

Глава 7. Мои чувства

 

Лифт мягко останавливается на 96-м этаже. Двери, оснащенные современной системой доступа, открываются по предъявлению карты, и мы оказываемся в пентхаусе. Но при первом взгляде мое внимание привлекает только холл и массивная дверь, ведущая в основное помещение.

Свет наполняет комнату, создавая уютную атмосферу. Площадь помещения стандартна для жилых пространств этого типа. Я жду, когда Массимо подойдет к двери. Он вводит цифровой код, затем прикладывает карту. Дверь открывается, и начинается финальная часть нашего визита.

— Необычно, — произнесла я, стараясь скрыть нервозность в голосе, и нервно улыбнулась.

Массимо, сохраняя невозмутимость и серьезность, молча открыл передо мной дверь, пропуская внутрь.

— Лорелей спит, прошу тебя говорить тише, — холодно напомнил он, входя следом.

— Отсутствует шумоизоляция? — уточнила я, слегка приподняв бровь.

— Шумоизоляция присутствует, однако ее использование нецелесообразно, — последовал ответ. — Лорелей может внезапно проснуться от кошмара, закричать и испугаться, а я ничего не услышу из-за шумоизоляции.

Мужчина запер входную дверь и молча направился вглубь квартиры. Я сняла обувь и ступила босыми ногами на теплый пол. Свет в комнате был неожиданно ярким, хотя я ожидала увидеть что-то мрачное. Черные дверные ручки и телевизор сильно выделялись на фоне остального интерьера, создавая интересный визуальный эффект.

Когда я осматриваю комнату, я обращаю внимание на её оформление и удобство. В центре большого зала стоит большой белый диван, который, кажется, является главным украшением комнаты. Рядом с диваном находится маленький столик, который помогает создать симметрию и место для общения. За диваном расположен обеденный стол на восемь человек, где можно собраться всей семьёй или друзьями.

Кухня маленькая, но там есть всё, что нужно для готовки. Электрическая плита и посудомоечная машина показывают, что у хозяев есть хорошая бытовая техника. Барный столик соединяет кухню и столовую. На нём есть раковина и кофемашина, так что можно быстро приготовить кофе или что-то перекусить.

— Потрясающе, интерьер хорошо продуман и удобен, — вслух говорю я свои мысли.

Он молчит, погружённый в свои мысли. Мне хотелось бы заглянуть в его душу и понять, что таится в глубине его сердца, но это невозможно. У такого по-зверски жестокого человека нет души. Она скрыта за пеленой жестокости и насилия. Она погребена под толстым густым слоем чёрной крови и человеческой плоти.

— Массимо, у меня нет подходящей одежды, — я попыталась заговорить с ним, лишь бы напряжённая энергия утратила свои силы.

В ресторане он был особенно разговорчив.

— Возьми мою футболку и шорты. Завтра с охранником пойдёшь и купишь всё, что нужно.

Его холод продолжал жечь меня сильнее кипятка, а равнодушие поражает острыми ножами. Я сжала руки в кулаки и села на диван. Панорамные окна открывали вид на Нью-Йорк. Может быть, мне нравится смотреть на этот город, но находиться в одной квартире с Массимо — настоящая пытка.

— Ты уже вернулся?

Я подняла голову и заметила, что из-за стены вышла девушка, которую я встречала на помолвке. Мэдисон. Она затормозила, увидев меня, и подняла непонимающий взгляд на Массимо.

— Привет, — произнесла я первая и сжала свои колени.

— Привет, — Мэдисон выглядит удивленной, поправляет свой шелковый темно-фиолетовый халат и криво улыбается. — Не думала, что у тебя так быстро закрутится роман с Евой.

— Нет никакого романа, Мэдисон, — раздраженно отрезал Массимо.

Я посмотрела на мужчину, ставящего чашку в кофемашину и выбирающего нужный напиток с крепостью.

— Она заменит тебя, когда ты уедешь в декрет, и да, я дам его тебе раньше, чем через четыре месяца, — не смущаясь моего присутствия, подтверждает Массимо и смотрит на девушку.

— Ева слишком молодая и неопытная для работы с четырехлетним ребенком!

Ее слова задели меня, но я не стала влезать и прикусила язык, слившись с диваном в единое целое, словно меня здесь не существует и никогда не существовало.

— Мэдисон, — мужчина неспешно приближается к ней и занимает позицию напротив девушки, которая держится за живот.

— Я беспокоюсь за Лоре, — она аккуратно поправляет волосы и отступает на шаг назад.

— Правда?

— Массимо, она всего лишь ребенок. Ей необходима материнская забота и поддержка, а не внимание подростка.

— Ты так печешься, показываешь такую глубокую заботу о ней, — он отходит от Мэдисон и берет приготовленный кофе, потягивая его мелкими глотками.

— Лорелей для меня как родная дочь.

— Для

тебя

, Мэдисон, — Аристон с силой ставит чашку на стол, издавая громкий звук, и его глаза наполняются яростью. — В таком случае, почему ты не смогла заменить моей дочери мать, если ты так сильно ее любишь?

— Ты пьяный.

—

Я совершенно трезвый, Мэдисон.

Он действительно не пил, кроме как половину стакана виски. Однако его взгляд, хоть и не затуманен алкоголем, остаётся холодным и отстранённым. Я невольно поджимаю губы, молчу и не пытаюсь вмешаться в их разговор, который кажется мне пустым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я взял тебя на работу, когда тебе было двадцать лет, — он ухмыльнулся, его взгляд, полный скептицизма, остановился на ней. — Через несколько месяцев Еве исполнится девятнадцать. В чем проблема, Мэдисон?

— Проблема заключается в том, что я беспокоюсь за нее. Лорелей — активный ребенок, а Ева — подросток. Эти две возрастные группы очень разные по своему поведению и физическим возможностям, поэтому им явно будет трудно найти общий язык. Мне двадцать пять лет, и я...

— Они

уже

нашли.

Девушка замерла.

— И ты собираешься уйти в декретный отпуск для того, чтобы присматривать за

своим

ребенком, — подытожил он.

Мэдисон провела рукой по лбу, пытаясь унять волнение, и прислонилась к нему.

— Делай что хочешь, но если с Лорелей случится что-то непредвиденное, я воспользуюсь твоим же кухонным ножом и убью тебя, — угрожающе произнесла она, ткнув пальцем в его грудь и одарив его гневным взглядом.

— Мэдисон, мы знакомы уже

семь

лет. Неужели ты до сих пор сомневаешься в моей компетентности и способности обеспечить безопасность? Ты забыла

всё

?

О чем он?

Девушка, осознав тщетность своих возражений, оставила попытки внушить Массимо свою точку зрения.

— Хорошо, — согласилась она, сдаваясь.

И что это было?

Мои мысли смешались в одну химическую смесь и взорвали мозг. Я глубоко вздыхаю и отворачиваюсь к окну, не желая смотреть на них. От кого же беременна Мэдисон? Надеюсь, не от Массимо.

Я сжала подол своего платья и ревниво закусила щеку. Сердце больно ударило в ребра, и я сдержала эмоции под контролем. Почему я ревную, когда он начал говорить с ней? Они выглядят словно бывшая пара или женатые люди, где любовь начала угасать. Сжав подол своего платья, я нервно прикусила щеку, подавляя бурю эмоций, бушевавшую внутри. Сердце учащенно забилось, ударяясь о ребра, словно пытаясь вырваться наружу. Почему я чувствую столь острую ревность, когда он начал говорить с ней? Их взаимодействие напоминает хрупкий баланс между бывшими партнерами или супругами, где чувства постепенно угасают, оставляя лишь тень былой любви, и лишь Мэдисон в одиночку, словно одинокий боец, старается пробиться сквозь ледяную маску статуи Массимо.

Не замечая их, я окунулась в себя и не обратила внимания, что Мэдисон переоделась в уличную одежду и ушла, не оставив от себя ни следа.

— Тебе необходимо сменить одежду, — отметил Массимо, находясь в непосредственной близости от меня.

Следуя за ним в спальню, я погрузилась в размышления. Я много думала о том, как Массимо и Мэдисон относятся друг к другу и что между ними. Меня озадачивало их явное неравнодушие, и я задавалась вопросом, уместно ли будет обратиться к Массимо с целью выяснения причин такого поведения.

— Держи, — произнес он, передавая мне предметы гардероба: белую футболку и черные шорты, которые значительно превышали мои обычные размеры.

— О... — вырвалось у меня непроизвольно.

Я не смогла сдержать легкую усмешку и, приняв его одежду, начала внимательно рассматривать ее габариты.

— Не спеши с переодеванием, я не войду в комнату, ты знаешь, где находится кухня, — добавил он, покидая спальню и аккуратно закрывая за собой дверь.

Я заворожено смотрела на его большую спину под рубашкой, и слюни стекали по уголку моих губ. Я вздрогнула и вытерла влагу, слегка прокашлявшись. Что со мной происходит? Не спорю, Массимо чертовски красив, обаятелен и сексуален, но...

Но что?

Я скинула платье и осторожно повесила его в найденной гардеробной, находящейся слева от большой двухспальной кровати. С футболкой у меня не возникло особых проблем, но с шортами они значительные. Я стояла в гардеробной перед зеркалом и смотрела на свое отражение, придерживая резинку шорт сбоку.

— Отвратительно, — заныла я.

Я направилась в кухонное пространство и остановилась перед мужчиной, который находился за барной стойкой с коробкой кексов из пекарни.

— Ты любишь сладкое? — вопрос, вызвавший у меня некоторое удивление.

— Да, а что? Какие-то проблемы? — последовал ответ.

— Я думала, такие, как ты, за здоровое питание, подвижный образ жизни и у тебя на полках только банки протеина в порошках, — с улыбкой заметила я, пытаясь осмыслить этот парадокс.

— Даже такие, как я, подвержены человеческим слабостям, — с ухмылкой ответил Массимо, завершая трапезу. — Я вполне обычный мужчина, Ева, почему тебя это удивляет?

Его аппетитный внешний вид вызвал у меня аналогичное желание подкрепиться, что было подтверждено урчанием в животе.

— Потому что...

Массимо, казалось, уловил сигналы моего голода и с усмешкой протянул мне коробку.

— Поздно для приема пищи, — отказываюсь я, — мне не нужны дополнительные килограммы.

— Как пожелаешь, — Аристон хитро пожал плечами.

Я ожидала, что он начнет утверждать, что мне не следует беспокоиться о весе, ведь все девушки и так красивы. Однако, к моему удивлению, комплиментов не последовало.

— Мне достанется больше, — он равнодушно взглянул на меня и дразняще откусил еще один кекс.

Мои брови невольно нахмурились, выражая легкое раздражение.

— Массимо, у меня случилась неприятная ситуация, и мне нужна твоя помощь. — Я произнесла это с некоторой неловкостью, осознавая, что без его участия решение проблемы будет затруднительным.

— Если проблема не связана с моим ребенком, то она, скорее всего, не очень серьезная. — Массимо заметно напрягся, очевидно, беспокоясь о благополучии Лорелей, однако на данный момент с ней, судя по всему, все в порядке. Я сделала глубокий вдох и отпустила ремешок шорт, который удерживала на протяжении всего разговора. Шорты мягко опустились к моим ногам, и я почувствовала легкое смущение.

— Поэтому нужно есть нормально и не питаться одной травой, тогда и шорты слетать не будут. — Массимо пожал плечами, не проявляя явного интереса к моей проблеме.

— Я осознанно решила стать вегетарианкой и не хочу, чтобы меня за это осуждали. — ответила я, стараясь сохранить спокойствие и профессиональный тон.

— Безусловно, это твое право, Ева. — Массимо согласился, завершая разговор на уважительной ноте.

— Массимо.

Мужчина раздраженно закатил глаза и внимательно осмотрел мои обнаженные ноги, однако его реакция на увиденное оказалась нейтральной.

— Моя футболка длинная, как легкое летнее платье. Я не вижу в этом проблемы, тем более что ты собираешься спать и не хочешь обсуждать этот вопрос. Уверен, он для тебя не очень важен, и не стоит трахать мне мозг незначительными вещами.

Массимо решает все за меня: что я хочу и что не хочу, и что мне делать, а что нет. Я лишь смотрю на свои голые ноги и печально облизываю губы. Внезапно над головой загорелась лампочка идеи, и я лаконично с загадкой улыбнулась.

Подхожу к мужчине и пронизываю его щенячьим взглядом.

— Мне действительно необходима твоя помощь, Массимо, — произнесла я, приблизившись к его внушительной фигуре и прижавшись к мощному телу.

— Ты обладаешь способностью самостоятельно решать проблемы, — ответил он, с явным неудовольствием отстраняясь на несколько сантиметров.

— Ну, Массимо...

—

Ева,

— выдохнул он с жаром, понизив голос.

— Да? — я стремительно схватила пряжку его ремня и расстегнула, мгновенно притянув его к себе и забрав ремень.

Мужчина был ошеломлен и потерял дар речи, глядя на себя без ремня и на меня, застегивающую его ремень на своем поясе, чтобы акцентировать изящество своей талии в импровизированном платье.

— Ева, верни ремень! — рявкнул Массимо, пытаясь сохранить спокойствие, ведь его драгоценная дочь в данный момент спала в одной из комнат.

— Неа.

Я смеюсь и шагаю назад, пока Массимо наступает.

— Ева, отдай мне

мой

ремень по-хорошему! — сказал он, схватив меня за талию. Я инстинктивно попыталась вырваться, дернулась в сторону, и мы оба, не удержав равновесие, упали на диван.

— Черт, Массимо, я же волосы порву из-за тебя! — вскрикнула я, почувствовав резкую и острую боль в корнях.

— Отдай ремень, и я остановлюсь! — заявил он, отпуская волосы, переместив руки на ремень и хватая меня за запястья над головой одной рукой.

— Массимо, пожалуйста, прекрати!

Дергая ногами, я не ощутила, что футболка задралась и открыла обзор на мои хлопковые трусики с принтом в черно-белую полоску, напомнив окрас зебры.

— Красивые, но не в моем вкусе, — равнодушный взгляд Массимо задержался на моем белье, и он сорвал с меня ремень.

— Не смотри! Это не для твоих глаз! Не для тебя!

Когда я пыталась вырваться, он схватил меня за запястья крепче. Я не могла использовать руки, потому что он применил ко мне силу. Тогда я укусила ремень, который он держал, чтобы ослабить хватку и отвлечь, и не дать ему забрать у меня его же ремень. Он так сильно сжал мои запястья, что могли остаться синяки на моей коже.

Поза достаточно странная. Я со скованными руками и куском ремня во рту и с задранной до живота футболкой, откуда видно мое нижнее белье, кроме того, я сняла лифчик, и мои соски отчетливо прилегают к футболке. Массимо же нависает надо мной, его колено между моих ног, он держит мои руки и сжимает ремень, который, напоминаю, у меня во рту.

—

Папа?

Мы замерли, смотря друг на друга. Мои глаза округлились до размеров больших монет, и я нерешительно повернула голову. Перед нами в нескольких метрах стояла Лорелей в пижаме, состоящая из шорт и футболки с рисунками разноцветных дельфинов и надписей «Barbie», сонно потирающая глаза и держащая плюшевого жирафа в правой руке.

Я моментально отпустила ремень, и мы отпрянули друг от друга. Поправив футболку, я нервно сглотнула.

Кажется, Лорелей ничего не поняла.

— Лоре, моя дорогая, почему ты бодрствуешь в столь поздний час? Ты должна спать, — Массимо, поднявшись с дивана, начал быстрый процесс фиксации ремня в шлевке, завершив его застегиванием на поясе.

— Я услышала твой голос, — ответила она с закрытыми глазами, потирая их и демонстрируя признаки сонливости, стоя на ногах.

Она спит стоя, но пытается держаться изо всех сил.

Я, оставаясь незамеченной, задержала дыхание, стараясь не нарушить атмосферу.

Массимо бережно взял ребенка на руки и нежно поцеловал ее в лоб, находясь в положении, обеспечивающем максимальную близость. Дитя, почувствовав заботу и безопасность, инстинктивно прильнуло к нему, опустив голову на его плечо, проявляя свое доверие и комфорт рядом с ним. Массимо начал поглаживать ее по спине, расслабляя дочь.

— Беги спать, — мягким, успокаивающим голосом произнес он, — папа придет к тебе позже, и я тоже буду спать рядом. Договорились, солнышко?

Его отношение к ребенку такое трепетное и бдительное.

— Ева?

Я столкнулась с удивленными большими глазами девочки и закусила костяшки пальцев.

— Привет, Лоре, — произнесла я, подходя к ней и осторожно прикасаясь к ее голове.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, поднимая голову и улыбаясь. В ее глазах, еще затуманенных сном, читалось недоумение. — Ева! Я так скучала!

В ее голосе звучала такая искренняя радость, что я почувствовала, как мое сердце наполняется теплом. Эта эмоция, столь ярко выраженная в ее словах, вызывает во мне бурю чувств.

Маленькая Лорелей.

— Лорелей, дорогая, послушай меня. Есть важная вещь, о которой я хочу тебе рассказать, — Массимо прокашлялся и начал говорить. Он знал, что ему нужно объяснить ей что-то важное, и хотел, чтобы она поняла и доверилась ему. — Ева — твоя мама. Даже самые лучшие и заботливые мамы иногда устают и нуждаются в отдыхе, чтобы набраться сил.

— М-мама?

Голос Лорелей дрожал, а глаза начали блестеть, что вызвало у меня беспокойство от непонимания: невозможно было определить, были ли это слезы счастья или печали. Ее взгляд метался между мной и Массимо, который, казалось, сдерживал свои эмоции на глубинном уровне, подобно тому, как заключенный хранит свои сокровенные мысли за крепкими стенами тюрьмы, ключ от которой был безвозвратно утерян. В этот момент я остро почувствовала непреодолимое желание найти этот ключ, чтобы открыть доступ к его внутренним переживаниям.

— Почему ты мне не говорил? — она все еще дрожала, и я, не сдержавшись, крепко обняла ее.

— Мы хотели устроить сюрприз, — тихо ответил Массимо, но Лоре совсем не слушала его.

— Мама, я так хотела тебя увидеть...

Мне стало ужасно больно.

Он затянул меня в эту авантюру, заставляя врать наивному ребенку. Ребенку, которому безумно нужна мама, но я же не мама. Вдруг что-то пойдет, черт возьми, не так?

Я отпустила Лорелей, и Массимо понес ее в комнату, я же пошла за ним, чтобы побыть рядом с девочкой, которая сейчас плачет от счастья.

По крайней мере, я на это надеюсь.

Лорелей укрывается одеялом и жестом просит нас лечь с ней. Нам ничего не остается делать, как повиноваться ей и устроиться по бокам от ребенка и заключить ее в объятия. Массимо поцеловал дочь в затылок и прижал ее к себе, я же, пытаясь не отставать, также крепко обняла ее.

Мы находимся в одной кровати.

Я только в футболке.

И он видит это.

Лорелей засыпает, и я наконец выдыхаю, потому что мне не нужно отвечать на вопрос и придумывать отмазки. Я закрываю глаза, сон дает о себе знать и властвует надо мной, потому у меня сейчас одно желание — крепко уснуть и расслабиться. Насладиться спокойными мгновениями.

Массимо медленно встает и тихо расстёгивает рубашку, обнажая свою грудь, и я не увидела у него ни одной татуировки спереди. Впервые вижу мужчину без них, господи. Ночник Лорелей приятно осветил тело мужчины розовым цветом, и я корю себя за эти сокровенные фантазии.

— Мне кажется, мы очень сильно ошибаемся, делая это, — прошептала я и укрылась одеялом, обхватывая крохотное тельце малышки. — Она расстроится.

— Я хочу для нее счастья, Ева, — ответил Аристон, глубоко и протяжно вздохнув, и покинул спальню. Через несколько минут он вернулся, одетый в серые домашние штаны.

Выбор серого цвета для домашней одежды был весьма удачным, так как он акцентировал внимание на его анатомических особенностях, подчеркивая их элегантность и гармонию.

Его член хорошо выпирает.

Мамочки! О чем я думаю?

Я закатываю глаза и прячусь под одеяло, слушая легкое сопение Лорелей. Массимо ложится на другую сторону под то же одеяло и гладит свою дочь, будто бы успокаивая и оберегая ее от чего-то.

— Сегодня лучше спать с ней, — тихо сказал он, поставив меня в известность.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду, и попыталась осмыслить его слова.

— О чем ты говоришь? Зачем это нужно?

— Когда Лорелей сильно волнуется и многое произошло за день, неважно, положительные это эмоции или отрицательные, особенно перед сном, у нее часто бывают кошмары, — мужчина мягко погладил дочь по спине кончиками пальцев. — Я почти каждую ночь сплю с ней.

— И что же произошло у нее сегодня?

—

Ты, Ева, произошла ты.

Я посмотрела на девочку, которая спала, обняв подушку, и поджала губы, умиляясь ребенком. Она лежала на животе, её лицо было спокойным и умиротворённым. В этот момент я заметила удивительное сильное сходство между ней и Массимо. Их черты лица настолько похожи, что я сразу увидела, что девочка — это миниатюрная версия Массимо, но с другим цветом волос.

— Почему Лоре спит с ночником? — спросила я, проявляя искренний интерес к данной теме.

Мне правда интересно.

— Он волшебный, — голубоглазый мужчина с улыбкой продемонстрировал свои ямочки на щеках, показывая рукой кавычки. — Ночник отгоняет плохие сны и тревожные мысли, а еще Лоре боится темноты, поэтому я купил его для ее комфорта. Кроме того, для усиления эффекта, я также сплю с ней.

Я не смогла сдержать усмешку.

— Разве не удобнее спать в твоей комнате? Кровать там явно больше.

— Лорелей привыкла спать здесь, — ответил он.

— И свет ночника не мешает тебе?

— Я привык, Ева. — Массимо с нежностью посмотрел на спящую девочку и вновь нежно поцеловал ее лоб. — Ради благополучия и комфорта ребенка я готов пожертвовать своим собственным комфортом.

Я также была готова пожертвовать своим комфортом ради Сэма и Вероны. Но я не могла уберечь Сэма, и Лорелей мне очень напоминает о нем. Своей преданностью, наивностью и искренней добротой.

Жаль, я не смогла спасти его от аварии.

И я боюсь, что история однажды повторится.

Я вздрогнула от навязчивых мыслей и обняла себя руками. Массимо заметил резкое изменение моего выражения лица, но ничего не сказал.

— Спокойной ночи, Ева, — сухо сказал он.

— Спокойной ночи, Массимо.

Стоит перестать думать о брате. Я не верну его, не поверну время вспять, но и ошибку себе не прощу.

 

 

Глава 8. На разных планетах

 

— Ты не спас Лилит, — насмехался голос тени из угла.

Темная дымка скользнула в мою сторону и остановилась напротив. Я сталкиваюсь с ней взглядом. Пустым и блёклым, не имеющим значимого смысла в этой чёртовой жизни. Сжимая руки в кулаки, я словно прилип к полу, где растекалась кровь Лилит.

— Я знаю, ублюдок. Сколько ещё ты будешь напоминать мне об этом?

— До тех пор, пока ты не отпустишь ее смерть,

Массимо Элиас Аристон

, — мое имя звучало мерзко от его голоса. — Оглядываться назад нам следует только ради извлечения уроков из прошлых ошибок и пользы из дорого купленного опыта.

—

Джордж Вашингтон.

— Он самый.

Тень надавила на мою голову, будто сдавливая воспоминания с Лилит в одну массу. Я зажмурился, попытался оттолкнуть эти густые дымки, но не смог. У меня не вышло совладать с телом.

— Смотри, как ты был счастлив. Смотри!

Лилит в бикини появилась передо мной на фоне Карбиского моря. Вода, кристально чистая и прозрачная, идеально подчеркивала интимность момента. Ее лучезарная улыбка, полная любви и страсти, мгновенно расслабила меня. Лилит посмотрела на меня взглядом, в котором смешались глубокие чувства и плотское желание.

С лукавой улыбкой она сказала:

— У нас еще не было близости на пляже, — обвив мою шею, она почти повисла на мне, демонстрируя свою привязанность и доверие.

Я, нежно обхватив ее талию с загорелой кожей, поцеловал ее в губы, выражая свою страсть и собственничество. Этот поцелуй был насыщенным и чувственным, подчеркивая мою решимость защищать и оберегать Лилит, несмотря на разницу в возрасте, составляющую всего четыре года. Я воспринимал ее как наивную и чистую девочку, которой был единственным защитником и покровителем...

— И когда ты наконец перестанешь загоняться по этому поводу? — спросила тень, решительно прерывая мои мысли. — Независимо от того, была она в твоей жизни или нет, тебе нужно идти дальше. Слабак! Гребаная тряпка!

— Сначала ты говоришь, что я неудачник и не смог спасти свою жену, а теперь называешь меня слабаком, потому что не отпустил ее? — усмехнулся я, с вызовом глядя на густую тень, которая раздражённо фыркнула. — Опредись, кто я.

— Идиот.

Я пожал плечами.

— За столько лет ты так и не осознал, что я пытаюсь до тебя донести.

Я приподнял бровь в знак недоумения.

— Разве это не очевидно? — с ироничной ноткой спросил я.

— Массимо, тебе надо подумать, что делать дальше. Либо ты принимаешь решение и двигаешься вперед, либо продолжаешь залипать на прошлом и в итоге вгоняешь себя в депрессию. Это мешает тебе строить нормальные отношения с другими бабами.

Внезапно меня пронзила резкая тупая боль по всему моему телу. Я увидел её. Она лежала в постели, вся в крови. Я смотрел на себя со стороны и слышал крик дочки, полный страха и отчаяния, просящий тепла и любви. Тень, как привидение, то исчезала, заставляя меня переживать этот кошмар снова и снова, то появлялась, обвиняя меня в жестокости и бессердечии.

Я ублюдок.

— Я начну появляться не только во снах, Аристон.

***

Я распахнул глаза и схватился за переносицу. Пульсирующая боль неприятно ударила в виски, и я замычал, чувствуя себя полнейшей мразью после очередного кошмара. Эта тень начинает меня уже раздражать. Бесить и выводить на злость, что я теряю над собой контроль.

Посмотрев на наручные часы, которые я не снял, я нахмурился. Пять утра, хоть мне и к девяти, спать я не желаю больше. Поднявшись с постели, я посмотрел на ребенка без одеяла. Лорелей свернулась клубочком и безмятежно сопела, пока Ева полностью закуталась в одеяло.

Взяв часть одеяла, я, так сказать, отобрал часть у Евы и накрыл их обеих одним. Проведя ладонью по голове дочери, я успокоил свои нервы. Не заболела. Температуры нет.

Черт, я помешан на ее здоровье.

«Параноик. Ужасный параноик», — пронеслось у меня в голове.

В последний раз взглянув на девочек, я удалился из спальни и закрыл за собой дверь. Добравшись до кухни, я включил телевизор на небольшой громкости. Новостные каналы скучные, поэтому я переключил HBO, где показывали «Игру престолов».

Это всего лишь фон, чтобы не погружаться глубоко в мысли и воспоминания.

Я нахмурился и открыл холодильник, разглядывая, что есть. Мэдисон, похоже, вчера хорошо позаботилась о его заполнении. Морозилка также заполнена видами мяса, фарша и даже ягод, вдобавок она умудрилась слепить котлеты и бросить их в морозилку.

Я усмехнулся.

— Неплохо, когда в квартире живет девушка. Я закрыл холодильник, схватив только бутылку безлактозного молока. — Всегда есть вкусная домашняя еда.

Я налил молоко в тарелку с сахарными хлопьями, поставил её на журнальный столик и сел на диван, уставившись в экран. Но даже сериал не мог отвлечь меня от тяжёлых мыслей о Лилит. И что имела в виду тень?

Блять, это просто дурацкий сон.

— Доброе утро, — передо мной возникла Ева, все еще пребывающая в состоянии полусна. Она потянулась, и ее футболка слегка задралась, обнажив изящную фигуру с плоским животом и тонкой талией.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Доброе, — буркнул я, продолжая жевать хлопья. — Еще даже шести часов нет на часах. Тебе бы лучше вернуться в постель и лечь спать.

— Нет, я уже выспалась, — ответила она с искренней улыбкой, которая, казалось, могла озарить все вокруг.

— Не настаиваю.

Ева покачалась на носочках и подошла ко мне, стоя прямо перед лицом и загораживая обзор на телевизор. Я вскинул бровь и махнул рукой, приказывая ей отойти, однако она даже не думала меня послушаться.

— Нельзя есть и смотреть телевизор одновременно, — с укором причитала девушка.

Ухмылка ласково коснулась моих губ.

— И почему же? — Я откинулся на спинку дивана.

— Ты нарушаешь процесс пищеварения, можешь подавиться, качество питания тоже снижается! Неужели такой взрослый мужчина, у которого растет дочь, не знает о таких простых вещах? — Эльсен удивленно расставила руки и тут же скрестила их на груди.

Я расхохотался.

— Ева, — протягиваю я ее имя и смотрю ей в глаза снизу вверх. — Я прекрасно знаю об этом.

— Тогда зачем спрашивал?

— Глупая, — с ухмылкой сказал я, ставя тарелку с хлопьями обратно на столик и складывая руки на груди. — Интересно, что же ты ответишь.

Ева сжала руки в кулаки и схватила тарелку со столика. Фыркая, она унесла мои недоеденные хлопья, оставив сидеть в недоумении.

— Сахарные хлопья вызывают скачки глюкозы, а это снижает концентрацию! — взволнованно воскликнула она и небрежно поставила тарелку в раковину, задрав подбородок. — Съешь что-то полезное.

— Ева, верни

мой

завтрак.

— Я приготовлю другой.

У меня отсутствовал интерес на споры. Я лишь уперся подбородком в ладонь и тяжело вздохнул. Рассматривая мышцы на руках, я переключил внимание на Еву. Она промывала шпинат, банан и киви, после принялась очищать фрукты и нарезать продукты на небольшие кусочки. Ева переложила все в блендер и залила молоком, тщательно измельчая содержимое.

Только не говорите, что она хочет кардинально изменить мое питание и сделать вегетарианцем, как она.

Ева перелила напиток в высокий стакан и бросила в него найденную трубочку. Я снисходительно осмотрел ее округлые бедра, которыми она вильнула, приближаясь ко мне со стаканом.

— Смузи будет полезнее.

— Я благодарен за твою странную непрошенную заботу, — я даже не соизволил взять стакан, с трудом вздыхая. — Но пей его сама. Я такое не пью.

— Но...

— Просто верни мне

мой

завтрак и не лезь туда, куда тебя не просят.

Я поднялся и не рассчитал расстояние, оказавшись чересчур близко к ней. Мои губы едва не коснулись еë, и мы оба замерли, глядя друг на друга в непонятном недоумении и парализации. Ее руки задрожали и крепче стиснули стакан, а глаза забегали по моему лицу и заполнились блеском, но не слез.

Девушка поддалась вперед, сильнее сократив расстояние, и в воздухе резко стало жарко. По телу разлилось странное тепло и тут же обдало холодом, словно отрезвляя. Я заглянул в ее каштановые глаза и заметил, как расширились ее зрачки. Смуглая кожа переливалась на свету кухни, а губы дрожали — то ли от переполненных чувств, то ли от возбуждения.

Возбуждения?

Я мотнул головой и сделал шаг назад, потирая переносицу.

Она была так близко.

— Извини, — произнесла Ева, её голос дрожал, выдавая внутреннее напряжение. — Мне не следовало этого делать, я...

— Не извиняйся, — холодно прервал её я, подняв голову и вновь обретя свой прежний отстранённый вид. — Я завершу оформление контракта, и ты подпишешь его.

Ева была удивлена столь резкой сменой темы разговора. Однако, не желая усугублять ситуацию, она молча кивнула, соглашаясь с предложенным развитием событий.

Я подошел к раковине и забрал тарелку с хлопьями. Благо, посуды нет, всё идеально чисто, и Ева не залила тарелку водой, поскольку я делаю это по привычке. Я удалюсь в кабинет и тяжело вздыхаю, включая компьютер. Я поставил тарелку на стол и заглянул в окно. Мрачный Нью-Йорк имел свою красивую атмосферу, а зажженный свет в окнах небоскребов напротив.

Устроившись за столом в одних серых спортивках, даже не удосужившись надеть футболку, я подумал о поведении Евы, пока печатал документ.

Вчера она бесцеремонно выкрала у меня ремень, а сегодня забрала завтрак и решила приготовить другой. Что мне думать и чувствовать?

Я сжал мышку и склонил голову над тарелкой, возмущенно вздыхая. Доедая завтрак, я отодвинул тарелку и откинулся назад, на спинку кресла, и словно погружался в воспоминания, или это снова тень сжирает меня и поглощает своей тьмой?

— Ева, — знакомый голос эхом прошелся по кабинету, однако его слышал только я.

Тень промелькнула перед глазами и испарилась, словно ее здесь и не было. Я точно психически больной.

Дымка окружила меня и ухмыльнулась. Она витает в воздухе, ожидая своего часа или подбирая очередную колкость.

— Что ты почувствовал, когда вы были так близко? Твой член встал? Ты наконец стал что-то чувствовать к кому-то, кроме умершей жены? — тень, с характерной вальяжностью расположившаяся на поверхности стола, разразилась смехом, стремясь дестабилизировать моё эмоциональное состояние.

— Я не ощутил ничего, — ответил я, стиснув зубы, пытаясь сохранить контроль над собой.

— О, мой друг, ты, вероятно, обманываешь самого себя. Невинная девушка, молодая кровь, красивое тело, не тронутое ни одним мужчиной. Неужели тебе не хотелось когда-нибудь стать ее первым? — призрак принял антропоморфную форму, лишённую глаз и других чётких очертаний, оставаясь лишь тенью. — Даже в случае с Лилит и Мэдисон ты не был первым. Не хотелось бы опорочить и Еву?

— Молчи, она всего лишь ребенок! Подросток, не повидавший жизнь! — прошипел я, схватившись за голову от отчаяния.

— Разве я лгу? — его усмешка, полная сарказма, окончательно вывела меня из равновесия, и, не сдержавшись, я метнул в него ближайшую папку, содержимое которой мгновенно разлетелось по полу.

Тень, продолжая смеяться, ответила:

— Правда слишком горька и режущая, чтобы ее воспринимать.

— Заткнись! И, сука, проваливай на хрен из моей квартиры! Из моей головы и моей жизни!

— Я уже говорил: я не оставлю тебя в покое до тех пор, пока ты не осознаешь, чего я от тебя хочу. Найди свое лекарство, Аристон, и осознай, какую ошибку ты совершаешь уже столько лет и никак не извлечешь урок, — тень напоследок произнесла эти слова шёпотом и, внезапно приблизившись, вонзилась в моё тело, растворяясь в нём.

— Массимо, с тобой всё в порядке? — неожиданный стук в дверь заставил меня замереть, нарушив ход событий.

Я тяжело дышал и сжимал руки в кулаки.

— Массимо? — настойчиво спрашивала Ева за дверью.

Девушка не дождалась ответа и открыла дверь, пропуская сквозняк. Документы, валяющиеся на полу, задрожали от подувшего ветра. Она застыла на месте и осмотрела весь бардак в кабинете, а я прислонил ладони к лицу и вытер его. Непонятная боль все еще пронзала до костей, и мне становилось холодно, однако, даже несмотря на это, я должен сохранять контроль.

— Массимо, — произнесла Эльсен, приближаясь к столу с характерной робостью, поджав губы. — Позволь задать вопрос. Ты...

— Уходи, — последовал резкий ответ.

— Что? — её голос дрогнул от неожиданности.

— Без лишних вопросов, Ева. Просто покинь мой кабинет и впредь не смей сюда входить без разрешения.

Девушка замерла, её взгляд скользнул по хаотично разбросанным бумагам и предметам, наполнявшим пространство. Она явно растерялась, не зная, как реагировать на такой резкий тон.

— Ева, надеюсь, мои слова были достаточно ясны? Или я недостаточно понятным языком выражаюсь? — в голосе зазвучали стальные нотки, а мои руки сжались в кулаки, выдавая нарастающее внутреннее напряжение. Вены на шее отчётливо вздулись, свидетельствуя о том, что я едва сдерживаю бурю эмоций, готовую вырваться наружу и сорваться на любом первом попавшемся человеке.

— Уже ухожу, — произнесла она, стараясь сохранить внешнее спокойствие, и поспешно покинула кабинет, оставляя за собой лишь эхо своих шагов.

Мое логово.

Я прикрыл глаза и поглотил поток воздуха в легкие, наполняя их. Встав с кресла, я опустился на корточки и собрал разбросанные бумаги. Сжав листы в обеих руках, я вернул их в папку, даже несмотря на то, что они все перемешались.

Добавил себе работы.

Возвращаясь к рабочему столу, я забрал из принтера контракт, где всё четко пропечатано. Все условия договоренности и срок. Оставив быструю подпись буквы «А» с завитым хвостом, я вышел с этой бумагой.

Ева сидела в моих шортах на барном стуле, закрепив их моим тем самым кожаным ремнем. Она без настроения выпивала свой приготовленный смузи, смотря в одну точку. В стену, увешанную рисунками Лорелей. В квартире действительно есть эта маленькая деталь, небольшой стенд напротив барного стола, где увешаны все рисунки моей дочери.

Вчера было хорошо дурачиться, и плевать, что она забрала у меня ремень так нагло и невоспитанно, но на миг я расслабился. Перестал думать о плохом, но скрывал это.

Виновато выдохнув, я аккуратно положил бумагу перед девушкой с черной гелевой ручкой. Ева фыркнула и недовольно выплюнула зеленый смузи, смешанный с выделившейся слюной, на контракт и показушно отвернулась, демонстрируя свою обиду.

— У меня есть копии, — спокойно произнес я, глядя на испорченный документ. — Тебе не хватит твоей зеленой херни, чтобы их все заплевать.

— Я ни за что не буду подписывать эти документы.

Я сжал кулаки, глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и попытался объяснить:

— Ева, это решение нужно для Лорелей, а не для нас. Ради ребенка, Ева. Да и тебе тоже кое-что перепадет. Я готов заплатить тебе хорошие деньги за участие.

Я придвинул к ней копию и ткнул в поле, где нужно подписывать. Ева выдернула из-под моей ладони контракт и принялась тщательно читать его, ища в нем мелкие шрифты и изъяны.

Ожидая, пока она закончит, я постукивал пальцами по столешнице. Ева, медленно вздыхая, подписала контракт и вернула его мне.

— Ты извини, что нагрубил, — произнес я, пересматривая документ полностью. — Не люблю, когда в мой кабинет входят без разрешения.

— А я не люблю, когда я пытаюсь помочь, но меня посылают и плевать хотели на мою помощь, — скупо ответила она.

— Ева, — строго произнес я ее имя.

— Что?

— Люди неблагодарны, — я отложил контракт и склонился над девушкой. — Сними розовые очки, стоит повзрослеть. Ты не можешь всех спасать.

— Я хочу.

— А им нужна твоя помощь? Они тебе спасибо скажут?

Эльсен резко замолкла. Она дрожащей рукой поправила свои иссиня-черные локоны, разглядывая мое лицо пристально, отчего я ухмыляюсь.

— Ты только что признал, что ты неблагодарный мудак? — саркастично переспрашивает Ева и облизывает губу, следом соблазнительно прикусывает ее.

Я не обращаю на это внимания.

— Возможно.

— И как мне это понимать, Массимо?

Я натянул улыбку, попытавшись скрыть свои эмоции.

— Как захочешь

ты

. Каждый воспринимает все по-своему. Для кого-то это может быть облегчением, а для кого-то — настоящей головной болью и стрессом.

Юная девушка отвела взгляд, явно занервничав, и посмотрела на свой опустевший стакан.

— Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь, — сказала она с грустью в голосе. Ее плечи опустились, а голова поникла, как будто на нее навалился огромный груз.

Мои пальцы мягко обхватили подбородок Евы, приподнимая ее лицо. В ее глазах, отражающих невинность, я ощутил желание проникнуть глубже, к истокам ее внутреннего мира, который она с доверием раскрывала передо мной.

Она оголяла свое сердце и душу. И ее нагота интимнее, чем телесная.

— Именно поэтому я и настаиваю на необходимости взросления, — произнес я, стараясь передать всю серьезность своих слов. — В детстве мы не всегда понимаем, насколько жестока реальность, но важно быть готовой ко всему. В любой момент могут случиться такие вещи, которые тебя сломают. Тебя может сломать кто угодно.

— Например, ты? — Ева, нахмурив брови, робко спросила, пытаясь осмыслить мои слова.

Я отпустил ее подбородок и, опершись ладонями о столешницу, продолжил:

— Не обязательно, Ева.

— Тогда кто? — ее вопрос прозвучал с оттенком недоумения.

— Я сказал, что

кто угодно

, Эльсен, — сказал я, стараясь донести, что жизнь полна неожиданностей и нужно быть готовой ко всему. — Любой человек или ситуация могут стать проблемой.

— Все равно не до конца понимаю, — честно призналась она, явно пытаясь понять, что я имею в виду.

Я забрал контракт и отнес его в кабинет, убрав в папку. позже я отсканирую егои сделаю окончательно действительным.

Внезапно я задумался о Еве.

И во мне не происходили странные чувства, не было искры или всплеска эмоций. Я словно обрел спокойствие, общаясь с ней. Она легкая в общении и невинная, не испорченная. Ее не успели испортить, и это, наверное, даже хорошо. Видимо, Лиам ее сильно оберегал и огораживал от страшного.

Но мы разные. Совершенно разные, будто родились на разных планетах. У нее одни привычки и взгляды на жизнь, у меня совсем другие. Мое сердце больно ужалило в ребра, и я подавился, но чем — неясно.

Ева предпочитает вегетарианство, а я обычную пищу, вернее, любую, не относясь ни к какой категории. Она стереотипная, а я... Не знаю, в каких-то моментах возможно, но не полностью. Ева не рассудительна, она ведет себя по-детски, ведь является еще ребенком, а я словно второй отец, пытающийся ее образумить.

И что все это значит?

Мне показалось, что холод прошелся по моей обнаженной коже табуном мурашек. Я обернулся, но никого не обнаружил.

Безуспешно сжав челюсть, я закатил глаза и вышел из кабинета.

— Папа! — Лорелей выскочила из комнаты, как обычно, веселая и непосредственная, и бросилась ко мне, словно искала защиты и утешения в моих объятиях.

Моя любимая дочь — это не просто ребенок, это воплощение моих надежд и устремлений. Я стараюсь изо всех сил, чтобы она была счастлива и ни в чем не нуждалась.

Я нежно прижал ее к себе, позволяя ей уткнуться в мою шею, и улыбнулся, ощущая легкое, щекочущее прикосновение ее дыхания. Этот момент, когда она по-настоящему привязана ко мне моей же кровью, был для меня очень важен. Он показывал, как сильно мы близки и как много лет мы провели, становясь еще ближе.

— Доброе утро, пап, — сказала Лорелей, оторвавшись от меня и немного поерзав. Она явно хотела убежать к

маме

, потому что уже знала: ее ждут новые приключения и радости.

— Доброе, маленькая.

Я отпустил ее, как она и хотела, и, скрестив руки на груди, принялся молча наблюдать, как она крепко обняла Еву, шепча заветное «мама». Мое сердце сжалось от боли, потому что там была не Лилит, или потому что мне больно смотреть на фальшивку. И ведь это была моя идея.

Блять, я просто идиот.

— Мам, — протянула Лоре, и сердце заколотилось сильнее. От ужасной и гнетущей боли внутри, сворачивающейся в мерзкий ком. — Мы пойдем сегодня гулять?

Ева растерялась.

Нет, я не мог ошибиться. Может, она и правда не готова, но она сможет.

— Да, Лоре, конечно, — судорожно ответила Эльсен и напряжно сжала плечи моей дочери. — Пойдем. Мы пойдем вместе, да.

Я подошел к ним и провел ладонью по шелковистым волосам дочери. Она довольно улыбнулась и схватила мой палец, не желая отпускать.

— Не нервничай, тебе поможет Мэдисон и охрана, — безэмоционально сказал я. — А пока маленькой принцессе нужно завтракать, верно?

— Да! — Лоре кивнула.

Мой ребенок вызывает у меня улыбку и делает счастливее обычного.

 

 

Глава 9. Мне все равно

 

Я разглядывал Еву, сидящую на ковре с поникшим взглядом. Она расчесывала Лорелей, которая эмоционально рассказывала о прошедшем дне рождения у подруги из детского сада в прошлом году. Сегодня 14 февраля, всеми известный день влюбленных, и, может быть, я бы устроил для нее вечер. Если бы любил.

— Спасибо, мамочка, — счастливо проговорила Лоре и, поцеловав Еву в щеку, убежала в свою комнату.

— Массимо, — хрипло прошептала девушка и поднялась с пола.

Эльсен подошла ко мне и устроилась поодаль на диване, наклонила голову набок и посмотрела на меня своими очаровательными карими глазами, похожими на взгляд маленького котенка, который хочет ласки и любви, который соскучился и готов подарить всю свою любовь тому, кто ответно любит его.

— Я не могу лгать девочке, — призналась Ева и обхватила себя объятиями, уголки ее глаз мимолетно заблестели от подступивших слез, но она мигом смахнула их и быстро заморгала.

Неужели она вспоминает о нем? О Сэме. О своем умершем младшем брате.

— Главное ведь, что она чувствует себя счастливой, — я улыбнулся, глядя в сторону комнаты, где была моя дочь.

— То есть ты готов пожертвовать её психикой ради временного удовольствия? — Ева удивилась и скрестила руки на груди, как будто защищаясь.

— Ева, не переживай так, — я постарался говорить спокойно.

— Как раз наоборот, я должна переживать! — она вскочила с дивана.

Ева выглядела напряженной, сжала кулаки и смотрела на меня с гневом и непониманием. Её глаза, хоть и казались детскими, были полны сложных эмоций — ненависти и уязвимости. Это делало ее еще более ранимой.

— Я очень люблю Лорелей, она как часть моей семьи, я люблю ее как родную. Поэтому я не могу не обращать внимания на её чувства. А твое поведение меня удивляет и расстраивает. Ты бесчувственный подонок, не заботишься о том, как другие люди себя чувствуют, и готов манипулировать их эмоциями! Ева тычет кончиком указательного пальца мне в грудь и всхлипывает.

— Тебе повезло, что я включил шумоизоляцию и поставил радионяню, — прорычал я и стиснул брови, образовав небольшой бугор между ними, схватил девушку за тонкое запястье и дернул на себя, вынудив ее упасть на мои колени и вскрикнуть от неожиданности. — Тебе повезло, что моя дочь не слышит твоего гребаного бреда!

— Отпусти меня, придурок!

Она думает, что я отпущу ее. Думает, что может меня контролировать. Думает, что может повышать на меня голос и устраивать истерики. Черт возьми, она выводит меня из себя своим чертовски детским поведением.

— Сначала успокойся, — размеренным спокойным тоном сказал я и сильнее сжал ее запястья, не давая ей рыпаться и вырываться.

Девушка тяжело дышит и сжимает и разнимает кулаки. Ее плечи опустились. Она проиграла в этой маленькой битве. Я поднял ее на руки и унес в свою спальню. Эти дни я ночевал на работе, поскольку у меня были ночные смены, и Ева могла спокойно спать одна в моей кровати или с Лорелей, если та попросит.

Сегодня я не заходил в комнату, и сейчас впервые за это время зашел. Идеальный порядок. Даже кровать, которую я никогда не заправляю, оказалась потрясающе выглажена и застелена.

Я усадил девушку на кровать и запер дверь, чтобы Лорелей не забежала посреди разговора и не узнала лишнего.

— Прекрати вести себя как невоспитанный ребенок. Твои истерики хуже трехлетнего кризиса Лорелей несколько лет назад, и я будто взял на работу не взрослого ответственного человека, а семилетнего ребенка, которому отказали покупать игрушку.

Я сказал Еве то, что сильно ее задело. Укололо глубоко под кожу, именно это я и планировал. Сделать ей больно. Она опустила глаза, посмотрела на свои худые руки, поправила волосы и снова посмотрела на меня. В ее глазах видно, что она волнуется и пытается это скрыть.

— Массимо, я терпеть не могу ложь, — сказала она с горечью. — Как думаешь, Лора обрадуется, когда узнает правду?

Я ответил ей спокойным размеренным голосом:

— Ева, ты ничего не можешь сделать с этим. Смирись.

Она поджала губы, явно борясь с собой.

— Однажды эмоции возьмут верх над разумом, — сказал я холодно, стараясь быть объективным.

— Надо уметь держать себя в руках и не поддаваться эмоциям. Учись контролировать их и сдерживать. Иначе они тебя убьют.

Ева не отвечает. В ней полыхают чувства, но какие — мне уже не интересно. Мне все равно, что творится в ее голове, все равно, что она не хочет врать, однако контракт уже подписан, и я не разорву его.

— Ты не справляешься, Ева, — констатирую факт я, сложив руки за спиной.

— И что? Теперь выкинешь меня на улицу?

Я усмехнулся.

— Нет, — я покачал головой и осмотрел ее фигуру.

У нее красивая осиная талия, длинные ноги и острые черты лица. Ростом она приблизительно пять футов и шесть-семь дюймов, в то время как я — шесть футов и шесть дюймов.

— Тогда что?

Я остановил внимание на ее глазах. Красивых глазах, похожих на какао, которое я постоянно пил в детстве, когда за окном лился дождь и покрывал влагой листья деревьев леса, а мама сидела рядом и мы ждали отца. Мое сердце сжалось. Я соскучился по семье, и мне бы хотелось вырваться в отпуск и уехать в Стокгольм.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я могу попросить Мэдисон помочь тебе адаптироваться, — я замолчал, изучая ее реакцию.

Ева отвела взгляд в растерянности.

— И я сделаю это.

— Это лишнее.

— Мне не нужны твои слезы на рабочем месте.

— Я не плачу.

— Правда? — с иронией переспросил и провел пальцем по ее мокрой щеке. — А это что? Неужели дождь в моем доме?

Я внезапно замер и медленно вдохнул. От нее пахнет духами «Chanel», нежные ноты цветов и грейпфрута. Но грейпфрут куда ярче и приятнее, поскольку он верхний. Я облокотился на ладони, оставив ее бедра вуалировать между моими руками.

Блять.

Ева посмотрела на меня, и ее дыхание тоже замерло. Я стоял, возвышаясь над ее хрупкой фигуркой, и смотрел, тонул в ее теплых глазах. Ева настороженно двинулась назад, создав между нашими лицами внушительное расстояние.

Блять, что я творю?

Я осознал, что нарушил ее личное пространство. Едва не нарушил условия контракта, и моментально отталкиваюсь от нее.

Прочистив горло легким кашлем, я посмотрел в окно, где мелькает солнце с хорошей погодой. Нам всем следует прогуляться, проветрить голову и успокоиться.

— Извини, — с трудом выдавил я.

— Я сама не лучше, — вздыхает девушка и безмятежно смотрит на меня.

— Прогуляемся с Лорелей?

— Было бы неплохо.

— Собирайся, я одену Лоре, — произнес я и вышел из комнаты.

Мне показалось или она облегченно выдохнула, когда я вышел? Я вернулся в комнату дочери, сидящей за рабочим столом в окружении альбомов и красок.

— Лорелей, — мягко обратился я к дочери, опираясь плечом о стену возле стола, — не желаешь ли прогуляться со мной и мамой в Центральный парк?

— С удовольствием! — с энтузиазмом откликнулась она, мгновенно переключившись с предыдущего занятия и с улыбкой направившись к своей личной гардеробной.

— Ты справишься самостоятельно? — уточнил я, наблюдая за её действиями.

— Да, — ответила она, выглядывая из гардеробной с детским задором в глазах. — А потом можно снова купить кексы?

— Безусловно, дорогая, — подтвердил я. — Соберись, мы будем ждать тебя в гостиной.

Покинув комнату, я столкнулся с Евой, идущей в гостиную. На ней надеты теплые брюки и тряпка, которую я даже свитером назвать не смогу, поскольку декольте очень глубокое. Оно так сильно обнажает значительную часть груди. Я нахмурился и презрительно осмотрел ее внешний вид.

— Отвратительно, — честно оценил я. — Отвратительнее некуда.

— Что не так? — держа в левой руке авокадо, фыркнула девушка.

— Сиськи замерзнут. Иди переодевайся в нормальное.

— Я нормально одета!

— Если ты их отморозишь, кто будет сидеть с Лоре, пока ты по больницам шастаешь?

Девушка язвительно закатила глаза и, продемонстрировав все свое недовольство, направилась обратно в спальню.

Я тяжело вздохнул.

И почему девушки настолько тяжелые морально особи, что мне все чаще хочется повеситься? Особенно с появлением Евы в моей жизни словно появилась перчинка. Пусть она и слушается, и унять ее пыл довольно легко, но все же.

— Верона, я так устала, — говорила девушка по телефону.

Я слышал ее разговор из приоткрытой двери.

Подслушивать, конечно, нехорошо, но она не узнает, если я узнаю о ее мыслях больше дозволенного.

— Устала лгать, — признается Эльсен и тихо всхлипывает. — А Массимо, он... Он красивый, но его холод, резкость и грубость меня убивает. Он сначала топчет, а потом извиняется. Я уже жалею, что согласилась притворяться. Без него в моей жизни не было бы проблем.

Без него в моей жизни не было бы проблем.

Она и вправду идиотка или притворяется?

— Я согласилась из жалости к Лорелей, тем более она так напоминает мне о Сэме, и мне страшно, что однажды история повторится.

— Вы должны пройти через идентичный урок, — из ниоткуда возникла теневая сущность, что вызвало у меня инстинктивную реакцию в виде резкого движения.

— Прочь на хрен, — процедил я сквозь зубы, сжав кулаки.

Тень, не проявляя признаков агрессии, плавно переместилась к дивану и заняла на нем место, словно она являлась законным владельцем данного пространства. Я приблизился к ней, замахнулся и уже хотел ударить, но моя рука прошла сквозь серое, полупрозрачное облако, которое являлось ее воплощением.

— Сволочь, — гневно воскликнул я.

— Позволь представиться вновь, — тень расплылась в загадочной улыбке, сопровождаемой громким, зловещим смехом. — Я — существо, чье существование недоступно восприятию людей. Лишь ты способен видеть и слышать меня.

Я осознал, что не могу определить пол сущности. Она не является ни женщиной, ни мужчиной, что затрудняет выбор подходящего обращения. Оно? Звучит пугающе и зловеще.

— Что тебе нужно от меня? Я же сказал, убирайся на хрен!

— Я уже отвечал, — скучающе говорит он.

Может, он и мужчина.

— У вас с Евой похожие судьбы, даже даты смерти идентичны, — он рассмеялся и ринулся в сторону, указывая на дверь моей спальни. — И одинаковые уроки, которые вы четыре года не в состоянии освоить. Даже вините себя в смерти близких! Это так иронично, правда?

Дымка устремила на меня свой пустой взгляд.

— Уходи. Просто уходи.

— Я не исчезну по одному твоему желанию, — кажется, тень разозлилась, но мне ужасно плевать, какие у нее эмоции, и в целом я уверен, что она просто надевает маски. — Я тебе не джин из лампы! Ты меня понял?!

— Была бы у меня лампа, я бы засунул тебя туда и выбросил в океан, блять.

— Ты дурак? — тень глубоко вздыхает и ударяет себя, судя по всему, по лбу. — Ты даже коснуться меня не можешь, тем более я с легкостью прохожу сквозь материю. Ты не избавишься от меня, пока не поймешь, какой урок тебе дает судьба. Ты и Ева — карма друг для друга, но если вы воссоединитесь, вы поймете, что от вас требуется свыше.

— Это бред, — буркнул я и посмотрел на дверь спальни. — Убирайся к чертовой матери!

Тень пожимает плечами и вновь растворяется во мне. Блять, что за херня? Я перестаю понимать, что происходит не только внутри меня, но и вокруг.

— Я готова, — ко мне подбежала дочь, одетая в зимний костюм и с плюшевым жирафом в руках. — Папочка?

Я стоял, облокотившись поясницей о столешницу барного стола, и сжимал края, будучи дезориентированным. Я перестаю понимать, что творится в моей жизни.

— Пап? — дочь схватила меня за руку и сжала ее своими маленькими ручками. — Ты в порядке?

Я протер лицо ладонью и улыбнулся ребенку, словно все хорошо. Хотя я не знаю. Чувствую себя настоящим психом.

— Да, девочка моя, всё хорошо, — я опустился на корточки и поправил застёжку её комбинезона.

Лорелей обняла мою шею и повисла на ней. Я прикрыл глаза и обнял дочь, прижав её к своей груди так сильно и крепко, насколько это возможно.

— Я возьму с собой Дино?

Дино — это как раз её любимый жираф. Мама и папа подарили ей его, чтобы Лорелей всегда помнила о них, когда они в Стокгольме. И она помнит, скучает и радуется, когда они приезжают и остаются у нас на несколько ночей. Я обычно сплю с Лорелей, поэтому моя спальня отдается родителям, а Софии комфортно спать на диване в гостиной.

Однако я сомневаюсь, что Софи действительно спит. Уверен, она просто болтает по телефону с подругами или с Маттео.

Маттео.

Он так влюблен в неё, и я даже рад, что именно он хочет забрать Софию из родительского гнезда.

Никому другому я не доверю свою младшую сестру, а Маттео прекрасно её контролирует издалека. Знает о ней всё и по моей просьбе может сказать, где она и чем занимается. Только это мне не требуется, ведь я знаю, что она под полной защитой Маттео.

— Бери, конечно, — я вернулся в настоящее и поднялся.

Ева стояла напротив, сложив руки перед собой в замок. Её глаза слегка опухли, но она улыбается сквозь бурю чувств. Она переоделась в свитер с горлом бежевого цвета, и её щеки красные от некого смятения.

— Теперь иду одеваться я, — хмыкая, я остановился возле девушки и зашептал: — Не расстраивайся, в парке много причин для улыбки. Если будешь грустить, Лоре тоже потеряет настроение.

— Я поняла, к чему ты клонишь, Массимо, можешь не объяснять, у тебя это плохо получается.

Я усмехнулся. Она чудесно подколола.

Я вошёл в комнату и, зайдя в гардеробную, вновь почувствовал запах парфюма девушки. Черт, он прекрасен, мать вашу. Этот грейпфрут настолько вкусен, что я хочу его съесть прямо сейчас.

Я посмотрел на флакон «Chanel Chance Eau Tendre» женских духов на полке. Прозрачный флакон с розовым оттенком внутри круглой формы с лаконичным колпачком, по периметру которого проходит тонкая серебряная полоска. Я открыл крышку и вдохнул утонченный аромат. Грейпфрут ударил в нос и смешался с бархатисто-пряной медовой розой и белым изысканным жасмином. Они просто потрясающие.

Как насчёт грейпфрутового кекса?

В пекарне вряд ли такие есть, но если испечь после прогулки?

Поговорю об этом с дочерью и Евой. Я не силён в выпечке, но обожаю её.

Осмотрев себя в зеркале, я взглядом оценил свои мышцы. Они хорошо двигаются, и их видно, а чистая, не-зататуированная кожа придала особый шарм. Я никогда не делал татуировки. Даже в честь принадлежности к мафии. Татуировки — не то, что мне нравится. Не на первом месте и не самое важное, чего бы я хотел сделать в жизни.

Одевшись в свитер хаки и того же цвета штаны, я взял перчатки для Лорелей, а также для себя и Евы. Я уверен на девяносто девять и девять процентов, что ни одна из них не взяла перчатки.

Лорелей одевалась в шапку с помощью Евы, как и ботинки. Ева внимательно слушала очередные рассказы ребенка и улыбалась. Я рад, что Лорелей смогла отвлечь ее от плохих мыслей.

Наверное, я слишком жесток с Евой. Она еще ребенок. Она неопытна, черт возьми, а я требую от нее великих успехов.

Нет.

Меня не волнуют ее чувства.

Мне все равно.

Наплевать.

***

Мы шли по заснеженным аллеям. В феврале людей почти нет, поскольку большинство мероприятий закончились после рождественских и других зимних праздников. Я вёз Лорелей на тюбинге, держа конец ремня и слыша, как ребёнок смеётся от резких поворотов и снежных бугров.

— Вы так ладите, — с улыбкой сказала Ева, глядя на Лоре сзади. — Она всегда так катается?

— Лорелей любит свой тюбинг, ни одна прогулка со мной не проходит без него.

— С Мэдисон они гуляли без него?

— Мэдисон физически не справится.

Мы забрались на каменный мост над озером, и я остановился, любуясь красотой зимы. Деревья и скамьи застелены большими слоями снега, а озеро покрылось льдом, отражая свет фонарей этого вечера.

— Очаровательно, — мечтающим тоном сказала Ева и осмотрелась вокруг.

Здесь прекрасный вид на парк и небоскрёбы, которые освещаются. Девушка облокотилась о парапет и глубоко вдохнула чистый запах. Лорелей подскочила с тюбинга и подбежала к Эльсен, остановившись возле, чтобы посмотреть туда же, но её маленький рост не позволил ей быть на уровне Евы.

Ухмылка расползлась по моему лицу, как корни деревьев на земле в лесу рядом с моим домом в Стокгольме. Я подхватил Лорелей на руки и дал ей возможность насладиться красотами парка. Её щека уже холодная, поэтому я прижал ребёнка к себе, согревая в своих объятиях.

— Мне нравится тут, — девушка с улыбкой посмотрела на меня.

— Я рад.

Левой рукой я облокотился о парапет, правой удерживая дочь. Мы просто стояли так и наслаждались спокойным моментом. Внезапно мою руку накрыла чужая, женская и утончённая, красивая и изящная. Ева сжала мою руку в своей, переплетая пальцы, спрятанные под перчатками. Я ощутил что-то странное.

Что-то кольнуло в моём сердце, и оно рухнуло и скрутило желудок.

Я осторожно вытащил руку из-под ее и усмирил ее взглядом. Ева помялась и быстро спрятала руки в карман куртки, уткнулась носом в шарф, и ее щеки загорелись розовым не только от холода, но и от стыда.

— Хочу покататься с холмов, — сказала Лоре и посмотрела на меня своими очаровательными голубыми глазками.

Я растаял и улыбнулся.

— Твое желание — закон, милая, — я поцеловал Лорелей в лоб и ближе прижал ее к себе.

Ева выглядела странной, будто то, что я убрал руку, ранило ее. Но мне же все равно, почему я думаю об этом?

Направившись к холмам, я не мог понять, что с настроением Евы. Она то улыбалась, то грустила от того, что я холодно посмотрел на нее. Меня не интересуют ее чувства ко мне, я до сих пор люблю Лилит и, сука, даже после смерти верен ей.

Я стряхнул снег со скамьи и сел на нее вместе с Евой. Лорелей побежала с тюбингом на холм, чтобы покататься с другими детьми. Она достаточно социализированный ребенок, и познакомиться с другими для нее проще простого. Лорелей умеет находить общий язык и переманивать на свою сторону, даже если делает это не специально. Я внимательно следил за ней, чтобы она не упала и не столкнулась с кем-то. Я не собирался оставлять это без внимания.

— Массимо, — обратилась ко мне брюнетка, слегка наклонив голову и приблизившись на несколько сантиметров.

— Что ты хочешь сказать? — я ответил, сохраняя нейтральную интонацию и сосредоточенный взгляд.

— Мне действительно комфортно жить у тебя и присматривать за Лорелей. Однако твой холод и отчужденность вызывают у меня сильную неуверенность, — произнесла она, тщательно подбирая слова.

Я пристально посмотрел на нее, пытаясь уловить малейшие изменения в выражении лица. Ее состояние можно было охарактеризовать как амбивалентное: с одной стороны, она испытывала потребность в близком контакте со мной и хотела сблизиться, с другой — осознанно подавляла это желание.

— Ева, — начал я, закрыв глаза и стараясь придать своему голосу максимальную сдержанность. — Я люблю Лилит, даже несмотря на то, что она уже давно умерла. Я люблю ее. Тебе не стоит как-то ко мне прикасаться и пытаться «растопить». Мне это не нравится, прошу тебя быть гораздо сдержаннее и старайся вести себя чутка по-взрослому и не устраивать драмы и истерики из ничего. Особенно когда за стеной Лорелей.

— Я... — попыталась возразить она, но я жестом остановил ее.

— Я надеюсь, что ты сможешь это понять и принять как должное, — продолжил я, стараясь быть максимально спокойным. — Между нами не может быть ничего, кроме деловых отношений.

— Но возможно... — начала она, но я снова прервал ее.

— Исключено, — заявил я твердо, но без агрессии. — Не стоит тешить себя иллюзиями. Между нами ничего не может быть.

Эльсен внезапно умолкла и отстранилась, принимая позу с откидыванием корпуса на спинку скамьи и поворотом головы в сторону. Видимо, расстроилась слишком сильно.

Я, не придавая этому факту особого значения, перевел взгляд на Лорелей, упавшую в глубокий сугроб.

Блять, ей в шарф попал снег!

Я незамедлительно вскочил на ноги и оперативно переместился к смеющейся дочери. В этот момент она находилась в окружении двух детей, предположительно ее сверстников, и при моем приближении ее лицо выразило удивление.

— Лоре, черт возьми, такими темпами ты рискуешь переохладиться, — резко произнес я, наклоняясь с целью максимально быстро удалить снег с ее шеи.

Я стряхивал с нее снежинки, хмуро и обеспокоено осматривая дочь на наличие повреждений.

— Но, папа, мне не холодно! — возразила она.

— Когда у тебя возникнет боль в горле и насморк, мы вернемся к этому разговору, — парировал я, завершив процесс отряхивания и отпустив дочь.

— Будь осторожна, Лоре, — добавил я, слегка потрепав ее по голове. Несмотря на мои слова, она, не дожидаясь завершения фразы, продолжила свои игры. — Неугомонное дитя.

После этого я вернулся на скамью, где в прежней позе, не скрывая признаки грусти, находилась Ева.

Этот случай меня вообще не должен волновать.

 

 

Глава 10. Подсознание

 

Этой ночью Массимо остался спать в своей спальне, по факту я тоже могу с ним спать, насчет этого он не имеет ничего против, ведь кровать большая и мы не соприкасаемся друг с другом, однако я бы предпочла бы спать в гостиной, но Массимо не считает это правильным, раз мы притворяемся.

— Ева, иди ложись спать. Уже поздно, — мужчина, облаченный в серые спортивные брюки, стоял в дверном проеме комнаты.

Опять он был без футболки, и я увидела его накачанное тело без всяких татуировок, и мне это даже нравится. Я прикусила губу и отвела взгляд, чтобы не встречаться с его холодными голубыми глазами, которые смотрели так, будто он мог читать мысли.

— Я выпью чаю и присоединюсь к тебе позже, — прошептала я, обхватив себя левой рукой в попытке создать иллюзию защиты.

— Как пожелаешь, — ответил Аристон, пожав плечами, и, зевая от усталости, скрылся за дверью.

Массимо — тяжелый человек морально. От него исходит слишком большая энергия не только негатива, но и та, которая меня ломает. Я коснулась его руки сегодня, потому что хотела сблизиться, стать частью фиктивной семьи, но он оттолкнул меня, как ненужную вещицу, словно я ничего не значу в его жизни и никогда не имела смысла.

Не спорю, что рассчитывать на что-то с ним глупо, ведь он вдвое старше меня, а я, как наивная дура, надеюсь, что его ледяная маска растает под моим воздействием.

Я подошла к чайнику и коснулась кнопки на ручке, посмотрев на дисплей, где указано 212 градусов по Фаренгейту, я залила кипятком чайный пакетик в чашке.

— Ложь — это слишком. Даже для меня, — поднимаю кружку и мельком смотрю на закрытую коробку кексов.

Массимо постоянно их ест. У него ни один прием пищи не проходит без десерта в виде кекса из пекарни.

Поздно, нельзя поздно есть, иначе я наберу лишние килограммы!

Я отдернула руку от коробки и закрыла глаза, глубоко дыша. Я должна держать себя в руках, у меня никогда не было ломки и такой тяги к сладкому, что же сейчас со мной произошло такого, от чего я не могу сдержаться?

Подумав, что лучшим решением будет перестать смотреть на искушение, я отвернулась и отпила большой глоток зеленого чая.

До меня до сих пор не до конца доходит. Почему Массимо настолько холоден и недружелюбен? Он ведет себя эгоистично, его поведение деспотичное!

Я посмотрела в свое отражение в большом окне и, поправив волосы цвета чернил за ухо, направилась в спальню мужчины.

Аристон устроился по правую сторону кровати, ближе к окну. Я вижу только его голую спину, двигающиеся лопатки и бицепсы. Дыхание замирает в одно мгновение, я почувствовала странную тяжесть в нижней части живота, хотя месячные должны начаться только через два дня.

Он безумно красив. Он эталон мужской красоты.

Я легла с другой стороны кровати и укрылась вто-рым одеялом. Хотелось бы быть под одним, но сейчас это невозможно. Смотря на спину мужчины, я кусала губу, думая не просто о его теле и красоте, но и характере.

Возможно ли растопить лед такого, как он?

С этими мыслями я отвернулась, погрузившись с головой под одеяло, и успокоилась, наконец расслабленно выдыхая.

Сон пришел ко мне быстро, но выглядит он довольно странно. Он будто снабжен моими страхами, питается эмоциями и не хочет, чтобы я возвращалась в настоящее.

***

Кто-то или что-то коснулось моего плеча. Я поморщила нос и приоткрыла глаза, не понимая, кто посмел нарушить мой спокойный сон.

Осмотревшись, мое дыхание замерло в мгновение ока.

Я проснулась на дороге своего родного города Брюсселя. Оживленный перекресток и те же самые люди, которых я видела около четырех лет назад.

Внезапно сквозь меня проехала машина. Я ахнула и инстинктивно закрыла себя руками, но, похоже, меня никто кроме меня самой не видит не слышит. Я в реалистичном сне?

Я встала с асфальта, посмотрела на свои руки и сжала их в кулаки. Те же яркие фонари, та же ясная погода, не предвещающая беды, и я чувствую тот аромат традиционного бельгийского шоколада, который однажды купила Сэму до его смерти.

Грудь защемило от боли.

— Помнишь этот судьбоносный день? День, когда твоя жизнь, подобно тонкой нити, была оборвана в один миг. Она перестала существовать, словно ты совершила роковую ошибку в далёком прошлом и была жестоко наказана за это. Смерть была твоей кармой, не так ли?

Внезапно, совершенно незнакомый голос, словно эхо из глубин подсознания, заставил мои волосы на затылке встать дыбом, превращая меня в подобие ёжика. Я инстинктивно обернулась, пытаясь идентифицировать источник звука.

О боже...

Передо мной возникла загадочная тень, окрашенная в бледно-серый цвет, напоминающий грязно-белый оттенок. Эта женская фигура, словно дым от пожара, кружилась вокруг меня, пристально изучая каждую деталь моего облика. Её безликое выражение лица не выдавало никаких эмоций, оставляя меня в состоянии неопределённости и тревоги.

В какой момент я утратила способность ощущать угрозу, позвольте спросить?

— Кто ты? — с остатками опаски спрашиваю я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Моя рука невольно тянется к непонятному дыму. Я попробовала дотронуться до нее, но пальцы прошли сквозь, как машина проехала через меня. Рвано вздохнув, я дернулась в сторону и прижала руку к груди.

— Твое подсознание, — пожимая плечами, отвечает светлая тень.

— Зачем ты мне?

— Чтобы направить на верный путь.

Незнакомка обхватила длинными пальцами мое запястье и потянула в несколько метров влево.

Те же родные улочки. Знакомые магазины, в которые я часто ходила с семьей, где был Сэм. Известные достопримечательности виднелись издали, но тень останавливается и указывает мне на угол перекрестка.

Я увидела себя.

Себя четыре года назад.

На мне были джинсовые шорты и футболка на одно плечо. Тогда подобный образ был самым писком моды, и все девчонки пищали от таких вещей. Волосы я собрала в конский хвост атласной резинкой, потому что она не ломает и не портит их. На ногах белые кеды, купленные когда-то в Париже, но они были самыми любимыми, и я носила их до тех пор, пока не выросла нога.

— Почему я в прошлом? — поинтересовалась я и снисходительно посмотрела на рядом летающую тень.

Дымка повернулась в мою сторону и жестом велела смотреть, что произойдет дальше. К сожалению, я знаю этот сюжет наизусть.

— Я не хочу смотреть.

— Ты должна.

— Нет!

Попытка отвернуться не обвенчалась успехом. Извращенная тень удерживает мое тело своими длинными, черт возьми, щупальцами, и не позволяет отвернуться. Я даже глаз сомкнуть не могу.

— Ева, пошли! Я так хочу шоколадных конфет! — родной голос младшего брата в одну секунду отрезвил меня.

Нет...

Пожалуйста, нет...

Я смотрела на себя, смеющуюся и шагающую за любимым братом. Сэм был похож на меня, его темные густые волосы и карие глаза дали особого шарма, особенно его родинка на кончике носа всегда меня забавляла.

Я шла сзади него.

На светофоре горел зеленый.

— Догоняй!

Сэм, оседлав свой красивый, яркий, синий самокат, направился в сторону проезжей части. Я же, в прошлом, с радостной улыбкой на лице, бежала за ним, не предполагая, что в какой-то момент может загореться красный свет.

И он загорелся.

Сэм выехал на дорогу, и тут же в него врезался красный автомобиль, который проехал несколько метров вправо и столкнулся с белым «BMW», зажав Сэма между собой.

Моё сердце упало в желудок, громко забилось и ударилось о рёбра, а затем остановилось.

Сэм...

Мой младший брат, весь в крови, лежал между двумя машинами. Я боялась смотреть на эту картину, мои руки дрожали, а на глазах выступили горячие, мгновенно остывающие, прозрачные слёзы.

— Нет...

Раздавленный и поломанный самокат не привлекал внимания, как алая лужа крови и мясо ребенка.

— Нет!!!!!

***

Я просыпаюсь в холодном поту с криком и слезами. Тяжело дыша, холодные капли катились по моим щекам и щекотали шею. Нервно осмотрев пространство, я поняла, что нахожусь в спальне Массимо.

Сон просто отвратителен.

Мне никогда.

Слышите?

Никогда!

Никогда не снился Сэм после его смерти. Я спала совсем без снов, глубоко и крепко, никогда и ни от чего не просыпалась.

Массимо здесь нет, он не видел моих слез.

Отлично.

Ему не нужно видеть это.

Живот болезненно ноет, и я берусь за него, невольно стискивая между пальцев. Я простонала от боли и согнула колени, поджав их к груди.

Нужно выпить таблетку.

Надеюсь, у Массимо есть хорошее обезболивающее, которое быстро спасет меня от боли.

Я откидываю одеяло и теряю способность двигаться.

Я протекла, мать вашу...

Кровь месячных течет подо мной, как из ведра. Она растеклась подо мной в небольшой луже примерно размером с мою ладонь. Я развела ноги в стороны и посмотрела на ляжки, запачканные кровью и светлые трусики, превратившиеся в кровавое озеро.

— Он не должен увидеть этого.

Я подскочила с кровати и согнулась от ужасной боли внизу живота. Господи, как же вы невовремя!

Стиснув живот левой рукой, я на дрожащих ногах коснулась края простыни, чтобы вернуть ее, но ту же открылась дверь и в комнату вошел Массимо.

Нет...

Нет!

Я повернулась в сторону мужчины и нервно закусила губу. Аристон стоял на входе в спальню. В руках он держал чашку с насыщенным зеленым чаем, источающим тонкий аромат. Его пристальный взгляд, словно сканирующий пространство, остановился на моем внешнем виде, оценивая каждую деталь.

— Ева? — произнес он, его голос звучал ровно, но с легкой ноткой удивления.

Бабочки ожили в моем животе, когда он назвал мое имя, и притупили боль, исходящую из живота. Я сомкнула руки за спиной и опустила голову. Меня охватил такой стыд, что я не могу подобрать слов для его описания.

Стоя в одних трусиках и футболке, я сжала ноги, пряча свои покрытые гнилой пахнущей кровью ляжки.

Мужчина сделал несколько неспешных шагов в мою сторону и остановился. С интересом склонил голову и скользнул по мне взглядом, ненадолго затормозил на ногах и посмотрел назад. На кровать, где на моей стороне пятно крови.

— Я... я... я... — в попытке оправдаться я не смог-ла подобрать нужных слов. — Прости, Массимо, мне очень жаль, я правда не знаю, как так получилось...

Мужская рука легла на мое предплечье. Массимо сжал его и посмотрел мне в глаза своими холодными голубыми. Я замерла на месте. Мамочки, какие же у него красивые глаза...

Они такие глубокие, что я с радостью окунусь в них с головой и без колебаний утону, чтобы не покидать его.

— Ты не должна извиняться за то, что естественно для твоего здорового организма.

Он так спокоен.

Я неуверенно поднимаю голову выше и смотрю на его безмятежное выражение лица. Массимо сделал глоток чая и повел меня в сторону личной ванны.

— Прими душ и успокойся. Я уберу простынь и постираю ее.

Кивая Аристону, он протолкнул меня в уборную и закрыл дверь.

Он позаботился обо мне или сделал одолжение?

Я посмотрела через плечо на закрытую дверь и вернула внимание на ванную. Белая ванная манит своей чистотой, словно говоря: «Ложись и наслаждайся», — но готова ли я окунуться в её оковы?

Повернув кран и включив теплую воду, я оценила свой внешний вид в зеркале. Спутанные чёрные волосы не свидетельствуют, что я спала хорошо и спокойно. Запах крови все еще стоял в носу, поэтому я поспешила стянуть трусики с бедер.

— Ева, забыл спросить, — мужчина бесстыдно отворил дверь и заглянул в помещение.

— Блин, Массимо! — я завизжала и прикрыла себя этим клочком нижнего белья и натянула футболку как можно ниже, стараясь спрятать свои интимные места.

— Не волнуйся, я не смотрю.

— Массимо?

Он берет из моих рук белье и сворачивает его, а после непринужденно смотрит на меня, словно я не впервые стою перед ним без трусиков.

— Тебе какие прокладки купить? — он схватил полотенце с тумбочки и протянул его мне.

Я мигом обернулась в махровое желтое полотенце и ощутила, как бьет сердце меня в грудь.

— Я...

— И сколько капель?

— Массимо, не стоит.

— Тебе понравилось протекать в моей кровати? — его красивые губы растянулись в ухмылке. — У меня не так много постельного белья, к твоему сожалению, поэтому постоянно протекать не лучшая идея.

— Боже, Массимо, — я закрываю лицо ладонями и отворачиваюсь. Я хочу скрыть свой стыд, который ему уж точно необязательно видеть. — Прекрати.

— Я говорю правду, котёнок, — он прокрутил край моих трусиков на пальце и развернулся на пятках.

Котёнок?

Он что, в шикарном настроении?

— Ты так и не ответила, какие прокладки тебе купить, — заметил мужчина. — Или ты предпочитаешь тампоны?

Хорошо, что Массимо не видит моего лица, иначе я точно провалюсь под пол. Я сжимаю губы и глубоко вздыхаю.

Спокойствие.

Он просто пытается поддержать диалог и понять, как себя вести, когда у меня критические дни. Верно же?

— Я девственница, какие тампоны?

— Вот как...

Мужчина искренне удивился.

Я убрала руки и посмотрела на голубоглазого, стоящего с моими грязными трусами в руках и удивленным выражением лица.

— Почему тебя это удивляет?

— Я не был уверен, что ты и вправду девственница.

— Ты решил поговорить о моей девственности?

— А, нет, — Аристон опомнился и почесал нос. — Я не услышал ответ по поводу фирмы прокладок, Ева.

— Любые, Массимо, любые, но желательно «Libresse», три капли, — отвечаю я. — Так, а зачем тебе понадобились мои трусы, позволь спросить?

— Постирать.

Массимо пожал плечами, будто ничего сверхъестественного и ужасного в его действиях и помощи нет, хотя, возможно так и есть. Я рада, что у него хорошее настроение, и он не отталкивает меня, как солнце прогоняет тучи или наоборот.

Он покидает мое личное пространство и закрывает за собой дверь.

Я взглянула на струю воды, текущую из крана, и роняю полотенце на пол вместе с футболкой.

Теплые капли воды скользнули по моим длинным ногам, смывая подсохшую кровь. Бережно подмываясь, я несколько раз прохожусь пальцами между половыми губами, промывая их от ненужных выделений.

Взяв мочалку и капнув на нее немного геля для душа, я массирующими движениями прошлась по смуглой, но безумно нежной коже, стирая как ластиком излишки пота.

Смыв пену, я вылезла и обернулась в желтое полотенце, перед этим тщательно вытерев части тела от воды.

— Ева, я не знал, сколько штук надо, поэтому купил шестьдесят и еще ночные.

Я обернулась на мужской голос. В его руках три пачки дневных прокладок по двадцать штук в каждой и то же количество ночных. Я тихо вздыхаю и невинно улыбаюсь, глядя на его невозмутимый вид.

— Спасибо, теперь мне столько хватит на месяца три-четыре.

— Тогда отлично, не будешь протекать в моей кровати.

Он лукаво улыбается и, положив пачки на раковину, покинул ванную, напоследок заглянув на мое голое тело, спрятанное под мягким полотенцем.

Я вернулась в комнату и забрала чистые трусы из гардеробной, домашние штаны и укороченную футболку.

Одетая и чистая я зашла на кухню, где у плиты красовался Массимо и засыпал овсянку в молоко в кастрюле, стоящую на электрической плите.

— Готовишь завтрак для Лорелей?

— Да, она попросила овсянку с ягодами, — брюнет кивает и увеличивает мощность плиты, после пододвигает мне упаковку обезболивающих таблеток и стакан воды. — Выпей, если болит что-то.

— Спасибо? — я не понимаю, почему сейчас Массимо так внимателен и заботлив, что я невольно начинаю искать подвох. Случилось что-то? — Кстати, а почему у тебя хорошее настроение?

— Потому что у меня выходной и его ничего мне не испортит, я хочу наконец провести весь день с дочерью и дать ей максимум своего внимания.

Я выпиваю таблетку и смотрю на мужчину. Он хороший, правда, но зачем губит свой истинный характер? Или его доброта всего лишь маска, которую он надевает, чтобы ненароком не напугать.

— Тебе лучше? — заботливо спросил Аристон и посмотрел на меня.

— Да, — я киваю и сжимаю стакан с водой. — Намного лучше.

Лицо мафиози озарилось яркой улыбкой, а ямочки на его щеках придали необычности и особенности. Массимо поправил волосы, нарезая банан и кидая его в блендер с молоком.

— Ты что делаешь?

— Молочный банановый коктейль, — он закинул кусочек банана в рот и вопросительно посмотрел на меня. — Будешь его?

— Я бы не отказалась.

Он понимающе кивает и облокачивается о столешницу, ожидая, пока блендер все перемешает до однородной массы.

Я задумалась о сне.

Мне снился Сэм и какая-то тень.

Тень, заставляющая смотреть меня на смерть брата.

Что все это значит?

Может, поговорить об этом с Массимо?

 

 

Глава 11. Я схожу с ума

 

На удивление все утро я был в прекрасном расположении духа. Хотел поддержать Еву, помочь ей справиться с рабочими задачами и переживаниями из-за месячных. Но несколько часов я не мог понять, что со мной происходит, почему в голове такие перемены.

Я чистил керамическую посуду от овсянки, которую Лорелей быстро съела. Вдруг заметил, что дочь с Евой болтают в гостиной. Подумал об этом и усмехнулся про себя. Закончил с посудой и поставил её на полку в шкафу. Всё это часть моей системы порядка на кухне.

— Ты как-то реагируешь на нее эмоционально или думаешь о ней? — спросил внутренний голос с легкой отстраненностью. Он говорил нейтрально, как будто старался быть объективным и придерживаться правил беседы.

Ничего. Абсолютно ничего.

— Лжец ты, Массимо, — в ответ неизвестность лишь протяжно застонала от скуки. — И до сих пор не понимаешь, что вы нужны друг другу.

Я всё понимаю.

— Ты

ничего

не понимаешь.

Голос исчез и больше не появлялся. Уверен, что это была очередная тень, которая хочет меня поглотить в свой мрак и возненавидеть её сильнее обычного. Она мешает мне жить на как обычный человек.

Неужели я настолько чокнутый и сумасшедший?

— Мне нужно в магазин, — внезапно, сам того не ожидая, заявил я. Чёрт тебя подобрал, Аристон, зачем тебе вдруг понадобилось в продуктовый?

— Дома же все есть.

Ева, облаченная в черные джинсы и футболку бежевого цвета, укороченную до талии, выразила недоумение, подняв одну бровь. Ее жесты, направленные на прическу дочери, замерли в ожидании моего разъяснения.

— Фрукты и шоколад, было бы неплохо что-нибудь приготовить из этого.

— Снова сладкое? — Ева ухмыльнулась и разделила волосы ребенка на три равные части, заплетая красивую и идеальную ровную косичку.

— Имеешь что-то против сладкого, котёнок?

Несколько размеренных шагов в сторону девочек, и я склонился над Евой. Ее глаза округлились и засияли странным блеском то ли счастья, то ли смущения, то ли и того и другого.

— Прекрати меня так называть, — девушка поспешила завязывать кончик косички Лорелей резинкой и отпустила ее.

— Котёнок смущается?

Эльсен, сидя на диване, мигом прикрыла лицо своими ладонями, спрятав от меня выражение лица. Однако я, даже не видя ее, уже знаю насколько сильно она стесняется и готова сгореть со стыда, лишь бы я перестал смотреть на нее и называть котенком.

Что я поделаю, если она истинная копия маленького котенка?

Я смотрю на нее и вижу в ней котенка, познававшего мир, в котором он уже начал жить.

— Пап, что ты делаешь?

Именно в эту секунду я понимаю, что буквально едва не лег на Еву. Я нависал над ней, уперевшись ладонями в спинку дивана, дыша ей в губы, но не целуя и даже не собирался. Поцелуя не было в моих мыслях ни разу.

— Тогда почему ты сейчас почти целуешь её? — снова этот надоедливый внутренний голос, который издевался надо мной.

Чёрт.

Оторвавшись от девушки, я отошел на безопасное расстояние.

Голос в голове стих. Исчез сквозь голову, будто его не существовало, и я попросту схожу с ума, как самый настоящий псих.

Такими темпами, уверен, я совсем скоро слягу в психушку и совсем перестану соображать.

— Лорелей, — скверным тоном произнося имя дочери, я прочистил горло кашлем. — Иди к себе в комнату и собирайся. Я поговорю с мамой, и мы пойдем гулять по магазинам.

О боже, я схожу с ума.

Лорелей, держа в левой руке плюшевого жирафа, осмотрела нас подозрительным взором. Ее взгляд можно снять как за унижение, но без слов. Как за молчаливое презрение, которое считывается в одно мгновение с ее выражения лица.

Дочь, недоверчиво развернувшись на пятках, с игрушкой в руках направилась в свою комнату.

Когда она ушла и скрылась за дверью спальни, я облегченно выдохнул, будто с моих плеч упал груз с весом в несколько тонн.

— Мне не нравится то, как ты себя ведешь всё утро, Массимо, — почти шёпотом призналась брюнетка.

Я молчал.

Мне бы самому знать что вдруг произошло. Что вдруг изменилось за одну ночь. Складывается впечатление, что в меня вселилось некое существо, вырывающее эмоции наружу.

Я покачал головой.

— Массимо...

Девушка подошла ко мне, нейтрализовав расстояние.

Ее хрупкая рука приподнялась и, словно рука балерины скользнула по воздуху в мою сторону. Ладонь Евы беззаботно легла на мою щеку, и вторая повторила ту же судьбу, но с другой стороны.

— У тебя нет жара, — подтвердила Ева.

Я сохранял молчание, как трусливый подросток.

— Я очень скоро сойду с ума, — не надеясь, что Ева услышит мои хриплые мысли, я тяжело вздохнул.

— Даже я рядом с тобой схожу с ума.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я хрипло расхохотался. Она? Рядом со мной сходит с ума? Черт возьми, если это признание в любви, то, клянусь дьяволом, я готов сгореть в аду, потому что она не может полюбить такого как я.

Ей нельзя любить меня.

Мне нельзя любить ее.

Я сомневаюсь, что рядом со мной она в полной безопасности. Я уверен, что в один момент я сломаю ее, даже если сам того не захочу.

Ей не место рядом со мной.

Со мной она в опасности.

Она ребенок. Подросток, которому стоит набираться опыта с ровесниками и строить жизнь с ними. Я для нее как второй отец, но никак не мужчина, любящий ее. Я взрослый мужчина, и я не имею права забирать юность у девочки.

Она может делать все, чего только попросит ее душа.

Я не посмею влезать в ее жизнь.

— Что ты имеешь в виду, Ева? — переспросил я и наклонил голову, с интересом рассматривая ее красивые черты лица.

Припухлые губы бледно-розового оттенка сразу привлекли моё драгоценное внимание. Ее мягкие пальцы проводят по моей щетине, которая царапает девичью кожу, но ей будто наплевать на боль, которую я ей наношу. Невзначай.

— Ты можешь воспринимать мои слова так, как тебе хочется. Я все равно не смогу поменять твое мнение и отношение, свет мой.

Свет? Свет мой? Ее свет?

Я застыл и заглянул в карие глаза девушки. Её глаза наполнены спокойствием и утонченностью. Те качества, которые мне, порой, так не хватает, и хочется окунуться в пучину, но я не мог найти, сейчас нашел здесь. В глазах Евы. В ее красивом взгляде. Глаза девушки напоминают мне сладкий шоколад: гладкий, сливочный, восхитительный и тающий во рту.

Мои руки легли на её запястье. Я обхватил нежные руки девушки, и она плотнее стиснула ладони на моем лице, поглаживая кожу кончиками своих внимательных пальцев.

— Ты красивый, Массимо, — она встает на носочки, и ее мягкие губы касаются моего подбородка.

Блять…

Это уже слишком приятно. Все действия заходят за грани дозволенного, и я перестаю контролировать ситуацию, словно никогда и не мог ее контролировать.

— Но мне кажется, — Ева берет меня за руку и уводит в спальню, чтобы не стоять посреди гостиной.

Я, сам того не понимая, последовал за ней. Шел за ней, как верный слуга. Шел, как тот, кто должен быть рядом с ней и оберегать от нечто ужасного. От того, от чего ей могло бы быть плохо.

Но как ее уберечь от меня самого?

Собрав в кулак все силы, дверь захлопнулась, но бесшумно.

Я сажусь на кровать и опираюсь ладонями в матрас кровати. Ева приближается ко мне и обхватывает обеими руками мою шею.

Блять, блять, блять…

Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы. Руки девушки скользят по моим плечам, и я не возражаю. Даже не смею произнести слово против.

— Ева, — я теряю дар речи и вглядываюсь в лицо ненаглядной бестии.

Она без стыда опускается на мои колени и хватает торс ногами так, словно решила приклеиться ко мне. Я не смог сопротивляться, как одна из самых мерзких тряпок на планете.

— Массимо…

Ее нежный бархатный шепот сильно ударил в голову. Аромат яркого парфюма, где я чувствую ноты грейпфрута, только сильнее вскружил мне голову и пьянил ее.

— Ева, слезь.

Нет, я не хочу, чтобы она слезала. Я и представить себе, блять, не могу, как же прекрасно чувствовать эту девчонку на себе. Но я не могу. Я не могу так просто взять и воспользоваться ей. Не могу взять и изменить Лилит, плевать, что она умерла, и, по сути, я совершенно свободный мужчина с четырехлетней дочерью.

Но я не могу.

— Ева, живо слезай, — требовательно приказываю я, однако девушка отказывается слушаться.

Не будь она девственницей. Не будь она всего лишь подростком, нуждающийся в любви и ласки. Не будь у меня жены в прошлом, которая умерла по моей вине.

Не будь всего этого, а она была бы полностью моей. Она бы принадлежала мне единственному, и никто другой не смотрел бы на нее с ярым желанием овладеть таким хрупким и чистым, совсем невинным телом.

Я бы открыл свою темную сторону.

Показал бы, на что способен злой мужчина, помешанный на не классическом сексе, а на бешеном. На зверином, где нет места нежности и прелюдиями. Секс, где только жестокая боль, но она ключ к удовольствию и большим оргазмам.

К тем оргазмам, которые невозможно испытать от нежности и ванильности.

Например, та же всем известная сильная порка. Она хорошо разгоняет кровь и придает еще больше возбуждения. А игры с температурой отдельная тема, от которой хочется кончать и кончать не меньше.

— Ева…

Я скольжу затуманенным взглядом по ее грациозной фигуре и медленно обхватываю осиную талию.

Будь я проклят.

Член в штанах ощутимо пульсировал, и я сжал челюсть, пытаясь сдержать порыв возбуждения. Ева плотнее схватила мои плечи и, соблазнительно закусив нижнюю губу, окончательно снесла мне крышу. Ее бедра скользнули вперед, и я почувствовал весь жар, исходящий из ее промежности.

Я протяжно вздохнул и не сдержал себя. Я толкнул бедрами в ее сторону и уперся членом в горячую промежность, спрятанную под толстой тканью джинс. Кареглазая прикрывает веки и выдыхает, уверен, что в ее трусах сейчас лужа, но она пытается это скрыть.

Однако она не учла одного.

Я опытен.

Я знаю, какие обычно эмоции у влажной девушки. Знаю, что творится в ее голове, когда она мокрая и возбужденная. И прямо сейчас Ева сама виляет бедрами, сама трется о мою эрекцию и стонет, испытывая моральный оргазм.

Я жмурю глаза и сжимаю футболку девушки на спине так, что ткань болезненно впивается в кожу пальцев.

Сука.

— Нет, Ева, нет, — я вздыхаю и поднимаю девушку, вынудив ее перекатиться с меня на постель. — Никакой близости. Сама написала об этом в контракте.

Я усмехнулся и поправил футболку, насмешливо оглядывая покрасневшую девушку.

— Да, точно… — Эльсен отвела свои карие глазки на окно и стеснительно поправила прядь красивых черных волос за ухо. — Я просто тебя проверяла. Сможешь ли ты сдержаться. Да. Мне было интересно.

Как же она пытается соврать, но ничего не получается

Я только насмехаюсь и поднимаюсь с кровати.

В штанах ужасно тесно. Эрекция стала заметна в серых спортивках, и я не смог не заметить, как пристально Ева смотрела на мой стояк и смущалась.

Да, Ева, ты виновата в моем стояке.

За последние четыре года я никогда так сильно не возбуждался. Это словно нечто новое, совсем неизведанное и то, что притягивает с неизмеримой силой.

— Значит, я прошел проверку, — я гордо поднял голову и скрестил под грудью.

— Ага…

Мне показалось или в ее голосе пробежала нотка разочарования?

— Тогда позволь мне принять душ, котенок.

Я с улыбкой схватил полотенце из комода и скрылся за дверями ванной комнаты, где я наконец смог выдохнуть.

Гребаная девчонка.

Не может она так искушать меня. Не могу я сходить с ума. Не могу я начать чувствовать к ней нечто похожее, что и к Лилит.

Холодный душ должен меня успокоить. Мне следует привести себя в порядок и не подавать виду, что происходило нечто подобное. Особенно перед дочерью.

Иначе от расспросов Лорелей отвертеться будет нереально.

 

 

Глава 12. Как раньше

 

Тяжелое дыхание уничтожает мою грудную клетку. Между ног обдает таким жаром, что я перестаю чувствовать реальность. Неспешно стискиваю бедра и кладу ладонь на низ своего живота, осторожными движениями массируя так, чтобы снизить спазм, который так и вырывается наружу.

Я бросила презрительный взгляд на дверь, за которой слышится шум воды. Массимо покинул меня так легко, словно я ничего не значу. Но я чувствовала его ужасно твердую эрекцию, и мне бы хотелось ощутить нечто большее…

О боже, о чем я только думаю?

Я опустила голову и покраснела, чувствую, как мои щеки становятся красными. В горле пересохло, я не знаю, что сказать, что чувствовать и как себя вести. Мне кажется, что сейчас ко мне приковано столько взглядов. Я хочу просто исчезнуть. Провалиться сквозь землю и перестать думать о нем.

Руки вспотели, пока я прикрывала лицо ладонями. Нервный смешок вырвался из моего горла, и я встала с кровати. Хорошо, что у меня месячные и я в прокладке, иначе бы моё белье превратилось бы в мокрую ткань, как от проливного дождя.

Я поспешила покинуть спальню и подошла к окну и позволила воздуху проникнуть в пентхаус с помощью механической приточно-вытяжной вентиляции.

Почувствовав прохладный ветер, я расслабилась и вздохнула с облегчением.

— Мам, я готова! — услышала я голос Лорелей позади.

Обернувшись, я с легкой кривой улыбкой на губах, но лишь с одной стороны, взглянула на нее. Лорелей была одета в спортивные штаны бледно-розового цвета и толстовку аналогичного оттенка.

— Умничка, — сказала я с нежной интонацией, потрепав ее заплетенные волосы.

— А ты не готова.

Я смеюсь и направляюсь обратно в комнату, чтобы одеться. Я совершенно забыла про Массимо. Забыла, как сама приставала к нему и старалась добиться его внимания. Забыла, как придумала самую нелепую отговорку в мире о проверке, и сгорела со стыда.

Когда я зашла в спальню, достала из тумбочки костюм, похожий на тот, что был у Лорелей. Только этот был темно-шоколадного цвета. Наверное, я выбрала такой оттенок не только потому, что он мне нравится, но и потому, что шоколад — это не просто сладость, а нечто глубокое и запоминающее.

Вдруг я вспомнила про бельгийский шоколад, который часто покупала для Сэма и Вероны. Папа даже отвозил нас на фабрику, где его делают, и даже пытались сами сделать его.

У меня остались фотки и видео с этой поездки.

Сжимая костюм в руках, я закрыла глаза, подавляя эмоциональный всплеск, который грозил прорваться в виде слез. Покачивая головой, я медленно сняла футболку и джинсы, оставшись в одном лифчике. Воспоминания, словно фрагменты из хроники, проносились перед моим внутренним взором. Я зажмурилась, пытаясь отогнать эти образы, но они настойчиво возвращались. В моем сознании возникали сцены: как Сэма сбивает машина, как его самокат ломается под весом удара, как алая кровь растекается по асфальту, словно символизируя необратимость произошедшего. Я видела, как его грудь поднимается в последних судорожных вздохах, и слышала тревожные сигналы скорой помощи, которые, казалось, эхом отдавались в моей душе.

— Сэм… — мой голос дрогнул, и я рухнула на колени, не в силах больше сдерживать эмоции.

Грудь стала совсем тяжелой, и мне сложно сделать вдох. Прошлое поглощает меня и топит в пучине своих волн. Я положила ладонь на грудь и сжала кожу, не чувствуя никакой боли, и плевать, что она покрывается краснотой.

— Ева? — мужской голос отозвался где-то в далеко, и стал эхом, ударяясь о стены с разных сторон.

Жгучая боль в груди в области сердца вырвала из меня стон, и слезы выступили на уголках глаз.

Меня хватают за плечи и поднимают с пола. Я оказываюсь на мягкой постели, и в поле зрения попадает Массимо, опустившийся на корточки передо мной.

Я моргаю и смотрю на Аристона. И сейчас меня не волнует, что я в одном нижнем белье перед ним, перед одетым мужчиной, у которого явно давно не было секса и которого я совсем недавно возбудила.

— У тебя что, кардионевроз? — с искренней обеспокоенностью уточнил он, мягко сжимая мою ладонь. Его вторая рука аккуратно приподняла мой подбородок, направляя мой взгляд на его лицо.

— Сосредоточь своё внимание на мне, Ева. Только на мне. Смотри на меня и исключительно на меня.

Я перевела глаза на его строгое, но участливое выражение лица. Нервно сглотнув скопившийся в горле ком, который затруднял дыхание, я сжала его руку в знак благодарности за поддержку.

— Всё в порядке, дыши, — его рука нежно коснулась моей щеки, а большой палец аккуратно стёр влажные следы слёз с моей кожи.

— Я вспоминаю его…

Я даже не задумываюсь, знает ли он о Сэме. Мне неважно, как много ему известно обо мне. Я хочу высказаться, пусть он не поймет, о чем я говорю. Но мне нужно именно это, черт возьми!

— Я не хотела этого, правда, — оправдываюсь я с болью в сердце.

Меня словно пробили пулей и прожгли глубокую дыру в сердце. Рана не может зажить, швы постоянно рвутся и вновь начинает кровоточить.

— Я принесу воды, — твердо заявил он и поднялся, уходя за стаканом воды.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я обхватила себя руками, подтянула колени к груди и уткнулась в них, погружаясь в состояние транса. Вновь ощутив жгучую боль в районе сердца, я резко вздохнула, пытаясь восстановить внутреннее равновесие и успокоиться.

Массимо вернулся в комнату с прозрачным стаканом в руке. Он мигом приблизился к постели и, сев рядом, протянул мне воду. Его подозрительная забота и внимание вызывает у меня смешанные чувства.

Взяв стакан, я осторожно поднесла его к губам и, делая небольшие глотки, выпила меньше половины. Горьковатый вкус незнакомой травы заставил меня поморщиться, и я вернула стакан Массимо.

— Фу, что с водой? — с недовольством пробормотала я, выражая свое недоумение и неприязнь к вкусу жидкости.

— Глотай, — властно приказал Массимо, не оставляя мне выбора.

Его решительность и настойчивость заставили меня подчиниться. Он продолжал удерживать меня одной рукой, не давая пошевелиться, а другой рукой насильно вливал в мой рот эту горькую чертову воду

— Какая хорошая девочка, — мужчина демонстрирует саркастическую ухмылку и аккуратно удаляет стакан от моих губ.

Я наблюдаю за ним через затуманенную пелену в глазах и морщу нос. Заметив его самодовольное выражение лица, я отворачиваю голову и демонстративно скрещиваю руки на груди.

— Тебе стало легче?

— Да, — отвечаю я, стараясь придать своему голосу максимальную нейтральность.

И вправду. Боль перестала меня беспокоить, а ужасающие картинки больше не возникают перед глазами.

Я вскинула бровь.

— Вода с успокоительным, — он гордо задрал подбородок и провел большим пальцем по моим губам, стирая влагу. — Одевайся, в магазине нужно много чего купить.

Массимо поднялся со стаканом в руке и покинул спальню, оставляя меня наедине со своими мыслями. Он, видимо, уже в ванной успел одеться в такой же спортивный костюм, но темно-серый.

Мы трое в одинаковых теплых спортивных костюмах, и отличаются только цвета.

Успокоительное?!

Он что, совсем обезумел? Насильно вливать в меня успокоительное, чтобы я была спокойна, как удав?

Хотя, если бы он не заставил его выпить, я бы так и рыдала дальше, поэтому мне стоит быть ему благодарной и, видимо, я остаюсь перед ним в долгу.

Я натягиваю штаны с носками и в последний раз смотрю на себя в зеркало в гардеробной. Несколько последних штрихов в виде духов, и я выхожу из комнаты, сталкиваясь с уже готовыми Массимо и Лорелей.

— Можем идти.

Мужчина, не говоря ни слова, кивнул и взял ребенка за руку. Я застегиваю куртку на себе, пока Массимо контролирует, хорошо ли девочка надела шапку.

— А можно я возьму с собой Дино? — с искрой в больших голубых глазах спросила Лоре.

Отец, не колеблясь, дал свое согласие:

— Конечно, бери, — и жестом позволил девочке забрать игрушку из гостиной.

Спустя мгновение Лорелей вернулась с Дино в руках и протянула руку Массимо. Его ухмылка, сопровождаемая проницательным взглядом из-под нахмуренных бровей, была адресована мне, словно он хотел подчеркнуть что-то важное.

Лорелей хороший ребенок. Я рада, что Массимо умеет заниматься воспитанием детей.

Мы покидаем жилое пространство, и я, сохраняя молчание, наблюдаю за Лорелей, которая уверенно держит Массимо за руку.

В кабине лифта воцаряется почти полная тишина, прерываемая лишь периодическими вопросами ребенка.

— А что мы купим?

— Зайдем в магазин и посмотрим.

— Мы могли бы просто заказать доставку, — высказываю я свое никому ненужное мнение, прижав шарф к носу и нахмурив брови.

Массимо, касаясь моей талии, притягивает меня к себе, наклоняется к моему уху и шепчет так нежно и сладко, что бабочки ожили в моем животе, и я снова почувствовала, как внизу затягивается ужасно тугой узел.

— Не вредничай, котёнок, — шепчет мужчина, я почувствовала влажное прикосновение языка к мочке уха, и он оторвался от меня.

Я замираю. Дрожь покалывает в моем теле, и я глубоко вздыхаю, чувствуя, как кровь приливает к интимным местам. Моя грудь начинает ныть, а соски разрываются от острого желания, чтобы до них коснулись и дали ласки.

Я не понимаю, я же девственница, почему у меня настолько грязные мысли?

Двери лифта распахиваются, и мы покидаем его, а после вовсе из небоскреба.

***

Массимо нес пакет с продуктами в левой руке, пока правая сжимала ладонь Лорелей, чтобы та никуда не делась от него. Он контролирует её, и это правильно, ведь она ещё совсем ребенок.

— Мне нужно поговорить по телефону, — возмущенно сказал мужчина, услышав, как его умные часы вибрируют и звенят при звонке. — Пригляди за Лорелей и побудьте на той площадке. Я скоро подойду к вам.

Я утвердительно киваю и мягко перехватываю руку ребенка, направляя её к детской площадке. Лорелей, вздохнув, бросает взгляд на Массимо, однако послушно следует за мной. В этот момент девочка тихо обращается ко мне, слегка дергая за рукав:

— Мам.

Я обращаю внимание на её голос и поворачиваюсь к ней.

— Почему папа злится, когда ему кто-то звонит? — спрашивает она, её голос наполнен искренним любопытством.

Действительно, Массимо утратил своё хорошее настроение после звонка. Я присаживаюсь на скамейку и беру Лорелей за руки, привлекая её к себе. Касаясь её прохладного носа своим, я отвечаю:

— Потому что папа хочет проводить больше времени с нами, а не отвлекаться на рабочие обязанности, которые вынуждают его срываться и уезжать по делам. — На самом деле, я просто предполагаю и не знаю истинную причину его ужасного настроения.

— Я пойду поиграю.

Лорелей указывает на горки и качели, где веселились другие дети. Я кивнула и отпустила её к ним, внимательно контролируя её движения и направление.

— Не испытывай моё терпение, — строго произносит Массимо в телефонную трубку, неспешно входя на территорию площадки. Его взгляд, устремлённый вперёд, выражает глубокую концентрацию и скрытую агрессию.

Я оборачиваюсь, чтобы оценить его внешний вид и эмоции. На его лице застыло выражение явного недовольства, брови нахмурены, а губы сжаты в тонкую полоску, что свидетельствует о его внутреннем напряжении.

Я нервно сглатываю. Плакал мой хороший день с Массимо, видимо, разговор по телефону решил испортить абсолютно всё.

— И какова была реакция Доминика на данную ситуацию? — В его низком баритоне слышны нотки злобы, что указывает на его эмоциональное вовлечение в происходящее. — Мне трудно поверить, что Данте мог так просто позволить им встречаться, зная о её возможной неверности и прочей херне. У него есть прекрасная способность проникать в душу человека. Ты ведь хорошо осведомлен о его проницательности, не так ли?

Я прислушиваюсь к разговору подошедшего мужчины. Он ставит пакет на скамейку возле меня и смотрит вдаль, где уже играла Лорелей с детьми. Она настолько общительная и приспособленная к социуму, что я могу ей даже позавидовать.

— Абсурд, — произносит Массимо с явным скептицизмом в голосе. — Я неоднократно имел возможность видеть её и оценить. Позволь заверить вас всех, что её поведение и внешний вид не похожи, как последней шалавы. Хорошо, у Доминика от любви к ней может произойти состояние аффекта, и он не способен здраво мыслить. А что по поводу Данте? А?

Я облокотилась подбородком о ладонь и залезла в пакет, где лежали овощи и несколько плиток шоколада. Пару упаковок молока и ягоды, а также овсянка.

— В этом что-то есть, — Массимо пожимает плечами и выпрямляется. — Можно покопаться.

Потому я в этот бред с изменой Офелии не верю. Записка еще больше подтверждает, что это полная херня.

Я поднимаю голову, чтобы лучше рассмотреть лицо Массимо. Его внешность действительно впечатляет: его черты лица могли бы сделать его успешной моделью, и он, несомненно, обладает харизмой, которая привлекает внимание окружающих. Уверенность в его привлекательности и обаянии неоспорима, и можно предположить, что он пользуется вниманием среди женского пола.

Ева, о чем ты думаешь?

— Разберемся позже, у меня выходной, и я провожу время с дочерью, — отвечает мужчина и, не дожидаясь ответа, сбрасывает трубку.

Я мельком увидела, кто это.

Маттео.

— Проблемы?

— Да, — холодно произносит мафиози и хватает пакет. — Пошли домой.

В ответ на его слова я молча поднялась со скамьи. Мужчина, окликнув свою дочь по имени, призывал её подойти к нам, и она незамедлительно последовала его призыву. Массимо, взяв Лоре за руку, направился в сторону дома. В этот момент я опустила взгляд на игровую площадку, а затем на подошедшего молодого человека.

— Я замечаю вас здесь всё чаще, — Молодой человек с улыбкой посмотрел на меня своими изумрудными глазами и склонил голову набок, демонстрируя искренний интерес.

Я непонимающе посмотрела на него. Он не был выше меня ростом, а тело оставляло желать лучшего. Худощавое, и его ляжка как моя рука.

Я бросила взгляд через плечо и увидела злого Массимо. Он стоял с пакетом в руке и сжимал руку Лорелей, не будь у него самоконтроля, он бы нечаянно причинил ей боль.

— Вы что-то хотели? — сдержанно и немного нервно произнесла я.

— Сделать вам приятно, — Он протянул скромный букет гербер, и мне ничего не остается делать, как принять его. — Не хотите поужинать сегодня вечером и познакомиться поближе?

Я открываю рот, но тут же рефлекторно его закрываю, не сумев сформулировать подходящий ответ на слова юноши. Мой взгляд хаотично метался по окружающей обстановке, в то время как я с трудом выдавила из себя улыбку, ощущая, как пара голубых глаз уже буквально прожигает во мне дыры.

— Благодарю вас, но я…

Однако я не успеваю завершить свою мысль, как внезапно раздается громкий голос мужчины, привлекающий мое внимание.

— Ева, моя дорогая супруга и мать нашей дочери, — Массимо решительно приближается ко мне, не обращая внимания на пакет, который все еще держит в руке, и берет меня за талию. — Мы отправляемся домой, и никакие неопытные недотраханные юноши не осмелятся посягнуть на то, что по праву принадлежит мне.

Я шокировано смотрю на Аристона, который без зазрения совести яростно целует меня в щеку, а после резко дергает и ведет в сторону дома.

Мне страшно даже обернуться. Страшно представить, какой вид и реакция у того паренька.

Я чувствую его напряжение, витающее между нами вплоть до самого порога в квартиру. Никто не говорил, даже болтливая Лорелей молчала, явно знала, что лучше не злить Массимо лишними расспросами и доводами.

Стоя в коридоре, я вновь сглатываю нервный ком, наблюдая за Лорелей, которая снимает обувь и верхнюю одежду. Массимо, в свою очередь, аккуратно размещает верхнюю одежду в шкафу.

— Иди к себе в комнату, поиграй, — Сухо говорит мужчина, сдерживая эмоции в себе.

Девочка кивает и убегает к себе. Я осторожно кладу букет на тумбочку и наклоняюсь, чтобы расстегнуть ботинок, но букет цветов тут же улетает на пол.

— Какого хрена ты принимаешь блядские подарки от непонятных и неизвестных мужиков, тем более при Лоре?

Он резко схватил меня за плечо, применив физическую силу, что вызвало у меня болезненный стон.

— Массимо, отпусти...

— Отвечай, — С яростью процедил он сквозь зубы, одновременно дергая меня к себе.

Я потеряла равновесие и упала в его объятия, но это было не то утешение, на которое я рассчитывала. Его жест был пропитан злобой и ненавистью.

— Массимо, я не знала, что делать…

— Меня позвать? Или молча уйти, как будто ты глухая и слепая?

Я опустила голову, чувствуя себя беспомощной. Массимо поднял букет с пола, бросил его в раковину, где цветы вновь рассыпались, и грубо втолкнул меня в спальню. Дверь захлопнулась, оставив меня в замкнутом пространстве.

— Ева, — Прорычал он, срывая с меня толстовку и штаны, оставив меня в футболке и нижнем белье.

— Массимо, что ты делаешь? Пожалуйста, остановись!

И он остановился, устремив на меня взгляд, в котором отразились глубокие эмоциональные переживания, и склонил голову, словно пытаясь осмыслить произошедшее. Его дыхание было тяжелым и прерывистым, а пальцы, обхватившие мою ладонь, сжались с такой силой, что я ощутила, как его напряжение передалось мне.

— Ты не должна принимать подарки от незнакомых мужчин и тем более тащить их домой, котёнок, — Произнес он хриплым, почти умоляющим голосом, поднимаясь и прекращая нависать надо мной.

— Массимо, я…

Я попыталась найти оправдание своему поступку, но слова словно застряли в горле, оставив меня в состоянии речевого ступора. В этот момент я осознала, насколько беззащитной и уязвимой я себя ощущаю перед лицом его проницательного взгляда и властной манеры общения. Я словно потеряла дар речи, оказавшись в эпицентре лингвистической аномалии.

— Извини, — Выдавил он. — Я хотел тебе показать, чем это могло закончиться. Я бы делать этого не стал, но последствия, думаю, ты понимаешь.

— Массимо, я знаю об этом, поверь, это уже было на моем опыте.

Массимо замер на месте, его тело напряглось, а лицо приобрело выражение суровой сосредоточенности. Он медленно обернулся, его взгляд, обычно холодный и проницательный, стал еще более тяжелым и язвительным.

— Тебя изнасиловали? — спросил он резко, с ноткой жесткого недоверия в голосе. — Ты же девственница... Ева?

— Нет, не меня, — Ответила я, нервно поджимая колени к груди. — Это произошло с Камиллой.

Массимо полностью развернулся ко мне и сделал несколько шагов, сокращая дистанцию. Его голос стал более жестким, почти командным.

— Стефано в курсе этого? Он знает, что его невеста изнасилована?

— Нет, — Покачала я головой, стараясь сохранять спокойствие. — Я не уверена, что Камилла решится рассказать ему об этом.

— Она должна это сделать, — Твердо заявил Массимо. — Стефано способен понять и поддержать её. Он не осудит, а напротив, окажет необходимую помощь.

Я медленно киваю и вглядываюсь в мужчину, раскаявшегося от произошедшего. Он жалеет, что сорвался на меня, и я вижу это по его глазам.

— Извинения приняты, — Я хмыкаю и встаю, делаю два шага вперед и поднимаюсь на носочки, целуя его в подбородок. — Но я хочу, чтобы ты извинился другим способом.

— И каким же?

— Поцелуй меня.

 

 

Глава 13. Подводные камни

 

Поцелуй меня.

Голос Евы эхом отозвался в голове, я смотрел на нее взглядом, полным недоумения. Она просит поцеловать ее, украсть ее первый поцелуй, а я стою и смотрю на нее так, будто не слышал ее резкой просьбы.

— Ева, — я произношу ее имя, и боль от имени прошлась по губам, проявляющиеся в покалывающих ощущениях на губах.

— Массимо, — её карие глаза начинают излучать свет, в котором можно уловить признаки зарождающейся надежды.

Я рефлекторно делаю шаг назад, брови непроизвольно сближаются, а губы сжимаются в узкую линию.

— Ева, я не собираюсь целовать тебя.

— В таком случае, я не смогу простить тебя.

Манипуляция.

Девочка и вправду считает, что сможет управлять взрослым мужчиной, ставший главой мафии и повидавший жизнь. Я знаю об этих трюках куда больше нее, и стоит ударить по самолюбию, как она разнесется в щепки.

— Значит, не прощай, но словесные извинения ты приняла, — натягиваю саркастическую улыбку и покидаю пределы спальни.

Я оставил Еву в недоумении стоять посреди комнаты. Мне стоит заняться работой и привести офис в порядок, ведь не все члены клана привыкли к тому, что к власти пришел некий Массимо Элиас Аристон, а не наследница Виталина Селена Филлион, она точная копия Аннабель.

Жаль, что она умерла.

Жаль, что умер ее муж Натан.

Он хорошо дружил с Демьяном.

И они оба работали на Данте, защищали Эвелину.

Кроме того, в их компании еще присутствовал Вильям, муж моей тети Арии со стороны отца.

— Папочка, давай посмотрим сериал?

Лорелей подбежала ко мне со спины с пультом от плазмы в руке, крепко сжимая его, лишь бы он никуда не упал.

Слабая улыбка коснулась моих губ и растянулась по лицу.

Чувствую себя уставшим, хотя ничего тяжелого я не делал ни сегодня, ни вчера.

Мне нужно унять пыл.

Наорать на подчиненных, дабы они начали привыкать к новому хозяину их криминальной организации и не смели расслабляться. Я не намерен давать поблажек, ни на что подобное они не должны рассчитывать.

Бизнес — это не то место, где можно расслабиться. Немного отвлечешься, и весь бизнес утратит смысл.

Прогорит нахер.

— Девочка моя, — я опускаюсь на корточки, протягиваю руку и касаюсь мягких волос дочери. Боже, какие они приятные, и так похожи на локоны Лилит. — Папе нужно отъехать по работе, ты посидишь немного с мамой, а позже я приеду и обязательно посмотрим сериал. Договорились, малышка?

Глаза Лоре заметно потускнели, но она вздохнула и кивнула.

Я улыбнулся и оставил на ее щеке легкий поцелуй, потрепал по голове и ушел собираться.

***

Мой мужской строгий костюм главаря мафии выполнен из высококачественного затемнённо-серого матового сукна. Пиджак двубортный, с чётко выраженными плечами, что подчёркивает решительность и силу. Лацканы пиджака выглядят элегантно и придает мне власти.

Брюки прямые, с идеальной посадкой, подчёркивающей мощность моего тела, ради которого я столько лет пахал в спортзале и других изнурительных тренировках, длящихся по восемь-десять часов в день до момента, пока меня не приняли в Семью. Ремень из кожи высокого качества с металлической пряжкой.

Галстук — классический, чёрного цвета, с изысканным узлом, но без лишних аксессуаров.

В качестве обязательных элементов — белая рубашка из тонкой ткани, которая контрастирует с костюмом, и запонки из благородных металлов с минималистичным дизайном.

На ногах — кожаные ботинки классического стиля, чёрного цвета, начищенные до блеска.

Весь образ дополнен аксессуарами: часы на кожаном ремешке, которые могут быть не только функциональным элементом, но и статусным символом.

Я вхожу в офис, а после следую в свой кабинет, где я должен уладить некоторые неприятности.

Строгий офис мафиози — это место, где царит атмосфера напряжения и таинственности, власти и тотального контроля. Интерьер выполнен в тёмных тонах, с элементами роскоши, но без излишеств. Мебель массивная и прочная, подчёркивающая серьёзность намерений хозяина, то есть меня.

В офисе минимум декора, преобладают строгие линии и формы. На стенах висят картины в дорогих рамах, но они не отвлекают внимание от основной функции помещения. Свет приглушённый, создающий полумрак и добавляющий таинственности.

В центре кабинета стоит большой, массивный и просторный стол, с инкрустацией из ценных пород тёмного дерева. На нём разложены документы, папки и другие атрибуты делового человека. Моё кресло — мягкое и удобное на вид, но в то же время внушительное и подчёркивающее статус. На стенах развешаны дипломы или награды, которые создают иллюзию респектабельности и законности бизнеса.

Вдоль стен также расположены шкафы с книгами и папками, создающие впечатление, что здесь ведётся серьёзная работа. В моём кабинете минимум окон, а те, что есть, закрыты тяжёлыми шторами. На полу — дорогой ковёр, который заглушает шаги и добавляет ощущение роскоши.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В помещении минимум сотрудников, которые выглядят профессионально и сдержанно. Каждый знает свои обязанности и выполняет их чётко и быстро.

В целом, строгий офис мафиози создаёт впечатление надёжности и власти. Здесь нет места для лишних эмоций и слабостей. Здесь нет места для ошибок или неуместных жестов. Всё подчинено одной цели — достижению успеха в делах.

Запах дорогого парфюма и кожаной мебели дополняет общую картину.

— Данте Клементе Моретти выражает желание провести совещание с твоим участием 20 февраля. В совещании примут участие еще трое: господин Циглер, господин Вилларе и господин Бенедетти. И, конечно, не забываем про его сыновей и почему-то будет присутствовать Эвелина, про это мне ничего, к сожалению, не известно.

— Что за мужчины? — Я непроизвольно нахмурился. — Старшие? Младшие?

— Младшие.

Я нахмурился и выхватил у вошедшего Блэйка, моего советника, папку с информацией.

— Данте не смог до тебя дозвониться, потому проинформировал меня, ведь я твое доверенное лицо.

— Блэйк, — я осмотрел сероглазого советника, смирив его презрительным взглядом. — Помолчи.

Сквозь густую тишину я обошел стол и, отодвинув кресло, опустился на него. Блэйк поправляет элегантный воротник рубашки и складывает руки перед собой, периодически раскачиваясь вперед-назад от скуки.

— Что это? — Я указал на папку и, раскрыв её, начал изучать содержимое.

— Здесь собраны данные об охранных мероприятиях и персональные дела всех убитых жильцов. Расследованием убийства занимается полиция, однако прогресс в этом деле крайне незначителен. На данный момент отсутствуют какие-либо улики, способные пролить свет на обстоятельства преступления. Я беседовал с офицером Грейсоном, однако его комментарии по поводу убийства не внесли никакой ясности.

— В таком случае, какой смысл твоего участия в этом? Ты ничего не нашел.

— Моя задача заключается в систематизации и анализе имеющихся фактов.

Я глубоко вздыхаю и потираю переносицу.

— Никто не остался в живых, — говорю я мысли вслух и пересматриваю содержимое папки вновь.

— Виталина Филлион единственная выжившая, и еще пару семей, которые в тот момент находились в Монако.

— Офицер Грейсон вызывал их на допрос?

— Они ничего не знают, к сожалению.

Я рассматривал детские лица на фотографиях, они одного возраста с моей дочерью, но их жизнь закончилась жестоко и слишком уж рано.

— Убиты и дети…

— Не просто убиты, они расчленены. Беспощадно.

Расчленены.

Маленьких детей не просто убили и отобрали жизнь, а заставили мучиться. Умирать в муках и страдать от рук ублюдка.

Я сжимаю челюсти от гнева и разочарования.

В другой папке, предоставленной Блэком, содержатся фотографии с места преступления и тела жертв.

— Массимо, я настоятельно рекомендую тебе воздержаться от дальнейшего участия в этом деле.

— Аннабель и Натан также являются членами моей семьи, поэтому твое мнение, Андерсон, в данный момент не имеет для меня значения.

Блэйк замолчал и усмехнулся.

— Отправь Вилсона, чтобы присмотрел за моей дочерью издалека.

— Он уже давно там. Ненавязчиво наблюдает, и девушка, сидящая с ребенком, не знает об этом.

Я медленно киваю и махаю рукой, прогоняя советника. Андерсон развел руками и покинул мой кабинет, оставив меня наедине с собой, своими мыслями и проблемами.

«Зачем нужна Эвелина на встрече? Это не для ее ушей явно. Она слишком хрупкая, чтобы знать подробности.»

Отправив сообщение Маттео, я посмотрел на включенный ноутбук с электронной информацией.

«Мама что-то знает. Она хочет рассказать.»

Я усмехнулся.

«Данте знает? Он мог бы передать сам.»

«Этого я не знаю. Ты разобрался с личными делами умерших?»

«В процессе.»

***

20 февраля.

Массивные двери закрываются за нашими спинами.

Рядом со мной с левой стороны Ева, одетая в элегантное платье. Оно воплощение изысканности и таинственности. Платье выполнено из дорогой, качественной ткани, цвет глубокий и насыщенный бордовый. Оно имеет приталенный силуэт, который подчёркивает фигуру, но при этом не сковывает движений. Юбка прямая с изящными линиями, создающими гармоничный образ. Глубокий вырез на груди добавляет нотку элегантной дерзости.

— Ты можешь подождать меня в гостиной на втором этаже. Тебя проведут.

— Зачем мы здесь? — Ева сжимает руку Лорелей и смотрит на меня с вопросами в глазах.

— По работе, встретиться в офисе Данте не слишком хорошая идея. Слишком много лишних ушей.

Ева хмурится.

Я делаю несколько шагов вперед, которые кажутся чересчур долгими.

Гостиная оформлена в классическом стиле с элементами роскоши. Большой камин из белого мрамора служит центром комнаты, а вокруг него расположены роскошные диваны и кресла с обивкой из дорогой кожи. На стенах висят картины известных художников, а на полу — персидский ковёр ручной работы.

Я окидываю взглядом присутствующих и не замечаю Аэро Циглера, Киллиана Вилларе и Рафаэля Бенедетти.

— Где остальные? — сухо спросил я.

— Подъедут позже, — скупо ответил Данте и бросил на свою жену подозрительный взгляд.

Странно.

Еву сразу же увел Вилсон, пробормотав что-то вроде того, что ей нужно переждать меня у девочек.

Я замечаю отца, стоящего возле Данте, и сохраняю молчание. Излишние слова сейчас ни к чему, и мне бы хотелось понять, что такого происходит здесь и сейчас.

— Доминик, — Маттео коснулся плеча брата, и тот встрепенулся, возвратившись в настоящее.

Доминик сидит в кресле, опустив голову. Его плечи опущены, словно под тяжестью невидимого груза. В глазах читается глубокая печаль и разочарование. Он сжимает в руках телефон. Его взгляд устремлён вдаль, словно он пытается увидеть в прошлом то, что когда-то было, но теперь, кажется, утрачено навсегда.

Пережить измену той, кого любил больше всего на свете.

Я даже не представляю, что он сейчас чувствует.

Ему точно плевать на всех.

— Я бы хотела сохранить это в тайне, но, к сожалению, это невозможно.

Сев на диван рядом со Стефано, я обратил внимание на Эвелину, чье эмоциональное состояние было под пристальным наблюдением Данте.

— Две недели назад я разговаривала с Офелией, — голос Эви дрогнул, она бросила взгляд на среднего сына, Доминика, и прикусила губу, что свидетельствовало о ее внутреннем напряжении.

Доминик хранил молчание, избегая зрительного контакта с матерью.

— Она призналась мне, что является дочерью Юлиана, — продолжала Эвелина.

В воздухе повисла гнетущая тишина, напоминающая паутину, сплетенную из напряжения и недосказанности.

Внешне Офелия не имела сходства с Юлианом, а его супругу я не знал вовсе.

Она была дочерью врага.

Твою же мать…

— Офелия намеревалась уничтожить всех, втереться в доверие, но ее планы изменились, когда она влюбилась в Доминика. Ее стремление к разрушению уступило место чувствам, и она не могла раскрыть правду, опасаясь последствий. Я дала ей две недели, чтобы насладиться любовью, после чего она должна была исчезнуть. Именно поэтому… Офелия не изменяла. Она солгала только для того, чтобы избежать разоблачения.

Тишина становилась все более напряженной, приобретая характер затянувшегося ожидания.

Никто не произносил ни слова.

Абсолютное молчание.

Лишь глухое ожидание реакции Доминика.

— Мама, ты издеваешься? — первое, что произнес Доминик, его голос звучал холодно и отстраненно.

— Держи себя в руках, — вмешался Данте, его тон был категоричен.

— Ты могла бы рассказать об этом отцу, если не мне. Мы бы решили эту проблему, пока она была здесь. Но теперь где мне ее искать? Неизвестно где?! Врываться в дом Юлиана под обстрел?

Доминик резко поднялся с кресла, его дыхание было тяжелым, а на лице читалось явное недовольство.

— Я дала Офелии слово, что никто не узнает, — тихо, но уверенно произнесла Эвелина.

— Ты подумала о последствиях? Тебе плевать, что я почувствую, когда она исчезнет? Вам было похуй? — с вызовом спросил Доминик.

— Ты перегибаешь палку, — шепотом, но с явной угрозой произнес Маттео, дергая младшего брата за рукав.

— Перегибаю? Я? Перегибаю, блять?!

С иронией в голосе Доминик отдернул руку и, не говоря ни слова, покинул гостиную, направившись вглубь особняка.

— Я все испортила, да?

Эвелина посмотрела на мужа, смотрящего вслед сыну.

— Ему нужно переварить это.

— Ты вернешь Офелию?

Данте пожал плечами, задумываясь.

— Иди.

Эвелине ничего не остается делать, как повиноваться и уйти.

И почему она сразу ни о чем не рассказала

Эти мысли не дают мне покоя.

Не будь Эвелина женой Данте, ее ложь сочли бы за содействие с Вилларе, и без колебаний убили бы за предательство.

Ее спасло только это.

Остальные приехали ровно через пятнадцать минут после небольшого инцидента. Обсуждение того, как забрать Офелию и о планах Юлиана, затянулось почти на весь вечер. Киллиан поведал обо всех планах своего отца, рассказал траекторию, в то время как Аэро предложил вылить бензин и поджечь его, создав отвлекающий маневр. Этот жестокий Циглер, убивший собственную мать около семи лет назад, ничем меня не удивляет и не трогает.

Я остался на ночь у семьи Моретти, потому что ночной перелёт вытрахивает из меня все силы.

Лорелей спала на отдельной кровати в гостевой спальне, в то время как я устроился на одной с Евой, лежащей рядом в одной шелковой ночнушке.

Мой член напрягся при виде девушки в столь откровенном и соблазнительном наряде.

Сука.

— Я не понимаю всей этой шумихи, — лепечет девушка, положив ладонь на мою грудь и водя по ней кончиками пальцев, изображая невидимые узоры.

— Ты и не должна знать о моем бизнесе, — я обхватываю запястье Евы и отодвигаю ее руку в сторону. — И прекрати уже.

— Что прекратить?

— Думать, что я сдамся и выебу тебя.

Она замирает и отводит взгляд.

— Ты просто не понимаешь, Массимо, — оправдывается она и поднимается, слегка нависнув надо мной.

— Не понимаю что? Что у тебя недотрах и ты хочешь, чтобы я лишил тебя девственности? Уж поверь, этого не будет. Ты всего лишь ребенок. Подросток, которому дали свободу и он решил попробовать нечто новенькое. Но, дорогая, трахаться с мужиком вдвое старше тебя — это не новенькое. Это далекое старенькое, давно забытое. Ева, не пытайся ко мне прикасаться более чем в деловом плане, я прекрасно понимаю твои намеки, но ты для меня ребенок. Просто ребенок, и я не рассматриваю тебя как девушку!

Глаза Евы заполняются слезами боли от моих слов. Злость захлестнула мой разум с новой волной. Я сжал губы и отодвинулся от девушки, оставив ее наедине с ее чувствами.

— Спокойной ночи, — произнес я, отвернувшись на другой бок и укрывшись одеялом, слушая тихие всхлипы Евы.

Кровать скрипнула, когда она поднялась, накинула и повязала на поясе халат и вышла из комнаты.

Фыркнув, я не обратил внимания на ее уход. Поплачет — вернется. Я не собираюсь спать с ребенком.

Всхлипы прекратились спустя несколько минут, вернее, перестали быть слышны, и я уснул глубоким и спокойным сном.

 

 

Глава 14. Ночь откровений

 

Что у тебя недотрах и ты хочешь, чтобы я лишил тебя девственности?

Я ударила по бедру кулаком со злости, и даже не почувствовала боли. Шла по коридору неспешно, и у меня даже нет желания возвращаться в постель к этому мудаку. Я готова спать где угодно, хоть на крыльце, но никак не рядом с ним.

Моя симпатия меня же погубила.

Я подхожу к спальне Ливии, в которой уже успела побывать днем, поднимаю руку, сжимаю ее в кулак и стучу три раза.

— Входи, — раздаётся знакомый голос, принадлежащий Ливии. Я открываю дверь и осторожно вхожу в комнату.

— Ева? — удивленно восклицают девочки, сидящие на кровати в кругу. Их лица выражают смесь любопытства и беспокойства, особенно глядя на мое побледневшее и злое лицо из-за слов Массимо.

— Я могу побыть с вами? Не хочу возвращаться к этому придурку.

Мне бы не хотелось навязываться, тем более они знакомы с самых пеленок, и я, будучи новенькой в их компании, могу нарушить идиллию и секреты, которые они хранят.

— Садись, — предлагает Ливия, любезно уступая мне место рядом с собой и похлопывая по кровати. — Только, пожалуйста, закрой дверь на замок.

Я поворачиваю ключ в замке, затем направляюсь к девочкам и занимаю место рядом с Ливией.

Ее кровать такая мягкая, что я едва не провалилась в рай, когда села на нее.

Я замечаю на себе пристальный взгляд Софии и сглатываю. В воздухе повисло неловкое молчание, и я не решаюсь узнать, что творится в голове голубоглазой девушки.

— Что натворил мой брат? Он тебя обидел?

Я опешила от такой резкости. София хмурится и, кажется, недовольна моим долгим молчанием.

— Я даже не знаю, как это сказать, — мой взгляд скользнул вниз, я провела пальцами по шелковой простыни и сжала её.

— Как есть, потому что я знаю, что с ним сделаю.

Я рассмеялась. Так тихо и не навязчиво.

— Он просто назвал меня ребенком и что никогда на меня не посмотрит как на девушку. И он решил, что я хочу с ним переспать, — пожимая плечами, честно отвечаю я.

Я хочу с ним переспать, в этом он, к сожалению, прав, но подумайте сами, какая девушка не захотела бы лишиться девственности с тем, кого полюбила?

Я полюбила его, увидев, как трепетно он относится к Лорелей. Она его единственный лучик света в непроглядной тьме мафиозного мира, где нет места слабостям, иначе их могут использовать против, и ты больше не станешь прежним.

Когда умерла Лилит, жена Массимо, по интернету гуляла теория, что ее убили, поскольку она являлась его слабым местом. Однако точную смерть никто не знает, поскольку Массимо отказался разглашать эту информацию. Я даже смотрела прямой эфир по телевизору, где его позвали на интервью и крайне нетактично расспрашивали про умершую жену. По-моему, это было через месяц после смерти Лилит. Он не ответил и покинул зал, в котором снимали это дурацкое

шоу

.

— Чудесно, — фыркает София, скрещивает руки на груди, глядя на меня так, будто я послала саму себя, а не Массимо.

— Ева, — Ливия кладет теплую ладонь поверх моей и мягко улыбается.

Прилив тепла стал разрастаться внутри, напомнив мне сладкий вкус бельгийского шоколада, который мне сейчас хочется сильнее всего. Я переплетаю пальцы с пальцами младшей Моретти, чувствуя кольца на ее безымянном.

— Массимо не последний мужчина в твоей жизни, — ко мне поддается Виталина и натягивает улыбку.

Ей больно после смерти родителей, но она держится изо всех сил. Старается как может, я представляю, насколько Данте горд, что она не склонила голову, не опустила руки, а стойко стоит и возвышается над проблемами. Она вся в Аннабель, такая же сильная и уверенная в себе девушка, как и писали это на всех сайтах и пабликах.

— Погоди, о чем ты? — бровь изгибается, я слишком поздно осознаю смысл слов Филлион.

— Девочка моя, все мы знаем как ты смотришь на него, — вмешалась Моника, самая старшая из всех нас, и если не ошибаюсь и меня не подводит память, ей 21 год, и она модель Нью-Йорка, идущая по стопам своей матери Арии.

— Знаете? Но я ведь…

— Не скрывала этого, — пробормотала София, все еще недовольная поведением старшего брата. — Массимо еще не отошел от смерти Лилит. Я говорила ему сходить к психологу, проработать травму, но я как будто разговариваю со стенкой. Впрочем, учитывая каменный характер моего брата, он и есть Китайская стена.

Я нерешительно засосала щеку со внутренней стороны, потупила взгляд, раздумывая над словами Софии. Я не готова его прощать за те колкие слова, но могу понять. По крайней мере, сейчас мне бы хотелось поиграть на его нервах также, как он играл на моих.

— София, а ты знаешь почему умерла Лилит? — осторожно спросила я, не надеясь на ответ.

Девушка поерзала, прикусила нижнюю губу и глубоко вздохнула, посмотрела на меня исподлобья.

— Она… — в ее горле застрял ком. — Покончила с собой, вскрыла себе вены в ночь 17 июля, Лорелей лежала в гостиной, в люльке, голодная и напуганная. Тогда Массимо жил в Стокгольме, но после самоубийства он не смог больше жить там. Дождался, когда Лорелей немного подрастет и переехал с ней в Нью-Йорк. Я не собираюсь оправдывать его поступки, но сомневаюсь, что в ближайшее время он подпустит к себе кого-либо. За эти четыре года у него не было ни одной девушки, ни интрижек, ничего. Он хранит верность даже после смерти. Может быть, это и хорошо, что он настолько верен, но один он не справится с болью. Боюсь, что в один момент не выдержит его сердце, поэтому я рада, что ты с ним и вы заключили контракт, я знаю, что он в надежных и хороших руках.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне в горло будто всадили длинное наточенное лезвие, перекрыли кислород и ударили в голову, что я перестала соображать. Я узнала слишком много за один раз, и это поражает меня сильнее обычного. Много совпадений: мы потеряли любимых людей в один день и одинаково страдаем, но так по-разному.

Лилит покончила жизнь самоубийством, оставив младенца голодать, напугала ребенка, оставив его одного. Я злобно сжала руку в кулак, впившись ногтями в кожу Ливии.

— Мне жаль, что так вышло, — хриплю я, сердце кровью обливается. — Почему она покончила с собой?

— Послеродовая депрессия. Массимо нанимал ей психолога, 18 июля должен был состояться первый сеанс, но он не успел. Он винит себя, но в чем вина Массимо? Он не виноват, что она не дождалась, а он любил и лелеял ее, — продолжает Моника, свисающая с кровати вниз головой, голос девушки уставший и скудный, она не скрывает своей скуки к этому диалогу.

Лилит эгоистка, раз позволила страдать не только Массимо, но и ребенку, которому даже месяца не было! Да что там месяца, едва две недели прошло с момента рождения.

Он не виноват.

Внутри что-то оборвалось.

Но я ведь тоже виню себя в смерти Сэма.

Одинаковые, но разные…

— Не представляю состояние Массимо. Он же обнаружил ее уже мертвой?

София мягко кивнула.

Я прикрыла рот, у меня перехватило дыхание, ладони запотели, под кожей прошелся холодный мерзкий разряд тока.

— Мне нечего сказать.

— Понимаю.

Я отпускаю руку Ливии и благодарно киваю ей, складываю ладони в замок и облизываю губы. Мне становится неловко после откровений. Я узнала душу Массимо ближе, глубже. Мне хочется влезть в его сердце и разобраться в чувствах холодного мужчины.

Однажды я сделаю это, клянусь всем тем, что для меня дорого.

Обещаю, я добьюсь его.

Но не сейчас.

Сейчас я уж очень обижена на него, и не собираюсь прощать после такой оплошности.

Он сможет добиться моего прощения только тогда, когда встанет на колени, признается в чувствах большой и искренней любви, украдет нежной мой первый поцелуй и закончит дело приятной ночью страстного секса.

Ой

.

Мои мысли чересчур извращенные, верно?

Надеюсь, их никто не слышит.

Понимаете?

Никто

.

— Мне пора спать, — прерываю напряженную тишину, натянув улыбку до ушей. — Спасибо за хорошую компанию.

— Ты может спать здесь, — остановила меня Ливия.

— О, правда?

В моей груди загорелся огонек искренней радости.

Ливия позволила мне спать в ее спальне. В ее постели. Любая фанатка сейчас бы прыгала от счастья, кричала и бросалась бы на девушку с мимолетными поцелуями, однако я вынуждена сдержаться и просто поблагодарить невероятную барышню, унаследовавшую фиолетовые глаза от своей мамы, которая не менее красива и необъятна.

Я понимаю, почему Данте полюбил именно Эвелину, а не кого-то другого.

— Мы пойдем в свои комнаты. Спокойной ночи.

Девочки покидают спальню, и я остаюсь наедине с Ливией. Она поправляет подушки и укладывается под одеяло, приглашая меня к себе.

— Спасибо тебе.

— За что? — удивилась она.

Я устроилась с правой стороны от Моретти, укрывшись тем же одеялом, что и она. Жар прошелся по мне снизу вверх, я ощутила себя вновь наполненной и живой, и даже мысли о неприятных словах мужчины меня больше не беспокоили.

Девочки и вправду хорошие, они приятны в общении, с ними легко и довольно комфортно.

— За твою доброту и за поддержку. Мне это было нужно.

Губы дочери Дона растянулись в искренней улыбке, она посылает мне воздушный поцелуй и тихо смеется, меняя позу на более удобную — на бок.

— Я всегда рада помочь, Ева.

 

 

Глава 15. Выбор

 

— Ты рушишь психику бедной девочки, — возмущается тень, стоящая передо мной, и комод проходит сквозь тело неопознанного существа.

Я сжал фотографию с изображением Лилит и перевел холодный взгляд на тень, подняв голову. Дымка выглядела уставшей, хотя как дым может устать?

Бред.

— О чем ты? — хриплю я и кладу фотографию в бумажник, где хранятся и карты, и немного налички, и права.

— Не строй из себя тупого, ладно?

Я ухмыльнулся, захлопнул бумажник, облокотился о комод.

— Ты про Еву? Брось, я ничего обидного не сказал.

Отмахнувшись от навязчивых мыслей, я вернулся в горизонтальное положение на постели и устремил взгляд в потолок, пытаясь обнаружить в его поверхности нечто значимое или интригующее. Однако мои усилия оказались тщетными, и я не смог обнаружить ничего, что могло бы привлечь мое внимание.

Внезапно передо мной возник безликий дым, который стал темнее и начал нависать надо мной с явной строгостью в голосе. Он задал вопрос:

— Она для тебя что, мишень в тире, в которую ты целишься?

— Успел приговор для меня дописать? — не скрывая сарказма, ответил я.

— Я спросил первый! — дым, не теряя своей суровости, возразил.

Мое раздражение достигло предела, и я не сдержал рычание.

— Твою же мать, — вырвалось из моего горла. — Мне совершенно безразлично, что с ней произойдет, происходит и подобное, понимаешь? Мне абсолютно плевать!

— О, неужели? — он оскалился и жутко рассмеялся. — Тогда почему у тебя был стояк, когда она соблазняла? Это тебе так плевать, да?

Я напряг челюсть, замахнулся, и попробовал оттолкнуть тень, но рука прошла сквозь густой дым, я услышал хмыканье и стиснул зубы. Во мне закипела злость ― на себя, на тень, на мерзкое чувство беспомощности ― я ненавижу это чувство сильнее, чем когда все идет не по плану.

— Заткнись прямо сейчас, ясно?

— Массимо, пойми, что вы нужны друг другу больше, чем думаете.

— Просто один вопрос: нахрена? Я не собираюсь строить с ней будущее, я не вижу в ней даже подругу. Мы из разных поколений, и она следует нашему контракту, понимаешь? Контракт и

ничего

больше.

— Поговори с ней и извинись, вы еще пригодитесь друг другу, — мрачная тень растворяется в воздухе, он не оставил после себя ни единого следа присутствия.

Моя грудь вздымается при тяжелом дыхании. Я провел ладонью по лицу, стирая остатки раздражения, словно ластиком карандаш, посмотрел в сторону кровати, где спала Лорелей лицом к стене, закутавшись в плотное одеяло посильнее.

Ева не вернулась в спальню ночью, даже сейчас я не видел ее все утро, она будто бы исчезла вместе с тенью. Однако Ева не плод моего воображения. Она — настоящая. Она — существует в моей жизни.

Я поправил одеяло на плечах дочери, наклонился, вдохнув аромат ее персикового детского шампуня, поцеловал в лоб и покинул комнату, оставив в ней радионяню, подключенную к телефону.

Гостиная пустует, впрочем, я не удивлен. Особняк Моретти чересчур огромен, чтобы семейство скапливалось в одном уголке дома. Ливия, более чем уверен, еще спит, либо уехала на тренировку. Эвелина, вероятно, занята общением с моей мамой и остальными женщинами. Девушки младше должны спать в такое время, а мужчины, даже предположить не могу, чем они занимаются в раннее утро, кроме работы.

Я обошел комфортный диван, и мое внимание привлек стакан с апельсиновым лимонадом, стоящий посреди журнального столика и со вставленной небесно-голубой трубочкой.

Такой лимонад пьет только одна девушка, которую я знаю в своей жизни.

Моя младшая сестра София.

Я осмотрел содержимое, взяв стакан, осмотрелся, убедившись, что никого нет в округе, и сделал небольшой глоток кисло-сладкого напитка и удовлетворенно вздохнул.

Черт, это божественно. Думаю, София не посмеет обидеться на любимого старшего брата, если я осмелюсь выпить ее любимый лимонад, который она пьет каждое утро.

Совершая очередной глоток апельсинового напитка, я погрузился в наслаждение его вкусом. Внезапно раздался легкий кашель, прервавший мое сосредоточение и вынудивший меня замереть, обернуться.

Девушка, стоящая передо мной, скрестила руки на груди и нахмурилась, ее взгляд, исполненный пренебрежения, был направлен на меня, словно я был экспонатом в музее. В ее голосе прозвучала нотка осуждения:

― Я могла бы предложить тебе такой же напиток, если бы ты обратился с просьбой, вместо того чтобы тайком пить, как подлец.

― Извини.

Извиняясь, я вернул стакан на стол и выпрямился, виновато глядя на сестру, однако в ее глазах я заметил осуждение, и оно явно не связано с тем, что я нагло выпил половину ее лимонада.

― Пойдем, я сделаю тебе такое же, но в бокал побольше. По твоему лицу видно, как тебе понравился лимонад.

По телу разлилось тепло, я кивнул и последовал за сестрой, идущей в сторону кухни.

Просторный гарнитур из премиального материала выполнен по индивидуальному проекту, и ее не купить в обычном магазине, ведь это уникальность, которую невозможно повторить. Ярко освещённая рабочая зона с качественной встроенной техникой позволяет легко и приятно готовить любимые блюда. Крупные ящики и полки вмещают все необходимые принадлежности, а также посуду и кухонные аксессуары.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В центре кухни — остров с дополнительными рабочими поверхностями и местом для хранения, окружённый стильными барными стульями.

На полу — дорогая и прочная отделка плитки, которая легко моется и выглядит элегантно. Большие окна пропускают много света.

Вся техника — от холодильника до плиты и духовки — последнего поколения, с множеством функций и режимов, которые облегчают приготовление.

На кухне также есть встроенная система для хранения посуды и столовых приборов, а специальные органайзеры помогают поддерживать порядок, исключая визуальный шум.

Завершают картину стильные аксессуары: элегантные кухонные принадлежности, декоративные элементы и растения, которые добавляют свежести и жизни в интерьер.

София открывает двухкамерный холодильник, наполненный разнообразными продуктами, и берет графин с охлажденным лимонадом, ставя его на островок. Затем она тянется за большой кружкой, напомнившая мне супницу, и заполняет ее до краев прохладным напитком, после пододвигает его ко мне.

— Спасибо, — поблагодарив сестру, я принял кружку, выпивая сладкий лимонад.

— Допивай, и я буду тебя очень сильно ругать.

Я вскинул бровь, перестав пить.

— Подлей еще.

— Массимо, — тон сменился на строгий, и я закатил глаза.

— Говори сейчас.

Я сажусь на барный стул, включив телефон, через камеру видя, что Лорелей еще спокойно спит, перевернувшись на живот и обнимая подушку. Ее сопение тихое и нежное, я часто засыпал именно под эту, так скажем, колыбельную, подобную ласковому мурчанию кота и успокаивающей мелодии, играющей в голове среди крутящегося хаоса вокруг.

— Зачем ты говоришь обидные слова Еве? Она ничего плохого не сделала, наоборот, она заботится, между прочим, о

твоем

ребенке.

В ответ на это я не могу удержаться от ироничной улыбки. Теперь становится очевидным и предельно ясным, что она провела ночь в обществе подруг, обсуждая произошедшее со мной. Я не испытываю сожаления по поводу своих слов. Я предпочел прямоту и честность, отказавшись от игры в загадки, которые я, к слову, нахожу утомительными и терпеть не могу.

— Контракт действует и в ее сторону, София, она пользуется моими денежными средствами без какого-либо лимита, она может хоть еще один пентхаус купить или громадную яхту. Не моя вина, что она не пользуется этим. Более того, она предприняла попытку флирта со мной, пыталась соблазнить, при этом включив в договор пункт о запрете интимных отношений, хотя я и не планировал подобных действий. Я не рассматриваю ее как подругу, а тем более как сексуального партнера. Как мне на нее реагировать по-твоему?

Сестра уперлась губами в кулак, поставив локоть на столешницу, и нахмурилась, молча обдумывая все, что я ей сказал.

— Я бы хотела, чтобы ты извинился перед ней.

— София, в чем я был не прав? В том, что не повелся?

— В том, что нарубил. Ты мог сказать мягче.

Я не отвечаю, недовольно глядя в голубые глаза Софии. Она хочет защитить новую подругу, но она защищает ее не от того, от кого действительно нужно. Я не причиню ей вред, у меня нет ни желания, ни мотивов. Ей могут навредить исключительно общие враги с ее семьей, особенно гребаный Юлиан, который никак не может угомонится. Этот ублюдок успокоится только тогда, когда мы раздробим ему все кости и отправим в могилу, и даже памятник не поставим, поскольку он не заслужил никакой памяти о себе. По крайней мере, его сын, Киллиан, уж точно не станет скучать по такому выродку. Насчет его тайных двух дочерей, а одна уже известна — Офелия — я не знаю.

— Массимо.

— Что? — спокойно спросил я, медленно вздыхая. — Я ни о чем не жалею. Ты уже отчитала меня за все грехи.

— Ты не ценишь Еву.

— София, я не хочу с тобой ругаться.

— Думаешь я хочу этого?

— Вынуждаешь.

Девушка сжимает кулаки и хмурит брови, её лицо искажает гримаса раздражения. Она тяжело дышит и смотрит на меня с негодованием. В этот момент она чувствует, как внутри всё кипит от злости, и готова высказать всё, что накопилось.

— Ты просто придурок, Массимо! — Её голос дрожит от эмоций, а жесты — резкие, нервные и порывистые. Она сжала губы и стиснула зубы, чтобы сдержать рвущиеся наружу слова ярости.

Её взгляд становится тяжёлым и пристальным.

— В один день, Массимо, клянусь своей невинностью, ты проснешься и пожалеешь, что так относишься к Еве. Ты поймешь ее ценность только тогда, когда потеряешь. Мой совет как сестры — цени и будет тебе счастье.

София говорит быстро, ее речь всегда становится такой, когда она ужасно злится, в этот момент она хочет рвать и метать, возможно даже убивать. Дыхание учащается, щеки краснеют, как от мороза или смущения.

— Кроме того, ты уже не вернешь Лилит, а убиваясь по ней, ты теряешь настоящее и будущее. Свою жену, покончившую жизнь самоубийством ты не вернешь. Сам посуди, если бы она тебя и Лорелей любила, она бы вскрыла вены? Она бы молчала о своих проблемах? Почему она не дождалась тебя в ту ночь? А? Почему? Почему она неоднократно вынуждала вашего ребенка голодать, почему она отказалась от помощи няни? Почему она не подумала о тебе, когда ты думал о ней? Она поступила как эгоистка!

— Замолчи, — процедил я сквозь зубы и склонил голову над пустым бокалом, сжав ладони в кулаки, что пальцы начали больно гудеть.

— Больно слышать правду, которую ты скрываешь и не хочешь признавать годами?

София говорит громче и вызывающе.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться и не заткнуть ей рот каким-нибудь ближайшим фруктом, дабы она перестала нести сущий бред.

— Ты просто живешь прошлым! Но знаешь, что говорила Агата Кристи в произведении «Убийство под Рождество?»

Она снова прибегает к цитатам из книг Агаты Кристи. София просто обожает ее, у нее дома целая библиотека с кучей книг, и собрана вся коллекция Агаты Кристи, кроме того, не сосчитать других авторов.

Девушка решительно подходит ко мне и наклоняется, практически вплотную, уперевшись ладонями в стол, и шепчет мне на ухо:

—

«Я ценю настоящее, а не прошлое! Прошлое должно уходить. Если мы будем его постоянно возвращать назад, оно в конце концов станет не таким, каким было, а таким, каким мы его хотим видеть. Ложная перспектива!»

— именно так она и писала!

— София! — я прерываю её и поднимаюсь со стула, вынуждая девушку отступить на шаг назад. — Прекрати немедленно. Ты не должна вмешиваться в мои мысли и внутренние чувства. Я взрослый, состоявшийся мужчина и не нуждаюсь в наставлениях. Это я тебя должен обучать и наставлять, а не ты меня.

— Настолько взрослый, что до сих пор не обратился к профессиональному психологу? — её слова звучат с язвительной насмешкой, а взгляд выражает вызов.

— Бинго! Совершенно верно.

— Ты вспомнишь мои слова, дорогой брат, и я жду, когда ты на коленях будешь вымаливать прощения у Евы.

— Не издевайся надо мной. Я тебе не враг.

— Ты мой враг до тех пор, пока не извинишься перед Евой. Я не собираюсь с тобой разговаривать, пока ты не сделаешь так, как я тебе сказала, и даже Маттео ничего не скажет про меня, потому что я ему запрещу.

— Вперед!

— И пойду!

— Иди! Смелей!

Я чувствую, как внутри меня всё сжимается от ярости. Кровь пульсирует в висках, а дыхание становится тяжёлым и прерывистым. Злость охватывает меня целиком, и я не могу контролировать свои эмоции.

Всё вокруг кажется мне бессмысленным и раздражающим. Слова и действия посторонних, а вернее Софии, вызывают лишь отторжение и гнев. Я хочу, чтобы всё вокруг изменилось, но понимаю, что это невозможно.

— Удачи твоим коленям, вдруг будут болеть, когда ты будешь стоять на них и просить прощения у Евы! Не забудь подарить ей первый поцелуй!

Девушка показала мне средний палец и быстрым шагом покинула кухню, не забыв хлопнуть массивной дверью так, что боль от звука отозвалась в ушах и голове.

— Сука, какая же она сука.

Я чувствую, как напряжение в мышцах нарастает, и мне хочется что-нибудь разбить или сломать. Я сжимаю кулаки, пытаясь удержать себя в руках. Но это бесполезно. Злость поглощает меня, и я не знаю, как с ней справиться. Я пытаюсь успокоиться, сделать глубокий вдох, но это не помогает.

Бросая разъяренный взгляд на стакан с лимонадом, я вылетел из кухни и наткнулся на недовольного Доминика.

— Еще один, — возмущается он, ударяясь о мое плечо собственным. — Сразу видно, одна семейка. Носятся по дому и врезаются во всех.

Он о Софии, выбежавшей минуту назад.

— Не ты ли вчера психанул и ушел из гостиной, когда узнал правду про свою драгоценную Офелию?

— Захлопни пасть, — мужчина выглядит хмурым и напряжённым, его брови нахмурены, взгляд фиолетовых глаз направлен в пустоту. — Я люблю эту девушку, и мне насрать, что она дочь нашего врага. Я верну ее, чего бы мне это не стоило.

— Конечно, никто тебе не мешает.

— Прямо сейчас ты мешаешь пройти мне в кухню и спокойно позавтракать, а после свалить на блядскую работу.

— Увольняйся и отказывайся от наследства, раз она блядская.

— Обязательно, — Доминик говорит резко и кратко, не собираясь скрывать раздражения и злости.

Он обошел меня и скрылся за дверями кухни.

Его можно понять.

Он вчера узнал, что его возлюбленная — дочь того, кто пытается нас убить уже много лет. И Эвелина скрывала правду, прикрывая Офелию, рискуя не только своей жизнью, но и жизнью других. Она в любой момент могла бы предать или объявился бы Юлиан.

Это тоже злит его.

Я вернулся в спальню и рухнул на постель. Еву я не видел, а Лоре спит, даже ни разу не открыв глаза.

Я уже начинаю беспокоиться, что она заболевает, поскольку она редко спит настолько долго.

Передо мной стоит выбор. Ужасный выбор, заставляющий задуматься о важности Евы.

Может я правда был слишком груб по отношению к ней и несправедлив?

Прошлое не изменить, но я могу изменить будущее, отпустив Лилит в свободное плавание на том свете.

Выбор.

Это так отвратительно.

И мне придется извиниться перед Евой.

Как насчет свидания?

 

 

Глава 16. Коснись меня

 

Она не разговаривала со мной несколько дней, пусть и проходила мимо, но я не слышал от нее ни «доброе утро», ни приветствия, даже улыбки не получал, которой мне так не хватало. Да, мне хватало того, как ее нежные губы растягиваются в широкой улыбке и открываются ухоженные зубы. Как она облизывает и закусывает нижнюю губу, касаясь ее указательным пальцем, и как движутся ее ресницы.

Она была словно призрак. Словно та тень, которой я не мог коснуться, но мог видеть, слышать и чувствовать под кожей.

Она стала недосягаемой, непостижимой девой, и от нее исходил некий шлейф, я не мог перестать думать о ней. На удивление, я не имел никаких похотливых мыслей — ни единой грязной фантазии, что сумела бы опорочить ее чистую невинную душу моим грехом. Тем грехом, что изменит ее в совершенно иную сторону мировоззрения.

— Действуй, если не хочешь

потерять

Еву из-за глупой ошибки, — нагнетала тень, вуалируя шепотом над моим ухом.

Действуй.

Меня как кипятком ошпарило.

Я вылетел из постели в одних спортивках, не стал даже надевать футболку — в апартаментах уж очень жарко, чтобы одеваться в несколько слоев. Сегодня воскресенье, единственный выходной, в который я могу отдохнуть, а завтра начнется полное погружение в работу без перерыва несколько дней.

Я замечаю Еву на кухне, стоящую возле столешницы и нарезающую фрукты для Лорелей. Моя дочь устроилась за барным столиком, дожидаясь полезного полдника, а перед ней на подставке iPad с включенным мультиком. Лоре улыбалась и хихикала, глядя в экран на расстоянии.

Вздыхая, я подхожу к девушке со спины, она не обратила на меня внимания, только открывала ванильный и вкусно пахнущий йогурт, чтобы смешать его с кубиками фруктов в прозрачной стеклянной креманке.

— У нас есть дома что-нибудь сладенькое? — издалека начинаю я диалог, ненавязчиво открыв дверцу шкафчика, где обычно хранятся сладости, однако на полке пусто.

Сука, я бы правда съел кекс или шоколадку.

Ева игнорировала меня.

— Лоре, детка, что смотришь? — чуть повысил я тон голоса, обратившись к ребенку, но даже на это девушка не повернула голову в мою сторону.

— «Джейк и пираты Нетландии»[1], — с энтузиазмом отвечает девочка и улыбается, когда Ева ей подала креманку с десертом. — Спасибо!

Ева улыбается для Лоре и возвращается к столешнице, где на доске нарезаны персики и яблоки, но уже на дольки.

Я опираюсь поясницей в стол возле Евы, тянусь к дольке персика, за что моментально получаю шлепок по руке.

— Ау-у… — наигранно протянул я. — Ты так жестока со мной.

Она не отвечает.

Я тяжело вздыхаю, осознавая сложность ситуации.

— Лорелей, передай своей маме, что не следует игнорировать и обижаться на папу, будто он стал для нее врагом.

Дочь хмурит брови и смотрит на нас своими большими голубыми глазами, обрамленными длинными густыми ресницами, словно пытаясь понять, что от нее требуется.

— Мама, папа сказал, чтобы ты не обижалась на него и не игнорировала его.

Ева цокает языком и саркастически закатывает глаза, демонстрируя свое раздражение.

— Передай своему папе, что он должен критически оценивать свои высказывания и предвидеть возможные последствия своих слов, — девушка с силой вонзает нож в деревянную доску, имитируя жест уверенности, но с явной долей сарказма в улыбке, направленной на меня, ее взгляд похож на дикого оленя.

— Папа, мама сказала, что ты должен думать, прежде чем говорить что-либо, и предугадывать последствия своих слов, — повторяет ребенок, облизывая чайную ложку с видом, который кажется почти ритуальным.

— Детка, передай маме, что...

— Я вам не сова! Разговаривайте сами! — возмущается дочь, фыркает и яростнее облизывает ложку, словно пытаясь подчеркнуть свое несогласие с недовольством и слизать покрытие столового прибора.

Ева хихикает, наблюдая за происходящим с явным удовольствием.

— Лоре, дорогая, ты поела?

— Ага.

Быстро же она съела йогурт, хотя там была не такая уж и большая порция.

— Иди к себе в комнату, нам с мамой нужно поговорить.

Дочь без колебаний кивнула, она забрала планшет, спрыгнула со стула и побежала в собственную спальню, слышно лишь голоса персонажей ее мультика.

— Теперь мы можем спокойно поговорить, — мое терпение постепенно трескается.

Я зажал Еву между собой и столешницей. Она напрягается, но не произносит ничего, будто немая. Ладонями уперевшись в края стола, я заточил ее в клетке, и она, попав в мою ловушку, даже не намеревалась сопротивляться, но в ее глазах же зреет план побега. Девушка вытягивается, она задрала подбородок и поправила выпавшие из небрежного пучка пряди волос цвета смолы.

— Ваше высочество соизволит поговорить со мной? — я поддаюсь вперед, склоняясь над ее прелестным личиком.

Эльсен опустила голову, не желая сталкиваться со мной глаза в глаза. Касаясь двумя пальцами ее подбородка, я приподнял ее, посмотрел в карие, невероятно красивые глаза. Она кусает губу, молчит, будто хранит значимую тайну, которую ни в коем случае нельзя раскрывать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

—

Посмотри мне в глаза, котенок.

Не отворачивайся,

прошу,

— произношу я, обращаясь к девушке, и она, подчиняясь моему взгляду, раскрывает губы, но тут же замыкается в себе.

— Отпусти, — шепчет Ева, пытаясь освободиться.

— Сначала мы поговорим, а затем, — я аккуратно хватаю её запястья и заламываю руки за спину, вызывая болезненное вытягивание её лопаток.

Слышен стон боли.

— Затем мы посмотрим, — добавляю я, слегка касаясь кончиком носа её смуглой кожи на шее.

Скользя вдоль её шеи, я ощущаю аромат парфюма «Chanel Chance Eau Tendre», и ноты грейпфрута начинают оказывать на меня воздействие, подавляя рациональное мышление.

Она дурманит мой разум, блять

.

— Я извинюсь. Прости меня, котенок.

Мой взгляд падает ниже, я замечаю глубокое декольте Евы — расстегнутые две пуговицы тонкой кофточки и отсутствие лифчика не скрыли вид на ее красивые груди. Черт. Грудь девушки медленно вздымается при каждом вдохе и соблазнительно опускается.

— Ева… — хрипло произношу я ее имя и вкушаю запах ее духов.

— Массимо…

Она наклоняет голову в бок, мне открылся доступ к нежной шее. Я сильнее сжимаю ее запястья и слышу заветный стон боли, смешанной с наслаждением, пытаюсь не поддаться искушению, но она манит меня, будто магнит. Не сдержавшись, я целую ее ложбинку, отстраняюсь, вижу влажный слез и вновь веду носом по шее ближе к ушку, горячо выдыхая на него. Когда я почувствовал ее трепетную дрожь, я ухмыльнулся.

— Простишь меня, такого идиота, котенок?

— Никогда в жизни, — последовал ответ, сопровождаемый смущенной интонацией.

— Никогда в жизни? — переспросил я, слегка приподняв бровь.

— Никогда, — подтвердила она, не меняя тона.

Одним решительным движением я развернул девушку, вызвав у нее легкий возглас удивления. Она инстинктивно повернула голову, бросив на меня взгляд через плечо. Используя свободную ладонь, я надавил на ее лопатки, заставив ее наклониться вперед и упереться грудью в стол. В результате этого движения бордовая вискозная кофточка слегка задралась, обнажив часть ее тела. Ее красивую поясницу и низ живота.

— Нельзя так говорить тому, кто обладает над тобой полной властью и тотальным контролем,

котенок,

— произнес я, проводя горячей ладонью по ее не менее горячей талии и направляясь к животу. Я надавил на уязвимое место, которое, как я знал, было чрезвычайно чувствительным.

— Массимо! — воскликнула Ева, внезапно обмякнув в одно мгновение.

Я нашел ее слабое место. Это была точка, которую я мог использовать для установления контроля над ней, для того чтобы заставить ее подчиняться моей воле и видеть во мне мужчину, способного в любой момент заставить ее дрожать от моих прикосновений и стремиться выполнять мои указания. Желать слушаться.

— Прекрати! — прозвучал ее голос, наполненный тревогой.

— Прекратить что? — переспросил я с лукавой усмешкой, раздвигая ее бедра ногой и вставляя колено между обнаженными ляжками, так как она была одета лишь в бордовые короткие шорты.

— Издеваться надо мной, — ответила она, всхлипывая, но не делая попыток отстраниться. Это был не всхлип плача, а скорее звук, напоминающий треск ветки в глухом лесу, который может привлечь внимание хищников.

— Простишь меня, котенок? — повторил я, прижимаясь коленом к ее промежности и ощущая, как она пульсирует, словно живое сердце.

— Н-нет! — ее нежный девичий голос зазвучал надтреснуто.

— Нет? — переспросил я, оскалившись и снова касаясь губами ее взволнованной шеи. — А если ты хорошенько подумаешь?

Я слегка надавил коленом, двинув им вперед, потершись о теплую женскую плоть. Даже сквозь ткань я ощутил весь жар, наполнявший наши тела и создававший между нами единое пространство, словно заточив в один тесный купол.

— Да! Я прощу тебя! Прощаю, прощаю! — наконец сдалась Ева, ее голос прозвучал беспомощно, но в то же время сладко.

Я победно улыбнулся и неспешно отпустил возбужденную девушку — она оставила несколько капель влаги на моих штанах.

— Как легко от тебя добиться желаемого, — заметил я с легкой иронией.

— Замолчи, — ответила она, пытаясь скрыть свое смущение.

По правде говоря, я возбужден не меньше, однако ей об этом знать не нужно.

Я чувствую, как учащается сердцебиение, дыхание становится глубже и чаще. В теле нарастает напряжение, мышцы слегка напрягаются. Чувствую прилив крови и тепло в нижней части живота прямиком к вставшему члену. Образ Евы стал ярче и насыщеннее, чем раньше, когда я у меня не было гребаной эрекции.

— Я бы хотел укрепить твое прощение.

Ева фыркает.

— И как ты хочешь его укрепить? Если ты перестанешь меня обижать собственными словами, ты не удивишь меня.

— Не делай из меня банального подростка, у которого нет фантазии.

— Тогда что ты предлагаешь?

Я подхожу к холодильнику и открываю его, беру бутылку молока и наливаю его в стакан, и плевать, что оно холодное.

— Свидание.

Ева напрягается и кашляет, будто ослышалась.

— Ты? Ты приглашаешь

меня

на свидание? — Ева оглядывается, будто в кухне кроме нас двоих находится кто-то еще, и ища подтверждение моих слов.

— Именно, котенок, — я усмехаюсь, понимая, что ситуация требует драматизма.

Ева изумленно быстро захлопала глазами.

— Тебя подменили, Массимо? Или у тебя жар? Твои слова кажутся абсурдными! Ты шутишь, да?

Она протянула руку и коснулась моего лица, проверяя на наличие температуры. Я рассмеялся и перехватил ее руку, обхватив стройное запястье и убрав, удерживая сильными пальцами.

— Ни в коем случае, — отвечаю я, сохраняя игривость, но передавая серьезность намерений. — Просто, знаешь…

— Что просто? Массимо, говори быстрее! Не тяни, пожалуйста, — Ева нетерпеливо подгоняет меня.

— Я не хочу тебя потерять, — закончил я и встретил ее удивленные, широко распахнутые глаза.

— Что?..

Ева отводит взгляд, не веря своим ушам.

— Повтори.

— Я не хочу тебя потерять.

Я вижу, как она замирает, пытается переварить мои слова и осознать их смысл. Продолжая удерживать её тонкое запястье, я мягко потянул её к себе, заключая в тёплые, почти горячие объятия. Уткнувшись носом в её макушку, я погрузился в её густые чёрные волосы, наслаждаясь их бархатным естественным ароматом. Однако она не ответила взаимностью, её тело оставалось неподвижным, а сердце билось в бешеном ритме.

— Коснись меня, мой маленький котенок, — произнёс я, используя метафорическую терминологию для усиления эмоций и чувств, возникнувших между нами.

Брюнетка медленно подняла руки и крепко обхватила мою спину, её лицо скрылось в изгибе моей обнажённой груди, а её тело прижалось ко мне с такой силой, что между нами не осталось ни единого миллиметра свободного пространства.

— Ты правда не хочешь меня потерять? — уточняет она, прильнув ко мне щекой.

— Правда, — я провел ладонью вверх по ее спине с прекрасной осанкой и принялся ласково поглаживать по голове, пальцами расчесывая волнистые локоны. — Не хочу.

— Что это значит?

Я хмыкнул.

— Ты дорога мне. Я ценю тебя. Вот что это значит, котенок.

Неожиданно Ева поднимается на носочки и оставляет на моей щеке быстрый поцелуй, и моментально заливается розовым оттенком смущения.

— Мне… Мне приятно, что я важна для тебя.

— Я рад.

— Свидание будет в ресторане, верно?

Я покачал головой.

— Скучно, поэтому нет, — я пожал плечами. — Об этом ты узнаешь в среду, котенок.

Ева расплывается в улыбке.

— Спасибо.

Она отпускает меня, и я тоже не стал насильно удерживать девушку в своих объятиях. Уверен, ей просто стало жарко рядом со мной.

Я мысленно хмыкнул.

— Ты влюбляешься в нее, Массимо, — я услышал голос тени и насторожено замер. — Не с похотью, а с нежностью. Чувствуешь то, что она в тебе пробуждает? Нет? Подумай, но она та, кто поможет тебе не жить прошлым и обрести счастье.

Я резко обернулся, но тени, черт возьми, нигде не оказалось.

— Ты в порядке? — обеспокоенно поинтересовалась Ева.

— Да, просто показалось, — я отмахнулся.

Эта тень меня уже заебала.

Ублюдок, вечно лезет туда, куда его не просят.

Мне нужно подумать о свидании и о работе.

***

Я нахожусь в просторной и светлой конюшне. Здесь царит приятный запах сена и лошадей. А еще здесь тепло, чисто и уютно, слышится мирное дыхание животных. Вдоль стен стоят кормушки и поилки, кроме того — деревянные стойла, в которых живут лошади. В каждом стойле есть достаточно места, чтобы животное могло свободно двигаться. В центре конюшни — проход, по которому удобно передвигаться. Сено и свежая вода всегда доступны для лошадей.

На стенах развешаны инструменты для ухода за лошадьми: скребки, щётки, расчёски. В отдельном углу сложены мешки с сеном и кормом. Слышно тихое ржание лошадей, которые приветствуют меня и Еву своим присутствием. Слышно, как они тихонько переступают с ноги на ногу, чувствуя себя в безопасности. Слышно, как время от времени кто-то из лошадей хрустит сеном — это создаёт умиротворяющую атмосферу.

Естественный зимний свет из больших окон падает на чистый и ухоженный пол, а через открытые двери виднеется выход на улицу, где можно выводить лошадей на прогулку. Это место, где я чувствую себя как дома, среди своих друзей — лошадей. Я знаю, что за этими животными хорошо ухаживают, и они получают всё необходимое для здоровья и благополучия.

— Наш день пройдет на лошадях.

Карие глаза Евы засияли искренним детским счастьем.

— Я обожаю лошадей… — прошептала она, и на уголках ее глаз застыли слезы. Я осторожно смахнул их пальцем.

— Именно поэтому я привел тебя в конюшню, — сказал я. — Выбирай любую лошадь, и мы отправимся в путь.

Девушка радостно вскрикнула и побежала осматривать лошадей в стойлах, будучи на седьмом небе от счастья. Я следовал за ней, осознавая, что в этом уединенном месте мы можем полностью сосредоточиться на друг друге. Лорелей я оставил с мамой и Софией, которые прибыли вчера. Моя дочь была в восторге от встречи с бабушкой и любимой тетей.

— Ух ты! — воскликнула Ева, остановившись перед одним из стойл.

Я повернулся к ней и увидел, что она засмотрелась на лошадь.

— Это фризская порода, — с улыбкой произнес я породу. — Она была выведена в Фрисландии, исторической провинции на севере Нидерландов.

— Да, это старейшая порода лошадей в Европе, — добавила Ева, подтверждая мои слова.

Эльсен осторожно протянула руку и погладила лошадь по морде, показывая ей, что она не представляет угрозы и не враг ей.

Лошадь, которую Ева выбрала, имела темный окрас и элегантный внешний вид. Ее корпус был широким и глубоким, немного растянутым, а спина — длинной и мягкой. Шея отличалась красивым и легким изгибом, длинными строгими ушами и почти прямым профилем, а голова была крупной и выразительной.

— Можно на ней прокатиться? — спросила Ева с нетерпением.

— Конечно, — ответил я, уверен в своем решении.

Ева радостно, с присущей ей грацией и профессиональной уверенностью вошла в стойло, демонстрируя высокий уровень подготовки, накопленный за годы интенсивных тренировок в сфере конного спорта. Ее действия были отточены до автоматизма, свидетельствуя о глубоком понимании анатомии и физиологии лошади, а также о владении техниками управления и взаимодействия с животным.

Наблюдая за ней, я, опершись на деревянную колонну, не мог не отметить безупречность ее экипировки. Термобелье, обладающее высокой степенью влагоотведения и теплоизоляции, было надежно скрыто под специализированными непромокаемыми и ветрозащитными брюками для верховой езды черного цвета. Сверху на ней был свитер и белая теплая куртка с наполнителем из натурального пуха, обеспечивающим оптимальный баланс между легкостью и теплоемкостью.

Для защиты от неблагоприятных погодных условий я настоял на использовании темного шарфа и шапки, что значительно снижает риск переохлаждения и связанных с этим заболеваний. Сапоги, изготовленные из высококачественных материалов, обеспечивали дополнительный комфорт и тепло, а перчатки, гармонирующие по цвету с шарфом, надежно защищали руки от холода.

Обо мне сказать нечего, поскольку на мне та же одежда.

Я направился к соседнему стойлу, где содержалась лошадь аналогичной породы. Примечательно, что Ева предпочла кобылу, тогда как в противоположном стойле находился импортированный из Испании жеребец, стоимость которого превышает 110 тысяч евро, с кобылой та же история, я брал их у одного и того же поставщика.

Мы по очереди вывели готовых лошадей из конюшни, и я подошел к девушке.

— Давай помогу. Лошадь высокая, тяжеловато на нее забираться.

Кареглазая благодарно кивнула, и я немного подсадил ее, позволив занять место в седле.

— Как ее зовут? — интересуется Ева, ее ладонь осторожно легла на гриву кобыла.

Я забрался на своего жеребца и перевел взгляд на девушку, на лице которой сияла улыбка, ярче всех звезд в ночном небе.

— Грация, — сказал я имя.

— Грация? — Ева хмыкнула и зажала лошадь икрами. — А ей подходит! А его как?

Брюнетка указала на моего коня.

— Эклипс[2]. Изначально я хотел назвать его Буревестником из-за силы и скорости, но подумал, что уж слишком длинно, поэтому остановился на Эклипсе.

— Невероятно…

Я усмехнулся.

— Спасибо, что вывел меня на прогулку.

— Я рад, что смог тебя порадовать. Ну? Поехали?

Ева утвердительно кивнула и, разжав руки на поводьях, она расслабилась и уверенно двинулась вперед, пока снег хрустел под копытами на протоптанной тропе. Я находился рядом, следя за дорогой и параллельно бросая на девушку любопытные взгляды.

Ее спина такая прямая, черт.

— Ускоримся? — с ухмылкой спросила Ева.

— Бросаешь мне вызов?

Эльсен кивнула.

— Догоняй, котенок!

Эклипс, почувствовав волю, мгновенно перешел на галоп, развивая стремительную скорость. Я, сохраняя контроль над ситуацией, лишь слегка натянул поводья, чтобы не нарушить гармонию движения лошади. Устремившись вперед, я позволил себе легкую ухмылку, в моей крови заиграл азарт. Вскоре я услышал приближающийся стук копыт, который свидетельствовал о том, что Ева не намерена уступать. Снова выбираюсь вперед и через несколько минут слышу голос Евы вдали.

— Грация! Черт! Прекрати!

Я резко затормозил и развернулся назад.

Блять.

— Твою же мать, — возмущенно буркнул я.

Лошадь Евы резко остановилась или сделала неожиданный поворот, не знаю точно. Грация шарахнулась в сторону и скинула девушку.

—

Сука.

Не так я себе представлял свидание.

Ева жестко упала в сугроб, а Грация отбежала на несколько метров. Я моментально подлетел к девушке и, остановившись, слез с коня, оказываясь рядом с ней.

— Ничего не сломала?

Первым делом она перевернулась на бок. Затем, опираясь на руки, Ева поднялась на четвереньки, а потом и на ноги, но ее шатало.

Я подхватил ее на руки, дав ей прийти в себя и удержать равновесие.

— Больно, и голова кружится, — жалуется она, кладя голову мне на плечо.

— Ясно. Поймаем Грацию и осмотрю тебя.

Впрочем, ловить ее и не надо было. Она стояла в стороне.

Забравшись с Евой на руках на Эклипса, я плотнее прижал девушку к себе, и мы подошли к лошади, мирно стоявшей, словно несколько минут назад она не скинула с себя мою Еву.

— Бесстыжая лошадь, — фыркая, я взял поводья и повел ее рядом с Эклипсом.

После завершения процедуры закрытия стойл, в которых содержались лошади Эклипс и Грация, я направился к Еве, наблюдавшей за происходящим, она глубоко и прерывисто дышала. Опустившись на корточки перед ней, я приступил к тщательной пальпации нижних конечностей с целью выявления возможных травм. Надеюсь, они отсутствуют, иначе я себе этого не прощу.

— Болит? —обратился я к ней, стараясь сохранить спокойствие и одновременно выразить искреннюю обеспокоенность.

Черт, я волнуюсь.

— Это всего лишь ушиб, — ответила она, пытаясь смягчить серьезность ситуации.

Продолжая осмотр, я аккуратно исследовал ее руки через ткань свитера, после чего приподнял рукава одежды. Я обнаружил только пару синяков, но серьезных травм я не вижу.

— Поедем домой. Я вызову личного врача. Он тебя осмотрит и окажет необходимую помощь, если она требуется.

— Массимо, это лишнее, со мной все хорошо, — возразила она.

— Нет, Ева, я хочу убедиться в твоей целости и сохранности.

— Я просто упала с лошади!

— Вот именно, с лошади! Не просто упала, а именно с нее. Это усложняет ситуацию, котенок. И я должен убедиться, что с тобой действительно все хорошо, и ты ничего себе не вывернула и не сломала.

Ева не стала спорить, только вздохнула, и я помог ей надеть и застегнуть куртку. Я подхватил ее на руки и повел прочь из конюшни к парковке, где стояла только моя машина.

[1]

«Джейк и пираты Нетландии» (Jake and the Never Land Pirates)

— американский приключенческий мультсериал, созданный студией Уолта Диснея.

[2]

Eclipse (английский)

—

затмение

 

 

Глава 17. Признание?

 

В какой-то момент мне начало казаться, что мои чувства к нему только крепнут. Я не в состоянии разлюбить обаятельного мужчину, даже когда обиделась и не разговаривала с ним несколько дней, для меня это время было ужасной пыткой. Мною веяла гордость, я не могла наступить на ее горло и простить Массимо по щелчку пальцев.

Взглядом нахожу его в углу кабинета, пока док проходился спиртам по нескольким царапинам, которые я даже не чувствовала до обработки. Его ледяные голубые глаза пронзали меня насквозь, будто я провинилась в непоправимом.

Я попала в ловушку пронзительных глаз.

Массимо сложил мощные руки на груди, вдернул подбородок, и его выражение лица вновь обрело суровость, смешанная с хладнокровностью.

— Девушка в полном порядке. Пару синяков не значительны, они достаточно быстро пройдут. Приземление в снег было мягким.

Брови Аристона свелись.

— Ты уверен, Морган?

— Когда это ты стал сомневаться в моей компетентности?

— Когда дело доходит до Евы. Не паясничай.

— С твоим дорогим сокровищем все хорошо.

Я смотрю на мужчин исподлобья, пытаясь вникнуть в смысл их разговора, но я не замечаю ничего, кроме насмешек, которые, клянусь своей сестрой, звучат слишком странно. Что имел ввиду Массимо, когда сказал, что дело доходит обо мне?

Не может он переживать за меня сильнее кого-либо.

Мой взгляд фиксируется на докторе Моргане, чьи легкие морщины, вызванные усмешкой, придают ему более зрелый облик, несмотря на предполагаемый возраст около сорока пяти лет.

Доктор Морган предоставляет Массимо снимки рентгена. Массимо настоял на получении, мотивированный своей чрезмерной паранойей и тревожностью, вызванной убеждением в наличии у меня серьезных травм, за которые он ни за что себя не простит и будет винить себя до конца своих дней.

— Видишь? — вопрошает Морган и играет бровями. — Кости целы. Ни единого признака на растяжения, ни вывиха, ни уж тем более перелома. Ева здорова.

— Ладно, — он вздыхает, сдавшись, но снимки оставил при себе, его пальцы стиснули пленку.

Он нервничает? Но из-за чего? Боится, что Морган его обманывает?

— Вы можете быть свободны, — док указал рукой в сторону выхода.

Я молча поднимаюсь с кушетки и подхожу к Массимо, в его лице все еще читается неуверенность к состоянию моего здоровья, однако мужчина помогает надеть мне куртку и сам бережно ее застегивает.

— Думаю, мои родители не будут против познакомится с тобой поближе, раз свидание не обвенчалось успехом, — говорит он, пожимая плечами и улыбаясь несколько загадочно и странно.

— Ты им сказал, что мы приедем скоро? — уточняю я.

Массимо отрицательно покачал головой.

— Устроим небольшой сюрприз. К тому же, по пути заодно заедем в пекарню, я наконец куплю кексы и торт.

Я не могу удержаться от легкого закатывания глаз и смеюсь.

— Ты так обожаешь сладкое. Твоя любовь к нему не знает никаких границ, Массимо.

— Я действительно обожаю сладкое. — соглашается он. — Я искренне не понимаю мужчин, которые отказываются от него.

— Не понимаю мужчин, которые едят сладкое тоннами. — с иронией съязвила я.

— Не преувеличивай.

— Не смею утрировать.

Мы выходим из клиники. Холодная снежинка падает мне на нос, я улыбаюсь, и Массимо в эту же секунду натягивает на мою голову теплую шапку так сильно, что я перестаю видеть улицу.

— Эй! Я ничего не вижу!

— Упс, — мужчина хохочет, осторожно поправив шапку на моей голове.

— Нам до машины несколько метров, зачем нужна шапка?

— Не горю желанием, чтобы мать моей дочери болела.

Мужчина, проявляя истинно джентльменские манеры, грациозно распахнул переднюю пассажирскую дверь своего роскошного бордового Porsche, оборудованного высококачественными кожаными сиденьями благородного белого оттенка.

После того как я заняла свое место в салоне, я непременно отряхнула ноги от налипшего снега. Массимо одарил меня одобрительной улыбкой, на что я ответила взаимным выражением признательности. Однако, прежде чем я успела насладиться моментом, он с присущей ему элегантностью захлопнул дверь прямо перед моим носом, словно ставя финальную точку.

Мда уж, истинный джентльмен.

Массимо устроился рядом и откинул голову, завел машину и включил печку, намереваясь ее прогреть. В автомобиле холодно, а сидеть на ненагретом кресле доставляет дискомфорт.

— Массимо, — непринужденно зашептала я, рука коснулась его ладони, и я медленно сплела наши пальцы.

Он посмотрел на меня, господи, не отдернул руку, а наоборот, сильнее сжал ее и погладил большим пальцем тыльную сторону моей ладони. По моей коже прошлись мурашки. Я никогда бы не подумала, что прикосновения мужчины могут быть настолько приятными.

— Что, котенок?

Я молчала, не зная, что и сказать. Я сама же до конца не понимаю зачем позвала его. Для чего взяла его теплую руку и сплела наши пальцы, будто мы уже много лет семейная пара.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Однажды моя влюбленность вновь погубит меня.

— Мне хорошо рядом с тобой, — на одном дыхании прошептала я.

Я покрылась коркой стыда и неловкости. Резко отдергиваю руку и прижимаю сжатый кулак к груди, отвернув голову в сторону окна. Я так сильно прислонила кулак к сердцу, что начинаю чувствовать, как яростно оно бьется, намереваясь пробить глубокую дыру.

— Ева, — Аристон протянул руку и обхватил мою щеку, его большой палец коснулся горящей кожи, и он притянул меня к себе.

Я не стала сопротивляться.

— Массимо? — прохрипела я его имя нежно.

Наши губы находятся в нескольких миллиметрах друг от друга. Одно движение навстречу — мы сможем попробовать вкус. Массимо прижался лбом к моему лбу и горячо выдохнул, опаляя губы теплым дыханием, но оно для меня ощутилось словно пожар.

Мужчина по-хозяйски обхватил мой затылок и коснулся уголка моих губ собственными губами. Я замерла. Мир остановился. Земля перестала крутиться. Мысли смешались в одну кучу.

— Я рад, что тебе хорошо со мной. Могу ответить тебе тем же, котенок, — выпалил он перед тем, как отпустить меня.

Я выпучила глаза и дотронулась до места поцелуя кончиками пальцев, а после жадно облизала это место. Влага на уголке губ осталась из-за его горячего рта, черт.

Он видел мои движения. Наблюдал за моей довольно странной реакцией, которую я бы не осмелилась показывать на публике. Она слишком жадная. Слишком животная. Слишком зверская. Слишком странная.

— Еще? — ехидно переспросил голубоглазый.

Я едва заметно кивнула, не подумав ни секунды.

Я слишком…

голодная.

Я очень голодная.

— Тогда иди ко мне, — он отодвинул сиденье назад, оставив значительное расстояние между рулем и своей широкой грудью. — Только разуйся, котенок.

Я подняла ногу, согнутую в колене, расстегнула первый сапог, а следом и второй. Сбросила куртку и кинула ее на заднее сиденье вместе с шапкой, затем медленно перебралась на колени Массимо и уперлась ладонями в крепкую грудь.

— Удобно? — он обхватил мою талию и с силой прижал к себе.

— Д-да, — выдохнула я.

Его куртка также расстегнута. Я могу видеть мускулистую грудь, которую обволакивает теплый свитер. Пальцами зарываюсь в ткани мужской одежды, он тянет меня к своему лицу и вновь целует уголки губ.

— Еще… — жадно молю я шепотом, не сдерживая желание.

— Ты играешь со мной, Ева, — сказал он с легкой усмешкой.

— Совсем немного, — ответила я, чувствуя, как внутри разгорается огонь.

Я двинулась вперед, сокращая дистанцию между нашими губами. Он легко коснулся их, бережно целуя, но не переходил на

взрослый

поцелуй.

Он просто коснулся их, и оставив свой след.

Боже.

— Я хочу большего, чем просто символическое соприкосновение губ, чем какой-то детский чмок, — выразила я свои намерения.

— Ты еще слишком маленькая для этого, — возразил он, явно намекая на мою неопытность.

— Я совершеннолетняя вообще-то! — ответила я, слегка ударив его в грудь и скрестив руки в знак протеста.

— Я обдумаю твое предложение, — уклончиво ответил он.

— Массимо! — воскликнула я, выражая свое недовольство.

— Блять, — он глубоко вздохнул, явно уступая моему напору.

Массимо схватил мой затылок сильнее, удерживая его. Он грубо впился в мои губы, жестоко и властно. Я пытаюсь успевать за ним, повторяя те же движения губ, что и он, но мужчина настолько опытен, что мне дается это с трудом. Его сильные пальцы зарываются в моих волосах у корней, он сжимает пряди до легкой, но ужасно приятной боли.

Внутри меня все переворачивается. Мы целуемся страстно и похотливо, так сильно, так интенсивно, что внизу все горит до жуткого неприличия.

Он целует глубже, интимнее и по-настоящему. В салоне становится жарко настолько, что появляется желание раздеться и сидеть обнаженной.

Я разрываю поцелуй первой. Губы болят из-за яростного соприкосновения, они опухли и покраснели, ведь кровь прилила к ним. Я поправляю волосы за ухо дрожащей рукой и не понимаю происходящее.

Мы поцеловались?

— Твои губы прекрасны, — мужчина вновь оставляет свой след на них. — Они бы еще восхитительно смотрелись на моем члене.

— О…

Я мигом отвернулась. На чего члене, блин? Минет? Он просто гребаный извращенец!

Я ощущаю, как мои щеки начинают покрываться румянцем, а жар стремительно распространяется по лицу, создавая отчетливое чувство дискомфорта. Мужчина, сидящий напротив, продолжает нашептывать свои извращенные фантазии, акцентируя внимание на моем возбужденном состоянии.

— Твои щеки просто великолепны, — произносит он, его голос звучит вкрадчиво и многозначительно. — Я намерен заставить тебя краснеть не только от стыда, но и по другим причинам, которые станут очевидны позже.

Мое любопытство пробуждается, и я начинаю анализировать его слова, внимательно рассматривая мужчину. Его хищная ухмылка и проницательный взгляд вызывают у меня чувство тревоги и неопределенности.

Мамочки.

— От чего же еще? — спрашиваю я, пытаясь скрыть свое волнение за маской безразличия.

Мужчина загадочно улыбается, его глаза блестят от предвкушения.

— Ты узнаешь это позже, — говорит он. — Когда окончательно дашь мне свое согласие. А пока, пожалуйста, вернись на свое место. Нам пора ехать домой.

Я нервно сглатываю, ощущая, как пересохло в горле. Повинуясь его приказу, я занимаю пассажирское сиденье рядом с Массимо. Он быстро регулирует настройки сиденья и плавно выезжает с парковки, направляясь по дороге.

Он не смотрел на меня всю дорогу. Я сунула ноги в сапоги и застегнула их, отвернулась к окну и сильно закусила губа.

Как мне понимать слова Массимо? Его чувства взаимны? Он любит меня? Или у него просто проснулся голод?

Я боюсь представить, что из этого правда.

А может ничего из этого не является правдой?

Я вздохнула.

Как меня угораздило влюбиться в него без памяти?

Проводя время в тишине, мои догадки успокоились. Я решила насладиться временем с ним, вспоминая приторный поцелуй. Он целовал меня с желанием, утоляя голод, а я с предвкушением увязла в его тщательно продуманной ловушке, предназначенной как раз для таких глупых и наивных девочек, как я.

Я провела пальцами по своим губам, погружаясь в тот самый момент интимности. Мне понравился вкус его губ настолько, что разум затуманился, будто я выпила много алкоголя, хоть я и трезвая.

Я включила телефон и зашла в чат с младшей сестрой, где последнее сообщение от нее было в таком роде:

Верона:

Влюби его в себя, если хочешь, чтобы он стал полностью твоим, но будь осторожна, ладно? Думай головой, а не мокрой киской.

С последнего предложения мне стало ужасно неловко.

Я медленно начинаю печатать ответное сообщение.

Ева:

Он поцеловал меня. Первым, Верона. Я ничего не делала, правда, он просто пригласил меня к себе на колени и поцеловал. На его коленях намного удобнее, чем на мягких сиденьях дорогого Порша!

Верона:

Поздравляю! Теперь попробуй оседлать его член, а не колени. У него точно поедет крыша от такого твоего напора. Мужчины любят развратных дам и инициативу с их стороны.

Ева:

Верона!

Верона:

Действуй. Я знаю, что ты можешь быть демоном, а не ангелом.

Ева:

Я тебе потом расскажу все в подробностях.

Верона:

О, нет, избавь меня от подробностей вашего дикого секса! Мне хватит просто информации, что ты его трахнула.

Ева:

Разве не он должен меня трахнуть?

Верона:

Сделай наоборот, а не следуй общественным стереотипам. Будь доминатом. Не отдавай ему власть, пока сама не поймешь, насколько прекрасно ее иметь в своих руках. И тогда ты не захочешь делиться своим превосходством. Будь хитрее.

Ева:

Ладно, поняла.

Верона:

Удачи в постели.

Я убрала телефон вовремя, потому что машина остановилась напротив пекарни, в которой обычно Массимо закупает сладкое на неделю вперед, но съедает это все за два дня. Не представляю, как он до сих пор находится в отличной физической форме. И не просто отличной, а безумно сексуальной и ужасно манящей.

Я всегда возбуждаюсь и теку, как последняя шлюха, когда он ходит по квартире в одних серых спортивках и с голым торсом!

— Посиди здесь, — командует он с улыбкой, отстегнув ремень безопасности. — Я быстро куплю и вернусь.

Массимо не соизволил дождаться ответа, выскочил из машины и закрыл дверь. Я проводила его взглядом до самого входа в пекарню, а после он скрылся за дверями.

Он такой красивый.

— Клянусь, я завою его.

В течение приблизительно пятнадцати минут его не было видно. Когда он вернулся, в руках у него был пакет, который он аккуратно положил мне на колени.

— Эм? Прости? — я выразила удивление его решительности, передав мне пакет.

— Подержи это до дома, хорошо?

Я кивнула, но не без некоторого сомнения.

В пакете находились несколько небольших коробок с кексами, пакет конфет и, собственно, торт.

Как ни прискорбно, но калорийность всего этого вызывает беспокойство.

Я закрыла пакет и откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза, придерживая торт с остальным.

В сознании моей головы вновь всплыл образ мужчины. Воспоминание о том, как он целовал мои губы с особым напором и страстью, словно это было давно ожидаемое и желанное событие. Я невольно облизнула губы, пытаясь воссоздать в памяти вкус Массимо.

Как сильно я хочу, чтобы он снова поцеловал меня.

Хочу вновь ощутить себя в его руках. Несмотря на то, что Верона советует взять контроль над ним, я предпочитаю находиться под его властью.

Возможно, это потому, что он опытен, а я — ни капли.

Когда автомобиль остановился напротив высокого небоскреба, он открыл мне дверь. Я медленно вложила свою руку в его горячую ладонь, предварительно убедившись, что куртка надежно застегнута.

— Массимо, — резко прошептала я, отдав мужчине пакет.

— Что? — он посмотрел на меня своими холодными глазами.

Я несколько помялась и схватила запястье Аристона.

— Поцелуй, — пробормотала я.

В воздухе витает морозная свежесть, снежинки кружатся в медленном танце, а дыхание превращается в облачка пара.

— Иди ко мне, — без колебаний тихо ответил мужчина.

Наши губы встречаются в нежном поцелуе, который длится всего несколько мгновений, но оставляет яркий след в памяти.

Холод не мешает нам, наоборот, делает этот момент ещё более особенным. Мы прижимаемся друг к другу немного крепче, чтобы сохранить тепло, но это только усиливает близость.

Поцелуй короткий и лёгкий, словно прикосновение пера, время словно останавливается, и весь мир вокруг перестаёт существовать.

Я вдыхаю его запах, я ощущаю лёгкое дыхание на морозе. Руки невольно обнимают жилистую шею, спрятанную под шарфом, чтобы сохранить тепло, и это добавляет интимности.

Его губы плавно сминают мои, пока дыхание смешивается в холодном воздухе, и даже в такую знойную погоду мне тепло рядом с ним.

— Ты довольна, котенок? — он отстранился, спрашивая это.

Я неуверенно киваю.

— Я полюбила тебя, как бы ужасно это не звучало, — мои пальцы сжимают запястье мужчины, мне бы не хотелось его отпускать далеко от себя.

Я призналась неожиданно, сама того не понимая, я даже не подумала, как ему признаться и не подумала о возможных последствиях, которые меня не особо волновали сейчас.

Массимо сжал губы в тонкую полоску и очень тяжело вздохнул, мне на мгновение даже показалось, что в его вздохе словно лежит тяжелый камень.

— Ты ничего не ответишь? — с надеждой на взаимность едва слышно спрашиваю я.

— Я оставлю этот вопрос открытым, котенок.

Мое сердце разбилось на осколки.

— Д-да, конечно, без проблем! — я натянула улыбку, но меня выдал дрожащий голос.

Дура, как я вообще могла рассчитывать на взаимные чувства? Я всегда буду для него обычным подростком, просто ребенком, а эти поцелуи, я более чем уверена — лишь его минутная слабость из-за нагнетающего одиночества после смерти Лилит.

Эта Лилит меня уже раздражает.

Из-за нее я не могу быть счастлива с ним!

Если бы она четыре года назад не сдохла из-за своей эгоистичности, Массимо не просил бы меня стать фальшивой матерью, и я бы не влюбилась в него!

Я бы не страдала.

Мне хочется найти ее могилу и сказать пару ласковых.

— Твоя душа чернеет, — прозвучал чужеродный шепот над моим ухом, словно эхо из глубин.

Этот шепот, насыщенный тонами тьмы, резонировал с бессознательными слоями психики, проникая в самые сокровенные уголки моей души.

Шепот тьмы.

Шепот тени.

— Мне нравится то, как ты меняешься в мрачную сторону, но только тьма не может сосуществовать с тьмой, как и свет не может быть единым с самим собой. Одинаковые сущности станут однажды скучны друг другу. Если хочешь быть с ним в гармонии, стань для него тем самым светом, который способен осветить его внутреннюю тьму, а он, в свою очередь, станет для тебя темным пространством, в котором твой свет обретет глубину и значимость. Только в таком дуэте вы станете друг для друга единственным спасением в этом мире.

Голос растворился в окружающей атмосфере, оставив после себя лишь эхо и гул обыденной жизни. Я больше ничего не слышу, кроме ветра и голосов людей вдали.

— Мы уже долго здесь стоим, — замечает мужчина. — Пойдем домой.

— Угу.

Мы входим в квартиру, я чувствую себя истощенной после его слов, хоть он мне и не отказал, не отверг, но и желаемой взаимности я не получила. Ощущаю себя брошенным котенком в коробке в ливень, который никому не нужен.

Моя грудь сжимается от боли.

Мне хочется выть, но я держусь изо всех сил.

Мы включаем свет, и я вижу обнаженную Диану на обеденном столе, а перед ней почти в том же обличии Аарон.

Я завизжала и отпрыгнула, попадая в руки Массимо и тот, увидев эту картину, отвернулся моментально.

— Я за этим столом больше есть не буду! — завопила я во все горло и спрятала лицо в груди мужчины, дабы не видеть этого.

Перед глазами все еще всплывает их соитие.

Фу, боже!

— Блять, вы должны были вернуться не раньше одиннадцати вечера! — недовольно рявкнул Аарон, натягивая штаны, судя по звуку застегивающейся ширинки.

— Тебя не смущает, что это моя квартира, а вы устроили здесь целый бордель потрахушек?! — гаркнул Массимо на отца. — А если бы моя дочь увидела?!

— Она спит вместе с Софией у себя, — ответила Диана на беспокойство мужчины.

— Прекрасно!

— Давай выбросим этот стол и купим новый? — сквозь ссору пробормотала я, подняв взгляд на своего мужчину. — Я за него ни за что есть не сяду, зная, что на нем трахались и заливали спермой, и то, не факт, что только спермой! Может вообще сквирт был!

Я услышала усмешку со стороны Аарона.

— Брезгуешь нас? Между прочим,

твой Массимо

так и появился.

— Никаких подробностей! Фу! Фу-у-у-у!!!! — я затыкаю уши и вновь прячу лицо в груди Массимо.

— Они одеты, можешь открывать глаза.

Я распахиваю глаза и злобно осматриваю смеющегося Аарона, которому моментально прилетает подзатыльник от его жены.

— Фу, боже, здесь ужасно воняет сексом! — я закрываю нос и проскальзываю в нашу общую с Массимо спальню.

Надеюсь, здесь меня не будет ждать никакой пошлый сюрприз!

 

 

Глава 18. Кровь

 

Я вполне многое повидал за свои тридцать пять, почти тридцать шесть лет достаточно огромное количество, чем можно себе представить. Однако я не ожидал увидеть, что мои родители будут трахаться за моим, мать вашу, обеденным столом. Я прекрасно осознаю, что они довольно страстная пара, о которой только и говорили в Стокгольме, но, насколько я бы не был извращенцем, я никогда не представлял родителей голыми и уж тем более, блять, занимающимися сексом.

Не уверен, что здесь будет уместна всем знакомая фраза: «что естественно, то не безобразно». Согласен, что это действительно так, но со стороны ребенка в сторону родителей это не работает.

И неважно, что я давным-давно взрослый, зрелый мужчина и сам стал отцом.

Ева сбежала в спальню, и я прекрасно её понимал. Не каждый день видишь, как два человека в возрасте трахаются, тем более в гостях и на столе, за которым мы едим.

Будь моя воля, я бы сбежал с ней с огромным

Но я не маленький трусливый мальчик. Не в подобной среде я рос. Я рос там, где страх — последнее, о чем я должен думать. На первом месте всегда — безопасность семьи, в особенности женщин и детей. Большинство жен в мафии не работают, поскольку мужья обеспечивают их, покрывают все расходы.

Таковы правила и традиции, мало кто из девушек работает.

На втором — рассудительность и здравые мысли. И уже на третьем — страх.

— Сожги этот стол к чертовой матери. Он больше нахрен не нужен здесь, — велел я Вилсону.

— Ты вызвал меня ради этого? — его по природе острые черты лица стали суровее. — Мы купили его месяц назад.

— Тебе нужно повторять дважды? Могу уволить, и тогда мне не придется этого делать.

Вилсон Джонсон закатывает глаза ярко-зеленого оттенка, щелкает синей шариковой ручкой и записывает в своем фирменном блокноте с оливковой бархатной обложкой нужные расходы.

— Ты намного хуже в роли Дона, чем Аннабель, — Джонсон выпрямил плечи, мерзко черкая ручкой по бумаге.

— Я сожгу тебя заживо, если ты произнесешь еще одно ублюдское слово в мою сторону.

— Ладно, — он смеется. — Что еще требуется, босс?

— К примеру, заткнуться. У тебя нет прав, чтобы раскрывать рот не там, где нужно, — Блэйк сидел на кожаном диване, закинув ногу на ногу с предоставленным стаканчиком зернового американо.

В груди рвется терпение и одно мгновение.

— Заткнулись оба! — я ударил кулаком по барному столу, бросив на парней раздраженный взгляд. — Вилсон, ты можешь быть свободен. Выноси стол, сожги его и купи новый, но такой, чтобы подходил к интерьеру. Захлопни дверь за собой.

Парень вздернул аристократический нос, вновь щелкнул ручкой и, разводя плечи, дал команду двум охранникам уносить стол.

— Зачем пришел? — спросил я у Блэйка, когда Джонсон покинул квартиру.

Отец стоял возле стены у плазмы, облокотившись о нее спиной. Я посмотрел на своего советника, оценивая его внешний вид. Темно-синяя рубашка поло расстегнута, но легкая небрежность не перекрыла элегантности, которую он всегда создавал и не мог пойти даже в магазин в домашнем виде.

— Появилось несколько проблем, — он раскрыл классический прямоугольный портфель с закругленными углами и протянул мне не слишком толстую папку.

— Поясни кратко.

Я забрал папку, но не торопился ее раскрыть, пока он не назовет проблему, возникшую весьма не вовремя. Хотя какие проблемы могут появляться вовремя?

— Офицера Грейсона убили. Он и копался в деле смерти Аннабель и Натана, — с горькой усмешкой произнес он.

Я замер и заметно похолодел. Раскрыв папку, я увидел несколько фотографий трупа сорокалетнего мужчины, его темно-русые волосы имели несколько седых, но сейчас они покрыты кровью. Обыденный свитер превратился в разорванные куски ткани, лицо изуродовано до не узнавания, на теле также четко заметны ножевые ранения и следы драки.

— Когда я приехал за информацией, которую он успел нарыть, я увидел его лежащим в квартире именно в таком виде. Детективы не нашли никаких отпечатков, а нож совершенно чист от них.

— Это невозможно.

— Меня сразу же забрали на допрос после того, как я вызвал полицию. Столько вопросов, которые не дали им толка. Не знаю, кто убил Грейсона, но на наших руках еще одна кровь, кроме Аннабель.

— Когда он умер?

— Сегодня утром.

Я шагнул вперед в сторону дивана, где сидел Блэйк, облокотившись о спинку дивана.

— Многая информация утекла, документы, которые Грейсон подготовил, исчезли. Кто-то очень умело сливает нас.

Я подозвал отца, стоящего поодаль, и вручил ему папку с фотографиями убийства.

Испустив тяжелый вздох, я провел ладонью по лицу и уперся двумя пальцами в лоб, потирая кожу на нем. Столько времени в мусор, чтобы итог был смертью и отсутствию должных фактов.

— Аннабель убил Юлиан Вилларе, это ясно еще с самого начала, и Грейсона явно тоже убили они, чтобы он не рассказал никому то, что узнал, — добавил Блэйк Андерсон. — Ты вляпался, Массимо, из твоего окружения кто-то работает на Юлиана.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поднял взгляд и посмотрел на парня. Блэйк не может быть этим предателем, но и полностью исключать его из списка подозреваемых я не в силах.

— Я разберусь, — кратко ответил я.

— Это все, что ты скажешь?

Андерсон взглянул на меня вопросительно, ища в моем лице ответы на крутящиеся в голове вопросы, но он не получил ничего, кроме холода и отстраненности. Я не должен распространять на него собственные подозрения, но и доверять теперь на все сто процентов не смею.

Я должен быть осторожнее, внимательнее, чтобы защитить дочь и Еву в случае чего.

Надеюсь, этот случай не случится.

— Да, — я повернул голову в сторону спальни, откуда так и не вышла Ева.

— Ладно.

Он поднялся с дивана и поправил идеально уложенные муссом русые волосы, бросил странный взгляд на моего отца и намекнул ему на папку, которую он тщательно просматривал.

— Мне пора к Джеймсу в Бостон, проверить систему охраны и безопасности твоих отелей.

Я молча кивнул, и Блэйк, накинув на плечи куртку, оставил меня, выйдя из квартиры.

Джеймс Марвин Кортленд — капо, он властвует в Бостоне, как моя правая рука, которая способна дотянуться до различных точек Северной Америки и управлять ими.

Я бросил последний взгляд на отца и удалился в спальню. Спокойные тона комнаты не резали глаза, а кружевной красный лифчик на краю кровати дополнил скудность. Я тихо прикрыл дверь и посмотрел прямо, увидев Еву. Ее красивую обнаженную спину, покрытую родинками в разных местах. Ее лопатки изящно двигались, когда девушка складывала снятый свитер, и я слабо видел ее груди. Смуглые, красивые, словно греческая богиня. Ева неспешно натянула алую майку, осторожно поправила спадающие лямки и взъерошила волосы цвета смолы. Мельком оценив ее грацию, я сделал два небольших шага вперед, сокращая внушительное расстояние между нами.

— Красивая, — хрипловатым тоном сказал я тихо и ненавязчиво, дабы не напугать, но я уверен, она с самого начала знала, что я зашел и наблюдал за ней.

Ева не вздрогнула, повернула голову и посмотрела периферийным зрением. Руки устроились на женской талии, я сжал ее кожу и притянул к своей груди, наклонился к такому хрупкому плечу и уперся в него лбом, горячо выдыхая на мягкую кожу.

— Стола разврата больше нет? — девушка ловко повернулась ко мне лицом и положила ладони на мои плечи.

Я усмехнулся.

— Вилсон его вынес. Он привезет новый.

Ева промолчала, не проронив ни слова. Эльсен поднялась на носочки, прогнула поясницу, удерживаясь благодаря моим рукам, и приблизилась к моему лицу.

Сука.

— Сядь на кровать, — тихо прошептала темноволосая, бормоча, склонившись к моему уху.

В ответ на это я, с усмешкой на губах, произнес:

— Я должен быть тем, кто командует, приказывает и властвует над тобой, а не наоборот, котенок. Я, именно я. Но никак не ты надо мной, котенок.

Объятия внезапно разорвались, но я не отпустил ее, даже на миллиметр она не сдвинулась назад. Я не мог ее так легко отпустить. Эта девушка застряла в моей голове, и я несмотря на то, что я уже взрослый мужчина, который должен понимать многое, не понимаю смешанные чувства к ней.

Девушка сложила руки на груди, и мое внимание прилипло к глубокому декольте.

Черт меня возьми. Я гребаный извращенец.

— Почему только ты?

Я знал, что это заставит ее негодовать.

Заставит думать, заставит чувствовать себя беспомощной. Я выше нее всего на голову, но все равно на моем фоне она выглядит миниатюрной, а ее гребаное вегетарианство из-за отсутствия мяса делает Еву еще худее.

Терпеть не могу излишнюю худобу. Глядя на нее, мне хочется накормить всем, что приготовлю, а готовлю я достаточно много.

— Потому что это моя истинность, — я едва дотронулся до теплых губ Евы. — Сущность, без которой я не смогу жизни. Это то, ради чего я строил свою жизнь на протяжении стольких лет.

— И не в твоих принципах подчиняться?

— Никогда, котенок.

Пальцами я схватил ее подбородок и сжал до слабой боли, поднял его и поправил выпавшие черные пряди волос за ухо.

— Я люблю подчинять себе, и только эти действия всегда будут в моих принципах и самых изощренных желаниях.

— Хочешь сказать… — протянула она не спешно и чуть раскрыла губы.

Я провел большим пальцем, вернее, его подушечкой по горячим нежным губам, ощущая на коже ее прерывистое дыхание. Ева вполголоса простонала в ответ и закрыла глаза, ее руки уперлись в мою грудь и сжали ткань футболки, которую я успел переодеть.

— Котенок сегодня очень развратничает, — я ухмыляюсь и продвигаю палец, она сама обхватила его собственными губами и оглядела меня снизу вверх затуманенным взглядом.

Ох, блять…

Этот котенок со своим кошачьим взглядом сводит меня с ума.

Я начинаю сомневаться в своей безграничной любви к Лилит, возможно, это была просто привязанность и зависимость? Вероятно, я не могу исключать этого факта, но и полноценно утверждать его без каких-либо ведомых доказательств я не имею права.

Подхватив Еву на руки, я устроил ее на своих коленях, когда сам сел на постель. Наши лица оказались на одном уровне, и ее губы стали куда притягательнее, чем мне казалось пару минувших мгновений. Я обхватил ее затылок и зарылся пальцами в пушистых локонах, намотал их на запястье и оттянул, а затем резко дернул в свою сторону, впившись в ее губы грубым поцелуем.

Ева стонет от боли, когда я кусаю ее нежную кожу и натягиваю волосы возле корней. Девушка ударяет меня в грудь и почти сразу расслабляется — я забрался под алую цвета крови майку свободной рукой и скользнул кончиками пальцев по позвоночнику. Тонкие, совсем небольшие волоски встали дыбом, мурашки прошлись огромным потоком, словно набежавшие тучи, готовые обрушить ливень на город в ночи.

— Массимо, — Ева с трудом прерывает слияние губ и тяжело вздыхает.

— Куда ты собралась убегать от меня, котенок?

— Я… — ее голос дрогнул, щеки покрылись едва уловимым красноватым оттенком, и туда же покраснел лоб и нос.

Я выгнул бровь.

— Котенок смущается?

Я ухмыльнулся и опустился на спину, уложив ладонь на обнаженное бедро Евы и сжав его. Она вновь застонала и не удержалась, упав на меня и сжав мою футболку на груди.

— М-массимо…

Вновь намотав черные волосы девушки на руку, я заставил ее откинуть голову и открыть мне доступ к чувствительной шее. Медленно выдыхаю на нее, слыша заветный стон. Ласково целую, создаю болезненный вакуум и оставляю заметный след — яркий засос багрового цвета.

— Я покрою твое тело всеми возможными следами и шрамами, потому что ты, Ева, принадлежишь мне, — сладко воркуя ей на ушко, я облизал мочку и осмотрел ее реакцию.

Смешанные эмоции на лице. Удивление и искра возбуждения в расширенных зрачках.

— Я очень мокрая, — опуская голову, призналась Ева.

Мне льстит то, что она течет от меня. Ее тело реагирует на каждое действие и любое грязное слово с моей стороны, и, блять, признаюсь, я безумно хочу ее трахнуть. Нет. Не трахнуть.

Заняться любовью и подарить ей незабываемые ощущения, дать почувствовать себя желаемой, нужной и удовлетворенной от моих рук, моего языка и, конечно же, моего члена.

— Раздевайся, котенок.

 

 

Глава 19. Отказ

 

— Раздевайся, котенок.

Приказ Массимо обрушился громом на мой разум. Я правда невероятно жажду его. Хочу почувствовать на себе его теплые руки, которые будут удерживать меня не только от непредсказуемости, но и держать в любви,

которая проявляется лишь с моей стороны.

Он ни за что не признается в своих чувствах, сомневаюсь, что он разобрался в них, и сомневаюсь, что однажды он ответит мне взаимностью.

Я посмотрела на него — мое дыхание сбилось. Глубокие голубые глаза, излучающие загадку. Его голубые глаза, подобно ледяным кристаллам, пугают меня.

— Ева, — хрипло прошептал мужчина и заглянул мне в лицо, словно в нем возможно отыскать ответы.

Я ощутила, как холод пробежался под кожей моего позвоночника.

Массимо смотрит на меня пристально, сосредоточенно, словно рассматривает какой-то интересный экспонат в музее или размышляет над подставленной задачей и старается продумать четкое решение без единой ошибки. Он рассматривает каждый миллиметр моего порозовевшего лица, запоминая детали, а после его голубые глаза скользят по моему телу, спрятанному под обтягивающей алой майкой. Он смотрит так, словно нашел новую очередную игрушку, которую так желал заполучить в свои жестокие руки.

— Раздевайся, — повторяет он приказ, но уже его тон звучал нежнее.

Нет, я не готова…

— Ева, ты слышишь, что я тебе говорю?

Нервы взяли надо мной полную власть. Я понимаю, что я совсем не готова лишаться девственности прямо сейчас. Особенно когда за стенами находятся его родители, сестра и уж тем более ребенок по имени Лорелей.

Я быстро слезла с мужчины, прижала сжатый кулак к губам и больно укусила сгиб указательного пальца, будто пытаясь прогрызть в нем кость. Я молчала, не в состоянии ничего сказать. Я даже не в силах оправдать свое чересчур странное поведение в сторону мужчины. Ощущение неполноценности и чувство разъедающей вины встали в моем горле колом. Именно острым колом, впивающийся в стенки и до крови протыкая его.

— Ева? — я заметила, как изогнулась мужская бровь. Только сейчас я обратила внимание на то, какие они густые и темные.

Я шагнула в сторону. Сделала размашистый шаг вправо, дабы не сталкиваться с ним нежеланными взглядами. Сколько мне потребуется, чтобы прийти в себя? Много.

Слишком много.

Я должна сказать ему об отказе, иначе я испытаю такую же боль, как когда-то Камилла.

Стефано же узнал, что ее изнасиловали?

Нет, Камилла ни за что не рассказала бы ему. Ей стыдно даже в кругу нашего — я, она и Верона — женского коллектива упоминать ту мрачную ночь, оставившей глубокий след в ее израненной душе. Она перекрасилась в красный из-за боли, разрывающей ее изнутри, в цвет алой крови. Раннее Камилла имела густые блондинистые волосы ниже попы, но из-за изнасилования отрезала их по лопатки, посчитала, что в них застряли воспоминания ужаса, ведь насильник хватал ее за волосы, оттягивал и что только с ними не делал.

К сожалению, мы не знаем все подробности. Мы выслушали все, что она рассказала в качестве объяснений изменения имиджа.

Я надеюсь, что, если Стефано когда-нибудь узнает о тяжелой судьбе его жены, он будет с любовью и лаской к ней относиться. Кроме того, мне бы хотелось, чтобы он нашел того ублюдка и уничтожил его в своих любимых катакомбах, которыми, кстати, грозился нам с Вероной.

Порой мне жаждется самой поведать обо всем Стефано. Ради мести тому отбросу общества.

Носом глубоко вздыхаю, заполняя легкие тяжелым для меня воздухом и, дернув губами, громко сказала:

— Я не хочу заниматься сексом, — на одном дыхании выпалила я.

Невольно я моментально зажмурилась. Не знаю точной причины своей реакции, ведь я уверена, что Массимо ничего плохого со мной не сотворит.

Не подумает и не посмеет уничтожить меня.

Или я ошибаюсь?

Он уже уничтожил отсутствием взаимности.

Но он же не обязан любить меня в ответ.

Тогда зачем целует?

Я никогда не пойму смысла сближаться с тем человеком, которого ты не любишь. Всем ясно, что реалии всегда будут жестоки и несправедливы, но в моем понимании не существует отношений на пару месяцев или дней. Я всегда считала и продолжаю так думать, что отношения должны быть построены с целью однажды скрепить любовь браком, но никак не быстрый секс на одну ночь, после которой вы забудете друг друга, как лишнюю пыль, когда вытерли ее с полок мокрой тряпкой.

Я лишний персонаж в жизни Массимо?

— Хорошо, — ответил он монотонно, нарушая затянувшуюся паузу. — У тебя есть полное право выразить своё несогласие. Ты человек и способна сказать «нет».

Я резко открыла глаза, осознавая, что ожидала услышать что угодно — от откровенного давления до настойчивой попытки изменить моё решение, но никак не ожидала встретить проявление понимания.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, стараясь скрыть своё замешательство.

— Тебя что-то удивляет в моих словах? — уточнил он, внимательно наблюдая за моей реакцией.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его вопрос заставил меня задуматься о том, насколько глубоко он проник в суть ситуации и какие мотивы могли стоять за его неожиданной терпимостью.

Аристон принял горизонтальное положение на постели, опустившись на нее, разместив ладони на затылочной области и уложив предплечья на мягкую подушку. Его ноги были скрещены, а взгляд устремлен в потолок, создавая иллюзию, что всего две минуты назад он не планировал трахнуть меня на этой самой кровати, и что его внутреннее состояние не характеризовалось радостью от предвкушения моего обнажения и лишения меня невинности.

Я морально не подготовилась к этому, не то, что физически. Чувство страха перед возможной болью и осознание греховности интимных отношений до заключения брака усиливали мое внутреннее напряжение.

— Меня удивляет, что ты не заставляешь меня лечь под тебя, — обращаясь к Аристону, я осторожно заняла позицию на краю кровати и бросила на него вопросительный взгляд.

Массимо издал странный, многозначный смех, в котором можно было уловить оттенки насмешки и недовольства.

— Должен ли я это делать? — его вопрос был пропитан сарказмом и риторическим подтекстом. Я внимательно осмотрела его фигуру, пытаясь проникнуть в скрытые мотивы и возможные намерения.

— Даже не знаю, — мой ответ был неопределенным, и я отвела взгляд, сосредоточив внимание на изысканных немецких обоях высшего качества, украшавших стены комнаты. В Германии действительно производят высококачественные обои, как и в Италии. В нашем доме в Бельгии многие комнаты декорированы обоями именно из этих стран, что свидетельствует о высоком уровне эстетического вкуса и предпочтениях в дизайне

— Объясни, я не понимаю, что ты хочешь от меня.

Голос мужчины звучит холодно, безэмоционально, в нём нет теплоты и участия. В голосе присутствует лёгкая хрипотца и нотки усталости, которые усиливают ощущение дистанции.

— Ева, я жду объяснений, — тембр кажется мне очень низким и глубоким.

Я вновь взглянула на Массимо.

— Я думала, что тебе будет плевать и ты возьмешь меня насильно, — я медленно пожала плечами.

Резкий стыд необоснованного обвинения прильнул к моим щекам.

— По-твоему, раз я жесток в статьях интернета, то и к тебе стану относиться как к ничтожному мусору? Ева, ты слишком ошибаешься во мне и плохо знаешь меня.

Мне кажется или меня только что пристыдили, как котенка, которому суют в нос тряпку, на которой он обмочился? Сравнение довольно странное, но зато ясное для всех.

— Может быть я так и думала.

Массимо ухмыльнулся.

— Я не способен на изнасилование, — скверно произнес он, шевеля губами в разные стону, будто старался успокоить струны нервов. — Я действительно жесток, Ева. Могу посадить человека на кол, разорвать все его внутренности. Способен сжечь его заживо, превратить его тело в пепел. В прах, который разлетится по ветру. Способен разрушить человеку психику, убить его изнутри морально, могу издеваться над ним, как вздумается моей извращенной душе.

Когда я услышала эти слова, мир вокруг словно остановился. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, и меня охватил настоящий шок. Сердце забилось в груди с бешеной скоростью, дыхание сбилось. Мысли метались, но я не могла понять, что происходит и как на это реагировать.

Всё вокруг казалось нереальным, я словно оказалась в каком-то кошмаре. Руки и ноги стали ватными, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эмоции переполняли меня, но я не могла их выразить. Время будто замедлилось, и я остро ощущала каждый момент этого потрясения.

— Я могу превратить человека в собственную марионетку, которая будет страдать, страдать и еще раз страдать. Доведу до слез и мне будет плевать. Да, я действительно моральный ублюдок, лишенный нравственных ценностей.

Шок был таким сильным, что я почувствовала, как по щекам текут слёзы. Я не могла поверить в то, что это происходит со мной. Что я связалась не с тем человеком и согласилась находиться в его попечительстве целых год.

Он ухмыльнулся, наслаждался моим страхом, питался им, пополняя в себе целый запас энергии изъятой души. Массимо протянул ладонь, коснулся моей влажной щеки и смахнул вновь скатившуюся слезу.

Это было настолько неожиданно и сильно, что на мгновение я потеряла связь с реальностью. Всё, что я слышала и видела, казалось далёким и нереальным. Я пыталась осмыслить происходящее, но мозг отказывался принимать эту информацию.

Я чувствую, как по моим щекам текут слёзы, и Массимо спешит стирать их, не позволяя скатиться ниже подбородка. Они горячие и солёные, и я не могу их остановить. Боль в груди такая сильная, будто кто-то сжимает её невидимыми руками. Я не могу дышать, не могу думать, всё вокруг словно затуманилось.

— Я способен на что угодно, кроме изнасилования. Могу убить. Нет, не выстрелом из пистолета. Подумай шире, как я могу избавиться от человека? От его трупа? Это сделать проще простого, как убить лося в лесу на охоте и сожрать его мясо, но мучения предателя гораздо слаще и вкуснее всякого мяса лося.

Это шок.

Это просто шок!

Я не могу поверить в то, что он говорит так спокойно и подробно. Мир вокруг меня рушится, и я не знаю, что делать. Боль в груди становится невыносимой, она словно разрывает меня на части. Я пытаюсь собраться с мыслями, но они разбегаются, как испуганные птицы.

Я не могу понять, что случилось со мной в эту секунду, но чувствую, что моя жизнь уже не будет прежней. Слезы льются ручьём, и я не в силах их сдержать. Я просто хочу, чтобы эта боль прекратилась, чтобы всё вернулось на свои места, но я знаю, что это невозможно.

— Но есть один маленький нюанс, — мужчина приподнялся на локтях.

Я замерла, затаив дыхание. Он приблизился ко мне, выдохнул на губы и прижался лбом ко лбу.

Страх обвил мое горло, будто веревками, которыми меня подвесили на дерево.

— Я поступаю так только с теми, кто меня предал. С теми, кто посмел покушаться на то, что принадлежит мне. Например, если с моей дочерью что-то случится, я убью всех, кто осмелился заставить ее плакать. И уничтожу всех, кто посмеет причинить вред и тебе, Ева.

Массимо скользнул руками по моему телу и заключил меня в свои объятия.

Когда я оказываюсь в объятиях любимого мужчины, мир вокруг словно исчезает. Остаются только его тепло и запах, которые окутывают меня, словно мягкий плед в холодный вечер.

— В сексе я не нежен, да, но, если ты попросишь, я буду ванильным. В моих предпочтениях грубость, унижения и бдсм.

Я нервно сглотнула.

— Расслабься, котенок, — мужчина прижимает меня к своей груди так сильно, насколько это возможно.

Я невольно утыкаюсь носом в его сильную грудь, вкусно пахнущую его родным запахом, и невольно сжимаю легкую домашнюю футболку, пока его огромная ладонь поглаживает мои спутанные волосы.

Сердце начинает биться чаще, и я чувствую, как по телу разливается приятное волнение. В этот момент я ощущаю себя невероятно живой и любимой. Каждая клеточка моего тела наполняется радостью и умиротворением.

Я чувствую его дыхание на своей коже, и это вызывает во мне трепет. Его прикосновения такие нежные и заботливые, что я забываю обо всём на свете. В эти мгновения я понимаю, что ничто не может быть важнее этого момента, этого момента единения и любви.

Я ощущаю себя защищённой и нужной. Знать, что он рядом, что он обнимает меня, даёт мне силы и уверенность. В его объятиях я чувствую себя самой счастливой…

 

 

Глава 20. Залезу в твою душу

 

Я могла бы позволить себе забыть его, но это не то, чего мне бы действительно хотелось по отношению к Массимо. Я полюбила его всем сердцем — и не в состоянии отпустить больше. В его мерцающих голубых глазах я увидела глубинную нежность, запертую под тысячами печатями, которые мне жаждется открыть.

— Стрелять умеешь? — в руках мужчины красовался черный пистолет, он протягивает его мне.

Я внезапно опешила. Мой взгляд метнулся по оружию, а следом надолго задержался на серьезном выражении лица Массимо.

— Зачем он мне?

Аристон тяжело вздыхает и молча запихивает пистолет мне в руки. Я крепко стиснула рукоятку, боясь уронить его, и стараюсь отыскать ответы на миллионы вопросов в его пронзительных глазах.

— Для собственной защиты. Если чувствуешь и понимаешь, что тебе или Лорелей угрожает опасность — стреляй. В голову или в грудь, вообще неважно куда. Смерть от этого пистолета моментальная. — Массимо натянул подозрительную улыбку, почти пугая меня. — Лучше, конечно, промеж глаз, но для этого нужно оттачивать точность, а обучать тебя всем тонкостям у меня времени нет.

Оружие довольно увесистое, я покрутила его в руках, зацикливаясь на каждой детали.

— Desert Eagle, — сказал он название. — Из стали.

Металл приятно холодит ладонь, а форма рукоятки удобно ложится в руку, дизайн выглядит агрессивно и стильно. Я вижу, как играет свет на блестящей поверхности.

— Я всегда думала, что мафия обычно используют «Beretta 92».

Мужчина, слегка приподняв уголки губ в усмешке, опустился на диван, откинулся на спинку и посмотрел на меня снизу вверх. Мое сердце остановилось, когда он оценивал меня глазами по десятибалльной шкале.

Я, в свою очередь, обратила внимание на свой наряд: серый свитшот с крупной надписью «New York», молочные шорты и пушистые тапочки, гармонирующие по цвету с шортами. Я не могла понять, что именно в этом, казалось бы, обыденном домашнем образе привлекло его внимание настолько, что он не мог отвести глаз.

— Береттой пользуются Моретти, я иногда ее беру, но больше предпочитаю тот, что в твоих руках.

Интуитивно я поджала губы и отвела взгляд, не выпуская пистолет из рук. Мне хотелось завалить его тысячей вопросов, и на моем лбу словно титры пронеслись с неимоверной скоростью, подтверждая желание, которое он видел.

— Спрашивай обо всем, что тебя волнует, — его взгляд расслабился, стал спокойнее обычного.

Я положила тяжелый пистолет на журнальный стеклянный столик и устроилась возле мужчины, положив ладони на собственные колени. Я неуверенно сжала кожу и посмотрела на Массимо, раскрыла губы для вопросов, но мигом закрыла их.

Мне нужно правильно сформулировать свои мысли, иначе выльется невнятный поток.

— Вилсон же, по сути, наш с Лорелей телохранитель, — издалека начала я, склонив голову на левый бок.

— Верно, — Аристон едва заметно кивает. — Формально он вас защищает.

— Тогда зачем мне пистолет, если есть Вилсон?

Я готова провалиться сквозь землю, когда услышала его легкий смех.

— Даже если за твоей спиной стена, нет гарантии, что она не рухнет.

Его слова заставили меня замолчать в одно мгновение. Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять смысл его слов.

Значит, мне стоит рассчитывать лишь на себя, даже когда возле меня есть тот, кто способен уберечь от опасности. Действительно, какие гарантии, что моя стена не упадет? Она может выстоять многое, но, если в один момент разрушится?

Разрушусь и я.

— Я могу обеспечить твою физическую безопасность, Ева, — его ладонь, покрытая грубой кожей, мягко легла на мою руку, сжимая пальцы с неожиданной нежностью. Он приблизился ко мне, склонив голову, словно изучая каждую деталь моего лица. — Однако, я не способен создать свою копию для круглосуточного мониторинга и контроля. Мои возможности ограничены использованием камер наблюдения, геолокационных данных и прослушки. Но для того чтобы прибыть к тебе в случае необходимости, мне нужно выигрывать время. Я хочу, чтобы ты научилась этому искусству. Пяти минут, проведенных в попытках бороться за жизнь, будет достаточно для того, чтобы ты могла снова укрыться под защитой.

— А если я не справлюсь, и Лорелей пострадает? — мой голос дрожал, как лист на ветру, и руки тряслись, словно от холода. Мысль о том, что Лорелей, единственная любимая дочь Массимо, может пострадать, вызывала во мне панический страх. Массимо не простит мне этого. Его любовь к дочери граничит с одержимостью, и он поклялся защищать её любой ценой.

Я ощущала себя лишь расходным материалом, пушечным мясом, необходимым для защиты ребёнка. Надежда на то, что Массимо сможет полюбить меня, была иллюзорной. Он не способен на это, и я должна была принять это как данность. И меня это ранит.

Я просто расходный материал, которого не жаль потратить. Пушечное мясо, ради защиты ребенка.

Однако, как можно забыть его, когда мы делим одну постель, когда его поцелуи обжигают мои губы, а его взгляд проникает в самую глубину моей души? Это казалось невозможным.

Нереально.

— Ты справишься, — его ухмылка была холодной, но в голосе звучала уверенность. Он медленно отпустил мою руку, словно отпуская последнюю ниточку надежды. — У тебя нет другого выбора. Это игра на выживание. Уверен, ты не захочешь позволить себе и ребёнку, у которого вся жизнь впереди, умереть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Стоило ему заикнуться о жизни Лорелей, как мое сердце с грохотом рухнуло в желудок и болезненно скрутило его.

— Хорошо…

Панический страх, словно удавка, охватил мое горло, угрожая лишить меня дыхания.

— Мне необходимо отлучиться, — лаконично уведомил мужчина, поднимаясь с дивана.

— Надолго? — осторожно спросила я, пытаясь скрыть внутреннее напряжение.

— Да, — последовал краткий, но решительный ответ.

Массимо обошел журнальный столик и направился к выходу, небрежно подхватив со стула безупречно выглаженный пиджак без единого изъяна.

Я встала и последовала за ним, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Мне хотелось проводить его и, возможно, вновь ощутить на своих губах обжигающий поцелуй, о котором я так страстно мечтаю.

Он надел куртку, аккуратно застегнул ее и обулся, уже будучи полностью готовым к выходу. Массимо бросил взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что его прическа в идеальном порядке, а затем перевел ледяной взгляд на меня. Этот взгляд словно напомнил мне о вчерашнем вечере, когда он намеревался трахнуть и заявить на меня свои права, несмотря на присутствие его родителей.

Однако стоило мне произнести «нет», как он мгновенно остановился. Я была уверена, что он не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего, хотя до этого момента он никогда не проявлял склонности к насилию или принуждению.

Впрочем, я бы не отказалась от порки…

Я не могла отрицать, что мысль о жестком обращении вызывала у меня странное возбуждение. Я представляла, как его ладонь опускается на мою обнаженную кожу, оставляя на ней следы, как его руки скользят по моим бедрам, вызывая у меня дрожь и желание, он бы раздвинул мои ноги и почувствовал мою влагу и полную готовность не просто к обычному классическому сексу.

Я хочу намного жестче и властнее.

Меня тянуло к подчинению и следованию его указаниям. Я хотела почувствовать боль от порок, зажимов или других форм воздействия, о которых моя невинная душа даже не подозревала.

В глубине души каждая женщина обладает скрытыми извращенными желаниями, которые могут удивить любого мужчину. Однако не каждая готова открыть эту дверь похоти и разврата.

Для Массимо я была готова стать его личной собственностью, его шлюхой, если он этого пожелает.

— Твое внимание впечатляет, но ты рискуешь сделать во мне лишнюю дырку, а дырки должны быть у женщин, а не у мужчин, — с легкой насмешкой произнес он.

Щеки моментально загорелись, как от удара сильной пощечины.

— Тебе показалось, — я поспешила отвести от себя подозрения и натянула невинную улыбку.

— Уверена?

Массимо склонился надо мной, его ладонь легла на мою талию, прижимая меня к себе с такой силой, что мое дыхание замерло, а сердце пропустило удар. Я инстинктивно уперлась руками в его мускулистую грудь, распахнула глаза и невольно отклонилась, пытаясь сохранить дистанцию.

— Не уверена, — машинально прикусила уголок нижней губы.

— Тогда не утверждай того, в чем не уверена, котенок, — его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась скрытая угроза.

Он легонько коснулся пальцем моей нижней губы, освобождая её от болезненных укусов. Его рука скользнула по моей щеке, нежно поглаживая смуглую кожу, а затем он обвил мою шею, притягивая меня к себе.

Массимо толкнул меня к зеркалу, крепко сжав шею, и я начала жадно глотать воздух. В этот момент он накрыл мои губы своими, и поцелуй мгновенно превратился в нечто жадное и развратное. Его язык исследовал мой рот, а я, как податливая женщина, позволила ему воплощать в жизнь все свои грязные фантазии.

Он яростно кусал меня, прижимая к холодному зеркалу, которое, казалось, вот-вот треснет под его напором.

— Моя, — с трудом разобрала я его бормотание. Он снова поцеловал меня, и из моего горла вырвался ощутимый стон.

Я посмотрела ему в глаза — в них отражался целый океан страсти и разврата. Его дыхание было тяжелым, а взгляд — собственническим и ревнивым.

— Однажды я проникну в твою душу, и ты не сможешь от меня избавиться, Ева. Никакие средства не помогут.

Ты уже проник достаточно глубоко, чем нужно…

— Это угроза? — с насмешкой спросила я, откинув голову.

— Именно, — его голос прозвучал холодно и решительно.

Я почувствовала боль в шее — он сильно сжал её губами, оставив на коже яркий засос, словно метку, подтверждающую, что я принадлежу жестокому Дону мафии.

— Я уезжаю, банковскую карту оставил в спальне на прикроватной тумбочке в кошельке, возьми наличку, там она тоже имеется, — сказал он и с легкостью оторвался от меня. Тяжелая входная дверь хлопнула, оставляя меня одну.

— Гребаный ублюдок…

Я повернулась к отражению и коснулась свежего засоса. Мне нравится эта темная сторона Массимо, особенно его дикая ревность почти ко всему, что может меня коснуться.

Может он все-таки не безразличен ко мне и лишь пытается изо всех сил подавить гнетущие его чувства?

Надеяться я не стану, но мне ничего не мешает добиваться своего.

Добиваться того, чтобы Массимо стал полностью моим и только моим. Стал моим мужем и тем, кого я ни за что не буду делить ни с одной особью женского пола, кроме его дочери.

— Мама…

Внезапное появление Лорелей, дочери Массимо, в коридоре прервало мои размышления. Ее тихий детский голос и растрёпанные волосы, обрамляющие сонное лицо, свидетельствовали о том, что она только что проснулась. В левой руке она держала своего любимого плюшевого жирафа по имени Дино, который, вероятно, является важным элементом ее эмоциональной безопасности. Лорелей, терзая глаза, смотрела на меня снизу вверх, и этот момент заставил меня временно отвлечься от моих размышлений о Массимо.

— Что такое, милая? — спросила я, стараясь сохранить спокойствие и мягкость в голосе.

— А где папа? — спросила Лорелей, явно обеспокоенная отсутствием отца.

Я подошла к девочке и нежно коснулась ее русых волос, которые переливались золотом при ярком свете ламп. Осторожно, с материнской заботой, я погладила ее по голове и улыбнулась, когда она прижалась ко мне.

— Он уже уехал на работу, — ответила я, стараясь смягчить разочарование в голосе Лорелей.

— И не поцеловал меня... — добавила она, выражая свою обиду.

Я тихо рассмеялась и крепче обняла девочку, зарываясь пальцами в ее мягкие волосы. Лорелей прикрыла глаза и начала засыпать, что открыто подтверждало об ее усталости и потребности в отдыхе.

Лорелей — истинное чудо, сочетающее в себе милость и спокойствие, хотя иногда она проявляет гиперактивность. Ее внешность является идеальной копией Массимо, за исключением цвета волос, что подчеркивает их генетическое сходство. Я искренне люблю эту девочку, несмотря на все сложности, связанные со мной и с ее отцом.

Отношения между нами с Массимо не должны сказываться на ребенке, она ни в чем не виновата, и наша обязанность оберегать ее и вырастить из нее хорошего человека.

Я сильно привязалась к ней.

— Пойдем, ты позавтракаешь.

— Пойдем! — Лорелей мигом оживилась, отпустила меня и убежала в кухню.

Присматривать за ребенком — отдельное искусство, требующее терпения и спокойствия.

В полном холодильнике я нашла бутылку молока, я вспомнила, что видела у Массимо вафельницу, и в голове всплыли бельгийские вафли.

— Ты любишь вафли? — уточнила я у ребенка, она старалась залезть на барный стул, и у нее это получилось.

— Обожаю!

Я с улыбкой достала миску для теста, муку, обычный и ванильный сахар, яйцо, молоко, разрыхлитель, соль и сливочное масло. Каждая упаковка стояла перед Лорелей, и она с интересом следила за моими действиями.

— А можно я буду перемешивать?

Видя этот умоляющий детский взгляд, я не смогла устоять перед ней.

— Конечно можно.

Лоре радостно пискнула и терпеливо ждала, когда я ей дам миксер. Разбив в миску яйцо и добавив сахар, я пододвинула посуду и миксер девочке.

— Держи миску и взбивай, но осторожно, иначе вся кухня будет в яйце.

Она понятливо кивает и принялась пытаться самой взбить. Я скрестила руки на груди, молча наблюдая за техникой ребенка.

Она так старается.

Я едва уловимо улыбаюсь, когда Лорелей немного высовывает кончик языка, потому что ее руки уже устали держать.

— Устала? — спросила я, намереваясь забрать работу на себя.

Лорелей упрямо помотала головой и продолжила пытаться взбить.

Точно копия Массимо, такая же вредная. Не представляю, как она умело управляет им, как марионеткой.

Он же ее отец, поэтому Массимо прощает Лорелей абсолютно все в разумных рамках, разумеется. Она не выходит за сильные пределы, довольно послушная, но всегда имеет свое мнение и будет отстаивать его, во что бы то не стало. С одной стороны это хорошая черта, которую Массимо вложил в нее, но с другой — даже когда она не права, будет доказывать обратное.

— Все! — сообщила Лорелей и выключила миксер нажатием на кнопку.

— Умничка, спасибо за помощь, милая, — я улыбнулась ребенку и забрала у нее предметы, доделав до конца уже самостоятельно.

Лорелей лишь сидела и наблюдала, иногда засыпала, но, как только вафли были почти готовы, она мигом оживилась и ходила вокруг меня, уже с лопнувшим терпением спрашивая, когда они уже будут готовы.

Последним штрихом было поливание вафель растопленным шоколадом с бананом и голубикой.

Пока Лоре с удовольствием завтракала, я отлучилась в спальню, поскольку мне позвонила Верона.

— Я надеюсь, что у вас уже была горячая ночь секса, иначе, если этого не произошло, я буду глубоко расстроена! — без предварительного приветствия, сразу перешла к сути сестра.

— Верона! — будь она рядом, я бы постаралась тактично указать ей на неуместность такого разговора. Вернее, я бы ее осень сильно ударила! — Ещё ничего не было.

По другую сторону телефонной линии я услышала тяжёлый вздох.

— Я так надеялась, что в следующем году уже стану тётей, но, похоже, моя любимая старшая сестра пока не готова порадовать меня этой новостью. Это такое ужасное разочарование…

Я не смогла сдержать лёгкого раздражения и закатила глаза.

— Ты не понимаешь.

— Наоборот, я многое понимаю! — возразила Верона, и я услышала громкий звук шуршания упаковки явно вредных для здоровья чипсов с крабом.

— Ты опять ешь чипсы?

— Да, — хихикнула Верона. — пусть твой Массимо купит и тебе, и заодно ты ему отблагодаришь за них. А точнее, отсосешь.

— Верона!

Я строю из себя чистую душу, но ведь разве люди должны знать о моих похотливых желаниях? Нет, не должны, об этом узнает только Массимо.

Надеюсь, в течение нескольких дней я все-таки уломаю его на жесткий секс, и наконец лишусь ненужной девственности. В противном случае, постоянное поддразнивание со стороны Вероны может стать источником раздражения на долгие годы.

— Я жду сообщения, что вы потрахались!

И сестра повесила трубку.

— Вот же… — я не успела подобрать подходящее оскорбление, как в дверях появилась светлая макушка Лорелей. — Ты уже поела?

— И хочу гулять.

— Хорошо, одевайся.

Моя излишняя мягкость и готовность выполнять все желания ребёнка иногда вызывают у меня чувство досады, но я стараюсь не показывать этого. Правильно ли я поступаю?

Я вспомнила о кошельке, который упоминал Массимо, и подошла к тумбочке. На ней действительно лежал черный бумажник, я открыла его, внутри — достаточно крупная сумма купюр и две банковские карты.

На деньги Массимо можно купить целый особняк. Огромный дом, и я не представляю, куда он расходует такое количество денег. На его сбережения можно обеспечить целые поколения вперед.

Мы выходим из квартиры и спускаемся по лифту. Я все-таки взяла пистолет и спрятала его в кобуре под куртку, его я нашла у Массимо в гардеробной. Кроме того, я решила взять обычный кухонный нож и также спрятала его в чехол, потому что я ножом управлять явно буду лучше, чем пистолетом.

Поправляю шапку на ребенке, ей вообще спокойно не стоялось в лифте, и она моментально выбежала из него, когда двери открылись.

До тех пор, пока она не врезалась в какого-то мужчину в несколько раз больше меня.

Твою мать…

Я тут же подлетаю к Лорелей — внутри меня словно закричал сигнал тревоги, и я схватила ребенка, отходя с ней на безопасное расстояние.

В холле никого, кроме нас троих, и мне становится жутко.

— Хорошая девочка, — на лице незнакомца появилась неприятная улыбка, когда он обратил внимание на Лорелей. Я инстинктивно закрыла ребенка своей спиной, пытаясь защитить ее от его взгляда. Мужчина, очевидно, не испытывал намерения причинить вред, но его поведение вызвало у меня чувство дискомфорта. — Красивая такая.

Мое сердце зловеще стучит, я сильно сжимаю дочь за своей спиной, пока она не понимает, почему я так яростно стараюсь спрятать ее от мерзкого взгляда.

— Не бойся, мамаша, — произнес он с ухмылкой, делая шаг в мою сторону. Я отступила, чувствуя, как стена оказалась у меня за спиной, создавая ощущение замкнутого пространства. Я в тупике. — Я не причиню вреда твоей дочери.

— Отойдите! — я выставила руку вперед, стараясь сохранить хладнокровие и яростно посмотрела на него.

На вид он возраста Массимо, но это меньшее, что меня сейчас волнует.

— Если не уйдете я позвоню мужу! — добавила я, пытаясь усилить свою позицию и напугать этого ублюдка, но мои попытки тщетны.

— Я ничего плохого не сделал, — он пожимает плечами и ухмыляется, вновь шагает в мою сторону. — Ты ничего не сможешь сделать, — мужчина пожал плечами, продолжая приближаться. Его действия вызвали у меня всплеск адреналина, и в моей голове что-то щелкнуло.

Чувство долга и жажда защитить ребенка от любой угрозы стали доминирующими в моем сознании. Одним резким движением я вытащила нож из чехла и выставила его перед собой, держа рукоятку крепко.

— Убьешь меня?

— Еще шаг, и я убью! — мой голос звучал твердо и решительно.

— Милая, ты слишком себя переоцениваешь, — мужчина ухмыльнулся, делая еще один шаг вперед. Я почувствовала, как кончики моих пальцев похолодели, а Лорелей, прячась за моей спиной, сильно сжала мою левую руку. Мелкие капли детских слез начали капать мне на ладонь, свидетельствуя о ее страхе и растерянности.

Он делает шаг, и я, не раздумывая, резко вонзила нож в грудь мужчины и сразу вытащила, открыв кровотечение. Затем, выхватив пистолет из кобуры, я произвела выстрел, целясь промеж глаз. Сильная отдача едва не вывихнула мне руку, но я удержала оружие.

Грохот выстрела эхом разнесся по залу, вызывая у меня приступ тошноты от вида крови. Я услышала рыдания и невнятные слова Лорелей, которая, по всей видимости, была просто шокирована и напугана до чертиков. Я быстро закрыла ей глаза, чтобы она не видела тела мужчины.

Я уронила пистолет и нож, повернулась к ребенку и, прижав ее к своей груди, заставила спрятать лицо в моей куртке.

— Мать вашу, что здесь происходит?!

В этот момент в холл ворвался Вилсон, его прежне спокойные зеленые глаза выражали суровую решимость. Он осмотрел мертвое тело, затем его взгляд упал на пистолет и нож, лежащие в луже крови.

— Четкий выстрел, Ева, — произнес он, прокашлявшись.

Я сглотнула, глядя на прожженную дырку между глаз мужчины, его взгляд был безжизненным и стеклянным.

— Тебе нужно позвонить Массимо и объяснить ситуацию, — добавил Вилсон, доставая телефон из кармана. — И успокоить ребенка, похоже, от такого зрелища у нее могла сильно пострадать психика.

— Я… — я не могла подобрать слов, чтобы адекватно объяснить свой поступок. Слова застряли у меня в горле, словно я разучилась говорить.

— Иди домой и звони Массимо, — продолжил Вилсон, — я займусь устранением улик.

— В смысле займусь устранением улик? — я удивленно подняла брови, не до конца понимая, что он имеет в виду.

— Сотру следы преступления, — пояснил Вилсон, — иди. Быстро, Ева!

Я с трудом взяла себя в руки и, взяв ребенка на руки, направилась к лифту в полной тишине, слыша лишь ее рванные всхлипы. Зайдя в квартиру, я нервно прикусила кулак и схватила телефон, готовясь связаться с Массимо и рассказать ему о произошедшем.

— Что случилось? — раздался резкий, почти командный голос на другом конце провода, который мгновенно проник в моё сознание и вызвал внутреннее напряжение.

— Массимо, я...

— Что произошло? Что с Лорелей?

В его голосе я уловила смесь требовательности и тревоги, что заставило меня сжать кулаки и закусить костяшки пальцев. Всхлипы ребенка не прекращались, слезы лились по щекам Лорелей.

— Я убила человека, Массимо. Приезжай. Пожалуйста. В холле Вилсон. Он разбирается с телом.

Я тараторила на одном дыхании, сама не осознавая, что только что сделала.

—

Блять…

Глухой звук в трубке я пропустила мимо ушей и скатилась вниз по стене, обнимая напуганную Лорелей.

— Я уже собираюсь выезжать. Не выходи из квартиры, поняла меня?

— Да…

Я не стала ждать его ответа, лишь услышала раздражающие гудки, которые затем сменились полной тишиной. Телефон выпал из моих рук, и я крепче обняла Лорелей, чувствуя, как её слёзы пропитывают ткань моего свитера.

— Все хорошо, милая, я здесь, я рядом, — шептала я дрожащим голосом. — Папа скоро приедет, не переживай. Он скоро будет рядом, я тебе обещаю. Папа тебя защитит. И мама тебя всегда защитит…

Я молча сжимала челюсть, давая ей возможность выплакаться. Важно позволить ей выразить свои эмоции, чтобы не подавлять их внутри.

Лорелей понемногу успокаивалась, но не решалась спросить что-либо, а я не давила на нее. С особой осторожностью я удалила следы слез с ее лица пальцами и нежно коснулась губами ее разгоряченного лба, который окрасился в алый цвет.

— Все будет хорошо, моя маленькая, все…

В этот момент дверь квартиры внезапно распахнулась, и в поле зрения появилась высокая мужская фигура. Массимо, стремительно избавившись от верхней одежды и обуви, направился к нам с решительной и быстрой походкой.

Лорелей, не теряя ни секунды, моментально освободилась из моих объятий и бросилась в его руки.

— Папа… — ее голос вновь задрожал, и она вновь разразилась бурными рыданиями.

— Тише, моя дорогая девочка, — Массимо нежно укачивал ее, поглаживая по голове и нашептывая успокаивающие слова.

Мне потребовалась лишь мгновение, всего минута, чтобы подняться и обратить свой взор на мужчину, который стоял передо мной, держа на руках свою дочь. Его движения были плавными и уверенными, а голос — мягким и успокаивающим.

— Ты убила его, Ева. Безжалостно выстрелила промеж глаз, — с хладнокровием констатировал он факт. — И мне бы хотелось знать, что произошло.

— Папа…

Зареванный голос Лорелей заставил его отвлечься от меня, только чтобы успокоить девочку.

— Мы поговорим, когда я ее успокою.

Мне не оставалось ничего иного, кроме как кивнуть в знак согласия и проводить взглядом фигуру Массимо, которая скрылась за дверью детской комнаты.

Господи…

 

 

Глава 21. Сжигающая любовь

 

В моей голове не укладывалось, что моя дочь видела кровь, лицезрела убийство и как рухнул мертвый человек. Она видела труп, и я не могу себе простить эту оплошность.

Ее слезы проникают сквозь ткань моей белой рубашки, оставляя влажные следы. Я усиливаю свои объятия, прижимая Лоре к себе, и погружаю пальцы в ее мягкие волосы. Прислонившись носом к ее макушке, я ощущаю аромат детского шампуня, который подтверждает ее невинность и уязвимость.

— Почему мама убила его? — дрожащим голосом поинтересовалась она, подняв голову.

Я посмотрел в глаза, полные страха и непонимания, дочери и бережно вытер скатившуюся слезу. Ее голубые глаза стали похожи на хрупкое стекло, я прижался лбом к ее лбу и по-отцовски поцеловал в кончик маленького носа.

— Она тебя защищала, девочка моя, — шептал я, плавно покачиваясь с дочерью то вправо, то влево.

— Но она убила, — Лоре отвела взгляд и печально склонила голову. — Ее в тюрьму заберут, да?

Я усмехнулся и поднял голову Лорелей за подбородок двумя пальцами. Вновь стираю слезы и уверенно смотрю ей в глаза, полные страха, что Еву заберут у нее.

— Ты только этого боишься, принцесса?

Она медленно кивает и сжимает ткань на моей груди.

Я не смог сдержать легкой улыбки.

— Маму никто не заберет, — я поправил светлые пряди волос дочери и одарил ее теплой ободряющей улыбкой. — Не забывай, кто твой папа, милая. Помни об этом.

Лорелей вопросительно вскинула бровь. Ее слезы моментально утихли, словно их и не было раньше.

— Кто?

— Тот, кто может, умеет и знает абсолютно все.

Девочка улыбнулась, тихо посмеявшись.

— И супергероем можешь быть?

Я готов принять любую роль ради своей дочери, стоит ей лишь выразить свое желание. Я готов подчинить весь мир ее воле, поставить его на колени перед ней одной, как перед высшей.

Ева, безусловно, занимает особое место в моей жизни. Я не исключаю ее из круга своих самых близких и дорогих людей.

Весь мир будет стоять на коленях у ног Евы, но не я, потому что я стою за ее спиной и держу невидимыми руками, и ни за что не позволю ей рухнуть. Единственный момент, когда она будет стоять на коленях — только во время минета мне и только мне.

Она хорошая девушка, пусть я буду немногословен, но, уверен, в моем взгляде она увидит, что я неровно дышу к ней, однако пока что я не готов озвучить свои зародившиеся чувства ради ее же безопасности.

Иначе Ева станет моей слабостью, а в связи с нынешними обстоятельствами, никто не должен знать о моих слабостях, поскольку получить нож в спину и пулю я не горю желанием.

— Я могу быть кем угодно для тебя, — я взял ее за щеки. — Ты моя дочь, Лорелей, и я всегда буду тебя не только защищать, но и просто буду рядом.

— Обещаешь?

— Я поклялся об этом еще когда ты родилась.

— Я люблю тебя, пап.

— И я тебя люблю, моя маленькая девочка.

Я последний раз целую ребенка и опускаю ее на кровать.

— Мне нужно поговорить с Евой, посиди, поиграй, но не отвлекай нас, хорошо?

— Только не ругай ее…

Лорелей посмотрела на меня с мольбой и сложила руки в замок, прижав губы к пальцам. Я пообещал ей, что всегда буду рядом, и она ответила мне своей любовью.

— Я не собирался ругать ее, девочка моя.

А после я вышел из комнаты и направился на кухню, где за барной стойкой сидела Ева, она нервно теребила в руках почти уже пустой стакан с только что приготовленным на скорую руку молочным коктейлем.

Я обошел стойку и встал напротив девушки, облокотившись руками о столешницу, а затем склонил голову, взглядом изучая реакцию Евы на мое присутствие. Она отвела внимание на стакан, тяжело вздыхая, будто подготавливая себя к худшему.

— Можешь начинать меня отчитывать, как котенка, нагадившего тебе в обувь.

Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Любимой можно даже разбить машину и разнести всю квартиру, нелюбимой нельзя даже громко дышать и громко есть, — с излишнею развязностью я шагнул к мини-бару, достал бутылку хорошего итальянского красного вина, из шкафчика два бокала и, одарив девушку скептическим взглядом, разлил алкоголь. Я пододвинул бокал Еве. — Расслабься. Как думаешь, к какому разряду относишься ты?

— Любимая или нелюбимая? — ее глаза остановились на моем лице, ища ответы на бушующие вопросы.

— Да. Как ты думаешь?

Ева, не размышляя, сделала большой глоток вина и с грохотом поставила бокал на стол.

— Любимая?

Я молчал, сохранял некую интригу и давал ей время подумать, проанализировать и понять глубже. Я налил себе гораздо больше вина, чем мне хотелось на самом деле, и выпил все до последней капли.

— Ты права, — я улыбнулся и задержал пристальный взгляд на ее «кошачьих» глазах. — И я рад, что ты использовала все возможные средства для защиты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я заставила психику Лорелей пошатнуться, — Ева нервно кусает уголок губы, вновь прилипнув ими к бокалу с вином.

— Это была необходимая мера. Без нее могло случиться что угодно, и я представлять этот ужас не хочу.

— Значит, ты не злишься?

Я прочел в ее красивых глазах многое. Я всегда буду говорить именно о них, я вижу в них влюбленность, которую она изо всех сил старается подавить и забыть, но, когда она постоянно видит меня, прикасается, и отвечает на каждый грязный собственнический поцелуй — забыть сложно и практически нереально.

— Пока ты не сделала ничего такого, чтобы я начал злиться, орать и разносить квартиру.

Ева закатила глаза.

Меня заманил глубокий вырез декольте майки. Тонкие лямки не скрывали обзора на грациозные плечи, и я вынуждено наклонил голову влево, чтобы лучше рассмотреть ее бронзовую кожу.

— Твои плечи…

Я укусил собственный язык.

— Что? Что мои плечи?

— Красивые, — закончил я на выдохе. — Особенно грудь. Идеальная форма, размер, и красивое декольте.

Я ощутил тяжесть в брюках и сжал челюсть. Глаза Евы метались то вниз, то вверх. Она наблюдала за моим лицом и медленно, будто боялась раскрыться, опускала взгляд ниже, задерживая его на моем поясе.

Обхожу барную стойку, одним ловким движением руки я развернул Еву и зажал ее между собой и столешницей. Ее поясница болезненно вжалась в холодный и жесткий камень, я едва уловил плохо слышный скулеж пронзившейся боли и удивления.

— Массимо, — брюнетка плавно перешла на шепот. — Что ты делаешь?

— Заткнись и дай мне насладиться тобой, пока я не передумал и не посчитал все, что делаю — блядской ошибкой.

— Прекрати использовать столько мата в своем лексиконе! — ее нос напрягся и покрылся морщинками возмущения.

Я проигнорировал ее недовольство. Иногда правильность и излишняя воспитанность в Еве меня раздражает. Я с каждым разом хочу запятнать ее невинную душу своей тьмой все сильнее обычного, и, клянусь всем, что у меня есть, я сделаю это. Я обещаю, что со мной Ева превратится во властную и грязную женщину, которая будет говорить все, что только придет в ее мрачную голову, и ругаться всеми возможными матами мира.

Губы нежно коснулись длинной женской шеи, вызвав заметную дрожь на коже Евы. Кончик моего носа медленно скользнул вверх по ее телу, достигнув уха. Резким движением рука проскользнула по выгнутой спине Эльсен, пальцы зарылись в длинные локоны на затылке, словно погружаясь в мягкий черный шелк. Ева неуверенно вцепилась в мои предплечья, сжимая их с неистовой силой.

— Прекрати, — едва слышно и с трудом произнесла она, когда я оставил горячий поцелуй возле уха. — Я...

Смущенно поджав губы, она набрала в грудь побольше воздуха, словно готовясь к чему-то важному и решающему.

— Я хочу отдаться тебе ночью, — призналась она, отвернув голову, чтобы скрыть выражение лица и не видеть мою реакцию. — Мне так гораздо проще.

— Ночью? — переспросил я, будто не услышал, и намеренно издеваясь над ее терпением вместе с самообладанием.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить и придумать грандиозные планы и грязные фантазии на эту хрупкую брюнетку.

— Ночью я не буду тебя трахать так, как захочешь ты, и не стану следовать твоим желанием, таким как нежность, например, — я не тороплюсь, отстраняюсь и выдыхаю ей в губы. — А буду так, как хочу я.

— Подчинение? — с ухмылкой произнесла Ева, обвив мою шею и прильнув ко мне.

— Именно так, — подтвердил я, наслаждаясь ее реакцией.

— Я обожаю его, — продолжила она, прикусив щеку со внутренней стороны. — Это безумно возбуждает меня. Чем больше ты доминируешь и контролируешь меня, тем сильнее я возбуждаюсь. Я сильнее буду намокать.

Я не ожидал услышать от нее подобное. В одно мгновение я хмыкнул и схватил подбородок Евы указательным и большим пальцем.

— Грязная девочка, — с легкой усмешкой произнес я.

Мне пиздец как нравится эта извращенная черта в ней прямо сейчас.

— Ты сам меня испортил, Массимо.

— О, — я откинул голову, рассмеялся и вновь посмотрел в карие глаза, полные похоти и желания. — Ты еще не настолько испорчена, но я поставлю на тебя клеймо развратности.

— Не делай из меня шлюху.

— Я сделаю тебя не просто дешевой и легкодоступной шлюхой, — я прижался губами к ее виску и медленно выдохнул. — Ты станешь моей личной и любимой шлюхой. И только моей.

— Это унижение, — ее губы наигранно надуваются в обиде.

— А унижать я люблю, дорогая.

Я положил ладони на осиную талию и сжал ее так, что губы Евы приоткрылись и выпустили томный стон.

— Унижать. Причинять боль. Но есть один нюанс — от этого ты можешь кончить, и не один раз.

— Ты просто одержим БДСМ, — закатила глаза Ева, язвительно улыбаясь.

— Тебе нравится подчиняться, а это ключевой аспект БДСМ-культуры, — пояснил я, внимательно наблюдая за ее реакцией.

Ева изучала меня глазами, я лишь смотрел за ней и пытался предугадать дальнейшие действия с ее стороны. Она остановилась на моих губах и потянулась к ним, но внезапно остановилась в двух миллиметрах.

— Тогда сегодня же возьми и оттрахай так, как нужно, и не жалей меня. — произнесла она, слегка дрожащим голосом. — Я хочу боли и удовольствия, и только ты можешь дать мне это. Дать мне то, чего я так хочу, но не могу сделать. Используй все свои навыки и игрушки...

Я прислонил палец к теплым губам Евы, она мигом послушалась и замолчала, едва ли не обмякнув в моих руках.

— Тише, меньше слов. Скажи же мне кратко, чего ты так хочешь, — произнес я, наслаждаясь ее смущением

Слыша тяжелый вздох, я упиваюсь наслаждением от вкушения стыда Евы. Ей стыдно, а меня, блять, заводит, когда ей стыдно.

— Трахни меня сегодня ночью. Я хочу настоящих и полноценных БДСМ-отношений, — сказала она, глядя мне в глаза.

— Всегда? — я с трудом сдерживал порыв затащить ее в спальню и исполнить похотливое желание, загаданное будто в звездную ночь с падающей звездой.

— Да, всегда, — уверенно ответила она.

— Клянешься? — уточнил я, проверяя ее решимость, а не спонтанность желаний.

— Клянусь, — подтвердила она.

— В десять вечера жди меня в спальне, — продолжил я, внимательно глядя ей в глаза. — Не забудь тщательно подготовиться морально, изучи несколько статей о настоящем БДСМ. Не думай, что я просто выпорю, трахну и свяжу. Нет, эта тема гораздо глубже и обширнее...

Я осторожно провел пальцем по ее обнаженной ключице, ловя себя на мысли, что мне нравится, как сильно она дрожит от моих прикосновений.

— Ты поняла меня? — спросил я, ожидая ответа.

— Да, поняла, — тихо произнесла она.

— Хорошая девочка, — усмехнулся я, чувствуя удовлетворение от ее слов. — Я вернусь к десяти.

Мягко поцеловав Еву в губы, я сделал шаг назад, в последний раз бросив на нее взгляд.

— Так быстро уйдешь?

— Чем быстрее я разберусь с делами, включая изучение личного дела того парня, которого ты успешно убила — я вернусь вовремя.

Я натянул улыбку и уже направился к выходу — Ева внезапно схватила меня за руку и крепко сжала ее. Жест девушки заставил меня внутренне напрячься и прокручивать в голове разные версии ее поведения.

— Ева? — я повернулся к ней, касаясь пальцами ее четко очерченной скулы.

— Когда я убивала его, он не сопротивлялся. Наоборот, он будто хотел, чтобы я его прикончила. Он вел себя… Странно. Так, словно намеренно провоцировал на выстрел, и он даже не пытался дотронуться до меня.

Каждое слово Евы — улика и кусочек от пазла потерянного произведения художника, которую важно собрать в одно большое и увидеть полноценную картину.

— Что еще странного ты заметила?

— В холле было подозрительно пусто. Только я, Лорелей и этот странный мужик.

— Я понял, — в голове забурлило желание обнять ее и прижать к себе так крепко, лишь бы защитить от всей опасности своей спиной.

Я обхватил девушку обеими руками и заставил уткнуться мне в грудь. Я поцеловал ее в макушку только чтобы успокоить и показать, что она не одна и никогда не будет одинока.

— Я разберусь с каждой странностью и любым, кто обидит вас, — шепча, я вновь зарываюсь в ее мягких волосах пальцами, осторожно массируя голову. — Однажды я уже не уберег дорогого человека. Больше я не допущу эту ошибку…

Я говорил это больше успокаивая нервы самого себя. Еву не должно касаться то, что произошло в моем прошлом. Это прошлое, и я должен думать о настоящем и будущем.

— Ты не виноват, Массимо, — негромко хрипит Эльсен, подняв глаза и уперевшись подбородком мне в грудь. — Ты тоже человек и не можешь разорваться на несколько копий, не может быть одновременно во всех точках мира, чтобы контролировать везде и всех. Лилит…— Ева помешкалась, не решаясь озвучить мысли. — Она сама была виновата, что не попросила помощи. Я уверена, ты бы не оттолкнул ее.

Горькая усмешка тронула мои губы.

— Знаешь, — она укусила уголок верхней губы и сжала рубашку на моей груди.

— Что?

Я знаю о тебе все, Ева, ты просто об этом не знаешь.

— Четыре года назад в ту же дату, 17 июля, я потеряла младшего брата. Я не уследила за ним. Не проконтролировала. Он выехал на самокате на дорогу и его сбило сразу две машины. Сэма зажало между красным и белым авто… От него ничего не осталось… Там было ужасно много крови, а у меня истерика. В голове до сих пор стоят звуки сирен и то, как я ничего не слышала, кроме своих слез.

Глаза Евы наполнились слезами. Она зажмурилась, а я провел костяшками по ее влажным ресницам, смахивая слезы. Она шмыгнула носом, и я почувствовал, как мое сердце сжалось от сострадания.

— И я тоже виню себя в этом. В том, что просто не смогла уберечь того, кто мне был так дорог…

Ева поднялась на носочки и нежно прижалась к моим губам, ее соленая слеза упала на мои губы.

— Но может мы сможем излечить раны друг друга? Шрам на шраме?

— Моя душа рада прижаться так просто к тебе.

Я первый поцеловал кареглазую в губы. Обнимая ее как можно сильнее, я готов стать с ней одним целым. Чувствуя соленые слезы, я скольжу к нежному лицу вновь и стираю их.

Впервые за все время поцелуй невероятно нежен. Настолько, что я ощутил приятный и тающий вкус ванили.

— Оказывается, ты можешь быть нежным, мягким, как эти твои любимые кексы, — Ева смеется, разрывая поцелуй.

Кексы.

— Давно я их не покупал. Вечером зайду и скуплю всю пекарню.

— Эй! Отпусти!

Я поднял Еву и запрокинул голову, глядя ей в глаза, которые оказались выше. Длинные волосы спадали прямо мне в лицо, и я улыбнулся, не став подавлять ее.

— Ни за что.

Опять целую ее прекрасные губы, пока Ева крепко держится за мою шею. Девушка достаточно быстро доверилась моим рукам и держалась уже одной, а второй решила убрать свои шикарные волосы за ухо, придерживая их в небрежном хвосте.

Даже когда я позволил ей соскользнуть на пол, я снова целовал ее. Мне хотелось насытиться ею до потери сознания, до самой боли, но она никак не может мне надоесть.

Признаюсь, я полюбил ее, и больше не в состоянии отрицать этого.

Разорвав уже, наверное, пятый по счету поцелуй, я поднял взгляд и увидел Лорелей, выглядывающую из-за угла с широкой улыбкой и Дино в руках.

— Лоре, я же сказал тебе ждать в комнате. — сказал я, слегка нахмурившись.

Ева мигом обернулась, посмотрев на ребенка с любовью в глазах. Они привязались друг к другу, и я должен быть ублюдком, чтобы заставить их разорвать связь друг с другом.

— Вы просто такие милые!

Я? Еще и милый?

Рука Евы прикрывает рот, она смеется.

— Видимо, тебе не удается дома сохранять вид жестокого деспота.

— Дома можно не быть им.

Я потрепал подошедшую Лорелей по голове, а затем вышел из квартиры, набросив поверх костюма куртку. Лифт достаточно быстро доехал до первого этажа и, оказавшись в холле, я осмотрел ландшафт через стеклянные двери и большие окна. Оборудованные детские площадки, чистые парки, несмотря на остатки снега. Я глубоко вдохнул, будто чувствуя свежесть реки неподалеку, и не заметил, как спустился в паркинг и подошел к бордовому поршу.

Эту машину я купил около пары месяцев назад, и цвет выбирала Лорелей. Она обожает именно бордовый и, судя по тому, что у Евы довольно часто одежда насыщенно бордового цвета — ей тоже нравится он. Впрочем, мне самому нравится бордовый. От него исходит аура запекшейся крови. Если бы я не знал настоящую биологическую мать Лорелей, я бы подумал, что Ева родила ее, потому что характер у них невероятно схожий.

По сей день самоубийство Лилит для меня остается неразгаданной загадкой. Я видел ее состояние и помогал справиться с депрессией, даже нашел специалиста, но, блять, я просто не успел…

Стоп.

Внезапно меня осенило, я вспомнил, что Лилит всегда боялась крови и острых предметов. Каждый раз во время готовки, когда она случайно могла порезать палец — это заканчивалось слезами и испугом, и я каждый раз забинтовывал ей этот гребанный палец, чтобы она не видела рассекшуюся кожу. Всякий раз при виде крови она едва ли не теряла сознание, а во время сдачи анализов ее всегда держало несколько медсестер и наготове был нашатырный спирт.

— Если только это все не подстроено…

Мои зрачки резко расширились, и музыка в машине — Angel (Massive Attack) — только нагнетала ситуацию своим звучанием.

Я крепко сжал руль и выехал из паркинга на дорогу. Найдя в кармане телефон, я набрал Блэйка, который сейчас должен находиться в офисе и собирать материал по личному делу того мужика, которого Ева сегодня убила.

— Я нашел про него всю информацию, папка ждет тебя на столе, — сразу отвечает помощник, не дожидаясь вопросов и приказов.

— Это отлично. Я уже еду.

И, не став прощаться, я сбросил трубку и нашел контакт Маттео. О моем внезапном приливе памяти и сделанных выводах лучше поговорить с Маттео.

— Слушаю, — спокойно произносит Моретти.

— Лилит же покончила жизнь самоубийством, верно?

Маттео тяжело вздохнул и явно выпил что-то алкогольное, дабы привести нервы в порядок, которые я сейчас ему выматываю.

— Да, так и написано в свидетельстве о смерти. Сходи к психологу, Массимо. Говорю как друг другу. Ты для меня как родной брат, и я желаю тебе только лучшего, и сейчас самый лучший вариант — сходить к психологу. Не глупи, как твоя покойная жена и не дожидайся конечной точки.

— Нет.

— Что нет?

— Лилит не могла вскрыть себе вены.

Я расслышал слабый смешок по ту сторону линии.

— Мы видели ее тело. Вскрытые вены. И тут нет других вариантов, Массимо, ты не можешь сотни раз копаться в прошлом и возвращаться к грязному белью. Дело Лилит давно закрыто.

Стискивая зубы, я отказываюсь верить, что моя бывшая жена смогла бы сама причинить себе вред, учитывая ее фобии.

— Была бы у тебя жена, ты бы цеплялся за каждую улику.

— Не говори так про Софию. Я не собираюсь впускать ее из своего поля зрения даже на пять секунд.

Ах да, он явно одержим моей младшей сестрой. Как можно было забыть об этом?

— Лилит всю свою жизнь страдала от фобии крови и острых предметов. Психологически она не могла бы самостоятельно провести острием ножа по своим запястьям и видеть, как льется кровь!

— То есть? — спросил Моретти, его голос был низким и недоумевающим.

— Это означает, что в ее смерти, вероятно, замешан кто-то другой. У меня нет конкретных предположений о личности и мотивах этого человека. У Лилит не было явных врагов, и наши враги не были обнаружены на территории страны.

Маттео молчал, в то время как я следил за дорогой, сжимая телефон, который, казалось, вот-вот треснет от напряжения.

— И ты вспомнил об этом только сейчас? — прервал молчание мужчина, фыркнув. — Спустя четыре года?

— Поверь, когда я увидел тело жены, я напрочь забыл о всех ее страхах. И вспомнил только сейчас, да, я ублюдок, что забыл, и я вновь открою это дело. Я найду убийцу.

— Я обсужу это с отцом, который находится в соседнем кабинете, и передам ему всю информацию. Он, в свою очередь, свяжется с Аароном.

— Буду чрезвычайно признателен.

Маттео завершил звонок.

Я бросил телефон на соседнее сиденье и потер переносицу.

Слишком много событий за один день. Мой мозг уже был перегружен информацией, и мне необходимо было успокоиться.

С Евой ночью я приду в себя и расслаблюсь, стоит лишь подождать.

Несколько часов работы, кажущиеся бесконечно скучными и утомительными, пронеслись незаметно, хотя фактически прошло не более часа или полутора.

Я занял своё рабочее кресло и открыл личное дело того мужика, что убила Ева — Генри Брауна, сорокапятилетнего мужчины. Согласно документам, неделю назад он пережил трагедию: в результате автомобильной аварии, произошедшей неподалёку от Нью-Йорка, погибли его жена, дочь и сын. Оставшись в одиночестве и охваченный глубокой депрессией, Генри начал бесцельно бродить по коридорам здания, пытаясь отвлечься от своих страданий. Вероятно, Лорелей напомнила ему дочь, а Ева жену, что усугубило его эмоциональное состояние, что оправдывает его пассивность и отсутствие сопротивления.

Это поясняет почему он не сопротивлялся. Его поведение можно объяснить исключительно психическим расстройством, вызванным пережитой утратой. В период депрессии для таких людей смерть может казаться единственным выходом из невыносимого состояния. Здесь нет ничего с подвохом.

— Массимо!

В мой кабинет без стука ворвался Блэйк и небрежно кинул еще одну папку.

— Это что еще за нахрен? — я нахмурился, чувствуя нарастающее раздражение и усталость.

— В соседних небоскрёбах обнаружены тела молодой пары, холостого бизнесмена и ребёнка с матерью, — ответил Блэйк, стараясь говорить спокойно, но в его голосе всё же звучала тревога.

— Ты серьёзно? Это шутка? Если да, то мне не до смеха.

— Я бы не стал шутить о подобных вещах.

Маттео прав, мне скоро понадобится психиатр. Уже глаз дергается, я не был готов к крупным убийствам всего за пару часов. Даже меньше. Намного меньше.

— Вызывай Моретти, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие. — Завтра будем разбираться со всей херней, что происходит в городе.

***

Я вернулся к десяти вечера. Лорелей уже два часа как спит, поэтому я тихо разуваюсь и прохожу в квартиру, а затем в спальню. Тихо открыв и заперев дверь на замок, я посмотрел на большую кровать, стоящую в центре большой комнаты.

Тусклый свет горел от светильников, освещая сидящую Еву в бордовой шелковой ночнушке с тонкими лямками и кружевами. Она поправляла волосы, смотря на меня, и наклонила голову набок, с интересом наблюдая за дальнейшими действиями и ожидая слов.

Сняв пиджак и повесив его на кресло, я подошел к кровати и подозвал Еву легким движением ладони. Она осторожно пододвинулась ко мне и задрала голову.

— Последний раз спрашиваю, Ева, обратного пути не будет, — я взял Эльсен за щеку и слегка приподнял ее голову, чтобы она посмотрела мне в глаза. — Ты действительно уверена в своем выборе и понимаешь, что такое БДСМ-культура?

— Да. Я правда хочу этого.

— И ты прочитала, что такое настоящая бдсм-культура?

— Да. Я согласна, Массимо.

Ухмыльнувшись, я взял ключ с верхней полки, где стояло пару книг больше для декора, чем для чтения, и ушел в гардеробную, где открыл комод с множеством девайсов и прочих приспособлений.

Я вернулся к Еве, не сразу показывая ей необходимое. Встав перед девушкой, я одел на нее черный кожаный и широкий ошейник, застегивая его сзади.

— Во время сессий принято обращаться на «Вы» и называть либо мастер, либо господин, либо хозяин. Выбирай, что тебе по душе?

Проверяя, не туго ли я затянул ошейник, я посмотрел на реакцию Евы, которая с интересом рассматривала аксессуар и трогала натуральную кожу.

— Хозяин, — недолго думая, ответила Ева.

Я удовлетворенно улыбнулся ее прекрасному выбору и поправил пряди волос.

— Кроме того, важно иметь стоп-слово. Твое слово — белый. Произнесешь его — я останавливаю любые воздействия и не продолжаю их.

Я слегка коснулся ладоней ее плеч и медленно потянул лямки сорочки вниз, обнажая одно из ее плеч. Ева замерла и посмотрела на меня исподлобья.

— Что от меня требуется?

— Мне необходимо твое полное доверие. Твоя задача — быть открытой и послушной, а я, в свою очередь, беру на себя ответственность за все аспекты сессии, включая твое физическое и эмоциональное благополучие. И помни, как хозяин, я всегда буду учитывать твой комфорт и удовольствие. Иногда буду делать физически больно, но боль приятная. Это основа любого БДСМ-взаимодействия. Пока что я буду мягок, поскольку должен понять твои границы, а потом стану строже и жестче.

Я отошел к креслу у окна и сел, положив на столик рядом с собой различные предметы для взрослых игр. Затем я медленно расстегнул четыре пуговицы на своей рубашке и посмотрел на Еву, которая все еще сидела на кровати, наблюдая за мной.

— Подойди ко мне сюда, Ева. На четвереньках.

Я видел ее неуверенность и зажатость. Ева неспешно слезла с кровати и опустилась на колени, она осторожно подползла и подняла голову, сев передо мной на теплом полу.

— На любые приказы или вопросы обычно отвечают «да, хозяин» или «нет, хозяин». Стеснение тебе нужно убрать на задний план, оно будет мешать получать удовольствие. Поняла?

Ева облизывает пересохшие губы и легко кивает:

—

Да, хозяин.

— Умничка, — я протянул руку и успокаивающе погладил ее по волосам. — Хорошая девочка. Быстро учишься.

Мои поглаживания успокаивали ее. Я подметил, как расслабились плечи Евы и наладилось частое дыхание, став ровным и спокойным.

— Теперь раздевайся. Медленно и полностью. Нижнее белье нужно снять тоже.

 

 

Глава 22. Подчинение

 

Я видел замешательство в глазах Евы. Она выглядела, как перепуганный оленёнок. Смотрела на меня исподлобья в поисках шутки или другого рода «приказа», но я не проявил никаких эмоций, оставаясь равнодушно сидеть в кресле и следить, гадать и предвкушать, что же она сделает дальше. Начнет подчиняться и откроет в себе натуру разврата или испугается и закроется в себе, больше не возвращаясь к пошлостям?

Ей потребовалось около пяти минут принятия, я уже не рассчитывал на что-либо и просто ждал.

До тех пор, пока мое терпение не разорвалось на несколько неравных кусков.

— Мне долго ждать исполнения приказа, Ева? — я неторопливо потирал подбородок.

— Я…

— Ева, — я тяжело вздыхаю, наклоняюсь и беру девушку за шею, с расчетом силы я сжал ее и посмотрел в глаза. — Я же у тебя спрашивал: готова ты или нет. За невыполнение приказов наказывают и, поверь на слово, тебе вряд ли оно понравится.

— Это порка?

Усмешка касается моих губ. Я отпустил горло девушки, предварительно осторожно поправив толстый кожаный ошейник на ней.

— Нет, — ответ прозвучал тягуче медленно, как солёная густая карамель. — Порка может доставить удовольствие, к тому же, она настолько банальна и популярна, что не вызывает ни капли страха, а только предвкушение. Здесь нужно что-то более экстремальное и пугающее.

В её глазах я замечаю интерес — она словно поглощена в свои мысли и желанием новых впечатлений. Маленькая искра похоти промелькнула в глубине, тень страха постепенно ускользала прочь, и Ева осторожно касается лямки на плече. Она боится ошибиться. Ева для меня как открытая книга — с каждой страницей я узнаю её глубже, и она доверяет мне.

Доверие — самое главное, что я ценю в первую очередь. Без него невозможно построить никакие отношения.

Бретельки соскочили с бронзовых женских плеч, она смотрела на меня, пытаясь отгадать, что ей потребуется сделать дальше. Ева не торопилась, она сняла шёлковую ткань и отложила её в сторону, и даже не засуетилась и не прикрыла руками обнаженную грудь.

— Охренеть, — с хрипотцой выпалил я.

В одежде Ева казалась меньше раза в два, и ее фигура сейчас мне импонирует гораздо больше. Я взглянул на округлые бедра, по которым также неспешно сползли черные трусики, и вся одежда оказалась в стороне.

Глядя на восхитительное тело во мраке, я потерял контроль над своим разумом. Ева поднялась, уперлась руками в мои колени и приблизилась к груди.

— Я тебе не давал приказа и не разрешал прикасаться к себе, — осмотрев Еву, которая меня не слышала из-за своих желаний, я усмехнулся, но отталкивать ее не стал. — Ты должна была спросить разрешения на

любое

действие в мою сторону.

Эльсен расстегнула мою рубашку полностью, ее длинные пальцы изящно вытаскивали пуговицы, мне оставалось лишь наблюдать за этой похотливой черной кошкой.

Никакой она не котёнок. Слишком невинное прозвище для такой развратницы.

— Надеюсь, мой папа никогда не узнает о том,

чем

я занимаюсь с тобой наедине, — прошептала она, прижимая горячие губы к моей разогретой коже и медленно спускаясь вниз по торсу.

Я томно выдохнул, положив широкую ладонь на её распущенные черные волосы, и сжал их у корней, наслаждаясь звуком ее заветного стона боли.

— Тогда что будет? — спросил я с легкой насмешкой в голосе.

— Тогда… — она подняла голову и посмотрела на меня полуприкрытыми веками. — Папа захочет, чтобы мы поженились. И он сделает все возможное для этого…

Я промолчал.

Её отец достаточно упрямый Дон в Бельгии, если что-то взбредет в его голову, он будет изо всех сил стараться этого достичь. В отличие от Барсукова, который действовал скорее из жестокости и стремления к личной выгоде, Лиам Эльсен доказывал ответственность и прагматизм.

Даже брак Камиллы со Стефано это исключительно взаимовыгодный союз: Барсуковым обеспечивалась полная защита и безопасность до тех пор, пока он не встанет на ноги, а Стефано получит наследника в течение ближайших одного-двух лет. Тянуть с детьми и ждать «готовности» никто не станет. Камилла прекрасна осведомлена об этом.

Но то, что Камиллу изнасиловали, в два раза усложняет ситуацию. Меня не касается её судьба, но я надеюсь, что она не будет глупой и безрассудной девочкой и расскажет обо всём своему мужу Стефану, пусть и будущему.

— Твой отец не узнает об этом, если ты не захочешь выходить за меня замуж, — начал я, отстраняясь от неё и откинув голову девушки, чтобы она посмотрела на меня. — Хотя... — я задумался на мгновение, — я могу предложить тебе выйти за меня замуж, даже если ты не дашь своего согласия. Достаточно будет одобрения твоего отца, и ты никуда от меня не денешься.

Я приложил пальцы к губам Евы и хитро улыбнулся, потирая их.

— Ты не возьмешь меня в жены, — произнесла она тихо, с едва уловимой ноткой печали в голосе.

Я приподнял брови, пытаясь осмыслить её слова.

— Почему ты так уверена?

— Ты любишь Лилит, — ее губы растянулись в улыбке, обнажая легкую иронию.

Как же она ошибается сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я любил Лилит, когда она была жива, и сейчас моя душа расположилась к Еве, как бы я не отрицал — она постепенно сводила меня с ума. Я ревновал ее, когда она приняла подарок от другого парня, хотел контролировать и сделать ее только своей.

И с каждым днем мои желания становятся все сильнее и сильнее.

— Продолжай, — внезапно я закрыл тему с Лилит.

Еве пока что необязательно знать, что я люблю её больше жизни и привязан к ней.

Я зависим от неё.

Я одержим ею хуже человека, в которого вселился демон.

— И ты обращалась ко мне на «ты». Извинись и исправься.

Ева поджала губы, словно сдерживала раздражение и ревность.

— Простите, хозяин.

Я удовлетворенно улыбнулся, дав ей одобрительный зеленый свет. Ева вновь опустилась к моей коже и коснулась низа живота, я напряг все мышцы и прикрыл глаза, она осторожно спускалась поцелуями ниже. Девушка потянула вниз за ширинку, перед этим ловко расстегнув ремень и пуговицу брюк. Ласковые поцелуи оказались на моем паху, я не сдержал хриплый стон и посмотрел на Еву.

Её грудь упиралась в мои колени, пока она целовала мой член через ткань хипсов.

Я обхватил ее грудь правой рукой и стиснул, дразнящее проводя большим пальцем по вставшему и покрасневшему соску. Ева слегка кусает нижнюю губу и скулит, она взглянула на мои игры с её грудью и закрыла глаза, кончики её пальцев подрагивали, но она не смела останавливаться.

— Я не умею сосать, — бесстыдно призналась Ева и подняла на меня извращенные глаза. — Поможете мне, хозяин?

Ее слова прозвучали как вызов, но в то же время и как просьба о помощи.

— Помогу.

Брюнетка моментально оттянула резинку моих хипсов и освободила член от лишней ткани нижнего белья. Ева внимательно рассмотрела его и изучающе коснулась указательным пальцем головки возле уретры, а большим осторожно ласкала сбоку.

—

Сука

, — я резко выдохнул и глубоко вздохнул, насыщая легкие как можно больше кислородом.

— Что дальше, хозяин?

В голосе девушки послышались издевательские нотки. Похоть на ее лице отображалась всё ярче с каждой прошедшей минутой — она хотела секса не меньше меня, эти мучения возбуждают и сносят крышу.

— Бери головку в рот. С зубами будь осторожнее, контролируй их. Мне не хочется остаться без члена.

Послушание Евы меня заводило сильнее обнаженности. Её взгляд похотливой девушки заманивал, заставлял терять рассудок, и сейчас мне крайне тяжело контролировать себя, сложно сдержаться, чтобы не бросить её в постель, связать и трахнуть так, как она этого заслуживает. Одна сторона моего разума молила сделать это, а вторая останавливала, утверждая, что Еве стоит как следует подготовиться и возбудиться, начать желать настолько, чтобы она сама умоляла взять и трахать её до тех пор, пока она не устанет от множества оргазмов.

Я сжал челюсть, когда Ева обхватила губами влажную и набухшую головку. Она нежно сосала кожу и смотрела на меня снизу-вверх. Ее взгляд полон пошлости, я расслабился и громко выдохнул, чувствуя, с каким удовольствием она поглощает член, и он исчезает в ее горячем рту.

— Не спеши, — велел я и схватил голову брюнетки одной рукой за волосы, собрав их в высокий конский хвост. — Самостоятельно глубоко сразу не бери. Ты еще недостаточно опытна для горлового минета. Я сам насажу твой рот на член, когда посчитаю нужным.

Услышав возмущенное мычание, я надавил на затылок Евы. Эльсен постепенно брала больше, она периодически дотрагивалась влажным горячим языком до выпирающих вен.

Я зажмурил глаза.

Ева двигала головой в то вверх, то вниз. Она внимательно следила за моим выражением лица и старалась каждый раз сосать под разным углом.

Я не смог сдержать порыв. Ласка лишь головки и какой-то мизерной части от всей длины — не то, что я люблю. Я сжал волосы Евы у корней и негромко предупредил ее:

— Дыши через нос, слюну не глотать, пусть течет, иначе подавишься.

Не дожидаясь ответа, я вогнал член по самые гланды Евы. Слыша лишь приглушённый крик, я чувствовал слюну Евы, стекающую по всей длине ствола и застревающая в яйцах. Я трахал рот Евы и хрипло стонал, контролируя глубину и состояние девушки — слёзы текли из карих глаз, но совсем скоро прекратились.

Головка стоявшего члена уперлась в нежную женскую щеку со внутренней стороны, я напрягаюсь и резко отрываю Еву от, видимо, уже понравившегося минета.

Из-за приятной и быстрой стимуляции оргазм охватил меня быстрее, чем я ожидал. Кончая на приоткрытые губы Евы, я отдышался, разглядывая, как сперма покрывает пухлые и раскрасневшиеся губы. Ева замешкалась, она ничего больше не смогла придумать — плавными движениями языка слизала прозрачно-белую жидкость.

Ева беззвучно дышала. Она поправляет дрожащими пальцами спутанные и выбившиеся из прически пряди волос, настороженно рассматривая меня. Сперма все еще блестела на уголках ее губ. Я вяло потянулся к ней и бережно вытер рот девушки рукой, затем поднял ее голову за подбородок

— Понравилось?

Девушка стеснительно пискнула и отвела взгляд.

— Д-да, — ее щеки стали невероятно горячими. Неловкость показать, что ей понравилось сосать мой член, стало явью.

— «Да» кто? — азарт заиграл в моей голове.

Мне нравится, как она смущается. Нравится, когда ей стыдно и меня возбуждает, когда она буквально сгорает со стыда.

— Да, хозяин.

Её ответ меня вполне ублажил.

— Сиди и не задавай вопросов, ясно?

— Да, хозяин, — она покорно кивнула.

Я поспешил заправится и встал, скинув с плеч рубашку и бросив ее туда же, где и был пиджак. Со стола я взял плотную тканевую повязку и закрыл ею глаза Еве.

Девушка удивленно ахнула и инстинктивно подняла руки, однако вовремя остановилась.

— Сенсорная депривация называется, — прокомментировал я ей на ухо и прикусил мочку. — От тебя требуется только полное доверие и подчинение.

Взяв её за талию, я поднял её на ноги и подвёл к кровати. Уложив её на спину, я достал несколько толстых верёвок и металлические наручники. Садясь возле ног Евы, я обвязал вокруг её лодыжки плотным, но комфортным узлом и закрепил к кровати — под матрасом были специальные крепления, которые я вытащил.

Затем, крепко схватив её запястья, я надел на них металлические наручники и пристегнул к изголовью кровати.

Теперь она была полностью обездвижена и лишена возможности видеть. Моя рука непроизвольно легла на её шею, я провёл большим пальцем снизу вверх и довольно усмехнулся.

— Ева, — касаясь приоткрытых губ кареглазой, я наклонил голову вбок. —

Ты полностью доверяешь мне?

Эльсен молчала секунды три.

— Да, — на выдохе ответила она.

— Отлично.

Ухмылка тронула мои губы. Я ощутил очередную тяжесть и тесноту в брюках, но терпеливо сжал зубы, чувствуя неприятную боль.

Нависая над Евой, я поочередно крутил ее чувствительные соски. Склонившись над ее прекрасными сиськами, я схватил один сосок, ритмично всасывая в рот и наблюдая за эмоциями Евы. Она вздрогнула и попыталась выгнуть спину, застонала и тяжело задышала.

Разогрев один сосок, я впился зубами в другой, повторяя с ним те же самые махинации. Слыша звуки наслаждения, я схватил Еву за талию и сжал до появления красных следов от моих пальцев.

Ее боль — моё удовольствие.

Я оторвался от возбуждённой груди. Томный вдох отозвался эхом в моей голове, я подхватил черные зажимы для сосков и по очереди закрепил их на ареолах Евы.

— Боже… — вырвалось из горла Евы вместе со стоном.

Моя рука скользнула по животу девушки, по лобку и остановилась на внутренней части бедра, совсем недалеко от нежной промежности. Глубоко и горячо вдыхая аромат ее сладкой кожи ниже живота, я продолжил движение вверх и коснулся пальцами влажных половых губ.

— Не останавливайтесь, хозяин, прошу…

Мольба Евы звучала жалобно. Голова Эльсен обмякла на большой и мягкой подушке, она уткнулась носом в ткань, не смея сдерживать звуки упоения, которые становились всё громче с каждым моим движениям по ее мокрой и чувствительной киске.

Я вуалировал пальцами по клитору, пока девушка дрожала подо мной и ничего не могла с собой поделать. Сейчас она беспомощна настолько, что я готов ворваться в неё и заявить на Еву свои права целиком и полностью.

Я хочу сделать её своей.

Отныне она должна быть моей и ничьей больше, и я ни за что не позволю другому прикоснуться к ней. Я превращу любого человека в прах, устрою любому мучительную смерть. Всего лишь сожгу заживо и буду наслаждаться его жалким видом, когда будет догорать последняя частичка тела.

Но есть ещё несколько вариантов смерти. Насадить на кол, и этот ублюдок будет постепенно сползать по нему, пока не разорвет себе весь анус и органы. До тех пор, пока насквозь не проткнет себе все внутренности.

— Стони громче, — низким голосом командую шепотом в ушко брюнетки. Её невинное тельце покрылось мурашками, я широко улыбнулся.

И она покорилась. Я надавил на влагалище Евы, услышав долгожданный вскрик.

— Ну надо же… — я оскалился. — Моя хорошая девочка сегодня явно хочет быть

очень

послушной, не так ли,

сладкий котенок?

— Пожалуйста, хозяин, я так хочу, чтобы вы вошли в меня и трахнули.

— Кто тебе сказал, что ты сама будешь выбирать нашу игру? — прошептал я, одной свободной рукой поймал прядь черных волос между пальцев. — Сегодня я решаю, и я тебя предупреждал об этом. Я

всегда

решаю, а ты просто чувствуешь, подчиняешься и кончаешь.

— Да, хозяин.

Я склонился поверх нее медленно — опасный, горячий взгляд упал прямо на сухие губы, я приблизился к ним.

— Хорошая девочка, — хищная улыбка расплылась по моим губам, я грубо впился в Еву жестким поцелуем, схватил за затылок и дерзко стиснул волосы.

Она запищала, как маленькая добыча, словно котёнок, которого поймали и утащили в свой плен. И я действительно захватил её в добровольный плен.

Я не спешил удовлетворить её, такую мокрую и такую желанную. Я наслаждался каждым её стоном, каждой дрожью в её теле.

Безжалостно кусая мягкие губы, я слизывал с небольших ранок капли крови. Мой язык сплетался с её в жарких и умелых движениях, смешавшись с послевкусием горького шоколада с добавлением лесных ягод.

— Какая ты сладкая, Ева, — я неохотно отстранился. — Дыши… только дыши, — я напоследок укусил губу Евы, она негромко всхлипнула. — Остальное — моё. Я доставлю тебе удовольствие. Трахну так, что утром ты не захочешь вставать с кровати, и будешь спать сутки, а можешь даже больше.

— Ну хозяин, — Ева хнычет, она с трудом двинула бедрами мне навстречу, качая ими так, чтобы я наконец погрузился в неё. — Я очень мокрая, прекратите меня дразнить!

Я хрипло рассмеялся и провел кончиком языка по виску Евы.

— Я вижу, котёнок, — палец медленно проходит вдоль всей длины её лона. — Такая мокрая и вся полностью моя. Твоё тело — моё. Твой характер — мой. Ты вся моя и только моя, Ева.

Я впиваюсь в нежную шею. Целуя, я оставлял за собой длинную дорожку багровых засосов. Я раздвинул мягкие половые губы, ощутив влажность, и без колебаний проник одним пальцев внутрь.

В этот момент Ева изгибается и вскрикивает. Я касаюсь клитора большим пальцем, мягко растирая его нервные окончания, вызывая у неё ощущение приятного напряжения. Её влагалище приятно обхватывает мой палец, и я, не теряя времени, добавляю второй палец, растягивая и разрабатывая киску к моему члену.

— Ах… — ладони Эльсен то сжимались, то разжимались. Кончики ногтей впивались в ее кожу, оставляя следы. — Это слишком прекрасно…

Тошнотворный аромат крови на ее губах дурманил меня не хуже алкоголя. Он действовал на меня как мощный афродизиак, усиливая возбуждение и жажду овладеть доверчивым телом. Сегодня я выпил бокал вина и сел в таком состоянии за руль, но даже оно не опьянило меня настолько, как кружит мне голову Ева, особенно капли крови на ее устах.

Я резко двинул пальцами внутри неё. Эльсен больше не терпела, она наслаждалась, поймала ту самую точку яркого удовольствия. Сгибая фаланги внутри киски, я укусил ложбинку Евы, ускоряя движения рукой, удовлетворяя себя криками Евы.

— Я не могу больше! — скулеж заставил меня обратить внимание на брюнетку.

Подняв голову, я сорвал повязку с лица Евы и посмотрел в намокшие из-за слёз удовольствия карие глаза. Её ресницы автоматически закрываются вновь, и она кончает прямо мне на руку.

Белая жидкость осталась между складок Евы, на её чувствительном клиторе, и соблазнительно стекала по киске к аналу. Склонившись над податливой киской моей любимой девушки, я провел языком между её половых губок, чутка закусив клитор.

—

Хозяин!

Прозвище, предназначенное для меня одного во время сессий, видимо, обрело привычку в сознании Евы. Я в очередной раз облизываю приторную, невыносимо желанную киску кареглазой и перевожу взгляд на её слегка опухшее и уставшее лицо.

Я осмотрел ее набухшие и ставшие кроваво-красными с оттенком фиолетового соски. Опустившись к ним, я убрал зажим с правого соска и смочил его слюной — рассудок окончательно покинул меня, я сжал сосок Евы так, что она завизжала и вздрогнула, и повторил те же действия с левым. Дергая обострённые соски, я впился в теплые женские губы.

Властно целуя девушку, я всем видом показывал, что она — моя собственность.

Моя и только моя, блять.

Она сама позволила мне забрать её себе, разрешила завладеть её невинным и нежным тельцем. Отобрать у неё самое сокровенное и не позволять покушаться другому мудаку.

Я мудак.

Любящий мудак.

Выкрутив сосок, я оторвался от губок Евы и заглянул в похотливые глазки. Зеркало её развратной души, стало быть, как на ладони.

Я видел в ней всё.

Всё что можно и что нельзя.

Но мне дозволено абсолютно всё.

Опустив потупленный взгляд, я успел заметить крошечные капли крови на сосках. Похоже, от силы сжатия и скручивания лопнули капилляры. Однако ничего страшного и пугающего в этом нет, хоть в глазах Евы и читалось непонимание, моё спокойствие и холодная голова успокаивали её тревожное состояние.

— Я устала, — хнычет та, пытаясь двигать руками, но они плотно привязаны к изголовью.

— Хочешь остановиться?

Я наклонился и нежно целую ниже её живота.

— Н-нет, — карие глазки закатываются к затылку, она вздыхает. — Что ты собираешься ещё со мной сделать?

—

Вы,

— злобно поправив Эльсен, я с размаху ударил ладонью по киске. — В скором времени ты привыкнешь к правилам

как

нужно ко мне обращаться во время секса.

Колени Евы дергаются вовнутрь. Жалкие попытки спрятаться меня умиляют, я усмехнулся и скребанул зубами по бугорку клитора. Ева кричит и бьется, она изо всех сил старалась освободиться, и ни одна попытка не обвенчалась успехом.

— Это маленькое наказание за оплошность, — прокомментировал я и оторвался от покрасневшей киски, спустившись к ногам девушки. — И я собираюсь заявить на тебя свои права так, что ты не посмеешь даже дышать рядом с другим мужчиной. А заговорить и подавно.

Внезапно я развязал веревки на ее ногах одним быстрым рывком. Ева вскрикнула, на её глазах застыла очередная солёная слеза, которую я поспешил смахнуть ладонью с довольной ухмылкой на лице.

— Я предупреждал тебя обо всём. Назад пути нет, девочка моя. Ты

сама

подписала себе приговор.

На её лодыжках остались кровавые и синие следы кровоподтёков от верёвок. Улыбаясь своей проделке, я заставляю её ноги обвиться вокруг моего торса. Я освобождаю её руки, но прижимаю запястья к кровати, удерживая их на месте и не позволяя сдвинуться с места.

— Будь хорошей девочкой, — говорю я и беру упаковку качественного презерватива. — Освободи мой член и надень презерватив. Если, конечно, ты не хочешь забеременеть, стать молодой мамочкой и покорно выйти за меня замуж.

Я отпустил руки Евы и посмотрел на неё.

Мои слова вызывают у неё звериный звук злости, вырванный из глубин развратной и грязной души.

Я хватаю её за ошейник и дёргаю так, что она начинает задыхаться.

— Даже не пытайся со мной ни бороться, ни не слушаться, и высказывать своё недовольство моим приказам также не смей. Ты не имеешь права мне перечить во время сессий.

Отпускаю ошейник также резко, я осмотрел её на наличие травм.

Не переборщил, всё в порядке.

Отлично.

Я видел дрожь на руках Евы. Видел синяки на её запястьях. Она осторожно потянула руки к моему паху и неторопливо спустила брюки вместе с трусами. Я расслабленно выдохнул, ощутив свободу. Член пульсировал, головка была влажной.

Мне так хочется оттрахать её сейчас во все щели.

Дорожка засосов на смуглой коже шеи, тропинка синяков на аккуратной груди и кровь на сосках — всё это, всё, что связано с Евой — возбуждало меня.

Ей в тяготу открывать упаковку с презервативом. Трясущимися руками она всё же смогла это сделать и вытащила прозрачный латекс.

— Зажми кончик и выпусти воздух, — я скрестил руки на груди и прокашлялся, глядя на вкопанное состояние Эльсен. — Иначе порвется. Натягивай подушечками пальцев.

— Не верю, что занимаюсь этим с мужчиной старше меня на семнадцать лет, — пробормотала она с недоверием.

— Думаешь я верю в то, что сейчас трахаю подростка, — ответил я, не скрывая сарказма.

Ни капли не верю.

Я никогда не занимался сексом с девочками сильно младше меня. Ева мне в дочери годится, а я совращаю её невинную детскую душу.

По её собственному желанию.

Не получив согласие, я бы в жизни на неё не посмотрел, как на сексуальную и зрелую девушку.

— Я совершеннолетняя! — возмущенно бормочет Ева.

— Значит не возмущайся, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие, от него Ева успокаивается.

Брюнетка следовала моим указаниям. Она зажала кончик и принялась натягивать, но презерватив выскользнул из рук Евы и порвался.

— Ой… — произнесла она, пытаясь скрыть разочарование.

Не сумев сдержать раздраженный вздох, я вырвал из рук Евы порванный контрацептив и взял новую упаковку. Сам достал презерватив, зажал кончик и довольно быстро натянул его на твердый член.

— Расслабься, — приказал я, похлопав брюнетку по ноге.

Руки моей секс-рабыни на эту ночь уперлись мне в грудь — я ощущал неуверенную дрожь, приходящуюся по кончикам её пальчиков. Я обхватил ладони Евы и сжал их, уперся одной рукой в кровать возле её головы и прижался головкой члена к пылающей киске.

— Мне нравится, когда ты боишься, — я хмыкнул, поглаживая кончиками пальцев тыльную сторону её ладони. — Нравится, когда трясешься и умоляешь, при этом мы оба знаем, что от боли страха ты мокнешь как самая настоящая сучка.

Она слишком занята разглядыванием моего члена и не слышит меня. К черту всё, я трахну её здесь и сейчас. На моей постели останется её след, и эта ночь станет для неё незабываемой, одной из самых любимых.

Нет.

Единственной любимой и незабываемой ночью.

Качнув бедрами, я ворвался в Еву наполовину длины всего члена. Изящная женская спина изгибается, я прижался к ней и посмотрел в глаза. Такие похотливые, такие извращённые.

Я возвышаюсь над хрупким телом, сжимаю упругие бедра и грубо вжимаю их в матрас. Ева позволила стону вырваться из груди, и я проник глубже, настолько глубоко, насколько это только возможно.

— Блять, — вырывается у меня вместе с рычанием, я прижался к скуле Евы и по-собственнически поцеловал её. — Ты чертовски тугая.

Я двигался в ней быстрее, резче и глубже. Ева хаотично хватала меня за плечи и кричала. Стоны ударялись о стены спальни и разбивались в дребезги под покровом жаркой ночи. Мои толчки становились всё интенсивнее, и я заткнул Еву глубоким поцелуем с языком.

Я трахал её. Слышал визги и упивался звуками, исходящими из трепетной плоти. Хлюпанье громкое и заводящее, такое, что я ощутил прилив напряжения к яйцам.

Я опустил ладонь между нашими телами и сгреб между пальцев клитор Евы, принявшись умело растирать его, словно зерно.

— Я не могу терпеть! — Ева вопит и впивается ногтями в мои предплечья.

— Кончай, котёнок, — я лизнул горячую кожу за ухом Евы. — Кончай и успокаивайся, девочка моя.

Оргазм полностью разрушает разум Евы. Она перестает думать рационально, лишь всхлипывает и обильно кончает мне на член.

Я внезапно прекращаю фрикции и покидаю киску девушки, снимаю презерватив и, обхватив основание, сделал несколько движений, после чего щедро эякулирую прямо на живот Эльсен. Её киска пульсировала не меньше моего члена, она продолжала периодично ритмично сжиматься. С тяжелым вздохом я опустился рядом с ней и прижал Еву как можно ближе к себе. Мои пальцы по-собственнически проникают в её густые волосы, а руки обхватывают её тонкую талию, прижимая её к моей груди и касаясь губами её макушки.

— У меня всё болит, — хныканье Евы становится громче. — Ты жестокий!

Я не стал отвечать на раздражение Евы. Молча взял заранее подготовленное полотенце и вытер живот девушки, стирая с кожи мою сперму, раздвинул ей ноги и осторожно протер плоть от возбуждения. Кареглазая задрожала и схватилась за моё плечо.

— Я так хочу спать, — шепчет она.

— Мой маленький котёнок вымотался?

Она кивает.

— Мой маленький котёнок, кажется, нуждается в отдыхе, — ответил я, аккуратно приподнимая кончик одеяла с краю кровати, чтобы укрыть её обнажённое тело. Толстый, тёплый материал надёжно окутал Еву, создавая ощущение защищённости и уюта.

Я всегда буду защищать её.

Мне пришлось ненадолго отпустить Еву, чтобы снять брюки и выбросить их к чертовой матери куда-нибудь подальше.

Оставшись лишь в одних хипсах, я вернулся под одеяло и позволил Еве прижаться ко мне как можно плотнее и ближе, словно ища утешения в моём присутствии. Её голова уютно устроилась на моей груди, а я, нежно перебирая её волосы, целовал макушку и проводил рукой вдоль позвоночника, создавая невидимые узоры, которые, возможно, символизировали для неё нечто большее.

— Я люблю тебя, Массимо, — лепечет она шёпотом сквозь пелену сна, её голос был полон нежности и доверия

И я тебя люблю, котёнок…

Я зарылся носом в её волосах и закрыл глаза.

— А ты меня? — внезапно спросила она, её голос дрожал от напряжения и нот разочарования.

— Спи, котёнок. Ты очень устала.

— Почему ты не ответишь мне взаимностью?

Я сжал челюсть.

— Всё из-за Лилит? — не унимался мой котёнок, стараясь добиться ответа во что бы то не стало.

— Мы поговорим об этом завтра.

— Если я для тебя объект, чтобы забыть жену, — раздражение внезапно поднялось на высокий уровень в тоне её голоса. — То тогда больше не смей ко мне прикасаться!

Ева попыталась вырваться из моих объятий, её движения были резкими и порывистыми. Я сжал челюсти, чувствуя, как внутри меня поднимается волна гнева, но не позволил себе проявить её. Я не отпущу её так просто, как она смеет себе думать.

— Тише, — произнёс я, сжимая её хрупкие плечи и выдыхая ей в лицо. — Всё будет хорошо.

На её глазах застыли слёзы, и я начал бережно вытирать их, стараясь утешить её. Я не мог позволить ей узнать о моей слабости, ведь она была моей слабостью. Это было слишком опасно для её жизни.

Она — моя слабость. То, что я обязан оберегать за счет собственной жизни.

— Тише, тише…

Всхлипы постепенно прекратились. Я поглаживал голову Евы и качал тело девушки, как маленького ребенка, лишь бы успокоить. Плач постепенно сменился тихим сопением.

Клянусь, моя Ева, мой котёнок, я буду тебя любить всегда.

Просто признаюсь в этом не сейчас.

 

 

Глава 23. Я люблю тебя

 

Я терзала себя вечными недопониманиями. Массимо не отвечал мне взаимностью. Я чувствовала себя поломанной, никому не нужной игрушкой, с которой поиграли и бросили в угол комнаты, оставив её там пылиться до тех пор, пока о ней кто-нибудь внезапно не вспомнит во время вкусного ужина.

Секс с ним этой ночью был великолепен — я даже приуменьшаю. Мне нравилась его власть, нравилось, как его руки касались моего тела. Я кончала от любого его движения, от каждого слова, которое глубоко осели внутри моего разума.

Отхлебнув немного утреннего смузи через стеклянную трубочку, я почувствовала нужную прохладу, скользнувшую изнутри моего горла и покрывшую грудь. На сегодня розово-красный смузи, сделанный из найденных замороженных ягод в морозильной камере: голубики, малины, клюквы и черники — мой небольшой легкий завтрак, а затем я планировала заняться утренней тренировкой напротив большого окна во всю стену в спальне — пилатесом.

Это было в моих планах, написанных в ежедневнике со вчерашнего вечера. Вы не ослышались — я веду ежедневник, занимаюсь пилатесом и пью ягодные или фруктовые смузи, при этом меня

на данный момент

обеспечивает состоятельный мужчина — Массимо Элиас Аристон.

Не жизнь, а мечта, соглашусь.

Осмотрев утреннее небо в окне, я глубоко и тяжело вздохнула. Кроме меня и спящей в своей комнате Лорелей никого нет, а Массимо уехал в аэропорт встречать Моретти.

Иногда я побаиваюсь эту семью, особенно Маттео и Стефано.

Стефано же — будущий муж моей сестры Камиллы. Она мне писала, что боится, если Стефано узнает, что она не девственница и её изнасиловали —, он выгонит её с позором и ужасным клеймо на всю оставшуюся жизнь.

Мы с Вероной, разумеется, неоднократно её успокаивали по FaceTime и обычной переписке, но даже это не спасло её от переживаний.

Бедная девочка.

Мне так жаль, что с у неё сложилась такая мерзкая судьба. Ещё фиктивный брак, который нельзя расторгнуть ни сейчас, ни в будущем.

Никогда.

Он вечен.

Пока смерть не разлучит их.

У нас имеется общая группа «сестер» в Instagram и Telegram, пусть телеграмом мы редко пользуемся, но всё же он есть, как и аккаунты с галочкой в разных социальных сетях. Постов не так уж и много, они довольно красивые и собрали множество лайков с комментариями.

Но сейчас не о них.

Насколько мне известно, Моретти приедут обсудить и решить последние события, происходящие в эти дня два. Больше Массимо мне ничего не рассказал, но столько задумчивости в его проницательных голубых глазах я не замечала никогда. Меня это напрягло, однако я не стала расспрашивать его.

Захочет — расскажет сам. Давить и допытывать не в моих интересах.

Всего сем утра…

Около пятнадцати минут назад я проводила Массимо, и приедет он явно не раньше, чем через несколько часов.

Я осмотрела утренний город, допивая ягодный смузи, и вернулась в спальню. Мне бы следовало переодеться в нечто приличное, поскольку расхаживать в одном халате на голое тело при других мужчинах — непристойно. Как минимум это неуважительно к Массимо, заявившему на меня свои права ночью.

Вспоминая сегодняшнюю страсть, я невольно прикусила язык и в удовольствии замычала. Его руки властно гуляли по моему телу, я чувствовала каждую венку на его мощном члене, и как же сильно он меня трахал.

От подобных мыслей я едва ли не кончила вновь.

— Как же он меня развратил, — подметила я вслух и поставила стакан на прикроватную тумбочку.

Подхватив из гардеробной свернутый черный коврик для фитнеса из натурального каучука, я развернула его перед окном, а затем переоделась в удобный серый обтягивающий костюм. В глаза мне бросились яркие засосы на шее и ключицах, напоминающие гематомы, я коснулась кончиками пальцев заметных следов, и улыбка самостоятельно расползлась по моему лицу. Я не сумела сдержать радости.

Неужели я всё-таки добилась его и смогла залезть ему в душу?

Я рассмеялась, радуясь собственной победе. Я сделала то, что должна была, и теперь мне осталось окончательно завладеть его разумом. Я хочу, чтобы он дышал только мной. Я хочу быть его единственной и последней женщиной в жизни Массимо. Мне нужна одержимость с его стороны. Такая, чтобы он больше никогда не смог даже взглянуть на другую.

С этими мыслями я медленно выполняла несложные упражнения, и мои мышцы горели от напряжения. Волосы, собранные в высокий конский хвост, не слушались, и из прически выбилось несколько прядей, прилипая к лицу и шее.

Полчаса тренировки и ещё двадцать минут растяжки привели меня к усталости, но моя голова освободилась от лишнего напряжения.

Поднявшись и свернув коврик, я резко поджала губы. Массимо явно также старательно раньше трахал Лилит, если не лучше. Он же не представлял на моём месте её? Уверена, что у них был восхитительный интим и прекрасные бдсм сессии.

Я невольно сжала коврик, впившись ногтями в каучук. Ревность охватила меня с ног до головы. Я была готова в одну секунду порвать коврик от жгучей злости.

— Вы до сих пор не осознали суть урока жизни, стоящего перед вами, — мое сердце учащенно забилось при звуке знакомого голоса, эхом отдавшегося в моем сознании.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я обернулась, но не обнаружила присутствия кого-либо. Паника охватила меня, словно невидимые щупальца, сдавившие горло. Отступив назад, я уперлась спиной в холодную поверхность стекла, чувствуя, как оно впивается в мою плоть, и как поднимаются дыбом маленькие волоски на моем затылки.

— Прекратите ревновать его к Лилит, — горячее дыхание, словно обжигающее прикосновение, коснулось моих губ. Мой крик отчаяния разорвал тишину, и я рухнула на пол, теряя контроль над собой.

Мое дыхание внезапно сбилось, пальцы ощутимо похолодели, а ноги инстинктивно подтянулись к груди. Я закрыла уши руками и уткнулась лицом в колени, ощущая, как мерзкая тень прошлого вновь преследует меня, напоминая о Массимо и Лилит.

— Лилит действительно была достойной девушкой, — голос, удаляющийся, но не теряющий своей пугающей мощи, продолжал звучать в моей голове. — Однако сейчас её нет и никогда не будет, её тело давно похоронено, и оно холодное, и явно уже разложилось. Почему же вы так ненавидите её?

Мое молчание лишь усиливало напряжение, погружая меня в состояние морального дискомфорта. Я ощущала себя последней эгоисткой, и желание, чтобы этот голос оставил меня в покое, стало непреодолимым.

— Молчание говорит о многом, — тень, презрительно усмехаясь, словно демонстрируя свою ядовитую ненависть ко мне, продолжила. — Не будьте эгоисткой, Ева. Лилит не виновата ни в чем. Будьте лучше благодарны, что благодаря ей появилась Лорелей — маленький лучик счастья в жизни Массимо, который полюбил вас как родную мать. Не будь Лорелей, не познакомилась ты бы с Массимо так близко. Подумайте о том, как вам измениться и стать гораздо лучше.

Голос затих, оставив меня в пучине одиночества. Подняв голову, я неуверенно осмотрела пустую комнату, пытаясь избавиться от ощущения, что мой разум играет со мной злую шутку.

Тяжело вздохнув, я поднялась с пола, восстанавливая дыхание медленными, размеренными вдохами. Нервозность постепенно отступала, но осадок, оставленный этим резким визитом тени, всё ещё оставался.

Я прижала кулак к груди, где бешено билось сердце, будто я пробежала целый кросс. Ноги стали ватными, колени едва сгибались при ходьбе. Я поспешила занять ванную и заперлась внутри, сжимая чёрную матовую ручку так сильно, словно не давая позволить кому-нибудь дёрнуть за неё.

С трудом отпустив дверную ручку, я включила воду в душевой кабине. Сбросила с тела спортивный костюм и нижнее белье, оставив их в корзине для белья. Мне в глаза бросилось собственное отражение в зеркале — побледневшее лицо, расширенные зрачки и дрожащие губы.

Мне нужно срочно принять горячий душ.

Глядя на своё голое тело, я обняла себя за плечи и склонила шею то в один бок, то в другой, медленно рассматривая засосы. После душа нужно будет замазать их, мне бы не хотелось, чтобы другие мужчины поняли, чем мы с Массимо занимались ночью. Лишние вопросы и мысли ни к чему.

Забравшись в душевую кабину и закрыв дверцу, тёплая вода моментально проникла словно сквозь кожу, согревая меня изнутри. Волосы быстро стали влажными и прилипли к бронзовым плечам, но остались на них в невероятно красивом узоре. Аромат шампуня и мягкого геля для душа приятно ударили мне в нос, отчего я быстро успокоилась после появления тени.

Надеюсь, она больше ни за что не объявится в моей жизни, в моей голове, в моём разуме. Я морально не готова снова слышать эту мразь.

Чувствуя себя больной на голову с диагнозом болезни Паркинсона. Это психологическое отклонение с искажением реальности, предметов и существ. Его очень тяжело выявить на первых стадиях, а на последних вылечить. Есть, конечно, противопаркинсконские препараты, но, как я уже говорила, его трудно вылечить на последних стадиях. Я бы сравнила его с раком.

Смыв уходовые средства для волос, я вышла из кабинки и обернулась полотенцем, а второе повязала на голову. Мне было достаточно вытереться, высушить и уложить волосы, поэтому я достаточно быстро оделась в домашние штаны и обтягивающую футболку в винном цвете. Я так обожаю тёмно-бордовый, винный оттенок, что готова вечно ходить только в подобном спектре цветов.

Лёгкий макияж подчеркнул мои глаза, я замазала плотным тональным кремом засосы и закрепила всё хорошим фиксатором. На моих губах был только прозрачный, но блестящий блеск, и с таким красивым видом и улыбкой на лице я вышла из ванной, уходя в кухню.

На диване уже сидела Лорелей и смотрела что-то в планшете. Немного потрепанные волосы придали ей милый облик, а испачканные уголки губ шоколада заставили меня засмеяться.

— Мама!

Лорелей внезапно шустро вскочила с дивана, оставив включенный планшет. Я взяла девочку на руки, ощущая тепло её тела, и прижала её к себе. Она тихо рассмеялась и склонила голову на бок, внимательно глядя на меня исподлобья. Я взяла салфетку со стола, которая была аккуратно сложена в специальном органайзере в стили минимализма для салфеток, и аккуратно вытерла уголки её губ, отметив про себя, что она позавтракала шоколадом. Господи, то же очень вредно для детского пищеварения! Как давно она проснулась?

— Давно не спишь? — спросила я, стараясь не выдавать своего беспокойства.

Отпустив Лорелей, я подошла к журнальному столику, взяла расчёску и осторожно начала расчёсывать её длинные светлые русые волосы, которые по ощущениям будто бы шелк. Эти пряди, хотя и унаследованы от Лилит, не вызывают у меня ассоциации с этой женщиной. Лорелей является воплощением женской версии Массимо, их характеры удивительно похожи. Она его настоящая копия.

Я осторожно заплела ей длинную косичку и поцеловала в макушку, которая пахла детским шампунем с ароматом розы. Её звонкий смех вызвал у меня улыбку, но я с трудом сдержала слёзы, глядя в её проницательные голубые глаза. Она невероятно милая девочка. Массимо, несомненно, сыграл ключевую роль в её воспитании за те годы, что они провели вместе, без матери, чью роль сейчас занимаю я. Безусловно, есть и вклад Мэдисон, находящейся сейчас в декрете, но психологически Лорелей больше привязана к своему отцу, нежели к няне.

Я стала для неё объектом безусловной любви и обожания. Отныне я для Лорелей. Хотя я могла бы не испытывать к ней таких тёплых чувств, я привязалась к ней настолько, что не представляю свою жизнь без неё. Я стремлюсь оберегать её, как родную кровную дочь. Мне приятно, что она считает меня своей матерью. И хотя это может показаться эгоистичным, я люблю этого ребёнка может даже больше, чем Лилит, и готова защищать её от любых угроз. Я готова уничтожить в прах любого, кто осмелится обидеть её нежную и невинную душу. Я не потерплю ни одного слова, способного причинить ей боль, и не допущу, чтобы кто-то набрался смелости и напугал её мерзостью.

Я сделаю всё, чтобы прах ублюдков и обидчиков Лоре разлетелся по ветру, и их никогда, и никто больше не найдет.

В ней я вижу отражение Массимо в женской ипостаси, но это не уменьшает моей потребности защищать её, наоборот, я люблю её сильнее. Она всего лишь ребёнок — маленькая и беззащитная девочка. Я стараюсь быть с ней максимально осторожной, чтобы не нанести ей психологическую травму, особенно после того, когда она увидела, как жестоко и беспощадно я убила того подозрительного мужика.

Меня до сих пор периодически передергивает от того ужаса, что мне пришлось сделать. Это не то, чего должен был видеть ребенок, и мне ужасно стыдно за эту безответственность.

Но у меня не было иного выхода.

За пучиной мыслей я не заметила, как истек почти целый час — за это время я успела приготовить для Лорелей завтрак, и она довольно быстро съела его, а затем убежала в свою комнату смотреть мультики на планшете, пока я снова готовила, но уже обед. И ланч рассчитывался не три человека как обычно, а на…

Семь, мать вашу.

Семь человек! Пять из которых — взрослые амбалы!

Моё внимание остановилось на грибном крем-супе, фруктовый салат и салат «Цезарь», а также на всякий случай я соизволила прикоснуться к мясу в морозилке и с помощью видеоурока из интернета пожарила стейки. Они получились довольно сочными и выглядели вкусно несмотря на то, что я готовила мясо впервые. На гарнир сделала овощной рататуй.

Столько времени проведя у плиты, я ужасно вымоталась, и сил на красивую сервировку стола как в постах и сторисах «Instagram» — уже не осталось ни капли, поэтому я просто разложила всё по тарелкам и осталась сидеть на диване.

Не думала, что готовка на много персон окажется столь утомительным занятием. Я перестала чувствовать ног, бытовая задача меня сожрала заживо — я и не представляла, что тем же горничным, поварам и прочему обслуживающему персоналу на самом деле может быть не так просто, как кажется на первый взгляд.

Я не успеваю перевести дух и нормализовать дыхание, как в коридоре послышались мужские голоса, связанные с обсуждением работы и…

И чего-то ещё непонятного, чего я не разобрала из-за усталости, и в моей голове не возникало желания услышать то, чего я не должна знать.

— Привет, Ева, — с ироничной ухмылкой первый поздоровался Стефано, войдя в гостиную.

Во мне всё съежилось. Я в некоторой степени боялась Стефано, ведь он будущий муж моей двоюродной сети, и по сути, через полгода он и я станем родственниками, а затем, невзирая на наличие или отсутствие желания у Камиллы — они в любом случае будут обязаны зачать ребенка, и Стефано жаждет этого, как никто другой.

Эта дикость так отчётливо видна в его жестоких глазах, которые видели столько пыток и смертей — гораздо больше, чем лет или даже дней, сколько я живу в этом мире.

— Боишься меня? — скептически спросил Стефано, поправляя волосы назад. Он по-хозяйски подошел к барной стойке и налил из кувшина в стакан воду.

— И не подумаю, — дрожь в голосе выдала мою боязнь.

Но я боялась не за себя.

Я боялась за Камиллу.

У неё всего полгода маленькой свободы, которой её совсем скоро лишат. Она уже обручена с ним, Камилла не имеет права связываться и даже смотреть на других мужчин — теперь единственный её попечитель — Стефано Моретти.

— Твои глаза врать не умеют, — он сделал большой глоток воды и посмотрел на меня мрачным взором. Я почувствовала себя загнанным в угол зверьком. — За Камиллу не переживай и не выноси себе мозг волнением. Она находится под надежной защитой. От твоей сестры требуется лишь соблюдение норм приличия, подчинение и выполнение репродуктивной

функции

, которая заключается в рождении ребенка для меня.

— Функция?! — злоба резко коснулась моего разума, я не сдержалась и яростно посмотрела на Стефано, стоящего передо мной, будто секунду назад он ничего омерзительного не сказал. — Камилла тебе не игрушка, чтобы исполнять функцию! Ты просто отвратительный, херовый муж для моей сестры!

— Успокойся.

Мужчина закатывает глаза и усмехается. Во мне всё сильнее закипает желание расцарапать ему лицо и сотворить ту же судьбу, что и с тем мужиком внизу в холле возле лифта.

— Признаюсь, — он тяжело вздохнул. — Не так выразился. Не слишком корректно. Но тебе не стоит мне грубить.

— Что ты мне сделаешь?

Стефано устрашающе медленно опустился над моим лицом и криво улыбнулся.

— Я могу сказать Маттео или отцу, что тебя можно выдать замуж для укрепления нашего союза с твоей семьей. Одна выгода хорошо, но две ещё лучше.

Я затряслась от ярости.

— Ты не посмеешь, — прошипела я сквозь зубы. — Меня не за кого выдавать замуж. Это невозможно!

— Как же не за кого? — переспрашивает Стефано с насмешкой.

— Ты женишься на Камилле. Маттео любит Софию. У Доминика есть Офелия, а Аид ни за что в жизни на меня даже не посмотрит!

Моретти только хмыкнул и сделал шаг в сторону, садясь на диван неприлично близко мне. Я инстинктивно, по инерции отодвинулась от мужчины, обожающего пытки в катакомбах, и прижалась к подлокотнику дивана.

— Если очень захотеть, свободного мужчину легко найти, — кареглазый облокотился на спинку и скрестил руки на груди. — Даже Массимо вполне себе приемлемый кандидат.

Я молчаливо прикусила губу.

— Поэтому, прежде чем говорить что-то резкое в мой адрес, подумай о последствиях, — серьезно произносит Стефано. — Ты ничто перед властью другими, как бы по-ублюдски это не звучало. Ты не обладаешь значительным влиянием в этом мире, как бы ни пыталась это отрицать. Твое мнение не имеет большого веса. Мы обеспечиваем защиту вашей семье после того, как Вилларе уничтожил большинство Барсуковых. Радуйся, что у вас есть покровители, и перестань ныть и жаловаться на то, какой я херовый муж для твоей Камиллы. Для нас выгода заключается в рождении ребенка, наследника. Для вас же защита. В этом союзе нет места односторонним выгодам. Без нашей защиты Вилларе мог бы воспользоваться уязвимостью отца Камиллы и по совместительству твоего дяди и убить их, как это произошло с нашими Аннабель и Натаном. Что лучше? Отдать Камиллу в руки Стефано, то есть мне, и связать их браком или позволить Юлиану уничтожить всех к чертовой матери?

Монолог Стефано привел меня в здравые чувства. Я сжала руки в кулаки и молчала, не зная, что ответить. Вернее, я знала правильный ответ, но стыд пылал во мне сильнее обычного.

— Так я и думал, — он усмехнулся и встал, направившись к пришедшим остальным мужчинам.

Чувствую себя мерзко. Я так подавлена и так унижена…

Я раздумывала над словами Стефано дольше обычного. Он был прав. Я не права, что так остро на него реагирую. Без их брака не было бы защиты, соответственно, и мы бы не жили сейчас спокойно.

Если бы вообще жили.

Запустив посудомойку, я услышала разговор мужчин в рабочем кабинете Массимо. Выключив воду, я прислушалась и тихонько подошла к двери, прижавшись к ней, чтобы слышать, о чем же они говорят.

Я знаю, что подслушивать нехорошо, особенно мужские разговоры о делах мафии, но интерес взял надо мной полную власть.

— Дело смерти Лилит снова открыто, — четко сказал Массимо, и я отшатнулась в сторону.

В смысле «открыто»? Зачем?

Его слова застали меня врасплох. Я почувствовала, как по телу пробежала волна холода, а сердце забилось в груди с бешеной скоростью. В глазах потемнело на мгновение, и я ощутила настоящий шок, смешанный с ужасом. Мысли хаотично метались, не в силах сосредоточиться. Я не могла поверить в то, что услышала.

— Я уверен, что её смерть много с чем связана. Я нашел кучу недочетов, которые мы не заметили четыре года назад. И да, Лилит покончила жизнь самоубийством, по крайней мере, так написано в свидетельстве о смерти, но, выяснив истину, выйдем на ублюдка.

Массимо до сих пор любит Лилит…

Испуг сковал меня, и на мгновение я забыла, как дышать. Ноги стали ватными, и я едва удержалась на ногах. В ушах зашумело, и мир вокруг словно замедлился. Я не могла оторвать взгляда от двери.

Я отошла назад и обняла себя обеими руками.

Дверь кабинета открылась и оттуда вышел Массимо, который хотел взять что-то с кухни, но его остановил мой растерянный вид.

— Ева? — мужчина непонимающе вскинул брови.

Я подняла на него взгляд.

— Зачем ты использовал меня, чтобы попытаться забыть Лилит, если до сих пор её любишь и хочешь узнать причину её смерти?

Его лицо исказилось в напряжении и растерянности.

— Ева, ты не так поняла…

Моё тело тряслось. Я подскочила и рванула в спальню, слыша за собой его уверенные шаги, и дверь внезапно захлопнулась, оставив нас наедине друг с другом.

— Блять, Ева, стой!

Резкий удар в спину заставил меня кричать. Массимо грубо впечатал меня в стену и навис надо мной, с силой сжал мои руки над головой и заглянул прямо в глаза, которые вот-вот зальются слезами.

— Зачем? — мой голос охрип, осел как при ангине.

— Лилит… — тихо начал мужчина, опустив палец на мой влажный подбородок. — Я просто хочу понять, кто убийца, и та маленькая улика может вывести нас на дело Аннабель с Натаном и офицера Грейсона…

В этот момент всё вокруг перестало иметь значение. Были только его слова, их смысл, который пытался проникнуть в сознание и осознать его реакцию. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, и внутренне сжалась от страха. Это было нечто большее, чем просто испуг — это был шок от неожиданности и непонимания происходящего.

Я тихонько всхлипнула.

— Я люблю только тебя, Ева, — мужчина резко сдался и прижался лбом к моему лбу, я ощутила на нем теплые капли… мужских слез? — Клянусь, я люблю тебя. Ты та, кто научила меня снова жить, а не выживать ради Лорелей. Твоя забота, твоя влюбленность и твои прикосновения — они так наполнены любовью. Ева, я люблю тебя. Тебя люблю. Только тебя одну, мою любимую девушку, которая заменила мать моей дочери. Прошу, не убегай, не отталкивай меня…

Я была настолько поражена и ошеломлена, что на мгновение потеряла способность дышать. Сердце бешено заколотилось в груди, а мир вокруг словно замедлился. Эти слова, произнесённые любимым мужчиной, были для меня словно мелодия, которая заполнила всё пространство вокруг.

В этот момент я почувствовала себя самой счастливой Евой из всех Ев на свете.

— Прям любишь? — шептала я невинно.

— Прям люблю.

Радость охватила меня с головой, и я не смогла сдержать улыбку. Слеза счастья скатилась по моей щеке, и в этот момент я поняла, что всё это время ждала именно этих слов. Мир вокруг стал ярче и красочнее, и я почувствовала, как внутри меня распускаются цветы любви и нежности.

Его губы нежно коснулись моих, и я почувствовала, как по телу пробежала дрожь. В этом поцелуе было столько тепла и заботы, что у меня захватило дух. Я закрыла глаза и растворилась в этом мгновении, ощущая каждую секунду так остро, будто это впервые.

И эти чувства действительно впервые!

Его руки мягко обнимали меня, и я почувствовала себя самой желанной и любимой. Этот поцелуй был не просто соприкосновением губ, это был язык любви, который говорил без слов. Я понимала каждое его движение, каждый вздох, и это было невероятно.

Время словно остановилось, и я была уверена, что в этот момент весь мир перестал существовать. Остались только мы и наши чувства. Я почувствовала, как моё сердце забилось быстрее, наполняясь радостью и нежностью.

Я не одна. Он меня любит и ценит.

— Я люблю тебя, — вновь признался Массимо, оторвавшись от моих губ.

—

И я тебя люблю…

 

 

Глава 24. Настоящие

 

Я знал, что полюбил Еву чересчур сильно. Мои губы бережно касались её теплой плоти, я давно не переживал подобного рода спектра ярких положительных чувств — девушка дарила мне всю свою нежность, отвечая на поцелуй, словно благословение, которое мне трудно передать словами.

Мягкие женские руки изучали мои массивные плечи, ладони легко поддавались вниз, обхватывая мускулы тонкими длинными пальцами.

Ева баснословно обогатила меня своей любовью. В течение нескольких месяцев я планирую официально сделать её своей — не только из-за вспышки чувств после четырех лет холода, но и от ответственности, от изъявления желания защитить её любой ценой.

Я не хочу повторять ошибки прошлого. Ошибки, из-за которых я потерял ценное в своей жизни — страх повторения той истории по сей день преследует меня, словно невидимые ниточки, за которые меня дергают, как марионетку, и мне становится боязно, что я могу оказаться бессильным и слабым, чтобы уберечь дорогих мне девочек.

Я крепко сжал Еву в своих объятиях, уткнулся носом в сгиб между шеей и плечом и горячо выдохнул на смуглую кожу. Женские руки обхватили мою спину в ответ, я ощутил себя странно, будто весь мир сейчас не имеет значения. По моим рукам прошлись неприятные мурашки, завладев мной под кожей, как мерзкие насекомые.

В голове крутилась одна и та же песня «Bathroom» Montell Fish, особенно её мелодия вызывала у меня ассоциации исключительно с Евой. Девушка излучала одновременно спокойную и в то же время извращенную ауру.

Эвелина часто рассматривала людей и относила их к определенной ауре, я сам довольно часто бывал у них в гостях, когда был ребенком. Моя мать сама бы хотела, чтобы я видел подобные вещи в людях. Однако отец всегда учил меня иному.

Я рос в обеспеченной и любящей семье, хотя отец воспитывал меня в суровой дисциплине, и я ему за это благодарен. С самого детства меня изнуряли тренировками по несколько часов в день, внедряли в меня выносливость, ловкость и умение быстро ориентироваться в любых критических ситуациях. В школу я особо не ходил, вернее, я числился в ней, но чаще находился на домашнем обучении, как и братья Моретти, особенно в старших классах мы всё меньше посещали учебное заведение. В вузах была, можно сказать, такая же история.

Приходили только на сдачу экзаменов, курсовых, получение диплома.

Я и Маттео учились в одном вузе в Нью-Йорке, на одном факультете, но не являлись одногруппниками в силу разницы в возрасте в четыре года. Однако, когда я был на четвертом курсе, а он только на первом, я в некоторой степени помогал ему освоиться в громоздких стенах высшего учебного заведения. Но ему особо не пригодились мои слова, его и без меня моментально приняли, как своего.

Неудивительно вовсе.

Он Моретти

. Им восхищаются многие, в том числе и я.

Я почувствовал на себе горячие слезы, которые быстро остывали и становились холодными, такими же ледяными, как моё сердце до встречи с Евой.

Зарываюсь пальцами в мягкие волосы девушки и бережно целую её в висок. Я ощутил на своих губах соленую воду слез и тяжело вздохнул.

— Давай, котёнок, прижмись ко мне, — первое, что я смог прошептать после долгого молчания длинною в вечность.

Ева послушалась, уткнулась лицом в мою грудь и громко дышала. Я не мог позволить ей рыдать из-за меня, из-за того, что в прошлом я любил Лилит, маловероятно, что я отпустил жену так быстро и полностью, но сейчас — мне нужна Ева. Только она и никто другой.

— Ты мне необходима.

— Как кто? — выпалила она, не поднимая головы.

— Как весна в городах, — обхватывая лицо девушки, я поднял её и посмотрел в глубину карих глаз. — Ты как бриллиант на свету, ты как рассветы и закаты, за которыми я люблю наблюдать, ты как воздух, Ева.

Улыбка тронула наши губы. Снова и снова касаясь мягкой плоти Евы, мои напряженные плечи смогли расслабиться. Я держал её в своих руках, словно оберегая как единственное сокровище, и я не ошибся, назвав её сокровищем.

— Объясни, — Эльсен сузила красные от минувших слез глаза, она сделала два шага в сторону и села на кровать, которая плавно прогнулась под ней.

— Что именно?

Я не стал подходить к ней. Раз Ева не хочет находиться в моих руках, я не буду вынуждать её, однако из-под моего контроля она не выйдет.

— Зачем ты все-таки опять хочешь открыть дело смерти своей жены? — она издевательски искусала всю нижнюю губу, яркие капли крови быстро засыхали на уголках её уст.

Я вздохнул полной грудью и протер расфокусированные глаза обеими руками, ненадолго задержав ладони на лице.

— Я же тебе уже сказал.

— Мне этого недостаточно. Я хочу подробности!

Девушка со злостью ударила кулаком по матрасу. Я никогда бы не подумал, что Лилит в какой-то момент может стать причиной ревности Евы, ведь она же, мать вашу, мертва уже как четыре года.

— Подробности хочешь?

Я сомневаюсь, что я смогу договорить все нюансы и рассказать ей до конца ужасы — она в первую же минуту скажет «стоп», и не захочет больше ничего знать. Не зря же говорят, что меньше знаешь — крепче спишь. Будет меньше знать о моих планах — ей же гораздо спокойнее на душе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, представь себе! — прошипела брюнетка и сложила руки на упругой груди.

Не спорю, что сиськи у неё прекраснее, чем я могу выразить это словами. Красивые, упругие, мягкие и невероятно манящие. Прошлой ночью я не хотел отрываться от сосков Евы, они были настолько возбуждающими, что я терял контроль над собственными яйцами.

Стоит опробовать на ней несколько практик бдсм культуры. Я готов купить еще одну квартиру и обустроить ее полностью под место для бдсм сессий.

Ева будет только рада. Я уже предвкушаю похотливых блеск в этих развратных глазах.

— Четыре года назад 17 июля я обнаружил свою жену мертвой в нашей постели. Она была вся залита кровью, а вены вспороты настолько, что даже если бы я приехал вовремя, вряд ли я бы сумел спасти её.

Мой голос звучал холодно, будто всё произошедшее ничего не значит. Только мою грудь болезненно разрывает боль и ненависть к себе и к возможному убийце.

— Лорелей была в гостиной. В люльке. Кричала, плакала. Она была без еды, без воды и с мерзкими звуками раската грома и открытыми окнами, которые пугали её, и ей нужно было тепло рядом, ей нужна была защита: неважно, отцовская или материнская.

Ева переменилась в лице — заметно побледнела, глаза опустила с явным стыдом и неприязнью, но перебивать не смела. Я продолжал.

— Именно тогда я принял решение уехать из Стокгольма, который стал для меня невыносимым из-за множества воспоминаний, связанных с Лилит, и её захоронения в этом городе. Раз в полгода я посещаю её могилу, ухаживая за этим местом. Однако в последнее время количество убийств возросло, и Аннабель с Натаном разделили судьбу Лилит. Что же произошло с Грейсоном, который был близок к раскрытию виновника смерти Филлионов? Все жертвы были убиты с крайней жестокостью. И ты думаешь, что я просто закрою глаза на эти смерти и не буду искать ответы в обрывках прошлого?

Я медленно приблизился к дрожащей девушке.

— Ты не забыла о том мужчине, которого ты убила? — спросил я с горькой усмешкой, вспоминая Генри Брауна. — Его судьба действительно тяжела. Я тщательно изучил его дело. Генри Браун потерял жену и дочь в автокатастрофе, произошедшей недалеко от Нью-Йорка. Однако существует одна небольшая проблема.

Ева резко подняла голову, её глаза расширились от удивления.

— Какая? — спросила она, пытаясь скрыть страх.

— В том месте, где произошла авария практически нет машин и нет того, куда бы они могли врезаться насмерть, только получили бы несколько травм. Тем не менее…

Я достал папку с делом Брауна из тумбочки. Многие подобные дела о смерти разных людей я храню под рукой, поскольку часто нахожу в них схожие зацепки. Открыв папку, я показал ей отвратительные фотографии с места

преступления

. Да, согласен, сказано громко и не доказано, но я более чем уверен, что это очередное убийство рук Юлиана, но его никто не обнаружил на территории США. Ева с отвращением поморщилась и закрыла глаза, пытаясь избавиться от увиденного. Она запрокинула голову и быстро заморгала, пытаясь стереть образы трупов из памяти.

— Блэйк покопался и расспросил нашу нью-йоркскую полицию, добрался до самых снимков и ближайших камер, которые, на удивление, ничего не записали, и полиция списала это на техническую неисправность. За большие деньги ему отдали всё, все документы, все снимки, все возможные записи. И, как видишь, там не только авария, но ещё на всякий случай девочке и женщине перерезали горло и также вспороли вены, чтобы наверняка они сдохли. И Генри оказался как раз в тот момент, когда я отдал тебе пистолет и сказал защищать себя. Не находишь в этом ничего странного?

— Я поняла, — быстро проговорила Ева на одном дыхании. — Я не подумала обо всем том, что происходит в нашей жизни.

— Поэтому я хочу разобраться во всем, — мои пальцы бережно зарылись в мягких волосах девушки. — Я хочу гарантировать тебе и дочери полную безопасность. Я не хочу вас потерять из-за своей невнимательности.

Я резко развернулся на 180 градусов, ступив на носок, и направился к панорамному окну, занимающему значительную часть стены. С высоты, на которой я находился, обзор был крайне ограничен, и происходящее на земле оставалось невидимым. Здесь постоянное ощущение невесомости, воздух казался более разреженным и дышится совершенно по-другому — легче, но напряжение в теле всегда сильнее, потому что верхние этажи могут быть опасны, например, Юлиан захочет сбросить какую-нибудь бомбу — люди сверху умрут моментально, либо, если повезет, они успеют выбраться.

Безопаснее всего в лесу, где живут мои родители с отсутствием цивилизации, даже соседей нет, наш дом единственный там.

— Я доверяю тебе, — девушка оказалась за моей спиной, прижалась щекой к лопаткам и скрепила руки в замок на моем прессе.

Тихая ухмылка образовалась на моих губах. Я обхватил тонкое и горячее запястье Евы и вытянул её из-за своей спины, поставив перед собой лицом к окну. Ева лишь ахнула, но не посмела начать сопротивляться, и мысленно я был благодарен ей за это. Теперь за спиной обнимал её я, а не наоборот. Мои руки сами по себе устроились поверх плоского женского живота, я прижался губами к шее и остановился на коже, вдыхая сладкий аромат геля для душа с фруктовым шлейфом.

— Мне приятно слышать, — спокойным тембром прохрипел я возле уха брюнетки. — И чувствовать,

котенок.

На коже Евы мелкие волоски встали дыбом, плечи и шея покрылись заметными крошечными бугорками мурашек, когда я сделал акцент на ласковом прозвище, предназначенном для неё.

— Твои руки лежат на моем животе, — пальцы Эльсен сильно сжали моё запястье.

— И что? — одна густая бровь поднялась в недоумении.

— Обычно мужчины кладут руки на живот девушки, когда она беременна, а я не беременна, между прочим.

— Это несложно исправить.

Я с издевкой провел ладонью по животу Евы вновь, словно она в положении. Девушка яростно ударила меня по руке, отчаянно надеясь, что я остановлюсь, но её попытки не увенчались должным успехом, на который она рассчитывала.

— Ты думаешь я действительно забеременею раньше Камиллы? Зная твою скорость понимая твоих же чувств…

Моя ладонь интуитивно размахнулась и звонко ударила девушку по заднице. Ева подскочила и вскрикнула, но не смогла отстраниться — я слишком крепко держал её одной рукой.

— По-моему девочка секс-рабыня слишком разболталась, говоря с хозяином в подобном тоне.

— У нас сейчас не сессия, — фыркая, она нахмурилась.

— Бдсм отношения остаются такими же и вне сессии, особенно наедине, тем более ночью ты сама согласилась на эту авантюру, — я расплылся в хитрой усмешке. — Я тебя ни к чему не принуждал, дорогая.

Девушка стояла передо мной, задумчиво нахмурив брови, и её лицо выражало явное недоумение. Я видел, как она перебирает в уме какие-то мысли, пытаясь понять что-то, что ускользало от неё. Её глаза широко раскрылись, когда она осознала, что не может уловить суть происходящего или понять, чего я от неё жду. Она пару раз моргнула, словно пытаясь прояснить сознание, и слегка наклонила голову вбок, как будто это могло помочь ей лучше услышать или понять.

Я заметил, как она прикусила губу, пытаясь сосредоточиться. На её лице промелькнуло несколько эмоций: от растерянности до лёгкого раздражения. Она несколько раз попыталась задать вопрос, но, похоже, не могла сформулировать его правильно. Её рука нервно теребила край одежды, выдавая внутреннее напряжение.

— Мне что, всегда обращаться к тебе на «вы» и называть «хозяин»?

Я расплываюсь в удовлетворенной улыбке душевного наслаждения.

Я видел, как она хочет разобраться, но не может. Ей явно было не по себе от того, что она чего-то не понимает до конца. Это было видно по тому, как она хмурила лоб и как в её глазах читалось недоумение.

— Ты против? — презрительно спросив, я застал Еву врасплох.

Ева открыла рот, пытаясь возразить, но не подобрала слов и стиснула губы в тонкую полоску. Её губы настолько яркие, что эта полоса напоминает длинную кровоточащую рану.

— Я не привыкла ещё к этому, — бормочет она, признавая свою неготовность к новому виду наших отношений.

— Мы продолжим твоё привыкание этой же ночью, — уверенно заявляю я, предвосхищая её сопротивление. — Обещаю тебе.

Уголки моих губ приподнялись в еще более широкой улыбке, создав слабые морщинки вокруг глаз, а блеск в зрачках стал заметнее.

— Это звучит как угроза! — восклицает Ева, уловив в моих словах скрытый смысл.

— Это и есть угроза, Ева, — подтверждаю я, наслаждаясь её реакцией.

Спина девушки напряглась. Я приблизил ладонь к её спине и положил поверх бордовой обтягивающей футболки, кончиками пальцев я чувствовал, какая дрожь пробирает Еву. Нервозность забирается ей под самую кожу в глубины, кажется, будто ей в кровь заливают раскаленный металл, судя по жару её тела.

— Мне не нравятся угрозы, — прерывисто произносит она, её дыхание сбивается под моим пристальным взглядом.

Бесшумно хмыкая, я задрал футболку Эльсен и забрался под мешающую винную ткань. Я водил подушечками пальцев вдоль позвоночника, расслабляя девушку до полного обмякания в моих руках. Второй я обхватил Еву под грудью и прижал к себе как можно ближе, прислонился губами к её ушку вновь и горячо выдохнул на него.

— Будь хорошей девочкой, — я ходил по тонкому лезвия ножа, играя с психикой Евы, как с шарами в бильярде, толкая кием каждый шар, который является слабым элементом её эмоционального состояния.

— Да, хозяин… — заветные слова вырвались из сладких уст, как я и планировал, она сама выдала свое желание подчиняться.

Ей самой приносит удовольствие подобное обращение, иначе бы Ева не доверяла мне всю себя и не позволяла брать власть не только над её телом, но и над её мыслями, её разумом, её душой, её психикой, которой я имею право пользоваться когда мне заблагорассудится.

— Умничка.

Хорошая девочка,

— я открыто поощряю её послушание. Метод кнута и пряника хорошо работает.

Ева прикрывает веки, погружаясь в свои ощущения.

— Теперь снимай футболку, повернись ко мне и сними лифчик. Хочу посмотреть на тебя. Я хочу видеть тебя.

Девушка даже не думала. Она в одну секунду сняла футболку, повернулась ко мне и, заведя руки за спину, расстегнула лифчик, который пал в ноги. Огонь загорелся в глазах Евы, ей не нужен был приказ, чтобы она прижалась ко мне, а затем вновь повернулась ко мне спиной для моего удобства.

Я оставил Еву одну на минуту. Взял из тумбочки один великолепный девайс, временно спрятав его в карман. Коснувшись возбужденных грудей девушки, я сжал между пальцев уже покрасневшие соски.

Ева застонала и дернулась.

— Тише, — рычу я ей в ухо, возмущённо сжимая одну из её сисек.

— Больно, — она всхлипывает, но продолжает стонать от удовольствия.

— Ты мазохистка, Ева, — констатирую я, наслаждаясь её противоречивыми реакциями.

Отвлекая брюнетку жесткими поцелуями в шею, я одним ловким движением рук закрепил на сосках девушки зажимы, затянул их потуже, слыша удовлетворенные звуки.

— Будешь в них ходить ровно час, — я оторвался от девушки, лишив её прежнего тепла. — Я приду и сам сниму их, но периодически буду проверять их присутствие. Надень какую-нибудь толстовку и ходи так. Даже если я задержусь, сама снимать не будешь, поняла?

Девушка кивает.

— Да, хозяин. Мне так ходить

при всех

?

Я предвкушено усмехнулся.

— Да.

Именно так

ходить

при всех

, кто находится в доме. В комнате не отсиживайся, будет несколько подозрительно. Занимайся своими делами с зажимами, это даже возбуждает.

— Хорошо.

Я вернулся в рабочий кабинет, где скучающе сидели парни, допивая остатки кофе. За эти часы мы успели обсудить многое, не теряя времени на изливание ненужной воды.

— Нам осталось только прочесать город и места убийств, — сходу начал я. — Может быть мы найдем зацепки. Создадим видимость заинтересованности в проблемах города.

— Этим должны заниматься правоохранительные органы, а не мы. Мы убиваем, торгуем людьми, продаем их на аукционе другим ублюдкам, которые их либо расчленяют на органы, либо насилуют до самой смерти, продаем оружие и наркотики, а ещё занимаемся отмыванием денег. — резко выпалил Аид, сидящий на моем рабочем столе. — И ты так сильно хочешь заняться благотворительностью? Изучать смерти

«невинных»

, сохраняя вид хорошего бизнесмена с сетью пятизвездочных отелей? Ты ФБР? Ты детектив? Ты офицер? Ты политик?

Нет.

Ты убийца, как и мы. Мы все здесь ублюдки, которые уже родились в мире ублюдков, и мы будем жить в мире ублюдков до тех пор, пока не сдохнем.

Я молча нахмурил брови.

— И мы купаемся в этих человеческих органах, насилиях и кучи бабках с кровью, держа всех, кто на нас работает, в страхе, который они тщательно скрывают. Но мы же их шантажируем, держа пистолет у виска и нож за спиной. Так зачем ты хочешь казаться хорошим, если ты нихуя не такой? Это слишком подозрительно, когда человек не имеет минусов и постоянно помогает городу или стране. Я не собираюсь изучать смерти тех, кто не под моим контролем. Как минимум, чтобы никто не напрягался из-за моей идеальности.

— Ты достаточно высказался? — я резко прервал его.

Я знал, я прекрасно понимал, что каждое его слово — абсолютная правда. Однако я не изъявлял желания слышать то, что знаю и без повторения.

— Нет, недостаточно. Меня раздражает это, я…

— Аид, заткни свою пасть и не рыпайся, — Маттео внезапно схватил младшего брата за горло и встряхнул его, приводя в адекватное состояние, а не агрессивное. — Еще слово скажешь, я убью тебя голыми руками. Массимо старше тебя на десять лет, и ты, сопляк, смеешь раскрыть рот в его или в мою сторону? За такое принято публично избивать, если ты вдруг забыл.

— Ублюдок, попробуй! Я посмотрю из ада, как ты будешь объяснять мою смерть отцу.

— Он не так сильно расстроится, не волнуйся.

— Тогда подумай о маме. Ты хочешь её рыданий, брат? Ей сделаешь плохо, а не мне.

Маттео оскалился и брезгливо отпустил Аида.

— Убедил.

— Контролируй лучше Софию, а не меня, — Аид усмехнулся. — На которой ты так отчаянно хочешь жениться, а зачем такому старому, как ты, понадобилась невинная душа? Ответ же очевиден зачем.

— Замолчи!

—

Блять,

Софию не смейте упоминать в ваших грязных скандалах, — я сложил руки в карманах и распрямил плечи. Ублюдки, я за сестру сотру с лица Земли любого. —

Никогда.

Это предельно ясно?

— Я не собираюсь оправдываться перед тобой, — Маттео отошел от брата. — И запятнать душу Софии я тоже не собираюсь. Твои слова — клевета.

— Сомневаюсь.

За столько лет я впервые стал свидетелем раздражения Аида и Маттео друг к другу. Невзирая на нашу деятельность, я всегда считал их вполне ладящими братьями, которые всегда защитят друг друга.

Однако моё впечатление о них разбилось в одну секунду.

— Напоминать о нашей работе не стоит, — Доминик сурово посмотрел глазами, доставшиеся ему от матери, на Аида и ухмыльнулся. — Мы знаем её и все подробности тоже. Не утруждай себя.

— Зато мама и Ливия подробностей не знают, — Моретти младший криво улыбнулся. — Они думают, что мы просто убиваем предателей.

— Раз тебя так сильно раздражают маски ради безопасности, — неожиданно прервал свои размышления о фотографии Камиллы, Стефано, отрывая взгляд от экрана телефона.

На изображении девушка излучала радость, держа на руках серую кошку. Её крашеные волосы изящно обрамляли хрупкие плечи, а отдельные пряди элегантно спадали на лоб, придавая ей утонченный облик.

Воспоминания о прошлом Камиллы, о которых мне рассказывала Ева, всплыли в памяти. Мне нужно выпроводить остальных из кабинета, чтобы поговорить со Стефано наедине. Он будет предупрежден и не станет сильно давить на бедную девочку.

Моё беспокойство за Камиллу — это было проявлением элементарного уважения к её состоянию, не более того.

— Прошу тебя, иди и расскажи всем представительницам нашей семьи о нашей текущей деятельности, пока они наслаждаются домашним уютом и покоем, греют постель и находятся в безопасности. Если у тебя хватит смелости признать очевидное, — продолжал Стефано с явным вызовом в голосе.

Аид сжал челюсть.

— Или тебе напомнить ваш с Вероной секс в Лондоне?

— Не напрягайся, я прекрасно помню эти ночи до мельчайших подробностей. И ты знаешь, что я давно пожалел обо всем случившимся.

Стефано растягивается в кресле и улыбается, отчего возле его глаз образовались недобрые морщинки.

— Тогда будь любезен, заткнись и не кидайся на всех своей нездоровой агрессией. Ты знаешь последствия.

Мне не хотелось застревать среди их скандалов. Я только вздохнул, обошел свой рабочий стол и опустился в кресло. Коленом я задел стол, отчего на моем остывшем кофе образовалась рябь. Напиток красиво покачивался в кружке, а затем успокоился.

— Мне нужно поговорить со Стефано наедине. Выйдите.

Повторять дважды не пришлось, они без колебаний вышли. Я посмотрел в их спины и подозвал Стефано ближе.

— О чем ты хочешь поговорить?

— О Камилле.

Выражение лица Стефано мгновенно изменилось, приобретая оттенок серьезной озабоченности. Он оперся локтями на деревянный стол, словно готовясь к продолжительному обсуждению.

— Почему ты хочешь поговорить о моей невесте? — спросил он, слегка нахмурившись.

— Учитывая, что Камилла является двоюродной сестрой Евы, я полагаю, что данная проблема требует твоего внимания, — ответил я, следя за его реакцией.

— Да, конечно, — его рука непроизвольно сжалась в кулак, выдавая внутреннее напряжение. Я деликатно прокашлялся, чтобы продолжить разговор.

— Ты замечал, что Камилла довольно закрытая? — осторожно поинтересовался я.

Стефано задумался, поправляя рукава своего свитера.

— Это стало очевидным с нашей первой встречи, — ответил он, вспоминая детали помолвки. — Когда мы остались наедине и я преподнес ей бриллиантовое колье в качестве подарка за первую встречу, я попытался выяснить причину её стеснительности. Она ответила, что это связано с её привычками, с её воспитанием и отсутствием доверия к незнакомым людям, что она ещё не привыкла ко мне и ей нужно время. Я не стал настаивать и допрашивать её. Просто оставил её в покое, а что?

Мужчина всего лишь повел плечами.

— Я возможно лезу не в свое дело, — я начал издалека. — Но Камилла не станет тебе говорить об этом.

— Массимо, давай ближе к сути, — прервал меня Стефано, явно теряя терпение. — Что происходит с моей невестой?

— Ева рассказала мне о том, что Камилла подверглась сексуальному насилию примерно за полтора месяца до помолвки, — сообщил я, стараясь сохранить нейтральный тон. — С тех пор прошло уже два с половиной месяца. Её родители не осведомлены о произошедшем.

— Что?

Стефано замер, опустив взгляд на поверхность стола, словно пытаясь осмыслить услышанное. Его пальцы начали нервно постукивать по деревянной поверхности, а челюсти сжались от напряжения.

— У меня все мысли спутались, — пробормотал он, пытаясь справиться с эмоциями. — Они в самом настоящем хаосе.

Я понимающе кивнул.

— Она может быть больна ВИЧ, у неё могут быть и другие проблемы со здоровьем, и она, блять, молчит об этом в тряпочку?

Пожав плечами в очередной раз, я развел руки в стороны.

— Я тебя просто предупредил. Сразу ей не говори, что знаешь обо всем. Девочка и без того боится всех мужского пола.

Стефано промолчал, раздумывая об этом и закрыв лицо руками, протер кожу ладонями, будто успокаивая нервы. Он тяжело вздохнул, с трудом сдерживая нарастающее раздражение и злость.

— Ты не знаешь кто это сделал? — спросил он, его голос дрожал от сдерживаемой ярости.

— Нет, к сожалению, я ничего не знаю о насильнике.

— Сука! — процедил он сквозь зубы, его голос звучал приглушенно, но с явной угрозой.

— Стеф…

— После свадьбы она пройдет у меня по всем гребаным врачам: к гинекологу, к психологу, к психиатру, ко всем! Каждая клеточка её тела будет обследована вдоль и поперек, я клянусь, блять!

— Свадьба только в ноябре, а сейчас начало марта.

— Значит я заставлю её это сделать как можно быстрее сейчас!

Не знаю, правильно ли я сделал, что предупредил Стефано об этом.

— Не пугай её. Сделай это после свадьбы.

— За это время все болезни, которые могут быть у неё, станут хуже.

— Будет логичнее уточнить это у Евы.

— Где твоя Ева?

— Пока ты злой, я не подпущу тебя к ней. Успокойся сначала.

— Успокойся?! — голос Стефано резко взлетел до крика, что у меня зазвенело в ушах. — Ты издеваешься надо мной?!

Я молчал, хладнокровно глядя на мужчину. На его лице будто прошлась полоса субтитров, его жажда возмездия. Его желание убить насильника своей почти жены. Может он и не любит её как девушку, но у Стефано есть чувство долго, обязанности и ответственности перед ней.

— Я убью его, — заявил он с мрачной решимостью. — Убью. Убью мучительно и болезненно. Он будет ползать передо мной на коленях, умоляя о пощаде, он будет на коленях просить у неё прощения. Он будет молить меня о смерти…

Я не сомневался, что он выполнит свое обещание.

— Мне нужно подышать свежим воздухом. Я выйду на улицу, пройдусь до магазина.

— Иди. Ключи ты знаешь, где взять, — ответил я.

Стефано стремительно покинул кабинет, хлопнув дверью с такой силой, что она ударилась о стену. Я закатил глаза, стараясь не поддаваться раздражению. Его реакция была вполне предсказуемой. Затем я услышал, как входная дверь с грохотом закрылась, словно символ его внутреннего напряжения.

— Что ты ему такого сказал? Он в ярости. Злой как собака, — Маттео внезапно возник передо мной, его лицо выражало беспокойство.

— Личное, — ответил я, стараясь сохранить сдержанность.

Пора бы проверить Еву.

Я оставил Маттео одного в кабинете и ушел в спальню, где Ева делала новую прическу Лорелей, сидя на кровати в моей черной толстовке. Зажимы на сосках не видно, уже хорошо.

— Тихо у вас, — оказавшись за спиной Евы, сидящей спиной к краю, я положил ладони на её плечи.

— Это же хорошо, — Ева ярко улыбнулась.

Я медленно прошелся ладонями по телу девушки, задевая соски в зажимах через ткань одежды. Ева зажмурилась и замычала, но быстро сориентировалась и укусила угол губы, перестав издавать какие-либо звуки.

— Умничка, — я убрал руки и обошел кровать, сев перед дочерью.

— Конечно я умничка, ты сомневался?

— Никогда.

— Я пойду возьму Дино, — произнесла Лорелей, когда Ева закончила ей делать рожки, и убежала к себе в комнату, по дороге приветствуя Моретти.

Проводя дочь взглядом, я посмотрел на Еву.

— Я сказал Стефано о случившемся с Камиллой.

— Что ты сделал?

Она сидела, словно статуя, не шевелясь и не моргая. Глаза широко раскрыты, в них отражался ужас. Я видел, как побледнело её лицо, как задрожали руки. Она словно онемела — ни звука не срывалось с её губ.

— Он не будет подавать виду, но знать он должен. Поговори с Камиллой, чтобы после свадьбы она призналась ему во всем

сама

.

В этот момент она была похожа на человека, который оказался в центре урагана и пытается найти укрытие. Но вокруг не было ничего, что могло бы её защитить от того, что она увидела или услышала.

— Она не сможет признаться ему, Массимо!

— Сможет, если хочет, чтобы

её муж

ей помог.

Я подполз на постели к ней ближе, но она не заметила моего присутствия. Её мир сузился до маленького пространства, где существовала только она.

— Камилла обследовалась у врача?

— Да, — резко, словно по скрипту, ответила девушка. — Буквально незадолго до помолвки её проверили на здоровье, благо на девственность не проверяли.

Ева глубоко вздохнула.

— Камилла полностью здорова. Но не психологически…

— Это разумеется.

 

 

Глава 25. Дурманишь голову

 

Лорелей решила задержаться и поиграть с Аидом в гостиной. Мы же с Массимо остались в спальне, где мужчина скользил горячими ладонями по моему телу, забираясь под толстовку, нащупывая зажимы.

― Ты мне дурманишь голову…

Я замычала ему в ухо, схватила парня за жесткие плечи и с силой сжала их. Приятная боль в сосках разлилась по напряженной набухшей груди. Я положила голову на крепкое плечо и тяжело задышала, когда Массимо снял зажимы, положил их в сторону и с грубостью обхватил вставшие соски.

Мне становится дурно, я жмурюсь, чувствуя горячие поцелуи на дрожащей шее. Его пальцы, словно искусные массажисты, растирали и массировали мои соски, стремясь снять напряжение, но вместо этого они только усиливали его, создавая сложную и невероятную палитру ощущений. Боль смешивалась с диким возбуждением и затуманенным разумом.

― Если ты продолжишь, ― сквозь новый вырвавшийся стон проговорила я, впиваясь ногтями в кожу мужчины через ткань свитера. ― Я буду требовать большего. Поверь, тебе не понравится, что мои стоны будешь слышать не только ты один.

Я не надеялась, что он послушает меня, и уже готовилась сдерживаться, но тепло Массимо покинуло меня. Он убрал руки от моей груди, лишь положив их поверх моей спины в воздушных объятиях.

Облегчение легло на мои плечи, хоть возбуждение и оставалась неудовлетворенным. Мне бы не хотелось заниматься сексом, когда за дверью столько людей. Чересчур открыто, хоть и возбуждающе.

― Зачем ты рассказал Стефано про Камиллу? ― я выбралась из объятий Массимо и посмотрела ему в глаза. Мне взбрело в голову, что нужно перевести тему.

― Он должен знать, ― Аристон повел плечами. ― Как минимум, чтобы быть с ней осторожнее. Ты разве не хочешь, чтобы твоя сестра была в безопасности?

Я раздраженно вздыхаю.

― Хочу, но…

― Что «но»?

― Но Камилла не может открыто говорить об этом и признаваться. Она и нам с трудом сказала. Думаешь Стефано, весь такой герой-убийца, сможет вызвать у неё доверие после того, как ей его разорвали?

― Поговори с ней и уговори. Это единственное, о чем я тебя прошу.

Его взгляд стал серьезным. Я чувствую, как его взгляд буквально сверлит меня. Ощущение чужого взгляда на себе словно сковывает меня, и я нервно сглатываю.

― А что я должна ей сказать, позволь узнать?

― Попросить её рассказать Стефано обо всем. О здоровье, о том, кто это сделал, как это произошло и подобное.

Мне сносило крышу, что Массимо посмел рассказать Стефано об изнасиловании Камиллы. Теперь мне понятно,

почему

и

зачем

так громко хлопнула входная дверь. Моретти разозлился, и мне неясно, на кого именно ― на Камиллу, на Массимо или на насильника? А может быть, на всех сразу?

Стефано явно волновало здоровье Камиллы, ведь зачем ему нужна больная жена? Однако Камилле повезло, тот насильник использовал презервативы, и ничего, кроме боли, синяков и психологической травмы, она не получила.

Ей просто повезло. Тот парень был каким-то сыном богатых родителей из некой семьи с высокой репутацией. По-моему, он был сыном депутата или полковника, а может даже президента.

Не помню.

Камилла не рассказывала такие подробности. Её больше привлекал его характер, который был иллюзией, и те же поступки, придуманные, чтобы затащить её в постель.

С тех пор Камилла боится мужчин. Она даже по отношению к Стефано ведет себя осторожно, хотя, когда я видела её на помолвке, присутствие Моретти словно её успокаивало и девушка чувствовала себя в полной безопасности. Возможно, я ошибаюсь. Камилла могла притвориться перед ним, но разве Стефано из тех мужчин, кто легко способен купиться на ложь?

Наверное, в те мгновения состояние девушки его никак не интересовало, а мысли Моретти были заняты другими заботами.

― И Стефано разорвет договор, верно? ― терзаю свою нижнюю губу острыми зубами, глядя на Массимо исподлобья.

Аристон отрицательно покачал головой.

― Почему ты так уверен? Ему ничего не мешает отказаться от

грязной

жены, это вполне весомый аргумент, ― я изогнула бровь. ― Камилла не девственница. В криминальных мирах это важно, особенно для Александра, отца Камиллы. Ему не понравится, если он узнает об этом. И неважно, как эта информация может утечь к Александру!

― Камилла входит в семью Данте, где главенствуют его правила и принципы, ― мужчина помедлил и посмотрел на меня свысока. Мне стало некомфортно, даже кожа покрылась мурашками, когда его огромная тень накрыла меня.

Бр-р-р…

― У Данте не так важна кровь на простыни, которой, кстати, быть не должно. Разве у тебя была кровь в первый раз со мной?

Я помялась.

― Не была.

― Как думаешь, почему её не было?

Уши предательски начали гореть от стыда. Моё лиц залилось краской.

― Осторожность и готовность. Всё. Я не хочу обсуждать это, когда в квартире куча мужиков.

Массимо только закатывает глаза. Тема становится закрытой, и больше Аристон не произнес ни слова в её сторону. Я мысленно благодарна ему за понимание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

― Никто не станет пялиться на ложе Стефано и Камиллы. Эта традиция устарела уже давно.

Хоть на этом спасибо.

― Я поговорю с ней, ― я сдалась. Влияние Массимо слишком сильное, чтобы посметь отказать ему. У меня не такой характер, как у Вероны, которая с легкостью пошлет на три буквы и покроет матом, и совесть грызть её порочную душу не станет. ― Но не обещаю, что получится. Я сделаю это ближе к свадьбе, ладно?

Массимо одобрительно кивнул.

― Хорошо.

Я расслабилась и улыбнулась.

― Пойдем к Лоре?

Мужчина безмолвно поднялся с кровати и, взяв меня за руку, повел к выходу из спальни. Меня обдало кипятком, я покорно последовала за Массимо и, как только мы покинули комнату, я увидела, как Лорелей сидела на плечах Аида и теребила его волосы, дергала за них, смеясь и периодически с силой ударяя его своей игрушкой прямо по лицу.

Я хмуро посмотрела на ребенка, что издевался над мужчиной, который стойко терпел её выходки.

― Лорелей, ― произнесла я, подходя к дочери.

Аид сидел на диване, поэтому Лорелей находилась на уровне моих глаз. Девочка, услышав мой голос, подняла взгляд и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами.

― Мама? ― удивилась она.

― Нельзя так себя вести, ― произнесла я, скрестив руки на груди.

Аид, держащий девочку за ноги, улыбнулся.

― Ева, оставь ребенка, ― Моретти младший перевел взгляд на Лорелей. ― Когда же она еще так похулиганит, если родители не разрешают да, малышка моя?

Я удивленно перевела внимание на Аида. Видимо, ему хочется быть для Лоре добрым дядей, который всё разрешает и можно с ним делать то, что не разрешают родители.

Девочка только шустро закивала и крепко обняла шею мужчины. Будь у неё больше сил, чем у Аида, она бы смогла его задушить и или свернуть шею.

― Аид, ― голос Массимо прозвучал слишком грубо. Или мне так показалось?

Я почувствовала себя некомфортно и поерзала.

― Слишком баловать ребенка тоже очень плохо, ― вмешался Аристон, подходя со спины и хватая Лорелей. Он забрал девочку с плеч мужчины и прижал к себе, не обращая внимания на ее возмущенные детские визги.

― Папа! Я хочу поиграть с Аидом!

― Игры, связанные с физическим насилием, то есть избиением и дракой, строго запрещены, ― ответил Аристон. ― Тебе понятно?

― Аид сам мне разрешил!

― Я не разрешаю. Моего разрешения не было.

Лорелей лишь обиженно надула губы и отвернулась от отца. Я только закатила глаза и посмотрела на ребенка. Аид лишь усмехался, сдерживая порыв явного смеха.

― Ладно, Лоре, бить, драться и правда нехорошо. Я не прав, что разрешил тебе это делать. Твой папа прав, ― Моретти протянул руку к девочке в жесте поддержки. ― Давай поиграем во что-нибудь другое, договорились, мелкая?

Получив одобрение со стороны Массимо и моей, Лорелей прыгнула на диван рядом с парнем и обняла его так, будто он большой плюшевый мишка, с которым тепло и безопасно спать.

― Пойдем поиграем в конструктор? Построим дом, машину, яхту, магазины, и много-много всего!

Под щенячьим взглядом Лорелей никто не сможет устоять. Ему ничего не оставалось делать, как согласиться, и покинуть гостиную, чтобы уйти в комнату Лоре и находиться в её власти его неизвестное количество времени.

― Лоре всегда такая по отношению к Аиду? ― поинтересовалась я.

― У него похожие отношения с Ливией, ― Маттео сидел в кресле и листал ленту Instagram, глядя на новые посты Софии и явно хмурясь. Что ему не нравится? Красивая девочка, имеющая чувство стиля и вкуса.

Неужели ревнует такую красотку, как она?

Знаете, если бы я была мужчиной, я бы точно не захотела бы делить с кем-нибудь Софию. Она настолько красива, грациозна, женственна и сексуальна, что купается во внимании множества мужиков. Она ловит на себе и женские, и мужские взгляды,

― Они постоянно издеваются друг над другом, так выражая свою любовь.

― Крайне необычный способ, однако…

― Верно, но таковы они: Аид и Ливия. Воспитывать их тяжело, у них сложный характер.

― С самого детства?

Моретти старший кивнул.

― Как и у Софии…

Он посмотрел последний опубликованный Софией пост несколько минут назад и тяжело вздохнул. Мужчина потер костяшками линию челюсти, перевел внимание вдаль в невидимую точку, и вновь заглянул в экран, зашел в чат с Софией и стал печатать сообщение на… итальянском?

Я не осмелилась продолжать наблюдать за его телефоном. Мне не хотелось стать свидетельницей возможных разборок, вызванных явной ревностью, которую я ясно видела в его глазах.

Всё это казалось мне странным. По крайней мере, для меня.

***

Сумерки медленно окутывали пространство квартиры, создавая атмосферу загадочности и умиротворения. Я неспешно передвигалась по залу, держа в руках чашку ароматного зеленого чая, и делала осторожные глотки, наслаждаясь теплом и вкусом напитка.

Время перевалило за девять часов вечера, и я, как образцовая правильная мать, уже целый час назад обеспечила своему ребенку полноценный ночной отдых ― уложила её спать. Массимо уехал по работе, изучать то, чего мне знать не положено по некому такому уставу.

Возникает закономерный вопрос: с каких пор Массимо подчиняется чужим правилам, игнорируя свои собственные принципы?

Это могла быть очередная отговорка, чтобы мне не рассказывать о своей работе.

В принципе, я и без его рассказов прекрасно осведомлена, что ничего хорошего внутри мафии не бывает. Нелегальная деятельность мафии, как правило, сопровождается насилием, убийствами и торговлей человеческими органами. Кроме того, на их плечах лежит ответственность за множество других противоправных действий. Их руки по локоть в крови.

Я присаживаюсь на диван и устремляю взгляд в окно, где открывается захватывающий вид. Если бы я была художником или писателем, я бы непременно запечатлела эту великолепную сцену на холсте или бумаге, передав её красоту и гармонию через свои художественные средства.

Но моё спокойствие продлилось недолго.

― М-мааам, ― Лорелей показалась передо мной в пижаме, со спутанными волосами, и крепко прижимала Дино к своей груди.

Я обеспокоенно мельком оглядела девочку.

― Что случилось?

Она поспешила подойти ко мне, залезла на диван и юркнула в мои руки.

― Мне нехорошо, ― жалуется дочь, пряча своё лицо в моей груди.

Во мне словно что-то щелкает, как инстинкт. Я в ту же секунду прижала ладонь ко лбу ребенку и замерла ― горячий настолько, что я едва руку не отдернула.

― Тебе давно не здоровится?

― Я когда засыпала чувствовала себя не очень, ― попыталась объяснить она. ― А сейчас проснулась, потому что стало хуже.

Я была готова выть прямо на луну, что светилась в небе сейчас. Я не хочу, чтобы Лорелей было плохо, особенно сейчас, когда Массимо не дома и неизвестно, когда он вернется.

Посадив Лорелей обратно на диван, я направилась в ванную комнату за аптечкой, одновременно отправляя сообщение Массимо:

«

Лорелей заболела. Температура поднялась. Пожалуйста, закончи свои дела как можно скорее.»

 

 

Глава 26. Близость

 

― Мы изучили дела всех убитых, ― надевая синюю медицинскую перчатку, констатировал факт Доминик. ― Рассмотрели места убийств, но не нашли ни одной улики. Ты уверен, что это имеет смысл?

Я взял боевой нож из ножен, висящий на портупее, где также расположился кобур. Разрезав стандартную сигнальную ленту, окрашенную я в яркие полосы жёлтого и чёрного цвета и надписями «Danger»[1], я открыл входную дверь в последнее место, в котором произошло убийство.

― Я хочу понять, ― я не торопился с ответом.

― Понять что? ― Доминик вздыхает, но его вопрос остается открытым.

Аид пошел вперед, рассматривая интерьер пентхауса, присвистывая от восхищения.

― Охрененный ремонт! Я хочу себе такой же.

― Не нарекайся. Здесь повсюду кровь, ― хлопнул брата по плечу Маттео, затормаживая его эмоции. ― Судя по всему, резня была здесь хлеще, чем в остальных.

Я вошел глубже, на всякий случай держа пистолет готовым ― никогда не знаешь, что может поджидать даже за тем, на вид безобидным, углом. Входя в просторную гостиную, моё внимание привлекла одиноко стоящая фотография на искусственном камине.

― Здесь жил бизнесмен. Холостяк. Успешный бренд дорогой одежды.

Ноа Картер,

― читал с документов Блэйк, плетясь сзади всех.

Ноа Картер?

Моя голова болезненно пульсирует. Я прислонил два пальца к вискам и потер их круговыми массажными движениями., изо всех сил стараясь унять ноющую боль, которая начинала надоедать и раздражать.

― Я знал его, но мы около двух лет не виделись, ― я резко задумался, чтобы порыться в воспоминаниях. ― Хотя, может около месяца назад мне довелось встретить его, но он выглядел не таким, каким я его помню два года назад, ― я взял стоящую на камине рамку с фотографией, не забыв надеть перчатку.

Доминик резко нахмурился, выражая недоумение.

― Каждый раз, когда мы сталкиваемся с убитым, ты говоришь: «я знал его», ― заметил он. — Это сильно настораживает, Массимо. Правоохранительные органы, скорее всего, это заметили. Тебе бы спрятаться, а то начнут подозревать тебя опасным серийным убийцей.

― И они не ошибутся ведь, ― Аид смеялся из-за какого-то угла, я не видео его, чтобы ударить пистолетом по башке.

― Вокруг тебя все дохнут, как мухи, ― презрительно сказал Джеймс.

Джеймс ― капо, что возглавляет отдельную ветвь синдиката в Бостоне. Я нечасто встречаю его, поскольку его работа находится в другом городе, однако сегодня он приехал. Джеймс Кортленд женат больше пяти лет, а ещё у него не так давно родился сын, которому передались мягкие черты лица и небрежная, но стильная, прическа, а глаза он взял от матери.

― По-твоему, мне самому это нравится? ― я брезгливо фыркнул.

Фотография была сделана год назад, на обратной стороне написана даже дата и небольшая записка, словно вырвана из личного дневника Ноа.

«18 июня. Годовщина свадьбы родителей, которую мы отпраздновали в Испании в прекрасной вилле. Дом с шикарным видом и местностью нам предоставило агентство под руководством Рафаэля Рико Бенедетти.»

Рафаэль?

«Приятный парень в общении. Я бы с удовольствием связался с ним ещё.»

И номер телефона Рафаэля, написанный, чтобы не потерять и не забыть.

― Ноа был знаком с Рафаэлем, ― я усмехнулся. ― Прекрасно.

― Может ли быть, что Рафаэль убил Ноа? ― предположил Аид, выражая интерес к теории.

― Только в том случае, если Ноа каким-то образом навредил ему, ― вмешался Джеймс, подойдя ко мне и взяв фотографию. ― Рафаэль не похож же на Аэро. Наш Циглер убил свою мать, задушив или резанув ее. Не помню точно. Но его стиль насилия характерен для таких случаев.

― Эти дни Рафаэль и Аэро были с нами, ― объясняет Маттео, залезая в комоды и другие ящики. ― Да и зачем им Ноа, остальные? Здесь дело больше в Массимо. Пытаются вставить палки в колеса

ему.

Мотивы, к сожалению, остаются загадкой.

Холод пронесся вдоль моего позвоночника, невзирая на наличие теплого свитера и куртки. Я вздрогнул и сжал челюсть. Мысленная попытка согреться спасла, дрожь больше не смела колотить мою кожу изнутри.

Оставляю фотографию в покое и направляюсь в спальню, где Ноа мог пробывать большую часть своего времени.

Пустая кровать без постельного белья, задернутые шторы и тумбочка. Больше ничего в комнате не было. Даже шкафа для хранения или телевизора.

― Как-то очень пусто, ― Стефано поморщился, не смея заходить за порог спальни.

― Ноа был странным, ― я разминаю шею, делая наклоны то вправо, то влево. ― Скрытным. Последний раз я его мимолетно видел другим… Взгляд и состояние было похоже на состояние Лилит после родов.

― Судя по делу Ноа, ему также перерезали вены, вспороли горло и живот. Все внутренние органы были повреждены, ― удивленно подмечает Блэйк Андерсон. ― Не та же ситуация была с женой и ребенком Генри Брауна во время аварии?

Я морщусь и киваю. В носу встает запах крови ― самовнушение слишком на меня влияет. Доминик ходит по комнате вместе с Маттео, они открыли тумбочку и рассмотрели содержимое.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внутри тумбочки они обнаруживают несколько больших синих упаковок презервативов «My size pro» 57 размера, каждая из которых содержит по 36 штук. Этот бренд считается элитным немецким продуктом. Кроме того, в ящике есть ещё мягкие наручники и тюбики со смазкой, не упакованные должным образом, создают впечатление небрежности или даже хаоса.

Охренеть, Ноа Картер выглядел не таким извращенцем, каким я его могу помнить.

― Походу, ваш мертвец был огромным, просто страстным поклонником секса, ― Аид улыбается, с усмешкой заглядывая в тумбочку. ― Даже я столько не трахаюсь, хотя я гораздо лучше и успешнее, чем какой-то мужик, занимающийся продажей своего бренда одежды.

― Тебе напомнить Лондон? ― надменно сказал Стефано.

― Заткнись.

Я понятия не имею, что произошло в Лондоне, когда Данте отправил туда Стефано и Аида два года назад по работе. И вдаваться в подробности я не собираюсь ― во скольких кисках побывал член Аида меня не интересует.

― Почему камеры ничего не зафиксировали? ― с явным негодованием спросил Джеймс, скрестив руки на груди и устремив взгляд в окно.

― Они были отключены, ― лаконично ответил Маттео, не отрывая взгляда от своих записей в блокноте. Он записывал каждый шаг, даже самую малозначимую информацию, чтобы в дальнейшем она либо помогла, либо стала бесполезной.

― Доступ к камерам этого ЖК имеют только охранники, Блэйк и Вилсон, ― продолжил я вместо Маттео, внимательно наблюдая за реакцией Джеймса. Я перевел взгляд на Блэйка, который в очередной раз изучал материалы по делам убитых, пытаясь выявить возможные связи и зацепки. ― Учитывая, что штат охранников насчитывает несколько сотен человек, проведение допросов и анализ их биографических данных представляется крайне трудоемким и затратным огромного количества времени процессом. Нам необходимо найти хотя бы одно ключевое звено в этой цепи. Это единственная задача в нынешнее время.

Я услышал громкий звук прихода уведомления.

Как же не вовремя. Раздражает меня подобное. Если мне пришел какой-нибудь бред по типу шторма, я швырну телефон в окно прямо сейчас.

Мне приходится залезать во внутренний карман куртки и доставать телефон. Яркий экран ослепил меня в этом полумраке комнаты, я невольно зажмурился, но достаточно быстро адаптировался и немного уменьшил яркость экрана, чтобы не резал глаза.

Ева.

Новое сообщение.

Что могло заставить её написать мне в столь поздний час? Лорелей была уложена спать в восемь вечера, о чем Ева меня проинформировала. Возможно, произошло нечто экстраординарное, иначе у меня нет других предположений, зачем она мне написала.

Черт возьми.

Я открываю мессенджер и захожу в чат с девушкой, прочитывая её сообщение.

«Лорелей заболела. Температура поднялась. Пожалуйста, закончи свои дела как можно скорее.»

Твою же мать! Что за проклятье?

Только этого мне не хватало для полного комплекта счастья.

Лорелей тяжело переносит болезни психологически. У неё начинается повышенная эмоциональная чувствительность, и ей необходимо внимание, ласка и забота со стороны другого. Раньше этим объектом любви был исключительно я, даже Мэдисон не справлялась, мне приходилось идти у Лоре на поводу и сидеть с ней, потому что только так она не рыдала навзрыд.

Я не знаю, как Лорелей будет себя вести рядом с Евой, и экспериментировать, пожалуй, не стану.

«Буду дома через 15 минут. Оставайся с ней и ни на шаг не отходи.»

Убираю телефон в куртку и застегиваюсь, чуть ли не ломая молнию. Я поймал на себе непонимающие взгляды мужчин, и ткнул пальцем в Маттео.

― Ты за главного, ― я перевел палец на Блэйка. ― А ты слушаешься во всем Маттео. Пока меня нет, он ― твой босс.

― А ты куда собрался? ― Моретти старший вскинул брови и посмотрел на меня, не собираюсь отпускать так быстро.

― У моего ребенка температура.

― Ева что? Не в состоянии дать ребенку жаропонижающее? ― удивленно спросил Стефано.

Я хмурым взглядом смерил тупой вопрос Стефано.

― Я не знаю, как себя поведет Лорелей с Евой. Лорелей всегда рыдает, когда заболевает, так что, изучайте этого последнего мертвеца без меня.

― Заебись.

Под возмущенные слова Аида я вышел из пентхауса. Спустился на лифте и бежал в сторону своего небоскреба. Мне потребовалось ровно две минуты, чтобы добежать до него и влететь в закрывающийся скоростной лифт с неизвестной девочкой-подростком.

― Редкая возможность оказаться в одном лифте с Массимо Аристоном.

― Да, поэтому молча наслаждайся моментом.

Она что-то невнятно бормочет, похожее на «иу», и погружается в молчание. Незнакомка вышла уже на 53 этаже, а я так и остался стоять и ждать своего, раздраженно поглядывая на экран. Словно специально время тянулось невыносимо медленно, и лифт по ощущением ехал, как гребаная черепаха.

Достигнув нужной точки, я захожу в собственный холл с помощью ключа-карты, в котором стоит велосипед Лорелей, а затем вхожу в саму квартиру.

Сбросив куртку и ботинки, я вбежал в гостиную и облокотился о стену. Отдышавшись, я посмотрел на Еву, сидящую на диване с Лорелей на руках. Ребенок закутан в толстое теплое одеяло, Ева бережно прижимала её к своей груди и мягко гладила по волосам явно теплой ладонью, напевая успокаивающую колыбельную.

Моё внимание привлек журнальный столик. На нем лежал ртутный градусник, чашка недопитого зеленого чая, где жидкость плавно покачивалась, стеклянная упаковка с детским жаропонижающим и мерная ложка рядом, которая уже грязная.

Делаю несколько шагов в сторону дивана и осторожно сажусь рядом с Евой.

― Сколько температура? ― я протянул руку и коснулся головы дочери, Ева без проблем отдала её мне на руки.

Прижавшись губами к детскому лбу, я тяжело вздыхаю. Лоб горячий...

― 38,3, ― отвечает Ева.

Я удивлённо смотрю на неё.

― Это по шкале Цельсия, ― уточняет девушка. ― В Бельгии мы используем шкалу Цельсия. В Европе это стандартная система, в отличие от США, где применяется шкала Фаренгейта.

― Ева, слишком много воды, ― раздражённо рычу, не отрывая губ от лба Лорелей. ― Сколько это будет в градусах Фаренгейта?

― 100,94.

Я глубоко вздохнул.

Немаленькая.

― Когда ты давала ей жаропонижающее?

― Минут пятнадцать назад. Как только написала тебе, так сразу дала его.

Лорелей негромко хныкала у меня на груди. Она зарылась носом в свитере, мне остается только бережно целовать её пылающий жаром лоб и ждать, когда лекарство подействует.

― Тише, девочка моя, ― я еле ощутимо гладил дочь по спине под одеялом, согревая её своей горячей рукой. ― Потерпи немного. Папа и мама здесь, с тобой, они всегда рядом. Я же говорил тебе.

Она только едва слышно соглашается. Ева молчала, не проронив ни слова, только аккуратно гладила кончиками пальцев поясницу ребенка.

― Тебе холодно? ― тихо спросил я.

Лорелей кивнула, подтверждая мои опасения.

― Ева, пожалуйста, приготовь для Лоре горячий чай, ― попросил я, поднимаясь с дивана и осторожно прижимая дочь к себе.

― Да, конечно.

Лорелей положила голову на моё плечо и тяжело вздохнула. Я захожу в нашу с Евой спальню и осторожно укладываю дочь в постель.

― Подожди минутку, я переоденусь в домашнюю одежду.

Я поправляю одеяло на ребенке и, ласково погладив девочку по голове, скрываюсь за дверями гардеробной. Переодеться я старался как можно быстрее ― домашние черные спортивки и футболка. Возвращаюсь в спальню и ложусь к больной дочери, она моментально ложится на мою грудь, прячась в ней.

― Мама принесет тебе чай, ты попьешь, согреешь горлышко и будешь спать, ― моя рука с отцовской любовью ложится на голову Лорелей, я стал перебирать русые пряди волос, как бы заплетая их в узелки, и целовал маленькую макушку.

― Я не хочу болеть, ― слабо произнесла Лорелей хриплым голосом. ― Я хочу гулять, играть, а не лежать в постели, как… как глупая и ленивая амеба.

Я улыбнулся, услышав это сравнение.

― Амеба? ― переспросил я, приподняв бровь.

― Девочки так говорят в садике, ― объяснила Лорелей. ― А что это такое?

— Это клетка, обитающая в воде. Она паразит и плохая для человека.

― Вот! ― воскликнула Лорелей, слегка повысив голос. ― Я не хочу быть паратитом.

― Паразитом, ― с улыбкой ещё шире я поправляю дочь.

Даже когда болеет, Лорелей остается любопытной девочкой, которой всегда нужно знать всё и везде.

Ева возвращается с подносом из трех чашек чая и большой миской печений и конфет.

Давно я не ел сладкого.

Я помог Лорелей устроиться поудобнее на кровати и обнял её со спины, придерживая одеяло на маленьких плечах. Ева дала ребенку чашку чая и нежно поцеловала её в лоб.

― Наша маленькая девочка, ― в голосе девушки я услышал нотки материнской заботы.

В этот момент я почувствовал, как что-то остро кольнуло моё сердце. Нежность, с которой Ева относилась к Лорелей, была наполнена любовью, заботой и лаской, в которых девочка так нуждалась. Я давно заметил крепкую связь между Евой и Лорелей и не хотел, чтобы она когда-либо разорвалась на маленькие куски.

― Мам, ― тихо сказала Лорелей, прижимаясь лбом ко лбу Евы.

― Что, милая? ― мягко спросила Ева, глядя на дочь с любовью.

― Не уходи, как раньше, ― прошептала Лорелей. ― Я не хочу, чтобы ты уходила. У папы много денег, не надо работать.

Ева сжала руки Лорелей и нежно поцеловала её в щёку. Затем она отстранилась и посмотрела в голубые глаза дочери, которые, как я заметил, были больше похожи на мои, чем на глаза Лилит.

― Я никогда не уйду. Я обещаю, милая, ― пообещала она, её голос был полон искренности и тепла.

― Ты лучшая мама.

Я знал, что не ошибся, когда предложил Еве притворяться матерью. Ей теперь не нужно врать, она приняла Лорелей, как свою родную кровь.

Лоре лежала между нами, погруженная в глубокий сон, и её дыхание было ровным и спокойным. Прикосновение к её лбу вызывало у меня чувство умиротворения и облегчения, поскольку температура её тела постепенно снижалась.

Я аккуратно поправил одеяло на Еве и Лорелей, чтобы им было теплее и уютнее. Мои губы нежно касались их щек, лба и носа, выражая заботу и внимание. Услышав их тихие, умиротворенные вздохи, я не смог сдержать искренней улыбки.

― Люблю вас, девочки мои, ― в полудреме, перед тем как окончательно погрузиться в сон, прошептал я.

Я привязан к ним и одержим ими обеими.

[1] Danger (англ. язык.) ― опасность

 

 

Глава 27. Душа

 

Болезнь Лорелей окончательно выбивает меня из равновесия. Мало того, что Массимо вечно пропадает на работе, состояние девочки стало последней каплей моего терпения. Я волновалась и за мужчину, потому что он постоянно возвращался уставшим, словно выжатый лимон, и за ребенка, поскольку у неё достаточно долго держалась температура ― я не могла адекватно её сбить, потому вынуждена была вызывать врача, и ― ура! ― Лорелей очень скоро пошла на поправку, и подобных симптомов у девочки больше не возникало.

Я размешиваю лекарство в теплой воде чайной ложкой. Серебро громко стучит по стенкам кружки, стук неприятно бьет по вискам, я тяжело вздохнула и обернулась. Массимо стоял возле барной стойки, пил кофе, и мне стало не по себе.

Его внешний вид оставался жестоким, неясным и дерзким. Порой, я действительно боялась его. Он не был предсказуемым. Я никогда не смогу просчитать его дальнейшие действия. Именно это и делает его поистине хорошим и расчетливым, умным доном в нашем мире.

Однако никто не сможет переплюнуть Данте, пока он жив. Иногда мне становится страшно, в моей голове становится слишком много вопросов, чтобы оставаться в адекватном состоянии.

Лорелей спала в нашей комнате уже несколько дней на момент заболевания. Мы вызывали врача, она сказала, что ничего страшного нет и выписала несколько лекарств, обильное питье и постельный режим. Обычное лечение, и она почти восстановилась. Осталось пропить короткий курс выписанных витаминов,

― Сегодня 10 марта, ― резко констатировал мужчина, я почувствовала крепкий аромат кофе.

Я вскинула брови.

― И что?

― Данте планирует отпраздновать день рождения на яхте в кругу близких 27 марта, ― Аристон усмехнулся. ― Нужно выбрать подарок.

― Я не знаю, что предпочитают богатые мужчины, у которых во власти весь мир. Извини, но мне нужно дать витамины Лоре.

Я избегала его всю неделю. В некоторой степени я даже счастлива, что он исчезает в стенах офиса, которые явно запачканы кровью. Мне не хочется ничего слышать, не хочется говорить. Я знаю, что натура убийцы ― вынужденная мера безопасности, но что, если он на самом деле один из тех мужчин, которые меняются после брака в худшую сторону?

Для нашего криминального мира это довольно частая практика. Именно из-за подобных убеждений Верона боится наступления свадьбы Камиллы и Стефано.

Ох, снова я думаю о ней.

Я осторожно коснулась плеча Лорелей, вынудив её проснуться. Она медленно открыла глаза, сонно посмотрела вокруг и уставилась на меня, потому что я посмела потревожить её спокойный безмятежный сон.

― Ну мам, ― хрипло бормочет Лорелей, она опять закрыла глаза и завернулась в одеяло, явно не желая просыпаться.

― Выпей и можешь отдыхать дальше.

Мне не хотелось будить её в очередной раз, но есть определенное время приема, поэтому приходится тревожить крепкий сон ребенка.

Девочка, выпив требуемый препарат, вернула мне стакан с закончившейся теплой водой и устроилась вновь на постели в удобной позе. Её светлые волосы, обладающие шелковистой и приятной волнистой текстурой, небрежно «растеклись» по мягкой подушке, моя рука сама потянулась к ним и осторожно поправила, чтобы пряди не лезли в детское личико не мешали сну.

Я склонилась к Лорелей, нежно прижалась губами к теплой коже, и оставила на виске поцелуй, в который вложила всю свою материнскую любовь.

Пусть Лорелей рождена от другой женщины ― эта малышка остается восхитительной, я люблю её, как родную дочь. Массимо прекрасно воспитал её. Я ревную его к Лилит, но Лорелей подавляет эти негативные чувства ― она как напоминание, что для меня не существует

чужих

детей.

В последний раз я поправляю и без того хорошо лежащее одеяло, натянула его до плеч ребенка и покинула комнату, тихо-тихо закрывая дверь.

Массимо собирал рабочую кожаную сумку: громадная папка и ноутбук, а ещё кошелек с некоторой наличкой и картами. Его плечи были широко расправлены, темно-синий костюм тройка прекрасно сидел, словно не был куплен в магазине, а именно сшит под него индивидуально. Он напоминает мне глубину океана, а его глаза ― поверхность океана, и при попадании солнца на воду они великолепно сияют, как миллионы всплывших бриллиантов, которые бросили на произвол судьбы.

Я не спешила подходить к нему. Мои шаги медленные, дразнящие. Мне хотелось поиграть с ним, даже когда он не обращает на меня внимания, то есть

сейчас

. Я развязала пояс короткого пеньюара, напомнивший мне цвет пролитой на пол крови, и позволила обнаженному телу предстать прямо перед ним во всей красе. На мне только черные трусики, а бюстгальтер я намеренно не стала надевать сегодня утром. Мои некоторые выпирающие части груди хорошо закрывала ткань пеньюара, но не полностью ― я оставила ему небольшую возможность дорисовывать изгибы в своих фантазиях.

Когда мужчина поднял глаза, закрывая сумку, его взгляд скользнул от моего лица к обнаженному телу, к которому он мог бы прикоснуться без каких-либо ограничений.

― Что ты делаешь, Ева? ― его голос, пониженный до хриплых нот, отражал смесь удивления и нарастающего интереса вместе с возбуждением.

― Издеваюсь над тобой, ― ответила я с легкой усмешкой, что играла на моих губах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я надеялась, что он сейчас

набросится

на меня, повалит на диван и овладеет моим телом вновь, как в ту изумительную ночь, но ничего не произошло. Массимо стоял, не сдвинувшись ни на миллиметр.

Меня это сильно разочаровало, но я не подала виду.

Почему он не подходит и не прикасается ко мне? Я буквально на дистанции двух шагов.

Тишина стала привычной, мы могли слышать только дыхание друг друга. Глубоко вздыхая, я начала прикрываться, чтобы завязать пояс обратно, но услышала его голос:

―

Нет.

Нет.

Пальцы перестали слушаться, они оказались под контролем мужчины. Я опустила руки, не дотрагиваясь до пеньюара, и подняла голову, вглядываясь в напряженное лицо Массимо. Аристон приблизился ко мне и заключил в свои объятия так, что моя грудь уперлась в его, и ткань одежды распахнулась настолько, что больше ни одна клеточка моей кожи не была закрыта.

― Зачем издеваешься надо мной? Почему ты так себя ведешь? ― его взгляд, пронизывающий и изучающий, устремился к моему лицу, словно в поисках разгадки.

― Я… ― слова застревали в горле, не находя выхода, не находя верного выражения для моих чувств и желаний.

― Ну?

Я тяжело вздохнула, пальцы непроизвольно сжали край расстегнутого пиджака, склонила голову так, чтобы он мог видеть только лицо, и не иметь доступа к голой груди.

― Я просто испытываю к тебе сильное

плотское влечение.

Массимо позволил себе легкую усмешку. Он отодвинул меня, его взгляд устремился к груди. Его руки плавно поднялись по моей талии вверх, едва задевая уже набухшие соски. Одной рукой он сжал мою правую грудь, другой обхватил спину, вынуждая меня выгнуться с излишней интенсивностью. Слишком больно я её выгнула, но эта боль такая манящая и сладкая, что я не в состоянии сопротивляться и останавливаться посреди процесса.

Стон непроизвольно вырвался из моего горла, разрушая любые возможные барьеры и преграды. Я инстинктивно схватилась за плечи Аристона и сделала глубокий вдох, пытаясь подавить явные и яркие проявления моего возбуждения под его телом. Я так сильно извиваюсь под ним, как истинная грациозная черная кошка.

Мужчина спустил рукав пеньюара с моего плеча и прижался губами к смуглой и нежной коже. Оставляя похотливой поцелуй, он поднялся мокрым языком выше, скользнул по моей чувствительной шее и прикусил мочку уха.

Я ахнула.

― Моё влечение к тебе никак не меньше твоего, Ева.

Он схватил меня на руки, опустился на диван, и я оседлала его сверху. Ладонями уперевшись в массивные плечи, я закрыла глаза.

Массимо потянул краешек трусиков.

― Сними эту тряпку. Она здесь лишняя.

Властный приказ, словно заколдованный, въелся глубоко мне в голову, вынуждая не сметь перечить. Я хотела его слушаться, я жаждала подчиняться. Я могу смело признаться, что послушание является моим самым первым и глубоко укоренившимся фетишем, и это открытие произошло тогда, когда я в первый раз занялась сексом со своим мужчиной.

Я покорно спустила с бедер трусики, с трудом они сползли с икр, я бросила их на пол. Теперь я голая, никакая лишняя ткань не будет мешать Массимо касаться меня. Лишь пеньюар прикрывал мне спину, создавая некое тепло, но от мужчины его исходило в разы больше.

При виде моей ничем не закрытой киски, Аристон напрягся, его грудь начала тяжело вздыматься, и он осмотрел меня затуманенными глазами, полные хищного вожделения.

Я обхватила его плечи ещё крепче, впиваясь пальцами и ногтями в кожу сквозь пиджак, жилетку и рубашку. Подняв бедра, я прижалась киской к его твердому стояку, и с его губ сорвался едва уловимый стон. Я снова вильнула бедрами, чувствуя, как его рука в ту же секунду обжигает мою кожу на заднице сильным ударом.

— Ева, я ненавижу, когда меня дразнят, — яростно рыкнул он, и я залилась краской стыда.

— Тогда чего ты ждешь? — пробормотала я, чувствуя, как во мне нарастает желание. — Завладей мной снова. Трахни меня так, чтобы я запомнила об этом надолго. Проникни в меня так, чтобы этот момент остался в моей памяти навсегда.

Навсегда…

Он молча слушал желания, что исходили из моего рта. Массимо обхватил мои упругие бедра и раздвинул ноги шире. Мужчина опустил руку ниже, предварительно заведя её мне за спину. Удерживая мою задницу, он издевательски коснулся мизинцем моей дырочки и потер пальцем мою киску, отодвинув половые губки.

— Презервативов нет, — разочаровано сказал он.

— Ничего страшного.

— Ева, — он нахмурил свои голубые глаза, сурово посмотрев на меня. — Ты можешь забеременеть.

Я прикусила уголок нижней губы.

— Я не считаю такой исход событий проблемой.

Массимо явно не был доволен моим ответом. Взгляд холодных голубых глаз охладел. От такого вида мужчины мне стало не по себе, мне захотелось поскорее отмыться, я почувствовала себя невероятно грязной, хотя я же принимала душ.

— Беременность исключительно после свадьбы, — сейчас он словно лишился эмоций, тон грубого голоса чересчур сдержанный.

Айсберг, блин.

Тогда будет считаться, что свадьба оказалась по залету, а никак не по любви или по взаимной выгоде. Массимо следует поговорить с моим папой, чтобы жениться на мне, иначе может подоспеть совершенно другой кандидат, и нет никаких гарантий, что это не окажется старый и противный хрыч, которому не будет интересно моё состояние, моя жизнь, мои интересы, мои чувства, эмоции, и в принципе я как человек. Я просто буду игрушечной куклой в его руках, инкубатором, который вынашивает в себе столько детей, сколько он пожелает.

И никто не имеет права меня спасать.

Таковы жестокие правила мафии. Здесь даже запрещено быть нетрадиционной ориентации, поскольку многие традиции исходят из покон веков.

Я не хочу выходить замуж ни за кого другого.

Только Массимо.

— Я понимаю, — мне стало больно и обидно слышать отказ, однако я подавила в себе это. — Но у нас же будет свадьба?

Массимо кивнул.

— Ты действительно хочешь выйти за меня и стать моей женой? — шепчет голубоглазый. — Обратного пути не будет. Ты знаешь, что у нас не приняты разводы. Только смерть может разлучить.

К чему он спрашивает? Разумеется, я уже больше месяца лелеяла мечту стать его женой. Я хочу связать с ним свою жизнь, стать матерью для Лорелей и официально удочерить её, подарить девочке счастливую жизнь с мамой, о которой она желала все эти годы.

Обещаю, я никуда не уйду от неё.

— Я правда хочу этого, — тихо ответила я.

— Тогда ближе к лету устроим свадьбу, — его губы растянулись в широкой и искренней улыбке, обнажая ровные белые зубы.

— А пораньше? — не удержалась я, надеясь на более скорую нашу связь крепкими узами брака.

— В апреле Доминик планирует свадьбу с Офелией, в июле, вероятно, замуж выходит Ливия, осенью уже женится Стефано… — напомнил он протяжным голосом, задумываясь. — В конце мая будет идеальное время. Я ещё подумаю над этим.

Я вынуждена кивнуть.

К моему огорчению, не мне решать, когда будет свадьба. Я могу только предложить свой вариант, который можно огласить в момент опроса меня лично.

Я следую всем правилам, что написаны в уставе мафии. Я стараюсь всегда вести себя подобающим образом и не создаю конфликты, однако Верона слеплена из другого теста.

Она девушка с убеждениями об обратном. Ей всё равно на мужчин, она не горит желанием выходить замуж и рожать детей, из-за её принципов на мероприятиях часто происходили неприятные инциденты, которые папе приходилось решать, а дома мою сестру ждал серьезный разговор в закрытом и холодном кабинете папы.

— Перестань думать, котёнок, — велит мужчина, он потянул меня к себе и впился в губы жарким поцелуем.

Наши губы соприкоснулись, и я почувствовала, как по моему телу пробежала волна тепла. Его мягкие и нежные прикосновения вызывали во мне дрожь, и я закрыла глаза, отдаваясь мужчине, словно он — мой последний спаситель, но разве я лгу? Не смею врать.

Его руки обвились вокруг моей талии, притягивая меня ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. Каждый его поцелуй был как обещание, как признание в настоящей и страстной любви, и я чувствовала, что сердце бьется в унисон с его. Такой синхронии я не замечала даже у самых профессиональных танцоров.

Моя киска вновь соприкоснулась с эрегированным членом, я отбросила голову назад, и его поцелуи свободно перелились вниз, как будто горный водопад. Мужчина горячо целовал мне подбородок, шею, скользил языком по ключице и останавливался на ложбинке — месте, наполненном чувствительностью, будто это — кнопка включения возбуждения.

Губы взрослого парня быстро находят мой сосок и сильно, умело и больно захватывают его, словно он ужасно голоден, будто я его пища, которой он не собирается делиться с кем-либо, ведь он жуткий собственник. Раз я принадлежу ему — значит я должна забыть о существовании других мужчин, кроме родственников.

Я забуду о существовании других мужчин.

Я хочу быть его собственностью.

Мне слишком нравится быть его девочкой, быть его секс рабыней, быть его личной шлюхой, быть его собственностью.

Оказывается, я та ещё озабоченная!

Он кусает мои сиськи, шлепает по ним своей сильной ладонью и яростно впивается в меня своим членом. Мне иногда кажется, что от такого напряжения у него разорвутся штаны.

— Ева, — сквозь пелену поцелуев говорит Аристон. — Освободи мой член. Мне пиздец тесно.

Я поспешила выполнить приказ.

Пальцы потянулись к ширинке и пуговице брюк. Я ловко расстегнула и спустила штаны с мужских бедер. Мне требуется ровно две секунды — следом за штанами я спустила черные транки, освобождая вставший член.

Я заворожено смотрела на стояк. Красивый стоячий член, с немного розово-фиолетовой и влажной головкой, а вены вспухли. Головка не имела определенного цвета, она содержит в себе минимум три, и я не могу определить конкретнее. Всё смешивается.

— Говоришь, хочешь без презерватива? — он ухмыляется.

Мне стало страшно и одновременно предвкушение заполнило мой мозг до краев.

— Хочу, — уверенно призналась я.

— Предупреждаю сразу, — он вальяжно откинулся на спинку дивана и обхватил основание своего члена указательным и большим пальцем, как бы придерживая его для меня. — Если я не успею вытащить, и ты забеременеешь, то ни о каком аборте даже разговора не будет. И ты не попытаешься уговорить меня на него.

— Массимо, — я покачала головой и приблизилась к губам брюнета. — Аборт для меня равносильно убийству человека, что я сильно призираю, неважно, что ты Дон. Аборт вызывает у меня отвращение. Я даже думать об аборте не хочу. Не хочу убивать то, за что должна нести ответственность.

Многие девушки сейчас бы меня не поняли. Для меня правда важно замужество, хорошая семья, брак и дети. Практически ради подобных моментов я и живу, и это — моя основная цель в жизни. Я была готова даже выйти замуж за Стефано вместо Камиллы, поскольку для неё вся эта ситуация — страх, он причиняет ей моральную боль, а особенно после изнасилования ей намного труднее довериться Стефано.

Нужно поговорить с ней.

Но не сейчас.

Сейчас я слишком возбуждена. Я такая мокрая и так сильно хочу Массимо.

— Войди в меня, — молю я.

Он уронил меня на диван, развел мои бедра как можно шире, и заострил внимание на невероятно мокрой и возбужденной киске. Массимо прижался головкой ко входу. Склонился надо мной и принялся целовать кожу, оставляя на ней яркие красные пятна.

Аристон не выдерживает, он обхватил мою талию и вогнал в меня член до упора, так, что я чувствую его массивные размеры своей узкой киской.

Я приоткрыла губы, и из меня вырвались тихие звуки, не совсем похожие на стоны. Мне хочется кричать, вопить, но я не могу — он закрыл мне рот ладонью, дабы я не разбудила своими визгами спящего ребенка.

Его грубые движения в мою киску заставляют меня подпрыгивать, стонать и дрожать. Я хватаюсь за широкую спину, ощущая, как сильно его член растягивает меня изнутри. Я задыхалась, не в силах кричать.

Толчки становились всё интенсивнее, быстрее и глубже. Свободной рукой Массимо растирал мой клитор, будто это зерно пшеницы. Он заткнул мой рот яростным поцелуем. Его губы не имели нежности, только холодную грубость, но именно она меня и возбуждала.

Массимо трахал меня, будто это последний секс в нашей жизни, и мы пытаемся во всю насытиться им на долгие годы, но это невозможно.

Секс — это невероятный наркотик. Ты попробуешь его с нужным человеком, благодаря которому научишься получать удовольствие — и больше не сможешь остановиться. Он станет твоей зависимостью, и ты никогда не сумеешь перестать желать его. Секс. Секс. Секс.

Я попробовала секс с Массимо. Мне понравилось настолько, что теперь я больше не представляю свою жизнь без секса с ним.

В принципе жизнь без него.

Я стала одержимой.

Последний толчок был конечной точкой здравого смысла. Я глухо кричу в губы Массимо, тепло разлилось по моему телу, как будто меня ударило током. Я почувствовала свободу. Освобождение разлилось по моей коже, покрыв её жаром, а на лбу и шее выступила легкая испарина.

Тяжело дыша, я не открывала глаза.

Сперма брызнула на мой живот. Я неуверенно рассмотрела белую жидкость на себе, она осторожно растекалась по коже, будто создавая особые узоры.

Массимо слез с меня, ушел к кухонному гарнитуру. Я заметила, что он достал из шкафчика влажные салфетки, а затем вернулся ко мне. Когда он доставал салфетку, я увидела, что он уже заправился.

— Ты успел, — прокомментировала я.

— Ты действительно думаешь, что я буду тебя трахать, не будучи уверенным, что у меня хорошая реакция и контроль? — мужчина выгнул бровь, протирая живот от спермы. Холод пробежался по мне. — Правда, пару небольших капель возможно в тебя попало как никак.

— Ну…

Массимо закатил глаза. Он до конца вытер каждую каплю спермы, салфетки выбросил в урну, что стояла под раковиной.

Я осмотрела свой внешний вид: помятый пеньюар, сползающий с моих плеч окончательно, взъерошенные волосы, опухшие губы и киска.

С трудом я заставила себя встать и надеть трусики, в конце завязать пояс темно-бордовой накидки.

— У меня есть специально для тебя небольшое задание, — прочистив горло, сказал мужчина, стоя перед зеркалом и тщательно поправляя свой внешний вид, чтобы выглядеть с иголочки.

Я заметно напряглась.

Какое ещё задание?

Неужели мне предстоит снова проходить весь день с тугими зажимами на сосках? Или же меня ожидает нечто более сложное и неприятное? Что-то ужасное?

— Какое именно? — решилась я уточнить, дабы не усиливать беспокойство.

— Выбери подарок для Данте на день рождения — продолжил он. — Напиши мне несколько вариантов, скинь ссылки, и я приобрету что-нибудь подходящее.

Я захлопала глазами. Я не ожидала такого задания.

— Я думала, мы вместе будем выбирать. Пойдем втроем в магазин и подберем что-либо.

Массимо ненадолго задумался.

— В магазине тогда выберем второй подарок, договорились?

— Конечно.

Я улыбнулась, подойдя к мужчине. Он завязывал шнурки на ботинках, стоя на одном колене, и я мимолетно представила, что он делает мне предложение.

Смятение растеклось по моим щекам, и я попыталась скрыть его за улыбкой.

— Утренний секс был просто прекрасен, котёнок, — Массимо, поднявшись с колен, обнял меня и поцеловал в лоб с улыбкой.

— А ты отказывался, — я закатила глаза и рассмеялась.

— Был глуп, признаю. Я бы очень пожалел.

Я так люблю его.

— Не скучай, — он вновь в последний раз целует меня и отпускает, его рука легла на ручку двери. — Буду поздно, поэтому ложитесь спать без меня. Ночью ты почувствуешь меня рядом.

— Ты прижмешься к моей заднице стояком?

Мужчина усмехнулся.

— Хороший вариант.

Я провожаю Массимо и запираю дверь на все замки.

Его не будет весь день, господи.

Пытаясь справиться с разочарованием, я вернулась в гостиную, но перед этим осмотрела кухню. Готовить в данный момент нецелесообразно, поскольку я уже завтракала, а Лорелей проснётся нескоро, и её завтрак остынет.

Самым правильным решением оказалось вернуться в спальню. Я скользнула под одеяло к ребенку и крепко обняла девочку со спины. Она глубоко и размеренно дышала, только сопела из-за забитого носа насморком.

Не забыв прибавить звук на телефоне, чтобы в случае чего услышать звонки, я закрыла глаза. Как бы я не пыталась бороться с усталостью после секса, я всё же в какой-то момент задремала, ощущая, как двигается Лорелей под моей рукой.

Я сама того не заметила, как обзавелась новой семьей…

— Ты уже отпускаешь прошлое, — лепечет знакомый голос за моей спиной, но я не просыпаюсь. — Массимо стал для тебя средством исцеления, а ты — для него. Для тебя Лорелей — это как Сэм, и ты стремишься отдать ей всю свою любовь. Это достойно похвалы, детка.

Голос на мгновение затих.

— Но вы оба ещё не до конца усвоили требуемый урок. Вас ждет куда большее, чем просто лечение друг друга присутствием. Проблемы ждут вас. Просто ещё не настало время…

Тень растворилась в глубине комнаты. Я больше не слышала лишнего шума.

 

 

Глава 28. Расскажи мне

 

Я скучала по своей семье. За этот месяца проживания у Массимо я ни разу не виделась с ними, лишь изредка мне удавалось поговорить по телефону с родителями или младшей сестрой, которая постоянно не смела оставлять попыток внушить мне о независимости от мужчин.

— Мне не нравится, что ты физически, эмоционально и финансово полностью зависишь от Массимо, — продолжала выражать своё негодование Верона.

Телефон лежал на прикроватной тумбочке в режиме спикерфона, в то время как я, не обращая внимания на слова сестры, подпиливала ногти на ногах.

— Верона, меня всё устраивает. Я занимаюсь ребенком и бытом, а он обеспечивает меня с макушки до кончиков пальцев ног.

— Так нельзя! — восклицает сестра. — Нет никаких гарантий, что однажды он не выбросит тебя на улицу, и ты будешь без всего: без денег, без работы, без всего. У тебя нет финансовой подушки.

Я тяжело вздохнула, поправляя краешек ногтя большого пальца.

— В нашем мире не принято просто так бросать девушку, разводы и подавно не приветствуются, а он, между прочим, тесно связан с Данте. И Данте не позволит Массимо поступить так, как ты предполагаешь.

— Вы ещё не женаты, — она никогда не успокоится.

— Он планирует просить мою руку у моего папы.

— Планировать и действовать — это две разные вещи.

— Ты всегда во всем видишь плохое.

— А ты всегда носишь розовые очки.

Её последние слова прозвучали с яростью. Верона сбросила трубку, и на экране высветились обои — красивая картинка из Pinterest. Я заблокировала телефон, допилила ногти и вернула пилочку в футляр для маникюрных инструментов, органайзер я спрятала в ящике прикроватной тумбочки.

Я не имела права осуждать Верону — думать так о мужчинах только её личное право, я не стану пытаться переубедить сестру в обратном. Мы противоположности. Нет нужды менять нас, чтобы мы были одинаковыми.

Это неправильно.

Я вернулась в гостиную, невольно посмотрела на телефон, что держала в руке, и тяжело вздохнула.

13 марта.

Я не видела Массимо уже два дня — ночью не чувствовала его тепло, словно он не возвращался домой, а оставался ночевать на работе. Я не исключала этого возможного исхода событий, но я так скучала.

Лорелей уже полностью выздоровела, и сейчас она спала у себя в комнате с включенным ночником в обнимку с Дино.

За окном уже восемь, время спешило приблизиться к девяти, но мартовский Нью-Йорк и не намеревается темнеть до конца — он словно только сменяет декорации света. Я стою возле панорамного окна, прижимаясь лбом к прохладному стеклу и смотрю в пустоту.

Мы на девяносто шестом этаже. Отсюда весь Манхэттен как на ладони — едва видно муравейники машин, где-то вдали сияла неоновая реклама Таймс-сквер, которая с такой высоты и дали кажется размытым разноцветным пятном, и с трудом уловимые человеческим глазом пунктирные огни мостов, уходящие в Бруклин и наоборот.

В квартире царила тишина, только отдалено слышалось сопение и вздохи маленького ребенка во сне, но я не уверена.

Под моими босыми ногами пол с подогревом — приятное тепло поднимается с каждой секундочкой всё выше и выше, заставляя меня чуть заметно улыбнуться. Я в его футболке, которая мне велика не менее, чем на три размера, и чувствую себя по-настоящему расслабленной и спокойной.

По стеклу начинают сползать крупные ледяные капли первого дождя. Марь в Нью-Йорке всегда такой неопределенный — то дождь, то снег, то невыносимо холодный ветер, пронизывающий до костей. Но здесь, за этим стеклом, дождь кажется невероятно красивым и живописным. Капли подсвечиваются городскими огнями и продолжают стекать вниз, оставляя за собой мокрые дорожки, словно сам город плачет светом.

Тоска стала моей постоянной спутницей. Я всё чаще начала ловить себя на том, что постоянно прислушиваюсь к звукам за дверью, за окном, вздрагиваю от каждого звонка и сообщения, в надежде, что он всё же звонит мне, пишет мне или наконец вернулся домой.

Я смотрела на танцующие в воздухе пылинки и вздыхала. Веки постепенно тяжелеют, но я не могла уснуть, когда его нет дома. Это трудно.

Звук открывающейся входной двери заставил меня вздрогнуть. Сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось, просясь вырваться на волю. Это были его шаги — тяжелые, уверенные, которые я выучила за столько дней рядом с ним.

По мне прошелся разряд. Я подскочила на месте и, позабыв обо всем на свете, побежала в коридор, в холл, где стоял

он

. Он стоял, вешал куртку на плечики, не замечая меня. Видя его высокую фигуру, все ещё в строгом деловом костюме, с тенью усталости на лице, я не смогла сдержать порыв эмоций.

— Массимо… — выдохнула я, бросаясь к нему.

Я врезалась в него, крепко обхватила руками за сильный торс и уткнулась носом в его мощную грудь. Запах его парфюма, смешанный с едва уловимой свежестью вечернего воздуха, заполнил всё моё существо. От него исходили ноты крови, усталости и пота. Всё смешалось в неразборчивый ком. Я чувствовала, как отчаянно по нему соскучилась, как мне не хватало его присутствия, его взгляда, его голоса, его прикосновений.

Массимо на мгновение замер, удивленный моей бурной реакции. Затем его руки сомкнулись вокруг моих хрупких бронзовых плеч, спрятанных под его большой футболкой. Он прижал меня к себе крепче, я почувствовала, как уходит напряжения после долгих рабочих дней с его тела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ева, — его голос, низкий и уставший, прозвучал над моим ухом. Он погладил меня по спине, ощущая, как я дрожу и боюсь, что он исчезнет из моих объятий, как гребаная тень. — Я дома. Всё хорошо.

Я впилась пальцами в ткань пиджака. Я прижалась к нему всем своим телом, продолжая зарываться носом в его грудь, жадно вдыхая родной аромат, по которому так сильно истосковалась.

— Ты не представляешь, как сильно я скучала, — я заплакала.

Сначала это были беззвучные слёзы, которые просто текли по щекам, падая на дорогую ткань распахнутого пиджака. Массимо обнял меня плотнее, его рука коснулась моей головы в мягких поглаживаниях. Я почувствовала родное тепло, и плотина прорвалась.

Всё одиночество этих дней, все эти мучительно долгие вечера в пустых комнатах, которые залиты лишь тихим, всё ещё охрипшим, детским голосом. Холодная постель, его запах, который постепенно стал покидать стены пентхауса, вся тоска по его голосу и взгляду — выплеснулось наружу.

— Хватит бесследно исчезать на работе. Дома слишком пусто без тебя… — я всхлипывала, прижалась к нему мокрым лицом, мои плечи мелко вздрагивали.

Я не могла остановиться. Слёзы душили меня, смешиваясь с прерывистым дыханием и тихими, жалобными стонами. Я цеплялась за него мёртвой хваткой, опасаясь, что он вновь растворится в своих делах и забудет про меня, оставит меня одну в этой роскошной квартире, но мне нужна совсем другая роскошь.

Я нуждаюсь только в его присутствии и в утоплении в его любви.

— Пожалуйста… — прошептала я сквозь рыдания. — Не пропадай так больше.

Массимо не говорил ни слова оправдания. Он просто сделал то, в чем я нуждалась больше всего, больше всех слов — сильнее стиснул моё тонкое, по сравнению с ним, тело в руках сильнее, будто пытался защитить от всего мира, включая от самого себя.

— Я знаю, Ева, — его голос звучал виновато и хрипло, пока он одной рукой гладил меня по голове, перебирая мягкие чистые пряди волос. — Прости.

Он наклонился ниже, коснувшись губами моего разгоряченного виска, я почувствовала, как бьется под нежной кожей пульс. Затем его губы скользнули ниже, к мокрым щекам. Он целовал мои солёные дорожки, слизывая их. Словно пытался забрать всю мою боль и тоску.

— Тише… — шептал он между поцелуями. — Я здесь. Я с тобой.

Я успокоилась.

Тишина была красноречивее любых слов. Говорили только его пальцы, гладившие меня по спине, по волосам, и мои ладони, сжимавшие ткань его костюма.

— Всё, не плачь, — он аккуратно стер последние слезинки.

Я улыбнулась.

— Я в душ, — прошептал он хрипло, наконец отстраняясь, но всё ещё удерживая моё лицо в своих сильных ладонях. Его большие пальцы нежно прошлись по мои скулам. Я почти замурчала. — Я жутко грязный. Подожди меня недолго совсем.

Я лишь кивнула, не в силах разжать объятий, и разжала их только тогда, когда он бережно поцеловал меня в лоб.

Я осталась одна. В прихожей. Слышу, как в ванной зашумела вода. Этот звук — убаюкивающий, монотонный — он казался для меня лучшей музыкой. Она значила, что Массимо дома.

Я прошла в спальню, и в этот раз на моей душе не было давящего груза. Здесь царил мой личный полумрак, разбавленный мягким светом одинокого торшера. Я подошла к постели и зажгла ароматическую свечу на прикроватной тумбочке — тонкий, дымный запах сандала и ванили. Я поправила одеяло, взбила подушки, делая это не механически, а с какой-то особой нежностью, словно готовила ложе для самой важной церемонии.

Моё тело уже знало, что он близко. Чувствительность кожи обострилась до предела. Я слышала, как стихла вода в душе, как открылась дверь в ванной, как его шаги, теперь не такие уставшие, прошли в комнату.

Когда Массимо вошел в спальню, я стояла возле окна, обернувшись на звук. Влажные волосы его были темнее обычного, несколько капель стекали по шее и терялись в полотенце, небрежно повязанном на бёдрах. Его кожа, чистая и разгоряченная после душа, теперь отдавала свежестью, мужским гелем для душа и им самим.

Сейчас он был расслаблен, но в глубине его голубых глаз всё ещё горел тот город, который не утолить и не смыть водой или мылом —

голод по мне.

В комнате повисла та особенная, густая тишина, в которой слышно было только потрескивание свечи и наше дыхание. Массимо медленно подошел ко мне, сокращая расстояние, которое казалось таким огромным минуту назад.

Массимо не стал ничего говорить опять. Он такой молчаливый, такой замкнутый, и мне хочется поскорее сорвать с него все маски, чтобы он расслабился рядом со мной и мог быть самим собой без капли лжи.

Он просто протянул руку и коснулся моего лица, убирая прядь волос, упавшую на глаза. Кончики его пальцев, до сих пор тёплые после душа. Прошлись по линии моей челюсти, они спустились к шее, где бешено пульсировала жилка.

Я закрыла глаза, молча отдаваясь его прикосновению. Моя рука легла ему на грудь, чувствуя, как ровно бьется его сердце. Я чувствовала под ладонью остывшие, уже прохладные, капли воды на его горячей коже, и это ощущение свежести и тепло одновременно сводило меня с ума. Одной рукой я пробралась дальше, скользнула назад и прижалась ладонью к твердой спине, пытаясь за несколько секунд объятий впитать всю нежность, что копилась днями и ночами.

Массимо притянул меня к себе, и наши губы встретились. Поцелуй на удивление не был жадный и торопливый. Сначала он был осторожным, пробующим на вкус, словно мы целовались впервые. Но с каждым мгновением он становился намного глубже, требовательнее, вплетая в себя все чувства о любви. Мужские руки коснулись моей спины, прижимая к себе, показывая, что я — только его, только его любимая девочка.

Его губы оторвались от моих губ только для того, чтобы тут же прижаться к виску, к закрытому веку, к уголку губ, где дрожал мой прерывистый вздох.

— Скучала? — прошептал Массимо, и его голос, низкий, с хрипотцой, отдался вибрацией где-то в самой глубине моей груди.

Я не ответила. Только сильнее вцепилась пальцами в его плечи. Я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В полумраке спальни его зрачки были расширены, поглощая радужку, делая взгляд бездонным и привлекательным.

— Глупый вопрос, — выдохнула я, и в моём голосе послышалась та самая хрупкая дрожь, которую я сдерживала весь вечер. — Я считала минуты. Серьезно. Ты бы смеялся, если бы знал.

— Я не смеюсь, — перебил он меня, касаясь губами моего подбородка. — Я тоже считал.

— Врешь же, — выдохнула я, но в этом слове не было упрека, только улыбка, которую я прятала. — Ты там в офисе, в костюме, такой важный, решаешь миллионные вопросы. Какие минуты?

Массимо чуть отстранился, поймал моё лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. Его большие пальцы гладили мои скулы так бережно, словно я была сделана из тончайшего фарфора.

— Знаешь, что я решал в офисе? — спросил он тихо. — Я сидел и смотрел на свои часы. Слушал этих идиотов, которые говорили без остановки, и думал: «У Евы сейчас обед. Она одна. Наверное, опять пьет свой противный смузи из огурца и не купила мои любимые кексы». — Он усмехнулся, но в этой усмешке было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. — Я думал о кексах, Ева. О том, купила ли ты кексы. Потому что всё остальное было просто шумом.

Я рассмеялась. Тихо, удивленно, пряча лицо у него на груди. От его слов внутри разлилось что-то горячее и тягучее, как расплавленный мед.

— Я пила смузи, — прошептала я куда-то в район его ключицы. — И купила твои любимые кексы. Хотела попробовать их и понять, что в них такого вкусного… А потом поняла, что есть совсем не хочется, если ты не рядом со мной…

— Дурочка, — выдохнул он, и это слово прозвучало как самое сладкое признание.

Я подняла голову, встретила его взгляд.

Моя рука легла ему на грудь чуть левее, туда, где под кожей сильно билось сердце.

— Массимо, — позвала я тихо. — Ты так устал. Может, тебе правда лечь? Я просто посижу рядом. Подержу за руку.

Он перехватил мою руку, поднес к губам и поцеловал в самую середину ладони, медленно, чувственно, глядя мне прямо в глаза.

— Я устал, — сказал он, целуя каждый мой палец по очереди. — Я устал от людей, которые говорят на языках, которых я не хочу слышать. — Он прижался губами к моему запястью, туда, где пульс бился часто-часто, как у пойманной птицы. — Я не устал от тебя. Я соскучился по тебе. По тому, как пахнет твоя кожа. По твоему голосу. По тому, как ты молчишь рядом.

— Я не молчу, — прошептала я, но голос предательски дрогнул. — Я говорю.

— Говори, — разрешил он, отводя руку и медленно,

очень медленно

проводя пальцем по горловине моей футболки, останавливаясь ровно там, где начиналось тепло моего тела. — Я хочу слышать твой голос. Я два дня сходил с ума по твоему голосу.

Я запрокинула голову, когда его палец скользнул ниже, по ключице, оставляя за собой дорожку мурашек.

— Я боялась, — призналась я вдруг, шепотом, почти неслышно. — Глупо, да? Я знаю, что ты вернешься, ты всегда возвращаешься. Но каждый раз, когда ты уезжаешь, я боюсь. Просто... просто, потому что мир без тебя... он какой-то ненастоящий. Как декорация. Не такой, который мне хочется видеть и в котором мне хочется жить.

Массимо замер. Его рука, только что творившая сладкое безумие, легла мне на затылок, притягивая ближе. Он поцеловал меня в лоб, долгим, спокойным поцелуем.

— Ева, — сказал он твердо, и в этом голосе не осталось ни капли хрипотцы, только сталь и нежность одновременно.

— Слышишь меня? Я всегда буду возвращаться. Потому что там, где ты — там дом. Остальное — просто ублюдская работа.

Я молчала, прижимаясь щекой к его груди, слушая, как бьется сердце, как успокаивается дыхание. Мои пальцы чертили узоры на краю полотенца, такого беззащитного сейчас на его бедрах. У него такой красивый член, господи…

Массимо усмехнулся уголком губ, и в его глазах зажегся тот самый опасный огонек, от которого у меня всегда подкашивались колени.

— Соскучилась по моему члену, маленькая извращенная девушка? — спросил он, склоняясь к моему уху. Его дыхание обожгло мочку. — Милая, ты слишком открыто пялишься на него, — его губы коснулись шеи, заставляя меня выгнуться навстречу.

Я тихо засмеялась, запуская пальцы в его влажные волосы, откидывая их назад, чтобы видеть это лицо — уставшее, родное, любимое до дрожи.

— Массимо, — выдохнула я, глядя на него снизу вверх, и в этом выдохе было всё: и два дня тоски, и этот вечер, и предвкушение ночи. — Забудь обо всём. Прошу.

— Уже забыл, — ответил он, и его руки наконец обрели полную власть над моим телом, прижимая к себе так, что между нами не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни пустоты. — Я помню только тебя.

Всегда только тебя.

Слова умерли. Они просто перестали быть нужны, растворившись в том электричестве, что вспыхнуло между нами снова, когда его руки наконец перестали быть нежными и стали собственническими.

Массимо подхватил меня на руки так легко, будто я весила не больше воздуха, и опустил меня на кровать. Мы вместе рухнули на постель. Подушки приняли моё тело, а он уже нависал сверху, закрывая собой свет торшера, превращаясь в единственный центр моей вселенной. Он — сверху, весь такой властный, мускулистый и доминирующий надо мной, а я — снизу, хрупкая и нежная девушка, которая полностью зависима от своего мужчины.

— Знаешь, о чём я думал, когда разлил горячий кофе на свои штаны? — прошептал он, поднимая край футболки движением, полным ленивой грации хищника. — Я думал о том, как пахнет твоя шея утром. Вот здесь.

Его губы прижались к ложбинке за ухом, и я выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его плечи. По телу прокатилась горячая волна, концентрируясь где-то внизу живота тугой пульсирующей точкой.

— А когда я опаздывал на разговоры и бежал по этажу, как ненормальный? — продолжил он, спускаясь губами ниже, к шее, к ключице, оставляя за собой влажный след, который тут же покрывался мурашками. — Я представлял, как ты смотришь на меня вот так. С этим твоим взглядом...

— С каким? — выдохнула я, хотя прекрасно знала ответ, но мне было любопытно, что же он ответит.

— С голодным, — сказал он мне в кожу, и это слово, сказанное его голосом, прошило меня насквозь. — Ты смотришь на меня так, будто я — единственная еда на земле, а ты умираешь с голоду.

Я зарылась пальцами в его волосы, притягивая ближе, не в силах выносить эту сладкую пытку.

— Я и умираю, — призналась я хрипло. — Целых два дня без тебя — это голодная смерть.

Он поднял голову, наши взгляды встретились. В его глазах полыхало что-то первобытное, тёмное, то, что обычно он держал под контролем, но сейчас, после разлуки, контроль был снят.

— Тогда ешь, — разрешил он, и это прозвучало как вызов.

Мои руки скользнули по его груди, по жестким мышцам пресса, заставляя его мышцы сокращаться под пальцами. Я изучала его заново, как карту, по которой давно не путешествовала. Каждый сантиметр его тела отзывался дрожью на мои прикосновения.

— Ты такой... — прошептала я вновь, проводя пальцами по линии его подбородка, по скулам, по губам. — Такой красивый. Это незаконно.

— Это ты у нас незаконная, — усмехнулся он, перехватывая мою руку и целуя в запястье, в ладонь, в каждый палец опять. — Украла моё сердце и даже не думаешь возвращать.

— Не дождешься, — улыбнулась я, и эта улыбка тут же растаяла под его поцелуем — таким жадным, глубоким, собственническим.

Воздух в комнате накалился до предела.

Свеча на тумбочке отбрасывала пляшущие тени на стены, и в этом полумраке они двигались в древнем, как мир, танце. Его руки знали моё тело наизусть, но каждый раз исследовали заново, находя новые точки, новые отклики, новые стоны, которые я выдыхала ему в губы.

— Я с ума сходил, — выдохнул Массимо, когда на секунду оторвался от губ, чтобы перевести дыхание. — Там, в этом чёртовом офисе. Смотрел на своё отражение в окне и думал: «Какого чёрта я здесь делаю, когда она там?»

— Массимо... — выдохнула я хрипло, выгибаясь под ним, чувствуя, как его колено разводит мои бёдра.

— Я звонил тебе и слышал твой голос, — продолжал он, покрывая поцелуями мой живот, предварительно задрав футболку. — И мне хотелось выбросить телефон к черту, сесть за руль…

— И? — спросила я, задыхаясь.

— И сделать вот это, — ответил он, и его губы коснулись самого чувствительного места, заставив меня вскрикнуть и вцепиться пальцами в простыни.

Его губы крепко сжимали мой клитор сквозь тоненькие трусики. Я зажмурила глаза так сильно, что из них полетели искры.

Мужчина отодвинул влажные трусики, я ощутила горячее дыхание на своей киске и замерла. Умелые пальцы Массимо скользнули между моих мокрых складок. Жар мигом прилил к щекам, я потеряла возможность считать секунды.

— Будь хорошей и тихой девочкой, тогда я заставлю тебя кончить от моих пальцев.

Он раздвинул мои губки и проник глубоко в мою киску, его большой палец касался моего клитора, сжимая его так сильно, что время потеряло смысл. Остались только ощущения: его горячие ладони на моей коже, его дыхание, его шёпот, перемежающийся с моими стонами. Пальцы двигались в унисон, как две половинки одного целого, наконец-то воссоединившиеся после вынужденной разлуки.

Сладкая судорога, волна экстаза, прокатывающаяся от самого центра к кончикам пальцев. Мне трудно найти слова, чтобы передать то, что происходит внутри меня.

Толчки Массимо рукой ускоряются, становятся невыносимыми, и я слышу, как непристойно хлюпает моя влажная и узкая киска.

Мне становится плохо.

Я задыхаюсь, наполненная пиком оргазма!

Тело перестает слушаться, его слегка покачивает, мышцы непроизвольно сокращаются. Внутри разрастается пустота, которую необходимо заполнить, жар, который просит выхода.

Предвкушение граничит с легким безумием, мне хочется выгнуть ещё, зарыться лицом в подушку или, наоборот, впиться ногтями в тело Массимо, чтобы он знал, насколько же мне хорошо!

Накал становится невыносимым. Мне кажется, что ещё один миг — и лопнет натянутая струна. Мой мир взрывается в оргазме.

Ощущение такое, что тело рассыпается на миллиард искрящихся частиц. Волна ослепительного, обжигающего удовольствия накрывает с головой, вышибая из легких воздух. В глазах темнеет, в ушах шумит кровь.

Я кричу, когда Массимо делает последний, финальный толчок внутри меня пальцами, и где-то в самой глубине начинаются эти сладкие, ритмичные судороги, которые выталкивают из горла стон — хриплый, чужой, но такой правильный.

Пальцы аккуратно покидают меня. Приятная истома горячо разлилась по всему телу, и мне стало невероятно дурно.

Я неуверенно открыла глаза, в которых плыло из-за яркого оргазма. Мужчина нависал надо мной, смотрел на меня, изучал мои эмоции, а его мокрые пальцы, обильно покрытые моей сладко пахнущей белой жидкостью, исчезали в его рту. Он слизывал мои соки между пальцев, вычищал их прямо на моих глазах, но мне ни капли не было стыдно.

Мои губы пересохли, сердце бьется будто в горле, но на лице — блаженная, глупая улыбка.

— Я люблю тебя, — волна откатывает, оставляя после себя невесомость. Тело становится ватным, тяжелым и одновременно невероятно легким, и свободным. — Так сильно, что это пугает.

— Тише, — прошептал он, целуя мои влажные виски, на которых выступила солоноватая испарина. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Я чувствовала, как бьётся его сердце в унисон с моим, как дыхание постепенно выравнивается, как тяжесть его тела, всё ещё накрывающего моё, становится не весом, а защитой.

Массимо устроился на спину сбоку слева от меня. Мы лежали в тишине, переплетённые, как корни вековых деревьев. Я перевернулась на правый бок и утонула в его объятиях под тяжелым и горячим одеялом.

Я водила пальцем по его горячей груди, рисуя невидимые узоры, чувствуя, как сон медленно подкрадывается к ней. Меня не волновало, что он лежал совершенно голый — перед тем, как устроиться под одеялом, он выбросил полотенце со своих бедер куда-то на пол. И теперь я могла видеть выпирающий бугорок через одеяло.

— Разденься, милая, — хищно улыбнулся Массимо. — Не хочу лежать один голым.

Я усмехнулась.

Я чувствую его взгляд намного раньше, чем поднимаю глаза — он обжигает, скользит по моим плечам, по ключицам, заставляя кожу покрыться мурашками. Я вижу этот блеск, этот голод в его голубых глазах, от которого внутри всё сжимается в сладкий тугой узел.

Медленно, глядя ему прямо в глаза, я берусь за край футболки. Ткань ползет вверх, открывая полоску живота. Я тяну специально не спеша, дразня, позволяя ему увидеть сначала пупок, потом ребра, потом нижний край груди. Когда ткань переваливается через голову и путает волосы, на секунду я перестаю видеть его — но чувствую, как его дыхание становится глубже, тяжелее. Освобождаясь от футболки, я встряхиваю головой и снова ловлю его взгляд. Он уже не просто смотрит — он пожирает меня глазами, изучает каждый изгиб, каждую тень, что ложится на мою кожу.

И меня это чертовски возбуждает!

Я опускаю руки к бедрам, завожу большие пальцы под резинку трусиков. Мне самой становится жарко от того, как напряглась его челюсть, как он сжал простыню в кулаке, будто боясь, что сорвется и сделает всё сам. Я медленно стягиваю их вниз, чуть приподнимая бедра, позволяя скользнуть ткани по ногам. Последнее, что их закрывает — и вот я обнажена перед ним полностью, уязвимая и безумно желанная.

В его глазах — восхищение пополам с диким, мужским инстинктом. Он не двигается, боясь спугнуть эту секунду, эту мою смелость.

Я готова удовлетворять его мужские потребности вечно.

Я откидываю край одеяла и скольжу к нему. Прохлада простыни касается разгоряченной спины, но через секунду я уже рядом с ним — под одним одеялом, в его личном пространстве, нарушая все границы. Я ложусь на бок, лицом к нему, и наши тела почти соприкасаются.

Почти.

Этот миллиметр воздуха между нами вибрирует сильнее, чем любое прикосновение.

Он не набрасывается, не хватает. Он просто смотрит, проведя кончиками пальцев по моей щеке, заправляя прядь волос за ухо. В этом жесте — нежность, которая контрастирует с тем пожаром, что я видела минуту назад.

Я улыбаюсь уголками губ, и сама делаю шаг навстречу — придвигаюсь ближе, утыкаясь носом в его шею, вдыхая запах его кожи, смешанный с терпким ароматом желания. Его рука ложится мне на талию, притягивая еще теснее, и я чувствую, как бьется его сердце — часто, сильно, в унисон с моим.

Я закрываю глаза, ощущая, как его губы касаются моего лба — легко, почти невесомо. И это лучше любых слов.

— Ммм, — промычал Массимо довольно, прижимая меня крепче. — Знаешь, я тут подумал...

— О чём? — спросила я сонно, утыкаясь носом ему в подмышку, вдыхая родной запах, смешанный с ароматом мыла.

— Завтра у нас будут гости, — сказал он между прочим, целуя ее в макушку.

Чего?!

— Гости? Кто?

— Моя тётя приезжает. Ария. И дядя Вильям. С кузиной, — его голос звучал абсолютно буднично, как будто он сообщал прогноз погоды. — Моникой.

Я замерла. Сон как рукой сняло. Я резко приподнялась на локте, уставившись на него круглыми глазами, и меня не смутило, что сейчас я буквально

вывалила

голые сиськи ему во внимание.

— Что? — переспросила я, отчаянно надеясь, что мне послышалось.

— Тётя Ария, — повторил Массимо с той же ленивой интонацией, поглаживая меня по обнаженной спине. — Дядя Вильям. Моника. Они будут завтра. К обеду.

Я села на кровати, прижимая к груди одеяло. Волосы растрепались, на щеках горел румянец, который секунду назад был от страсти, а сейчас — от шока!

— Массимо! — воскликнула я слишком громко. — Ты с ума сошёл? Почему ты говоришь мне об этом только сейчас?!

Он смеется, и я едва сдерживаюсь, чтобы не ударить его подушкой.

— А что такого? — он приподнялся на локте, с улыбкой глядя на меня. — Подумаешь, родственники. Заодно познакомишься поближе.

— Подумаешь?! — я всплеснула руками, забыв, что держу одеяло, и та живописно сползла вниз. Массимо проводил её взглядом с нескрываемым удовольствием, посмотрев на мою голую грудь, и я поспешила снова закрыть её одеялом. — Перестань пялиться! Я серьёзно! У нас бардак! У меня нет подходящих продуктов! Я не знаю, что они любят! Твоя тётя Ария — это же... это же...

— Моя любимая тётя, — закончил он, потянувшись, чтобы притянуть меня обратно в объятия. Он заставил меня лечь на его грудь. — Которая обожает Лорелей. И которая приедет не инспектировать, а просто повидаться со мной и с Лорелей.

— Но я не готова! — пискнула я, упираясь руками в его грудь, хотя сил сопротивляться не было совершенно. — Мне нужно убраться, вылизать весь дом до блеска, приготовить что-то особенное, купить продукты, придумать меню и встретить их должным образом, а не абы как!

— Ева, — перебил он, прикладывая палец к моим губам, и я покорно заткнулась. — Во-первых, в доме чисто. Во-вторых, завтра с утра мы поедем на в магазин и купим всё, что нужно. Всё, что ты только пожелаешь, даже подарок можем купить. В-третьих, они приедут не есть, а видеть нас.

— Но твоя кузина... — начала я бормотать.

— Моя кузина — восхитительная девушка. Она твоя ровесница. Вы найдете общий язык.

Я медленно выдохнула и ткнулась лбом ему в плечо.

— Я тебя убью, — пробормотала она я недовольно. — Предупреждать надо заранее!

— Я предупредил, — резонно заметил он. — Завтра они приедут. Я предупредил сегодня. Всё честно.

— Это нечестно! — возразила я, но в голосе уже прорезались смешливые нотки. — Я тебе никогда не прощу такую подлость! Ты подставил меня!

— Зато у нас есть вся ночь, чтобы ты меня простила, — прошептал он мне на ухо, и его рука снова скользнула под одеяло.

Я замерла.

Возбуждение вновь разлилось по низу живота.

— Массимо! Нам надо обсуждать меню! И уборку!

— Обсудим утром, — выдохнул он, переворачивая меня на спину и нависая сверху. — А сейчас, любимый котёнок, у нас другие планы. Тем более что завтра мы будем заняты приличными людьми.

— Ты невыносим.

— Знаю, — улыбнулся он. — Но ты же меня любишь.

— Люблю, — призналась я, сдаваясь без боя. — И за это тоже.

Я обвила мужскую шею.

— И я тебя люблю, — произнес Массимо.

 

 

Глава 29. То, что он скрывал

 

Воздух в городе в середине марта весьма обманчив. Солнце уже светит по-весеннему ярко, заставляя жмуриться и желать снять верхнюю одежду как можно скорее, но в тени небоскреб мгновенно пробирает до костей холодный, сырой ветер. Температура держится в районе 8-12 градусов тепла, однако из-за влажности и сквозняка на перекрестках кажется, что все пять и меньше. У тротуаров ещё лежат грязные серые островки подтаявшего снега, создавая впечатление неряшливости.

Я перевожу взгляд от окна к большим пакетам, стоящим на островке по центру кухни. Они наполнены продуктами, которые купил Вилсон строго по моему списку, написанному в электронном варианте.

Различные виды сыров, упаковка свежей пасты, зеленый сок холодного отжима с сельдереем и имбирем без сахара, миндальное и обычное молоко, авокадо, лосось, мясо, много фруктов и, конечно же, куда без тонны сладостей — кексы, торты, шоколадки, и всё это — сугубо желание Массимо и Лорелей, которая с радостью поддержала папу в составлении списка.

Подарки для семьи Вильямс, которые я тоже включила в список важных, необходимых покупок, уже аккуратно упакованы и убраны в гардеробную.

Разложив продукты по нужным местам, я включила ноутбук — символически говоря, я

украла

его из кабинета Массимо, чтобы включить все возможные виды рецептов для Арии, Вильяма и Моники.

Массимо уехал на очередную встречу, поцеловав меня на прощание долгим, тяжелым поцелуем, и оставил на мне взгляд, который обещал…

многое

. Но сейчас мысли были не о нем, хоть мне и хотелось думать о Массимо вечно.

Я люблю тишину, что тяжело звенит в ушах, но сегодня здесь будет довольно шумно. Я не уверена, что понравлюсь семье Вильямс, сомневаюсь, что Моника не воспримет меня, как врага, ведь она наверняка привыкла, что приезжала к Лилит, а не какой-то молодой девчонке, что училась в католической женской школе, в чьей семье заложен лишь патриархат и отсутствовало желание строить карьера, как это сделала она и её мама. Лилит явно была моей противоположностью, ничто не заставит меня усомниться в этом.

Насколько мне известно благодаря чтению различных статей об их семье, Лилит была любительницей писать книги. Особенно её любовь к книгам обострилась в период беременности, а ближе к родам она временно ушла на отдых, так и не напечатав и не дописав свою первую книгу. Она хотела связать свою карьеру исключительно с писательством и не рассматривала никакие другие варианты.

Ладно

, всё это в прошлом.

Мне пришлось готовить телятину, запеченную с розмарином и чесноком. Запах точного мяса приятно захватил всё пространство кухни, и мой желудок невольно свело от голода. Я перебила голод очередной быстрей порцией полного стакана ягодного смузи. Пусть это и не сытно, но есть я явно перехотела.

Я представила Арию, в голове прикидывая отрывки запомнившихся фрагментов фотографий, взятых из интернета. Её идеальный нос, хорошо очерченные губы, которые она всегда растягивает в улыбке на показах. Вспомнила восхитительную фигуру, что унаследовала и Моника. Длинные ноги, всегда покрытые клеймом жаркого солнца.

Рука замирает вместе с ножом, когда я разрезала огурцы, и невольно я подняла голову, увидев Мэдисон, которая только что закончила с протиранием пыли.

Я позвала Мэдисон через Массимо, чтобы она мне помогла подготовиться к вечеру. Она неоднократно видела Арию, и явно лучше меня знает,

что

предпочитает любимая тётя Массимо.

Что обо мне подумают Вильямс? Что я, очередная девушка Массимо, пытаюсь угодить им? Я не первая, не вторая, и уж точная не третья.

Всё же

. Какая

я

по счету?

Мой взгляд пробежался по внешности бывшей няни Лорелей. Строгость всё равно присутствовала, но в ней было больше домашней небрежности, что хорошо заметно в пучке, сделанном на скорую руку. Беременный живот девушки уже выпирал — пошел четвертый месяц, если я не ошибаюсь.

Я вытерла руки о полотенце — не знаю для чего, они не были запачканы или влажные. Мне хотелось занять руки, неважно чем, поэтому ладонь скользнула к моему животу — горячая кожа проступила сквозь хлопковую футболку. Иногда я задумывалась — что, если я забеременею от Массимо? Эти мысли стали всё чаще посещать мою голову, и я никуда не могла их выбросить, впрочем, я даже не пыталась сделать этого.

— Ария обожает тёмные оттенки, — напоминает девушка, сверкая по мне своими янтарными глазами, словно витражи в строгом готическом стиле на фоне каштановых волос. — Когда будешь сервировать стол, учти это, но сохрани минимализм. Моника бесится от визуального шума.

— Черная посуда? Глянцевая? Или лучше матовую? С оливковым? С бордовым? А какую скатерть тогда?

Мэдисон скривила идеальную линию бровей.

— Прошлый век, — буркнула она. — У тебя от нервов появляется безвкусица? По тебе и не скажешь.

Я прикусила губу. Было колко с её стороны.

— Извини, — поспешила Мэдисон. — Скатертью сейчас мало кто пользуется, забудь про её существование, тем более новый обеденный стол красивый и без скатерти. Возьми просто тёмно-серый сервиз, который Массимо хранит у себя в кабинете на нижней полке закрытого стеллажа.

Я захлопала глазами.

— Не удивляйся, — девушка пожала плечами и схватила отрезанный огурец, сразу съедая его. — Я прожила здесь четыре года, а Массимо я знаю целых семь лет. Мне не составляет никакого труда догадаться или знать, где и что он хранит и какие скелеты прячет в своем же шкафу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сошла с ума, если Мэдисон Кроуфорд начала меня заметно напрягать своей подозрительной манерой общения?

— Я поняла.

Мэдисон натянула широкую улыбку, в ней столько фальши, что меня передергивает, однако я старалась не подавать виду.

Мне казалось, что за последнее время я привыкла к странной холодной атмосфере этого дома. К этим мраморным полам, отражающим мои шаги, к высоким потолкам, которые сейчас словно давили на мои хрупкие плечи. Но сегодня этот холод пробирался под кожу по-другому.

Кроуфорд стояла рядом со столом, расставляла бокалы для вина и отдельную кружку для Лорелей — её любимую, с диснеевскими принцессами, и она не нарушала идиллию, наоборот, эта кружка будто добавила воздуха, словно он стал живым, а не мертвым.

Я расправляла льняную салфетку, стараясь, чтобы мои движения были такими же уверенными, как у неё. Пальцы слегка дрожали.

— Ты

слишком

сильно сжимаешь салфетки, — заметила она, её голос был ровным. — Они просто обязаны выглядеть непринужденно. Так, как будто их разложила

хозяйка

этого дома, а не неумелая

горничная

. Ты же не горничная.

Я и не хозяйка.

Я медленно разжала пальцы, чувствуя, как к щекам навязчиво прилипает противный жар.

— Спасибо за совет, — ответила я, выдерживая паузу, чтобы голос не дрогнул.

Мэдисон кивнула.

Минуты тянулись долго. Я очередной раз поправила тарелки за последние пять минут, расставленные Мэдисон. Пальцы слушались плохо — они были холодными, как атмосфера, и чужими, как Мэдисон, словно никогда мне не принадлежали.

Я смотрела на большой стол, пересчитывая посуду, и удивилась.

Тарелок больше, чем нужно.

— Мэдисон, — я посмотрела на шатенку, украшающую салат зелеными листьями. — Тарелок должно быть меньше.

— Я буду сидеть с вами, если ты об этом.

Что?

— Я не это имела ввиду.

— Родители Массимо, сам Массимо, София, Ария, Вильям, Моника, Лоре, ты и я.

Родители и София?

— Он не сказал тебе о родителях? — Кроуфорд усмехнулась, уставившись в салатницу.

Мне пришлось отвернуться. Я вновь смотрела на стол, на хрусталь, на серебро, и внутри всё сжималось от мысли, что я здесь — не жена, не хозяйка. Просто женщина. Просто девушка, которая ублажает мужика и делает всё, что он скажет.

— Ты нервничаешь, — заметила Мэдисон, даже не глядя на меня. Она появилась передо мной, как та самая тень голоса. Она поправила один из бокалов, чудь сдвинув его вправо.

— Я в порядке, — ответила я слишком быстро.

Мэдисон наконец повернулась ко мне. Её янтарно-карие глаза скользнули по моему лицу, задержались на секунду где-то на пальцах рук, поднялись обратно. В её взгляде не было враждебности. Было что-то другое — пугающе спокойное, изучающее, как бывает у человека, который рассматривает новую мебель в комнате.

— Ты боишься его семьи, — сказала она мне не с вопросом, а с утверждением. — Моника будет смотреть на тебя с вызовом, не спорю. Она обожала Лилит. Для неё никто никогда не сможет занять её место.

Я замерла.

Лилит… боже.

Это имя висело в воздухе этого дома, как запах духов, которые давно закончились, но никак не выветривались. Они въелись в кожу, в ткань, в одежду, в ауру.

Лилит

. Первая жена Массимо. Женщина, которую он любил до безумия, как говорили в социальных сетях.

Но самоубийство…

Никто не произносил этого слова вслух. Даже сам Массимо опасался его. Но оно всегда было здесь, хоть Лилит никогда не жила в этой квартире. Оно в слишком плотных шторах, которые Массимо никогда не открывал до конца в спальне, и я поправляла это каждое утро. В комнате Лорелей, где не было ни одного зеркала на стене. В чужих осуждающих взглядах. Оно повсюду…

— Я не собираюсь ничье место занимать, — ответила я, стараясь предать голосу твердость. — Я просто хочу быть рядом с Массимо.

— Просто быть рядом, — повторила она, словно пробуя на вкус. — Звучит так…

скромно.

Она взяла салфетку и начала переворачивать те, что я разложила несколько мгновений назад.

— Что ты делаешь? — спросила я, внутри меня разлилось раздражение.

— Массимо любит, чтобы угол салфетки смотрел в сторону тарелки, — объяснила она. — Да, мелочь, но такие мелочи он замечает. Особенно сегодня, когда он

официально

представляет тебя своей семье.

Представляет.

Она сказала «представляет тебя» так, словно я новая вещица в его коллекции, которую срочно надо продемонстрировать, мол, смотрите, я пополнил свой набор.

— Ты давно работаешь няней? Давно находишься рядом с Массимо, что знаешь о нем так много? — спросила я, хотя знала ответ. Я просто хотела слышать, как она говорит. Может быть, в её голосе было что-то, что могло бы мне объяснить ответы на многие терзающие разум вопросы.

Мэдисон свернула губы в трубочку.

— Массимо взял меня на работу, когда у меня был денежный кризис за год до рождения Лорелей, тогда у меня умерли родители из-за аварии, бизнес отца полетел, я не могла его возобновить, потому что не хватало финансов. Денег Массимо прекрасно хватило бы покрыть все расходы, — сказала она. — Лилит уже была беременна, когда мы подписали контракт. Она хотела, чтобы рядом с ней и с ребенком был тот, кому она может доверять, кроме Массимо, который сутками пропадает на работе. С тех пор ничего не изменилось. Он всё также погружен в свою работу с головой.

Она замолчала, и в этой паузе мне послышалось что-то тяжелое, то, что она недоговаривала.

— А потом Лилит не стало, — продолжила кареглазая. — И я осталась по просьбе Массимо. Он сказал, что не сможет без меня.

Её длинные тонкие пальцы коснулись хрустальной вазы с нежными цветами, на секунду мне показалось, что она смотрит на свое отражение в полированной поверхности.

Она подняла на меня глаза, и я увидела в них то, чего никогда не замечала — или не хотела замечать, то, чего всегда боялась.

В них была история

. Слишком долгая история, слишком близкая, слишком…

интимная.

Я задохнулась.

— Вы знакомы семь лет.

Кроуфорд улыбнулась легкой, едва заметной улыбкой, которая не коснулась её глаз.

— Семь лет, — подтвердила она. — Мы познакомились, когда мне было восемнадцать.

Она отошла к окну и посмотрела в него. В вечернем свете её профиль казался вырезанным из старой фотографии — часть этой жизни, часть этого дома,

часть Массимо

, в которую я ворвалась.

— Семь лет я наблюдаю. Слушаю. Понимаю его без слов.

Девушка шагнула обратно ко мне, и я невольно напряглась, опустившись на стул. Мэдисон повторила действие, сев напротив меня.

— Я знаю, где он хранит то, что никто не должен видеть, — продолжила она, но голос стал тише, словно она повеяла мне секрет. — Знаю, в каком ящике лежат его письма, которые он не отправил. Какую книгу может открыть, когда не может уснуть и думает, что все спят. Какой запах он любит настолько, что заставляет его замереть на пороге и смотреть в одну точку расслабленным.

Шатенка поправила волосы, я почувствовала её запах — горьковатый миндаль и что-то цветочное, слишком сладкое для этой ледяной дамы.

— Знаю, какие скелеты он прячет в шкафу так отчаянно, — произнесла она, в голосе вдруг послышалось что-то, от чего у меня сжалось сердце, чего я не могла определить точно. То ли предостережение. То ли торжество. То ли…

боль?

— В его личном шкафу, Ева. В том, куда он никого не пускает.

Даже тебя.

Она замолчала, и тишина в комнате стала почти физической. Я слышала, как стучит моё сердце. Как где-то что-то скрипнуло. Как упала детская мягкая игрушка в комнате.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила я, и мой голос был сиплым, чужим.

Мэдисон смотрела на меня долгих пять секунд. Или пятнадцать. Я потеряла счет времени. В её взгляде было что-то такое, от чего мне хотелось спрятаться, закрыться руками, отступить. Но я не шевелилась, сжимала край стола.

— Ничего, — ответила она наконец. — Я просто хочу, чтобы ты понимала: ты следишь за

его

ребенком. Ты спишь в

его

постели. Ты называешь себя

его

и ждешь дня, когда сможешь назваться

его

женой и стать матерью для

его

ребенка.

Мэдисон склонила голову набок, и в этом жесте вдруг проступило что-то пугающе знакомое. Я не могла понять, что именно. Какая-то интонация, какой-то поворот головы, который я видела у Массимо, когда он был недоволен или раздражен. То, что делало их близкими людьми, и мне пришлось проглотить целый комок ревности и боли.

— Но ты не знаешь

его

, Ева, — сказала она. — Не так, как знаю я. Не так, как знала Лилит. Ты знаешь того Массимо, которого он показывает тебе. А я знаю того, кто остается, когда наступает кромешная тьма.

Откуда-то издалека доносился смех Лорелей. Счастливый, беззаботный смех.

Я вскользь посмотрела в глаза Мэдисон, и успела увидеть в них то, что заставило меня забыть, как дышать.

— Я была здесь до тебя, — сказала она тихо, почти шепотом, который был громче любого крика. — И я буду здесь после.

— Что было между вами? Что-то… интимное? — мне всё тяжелее и тяжелее дышать.

— Милая моя, между нами было многое, — вздохнула она с той интонацией, с которой говорят с капризным, но глупым ребенком. — Если бы это было что-то, что можно рассказать словами за пять минут на кухне, это были бы не тайны и скелеты, а так, пара пустяков. Массимо — сложный мужчина. Он любил одну женщину настолько сильно, что она до сих пор стоит между вами, даже будучи мёртвой. Он хранит её платья в кровати спальни, её фотографии — в телефоне под паролем, а её секреты... её секреты она унесла с собой. Но я-то была здесь. Я видела всё. И я молчу. Я — его тишина. И у меня с ним есть своя история, произошедшая задолго до Лилит.

В её словах было что-то большее, чем просто желание уязвить меня. В них была история. Слишком долгая история. Слишком близкая. И она не рассказала мне всего. Я это чувствовала каждой клеткой.

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить, когда впервые заметила это и заметила ли это — странное напряжение между Массимо и Мэдисон. Не враждебность. Не холод. Что-то другое. Что-то, что висело между ними, как тайна, которую они оба носили, но никогда не произносили вслух.

А что, если эти скелеты, о которых она говорит, — не просто фигура речи? Что, если она знает что-то такое, что перевернет все, что я знаю о Массимо? Что, если

она — часть

этих скелетов?

Семь лет. Она знает его семь лет. Она была здесь до меня. И она будет здесь после.

Я была здесь чужая. Я всегда была здесь чужая. И Мэдисон знала это.

— Расскажи мне, — тихо попросила я, коснувшись ладонью прохладных пальцев Мэдисон. —

Пожалуйста. Всё

. Всё, что было между вами. У нас ещё есть время до его возвращения.

Мэдисон выдохнула, я видела, как опустились её плечи.

— Это было на корпоративе, — голос Мэдисон стал глубже, медленнее. — Я тогда работала в отделе аренды коммерческой недвижимости Стокгольма, заменяла своего отца на срок его болезни, а он... он был клиентом. Крупным. Швед с холодными глазами и очень дорогим костюмом, который сидел так, будто он в нем родился.

Я подалась вперед, вслушиваясь в её слова, наполненные горечью.

— Я встала, чтобы поправить проектор, и споткнулась об провод. Прямо перед всеми. Идиотка, боже... — Мэдисон криво улыбнулась, но в глазах блеснула та самая искра. — Он поймал меня за талию. Не за локоть, не за руку, а за талию, Ева. Его ладони были горячими, даже через блузку. Он ничего не сказал, просто посмотрел сверху вниз, и у меня подкосились ноги. В прямом смысле. Я забыла, зачем вставала.

Она отпила глоток холодной воды из прозрачного стакана, и я заметила, как дрогнул бокал в её пальцах.

— Мы сблизились очень… быстро. Я даже не помню, как мы перешли на «ты». Просто однажды вместо встречи в переговорной мы оказались у меня в квартире. Шел ливень, и он сказал, что ненавидит мокрую обувь. Это было смешно. Мы пили плохой виски из моих кухонных кружек, потому что у меня не было нормальных бокалов. Он сидел на моем обычном диване, такой огромный, такой чужой, и смеялся над моими книгами на полках. А потом... — она замолчала, и в паузе повисло напряжение.

— Что?

— Потом он стал приходить каждый день, — продолжила Мэдисон. — Это было не «я тебя люблю». Это было... наваждение. Мы разговаривали часами. Занимались сексом. Грубым. Жестким. Страстным. Собственническим. Таким, от которого у меня до сих пор бегут мурашки по телу, и даже мой муж не может заставить меня кончить и трястись от оргазма так, как заставлял это делать Массимо. От Массимо особое возбуждение. Не такое, как от других. Он доверял мне свои страхи, представляешь? Этот железный человек всё же чего-то боялся. Он говорил, что со мной ему не страшно провалиться. Я знала все его пароли, его слабости, его мечту стать Доном, как его отец. Но он... — голос дрогнул, — он не любил меня. Не той любовью. Я была для ним самым надежным человеком в мире, но не женщиной, ради которой он бы проснулся и подумал: «Боже, как я счастлив. Я так люблю её».

— А ты? — прошептала я.

— А я тонула. Я забеременела через три месяца. И когда я сказала ему, увидев две полоски на тесте, сидя на полу в ванной... он не обрадовался. Он не испугался. Он просто сел рядом и сказал: «Значит, будем жениться». Спокойно, как о чем-то давно решенном. — Мэдисон провела пальцем по краю стакана. — Я тогда не поняла ужаса этой фразы. «Значит, будем». Потому что

надо

. Потому что я была подходящей матерью для его наследника или наследницы.

Я почувствовала, как у неё пересохло в горле.

— Мы начали планировать свадьбу. Я выбирала платье, а он в это время заключал сделку вместе с Данте в Милане. Я присылала ему образцы салфеток, а он присылал мне фотографии яхт. Я думала: «Ничего, ребенок все изменит. Он полюбит меня через ребенка». Глупая. — она горько усмехнулась. — А потом я упала.

— Упала? — переспросила я удивленно.

— Выходила из примерочной. Пол был скользкий, я наступила на подол платья. Это было так нелепо, так глупо. Я ударилась животом об угол кресла. — Мэдисон коснулась своего низа живота, будто снова чувствуя ту боль. — Я лежала на холодном полу в свадебном салоне, смотрела на эти дурацкие люстры и чувствовала, как мир сжимается. Я кричала. Не от боли. От ужаса, что я теряю его последний шанс. Потом больница, капельницы, тишина. И пустота.

Я замерла снова.

— Он прилетел через шесть часов. Он был бледнее, чем стены реанимации. Я подумала: «Сейчас. Сейчас он заплачет, сейчас он скажет, что мы справимся, что я ему нужна». — глаза Мэдисон стали сухими и блестящими, как стекло. — Он вошел, сел на край койки, взял меня за руку. Спросил: «Ты как?». А потом... он облегченно выдохнул. Я почувствовала это. Не горе.

Облегчение

. Он понял, что теперь мы не должны. Свадьбу отменили на следующий же день. Не было скандала, не было слез. Просто его секретарша позвонила в ресторан и отменила банкет.

— Боже, Мэдисон... — прошептала я, чувствуя, как моя собственная грудь сдавливается от боли.

— Он просто... отменил свадьбу. Как встречу. И это было убийственнее любых слов.

Я не заметила, как по моей щеке скатилась слеза. Я смотрела на Мэдисон — красивую, ухоженную женщину с обручальным кольцом на пальце, жену другого, любящего и надежного мужчины, и она беременна от другого. От своего мужа.

— Если бы я не потеряла ребенка, он бы женился на мне. Может быть, он полюбил бы меня. Даже если и нет, у меня бы остался кусочек Массимо…

Мэдисон сильнее сжала стакан в руках, делая очередной судорожный глоток.

— Он был нужен мне, но я не была нужна ему.

Она продолжала любить мужчину, который никогда не любил её. Им было хорошо вместе, они доверяли друг другу, но это было ничего иное, как всего лишь секс хороших знакомых. В её нынешнем браке всё хорошо. Слишком хорошо. А с Массимо была правда. Страсть. Эмоции. Похоть.

Кроуфорд не просила, чтобы я обняла её и начала жалеть. Её любовь к нему — это просто способность выжить после того, как он убил её сердце, её душу, всю её внутри. И я не представляю, как она по сей день разговаривает с ним на равных, спокойных тонах, когда внутри неё всё бушует штормом?

— Мне жаль, что тебе пришлось пережить это.

— Тебе не нужно сочувствовать мне, — резко сказала она. — Просто… будь осторожна, ладно? Массимо своеобразный мужчина. В один день ты смотришь на него влюбленными глазами, строишь с ним будущее, а в другой день он разобьет тебе сердце своим холодом. Не зря же его прозвали айсбергом. И смысл вовсе не в голубых глазах. Не погружайся в его воды с головой.

— Хорошо.

Девушка поспешила вытереть проступившие слезы и натянула улыбку, оголив белоснежные ровные зубы.

— Я помогу Лорелей одеться, — быстро сменила тему Кроуфорд, но я не смела её одергивать. Ей больно говорить о Массимо, значит, я не буду напоминать ей о нем. — Ты тоже иди одевайся. Они приедут совсем скоро.

Мэдисон поспешила исчезнуть из гостиной, оставив после себя лишь опустевший стакан. Я заставила себя встать и направилась в спальню.

Семь лет.

Так долго она его любит, а ему всё время было плевать на её чувства. Он доверял ей, говорил, просил, но никогда не любил. А что, если бы не произошел выкидыш? Если бы они всё же поженились?

Тогда я бы не была здесь. Не было бы Лорелей. Не было бы ничего того, что я имею сейчас.

Короткое черное платье с короткими руками, длиной мини. Ткань гладкая с мягкой текстурой, благодаря чему я чувствовала себя комфортно. Моё платье имеет приталенный силуэт с расклешенной юбкой, что сразу придало моему образу элегантность и женственность. Золотые пуговицы спереди добавили строгий и классический акцент. Волосы я решила оставить распущенными, лишь расчесала.

Когда я вышла, я обратила внимание на Мэдисон и Лорелей, и на моих губах появилась улыбка.

Мэдисон оделась просто, так, что голубая хлопковая рубашка скрывала её выпирающий беременный живот. Льняные брюки прямого кроя молочного цвета, и главный элемент её образа — коричневый кожаный ремень.

Лорелей обошлась красивым платьем, похожее на летнее, выполненное в голубых и темно-синих тонах с принтом голубых роз.

— Прекрасно выглядишь, — Мэдисон искренне улыбнулась.

— Моя мама всегда прекрасна, — возмутилась Лорелей.

Я вздрогнула, услышав, как в прихожей открылась вдерь, раздались голоса — Массимо что-то говорил про бизнес, знакомый голос Софии, Дианы, и тишина остальных. Громкие, уверенные и одновременно чужие.

Я выдохнула, расправила плечи и пошла встречать семью Массимо.

Первая мне в глаза бросилась Моника. Высокая девушка со смуглой кожей, длинные худые ноги, которые так и покоряют подиум. На ней коричневый свитер, вероятно, выполнен из трикотажа. Черные брюки-палаццо. Легкая струящееся ткань из вискозы или шифона удлиняла ноги девушки сильнее. Коричневый ремень, подчеркивающий талию, и маленькая сумочка «Chanel» на цепочке в цвет ремня и свитера.

София стояла рядом, полная противоположность Монике — светлая, нежная и элегантная. Твидовый нежно-розовый пиджак классического кроя. Хлопковые белые брюки создают свежий и стильный образ. В руках София держит белую сумку «Lady Dior».

— Привет, — произнесли девушки в унисон. София улыбнулась, а Моника посмотрела на меня так, словно я убийца.

Господи.

— Привет, — я больше ничего не смогла из себя выдавить.

Ария обнимала Мэдисон, говоря ей какие-то добрые слова по поводу беременности. Диана оставалась рядом со своим мужем, придерживая его за локоть. А на руки Массимо уже успела прыгнуть Лорелей.

— Рада вас видеть, мы можем познакомиться поближе за столом, — немного увереннее и громче сказала я, и поймала на себе ещё один презрительный взгляд Моники.

Да что не так с этой фурией?!

Мэдисон смогла пригласить гостей в гостиную вместо меня, и я мысленно благодарила её за это. Я была словно в ступоре, и не понимала, почему я нервничала. Я чувствовала себя чужой, а взгляд Моники говорил сам за себя — мне здесь не рады, в этой семье Аристонов мне нет места, невзирая на то, что я тоже дочь Дона.

Голоса родственников Массимо затихли за дверями гостиной, куда их проводила Мэдисон. Я слышала сквозь стены приглушенный смех Софии, звон посуды. Но я осталась в коридоре. Мне срочно нужно было перевести дыхание. Чувствую себя униженной. Мне требуется привести мысли в порядок из-за разговора с Мэдисон, из-за её правды и из-за Моники, которая убивает меня своими лазерами в глазах. Это всё засело под кожей, как болезненная заноза.

Я стояла у стены, прижав лопатки и ладони к ней. Желудок скручивает от волнения, от голосов, от всего, что творится здесь и в моей голове.

И тут я услышала шаги.

Тяжелые, уверенные, расчетливые. Я узнала их из сотни других — так ходил только он. Массимо.

Он появился из-за угла, и в полумраке коридора его фигура казалась высеченной из темного камня. Безупречный костюм, расправленные плечи, лицо, которое минуту назад, вероятно, улыбалось семье, а сейчас было сосредоточенным и серьезным.

Он не спросил, почему я не в гостиной. Он вообще ничего не сказал. Просто подошел, взял меня за талию — по-собственнически, как берут свою вещь, — и властно притянул к себе.

Я почувствовала тепло его ладони сквозь ткань платья. Запах его одеколона — мужской, терпкий, древесный, с горьковатой нотой, от которого у меня закружилась голова. Он наклонился, и я увидела вблизи его глаза — голубые, внимательные, в которых сейчас не было ничего от того холодного мужчины, которого боялись.

— Ты в порядке? — спросил он тихо, почти шепотом. — Я видел твое лицо, когда мы вошли. Ты сильно побледнела.

Его голос — низкий, с хрипотцой — всегда действовал на меня по-особенному странно. Успокаивал и будоражил синхронно.

— Я в порядке, — ответила я, и мои губы сложились в улыбку. Ту самую, которая появлялась для него одного. Только для него. — Правда. Просто… много всего.

— Много всего, — повторил он, смакуя, в его голосе проскользнула тень усмешки. — Это твой способ сказать, что моя семья уже успела тебя утомить?

— Нет, что ты! — резко сказала я. — Я с ней толком не говорила. Я просто… задержалась. Привыкаю!

Он не стал расспрашивать. Вместо этого его рука на моей талии сжалась, и он наклонился ещё ниже, коснувшись губами моего лба. Поцелуй был легким, почти невесомым, но я ощутила, как по всему телу разливается родное тепло, вытесняя холод, который Мэдисон и Моника оставили в моей груди.

— Я скучала, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Но я не жалела.

Слова прозвучали глупо. Он уехал утром. Всего несколько часов назад. Но это была правда. Каждый раз, когда он выходил за дверь, я чувствовала, как дом становится пустым.

Массимо посмотрел на меня. В его глазах мелькнула искра страсти, нежность и удивление вперемешку. Он снова наклонился и поцеловал меня.

На этот раз иначе.

Не в лоб, не в щеку. В губы.

Медленно, глубоко, страстно, так, что я забыла о существовании родственников, о Мэдисон, о тайнах, о выкидыше, обо всем. Остались только его губы, его руки на моей спине, его горячее дыхание, смешавшееся с моим.

Я прильнула к нему, и он в ответ прижал меня ближе. Так сильно, так крепко, что этот жест — собственнический, требовательный, властный — каждый раз вызывал у меня затрудненное дыхание и влагу между ног.

— Я тоже скучал, — сказал он томно.

 

 

Глава 30. Тень Лилит

 

Горячее дыхание обожгло мне ухо, скользнуло вниз по шее, и по коже побежали мурашки — острые, колючие, такие, что захотелось зажмуриться и просто рухнуть в эту вибрацию. Его слова всё еще звенели в голове: он скучал. Черт возьми, он, Массимо Аристон, скучал по мне. От этой мысли сердце сорвалось в ребра, как бешеное, а губы сами собой поползли в стороны, растягиваясь в дурацкую, совершенно девчачью улыбку, которую я никак не могла контролировать. Массимо смотрел на мои губы с нескрываемым, почти собственническим удовольствием, и в его темных глазах плясали черти.

— Насколько сильно ты скучал по мне, Массимо? — я поднялась на носочки, шепча.

Мои губы оказались в миллиметре от его рта. Я чувствовала тепло его кожи, запах салона автомобиля и дорогого парфюма, смешанный с чем-то непонятным, чисто мужским. Ещё одно движение — и я бы попробовала его на вкус. Казалось, воздух между нами затвердел и стал стеклянным.

— Ты не представляешь насколько, — повторил он, и его губы почти коснулись моего уха, когда он это сказал. Внутри всё сжалось в сладком спазме.

Легкая улыбка, дразнящая и наглая, коснулась моих губ. Я сделала шаг назад, ловко, словно танцуя, выскальзывая из кольца его рук. Внутренне я вся сжалась в ожидании.

Ну же

. Я молилась, чтобы он сгреб меня в охапку, прижал к стене, чтобы выбил из меня этот напускной холод, показав,

кому

именно я принадлежу каждой клеточкой своего тела. Моя надежда была горькой и жадной.

Но он не прикоснулся. Его руки просто упали вдоль тела.

Разрушительная тишина. Я удивилась так болезненно, что внутри словно лопнула струна. Кислород будто выкачали из легких, и вместо надежды внутри разлилась ледяная, звенящая горечь. Но я не подала виду. Всеми силами удержала на лице маску безразличия, хотя внутри уже всё крошилось.

— Нам нужно идти, — сухо бросила я, голос звучал как чужой, картонный.

Он только кивнул. Он просто кивнул! Я отвернулась, чтобы он не видел, как я закусила губу до боли, пытаясь заглушить новую волну разочарования.

В углу гостиной тихо, почти интимно играла небольшая колонка, она пыталась разбавить накаленную обстановку в комнате. Взгляд Моники буравил мне висок, и я чувствовала себя насекомым под микроскопом. Тяжелый, подозрительный, полный немого осуждения. Я изо всех сил старалась не ежиться, не смотреть в её сторону, но этот взгляд, липкий и неприятный, прилип к коже, вызывая желание помыться и растереть кожу мочалкой до крови.

И я не имею права злиться. Моника насторожена — это нормально. В ее глазах я никто. Просто очередная игрушка, пустое место, которое посмело занять пьедестал, где раньше стояла великолепная, обожаемая всеми Лилит. Жена. Мать. Святая женщина, чей образ здесь, кажется, разлит в самом воздухе. А я — лишь незнакомка без статуса, без кольца, без права голоса. Пыль на ветру. Такова жизнь и её гребаная мораль.

Моника ничего не говорила. Ни одной грубости, ни одного косого слова. Но её лицо — боже, это кислое, надменное выражение — кричало громче любой брани. Оно говорило: «Тебе здесь не место». От этой гнетущей, напряженной атмосферы к горлу подступил тошнотворный ком. Меня буквально мутило. Желчь обожгла корень языка, и мне пришлось сделать глубокий вдох, судорожно сжимая под столом вспотевшие ладони. Какой смысл устраивать скандал на пустом месте, если она не произнесла ни звука? Формально она чиста.

Она и не скажет.

Она не посмеет открыть рот. Как минимум, потому что уважает своего кузена Массимо. А меня она не уважает. Я не заслужила этого. Может, пока что. А может, и не заслужу никогда. И от этого осознания внутри разрасталась болезненная пустота.

К счастью, за столом я оказалась втиснута между Софией, младшей сестрой Массимо, и Дианой, их матерью. Напротив сидел он, а где-то сбоку пылала своим молчаливым презрением Моника. Я была девушкам, они позволяли мне не дышать с Моникой одним воздухом.

— Лорелей очень понравился наш подарок, — негромко сказала София, мягко толкнув меня локтем и кивая в сторону маленькой дочери Массимо.

Я перевела взгляд на Лорелей. Девочка с яростным увлечением терзала картонную коробку, отдирая скотч крошечными пальчиками. Внутри была очередная Барби. Я видела в её комнате невероятно красивый и большой кукольный домик, забитый мебелью, одеждой и десятками других кукол.

— У неё этих кукол целый дом, — я машинально отрезала кусочек от огурца. Нож скрипнул по тарелке. Это выглядело дико глупо. Я отправила холодный ломтик в рот и начала жевать. Огурец казался безвкусным, резиновым. Я с трудом проглотила его, чувствуя, как кусок царапает пересохшее горло. Есть не хотелось совсем.

— Поверь, будь у вас особняк, половину него Массимо бы забил игрушками и платьями для Лорелей, — отмахнулась София с легкой, понимающей улыбкой. — Он обожает её. И всегда будет баловать. Пылинки сдувать.

— И контролировать, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Я с глухим стуком отложила приборы. Пальцы тут же нашли спасение — начали нервно терзать льняную салфетку на коленях, сминая и скручивая ткань.

— Контроль заложен в крови у всех мужчин в нашей Семье, — сделала она акцент на последнем слове, подразумевая ещё и Моретти, с которыми очень много десятков лет они знакомы.

— Данте разве следит за Эвелиной?

Я никогда бы не подумала о таком. Когда я их видела, мне казалось, что он настолько холоден, что ему плевать на свою жену, несмотря на кучу статей в интернете, буквально кричащих об их большой любви.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— О, даже больше, — блондинка усмехнулась. — Как раз Данте и научил этому Маттео, который расставил камеры везде, чтобы следить за мной.

По моему позвоночнику, от самого копчика до затылка, пробежал ледяной холодок ужаса.

— Жуть какая… — прошептала я, чувствуя, как пересыхает во рту. — И давно Маттео этим занимается?

— Достаточно, чтобы распугать всех парней, с которыми я пыталась познакомиться, — она театрально закатила глаза, но я видела, как дернулся уголок её губ. — Мои родители уже решили, я выйду за этого параноика Маттео, хоть они и не говорят мне. Я давно поняла это. Но мне нравится дразнить его. Это моё маленькое развлечение.

Девушка тяжело вздохнула и поднесла к губам бокал с ягодным морсом. Сделала глоток, и выражение её лица мгновенно сменилось на детский восторг.

— Бог мой, что это? Ты сама его делала?

Я почувствовала, как от смущения и неожиданной похвалы мне стало жарко. Кровь прилила к щекам, а под платьем выступила испарина.

— Д-да, — пробормотала я.

— Я буду заказывать его у тебя литрами! — София широко улыбнулась, и её радость была заразительной. — Если понадобится, мой папа заплатит любые деньги. Называй цену, не стесняйся.

— Нет, — я мотнула головой, чувствуя, как горло сжимается от благодарности к Софии, единственной, кто говорил со мной по-человечески. — Не нужно денег. Мы же, наверное…

семья.

Слово сорвалось с губ тихо, почти испуганно. Я и сама не знала, правда ли это. Но я отчаянно надеялась на это, сжимая под столом салфетку так, что ногти впивались в ладонь через тонкую ткань.

Ужин превратился в пытку. Он тянулся, и каждая минута отдавалась глухой болью в висках. Ария задавала простейшие, стандартные вопросы, от которых почему-то сводило скулы: из какой я семьи, кто мои родители, есть ли братья и сестры. Мы, Эльсен, не такая известная семья, как Аристон или Моретти, и слава богу. У нас нет их крови, их грязи, их скелетов в шкафах. Но и жаловаться нам не на что.

— Мы уважаем выбор Массимо, — заявила Ария, ставя бокал с рубиновым вином на стол. Жидкость колыхнулась, оставляя маслянистые следы на хрустале. — Раз вам с Массимо хорошо вместе, а Лорелей тебя приняла… что ж, будьте счастливы вместе.

Она улыбнулась уголками губ, но глаза оставались оценивающими, холодными.

— Спасибо, — мой голос прозвучал ровно, хотя в горле стоял ком размером с кулак Массимо.

— Какие у тебя отношения с отцом?

Я вздрогнула. Моника, молчавшая весь вечер, словно статуя с ледяным взглядом, впервые подала голос. Её карие глаза, глубокие и темные, впились в меня через стол. Я замялась, пальцы нащупали край платья и сжали его. Искренне не могла понять, зачем ей это. Мой папа — лучший отец на свете, и мне плевать, чем он занимается в своих бизнесах и с кем ведет дела. Он с детства был моей опорой и тем, за кого я всегда могу спрятаться.

— Хорошие, — коротко сказала я, изо всех сил стараясь подавить предательскую дрожь в голосе, которая выдала бы мое замешательство. — А что?

Моника лишь небрежно отмахнулась, словно смахивая невидимую пылинку со стола.

— Просто интересуюсь. Должна же я знать, что за человек появляется в нашей семье.

Сказала так, будто слово «нашей» должно было меня унизить. Я выдохнула и постаралась забыть этот момент, хотя липкий холодок от её тона еще долго сидел где-то между лопаток.

К концу ужина гостиная опустела. Девочки ушли развлекать Лорелей — их звонкий смех эхом разносился по всей квартире. Мэдисон, бледная и тихая, молча подавала мне тарелки, пока я загружала посудомоечную машину. Мужчины вышли на улицу, и как оправдался Массимо, «поговорить о мужском». Я только хмыкнула про себя, представляя, как эти разговоры пахнут сигарным дымом и виски, а ещё пистолетами и кровью.

Мэдисон в какой-то момент резко побледнела, прижала ладонь ко рту и, пробормотав извинения, умчалась в ванную. Токсикоз не щадил её даже на четвертом месяце, и я ей искренне сочувствовала. На кухне стало подозрительно тихо. Только едва слышное гудение ламп под потолком и плеск воды в мойке.

— Ты не сможешь заменить Лилит.

Голос вырос за моей спиной внезапно, будто мне в лопатки уперся ствол пистолета. Я физически ощутила, как волоски на затылке встали дыбом. Я резко обернулась, едва не выронив мокрую тарелку.

Моника стояла, небрежно прислонившись ягодицей к мраморной столешнице кухонного островка. В её пальцах лениво вращался стакан с лимонной водой и мятой, стеклянная трубочка тихо позвякивала о края. Она не пила, а просто смотрела на меня этим своим тяжелым, ничего не выражающим взглядом.

— Я не претендую на место Лилит, — мой голос, надеюсь, прозвучал тверже, чем я себя чувствовала. Я повернулась обратно к посудомойке, кладя очередную тарелку в лоток.

— Лилит была прекрасна, — мечтательно протянула Моника, и в этом «прекрасна» было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — До тех пор, пока не умерла.

Я промолчала. Что тут скажешь? Ком горечи подкатил к горлу. Я продолжала механически раскладывать приборы, надеясь, что она уйдет. Но она не двигалась. Я чувствовала её взгляд на своем позвоночнике, как лазерный прицел.

— Ева, — позвала она меня снова, и на этот раз её голос был мягче, но от этого еще тревожнее, страшнее.

Я обернулась. Брюнетка отставила стакан на столешницу и теперь стояла прямо, обхватив себя руками за плечи, словно ей вдруг стало холодно.

— Пообещай мне кое-что, — её взгляд стал требовательным, а голос приказывающим. — Пообещай, что когда ты родишь ребенка для Массимо, и если вдруг поймешь, что тебе морально или физически плохо… невыносимо плохо, так, что земля из-под ног уходит… ты скажешь ему. Ты попросишь у него помощи. Не замыкайся в себе.

Мои руки замерли. Я так и стояла с таблеткой для мытья посуды, зажатой между большим и указательным пальцами. Маленькая, блестящая капсула с порошком казалась мне сейчас единственным реальным предметом во всей вселенной. Я ошарашенно уставилась на девушку напротив. Моника смотрела так пронзительно, что у меня заслезились глаза.

— Обещай, что никогда не будешь врать ему, — продолжила она, и её голос зазвенел от едва сдерживаемой муки. — Обещай, что если он что-то сказал тебе, ты послушаешь его. Даже если он скажет тебе отдать ему свой телефон. Даже если это покажется тебе дикостью.

Обещай

.

Я открыла рот, но оттуда вышел лишь немой, жалкий звук. Воздух на кухне стал спертым, тяжелым, пахнущим лимоном.

— Обещаю, — наконец вымолвила я хрипло. — А теперь объясни.

Моника тяжело вздохнула, я услышала усталость в её вздохе.

— Лилит покончила с собой из-за послеродовой депрессии, — начала она, и я молча кивнула, боясь спугнуть её откровенность. — Но было что-то еще. Что-то, о чем она не говорила Массимо. Я не знаю, что именно, но я это видела по глазам, по тому, как она вздрагивала, когда звонил телефон. Она врала всем, что у неё всё в полном порядке. Врала с улыбкой. Даже своей лучшей подруге, которая тоже внезапно умерла из-за самоубийства через несколько дней, она ничего не сказала. Будто что-то… ужасно пугало её. Или кто-то. Я не знаю.

Моника замолчала на секунду, переводя дыхание, а я стояла, прикованная к полу, боясь сделать вдох.

— Я пыталась узнать, но Лилит была упряма, как Массимо, — с горечью усмехнулась Вильямс. — И я уверена, всем своим нутром чую, что среди нас есть кто-то, кто довел Лилит до ручки. Кто-то, кто приложил руку к её самоубийству. Только доказательств у меня нет. Ни единой зацепки.

— Ты говорила об этом с Массимо? — прошептала я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

— А что я ему скажу? — Моника горько скривила губы. — У нас нет доказательств. Ничего. Массимо хотел прочесть её личный дневник. Он знал, что она вела его, исписывала страницы каждую ночь. Но после её смерти он исчез. Испарился. Массимо перерыл весь дом, когда Лилит умерла, и не нашел его. Он пожалел, что не сделал этого раньше, пожалел, что не контролировал его так, как учил его Аарон, как учил его Данте, как повторял ему одно и то же Маттео. Он никого не послушал и пожалел.

Она шагнула ко мне, и теперь мы стояли почти вплотную. Я чувствовала запах её духов. Она положила свою прохладную ладонь на мое запястье и сжала его, почти до боли.

— Будь честна с ним, — настояла она, и её голос опустился до шепота. — Я тебя умоляю. Вторую потерю жены он просто не выдержит. Сойдет с ума окончательно. Понимаешь?

— Окончательно? — переспросила я, и сердце болезненно сжалось.

— Да, — Моника отстранилась и пожала плечами, будто сказала что-то само собой разумеющееся. — Ты разве не замечаешь, каким он бывает вспыльчивым? Как резко меняется его настроение? Или… — она замялась, всматриваясь в мое лицо с интересом, — когда он говорит сам с собой? Ты видела это?

Я прикусила губу так сильно, что почувствовала на языке металлический привкус крови. Я никому не рассказывала об этом. Но да, я знаю этот его взгляд в пустоту, этот едва слышный шепот или яростный крик, обращенный к кому-то невидимому. И я сама… я сама иногда говорю с собой. Вернее, с тенью. Черной или серой, молчаливой тенью, которая приходит ко мне, стоит, ходит и смотрит. Она появилась после смерти Сэма, и раньше навещала меня редко. Но стоило мне сойтись с Массимо, как она зачастила. Будто питается нашей общей болью.

— Я поняла, — наконец выдавила я, чувствуя, как дрожат губы.

— Я очень на это надеюсь, Ева. Очень. Пожалуйста, не подведи.

Моника небрежно допила остатки своего напитка, звучно поставила пустой стакан в посудомойку и, не сказав больше ни слова, просто ушла. Её шаги гулким эхом разнеслись по коридору. Я осталась стоять одна, посреди большой, стерильной кухни, сжимая в руке уже начавшую подтаивать таблетку для мытья посуды. Тишина давила на уши. В углу комнаты, мне показалось, на секунду сгустилась тень, но стоило моргнуть, как она исчезла.

В этот момент в кухню, шатаясь, вошла Мэдисон. Она судорожно прижимала к лицу мокрое холодное полотенце, и капли воды стекали по её шее за воротник блузки. Ее лицо было белее этого самого полотенца.

— За мной приехал муж, — хрипло, почти неслышно выдохнула шатенка. Глаза у неё были красные и воспаленные после рвоты и, наверное, слез. — Прости, Ева, я не смогу помочь тебе с уборкой. Мне… правда ужасно плохо. Голова кружится. Прости.

— Конечно, поезжай домой, — сказала я, наконец бросая таблетку в отсек и с силой захлопывая дверцу посудомойки.

Нажала кнопку. Машина зажужжала, загудела, наполняясь водой, и я, наконец, выдохнула. Хотелось выть, но вместо этого я заставила себя улыбнуться бледной Мэдисон.

— Пойдем, я провожу тебя до машины, — я подхватила её под локоть, чувствуя, как она дрожит. Мои руки всё еще мелко тряслись после разговора с Моникой, но ей об этом знать было не обязательно.

Я помогла Мэдисон накинуть пальто — она была вялая и послушная. Мои пальцы торопливо застегивали пуговицы на её животе, стараясь не давить слишком сильно. Токсикоз превратил цветущую девушку в бледное подобие самой себя, и от этого внутри разливалась щемящая жалость. Поддерживая её за талию, чувствуя, как она дрожит и цепляется за мой локоть, мы медленно спустились в холл небоскреба на лифте.

Наши шаги гулким эхом разлетались по мраморному полу, отражаясь от высоченных потолков. Огромные люстры бросали блики на наши лица. Я толкнула тяжелую стеклянную дверь плечом, и в лицо тут же ударил колючий, пронизывающий до костей ночной ветер. От неожиданности я втянула воздух сквозь зубы. Мэдисон поежилась, прижимаясь ко мне сильнее.

Возле входа стоял черный мерседес. Из него практически выпрыгнул мужчина — высокий зеленоглазый шатен с встревоженным, сосредоточенным лицом. Макс Кроуфорд. Если я не ошибаюсь с именем. Вблизи стало видно, как напряжена его челюсть.

О, да.

Он определенно до одури любит свою жену.

Макс быстро сократил расстояние между нами и буквально выхватил Мэдисон из моих рук. Я почувствовала облегчение, когда теплая тяжесть перестала давить на мое плечо.

— Спасибо, — бросил он коротко, не глядя на меня. Все его внимание было приковано к жене. Он что-то тихо зашептал ей на ухо, усаживая в машину, укутывая в плед, который тут же вытащил с заднего сидения. Хлопнула дверь, и машина тут же начала исчезать из поля зрения.

Я осталась стоять на тротуаре, провожая взглядом красные огни. Ветер тут же забрался под воротник пальто, огладил голую шею ледяными пальцами. Но холодно мне было не от него.

Кожей я чувствовала присутствие Массимо. Он стоял в нескольких метрах от меня, в стороне от парадного входа, вместе с остальными мужчинами — отец, Вилсон, Вильям и еще кем-то. Сигарный дым Вилсона лениво вился в воздухе, смешиваясь с их низкими, негромкими голосами. Я не видела его глаз в темноте, но знала — он смотрит. Его взгляд всегда ощущался физически, как прикосновение горячей ладони к затылку.

Брюнет что-то бросил мужчинам — кажется, просил подождать — и направился ко мне. Его шаги по асфальту были уверенными, неторопливыми. Он подошел почти вплотную, и я моментально ощутила жар его тела, исходящий волнами даже через дорогую ткань пальто.

Хотелось прижаться к нему, как к батарее, и забыть обо всем.

— Что случилось? — его голос прозвучал скучающе, почти лениво, но что-то в нем дрогнуло. Мне показалось, или в этом бархатном тембре промелькнула тень искреннего волнения? Только не за меня. За Мэдисон.

— Её тошнило, — коротко объяснила я, не желая вдаваться в подробности чужого токсикоза. —Макс забрал её. Мэдисон в надежных руках.

— Ладно, — он тяжело выдохнул. А потом его тон изменился. Стал жестче, суше. — А теперь возвращайся домой и жди меня в спальне.

Я встретилась с ним взглядом. И скривилась так демонстративно, как только могла. Меня передернуло от этого собственнического тона, от этой самоуверенной манере раздавать указания, словно я собака, которую нужно дрессировать.

— А что, если я не хочу?

В его темных глазах, которые сейчас казались бездонными в тусклом свете уличных фонарей, вспыхнуло раздражение. Желваки заиграли на скулах, и он слегка наклонил голову набок.

— Я сказал, возвращайся домой, Ева.

Он выговаривал каждое слово медленно, почти по слогам, и от этого унизительного, снисходительного тона у меня кровь прилила к щекам.

— Ты не подумал, что я хочу постоять с тобой? — я вздернула подбородок, заглядывая ему прямо в глаза. — Не подумал, что я хочу побыть с тобой? Или для тебя это ничего не значит?

На секунду в его взгляде что-то дрогнуло. Какая-то тень, которую он тут же задавил, сжав челюсти.

— Ева, прекрати не слушаться, — его голос стал тише, но от этого ещё опаснее. Вибрирующий, как натянутая струна. — Иди домой.

Сейчас.

Это, блять, не обсуждается.

Я фыркнула. Внутри всё кипело, хотелось топнуть ногой, закричать, ударить его в грудь кулаками. Но вместо этого я просто шумно выдохнула и подняла руки, демонстрируя своё поражение. Ты выиграл, черт бы тебя побрал.

—

Сейчас

, — повторил он, и это слово упало тяжело, как печать. Он стоял неподвижно, ожидая, когда я выполню приказ.

— Хорошо, — сдалась я, чувствуя горечь на языке. — Твоя семья все равно уже собирается уезжать. Я попрощаюсь с ними, раз уж меня выгоняют с улицы.

Его глаза сузились.

— Бегом, — бросил он тихо.

 

 

Глава 31. Его правила

 

Я уложила Лорелей ровно в одиннадцать вечера. Массимо, конечно, встрял со своим вечным недовольством — сказал, что это уже слишком поздно для ребенка, и мне стоило уложить её хотя бы в десять. Я лишь закатила глаза, даже не обернувшись в его сторону, и бросила через плечо, чтобы он не вмешивался в то, во сколько я укладываю девочку спать. Это мое дело. Он что-то пробурчал себе под нос — кажется, что я слишком сильно балую Лорелей, превращаю её в принцессу, которая не знает слова «нет», — но его ворчание меня практически не волновало. Пусть говорит что хочет. Я все равно буду делать по-своему.

Хотя сколько бы лет ни было Лорелей, Массимо всё равно держал на прикроватной тумбочке радионяню. Маленький белый приборчик с зеленым огоньком, который чутко ловил каждый шорох из детской. Он следил за сном своей любимой и единственной дочери. Я иногда ловила его взгляд, устремленный на этот огонек, и в такие моменты он казался не всесильным Доном, а просто отцом, который до ужаса, до дрожи боится потерять самое дорогое.

Время давно перевалило за полночь. За окнами спал Нью-Йорк, но мы не спали. В спальне царил густой, вязкий полумрак — только один торшер над прикроватной тумбочкой отбрасывал теплый, медовый свет, рисующий на стенах причудливые тени. Массимо лежал на своей половине кровати, на спине, уставившись в потолок с таким выражением лица, словно решал какую-то сложную шахматную партию у себя в голове. Одеяло сползло до пояса, открывая его торс, и я не могла оторвать глаз. На нем были только черные боксеры, низко сидящие на бедрах, подчеркивающие эту опасную V-образную линию, уходящую под ткань. От его тела исходил сухой, обжигающий жар, как от печи. Я лежала рядом, почти вплотную, в одной бордовой сорочке на тоненьких бретельках — шелк приятно холодил кожу, но едва прикрывал грудь. Ткань была настолько невесомой, что я чувствовала каждое движение воздуха в комнате.

Мои пальцы медленно, почти невесомо скользили по его груди. Я чертила невидимые узоры по рельефным мышцам, обводила каждый бугорок, каждую линию, чувствуя, как под моими подушечками бьется его сердце — мощно, размеренно. Я наблюдала за тем, как вздымается и опускается его грудная клетка, как сокращаются мышцы под загорелой кожей. Его тяжелая мужская ладонь лежала на моей талии, пальцы обхватывали изгиб бедра, и он время от времени прижимал меня ближе к своему стальному, твердому телу. Я чувствовала каждый мускул, каждую выпуклость. Массимо натянул одеяло повыше, заботливо закутывая меня, словно боялся, что я замерзну, и от этого простого, почти нежного жеста я невольно улыбнулась, прижимаясь губами к его сильному плечу. Кожа на вкус была соленой и горячей.

Моя ладонь, осмелев, скользнула ниже. Пальцы прошлись по твердым кубикам пресса, спускаясь всё ниже, к той самой темной дорожке волос, что исчезала под резинкой боксеров. Я почувствовала, как напряглись его мышцы живота под моей ладонью — каменная твердость. Но Массимо быстро перехватил мою руку за запястье. Его пальцы сомкнулись так, что я почувствовала биение собственного пульса в пережатых венах, и он вернул мою ладонь обратно на свою грудь, припечатав её туда, словно ставя точку.

— Ты возбуждаешь меня, — хрипит он низким голосом. — Прекрати.

— Ты не хочешь секса со мной, — обиженно подтвердила я. — А вот я…

Я не договорила. Потому что моя вторая ладонь — наглая, ловкая, непослушная — уже скользнула под одеяло и без тени смущения легла прямо на его пах. Я почувствовала сквозь тонкую ткань боксеров, какой он твердый, какой налитый кровью и горячий, просто обжигающе горячий. Пульсирующий под моей ладонью. Массимо издал громкий, рваный выдох сквозь стиснутые зубы — похожий на рычание. Его челюсти сжались так, что я услышала скрежет зубов.

— Хочу… — закончила я, приоткрыв губы.

Я медленно высунула язык — влажный, горячий — и провела им по его шее, от ключицы до самого уха, чувствуя соленый вкус его кожи и легкую щетину. Я обвела языком каждую вену, каждый мускул, оставляя за собой влажную дорожку.

— Очень сильно хочу. До дрожи. До боли внизу живота.

Он сорвался.

Резким, грубым рывком он перехватил оба моих запястья одной рукой и перевернул меня с бока на спину, впечатав в матрас. Подушка прогнулась подо мной, воздух на секунду вышибло из легких. Мои руки оказались зажаты над головой в стальном капкане его пальцев — так сильно, что я не могла пошевелиться, даже дернуться. Массимо навис надо мной, огромный, тяжелый, его тело закрыло собой весь свет. Я чувствовала исходящий от него жар, запах возбуждения. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, он шумно втягивал воздух, раздувая ноздри. Он медленно, мучительно медленно прижался губами к моей шее — там, где бешено бился пульс, где кожа была влажной от выступившего пота, — и жестко укусил её. Его зубы впились в плоть, оставляя метку, вызывая острую вспышку боли пополам с наслаждением. Я вскрикнула, чувствуя, как по телу пробежала судорога.

— Я приказал тебе прекратить, — прошептал он мне в самую кожу, обжигая дыханием. Его губы, горячие и влажные, двинулись ниже, обводя мою обнаженную выпирающую ключицу. Он целовал каждую косточку, облизывал языком, и каждое его прикосновение отдавалось приятной болью где-то внизу живота, скручивая внутренности в тугой узел. Мои соски стали твердыми, болезненно чувствительными, трущимися о тонкий шелк сорочки, умоляя о прикосновении. — Ты, кажется, забыла, кто здесь главный.

Его член, твердый как камень, уперся мне в бедро. Я чувствовала его через влажную от выступившего эякулята ткань боксеров — огромный, пульсирующий, требующий выхода. Я застонала, не в силах сдержаться. Стон вырвался из груди, громкий, неприличный, полный чистой, незамутненной похоти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я непослушная, — улыбнулась я, облизав пересохшие губы.

Я специально, медленно и нагло, вильнула бедрами, вжимаясь своим горячим, истекающим влагой лоном в его бедро. Шелк сорочки задрался, открывая мои бедра и черные трусики, и я знала, что он чувствует этот жар и влагу. Я хотела, чтобы он чувствовал. Хотела свести его с ума.

Аристон рвано, почти мучительно вздохнул и зажмурился, сильнее сжимая мои запястья, буквально вдавливая их в подушку. Он боролся с собой — и проигрывал. Я видела, как рушится его контроль, как похоть заливает его глаза чернотой. Его бедра дернулись вперед в непроизвольном, инстинктивном движении, вжимаясь в меня сильнее, и я тихо застонала вновь.

— За непослушание принято наказывать, — прорычал он, открывая глаза.

Его свободная рука скользнула вниз, грубо сжала мою грудь через шелк, вырвав у меня новый стон, а затем его пальцы сомкнулись на моем горле — не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала свою полную, абсолютную принадлежность ему.

— Скажи мне, котенок, — прошептал он, наклоняясь к самому моему уху и касаясь его губами. Его бедра начали медленно, мучительно тереться о мои, имитируя то, что он собирался со мной сделать. — Чего ты хочешь?

Я глухо, почти по-звериному застонала, уткнувшись лицом в его горячую, соленую от пота шею. Мои пальцы отчаянно впивались в его широкие плечи, оставляя на коже красные полумесяцы от ногтей, и мне хотелось выть — выть в голос от этой сладкой, выматывающей пытки. Его массивный, каменно-твердый член продолжал упираться в мое бедро, вдавливаясь в плоть через влажную ткань боксеров, и мне казалось, что он высасывает из меня всю энергию, весь кислород, всё, что есть в легких. Каждое его движение, каждый толчок бедрами лишал меня способности мыслить, превращая в одно сплошное, пульсирующее желание.

— Я хочу… — тихонько, почти жалобно проговорила я, и мой голос дрожал от неприкрытой, постыдной нужды. — Чтобы ты трахнул меня. Жестко. Прямо сейчас. Я соскучилась по тебе... по твоему члену. Я хочу чувствовать его внутри, хочу, чтобы ты заполнил меня до отказа. Пожалуйста…

Массимо склонил голову набок, и в его темных, затянутых пеленой похоти глазах, мелькнуло что-то темное, собственническое. Его пальцы грубо, нетерпеливо задрали подол моей сорочки вверх, задирая шелк до самой шеи, полностью оголяя мою набухшую, отяжелевшую от возбуждения грудь. Соски были уже вставшие, напряженные до предела, до легкой боли — темно-розовые, сморщенные бутоны, умоляющие о прикосновении. Холодный воздух спальни обжег влажную от пота кожу, и я вздрогнула, чувствуя, как они становятся еще тверже.

Он опустил голову и обхватил сосок губами. Горячими, влажными, требовательными. Я резко, сквозь стиснутые зубы, втянула воздух и закатила глаза так, что перед ними заплясали цветные пятна. Его язык —

о боже

, какой умелый, дьявольски опытный язык! — прошелся вокруг моего соска, чертя круги, обводя каждую пупырышку ареолы, то ускоряясь, то замедляясь до мучительной медлительности. Зубы царапали нежную, чувствительную вершинку, то легонько, играючи, то кусая по-настоящему больно, до искр из глаз, и моя киска отзывалась на каждый укус новой волной влаги. Я чувствовала, как мокрые трусики липнут к половым губам, как соки пропитывают тонкую ткань насквозь, оставляя пятно на простыне.

Аристон разжал пальцы, освобождая мои запястья из стальной хватки, и я тут же зарылась пальцами в его темные, густые волосы. Сжала пряди у самых корней, грубо, отчаянно, потянула на себя, и услышала его глухой вздох — смесь боли и удовольствия, прокатившийся вибрацией по моей груди. Массимо оторвался от правой груди, оставляя сосок влажным, блестящим от слюны и болезненно-красным, посмотрел в мои затуманенные, остекленевшие глаза, а затем он припал к левой, нетерпеливо, жадно захватывая её ртом, и начал вытворять с ней то же самое — лизать, кусать, посасывать, пока я не взвизгнула от очередного жесткого укуса и не выгнулась дугой в спине, пытаясь вжаться в его рот еще сильнее. Но мужчина тут же надавил широкой, тяжелой ладонью мне на ребра, заставляя впечататься в матрас всем телом, обездвиживая, показывая,

кто

здесь контролирует моё наслаждение.

Только он может меня контролировать.

Меня пробрала крупная, неконтролируемая дрожь, пока он спускался губами ниже. Горячий, влажный маршрут поцелуев — грудь, где бешено колотилось сердце, по животу, к пупку. Массимо задержался там, обвел ямку пупка кончиком языка, и я дернулась, хватая ртом воздух. Он раздвинул мои бедра шире, до легкой, приятной боли в суставах, бесцеремонно, нагло устраиваясь между ними, и я почувствовала, как его зубы смыкаются на резинке моих кружевных трусиков — влажных, промокших насквозь, уже совершенно бесстыдных. Я замерла, боясь дышать, глядя на него сверху вниз в невероятном, животном предвкушении. Он смотрел на меня снизу вверх.

И он усмехнулся.

Медленным, мучительно-дразнящим движением он стянул трусики зубами вниз, по бедрам, по коленям, по лодыжкам, пока влажная ткань наконец не освободила мою истекающую соками, горячую, пульсирующую киску. Я застонала от облегчения, когда прохладный воздух коснулся моих разгоряченных, набухших половых губ.

— Массимо, — захрипела я, чувствуя его горячее, обжигающее дыхание на своей самой чувствительной коже. Это было почти невыносимо.

Он не ответил. Вместо этого его пальцы раздвинули мои влажные складки, и он припал ртом прямо туда. Его язык прошелся по клитору — сначала нежно, едва касаясь, как бы пробуя меня на вкус, смакуя мои соки. Я схватилась за простыни, сжала их в кулаках так крепко, так отчаянно сильно, что у меня побелели костяшки и заболели пальцы. Грубая, колючая щетина Массимо терлась о нежнейшую кожу внутренней стороны бедер и половые губы, создавая острую, пьянящую смесь боли и наслаждения. Я невольно сомкнула бедра, зажав его голову между своих ляжек, и громкий, неприличный, полный чистой похоти стон сам вырвался из моего горла. Мое дыхание стало тяжелым, прерывистым, я задыхалась, мне не хватало воздуха.

Он позволил мне скрестить лодыжки на его шее. Его сильные, мускулистые руки обхватили мои ягодицы, пальцы впились в плоть, приподнимая меня, прижимая к своему лицу ещё сильнее, ещё плотнее, и его горячий, мокрый, невероятно подвижный язык проник глубоко в моё влагалище — я закричала. Громко, отчаянно, срывая голос. Мои глаза закатились к затылку, перед ними вспыхнули белые искры, и мне пришлось сомкнуть веки, полностью, без остатка отдаваясь ему и его терзаниям.

Его атака на мою киску усиливалась с каждой секундой. Язык трахал меня — глубоко, ритмично, то ввинчиваясь внутрь, то выходя и скользя вверх, чтобы пососать клитор. Внизу живота разливался тяжелый, тугой, приятный трепет оргазма. И когда Массимо добавил к языку два толстых пальца, вставляя их в моё сжатое, возбужденное лоно и начиная трахать меня ими в такт движениям языка, я взорвалась.

— Массимо!

Массимо!

— мои бедра сжались вокруг его головы в стальном спазме, тело выгнулось дугой, и я кончила — так бурно, так неконтролируемо, заливая его язык и пальцы своими соками, выкрикивая его имя.

Он оторвался от моей измученной, пульсирующей киски и с размаху шлепнул по ней массивной, тяжелой ладонью. Звук хлесткого удара разнесся по спальне, смешиваясь с моим вскриком неожиданности. Вспышка боли смешалась с угасающими волнами оргазма, и я почувствовала, как из меня на простыню вытекает новая порция влаги. Массимо вновь навис надо мной, тяжело дышащий, пока мои ноги всё еще были запрокинуты на его плечах. А потом он сделал это — прижал мои колени к плечам, практически складывая меня пополам, ставя в ужасно извращенную, глубокую, абсолютно беззащитную позу! Я чувствовала себя полностью открытой, выставленной напоказ, беспомощной перед ним, и от этого унижения моя киска сжалась в новом приступе похоти.

Массимо наклонился и поцеловал меня в губы — жадно, глубоко, засасывая мой язык, проникая им в мой рот так же, как его пальцы только что проникали в моё тугое лоно. Я чувствовала на его губах терпкий вкус собственных соков и охотно, с жадностью слизывала его, пробовала себя на нем. Возбуждение снова начало возвращаться, растекаясь по телу горячей волной. Мужчина оторвался от моих губ, посмотрел в мои пьяные, затуманенные глаза, и снова шлепнул меня по истекающей влагой, припухшей от его терзаний киске — сильно, хлестко, заставляя вскрикнуть и податься бедрами навстречу его ладони.

— Ты всё еще хочешь, чтобы я тебя трахнул, маленькая грязная девочка? — его голос был низким, хриплым, полным угрозы. — Скажи мне. Скажи,

чего именно

ты хочешь. Я хочу слышать каждое грязное слово из твоего рта.

Я медленно, чувственно облизала его нижнюю губу — провела самым кончиком языка по шершавой, потрескавшейся коже, пробуя на вкус остатки алкоголя и собственных соков, — и обессиленно откинулась на подушки. Грудь всё ещё вздымалась часто и глубоко, сердце колотилось где-то в горле, а между ног пульсировало горячей, истомленной влагой.

— Я тебе уже говорила, — обиженно пробубнила я, скрещивая руки под грудью и надувая губы, как капризный ребенок. — Ты что, совсем меня не слушал? Или тебе нравится мучить меня и заставлять повторять это снова и снова?

— Я хочу услышать еще раз, — его голос был низким, вибрирующим, пропитанным всё еще не утоленным голодом. Он смотрел на меня сверху вниз. Ему действительно нравилось вытягивать из меня слова. Нравилось слышать, как я

умоляю.

Я улыбнулась — медленно, пошло, понимающе. Мои пальцы скользнули вверх по его торсу, чувствуя каждый бугорок пресса, каждую капельку пота, стекающую по загорелой коже, и легли ладонями прямо туда, где под твердой грудной клеткой бешено, мощно билось его сердце. Я чувствовала его пульс — сильный, частый, сбитый с ритма.

— Хочу, чтобы ты вошел в меня, — прошептала я, глядя ему прямо в голубые глаза. Мой голос был тихим, но каждое слово звенело неприкрытой, откровенной похотью. — Хочу, чтобы ты заполнил меня собой. Всю. До самого конца. И вытрахал так жестко, так глубоко, чтобы после тебя я забыла, как меня зовут, и очень сладко проспала всю ночь без снов, чувствуя только тебя рядом с собой.

Массимо растянул губы в медленной, пошлой улыбке, от которой у меня всё сжалось внутри в предвкушении. Ни слова не говоря, он грубо, одним сильным движением перевернул меня, укладывая на живот. Я ахнула, уткнувшись лицом в прохладную наволочку, чувствуя, как он хозяйским жестом подсовывает под мои бедра свою подушку — приподнимая мой зад, выставляя меня перед собой в самой унизительной позе. Его пальцы грубо сгребли мои темные, распущенные волосы в кулак, натягивая их так, что мне пришлось прогнуть спину еще сильнее, открывая шею. Он вновь прижался своим каменно-твердым пахом к моим истекающим соками половым губам — я чувствовала, какой он огромный, какой горячий даже сквозь ткань боксеров, и тихо заскулила, подаваясь бедрами назад. Массимо склонился над самым моим ухом, и его горячее, влажное дыхание обожгло раковину. А затем его широкая, сильная ладонь сомкнулась на моем горле, перекрывая кислород — сильно, жестко, ровно настолько, чтобы перед глазами заплясали ещё одни темные пятна.

— Руки, котёнок, — требует он. Палец свободной руки медленно, почти нежно проводит по моему горлу, по тому месту, где бешено бьется жилка. По моему позвоночнику пробежала обжигающая, колючая дрожь — смесь животного страха и дикого, всепоглощающего возбуждения.

Я послушно, без единого слова, завела руки за спину, скрещивая запястья. Он отпустил мое горло, но лишь на секунду. Я услышала шорох ткани — он поднялся с кровати, и матрас прогнулся, отпуская его вес. Краем глаза я видела, как он вытащил что-то из брюк, небрежно висящих на спинке кресла — ремень. Тяжелый, черный, кожаный, с массивной металлической пряжкой. Затем — шорох сминаемой ткани: он стянул с себя боксеры и бросил их куда-то на край кровати, я заметила лишь смазанную тень. Я слышала, как он разорвал зубами упаковку презерватива — этот ни с чем не сравнимый звук фольги, — и, скосив глаза, смотрела, как он медленно, мучительно медленно раскатывает тонкий латекс по своему огромному, налитому кровью члену. Головка была влажной, блестящей от выступившей смазки, и я невольно облизала пересохшие губы, представляя, как когда-нибудь сделаю это сама — но не руками.

Ртом

. Медленно, глубоко, заглатывая его до самого основания, чувствуя, как он пульсирует на моем языке, я натяну презерватив на его член, и он погладит меня по голове.

Я мотнула головой, прогоняя извращенные фантазии, но они всё равно липли к сознанию, как шелк к влажной коже.

Массимо вернулся на кровать. Жесткая кожа ремня обхватила мои запястья, затягиваясь тугим, неумолимым узлом. Он не сделал мне больно — ровно наоборот. От осознания моей полной, абсолютной беззащитности перед ним моя киска истекала всё сильнее. Я вздохнула, чувствуя, как новые соки стекают по внутренней стороне бедра. Его ладонь снова сомкнулась на моем горле, приподнимая мою голову над подушкой, а свободной рукой он уперся в матрас возле моего плеча, нависая надо мной. Я почувствовала, как его обнаженный член — твердый, горячий, пульсирующий — прижался к моей киске, раздвигая влажные складки, но не входя внутрь. Он дразнил. Заставлял умолять.

Я вильнула бедрами навстречу, умоляя его без слов, закрыла глаза, закусила губу... и закричала. Он вошел в меня одним грубым, жестким, безжалостным толчком — во всю длину, до самого основания. Я почувствовала, как он растягивает меня, заполняя до предела, до ощущаемой, сладкой боли, как мои мышцы сжимаются кольцом вокруг его огромного члена. Меня затрясло. Крупная, неконтролируемая дрожь прошла по всему телу — от макушки до кончиков пальцев ног.

Удовольствие начало накрывать мой разум с каждым его глубоким, мощным толчком внутри меня. Он вдалбливался в моё лоно ритмично, безжалостно, и каждый его удар выбивал из моих легких воздух вместе с громким, животным стоном. Я выгибала спину под ним, подставляясь еще больше, умоляя его быть жестче, глубже, сильнее. А он целовал и кусал мою спину — я чувствовала его горячие, влажные губы на своих лопатках, его зубы, оставляющие метки на позвоночнике, его язык, счерчивающий соленый пот. Его ладонь со звонким, хлестким звуком опускалась на мои ягодицы, на бедра, которые уже ужасно горели огнем, и я была уверена — утром я увижу их в багровых отпечатках его пальцев, в синяках!

Я так соскучилась по нему. Так дико, до безумия соскучилась, что то, как он наполняет меня сейчас, казалось невероятной, почти нереальной сказкой. Он продолжал вдалбливаться в меня, жестко и глубоко, и в какой-то момент я почувствовала, как внизу живота снова затягивается тугой, горячий узел. Я застонала, закричала, дергаясь в очередном — уже втором, или третьем? — ослепительном оргазме, и мои внутренние мышцы судорожно сжались вокруг его члена.

Мужчина не сдержался. Глухой стон вырвался из его груди впервые за всю ночь, и он кончил — мощно, пульсируя, изливаясь в презерватив прямо внутри меня, не выходя. Я чувствовала, как его член содрогается, как волны его оргазма проходят сквозь меня.

Я облегченно вздохнула. Он отпустил мое горло, позволяя мне, наконец, упасть лицом в прохладную ткань наволочки. Ловкие пальцы развязали ремень на запястьях, и я услышала, как тяжелая пряжка звякнула, упав на пол. Его член, всё еще полутвердый и влажный, очень медленно покинул мое растерзанное, опустошенное лоно.

Я услышала его недовольное, злое бормотание.

— Блять... — ругался Массимо. — Твою мать.

— Что случилось? — сонно, едва ворочая языком, поинтересовалась я, перекатываясь на бок. Тело было ватным, чужим, полностью опустошенным, и каждое движение отдавалось приятной, ноющей болью в мышцах.

— Презерватив порвался.

Мышцы моих плеч мгновенно напряглись, выдергивая меня из сладкой дремоты. Я резко поднялась на локтях и перевернулась, чтобы видеть его лицо. Массимо уже вставал с кровати — полностью обнаженный, всё еще влажный от пота и меня, великолепный в красоте. Он небрежно стянул сморщенный, скрученный латекс с опадающего члена и выбросил его в небольшую мусорную корзинку, что стояла у моего туалетного столика и обычно использовалась для моих пустых баночек от крема, ватных дисков или какой-то бумажной мелочи.

— В смысле порвался? — переспросила я, и мой голос прозвучал резче, чем мне хотелось бы. Рефлекторно я провела пальцами по внутренней части бедра — мои пальцы заскользили в липкой, теплой смеси. Сперма смешалась с моими выделениями, образуя мутные, густые капли на коже. Я поднесла пальцы к лицу, рассматривая эту смесь на кончиках. — Каким образом?

На удивление, и я, и он были спокойны. В воздухе не чувствовалось ни паники, ни напряжения. Только усталость после горячего секса.

— Не знаю как, — он лениво, совершенно невозмутимо завалился на свою половину кровати, даже не думая натягивать боксеры, и тяжелая рука притянула меня к себе, впечатывая мою разгоряченную спину в его твердую, мокрую от пота грудь. Я чувствовала лопатками биение его сердца — всё еще частое. — Должно быть, бракованный попался.

— Ты так спокоен? — я выгнула бровь, поворачивая голову, чтобы заглянуть в его глаза. Между нами воцарилась странная, звенящая пауза. Я прикусила губу. — Ты вообще-то был категорически против, чтобы я забеременела в ближайшее время. Ты сам это говорил. Что изменилось?

— Я ещё думаю над этим, котёнок, — его голос был тихим, задумчивым, без привычных стальных ноток. Его пальцы медленно, почти невесомо поглаживали мое плечо, спускаясь к локтю и обратно.

Мужчина уложил мою голову на свою горячую, влажную грудь, заботливо подтянул одеяло до самого подбородка и укрыл нас обоих. Я прижалась щекой к его коже, слушая, как размеренно, успокаивающе бьется под ухом его сердце, чувствуя, как его пальцы запутываются в моих спутанных, мокрых от пота волосах и начинают медленно, убаюкивающе их перебирать.

Его слова звенели у меня в голове.

— Ты же не сделаешь со мной так, как сделал с Мэдисон семь лет назад?

Тишина.

Густая, вязкая, как смола, в которой можно утонуть. Пальцы Массимо замерли в моих волосах — застыли, окаменели, перестали перебирать пряди. Я почувствовала, как в одно мгновение всё его тело превратилось в натянутую до предела струну. Каждый мускул под моей щекой затвердел, стал каменным, и тепло, которое только что окутывало меня, сменилось ледяным холодом. Его сердце, минуту назад бившееся ровно и успокаивающе под моим ухом, теперь грохотало тяжелыми, глухими ударами.

— А что я сделал с ней семь лет назад? — его голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Так ровно, что у меня по позвоночнику пробежал колючий холодок. Он явно не желал разговаривать со мной об этом. Совсем. Никогда.

— Вы трахались, — я начала загибать пальцы. — Она забеременела. Ты, такой благородный, решил устроить свадьбу — поступить «как подобает». А потом случился выкидыш. И ты отменил свадьбу. Бросил её. Просто взял и выкинул из своей жизни, как сломанную игрушку. Это твоя версия «ничего не было»?

Я пересказывала то, что мне рассказала Мэдисон перед их приездом, слово в слово, и с каждым произнесенным слогом воздух в спальне становился всё более спертым, тяжелым, почти ядовитым. Я чувствовала напряжение в его пальцах — они всё ещё лежали на моем плече, но теперь давили. Его дыхание изменилось — стало поверхностным, рваным, злым. Я ощущала, как портится его настроение.

— Кто тебе сказал этот бред? — процедил он сквозь зубы, и я услышала, как скрипнули его челюсти. Он продолжал отводить тему, потому что не хочет говорить правду.

— Неважно! — буркнула я и резко подняла голову с его груди.

Я посмотрела прямо в его мрачные, потемневшие глаза — сейчас они были цвета штормового неба, глубокие и холодные, как океанская впадина. Моё сердце колотилось где-то в горле, щеки горели от злости, а в висках стучала кровь.

— Отвечай! — потребовала я, и мой голос дрогнул, выдавая, как сильно меня трясет изнутри.

— Ничего такого не было, Ева, — он отвернулся, уставившись в потолок с таким видом, словно я была назойливой мухой, от которой он устал отмахиваться. — Тебе кошмары снятся что ли? Приснилась какая-то хрень, и ты теперь устраиваешь мне допрос посреди ночи?

Я знала, что он нагло врет.

— Ты издеваешься надо мной? — я вскинула руками, резко садясь на кровати. Одеяло сползло, обнажая мою всё еще влажную от секса, от его губ грудь, но мне было плевать. Я хмурилась от злости, чувствуя, как внутри закипает горячая, обжигающая ярость, смешанная с обидой. — Ты правда думаешь, что я настолько дура? Что я поверю в это твое «ничего не было»?!

— Ева, тебе не нужно копаться в моем прошлом, — отрезал он ледяным тоном. — Я же не копаюсь в твоем, верно? Вот и ты не лезь в то, что было

до

тебя.

— Конечно, ты не копаешься! — фыркнула я.

Я резко скрестила руки на груди, закутываясь в собственную злость, как в кокон, и демонстративно отодвинулась на самый край кровати. Холодная простыня обожгла бедро, но мне было всё равно.

— Ты уже узнал про меня всё, что тебе надо было! Всю мою биографию, всю мою семью, каждый мой шаг — ты наверняка пробил меня по своим связям в первый же день! А теперь сидишь тут и строишь из себя оскорбленную невинность, когда я хочу узнать немного правды о тебе!

Я чувствовала, как он поднялся за моей спиной. Матрас прогнулся под его весом, и через секунду его горячее, твердое тело прижалось к моей спине. Его рука обхватила меня поперек груди, сжимая, притягивая к себе с такой силой, что я едва могла вдохнуть. Его губы оказались у самого моего уха, и когда он заговорил, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости.

— Прекрати устраивать мне истерики на пустом месте, — гневно прорычал Аристон, и от этого у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. — Этим занимаются капризные дети, Ева. А детей я, блять, не трахаю. Поэтому возьми себя в руки и заканчивай этот цирк.

— Истерики?! — я дернулась в его руках, пытаясь высвободиться. Мой голос сорвался на крик, звонкий и отчаянный, эхом разлетевшийся по темной спальне. — Ты называешь это истерикой?! Я хочу правды, Массимо! Простой, элементарной правды от человека, с которым я сплю, с которым я живу, которого я... которому я доверяю!

Я попыталась убрать его руки, оттолкнуть его, вырваться, но он только сильнее сдавил меня. Его пальцы впились в мои ребра, прижимая меня к своей груди так, что я чувствовала каждый удар его разъяренного сердца на своей спине.

— Зачем тебе знать, что было между мной и Мэдисон семь, семь, блять, лет назад?! — его голос сорвался, он стал громкий и злой. — Зачем ворошить то, что давно сгнило и

похоронено

? Что тебе это даст, Ева?! Ты станешь спать спокойнее? Ты станешь мне больше доверять? Или ты просто ищешь повод, чтобы устроить скандал?!

— Я хочу понимать, что ты за человек! — выкрикнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие, злые слезы. Я не хотела плакать перед ним, не хотела показывать слабость, но они уже текли по щекам, капали на его руку, сжимавшую меня поперек груди. — Я хочу знать, на что ты способен! Способен ли ты вот так — поиметь женщину, сделать ей ребенка, пообещать вечность, а потом выбросить на помойку, потому что «обстоятельства изменились»?! Способен ли ты на такое, Массимо?! Или ты будешь продолжать врать мне в глаза?!

— А по Лилит ты не поняла, Ева?

Он гневно вздохнул — глубоко, тяжело, так, что его грудь расширилась, прижимаясь к моей спине еще сильнее.

— Я не собираюсь тебе ничего рассказывать, — повторил он ледяным, не терпящим возражений тоном. — Между мной и Мэдисон ничего не было. Точка. Разговор окончен.

— Ты врешь, — прошептала я, и мой голос был тихим, но твердым. — Ты врешь мне в лицо, Массимо. Я вижу это по твоим глазам. Я чувствую это.

Он резко отпустил меня — так резко, что я едва не свалилась с кровати, потеряв равновесие. Я ухватилась за край матраса, чудом удержавшись на месте, и резко обернулась. Он уже отодвинулся на свою половину, улегся на спину, сложив руки на под затылком, и смотрел в потолок с выражением холодной ярости на красивом лице.

— Ложись спать, — бросил он сквозь зубы, даже не поворачиваясь ко мне. — Я не собираюсь тебе рассказывать. Эта тема закрыта. Навсегда.

— Нет, ты скажешь! — я развернулась к нему всем телом, встав на колени на матрасе, сжимая кулаки. Мои волосы, спутанные и влажные, упали на лицо, но я даже не потрудилась их убрать. — Я хочу слышать твою версию!

Я даже не успела понять, как это произошло, — только что я стояла на коленях, а в следующее мгновение моя спина уже впечаталась в матрас, и он навис надо мной. Его руки по обе стороны от моей головы сжимали подушку, костяшки побелели, и я забыла, как дышать. Воздух застрял где-то в горле, сердце замерло на долю секунды, а потом понеслось галопом.

— Тебе нужно знать каждую девушку, которую я трахал? — прорычал он мне в лицо. — Знать, как я их трахал? В каких позах? Сколько из них специально беременело от меня, чтобы выскочить замуж по залету? Дохрена, Ева. Тебе пальцев на руках не хватит, чтобы посчитать. Пальцев на ногах тоже. Я не собираюсь тебе ничего рассказывать. Вопрос закрыт. Поняла?!

— Но… — я открыла рот, чтобы возразить, но он не дал мне сказать ни слова.

— Я всё сказал, Ева, — отрезал он, и его голос был как удар двери, захлопнувшейся перед самым носом.

Он отпустил подушку, выпрямился, и через секунду уже лежал на своей половине кровати, на спине, уставившись в потолок всё тем же ледяным, пустым взглядом. Натянул одеяло — резко, зло, — укрывая и меня заодно, но не обнял. Даже не попытался. Я сама отползла от него на самый край, подальше, к холодному краю простыни, свернулась калачиком, прижимая колени к груди. Между нами сейчас была пропасть размером с целую кровать.

Обида хлестала внутри меня с невероятной силой. Она пульсировала, поднималась к горлу, душила, мешала дышать. Я лежала, глядя в темноту комнаты, и чувствовала, как по щекам всё еще катятся горячие, беззвучные слезы, впитываясь в наволочку. Его ложь жгла сильнее, чем всё, что он мог бы мне сказать. Сильнее, чем если бы он признался. Потому что ложь означала, что я для него — недостаточно. Недостаточно своя, чтобы знать правду. Недостаточно близкая, чтобы он доверил мне свои демоны. И от этого осознания внутри разрасталась огромная пустота.

Зря я спросила его об этом. Почему я вообще надеялась, что он расскажет мне что-либо?

Глупая. Какая я глупая.

 

 

Глава 32. Где ты?

 

Я протянул руку влево, туда, где должно было быть её тепло. Пальцы наткнулись на холодную, смятую простыню. Пустоту. Я повел ладонью шире, ощупывая матрас — ничего. Её не было.

Открыв глаза, я резко поднялся на локте и осмотрел спальню. За окнами был жидкий, серый рассвет — наверное, около четырех утра, не больше. Сторона кровати Евы еще хранила остаточное тепло, едва уловимое, ускользающее, и я выдохнул с облегчением. Наверное, ушла в туалет. Или на кухню, воды попить. После всего, что между нами было — после грубого, животного секса, после нашей ссоры, после того, как она плакала в подушку, а я делал вид, что сплю, — она наверняка просто хотела побыть одна. Это нормально. Я сам виноват. Я наговорил ей лишнего, сорвался, и теперь она, обиженная, сидит где-нибудь на кухне, пьет холодную воду и смотрит в одну точку. Я знал эту её привычку.

Я прислушался.

Тишина.

Какая-то слишком глубокая тишина, давящая мне на голову. Ни шума воды в трубах, ни шагов, ни звука открывающегося холодильника, ни звона стакана о мраморную столешницу. Ничего. Будто весь дом затаил дыхание.

Мое сердце тревожно забилось — сначала глухо, тяжело, а затем быстрее, сбиваясь с ритма. Где-то на задворках сознания заскреблась интуиция, та самая, что ни разу меня не подводила. Проверь. Встань и проверь, придурок. Что-то не так.

Я откинул тяжелое одеяло в сторону и спустил ноги на холодный пол. Все еще голый после того безумного, животного секса, я наклонился и подобрал с пола черные боксеры, небрежно брошенные там несколько часов назад, и шорты, висящие на стуле. Натянул их, даже не потрудившись поправить резинку. Сейчас было плевать, как я выгляжу. В комнате всё еще витал приторный, тяжелый запах секса — смесь нашего пота, её соков, моей спермы. Я вдохнул этот запах, и он показался мне затхлым, удушающим. Я поспешил выйти из спальни.

Гостиная встретила меня пустотой. Диван, кресла, журнальный столик — всё на своих местах, но ни души. Тишина звенела в ушах, давила на барабанные перепонки. Я прошел в гостевой туалет — пусто. В нашу ванную, смежную со спальней, — тоже пусто. Полотенца висели ровно, стаканчик для щеток стоял на полке, но что-то в нем было не так. Я не сразу понял что именно, просто мазнул взглядом и двинулся дальше.

Последним вариантом оставалась комната дочери.

Может, она пришла к Лорелей и решила спать с ней?

Я аккуратно приоткрыл дверь и зашел в спальню Лорелей. В углу горел новый ночник в виде единорога, отбрасывая на стены мягкие, радужные тени. На полу валялись нераспакованные игрушки — подарки, которые ей навезли родственники. На прикроватной тумбочке лежала новая кукла Барби, блондинистая и неестественно улыбающаяся в темноте. Лорелей спала на правом боку — спокойная, умиротворенная, просто ангел во плоти. Её грудь мерно вздымалась и опускалась. Она глубоко вздохнула во сне и перевернулась на спину, и одеяло сползло почти на самый край кровати, грозя упасть на пол.

Я бесшумно подошел ближе и натянул тяжелое одеяло до самых ее плеч.

Моя маленькая девочка.

Единственное чистое, что у меня осталось. Я наклонился и оставил на её лбу легкий, невесомый поцелуй, вдыхая запах детского шампуня и шоколада. Губы Лорелей растянулись в довольной, сонной улыбке — даже во сне она чувствовала, что папа рядом. Моя рука потянулась к её красивым, чистым волосам, разметавшимся по подушке темным шелком. Я провел ладонью по голове ребенка, чувствуя под пальцами тепло ее кожи, и, еще раз поправив одеяло, вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Что-то грызло меня изнутри. Какое-то смутное, тошнотворное чувство, от которого сводило живот. Я вернулся в спальню, снова обвел ее взглядом, и вдруг замер. Чего-то не хватало. Я не сразу понял, чего именно, но воздух в комнате был другим. Менее... живым. Я подошел к гардеробной и распахнул дверь.

И не обнаружил вещей Евы.

Ни единой вещицы.

Я застыл на пороге, тупо уставившись на пустые вешалки. Еще вчера здесь висели её платья, её пальто, её блузки — весь этот женский арсенал, который она так любила перебирать, выбирая наряд.

Пусто.

Я резко выдвинул ящик комода, где лежало её белье — её кружевные бюстгальтеры, её шелковые трусики, её топики, её носки, её чулки.

Пусто.

Всё исчезло. Я рывком открыл следующий ящик, следующий, и ещё один —

ничего.

Даже гребаной записки. Ни клочка бумаги, ни единого слова. Ни «прощай», ни «прости», ни «пошел ты к черту». Ничего.

Меня захлестнула волна ледяного ужаса. Я бросился в ванную, распахнул шкафчик над раковиной. Её уходовая косметика — все эти бесчисленные баночки с кремами, сыворотками, тониками, которые вечно занимали всю полку и бесили меня своим количеством, — исчезли. Ни следа. Я перевел взгляд на стаканчик для зубных щеток. Моя синяя щетка стояла в гордом одиночестве. Её — черной с белыми щетинками — не было. Я выдвинул ящик под раковиной, перерыл каждый флакон, каждую губку, каждую ватную палочку. Ничего. Абсолютно ничего.

Я даже не чувствовал запаха ее духов. Тех самых Chanel, что всегда окутывали её легким, дурманящим шлейфом. Я вдыхал воздух глубоко, до боли в легких, но не чувствовал ничего, кроме запаха мыла и одеколона. Её запах исчез. Испарился. Будто её здесь никогда и не было.

Мои руки дрожали. Пальцы тряслись так сильно, что я едва не выронил телефон, когда схватил его с прикроватной тумбочки и вернулся в ванную. Я набрал её номер — гудков не было. Автоответчик повторил холодным голосом: «Номер не существует или набран неправильно». Я нажал отбой и набрал снова. То же самое. Снова. И снова. И снова, снова, снова — пока не понял, что колочу пальцем по экрану уже в какой-то истерике.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да что за хрень... — прохрипел я, и мой голос в пустой ванной прозвучал чужим, сдавленным.

Я открыл мессенджеры. Наши чаты — исчезли. Все до единого. Я не мог найти её аккаунт, не мог найти нашу переписку, не мог найти вообще ничего. Будто Евы Эльсен никогда не существовало.

Ярость и беспокойство схлестнулись внутри меня. Мне хотелось крушить, ломать, разнести эту чертову ванную вдребезги. Мне хотелось выть. Я стоял, опираясь дрожащими руками о мраморную раковину, и смотрел на свое отражение в зеркале — бледное, с безумными, расширенными от ужаса зрачками. Человек напротив меня был готов сорваться. Человек напротив меня только что потерял ту, кого поклялся себе не терять.

Я был вынужден ждать. Ждать, когда проснется Лорелей, потому что оставить её одну я не мог, а сорваться с места и ринуться на поиски с ребенком на руках — тоже. Каждая секунда этого ожидания была пыткой, растянутой до бесконечности. Я снова и снова набирал номер Евы, прижимая телефон к уху с такой силой, что корпус впивался в хрящ, и снова и снова слышал тот же бездушный голос: «Номер не существует или набран неправильно». Я знал этот номер наизусть. Я мог бы набрать его с закрытыми глазами, пьяный, во сне, при смерти. Но теперь его не существовало.

Я слишком медленно, словно в кошмарном сне, хотя, быть может, так и есть, положил телефон на обеденный стол. Экран погас, оставив меня наедине с моим отражением в черном стекле — мутным, искаженным, чужим. Я сжал челюсть до скрежета зубов, до боли в висках, и подпер подбородок ладонями, сцепленными в замок. Пальцы переплелись так крепко, что побелели костяшки. Локти уперлись в холодную мраморную столешницу.

Я сидел за обеденным столом, не двигаясь, и уставился в одну точку на стене — туда, где висела картина. Какой-то абстрактный пейзаж. Сейчас он казался мне издевательством. Секунды шли медленно. Я постоянно смотрел на экран телефона, включая его каждые полминуты — вдруг чудо, вдруг сообщение, вдруг хоть что-то, — но минуты менялись неспешно, нехотя, будто само время не хотело, чтобы я искал её. Будто вселенная решила наказать меня за то, что я скрыл правду.

С трудом, неимоверным усилием, наступило пять утра. Я уже должен собираться на работу. Через три часа — совещание с партнерами из Лос-Анджелеса, через четыре — подписание контракта, дальше — встречи, звонки, обязательства. Но я сидел, будто приклеенный к этому чертову стулу, и не мог заставить себя встать. Чашка кофе — черного, без сахара, — стояла передо мной, давно остывшая. Я заставил себя сделать глоток, и холодная, горькая жидкость обожгла горло, но я даже не поморщился. Я пил этот холодный кофе, глоток за глотком, просто чтобы чем-то занять руки.

Я не мог позавтракать. Ничего в горло не лезло — при одной мысли о еде к горлу подступала тошнота, хотя желудок сворачивало от голода, от ноющего, сосущего чувства пустоты. Я всё-таки заставил себя съесть хотя бы тост с творожным сыром. Откусывал маленькими кусочками, жевал, не чувствуя вкуса, глотал через силу. Крошки царапали горло. Больше ничего не смог. Тост лежал на тарелке недоеденным, и я тупо смотрел на него, пока он не засох.

Я стоял у плиты и мешал большой ложкой овсяную кашу для Лорелей. Медленно по кругу, наблюдая, как молочная пенка собирается у краев кастрюли, я собирал её и скидывал в раковину. Рядом, в маленькой керамической миске, лежали свежие ягоды — малина, черника, клубника, — и горсть дробленых орехов, которые я планировал добавить сверху. Каша булькала, пар поднимался к потолку, и каждую секунду я вспоминал, с какой любовью это делала Ева. Как она аккуратно, по одной ягодке, выкладывала узоры на поверхности каши, чтобы Лорелей было веселее есть. Как она оборачивалась через плечо и улыбалась мне, когда я заходил на кухню. Я сжимал горячую ложку, пока металл не начал обжигать ладонь, но даже не чувствовал боли. Только пустоту.

Не в силах больше ждать, я выключил плиту, отставил кастрюлю с готовой кашей и вернулся к дочери. В детской всё еще горел ночник, и тишина здесь была какой-то особенно хрупкой. Я опустился на край её кровати, матрас прогнулся под моим весом, и Лорелей слегка пошевелилась во сне, но не проснулась. Я коснулся её детского плеча и легко, едва ощутимо встряхнул.

— Лорелей, — мой голос прозвучал хрипло, и я прокашлялся, стараясь звучать мягче. Я поправил спутанную прядь её светлых волос, заправил за маленькое ушко. — Просыпайся, милая. Пора вставать.

Она поерзала, сморщила нос и недовольно застонала — совсем как Ева, когда я отпускал её из объятий по утрам. Сердце сжалось до размера горошины. Лорелей натянула одеяло до самого подбородка, а затем и вовсе спрятала лицо под ним, свернувшись в крошечный клубок, как котёнок.

Как я называю Еву…

— Не хочу, — бубнит она из-под одеяла, и её голос звучит глухо и капризно. — Зачем так рано? Ещё темно.

Я тяжело вздохнул, на секунду задумываясь. Что ей сказать? Твоя мама исчезла посреди ночи, не оставив ни следа, и я, кажется, схожу с ума? Нет. Этого я ей сказать не мог.

— Мама уехала по делам, — соврал я, и ложь обожгла язык кислотой. Каждое слово царапало горло, но я продолжал, потому что другого выхода не видел. — Очень срочно. Мне нужно съездить к ней, помочь кое с чем, а тебя я отвезу к тете Арии. Ты же хочешь походить с ней по магазинам? Выбрать себе новое платье? Или, может быть, новые туфли для твоей Барби? Хочешь сходить с ней в художественную студию и нарисовать нашу семью?

Я врал. На самом деле мне нужно было на работу — у меня не было выбора. Там меня ждали люди, обязательства, многомиллионные контракты, которые не могли ждать. И именно оттуда, из офиса, я мог отдать приказы по поводу поисков Евы. Задействовать все ресурсы, все связи, которые у меня были. Я не мог просто сорваться с места и лететь по миру, чтобы искать ее самостоятельно, — эта мысль разъедала меня изнутри.

Эта чертова работа так мешает. Так некстати. Так безумно, несправедливо некстати.

— Я могу сама побыть дома, — сонно продолжала девочка, и в её голосе прорезалась та упрямая, независимая нотка, которую она унаследовала от меня. — Я уже большая. Мне четыре года.

Я покачал головой, чувствуя, как уголки губ против воли дергаются в подобии улыбки. Моя маленькая девочка.

— Нет, милая, ты ещё слишком маленькая, чтобы я оставлял тебя одну дома, — я стянул с её лица одеяло, и она зажмурилась от света ночника, смешно морща нос. — Даже не думай спорить.

— Ну пап…

— Давай, — продолжал я, поднимаясь с кровати и беря её за руку. Маленькая теплая ладошка доверчиво легла в мою. — Вставай, умывайся, чисти зубки, а потом иди завтракать. Я сварил тебе кашу. С ягодами и орехами. Как ты любишь.

Лорелей что-то возмущенно пробубнила себе под нос — кажется, что-то про «слишком рано», «все папы как папы, а мой…» и «я еще хочу спать», — но послушалась и села на кровати. Ее пижама в принт маленьких белых кроликов была помята, один рукав задрался до локтя, волосы торчали в разные стороны. Она слезла с кровати, шлепая босыми пятками по паркету, и с полузакрытыми глазами, покачиваясь, ушла в ванную. Дверь за ней закрылась, скрыв маленькую фигурку.

Я остался стоять посреди детской, окруженный игрушками, куклами и запахом детского шампуня. Мои пальцы всё еще сжимали телефон в кармане шорт. Я достал его, снова посмотрел на темный экран. Ничего. Тишина. Я прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках.

Я вернулся на кухню и поставил тарелку с овсянкой на стол — каша получилась на удивление неплохой, ягоды были разложены неровно, но аппетитно, и пар от горячего молока поднимался легкой дымкой. Лорелей уже забралась на стул, всё ещё в своей помятой пижаме с кроликами, но с более-менее причесанными волосами — она кое-как провела по ним щеткой, и теперь светлые пряди торчали в разные стороны, но хотя бы не напоминали гнездо. Она клевала носом, терла глаза кулачками и смотрела на кашу так, словно та была её личным врагом.

Я оставил её завтракать и направился в спальню. Пора было собираться.

Я вошел в гардеробную и начал одеваться в свой обычный повседневный строгий костюм. Темно-синий, в тонкую, едва заметную полоску, от Армани — Ева каким-то утром говорила, что этот цвет подчеркивает мои глаза. Моя рука дрожала, когда я застегивал пуговицы белоснежной рубашки. Пальцы не слушались, соскальзывали с перламутровых кружочков, и я застегивал одну и ту же пуговицу по три раза, пока она наконец не вошла в петлю. Я одергивал себя — «прекрати, возьми себя в руки, ты Дон, ты отец, ты не имеешь права на слабость» — заставляя руку перестать дрожать, однако это было бесполезно. Дрожь возвращалась снова и снова, как озноб, как лихорадка, которую невозможно унять.

Впервые за много лет я... не понимал, что мне делать.

Хотя нет.

Я вру. Я вру сам себе, пытаясь казаться сильнее, чем есть.

Это второй раз за всю мою гребаную жизнь, когда я не понимаю, что мне делать дальше.

Первый раз случился тогда, когда я обнаружил мертвое тело Лилит. Это было в Стокгольме, в нашем не таком большом, как у Моретти, особняке. Я вернулся намного позже, чем обещал, и нашел её на нашей постели. Белые простыни, пропитанные алым. Запах железа, густой и тошнотворный, пропитавший воздух так, что невозможно было дышать. Она вскрыла себе вены. Её кожа была уже холодной, почти восковой на ощупь, а глаза — открыты и устремлены в потолок, но в них уже не было ничего. Пустота. Тогда я стоял на пороге спальни и не знал, что делать. Я громил комнату. Держал на руках плачущую лорелей. Минуту, две, пять, вечность. Потом… Пока кто-то из охраны нашел меня и вызвал скорую. Потом были похороны. Потом были месяцы в аду. Её труп сломал меня. Тогда я впервые позволил слезать пролиться. Я плакал как мальчишка.

А сейчас...

Сейчас я боялся найти труп Евы.

Я замер с наполовину застегнутой рубашкой, глядя на свое отражение в зеркале гардеробной. Бледное лицо. Желваки, гуляющие под кожей.

Я не хочу её потерять.

Не снова. Нет. Я не переживу. Я, мать твою, не переживу ещё одну потерю.

Я слишком сильно к ней привязан. Слишком сильно её люблю — так, что самому страшно. Так, что эта любовь выворачивает меня наизнанку и делает слабым, уязвимым, зависимым. Я не могу так просто отпустить её. Не могу позволить ей исчезнуть из моей жизни, как исчезла Лилит.

Я должен найти её.

Я должен извиниться. За свою ложь, за то, что не смог открыть ей правду, когда она так отчаянно её просила.

Может, я должен измениться? Может, перестать быть тем холодным, закрытым ублюдком, который держит всех на расстоянии вытянутой руки? Может, научиться доверять? Может, рассказать ей всё — всё, что она хочет знать, всё, что я прятал годами?

Может...

Я рвано вздохнул, заставил себя закончить с рубашкой и затянул на шее галстук. Шелк скользнул под пальцами, затянулся тугим узлом — идеальный узел. Я поправил пиджак, одернул манжеты. Затем потянулся за флаконом парфюма — Creed Bois du Portugal, мой любимый. В нем были ноты лаванды, древесины и амбры — сложный, глубокий, обволакивающий аромат. Я нажал на пульверизатор раз, второй, третий — и вдруг понял, что не могу остановиться. Брызнул ещё раз на шею, ещё раз на запястья, ещё раз на грудь, пока запах не стал удушающим, пока он не заполнил всю комнату плотным, приторным облаком. Я увлекся. Отвлекся на этот чертов парфюм, потому что это было проще, чем думать о том, что Ева исчезла. Я нанес его чересчур много, и когда вдохнул, то поморщился и закашлялся — запах ударил в нос, забил горло, заставил глаза слезиться.

— Блять, — пробормотал я себе под нос, ставя тяжелый стеклянный флакон обратно в шкафчик в ванной.

Я вернулся на кухню. Лорелей уже закончила завтрак и стояла на цыпочках возле раковины, пытаясь поставить пустую тарелку на бортик. Тарелка угрожающе покачивалась, и я машинально подошел и перехватил её, поставив ровно. Каша была съедена почти полностью, только несколько ягод-черник остались сиротливо лежать на дне, раздавленные ложкой.

— Беги одевайся, — я кивнул в сторону её комнаты, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — И приходи с расческой и резинками. Я заплету тебе волосы.

— Хорошо! — она улыбнулась — широко, искренне, с ямочками на щеках, — и убежала к себе.

Я натянул для нее ответную улыбку. Но как только её маленькая фигурка скрылась за углом, улыбка тут же сползла с моего лица, будто её никогда и не было. Я нервно застегнул механические часы Patek Philippe на левом запястье, опять поправил манжет рубашки, скрыв их под тканью. Секундная стрелка дергалась, отсчитывая время, которое утекало сквозь пальцы, как песок.

Лорелей вернулась через несколько минут. Она успела натянуть спортивный костюм — ярко-голубой, с какой-то блестящей аппликацией в виде единорога на груди, — и держала в одной руке свою новую куклу Барби, а в другой — небольшую деревянную шкатулку ручной работы, полную резинок, заколок, крабиков и прочих девчачьих штучек. Шкатулка была расписана цветами — её Ария купила у какого-то знакомого мужчины около года назад, и Лорелей обожала её.

— Садись, — я кивнул в сторону дивана в гостиной, и Лорелей послушно плюхнулась на самый край, свесив ноги. Барби она усадила рядом с собой, аккуратно поправив её платье.

Я встал за спиной дочери. Её волосы — густые, русые, шелковистые, точь-в-точь как у Лилит, — рассыпались по плечам. Я взял расческу и начал медленно, осторожно прочесывать пряди, стараясь не дергать и не делать больно.

— Косички, хвостики, пучок? — спросил я, перебирая в уме варианты. Косички у меня получались неплохо. Хвостики — кривовато, но плотно. Пучок я так и не освоил, сколько бы я не пытался научиться его делать таким, чтобы он не разваливался.

Девочка задумалась, задрала голову, глядя на меня вверх ногами, и её глаза — такие же голубые, как у меня, — хитро прищурились.

— Косичку. Одну. Как у Эльзы.

Я кивнул и принялся за работу. Разделил волосы на три равные пряди, начал заплетать — медленно, сосредоточенно, стараясь, чтобы коса вышла ровной и тугой. Но Лорелей постоянно крутила головой, ей было скучно сидеть на месте, она то смотрела на свою куклу, то пыталась дотянуться до пульта от телевизора, то вертелась, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Лорелей, — строго сказал я, придерживая ее за макушку. — Не крутись. Потерпи немного. Если будешь вертеться, косичка выйдет кривая, и ты будешь похожа не на Эльзу, а на злую старуху ведьму.

— Ну па-ап, — протянула она капризно.

Она хихикнула, но головой крутить перестала. Я закончил косу, закрепил её ярко-голубой резинкой — почти в тон костюму, — и осмотрел свою работу. Выходило неплохо. Ровно, туго, без петухов.

Я обошел диван и присел перед дочерью на корточки. Поправил её спортивный костюм, одернул кофту, расправил воротник. А потом заметил белые носки, которые она натянула поверх штанов. Прямо поверх штанин, пытаясь натянуть их до самых колен.

— Лорелей... — я устало вздохнул и потер переносицу. — Носки носят под штанами. Под штанами, а не поверх. Это не гольфы. Хотя гольфы тоже не носят поверх штанов.

— Но мне так нравится, — возразила она и прижала Барби к груди. — Сейчас все так делают.

— Мне плевать, что там делают другие, — пробормотал я, стаскивая с неё носки и натягивая их заново, уже правильно, на голые щиколотки, под ткань спортивных штанов. Она хихикала, пока я щекотал её пятки. — Это неправильно.

Закончив, я еще раз осмотрел дочь. Спортивный костюм сидел ровно, коса — немного кривоватая, но для любителя сойдет, носки — на месте.

По крайней мере, это было лучше, чем если бы она не умела одеваться самостоятельно. По крайней мере, она училась. По крайней мере, у меня получалось быть отцом, которого она любит. Я поднялся с корточек, чувствуя, как хрустнули колени, и протянул дочери руки.

— Поехали, принцесса моя.

Я подхватил Лорелей на руки. Она была легкой, почти невесомой, и прижалась ко мне всем своим маленьким телом, обхватив ручонками за шею. Я чувствовал тепло ее щеки на своем плече, запах шампуня от волос и молочный — от кожи. Справившись с куртками и обувью одной рукой — её крошечные ботинки на липучках вечно норовили выскользнуть из пальцев, — я накинул на нее пальто, подхватил рюкзачок с игрушками и понес ребенка к машине. Лифт, холл, швейцар, который поспешил открыть передо мной дверь. Я усадил Лорелей в детское кресло, зафиксировал ремни — туго, надежно, проверил, чтобы ничего не давило. Она терпеливо ждала, болтая ногами.

Прежде чем сесть за руль, я снова достал телефон. Экран загорелся.

Ничего.

Ни одного пропущенного звонка, ни одного сообщения. Только время —

06:47

a

.

m

.

— и пустой, девственно чистый список уведомлений. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри снова поднимается горячая, удушливая волна злости и волнения.

— Пап, — голос дочери выдернул меня из этого омута. Я поднял голову и встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида. Её блестящие глаза смотрели на меня с любопытством. — Можно мультики?

— Можно, принцесса, — мой голос прозвучал мягче, чем я ожидал. — Всё тебе можно.

Я достал из рабочей сумки, лежащей на переднем пассажирском сиденье, айпад в толстом детском чехле. Провел пальцем по экрану, снимая блокировку, и переключил устройство в детский режим — нажал на иконку «Фокусирование», где у меня была настроена отдельная конфигурация «Для Лорелей». Пара касаний — и планшет превратился в безопасную игровую комнату: только YouTube Kids, только игры, никакого доступа к взрослым приложениям или сайтам. Она могла сколько угодно тыкать в экран — дальше этого цифрового загончика ей было не выбраться. Я протянул айпад назад и почувствовал, как маленькие пальчики нетерпеливо выхватывают его у меня из рук.

Мы ехали в тишине. Только мультики Лорелей звучали где-то у меня за спиной — звонкие голоса, песенки, закадровый смех. Иногда к ним примешивались звуки детских игр: пищащие звуковые эффекты, музыкальные переливы уровней. Она то скачивала новые игры, то удаляла их через пять минут, находя что-то более интересное. Я вел машину и слушал этот фоновый шум.

Дорога до дома Арии заняла около пятнадцати-двадцати минут. Она жила в немного другой части Манхэттена — в районе, который я терпеть не мог из-за пробок. Верхний Ист-Сайд, огромный стеклянный небоскреб с видом на Центральный парк. Я ещё перед выходом из дома написал ей, что заеду, но тетя лишь прочитала сообщение — две синие галочки вспыхнули и погасли, — и ничего не ответила. Я тогда не придал этому значения. Ария вообще была себе на уме.

Поднявшись на пятидесятый этаж в лифте, отделанном черным мрамором и зеркалами, я вошел в её пентхаус. Дверь открыла сама Ария — в шелковом халате, с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Она встретила меня каким-то суровым, поджатым взглядом, от которого у меня сразу зашевелились волосы на затылке. Что-то было не так. Но стоило ей опустить глаза и заметить Лорелей, как ее лицо мгновенно смягчилось, разгладилось, расцвело улыбкой.

— Привет, солнышко, — брюнетка присела и ласково потрепала девочку по голове. Лорелей застенчиво улыбнулась в ответ, прижимая к себе Барби. — Иди в гостиную, там на столе круассаны и горячий шоколад. Я сейчас провожу твоего папу и приду к тебе.

Лорелей кивнула и уже собиралась убежать, но я опустился на корточки, оказываясь с ней на одном уровне. Она обвила мою шею руками и звонко чмокнула меня в щеку — прямо в то место, где начинала отрастать щетина. Я оставил ответный поцелуй на её лбу, чувствуя под губами теплую, нежную кожу, и, обняв на прощание, отпустил. Она убежала вглубь пентхауса, а я выпрямился и остался стоять в холле, глядя на Арию.

— И зачем ты вот так внезапно появляешься на пороге моего дома в семь утра? — возмущенно сказала тетя, как только Лорелей скрылась из виду. Она скрестила руки на груди, и её голос звучал оскорбленно. — У меня сегодня съемка, вообще-то. У Моники тоже. Мы не сидим без дела, знаешь ли.

— Мне не с кем оставить ребенка, — грубо сказал я, не имея ни времени, ни желания подбирать слова. — Мэдисон в декрете и еле ходит.

— Месяц ты же как-то справлялся, — парировала она, прищурившись.

Я подавил желание сорваться. Сжал кулаки в карманах брюк так, что ногти впились в ладони.

— Месяц за Лорелей смотрела Ева, — произнес я медленно, почти по слогам. — Ты прекрасно это знаешь.

Ария вскинула брови — идеально изогнутые, темные, — и на ее лице отразилось абсолютно искреннее, неподдельное недоумение.

— Какая еще Ева? — она скрестила руки на груди, перекатываясь с пятки на носок. — Ты этот месяц брал ребенка с собой в офис. Каждый день. Лорелей сидела у тебя в кабинете и рисовала в альбоме, пока ты работал. Ты что, забыл?

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— В смысле «какая Ева»? — мой голос прозвучал глухо, словно сквозь толщу воды. — Ты смеешься надо мной?! Я вчера вас знакомил! Ужин, помнишь? Ты сидела и спрашивала её о семье! Ты сказала: «Мы уважаем выбор Массимо»! Ты поднимала бокал за наше счастье, Ария!

В этот момент в холл вышла Моника — тоже в халате, с влажными после душа волосами и чашкой кофе в руке. Она остановилась рядом с матерью и посмотрела на меня с тем же странным, изучающим выражением, что и Ария.

— Моника, — Ария повернулась к дочери, не сводя с меня глаз. — Ты знаешь, о какой Еве он говорит?

— Нет, — кузина пожала плечами и сделала глоток кофе. — А кто это? Твоя новая девушка?

Я издал короткий, нервный смешок. Он эхом разлетелся по мраморному холлу и затих, поглощенный дорогими коврами и шторами.

— Вам она настолько не понравилась, или что? — я обвел их взглядом, переводя его с матери на дочь. — Решили просто сделать вид, что её не существует? Это такой протест? В любом случае, мне плевать, что вам нравится, а что нет. Ева — моя будущая жена. Делайте с этой информацией что хотите.

Но их лица оставались удивленными. Даже больше, чем удивленными, — на них проступило что-то ещё. Что-то похожее на жалость. И страх. Моника переглянулась с Арией, и та едва заметно кивнула, словно давая разрешение.

— Массимо, — чуть хрипло сказала Моника, делая шаг ко мне. Её голос дрогнул, и я увидел, как она нервно сжимает чашку обеими руками. — Никакой Евы нет. И не было. Ты опять себе... — она замолчала на секунду, подбирая слова. Её глаза — карие, такие же, как у её матери, — наполнились чем-то влажным. — Ты опять придумал кого-то, чтобы утешить боль после смерти Лилит. Это уже было, понимаешь? После похорон ты месяц разговаривал с пустым креслом. Ты ставил вторую чашку кофе по утрам. Ты...

Она запнулась. Её голос упал до шепота.

— Сходи к психологу, Массимо. Пожалуйста...

— Вы ебанулись? — прервал я двоюродную сестру, и мой голос сорвался на рык. Горячая ослепляющая ярость залила глаза красным. — Обе! Вы обе ебанулись! Вечером я заберу ребенка.

Пиздец, блять!

Я злобно хлопнул входной дверью с такой силой, что мне показалось, будто задрожала стена, и вышел из их пентхауса. В лифте я стоял, глядя на свое отражение в зеркальном потолке, и не узнавал себя — перекошенное яростью лицо, вздувшиеся вены на шее, злой взгляд. Спустившись к машине, я рванул дверцу на себя, рухнул на водительское сиденье и с грохотом захлопнул ее за собой.

Дрожащими пальцами я схватил телефон и набрал матери.

— Алло? — услышал я её сонный, озадаченный голос. Она явно ещё спала, и мой звонок разбудил ее.

— Где Ева? — строго, без предисловий спросил я.

— Какая еще Ева, Массимо? Что случилось? Ты знаешь, который час?

— Мам, — прорычал я в трубку, сжимая телефон так, что пластик затрещал. — Ты тоже издеваешься надо мной? Моя будущая жена! Ева Эльсен! Ты вчера сидела с ней рядом за ужином!

В трубке повисла долгая, звенящая пауза. Я слышал только её дыхание — неровное, взволнованное.

— У тебя опять галлюцинации, сын, — сказала она наконец, и её голос был полон той же самой жалости, что и у Моники. — Мы приедем к тебе завтра. Или сегодня вечером. Мы всё равно в отеле в Нью-Йорке. Ты только не делай глупостей, хорошо?

— Мам? — мой голос дрогнул.

— Мы приедем. Я позвоню Арии. Все будет хорошо.

И она повесила трубку. Короткие гудки ударили мне в ухо.

Быть этого не может...

Я сидел в машине, глядя перед собой остекленевшим взглядом на паркинг, и чувствовал... Как реальность трещит по швам. Как мой разум отказывается принимать происходящее.

Ева не может быть моей, блять, фантазией!

Я видел её. Я касался её. Я был внутри неё несколько часов назад — я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня, как она стонет мое имя, как её ногти впиваются в мою спину. Я целовал её. Я засыпал с ней. Я просыпался рядом с ней. Я любил её и люблю. Я ругался с ней! Она не может быть грёбаным плодом моего воображения! Этого не может быть!

Я швырнул телефон на пассажирское сиденье — он отскочил от кожаной обивки и упал на пол, — и со всей дури, до хруста в костях, ударил обеими ладонями по рулю. Сигнал взревел на весь подземный паркинг, эхом разносясь между бетонными колоннами.

Я опустил голову на руль, тяжело дыша, и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло её лицо. Её улыбка. Её голос.

— Ты врешь, — сказала она мне этой ночью. — Ты врешь мне в лицо, Массимо.

А потом она исчезла. Растворилась. И никто, кроме меня, её не помнит.

Ева…

Где ты, Ева?

Я схожу с ума…

 

 

Глава 33. Где угодно, только не с тобой

 

1 часом раннее…

Спальня была пропитана запахом нашего секса — тяжелым, приторным, — но теперь он казался мне тошнотворным. Я долго лежала спиной к нему, уставившись в одну точку на стене — туда, где обои едва заметно расходились в стыке, образуя тонкую, как волос, трещину. Я смотрела на эту трещину и думала о том, что моя жизнь сейчас выглядит точно так же — вроде бы целая, но с одной маленькой, незаметной глазу щелью, которая в любой момент может разойтись до самого основания.

Обида хлестала внутри меня с невероятной силой. Она пульсировала где-то в желудке, поднималась к горлу, душила, мешала дышать ровно, сводила ужасным спазмом, а грудь сжимала так, будто на ребра положила бетонную плиту. Каждое его слово, брошенное мне в лицо, всё еще звенело в ушах.

«Я не собираюсь тебе ничего рассказывать. Вопрос закрыт».

Он даже не попытался. Он даже не дал мне шанса понять.

Мне отчаянно хотелось проучить его — мной нельзя пренебрегать, нельзя врать мне в лицо, нельзя запирать меня в неведении, как какую-то собачку.

Я слишком долго терпела его холод. Слишком долго принимала его условия игры. Неужели нельзя вести себя нормально? Неужели так трудно — просто быть честным и любящим, когда мы одни? Когда нет посторонних глаз, нет его драгоценной Семьи, нет этого вечного спектакля? Почему я всегда должна биться о его броню, разбивая пальцы в кровь, вместо того чтобы он просто пустил меня внутрь? Я — не пустое место. Я — Ева Эльсен. Я могла бы быть Евой Аристон.

Если бы он всё не испортил.

Слыша его глубокое, размеренное дыхание за спиной — он спал, он действительно, черт возьми, спал после всего, что между нами произошло, — я медленно, почти бесшумно встала с кровати. Скользнула ногами на холодный пол, чувствуя, как ноют мышцы после его грубых ласк. Одеяло соскользнуло с моего ещё влажного, обнаженного тела, но я даже не обернулась.

Я на секунду замерла, прислушиваясь — не проснется ли? Но его дыхание оставалось ровным, глубоким, без единой заминки. Он спал. Или просто не хотел меня останавливать. Босые ступни бесшумно ступали по паркету, пока я кралась в гардеробную.

В гардеробной я оделась в полной тишине и темноте, на ощупь находя нужные вещи. Джинсы, свитер, кроссовки. Никаких платьев, никаких каблуков — только то, в чем удобно бежать, ничего, что могло бы замедлить меня или привлечь внимание.

Пальцы дрожали, сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук мог разбудить весь дом. Я снова замерла на секунду, прижав ладонь к груди, пытаясь унять эту бешеную тряску. Затем вытащила из-под стопки белья второй телефон — новый, чистый, о существовании которого не знал никто, с другой сим-картой и другой жизнью. Даже Массимо. Или знал, но никогда не спрашивал. Я отправила сообщение папе. В Брюсселе сейчас, должно быть, около девяти утра, и он точно не спит — он вообще спал мало, как и я.

«Я прилечу домой первым рейсом. Помоги мне избавиться от старого номера и социальных сетей. Я напишу тебе с этого номера позже. Дома всё объясню».

Я всегда носила с собой запасные сим-карты. Несколько штук, в маленьком пластиковом конверте, спрятанном в подкладке сумки. У меня даже был поддельный паспорт и загранпаспорт — с другим именем, другой датой рождения, но с моей фотографией.

Элла Сильвер.

Двадцать лет. Гражданка Бельгии. Обо всем этом Массимо, конечно же, не знал. Или знал, что у меня есть «заначка», но не знал подробностей. Я никогда не распространялась об этом. Но я была уверена, что он, будучи криминальным мужчиной со связями по всему миру, имеет точно такие же способы скрыться — и, наверное, даже более изощренные.

Телефон завибрировал в руке. Ответ папы.

«Я тебя встречу в аэропорту в Брюсселе. Я уже связался с нашим оператором связи — твой старый номер будет недействителен через полчаса. Выбрось сим-карту и ни в коем случае не включай её снова».

«Хорошо».

Я убрала телефон в задний карман джинсов и продолжила собирать вещи.

Двигаясь почти бесшумно, я достала с верхней полки дорожную сумку с чемоданом и начала собирать вещи. Каждая вещь ложилась на свое место, как будто я репетировала это бегство сотни раз. Может, так и было. Может, какая-то часть меня всегда знала, что этот момент настанет, но не хотела в это верить.

Я складывала одежду в сумку и чемодан — свитера, джинсы, белье, платья и остальное. Я забрала всё — каждую блузку, каждую пару обуви, каждый шарф и ремень. Я не оставила ни единой заколки, ни единого тюбика крема, ни единого следа своего присутствия в этом доме.

Закончив с вещами, я прошла в ванную и опустошила шкафчики. Кремы, сыворотки, тоники — всё в косметичку, косметичку в сумку. Зубная щетка, расческа, резинки для волос, флакончик духов — всё исчезло. Я открыла окно в спальне, впуская холодный предрассветный воздух, чтобы проветрить комнату, чтобы в ней не осталось запаха моих духов Chanel Chance Eau Tendre — цветов и грейпфрута, того самого шлейфа, который Массимо так любил вдыхать. Сквозняк загулял по спальне, раздувая шторы и выдувая последние остатки меня.

Я даже протерла поверхности в ванной влажной салфеткой, стирая отпечатки пальцев и следы косметики.

А потом я сделала то, что планировала сделать с самого начала. Я написала Софии — с моего старого, еще действующего номера. София была единственной, кому я могла доверять. Единственной, кто понимал, каково это — быть игрушкой в руках мужчин семьи Аристон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Массимо меня очень сильно обидел. Я хочу его проучить. Сделайте вид, будто меня никогда не существовало. Все вы. Ария, Моника, твоя мама, все, кто был вчера на ужине. Я хочу, чтобы он нервничал. Я хочу, чтобы он понял, что теряет. Через несколько дней я свяжусь с ним сама. Пожалуйста, просто подыграйте мне».

Отправив сообщение, я не стала ждать ответа. Я удалила аккаунт в мессенджере. Потом во всех социальных сетях — Instagram, Facebook, Snapchat и другие. Я очистила все наши чаты с Массимо — впрочем, там почти ничего и не было, мы редко переписывались, предпочитая живое общение. Но даже эти скупые «Буду через час», «Купи молока», «Не забудь привезти» — всё исчезло.

На выходе я остановилась на секунду, бросив последний взгляд на спящего Массимо — он лежал на спине, одеяло сползло до пояса, обнажая его сильную грудь, которая мерно вздымалась и опускалась во сне. Его лицо было спокойным. Он не знал. Он еще не знал, что проснется в пустом доме.

Один. Совсем один.

Я бесшумно закрыла за собой дверь.

Лифт, отделанный зеркалами и черным мрамором, тихо унес меня вниз. Я смотрела на свое отражение — бледное, с темными кругами под глазами — и не узнавала себя. Вернее, узнавала ту себя, которой была до Массимо. Я не позволю даже ему вытирать об меня ноги.

Хватит.

Небоскреб Манхэттена был огромен, как и все остальные. Я вышла в холодный, серый рассвет, и меня тут же обдало порывом ледяного ветра. У тротуара уже ждало такси — я вызвала его, пока спускалась в лифте. Молодой парень, лет двадцати пяти, с растрепанными светлыми волосами и приветливой улыбкой, выскочил из машины, помог мне погрузить вещи в багажник. Он вежливо улыбнулся и открыл для меня заднюю дверь, даже не подозревая, что помогает беглянке и, возможно, ему достанется от Массимо за то, что тот, не зная, поучаствовал в моем побеге.

Бедняжка.

Я села на холодное кожаное сиденье, захлопнула дверцу и назвала адрес аэропорта. Автомобиль плавно тронулся, вливаясь в поток ранних машин. Я вытащила старую сим-карту из телефона — крошечный кусочек пластика, который связывал меня с Массимо, с Нью-Йорком, с той жизнью, которую я только что стерла. Вставила новую — ту, что лежала в потайном кармашке моей сумки вместе с поддельным паспортом на имя Элла Сильвер.

Такси набрало скорость, выезжая на шоссе, ведущее к аэропорту Кеннеди. Я посмотрела на часы на телефоне — прошло ровно двадцать девять минут с момента последнего сообщения отца. Я открыла окно машины, впуская поток холодного, ревущего ветра. Он ударил в лицо, разметал волосы, выбил слезы из глаз — или это были не ветер и не слезы, а что-то другое. Я разжала пальцы.

Маленький кусочек пластика, сверкнув в свете фар, вылетел в окно и исчез где-то на обочине шоссе, среди грязи, пыли и дорожного мусора.

Всё.

Меня больше не существовало.

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. В груди что-то сжалось — то ли облегчение, то ли боль, то ли странная, незнакомая смесь того и другого. Я не знала, вернусь ли я. Я не знала, ответит ли он. Я не знала ничего — кроме того, что впервые за долгое время я сделала то, что хотела я. Не Массимо. Не его семья. Не обстоятельства.

Я.

Он должен понять, что теряет. Он должен испугаться. Должен перебрать в голове каждое свое слово, каждый свой поступок и осознать, где именно он ошибся. Он должен перестать врать. И только тогда, когда он будет готов сказать мне правду — всю, до конца, без увиливаний и «вопрос закрыт», — только тогда я, может быть, позвоню ему.

А может, и нет.

Водитель мельком взглянул на меня в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Он просто вез меня в аэропорт в тишине. Я закрыла глаза и представила лицо Массимо, когда он проснется и обнаружит, что меня нет. Представила, как он будет ходить по пустой квартире, заглядывать в шкафы, набирать мой номер и слышать в ответ: «Номер не существует». Представила, как он начнет звонить родственникам, а те — один за другим — будут разыгрывать удивление и непонимание. Представила, как в его темных глазах впервые за долгое время появится не ярость, не раздражение, а страх. Настоящий, животный страх потери. Он будет спрашивать, где я.

А я буду где угодно, только не с тобой, Массимо.

Не сейчас…

Может быть, это жестоко. Может быть, я поступаю не лучше, чем он.

Но я устала быть удобной. Устала быть той, кто всегда ждет, всегда прощает, всегда принимает его ложь и его холод. Пусть теперь он побудет в моей шкуре. Пусть почувствует, каково это — когда тебя держат за дуру, отмахиваются от твоих вопросов и врут в лицо.

***

Я сидела у окна самолета, прижавшись виском к холодному пластику иллюминатора, и смотрела, как внизу медленно, словно в замедленной съемке, исчезают города. Сначала — бескрайний, сверкающий миллионами огней Нью-Йорк, похожий на рассыпанные по черному бархату бриллианты. Затем — туманная дымка над океаном, бесконечная серая пелена, сквозь которую не было видно ничего. А потом — аккуратные, игрушечные квадратики полей где-то над Европой. Мир внизу жил своей жизнью, не подозревая, что где-то на высоте одиннадцати тысяч метров сидит девушка, которая только что сбежала от мужчины всей своей жизни.

Рядом со мной сидела пара. Совсем молодые, может быть, чуть старше меня. Девушка — хрупкая блондинка с дрожащими пальцами, которые она нервно сжимала на подлокотнике, — явно боялась летать. Ее парень, высокий и плечистый, с добрыми карими глазами и ямочками на щеках, нежно гладил её по руке. Он водил большим пальцем по её запястью — медленно, ритмично, успокаивающе, — наклонялся к самому уху и шептал что-то, от чего она улыбалась краешками губ.

— Всё хорошо, милая, — услышала я обрывок его фразы. — Я рядом. Просто дыши. Мы уже почти прилетели. Представь, как будто мы просто в машине. Или в поезде. Или на диване дома, смотрим Netflix.

— С тобой всегда хорошо, — прошептала она в ответ, и в ее голосе было столько доверия, столько безусловной, чистой любви, что у меня защемило сердце.

Она положила голову на его плечо и закрыла глаза. Её пальцы перестали дрожать. Она доверилась ему — полностью, без остатка. Позволила себе быть слабой, уязвимой, напуганной — и знала, что он защитит. Он прижался губами к её макушке, вдохнул запах её волос и тоже закрыл глаза. Они любили друг друга. И доверяли. В их влюбленных, сияющих глазах это так сильно отражалось, что я не сразу почувствовала, как у меня заслезились глаза. Горячие, обжигающие капли скатились по щекам, упали на мои колени, оставляя темные пятна на джинсах. Я смотрела на них — на этих двоих, таких чужих и одновременно таких понятных, — и чувствовала, как внутри разрастается огромная, черная, сосущая пустота.

Почему у них получается, а у нас — нет? Почему их мужчина способен на нежность, на честность, на простые слова, а мой — лишь на ложь и приказы? Почему я никогда не могла просто положить голову на плечо Массимо и знать, что он скажет правду?

Я резко отвернулась к окну, чтобы не видеть их, и продолжила смотреть в ночное небо. За бортом было темно и пусто — лишь редкие звезды мерцали в бездонной черноте. Я слушала их нежные диалоги — он рассказывал ей про их первую встречу, она тихо смеялась, перебивая его и поправляя детали, — и эти разговоры были хуже любой пытки. Я закрыла глаза, чувствуя, как ресницы слипаются от слез, и невольно, сама того не желая, провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

Моя душа слишком устала за сегодня.

В Брюссель я прилетела только вечером. Аэропорт встретил меня серым, дождливым небом и запахом кофе. Я прошла паспортный контроль, получила багаж и вышла в зал прибытия, чувствуя, как от усталости подкашиваются ноги. Папа ждал меня у выхода. Высокий, статный, в безупречно сидящем темно-сером пальто. За его спиной возвышались двое охранников — широкоплечие, с каменными лицами, — которые тут же шагнули вперед и забрали у меня чемоданы.

А потом я оказалась в его объятиях. Крепких, теплых, родных. Он прижал меня к себе так сильно, насколько это было возможно, и я зарылась носом в его грудь, вдыхая знакомый до боли запах его парфюма, смешанный с ароматом дорогого табака. От него пахло домом. Безопасностью. Боже, как я скучала по нему.

— Я так скучала, пап, — тихо сказала я, и мой голос дрогнул.

— Я тоже скучал, милая, — ответил он, и его низкий, грудной голос завибрировал под моей щекой.

Его пальцы начали медленно, ласково перебирать мои темные пряди волос — цвет которых я унаследовала именно от него, — распутывая спутанные после долгого перелета локоны. Он делал так с самого моего детства, и этот простой жест всегда успокаивал меня лучше любых слов. Папа легко поцеловал меня в лоб — сухими, теплыми губами, — и, чуть отстранившись, посмотрел мне прямо в глаза. Его большие ладони легли мне на щеки, а большие пальцы начали медленно, почти невесомо поглаживать скулы, стирая следы слез. Его взгляд был серьезным, пронзительным, читающим меня насквозь.

— Этот ублюдок, который выпросил тебя у меня, обидел тебя? — спросил он.

Я задумалась на секунду, подбирая слова. Что сказать? Что он врал мне в лицо? Что он отказался отвечать на простой вопрос о своем прошлом? Что я сбежала, как трусиха, посреди ночи, вместо того чтобы остаться и бороться?

— Он просто... не ответил на мой вопрос, — наконец сказала я, и мой голос прозвучал тихо, почти виновато. — Я спросила его о том, что случилось семь лет назад. Спросила, правда ли то, что мне рассказали. А он закрылся. Сказал, что это не мое дело. Соврал мне в лицо, пап. И я... я обиделась. Я решила уехать. Пусть теперь помучается. Пусть поймет, каково это — когда тебя держат за дуру и отмахиваются от твоих вопросов.

Папа усмехнулся — сухо, сдержанно, одними уголками губ. В его глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение. Он отпустил моё лицо, взял меня за руку и повел к выходу.

— Поехали домой, — сказал он. — Там поговорим. Ты устала, я не собираюсь допрашивать тебя прямо в аэропорту.

Я кивнула.

Папа открыл для меня заднюю дверь черного «Майбаха», подал руку, помогая сесть, и только после этого обошел машину и сел рядом со мной. Его водитель — пожилой, молчаливый мужчина, который работал на нашу семью с самого моего детства, — коротко кивнул мне в зеркало заднего вида и тронулся с места. Папа приказал ему ехать домой и наконец расслабился — плечи опустились, спина чуть ссутулилась. Но не до конца. Я видела его хмурое выражение лица, видела, как он рассеянно постукивает пальцами по набалдашнику трости. Что-то его тревожило. Что-то помимо моего побега.

— Всё в порядке? — спросила я, поворачиваясь к нему.

Папа помолчал. Отвернулся к окну, провожая взглядом проплывающие мимо улочки Брюсселя — мокрые от дождя, освещенные желтыми фонарями. А затем заговорил — сухо, сдержанно, но в его голосе прорезались нотки, которые мне не понравились.

— Мне на неделе звонил Александр, твой дядя, — начал он, и мое сердце тут же пропустило удар.

Александр Барсуков был моим дядей со стороны матери. Его жена, Гера Барсукова, приходилась родной старшей сестрой моей маме Дарье. Камилла была их дочерью — моей кузиной. И моей лучшей подругой. И девушкой, которая доверила мне тайну, разрывавшую меня изнутри.

— Сказал, что Камилла ведет себя странно, — продолжил папа, и я мысленно сглотнула. В горле мгновенно пересохло. — Очень странно. Замыкается в себе, молчит, отказывается от ужинов. А недавно заявила, что хочет перенести свадьбу на более далекую дату. Без объяснения причин. Просто — «я не готова». А Стефано Моретти ждать не будет.

Я нервно улыбнулась. Уголки губ дернулись, но улыбка вышла кривой, натянутой, неестественной.

— Может, она просто нервничает? — предположила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беззаботно. — Свадьба — это большой стресс. Тем более такая, как у них. Триста гостей, пресса, всё это... Любая на её месте нервничала бы.

Папа смерил меня тяжелым, презрительным взглядом. Тем самым, от которого у меня всегда внутри всё сжималось в ледяной ком. Он видел меня насквозь. Он всегда видел.

— Александр говорит, что она что-то скрывает и молчит, — чуть тише сказал он, и в его голосе прорезался металл. — Не говорит ни ему, ни Гере. Он думает, раз вы сестры, раз вы всегда были близки, то, может быть, ты что-нибудь знаешь? Может, она тебе звонила? Может, что-то рассказывала?

Он сделал паузу, и я почувствовала, как мои плечи каменеют.

— Верона мне ничего не сказала, — добавил он. — Но ты — другое дело. Ты с Камиллой ближе, чем кто-либо. Так что, Ева?

Моё сердце бешено забилось. Кровь застучала в висках так громко, что я боялась — он услышит. Никто не должен узнать, что Камиллу изнасиловали. Никто. Слишком... слишком рано. Дядя Александр будет в бешенстве, он поднимет на уши весь гребаный мир, он убьет того парня голыми руками, и начнется война. А папа... папа разочаруется во мне. Потому что это я, я помогла Камилле уйти к этому парню. Я прикрывала её. Я, дура, не подумала, что тот парень, с которым она переписывалась, мог оказаться чудовищем. И он им оказался. Он изнасиловал её, а я... я покрывала это, потому что Камилла умоляла меня и Верону никому не говорить. Потому что она боялась. Потому что она до сих пор не знает, как жить дальше.

— Нет... — негромко сказала я, и мой взгляд заметался по салону автомобиля: лобовое стекло, панель приборов, кожаная обивка сиденья, — лишь бы не встретиться взглядами с папой. Лишь бы он не увидел правду в моих глазах. — Я ничего не знаю. Она мне ничего не говорила.

Папа усмехнулся. Медленно, растягивая секунды, как резину. И мои плечи напряглись так сильно, что заболели мышцы. Я физически ощутила, как воздух в салоне стал тяжелее, плотнее, пропитанным его сомнением.

— Ты уверена? — спросил он, и это был вопрос, на который он уже знал ответ.

Я кивнула. Быстро, слишком быстро. Мой подбородок дернулся вниз и вверх, и я поспешно отвернулась к окну, делая вид, что разглядываю проплывающие мимо дома.

— Хорошо, — сказал он наконец. Но его тон мне не понравился. Совсем не понравился.

Машина ехала дальше, рассекая мокрые от дождя улицы, а я смотрела на свое отражение в темном стекле — бледное, испуганное, с кругами под глазами и дрожащими губами. Я сбежала от одной лжи, чтобы тут же погрузиться в другую.

Я ругала Массимо за ложь — в лицо, безжалостно, с пеной у рта. Я кричала на него, обвиняла, требовала правды, которую он не хотел мне давать. Я сбежала от него посреди ночи, устроила этот чертов спектакль с исчезновением, заставила всю его семью притворяться, что меня не существует — и всё это только потому, что он не сказал мне правду. А теперь я сидела в машине рядом с собственным отцом, смотрела ему в глаза и делала ровно то же самое. Врала. Пряталась за недомолвками. Уходила от ответа.

Но я… я не могу по-другому. Я хочу уберечь Камиллу. Это совсем другое. Это не моя тайна, это её — её боль, её травма, её право решать, когда и кому рассказывать. Я не предаю папу, я защищаю сестру. Это ведь не считается, правда?

А может, и Массимо хотел меня уберечь? Может, его ложь — какой бы глупой и неуклюжей она ни была — была не холодом и не презрением, а желанием защитить меня от чего-то темного, грязного, что осталось в его прошлом? От того, о чем он сам хотел бы забыть, но не мог? Может, он смотрел мне в глаза и врал не потому, что не уважал меня, а потому что боялся — боялся, что правда оттолкнет меня, испугает, заставит смотреть на него иначе?

Боже, как всё сложно. Как запутанно, как муторно, как невыносимо больно. Я запуталась в собственной лжи и чужих секретах, как в липкой паутине, и чем больше я дергалась, тем сильнее она меня опутывала.

— Ты слишком многого хочешь от людей, — послышался знакомый голос в моей голове.

Я вздрогнула. Этот голос — низкий, вкрадчивый, скользкий, как змеиная чешуя. Голос, который не принадлежал никому из живых. Тень. Моя чертова тень, которая преследовала меня с самой смерти Сэма. Она стояла где-то на краю моего сознания, где-то в темном углу, куда не проникал свет, и шептала. Всегда шептала.

— Хочешь знать всё и про всех, — продолжала она, и каждое слово сочилось ядом. — Хочешь знать прошлое каждого человека, копаться в их грязном белье, выворачивать души наизнанку. Но не думала ли ты, глупая девочка, что они хотят забыть это прошлое? Что они мечтают стереть его, выжечь каленым железом, никогда к нему не возвращаться? Отпустить былое гораздо сложнее, чем ты думаешь, и ты это прекрасно знаешь. Ты сама до сих пор не отпустила Сэма, верно? До сих пор видишь его во снах? До сих пор просыпаешься в холодном поту, чувствуя запах его крови? А теперь ты давишь на других, просто чтобы знать. Просто чтобы услышать: «Ты у меня одна. Я только тебя люблю. Ты особенная. Я забываю с тобой других». Ты просто хочешь возвысить себя, Ева. Хочешь, чтобы он смотрел на тебя с восхищением, чтобы он сказал, что ты — единственная, кто ему нужен. Ты эгоистка. Ты хочешь не правды. Ты хочешь обожания.

Я укусила щеку с внутренней стороны — сильно, до тошнотворного металлического привкуса крови на языке. Боль отрезвила, но ненадолго. Голос продолжал звучать в моей голове, эхом отдаваясь в висках.

— Научись отпускать прошлое и не возвращаться к нему, иначе оно сожрет тебя заживо.

Я замотала головой, сжала волосы у корней так сильно, что кожа на затылке натянулась, и зажмурилась изо всех сил, прогоняя эту мерзкую, липкую тень из своей головы.

Уходи! Убирайся! Оставь меня в покое!

Уходи!

УЙДИ!

Я повторяла эти слова мысленно, как мантру, но она лишь усмехалась в ответ — тихо, презрительно.

ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ!

— Милая, тебе плохо?

Внезапный голос папы разрезал тишину. Я вздрогнула и распахнула глаза, возвращаясь в реальность. Его теплая, тяжелая ладонь легла на мое напряженное, закаменевшее плечо и слегка сжала его. Я почувствовала жар его пальцев даже сквозь ткань свитера. В салоне автомобиля горел приглушенный свет, пахло кожей сидений и его парфюмом, и я вдруг осознала, что мы всё еще едем по мокрым улицам Брюсселя, что это не сон, не кошмар — это реальность.

— Н-нет... — я ощутила мелкую, противную дрожь в кончиках пальцев и сжала руки в кулаки, чтобы она не была заметна. — Просто... просто устала после самолета. Очень устала. Мне... мне нужно отдохнуть. Правда. Это всё из-за перелета.

Я видела, каким недовольным был папа. Его темные брови сошлись на переносице, в уголках губ залегла горькая складка. Он не верил мне. Он видел меня насквозь — мою дрожь, мой бегающий взгляд, мои искусанные до крови губы. Он знал, что я вру. Он всегда знал. Он

всегда

чувствовал меня.

— Ева, — строго сказал он. В его голосе было предупреждение. Последний шанс признаться.

— Я в порядке, — повторила я, на этот раз чуть тверже. Но даже мне самой мой голос показался жалким, неубедительным, ломающимся на последнем слоге.

Папа тяжело вздохнул — глубоко, всем телом, — но оставил попытки что-либо узнать. По крайней мере, на время. Я знала, что он не отступит навсегда, что этот разговор еще будет продолжен, но сейчас, в эту минуту, он позволил мне спрятаться. Он отвернулся к окну, убрал руку с моего плеча, и я почувствовала, как между нами выросла невидимая стена, которую я построила сама.

Я снова начала кусать губу — машинально, нервно, до боли, — чувствуя ужасный, жгучий стыд за всю свою ложь. Стыд, который разъедал меня изнутри. Я лгала отцу. Я лгала Массимо. Я лгала всем, кого любила. И теперь сидела, скорчившись на заднем сиденье «Майбаха», и не знала, кто я после этого. Жертва? Лицемерка? Всё вместе?

Мне нужно связаться с Камиллой. Срочно. Мне нужно узнать, как она, что она, выдержит ли она всё это и стоит ли мне рассказать обо всем папе.

И ещё...

ещё мне нужно спросить у нее

кое-что.

Какие противозачаточные таблетки она пила после изнасилования.

Потому что... Потому что Массимо кончил в меня

этой ночью, и презерватив порвался.

Машина свернула на подъездную аллею нашего особняка, и я увидела впереди огни родного дома — теплые, желтые, манящие. Дом, в котором я выросла. Дом, куда я вернулась, сбежав от мужчины, которого любила и люблю.

Я вытерла губы тыльной стороной ладони, стирая капельку крови, и заставила себя улыбнуться. Папа не должен ничего заподозрить. Никто не должен. Я справлюсь. Я всегда справлялась.

 

 

Глава 34. Забыть прошлое

 

Мне потребовалось двое суток. Столько часов кромешного, выматывающего ада, чтобы достать записи камер видеонаблюдения из всех аэропортов Нью-Йорка. Сутки звонков, угроз, взяток и давления на каждого, кто имел доступ к этим чертовым файлам. Я задействовал все связи, которые у меня были — от начальника службы безопасности JFK[1] до какого-то самого мелкого клерка в транспортном департаменте, который трясся от страха, когда мои люди вошли в его кабинет. И наконец, на одной из записей — мутной, зернистой, снятой под неудобным углом, — мелькнули её волосы. Темные, густые, собранные в небрежный пучок на затылке. Она шла через терминал быстрым, решительным шагом, с сумкой через плечо и с чемоданом, даже не оборачиваясь.

Я ставил эту запись на паузу снова и снова. Смотрел на стоп-кадр, где она застыла в пол-оборота, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, горячий ком. Она была там. Живая. Настоящая. Не моя грёбаная фантазия, не галлюцинация, не плод больного воображения. Она существовала. И она сбежала от меня.

Через давление на сотрудников аэропорта — проверенный десятилетиями метод, — я всё же смог выбить из них информацию. Они мялись, отнекивались, ссылались на защиту персональных данных, но, когда перед ними положили распечатку с номером их банковского счета и фотографией их семьи, они сломались. Ева Эльсен, гражданка Бельгии, вылетела рейсом Нью-Йорк — Брюссель. Я должен был догадаться об этом сразу. Куда еще она могла поехать, если не домой? К отцу, который, судя по всему, был в курсе её плана с самого начала, но мне нужно ещё разузнать конкретный адрес.

Тем не менее, эта девчонка была профессионально подготовлена к так называемому побегу от меня. У неё теперь был другой номер телефона, оформленный на какое-то левое имя, которое мои люди пока не могли пробить. А документы в аэропорту она предоставила поддельные. Новенькие, с иголочки, но фальшивые — при проверке выяснилось, что женщины с таким именем не существует.

Элла Сильвер.

Я сухо усмехнулся одним уголком рта и захлопнул ноутбук. Звук удара разнесся по пустой квартире. Я сидел за обеденным столом и прислушивался к гробовой тишине. Пять утра. За окнами еще даже не рассвело — только серая, мутная полоса на горизонте. Квартира, которая ещё несколько дней назад была наполнена её смехом, её голосом, её запахом, её стонами, теперь казалась пустым, холодным, безжизненным склепом.

Лорелей снова почти всю ночь плакала. Она просыпалась каждый час, звала маму, тянула ручки в темноту, и моё сердце разрывалось на куски каждый раз, когда я заходил в её спальню и видел её заплаканное, опухшее личико. Она была уверена, что Ева бросила её. Что она больше не вернется. Что она ушла навсегда, как ушла её настоящая мама — Лилит, — которую Лорелей, к счастью, вовсе не помнила. Я пытался убедить ребенка в обратном. Я шептал ей, что мама просто уехала по делам, что она скоро вернется, что она любит её больше жизни. Но всё это было абсолютно бесполезной тратой времени и нервов. Лорелей не верила мне. Она смотрела на меня своими огромными, заплаканными глазами и не верила. Я её понимал. Я сам себе не верил.

Я был вынужден напоить её травяным чаем с небольшой дозой детского снотворного, которое мне порекомендовал знакомый педиатр. Руки дрожали, когда я отмерял капли в теплую ромашку, чтобы она наконец перестала рыдать. Потому что по-другому было невозможно. Потому что у меня не было Евы, которая была для Лорелей матерью, гладила ребенка по голове и проводила с ней всё своё время. Потому что я был один.

Может, мне стоит нанять для неё психолога? Детского? Который работает с травмами? Но ей всего четыре года, боже мой. Четыре. Она должна смотреть мультики и играть в куклы, а не засыпать в слезах, потому что её мама снова исчезла.

Я тяжело вздохнул и потер воспаленные, покрасневшие от недосыпа глаза — веки были сухими, шершавыми, будто наждачная бумага. Бросил взгляд на часы на стене. Половина шестого утра. Ария должна приехать с минуты на минуту. Она обещала посидеть с Лорелей, отвезти её в детский сад, забрать оттуда и, возможно, даже остаться с ней на ночь — всё зависело от того, сколько времени займет мой разговор с Евой. Если он вообще состоится. После того идиотского, дурацкого розыгрыша с «никакой Евы нет» — о котором мне вчера вечером, рыдая в трубку, призналась София, — я был зол на всю семью до скрежета зубов, до побелевших костяшек.

Но выбора у меня, черт возьми, не было. Мэдисон всё еще не могла встать с постели — токсикоз выкручивал ее наизнанку даже на четвертом месяце, — и говорить по телефону у нее не было сил, только слабый, измученный шепот: «Прости, Массимо, я никак». А больше мне оставить Лорелей было не с кем.

Я услышал, как открывается входная дверь — щелчок замка, который мог означать только одно: у того, кто вошел, были ключи. Но это была не Ария. Я не встал. Не повернул головы. Просто продолжал сидеть, уставившись в одну точку на стене.

Маттео заявился ко мне без предупреждения — как делал всегда, потому что имел на это полное право. Мы вместе выросли, вместе прошли через ад посвящения в семью, вместе пролили первую кровь, вместе убили предателя, когда мне было шестнадцать, а ему двенадцать — это был его первый раз. Я до сих пор помнил, как дрожали его руки после выстрела, и как он не спал три ночи, а я сидел рядом и молчал, потому что слов утешения у нас не было. Он был мне как родной брат. И при этом — единственный человек на всем белом свете, которому я доверял безоговорочно.

Он вошел без стука, с двумя картонными стаканами кофе в руках и выражением лица, которое я не сразу смог расшифровать. Что-то среднее между виной — редкой для него, почти невозможной — и плохо скрываемым весельем, которое он, кажется, с трудом сдерживал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты выглядишь как кусок дерьма, — заметил он вместо приветствия, ставя один стакан передо мной на стол. Легкий стук картона о мрамор. — Ты вообще спишь? Ешь? Или только пьешь?

— Спасибо за заботу, — огрызнулся я, но кофе взял. Черный, без сахара, обжигающе горячий — такой, каким я пил его последние сутки, обжигая горло и уже не чувствуя вкуса.

Маттео молча сел напротив, откинулся на спинку стула с таким видом, словно был у себя дома, и принялся меня разглядывать. Его темные глаза сканировали мое лицо, и я знал, что он видит: темные круги под глазами, воспаленные веки, поседевшие за ночь виски.

— Ты летишь в Брюссель, — сказал он, и это не было вопросом.

— Откуда ты знаешь? — мой голос прозвучал глухо, настороженно.

— София рассказала.

Я медленно поставил стакан на стол. Бумага мерзко звякнула о мраморную столешницу, и в этом звуке мне послышался звон лопающегося терпения.

— И что именно рассказала София? — спросил я медленно, почти по слогам, чувствуя, как внутри закипает уже знакомая, горячая ярость. Перед глазами снова всплыли их лица — Арии, Моники, матери — с этим их притворным непониманием: «Какая Ева? Никакой Евы нет». Я чуть не поверил им. Я чуть не поверил, что схожу с ума.

Маттео хмыкнул, отхлебнул кофе и посмотрел на меня поверх стакана. В его глазах плясали черти. Он явно наслаждался ситуацией. Какой же ублюдок.

— Твоя Ева — хитрая сука, надо отдать ей должное, — сказал он почти с восхищением, и от этих слов у меня дернулся глаз. — Она написала Софии в ту же ночь, когда сбежала. Попросила подыграть. Сказала, что хочет тебя проучить. Чтобы ты понервничал. Чтобы ты понял, каково это. А еще она собирается уехать в Россию, представляешь? В Москву.

Я медленно поставил стакан на стол. Рука не дрожала, но только потому, что я приказал ей не дрожать. Внутри меня схлестнулись два противоположных чувства: облегчение — острое, почти болезненное, от осознания, что она в безопасности, что она жива, что всё это было лишь игрой, — и ярость. Дикая, ослепляющая ярость от того, что меня выставили идиотом.

— В Москву? — переспросил я, и мой голос упал до опасного шепота. — Зачем ей в Москву?

— Повидаться с Камиллой, кажется, — Маттео пожал плечами. — Я не вдавался в подробности. Какие-то семейные дела.

О Камилле мне София ничего не говорила. Ни слова. Эта информация была новой, и она мне не нравилась. Совершенно не нравилась.

Маттео откинулся еще дальше, закидывая ногу на ногу, абсолютно спокойный, и это бесило меня еще сильнее.

— Она обиделась на тебя. Решила устроить спектакль. Исчезнуть. Заставить твою семью притворяться, что её не существует. Чтобы ты испугался и побежал за ней. И знаешь что? — он сделал паузу и широко, по-волчьи ухмыльнулся. — Ты побежал.

Я смотрел на него. В висках стучала кровь — тяжело, ритмично, как барабан перед казнью. Пальцы, сжимавшие стакан, побелели. Я представлял её — как она сидит в самолете, довольная собой, как она пишет сообщение Софии, как она выбрасывает сим-карту. Она всё спланировала. Всё до мелочей. И я, как последний дурак, купился на это.

— Она попросила всех — Арию, Монику, твою мать, всех, — Маттео даже присвистнул, покачав головой. — А ты купился. У тебя за одну ночь поседели виски. Ты перерыл все аэропорты Восточного побережья, поднял на уши половину своих людей и сейчас собираешься лететь через океан, как мальчишка за первой любовью. Романтика. Жаль, что Шекспир уже умер, он бы написал хорошую пьесу про вас двоих.

Он помолчал, глядя на мое лицо, и его ухмылка немного померкла. Стерлась, как мел с доски. Он знал меня достаточно, чтобы понимать: когда я кричу — это просто гнев, который выйдет и утихнет. Когда я говорю тихо —

это пиздец.

— София проболталась мне вчера ночью, — сказал он уже серьезнее, без тени насмешки. — Она не должна была. Но она испугалась. Она попросила меня поговорить с тобой. Объяснить. Чтобы ты не наделал глупостей в Брюсселе. Или в России.

— Глупостей? — мой голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Я сам едва узнал его. — Каких, блять, глупостей, Маттео? Я чуть с ума не сошел. Я стоял в пустой гардеробной и тупо смотрел на вешалки, пытаясь вспомнить, висела ли там вообще её одежда. Я смотрел на стаканчик с зубными щетками и не мог понять, была ли там третья щетка. Я думал, что у меня галлюцинации. Что Лилит вернулась, чтобы свести меня с ума окончательно. Что я придумал себе женщину, потому что не смог пережить смерть первой. Ты понимаешь это? Ты понимаешь, что она со мной сделала?!

Я не кричал. Я говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово было пропитано такой болью и такой яростью, что Маттео перестал улыбаться окончательно. Он смотрел на меня молча, и в его глазах впервые за всё утро мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Она хотела, чтобы ты понял, каково это, когда тебе врут, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Она сказала Софии, что ты соврал ей в лицо. Что ты отказался отвечать на какой-то важный для нее вопрос. Сказал «вопрос закрыт» и отмахнулся. И она решила ответить тебе тем же. Показать, как это больно — когда близкий человек держит тебя за дурака.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло ее лицо — обиженное, злое, с дрожащими губами и мокрыми от слез щеками. «Ты врешь. Ты врешь мне в лицо, Массимо. Я вижу это по твоим глазам». Она была права. Она была абсолютно, чертовски права. Я врал ей. Я отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и думал, что она проглотит это, как глотала всегда. А она не проглотила. Она подавилась моей ложью и выплюнула ее мне в лицо самым изощренным способом, который только могла придумать.

— Ты знаешь, где именно в Москве она находится? — спросил я, открывая глаза. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом.

— Адреса нет, — Маттео покачал головой. — Но я думаю, что Стефано знает. Все-таки Камилла — его невеста. Если Ева поехала к ней, то логично начать с него. Позвони ему.

Стефано.

— Я позвоню ему, — сказал я, вставая из-за стола. — Прямо сейчас.

Маттео тоже поднялся, допил остатки кофе и смял стакан в кулаке.

— Я бы на твоем месте сначала долетел до Брюсселя, — сказал он, направляясь к выходу. — На всякий случай. Вдруг она еще там. А если нет — перехватишь в Москве. У тебя есть частный борт?

— Есть.

— Вот и лети. И, Массимо? — он обернулся у двери. — Когда найдешь ее, не наделай глупостей. Она тебя любит.

Он ушел, оставив меня одного в тишине пустой квартиры.

Я простоял у окна еще несколько долгих, тягучих минут, глядя на серое, затянутое облаками небо над Манхэттеном. Город внизу просыпался — первые машины, первые прохожие, желтые такси, спешащие по мокрым после ночного дождя улицам, — а я стоял и думал. Думал о том, как сильно всё запуталось. Как из-за одной моей дурацкой привычки врать и уходить от ответа мы оказались по разные стороны океана. Как одна маленькая ложь породила целую цепочку событий, которая теперь грозила разорвать нас на части.

Наконец я взял телефон и набрал номер Стефано. Мы не были близки так, как с Маттео, но я знал его достаточно, чтобы составить о нем мнение. Стефано был тем еще дамским угодником — красивый, обаятельный, с вечной полуулыбкой на губах и таким запасом комплиментов, что любая женщина таяла в его руках. Но это была только внешняя сторона. Внутри он оставался Моретти — жестким, опасным, способным на многое. Просто он научился это скрывать. С девушками он всегда был ласков — старался давить в себе жестокое нутро, которое передалось ему по наследству, как и всем мужчинам в их семье.

Вероятно, для Камиллы он будет лучшей партией в мужья, когда они поженятся. Особенно если вспомнить ее историю. Историю, о которой я узнал случайно. Изнасилование. Грязное, жестокое, подлое — то, после чего многие женщины не могут оправиться годами, десятилетиями, всей жизнью. Я не представляю, как они со Стефано будут скрывать это от старших. Александр — её отец — если узнает, устроит кровавую бойню, которая затронет половину Европы. А что насчет наследников? По правилам, девушка должна забеременеть в первый, максимум во второй год брака — иначе союз считается неполноценным, слабым, неугодным семьям. У Камиллы явно сильная травма и панический страх перед сексом. Им будет сложно. Очень сложно. Возможно, даже невозможно.

Я тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Сейчас меня это не касалось. Сейчас меня касалась только Ева.

Гудки шли долго — один, два, три, четыре. Я уже собирался сбросить и набрать снова, когда на том конце раздался щелчок и хриплый, раздраженный голос:

— Если ты беспокоишь меня по пустякам, клянусь, я выбью тебе печень и скормлю её псам, — прорычал Стефано. Судя по голосу, он либо только что проснулся, либо еще не ложился. В Милане (да, он не жил во Флоренции как остальная семья) был день, но у таких людей, как мы, понятие режима было весьма условным.

Я усмехнулся — сухо, одними уголками губ.

— Доброе утро, Стефано. Или день. Или что там у вас сейчас. Мне нужен адрес Камиллы. Ты его знаешь?

Голос Стефано мгновенно изменился — стал напряженным, собранным, острым как лезвие. Весь сон с него как рукой сняло.

— Зачем тебе адрес моей невесты? — спросил он медленно, и в его тоне послышался не просто интерес, а угроза. Видимо, не любил, когда кто-то интересовался Камиллой.

— У нее Ева, — ответил я коротко. — Она сбежала от меня два дня назад — сначала в Брюссель, а теперь, кажется, направляется в Москву. К Камилле. Мне нужно забрать её домой.

В трубке повисла тишина — настолько глубокая, что я слышал собственное дыхание. Затем Стефано издал короткий, невеселый смешок.

— Ты так говоришь, будто Камилла держит её в плену, — сказал он, и в его голосе прорезалась усмешка.

Я закатил глаза. Терпение, которого и так оставалось на донышке, стремительно заканчивалось.

— Может быть, — отрезал я. — Может быть, Камилла прячет её. Может быть, они вдвоем сейчас пьют чай и обсуждают, какой я ублюдок. Мне плевать. Мне нужен адрес.

Стефано помолчал еще пару секунд. Я слышал, как он вздохнул — тяжело, с какой-то непонятной мне горечью.

— Сейчас сброшу, — сказал он наконец. — Но учти, Аристон: если ты приедешь в Москву и начнешь свои фирменные разборки, если ты хоть пальцем тронешь Камиллу— я лично прослежу, чтобы ты не вылетел из России ближайшие лет десять. И это в лучшем случае. В худшем — ты не выйдешь из страны вообще. Никогда. И будешь жить где-нибудь в Сибири.

— Я не собираюсь никого трогать, — сказал я, и это было правдой. — Я просто хочу поговорить с ней и вернуть домой.

— Ну-ну, — хмыкнул Стефано. — Держи адрес.

Через секунду телефон завибрировал в моей руке. Я открыл сообщение. Улица, номер дома, район. Я смотрел на экран, запоминая каждую цифру, каждую букву, и чувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Она там. Она у Камиллы. Она не пропала, не исчезла в неизвестном направлении. Она просто уехала к сестре.

— Спасибо, — коротко бросил я в трубку.

— Не благодари, — ответил Стефано. — И, Массимо... — он сделал паузу, будто раздумывая, стоит ли продолжать. — Будь с ней помягче. Она не просто так сбежала. Женщины не убегают от мужчин, которым доверяют.

Он отключился, не дожидаясь ответа. Я остался стоять с телефоном в руке, глядя на погасший экран. Слова Стефано застряли у меня в голове, как заноза, которую невозможно вытащить.

Женщины не убегают от мужчин, которым доверяют.

Она не доверяла мне. Она сказала мне об этом прямо, глядя в глаза: «Ты врешь». И я врал. Я врал, потому что думал, что так лучше. Я врал, потому что боялся — боялся, что правда сделает мне больно. А в итоге сделал больно ей.

Я отменил рейс на Брюссель и заказал новый маршрут для частного борта. Нью-Йорк — Москва, прямой перелет. Десять часов, чтобы придумать, что я скажу ей, когда увижу. Десять часов, чтобы подготовить слова, которые я не говорил ни одной женщине со смерти Лилит.

Я люблю тебя. Я был неправ. Прости меня.

Так?

Я бросил телефон в карман пиджака и пообещал себе: следующий раз, когда я переступлю этот порог, она будет со мной.

***

Я прилетел в Москву глубокой ночью. Частный борт приземлился во Внуково, и, когда трап опустили на бетон, в лицо ударил колючий, морозный воздух — совсем не такой, как в Нью-Йорке. Здесь пахло оставшимся снегом, выхлопными газами и чем-то еще, неуловимым, чужим. Я смотрел на указатели, на бегущие строки с информацией о рейсах, на лица людей вокруг, и слышал со всех сторон русскую речь — резкую, быструю, совершенно непонятную. Отдельные звуки, интонации, шипящие согласные и раскатистое «р» — всё это сливалось в сплошной шум, в котором я не понимал ни единого слова. Мне никогда не требовалось изучать культуру и язык России — я был американцем до мозга костей, пусть с шведскими и греческими корнями, и всю свою жизнь я проводил либо в Штатах, либо в Европе. Здесь я был чужим. Человеком, который не мог даже прочитать название улицы без переводчика.

Но мне было плевать. Я был здесь не ради культурного обмена.

Я был здесь ради неё.

Ради моей Евы.

Перед вылетом я связался с Александром Барсуковым — отцом Камиллы и одним из самых влиятельных людей в этой части Европы. Мы договорились быстро: он был не в восторге от моего внезапного визита, но проявил уважение. Александр пообещал прислать за мной машину до самого дома. Впрочем, я мог бы не спрашивать адреса у Стефано — Александр же знал, где находится его дочь, — но что сделано, то сделано. Я предпочитал иметь несколько источников информации.

Черный «Мерседес» с тонированными стеклами ждал меня у выхода. Водитель — молчаливый, широкоплечий мужчина в темном пальто — коротко кивнул, открыл передо мной дверь и всю дорогу не произнес ни слова. Может, не говорил по-английски. Может, ему заплатили за молчание. Мне было всё равно. Я сидел на заднем сиденье, глядя на проплывающие за окном огни ночной Москвы — неоновые вывески, золотые купола церквей, серые панельные дома, сменяющиеся сталинскими высотками, — и прокручивал в голове слова, которые скажу ей.

Что ей сказать? Как извиниться?

Особняк Барсуковых оказался меньше родового поместья Моретти, но таким же статусным. Высокий кирпичный забор с камерами по периметру, кованые ворота с гербом, ухоженная территория, присыпанная свежим снегом, который искрился в свете фонарей. Машина остановилась у парадного входа, где меня уже ждали. Двое охранников — безмолвные, с каменными лицами — проводили меня внутрь.

Александр встретил меня в холле. Он был высокий и с пронзительными карими глазами, в которых читался холодный, оценивающий интерес. Он был одет по-домашнему — темный свитер, брюки, — но даже в этой расслабленной одежде от него исходила аура власти. Мы обменялись рукопожатиями — крепкими, мужскими, полными скрытого соперничества, — и он жестом пригласил меня войти.

— Моя дочь и ваша... спутница, — он сделал едва заметную паузу перед словом «спутница», словно пробуя его на вкус, — сейчас спустятся. Выпьете что-нибудь? Виски? Коньяк?

— Нет, спасибо, — отказался я. Алкоголь сейчас был лишним. Мне нужна была ясная голова, чтобы не наделать глупостей. — Я хочу увидеть Еву как можно скорее.

Александр понимающе кивнул и что-то коротко сказал по-русски молодой девушке, которая появилась в холле — миниатюрной блондинке с собранными в пучок волосами и внимательными, умными глазами. Кажется, ее звали Полина. Она была ассистенткой или экономкой, или кем-то в этом роде — я не вдавался в подробности. Она кивнула в ответ и исчезла в коридоре, а Александр пригласил меня в гостиную.

Гостиная была огромной, с высокими потолками, камином, в котором потрескивали дрова, и тяжелыми бархатными шторами на окнах. На стенах висели картины — русские пейзажи, портреты предков. Мебель была дорогой, массивной, но уютной. Я сел на краешек кожаного дивана, не в силах расслабиться, и уставился на дверной проем, ожидая. Сердце колотилось где-то в горле.

Прошло несколько минут — или, может быть, вечность, я не мог точно сказать, потому что время в этой гостиной текло по каким-то своим законам, — и в дверном проеме наконец показались они.

Камилла и Ева.

Они держались за руки — крепко, словно поддерживая друг друга. Камилла — высокая, стройная, с длинными волосами, покрашенные в вишневый, какой-то красный оттенок, и бледным, почти прозрачным лицом, на котором застыло выражение тревоги. Ева стояла чуть позади нее, но всё равно — в центре моего внимания. В центре всего.

Она была одета просто — джинсы, теплый свитер крупной вязки, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились несколько прядей. Ни макияжа, ни украшений. Домашняя, уставшая, настоящая. И она была очень, очень недовольна.

Ее темные глаза метали молнии. Губы — те самые губы, которые я целовал всего несколько дней назад, которые шептали мое имя и умоляли не останавливаться, — сейчас были сжаты в тонкую, бледную линию. Она смотрела на меня с такой смесью гнева, обиды и усталости, что у меня перехватило дыхание. Я видел это выражение раньше — в ту ночь, когда она спросила меня про Мэдисон, а я солгал ей в лицо. Только теперь к нему добавилось что-то еще. Что-то похожее на... безразличие? Или это была защитная маска, за которой она прятала свою боль?

— Привет, — сказал я. Глупо. Нелепо. «Привет» — после всего, что между нами было? После того, как она сбежала, инсценировала исчезновение, заставила меня думать, что я схожу с ума?

Ева не ответила. Она молча смотрела на меня. Камилла перевела взгляд с меня на сестру, потом обратно и тихо сказала:

— Я оставлю вас. Если что — я наверху.

Она сжала руку Евы, бросила на меня предупреждающий взгляд и вышла из гостиной, бесшумно ступая по ковру. Мы остались вдвоем.

Тишина была оглушительной. Только треск дров в камине нарушал её, да еще наше дыхание — мое, тяжелое и частое, и ее, ровное и спокойное, но, я знал, обманчиво спокойное. Я встал с дивана. Сделал шаг к ней.

— Ева...

Она подняла руку, останавливая меня, и я замер на месте, как вкопанный.

— Ты прилетел через полмира, чтобы снова соврать мне в лицо? — спросила она, и ее голос был ледяным. — Или на этот раз у тебя заготовлена другая версия? «Вопрос закрыт»? «Тебе не нужно знать»? Что на этот раз, Массимо?

Я смотрел на нее и не знал, что сказать. Все заготовленные слова, все речи, которые я прокручивал в голове десять часов подряд, испарились в одно мгновение.

— Я соврал тебе, — сказал я тихо. — Про Мэдисон. Я соврал.

Она моргнула. Всего один раз, но я увидел, как в ее глазах что-то дрогнуло.

— Продолжай, — сказала она. Ни тени тепла в голосе.

Слова застряли в горле, будто острые осколки стекла, которые я пытался проглотить. Каждое движение кадыка отдавалось болью. Я смотрел на нее — на ее напряженную спину, на скрещенные на груди руки, на взгляд, устремленный куда-то в сторону, в огонь камина, лишь бы не на меня, — и понимал: если я сейчас снова совру или уйду от ответа, я потеряю ее навсегда. Без возможности вернуть. Без шанса даже попрощаться.

— Я был неправ, что соврал тебе, — с трудом выдавил я. Голос звучал хрипло, надтреснуто, чужой. — Ты заслужила правду, а я... я струсил. Я испугался, что, узнав правду, ты посмотришь на меня иначе. Что ты увидишь во мне того, кем я был семь лет назад, а не того, кто стоит перед тобой сейчас.

Она молчала. Только пламя камина потрескивало, отбрасывая на ее лицо дрожащие, золотистые тени.

— Да, Мэдисон была от меня беременна семь лет назад, — продолжил я, и каждое слово падало в тишину гостиной, как камень в темную воду. — Это был не запланированный ребенок, не любовь до гроба — просто случайность. Мы трахались без обязательств, и она забеременела. А потом у нее случился выкидыш. Несчастный случай — она поскользнулась, упала, и ребенка не стало. И да, я отменил свадьбу.

Ева резко втянула воздух, и её плечи напряглись. Она скрестила руки на груди еще крепче — так, что побелели пальцы, впившиеся в ткань свитера, — и отвернула голову, глядя куда-то глубоко в пылающее пламя камина, словно искала там ответы, которых не мог дать я.

— Почему ты решил ее бросить? — неожиданно спросила она, и ее голос прозвучал глухо, безжизненно. — Скажи прямо, Массимо. Почему ты бросил женщину, которая потеряла твоего ребенка?

— Я никогда не любил Мэдисон, — признался я, и это признание далось мне тяжелее, чем все предыдущие вместе взятые. Я не гордился этим. — Мне просто нравилось с ней спать. Она была красивой, доступной, и она сама этого хотела. Мы оба понимали, что это просто секс. Никаких обязательств, никаких обещаний. Просто физиология. Но когда она забеременела, я... я решил поступить правильно. Так, как учил отец и Данте... Взять ответственность. Жениться.

Я тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу, стирая испарину со лба.

— Я не видел смысла жениться, если я не люблю ее. Брак без любви — это тюрьма для обоих. Мэдисон заслуживала мужчину, который будет смотреть на нее так, как я никогда не смотрел. А я заслуживал... не знаю. Может, ничего не заслуживал. Но после выкидыша я понял, что единственное, что нас связывало, исчезло. И я не мог заставить себя притворяться.

Ева молча поджала губы. В тишине было слышно, как потрескивают дрова в камине и как где-то вдалеке, за стенами особняка, завывает ветер. Я медленно встал с дивана и подошел к ней. Ближе. Еще ближе. На расстояние вытянутой руки.

— Она тебя любила, — сказала Ева тихо, и в ее голосе не было осуждения. Только грусть.

— Я знаю, — резко ответил я, и от этой резкости самому стало тошно. — Но она не была бы счастлива. Не по-настоящему. Зная, что муж ее не любит, что он смотрит на нее и видит только мать своего мертвого ребенка. Это сломало бы ее быстрее, чем что-либо еще.

— Что бы изменил ребенок? — Ева наконец повернулась ко мне, и в ее темных глазах пылало непонимание. — Ты мог бросить её еще беременной. Мог уйти, когда она была в самом уязвимом положении. Почему не ушел?

— Я не мог бросить своего ребенка, — сказал я твердо. — Я его создал. Я был готов нести за него ответственность и воспитывать, потому что это мой ребенок. Моя частичка. Моя плоть и кровь. Ребенок бы любил Мэдисон, и, может быть, она была бы счастлива благодаря любви к нему. Этого было бы достаточно. Не идеально, не сказочно, но достаточно.

Я говорил спокойно, хотя внутри всё кипело. Ева смотрела на меня долго, изучающе, словно пыталась разглядеть в моих словах трещину, в которую можно просунуть лезвие сомнения.

— Почему вы не перестали общаться после всего, что между вами было? — спросила она наконец. — Как ты можешь смотреть ей в глаза после того, как бросил её?

— Не знаю, — я пожал плечами, и это было честно. — Мы мало общались после того, как всё случилось. Она уехала на какое-то время, приходила в себя. А потом...

Я замолчал, подбирая слова.

— Потом я встретил Лилит. Полюбил ее. По-настоящему, так, как не любил никого до неё. У нас родилась Лорелей. Мэдисон... она предложила помощь. Я платил ей за эту помощь — няня, сиделка, помощница по дому, называй как хочешь. Она помогала с ребенком, когда Лилит было тяжело после родов. И знаешь, они стали как лучшие подруги. Она и Лилит. Не стану же я запрещать им дружить из-за того, что у нас когда-то был секс, о котором Лилит, слава всем Богам, не знала.

Повисло тяжелое, густое молчание. Ева стояла ко мне вполоборота, и я видел, как она кусает губу. Её темные волосы рассыпались по плечам, и она машинальным жестом поправила выбившуюся прядь, заправив ее за ухо.

— Массимо, — вздохнула она, и в этом вздохе была тысяча невысказанных слов. — Не думай, что я прощу тебя за ложь и брошусь в твои объятия.

Я улыбнулся — впервые за эти долгие, бесконечные двое суток. Уголок губ дернулся вверх, и я почувствовал, как внутри что-то отпускает. Она всё еще злилась, всё еще обижалась, но она стояла здесь, со мной, и это уже было больше, чем я заслуживал.

— Не волнуйся, — сказал я, и в моем голосе прорезались те самые нотки, которые она, кажется, ненавидела и любила одновременно.

Я протянул руку и обхватил ее талию — резко, властно, как делал всегда. Она дернулась, но я прижал её спиной к своей груди, чувствуя, как её тело напряглось, как бешено забилось её сердце где-то под моей ладонью. От нее пахло чем-то родным, неуловимым, тем, что я искал в пустой квартире и не мог найти.

Я наклонился и прижался губами к ее уху, чувствуя, как она вздрагивает.

— Я сам тебя возьму, — прошептал я. — Ты моя, Ева. И я не отпущу тебя. Ни сейчас, ни через год, ни через десять.

Никогда.

Ты можешь злиться, можешь кричать, можешь ударить меня — мне плевать. Ты моя. И я тебя верну.

Она снова дернулась, пытаясь высвободиться. Её локти уперлись мне в грудь, но я держал крепко.

— Отпусти! — её голос прозвенел металлом.

— Нет.

— Отпусти, я сказала!

— Нет, мы едем домой.

— Никуда я с тобой не поеду! — выкрикнула она, и её голос сорвался, дал трещину, выдавая то, что она так старалась скрыть: она не просто злилась, она боялась. Боялась снова поверить и снова быть обманутой. Боялась вернуться и снова найти пустоту вместо правды.

Я лишь сильнее сжал ее в своих руках, прижимая к себе так крепко, что между нами не осталось воздуха. А затем снова наклонился к её уху и коснулся губами нежной кожи за мочкой — там, где, я знал, она была особенно чувствительна.

— Прошу тебя,

котёнок...

— прошептал я, и мой голос упал до едва слышного, интимного шепота, который знала только она. — Давай забудем всё прошлое, что у нас было. Я хочу построить с тобой жизнь. Настоящую. Я не буду больше тебе врать. Клянусь. Чем хочешь клянусь — жизнью Лорелей, своей жизнью, чем угодно. Только вернись ко мне, Ева...

Она замерла. Перестала вырываться. Ее дыхание, до этого частое и злое, стало глубже, ровнее. Я чувствовал, как ее спина, прижатая к моей груди, перестала быть каменной — напряжение медленно, нехотя уходило из ее мышц.

— Я хочу забыть прошлое и начать жить с тобой настоящим и будущим, Ева.

Ты — всё, что мне нужно.

[1] JFK — международный аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди в Нью-Йорке.

 

 

Глава 35. Только его

 

Я до сих пор злилась на Массимо. Эта злость тлела во мне, как угли, присыпанные пеплом, — не обжигала, но и не гасла. Даже когда мы вернулись в Нью-Йорк ближе к ночи следующего дня, даже когда шагнули в темную, спящую квартиру, где нас встретила только гулкая тишина. Лорелей уже спала — Ария, отрабатывая свою вину, уложила ее и теперь дремала на разложенном диване в гостиной, ожидая нашего возвращения. Я заглянула к дочери перед тем, как пойти в нашу комнату: она лежала, свернувшись калачиком, прижимая к груди любимого плюшевого жирафа Дино, и мирно посапывала. При виде этого зрелища у меня сжалось сердце.

Я скучала по ней. Безумно скучала.

Но сейчас я была не в состоянии быть мамой — слишком вымотанная, слишком взвинченная, слишком наполненная всем, что произошло.

Весь полет в самолете мы практически не разговаривали. Массимо сидел напротив в своем кресле, листал какие-то документы в планшете, а я смотрела в иллюминатор на облака. Иногда я ловила на себе его взгляд — тяжелый, изучающий, полный того самого темного голода, который я так хорошо знала, — и отводила глаза. Я не была готова. Не сейчас. Он извинился, он сказал правду, он даже пообещал никогда больше не врать, но мое сердце всё еще ныло. Обида — упрямая, въедливая — не хотела отпускать меня просто так.

Я нервно сжимала в руках сумочку, с которой не расставалась весь полет. Маленькую, черную, на тонком ремешке. Внутри, завернутая в шелковый платок, лежала пачка противозачаточных таблеток «Элла». Экстренные, которые нужно принять в течение ста двадцати часов, чтобы не допустить...

ничего не допустить

. Их мне дала Камилла — протянула молча, без вопросов, только посмотрела на меня своими огромными, всё понимающими глазами, в которых застыла тень её собственной травмы. Она пила такие же после того, что с ней случилось. Я помнила, как дрожали ее пальцы, когда она отдавала мне упаковку, и как она тихо сказала:

― Прими как можно скорее. Чем быстрее — тем надежнее.

Я спрятала таблетки на дно сумки, предварительно выпив одну, и с тех пор не могла думать ни о чем другом.

Зайдя в спальню, я первым делом засунула сумочку в дальний угол гардеробной, подальше от любопытных глаз Массимо. Он не должен знать.

Пока не должен.

Может, позже.

Может, никогда.

Чемодан так и остался стоять у двери — мне не хотелось его разбирать. Явно я займусь этим не сегодня. Сейчас мне требовался только отдых. Глубокий, долгий, без сновидений. Слишком много всего произошло за столь короткий период: ссора, побег, Брюссель, Москва, разговор с Камиллой, его появление в особняке, его слова, его клятвы...

Боже мой.

Моя душа устала так, словно я прожила за эти трое суток целую жизнь.

Стоило мне переодеться в пижаму — скромную, голубую, в мелкий цветочек, совсем не сексуальную, — и вернуться в спальню, как я застыла на пороге, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Массимо лежал на кровати полностью, черт возьми,

голым!

Совершенно. Абсолютно. Без единой нитки. Он раскинулся на белых простынях, как какой-то греческий бог, сошедший с Олимпа, и в руках у него была книга. Он читал. Спокойно, невозмутимо, словно то, что он лежит голышом посреди спальни, было самой естественной вещью в мире. Свет от ночника мягко обрисовывал контуры его тела — широкие плечи, рельефную грудь, дорожку темных волос, уходящую вниз, к паху, который он даже не потрудился прикрыть одеялом.

— Ты с ума сошел?! — выпалила я, чувствуя, как волоски на затылке и на руках встают дыбом. Мои щеки запылали так, что, казалось, ими можно было поджигать бумагу. — Тебя не учили одеваться?

Массимо медленно, лениво поднял глаза от страницы и улыбнулся. Той самой улыбкой — наглой, самоуверенной, от которой у меня всегда подкашивались колени. Затем снова опустил взгляд к книге и перелистнул страницу.

— Мне жарко, — скупо ответил он, не поднимая глаз от текста, но я видела, как дергается уголок его губ, сдерживая усмешку.

— Жарко?! — я обвела рукой спальню, где воздух был прохладным, почти холодным. — У нас работает система климат-контроля, и сейчас в комнате не больше двадцати градусов!

Я подошла к стене напротив кровати и ткнула пальцем в белый кондиционер, который сейчас был выключен.

— Хочешь — включу на полную мощность? Чтобы ты околел и натянул наконец трусы, дабы твоя болтающаяся штука между ног не превратилась в лед?

— Ох, — он тяжело вздохнул, словно разговаривал с капризным ребенком. — Я просто хочу полежать. Расслабиться. Почитать книгу. В конце концов, я в своем доме и имею право ходить так, как мне удобно.

— Голым? — буркнула я, вскидывая руки.

— Да, Ева, голым, — он наконец отложил книгу на тумбочку и скрестил руки на груди, отчего его бицепсы напряглись, и я непроизвольно проследила за этим движением взглядом.

Черт. Черт, черт, черт

. — Ты много раз видела меня таким. Ты трогала меня таким. Ты стонала подо мной, когда я был таким. Что тебя смущает сейчас?

Он нагло поиграл бровями — раз, другой, — явно наслаждаясь моим смущением и моей злостью одновременно. Я чувствовала, как внутри снова закипает та самая смесь раздражения и возбуждения, которую только он умел вызывать.

— Ты невыносим, — процедила я сквозь зубы.

— А ты прекрасна, когда злишься. У тебя ноздри раздуваются и глаза сверкают. И ещё ты кусаешь губу — вот так, как сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я тут же перестала кусать губу.

— Придурок, — бросила я, отворачиваясь и делая вид, что что-то ищу в ящике комода. Внутри были только презервативы и кожаные ремни.

Господи.

— Иди ко мне, — сказал он тихо. В его голосе больше не было насмешки — только тепло и частичка любви. — Я обещал тебе, что больше не буду врать. И я сдержу слово. Но я также обещал, что никуда тебя не отпущу. И это я тоже сдержу.

Он протянул руку в мою сторону — открытой ладонью вверх.

— Просто полежи со мной. Я не буду приставать. Честное слово, — он сделал паузу. — По крайней мере, пока ты сама не попросишь.

Я повернулась к нему. Посмотрела в его голубые, мерцающие в свете ночника глаза. На его обнаженное, совершенное тело, распластанное по простыням. На его протянутую ладонь.

— Я всё еще злюсь на тебя, — предупредила я.

— Я знаю, — кивнул он.

Я колебалась еще секунду. Потом вздохнула, сняла халат и легла рядом с ним, уставившись в потолок. Он не двинулся. Просто опустил руку мне на талию — тяжелую, теплую, — и мы лежали так, в тишине, слушая дыхание друг друга. Я чувствовала жар его обнаженного тела сквозь тонкую ткань пижамы, чувствовала биение его сердца где-то рядом, и моя злость — упрямая, колючая злость — потихоньку, капля за каплей, начинала таять.

— Спокойной ночи, котенок, — прошептал он мне в волосы.

Я не ответила. Но и не отодвинулась.

Большего он не заслужил.

***

Мой крепкий, глубокий сон — первый за трое суток — посреди ночи бесцеремонно потревожил Массимо. Он лежал за моей спиной и постоянно ерзал. Это не были резкие движения — скорее, бесконечная, изматывающая череда мелких прикосновений, от которых невозможно было уснуть. Он поправлял тяжелое одеяло, натягивал его повыше — до самого моего подбородка, — заботливо укутывая меня, хотя я и так была в теплой пижаме. Затем прижимался теснее, вдавливаясь твердой грудью в мою спину, и я чувствовала каждый рельеф его пресса, каждую мышцу, каждый дюйм его разгоряченной кожи. Его бедра прижимались к моим ягодицам, и я ощущала — слишком явно, слишком остро, — что ему совсем не спится. Потом он резко вставал, уходил в ванную и пропадал там на пятнадцать минут. Я слышала, как шумит вода, как он тяжело дышит сквозь стиснутые зубы, и внутри меня всё сжималось от моих собственных грязных, невыносимо откровенных фантазий.

Я знала, чем он там занимался. Знала, как он стоит, опираясь одной рукой о мраморную стену душевой, как его пальцы смыкаются вокруг члена, как он двигает рукой — быстро, грубо, с глухими, сдавленными стонами, которые он пытается заглушить шумом воды. И от этого знания мои трусики становились влажными, а сердце билось где-то в горле.

Он возвращался каждый раз с холодными каплями воды на лице, на волосах, на руках. Ложился обратно — осторожно, стараясь не разбудить, — и его ледяные пальцы ложились на мой живот, забираясь под пижаму. Я вздрагивала от контраста: его холодная кожа и мое разгоряченное, пылающее тело. Но руки быстро согревались, впитывая мое тепло, пока он обхватывал мою талию и притягивал меня ближе, утыкаясь носом в копну моих темных, разбросанных по мягкой шелковой наволочке волос. Он вдыхал их запах — глубоко, жадно, — и тихо, почти беззвучно рычал мне в затылок. Я притворялась спящей. Сжимала веки, выравнивала дыхание, но мое тело предавало меня — соски напряглись под тканью пижамы, бедра сами собой чуть раздвигались, приглашая его ближе.

В очередной раз, когда он начал ворочаться — перекатился на спину, полежал так минуту, глядя в потолок, затем снова повернулся ко мне, обхватил рукой и прижался так тесно, что между нами не осталось и миллиметра, — я не выдержала.

— Чего тебе всё не спится? — спросила я резко, и мой голос в тишине ночной спальни прозвучал громче, чем я ожидала.

Он замер. На секунду. А потом я почувствовала его горячее дыхание на своем затылке — влажное, обжигающее.

— Я соскучился, — прошептал он, и каждое слово впечатывалось в мою кожу, как клеймо. Его голос был низким, хриплым, пропитанным той самой неутоленной похотью, которую он безуспешно пытался снять в душе. — Мне мало тебя, Ева. Я держался целый вечер. Целую ночь. Я пытался устать. Я читал книгу, я принимал холодный душ, я даже пытался представить работу — и ничего не помогло. Ты рядом. Ты пахнешь собой. Ты дышишь. Ты существуешь. И я схожу с ума.

Я улыбнулась уголками губ — в темноте он не мог этого видеть, но, кажется, почувствовал, как расслабились мои плечи. Я положила ладони поверх его сильных рук, лежащих на моем животе. Его пальцы были длинными, красивыми, будто и не убийцы вовсе, и сейчас они рисовали медленные, ленивые круги на ткани моей пижамы.

— И что ты хочешь от меня? — спросила я тихо, и это был вопрос с подвохом.

Мужчина скользнул прохладным кончиком носа вдоль моей шеи — от основания до самого уха, — оставляя за собой дорожку мурашек. Затем мягко, едва касаясь, поцеловал в ключицу, отодвинув краешек надоедливой ткани пижамы. Его губы были прохладными после воды, но дыхание — обжигающим.

Я прикусила губу, стараясь не застонать. Он знал мои слабые места. Знал каждое. И пользовался этим без зазрения совести.

— Мне хочется ударить тебя, — парировала я, изо всех сил стараясь выбраться из его стальной хватки. Я уперлась локтями в его грудь, попыталась оттолкнуться, но он держал крепко, как в тисках. — Я до сих пор очень, очень сильно злюсь на тебя, Массимо! Ты врал мне в лицо! Ты заставил меня чувствовать себя ничтожеством! Ты...

Аристон оскалился. Я не видела этого в темноте, но почувствовала — по тому, как изменилось его дыхание, как напряглись мышцы под моими ладонями.

— Каждый раз, Ева, когда ты пытаешься меня ненавидеть, внутри ты становишься только мокрее, — промурлыкал он мне в самое ухо, и от его тона — низкого, интимного, полного животного самодовольства — у меня перехватило дыхание.

Он задрал подол моей пижамы — резко, одним движением, задирая ткань до самой талии, — и ловко забрался рукой между моих ног. Я ахнула, когда его пальцы коснулись тонкого кружева трусиков, которые были не просто влажными — они были насквозь мокрыми, пропитанными моими соками так, что ткань прилипала к половым губам. Он провел подушечками пальцев от входа к клитору — медленно, дразняще, едва касаясь, — и обратно, собирая мою влагу кончиками пальцев.

— Я был прав, — он усмехнулся, и его усмешка вибрировала где-то у моего уха. — Ты вся течешь, котенок. Твое тело меня прощает. Осталось только убедить твое упрямое сердечко.

Его пальцы продолжали скользить по моей чувствительной, набухшей плоти — вверх и вниз, по кругу, иногда замирая на клиторе и надавливая ровно настолько, чтобы я всхлипнула. Он не входил внутрь — только дразнил, только играл, только показывал, чего я лишаюсь, пока продолжаю злиться.

— Ты ненавидишь меня? — прошептал он, обводя мое ухо языком. Его палец скользнул по клитору, и я дернулась, впиваясь ногтями в его запястье. — Скажи мне. Скажи, что ненавидишь, и я остановлюсь.

Я открыла рот, но вместо слов оттуда вырвался только предательский, жалобный стон. Его палец снова скользнул по клитору, на этот раз быстрее, увереннее, и мои бедра сами собой раздвинулись шире, приглашая его продолжать.

— Вот видишь, — сказал он удовлетворенно. — Ты не можешь меня ненавидеть. Ты можешь только любить меня. Так же, как я люблю тебя.

Его пальцы отодвинули влажное кружево моих трусиков в сторону — грубо, нетерпеливо, — и один средний палец медленно, мучительно медленно вошел в меня. Я почувствовала, как мои мышцы сжимаются вокруг него, втягивая глубже, как мое тело, предавшее меня с потрохами, приветствует его после долгих дней разлуки. Стон — громкий, неприличный, полный чистой, незамутненной похоти — вырвался из моего горла раньше, чем я успела его подавить. Я схватила его за запястье и сжала так сильно, что у меня побелели костяшки и заболели пальцы. Но я не могла разжать их. Не могла оттолкнуть его. Не хотела.

Как я хотела его, мамочки…

— Тише, тише, — приказал Массимо, прижимаясь горячими, влажными губами к моей шее.

Он укусил меня — сильно, до искр из глаз, до сладкой, пульсирующей боли, которая волной прокатилась от шеи до самых кончиков пальцев на ногах. Его зубы оставили на коже след, который завтра придется прятать под тональным кремом, но сейчас мне было так сильно плевать. Эта боль приятно покалывала, смешиваясь с удовольствием от его пальца внутри меня, и я застонала снова — тише, но всё еще неприлично громко.

— В гостиной спит Ария, — прошептал он мне в самое ухо, и его голос был низким, обволакивающим, полным сдерживаемой страсти. — Она осталась, потому что Лорелей могла проснуться. И она спит. В ста метрах от нас. За стеной. Так что не нужно никого будить своими сладкими стонами, какими бы прекрасными они ни были. Ты ведь не хочешь, чтобы моя тетя знала, чем именно мы занимаемся, правда?

Я закусила губу до боли, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон. Его палец внутри меня двигался — медленно, ритмично, то входя глубже, то почти полностью выходя, — и я чувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает тонкая струйка влаги, как мое лоно сжимается вокруг его пальца, умоляя о большем. Он уперся эрегированным членом в мою поясницу — твердым, горячим, пульсирующим, — и мурашки пронеслись по всему моему телу, от затылка до пяток. Я чувствовала его длину, его твердость, его желание — такое же невыносимое, как и мое собственное.

Массимо спустил трусики с моих бедер — они скользнули вниз по ногам, задержавшись на коленях, — и вытащил пальцы из моего горячего, истекающего соками лона. Я тихо всхлипнула от потери, от внезапной пустоты, которая образовалась внутри. Он вытер мою влагу о мой собственный живот — медленно, демонстративно, растирая ее по коже, — и его ладонь скользнула выше, к груди, сжимая сосок через тонкую ткань пижамы.

―

Ах!

― пискнула я.

А потом он прижался горячей, влажной от выступившей смазки головкой члена к моей киске. Я почувствовала её — бархатистую, обжигающе горячую, — скользящую между моих набухших половых губ, раздвигающую их, но не входящую внутрь. Он дразнил меня. Играл со мной. Проводил головкой от входа к клитору и обратно, собирая мои соки, покрываясь ими, но не давая того, чего я хотела больше всего.

Я задрожала снова. Мелкая, неконтролируемая дрожь прошла по всему телу, и я поняла, что больше не могу. Не могу притворяться, что злюсь. Не могу притворяться, что не хочу его. Не могу врать себе самой…

— Даже когда я злюсь, мое тело помнит только твои руки, Массимо... — выпалила я, и эти слова вырвались из меня против воли. Я закрыла глаза, не в силах больше выдерживать эту сладкую пытку.

Его плоть продолжала скользить между моих половых губ —

туда-сюда, туда-сюда,

— и каждый раз, когда головка задевала клитор, перед моими закрытыми веками вспыхивали белые искры. Я сжала край простыни в кулак так крепко, что ткань затрещала. Мои бедра сами собой раздвинулись шире, приглашая его, умоляя его без слов.

—

Вот так, котенок,

— прошептал он хрипло. —

Вот так. Прими меня. Прими своего мужчину.

Он вошел в меня. Плавно, одним долгим, глубоким движением — до самого основания. Я чувствовала, как он растягивает меня изнутри, как мои мышцы обхватывают его, сжимаются вокруг его твердой, пульсирующей плоти, как мое тело снова и снова привыкает к его размеру, к его форме, к его жару.

Массимо начал толкаться. Никакой нежности, никакой медлительности — грубо, требовательно, властно. Его бедра врезались в мои ягодицы с глухим, ритмичным звуком, который наполнял спальню, смешиваясь с нашим прерывистым дыханием. Одна его рука лежала на моем животе, удерживая меня на месте, а пальцы другой теребили мой клитор — быстро, умело, точно зная, где надавить и как двигаться. Он трахал меня глубоко и жестко, и одновременно его пальцы вытворяли с моим клитором такое, что перед глазами всё плыло.

Я стонала так громко, что готова была кончить прямо сейчас — я чувствовала, как внизу живота затягивается тугой, горячий узел, как мышцы начинают сжиматься вокруг его члена, как волны удовольствия подступают всё ближе и ближе, грозя захлестнуть меня с головой.

— Давай, девочка моя, — прошептал он, вдалбливаясь в меня сильнее, глубже. — Кончи для меня. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг моего члена. Хочу слышать, как ты стонешь мое имя. Давай. Сейчас. Я разрешаю.

Оргазм накрыл меня с головой — мощный, ослепительный, вырывающий из горла крик, который я попыталась заглушить, уткнувшись лицом в подушку. Мои мышцы сжимались вокруг его члена в ритмичных спазмах, и я чувствовала, как по телу прокатываются волны удовольствия, одна за другой, без конца и края.

Он продолжал толкаться — теперь медленнее, глубже, растягивая мой оргазм, продлевая его, пока я не обессилела в его руках. И только тогда, с глухим, утробным рыком, он кончил сам — сильно, глубоко внутри меня, заполняя меня своим семенем, пульсируя и содрогаясь.

Мне снова придется выпить противозачаточные. Эта мысль всплыла откуда-то из глубин затуманенного удовольствием сознания — неприятная, отрезвляющая, как ведро ледяной воды.

Таблетки «Элла», которые дала Камилла, всё еще лежали в сумочке, спрятанной в гардеробной. Я должна принять одну, и чем быстрее, тем лучше. Но не сейчас. Не в эту минуту, когда мое тело всё еще дрожало и пульсировало после пережитого оргазма, когда его семя всё еще было внутри меня, теплое и густое, когда мои мышцы всё еще лениво, расслабленно сжимались вокруг пустоты, которую он оставил.

Я сделаю это утром.

Когда Массимо уедет на работу, когда я останусь одна, когда смогу спокойно взять таблетку, запить её водой и сделать вид, что ничего не было. Что этой ночи не было. Что он снова не наполнил меня собой, рискуя всем, о чем мы — вообще-то — еще даже не договорили.

Массимо неохотно покинул меня. Я почувствовала, как его член — всё еще полутвердый, влажный, горячий — медленно выскальзывает из моего лона, и тихо всхлипнула от неприятной пустоты, которую он оставил после себя. Мышцы сократились в последний раз, и я ощутила, как по внутренней стороне бедра потекла тонкая, теплая струйка его семени, смешанного с моими собственными.

Он глубоко, удовлетворенно вздохнул — так, словно сбросил с плеч тяжелый груз, — и потянулся к моим трусикам, которые всё еще болтались на коленях.

Аккуратно, почти заботливо, он натянул их обратно на мои бедра. Кружевная ткань скользнула вверх по влажной коже, и я почувствовала, как его сперма, вытекающая из меня, впитывается в нее — липкая, теплая.

Это так неприлично.

Это так грязно.

И от осознания этого мое лицо залилось румянцем, который, к счастью, невозможно было разглядеть в темноте.

— Вот так, — прошептал он, поправляя резинку на моих бедрах. — Пусть моя сперма будет в тебе всю ночь. Я хочу, чтобы ты чувствовала меня внутри, даже когда я не двигаюсь.

Я ничего не ответила — просто зарылась лицом в подушку, вдыхая запах наших тел, нашего секса.

Массимо закутал меня в одеяло — еще лучше, чем в прошлый раз, как будто я была ребенком, которого нужно уберечь от ночного холода. Тяжелое, теплое одеяло легло на плечи, скрывая меня от всего мира, создавая кокон, в котором существовали только мы двое.

А затем он крепко обнял меня.

Его руки легли на мою талию, притягивая меня ближе, вжимая мою спину в свою грудь, и я почувствовала, какие же они всё-таки теплые. Большие, сильные, мозолистые, способные сломать и убить — и в то же время такие нежные, такие успокаивающие, когда он просто обнимал меня в постели. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным. Сердце билось ровно и сильно где-то за моей спиной, и оно меня успокаивало.

— Люблю тебя, — сказал он тихо.

Эти слова прозвучали так просто, так естественно, так буднично, что у меня перехватило дыхание.

Просто три слова, сказанные в темноте, в тишине, в тепле нашей постели. Его губы коснулись моего виска — мягко, почти невесомо, — и задержались там на секунду дольше, чем требовалось для обычного поцелуя.

— Отдыхай, котенок, — прошептал он в мои волосы.

Я хотела ответить.

Хотела сказать, что тоже люблю его.

Хотела сказать, что простила — или почти простила.

Хотела сказать про таблетки, про то, что мне, наверное, стоит их выпить, и про то, что, может быть, в следующем году, когда всё уляжется, мы могли бы попробовать...

Но слова застряли где-то в горле, убаюканные теплом его тела и ритмом его сердца. Мои веки стали тяжелыми. Мысли замедлились, расплылись, растворились в тумане подступающего сна. Последнее, что я почувствовала перед тем, как провалиться в глубокую, спокойную, исцеляющую темноту, — это его пальцы, медленно, нежно перебирающие пряди моих волос, и его дыхание, теплое и ровное, касающееся моего затылка.

 

 

Глава 36. Не за моей спиной

 

Он уехал ранним утром — так рано, что за окнами еще только-только начинался серый, неуверенный рассвет, и я даже не успела застать его. Не почувствовала, как он встал с постели, как одевался в полутемноте, стараясь не шуметь, но я ощутила, как он наклонился надо мной и замер на секунду, глядя на мое спящее лицо. Мне потом показалось — или приснилось? — что он коснулся губами моего лба и что-то прошептал.

Люблю, тебя?

Я скоро вернусь?

А может, мне это просто привиделось на грани сна и яви. Я проснулась только в тот момент, когда входная дверь автоматически закрылась на несколько электронных замков — раздался ни с чем не сравнимый щелчок, за которым последовал низкий гул запирающегося механизма, — и тишина вновь окутала всю квартиру.

Я полежала еще несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к этой тишине. Она была другой, чем в те дни, когда меня здесь не было, — не гнетущей, не давящей, а просто...

пустой.

Такой, которая закончится, как только он вернется. Рядом со мной, на подушке, еще сохранился отпечаток его головы и легкий, едва уловимый запах его парфюма — древесный, с нотами лаванды и амбры. Я прижалась лицом к этой подушке, вдыхая его аромат, и на мгновение позволила себе просто побыть в этом моменте.

Просто я.

Просто его запах

Просто утро.

Заставив себя подняться с мягкой, теплой, всё еще хранящей тепло наших тел постели, я проскользнула в ванную. Закрыла за собой дверь и осталась там на целый час. Сначала я просто стояла под душем, подставив лицо горячим, почти обжигающим струям воды, и смотрела, как они стекают по моей коже, смывая запах ночного секса и пота, его слюну с моей шеи, его семя с внутренней стороны бедер. Я терла кожу мочалкой до красноты, словно пыталась стереть не только физические следы, но и воспоминания о том, как легко я сдалась ему этой ночью. Как быстро мое тело предало мою гордость. Как я стонала под ним и выгибалась навстречу, забыв обо всех обидах.

Мне нужно было подумать.

Побыть наедине с собой, со своими мыслями, со своей совестью.

Вода шумела, заглушая все внешние звуки, и в этом белом шуме было что-то успокаивающее — как будто весь мир отступил, оставив меня одну в горячем, влажном тумане. Я прокручивала в голове вчерашний разговор, его слова, его клятвы.

Я не буду больше тебе врать.

А я? Я сама — не врала ли я ему сейчас, пряча таблетки в сумке и делая вид, что ничего не происходит? Он должен знать, что я в себя принимаю и для каких целей, иначе я ― лицемерка. Я прошу от него правды, а сама вру и скрываю от него важное.

Это ужасно…

Выключив воду и закутавшись в огромное, пушистое белое полотенце, которое пахло кондиционером для белья, я вернулась в спальню. Взгляд упал на кровать — простыни были скомканы, одеяло сбито в ногах, и на светлой ткани отчетливо виднелись следы нашей ночи. Капли засохшей спермы, желтоватые разводы, какие-то еще выделения — мои, его, наши общие, — и над всем этим витал тяжелый, приторный запах пота и секса, который не успела выветрить вентиляция. Я стянула простыни резким, почти злым движением, сорвала наволочки с подушек, сгребла всё в огромный ком и засунула в стиральную машину, спрятанную в шкафу ванной. Захлопнула дверцу, нажала кнопку, и машина загудела, зажужжала, наполняясь водой.

Я скользнула в гардеробную. Свет здесь был приглушенный, интимный, словно подсматривающий за мной, и я достала спрятанную с таблетками сумку.

Чемодан раскрылся, выплевывая наружу скомканные вещи. На пол полетели шелк и хлопок. Рука сама нащупала то, что нужно: короткие серые шорты. Трикотаж был мягким, почти невесомым. Я резко сдернула полотенце, и прохладный воздух тут же лизнул разгоряченное после душа тело, покрыв его мурашками. Соски мгновенно затвердели, став болезненно-чувствительными, и уперлись в тонкую ткань майки, которую я натягивала через голову.

Майка была опасной. Черная, на совсем тоненьких, скользких бретелях, которые так и норовили соскользнуть с плеч. Вырез — слишком глубокий, провокационный. В ткани между лопаток еще чувствовалась сырость, и это заставляло меня ежиться, ощущая, как мокрая майка прилипает к позвоночнику.

Я повернулась к огромному, во весь рост, зеркалу в тяжелой из натурального дерева раме.

— Ну здравствуй, — прошептала я своему отражению.

Я запустила в волосы пальцы, отбрасывая тяжелые пряди назад. Шорты сидели идеально, обтягивая ягодицы как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб. Я чуть повернулась, разглядывая линию бедра, и усмехнулась. Коротко. До неприличия.

В этом было что-то безумно порочное. Такую одежду не носят для других. Ее носят для себя, когда хочется почувствовать свою власть над пространством, даже если это пространство — пустая спальня.

Я вытащила фен, и, когда высушилась, я взяла плойку, керамическое покрытие которой все еще хранило тепло от прошлого использования. Сейчас мои волосы казались мне чужими.

Я неторопливо накрутила первую прядь, с удовольствием наблюдая, как прямой стержень превращается в упругий локон.

Горячий воздух, исходящий от плойки, обжигал щеку. Я стояла почти обнаженная, если не считать этих крошечных шорт и тряпочки, едва прикрывающей грудь, и смотрела, как медленно, прядь за прядью, появляются локоны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Интересно, что бы он сказал, увидев меня сейчас? — тихо спросила я зеркало, закусывая губу.

Закончив с прической, я ушла на кухню.

На кухне было тихо и светло. Я встала у мраморного островка, опираясь на него обеими руками, и уставилась на свою сумочку, которую я положила на край стола. Внутри была пачка «Элла».

Одна таблетка.

Всего одна.

Я мысленно прокручивала в голове, как рассказать Массимо о приеме таблеток. Должна ли я вообще рассказывать? Или это мое тело и мое право решать? Но разве он не заслужил знать? Разве мы не договорились — никакой лжи? Хотя это не ложь. Это просто...

умолчание.

Я расскажу ему позже. Когда буду готова. Когда пойму, готова ли я вообще становиться матерью его ребенка…

Дрожащими пальцами я выдавила маленькую, белую таблетку из блистера, положила ее на язык и запила холодной водой из стакана. Проглотила. Почувствовала, как она скользит вниз по горлу — или мне это только показалось? — и на мгновение закрыла глаза.

Всё.

Дело сделано.

Теперь можно выдохнуть.

Теперь можно жить дальше.

Я принялась к готовке завтрака. Идей у меня не было вовсе — голова всё еще была занята совсем другим, — поэтому, покопавшись в холодильнике, я нашла пачку творога и решила приготовить сырники. Замесила тесто руками, чувствуя, как творожная масса приятно холодит пальцы, сформировала небольшие, аккуратные шарики, обваляла их в муке и отправила на разогретую сковороду. Масло зашипело, кухня наполнилась уютным, домашним запахом.

Не представляю, как рассказать Массимо... Эта мысль продолжала крутиться в голове, даже когда я выложила готовые сырники на тарелку, полила их медом и добавила несколько кружочков банана. Кстати, сколько он уже лежит в этой вазе с фруктами?

Я критически осмотрела банан — кожура начала покрываться коричневыми точками, но внутри он был еще вполне съедобным.

Ладно, сойдет

.

После завтрака я направилась в гостиную, смежную с кухней, захватив с собой огромную тарелку с нарезанными фруктами — яблоки, груши, виноград, остатки того самого банана — и горстью грецких орехов. Упала на мягкий, огромный диван, который буквально поглотил мое уставшее тело, укуталась в плед с крупной вязкой и включила «Блондинку в законе» — фильм, который всегда поднимал мне настроение, что бы ни происходило в моей жизни.

За эти два часа я смогла по-настоящему расслабиться. Мои плечи опустились, челюсть перестала быть сжатой, мысли наконец замедлились. Где-то в середине фильма я поймала себя на том, что глажу свой живот — машинально, рассеянно, даже не осознавая этого движения. Моя ладонь лежала чуть ниже пупка, там, где сейчас…

Или нет?

Я отдернула руку, словно обжегшись, и уставилась на экран, пытаясь сосредоточиться на Эль. Но где-то в голове продолжала пульсировать мысль: а что, если таблетка не сработает? Что, если однажды утром я проснусь, и всё изменится? Что, если...

—

Мамочка!

Звонкий, как колокольчик, голосок Лорелей разнесся по всей гостиной, нарушая тишину утренней квартиры и выдергивая меня из тревожных мыслей. Я вздрогнула, развернулась в сторону голоса — и улыбка сама собой растянулась на моем лице, теплая, искренняя, идущая откуда-то из самой глубины сердца.

Лорелей стояла совсем ещё сонная, взъерошенная, в помятой после сна пижаме с кроликами, которая задралась на животе, и с растрепанными светлыми волосами, торчащими в разные стороны. Она терла глаза кулачками, но, увидев меня, тут же перестала и бросилась вперед, — быстрее, быстрее, — и через секунду она уже оказалась в моих объятиях, врезавшись в меня всем своим маленьким, теплым, пахнущим сном и детским шампунем тельцем.

Моя рука потянулась к ее спутанным волосам — мягким, шелковистым, совсем как у её отца, — и я запустила в них пальцы, начиная бережно, по-матерински гладить её по голове. Медленно, всякий раз массируя кожу кончиками пальцев, я распутывала колтуны, стараясь не дергать, не причинять боль. Лорелей обхватила мою талию своими маленькими ручонками и устроилась щекой на моей груди, прижимаясь ко мне так сильно, так отчаянно, что я почувствовала удушающую боль где-то под ребрами. Словно её детская хватка добралась до самого сердца и сжала его в кулаке.

— Не надо больше уезжать на работу, — прошептала девочка, и её голос дрогнул. Она сильно зажмурила глаза, и на её длинных, темных ресницах я заметила крошечные капельки — то ли остатки сна, то ли слезы. — Я не хочу опять без тебя, мам. Я так скучала… Я просыпалась ночью, а тебя не было. Папа говорил, что ты уехала по делам, но я не верю. Зачем тебе дела? У папы много денег. Очень-очень много. Тебе не надо работать! Он купит всё, что ты захочешь, только не уезжай больше.

Пожалуйста...

Каждое её слов...

Ох.

Как же отвратительно врать.

Особенно маленькому ребенку, который смотрит на тебя своими огромными, доверчивыми, голубыми — совсем как у Массимо — глазами, и верит каждому твоему слову. Верит, что ты — её мама. Что ты никогда не уйдешь. Что ты всегда будешь рядом. А ты — ты не её мама. Ты просто женщина, которая заняла чужое место, надела чужую корону, присвоила чужую любовь. И чем дальше, тем сложнее будет признаться.

Надеюсь, мы когда-нибудь сможем рассказать ей всю правду. Я бы хотела, чтобы она узнала это именно от нас — от меня и Массимо, сидя на этом самом диване, держа нас за руки. А не получила внезапную новость, брошенную кем-то небрежно и жестоко, по типу: «Представляешь, Ева — не твоя биологическая мама. Твоя настоящая мама умерла, когда ты была совсем крошкой. Она покончила с собой. А эта женщина — просто замена».

Я не представляю, какой это будет для неё удар. Какой травмой это обернется, какую трещину оставит в её душе на всю оставшуюся жизнь. И чем больше времени проходит, тем сильнее она ко мне привязывается, тем крепче вьет свои детские ниточки вокруг моего сердца, и тем больнее ей будет принять правду.

Мы тянем время.

Мы играем в счастливую семью. Но однажды… однажды эта игра закончится — и что тогда? Что? Правда однажды вскроется.

Я тяжело вздохнула и склонила голову, прижавшись губами к детской макушке. И у меня в горле застрял болезненный, острый ком, который я не могла проглотить. Глаза неприятно защипало — так, словно в них насыпали песка, — и я ощутила, как по щекам катится непредвиденная, горячая влага.

Слезы, господи.

Я плакала. Плакала, обнимая чужого ребенка, который называл меня мамой…

А я… я не мама…

— Я никуда не уйду, милая, — мой голос дрожал, ломался, но я изо всех сил старалась говорить ровно. —

Я же...

Слова застряли в горле. Я хотела сказать «я же твоя мама», но не смогла — это было бы очередной ложью, очередным гвоздем в крышку той правды, которую нам однажды придется рассказать. Поэтому я сказала другое.

То, что было единственной правдой, в которой я не сомневалась.

— Я же люблю тебя.

Лорелей крепче обняла меня. Её маленькие пальчики вцепились в ткань моей майки. Её глаза были закрыты, и, слава богу, она не видела моих слез. Она не видела, как я беззвучно всхлипываю, кусая губу до боли, чтобы не издать ни звука.

— Обещай... — прошептала она едва слышно.

— Обещаю, — ответила я, и мой голос упал до шепота, полного слез. — Обещаю тебе, моя хорошая. Я никуда не уйду.

Я не знала, имею ли я право давать это обещание. Не знала, что будет завтра, через месяц, через год. Но сейчас я знала одно: я сделаю всё, чтобы сдержать это слово.

***

Он вернулся всего около получаса назад. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как прошел на кухню — по тяжелым, уставшим шагам я сразу определила, что день был долгим и выматывающим. Но я не вышла к нему. Вместо этого я сидела на краю детской кровати, подобрав ноги под себя и обхватив колени руками, и смотрела на спящую Лорелей. Она лежала, свернувшись калачиком, закутанная в мягкое одеяло с принтом в виде звездочек, и прижимала к груди своего любимого Дино. Её дыхание было тихим, ровным, и мне так отчаянно хотелось её защитить.

Я не решалась выйти.

Не решалась поговорить с ним.

Я до сих пор не знала, правильно ли поступила, и эта неизвестность грызла меня изнутри. Посидев в таком положении ещё десять минут — слушая тиканье часов на стене, наблюдая, как ночник отбрасывает на лицо Лорелей мягкие, золотистые тени, — я всё же решилась встать. Ноги затекли и неприятно покалывали, но я заставила себя подняться. Наклонилась к девочке, осторожно убрала с её лба спутанную прядь волос и нежно поцеловала в теплый лоб. Её губы дрогнули во сне, растягиваясь в легкой, мимолетной улыбке, и она пробормотала что-то неразборчивое. Я замерла, боясь разбудить, но через секунду она снова задышала ровно и глубоко. Я тихо вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, и направилась на кухню.

Массимо сидел за обеденным столом, и тарелка с ужином была пуста. Абсолютно пуста — только крошки хлеба и пара капель соуса на фарфоровой поверхности. Он съел всё до последней ложки, а значит, был безумно голоден. Перед ним стоял открытый ноутбук, экран которого подсвечивал его лицо холодным голубоватым светом, и он что-то активно печатал — пальцы безумно быстро летали по клавиатуре. Рядом лежал кожаный блокнот, исписанный его размашистым, почти нечитаемым почерком, и толстая папка с какими-то документами. Если не ошибаюсь, это были многомиллионные контракты — на суммы в долларах, которые никому из простых смертных даже и не снились.

Я стояла, прислонившись плечом к стене, и просто смотрела на него. На то, как он хмурится. Как его пальцы на секунду замирают над клавиатурой, а потом снова начинают двигаться. Как он рассеянно потирает переносицу. Он так устал…

— Ужин был вкусный, — сказал он, не отрывая глаз от экрана. Его голос прозвучал рассеянно, но в нем было что-то ещё.

Теплота?

— Спасибо, дорогая.

Дорогая?

Я удивленно уставилась на мужчину, чувствуя, как брови сами собой ползут вверх. Он назвал меня «дорогая». Не «котенок» — свое фирменное, чуть покровительственное обращение, не «Ева» — сухо и по делу, а

«дорогая».

Так по-домашнему, так по-семейному, так...

нормально?

У него хорошее настроение? Впервые за всё время он вернулся с работы не угрюмым, не раздраженным, не с этим выражением лица:

«Я только что разговаривал с идиотами и сейчас кого-нибудь убью».

Может, контракты подписали удачно? Может, сделка прошла лучше, чем он ожидал?

Я обошла стол и встала напротив него. Он наконец поднял голову и посмотрел на меня — так пристально, так изучающе, тем самым взглядом, который всегда читал меня насквозь. Его глаза сузились, и он заметил то, что я так старалась скрыть: как я переминаюсь с ноги на ногу, как нервно тереблю пальцами край майки, как избегаю прямого зрительного контакта.

— Что-то случилось? — спросил он строго, и его тон мгновенно изменился. Теплота исчезла, уступив место настороженности.

— Нет! Что ты? — я попыталась изобразить беззаботную улыбку, но она вышла кривой и неестественной, как у клоуна на дешевом карнавале. — Всё в полном порядке! Просто... просто хотела узнать, как прошел твой день.

О, черт.

Он не купился. Я видела это по его глазам — он не верил ни единому моему слову.

— Ладно? — недоверчиво протянул Массимо, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. Его бицепсы напряглись под тканью домашней футболки, и я непроизвольно проследила за этим движением взглядом.

Черт. Черт, черт, черт. Сосредоточься, Ева.

— Ну, хорошо. Пока я делаю вид, что верю тебе, и у меня есть для тебя новость.

Он открыл папку с документами, порылся в ней пару секунд и достал оттуда небольшой лист из плотной, дорогой бумаги. Протянул его мне через стол.

— Что это? — спросила я, беря лист в руки. Бумага была приятной на ощупь, слегка шероховатой.

— Нас пригласили на свадьбу.

Я опустила глаза и посмотрела на приглашение. Оно было нежно-голубого цвета — цвета утреннего неба над океаном, — с простыми, но до невозможности элегантными золотыми узорами, обрамлявшими края. Буквы были выведены каллиграфическим почерком, и в них было столько изящества, что я на секунду залюбовалась.

— «Дорогие Ева и Массимо, приглашаем вас на торжество нашего бракосочетания Доминика и Офелии, 8 апреля 2084 года, в особняке возле озера Комо...» — прочитала я вслух, и мой голос дрогнул от удивления. Английский текст звучал как музыка. Я подняла глаза на Массимо и уставилась на него с открытым ртом. — Ого...

— Мы идем на эту свадьбу, — подтвердил Аристон, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Это не обсуждается. Доминик — мой друг детства и партнер, и пропустить такое событие было бы оскорблением. Но сначала у нас другое мероприятие. На яхте. У Данте день рождения, и мы тоже приглашены.

— Данте? — переспросила я, чувствуя, как внутри нарастает легкая паника. — Данте Моретти?

— Он самый.

— Когда?

— Двадцать седьмого марта.

Я захлопала глазами, пытаясь переварить информацию. Мысленно пробежалась по календарю в голове, посчитала дни — и ахнула.

— Завтра уже девятнадцатое марта!

Он кивнул, явно забавляясь моей реакцией.

— Всего неделя! — вскрикнула я, и мой голос сорвался на фальцет. — Массимо, у меня всего неделя! Мне нужно подобрать наряд, понимаешь? Платье какое-нибудь легкое, летящее, чтобы по фигуре, но не слишком откровенное, потому что это же день рождения Данте, а не вечеринка в клубе. А туфли? У меня нет подходящих туфель! Какой дресс-код? Классика? Что мы будем дарить? А на свадьбу? Это же вообще другое дело — там нужно продумать всё до мелочей, и платье должно быть другим, потому что свадьба на озере Комо — это, наверное, что-то невероятно красивое, и я не могу ударить в грязь лицом перед...

— Стоп, — резко сказал Массимо, и его ладонь поднялась в предупреждающем жесте. — Останови свои мысли и панику. Ты сейчас задохнешься.

— Да как я... — я открыла рот, чтобы продолжить, но он не дал.

— Тихо, — рявкнул он снова, на этот раз громче, и я замолчала, прикусывая язык. Он вздохнул, потер переносицу и посмотрел на меня с какой-то снисходительной нежностью. — Подарки для Данте и Эвелины уже куплены. Мой ассистент позаботился об этом еще месяц назад. А на свадьбу мы подарим деньгами. Кейсом. Этого будет достаточно.

Я прикусила губу, чувствуя, как паника медленно отступает, уступая место любопытству.

— И что ты купил Данте? — спросила я тихо. — И сколько денег мы положим в кейс для Доминика и Офелии?

Массимо улыбнулся. Он сложил руки на животе и посмотрел на меня с явным удовольствием — ему нравилось удивлять меня.

— Для Данте — коллекционный револьвер. Семизарядный, девятнадцатый век, ручная гравировка. Он оценит. А для Доминика и Офелии — ровно восемь миллионов сорок две тысячи восемьдесят четыре евро. Наличными. В черном кожаном кейсе ручной работы.

Ничего себе.

Я стояла, уставившись на него, и, кажется, у меня отвисла челюсть. Восемь миллионов евро. Просто в кейсе. Как коробка конфет! Я знала, что Массимо богат — безумно, неприлично, сказочно богат, — но эта сумма всё равно не укладывалась в голове.

— Почему именно эта сумма? — прошептала я, чувствуя, как в горле пересохло. — Почему не круглые восемь миллионов? При чем здесь эти сорок две тысячи и восемьдесят четыре?

Аристон рассмеялся — легко, искренне, запрокинув голову. Его смех был низким, грудным, и он наполнил кухню каким-то неожиданным теплом. Он редко смеялся вот так — открыто.

— Сумма в виде даты их свадьбы, — пояснил он, отсмеявшись и вытирая уголок глаза. — Восьмое апреля две тысячи восемьдесят четвертого года. 08.04.2084. Восемь миллионов сорок две тысячи восемьдесят четыре. Красиво, правда? Доминик оценит. Он любит такое.

Я посмотрела на приглашение в своих руках, на золотые буквы, на дату — и медленно покачала головой.

Ох, Массимо…

Мой мужчина.

Мой невозможный, властный, вспыльчивый, но временами такой внимательный к деталям мужчина.

— Это... очень красиво, — признала я. — И очень щедро.

— Я рад, что ты одобряешь, — он снова взялся за ноутбук, но теперь смотрел на меня поверх экрана, и в его взгляде была такая глубокая любовь. — Завтра утром мы едем выбирать тебе платье. Ты права — нарядов у тебя маловато.

Я моргнула.

— Ты... ты поедешь со мной? Выбирать платье?

— А что тебя удивляет? — он приподнял бровь. — Я хочу видеть, что ты выберешь. И я хочу, чтобы ты была самой красивой женщиной на обоих мероприятиях.

Я закатила глаза, но уголки губ предательски поползли вверх.

— Как скажешь...

дорогой

.

Мне хотелось уже пойти в спальню, забраться под одеяло и ждать его там. Я даже сделала несколько шагов в сторону коридора, и мои босые пятки уже коснулись прохладного паркета за пределами кухни. Но что-то остановило меня.

Голос в моей голове.

Тихий, но настойчивый, тот самый внутренний голос, который невозможно заглушить ни музыкой, ни фильмами, ни бытовой суетой.

― Останься. Скажи ему. Ты обещала — никакой лжи. Он признался тебе. Теперь твоя очередь.

Я замерла на месте, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, тяжелее, гулко отдаваясь в висках. Ладони вспотели. Во рту пересохло так, словно я целый день провела в пустыне. Я обернулась — медленно, нехотя, как будто преодолевая сопротивление воды, — и посмотрела на него. Массимо всё еще сидел за столом, закрывая ноутбук и собирая документы в папку. Он не видел моего лица, не знал, что я стою в двух шагах от него и решаюсь на признание.

— Массимо.

Мой голос прозвучал тихо, почти жалобно, но он услышал. Он всегда слышал меня.

Он развернулся в мою сторону, и его темные, глубокие глаза встретились с моими.

— Мне нужно тебе кое-что сказать...

Сердце снова бешено застучало где-то в горле, перекрывая дыхание. Я села на ближайший стул и склонила голову, не в силах выдерживать его взгляд. Мои пальцы нервно переплелись на коленях, сжимаясь и разжимаясь в каком-то лихорадочном ритме.

— Я слушаю, — сказал он спокойно, и это спокойствие почему-то пугало меня еще больше, чем если бы он накричал.

Я глубоко вдохнула — так глубоко, что закружилась голова, — и выпалила на одном дыхании, словно прыгая в ледяную воду:

— Я принимаю противозачаточные.

И зажмурилась. Сильно, до цветных пятен перед глазами. Между нами повисло тяжелое, плотное, осязаемое, как зимнее одеяло, под которым невозможно дышать, молчание. Я слышала только свое собственное сердце и тихое гудение холодильника где-то на заднем плане.

— Экстренные или ежедневные? — спросил он наконец, и его голос был пугающе, неестественно спокойным.

Ни гнева, ни обвинения, ни крика.

Просто вопрос…

— Экстренные... — прошептала я, всё еще не открывая глаз.

Он нахмурился. Я не видела этого, но я знала — я чувствовала перемену в воздухе, в том, как напряглась тишина между нами. Его стул скрипнул, когда он подался вперед.

— Как давно? — его голос стал ниже, строже. — Какие именно? Сколько таблеток ты уже выпила?

Я вжалась в спинку стула, чувствуя себя преступницей на допросе. Каждый мускул моего тела кричал:

«Беги!»,

но я заставила себя остаться на месте.

— С того момента, как я сбежала, — ответила я, и каждое слово давалось с трудом, будто я выталкивала его сквозь слой ваты. — Я выпила одну таблетку... после той ночи, когда порвался презерватив. И сегодня утром — вторую, после вчерашнего...

«Элла».

Они называются «Элла».

— Кто тебе их выписал? — спросил он.

Он злился. Очень сильно злился, но изо всех сил старался сдерживать себя. Я видела это по тому, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край стола, как напряглись желваки на скулах, как потемнели его глаза, став из голубых темно-синими.

— Никто, — я нервно облизала пересохшие губы. — Я...

— Ева.

Он не дал мне договорить.

Его голос прозвучал строго, но без ярости — скорее, как голос человека, который пытается достучаться до ребенка. Массимо поднялся со своего места, обошел стол и опустился на корточки передо мной, оказываясь ниже моего лица. Его большие, теплые ладони накрыли мои дрожащие, ледяные пальцы, и он крепко, успокаивающе сжал их.

— Экстренные противозачаточные, — заговорил он медленно, тщательно подбирая слова, — можно принимать лишь один раз за весь менструальный цикл.

Один раз, Ева.

Не два. Не три. Чтобы принять вторую таблетку, нужно дождаться наступления следующих месячных. Ты понимаешь, что ты сделала? Ты выпила две дозы за один цикл. Это огромная, ударная доза гормонов, которую твой организм не рассчитан перерабатывать.

Я молчала, вжавшись в стул и чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком стыда.

— Ты очень сильно рискуешь своим здоровьем, — продолжил он, и его голос смягчился, потерял металлические нотки, стал глубже, теплее. — Экстренная контрацепция на то и экстренная, она нужна только в крайних, безвыходных случаях. В случае изнасилования, например. Или если порвался презерватив — один раз, и то нежелательно. При частом приеме они вызывают сбой цикла и гормонов, кровотечение. У тебя может не быть месячных несколько месяцев, или наоборот — они будут идти без остановки. Головные боли, тошнота, перепады настроения. Это не витамины, Ева. Это серьезный препарат, который лучше пить по назначению хорошего гинеколога.

Я почувствовала, как краска стыда заливает мои щеки. Он знал об этом больше, чем я.

Он — мужчина, мафиози, человек, который, казалось, должен быть далек от всех этих женских тонкостей, — знал о противозачаточных больше, чем я сама. А я просто взяла таблетку у Камиллы и выпила, не прочитав инструкцию, не проконсультировавшись с врачом, не подумав о последствиях.

Дура.

— Мы будем использовать презервативы, — сказал он спокойно, отпуская мои руки и поднимаясь на ноги. — Я не хочу, чтобы тебе было плохо из-за того, что я не пользуюсь резиной. Мы взрослые люди. Ты больше не будешь принимать таблетки. Не за моей спиной уж точно.

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то — что угодно, — но слова застряли в горле. Вместо этого я просто сидела и смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как глаза наполняются влагой.

Он не накричал на меня.

Не обвинил во лжи.

Не сказал «ты должна была мне сказать».

Он просто... позаботился обо мне.

Мужчина подошел ко мне вплотную и обнял. Одна его рука легла на мою спину, прижимая меня к его твердой груди, другая скользнула в мои волосы, перебирая пряди на затылке. Он наклонился и поцеловал меня в макушку.

У меня перехватило дыхание.

— Спасибо... — прошептала я, уткнувшись лицом в его футболку. Мои пальцы сжали мягкую ткань на его животе, цепляясь за него.

— Ты не должна меня за это благодарить, — ответил он тихо, продолжая гладить меня по голове. — Я твой мужчина. Забота о тебе — это моя обязанность. И мое желание.

 

 

Глава 37. Мишень

 

В кабинете было темно — лишь узкая полоска лунного света падала на паркет из высокого окна, разрезая комнату пополам. Мужчина стоял спиной к двери, повернувшись лицом к окну, и смотрел на ночной город внизу. В его руке дымился стакан с виски, и янтарная жидкость лениво колыхалась, когда он делал очередной глоток. Он не обернулся на звук открывшейся двери — просто продолжил стоять, ожидая доклада.

— Эта девушка знает слишком много, — произнес вошедший, останавливаясь в нескольких шагах позади. Его голос был тихим, вкрадчивым, как шелест змеиной чешуи. — Она копается в прошлом. Задает вопросы. Лезет туда, куда не следует. Еще немного — и она докопается до того, что мы так тщательно прятали все эти годы. До того, что случилось с Лилит Аристон, до случая с Камиллой Барсуковой.

Мужчина у окна сделал еще один медленный глоток виски, прежде чем ответить. Его голос, когда он заговорил, был холодным — спокойным, как поверхность замерзшего озера, под которой скрывается темная, ледяная бездна.

— Её нужно устранить.

— Не сразу, это вызовет кучу подозрений — внезапно прервал его тот, что стоял позади. Его тон изменился — стал жестче, злее, в нем прорезалась старая, застарелая ненависть, которую он носил в себе долгие годы. — Она должна мучиться. Так же, как мучилась Лилит, если не хуже. Пусть она почувствует, каково это — терять всё, что тебе дорого. Пусть она увидит, как рушится её мир, прежде чем мы заберем её жизнь.

Мужчина у окна наконец обернулся. Лунный свет упал на его лицо, выхватывая из темноты резкие, хищные черты, тонкие губы и холодные глаза, в которых не было ни капли жалости.

― Хорошо, — сказал он. — Пусть мучается. Но в конце она должна умереть. И Массимо должен видеть это. Своими собственными глазами. Ты знаешь, что делать.

***

— Платье прекрасно, — сказал я, стоя за спиной Евы, пока она рассматривала своё отражение в огромном, в полный рост, зеркале, обрамленном в тяжелую золоченую раму.

Я говорил правду — платье действительно было прекрасно. Но оно было всего лишь тканью. Всего лишь шелком, атласом, драпировкой. А то, что делало его живым, дышащим, сводящим с ума, стояло сейчас передо мной, переминаясь с ноги на ногу на высоких каблуках и нервно поправляя выбившуюся прядь волос.

— Но ты, котёнок, ещё лучше, — добавил я. — Ты украшаешь платье, а не оно тебя.

Я медленно наклонился к её шее, давая ей время привыкнуть к моему приближению, и провел носом по нежной, бронзовой от легкого загара коже. Мой нос скользнул от открытого плеча выше, к изгибу шеи, касаясь кончиком мочки уха — места, где, я знал, она была особенно чувствительна. От нее пахло ванилью, и я глубоко, жадно вдохнул этот запах, чувствуя, как внутри просыпается знакомый, собственнический голод.

Ева едва заметно вздрогнула, но я почувствовал. Её ресницы дрогнули, и она на секунду прикрыла глаза, прежде чем снова посмотреть на своё отражение — и на моё лицо за её плечом.

Она была в элегантном, насыщенно бордовом платье из плотной струящейся ткани в пол ― цвета выдержанного бургундского вина, запекшейся крови, — который так шел её темным волосам и смуглой коже. Открытое правое плечо, искусная драпировка, собирающая ткань на талии мягкими, женственными складками, и асимметричный подол с дерзким вырезом на левой ноге, доходившим до колена и открывавшим ровно столько, чтобы свести с ума любого мужчину в зале.

Я и есть этот самый мужчина, сходящий с ума.

Когда она шла, ткань развевалась, обнажая стройную ногу в туфле на высокой шпильке.

Это самое эротичное из всего того, что я видел за последние месяцы.

— Оно подчеркивает твою прекрасную фигуру, — я опустил руки на её талию, чувствуя под ладонями тепло её тела сквозь плотный шелк, и притянул её к себе — ближе, ещё ближе, пока её спина не прижалась к моей груди.

— Ты тоже ничего, — она усмехнулась. Она поймала мой взгляд в зеркале и игриво приподняла бровь. — Для мужчины, который ещё вчера ходил голым по квартире и читал «Гамлета», ты привел себя в порядок, ― шепотом закончила она.

Я тихо рассмеялся ей в затылок.

Мне подобрали рубашку с длинными рукавами в тон её платью — глубокого, насыщенного бордового оттенка, который при определенном освещении казался почти черным. Запонки — серебряные, с выгравированными инициалами

M.A.

— поблескивали на манжетах. Черные классические брюки со стрелками сидели безупречно, кожаный ремень с минималистичной пряжкой подчеркивал талию, а на левом запястье поблескивали механические часы — черный циферблат, серебряные стрелки, вечная классика. Мои туфли, как и туфли Евы, были безупречно начищены до зеркального блеска.

Ева достала из своей шкатулки золотые, тонкие, изящные, с крошечными бриллиантами, которые ловили свет и рассыпали его на сотни крошечных радужных искр, серьги. Она вдела их в уши и вновь вернулась к зеркалу, оценивая результат. Волосы она оставила распущенными. Легкие локоны, которые она накрутила час назад, уже начали чуть распускаться.

Я отпустил её и отошел на шаг назад, глядя со стороны. Просто смотрел. На то, как она поправляет серьгу, чуть наклонив голову. Как проводит ладонью по бедру, разглаживая несуществующие складки на платье. Как поджимает губы, проверяя, ровно ли легла помада.

Я готов отдать всё — деньги, власть, бизнес, всё, что у меня есть, — только бы видеть её такой каждый день. Счастливой. Красивой.

Моей

.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И только моей.

Лорелей была уже готова и сидела на диване в углу спальни, болтая ногами в белых босоножках и ожидая, когда Ева закончит свои последние штрихи. Её платье было нежно-розовым — цвета лепестков сакуры, — в пол, с V-образным вырезом, который делал её похожей на маленькую принцессу, которой она для меня и являлась. Короткие рукава с мягкими сборками, легкая летящая юбка, дерзкий вырез на ноге — совсем как у Евы, только в детском варианте.

Ева сделала для Лорелей такую же прекрасную прическу, как у нее самой — мягкие, крупные локоны, разделенные на пробор сбоку. Несколько крошечных серебряных заколок в виде звездочек были аккуратно вплетены в волосы, и когда Лорелей поворачивала голову, они мерцали, как настоящие звезды на ночном небе.

— Мам, я красивая? — спросила Лорелей, спрыгивая с дивана и подбегая к зеркалу. Она встала перед Евой, разглядывая себя с таким серьезным, сосредоточенным видом, что я невольно улыбнулся.

— Ты самая красивая девочка на свете, — ответила Ева, приседая рядом с ней и поправляя выбившуюся из прически прядь. — Самая-самая. Все гости на свадьбе будут смотреть только на тебя.

Я встретился взглядом с Евой в зеркале.

— Пора ехать, — сказал я.

Ева бросила в свою маленькую вечернюю сумочку с тонкой золотой цепочкой какие-то женские принадлежности: пачку салфеток, блеск для губ, компактную пудру в перламутровой коробочке, небольшую расческу. Она делала это быстро, и я не стал лезть в это дело.

Я знаю, что у девушек всегда есть свой набор «необходимых мелочей», и спорить с этим — себе дороже. Я просто стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы брюк, и наблюдал за ней. Она щелкает застежкой сумочки, проверяет телефон, бросает последний взгляд в зеркало, поправляя и без того идеальный локон.

Когда она наконец закончила, я не выдержал. В два широких шага подошел к ней и накрыл её губы требовательным поцелуем. Она какое-то время была в замешательстве — я почувствовал, как она напряглась, как её губы на секунду замерли под моими, — но быстро ответила на поцелуй. Её руки взметнулись вверх, обхватили мою шею, и она со вздохом приоткрыла рот, впуская меня глубже.

Я властно сминал её губы, положив ладонь на её затылок и запутываясь в мягких, шелковистых волосах. Пальцы скользнули по шелку, сжали пряди у корней, чуть потянули назад, заставляя её запрокинуть голову, подставляя мне горло. Она вытянулась в спине, поднялась на носочки — эти шпильки делали её выше, но я всё равно нависал над ней, — и прижалась ко мне всем телом.

Твою мать, Ева…

Мне стало слишком тесно. Слишком горячо.

Слишком...

— Не прислоняйся так близко, — прошептал я ей в губы, с трудом сдерживая себя. Мой голос был хриплым, низким, полным грубой похоти, которая грозила сорвать все наши планы на вечер. — И перестань ерзать.

— Почему? — тихо спросила она, захлопав своими дьявольски невинными глазками. Она оторвалась от моего лица ровно настолько, чтобы заглянуть в мои глаза.

— Опусти глаза — и поймешь, — процедил я сквозь зубы.

Ева послушно опустила взгляд. Я видел, как её ресницы дрогнули, как она скользнула глазами вниз по моей груди, по ремню, по ширинке брюк. И замерла.

Её внимание зацепилось за красноречивый, выпирающий бугорок на моей ширинке, который я безуспешно пытался скрыть все последние минуты. Ткань брюк натянулась так сильно, что, казалось, еще немного — и шов лопнет.

— Ой... — вырвалось у неё, и она сделала маленький, неуверенный шаг назад.

Эльсен поспешно отстранилась от меня, прижимая ладонь к своим губам, пытаясь спрятать довольную усмешку или смущение. Её щеки порозовели, глаза блестели, и она смотрела на меня так, будто только что обнаружила нечто совершенно неприличное — хотя, казалось бы, после всего, что между нами было, её уже ничем нельзя было смутить.

— Я... я не специально, — пробормотала она, отводя взгляд в сторону и делая вид, что поправляет лямку платья.

— Конечно, не специально, — хмыкнул я, застегивая пиджак и одергивая его пониже, чтобы хоть как-то скрыть эту

маленькую...

большую

оплошность. Ткань легла неровно, и мне пришлось поправить её дважды, прежде чем результат меня удовлетворил. — Ты просто стояла там, дышала и соблазняла меня. Ничего особенного.

Она коротко прыснула со смеху, и я почувствовал, как уголки моих губ сами собой ползут вверх.

Она сводила меня с ума одним своим присутствием, одним взглядом, одним прикосновением. И ей это так нравилось.

— Нам пора выходить, иначе мы опоздаем, — сказал я, пытаясь вернуть себе самообладание. — И ради бога, держись от меня на расстоянии хотя бы метра. По крайней мере, до тех пор, пока мы не окажемся на вилле.

— А что будет на вилле? — она снова захлопала ресницами, и в её голосе было столько наигранной невинности, что я едва не закатил глаза.

— На вилле будет кровать, — ответил я, наклоняясь к ее уху и касаясь его губами. — Большая, мягкая, с видом на озеро. И на ней я покажу тебе всё, что не могу показать сейчас.

Я отстранился, поправил пиджак в последний раз и направился к двери, слыша за спиной её тихий, довольный смех.

***

Свадьба была камерной. Никакой прессы, никаких случайных гостей, никаких лишних глаз. И это было не просто прихотью — это была необходимость, продиктованная суровой реальностью, в которой мы жили. Учитывая нынешние проблемы — убийства на наших территориях, напряженность между семьями, что-то темное и необъяснимое, что назревало в последние месяцы, — свадьба должна была быть тихой, закрытой, спрятанной от постороннего внимания. И неважно, что в радиусе нескольких километров вокруг виллы стояла вооруженная охрана, что каждое приглашение проверялось по несколько раз, что гости проходили через рамки металлоискателей, спрятанные в декоративных арках, что на входе охрана у всех отобрала оружие. Всё равно — рисковать никто не собирался. Достаточно было одной утечки информации, одного случайного снимка, одного предателя, чтобы праздник обернулся кровавой бойней.

И всё же, несмотря на всё это, атмосфера была пропитана красотой. Озеро Комо лежало перед нами — спокойное, серебристо-голубое, обрамленное горами, чьи вершины тонули в легкой дымке. Алтарь был установлен прямо на берегу, на белоснежной площадке, украшенной каскадами живых цветов — белых роз, пионов, эустом, — которые распространяли вокруг тонкий, сладковатый аромат. Легкий ветерок с озера шевелил ленты на стульях и подолы платьев.

Доминик и Офелия стояли перед алтарем. Он — в безупречно сидящем черном костюме и белоснежной рубашке, высокий, статный, с едва заметной волной в темных волосах. Она — в потрясающем белом платье до пола, из невесомого кружева, которое струилось по её фигуре. Её лицо светилось счастьем, и когда она смотрела на Доминика, в её глазах было столько любви, что у меня на секунду что-то сжалось в груди.

Ева и Лорелей сидели справа от меня. Ева — с прямой спиной, изящно положив ногу на ногу, и я не мог не бросить взгляд на ее обнаженную лодыжку, выглядывающую из разреза бордового платья. Лорелей была притихшая, но явно изнемогающая от скуки: я слышал, как она время от времени вздыхает, как ерзает на стуле, как теребит подол своего розового платья. Ливия и Риккардо являлись свидетелями — они стояли по обе стороны от алтаря, торжественные и серьезные, как и подобало моменту.

Играла живая классическая музыка — скрипка и пианино переплетались в нежном дуэте, который плыл над озером и растворялся в воздухе. Я слушал её и думал о том, что совсем скоро — может быть, через несколько месяцев — на этом самом месте или на каком-то другом, но таком же красивом, буду стоять я. И рядом со мной будет Ева. В белом платье, с букетом в руках, с глазами, полными счастья. И на нашей свадьбе свидетелем будет Маттео — так же, как был свидетелем на моей свадьбе с Лилит.

Я уже присмотрел для Евы кольцо. Красивое, золотое, с красным алмазом — редким, глубокого, насыщенного цвета, как капля вина на солнце. Но я не куплю его просто так. Я закажу его, чтобы внутри была выгравирована фамилия.

Моя фамилия. Аристон.

Так, как это делалось испокон веков в нашей Семье. Я хотел, чтобы она окончательно вошла в нашу Семью как моя жена.

Навсегда.

И я сделаю её своей. Чего бы это ни стоило. Она будет моей женой. Она будет носить мою фамилию. Она будет рожать моих детей.

Я даже уже запланировал приблизительную дату свадьбы. Через три месяца. Не позже. Хватит откладывать. Хватит ждать. Я слишком долго держал её в статусе «просто женщины», и теперь пришло время сделать всё правильно.

— Доминик Алдо Моретти, — голос священника прозвучал торжественно, прорезая тишину, — согласны ли вы взять в жены Офелию Клер Вилларе и быть с ней в горе и радости, в бедности и в богатстве, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Да, я согласен, — ответил Доминик, и его голос был тверд. Он смотрел на Офелию с такой нежностью, что я на секунду отвел взгляд.

— Офелия Клер Вилларе, — продолжил священник, — согласны ли вы взять в мужья Доминика Алдо Моретти и быть с ним в горе и радости, в бедности и в богатстве, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Да, — голос Офелии дрогнул, но в нем было столько уверенности, столько тихой, спокойной любви, что по рядам гостей пронесся едва слышный вздох умиления. — Я согласна.

— Вы можете обменяться кольцами.

И в этот момент я увидел

его.

Рафаэль Рико Бенедетти.

Собственной персоной. Высокий, темноволосый, с этим своим вечным выражением лица, которое я не мог расшифровать — то ли равнодушие, то ли скрытая угроза. Он поднялся со своего места и направился к алтарю, неся перед собой подушку из молочной ткани, на которой красовались два золотых кольца. Внутри каждого, как и на всех кольцах Семей, была гравировка фамилии — Моретти.

Какого хрена наследник вражеского клана делает здесь? Почему ему позволили подойти к алтарю? Почему он вообще получил приглашение на закрытую, камерную церемонию, о которой не знала даже пресса?

Мои мышцы напряглись. Челюсть сжалась до скрежета. Я не спускал с него глаз, следя за каждым его движением. Я был готов вмешаться в любую секунду, если он сделает хоть одно неверное движение. Но Рафаэль вел себя безупречно — поднес кольца, отступил на шаг назад, вежливо кивнул и испарился так же быстро, как появился. Он вернулся на свое место, и только тогда я увидел, рядом

с кем

он сидел.

Аврора.

Младшая дочь великолепного охранника Данте ― Демьяна Герцогова. Девушка, которая всегда была тихой, незаметной, будто старалась занимать как можно меньше места в этом мире. И она сидела рядом с Бенедетти, склонившись к нему так близко, что их плечи почти соприкасались.

Куда, черт возьми, смотрит Данте? Почему он позволил этому выродку подойти к Авроре? Почему Маттео ничего не сделал? Пусть у нас, я более чем уверен, временное, перемирие, это не дает ему право появляться на закрытых мероприятиях.

Теплая, мягкая ладонь легла поверх моей руки, и я вздрогнул, вырванный из своих мыслей. Повернулся. Ева обеспокоенно, внимательно смотрела на меня. Она всё видела.

— Всё в порядке? — спросила она, и её голос был тихим, но настойчивым.

— Я хотел бы верить, что да, — ответил я сухо, отворачиваясь. Я не хотел, чтобы она видела мое напряжение. Не сейчас. Не здесь.

Ева тяжело вздохнула и отпустила мою руку, качая головой. Я чувствовал на себе её взгляд, но не оборачивался.

Позже.

Лорелей уже устала сидеть. До меня доносились её уставшие, театральные вздохи, и я знал, что она из последних сил держится, чтобы не соскочить со стула и не побежать к озеру. Ей хотелось порезвиться, побегать, покричать, побросать камешки в воду, а вместо этого она сидела и старалась вести себя спокойно.

После того как Доминик и Офелия обменялись кольцами, поцеловались под восторженные возгласы гостей и расписались, выслушав ещё несколько красивых речей священника, церемония подошла к концу. Гости начали подниматься со своих мест, и торжество переместилось внутрь виллы.

Большие двери были распахнуты настежь, и мы вошли в огромный зал, украшенный живыми розами — белыми, кремовыми, персиковыми, — свисающими с потолка гирляндами, оплетающими колонны и арки. Красивое, мягкое белое освещение заливало пространство, делая его похожим на дворец из сказки. Музыка уже играла — теперь не классическая, а более живая, ритмичная, но всё еще элегантная.

Доминик и Офелия кружились в великолепном первом танце. Ева смотрела на них с таким завороженным, мечтательным взглядом, что я не мог оторваться от её лица. Её глаза светились, губы были чуть приоткрыты. Она хотела этого. Хотела так же — стоять на этой площадке, в белом платье, в центре внимания, и знать, что все смотрят на нее с восхищением.

Дождавшись, когда первый танец закончится и другие пары начнут выходить на площадку, я протянул Еве руку.

— Потанцуем?

Девушка охотно приняла мою руку, и я вывел её в центр зала. Одна её ладонь легла на мое плечо — изящная, прохладная, — другая скользнула в мою ладонь. Моя вторая рука устроилась на её талии, прижимая её ближе, чувствуя тепло её тела сквозь плотную ткань платья. Она подняла на меня огромные, темные, сияющие глаза, и я увидел в них отражение всех огней этого зала.

— Тебе нравится? — спросил я, хотя ответ был написан на её лице.

— Безумно... — ответила она шепотом. — Это всё... как во сне. Как будто я попала в сказку, и боюсь проснуться.

Я притянул её ещё ближе, наклоняясь к самому уху.

— Тогда не просыпайся, — прошептал я.

Через несколько минут танца нас разъединили — свадебный распорядитель, следуя традиции, объявил смену пар, и вот уже Ева оказалась в руках Доминика, а я — Офелии. Жена моего друга детства была изящна, легка, и двигалась с той природной грацией, которая дается либо годами тренировок, либо рождением в аристократической семье. Её ладонь лежала на моем плече, а взгляд был спокоен — ни тени смущения, ни капли кокетства, только сдержанная вежливость.

— Я рад, что ты счастлива с Домиником, — сказал я ей, ведя в медленном повороте.

Она мягко улыбнулась.

— Спасибо за такой щедрый подарок, — ответила она, и в её голосе прозвучала искренняя благодарность.

Кейс с восемью миллионами.

— И спасибо, что приехал. Для Доминика это важно. Он тебя уважает.

Я лишь коротко кивнул, не находя нужных слов. Слишком много всего крутилось в голове, чтобы вести светские беседы.

Затем партнеры снова сменились, и я держал перед собой Камиллу. Она была скована до предела — я чувствовал это по тому, как она держалась за меня, по тому, как её пальцы лежали на моем плече, не сжимая, но и не расслабляясь, по тому, как она избегала моего взгляда, глядя куда-то в сторону, через мое плечо. Её тело было напряжено, как натянутая струна, и это не утаилось от моего внимания.

Мне хотелось спросить — что случилось? — но я сдержался.

Я знал достаточно, чтобы понимать: причина, скорее всего, кроется в последствиях той самой психологической травмы, о которой она никому не рассказывала. И давить на нее сейчас, посреди свадьбы, было бы жестоко. Поэтому я просто молчал и вел её в танце, стараясь, чтобы мои движения были спокойными и предсказуемыми.

— Вы хорошо танцуете, сэр, — сказала она вдруг, и её голос был тихим, почти шелестом.

— Вы тоже, юная леди, — ответил я. — Просто расслабьтесь. Здесь вам ничто не угрожает.

Она не ответила, но я почувствовал, как напряжение в её плечах чуть-чуть ослабло. Совсем ненамного, но это уже было что-то.

Когда танец подошел к концу, я вернулся к Еве. Мы снова нашли друг друга в толпе. Я притянул её к себе, и она положила голову мне на плечо, тихо вздыхая от удовольствия.

— Это просто невероятно, — радостно сказала она, и в её голосе было столько искреннего восторга, что я невольно улыбнулся.

— Мы еще не на одной свадьбе побываем, — пообещал я. — Как минимум... — я сделал вид, что задумался, — ещё четыре. Если не больше. Так что тебе предстоит покупать и шить много нарядов.

Ева звонко засмеялась, запрокинув голову. Её смех был как музыка, и я поймал себя на том, что хочу слышать его снова и снова.

— Я буду только рада, — ответила она, сверкая глазами.

Музыка постепенно начала стихать, растворяясь в гуле голосов и звоне бокалов. Танец закончился, и мы подошли к большому столу с закусками — канапе, тарталетки, фрукты, сыры, изящно разложенные на серебряных подносах, — и с бокалами, выстроенными в несколько рядов. Я окинул стол взглядом, но есть не хотелось. Алкоголь — тоже. Я планировал оставаться трезвым, чтобы в любой момент быть готовым ко всему.

Камилла стояла возле Стефано, и я улавливал обрывки их разговора. Они говорили тихо, но я стоял достаточно близко, чтобы расслышать.

— Ты напугана, — утверждал Стефано, потягивая из бокала красное вино.

— Тебе кажется, — пробормотала она, отводя взгляд и теребя пальцами край салфетки.

— О, мы ещё не поженились, а ты уже смеешь мне врать, — усмехнулся он, но улыбка не коснулась его глаз. Они оставались холодными.

— Стефано...

— Поговорим после свадьбы, — отрезал он, делая глоток. — Ты смотришь на одного человека и трясешься, как осиновый лист. Я думаю, ты понимаешь, о ком и о чем я говорю. И не думай, что я не заметил.

— Я...

Я напрягся. В этом зале есть тот, кто обидел Камиллу? Тот, кто заставил её трястись от страха? Мой взгляд скользнул по лицам гостей, выискивая хоть кого-то, кто мог бы быть причастен к этому. Но все выглядели...

обычно. Слишком обычно.

Маленькая ручка дернула меня за рукав пиджака, и я опустил взгляд. Лорелей стояла передо мной, задрав голову и глядя на меня своими огромными, умоляющими глазами.

— Папа, можно я пойду к озеру? — спросила она. — Сама! Я уже большая. Я только посмотрю на воду и вернусь.

— Одна ты не пойдешь, — сказал я твердо, но мягко. Я опустился на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Озеро глубокое, а берег скользкий. Мы попозже вместе сходим, договорились? Папа обещает.

Она надула губы, но кивнула.

— Можно мне сока? — спросила она, уже забыв про озеро.

Я кивнул, взял чистый стакан с подноса и, потянувшись к стеклянному графину с апельсиновым соком, налил ровно половину — не больше. Лорелей обычно выпивала пару глотков, а остальное оставляла, и я не собирался переводить хороший сок. Протянув дочери стакан, я провел ладонью по её мягким, уложенным в локоны волосам, стараясь не испортить прическу.

— Спасибо, пап, — прощебетала она и убежала туда, где крутились другие дети гостей примерно её возраста или немного старше.

— С Камиллой что-то не то, — раздался тихий голос сбоку.

Я повернулся. Ева стояла рядом со мной, держа в руке бокал с шампанским. Её взгляд был устремлен на Камиллу и Стефано.

— Я заметил, — ответил я, проследив за ее взглядом. — Стефано сказал, что она на кого-то смотрела.

— Он тебе сказал? — Ева удивленно вскинула брови.

Я покачал головой.

— Нет. Я просто слышал отрывки их разговора. Случайно.

Плечи Евы заметно напряглись. Она нервно сжала ножку бокала, и я заметил, как побелели ее пальцы.

— Не волнуйся, — сказал я, притягивая девушку к себе за талию. Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как она дрожит. — Стефано не будет спускать с нее глаз. Она под его защитой. А ты и Лорелей — под моей.

— У тебя нет оружия, — заметила она, и в её голосе проскользнули панические нотки.

Я усмехнулся.

— У меня есть руки, спина и голова, — ответил я, скользя ладонью по изгибу её талии. — Тем более, я знаю, где его взять. В этой вилле полно охраны, и у половины из них стволы за поясом. Если понадобится — достану за тридцать секунд. Не беспокойся, котёнок. Пока я рядом, с тобой ничего не случится.

Она помолчала, обдумывая мои слова, а потом внезапно перевела тему:

— Кстати, здесь вкусное шампанское «Louis Roederer Cristal». Я налила себе уже вторую порцию. Попробуй.

Ева протянула мне свой нетронутый фужер. Я взял его, поднес к губам и сделал глоток. Богатый, сложный, многогранный вкус, с нотами меда, цитрусовых и легкой дымной горчинкой. Его явно выдерживали долго — я знал этот сорт, он стоил целое состояние.

Я не спеша выпил весь фужер, смакуя каждый глоток.

— Ты права, — признал я, возвращая ей пустой бокал. — Очень достойное.

— Тебе налить ещё? — спросила она с лукавой улыбкой.

— Нет. Я планировал оставаться трезвым.

— Тогда и я больше не буду, — решила она, отставляя бокал на столик.

Время текло медленно. Слишком медленно — так, как оно всегда текло на чужих торжествах, когда каждая минута казалась растянутой до бесконечности, а воздух, пропитанный духотой, музыкой и чужими духами, становился вязким, как сироп. Ева осталась в зале разговаривать с Камиллой и Вероной — их тихие, напряженные голоса я слышал, даже отходя к выходу. Что-то явно было не так между ними, что-то тяготило. Но я не стал вмешиваться. У меня было обещание, которое нужно было сдержать.

Лорелей дернула меня за руку и потащила к выходу, и я пошел за ней. Мы вышли на каменную дорожку, выложенную вдоль берега, и холодный вечерний воздух озера Комо ударил в лицо. Лорелей тут же вырвалась вперед и весело побежала по камням, её розовое платье развевалось за ней, как крылья маленькой бабочки. Белые босоножки звонко стучали по кладке, а она смеялась, раскинув руки в стороны, словно пытаясь обнять воздух.

— Папа, смотри, какой камушек! — кричала она, наклоняясь и поднимая то один, то другой. — Этот плоский, как блинчик!

— Осторожнее, — отозвался я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Мы отошли достаточно далеко от виллы. Музыка осталась позади, растворившись в тишине, и теперь вокруг были только мы, озеро и горы, чьи темные силуэты отражались в спокойной, серебристо-черной воде. Лорелей подобрала горсть камушков и начала бросать их в воду, наслаждаясь расходящейся рябью. Каждый всплеск был для неё чудом — она хлопала в ладоши, смеялась и тут же искала следующий камень.

Я наблюдал за ней, облокотившись о холодное каменное ограждение, и пытался сосредоточиться на её радости. Но что-то было не так. Я чувствовал себя...

нехорошо.

Странная, вязкая слабость растеклась по телу — сначала по ногам, потом поднялась выше, к груди, к рукам. К горлу подступила тошнота, накатывая волнами, от которых перехватывало дыхание. Головная боль — тупая, давящая, словно кто-то медленно затягивал вокруг висков невидимый обруч, — пульсировала в такт сердцу. Я дышал слишком часто, слишком поверхностно, и воздух, который я вдыхал, казался слишком горячим, слишком плотным.

— Папа! — вскрикнула Лорелей, и её голос прозвучал так громко, так оглушительно, что я поморщился. Боль в голове взорвалась ослепительной вспышкой, и перед глазами на секунду всё поплыло.

— Милая, не кричи, — попросил я, и мой собственный голос прозвучал как эхо из колодца — далекий, чужой, искаженный. Я с трудом ворочал языком, слова казались тяжелыми, непослушными. — Что случилось?

— А тут есть рыбки? — она указала на воду, приседая у самого края. — Их можно потрогать?

— Они, скорее всего... — я сглотнул, пытаясь подавить очередной приступ тошноты, который подкатил к самому горлу, обжигая его кислотой. — Уплывут. Рыбки... уплывают, когда кто-то подходит близко.

Я огляделся, стараясь глубоко вздохнуть, но воздух вдруг стал странным. Он дрожал. Он мерцал. Каменная кладка под ногами слегка поплыла, будто я стоял не на твердой земле, а на палубе корабля. Я вцепился в ограждение, пытаясь вернуть себе ощущение реальности, но оно ускользало, как песок сквозь пальцы.

А потом я услышал голос.

— Не хочешь воссоединить нашу семью?

Тихий, вкрадчивый, до боли знакомый. Этот голос я не слышал уже несколько лет, но узнал бы из тысячи.

Лилит.

Моя покойная жена. Она стояла по колено в воде, в том самом платье, в котором я увидел её впервые, и волосы её, светлые и длинные, струились по плечам, хотя вода вокруг была абсолютно спокойна. Её лицо было размытым, как на старой фотографии, но улыбку я видел отчетливо. Она улыбалась мне той улыбкой, от которой когда-то давно у меня подкашивались колени.

—

Ты, я, Лорелей...

— повторила она, и ее голос плыл ко мне по воде, обволакивал, звал. Она протянула мне руку — бледную, тонкую, — и поманила. —

Иди ко мне, Массимо. Разве ты не скучал? Разве ты не хочешь снова быть с нами? Иди сюда... Я жду тебя... Вода теплая... Иди...

Я смотрел на нее, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как мое тело само собой наклоняется вперед, туда, к воде, туда, к ней. Какая-то часть моего сознания кричала: «Стой! Это неправда! Ее нет!», но этот крик тонул в шуме крови, стучащей в ушах, и в нежной, зовущей мелодии ее голоса. Я покачал головой — резко, до боли в затылке, — и силуэт исчез. Вода снова стала просто водой. Берег снова стал берегом. Но головная боль стала ещё сильнее, раскалывая череп изнутри.

— Папа? — донесся до меня испуганный голосок Лорелей. Он звучал откуда-то издалека, хотя она стояла в нескольких шагах. — Папа, тебе плохо?

Я начал опускаться на землю. Ноги подкосились, и я сел, тяжело облокотившись спиной о каменное ограждение. Камни были холодными, но я почти не чувствовал этого. Мир перед глазами плыл, распадался на фрагменты: розовое пятно платья Лорелей, темная гладь воды, белые цветы где-то вдалеке, яркие огни виллы, расплывающиеся в дрожащие, пульсирующие кляксы. Я слышал собственное дыхание. Оно было слишком частым и хриплым для здорового человека.

— Папа? Папа, тебе плохо? — она подбежала ко мне, её маленькие ручки вцепились в мой рукав. Я пытался ответить, но язык не слушался. Слова рассыпались на слоги, на буквы, на бессмысленные звуки. Я видел её лицо — искаженное, размытое, как будто я смотрел сквозь слой воды. Её огромные, перепуганные глаза. Её губы, которые шевелились, но я не слышал ни слова.

— Папа! — её голос становился все тише, все дальше, уходя в какую-то пустоту.

— Папочка! — ещё дальше. Почти неразличимо.

— Я... я позову маму!

Папа! ПАПА!

А потом всё исчезло. Последнее, что я увидел перед тем, как провалиться в темноту, — это перекошенное от ужаса лицо моей дочери и то, как она, спотыкаясь, побежала по дорожке обратно к вилле, крича и размахивая руками. А потом — ничего. Пустота. Чернота. И чей-то знакомый голос, эхом разнесшийся в этой пустоте:

— Ты не спас ее тогда. И сейчас не спасешь.

 

 

Глава 38. Ты не можешь умереть

 

— Стефано хороший мужчина, — сказала Камилла, делая очередной глоток шампанского.

Её голос звучал ровно, почти безэмоционально, но я слишком хорошо её знала, чтобы не заметить, как дрогнули ее пальцы, сжимавшие тонкую ножку фужера. Она говорила это скорее для себя, как попытку убедить саму себя в том, что ей повезло. Что человек, за которого ее отдают замуж, — не чудовище. Что однажды она сможет быть с ним счастлива. Или хотя бы не сломлена.

Я, как и обещала Массимо, больше не пила. Мой бокал с шампанским остался стоять на столике, и вместо него я взяла стакан с густым гранатовым соком насыщенного рубинового цвета. Он оставлял на языке легкую, приятную кислинку и почему-то напоминал мне о доме. Верона стояла справа от меня, прямая, как натянутая струна, и я чувствовала исходящее от нее напряжение. Она постоянно кидала раздраженные, почти ненавидящие взгляды в сторону Аида, стоявшего в обществе своих старших братьев. Он делал вид, что не замечает её, но я видела, как его челюсть сжимается каждый раз, когда она оказывалась в поле его зрения.

— Да, только ты должна сказать ему о том, что с тобой случилось, — выдохнула я, возвращаясь к разговору. Слова дались тяжело, как будто я тащила их из самой глубины души. — Скрывать что-то от Моретти...

— Себе дороже, — завершила за меня Верона, и в её голосе было столько горечи, что я на секунду обернулась к ней.

Камилла нервно прикусила губу до белой отметины на нежной коже и принялась теребить в пальцах наполовину полный фужер. Она не делала глотков, просто крутила его, наблюдая, как пузырьки шампанского поднимаются вверх по стенкам и лопаются, оставляя после себя крошечные, едва различимые капли.

— Я понимаю, — тихо сказала она наконец. — Но я пока не готова ему признаться. Традиции, сами понимаете...

Действительно.

Я понимала.

В нашем мире, где браки заключались между семьями, как деловые контракты, женщина должна была выходить замуж чистой, нетронутой, без прошлого. А Камилла... она боялась. Боялась, что Стефано отвергнет её, узнав правду. Боялась, что его семья расторгнет помолвку и её имя будет втоптано в грязь. Боялась, что отец, узнав о том, что она скрывала, будет в бешенстве — не на насильника, а на нее саму за то, что опозорила семью. Таковы были наши жестокие, несправедливые законы.

Я решила промолчать и больше не лезть в эту дискуссию.

Не сейчас.

Не здесь, посреди свадьбы, где каждое слово могло быть услышано, каждое движение — замечено. Свадьба шла, как в тумане — звон бокалов, десятки светских разговоров, живая музыка, звучащая где-то на фоне, словно из другого мира. Всё должно было пройти спокойно. Так планировалось и так требовали правила.

Я видела Офелию — она была так счастлива. Её лицо сияло, и в этом сиянии было что-то почти нереальное, как свет луны на поверхности озера. Она кружилась в танце, запрокинув голову и смеясь, а Доминик смотрел на неё так, словно она была единственной женщиной во всей вселенной.

Но для него это действительно так.

София в очередной раз отказывала Маттео — я видела, как она покачала головой, когда он что-то прошептал ей на ухо, и как он, вместо того чтобы разозлиться, лишь усмехнулся и притянул её к себе еще ближе, несмотря на её попытки уйти от него подальше. Аид и Верона сверлили друг друга ненавистным, но до странности страстным взглядом — между ними искрило так, что, казалось, воздух вокруг них вот-вот загорится. Камилла оставалась тихой, как и всегда, не покидая пространство рядом со своим будущим мужем Стефано. Он, в свою очередь, не отходил от нее ни на шаг, и его рука, лежащая на ее талии, выглядела как попытка удержать её здесь, в реальности, рядом с собой.

Но всё пошло наперекосяк.

Лорелей залетела в огромный зал через распахнутые двери особняка. Это было так внезапно, так неожиданно, что музыка на мгновение стихла, а десятки голов одновременно повернулись в её сторону. Её розовое платье было запачкано травой, волосы растрепались, а по щекам лились слезы — крупные, горячие, неудержимые. На лице застыла гримаса детского ужаса, от которого у меня внутри всё перевернулось.

Она подбежала ко мне, спотыкаясь, и вцепилась в моё платье обеими руками, комкая бордовую ткань в кулачках. Сквозь отчаянные, захлебывающиеся слезы она попыталась что-то сказать, но слова не складывались — только обрывки и хрипы.

— Папа! Папа... папа... он... он...

Лорелей не могла связать слов. Её маленькое тело сотрясалось от рыданий, и я чувствовала, как дрожат её пальцы. Внутри меня всё сжалось — паника смешалась с липким, ледяным страхом, который парализовал меня на долю секунды. А потом я опустилась на корточки, нервно схватила Лорелей за плечи и встряхнула её, пытаясь привести в чувство.

— Что случилось? Где он?! — мой голос сорвался, прозвучал резче, чем я хотела. — Лорелей, посмотри на меня! Где папа?

— Он упал! — выкрикнула она наконец, и в её голосе было столько отчаяния, что у меня по коже побежали мурашки. — Там, у озера! Он не встает! Он не отвечает! Папа не встает!

Не встает. Не встает...

Эти два слова врезались в мою голову тупым, ржавым осколком. Они крутились в сознании, как заезженная пластинка, и с каждым повтором внутри меня что-то обрывалось. Я почувствовала, как к голове прилила кровь горячая, обжигающая, пульсирующая в висках кровь, и в глазах начало темнеть. Мир покачнулся, поплыл, и мне пришлось изо всех сил вцепиться в край стола, чтобы не рухнуть на пол. Стакан с гранатовым соком выскользнул из ослабевших пальцев и рухнул на мраморный пол, разлетевшись на сотни осколков. Рубиновая лужа растеклась у моих ног, и я стояла посреди нее, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от этих красных, липких пятен, которые почему-то напомнили мне кровь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кровь.

Его

кровь. Нет.

Нет-нет-нет.

Лорелей потянула меня за руку. Её маленькие пальчики, влажные от слез, сжимали мои ледяные, безжизненные пальцы, и она вела меня туда, где упал Массимо. Мы шли быстро, почти бежали, но мне казалось, что я двигаюсь сквозь толщу воды — медленно, тяжело, с трудом переставляя ноги. Каблуки то и дело застревали в щелях между каменными плитами, и я несколько раз спотыкалась, но даже не замечала этого. Вокруг был шум — крики, голоса, топот ног, — но я не слышала

ничего.

Звуки стихли, смялись в один сплошной, глухой гул, как будто кто-то опустил мою голову под воду. Я слышала только свое собственное, громкое, бешеное, колотящееся где-то в горле сердце, и далекие, надрывные всхлипы Лорелей. За мной шли ещё люди. Я слышала их дыхание, тяжелое и частое, чувствовала их присутствие, но не оборачивалась.

Маттео.

Наверное, Доминик. Может быть, Офелия. Они говорили что-то, но их голоса были лишь эхом, неразборчивым, как шум прибоя.

А потом я увидела

его.

Массимо лежал на каменной кладке, у самого ограждения. Его лицо было бледным, серым, губы — синеватыми, а глаза — закрыты. Мои ноги подкосились, и я рухнула рядом с ним, не почувствовав ни боли от удара коленями о камни, ни холода, исходящего от земли. Я схватила его за плечи и начала трясти — сильно, отчаянно, вкладывая в эти движения всю свою панику, весь свой ужас.

— Массимо! Массимо, очнись! Пожалуйста! Открой глаза! МАССИМО!

Но это было бесполезно. Он не реагировал. Его тело было тяжелым, безвольным, чужим, и мои руки соскальзывали с его плеч, не в силах удержать. Я перевела взгляд на его грудь — она вздымалась, слабо, едва заметно, но вздымалась.

Дышит. Он дышит. Он жив. Но насколько? Как надолго?

Мои руки не слушались. Я пыталась расстегнуть верхние пуговицы его рубашки, но пальцы скользили, не слушались, тряслись так, что я не могла ухватить ни одной пуговицы.

—

Ева.

Голос Маттео разрезал этот кошмар, как лезвие. Его руки мягко, но настойчиво убрали мои пальцы от рубашки Массимо, и он развернул меня к себе, заставляя посмотреть ему в глаза. Я попыталась сфокусироваться на его лице, но оно расплывалось, дрожало, как отражение в потревоженной воде. Меня всю трясло — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы.

— Успокойся, — сказал он твердо, но не грубо. Его ладони сжали мои плечи, удерживая меня на месте. — Сейчас приедет врач. Слышишь? Врач едет. Он поможет. Всё будет хорошо. Тихо. Ева!

Посмотри на меня!

Всё было... как в тумане.

В таком густом, вязком, непроглядном тумане, в котором тонули звуки, лица, время. Я не поняла, как появились врачи. Не помню, как его подняли на носилки, как понесли к машине, как Маттео, крепко сжимая мой локоть, вел меня следом. Я помню только, как очутилась на переднем сиденье его автомобиля, глядя прямо перед собой невидящим взглядом, и как мои руки, лежащие на коленях, дрожали так, что казалось, они вот-вот рассыплются. Маттео был за рулем, а сзади, в детском кресле, сидела Лорелей. Рядом с ней — Аид. Он говорил ей что-то тихое, размеренное, успокаивающее, и его голос был единственной причиной, которая удерживала её от новой истерики.

Я не поняла, как оказалась в холле частной клиники. Всё вокруг было стерильно-белым, пахло медикаментами и холодом, и этот запах вызвал у меня новый приступ тошноты. Маттео потом сказал, что здесь лечатся все из их семьи. Что здесь рожала Эвелина, что сюда привозили солдат и братьев после ранений, что эти стены видели больше крови и боли, чем любая другая клиника в городе. Я сидела на жестком кожаном диване, запустив пальцы в волосы и сжав их у корней, не чувствуя боли. Я не представляла, в каком я состоянии, как выгляжу сейчас. Прическа, на которую я потратила час, давно растрепалась. Макияж, наверное, потек, оставляя черные дорожки на щеках. Но мне было плевать. Всё, что имело значение, было там, за закрытыми дверями, куда его увезли врачи.

Маттео разговаривал с кем-то по телефону — быстро, отрывисто, на каком-то языке, который я не могла распознать. То ли на итальянском, то ли на английском, то ли вообще на шведском — у них в семье все владели пятью языками. Я была благодарна Аиду за то, что он был рядом с Лорелей. Она сидела на диване напротив, прижавшись к нему, и он обнимал её за плечи, что-то тихо рассказывая. Я не могла успокоить её. Я не могла успокоить даже себя. А ребенка — тем более.

— Ева.

Голос Маттео прозвучал совсем близко. Его ладонь легла на мое плечо, и я наконец подняла на него глаза. Он смотрел на меня сверху вниз — лицо серьезное, собранное, но в глазах тревога, которую он старался скрыть.

— Что с ним? — дрожащим голосом спросила я. — Почему он потерял сознание?

Мужчина тяжело вздохнул. Он стоял передо мной, возвышаясь, как высокие горы, и на мгновение я подумала, что если бы не эти горы, я бы уже рассыпалась на куски.

— Если бы я только знал, Ева, — ответил он, и в его голосе было столько искренней, беспомощной злости, что мне стало еще страшнее. — Здесь хорошие врачи. Лучшие в стране. Они быстро найдут причину и вылечат его. Мы разберемся, что случилось. Обещаю тебе.

Я снова опустила голову, не в силах больше смотреть на него. Маттео сел рядом и слегка, по-дружески приобнял меня за плечи. Его рука была тяжелой, теплой, и от этого прикосновения мне стало чуть легче — так, словно он взял на себя часть моей боли. Его телефон снова завибрировал, и он, взглянув на экран, коротко ответил Софии:

— Я тебе перезвоню, как будет что-то известно. Будь поближе к Данте и Аарону, поняла? И не выходи никуда. Одна не оставайся. Слышишь меня?

Он говорил быстро, отрывисто, и я не понимала половины слов. Моретти снова посмотрел на меня и провел ладонью по моему плечу и спине, как бы успокаивая, но... как мне успокоиться?

Как мне дышать, если его увезли туда, за эти белые двери, и я не знаю, увижу ли его снова? Как мне сидеть здесь, когда каждая секунда растягивается в вечность, и эта вечность полна неизвестности?

Массимо...

Массимо, ты не можешь умереть. Не можешь. Не сейчас!

Я закрываю глаза и вижу его лицо — бледное, безжизненное, но такое родное. Я вижу, как он улыбался мне сегодня утром, как поправлял запонки, как шептал, что я украшаю платье. Я чувствую его руки на своей талии, его дыхание на своей шее, его голос, который обещал мне вечность. И мысль о том, что я могла больше никогда этого не почувствовать, разрывает меня изнутри на части.

— Он сильный, — говорит Маттео, и его голос доносится до меня сквозь туман. — Он выкарабкается. Он всегда выкарабкивается.

Я хочу верить ему. Очень хочу. Но где-то глубоко внутри, в том самом темном углу, где живет моя тень, я слышу тихий, вкрадчивый шепот:

— А если нет?

Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты, часы — всё слилось в одну бесконечную, вязкую кашу, в которой я тонула, не в силах выбраться. Слезы лились ручьем — беззвучно, безостановочно, и я даже не пыталась их вытирать. Маттео, видя мое состояние, вызвал кого-то, и через несколько минут рядом со мной оказалась женщина в белом халате со шприцем в руках. Она что-то тихо сказала, и я не сопротивлялась, когда в мое плечо вошла тонкая игла. Успокоительное медленно, лениво растеклось по телу — сначала по венам, потом по мышцам, — и я почувствовала, как отпускает то, что скрутило меня изнутри до предела. Дрожь унялась. Дыхание выровнялось. Но страх — страх остался. Он засел где-то глубоко под сердцем и грыз его.

— Ему подмешали в еду или напиток ЛСД, — сказал врач.

Он появился в холле более чем через два часа ожидания. Пожилой, седой, с усталыми глазами за толстыми стеклами очков и морщинами, которые говорили о том, что он повидал на своем веку больше, чем хотел бы. Его голос был ровным, профессиональным, без лишних эмоций, и от этого мне стало ещё страшнее.

— Особо он не пострадал, но вещество довольно сильное, да и доза большая. Лизергиновая кислота вызывает слуховые и зрительные галлюцинации, головокружение, тремор, тахикардию. Его действие будет длиться долго. Отходняк будет тяжелый — слабость, головные боли, дезориентация. Но он в порядке. Скорее всего, мужчина потерял сознание, чтобы не сойти с ума от галлюцинаций. Психика — такая штука... своеобразная. Иногда она защищает нас таким образом. Отключает, чтобы не перегореть.

Я молча слушала, не поднимая головы. Мои пальцы нервно перебирали край больничного халата, который мне выдали, — грубой, колючей ткани, пахнущей хлоркой. Каждое слово врача впечатывалось в мой мозг, как клеймо, и оставляло после себя ожоги. ЛСД. Ему подмешали наркотик. Кто-то хотел, чтобы он сошел с ума. Или умер. Или и то, и другое.

— Подмешали? Это нельзя было обнаружить? — в голосе Маттео, стоявшего рядом со мной, прорезался металл. — Массимо слишком осторожен. Он никогда не ест и не пьет то, что не проверено. Как, черт возьми, это могло пройти мимо него?

— ЛСД не имеет ни запаха, ни вкуса, — спокойно ответил врач, поправляя очки на переносице. — Оно растворяется в жидкости бесследно. Никакой горечи, никакого осадка, никакой мутности. Мы сделали полный токсикологический скрининг — всё остальное отрицательно. Нам пришлось целенаправленно делать анализ именно на ЛСД, потому что стандартные тесты его не показывают. Если бы мы не знали, что искать, мы бы вообще ничего не нашли.

Маттео поджал губы. Его челюсть дернулась, и я увидела, как на скулах заходили желваки. Он был в ярости, которая предшествовала самым страшным вещам.

— Можно к нему сейчас? — спросила я шепотом, и мой голос прозвучал так тихо, что врач наклонился ближе, чтобы расслышать.

— Он еще не пришел в себя, и...

— Можно, — перебил его Маттео, и это прозвучало как приказ. — Она — невеста Массимо. Имеет право.

Врач не стал спорить. Он лишь кивнул, бросил на меня быстрый взгляд и отошел в сторону. Маттео проводил меня до двери палаты и остановился, не заходя внутрь.

Я переступила порог и оказалась в маленькой, стерильно-белой комнате, залитой мягким, приглушенным светом. Массимо лежал на кровати, укрытый тонким одеялом, в больничной рубашке, которая делала его таким...

чужим

. Непривычным. Уязвимым.

К его руке тянулась трубка капельницы, и я не знала, что именно вливают в его вены — раствор, витамины, что-то еще, — но от вида этой прозрачной трубки, уходящей под его загорелую кожу, у меня сжалось горло.

Подойдя к нему, я аккуратно, боясь потревожить, опустилась на край койки. Матрас слегка прогнулся под моим весом, и Массимо не пошевелился — даже не дрогнул. Я смотрела на него долго, изучая каждую черточку лица. Цвет стал более живым — уже не такой бледный и серый, как там, на берегу озера. Губы порозовели, щеки тронул легкий румянец. Ресницы лежали на скулах темными полумесяцами, и во сне он выглядел почти умиротворенным.

Почти.

Я взяла его за руку и сжала. Его пальцы были прохладными, но не ледяными, и я чувствовала, как под моей ладонью слабо пульсирует вена. Опустилась ниже и прижалась лбом к его лбу, тяжело вздыхая. Мои волосы упали на его щеку, и я прошептала, сама не зная, что говорю:

— Ты не можешь меня бросить. Слышишь? Не можешь. Ты обещал. Ты обещал мне целую жизнь, Массимо. И я не отпущу тебя. Не сейчас. Не так.

Я сидела так долго. Очень долго. За окном сгустилась темнота, и в палате стало совсем тихо — только мерное гудение аппаратов и наше общее дыхание. Я слышала голоса в коридоре — приглушенные, встревоженные, — но не вслушивалась. Аид забрал Лорелей в свой родовой особняк, и я была ему за это бесконечно благодарна. Моя девочка не должна была видеть всего этого. Не должна была сидеть в этом холодном, стерильном месте, пахнущем смертью и лекарствами. Маттео остался в коридоре, и я знала, что он не уйдет, пока Массимо не откроет глаза.

Потом он глубоко вздохнул. Грудь под больничной рубашкой поднялась и опустилась, и этот вздох…

господи.

— Ева... — сонным, хриплым голосом прошептал он.

Боже...

— Ты очнулся... — я выпрямилась так резко, что закружилась голова, и посмотрела в его лицо.

Его глаза были приоткрыты — мутные, расфокусированные, с расширенными зрачками, но он смотрел на меня. Он видел меня. Он узнал меня!

— Ева... — повторил он, и его губы попытались растянуться в слабой улыбке.

Он поднял руку, что была с капельницей, и запустил пальцы в мои волосы. Движение вышло медленным, неуверенным, но таким родным, что у меня защипало в глазах. Затем его ладонь легла на мою щеку, и я накрыла его запястье своей ладонью, прижимаясь к ней.

— Я здесь, — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая, горячая слеза. — Я рядом. Ты в безопасности. Всё хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, а потом его веки снова опустились — тяжелые, непослушные. Но на его губах застыло что-то похожее на улыбку. И впервые за эту бесконечную ночь я позволила себе выдохнуть.

Он жив. Он узнал меня. Он вернулся.

— Где я? Что случилось? — его голос прозвучал негромко, хрипло, как будто он целую вечность не произносил ни звука. Слова давались ему с трудом, и я видела, как он морщится, пытаясь разлепить пересохшие губы.

— В больнице, — я наклонилась ближе, ловя каждое его слово, каждый вздох. — В частной клинике. Врач сказал, что тебе подмешали лизергиновую кислоту. ЛСД.

Мужчина усмехнулся — слабо, одними уголками губ, но глаз не открыл. Его ресницы подрагивали, словно он из последних сил удерживал себя на грани между сном и реальностью.

— Убить меня решили, — произнес он, и его губы растянулись в какой-то странной, рассеянной улыбке, от которой у меня по спине побежали мурашки. Он выглядел... отстраненным. Почти довольным. Как будто происходящее его не пугало, а забавляло.

Ох, это всего лишь отходняк. Он может быть странным, да? Врач предупреждал, что после ЛСД возможны перепады настроения, эйфория, сменяющаяся тревогой, неуместный смех, странные реакции. Но мне всё равно было не по себе видеть его таким — расслабленным, рассеянным, с этой блуждающей улыбкой на губах.

— Маттео разберется с этим, — сказала я, поправляя край одеяла. — Он уже начал. Всех опрашивают, всех проверяют. Он никого не выпустит с виллы, пока не выяснит, чьих это рук дело.

— Я и так догадываюсь, кто это сделал, — отрезал Массимо, и его голос внезапно стал тверже, собраннее. Его глаза наконец распахнулись, и я увидела в них не туман — а холодную, блестящую сталь.

— Массимо... — начала я, но он перебил.

— Это Рафаэль. Бенедетти. Больше некому.

— Ты бредишь, — покачала я головой. — Рафаэль был приглашен. Он сидел рядом с Авророй. Он не мог...

— Я не брежу, — он снова закрыл глаза, и на его лице проступила тень усталости. — Эта крыса задумала что-то. Я видел, как он смотрел на меня. Как улыбался. Он знал, что я выпью это шампанское. Знал, что ты протянешь мне бокал. Всё было подстроено.

Я прислонила палец к его губам, заставляя замолчать. Его губы были сухими, потрескавшимися, горячими, и от этого прикосновения меня будто током ударило.

— Не трать силы, — попросила я. — Отдыхай. Разговоры будут потом. Маттео со всем разберется. А пока тебе нужно восстановиться.

Аристон расплылся в улыбке — на этот раз в той, которую я знала так хорошо. Дерзкой, самоуверенной, полной того самого темного голода, который он никогда не умел прятать. Он притянул меня к себе, нащупав мой затылок, и мягко, но настойчиво прижался губами к моим губам. Поцелуй был грубым, нетерпеливым, полным того, что он не мог выразить словами. Он соскучился. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Я тоже соскучилась.

— Сядь на меня, — приказал он резко.

Его голос прозвучал устало, но в нем был приказ, который не терпел возражений. Я замерла, не веря своим ушам.

—

Что?

— Сядь. На. Меня.

— Массимо, ты только что очнулся! — мой голос сорвался. — У тебя капельница, ты лежишь в больнице, ты едва в сознании, а...

— Не забывай, кто здесь хозяин, — перебил он, и его глаза потемнели. Зрачки всё еще были расширены, но теперь в них плескалось нечто другое — не страх, не растерянность, а доминирующая, собственническая тьма. — Просто сядь. Я не собираюсь трахать тебя прямо сейчас, хотя, блять, очень хочу. Но если ты не сядешь, у меня сейчас взорвутся яйца. Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь? Даже в

таком

состоянии.

Я густо покраснела до самых корней волос. Мои щеки вспыхнули так, что, казалось, ими можно было поджечь палату. Я опустила глаза и только сейчас заметила: под тонким больничным одеялом проступил отчетливый рельеф его возбуждения. Ткань натянулась, подчеркивая длину и твердость, и от этого зрелища у меня пересохло во рту. Черт. Черт, черт, черт.

— Массимо, — прошептала я, облизывая губы. — Врачи... Маттео за дверью... Кто-нибудь может войти.

— Дверь явно закрыта, — ответил он, и его улыбка стала шире. — А если кто-то войдет — увидит, как моя женщина сидит на мне. Я не против. Им полезно знать, кому ты принадлежишь.

Его рука легла на мое бедро, скользнула выше, задирая подол больничного халата. Его пальцы впились в мою кожу, сжали ее, оставляя красные отметины.

— Я сказал — сядь, котенок, — повторил он, и его голос упал до низкого, вибрирующего шепота. — Ты же не хочешь, чтобы я тебя наказал прямо здесь? Или хочешь? Хочешь, чтобы я перевернул тебя на эту койку, задрал халат и отшлепал так, что ты не сможешь сидеть неделю?

Мое дыхание сбилось. Ноги задрожали. Внизу живота вспыхнул огонь — горячий, требовательный, не оставляющий места здравому смыслу. Он был болен, он только что очнулся после отравления, но его власть надо мной была сильнее любых обстоятельств.

— Вот так, — выдохнула я, поднимаясь и перекидывая ногу через его бедро.

Я села на него сверху — осторожно, но твердо, — и почувствовала, как его член упирается в мои ягодицы через тонкую ткань больничных брюк. Он был горячим, пульсирующим, и от этого прикосновения я тихо застонала, прикусывая губу. Массимо закрыл глаза и издал низкий, утробный звук — то ли стон, то ли рычание.

— Хорошая девочка, — прошептал он, кладя ладони на мои бедра. — А теперь двигайся. Медленно. Покажи, как ты скучала по мне.

Я скинула с плеч больничный халат — он с тихим шорохом соскользнул на пол, — и задрала подол бордового платья до самого пояса, обнажая бедра. Ткань сбилась у талии, и прохладный воздух палаты коснулся моей разгоряченной кожи, заставляя соски сжаться в тугие, болезненно-чувствительные бутоны. Я посмотрела вниз на возбужденный член Массимо, который нагло выпирал под тонкой тканью больничных брюк, и задрожала от предвкушения.

Секс прямо в больнице.

В палате, где пахнет спиртом и лекарствами, где за дверью, в паре шагов, сидит Маттео. Это звучало так грязно, так запретно, так неправильно — и от этого возбуждало до дрожи в коленях.

— Снимай, — приказал он, и его голос был низким, хриплым, пропитанным той самой властью, которой он всегда подчинял меня без остатка. Он кивнул в сторону моих трусиков, даже не поднимая головы с подушки. — Это приказ.

Приказ.

Это слово прозвучало как спусковой крючок. Он так любил приказывать, а я так сильно любила ему подчиняться, что в этот момент решила вовсе не думать. Я хотела его. Хотела до боли, до ломоты внизу живота, до темноты в глазах. И он это знал. Он всегда это знал.

Приподнявшись на коленях, я спустила трусики с бедер — они были уже влажными, насквозь пропитанными моим возбуждением, — и позволила маленькому кружевному лоскутку упасть куда-то на край кровати.

— Платье тоже сними, — снова приказал он, и его взгляд, тяжелый, собственнический, прошелся по моему телу. — Хочу видеть тебя голой. Всю. Полностью. Хочу, чтобы ты стояла передо мной и знала, что твое тело принадлежит мне.

Его желание было законом.

Я послушалась и медленно, не сводя с него глаз, стянула платье через голову и отбросила его в сторону. Затем расстегнула лифчик и позволила ему соскользнуть с плеч. Теперь я стояла перед ним совершенно обнаженная, и прохладный воздух палаты ласкал мою кожу, покрывая её мурашками. Его взгляд впился в мое тело, как раскаленное клеймо, и я видела, как его член становится еще тверже — таким твердым, что я могла бы перепутать его с камнем. Он увеличился вдвое и, видимо, не собирался опускаться.

— Презервативы должны быть в кармане брюк, — сказал он, и его голос был спокойным, но в нем звучало напряжение. — Иди возьми.

Серьезно?

Я посмотрела в сторону стула, на котором был аккуратно сложен его костюм. Бордовая рубашка, черные брюки, ремень. Всё то, в чем он был на свадьбе. Неужели он носит с собой презерватив? Впрочем, сейчас это не имело значения.

Встав с него, я голой, босиком направилась к одежде. Мои шаги были бесшумными на холодном полу, и я чувствовала, как его взгляд прожигает мою спину, мои ягодицы, мои бедра. Я взяла брюки и запустила руку в карман — пальцы нащупали маленькую квадратную упаковку. Один презерватив. Я достала его и повернулась к Массимо. Он смотрел на меня так пристально, так жадно, что на мгновение мне это показалось комплиментом.

Вернувшись в исходное положение, я снова села на него сверху и посмотрела в его глаза, ожидая слов и приказа.

— Продолжай, — лишь сказал он, и его ладони легли на мои бедра.

Я оттянула резинку его брюк и нижнего белья, спустила их вниз, освобождая его член. Он вырвался на свободу — горячий, пульсирующий, с блестящей от выступившей смазки головкой. От него пахло предэякулятом, похотью, и этот запах ударил мне в голову, как наркотик. Я раскрыла упаковку презерватива зубами — медленно, не сводя с него глаз, — и вытащила латексное колечко. Его руки нагло гуляли по моему телу, сжимали бедра и талию, иногда больно ударяли по соскам, отчего я начинала скулить и вздрагивать.

Я натянула презерватив на его горячий член. Мои руки дрожали, скользили по влажному латексу, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом внизу живота. Он был таким твердым, таким огромным, что я на секунду засомневалась, смогу ли вместить его целиком.

Вновь приподнявшись, я обхватила его член у основания и направила в себя. Головка коснулась моего влажного, горячего, истекающего соком входа, и я начала медленно опускаться. Сантиметр за сантиметром, чувствуя, как он растягивает меня изнутри, заполняя до предела.

Ох…

Это было почти больно — так туго, так глубоко, — но именно эта боль сводила меня с ума.

— Боже... — выдохнула я и закатила глаза.

Массимо едва слышно вздохнул, но я видела, как напряглись его плечи, как побелели пальцы, сжимающие мои бедра.

— Двигайся, — приказал он.

Я покорно начала вилять бедрами вперед-назад, и его член был во мне до самого упора — так глубоко, что я не могла сдерживать стоны. Тихо скуля, я тяжело дышала, чувствуя, как каждая клеточка моего тела поет от наслаждения.

— Нет, — он вздохнул, и в его голосе прорезалось нетерпение. — Лучше прыгай.

— Да... да, конечно…

— Да кто? — его голос стал жестче, и я почувствовала, как его пальцы сильнее сжали мои ягодицы.

— Да, хозяин.

— Умничка, — он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня всё внутри переворачивалось. — Хорошая девочка. Послушная.

Моя.

Уперевшись ладонями в его мужские плечи, я начала слегка подпрыгивать. Его ствол выходил из меня, оставляя внутри лишь головку, и вновь погружался до упора — резко, глубоко, до самой точки, от которой перед глазами вспыхивали искры. Ритм нарастал. Я двигалась всё быстрее, всё отчаяннее, и в палате раздавались только наши стоны, скрип кровати и шлепки наших тел. Я знала, что за дверью кто-то может услышать. И мне было плевать.

Впервые в жизни мне было абсолютно плевать.

Массимо помогал мне. Его руки лежали на моих бедрах, направляя, и он двигался во мне с ленивой, уверенной мощью, от которой у меня подгибались пальцы на ногах. Я не могла остановиться. Не могла сбавить темп. Не могла перестать насаживаться на него, чувствуя, как его член входит в меня до самого основания, растягивая, заполняя, уничтожая. Он действовал на меня особенно — даже сейчас, ослабленный, одурманенный наркотиком, он оставался доминантом, хозяином, единственным мужчиной, которому я была готова отдать себя без остатка.

Когда его пальцы коснулись моего клитора — сначала едва, кончиками, потом увереннее, — и начали ласкать, растирать, теребить его, потирая круговыми движениями, я не смогла удержаться. Стон вырвался из моей груди — громкий, рваный, неприличный, — и я внезапно испытала такой яркий, такой ослепительный оргазм, что тело совсем перестало слушаться. Мышцы сократились вокруг его члена в неистовом спазме, перед глазами вспыхнули белые пятна, и я рухнула на него, не в силах больше держаться. Я чувствовала, как он кончил следом — его член запульсировал внутри меня, наполняя презерватив горячим семенем, — и как его тело вздрогнуло подо мной в последнем, мощном толчке.

В следующую секунду раздалось легкое шипение — я нечаянно задела капельницу, и трубка дернулась, натянулась, грозя выскользнуть из вены.

— Черт, прости... — выдохнула я, пытаясь восстановить дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей палате.

— Ничего, — ответил он, и его голос был хриплым, но спокойным.

Он помог мне слезть с его члена — мое тело было ватным, непослушным, — и с трудом, всё еще прерывисто дыша, снял презерватив. Завязал его у основания, ловко, одним движением, и бросил в чистую урну, стоявшую рядом с кроватью. Его движения были немного замедленными, слегка расфокусированными, и я понимала: этот ЛСД всё еще мутил его разум, мешал сосредоточиться, но он из последних сил держал себя в руках.

Мой мужчина.

Мой сильный, упрямый, несгибаемый мужчина.

— Почисть, — приказал он, кивнув в сторону своего паха. Его голос прозвучал прерывисто, но в нем всё еще слышались те самые командные нотки. — И ложись. Со мной.

Я не стала спорить.

Не хотела.

Не могла.

Покорно опустилась на уровень его паха, и мои губы обхватили уже мягкую, всё еще влажную головку. Я постаралась убрать зубы, расслабила горло, и аккуратно, медленно слизала остатки капель спермы, выступившие на коже. У нее не было выраженного вкуса — только легкая кислинка, солоноватый след, — и ничего больше. Я обвела языком каждую складочку, каждую венку, не торопясь, наслаждаясь процессом, чувствуя, как его пальцы запутываются в моих волосах.

Закончив, я подняла голову, и Массимо притянул меня к себе, укрывая нас обоих одеялом. Оно было тонким, больничным, пахло стерильностью, но под ним было тепло от наших тел, от нашего общего жара. Он обнял меня — крепко, прижимая к своей груди, — положил ладонь на мой затылок и начал ласково, неспешно поглаживать по волосам, не выпуская из объятий. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубже, спокойнее, и я чувствовала, как его сердце бьется ровными, сильными ударами под моей щекой.

После спермы в горле пересохло. Я облизала губы, но это не помогло — во рту было сухо, как в пустыне. Хотелось пить. Хотелось встать, налить стакан воды, выпить залпом и снова лечь к нему. Но его руки держали меня крепко, и я не могла, да и не хотела вырываться.

— Теперь спать, милая, — сонно проговорил он, и его губы коснулись моего лба. — Спать...

Я закрыла глаза, прижимаясь к нему всем телом, и позволила себе раствориться в нем. В его тепле. В его запахе. В его дыхании.

 

 

Глава 39. Страх

 

Последствия ЛСД до сих пор действовали на меня. Даже утром. Эта дрянь не отпускала, цеплялась за мой разум, искажая реальность, ломая границы между сном и явью. Проснувшись, я мельком видел Лилит — то в углу палаты, скрытую в тени, то возле самой постели, стоящую неподвижно и смотрящую на меня своими пустыми, мертвыми глазами. Её белое платье, казалось, светилось в полумраке, и от этого зрелища по моему позвоночнику пробегал холодный, липкий страх, который я изо всех сил старался подавить. Но каждый раз мое внимание возвращалось к Еве, которая спала на моей руке, закутанная в тонкое больничное одеяло.

Её дыхание было ровным, теплым, и она выглядела такой беззащитной, такой хрупкой во сне, что у меня сжималось где-то в груди. Волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты, ресницы вздрагивали, словно ей что-то снилось. Я смотрел на нее и чувствовал, как галлюцинации отступают, тают, растворяются в утреннем свете, пробивавшемся сквозь жалюзи. Она была моей реальностью. Моим спасением. Моей единственной правдой в этом мире, полном лжи и предателей.

Я несколько раз моргнул, приводя мысли в порядок, и осторожно, стараясь не разбудить Еву, поднялся с кровати. Бросил короткий взгляд на нее — она успела сменить позу, перекатилась на бок и снова заснула, прижав к груди подушку, — и уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки.

Если с ней что-нибудь случится — я не переживу этого.

Я скрылся за дверью небольшой уборной.

Отражение в зеркале оставляло желать лучшего. Расширенные зрачки, тёмные круги под глазами, отечность и общий, изможденный вид — всё это красноречиво говорило о том, что минувшая ночь была далеко не самой спокойной в моей жизни. Я открыл кран холодной воды и щедро умылся, набрав пригоршню и плеснув в лицо. Ледяные капли обожгли кожу, заставив вздрогнуть, но это было приятное, отрезвляющее жжение, возвращающее меня к жизни. Я еще раз посмотрел в зеркало — теперь взгляд был чуть яснее, хотя зрачки всё еще оставались ненормально широкими.

Вернувшись в палату, я взял с тумбочки бутылку холодной воды, открутил крышку и сделал большой, жадный глоток. Вода приятно стекла по пересохшему горлу, и я почувствовал, как оживаю. Размял шею — сначала в одну сторону, потом в другую, — и услышал хруст позвонков. Мышцы постепенно расслаблялись, отпуская напряжение.

Я вышел из палаты, осматривая длинный, стерильно-белый коридор. Пахло медикаментами и хлоркой, и этот запах вызывал глухое раздражение. В этот момент из одного кабинета вышел Маттео. Его вид оставлял желать лучшего: мятая рубашка, взлохмаченные волосы, тёмные круги под глазами. Он явно не спал всю ночь.

— Ты уже очнулся, — сказал он, подходя ко мне.

— Да.

Маттео устало усмехнулся и опустился на диван, стоявший вдоль стены. Я сел рядом, откинувшись на спинку.

— Ты узнал, кто это мог сделать? — меня больше ничего не волновало.

Мужчина покачал головой.

— У нас даже предположений нет, — он развел руками и уставился в пол, на свои кроссовки. — Данте говорит, что это похоже на отвлекающий маневр, и нам нужно быть осторожными. Очень осторожными.

— Что ты имеешь в виду?

— Усилить безопасность. Тотальная проверка всех, кто на нас работает. Каждый охранник, каждая горничная, каждый водитель — все под колпаком. Моей младшей сестре, Ливии, уже запретили ходить на тренировки. Я... Софии тоже запретил, но её реакция просто ужас. Она орала на меня так, что у меня до сих пор звенит в ушах. Сказала, что я хуже тюремного надзирателя и что она не собирается сидеть взаперти, как комнатная собачонка.

Маттео вздохнул, потер переносицу и откинулся на спинку дивана, глядя в потолок.

— Никаких вариантов, Массимо, — сказал он глухо. — Мы в тупике.

Я сидел рядом с ним, глядя в ту же пустоту. Кто-то отравил меня на глазах у всей семьи. Кто-то играл с нами, как с шахматными фигурами. И этот кто-то до сих пор был на свободе, смеялся где-то в темноте и ждал, когда мы совершим ошибку.

— Я не верю, что это был просто отвлекающий маневр, — сказал я, и мой голос прозвучал тихо. — У этого есть какой-то смысл.

Маттео повернулся ко мне, и я увидел в его глазах ту же мысль, которая только что пронзила мою голову.

— Ну, — медленно произнес он, — нам нужно найти того, кому выгоден хаос в семье.

***

Меня выписали только через неделю, когда это мерзкое вещество наконец-то полностью вывелось из моего организма. Врачи настояли на том, чтобы я оставался под наблюдением, и я, скрепя зубами, подчинился. Каждое утро — капельницы, анализы, осмотры. Каждую ночь — остаточные галлюцинации, от которых я просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и именем Лилит на пересохших губах. Но теперь этот ад остался позади.

В США мы полетели не сразу. В день выписки за нами приехал водитель семьи Моретти, — и мы с Евой оказались в их родовом особняке. Он был огромным, холодным, пропитанным запахом старого дерева, дорогого табака и власти. Еву я отправил к Эвелине и дочери — ей нужно было отдохнуть, прийти в себя, побыть с Лорелей, которая, по словам Аида, всю неделю не находила себе места. А сам остался в кабинете Данте. Здесь уже были все: сам Данте, Маттео, Доминик, Стефано, Аид. Воздух был густым от напряжения. Каждый сидел на своем месте, как на шахматной доске, и ждал, кто сделает первый ход.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мы проверили всех, кто был на свадьбе, — покачал головой Данте, и его голос прозвучал глухо. — Каждого гостя, каждого официанта, каждого охранника. Вариантов совсем нет.

Я сжал подлокотник кожаного дивана, на котором сидел. Пальцы впились в мягкую обивку, и я почувствовал, как ногти царапают дорогую кожу. Задумчиво уставился в окно, глядя на ухоженный сад, залитый полуденным солнцем. Деревья, цветы, аккуратно подстриженные кусты — всё это выглядело таким мирным, таким далеким от того дерьма, что творилось внутри этих стен.

— Что насчет Рафаэля? — спросил я, не поворачивая головы.

— У него алиби, — ответил Доминик. В его голосе прозвучало раздражение, словно сама мысль о виновности Рафаэля казалась ему абсурдной. — Он всю свадьбу терся возле Авроры. Ни на шаг не отходил. Десятки свидетелей это подтверждают.

Я заметил, как уголок губ Аида дернулся в едва сдерживаемом раздражении. Он сидел в дальнем углу, закинув ногу на ногу, и сверлил Доминика тяжелым, испытующим взглядом.

— Аврора на него не жаловалась, — продолжил Стефано, пожимая плечами. — Она сказала, что ей было достаточно комфортно в его присутствии. Что он вел себя как джентльмен. Что никакой угрозы она от него не ощущала.

Я перевел взгляд с окна на Стефано, потом на Аида, потом снова на Данте. В кабинете повисла тишина, в которой слышно было только тиканье старинных часов на каминной полке.

— Но у нас больше нет подозреваемых, кроме него, — произнес я медленно, выговаривая каждое слово, словно от этого зависела чья-то жизнь.

— Моя жена пригласила его, — фыркнул Доминик, и в его голосе прорезалась сталь. — Я доверяю её выбору. Сомневаюсь, что она захотела бы меня предать.

— Конечно, — Аид закатил глаза, не скрывая сарказма. — Ты слеп любовью к своей жене. Она могла пригласить его, не зная, кто он такой на самом деле. Или зная. Любовь, знаешь ли, не гарантирует преданности.

Доминик резко повернулся к Аиду, и я увидел, как у него на скулах заходили желваки.

— Что ты хочешь этим сказать? — процедил он.

— Только то, что ты только что сказал, — спокойно ответил Аид, не отводя взгляда. — Ты ослеплен. И это делает тебя уязвимым. А уязвимость — это слабость.

— Достаточно, — голос Данте разрезал воздух, как лезвие. Он не повысил тона, но этого и не потребовалось — все мгновенно замолчали. — Мы здесь, чтобы найти того, кто это сделал. И если вы будете продолжать в том же духе, он убьет нас. И очень быстро.

Я посмотрел на Данте. Он сидел в своем кресле, и его глаза — холодные, карие, всезнающие — медленно обвели каждого из нас.

— Рафаэль — не единственный, кому это могло быть выгодно, — продолжил он.

— Ты хочешь сказать, что это кто-то из нас? — спросил Маттео.

— Я хочу сказать, что мы не можем исключать никого, — ответил Данте.

Мне казалось, что это никогда не закончится. Допросы, проверки, догадки — всё это растянулось на целую вечность. Все гости оказались слишком чисты. Абсолютно у каждого было алиби, подтвержденное десятком свидетелей, и подозревать было некого. Именно это пугало меня больше всего.

Нам выделили две гостевые спальни — одну для Лорелей, вторую для нас с Евой, поскольку вылетать мы планировали лишь завтра утром. Особняк Моретти был огромным, но даже в этих стенах, где я когда-то бывал в детстве, я не чувствовал себя в безопасности. Было слишком много недоверия.

Лорелей в девять вечера, как ей и положено, уже легла спать в соседней спальне. Перед сном она долго не хотела меня отпускать — держалась за мою руку, заглядывала в глаза, спрашивала, точно ли папа больше не упадет и не будет лежать на земле без движения. Ее голос дрожал, и я видел, как она борется со слезами. Я пообещал ей, что больше такого не повторится. Слова давались тяжело — я сам не был уверен в том, что говорю, но только после этого она позволила мне уйти.

Я разделся до самых боксеров и лег в мягкую, просторную кровать после освежающего душа. Горячая вода смыла с кожи больничный запах, и я наконец почувствовал себя почти человеком. Взял одну из книг, которые нашел в библиотеке Моретти, — старый, потрепанный томик в кожаном переплете, пахнущий пылью и временем. Открыл её, устроившись на подушках, включил прикроватный светильник, и мои глаза неспешно заскользили по строкам сверху вниз.

Ева была в ванной, смежной со спальней, уже целый час, если не больше, и я не смел её за это осуждать. Она всю неделю провела со мной в больнице, пока у меня был отходняк и попытки прийти в себя после такой дозы.

Девушка вышла из ванной в одном полотенце. Волосы — темные, тяжелые, мокрые — спадали на плечи и спину, оставляя капли воды на бронзовой от загара коже. Полотенце было завязано на груди, открывая ключицы и длинные, стройные ноги, по которым все еще стекали струйки воды. Она подошла к сумке, где лежали наши неразобранные вещи на первое время, опустилась на корточки, взяла необходимое и уже хотела уйти обратно в ванную, но я успел перехватить ее за запястье.

Её кожа была прохладной и влажной после душа, и от нее пахло гелем с ароматом кокоса и ванили.

Эльсен...

как же ей не идет эта фамилия. Слишком чужая. Слишком далекая. Она была уже моей — каждой клеточкой, каждым вдохом, — и эта фамилия резала слух, как фальшивая нота. Скоро она станет Аристон. Я сделаю всё, чтобы так и было.

Она недоумевающе посмотрела на меня, вздернув одну бровь.

— Всё хорошо? — спросила она, и в ее голосе прозвучала легкая, усталая настороженность.

— Да, — ответил я, слегка потянув её на себя. — Поцелуй.

Она закатила глаза, с смесью притворного раздражения и настоящей нежности, и с улыбкой наклонилась ко мне. Её губы мягко коснулись моих — сначала робко, едва ощутимо, а затем увереннее, теплее. Я прижал голову девушки к себе, запутав пальцы в её мокрых волосах на затылке, и углубил поцелуй, чувствуя, как по телу разливается тепло.

Она такая сладкая... Такая нежная... Такая моя.

Я оторвался от ее губ лишь на мгновение — ровно на то, чтобы вдохнуть воздух, пропитанный ею, — и тихо, но твердо произнес:

— Иди одевайся.

В моем голосе не было и тени грубости. Скорее наоборот — в нем звучала нежность, которую я не умел выражать иначе. Ее дыхание сбилось, я видел, как вздымается её грудь, как потемнели её глаза, расширившись от возбуждения, смешанного с удивлением. Она посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом, — и медленно, не отводя глаз, кивнула, а затем направилась в ванную. Я проводил ее взглядом, чувствуя, как в паху еще пульсирует тяжелое, требовательное возбуждение. Но я сдержался. Сегодня ей нужен был не секс. Сегодня ей нужен был я.

Ей потребовалось ещё полчаса, и за это время я успел дочитать очередную главу книги. Слова ложились на уставший разум, успокаивали, но по-настоящему я ждал только одного — звука открывающейся двери ванной, легких шагов по ковру, шороха одежды. Когда она наконец вернулась, на ней была простая пижама — короткие шорты и мягкая футболка, — а волосы были высушены и расчесаны, рассыпаясь по плечам темной волной. Она выглядела такой домашней, такой обычной, такой до боли моей, что у меня что-то сжалось в груди вновь.

Она легла ко мне, и я отложил книгу на тумбочку. Светильник погасил, погружая спальню в мягкий, уютный полумрак, и укрыл Еву одеялом. Девушка плотно прижалась ко мне — всем телом, от коленей до плеч, — и мои руки обвились вокруг её нежного, теплого тела, притягивая ближе. Она положила голову поверх моей груди, прямо туда, где билось сердце, и прикрыла глаза. Ее дыхание было ровным, спокойным, и я чувствовал, как ее пальцы легко поглаживают мою кожу, оставляя после себя невидимые, но ощутимые следы.

Я ласково поцеловал её в лоб, задержав на нем горячие губы дольше, чем собирался. Её кожа была мягкой, пахла кремом и гелем для душа, и от этого запаха я окончательно расслабился.

— Тебе лучше? — шепотом поинтересовалась она, не открывая глаз.

Я едва заметно кивнул, хотя она не могла этого видеть. Но она почувствовала — по тому, как я выдохнул, по тому, как сильнее прижал её к себе, по тому, как мои пальцы начали медленно перебирать ее волосы.

— Люблю тебя, дорогая, — сказал я, уткнувшись в ее волосы. Вдохнул глубоко, втягивая её запах, и прижал к себе так сильно, что между нами не осталось ни сантиметра. — Больше жизни люблю.

Она не ответила сразу. Её рука скользнула выше, легла на мою щеку, и я почувствовал, как она улыбается — кожей, дыханием, всем своим существом.

— И я тебя люблю... — прошептала она в темноту, и эти слова были тише, чем шорох простыней.

Я закрыл глаза. Впервые за долгое время не от усталости, не от слабости, а от спокойствия, которое бывает только тогда, когда твой человек рядом. Когда его сердце бьется в такт твоему. Когда его дыхание — единственное, что тебе нужно.

 

 

Глава 40. Дневник

 

Двадцатого марта вечером я услышала, как Массимо разговаривает с кем-то по телефону. Его напряженный голос отрывисто доносился из кабинета. Он говорил на испанском, быстро, и я не понимала половины слов, но интонация была красноречивее любого перевода. Он собирался уезжать. На переговоры. Очередная встреча, очередная сделка, очередная тайна, в которую меня не посвящали. Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и слушала его шаги за дверью. Он ходил из угла в угол.

Так и случилось. Утром я уже сидела в самолете рядом с Массимо, и мы летели не частным рейсом, а бизнес-классом. Он решил, что на частном самолете в нынешних обстоятельствах будет крайне опасно, слишком заметно, слишком предсказуемо, слишком легко отследить. Я не стала спорить. В последнее время я вообще старалась не спорить с ним по пустякам. Слишком много было настоящих проблем, чтобы тратить силы на мелкие. Лорелей осталась в Нью-Йорке с Арией. Я целовала ее на прощание долго, вдыхая запах ее волос, прижимая к себе так крепко, что она начала вырываться и смеяться.

― Мама, ты меня задушишь!

Я улыбнулась, но внутри что-то сжалось. Я боялась, что не вернусь. Вдруг что-то случится? Вдруг кто-то снова попытается отравить — но на этот раз не Массимо, а меня? Или её?

Мы остановились в отеле Mandarin Oriental Ritz в престижном районе Ретиро с безумно удобным расположением, и Массимо заплатил около двух тысяч евро за одну ночь, поскольку завтра после обеда мы возвращаемся в США.

Господи, ы прилетели в Испанию — на территорию Рафаэля Бенедетти, наследника испанской мафии. Я не знала, что Массимо хотел здесь узнать. Он не говорил. Он приставил мне двух охранников и к вечеру уехал на переговоры. С кем — я не знала. И допрашивать его не смела. В последнее время между нами повисло что-то странное. Мы были близки как никогда — спали в одной постели, просыпались вместе, он обнимал меня по ночам так крепко, что я чувствовала его ребра, — но при этом он снова начал закрываться. Не врать. Но не договаривать. И я не знала, что хуже.

Этот день я решила провести в спа. Мне нужно было расслабиться. Выдохнуть. Перестать думать. Я пила прохладный коктейль с мятой и лаймом, ела крошечные закуски на шпажках, мне сделали глубокий массаж с маслами, потом маску для лица, потом обертывание. Мое тело расслабилось, плечи опустились, и я почти забыла о том, где мы находимся и что происходит в мире за пределами этого спа. Я лежала в кресле возле бассейна, закрыв глаза, слушая тихий плеск воды и приглушенную музыку, и чувствовала, как напряжение уходит из каждой клеточки.

Ко мне подошла знакомая фигура.

Я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. Что-то изменилось в воздухе — стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Я открыла глаза и подняла взгляд. Сначала увидела строгие черные туфли, потом идеально отглаженные брюки, потом пиджак, потом — лицо. Молодое, красивое, с резкими скулами и холодными, серыми глазами. Темные волосы, зачесанные назад. Улыбка казалась вежливой, но не доходила до глаз.

Рафаэль.

Он стоял передо мной, высокий, спокойный, уверенный в себе. В руке — бокал с чем-то прозрачным. Он смотрел на меня так, будто мы были знакомы много лет. Будто он ждал этой встречи. Будто он знал, что я буду здесь.

— Мисс Эльсен, — сказал он, и его голос прозвучал мягко, но с пугающей ноткой опасности. — Простите, что прерываю ваш отдых. Но я думаю, нам нужно поговорить.

Мое сердце пропустило удар. Охранники — там, в холле, за стеклянными дверями. Слишком далеко. Слишком поздно. Я одна. С наследником вражеского клана. На его территории.

— О чем? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но он дрожал. Я чувствовала эту дрожь где-то в горле, в груди, в кончиках пальцев, которые я сжала в кулаки, чтобы никто не заметил.

— О произошедшем на свадьбе, — сказал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни насмешки. Только холодная, спокойная уверенность. — О том, что случилось с Лилит. О том, почему она умерла. Если хочешь многое понять — приходи в ресторан Smoked Room. Я буду ждать тебя там в восемь вечера. Не беспокойся, переговоры Массимо затянутся как минимум до двенадцати ночи. Он вернется в отель поздно. У нас будет время.

Он знал, где Массимо. Он знал, когда он вернется. Он знал всё. И от этого знания мне стало по-настоящему страшно. Мне правда становится жутко… Почему он всё это знает? Зачем ему это?

Мужчина протянул мне небольшую визитную карточку. Темно-красную — глубокого, винного цвета, напоминающего запекшуюся кровь, — с тонкими, светло-бежевыми надписями. На ней напечатано только имя, рабочий номер телефона и адрес его места работы. Я взяла её, и мои пальцы слегка коснулись его холодных пальцев. Я отдернула руку — резко, как от ожога. Его кожа была ледяной. Как будто он мертвец.

Тревожность резко начала пульсировать в висках, и я ощутила легкое покалывание страха в груди.

— В случае отказа ты можешь позвонить моему секретарю, — продолжил он, не сводя с меня глаз. — Или по любым другим вопросам. Если я сочту нужным, она перенаправит линию лично на меня. Но я надеюсь, что ты придешь. Потому что то, что я хочу тебе рассказать, — это не то, что можно передать по телефону. И явно не здесь.

Он немного помедлил.

— До встречи, Ева.

Бенедетти развернулся и пошел к выходу. Я смотрела ему вслед — на его широкие плечи, на то, как уверенно он шагает, как будто весь мир принадлежит ему, — и видела лишь его отдаленную тень в темно-синем костюме, а затем он вовсе исчез за стеклянными дверями. Я осталась сидеть в кресле, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в руке — тонкая карточка, которая обжигала кожу, как раскаленный металл.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я быстро поморгала, прогоняя наваждение, и опустила взгляд на визитку. Провернула её в руках, осматривая минималистичный дизайн.

Темно-красный...

Разве обеспеченные мужчины не предпочитают черный? У Массимо визитка была черной — с золотыми надписями, с гербом семьи, с логотипом, который знали все. А у Рафаэля — темно-красный, как вино, как кровь, как что-то опасное и запретное. Что он хотел этим сказать? Что он не такой, как все? Что он другой?

П-фф…

он абсолютно такой же!

Если, конечно, не хуже.

Я провела пальцем по цифрам, напечатанным на карточке.

Черт.

Мне нужно соврать Массимо. Когда я сама злилась на его ложь. Когда я сама требовала правды. Когда я сама устраивала скандал из-за того, что он скрывает что-то важное. Мне придется соврать ему в лицо. Сказать, что я ужинаю в номере, или что устала, или что не хочу выходить. И он поверит. Или сделает вид, что поверил. Потому что он тоже врал мне. Мы оба врали. И это было так запутано, так извращенно, так неправильно, что у меня кружилась голова.

Но ведь благодаря этой лжи я могу очень многое узнать.

Или он меня обманывает?

Может, это ловушка. Может, он хочет использовать меня против Массимо. Может, он хочет, чтобы я поверила ему, а потом предала. Может, он работает с каким-нибудь врагом. Может, он и есть убийца. Может, всё, что он скажет, — ложь, в которую так легко поверить, потому что она объясняет всё то, что я не могла понять.

Господи, это сложно…

Я сжала визитку в кулаке и уставилась на бассейн. Вода была прозрачной, голубой, спокойной. В ней отражались огни — разноцветные, дрожащие. И в этом отражении я видела размытую, искаженную, не знающую, что делать себя.

Но ведь…

Всего одна ложь, чтобы раскрыть другую.

Всего лишь один риск, чтобы узнать правду.

Но какая у этого цена?

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

Я пойду на встречу с Рафаэлем.

***

Атмосфера ресторана была пугающе интимной. Приглушенный свет, тяжелые бархатные шторы, свечи в тонких стеклянных подсвечниках, отражающиеся в темных стенах. Столики стояли далеко друг от друга — так, чтобы никто не мог подслушать чужой разговор, и я чувствовала себя неуютно. Словно я пришла на свидание с другим мужчиной. Словно изменяю Массимо. Словно делаю что-то грязное, запретное, непростительное.

Что, если он вдруг узнает? Что, если кто-то из его людей увидит меня здесь? Что, если он сам появится в этом ресторане — случайно, по делу, — и застанет меня за столом с Рафаэлем Бенедетти, наследником вражеского клана? Он не станет слушать. Не даст мне объяснить. Он просто посмотрит на меня своим ледяным взглядом, в котором не будет ни боли, ни ревности и скажет: «Лицемерная сука. Мне врать нельзя, а тебе, значит, можно».

И будет прав. Потому что я действительно врала. Сказала, что устала, что останусь в номере, что закажу ужин в постель. А сама пришла сюда. К нему.

Я заметила Бенедетти за самым дальним столиком, в углу, скрытом от посторонних глаз. Он сидел, уткнувшись в планшет, и что-то внимательно рассматривал — хмурился, увеличивал изображение, делал пометки стилусом. Не буду удивлена, если это были какие-нибудь интимные фотографии молодых девочек. Или схемы. Или документы, которые стоили кому-то жизни. Я не знала, что он за человек. Я вообще ничего о нем не знала, и пришла на встречу одна!

Это так глупо и безрассудно…

Я глубоко вздохнула, собирая остатки смелости, и подошла к его столу. Мои каблуки утопали в толстом ковре, и от этого шаги казались бесшумными. Он поднял голову, как только я оказалась рядом. Легкая, почти дружелюбная улыбка тронула его губы.

— Ты все-таки пришла, — сказал он спокойно и уверенно. — Хотя, я знал, что ты придешь. Присаживайся.

Я аккуратно села на диванчик напротив него, чувствуя, как мягкая кожа прогибается под моим весом. Спина была прямой, плечи напряженными, руки я положила на колени, чтобы они не дрожали. Он отложил планшет в сторону, экраном вниз, и посмотрел на меня.

— Можешь заказать что-нибудь, — сказал он, жестом подзывая официанта. — Разговор будет долгим. Ты наверняка захочешь поесть или выпить.

Я помедлила, пробегая глазами по меню, которое официант уже положил передо мной. Но буквы расплывались, я не могла сосредоточиться. Я вообще не могла думать о еде.

— Пока что кружку горячего шоколада, — сказала я тихо.

Рафаэль кивнул официанту, тот принял заказ и исчез так же бесшумно, как и появился. Мы остались вдвоем в полумраке и в тишине, нарушаемой только тихой музыкой и потрескиванием свечей.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросила я, не в силах больше выдерживать это молчание.

Он откинулся на спинку дивана, прочистил горло — коротко, по-деловому, — и посмотрел на меня в упор.

— Я не покушался на Массимо, — сказал он холодно, и каждое слово упало в тишину, как камень в темную воду. — Мне нет никакой выгоды его отравлять. Он для меня не конкурент. Мы не воюем. Мы не делим территории. Я живу в Испании, он — в Штатах. Наши пути пересекаются раз в год, не чаще. Да и тем более... — он сделал паузу, и уголок его губ дернулся. — Если бы я хотел его убить, я бы не обошелся отравлением. Это слишком... мелко. Слишком ненадежно.

Я вскинула брови. Внутри меня поднималась волна возмущения.

— Ты серьезно? — я развела руками, не сдерживаясь. — Ты позвал меня сюда, чтобы сказать, что ты не виновен? Все подозрения исключительно на тебя! Вся семья думает, что это ты! Только доказательств нет, и именно поэтому ты до сих пор жив. А ты просто сидишь и говоришь: «Это не я»?

Он покачал головой — медленно, без раздражения. Как будто я была ребенком, который не понял простую истину с первого раза.

— Лилит, — сказал он.

Я замерла. Это имя ударило меня и выбило воздух из легких, заставило сердце пропустить удар.

—

Прости, что?

— Лилит была моей подругой детства, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер появилось что-то живое. Что-то человеческое. — Мы выросли вместе. В Испании. До того, как она познакомилась с Массимо. До того, как вышла за него. До того, как умерла. Она была мне как сестренка, знаешь ли. Я знал её лучше, чем кто-либо. И я знаю, что она не покончила с собой.

Официант бесшумно принес напитки и поставил передо мной высокую кружку горячего шоколада с шапкой взбитых сливок и щепоткой корицы сверху. Пар поднимался над ней, обжигая лицо, и я обхватила кружку обеими ладонями, чувствуя, как тепло растекается по пальцам. Для Рафаэля он принес мохито — высокий бокал с колотым льдом, веточкой мяты и разрезанной клубникой, плавающей в прозрачной, пузырящейся жидкости. Он сделал большой глоток через соломинку, не сводя с меня глаз.

— Когда она вышла за Массимо, наше общение сошло практически на нет, — начал он, и его голос звучал ровно, почти безэмоционально. — Это нормально. Она вышла замуж, переехала к нему, у неё началась новая жизнь. Я оставался на связи, если бы ей вдруг понадобилась помощь, — мы ведь выросли вместе, — но... она не писала. Не звонила. Я думал, что она счастлива. Что Массимо дал ей всё, чего она хотела. Что она забыла обо мне.

Он странно усмехнулся и посмотрел на меня.

— Последний год перед смертью она не была счастлива.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла я, наклоняясь вперед. — Массимо её обижал? Он... он был с ней жесток?

Бенедетти покачал головой. Он сделал еще один большой глоток мохито, и я видела, как двигается его кадык, как напрягаются мышцы на шее.

— Нет. Массимо не был жесток. Он просто... не видел. Не слышал. Не замечал. Он был слишком занят своими делами, своей семьей. А Лилит тонула. Её кто-то преследовал. Она скрывала это от Массимо. Она стала бояться. Она накручивала себя, не спала ночами, а в беременность... в беременность это стало совсем плохо. Она бредила. Писала странные вещи. Ей казалось, что за ней следят. Что кто-то хочет её убить.

Он тяжело вздохнул.

— Её записи в дневнике, — сказал он, и его голос упал до шепота, — Такие жуткие, будто это записи сумасшедшего психопата.

Меня передернуло. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Лилит. Это женщина, которую я никогда не знала. Женщина, чье место я заняла. Женщина, которая умерла… в одиночестве?

— Ты сказал дневник?

Я удивленно уставилась на него, вовсе позабыв о существовании горячего шоколада. Кружка стояла передо мной, остывая, покрываясь тонкой пленкой. Я поставила локти на стол и уперлась подбородком в сложенные ладони, не в силах отвести от него взгляд.

— Он же был утерян... Никто не смог его найти после того, как она умерла. Массимо перерыл весь дом. Моника искала. Все искали.

Рафаэль низко и тихо рассмеялся.

— Разумеется, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли веселья. — За несколько дней до смерти она отдала дневник мне. Она позвала меня одной ночью. Я стоял на пороге их дома в Стокгольме, а она совсем бледная, с трясущимися руками, и умоляла меня взять его. «Если со мной что-то случится, — сказала она, — возьми это. И отдай тому, кто сможет понять. Не Массимо. Он не поверит. Он слишком доверяет им. Ему». Я взял. Я не знал, что делать. Я не хотел вмешиваться в дела Аристонов и Моретти. Но и выбросить не смог. И вот, четыре года он лежал в моем сейфе, и периодически я его читал.

Он потянулся к своей черной, кожаной сумке, лежащей на диванчике рядом с ним, и достал оттуда аккуратный дневник. Небольшой, в коричневом кожаном переплете, с потертыми уголками и потемневшими от времени страницами. Он положил его на стол и немного пододвинул в мою сторону. Дневник лег между нами.

— Когда-то я ей подарил этот дневник, — сказал Рафаэль сухо. — Она еще мелкой была. Лет двенадцать, может, тринадцать. Сказала, что это просто безделушка. А потом начала им пользоваться. С подросткового возраста. Многие её мысли, идеи, страхи — всё здесь. Всё, что она не могла сказать вслух. Всё, что она боялась доверить даже Массимо.

Я смотрела на дневник, не смея прикоснуться. Коричневая кожа, потертая на углах, с маленькой медной застежкой, которая давно потеряла блеск.

— Прочитай его, если хочешь, — сказал Рафаэль.

Я протянула руку и коснулась дневника. Кожа была прохладной и гладкой на ощупь. Я провела пальцами по корешку, чувствуя, как под подушечками проступает рельеф тиснения

— Я не знаю, кто мог бы убить Лилит, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько усталой обреченности, что я почти поверила ему. — Может быть, поймешь ты. Ведь ты близка с Массимо. Со всеми, кто вокруг него. Ты видишь их каждый день. Слышишь их разговоры. Замечаешь то, что не замечают другие. Он поднимет это дело вновь — я знаю Массимо. Он не остановится. Нужно лишь время, и он снова начнет копаться в этом. А ты... ты можешь увидеть то, что он пропустит.

Я открыла дневник посередине — страницы разошлись легко, как будто их часто открывали на этом месте. Мой взгляд упал на строчки, написанные неровным, дрожащим почерком. Чернила местами расплылись, буквы прыгали, как будто рука, державшая перо, тряслась.

«Я не хочу рожать Лорелей. Она умрет вместе со мной. Он и её убьет».

А затем — просто поплывшие, расплывшиеся от слез чернила, превратившиеся в сплошное темное пятно. Слова исчезли, растворились в бумаге, как будто их никогда и не было. Я провела пальцем по этому пятну, чувствуя шероховатость высохшей бумаги. Лилит плакала над этими страницами. Плакала так сильно, что слезы смыли собственные слова. Слова, которые, возможно, были самыми важными.

— Насколько мне известно, Массимо нашел для нее психолога, — сказал Рафаэль, и его голос прозвучал глухо. — Но не успел. Она умерла раньше, чем началась первая сессия.

Я резко закрыла дневник. Мне нужно было остановиться. Мне нужно было подумать. Слишком много информации, слишком много боли, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

— Мне стоит рассказать ему о дневнике? — спросила я, поднимая на Рафаэля глаза. В моем голосе звучала растерянность, которую я не могла — да и не хотела — скрывать.

Мужчина лишь пожал плечами. Он не хочет брать на себя ответственность за чужой выбор.

— Решай сама. Я не знаю, какие у вас отношения. Я не знаю, что он сделает, если узнает, что дневник был у меня все эти годы. Может, поблагодарит. А может, попытается убить. Я не хочу быть крайним в этой истории.

Я закрыла дневник и убрала его в свою сумку. Подальше. Поглубже. Под кошелек, под косметичку, под все то, что могло послужить хоть какой-то защитой от чужих глаз. Сумка стала тяжелее — или мне это только показалось? — и я почувствовала, как этот вес давит на плечо.

— Зачем ты помогаешь? — спросила я, поднимая на него взгляд. — Какая тебе от этого выгода? Ты четыре года хранил дневник. Ты пришел на свадьбу. Ты рискуешь. Зачем?

Рафаэль склонил голову набок. Его серые глаза блеснули в полумраке.

— Умный вопрос, Ева, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Я ждал, когда ты его задашь. Мне нужна Аврора.

Я замерла.

Аврора.

Дочь охранника Данте.

Младшая дочь Демьяна Герцогова.

— Но она слишком молодая для тебя! — выпалила я, и мой голос сорвался на возмущенный шепот.

Рафаэль впервые за вечер усмехнулся.

— Массимо старше тебя на семнадцать лет, — сказал он, и его улыбка стала шире. — Я старше Авроры всего на одиннадцать. Так что, если уж на то пошло, я не самый большой грешник в этой комнате.

Я тут же замолчала. Он был прав.

Массимо был на семнадцать лет старше меня. Я никогда не думала об этом как о чем-то неправильном. Но когда он сказал это вслух — когда он сравнил, — я почувствовала, как что-то внутри сжалось. Не стыд. Не сожаление. Просто... осознание.

— И что ты хочешь с ней делать? — спросила я, стараясь вернуть себе контроль над разговором.

— То, что делают мужчины со своими женщинами, — ответил он просто, без тени смущения.

— Трахают? — я выгнула бровь, и в моем голосе прозвучала колкость.

— Заметь, я этого не говорил, — парировал он, и уголок его губ дернулся. — И извращенец здесь явно не я. Ты первая, кто произнес это слово вслух.

Мои щеки покрылись алым. Я почувствовала, как краска заливает не только лицо, но и шею, и уши. Он обыграл меня!

— Я хочу, чтобы она была со мной, — сказал он уже серьезнее, и в его голосе исчезла вся игривость. — Я хочу защитить её. Я хочу дать ей то, чего она не получит в семье Моретти. Она там как птица в клетке. Ты это знаешь. Она не своя. Она никогда не будет своей. А со мной... со мной она будет свободна.

Я молчала. Смотрела на него и молчала. Она выросла среди Моретти, но никогда не была одной из них. Она была дочерью охранника. Прислугой? Тенью? Но при этом дружила с Ливией…

И Рафаэль предлагал ей выход.

— Ты поможешь мне? — спросил он. — Ты поговоришь с ней? Скажешь, что я жду. Что я не тороплю. Что я просто хочу, чтобы она знала: у нее есть выбор.

Я смотрела на него и думала.

— Я подумаю, — сказала я наконец.

Рафаэль кивнул.

— Этого достаточно, — ответил он. — А теперь иди. Массимо вернется через два часа. Тебе нужно время, чтобы придумать, что сказать.

 

 

Глава 41. Где ты была?

 

Я вернулся с переговоров гораздо раньше, чем планировал. Намного раньше. Они сдались быстрее, чем я ожидал — видимо, моё лицо, на котором застыла маска хладнокровия, не оставляло им выбора, кроме как подписать контракт. Мне нужно было закончить всё быстро.

Мне нужно было вернуться к ней.

К Еве.

К единственному человеку, рядом с которым я мог расслабиться.

Всю дорогу до отеля я думал о ней. О том, как она, наверное, уже спит — свернувшись калачиком под одеялом, прижав к груди подушку, как делала всегда, когда меня не было рядом. Или, может, ждёт меня. Сидит в кресле с книгой или фильмом, кутаясь в моей футболке или пледе.

Я так сильно хотел увидеть её. Хотел прикоснуться. Хотел забыть обо всем и зарыться лицом в её волосы и просто дышать ей.

Открыв дверь ключом-картой, я тихо вошёл в номер и запер дверь. Разулся, по пути стянул пиджак и направился вглубь номера. В номере было темно. Только свет из коридора, который я впустил, открыв дверь, выхватывал из темноты очертания мебели. Тишина стояла такая, что слышно было, как работает холодильник на мини-баре.

— Ева, дорогая, ты спишь? — спокойно спросил я, начиная расстёгивать верхние пуговицы рубашки.

Ответа не было. Я сделал ещё шаг. Посмотрел на кровать.

Она была пуста.

Идеально заправленная, нетронутая, холодная. Никаких складок, никакой вмятины от тела. Никаких её вещей — телефона на тумбочке, книги, кружки с чаем или кофе, даже масок для лица.

Ничего.

Кровать выглядела так, как будто её вообще никто не касался.

Твою же мать!

Кончики пальцев быстро похолодели. Я почувствовал, как кровь отливает от лица, как сжимается горло. Я рванул дверь в ванной — темно. Никого. Я проверил каждую комнату. Балкон. Гардеробную. Даже под кровать заглянул, как идиот. Её нигде не было.

Евы не было в номере, блять.

Я бросил расстёгивать рубашку — пуговицы так и остались висеть, наполовину расстёгнутые. Схватил телефон и набрал её контакт. Гудки шли — один, два, три, четыре, пять. Долгие, тягучие, как капли крови из перерезанной вены. Она не брала. Я набрал снова.

Снова. Снова.

Автоответчик. Я набрал ещё раз. Просто чтобы услышать её голос и знать, что она в порядке.

Оставьте сообщение после сигнала.

Я швырнул телефон на кровать. Он отскочил и упал на пол, но я даже не посмотрел.

Где она?

Этот вопрос пульсировал в голове, как раскалённый гвоздь.

Где. Она. Где. Где. Где?!

Я заметался по номеру. Я не мог стоять на месте. Я не мог думать. Я не мог дышать. Моё сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках. Я снова набрал её номер. Тот же результат. Я набрал охранников. Они дежурили в холле. Они должны были видеть, когда она выходила.

— Мистер Аристон, — голос охранника был спокойным. — Мы видели, как мисс Эльсен выходила около восьми вечера. Одна. Однако она сказала, что за ней ехать нельзя, а вы говорили подчиняться любым поручениям юной леди.

— Почему, блять, не позвонили мне?! — я заорал в трубку так, что эхо разнеслось по пустому номеру.

— Вы были на переговорах, сэр. Мы не хотели вас отвлекать. Она не просила сопровождения. Она просто...

— Найдите её! — прорычал я. — Немедленно! Поднимите всех! Проверьте камеры! Я хочу знать, где она, с кем она, и что она делала! После этого должны написать заявление об увольнении по собственному!

Я отключился и второй раз швырнул телефон на кровать. Мои руки дрожали. Я смотрел на них — на свои руки, которые убивали, которые ломали кости, которые заставляли людей умолять о пощаде, — и они дрожали от паники, страха потерять самое ценное, что у меня есть. Я сжал их в кулаки и, когда ногти впились в ладони, легкая колкая боль меня отрезвила. Немного.

Я подошёл к окну. Мадрид светился огнями. Миллионы людей. И где-то там — она.

Моя Ева. Моя.

И она совсем одна в незнакомом городе. В ночном городе. С кем? Где?

С ней может произойти всё, что угодно. Её могли похитить, изнасиловать, избить, обидеть, обокрасть.

Я снова начал думать. И эти мысли разъедали меня изнутри. Где она? С кем? С мужчиной? С девушкой? Одна? С кем-то, кого она знала до меня? С кем-то моложе? Красивее? Богаче? С кем-то, кто не заставляет её ждать в номере, пока он разбирается со своими делами? С кем-то, кто даёт ей то, чего не даю я?

Я вспомнил Рафаэля. Испания — его территория. Если он что-то с ней сделал… Пока я работал... Пока я думал о ней... Пока я хотел только одного — вернуться к ней...

Я ударил кулаком по стене. Кость встретилась с бетоном. Вспыхнула резкая, горячая боль, но она была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Я ударил ещё раз. И ещё. Пока на костяшках не выступила кровь. Пока стена не стала липкой от неё.

Если она с ним...

Если она с ним...

Блять.

Я не смогу. Я не смогу это пережить. Я не переживу, если она сделает то же, что Лилит. Если она уйдёт. Если она предаст. Если она... Если она просто устанет от меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сел в кресло и стал ждать. Просто ждать. Смотреть на часы. На телефон. На дверь. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый час.

Время шло. Её не было.

И с каждой минутой я чувствовал, как что-то во мне закипает желание доказать ей, что она — моя. Навсегда. Несмотря ни на что. Я не хочу её делить с кем-либо, я хочу сделать её своей официально, узаконить наши отношения, и преподнести миру её как королеву, которую ни в коем случае нельзя трогать, иначе я не сдержусь и мучительно убью его или её. Мне плевать.

Где ты, Ева?

С кем ты?

Почему ты не отвечаешь?

Почему ты не со мной?

Дверь лишь открылась около одиннадцати. Я сидел в кресле, спиной к входу, лицом к окну, со стаканом ледяной воды в руке — третьим или четвертым за вечер, я уже сбился со счёта, мне хотелось успокоиться этой водой, хотя смысла было мало. Я не обернулся. Не сразу. Но я почувствовал её. Её шаги. Лёгкие, осторожные, как будто она надеялась, что я ещё не пришел. Как будто она хотела проскользнуть в номер незамеченной. Как будто она знала, что делает что-то не то.

Она закрыла дверь, и в этот момент я поднялся с кресла одним движением. Я подошёл к ней со спины — она ещё стояла у двери, спиной ко мне, и, кажется, снимала туфли, — и схватил её за талию. Я прижал к себе так сильно, что она испуганно вскрикнула от неожиданности. Её тело дёрнулось, она попыталась обернуться, но я держал крепко.

— Где ты, блять, была? — прошипел я ей в висок. Мой голос был низким, хриплым, пропитанным ядом и яростью. Я стиснул её в руках ещё сильнее — так, что она, наверное, чувствовала каждое моё ребро, каждую мышцу, каждый удар моего бешеного сердца. Она в порядке. Она здесь. Со мной. Но это не успокаивало.

— Массимо... — шепчет она. Её голос дрожит. — Ты уже вернулся.

Я поднял руку, развернул её к себе лицом и схватил за подбородок. Я силой заставил её посмотреть мне в глаза. Она попыталась отвести взгляд, но я не позволил.

— Я спрашиваю в последний раз, — сказал я четко каждое слово. — Где. Ты. Была.

Её растерянный взгляд забегал по моему лицу. Я видел, как она ищет слова. Как она пытается придумать ложь. Я приблизился к ней вплотную, коснулся её шеи — губами, носом, кожей, — и глубоко вдохнул, надеясь почувствовать аромат её шанельевских духов, но я ощутил

не его…

Я почувствовал другое, мать вашу.

Запах. Табак. Мужской парфюм. Не мой. Чужой. Осевший на её одежде, на её волосах, на её коже. Как будто кто-то другой обнимал её. Как будто кто-то другой касался её. Как будто кто-то другой был с ней там, где меня не было.

Ослепительная ревность вспыхнула в моей голове. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, как напрягаются все мышцы, однако я изо всех сил стараюсь себя сдерживать, чтобы не причинить ей вреда.

— Ты была не одна, — подтвердил я.

— Массимо, я... — начала она, и её голос сорвался.

— Замолчи, — я безжалостно посмотрел ей в глаза. — Замолчи, пока говорю я. Значит, пока я работаю, чтобы обеспечить тебя и ребёнка. Пока я мотаюсь по разным встречам. Пока меня чуть не убили ЛСД — этой отравой, которую кто-то подсыпал в шампанское. Пока я думаю только о том, чтобы вернуться к тебе живым. Ты шастаешься по территории Рафаэля Бенедетти. Не предупреждаешь. Приходишь поздно. И от тебя пасёт мужскими духами. Это. Что. По-твоему. Ева?!

— Массимо, это не то, о чём ты думаешь! — выкрикнула она, и в её голосе пробежала волна паники.

— Что, правда? — я криво усмехнулся. — А о чём мне думать, Ева? О чём?! Когда

моя женщина

приходит в таком виде. Поздно. Не предупреждая меня. От неё пахнет чужим мужчиной. И она смотрит на меня так, как будто я — не тот, кому она может сказать правду. Ты соврала мне! Ты сказала, что устала! Что останешься в номере! Что будешь спать! А сама...

Я не договорил. Я не мог.

Я отпустил её подбородок. Отступил на шаг. Мне нужно было расстояние. Потому что если бы я остался так близко — я бы сделал что-то, о чём пожалел бы. Я бы сжал её слишком сильно. Я бы ударил стену. Я бы... Я не знаю, что бы я сделал.

— Ты соврала мне, — повторил я тише. — Ты. Соврала. Мне. После того скандала мы договорились не врать, а сейчас ты, уж прости меня за нецензурную брань в твою сторону, пиздишь мне, глядя в глаза!

Я смотрел на её лицо, на её дрожащие губы, на её глаза, в которых стояли слёзы. Я не знаю, что хуже: то, что она была с кем-то, или то, что она врала мне в лицо. Может, второе. Потому что ложь — это было хуже измены. Может, она изменила мне. Может, она что-то скрывает от меня.

Я, блять, не знаю, что и думать!

— С кем ты была? — спросил я.

Она молча смотрела на меня.

— Я не могу, — прошептала она наконец. — Я не могу тебе сказать.

Я закрыл глаза, надеясь, что она всё-таки скажет мне правду, но её не последовало.

— Тогда я не знаю, как нам быть дальше, — сказал я, и мой голос прозвучал так, как будто принадлежал не мне.— Потому что если ты не можешь мне сказать, где была, с кем была и почему от тебя пахнет другим мужским парфюмом...

Она сделала шаг ко мне, протянула руку, а я отступил. Ещё на шаг.

— Не трогай меня, — сказал я. — Не сейчас. Мне нужно... мне нужно побыть одному.

Я развернулся и пошёл к двери, схватил пиджак с кресла, ключ-карту со стола, и вышел в коридор, не оборачиваясь. Не слушая, как она зовёт меня по имени. Не чувствуя ничего, кроме того чужого запаха, который никак не выветривался из моей головы.

Я прошел мимо ресепшена — девушка за стойкой проводила меня взглядом, в котором читалось любопытство и лёгкий страх, — и вышел из отеля, встав слева от входа. Ночной воздух апрельского Мадрида ударил в лицо — прохладный, влажный, пахнущий цветущими деревьями, выхлопными газами и какой-то сладкой выпечкой. Я вдохнул его полной грудью, чувствуя, как кислород обжигает лёгкие, как проясняется в голове. Немного. Совсем чуть-чуть.

Я не собирался куда-то уходить и оставлять Еву одну. Я просто... мне нужно было подышать. Прийти в себя. Остыть. Потому что если бы я остался в том номере, рядом с ней, с этим запахом чужого мужчины на её коже, — я бы наговорил ей такого, чего потом не смог бы забыть. Я бы накричал. Я бы, может, даже ударил стену. Или что-то сломал.

Я взрослый мужчина. Не маленький мальчишка, которому девчонка отказала в свидании. Я умею держать себя в руках. Я умею контролировать эмоции. Я умею...

— Думаешь, что она тебе изменяла? — послышался чужой голос в моей голове.

Чёрт. Опять он.

Я закрыл глаза.

Этот голос.

Я знал его слишком хорошо. Он приходил ко мне в самые тёмные моменты. После смерти Лилит. Во время отравления. Когда я терял контроль. Он был тем, кого я ненавидел и хотел убить.

Заткнись, я тебя прошу по-хорошему.

— Ты примерно в этом же подозревал Лилит, когда она общалась с Рафаэлем, — продолжал голос, игнорируя мою мольбу. — И ради тебя она прекратила с ним общаться.

Да, я помню. Я помню всё. Я помню, как видел их вместе — на приёме в Мадриде, за год до её смерти. Как Рафаэль смотрел на неё. Как он улыбался ей. Как он касался её руки, когда что-то говорил. Мне не нравилось, как он смотрит на Лилит. Не нравилось, как он смеётся над её шутками. Не нравилось, как она улыбается ему в ответ. Тем более, он всегда был моим врагом. Всегда. Они враждовали ещё задолго до моего рождения.

Я хотел его устранить. Я планировал это. Но Лилит выбрала остаться со мной. В браке. В семье. Она прекратила общаться с Рафаэлем ради меня и ради репутации.

А теперь Ева.

Моя Ева.

— Не злись на Еву, — продолжал голос, и в этот раз он звучал мягче. Почти ласково. — Ты слишком любишь её, чтобы сильно злиться. Ты можешь злиться на весь мир. Но не на неё. Ты не можешь на неё слишком сильно злиться. Потому что она — единственное, что у тебя осталось.

Я открыл глаза. Посмотрел на ночное небо. На звёзды, которые не видны в городе. На окна отеля, где-то там, на последнем этаже, горел свет. Она ждала меня. Или не ждала. Или собирала вещи. Или плакала. Я не знаю.

Я снова глубоко вздохнул, считая до пяти.

Один. Два. Три. Четыре. Пять.

И вернулся в отель. А затем — в номер.

Я открыл дверь ключом-картой. Тишина. Свет в коридоре горел — она включила, чтобы не сидеть в темноте. Я переступил порог. Закрыл дверь. И в ту же секунду услышал, как она подскочила с кровати. Ева оказалась в нескольких сантиметрах от меня — быстрее, чем я успел моргнуть. Её глаза были красными. Щёки — мокрыми. Волосы растрепались.

— Иди ко мне, милая, — я протянул руки, подзывая девушку к себе.

Она прижалась к моей груди всем телом. Я почувствовал, как её пальцы вцепились в мою рубашку, комкая ткань, и как её лоб уткнулся в мою грудь.

Я положил подбородок на её макушку. Закрыл глаза. Вдохнул запах её волос. Её шампунь. Её кожу. И — этот чужой запах. Табак. Мужской парфюм. Он всё ещё был там. Слабее, чем раньше, но всё ещё был. Я стиснул зубы, но не оттолкнул её и не сказал ни слова. Я просто стоял и держал её.

Кончики моих пальцев начали скользить по её спине. Медленно. Вверх-вниз. Вдоль позвоночника. По лопаткам. По изгибу талии. Я чувствовал каждый позвонок. Каждую мышцу. Каждое напряжение.

Она дрожала.

— Прости, — прошептала она в мою грудь. — Прости меня. Пожалуйста.

Я молчал. Я не знал, что сказать. Я не знал, смогу ли простить. Я не знал, что именно я прощаю. Измену? Ложь? Или то, что она — не Лилит, но я всё равно боюсь её потерять?

Ублюдок.

— Я не могу без тебя, — сказала она, и её голос сорвался на слезы. — Я не могу. Я не хочу. Я не...

— Тихо, — сказал я, и она мгновенно замолчала, будто ждала этого.

Я обнял её крепче. Сильнее. Так, чтобы она почувствовала, что я — здесь. Что я вернулся. Что я не ушёл. Что я не уйду. Даже если она была с кем-то. Даже если она врала.

Я не уйду.

Я слишком люблю её, чтобы злиться. Слишком. До безумия. До боли. До той самой черты, за которой заканчивается гордость и начинается зависимость.

Я так зависим от неё.

Моя Ева.

Только и только моя.

— Мы поговорим утром, когда голова будет свежая, — сказал я. — Сейчас — просто побудь со мной.

Она кивнула.

Ева прижалась ещё сильнее, а затем её глаза постепенно закрылись. И мы стояли в темноте номера, в тишине до тех пор, пока её дрожь не утихла.

Я опустился на кровать, не разрывая объятий и чувствуя, как матрас прогибается под нашим весом, усадил Еву на свои колени. Она подняла голову, согнула ноги в коленях, устраиваясь поудобнее, и я почувствовал, как её бедра прижимаются к моим, как её тело ищет опору, тепло, защиту. Она была так близко. Так близко, что я чувствовал биение её сердца через ткань её топа. Так близко, что запах чужого мужчины — табак, парфюм, что-то ещё — всё ещё витал где-то на периферии, но уже не так остро. Уже почти неважно. Потому что сейчас она была здесь. Со мной. На моих коленях.

Моя.

Мои пальцы скользнули выше — от её талии, по ребрам, по тонкой ткани топа, — и я провел ими по линии её челюсти, чувствуя под подушечками каждый миллиметр её кожи. Её подбородок. Её скулу. Её висок. Я накрыл её губы собственными.

Ева лишь тихо вздохнула, его я почувствовал всем телом, он прошел через её грудь, через мою грудь, через наши соединенные губы, — и ответила на сплетение. Её губы были мягкими, податливыми и невероятно горячими.

Руки девушки коснулись моих плеч. Сначала неуверенно, легко, как крылья бабочки. Затем — увереннее. Её пальцы скользнули ниже, к моей груди, и начали плавно расстегивать рубашку. Я чувствовал, как её пальцы дрожат, как они касаются моей кожи под рубашкой, оставляя за собой след прикосновения.

Я оторвался от её губ и посмотрел на неё.

Её глаза были прикрыты, ресницы дрожали, губы — влажные, приоткрытые, — и в этом полумраке она была самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. Взгляд Евы опустился ниже, на мою расстегнутую рубашку, и я просто наблюдал за её движениями. За тем, как она с трудом расстегнула последнюю пуговицу, потому что пальцы не слушались, и стянула ткань с моих плеч. Рубашка упала куда-то позади, но я даже не обернулся.

Мне было плевать.

Всё, что имело значение, — это она. Её руки на моей груди. Её дыхание на моей коже. Её тело, такое теплое, такое близкое, на моих коленях.

Я наклонился и прижался губами к её ложбинке — туда, где топ на лямках открывал нежную кожу, — и почувствовал, как она вздрогнула. Как её дыхание сбилось. Как пальцы впились в мои плечи.

— Что ты хочешь, котенок? — прошептал я, и мой голос был низким, хриплым, пропитанным возбуждением, которое я больше не пытался сдерживать. — Скажи мне. Чего ты хочешь?

С губ Эльсен сорвался едва уловимый стон. Она выгнулась навстречу моему рту, вжимаясь грудью в мое лицо, и её пальцы запутались в моих волосах, притягивая ближе.

— Хочу получить удовольствие... — прошептала она, и в её голосе прозвучала покорность, которая сводила меня с ума, черт возьми.

Я поднял голову чуть выше. Её глаза были затуманены, губы приоткрыты, щеки горели.

Она полностью моя.

— Удовольствие, — повторил я, растягивая слово. — Ты хочешь получить удовольствие, котенок? Или ты хочешь, чтобы я тебе его дал? А ты его заслужила, дорогая моя? М?

Она сглотнула. Её горло дернулось, и я проследил за этим движением взглядом.

— Чтобы ты дал, — прошептала она. —

Пожалуйста, хозяин.

Блять…

— Хорошая девочка, — сказал я, и мои руки скользнули под её топ по её голой спине, я прошелся по позвонкам и по лопаткам. Я чувствовал, как её кожа покрывается мурашками под моими пальцами, как её дыхание становится чаще, как её бедра сами собой начинают неспешно двигаться на моих коленях.

Она тёрлась о меня — через ткань брюк, через тонкую ткань своих брюк, — и от этого трения у меня член становился всё тверже. Но я не торопился. Я хотел, чтобы она изголодалась. Хотел, чтобы она умоляла и помнила только меня. Только мои руки. Только моё имя.

Я снял с неё топ через голову. Её волосы рассыпались по плечам, и она осталась передо мной в одном черном кружевном лифчике и в брюках, которые сидели на ней так, что я готов был разорвать их зубами. Но не сейчас.

— Встань, — приказал я.

Она поднялась с моих колен. Её ноги слегка дрожали. Я откинулся на кровать, опираясь на локти, и смотрел на неё. На то, как она стоит — в пиджаке, который всё ещё был на ней, в брюках, в лифчике, — и ждёт моего слова.

— Снимай пиджак, — сказал я. — Медленно. Не торопись. Я хочу смотреть.

Она повиновалась. Её пальцы нашли первую пуговицу, затем вторую, третью. Пиджак был длинным, почти до колен, и когда она наконец расстегнула его и позволила ткани соскользнуть с плеч, я почувствовал, как у меня пересохло во рту.

Моя восхитительная женщина.

— Брюки, — сказал я. — Не спеши.

Она дразняще расстегнула молнию и спустила брюки по бедрам, по коленям, по лодыжкам. И осталась передо мной в одних трусиках и лифчике. В таких насквозь мокрых трусиках — я видел это даже в полумраке, — и от этого зрелища у меня член запульсировал так сильно, что я почувствовал, как ткань моих брюк стала слишком тесной.

— Иди сюда, — сказал я, и мой голос сорвался на рык. — Иди. Сядь на меня. Снова.

Она вернулась. Оседлала мои колени, и теперь я чувствовал её жар через тонкую ткань её трусиков и моих брюк. Она была такой горячей и мокрой,

боже…

— Ты хочешь удовольствие, котенок? — спросил я, скользя руками по её бедрам. — Тогда ты будешь делать всё, что я скажу. Ты поняла?

— Да, хозяин.

— Хорошая девочка.

Мои пальцы нашли край её трусиков. Я оттянул ткань в сторону, чувствуя, как она впивается в её кожу, и скользнул рукой между её ног. Она была мокрой. Настолько мокрой, что мои пальцы сразу стали скользкими. Я провел ими по её половым губам — от входа к клитору и обратно, — и Ева судорожно вскрикнула. Её бедра сжались вокруг моей руки, но я не позволил ей закрыться.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — прошептал я, кружа пальцами вокруг её клитора. — Скажи мне.

— Я хочу... — она запнулась, когда я надавил сильнее. — Я хочу, чтобы ты... чтобы ты вошел в меня. Пожалуйста. Хозяин.

Пожалуйста...

— Вошел? — я усмехнулся. — Куда вошел, котенок? Скажи точно.

Она громко застонала. Ей было плевать, что за стеной кто-то может услышать. И мне тоже.

— В меня, — выдохнула она. — В мою киску. Пожалуйста. Я хочу тебя внутри. Я хочу чувствовать тебя. Я хочу...

Я не дал ей договорить. Я поднял её — за бедра, легко, как пушинку, — и усадил на себя. Но не на член.

Пока нет.

Я усадил её на мою руку. На два пальца, которые глубоко вошли в неё одним движением до основания. Она вскрикнула и выгнулась, впиваясь ногтями в мои плечи.

— Вот так, — прошептал я, начиная двигать пальцами. — Вот так. Ты чувствуешь? Чувствуешь, как ты сжимаешь меня? Как ты течешь? Как ты хочешь большего?

— Да... — простонала она. — Да, хозяин. Пожалуйста. Больше. Ещё...

Я добавил третий палец. Она была такой узкой, такой горячей, такой влажной, что мои пальцы скользили легко, но она всё равно вскрикнула — от боли или от удовольствия, я не знал.

— Ты будешь кончать, когда я скажу, — приказал я. — Не раньше. Поняла?

— Да. Да, хозяин.

— Хорошая девочка.

Я двигал пальцами внутри неё, и большим пальцем нажимал на клитор, и смотрел, как она разваливается на части. Как её дыхание сбивается. Как её тело дрожит. Как её голова запрокидывается, и с губ срываются тихие, судорожные стоны, полные того удовольствия, которое она просила. И когда я почувствовал, что она на грани — что её мышцы сжались вокруг моих пальцев, что её бедра задрожали, что она вот-вот сорвётся, — я остановился. Убрал руку.

Полностью.

Она всхлипнула. Открыла глаза. Посмотрела на меня — растерянно, умоляюще, — и я увидел в них слёзы желания. Слёзы самого сладкого отчаяния, которое бывает только тогда, когда тебя держат на грани и не дают упасть.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, хозяин. Я больше не могу. Я...

— Можешь, — сказал я. — И будешь. Потому что ты моя. И я решаю, когда ты кончишь. А теперь... — я расстегнул брюки и освободил член, а затем натянул на него презерватив, который лежал в кармане брюк. Он был твёрдым, горячим, пульсирующим, и когда я прижал его к её входу, Ева застонала. — Теперь ты сядешь на меня. Поняла?

— Поняла, — выдохнула она.

— Тогда вперёд.

Она начала опускаться.

Её тело растягивалось вокруг меня, принимало меня, и я чувствовал каждую её мышцу, каждую складочку, каждый спазм. Она была такой горячей, такой тесной, такой идеальной, что я едва сдерживался, чтобы не схватить её за бедра и не насадить до конца.

Я наслаждался тем, как она сама контролирует процесс, но при этом она сама отдаётся.

Когда она опустилась до основания, мы оба застонали. Она — от полноты. Я — от того, что наконец оказался внутри неё.

— Двигайся, — приказал я. — Пока медленно. Не бойся.

Она начала двигаться, подниматься и опускаться. Её бедра качались на мне, её грудь колыхалась в такт, её руки лежали на моих плечах, а глаза были закрыты. Я не отводил взгляда и смотрел ей в лицо, придерживая девушку за талию, давая ей ощущения безопасности и опоры.

— Быстрее, — сказал я, и мой голос был хриплым. — Быстрее, котенок. Покажи мне, как ты хочешь меня. Покажи мне, что ты только моя.

Её бедра задвигались быстрее, жёстче, и влажный, громкий, неприличный звук наших тел заполнил номер. Она стонала. Её ногти впивались в мои плечи, оставляя красные следы полумесяцев. Мои пальцы впивались в её ягодицы, оставляя синяки.

— Я... я не могу... — выдохнула она. — Пожалуйста. Я хочу кончить. Пожалуйста, хозяин. Разреши.

— Ещё нет, — сказал я, хотя сам был на грани. — Ещё немного.

Она всхлипнула, но не остановилась. Продолжала двигаться. Продолжала отдавать мне себя. И когда я почувствовал, что больше не могу — что ещё секунда, и я сорвусь, — я притянул её к себе, впился губами в её губы, надавил на её набухший клитор и прошептал:

— Сейчас. Кончай. Сейчас.

Её тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг меня с такой силой, что я задохнулся, и она кончила со стоном. Я кончил следом. Глубоко внутри неё, заполняя презерватив.

Мы рухнули на кровать. Я — на спину. Она — на меня. И в этот момент, когда её голова лежала на моей груди, а мои пальцы запутались в её волосах, я понял: я не могу её отпустить. Никогда.

Я укрыл Еву мягким, тяжелым, из плотного хлопка одеялом, подоткнув края под её плечи, под бока, под колени, как будто пытался спрятать её от всего мира. Она свернулась калачиком у моей груди, положив голову на моё плечо, и её теплое дыхание касалось моей кожи. Я чувствовал, как её тело расслабляется, и она засыпает.

Я смотрел на неё.

Я не отпущу её. Потому что она — моя. И я — её.

— Ты самая прекрасная девушка, Ева, — прошептал я ей в макушку. Голос был тихим, почти неслышным. Я не хотел её будить. Я просто хотел, чтобы она знала. — Самая. Самая красивая.

Сухими губами я поцеловал её в висок и затем в лоб.

Она уже спала. Её дыхание замедлилось, стало глубоким, и я почувствовал, как её тело обмякло, как напряжение окончательно ушло. Она была со мной в безопасности.

Я лежал и смотрел в потолок, слушал её дыхание, считал удары её сердца, которые отдавались в мою грудь через её ребра, и думал, как же сильно я её люблю.

— Я люблю тебя, — сказал я в темноту. — С каждым днём я люблю тебя сильнее.

Она не ответила, а я, в свою очередь, закрыл глаза.

 

 

Глава 42. Перед бурей

 

Я снова лгала своему мужчине, лгала молчанием, лгала тем, как отводила глаза, когда он спрашивал, всё ли в порядке, посмев скрыть от него встречу с Рафаэлем и дневник покойной жены, который теперь лежал на дне моей сумки, как бомба с выдернутой чекой. Я не имела никакого понятия, правильно ли я поступаю, не говоря ему этого, — может быть, это было предательство, может быть, спасение его психологического состояния, может быть, трусость, — но голос в моей голове молчал. Тень, которая обычно шептала, которая комментировала каждый мой шаг, которая осуждала и подначивала, — сейчас она молчала. И это молчание означало: я осталась одна. Совершенно одна. С этим секретом, с этим дневником, с этим чужим запахом Рафаэля, который до сих пор — я клянусь — витал где-то, хотя я приняла душ, переоделась и вымыла волосы дважды.

Мы вернулись из Испании достаточно быстро — Массимо, казалось, хотел поскорее покинуть территорию Бенедетти, поскорее вернуться в свою зону контроля, где он мог быть хозяином, — и практически сразу после прибытия он уехал по рабочим делам. Даже не заехал домой, но он поцеловал меня на прощание.

― Я вернусь поздно, ― помню я брошенное через плечо, и звук захлопнувшейся двери.

Из аэропорта меня привёз водитель — молчаливый мужчина с каменным лицом, — а следом за нами ехал охранник на второй машине. Два человека, которые должны меня защищать, докладывали Массимо каждый мой шаг, выход из дома, каждый вход и движение.

И от этого осознания мне хотелось выть.

Как только я вошла в просторную квартиру, пахнущую чистотой и цветами, которые Ария оставила в вазе, Ария довольно быстро собралась и уехала на съёмки. Выходила новая коллекция летней одежды, и она, как всегда, была в центре этого вихря: звонки, примерки, разговоры с дизайнерами, вспышки камер. Она поцеловала Лорелей в макушку и исчезла, оставив после себя лёгкий шлейф духов и ощущение, что дом снова опустел.

Вечер наступил так быстро, что я не успела понять, Лорелей в это время играла в гостиной. На фоне был включён телевизор с мультфильмом «Анастасия» и сцена, где героиня танцует в заснеженном дворце, и знакомая музыка лилась из динамиков. Лорелей была окружена десятками кукол и огромным домом для них, который, как я поняла, был сделан на заказ. Я никогда таких не видела в магазинах: трёхэтажный, с настоящим освещением — маленькие лампочки горели в каждой комнате, — с мебелью, с посудой, с крошечной едой на крошечных тарелках, с коврами, с картинами на стенах.

— Мамочка, — отвлеклась она, повернувшись ко мне. Её светло-русые волосы, что достались ей от Лилит, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, и на щеке красовалось пятно от фломастера, которое я вытерла пальцем.

Я устроилась на диване со стаканом густого, холодного, с плавающими кусочками малины и ежевики ягодного смузи, и стеклянной трубочкой, которая тихо звякнула о край стакана.

— Да?

— А мы летом поедем куда-нибудь? — спросила она, и в её голосе прозвучала детская надежда, которую невозможно подделать.

Я задумалась. Лето. Оно казалось таким далёким — за окном был апрель, серый и дождливый, — но Лорелей уже мечтала о солнце.

— Ты хочешь?

— Хочу к бабушке и дедушке, — сказала она, и её лицо засветилось. — У них такой красивый дом! Там озеро. И сад. И качели. И дедушка Аарон делает вкусные тортики с черникой. Огромные. Вот такие!

Она развела руки, показывая размер. Я улыбнулась.

Я никогда не была в доме Дианы и Аарона Аристонов — родителей Массимо, — но, если верить прессе, это было поместье хоть и в два раза меньше Моретти, но такое же уютное.

— Тебе нравится у них? — спросила я.

— Мы часто ходим на озеро, — начала Лорелей, откладывая куклу в сторону и подтягивая колени к груди. — А ещё мы ездили в Фин… фин…

— В Финляндию? — уточнила я, пряча улыбку.

— Да! — она кивнула так энергично, что пучок на её голове закачался. — Мы там были зимой. Там снег. Много-много снега. И мы катались на санках. И пили горячий шоколад с зефиром.

— Зимой там действительно красиво, — сказала я. ― Я была в Финляндии несколько раз в детстве

— А ты поедешь с нами? Пожалуйстаа-а-а-а! — спросила Лорелей, и её голос прозвучал так тихо и так робко, что у меня сердце сжалось.

Я посмотрела на неё, на такое маленькое чудо, не моего по крови, но моего по сердцу. Я люблю Лорелей как родную дочь, хоть ни разу беременной не была.

— Конечно, поеду, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Куда же я без тебя и без твоего папы? Я вас очень люблю.

Она счастливо улыбнулась и снова повернулась к своему дворцу. А я осталась сидеть на диване, со стаканом смузи в руке, и смотреть на неё.

Я извлекла дневник из сумки, стоявшей рядом на диване. Коричневая кожа, потёртые углы, маленькая медная застёжка, которая давно потеряла блеск. Я провела пальцем по переплёту, чувствуя, как под подушечками отзывается шероховатая поверхность, и открыла первую страницу. Бумага была тонкой, почти папиросной, и пахла пылью и временем, запахом, который бывает у книг, пролежавших много лет в закрытом ящике.

Первые страницы дневника казались книгой счастья. Лилит записывала только хорошие моменты, только то, что переполняло её положительными эмоциями, и от этого у меня сжималось что-то в груди.

«Сегодня Массимо сделал мне предложение. Уединённое место, вкусная еда и красивое золотое кольцо... Внутри была написана его фамилия, боже, как я счастлива!»

Улыбка сама нарисовалась на моих губах. Я представила: молодой Массимо, ещё не отягощённый грузом потерь, ещё не знающий, каким чудовищем может быть мир, стоит на колене перед женщиной, которую любит. И она говорит «да». И она верит, что так будет всегда.

«Я беременна. Наконец-то! Мы с Массимо так долго пытались... Господи, как я счастлива!»

Я замерла. У них были проблемы с возможностью забеременеть? Массимо никогда не говорил об этом. Он говорил о Лорелей с нежностью, с любовью, но никогда — о том, чего стоило её появление.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Мы узнали, что у нас будет девочка. Я назову её в честь своей мамы. Лорелей... Она будет такой же красивой и доброй, как моя мама. Девочка моя, я так сильно жду твоего появления…»

Невероятно. Лорелей. Значит, её имя — это память Лилит о своей покойной матери… Когда Лилит узнала, что носит под сердцем дочь, она решила назвать её так, чтобы всегда помнить.

Я перевернула страницу. Следующие записи были такими же светлыми — о первом шевелении, о том, как Массимо впервые почувствовал толчок под ладонью, о том, как они выбирали кроватку, о том, как Лилит боялась родов и одновременно ждала их с нетерпением. Она писала о своей любви к мужу, о своей любви к дочери, о своей любви к жизни. Она писала о счастье, которое казалось ей вечным.

А потом тон изменился.

Я не заметила, когда именно это произошло — страницы шли одна за другой, и свет постепенно мерк, как будто кто-то медленно закручивал фитиль в лампе. Сначала появились нотки тревоги. Потом — страха. Потом — отчаяния. Лилит писала о бессонных ночах, о том, что ей кажется, будто за ней следят, о том, что она слышит шаги за спиной, о том, что кто-то был в её комнате. Она писала о том, что боится выходить из дома, боится оставаться одна, боится за Лорелей. Она писала о том, что пыталась сказать Массимо, но он не слышал.

Я резко закрыла дневник. Мои руки дрожали, и я спрятала их между коленями, чтобы унять дрожь. В гостиной всё ещё играл мультфильм — Анастасия пела о том, как она найдёт своё место в мире, — и Лорелей, ничего не подозревая, расставляла мебель в своём дворце.

Я посмотрела на неё.

— Что я делаю? — прошептала я так, чтобы ребенок не слышал. — Что я вообще делаю?

Мой телефон неожиданно завибрировал, и я испуганно дёрнулась, роняя дневник на колени, как будто меня поймали на месте преступления. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, и на мгновение мне показалось, что это Массимо. Что он вернулся, стоит в дверях и смотрит на меня — на дневник в моих руках и лицо. Но в комнате никого не было. Только Лорелей, по-прежнему сидевшая на полу перед своим домиком.

Я посмотрела на экран — и на мгновение забыла обо всём.

Всё это отступило, смялось, растворилось, как утренний туман под лучами солнца.

«Любимая, я приеду через сорок минут или час. Приготовь что-нибудь... на своё усмотрение. Ты готовишь изумительно».

Я перечитала сообщение трижды.

Любимая.

Он назвал меня любимой. Не «котёнок». Не «Ева».

Любимая.

Это ударило мне в грудь с такой силой, что я на секунду забыла, как дышать. Массимо Аристон, мужчина, который мог убить одним взглядом, который никогда — никогда — не писал мне ничего подобного, — только что назвал меня любимой.

Следом пришло новое сообщение.

«Люблю тебя».

У меня защипало в глазах. Он никогда не писал этого. Он говорил это — шёпотом, в темноте, после секса, когда я уже почти спала, — но никогда не писал. Не в сообщениях. Не так. Не с этим маленьким сердечком, которое я видела в следующем сообщении. Точнее, не в сообщении. В его ответе. Он отправил...

Сердечко?

Я удивлённо похлопала глазами, чувствуя, как внутри что-то медленно тает. Я бросила взгляд на Лорелей, которая, к счастью, была слишком занята своими куклами, чтобы заметить, как её мама сидит с открытым ртом и смотрит на телефон, как подросток, получивший признание от школьной знаменитости. Затем я снова уставилась на экран. Перечитала.

Да. Сердечко. Красное. Маленькое. От Массимо.

«И я тебя люблю»,

— ответила я, и мои пальцы дрожали так сильно, что я трижды промахивалась мимо нужных букв.

А потом, сама не зная почему, — может быть, потому что мне хотелось, чтобы он улыбнулся, — я отправила ему такое же сердечко.

Он что, пьян?

Нет.

Массимо не писал бы такие сообщения, даже если бы выпил целую бутылку виски. Он слишком контролировал себя и боялся показаться слабым. Слишком много лет прятал чувства за маской холодного, безжалостного мужчины. Но сейчас... может быть, впервые позволил себе быть просто человеком. Мужчиной, который хочет, чтобы его любили. Который хочет, чтобы его ждали и встретили с улыбкой.

Он хладнокровный мужчина, который постоянно занят работой, который решает вопросы жизни и смерти, который не спит ночами, который держит на своих плечах империю, — и всё же он человек, которому хоть иногда хочется любви и ласки. Возможно, он боится признаться в этом даже самому себе.

Думаю, от сочного стейка он не откажется.

Я улыбнулась и поднялась с дивана. Дневник я убрала обратно в сумку — подальше, поглубже, чтобы он не попадался на глаза, — и направилась на кухню. В холодильнике нашлись толстые, мраморные стейки с идеальными прожилками жира. Розмарин. Чеснок. Сливочное масло. Соль, перец, немного тимьяна. Всё, что нужно, чтобы сделать ужин.

Я включила плиту и достала чугунную сковороду. И пока масло шипело, а мясо покрывалось золотистой корочкой, я снова и снова возвращалась мыслями к… эм, сердечку.

***

— Я надеюсь, что кольцо готово, иначе я откручу тебе голову, Дамир, — произнёс я, переступая порог частного ювелирного ателье, спрятанного в одном из тихих переулков Верхнего Ист-Сайда.

Здесь не было вывесок и не было витрин. Только тяжёлая дубовая дверь, кодовая панель и человек, который знал своё дело лучше всех в этом городе. Я вошёл внутрь, и запах тут же ударил в нос — смесь металла, полироли и старого дерева, — а под ногами мягко пружинил бордовый ковёр, заглушавший шаги. Я устроился на кожаном диване посреди небольшого зала, вытянув ноги и откинувшись на спинку, и через минуту из глубины мастерской появился мужчина лет сорока — невысокий, с цепким взглядом, в фартуке, испещрённом следами ожогов и царапин. Дамир. Ювелир, который работал на наши семьи уже больше двадцати лет. Он делал кольца для Лилит, и теперь делал кольцо для Евы.

— Кольцо готово, — подтвердил он, вытирая руки о тряпку. — Сейчас принесу.

Он исчез за дверью и вернулся через несколько минут — быстрее, чем я успел достать телефон, — и протянул мне тёмно-синюю, почти чёрную, с тиснёным логотипом бархатную коробочку.

— Природный бирманский рубин, — начал он, открывая крышку. — Платина. Дорожка бриллиантов по бокам. Гравировка, как ты и просил. С тебя сто пятьдесят тысяч.

Я усмехнулся, взял кольцо и поднёс его к свету. Рубин был круглым, глубокого, насыщенного цвета — цвета крови, которая капнула на белую рубашку. Я повернул футляр, глядя, как камень сияет, как по его граням скользят лучи, как дорожка бриллиантов — мелких, идеально отполированных, — выстраивается вокруг рубина. Кольцо сидело высоко, и это было правильно: такие камни не должны прятаться. Они должны быть видны.

Я взял кольцо двумя пальцами — большим и указательным, — и повернул его, ловя свет. Внутри, по внутренней стороне ободка, шла тонкая гравировка. Я провёл по ней большим пальцем, проверяя, достаточно ли глубоко врезано, достаточно ли чётко. Одна буква за другой. Одно слово.

Аристон.

Моя фамилия. Моя кровь. Моё имя. Это кольцо должно быть на пальце Евы до самой её смерти. Она должна чувствовать его вес. Должна видеть его блеск. Должна знать, что она — моя. Только моя. Любимая. Единственная. Жена. Аристон. Моя.

— Хорошая работа, — сказал я, одобрив работу. — Для моей дочери подвеска готова?

Дамир кротко кивнул и снова исчез в своей мастерской, чтобы вернуться через минуту со вторым футляром. Этот был поменьше, обитый светлым бархатом, и когда он открыл его, я почувствовал, как что-то сжалось у меня в груди. Внутри лежала подвеска — тонкая золотая цепочка и кулон в виде сердца. Золото было гладким, тёплым на вид, без единого камня. Такие делают для детей: чтобы не цеплялось за одежду, чтобы не царапало нежную кожу, чтобы не было острых углов, о которые можно порезаться. Сердце было с откидной крышкой — крошечный шарнир, почти невидимый, — и внутри, в этой маленькой полости, можно было разместить гравировку. Я долго думал, что там должно быть. Слова? Дата? Что-то, что Лорелей поймёт, когда вырастет? Что-то, что она будет носить у самого сердца?

В итоге я остановился на самом коротком. Самом простом. Самом важном.

«Моей любимой дочери».

И чуть ниже — инициалы.

«М. Аристон».

Только инициал, потому что она и так знает, как зовут её отца. Только фамилия, потому что фамилия важнее имени. Потому что она — Аристон.

Моя кровь. Моя плоть.

Моё всё.

Я провёл пальцем по крышке. Она открывалась мягко — без щелчков, без скрипа. Так, чтобы моя девочка могла делать это тихо. Чтобы она могла открыть её, когда рядом никого нет, и прочитать эти слова. И понять, что её папа всегда с ней. Даже когда его нет рядом. Даже когда он на работе. Даже когда он уехал в другую страну. Даже когда он умрёт. Он будет с ней. В этом кулоне. В этом сердце. В этих словах.

— Цена завышена... — начал Дамир.

— Я знаю, — перебил я его. — Сто пятьдесят за кольцо. Сколько за подвеску?

— Семьдесят пять, — ответил он. — Цепочка ручной работы. Золото высшей пробы. Шарнир... его пришлось заказывать отдельно. Это не стандарт.

Я кивнул. Охрана, стоявшая за моей спиной, дали Дамиру кейс с наличными нужную сумму.

Дамир принял его, посмотрел на него, кивнул и унес в свою мастерскую.

— Свадьба когда? — спросил он с интересом.

— Скоро, — ответил я, закрывая оба футляра. — Очень скоро.

Я поднялся с дивана и направился к выходу.

По дороге домой я думал только о Еве — о том, как она, скорее всего, стоит сейчас у плиты, в фартуке, с закатанными рукавами, и помешивает что-то; как она время от времени поглядывает на часы, отсчитывая минуты до моего приезда; о том, как Лорелей крутится рядом, задаёт миллион вопросов и ждёт меня с тем же нетерпением, что и её мать. Эта мысль согревала меня изнутри лучше любого алкоголя. Я хотел уберечь их от всего возможного. И я сделаю всё, чтобы мои девочки были в безопасности, — даже если для этого мне придётся стать тираном, и они будут смотреть на меня как на монстра, который запрещает, контролирует и решает за них, и когда они возненавидят меня за это, я буду чудовищем, если это сохранит им жизнь.

Однажды я уже не контролировал. И к чему это привело? К тому, что моя единственная дочь потеряла родную мать. К тому, что Лилит умерла в одиночестве, в страхе, с перерезанными венами — не только на руках, но и на душе, — а я даже не заметил. Я был слишком занят и слишком уверен, что всё под контролем. И теперь я живу с этим каждый день и каждую ночь. И мне до холодного пота страшно узнать, что будет, когда Лорелей вырастет и узнает всю правду. Что я скажу ей? Как объясню? Как посмотрю в её глаза — в эти красивые, глубокие глаза, которые достались ей то ли от меня, то ли от Лилит, — и скажу: «Прости, я не смог сказать тебе правду»? Я не знаю.

Я вошёл в квартиру, и запах горячей еды ударил в нос. Лорелей встретила меня в прихожей уже в пижаме, с растрёпанными волосами и счастливой улыбкой. Она бросилась ко мне с такой силой, что я едва устоял на ногах. Я подхватил её на руки и прижал к себе так, чтобы она чувствовала, что я рядом.

— Ты приехал ровно спустя сорок пять минут, — заметила Ева, подходя ко мне. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и на её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка.

Волосы она собрала в небрежный пучок, из которого выбились несколько прядей.

Не выпуская дочь из объятий — она всё ещё висела на мне, обхватив мою шею руками, — я протянул вторую руку и притянул Еву к себе. Она прижалась ко мне плечом, и я мягко поцеловал её в уголок губ. Она глубоко вздохнула и прикрыла глаза на секунду, а затем снова посмотрела на меня.

— Я же обещал, — сказал я тихо.

Лорелей отпустила меня, спрыгнула на пол и побежала в гостиную. Ева осталась стоять рядом.

— Идём, — сказала она, беря меня за руку. — Ужин остынет.

— Конечно, я руки помою, — сказал я.

Я ушёл в ванную, закрыл за собой дверь и на секунду замер перед зеркалом. Я был с усталым лицом, с тёмными кругами под глазами, с чуть заметной щетиной на подбородке, — и я не узнавал себя. Я открыл кран, набрал в ладони холодной воды и умылся, чувствуя, как ледяные капли стекают по лицу, по шее, за воротник рубашки. Затем вымыл руки, тщательно, с мылом, чувствуя, как смывается не только грязь, но и напряжение этого дня. Пиджак я повесил в гардеробной, оставшись в одной рубашке и брюках, — после ужина я всё равно планировал сходить в душ, — и вернулся на кухню.

Стол был уже накрыт. Лорелей, как всегда, забралась на стул первой — она делала это с такой скоростью, что я иногда думал: не спрятаны ли у неё под пижамой реактивные двигатели. Она сидела, поджав под себя одну ногу, и уже вертела головой, пытаясь одновременно посмотреть телевизор, который работал в гостиной, и заглянуть в свою тарелку. Овощное рагу дымилось, поднимая в воздух струйки пара, и запах был насыщенным, пряным. Пахло томатами, базиликом, картошкой и чеснок. Рядом стояла большая керамическая чаша с фруктами: яблоки, груши, виноград, нарезанный крупными кусками ананас. Помимо рагу, у Лорелей на тарелке лежала курица, нарезанная маленькими кусочками, — она любила есть руками, и Ева, кажется, давно сдалась, — у меня — стейк из свинины, толстый, с золотистой корочкой, с розмарином и чесноком. А у Евы... только овощное рагу. Большая порция, но только овощи. Никакого мяса. Никакого белка. Ничего.

Я не раздражался. Я давно перестал раздражаться по поводу того, что она не ест мясо. Каждый человек имеет право на свои привычки, и я не собирался её воспитывать. Но я беспокоился. Где она берёт белок? Как она выживает на одних овощах, каких-то коктейлях и салатах? Она не выглядела больной — её кожа светилась, волосы блестели, глаза были ясными, но внешность же обманчива.

— Ева, — начал я, и мой нож замер на полпути к стейку. Я даже не заметил, как взял его в руку.

— Что? — она подняла на меня глаза, и в них промелькнуло что-то настороженное. Она всегда напрягалась, когда я начинал разговор таким тоном.

— Ты точно наедаешься? — спросил я, и это прозвучало мягче, чем я планировал.

Девушка удивлённо посмотрела на меня. Она явно ожидала другого.

— Я ем часто небольшими порциями, — ответила она, и в её голосе прозвучала нотка защитной.

— Я видел, что ты только пьёшь перемолотые овощи и ягоды, — сказал я, и на этот раз мой тон был ровным, но настойчивым. — И ешь салаты. Одни салаты. Где мясо? Где рыба? Где яйца? Или что-то другое посытнее.

— Фуу... — возмутилась Лорелей, скривившись так, будто я предложил ей съесть жабу. Она даже отодвинула тарелку с курицей на пару сантиметров.

Я посмотрел на дочь.

— Нельзя так говорить. Особенно за столом.

— Звучит фу! — не сдавалась она, и в её глазах плясали маленькие дьяволы.

— Лорелей, — сказал я строже.

Она надула губы, но замолчала. Она знала: когда папа повторяет имя во второй раз, лучше не спорить.

— Это называется смузи, — продолжила Ева, и в её голосе послышалась лёгкая улыбка. Она явно наслаждалась этим разговором. — Для меня они достаточно сытные. А ещё я пью псиллиум.

— Что ты пьёшь? — переспросил я, и первое, о чём я подумал, было что-то из разряда «очередная херня для похудения». Эти вечные женские диеты, ограничения и попытки стать идеальной, как в какой-нибудь идиотской порнухе или журнале, где все девушки сделаны хирургом, меня утомляли и раздражали. Я знал, что она следит за собой, но не до такой же степени.

— Псиллиум, — повторила она спокойно. — Это шелуха подорожника. Она безвредная.

— Почему я не знал об этом? — этот вопрос вырвался у меня сам собой. Не потому, что я контролировал её питание, а потому, что меня ужалило осознание: она пьёт что-то, о чём я не знаю. Что-то, что могло быть опасным. Или вредным. Или...

Она улыбнулась.

— Ты не спрашивал.

Я будто получил пощечину от отца.

— И что он делает? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Чем помогает?

Ева тяжело вздохнула и отложила вилку в сторону.

— Это растворимая клетчатка. Помогает контролировать сахар, из-за чего нет такой тяги к сладкому. Уменьшает лишний аппетит. Ну, и вес контролирует.

— Допустим... — протянул я, хотя не был уверен, что «допускаю» хоть что-то. Я никогда не слышал о псиллиуме, о том, что это полезно. Клетчатка действительно важна, но псиллиум?

Для меня это что-то новое.

Я всё равно не мог избавиться от чувства, что она делает это не для здоровья. А чтобы... что? Соответствовать? Кому? Мне? Себе?

Лорелей не слушала наш разговор. Она ковырялась в своей тарелке, вылавливая кусочки курицы и складывая их на край тарелки. Глаза её были прикованы к телевизору, где шёл какой-то мультфильм, и она даже не замечала, что мы с Евой говорим.

— Лорелей, сядь нормально, — строго потребовал я.

— Ну пап... — протянула она, даже не обернувшись.

— Сядь нормально, — повторил я громче.

Она театрально вздохнула и села прямо, поставив обе ноги на пол. Её курица осталась лежать на краю тарелки, забытая. Она снова уставилась в телевизор.

Я перевёл взгляд на Еву. Она смотрела на меня, а затем уставилась в свою тарелку.

Я больше не знал, что сказать, но ощущал жгучую вину. И где-то глубоко внутри — в том самом тёмном углу, который я старательно игнорировал, — снова зазвучал голос: «Ты не спросил. Ты не увидел. Ты не услышал. Как всегда. Тебе стоит интересоваться семьей, знаешь ли, если не хочешь её потерять».

Я отложил нож и понял, что больше не голоден…

 

 

Глава 43. Частичка души

 

Моя ладонь лениво скользила по талии Евы — по изгибу, который я знал наизусть, по тёплой коже, прикрытой лишь тонкой тканью её ночной сорочки, — в те мгновения, когда она лежала передо мной, повернувшись спиной, и листала ленту Instagram. Свет от экрана телефона падал на её лицо, и она время от времени улыбалась чему-то, что видела там, или хмурилась, или тихо вздыхала. Свободной рукой она рассеянно поглаживала моё запястье, и от этих лёгких, почти невесомых прикосновений по моей коже бежали мурашки. Я уткнулся носом в её волосы — тёмные, густые, пахнущие шампунем, — и едва ли не спал. Усталость последних дней навалилась на меня тяжёлым одеялом, и я чувствовал, как тело наливается свинцом, как мысли замедляются, как границы между явью и сном начинают размываться.

Я поправил одеяло — оно сползло с её плеча, — и притянул девушку к себе, прижимая её спину к своей груди, чувствуя, как её тепло проникает в меня, как её дыхание становится ровнее, как её сердце бьётся где-то рядом с моим.

— Лорелей хочет летом поехать куда-нибудь, — начала говорить Ева, и её голос прозвучал в тишине спальни мягко, почти неслышно. Я услышал, как она выключила телефон и отложила его на тумбочку, а затем положила обе руки на мои, переплетая наши пальцы. — К бабушке и дедушке.

Отпуск, значит. Лето. Озеро. Дом Дианы и Аарона. Дом, где я вырос, где прошло моё детство, где каждый угол помнил меня молодым, глупым, ещё не отягощённым тем, что я сейчас носил на плечах.

— Я очень постараюсь вырваться, — бормотал я в её макушку, и голос мой звучал глухо, сонно, но искренне. — После смерти Аннабель и её мужа многое изменилось. Её должность перешла ко мне по решению Данте.

Ева замерла. Её пальцы остановились на моих руках, и я почувствовал, как она чуть повернула голову, пытаясь заглянуть мне в лицо.

— Почему она не перешла Виталине? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее удивление. — Она же дочь Аннабель. Законная наследница. Это её по праву.

Я вздохнул. Младшая сестра Данте всегда была добра ко мне, привозила сладости из Европы, когда они с мужем отправились в путешествие, смеялась так громко, что стены дрожали. Она и её муж погибли в автокатастрофе — по официальной версии. По неофициальной — их убили. Кто — до сих пор неизвестно. Но я не сомневался: это было сделано с умыслом.

Однако слухи до сих пор витают на просторах интернета, замять это дело оказалось не так просто, оно чересчур громкое и внезапное.

— У нас свои законы, — сказал я сухо.

— Факт есть факт, Массимо, — ответила она без упрека. Ева не давила и не спорила. Просто говорила то, что думала.

— Виталина... — я тяжело вздохнул, и её имя вырвалось из меня, как что-то чужеродное, как камень, который я слишком долго носил в себе. — Она была слишком убита горем. Данте перевёз её к себе в Италию сразу после похорон. Она не выходила из комнаты. Не ела. Не говорила. Просто смотрела в стену. Кто знает, что она может с собой сделать? Её психика... — я замолчал, подбирая слова. — Уничтожена. Она не сможет управлять компанией. Она никогда не претендовала на эту должность. Она всегда была... другой. Не такой, как Аннабель. Мягче. Тише. Она писала стихи. У неё были тетради, полные стихов. Я сам бы не пережил мысль, что моих родителей убили. А её родителей убили. И она осталась одна. Совсем одна.

Ева молчала.

Я чувствовал, как её тело расслабляется, как её дыхание замедляется, как её пальцы снова начинают поглаживать мои руки. А потом она сказала тихо, почти шёпотом:

— Ты тоже остался один, когда умерла Лилит, и ты смог её отпустить.

Слова ударили ниже пояса, и на мгновение я замер, моё дыхание сбилось на долю секунды.

Она не знала, что я не справился до сих пор. Она не знает, что я иногда просыпаюсь по ночам от того, что вижу лицо Лилит — бледное, безжизненное, с открытыми глазами, устремлёнными в потолок, слышу её голос в тишине, и постоянно улавливаю голос с обвинениями о том, что не смог её спасти.

Я закрыл глаза и притянул Еву к своей груди, надеясь, что она слышит, как бьется моё сердце ради неё. Я чувствовал себя мерзко, будто предаю Еву размышлениями о смерти Лилит, которая уже давно должна быть в далеком прошлом. Моим долгом был отпустить её и жить настоящим, строить дальнейшую жизнь и растить Лорелей, но что-то всё равно меня гложет так сильно, и не дает сосредоточиться.

***

Я пригласила Монику к нам, когда Массимо снова уехал по рабочим делам — он, в принципе, не был против, хотя я видела, как его челюсть напряглась, когда я сказала, что ко мне придёт его кузина. Он не доверял никому, но он не запретил. Просто посмотрел на меня своим тяжёлым, изучающим взглядом, от которого у меня всегда холодело внутри, и сказал:

— Хорошо. Но охрана будет за дверью. Везде, Ева.

Лорелей сегодня осталась дома — в связи с нынешними обстоятельствами в Семье, когда Массимо едва ли не убили, он решил оставить девочку дома до тех пор, пока вся ситуация не прояснится. Со всеми девушками такая судьба: Ливии запретили заниматься фигурным катанием — насколько мне известно, она рыдала так, что её плачь слышали все в особняке Моретти; Софии запретили гимнастику — она швырнула телефон в стену, и Маттео потом целый час извинялся перед ней, стоя на коленях у её двери; Монике запретили моделинг — и она, кажется, была единственной, кто вздохнул с облегчением. Охрана усилилась втрое. У каждой двери стояли люди с каменными лицами, в каждом коридоре — камеры, в каждом углу — тени, которые, казалось, сгущались с каждым днём.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Моника пришла ровно в четыре. Она выглядела уставшей — тени под глазами, волосы собраны в небрежный хвост, на губах ни следа помады.

Я подала на стол тарелку с шоколадным печеньем, с трещинками на поверхности, ещё тёплым, потому что я испекла его утром, чтобы чем-то занять руки, и миску с конфетами в блестящих обёртках. Несколько штук уже стащила Лорелей, и после пятой конфеты и третьего печенья мне пришлось её остановить — я мягко забрала у неё вазочку и сказала, что если она съест ещё одну, то превратится в конфету. Она засмеялась, но послушалась и ушла смотреть мультики на диване, усевшись с ногами и раскрашивая какую-то раскраску с принцессами, высунув от усердия язык. Я была благодарна, что она не стала возмущаться, не устроила истерику, не начала требовать добавки.

— Помнишь, ты говорила про пропавший дневник Лилит? — начала я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировала.

Моника замерла. Её рука с кружкой чая остановилась на полпути ко рту, и я увидела, как её пальцы сильнее сжали фарфор.

— Помню, — ответила она, поставив кружку на стол. Чай качнулся, и несколько капель упали на блюдце. — Почему ты спрашиваешь?

Я наклонилась через стол, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. В горле пересохло. Я не знала, правильно ли поступаю, говоря ей это. Но я должна была кому-то довериться. Массимо — нет. Он бы взорвался. Он бы начал действовать, не подумав. А Моника... Моника знала Лилит. Моника любила её. Моника могла понять меня?

— Она отдала его Рафаэлю за несколько дней до смерти, — сказала я в тишине кухни. — А Рафаэль отдал его мне.

Лицо Моники изменилось. Сначала удивление: её брови поползли вверх, глаза расширились, — затем непонимание, затем что-то ещё, чего я не могла назвать. Она нервно стиснула кружку в руке, и её взгляд заметался по столу — от печенья к конфетам, от конфет к чайнику, от чайника к окну. Она искала что-то. Или пыталась скрыть что-то.

— Можешь показать его? — спросила она наконец, и её голос прозвучал хрипло.

— Он в гардеробной.

Я провела Монику через спальню в гардеробную, и тёплый свет зажегся автоматически, заливая пространство мягким золотистым сиянием. Здесь пахло деревом и кожей, я на секунду почувствовала себя неловко, как будто вторглась в чужое пространство. Достав дневник из-под кучи сложенных вещей — я спрятала его туда, под свитера, подальше от чужих глаз, — я протянула его Монике. Коричневая кожа, потёртые углы, маленькая медная застёжка, которая давно потеряла блеск. Дневник выглядел старым, будто он сам пережил всё то, что было написано на его страницах.

Моника настороженно взяла его. Её тонкие, с коротко остриженными ногтями пальцы дрожали. Она открыла его. И её глаза начали бегать по строчкам, перескакивая с одной на другую и обратно, как будто она пыталась прочитать всё сразу, как будто она боялась, что дневник исчезнет, если она замедлится. Она читала молча. Долго. И я видела, как меняется её лицо — как напрягаются скулы, как подрагивают губы, как на глазах выступают слёзы. Мне стало её жаль.

— Ты сказала об этом Массимо? — спросила она, не поднимая глаз от страницы.

Я покачала головой.

— Я пока не знаю, что с ним делать, — тяжело вздохнула я, забирая дневник и убирая его обратно под свитера. — В нём нет никакой информации о том, кто мог бы её убить. Но она пишет, что её кто-то пугал. Преследовал. Следил за ней. У меня никаких предположений. Ни единой зацепки. Я читаю и читаю, но... — я замолчала, потому что голос начал дрожать. — Я не понимаю. Я не понимаю, как это возможно. Как можно жить с человеком, спать с ним в одной постели, рожать от него ребёнка — и не говорить о своих проблемах? Как?

Моника уставилась в угол гардеробной. Её взгляд был пустым. Отсутствующим. Как будто она была где-то далеко.

— Ты уверена, что он не поддельный? — спросила она, и её голос прозвучал излишне ровно. — Вдруг Рафаэль хочет втереться к тебе в доверие? Вдруг это ловушка?

— Не думаю, что он стал бы делать ещё и детали, — ответила я, и в моём голосе прорезалось раздражение, которое я не смогла скрыть. — Капли засохших слёз на страницах. Кровь. Неразборчивый почерк в тревожных записях. Дневник выглядит старым и потрёпанным жизнью. Если это подделка, то это самая лучшая подделка в истории. Рафаэль не настолько хороший актёр.

Моника молчала. Её пальцы всё ещё сжимали воздух там, где только что был дневник. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то странное. Страх? Вина? Или что-то ещё?

— Это важная улика, — сказала она, и её голос дрогнул. Она положила холодную руку поверх моего плеча. — Не теряй её, ладно? Что бы ни случилось.

Я кивнула.

Моника провела у нас ещё несколько часов, я проводила её до двери. Она ушла быстро, и я осталась стоять в прихожей, глядя на закрывшуюся дверь.

Я не успела отдохнуть и не поняла, в какой момент вернулся Массимо — казалось, прошла всего минута с тех пор, как я закрыла за Моникой дверь, — но Лорелей уже спала. Папу она не дождалась: набегавшись за день, наевшись конфет и печенья, она отключилась прямо на диване, и мне пришлось отнести её в кровать и укрыть одеялом. Она пробормотала что-то во сне, улыбнулась и прижала к груди плюшевого Дино, и в этот момент мне показалось, что в мире ещё есть что-то чистое, что-то неиспорченное.

Массимо вошёл тихо — я услышала только щелчок замка, — и я вышла в прихожую, ещё не зная, что через несколько минут всё изменится.

— Ты сегодня рано, — игриво прошептала я ему на ухо, обхватив его шею обеими руками и прижимаясь всем телом. Он пах улицей, сигарами, одеколоном, который я обожала до дрожи в коленях. Я уткнулась носом в его шею, вдыхая этот запах, и почувствовала, как напряжение этого дня понемногу отпускает меня.

Он положил кожаный дипломат на полку резко, властно, как делал всегда, притянул меня к себе. Массимо склонился ко мне и провёл дорожку из влажных, горячих поцелуев от уха до ключицы, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки.

— Я соскучился, — ответил он томно, и его голос вибрировал на моей коже. — Но нам надо поговорить.

Я насторожилась, и некий стержень внутри заставил меня внутренне сжаться.

— О чём?

— О том, что я... — он помедлил, ведя меня куда-то в темноту спальни.

— Ну не заставляй меня ждать! — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Он настойчиво повалил меня на кровать и оказался сверху, нависая надо мной так, что я почувствовала каждую мышцу его тела. Его лицо было совсем близко — небритое, с резкими скулами, с глазами, в которых было что-то глубоко невероятное. Я громко засмеялась, когда его щетина щекотнула мою кожу. Он целовал моё лицо — лоб, щёки, нос, уголки губ, — и я принялась расстёгивать его рубашку, пуговицу за пуговицей, царапая ногтями жёсткую кожу на груди. Я улыбалась. Потому что хотела верить, что это просто игра, ведь он соскучился и хочет меня.

— И до меня дошёл один очень интересный слух, — сказал он и прикусил мочку моего уха — не больно, но достаточно, чтобы я вздрогнула.

— Какой? — мой голос прозвучал почти спокойно.

— Например, какого хрена ты встречалась с Рафаэлем, когда мы были в Испании? — его голос мгновенно изменился. Стал жёстким. Холодным. Ледяным. — Я надеюсь, что это просто слухи и эти ублюдки ошиблись, спутав тебя с кем-то, и за это получат выговор. Посмотри мне в глаза и скажи правду, Ева.

Сейчас.

Я замерла. Мои ладони остановились на его груди, и кончики пальцев стали мелко дрожать — я не могла это контролировать. Он почувствовал. Конечно, он почувствовал, по-другому быть не могло... Он сильно обхватил моё запястье, поднял его и поцеловал тыльную сторону ладони. Этот жест должен был быть нежным, но в нём было что-то тревожное.

Он не отпустит, пока я не скажу.

— Это правда? — спросил он в ожидании.

Я опустила глаза. Не могла смотреть на него. Не могла видеть то, что появится в его взгляде. Я смотрела на его пресс — на дорожку волос, которая исчезала под ремнём, — и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Да... — прошептала я.

— Зачем ты с ним виделась? — спросил он, и его голос стал громче. Жёстче. — Ты же знаешь, какая чертовщина сейчас творится. Вас зря запирают в домах и приставляют охрану? В чём ваша проблема, всех девушек, просто послушаться мужчин, которые хотят вас защитить? Мы для вас стараемся. Мы рискуем. Мы делаем всё, чтобы вы были живы. А вы... вы делаете всё, чтобы нас свести с ума.

Я прикусила губу до металлического привкуса крови на языке.

— Ответь мне, Ева, — сказал он, и в его голосе прорезалось мольба. — Пожалуйста. Просто ответь.

— Он отдал мне дневник Лилит, — быстро протараторила я и зажмурилась, как будто ждала удара.

В комнате повисла ужасная тишина. Я слышала только его неровное дыхание и своё сердце, которое колотилось где-то в горле.

— Что? — его голос прозвучал так тихо, что я едва расслышала.

— Дневник. Лилит. Он хранил его три года. С тех пор, как она передала его ему. За несколько дней до смерти. И он отдал его мне. В Мадриде. Я не сказала тебе, потому что... потому что боялась. Боялась, что ты разозлишься. Что ты запретишь. Что ты... — я замолчала, потому что слёзы уже текли по щекам, они были такие горячие и быстрые, я не могла их контролировать. — Я хотела узнать правду. О ней. О том, что с ней случилось. Я думала, что если прочитаю... если пойму... то смогу помочь. Тебе. Нам. Ей. Я… я не знаю…

Он молчал. Я открыла глаза. Посмотрела на него. Его лицо было безэмоциональной маской, и пытаться узнать, какие эмоции его переполняют, было бессмысленно.

— Ты соврала мне, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Ты смотрела мне в глаза и врала.

— Массимо...

— Где он? — перебил он, и его голос сорвался на рык.

— Что?

— Дневник. Где он?

Я замерла.

— Я... я не могу тебе сказать. Я думаю, что ты не готов к…

Он резко отстранился.

— Не можешь сказать, — повторил он, перебив меня. — Ты не можешь сказать мне, где дневник моей мёртвой жены. Дневник, который

ты

скрывала от меня. Дневник, который

ты

получила от человека, которого я подозреваю в своём отравлении. И ты не можешь сказать мне, где он.

— Массимо, пожалуйста...

— Нет, — сказал он, и это слово упало мне на голову, отчего она начала неприятно гудеть, что я стала видеть перед глазами лишь мутные фигуры от переполняющих меня слез. — Ты не можешь. Ты не можешь говорить мне правду. Ты не можешь доверять мне. Ты не можешь быть честной со мной. А я... я не могу так больше. Я не могу жить с человеком, который смотрит мне в глаза и лжёт. Я не могу. Я так уже жил. С Лилит. И чем это закончилось? Она умерла!

Он поднялся с кровати, поспешно отошел к окну и попытался глубоко вздохнуть.

— Я не Лилит, — прошептала я, и мой голос дрогнул.

— Я знаю, — ответил он, не оборачиваясь. — Но ты ведёшь себя так же. Скрываешь. Молчишь. Врёшь. И я не знаю, что хуже: то, что ты делаешь, или то, что я не могу тебя остановить. Меня бесит, что я узнаю информацию не от тебя, а от каких-то других, мать твою, людей!

Он повернулся, глядя на меня через плечо.

— Я не могу больше это делать, Ева, — сказал он тихо. — Я не могу. Я устал. Я устал бояться, что ты сделаешь что-то, что тебя убьёт. Я устал гадать. Я устал... — он замолчал, замедлился и стал тише. — Я устал терять людей, которых люблю. Я не переживу, если потеряю тебя. Но я не могу тебя удержать. Ты не хочешь, чтобы тебя удерживали. Ты хочешь свободы. Ты хочешь правды. Но правда... правда в том, что я не знаю, как тебя защитить, если ты сама не хочешь, чтобы тебя защищали.

Мужчина направился к выходу из комнаты, его тяжелые, протяжные шаги стали для меня мучительной пыткой, которую я презирала всем сердцем.

— Массимо, — позвала я, зная, что сейчас выгляжу омерзительно жалко. — Пожалуйста. Не уходи. Я... я всё скажу. Я отдам тебе дневник. Я расскажу всё. Только не уходи.

Пожалуйста.

Он остановился.

— Я не ухожу, — он устало посмотрел на меня. — Я принесу тебе воды. Тебе нужно успокоиться.

 

 

Глава 44. Между нами

 

Я плеснул холодной воды в гранёный стакан, и он мгновенно покрылся испариной — словно вспотел от страха перед резким перепадом температуры. Я замер, прислушиваясь к едва уловимому, почти издевательскому гудению холодильника, которое в этой звенящей тишине казалось оглушительным. Опустив взгляд, я медленно наклонил стакан в разные стороны, наблюдая, как вода лениво касается его бортиков, оставляя за собой влажные дорожки. На мгновение задумавшись, я бросил взгляд сквозь плечо, словно оно стало прозрачным, и я мог видеть через него всё, что творится за моей спиной. Евы не было. Она, видимо, так и осталась в комнате, и это её отсутствие сейчас ощущалось как физическая пустота, как холодный сквозняк, гуляющий по квартире.

Непонимание бурлило изнутри, прямо как вода в чайнике, который я включил, даже не поняв этого — щелчок кнопки был на автомате, а теперь он медленно закипал, выпуская первые струйки пара, и его нарастающий шум раздражал, царапал слух. Почему она решила не говорить мне о дневнике моей же, пусть и мертвой, жены? Что за игра в молчанку, когда на кону — мы? Она боялась, что я резко пойму ошибки прошлого, осознаю, насколько всё было запутано, и брошу её? Но я бы так не сделал. Я ведь…

Люблю Еву.

Люблю так, что от этой мысли у меня перехватывает дыхание.

Кроме неё мне никто не нужен. Я выбрал её осознанно, когда понял, что действительно чувствую к ней не просто теплые, мимолетные эмоции, а именно притяжение и желание остаться с ней на всю жизнь, наперекор всем трудностям, ссорам и ошибкам прошлого. Я готов был бороться. Но не с ней же самой.

Если она хотела справиться с этим сама… Как я могу тогда то, что происходит между нами, назвать любовью? Любовь требует жертв, верности и честности. Если каждый решает всё сам и не говорит партнеру, то отношения угасли. Они превращаются в две параллельные линии, которые никогда не пересекутся, сколько бы мы ни старались.

Я с грохотом поставил стакан на столешницу, и вода выплеснулась через край, растеклась по пальцам, холодя кожу. И в этот момент я услышал тихие шаги девушки, будто она кралась по собственному дому.

— Ты так долго, я подумала, что что-то случилось, — её голос прозвучал из-за спины, и я почувствовал, как она подошла ближе, остановилась в шаге от меня, не решаясь прикоснуться.

Я медленно обернулся, встречаясь с её глазами — в них плескалась тревога, которую она отчаянно пыталась скрыть.

— Я мог бы сказать тебе о том же, — сказал я, вытирая мокрые руки о полотенце. — Только вот я не прячусь, когда мне есть что сказать. Или, точнее, когда мне нечего скрывать.

Она вздрогнула, словно я ударил её, и опустила взгляд, но я видел, как её пальцы нервно теребят край домашней футболки.

— Я не прячусь, — прошептала она. — Я просто… не знала, как начать.

— Начать что, Ева? — я сделал шаг к ней, сокращая расстояние. — Разговор о дневнике? О том, что тебе отдал его Рафаэль, и ты решила, что я не выдержу правды? Или о том, что ты решила за нас обоих, что мне лучше не знать?

Она подняла на меня глаза, полные слёз, которые ещё не пролились, но уже дрожали на ресницах.

— Я боялась, — призналась она тихо, и её голос дрогнул. — Боялась, что ты прочитаешь это и поймёшь, что я… что я не она. Что я никогда не смогу быть такой, как твоя жена. Что ты сравнишь нас и…

— И что? — я взял её за руку, чувствуя, как она напряжена, как её пальцы холодны. — Что я уйду? Ева, я с тобой не потому, что ты — чья-то замена. Я с тобой потому, что ты — это ты. Со всеми твоими страхами, с твоим упрямством, с твоим молчанием, которое сейчас разрывает меня на части. Ты другой человек.

Она всхлипнула, и я притянул её к себе, обнимая так крепко, будто пытался удержать от падения в пропасть.

— Просто говори мне, — прошептал я в её волосы. — Всё и всегда.

Она кивнула, уткнувшись лицом в мою грудь, и я почувствовал, как её слёзы пропитывают ткань моей рубашки.

Мои пальцы запутались в её тёмных волосах, медлительно перебирая пряди. Прядь за прядью, будто я пытался распутать не только эти спутанные локоны, но и весь тот клубок недосказанности, что тянулся между нами уже слишком долго. Она окольцевала мой торс, впившись ладонями в спину и прижалась настолько сильно, что я почувствовал её рёбра. Они вдавливались в мою грудь, и это было почти больно, но я не отстранился.

— Покажи мне дневник, — попросил я, мягко отстранив её от себя, хотя каждая клетка моего тела протестовала против этого разрыва. — Пить не будешь?

Она едва заметно покачала головой, и мне захотелось забыть обо всём, просто укутать её в одеяло и сделать вид, что никакого дневника не существует. Но я не мог. Я направился за ней в спальню, и, идя следом, остановился в дверях гардеробной, прислонившись плечом к косяку, пока она копалась в ящиках среди разных свитеров и прочей одежды — её руки дрожали, пальцы цеплялись за ткани, отбрасывали их в сторону. Ева нехотя вытянула дневник из коричневой кожи и протянула его мне так, будто отдавала часть себя.

Взяв в руки, я пролистал несколько страниц. Дневник действительно принадлежал моей покойной жене — я узнал её почерк, эти нервные, вечно летящие буквы, которые когда-то казались мне такими красивыми. Четыре года назад, когда она умерла, я несколько раз видел его: на столе, на кровати, в тумбочке — но никогда не открывал его, соблюдая личные границы, тем не менее, Лилит всегда мне всё рассказывала… мне так казалось. Или я просто хотел так думать, чтобы не чувствовать себя слепцом?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На последних страницах слова были уже тревожными — почерк становился резче, буквы наезжали друг на друга, будто она писала в спешке, оглядываясь через плечо. Лилит писала о преследовании, но не называла имени и не описывала даже внешность — только страх, который сочился из каждой строчки, как гной из незаживающей раны. Засохшие капли крови, слез, из-за которых бумага заметно сморщилась, — я провёл по ним пальцем, и меня передёрнуло, будто я коснулся не бумаги, а её кожи, уже холодной.

Пробежавшись глазами, я закрыл его и аккуратно положил на туалетный столик в гардеробной.

— И ты хотела скрыть от меня такую улику? — спокойно спросил я, но это спокойствие было обманчивым.

— Массимо… — Эльсен быстро замолчала, явно стыдясь, и её щёки вспыхнули — этот румянец был не от смущения, а от стыда, который она пыталась проглотить.

Я выдержал паузу, давая ей возможность сказать что-то ещё, но она молчала.

— Проблема даже не совсем в том, что Лилит убили, ведь это было давно, — продолжил я. — А в том, что её убийца на свободе. На свадьбе Доминика и Офелии кто-то меня отравил этим ЛСП — или тебя хотели, кто его знает… может, это была репетиция, может, предупреждение, а может, просто ошибка.

Брюнетка подняла свои карие глаза и посмотрела на меня.

— Раз убийца на свободе, что ему мешает добраться до тебя? До Лорелей? — спросил я, и она прикусила губу. — Лорелей родила Лилит, может, он захочет и её потомка убить заодно, и от тебя избавиться, например.

— Массимо, ты говоришь какой-то бред, — она закатила глаза, стараясь оттолкнуть липкий страх.

Я подошёл ближе, и она невольно отступила на шаг, упёршись спиной в стену гардеробной.

— Этот психически больной человек на свободе, понимаешь? — я говорил тихо, глядя в глаза девушке. — Возможно, у него есть семья, которая даже не подозревает, на что он способен, и в один момент он эту семью просто… зарежет. Просто потому, что она окажется рядом. Потому что он больной, Ева

— Господи! Массимо, не надо говорить такие… — Ева закрыла лицо обеими руками, скривив губы и сморщив нос, и её плечи затряслись — она плакала беззвучно, но я видел, как слёзы просачиваются сквозь пальцы.

Я шагнул вплотную, настойчиво отвёл её руки от лица и заставил посмотреть на меня.

— Что ему мешает добраться до тебя? — спросил я, и мой голос был уже не спокойным, а тихим и страшным. — Скрывая это, ты просто убивала безопасность, которую я тебе даю. И безопасность дочери, которая для тебя стала родной. Я не прав по-твоему?

Она молчала.

Я тяжело вздохнул — так, что воздух вышел из лёгких с каким-то хрипом, будто внутри меня что-то надломилось, — и протёр ладонью лицо, чувствуя, как щетина царапает кожу, а усталость наваливается на плечи тяжёлым одеялом.

— Иди сюда, любимая.

Я наклонился и взял Еву на руки — одной рукой придерживая её за спину, другой под коленями, и она оказалась такой лёгкой, такой хрупкой в моих руках, что у меня внутри всё сжалось от нежности и от страха, который я старательно прятал глубоко-глубоко. Она обвила мою шею руками, уткнулась носом в изгиб плеча, и я почувствовал её тёплое, влажное, сбивчивое дыхание на своей коже. Я уложил её на мягкую кровать, и матрас прогнулся под нашим общим весом, принял нас в свои объятия. Коснувшись пуговиц своей рубашки, я расстегнул её одну за другой, а затем брюки, бросив одежду куда-то на кресло, где она осталась лежать бесформенной кучей.

Устроившись рядом с Евой, я прижал её к себе так крепко, насколько это было возможно, и укрыл нас одеялом, которое пахло стиральным порошком.

— Всё, успокойся, — прошептал я, и мой голос звучал глухо, будто из-под воды. Я начал массировать её спину круговыми движениями, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, которые постепенно начали расслабляться, как туго сжатая пружина. — Всё хорошо. Я усилю вашу с Лорелей безопасность настолько, насколько это возможно. И постарайтесь без меня никуда из дома не выходить, только в самых крайних случаях.

Она повернула голову.

— А охрана? — спросила она тихо.

Я помолчал, и тишина в комнате стала густой, почти осязаемой.

— Я не знаю, кто убийца, — пробормотал я, и эти слова дались мне тяжело, потому что признавать собственное бессилие всегда было для меня пыткой. — Это может быть кто-то из охраны, водителей, кто-то из моего персонала, а может, родственник или вообще незнакомый человек. Лучше перестраховаться. Я не хочу рисковать тобой и ребёнком.

Ева притихла, и я почувствовал, как её пальцы медленно, неуверенно нашли мою руку под одеялом, переплелись с моими. Я сжал её ладонь.

— Я не хотела, чтобы ты так переживал, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я думала, что справлюсь сама. Что если не буду тебя втягивать, то… — она запнулась, подбирая слова, — то всё как-то обойдётся.

Я повернул голову и посмотрел на её профиль.

— Обойдётся? — переспросил я на удивление без злости. — Ева, это так не работает. Мы не в кино, где герой в одиночку побеждает злодея. Здесь всё по-настоящему. И если с тобой что-то случится, я… — я замолчал, потому что слова застряли в горле, и вместо них я просто крепче прижал её к себе. — Просто не делай так больше. Хорошо?

Она слабо кивнула, и я почувствовал, как её тело наконец-то расслабилось. Я продолжал гладить её спину, и постепенно её дыхание стало ровнее, глубже, и я понял, что она засыпает.

***

По привычке я проснулся рано — ещё до того, как за окном начал сереть рассвет. Ева спала, повернувшись ко мне спиной, и развалилась на моей руке, которая, если честно, уже не слабо затекла, онемела от плеча до кончиков пальцев, но я не двигался, потому что боялся её разбудить. Её волосы разметались по подушке тёмным шёлком, одеяло сползло с одного плеча, обнажив гладкую кожу, и я смотрел на неё в полутьме.

Я с трудом выбрался из плена девушки и поправил одеяло на ней, чтобы ей не дуло. Она что-то пробормотала во сне, нахмурилась на секунду, а потом снова расслабилась, и я невольно улыбнулся. Уйдя в ванную, я привёл себя в порядок: принял расслабляющий, горячий душ — вода обжигала кожу, стекала по спине, смывая остатки сна и тревог, — и побрился, проводя станком по щекам медленно, тщательно, пока лицо не стало идеально гладким, без какой-либо щетины.

Одевшись в просто черные спортивные штаны, я бесшумно направился в кухню, ступая босиком по прохладному полу. Кофемашина сделала мне латте — с шипением, с тонкой струйкой пара, — и я добавил две ложки сахара, а ещё несколько шоколадных конфет, которые достал из верхнего ящика, где они лежали вперемешку с печеньем и прочими сладостями. Я слишком люблю сладкое — это, наверное, единственная моя слабость, которую я не пытаюсь скрыть.

После короткого завтрака — латте с конфетами, ничего больше, — я написал Блэйку, что приеду в офис немного позже обычного. Оставив телефон на журнальном столике — экран ещё горел, высвечивая отправленное сообщение, — я решил приготовить для Евы завтрак в постель.

Открыв холодильник, я окинул взглядом полки: яйца — она их не ест, вегетарианка, — но я всё равно на секунду задержал на них взгляд, будто по привычке. Взял пакет с молодым шпинатом, несколько помидоров черри, авокадо, банан, горсть замороженной малины и пакет миндального молока — она любит его больше обычного. Достал тосты — цельнозерновой хлеб, который она покупает сама, потому что не доверяет моему выбору, — и тостер, стоявший в углу столешницы, я им почти не пользовался.

Вроде, сначала смузи...

Я бросил в блендер очищенный, разломанный на куски банан, горсть малины, которая тут же окрасила белое дно чаши в бордовый, плеснул миндального молока, добавил ложку густого, янтарного, который медленно стекал с ложки, меда, и нажал кнопку. Блендер взревел, закрутил всё это в бешено вращающуюся массу, и через несколько секунд в чаше осталась гладкая, густая, розово-фиолетовая жидкость, которая пахла сладостью. Я перелил её в высокий стакан, и она осела на стенках.

Пока тостер поджаривал хлеб — золотистые ломтики, которые начали источать тёплый, ореховый запах, — я разложил на тарелке шпинат, нарезал помидоры черри пополам, и их сок брызнул на разделочную доску, оставив влажные следы. Авокадо разрезал ножом, провернул половинки, чтобы отделить косточку, и нарезал мякоть тонкими ломтиками — нежными, маслянистыми, с лёгкой зеленоватой поволокой. Когда тосты подрумянились, я выложил их на тарелку, сверху — авокадо, помидоры, шпинат, сбрызнул всё оливковым маслом, которое блеснуло на зелени, и посыпал щепоткой соли и перца — совсем немного, чтобы не перебить вкус.

Поставив стакан со смузи и тарелку на поднос — деревянный, с высокими бортиками, — я добавил туда же маленькую вазочку с оставшимися конфетами, потому что знал, что она улыбнётся, увидев их. Дойдя до спальни осторожно, чтобы не звякнуть посудой, я толкнул дверь спальни плечом и вошёл.

Ева всё ещё спала, но уже перевернулась на спину, и одеяло сползло до пояса. Я поставил поднос на прикроватную тумбочку и сел на край кровати, наклонившись к ней.

— Доброе утро, — прошептал я, касаясь губами её виска. — Я принёс тебе завтрак.

Мои губы прошлись в поцелуях вдоль лица Евы — от виска к скуле, от скулы к уголку губ, — и она завозилась под одеялом, что-то пробормотала сквозь сон, будто отмахиваясь. Я провёл ладонью по её волосам, и она неспешно открыла глаза, разлепляя ресницы, которые слиплись от сна, и посмотрела на меня мутным, ещё не сфокусированным взглядом.

— Завтрак? — сонным, тихим голосом спросила она.

Я снова поцеловал её в висок, чувствуя, как бьётся под кожей тонкая жилка.

— Он самый, — протянул я, отстраняясь на несколько сантиметров, чтобы увидеть её лицо. — Я через полчаса уезжаю.

— Всего через полчаса? Так мало?

Она обняла мою шею. Женские руки скользнули по плечам, пальцы запутались в волосах на затылке, и её веки вновь закрылись, будто она пыталась удержать этот момент, не дать ему уйти. Ева изучающе провела, будто впервые касалась, ладонями по моей обнажённой спине, по плечам, спустилась по прессу ниже, к самому краю спортивных штанов, а затем вновь поднялась, оставляя за собой дорожку мурашек. Эльсен закинула ногу, стиснув мои бёдра — горячую, тяжёлую, — и я почувствовал, как её бедро задело пах, и это случилось настолько внезапно и остро, что я стиснул зубы, сдерживая низкий, глухой стон, который всё равно вырвался откуда-то из глубины груди.

— Дорогая, ты хочешь, чтобы я опоздал? — спросил я, и голос прозвучал хрипло, будто я только что сорвал его на крике.

— Я хочу, чтобы ты остался со мной, — прошептала она.

Ева заставила меня лечь рядом — потянула за плечо, и я не смог отказать ей, да я и не хотел отказывать, — и я опустился на спину, чувствуя, как матрас прогибается подо мной. Она положила голову на мою грудь и вздохнула. Потом поднялась выше по моей груди, к ключицам и поцеловала в губы. Она лениво двигала губами, едва касаясь, будто пробовала на вкус, и я старался быть с ней в одном темпе, не нарушая её комфорт, хотя внутри меня всё горело, и каждый нерв требовал большего, но я держал себя в руках, потому что это утро было её.

— Ты что, побрился? — поинтересовалась брюнетка, открыв один глаз — карий, насмешливый, — и посмотрела на меня так, будто поймала на преступлении.

Я усмехнулся, чувствуя, как уголки губ тянутся вверх сами собой.

— Да.

— Обалдеть, — хихкнула Ева, её смех прозвучал легко. — Не помню тебя таким. Сразу помолодел лет на… семь.

Я закатил глаза.

— Я сделал тебе завтрак, а ты не ешь, — напомнил я, кивнув в сторону подноса на тумбочке, где смузи уже начал оседать, а тосты остывали.

Я начал щекотать девушку — сначала за один бок, потом за второй, — проводя пальцами по её рёбрам, по талии, по самым уязвимым местам, и слушал, как она возмущается, как вырывается, как её смех становится громче, почти истерическим.

— А ну перестань! Массимо! — кричала она, отбиваясь, но я не останавливался, трогая её за самые чувствительные места, заставляя извиваться подо мной. Она смеялась, вырывалась, толкалась — её ладони упирались мне в грудь, в плечи, — а потом она оказалась сверху, и я позволил ей это, потому что хотел увидеть, что она будет делать.

Ева сидела на моём торсе и часто дышала, успокаиваясь после щекотки. Её волосы растрепались, щёки покраснели, а в глазах плескалось что-то озорное, почти хулиганское.

— Тебя наказать за такое поведение следует! — бормочет она, держа мои запястья — её пальцы обхватывают их, но я с лёгкостью могу вырваться, и она это знает.

— Меня? — я приподнял бровь, изображая удивление.

С улыбкой я выбрался — одним плавным движением, почти незаметным, — и притянул Еву к себе так, что она всё равно нависала надо мной, но теперь стояла на четвереньках, прижатая лицом к моему лицу, и я крепко удерживал её за спину и бедро, чувствуя под пальцами её горячую кожу.

— Сил хватит, котёнок? — спросил я тихо с насмешкой, почти шёпотом.

— Это неравный бой, — взвыла девушка.

Я на несколько секунд поцеловал её в губы.

— Я всё равно тебя люблю, дорогая, — прошептал я, отстраняясь на секунду.

— Я тебя тоже, — она улыбнулась, но тут же добавила: — Но ты очень наглый!

 

 

Глава 45. Пополнение

 

Последние месяцы моя жизнь менялась так быстро и так грязно, что иногда я ловил себя на мысли: я больше не узнаю человека, который смотрит на меня сейчас из тёмного стекла кабинета. Всё началось с Евы. Когда я впервые увидел её, внутри не дрогнуло ничего: ни симпатии, ни привязанности, ни голодного мужского влечения, которое обычно вспыхивает раньше, чем я успеваю его подавить. Я смотрел на неё холодно, как на инструмент для достижения цели, который может оказаться полезным, и это было даже удобно. В моей жизни давно не осталось места для нежности, а тем более для женщин, которые ждут от меня чего-то, кроме денег или защиты.

Я думал только о себе и о Лорелей, которая каждый вечер цеплялась за мою руку так, будто я тоже мог однажды исчезнуть. Я уставал от её слёз сильнее, чем от ночных звонков и от людей, которые приходили в мой кабинет с просьбами, угрозами и деньгами. Когда Лорелей спрашивала своим тонким, дрожащим голосом: «Почему у меня нет мамы? Почему она меня бросила?» — у меня внутри сердце сжималось так болезненно, что я ненавидел весь мир. Я мог держать в руках чужую жизнь и решать, кому сегодня дышать, а тут стоял беспомощно перед ребёнком и не находил слов, которые не были бы ложью.

Ева показалась мне подходящим вариантом на эту роль. Не любовь, не жена, не слабость — женщина, которая сможет быть рядом с Лорелей, выдержит мой характер и не станет задавать лишних вопросов. В тот момент я думал об этом почти спокойно, как о ремонте в главном зале: есть проблема, есть цена, есть решение. Просить о таком Мэдисон я не имел права. Она пережила выкидыш, а я… я ушёл, как последний ублюдок. Я никогда не любил Мэдисон, но её беременность заставила меня взять ответственность за собственные действия, и эта ответственность оказалась тяжелее, чем я готов был признать. Я до сих пор помню, как закрылась за мной дверь и как тихо было в коридоре.

Я покачал головой, отгоняя эти мысли, и черкнул чёрной шариковой ручкой подпись на разрешении ремонта в главном зале. Давно пора было поменять цвет стен и диваны в приёмной — они изжили своё, как и многое в моей жизни, что я слишком долго делал вид, будто ещё держится.

Дневник Лилит я спрятал в сейфе за фальшивой панелью в стене кабинета, куда не лезли даже люди, которым я доверял настолько, насколько вообще можно доверять человеку с пистолетом за пазухой. Кожаный переплёт был тёплым от моих пальцев, хотя женщина, писавшая эти строки, умерла четыре года назад. Я всё ещё не решил, что с ним делать. Я провёл большим пальцем по корешку и закрыл дверцу. Замок щёлкнул мягко, но в тишине кабинета этот звук показался мне слишком громким.

Я бросил взгляд в сторону двери, проверяя, не собирается ли кто-то по ту сторону войти и помешать моим планам. В приёмной было тихо, только где-то в глубине здания гудел лифт, и от этого спокойствия у меня под кожей тянуло холодом. Я не люблю тишину: в моём опыте она чаще всего означает, что кто-то уже стоит за спиной. Я достал телефон и позвонил Маттео.

— Да? — спустя двадцать секунд ответил Моретти. Голос у него был сонный, но я знал, что он не спал.

— Тайлер смог отыскать хоть какую-нибудь информацию? — поинтересовался я и прижался губами к чашке со сладким латте. Кофе был почти остывшим, но сахар всё равно осел на языке, и я распаковал очередную шоколадную конфету. Я обожаю сладкое; это единственная слабость, которую я не скрываю. В мире, где любая привязанность превращается в рычаг давления, сахар кажется почти невинным грехом, и иногда мне нужно было хоть что-то, что не пахло кровью и деньгами.

— Пусто, — вздохнул мужчина по телефону. — Дело Лилит давно закрыто. Я отправлял людей в следственный отдел, и, что интересное, те люди, которые расследовали её смерть, умерли примерно два-три года назад.

Я перестал жевать. Конфета во рту вдруг показалась слишком приторной, и я отодвинул чашку на край стола.

— Все семеро?

— Да, каждый с промежутком около месяца. У них разные варианты: сбила машина, внезапная остановка сердца и передоз наркотиками.

Я удивлённо вскинул бровь, прожёвывая третью… или пятую конфету. Не считал. Сахар уже не помогал.

— Передоз? — переспросил я, хотя прекрасно слышал ответ.

— Я тоже удивлён.

— Это лучшая следственная группа, — недоумевал я. — Они бы никогда не принимали наркотики. Люди, которые годами копаются в чужих смертях, слишком хорошо знают, как выглядит передоз, чтобы добровольно стать его частью.

— Это было давно, никто разбираться не будет, — ответил Маттео устало.

Я смотрел в чашку с кофе так пристально, будто на тёмной поверхности могли проступить ответы, которых не было ни у кого. Взгляд у меня был пустой и холодный. Кофе давно остыл, но я всё равно держал чашку в руках, чувствуя, как тепло уходит из фарфора, и в этой тишине кабинета мне слышался только гул города за окном.

— Ты просмотрел фотографии, которые я тебе отправил? — спросил я, не поднимая глаз.

Я отправлял ему последние, самые тревожные страницы дневника Лилит. Не те аккуратные записи, где она прятала мысли между бытовыми мелочами, а те, от которых у меня под кожей тянуло холодом; строки, написанные так, будто она уже знала, что за ней придут и убьют.

— Да, я их распечатал, а Тайлер стёр все цифровые следы без возможности восстановления, — ответил Маттео ровным голосом.

— Превосходно. У тебя есть предположения?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Маттео замялся. В трубке стало тихо, и я представил, как он сидит в своём кабинете, смотрит на распечатанные страницы и понимает, что каждая новая деталь не приближает нас к правде, а только расширяет круг тех, кому могло быть выгодно молчание Лилит.

— Мы в тупике, — разочарованно сказал он. — Отец тоже не имеет предположений, кто мог её преследовать и убить.

Я медленно поставил чашку на стол, и фарфор звякнул о дерево слишком резко для такой тихой комнаты.

— Это может быть человек, который пытался убить Еву или меня на свадьбе?

— Мы не можем сопоставить факты. На свадьбе из чужих был только Рафаэль, и Доминик изо всех сил защищает честь своей жены. Даже если мы продолжим его обвинять, Офелия не поверит, а Доминик встанет на её защиту. Он скорее перегрызёт нам глотки, чем позволит кому-то тронуть её имя.

— Она его жена, я его понимаю, — я вздохнул, откидываясь в кресле. — Но сплетен много. Очень много.

— Доминик срать хотел на эти сплетни.

Я усмехнулся, выводя ручкой разные узоры на каком-то черновике. Линии получались резкими, почти царапающими бумагу, но ровными. Я ведь по образованию архитектор, как и Маттео.

— Пока оставим это дело на лучший момент, — решил я. — Но защиту усилить до максимума.

— Истерики Ливии и Софии были отвратительны, когда их заперли в домах, с GPS, с прослушкой и тотальным контролем охраны, — сказал Маттео раздраженно.

— Они остынут.

— Ливия, может, и да, а вот София будет до конца дней ненавидеть меня. Она уже смотрит так, будто я лично отнял у неё свободу и продал её за право сидеть в золотой клетке.

Я отмахнулся, хотя прекрасно понимал, что за каждой такой истерикой стоит страх, который девушки умеют прятать за яростью лучше мужчин.

— Она тебя не слушается от

большой

любви.

— Ты издеваешься?

Я засмеялся, коротко и без особого веселья.

— Они обе остынут и поймут, что так нужно для безопасности и мы так их любим, защищая.

— Я очень хочу тебе верить, — съязвил мужчина. — Мне пора.

— До связи.

Маттео первым сбросил звонок, и я ещё несколько секунд держал телефон в руке, потом решил зайти в Твиттер — не потому, что мне было интересно, что происходит в мире, а потому, что иногда чужие жизни кажутся безопаснее собственной. Первое, что мне попалось, — публикация Евы пять минут назад. На её плече уютно устроился щенок таксы шоколадного цвета; его большие тёмные глаза выглядели такими милыми и трогательными, что на секунду даже мой кабинет, пропитанный запахом кофе и старых бумаг, показался менее холодным.

Я зашёл в комментарии и увидел Маттео.

matteomor: Намекни Массимо, думаю, он не откажет.)

И обязательно эта скобочка. Я закатил глаза и написал Еве.

Массимо: Ты действительно хочешь эту собачку, милая?

Любимая: Да…

Массимо: Именно такую?

Она прислала ту же фотографию, и я почти увидел, как беззаботно она улыбается по ту сторону экрана.

Любимая: Ну ты посмотри на её глазки!

Массимо: Она на тебя похожа.)

Любимая: Да.

Любимая: Мы с Лоре хотим её.

Любимая: Пожаалуйста.

Я смотрел на эти сообщения дольше, чем следовало. Они ждали моего ответа, будто я мог сотворить чудо. И я написал:

Массимо: Забирайте.)

Любимая: Честно??

Массимо: Да, дорогая.

Любимая: Как же я тебя люблю.

Массимо: И я тебя.

Любимая: Когда приедешь с работы, ты её увидишь!

Массимо: Разумеется.

Любимая: Мы ждем тебя!

Меня ждут дома. Это… самое приятное.

***

Я сидел на заднем сиденье своего автомобиля, откинувшись на кожу так, будто она могла дать мне хоть немного тепла, и смотрел на город, который проплывал за тонированным стеклом — мокрые улицы, чужие лица, огни витрин, — но видел только небольшую фотографию в своих руках. На ней Ева спала, уткнувшись щекой в мою руку, и её лицо было таким спокойным, каким оно бывало только рядом со мной, когда она не думала о том, кем я был и что мне приходилось делать, чтобы эта тишина вообще существовала. Я не помню точно, когда я её сфотографировал; кажется, это было раннее утро, когда за окном ещё не рассвело, а в спальне было слышно только её дыхание. Я знал одно: красивое лицо Евы должно быть рядом со мной всегда. Не в телефоне, где всё можно стереть, взломать или украсть без возможности восстановления, а в моих руках, в бумаге, которую никто не сможет отобрать без кровопролития. Поэтому я приказал распечатать фотографию и вложил её в кошелёк, рядом с деньгами и карточками. Это место, где обычно мужчины хранят самое необходимое, а я хранил своё единственное слабое место.

Водитель вёл машину молча. Он знал, что вопросы задаю я, и что за неудачный вопрос можно потерять не только работу, но и что-то поважнее. Например, жизнь, честь или всё вместе. Его руки лежали на руле спокойно, глаза были прикованы к дороге. Я оторвал взгляд от фотографии и почувствовал, как внутри снова включается холод, который не выключался даже ночью — этому учили меня отец и Данте с самого раннего детства.

— По камерам никаких происшествий дома не произошло? — спросил я, хотя уже знал, что если бы что-то случилось, он бы сказал первым. Я без желания убрал фотографию обратно в кошелёк, и на секунду мне показалось, что я прячу не бумагу, а собственную слабость.

— Нет, босс, — скупо ответил мужчина спереди. — Только они купили щенка. По-моему, это такса.

Я кивнул, и в груди что-то вздрогнуло.

— Да, — сказал я. — О щенке я знаю. Что-то ещё?

Он задумался, и в зеркале заднего вида я увидел, как его брови на секунду сошлись. Такие люди, как он, думают быстро, но всё равно перебирают в голове каждый пункт, прежде чем ответить, потому что знают: моё спокойствие стоит дороже их слов.

— Нет, босс. Всё как обычно.

Я промолчал.

Как обычно.

В моём мире означало слишком многое: закрытые двери, люди с оружием, камеры в каждом углу, GPS в машинах, прослушка в телефонах и дети, которые рано или поздно начнут ненавидеть меня за то, что я называю безопасностью. Я смотрел на его затылок и думал о том, что где-то в доме сейчас Ева, наверное, сидит на полу с этим маленьким щенком, а Лорелей смеётся так, как умеют смеяться только дети, ещё не знающие, что мир может быть жестоким. И в этот момент я почти ненавидел себя за то, что моя любовь выглядит как замки, списки и постоянные приказы. Но я не умел любить иначе. Я слишком долго живу среди людей, которые улыбаются, пока в кармане у них лежит нож, и слишком хорошо знал, что самое дорогое всегда нужно прятать — иногда в сейф, иногда в кошелёк, иногда за стенами, которые никто не сможет перелезть.

Я снова достал фотографию, провёл большим пальцем по краю, чувствуя лёгкую шероховатость бумаги, и подумал о том, что если кто-нибудь когда-нибудь попытается отнять у меня мою женщину, моего ребёнка и даже щенка, то он узнает, что такое настоящая темнота. Я убрал фотографию, застегнул кошелёк и посмотрел в окно.

Дальше я ехал молча, потому что иногда молчание — это единственное, что остаётся от человека, который слишком хорошо умеет причинять боль.

Я вошёл в квартиру и, прислонившись плечом к стене, начал стягивать ботинки. В голове всё ещё крутились имена, строки и даты, которые складывались в узор слишком аккуратно, чтобы быть случайным. Я думал о дневнике Лилит, о человеке, который зачищал следы, о том, что где-то в этом городе кто-то до сих пор дышит и помнит то, что должен был забыть.

Настолько глубоко ушёл в свои мысли, что не сразу заметил, как вокруг моей ноги начал крутиться щенок. Маленькое тёплое существо обнюхивало подошву, тыкалось носом в шнурки и неуклюже перебирало лапами по паркету, и от этого звука —

цок-цок-цок

— у меня в груди что-то дрогнуло, будто я впервые за долгое время услышал что-то…

милое?

— Привет, дорогой, — Ева с улыбкой обняла меня, и я наклонился, целуя её в уголок губ. От неё пахло чем-то тёплым, домашним, и на секунду мне захотелось просто закрыть глаза и забыть обо всём, что ждало меня за дверью дома. Но я слишком хорошо знал, что забывать нельзя.

— Это девочка? — спросил я, бросив взгляд на щенка. Она всё ещё путалась у моих ног, и её хвост ходил из стороны в сторону так быстро, будто она боялась чего-то, если она перестанет вилять.

Лорелей подошла и взяла собаку на руки. Она держала её бережно, и в её глазах было столько радости, что я на мгновение почувствовал укол совести за все те вечера, когда она ждала меня с заплаканными глазами и вопросом, на который у меня не было ответа.

— Её зовут Мокко, — сказала дочь, обнимая щенка. — Она такая милая! И она уже умеет сидеть, я её научила, правда-правда!

Я присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и протянул руку. Щенок обнюхал мои пальцы, лизнул костяшку и посмотрел на меня своими тёмными глазами с каплей доверия. В моём мире никто не смотрел на меня так. Люди либо боялись, либо хотели что-то получить, и я давно привык к этому. Но эта маленькая собака не знала, кто я такой, и, наверное, именно поэтому мне вдруг стало легче дышать.

— Лорелей сама выбирала имя, — мягко ответила Ева.

Я посмотрел на дочь, на её лицо, светящееся от гордости, и улыбнулся. Я провёл рукой по голове Мокко, чувствуя под пальцами мягкую шерсть, и сказал:

—

Мокко.

Хорошее имя. Ей идёт.

Лорелей широко улыбнулась.

— Ты готовила что-нибудь? — поинтересовался я у девушки, хотя по квартире уже тянуло чем-то свежим, солёным и немного цитрусовым. Я всё ещё чувствовал на себе запах улицы, дождя и чужих сигарет, и этот домашний аромат казался почти неуместным в моей жизни.

Ева кивнула.

— Он лёгкий: гравлакс и сморреброд. Лорелей уже поела.

Я подозрительно посмотрел на Эльсен. В моём голосе, наверное, было больше холода, чем я хотел, но я ничего не мог с собой поделать: слишком давно привык проверять всё, что касается моих людей, даже их тарелки меня волнуют.

— Это же рыбные блюда.

— Ну да, — она пожала плечами так спокойно, будто я спросил о погоде.

— Но ты вегетарианка, — я повесил, ну, или бросил пиджак на спинку дивана, закатал рукава рубашки и сел за стол. Движения были резкими, и я сам слышал, как в них звенит раздражение, которое я обычно умел прятать лучше.

— Я поела салат.

— Из чего?

— Овощной.

— И ты этим наелась?

Ева поморщилась, и в этом движении было столько упрямства, что я почти усмехнулся.

— Не придирайся.

Я встал, даже не успев взять столовые приборы. Снял рубашку, чтобы её не запачкать, потому что я способен на это, и повесил её туда же, где и пиджак. Прохладный воздух коснулся кожи, и на секунду я почувствовал себя голым не только физически — будто она видела во мне то, что я старательно прятал за приказами и спокойным тоном.

— Что ты делаешь? Ты даже не поел!

— Я не сяду есть, пока не поешь ты.

— Массимо, я…

— Я сделаю тебе рис с овощами и тофу. Не возмущайся.

Она опустилась на стул и тяжело вздохнула. За это я, наверное, был благодарен ей больше, чем за всё остальное. Я принялся промывать рис и необходимые овощи. Руки двигались достаточно быстро, поэтому нарезка не заняла слишком много времени. Вода стучала по дну кастрюли, нож ровно ложился на доску, и в этом механическом ритме я постепенно расслаблялся. Но Лорелей бегала вокруг кухонного островка с щенком, и тот пискливо тяфкал, когда она пряталась за углом, а он находил её и убегал. Мокко путался под ногами, цокал когтями по полу, и я ловил себя на мысли, что боюсь случайно на него наступить.

— У тебя ужин сейчас остынет, — Ева обняла меня со спины, её ладони легли поверх моего пресса. — Холодный будет.

— Холодная будешь ты, если твой рацион состоит из одних смузи и салата.

Она громко цокнула. Я почувствовал, как её пальцы чуть напряглись на моей коже, и это было так приятно — знать, что она злится на меня за такую ерунду.

— Меня устраивает такой образ жизни.

— Меня не устраивает.

— Массимо.

— Я не заставляю тебя есть мясо, но полноценно питаться ты должна. Я способен обеспечить тебя и всю нашу семью, чтобы никто голодным не остался.

— А кто голодный? — Ева выгнула бровь, скрестила руки на груди и прислонилась спиной к столешнице слева от меня. — Щенку мы купили всё необходимое. У него есть миски, хороший корм, две лежанки и игрушки. Лорелей тоже ничем не обделена.

— Зато ты питаешься так, будто еды дома нет.

— Ты слишком тревожишься.

— Я всё сказал.

Девушка, поняв, что спорить со мной бесполезно, просто потянулась, облокотилась на моё плечо и поцеловала меня в щеку. Её губы были тёплыми, мягкими, и мне они показались слаще обычного.

— Спасибо за заботу, — сказала она.

— По-другому не могу, — ответил я.

***

Чудом мне удалось заставить Еву съесть небольшую порцию. Она сопротивлялась так, будто рис с овощами и тофу были не едой, а очередным моим приказом, который она обязана оспорить, но я слишком хорошо умел ждать и слишком хорошо знал, когда нужно просто поставить тарелку перед человеком и не отводить взгляда. Когда она наконец сдалась и взяла вилку, я почувствовал странное, почти животное удовлетворение — не победу, нет, что-то более глубокое и пугающее. В моём мире люди умирали за меньшее, чем тёплый ужин, а тут я сидел напротив женщины, которая была готова спорить со мной из-за салата, и понимал, что готов держать её в этой квартире не только охраной и камерами, но и вот такими маленькими порциями заботы, которые она так упрямо отвергала.

После невероятно вкусного ужина, из-за которого я готов был расцеловать свою будущую жену, я сделал себе и ей кофе. Она пила его без всего и листала какие-то фотографии в телефоне, а я, как всегда, пил исключительно со сладким. Две ложки сахара — этого недостаточно, поэтому пиала шоколадных конфет и коробка небольших кексов удовлетворили меня лучше любого ужина. Я разворачивал конфеты одну за другой, чувствуя, как сахар оседает на языке и на секунду заглушает ту горечь, которая всегда оставалась где-то на дне горла. В детстве я ел сладкое, потому что его было мало; теперь я ел его, потому что оно было единственным, что не требовало от меня быть жестоким.

— Я впервые встретила мужчину, который без сладкого и дня прожить не может, — Ева улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что мне захотелось отвернуться.

— В офисе всегда у меня большая ваза разных конфет, и половину я съедаю. Персонал пополняет её постоянно.

— А какая ваза в высоту?

Я задумался, разворачивая очередную конфету из фантика. Бумажка тихо шуршала в пальцах, и этот звук казался почти интимным в тишине кухни.

— Если не ошибаюсь, то около одного фута и семи с половиной дюйма. Может, чуть больше. Не помню.

— Не мало…

— Зато очень вкусно.

Лорелей подбежала к столу и взяла кекс. Она держала его двумя руками, как самое большое сокровище, и её лицо светилось той простой радостью, которую я давно разучился понимать.

— Мокко, ты будешь? — она протянула его щенку.

Я отодвинул руку дочери с кексом от собаки. Движение получилось резче, чем я хотел, и на секунду в глазах Лорелей мелькнуло что-то похожее на испуг. Я ненавидел этот взгляд. Я готов был убивать за то, чтобы моя дочь никогда не смотрела на меня так, но иногда мне казалось, что я сам был главным источником этого страха.

— Ей такое нельзя.

— Почему?

— Ну, им плохо будет, — короткими и понятными для четырёхлетнего ребёнка предложениями сказал я. Не думаю, что она поймёт, если я начну объяснять ей каждый нюанс. В моём мире даже шоколад мог стать причиной смерти, и от этой мысли у меня под кожей снова потянуло холодом. — Лучше дай ей специальную вкусняшку для собак.

— Она в шкафчике справа от раковины, — подтвердила Ева, не отрываясь от телефона. — Только совсем немного.

Лорелей кивнула и побежала к шкафчикам. Я наблюдал за ребёнком. Она осторожно насыпала в руку подушечки и дала щенку, вытянув руку. Мокко обнюхала её ладонь, лизнула пальцы и взяла угощение так аккуратно, будто понимала, что перед ней ребёнок.

— Ты такая милашка, — девочка продолжала радоваться.

Я улыбнулся. Улыбка вышла кривой, но искренней, и я почувствовал, как мышцы лица непривычно тянутся.

— Ты сама рада появлению щенка? — спросил я Еву.

Она оторвала взгляд от телефона.

— Конечно, — сказала она. — Теперь в доме нас стало чуть больше.

Я откинулся на спинку стула и взял ещё одну конфету.

— Может, скоро у нас появится ещё кто-нибудь, — её горячая рука коснулась моей, сплетая пальцы. Я почувствовал, как под её кожей бьётся пульс.

— Ты уверена? — я сжал руку Евы, может, чуть сильнее, чем следовало.

— Думаю, да… — она сказала это тихо.

Я смотрел на её пальцы в своих, на тонкие косточки и нежный маникюр, и думал о том, что где-то в сейфе лежит дневник Лилит, а в городе — человек, который слишком аккуратно зачищал следы. Слишком много...

Я не мог принести в этот дом ещё одну жизнь, пока не знал, откуда тянется эта тень. Я не могу подвергать семью опасности.

— Мы вернёмся к этому разговору чуть позже, — сказал я холодно.

Она разочарованно прикусила губу.

— Конечно.

— Давай я разберусь с ситуацией по поводу многочисленных смертей, а потом будем планировать. Мне бы не хотелось подвергать тебя опасности, особенно когда ты будешь в положении. — Я говорил ровно, почти спокойно, но перед глазами у меня стояли страницы дневника и лица тех людей, которых уже не было.

Девушка понимающе кивнула.

Я отпустил её руку и повернулся к дочери.

— Лорелей, у меня во внутреннем кармане пиджака есть для тебя подарок. Беги возьми и неси сюда, я помогу.

Девочка, услышав слово «подарок», побежала к моему пиджаку, висящему на диване. Она покопалась в нём, ища внутренний карман, и вытащила бархатный футляр. Её маленькие пальцы были такими осторожными.

— Что это, пап? — она подошла ко мне с футляром.

Я взял коробочку и открыл её. Внутри на тёмном бархате лежала золотая цепочка с подвеской в виде сердца с откидной крышкой. Металл блеснул в свете кухни, и на секунду я подумал о том, что всё, что я могу дать своей дочери, — это красивые вещи и обещание, что за её спиной всегда буду стоять я. Я достал цепочку и показал дочери.

— Носи её всегда, и помни, что я всегда с тобой.

Я подвинул волосы дочери в сторону и аккуратно помог ей надеть цепочку. Замок щёлкнул тихо, почти неслышно. Она открыла сердце и посмотрела на него.

— Что тут написано?

— Моей любимой дочери, — улыбнулся я, и улыбка вышла мягче, чем я ожидал.

— Спасибо, папуль!

Она потянула руки, и я обнял её, поцеловав в макушку. Она обхватила мою шею, и я на секунду закрыл глаза, вдыхая запах детского шампуня.

— Иди спать ложись, мы с мамой тоже идём.

Лорелей кивнула, подозвала Мокко и пошла в свою комнату. Щенок семенил рядом, и его когти тихо цокали по полу. У двери она обернулась.

— Спокойной ночи, мам, пап.

— Спокойной ночи, — ответил я, и когда дверь за ней закрылась, ещё несколько секунд смотрел на неё, чувствуя, как в груди остаётся что-то тёплое и в то же время тяжёлое. Я достал из кармана телефон, увидел на экране непрочитанное сообщение от Маттео и убрал его обратно.

Не сегодня.

Я поднялся со стула и взял Еву за талию, чувствуя под ладонями тепло её тела сквозь тонкую ткань, и повёл в спальню. В коридоре было тихо, только где-то за стеной Лорелей уже возилась с Мокко.

— Я соскучился, — сказал я честно.

— Сильно? — Ева обернулась через плечо, и в её глазах было столько возбуждения, что у меня свело челюсть.

— Очень сильно.

Мои ладони надавили на её талию, и я заставил её лечь на кровать. Матрас прогнулся под ней, шёлк платья пополз вверх, обнажая бедро. Я упёрся локтями по обе стороны от её головы и впился в её губы, сразу глубоко, без нежности. Ева выдохнула мне в рот, её пальцы вцепились в мою рубашку, и я почувствовал, как она подаётся ко мне всем телом. Я углублял поцелуй, пока в груди не стало тесно от её вкуса, пока её дыхание не сбилось, а моё собственное не стало тяжёлым и злым.

Она отстранилась первой. Её губы блестели, щёки горели, а взгляд был таким, будто она уже знала, чем всё закончится.

— Массимо, — выдохнула Ева.

— Ммм? — Я склонился к её шее и провёл носом по коже, вдыхая её запах. Она пахла духами, тёплой кожей и тем самым упрямством, которое я находил одновременно раздражающим и невыносимо притягательным.

— Купишь мне новый телефон?

Я усмехнулся, и усмешка вышла низкой, почти беззвучной. В нашем мире за всё платят, и она это знала. И сейчас, с её бедром под моей ладонью и её дыханием на моей щеке, я собирался назвать такую цену, от которой у неё подогнутся колени.

— Заработай и куплю, — сказал я и слегка прикусил её шею.

Ева ахнула, её тело дёрнулось подо мной, и я почувствовал, как она сжала мою рубашку крепче. Внутри меня что-то довольно оскалилось. Я любил этот момент — когда женщина ещё думает, что торгуется, а на самом деле уже лежит под моими условиями.

— А как? — спросила она, и голос у неё был хриплый, будто ей было мало воздуха.

Я поднял голову и посмотрел ей в глаза. В спальне было темно, только свет из окна ложился на её лицо бледной полосой. Я хотел, чтобы она видела меня. Хотел, чтобы запомнила, кто именно ставит правила.

— Несколько раз принять мои пальцы и мой член, — сказал я спокойно, и от этого тона у неё расширились зрачки.

Она не ответила. Ей и не нужно было. Я снова наклонился к её губам, но целовать не стал — провёл языком по нижней губе, чуть потянул зубами, а потом спустился ниже. Моя рука легла на её бедро, поднялась выше, собирая шёлк платья, и Ева выгнулась, когда я добрался до тонкой полоски ткани. Я не торопился.

Я не собирался терять контроль. Я собирался взять её так, чтобы она потом ещё долго не могла вспомнить собственное имя.

 

 

Эпилог

 

Майский вечер в Бруклине выдался настолько мягким, что казался почти чужим этому городу — будто кто-то на пару часов выключил грязь, спешку и вечное напряжение улиц. В Ботаническом саду это чувствовалось особенно остро: воздух был густым от цветочной сладости, дорожки блестели после дневной влаги, а свет фонарей ложился на листья так осторожно, словно боялся их разбудить. Я мог бы выкупить сад целиком, огородить его людьми, закрыть входы и сделать вечер стерильно безопасным, но именно этого мне и не хотелось. В последнее время вокруг меня слишком многое напоминало клетку — даже когда я сам держал ключи. Поэтому я взял всего три билета: себе, Еве и Лорелей. Три билета, за которые я заплатил как обычный человек, пусть даже охрана держалась в тени и я каждые несколько минут ловил себя на том, что машинально проверяю выходы.

Убийцу так и не нашли. Всё затихло слишком подозрительно — не так, как затихают, когда опасность прошла, а так, как затихают перед тем, как кто-то снова нажмёт на курок. Я знал это чувство: оно жило у меня под кожей, тянуло за затылок, заставляло просыпаться среди ночи и прислушиваться к тишине дома. Но сегодня я запретил себе думать об этом. Не ради себя — ради них. Ради Лорелей, которая за последние недели стала слишком внимательно смотреть на взрослых, и ради Евы, которая улыбалась, зная, что я могу всё испортить одним неверным словом.

Сегодня в саду был большой фестиваль цветения сакуры. Розовые лепестки висели над дорожками облаками, и ветер иногда срывал их вниз, заставляя людей на секунду поднимать головы. Я привёл сюда своих девочек, чтобы они хотя бы на вечер выдохнули. Чтобы Лорелей смеялась, как и положено ребенку, а Ева перестала быть настороже.

И ещё я хотел сделать Еве предложение. Кольцо лежало в кармане черных джинс, маленькое и тяжёлое. Я не боялся крови, денег или чужих угроз. Но когда думал о том, что скажу ей, во рту становилось сухо.

— Папа, можно сладкую вату?

Лорелей дёрнула меня за руку и потянула в сторону небольшого ларька, где над прилавком кружился розовый сахар, липкий и яркий, как её сегодняшнее настроение. Я посмотрел на её пальцы, сжимавшие мою ладонь, и на секунду почувствовал странную, почти болезненную нежность. В этом ребёнке было всё, что во мне ещё оставалось чистого. И всё, что я мог потерять, если допущу ошибку.

— Можно, — сказал я, и голос вышел спокойнее, чем было внутри.

Я скользнул взглядом по Еве. Она стояла чуть в стороне, в свете фонарей, и ветер трогал её волосы.

Лорелей утянула меня к ларьку с такой решимостью, будто от этой сладкой ваты зависела вся её жизнь. Её маленькая ладонь цеплялась за мою руку, и я шёл за ней, чувствуя, как во мне раздражение от толпы и привычная настороженность постепенно отступают перед чем-то более простым и оттого почти болезненным. Ева догнала нас, схватила меня за локоть и широко улыбнулась — так, что в её глазах на секунду отразились огни фонарей и розовые лепестки сакуры.

— Здесь очень красиво, Массимо, — в очередной раз повторила она, и в её голосе было столько искреннего удовольствия, что я забыл, как обычно считаю выходы и лица вокруг. — Нам нужно здесь чаще бывать.

— Мы будем везде, где тебе понравится, — ответил я и сам услышал, насколько серьёзно это прозвучало.

Я уже тянулся поцеловать Еву, чувствуя тепло её тела и то, как она чуть подалась ко мне, но наша очередь подошла слишком не вовремя. Я опустил взгляд на Лорелей, которая нетерпеливо подпрыгивала рядом, и спросил:

— Тебе с каким вкусом?

— А какие есть?

Она попыталась дотянуться до витрины, но её роста не хватало, чтобы разглядеть яркие картинки. Я подхватил её на руки, и она сразу стала тяжелее, чем казалась, — тёплый, живой вес, который всегда напоминал мне, насколько хрупким может быть всё, что я люблю. Лорелей вцепилась мне в плечо и принялась изучать шоколад, ваниль, клубнику и ягоды, и в её глазах было столько сосредоточенности, будто она выбирала не вкус, а судьбу.

Когда она выбрала микс из банана и шоколада и получила свою заветную вату, она едва не утонула в ней — розово-белый шар на палочке вышел таким большим, что закрывал половину её лица. Лорелей побежала впереди, и я невольно напрягся, но заставил себя не дёргать её назад. На её руке был специальный браслет, по которому я мог отследить каждый шаг, и это немного успокаивало. К тому же она то и дело оборачивалась, что-то показывала нам и ждала, когда мы её догоним. Я смотрел на неё и думал, что в этом ребёнке слишком много света, и что я сделаю всё, чтобы этот свет не погас.

— Ты что-нибудь решил? — спросила Ева, и я опустил на неё взгляд.

— По поводу?

— Например, завести второго ребёнка? Только уже общего и…

Я покачал головой и обнял её за талию, притягивая ближе. Внутри что-то от того, как отчаянно она хотела заглянуть в будущее, которое я уже строил, но пока не мог ей показать.

— Ева, ты очень сильно торопишься, — сказал я мягко, но с той твёрдостью, к которой она привыкла. — Мы всегда успеем сделать и второго, и третьего. Я хотел сначала… пожить для нас двоих.

— Может, ты и прав.

— Давай обсудим это к концу лета?

— Почему к концу лета?

Бля…

Потому что я, чёрт возьми, планировал свадьбу в конце июня, июль должен был стать нашим медовым месяцем, а август — семейным отпуском. Кольцо лежало во внутреннем кармане пиджака и казалось тяжелее пистолета. Но я не мог сказать ей это сейчас, посреди сада, среди людей, под розовыми лепестками, когда она смотрела на меня так, будто я был единственным человеком, которому она верила. Хотя может это и так.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Эээм… — мои глаза забегали по саду, и я ненавидел себя за то, что не могу просто сказать правду. — Хочу, чтобы ребёнок родился в конце весны. Да. Пусть он будет тельцом или…

Кто идёт до тельца? Овен? Рыбы? Я не помнил и в этот момент готов был проклясть всё и всех, кто находится поблизости.

Ева презрительно выгнула бровь, остановилась и скрестила руки на груди. В её взгляде было столько недоверия, что мне стало почти смешно, если бы не было так паршиво.

— С каких пор мужчин волнует знак зодиака?

Я ничего лучше не придумал, дорогая, прости меня.

Внутри я уже извинялся, зная, что этот вечер должен закончиться не ложью, а совсем другим вопросом. Но сейчас я только посмотрел на неё, чувствуя, как под её взглядом становится тесно в собственной коже, и сказал:

— Давай без вопросов, милая.

Девушка лишь закатывает глаза, и в этом движении столько знакомого мне недовольства, что я почти слышу, как она мысленно составляет список моих прегрешений.

— Дома поговорим, — бросает она через плечо, и я на секунду напрягаюсь, как мальчишка, которого поймали за хулиганство.

Она собралась меня отчитывать? За ложь про знак зодиака, за неуклюжую попытку выиграть время, за то, что я не умею просто сказать: «Я хочу жениться на тебе, и мне плевать, что для этого нужно перевернуть весь этот чёртов город».

Я смотрю ей вслед и тяжело вздыхаю.

Постепенно темнеет, и сад меняется вместе с небом. Розовые лепестки сакуры становятся пепельными в сумерках, фонари горят ярче, а воздух делается прохладнее, будто кто-то невидимый опускает на плечи влажную ткань. Лорелей уже наелась своей сладкой ваты и напилась воды, которую я нёс с собой в рюкзаке — там было всё, что может понадобиться: вода, салфетки, кофта, если ей станет прохладно, и ещё пара мелочей, о которых она даже не догадывается.

Дочь бегает на детской площадке с другими детьми, и её смех доносится до меня сквозь шум толпы, тонкий и чистый, как стекло. Я смотрю на неё и одновременно замечаю, как наш охранник держится в тени деревьев, не приближаясь, но и не исчезая из виду.

Нельзя расслабляться до конца, даже когда всё вокруг пахнет цветами и кажется, что проблемы остались где-то за оградой.

Я решаю отвести Еву в чуть более укромное место, где толпа не будет задевать нас плечами, а свет фонарей не станет выхватывать лица.

— Я тебе кое-что покажу, — говорю я, и в её взгляде мелькает любопытство, смешанное с настороженностью, которую она так и не научилась от меня прятать.

Я веду её к небольшому мосту, над которым склоняются сакуры, и вечернее небо, полное звёзд, кажется таким глубоким, что в нём можно утонуть. На мгновение я позволяю себе просто стоять и смотреть на неё, на то, как ветер трогает её волосы и как она щурится, будто ждёт подвоха. Я слишком часто приносил ей плохие новости, чтобы она привыкла ждать хороших.

— Ты помнишь, как мы познакомились? — спрашиваю я, и голос выходит тише, чем я планировал.

Она улыбается, и в этой улыбке столько всего, что у меня сжимается горло.

— Это невозможно забыть. Ты был таким… наглым.

Я усмехаюсь.

— Ева, понимаешь… — начинаю я, и слова даются тяжелее, чем любой приказ, который я отдавал за последнее время. — Я не умею говорить красиво, хотя пытался придумать что-то необычное, но… Ты же знаешь, что я тебя люблю?

— Конечно, — отвечает она, и её голос звучит так просто и уверенно.

— И поэтому я бы хотел… — Я медленно достаю из кармана бархатную коробочку с кольцом, сделанным на заказ около месяца назад, и опускаюсь на одно колено. Камень на мгновение ловит свет фонарей, и я вижу, как в её глазах отражается красный отблеск. — Чтобы ты стала моей женой до тех пор, пока естественная смерть не разлучит нас.

Я открываю коробочку, и платина холодно блестит в полутьме, а посередине горит бирманский рубин, окружённый дорожкой бриллиантов. Ева замирает на мгновение, и в этой паузе я успеваю подумать, что сейчас мои пальцы слегка дрожат. Я не ожидал, что буду так сильно нервничать.

Девушка прикрывает рот обеими руками и едва заметно кивает, и этого движения мне хватает, чтобы понять, что весь мой тщательно выстроенный мир только что стал другим.

Я надеваю на неё кольцо, чувствуя, как её пальцы дрожат в моих, поднимаюсь и, притянув к себе, глубоко целую её в губы.

В этот момент где-то далеко смеётся Лорелей, охранник остаётся тенью среди деревьев, а убийца, которого так и не нашли, всё ещё где-то существует, но всё это вдруг перестаёт иметь значение. Я держу в руках женщину, которая согласилась связать со мной жизнь, и понимаю, что до неё я был человеком, у которого было всё, кроме смысла.

И лишь моя дорогая невеста по имени Ева Эльсен, которая совсем скоро станет Аристон, помогла обрести моим мыслям свободу. Кем я бы был, если бы не встретил её? Я был бы ублюдком. Однако на этом наша история не заканчивается...

Конец

Оцените рассказ «Плотское влечение»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 26.09.2026
  • 📝 1444.3k
  • 👁️ 5
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Renard

Пролог


Лина
Я стояла на крыше здания отеля в Нью‑Йорке — на самой кромке, где ветер срывал дыхание и швырял волосы в лицо, будто пытался унести меня прочь, туда, где нет ни прошлого, ни вины, ни этой невыносимой тяжести. Дедушка пригласил меня сюда спустя три года моего исчезновения. Дядя Марио, к...

читать целиком
  • 📅 17.12.2025
  • 📝 1592.1k
  • 👁️ 5
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Мари Лучкина

Глава 1: Прошлое всегда наступает на пятки


Мисс Габриэлла Бьянко
Тогда
Сердце стучало, готовое выпрыгнуть из груди или, скорее, разорвать ее. Я бы не согласилась на эту авантюру, на свой сумасшедший план, который готовила несколько месяцев, если бы не моя дочь Эмилия, которую я безумно любила, нес...

читать целиком
  • 📅 12.01.2026
  • 📝 1245.4k
  • 👁️ 4
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Айседора Сен-Дени

Пролог


Вино ударило в голову, и мир вокруг покачнулся, будто асфальт под ногами вдруг решил стать жидким. Я сжимала складной нож, стыренный из ящика в общаге, так сильно, что пальцы онемели, и лезвие казалось продолжением ладони — холодным, неправильным, чужим. Сердце колотилось слишком быстро, не...

читать целиком
  • 📅 06.11.2026
  • 📝 1080.2k
  • 👁️ 8
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Вирджиния Царь

Вступление


В нашей семье никто не был чудовищем.
Просто все спасались, как умели.
Иногда — друг от друга.
Аноним.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍




Глава 1


«Самое страшное — не потерять любовь.
Самое страшное — осознать, что она в...

читать целиком
  • 📅 30.12.2025
  • 📝 762.8k
  • 👁️ 9
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Ана Рич

Предупреждение


В романе «Голод» содержатся сцены, включающие:
Психологическое насилие; сексуальное доминирование и неоднозначное согласие; физическое насилие; преследование и нарушение границ; антигерой с аморальной природой; эмоциональная зависимость и власть через чувства; темы семейного абъюза...

читать целиком