Не позволяй сломать меня aka Как меня ебали

Вступление

В нашей семье никто не был чудовищем.

Просто все спасались, как умели.

Иногда — друг от друга.

Аноним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1

«Самое страшное — не потерять любовь.

Самое страшное — осознать, что она всё

ещё есть, даже когда всё кончено.»

Как сказали бы классики, утро начинается не с кофе. Оно начинается с отражения в зеркале — безмолвного, но беспощадного. На лице — следы разочарования и жалости к самой себе. Солёные потоки слёз будто разъели её до болезненной красноты. Даже несмотря на жжение и боль, я не могла остановиться. Днём я умывалась слезами, а в мыслях снова и снова теряла всё, что так бережно выстраивала — кирпичик за кирпичиком, веря каждому слову, как прочному основанию.

С наступлением ночи плач уступал место бессоннице, кошмарам и полумраку, который прокрадывался под одеяло, напоминая: я здесь главный. Лицо в зеркале казалось чужим — словно на меня надели маску против воли. Я верила, что после всего, что случилось пять лет назад, мне больше никогда не придётся чувствовать такого отвращения к себе. Но жизнь, как всегда, диктовала свои правила. Даже мысли о Джорджи больше не вытаскивали меня из той ямы, в которой я оказалась.

Прошло чуть больше недели, как я живу в родительском доме у реки — теперь уже доме Аны. Она и Джорджи уехали через два дня, оставив меня наедине с собой. Я позволила сыну выбирать самому, и он решил вернуться с Аной.

Казалось, стоит остаться одной — и станет легче. Но я снова ошиблась. По вечерам я выходила на прогулки, рассматривала берёзы вокруг дома — как мы делали когда-то с мамой. В темноте деревья тянулись вверх, тонкие, холодные, как призраки. Но они больше не пугали меня, как в детстве. Напротив, в их неподвижности было что-то утешающее.

Ночи стояли чёрные, ветреные, пугающе тихие. Звёзды в хаотичном беспорядке завораживали, отрывая от мыслей. Я могла бродить часами, не думая ни о чём. Но стоило вернуться домой — и всё возвращалось. Иногда даже сильнее, чем прежде.

Я проваливалась в это состояние день за днём — как в трясину. Внешне всё было спокойно: река, тени деревьев, запах сырой земли. Но внутри — вязкая, немая безысходность. Я тонула.

Кейт поняла всё без слов. Я пыталась объясниться, сбилась, расплакалась — и она лишь сказала:

— Возьми столько времени, сколько нужно.

Работа и вечерние прогулки были единственными вещами, которые помогали мне не задохнуться. Первые дни я делала задачи на автомате, но вскоре начала теряться в чертежах, и, пусть на мгновение, дышать полной грудью — будто всего этого никогда не было. Тогда я попросила Кейт загрузить меня по максимуму.

С приближением Рождества, до которого оставалась всего неделя, исчезли даже самые стойкие полевые цветы. Дул резкий, колючий ветер, который срывал с деревьев последние листья и гнал их по серой, измятой волнами поверхности реки. В такие промозглые дни, когда по небу бежали тяжёлые, свинцовые тучи, я подолгу стояла у берега, наблюдая, как вода закручивает листву в хаотичном, будто нарочно бессмысленном танце. Домой я возвращалась только тогда, когда переставала чувствовать руки и ноги. До сих пор удивляюсь, как я не заболела.

Каждый день я разговаривала с Джорджи и Аной. С каждым звонком мне становилось всё труднее улыбаться сыну и находить объяснение, почему мама пока не может вернуться.

Ана, как всегда, не чувствовала границ. При каждом удобном случае она поднимала тему, которую я даже мысленно не решалась называть по имени.

— Он каждый день стоит у нашего дома, — говорила она. — Ждёт, надеется… просто поговори с ним, выслушай. Он ведь…

Но я не хотела слышать даже звука его голоса. Мне хватало голосовых сообщений и смс, что приходили до того, как я его заблокировала.

Кейт была на моей стороне. Он донимал и её: приходил в офис, задавал вопросы, просил помочь, умолял о встрече. Но Кейт не была бы собой, если бы позволила этому случиться. Она охраняла меня, как цербер. Один раз, по её словам, даже не выдержала и послала его к чёрту — была готова к увольнению. Так бывает, когда твоя подруга — упрямая идиотка, влюбившаяся в лживого начальника, а тебе приходится разгребать последствия.

Телефон на столе завибрировал, вырывая меня из чертежей нового отеля. Кажется, сеть принадлежала Теодору — наследство, доставшееся ему от отца.

Хоть как человек он вызывал у меня стойкое неприятие с самой первой встречи, отрицать не буду: в вопросах дизайна наши взгляды совпадали удивительно точно.

После нашего далеко не идеального знакомства ему, похоже, всё же пришлась по вкусу моя работа над его домом. С тех пор все новые проекты он без лишних колебаний передавал мне. Хочется верить, что не из-за какого-то странного чувства вины — которое, впрочем, едва ли знакомо людям с его напористыми, нахальными манерами.

Я набрала в грудь воздуха, на мгновение прикрыла глаза и потёрла их, пытаясь стереть не только сонливость, но и гнетущую тяжесть последних дней. Лишь после этого нажала “принять вызов”.

— Привет, — сказала я, поднося телефон к уху.

— Привет, ямочка, — прозвучал в динамике радостный голос Тима.

Я неосознанно улыбнулась — уголком губ, едва заметно.

— Я же просила не называть меня так, — проговорила я с притворной серьёзностью.

— Слушай, мне звонила Кейт, — перебил он, проигнорировав моё замечание.

— Ну конечно, — я устало цокнула языком.

— Она просто переживает за тебя.

Я тяжело выдохнула.

— Я знаю… — голос дрогнул. — И…

— Эй, — мягко прервал Тим, — ты же знаешь, я рядом. Расстояние — не повод держать все в себе. Звони. Рассказывай. Или просто молчи. Или плачь. Я всё выслушаю.

На последнем слове он тяжело вздохнул.

— Я знаю, — прошептала я и кивнула, хотя он не мог меня видеть. Наверное, к счастью — потому что по моей щеке уже скатилась первая слеза.

— Ты плачешь, — сказал он тихо.

— Прости, — всхлипнула я.

— Всё настолько плохо?

— Гораздо хуже, чем просто плохо.

— Он обидел тебя?

Я кивнула ещё раз, но ничего не сказала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хочешь, созвонимся по видео? Ты мне всё расскажешь. К тому же я уже начинаю забывать, как ты выглядишь.

— Лучше приезжай, — выпалила я, не обдумав.

Повисла пауза.

— Эээ… — он, кажется, растерялся.

— Прости, я не хотела отрывать тебя от работы.

— Нет, нет, — быстро перебил Тим. — Я приеду. Возьму отпуск и приеду.

— Правда?

— Конечно. Мой друг в беде — как я могу оставаться в стороне?

Я снова всхлипнула.

— Я не знаю, как отплатить тебе за всё, что ты сделал для меня и делаешь.

— За что? За то что стараюсь быть хорошим другом?

— Мг, — еле слышно произнесла я.

— Просто пообещай, что однажды когда я тебе позвоню и буду плакать в трубку — ты сорвёшься и приедешь.

— Обещаю, — слабо рассмеялась я сквозь слёзы.

— Вот и отлично. Всё, целую тебя. Постарайся не раскиснуть до моего приезда, ладно?

— Да, да. Целую.

— До встречи, ямочка, — сказал Тим и положил трубку, оставив меня одну — в тишине, с разъедающей пустотой в груди, всматриваться в холодный металл телефона, когда-то подаренного мне Майклом.

Палец почти машинально скользнул к галерее. Это была его идея — сделать несколько фотографий. Я давно перестала снимать себя на камеру. В моём телефоне — сотни снимков Джорджи, чертежи, фотография ливня, застилающего окно кафе напротив офиса; чашка кофе с идеальной пенкой, где бариста нарисовал черепаху. Фасад старого здания в центре города, увешанный зеленью, словно сошедший с кадров фильма о постапокалипсисе. Палец дрогнул, но я не удержалась. Пролистнула — зная, что следующее фото причинит боль. И застыла, не в силах отвести взгляд.

На первом мы стоим, плотно прижавшись друг к другу — в мой день рождения. Я прислонилась щекой к плечу Майкла, а он смотрит на меня сверху, и его глаза скрыты в тени. Моё лицо заплакано, покраснело от слёз, но освещено мягким, золотистым светом ламп — и в глазах, несмотря ни на что, сияние. В тот момент я действительно была счастлива. По-настоящему.

Второе фото он сделал сам. Я лежу на нём сверху — заспанная, с растрёпанными волосами, которые рассыпались по его голой груди. Потому что перед этим он довёл меня до сильнейшего оргазма. Майкл обнимает меня за плечи, держит крепко — будто боится отпустить. И улыбается в камеру с такой наивной, детской радостью, будто получил то, о чём мечтал всю жизнь.

Третье — моё любимое. Я целую Майкла в уголок губ. Его глаза — это смесь желания, жадной страсти и той тихой, спокойной нужды, которая говорит больше любых слов.

Я не верю своим глазам.

Как человек, который на фото выглядит таким влюблённым, мог так безжалостно обманывать меня? И всё — ради того, чтобы защитить своего ублюдка-брата.

Мои челюсти сжимаются до скрежета — от злости, от боли, распирающей грудь изнутри.

Слёзы снова подступают, пощипывая уголки глаз. Я резко мотаю головой — бесполезный, отчаянный жест, будто он способен разогнать и слёзы, и мысли, роем жужжащие и разъедающие подкорку.

Несколько секунд держу палец над кнопкой «Удалить», но не нахожу в себе сил. Злюсь на себя за слабость, откладываю телефон и плетусь на кухню — варить очередную чашку кофе.

Проходя мимо гостиной, я неосознанно замираю у огромного рояля — точной копии того, что стоял в нашем родительском доме. Мама так любила играть, что папа привёз сюда второй — специально для тех летних месяцев, которые мы проводили в этом доме.

Я помню, как по утрам просыпалась под тихую мелодию: мама наигрывала её, чтобы разбудить нас. Она сидела, едва заметно покачиваясь в такт, полностью поглощённая звуками, и не замечала, как мы втроём — я, Ана и Натали — вставали с кроватей и с детским благоговением наблюдали за ней.

Я провожу ладонью по лакированной поверхности рояля, оставляя на ней след — и тут же словно слышу мамино строгое замечание. Она терпеть не могла, когда мы пачкали лак. Особенно злилась на Натали, которая обожала оставлять на крышке отпечатки своих ладоней. Тогда мама начинала причитать, с усердием натирая рояль до зеркального блеска.

Этот инструмент был её мечтой — далёкой, почти недостижимой в детстве. А когда ты всю жизнь стремишься к чему-то, что казалось невозможным, то, заполучив это, охраняешь как сокровище. Но нам, детям, этого было не понять.

Мои пальцы замирают. Я колеблюсь, но не решаюсь открыть крышку и коснуться клавиш — как будто прикосновение к ним могло разбудить слишком много болезненных воспоминаний. Вместо этого отступаю назад, тяжело выдохнув, и, не оглядываясь, устало плетусь на кухню.

Последние дни я почти не ем, ограничиваясь мутной жижей из порошка и воды, которая лишь отдалённо напоминает кофе.

Вчера я заметила, что в окнах по соседству загорелся свет. Похоже, у меня появились соседи.

Я сажусь на высокий стул, разглядывая знакомый, старый дом. Ещё в детстве он притягивал моё внимание. Помню женщину, которая жила там — она часто беседовала с мамой. Но кто там теперь — не знаю.

Через пару дней сюда приедут Кейт, Ана, Джорджи. И теперь ещё Тим. Мы вместе встретим Рождество.

К этому моменту мне бы следовало прийти в себя. Перестать расплываться на солёные потоки каждый раз, как случайно подумаю о Майкле.

Так больше нельзя. Я не имею права изводить себя из-за мужчины, который просто использовал меня, будто всё это ничего не значило.

Но внутренний голос протестует. Он один знает: что бы я себе ни твердила, какие бы мантры ни повторяла — я скучаю.

Безумно скучаю.

По тому Майклу, которого, как мне казалось, я знала.

По той себе, что дышала иначе, когда он обнимал. В его руках было умиротворение.

Чёрт!

Я делаю глоток кофе, и моё внимание привлекает ставня дома напротив, которая со стуком распахивается от порыва ветра и с глухим звуком ударяется о деревянный фасад. В следующую секунду в окне мелькает женская рука, быстро проскальзывая тряпкой вверх-вниз по стеклу.

Интересно, кто туда заселился. Не то чтобы я сейчас была готова заводить новые знакомства — скорее, просто непривычно видеть здесь кого-то после двух недель полной тишины. Настолько она здесь впиталась в воздух. Что не скажешь о моей голове — в ней по-прежнему царил хаос.

Ветви деревьев, изгибаясь под резкими порывами ветра, заскрипели, издав хруст. Я невольно перевела взгляд. Казалось, они вот-вот сломаются — словно хотят вырваться с корнем и улететь как можно дальше отсюда.

Как я их понимаю.

Глава 2

Это было первое утро за две недели, когда я проснулась без привычной тяжести в груди. За окном серый свет медленно просачивался сквозь шторы, а в воздухе стоял тихий запах холодного утра. Я какое-то время просто лежала, прислушиваясь к тишине. Сегодня приедут Джорджи, Кейт, Ана… и Тим.

Я ужасно скучала по сыну. Мы с Джорджи никогда не расставались так надолго. Конечно, я соскучилась и по девочкам, но именно мысль о встрече с Тимом, казалось, сегодня подняла меня с кровати куда легче, чем в предыдущие две недели. Словно он был моим спасательным жилетом, который я зачем-то спрятала на антресоли, а теперь, когда вода подступила к горлу, поспешно тянулась за ним, делая вид, будто всё в порядке.

Может, будь я чуть менее эгоистична, я бы давно призналась себе — зачем на самом деле его позвала.

Мы не виделись с лета. Я вспоминала наши вечерние разговоры, когда Джорджи уже спал, а мы с Тимом болтали — обо всём: о работе, о мелочах, которые вдруг становились важными. С ним было по-настоящему легко. Он умел заставить меня смеяться даже в те дни, когда смех казался роскошью. Именно он помог мне снова научиться общаться с людьми, когда я почти превратилась в затворницу.

Тим рассказывал о своей работе — что-то между бухгалтерией и аналитикой, я никогда толком не вникала, но видела: он живёт этим. У него точный, структурный склад ума, и я однажды даже представляла, как он будет помогать Джорджи с математикой, когда тот пойдёт в школу.

Но, как это часто бывает, всё пошло не по плану. Мы переехали. Я встретила Майкла. И в итоге он сделал то, чего я так сильно боялась — разбил мне сердце.

И вот теперь я здесь — сижу на кухонном стуле, покачивая ногой в такт тихой музыке, которая доносится из соседнего дома.

Может быть, через пару дней наберусь смелости и зайду познакомиться с соседкой. Музыка, которую она слушает, мне нравится. А это уже половина дела.

Я заливаю в чашку кипяток, разбавляя очередную порцию кофейного порошка, и, распахнув дверцу холодильника, долго смотрю на продукты, купленные к приезду гостей. Один только их вид вызывает лёгкую тошноту. Но, пересилив себя, достаю пару кусочков индейки и тостовый хлеб.

Медленно, почти лениво пережёвывая, поглядываю в окно: листья сплошным жёлтым ковром укрыли землю. Я редко видела в этих местах снег, но чувствую: эта зима будет куда холоднее прежних. Хоть и пришла она с запозданием.

Перед глазами мелькают воспоминания Рождества, когда родители ещё были живы. Мама тогда была… беспокойной, напряжённой, словно на грани срыва. И странно теперь осознавать, что я не замечала этого раньше. Не видела, как её что-то изнутри разъедало, как легко она вспыхивала — особенно на Натали. Будто сама себе не принадлежала, а потом, сгорев, тихо извинялась, шепча, что не хотела. Наверное, мой мозг вытеснил всё, что было слишком тяжёлым для восприятия.

Я помню, как забивалась с книгой под ёлку — в дальний угол гостиной, где запах хвои смешивался с пылью, — лишь бы не слышать, как мама снова плачет. А папа, как заведённый, рассказывал истории и смеялся на кухне: нарочито громко, театрально, пытаясь перекричать её всхлипы.

Он любил её так сильно, что эта любовь затмевала всё остальное. В том числе — нас. Особенно — нас.

Теперь, спустя годы, я вижу это иначе. Он был готов сжечь весь мир, лишь бы ей не было больно. А она… металась по дому, словно в лихорадке, готовясь к празднику: то обнимала нас с Аной до боли в рёбрах, будто боялась, что мы исчезнем, то срывалась, ругалась за беспорядок, кричала, что мы доводим её до истерики.

Но самое странное — я совершенно забыла. Только теперь, в этом доме, память, словно ото льда, начала оттаивать, и всё стало возвращаться.

Мама тогда забыла купить подарок Натали. Как — не понимаю. Но под ёлкой не оказалось ничего для старшей дочери. Натали расплакалась — по-настоящему, беззвучно, как умеют только подростки, когда им по-настоящему больно.

Мама не бросилась её утешать — наоборот. Она заплакала сама, громко и демонстративно, причитая, что она “ужасная мать”, и что все от неё только требуют.

Папа, как всегда, взял всё в свои руки. Схватил ключи от машины, хлопнул дверью и, не раздумывая, помчался в ближайший магазин, скупая всё подряд — всё, что хоть отдалённо могло сойти за подарок. Натали, казалось, подыгрывала: благодарила, старалась улыбаться. Но я помню её взгляды — короткие, резкие, будто колкие. Они раз за разом скользили в сторону мамы, которая в тот вечер сидела молча, с рассеянным взглядом, словно всё это происходило не в её доме и не с её семьёй. Как я могла забыть?

После смерти родителей я перестала праздновать Рождество. Лишь когда Джорджи в детском саду узнал, что принято наряжать ёлку и ждать подарков, мне пришлось вернуться к этой традиции — ради него.

Но в этом году, всего месяц назад, я вдруг поймала себя на мысли: впервые за долгое время я хочу Рождество. Представляла, как мы с Майклом будем встречать наш первый праздник вместе. Помню, как ломала голову, что ему подарить. А теперь… я иронично усмехаюсь. Это больше не моя забота. Улыбка выходит кривой, больше похожей на гримасу.

Я воображала, как мы наряжаем ёлку, как он варит глинтвейн, как заваливает Джорджи подарками — как он делал это и без повода. Возможно, мы бы даже поругались из-за этого. Но теперь всё это кажется ничтожным, мелким на фоне той боли, которую он мне причинил.

Работа затягивает, и день проходит быстрее, чем я ожидала. Когда цифры в углу экрана мигают, показывая ровно шесть вечера, я слышу, как по гравию у дома скребут шины. Сердце вздрагивает и сбивается с ритма — они приехали.

Накинув на плечи тёплую шаль, в одних тапках выбегаю на крыльцо. Машина Кейт аккуратно сворачивает к воротам и паркуется задним ходом под навес.

Через запотевшее заднее окно я вижу Джорджи — его личико плотно прижато к стеклу. Он машет мне рукой и улыбается во весь рот.

Я подбегаю к машине, распахиваю дверь и тянусь к своему мальчику.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мамочка! — выкрикивает он, обвивая меня руками.

— Да, сладкий мой… я тоже скучала. Ужасно, — шепчу, прижимая его к себе и зацеловывая холодные щёки. Такие родные. Такие мягкие.

— Я тоже, мамочка! — ещё крепче прижимается Джорджи. — Я привёз тебе все свои рисунки.

— Покажешь? — улыбаюсь я.

— Конечно!

— Меня ты так же будешь встречать? — раздаётся знакомый голос.

Я поднимаю глаза — и встречаю взгляд, тёплый, тёмный, цвета топлёного шоколада. Тим улыбается — чуть насмешливо, будто рад меня видеть, но в глубине что-то не даёт этой улыбке дотянуться до его глаз. Он перекидывает через плечо массивный чёрный рюкзак, и я сразу замечаю перемену: волосы коротко подстрижены. Непривычно. Раньше пряди спадали ему на лоб, и он, неосознанно сложив губы, сдувал их, пока сосредоточенно смотрел в свои таблицы с цифрами.

Тим, как и всегда, одет во всё чёрное: кожаная куртка обтягивает широкие плечи, джинсы плотно облегают длинные ноги. Видно сразу — человек приехал с юга: ни шарфа, ни перчаток, ни намёка на зимнюю одежду. Одет совсем не по погоде Оквуда.

— Конечно, — говорю я, делая шаг навстречу. Стараюсь не смотреть в его глаза — в этот тёмный, внимательный взгляд, который будто считывает меня насквозь.

Останавливаюсь, не дойдя каких-то полметра. Мне нужно ещё пару секунд, чтобы собраться. Чтобы сделать то, на что раньше никогда не решалась. Один шаг — и я уже в его объятиях, прижимаюсь к крепкой, тёплой груди.

— Как же я рада тебя видеть, — выдыхаю почти неслышно, прячась в тепле под его курткой. От него пахнет терпким, травяным ароматом, едва уловимым, но знакомым — запахом, который обжигает память, возвращая все воспоминания разом. Сердце бьётся так сильно, что каждый удар отдаётся в горле. Холодный воздух щиплет щёки, но внутри становится теплее.

Тим замирает, будто не знает, что делать дальше. Его дыхание короткое, горячее, ощущается у виска. Я сама не понимаю, как решилась на этот шаг — никогда прежде не позволяла ему прикоснуться ко мне. Всё кажется немного неловким.

— Я тоже, — наконец говорит он, обнимая крепче. Я чувствую, как его плечи постепенно расслабляются, дыхание становится глубже.

— Полгода… — он едва шепчет, каждое слово звучит тяжело. — Полгода разлуки, чтобы… наконец… прижать тебя к себе.

Я не отвечаю. Просто стою, прижавшись к нему, молча. И вдруг осознаю: моё тело, всё это время натянутое до предела — как после изнурительной тренировки, — начинает понемногу оттаивать. Мышцы словно погружаются в тёплую воду, отпуская напряжение. Я делаю глубокий, почти удивлённый выдох — и обмякаю в его объятиях, позволяя себе расслабиться.

— Сестре полагаются объятия? — звучит за спиной, слегка ехидный голос Аны.

Я оборачиваюсь и демонстративно закатываю глаза.

— Ты тоже скучала?

— А ты нет? — Ана хмурится, но уголки губ предательски подрагивают в улыбке.

— Ещё как. Я вообще не понимаю, как выжила неделю без твоей болтовни, — фыркаю и обнимаю сестру. — Ну всё, проходите в дом. На улице очень холодно. Джорджи, давай свой рюкзак, — оборачиваюсь к сыну и забираю у него тяжёлую сумку.

Кейт подходит сбоку, и еда ощутимо целует меня в щёку.

— Ты в порядке? — спрашивает почти шёпотом, так, чтобы слышала только я.

— Если это вообще можно так назвать, — тихо отвечаю, слегка сжимая её ладонь.

Пока мы готовили ужин, Тим и Кейт увлеклись воспоминаниями о своём детстве. Я знала, что они дружили задолго до того, как я сама познакомилась с каждым из них — впрочем, именно Тим когда-то и свел меня с Кейт. Только сегодня я узнала, что они росли по соседству — в южном городке Юкке, в не самом благополучном районе, где детям приходилось развлекать себя самим.

Тим вспоминал, какой заводилой была Кейт. Все мальчишки слушались её беспрекословно, особенно когда она взбиралась на кучу старых, протертых шин и кричала настоящие лозунги, призывая «взять палки и идти защищать щенков», которых обижали соседские хулиганы.

Я смеялась, представляя эту сцену: маленькая Кейт с горящими глазами, взобравшаяся на гору старых шин, кричит, призывая всех ввязаться в драку — пусть и за справедливость. Честно говоря, это было на неё удивительно похоже. Впервые за долгое время, полностью забыв о Майкле, я просто наслаждалась разговором со своими друзьями.

Пока я нарезала очередной салат, заметила, как Кейт будто украдкой посмотрела на меня, а затем быстро отвела взгляд.

— Спрашивай, — тихо произнесла я.

— Что? — Кейт изобразила удивление, но не слишком убедительно.

— Я вижу, как ты таращишься на меня.

— Фу, как грубо, — фыркнула она, но я знала, что она улыбается.

— Ммм, — усмехнулась я, слегка качнув головой.

— Ты вернёшься с нами после этих выходных?

Нож в моей руке замер, не дорезав огурец.

— Если ты пока не готова, я пойму. Просто скажи, если я могу чем-то помочь, — мягко добавила она.

Я кивнула — коротко, почти неуловимо, — и продолжила молча нарезать овощи.

Когда всё было готово, мы накрыли стол в гостиной — расставили тарелки, бокалы, блюда — и начали рассаживаться.

— Эй, сыграешь нам? — неожиданно спросил Тим, кивнув в сторону рояля.

Наши взгляды с Аной мгновенно встретились. В её глазах мелькнуло что-то болезненное, напряжённое. Она старалась это скрыть, но я сразу заметила.

— Я не играю, — произнесла я, слишком тихо.

— Может, стоит попробовать? — осторожно предложила Кейт.

— Пожалуйста, мамочка, сыграй! — Джорджи, забыв про игрушки, с сияющими глазами уставился на меня. Ещё мгновение назад казалось, что он вовсе не слушает наши скучные разговоры.

— Я не играла с тех пор, как… — голос предательски дрогнул, и я посмотрела на Ану.

— Как умерла мама, — жёстко закончила за меня сестра. — Так и скажи. Что толку подбирать слова? — Она бросила на меня прожигающий взгляд, потом отвела глаза куда-то в сторону, будто старалась сдержать злость. — Это ведь была их общая любовь. Они могли часами играть вдвоём, пока нам оставалось только молча сидеть и смотреть со стороны.

— Ты никогда не любила музыку, — тихо заметила я, сбитая с толку.

Она ничего не ответила.

— Так что, сыграешь? — повторил Тим, будто не замечая напряжения, повисшего между мной и Аной.

— Чуть позже, — тихо ответила я, бросив взгляд на рояль.

Тим лишь кивнул — давая понять, что не будет настаивать.

Весь вечер мы говорили о фильмах, путешествиях, выставках. Всё казалось удивительно нормальным.

Моя семья сидела за столом, смеялась, перебрасывалась фразами. Тим отпускал свои дурацкие шутки, и я ловила себя на том, что это почти делает меня счастливой. Джорджи не сводил с него глаз.

Последнюю неделю, во время наших видеозвонков, он всё время спрашивал, где Майкл, почему тот больше не приходит. Я не хотела врать. Но и сказать правду — что Майкл ушёл из нашей жизни навсегда — тоже не могла. Каждый раз, услышав этот вопрос, я замирала: сдерживала дыхание, чтобы не сорваться, и изо всех сил пыталась перевести разговор на что-то другое.

Теперь, когда Джорджи был увлечён Тимом, я наконец могла немного выдохнуть. Хотя кого я обманываю. Внутри всё равно пусто — как будто вырвали кусок, без которого невозможно дышать.

Я улыбаюсь, поддерживаю разговор, но каждый раз, когда взгляд скользит по комнате, вижу не лица близких, а его — глаза, руки, грудь, к которой он прижимал меня, будто закрывая от всего мира.

Да, я должна его ненавидеть. Но вместо этого ловлю себя на том, что всё ещё мысленно делюсь с ним каждым новым проектом, каждой идеей. Даже спорю с ним в голове. Даже скучаю по той тишине, в которой мы часами сидели над чертежами, по его тёплой ладони на моей руке, когда он слушал. По взгляду, который будто говорил: «Я верю в тебя».

С ним я делилась всем.

И теперь, когда передо мной стоит решение, которое изменит всё — и с которым я не справлюсь одна, — я чувствую, как теряю равновесие. Потому что с ним я этого больше обсудить не могу.

Но потом я оглядываюсь.

Ана рядом. Тим рассказывает какую-то глупость, от которой Джорджи хохочет до слёз. Кейт наклоняется ко мне, чтобы подлить вино.

И вдруг я понимаю: я не одна. У меня есть всё, что действительно нужно. Моя семья — здесь.

— Мне нужно кое-что вам сказать, — говорю я, стараясь звучать уверенно. Разговоры за столом моментально затихают.

Даже Джорджи, только что оживлённо болтавший, остановился и удивлённо осмотрел всех. Вилка с куском стейка застыла у Аны на полпути ко рту. Казалось, все ждали, что я заговорю о Майкле. Но они даже не представляли, о чём действительно пойдёт речь.

— Конечно, — первой отозвалась Кейт. Она аккуратно сложила приборы в тарелку и посмотрела на меня, молча давая понять: я слушаю.

— Ты хочешь поговорить о Майкле? — небрежно бросила Ана, наконец отправив в рот кусочек стейка. Она жевала с удивительным равнодушием, будто спрашивала о погоде.

Я в изумлении уставилась на неё, не веря, что она действительно это сказала.

— Ана! — резко одёрнула её Кейт, прищурившись.

Тим молчал, не отводя взгляда. Джорджи поднял на меня глаза — в них блеснула надежда — и тихо спросил:

— Мамочка, а Майкл сегодня приедет? Я хотел показать ему новую машинку.

— Ну, спасибо, — прошипела я сквозь зубы, бросая испепеляющий взгляд на сестру.

Ана пожала плечами — с каким-то наивным недоумением, которое обычно вызывает у меня желание встать и уйти. Мне даже показалось, что Кейт пнула её под столом. А я лишь смотрела, не в силах понять, что, чёрт возьми, с ней происходит.

— Милый, прости, но Майкл сейчас очень занят. Он не сможет прийти, — произнесла я, затаив дыхание, чтобы не расплакаться прямо в эту же секунду.

— А когда сможет? — тут же спросил Джорджи, глядя мне прямо в глаза, будто пытался уловить, говорю ли я правду.

Я замолчала. Секунды тянулись вязко, как густой сироп. В гостиной звенела тишина — только глухой гул ветра за окном нарушал её. Я не знала, что ответить. Как объяснить своему ребёнку, что я ошиблась — впустила в нашу жизнь человека, который никогда не должен был в ней появляться?

— Джорджи, — мягко заговорила Кейт, наклоняясь к нему так, что её голос прозвучал почти шёпотом. — Майкл сейчас в к-командировке. Он улетел д-далеко-далеко и пока не может тебе позвонить. Но как только сможет — обязательно это сделает.

Она пыталась смягчить ситуацию, но было уже поздно. Джорджи молча кивнул. Губы сжались в тонкую линию, взгляд упал на стол. Казалось, он всё понял — и сама ложь ранила его больше, чем исчезновение Майкла.

Я сидела, глядя на сына, и чувствовала, как воздух с каждым вдохом становится тяжелее. Лёгкие не хотели раскрываться, грудь сжималась в тугой узел из вины, злости и горечи. И в этой тишине — нарушаемой только ветром за окном — я поймала себя на мысли: ещё один вдох, ещё одна секунда, и я не выдержу. Либо что-то сломается во мне, либо я взорвусь.

Я резко повернулась к Ане:

— Ты довольна?

— Да что я такого сказала? Мы теперь будем делать вид, будто ничего не произошло?

— Это тебя не касается. Это не твоё, чёрт возьми, дело! — я вскочила на ноги, дрожа от гнева.

— Адель, — резко произнесла Кейт, поймав мой взгляд. Напоминая, что рядом Джорджи. Её голос был как холодный душ.

Я сделала глубокий вдох и продолжила — чуть тише, чуть спокойнее, но всё ещё сдерживая дрожь в голосе:

— Если тебе есть что сказать — говори. Потому что я не понимаю, чего ты добиваешься.

Ана смотрела на меня растерянно. Впервые — без дерзости, без защиты. Просто не знала, что ответить.

Я обошла стол, подняла Джорджи на руки, крепко прижимая к себе. Он молча обвил мою шею маленькими руками и уткнулся лицом в грудь.

Не оборачиваясь, я вышла из гостиной. Одной рукой надела на сына куртку, другой — потянулась за своим пальто и накинула его на плечи.

— Прости, что тебе пришлось это видеть, — шепнула я ему.

Он молча кивнул.

— Поиграем в мячик? — спросил он неуверенно.

— Конечно, милый.

Выйдя во двор, я зацепила ногой красный резиновый мяч и легко пнула его в сторону ворот. Резкий порыв холодного ветра обдал нас, и я инстинктивно прижала Джорджи крепче к себе.

— Во что хочешь поиграть? — спросила я, зарываясь ладонью в его мягкие темные волосы.

— Давай ты будешь на воротах, а я — забивать голы! Мы с Майклом так часто играли, — сказал он с довольной улыбкой, оглядываясь по сторонам.

Моё дыхание сбилось, а грудную клетку сжало, будто кто-то поставил на неё тяжёлый камень. Но я всё же выдохнула и кивнула:

— Хорошо. Только давай найдем подходящие ворота.

— Вон два дерева! — сказал Джорджи, указывая на берёзы, между которыми тянулась тропинка неподалеку от соседского дома.

— Отличный выбор, — улыбнулась я.

Джорджи попросил опустить его и радостно побежал за мячом. Я пошла следом, лениво пинала жёлтые, потемневшие от влаги листья, которые ветер согнал в кучки вдоль тропинки.

Встав между двух деревьев, я заняла место в «воротах» и пыталась отбивать удары сына, хотя мысли всё время уносили меня прочь. Джорджи бегал без устали, то загоняя мяч вперёд, то смеясь, когда я нарочно промахивалась. Каждый раз, забив «гол», он вскидывал кулачки вверх и радостно подпрыгивал — словно победа для него была не случайностью, а делом времени.

Я развернулась, чтобы отбросить мяч обратно, и в этот момент скрип соседских ворот привлёк моё внимание. Они медленно распахнулись, и в щель между створками протиснулась невысокая пожилая женщина в длинном пальто. Её шарф, небрежно накинутый на плечи, всё время цеплялся за шерстяную ткань, и она, слегка растерянно улыбаясь, пыталась его поправить, не переставая поглядывать то на меня, то на Джорджи.

— Адель, здравствуй, — неожиданно произнесла соседка.

Я растерялась и прищурилась, вглядываясь в её лицо. Тонкая сетка морщинок пролегла по щекам и шее, но она всё равно выглядела ухоженной и живой.

— Здравствуйте… Мы знакомы? — неуверенно спросила я.

Она подошла ближе, позволяя мне разглядеть её лицо, и замерла в терпеливом ожидании — пока знакомые черты не сложились в образ из прошлого.

— Мариана?

— Да, деточка, — кивнула она, и тонкие бледные губы тронула добрая улыбка. — Как давно я тебя не видела.

— Я давно не приезжала… после смерти родителей, — машинально проговорила я.

— Да, я очень плакала, когда узнала. Твоя мама была удивительной женщиной. Сложной, конечно, но талантливой. — Мариана слегка покачала головой.

— Это правда, — кивнула я.

— Ты очень на неё похожа. Сначала даже подумала, что схожу с ума. Ты и раньше напоминала мне её, но теперь, став взрослой женщиной, ты словно ожившее воспоминание. Ты красавица, Адель.

Я только кивнула, выдавливая в ответ лёгкую, вежливую улыбку.

— А кто у нас тут такой? — она перевела взгляд на Джорджи.

— Это мой сын. Его зовут Джорджи, — быстро ответила я. — Милый, иди поздоровайся с тётей Марианой, — помахала я ему рукой.

— Здравствуйте, тётя Мариана, — бодро сказал он и протянул ручку.

— Здравствуй, юный джентльмен, — улыбнулась она, заметно оживившись. — И сколько тебе лет?

— Почти пять! — он гордо показал пять пальцев.

— Какой взрослый!

Он довольно закивал.

— Вы давно здесь? — спросила я, разглядывая её: волосы с проседью были собраны в небрежный пучок, за спиной — объёмный шарф, всё время сползал с плеч. Серые глаза за толстыми линзами казались потухшими — ни одна эмоция так и не промелькнула в них за весь разговор.

— Всего пару дней. Я одна. Джереми и Таиса теперь приезжают разве что на дни рождения, — с тихой грустью сказала она.

Я помнила её детей — они были немного старше Натали, и всё лето мы проводили вместе.

— Иногда навещаю внуков, но чаще всего я здесь… сама, — сказала Мариана. Она попыталась улыбнуться, но в её взгляде застыла тихая, выстраданная тоска — та, что приходит с годами молчаливого одиночества.

— А Рождество? Вы будете праздновать здесь? — спросила я, скорее из жалости, чем из интереса.

— Не думаю, что это будет похоже на праздник. Посмотрю старое кино, выпью чаю… и спать, — с мягкой, но печальной усмешкой ответила она.

— Приходите к нам. У нас не будет пышного застолья, но обещаю вкусный стейк и бокал вина, — предложила я.

— Ох… не стоит. Вы молодые, у вас свои разговоры. А я только всё испорчу.

Позади послышались шаги — хруст листьев и ломкий треск сухих веток под ногами. Мы одновременно обернулись. Это был Тим.

— Добрый день, — произнёс он, приближаясь.

— Добрый день, — кивнула Мариана, вновь поправляя свой огромный шарф, словно смущённая неожиданным вниманием.

— Мариана, познакомьтесь — это мой друг Тим. Тим, это Мариана. Мы каждое лето проводили здесь с её детьми, когда были маленькими, — сказала я, чувствуя, как легко возвращаются старые воспоминания.

— Очень приятно, — вежливо улыбнулся Тим и слегка склонил голову.

— Я как раз уговаривала Мариану присоединиться к нам на Рождество, — добавила я. — Но она, похоже, сомневается.

— Почему? — удивлённо спросил Тим.

— Не хочу вам мешать. Молодёжь, свои разговоры, шум… зачем я вам, старая и скучная? — с добродушной самоиронией отозвалась женщина.

— Думаю, это попросту невозможно — помешать нам, — с улыбкой ответил Тим.

— Ана тоже здесь. Я помню, как она обожала вашу яблочную шарлотку, — сказала я с улыбкой. В те годы Мариана души в ней не чаяла, называла Ану «светлой девочкой», не догадываясь, что под этой маской скрывался настоящий маленький чертёнок.

— Ох, да. Уплетала половину за считаные секунды! — Мариана рассмеялась, качая головой. — Я всё удивлялась, как в такое маленькое тельце влезает столько пирога.

Она на секунду замолчала, погрузившись в воспоминания, а затем, с особым акцентом на каждом слове, добавила:

— А Джереми всё бурчал: «Эта девчонка опять всё со-жра-ла!»

Мы с Тимом рассмеялись в ответ.

— Ждём вас завтра к шести. И это не просьба, — уверенно сказал он.

Мариана немного поколебалась, но в её взгляде уже мелькнул огонёк.

— Ну что ж, уговорили. До завтра, мои дорогие.

Развернувшись, она медленно зашагала к дому, обняв себя — будто стараясь удержать последние остатки тепла, уносимые ветром. В пожухлой листве за ней тянулась едва заметная тропинка.

Глава 3

По дороге к дому Тим шёл медленно рядом, изредка бросая на меня косые взгляды. В его карих глазах, как всегда, отражался внутренний процесс: он будто прокручивал в голове тысячу мыслей и пытался выбрать одну.

Мне совсем не хотелось возвращаться в дом. Но я понимала: вести себя как обиженный ребёнок — не выход. Хоть и хотелось. Просто сказать Ане, что она доигралась, собрать вещи и уйти. Хотя… я уже так делала. И, пожалуй, ей тоже есть за что меня винить.

— Ты в порядке? — наконец прозвучал низкий голос Тима.

Мяч, отскочив от забора, ударил мне в голень. Я подняла его и кинула Джорджи. Тот, конечно же, не поймал — лишь засмеялся и с радостным визгом помчался за красным пятном, скачущим по тропинке.

Я перевела взгляд на Тима. Его нос и уши покраснели от холода, но он будто нарочно не замечал пронизывающего ветра — стоял в одной лишь тонкой кожаной куртке, как упрямый подросток, пытающийся что-то доказать матери.

— Я не знаю, — сказала я наконец, выпрямляясь.

— Что случилось? — спросил он прямо.

— Не думаю, что готова делиться. — Я качнула головой. — Пока нет.

— Он обидел тебя? — спросил Тим. Его взгляд стал жёстче. У глаз собрались мелкие морщинки — он злился.

Майкл в такие моменты всегда запускал руку в волосы, пропуская пряди сквозь пальцы… или гладил мою ладонь, глядя куда-то сквозь…

Чёрт, чёрт, чёрт.

— Я мысленно отругала себя. —

Почему я даже в такие моменты думаю о нём?

— Да. Но не так, как ты подумал. И это… трудно объяснить.

Я замолчала, подбирая слова.

— Я справлюсь. Правда. Просто… Он обманул моё доверие, как уже делали до него. Только в этот раз особенно больно. Я снова поверила — как глупая маленькая девочка.

— Он тебе изменил? — нахмурился Тим.

— Нет. Но он знал то, что не имел права скрывать. И всё равно выбрал молчать.

Я знала, что говорю расплывчато. Но по-другому не могла.

— Я бы так с тобой никогда не поступил, — тихо сказал он.

— Знаю, — слабо кивнула я.

Он замолчал на пару секунд. Затем продолжил, чуть тише, будто осторожно ступая по льду:

— Про Ану… я не знаю, почему она так сказала. Но, кажется, она сожалеет. Кейт пошла с ней поговорить. А я… с тобой.

Он виновато пожал плечами и пнул носком ботинка кучку красно-жёлтых листьев.

— Мм, — раздражённо промычала я, чувствуя, как в груди поднимается обида. — Это в её стиле: сначала делать всё, что взбредёт в голову, а затем извиняться.

Я тяжело вздохнула, немного смягчив тон продолжила:

— Но она моя семья. И ей тоже есть за что на меня злиться.

— Я уверен, вы справитесь. Просто дай себе время. Ты сильная, Адель. Самая сильная из всех, кого я знаю и кого когда-либо встречал.

Я внимательно посмотрела на него. Он даже не представлял, насколько внутри я разваливаюсь.

Когда мы подошли к дому, я приоткрыла ворота, пропуская радостного Джорджи — он махал ногой, показывая, как научился бить по мячу так, что тот

«летит тысячу миль в час»

. На крыльце нас ждала Ана, поглядывая на меня исподлобья.

— Джорджи, пойдём, я сделаю тебе чаю, — сказал Тим и, бросив на нас косой взгляд, увёл сына в дом.

— Поговорим? — спросила Ана, виновато глядя на меня.

Я кивнула и пошла к качелям, которые висели между двумя старыми деревьями на заднем дворе, слегка покачиваясь от ветра.

— Прости, — сказала она, едва мы сели.

Я молчала пару секунд, потом повернулась к ней и спросила:

— Я тебя раздражаю?

Она удивлённо уставилась на меня:

— Конечно нет. Ты с ума сошла?

— Тогда почему ты так злишься? Почему каждую нашу беседу превращаешь в издёвку? Почему ты не видишь границ и пытаешься втянуть меня в примирение с человеком, который… причинил мне боль? Ты вообще задумываешься о том, что я при этом чувствую?

Она опустила глаза. Казалось, абсолютно смущенная моей откровенностью.

Хотела бы я, чтобы все в мире говорили так прямо, — пронеслось у меня в голове.

— Прости. Я правда переживаю. Он каждый день приезжает, стоит…

— Ана, — перебила я, голос стал резким.

— Чёрт, прости. Я просто хотела, чтобы ты была счастлива.

— Тогда лучше бы ты подумала, чего хочу я. Или, что было бы правильнее всего, — дала мне самой во всём разобраться.

— Да… ты права, — она оттолкнулась от земли, и качели заскрипели. — Я прощена?

— Если пообещаешь не устраивать больше таких сцен.

— Ну, если подумать, сцену устроила ты, — попыталась пошутить Ана, вскинув бровь.

— Ты неисправима, — сдержанно усмехнулась я, но глаза остались серьёзными.

— Ладно, ладно. Прости. Я перебрала с вином. Надо было остановиться на третьем бокале. И не стоило говорить то, что я сказала — особенно при Джорджи.

— Спасибо. И… я тоже перегнула.

Мы медленно раскачивались на качелях, не говоря ни слова. В этом было что-то из прошлого — будто время повернуло вспять. Казалось, ещё миг — и из дома выйдет мама, в своём светлом летнем платье, позовёт нас завтракать. Она всегда делала это с особым старанием, превращая обычное утро в маленький ритуал — словно вдохновляясь картинками из Pinterest.

Но вместо неё из дома показалась светловолосая макушка Кейт. Она натянула мои синие резиновые сапоги, накинула куртку и неспешно подошла.

— Ну что? Мне полицию вызывать?

Мы удивлённо посмотрели на неё.

— Думала, выйду — а тут как минимум труп или кровавое месиво, — с серьёзным видом заявила Кейт.

Мы не выдержали и рассмеялись.

— Кстати! — я повернулась к Ане. — Только что встретила Мариану. Представляешь, она до сих пор живёт в домике по соседству. Помнишь её? Ты обожала её шарлотку.

— Конечно… — Ана задумалась. — Давно её не видела.

— Я только что вспомнила, как ты была влюблена в её сына Джереми и бегала за ним хвостиком, — сказала я, и в памяти тут же вспыхнуло лицо маленькой Аны. С виду — светловолосый ангел в кружевном платьице, а за закрытой дверью — настоящий ураган. Она швыряла игрушки, ломала всё, что попадалось под руку, совершенно не реагируя на усталый голос папы, который снова и снова просил её остановиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я заметила, как Ана и Кейт обменялись быстрым, едва уловимым, но многозначительным взглядом — понятным только им. Хотя, возможно, мне всё это просто показалось.

— Я пригласила её к нам на Рождество. Она сказала, что собиралась просто посмотреть кино и лечь спать. Совсем одна. Мне стало её жаль.

— Хорошо, что пригласила. Завтра утром съездим в город за продуктами, — сказала Кейт.

Я кивнула.

— Пойдёмте в дом. Холод собачий, — пробормотала она.

— Ну конечно, принцесса из тёплых стран, — хмыкнула Ана.

— Тем более, — Кейт смерила её взглядом. — Ты ведь хотела рассказать нам кое-что. И, как я понимаю, это не о том, чьё имя мы не называем, — добавила она с напускной серьёзностью, переведя взгляд на меня.

Я лишь покачала головой с улыбкой. Иногда я и сама не понимала, за что мне так повезло с этими дурёхами.

Зайдя в дом, я почувствовала, как кожа на щеках начинает гореть — тепло обжигало её после холода. Из гостиной доносились голоса: Джорджи что-то взахлёб рассказывал Тиму, но из-за включённого телевизора слов было не разобрать.

Я заглянула — на экране шёл мультик: крыса с серо-голубой шерстью, устроившись под поварским колпаком, управляла человеком за волосы, помогая ему готовить. Тим и Джорджи спорили, оживлённо указывая на экран. Выглядело это почти комично.

Заметив меня, Тим обернулся и сразу улыбнулся:

— Ну что, все живы?

Я только усмехнулась. Их дружба с Кейт теперь не вызывала вопросов — с таким чувством юмора они точно на одной волне.

Мы с Аной молча кивнули. Тим что-то шепнул Джорджи и подошёл к нам.

Облокотившись на столешницу, Ана с лёгкостью запрыгнула на неё. Она всегда так делала, ещё с подростковых лет, и каждый раз ловила неодобрительный взгляд мамы — особенно когда, как сейчас, садилась, подогнув ногу так, что босая ступня оказывалась прямо на столешнице, где обычно что-то нарезают.

Я на секунду зависла, наблюдая за этим движением — таким привычным, из прошлого. Дом будто открыл шлюз воспоминаний: здесь что-то оживало во мне, чего я не чувствовала последние лет пять. Казалось, я всего лишь была в долгой командировке и сейчас просто вернулась. Всё осталось на своих местах, только я поменялась.

Наверное, выражение на моём лице выдало что-то, потому что Ана вдруг поморщилась, и веснушки на её носу спрятались в мелких морщинках.

— Ты сейчас так посмотрела на меня, точно как мама, — тихо сказала она.

— Теперь я её немного лучше понимаю, — я пожала плечами.

— Так что ты хотела рассказать? — спросила она, всматриваясь в меня с неожиданной серьёзностью.

Я обвела взглядом всех. Тим стоял, прислонившись плечом к стене, чёрный огромный силуэт на фоне светлой стены. Кейт устроилась за столом, устало потирая шею и закинув босые ноги на соседний стул. Я смотрела на них — и вдруг с резкой ясностью поняла: вот она, моя настоящая семья. Без пафоса. Без фальши. Люди, с которыми я могу быть собой, с которыми можно ругаться, плакать, молчать — и знать, что они не уйдут. Потому что они — мои.

Я вздохнула.

— Во-первых, я хотела сказать, что очень вас люблю. Вы здесь из-за меня, оставили свои дела, а я даже не поблагодарила вас за это.

— Ну, вообще, если бы не ты, то я бы в одиночестве встречал Рождество, — хмыкнул Тим.

— Я тоже, — кивнула Кейт. — Так что не думай, что мы жертвуем собой. Мы достаточно эгоистичны, чтобы делать только то, чего сами хотим. А сейчас мы хотим быть здесь.

Говорила она с такой серьёзностью, что я не сдержалась:

— Обязательно быть такими, когда я признаюсь вам в своих чувствах?

Кейт прыснула со смеху:

— Прости. Я тоже тебя люблю. Но это правда. Ты нам нужна — не меньше, чем мы тебе, а может даже и больше. Это взаимно.

На несколько секунд повисла тишина.

— Так… это всё? Ты просто хотела признаться нам в любви? — прищурилась Ана, поджимая губы.

— Всё дело в письме, которое оставил мне отец, — я намеренно проигнорировала её сарказм.

— То самое, из книги? — Ана резко выпрямилась.

Я кивнула.

— Ты его вскрыла? — спросили они с Кейт в один голос.

— Да.

— Какое письмо? — тихо спросил Тим, явно ничего не понимая.

— Пять лет назад отец подготовил мне подарок ко дню рождения. Но не успел его вручить. Ана нашла его позже и сохранила. Там была книга. И письмо. С его подписью.

Тим кивнул — теперь всё складывалось.

— Что было в письме? — Ана говорила почти шёпотом, но её напряжение ощущалось физически.

— Сейчас покажу, — сказала я и пошла в спальню.

Я вытащила из сумки сложенный вчетверо плотный лист и замерла с ним в руках. Он казался неожиданно тяжёлым — не физически, а по весу смысла. Я смотрела на него, будто могла договориться:

ещё немного. Дай мне секунду.

Пугал не текст — я уже знала каждое слово наизусть. Пугало то, что будет потом. Как только они прочтут это, молчание больше не будет вариантом. Придётся что-то решать. И каждое из решений несло за собой последствия: признание слабости или новый виток хаоса.

Я чувствовала себя как человек, стоящий на краю — не понимая, шаг вперёд обернётся падением или полётом. Там, внизу, могла быть бесконечная пропасть. А могла быть и та самая мягкая яма с пластиковыми шариками, в которые с разбега ныряют дети.

Но если не с ними — не с этими людьми — разделить свой страх, то с кем? Ближе них у меня никого нет. И, возможно, уже не будет.

Я вернулась в гостиную и протянула лист Ане. Она сразу же развернула его, поднесла ближе к свету и начала читать. Буквально через пару секунд громко воскликнула:

— Твою мать!

— Тише! — прошипела я и бросила короткий взгляд на Джорджи. Он даже не шелохнулся, продолжая внимательно смотреть мультик на экране телевизора.

— Что там? — Кейт вскочила со стула, подошла к Ане и, не сдержавшись, выхватила у неё лист. Несколько секунд её взгляд метался по строчкам. А затем она, тихо повторила:

— Твою мать… Это же…

— Завещание, — закончила за неё Ана, и уставилась на меня, будто видела впервые.

Я молча кивнула.

— Что? — Тим выпрямился и растерянно скрестил руки на груди. — Какое завещание?

Кейт поднесла лист ближе к настольной лампе и зачитала:

—

«Все мои акции, права управления и любые другие имущественные права в компании, после моей смерти, переходят в полное и исключительное владение моей дочери, Адель Эванс. Ей предоставляется право распоряжаться компанией по своему усмотрению — включая, но не ограничиваясь: управлением, продажей или передачей активов»

.

— То есть… — Тим внимательно посмотрел на меня. — Ты владела компанией с самого начала?

— Официально — да, — мой голос прозвучал тихо, почти глухо.

— Я ведь говорила, что папа хотел этого, — сказала Ана. Но в её тоне было не облегчение, а будто лёгкое разочарование.

— Это же прекрасно, — Кейт оторвалась от бумаги. — У тебя теперь есть не просто правда, а законное подтверждение. Что будешь с этим делать?

— В том-то и проблема. Понятия не имею, — тяжело вздохнула я. — Если честно, мне страшно. Вы же знаете, на что они способны.

— Кто «они»? — спросил Тим. Он по-прежнему ничего не понимал и, казалось, смотрел на нас, как на сумасшедших.

— Наша старшая сестра и её муж. Сейчас они владеют компанией… точнее, медленно её разрушают, — ответила за меня Ана.

— У вас есть ещё сестра? — Тим уставился на меня.

— Это долгая история, — вздохнула Кейт.

— Забавно, что даже за пять лет у тебя не нашлось времени рассказать эту “жутко долгую” историю о сестре, которая у тебя всё отобрала, — пробормотал он и бросил на меня укоризненный взгляд.

— Честно говоря, я вообще удивлена, что ты хотя бы знаешь о моём существовании, — в своем саркастическом стиле бросила Ана, покачивая ногами. Затем, уже серьёзнее, добавила, глядя прямо на Тима: — А если по делу — тебе лучше вообще ничего о них не знать. Эти люди опасны. Самое разумное, что ты можешь сделать, — держаться как можно дальше.

— Вот именно, — я кивнула и посмотрела на него. — Я знаю, на что они способны. И потому не хочу к ним приближаться. Я не вынесу, если своими действиями подвергну опасности Джорджи. Всё, ради чего я живу — чтобы он был счастлив и не знал всего того дерьма, что случилось с нами. Но, с другой стороны, если я откажусь от этого… — я кивнула на бумагу в руках Кейт, — это будет значить лишь то, что я испугалась. Родители доверили мне самое важное, что у них было, а я окажусь трусихой, которая снова всё упустила. Меня разрывает от противоречий, — я устало провела ладонью по лицу.

— Адель, ты в своём уме?! — вспыхнула Ана, соскочив со столешницы. — Ты забыла, что Натали сделала в прошлый раз?

— Что сделала? — Тим снова уставился на нас, явно теряясь в происходящем.

Я бросила на сестру укоризненный взгляд.

— Прости, — одними губами произнесла Ана.

— Натали опозорила меня перед советом директоров, чтобы мою кандидатуру даже не рассматривали. Думаю, она знала про завещание — и потому так спешила меня дискредитировать.

Тим молча кивнул, но я уловила в его взгляде плохо скрываемый интерес.

— Я понимаю Ану, — вмешалась Кейт. — Но это не повод сдаваться. Мы можем нанять адвокатов, хотя бы попробовать вернуть то, что по праву твоё. Ну правда, что это за мир, если даже с завещанием и последней волей отца ты ничего не можешь сделать? Они, чёрт возьми, не всесильны! Это просто наркоманка-психопатка и её муж, который, похоже, не сильно от неё отличается.

Я задумчиво смотрела на подругу, переваривая её слова.

— А ты, Тим? Что думаешь? — спросила я, вглядываясь в его тёмные, внимательные глаза.

— Если это угрожает тебе или Джорджи, я бы постарался тебя отговорить. Ничто не стоит дороже вас. Но это твоё решение. И я не вправе его за тебя принимать.

— Это будет чертовски глупо — сбежать поджав хвост, — фыркнула Кейт. — У меня прям руки чешутся — так хочется наказать эту психопатку.

— Кейт, это не игра. Ты забыла, что она выкрикивала, когда напала на меня в ресторане?

— Я всё помню, — тихо сказала Кейт. — До последнего слова, будто это было вчера.

— Напала?! — Тим резко выпрямился, и я заметила, как сжались его кулаки.

Я выдохнула, чувствуя, как на секунду проваливаюсь в усталость, и всё же собралась с духом, чтобы сказать то, что наверняка разозлит Кейт.

— Она пыталась меня утопить.

— Что?! — Глаза подруги округлились. — К-когда?! — Она запнулась, как всегда, когда волнение брало верх.

— Две недели назад. Она была на приёме в честь дня рождения отца… — я почувствовала, как лёгкие обожгло, едва его имя застыло на губах. Голос дрогнул, но я продолжила: — Я сказала то, что стоило бы оставить при себе. Не справилась с эмоциями. Она схватила меня за горло. Начала душить. Мы упали в бассейн. Но она не остановилась… — всхлип застрял в горле, и я едва удержалась, чтобы не сорваться. — Я думала, это конец. Но меня спас… спасли.

Имя так и не сорвалось с губ. Но я ощущала, как сердце ускорило ритм, стуча в ушах тяжёлыми ударами.

— Почему ты ничего не сказала?! — Кейт в ужасе посмотрела на мою шею, словно ища следы. — Ты знала?! — она резко обернулась к Ане.

Сестра медленно кивнула.

— Мне бы сейчас вас обеих придушить, — прорычала Кейт.

— Я не знала, как это рассказать. Всё стало слишком запутанным. Я до сих пор прихожу в себя.

— Тогда я против, — неожиданно сказала Кейт, скрестив руки на груди.

— Значит, вы все против?

Все трое кивнули.

Я прикусила губу, задержала взгляд на каждом из них — и кивнула в ответ.

— Значит, решено.

Глава 4

Я открыла глаза и уставилась в окно. Рождественское утро было затянуто серым, тяжёлым небом, будто город накрыли мокрым шерстяным пледом. Изредка по нему ползли бледные всполохи молний — тусклые, словно помехи на экране старого телевизора. Дождь лил без остановки, будто стал аккомпанементом моей тягучей меланхолии.

В голове всплывали отрывки вчерашнего разговора. Тим и Ана были уверены: завещание лучше не трогать. Оставить всё как есть, не ворошить осиное гнездо. Кейт сначала сомневалась, но потом, хоть и неохотно, согласилась: это слишком опасно. Всё звучало разумно — взросло, осторожно, с холодной ясностью. Тогда почему казалось, что всё внутри меня противится этому решению?

Мысли снова и снова возвращались к отцу. К тому, чего он хотел: чтобы я возглавила компанию. Речь шла не о деньгах — они никогда не были в приоритете. Дело было в наследии. В памяти. Я была уверена: родители не простили бы мне того, что я отступила. Своим молчанием, своей нерешительностью я будто предавала их. Добровольно соглашалась прожить жизнь в стороне от того, во что они верили, что строили, не бросая своё дело даже в самые тяжёлые времена.

Но теперь я не одна. У меня есть сын. И ничто не может быть важнее того, чтобы он был в безопасности. Я не имею права делать ничего, что может причинить ему вред — даже в самой малой степени.

Я повернула голову к детской кроватке. Джорджи спал, свернувшись калачиком, поджав под себя ножки — такой крошечный, беззащитный. В его ладони я заметила синего мишку — того самого, которого когда-то подарил ему Майкл. Я помню тот вечер до мелочей: он приехал поздно, что было на него не похоже.

Майкл выглядел измождённым — глаза покрасневшие, движения замедленные, как будто каждый шаг давался с усилием.

Первым делом он притянул меня к себе, его губы скользнули по моей шее, и мурашки тут же расползлись по всему телу, как огонь по сухой траве.

— Как же я скучал… — прошептал он, не переставая покрывать моё лицо и шею поцелуями.

— Ты в порядке? — тихо спросила я, взяв его лицо в ладони. — Выглядишь очень уставшим. Хочешь ванну?

Он покачал головой и, не отводя взгляда, тихо произнес:

— Я согласен на всё. Но только если это значит, что ты будешь рядом. Я ждал этого весь день… Ты даже не представляешь, насколько одержимо, — его голос звучал хрипло.

Он глубоко вдохнул, уткнувшись носом в мою шею, и замер на секунду — будто тонул в моём запахе. Впрочем, как и я — в его. Потом медленно отстранился и поднял на меня глаза.

Они были усталыми: белки покрыты тонкой сеткой раздражённых капилляров, из-за чего цвет стал не белым, а красновато-пурпурным.

Его взгляд был серьёзным, почти болезненно сосредоточенным на мне.

— У меня кое-что есть, — неожиданно произнес Майкл.

— Что?

— Я увидел его в магазине возле ресторана, где мы обедали с партнёрами. Зверёныш такой чудной, но в нём что-то есть… И я сразу подумал о Джорджи, — сказал Майкл, расстёгивая кожаный портфель. Он отодвинул несколько папок, нащупал что-то в глубине внутреннего кармана и через пару секунд достал небольшого мишку — странного, забавного, но точно того самого любимого Джорджи оттенка синего.

Я расплылась в улыбке — глупой, широкой, неконтролируемой. Я не знала, что умиляло меня больше: то, что посреди рабочих встреч он думал о нас, о Джорджи… или то, что целый день таскал эту нелепую игрушку в деловом портфеле между бумаг и важных документов.

В тот момент я впервые по-настоящему захотела, чтобы Майкл стал отцом для Джорджи. Мне казалось, я могу доверить ему самое дорогое. Своего сына. Себя. Всё, что у меня есть.

От этой мысли я вдруг усмехнулась — сухо, с какой-то усталой горечью. Господи, какая же я была наивная.

Как же мне хотелось всё это забыть. Почему память играет со мной в такие жестокие игры? Мозг, будто неисправный проектор, бесконечно прокручивает сцены, связанные с ним, будто вмонтированное в сознание кино — до рези в груди, до удушья в лёгких.

Я на цыпочках вышла из комнаты, стараясь не разбудить никого, и привычно направилась на кухню — заварить себе кофе.

— Эй, — раздался голос позади. Я вздрогнула.

— Ты напугала меня, — пробормотала я, обернувшись.

Кейт стояла в дверях — сонная, в красной фланелевой пижаме. Волосы собраны в растрёпанный пучок, зелёные глаза прищурены, будто её ослепило яркое полуденное солнце. Она зевнула, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

— Прости, — хрипло сказала она.

Я молча повернулась к чайнику и нажала кнопку.

— Будешь кофе? — спросила я, бросив взгляд через плечо. — Хотя, если честно, на вкус это больше похоже на сожжённую солому.

— Если ты будешь пить, — произнесла спокойно Кейт, устраиваясь за столом, — я рискну тоже попробовать это чудо-варево.

Я криво усмехнувшись, достала вторую чашку и насыпала в неё пару ложек черно-коричневых гранул. Кейт, как и я, пила кофе без сахара — хотя, возможно, сейчас она об этом пожалеет.

Чайник щёлкнул после долгого бурления. Я залила обе кружки кипятком и медленно размешала порошок, звеня ложкой о тонкие стеклянные стенки.

Сев напротив, я протянула чашку Кейт.

— Как спалось? — спросила я, делая первый глоток этой странной, уже почти привычной жидкости.

Мой взгляд скользнул по бледной коже Кейт — с мелкими заломами, словно она уснула лицом в подушку и пролежала так всю ночь. Ворот её пижамы перекрутился, волосы спутались в маленькие колтуны, а ткань топорщилась на локтях и талии. Но я бы солгала, сказав, что это хоть немного портило ту красоту, которой она обладала. Даже растрёпанная, в этом дурацком красном комплекте, Кейт выглядела безупречно. Она была одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречала.

— Знаешь, — хрипло отозвалась она, зевая, — я всегда думала, что рассказы Аны про “сон как у убитого” в этом доме — преувеличение. А т-теперь… теперь понимаю, о чём она. Я давно так не спала. И да, знаю, что выгляжу не лучшим образом — перестань так на меня п-пялиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы с Аной, кажется, сблизились в последнее время. А пялюсь я потому, что ты очень красивая, — пожала я плечами, не отводя взгляда.

Кейт фыркнула и покачала головой.

— Кто бы говорил. Я уже и забыла, как ты выглядишь даже после сна. Бесишь, насколько хорошо!

Она сделала первый глоток, и её брови резко сдвинулись, на переносице прорезая глубокую складку. Затем она сморщила нос, и его кончик забавно вздёрнулся.

— Чёрт… — пробормотала она. — Почему не попросила привезти тебе нормальный кофе?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Наверное, это мой способ наказания. Пока не приду в себя — никакого хорошего кофе.

Кейт уставилась на меня поверх кружки.

— Знаешь… последнее, что тебе сейчас нужно, — это наказывать себя. Всё вокруг уже и так одно сплошное, чёртово наказание.

Я отвела взгляд.

— Я сама виновата.

— Адель… — подруга громко поставила чашку и склонилась вперёд. — Нет. Ты ведь понимаешь: ты не несёшь ответственности за чужую л-ложь. Он…

За эти две недели я так и не нашла в себе сил рассказать всё Кейт. Но, судя по её взгляду, сестра уже успела изложить историю во всех мельчайших, болезненно точных деталях.

— Ане стоит научиться держать язык за зубами, — бросила я сухо.

— Она беспокоится о тебе.

— Как? Рассказывая всем подряд, какая я дура? Что влюбилась в человека, который играл со мной?

— Во-первых, я не думала, что для тебя я “в-все подряд”. — Голос Кейт дрогнул. — А во-вторых, с чего ты взяла, что ты д-дура? Почему ты снова всё взваливаешь на себя?

— А на кого ещё, Кейт? Да, он обманул меня. Но я ведь даже не почувствовала подвоха. После всего, что со мной было… как я не смогла распознать самого главного лжеца? Натали хотя бы не прячется — она сразу показала, кто она. А он…

— Ты не одна! Я… я не знаю, чему верить. Я видела, как он смотрел на тебя. Я даже завидовала, понимаешь? Завидовала тому, с какой бережностью он к тебе прикасался. Словно ты хрустальная. Я не понимаю.

— Я тоже, — прошептала я и сделала ещё один глоток. Горечь в горле показалась особенно сильной — и кофе тут был ни при чём.

— Я скажу только один раз. Больше не буду. — Голос Кейт звучал твёрдо.

— Я не хочу слушать, если речь о нём.

— Нет, ты послушаешь.

Я подняла на неё глаза. Она смотрела прямо, без тени сомнения — так уверенно, что я, вопреки своему желанию всё прекратить, всё же решила выслушать её.

— Я знаю, он облажался. Но разве такое можно сыграть? Он кажется действительно любит тебя, Адель. Сейчас он словно тень — не спит, не ест. Ночует в машине у твоего дома. Плевал на работу, на всё. Я знаю, что он причинил тебе боль. Но может, хотя бы на секунду ты допустишь, что не всё было ложью? Что, если он просто ошибся…

— Просто ошибся? — я уставилась на неё, как на человека с другой планеты. — Его. Брат. Изнасиловал. Меня. Ты слышишь? Его ублюдок брат! Он знал. Всё знал. И не сказал ни слова. Как я могу ему верить после этого? О какой любви ты говоришь? Разве любовь — это молчание? Он сблизился со мной, стал частью нашей жизни… частью жизни Джорджи. Я пустила его к сыну. К самому дорогому, что у меня есть. — Последние слова срываются в шёпот. — Из-за его брата мой сын растёт без отца. А если однажды Джорджи узнает, что появился на свет после… после того, как… — голос предательски дрогнул, оборвался. — Как ты думаешь — это просто ошибка?

Кейт опустила глаза. Плечи её поникли.

— Ты п-права… прости, — проговорила она едва слышно. — Я не знала. Не видела всего.

Я не ответила. Только сглотнула подступившие слёзы — те, что снова резали горло изнутри, выворачивая меня наизнанку. И вдруг я поняла: боль от сказанного ничуть не меньше, чем от самого произошедшего.

Накрыв на стол, я подошла к маленькой, слегка неуклюже наряженной ёлке и положила под неё подарок для Джорджи. Купила я его задолго до того, как всё это случилось. Помню, как они с Майклом бегали по квартире, прикладывая ладони к уху и выкрикивая: «Как слышно меня? Приём!»

Тогда-то мне и пришла в голову идея подарить ему рации: маленькие, яркие, с мигающими светодиодами, кнопками, голосовой связью и радиусом действия до двух миль. Слишком круто для игрушки. И, пожалуй, слишком символично — ведь, покупая их, я представляла, как они с Майклом будут играть вместе, прятаться по углам квартиры и шептать друг другу в рацию.

Теперь же я надеюсь, что Джорджи не разочаруется, если на другом конце буду я.

Всё было готово. Мы ждали только Мариану. Тим, в чёрной рубашке, с гладко зачёсанными назад волосами, сидел на полу и собирал новый конструктор с Джорджи. Сын то и дело косясь под ёлку, будто сдерживал себя из последних сил, чтобы не броситься и не сорвать с коробок блестящую упаковку. Я поймала взгляд Тима. Он на мгновение задумался — и улыбнулся. Его глаза обожгли, как всегда. В них было что-то настойчиво читающее меня, будто он видел то, что я прятала тщательнее всего.

Кейт и Ана сидели за столом, обе — в похожих бархатных платьях, цвета красного вина. О чём-то переговаривались, склонив головы ближе друг к другу.

— Вы прямо как сёстры, — сказала я, криво улыбнувшись, подходя ближе.

Они странно переглянулись, будто я ляпнула что-то неуместное.

— Платья у вас похожие, — пожала я плечами и отщипнула виноградинку с тарелки.

Слабый стук в дверь привлёк наше внимание. Ана резко встала, встряхнула подол платья и провела ладонями по бёдрам, приглаживая складки. Затем не спеша направилась к двери. Её волосы свободно струились по спине, переливаясь в мягком свете гостиной.

— О чём думаешь? — прервала мои мысли Кейт.

— О том, какая она красивая.

Кейт кивнула.

— Ваша семья точно выиграла генетическую лотерею, — усмехнулась она, едва заметно, с ноткой зависти, которая всё же звучала не как упрёк, а как признание.

Ана открыла дверь. На пороге стояла Мариана — чуть смущённая, с лёгкой неуверенностью, но в её взгляде читалось: она рада быть здесь. Видно было, что она готовилась — под серым шерстяным пальто проглядывало длинное чёрное платье, строгое и элегантное, а лёгкий макияж мягко подчёркивал её светло-серые глаза.

— Прекрасно выглядите, — сказала я, подходя ближе.

— Ой, спасибо, деточка. И спасибо за приглашение. Вы все такие красивые — прямо глаза радуются, — с лёгкой, почти стеснительной улыбкой ответила Мариана, переводя взгляд с одного на другого.

— Я Ана. Помните меня? — произнесла сестра, протягивая руку.

— Как же не помнить, милая, — тепло сказала Мариана и мягко сжала её ладонь.

— А это Кейт, моя подруга, — представила я, когда Кейт шагнула вперёд.

— Очень приятно, — улыбнулась Кейт.

— И мне, дорогая, — отозвалась Мариана.

Кейт помогла ей снять пальто и проводила в гостиную.

Мы расселись за круглым столом. Комната была наполнена запахами — мяса, красного вина и свежих еловых веток, которые утром принёс Тим. Мариана говорила легко, словно с каждой фразой растворялась её неловкость. Она вспоминала наше с Аной детство — истории, смешные и живые, полные мелких деталей, которые я, оказывается, успела почти забыть. Кейт и Тим слушали с неподдельным интересом, время от времени громко смеясь, и на секунду я поймала себя на мысли, что комната будто ожила — как в те годы, когда всё ещё было по-другому.

— А ваш муж? — спросила Кейт, когда речь зашла о внуках.

Мариана опустила глаза, и в её взгляде проступила тихая, глубокая печаль.

— Френка не стало два года назад, — тихо сказала она. — Всё произошло внезапно. Мы позавтракали, он собирался заехать сюда — забрать какие-то инструменты. Я даже помню его последнюю фразу: «Пять часов — и я уже вернусь, моя дорогая. Посмотрим ту драму, что ты хотела». Через пару часов он позвонил. Говорил, что потянул спину, когда лез на чердак и не может сесть за руль. Попросил привезти мазь. А когда я приехала…

Она замолчала. Глаза её на секунду закрылись.

— Он лежал прямо посреди гостиной. У него был инфаркт. Думаю, он сам не понял, что с ним происходит. Впрочем, как и я.

В комнате повисла тишина. Мы молчали, не зная, что сказать.

— Первое время я не могла сюда приезжать, — продолжила она после продолжительной паузы, — всё ждала, что увижу его на веранде. С отверткой или пассатижами в руках. Он обожал мастерить. Иногда казалось — даже больше, чем поесть, — с печальной усмешкой сказала она, и мы невольно улыбнулись в ответ. — Но больше всего он любил меня. Его глаза… такие любящие, проницательные. Он всегда знал, что сказать, как меня поддержать. Наверное, поэтому он был лучшим родителем из нас двоих. Когда его не стало, дети просто… перестали приезжать.

Я отвела взгляд, незаметно вытирая щёку. Слеза, предательски скатившаяся вниз, жгла кожу.

— Давайте выпьем за любовь, — неожиданно произнёс Тим, подняв бокал. — За то, чтобы каждый из нас испытал это чувство. Пусть даже оно будет недолгим, но останется ярким воспоминанием.

Звон бокалов разлетелся по гостиной, прорезав повисшую до этого тишину. Я ощутила на себе взгляды Аны и Кейт — внимательные, прожигающие, словно они пытались что-то сказать без слов. Что-то, что я, наверное, не была готова услышать. Сделав глоток шампанского, я опустила глаза в тарелку и медленно начала ковырять салат, чувствуя, как вместе с аппетитом уходит и вкус праздника.

— Адель, не могла бы ты порадовать старую женщину? — произнесла Мариана, слегка наклонившись ко мне.

— Конечно. Что угодно, — подняв глаза, я встретилась с ней взглядом.

— Я так давно не слышала, как ты играешь, — мягко произнесла она. — Позволь мне насладиться этим ещё раз.

Я замерла. Слова, тяжёлым эхом повисли в воздухе.

— Если честно… я очень давно не садилась за инструмент, — тихо призналась я.

— И почему же? — Мариана нахмурилась. — Я помню, как ты любила играть. И как у тебя это превосходно получалось. Мы с твоей мамой всегда слушали тебя, затаив дыхание. Уверена, она бы хотела, чтобы ты продолжала.

— Попробуй, — едва слышно, почти шёпотом, произнесла Кейт.

Я медленно поднялась из-за стола, аккуратно переложив салфетку с колен на стул. Ноги казались ватными, каждый шаг к чёрному, отполированному роялю отдавался в груди странным гулом, словно я приближалась не к инструменту, а к чему-то, от чего столько лет бежала.

Этот рояль был не просто мебелью. Он был её. Маминым. С тех пор, как её не стало, я не прикасалась к клавишам. Их холодный блеск казался чужим и в то же время — пугающе знакомым, будто каждый звук, который я могла извлечь, разбудил бы призраки, которых я пыталась убаюкать.

Моя ладонь коснулась лакированной крышки. Пальцы зацепили поверхность, издав тихий, почти болезненный скрежет. Я села на жёсткую кожаную скамейку, тяжело выдохнула, и ещё несколько мгновений сидела неподвижно, не решаясь поднять крышку.

— Мамочка! — Джорджи, спрыгнув со стульчика, подбежал и протянул руки. — Можно я с тобой посижу?

— Конечно, родной, — я подняла его и усадила рядом, на краешек скамейки.

— Можно я нажму? — спросил он, когда я медленно подняла крышку.

— Да, — слабо кивнула я.

В то же мгновение маленький пальчик осторожно нажал на клавишу, и тонкий, чистый звук разнёсся по гостиной. Моё тело отреагировало мгновенно — сжалось, дрожь прошла по позвоночнику, холодком отозвавшись в кончиках пальцев.

Джорджи поднял на меня своё личико и положил ладошку на колено. Молча, но так уверенно, словно он понимал всё лучше, чем любой взрослый.

— Мамочка, не волнуйся. Я рядом, — произнёс он тихо, тем самым тоном, каким я сама всегда успокаивала его, когда он боялся или нервничал.

Я глубоко вздохнула. Провела пальцами по клавишам, позволяя им вспомнить меня, а себе — вспомнить их. С губ сорвался тихий, неровный звук — не то вздох, не то всхлип, который растворился в гулком звуке.

Перед глазами поплыли воспоминания — яркие, режущие, обжигающие. Пальцы сами начали бегать по гамме, неловко, с дрожью, но не останавливаясь.

И вдруг я заметила: рояль звучит чисто. Ни единой фальшивой ноты. Он не был заброшенным — наоборот, казалось, его настраивали совсем недавно. Я подняла растерянный взгляд на Ану. Она едва заметно кивнула, словно без слов понимая мой немой вопрос.

— Я настраивала его каждый год, — тихо сказала она.

Я удивлённо уставилась на сестру, в то время как мои пальцы без остановки пробегали по клавишам, скользя от нижней октавы к верхней и обратно.

— Просто… надеялась, что однажды ты вернёшься. И снова начнёшь играть, — она слегка, почти виновато, поджала плечи.

Слёзы подступили, наполняя нижние веки, и я едва удерживала их, чтобы они не скатились по щекам. Но пальцы будто жили своей собственной жизнью. Я начала играть — с помарками, задержками, неуверенно, но всё же играла. Словно тело помнило больше, чем память. Казалось, эти пять лет просто исчезли, когда я наблюдала, как руки находят верные ноты.

Под пальцами зазвучала Ludovico Einaudi – Experience — та самая мелодия, которую я разучивала незадолго до смерти родителей. Каждая нота звучала, как удар сердца — болезненный, но дающий утешение. С каждым тактом я погружалась глубже в музыку, уже не сдерживая слёз. Они текли горячими струйками, падали на руки и клавиши, оставляя на глянце темноватые разводы туши.

Комната застыла. Никто не шевелился, не говорил. Только звучание маминого рояля, мои неровные всхлипы и ровное дыхание Джорджи рядом. Я играла, вдавливая клавиши всё сильнее, словно вместе со звуком рвала на части все воспоминания, всю сжавшуюся боль. И, нота за нотой, собирала себя заново — возвращая ту Адель, которая ещё не знала, что потеряет всё.

Глава 5

Приоткрыв веки, я несколько секунд вглядываюсь в темноту, пытаясь понять, где нахожусь. Кажется, впервые за последние недели мне удалось поспать дольше, чем полчаса. Может, из‑за приезда ребят. А может, из‑за вина — после моего выступления за роялем меня так трясло от воспоминаний и эмоций, что лишь третий бокал сумел усмирить дрожь и приглушить рой навязчивых мыслей.

Постепенно приходя в себя, я приподнимаюсь на локтях. Горло саднит от сухости, и каждый вдох словно царапает изнутри. Бросаю взгляд на Джорджи: он спит рядом, свернувшись клубочком под одеялом. Снова проснулся среди ночи и попросился ко мне. Я люблю, когда он прижимается, обнимает крепко, будто я его островок спокойствия и безопасности. Это чувство не сравнить ни с чем.

И всё же, каждый раз, проводя рукой по его мягким волосам, меня пронзает одна и та же мысль: слишком скоро он вырастет. Станет подростком, который будет хлопать дверьми, уходить, отталкивать мои объятия и закатывать глаза на любое мамино слово. Я помню, как мы мучили родителей. Натали возвращалась домой пьяная, я пропадала до поздней ночи, а Ана… казалось, нарочно доводила маму, испытывая её терпение на прочность.

Я должна ценить каждую минуту с ним. Должна быть сильной. Перестать раз за разом рвать себя из‑за тех, кто этого не стоит, и наконец сосредоточиться на времени, которое у нас есть с моим маленьким мальчиком.

Тихо, на цыпочках, я выскальзываю из комнаты. Мне нужен стакан холодной воды. Осторожно прикрываю дверь спальни, и тут же замечаю: тёплый свет из гостиной тонкой полоской тянется по коридору, окрашивая паркет в медово-золотой оттенок. Я замираю. Слышу шёпот.

— Я не знаю… я ещё не готова, — едва различимый женский голос.

— А когда б-будешь? — отвечает второй, резче. По лёгкому заиканию я сразу узнаю Кейт. — С-сколько ещё мы будем прятаться, как мыши?

Затаив дыхание, я крадусь к углу, ведущему в гостиную. С каждым шагом пол скрипит, будто стонет, а сердце бьётся так громко, что мне чудится — его слышат все вокруг. Словно я делаю что-то противозаконное. И вот-вот меня поймают с поличным.

— Ч-чёрт, я устала, — снова Кейт. — Это нелепо. Мы взрослые. Ты понимаешь, что это б-бред? Сидеть среди ночи в гостиной, как заговорщики.

Я замираю. А затем делаю ещё шаг… ещё полшага. Осторожно выглядываю, надеясь, что тень скроет меня.

И в тот же миг мир под ногами проваливается.

Я застываю, окаменев, ладонь сама тянется к губам, сдерживая крик, который готов сорваться.

Слабый свет настольной лампы выхватывает из темноты диван. На нём — Ана и Кейт.

Я резко отшатываюсь, вжимаюсь спиной в холодную стену. Воздух будто застревает в горле, дыхание сбивается, сердце рвётся наружу.

В голове бьётся одна-единственная, жутко громкая мысль:

Что, чёрт возьми, я только что увидела?

— Пойдём к тебе или ко мне? Глупо — сидеть здесь, — слышу я шёпот Кейт.

— Между нашими спальнями — комната Адель. Она может услышать. Здесь слишком тонкие стены. Каждую ночь до меня доносится её плач, — тихо отвечает Ана. Я снова зажимаю рот рукой, чтобы не выдать себя.

— Я знаю, ей сейчас тяжело, и мы рядом каждое мгновение… Но это не значит, что мы должны скрывать своё счастье, — Кейт говорит почти шёпотом, но в голосе прорывается раздражение. — Эти прятки до добра не доведут.

— Я не знаю, как она отнесётся. Сейчас совсем не время. Она разбита. И ещё это завещание… Как мне подойти к ней и всё рассказать? Как объяснить? — так же тихо отвечает Ана. — А если она отреагирует, как…

— Тебе не стоит сомневаться, что Адель поймёт, — перебивает её Кейт, чуть повышая голос. — Мы и так слишком долго скрываем столько всего от неё. Она мой лучший друг, а твоя сестра. — Кейт нарочито выделяет слова, будто повторяет эту фразу не в первый раз. — Адель не станет нас упрекать. Адель не твоя …

— Тише. Нас могут услышать, — шипит Ана, перебивая Кейт на полуслове. — Я знаю, просто…

— Или ты не уверена? — в голосе Кейт слышится тревога.

— В чём? В нас? — Ана отвечает сразу, резко.

— Просто эти тайны… это так глупо. Сначала Адель скрывалась с Майклом, теперь мы. Словно никто никому не доверяет.

— Я знаю, — тихо вздыхает Ана. — Потерпи ещё немного. Дай мне время. Хочу, чтобы Адель сначала пришла в себя… а потом мы уже всё ей расскажем.

Я больше не слышу их голосов — медленно, стараясь не издавать ни звука, отступаю назад и возвращаюсь в свою комнату. Осторожно прикрыв дверь, опускаюсь на край кровати. Темнота будто сгущается, давит, а я сижу, пытаясь перевести дыхание и осознать то, что только что увидела и услышала. Эта сцена, как застывший кадр, не уходит из головы.

Как я могла этого не замечать?

Лучи утреннего солнца пробиваются сквозь незакрытые занавески. Я лежу неподвижно, наблюдая, как свет медленно растекается по комнате, будто давая время собраться с мыслями. Выходить из этой тишины не хочется. Я знаю: за дверью — Кейт и Ана, и мне придётся выдерживать их пристальные взгляды, делая вид, что я ничего не видела и ничего не знаю.

Я никогда не умела прятать эмоции. Моя мимика выдаёт меня быстрее любых слов. Как вести себя, зная то, что они пока держат в секрете?

Я слишком люблю их обеих, чтобы требовать объяснений или упрекать за скрытность. Меня это не пугает, не вызывает отторжения, просто требует времени, чтобы принять. Чтобы свыкнуться с мыслью, что мир, к которому я привыкла, снова чуть изменился.

Я глубоко выдыхаю и решаю: молчать. Сделать вид, что ничего не знаю. Дать им время и пространство, чтобы они сами нашли момент и рассказали. Они заслужили хотя бы это.

Выходя на кухню, я чувствую облегчение: там никого нет. Вероятно, все ещё спят. Я наливаю себе холодной воды, делаю несколько глотков, ощущая, как прохлада медленно смывает сухость из горла.

Делаю еще один глоток — и вздрагиваю, когда за спиной раздаётся хрипловатый голос Аны:

— Доброе утро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вода в горле становится тяжёлой, я сглатываю слишком громко и закашливаюсь.

— Доброе, — сипло отвечаю, вытирая тыльной стороной ладони влажные губы.

— Ты в порядке? — её брови чуть приподнимаются.

— Да… просто ты меня напугала.

— Настолько страшная? — криво усмехается она.

— Конечно, нет, — нервно смеюсь, смех выходит сухим.

Ана чуть прищуривается, рассматривая меня внимательнее.

— Ты какая-то странная.

— Просто плохо спала.

— В последнее время бывает иначе? — её голос звучит удивительно мягко.

Я не отвечаю. Только опускаю взгляд на столешницу, медленно крутя стакан в руках.

— Что думаешь сегодня делать? — наконец произносит она, меняя тему. — Может, устроим сплав на лодках по реке? Думаю, и Кейт, и Тиму понравится. Джорджи точно будет в восторге. Особенно с его новыми рациями.

— Да… хорошая идея, — я медленно киваю головой.

— Но ты правда сегодня какая-то не такая. — Её слова звучат не как вопрос, а как констатация.

— Тебе кажется. Я в порядке, — отвожу глаза и начинаю перекладывать на столе вещи с места на место, лишь бы не встретиться с ней взглядом.

Она не двигается. Боковым зрением улавливаю, как она стоит, облокотившись на косяк, обдумывая что-то.

— Ладно. Пойду разбужу Кейт, — говорит она. Я чувствую, как тело предательски напрягается, а глаза расширяются — жест мгновенный, почти неуловимый, но внимательный взгляд Аны выхватывает его.

— Адель… ты точно в порядке? — её голос тише, чем обычно, а взгляд уже не просто внимательный, а пронизывающий.

— Да, я в порядке, не переживай, — наконец набравшись смелости, я перевожу неуверенный взгляд на сестру. — Я просто хотела сказать … что очень люблю тебя. И что всегда буду рядом, что бы ни случилось. Я знаю, что слишком часто застреваю в своих проблемах, утягиваю всех за собой и забываю напоминать об этом. Наверное, жить рядом со мной чертовски непросто. Кажется, будто весь мир крутится вокруг моих бед, и я ворую у тебя твою жизнь. Прости меня за это.

— Эй, о чём ты? — Ана качает головой. — Это не так. Ты не виновата в том, что с тобой происходит. И уж точно ничего у меня не воруешь.

— Дай договорить, — перебиваю я.

Она кивает, машинально запуская пальцы в волосы, почесывая кожу головы — привычка, выдающая её напряжение. Её взгляд мечется по моему лицу, словно пытаясь прочитать, что на самом деле стоит за моей внезапной откровенностью.

— Я не всегда рядом. Не всегда веду себя как старшая сестра, — говорю тихо, задерживаясь на каждом слове. — Но ты должна знать: ты для меня важна. Если захочешь чем-то поделиться, тебе не нужно решать — стоит ли. Потому что я всегда поддержу тебя. Что бы ни случилось. — Я встречаю её взгляд и выдыхаю чуть тише, почти шёпотом: — Просто хотела, чтобы ты это знала.

— Я всегда знала, — наконец произносит Ана и подходит ближе.

Её руки обхватывают меня крепко, почти до боли в рёбрах.

— Я никогда в тебе не сомневалась, уж поверь, — продолжает она. — Даже тогда, когда ты сбежала. Я знала: это было ради Джорджи, а не ради тебя. Ты всегда готова жертвовать всем ради тех, кого любишь, отбирая всё у себя. Я даже не думала сомневаться в этом. И если твоя жизнь полна проблем, ты не должна за них извиняться или чувствовать вину.

Она чуть отстраняется, всматривается в меня.

— Вообще-то это была моя речь. Хватит перетягивать одеяло, — произношу с кривой улыбкой.

Ана криво усмехается.

— Прости, что порой веду себя… так, — она поджимает губы, словно обдумывает каждое слово. — Снобски. Это всё от мамы. Я знаю, что для тебя она была другой, и, возможно, тебе трудно это понять, но у нас с ней отношения были… не самыми простыми. Моё поведение — просто привычная защита.

— Я не упрекаю тебя в этом, — вскидываю брови, встречая её виноватый взгляд.

— Да неужели? — она приподнимает уголки губ в кривой усмешке, пародируя моё выражение лица.

Я закатываю глаза, на что она смеётся:

— А говоришь, не упрекаешь.

Ана отпускает меня, но остаётся стоять рядом.

— Просто знай: я люблю тебя, несмотря ни на что. И всегда буду любить. Кем бы ты ни была, — добавляю я, глядя, как её лицо меняется — будто она наконец понимает, к чему я клоню. Я надеялась, что этот разговор подтолкнёт её к откровенности, но, похоже, ещё не время.

— Я тоже люблю тебя. И знаю, что ты со всем справишься, — произносит она чуть смущённо, но искренне.

Я киваю. Ана разворачивается, делает пару шагов от меня в сторону коридора, но вдруг останавливается и бросает через плечо:

— И всё-таки, ты какая-то странная сегодня. Ей-богу, странная.

Сплав на байдарках оказался именно тем, что мне было нужно. После промозглого, дождливого Рождества небо наконец разогнало тучи, и солнце грело почти по‑летнему, ослепительно отражаясь от спокойной глади реки. Вода тянулась перед нами, словно зеркало, а каждый взмах весла поднимал мелкие брызги, которые тут же оседали лёгкой прохладой на коже.

Я ритмично зачерпывала воду, стараясь не задеть Кейт, сидевшую напротив. Она, как и я, молча смотрела по сторонам, погружённая в свои мысли. Впервые за долгое время мне было спокойно в этой тишине. Ни мыслей, ни воспоминаний — только ощущение настоящего момента.

Деревянные домики на берегу медленно проплывали мимо. В воздухе смешивались запахи реки и тины, влажной коры и веток, что свисали прямо в воду. Лёгкий ветер приносил аромат соснового бора, а листья, потемневшие от влаги, неспешно кружились в воде, подхваченные течением.

Вдруг в тишине раздалось лёгкое шипение. Я дёрнулась, а затем невольно улыбнулась, когда из рации, которую Джорджи сунул мне перед стартом, послышался его голос. Он с серьёзным видом заявил, что «новое устройство нужно испытать безотлагательно».

— Приём, приём, мама, — послышался его восторженный шёпот.

— Приём, приём, Джорджи, — ответила я, зажимая кнопку, едва сдерживая смех.

— Как слышно меня? Приём! — голос его звенел от восторга.

— Прекрасно слышно, — ответила я, и рация затрещала.

День растаял, словно его и не было вовсе, к вечеру меня буквально разрывало от разочарования — хотелось ухватиться за ускользающее чувство покоя и не отпускать. Было слишком хорошо. Слишком легко.

Мы жарили маршмеллоу, нанизывая их на тонкие ветки, которые Тим терпеливо очищал от влажной, рыхлой коры. Его голос — мягкий, чуть насмешливый — объяснял Джорджи, какие ветки лучше гнутся, какие не дадут горечи.

Щёки уже начинали болеть от постоянной улыбки — Тим и Кейт сыпали шутками, перекидываясь колкими фразами, и казалось, только с ним Кейт становилась полностью собой. Даже заикание исчезало, а лицо освещалось чем-то детским, разглаживая все маленькие мимические морщинки. Как будто только рядом с ним она чувствовала себя спокойно. И я понимала её: Тим был именно таким человеком — его сверхсила заключалась в этом.

Когда Джорджи начал капризничать от усталости, мы вернулись домой.

Дождь начался почти сразу — внезапно, мощно, словно вся накопившаяся за день тяжесть обрушилась с неба. Казалось, крыша вибрирует от его напора: капли барабанили по стеклу, по черепице, стучали по отливам в каком-то хаотичном, тревожном ритме.

Сидя в полумраке, я смотрела в окно, наблюдая, как вечер расплывается в каплях. Я обернулась на пронзительный визг, раздавшийся с телевизора, и застыла, глядя на троих — Ана, Тим и Джорджи, тесно прижавшись друг к другу сидели под пледом, не отрывая глаз от экрана, в сотый раз пересматривая свои любимые мультики. Плед с длинной бахромой свисал до самого пола, почти полностью укрывая Джорджи. Его лицо, озарённое мягким светом лампы, было спокойно и безмятежно, и я не могла отвести от него взгляд. Это должно было утешать. Но что-то внутри вновь начинало ломаться.

Я чувствовала себя чужой. Лишней. Худшей матерью на свете.

Будто кто-то нажал на паузу и выключил звук. Джорджи смеялся — его звонкий голос звучал где-то рядом, но будто из другой комнаты, сквозь стекло, сквозь толщу воды.

Я любила сына до боли — до желания исчезнуть, лишь бы ему было хорошо. Но стоило мне представить возвращение домой… Майкла… его голос, взгляд, — и всё внутри сжималось, ломалось, обнажалось до кости.

Я не верила самой себе. Мне нужно всего одно слово. Один вечер. Один слабый момент — и я предам себя.

Потому что устала. Потому что боль, как ни странно, тоже истощает. А прощение иногда кажется единственным способом хоть немного приглушить внутренний хаос.

Я была где-то далеко, в вязком полумраке собственных мыслей, когда рядом села Кейт. Её голос — тихий, осторожный, как будто она боялась спугнуть меня:

— Адель… Адель…

— Прости, — выдохнула я. — Задумалась.

— О чём? Или о ком?

Я не ответила. Лишь сжала губы, сдерживая дрожь.

— У тебя сейчас такое лицо, будто ты съела лимон целиком, — попыталась разрядить обстановку Кейт.

Я слабо улыбнулась, не находя слов.

— Ты решила? Вернёшься с нами?

— Я не знаю… Я очень скучаю по Джорджи. Но стоит представить, что увижу…Майкла — и мне становится противно.

— Почему?

— Потому что я не смогу держаться от него подальше. Я знаю себя. Я просто не справлюсь.

Кейт на секунду замолчала.

— Адель, быть слабой — не п-преступление.

— Только не рядом с ним.

— Возьми столько времени, сколько тебе нужно.

— Мне нужна неделя.

— Хорошо. — Она кивнула. — Как скажешь.

Я опустила взгляд.

— Я должна думать в первую очередь о Джорджи.

Кейт кивнула, чуть поджимая плечи.

— Чёрт… ну и кашу вы заварили, ребятки, — устало сказала она, потирая лицо тыльной стороной ладони.

— По-другому и не скажешь, — отозвалась я с кривой усмешкой.

На мгновение повисла тишина.

— Ты ведь понимаешь, Адель, — снова заговорила Кейт, — что если не дашь ему объясниться, это будет преследовать тебя?

— Я знаю, — прошептала я. — Но я боюсь.

— Чего именно?

— Что он снова найдёт слова. Что убедит меня — и я поверю. Потому что мне слишком больно. А он… он разобьёт меня.

Кейт долго смотрела на меня, затем наклонилась ближе, её ладонь легла на мою.

— Ты уже разбита, милая. Но, может быть, стоит хотя бы узнать, хотел ли он этого? Заслуживает ли второго шанса.

Я долго молчала, а затем спросила едва слышно:

— А если я не хочу знать правду?

— Будь честна хотя бы перед собой.

Они уехали ближе к вечеру. Джорджи выглядел так, будто вот-вот расплачется, но держался изо всех сил. Я стояла у окна и смотрела, как машина скрылась за поворотом. В груди стоял ком, а в голове словно мантра звучало только одно:

Я ужасная мать.

Если бы не Тим, я бы просто сдалась. Но он остался. Неутомимо шутил, придумывал нелепости, лишь бы не дать мне провалиться в самые тёмные глубины собственных мыслей. Без Аны, Кейт и Джорджи дом казался странно пустым. Пустым и слишком большим.

Я села за рояль. Коснулась клавиш, будто впервые. Совсем недавно я не могла даже подойти к инструменту. А теперь — это стало единственным местом, где я могла дышать.

Глава 6

Дни тянутся медленно, вязко, будто кто-то намеренно растянул время между болью и облегчением. Почти всё время я провожу за роялем. Играю без остановки — долго, однообразно, будто пытаюсь найти в этих звуках ключ от себя самой. Иногда не сразу замечаю, как по щекам катятся слёзы. Горячие, тяжёлые. Они падают на запястья, я не вытираю их. Пусть текут. Мне хочется верить, что вместе с ними придёт и облегчение, которого я так жду.

Каждое утро Тим заносит мне кофе. Он всегда появляется почти бесшумно, в своей чёрной футболке и старых джинсах, с лёгким запахом геля для душа. Его тёмные, карие глаза на секунду задерживаются на моём лице, будто проверяют — дышу ли я. За эти полгода Тим заметно похудел. Теперь, приглядевшись, я вижу не только коротко остриженные волосы цвета вороньего пера, но и обострившиеся скулы, запавшие щёки, костлявые запястья. Ключицы резко выступают под кожей, будто вырезаны лезвием — тонкие, острые, о которые, кажется, можно порезаться.

Он ставит чашку на край рояля, наклоняется чуть ближе, словно хочет что-то сказать, но каждый раз лишь кивает и отходит. Он молчит так громко, что от этого звона закладывает уши. Мысли его будто стучат о стены комнаты, а я делаю вид, что не слышу.

Мы всё ещё много гуляем, разговариваем. Тим старается отвлечь меня историями о своём детстве, а когда я застываю в мыслях — начинает шутить, лишь бы вызвать у меня хоть тень улыбки. Иногда это получается. Но я вижу его взгляд — внимательный, слишком пристальный, будто он боится, что я рассыплюсь прямо на его глазах.

В один из вечеров, по ставшей привычной традиции, мы устраиваемся на диване с огромным ведром шоколадного мороженого. Фильм бубнит фоном, я едва улавливаю сюжет — мысли где-то далеко. Мы с Тимом поочерёдно ковыряем ложкой подтаявшую массу, и я всё чаще ловлю на себе его взгляд. Он будто вновь собирается что-то спросить, но не решается. Каждый раз, когда я оборачиваюсь, он тут же отводит глаза.

Наконец я не выдерживаю. Бросаю ложку в ведро с растаявшим мороженым и поворачиваюсь к нему, вглядываясь в тёмные глаза, обрамлённые густыми ресницами.

— В чём дело?

Он вздрагивает, будто я застала его за чем-то запретным.

— В каком смысле? — его глаза широко распахиваются в преувеличенном удивлении.

— Ты ведь хочешь что-то спросить. Я чувствую. Ты молчишь… слишком громко.

Он отводит взгляд — виновато, словно теперь ему остаётся лишь признать вину молча. Он опускает ложку в ведро с растаявшим мороженым — та глухо стучит о дно. Тим рассеянно водит ею по краям, будто в этом сладком месиве прячутся слова, которых он никак не может подобрать.

Рука едва заметно дрожит. Он поднимает глаза, приоткрывает рот — и замирает. Ни звука.

— Ты можешь спросить, — говорю я тихо, почти на выдохе. Хочется верить, что он просто ждал моего разрешения. Что именно это держало его все эти дни.

— Это из-за Майкла?

Словно щелчок — резкий, болезненный. Сердце сжимается, дыхание обрывается, и я прикрываю глаза, не в силах сразу ответить.

— Ты всё ещё… чувствуешь к нему что-то? — спрашивает он осторожно, но я слышу напряжение, слышу, как зреет боль в каждом слове.

Из груди вырывается судорожный выдох, почти всхлип.

— Всё сложнее.

Он кивает. Словно понимает. Но взгляд — обиженный, едва сдержанный — выдаёт внутреннюю бурю. В нём что-то вспыхивает. Он не злится вслух, нет — он терпит, гасит, тушит.

— Я знаю, ты хочешь помочь, — шепчу. — Но я не знаю, как. И… — голос предательски дрожит, — я сама не знаю, чего хочу.

— Адель, — он резко тянется и сжимает мою руку. Пальцы — тонкие, холодные, дрожащие. — Я бы никогда не причинил тебе боль. Я просто… я бы отдал всё, чтобы сделать тебя счастливой.

Я качаю головой. Это слишком. Я чувствую кожей то, что он собирается сказать и я к этому не готова.

— Тим…

— Нет. Подожди. Ты должна это услышать. — Он выпрямляется, делает глубокий вдох, сжимает и разжимает кулаки, будто собирая себя по частям, затем поднимает на меня взгляд — решительный, немного испуганный. — Я люблю тебя, Адель. Не как друга. Я полюбил тебя с той самой минуты, как ты появилась на пороге — испуганная, хрупкая, будто весь мир держался на тонком волоске. А потом появился Джорджи… и я полюбил его, как родного. Он стал частью меня. И всё, о чём я с тех пор мечтал — чтобы вы стали моей семьёй. Я не знал, что способен так сильно чего-то хотеть.

Тим замолкает. Глаза блестят от слёз, но он не мигает; лицо застыло, будто он боится, что следующее моё слово станет для него приговором.

Я сижу молча. Воздух становится липким, вязким. Сердце стучит так громко, что кажется заглушает шум телевизора.

— Тим… — наконец выдыхаю. — Я тоже люблю тебя. Ты самый добрый человек, которого я знаю. Но…

— Но ты всё ещё любишь его, — перебивает он. Тихо. Почти не дыша.

Я не отвечаю. В этой тишине рушится что-то важное. Не потому что он ошибся, а потому что он прав — но не так, как думает. Я не знаю, люблю ли я Майкла. Но я знаю другое: я не смогу быть рядом с кем-то другим. Не смогу выдумывать чувства. Не смогу лгать, даже если это будет безопаснее, легче, правильнее.

— Я готов ждать, — резко выдыхает Тим. — Сколько нужно. Просто скажи, что надежда есть.

— Тим… — я пытаюсь подобрать слова, но они рассыпаются. — Я благодарна тебе за всё. Ты был рядом, когда не было никого. Когда я падала — ты подставлял плечо. И я правда люблю тебя. Но не так.

— Не надо, — прерывает он, зажимая переносицу двумя пальцами. Его глаза сужаются, будто сам мой вид причиняет ему боль. — Просто… молчи, пожалуйста.

И я молчу. И в этой паузе он делает то, чего я меньше всего жду.

Он рывком тянется вперёд и целует меня. Внезапно. Грубо. Я замираю. Его губы — мягкие, солёные от слёз, но всё внутри кричит: нет, нет, нет, только не так!

— Тим, — пытаюсь сказать, но его рот всё ещё прижат к моему. Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Он держит слишком крепко. Слишком. Паника захлёстывает, будто кто-то медленно выжимает из меня воздух. Свет тускнеет, дыхание сбивается. Всё внутри сжимается в крошечную, дрожащую точку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Резкий взмах, и моя ладонь с силой врезается в его скулу. Звонкая пощёчина рассекает воздух.

Тим резко отстраняется, ошеломленно моргает, прижимая ладонь к щеке, где проступает алая полоса.

— Какого чёрта? — вырывается у меня.

Я смотрю на него, распираемая яростью и унижением. Он разрушил моё доверие в одно мгновение — без предупреждения.

— Что ты натворил? — вырывается у меня, голос срывается на крик.

— Что я натворил?! — он тоже повышает голос, в нём кричит злость, почти истерика.

Я вжимаюсь в спинку дивана, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, пульс стучит в висках и скачет по вене на шее.

— Ты не подпускала меня к себе пять, чёрт возьми, лет! Я ждал! Терпел! Я тебе кто — тряпка? — выкрикивает Тим, по-прежнему держась за покрасневшую щеку. — Я думал, тебе нужно время. Думал: вот ты окрепнешь, придёшь в себя. А теперь что? Я приезжаю — а ты уже с другим? Это я виноват, да? Или ты просто всё это время использовала меня?

— Использовала?! — Я вскакиваю, голос дрожит от возмущения. — О чём ты вообще? Я ничего тебе не обещала! Никаких надежд, никаких планов, никаких “потом”! Это ты себе всё придумал! Не твоё дело, с кем я, одна или нет!

Тим замирает, в глазах — растерянность, словно только что до него дошло, что он натворил. Но внезапный рывок снова пугает меня: я вздрагиваю, вскакиваю на цыпочки, будто тело само отталкивается от пола. Он соскальзывает с дивана и опускается на колени — без слов, словно под тяжестью собственного отчаяния.

— Что ты… — я не успеваю закончить фразу, он уже ползёт ко мне, пытается ухватиться за край моей длинной рубашки. Я резко отшатываюсь.

— Чёрт, Адель, пожалуйста… — его голос сорван. — Прости меня. Я идиот. Я не знаю, что на меня нашло. Это было ошибкой. Я… я не хотел…

Я качаю головой, отступая ещё на шаг.

— Не подходи ко мне.

— Прошу… не делай этого. Не уходи.

— Вы все одинаковые, — шепчу я с таким отвращением, что самой становится страшно.

Я разворачиваюсь и иду к себе в комнату. За спиной — торопливые шаги: он поднимается и спешит следом. Я резко разворачиваюсь и выставляю ладонь вперёд:

— Стой!

Он замирает.

Несколько секунд между нами повисает гнетущая тишина. Передо мной всё тот же Тим, знакомый до боли: глаза блестят слезами, губы искривлены разочарованием. Ему плохо, и, чёрт возьми, мне это небезразлично. Но сейчас этого недостаточно.

Я опускаю руку.

— Дай мне побыть одной.

— Да, конечно. Только прошу..

— Тим. Потом.

Я не даю ему договорить. Просто поворачиваюсь, захожу в комнату и плотно закрываю за собой дверь.

Пальцы дрожат, когда я тянусь к защёлке — щелчок звучит оглушительно, словно выстрел в тишине. Только теперь я позволяю себе вдохнуть по-настоящему.

Прислонившись к двери спиной и, будто лишившись опоры, медленно сползаю вниз, пока не оказываюсь на полу, сжав руками колени. Комната кажется слишком тихой, воздух — густым, будто наполнен чем-то невыносимо тяжелым.

Медленно, секунда за секундой, давящее осознание захлёстывает мои больные нервы. Я прокручиваю в голове тот момент, когда Тим прикоснулся к моим губам — и всё во мне сжимается. Перед глазами вспыхивает сцена вновь и вновь, будто кто-то проецирует её на внутреннюю стенку моего черепа, с яркостью, от которой невозможно спрятаться. Я слишком живо помню, что почувствовала. Слишком явственно. Нужно быть мёртвой, чтобы не ощутить этого каждой клеткой кожи.

Я не хочу больше чувствовать чужие губы на своих.

Потому что есть одни — единственные — и память о них прожигает меня изнутри. Я вспоминаю, как Майкл касался меня: с той точной, разрывающей нежностью, которая доводила до слёз. Как скользил по моей коже, оставляя за собой разгорячённые следы. Его губы… чёрт. Они были волшебной границей между болью и забвением. Одного взгляда хватало, чтобы внутри всё взвыло и захотело — его, только его, несмотря ни на что.

Я обхватываю себя руками, сжав бёдра, будто пытаюсь удержать внутри нарастающее давление. Всё тело дрожит, вспоминая его прикосновения, голос, тяжесть его дыхания у самого уха. Желание затопляет.

Эти мысли снова и снова бьют по мне изнутри, уродуя и без того кровоточащее сердце.

Рука непроизвольно скользит под пижамные штаны, и я уже не могу остановиться. Желание овладевает мной — как сила, которой невозможно противостоять. Я прокручиваю в голове сцены — не фантазии, а воспоминания. То, как он целовал. Как зажигал всё тело одним касанием. Как владел мной — забвенно, но так желанно. А я была готова отдать всё, лишь бы получить то, что он был готов предложить.

Мои пальцы делают то, чему научил меня он. Всё внутри отзывается на лёгкие касания. Я представляю, что это он — только он — делает всё это со мной. Только Майкл умеет так. Будто он знал моё тело лучше меня, будто оно было создано под него.

Я кончаю быстро. Захлёбываясь воспоминаниями, ощущениями, фантомным весом его тела надо мной. И в эту секунду мне кажется — он здесь. Будто я снова с ним.

Опустошение и отвращение к себе приходят не сразу. Они не как взрыв, а как стыдливое эхо после вспышки света. Словно в комнате кто-то незримый приподнял покрывало и ткнул пальцем: «Вот она. Вот, что она сделала». Я лежала, не двигаясь, позволив мыслям стекать внутрь, как дождь по оконному стеклу.

Мне не следовало позволять этим воспоминаниям вспыхнуть с такой силой. Не следовало звать его — даже мысленно.

Когда я, сжавшись, рухнула устало на подушки, я отдалась не физическому воспоминанию, а его тени. Тени, от которой до сих пор пахло кожей и потом.

Это был акт отчаяния, признания, молитвы и капитуляции — всё в одном.

Конец пришёл внезапно — быстрый, как падение. И за ним, сразу, — пустота. Безмолвная, глухая, будто что-то внутри меня хрустнуло и теперь лежало на полу.

Стыд — липкий и прозрачный — обволакивал с ног до головы.

Я отвернулась, будто могла от себя сбежать.

Я заснула позже, но это не был сон.

Это была череда чернильных пятен. Кошмаров, выцветших из реальности.

Во снах они — Майкл, его семья — были существами из какой-то другой плоти. Слишком бледной, слишком мягкой. Их лица расплывались, превращались в пасти. Они звали Джорджи. Тянули ко мне руки, больше похожие на корни.

Я просыпалась с рваным дыханием, с ощущением, что кто-то только что стоял у кровати и ушёл.

Когда утро наконец вползло в комнату, она выглядела чужой. Ледяной свет скользнул по стенам, первые лучи рассвета сильно обожгли глаза. Поднимаясь с постели, кажется ещё несколько долгих минут я не совсем понимаю, где нахожусь. На часах — ещё нет семи.

Мне срочно нужно было выйти. Прогуляться. Вдохнуть утренний воздух, отогнать остатки кошмаров, ещё живущих где-то между лопатками.

Сварив себе кофе, я на цыпочках прошла в прихожую, накинула тёплое пальто, небрежно обмотала шарф и проскользнула наружу, стараясь не разбудить Тима. Я уже не злилась на него — но говорить пока не могла.

Снаружи утро было хмурым: тяжёлое серое небо время от времени пропускало узкие лучи света, которые падали на веранду, размывая её границы. Порывы ветра трепали листву, шум стоял, будто море бьётся о берег. Я поёжилась, но холод пошёл на пользу — тело будто очнулось, и даже кофе вдруг стал не так уж необходим.

Я пошла по направлению к лесной тропинке, удерживая в руках кружку, — ветер тут же попытался вырвать её из пальцев. Шарф съехал с плеч, и, прежде чем я успела его поймать, на него расплескался почти весь кофе.

— Чёрт… чёрт, — вырвалось у меня, и я присела на корточки, подбирая мокрую ткань, теперь неприятного рыжевато-коричневого оттенка.

— У меня есть отличное средство — отстирает в два счёта, — раздалось откуда-то сбоку.

Я подняла голову. Передо мной стояла Марина. Всё с той же добродушной улыбкой и с теми же бездонными, почти прозрачными серыми глазами, в которых трудно было что-то считать.

— Доброе утро, — кивнула я, сжав губы от досады.

— Не спится? — мягко спросила она, делая шаг ближе.

Я едва заметно кивнула.

Мариана подошла и протянула мне руку. Я позволила ей помочь. У меня не осталось ни сил, ни воли что-то объяснять — я просто встала и пошла за ней, как под гипнозом.

Её дом был тихим и тёплым. В нём пахло постиранным бельём, старым деревом и чем‑то уютным, вроде засахаренного варенья. Комнаты были маленькие, но аккуратные, с пледами, сложенными на подлокотниках, и цветами в горшках на подоконниках. Повсюду стояли мелочи, собранные за долгие годы: статуэтки, рамки, кружевные салфетки — всё дышало памятью и прожитой жизнью.

Я опустилась в кресло, растянулась в нём, будто меня кто-то выключил. Через окно я посмотрела на дом родителей — наш дом — и вдруг осознала, что никогда не смотрела на него с этой стороны. Снаружи он казался чужим. Немым. Обиженным.

— Держи, — тонкая рука с кружкой кофе возникла перед моим лицом, как из воздуха.

— Спасибо, — пробормотала я.

Тепло обожгло пальцы.

Мариана присела напротив и внимательно посмотрела на меня. Она ничего не спрашивала — просто наблюдала.

И почему-то от этого взгляда мне стало легче. Уютно. Хорошо просто сидеть рядом, молча, не объясняясь. Я чувствовала, как из меня уходит напряжение, как дыхание становится ровнее.

— Тебе бы поспать, деточка, — тихо произнесла она.

— Невиданная роскошь, — усмехнулась я, отпивая кофе из кружки. Он, не сильно отличался по вкусу от моего паршивого домашнего.

— Что-то беспокоит?

Я лишь едва заметно кивнула, не ответив.

— Поделись. Я знаю, как тяжело держать всё в себе.

— Вам это не нужно.

— Ты мне как дочь. А кому ещё это может быть нужно сильнее, чем мне? — Она откинулась в кресло, словно сказала самую обыденную вещь.

Её руки потянулись к пледу, сложенному на подлокотнике. Расправив его, она мягко укрыла меня — так, как умеют только матери, которые без слов чувствуют, когда их детям холодно.

Я не знаю, что именно сломало во мне защиту. Этот жест. Или она сама. Или всё вместе.

Но я заговорила.

Выпалила всё — как на духу. Без стеснения. Без страха быть осуждённой. Без злости. Просто рассказала, как если бы говорила самой себе.

Мариана слушала молча. Не перебивала. Иногда её губы поджимались — разочарованно или сдержанно. Но в её взгляде не было жалости. Только тёплое, терпеливое внимание.

Она кивала — не из вежливости, не из сочувствия, а так, словно эти слова не упали в пустоту. Словно она не просто слушала, а принимала в себя мою боль.

И, может быть, именно это — быть услышанной без оценки, без испуга, без жалости — было тем, что мне так давно не хватало.

Когда я закончила, Мариана долго сидела молча, разглядывая меня. Затем, наделяя каким-то странным, почти материнским спокойствием каждое слово, тихо спросила:

— Так значит, ты здесь прячешься?

Я ожидала чего угодно после всего, что вывалила на неё — слёз, сочувствия, советов, — но только не этого. Растерянно смотрю на неё, потом слабо киваю и шепчу:

— Я не знаю, что мне делать… Я столько всего натворила. А все вокруг мне говорят…

— Стоп. — Она резко вскидывает руку, её взгляд становится твёрже. — Девочка моя. Что ты натворила? Ты всё делала правильно. Всё. Потому что делала так, как могла в тот момент. А это — и есть единственный правильный путь.

Она наклоняется вперёд, оперевшись локтями на колени.

— Никто, слышишь? Никто — ни сестра, ни друзья, ни я — не имеет права решать за тебя. Только ты знаешь, что для тебя верно. Ты уже прошла через такое, что другим не снилось, но до сих пор не видишь, насколько ты сильная. Ты держишь в себе столько вины, будто обязана быть идеальной. А ты — не обязана. Ты просто должна быть живой. Настоящей. Любить себя. Обожать, ценить. За каждое своё «нет». За каждое решение. За то, что не сломалась. За то, что продолжаешь идти.

— Но мне помогли… да и я… — начинаю я тихо.

— О, нет. — Она усмехается и, приподняв очки, устало трет пальцами переносицу и уголки глаз. — Если бы всё дело было в помощи, я бы уже давно стала как ты. Но ты сама себя такой сделала. Думаешь, Джорджи светлый и добрый мальчик просто по природе? Нет, милая. Он именно такой, потому что у него есть ты. Потому что он смотрит на тебя. Потому что ты показала ему, что значит любовь.

Она замолкает на секунду, потом снова говорит — мягко, но безжалостно.

— А теперь послушай: не важно, что сделал Майкл, и кто тебе что говорит. Всё, что по-настоящему важно — как ты относишься к себе. Кого ты хочешь прощать, кого — нет. Ты никому ничего не должна. Боишься их? Да кого тебе бояться после всего, через что ты прошла? Это они должны бояться тебя.

Её ладони снова расправляют плед на моих коленях.

— Прекрати прятаться. Живи, девочка. Живи так, как хочешь. Ты у себя одна. Но так же не забывай, что у тебя есть я. И я всегда напомню, кто ты есть.

Я вышла от Марианы на ватных ногах. Голова гудела. Мысли толпились, пульсировали, как будто я выпила лишнего. Но в этом было что-то освобождающее. Она была права. Как никто другой.

— Эй, — донёсся хриплый голос, когда я приоткрыла дверь в гостиную. — Я тебя потерял?

— Заходила к Мариане, — ответила я глухо.

Тим поднялся с дивана и подошёл ближе. Его взгляд был осторожным:

— Адель, я… хотел…

— Тим, — я смотрю на него убийственно спокойно, и, кажется, это вводит его в ступор. — Я не злюсь, на тебя. Но я хочу, чтобы мы забыли всё, что произошло вчера. Навсегда.

Тим замирает, обдумывая мои слова, и после короткой паузы едва заметно кивает.

— А сейчас я хочу собрать вещи и написать Ане, что мы возвращаемся домой.

Глава 7

Позавтракав и в последний раз прогулявшись к реке, мы с Тимом молча собрали вещи. Он арендовал чёрную машину с тускло поблёскивающим капотом и салоном, пропитанным затхлой смесью кофе, дешёвого одеколона — будто в нём когда-то часами разговаривали незнакомцы, разминая в пальцах бумажные упаковки от сендвичей с подгоревшим беконом. Не знаю, почему именно такая картина возникла в голове, стоило лишь опуститься в кресло.

Мы молча загрузили сумки в багажник и выехали — медленно, будто остатки ночных снов ещё не рассеялись и продолжали давить на плечи. Тим вёл машину, а я рассеянно смотрела в окно. Потом он начал говорить — тихо, спокойно, без нажима, словно обращаясь не ко мне, а в пространство между нами: в прозрачный утренний воздух, в туман над дорогой, в поля, медленно плывущие за стеклом. Он рассказывал о пустяках — как однажды случайно заперся в кладовке, заговорившись с заказчиком, и просидел там полчаса, пока его не освободил странный сосед, тот самый, что постоянно шляется возле квартиры, будто вынюхивая чужие секреты. И всё же — именно он его тогда и спас. О сериалах, которые он пересматривал вечерами в одиночестве. О каких-то мелочах, которые, казалось, мы обсуждали уже сотни раз, но звучало всё так, словно — впервые.

Я слушала. Без слов. С той усталой благодарностью, что возникает, когда тишина наконец-то перестаёт быть глухой и гнетущей. Когда кто-то просто говорит — не требуя ответа, не ожидая реакции. И эта речь — как ровный гул мотора — успокаивала. Не тем, что в ней содержалось, а тем, что в ней не содержалось: ни упрёков, ни вопросов, ни советов. Просто звук. Просто живое присутствие.

Между нами всё ещё оставалось что-то невыговоренное, тугое, как натянутая струна. Я знала: оно всплывёт, позже. Но сейчас — всё казалось терпимым. Он не давил, не расспрашивал, не подталкивал. Был рядом — по-своему, как умел только он. Без условий. Без ожиданий. Как будто даже если бы мир рухнул, рядом с ним я всё равно могла бы сидеть вот так — и слушать его рассказы ни о чём, ощущая странное, почти благоговейное спокойствие.

Время в дороге будто слиплось в один расплывчатый отрезок, как плёнка, перемотанная на удвоенной скорости. Ещё минуту назад мы выехали, и вот уже, спустя четыре с половиной часа, сворачиваем за знакомый угол к дому, где жили: Ана, Джорджи и я. Оквуд лежал южнее, и здесь, казалось, никто не слышал о зиме. Люди проходили мимо в лёгких куртках, полуденное солнце пробивалось сквозь облака, мягко разливаясь по асфальту, будто ничего не изменилось. Будто жизнь продолжала идти своим чередом — не надломилась, не застыла в той точке, где всё пошло под откос чуть меньше месяца назад.

Но один человек полностью стёр это ощущение.

Возле самого входа в дом, припаркованная вплотную к бордюру, стояла машина — дорогая, чёрная, с глянцевым кузовом и безукоризненно отполированными дисками. Та самая, всегда новая, чистая, как будто сошла с витрины — похожая на сотни других, и всё же я узнала её сразу. Не по вмятинам или царапинам, которых не было, а по ощущению.

У двери, оперевшись спиной о машину, стоял Майкл. Боком ко мне, ссутулившийся, с поникшими плечами — словно без этой опоры он бы просто рухнул. Его волосы отросли и сбились в пряди у висков, щетина лежала плотной тенью, почти скрывая скулы. Он выглядел иначе, но я не могла понять, в чём именно перемена. Будто его потушили изнутри — тихо, медленно, до тлеющего остатка.

Я смотрела, не дыша, и, вероятно, всё, что творилось у меня в голове, отразилось на лице — потому что Тим резко притормозил. Машина дёрнулась, будто споткнулась на ровной дороге. Меня резко повело вперёд, и ремень безопасности болезненно врезался в плечо.

— Ты в порядке? — он уловил мой взгляд и проследил за ним. Этого было достаточно, чтобы в ту же секунду он спросил: — Это он?

Я едва заметно кивнула.

— Хочешь, мы уедем?

Я отрицательно покачала головой.

— Что мне делать?

Я посмотрела на него. Его глаза метались по моему лицу, будто искали там инструкции, которые я не могла дать.

— Я разберусь, — выдохнула я.

Сделав глубокий вдох, я потянулась за дорожной сумкой и, открыв дверь машины, медленно вышла. Каждый шаг, как бы я ни старалась поставить ступню твёрдо, всё равно норовил сбиться, словно я шла по вязкому сиропу — густому, тянущему, замедляющему каждый мой жест. Дрожь проходила по всему телу — от коленей до кончиков пальцев, поднимаясь к горлу. Я пыталась дышать по схеме: вдох на четыре, задержка, выдох, снова задержка. Повторяла, снова и снова. Бестолку.

Когда Майкл услышал шаги, он обернулся. Его взгляд заметался, будто он не верил, что я стою перед ним. В глазах не осталось ни гнева, ни надежды — лишь болезненная, глухая пустота.

Оттолкнувшись от машины, он медленно пошёл ко мне — осторожно, словно каждый шаг давался с трудом. Я смотрела прямо на него и одновременно сквозь: его взгляд был слишком тяжёлым, я не могла выдержать его. В голове снова и снова всплывали слова Марианы: только ты знаешь, как правильно для тебя. Никто другой. Даже он.

— Адель, — выдохнул Майкл, остановившись в нескольких шагах.

— Майкл, — кивнула я, стараясь держаться ровно. Но в этой собранности было слишком много усилия, слишком явное притворство.

Теперь, вблизи, я заметила тёмные круги под его глазами — они только сильнее подчёркивали потускневшую голубизну зрачков. Щёки впали, и скулы проступали резче, даже сквозь щетину. Чёрная футболка и джинсы висели на нём свободно, подрагивая от лёгкого ветра. Он вздрогнул, кожа покрылась мурашками, словно его внезапно окатило холодом.

— Ты похудела, — тихо сказал он.

Я промолчала.

— Мы можем поговорить?

— Я не думаю, что готова к этому. Да и… не вижу, что тут обсуждать.

— Есть что. — Он стиснул челюсть. — Если хоть что-то из сказанного тобой тогда имело значение, просто выслушай.

— Я уже слушала. И знаю: ты не скажешь ничего нового.

— Тогда как думаешь, зачем я здесь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не знаю. Это твоё решение, не моё.

— Только не начинай говорить чужими фразами, — его голос дрогнул, но взгляд оставался жёстким. — Этим тоном… пренебрежительным, будто ты выше всего. — Он резко провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть раздражение, но лишь сильнее подчеркнул бессилие.

— Если тебе неприятно это слушать — уходи. Я тебя не держу.

— Чёрт возьми, Адель, хватит вести себя как ребёнок, — голос его был хриплым, до боли уставшим.

— Ребёнок? — повторила я медленно.

Его взгляд беспокойно скользит по моему лицу. Я щурюсь, пытаясь уловить хоть искру, но встречаю лишь тусклую красоту, утонувшую в пустоте. Он смотрит так, будто пытается вырезать в памяти каждый штрих. Делает шаг — и его запах наваливается на меня тяжёлой, резкой волной. Я замираю, задерживаю дыхание, машинально выставляя руку перед ним: ещё шаг — и я не выдержу. Я знаю это.

— Не надо. Не подходи.

Майкл замирает.

— Весь этот чёртов месяц я не мог с тобой связаться. Ты просто исчезла. Будто ничего не было. Ты сказала, что любишь меня. Эти слова вообще хоть что-то значили? При первой трудности они для тебя — пустой звук? — его брови сходятся на переносице, и в голосе слышна растерянность, будто он и правда не понимал.

— О, нет. Нет, Майкл. — Злость мгновенно поднимается во мне. — Ты не будешь снова играть со мной. Не смей. Я была искренней. Ты предал моё доверие — не я отказалась от тебя. И я больше не собираюсь это доказывать.

— Прошу тебя, Адель, ты разрушаешь всё, что я пытаюсь удержать, — разводит руками он.

Эти слова будто обжигают меня изнутри — не болью, а яростью. Он не имеет права. Не после всего. Он говорит так, словно мои страхи — каприз. Словно всё надумано. Словно это просто моя чертова истерика.

А ведь именно сейчас я не знаю даже, чему верить. Всё распалось: где правда, где ложь — уже не различимо. Будто мир превратился в цифровую иллюзию — нули, единицы, и я застряла между ними, тщетно угадывая: да или нет. Но не выходит. Он сбил мои ориентиры, лишил отправных точек. И теперь ещё осмеливается говорить всё это?

— Да как ты посмел?! — слёзы обжигают глаза. — Как у тебя язык поворачивается? Ты предал всё, что я тебе отдала. Я подарила тебе последние крохи доверия, что у меня были…

— Адель, твоё доверие — это твоя ответственность. Я никогда не хотел его разрушить, — перебивает он.

— Значит, я просто обманулась? — голос срывается. — Вот и всё? То, что ты клялся хранить, оказалось моей иллюзией? — я горько хмыкаю. — Хотя, знаешь, ты прав. Ошибка действительно была моей: я поверила не тому человеку, который даже не способен признать вину.

Мои руки дрожат. В горле — спазм. Глаза полны слёз. Я запрокидываю голову, уставившись в серо-голубое небо, будто ища там хоть каплю воздуха.

— Я не предавал твоего доверия, родная, — тяжело выдыхает Майкл. Я перевожу взгляд и вижу, как он медленно качает головой.

— Не называй меня так, — шиплю сквозь зубы. — Если бы я была тебе родной, ты бы не скрывал от меня всё это.

— Прости меня, — шепчет он, и глаза его становятся стеклянными, наполняясь слезами.

Мы стоим молча. Затем он протягивает мне папку, которую всё это время сжимал в руке.

— Здесь всё, — голос у него хриплый.

— Что это?

— Доказательства. Этого достаточно, чтобы посадить его. Я помогу тебе, если только попросишь.

— Посадить? — повторяю, не веря.

— Да. Он это заслужил.

Во мне поднимается очередная волна боли и ярости.

— Ты, должно быть, шутишь, — короткий, нервный смешок срывается с губ. — Посадить?

— Да о чём ты, чёрт возьми?! — взрывается он. — Я привёз это тебе, чтобы ты могла наказать тех, кто причинил тебе столько боли. Хочешь — накажи и меня. Посади, растопчи. Делай что угодно. Я просто… я хочу справедливости. Для тебя.

— Это ты называешь справедливостью?

— Адель, я не спал, не знаю сколько дней. У меня всё в голове кипит, я теряю контроль…

— А ты думал, что будет с Джорджи, если я решусь всё это обнародовать? — резко перебиваю. — Будет суд. Громкий. Грязный. Ты понимаешь, что это значит для нас? Для него? Ты хочешь, чтобы он всю жизнь слышал за спиной: «вот он, тот самый мальчик»? Ребенок изнасилования. На него будут тыкать пальцем. Или — что ещё хуже — жалеть. Смотреть не как на обычного ребёнка, а как на жертву. Ты правда думаешь, что ему это нужно? Что он справится? Что это его не сломает?

Он молча смотрит на меня, а я продолжаю:

— Ты правда не подумал, что вся эта «справедливость» — лишь пустое слово? Что, твой отец снова купит всех — суд, судью, присяжных, — а брат продолжит жить, как жил, а мы… мы опять будем вынуждены бежать? Прятаться? Так ты это себе представляешь?

— Я…

— Мне ничего не нужно. Ни от тебя. Ни от твоей семьи, — выдыхаю я сквозь слёзы, чувствуя, как тело вот-вот задрожит.

Я слышу позади тихие шаги — ладонь Тима ложится мне на спину; он делает шаг вперёд, становясь рядом.

— Тебе лучше уйти, — тихо произносит Тим.

Взгляд Майкла мечется между моим лицом и лицом Тима. Я замираю, не в силах двинуться или произнести хоть слово.

Мы стоим напротив, словно время застыло. В глазах Майкла — буря: он прожигает взглядом Тима, его руку, вцепившуюся в мою талию.

Напряжение вибрирует в воздухе. Я слышу, как стучит его пульс — будто отдаётся в моём собственном теле.

Резкое ругательство срывается с его губ. Шаг. Твёрдый.

И вот его пальцы касаются моей ладони, обжигая кожу. Он вкладывает в неё папку.

— Сама решай, что с этим делать, — губы сжаты в тонкую линию.

Он разворачивается, но у машины останавливается, оборачивается:

— Твоё благополучие и счастье для меня важнее всего на свете. Ты должна знать это. Несмотря ни на что.

Дверь хлопает, мотор взвывает, ударяя о перепонки. Машина рвётся вперёд, оставляя за собой облако пыли и гул, который ещё долго держится в воздухе.

Я всё смотрю на свет фар, пока они не исчезают за поворотом. Слёзы катятся сами, и всё, что остаётся внутри, — желание поверить.

— Адель, ты в порядке? — раздаётся за спиной.

— Нет, — я сбрасываю руку Тима со своей талии и, не оглядываясь, иду к дому, стирая мокрые дорожки с лица.

— Прости, — виновато произносит он. — Я думал, что помогаю. Если бы он увидел тебя с другим мужчиной… я решил, ему будет проще отпустить.

Я оборачиваюсь, голос усталый, без злости, но и без тепла:

— Так не делают, Тим. Не спросив.

Он опускает глаза.

— Знаю. Прости.

Слабый стук в дверь возвращает меня в реальность.

— Адель, мы дома! — голос Аны звучит так радостно, что в груди щемит.

— Я в душе, сейчас выйду! — отвечаю, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Я встаю под ледяные струи, надеясь, что холод хоть чуть приглушит бурю внутри. Пальцы судорожно трут кожу — будто можно смыть ту грязь, которую я почти физически ощущаю на себе. Перед глазами вновь вспыхивают образы из этой проклятой папки. Не стоило её открывать. Теперь я сама себе отвратительна.

Холод впивается в кости, пока не начинает вытеснять дрожь. Постепенно истерика отступает, оставляя после себя только тихую, мёртвую усталость. Подняв глаза к зеркалу, я замечаю: лицо уже не выдаёт недавний срыв.

Я накидываю одежду, быстро подсушиваю волосы. Глубокий вдох — и тянусь к дверной ручке.

— Мамочка! — звонкий голос Джорджи режет тишину.

Он несётся ко мне с сияющей улыбкой и распахнутыми руками. Я опускаюсь на колени, и его горячие ладошки обвивают меня за шею.

— Ты не представляешь, как было здорово! — тараторит он. — Сегодня выставка! Мои рисунки повесили на стену, и все сказали, что они самые красивые!

Я улыбаюсь, чувствуя, как моментально становиться легче дышать.

— Конечно, самые красивые, — шепчу, глядя в его сияющие глаза. — У тебя талант, Джорджи, самый настоящий.

Он рассказывает всё разом — про детей, воспитателей, мальчика, который пытался срисовать его работу. Его восторг заразителен, и я ловлю себя на том, что слушаю, не перебивая. Мне важно не пропустить ни слова.

Мы ужинали все вместе: Ана, Тим, Джорджи и я. В комнате витал запах еды, вплетался смех сына и Тима, лёгкие, уже такие привычные подколки Аны — самые обычные звуки, которые вдруг показались мне драгоценными. Джорджи с аппетитом ковырялся вилкой в пасте; щёки у него разрумянились, будто после мороза, а глаза сияли радостным блеском. Я поймала себя на мысли, что просто смотрю на него, будто стараясь наверстать время, когда его не было рядом. Воздух вокруг меня на миг словно ожил.

Уложив Джорджи, я вернулась на кухню за стаканом воды. Квартира погрузился в вязкую тишину: часы мерно тикали на стене, где-то вдалеке глухо потрескивали трубы. Эта тишина, казалось, обволакивала, удерживала дыхание, пока её не нарушили лёгкие шаги за спиной. Я вздрогнула, обернулась — и увидела Ану. Она стояла в дверях, скрестив руки, взгляд её был настороженным.

— Ты в порядке? — спросила она негромко.

— Я не знаю, — ответ прозвучал почти шёпотом.

Она подошла ближе.

— Ты виделась с Майклом?

Я кивнула.

— И?

— Он передал мне документы. Фотографии. Всё, с чем можно идти в полицию. — Я едва справилась что бы удержала голос от дрожи.

— Разве это не то, чего ты ждала? — Ана чуть склонила голову, её взгляд был прямым, почти испытующим.

Я вскинула брови и уставилась на неё:

— Я не стану на это отвечать.

— Адель, только не включай драму-квин, — сказала она с тем самым тоном, в котором ирония всегда граничила с раздражением.

— Не перегибай, — отрезала я резко, почти шипя.

Мы замолчали. Воздух между нами натянулся, будто металическая струна.

— Прости, — произнесла Ана, поджав губы. В этом «прости» слышалась вся её вечная неуклюжесть — она всегда говорила лишнее, а потом пыталась сгладить. — Просто я не понимаю, чего ты от него ждёшь.

— Чтобы он оставил меня в покое.

— Это ложь, — она усмехнулась, качнув головой. — Самая настоящая.

Я не стала отвечать — лишь поднесла стакан к губам и сделала несколько медленных глотков, чувствуя, как прохлада воды смягчает пересохшее горло.

— Подумай сама, — сказала я тихо. — Эти бумаги — когда они попадут в суд. Ты понимаешь, что это сделает с твоим племянником?

Ана смотрела на меня так, будто перебирала каждое сказанное мной слово внутри себя, пробуя его на вкус.

— Получается, этот урод никогда не ответит за то, что сделал?

— Получается…

Пауза затянулась.

— Спокойной ночи, — хрипло произнесла я и, не дожидаясь ответа, прошла мимо.

В комнате сумка так и лежала на кровати, нетронутая, а рядом — папка. Такая тяжёлая, мрачная, будто внутри неё — все что я так сильно презираю в себе. Я с размаху запихнула её в ящик стола, спрятала вглубь, словно в могилу. Это мой выбор и я буду нести это бремя до конца своей жизни, ради сына.

Глава 8

Выходные прошли так удивительно спокойно, что я почти поверила, будто мне действительно удалось вырваться из тревожного круга и хотя бы ненадолго забыть обо всём. К нам приехала Кейт, и мы проводили время, словно настоящая семья: много гуляли, готовили вместе, смеялись за одним столом. Джорджи светился счастьем, наслаждаясь людьми, которые нас окружали. Казалось, ему всегда было слишком мало одной меня. Мы даже устроили небольшой пленэр прямо во дворе, собирая на себе любопытные взгляды соседей, а вечером я пообещала ему, что скоро запишу на плавание — он просил об этом уже не один месяц.

Утром мандраж оказался сильнее аппетита — я отказалась не только от завтрака, но и от крепкого кофе. Казалось, стоит сунуть в рот хоть кусочек, и меня вывернет.

В зеркале — бледное отражение: тонкий слой туши, лёгкие тени и румяна, едва скрывающие усталость. За этот месяц я сильно похудела: чёрное классическое платье висело мешковато, а взгляд стал тяжелее, настороженно-тёмным.

Поправив волосы, я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить покалывание в груди. Вдох. Выдох. Сегодня — первый день после перерыва. Первый день после Майкла.

Дверь со стуком приоткрылась, и в комнату вошёл Тим, лениво прислонившись к косяку.

— Ты выглядишь… хорошо, — сказал он после короткой паузы, вглядываясь в меня.

Я криво усмехнулась, глядя на него через отражение в зеркале.

— Хотел сказать, что лучше, чем пару недель назад?

Он пожал плечами, подходя ближе.

— Ну… если честно, ещё неделю назад ты выглядела так, будто не спала год. А теперь просто немного уставшая.

Я тихо фыркнула, качнув головой.

— Ты готова?

— Готова ли я? — короткий смешок прозвучал глухо, будто скрипнул.

Он сделал несколько шагов и остановился рядом, положив руку мне на плечо.

— Ты справишься, — произнёс Тим без тени сомнения. Его прикосновение не вызвало во мне скованности — напротив, стало удивительно спокойно.

— Надеюсь, — ответила я тихо.

— Ты знаешь… несмотря на всё, что было между нами, — он чуть замялся, — я люблю тебя. И всегда поддержу. Звони мне в любое время.

— Знаю, Тим, — я нервно улыбнулась. — И я тебя люблю.

— Послушай, — его голос стал ещё мягче, — если вдруг станет плохо или захочешь поговорить — просто звони. Я серьёзно. Сегодня весь день не выпущу телефон из рук.

Я кивнула и закинула в сумку блокнот, ручки и прочие офисные принадлежности. Потянулась за телефоном, но лёгкий стук в дверь отвлёк меня.

В проёме показалась Ана, за её спиной — нетерпеливый Джорджи.

— Да, иду, — сказала я.

На выходе из комнаты я всё же обернулась к Тиму. Несмело протянула руку и сжала его ладонь.

— Спасибо, — выдохнула я почти шёпотом.

— Всегда, — ответил он так же тихо и едва заметно кивнул.

Я всё ещё не понимала, где проходят наши границы, но знала: пока нуждаюсь в его поддержке и готова принимать её, даже если это эгоистично. Только они — Тим, Ана, Кейт и Джорджи — позволяют мне держаться на плаву.

— Давай, босс, покажи им, что ты вернулась, — улыбнулся он.

Выходя из дома, я приоткрыла дверь и придержала Джорджи за плечо, оглядывая аллею перед входом. Пусто. Машины Майкла не было — и облегчение пронеслось по телу горячей волной. Я знала: ещё одной стычки с ним я бы не выдержала. Все выходные я выходила на улицу как невротик, озираясь по сторонам, чувствуя на коже фантом его взгляда — тяжёлого, прожигающего.

Пальцы машинально нащупали в сумке пластиковый ключ. Я подняла глаза и остановилась, заметив её — машину, покрытую пылью, всё ещё стоящую на парковке. Мою машину. Точнее, его подарок.

Почему он её не забрал?

Мысли кружили, как вороньё над полем: он мог бы увезти её в любую минуту, но не сделал этого.

Я смотрела на вишнёвый металл, изогнутый в плавные линии корпуса, и чувствовала, как во мне сталкиваются две противоположности: унижение и упрямство. Гордость рвалась крикнуть:

«Мне от них ничего не нужно!»

— но другая, более трезвая часть меня холодно отвечала:

«Разве эта семья не задолжала мне?»

Принципы. Что это вообще за странное слово, которым так любят размахивать? Я часто думаю, что принципы нужны лишь тем, кто может позволить себе роскошь жить красиво, правильно, с выверенной моралью. Для остальных это просто камень на шее. И всё же я не могу назвать себя человеком без принципов — я просто научилась выбирать, за что стоит держаться, а что можно отложить ради выживания. Иногда упрямо цепляться за «правильное» значит лишь добровольно отказаться от права на будущее.

И, глядя на вишнёвую красавицу, я вдруг поняла: дело не в гордости и не в принципах. Всё это давно стало для меня бесполезной валютой. Я это заслужила.

Припарковав машину, я на секунду задержалась, глядя в зеркало заднего вида. Моё отражение казалось чужим — усталое, сосредоточенное, почти непроницаемое. Я глубоко вздохнула: ладно, я справлюсь.

Стараясь идти уверенно, я направилась к главному входу. Пока рылась в сумке, вытаскивая пропуск, заметила на себе взгляд охранника. Он ничего не сказал, но в его пристальном молчании было что-то настораживающее. Турникет пискнул, впуская меня внутрь. Всё здесь казалось одновременно знакомым и чужим, словно меня не было не месяц — а целый год, или даже дольше.

У лифтов, как всегда по утрам, толпились люди, торопясь к своим кабинетам. И среди десятков безликих фигур один силуэт сразу выхватился из общей массы. Широкая спина, лёгкий наклон плеч — я узнала его мгновенно, ещё прежде, чем увидела лицо. Майкл стоял, смотря прямо перед собой, словно вокруг не было ни единой души. Я не видела его глаз, но даже издалека замечала перемены: волосы снова подстрижены и уложены в его беспорядочном, нарочито небрежном стиле, борода исчезла, оставив лишь тень свежей щетины. Он выглядел всё так же немного ссутулившимся, словно его тело едва держало собственный вес без опоры.

— Адель! — резкий оклик заставил меня дёрнуться. Майкл тоже услышал его и обернулся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наши взгляды столкнулись — и время словно споткнулось. Я застыла, и он тоже. Между нами растянулась звенящая пустота, тяжёлая, как тишина после грома. Ни тени чувства — только тягучая безнадёжность, манящая утопить в себе, словно трясина.

— Адель! — голос снова прорезал воздух. Я обернулась.

У турникетов стоял Тим, махая рукой, в которой блестел чёрный предмет.

— Ты забыла телефон дома, — громко сказал он.

На несколько секунд в холле стало невыносимо душно — будто воздух сгустился и натянулся, как электрическая ткань, и каждый взгляд обратился ко мне. Я снова встретилась глазами с Майклом. Его взгляд уже был другим: удивлённым, злым. Он услышал. Услышал именно то, что хотел. И теперь, вероятно, уверен — мы с Тимом живём вместе. Как пара.

Должно ли это меня волновать?

Я медленно развернулась, стараясь не замечать ни шёпотов, ни чужих глаз, и пошла навстречу другу.

— Ты забыла телефон, — запыхавшись, повторил Тим, подбегая и протягивая его.

— Даже не заметила.

— Он лежал на столе.

— Ты бежал?

— Да. Боялся не успеть. Звонил Кейт, но она не ответила. А потом увидел тебя у входа.

— Спасибо, — коротко кивнула я.

— Конечно. Я наберу тебя позже.

Он улыбнулся и зашагал прочь. Я оглянулась: холл уже вернулся к привычному ритму, люди разбрелись по своим делам. Майкла среди них не было.

В кабинете первым, что бросилось в глаза, был букет. Персиковые розы, мой любимый оттенок. Записки рядом не было, но я сразу поняла, от кого они.

Схватив цветы, я резким движением швырнула их в корзину для использованных бумаг. Несколько бутонов бессильно склонились на край. Я задержала взгляд, и на миг мне показалось: цветы ведь не виноваты. Они слишком красивые, чтобы так с ними обращаться. Но мысль оборвал короткий сигнал телефона.

— Да, — ответила я, не взглянув на экран.

— Привет, подруга, — в трубке громко зазвенел голос Кейт.

— Привет.

— Как ты? Как тебе цветы?

— Цветы?.. — я смутилась, бросив взгляд на корзину, откуда торчали стебли.

— Ну да. Я хотела поддержать тебя. Или, даже, поздравить с возвращением.

Я поспешно достала букет, осторожно выправляя примятые лепестки.

— Они прекрасны, — сказала я, поджав губы. Как хорошо, что Кейт решила позвонить, а не зайти. — Спасибо.

— Пожалуйста, — казалось я слышала как она улыбнулась. — Вообще я по делу. Мистер Хит собирает нас на совещание. Новый проект. Думаю, тебе стоит послушать. Ма… — она осеклась. — Впрочем, не важно. Зайду к тебе через десять минут.

— Хорошо.

Повесив трубку, я тут же достала вазу. Наполнив её водой, бережно опустила внутрь слегка помятый букет.

Подходя к конференц-залу, я чувствую, как горло пересыхает. На собрании, скорее всего, будет Майкл. Сама мысль о том, что придётся так долго сидеть с ним в одном помещении, кажется пыткой.

Но моё внимание отвлекают девушки, стоящие у стены справа. Их взгляды — косые, лениво-изучающие, и до меня доноситься:

— Как думаешь, она из-за этого пропала? — шепоток, но достаточно громкий, чтобы я уловила.

— Не знаю, но Кайли всё равно не дотягивает, — отвечает вторая.

— А по-моему, наоборот. Мужики, они же такие… особенно богатые. Сегодня одна, завтра другая.

Сердце ушло в пятки, дыхание сбилось. Казалось, воздух в груди застыл. Этот диалог слышала не только я — Кейт нахмурилась и метнула в их сторону злой взгляд. Я же сделала вид, будто ничего не заметила.

Переступив порог, я на миг застываю. Мистер Хит приветственно кивает, но я этого почти не замечаю: глаза, словно по команде, находят то, что парализует. Майкл. Он сидит у края длинного стола, вальяжно откинувшись на спинку стула, и говорит вполголоса с блондинкой, склонившись к ней чуть ближе, чем позволило бы приличие. Их плечи соприкасаются, и в этот миг меня будто окатывает горячей волной — словно в зале перекрыли кислород.

Она смеётся, запрокидывая голову и прикрывая рот ладонью, — и в этот миг я наконец узнаю её. Кайли. Теперь она выглядит иначе: слишком ухоженной, слишком тщательно продуманной. Волосы мягкими локонами спадают на плечи, скрывая тонкую ткань платья цвета шампань. Платье обтекает фигуру, подчёркивает её, — не вызывающе, а выверено, почти элегантно. Запястье, тонко опоясанное цепочкой, ловило свет; длинные пальцы, блестевшие перламутровым лаком, легко скользнули в воздухе и коснулись края манжета его пиджака. Я не знала, что поражает сильнее — её небрежная дерзость или то, что Майкл не отдёрнул руку. Он даже позволил себе лёгкую, почти насмешливую улыбку краем губ.

Внутри всё сжалось — глухо, туго, до болезненного скрипа, словно сердце пыталось согнуться вдвое.

Майкл слушал её, слегка наклонившись вперёд; в его лице — свеже выбритом, усталом, но собранном — не осталось ни следа той измученной тени, что я видела сегодня утром у лифта. Он выглядел иначе. Будто чужой. Слишком спокойный, словно последние месяцы, разорвавшие наши жизни на части, были всего лишь дурным сном.

Злость поднимается во мне волной, и сквозь гул в ушах я различаю ещё один шёпот за спиной:

— Смотри, как злится. Она украла у Кайли эскизы, а теперь Кайли у неё парня.

Смех, хриплый, сдержанный, разносится по залу. Кейт бросает на них презрительный взгляд — и сплетницы тут же начинают кашлять, изображая равнодушие.

Я сажусь, опускаю глаза в блокнот и машинально начинаю выводить узоры. Всё что угодно, лишь бы не слышать, не видеть. Но смешки Кайли всё равно прорываются, цепляясь за мой слух, вплетаясь в рваные фразы его низкого, слишком узнаваемого голоса.

Как же я ненавижу себя за эту уязвимость.

Кейт сжимает мою руку под столом — короткий, поддерживающий жест. Потом, намеренно, окликает Кайли, втягивая её в разговор о работе. Я благодарна ей, но и это не спасает: мысли выскальзывают, внимание распадается.

Мистер Хит говорит о новых проектах, о деталях, но слова пролетают мимо меня. Я вижу только то, как близко сидят Майкл и Кайли.

Злость копится, пульсирует, давит изнутри. И когда, наконец, звучит фраза:

— Можете быть свободны на сегодня.

Я вскакиваю и вылетаю из зала, словно в нём закончился весь воздух, и если я не сделаю глоток, то упаду в обморок. Сбегаю по лестнице, не дожидаясь лифта, чтобы ни с кем не столкнуться, одновременно давясь слезами. Горло сжимает, грудь рвётся изнутри. Я не знаю, что больнее — то, что он делает всё демонстративно, не скрываясь от меня, или то, что он выбрал именно Кайли.

Зайдя в кабинет, я сбрасываю входящие звонки от Кейт. Она звонит уже третий раз, но я не готова говорить. Слёзы застилают глаза, и я падаю на диван, уткнувшись лицом в подушку. Плачу навзрыд, не сдерживаясь, так, что внутри всё выворачивает.

Телефон звонит снова. На экране высвечивается имя Тима.

Не раздумывая, я снимаю трубку. Хриплый голос, разбитый слезами:

— Алло.

— Эй, эй… ты как? — его голос тревожный, мягкий.

— Я не знаю, — рыдания вырываются сами, грудь содрогается.

— Адель, послушай меня. Это всё временно. Знаю, сейчас кажется, что боль такая, что жить не хочется, но это пройдёт. Всё проходит. Уж поверь… знаю не понаслышке, — добавляет он после паузы.

От этих слов мне становится ещё больнее. Почему я не могу полюбить его так, как он меня? С ним ведь, могла бы быть спокойная, ровная жизнь без интриг и предательства.

— Давай я заеду к тебе после работы, мы сходим куда-нибудь все вместе. Развеемся.

— Не хочу.

— А чего хочешь?

— Ничего, — отвечаю я сквозь слёзы.

— Ты не можешь ставить свою жизнь на паузу. Только не из-за него! — в голосе слышится почти злость, отчаяние.

Я молчу. Тишина нависает между нами, тяжёлая, как бетонная плита. Дверь распахивается — в кабинет влетает Кейт, лицо искажено яростью, застывшей в мрачной гримасе.

— Я никуда не пойду, — шепчу я, но голос звучит жалко.

Она подлетает ко мне, вырывает трубку из рук, смотрит на экран и без колебаний говорит:

— Пойдёт как миленькая. Мы будем ждать тебя вместе после работы.

И, не дав мне возразить, кладёт трубку.

— И сколько ты собираешься вот так себя и-истязать? — её голос резкий, больше похожий на крик.

Я смотрю на неё, не зная, что ответить.

— П-прекрати, Адель. Он того не стоит. Раз выбрал эту пустышку — всё, точка.

— Тогда почему так больно? — шепчу я, задыхаясь от слёз.

— Потому что ты человек, ч-чёрт возьми! — Кейт резко отходит к окну, затем возвращается и хватает меня за плечи. — Но ты должна решить. Либо принимаешь его назад, если готова, либо перестаёшь р-рвать себя на части и отпускаешь. Я не могу больше смотреть, как ты умираешь изо дня в день. Я люблю тебя, Адель. Ты слышишь? Мне больно видеть, что с тобой происходит.

Мой кивок выходит безжизненным, как у сломанной куклы.

— Ты права… пора отпустить.

Глава 9

Вечер с Кейт и Тимом прошёл куда лучше, чем я могла себе представить. Мы болтали, смеялись, выпивали — и на какое-то время мне даже показалось, что я забыла о том хаосе, что происходит внутри меня. Хотя, если подумать, тревожит другое: выходит, только алкоголь способен в последнее время расставить мои мысли по местам. Страшно признаться, но, возможно, эта привычка у нас с Натали в крови.

Открыв дверь квартиры, я запнулась о порог и, если бы не Тим, наверняка познакомилась бы поближе с диагональным рисунком паркета. Полка справа оказалась как нельзя кстати; я ухватилась за неё, повисла, ощущая, как лакированное дерево жжёт кожу щёки своей ледяной поверхностью.

— Эй… вы в порядке? — раздалось из темноты. Этот хрипловатый шёпот был до странного похож на голос моей сестры.

— Да… — выдавливаю я, еле ворочая языком.

— Нет, она напилась, — сухо добавляет Тим.

— Джорджи?.. — слова сплетаются, я озираюсь по сторонам, словно пытаясь понять, реально ли всё это или только кажется.

— Он в порядке. Спит. — Ана выходит из-за двери, где в полумраке сочится желтоватый свет коридора. Щурясь, я различаю, как она сложила руки на груди и смотрит на меня тем самым взглядом, каким мама когда-то встречала меня, возвращающуюся домой за полночь. Волосы сестры стянуты в небрежный пучок, из которого во все стороны торчат тонкие пряди — как оборванные нити из старого клубка. На ней её самая странная пижама: нелепая, разношёрстная, как будто составленная из случайных обносков. Ана вечно мёрзнет — даже сейчас, когда в квартире тепло и воздух сухой, она закутана в тяжёлую шерстяную кофту поверх пижамной рубашки, а её свободные штаны заправлены в плотные тёплые носки. Всё вместе делает её похожей на человека, который готовится не ко сну, а к затяжной осаде зимы, которой здесь никогда не бывает.

— Ну… вылитая мама, — едва слышно произношу я и тут же икаю.

Ана лишь тихо цокает языком и, не меняя выражения лица, бросает короткое:

— Мг. И что опять сделал Майкл? — спрашивает она уже мягче, наклоняясь и помогая Тиму поднять меня. Её рука ложится мне под локоть, но движения резки, как всегда, когда в ней вскипает раздражение.

— Чёрт бы его побрал, — вырывается у меня, и впервые, возможно, благодаря алкоголю, при упоминании его имени я не чувствую привычной волны слёз и разъедающей боли.

Тим осторожно укладывает меня на кровать. Его злость будто витает в воздухе — разряды напряжения, обжигающие кожу. Я чувствую её всем телом. Похоже, я доигралась. Теперь меня будут ненавидеть — и друзья, и родные.

Он смотрит на меня — прямо, пристально. Взгляд тёмный, измотанный. В нём нет осуждения — только усталость и непонимание. Будто он не узнаёт меня. Будто поражён тем, кем я стала. Или… кем была всё это время.

Молчание тянется густо, как смола. Несколько бесконечных секунд.

Потом он медленно переводит взгляд на Ану:

— Она в твоём распоряжении.

Он медленно поворачивается к выходу. У самой двери ненадолго замирает и, не глядя на меня, бросает:

— Он не заслуживает тебя, Адель… Ты не должна так убиваться из-за него.

Я не сразу понимаю суть его слов. Смотрю на его тёмный силуэт — расплывчатый, раздвоенный, как отражение в мутной воде. В голове звенит пустота, и вдруг меня прорывает: тихий, пьяный смешок вырывается сам собой, словно чужой, нервный, неподконтрольный. Смех становится чуть громче, и я понимаю, что не могу остановиться.

Тим и Ана молчат. Они просто смотрят на меня, как на сумасшедшую. Эта странная сцена безумия обрывается внезапно — я закашливаюсь, давясь собственной слюной, и, переведя дух, с кривой, почти болезненной усмешкой выдыхаю:

— Я люблю тебя, Тим.

Слова повисают в воздухе. Тим замирает. Его взгляд скользит по мне — резкий, колючий, почти злой. Лицо расплывается в пьяном тумане, и я не могу понять, что в нём — ненависть, растерянность или боль. Он будто хочет что-то сказать, переминается с ноги на ногу, борется с собой, но потом вдруг решается. Его голос звучит громче, твёрже, чем раньше:

— Тебе нужен другой, Адель. Тот, кто будет беречь тебя как сокровище.

Я пытаюсь усмехнуться, но выходит что-то неловкое, горькое, будто мои губы растянулись против моей воли, а лицо стало чужим. Хочу подняться, опираюсь рукой о матрас, но голова тут же начинает кружиться. Всё плывёт, стены теряют очертания, и я бессильно падаю обратно.

— Кто-то вроде тебя? — мой голос хриплый, сбивчивый, я перевожу взгляд мутных глаз на него… и вижу, как меняется его лицо.

Он ничего не отвечает. Несколько секунд стоит неподвижно — кажется, даже не дышит. Потом резко разворачивается и выходит.

— Ладно, давай тебя разденем и уложим спать, пока ты не наговорила чего похуже, — сухо бросает Ана, нагибаясь ко мне и пытаясь стянуть обувь.

Я лежу, раскинув руки и ноги, как морская звезда, неспособная шевельнуться. В голове наконец — долгожданная, блаженная тишина. Никаких мыслей, никаких воспоминаний, никакой боли. И как же хорошо утонуть в этом пустом, тяжёлом безмолвии.

Утро обрушивается на меня без пощады — тонкие, почти слепящие лучи прорываются сквозь щели штор и режут глаза, заставляя голову раскалываться ещё сильнее. Кажется, солнце поджаривает воздух в комнате, делая его сухим и вязким. Тело липнет к простыням, влажное, покрытое мелкими росинками пота, а в горле саднит сухость, от которой трудно сглотнуть. Я щурюсь, переворачиваюсь на спину и молча смотрю в потолок, следуя глазами по тонким трещинам в штукатурке.

Какая же я дура. Просто невероятная.

Да какого черта, я вообще творю?

Мысли растягиваются, склеиваются, расползаются и снова сходятся в одно вязкое, бесконечное течение. Время перестаёт существовать. Только я, потолок и эти трещины. И вдруг внутри будто что-то переключается. В груди поднимается сухой, плотный жар. Тяжёлая решимость, такая простая и такая отчётливая.

Всё. Довольно.

Хватит соплей, хватит слёз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я столько лет жила без него. И какие-то полгода — какими бы прекрасными они ни были — не способны перечеркнуть всю мою жизнь «до него».

Откидываю одеяло, и горячие ступни с облегчением опускаются на прохладный пол. Встаю, но тело протестует: мир наклоняется, голова качается, в ушах звенит кровь. Но шаг за шагом я возвращаю себе равновесие, словно собираю его заново.

Захожу в комнату Джорджи. Его дыхание ровное, волосы растрёпаны, на щеке вмятина от подушки. Осторожно касаюсь его щечки:

— Милый… пора вставать.

Он сонно бормочет что-то невнятное, отворачивается, кутаясь в одеяло. Я широко улыбаюсь, несмотря на мгновенный болезненный выстрел в висок, вызванный этим коротким движением.

— А у нас сегодня завтрак особенный!

Джорджи приоткрывает один глаз, забавно щурясь.

— Какой?

— Скоро узнаешь. Давай, быстрее умываться!

И вот он уже вскакивает, топая босыми ножками по полу, исчезает за дверью ванной. Слегка покачиваясь, направляюсь на кухню, открываю холодильник, и холодный воздух приятно обдаёт лицо. Теперь осталось решить, чем удивить сына.

Яичница? Нет. Слишком долго, да и он вряд ли обрадуется.

Тосты с сыром и бананом — идеально.

Открываю полки и не сразу понимаю, что именно не так.

Кухня выглядит как-то иначе. Сначала не могу уловить, что изменилось за время пока меня не было, но ощущение чужого присутствия витает в воздухе, словно лёгкий запах, который невозможно ни увидеть, ни прогнать.

Всё слишком чисто. Слишком выверено. Будто кто-то другой жил здесь, пока меня не было.

И в голове всплывает только одно имя. До конца не понимаю, что именно ощущаю. Кажется, всё это время, после того как узнала, я пыталась прятать эти мысли, не допуская в свои размышления. Но теперь они сами пришли.

Здесь слишком ощутима её рука.

Ана никогда не складывала тарелки и чашки так ровно, не раскладывала вещи по цветам, не закрывала открытые пакеты круп разноцветными прищепками, не выравнивала все эти баночки и коробки с такой педантичной аккуратностью. Я знаю только одного человека, кто делает это именно так.

И в эту секунду мне кажется, что я буквально чувствую призрачное присутствие Кейт на этой кухне.

Глухое шипение чайника и ровный хруст ножа по свежему хлебу — единственное, что нарушает ход моих мыслей. Через пару минут запах сладкого тоста наполняет пространство. Меня мутит. Сегодня, похоже, у меня на завтрак только кофе.

Ставлю тарелку на стол, и в этот момент Джорджи выбегает из ванной — взъерошенный, сияющий, карабкается на высокий стул, ещё не до конца проснувшийся. На губах белёсая полоска зубной пасты, которую он не смыл, а влажные кончики волос собирают крошечные капельки воды после его сумбурного умывания.

Он больше не пускает меня в свою утреннюю рутину. Каждый раз злится, стоит мне потянуться за полотенцем или попытаться помочь с зубной щёткой. В последний раз всё закончилось истерикой. Пришлось капитулировать. Теперь я действую тайно: украдкой вытираю остатки пасты и поправляю волосы, делая вид, что всё это вышло совершенно случайно. Словно я вовсе не пытаюсь посягнуть на его независимость, которая, как мне кажется, началась пугающе рано.

— Вау! — восторженно тянет Джорджи, заметив на столе один из своих любимых завтраков.

— Ешь быстренько, у нас мало времени, — говорю я, скользя взглядом по стрелкам часов. Оперевшись спиной о столешницу, делаю первый глоток кофе. Горечь скользит по горлу, оставляя тонкий металлический привкус.

Джорджи кивает с полным ртом, жуя с таким аппетитом, что даже тихо причмокивает от удовольствия. Я смотрю на него — и вдруг понимаю, что он так сильно вырос за эти недели. Словно меня не было год.

— Доброе утро, — на кухню вваливается сонный Тим, зевая, в домашних штанах и свободной майке. Его волосы растрёпаны, глаза ещё мутные ото сна. — Ана уехала утром в командировку. Сказала, что не хотела тебя будить… Вернётся через пару дней.

Я едва заметно киваю и поднимаю на него виноватый взгляд исподлобья, не говоря ни слова. В голове тут же всплывает всё, что я вчера ему наговорила. Мне категорически запрещено пить, а если всё-таки это произошло — держать язык за зубами.

— Тим… прости меня, — тихо произношу я, втягивая голову в плечи.

Он моргает, чуть нахмурившись.

— За что?

— За вчера… Мне не следовало… — я запинаюсь, не находя подходящих слов.

Тим вскидывает брови, медленно кивает и, на выдохе, беззлобно произносит:

— Мне тоже много чего не следовало. Так что… мы квиты.

Тим будто собирается что-то сказать, но в этот момент в его руке вибрирует телефон. Он бросает взгляд на экран, и по мере чтения его брови медленно сдвигаются к переносице.

— Чёрт, — почти беззвучно выдыхает он.

— Что случилось?

— Заказчик хочет, чтобы я сдал проект раньше. Руководитель просит выйти из отпуска.

— Тебе нужно ехать? — спрашиваю я, ловя себя на том, что прикусываю губу. Растерянность — внезапная, даже для меня самой — вспыхивает слишком явно, и я не успеваю её спрятать.

Он поднимает глаза и уверенно качает головой.

— Я буду здесь, пока ты нуждаешься во мне. Не беспокойся об этом.

С этими словами Тим блокирует телефон, кладёт его экраном вниз на столешницу и, оперевшись на локти, мягко улыбается:

— Накормишь меня в качестве извинений?

Я невольно улыбаюсь в ответ и киваю на тарелку Джорджи:

— Только если ты согласен на такой же завтрак.

— Да я же обожаю тосты! — искренне восклицает он. Я улыбаюсь, зная, что это правда: Тим всегда любил, когда я их готовила.

— А я обожаю тебя, — слова звучат прежде, чем я успеваю их обдумать. И вдруг становится слишком тихо.

Тим замирает на долю секунды. Улыбка чуть дергается, но он быстро берёт себя в руки.

— Адель, я правда не злюсь, — мягко говорит он, опуская взгляд. — Забудь. И пусть ты не разделяешь моей любви, но это не меняет того, что я буду заботиться о тебе и Джорджи. Всегда. Как о самых близких мне людях.

Словно стальные пальцы смыкаются на горле, не давая сделать ни вдоха, ни выдоха.

— Тим… однажды ты встретишь ту, кто сделает тебя по-настоящему счастливым.

— Не уверен, — его губы кривятся в едва заметной усмешке.

— А я уверена, — тихо отвечаю. — Но это буду не я.

Он долго смотрит на меня, взгляд пристальный, почти пронизывающий, как будто хочет что-то сказать… но не решается.

Через пару мгновений он всё же медленно кивает.

Тишина между нами звенит, как натянутая струна.

Я отвожу взгляд, обхватываю кружку ладонями — тёплый пар щекочет кожу. Поднять глаза невозможно — будто к шее привязан якорь. Я просто стою, наблюдая, как ногти едва слышно постукивают по стеклу.

И только когда он наконец заговорил — тихо, почти неслышно, словно сам не был уверен, стоит ли говорить это вслух, — я поднимаю взгляд и встречаю его лицо, искажённое болью.

— Я тебя понял. Но позволь сказать одно… — он задерживает взгляд на мне, потом глубоко вздыхает и, когда снова говорит, голос звучит громче и увереннее:

— Когда отношения становятся такими сложными, как у вас с Майклом… это уже что угодно, но только не любовь.

Его взгляд скользит по полу. Видно, как внутри он делает шаг в пропасть, решаясь продолжить — в глазах та же потухшая безысходность, словно он осознал, что терять уже нечего:

— Наверное, в нём есть что-то, что тебя привлекло. И я верю: ты не из тех, кто ведётся на одну лишь оболочку… или на деньги. Да-да, — он усмехается с горечью. — Я опустился до того, что гуглил его. Признаю. И да, сейчас я, наверное, ещё сильнее падаю в твоих глазах.

Он смотрит прямо, с жгучим отвращением, которое больше не пытается скрыть — ко мне, к Майклу, или, может быть, ко всему, что происходит между нами:

— Если всё, на что ты смотришь — это только «прекрасное»…

Тим делает паузу, затем поднимает руки, изображая в воздухе кавычки:

— …а за этим не стоит ничего настоящего, стоящего, ничего глубже — тогда это просто блестящая погремушка. И неважно, сколько она стоит.

Я долго смотрю на него, молча.

Осмыслить сказанное — будто взобраться на гору без сил. Но одно я знаю точно: первое, что мне хочется — дать ему пощёчину. Второе — сказать, что это не его дело. Что он не имел права даже думать так обо мне.

Но я просто ухожу.

Я устала. Устала от суждений, от чужих голосов в моей голове. Все вокруг уверены, что знают, как мне жить.

«Только ты знаешь, как лучше для тебя»

— снова звучат в памяти слова Марианы.

— Джорджи, нам пора, — говорю я, ставя кружку на столешницу со звоном.

— А можно я сегодня пойду в садик с Тимом? — Джорджи смотрит на меня вопросительным взглядом.

Тим, словно отойдя от оцепенения, произносит дрожащим от напряжения голосом:

— Если ты не против… Я отвезу его. Да и… я делал это раньше сотни раз.

Я смотрю на сына — его сияющие глаза. На Тима — виноватого, растерянного. И слабо киваю.

— Хорошо. Только позвони, когда доберётесь.

Я наклоняюсь, целую Джорджи в макушку, на мгновение замирая и вдыхая его сладкий аромат.

Лифта нет уже минут пять.

Я в сотый раз жму на зелёную кнопку на стене, словно это как-то заставит его прийти быстрее. Он застревает на каждом этаже, задерживаясь дольше, чем обычно, и это уже не на шутку раздражает.

Нервно постукиваю маленьким каблуком чёрных туфель по напольной плитке и, не выдержав, достаю телефон из сумки. Тим так и не позвонил, я начинаю волноваться.

Несколько коротких гудков — и, наконец, в трубке слышу его хриплый голос:

— Да.

— Как вы добрались?

— Всё хорошо, — отвечает он спокойно.

— Джорджи рядом? — спрашиваю я.

— Мг.

— Дай ему трубку, — прошу я.

Слышу лёгкое шуршание, а затем звонкий, радостный голосок сына:

— Мамочка!

— Привет, мой хороший. Всё нормально?

— Да! Тим купил мне круассан! — довольно заявляет он.

— Отлично. Мама тебя очень сильно любит.

— И я тебя, мамочка, — отвечает он с набитым ртом.

На фоне доносится голос Тима:

— Спроси маму, как она добралась до работы.

Сын бубнит что-то невнятное ему в ответ.

— Мамочка… — Джорджи снова обращается ко мне.

— Всё хорошо, я вовремя добралась, — отвечаю я мягко. — Передай спасибо дяде Тиму.

— Хорошо, мамочка!

— Всё, мой хороший, обнимаю и целую тебя… и дядю Тима, — говорю я, но осекаюсь, едва вспоминая всё, что он сказал мне утром. — До встречи вечером, — добавляю растерянно.

— Пока! — выкрикивает Джорджи, и через секунду в трубке повисает тишина.

Убираю телефон в сумку и жму кнопку лифта по инерции, делая глубокий вдох, и только тогда замечаю движение за спиной.

Разворачиваюсь — и застываю.

Мои глаза моментально встречаются с холодным, отчуждённым взглядом. Голубые, слишком яркие глаза Майкла впиваются в меня так, что дыхание перехватывает. На лице ни тени эмоций — абсолютная маска. Но мне не нужно ничего видеть, чтобы понять: он зол.

Он не отрываясь смотрит на меня, будто пытается что-то прочесть, собрать пазл, который не складывается. Его молчание звенит громче слов.

Двери лифта открываются, и он, переводя взгляд, делает шаг внутрь.

А я всё ещё стою, замерев, словно прибитая к полу, не в силах заставить себя сдвинуться. Только когда его брови чуть удивлённо приподнимаются, я, словно очнувшись, быстро влетаю в лифт.

Поворачиваюсь к нему спиной и становлюсь вплотную к холодным дверям, будто надеясь раствориться в металле или просто исчезнуть из этой кабины.

И вдруг его голос — ровный, холодный, без единой эмоции:

— Как удобно, что Тим помогает отвозить Джорджи в садик.

Я оборачиваюсь.

Он кажется спокойным, но глаза… в них огонь, который обжигает. Взгляд такой, что мне на миг хочется втянуть голову в плечи.

— Что? — мой голос звучит тише, чем я хотела. Слишком растерянно.

— Тим, наверное, очень надёжный парень, раз ты так быстро ему доверилась, — произносит он медленно, почти растягивая слова. — Мне понадобилось сколько… месяц? Полтора? Чтобы ты позволила мне приблизиться к Джорджи.

Я ощущаю, как раздражение поднимается внутри, медленно, как горячая волна, но заставляю себя держаться.

Не дам ему увидеть слабость.

— Не начинай, — выдыхаю я сквозь зубы.

— Не начинать? — он хмыкает, качая головой. — Парень быстро освоился на моём месте. Или… — он прищуривается, наклоняя голову набок, — у вас это давно?

Я резко прищуриваюсь в ответ:

— Не смей.

Он застывает.

Челюсти сжаты так сильно, что на скулах проступают тени, мышцы на лице едва заметно дрожат.

Он молчит.

Молчит так, что пауза между нами становится громче любых слов.

Лифт наконец доходит до моего этажа, двери раскрываются с глухим щелчком.

— Ты потерял право задавать мне такие вопросы, — тихо произношу я, выходя из лифта и, обернувшись, встречаю его взгляд. Металл сдвигается, и двери отрезают меня от Майкла, скрывая его растерянное лицо.

Я шумно выдыхаю, чувствуя, как в груди что‑то дергается и оседает тяжелым камнем. Мы больше не играем в игры влюбленных — теперь мы буквально обмениваемся ядом, словно не знаем другого языка. Я ненавижу эту версию себя… но если не стать жесткой, тьма, которая окружает, просто поглотит меня.

Провожу ладонью по лицу, словно стирая с кожи его взгляд, его присутствие. Часть меня хочет развернуться, догнать его, объяснить, что всё не так как он подумал… но зачем? Чтобы снова позволить ему раздавить меня одним словом, одним взглядом? Нет. Пусть думает, что хочет.

Вдох. Выдох. Лицо собирается в маску. Приветственно киваю девушке из соседнего офиса. Она на мгновение растерянно сводит брови, будто не уверена, нужно ли отвечать, но потом всё же кивает в ответ. Отперев дверь, вхожу в кабинет и тут же погружаюсь в чертежи. Больше никакой драмы. Только работа. Только Джорджи. Всё остальное — мне не интересно.

Неделя в офисе тянется, как каникулы в моём персональном аду. Кажется, даже воздух стал тяжелее — пропитан едкими взглядами и чужими усмешками.

На каждом совещании я слышу приглушённые перешёптывания, улавливаю обрывки слов — и почти уверена, что всё это обо мне.

Майкл теперь появляется на всех встречах с поразительной регулярностью, будто подтверждая мою догадку: это мой персональный круг чистилища, заботливо созданный для меня самим Сатаной. Он демонстративно проходит мимо и садится рядом с Кайли, бросает ей пару шуточек — и оба смеются слишком громко, нарочито, словно разыгрывают пантомиму для конкретного зрителя.

Это уже не причиняет мне боль, как раньше. Нет. Это разъедает меня изнутри от злости.

Я держусь. Надеваю привычную маску и заставляю себя смотреть на экран, на чертежи, на свои заметки — куда угодно, только не туда, где они сидят. Туда, где, кажется, все силы направлены на то, чтобы растоптать то, что для меня когда-то было почти священным.

Когда-то я верила, что наши чувства с Майклом — это чудо. Что мы нашли друг друга, несмотря ни на что. Но какая же это чушь.

К пятнице я кажусь себе полностью обессиленной — от нескончаемой тревоги, от кошмаров, от напряжения, которое буквально висит в воздухе, как наэлектризованный туман. Каждая его искра бьёт током по коже, оставляя жгучие следы. Как же давно я не спала по-настоящему. Так, чтобы закрыть глаза — и провалиться в темноту, где нет ни образов, ни голосов, только всё поглощающее безмолвие.

Как бы я ни пыталась себя обмануть, но по-настоящему спать я могла только рядом с Майклом. В его присутствии было что-то успокаивающее, словно сама тишина прикасалась к моим вискам. Но теперь это кажется нереальным. Как и моя вера в то, что однажды всё станет иначе.

Меня начинает подташнивать — настолько ярко воображение вырисовывает их: Майкл и Кайли, в постели, тесно сплетённые телами, будто никогда и не было меня. Он склоняется к ней, шепчет ей на ухо те же слова, что раньше хранились во мне как молитва.

Встряхнув головой, я впиваюсь взглядом в экран, прогоняя навязчивые мысли, как назойливых мух — без особой надежды, что они больше не вернутся.

К обеду глаза начинает резать от усталости. Я бессмысленно таращусь на чертежи, пока негромкий стук в дверь не выводит меня из транса.

— Ты выглядишь так, будто не выходила отсюда с самого утра, — усмехается Кейт, появляясь в дверном проёме с двумя стаканами кофе.

— Так и есть, — отвечаю я, потирая глаза. — Спасибо за кофе, ты меня спасла.

— Вижу, ты уже работаешь над проектом театра? — Кейт кивает на стол, заваленный эскизами.

Я протягиваю к ней несколько листов.

— Да, набросала кое-что. Всё пока сырое, но, может, в каком-то из направлений есть смысл, — смущённо пожимаю плечами.

В голове всплывают воспоминания: как бы я ни сомневалась в себе, Майкл всегда смотрел на мои проекты с уверенностью, будто видел в них нечто гениальное. Он утверждал, что я талант, что у меня особое видение, — и, странное дело, с его голосом в ушах мне действительно хотелось в это верить. Рядом с ним эти слова звучали не как лесть, а как факт, который не подлежит сомнению.

Кейт берёт один из листов, просматривает, затем другой, третий. Её глаза расширяются, она поднимает взгляд на меня.

— Адель… Это ч-чертовски круто!

Я смущённо поджимаю губы, не веря:

— Не думай, что это лесть. Я серьёзно. Вот это — идея с зеркальными панелями, в которых отражается сцена, создавая эффект двойной перспективы, а за ними — старинная лепнина с прошлых реконструкций… Это гениально. Как тебе только пришло в голову переплести новое и старое вот так?

— Не знаю. Просто увидела это в голове.

Кейт смеётся и качает головой.

— Нет, серьёзно. М-мистер Хит должен после этого как минимум повысить тебе зарплату. А как м-максимум — отдать тебе моё кресло.

Я фыркаю, но улыбаюсь:

— Не говори ерунды. Я никогда тебя не подсижу.

— Заберу это себе. Хочу повнимательнее всё рассмотреть, — Кейт хмурясь берёт один из листов.

— Конечно, у меня куча копий, — киваю я и делаю глоток кофе.

Горячая карамельная горечь приятно скользит по горлу, но обжигает кончик языка, будто возвращая меня к реальности одним быстрым щипком.

— Эй, — Кейт чуть склоняет голову, глядя на меня внимательно, — не забивай голову всеми этими перешёптываниями. Просто продолжай делать то, что у тебя получается лучше всего. Через неделю у них будет новая тема для сплетен, как и всегда.

Я слабо улыбаюсь и начинаю лихорадочно собирать чертежи в аккуратную стопку.

— Очень хочется, чтобы ты была права. А то… я так устала, Кейт, — я машу головой, будто пытаясь стряхнуть с себя навалившуюся тяжесть. — Я больше не выношу всей этой драмы.

— Ты справишься, — твёрдо отвечает она.

Перед входом в конференц-зал я замираю. Глубокий вдох. Кейт мягко сжимает мою ладонь — я не оборачиваюсь, просто делаю шаг вперёд, переступаю порог. Мне не нужно смотреть в сторону Майкла, чтобы знать, что он здесь. Достаточно того что в воздухе разносится этот приторный, театральный смех Кайли и его знакомый, тягучий, слишком спокойный голос.

Мне всё равно. Мне всё равно. Мне плевать!

Мантра, которую я повторяю в голове, будто заклинание, заглушающее бешеный ритм сердца.

Я сосредотачиваюсь на чертежах перед собой. Смотрю — будто впервые, хотя знаю каждую деталь, каждую линию. Сижу, опустив глаза, стараясь раствориться.

Но спустя несколько мучительно долгих минут ощущение — мерзкое, липкое — начинает разъедать меня изнутри. Отвращение к самой себе.

Да что, чёрт возьми, со мной не так?

Где моё достоинство? Я умею держать голову высоко, я проходила через унижения и боль и не позволяла себе сломаться. Так почему сейчас сижу, согнувшись в трое, как будто пытаюсь спрятаться от собственной тени?

В груди закипает злость. Горячая, очищающая. Я выпрямляюсь. Поднимаю подбородок.

И с ледяной выдержкой бросаю взгляд в сторону Кайли и Майкла. Он, словно почувствовав на себе мой взгляд, тут же оборачивается. Его глаза встречаются с моими — резко, как хлёсткая пощёчина. Но я не даю себе ни секунды, чтобы зацепиться за это. Резко переводу взгляд.

На экране слайды сменяются один за другим, мерцая ярким, почти режущим светом. Сначала показывают эскизы дизайнеров из команды Майкла — выверенные, холодные, до отточенности какие-то правильно, но скучные. Затем наступает очередь нашей команды. Я нервно тереблю бумаги, чувствуя, как потеют ладони. Скоро моя очередь.

Стоя перед коллегами, я на секунду теряюсь — как будто обнажённая на сцене. Взгляд мечется по залу, лихорадочно цепляясь за лица — кто-то шепчется, кто-то улыбается, кто-то нарочито смотрит в сторону. Я ищу в них подтверждение своих страхов: осуждение, насмешку, скепсис. Но вдруг я замираю, встречая зелёные глаза — спокойные, уверенные. Кейт смотрит на меня так, будто мысленно говорит: «Соберись. Ты справишься». И в этот момент что-то во мне встает на место. Я медленно выпрямляю спину и тянусь к пульту.

Первые слова даются тяжело. Голос звучит немного глуше, чем обычно, но я делаю глубокий вдох — и будто проваливаюсь в поток. Все идеи, продуманные до мелочей, выливаются одна за другой. Каждое предложение ложится в нужный ритм, логика тянет за собой слайд за слайдом. Я больше не думаю о том, кто на меня смотрит, хотя всё внутри дрожит от осознания его взгляда. Я знаю — он наблюдает за каждым моим словом и движением. Но это больше не имеет значения.

Презентация идёт лучше, чем я могла надеяться. Да, пару раз я сбиваюсь, но никто не смеётся. Напротив — я ощущаю, как внимание в комнате постепенно смещается. Люди смотрят на чертежи, слушают, вникают.

Я заканчиваю, стараясь не показать, как подгибаются ноги. Несколько человек переговариваются между собой, но никаких ехидных комментариев — только тишина, в которой витает интерес. Я возвращаюсь на своё место, держа осанку, словно только что не вела бой с собственной паникой.

Мистер Хит молчит чуть дольше обычного, затем встречается со мной взглядом и едва заметно кивает.

— Мне нравится, — наконец говорит он. — Хорошая работа, Адель.

Я благодарно киваю. Он смотрит на меня с тем странным, изучающим выражением, будто только сейчас впервые видит меня по-настоящему.

Я знаю — я не часть этой офисной рутины. Никогда не была. Но, может быть, в этом и есть моя сила.

И вдруг — резкая вибрация в кармане выдёргивает меня из этого немого диалога с начальником. Ловким движением выхватываю телефон и несколько долгих секунд вглядываюсь в экран — на нём высвечивается имя детского сада Джорджи. Живот мгновенно сводит от странного, липкого предчувствия.

Кинув короткое, едва различимое «извините», я жму на зелёную кнопку и подношу к уху холодный металл.

— Да? — голос предательски охрип.

— Адель, здравствуйте. Это воспитатель Джорджи. Ему нездоровится, вам нужно срочно приехать, — тараторит она быстро, взволнованно.

Пол под ногами будто проваливается, и я машинально вцепляюсь в край стола. Костяшки пальцев мгновенно белеют.

— Что с ним? — почти шепчу.

— Ему резко стало плохо. Мы вызвали скорую. Я сейчас пришлю вам адрес больницы… — продолжает она, но я уже не слышу.

Если с Джорджи что-то случится…

Если хоть что-то…

Глава 10

Колющая паника окатывает меня с ног до головы, как ушат ледяной воды.

Мир замирает, сужаясь до расплывающихся в глазах красных пятен. Они ползут, расширяются, пока моё тело не замирает в оцепенении от всепоглощающего страха.

В ушах звенит, будто медленно и гулко бьёт колокол, отсчитывая не минуты — секунды. Руки дрожат, судорожно цепляясь за воздух.

— Я еду! — выкрикиваю и бросаю трубку.

Резко вскакиваю, не замечая ничего вокруг.

— Адель, что случилось? — голос Кейт вырывает меня из тумана.

Только теперь я осознаю, что всё ещё сижу на совещании. Коллеги, включая мистера Хита, уставились на меня.

— Извините… — вырывается лихорадочно. — Мне… мне только что позвонили из детского сада… — тараторю сбивчиво, тяжело дыша. — С моим сыном что-то случилось. Ему вызвали скорую. Я должна срочно ехать.

По кабинету разносится громкий голос Кейт:

— Что с ним?

— Я не знаю… но мне нужно срочно ехать!

— Да-да, конечно, — вмешивается мистер Хит. — Надеюсь, ничего серьёзного.

Я киваю и почти бегом покидаю зал.

— Я с тобой! — кричит Кейт и мчится за мной.

Я добираюсь до парковки, будто сквозь водяную толщу, ворующую звуки и краски. Мир теряет очертания. Всё происходит автоматически: садясь в машину, я на ходу ищу адрес больницы, давлю на газ — и только тогда позволяю себе вдохнуть.

Телефон гудит. Кейт принимает вызов и включает громкую связь.

— Адель, мы сейчас в скорой. Выезжайте немедленно в двадцать четвёртую больницу, — обеспокоенный голос воспитательницы режет слух.

— Да, да, я уже еду! Что с моим сыном?! — голос срывается, превращаясь в хрип.

— Врачи сделали Джорджи укол. Предположительно, это была асфиксия. Им нужно провести дополнительные тесты, чтобы понять причину. Но главное — он больше не задыхается. Дыхание стабилизируется.

— Асфиксия?.. Он задыхался?!

— Давайте так: приедете, и врач всё объяснит. Но, правда, не волнуйтесь. Он в надёжных руках. Мы среагировали вовремя, и по показателям видно — ему становится лучше.

— Хорошо… — выдыхаю я, едва слышно.

Кейт отключает вызов.

На ближайшем светофоре я со всей силы бью ладонями по рулю.

— Твою мать! Твою мать! Твою мать! — выкрикиваю я, захлёбываясь в ярости и горячих слезах. Они катятся по щекам, пропитывая ворот рубашки, будто обжигают кожу.

Фары машин впереди размываются, свет расплывается пятнами.

Когда загорается зелёный и сзади раздаются нетерпеливые гудки, я срываюсь с места — меня пробивает дрожь, похожая на приступ истерики.

Рука Кейт мягко ложится на мою, едва сжимая ладонь.

— Всё будет хорошо. Он в порядке. Обязательно все будет хорошо, — шепчет она.

Я не отвечаю. Только сильнее давлю на педаль, вжимаясь в плотный поток.

Сердце колотится в груди, будто пытается вырваться наружу. Время превращается в вязкую субстанцию, и я, как в кошмаре, пробираюсь сквозь машины, думая только об одном: быстрее. Быстрее. Как можно быстрее.

Добравшись до больницы, я паркуюсь прямо у входа, не думая о правилах. Бросаю машину и бегу внутрь.

Я задыхаюсь — воздух не проходит в грудь, и я хватаю его рвано, как выброшенная на сушу рыба.

На ресепшен я почти кричу. Пытаюсь объяснить, что ищу сына, но слова путаются, язык заплетается, голос срывается.

В ответ — только растерянные взгляды.

— Мальчик… Джорджи… детский сад… скорая… — тараторю я, едва ловя дыхание. Грудная клетка сжимается, будто тиски внутри не дают выдохнуть до конца.

— Мэм, пожалуйста, успокойтесь… — говорит девушка за стойкой, но я её почти не слышу.

Внутри — только одно: паника.

Рука Кейт мягко ложится мне на плечо. Её прикосновение возвращает землю под ногами.

Она говорит спокойно, чётко, уверенно — и эти слова, прорезают пелену хаоса.

Девушка за стойкой кивает и начинает что-то лихорадочно набирать в компьютере.

Я стою рядом — кулаки сжаты так сильно, что пальцы немеют.

Каждая мышца в теле натянута, как струна.

Я готова сорваться с места, как только услышу, где мой сын.

Администратор быстро объясняет, куда нам идти, и мы срываемся с места, не теряя ни секунды.

На нужном этаже двери лифта распахиваются, и я сразу замечаю воспитательницу Джорджи. Она нервно ходит из стороны в сторону, сцепив руки в замок. Завидев меня, мгновенно замирает.

— Где он? — мой голос срывается.

Она встревоженно указывает на дверь палаты, и я бросаюсь туда.

Врываюсь внутрь, и сердце сжимается так, что приходится прижать ладонь к груди — будто это способно сделать боль чуть слабее. Но не помогает.

Джорджи лежит на огромной больничной кровати — такой маленький, затерянный среди белоснежного постельного белья.

К его телу подключены датчики. Их мерцающие огоньки и ритмичные писки заполняют комнату тревожным эхом.

Крохотная маска плотно прилегает к его лицу, и я слежу за каждым вдохом — с облегчением замечаю, как его грудь медленно и ровно поднимается.

Подхожу ближе и осторожно беру его крошечную ладошку в свои пальцы. Она тёплая — но кажется совсем слабой.

— Мамочка здесь, малыш… — шепчу сквозь слёзы.

Горячие капли падают на одеяло, пропитывая мягкую ткань, но я не в силах остановиться.

Я наклоняюсь и осыпаю поцелуями его маленькие пальчики, сжимая их в своей руке — надеясь, что он чувствует что я рядом.

— Мисс Эванс? — доносится за спиной низкий голос, и я вздрагиваю.

Я резко оборачиваюсь и вижу мужчину в белом халате.

— Просто Адель, — машинально киваю я.

— Адель, здравствуйте. Я доктор Марк, лечащий врач Джорджи, — он протягивает мне руку.

Нехотя отрываюсь от сына и пожимаю протянутую крупную ладонь врача.

— Мы можем поговорить снаружи? — мягко спрашивает он. — Жизни Джорджи сейчас ничего не угрожает, можете не волноваться. Приступ остановлен, и теперь ему нужно только отдых и восстановление.

Я колеблюсь. Не хочу отходить от кровати, но понимаю — мне нужно знать, что произошло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошо… — выдыхаю я.

Осторожно провожу рукой по мягким волосам сына, оставляя на его лбу лёгкий поцелуй. Затем медленно поворачиваюсь и направляюсь следом за врачом.

Выйдя в коридор и тихо прикрыв за собой дверь, я устало смотрю на него, наспех стирая остатки слёз с лица.

— Вы в порядке? — спрашивает он, внимательно глядя на меня.

Я слабо киваю.

— Как я уже говорил, мы остановили приступ у Джорджи. Сейчас он спит, и мы бы хотели оставить его у нас как минимум до завтра — понаблюдать, убедиться, что ему ничего не угрожает.

— Угрожает?.. — растерянно выдыхаю.

Врач не отвечает сразу — лишь молча поправляет очки, плавным движением подталкивая их вверх по переносице.

— Вам не о чем беспокоиться, — наконец отвечает он. — Это стандартная практика. Джорджи, вероятно, сильно испугался. Ему нужно время, чтобы восстановить и физические, и моральные силы.

Я вновь киваю, стараясь переварить услышанное.

— Объясните… Что это было?

— У него была сильная аллергическая реакция, — отвечает светловолосый мужчина, поджимая тонкие губы.

Позади я слышу приближающиеся шаги, сопровождаемые цоканьем маленьких каблучков по плитке. Обернувшись, замечаю воспитательницу Джорджи. Она выглядит взволнованной и бледной. Тёмные волосы растрепанны, а маленький бежевый свитер помят и испачкан жёлтыми пятнами — как будто от рвоты.

Я ловлю себя на мысли, что ни разу толком с ней не разговаривала.

Её большие серые глаза лихорадочно бегают по моему лицу, словно пытаются что-то вычитать.

— Адель, — кивает она.

Я слабо киваю в ответ.

— Я хотела лишь сказать, что мне очень жаль, что всё так вышло, — она теребит пальцы, нервно выламывая их со слабым хрустом. — Пока я ждала вас, врач попросил меня позвонить поставщикам. Я узнала, что именно входило в состав перекуса, после которого Джорджи стало плохо.

Я вновь киваю — слабо, но ясно давая понять, что слушаю.

— У Джорджи когда-нибудь была аллергия на орехи? — спрашивает она почти шёпотом, словно боится, что любое неосторожное слово может выбить меня из равновесия.

— Нет. Он ел их — и в батончиках, и просто так, — недоумённо отвечаю я.

— Адель, не удивляйтесь, — вмешивается низкий голос Марка. — Орехи — один из самых частых аллергенов.

— Мы сменили поставщика, — продолжает воспитательница. — Обычно между обедом и ужином мы даём детям круассаны, но в этот раз нам привезли сок и булочку. Я уточнила состав — в муссе были орехи кешью, — она виновато пожимает плечами.

— Мы взяли анализы на аллерген, — добавляет врач. — Но если ему стало плохо сразу после булочки, причина, скорее всего, в ней.

— Мы, к сожалению, не знали… Иначе бы не дали ему…

— Как это вообще возможно? — голос мой едва различим. — Он ведь ел орехи раньше. Часто!

— Аллергия может быть избирательной. Конкретно кешью — вы давали ему до этого? — врач внимательно смотрит на меня.

Я замираю, лихорадочно пытаясь вспомнить.

Но в голове — смазанные образы, обрывки воспоминаний, ничего конкретного.

— Я не знаю… — растерянно качаю головой. — Я никогда не задумывалась об этом. Я не люблю, кешью. Вероятно, просто не покупала… Я просто… Чёрт… Как я могла не знать?.. — глаза застилает новая волна слёз. Это моя вина. Я не заметила. Не уследила.

— Не вините себя, — почти одновременно говорят врач и воспитательница.

Доктор одобрительно кивает и продолжает:

— Такое случается довольно часто. Мир аллергий до конца не изучен, и нередко люди узнают уже во взрослом возрасте, что у них всю жизнь была аллергия на определённый продукт. Это не ваша вина. Главное — сейчас всё в порядке. Теперь вы знаете, что Джорджи нельзя давать кешью. Кроме того, я советую вам приобрести автоинъекторы с адреналином — они помогут быстро купировать приступ в экстренной ситуации.

Я слабо киваю… и вдруг замечаю Кейт позади себя.

Она подходит ближе и берёт мою руку, слабо сжимая её.

— Нужно что-то ещё? Какие-то специальные лекарства или дополнительный уход? Только скажите — я куплю, привезу, сделаю всё, что нужно.

— Вам правда стоит успокоиться. С ним всё в порядке, — мягко отвечает доктор. — Но есть вероятность, что он проспит до завтра. Лучше привезите ему сменную одежду и любимые игрушки — чтобы он быстрее пришёл в себя и не испугался новой обстановки.

— Да… Конечно, — рассеянно машу головой.

— Адель… я могу остаться и побыть здесь с вами? — чуть смущённо спрашивает воспитательница, когда врач уходит.

Я не сразу понимаю, что она сказала. Но, придя в себя, быстро и беспорядочно киваю.

Мой взгляд скользит на стеклянную перегородку в палату Джорджи. Я наблюдаю, как врач подходит к мониторам, что-то сверяет, фиксирует показатели на белом бланке.

Я так сильно люблю этого мальчика, что сейчас, как никогда, ощущаю: если с ним что-то случится — я потеряю не часть себя. Нет, совсем нет. Я потеряю всё. Потеряю последнюю причину держаться за эту чёртову жизнь, которая без него — ничто.

Я без него — ничто.

И, похоже, всё это должно было произойти, чтобы я вновь напомнила себе об этом.

Глава 11

В палате царит приглушённый полумрак.

Только свет от приборов и тусклое свечение уличных фонарей за окном разбавляют гнетущую тишину.

Я сижу на неудобном больничном стуле рядом с кроватью, не отпуская маленькую ладонь Джорджи из своих рук.

Его дыхание ровное, спокойное, но каждый писк мониторов заставляет меня вздрагивать, будто сердце каждый раз спотыкается.

Кейт сидит рядом — перекинув ногу на ногу, молча наблюдает за мной. Она не задаёт вопросов. Просто присутствует. Словно ждёт, когда я сама решусь заговорить.

— Он такой маленький, Кейт… — наконец выдыхаю я, крепче сжимая пальцы Джорджи. — Я совсем забыла, какой он хрупкий…

Кейт мягко качает головой.

— Перестань винить себя. Никто не мог этого знать. Ты х-хорошая мама, Адель, но ты не в-волшебница.

Я молчу. Мне нечего ответить. Ни оправданий, ни возражений — только чувство вины, которое оседает внутри, словно тень.

— Джорджи сильный, — продолжает она. — Посмотри на него. Он уже спит спокойно. Организм справляется. Врачи рядом. Он в безопасности.

Я провожу пальцем по его маленькой ручке, всматриваясь в бледное лицо с почти прозрачной кожей.

— А если бы они не успели?.. — мой голос дрожит.

Кейт тут же берёт меня за плечо и мягко встряхивает.

— Перестань думать в с-сослагательном наклонении. Ты з-здесь. Он здесь. Всё позади.

В палату бесшумно заходят две медсестры. Они двигаются так тихо, будто призраки — и я замечаю их присутствие лишь тогда, когда перед глазами мелькают белёсые пряди волос.

Подняв голову от постели сына, я слежу за тем, как блондинка с собранными в пучок волосами внимательно сверяет показатели и быстро вносит их в небольшой электронный планшет. Её напарница — постарше, с короткими рыжими волосами — уверенно и ловко меняет капельницу.

Я наблюдаю за ними с каким-то зачарованным смятением, будто они часть странного, отстранённого сна.

— Как он? — спрашиваю охрипшим голосом, едва придя в себя.

— Все показатели в норме: давление стабильное, дыхание ровное. Думаю, к утру он уже прийдет в себя, — отвечает одна из медсестёр, спокойно, с лёгкой улыбкой.

— Спасибо… — шепчу я.

Они выходят, и мы с Кейт снова остаёмся вдвоём. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю.

— Мне так страшно…

— А к-кому бы не было? — говорит она мягко. — Ты всегда кажешься такой сильной. И я правда восхищаюсь тобой. Но это нормально — бояться за того, кто тебе дороже всего.

Я крепче сжимаю ладонь Джорджи и — впервые за последние несколько часов — позволяю себе немного расслабиться.

Не знаю, сколько времени я провожу, слушая шипящий звук подачи воздуха и поглаживая мягкие волосы сына. Но вдруг дверь палаты распахивается — и в комнату врываются Ана и Тим. Они замирают на пороге, оглядывают меня, а затем — взгляд скользит к кровати, к Джорджи.

— Адель, что случилось? — Ана почти шепчет, сжимая в руках сумку. Её голос дрожит. — Что с ним? Он в порядке?

Я вздрагиваю от её голоса.

— Он в порядке, — насколько могу уверенно произношу я, словно пытаясь убедить в этом не их, а себя. — Врачи сказали, что приступ остановлен. Это была сильная аллергическая реакция. Он под наблюдением… Ему просто нужно отдохнуть.

Мой взгляд скользит от взволнованного лица Аны к встревоженным глазам Тима.

— Аллергия? На что? Он же ест всё подряд! — спрашивает Тим, переводя взгляд на Джорджи.

Я киваю, снова обводя взглядом его маленькое тело, лежащее без движения. Только ровное дыхание медленно поднимает и опускает грудную клетку.

— Врач сказал, что, вероятно, это аллергия на кешью. Они взяли анализы, чтобы подтвердить.

Тим медленно подходит к кровати и мягко кладёт руку мне на плечо.

— Всё будет хорошо.

Я ничего не отвечаю — всё внимание приковано к сестре. Я замечаю, как Ана украдкой смахивает слёзы с лица и берёт в руки вторую ладошку Джорджи.

— Он поправится. Всё будет хорошо. Он наш сильный мальчик, — её голос дрожит, и она отворачивается, пряча лицо так, чтобы я не могла его разглядеть.

Кажется, я впервые вижу, чтобы она была такой потерянной. Или даже сломленной.

Её волосы небрежно собраны в спешке, рубашка застёгнута криво — пуговицы съехали — и только теперь до меня доходит: она ведь была в командировке, в другом городе.

— Посидишь с Джорджи? — тихо спрашиваю, уловив её неловкость.

Вдруг с болезненной ясностью осознаю: она переживает за него не меньше меня. В её взгляде — не просто тревога, а едва сдерживаемая материнская боль. Мне тут же кажется правильным дать ей немного времени наедине с Джорджи. Она заслуживает этого точно так же, как и я.

— Мне срочно нужен кофе, чтобы прийти в себя, — добавляю, поднимаясь на ноги и обводя взглядом всех присутствующих в палате.

— Да, конечно.

Ана занимает моё место, наклоняется и целует Джорджи в лоб.

Я бросаю на сестру понимающий взгляд, выхожу из палаты, медленно прикрываю дверь и, оперевшись о прохладную стену, делаю глубокий вдох. В коридоре тихо, никого нет. Оглядываюсь в поисках настенных часов — я совсем потеряла счёт времени.

Вместо часов — плакаты о пользе зарядки, вечерних прогулок и режиме сна. Запускаю руку в карман брюк, нащупываю телефон.

На дисплее — пять вечера и около тридцати пропущенных с разных номеров. Десятки сообщений с одним и тем же содержанием:

Что с Джорджи? Он в порядке? Как Джорджи? Ты в порядке? Прошу, ответь…

Я знаю — это, скорее всего, Майкл. Но у меня нет сил ему отвечать.

За спиной с лёгким скрипом открывается дверь.

Я оборачиваюсь — и встречаюсь взглядом с Тимом. Его глаза потемнели от тревоги, и теперь он внимательно, почти изучающе, вглядывается в моё лицо.

— Эй, ты как? — тихо спрашивает он, делая шаг вперёд. Он останавливается так близко, что я ощущаю исходящий от него запах — приятный, даже успокаивающий, но не до головокружения.

Я молча качаю головой. Не знаю, что сказать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Иди сюда, — он раскрывает объятия, и я, не раздумывая, прячусь в них, утыкаясь лбом в его грудь, глупо надеясь в его тепле отыскать хоть секунду покоя.

— Тим… я опять всё испортила, — выдыхаю я глухо.

Он гладит меня по спине, скользит пальцами вверх — от поясницы к затылку, зарываясь в волосы. Его ладонь слегка дрожит.

— Это не так.

— Как я могла не знать? — шепчу, обращаясь скорее к самой себе.

— Ты не могла знать, — он чуть приподнимает мой подбородок, заглядывая в глаза.

Его ресницы едва заметно подрагивают, когда он медленно скользит взглядом по моему лицу.

— Ты не можешь всё контролировать…

Хриплый голос, разнесшийся по пустому коридору, прерывает его.

Мы оба вздрагиваем и оборачиваемся. Майкл стоит на входе в больничный блок, замерев и сверля нас взглядом. Его глаза мечутся, будто в лихорадке, словно он отчаянно пытается решить уравнение, которое ему не под силу. Я машинально отступаю от Тима, делая шаг назад, высвобождаясь из его объятий.

Мой усталый голос отскакивает от белых стен, разбивая повисшую тишину:

— Что ты здесь делаешь?

Он будто не сразу осознаёт, где находится, застыв в какой-то прострации. На лице — растерянность, словно он не может выбрать, какую эмоцию стоит высвободить. Но спустя пару секунд привычная маска — как серая пелена — медленно накатывает, скрывая всё живое. Его лицо каменеет.

— Что с Джорджи?

— Я пойду возьму кофе, — спокойно произносит Тим, слегка кивает и уходит.

Я растерянно смотрю, как он удаляется по коридору, оставляя меня наедине с Майклом. Когда его силуэт исчезает за поворотом, я перевожу усталый взгляд на голубые, требующие ответа глаза. У меня нет сил сражаться.

— Я звонил тебе. Писал. Я звонил Кейт — никто не ответил. Мне пришлось обзвонить все больницы в городе. Я… — он сбивается, едва справляясь с дыханием.

Я смотрю на него — растрёпанные волосы, усталый, будто потрескавшийся от тревоги взгляд. В нём нет ни защиты, ни позы — только открытая, обескураженная боль. И я, к собственному удивлению, верю.

Не потому, что хочу, не потому, что прощаю — просто в этот момент невозможно не верить.

Я собираюсь что-то сказать — сама не зная что, — но воздух между нами натянут до звона. Я ловлю дыхание, подбираю слова, и вдруг тишину прорезает скрип открывающейся двери.

На пороге, в тусклом свете палаты, появляется воспитательница Джорджи. У неё сонные, опухшие глаза, будто она только что проснулась. Такая тихая, незаметная — я и вовсе забыла, что она всё это время была рядом.

Потирая лицо бледной ладошкой, она говорит почти шёпотом:

— Хорошо, что вы оба здесь. Я хотела поговорить с вами… Думаю, важно, чтобы это знали и мать, и отец.

Конечно, она до сих пор думает, что Майкл — отец Джорджи.

Он никогда не опровергал этого. Не при посторонних.

По телу пробегает спазм. Всё внутри сжимается в бессильном, глухом возмущении. И я не одна такая.

Я смотрю на Майкла — и вижу, как он замирает после этих слов. Его лицо искажается в гримасе… не то боли, не то отвращения.

Темноволосая девушка, не заметив ни дрогнувших лиц, ни напряжения в воздухе, продолжает говорить тем же тихим, рассеянным голосом. Мне приходится сосредоточиться, чтобы разобрать каждое её слово.

— Когда Джорджи стало плохо, он не подошёл ни ко мне, ни к другим взрослым. Он ушёл в самый дальний угол и спрятался. Словно не хотел, чтобы кто-то увидел, что ему плохо. Слава богу, его подружка вовремя заметила — она и позвала нас. Я подумала, что вы должны об этом знать. Пожалуйста, объясните ему, как нужно действовать в таких ситуациях. И, возможно… я бы всё же порекомендовала обратиться к детскому психологу. Я говорю это не для того, чтобы вас напугать, но… когда-нибудь это может сыграть с ним злую шутку. А мне бы очень не хотелось, чтобы это произошло.

Я замираю.

Кажется, мой позвоночник выпускает сотни крошечных иголок, вонзающихся в плоть — так, что становится трудно дышать. Слова воспитательницы звучат как медленно разворачивающаяся катастрофа.

Подсознание, как безжалостный писатель, уже набрасывает варианты: что бы было, если бы та девочка не позвала никого.

Если бы он так и остался — один, в углу. Если бы…

Я чувствую, как медленно — беззвучно и тяжело — проваливаюсь в черную воронку собственного воображения.

— Почему он так поступил?.. Я не понимаю, — вместо меня спрашивает Майкл.

— Я тоже… — медленно произносит девушка, нахмурившись. — Вам стоит задать этот вопрос ему, — добавляет она мягко.

— Хорошо, — едва слышно говорю я.

— Если вы не возражаете, я поеду домой. Буду признательна, если вы сообщите мне о его состоянии завтра утром. Всего хорошего и скорейшего выздоровления Джорджи.

Я слабо киваю.

А потом — словно в полусне — провожаю взглядом её силуэт: светлый свитер, черные каблучки, которые семенят по бледной больничной плитке, отстукивая еле слышный ритм.

— Адель… — слышу голос Майкла сквозь гудение в ушах.

— Что он сделал? Спрятался?.. — отрешённо перевожу взгляд на перегородку, за которой лежит Джорджи. Несколько секунд, словно под гипнозом, слежу, как медленно вздымается и опускается его грудная клетка.

— А если бы они его не нашли?.. А если бы…

— Адель, ты не…

Я больше не слышу слов Майкла. Срываюсь с места и несусь по коридору — не зная, куда иду, не чувствуя ног. Лёгкие сжимаются, дыхания не хватает, а стены будто двигаются, сдавливая меня в этом узком проходе. Свет пульсирует. Лампы мерцают, давят на глаза, бьют в висок. Всё внутри захлёстывает — и я влетаю в первую попавшуюся комнату с приоткрытой дверью.

Темно.

Я оглядываюсь, как загнанное животное, пытаясь понять, где я. Всё вокруг размыто, как под водой. Я отступаю назад и утыкаюсь спиной в холодную стену, жадно хватая ртом воздух. Ладони прижаты к груди, но я не могу остановить волны боли, накатывающие одна за другой.

Мне страшно.

Я давлюсь дыханием, глаза застилает тьма. Всё уходит. Всё исчезает.

— Эй, эй, маленькая моя… — слабый голос раздаётся где-то совсем близко, но перед глазами мрак. — Смотри на меня, Адель. Адель, слышишь меня? Смотри на меня! — его тёплое дыхание касается моей щеки. Руки хватают мои ладони. — Сконцентрируйся. Вот так. Вдох… выдох. Ещё раз. Вдох… выдох. Я здесь, Адель. Я с тобой.

Я сползаю вдоль стены, уже не в силах сопротивляться ни телу, ни панике. Земля теряет опору, дыхание сбивается. Но руки всё ещё держат — крепко, но бережно.

И тут я вижу его.

Майкл — на коленях передо мной. Его ладони сжимают моё лицо, холодные пальцы на висках. В его глазах страх. Настоящий, обнажённый. Он продолжает говорить — чётко, размеренно — повторяя, чтобы я смотрела на него, чтобы дышала.

Темнота начинает отступать. Грудь с трудом, но втягивает воздух. Один вдох. Другой. И вдруг вместо выдоха — всхлип. Я зарываюсь в собственные ладони, рыдая, погружаясь в новую волну истерики.

Руки Майкла обнимают меня, прижимают к себе. Он что-то шепчет — тихо, почти на грани слуха. Я не разбираю слов.

Я погружаюсь в этот запах. Погружаюсь в это тепло. Закрываю глаза и слышу только его неразборчивый шёпот, чувствую руки, осторожно поглаживающие мои плечи — так бережно, так аккуратно, словно я могу рассыпаться.

Только спустя какое-то время начинаю приходить в себя. Приоткрываю глаза — и понимаю: я лежу на коленях у Майкла. Вокруг — какая-то подсобка. Напротив гудит стиральная машина, в барабане медленно кружатся белые халаты — то в одну сторону, то в другую. Я не знаю, сколько так продолжаю лежать, просто наблюдая за этим белым водоворотом. Это завораживает. Заземляет.

Тишину нарушает его голос. Тихий, почти шёпот, обращённый к пустоте или ко мне — не знаю.

— Ты справишься. Ты самая сильная девочка. Ты будешь в порядке. Мне так жаль, Адель…

Я приподнимаюсь на руках, подтягиваю ноги к груди и обнимаю их, пряча подбородок между коленей. Майкл всё ещё сидит рядом, прислонившись к зелёной, холодной стене. Он не двигается, просто смотрит. Тихо, внимательно. Как будто боится спугнуть.

— Ты в порядке? — наконец спрашивает он.

Я молчу.

— Можешь сказать, что случилось с Джорджи?

Слабо киваю.

— У него была аллергическая реакция, — говорю почти шёпотом. Голос хриплый, пустой. Паническая атака забрала последние силы. — Кажется, на кешью… Но я не уверена. Ждём анализы.

— Это точно на него, — отзывается Майкл, и в его голосе — уверенность, будто в голове только что сошёлся пазл.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я, будто под анестезией.

— У моего брата и отца — аллергия на кешью, — тихо отвечает он.

Я не знаю, как на это реагировать. Просто смотрю на него — на синеву под глазами, на сутулые плечи. Он сидит передо мной без привычной самоуверенности. Никаких масок. Уставший, измученный. Настоящий.

Я замечаю синеватые следы на его ключицах и шее — те, что выглядывают из-под распахнутого воротника белой рубашки.

— Что это? — спрашиваю я чужим голосом, в котором нет ни удивления, ни тревоги — только глухой, выдохший звук, как эхо в опустевшей комнате.

Он сначала не понимает, о чём я. Но, проследив за направлением моего взгляда, нервно дёргает ворот вверх, стараясь скрыть то, что уже стало очевидным.

— Это неважно.

— Даже это ты не можешь сказать честно, — произношу я ровно, не обвиняя, не упрекая. Просто констатируя. И подтягиваю колени ближе к груди.

— Адель… — он тяжело выдыхает, устало роняет голову в руку, а затем привычно запускает ладонь в волосы и тянет, словно пытается вырвать из себя воспоминания. — Это правда так важно? — он поднимает на меня потухший взгляд. Голубые глаза, которые я когда-то так любила, теперь кажутся обесцвеченными.

Я ничего не отвечаю. Молча смотрю на него. Без ожиданий.

Он колеблется, затем, почти неслышно:

— Я подрался.

— С кем?

Повисает тишина. Он будто взвешивает, стоит ли говорить. Но всё же открывает рот и, почти одними губами, выдыхает:

— С Алеком.

— Что-то не поделили? — криво усмехаюсь, не скрывая иронии. Кажется, если бы кто-то посмотрел на меня со стороны, он бы увидел, как яд капает с губ при каждом произнесённом слове.

— Адель, ты же знаешь, из-за чего. — раздражённо бросает он, сжимая губы в тонкую линию. Его злит не сам вопрос, а то, как я его задаю. Он понимает, что я издеваюсь, и не хочет подыгрывать.

— Неужели… за мою честь? — смешок срывается с губ, хриплый, нервный, почти истеричный. — Так вы опоздали… — я театрально развожу руками, будто предлагая ему посмотреть на то, что от этой «чести» осталось.

Медленно поднимаюсь. Ладони скользят по холодной плитке, ноги дрожат. Чуть покачиваясь, встаю, ощущая слабое головокружение.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал? Убил его? — рычит он. — Хорошо! Ради тебя — я готов!

Он сжимает кулаки.

— Только скажи. Если это поможет тебе простить меня. Если тебе станет легче…

Он с яростью бьёт себя по бёдрам — глухие хлопки разлетаются по комнате, будто он пытается вытрясти из себя ярость, вину, то, что уже невыносимо. Всё в нём кричит: он на грани. Он больше не в силах держать это внутри.

Я молча смотрю на него сверху вниз. Ни жалости. Ни гнева.

Только глухое, ледяное безразличие.

Разворачиваюсь и, не произнеся ни слова, выхожу из комнаты.

Оставляю его наедине с тишиной, с демонами, которых он больше не в силах заглушить.

Вернувшись в палату, я ещё долго не могу прийти в себя. Но стоит взять в ладони маленькие, тёплые ручки Джорджи — и внутри становится тише. Как будто кто-то выключает шум в голове. Сейчас я не должна думать ни о ком, кроме него.

Вечер медленно опускается на город, окрашивая последние лучи заката в тёплые, медовые оттенки. Они ложатся на бледное личико Джорджи, делая его кожу почти прозрачной.

В палате тихо. Кейт, Ана и Тим сидят молча, лишь изредка переговариваясь шёпотом. Я не улавливаю слов — да и не пытаюсь. Мне это сейчас не важно. Я сосредоточена только на одном: на ритме дыхания Джорджи, на ровном, убаюкивающем биении его сердца.

— Ребята, поезжайте домой. Зачем вам тут сидеть? Я буду держать вас в курсе.

— Я никуда не поеду, — тут же тараторит Ана.

— Я бы съездила, переоделась, п-приняла душ, — кивает Кейт. — Вернусь через пару часов.

— Лучше поспи. По словам врача, он очнётся только утром.

— Хорошо. Тогда п-приеду утром.

Я благодарно киваю.

— Тебе что-нибудь нужно? — на прощание спрашивает Кейт.

— Нет, спасибо. Я в порядке.

— Я могу тебя подбросить, — говорит Тим, обращаясь к Кейт. Потом поворачивается ко мне. — Привезти вам с Джорджи одежду?

— Да, было бы здорово, — киваю я. — И пару его игрушек.

Тим понимающе кивает.

— Едь с Тимом и поспи, — мягко говорю я Ане. — Я побуду с ним, а утром приедешь.

— Ты точно уверена?

— Да.

Ана слабо кивает, и, попрощавшись, они уходят. Дверь мягко закрывается, оставляя меня наедине с моим мальчиком.

Я скидываю туфли, забираюсь на широкую больничную кровать, где он кажется ещё меньше, ещё беззащитнее. Осторожно обнимаю его, стараясь не потревожить ни одну трубочку, ни один датчик.

— Я так люблю тебя, Джорджи. Мой самый чудесный мальчик… — шепчу, прижимая его тёплую ладошку к своей щеке. — Прости меня. Прости за то, что я такая несуразная мама. Прости, что думала о чём угодно, кроме тебя. Я обещаю, мой мальчик… больше никогда. Никогда так не ошибаться.

Я прижимаюсь губами к его мягким волосам, вдыхаю его запах, родной до боли. Весь мой мир — это он. Всё, что мне сейчас нужно, — чтобы он просто открыл глаза.

Я не знаю, сколько времени проходит. Часы теряются в ритме его дыхания. Я просто лежу рядом, слушаю, как равномерно вздымается его грудь… И в какой-то момент, укачанная этой тишиной, проваливаюсь в сон.

Глава 12

Бледные лучи рассвета пробиваются сквозь полуприкрытые шторы, и я сощуриваюсь, отворачиваясь. Глаза щиплет, шея затекла, левая нога онемела. Всё, что произошло вчера, проносится перед глазами, и в груди становится тесно.

Джорджи лежит рядом — всё так же неподвижно. Я приглаживаю ладонью мягкие пряди, убираю их за ушко, но он не реагирует.

Свет скользит по его лицу, и на секунду мне чудится, будто это всё — страшное наваждение. Хочется ущипнуть себя, убедиться, что не сплю.

Я больше не могу смотреть на эту маску, закрывающую половину его лица, не могу слушать шипение подачи воздуха. Я просто хочу видеть, как он улыбается.

Но стоит солнечному лучу исчезнуть, как тревога немного отступает. Он здесь. Он со мной. Этого пока достаточно.

Тянусь к телефону — пять утра. Свешиваю ноги с кровати и смотрю на пол. Ненавижу больницы. Ненавижу этот запах стерильности и моющих средств.

Чёрт. Мне нужен кофе. Иначе я готова поджечь весь мир.

Туфли с трудом налезают на отёкшие ступни. Я на цыпочках выхожу в безлюдный коридор.

Из-за угла резко появляется полноватая санитарка, что-то бормочет себе под нос и тут же скрывается за дверью. Видимо, утро не задалось не только у меня.

Кофейный автомат издаёт странный звук и замирает.

— Ну только не сейчас… — шепчу и слегка ударяю по боковой панели.

Звук льющегося кофе заполняет тишину.

— И на том спасибо.

Вкус — отвратительный. Но я осушаю стакан до дна.

Туалет, как и всё здесь, пугающе чистый, хлоркой пахнет так, что щиплет глаза.

Из зеркала на меня смотрит женщина с усталым, недобрым лицом. Я почти не узнаю её.

Бесцельно брожу по коридору, стараясь хоть как-то отвлечься, размять затекшее тело, но спустя двадцать минут понимаю — ничего не помогает. Вернувшись к палате, уже собираюсь открыть дверь, когда замечаю движение за стеклом. Резко дергаю за ручку. Белый халат. Светлые волосы.

Я узнаю Марка лишь в тот миг, когда он поворачивается ко мне лицом. Но почти сразу взгляд соскальзывает мимо него — к кровати Джорджи, который смотрит на меня широко открытыми глазами.

— Джорджи! — выкрикиваю я, не узнавая собственного голоса.

— Мамочка… — отзывается он еле слышно.

В два шага подлетаю к сыну, целую его лоб, щеки, виски — каждую черточку любимого лица, будто только так могу поверить, что он действительно очнулся.

Он тихо хихикает, и впервые за долгое время не отталкивает меня, как делал прежде при каждой моей попытке поцеловать его. Этот смех — слабый, едва слышный — становится для меня самым прекрасным звуком на свете.

Голос врача прерывает нашу короткую идиллию.

— Это очень хорошо, — говорит он, сверяясь с планшетом. Поднимает глаза — очки сползают к самому кончику носа, он машинально поправляет их и устремляет на меня внимательный взгляд. — Все жизненные показатели в норме. Дыхание ровное, температура — в пределах допустимого. Джорджи справился.

Я закрываю глаза, позволяя этим словам медленно растечься по телу. Только теперь выдыхаю — глубоко, почти с наслаждением, как будто впервые за всё это время могу дышать.

— Значит, теперь всё хорошо? — мой голос дрожит, но мне необходимо это услышать ещё раз.

Врач кивает, спокойно, но с той уверенностью, за которую я готова ухватиться.

— Да. Судя по динамике, угрозы для жизни точно нет, и никаких последствий мы не выявили, несмотря на то, что реакция была довольно сильной. Конечно, ему потребуется немного времени на восстановление. Но если всё продолжит идти так же хорошо — уже завтра вы сможете вернуться домой. Главное — мягкий режим.

Он делает небольшую паузу и продолжает:

— Постепенно выходите на прогулки, увеличивайте расстояние. Свежий воздух, парки, тишина. И ещё… я бы рекомендовал плавание. Это один из лучших способов реабилитации: щадящая нагрузка, улучшение дыхания, укрепление сосудов. Детям особенно полезно. Да и взрослым тоже. Чем раньше начнёте — тем быстрее вернутся силы.

Я киваю, в голове уже машинально составляя маршруты прогулок и мысленно записывая Джорджи на плавание.

— А сегодня главное — покой и наблюдение. Мы продолжим следить за его состоянием. Если что-то покажется вам тревожным — сразу зовите меня или медсестру.

Я довольно киваю и с благодарностью смотрю на него. Затем перевожу взгляд на сына и кончиками пальцев, почти невесомо, провожу по тонкой коже, гладя крохотную ладошку.

— Джорджи, как ты себя чувствуешь? — шепчу, мягко дотрагиваясь до его щёчки подушечками пальцев.

— Хочу пить, — отвечает он почти беззвучно.

— Сейчас, — отзывается врач и выходит из палаты.

Я снова наклоняюсь к сыну, отводя прядь волос с его лба.

— Тебе что-нибудь болит?

Он молча качает головой, ясно давая понять: нет.

Через минуту врач возвращается и протягивает стакан с водой. Я осторожно подношу его к губам Джорджи. Он делает крошечный глоток, морщится, но пьёт. Я глажу его по голове — всё так же осторожно. Ставлю стакан на прикроватную тумбу и присаживаюсь рядом.

— Скоро приедет Тим и привезёт твои любимые машинки.

Джорджи тут же расплывается в улыбке.

— Милый, мне нужно тебя кое о чём спросить.

Он внимательно смотрит на меня, потом чуть хмурит брови.

— Ты злишься, мамочка?

— Нет, что ты, милый. На что мне злиться?

— На то, что я заболел.

Я замираю, но быстро беру себя в руки и качаю головой.

— Нет, Джорджи. Я не злюсь. И никогда не стану.

— Тогда почему ты такая грустная?

Я глубоко вдыхаю, прежде чем заговорить снова.

— У меня к тебе важный вопрос. Только пообещай, что ответишь честно.

Он кивает с абсолютно серьёзным лицом.

— Почему ты не подошёл к воспитательнице, когда тебе стало плохо? Почему не сказал, что тебе нужна помощь?

Джорджи опускает глаза и начинает перебирать край одеяла. Я вижу, как он колеблется, и даю ему время.

— Я не хотел, чтобы все видели… — наконец шепчет он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Видели что, малыш?

— Что я слабый.

Я сглатываю с трудом, стараясь не выдать, как невыносимо больно слышать это.

— Почему ты так подумал?

— Один мальчик в группе… он всегда говорит, что я слабак.

Мне нужно всё терпение мира, чтобы не вспыхнуть, как факел, от ярости, разгорающейся внутри. Я злюсь на себя: снова ничего не заметила. Моего сына травят, а я пребываю в полном неведении.

— И ты подумал, что, если позовешь на помощь, это подтвердит его слова?

Он медленно кивает, не отводя взгляда.

Я с трудом выдыхаю, а затем, собрав голос в самый ласковый тон, мягко произношу:

— Джорджи, послушай меня, — я беру его ладошки в свои. — Есть факты, а есть мнения. Ты знаешь, в чём между ними разница?

Он хмурится, будто пытается разобраться, и его даже немного злит, что он не знает ответа.

— Нет, — машет он растерянно головой.

Его искренность кажется мне трогательной.

— Смотри. Факт — это то, что правда, независимо от того, кто это говорит. Например, факт в том, что твоё имя — Джорджи. Что банан — жёлтый. А моя блузка…

— Белая? — подсказывает он.

— Да, милый. Верно. Факты можно доказать — увидеть, потрогать, прочитать. А мнение — это просто то, что кто-то думает. Оно может быть разным и не всегда правдивым. Например, кто-то считает, что клубничное мороженое лучше, чем шоколадное.

Джорджи задумывается, потом тихо говорит:

— А мне больше нравится шоколадное. — Он облизывает губу и чуть улыбается.

— Вот видишь? Это — твоё мнение. Оно не хуже и не лучше чужого. Оно просто твоё. Часто то, что говорят люди, — это вовсе не истина, а лишь отражение их прожитого опыта, их страхов, боли, обид и, к сожалению, несчастья.

Джорджи смотрит на меня немигающим взглядом, впитывая каждое слово, а затем слабо кивает, давая понять, что я могу продолжать.

— Так вот. То, что сказал тот мальчик — это его мнение. Но оно не делает его правым. А факт в том, что даже самые сильные люди зовут на помощь, когда им трудно.

— Даже супергерои? — с надеждой в голосе спрашивает он.

— Конечно. У каждого супергероя есть команда. И они всегда зовут ее на помощь, когда чувствуют, что не справятся. Потому что это и есть настоящая сила — признать, что ты не всесилен.

Джорджи хмурит брови.

— Но он говорит, что мальчики должны быть сильными.

— Это правда, — соглашаюсь я. — Но сильными должны быть не только мальчики. И не в том смысле, чтобы терпеть и молчать. Настоящая сила — в том, чтобы уметь просить о помощи, когда больно. Это мужество. И оно тебе под силу.

— Значит…

— Значит, если тебе станет плохо — ты сразу зовёшь взрослого. Сразу, Джорджи. Не прячешься. Не боишься. Хорошо?

Он кивает. А потом — обнимает меня. Его тёплые ручки сжимаются вокруг моей шеи, и мне кажется, я снова могу дышать.

— Вот и умница, — шепчу я, целуя его в макушку. Словно с души спадает груз, который я даже не осознавала до конца.

— Эй! — вдруг раздаётся за спиной радостный голос. — Джорджи, ты проснулся!

Я оборачиваюсь.

— Тётя Ана! — улыбается сын, и на щеках его проступают ямочки.

Ана, словно обезумев от счастья, бросается к нему, заключая в объятия и осыпая поцелуями его волосы и щёки. С лёгким удивлением я наблюдаю за её порывом — обычно такая сдержанная, рядом с Джорджи она словно теряет все свои маски.

— Смотри, что я тебе привезла! — она достаёт из сумки его любимые игрушки.

— А где Тим? — Джорджи заглядывает за её спину.

— Мы приехали вместе. Он внизу, разговаривает по телефону — что-то по работе, — Ана переводит взгляд на меня. — Сходи встреть его. И, кстати, тебе стоит немного проветриться. Ты бледная.

— Пожалуй, и правда стоит, — признаю я. Желание вырваться наружу, хотя бы на пару минут, буквально распирает изнутри.

Я смотрю на Джорджи:

— Побудешь с тётей Аной, пока я схожу за Тимом?

Он слабо кивает, и я целую его в лоб, прежде чем выйти из палаты.

Выбираю лестницу вместо лифта — просто чтобы размять ноги — и почти бегу вниз, облегчённо поднимаясь на носках, как ребёнок. На лестничном пролёте я останавливаюсь у узкого окна: за ним — парк, утопающий в жёлтых листьях. Они всё ещё держатся на ветках и мне до дрожи в ногах хочется взять Джорджи за руку и просто выйти на прогулку.

Проходя мимо стойки ресепшн, я ловлю взгляд девушки, которая оформляла нас при поступлении. Она мгновенно узнаёт меня — глаза расширяются, и после короткой паузы она вежливо кивает в знак приветствия. Я отвечаю тем же и, неожиданно даже для себя, широко улыбаюсь. У меня давно не было такого хорошего настроения — и мне кажется, сегодня ничто не сможет его испортить.

На крыльце я задерживаюсь на секунду и глубоко вдыхаю — наполняя лёгкие свежим воздухом.

— Господи, как хорошо, — шепчу я себе под нос, чувствуя лёгкое покалывание в кончиках пальцев.

Опустив взгляд на аллею перед входом в здание, я замечаю свою машину, всё так же криво припаркованную у высокого бордюра. Её крыша и капот усыпаны жёлтыми листьями, срывающимися с деревьев под порывами ветра. Удивительно, что её до сих пор не эвакуировали. Люди проходят мимо: кто-то один, кто-то парами, наслаждаясь мягкой погодой. Ветер лениво шевелит кроны, и шелест листвы заглушает шум города, словно мы спрятаны от мира и находимся не в центре оживленного проспекта, а в лесу. Я стою в лёгкой рубашке, удивляясь, насколько тёплый день даже для здешней зимы; скорее он напоминает сентябрь.

Взяв под руку своего спутника, пожилая женщина что-то увлечённо рассказывает ему, а он, улыбаясь, слушает, раскидывая ногами листья при каждом шаге. Я следую за ними взглядом — и внезапно замираю. Майкл стоит, оперевшись на машину, весь напряжённый, и пристально смотрит на мужчину перед собой. Тот размахивает руками, что-то горячо объясняя. Даже со спины я узнаю Тима.

— Какого чёрта?.. — беззвучно шепчу я.

Не знаю, сколько времени я продолжаю стоять и пялиться в их сторону, но вдруг, словно очнувшись, делаю несколько уверенных шагов к ним навстречу. Я никак не могу понять, о чём они могут говорить, а тем более спорить. Они настолько сосредоточены друг на друге, что ни Тим, ни Майкл не замечают моего приближения. Я замираю, когда до меня начинают долетать обрывки их слов.

— Как думаешь, что ты можешь ей дать? Разве ты не видишь, что приносишь ей только боль? — яростно бросает Тим.

— Тебя это не касается, — холодно отвечает Майкл.

— Я пытаюсь защитить её!

— От кого? От меня? — бросает Майкл, презрительно хмыкнув.

— Именно!

— Ты идиот, если думаешь, что я способен причинить ей вред. Впрочем, в любом случае это не твоё дело, — Майкл кажется непоколебимой скалой, но я вижу, как напряжено его тело: скулы дёргаются, в глазах вспыхивает ярость. Кажется, ещё немного — и он испепелит Тима одним лишь взглядом.

Я не вижу лица Тима, но замечаю, как его кулаки то сжимаются, то разжимаются.

— Нет, это касается меня! Я люблю её! И, в отличие от тебя, я никогда её не предавал! — выкрикивает он.

Я вижу, как взгляд Майкла меняется: из непроницаемого он превращается в полный обжигающей ненависти. Его грудь и плечи вздымаются рывками, выдавая ярость, едва удерживаемую внутри. Кажется, ещё доля секунды, и он бросится на Тима.

— Я способен дать ей больше, чем ты когда-либо сможешь! Я никогда бы не поставил её на второй план! — снова выкрикивает Тим.

— Да что ты знаешь об этом?! — рычит Майкл сквозь стиснутые зубы. — Я люблю её больше собственной жизни и никогда не перестану!

Моё сердце бьётся так громко, что отдаётся гулом в ушах. Майкл делает тяжёлый вдох и на мгновение прикрывает глаза.

— Не важно, любишь ты её или нет. Важно, кого любит она, — произносит он так словно пытаясь убедить в этом не только Тима, но и самого себя.

— Она сама не знает, чего хочет, она просто запуталась! — яростно бросает Тим. — Однажды она устанет от боли, которую ты называешь любовью! — он рычит, отводя взгляд в сторону, а затем снова впивается глазами в Майкла. — Ты хоть понимаешь, что с ней творилось этот месяц? Ты хоть представляешь, что ты с ней сделал? Она никогда не выглядела такой сломленной — от неё и следа не осталось! А ты, болван, ещё смеешь говорить, что ради неё готов на всё? Так докажи это! Если тебе важнее её счастье, чем ты сам, поступи правильно. Поступи как мужчина — оставь её!

Я вижу, как спина Тима вздымается от частого дыхания. Каждое его слово будто режет Майкла изнутри: лицо кривится, скулы напрягаются, он молчит, переваривая сказанное. Затем медленно, с усилием, поднимает взгляд. Потухшие голубые глаза встречаются с моими — без тени удивления, будто он всё это время знал, что я стою здесь.

— Если она решит, что я ей больше не нужен… — произносит он медленно, протяжно, обращаясь уже прямо ко мне. — Если она будет уверена, что я причиняю ей только страдания, я уйду. Оставлю все попытки. Ради неё я разорву всё внутри себя и позволю растоптать это. Если я буду знать, что это сделает её счастливой, я готов на всё. Но пока в её глазах я вижу надежду — пусть крошечные, но ещё живые крупицы любви ко мне, — я буду бороться. Я сделаю всё, чтобы однажды она смогла найти для меня оправдание, позволить мне всё исправить. Потому что без неё всё это не имеет смысла. Без неё я буквально мёртв.

Я смотрю на него и качаю головой — не знаю, от досады или от неверия. В этот момент Тим, уловив направление взгляда Майкла, оборачивается ко мне и застывает, ошеломлённый, почти испуганный.

— Адель… что ты здесь делаешь?

Я не произношу ни слова. Разворачиваюсь, чувствуя, как в ногах появляется твёрдость, и спешу уйти отсюда как можно скорее. Но за спиной раздаётся хриплый голос Майкла — и я замираю.

— Джорджи в порядке?

Я медленно оборачиваюсь и едва заметно киваю.

— Да. Врачи говорят, что опасность миновала. Он очнулся.

Майкл выдыхает с очевидным облегчением, затем устало трет ладонью глаза, словно не спал всю ночь.

— Я рад это слышать, — его голос звучит мягче. — Я могу его навестить?

В этих словах слышна осторожность, будто он заранее готов к отказу. И он прав — я не должна этого позволять.

— Не стоит.

На его лице мелькает тень разочарования, но он не спорит.

— Хорошо. Спасибо.

Я слабо киваю, отворачиваюсь и шаг за шагом ухожу прочь, оставляя их.

На входе в холл больницы я слышу шаги за спиной. Не оборачиваясь, знаю — это Тим. Подходя к лифту, нажимаю кнопку, ощущая, как вся тяжесть только что услышанного наваливается на меня.

— Адель, дай мне объяснить.

— Не нужно.

— Прошу, не делай поспешных выводов. Я лишь…

— Тим, остановись. Я тебя ни в чём не виню, — произношу я устало, опираясь о холодную металлическую стену, заходя в лифт.

— Ты не злишься? — в его голосе слышится недоверие.

— Нет. Но думаю, тебе пора.

— Пора?

— Да, Тим. Тебе пора возвращаться домой. Я очень благодарна тебе и не знаю, как смогу отплатить за то, что ты всегда рядом, когда я разбита. Но тебе пора.

— Адель, не делай этого, — его голос хриплый, сломленный. Лицо беспомощно кривится, почти по-детски.

— Тим, прошу. Так будет лучше для нас обоих. Рядом со мной ты закапываешь себя, погружаешься в то, что разрушает тебя.

— Просто скажи честно… Это из-за него? — прищурившись, он смотрит на меня, словно пытаясь поймать на лжи.

— Нет! Это из-за меня. И… отчасти из-за тебя, — говорю я, выходя из лифта.

— Но… — он семенит рядом.

Я резко останавливаюсь и смотрю на него. Несколько мгновений всматриваюсь в морщинки у губ, в пушистые ресницы, в растерянный взгляд карих глаз. Затем подхожу ближе, обнимаю его и утыкаюсь в грудь.

— Тим, я люблю тебя. Поэтому и прошу уехать. Чтобы не причинить тебе ещё больше боли.

Отстранившись, я поправляю его волосы, упавшие на лоб. Он смотрит сквозь меня — словно побитый щенок, которого только что вышвырнули на улицу.

— Тим, прости, что я не могу быть той, кого ты заслуживаешь. Я не вправе больше тянуть тебя на дно. Поэтому прошу: уезжай и спаси себя. Я делаю это только потому, что люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив.

— Но мне не нужно ничего без тебя! Счастья не будет без тебя, как же ты не понимаешь? — хрипит он, вновь прижимая меня к себе.

— Ты сам не понимаешь, что говоришь! — шепчу я, сквозь проступающие слёзы. — Ты обманываешь себя. Я разрушу тебя, а ты не сможешь спасти меня, как бы ни старался. Всё это не имеет смысла!

— Ты хочешь сказать, что он может спасти тебя? — отстранившись, с яростью смотрит Тим.

— Нет! Никто не может. Только я сама. И однажды я это сделаю. Я заблуждалась, думая, что меня уже ничто не исцелит. Не видела очевидного — что справиться с этим могу лишь я. — я вытираю слёзы.

— Адель, ты не…

— Прекрати. Не разрушай то, что есть между нами. Если я и правда тебе важна, если ты любишь меня — сделай так, чтобы мне не пришлось выгонять тебя силой. Я не могу дать тебе надежду. И не хочу обманывать. Нашей любви недостаточно, чтобы мы могли сделать друг друга счастливыми.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Если ты решишь, что сможешь быть рядом — я буду счастлива. Но если для тебя это окажется непосильным, я пойму и приму это. Сейчас же, пожалуйста, уходи и спаси себя. Ты на это способен.

Тим долго смотрит на меня, и я почти физически ощущаю, как в его глазах гаснут последние крупицы надежды. Он слабо кивает.

— Прости меня за всё, что я сказал. Я думал, что поступаю правильно, — тяжело вздохнув, он потирает подбородок. — Я хочу, чтобы вы с Джорджи остались в моей жизни, даже если я не тот, кто тебе нужен. Ты всегда можешь обратиться ко мне, и я буду рядом, если попросишь. Я ничего не требую взамен.

— Мне не за что тебя прощать, — тихо отвечаю я и медленно шагаю в сторону палаты.

— Я поменяю билеты и улечу завтра.

— Хорошо, — слабо киваю я.

— Но я буду звонить, — он хватает меня за руку, заставляя повернуться к нему.

— И я буду, Тим, — шепчу с улыбкой.

— Обещаешь? — его брови чуть приподнимаются, полные ожидания.

— Конечно. Ты ведь часть меня.

Он выдыхает с облегчением и снова притягивает меня в свои широкие, крепкие объятия.

Как так вышло, что моя жизнь стала ещё сложнее и неопределённее, чем прежде? Как я так долго не понимала, что у меня есть я сама, что, по сути, мне никто не нужен? Услышав слова Тима о том, что я запуталась и сама не знаю, чего хочу, я будто оказалась под ледяным душем — и поняла: он прав.

Столько времени все вокруг решали за меня, что мне нужно, а я цеплялась за это, словно за спасательный круг, веря, что кто-то вытащит меня на поверхность. Я искала свет и надежду в Джорджи, в Майкле, в Тиме, в ком угодно — только не в себе. Но всё это время именно я должна была быть этой надеждой для самой себя.

Глава 13

Подойдя к палате, я через стекло вижу, как Ана с Джорджи о чём-то увлечённо беседуют. Сын всё ещё выглядит уставшим, но оживлённо машет руками, что-то объясняя, а Ана слушает его с неподдельным обожанием.

Тим приоткрывает дверь и бросает на меня взгляд:

— Ты идёшь?

Я задумчиво смотрю на него и едва заметно качаю головой:

— Мне нужно к врачу. Узнать последние обновления по состоянию Джорджи и уточнить вопрос с оплатой.

— Моя помощь не нужна?

— Нет, я справлюсь.

Тим кивает и заходит в палату, а я медленно бреду по коридору в поисках кабинета, взгляд скользит по табличкам на дверях: «Процедурная», «Сестринская», «Палата №5», «Палата №6»… и наконец — «Аллерголог-иммунолог Марк Сид».

Несмело стучу. Услышав бодрое «войдите», осторожно приоткрываю дверь. В просторном кабинете Марк сидит за столом, быстро печатая что-то на клавиатуре. Через несколько секунд он поднимает глаза и лёгким кивком приглашает меня войти.

— Здравствуйте ещё раз, — произношу я, входя в широкий светлый кабинет. Он отличается от остального интерьера больницы: в нём теплее тона, нет удушливого запаха моющих средств, на стенах — рисунки из детских книг, а подоконник заставлен живыми растениями.

— Да, здравствуйте, Адель, — кивает Марк, возвращая моё внимание к длинному столу, заваленному медицинскими картами и грудами бумаг.

— Я хотела поговорить о Джорджи.

— Конечно. Я как раз собирался зайти, но, как видите, работы уйма, и мне не хватает ещё пары помощников, — добродушно улыбается он, демонстративно обводя руками гору документов перед собой.

— Я могу чем-то помочь?

— Спасибо, вы очень добры, но это моя работа. Просто зима — время повышенного спроса, — он тихо хмыкает. Я чуть приподнимаю брови, и он добавляет: — Извините, врачебный юмор.

Я слабо киваю, кривя губы в едва заметной улыбке.

— Итак, Джорджи, — быстро набирая что-то на клавиатуре, продолжает Марк. — Утренние анализы пришли полчаса назад. Всё в порядке: он молодец, хорошо восстанавливается. Если вечером результаты будут такими же, завтра утром я смогу вас отпустить. Не вижу смысла задерживать. Да и дома, как говорят, стены лечат. — Он складывает руки на груди и откидывается на спинку стула, отчего тот громко поскрипывает.

— Это замечательно, спасибо, — радостно произношу я. — Тогда я бы хотела уточнить по поводу оплаты: за палату, госпитализацию, лечение. Со мной такое впервые, и я не знаю, куда обращаться.

Марк, нахмурившись, снова склоняется к компьютеру, и его пальцы торопливо забарабанили по расшатанной клавиатуре, наполняя кабинет громким постукиванием. За толстыми прозрачными линзами очков его глаза, ярко подсвеченные светом монитора, скользят по экрану с сосредоточенной внимательностью. Несколько секунд он что-то перечитывает, потом поднимает взгляд.

— Но оплата уже произведена. Судя по данным, ещё вчера. Причём на неделю вперёд.

Я смотрю на него в растерянности.

— Как это возможно? Я ничего не оплачивала.

— Сейчас проверим, — Марк щёлкает мышью, пролистывает документы, и на его лице появляется лёгкое озарение. — Вот: счёт был закрыт неким Майклом Бэдфордом. Есть пометка: все последующие расходы за пребывание Джорджи направлять по адресу, указанному им.

Он переводит взгляд на меня и слабо пожимает плечами.

— Вам знаком этот человек?

— Нет, — отвечаю я растерянно, по какой-то необъяснимой даже для меня самой причине.

— Возможно, это какой-то меценат. У нас бывали случаи, когда состоятельные люди оплачивали счета пациентам, даже не предупреждая их. Может быть, и здесь так. Забавно: я слышал о подобном, но со мной это впервые.

Я киваю и едва слышно произношу:

— Поняла… Спасибо.

Мой голос звучит отстранённо.

Выйдя из кабинета, я растерянно оглядываюсь, словно надеясь, что Майкл выйдет из-за угла и всё объяснит.

Дрожащими пальцами достаю телефон и печатаю:

«Ты не должен был этого делать. Я в состоянии сама оплатить лечение своего сына.»

Ответ приходит мгновенно, словно он всё это время держал телефон в руках, ожидая моего сообщения:

«Я знаю, что ты можешь всё сама. Я не пытался нарушить твои границы. Я просто рядом, когда понадоблюсь.»

Я сжимаю телефон и делаю глубокий вдох.

«Не делай так больше без моего разрешения.»

На секунду зависаю над экраном, но здравый смысл берёт верх. Я быстро добавляю:

«Спасибо.»

Ответ приходит почти сразу:

«Всё, что попросишь.»

Весь день проходит в какой-то почти домашней суете: мы болтаем, смеёмся, играем. Кейт приезжает с двумя тяжёлыми пакетами, и вскоре большой больничный поднос превращается в импровизированный стол, заваленный едой. Джорджи, усевшись на кровати, сияет — мы делаем вид, будто это не унылая палата, а долгожданный пикник в парке.

Он выглядит счастливым — до той минуты, пока Тим не сообщает, что завтра утром ему нужно улететь из-за работы. Улыбка мгновенно гаснет с лица Джорджи, и только обещание вернуться весной, на его день рождения, возвращает на щёки ямочки.

К вечеру Кейт и Тим уезжают, и в палате становится тихо. Мы остаёмся с Аной вдвоём — и это безмолвие вдруг кажется особенно густым, удушающим, будто туман, медленно стягивающийся вокруг. Оно прокладывает мост к моим мыслям, и те мгновенно захватывают меня, не отпуская из самых тёмных закоулков сознания. Чёрт, я и представить не могла, что однажды начну бояться оставаться наедине с собой — и с этим изнуряющим внутренним шёпотом.

— Это ты попросила Тима уехать? — тихо произносит Ана, стараясь не разбудить недавно заснувшего Джорджи.

Я не сразу реагирую, но после её лёгкого пинка в голень перевожу затуманенный взгляд на сестру и вопросительно смотрю на неё.

— Тим уехал из-за тебя? — снова спрашивает она.

Я слышала её первый вопрос — просто сделала вид, что не заметила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— С чего ты взяла?

— С того, что вижу: он не хочет уезжать, — спокойно отвечает она, вальяжно потягиваясь и зевая.

— В последнее время я поражаюсь твоей наблюдательности.

Ана фыркает. Я молча смотрю на неё, а затем, выдохнув, шепчу:

— Так будет лучше для всех.

— Это потому что ты любишь Майкла больше, чем Тима. Ведь так?

Я резко приподнимаюсь на локтях, не в силах скрыть удивления, и впиваюсь в неё взглядом. Я же ясно просила: не лезь в мою личную жизнь.

— Да ладно, не делай вид, что не понимаешь о чем я. Это даже для Джорджи очевидно, — театрально вскидывает брови Ана, тянется за стаканом и делает глоток воды, нарочно громко сербая. Этот звук будто режет слух, мгновенно возвращая меня в детство. Я всегда ненавидела, когда она так делала: сидела напротив за столом, скручивала губы трубочкой, демонстративно втягивала воду и при этом сверлила меня злым взглядом, если я отказывалась играть с ней после обеда. Мама пыталась её урезонить, но толку не было — Ана лишь упрямо продолжала, а этот мерзкий звук сводил меня с ума.

— Я тебе говорила, как ты меня раздражаешь? — снова откидываюсь в кресле, запрокидываю голову и устало смотрю на сестру.

— Мгм. И не раз. Особенно в детстве.

Я слабо улыбаюсь и киваю.

— Я серьёзно. Поделись со мной, тебе станет легче, — не унимается Ана.

Я устало выдыхаю, слишком громко, и мы обе переводим взгляд на Джорджи. Но он не просыпается: лишь поворачивается на правый бок и сбрасывает одеяло. Медленно поднимаюсь, подхожу к кровати и аккуратно укрываю его.

Вернувшись в кресло, я сталкиваюсь с её пристальным, вопросительным взглядом и понимаю — так просто она не отстанет.

— Что ты хочешь услышать? Что я дурочка, которая до сих пор любит человека, обманувшего её? Что вместо того, чтобы выбрать того, кто мог бы подарить мне спокойствие и защиту, я до последнего держусь за того, кто снова и снова причиняет боль?

Я признаюсь в этом впервые за долгое время — не только ей, но и себе.

— Но ведь за что-то ты его полюбила так сильно. Явно не за ошибки. Подумай, сколько хорошего он сделал для тебя — и продолжает делать.

— Откуда тебе знать, чтобы судить? — в моём голосе звучит раздражение.

— Я знаю, что он оплатил палату Джорджи. Медсестра сказала мне, когда я пыталась сделать тоже самое сегодня утром. И ещё… он буквально месяц жил под нашим домом с этой своей папкой в руках. И в какой-то момент я всерьёз думала, что однажды выйду и увижу у дверей его мумифицированный скелет. Не понимаю, он вообще есть? Спит? А то, что он делает с Натали… У меня конечно нет доказательств, но почему-то я уверена: никто другой на такое просто не способен.

Я замираю, растерянно вглядываясь в бледное лицо сестры. Веснушки едва заметны — как и всегда, когда солнца становится меньше. Она морщится, недовольно отводя взгляд, словно я слишком пристально на неё уставилась.

— Ты хотела оплатить лечение Джорджи? — удивлённо спрашиваю я.

— Это всё, что ты услышала из сказанного мной? — она дёргано натягивает вязаные рукава свитера на худые пальцы, будто пытаясь спрятаться.

Мои глаза внимательно изучают её, пытаясь осознать эти резкие порывы напыщенного благонравия — или как это ещё назвать. Она ведёт себя как непослушный подросток, а потом вдруг совершает поступок, который никак не укладывается в мой образ этой хрупкой, упрямой девушки. Что, чёрт возьми, с ней не так?

— Что ты имела в виду, говоря про Натали? — решаю сменить тему, ощущая её неловкость кожей.

— Ты что, не брала в руки телефон сегодня? Это везде — на всех порталах, на первых полосах.

— Мне было не до этого, — рассеянно шепчу я.

В спешке достаю телефон и открываю новости, едва веря увиденному. Почти на каждой странице — фотографии Натали, а заголовки один громче другого:

«Натали Свейер арестована. Патрик Свейер пропал при обыске»

«Шокирующие подробности продажных тендеров компании Forma CATO»

«Муж и жена — одна сатана? Или она действовала за его спиной?»

«Натали Свейер задержана по подозрению в незаконных сделках и отмывании денег через тендеры»

— Не может быть! — поражённо произношу я.

— Мг.

— Это значит, её задержали?

— Сейчас, судя по всему, она ждёт слушания по залогу. Но из-за побега Патрика у неё мало шансов. Да и кто вообще заплатит этот залог? Она сделала всё, чтобы рядом никого не осталось.

— Я… я не верю.

— Я тоже не сразу поверила. Но, похоже, она наконец получит по заслугам, — произносит Ана, странно передёргивая плечами.

Я продолжаю листать заголовки и рассматривать фотографии: Натали ведут под руки, а она испуганно озирается, будто ищет кого-то в толпе. Всё это выглядит ужасно, но, пытаясь уловить собственные чувства, я нахожу лишь облегчение. Гораздо сильнее меня терзает другой вопрос: правда ли за этим стоит Майкл, как утверждает Ана, или же это её попытка выдать желаемое за действительное?

Погружённая в эти мысли, я не сразу замечаю, как солнце опускается за горизонт, сначала окрашивая стены в густой оранжевый, а затем и вовсе крадёт все оттенки. Маленькое пространство — четыре стены, большая кровать и пара кресел — постепенно тонет во тьме, где остаются лишь голубые огоньки мониторов рядом со спящим Джорджи.

В чувство меня приводит слабый скрип двери — в палату входит Марк. Я сразу поднимаюсь с кресла и дружелюбно приветствую его.

— Бумаги на выписку, — довольно произносит он, протягивая мне несколько листов, исписанных фиолетовыми чернилами.

— Мы можем ехать домой? — раздается слабый голосок Джорджи.

Я оборачиваюсь и вижу: он открыл глаза и смотрит на нас сонным, ещё чуть затуманенным взглядом.

— Да, уже завтра утром, — подтверждает Марк. — Как я и говорил: больше гулять, постепенно вводить плавание, обязательно приобрести инъекции адреналина, чтобы быстро купировать приступ, если он вдруг случится. Ну и самое главное правило — никакого кешью!

Глава 14

Ввалившись в квартиру с сумками и держа Джорджи на руках, я шумно выдохнула:

— Фух… наконец-то мы дома.

— Да-а-а! — радостно протянул Джорджи и, спрыгнув с моих рук, с визгом бросился в свою комнату.

Окинув взглядом гостиную и кухню, я удивлённо приподняла брови:

— Ты прибралась?

— Эм… ну… — протянула Ана, пряча глаза.

— Это Кейт? — догадка сама сорвалась с губ.

Ана смущённо закивала.

Неделя тянулась размеренно. Я работала из дома и, насколько могла, старалась проводить всё свободное время с Джорджи. Постепенно мы начали чаще выходить на улицу.

К пятнице он уже казался прежним: румянец вернулся на щёки, и он снова бегал, как здоровый ребёнок — без остановок, без одышки, будто всё пережитое оказалось лишь дурным сном. Как же я раньше не ценила этого? Почему мне казалось, что всё это так обыденно и не стоит внимания?

Теперь я не могла оторвать глаз даже от того, как Джорджи просто ест. Я радовалась каждому его действию, каждому слову. Даже его капризы и маленькие истерики — такие естественные, вызванные лишь усталостью — казались мне бесценными.

Я была почти счастлива: всю неделю можно было не показываться в офисе. Хоть немного передышки от сплетен, перешёптываний и косых взглядов. Наша жизнь снова стала тихой и замкнутой, как когда-то в Дуклине, когда мы были только вдвоём: без Майкла, без интриг, без всего того, что сейчас раздирает меня на части.

К концу недели я устала от бесконечных новостей и пестрящих заголовков, которые всплывали, стоило только взять телефон в руки. Там день за днём пережевывали одно и то же — прошлое Натали и компании. Я боялась момента, когда в статьях проскользнет моё имя, и журналисты вытащат на свет всё, что смогут накопать. С этой тревогой я засыпала и с ней же просыпалась. Но, вопреки ожиданиям, этого не происходило. Они обсуждали Натали и Патрика, их брак, даже его прошлое — но обо мне и Джорджи не было ни слова.

— Мам, что мы будем делать сегодня? — сипло спросил Джорджи, едва разлепив глаза этим серым субботним утром.

Он снова посреди ночи перебрался ко мне в кровать и теперь, раскинувшись на большей её половине, смотрел на меня с нестерпимым ожиданием.

— Хм… — я наклоняю голову, делая вид, что всерьёз раздумываю. — А как насчёт того, чтобы записать тебя в секцию по плаванию?

— Правда?! — радостно вскрикивает он и, вскочив на ноги, начинает прыгать по кровати. — Я хочу плавать, как акула!

Я смеюсь, глядя, как он размахивает руками, изображая плавники.

— Ну, для начала попробуй хотя бы как человек, а там посмотрим!

— Ура! А можно ещё очки, как у настоящих пловцов?

— Конечно. Поедем в магазин и купим тебе всё для занятий, — киваю я.

— Тогда я побегу переодеваться! — заявляет Джорджи и, соскочив с кровати, уносится к себе в комнату.

— Только не забудь, что даже акулы по утрам сначала завтракают! — кричу я ему.

Джорджи буквально подпрыгивал от нетерпения, пока мы шли от машины к небольшому двухэтажному зданию. Внутри нас встречает просторный холл в голубых тонах и огромный ресепшен, облицованный мелкой плиткой, словно дно бассейна. Я на несколько секунд задерживаюсь, разглядывая задумку дизайнера, но моё внимание привлекает рыжая макушка: миниатюрная девушка выныривает из-за стойки и, широко улыбнувшись, приветствует нас.

— Мам, а там будет глубоко? — с волнением спрашивает Джорджи.

— Будет. Но начнём с мелкого, чтобы ты привык, — мягко отвечаю я. — А потом, если захочешь, попробуем и глубину.

— Тренер сейчас выйдет, — доброжелательно сообщает девушка, перебирая пальцами по клавиатуре.

— Как его зовут? — интересуюсь я.

— Ваш тренер… ммм… Алекс, — она поднимает глаза и с улыбкой добавляет: — Вам повезло, он действительно очень хороший.

Я благодарно киваю. Мы неторопливо прогуливаемся по холлу, рассматривая стенды с фотографиями юных пловцов и длинный ряд кубков, переливающихся в свете ярких ламп, которыми освещён весь коридор.

— Добрый день, я Алекс, — раздаётся позади мягкий, низкий голос.

Я оборачиваюсь и ловлю на себе взгляд больших карих глаз — тёплых, как стакан какао. В них нет ни капли холодности, лишь обезоруживающая открытость, подчеркнутая широкой белоснежной улыбкой. Передо мной стоит молодой мужчина с расправленными плечами и добрым выражением лица, замерший в ожидании и протянутой рукой.

— Добрый день. Адель, — произношу с лёгкой запинкой и пожимаю его ладонь — большую, но удивительно мягкую и тёплую. — А это Джорджи. — Я чуть подталкиваю сына вперёд.

— Джорджи, готов учиться плавать? — он переводит взгляд на сына, и тот, к нашему удивлению, первым протягивает свою маленькую ручку, повторяя то, что только что увидел. Алекс на секунду замирает, слегка растерянный, но затем отвечает на этот жест и осторожно пожимает её, широко улыбаясь.

— Да!

— Отлично! Пойдём, я покажу тебе, как у нас здесь всё устроено.

Узкий коридор тянется вперёд, и я бреду в поисках бассейна, ориентируясь только на плеск воды. Открыв дверь, я сразу попадаю в облако тёплого влажного воздуха — кожа лица моментально покрывается испариной.

Зона бассейна разделена на две части: маленький детский — больше похожий на раздутый джакузи с фонтанчиками, и взрослый — огромный и до ужаса скучный, будто сам вид его запрещал любые игры, оставляя только строгие дорожки, перерезанные красными линиями.

Но, несмотря на всю его строгость, именно оттуда доносились визги и громкие всплески воды, разлетавшиеся во все стороны.

Я подошла к шезлонгу и опустилась на него, устало окидывая взглядом плавающих. Глаза скользили по переливающейся толще прозрачной воды.

Она отражала разноцветную плитку, хаотично выложенную на дне, и память мгновенно швырнула меня в тот вечер, когда Натали пыталась утопить меня. По коже пробежали мурашки, волосы встали дыбом, я непроизвольно поёжилась, потирая предплечья, словно пытаясь согреться. Я так хотела забыть. Но как бы ни врала себе, воспоминания не исчезали: они цеплялись, жили рядом со мной, дышали в затылок. И я всё ещё боялась её.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но ведь сейчас она за решёткой. Значит ли это, что я могу, наконец, расслабиться? Перестать всё время оборачиваться?

И если Ана права, значит, за всё это я должна благодарить Майкла? Я слабо качаю головой, будто хочу вытряхнуть эти мысли. Нет. Это ничего не значит. Он сделал свой выбор. И выбор этот не просто в словах: простить его — значит предать себя. Я не настолько богата, чтобы быть принципиальной, но поступиться этим — значит переступить через уважение к себе.

— Мам! Смотри! — звонкий голос Джорджи вырывает меня из мыслей.

Я оборачиваюсь и вижу его — в смешной плавательной шапочке с принтом из разноцветных машинок, в ярких нарукавниках, через которые торчат его тонкие ручки, и в плавках в тон шапочке. Как же нелепо и одновременно очаровательно он выглядит. Я слабо улыбаюсь и киваю, давая понять, что он и правда красавец. Джорджи замирает с довольной улыбкой, а затем словно заведенный начинает крутить руками, рассекая воздух — видимо, пытаясь повторить одну из плавательных техник, где-то подсмотренных. Если бы я хоть немного разбиралась, наверняка сказала бы, что это брасс.

Занятие пролетает незаметно. Сын ловит каждое слово Алекса, повторяет движения с такой лёгкостью, что я замечаю на лице тренера едва заметное удивление.

— У вас очень смышлёный мальчик. Сколько ему? — спрашивает Алекс, подходя ко мне, когда Джорджи скрывается за дверью душевой.

— Разве он первым делом не сообщил, сколько ему лет? — с лёгким удивлением спрашиваю я, глядя на тренера.

— После моего вопроса он ненадолго задумался, а потом с самым серьёзным видом заявил, что в его возрасте уже не принято отвечать на такие вопросы.

Я распахиваю глаза от удивления и через секунду не выдержав — громко прыскаю со смеху.

— Господи, я просто не понимаю, где он берёт эти фразочки, — смеюсь я, пытаясь отдышаться.

— Это действительно было забавно, — кивает Алекс. — Особенно учитывая, что вряд ли он слышит такое от вас… вам ведь ещё рано… — он вдруг запинается, спешно подбирая слова, заметно смущённый. — Чёрт, я хотел сказать… вы очень молодая и красивая, Адель.

Я слабо улыбаюсь и благодарно качаю головой.

— Спасибо, — произношу я, наблюдая, как он немного расслабляется. — Джорджи скоро исполнится пять, но да, он действительно не по годам смышлёный. Иногда он говорит такие вещи, что мне становится стыдно — мой сын размышляет глубже, чем я сама.

— Думаю, вы зря на себя наговариваете. В кого-то же он у вас такой, — мягко отвечает Алекс.

— Ну да, ну да… точно не в отца, — вырывается у меня вслух то, что следовало бы оставить при себе.

— А вы не вместе? — почти сразу спрашивает он.

Я перевожу на него удивленный взгляд.

— Простите, если лезу не в своё дело, — тут же добавляет Алекс.

Несколько секунд я молча всматриваюсь в его лицо, а потом качаю головой.

— Нет. Не вместе, — тихо произношу я и почти сразу отвожу взгляд, ясно давая понять, что разговор окончен.

Повисает короткая пауза. Алекс, чуть поколебавшись, вдруг решается:

— Тогда… могу я пригласить вас на кофе?

— Эм… — растерянно смотрю на него. Алекс стоит передо мной, смущённый, будто сам не верит, что решился на этот вопрос. На нём лишь плавки и полотенце, небрежно накинутое на плечи; влажные волосы прилипают к вискам, по ключицам скатываются капли воды. Подтянутый торс, широкие грудные мышцы, гладко выбритое лицо, густые брови, обрамляющие невероятной красоты глаза — он и вправду хорошо собой. Он выглядит уверенным, но сейчас во взгляде есть что-то неловкое, почти мальчишеское, и от этого я сама чувствую себя ещё более растерянной. Я бы солгала, если бы сказала, что не нахожу его привлекательным. Но подсознание снова играет со мной злую шутку, ненавязчиво подсовывая образ Майкла. Я не должна была сравнивать, но уже делала это — и любой, кто окажется передо мной, неизбежно проиграет в этом сражении. Я сдержанно поджимаю губы.

— Чёрт, — Алекс неловко усмехается. — Что-то со мной сегодня не так. Извините, если…

— Нет, всё в порядке, — перебиваю я. — Просто сейчас у меня непростое время. Я не отказываюсь, но… возможно, в другой раз.

Алекс облегчённо выдыхает и улыбается шире.

— Отлично.

Выйдя из бассейна, я задерживаюсь у стендов с фотографиями: Алекс на них ликует, высоко вскидывая кубок, губы раскрыты, будто он выкрикивает что-то победное. Я невольно улыбаюсь, разглядывая их в ожидании Джорджи.

— Мам! Я готов! — заявляет сын, будто материализуясь рядом, и тут же устало прижимается ко мне.

— Проголодался? — спрашиваю я, поглаживая его ещё влажные волосы и заглядывая снизу вверх в его покрасневшее лицо.

Он едва заметно кивает.

— Отлично, чемпион. Тогда увидимся в следующий раз? — к нам подходит Алекс.

— Да! — с энтузиазмом кивает Джорджи. — Мам, ты тоже будешь плавать? Это так круто!

— Кстати, да, — подхватывает Алекс. — Хотели бы присоединиться?

— Даже не знаю… — отвечаю я, пожимая плечами.

— Это будет полезно и вам, и Джорджи. С мамой ему гораздо легче будет решиться выйти в большой бассейн.

— Если так, то конечно.

Джорджи радостно подпрыгивает, а Алекс одобрительно кивает.

— Тогда ждём вас обоих. Хорошего вечера, Адель.

— И вам, Алекс.

Мы проводим день налегке: гуляем, смеёмся. Джорджи выбирает пару новых игрушек, потом мы обедаем бургерами и картошкой фри. Довольные и вымотанные, мы возвращаемся домой. Джорджи, сонно путаясь в словах, делится со мной, что собирается нарисовать для выставки в садике. Я тянусь за ним по лестнице и лишь киваю, не находя в себе сил поддерживать разговор.

Я чувствую себя полностью вымотанной — пока взгляд не цепляется за тонкий белый конверт у двери. Я замираю и непроизвольно дёргаю Джорджи ближе к себе. Он вопросительно поднимает на меня глаза.

— Милый, подожди, — почти неслышно шепчу я и, преодолевая последние ступеньки, подхожу к двери. На тёмном коврике он смотрится почти вызывающе — яркое белое пятно, плотная бумага, сложенная по форме.

Я наклоняюсь, поднимаю его и внимательно осматриваю со всех сторон.

— Мамочка, что это? — спрашивает Джорджи, с интересом глядя на предмет в моих руках.

— Пока не знаю, милый, — растерянно отвечаю я.

На внешней стороне — ничего. Ни единой отметки, которая выдала бы отправителя. Я осторожно поддеваю уголок и открываю.

Внутри — старая фотография. Я сразу же узнаю лица: мама с мягкой улыбкой, отец, устремивший взгляд на неё, Натали, стоящая чуть в стороне, как всегда обособленно, маленькая Ана, вцепившаяся в подол маминой юбки, и я — между родителями.

Я не помню этого снимка. У меня сохранилось всего несколько фотографий, которые я успела увезти с собой при переезде, но этой среди них точно не было.

— Что там? — нетерпеливо тянет меня за руку Джорджи.

— Это фотография. На ней маленькая я, тётя Ана, а ещё твои бабушка и дедушка, — отвечаю я и, повернув снимок, показываю его сыну.

В ту же секунду я вздрагиваю и замираю. К горлу подкатывает тревога. На обороте фотографии размашисто, жирно, красным маркером выведены два слова:

«Ты пожалеешь!»

Буквы расплылись, будто их выводили не чернилами, а кровью. Я поднимаю взгляд и в панике оглядываюсь по сторонам — лестничный пролёт пуст, ни звука.

Отойдя от оцепенения, я поспешно открываю дверь квартиры и буквально впихиваю сына внутрь. Захлопнув её за собой, ещё несколько секунд смотрю на фотографию — на выцветшие лица и на эти пугающие буквы.

Перебирая в голове, кому это могло быть нужно, я прихожу лишь к одной мысли: такое способна сделать только Натали. Да, от неё я могла ожидать чего угодно. И узнав об этом, я бы, пожалуй, даже не удивилась. Но о чём я должна пожалеть? О том, что она оказалась в тюрьме? Снова винит меня во всех своих бедах?

Немного успокоившись, я пошла в комнату и швырнула конверт в самый дальний ящик стола. Выдохнув, я попыталась убедить себя, что повода для беспокойства нет. Что это глупость. И я не должна придавать этому значения.

Глава 15

Утром в понедельник, склонившись к зеркалу, я заговорщицки шепчу собственному отражению:

это будет прекрасный день, всё наконец наладится.

Сегодня мы должны представить проект заказчику: мистер Хит выбрал три идеи, и одна из них — моя. Всю неделю я работала на энтузиазме, с каким-то почти болезненным вдохновением готовила эскизы. После десятка часов, проведённых за редизайном театра, мне уже не терпелось представить готовую концепцию — руки буквально зудели.

Я довольно улыбаюсь себе в зеркало: наверное, со стороны выгляжу абсолютно полоумной, но и чёрт с ним — главное, что наконец кажется, будто всё может наладиться.

Слабый стук в дверь и тихий скрип заставляют меня обернуться.

— Завтрак готов, — бодро сообщает Ана. — Ты в порядке? Выглядишь как-то…

— Как?

— Счастливо, что ли, — пожимает плечами сестра.

— Забавно, что тебя это удивляет, — вскидываю брови и довольно смотрю на неё.

— Ничего забавного, — придирчиво процедила Ана. — Это скорее должно тебя насторожить.

Я привычно пропускаю мимо ушей её тон и всё же решаю поделиться тем, что на редкость осчастливило меня:

— Сегодня я показываю проект заказчику. Он вышел таким, не побоюсь этого слова, охрененным. Кажется, я впервые по-настоящему горжусь тем, что сделала, — произношу я с едва заметной улыбкой, проходя на кухню и усаживаясь на высокий барный стул. — И если честно, я устала страдать.

Мой взгляд падает на Джорджи: он с аппетитом уплетает завтрак, приготовленный Аной. Она никогда не была большим фанатом стоять у плиты, но именно вафли у неё выходят особенными. Я несколько мгновений с удовольствием наблюдаю за сыном — он выглядит абсолютно здоровым. Врач разрешил ему вернуться в садик, и, кажется, он радуется этому не меньше меня.

— То есть так просто? «Устала страдать» — и всё? — Ана рисует в воздухе кавычки, ясно давая понять, что не верит мне.

— Я ведь жила двадцать пять лет без него и как-то справлялась. А сейчас решила, что не могу? Это же чушь… — театрально закатываю глаза.

— Как бы я ни радовалась твоему энтузиазму, может, вам всё же стоит для начала поговорить? — снова заводит этот уже изрядно надоевший мне разговор.

— И что толку? Мы говорим, говорим — и каждый раз упираемся в одно и то же. Да и вообще, ты на чьей стороне?

— На твоей, конечно, — фыркает она. — Я его не защищаю, просто ты же знаешь…

— «Просто… ты же знаешь…» — передразниваю я её нарочито писклявым тоном. — Ана, хватит. Я знаю, что ты хочешь мне добра, но будь сейчас чуть больше моей сестрой, чем когда-либо. Мне не нужны твои объективные суждения. Перестань включать эту раздражающую рациональность, — говорю я и яростно делаю глоток кофе.

Ана поражённо открывает рот и вскидывает брови, задирая свой веснушчатый нос.

— Ох, вау. «Раздражающую рациональность»?

— Да, именно. Просто позволь мне самой решать, что делать с Майклом. Я ведь не лезу в твою личную жизнь, — резко ставлю чашку на стол.

— У меня нет личной жизни, — бурчит она уже не так дерзко, как минуту назад.

— Да ну? — вскидываю бровь и смотрю прямо на неё, наслаждаясь тем, что хотя бы иногда могу поставить свою несносную сестру на место.

Она растерянно переминается с ноги на ногу, затем отворачивается и включает воду, судорожно принимаясь тереть посуду.

— Ты же знаешь, что я всегда за тебя? — произносит Ана, не оборачиваясь, едва различимо сквозь шум воды.

— Ага, — киваю. — Почти уверена, — добавляю с ехидной улыбкой. Хоть она и не видит меня.

— Адель, да брось, мы же о серьёзных вещах говорим, — резко разворачивается и впивается в меня яростным взглядом.

— Может, я устала говорить о серьёзных вещах! — раздражённо вскакиваю, понимая, что спокойно позавтракать уже не получится. — Дай мне просто жить свою жизнь и заботиться о сыне. Всё остальное… будет как будет.

Я доедаю вафлю, помогаю Джорджи слезть со стула и веду его одеваться. Ана тяжело вздыхает и, подняв руки в воздух, словно сдаётся, но всё же продолжает со слабым упрёком в голосе:

— Ладно. Только потом, прошу, не сиди и не распадайся на сопли вон в том углу, — она кивает в сторону места, где я недавно рыдала в истерике.

— Ну, этого я обещать не могу, — стараюсь улыбнуться, — но думаю, с нравоучениями на сегодня хватит. Я в порядке. Люблю тебя.

— Ага, и я тебя, — бурчит она. — Я уезжаю, вернусь через пару дней.

— Хорошо. Удачной командировки, — подхожу и целую её в щёку.

Ана смотрит с прищуром.

— Правда, займись своей жизнью. Со своей я разберусь. А если нет — всегда могу сбежать, ты же знаешь, — игриво подмигиваю.

— Не смей! — возмущённо вопит она.

— Успокойся, я шучу.

В следующее мгновение в меня летит кухонное полотенце, только что висевшее у неё на плече. Джорджи заливается смехом, наблюдая эту сцену, и я тоже не в силах сдержаться. В итоге мы втроём стоим и громко смеёмся — до тех пор, пока телефон в моей руке не издаёт резкий писк. Новое сообщение. Я бегло пробегаю глазами экран и улыбаюсь:

— Это Тим. Желает мне удачи.

— Ого, вы общаетесь? — удивлённо вскидывает брови Ана.

— Да. А что тебя так удивляет? Мы договорились созваниваться и всю неделю так и делали.

— И о чём говорите? — она облокачивается на стену и, склонив голову, с интересом следит за моей реакцией.

— О разном. Он рассказывает о своём проекте, спрашивает, как у меня дела…

— М-м, — только и выдаёт сестра.

У меня уже нет времени на очередное сражение с ней. Я подхватываю Джорджи, почти вываливаясь из квартиры, машу Ане на прощание и радуюсь, что на сегодня нравоучения закончились.

По дороге в детский сад мы с Джорджи напеваем наши любимые песни. На какое-то мгновение кажется, что всё снова в порядке — даже лучше, чем прежде. Сын жив и здоров, он ходит в хороший садик, у нас есть дом, работа, которую я люблю. Всё правильно, всё как должно быть. Так почему я, чёрт возьми, всё ещё нахожу поводы для грусти?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мам, а мы пойдём ещё плавать с Алексом? — спрашивает сын, выдернув меня из мысленной оптимистической тирады.

— Конечно, милый, — отвечаю я, не отрывая взгляда от дороги. — Как насчёт завтра?

— Да! — вскрикивает Джорджи.

Паркуюсь у больших синих ворот перед двухэтажным зданием садика и поворачиваюсь к нему.

— Джорджи, ты хорошо себя чувствуешь?

Он кивает, болтая ногами в кресле.

— Мне важно, чтобы ты никогда ничего не скрывал. Если станет плохо — скажи мне или любому взрослому рядом. Ты понял?

Он смотрит на меня серьёзно и едва заметно кивает.

— Скажи это вслух, милый, — тихо настаиваю я. — Ты попросишь о помощи, если она тебе понадобится?

— Да, мамочка, я скажу, если мне станет плохо, — отвечает он, широко раскрыв глаза.

— Хорошо, — киваю я, стараясь мысленно убедить себя, что это правда.

Покопавшись в сумке, я достаю маленькую пачку кешью, купленную специально заранее, и показываю её Джорджи.

— Смотри, это орех. Он называется кешью. Повтори.

— Орех кешью, — покорно повторяет он.

— Отлично. Видишь, как он выглядит?

Джорджи несколько раз кивает.

— Ты знаешь, что с тобой случилось на прошлой неделе?

Он снова кивает.

— Скажи вслух, милый.

— У меня аллергия на орехи, — неуверенно произносит он.

— Да, но не на все орехи. Только на этот, — я слегка потряхиваю прозрачную пачку, зажав её между пальцами. — У тебя аллергия на кешью. Запомни, как он выглядит. Если тебя будут угощать или кормить, ты всегда должен спрашивать, есть ли там кешью. А если никто не знает, ты не должен это есть. Понял?

Джорджи смотрит на меня с лёгким замешательством.

— Милый, я понимаю, что это сложно, но это очень важно. Мама переживает за тебя.

— Я понимаю, мамочка, — наконец отвечает он.

— Хорошо, — я пододвигаюсь ближе и целую его в щёку.

У дверей садика нас ждёт приятная неожиданность: воспитательница вывела группу ребят встречать Джорджи. В руках у них небольшой плакат, нарисованный детьми: «С возвращением, Джорджи!» Сын бросает на меня вопросительный взгляд, и я, одними губами произнося «Беги», слегка киваю. Он машет мне ладошкой и бежит к своим друзьям, которые тут же увлекают его в оживлённый разговор.

Я несколько секунд наблюдаю за ним, пока ко мне не подходит воспитательница. Она широко улыбается и говорит, что очень рада его возвращению. Мы обмениваемся парой слов, и я передаю ей несколько ампул адреналина — пусть хранятся здесь, на случай непредвиденной ситуации.

Я спешно прощаюсь, сажусь в машину и еду в офис, тихо напевая песни себе под нос.

В половине одиннадцатого раздаётся стук — Кейт заходит за мной, и мы вместе идём в конференц-зал. Подруга, как всегда, поёт дифирамбы моей идее, и, впервые за долгое время, я с ней согласна. Ей удаётся убедить меня, что я могу выиграть, что заказчик выберет именно меня. Я всегда мечтала о проекте такого масштаба. Конечно, вести его буду не одна, но если получится воплотить мою идею — это станет настоящим поводом для гордости.

Зайдя в зал, я быстро окидываю взглядом присутствующих и с неожиданным облегчением замечаю: никто не шепчется и не смотрит на меня украдкой. Да, я ловлю на себе короткие взгляды Майкла и Кайли, сидящих рядом, но они тут же возвращаются к разговору, будто мгновенно теряя ко мне всякий интерес.

Мистер Хит, помахав рукой, подзывает меня к себе.

— Добрый день, — киваю я, подходя ближе.

— Добрый день, Адель. Как ваши дела? Как сын? — он смотрит поверх очков, стёкла которых бликуют так, что я не могу разглядеть его глаз.

— Всё хорошо, спасибо, что спросили. У него была аллергическая реакция, но теперь всё в порядке. — В этот момент я ощущаю чей-то взгляд и, повернувшись, встречаюсь глазами с Майклом. Он не смущается и не отводит глаз, напротив — пристально всматривается в меня. Ни одна черта, ни малейшее движение не выдают, о чём он думает. Его холодность и отчуждённость пробегают по моему телу дрожью. Волоски на руках встают дыбом, но я буквально заставляю себя стряхнуть оцепенение и вернуться в реальность.

— Это хорошие новости, — произносит мистер Хит. — Познакомьтесь: Адель, это Маркус, представитель заказчика. Сегодня именно он будет принимать решение. Маркус, это Адель, одна из наших самых талантливых дизайнеров, автор концепции, которую вы отметили.

Я слегка встряхиваю головой и перевожу взгляд на мужчину напротив. На первый взгляд — по усталым, тускло-зелёным глазам — я бы дала ему около сорока, но лицо кажется моложе. Тонкие губы тут же растягиваются в широкой улыбке. Он хорошо сложен, а твидовый пиджак, скорее уместный на университетском профессоре, чем на деловой встрече, сидит на нём безупречно, придавая образу неожиданную изюминку.

Он неуверенно протягивает ладонь, и я пожимаю её, ощущая, как пальцы дрожат. Маркус смущённо отводит взгляд. Я давно не обращала внимания на мужчин — возможно, поэтому и перестала замечать, как они реагируют на меня. В нём есть что-то от школьного «ботаника», которого никто не замечал, и всё же я отмечаю: он красив, хоть и застенчив.

— Добрый день, очень приятно. Продумывать концепт театра оказалось невероятно увлекательно. Думаю, не совру, если скажу, что это был мой самый интересный проект, — нарушаю я повисшую паузу и отдёргиваю руку, которую он всё это время растерянно тряс.

— Мне тоже очень приятно, Адель. С нетерпением хочу увидеть, что у вас получилось. Желаю удачи. Надеюсь, именно вы победите, потому что, признаться, я буквально прожужжал уши начальнику о проекте, сделанном некой Адель Эванс, — он смыкает губы, словно сожалея о том, что сказал лишнего.

— Ничего удивительного, Адель действительно очень талантливый дизайнер, — вмешивается мистер Хит. — Мы с Майклом часто расходимся в решениях, но в этом единодушны на все сто. Так что, Маркус, вам не о чем волноваться.

Он широко улыбается мне, и от его слов меня передёргивает. Я вновь бросаю взгляд на Майкла, но тот уже не смотрит в мою сторону: с отрешённым лицом слушает Кайли и лишь слегка кивает.

Когда подходит моя очередь, в зале будто выключают звук — остаётся только лёгкий звон в ушах. Волнение так сильно накрывает меня, что руки начинают дрожать, и лишь с третьей попытки я вставляю флешку в проектор. Разложив чертежи и заготовленный текст на столе, опираюсь о деревянную столешницу, глубоко выдыхаю и поднимаю взгляд. Кейт мило улыбается и подбадривающе кивает; мистер Хит и Маркус тоже улыбаются, глядя на меня с неподдельным интересом.

— Итак, — начинаю я, — хочу представить вашему вниманию концепцию театра. Начнём с основного холла: здесь я решила сохранить лепнину и соединить её с современным решением…

Презентация идёт легко, словно на одном дыхании. Я уверенно чередую слайды, голос звучит чётко и ровно. Время от времени кидаю взгляд на Маркуса: он сидит, словно довольный кот, перебивает в нужные моменты и задаёт наводящие вопросы. Внутри меня разрастается восторг — я чувствую, что готова лопнуть, как праздничная пиньята, и осыпать зал конфетти. Даже Майкл, не удержавшись, вмешивается: холодным тоном уточняет, как я планирую крепить зеркала на основной сцене. Я отвечаю почти без запинки, хотя голос едва не выдаёт паники. Майкл удовлетворённо кивает.

Не хочу выглядеть излишне самоуверенной, но когда Маркус чуть приподнимается со стула и потирает ладони, словно заключив отличную сделку, мне приходит в голову: победитель уже определён.

— Может, ещё остались вопросы? — спрашиваю я, когда в зале повисает тишина. Все смотрят на экран, кроме Кайли. Начиная с середины презентации, она заметно побледнела и теперь что-то лихорадочно читает в телефоне, выглядя так, словно вот-вот потеряет сознание.

Слабое «кхм-кхм» отвлекает меня. Джастин, приложил кулак к губам, будто откашливается, явно привлекая внимание. Его привычная клетчатая рубашка небрежно свисает с плеч. Он слегка оттягивает её, затем поправляет съехавшие очки — неудачной формы, которая ему вовсе не идёт, — и приторно-вежливым тоном произносит:

— Да, у меня есть один вопрос.

— Да, конечно, — отвечаю я, стараясь не показать настороженности.

Все взгляды устремляются на него, и тут, словно выстрел в висок, он произносит слова, полные яда:

— Коллеги, вам не кажется, что мы уже где-то видели подобное решение?

Секундное молчание и по залу волной прокатываются смешки. Я хватаюсь за край стула, чтобы удержаться на ногах.

— В каком смысле? — реагирует Маркус.

— Да ничего такого, — натянуто улыбается Джастин. — Просто хотелось бы быть уверенным, что у вас не возникнут проблемы с авторским правом, когда вы вложите миллионы в реализацию. У Адель есть привычка «вдохновляться» чужими идеями, — он делает кавычки пальцами, — а потом выдавать их за свои.

На меня устремляются взгляды. Половина лицемерно улыбается, понимая, что только что произошло.

Пол под ногами становится вязким, и мне кажется, что опора исчезает. Если бы не мои руки, вцепившиеся в край столешницы, я давно бы уже потеряла равновесие и провалилась в тёмную, засасывающую бездну.

— Какого чёрта, Джастин? — восклицает Кейт.

Пока подруга заступается за меня, я стою, как побитая собака, безмолвно уставившись в одну точку.

— Но ведь это правда, — фыркает Джастин.

— Я не понимаю… Вы взяли чужую идею? — Маркус смотрит на меня, хлопая своими маленькими глазами.

— Я… нет… это… — шепчу я, заикаясь.

— Она не признается, будьте уверены. После конкурса отрицала всё, хотя доказательства были налицо, — с довольной ухмылкой добавляет Джастин.

Лицо Маркуса меняется — на нём проступает растерянность, смешанная с разочарованием. Он открывает рот, но мистер Хит резко встаёт и перебивает его:

— Прекратите этот балаган! — его голос гулко разносится по залу. — Адель, присядьте.

Сначала я не понимаю, что это обращение ко мне. Потом киваю и, на ватных ногах, плетусь к месту рядом с Кейт. Падаю в стул, словно мешок. Мир сужается до крошечных точек света. В голове только одна мысль:

не расплачься при всех.

Я не понимаю, как досидела до конца собрания: едва мистер Хит благодарит присутствующих, я вскакиваю и вылетаю из кабинета, стараясь как можно быстрее убраться отсюда. Но не успеваю — Кайли тихо подходит сзади, и её лёгкие хлопки привлекают моё заторможенное внимание. Я оборачиваюсь и вижу: она стоит, впившись в меня надменным взглядом, иронично аплодируя.

— Какое прекрасное представление, — произносит она. — Казалось бы, ещё чуть-чуть — и ты расплачешься при всех. — Её тон лоснится сарказмом.

— Чего тебе надо? — отмечаю, насколько бледной она выглядит.

— От тебя? Уже ничего, — хмыкает она и пожимает плечами.

— Тогда отвали. — Лихорадочно жму кнопку лифта, будто это ускорит его приезд.

— Фу, как грубо. Но я понимаю — ты расстроена.

— Хотя бы наедине со мной ты можешь не притворяться, — говорю я, глядя прямо ей в глаза. — Я знаю: это всё ты. И это всё исключительно из-за тебя.

— Ха, попробуй докажи, — усмехается она, вскидывая бровь.

Я молча смотрю на неё и лишь качаю головой:

— Мне это не нужно. Рано или поздно все узнают, кто ты на самом деле.

— Даже Майкл? — Кайли скрещивает руки на груди и играючи склоняет голову набок.

— Пошла к чёрту, Кайли, — говорю я и направляюсь к лестнице.

Я быстро спускаюсь вниз и захожу в свой кабинет. Тяжело выдыхаю. Слёзы уже двадцать минут как жгут глаза и просятся наружу, но я сдерживаюсь. И вдруг злость берёт верх. Я не позволю себе плакать — не из-за них. Они не заслуживают моих слёз. Ни коллеги. Ни Кайли. Ни даже Майкл.

Через полчаса в кабинет заходит Кейт с подавленным выражением лица.

— Можешь не говорить.

— Что не говорить? — она делает вид, что удивлена.

— Я знаю: он не выбрал мою идею, правда?

Кейт поджимает губы и слабо качает головой.

— М-мистер Хит пытался его переубедить, но Маркус струсил. С-сказал что несёт ответственность и бла-бла-бла. В общем, ещё тот и-идиот.

— Ну и плевать, — я откидываюсь на спинку стула и отвожу глаза, которые начинают предательски слезиться.

Кейт молча подходит, садится на край стола и пристально смотрит на меня.

— Ну х-хватит этой мелодрамы, — фыркает она, отстраняясь. — Если не хочешь, чтобы я разнесла тут всё к чёртовой матери, то возьми себя в р-руки.

Я улыбаюсь сквозь усталость.

— А если хочу?

Кейт ухмыляется:

— Тогда дай мне десять минут и свой тяжёлый блокнот.

Мы обе смеёмся.

— Хочешь услышать правду? — спрашивает она.

Я вздыхаю.

— Вряд ли она мне понравится.

— Ну, п-потерпи, — Кейт сцепляет пальцы в замок. — Ты позволила им запугать себя. Они это чувствуют — вот и давят сильнее.

Я хмурюсь.

— Я не позволяла…

— Да? Тогда почему промолчала? Почему дала Джастину возможность сказать всё это? Ты должна была закрыть ему рот. Отстоять себя!

— Я вообще не понимаю, почему они такие злобные. Что я сделала им такого? Перешёптывания — это одно, но он ведь сознательно украл у меня шанс работать над интересным проектом. Лишь из злорадства. Он даже не участвовал в представлении идей! Чёрт, я совсем не понимаю людей, — произношу я, запинаясь от разочарования и обиды, делая короткие вздохи, лишь бы не расплакаться.

— Адель, ты ч-чертовски умная. Талантливая. Но пока ты сама в себя не поверишь, они будут этим пользоваться. Люди становятся с-стервятниками тогда, когда им больше нечего предложить. Если они не могут повлиять на тебя напрямую, то постараются изменить мнение окружающих о тебе.

Мне нечего возразить: она права.

— Ты прямо как тренер по мотивации.

— П-потому что ты мне не оставляешь выбора! — Кейт закатывает глаза. — Но если с-серьёзно… пора заканчивать это. Пока ты будешь позволять им, ты не вернёшь себе самоуважение. Ты не первая, кто попадал в такие ситуации. Я видела десятки судов за авторское право и знаю, как лгуны их выигрывали. Но они не боялись открывать рот и защищать себя.

С трудом дождавшись конца рабочего дня, я забираю Джорджи из детского сада. Вечер тянется, словно в тумане. Когда он наконец засыпает, я плетусь на кухню и, не раздумывая, откупориваю бутылку вина.

Глава 16

Я несколько долгих секунд смотрю на вино, а затем наливаю себе полный бокал, выпиваю его залпом и наливаю следующий, совсем не переживая о количестве выпитого. Второй бокал менее приятный, чем первый, но я не морщусь — лишь устало скатываюсь на стул за кухонным столом и впиваюсь глазами в точку на стене, куда попадают лучи закатного солнца. Сквозь небольшую щель в кухонных занавесках свет пробивается, струится по светлой краске, превращая её во что-то между золотом и оранжевым. Очередной глоток — и я обессиленно опираюсь головой о левую ладонь.

В голове раз за разом звучат смешки, шутки и язвительные фразы. Очередной глоток их не заглушает. Всё, ради чего я открыла бутылку, не срабатывает, или, может, доза пока слишком мала. Я жду этой блаженной тишины, но нет — шум чужих голосов только сильнее выводит меня из себя, и, громко выругавшись, я залпом допиваю следующий бокал.

Как же глупо, что я позволила этому случиться. Что дала себя так унизить перед заказчиком, блея в ответ, как овечка. Где моя твёрдость? Где, чёрт возьми, всё то, что я считала в себе незыблемым? Почему я чувствую себя тряпкой, которой вытерли чью-то блевотину?

А самое ужасное — я ведь даже ни в чём не виновата. Я не воровала эскизы. И именно это бесит сильнее всего. Это чудовищно несправедливо.

Внутренний голос тихо, но зло шепчет:

забудь про справедливость.

Мир давно перестал быть чёрно-белым. Он многогранен. И, к сожалению, тёмных цветов в нём куда больше, чем светлых.

Я снова наполняю бокал. Хочу провалиться в эту вязкую усталость: не думать, не чувствовать — хотя бы на пару часов.

Телефон на столе вибрирует в третий раз. Не глядя на экран, я сбрасываю звонок. Но когда он начинает дрожать снова, я всё-таки бросаю взгляд: на экране — десятки пропущенных от незнакомых номеров. Я знаю, это Майкл.

Я не успеваю заблокировать пять новых номеров, как появляются следующие десять.

— Да пошёл ты, — шепчу я, делая несколько глотков.

Он сегодня просто молча смотрел, как меня рвут на куски. Ничего не сказал. Просто сидел и пялился.

Хотя рационально я понимаю, что его вмешательство только усугубило бы ситуацию, — я не хотела, чтобы он меня защищал. Я знала: встань он и прилюдно заткни Джастина, всё стало бы гораздо хуже. Но женщина во мне упрямо отказывалась быть объективной.

Допив очередной бокал, я больше не церемонюсь — делаю глоток прямо из горлышка бутылки. Сейчас мне не нужно эстетическое удовольствие, не хочется наслаждаться вкусом или атмосферой. Единственная цель — заглушить чувства, которые рвутся наружу, сдавливая грудь с каждым вздохом.

Очередной глоток понемногу затуманивает сознание, и взгляд, замедлившись, цепляется за огни города сквозь темноту квартиры. Такая тишина вокруг.

Я медленно плетусь в комнату Джорджи и несколько мгновений стою, глядя на то, как он мирно спит. Это зрелище всегда действовало на меня успокаивающе.

Возвращаясь на кухню, чувствую, что едва держусь на ногах. Но, главное, — я ничего не чувствую. Я могу спокойно дышать.

Усаживаясь за стол, делаю ещё несколько глотков и осматриваю бутылку.

— Докатилась, — усмехаюсь я. — Сижу, пью в одиночку на тёмной кухне, оплакиваю свою жизнь. Господи…

После осознания того, что я творю, мне становится противно — даже несмотря на сильное опьянение. Несколько мгновений я по-настоящему жалею, что вернулась в этот чёртов город.

Хотя я не могу отрицать, что для Джорджи в Оквуде куда лучше — рядом Ана, Кейт и отличный детский сад, — таких условий в Дуклине попросту не было.

Тот маленький захудалый городишко, в котором я пряталась пять лет… Да, там было куда спокойнее, но на этом все.

Слабый стук во входную дверь раздаётся за моей спиной — тихий, но отчётливый, разрезая тягучую тишину квартиры. Я вздрагиваю, оборачиваюсь и несколько секунд неподвижно смотрю на дверь, пытаясь угадать, кто мог прийти в такое время. Перебираю в голове все возможные варианты — ни один не кажется правдоподобным. Да и, по правде говоря, гостей я принимаю нечасто. Может, соседи?

На цыпочках, насколько позволяет нетвёрдая походка, я осторожно пробираюсь в холл. Прильнув к дверному глазку, задерживаю дыхание. За дверью — пустота. Лишь тусклый свет подъезда выхватывает из темноты лестницу, придавая всему лёгкий, жутковатый оттенок — как в начале плохого ужастика.

Делаю два шага от двери — и снова стук. Значит, я не настолько пьяна, и мне действительно не показалось. Возвращаюсь, ещё раз заглядываю в дверной глазок и слегка приоткрываю дверь.

Меня ослепляет резкая вспышка лампочки в подъезде — и в тот же миг дверь с силой распахивается. Если бы не вино, текущее по моим венам, я бы, наверное, закричала. Но вместо этого лишь отшатываюсь, сбитая с ног. В тот момент, когда я уже смиряюсь с мыслью, что сейчас рухну на пол, чья-то сильная рука обвивается вокруг моей талии и резко прижимает к себе, удерживая вертикально.

— Какого… блин? — открыв глаза, я смотрю на тёмный силуэт, не различая черт из-за яркого свечения за его спиной.

— Прости, что напугал, — слышу я знакомый голос.

— Майкл? — удивлённо произношу я, пытаясь разглядеть его лицо.

— Да, — отвечает он.

Я мгновенно выпутываюсь из его рук и делаю шаг назад.

— Что ты тут забыл? Уходи! — тянусь к двери, чтобы вновь распахнуть её и вытолкать его из квартиры.

— Я пришёл всего лишь узнать, как ты, — он перехватывает мои руки, не давая дотянуться до ручки, и легко, но уверенно сжимает их.

— Тебя это не касается! — цежу я сквозь зубы и отступаю, вырывая руки из его тёплых ладоней. Но вино сбивает координацию: я запутываюсь в ногах, спотыкаюсь и едва не падаю.

Он вновь ловит меня в воздухе, притягивая к себе с неожиданной силой. Его грудь плотно упирается в мою, и сквозь тонкую ткань майки я ощущаю лёгкое, почти щекочущее касание. Тепло его тела обволакивает, запах мгновенно наполняет лёгкие, и я цепенею, всматриваясь в его лицо в темноте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он тоже не двигается. Я слышу, как ускоряется его сердце — не ровный ритм покоя, а стремительный, как у бегуна на дистанции.

Опомнившись, я резко отталкиваю его и отступаю. Он делает шаг вперёд. Потом ещё один.

— Что тебе нужно? — шиплю я.

— Я уже сказал. Узнать, в порядке ли ты.

— И что? — я возвращаюсь к кухонному столу нетвёрдой походкой и отворачиваюсь, чтобы не смотреть на него даже в полумраке. — Теперь это, по-твоему, повод?

— Всегда так считал.

— Ты ко всем подчинённым приезжаешь домой, чтобы узнать, как они? Если вдруг заметил, что они расстроены? — ехидно бросаю я и хватаю со стола бутылку вина, делая несколько быстрых глотков.

— Ты знаешь, ты — не все, — спокойно отвечает он.

— А кто я? — я поднимаю взгляд. Он замирает и сосредоточенно смотрит на меня. Я щёлкаю выключателем небольшой настольной лампы, и его лицо наконец проявляется из полумрака.

— Не задавай вопрос, на который не хочешь знать ответ, — от этих слов по коже пробегают мурашки.

Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять, о чём он думает. Но в глазах — как и во все последние наши встречи — та же отстранённость и пугающая холодность.

— Как ты спишь по ночам? — с прищуром смотрю на него. — Как тебе это удаётся?

Он не ожидал такого вопроса и, с лёгкой растерянностью на лице, оттягивает ворот рубашки, словно ему вдруг стало трудно дышать.

— Кошмары продолжают преследовать меня, напоминая о той реальности, в которую ты меня вновь погрузил. — Майкл тяжело вздыхает. — Судя по твоему виду, ты спишь прекрасно! — произношу я с сарказмом, цокая языком и продолжая пить прямо из горлышка бутылки.

Стоя перед ним в широкой домашней майке, с растрёпанными волосами и бутылкой вина в руке, я не чувствую ни капли стыда. Только ярость. И дикое желание расколотить эту бутылку о его голову, когда он произносит:

— Ты сама меня прогнала, — голос звучит спокойно, почти надменно.

— Ты забываешь одну маленькую деталь: ты не оставил мне выбора! — отвечаю я, громче, чем намеревалась.

— Это не так, — уверенно говорит он, слегка покачивая головой. — Но сейчас, пожалуй, не время это обсуждать.

Его холодная, тщательно выверенная интеллигентность всё сильнее действует на нервы, раздражая меня не на шутку.

— Это ещё почему? Ты ведь так хотел поговорить. А сейчас что? Желание закончилось? — со злостью делаю шаг к нему.

— Я всё ещё хочу поговорить, — спокойно отвечает он, вглядываясь в моё лицо. — Но не тогда, когда ты пьяна.

— Что, не нравятся пьяные девушки? — шепчу я с усмешкой и делаю ещё один глоток.

— Адель, не стоит больше пить. Тебе уже достаточно.

Он протягивает руку, пытаясь вырвать бутылку, но я уворачиваюсь и отскакиваю, словно горная козочка — удивляя и его, и саму себя. Майкл замирает и вскидывает брови — на его лице на секунду проскальзывает что-то живое: едва заметная усмешка, словно его это позабавило. Но уже через мгновение, словно спохватившись, он возвращает себе привычную холодную маску.

— Не указывай мне, что делать!

— Я и не собирался. Я просто переживаю за тебя, — он делает ещё один шаг ко мне, словно дикий зверь, который боится спугнуть добычу. Его лицо, до этого освещённое лишь тёплым светом настольной лампы, вспыхивает отражением отблесков ночного города, льющихся через кухонное окно. Красные и синие блики ложатся на скулы, подчёркивая их резкость; лицо так осунулось, что кажется — проведи я пальцем, могла бы порезаться.

От этого губы кажутся ещё мягче, притягательнее. Они — самые красивые, какие я когда-либо видела: словно выточенные из мрамора, до пугающей симметричности и правильности. Его глаза, поглощая свет, поблёскивают, как у дикого животного в глубине леса.

Он неотрывно смотрит на меня, и я замираю, не в силах сопротивляться тому, что он делает с моим телом одним лишь взглядом.

— Вот не нужно этой лжи! Тебя волнует только ты сам и твоя паршивая семейка! — отходя от оцепенения, выплёвываю я с желчью.

— Нет. Меня волнуешь только ты, — всё так же спокойно отвечает он, уверенно продолжая сокращать расстояние между нами.

— Не верю ни единому слову! — выкрикиваю я и только теперь понимаю, что, поглощенная собственной яростью, не заметила, как он подошёл совсем близко. Его руки тянутся — медленно, аккуратно, пытаясь выхватить бутылку так, чтобы я не заметила.

Но, несмотря на опьянение, я оказываюсь быстрее. Сделав пару резких шагов назад, подношу бутылку к губам и в несколько больших глотков опустошаю её. С громким выдохом отрываюсь от горлышка и довольно вытираю ладонью влажные губы. Я делаю это не из желания — а назло ему, как упрямый подросток, который нарочно испытывает границы, лишь бы задеть родителя.

Майкл прижимает руку к губам, будто стараясь удержать их от непрошеной улыбки, и мягко покачивает головой.

— Полегчало? — вскинув брови, спрашивает он серьёзно.

— О да! Ведь ты не вправе мне указывать, — со стуком ставлю пустую бутылку на стол. Я подхожу к нему почти вплотную и, словно упрямый ребёнок, демонстративно тыкаю пальцем в его твердую грудь. — Никто из вас мне не указ! — уже через пару мгновений осознаю, насколько это глупо, — и, не сдержавшись, начинаю смеяться.

На лице Майкла проступает озадаченность: его брови хмурятся, образуя глубокую складку между ними.

— Тебе смешно? — спрашивает он. Уголок его губ едва заметно приподнимается, но он почти сразу отдёргивает его назад, не позволяя себе проявить эмоции.

— Да! — сквозь смех выкрикиваю я.

— Ладно, — Майкл потирает лоб, смиряясь с ситуацией. — Тебе нужно выпить воды.

Он разворачивается и, как у себя дома, точно зная, где что лежит, достаёт чистый стакан, наполняет его водой и возвращается ко мне. Я всё ещё стою неподвижно, захлёбываясь остатками смеха.

— Прошу, выпей. Иначе завтра будет очень плохо.

— Сама разберусь. Я же сказала — проваливай, — шепчу я, наконец прекратив смеяться.

— Я не уйду, пока не убежусь, что ты в порядке, — абсолютно серьёзно отвечает он.

— Я в полном порядке, — уверенно заявляю я, и, кажется, даже топаю ногой от злости. — Теперь можешь проваливать.

Он громко вздыхает.

— Ты совсем не думаешь, как каждое твоё слово ранит? Я ведь просто пытаюсь помочь! — срывается он, утрачивая своё напускное спокойствие.

— Я уже говорила тебе. Мне! Не нужна! Твоя! Помощь! — с каждым словом я приближаюсь к нему, злобно вглядываясь в его лицо. — Но ты всё равно приходишь и продолжаешь рушить мою жизнь! Что непонятного в фразе: «Держись от меня подальше!» — я устало смотрю на него. Он так близко… и в то же время бесконечно далеко. Мне на миг хочется, чтобы кто-то стёр мне память, чтобы я могла снова поверить ему. Но он лишь молча смотрит, а потом резко выдыхает, поджимает губы и выплёвывает слова, будто они обжигают его изнутри:

— Да потому что, как бы я ни пытался, чёрт возьми… я не могу! — выкрикивает он, делая шаг вперёд. — Потому что так сильно люблю тебя, что даже, слушая все твои злобные слова, чувствую себя хоть немного живым, чёрт возьми, а это куда лучше, чем вдали от тебя!

Он тяжело дышит. Голос срывается, но в глазах — ни тени сомнения.

— Ты хотела знать, как я сплю по ночам? Я забыл, что такое сон. Думаешь, ты одна напиваешься? Думаешь, тебе одной больно? Да, я совершил ошибку… но точку поставила ты. Ты уничтожила нас, Адель. Своими руками. А без этого я больше не могу…

Он замолкает. Воздух между нами густеет.

— Господи, почему я так ненавижу всё, что связано с тобой… — шепчу я, до боли прикусывая губу, — и всё же не могу выбросить тебя из головы?

Кто бы дал мне ответ, что движет мной в этот момент. Я долго смотрю на его приоткрытые губы, а затем, словно обезумев, накрываю их своими, наконец ощущая то, о чём мечтала все эти долгие, проклятые дни.

Из его груди вырывается гортанный стон, тонущий на кончике моего языка. Он с силой прижимает меня к себе, обвивая руками так, будто хочет стереть всё расстояние между нами, слиться в одно дыхание, одну кожу, одно ощущение.

Голова идёт кругом — и вовсе не от вина — когда я чувствую его тёплый язык у себя во рту, как он исследует пространство, впитывая меня целиком. Наши стоны переплетаются. Его пальцы впиваются в мою кожу, он прижимает меня ещё крепче, а затем рывком поднимает, усаживая на кухонную столешницу и мгновенно устраиваясь между моих ног.

Одна его рука скользит по моим волосам, пропуская сквозь пальцы пряди — и я растворяюсь. Чёрт, меня больше нет. Я тону в ощущениях. Его ладони блуждают по моему телу, не прерывая поцелуя, от которого я вот-вот задохнусь. Но это не удушье — это освобождение. После всего времени, проведённого в боли, я наконец не чувствую разрывающей грудь пустоты — только дикое, всепоглощающее желание.

Моя грудь прижимается к его, соски сквозь тонкую ткань майки трутся о жёсткий пиджак, становясь всё чувствительнее, пока боль от трения не превращается в сладкое безумие. Я мечтаю, чтобы он прикусил их, а затем поцеловал. Когда его ладонь скользит по моему бедру и сжимает с силой ягодицу, из груди вырывается громкий стон.

И вдруг — всё обрывается. Он резко отстраняется и делает шаг назад, тяжело дыша, словно я только что ударила его разрядом тока.

— Нет. Только не так, — каждое слово он выдыхает, будто с усилием.

— Что не так? — шепчу я, чувствуя, как внутри растёт паника.

— Не так, когда ты пьяна, — он качает головой.

— Ты не хочешь меня, потому что я пьяная? — растерянно смотрю на него, не узнавая собственный голос.

— Господи, Адель… — он тяжело выдыхает. — Ты не представляешь, как я хочу тебя. Но ты не отдаёшь себе отчёт в том, что делаешь. В отличие от меня. А утром ты возненавидишь и меня, и себя. Я не могу этого допустить.

Я вижу, как ему тяжело сдерживаться. Он привычно запускает пальцы в волосы и с силой оттягивает их — так он всегда делает, когда пытается удержать контроль или скрыть нарастающую ярость.

— Я уже ненавижу и себя, и тебя, — усмехаюсь я, чувствуя, как в груди расползается колкая боль. — Какая разница, если в этом списке появится ещё один пункт? Например, шикарный секс на этой кухне.

— Чёрт… — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. — Ты ведь делаешь это специально?

Я беззаботно машу головой.

— Господи, я действительно создал монстра, — шепчет он отвернувшись в темноту.

— Так ты возьмёшь меня и трахнешь прямо здесь, на столе? — я резко спрыгиваю со столешницы на холодный пол. Майкл смотрит на меня, широко раскрыв глаза, словно не верит, что я действительно только что это сказала. Та самая девочка, которая всего полгода назад боялась собственного отражения в зеркале. — Или так и … — продолжаю я, но внезапное головокружение и подступающая тошнота обрывают фразу, заставляя меня беспомощно прикрыть рот ладонью.

— Что такое? — встревоженно спрашивает он.

— Меня сейчас вырвет, — еле выдыхаю.

В следующее мгновение его руки подхватывают меня, отрывают от пола, и он без лишних слов несёт меня в сторону ванной.

Глава 17

Успев в последнюю секунду, Майкл опускает меня перед унитазом. Желудок болезненно сводит, и меня тут же выворачивает — спазм за спазмом, обжигая горло и оставляя во рту горьковатый привкус. Он садится рядом, одной рукой удерживает мои волосы, другой — медленно проводит вдоль позвоночника, успокаивающе, почти машинально.

Не знаю, сколько времени всё это длится. Он не произносит ни слова, просто остаётся рядом, продолжая те же мягкие движения по спине. Я чувствую его тепло, и эта близость вызывает липкое чувство неловкости, которое постепенно заполняет всё пространство внутри, пересиливая даже боль от рвотных спазмов. Венцом наших и без того нездоровых отношений становится именно эта сцена.

— Господи… — выдыхаю я, отодвигаясь от унитаза и нажимая кнопку слива.

— Лучше? — я чувствую его взгляд на себе.

— Нет, — резко отвечаю я, не в силах понять, на кого злюсь больше — на себя или на него.

— Подожди, я принесу воды, — он игнорирует мой тон, встаёт и исчезает за дверью.

Подтянувшись на руках из последних сил, я включаю холодную воду и опускаю лицо под струю, стараясь прийти в себя и смыть остатки опьянения. Ледяная вода обжигает кожу, возвращая хоть немного ясности в мой затуманенный рассудок. В следующее мгновение перед глазами возникает его рука со стаканом.

— Тебе нужно попить, — тихо говорит Майкл.

— Дай мне, пожалуйста, время прийти в себя.

— Мне выйти?

— Да.

— Я подожду за дверью, — отвечает он и выходит из ванной.

Достаю зубную щётку и ополаскиватель для рта. Голова всё ещё кружится от выпитого, и мне приходится держаться за край раковины, чтобы не потерять равновесие. Почистив зубы и раз десять прополоскав рот, я наконец избавляюсь от неприятного привкуса.

Взглянув в зеркало, будь я трезва, наверняка бы испугалась собственного отражения. Красные, распухшие глаза смотрят на меня пьяным, расфокусированным взглядом; в мутном зеркале я едва различаю собственные черты.

Выходя из ванной, я почти надеюсь, что Майкл исчез. Но, к моему разочарованию, стоит открыть дверь — и я вижу его в гостиной. Он сидит на диване, опершись локтями о колени и обессиленно закрыв лицо ладонями. Он выглядит так, будто в нём не осталось ни сил, ни желания двигаться. Несколько мгновений он напоминает статую — недвижимую, отрешённую, — пока не поднимает голову и не встречает мой взгляд.

— Как ты? — хрипло произносит он.

— Не знаю, — я медленно двигаюсь к нему и опускаюсь рядом.

— Хочешь, чтобы я ушёл? — Майкл пристально вглядывается в моё лицо.

— Рациональная часть — да. Иррациональная — нет, — отвечаю я на удивление честно.

— Как мне убедить твою рациональную часть выслушать меня? — его ладонь осторожно ложится на мою. Я чувствую лёгкую дрожь в его пальцах, но не отдёргиваю руку. Позволяю ему гладить мою кожу и, к своему ужасу, ловлю себя на том, что наслаждаюсь этим касанием. И всё же позволяю себе немного слабости.

— Она может выслушать, но доверять не станет, — тихо произношу я.

Майкл тяжело вздыхает.

— Адель, ты не можешь навсегда перечеркнуть то, что было между нами.

— Это сделал ты, — отвечаю уже без злости; в голосе звучит только усталость.

— Я совершил ошибку, не отрицаю. И поверь, это чувство вины душит меня каждую чёртову секунду — без права на передышку. — Он кладёт руку на шею, словно изображая невидимую удавку, затянувшуюся вокруг горла. — Я уже многое сделал и сделаю ещё больше, чтобы постараться это исправить. Но прошлое мне не подвластно. Я могу влиять только на будущее — и готов на всё, чтобы ты была счастлива. Я ведь так сильно…

— Не нужно этого говорить! — перебиваю я, вскидывая руку, будто пытаясь физически остановить эти слова.

— Почему? — он мягко сжимает мою ладонь, и от его прикосновения по коже пробегает очередной разряд. — Что мне сделать, чтобы всё исправить?

— Я не знаю, — качаю головой, чувствуя, как кружится голова — то ли от вина, то ли от Майкла, я уже не различаю.

— Когда-нибудь ты узнаешь?

— Майкл, я не могу… Я правда не смогу тебе доверять. А это уже не отношения — когда всё время оборачиваешься, ожидая подвоха.

Между нами повисает тишина. Разочарование незаметно заполняет пространство, оседая где-то между вдохами.

Майкл резко дёргается — и в следующее мгновение уже стоит передо мной на коленях, крепко удерживая мою ладонь в своих. Он осыпает её поцелуями — горячими, отчаянными, что кажется, кожа вот-вот вспыхнет под этими прикосновениями. Затем его руки скользят к моим бёдрам, обхватывают их, притягивая меня к себе, и он поднимает на меня взгляд. В его глазах — такая боль, такая нестерпимая тоска, что у меня в животе поднимается новая тошнотворная волна.

— Ты хочешь, чтобы я унижался? Чтобы показал тебе свою слабость? — его голос срывается. Передо мной исчезает привычный уверенный мужчина — вместо него мальчик, потерянный и одинокий, будто оставленный посреди тёмной улицы. — Ты хочешь увидеть, какую власть имеешь надо мной? — он смотрит прямо в глаза. — Как одно твоё слово способно согнуть меня вдвое или, наоборот, вернуть к жизни? Для меня это не проблема. Я не стану отрицать: я — словно марионетка в твоих руках. Ты сделала меня безвольным.

Он делает вдох, дрожащий, вырывающийся из глубины груди.

— Это нужно тебе для прощения? Неужели ты не видишь… без тебя я, чёрт возьми, труп.

Я выхожу из оцепенения и резко вскакиваю с дивана. Алкоголь всё ещё гуляет по мои венам, и на секунду пол уходит из-под ног, но я быстро выпрямляюсь. В груди поднимается густая волна — не вспышка, а плотное, почти осязаемое смешение злости и смущения.

— О чём ты вообще говоришь? Мне это не нужно! Я не заставляю тебя унижаться! Я всего лишь хотела знать правду! — срываюсь я, голос предательски дрожит.

— Правду? — он тоже повышает голос. — И что бы ты сделала, узнав, что это мой брат? Простила бы меня? И мы жили бы как раньше? Какая ещё «правда», Адель? У меня не было и шанса! Да, я оказался трусом и не скрываю этого. Я боялся рассказать тебе, потому что слишком сильно тебя люблю. Боялся потерять. Искал способ сказать — не так, как это сделала она!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— То есть ты ни в чём не виноват, а лишь жертва обстоятельств? — усмехаюсь я с горечью.

— Я этого не говорил! Я должен был рассказать, но… — он запинается.

— Но что? — нетерпеливо бросаю я.

— Но что бы я ни сказал, ты всё равно бы выгнала меня. Потому что ты никогда… никогда не любила меня так сильно, как я тебя, — произносит он, резко поднимаясь на ноги. В его взгляде загорается злость, но за ней я замечаю вспышку облегчения — словно эта мысль давно сидела внутри и наконец прорвалась наружу.

— Что? — шепчу я, не веря своим ушам.

— Я не требовал любви, Адель. Да я вообще ничего от тебя не требовал. Мне было достаточно просто чувствовать тебя рядом. Но ты не способна прощать. Ты держишься за обиды так, будто это единственное, что у тебя осталось.

— Ты правда веришь в это? — мой голос срывается. — Да я думала, что умру, когда узнала о твоей лжи! Думала, что наложу на себя руки от той боли, которая тогда и до сих пор разрывает — меня изнутри. Ты стал моим домом. Тем самым, чего у меня не было последние пять лет… после всего, через что я прошла. Ты был тем, кто, чёрт возьми, вернул мне вкус к жизни. Я не верила, что когда-нибудь снова смогу кому-то доверять… Даже представить не могла, что буду так нуждаться в чьих-то касаниях, а не прятаться и вздрагивать от каждого шороха. Ты не представляешь, что со мной было. Когда ко мне подходили мужчины, я выбегала из супермаркета как ударенная током, пряталась за углом аптеки и переживала панические атаки в туалетах кафе. Всё это — до тебя. Я не спорю, я не так красноречива, как ты. Мне сложно говорить о любви. Но разве моих поступков было недостаточно, чтобы ты понял, насколько ты для меня дорог? Я буквально прыгнула в эту пугающую темноту, сжав твою руку. Наверное, для кого-то это не подвиг, но для человека, который не мог смотреть на себя в зеркало, — разве это не доказательство глубины чувств? А ты это все отобрал. Разрушил. И теперь ещё находишь в себе силы упрекать меня в том, что я любила «недостаточно»? — я подхожу ближе и выкрикиваю последние слова прямо ему в лицо, напрочь забыв, что в доме спит Джорджи, и я могла разбудить его своим эмоциональным монологом.

Майкл смотрит на меня, его глаза беспорядочно бегают по моему лицу, словно он не верит, что я действительно стою перед ним. Будто пелена спала, и он впервые видит всё ясно — отчётливо, до боли.

— А сейчас? Когда ты разрушил самую основу веры, на которой я держалась? Что прикажешь мне делать? — мой голос дрожит. — Если теперь я даже сестре или подруге не могу доверять, постоянно ожидая удара в спину? И за это я могу благодарить тебя, Майкл. Такие вещи не проходят бесследно.

Я тяжело дышу, и каждый вдох даётся с таким же трудом, как и ему. Его лицо застывает в странной смеси растерянности и сосредоточенности, словно он сам не знает, как мы здесь оказались.

— Ты всё ещё любишь меня? — голос едва слышен, дрожит.

Я буквально ощущаю, как бьётся его сердце, как эта дрожь переходит на меня.

— Нет, — шепчу я прямо у его губ.

— Я тебе не верю, — отвечает он. Пытаюсь отстраниться, но он резко прижимает меня к себе.

— Это не моё дело, во что ты веришь, — выдыхаю я. Его грудь обжигает даже сквозь тонкую ткань рубашки, жар от неё будто струится прямо под кожу. Его руки крепко сжимают мою талию, и по телу, сливаясь с его дрожью, пробегают мурашки.

— Ты лгунья, — уголок его губ приподнимается. Он выглядит странно — почти счастливым, словно мои слова дали ему то, чего он отчаянно ждал.

— Не больше, чем ты, — бросаю я, чувствуя, как начинаю тонуть в его тепле, запахе, касаниях.

— Я никогда не лгал о своих чувствах к тебе, — мягко шепчет Майкл.

— Откуда мне знать? Как я могу верить, что всё, что ты говорил, не было ложью? Как откалибровать это? Где тот ключ к пониманию тебя и твоих мотивов, Майкл? — мой голос дрожит от усталости. Опьянение постепенно отступает, обостряя восприятие: каждая клеточка моего тела сосредоточена на нём. Я чувствую, как тянусь к нему всем существом — как к магниту, который стирает границы и рушит барьеры, которые я так отчаянно возводила.

Майкл смотрит на меня с удивлением, а затем берёт мою ладонь и прижимает к своей груди. Под пальцами бешено колотится его сердце — так яростно, что, кажется, оно вот-вот раскрошит рёбра и вырвется наружу.

— Ты правда думаешь, что я стоял бы сейчас перед тобой, ползал на коленях и умолял о прощении, если бы хоть одно моё слово было ложью?

— Это абсурд. Ты продолжаешь играть со мной, — усмехаюсь я, пряча боль за сарказмом.

— Адель, я знаю, тебе больно. И понимаю твоё недоверие. Но ты ведь взрослая — и знаешь, что мир редко бывает таким простым, как нам хочется. Думаешь, я не прокручивал это в голове сотни раз? Как было бы легче, окажись ты другим человеком… тем, от кого мне не перехватывало бы дыхание. И как было бы проще тебе, если бы в ту ночь ты осталась дома — даже если бы это значило, что я никогда не встречу тебя. Я бы, пожертвовал всем этим. Но жизнь не даёт таких вариантов. И, несмотря на всё, я люблю тебя. Слышишь? Очень. Против своей воли. Я понимаю, что правильнее было бы оставить тебя в покое, дать тебе жизнь без меня и моей ужасной семьи. Но как бы я ни пытался — все дороги ведут к тебе. Сквозь годы, месяцы, недели. Я всё равно стою здесь, рядом с тобой — и одновременно растворяюсь, борясь с желанием исчезнуть, чтобы не причинять тебе ещё больше боли.

Сквозь темноту я всматриваюсь в его глаза, пытаясь отыскать там грань между искренностью и масками. И вдруг понимаю: потребность ощутить его поцелуй перевешивает любые доводы разума. Я притягиваю его к себе — и, наконец, чувствую вкус его губ.

Мир замирает. На короткое мгновение зияющие дыры в сердце затихают, залитые этим нужным анестетиком — горячей, почти болезненной нежностью, что расползается по телу тонкой пульсацией.

Но Майкл не отвечает на поцелуй. Он замирает, словно парализованный, а затем мягко отстраняется. Его горячее дыхание обжигает моё лицо, когда он шепчет:

— Адель… прошу. Не нужно, если ты не готова простить меня. Это причиняет мне нестерпимую боль.

— Если ты действительно любишь меня, — перебиваю я, — то покажи это. Сейчас. Без разговоров, без выяснений и сожалений, которые, точно, накроют меня завтра утром. Дай мне то, в чём я нуждаюсь прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью. Чтобы ты делал со мной то, что умеешь только ты. Чтобы всё остальное исчезло. — Я говорю это твёрдо, глядя ему прямо в глаза, игнорируя его мольбы.

В его взгляде мелькает растерянность, секундная внутренняя борьба, будто он балансирует на грани между разумом и чувством.

— Для тебя я готов переживать боль за нас двоих, — произносит он тихо, но с пугающей серьёзностью.

— Если бы ты только мог… — шепчу я, и в тот же миг Майкл резко притягивает меня к себе.

Его губы накрывают мои так долгожданно, что я тону в этом поцелуе, наслаждаясь забытьём. Язык проникает в мой рот, сплетается с моим, будто стараясь стереть всё, что было между нами. Стоны срываются один за другим и отзываются вибрацией по всему телу. Он больше не сдерживается — крепко обхватывает меня за бёдра, рывком поднимает в воздух и прижимает к себе с такой силой, что мгновенно выбивает весь воздух из моих лёгких.

— Не называй это занятием любовью. Это не так, — хрипит Майкл, усаживаясь на диван и притягивая меня ближе, так, чтобы я ощутила его возбуждение всей линией свода бёдер.

— А мне плевать, — шепчу я, ерзая на нём и вырывая из его горла глухое мычание. Он закрывает глаза, поддаваясь этому движению.

— Это жестоко, — стонет он сквозь тяжёлое дыхание.

— Не тебе рассуждать о жестокости, — я запускаю ладонь в его волосы и резко тяну, чувствуя мягкие пряди между пальцами. Я знаю, что ему больно, но злость во мне кипит. — Сидеть и болтать с Кайли у меня на глазах — вот что по-настоящему жестоко.

— Я не упрекал тебя. Не задавал ни одного вопроса о том парне, — Майкл рывком дергает головой и смотрит мне прямо в глаза.

— Замолчи. И сними с себя эту чёртову рубашку, — рычу я, чувствуя, как его рука скользит вниз, под тонкую ткань моих трусиков.

— Господи… какая ты влажная, — хрипит он сквозь поцелуй и, не дожидаясь разрешения, проникает в меня двумя пальцами. — Этого ты хочешь?

— Да, — выдыхаю я со стоном.

— Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — его голос становится глуше. Вместо ответа я расстёгиваю его ремень, рву ширинку и запускаю руку в боксёры, крепко сжимая член. Мы оба громко стонем.

— Нам нужно быть тише… Джорджи спит, — шепчу я, ловя его взгляд.

— Тогда пойдём в спальню, — одной рукой он ласкает моё лицо и скулы, вторая — продолжает сводить меня с ума короткими толчками.

— Нет, — шепчу я, чувствуя, как язык по-прежнему подчинён алкоголю. — Я хочу тебя здесь.

Не задавая больше вопросов, Майкл притягивает меня к себе, крепко сжимает затылок ладонью и погружает в поцелуй. Его язык медленно обводит мои губы, будто дразня, растягивая мгновение до невыносимости, а затем мягко прорывает эту тонкую грань, проникая внутрь и встречаясь с моим. Он пробует, изучает, наслаждается вкусом — об этом говорят приглушённые стоны, которые он не в силах сдержать.

Несколько мгновений — и поцелуй становится почти хищным, поглощающим. Меня засасывает в эту темноту до головокружения; дыхание теряется где-то на полпути между нами. Когда его пальцы, соскользнув с клитора, вновь входят в меня, всё внутри натягивается до предела — такого, что моё тело будто не способно выдержать этот избыток ощущений. Всё кажется нереальным, словно сладкий, обманчивый сон, из которого я вот-вот проснусь — с горечью в груди и тёплым следом на губах. Я словно раскалённый нерв, детонатор, попискивающий между сдавленными стонами. Ещё чуть-чуть — и я разлечусь по комнате искрящейся плотью.

Я касаюсь его лица, вожу ладонями по впалым щекам, трусь кожей о острые скулы — каждая точка соприкосновения вспыхивает. Как же мне не хватало этого. Сквозь наш прерывистый, жадный поцелуй я пытаюсь сорвать с него рубашку; пальцы цепляются за пуговицы, скользят, не слушаются, но в какой-то момент я справляюсь, расстёгиваю ткань и скольжу ладонями по его горячей груди.

Она кажется ещё плотнее, жёстче, чем я её запомнила, — почти гранитная. Под каждым моим прикосновением мышцы вздрагивают, напрягаются. Я запоминаю рельеф — как скульптор, работающий вслепую, чтобы навсегда удержать в памяти этот образ.

— Хочу тебя… всего, — выдыхаю я, срывающимся шёпотом, едва отрываясь от его мягких губ. В голове гул, мир будто расплылся, но взгляд цепляется за него, за единственную чёткую точку в размытом пространстве.

Майкл прищуривается — самодовольно, с почти хищной неторопливостью — и медленно выводит пальцы, будто замедляя время, чтобы я прочувствовала каждое прикосновение. Его движения осторожны, но в них чувствуется властность: тёплые, влажные кончики скользят по моему клитору, разгоняя жар и размазывая по коже нескончаемую влагу. Он не сводит с меня глаз. Этот взгляд не просто уверенный — он проникает под кожу, удерживает, как нож у горла.

Затем он подносит пальцы к губам — лениво, до возмутимости самодовольно. Его взгляд говорит без слов, он точно знает, что делает со мной

.

Майкл облизывает их с нарочитой медлительностью, втягивая влагу так, будто пробует редкое вино. По телу пробегает острая дрожь, как если бы кто-то провёл оголённым проводом по позвоночнику.

— Всё такая же сладкая, как в воспоминаниях, — шепчет он. Его голос низкий, тягучий, обволакивающий. И в этот момент между нами щёлкает что-то невидимое — как спусковой крючок, от которого невозможно отвести руку.

Смыв все границы, которые когда-либо сдерживали меня, я без тени стеснения вновь опускаю руку к его расстёгнутой ширинке, оттягиваю резинку и провожу по плотной, горячей, раскалённой плоти. Он тяжёлый, пульсирующий — от этого прикосновения мы оба стонем. Майкл на миг закатывает глаза, теряя контроль, но быстро возвращает себе сосредоточенность и впивается в меня взглядом.

Тяжесть внизу живота становится невыносимой; я больше не могу медлить. Поднявшись на коленях, я направляю его внутрь себя, и он не сопротивляется — лишь замедляет мои движения.

— Нежнее… иначе тебе будет больно, — шепчет он, и его руки обхватывают мои бёдра, мягко, но уверенно опуская меня вниз, заставляя скользить по всей длине.

Воздух вырывается из наших губ не стоном — криком, оглушительным и пронзительным. Майкл притягивает меня к себе, наши лбы сталкиваются, и это движение — такое простое и нежное — отзывается горячей волной где-то под рёбрами. В этой темноте, что поглотила нас, он будто говорит:

я здесь, я с тобой.

— Какая же ты узкая… — едва слышно выдыхает он.

— А ты… чертовски большой… — отвечаю я, и дрожь медленно поднимается от низа живота к горлу, сжимая его.

Я начинаю двигаться медленно, будто заново запоминая его — каждый сантиметр, каждое натяжение. Он встречает мои движения короткими, точными толчками снизу, а его губы покрывают моё лицо поцелуями. Но больше всего сводит с ума его взгляд — внимательный, прожигающий, неотрывный. От него я теряю самообладание быстрее, чем от любого прикосновения, и начинаю ускоряться.

Он удерживает меня, замедляет, его ладони скользят по спине, затем по бёдрам и замирают, фиксируя ритм.

— Не спеши, — Майкл нежно шепчет в мои губы. — Иначе мы не успеем насладиться этим мгновением.

Он срывает с меня майку резким движением, и застывает, разглядывая. Свет падает сбоку, выхватывая из полутьмы очертания тела. Его взгляд медленно скользит от ключиц вниз — по оголённой груди, рёбрам, к животу.

— Ты сильно похудела, — мрачно произносит он.

Я едва заметно киваю.

— Прости меня, — хрипло шепчет он, глядя так, будто хочет запомнить каждую линию.

— Не сейчас, Майкл, — умоляю я, снова начиная двигаться.

Стоны, вперемешку с глухими звуками соприкасающихся тел, заполняют комнату, вытесняя тишину. Майкл рывком притягивает меня к себе и накрывает рот поцелуем — жадным, настойчивым, заглушающим крики и всхлипы, заставляя меня на миг замолчать и раствориться в нём.

Громкий шлепок по ягодице и меня выгибает в экстазе. Он не останавливается: уверенно обхватывает мои бёдра, поднимает весь мой вес и начинает прокатывать меня по своей длине, задавая ритм, от которого внутри всё пылает. Контроль растворяется, как дым, вместе с горечью — остаются только жаркое желание, притяжение и… то самое чувство, которое я тщетно пыталась изгнать.

— Как же я скучал… — хрипит Майкл, прижимаясь губами к моей груди и цепляя сосок зубами.

— О, Господи… Майкл, — я едва держу себя в руках, не желая, чтобы этот момент закончился. Я не хочу возвращаться в реальность. Хочу остаться здесь, в этом пьянящем безвременье.

— Да, любимая? — слово разрезает воздух, ударяет в самое сердце.

Любимая.

Я почти забыла, как это — слышать его голос, полный такой нежности. Слеза неожиданно катится по щеке.

Майкл замечает это мгновенно.

— Моя маленькая… что случилось? — его движения замирают, оставляя внутри сильную волну разочарования, но даже она не способна остановить поток слёз.

— Я так люблю тебя… — шепчу я, чувствуя, как его губы аккуратно собирают солёные капли с моей кожи. — Мне так плохо, Майкл. Я не справляюсь…

— Я тоже люблю тебя, — хрипло отвечает он, пряча лицо в сгибе моей шеи. — Почему мы причиняем друг другу столько боли?

— Потому что реальность не позволит мне остаться здесь… на тебе, в твоих руках, — всхлипываю я, ощущая, как настоящее подступает к нам, как прилив. — Она не даст забыть. Как бы я ни старалась…

— Давай сбежим… куда угодно. Только мы трое. И никто нас не найдёт, — шепчет он мне в губы, почти растерянно, как будто боится спугнуть хрупкую мечту.

— Я не… — начинаю, но он мягко прерывает:

— Не говори. Не разбивай мою иллюзию. Дай мне хотя бы на секунду поверить, что ты согласишься.

Он снова начинает двигаться — размеренно, глубоко, будто пытаясь вдавить это мгновение в память, сделать вечным. Его ладонь скользит к моей щеке, большой палец проводит по губам, и голос срывается на шёпот:

— Смотри на меня… пожалуйста.

Его слова застывают между нами, как тонкая нить, и я не могу отвести взгляд. Всё во мне натягивается до предела — дыхание рвётся, спина выгибается, мышцы дрожат. Волна нарастает стремительно, неумолимо.

Когда оргазм накрывает, я не закрываю глаз. Он держит мой взгляд, будто это и есть наша последняя точка соприкосновения. Его черты искажаются от напряжения и восторга; он ловит каждый мой вдох, каждый судорожный стон.

Затем Майкл ускоряется, ещё несколько толчков — и выходит из меня, кончая себе в руку.

Он откидывается назад, тяжело дыша, всё ещё смотря прямо на меня, как будто не может позволить реальности войти.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем он наконец отходит от оцепенения. Моргнув, едва слышно шепчет:

— Мне нужно в ванную.

Я лишь киваю, тяжело опускаясь на диван и натягивая на себя майку. Тело ломит от усталости и удовольствия, а голова будто опустела. Пока Майкл исчезает за дверью ванной, я, пошатываясь, иду на кухню, открываю кран и наливаю себе стакан холодной воды.

Мысли шумным роем кружат в голове. Что теперь? Что с нами будет дальше? Пока алкоголь держит меня в этой зыбкой уверенности, всё кажется правильным. Возможно, мы и правда способны перешагнуть через всё, что разрушило нас.

Кто-то назвал бы меня наивной. Возможно, так и есть. Но я так отчаянно хочу ему верить. Я люблю его до боли, до той глупости, что вынуждает снова тянуться к огню, даже обжигаясь.

Резкая вибрация заставляет меня вздрогнуть, будто кто-то внезапно тронул за плечо из темноты. Телефон дрожит на столешнице, отбрасывая бледное свечение на кухонную плитку. На экране — имя Тима. Время для нашего уже привычного вечернего созвона.

— Не сейчас… — выдыхаю я и сбрасываю звонок.

Но телефон не сдаётся: сигнал повторяется раз, другой, третий — упрямо и настойчиво. Я зажмуриваюсь, осознавая, что это нечестно. Тим не заслуживает такого отношения — не после всего. Пальцы набирают сообщение: «Я в порядке. Перезвоню позже». Но, едва я провожу по экрану, он снова звонит — и в неуклюжем движении я случайно принимаю вызов.

— Алло? Алло?! — в трубке звучит его встревоженный голос.

Я обречённо выдыхаю, поднося телефон к уху.

— Привет, — тихо говорю я, почти шепотом.

— Привет. Ты в порядке? — он говорит быстро, но в его тоне слышится настоящая тревога.

— Да… Прости. Не могла ответить. Сейчас не лучшее время. Я перезвоню, ладно?

— Мне звонила Кейт, — продолжает он, будто не слыша моих слов. — Она рассказала, что случилось на собрании. Сказала, ты очень расстроилась… и что тебе, возможно, нужна поддержка.

Я протяжно выдыхаю, чувствуя, как внутри поднимается лёгкая волна раздражения.

— Тим, всё в порядке, правда.

— А что у тебя с голосом? Ты пила?

— Ну, выпила немного. И что с того? — пытаюсь произносить слова ровно. — Я правда сейчас не могу говорить. Давай я наберу тебя завтра утром, и мы спокойно всё обсудим.

— Ты… не одна? — он будто не спрашивает, а констатирует. Не нужно быть Шерлоком, чтобы сложить два плюс два, но его проницательность всё равно застаёт меня врасплох.

Я молчу, лихорадочно перебирая в голове слова, которые бы не ранили его. Он так старается… а я не хочу снова причинить ему боль.

— Адель, прошу, не совершай ошибок, — голос Тима становится настойчивее, но в нём нет осуждения — только тревога. — Ты расстроена, ты пьяна… и, судя по всему, не одна.

— Тебе не о чем переживать, — выдыхаю я, стараясь сохранить спокойствие.

— Не делай глупостей, ладно? — в его голосе больше просьбы, чем упрёка.

— Ладно. Я тебе перезвоню, — говорю я, уже собираясь сбросить звонок.

— Ты же знаешь… я просто волнуюсь за тебя, — добавляет он тихо.

— Знаю, Тим. Но поверь, здесь не о чем волноваться, — я торопливо перебираю в голове оправдания, но всплывают лишь избитые фразы. Они срываются с языка почти машинально: пустые, но достаточные, чтобы хоть как-то его успокоить. — Это ничего не значит. Считай… минутная слабость, не больше.

— «Ничего не значит»? — его голос глохнет на последних словах.

На линии повисает тишина. Я не хочу его ранить, но и объяснять, что происходит между мной и Майклом, не собираюсь — это не его дело.

— Тим, я правда не могу больше говорить. Я понимаю, ты волнуешься, но не стоит. Я в порядке. Позвоню тебе завтра. Люблю, целую, — я улыбаюсь в трубку, слыша его поражённый выдох на другом конце.

— Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи.

— И тебе.

Я поднимаю глаза и замираю: Майкл стоит совсем рядом, молча, а его лицо словно охвачено бурей чувств — настолько яркой и противоречивой, что невозможно вычленить ни одно из них.

— Всё в порядке? — осторожно спрашиваю я.

— Значит, ничего не значит? — его дыхание тяжёлое, прерывистое. — «Слабость»? «Минутная»?

— Майкл, ты всё не так понял, я…

— Не так понял? — он перехватывает мои слова, и голос срывается. — Ты не хотела рассказать ему, что пять минут назад шептала мне, признаваясь в любви, садясь на мой член? Может, ему тоже стоило бы это услышать — прежде чем ты скажешь ему те же слова и пожелаешь спокойной ночи?

В его голосе злость не звучит — она кричит.

— Это не так. Ты зол, и я понимаю, но дай мне возможность объяснить… — начинаю я, но сколько бы ни пыталась внести хоть каплю рациональности, Майкла уже не остановить. Я, ещё ни разу не видела его таким — сорвавшимся, потерявшим контроль.

— Не так понял твои слова? Или твои слёзы? Что именно я, по-твоему, «не так» понял? — его руки беспомощно взмывают в воздух, а в глазах вспыхивает чистое бешенство, обжигающее, как огонь в замкнутом пространстве. — Ты говоришь о доверии ко мне, когда сама просто обвела меня вокруг пальца! Может, стоило кончить в тебя, чтобы ты потом не смогла так легко стереть наш, как ты выразилась, «ничего не значащий» секс! Просто «заняться любовью, не думая ни о чём»? Или — ни о ком?

Я застываю, будто от удара. Воздух вырывается из лёгких. Я не сразу осознаю, что рука уже взметнулась — и звонкая пощёчина рассекает тишину кухни.

Майкл от неожиданности замирает, на лице растерянность сменяется лютой злостью.

— Пошёл вон! — срываюсь я на крик. Меня трясёт, я едва держусь на ногах.

Он разворачивается и, не сказав ни слова, уходит. Уверенной походкой, но с яростью в каждом шаге. Дверь захлопывается с такой силой, что дрожат стены.

Я оседаю на пол и, как в сотни раз до этого, заливаюсь слезами, утопая в собственной истерике.

Глава 18

Я не спешу открывать глаза. Утренний свет пробивается сквозь шторы и обжигает веки — словно наказывает за вчерашний вечер. Воздух в комнате сухой, во рту — вкус горечи и пыли, а голова гудит в такт сердцебиению. Но всё это ничто по сравнению с тем, как в памяти, будто по щелчку, всплывают события прошлой ночи. Каждая деталь вспоминается болезненно отчётливо.

— Чёрт… — хриплю я, зажмуриваясь ещё сильнее.

Нащупываю телефон. Где-то глубоко внутри теплится глупая надежда увидеть сообщение от него. Пусто. Лишь уведомление от Кейт — ссылка на статью. Переворачиваюсь на бок, и меня тут же накрывает волна тошноты. Желудок болезненно урчит, но приступ быстро сходит на нет, оставляя лёгкое головокружение.

Нажимаю на ссылку. Интернет лениво тянет секунды, раздражая своей медлительностью, пока, наконец, не открывается страница.

«Список коррупционных сделок Forma CATO».

Я быстро пролистываю текст, скользя взглядом по строчкам. Так вот почему Кайли вчера так нервничала.

Как бы я ни старалась быть благоразумной — от чего мне самой становится смешно, ведь с моим послужным списком об этом вообще не стоит заикаться, — я всё же позволяю себе крошечную порцию радости. Словно мир, на миг утративший равновесие, подал знак: не всё потеряно. Это ощущение — тонкое, почти хрупкое — придаёт мне сил, и я с неожиданной лёгкостью отрываю голову от подушки.

Я никогда не считала себя злорадной. Но, чёрт возьми, как же приятнее стало вставать по утрам, зная, что Натали за решёткой.

На мгновение перед глазами всплывает лицо отца. Он всегда требовал, чтобы мы с Натали перестали ссориться. Не разбирался, кто прав, кто виноват — ему была нужна тишина, покой, чтобы мама не расстраивалась. Даже когда она плакала, он делал вид, будто всё в порядке. Эти картинки из прошлого возникают внезапно и раздражают до дрожи — только сейчас я по-настоящему понимаю, как несправедливо он закрывал глаза на то, что происходило между нами.

Интересно, как бы они отреагировали — если бы увидели, как я, почти насвистывая, иду в ванную с мыслью о том, что мою сестру, наконец, будут судить.

Документы по коррупционным сделкам — не пустые словесные угрозы. Всё выглядит так, будто публикация списка была сделана намеренно. Натали не выкрутится. Теперь становится ясно, почему она прислала мне ту фотографию с угрозой — отчаянная попытка запугать. Она уверена, что всё это моих рук дело… хотя на самом деле я здесь ни при чём.

Среди перечисленных проектов значится и тот самый конкурс, из-за которого я уже несколько месяцев терплю ядовитые подколки и шёпот за спиной. Возможно, теперь всё это наконец закончится, и ко мне снова начнут относиться хоть сколько-нибудь по-человечески.

Отдел по борьбе с коррупцией проверяет счета, связи и контракты всех, кто был причастен к этим схемам.

Пусть кто-то упрекнёт меня в злорадстве — пусть. Святой я никогда не была. Но я чувствую, как где-то в груди разворачивается тихое, тёплое удовлетворение.

Мир — чёртово колесо. И, похоже, оно наконец повернулось в мою сторону.

Или кто-то его подтолкнул?

— шепчет внутренний голос.

Неужели Ана права… и за всё это я должна благодарить Майкла?

Господи… возможно, я всё ещё немного пьяна, если в моей голове крутятся такие сумасшедшие мысли.

Зайдя в здание офиса с каким-то необъяснимым рвением, я стремительно направляюсь к лестнице и решаю подняться пешком — о чём начинаю жалеть уже на середине пути. Каждая ступень отзывается гулом в висках, заставляя останавливаться на лестничных пролётах и переводить дыхание. Но, если быть честной, перспектива оказаться в лифте с кем-то из коллег — или, что хуже, с Майклом — кажется куда мучительнее, чем эти несколько этажей пешком.

Закрыв за собой дверь кабинета, я наконец выдыхаю и с удовлетворением падаю на рабочий стул. День складывается лучше, чем можно было ожидать: собрание, которого я так боялась, отменили — судя по письму на почте, из-за внезапной командировки мистера Хита. Даже Кейт не появляется весь день, и, откровенно говоря, это радует. Я не готова к задушевным разговорам.

Выкраивая немного времени за обедом, я звоню Тиму. Мы говорим ни о чём — легкая, отвлечённая болтовня, которая почти возвращает ощущение нормальности.

Когда я уже собираю вещи, укладывая блокнот и ноутбук в сумку, дверь кабинета тихо приоткрывается.

— Эй, — раздаётся знакомый голос.

— Эй, — откликаюсь я, не вставая из-за стола.

Кейт заходит в кабинет — лицо бледное, взгляд потухший, как будто день выжал из неё все силы.

— Ты в порядке? Выглядишь уставшей, — сразу спрашиваю я.

Она открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в её руках раздаётся резкий звонок телефона. Кейт вздрагивает, тяжело выдыхает и поднимает палец вверх — молчаливо прося подождать. Она внимательно слушает неразборчивый голос на другом конце линии, и с её лица постепенно соскальзывает усталость, уступая место напряжению.

— В каком смысле?.. — голос тут же меняется, в нём слышится раздражение. — Да твою ж мать… Сейчас буду.

— Что-то случилось? — спрашиваю я, когда она сбрасывает звонок.

— Да, — коротко бросает она и поднимает на меня взгляд. — Ещё одно подтверждение, что на работе не с-стоит заводить романы.

Кейт резко разворачивается и, выходя, с глухим стуком захлопывает за собой дверь. Я сжимаю плечи, тщетно пытаясь найти хоть какое-то объяснение тому, что только что случилось.

— Мамочка, мы пойдём сегодня плавать? — спрашивает Джорджи, когда мы выходим из детского сада.

— Джорджи, у мамы сегодня… — начинаю привычную отговорку, но замолкаю. Сидеть вечером дома и снова гонять в голове одни и те же мысли — звучит как пытка. Может, действительно стоит отвлечься? — Да, малыш. Поплаваем.

Дома я нахожу старый купальник — тот самый, что пылился ещё со школьных времён, когда мы с Аной ходили в бассейн.

На выходе из раздевалки нас встречает Алекс. Он, как всегда, первым обращается к Джорджи — с той искренней, почти мальчишеской радостью, которая моментально обезоруживает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Эй, дружище! Готов сегодня покорять волны?

— Да! — с восторгом отзывается Джорджи, крепко сжимая в руках свои яркие нарукавники.

Алекс бросает на меня короткий взгляд:

— Адель, вы сегодня с нами?

— Да.

— Отлично! Тогда увидимся на воде, — говорит он довольным тоном и машинально хлопает в ладони, будто подгоняя нас.

Сменив офисную одежду на купальник, я, проходя мимо зеркала, замираю и всматриваюсь в своё отражение. В голове всплывают наши семейные поездки к океану, которые теперь кажутся частью какой-то прошлой жизни. Я всегда любила воду: мы с Аной часами прыгали на волнах, дурачились на надувном матрасе и выстраивали песочные замки. Папа, как самый «опытный архитектор», всегда подключался к планировке, рассуждая с серьёзным видом, будто мы возводим целый город.

Натали раньше тоже проводила с нами время, но с пятнадцати лет её интересы сместились — мальчики оказались куда привлекательнее «глупых» игр младших сестёр.

В ту последнюю поездку мама всё чаще ругала её — за вызывающую одежду, за поведение, которое, по её мнению, было недопустимо для «ещё ребёнка». Натали думала иначе. Однажды ночью она вернулась пьяная, заполночь. Телефон не отвечал, мама сходила с ума от тревоги. Когда Натали наконец появилась на пороге — целая и невредимая — на ней было короткое испачканное платье и размазанная помада.

Я хорошо помню тот вечер. Маму словно подменили: она кричала, что ей стыдно, называла Натали шлюхой, а та плакала и оправдывалась, захлёбываясь слезами. Папа запретил нам с Аной смотреть, велел ложиться спать, но даже за закрытой дверью крики звучали так громко, что уснуть было невозможно.

Утром Натали не вышла из комнаты к завтраку, а через пару дней мы досрочно вернулись домой. С тех пор семейные поездки к океану закончились.

Я снова смотрю на своё отражение. Тёмно-синий слитный купальник плотно облегает тело, подчёркивая всё, что я привыкла скрывать. Кожа кажется слишком бледной, волосы чуть растрепаны, взгляд — неуверенный. Всё время хочется дёрнуть лямку, прикрыться.

— Ладно, спокойно, — шепчу я. — Никто на тебя не будет смотреть. Всем плевать.

Выходя в зону бассейна, я ощущаю, как тёплый пар мягко окутывает лицо и оседает на коже тонкой плёнкой испарины. По шее и рукам начинают стекать крошечные капли, и сланцы моментально становятся мокрыми, предательски поскрипывая, пока я неуверенной походкой двигаюсь к детскому бассейну. Воздух плотный, тёплый, слегка мутный от пара. Сквозь небольшие окна под потолком пробиваются солнечные лучи, и от них голубоватая плитка на стенах блестит, как влажная эмаль.

На дорожках, разделённых однотонными поролоновыми полосами, вперемешку двигаются люди, стараясь соблюдать порядок и не мешать друг другу. Темп у всех разный — это видно по цветным шапочкам, рябящим на поверхности вразнобой.

На первой, самой медленной полосе, плывут в основном пожилые мужчины и женщины — их движения размеренные, почти спокойные. Вторая принадлежит подросткам: вода там бурлит, и брызги летят во все стороны, вызывая недовольство женщины на третьей полосе — она то и дело морщится, демонстрируя раздражение, пока мужчины по соседству скользят по воде быстрыми, уверенными гребками, обгоняя её легко и плавно, будто рассекая воду без лишнего усилия.

Надеюсь, я не забыла, как правильно двигать руками…

— Мамочка, иди ко мне! — радостно кричит Джорджи, размахивая яркими нарукавниками, плотно отхватившими его тонкие предплечья.

Рядом с ним стоит Алекс — в обтягивающих плавках, с влажными, зачёсанными назад волосами, открывающими гладко выбритую кожу и резкие скулы. Я невольно скольжу взглядом по шее, по которой с волос стекают тонкие струйки воды, а затем — ниже, к вытянутому, по-пловечески жилистому торсу.

В памяти вспыхивают обрывки вчерашнего вечера. Кончики пальцев предательски покалывают от воспоминаний, как мои руки скользили по груди Майкла, ощущая жар кожи и упругость напряжённых мышц, застывающих под моими прикосновениями, словно под гипнозом.

Я вздрагиваю, резко мотнув головой, стараясь вытолкнуть эти назойливые образы. Растерянно опускаю взгляд вниз — на свои мокрые сланцы, тихо «крякающие» при каждом шаге, пока плетусь к детскому бассейну.

Подойдя ближе и скинув шлёпанцы, я ступаю босыми ногами на плитку, чувствуя прохладу каждой клеточкой стоп. Алекс смотрит как-то слишком пристально, и мне становится неловко — я чуть сжимаюсь в плечах. Он замечает это, смущённо отводит взгляд и что-то говорит Джорджи.

Когда его глаза снова встречаются с моими, я делаю шаг ближе и, чуть виновато улыбнувшись, произношу:

— Я давно не плавала.

— Не волнуйтесь, я помогу, — отвечает он с лёгкой, доброжелательной улыбкой.

— Мамочка, смотри! — Джорджи резко вдыхает, зажимает нос и ныряет. Нарукавники не дают ему полностью уйти под воду, поэтому его попытка выглядит забавно: он оттопыривает попу, задерживается на секунды и выныривает, тяжело дыша и растерянно стирая воду с лица.

— Видела? — спрашивает он, глядя на меня сквозь запотевшие очки.

— Мг, — улыбаюсь я и киваю.

— Ну что, пловец, готов пойти с мамой во взрослый бассейн? — обращается к нему Алекс.

— Мне страшно, — честно признаётся сын.

— Не бойся, милый, я буду рядом. Всегда, — мягко отвечаю я.

Джорджи задумывается на несколько секунд, затем неуверенно кивает.

— Адель, вы тогда заходите в бассейн, а я подам вам Джорджи, — говорит Алекс. — Пусть немного побудет с вами на глубине, привыкнет без стресса и паники.

Я киваю и иду к лестнице. Гладь воды подрагивает, отражая на дне мозаичные пятна плитки, которые вспыхивают от солнечных лучей, преломляющихся в воде. Внезапный всплеск сбоку — и волна ловит свет, вспыхивая бликами так ярко, что я невольно щурюсь.

Опуская ступню в прохладную воду, я чувствую, как по коже пробегает дрожь. Мурашки рассыпаются от лодыжек до плеч, покрывая тело гусиной кожей. Я не люблю холод, но ради Джорджи медленно спускаюсь, позволяя воде обхватить тело плотным слоем.

Я стараюсь сосредоточиться на дыхании, но оно сбивается — особенно когда ловлю на себе взгляд Алекса. Он откровенно пялится на мою грудь, проступающую сквозь тонкую ткань купальника. Соски от холода затвердели, и это смущает меня сильнее, чем я готова признать, поэтому я резко отпускаю перила, забываю о прохладе и погружаюсь в воду по шею, прячась от его пристальных глаз.

Но стоит мне отойти от бортика, как всё начинает меняться. Картинка перед глазами расплывается, дыхание сбивается, горло будто сжимают невидимые тиски, и с каждым мгновением они давят сильнее, вытесняя из лёгких воздух.

Мир по щелчку сужается до узкого, темнеющего тоннеля.

«Нет… нет, только не здесь. Не перед Джорджи…»

Но остановить это уже невозможно. Чёрная воронка тянет вниз, в знакомую, но от этого не менее пугающую глубину. Судорога сковывает тело, лишая движения. В ушах нарастает гул, будто я погружаюсь в бездну. Свет гаснет, как если бы кто-то опустил плотную ширму.

Пытаюсь вдохнуть — рот открывается, как у выброшенной на берег рыбы, но воздуха нет. Паника растворяется в бессилии. Я не могу ни грести, ни сопротивляться — тяжелею и медленно ухожу под воду, как топор, погружающийся в глухую темноту.

Крупные сильные руки подхватывают меня.

— Эй, эй… вы в порядке? — голос Алекса. Совсем рядом.

Я не могу ответить — рот приоткрыт, но ни звука.

— Адель, посмотрите на меня. Дышите. Вдох… выдох.

Я стараюсь. Грудь сдавливает, лёгкие будто забыли, как втягивать воздух. Медленно. Получается плохо. Снова.

— Всё хорошо. Вы в безопасности, — спокойно говорит Алекс.

Он аккуратно поднимает меня и усаживает на кафельный бортик. Холодная, гладкая поверхность касается кожи бёдер, и по телу пробегает дрожь. Его ладони ложатся на мои плечи — крепко, не грубо, уверенно; будто возвращают опору и реальность, но вместе с тем поднимают знакомую волну паники от слишком настойчивых касаний. Я думала, что уже прошла этот этап, но тело помнит: как ни старайся забыть, оно всё равно возвращает в прошлое.

— Медленно дышите. Чувствуете мои руки? Сосредоточьтесь на этом. Слушайте мой голос.

Я дрожу и никак не могу согреться. Воздух застревает где-то в груди, но я стараюсь сосредоточиться на словах Алекса. Считаю медленно: раз — короткий вдох, два — удержать, три — длинный выдох. Плитка под бёдрами холодит и слегка покалывает кожу, возвращая затуманенное сознание в тело. Где-то рядом вода лениво плескается о бортик, и этот размеренный звук неожиданно начинает работать как метроном. Постепенно дыхание становится чуть глубже, шум в ушах стихает, а паника отступает на полшага.

— Мамочка? — тонкий, испуганный голос.

Я распахиваю глаза — передо мной лицо Джорджи, напряжённое и испуганное. В его взгляде читается тревога. Несколько долгих мгновений я просто смотрю на него, не в силах произнести ни слова. Первая попытка — тишина. Вторая — тоже. На третий раз из горла вырывается сиплый звук:

— Джоо… кх, кх, — я откашливаюсь.

Сглатываю, заставляю себя улыбнуться.

— Всё хорошо, малыш. Просто немного закружилась голова.

Ладонь Алекса мягко скользит по моей спине, привлекая внимание. Я вздрагиваю и рефлекторно отстраняюсь. Он на миг теряется, но быстро берёт себя в руки, переводит взгляд на Джорджи и спокойно произносит:

— Мамочка в порядке, не переживай.

Я глубоко вдыхаю. На этот раз воздух проходит свободнее.

— Наверное, сегодня лучше посидеть на шезлонге, — произносит Алекс тихо.

Он помогает мне подняться и усаживает на свободный шезлонг у края бассейна, где обычно отдыхают пловцы между заплывами. Я ощущаю, как подо мной прогибаются влажные полоски ткани, послушно принимая форму тела и неприятно прилипая к коже. Но это ощущение уходит на второй план — меня всё ещё трясёт, будто я вынырнула с большой глубины и давление воды до сих пор отзывается в теле. Особенно подрагивают мышцы бёдер, сотрясаясь от уходящего напряжения. Алекс, не задавая лишних вопросов, отвлекает Джорджи лёгкой беседой и уводит его обратно к детскому бассейну.

Я откидываюсь на спинку шезлонга и замираю, уставившись в потолок неподвижным взглядом. В груди, будто по щелчку, вспыхивает злость — резкая, горячая. Внутри разливается колющая боль от одной мысли: Джорджи всё видел. Испугался. Эти воспоминания не вытравишь, не уговоришь забыть — они останутся с ним, как след.

Горячая слеза скатывается из уголка глаза, обжигая кожу на виске и теряясь где-то на мочке уха. Я ненавижу её — за то, что она сделала это со мной. Но себя ненавижу сильнее. Сколько бы я ни упрекала Натали, истина всё равно возвращается: виновата я. Во всём. Чёрт возьми, во всём.

Я торопливо вытираю слёзы и поворачиваю голову. Джорджи, будто ничего не случилось, плескается в воде, но время от времени бросает в мою сторону короткие, тревожные взгляды. Эти редкие, мимолётные движения его глаз ранят сильнее, чем любой крик.

— Как вы? — спрашивает Алекс, когда урок заканчивается и они с Джорджи подходят ко мне.

Я притягиваю сына к себе и крепко обнимаю, не отвечая сразу на вопрос тренера — просто всматриваюсь в лицо моего маленького мальчика.

— Милый, ты испугался?

Он молчит, но спустя секунду слабо кивает.

— Прости меня, — тихо говорю я. — Мама не хотела тебя пугать. Такое иногда случается… но это не значит, что ты должен переживать за меня.

Он снова кивает, но в его взгляде — тонкая тень сомнения, которую не так просто развеять.

— Джорджи, со мной правда всё в порядке. Ты можешь спросить что угодно, если хочешь.

Он задумывается, морщит лоб, а потом поднимает на меня настороженный взгляд.

— Ты испугалась большого бассейна?

Я несколько секунд обдумываю ответ, но понимаю, что лучше всего — правда.

— Да, милый. Есть вещи, которых мама тоже боится. И это нормально… особенно когда рядом есть люди, которые могут помочь, — я перевожу благодарный взгляд на Алекса и слегка киваю.

— Мамочка, я всегда буду рядом, чтобы ты не боялась, — произносит Джорджи хриплым от переживаний голосом и обнимает меня.

— Как и я, дорогой, — шепчу я, прижимая его к себе. — Как и я.

Когда он скрывается за дверьми душевой, Алекс, вытирая плечи большим махровым полотенцем, бросает на меня внимательный, немного колеблющийся взгляд — будто хочет что-то спросить, но не решается.

— Алекс, задайте свой вопрос, — спокойно говорю я, поднимаясь с шезлонга.

— У вас раньше… были панические атаки? — наконец спрашивает он. Полотенце повисает на его предплечье, как тяжёлая влажная тряпка.

— Да, — киваю я. — Но от воды — впервые.

Он коротко кивает и больше не лезет с расспросами. Я направляюсь к душевой, когда он вдруг окликает меня:

— Адель… я подумал, вдруг сегодня — подходящее время для кофе? Не обязательно ехать куда-то — здесь, на цокольном этаже, есть небольшое кафе…

Я оборачиваюсь.

— Думаю, угостить вас кофе — это как минимум, что я могу сделать в благодарность за спасение. И… да, Алекс, спасибо вам, — перебиваю я его с лёгкой улыбкой.

Он широко улыбается в ответ и довольно качает головой.

— Тогда через двадцать минут в холле.

— Договорились, — бросаю я через плечо и направляюсь к душевым. Влажные сланцы громко «крякают» по мокрой плитке, звук эхом разносится под сводами бассейна и на мгновение притягивает взгляды нескольких пловцов.

Кофе в небольшом кафе оказывается на удивление неплохим, а разговор с Алексом — ещё лучше. Он легко увлекает беседой, отвлекая меня от тревожных мыслей и позволяя просто наслаждаться моментом. Молодой мужчина явно старается произвести впечатление — и, что забавно, у него это получается.

Джорджи сосредоточенно уплетает пирожное, а меня постепенно окутывает тихое, непривычное чувство спокойствия. Я начинаю терять нить разговора, перестаю вслушиваться в слова и просто ловлю низкий, мягкий тембр голоса. Он действует почти гипнотически — как монотонная мантра, от которой веки тяжелеют, а тело впервые за долгое время позволяет себе расслабиться.

Глава 19

Рабочая неделя проходит словно в тумане. Меня будто отрезало от всего, что происходит вокруг. Каждое утро я поднимаюсь по лестнице, запираюсь в кабинете и не отрываясь от экрана работаю до тех пор, пока закатное солнце не окрашивает стены в оранжевый оттенок.

Кейт не звонила и не заходила — и это казалось странным. Пару раз я набирала её, но, не получив ответа, оставила попытки. Если она не выходит на связь, значит, у неё на то есть причины. Я решила не давить и просто дать ей время.

Бассейн, увы, так и не стал для меня способом отвлечься от разрушительных мыслей. А встречи с Алексом довольно быстро из лёгкого флирта превратились в нечто утомительное. То ли от нервозности, то ли от банальной ограниченности, он раз за разом повторял одну и ту же историю о своём «великом» заплыве.

В первый раз я слушала его с неподдельным интересом — буквально не моргала, кивала в нужных местах, восхищалась: представляла, как ему свело мышцу посреди дистанции, как он ухитрился одновременно плыть и разминать ногу, и при всём этом финишировал первым, завоевав медаль. Подробности соревнования я уже не помню, но история тогда звучала впечатляюще.

На второй раз я насторожилась, чувствуя лёгкое дежавю. На третий — стала скучать. Любая моя попытка перевести разговор на что-то другое терпела неудачу: он будто не замечал, упрямо возвращаясь к своему подвигу.

Когда Ана предложила сама водить Джорджи в бассейн, я с облегчением согласилась.

По вечерам, когда город погружался в сумерки, я стала выходить в парк. Сначала просто гуляла — как мы с Джорджи делали это сразу после выписки. А на следующий день, почти не раздумывая, повинуясь странному внутреннему порыву, надела кроссовки, вставила в уши наушники и побежала.

Гул мыслей, который раньше не смолкал, растворился в ровном стуке подошв по асфальту и ритме сердца. Я не думала ни о маршруте, ни о времени — просто бежала, будто пытаясь обогнать саму себя.

В один из таких вечеров я вдруг осознала, что стою у дверей центра, где когда-то занималась самообороной. Всего пару занятий — потом всё закрутилось с Майклом, и я перестала ходить.

Воспоминания о том, как я игнорировала сообщения тренера, вызывают покалывающее чувство стыда — это совсем на меня не похоже. Но рядом с Майклом всё остальное будто переставало существовать, хотя я понимаю, что это не оправдывает моего поведения.

Открыв дверь, я сразу замечаю Нину. Она объясняет что-то девочке лет десяти, активно жестикулируя: выставив ногу вперёд, отклонила корпус назад и демонстрирует приём.

— Видишь? Так тебя легко повалить, — объясняет она, поправляя каштановую чёлку.

С короткой стрижкой, широкими плечами и плотным телосложением она со спины легко могла сойти за подростка — что-то в ней напоминало мальчишку лет пятнадцати: то ли из-за сутулости, то ли из-за свободной спортивной одежды, в которой фигура теряла очертания. Но стоило взглянуть внимательнее — и эта иллюзия рассыпалась. Спина у неё была крепкая, рельефная, с отчётливо выраженными мышцами, будто выточенными. Она была заметно ниже меня ростом, и когда руки свободно свисали вдоль тела, в них было что-то неуклюжее — они казались чуть длиннее, чем нужно, из-за чего походка получалась пружинистая, слегка угловатая.

Заметив меня, она в ту же секунду словно по щелчку меняется: взгляд становится пустым, лицо — непроницаемым. Ни малейшего признака, что мы знакомы. Просто отворачивается и продолжает что-то объяснять девочке, будто меня вовсе нет.

Я замираю на месте, ошарашенная её ледяным приёмом. Нина словно невидимой стеной отгораживается от меня, и на секунду я чувствую себя так, будто снова стою перед директором школы после очередной глупой шалости. В горле пересыхает. Я делаю шаг вперёд — неуверенный, почти робкий — и выдавливаю из себя:

— Нина, здравствуйте… Я хотела извиниться.

Голос звучит тише, чем я ожидала. Нина поворачивается ко мне медленно, будто давая мне возможность передумать. На её лице — холод, в котором нет ни капли удивления. Она ставит руку на бедро и изучает меня долгим, пристальным взглядом.

— Извиниться? — спокойно говорит она, но в голосе проскальзывает раздражение, словно я нарушила святой, хоть и негласный запрет. — За что, интересно?

— За то, что игнорировала тренировки, — выдыхаю я.

— За это тебе стоит извиниться не передо мной, а перед собой, — ядовито бросает Нина. — Когда какой-нибудь ублюдок решит напасть, а ты окажешься слишком слабой, чтобы дать отпор.

Её тон обжигает. В моей груди моментально вспыхивает ответная злость — резкая, горячая, как вспышка перед ожогом.

— Да, я понимаю, что была неправа, но это ведь… — начинаю я, но она не даёт договорить.

— Ты вообще помнишь, сколько раз я тебе писала? — перебивает она, с каждым словом повышая голос. — Сколько занятий ты просто проигнорировала? Ни ответа. Ни звонка. Ничего. А теперь, спустя месяцы, ты приходишь и думаешь, что достаточно просто сказать «извини»?

Я замираю, как под прицелом. В голове отчаянно роятся фразы, но ни одна не звучит достаточно весомо.

— Я знаю… я не должна была так поступать, — произношу наконец, стараясь сохранить спокойствие. — Мне правда жаль. Это не оправдание, но тогда у меня были причины.

Нина тяжело выдыхает и чуть прищуривается. Её взгляд скользит по мне сверху вниз — холодно, внимательно, как у тренера, оценивающего форму. Несколько секунд она молчит, будто что-то взвешивая, а потом медленно качает головой.

— Нет, Адель. Это не кружок по интересам и не способ занять вечер, — голос Нины твёрдый, почти безэмоциональный, но в нём такая основательность, что спорить не хочется. — Это дисциплина. Если не готова — не берись.

Я сглатываю и всё же пытаюсь возразить, будто захлёбываясь собственными словами:

— Нина, я всё понимаю, но нельзя судить всех под один трафарет. У меня действительно были причины, чтобы…

Она делает шаг ко мне — ближе, чем хотелось бы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Причины? — её голос становится ниже, и в нём появляется почти хищная интонация. — Причины, чтобы неделями не отвечать на сообщения? Причины, чтобы сбрасывать звонки? Ты помнишь, что я сказала тебе в первый день, когда ты сюда пришла?

Я киваю, чувствуя, как по животу расползается знакомое неприятное тепло — смесь стыда и неловкости, от которой хочется спрятаться.

— Тем более зная это, — продолжает она, не отводя взгляда, — ты позволила мне вечерами мучаться от мыслей, не случилось ли с тобой чего-то. Сюда приходят не ради развлечения. Здесь не просто учат отбиваться. Сюда приходят те, кому действительно есть чего бояться. — Она приближается почти вплотную, и я чувствую, как её слова, будто удары по диафрагме, загоняют дыхание внутрь. — Если я беру человека, я беру на себя ответственность. А они, в свою очередь, обязаны взять ответственность за себя. Хотя бы поднять трубку, когда звонит тренер.

Я невольно отступаю на шаг. В горле встаёт ком, а в груди сдавливает, словно что-то тяжёлое навалилось изнутри и не даёт вдохнуть. Всё, что она говорит, — справедливо.

— Я поняла, — выдыхаю я тихо. — Простите меня.

Нина не отвечает, а затем резко разворачивается — её короткие волосы забавно подпрыгивают. Широкой, почти мужской походкой она направляется к группе девочек у стены, полностью покрытой огромными зеркалами, которые всё это время с мнимым усердием тянули мышцы, не отрывая глаз от сцены, развернувшейся между нами.

Я стою на месте, чувствуя, как в груди остаётся тяжёлый осадок. Стыд и злость переплетаются так тесно, что я не сразу могу различить, что из них сильнее.

Слегка поджав губы, я не нахожу ничего лучше, чем просто развернуться и уйти. Воздух в зале кажется густым, тяжёлым, и каждый шаг отдаётся в груди странной пустотой. Я медленно направляюсь к выходу, и когда рука тянется к холодной металлической ручке стеклянной двери, за спиной звучит мягкий мужской голос:

— Подождите!

Кто-то легко касается моего плеча — едва ощутимо, но этого хватает, чтобы я вздрогнула. Скорее от неожиданности, чем от привычного испуга.

Парень тут же отдёргивает ладонь.

Обернувшись, я встречаюсь взглядом с юным лицом — ему, наверное, лет двадцать, не больше. Он улыбается широко и в зелёных глазах столько блеска, что это сбивает с толку. На секунду он даже напоминает мне Кейт — может, из-за этой лёгкости во взгляде или светлых, почти пепельных волос. Он довольно высокий, не широкоплеч, но подтянут и будто сам не замечает, как слегка покачивается на ногах, то ли от смущения, то ли от неуверенности.

— Извини, — произносит он, чуть смущённо. — Я Джеф. Я здесь тренер… всего пару недель как. Я… случайно подслушал ваш разговор с Ниной.

Я слабо киваю, переводя взгляд за его спину — туда, где Нина, скрестив руки, наблюдает за нами с ледяным спокойствием.

— Знаешь, Нина иногда бывает чересчур жёсткой, — продолжает он, возвращая моё внимание. — Я мог бы помочь. Если хочешь, можешь присоединиться к моей группе. Мы занимаемся в другие дни, она только формируется, людей немного, но… если ты действительно хочешь продолжить, я бы был рад.

Я несколько секунд изучаю его лицо: тонкие черты, брови, которые то приподнимаются, то сбегаются, будто он не знает, какую эмоцию выбрать.

— Вы уверены, что это хорошая идея? — спрашиваю я. — У вас не будет проблем из-за меня с Ниной?

Он улыбается чуть шире, уверенно качая головой.

— Абсолютно. Не переживай, я решу этот вопрос. Нина знает, что мне сейчас важно набрать группу, чтобы закрепиться в центре. Поэтому я и предлагаю всем, кто… ну, скажем, остался без тренера.

— Всем, кого она выбросила? — усмехаюсь я, не удержавшись.

Джеф слегка смущается, но всё же кивает.

— Возможно. Но я не такой строгий. У меня свои методы, — говорит он чуть увереннее, пожимая плечами.

— Нина права, — отвечаю я после короткой паузы. — Я поступила плохо. И дело не в её строгости, а во мне. Не могу обещать, что стану прилежной ученицей, но… постараюсь. Насколько смогу. Учитывая, что моя жизнь — это работа и сын, которого я воспитываю одна.

Джеф согласно кивает, на его лице появляется уважение, чуть приглушающее юношескую самоуверенность.

— Хорошо, меня устраивает, — говорит он мягко.

— Тогда я согласна, — выдыхаю я.

— Отлично, — его улыбка становится ещё шире. — Тогда увидимся завтра. И не переживай, всё будет хорошо.

Он забавно машет мне на прощание и убегает в сторону зала. Я ловлю на себе взгляд Нины — пристальный, колючий. Несколько секунд она будто изучает меня, а потом, словно потеряв интерес, отворачивается и громко выкрикивает команду, указывая кому-то на стойку.

На следующий день, оставив Джорджи с Аной, я собираю форму и направляюсь на первую тренировку с Джефом. Волнения почти нет — скорее лёгкое любопытство.

Когда я захожу в зал, Джеф уже ждёт у входа — будто специально стоял здесь всё это время. Он немного напряжён, качается с ноги на ногу, словно не знает, куда деть руки.

— Привет, Адель. Рад, что пришла, — произносит он и неуклюже протягивает ладонь.

— Привет, Джеф. Я не могла упустить такую возможность, — улыбаюсь я, слегка пожимая его руку.

Он коротко кивает:

— Можешь переодеваться. Я подожду остальных.

В раздевалке пахнет моющим средством, перемешанным с остатками чужих духов. Я быстро переодеваюсь в спортивный костюм, завязываю волосы в хвост и направляюсь в зал. Пространство кажется слишком тихим — ни Нины, ни других учеников. Лампы под потолком горят ослепительно ярко, их свет дробится на полу, превращаясь в бледные пятна. Воздух будто густеет от духоты и запаха старого спортзала — смеси пота, пыли и резины.

Через несколько минут начинают подтягиваться люди — человек пять, небольшая группа, как и обещал Джеф. Все ведут себя чуть скованно: кто-то нервно поправляет одежду, кто-то отводит взгляд, делая вид, будто разглядывает стены с облупленной штукатуркой и выцветшей синей краской. Джеф появляется последним. Он по-прежнему чуть взволнован, но стоит ему заговорить — и голос становится уверенным, ровным.

— Начнём с разминки, — говорит он. — Лёгкие упражнения, чтобы разогреть тело.

Мы выстраиваемся в линию. Я повторяю за ним — наклоны, растяжка, дыхание.

После разминки Джеф собирает нас в полукруг.

— Сегодня начнём с основ — блоков и контратак. Главное — не сила, а реакция. Нужно понять, как действовать в момент, когда угроза только возникает, — говорит он спокойно, показывая серию движений. — Я показываю, вы повторяете.

Мы начинаем. Манекен поддаётся ударам с глухим звуком, и с каждым повтором я чувствую, как тело постепенно просыпается. Мысли отступают, остаются только ритм дыхания и отмеренные движения рук. Джеф подходит ближе, поправляет моё плечо, затем локоть:

— Не спеши. Вес перенеси на заднюю ногу. Держи равновесие.

Я киваю и снова пробую. На этот раз движение выходит точнее.

Через некоторое время он делит нас на пары. Моей партнёршей оказывается невысокая девушка с короткими рыжими волосами и внимательными глазами. В её движениях есть спокойствие и уверенность.

— Локоть выше, — подсказывает она, когда я промахиваюсь.

Я слушаюсь и повторяю. Мы двигаемся синхронно, сначала неловко, потом увереннее.

— Давай, Адель, ещё раз. Сильнее, ты можешь! — подсказывает моя партнерша, когда я в очередной раз пытаюсь выполнить блок.

Её уверенность будто передаётся мне. Я понимаю, что каждая из нас здесь — не просто за техникой. Мы пришли научиться стоять на ногах, не терять контроль, когда страшно.

Джеф двигается между нами, время от времени поправляя стойку или направление удара. Его голос звучит спокойно и уверенно:

— Хорошо. Не спеши. Почувствуй движение. Не бей от страха — бей осознанно.

Я повторяю снова. Руки дрожат от напряжения, но движения становятся точнее. С каждым разом я всё меньше думаю о Майкле, о словах, которые не могу забыть. Остаются только дыхание, ритм и короткие команды тренера.

— Отлично, Адель, — говорит Джеф, когда мой блок наконец выходит чисто. — Видишь? Главное — не паниковать.

К концу тренировки мышцы приятно ноют, ладони горят, но в голове — тишина.

— Молодцы все, — подытоживает Джеф, хлопая в ладони. — Увидимся в среду.

На следующем занятии я замечаю, как Джеф пристально следит за мной. Его взгляд сосредоточенный — каждый раз, когда я делаю выпад, он хмурится и покачивает головой. Первый раз это лишь сбивает, но на третий я начинаю злиться.

Алекса, моя рыжеволосая, быстрая партнёрша, куда собраннее меня. Несмотря на маленький рост, она с лёгкостью отражает мои атаки, и это раздражает сильнее, чем хотелось бы признать. На её фоне я выгляжу неуклюже, как слепой котёнок.

— Спина, Адель! — раздаётся голос Джефа. — Держи корпус, не теряй ось.

Он подходит ближе и мягко касается моего плеча, выправляя стойку. Мышцы в тот же миг напрягаются, словно тело само становится в защиту. Кажется, он чувствует это — и почти сразу отдёргивает ладонь.

Я пробую снова. Пол слегка влажный, усеян мелкими каплями пота, подошва скользит. Вторую ногу уводит по инерции в сторону, корпус наклоняется, и я теряю равновесие. В следующее мгновение тёплая ладонь хватает меня за талию, удерживая в этом подвешенном состоянии. Пальцы, даже сквозь тонкую ткань топа, обжигают кожу — и это возвращает меня к реальности. Я резко выпрямляюсь, отстраняясь.

— Всё в порядке? — тихо спрашивает Джеф, чуть нахмурившись.

— Да, просто… подскользнулась, — выдыхаю я.

Он кивает, взгляд становится мягче.

— Не переживай, — произносит спокойно. — Все падают. Главное — встать и не останавливаться.

Я улыбаюсь, стараясь, чтобы это выглядело естественно, и возвращаюсь к упражнению. Сосредотачиваюсь на дыхании, на движениях, на ритме, чтобы не думать о лишнем. Но чувствую — он по-прежнему смотрит, оценивает, будто пытается понять, что со мной не так.

Когда тренировка заканчивается, Алекса машет мне на прощание и скрывается за широким дверным проёмом зала, громко хлопнув тяжёлой деревянной створкой. Та скрипит и разгоняет поток застоявшегося воздуха, насыщенного потом — резким, тяжёлым, казалось бы, уже знакомым за время этого занятия. Я морщусь, не сдержавшись, и машинально тянусь к телефону, чтобы проверить, не писала ли мне Ана.

— Адель, подойди, — зовёт Джеф.

Он медленно натягивает широкие лапы для отработки ударов на ладони и поднимает на меня внимательный взгляд.

— Хочу показать один приём. Ты постоянно теряешь равновесие после блока. Попробуем вместе.

Я подхожу ближе.

Джеф терпеливо объясняет, как переносить вес, как держать баланс, как двигаться в паре. Чтобы показать, он кладёт ладони мне на плечи и легко поворачивает корпус — без усилия, будто моё тело почти ничего не весит. Его прикосновения заставляют мышцы моментально напрячься, дыхание сбивается, и я замираю.

— Расслабься, — тихо говорит он, делая шаг ближе. — Просто повторяй за мной.

Я стараюсь, но тело будто противится. Я делаю движение — и снова теряю равновесие. Он успевает подхватить меня за талию, удерживая и не давая упасть.

— Спокойно. Всё под контролем, — его голос низкий, ровный, почти шепот. Он осторожно, но уверенно поворачивает меня в сторону, направляя корпус. — Видишь, как легко я тебя вывожу из равновесия? Потому что ты не держишь центр. Всё болтается, корпус отдельно от ног. В самообороне это фатально. Если ты не управляешь телом — им управляют за тебя.

Я резко выпрямляюсь, вырываясь из его рук. В груди стучит паника, дыхание короткое.

— Не надо! — срывается у меня, прежде чем я успеваю остановить себя.

Он замирает. Несколько секунд стоит молча, внимательно глядя, мне прямо в глаза.

— Я не собирался… — начинает он, но замолкает. Потом тихо, спокойно: — Послушай. Я понимаю. Если ты здесь — значит, кто-то когда-то причинил тебе боль. Когда я прикасаюсь к тебе — это не про мужчину и женщину. Это про тренера и ученицу. Про человека, который хочет, чтобы ты могла защитить себя, если однажды всё снова пойдёт не так. Без доверия у нас ничего не получится.

Я опускаю взгляд, чувствуя, как сжимается горло.

— Просто… иногда мне сложно, — выдыхаю я.

— Знаю, — отвечает он. — Но со временем ты начнёшь доверять. Хотя бы себе. Сейчас ты делаешь движения, но в глазах пустота — будто не понимаешь, зачем. Всё начинается здесь, — он слегка стучит указательным пальцем по виску. — А уже потом работает тело. Если в голове хаос — в момент опасности ты растеряешься. Поэтому главное — сохранять холодный ум. Всё остальное приложится. А я помогу. Хорошо?

Я колеблюсь, но всё же киваю.

— Сейчас я подойду и покажу, как должен быть развёрнут таз. Из-за этого ты теряешь устойчивость. — Я могу? — спокойно спрашивает он, не отводя взгляда.

Я молчу, просто смотрю на него, пока в голове звенит, не давая собраться с мыслями.

— Долго будем играть в гляделки? — усмехается он.

— Хорошо, — киваю.

Джеф подходит ближе и мягко разворачивает мои плечи и корпус, выстраивая стойку. Всё внутри снова замирает, но я заставляю себя считать — от одного до десяти и обратно.

Он корректирует поворот таза, я делаю шаг, снова повторяю выпад — и впервые чувствую, что тело слушается.

— Вот, — кивает он. — Теперь ты двигаешься, а не сопротивляешься.

Я делаю ещё несколько выпадов — на этот раз уверенно. Считаю в голове, как он учил: на «раз» — вдох, на «два» — выдох. Тело постепенно слушается, движения становятся чётче, устойчивее.

— Отлично, Адель. Вот так, — хвалит Джеф. — Контроль держи, не теряй ось. Умница.

Я повторяю комбинацию снова: шаг, поворот корпуса, блок — и на этот раз стойка остаётся устойчивой, я не теряю равновесие.

— Есть! — вырывается у меня.

Джеф улыбается и, довольный, поднимает руку, предлагая отбить «пять». Но прежде чем успеваю сообразить, я по какому-то импульсу обнимаю его — коротко, почти неловко, но от чистого облегчения.

Он замирает на долю секунды, но затем тихо смеётся, слегка касаясь моей спины в ответ.

— Ты очень способная, Адель, — говорит он мягко. — И я уверен, тебе всё по плечу. Только чуть больше веры… в себя.

Глава 20

Тренировки возвращают мне вкус к жизни, а вечерние пробежки — возможность падать в кровать без сил и отключаться до первого ночного кошмара. Но я уже привыкла к ним: они будто мои старые знакомые, не друзья, но и не враги.

Ночами я просыпаюсь, встаю и на ощупь бреду на кухню, шлёпая босыми ногами по холодному кафелю. Наливаю воду, делаю глоток и молча смотрю в окно на город — чёрный и такой спокойный. Его окна светятся редкими огоньками, и в этой тишине всё кажется чуть более честным, чем днём. Иногда я слышу, как Ана крадётся по коридору, стараясь не шуметь — возвращается за полночь, думая, что я не замечаю. Иногда — женский смех с соседней комнаты, слишком знакомый. Они прячутся, как когда-то прятались мы с Майклом, будто дети.

Сегодня ночью, когда я снова вышла на кухню, сквозь приоткрытое окно ворвался прохладный ветер. Он пах дождём. Весна была близко.

Свежий воздух, словно дурман, закружил мне голову. Тело задрожало в ознобе — то ли от холода, то ли от чего-то другого, в чём я не хотела и не собиралась разбираться. Но память, упрямая как ослица, снова вытаскивает образы.

Майкл тянет меня к себе, греет мои холодные ступни, а я, смеясь, прячу их между его ног. Он не сопротивляется — только сильнее обнимает, вжимая в себя, и я растворяюсь в его поцелуях, в знакомых прикосновениях, от которых кожа будто загорается изнутри.

Я ненавижу эти воспоминания — и всё же держусь за них, как за единственное доказательство того, что всё это действительно было.

Они вросли в меня, как заноза под кожей, как запах, который не выветривается, сколько ни мой руки.

Иногда мне кажется, что забывать — это редкий дар. Способность выжечь прошлое дочиста, без остатка, чтобы не пахло им ни утро, ни кофе, ни чужая рубашка. Но я не умею. Всё, что связано с ним, живёт во мне, как дым — въедается в кожу, в мысли, в сон.

Я злюсь на себя за то, что всё ещё помню. И всё равно не хочу забывать.

Наверное, именно в этом и есть наказание — когда любовь превращается в боль, но ты сам не позволяешь ей исчезнуть.

Когда наступает утро понедельника, я просыпаюсь от тупой боли в мышцах — последствие моего упрямства и чрезмерного усердия на тренировках. Но пусть лучше болит тело. Эта боль честная, осязаемая, она не ранит изнутри, а просто напоминает, что я живой человек. Лучше это, чем просыпаться среди ночи от колющего чувства в груди — того самого, что подкрадывается сквозь тревожный сон вместе с первыми лучами рассвета.

Появившись в офисе, я устало плетусь к лифту. Бёдра подрагивают при каждом шаге, мышцы будто протестуют против любого движения.

Когда приходит время утреннего собрания, я машинально проверяю почту, уверенная, что его, наверное, отменили. Но письма — нет. Странно. Кейт так и не зашла ко мне — ни привычного стука в дверь, ни её бодрого: «Ну что, готова?»

Дурное предчувствие — упрямое, почти безошибочное — поднимается из глубины и расползается под рёбрами холодным комом.

Зайдя в лифт, я встречаюсь взглядом с двумя молодыми девушками из соседнего отдела — одинаковые серые костюмы, строгие пучки, усталые глаза. Они коротко кивают мне и тут же замолкают, потупив взгляд в пол, резко обрывая разговор, стоило мне лишь появиться в кабине.

Тишина быстро становится звенящей — такой плотной, что кажется, я слышу, как где-то над головой натужно скрипят тросы, тянущие лифт вверх.

Когда двери распахиваются, в нос сразу же ударяет густой запах кофе, вперемешку с сыростью. За широкими окнами вдоль узкого коридора нависло грозовое небо — оно будто втянуло весь дневной свет, и теперь белые стены тонут в сероватой, тусклой дымке. Конференц-зал кажется особенно холодным и пустым. Искусственный свет делает лица людей плоскими, как на старой фотографии. Никто не говорит, никто не смотрит на меня.

Я машинально окидываю взглядом стол: Кейт — на месте, мистер Хит, Таиса нервно листает файлы в папке и Тео. Но ни Майкла, ни Джастина, ни Кайли. Их стулья пусты.

В груди поднимается лёгкая тошнота — воображение услужливо подбрасывает образы Майкла и Кайли, которых я меньше всего хочу видеть.

— Привет, — шепчу я, садясь рядом с Кейт.

Она даже не поднимает головы. Только коротко кивает, делая пометки в блокноте, где между строчек привычно появляются её крошечные зарисовки.

— Ты как? — шепчу я, наклоняясь к Кейт. Она не реагирует. — Кейт? — зову чуть громче.

Она поднимает на меня взгляд — мутный, рассеянный, будто видит впервые. В её глазах — ни привычной живости, ни даже тени узнавания. Только усталость — плотная, как затянутое серое небо за окном.

— Ну что, начнём? — раздаётся голос мистера Хита.

Кейт медленно поворачивает голову так и не дав ответа, глядя на него тем же пустым взглядом, и больше не шевелится.

Первые десять минут я почти не слышу, о чём говорит мистер Хит. Слова проходят мимо, не оставляя следа. Всё моё внимание приковано к подруге — к тому, как она сидит, выпрямив спину, но будто провалившись внутрь себя. Что-то изменилось, но я не понимаю, что именно.

Встреча проходит на удивление спокойно. Ни колких замечаний, ни ехидных смешков, ни уже привычного напряжения.

Как только мистер Хит объявляет конец совещания, Кейт, не теряя ни секунды, сгребает свой блокнот с записями и почти бегом вылетает из зала, не сказав мне ни слова.

Я выхожу следом и догоняю её лишь у кабинета. Она не оборачивается — идёт стремительно по коридору, выгибая свои длинные ноги и удивительно правильно выставляя их «ёлочкой» при каждом шаге.

— Кейт! — зову резко я.

Она дёргано оборачивается, бросая на меня взгляд — короткий, скользящий, словно говоря:

а, это ты.

Затем вкрадчиво оглядывает коридор, но, ни за что не зацепившись, вновь устало смотрит на меня, молча сканируя — так, словно мы и вовсе не знакомы.

— Что происходит? — спрашиваю я, нахмурившись.

— В каком смысле? — отзывается она, нарочито делая вид, будто не понимает, о чём я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не нужно так, — выдыхаю я, беспомощно разводя руками.

— Так — это как?

— Делать вид, что всё нормально. И удивляться, что я задаю вопросы.

Кейт тихо качает головой — не спорит, но и не соглашается.

— Мы можем поговорить?

— Тебе понадобилась неделя, чтобы задать мне этот вопрос, — произносит она ровно, не глядя в мою сторону. Голос спокойный, без дрожи, без заикания, и именно это пугает больше всего. Это не обида, а чистое разочарование.

— Я звонила тебе, — торопливо говорю я. — После третьего раза решила подождать. Подумала, может, тебе нужно время. Я просто …

— Ты, Адель, удивительный человек, — произносит Кейт тихо, без злости, но с тем особым спокойствием, в котором слышится усталость на глубоком выдохе. — Ты не навязываешься, не требуешь, всегда сама по себе. Из-за этого к тебе тянет — как к огню. Но стоит подойти ближе, и на голову выливается весь тот ушат дерьма, что тебя окружает.

Она едва заметно качает головой — не сердито, а будто разочарованно, словно только сейчас поняла, как была глупа.

— Кейт, я правда не понимаю, о чём ты говоришь. Совсем ни черта не понимаю, — выдыхаю я, растерянно глядя на неё.

Руки сами поднимаются в беспомощном жесте, ноги будто подламываются, и единственное, чего я хочу — провалиться сквозь землю.

— Я что-то сделала? Обидела тебя? — спрашиваю я, не узнавая свой голос.

Пробегаю взглядом по её лицу — и вдруг замечаю то, чего раньше не видела. Кейт без косметики. Совсем. Ни намёка на тушь, ни следа тонального крема. Это не похоже на неё.

— Прошу, давай поговорим, — я делаю шаг ближе. — Я не знаю, что не так, но если это из-за меня — я обещаю всё исправить. Ты мне дорога, Кейт. Правда. Даже если я не умею это показывать, как ты того заслуживаешь.

Она смотрит на меня выжидающе, будто внутри у неё идёт тихая борьба.

— Не здесь, — произносит Кейт после долгой паузы, и, приоткрыв дверь, приглашает меня войти.

Я делаю неуверенный шаг внутрь, внезапно осознавая, что никогда прежде не была в её кабинете.

Всегда было наоборот — Кейт приходила ко мне: приносила кофе, спрашивала, как я. А я… я только брала.

Теперь, стоя здесь, среди лёгкого запаха цитрусов и свежести, я ощущаю себя самой худшей подругой на свете.

Комната, как и всё в жизни Кейт, безупречно аккуратна — почти стерильна.

Стены выкрашены в тот же безликий серо-бежевый цвет, что и в моём кабинете, но здесь взгляд цепляется за детали — чёрно-белые фотографии города в тонких рамах, развешенные с какой-то точной, почти математической симметрией.

Правая стена полностью занята шкафом с открытыми полками: книги выстроены по цвету и теме, разделённые яркими стикерами.

От одного взгляда на этот порядок по телу расползается странное умиротворение — у Кейт всё не так, как у меня. Она не живёт в хаосе. А я, кажется, втянула её в свой.

От разочарования в себе я поджимаю губы, пытаясь не выдать нахлынувшее чувство вины.

И вдруг замечаю на столе небольшое фото, прикрытое стеклом. На нём — мы втроём: Кейт, я и Джорджи. Единственное фото на её столе.

Грудь моментально сжимает, дыхание сбивается — так сильно, что мне на секунду кажется, будто я задохнусь.

— Кейт, прости… — начинаю я, но она поднимает руку, не давая договорить.

Затем она как-то растерянно подходит к небольшой тумбочке у стены, и на лице появляется странное, трудно читаемое выражение — будто она не уверена, стоит ли продолжать этот разговор.

Медленно, растягивая секунды до бесконечности, Кейт тянется к прозрачному кувшину, наливает себе воду и делает небольшой глоток, не поднимая на меня взгляда.

Потом, с чуть слышным стуком ставит гранёный стакан на деревянную столешницу — так, словно этим движением подводит черту под своими мыслями, — и только тогда поднимает глаза.

— Меня хотят уволить, — произносит спокойно, почти без эмоций.

Я замираю.

— Что? — выдыхаю почти беззвучно. — Почему?

— Если вкратце — из-за тебя, — отрезает она.

Эти слова будто взрываются внутри. На мгновение я теряю слух — в ушах звенит так сильно, что кажется, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Я машинально качаю головой, пытаясь прийти в себя, но уверенный, твёрдый взгляд Кейт не оставляет места для сомнений — она говорит серьёзно.

— Я… я что-то сделала не так? — слова срываются, комкаются. — Прости. Чёрт, прости, Кейт, если я виновата… Я готова всё исправить, пусть увольняют меня, только не тебя.

— Нет, — перебивает она. — Дело не в этом.

Она не отвечает. Слабый стук ногтя о грань стакана звучит неровно, прерывисто, будто взвешивая: стоит ли продолжать дальше или лучше промолчать.

Потом, с лёгкой тенью презрения в голосе, она наконец произносит:

— Майкл уволил Джастина.

Я моргаю, не сразу понимая смысл.

— Что? Когда? — спрашиваю я, всё ещё не укладывая в голове, какое это имеет отношение ко мне.

— После совещания в прошлый понедельник, с заказчиком по театру, — Кейт медленно поднимает глаза. — Минут через десять после того, как все разошлись, его вызвали. И уволили. Без объяснений. Без выходного пособия. Просто потому что Майкл так захотел.

Она замолкает, и в этой внезапной тишине отчётливо слышно, как дождь начинает барабанить по оконному стеклу.

— Кейт, при чём здесь я? — наконец выдыхаю. — Я бы никогда не попросила Майкла сделать подобное, ты ведь знаешь…

Но Кейт перебивает меня, не повышая тона, просто игнорируя мои слова:

— Он собирался уволить и Таису, и Тео. Всех. Кроме Кайли.

Я замираю. Несмотря на всё напряжение, именно эти последние слова звучат на повторе в голове громче всего.

Всех, кроме Кайли.

Воздух мгновенно густеет, дыхание перехватывает, и мне хочется закричать, но получается лишь судорожно вдохнуть, чувствуя, как гул дождя становится почти невыносимым.

Кейт делает глоток воды и продолжает:

— Джастину теперь не найти работу. Майкл поговорил с кем нужно — двери для него закрыты.

Она улыбается уголком губ — горько, устало. Без макияжа её лицо кажется почти детским, таким беззащитным в своей простоте, если бы не глаза — в них застывает прожигающее, холодное разочарование.

— И, как ты понимаешь, Джастин не из тех, кто проглатывает обиды.

Она делает шаг к окну, кладёт ладони на подоконник.

— Он забрал часть наших клиентов. Семь компаний. — качает головой, будто не верит собственным словам. — Семь, Адель, — говорит она, уже громче, резко поворачиваясь ко мне. — И все они работали с ним и ушли за ним.

Я не двигаюсь, только смотрю на неё, чувствуя, как по телу медленно расползается покалывающее онемение — от кончиков пальцев до ступней. Ноги подгибаются, и, чтобы не упасть, я делаю шаг вперёд и хватаюсь за край стола, стараясь удержать равновесие.

— Мистер Хит, разумеется, считает, что виновата я. Руководитель, мол, должен держать людей. Должен знать, что происходит в отделе. — Голос Кейт становится ниже, чуть глуховат, но в нём появляется новая интонация — стервозная, колкая, непривычная. — А я, видишь ли, не удержала атмосферу. Не проконтролировала.

Она усмехается — не со злостью, а как человек, который вдруг понял, насколько абсурдна вся эта ситуация. Улыбка выходит короткой, сухой, почти болезненной, будто она смеётся над собственным бессилием.

— После всех этих лет. После ночей без сна. После всего, что я сделала для этой компании.

Кейт отшатывается и медленно идёт к небольшому дивану у стены. Движения её тяжёлые, будто в теле больше нет сил сопротивляться. Она опускается в мягкие подушки, словно сдаваясь, и на несколько секунд закрывает лицо ладонями. Пальцы устало потирают виски, затем замирают. Когда она наконец поднимает взгляд, в её глазах — нет злость, нет обида, а что-то похожее на опустошение, как будто всё, что можно было сказать, уже сказано, а сил злиться больше нет.

— Я ведь просила его, — голос хриплый, усталый. — Умоляла не устраивать цирк. Объясняла, что держала их не потому, что они были незаменимы. А потому, что у каждого свои связи. Эти клиенты были с ними ещё до меня.

Ненадолго повисает пауза.

— А теперь всё, — произносит она тихо, глухо, как будто ставит точку. — Конец. Вы играете в свою любовь, а я в итоге теряю всё, ради чего столько лет старалась.

Я стою посреди её идеально выверенного кабинета — чистого, упорядоченного, как сама Кейт, — и чувствую, как всё вокруг будто растворяется. Пространство теряет форму, воздух становится вязким.

Она не смотрит на меня, но мне и не нужно — я знаю: да, всё это из-за меня.

— Лучше бы он уволил Кайли, — выплёвывает Кейт. — От неё толку всё равно никакого. Она таскается на эти свои допросы, мешает работе, но нет — он ей ещё и адвоката выделил. — Она коротко смеётся. — Я вообще не понимаю, во что вы с ним играете.

Я молчу, переваривая каждое слово, будто пытаюсь уловить смысл, который не укладывается в голове.

— Что… он сделал? — наконец выдыхаю я.

Кейт поднимает взгляд.

— Это всё, что тебя интересует, Адель? — произносит она медленно, глядя прямо на меня.

— Я сейчас же поговорю с ним. Это бред, это какой-то бред, — я качаю головой, не веря услышанному. — Он не может…

— Может, — перебивает Кейт, резко, с глухим надрывом в голосе. — Может и делает. А Мистер Хит только тявкает, поддакивая, как собачонка. — Она сжимает стакан в руке так, что костяшки белеют. — Нужно было ещё тогда, после нападения на яхте, подать на него жалобу. Но я — дура — закрыла глаза. А теперь, оказывается, я “некомпетентна как руководитель”. Чертов ублюдок.

— Кейт, я всё решу, — перебиваю я, чувствуя, как дрожит голос. — Обещаю. Я уйду, но не позволю тебя уволить.

— Ну-ну, попробуй, — она усмехается коротко и безжизненно. — Он пригрозил всем. Если ты узнаешь, — понижает голос, — он сделает всё, чтобы мы не нашли работу ни в одной компании этого города.

Я задыхаюсь, в горле першит, и я кашляю, пытаясь проглотить воздух.

— Что… что он сказал? — шепчу едва слышно.

Кейт долго молчит, потом устало садится глубже в диван.

— Адель, я не хочу всё сваливать на тебя. Как бы я ни злилась, я… — она тяжело выдыхает. — Я люблю тебя. Ты ведь знаешь. Ты — моя семья. Но я просто не в себе. Я потеряла всё, на что ставила. У меня нет семьи, нет детей. Была работа — единственное, что держало. И теперь я осталась ни с чем.

Я подхожу ближе и опускаюсь перед ней на колени, обхватывая её руки.

— Я понимаю, — говорю тихо. — Ты права. Это моя вина. Я привела к этому. Но я всё исправлю. Я обещаю. Ты — тоже моя семья. А он…

Кейт смотрит с той самой доброй насмешкой, в которой больше жалости, чем иронии, — как будто не понимает, как я могу всё ещё верить в это.

— Адель, ты ведь любишь его, — произносит она мягко, но без тени сочувствия. — И, как бы странно он себя ни вёл, он любит тебя. Только вы оба — как дети, которые играют со спичками и удивляются, что вокруг всё горит. Вы разрушаете всё, до чего дотрагиваетесь.

Меня передёргивает от отвращения.

Не знаю, что мной движет — злость, обида или просто усталость — но ноги сами несут к двери.

— Адель, не делай ничего, о чём потом пожалеешь! — окликает Кейт.

Я резко оборачиваюсь.

— Я и так уже о многом жалею. Какая разница, если появится ещё один повод? — бросаю я, прежде чем дверь с глухим щелчком захлопывается за спиной.

Глава 21

Я выбегаю на этаж, где находится кабинет Майкла — точнее, малый конференц-зал, который он превратил в свой личный офис.

Секретарша не успевает даже поднять голову, как я проношу́сь мимо. Только за спиной звучит её сбивчивое:

— Мисс Эванс, подождите…

Но мне плевать.

Рывком распахиваю дверь — она вылетает из моей руки и с оглушительным грохотом ударяется о стену. Звук разносится по кабинету и коридору гулким эхом.

Майкл поднимает голову. Его реакция мгновенна — он вскакивает с кресла, бумаги из его рук рассыпаются по столу и падают на пол, белыми пятнами ложась на серый ковролин. Его лицо меняется прямо на глазах: от удивления — к настороженности, от настороженности — к ледяной собранности.

Его поза — прямая, плечи напряжены, ладони чуть сжаты. Он делает шаг вперёд, едва заметно, будто хочет перехватить инициативу, но останавливается, давая мне возможность первой заговорить.

Я стою в дверях, всё ещё тяжело дыша от бега, и чувствую, как кровь пульсирует в висках. В груди колотится сердце — не от страха, а от ярости. В нос бьёт запах кофе и бумаги, смешанный с лёгким ароматом его духов. Я морщу нос, раздражённая тем, что тело будто предаёт меня — стоит лишь вдохнуть эти знакомые нотки, и злость начинает оседать, расползаясь под кожей тёплой волной.

Проклятье!

Но я не позволяю себе расслабиться. Пальцы сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Я задерживаю дыхание, заставляя себя удержаться на плаву, вернуть ту ярость, с которой пришла.

— Мистер Бэдфорд, я пыталась… — торопливо начинает секретарша, но он, даже не повернув головы, произносит с ледяным спокойствием:

— Всё в порядке, Джулия.

Щёлкает дверь. Всё вокруг будто растворяется, остаётся лишь он — стоящий напротив, спокойный, слишком уверенный в себе. Мы застываем в этой комнате, где холодный свет из панорамных окон режет пространство пополам. Полосы света падают на его плечи, делая лицо резче, глаза — темнее.

— Какого чёрта ты творишь?! — слова вырываются из меня громче, чем я хотела бы. — С чего ты решил, что имеешь право так поступать?!

Майкл выдыхает, на секунду прикрывает глаза, затем медленно трет переносицу и выпрямляется. Его взгляд неторопливо скользит по мне снизу вверх, поднимаясь к лицу.

— О чём ты? — произносит он с нарочитой небрежностью.

— Не притворяйся! — я делаю шаг вперёд, каблуки глухо стучат по полу. — Зачем ты уволил Джастина? Зачем влепил выговор Таисе и Тео? Зачем угрожал Кейт?

В глазах — усталость и раздражение, но ни капли раскаяния.

— Ах, об этом… — произносит наконец он, чуть наклонив голову. — Потому что они некомпетентные работники.

Я концентрируюсь на том, как ногти впиваются в ладони — боль помогает не потерять самообладание.

— И ты хочешь сказать, что это никак не связано со мной?

— Что ты хочешь услышать? — спрашивает он тихо, с ленивым интересом, будто устал от разговора, которого я ещё даже не начала.

— Правду, чёрт возьми. — Голос срывается.

Он усмехается — сухо.

— О, ты наконец-то готова слушать?

— Я хочу знать, зачем ты уволил Джастина!

— Я тебе уже сказал, — отвечает он спокойно, почти холодно, даже слишком. В его лице нет ни раздражения, ни сожаления — только это ледяное равновесие, которое сводит с ума.

— И всё же… — я выдыхаю, сдерживая себя.

Он поднимает на меня взгляд, медленно, будто обдумывая, стоит ли вообще продолжать.

— Это решать только мне, — произносит он наконец — без эмоций, ровно, с таким спокойствием, что хочется швырнуть в него чем угодно, лишь бы стереть с его лица эту невыносимую уверенность.

— Ммм, вот оно как… — в голосе проскальзывает сарказм.

— Адель, чего ты от меня хочешь? Не притворяйся, будто тебя удивляет то, что я сделал. Я уже сказал: что бы между нами ни происходило, я буду защищать тебя. Даже если ты продолжаешь отталкивать меня.

— Правда? — я прищуриваюсь, делая несколько шагов к нему. — От всех будешь защищать?

Он смотрит прямо, уверенно, не мигая:

— От всех. Без исключения.

— Ага… — я киваю медленно, чувствуя, как гнев набирает обороты, словно волна перед ударом. — Кайли тоже получила выговор?

На мгновение его лицо меняется: челюсть сжимается, мышцы под кожей будто застывают. Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние. Его взгляд бегает по моему лицу, будто он хочет что-то сказать, но не решается. Я не даю ему времени.

— Как ты посмел угрожать Кейт? Как ты мог? — шиплю я. — Она — моя семья. Ты так «защищаешь» меня? Её уволят, а для неё работа — это всё!

Он сжимает челюсть, глаза становятся вновь холодными.

— Я не позволю её уволить, — выдыхает он, и в его голосе слышна железная уверенность.

— Мы для тебя что, безвольные марионетки? — выплёвываю я, не скрывая презрения.

Он молчит, не отвечает на мою колкость, но затем тяжело выдыхает, словно решаясь, и делает ещё один шаг ко мне. Расстояние между нами сокращается до минимума — до того предела, когда воздух перестаёт существовать.

Я чувствую его запах — свежий, как утренний воздух после дождя: мята и горький шоколад. Этот аромат всегда выбивал меня из равновесия — будто его присутствие растворялось в коже.

Сейчас же он действует, как яд — прохладой обжигает лёгкие, медленно расползается по телу, вызывая дрожь. Мурашки пробегают по позвоночнику, и мне приходится сжать пальцы в кулаки, чтобы не выдать, насколько сильно он всё ещё на меня влияет.

— Я понимаю, что тебе больно и ты злишься, — говорит он наконец, и голос его становится неожиданно мягким. — Но я пытаюсь сделать всё, чтобы ты снова начала мне верить. Чтобы убрать всё, что может тебе навредить. — Он произносит это медленно, с подчеркнутым спокойствием, как будто объясняет очевидное, как будто я — ребёнок, не способный уловить смысл простых вещей.

Я горько усмехаюсь:

— Ты правда думаешь, что это поможет? Ты сейчас мне мишень нарисовал на лбу. Моя подруга винит меня, коллеги… я теперь просто белая ворона. И уже никогда не восстановлю уважения к себе. Всё, что было раньше — я могла хоть как-то оправдать, хотя бы перед собой. Я знала, что их мнение обо мне ошибочно, и верила, что однажды они поймут. Но ты… ты своим поступком просто обесценил всё, что я выстраивала. — Голос срывается. — Да что с тобой, Майкл? Я хоть немного знала тебя?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я дышу тяжело, почти захлёбываясь воздухом, стараясь не расплакаться.

— Это ты делаешь меня таким, Адель. Всё время отталкивая. Я знаю, кто я есть, и я принимаю себя. А вот ты… ты не умеешь принимать людей такими, какие они есть. Пора бы уже научиться.

— Так какого чёрта тогда ты всё это устраиваешь? Если я такая ужасная — отстань, живи своей жизнью!

— Не могу! — срывается он. Голос хриплый, надломленный. — Как бы ни пытался — не могу!

Мы стоим напротив друг друга, дышим тяжело, будто после драки.

— Ты понимаешь, что теперь мне здесь просто нет места? — наконец выдавливаю. — У меня не осталось сил ещё и с этим сражаться. Всё, что я строила, — ты перечеркнул одним решением.

Он становится впритык ко мне. В его голосе появляется что-то почти умоляющее:

— Позволь мне делать это за тебя. Я выдержу, за нас двоих… троих. Просто дай мне шанс. Я не отрицаю: я могу быть отвратительным. Но рядом с тобой я другой. Мы с тобой… — он делает паузу, ищет слова, от которых меня заранее тошнит, — созданы друг для друга. И да, мне приходится повторять это, пока ты не услышишь. Но я буду. И буду делать всё, чтобы ты поверила — не словам, — он едва заметно кивает в сторону двери, будто там остались все чужие мнения, — а поступкам.

Я хмыкаю, прищуриваясь:

— Созданы друг для друга? Это ты решил до того, как помог Кайли с адвокатом, или после?

Майкл моментально меняется в лице. В его взгляде вспыхивает не просто злость — настоящий шторм, темный и безжалостный. Его челюсть напрягается, и, кажется, я слышу, как под натиском сдерживаемой ярости скрипят зубы.

— Это ты будешь читать мне нотации? — голос низкий, хриплый, с отголоском ярости, будто гудение раскатистого грома перед грозой. Он делает шаг вперёд, и между нами остаётся всего несколько сантиметров — воздух дрожит от напряжения. — После того, что сделала ты?.. — он буквально швыряет слова мне в лицо, почти рычит.

Я отступаю на полшага, сердце стучит в висках, и всё внутри сжимается.

— Я… я ничего не делала, — выдыхаю я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Ничего не делала? — его голос срывается, пропитанный ядом сарказма. — Правда?.. — Он криво усмехается и, откинув голову, медленно качает ею, будто не верит, что вообще это слышит. — То есть это я, оказывается, предложил тебе «заняться любовью»? — Его пальцы в воздухе делают язвительные кавычки, каждый жест — как плевок. — А потом, значит, это я позвонил другой и признался ей в любви, едва за тобой захлопнулась дверь? — шипит он, голос с каждым словом всё ниже, всё глуше. — Настолько спешил, что даже не дал тебе уйти по-человечески.

Майкл смотрит с тем же упрямым, настойчивым выражением, будто уверен: я вот-вот признаю свое предательство.

— Но даже после, — продолжает он, — я не позволил этому разрушить то, что чувствую к тебе. Я позволяю тебе злиться. Позволяю ненавидеть меня. Топтаться по мне снова и снова, зная, что виноват…

Он замирает, на секунду опуская взгляд, а затем резко поднимает глаза.

— Но ты не видишь этого! — выкрикивает он. — Не хочешь видеть.

Во мне вскипает возмущение — горячее, как лава.

— Я свободный человек! — выкрикиваю я, отбрасывая страх. — Я могу спать с кем захочу, называть это как захочу, и любить тех, кто этого заслуживает!

Его глаза прищуриваются, уголки губ поднимаются в почти звериной усмешке — будто моя ярость только подлила масла в огонь. Он приближается ещё ближе, так что я чувствую жар его тела.

— А он знает?.. — шипит он мне в лицо. — Знает, что за несколько часов до того, как ты прошептала ему «люблю», ты трахалась со мной?

Я не успеваю сказать ни слова. Его рука резко обхватывает мою талию, рывком притягивая к себе. И прежде чем я успеваю отреагировать, его губы впиваются в мои — грубо, требовательно, с отчаянием человека, который борется не за любовь, а за власть над тем, что уже давно потерял.

Я упираюсь ладонями ему в грудь, пытаюсь оттолкнуть, но его пальцы крепко сжимают мою талию — не грубо, но настойчиво, не оставляя ни шанса вырваться.

Моё сопротивление длится всего несколько секунд. Оно тает, как тонкий лёд под солнцем: сначала в руках, потом в коленях, а после — в голове. Тело поневоле поддаётся — не потому что простило, а потому что устало бороться.

Я чувствую, как он притягивает меня ближе, и губы сами собой раскрываются, впуская его — без разрешения, без слов, просто потому что так знакомо. Мгновение — и я уже не в силах сопротивляться. В этом прикосновении нет нежности, как нет и ярости — есть нечто третье, обволакивающее, почти одурманивающее.

Его губы тёплые, но непривычно жёсткие, но в этом жесте есть отчаяние, сжатая боль, которой он не даёт выйти наружу. Я ощущаю вкус его дыхания — мята и что-то горькое, почти металлическое. Может, это злость. Или сожаление. Может, и то, и другое. Его пальцы цепко лежат у меня на спине, и я чувствую, как напряжены его руки. Он не просто держит меня — он будто боится, что я снова исчезну.

Я тону. Не в нём — в этом ощущении. В хрупком моменте между прошлым и настоящим, где всё ещё можно поверить, что время не прошло, что всё можно вернуть.

И всё же я остаюсь. В боли, которая так и не утихла. В желании, которое не выгорело. В тяге, от которой не избавилась. И в осознании того, что, возможно, именно эта любовь — и есть моя самая страшная слабость.

Но как только под закрытыми веками вспыхивает её лицо — Кайли — холод пробегает по спине. Образ, который я отчаянно старалась вытеснить, возвращается с яркостью вспышки.

Всё, что только что происходило между нами, рушится. Как будто внутри меня кто-то дёрнул рычаг экстренного торможения. Я резко отталкиваю Майкла — грубо, отчаянно, будто его прикосновения могли обжечь кожу и оставить на ней новые, незаживающие шрамы. Он не сразу отпускает, но, почувствовав моё сопротивление, резко отстраняется — так, что я на долю секунды остаюсь прижатой к его напряжённому, как камень, торсу. Поцелуй обрывается. Его дыхание сбито, грудь ходит ходуном, а глаза… глаза становятся другими.

То, что ещё недавно светилось в них, гаснет, поглощается бурей. Светлая голубизна мутнеет, темнеет, будто кто-то влил в зрачки чернила — и теперь в этих омутах только обида, только мрачное, обжигающее разочарование.

— Отпусти меня, — хриплю я. Голос звучит, даже для меня самой неожиданно твёрдо. Я больше не могу выносить этой близости, этого жара, который секунду назад казался спасительным… а теперь — предательски опасным.

Я снова толкаю его — сильнее, решительнее. Его пальцы беспомощно соскальзывают с моей талии. И я выбегаю из кабинета, почти спотыкаясь — о дверной порог и собственную решимость.

Я иду быстро, почти бегу по коридору, не поднимая взгляда. Секретарша что-то говорит мне в след — я не различаю. Внутри всё гудит, как сломанный орган: низкий гул, в котором тонут шаги, дыхание, собственные мысли. Сердце колотится так сильно, что, кажется, рвёт грудную клетку изнутри. Я хочу закричать, разрыдаться — но не могу.

Как я могла снова позволить этому случиться? После всего.

Я врываюсь в свой кабинет и захлопываю за собой дверь. Почти. В последний миг она резко дёргается в обратную сторону — чья-то рука тянет её, не давая мне закрыть. Я отшатываюсь, чуть не падаю, но каким-то чудом удерживаюсь на ногах.

Майкл стоит в дверях. В этом чертовски красивом синем костюме, который сидит на нём безупречно. Его глаза мечутся по моему лицу, он мотает головой — медленно, нервно, словно не в силах поверить, что всё это происходит на самом деле.

— Что ты делаешь? Выйди отсюда! — выкрикиваю я, голос срывается. Паника сминает меня изнутри, страх перемешивается с желанием, а желание — с болью. Пальцы сжимаются в кулаки — будто тело на инстинктах готовится защищаться.

— Нет, — отвечает он, тихо, но со стальной уверенностью в голосе.

— Вышел вон! — кричу я уже в полную силу, не заботясь ни о том, кто может услышать, ни о том, как это выглядит.

— Нет, — повторяет он. Но голос уже другой — менее резкий, почти мягкий. Его глаза застывают на моих губах, а затем шее.

— Что тебе нужно? Я не хочу разговаривать с тобой! — я будто теряю над собой контроль. Грудь ходит ходуном, в висках пульсирует гнев, в горле першит от эмоций.

— Ты знаешь, что мне нужно! — каждое слово вырывается из него, будто сквозь сопротивление, будто он борется не со мной, а с самим собой.

— И что же это? — я выдыхаю сквозь зубы. — Что тебе ещё от меня нужно, Майкл?

— Ты, — произносит он. Просто. Почти шепотом. Но в этом «ты» — столько сдержанного отчаяния, столько боли, что от этих двух букв по спине пробегает дрожь.

— И я должна в это поверить? — срываюсь я, ярость мгновенно поднимается изнутри, как кипящая вода. — Господи, тебе не надоело врать? Себе, мне? Я всё это время смотрела на вас, на весь этот спектакль. Какая внезапная симпатия к девушке, которая разрушила мою работу, мою репутацию. Хотел позлить меня? Отлично. Получилось.

Я делаю шаг вперёд, голос чуть тише, но в нём — злость, сдерживаемая с таким трудом.

— Но ты… ты правда дал ей адвоката? — голос дрожит, и я почти не узнаю его. — После всего, что случилось? Только из-за неё меня обвинили в воровстве, унижали, оскорбляли. Я терпела, молчала, плакала по ночам, но всё равно терпела. А потом у меня отобрали проект, тот самый, над которым я работала месяц, каждую деталь выверяя до миллиметра. Мне плевать на конкурс — я потеряла то, что было для меня куда важнее. Я мечтала об этом проекте.

Кажется, я наконец готова признаться себе в том, о чём раньше не позволяла даже думать. Театр был важен для меня не ради амбиций, а из-за мамы. Я хотела сделать его для неё, как если бы это могло вернуть её.

Память мгновенно возвращает меня туда — в тот вечер перед постановкой. Она вела меня за руку по коридорам театра, где воздух пах краской, пылью и ветхим бархатом кулис. Свет пробивался сквозь высокие окна, ложился на пол длинными полосами. Мама шла медленно, и проводила ладонью по колоннам — нежно, будто по коже живого существа.

Она рассказывала, что каждая линия должна дышать, что архитектура — это не камень, а пульс. Что пространство обязано не просто удерживать зрителя, а вести его, уводить вглубь, туда, где начинается история. Её пальцы скользили по старой лепнине, по выщербленным орнаментам, и она говорила о том, как трещины и сколы — не изъяны, а следы жизни. Как золото на потолке хранит солнечный день, а линии сходятся в точке, будто само время склоняется перед красотой. Тогда я не понимала смысла её слов, но чувствовала: это — её мир. Мир, где она оставила для меня место.

Мне казалось, если я возьмусь за этот проект, она бы одобрила. Где-то глубоко внутри жила детская, почти наивная мысль: она бы гордилась мной. Хоть в чём-то я смогла бы стать дочерью, оправдавшей её надежды.

Но нет. Я потеряла его. И не потому, что ошиблась. Не из-за слабости, не из-за некомпетентности — в иных обстоятельствах я бы уже стояла перед своим личным трибуналом — обвинителем, судьёй и палачом в одном лице.

Но я виню её. Эту чёртову Кайли. А теперь — Майкла.

И от этой мысли что-то будто лопается внутри — тонкая, почти невидимая плёнка, удерживавшая всё вместе. И вот уже горечь, память, усталость — медленно разливаются изнутри, тягучие, как вино, просачивающееся сквозь тонкую трещину в стекле.

— И теперь… — я чувствую, как перехватывает горло, но заставляю себя продолжить, — теперь ты стоишь здесь и утверждаешь, что всё это — ради меня?

Я смотрю на него прямо, холодно.

— Ты сам-то слышишь, что говоришь?

— Не тебе мне читать лекции об уважении, — рычит в ответ Майкл. В его глазах — ярость, слепящая, хищная. Синие радужки вспыхивают янтарём, лицо покрывается багровыми пятнами, ноздри раздуваются, как у зверя, готового к нападению.

Я невольно отступаю, но страх длится не дольше удара сердца. Гнев вновь наполняет лёгкие, как кислород. И вот я уже снова делаю шаг вперёд — к нему, к этой ярости, к нашей общей боли.

И в это мгновение я становлюсь собой — той, которую ненавижу. Той, которую прячу под слоями рассудка и самоконтроля. Становлюсь женщиной, которая мстит. Безрассудной. Опасной.

Я уже не думаю, что говорю. Просто хочу, чтобы ему стало хоть немного так же больно, как было мне.

— Что ты представляешь перед сном? — голос мой срывается — обнажённый, как ток на рваном проводе. — Как он трахает меня? Как делает то, что ты не можешь?

Майкл застывает, будто от пощёчины. Лицо моментально наливается яростью, а я, едва уловив, что переступила грань, не останавливаюсь. Уже поздно. Я горю изнутри и, кажется, хочу сжечь нас обоих.

— Он делает это лучше. Гораздо лучше, — выдыхаю, отступая на шаг.

— Лучше меня? — хрипит он, будто каждое слово царапает ему горло. Пытается тщетно натянуть на себя маску безразличия, но она трескается на глазах. Кулаки уже сжаты так сильно, что суставы пальцев проступают бледными узелками, а кожа на костяшках кажется натянутой до предела. Его руки дрожат — не от страха, а от гнева, которую он с трудом удерживает, как зверя на цепи.

Он делает шаг вперёд, и тень от его фигуры накрывает меня. В его глазах — что-то дикое, необузданное. Челюсть ходит ходуном, будто он сдерживает крик, желваки выпирают, обостряя резкие линии скул.

— Куда лучше. — Я поднимаю на него взгляд, намеренно дерзко. — С тобой мне приходилось притворяться. С ним… с ним достаточно одного прикосновения.

— Не ври, — шипит Майкл, покачивая головой так, будто сам себе не верит. — Только я знаю, как ты любишь.

Он приближается, и я ощущаю, как воздух сгущается между нами. Его взгляд — как замкнутая дверь без ручки, как капкан, который вот-вот сработает.

— Мне не зачем врать, — выплёвываю я, хотя сердце уже бьётся в висках. — С ним мне не нужно играть. Он касается — и я теряю контроль.

Он стоит в каких-то двадцати сантиметрах от меня, и я чувствую, как напрягается каждый мускул в его теле — словно этот скрип разносится по кабинету.

— Чёрт! — вырывается из него грубо и громко, словно сорвавшийся крик, и в следующий момент его ладонь резко, но не жестоко ложится мне на щеку. Пальцы обжигающе горячие, и от этого прикосновения я замираю. — Ты этого добивалась? Хотела довести меня до предела? — в его голосе не только гнев, но и что-то обиженное, разочарованное, почти сломленное.

— Ничего я не добивалась! — выплёвываю я с яростью, которая едва прикрывает дрожь. — Ты мне не интересен! Мне вообще плевать на тебя! — рычу, стараясь сохранить твёрдость, но голос срывается, ломается.

Он усмехается — без капли веры в мои слова.

— Ты врёшь. — Его голос опускается до почти хриплого шепота. — Твоё тело тебя выдаёт.

Майкл делает шаг, забирая между нами последние миллиметры. Я чувствую, как его дыхание касается моей кожи, горячее, неровное. Он впивается в меня взглядом, не отводя глаз ни на секунду, и я замираю. Всё пространство будто сжимается в точку — между его грудью и моим бешено колотящимся сердцем.

Я не двигаюсь. Даже не дышу. И в этом адском напряжении, где слова больше не значат ничего, моё тело кричит одно: прикоснись ко мне. Я ненавижу себя за это, но каждой клеткой ощущаю, как тоскую по нему. Я стою — и выгораю изнутри.

— Тело ничего не решает! — выкрикиваю я, выпрямляя спину, будто это способ удержаться на поверхности. — Ты сам так говорил! Одно дело — трахаться телом, а другое — головой. — Я повторяю его же слова, почти выплёвывая их с отчаянием.

Майкл хмыкает.

— Я тебя хорошо обучил, — произносит он почти шепотом, наклоняясь ближе. Его голос бархатно обволакивает мои губы, а пальцы — тонкие, горячие, пугающе уверенные — легко касаются моего подбородка, как будто удерживают от падения… или наоборот, подталкивают к краю.

— Теперь иди и обучи Кайли! Она, кажется, обыскалась тебя, — шиплю я, пытаясь не выдать, что уже не стою на твёрдой земле. Я таю в его руках, даже если своей рациональной частью хочу оттолкнуть его.

— Ревнуешь? — усмехается Майкл, и в этой усмешке нет ничего лёгкого. Она глубокая, мрачная, тяжелая. Его вторая рука обхватывает мою шею, проводит пальцами вниз, вдоль ключиц, по груди, задевая набухший сосок сквозь тонкую ткань. Его движения медленные, уверенные. Ладонь скользит по животу и обвивает мою талию, прижимая к его телу, которое кажется каменным — и я чувствую каждый изгиб, каждую жилу, каждый его миллиметр. Его член уже твёрдый, и он хочет, чтобы я знала, чтобы почувствовала.

— Ни капли! — шиплю я, ладонями скользя по его груди, едва ощутимо отталкивая — будто бы взываю к здравому смыслу, который, кажется, давно нас покинул. — Мне плевать! У меня есть с кем трахаться — и телом, и головой!

Сердце грохочет, и эта дрожь выдаёт меня с головой. Он это чувствует. Слишком хорошо чувствует.

— Чёрт… — сквозь зубы выдыхает он, резко отводя взгляд, будто борется сам с собой. — Ты просто… невыносима. Зная, что каждое твое слово делает со мной, ты всё равно бросаешь их в меня так легко, — говорит он тихо. — Ты ведь всегда будешь причинять мне боль, правда? Так, как никто другой не смог бы.

Я замираю. Он говорит это не в гневе. Он говорит это — как будто признаёт поражение.

— А ты? — спрашиваю тихо, впервые позволив сомнению зазвучать в голосе. — А ты не причинял мне боль?

— Я никогда не делал ничего намеренно. Этим мы и отличаемся. Я бы всё отдал, если бы это помогло забрать у тебя хотя бы часть этой боли, — хрипло произносит Майкл, словно уже простил меня за всё, что я только что сказала. Его пальцы нежно скользят по моему лицу, бережно убирая выбившиеся пряди — одну за другой, будто хочет унять мою внутреннюю бурю.

— Я не верю тебе, — шепчу я, почти беззвучно, губами, не в силах смотреть в его глаза. Голова покачивается сама по себе — в жесте недоверия, страха, упрямства.

— Мне нет смысла лгать. Я в твоей власти, целиком. Просто ты пока ещё не готова это признать.

Он подаётся вперёд, и в следующий миг его губы накрывают мои — жадно, будто в этом поцелуе он ищет избавление от боли, которую мы сами и породили. Поцелуй не просит разрешения — он взрывается, как последняя искра в потемневшей комнате. Его ладони обхватывают моё лицо, пальцы дрожат, но сжимают крепко, будто я — единственное, за что он ещё может держаться в этом безумии.

Я чувствую, как в этом поцелуе — отчаяние, злость, бессилие и жгучая страсть. Всё переплетено. Его губы — горячие, требовательные, будто он хочет не просто прижаться ко мне, а раствориться во мне, стереть каждую рану, каждое слово, что мы только что бросили друг другу.

Его язык без промедления проскальзывает между моих губ, забирает всё, что ему давно принадлежит. Мы не играем в нежность — между нами нет пауз и дыхания, только жадность, будто каждый из нас ищет в другом не спасение, а лишь короткое забвение, способное на миг избавить от ужасающего одиночества.

Майкл резко подхватывает меня под бедра и легко усаживает на край стола. Взмахом руки он сметает бумаги и папки. Мои ладони вцепляются в его плечи, ногти тонут в ткани рубашки.

— Нас могут увидеть, — шепчу я ему прямо в губы, едва выговаривая слова.

— Тебя это сейчас волнует? — шепчет он в ответ, и его дыхание обжигает мою щеку. Пальцы уже на моей ноге, скользят вверх по внутренней стороне бедра, оставляя за собой горячий след. Он не спешит, он дразнит, зная, что доведёт меня до грани одним касанием.

В этот момент время словно замирает. За пределами этой комнаты — другой мир, с его правилами, страхами и запретами. Но здесь, сейчас — всё иначе.

— Что, если Кайли узнает? — я прищуриваю глаза, всматриваясь в его лицо, пытаясь уловить хоть тень реакции.

— Прекрати, — отвечает он тихо, но сдержанно, не поддаваясь на провокацию. — Ты прекрасно знаешь, между мной и Кайли ничего нет. Ты делаешь это специально.

— Я поступаю ровно так же, как ты, — выдыхаю сквозь едва сдерживаемый стон.

— Я не признавался в любви Кайли после того, как занялся сексом с тобой! — шипит он, и в следующую секунду его пальцы резко входят в меня, вызывая сдавленный вскрик, вырвавшийся помимо воли.

— Ты даже не дал мне объясниться… — проговариваю с трудом.

— Видишь, в чём-то мы всё-таки с тобой похожи, — усмехается Майкл, следя взглядом за тем, как моя рука скользит под пояс его брюк. Я обхватываю его горячий, налитый член, сжимаю у основания, постепенно ускоряя темп четких движений. И в этот момент он перестаёт быть тем холодным мужчиной — всё его тело отвечает покорностью, дыхание сбивается, челюсть сжимается, и маска спадает.

Он тянется к карману, достаёт кошелёк, а из потайного отделения вытаскивает переливающийся в тусклом свете серебристый пакетик.

— Смотрю, ты готовился к сексу, — язвлю я, не сбавляя темпа. — С Кайли, выходит, без презерватива не…

Его ладонь резко ложится мне на рот, прерывая фразу. В глазах — гнев и желание.

— Не смей, глупенькая, — тихо, но отчётливо произносит он, не убирая руки. — Не смей говорить так. Я не могу трахать никого, кроме тебя. Ни с кем — понимаешь? — не могу. Всё моё тело, каждая чёртова мысль принадлежит тебе. Как бы ты ни мучила меня, что бы ни говорила — я только и думаю о том, как вхожу в тебя… в такую узкую, мягкую, сладкую… и трахаю до тех пор, пока ты не забудешь, как дышать. — Он не отводит взгляда. Голубые, как лёд в тени, глаза полны бездонной, пугающей глубины — и я тону в них, как в омуте. Медленно. Беззвучно. До самого дна. — И не только телом. Головой тоже.

Он убирает ладонь с моего рта и в ту же секунду жадно накрывает мои губы. Вторая рука рвёт упаковку, надевает презерватив. Он устраивается между моих ног, и я чувствую, как всё внутри меня вибрирует в предвкушении. Рациональность сгорает в огне желания, а вместе с ней и последние остатки самообладания.

Резкий, глубокий толчок — и мы оба стонем в унисон. Он замирает во мне, давая мне время привыкнуть. Его лоб прижимается к моему. Мы дышим тяжело, почти в такт, с закрытыми глазами, будто в этом мгновении — вся суть нас.

— Господи… какая же ты узкая, — хрипло выдыхает Майкл.

Он двигается медленно, выверенно, изучает каждую мою реакцию, каждое движение, каждый вдох. Но с каждой секундой темп нарастает, и плавные, осторожные толчки превращаются в резкие, жадные, почти яростные. Стол под нами скрипит, сдвигаясь с места, с глухим стуком сбрасывает всё, что на нём лежало — бумаги, ручку, чашку с остатками кофе. Всё это больше не имеет значения. Мир сузился до звука его дыхания и ощущения его тела, двигающегося во мне.

— Майкл… — имя срывается со стоном, оглушающим даже меня саму.

Он наклоняется ближе, прижимая мои губы к своим, прерывая крик.

— Тише, — шепчет он прямо в рот, усмехаясь. — Нас могут услышать.

Я вижу его лицо — свободное, не скованное злобой, не разбитое болью. Он сейчас другой: мой Майкл, настоящий, живой, с этой хищной, но почти нежной улыбкой, от которой у меня внутри всё сжимается.

— Я сойду с ума, если ты будешь смотреть на меня так, — выдыхает он, не выдерживая, ускоряется, движение становится резче, сильнее.

Его ладони обхватывают мои бёдра, направляя, заставляя подстраиваться под ритм. Волна за волной поднимается внутри меня, растёт, нарастает, пока не становится нестерпимой.

— Я… я сейчас… — шепчу ему в губы, почти не слыша собственного голоса.

Он понимает без слов. Двигается быстрее, глубже. Его дыхание сбивается, капли пота скользят по его шее, по груди, падают мне на кожу.

Мир рушится — в ослепительной вспышке, в коротком, но бесконечном миге. В теле разлетаются искры, каждая клетка вздрагивает, как от удара током.

Я теряю контроль, распадаюсь, растворяюсь. Всё, что остаётся — его руки, удерживающие меня, и глухой стук сердца, где-то рядом, в унисон с моим.

— Только я знаю, как ты любишь, — шепчет Майкл, прижимаясь ко мне лбом, укрывая дыханием мою шею. Его голос хриплый, но в нём — нежность, будто именно в этих словах он пытается вернуть нас с края.

— Только ты знаешь, — тихо соглашаюсь я, чувствуя, как сердце всё ещё отбивает бешеный ритм в груди.

На несколько секунд повисает тишина — ни он, ни я не хотим её нарушать.

— Что нам со всем этим делать? — устало спрашивает он, будто признаваясь в бессилии.

— Я не знаю, — выдыхаю я, не желая отдаляться, не желая возвращаться в реальность.

Он поднимает моё лицо ладонями, всматривается в глаза.

— Адель, мы можем с этим справиться. Только дай нам шанс.

Эти слова — как щелчок, как задвижка, срывающаяся изнутри, и я возвращаюсь в себя. Сознание возвращается не мягко, а как удар, как ядерная волна, снося всё на своём пути. В один миг я будто распадаюсь на молекулы, заражённые стыдом, отвращением и пронзительной болью. Меня трясёт. Я чувствую, как тошнота подступает к горлу, и с отвращением — не к нему, а к себе — я дёргаюсь, пытаясь отодвинуться.

— Выйди из меня… У меня затекли ноги, — выдыхаю я, едва находя в себе силы произнести это вслух, ощущая, как ступни пульсируют глухой болью.

Майкл замирает. Он видит перемену, читает её во мне так же легко, как раньше читал страх. Но молчит. Просто сжимает челюсть, едва заметно хмурится, и беспрекословно отступает. Осторожно выходит из меня, и я ощущаю внутри холодную пустоту, как будто его присутствие хоть немного склеивало трещины.

Он помогает мне соскользнуть со стола. Его ладонь — всё такая же тёплая, крепкая, и слегка подрагивает, будто от переизбытка чувств или от невыносимого понимания, что он вновь оказался здесь. Я не смотрю на него. Я не в состоянии. Молча уставившись в одну точку, я позволяю ему аккуратно спустить юбку вниз по моим бёдрам, будто возвращая мне достоинство.

Затем — тишина. Майкл отворачивается, снимает презерватив, выбрасывает его, натягивает брюки, застёгивает ремень, заправляет белую рубашку. Движения механические, чёткие, почти деловые. Он выглядит спокойно, почти буднично. Как будто ничего не было. Как будто всё, что только что разорвало меня изнутри, — просто случайность. А я — всё такая же застывшая, без дыхания, с пустотой внутри, которая теперь громче всего.

— Тебе лучше уйти, — шепчу я наконец, чувствуя, как слова с трудом пробиваются сквозь ком в горле.

— Почему? — его голос звучит хрипло, почти сдавленно.

— Потому что нас не должны видеть вместе, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно, но эти попытки бесполезны.

Майкл коротко хмыкает и отводит взгляд. Его рука устало ложится на лоб, пальцы машинально потирают висок, будто пытаясь стереть из головы всё, что только что произошло. Я слишком хорошо знаю этот жест — через секунду он обязательно запустит пальцы в волосы и слегка потянет их, будто так может вернуть себе самообладание. Это его привычка, его способ не сорваться, и, глядя на него, мне становится больно — от физического желания дотронуться, остановить, пропустить самой между пальцами эти мягкие пряди.

— Ты снова прогоняешь меня. Так будет всегда? — его голос становится тише, в нём только усталость. Он делает пару шагов и замирает у окна. Серый свет, льющийся сквозь стекло, ложится на его лицо тускло и ровно, и он выглядит в нём как будто старше — тень под глазами, осунувшееся лицо, руки в карманах, плечи, чуть опущенные вперёд.

— Нет, не всегда, — говорю я.

Он мгновенно поворачивается ко мне, будто в этих словах прозвучала надежда. Но я вижу, как она гаснет, едва я добавляю:

— Это больше не повторится.

Майкл не отвечает сразу. Его взгляд пустеет, опускается в пол. Он тяжело выдыхает, едва заметно мотает головой.

— Это какой-то бред, — произносит он наконец, почти шепотом, и я вижу, как он что-то обдумывает, ищет правильные слова. — Я не снимаю с себя вины, Адель. Я виноват. Я это знаю. И буду извиняться, сколько потребуется. Год, десять, всю жизнь — неважно. Но почему ты не можешь дать нам шанс? — он делает шаг ко мне. — Мы ведь созданы друг для друга, ты же знаешь это. Ты чувствуешь это. Разве нет?

Я не двигаюсь.

— Когда ты рядом, всё становится другим, — продолжает он. — Мир перестаёт быть таким хаотичным. Всё словно встаёт на свои места. Воздух становится слаще. Жизнь перестает быть бессмысленной. Это не рациональная потребность, которую можно объяснить или разложить по полочкам. Это — чертова нужда. Неодолимая, разъедающая изнутри, будто ты впиталась в мою кровь, в каждую клетку, и теперь я не могу иначе. Я уже не помню, каким был до тебя. Все, что было раньше — словно блеклая копия жизни, в которой не было, настоящего смысла. И чем сильнее я пытаюсь оттолкнуться, тем больше тону в тебе.

Он делает ещё шаг, почти касаясь меня, и в его голосе теперь нет ни напора, ни гнева — только отчаянная, безоружная искренность.

— Я не встречал никого лучше тебя. Никого, кто был бы мне нужнее. Я вижу, как тебе больно без меня, Адель. Я чувствую это. Тогда зачем? Зачем ты снова это делаешь?

Я молчу. Внутри всё сжимается от его слов — от их правды. Горло стягивает, и я тихо, почти беззвучно выдыхаю:

— Я не могу больше доверять тебе.

Одна соленая дорожка скатывается по щеке, горячая, против воли. Майкл медленно поднимает руку — с такой осторожностью, будто прикасается к призраку, — и костяшками пальцев стирает слезу с моей кожи. Его прикосновение — лёгкое, почти невесомое, но от него по телу пробегает дрожь.

Он смотрит в глаза — долго, пристально, словно пытается найти в них хоть крупицу надежды.

А я не отвожу взгляда. Не потому что хочу, а потому что не могу.

Резкий стук в дверь заставляет его отдёрнуть руку. Мы оба замираем. Дверь приоткрывается, и в щель осторожно просовывается голова Кейт.

— Адель, мы м-можем поговорить?.. — голос у неё дрожит. Она не сразу осознаёт, на что натыкается взглядом, но, осмотрев нас, сдержанно выдыхает. — Майкл, здравствуйте.

Она входит в кабинет, едва кивнув в знак приветствия.

— Здравствуй, Кейт, — отвечает он. Несколько мгновений он смотрит на меня, взгляд его полон беззвучной мольбы:

не делай этого.

Но я не двигаюсь. Тогда он опускает голову, будто сдается, и переводит взгляд на Кейт.

— Я… должен извиниться за то, что сказал. — Голос его звучит так, будто из него вычерпали всё живое, оставив лишь оболочку — глухую, тусклую, чужую. — Ты не будешь уволена. Можешь не волноваться. Мы найдём другого человека на место Джастина. Его вернуть я не могу.

Кейт открывает рот, будто хочет что-то сказать, но ничего не выходит. Она просто коротко кивает. Майкл отвечает таким же кивком, последний раз бросает на меня взгляд и, не сказав больше ни слова, выходит из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь.

Я оседаю на пол, словно воздух из меня вышел. Прижимаю ладони к лицу — и горькие, тяжёлые слёзы прорываются сквозь пальцы. Беззвучный рыдания быстро перерастают в вой.

— Милая, т-тише, тише… — Кейт тут же оказывается рядом. В два шага она подходит, падает на колени и обнимает меня, прижимая к себе так, словно хочет сдержать мою боль.

— Я такая дура… — шепчу сквозь рыдания. — Чёртова дура.

— Это не так. — Кейт крепче обнимает меня, нежно поглаживая по волосам. — Ты не дура. Ты просто л-любишь. А настоящая любовь… она редкая и мучительно сложная.

— Кейт, я пытаюсь простить его. Я правда хочу… — всхлипываю я, пряча лицо у неё на плече. — Но каждый раз, как только думаю о том, что он сделал, как он солгал, — меня будто захлёстывает. Я начинаю злиться. Я хочу прогнать его, закричать, ударить, сказать, чтоб он убирался.

— Ты имеешь на это право, Адель. — Её голос ровный, уверенный. — Имеешь право з-злиться. Имеешь право не знать, что делать. Просто… д-дай себе время. Возможно однажды ты проснёшься и поймёшь, чего действительно хочешь.

Глава 22

Все выходные я провожу в постели. Сон становится моим единственным убежищем — зыбким, но хоть каким-то спасением от той вязкой пустоты, в которой я тону. Я засыпаю и просыпаюсь, снова засыпаю, и каждый раз кажется, будто реальность и сон переплетаются, не давая понять, где заканчивается одно и начинается другое.

Сны мои пропитаны тревогой — той самой, которая не отпускает и днём, когда я бодрствую. В них мелькают обрывки образов: залы суда, железные двери, холод тюремной камеры, срывающийся на крик голос Майкла, плач Джорджи, кровь — слишком много крови, будто сама память истекает ею. А потом — длинный, бесконечный коридор, в конце которого тускло мерцает свет. Я бегу к нему, задыхаясь, цепляясь за воздух, но чем ближе подхожу, тем дальше он отдаляется.

Иногда, посреди этого зыбкого кошмара, я внезапно осознаю, что сплю, но проснуться не могу — тело будто парализовано. Сердце бьётся где-то в горле, и мне кажется, что я кричу, но звука нет. Когда наконец удаётся вырваться, я просыпаюсь в поту, с тяжёлым дыханием, глядя в потолок, не понимая, утро это или ночь.

Иногда я тянусь к телефону, проверяю время, убеждаюсь, что Ана с Джорджи дома, что они в порядке, и только после этого снова проваливаюсь в сон.

Но в ночь с субботы на воскресенье — самую ужасную ночь из всех — я увидела маму.

Она никогда не приходила ко мне во снах. А если и появлялась, то где-то на периферии сознания, в неясных, словно смытых акварелью образах — без лица, без голоса, лишь ощущением присутствия. Но в этот раз всё было иначе.

Я стояла посреди магазина музыкальных инструментов и смотрела на чёрный, как воронье перо, рояль, когда вдруг ощутила, что за спиной кто-то есть. В отполированной до зеркального блеска поверхности я увидела её отражение — резкие черты, холодный взгляд и ту самую почти болезненную красоту, от которой на секунду перехватило дыхание.

Увидев её, я резко обернулась и застыла — не от страха, скорее от внезапной радости. Даже во сне, сознание понимало: этого не может быть.

Она улыбнулась — мягко, чуть заметно, и в тот момент страх покинул меня. Всё, что терзало меня, будто растворилось.

Мама выглядела совсем молодой — такой, какой я помнила её в последние годы перед смертью. И вдруг, с почти болезненной ясностью, я осознала, что смотрю на себя. На своё отражение в ней. Те же тёмные, густые волосы, чуть волнистые у концов. Те же веснушки, разбросанные по носу и щекам, как россыпь янтарной крошки. Те же ямочки, появляющиеся, когда уголки губ подрагивают в улыбке. И глаза — большие, глубокие, затягивающие в темноту, как в пропасть, из которой уже невозможно выбраться.

Я боялась дышать. Хоть мне и хотелось этого больше всего на свете, я понимала: стоит мне сделать шаг — и всё исчезнет. Нарушу хрупкий, зыбкий баланс между её миром и моим. Я так отчаянно цеплялась за этот момент, что, лишь подняла руку и чуть заметно махнула ей — как будто этого было достаточно.

Мама улыбнулась шире, взгляд её стал теплее, и губы медленно разомкнулись. Я не слышала звука — будто воздух стал плотным и мир погрузился в вакуум. Только когда она повторила — сквозь тишину прорвался едва различимый хрип:

— Девочка моя… ты сильнее, чем думаешь. Ты со всем справишься. Она будет тобой гордиться.

Я нахмурилась, не понимая.

— Кто она? — спросила я, не узнавая свой собственный голос.

Мама чуть наклонила голову, черты красивого лица стали мягче, но грустнее.

— Девочка, которую ты полюбишь больше всех на свете. Как не смогла полюбить себя.

Наши взгляды вновь встречаются, и я, не в силах сдержаться, всё-таки делаю шаг вперёд. Но в ту же секунду её образ рассыпается в дым, исчезает, будто его и не было. Я распахиваю глаза и долго смотрю в окно, где ночной город мерцает цепочками огней, один за другим — словно пытаюсь нащупать в этой тишине опору, пока сознание медленно возвращается.

Всё же выбравшись из постели, я заставляю себя пойти на тренировку — в надежде, что она хотя бы немного отвлечёт.

Как только я переступаю порог зала, Джеф машет мне рукой — бодро втягивая в привычный ритм занятия:

— Повторим всё, что отрабатывали в прошлый раз! — говорит он.

Я кое-как воспроизвожу движения, которые, казалось, довела до автоматизма. Джеф наблюдает внимательно, сдержанно кивает, но я вижу: он замечает, что я не в фокусе. Только не говорит об этом вслух.

— Сегодня переходим к контратакам после освобождения. Представьте: вас схватили — вы вырвались. И что дальше? Убегать? Нет. Нужно нейтрализовать нападающего. Только так появится шанс уйти.

Я киваю — внешне сосредоточенно, будто вникаю в каждое слово, но тело предательски вяло, будто наполнено ватой. Мы начинаем с повторения движений освобождения, затем переходим к контратакам. Джеф показывает, как резко ударить коленом в пах, если тебя схватили сзади; как рубящим движением локтя попасть в грудь, если враг перед тобой; как целиться ребром ладони прямо в кадык — быстро, точно, без колебаний.

— Нужна решительность, скорость! Бей так, осознавая что от этого зависит твоя жизнь! — настаивает Джеф.

Я пытаюсь собраться, но тело по-прежнему не слушается. Внутри что-то сдвигается, как будто на краю сознания пульсирует странное головокружение, и зал начинает медленно вращаться вокруг. Я замираю, пытаясь прийти в себя, но ощущаю, как по спине струится пот — липкий, неприятный, он отвлекает.

— Ещё раз, — говорит Джеф, возвращая меня в реальность.

Я машинально становлюсь в стойку, поднимаю ногу для выпада — и в ту же секунду перед глазами темнеет. Желудок скручивает тугим, болезненным спазмом. Я не понимаю, что происходит, но одно ясно — мне срочно нужно выбраться отсюда. Всё тело подсказывает: ещё мгновение — и меня вырвет прямо посреди зала, перед всеми, с этим жутким эхом и взглядами, которые прожгут до костей.

Пульс стучит в висках, дыхание сбивается, и я, зажав рот рукой, почти бегу к выходу, едва не врезаясь в дверной проем плечом. Мир вокруг расплывается — не от слёз, а от странной дрожи, которая пробирает изнутри, будто организм решил отключиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Добегаю до туалета в последнюю секунду, влетаю внутрь, резко захлопываю дверь. Подбегаю к раковине, сгибаюсь, и меня выворачивает. Тело сотрясается, в горле саднит, дыхание рвётся короткими рывками. Я хватаюсь за холодные металлические края, сжимая их из последних остатков сил.

Тошнота уходит не сразу. Я долго стою, наклонившись над раковиной, слушая, как капли воды из неплотного крана ритмично падают вниз. Снаружи кто-то проходит мимо, хлопает дверью, но звук будто сквозь вату.

Я поднимаю голову, тяжело дыша, и вижу в зеркале лицо — белое, потное, с растрёпанными волосами и пустым взглядом. Кажется, я едва на себя похожа. Руки дрожат. Я открываю кран и подставляю под струю ладони, потом плескаю воду на лицо — резкая, холодная, как пощёчина. Вдох. Ещё один. Надо прийти в себя. Нужно… просто дышать.

Дверь за спиной скрипит и, открываясь, впускает в тесную туалетную комнату глоток свежего воздуха.

— Эй, ты в порядке? — голос Джефа звучит тихо, почти неразборчиво за спиной. Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с его настороженными зелёными глазами, отражающимися в тусклом зеркале.

— Всё нормально, — выдавливаю я.

Джеф останавливается в шаге позади и внимательно вглядывается в моё отражение.

— Ты очень бледная. Может, стоит сделать перерыв? Или… я могу позвонить кому-нибудь? Отвезти тебя домой?

Я качаю головой, и в тот же миг мир начинает плавно крениться — перед глазами плывут стены, пол уходит из-под ног. Тошнота подступает резко, и меня снова выворачивает. Воздух наполняется кислым запахом, в ушах звенит, а тело сжимается в спазме, лишённое всяких сил.

Когда желудок, наконец, отпускает, я остаюсь висеть над раковиной, тяжело дыша и чувствуя, как капли пота стекают по вискам. Пальцы побелели от напряжения, я медленно выпрямляюсь, насколько позволяет слабость, и, поджав губы, поднимаю взгляд на Джефа.

— Извини, — шепчу.

Он качает головой, коротко.

— Думаю, на сегодня мы закончили, — говорит он мягко, но безапелляционно.

Ана распахивает дверь, и, едва взглянув на меня, замирает.

— Боже, ты белее стены, — шепчет она. — Джорджи, иди поиграй в свою комнату, хорошо?

Сын кивает и уходит, а Ана подхватывая меня под локоть, помогает добраться до дивана.

— Что случилось? Ты в порядке? — её голос мягкий, но напряжённый.

— Я… не знаю, — выдыхаю, чувствуя, как всё внутри сжимается. — Меня тошнит. И сил совсем нет.

Она опускается рядом, вглядывается в моё лицо, и тревога в её глазах вспыхивает ярче.

— Тошнит? — повторяет она, уточняя.

— Наверное, съела что-то, — бормочу я, отмахиваясь. — Или от стресса…

Но Ана будто уже не слушает.

Что-то в её лице меняется — взгляд становится прищуренным. Подозрение медленно всплывает в её глазах, сначала как тень, потом — как чёткая уверенность, как если бы внутри неё щёлкнул какой-то невидимый переключатель. Она откидывает волосы за ухо, чуть подаётся вперёд, будто готова задать вопрос, но не спешит — наблюдает, оценивает, ожидая, когда я сама догадаюсь.

— Адель. — Она берёт меня за руку. — Этот разговор у нас уже был.

— Что? Когда? — я растеряно смотрю на неё.

— Пять лет назад. Когда ты сказала, что у тебя слабость и тошнота… А потом оказалось, что ты беременна Джорджи.

Под кожей будто лопаются вены, а в груди ускоряется стук. Всё вокруг — воздух, свет, звуки — сплетается в мутную, пульсирующую волну.

— Нет. — Я качаю головой. — Нет, этого не может быть.

Но паника уже поднимается изнутри, захлёстывая из самых глубин, и каждое её движение отдаётся в теле прерывистым, сбивчивым биением сердца. Оно стучит неравномерно — будто цепляется за ритм, но то ускоряется, то глохнет. Горло перехватывает: слюна становится вязкой, как густой сироп, который невозможно проглотить. Я пытаюсь сделать вдох — но он выходит поверхностным, скользким, словно воздух вокруг сгустился, стал плотнее, тяжелее.

— У тебя цикл не сбивался?

— Сбивался, но… — я пытаюсь оправдаться. — Я думала, это из-за стресса, работы… Майкла…

Ана сжимает губы.

— Сделай тест.

Я не нахожу слов — они будто застряли где-то между грудной клеткой и горлом, не поднимаясь вверх. Лишь молча смотрю на её лицо, пытаясь уловить хоть какое-то выражение, но черты расплываются, теряются в пелене тревоги и рассеянного света. Всё кажется нереальным, как в затуманенном сне: она говорит что-то, но я слышу только глухой шум, будто под водой.

— Подожди здесь. Я сбегаю в аптеку. — Она поднимается с места, уже хватает сумку.

— Ана… — начинаю я, но она только качает головой и выходит за дверь.

Я медленно опускаюсь на крышку унитаза, чувствуя, как дрожь прокатывается по телу. Перед глазами — тест, крохотная белая полоска пластика, а в её выемке — две едва различимые красные линии.

Мир будто на секунду замирает. Я не шевелюсь, не моргаю, не дышу. Мышцы не подчиняются, словно тело перестало быть моим.

— Адель? — голос Аны за дверью звучит тревожно. — Ну что там? Ты в порядке?

Я сжимаю тест так крепко, что пальцы белеют. Глубокий вдох. Нужно хоть немного времени. Хоть чуть-чуть, чтобы осознать.

— Отрицательный, — выдыхаю я, стараясь придать голосу спокойствие. — Ты ошиблась.

Повисает тишина. Потом слышится её короткое «поняла…», и шаги удаляются.

Я бросаю тест в мусорное ведро. Холодная вода обжигает кожу, когда я умываюсь, но это не помогает. В зеркале — чужое лицо: бледное, растерянное, с покрасневшими глазами.

Я смотрю на него долго, стараясь натянуть хотя бы подобие равнодушия или спокойствия, но выходит настолько жалко, что становится почти смешно — уголки губ дёргаются, взгляд сбивчивый, как у школьницы, пойманной на вранье.

Спустя, возможно, минут десять я всё же собираюсь с силами и выхожу из ванной. В коридоре стоит Ана, прислонившись к стене, с руками, скрещёнными на груди и, как только наши взгляды встречаются, я замечаю, как у неё напрягается лицо.

Оно непривычно грустное, застывшее между тревогой и разочарованием.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает она.

Я рассеянно киваю, как бы ни старалась выглядеть спокойно, но чем дольше затягивается тишина, тем громче и настойчивее кричит внутренний голос: ТЫ БЕРЕМЕННА! Черт возьми! БЕРЕМЕННА!

— Ты беременна, — доносится будто фоном голос Аны.

— Что? — поднимаю на неё растерянный взгляд.

— Я сказала, что надеялась, что ты беременна, — спокойно повторяет она. Брови сами собой ползут вверх — от удивления, и от того, как легко она об этом говорит.

— Что? — повторяю, как заевшая пластинка.

Ана на секунду замолкает, подбирая слова:

— Я… думала, если бы ты правда ждала ребёнка, возможно, вы с Майклом смогли бы… ну… договориться. Помириться.

У меня пересыхает во рту, я сглатываю тяжёлый ком.

— Это ведь… может быть ребенок от Майкла? — осторожно добавляет она.

Мои кулаки сами собой сжимаются.

— А от кого ещё? — раздражённо бросаю я, забыв, что минуту назад едва выговаривала слова.

— Ну… — Ана переминается с ноги на ногу. — Вы с Тимом были довольно близки. Я не осуждаю, просто спросила.

Во мне поднимается злость.

— Мы с Тимом друзья! — огрызаюсь я. — С чего вы вообще взяли, что между нами что-то есть?

Ана хмурится:

— Кто «вы»?

— Ты и Майкл.

Она смотрит на меня тем самым глупым выражением — чуть сочувствия, чуть насмешки.

— Наверное, потому что мы оба видим, как Тим на тебя смотрит.

— Господи, как же я от этого устала… — выдыхаю я.

— Хочешь, мы с Джорджи сходим погулять? Он просился в бассейн на тренировку.

Я качаю головой.

— Всё нормально, я свожу сама. Мне нужно проветриться.

Ана коротко кивает.

Выходя из дома, я сразу ощущаю, как прохладный ветер остужает разгорячённую кожу. Вдыхаю полной грудью — и понимаю, что вся эта история с тестом на время отбросила даже тошноту. Физически мне лучше, но облегчения это не приносит. Сжав ладонь Джорджи покрепче, я уверенно шагаю вперёд, слушая его увлечённый рассказ о новом мальчике в детском саду.

Глядя под ноги, я машинально откидываю кроссовком сухие ветки и пожухлые листья. Взгляд мечется по плитке тротуара — беспорядочно, как и мысли в голове. И вдруг замирает, уткнувшись в пару чёрных ботинок.

Я медленно поднимаю глаза, скользя вверх по строгому силуэту в чёрном костюме — и останавливаясь на измождённом лице. На лице человека, встреча с которым я надеялась никогда больше не случится.

— Адель, здравствуйте, — произносит Натаниэль, голос хрипловатый, почти неузнаваемый.

Я молчу. Просто смотрю. То ли от шока, то ли от неприязни. Отвращение, вспыхнувшее на моём лице, он замечает сразу — по тому, как медленно поджимает губы и переводит взгляд на моего мальчика.

— А ты, наверное, Джорджи?

Мгновенно, почти рефлекторно, я дёргаю сына за руку и прикрываю его собой.

Натаниэль смотрит на меня. Без удивления. Без злости. Как будто именно этого он и ожидал.

— Адель, нам нужно поговорить.

Я делаю вдох — медленный, глубокий, чтобы не сорваться. Потом, с трудом сдерживаясь, шиплю сквозь зубы:

— Не смейте даже приближаться к нам.

— Я просто хочу поговорить, — повторяет Натаниэль, будто через силу, словно каждое слово даётся ему с усилием.

— Нам не о чем разговаривать.

Я резко дёргаю Джорджи за руку и, насколько позволяют ноги, быстро уношу нас подальше от этого человека.

Словно в тумане я молча перебираю ногами, временами почти переходя на бег, пока перед глазами, наконец, не вырастает здание бассейна.

Опускаю голову и встречаю растерянный взгляд Джорджи. Конечно, я напугала его. Присаживаюсь на корточки, осторожно провожу ладонью по его щеке, всматриваясь в маленькое встревоженное лицо.

— Эй, милый, ты испугался? — спокойно спрашиваю.

Джорджи качает головой, всё ещё немного растерянно:

— Нет… А кто это был? Тот дядя?

Я замираю, на мгновение теряя дар речи. Внутри всё моментально вскипает, но я собираюсь с силами и, постаравшись говорить мягко, отвечаю:

— Этот дядя… он нехороший. И если вдруг ты снова его увидишь, где угодно — сразу скажи мне, хорошо? Не подходи к нему и ничего ему не говори.

Он молча кивает, и я крепко прижимаю его к себе.

К моей радости, Алекса сегодня нет: то ли семейный праздник, то ли ещё что-то — я невнимательно слушала, что говорила девушка на ресепшене. К нам выходит высокая тренер в слитном купальнике и свободных брюках; волосы стянуты назад, из-за чего лицо кажется крупным. Она коротко объясняет, что временно заменяет Алекса и забирает Джорджи на тренировку. Я спускаюсь в кафе на цокольном этаже.

Беру чёрный кофе. Сажусь за свободный столик.

Запах хлорки с бассейна наполняет всё кафе, будто просачивается даже сквозь бетон. Я морщусь, не уверена — то ли это он действительно такой резкий, то ли мои рецепторы обострились. Всё кажется громче, ярче, острее. Я ещё сильнее вжимаюсь в себя, будто прячась от собственных ощущений, и утыкаюсь в экран телефона.

Открываю список контактов. Палец зависает над именем «Майкл».

Набираю: «Мне нужно с тобой поговорить». Удаляю.

«Это важно». Снова стираю.

Чёрт. Как это вообще сказать?

Кладу телефон на стол и зажмуриваюсь, пытаясь унять бешеный стук сердца. Если отправлю — пути назад не будет. Он узнает. И нам обоим придётся что-то решать.

Может, сначала понять, чего хочу я?

Отодвигаю телефон, сжимаю виски пальцами, медленно массируя, пытаясь унять шум внутри. И даю себе ещё один день. Всего двадцать четыре часа, чтобы всё обдумать.

Я зажмуриваю глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, но внутри уже расползается странное, почти пугающее тепло.

Маленькая девочка. С голубыми глазами — его глазами. Веснушки, рассыпанные по её носу, прыгают по щёчкам, когда она улыбается и звонко смеётся, обнимая меня своими маленькими ручками.

Чёрт.

Сколько бы я ни убеждала себя, что между мной и Майклом всё кончено, что мне лучше без него — эта картинка слишком реальна. Слишком живая.

Я провожу ладонями по лицу, стирая предательские слёзы.

Почему именно так?

И, чёрт возьми… что мне с этим делать?

— Ана! — зовёт Джорджи, едва мы открываем входную дверь и вваливаемся в квартиру.

— Да, милый? — выходит из комнаты сестра, что-то держа в руках.

— Я сегодня так круто нырял! А Тереза, другая тётя-тренер, сказала, что я как акула! — он размахивает руками, изображая какие-то комичные движения.

— Ага, очень круто, ты молодец, Джорджи, — улыбается Ана, делает несколько шагов к нам… и я замираю. В её руке — тест.

Мой взгляд мгновенно скользит вверх, на лицо. Её щёки вспыхивают пятнами, покраснение расползается по коже, затопляя шею и ключицы.

— Джорджи, иди поиграй в своей комнате, — мягко говорю я, помогая ему снять куртку.

Он исчезает за дверью, а я вновь встречаюсь взглядом с Аной.

— Адель, какого хрена?! — её голос резкий, почти взрывающий воздух.

— Тише, здесь Джорджи! — шиплю я, но она не слышит.

— Ты мне снова соврала?! — почти кричит она, шагнув ближе. — Серьёзно?!

Я не успеваю ответить, как она уже почти тычет тестом мне в лицо, словно я вижу его впервые.

— Ты серьёзно?.. — повторяет она, её голос дрожит, но не от слабости — от едва сдерживаемого гнева. — Когда ты собиралась мне сказать? Или снова решила сбежать? Просто взять и оставить меня?

Я молча смотрю на сестру, стараясь подобрать правильные слова.

— Всё не так. Я никуда не сбегаю. Я ведь обещала тебе, что больше так не поступлю, — выдыхаю я и медленно подхожу ближе, слыша, как где-то в глубине квартиры надрывно звенит её телефон. Но я не отвожу взгляда — наоборот, ещё внимательнее вглядываюсь в её растерянное лицо. — Я тебя не оставлю. Обещаю, — шепчу и крепко прижимаю её к себе.

Мы стоим в тишине, пока её плечи наконец не расслабляются, и она, будто сдаваясь, обнимает меня в ответ.

— Я просто… хотела сначала всё обдумать. — Немного отстраняюсь, устало глядя ей в глаза. — И, если честно, тебе бы стоило наконец заняться своей личной жизнью, а не вечно с головой нырять в мою. Иногда тебя слишком много там, где дело касается исключительно меня и Майкла.

— Я знаю, — неожиданно спокойно отвечает она, и это сильно удивляет меня.

— Отмечу этот день в календаре, — иронично фыркаю я.

— Да иди ты, — слабо усмехается Ана и легонько пихает меня в плечо. Я отшатываюсь, и в ту же секунду её лицо меняется.

Она резко бледнеет, тянет ко мне руки и сбивчиво начинает лепетать:

— Чёрт… чёрт, прости. Я дура. Совсем забыла…

Телефон Аны снова громко разносит мелодию звонка по всей квартире.

— Кто-то очень настойчивый, — замечаю я, кивая в сторону звука.

— Чёрт… — глаза Аны широко распахиваются; она смотрит на меня испуганно.

— Что?

— Я… — она сглатывает, отводя взгляд. — Я разозлилась и так испугалась, что ты снова исчезнешь… и написала Кейт, что ты беременна.

— Ана, да твою мать! — слова сами вырываются; по коже прокатывается холодная волна.

— Прости, — тихо говорит она, виновато вжав шею в плечи. — Мне показалось, что чем больше людей знают, тем меньше шансов, что ты всё бросишь и сбежишь.

— Что за глупость?! — я ошеломлённо смотрю на неё, в груди закипает злость, поднимаясь к горлу тугим комом. — Надеюсь, до Майкла эта информация ещё не дошла?

Ана отрицательно качает головой.

— Ну спасибо, — я прикрываю глаза, стараясь подавить нарастающее раздражение.

— Может, это и к лучшему, — неуверенно произносит она, пожимая плечами. — Теперь тебе не придётся рассказывать всё самой.

— Ага, спасибо за услугу, — бросаю я, поднимая бровь и скрещивая руки на груди.

Она вымученно улыбается — уголки губ подрагивают, взгляд виноватый, почти детский, — но мне хочется её придушить.

— Ты расскажешь Майклу? — голос её стал тише, осторожней.

— Я не знаю, — выдыхаю я. — Я узнала об этом всего пару часов назад. Я ещё даже не успела… осознать.

— Ладно, — шепчет Ана после паузы. — Можно я тебя обниму?

Я закатываю глаза — не из-за злости, скорее от усталости, — и, несмотря ни на что, делаю шаг навстречу.

— Я всё равно очень рада, — шепчет она мне в волосы. — У меня будет ещё один племянник. Или племянница.

Я качаю головой.

— Ана, я сделала только один тест. Это ещё не сто процентов.

— Тише, — говорит она, сжимая меня чуть крепче. — Дай хоть немного помечтать. Я представляю девочку — копию тебя, с такими же ямочками и веснушками.

Я чувствую, как перехватывает дыхание. Образ возникает так чётко, вспыхивает, как полароидный снимок: девочка с моими чертами и его глазами.

— Не начинай, — шепчу я, отстраняясь. — Мне и так тяжело.

Ана смотрит так внимательно, так пристально, будто видит меня насквозь. Или — что пугает ещё больше — будто понимает, что творится внутри меня, лучше, чем я сама.

— Ты ведь уже её представляешь, да?

Я не отвечаю, лишь потерянно отвожу взгляд — туда, где на полу лежит узкая полоска света, прорезавшая комнату из-под плохо прикрытой шторы.

Глава 23

Вернувшись в свою спальню, я сразу замечаю, как экран телефона пульсирует от десятков пропущенных звонков и сообщений. Все — от Кейт.

— Чёрт возьми… — вырывается у меня сквозь зубы.

Тяжело выдохнув, я сажусь на край кровати, замираю на секунду, а потом всё же нажимаю «принять вызов», когда в очередной раз её имя всплывает на экране.

— Да, — тихо бросаю я, заранее перебирая в голове подходящие слова, чтобы смягчить предстоящие вопросы.

— Адель, почему я узнаю о твоей беременности от Аны, а не от тебя?! — её голос пропитан обидой.

— Потому что она вообще не должна была об этом говорить, — устало отвечаю я, чувствуя, как с каждой фразой, не смотря на мои старания, внутри поднимается раздражение.

— То есть ты даже не собиралась мне сообщать?

— Господи, что вы все как с цепи сорвались?! — не выдерживаю я, резко повышая голос.

На том конце трубки — повисает секундное молчание:

— М-мы не сорвались, мы просто переживаем за тебя… — заикаясь бормочет Кейт, ошеломлённая моей реакцией.

В этот момент дверь тихо открывается, и в комнату заходит Ана. Она вжалась в себя, глаза виновато бегают, ладони сложены в жесте мольбы. Я сразу же резко отвожу взгляд — не могу сейчас на неё смотреть.

— Разве я не имею права хотя бы обдумать всё это? — продолжаю я. — Принять, переварить… или, как минимум, убедиться, что это действительно так?!

Я встаю, не в силах сидеть спокойно. Глаза сами находят сестру.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделала?! — бросаю в её сторону с упрёком, лицо пылает от гнева.

— Ч-что значит “убедиться”? — голос Кейт звучит так громко, что я непроизвольно отдёргиваю телефон и морщусь. Даже на расстоянии вытянутой руки её крик вырывается из динамиков. — Ты делала тест или нет?!

— Да, Кейт, я делала. И он положительный. Но это ещё ничего не значит. Нужно хотя бы сходить к врачу, сдать анализы… — прикрываю глаза, провожу ладонью по лицу, стараясь удержать себя от срыва.

Ана продолжает стоять у двери, не двигаясь, будто приросла к полу. Щёки пылают, губы сжаты в тонкую линию.

— Ты с-сказала Майклу? Он должен знать. Или… — её голос становится осторожнее, но она все же задает этот гадкий вопрос. — Или ребёнок не от него?

Всё внутри меня резко воспламеняется — ярость, такая чистая, что от неё мутнеет в глазах. Я крепко сжимаю телефон в руке.

— Да какого чёрта вы все это говорите?! — крик вырывается сам собой. — Не спала я с Тимом! Понятно? Не. Спала!

— Адель…

— Разберитесь сначала между собой! Со своими отношениями, — кричу я, задыхаясь от злости, — а потом уже лезьте в мои!

Я сбрасываю вызов, даже не дожидаясь ответа, и сразу же выключаю телефон. Пальцы дрожат.

Ана замирает. Глаза её постепенно расширяются, будто смысл сказанного мной доходит до неё не сразу, а медленно, с запозданием. Лицо покрывается пятнами — смесь стыда, испуга и обиды. Но она молчит. Просто смотрит на меня, как будто не знает, как и с чего начать.

— Ага. Я сказала именно то, что хотела сказать, — выдыхаю я сквозь зубы, подходя ближе. — А теперь будь добра, выйди из комнаты. Пока я не сделала того, о чём пожалею.

Ана, наконец, выходит из ступора. Медленно разворачивается и выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В комнате повисает тишина — плотная, звенящая. Я сажусь на кровать, зарываюсь пальцами в волосы и чувствую, как по щекам, начинают катиться горячие слёзы.

Утром в понедельник Ана так и не выходит из своей комнаты. Её дверь остаётся плотно закрытой, и за ней не слышно ни шагов, ни шороха, ни голоса — только пустая тишина, словно её там вовсе нет. Я не стучусь. Принимаю это молча, с какой-то усталой обречённостью.

Джорджи медленно жуёт тост с джемом, сидя за кухонным столом, а я, отвернувшись к окну, пью остывший кофе, радуясь, что тошнота наконец отступила, и машинально перебираю содержимое его рюкзака — бутылка с водой, сменная футболка, контейнер с нарезанными яблоками.

— Мамочка, ты злишься на тётю Ану? — вдруг спрашивает сын, когда мы садимся в машину.

Я оборачиваюсь и с удивлением смотрю на него.

— С чего ты так решил, милый?

— Я слышал, как вы вчера ругались, — Джорджи смотрит исподлобья, с той забавной серьёзностью, что бывает только у детей.

Не хочется врать, но и правда слишком взрослая.

— Мы не ругались, просто… обсуждали важные вещи, — мягко говорю я, заводя машину и выезжая со двора.

Он не отводит взгляда.

— Но ты ведь злишься?

— Немного, милый, — признаюсь, улыбаясь уголками губ. — Но я люблю тётю Ану, даже когда злюсь.

Джорджи кивает, обдумывая мои слова, а потом вдруг добавляет:

— Ты тоже на меня злишься, когда я не слушаюсь, но всё равно любишь.

Я улыбаюсь искренне и тянусь, чтобы потрепать его волосы на макушке.

— Именно так, малыш. Именно так. Люблю сильнее всего на свете.

Мы подъезжаем к детскому саду, и я краем глаза замечаю: у въезда, рядом с синим забором, стоит чёрная машина — поблёскивающая на солнце, с затемнёнными стёклами и идеально отполированными бортами. Вокруг неё — двое мужчин в тёмных костюмах. Их лица сосредоточены, позы выдают натренированную собранность. Охрана.

Сердце мгновенно ускоряется.

— Джорджи, — голос мой звучит чуть глуше, чем обычно. Я осторожно притормаживаю. — Дай мне руку и не отходи от меня, хорошо?

Он чувствует моё напряжение, но ничего не спрашивает. Просто кивает и крепко хватается за мою ладонь.

Мы выходим из машины — и в то же мгновение распахивается дверь чёрного автомобиля. Из него выходит худощавая фигура в чёрном костюме. Костюм будто бы с иголочки, но сидит плохо — слишком свободный в плечах, как чужой.

— Мисс Эванс, — раздаётся сбоку.

Передо мной внезапно возникает один из охранников, загородив путь.

— Отойдите, пожалуйста, — резко выговариваю я, сжимая крепче пальцы вокруг ладошки Джорджи. — Или я вызову полицию.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он поднимает руки, словно сдаётся, но уголки его губ дёргаются, сдерживая ухмылку.

— Зря вы брыкаетесь. Он ведь может и по-другому разговорить, — бросает мне высокий, короткостриженный мужчина. На нём чёрный костюм, слишком обтягивающий в плечах, а в ухе — наушник, как у телохранителей в шпионских фильмах. Он стоит, чуть наклонившись вперёд, будто готов перехватить меня в любой момент, но я притянув ближе Джорджи к себе, обхожу его и уверенно веду сына ко входу в детский сад. Мои шаги быстрые, но ноги будто ватные.

— Адель, — доносится до меня хриплый голос Натаниеля.

Я оборачиваюсь через плечо. Он стоит в нескольких шагах — худой, почти иссохший, с ввалившимися щеками и сероватой кожей, натянутой на скулы. Пальцы его цепляются за край открытой двери автомобиля, будто без этой опоры он не удержится на ногах. Кажется, ещё немного — и ветер опрокинет его, как картонную фигуру. Взгляд пронзительный, но в нём нет прежней надменности. Теперь в этих глазах — усталость. Потухшая, застарелая, с примесью чего-то похожего на мольбу.

— Прошу вас, Адель… Нам просто нужно поговорить. Не заставляйте меня действовать радикально.

Слова звучат угрожающе тихо, и я ощущаю, как тело инстинктивно содрогается.

— Вам не отобрать его у меня, — говорю я негромко, но твёрдо. — Прекратите это. В следующий раз я вызову полицию и добьюсь запретительного ордера.

Он не отвечает. Только чуть поджимает губы. Я не жду ответа. Быстро захожу внутрь и замираю у ближайшего окна, не отводя взгляда от улицы.

Я наблюдаю, как Натаниэль, опираясь на плечо одного из охранников, медленно садится в машину. Его движения — осторожные, каждое даётся с усилием. Дверь плавно захлопывается, охрана садится следом, и вскоре чёрный автомобиль трогается с места. Я не свожу глаз, пока он не скрывается за поворотом. Воздух выходит из лёгких рывком, как будто я всё это время задерживала дыхание. Волна дрожи пробегает по телу, от затылка до пальцев, и я едва удерживаюсь на ногах, прижимая Джорджи ближе к себе.

Добираюсь до офиса в каком-то тумане — словно всё происходящее утром было не со мной. Пока еду, почти не осознаю, как пролетают улицы за окном. Стиснув руль, я твержу себе, что мне нечего бояться. Что, если понадобится, я вызову полицию. Что Натаниэль не посмеет прикоснуться ни ко мне, ни к Джорджи.

Лишь когда закрываю за собой дверь кабинета и опускаюсь за стол, глядя на чертежи, мои мысли начинают сбавлять обороты. Работа поглощает меня полностью, и на какое-то время я перестаю думать о своих проблемах, которых уже не сосчитать.

Не проходит и часа, как раздаётся осторожный стук в дверь. Я вздрагиваю и поднимаю глаза.

В дверном проёме стоит Кейт. Она переминается с ноги на ногу, ссутулив плечи, будто ожидает, что я её прогоню.

— Проходи, чего стоишь? — произношу твёрдо, без злости.

— Ты ещё злишься? — с неуверенностью в голосе спрашивает она, глядя на меня с высоты своего роста.

Я молча киваю.

— П-прости, — тихо произносит подруга, поджимая губы и вскидывая худые плечи, будто пытается спрятаться за ними от моей реакции.

— И ты меня, — вздыхаю в ответ. — Я не должна была срываться на тебя. Это всё… было слишком.

Кейт кивает и подходит чуть ближе, опуская взгляд.

— В последнее время наши разговоры какие-то… напряжённые, — пытается улыбнуться она, но выходит натянуто.

— Есть немного.

— А что у тебя с телефоном? Я звонила тебе несколько раз.

— Я отключила его, — коротко отвечаю я.

Кейт обиженно смотрит на меня, сдвинув брови и плотно сжав губы, будто сдерживает желание сказать больше, чем позволяет себе.

— Тим тебя разыскивал, — неожиданно сообщает она. — Он не мог до тебя дозвониться, поэтому… позвонил мне.

Я вскидываю голову, в глазах сразу вспыхивает тревога.

— Ты ему рассказала? — голос срывается на шёпот, а внутри всё сжимается.

— Нет, конечно, — фыркает Кейт, уязвлённо морщась. — За кого ты меня держишь?

Я прикрываю глаза и медленно выдыхаю.

— Похоже, за свою сестру, — тихо с трудом выговариваю я.

От одного упоминания имени Аны Кейт тут же смущается — будто по лицу пробегает тень. Щеки слегка розовеют, взгляд на мгновение дергается, но она не отводит глаз. Словно давно ждет этого разговора — но всё равно не решается начать. Как и Ана. Но я не хочу быть той, кто скажет это первой. Не сегодня.

По дороге в конференц-зал мы идём молча. Шаги гулко отдаются в узком коридоре, приглушённые ковровым покрытием. Кейт идёт чуть позади, но я слышу, как она нервно щёлкает ручкой — щёлк-щёлк — снова и снова, будто эта механическая мелочь помогает ей сдерживать себя. Я краем глаза замечаю, как она крепко сжимает в пальцах свой блокнот, почти до побелевших костяшек.

Мне не хочется говорить. Но Кейт явно не может молчать больше. Она делает вдох и, не выдержав, всё же задаёт вопрос:

— Ты обдумала, стоит ли рассказать Майклу о беременности? — спрашивает она мягко, но с отчётливой настойчивостью в голосе.

Я останавливаюсь, не поворачиваясь к ней, и холодно отвечаю:

— Кейт, я же просила не трогать эту тему.

— Он имеет право знать, ты же понимаешь? — настаивает она, догоняя меня и вставая почти вплотную. Её зелёные, широко распахнутые глаза буквально впиваются в меня. Я отворачиваюсь и захожу в подъехавший лифт.

— Я не отрицаю его право. Просто прошу тебя… не дави на меня, — моё терпение заканчивается быстрее, чем я ожидала.

— Может быть, тебе стоит хотя бы подумать о прощении? Особенно сейчас… — её голос становится тише, как будто она и сама сомневается, стоит ли это говорить.

— Кейт, в какой момент ты перестала быть тактичной подругой? Это всё влияние Аны? — слова выходят слишком резкими, я чувствую это, но остановиться уже не могу.

Подруга замирает, словно от удара. Глаза распахнуты, губы чуть приоткрыты от удивления. Но она быстро берёт себя в руки — выпрямляется, вздёргивает подбородок.

— Я не стану ничего говорить, пока не буду уверена. И дело не только… — я понижаю голос почти до шепота, — не только в беременности. Вопрос в том, какое у меня основание говорить ему об этом, если я сама не понимаю, что между нами. Если я до сих пор не могу найти в себе силы простить его. И это я ещё не говорю о том, что он всё время крутится возле Кайли. А я… — я усмехаюсь, но в этой усмешке нет ни капли веселья, — я уж точно не стану перетягивать мужчину, как канат, размахивая перед ним тестом.

Лифт с громким щелчком останавливается, и двери с металлическим звоном распахиваются. Мы выходим в длинный залитый холодным светом коридор.

— Я уверена, что у них ничего нет, — твердо произносит Кейт.

Я не отвечаю сразу. Лишь на секунду замедляю шаг, сжимаю в пальцах край папки и только потом говорю, глядя вперёд:

— Мне бы твою уверенность, — голос выходит глухим.

Мы подходим к двери конференц-зала. Просторный кабинет, в котором раньше проходили только общие совещания, стал теперь местом ежедневных встреч. Малый зал, где было уютнее, — теперь стал кабинетом Майкла.

Переступив порог, мы с Кейт словно по команде бросаем взгляд в сторону Майкла и Кайли — будто хотим найти ответ, подтвердить или опровергнуть сказанное ранее. Мне хочется бросить колкое: “Я же говорила!” — но язык не поворачивается. Я замираю, не в силах сразу отвести взгляд. Они действительно сидят рядом, но не разговаривают.

Кайли выглядит как-то иначе. У неё усталое, осунувшееся лицо, ни следа макияжа, а волосы — спутанный пучок, небрежно закреплённый наверху. В глазах — растерянность и опустошённость.

Я вдруг осознаю, как мало мне было до этого дела. Я была так поглощена своими проблема, что даже не интересовалась, как продвигается расследование. Хотя с тем адвокатом, что ей выделил Майкл, она вряд ли осталась без защиты, — мысленно замечаю я с привычным ехидством.

Я почти отвожу взгляд, но задерживаюсь на нём — на Майкле. Впервые за долгое время его лицо лишено той привычной ледяной, отстранённой маски, которую он надевал на все рабочие встречи, совещания.

Его плечи поникли, как будто груз, который он носит, стал неподъемным. Его пальцы быстро скользят по экрану, он сосредоточенно что-то печатает, а между бровей залегла глубокая морщина. На лице — напряжённая сосредоточенность. Он будто полностью выпал из происходящего, его внимание приковано только к переписке. Несколько раз он пробегает глазами по экрану, хмурится, задерживает дыхание, словно обдумывает каждое слово, и снова печатает, быстро, уверенно, как будто каждая секунда имеет значение. Под глазами — глубокие тени бессонных ночей, а кожа бледнее обычного. Он будто стал тоньше, прозрачнее, как человек, которого изнутри выжгло что-то слишком сильно, чтобы об этом были силы говорить вслух.

Он выглядит усталым. Не просто утомлённым после долгого рабочего дня — надломленным. Будто остатки того, что ещё удерживало его в собранном, безупречном состоянии, наконец треснули и рассыпались. И от этого, как ни странно, он становится невыносимо живым.

И я понимаю — не только для меня. Это видно всем. Его хрупкость, его опустошённость. Он перестал быть тем самоуверенным мужчиной, который казался выше всего происходящего. Сегодня он здесь, с нами, в той же реальности. Он вымотан. Настолько, что это проникает в воздух вокруг.

И я замираю. Не знаю почему. Может, потому что впервые позволяю себе посмотреть не на мужчину, который причинил мне боль, а просто — на человека. Словно впервые по-настоящему ощущаю масштаб бедствия, которое происходит между нами. Не снаружи, не в словах и обвинениях, а внутри — в той тихой, обжигающей пустоте, которая осталась от некогда сильной связи. И в этой тишине я не чувствую гнева. Только страшную, тягучую тоску.

— Кхм, — тихо, почти незаметно прочищает горло Кейт, и я вздрагиваю, выныривая из своих мыслей.

— Чего замерла? — спрашивает она, подняв бровь, с тем выражением, которое говорит, что она всё и так понимает.

— Ничего, — быстро качаю головой и делаю шаг в сторону своего места.

Как только мы усаживаемся за длинный стол, покрытый тишиной и легким напряжением, Майкл поднимает на нас взгляд. Он медленно кивает, скорее машинально, чем осознанно, и на секунду мне даже кажется, что он приветствует нас с Кейт. Но это не так, потому что он сразу отводит взгляд, словно ждал только нас. И прочистив горло, уверенно произносит:

— Придётся немного подождать. Мистер Хит задерживается. Он будет через пять минут.

Зал будто застыл. Никто не разговаривает. Только ритмичное щёлканье часов в углу да лёгкий скрип кожаных кресел, когда кто-то меняет позу. Все опускают глаза в свои папки и блокноты, старательно избегая смотреть в мою сторону.

Я бросаю быстрый взгляд на пустой стул, где обычно сидел Джастин, и нервно сглатываю. Все знают, почему его нет. Поэтому ни Тео, ни Таиса не осмеливаются поднять на меня глаз — теперь они боятся. Меня.

Но тут моё внимание вдруг перехватывает Кейт — точнее, её рука, которая лихорадочно двигается по странице блокнота. Она, как всегда, что-то машинально зарисовывает.

Я сначала не придаю значения, но всё же невольно наклоняюсь ближе, и то, что я вижу, заставляет меня застыть на месте. Пухлые губы, широко распахнутые глаза, волосы с завитком, мягкий контур плеч… Я. Она рисует меня. А рядом — Джорджи. И между нами… девочка. Маленькая, с длинными волосами, в платье, с чертами, так пугающе похожими на мои. Чёрт побери, Кейт…

Воздух не доходит до лёгких. Я резко поворачиваюсь к подруге и тяну её локоть, шипя сквозь зубы:

— Кейт, ты в своём уме?

Она вздрагивает, как будто выныривая из транса, и только сейчас осознаёт, что творит. Глаза — её огромные, зелёные, будто стеклянные пуговицы — широко распахиваются. Она испуганно переводит взгляд на блокнот. Мгновение — и на её лице проступает растерянная, почти виноватая гримаса.

— Чёрт… п-прости. Я… я задумалась… Рука сама… Ты же знаешь, как у меня бывает, — шепчет она, торопливо прикрывая рисунок ладонью.

— Быстро закрой! — шиплю я, глядя по сторонам.

Дверь в зал распахивается с таким громким звуком, что это разносится по всему кабинету. Все, кто сидел за столом, включая меня, одновременно оборачиваются. В проёме появляется мистер Хит. Он выглядит непривычно — лицо мертвенно-бледное, губы сжаты в тонкую линию, глаза чуть затуманены.

Но не он притягивает всеобщее внимание. За ним входят двое. Высокие, крепкого телосложения, в тёмной форме, с одинаково хмурыми выражениями лиц. Полицейские. Один быстро скользит цепким, почти машинальным взглядом по залу. Второй идёт чуть позади, его правая рука опущена на пояс — не на кобуру, но достаточно близко.

Кейт испуганно переводит взгляд с одного мужчины на другого, затем — на меня. Её глаза полны вопросов, но я лишь качаю головой, медленно, показывая что: я тоже ничего не понимаю.

Тем временем Майкл резко поднимается. Его стул скрипит, отодвигаясь назад. Он не тратит времени на недоумённые взгляды — целеустремлённо выходит вперёд и первым протягивает руку мистеру Хиту. Тот кивает вежливо, но отстранённо. Затем Майкл оборачивается к полицейским, уверенно пожимает руку одному из них, второму — лишь коротко кивает, но больше всего меня поражает не само их появление, не напряжённая тишина, воцарившаяся в зале, а выражение на его лице. Ни следа удивления, ни тени замешательства. Он не выглядит застигнутым врасплох. Наоборот — словно он знал, что они придут именно сейчас. Будто сам назначил эту встречу.

Некоторые в зале начинают перешептываться — испуганные, глухие звуки. Но для меня всё будто уходит под толщу воды, и остаётся только странный нарастающий гул в ушах, как от слишком долгого погружения на глубину.

Мистер Хит, казалось бы, с трудом удерживающийся на ногах, безжизненно опускается в кресло, на котором всего минуту назад сидел Майкл. Он жестом приподнимает руку, махая ею в сторону офицеров:

— Господа, приступайте, — голос его срывается на хрип, и он, не поднимая головы, опускает подбородок на ладонь, будто не хочет видеть, что произойдёт дальше.

Полицейские переглядываются с Майклом, и между ними происходит короткий обмен фразами — без напряжения, без формальностей, с той степенью уверенности, с которой действуют люди, давно согласовавшие свои роли. Затем они поворачиваются и начинают медленно обходить стол, оглядывая каждого из присутствующих. Не торопясь. Не пугая, но давая время ощутить приближение чего-то неизбежного.

Я не свожу с них глаз, ловлю каждый их шаг, каждое движение их плеч, скольжение взгляда. Всё это время ощущаю, как под столом моя ладонь зажата в тисках Кейт — она сжимает мои пальцы, словно только это удерживает её от приступа паники.

Но она не смотрит на меня, её взгляд застывает где-то в одной точке. Мы обе замираем.

Полицейские идут медленно, шаг, ещё один… И каждый из них звучит в моих ушах как удар молотка по деревянной столешнице. Звук приговора — вот что обозначает этот глухой, мерный стук.

В зале становится душно — не потому что не работает кондиционер, а потому что страх давит на грудную клетку, как мешок с цементом. Каждый сидящий здесь затаил дыхание. Даже Таиса, вечно бросающая на меня косые взгляды, теперь не смеет повернуть головы. Тео выпрямился, как солдат перед командиром на построении. Кто-то моргает слишком часто, кто-то вообще застыл, словно превратился в камень.

А я… Я ощущаю, как по позвоночнику скатывается холодный пот. Мир сузился до этих тяжёлых шагов и сдавленного напряжения в груди. Всё остальное — неважно. Ни свет, ни лица вокруг, ни даже собственное дыхание. Только ритм. Шаг. Шаг. Шаг.

Когда полицейские останавливаются время будто замирает. Тот, что постарше, вытягивает из нагрудного кармана сложенный лист и низким, чопорным голосом зачитывает вслух:

— Джоана Бейлис, вы арестованы по подозрению в совершении следующих преступлений: незаконный оборот наркотических веществ, подделка документов удостоверения личности, а также участие в коррупционной схеме, связанной с отмыванием денежных средств в сговоре с Натали и Патриком Свэйер и представителями компании «Forma CATO».

Я смотрю на лицо полицейского, не в силах осознать, что он только что сказал. «Джоана Бейлис?».. — я где-то слышала это имя.

Я моргаю, пытаясь уловить хоть одну нить реальности, но всё вокруг будто искажено, как за мутным стеклом.

Натали? При чём здесь Натали? Кто такая Джоана? Я точно слышала это имя раньше… или мне показалось?

Я поворачиваюсь к Кейт — она тоже в ступоре, пальцы всё ещё сжимают мою руку под столом. Только теперь я понимаю, насколько сильно. Её ногти врезаются в кожу.

О ком он говорит? Что вообще происходит?

В этот момент второй, более молодой полицейский, медленно тянется к своему поясу, достаёт наручники и, делая шаг вперёд, произнося чётко и официально, с отточенной интонацией, как заученный стишок на детском утреннике:

— Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете оплатить его услуги, вам будет назначен государственный защитник.

Я несколько раз моргаю, словно пытаясь рассеять пелену перед глазами — и только теперь до меня доходит, перед кем они остановились. Один из полицейских, молча и без суеты, тянется к её руке. Второй — чуть сзади, внимательно следит за каждым движением. И всё происходит так быстро и одновременно медленно, будто реальность решила издеваться надо мной. Я не сразу осознаю, что вижу. Но она понимает. Понимает мгновенно. Это видно по её лицу.

С него уходит вся краска — кожа становится почти прозрачной, губы бледнеют, глаза расширяются. Она резко переводит взгляд на меня, будто ища подтверждения или… объяснения. И затем — на Майкла.

И тут я это вижу.

В этих нескольких быстрых, отчаянных движениях её глаз скрыто больше, чем можно передать словами. Она что-то осознаёт.

И если бы у этой женщины действительно было сердце — я могла бы поклясться, что оно прямо сейчас разбивается. Прямо на моих глазах. Тихо. Беззвучно. С внутренним хрустом, ощутимым лишь ей и, почему-то, мне.

Она вновь смотрит на Майкла, будто хочет что-то сказать, но губы её так и не двигаются. И в этот момент я вижу в ней себя.

Себя — два месяца назад.

Когда моё сердце треснуло точно так же.

На секунду между нами возникает странное родство: двух женщин, которых он ранил. Только разница в том, что я, возможно, ещё могу собрать себя обратно. Кайли — уже нет.

Глава 24

— Вы не имеете права! — Кайли приходит в себя и резко подаётся вперёд. В её голосе — истерика, страх, смешанный с отчаянием.

— Джоана Бейлис, прошу вас проследовать к выходу добровольно. В противном случае мы будем вынуждены применить силу, — спокойно, но с твердой настойчивостью произносит старший из полицейских.

— Я не Джоана! — выкрикивает Кайли, вырывая руки, но в следующую секунду замирает, как будто осознала нечто важное. Она отступает на шаг, взгляд метается. — Я уже давно ей не являюсь… Посмотрите мой паспорт, он настоящий! Вы не имеете права!

Она отчаянно сопротивляется, руки сжаты в кулаки, тело дёргается, будто она — сломанная кукла, у которой заел механизм. Кайли резко и неожиданно кажется даже для самой себя вырывается, отступает на два шага, будто в попытке убежать — но молодой офицер ловко перехватывает её, крепко вцепляясь в запястье. Она огрызается, брыкается, сопит, как загнанный бык перед последним рывком.

Оглядываясь в панике, Кайли ищет поддержку — и взгляд её останавливается на Майкле.

— Господи… какая же я дура, — срывающимся голосом произносит она.

И тут происходит то, к чему никто, кроме, возможно, самого Майкла, не был готов. Он остаётся неподвижен, спокойный до пугающего. Ни один мускул не дрогнул на лице, ни тени удивления. Будто он знал, что это случится. Будто всё происходящее — не внезапность, а давно ожидаемая неизбежность.

Кайли снова вырывается из захвата, делает пару быстрых, рваных шагов, но молодой офицер реагирует молниеносно — он хватает её за плечо и резко отдёргивает назад. В ответ Кайли, не сдерживаясь, с перекошенным от злости лицом, в котором застыло что-то почти животное, плюёт в сторону Майкла. Плевок не долетает, падает на деревянную столешницу стола, вызывая всеобщий громкий вздох.

— Я к тебе пришла! Доверилась тебе! А ты, ублюдок! — визжит она, срываясь на истерику. В её голосе слышится не только злость, но и отчаяние.

Майкл отводит взгляд, но почти сразу резко оборачивается ко мне — будто хочет о чём-то предупредить, что-то объяснить, — однако снова опускает глаза.

Кайли, тяжело дыша, не унимается:

— Думаешь, он с тобой лучше поступит?! Не тешь себя иллюзиями! Если человек способен на такое, он никого не пощадит! — выкрикивает она, неожиданно впиваясь в меня своими разъярёнными глазами.

Я не двигаюсь. Не моргаю. Как будто внутри всё застыло.

— Можешь продолжать лгать себе, что делаешь это ради благой цели! Ради неё! — визжит Кайли снова переводя презрительный взгляд на Майкла, все так же в попытках вырваться из рук офицера.

— Успокойтесь, — говорит один из них и ловко заводит ей руки за спину.

— АААА!!! — раздаётся пронзительный визг, когда на запястья защёлкиваются наручники. — АААА! — её визг режет по барабанным перепонкам, пока она истерично дёргается, пытаясь вырваться. Тело судорожно изгибается, как у загнанного зверя. Один из полицейских тянет её на себя, не давая упасть. Кайли орёт, проклинает, захлёбывается в собственных слезах и бессильной злобе, но её уже увлекают к выходу.

Никто не шевелится. Никто не произносит ни слова.

— Какие же вы подонки… — выплёвывает она сквозь зубы, оглядывая зал, — а прикрываетесь чистоплюями! Все вы! — её голос взрывается криком.

— Джоана, пройдёмте, — спокойно, но с нарастающим нажимом говорит один из полицейских.

Кажется, он не ожидал, что она окажется такой сильной. На мгновение на его лице мелькает растерянность — короткая, почти незаметная. Он бросает быстрый взгляд на напарника и едва заметно кивает. Второй полицейский тут же подходит ближе, берёт Джоану под локоть, и только после этого они вдвоём, уже уверенно, но осторожно, начинают уводить её прочь. Шаг за шагом, постепенно удаляясь от нас.

— Господи… неужели всё из-за её бездарных эскизов?! — она вновь дёргается, брыкаясь. — Серьёзно?! Да пожалуйста! Я их украла, слышите?! Я! Теперь мы квиты?! — она судорожно поворачивает голову к Майклу и ловит его взгляд. — Посмотри на меня! Прошу… — голос срывается в умоляющий шёпот.

Майкл, до этого молча наблюдавший, наконец поднимает голову. Лицо у него бледное, неподвижное, и только дрогнувший подбородок выдает напряжение. Он едва заметно кивает.

— Прошу тебя, — хрипло выдыхает она. — Не делай этого. Я уйду. Я исчезну. Никто больше не узнает. Отпусти. Пожалуйста…

Она начинает умолять, голос её становится дрожащим, срывается на всхлипы. И если бы не офицеры, уверенно тянущие её к выходу, я почти уверена — её ноги бы подогнулись. Она рухнула бы на колени прямо перед ним, не обращая внимания на десятки глаз, на унижение, на крик боли в собственном голосе. Всё её тело словно теряет опору, становится вялым, как у марионетки, у которой вдруг обрезали нити. Но её держат крепко, и потому вместо падения остаётся только бессильное, отчаянное, почти детское:

— Прошу… пожалуйста… не надо… — и в этих словах больше страха, чем ярости. Больше мольбы, чем обиды.

— У тебя есть адвокат. Я его не забираю, — произносит Майкл, тихо. Это всё, что он выдавливает из себя.

— Какой нахрен адвокат?! — вдруг снова взрывается Кайли моментально меняясь в лице. — Ты обещал! Ты, чёрт возьми, обещал хранить всё в секрете! Твоё слово хоть чего-то стоит? — выкрикивает она, вновь задыхаясь от злости.

Один из офицеров, будто устав от её неуемного сопротивления, с лёгким раздражением на лице резко дёргает Кайли за руку и, кажется, не рассчитав силу, перебарщивает. Я буквально вижу, как плечо противоестественно уходит в сторону — слишком резко, слишком глубоко — и она, ошарашенная болью, втягивает воздух полной грудью. Короткий, пронзительный вскрик срывается с её губ, такой резкий, что я понимаю: этот звук ещё долго не покинет мою голову.

— УРОДЫ! ЧЕРТОВЫ УРОДЫ! — вопит она, извиваясь. — НЕНАВИЖУ ВАС ВСЕХ! НЕНАВИЖУ! БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! — кричит она, уставившись в лицо Майкла в последний раз.

Офицеры, не выдержав, подхватывают её под локти, практически отрывая от пола, и выносят из зала. Она продолжает визжать, вырываться, выкрикивать проклятия, а мы… мы сидим. Молча. И слушаем, как её голос ещё долго разносится эхом по коридору.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Все словно в оцепенении, с раскрытыми ртами и распахнутыми глазами, не в силах осмыслить произошедшее.

Делаю глубокий вдох, но лёгкие наполняются не воздухом, а тяжестью, словно в них влили свинец. В глазах темнеет. Я машинально перевожу взгляд на Майкла — он тоже смотрит на меня. Его лицо — каменное, маска полной отрешённости. Ни вины, ни сожаления, ни злости. Пустота.

— Я думаю, на сегодня все свободны, — доносится до меня глухой, отдалённый голос мистера Хита.

В горле стремительно поднимается тошнота — резкая, обжигающая, такая внезапная, будто внутри меня кто‑то нажал на кнопку пуск. Я чувствую её неминуемость. Мир вокруг расплывается, звуки приглушаются, а воздух становится липким. Я бросаю взгляд на Кейт, и сама не зная зачем, едва слышно бормочу себе под нос:

— Извини…

И, не дожидаясь никакой реакции, выбегаю из кабинета, чувствуя, как ноги становятся ватными. Коридор кажется бесконечным.

Я почти падаю, влетая в кабинку, захлопываю дверь и рывком опускаюсь на колени перед унитазом. В следующий миг всё содержимое моего желудка выворачивается наружу. Волна за волной. Тело содрогается от спазмов, дыхание сбивается, слёзы катятся по щекам от бессилия.

Хватаюсь за холодный край унитаза, чувствуя, как дрожат руки. Сердце колотится в груди, как бешеное.

Внутри ощущается жгучая пустота. Ни мыслей. Ни эмоций. Только пульс в ушах и привкус желчи во рту.

Я опираюсь спиной о кафельную плитку стены и сжимаю зубы, пытаясь прийти в себя. Но внутри — только страшная, изматывающая усталость.

— Чёрт, чёрт, чёрт… — вырывается у меня сквозь стиснутые зубы.

— Адель? — доносится голос Кейт откуда-то из-за двери.

— Мм… — только и могу пробормотать, соскальзывая вниз по стене и оседая на холодный кафель. Ноги подгибаются, как будто кто-то резко отключил внутри меня питание.

— Ты в порядке?

— Нет, — честно отвечаю.

— Тебя тошнит?

— Да.

— Токсикоз?

— Возможно… — мой голос едва различим, почти исчезает в шуме вентиляции.

— Принести воды?

— Мг.

— Сейчас.

Кейт исчезает, оставляя меня в одиночестве. Я нащупываю кнопку слива, нажимаю — и несколько секунд просто смотрю, как вода закручивается в воронку. Всё кажется каким-то сюрреалистичным, будто я наблюдаю происходящее со стороны — как актриса в фильме без звука.

Белая плитка перед глазами начинает рябить, как экран старого телевизора, и я замираю, прижавшись затылком к прохладной стене.

Спустя несколько мгновений дверь приоткрывается, и в щель осторожно просовывается рука со стаканом воды.

— Держи.

Пью мелкими глотками, стараясь не расплескать воду — руки сильно дрожат. Холодная жидкость слегка смягчает жгучее ощущение в горле, оставшееся после рвоты.

— Я могу зайти? — голос Кейт мягкий, едва различимый.

— Мг… — выдыхаю я, не поднимая головы.

Она осторожно приоткрывает дверь и, бесшумно ступая, заходит внутрь. В её руках: влажные салфетки, откуда-то взявшийся ополаскиватель для рта, мини-упаковка мятных леденцов и бутылка запотевшей минеральной воды.

— Где ты это взяла? — хмыкаю я, удивлённо глядя на всё это богатство.

— Всегда держу в офисе, — спокойно отвечает Кейт, пожимая плечами так, будто это абсолютно нормально.

Почему-то именно это и вызывает у меня первую за всё утро настоящую улыбку. Небольшую, кривую, но — искреннюю. На миг мне даже кажется, что я могла бы засмеяться, если бы внутри не было так пусто.

— Ты как? — спрашивает она, присаживаясь рядом, не слишком близко, оставляя мне пространство.

— Не знаю… — выдыхаю я, сжав губы и уставившись в пол.

Мы продолжаем молча сидеть на холодном кафеле тесной туалетной кабинки. Воздух затхлый и влажный, пахнет хлоркой и мятными леденцами. Кейт молча протягивает мне влажные салфетки, и я механически достав одну провожу по лицу, дрожащей рукой стирая остатки слёз и вытирая лоб. Меня вновь накрывает волна тошноты — быстрая, тяжёлая, но на этот раз я сдерживаюсь.

В голове — полный хаос. Сцены из конференц-зала вспыхивают одна за другой, как неотредактированные кадры старой киноплёнки. Лицо Кайли, выкрики, наручники, взгляд Майкла. Всё это мелькает с оглушающей скоростью, и я успеваю уловить лишь одно: я ничего не чувствую. Ни ужаса, ни шока — полная пустота, будто кто-то щёлкнул рубильником и выключил всё внутри.

— Это просто дерьмо какое-то, — вырывается у меня, глухо, без единой эмоции.

— Ага, — отзывается Кейт, не глядя на меня, и на мгновение мне кажется, что она тоже снова всё это прокручивает в голове.

Мы продолжаем сидеть, каждая погружённая в свои мысли. Но вдруг, спустя пару минут, Кейт слегка поворачивает ко мне голову, щурясь, будто только сейчас осознала что-то важное.

— А ты про что конкретно? — спрашивает она тихо.

Я на секунду замираю, перевожу на неё внимательный взгляд. В её глазах — искреннее любопытство, почти детское. И тогда мы обе, почти одновременно, начинаем смеяться.

Сначала сдержанно, неловко. Затем громче. Смех разрастается, заполняет всё вокруг. Он вырывается как крик, как последняя попытка не сойти с ума. Может, он звучит нервно, даже истерично. Но нам обеим это нужно.

Когда смех стихает, я запрокидываю голову, опираясь затылком о стену, и впиваюсь взглядом в потолок. Холодный кафель приятно остужает разгорячённую кожу. Тусклая мигающая лампа и ровный шелест вентиляции заполняют повисшее между нами молчание.

Но в этот момент — пусть даже на одну короткую паузу — мне становится немного легче.

— Это мерзко, — говорю я, вяло опуская голову, будто она стала вдруг вдвое тяжелее. — Я не хочу всё это разбирать. Мне тошно. От всего. Всё это просто… выбешивает.

Кейт тяжело вздыхает, и тишина между нами снова становится ощутимой, как плотная ткань, в которую завёрнута комната.

— Адель, — наконец говорит она мягко, — я не знаю, что сказать, правда.

Я поднимаю на неё уставший взгляд. Глаза режет, как от слёз, которых нет.

— Вам стоит поговорить, — говорит она чуть тише, словно нащупывая границы, — я понимаю, тебе сейчас возможно противно даже думать о нём, но… как бы ты ни старалась отрицать, всё, что он делал — он делал из-за тебя. Ради тебя. Не всё правильно, не всё оправдано, местами — просто ужасно. Но, может, это всего лишь дрянные, отчаянные поступки человека, который запутался. Который боится. Который любит так, что уже сам не понимает, где грань между заботой и разрушением. Я не защищаю его, Адель. Скажу больше — мне хочется его избить за всё, что он вытворил за последние месяцы.

Кейт замолкает на секунду, словно не уверена, стоит ли продолжать, но всё же говорит:

— Я просто… я пытаюсь понять, потому что вижу, как тебе больно. И потому что знаю — ты всё равно его любишь. Может быть, не хочешь. Может быть, ненавидишь себя за это. Но любишь.

— Я не понимаю, — слова звучат глухо, и голос срывается, резко осипнув. — Почему он всё это скрывал? Почему просто не рассказал?

Кейт качает головой, и в этом движении — такая же беспомощность и не понимание, как и у меня внутри.

— Иногда люди, которым доверяешь больше всего, оказываются самыми пугающими. Не потому что хотят причинить боль… а потому что до смерти боятся потерять. И совершают глупости. Слишком большие глупости. — она ненадолго замолкает, будто собираясь с мыслями, и наконец задает свой вопрос: — Давай начистоту?

— Давай попробуем, — отвечаю я.

— Ты ведь его любишь?

Я опускаю взгляд на свои ладони — пальцы то сжимаются, то разжимаются, будто онемели и двигаются сами по себе. Молчу не потому, что не знаю ответа — а потому что он давно внутри меня, как заноза, которую я не решалась вытащить. И вот сейчас, когда Кейт произнесла это вслух, он всплывает будто сам собой. Не требует усилий. Я выдыхаю и говорю:

— Да, люблю.

Голос звучит тихо, но в этой тишине наконец облегчение.

— И, чёрт возьми, так сильно, что временами это кажется болезнью. Не так, как раньше — не с трепетом и надеждой, а с каким-то тихим, выжженным страхом. Потому что я понимаю: люблю настолько, что готова закрыть глаза на всё дерьмо, которое он натворил. Я столько раз представляла себе, как говорю это вслух, как признаюсь ему… Но когда момент приходит, я не могу. Будто что-то тяжёлое перекрывает горло, а язык прилипает к небу. Я злюсь. На него — за то, что он всё так испортил. На себя — за то, что продолжаю цепляться. За то, что в самой сердцевине боли всё ещё живёт то, чего там быть не должно. Это уже не порыв, не страсть — это усталое, но упрямое чувство, которое никуда не уходит, даже когда я мечтаю, чтобы оно исчезло. А ещё злюсь за то, что мне даже стыдно её чувствовать. Стыдно, что после всего я всё ещё способна на это.

Кейт удивлённо вскидывает брови.

— Звучит как что-то… непреодолимое.

— Ага, — говорю, позволяя себе чуть выдохнуть, — как наводнение после засухи. Ты знаешь, что оно смоет всё к чёрту, но даже это кажется легче, чем пустота, а иначе жизнь без него.

Я на секунду прикрываю глаза.

— Просто… внутри будто не осталось сил ни бороться, ни защищаться. Только принять. Что бы ни было дальше.

— Так прими, — спокойно произносит Кейт, глядя на меня без тени осуждения. — Ты ведь сама всё понимаешь. У тебя нет выбора. Он не уйдёт, не отступит и не позволит тебе просто вычеркнуть его из своей жизни. Даже мистер Хит, кажется, это понял — после сегодняшнего…

Она хмыкает и криво улыбается. Я слабо качаю головой и невольно выдыхаю со смешком.

— Научи его быть рядом, — продолжает она мягко. — Не атаковать всё и всех, кто, по его мнению, может навредить, а быть с тобой в одной команде. Ты сама рассказывала, что у него было трудное детство. Что он жил в постоянной обороне. Он не умеет иначе — он защищается, нападая. Какой смысл отталкивать его, если ты сама знаешь, что не хочешь этого?

— Как всё прозаично просто звучит с твоих уст, — тихо говорю я, глядя на неё с благодарной улыбкой.

Кейт — единственный человек, кто способен разложить даже самую больную ситуацию по полочкам и сделать её на вид менее страшной.

— Слушай, — отзывается она, чуть пожимая плечами, — после того, что мы только что увидели… всё остальное кажется куда менее запутанным. Я до сих пор не верю, что это произошло на самом деле. Ты хоть представляешь…

— Кейт, прости, — перебиваю её, — я правда не хочу сейчас обсуждать то, что было в конференц-зале десять минут назад.

Подруга слабо кивает, и в её взгляде мелькает понимание.

— Тогда, может, перестанете уже сжигать всё вокруг и просто поговорите? — мягко произносит она.

Я закрываю глаза и позволяю себе представить — на одну-единственную, жутко короткую секунду, — как всё могло бы сложиться иначе. Как могло быть легко. Но это не наш путь. Не моя история. И не его. У нас — другая реальность.

Я глубоко вздыхаю и открываю глаза.

— Да, — шепчу я. — Прямо сейчас и поговорю с ним.

Поднимаюсь на ноги и выхожу из кабинки, чувствуя, как тяжесть в теле постепенно растворяется, уступая место такому желанному облегчению. Кейт, ни словом не торопя меня, бережно протягивает ополаскиватель для рта и бутылку с минеральной водой. Я принимаю их с благодарным кивком, и, пока обжигающе-мятная жидкость скользит по горлу, во рту будто остаётся послевкусие ясности.

Я встречаюсь с её взглядом в зеркале.

— Мятных конфеток? — спрашивает она с лёгкой улыбкой, доставая из кармана упаковку. — Где-то читала, что они помогают при токсикозе.

Я хмыкаю, едва заметно приподнимая бровь:

— С каких это пор ты читаешь форумы о беременности?

— С тех самых, как узнала, что моя любимая подруга беременна, — с напускной торжественностью отвечает она и театрально вскидывает брови, пародируя меня.

Я слабо улыбаюсь.

— А что, если он не захочет этого ребёнка? — шепчу, поджимая губы и опуская ладони под прохладную воду, а затем прикладываю из к лицу остужая горящие щеки.

— Думаю, прежде чем выстраивать апокалиптические сценарии, тебе просто нужно с ним поговорить, — спокойно говорит Кейт, опираясь плечом о дверной косяк. — Правда. Выслушай его. Без страхов, без обвинений. Просто выслушай. Дай ему, самому решать.

Я молча киваю, вытирая лицо бумажным полотенцем. Слова Кейт звучат разумно, и в этой рациональности есть что-то утешающее.

— Я даже не знаю, с чего начать этот разговор, — признаюсь, двигаясь к выходу не устойчивым шагом.

— Хм, ну как насчёт: “Эй, Майкл, я беременна!” — наигранно произносит Кейт, с легкой усмешкой пихая дверь туалета, будто отыгрывает абсурдный спектакль. Её голос звучит чуть громче обычного, как будто она специально хочет развеять напряжение.

Я фыркаю, и мои губы сами собой растягиваются в улыбке — усталой, но настоящей. Смешок вырывается непроизвольно, короткий, облегчённый. В этой фразе есть какая-то нелепая простота, абсурд, который, вопреки всему, сбавляет давящее ощущение тревоги. Я качаю головой, собираясь пошутить в ответ, когда мой взгляд выхватывает из пространства за дверью нечто, от чего всё внутри замирает.

Прямо напротив входа в женский туалет, в проходе, освещённом мягким жёлтым светом, стоит Майкл. В руке он держит блокнот Кейт — раскрытый на той самой странице, где та нарисовала меня, Джорджи и маленькую девочку.

Его лицо — как будто застывшее между пониманием и чистым шоком: брови взлетели вверх, глаза расширены, губы едва приоткрыты.

— Твою мать… — выдыхаю я почти неслышно, не в силах оторвать взгляд от этой странной смеси ужаса и осознания на его лице.

Кейт, заметив, что я вдруг оцепенела, поднимает голову, следует за моим взглядом — и тоже замирает.

— Т-твою мать… — эхом повторяет она, и резко прикрывает рот рукой, будто пытаясь поймать обратно вылетевшие слова.

Глава 25

Я срываюсь с места, будто кто-то дал отрезвляющий подзатыльник, — сразу, как только встречаюсь с его ошарашенным, почти онемевшим лицом, из которого в один миг отливает вся кровь.

Не в силах выдержать этот взгляд — слишком испуганный, такой, от которого по телу пробегают судороги, — меня накрывает острое, почти инстинктивное желание исчезнуть. Испариться хоть на пару минут, просто перевести дыхание, спрятаться, стать невидимой для всех.

— Да какого чёрта! — выдыхаю, влетая в кабинет и захлопывая за собой дверь с такой силой, будто этим ударом можно выбить из мира весь абсурд последних дней.

Почему я даже вдохнуть не успеваю, как всё снова летит в тартарары? Всё в моей жизни закручивается в тугой клубок хаоса, не оставляя ни секунды передышки. Неужели этот чёртов водоворот никогда не остановится — хотя бы на мгновение? Я не поспеваю. Я не справляюсь.

Я начинаю метаться по кабинету, меряя его шагами, будто в клетке. Стены нависают. Воздух густеет, как перед грозой. Тошнота подступает вновь. Я замираю, вскидываю голову вверх, в потолок, вгрызаюсь в воздух, делаю глубокий вдох, почти болезненный, сквозь сжатые зубы. В горле дерёт, глаза щиплет от подступивших слёз, но я моргаю — резко, зло, не позволяя им пролиться.

Нет. Я больше не хочу плакать. Я должна собраться. Я справлюсь. Обязательно. Неважно, как именно — чёрт возьми, просто…

Слабый щелчок позади заставляет меня обернуться. Дверь медленно, с едва уловимым скрипом, приоткрывается, впуская в комнату тонкую струю света из коридора. Я поворачиваю голову, всё ещё тяжело дыша, и замираю, словно от резкого толчка в грудь.

На пороге стоит Майкл.

Он будто не понимает, как оказался здесь — глаза широко раскрыты, взгляд метается, плечи напряжены, как если бы он прошёл сквозь шквал, от которого до сих пор не может оправиться. Просто стоит — не делает ни шага вперёд, не произносит ни слова; молча, потерянно, будто мальчишка, которого застали на месте преступления.

Он словно пытается нащупать почву под ногами, хотя всё вокруг уже давно ускользает из-под контроля. И всё же через мгновение он подходит ближе — медленно, почти не дыша, — и останавливается прямо передо мной. Его глаза впиваются в мои, как будто ищут в них молчаливый ответ.

Моё тело напрягается под этим взглядом. Он слишком прямой, слишком обнажённый, слишком честный — и пугающе искренний в своём страхе.

— Майкл? — спрашиваю я, мой голос едва слышен.

Он вдыхает резко, судорожно, как человек, который вот-вот нырнёт в ледяную воду.

— Ты беременна? — наконец произносит он, его тело едва заметно содрогается.

Я открываю рот, но слова застревают где-то в горле. Закрываю его снова и чувствую, как губы предательски дрожат. Я словно рыба, выброшенная на берег. Хочется сказать что-то простое, понятное, логичное. Объяснить всё сразу. Но в голове – пустота, лишь шум крови в ушах и безумное, гулкое биение сердца. Мне страшно.

Я смотрю на него, не в силах отвести взгляд. И, наконец, почти не слышно, срываясь на полувздохе:

— Да.

Майкл молчит. Ни единого слова, ни движения. Только глаза — вдруг опустевшие. Он будто выключился на мгновение, как человек, которому сообщили: всё, во что он верил, вся его жизнь — не настоящая, а тщательно прописанное шоу. Роль, сценарий, реплики, которые он повторял, не зная, что где‑то за кулисами смеются. И теперь ему остаётся лишь механически улыбаться, когда зрители хлопают — требуя продолжения.

Словно декорации вокруг рассыпались, и он остался в пустоте — без света. Одиночество так явно проступает на его лице, что я ощущаю его как физическую боль — тяжёлую, давящую.

Он словно решает сложнейшую задачу, где нет правильных ответов. Словно спорит с кем-то внутри себя, отчаянно и безуспешно пытаясь найти компромисс, которого, возможно, не существует. Его лицо то и дело меняется: губы сжимаются, глаза моргают слишком часто, подбородок дрожит.

Он поднимает взгляд, и в этих голубых, уже не таких потухших глазах появляется осознанность, почти просветление. Словно туман внутри него рассеялся, и он, наконец, разглядел всю картину целиком. И сейчас — вот‑вот — произнесёт слова, которые перевернут всё. Которые позволят и мне увидеть происходящее не таким безысходным. Я почти затаённо жду — пусть скажет, пусть ударит правдой, но только не молчит. Больше не молчит.

Он делает шаг. Затем ещё один. Медленный, осторожный. Его глаза не отпускают мои — внимательные, полные растерянной решимости.

И вдруг он делает то, чего я точно не ожидала — он опускается на колени. Без слов. Просто становится передо мной, медленно, с непоколебимым достоинством на лице, в котором больше не осталось ни растерянности, ни страха. Только тишина, сосредоточенность и что-то до абсурда понятное — как будто он, наконец, сложил пазл. Будто внутри него наступила ясность.

Он медленно кладёт ладони мне на бёдра, охватывая их с невероятной бережностью, и склоняет голову, прижимаясь лбом к моей ноге.

В горле мгновенно встаёт ком. Зрение плывёт.

Как мы докатились до этого? Как всё, что между нами было — привело нас именно сюда? К этому безмолвному, отчаянному покаянию?

— Мне всё равно, — выдыхает он. — Мне плевать, чей это ребёнок.

Я смотрю на него сверху вниз и не верю тому, что слышу, — а он всё так же, уткнувшись в меня, крепче прижимает к себе.

— Я буду любить его точно так же, как люблю тебя. Неважно, кто его отец. Неважно. Всё это, чёрт возьми, абсолютно не важно. Я не повторю его ошибок. Я вообще не повторю ни чьих ошибок. Просто скажи, что простишь — и мы всё вернём, — выдыхает он, всё так же не поднимая на меня взгляда.

Его голос звучит как мольба, но в этих словах столько искренности, что я не сразу способна осознать и осмыслить то, что только что услышала. Мысли путаются, сознание расплывается, как круги по воде.

— Это ничего не меняет. Ничегошеньки, — шепчет Майкл, сильнее прижимаясь к моим ногам. — Я не буду поступать, как мой отец. Не стану. Я больше не верю в иллюзии. Прости меня за мои фантазии, за то, что я натворил с нами… Но больше — никакого легкомыслия. Никакой холодности. Нет. Всё — хватит. Прости, что я был настолько искренним в своей беспечности. Прости, что упрекал тебя за то, что ты не принимала меня таким, как есть. Ты права, я ужасен. Я отвратителен, как ребёнок во взрослом теле. Но я больше не буду таким. Обещаю. Он всегда калечил судьбы — даже тех, кого по-настоящему любил. А потом прятался за деньгами. Он оставлял другим разбирать завалы, которые сам же и устроил. Но это не про меня. Я клянусь тебе. Поверь мне… Я…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Майкл? — зову я его, почти шёпотом, будто вывожу из транса.

Отшагнув, я аккуратно высвобождаюсь из его объятий и опускаюсь на колени напротив, пытаясь поймать его взгляд — эти глаза, блестящие, влажные. Но он упрямо отворачивается.

— Майкл, о чём ты говоришь? — я мягко беру его за подбородок, заставляя взглянуть мне в глаза. В его взгляде — слёзы, и прежде чем я успеваю что-либо сказать, он снова шепчет, как заевшая пластинка:

— Я буду любить его так же, как тебя. Обещаю.

Мне кажется, пол слегка покачнулся. Всё вокруг теряет чёткость, мысли скачут, сердце стучит в висках.

— Майкл… — зову снова, но он где-то далеко. И, не зная, как его вернуть, просто касаюсь его губ. Лёгко, почти невесомо. Они солёные.

Только тогда он возвращается. Его глаза впервые за всё время действительно смотрят на меня.

— Я не мой отец. Не мой брат. Я — не они…

— Эй… я и не думала так, — шепчу, проводя мягко ладонью по его щеке.

— Ты мне веришь? — в его голосе столько надежды, что мне больно.

— Верю, — выдыхаю. — И думаю, ты сошёл с ума. Ты совсем не в себе.

Он опускает глаза, будто не решается поверить моим словам. Но я вновь тяну его за подбородок, встречаясь взглядом с покрасневшими глазами.

— Неужели… — я нервно сглатываю. — Неужели ты правда любишь меня настолько, чтобы… принять всё это?

Он молчит. Лишь коротко кивает — немного дёргано, но уверенно.

— Пожалуйста… Я клянусь, ты никогда не усомнишься в том, как сильно я его люблю, — голос подрагивает, но звучит искренне до хрипоты.

— Ты ненормальный… — выдыхаю я, почти улыбаясь сквозь слёзы. — Майкл, остановись…

Он тянет руку, хочет прикоснуться, но останавливается на полпути.

— Я буду любить его так же, как люблю тебя.

— Ты продолжаешь меня любить, даже зная, что у меня будет ребёнок от другого мужчины?

— Любовь не так работает. Она не за что-то, а вопреки всему. Это не про условия. Я просто не могу не любить тебя. Что бы ты ни сделала… мне всё равно нужно, чтобы ты была рядом.

Он произносит это спокойно, как человек, которого эта истина уже раздавила — и он просто научился с ней жить.

— Но как ты можешь так просто всё это принять? Простить меня? — я смотрю на него почти с отчаянием. Я до тошноты устала от злости, которая прижилась во мне, как вторая кожа. Я хочу снять её с себя… я мечтаю отделить её. Как он. Пусть даже ценой самообмана.

— Я простил тебя за всё ещё тогда, когда только встретил. Даже за то, чего ты ещё не сделала.

— Как это возможно? — шепчу я, прикасаясь к его лицу, словно пытаясь понять, настоящий ли он.

— Так для меня работает любовь, — отвечает он тихо, почти буднично. Будто это и правда не требует объяснений.

Я смотрю на него, молча, долго, пытаясь найти в себе смелость. И понимаю — больше не могу так продолжать.

Я буквально мучаю его, намеренно, как мазохистка. Будто проверяя границы дозволенного. Но правда в том, что эта пытка причиняет боль и мне самой.

— Ты правда, хоть на секунду, допускаешь мысль, что этот ребёнок не от тебя? — говорю устало, но мягко.

Я хочу, чтобы он понял: я не сильнее его; я так же схожу с ума из-за него. И если нам суждено окончательно съехать с катушек, то пусть хотя бы вместе — на соседних койках, как в худшей мелодраме, держась за руки и смеясь над тем, чем всё в итоге обернулось.

Майкл замирает. Под моими ладонями напрягаются его скулы. Он смотрит так, будто только что проснулся в чужой комнате после долгого, тягучего сна: растерянный, не понимающий, где он и что сейчас происходит. Его взгляд скользит по моему лицу, цепляется за мелочи — за уголок губ, за линию бровей, за ресницы, — и снова уходит в никуда. Но он молчит. Просто дышит, медленно и тяжело.

— Как ты вообще мог подумать, что я… что я могла…

Майкл смотрит в ответ с непониманием.

— Ты сама говорила… — произносит он, едва слышно.

— Да, ты прав. Прости меня, за это…

— Не извиняйся, — он плавно покачивает головой.

— Я говорила это, чтобы сделать тебе больно, — перебиваю я, с трудом выдавливая слова. — Я знаю, это не оправдание. Просто… я хотела, чтобы ты осознал, как больно мне..

— Я знаю, — шепчет он, одновременно утирая слезы скатывающиеся по моему лицу.

— Но у меня не могло быть кого-то другого, — говорю, глядя ему прямо в глаза. — Всё во мне принадлежит тебе. Я даже представить не могу, чтобы кто-то другой прикоснулся ко мне. Ты повсюду. Под моей кожей. В каждом движении, в каждой мысли. В каждой клетке — тела, сознания. Всё, из чего я состою, давно уже пронизано тобой. Я просто… не смогла бы.

В его глазах медленно расползается удивление, переходящее почти в испуг. Будто он услышал то, чего не смел надеяться услышать.

— То есть… это мой ребёнок? — выдыхает он наконец.

— Если я действительно беременна… если это подтвердится — да. Конечно. Других вариантов просто не может быть.

Майкл внезапно тянется ко мне и обнимает — резко, слишком крепко, почти до хруста, не рассчитав силу, но не разжимая рук. Его пальцы впиваются в спину сквозь тонкую ткань, и я чувствую, как у него дрожат руки. Он прижимается ближе, зарывается лицом в изгиб моего плеча, дышит неровно. У меня перехватывает дыхание, но я не отстраняюсь.

— Господи, — шепчет он, почти беззвучно. — Ты даже не представляешь… как делаешь меня самым счастливым человеком на этой чёртовой, полной больных людей планете.

У меня щиплет в глазах, и я моргаю слишком часто. Не потому что хочу плакать — просто что-то разом сдвинулось внутри, как зажатая дверца, которую слишком долго не открывали.

— Подожди, — говорю я, осторожно касаясь его щеки. — Не спеши. Это всего один тест. Я ещё не была у врача.

Он медленно выпрямляется.

— Значит, поедем к врачу. Прямо сейчас.

Я качаю головой — не потому что против, просто пытаюсь остановить момент. Хочу его замедлить, оттянуть. Я хочу услышать ответ ещё раз. Я должна убедиться. Что это правда. Что я достойна этого:

— Ты правда любишь меня… несмотря ни на что?

Он чуть прищуривается, будто не сразу понимает, что я спрашиваю. Затем медленно качает головой.

— Ты всё ещё сомневаешься? — спрашивает он, не упрекая, просто удивляясь.

Глава 26

Я захожу в кабинет, сжимая ремешок сумки так крепко, что ногти впиваются в ладонь. Он кажется липким — то ли бордовая кожа со стёганым швом вспотела, то ли это всё-таки мои руки. Воздух сухой, холодный, почти неподвижный. Пахнет антисептиком, вымытым кафелем, по которому стучат мои каблуки, разнося гулкое эхо по пустому пространству. Поверх всего — запах йода и только что распакованного пластика: стерильного, искусственного.

Врач — женщина средних лет — поднимает на меня вежливый, чуть усталый взгляд. Губы её растягиваются в дежурной, почти механической улыбке — той, что живёт только в нижней части лица. Глаза при этом остаются сосредоточенными и неподвижными.

— Присаживайтесь, — спокойно говорит она и кивает на стул. Затем вновь поворачивается к экрану и несколько раз щёлкает мышью, не отрываясь от монитора.

Я опускаюсь в мягкое кресло по другую сторону от неё, перебирая в руках ремешок сумки. Колени слегка подрагивают, и я машинально свожу их вместе, но это мало помогает. Наверное, мне бы сейчас хотелось ощутить тёплую успокаивающую ладонь Майкла на своей. Он, конечно, рвался войти в кабинет, но медсестра наотрез отказалась его впускать.

— Адель… Так, — врач прокручивает что-то на мониторе компьютера, внимательно всматриваясь. — Мгм. Жалобы на сбившийся цикл, тошнота последние несколько дней, — повторяет она то, что уточнил у меня администратор, когда я только подошла к ресепшену, а за меня всё быстро протараторил Майкл, чем вынудил милую девушку за стойкой удивлённо расширить глаза — и, кажется, даже умилиться тому, как нервничает этот высокий, серьёзный мужчина в синем костюме. — То есть, я так понимаю, вы подозреваете беременность? И взволнованный джентльмен, которого мы еле вытолкали за дверь кабинета, — отец? — с насмешливыми огоньками в глазах проговорила доктор, наконец взглянув на меня. Улыбка едва заметно дрогнула на её губах, как будто она сдерживала смешок, глядя не на взрослых людей, а на парочку влюблённых подростков, вызывающих не столько симпатию, сколько лёгкую иронию.

Я перевела взгляд на её бейдж, задержавшись на чёрных буквах на голубоватом фоне, вписанных в прямоугольник пластика: Мартина. И слабо кивнула, подтверждая её догадку.

— Другие симптомы? Тест делали? — уточняет она, задержав на мне взгляд, прежде чем снова повернуться к монитору.

— Делала, — киваю. — Положительный.

— Сонливость? Болезненные ощущения в груди? Может быть, обострение обоняния? — монотонно перечисляет Мартина, пока ее пальцы быстро бегают по клавиатуре.

— Возможно, немного обострилось обоняние… Некоторые запахи стали особенно неприятными, — тихо отвечаю я.

Мартина едва заметно кивает.

— Когда была последняя менструация? — на мгновение поднимает взгляд, затем снова смотрит в экран.

— Примерно чуть больше двух месяцев назад, — говорю после короткой паузы.

— Тогда срок вероятно около семи–восьми недель. На таком этапе, как правило, уже возможно что-то увидеть на УЗИ. Я сейчас возьму у вас кровь на ХГЧ — анализ делаем здесь же, результат будет быстро. А затем проведу осмотр и посмотрим на УЗИ, что видно. Хорошо?

Я киваю.

— Это первая беременность? — опять спрашивает она, не поднимая взгляда.

— Нет… У меня есть сын. Пять лет.

— Понятно, — коротко кивает доктор и вносит что-то в электронную карту. — Роды прошли без осложнений?

— Да.

— Если срок подтверждается, то уже должен быть виден эмбрион, возможно, даже сердцебиение. Но давайте посмотрим.

— Хорошо, — шепчу я, сжимая подлокотник кресла.

— Не волнуйтесь, Адель. Всё по шагам. Начнём с анализа крови, — голос Мартины становится чуть мягче.

Только когда она встаёт и тянется к ящику, доставая запечатанную пару перчаток, до меня наконец доходит — сейчас начнётся осмотр.

— Расслабьтесь, Адель, — говорит Мартина, уловив изменения выражения моего лица. Затем, кивнув в сторону ширмы, добавляет:

— Переоденьтесь и ложитесь. Я всё подготовлю.

Кушетка застелена хрустящей, чуть влажной на ощупь бумагой. Я ложусь, натягиваю тонкую ткань на колени, будто она может защитить от чувства уязвимости, которое расползается в груди и внизу живота.

В кабинете почти полная тишина. Только гул прибора и короткие щелчки, с которыми Мартина водит по кнопкам, настраивая УЗИ. Я упрямо смотрю в потолок — туда, где нет ничего, кроме блеклой белизны и тонкой трещинки в углу. Её почти не видно, но теперь она всё, что я вижу. Я цепляюсь за неё взглядом. Но это ничуть не помогает прекратить разрывающий крик мыслей в моей голове — он только становится громче на фоне тишины.

Прибор холодный. Прикосновения врача аккуратны, отработаны. Но тело само по себе напрягается.

— Сейчас будет немного прохладно, — говорит она автоматически, даже не взглянув, хотя покалывающее прикосновение прибора я чувствую уже давно.

Я слабо киваю — не уверена, заметила ли она.

Мартина водит датчиком по животу, нажимая чуть сильнее. Несколько долгих секунд она не отрывает глаз от экрана. Лицо спокойно, сосредоточено. Потом она вдруг прищуривается, наклоняется ближе. Левой рукой берёт мышь, что-то прокручивает, приближает.

На экране — серо-чёрный шум, пятна, светлые обводы. Я ничего не понимаю.

Ни слов, ни намёков. Только внимательный, сфокусированный взгляд — как будто она заметила что-то, чего не ожидала. Или вообще не должна была увидеть. В голове всплывают нелепые образы, что-то из старых медицинских ситкомов — где врач разворачивает монитор и с каменным лицом объявляет: «У вас… апельсин».

Я буквально поджимаю губы, пытаясь удержать этот идиотский смех и я не знаю, это истерика или попытка моей психики защититься от всего происходящего, но мне с трудом удаётся сдержать улыбку.

Закончив осмотр, Мартина просит меня одеться и жестом указывает на стул:

— Присаживайтесь, подождём результат анализа крови. Я уже отправила в лабораторию, долго не займёт.

Кондиционер то включается, то замолкает, оставляя после себя чуть уловимое гудение. Я сижу, машинально ковыряя заусенец на указательном пальце правой руки. Кожа лопается, и свежая ранка начинает саднить. Но я не останавливаюсь. Это болезненное, почти бессмысленное действие кажется единственным, что меня отвлекает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Медсестра появляется только через долгие пять минут. Дверь со скрипом открывается, и я вздрагиваю, отрывая взгляд от настенных часов. Я представляю, как Майкл за эти полчаса успел измотать себя до предела — вымерил шагами весь коридор, поморщился от каждого звука, наверняка раз десять спрашивал администратора, долго ли ещё. И эта мысль почему‑то тёплой волной прокатывается по груди, приглушая тревожную дрожь в теле.

Когда медсестра передаёт Мартине тонкие листки, исписанные неразборчивым почерком, та коротко кивает ей. Несколько секунд она молча изучает бумаги, затем аккуратно кладёт их на стол, переплетает пальцы и поднимает на меня спокойный, профессиональный взгляд.

— Ваши симптомы… — начинает она мягко. — Скорее всего, связаны со стрессом. У вас понижен ферритин, недостаток нескольких видов витаминов. Нужно пересмотреть режим отдыха, питания, сон…

Я перебиваю её, не узнав собственный голос:

— Что?..

Мартина чуть выпрямляется.

— Вы не беременны, — произносит она тихо, аккуратно. — Такие реакции организма часто встречаются на фоне сильного эмоционального напряжения. Тошнота, задержка… это не редкость. Это сигнал, что вам нужно восстановиться, дать себе отдых.

Я не двигаюсь. Мир будто сжимается вокруг — узкий, плоский, без воздуха.

— Я… поняла, — выдавливаю я наконец.

Мартина что‑то ещё говорит — о витаминах, анализах, необходимости следить за собой, — но звуки проходят мимо. Как будто кто‑то убавил громкость мира.

Голова гудит. В горле стоит ком. Я поднимаюсь, не встречаясь с ней взглядом, киваю — чисто по инерции — и тянусь к дверной ручке, желая как можно скорее выбраться из этого стерильного, в одно мгновение ставшего душным кабинета. Белые стены вдруг начали казаться не чистыми, а пустыми — как комната, в которой что‑то умерло. Что‑то важное. Что‑то моё.

Как только я выхожу в коридор, прикрыв за собой дверь со слабым стуком, всё, что я удерживала внутри, срывается. Грудь сдавливает, будто что-то тяжёлое опустилось прямо на рёбра; дыхание сбивается, и слёзы текут раньше, чем я успеваю понять, что плачу.

Последние несколько дней я просыпалась и машинально проводила рукой по животу, уверенная, что там кто-то есть, что я не одна. Ловила себя на том, что улыбаюсь в пустой комнате. Я буквально чувствовала себя иначе.

А теперь — всё. Ни образов, ни ощущения. Только пустота, которая будто расширяется внутри, накатывает, словно тёмный заволакивающий туман.

Не проходит и секунды, как перед глазами возникает размытый силуэт. Майкл. Он кладёт свои тёплые ладони на моё лицо, мягко поднимая мой взгляд на себя. Я различаю как в его глазах расползается тревога, растерянность, будто он пытается понять без слов… или надеется, что я сама заговорю. Но я не могу.

— Адель? Что случилось? — его голос низкий, хрипловатый. Он вглядывается в меня.

Я не отвечаю. Просто стою и глотаю воздух, будто никак не могу надышаться.

— Маленькая моя, пожалуйста… — он наклоняется и касается своим лбом моего — едва-едва, будто проверяет, дышу ли я вообще. — Поговори со мной.

— Я не беременна… — едва слышно выдыхаю я, слова сами ломаются пополам. — Врач сказала, что, скорее всего… — я рвано втягиваю воздух, пытаясь удержать истерику, — это просто стресс. Организм так… реагирует.

Майкл молчит, но смотрит пристально — так, будто перебирает в голове каждое сказанное мной слово, пытаясь собрать из них что-то трудное, неприятное, но неизбежное. И в этот момент в его глазах вспыхивает тень разочарования — острая, почти физическая — тень потери, короткого, болезненного сожаления. Она появляется на долю секунды, но я успеваю её увидеть. Потому что знаю его слишком хорошо.

Но он почти сразу прячет это — глубоко, словно позволил себе почувствовать всё это только на один короткий вдох. Не больше.

А потом — возвращается. Выпрямляется. И снова стоит передо мной — спокойно, ровно, как каменная, надёжная опора. Всё так же рядом. И в его взгляде — ни бегства, ни попытки отстраниться.

Только готовность быть здесь со мной, даже в этой правде, которая ранит нас обоих.

— Ты из-за этого расстроена? — наконец спрашивает он. Голос тихий, собранный, но в нём проскальзывает осторожность. — И с тобой всё в порядке?

Я едва заметно киваю, отвечая сразу на оба вопроса.

— Я не знаю… — выдыхаю. Голос хрипит. — Я испугалась сначала. Очень. А потом… потом всё вдруг поменялось. Я стала представлять девочку. Твою копию. С твоими голубыми глазами… и моими ямочка на щечках и веснушками на носу. Это было так ясно, так реально, будто она уже существует. А сейчас… сейчас это всё уходит. Растворяется. Я чувствую, что потеряла её, хотя никогда и не имела.

Слова вырываются слишком тихо, почти шёпотом. Майкл бережно притягивает меня к себе. Его руки крепко обхватывают мои плечи, и на секунду мир сужается до одного тёплого, тяжёлого дыхания у моей макушки. Он касается губами моего лба — быстрый, сдержанный поцелуй, в котором больше утешения, чем страсти.

— Адель… мне так жаль, — произносит он, выдыхая мне в волосы. — Жаль, что тебе пришлось это прожить одной, пока я стоял за дверью и ничего не мог сделать. И… — он запинается, глухо сглатывает, — поверь, я тоже успел представить её. Маленькую. Только твою копию. — Майкл хмыкает. — Такую же красивую, как ты, и с таким же упрямым характером. И с твоими руками — теми, которыми ты рисуешь. Я даже… — он усмехается глухо, безрадостно, — успел представить, как ношу её на руках.

У меня перехватывает дыхание.

— Я знаю… — всхлипываю, утыкаясь в его плечо.

Он ещё крепче прижимает меня к себе — будто пытается удержать то, что уже успело выскользнуть у нас обоих из рук.

— Девочка моя… — его голос низкий, почти сорванный. — Я обещаю, у нас всё ещё будет. Всё. Просто… давай попробуем вернуть то, что потеряли. Дай мне шанс. Это единственное, о чём я прошу. Остальное — возьму на себя.

Он делает вдох, будто собираясь с силами.

— Я знаю, я много раз обещал и не выполнял. И я не оправдываюсь — не снимаю с себя вины. Но я правда… слышишь? Правду люблю тебя. И хочу сделать всё, что смогу, чтобы ты была счастлива. Несмотря на всё, что мы прошли. И на всё, через что ещё пройдём.

Майкл чуть отстраняется, обхватывает моё лицо ладонями — осторожно, как будто боится дотронуться слишком резко. Его большие пальцы скользят по моей щеке, стирая влажные следы слёз. Во взгляде — такая сосредоточенность, будто в мире больше ничего и никого нет, кроме меня.

Я сглатываю.

— Мне… кажется, я тоже хочу попробовать всё вернуть, — шепчу едва слышно. — И я люблю тебя. Так сильно, что от этого только больнее. Больнее осознавать, что мы потеряли…

Я не успеваю договорить.

Майкл накрывает мои губы — резко, с напором, будто боится потерять всё, если хоть на секунду замешкается. Его ладони удерживают моё лицо, и мир смещается, растворяясь в этом поцелуе. Первом — по-настоящему первом — после всего.

И в нём нет ни сомнений, ни страха, ни злости.

Только мы двое. Его дыхание — горячее, сбивчивое, обжигающее кожу. Моя дрожь — не от страха, а от того, как сильно я его люблю. Всё правильно, без условий, без оговорок. Честно. До онемения в пальцах, до глухой боли в висках, до того самого желания, от которого застывает воздух.

Когда дыхание становится прерывистым, я медленно отстраняюсь. Майкл сразу тянется ближе и снова прижимает свой лоб к моему.

— Поехали домой… пожалуйста, — его голос едва слышен, но в нём столько надрыва и мольбы. — Я так устал, Адель… Мне нужно хотя бы один день просто… побыть с тобой. Наедине.

Он смотрит на меня так, будто от моего ответа зависит весь его хрупкий, вымотанный мир.

Я киваю — слабо, но без единой секунды сомнений.

Глава 27

Всю дорогу Майкл держит руль одной рукой, а другой — мою ладонь.

Большой палец привычно скользит по костяшкам: раз, другой… тот жест, который он делает всегда, когда напряжён или уходит в свои мысли.

Он смотрит вперёд, не позволяя себе отвлечься даже тогда, когда я звоню Кейт, чтобы она забрала Джорджи из садика.

— Ну? Что сказала врач? — спрашивает она почти сразу, будто держала телефон в руках, ожидая моего звонка.

— Нет… не беременна, — выдыхаю я слишком быстро, стараясь опередить дрожь в голосе.

Пальцы Майкла напрягаются — он сжимает мою ладонь чуть сильнее. В динамике на мгновение повисает тишина.

Кейт молчит несколько секунд, а затем совсем другим — спокойным, собранным — голосом произносит:

— Значит… не стоит торопиться. Особенно пока вы сами не поймёте, чего хотите на самом деле.

Когда я выключаю телефон и поворачиваюсь к Майклу, замечаю, как свет фар ложится на его лицо резкими вспышками: выхватывая острый угол челюсти и освещает тонкую складку между бровями, подчеркивая напряжённую, почти упрямую линию губ.

Даже в его ровном дыхании чувствуется сдержанная, почти физическая напряжённость — будто он, как и я, пытается разобраться: что теперь? Что делать со всеми этими вопросами, которые застыли между нами?

— Если ты продолжишь так же смотреть, мы никуда не доедем, — бросает он, отводя взгляд от дороги всего на секунду.

— Дай насладиться видом, — отвечаю я, не скрывая улыбки.

Майкл чуть приподнимает уголки губ, коротко кивает и снова смотрит вперёд. Его пальцы крепче переплетаются с моими, и он, не отвлекаясь от дороги, подносит мою ладонь к губам. Оставляет несколько тёплых, почти рассеянных поцелуев — будто делает это не думая, по привычке.

Но внутри что-то щёлкает, будто сбоит проводка. Перед глазами всплывает Кайли: её перекошенное лицо, истошные крики, ее неукротимая ярость и неисчерпаемое разочарование.

Меня прошибает холодом. Я дёргаю руку — резко, почти рефлекторно, сама не успевая осознать, что делаю.

Майкл реагирует мгновенно: поворачивает голову, нервно дёргая подбородком, словно всё это время ждал именно этого. Будто был готов.

В его глазах вспыхивает тревога.

— Что не так? — осторожно спрашивает он.

Я сглатываю. Горло сухое, будто я проглотила пригоршню пыли.

— Что было между вами с Кайли? Я хочу знать, — произношу я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Майкл тихо выдыхает, а затем слабо кивает.

— Понимаю.

Он снова переводит взгляд на дорогу, дожидается, пока загорится зелёный, и, не говоря ни слова, подруливает к первой ближайшей парковке. Машина плавно останавливается. Двигатель стихает.

Он разворачивается ко мне. Несколько секунд просто смотрит — задумчиво, нижняя губа чуть прикушена, будто перебирает в голове слова, отбрасывая лишнее.

Я не выдерживаю этой затянувшейся паузы и срывающимся голосом спрашиваю:

— Вы… спали? — слова вырываются слишком резко, голос срывается на тонкий писк, как у испуганного ребёнка. И в тот же миг я понимаю, как глупо это звучит, будто я не в состоянии напрямую спросить о том, что меня действительно волнует.

Я втягиваю воздух, собираясь, и уточняю прямо:

— У вас был секс?

Майкл хмурится — не раздражённо, а скорее растерянно, будто вопрос выбил у него опору из-под ног. Он смотрит на меня так, словно сама мысль о таком даже не приходила ему в голову. И только затем он медленно, почти озадаченно, качает головой — вправо, влево.

— Это значит “нет”? — недоверчиво переспрашиваю я.

Майкл почти сразу кивает, но делает это так, будто до сих пор не может поверить, что я вообще спрашиваю об этом.

— Адель, конечно нет, — выдыхает он. — Между нами ничего такого не было. Я просто… чёрт.

Он резко проводит ладонью по губам и отводит раздражённый взгляд в сторону.

— Тогда что это всё значило? — я слышу, как дрожит мой голос. — Мы договорились: больше никакой лжи.

— Я и не собирался, — отвечает он тихо. — Поверь, урок я усвоил.

Он разворачивается ко мне, пытаясь выдержать мой испуганный и в тоже время недоверчивый взгляд.

— Что она имела в виду, когда кричала, что ты “обещал ей”? Что ты обещал? Почему она говорила о предательстве? Что… что это вообще было? Зачем ты это сделал?

Раздражение и страх во мне переплетаются до тошноты — всё, что так долго молчаливо отталкивала и боялась даже произнести в своих мыслях, наконец вырывается.

— Адель, не задавай вопрос, если не хочешь слышать ответ, — его голос будто глохнет на последних словах. Взгляд становится странным: отстранённым, настороженным, как у человека, который вот-вот признается в том, что не сможет потом взять назад.

— Мне нужно знать, — отвечаю я.

Он медленно выдыхает, опуская плечи.

— Ради тебя, — произносит он глухо. — Ради себя. Ради моей семьи… — он делает короткую паузу, будто проверяет, можно ли ему это слово произносить. — Семьи, которой являетесь вы с Джорджи, другой у меня нет.

Он мотает головой — резко, разочарованно.

— Это было не легко, — в голосе ни оправдания, ни попытки все смягчить. — И да, я не горжусь тем, как поступил.

Он отрывает взгляд от руля и смотрит прямо на меня. В его глазах — странная, спокойная ясность. Такая ровная, такая твёрдая, что её легко принять за истину. Он говорит не потому, что хочет казаться убедительным, — он искренен в том, что срывается с его губ. Верит настолько, что это выглядит почти как его личная заповедь. И, кажется, только сейчас я это осознаю по-настоящему.

— Натали. Джоана. Они были угрозой, Адель. Настоящей. И я… разобрался. Так, как смог. Так, как посчитал верным или если хочешь надежным. Может, жёстко. Может, не тем способом, каким решают «правильные» люди.

Он поджимает губы, будто защищаясь от собственных мыслей.

— Я никогда не говорил, что я хороший. Я с самого начала не строил иллюзий. Я был с тобой честен насчёт того, кто я есть. Всегда. Настолько, насколько умел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Моё дыхание сбивается, я чувствую, как пальцы начинают дрожать.

— Я люблю тебя, — едва слышно говорю я, — но мне… — глотаю воздух, чтобы закончить. — Мне тяжело видеть в тебе человека, способного делать такие вещи с абсолютным… хладнокровием. Мне нужна вера в то, что ты хороший, — голос хрипнет, слова даются тяжело, будто каждый из них царапает горло. — Что моя жизнь и мой сын никогда… никогда не окажутся там, где оказалась Кайли, доверившись тебе. — Я едва слышно выдыхаю, собирая в себе остатки смелости. — Мне нужно знать, что ты безопасен. Для нас.

Я смотрю ему в глаза — осторожно, будто ступаю по тонкому льду. Потому что знаю: то, что он скажет сейчас, может изменить всё. Одним словом — уничтожить нас.

Майкл растерянно моргает, будто я попала туда, куда не решались забрести даже его собственные мысли. Он поджимает левый уголок губ, давая понять, что мои слова его ранят.

— Это было бы неплохо… — тихо произносит он, — но это не так просто, да?

В его голосе нет злости. Только усталое осознание и то самое разочарование, которое он не успевает спрятать — слабая тень пробегает по его потемневшим синим глазам.

Но как бы я ни всматривалась в него, как бы ни пыталась разобрать малейшее движение бровей, угол губ — я не могу понять: он разочарован в себе… или во мне.

— Сказать тебе, почему всё вышло так? — произносит он наконец. Голос ровный, без попытки оправдаться. — Наверное, потому что я не видел других вариантов.

— Других вариантов? — я почти шепчу, чувствуя, как внутри поднимается злость — тонкая, дрожащая, обжигающая. — Можно было не устраивать весь этот цирк с Кайли… или Джоаной, как её там. — Я запинаюсь, слова цепляются друг за друга. — Неужели правда не было хоть одного другого варианта?

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Ты ведь что-то ей пообещал, верно? — голос становится твёрже. — Обещал защиту? Что ты получил взамен?

Майкл слабо кивает, даже не пытаясь скрыть усталость.

— Правду. — Он произносит это почти бесцветным голосом. — Она рассказала мне всё о своей сделке с Натали.

Я дергаюсь услышав имя сестры.

— Это всё… Натали?

— Да, — спокойно отвечает он и набирает в легкие воздух, словно готовясь к долгому рассказу. — Они дружили в колледже. Тогда Кайли была Джоаной. Обычная девочка. Родители — алкоголики, из родни по сути только старший брат. И он погибает, разбившись на мотоцикле, в тот же год, когда ей исполняется восемнадцать. После этого, по её словам, всё и покатилось. Она увлеклась наркотиками. Как и Натали — они вдвоём подсели. Но у Натали были деньги, а у Джоаны — ничего. Она осталась одна. Натали оказалась рядом. Вместе они начали распространять. Натали — от скуки. Джоана — чтобы выжить, прокормить себя. Ну и зависимость. Как и всегда в таких ситуациях, итог лаконичен и прост: их задерживает полиция.

Он делает короткую паузу, будто подбирая формулировку точнее.

— Натали отмазали твои родители. Им тогда было по девятнадцать. Я читал рапорт. — Он едва заметно сжимает губы. — А Джоану должны были судить. Дело шло к настоящему сроку. Но Натали… — он громко выдыхает через нос, — внесла за неё залог. Помогла ей сбежать. Сменить имя, документы. Полностью исчезнуть.

— Чёрт… я вспомнила её, — шепчу, будто сама себе. — У Натали правда была подруга. И … — я пытаюсь вытянуть из памяти расплывшиеся, почти детские обрывки. — Была какая-то шумиха. Что-то случилось. Но мне тогда было тринадцать, и родители никогда не отличались откровенностью. А мама… мама ругала Натали по любому поводу. Постоянно. Так часто, что в какой-то момент это стало просто фоном, — обычным раздражающим шумом дома, на который перестаёшь реагировать. — Но я не помню имени подруги, только едва уловимые черты. Но кажется… она выглядела совсем иначе.

— Да, — тихо подтверждает Майкл. — У Джоаны было несколько операций. Все — за деньги Натали.

— Как ты узнал? — спрашиваю, чувствуя, как в груди всё сжимается в ожидании ответа.

Он на мгновение замолкает. Смотрит на меня долго, будто решает, сколько правды я выдержу.

— Мне пришлось с ней сблизиться, — произносит он наконец абсолютно ровным, до неприятного твёрдым голосом. — И ждать момента, когда ей понадобится помощь, — продолжает он спокойно. — Когда у неё просто не останется выбора. Ради этого я и обнародовал список. Привлек внимание.

Я моргаю, не сразу понимая.

— Сблизиться? — переспрашиваю.

— Не так, как ты подумала, — тихо говорит он, чуть дольше обычного задерживая дыхание перед фразой. — Мы только разговаривали. Она… делилась своей жизнью. Вероятно, надеялась, что между нами что-то есть, но… — он невольно усмехается, без радости, — она настолько одинока, что ей хватало самых маленьких крошек внимания. Я не делал ничего особенного. Ей этого было достаточно.

Он сжимает пальцы на руле, суставы белеют.

— Когда Натали арестовали, Джоана запаниковала. Она поняла, что осталась без единственной опоры. И сразу пришла ко мне. Я сказал, что могу помочь. Что могу дать защиту. Не потому что хотел её использовать… — он сглатывает, — а потому что так было проще всего добраться до правды.

Он опускает взгляд, будто собираясь с мыслями.

— Она не рассказала всё сразу. Но когда её вызвали на допрос… когда всплыла её связь с Натали… когда ей понадобился адвокат, а денег на него не было, — она окончательно потеряла почву под ногами. И судя по всему она даже не понимала, что всё это — результат моих действий. Не догадывалась, что я перекрыл ей пути к отступлению. Только тогда я и узнал всё, что было необходимо, чтобы окончательно собрать доказательства против Натали. Пазлы, которые раньше не сходились, вдруг легли ровно, как будто всё это время просто ждали, когда их наконец соберут. Я не надеялся добраться до таких сведений — даже близко. Но стоило ей выговориться, выложить всё, что она так долго прятала, — и у меня в руках оказалось больше, чем я мог ожидать. По сути, она сама дала мне полный карт-бланш, и я сделал с этой информацией ровно то, что должен был.

Он выдыхает, медленно, тяжело, будто ему самому неприятно произносить эту правду вслух.

— Она рассказала, зачем появилась в компании. Что изначально это был план Натали — следить за тобой, держать всё под контролем, знать каждый твой шаг. Она всё время будто бы тебя боялась. И конечно же не удержалась, когда узнала, что ты участвуешь в конкурсе. Они каждый год проворачивали через него свои схемы у всех на виду — и тут ты. Она просто ухватилась за возможность.

Он проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть оставшийся осадок от разговора.

— Это была не исповедь — это был её личный крах. Она рассказала всё. В мельчайших деталях. Объяснив мне почему мы так долго не могли найти информацию о Кайли. Как меняла имя. Как исчезала. Как вычищала следы — тщательно, почти профессионально.

Он коротко качает головой.

— Они и правда постарались. Там точно был кто-то с мозгами.

— Догадываюсь кто, — выдыхаю я, ощущая, как холод проникает в грудь и обволакивает ее.

— И как я, по-твоему, должен был поступить? Что мне оставалось делать?

Он разводит руками, будто показывая мне простую арифметику.

— Я не знаю, — отвечаю честно, чувствуя, как сама не доверяю своим словам и убеждениям. — Правда, не знаю. Но… может… Не сдавать её, если она доверилась тебе…

— Господи, Адель… не говори так, — срывается Майкл. — Не притворяйся, будто действительно так считаешь. Давай будем честны, раз уж договорились! — голос звенит от напряжения. — Без этого мнимого лицемерия, которому ты никогда не была склонна, но почему-то именно сейчас решила искать справедливое равновесие для человека, который этого даже не заслуживает.

Он резко выдыхает, будто собирается прыгнуть в ледяную воду.

— Меня некому было защитить. Некому. Пока я ребёнком терпел от отца всё то дерьмо… пока ждал, что брат хотя бы раз поверит мне и встанет рядом… пока пытался понять, почему мама такая слабая и почему в десять лет я должен был защищать и её, и себя… пока пытался осознать, почему я — недостоин любви так же, как Алек… — его губы чуть дрогнули, словно он вот-вот сорвётся, но взгляд остаётся неподвижным. Ни одна мышца на лице не выдаёт его. — Никто. Никто не мог меня защитить.

Майкл замолкает и наконец поднимает на меня взгляд. Его голубые глаза будто пытаются объяснить мне что-то очевидное, то, что я сама от себя скрываю. Пока мои лёгкие стягивает, живот сводит — боль за того мальчика, которым он когда-то был, становится почти физической. Но он продолжает:

— И тебя было некому защитить. — его голос на мгновение хрипнет, но он не отводит взгляда. — Но у тебя есть я. И за тебя я готова на всё. Хочешь — услышать эти громкие слова? Хочешь? Да, Адель. Я готов убить за тебя. Не просто, чёрт возьми, посадить. Тебя правда это напугало? Нет, Адель. Я готов убить. Слышишь? И это не фигура речи, не бравада, не вспышка злости. Я абсолютно отдаю себе отчёт в том, что говорю. Просто… осознай это.

Майкл громко сглатывает — я вижу, как кадык резко скользит по шее, на мгновение приподнимая тонкую кожу. Он говорит так, словно только сейчас по-настоящему принял свою решимость — и хочет, чтобы приняла и я.

— Пусть я ошибаюсь, — тихо произносит он. — Пусть я не такой, каким ты меня себе нарисовала.

Его губы едва дрогнули, между бровями пролегла упрямая, глубокая складка.

— Пусть я ничего не стою, пусть я… — он обрывает себя, но, сделав глубокий вдох, заканчивает: — …пусть я ужаснейшее зло. Но ты… — он сглатывает, — ты и Джорджи стоите всего. И наше будущее стоит всего. И я считаю, что мой долг — дать вам всё. И защитить. Ото всех.

Майкл дышит часто, неровно — будто каждое признание отзывается тупой болью под рёбрами, но он говорит, потому что ближе меня у него никого нет.

— Пусть лучше я проглочу весь этот кошмар мира. Пусть возьму на себя тьму, которую знаю лучше всех. Но я не позволю ей добраться до вас. Потому что я всё детство ждал, что за меня кто-нибудь заступится, — он выдыхает, медленно, как после долгого бега. — А теперь… теперь я хочу быть этим человеком сам. Для вас. Иначе всё прошлое просто сожрёт меня. И нас.

Одинокая слеза скатывается по его щеке. Я протягиваю руку, осторожно стираю её — и прижимаюсь губами к этому следу, чувствуя тепло кожи и солоноватость, от которой сжимается грудь.

Я придвигаюсь ближе, забираюсь к нему на колени, обнимаю — крепко, почти судорожно, как будто держусь за него, чтобы не провалиться в собственную пустоту. Его ладони скользят по моей спине, находят талию, цепляются за ткань — и он прижимает меня ещё сильнее, так, будто боится, что я исчезну, если он хоть на секунду ослабит хватку.

Ощущение — до страшного обнажённое. Такое, от которого ни спрятаться, ни солгать. Словно нам вскрыли грудную клетку, и теперь нет ни одной тени, которую можно утаить друг от друга.

— Ты не ужаснейшее зло, — выдыхаю я ему в шею, чувствуя, как под моими губами дрожит его пульс. — Зло окружало тебя. Но ты никогда им не был.

Мы сидим так долго — тяжело дышим, молчим, каждый в своей тьме. Но впервые за долгое время — не поодиночке.

Глава 28

Подъездная дорожка к его дому кажется до неприличия аккуратной. Я успела забыть, как невероятно красиво здесь — будто место, где не может случиться ничего плохого, будто это его крепость, тихая, защищённая от всего мира. Я была здесь всего один раз, но тело помнит лучше памяти. Здесь я впервые позволила Майклу дотронуться до меня. Вспоминаю, каким он был тогда — осторожным, нежным, но вселяющим уверенность. Если бы не он, я, возможно, так никогда и не узнала, насколько могу быть желанна и, самое главное, — как сильно могу желать его.

Майкл выходит первым. Аккуратно придерживает дверь машины, помогая мне выбраться. Его ладонь уверенно скользит к моей талии, притягивает ближе, заставляя идти рядом с ним.

Он ведёт меня ко входу, и его рука на моей спине тёплая, спокойная, будто наконец мы можем остановиться и побыть здесь и сейчас.

Если ему не страшно — значит и я могу позволить себе выдохнуть. Быть просто рядом и не задумывать о завтра.

— Это странно, — произносит он, открывая дверь.

Дом выглядит точно так же, каким я его и запомнила: светлые тона, чистые линии, продуманный до мелочей интерьер, где ни одна деталь не кажется случайной или лишней. Всё на своих местах. Ни малейшего изменения — будто всех этих месяцев вовсе и не существовало.

— Что? — спрашиваю я, переступая порог и оглядываясь на него через плечо.

Майкл закрывает дверь, медленно, будто покупает себе лишнюю секунду.

— За всё это время ты была у меня только один раз, — произносит он наконец. Голос спокойный, но в нём есть что-то отстранённое.

— Мне нужно было разобраться со всем этим, — встречаю его взгляд. — Чтобы голова и моя… непреодолимая тяга к тебе наконец начали работать заодно.

Я говорю честно. Мне больше не хочется прятаться, скрывать, умалчивать — даже если звучит это сумбурно и глупо.

— Разобралась? — на его лице появляется лёгкая улыбка, мягкая, едва заметная. Он делает шаг ко мне.

— Да, — отвечаю так же тихо, почти шёпотом, будто боюсь спугнуть то, что только начало становиться настоящим. — Как бы я ни презирала громкие высказывания… я целиком, и, возможно, даже против собственной воли, принадлежу тебе.

Я улыбаюсь — чуть дерзко, чуть щурясь от смущения, сама до конца не веря, что произношу это вслух. Майкл фыркает — коротко, почти мурлыча, как довольный кот.

— Это самое необычное признание в любви, которое я слышал.

— Ты много их слышал? — я поднимаю на него взгляд. Его лицо мгновенно становится серьёзным, сосредоточенным; улыбка соскальзывает. Он весь — до последней мысли и эмоции — со мной в этом моменте.

— Не много, — отвечает он сдержанно. — Но твои помню все.

— Все-все? Точно ничего не забыл? — я касаюсь пальцами его скулы, едва ощутимо.

Он чуть склоняет голову к моему касанию, в автоматическом жесте.

— Я бы такого не упустил.

Майкл подносит руку к груди и легко стучит по ней кончиками пальцев. Потом поднимает руку выше — к виску — и повторяет то же движение.

— Каждое твоё слово здесь, — добавляет он так, будто это абсолютная истина, не требующая подтверждений.

— И плохие? — тихо спрашиваю я, взгляд сам опускается.

— И они, — мягко подтверждает он. — Но хороших… куда больше.

Майкл подхватывает мой подбородок двумя пальцами, тянет к себе и заключает мои губы в глубокий, уверенный поцелуй — тот, в котором нет сомнений, только притяжение, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Я люблю тебя, — шепчу я ему прямо в губы.

Он отстраняется всего на пару сантиметров, чтобы увидеть моё лицо. Его глаза улыбаются.

— Пятый раз, — говорит он, будто считает про себя. — Я уверен, что ты знаешь… но всё равно хочу сказать. — Он медленно выдыхает, и голос становится хриплым, тёплым, почти срывающимся. — Я люблю тебя. Порой — сильнее, чем могу выдержать.

Наверное, будь я в здравом уме, рациональной… я бы сказала, что это ненормально, что так нельзя, что меня это пугает. И может быть, сказала бы — если бы не чувствовала то же самое.

— Ты в этом не одинок, — шепчу я, чувствуя, как внутри всё сжимается и одновременно расправляется. — Я чувствую то же самое.

Глаза Майкла словно вспыхивают. Он смотрит на меня так, будто в мире не осталось никого, кроме нас двоих, и в этот миг во мне разливается тёплая, сильная, почти болезненная радость — такая, от которой учащается пульс и кровь течет быстрее, будто я наконец возвращаюсь домой.

— Ты голодна? — неожиданно спрашивает он. — Я спрашиваю только потому, что с трудом удерживаю себя от того, чтобы утащить тебя в кровать и… полакомиться тобой. — Он выдыхает резко. — И меня пока останавливает только мысль, что, возможно, ты хочешь есть.

— Да, я голодна, — отвечаю я, медленно, почти лениво прижимаясь к нему ближе. — И очень нуждаюсь в одном блюде… — я специально тяну паузу, считывая, как у него едва заметно дергается челюсть от напряжения, — которое стоит прямо передо мной.

Слова едва успевают сорваться с моих губ, как Майкл уже подхватывает меня под бёдра, уверенно, одним движением, заставляя меня обвить его талию ногами. Его хватка жёсткая, горячая. Он почти бежит — быстрыми, решительными шагами — через холл в сторону спальни, по лестнице, не давая мне ни секунды сомнений.

Я успеваю только вдохнуть его запах — и почувствовать, как по коже пробегает дрожь.

Майкл мягко опускает меня на пол и замирает. Его ладони ещё держат мою талию — чуть сильнее, чем нужно.

— Что случилось? — спрашиваю я, растерянно всматриваясь в него.

Он будто просыпается.

— Просто… не верю, что ты здесь, — произносит едва слышно.

Я поднимаю ладони к его лицу. Кожа тёплая, он закрывает глаза, едва я касаюсь скул — будто мои прикосновения причиняют ему боль.

Я тянусь к его губам, и он встречает меня так, словно каждое движение — давно удерживаемый порыв. Поцелуй глубокий, но не спешный, будто он запоминает вкус по миллиметру. Когда я отстраняюсь, его дыхание цепляется за моё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я здесь, — шепчу. — И больше никуда не денусь.

Слова проваливаются в него слишком глубоко. Острый угол скул напрягается, взгляд становится рассеянным.

— Не обещай этого, — хрипло просит он. — Если я вновь поверю — не переживу, если ты уйдёшь.

— Тогда не обманывай меня больше, — отвечаю тихо, почти одним движением губ.

Он закрывает глаза, будто эти слова ударили прямо под рёбра.

— Я знаю, — выдыхает. — Я сам виноват. Струсил. Хотел тебя уберечь и поступил как полный идиот. Облажался.

Он говорит и тянется ко мне — медленно, словно боится, что я отодвинусь. Его пальцы ложатся мне на щёки. Большие, тёплые, осторожные, как будто он учится прикасаться заново, теперь уже честно.

— Любовь не так работает, — шепчу я, обхватывая его запястье ладонью. Я подношу его к губам и оставляю едва ощутимый поцелуй там, где под тонкой кожей бьётся пульс — торопливо, судорожно, так сильно, что я чувствую его даже самым лёгким прикосновением. — Ты даёшь мне выбор. Я даю тебе выбор. И каждый день… мы выбираем друг друга заново. Не потому что держим насильно — а потому что действительно этого хотим. Вот и всё.

— Я хочу быть твоим домом, — спокойно произносит Майкл. — Тем местом, где ты не ждёшь удара в спину. Где можно легко быть собой. Где безопасно.

Его лоб почти касается моего. Он дышит чаще — не от страсти, а от того, что эмоции распирают грудь.

— Я хочу, чтобы каждое утро ты просыпалась и… — он сглатывает, кадык плавно поднимается. — И знала, что я рядом. Что я не исчезну. Хочу, чтобы ты выбирала меня не из-за страха, а по искреннему желанию.

Я касаюсь его губ снова. Медленно. Ласково.

Словно запечатываю этот момент, как что-то священное.

Он обнимает меня — не рывком, а так, как будто мне холодно и он хочет согреть. Я чувствую его запах — тёплый, чуть горьковатый как темный шоколад и свежий как мята. Он наклоняется чуть ниже, и его губы касаются моего плеча — еле-еле. И именно это прикосновение пробивает меня на дрожь.

— Майкл, — шепчу я ему в шею. — Я не уйду. Только не заставляй меня теряться в догадках. Будь рядом честно — и я буду рядом так же.

Его руки обхватывают меня сильнее. Уже без страха. Без сдержанности.

На мгновение мы просто стоим напротив друг друга — слишком близко, чтобы дышать ровно, слишком далеко, чтобы терпеть. Его взгляд скользит по моему лицу, по губам, и я ощущаю всем телом: как сильно нуждаюсь в нем.

— Я так сильно хочу тебя, — выдыхает он мне в губы.

— Тогда возьми, — шепчу в ответ. — Возьми то, чего так хочешь.

Он накрывает мои губы — жадно, будто мы оба слишком долго держали себя за горло. Его пальцы цепляются за мою блузку, и я слышу, как пуговицы рикошетом летят по полу. Ткань падает с моих плеч. Следом — юбка. Я остаюсь перед ним только в белье, и его взгляд буквально прожигает кожу.

Я тянусь к его ремню, но Майкл перехватывает мои руки — не грубо, но резко, и с несдержанным рывком, сам срывает с себя рубашку и брюки. Пока он расстёгивает пуговицы, я спускаю тонкие бретели и освобождаю грудь. Он замирает. Просто смотрит.

И этот взгляд — почти упоение, оголённая боль — заставляет меня тихо, непроизвольно застонать.

Его глаза проходят по мне медленно — от ключиц к груди, ниже, по животу, и снова поднимаются на моё лицо.

Он стягивает с себя последнюю одежду и выпрямляется, стоя передо мной нагим. Его тело будто выточено напряжением последних недель: широкие плечи, пружинистые мышцы живота, сильные руки, вены на предплечьях, которые от волнения проступают ещё резче сквозь бледную кожу. И желание — такое явное, настолько соблазнительное, что невозможно отвести взгляд.

— Налюбовалась? — спрашивает он с низкой, тянущей ухмылкой в голосе.

— Мне жизни не хватит, — отвечаю тихо, почти не доверяя голосу.

Он делает два быстрых шага, и в следующую секунду опускается на колени передо мной. Его ладони — горячие, уверенные и до сладостной боли жадные — обхватывают мои бёдра. Он медленно стягивает с меня последний кусочек ткани, и прохладный воздух тонкой вуалью скользит по коже, заставляя меня вздрогнуть и выгнуться навстречу.

— Боже, — почти мурлычет он, проводя губами по моему животу. — Как же ты пахнешь…

Его поцелуи горячие, влажные, медленные. Он движется всё ниже, оставляя за собой тропинку из коротких касаний, будто каждая точка моего тела — это то, чего он желал слишком долго.

Когда его губы скользят ниже и, наконец, касаются меня там, где желание давно пульсирует болезненными спазмами, у меня перехватывает дыхание. Пальцы сами тянутся к его волосам — я вцепляюсь в них, ощущая под ладонями мягкие пряди и собственную дрожь на кончиках пальцев. Стон срывается прежде, чем я успеваю его удержать — низкий, раздирающий горло, такой, что в груди становится тесно от переполняющего удовольствия.

Закидывая мою ногу себе на плечо, он проводит языком вниз по животу, и в следующий миг исчезает между моих бёдер. Я чувствую его — сначала едва, почти невесомо — когда кончик языка касается моего клитора.

Стоны вырываются сами и разлетаются по комнате, эхом отражаясь от стен. И мне даже не приходит в голову сдерживаться. Я занимаюсь сексом со своим любимым мужчиной. Я это заслуживаю. Я заслуживаю быть настолько желанной.

Майкл вводит в меня два пальца — уверенно, резко, будто точно знает, в каком ритме моё тело сдаётся. Темп стремительно нарастает, и в какой-то момент ноги становятся ватными, будто перестают принадлежать мне. Я хватаюсь за его плечи, пытаясь удержаться, но не успеваю — тело предательски подаётся назад.

Сильные руки Майкла мгновенно хватают меня за ягодицы, удерживая от падения.

— Ты в порядке? — спрашивает он, поднимая взгляд снизу, его губы блестят от моей влаги.

— Да… — выдыхаю я, едва справляясь с дыханием. — Ноги подкосились. — Я невольно улыбаюсь.

— Это я настолько хорош? — ухмыляется Майкл, поднимаясь и выпрямляясь передо мной.

— Ты даже не представляешь… насколько, — шепчу я, и он тут же накрывает мои губы поцелуем.

Его рот тёплый, влажный — и я чувствую вкус себя на кончике его языка.

Подхватывая меня за бёдра, Майкл легко закидывает мои ноги себе на талию и сильнее прижимает к себе. Пара широких, почти стремительных шагов — и моя спина касается холодной стены. Поверхность ледяная, немного колючая, но я едва это ощущаю. Всё внутри кипит — будто кровь в венах разогрели до предела, и теперь по телу прокатываются густые волны лавы.

Каждый его поцелуй, каждый выдох рядом с моими губами только распаляет мое желание больше, заставляя чувствовать как влага стекает по бедрам.

От его яростных поцелуев по коже пробегают мурашки, но когда он добирается до ключицы, а затем — чуть ниже — и осторожно захватывает сосок зубами, я выгибаюсь так резко, что пальцы сами впиваются в его плечи, оставляя на коже следы полумесяцев от моих ногтей.

Ладони скользят вдоль его лопаток, проходят по линии позвоночника, вызывая в нём ощутимую дрожь. Подушечками пальцев я ловлю неровности его спины, эти едва заметные следы того, что он пережил, и понимаю: боль этого мужчины я не смогу исцелить, так же как он не сможет стереть моё прошлое.

Но сейчас, в этой близости, где мы держимся друг за друга будто за воздух, я чувствую одно: всё, что было, больше не имеет власти. У нас есть настоящее — и мы создаём его сами.

Я теряю контроль. Просто перестаю сдерживать себя.

Майкл словно чувствует это. Его рука скользит вниз, пальцы чуть дрожат от напряжения, и он направляет свой член в меня.

Я замираю — не от страха, а от того, насколько сильно хочу его в этот момент.

Толчок.

Глухой, глубокий, такой, от которого мир на секунду расплывается по краям. Я утыкаюсь лицом в разгоряченное плечо — и выдыхаю с облегчением, наконец получая то, в чем так долго нуждалась.

Майкл замирает. Будто тоже едва выдерживает эту близость.

То ли он даёт мне время привыкнуть к нему — к тому, как он растягивает меня изнутри, наполняя так, что становиться плотно, вязко, будто исчезает вся болезненная пустота. То ли сам не может сдвинуться с места, боясь потерять контроль и сорваться слишком быстро.

Его дыхание становится неровным, горячим, вырывающимся через сжатые зубы.

А я чувствую: стоит ему только двинуться — и мой рассудок снова раствориться под волной этого желания.

Плавные толчки постепенно становятся глубже, увереннее, и я сама начинаю двигаться ему навстречу — будто тело знает ритм лучше разума.

В этот раз мы любим друг друга иначе. Раньше он забирал всю инициативу, а я безоговорочно отдавалась. Но теперь во мне есть ощущение, что я владею им — может, не больше, чем он мной, но хотя бы на равных.

И дело не только в моей проявившейся благодаря ему уверенности и жажде. Он сам позволяет мне это: сейчас он открыт, уязвим, предан до глубины, почти беззащитен в этом своём стремлении быть ближе. Он полностью поглощён нами, не думая ни о чём, кроме нашей дурманящей рассудок страсти — той, которая делает нас равными в каждом движении, каждом вдохе, каждом импульсе тела.

В какой-то момент Майкл опускает голову мне на грудь и громко стонет, так низко, что звук проходит сквозь кожу вибрацией, словно электрический разряд.

— Как же это… прекрасно, — хрипло выдыхает он, чуть прикусывая кожу под ключицей. Его голос дрожит, и в тот же момент движения становятся быстрее — будто он наконец позволил себе сорвать клеммы, отпустить контроль и просто утонуть в желании, что захлёстывает нас обоих.

Стоны разносятся по комнате, переплетаясь — то раздельно, то в одном рваном вдохе. Майкл проводит губами по моему лицу, касаясь уголков рта, скул, подбородка. Каждый раз, когда он пытается поймать мои губы, движение совпадает с толчком — таким сильным, что у меня перехватывает горло и дыхание, будто кто-то сжал лёгкие в ладони.

Я чувствую, как внутри всё собирается в тугой узел, как тело напрягается — будто готовится сломаться о собственное желание.

Я сжимаю пальцы ног, ступни сводит, от напряжения, от отчаянного нежелания, чтобы это закончилось. Не сейчас. Ещё чуть-чуть. Ещё секунду чувствовать его внутри — тепло, тяжесть, эту плотную, почти невозможную, но жутко правильную наполненность, целостность.

Глаза сами зажмуриваются. Всё тело замирает, выдерживает несколько тягучих, мучительно долгих секунд — и волна, как яркий всплеск накрывает, ломая меня на части. Она проходит по телу длинными, рвущими разрядами, будто меня ударяет током изнутри, снова и снова.

Мне кажется, что ещё немного — и я просто не выдержу, сорвусь, распадусь на светящиеся осколки прямо в его руках.

Я запрокидываю голову, ртом ловлю воздух, как после глубокого нырка — потерянно, почти судорожно. Растворяюсь в этом тепле, в дрожи, в собственных конвульсиях, которые то отпускают, то снова поднимаются сотрясая тело.

Майкл ладонью подхватывает мою щёку, резко тянет лицо к себе.

— Смотри на меня… — горячее дыхание обдает кожу моего лица. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончаешь.

Я не в силах говорить. Я только смотрю — и в этот момент, кажется, теряю гравитацию. Всё становится туманным, расплывается, а он продолжает двигаться внутри меня, словно добивает остатки контроля, заставляя тело выгибаться ещё сильнее.

Когда судороги ослабевают и дыхание превращается в рваные вздохи, Майкл делает несколько медленных, глубоких толчков. Затем выходит из меня, и с хриплым, неуправляемым стоном кончает на мой живот, наклоняясь так близко, что его лоб почти касается моего.

Несколько секунд мы просто стоим — прижавшись, тяжело дыша, будто вокруг нас больше не существует ни стены, ни комнаты, ни этого гнетущего мира.

— Нам… нужно в душ, — произносит севшим голосом.

Он аккуратно отстраняет меня от стены, поддерживая за талию, хотя сам едва держится на ногах — в его шагах ощущается дрожь. Он не разъединяет наших тел, несет меня в сторону ванной.

Аккуратно поставив меня на ноги, он включает тропический душ и медленно настраивает температуру — будто каждое движение даётся ему через силу. С потолка опускается широкая тёплая завеса воды, и в ту же секунду в воздух поднимается пар, мягко заполняя пространство, оседая на стекле и плитке влажным туманом.

Майкл молча подводит меня под этот тёплый дождь, и я ощущаю, как по коже растекается покалывающее, расслабляющее тепло. Вода стекает по спине, по животу, по бёдрам, смывая с нас следы нашей близости — медленно, бережно, будто стирая напряжение, оставшееся внутри.

Он стоит так близко, что сквозь шум воды слышно его сбившееся дыхание. Его руки касаются меня механически, слишком аккуратно, будто он делает это на автомате, не до конца присутствуя здесь.

— Ты в порядке? — спрашиваю тихо, стараясь заглянуть ему в глаза.

Он не отвечает.

Тишину нарушает только звук падающих капель — глухой, струи ударяются о мою кожу, а затем звонко соскальзывая на кафель, разбиваются о плитку маленькими прозрачными ударами. В этой какофонии есть что-то убаюкивающее, но Майкл, не здесь.

Его взгляд стекленеет, будто он уходит внутрь себя и перебирает мысли одну за другой, а тело в это время движется отдельно. Он выдавливает на руку гель — тот самый, с мягким, свежим ароматом мяты и тёмного шоколада, запах, который всегда был для меня чем-то принадлежащим только ему. Он растирает его по моим плечам, рукам, животу — аккуратно, с поразительной тщательностью.

Я стою, завернутая в этот запах, как в кокон его присутствия, и всё равно чувствую: его здесь нет.

Смотрю на него — на резкую линию подбородка, на напряжённые мышцы шеи, на капли воды, которые медленно прокладывают дорожки по его груди и исчезают внизу. Но Майкл… будто не чувствует ничего. Он не реагирует. Не моргает. Не возвращается ко мне взглядом. Кажется, даже если бы я сейчас дотронулась до него или ударила кулаком в грудь — он едва ли это заметил бы.

— Майкл? — повторяю чуть громче.

Он вскидывает взгляд — растерянный, как если бы я застала его за чем-то, что не предназначалось для моих глаз.

— Что? — голос тихий, чужой, словно он не сразу понял, что это я говорю с ним.

— Ты в порядке? — повторяю, чувствуя, как неприятный холод прокатывается по спине, хотя вода горячая.

— Да… прости. — Он отводит взгляд. — Просто задумался.

— Тебя словно что-то тревожит, — выдыхаю я. — Тебе… не понравился секс?

Задаю вопрос почти шёпотом, но он всё равно звучит глупо и болезненно.

Майкл на секунду моргает, будто не верит, что я вообще могла произнести этот вопрос вслух, а потом коротко смеётся — нервно, но искренне.

— Адель… — он качает головой. — Эти мысли никогда не должны тревожить тебя.

— Тогда что не так? — в голосе появляется дрожь, которую я ненавижу. Но она всё равно прорывается.

Он хмурится, между бровей проступает знакомая глубокая складка.

— Почему ты решила, что что-то не так? — спрашивает спокойно, но во взгляде — напряжение.

— Потому что ты отстранённый, — честно отвечаю. — Даже… какой-то холодный.

Он закрывает глаза на мгновение, затем выдыхает — тихо, как будто само признание требует усилий.

— Прости, — говорит он. — Ты права. Я просто пытаюсь понять, как нам быть дальше.

Я невольно напрягаюсь.

— В каком смысле… дальше? — спрашиваю тихо, не понимая, что он имеет в виду — и почему от этих слов сердце сжимается так, будто его сдавили рукой.

— Я хочу, чтобы ты жила здесь. Чтобы это был наш дом. Наша кровать. Чтобы всё здесь дышало нами. Я хочу будить тебя утром и засыпать с тобой вечером. Хочу, чтобы ты… в конце концов… стала моей женой. Но ты… — он выдыхает, проводя рукой по лицу. — С тобой всё так просто не работает. Ты будешь сопротивляться, отталкивать, а я буду жить в страхе, что снова потеряю тебя. Я просто, не хочу больше этой боли. Хочу, чтобы мы наконец стали той семьёй, в которой нуждаемся. Оба.

Эти слова вылетают из него так, будто он удерживал их слишком долго внутри. Я смотрю на Майкла: мокрые волосы прилипли к вискам, глаза окрасились в глубокий синий, руки сжаты в кулаки, грудь рвано вздымается, а вода прорисовала на его коже тонкие линии. И на несколько секунд я замираю, не в состоянии даже моргнуть.

— Ты сейчас… делаешь мне предложение? — спрашиваю ошарашенно, глядя прямо в его потемневшие, расширенные зрачки.

Он будто спотыкается о мои слова: морщится, крепко зажмуривает глаза и проводит ладонью по лицу, смахивая прозрачные, поблёскивающие капли с кожи.

— Что? Я… Чёрт. Это не так должно было быть, — выдыхает он, раздражённо ругаясь себе под нос.

— То есть… нет? — я смотрю на него, и не понимаю, проваливается ли сейчас почва подо мной или под ним.

— Да конечно же да, — он встряхивает головой, как будто возвращая себя в тело. — Я мечтаю о том, чтобы мы стали семьёй. Чтобы ты… — он на секунду запинается, — чтобы ты не смогла от меня никуда сбежать. Но я хотел… всё иначе. — Его плечи опускаются. Он отступает назад и опускается прямо на пол, на тёмную плитку душевой, выложенную мелким квадратом.

Я стою перед ним, неловко возвышаясь, не понимая, что сказать. Я не знаю, как стать для него тем, кем он безошибочно становился для меня в самые трудные моменты, утешая. Он всегда находил для меня нужные слова, нужную интонацию. А я так и не научилась.

— Ты… просто выбиваешь у меня почву из-под ног, — наконец произносит он. — И я не понимаю, во что черт возьми превращаюсь. Сижу здесь, на полу, как мальчишка, который понятия не имеет, что делать дальше. Я взрослый мужчина, Адель… но рядом с тобой я становлюсь подростком на гормональном взрыве, которому нужна ты, полностью, без остатка.

Он поднимает на меня взгляд — влажное лицо, слипшиеся ресницы, пальцы нервно сжаты в кулаки, а во взгляде столько уязвимости, что меня это почти сводит с ума.

Я моментально прихожу в себя — будто кто-то выключил шум в голове — и опускаюсь перед ним на колени, слегка касаясь его.

— Давай начнём с простого, — тихо говорю я. — Я перееду к тебе. Попробуем без спешки.

Он поднимает взгляд — и смотрит на меня так, словно боится, что неправильно расслышал.

— Ты согласна переехать?

— Майкл, — я невольно улыбаюсь, — я это только что сказала. Я обсужу все с Джорджи, — продолжаю я. — Соберу вещи. И тебе придётся освободить для меня пару полок в шкафу.

— Шкаф весь твой, — отвечает он, слабо приподнимая уголки губ.

Несколько секунд мы просто сидим — вода стекает по нашим телам, капли падают на плитку, и этот звук кажется наконец успокаивает нас.

— Давай завтра поедем к нему, — предлагает он.

— Майкл. — Я качаю головой. — Дай нам хотя бы выходные, просто побыть вместе.

Он опускает взгляд, будто стыдясь своей спешки. Несколько раз кивает.

— Да. Ты права. Извини.

— Не нужно, — я глажу его по колену, чувствуя, как он расслабляется под моей ладонью. — Я просто хочу, чтобы в этот раз всё было иначе. Без истерик. Я хочу быть с тобой. И с Джорджи. Хочу заботиться о вас. Хочу чувствовать, что я дома.

— Будешь, — шепчет он. — Обязательно будешь. Я сделаю всё, что нужно.

Он тянется и касается моей щеки кончиками пальцев — осторожно, будто проверяет, не исчезну ли я. И впервые за долгое время мне кажется, что все правда возможно.

Глава 29

— Так значит, это был ты? — я смотрю на Майкла, наклонив голову набок и удобно устроив её на согнутой в локте руке. — Пять лет назад… Значит, тогда я встретила тебя.

Я растянулась на кровати, накинув на себя лишь широкую майку Майкла. Влажные волосы беспорядочно раскинулись за спиной, слегка намочив хлопковую белую ткань.

Майкл, стоя в одних трусах, небрежно вытирал мокрые волосы махровым полотенцем, превращая их в хаотично растрёпанную причёску. Мне казалось, будто я все вижу в замедленной съёмке, как мелкие капли воды слетают с его волос и падают на небольшой ковёр с длинным бежевым ворсом у кровати.

— Почему я не узнала тебя? — выходя из оцепенения, я перевожу взгляд на его лицо. — Как я могла не заметить, что уже видела тебя?

Я разглядываю черты — такие знакомые, почти выученные наизусть, — и пытаюсь сопоставить их с теми, что встретила пять лет назад. Но не могу. Всё будто в тумане, на краю воспоминания, где очертания давно утратили форму.

— Ты слишком многое пережила в тот вечер, — спокойно говорит он и садится рядом со мной на кровать. — Неудивительно, что не вспомнила.

— Но ты ведь помнишь…

— Честно говоря, не всё, — Майкл криво усмехается, проводит ладонью по волосам, зачесывая их назад. Несколько непослушных прядей всё равно вырываются и падают ему на лоб. — Я даже не сразу понял, была ли ты настоящей. Я был пьян… и, скажем так, не только пьян.

Он снова смотрит на меня — задумчиво, взвешивая, стоит ли говорить дальше. Делает глубокий вдох и всё же продолжает:

— Но ты заговорила со мной, и это что-то изменило, — его голос становится мягким, почти бархатным. — Наверное, я и не подозревал, насколько мне нужен был разговор с человеком, который просто был добр ко мне. Я будто специально окружал себя теми, кому было всё равно. Это казалось безопаснее: чем сильнее безразличие, тем меньше шансов что-то чувствовать.

Он неловко пожимает плечами, словно сам впервые по-настоящему осознаёт это и удивляется своему открытию.

— Ты была доброй — это я помню. И ещё помню, как ты поселила у меня в голове мысль, что я имею право на прощение. Что хотя бы могу об этом задуматься. Я не говорю, что ты исцелила меня — нет, это было бы неправдой. Но ты позволила мне допустить возможность, что для меня ещё не всё закончено. Что то, что я делаю, — всего лишь способ наказывать себя. И я решил хотя бы попробовать перестать упиваться чувством вины.

— Ауч, — я притворно кривлюсь, изображая обиду. — А я-то думала, что была твоим спасителем.

Майкл моментально улыбается в ответ, негромко посмеиваясь — хрипловатым, сводящим с ума голосом.

— Так и есть. И, если честно, я пытался отыскать тебя. Но на камерах ничего не было — словно ты и не существовала.

Он делает паузу, будто снова прокручивает в голове те дни.

— Через пару дней, когда я пришёл в себя и наконец смог отличить реальность от игры воображения, я понял, что мне нужно отыскать тебя. Как сейчас помню то утро: как принимал душ — почти осознанно, впервые за долгий, мрачный год после смерти матери. Потому что за всё это время у меня наконец появилась хоть какая-то цель, пусть даже абсурдная. Как долго искал чистую майку, чтобы выглядеть опрятно, если вдруг встречу тебя. В квартире царил полный хаос, но я, на каком-то странном моральном подъёме, всё равно поехал в бар. Охрана довольно быстро нашла записи того дня.

— Не думала, что так просто можно прийти в любой бар и посмотреть записи, — по какой-то причине произнесла вслух я.

— За деньги, в большинстве случаев, это довольно легко… но бар принадлежал… — Майкл осекается и сквозь пелену вины во взгляде растерянно смотрит на меня.

— Твоему брату? — раньше мыслей вырывается догадка. Она бьёт резко, почти физически, и от этого неприятного осознания на кончике языка мгновенно появляется мерзкий привкус.

Лицо Майкла каменеет, подтверждая мое предположение.

— Не называй его так, — губы его кривятся, выдавая пренебрежение.

Он делает короткую паузу и всё же продолжает:

— Но да, ты права. Он купил бар сразу после смерти мамы, вынудив отца дать ему на это деньги, прикрывая всё показной скорбью, в которой не было ничего подлинного — кроме жалости к самому себе. Мне ещё тогда, даже сквозь опиумное забытьё, казалось, что назвать ночной бар в честь умершей матери — это не память, а омерзительное надругательство над ней и над тем, кем она была при жизни. Но если говорить честно, мне было всё равно. Её имя, чуждое и слишком яркое, провисело неоном над входом всего месяц. Потом его убрали — заменили на что-то более звучное, более подходящее для этого места, где по ночам собирались люди, давно утратившие представление о границах — и о собственном существовании.

— Spirit.

Это название не раз возвращалось ко мне в кошмарах.

Майкл резко встряхивает головой.

— Прости, мне не стоило всё это тебе рассказывать.

— Всё в порядке, — лживо заверяю я.

Он бросает на меня недоверчивый взгляд, слабо кивает и всё же продолжает, возвращаясь к своему рассказу.

— Я пытался объяснить охране, что именно мы ищем, но это оказалось не так просто. В памяти были слепые дыры. Я помнил твои карие глаза, черты лица — и знал, что, если увижу тебя, обязательно узнаю. Но воссоздать твой образ с нуля я бы не смог: всё было размыто — и в то же время пугающе ярко, как кадры из сна, который помнишь не до конца. Поэтому я надеялся, что записи помогут расставить всё по местам.

Он качает головой.

— Но ни через десять минут, ни через час охранник так и не смог найти несколько часов записи той ночи. Просто провал. Это казалось либо невероятным совпадением, либо очередной игрой моего воображения.

Майкл медленно придвигается ближе, и в нос тут же ударяет его запах — густой, тёплый, слишком сильный, чтобы его не заметить. Гель для душа и его собственный аромат смешались в какой-то головокружительной комбинации, от которой мгновенно хочется уткнуться носом в его кожу, провести вверх — по ключицам, по шее — и просто закрыть глаза, растворившись в этом ощущении.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сейчас я понимаю, почему всё так вышло. Но тогда… — он усмехается. — Тогда я был настолько озадачен, что в состоянии полубреда решил: ты мне просто привиделась. И, поверь, месяцы снов, в которых я снова и снова видел тебя, совсем не развеяли этих сомнений.

Он смотрит в сторону, будто бродит по лабиринтам памяти, подбирая слова, которые могли бы объяснить то состояние.

— Я не знал твоего имени. Не знал, кем ты была. Но избавиться от тебя не мог. Ты появлялась снова и снова — как наваждение. Каждую ночь мы разговаривали. Один и тот же диалог прокручивался у меня в голове раз за разом. Каждое слово. И я не знаю почему, но именно во сне мне было так легко открываться тебе — я даже в какой-то степени ждал этого. Я каждый раз ловил себя на том, что радуюсь: в твоём взгляде не было осуждения. Только знакомая, обволакивающая вера. Наверное, так моё подсознание пыталось меня спасти. Или, наоборот, кричало о помощи.

Он замолкает на секунду.

— Так продолжалось несколько месяцев, пока я не понял, что мне просто нужен был кто-то, с кем можно поговорить. И тогда я пошёл к психотерапевту. Мне поставили диагноз — клиническая депрессия.

Он горько усмехается.

— Во мне было слишком много дерьма. Оно копилось годами — я ненавидел себя. Винил в том, что не уберёг маму. Был уверен, что в её смерти виноват только я. Мне понадобился почти год, чтобы хоть как-то вернуться в форму. Год — чтобы перестать себя изводить. Я начал много тренироваться: при физической нагрузке всё казалось немного легче. Много работать — не оставляя себе ни секунды, чтобы задуматься о том, насколько я был неприятен самому себе. Впрочем, всё это советовал мой терапевт. Антидепрессанты я принимать не хотел: мне казалось, что, если притупить это чувство, я окончательно потеряю связь с реальностью. Я часами бродил по городу, наматывал бессмысленные круги, слушал музыку так громко, будто она могла заглушить мысли. Иногда это помогало — ненадолго. Но по-настоящему ничего не менялось, пока я не перестал бояться оставаться наедине с собой. Пока не перестал заливать тишину алкоголем и всем остальным, что лишь отодвигало момент встречи с собственными мыслями. Было очень тяжело. Я правда думал, что не справлюсь — наверное, так думает каждый, кто проходит через подобное. Но вопреки страху и всем моим убеждениям… стало легче.

Я смотрю на его лицо и пытаюсь представить эту картину: как этот сильный, собранный мужчина справляется с тем, что разъедало его изнутри, оставаясь с этим в одиночестве.

— Но если бы не ты тогда, в том туалете, на холодном кафеле, возможно, всё это случилось бы гораздо позже. А возможно — и никогда. Потому что, если честно… — он делает короткую паузу, — я бы просто убил себя. Ни один человек не выдержит долго того, чему мы подвергали себя тогда.

Он проводит рукой по волосам.

— В те годы я и познакомился с Теодором. Он переживал измену жены — и, кажется, так до конца с этим и не справился. Мы были на одной стадии саморазрушения. Ну и Алек… — Майкл на мгновение запинается, но тут же продолжает. — Именно поэтому я не смог держаться в стороне, когда встретил тебя спустя пять лет. Я видел тебя во снах задолго до того дня. И, поверь, когда ты снова появилась в моей жизни, это ощущалось почти как издевательство — как болезненная игра моего нездорового рассудка.

— Ты сразу меня узнал? — приподнявшись на локте, я уселась, поджав под себя ноги, и внимательно посмотрела на Майкла, стараясь не упустить ни одной перемены в его лице.

Он задумчиво закивал, будто подтверждая собственные мысли.

— Когда ты встала представиться, я на секунду решил, что схожу с ума. Ты стояла передо мной такая бледная, растерянная — словно призрак из какой-то другой, давно прожитой жизни, — и я не мог отвести от тебя взгляд.

— Вот почему ты так странно смотрел на меня, — наконец в моей голове начали складываться хаотичные фрагменты нашей с ним истории.

— А как я ещё мог смотреть? — он хмыкнул. — Всё происходило словно в бреду.

Майкл перекатился на спину и резко потянул меня за руку. Я не успела даже удивиться — и уже через мгновение плюхнулась ему на грудь. Он тут же притянул меня к себе, обвив руками, и провёл носом по моим влажным волосам, зарываясь в них и глубоко вдыхая мой запах. Словно лиана, я сразу же переплела ноги с его, устраиваясь удобнее на горячей груди, чувствуя, как подо мной ритмично вздымается его дыхание.

— Твой голос, твои глаза… Они сидели у меня в голове годами. Это было одновременно пугающе и завораживающе. Ты была ожившим произведением искусства, которое я хранил в себе, как талисман.

Он медленно провёл кончиками пальцев по моему предплечью, добрался до ладони, переплёл наши пальцы и поднёс к губам, мягко поцеловав, оставив на коже тёплый влажный след.

— Я старался наблюдать за тобой со стороны. Я ведь совсем тебя не знал. И, если честно, я был напуган. К тому же я не видел от тебя никакого интереса. Я чувствовал: ты избегаешь меня, злишься, уворачиваешься.

— Я боялась, — тихо говорю я, не поднимая головы с его груди.

— Я знаю, детка. Знаю. Но тогда я лишь понимал, что меня тянет к человеку, которому я безразличен. Я даже представить не мог, какой была бы твоя реакция, подойди я к тебе и скажи, что ты снилась мне последние пять лет. Всё это чертовски злило… и в то же время заводило. Я решил дать тебе время.

Он делает короткую паузу.

— А потом был день, когда мы поехали на объект Теодора, и проливной дождь, который на мгновение смыл твою холодность. Несмотря на всё, что происходило между нами, мне показалось, что ты наконец смотришь на меня иначе. Но потом ты снова и снова отталкивала меня. Я не понимал… А затем я услышал, как ты говоришь Кейт, что боишься меня.

Он хрипло усмехается.

— Я так разозлился. Готов был взорваться. Чёрт, я сидел с Джорджи, почти не зная его, и мне казалось, что в этом нет ничего странного — будто так и должно быть. А ты в это время рассуждала, что ничего не хочешь со мной. Я не думал, что способен так злиться из-за слов женщины, которую едва знал.

— Я боялась, что ты осудишь меня и сбежишь, как только узнаешь о моём прошлом, — честно признаюсь я.

— Я бы никогда не стал.

Я слабо киваю, давая понять, что теперь знаю это наверняка.

— А потом, — продолжает он, — когда я решил, что больше не должен тебя донимать, что мне не стоит лезть в твою жизнь и в жизнь Джорджи, всё вдруг развернулось на сто восемьдесят градусов. Я помню, как ты смотрела на меня тогда… В твоих глазах буквально боролись желание и страх. И когда я поцеловал тебя, я просто поставил на кон всё, что у меня было. Я никогда прежде так не переживал.

Майкл усмехается — тихо, почти смущённо. Я отвечаю ему той же улыбкой.

— А потом? — спрашиваю я, чуть приподняв голову.

— А потом я понял, что попался, — он тихо смеётся, проводя пальцами по моей щеке. — В тот момент, когда ты ответила мне, я уже знал: назад дороги нет.

— И ты не испугался?

— Испугался? — Майкл заходится смехом — низким, гортанным, неожиданно мягким. — Я был в ужасе.

— Как и я.

Он замолкает, не пытаясь возразить.

— Но знаешь… — продолжает он спустя мгновение. — Я не могу отделаться от мысли, что никогда в жизни меня так не разрывало изнутри. Годами я не чувствовал ничего — будто запер себя от мира, в котором для меня больше не осталось смыслов. И вдруг — яркое пятно, смотрящее на меня испуганными, прекрасными глазами, наполняя тем, что, как мне казалось, я уже никогда не смогу почувствовать.

Молча, не двигаясь, я поглаживаю его обнажённую грудь, пробегая пальцами по тёплой коже. Под моими прикосновениями медленно проступает дорожка мурашек — мелкие волоски встают дыбом, приподнимая кожу. Эту реакцию невозможно подделать: так его тело неосознанно реагирует на меня, пока он лежит в раздумьях, крепко прижимая меня к себе.

— О чём думаешь? — мягко спрашивает Майкл, не отрывая взгляда от высокого потолка, залитого мягким рассеянным светом, размывающим границы комнаты.

— О нас, — отвечаю я на автомате, всё ещё погружённая в свои мысли и даже не задумываясь о том, что дальше слетает с языка. — Меня удивляет, почему всё у нас складывается таким… непростым путём.

В этот момент Майкл приподнимает голову и внимательно смотрит на меня.

— Просто однажды Тим… — я прикусываю губу.

— Продолжай, Адель, — твёрдо говорит он, заметив моё замешательство.

Я смотрю на него почти умоляюще, надеясь, что он не станет заставлять меня продолжать эту глупую, неосторожную мысль. Но Майкл лишь слегка кивает, давая понять, что хочет знать. Тяжело вздохнув, я всё же продолжаю — совсем тихо, почти шёпотом:

— Он как-то сказал мне, что любовь не может быть такой сложной, как у нас с тобой.

Майкл внимательно скользит взглядом по моему лицу — отстранённым, почти беспристрастным, не произнося ни слова. Затем он приподнимается и садится на кровать так, что на каком-то едва уловимом, почти интуитивном уровне вынуждает и меня сделать то же самое. Я медленно опираюсь на руки и сажусь напротив, с трудом выдерживая его пристальный взгляд.

— Ты любишь его? — спрашивает он так, будто задаёт самый обычный, будничный вопрос, словно тот не способен причинить нам двоим боль.

— Что? — одними губами спрашиваю я.

— Мне нужно знать.

— Майкл, я уже…

— Я знаю, что у вас не было секса. Но вопрос в другом — я хочу знать, любишь ли ты его, — говорит он, сидя неподвижно, словно статуя, и продолжает наблюдать за мной так, будто ему достаточно не слов, а моей мимики, жестов, мельчайших движений, в которых он и рассчитывает прочитать нужные ответы.

Я открываю рот, собираясь заверить его, что он сошёл с ума, если всерьёз так думает. Но в какой-то момент понимаю: что бы я ни сказала, он уже всё увидел. Сейчас он лишь проверяет — честна ли я с ним.

Поэтому, прочистив горло, я поднимаю на Майкла уверенный взгляд и слабо киваю.

— Люблю, — подтверждаю я вслух. — Но не так, как тебя. Скорее как одного из самых близких мне людей — тех, кто оказался рядом тогда, когда я нуждалась в этом больше всего. И я надеюсь, что однажды смогу ответить им тем же.

Майкл несколько секунд обдумывает мои слова, затем слабо кивает.

— Что было между вами? — спрашивает он спокойно, но кадык выдаёт его: нервно дёргается, скользя под тонкой кожей снизу вверх.

— Он поцеловал меня.

Я моментально вижу, как напрягаются его скулы, заостряя черты лица. Но вместо всего, что он мог бы сказать, Майкл лишь снова слабо кивает.

— Продолжай, — произносит он низким, гортанным голосом.

— Он признался мне в любви, и я сказала, что тоже люблю его… но не так, как тебя. Даже когда я злилась, я всё равно слишком сильно любила тебя. А потом был поцелуй. Мне сразу показалось, что это неправильно, и я его оттолкнула. Я тут же представила тебя — как ты целуешь меня, — и мне стало так плохо, что я не выдержала и убежала в свою комнату. А затем…

Я замолкаю, не зная, как продолжить.

— Что затем? — взгляд Майкла, словно по щелчку, меняется: голубой цвет его глаз затягивает полутьмой.

— Затем я думала о тебе и…

— Адель, — тихо, но настойчиво говорит он, делая паузу, — что и?

Я судорожно вздыхаю, чувствуя, как воспоминания медленно затягивают рассудок, словно густой туман. Мысли путаются, и вместе с ними внутри поднимается горячая волна — плотная, тяжёлая, скатывающаяся вниз живота и лишающая опоры.

— Ты трогала себя и представляла меня? — Майкл спрашивает неожиданно точно, словно это вовсе не вопрос, а констатация: он давно прочитал всё по моему лицу.

— Да, — мой голос срывается, и я ощущаю, как к щекам приливает жар. — Я сама этого от себя не ожидала. Эти воспоминания… они словно захватили меня. Одна мысль о твоих прикосновениях — и тело перестало мне подчиняться, — признаюсь я, неловко, с остатком смущения, но без попытки солгать.

— Господи… — он тяжело выдыхает, с явным усилием сдерживая реакцию тела, уже выдающую себя под тонкой тканью трусов. — Как бы я хотел это видеть, — произносит он шепотом.

Я поднимаю на него взгляд и замечаю, как меняется выражение его глаз: голубизна темнеет, становится глубже, насыщеннее, будто в ней сгущается напряжение. В этом взгляде нет спешки — только медленное, опасное притяжение.

Я наблюдаю за ним и снова ощущаю, как тело предательски откликается, как желание возвращается — тихое, настойчивое, требующее внимания.

— Расскажи, — шепчет он, наклоняясь ближе. Его голос окутывает меня почти физически, пока руки проникают под ткань майки, едва ощутимо касаясь напряжённой груди и чувствительных сосков.

Я решаю вместо слов показать. По вырвавшемуся у Майкла стону понимаю, что делаю всё правильно. Моя рука скользит ниже, приподнимая майку, и проскальзывает под тонкую ткань трусиков. Пальцы находят клитор, и круговые движения растирают влагу, заставляя мою спину выгнуться навстречу ощущению.

— Ты представляла, что это делаю я? — он придвигается ближе, и свободной рукой я цепляюсь за него, пока Майкл скользит губами по моему лицу, а затем целует шею — мягко, почти успокаивающе.

— Да, — признаюсь я. — Я думала о тебе. О том, как ты меня касаешься — то ускоряясь, то замедляясь, — выдыхаю я на стоне, когда Майкл, следуя за моей рукой, накрывает мою ладонь, сильнее нажимает на неё, а затем скользит ниже и проникает в меня пальцами, легко проскальзывая по влажным губам.

— Господи… — он выдыхает. — Какая ты влажная. — И, приводя в действительность мои фантазии, начинает двигаться внутри меня.

Не сдерживая желания, я тянусь вперёд и медленно провожу пальцами по его твёрдому прессу, улавливая, как тело отвечает едва ощутимой дрожью. Рука нетерпеливо скользит под серую ткань и обхватывает его возбуждение — горячее, пульсирующее, влажное на кончике.

Обхватив его крепче, я начинаю плавно скользить по нему, подстраиваясь под ритм толчков его пальцев во мне, чувствуя, как он отвечает всем телом.

— Я воспитал монстра, — наклоняясь к моим губам, шепчет Майкл, слегка улыбаясь и игриво обнажая белые зубы.

— Я так хочу тебя, — отвечаю я, не скрывая желания, которое разрывает меня.

Не заставляя меня долго ждать, Майкл резко разворачивает меня к себе спиной и, быстро спустив мои трусики, проникает в меня одним толчком.

— Черт, — протяжно стонет Майкл и замирает.

Он резко выходит и снова входит в меня. По комнате разносится мой крик.

— Ты представляла, как я трахаю тебя? Да, Адель? — шепчет он мне на ухо. — Как я вхожу в тебя рывками, растягивая до нестерпимого возбуждения.

— Да! — стону я, и мой хриплый голос разносится по комнате.

— Хотела, чтобы я сделал это ещё раз? Хотела, чтобы я трахнул тебя снова? — от его слов возбуждение уносит меня в тёмную, зыбкую неизвестность. Я тону в нём, захлёбываюсь им. — Ответь, Адель.

— Да! — едва выдавливаю я.

— Никто другой не может прикасаться к тебе! — не прекращая толчков, Майкл проникает под майку, зажимая сосок между пальцами. Вторая рука скользит ниже и накрывает клитор, двигаясь кругами, заставляя меня стонать ещё громче. — Ответь!

— Да. Только ты, — шепчу я, и его хриплый стон звучит у меня над ухом.

— Ты сводишь меня с ума. Я так сильно люблю тебя.

— Я сейчас кончу, — выкрикиваю я.

— Давай, любимая, кончи со мной, — просит Майкл.

Я подчиняюсь, разрываясь на мелкие кусочки.

Мы лежим на кровати, тяжело дыша. Я прикрываю глаза, пытаясь прийти в себя после всего, что только что произошло, позволить телу постепенно успокоиться. Потом поворачиваю голову и смотрю на Майкла. Он всё ещё не может восстановить дыхание — оно сбивается, распадаясь на рваные, хриплые выдохи.

— Майкл? — тихо зову я.

— М-м? — он поворачивает голову и смотрит на меня, всё ещё словно не до конца здесь.

— Ты на меня не злишься?

Его взгляд мгновенно становится серьёзным. На тяжёлом выдохе он слабо качает головой.

— Нет. Не думаю, что вообще способен на это.

— Просто… он был рядом, когда я осталась одна, — произношу я, подбирая слова.

Майкл болезненно прикрывает глаза.

— Я знаю, — говорит он, вновь внимательно смотря на меня. — Тебе не нужно оправдываться.

— Мне так хочется, чтобы между нами больше не было недосказанностей и вопросов, — едва слышно признаюсь я.

— Как и мне, — кивает Майкл. — Знаешь… кажется, у меня остался последний вопрос.

— Какой? — я внимательно смотрю на него, не отводя взгляда.

— У меня никак не укладывается в голове, зачем при всех вводных Натали так усердно выслеживала тебя. И почему она тебя так боится? — он хмурится, словно снова перебирает в голове сложный ребус. — Будто не хватает одного кусочка пазла.

Я слабо киваю. И похоже, я знаю, какого именно.

— Я нашла завещание отца.

Брови Майкла взлетают от удивления.

— И что там?

— Он оставил компанию мне.

Майкл медленно кивает, будто примеряя эти вводные.

— Да… пожалуй, это многое объясняет.

Он переводит взгляд на потолок и погружается в свои мысли, а я молча наблюдаю за ним, не вмешиваясь.

— Ты думала, что с этим делать? — наконец спрашивает он. — Компания сейчас фактически без владельца, если Патрик так и не объявился.

— Он сбежал?

— Да. Именно поэтому Натали и не даёт показания. Она будто ждёт, что он придёт и спасёт её, хотя любой здравомыслящий человек понимает: если он объявится, то сядет рядом с ней. На многих сделках стоят его подписи — они были поразительно беспечны.

— Вы что-то нашли?

— Конечно. Поверь, доказательств столько, будто этим занимались пятилетки. Но нам нужны ещё те, с кем они вели дела, а их Натали, похоже, жутко боится. Если показания Кайли сработают так, как я рассчитываю, они перестанут быть нашей проблемой.

— Тебе не кажется, что к своим двадцати пяти я нажила слишком много врагов? — устало бормочу я себе под нос.

— В этом мире невозможно не иметь врагов, — спокойно отвечает он. — Их отсутствие лишь означает, что ты ничего из себя не представляешь. Люди без врагов — безличны.

— Я не знаю… — признаюсь я. — Есть мгновения, я будто чувствую, что должна родителям. Попробовать восстановить их имя. Но я боюсь навредить Джорджи своими решениями.

— Что бы ты ни решила, — Майкл внимательно смотрит на меня. В его взгляде — плотное, почти осязаемое спокойствие, которое мгновенно меня усмиряет. Я верю ему и будто растворяюсь в этом ощущении. — Я рядом. Я поддержу тебя и помогу. Но решение должна принять ты. Только исходя из того, чего ты действительно хочешь. Не из страха перед тем, что будет потом. Всё остальное я беру на себя.

Моя рука скользит по кровати и находит ладонь Майкла. Наши пальцы переплетаются.

Мы смотрим друг на друга молча, не отрываясь, и позволяем этой тишине быть — плотной, тёплой, уже давно не одинокой.

Глава 30

Когда разговоры заканчиваются и закатное солнце заливает комнату мягкими оранжевыми красками, я звоню Джорджи. Они с Кейт гуляют по торговому центру. Я честно говорю сыну, что сегодня останусь с Майклом, а завтра мы обязательно увидимся и проведём день так, как он захочет.

Сын тут же настаивает, что хочет поговорить с Майклом. Я передаю телефон и замечаю, как тот меняется, стоит ему услышать радостный голос Джорджи. Он буквально светится — так искренне, будто ребёнку вручили долгожданный пакет с любимыми сладостями.

— Я скучал по разговорам с Джорджи, — тихо говорит он, нажимая отбой. Ладонь на мгновение задерживается у губ, будто он пытается стереть улыбку, но та всё равно остаётся — с самого начала разговора и даже после конца.

Он поднимает на меня взгляд.

— Джорджи просил кое-что передать тебе.

В один шаг Майкл сокращает расстояние между нами и, наклонившись, зацеловывает всё моё лицо.

Я смеюсь и уворачиваюсь, чувствуя, как его запах окутывает меня — именно так, как я мечтала все эти долгие месяцы.

— Пойдём, кое-что покажу тебе, — Майкл поднимается и тянет меня за собой.

Я замечаю, как в одно мгновение он становится похож на смущённого мальчика. Но интерес и едва сдерживаемая интрига, затянувшие его взгляд, не оставляют мне выбора. Я послушно иду за ним. Он тянет меня за руку и тут же переплетает наши пальцы, крепко сжимая ладонь. Этот жест кажется таким неосознанным, от чего я наслаждаюсь им ещё сильнее.

Закатное солнце, скрывшись за горизонтом, погасило последний свет в доме. Майкл уверенно ведёт меня по тёмному коридору и, кажется, вовсе не собирается включать лампы. Я шаг за шагом следую за ним, полностью доверяя его тёмному силуэту, ступая по прохладному паркету, пока он не останавливается у запертой белой двери — почти незаметной в полумраке.

Резко обернувшись ко мне, Майкл говорит взволнованным, чуть дрожащим голосом:

— Я сделал это ещё несколько месяцев назад. Пока мы… пока разбирались со всем, что было между нами. Я часто заходил сюда и представлял, как однажды ты будешь сидеть здесь и творить, а я — просто наблюдать. Я сделал это для тебя. Хочу, чтобы у тебя было всё, что ты пожелаешь. Чтобы здесь ты чувствовала себя дома.

На последнем слове он толкает дверь. Она открывается с тихим шорохом, и мне в глаза ударяет приглушённый свет. Когда зрение привыкает, я не сразу верю тому, что вижу.

Передо мной — просторная комната, переоборудованная под мастерскую: мольберт, рабочий стол, холсты, краски, аккуратно разложенные наборы кистей. На столе горит небольшая лампа, заливая пространство мягким, тёплым светом. Всё выглядит именно так, как я боялась даже представить в самых смелых мечтах.

— Тебе нравится? — затаившийся голос Майкла звучит у меня над ухом.

— Ты… сделал это для меня? — задаю я, пожалуй, самый глупый из возможных вопросов, абсолютно очарованная и растерянная.

Майкл лишь кивает. В его прекрасных голубых глазах проскальзывает тень смущения, отражающая слабый свет комнаты.

— Всё, что здесь есть, — твоё. Ты можешь делать с этим что угодно. Впрочем… — он слабо усмехается, — весь дом твой. Меняй его, перестраивай, как захочешь. Но я хотел, чтобы у тебя было своё место. Творческое. То, о котором ты мечтала. Чтобы ты наконец смогла вернуться к тому, что любишь. По крайней мере, я на это надеялся — в своих, очень смелых мечтах.

— Майкл, это… — я снова обвожу взглядом комнату, задерживаясь на каждой детали. Здесь столько материалов, что мне не хватит и десятка лет, чтобы использовать их все: карандаши, масляные краски, стопки холстов. Я оборачиваюсь и смотрю ему в глаза. — Это потрясающе.

Я накрываю его губы мягким, благодарным поцелуем. Не знаю, способен ли этот мужчина очаровать меня ещё больше, чем уже сделал.

— Я так люблю тебя. Спасибо, — выдыхаю я. — За то, что заботишься обо мне так, как я сама порой не умею.

Майкл расплывается в улыбке и нежно касается губами моего лба.

— Пожалуйста, любимая. Я оставлю тебя здесь ненадолго освоиться, хорошо?

Я радостно киваю.

— Только ненадолго.

Майкл прикрывает дверь, оставляя меня одну — молча стоять и рассматривать всё, что он сделал для меня.

Я медленно провожу пальцами по деревянной поверхности стола, ощущая тёплую, чуть шероховатую текстуру.

Я опускаюсь на колени перед нижним ящиком, открываю его, и пальцы сразу находят тюбики красок. Осторожно, почти с благоговением, я начинаю раскладывать их — по оттенкам, по насыщенности, по теплоте цвета. Затем перекладываю кисти в другую секцию, проверяю холсты, провожу кончиками пальцев по идеально натянутой поверхности.

Даже в полумраке комната кажется уютной и тёплой. Лампа на столе разливает мягкий свет, наполняя комнату редким, почти непривычным покоем — таким же, какой я чувствую, засыпая в руках Майкла. Я делаю несколько шагов, и внезапно перед глазами вспыхивает воспоминание.

Мастерская папы — место, которое он любил не меньше, чем нас. Она больше напоминала архив: чертежи разложены с педантичной точностью, карандаши выстроены по длине и твёрдости, каждая вещь — на своём месте. Это была его крепость. И, пожалуй, единственное место, где я могла часами просто сидеть и разглядывать материалы, аккуратно разложенные на огромных шкафах.

Я жутко завидовала. Мне казалось, что только его карандаши умеют так красиво рисовать. Что набор красок на верхней полке — по-настоящему волшебный, ими пользовался только отец и делал это безупречно.

Папа любил свои вещи — по-настоящему, ревниво. Он не был из тех родителей, кто без раздумий отдаёт всё детям. И нам, с нашим детским эгоцентризмом, приходилось довольно рано учиться принимать границы — и понимать, что не всё в этом доме принадлежит нам.

Когда я, наконец повзрослев и набравшись наглости, дотянулась до заветных красок — того самого набора, окружённого в моём воображении почти священным ореолом, — одного мазка кистью хватило, чтобы всё стало ясно: никакого чуда не было. Краски оказались самыми обычными. Хорошими — да. Но точно не волшебными.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вся магия была в папе. В его руках. Всё, к чему он прикасался, обретало особый вес и притягательность.

После его смерти было не до этого. А теперь я снова обвожу взглядом комнату — и замираю. Чёрт. Майкл правда сделал всё это для меня.

Я без сил опускаюсь на стул и, сама того не осознавая, начинаю плакать — не от боли, а от неожиданного, редкого чувства спокойствия. Майкл подарил мне не просто мастерскую. Он подарил мне дом.

Я не знаю, сколько проходит времени, пока я сижу так, погружённая в свои мысли, разглядывая каждый сантиметр этой комнаты.

Тёплая ладонь ложится мне на плечо, и я слегка вздрагиваю, выныривая из мыслей.

— Эй, — Майкл обнимает меня со спины и мягко целует в висок. — Я больше не смог ждать.

Он задерживает взгляд на моём лице, будто считывая каждую тень, а потом осторожно поворачивает меня к себе, удерживая щёки в ладонях.

— Детка, что случилось? — его голос сразу становится ниже, хрипловатым, тревожным.

— Всё в порядке, — я качаю головой.

— Я же вижу, что ты плакала. Что случилось? — брови сходятся на переносице, выдавая растерянность.

— Я просто… мне страшно, — выдыхаю я. — Я впервые чувствую себя на своём месте. Здесь. Рядом с тобой. В этой мастерской. И каждый раз мне кажется, что стоит закрыть глаза — и всё исчезнет. Потому что всё это, — я обвожу рукой пространство, — будто взаймы. Стоит мне расслабиться — и всё снова станет плохо. Я умею жить, когда тяжело. Когда знаешь, что надеяться не на кого. Но я совсем не знаю, как быть просто счастливой — и не чувствовать за это вину.

Майкл обходит меня и опускается на колени, беря мои руки в свои — тёплые, мягкие.

— Мы уже заплатили за это счастье, — говорит он спокойно. — Теперь просто позволь себе его прожить. Без спешки. Побудь здесь. Со мной. Обо всём остальном я позабочусь. Мне тоже бывает страшно. Но страх — как зараза: чем больше его кормишь мыслями, тем сильнее он расползается. Всё будет хорошо. Я обещаю.

Я слабо киваю, не в силах спорить, чувствуя, как усталость накрывает меня внезапной волной.

— Пойдём спать? — он помогает мне подняться и сразу прижимает к себе, обхватывая за талию.

Я утыкаюсь носом ему в шею и ничего не отвечаю.

Он легко подхватывает меня, словно я и правда маленькая девочка, и несёт в спальню — на руках, бережно, не торопясь.

— Я хочу завтра поехать к Джорджи, — тихо говорю я, когда он, придерживая меня, откидывает одеяло и осторожно укладывает на подушки, а затем ложится рядом.

— Конечно. Как пожелаешь, — без раздумий отвечает Майкл.

Он целует меня, притягивает к себе и, не отпуская, тянется включить ночную лампу.

— Не нужно, — шепчу я.

Он вопросительно смотрит.

— Не знаю… теперь мне спокойно даже в темноте, — добавляю едва слышно.

Майкл ничего не отвечает, но я вижу, как он улыбается, прежде чем накрыть мои губы своими. Поцелуй становится глубже, настойчивее — его дыхание сбивается, язык уверенно берёт своё, будто подтверждая право быть здесь, рядом со мной.

Его руки скользят по моему телу — неторопливо, уверенно, словно он заново запоминает каждую линию. В следующий миг он резким, выверенным движением усаживает меня сверху, и я обхватываю его талию ногами, ощущая, как между нами мгновенно нарастает напряжение.

Его прикосновения жадные, требовательные — от них по телу разливается горячая, тягучая волна. Я чувствую, как он прижимается ко мне, как учащается его дыхание, как я сама начинаю двигаться в такт этому ритму, теряясь в ощущениях и позволяя им захлестнуть меня целиком.

Глава 31

Утро начинается прекрасно. Я чувствую тёплое дыхание Майкла у себя за спиной; его руки крепко обнимают меня, прижимая к горячему телу. Он — настоящая живая батарея. Мне немного жарко, но даже мысли не возникает отстраниться. Слишком приятно ощущать его рядом в эти первые, ещё сонные минуты после пробуждения.

Кажется, я буквально окутана его запахом, пропиталась им — и это странным, почти телесным образом успокаивает. Именно об этом я мечтала все эти месяцы, даже если упрямо врала себе об обратном. Я была бы худшим лжецом на свете, если бы сказала, что воображение не рисовало мне это — снова и снова, издеваясь надо мной самым жестоким образом.

Я рассматриваю его лицо — расслабленное, спокойное. Слежу, как грудь медленно вздымается с каждым вдохом. Как на голой спине, под ярким утренним светом, проступают следы — шрамы, оставленные не временем, а тяжёлым детством. Иногда он едва заметно морщится во сне, словно память на мгновение догоняет его, но затем лицо снова разглаживается, брови расходятся от переносицы, дыхание выравнивается.

Густые, жёсткие волосы сбились в беспорядке и падают на лоб, прикрывая шрам на брови. Я ловлю себя на желании прикоснуться — провести пальцами по спине, по линиям мышц, которые едва заметно подрагивают в такт дыханию. Но я не хочу его будить. Я просто смотрю. Молча. Жадно.

Разглядываю каждый сантиметр Майкла, боясь упустить что-то важное. И понимаю, что не могу насмотреться. Я в самых что ни на есть розовых очках влюблённости — одурманенная, обезоруженная — и с каким-то тихим удовольствием позволяю этим ощущениям поглотить меня.

Вдали от него всё это казалось наваждением — чем-то неправдоподобным, почти нереальным. Но в его руках происходящее вдруг обретает чёткие очертания, становится осмысленным и настоящим.

Я медленно перевожу взгляд и ещё долго лежу, утонув в собственных мыслях, наблюдая, как свет из панорамного окна ложится на паркет и выхватывает отдельные предметы в спальне. Кажется, раньше я никогда по-настоящему не обращала на неё внимания — была слишком занята совсем другим.

От этой мысли щёки мгновенно начинают пылать, возвращая меня к горячим, сводящим с ума воспоминаниям.

Я скольжу взглядом по светлым стенам, затем по тёмным шторам в пол, которые почти касаются паркета и едва колышутся от лёгкого сквозняка из приоткрытого окна, впуская свежий утренний воздух. Высокая кровать с белоснежным бельём кажется единственным по-настоящему уютным элементом в этом сдержанном интерьере. Как и в других комнатах, здесь нет ни картин, ни фотографий — только строгая лаконичность, будто пространству не позволено хранить воспоминания.

И всё же взгляд цепляется за кресло шоколадного оттенка. Я даже удивляюсь, как не заметила его сразу — это тёплое, почти дерзкое пятно в светлой комнате. Рядом с ним — книжный шкаф, и внимание невольно задерживается на нём.

Я с любопытством приподнимаюсь на локте и лениво скольжу взглядом по полкам, забитым книгами до самого верха. Их слишком много, чтобы разобрать названия издалека, — корешки сливаются в плотную, тёмную линию.

Я осторожно начинаю выбираться из объятий Майкла, стараясь двигаться медленно, почти бесшумно. Майкл что-то невнятно бормочет во сне и инстинктивно сжимает руку крепче. Я замираю на мгновение, затем мягко провожу ладонью по его щеке — тёплой, чуть колючей от щетины.

Его хватка постепенно слабеет. Лицо расслабляется, дыхание снова становится ровным и глубоким. Я осторожно высвобождаюсь, ещё секунду смотрю на него — спящего, уязвимого, непривычно спокойного, — и лишь затем тихо спускаю ноги с кровати, позволяя голым ступням коснуться прохладного пола, по которому гуляет лёгкий, освежающий ветерок.

Я подхожу к полке и медленно скольжу взглядом по корешкам.

Архитектура разных десятилетий. Лучшие архитекторы современности. История искусства. Современное искусство. Психология. Много книг по бизнес-аналитике — однотипных, с сухими названиями, от которых становится скучно ещё до того, как откроешь первую страницу.

И вдруг — выбиваясь из этого ряда — современная фантастика. Романы.

Мои брови невольно взлетают вверх. Этот выбор удивляет. Всё, что я видела до этого, куда больше соответствовало моему представлению о нём — собранному, рациональному, выверенному до мелочей.

Я двигаюсь дальше. Книга за книгой, роман за романом — издания становятся всё старше, корешки всё более потёртыми. Очевидно, к ним возвращались десятки раз. Эти книги держали в руках, перечитывали, носили с собой.

И вдруг мой взгляд цепляется за один экземпляр — он стоит неровно, выбиваясь из общего ряда. Верхний край корешка топорщится, будто за него тянули снова и снова, неосознанно надрывая. Между страницами что-то виднеется.

Я осторожно вытягиваю том и замираю, глядя на обложку.

«Грозовой перевал».

Кажется, я даже слегка вздрагиваю. Это моя любимая книга. Мы однажды говорили о ней с Майклом. Тогда он лишь слегка улыбнулся и задумчиво сказал, что совсем не удивлён тому, что мне полюбился роман о всепоглощающей, больной любви сломанных людей — в таких историях слишком много узнаваемого и понятного для нас. И я солгала бы, если бы сказала, что он был неправ. Если отбросить гордыню, именно наше прошлое сделало нас теми, кто мы есть, и, возможно, именно поэтому мы порой совершаем поступки, причиняя боль прежде всего самим себе.

Я сразу замечаю плотные листы, торчащие между страниц. Осторожно приоткрываю книгу — и едва успеваю подхватить несколько фотографий, которые почти выскальзывают из моих рук, норовя упасть на пол.

Я замираю, разглядывая снимки. Они яркие, глянцевые, слишком живые. На одном мы с Джорджи рисуем вместе, на другом я работаю за компьютером, полностью погружённая в себя.

На третьем — я на кухне, в футболке Майкла, готовлю завтрак.

Есть снимок, где я просто стою у окна и смотрю в никуда — с удивительно расслабленным выражением лица, ещё до всего. И ещё несколько — тех, о существовании которых я даже не подозревала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что нашла? — раздаётся позади сонный, хрипловатый голос.

Я вздрагиваю от неожиданности и оборачиваюсь.

Майкл раскинулся на кровати: одна рука закинута за голову, волосы растрёпаны, второй он лениво проводит по ним, безуспешно пытаясь пригладить торчащие во все стороны пряди. Одеяло небрежно прикрывает его тело, оставляя открытыми твёрдую грудь и пресс. Свет из окна скользит по коже, подчёркивая рельеф мышц, играя тенями и бликами.

Я перевожу взгляд на его лицо. На глаза — внимательные, с лёгким прищуром, будто он уже знает ответ и лишь сдерживает улыбку.

— Компромат на себя, — я поднимаю руку с фотографиями и слегка махаю ими.

Он хрипло усмехается.

— Я хотел, чтобы у меня всегда было напоминание о тебе.

Я провожу пальцами по краю одной из фотографий.

— Кажется, пора и мне сделать что-то подобное.

Он с любопытством наблюдает за мной, пока я подхожу к креслу, где в беспорядке валяются мои вещи, и вытягиваю телефон. Майкл остаётся лежать, не сводя с меня взгляда. Я ловлю момент: он кажется другим — немного сонным, непривычно расслабленным, не таким собранным, как всегда. И при этом чертовски красивым, невозможно сексуальным.

— Готово, — довольно улыбаюсь я.

Майкл прищуривается и протягивает руку, подзывая меня к себе. Я делаю несколько шагов, но не успеваю опомниться — он резко поднимается и тянет меня в объятия.

Я громко смеюсь, падая вместе с ним на кровать.

— Думаю, нам стоит сделать ещё пару совместных снимков, — шепчу я, удерживая нас в кадре. — А то я уже до дыр засмотрела наши три совместные фотографии.

Майкл вопросительно смотрит на меня.

— Я правда пыталась их удалить. Раз двадцать, если не больше. Пыталась… но так и не смогла, — признаюсь я, смущённо отводя взгляд и крепче обнимая его.

— Я тоже не смог, — тихо отвечает он. Почти шёпотом.

Я кладу голову ему на грудь и слушаю, как ровно и спокойно бьётся его сердце.

— Я больше не хочу ругаться, — произношу я едва слышно.

— Это неизбежно, — мягко говорит Майкл, поглаживая меня по спине. — Ссоры бывают всегда. Здоровые отношения — не про их отсутствие, а про то, как мы из них выходим. В такие моменты мы узнаём друг друга чуть лучше. Главное — не забывать, что мы по одну сторону, а не друг против друга.

Он мягко тянет меня за подбородок, заставляя поднять на него взгляд.

— Нам нужно научиться разговаривать.

Я слабо киваю.

— Давай договоримся, — его большой палец медленно скользит по моей щеке. — Что бы ни случилось, что бы ни происходило между нами, мы всё обсуждаем. Говорим честно. Не боимся реакции друг друга. И каждый вечер ложимся спать с пониманием, что мы есть друг у друга. Без глупых обид. Я обещаю тебе: ты можешь сказать мне всё, что думаешь. И я искренне верю, что смогу быть таким же честным с тобой, без осуждения.

Я снова киваю.

— Скажи это, Адель.

— Да, — тихо отвечаю я. — Я согласна.

Он обнимает меня, а я улыбаюсь и делаю ещё один снимок — на память. На случай, если вдруг забуду, как сильно его люблю.

Когда мне казалось, что это утро уже не может быть лучше, я ошибалась.

Выбравшись из кровати, Майкл абсолютно голый направляется в сторону гардеробной. Через мгновение он возвращается, уже в белье, но по-прежнему обнажённый по пояс. Присаживается на край кровати, поворачивает ко мне голову и с мягкой, пугающе сексуальной улыбкой произносит:

— Залазь.

Я послушно забираюсь ему на спину. Майкл встаёт, уверенно придерживая меня за бёдра, которыми я обвиваю его талию, и направляется к кухне. Мы ведём себя как дети — и мне всё равно, как это выглядит. Я лишь крепче обхватываю его руками за плечи, пока он несёт меня вниз по лестнице, и оставляю несколько коротких поцелуев на его шее. По коже тут же пробегают мурашки — я чувствую это, даже не глядя.

Он усаживает меня на белую кухонную столешницу, и в следующую секунду его тёплые пальцы мягко касаются моего подбородка. Майкл наклоняется и сначала почти невесомо касается моих губ своими — словно пробуя на вкус, — а затем, не сдержавшись, прижимает меня ближе, устраиваясь между моих бёдер, мягко разводя их. Поцелуй углубляется, выбивает из лёгких воздух, и в голове снова вспыхивает то самое знакомое головокружение.

— С добрым утром, — с хрипотцой произносит он, чуть отстраняясь и прерывая эту сладкую пытку.

— С добрым… — отвечаю я на выдохе.

Затем он отстраняется, оглядывает меня с головы до ног и, словно оценивая всю картину, довольно кивает.

— Что такое? — с улыбкой спрашиваю я.

— Именно так я себе это и представлял.

— Что именно?

Майкл ухмыляется.

— Тебя на нашей кухне. В моей майке. С голодным видом, ожидающую, пока я приготовлю тебе завтрак.

Я недоверчиво щурюсь, упираясь ладонями в прохладный мрамор.

— Ты правда это представлял?

— И не раз, — отвечает он всё тем же спокойным, уверенным голосом, открывая холодильник и пробегаясь взглядом по его содержимому.

Майкл двигается по кухне уверенно — и это неожиданно меня удивляет. В его движениях нет суеты, нет желания произвести впечатление или сделать что-то нарочито, показно. Всё происходит естественно: руки знают, к чему тянуться, действуя почти на автомате, тело само подстраивается под ритм процесса. Он берёт предметы так, будто они давно стали продолжением его ладоней, и каждое действие выверено до мелочей — не осознанно, а на уровне памяти тела.

Он не спешит, но и не медлит. Просто делает. Так, словно готовка не редкая импровизация, а привычный утренний ритуал.

— Где ты научился готовить? — спрашиваю я, с интересом наблюдая за ним.

Он машинально прокручивает рукоять сковороды и только потом ставит её на плиту. Жест — механический, отработанный, не для меня.

— Мама научила, — не отвлекаясь от нарезки овощей, отвечает он. — Она всегда говорила, что мужчина должен уметь готовить для своей жены. Считала, что это язык любви.

Я удивлённо приподнимаю брови.

— Мне было лет десять, когда я начал готовить ей яйца на завтрак, — продолжает Майкл и вдруг замирает, будто наткнулся на что-то невидимое. Затем, словно выходя из ступора, добавляет тише: — Мне казалось, я должен хоть как-то порадовать её по утрам. После ночей, когда у них с отцом снова были схватки. Пока я ещё не мог её защитить.

Я перестаю болтать ногами.

— Себе я готовлю редко, — продолжает он спустя мгновение. — А если честно… ты первая после мамы, для кого я это делаю.

Он поворачивается ко мне и бросает мягкий взгляд. Его губы трогает едва заметная полуулыбка.

— Думаю, твоя мама была чудесной, — тихо говорю я.

— Да, — кивает он и отворачивается. — Была. Ты бы ей понравилась. И я говорю это не потому, что так принято говорить, когда девушка нравится. Я искренне так считаю. Она всегда говорила, что мечтает о хорошей жене для меня. Потому что это был бы мой шанс наконец обрести семью. У неё самой это получилось… плохо.

Я сползаю со столешницы и в два шага подхожу к Майклу. Обнимаю его со спины и прижимаюсь губами к плечу.

— Не жалей меня. Это в прошлом.

— Прошлое не перестаёт болеть только потому, что стало прошлым, — спокойно отвечаю я. — И это не значит, что ты не заслуживаешь понимания и сочувствия.

— Мир несправедлив, Адель. Я понял это рано. Это плохо — потому что у меня не было детства. И хорошо — потому что я перестал жить иллюзиями и строить ожидания. Я делал всё сам. И теперь имею то, что имею. Возможно, я смогу дать Джорджи то, чего не имел сам. Я сделаю для этого всё возможное. Как и для наших будущих детей.

— Детей? — я чуть отстраняюсь, глядя ему через плечо.

Майкл медленно поворачивается и кладёт нож на доску.

— Ты больше не хочешь детей? — серьёзно спрашивает он.

— Я не знаю… — честно отвечаю я. — Образ девочки с твоими глазами всё время не выходит у меня из головы. Я закрываю глаза — и всё равно вижу её.

— Знаю, — тихо говорит он и притягивает меня к себе. — Я тоже. Тогда что тебя смутило?

— Я не уверена, что хочу много детей. И… я понимаю, что Джорджи не твой…

— Он мой, — резко перебивает Майкл. — И больше я не хочу слышать ничего другого.

Я криво улыбаюсь, внимательно глядя на него.

— Захочешь одного — будет один. Захочешь двоих — будет двое. Не захочешь ни одного — значит, так и будет, — говорит он уже мягче. — Я люблю Джорджи. Он мой сын. Всё остальное не имеет значения. Но я тоже не могу выбросить из головы девочку с твоими чертами — с твоими ямочками и веснушками.

— Просто наваждение, — бормочу я, поджимая губы.

Он усмехается.

— Ты моё наваждение. И тебе лучше отойти, пока не сгорели бекон и яйца. Потому что ещё немного — и я трахну тебя прямо на этой столешнице.

Он произносит это ровным, почти будничным тоном. И в ту же секунду я чувствую, как его твёрдый член упирается мне в бедро.

Медленно отступая, с хитрой улыбкой, я снова запрыгиваю на столешницу, развожу ноги и прикусываю губу.

Майкл моментально подхватывает мою игру.

— Знаешь, иногда мне кажется, что мы знаем друг друга куда дольше, — говорю я, ловя его взгляд и позволяя улыбке стать чуть дерзкой.

— Иногда мне кажется так же, — отвечает он без малейшего колебания.

Он делает шаг ближе, вставая между моих ног, и уверенно сжимает ягодицы. Лоб почти касается моего, дыхание смешивается, а нос медленно скользит вдоль моего, задевая щёку — намеренно, будто проверяя, насколько я позволю приблизиться.

— От этого ещё интереснее изучать тебя, — добавляет он тихо.

Звонок в дверь обрывает нашу игру.

— Ты кого-то ждёшь? — я внимательно смотрю на Майкла.

— Нет, — хмурясь, отвечает он.

Затем он быстро чмокает меня в губы и с ленивой, самодовольной улыбкой направляется к двери — в одних трусах, даже не пытаясь скрыть то, как натянулась тонкая ткань.

— Ты собираешься вот так открыть дверь? — я вскидываю брови, откровенно забавляясь его видом.

— Это кто-то пришёл ко мне без приглашения, — с игривой усмешкой отвечает он. — Неловко должно быть ему.

Когда Майкл открывает дверь, я не вижу, кто стоит в проёме. Я замечаю только, как с его лица медленно сползает улыбка. Как беззаботность исчезает, уступая место холодной, злой гримасе. Челюсть напрягается, взгляд темнеет — ещё мгновение, и зубы сомкнутся в оскале.

— Какого чёрта ты здесь забыл? — почти выплёвывает он.

Глава 32

— Позволишь войти? — раздаётся голос из-за двери. Он кажется знакомым, но мне требуется несколько секунд, чтобы сопоставить звук с образом.

— Мне повторить вопрос? — голос Майкла звучит низко и сухо.

— Ты не пустишь отца в дом? — следует пауза, выверенная, почти театральная. — Я ненадолго.

Я ощущаю, как внутри меня дёргается каждый нерв — так, будто тело на мгновение сводит судорогой. Имя уже вспыхивает в сознании, отчётливое и пугающе ясное, но до последнего я надеюсь, что ошибаюсь.

Майкл стоит неподвижно, мысленно что-то просчитывая — понятное только ему. Он выглядит так, будто целиком состоит из напряжения и озлобленной ненависти. Если бы мне пришлось ставить на его следующий шаг, я была бы уверена в своём выборе — и проиграла бы всё.

Тот звериный инстинкт, который я, как мне казалось, считывала по напряжённым мышцам его спины, исчезает почти мгновенно, и это заставляет меня растерянно замереть. Всё меняется.

Внутреннее сопротивление уступает чему-то невидимому — тому, чему он не способен противостоять, как бы ни убеждал себя в обратном. Это происходит не резко — словно прошлое внезапно настигает его, не оставляя пространства для сопротивления. Я вижу, как ему становится почти физически тошно от самого себя.

И всё же — последние крохи надежды или та самая негласная потребность в любви, которую мы все носим внутри, даже не позволяя себе в этом признаться, — заставляют его сделать шаг назад.

Его рука медленно соскальзывает с двери. Та распахивается шире, и Майкл делает еще несколько шагов назад, будто отступая не столько физически, сколько внутренне. Затем снова замирает.

Я почти машинально спрыгиваю с кухонного острова и вцепляюсь в край столешницы так сильно, что пальцы немеют. Я не хочу, чтобы Натаниэль видел, как меня трясёт от одного его присутствия.

Мужчина переступает порог.

— Адель, здравствуйте, — говорит он, заметив меня. Его брови поднимаются — не слишком высоко, но достаточно, чтобы выдать удивление. — Рад вас снова видеть.

— Это не взаимно, — отвечаю резко я.

— Понимаю, — спокойно кивает он, будто мы обсуждаем нечто обыденное. — Впрочем, хорошо, что вы здесь. Этот разговор касается и вас тоже.

— Нам нечего обсуждать. Я уже говорила, чтобы вы не приближались ни ко мне, ни к Джорджи, — говорю я, и в моём голосе слишком много напряжения, чтобы он звучал уверенно.

— Какого чёрта? — Майкл мгновенно делает шаг вперёд, перекрывая между нами пространство. — У тебя не может быть никаких дел с Адель! Никаких!

Майкл резко оборачивается ко мне:

— Он приходил к тебе?

Я киваю — коротко, почти незаметно, переводя взгляд на Майкла. Вижу, как у него резко обостряется линия челюсти, словно кость проступает под кожей. От утренней улыбки не остаётся и следа. То умиротворение — хрупкое, едва удерживаемое ощущение в груди, которое я испытывала ещё пару минут назад, — исчезает без остатка.

— Не смей к ней приближаться, — рычит Майкл. — У тебя есть ровно одна возможность сказать, что тебе нужно. Иначе я выставлю тебя за дверь.

Я замечаю, как его пальцы сжимаются в кулаки — не резко, а с той пугающей сдержанностью, за которой всегда следует взрыв.

— Адель — мать моего внука, — спокойно, почти лениво возражает Натаниэль. — Значит, у нас с ней более чем достаточно общих дел.

— Мой сын не имеет с вами ничего общего, — мой голос дрожит от злости, и я больше не пытаюсь это скрыть. — Я уже говорила вам, но могу повторить. Он мой. И только мой.

Натаниэль чуть склоняет голову, разглядывая меня так, будто я — задачка, настолько скучная, что ему даже не хочется её решать.

— Милая, — произносит он мягко, с той нарочитой вежливостью, за которой обычно прячут отвращение. — Это не так. И мы все здесь это прекрасно понимаем.

Он делает паузу — намеренно, давая словам осесть.

— Я бы советовал тебе отложить эмоции и подумать трезво. Потому что я могу быть куда менее любезным.

Мне становится холодно.

— Я имею право на Джорджи, — продолжает он, и голос его постепенно замедляется, будто каждое следующее слово даётся с усилием. — И тебе придётся либо смириться с этим, либо я сделаю так, что он станет моим. Ты даже не успеешь понять, как это произошло.

На последних словах он закашливается — резко, сдавленно. Тело на мгновение сотрясается мелкой дрожью, словно воздух разрывает его лёгкие изнутри.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Можешь спросить у Майкла, — добавляет он, отдышавшись, устало, почти буднично. — Каким влиянием я обладаю. Я могу отобрать у тебя всё. Всё, что у тебя есть сейчас. И всё, что у тебя когда-нибудь появится.

На этих словах в комнате повисает тяжёлая, липкая тишина. Я стою ошеломлённая, не сразу понимая, как дышать, как реагировать, как вообще оставаться на ногах.

— Вон отсюда, — срывается Майкл.

Он делает шаг вперёд и резко указывает на дверь.

— Сейчас же.

— Я не понимаю, зачем он вам нужен, — говорю я, наконец выходя из оцепенения. Голос звучит глухо, но я заставляю себя продолжить. — Пять лет. Пять лет вас не интересовало его существование.

Натаниэль смотрит на меня с тем выражением, каким смотрят на человека, сказавшего очевидную глупость.

— Я не знал, — произносит он ровно. — Я не думал, что после того, как Алек…

Он обрывает фразу, но в его лице нет ни тени сожаления — лишь отрепетированная учтивость, холодная и пустая, как жест, выученный по инструкции. Словно само понятие эмпатии ему незнакомо.

— Я не думал, что вы забеременели. И уж тем более — что решите рожать, — добавляет он с лёгким, почти брезгливым нажимом. Будто моё решение оставить ребёнка — не акт воли, а личное оскорбление для него. — Я просто хочу… — он снова запинается, выбирая слова с осторожностью человека, который боится назвать вещи своими именами. — Я просто хочу знать внука. Мне уже немало лет.

Во мне что-то обрывается.

— Ты либо псих, либо считаешь меня полным идиотом, если думаешь, что я поверю хоть одному твоему слову, — рычит Майкл, не давая мне заговорить. — Я сказал: убирайся отсюда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он делает шаг вперёд, почти вплотную сокращая расстояние. Я вижу, как напрягаются его плечи, как под кожей перекатываются мышцы, как каждый рваный вдох поднимает их вверх. Я не вижу его лица — но могу с пугающей точностью представить выражение, которое сейчас застыло на нём.

— Ты не имеешь права, — спокойно, с ледяным отвращением в голосе произносит Натаниэль, глядя Майклу прямо в лицо. — Он не твой сын.

Тело Майкла дёргается, словно его ударили током.

— Он мой сын. И только мой. Я повторяю в последний раз: убирайся. Дальше слов не будет. Я вышвырну тебя отсюда собственными руками. Ни ты, ни твой ублюдок сын не имеете права приближаться к Адель и Джорджи.

Его голос звучит мертвенно спокойно — так, как я никогда раньше не слышала, и мне вдруг отчаянно хочется, чтобы он закричал. Потому что от этой интонации тело испуганно сжимается, словно передо мной стоит незнакомец, а всё, что было между нами до этого момента, внезапно оказывается ложью.

— Ты тоже мой сын, — без тени страха произносит Натаниэль.

Майкл хрипло усмехается — скорее нервно, чем насмешливо.

— О нет… — он качает головой. — Я всегда был её сыном. И за это ты меня так ненавидел.

Он делает шаг вперёд.

— Ты кричал мне об этом, — голос на мгновение срывается, — когда избивал меня до кровавых синяков.

Натаниэль вздрагивает — едва заметно, как от пощёчины. Но уже в следующую секунду собирается, выпрямляется, снова натягивая на лицо непроницаемую маску.

— Да, ты её сын, — произносит он холодно. — Такой же слабый, такой же эмоциональный. Весь в свою шлюху-мать.

Дальше всё происходит слишком быстро. Натаниэль вылетает из дома от резкого толчка Майкла — воздух в прихожей на мгновение будто разрывается. Я даже не успеваю понять, как именно это произошло: Майкл захлопывает дверь с оглушительным грохотом и резко поворачивает замок — в холле разносится сухой, отчётливый щелчок.

Я не вижу его лица — он стоит ко мне спиной. Но этого и не нужно. Его поза говорит сама за себя: кулаки сомкнуты до побелевших костяшек, плечи вздымаются на каждом рваном вдохе. Он похож на разъярённого зверя, загнанного в угол.

Всё, что происходит дальше, воспринимается отрывками, будто движения теряют скорость, а звук запаздывает.

Я вижу, как он резко взмахивает рукой, сметая всё с полки в прихожей. Мелкие предметы, ключи, какие-то безделушки — и огромная стеклянная ваза со свежими цветами — летят вниз. Удар. Грохот. Стекло разлетается по полу тысячами осколков, цветы падают, вода растекается мутными пятнами.

Я вздрагиваю от неожиданности — но уже через секунду срываюсь с места и иду к нему, не чувствуя ничего, кроме страха. Под босыми ступнями хрустят мелкие осколки.

— Не двигайся, — резко командует он. — Здесь везде стекло.

Я замираю — не столько из-за слов, сколько из-за его тона. В нём нет крика, но есть что-то гораздо страшнее: сдерживаемая ярость, натянутая до предела.

Майкл в два шага оказывается рядом, подхватывает меня и уносит на кухню. Усаживает на остров неожиданно аккуратно — так, будто вся его злость испарилась. Хотя я знаю, что это не так.

С тем же напряжённым, застывшим лицом он берёт мои ступни в ладони. Его пальцы осторожно скользят по коже, внимательно проверяя каждую линию, каждую точку — нет ли порезов, осколков, крови. Я чувствую, как он старается держать себя в руках, как контролирует каждое движение.

Убедившись, что я в порядке, он упирается ладонями в столешницу по обе стороны от меня и склоняет голову. Его плечи вздымаются, дыхание тяжёлое, рваное — словно он пытается отдышаться после долгого бега. Или после удара, который пришёлся слишком глубоко.

— Родной… посмотри на меня, — тихо прошу я.

Я накрываю его лицо ладонями и тяну к себе, заставляя поднять взгляд. Он не сопротивляется, но и не отвечает сразу.

Его глаза тёмные, напряжённые, злость в них ещё не ушла — она сидит глубоко, под кожей.

— Любимый, я здесь. Я рядом, — шепчу я, почти касаясь губами его губ. — Поговори со мной.

Он мотает головой — коротко, упрямо.

— Не могу.

Я целую его — сначала осторожно, почти невесомо.

— Я так сильно люблю тебя, — говорю я между короткими поцелуями. — Очень. Очень сильно люблю.

Ещё один поцелуй. И ещё.

— Скажи… как я могу тебе помочь.

Ничего не отвечая, Майкл впивается в мою шею мягкими губами. Сначала — лёгкие укусы, почти болезненные, затем язык прокладывает тёплые влажные линии, сглаживая покалывание. Он скользит выше и находит мои губы. Его глаза прикрыты. Язык проскальзывает внутрь, сталкиваясь с моим, и вдруг он прикусывает кончик — не сильно, но ощутимо, так, что у меня срывается хриплый вдох от неожиданности.

Он никогда не был таким.

Это будто другой Майкл. Не тот, кто растворяется во мне во время близости, не тот, кто внимателен и сосредоточен на моих реакциях. Этот — погружён в себя, отрешённый, напряжённый. Майкл, которого я раньше не знала.

Он резко подхватывает меня на руки и несёт вверх по лестнице, в спальню, крепко прижимая к себе. Его поцелуи снова покрывают мою кожу — лицо, губы, шею. И я вдруг ясно понимаю: сейчас он делает это не для меня. Не ради моего удовольствия, как прежде. Им движет острая, почти болезненная необходимость.

Я чувствую это слишком отчётливо.

Ему нужна я — физически, почти отчаянно, как якорь. Как способ не стать тем, кого он так тщательно прячет внутри себя. Тем, кого боится. Тем, кого не хочет показать мне. Он будто заглушает мысли, затыкает слова, не даёт себе говорить — заменяет всё это жёсткими, требовательными, лишёнными нежности поцелуями.

Я позволяю.

Я подчиняюсь, хотя не до конца понимаю, где проходят мои границы. Меня одновременно возбуждает и пугает то, каким он становится. Но я молчу. Потому что хочу знать его целиком. Мне нужно увидеть всего Майкла — даже того, от кого он сам отворачивается.

Он стягивает с меня майку и на несколько секунд замирает. Его взгляд тяжёлый, пристальный — в нём сталкиваются злость и возбуждение, не находя выхода, сплетаясь в опасный узел.

Он сокращает расстояние резко, почти грубо, сжимает моё бедро и разворачивает. В следующее мгновение я уже лежу на животе на мягком матрасе. Его руки обхватывают мои лодыжки и тянут меня к себе, заставляя ноги свисать с края кровати, а тело — подчиниться его движению.

От неожиданности у меня вырывается короткий стон. Майкл молчит. Ни слова.

Я не вижу его лица, но чувствую, как его ладони скользят по пояснице — медленно, уверенно. Он находит край ткани и стягивает её вниз, освобождая меня от последней преграды.

Я замираю, когда ощущаю его дыхание, его прикосновение — сначала почти невесомое, затем более уверенное, сосредоточенное. Всё внутри меня сжимается от этого контраста: грубость движений и предельная точность того, что он делает.

— О господи… — вскрикиваю я, когда ощущаю его язык на своём клиторе.

Он не задерживается там надолго — лишь обозначает прикосновение, дразнит, а затем медленно прокладывает дорожку, к моему входу. Делает несколько кругов по контуру — выверенно, мучительно — и затем входит в меня. Его язык проникает глубже, заставляя меня всхлипывать, теряться в стонах, цепляться пальцами за простыни.

— Майкл… — имя срывается с губ само, как просьба, как капитуляция.

Я чувствую, как его язык выходит из меня. Короткое, почти пустое мгновение — и затем резкий толчок, который заполняет меня полностью. Мой вскрик разносится по комнате, слишком громкий, слишком честный. Майкл замирает.

— Прости, — хрипло шепчет он. — Мне сложно сдерживаться.

— Не извиняйся… — шепчу я, уткнувшись лбом в мягкую ткань постели, не видя его глаз. — И не сдерживайся.

Больше он ничего не говорит.

Его толчки становятся резкими, глубокими, заполняющими меня до предела. Мои стоны — вперемешку со вскриками — разрезают тишину комнаты. Он движется жёстко, так, как никогда раньше. Я чувствую это всем телом — его злость, напряжение, нерастраченную ярость, которая прорывается через каждое движение.

Резкий шлепок по моей ягодице заставляет меня выгнуться и вскрикнуть — не от боли, а от вспышки острого, почти болезненного возбуждения.

— Ещё… — шепчу я, не узнавая собственный голос.

Майкл в это же мгновение замирает. Я не вижу выражения его лица, но стоит мне попытаться приподняться, как он с силой хватает меня за талию, болезненно сжимая бока, пока большие пальцы упираются в поясницу, и я чувствую, как он надавливает, направляя меня навстречу своему телу, создавая ещё более резкий толчок — один за другим.

Одна его рука соскальзывает с талии, наверняка оставляя после себя покрасневший след, и оглушающий шлепок обжигает ягодицу. За ним второй. Третий.

Я вскрикиваю, ощущая, как теряю контроль — разум рассыпается на осколки, тело выходит из-под власти мыслей, и я вот-вот сойду с ума. Но до разрядки я не успеваю.

Ещё несколько движений, таких же уверенных, тяжёлых толчков — и я чувствую, как Майкл на короткое мгновение замирает, а затем выходит из меня. Со сдавленным стоном он кончает мне на поясницу. Я ощущаю, как тёплая жидкость растекается по коже спины и ягодиц.

Обмякаю на кровати, тело вдруг становится тяжёлым и непослушным, словно из него выпустили воздух. Дыхание сбивается — глубокие, неровные вдохи, будто я только что выбралась из воды и всё ещё не понимаю, где нахожусь. Я не поднимаю головы. Не потому, что не могу, а потому, что мне нужно несколько мгновений — просто побыть внутри этого ощущения, разобраться, что со мной происходит.

Я не понимаю, что чувствую. Мысли не складываются в слова. Внутри медленно нарастает странная пустота — не резкая, не болезненная, а вязкая, тянущая. Она поднимается от живота, расползается выше, заполняет грудь, подбирается к горлу, лишая воздуха.

Я тихо убеждаю себя, что всё в порядке. Что это ничего не значит. Что я справлюсь. Но ощущение не уходит — наоборот, становится плотнее, липче, царапает изнутри лёгкие, заставляя дышать осторожно, будто любое лишнее движение может всё разрушить.

— Нам нужно в душ, — произносит Майкл отстранённым, почти чужим голосом.

Он поднимает меня на руки. Делает это уверенно, но без привычной мягкости, и несёт в ванную. Ставит босыми ступнями на холодную плитку — и сразу отступает, будто между нами вдруг возникает невидимая граница.

Холод мгновенно поднимается по коже, отрезвляющий, резкий, остужает жар на щеках. Вместе с ним появляется слабый, почти неловкий стыд — не за тело, не за близость, а за тишину, повисшую между нами.

И тогда я замечаю: Майкл не смотрит на меня. Совсем. Его взгляд скользит мимо, цепляется за стены, за смеситель, за собственные руки — куда угодно, только не в мои глаза. Это не случайность. Он избегает меня намеренно.

Он долго настраивает воду. Слишком долго. Проверяет температуру снова и снова, будто не доверяет себе. Его пальцы слегка дрожат, движения почти механические. Он тянет время — я это чувствую.

И только потом, всё так же не поднимая взгляда, он осторожно берёт меня за локоть и подводит под струи воды.

Я молча наблюдаю, как он выдавливает гель, наносит его на мою кожу, чёткими, размеренными движениями взбивает пену и распределяет её по телу. Его руки действуют слишком аккуратно, слишком ровно, будто он боится лишнего прикосновения. Вода постепенно согревает меня, но внутри всё наоборот: ощущения скручиваются, как ураган, поднимаются из живота к груди, и от этого я невольно вздрагиваю.

Майкл замирает.

Он стоит без движения, не поднимая головы, а вода тем временем стекает по моему телу, смывая пену и то липкое, тревожное ощущение от того, что сейчас происходит между нами.

Не выдержав, я сама открываю рот — слова срываются почти шёпотом:

— Майкл, посмотри на меня.

Между нами снова повисает тишина. Такая густая, что кажется, её можно потрогать. Я вижу, как его голова несколько раз дёргается — почти незаметно. Как если бы внутри поднималось отвращение, и оно проходит сквозь него судорогой, против воли.

И всё же он поднимает взгляд.

Я готовлюсь увидеть злость, холод, неприязнь — что угодно, даже пустоту. Я не знаю почему, но именно этого жду.

Вместо этого — вина.

Глубокая, обнажённая, такая ясная, что на неё больно смотреть. Его глаза светятся ею изнутри, и вокруг них собираются мелкие, усталые морщины.

— Прости, — он мотает головой и прикрывает глаза, словно сам взгляд на меня причинял боль, будто невидимые пики были направлены прямо в хрупкий кристаллик глаза.

— За что? За злость? Она была… оправданной.

— Нет, — устало отвечает он. — Она была какой угодно, но точно не оправданной.

— Я знаю. Но это не имеет значения — по крайней мере для меня. Я просто не хочу, чтобы между нами происходило… это.

Я так и не договариваю. Слова застревают, я тяжело и слишком громко сглатываю. В этот момент Майкл проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть с него выражение, от которого губы опускаются вниз — ломкой, усталой линией.

— Ты даже слов не можешь подобрать, — говорит он разочарованно. — Я идиот. Я снова всё испортил.

Он резко взмахивает рукой и ударяет ладонью о плитку. Звук хлёсткий, глухой; брызги воды разлетаются и оседают на стенах, отзываясь эхом в тесном пространстве ванной.

— Это не так, — говорю я и тянусь к нему.

Моя ладонь ложится на его щёку, я пытаюсь повернуть его лицо к себе, заставить посмотреть на меня. От прикосновения он дёргается — как от пощечины.

— Чего ты так боишься? — спрашиваю тихо, когда наши взгляды наконец встречаются. Я вижу эту тьму — не агрессивную, а разрушающую, ту, что отнимает у меня человека, которого я люблю.

— Навредить тебе, — хрипло отвечает он. — И каждый раз делаю всё наоборот. Ты всегда будешь страдать рядом со мной.

— Майкл, ты обещал мне. Мы обещали друг другу, — говорю твёрже. — Если ты хочешь знать правду… ты меня не напугал.

— Не ври, — он качает головой. — Я вижу твоё разочарование.

— Да, чёрт возьми, я разочарована, — выдыхаю. — В себе. В том, что не знаю, как тебе помочь. Я испугалась — да. Я боялась, что не справлюсь с той частью тебя, которую ещё не знаю. Но знаешь что?

Я делаю паузу, чтобы он услышал.

— Тьмы в тебе не больше, чем во мне. Просто тебе никто никогда не говорил, что ты достоин любви — даже в своих худших проявлениях. Если никто не делал этого раньше, я сделаю. Слышишь? Я буду.

Он резко перебивает:

— Никогда, — его ладони обхватывают моё лицо. — Я никогда бы не посмел причинить тебе боль.

— Не только моральную, — тихо добавляю я, почти с неловкостью. — Физическую тоже.

Он замирает.

— Тебе было больно?

В его голосе столько страха, что я понимаю: если сейчас не отвечу — он сломается.

— Нет, — честно говорю я. — Мне было хорошо. Но я боялась, что ты можешь перейти черту.

Он выдыхает.

— Это я могу пообещать тебе точно, — говорит он медленно. — Даже в самых худших версиях себя я на это не способен. Прости, что заставил тебя сомневаться.

— Я хочу быть рядом, когда тебе плохо, — говорю я мягче. — В следующий раз… а он будет, — я буду готова. Но и ты должен сделать шаг мне навстречу. Не закрываться.

— Мне было стыдно, — признаётся он. — Я не должен был так поступать.

Я киваю.

— Мы всё ещё можем это исправить.

И на моих губах появляется слабая, но игривая улыбка.

Притягивая меня к себе, Майкл накрывает мои губы своими — так, как делает всегда, без остатка, будто не существует ничего, кроме этого прикосновения. Мы разрываем поцелуй лишь тогда, когда воздух покидает лёгкие, и на мгновение он всматривается в мои глаза — так внимательно, словно всё ещё не до конца верит, что я здесь, перед ним.

Потом его губы находят мою грудь. Он осыпает влажную кожу поцелуями — медленными, чувственными, будто возвращает меня в тело, в дыхание, в себя. Опускаясь на колени, он целует там, где я нуждаюсь в нём сильнее всего.

Моя спина упирается в прохладную, влажную плитку. Он закидывает мою ногу себе на плечо, и его язык снова находит меня — точно, уверенно, будто он читает моё тело быстрее, чем я успеваю уловить собственную реакцию.

Этот мужчина даже в самые тёмные моменты остаётся тем, кого я люблю — порой даже сильнее, чем себя. Ему не нужно говорить, как сильно он любит — каждое его движение, каждое прикосновение говорит за него.

Оргазм накрывает меня мощной волной, наконец находя выход.

Я сползаю вниз и оказываюсь на полу душевой — в его объятиях. Целую его, провожу ладонью по влажному лицу. Струи воды стекают по нашим телам, согревая, смывая всё лишнее.

— Я так сильно люблю тебя, — шепчет Майкл, глядя мне в глаза. — Никому не позволю навредить тебе или Джорджи.

— Я знаю, родной. Всё знаю, — отвечаю я, не отрывая взгляда.

— Почему ты мне не сказала, что он приходил? — тихо спрашивает Майкл. — Я должен был знать.

— Я не успела, — устало отвечаю я.

Он ничего не говорит. Только шум воды заполняет паузу, делая её почти осязаемой.

— Адель, — его голос едва пробивается сквозь плеск, — больше никаких секретов.

— Никаких.

Глава 33

Джорджи, едва мы переступаем порог квартиры Кейт, срывается с места и бросается в объятия Майкла, восторженно вопя, временами срываясь почти на визг.

— Майкл, Майкл, Майкл! — скачет он вокруг нас, не в силах сдержать радость.

— Привет, — я присаживаюсь на корточки, притягиваю сына к себе и зацеловываю его лицо. Он довольно смеётся, извивается, но не пытается вырваться.

Джорджи вне себя от счастья: что-то бормоча под нос, тянет Майкла за руку, увлекая за собой. Тот даже не пытается сопротивляться — только улыбается во весь рот и послушно шагая следом, пока сквозь сумбурные обрывки историй, которые Джорджи будто пытается рассказать одновременно, не раздаётся сдержанное:

— Майкл.

Кейт кивает. И если меня не обманывает собственное чутьё, в этом коротком приветствии есть внутренняя неприязнь — тщательно спрятанная, настолько, что я не сразу различаю её в, казалось бы, до миллиметра знакомом лице подруги.

Он отвечает таким же коротким кивком, делая вид, что не замечает холодности, и тут же переводит взгляд обратно на Джорджи.

Я прищуриваюсь и внимательно смотрю на Кейт, когда сын окончательно утаскивает Майкла в свою комнату. В этом коротком обмене взглядами сказано куда больше, чем способны уловить мои уши.

— Что это было? — спрашиваю я.

Кейт не отводит взгляда.

— Я правда рада за тебя. Но это не значит, что я простила то, как он поступил. С тобой. И со мной, — добавляет она будто нехотя, с затаённой тревогой переводя взгляд то на меня, то на дверь, за которой исчез Майкл.

Я медленно киваю, принимая её слова без спора. Но внутри почти сразу рождается разъедающее чувство — резкое, нетерпеливое, и оно говорит за меня.

— И что тебя злит больше? — вопрос вырывается почти иронично, хотя я не собиралась придавать ему этот оттенок. Наверное.

Кейт едва заметно дёргается — как от плевка, — но тут же делает вид, что это случайно. Она машинально вытирает руки о полотенце, которое всё это время крутила в пальцах, словно верёвку, затем резко бросает его на стол и пристально всматривается в меня, давая понять: объяснения не нужны. Она и так читает каждую мою мысль.

— Я знаю, что была плохой подругой, — голос Кейт звучит заметно тише. — Я даже толком не попросила у тебя п-прощения за то, как себя вела. Мне не стоило перекладывать на тебя в-вину за то, что Майкл хотел меня уволить. Его решения — это т-только его ответственность, — к концу фразы она всё больше сбивается, слова цепляются друг за друга.

Я молча опускаюсь на стул, давая ей договорить. Её заикание сейчас — не слабость и не неловкость, а прямое доказательство того, как ей тяжело это произносить.

— Ты кто угодно, но точно не плохая подруга, — спокойно и так искренне, как только могу, отвечаю я. — Я уже говорила тебе: ты для меня как сестра. И твоя реакция — когда у тебя пытались отнять то, ради чего ты столько работала, — была нормальной. Это не делает тебя виноватой. И уж точно не перечёркивает всё, что ты сделала для меня.

— Адель, хватит, — слегка повышая голос, перебивает меня Кейт.

— Что? — я удивлённо смотрю на подругу.

— Х-хватит всё рационализировать. Перестань оправдывать дрянные поступки людей, даже если ты их любишь.

— Я тоже делала много такого, за что меня можно осудить, — я пожимаю плечами, давая понять, что говорю это искренне.

— Д-даже если ты считаешь себя п-плохим человеком, — она снова начинает заикаться, — это н-не оправдание. Н-ни для меня. Н-ни для Майкла.

— Ты сейчас решила переобуться и сказать, что не счастлива за меня? — спрашиваю я. — Что я зря к нему вернулась?

— Нет. Я этого н-не говорила, — отвечает она почти сразу. — Я рада видеть тебя такой… сияющей. Но пообещай мне: если он сделает что-то, о-обидит тебя, выберет не тебя — неважно что, — ты не станешь его оправдывать.

Я на мгновение замолкаю, и мысли уносят меня к тому, что случилось сегодня утром.

Но ведь это другое? Правда ведь?

— Я постараюсь, — отвечаю я после короткой паузы.

— Я п-правда очень рада за тебя, ты выглядишь жутко счастливой, — подходя ближе, Кейт притягивает меня к себе.

— Я такая и есть, — киваю я и крепко обнимаю подругу в ответ.

— Ну хорошо… — когда Кейт отстраняется, она выдыхает, словно с плеч сваливается груз, и расплывается в довольной улыбке. — Я почти закончила. Пообедаете с нами? — она кивает в сторону духовки, откуда тянет пряным запахом специй.

— Спасибо, но мы поедем. Я приехала забрать Джорджи.

Кейт моментально меняется в лице, обиженно поджимая губы.

— Уже? Я д-думала, вы хотя бы выходные оставите только для себя.

— Я всё время думаю о Джорджи. Мне нужно, чтобы он был рядом. Особенно после всего.

Кейт на мгновение опускает взгляд в пол, словно собираясь с мыслями, а затем вновь надевает на лицо аккуратную, сдержанную улыбку.

— Он хотел сходить в бассейн на тренировку.

— Да, отлично, — киваю я, решая перевести тему. — Ты не знаешь, где Ана? Мы не общались уже несколько дней, и в последний раз наш разговор закончился…

— Да, я знаю, она г-говорила… — Кейт осекается. — Ана в командировке. Вернётся через пару дней — и вы сможете нормально все обсудить.

Подъезжая к квартире Аны, которая ещё день назад была моим домом.

Как вы непостоянны, мисс Эванс,

— мысленно подшучиваю над собой, а затем почти незаметно для себя погружаюсь в воспоминания о нашем с ней последнем разговоре. Он всплывает сам — без усилия, как неприятное эхо.

Я больше не злюсь на неё за привычку совать свой маленький курносый нос в мои дела, но меня по-прежнему жутко огорчает другое: моя сестра боится быть со мной честной. И это ощущается куда болезненнее, чем любая навязчивость. Потому что если человек боится тебе открыться, чаще всего это значит одно — он не уверен, что ты примешь его без осуждения. Даже если, по правде говоря, осуждать там вовсе нечего.

Поднимаясь по лестнице, я снова замечаю, как Майкл то и дело бросает на меня короткие, тревожные взгляды. Но Джорджи, словно липкая колючка, прицепился к нему и не даёт отвлечься ни на секунду — увлечённо что-то рассказывает, а если Майкл всё же пытается перевести внимание, тут же недовольно тянет его за руку. Я даже не догадывалась, насколько они скучали друг по другу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Майкл выглядит почти по-детски довольным — всё время улыбается, кивает, давая понять, что его внимание полностью принадлежит Джорджи.

Когда мы подходим к двери, мой взгляд сразу цепляется за постороннюю деталь. Небольшая чёрная коробка стоит прямо у порога, на придверном коврике, примяв его длинный ворс. Я замираю на мгновение, ещё до того, как успеваю осмыслить происходящее. Тревога мгновенно скользит по спине, включая все чувства сразу — особенно интуицию, которая заставляет меня инстинктивно закрыть Джорджи собой.

Майкл в два шага оказывается рядом и смотрит через моё плечо.

— Что такое? — спокойно спрашивает он. Его голос звучит слишком близко, у самого уха, и я невольно вздрагиваю.

— Я не знаю, — плечи сами поднимаются, выдавая растерянность. — Джорджи, постой рядом с Майклом.

Кажется, в этот момент Майкл уже смотрит не на коробку, а на меня — удивлённо, настороженно, пытаясь понять мою реакцию.

— Адель, что происходит?

— Мне уже приходила посылка. Несколько недель назад, — когда я произношу эти слова, будто со стороны слышу, как подрагивает мой голос на каждом слоге. — Там было детское фото. Моя семья. И угроза. Это… выглядит до жути похоже.

— Что? От кого? — с каждым вопросом голос Майкла становится жёстче. Он резко меняется в лице, взгляд беспорядочно скользит по моему, словно пытаясь ухватиться за что-то конкретное. — Адель, чёрт возьми, почему ты ничего не сказала?

Я поворачиваюсь к нему и встречаюсь со взглядом — тревожным, напряжённым, с тонким, едва сдерживаемым налётом злости.

— Не зашёл об этом разговор, — отвечаю я куда спокойнее, чем чувствую себя на самом деле.

Майкл разочарованно качает головой.

— «Мне присылают угрозы», — это укладывается в одно сообщение. Две секунды, — раздражённо говорит он, поднимая руку и показательно выставляя два пальца, будто ему важно, чтобы я не только услышала, но и увидела это.

— Ты прав, — только и отвечаю я.

Майкл смотрит на меня и, словно не найдя больше сил для злости, слабо выдыхает.

— Держи Джорджи, я сама посмотрю, — он передаёт мне руку сына и поднимается по последним ступенькам, подходя ближе к коробке. Теперь она кажется не такой пугающей — маленькая чёрная коробочка, аккуратная, почти изящная. В другой ситуации я бы даже назвала её красивой упаковкой.

Майкл поддевает её носком кроссовка. Коробка падает на бок, крышка съезжает, и содержимое вываливается на коврик.

— Похоже, это тебе что-то оставила Ана, — говорит он спокойно, почти буднично, присаживаясь и подбирая выпавшие предметы. — Не похоже на угрозу. Кулон и открытка.

Я словно выхожу из ступора и только теперь понимаю, как сильно сжимала ладошку сына. Он молча наблюдает за нами, не задавая ни одного вопроса.

— Чёрт… я уже подумала, что там…

— Кровь девственницы? — невозмутимо бросает Майкл.

— Нет, — улыбаюсь я. — Но удивительно, что тебе вообще это пришло в голову.

Он всё-таки не сдерживается — уголки губ медленно тянутся вверх, складываясь в кривую улыбку.

— Дай посмотрю, что Ана заказала. Странно, что она не оставила подарок внутри.

Майкл молча протягивает мне тонкую серебряную подвеску на цепочке и небольшую открытку. Кулон выскальзывает из моих пальцев и повисает на цепочке, слегка царапая ладонь. В это мгновение на моём лице застывает ужас.

Я узнаю его.

— Адель? — лицо Майкла мгновенно меняется. Он инстинктивно дёргается, перехватывает кулон, вертит его в руках, но по выражению лица ясно: он ничего не понимает. — Что не так?

— Я уже видела его… раньше.

Я тянусь к открытке и сразу же разворачиваю её. Надпись, которую Майкл не заметил, будто впечатывается мне в зрение:

«Ты уже заплатила один раз. Второй будет дороже.»

Перед глазами темнеет.

Майкл моментально выхватывает открытку, быстро пробегает взглядом по строкам — и замирает. Лицо бледнеет.

— Адель… — его голос срывается. — Что это за кулон?

— Это кулон моей мамы, — отвечаю я едва слышно.

Он хмурится.

— У кого он остался после её смерти?

— Ни у кого, — шепчу я, едва разлепляя пересохшие губы.

Он вновь смотрит растерянно на меня, не понимая.

— Как это возможно?

Я сглатываю. По коже пробегает холод.

— Потому что… — голос подводит. — Потому что её похоронили в нём.

Майкл открывает рот — и тут же закрывает его.

Я вспоминаю одну скрытую особенность кулона. С виду он выглядит как вытянутый прямоугольник, простой и почти неприметный. Но стоит нажать на застёжку, соединяющую медальон с цепочкой, — и он раскрывается, так же резко и знакомо, как в моей памяти, разделяясь на три части.

В этом кулоне мама носила три фотографии. Слева — Натали. В центре — я. Справа — Ана. Она часто раскрывала его, задерживала взгляд, долго смотрела на нас — маленьких, ещё не знающих, что такое потери и боль. Говорила, что это было лучшее время в её жизни.

Но сейчас внутри — другие фотографии.

Слева — я. В центре — Джорджи. Справа — Майкл. Эти изображения не просто вложены — они изуродованы. В каждом выколоты глаза. В каждом — пробита дыра в груди.

Я роняю кулон. Он с глухим стуком падает на пол, и звук разносится эхом по пустому коридору, будто удар колокола.

Как в замедленной съёмке Майкл поднимает цепочку с подвеской — осторожно, будто она может обжечь. Он замирает — ровно так же, как за секунды до этого застыла я. Лицо становится неподвижным, взгляд стекленеет. Слова не требуются: ощущение одно на двоих. Страх сжимает грудь, и на несколько секунд дыхание просто исчезает.

Джорджи смотрит на нас с недоумением — на двух взрослых, внезапно превратившихся в неподвижные фигуры. Он тянет меня за руку, настойчиво, с детской тревогой, и только тогда я начинаю приходить в себя.

— Мамочка? — доносится до меня сквозь плотный шум в ушах.

— Да, Джорджи. Прости.

Я подхватываю его на руки и прижимаю к себе сильнее, чем обычно. Пальцы дрожат, когда я быстро проворачиваю ключ в замке. Дверь распахивается — я толкаю её ногой и почти вваливаюсь внутрь, инстинктивно стремясь укрыться в квартире, хотя прекрасно понимаю: это всего лишь иллюзия безопасности.

Я прошу Джорджи собрать вещи для тренировки по плаванию, а сама захожу в комнату и несколько секунд бессмысленно стою у окна, глядя непонятно куда. Зрение расфокусировано, мысли расползаются, и только спустя мгновение я ловлю себя на странном ощущении: меня больше не трясёт.

Я напугана — это ясно. Я намеренно отталкиваю воспоминание о том дне, когда собственными руками застёгивала этот кулон на маминой шее перед похоронами. Но истерики нет. Нет ни слёз, ни паники — ничего из того, что в такой ситуации казалось бы естественным.

Фокус возвращается лишь тогда, когда я слышу тихий скрип двери. Она приоткрывается, и Майкл заходит внутрь.

— Ты как? — спрашивает он, пробегаясь по мне взглядом, будто ищет привычные признаки страха — и не находя их, слегка хмурится. — Ты справляешься лучше, чем я, — добавляет уже тише, растерянно потирая подбородок.

— Меня саму это удивляет, — честно отвечаю я. — Но, наверное, дело в том, что я давно этого ждала. Все эти пять лет, пока скрывалась, я жила с ощущением, что Натали меня найдёт. И вот это произошло. Как подтверждение страхов. Я так долго к этому готовилась, что теперь… чувство будто притупилось.

Майкл внимательно смотрит на меня, сопоставляя мои слова с тем, что видит в лице.

— Ты считаешь, что это Натали?

Я слабо киваю.

— Она под стражей. Ждёт суда.

— Никому больше это не нужно.

— Ей зачем? — он не спорит, скорее ищет логику.

— Я не знаю, — качаю головой. — Именно поэтому я хочу поговорить с ней. Но её поступки не всегда продиктованы здравым смыслом. Пять лет назад, если бы она просто поговорила со мной, я бы отдала ей управление. Я даже не представляла, насколько отчаянно она хочет заполучить компанию и на что способна ради неё.

— Думаю, это лишь одна из причин, — спокойно говорит Майкл. — И ты это знаешь. Просто не хочешь себе признаться.

Я раздражённо киваю.

— Не нужно намекать, что моя… — слово застревает в горле. Я сглатываю. — Что всё это — просто необъяснимая ненависть ко мне, — резко бросаю я.

— Хорошо, — он тут же отступает. — Покажи, что тебе прислали в прошлый раз.

Я молча подхожу к столу, выдвигаю нижний ящик и достаю фотографию — ту самую, о которой почти удалось забыть. Будто вытеснить её из памяти было достаточно, чтобы она перестала существовать.

Майкл берёт снимок. Долго рассматривает лица. Потом снова и снова перечитывает надпись на обороте. Его молчание тяжелеет, заполняет пространство.

— Я хочу, чтобы мы сегодня же вернулись ко мне, — наконец говорит он. — Здесь я поставлю человека, который будет следить за домом Аны. И установим камеру на входную дверь. Маленькую, скрытую. Если этот человек появится снова — мы будем знать, кто он.

Я, не раздумывая, лишь слабо киваю.

— Почему ты не рассказала мне о первой угрозе? — устало спрашивает Майкл. Он уже тянется к карману, но на мгновение задерживает взгляд на мне, молчаливо спрашивая разрешения, прежде чем спрятать фотографию.

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Это было несколько недель назад. После этого — ничего. Фотографии подбросили сразу после ареста Натали, и тогда я решила, что это её очередная нелепая попытка запугать меня. Возможно, это звучит глупо. Я не детектив. Из меня вообще так себе аналитик.

— Возможно, и нет, — спокойно говорит Майкл.

— Тогда я думаю, разговор с ней мог бы пролить свет на всё.

Майкл снова меня игнорирует — стоит мне заговорить о встрече с Натали.

— Долго ты ещё будешь делать вид, что не слышишь меня?

— Я всё слышу, — сухо отрезает он. — И это ничего не меняет. — он не повышает голос, но в нём появляется жёсткость. — Я всё равно не подпущу тебя к ней.

Он демонстративно хлопает ладонью по карману, где лежат фотография и кулон — это видно по тому, как топорщится ткань.

— А вот это всё… — продолжает он. — Если бы ты сказала раньше, возможно, мы уже знали бы, чьих это рук дело.

— Очень удобно, Майкл, — я сжимаю губы в тонкую линию, чувствуя, как поднимается злость. — Всё, что не сказала я, — критично важно. Всё, что не сказал ты, — не имеет значения. Потому что ты уже решил за меня. Решил, что мне нужно и можно, а что — нет.

Я делаю шаг ближе, не отводя взгляда.

— И ведь у нас уже были ситуации, когда твои решения за меня приводили к общей боли. Не так ли?

На последних словах у меня сжимается челюсть. Я смотрю на него пристально, стараясь не растерять напор.

Майкл почти сразу меняется в лице. Смотрит исподлобья — задумчиво, словно прокручивает мои слова в голове, пытаясь найти выход между нашими противоречивыми взглядами.

— Знаешь… — говорю я, отводя глаза, — мне порой кажется, мы просто не сможем. Мы правда не способны полностью довериться друг другу. Всегда будут условия. Всегда найдутся причины.

Я бросаю ему эти слова — как признание, к которому шла слишком долго. И только произнеся их, понимаю, что это правда.

Я не умею доверять. Не умею опираться на человека, не оглядываясь. Во мне всегда остаётся готовность к предательству — как к чему-то неизбежному.

Разворачиваюсь и устало опираюсь ладонями о рабочий стол. Взгляд скользит по оконной раме, затем уходит куда-то за стекло — в никуда. Мысли перелистываются внутри, как хаотичная картотека, в поисках хоть какого-то выхода.

— Это не так, — Майкл оказывается за моей спиной почти сразу.

Его голос звучит слишком близко. Настолько, что даже разочарование не способно остановить мурашки, пробегающие по спине, когда его дыхание касается моего уха. Он обнимает меня за талию — медленно, мягко, без давления. Я чувствую, как его руки замыкаются, будто очерчивая для меня границу от всего остального мира.

Кончик его носа скользит по моей шее. Он глубоко вдыхает — и этого оказывается достаточно, чтобы я без сопротивления откинулась назад, упираясь в него всем телом, позволяя держать себя полностью. Стук его сердца отдаётся мне в спину, и этот ритм, как и всегда, понемногу успокаивает.

— Не говори, что мы чего-то не можем, — продолжает он. — Я даже думать не хочу о том, что нашей любви может быть недостаточно, чтобы научиться сосуществовать.

Он на мгновение замолкает, подбирая слова.

— Мы сможем. И мы научимся. Я обещаю, что буду стараться. И да, ты права… — его голос становится тише. Губы касаются верхнего края моего уха, оставляя короткий, почти невесомый поцелуй. — Я не имею права думать за тебя и решать за тебя. Ты слишком сильная. Слишком самостоятельная для этого.

Я чувствую, как он чуть крепче сжимает меня — в голосе появляется почти улыбка:

— Да, ты сводишь меня с ума дерзкой своевольностью. Но это не значит, что ты неправа в своей злости на моё высокомерие…

— Я не считаю, что… — начинаю я.

Он мягко качает головой, прося не перебивать.

— Ты несла ответственность за себя и за Джорджи, оставаясь совсем одна. И это моя глупость — недооценивать тебя. И твою силу.

Майкл наклоняется, проводит носом по моей щеке, играючи касаясь кончиком моей кожи — по ней пробегает слабый разряд. Его взгляд внимательно скользит по моему лицу, и я не удерживаюсь — уголки губ предательски ползут вверх.

— Скажи, что я всё ещё достоин твоей любви? — с лёгкой улыбкой спрашивает он.

— Что за глупый вопрос, — фыркаю я. — Тебе её не нужно заслуживать. Она у тебя была с того самого момента, когда ты сказал, что мы откажемся от проекта Теодора, если я этого захочу.

— Правда? — Майкл хмурится. — Почему именно тогда?

— Не знаю. Я почувствовала свою значимость. С тобой я вдруг ощутила собственный вес. Не как было с родителями — где нужно было соответствовать ярлыкам, которые на меня навесили. Мне понравилось быть важной просто потому, что я — это я. Понравилось верить, что я достойна.

Я делаю паузу, чуть пожимаю плечами и добавляю честнее, чем планировала:

— И дело не только в моих чувствах. Когда мужчина отдаёт тебе право решать, понимая последствия и возможные потери, — это чертовски сексуально. Настолько, что твоя мужественность для меня перестала быть вопросом. Хотя раньше я думала, что её сильно переоценивают и наделяют не тем смыслом.

Я обвиваю его руки вокруг своей талии, переплетая пальцы.

— Мы ведь со всем справимся? — я поднимаю на него взгляд.

— Конечно. Я обещаю, — он кладёт подбородок мне на плечо. — Охрана будет следить за садиком Джорджи и нашим домом. Я поговорю с Натали и…

— Я поговорю, — твёрдо перебиваю я.

Он на мгновение замолкает, затем устало и шумно выдыхает.

— Ты поговоришь с Натали. Но я буду рядом. Мы разберёмся, кто бы это ни был. И я сделаю всё, чтобы защитить тебя и Джорджи.

Я лишь киваю, давая понять, что верю ему.

— А сейчас нам стоит пойти и поплавать вместе с Джорджи, — добавляет он. — Хотя бы на вечер забыть обо всём этом.

— Кстати о плавании… — я слегка прикусываю губу. — Думаю, я должна кое-что тебе рассказать.

Он тут же настораживается.

— У нас и здесь не всё гладко?

Я слегка посмеиваюсь — коротко, почти неловко.

— К сожалению. В последний раз, когда я пыталась составить Джорджи компанию, у меня в воде случилась паническая атака. Мне казалось, что я снова тону. Что не могу вдохнуть, — с каждым словом голос становится тише, а улыбка медленно сходит с губ.

— Детка… — Майкл притягивает меня к себе крепче, и мы несколько секунд раскачиваемся вместе, почти незаметно. — Мне так жаль.

— Я знаю, — отвечаю я глухо.

— Мы решим это. Обещаю, — тихо говорит он. — Возьми купальники. Просто доверься мне.

Он делает паузу, будто давая мне шанс возразить, но, не дождавшись, спешно и сбивчиво произносит:

— Мне нужно сделать один звонок.

Затем целует меня в шею — коротко, тепло — и выходит из комнаты, оставляя меня одну.

Заходя в комплекс, нас, как и во все прошлые разы, встречает яркий, бьющий в глаза голубой цвет холла и огромный ресепшен, из-за которого с широкой улыбкой выглядывает администратор.

— Джорджи, привет! — она узнаёт сына и протягивает ладонь, предлагая дать пять.

— Привет, Моника! — радостно откликается Джорджи и хлопает её по руке.

— Моника? — я удивлённо смотрю на сына.

— Да, нас познакомил Алекс.

— Алекс? — Майкл моментально подключается к разговору.

— Алекс — тренер Джорджи, — отвечает администратор быстрее меня. — Он подойдёт с минуты на минуту, — добавляет она.

Я киваю, и она улыбается — вежливо, с едва заметной заминкой, будто собиралась что-то спросить, но передумала. В этот момент моё внимание отвлекает приветственный оклик Алекса.

— Эй, дружище! — Алекс подходит к Джорджи; их ладони встречаются, и по холлу прокатывается короткий, звонкий хлопок. — Как дела?

Алекс выглядит ровно так, как я его помню. Влажные, слегка подкрученные на концах волосы зачёсаны назад, но несколько прядей всё равно выбиваются и упрямо спадают на глаза. Уголки их собраны тонкими складками — след широко растянутой, профессиональной улыбки. Майка, явно накинутая второпях, сидит криво: сползает по торсу, местами прилипает к ещё влажной после тренировки коже.

— Круто! — Джорджи вытягивает руку с поднятым большим пальцем.

— Отлично, приятель. Иди переодевайся, я скоро подойду. Только немного поболтаю с твоей мамой.

— Хорошо, — кивает Джорджи, быстро обнимает меня и убегает в сторону раздевалки.

Алекс провожает его взглядом, а затем переводит внимание на меня.

— Как ты?

— Всё в порядке, спасибо.

— Давно не приходила. Была занята?

— Да, много работы.

— Понятно… — он делает короткую паузу. — А я уже подумал, что ты меня избегаешь.

Пока Алекс говорит со мной, я замечаю, как его взгляд то и дело скользит мне за спину. Я прекрасно понимаю, на кого он смотрит: на Майкла, стоящего чуть поодаль и говорящего по телефону. В его глазах мелькает слабая растерянность, едва заметная пауза между фразами, но Алекс всё же продолжает разговор, будто сознательно делая вид, что ничего не происходит.

— У тебя очаровательная сестра, — добавляет Алекс, словно между делом.

— Да, она такая, — я криво улыбаюсь.

— Но не такая очаровательная, как ты, — неожиданно говорит он и снова смотрит прямо на меня.

Я не сразу нахожусь, что ответить.

— Может, стоит сходить куда-то кроме кафе в комплексе? — неловко усмехаясь, добавляет Алекс, будто эти слова даются ему с усилием. — Мне кажется, здесь я тебя не впечатлил.

Он резко переводит взгляд мне за спину, и я даже успеваю заметить, как он делает едва заметный шаг назад.

В следующую секунду тёплая ладонь обвивает мою талию и с силой притягивает к себе. Майкл действует демонстративно. Я поворачиваю голову и встречаюсь с напряжённым взглядом голубых глаз.

— Майкл, познакомься, это Алекс, тренер Джорджи, — после затянувшейся паузы произношу я первое, что приходит в голову.

Я перевожу взгляд на Алекса. Он растерянно смотрит то на Майкла, то на его руку, уверенно лежащую у меня на талии.

— Да… здравствуйте, Майкл, — прочищая горло, говорит Алекс и странно выпрямляется, будто по команде. Он вскидывает подбородок, и растерянность в его взгляде сменяется раздражением. Нос дёргается — как от неприятного запаха.

— Здравствуйте, Алекс, — сдержанно кивает Майкл.

— А вы?.. — спрашивает Алекс. Я замечаю, как ещё секунду назад уверенное раздражение в нём сменяется замешательством. Кажется, он даже на мгновение задерживает дыхание.

— А я — муж Адель и отец Джорджи, — резко произносит Майкл.

От этих слов я мгновенно напрягаюсь и вытягиваюсь. Мои глаза расширяются. Я метаю взгляд по холлу, пытаясь за что-нибудь зацепиться, лишь бы выровнять дыхание.

Я замираю — меня останавливает заинтересованное выражение лица администратора. Она выглядывает из-за стойки и с ироничной улыбкой наблюдает за нами, явно наслаждаясь сценой.

Какого нахрен чёрта?

— взрывается внутри.

Мой агрессивный внутренний монолог обрывает Алекс — слова выходят из него неровно, почти блеянием:

— Рад познакомиться… — он громко сглатывает. Рука дёргается, будто тянется к рукопожатию, но тут же замирает и опускается обратно.

— Мг… я тоже очень рад, — в голосе Майкла звучит откровенный сарказм, и у меня внутри всё словно замирает. Эта нелепая мерка мужским достоинством явно вышла из-под контроля и ни к чему хорошему точно не приведёт.

— Ну, тогда я, пожалуй, пойду. Пора начинать тренировку, Джорджи, наверное, уже заждался, — кивает Алекс, слегка тряхнув головой, будто стряхивая с себя оцепенение. Затем он бросает на нас с Майклом вопросительный взгляд, на несколько секунд задумывается и всё же добавляет: — Вы не хотите присоединиться?

— Я не думаю, что… — начинаю я, но не успеваю закончить.

— Мы присоединимся позже, — перебивает меня Майкл. — Хочу перекинуться парой слов с женой.

Он произносит это таким холодным, отстранённым тоном, что по спине пробегает зябкая дрожь.

Алекс кивает — коротко, почти машинально — и, не оглядываясь, уходит быстрым шагом, словно стараясь как можно скорее вырваться из неловкости, заполнившей весь холл.

Я делаю глубокий вдох и резко поворачиваюсь к Майклу.

— Что это было, Майкл? — выдыхаю я. — Муж и отец? Ты вообще в своём уме?

Голос дрожит от ярости, и я даже не пытаюсь это скрыть.

— А если он скажет что-то при Джорджи? Например:

«Мама и папа ждут тебя»

. Ты хоть на секунду подумал? И ради чего всё это — ради уязвлённой гордости?

Я чувствую, как злость разливается по телу горячей волной, поднимаясь к горлу. Дыхание сбивается, становится резким, неровным. Майкл смотрит на меня — и в его взгляде та же ярость, натянутая до предела. Он явно хочет что-то сказать, но сдерживается.

— Ты не имеешь права злиться на меня сейчас, — выпаливаю я. — Ни единой причины. Сейчас злюсь я.

Я замечаю взгляд Моники — слишком внимательный, любопытный — и на середине фразы понижаю голос, выцеживая слова сквозь зубы.

— Ни одной причины? — он резко усмехается, и в этом звуке нет ни капли веселья. — Серьёзно? А он в курсе, что у тебя есть я? Или это у него стандартная программа: кофе для всех мам учеников?

Его взгляд буквально впивается в меня. Он держится из последних сил — будто ещё секунда, и он закричит.

— Ты вообще в своём уме?! Я не могу выпить кофе с тренером Джорджи? С каких пор это преступление?

Я резко вскидываю руки — жест выходит сам собой.

— По какой, чёрт возьми, причине я должна сразу всем объявлять, что у меня есть «муж»?! — пальцы сами складываются в насмешливые кавычки.

Он запускает руку в волосы, привычным жестом пропуская пряди между пальцами. Я замечаю, как напряжение вдруг сползает с его лица — почти незаметно. Он хмыкает и тихо усмехается.

— Тебе смешно? — спрашиваю я, всё ещё не понимая этой внезапной смены.

— Да, — отвечает он честно. — Очень.

— Почему? — и я сама не замечаю, как злость растворяется, стоит его губам дрогнуть в полуулыбке, а в голубой радужке вспыхнуть озорным искрам.

— Потому что ты впервые не убегаешь, — говорит он, пожимая плечами. — Ты злишься, споришь, говоришь всё прямо. И остаёшься.

— И это тебя развеселило?

— Отчасти. — Его улыбка становится еще мягче. — Но больше всего — мысль о том, что мне даже ругаться с тобой нравится.

— Я же сказала, что больше никуда не уйду.

— Услышать — одно, — его взгляд становится серьёзным, почти уязвимым. — А увидеть это своими глазами — совсем другое. Спасибо, что стараешься.

— Для тебя — всегда, — говорю я. — Даже несмотря на все глупости, которые ты умудряешься совершать.

Майкл в несколько шагов сокращает расстояние между нами и притягивает меня к себе, целуя резко, почти жадно. Его язык вторгается в мой рот, занимая пространство, которое и без того принадлежало ему. Руки с силой притягивают меня так близко, что дыхание сбивается. На миг кажется — ещё чуть-чуть, и я задохнусь. Но он отстраняется, оставляя между нами лишь дыхание, прижимается лбом к моему и тяжело выдыхает.

— Прости меня, девочка моя, — хрипло говорит он. — Я веду себя как придурок, когда вижу, что кто-то пытается тебя у меня отобрать.

В его голосе — злость, ещё не до конца ушедшая, и раскаяние, которому тесно в груди.

Я лишь слабо киваю, не находя слов.

Глава 34

Выйдя в зону бассейна, я на мгновение останавливаюсь, наблюдая, как Алекс показывает Джорджи новые упражнения. Сын стоит по пояс в воде, сосредоточенно смотрит на тренера и старательно повторяет каждое движение. Ему правда нравится — это видно по тому, с каким азартом он выпрямляет спину, как старается держать равновесие, как улыбается, когда у него получается.

Я устраиваюсь на шезлонге, ожидая, пока Майкл подойдёт, и почти машинально бросаю взгляд на воду. Мерцающая поверхность ловит свет, отражает потолочные лампы — и в тот же миг у меня перехватывает дыхание.

Зачем я снова здесь? Это же полный абсурд. Зачем я вообще послушала Майкла?

Несмотря на тёплый влажный пар в воздухе, по спине выступает холодный пот. Тело откликается слишком быстро — сжимается, будто готовясь к удару, лишь от одной мысли о том, чтобы снова зайти в воду. Я опускаю взгляд на сланцы, медленно шевелю пальцами ног, цепляясь за это простое движение, как за якорь, стараясь отвлечься от накатывающих мыслей.

Мне хочется верить, что Майкл знает, что делает.

Я поднимаю голову, услышав шаги. Майкл идёт в мою сторону — уверенно, собранно, и от этого почему-то становится чуть спокойнее. На нём только плавки, и я невольно прикусываю губу, замечая, как хорошо он выглядит.

И замечаю это, конечно, не только я.

Несколько женщин у бортика бассейна откровенно провожают его взглядами — вытянутый торс, плавная походка, подтянутые ноги, чёткие линии мышц, которые проступают при каждом движении. Я ловлю себя на неожиданном, почти детском уколе ревности.

И всё же сквозь тревогу проступает простая, упрямая уверенность: если я и решилась быть здесь, то только потому, что рядом будет он.

— Налюбовалась? — с кривой улыбкой спрашивает он, подходя совсем близко и протягивая руку, чтобы помочь мне подняться.

— И не только я, — бросаю я, не удержавшись.

Майкл будто не слышит — или делает вид, что не слышит. Он притягивает меня к себе, обвивает рукой за талию, и это простое движение успокаивает.

— Красивый купальник, — говорит он и слегка приподнимает бровь, скользнув взглядом по линии бедра, где ткань чуть заметно натянулась. — Немного маловат, да?

Я замечаю, как в его глазах вспыхивают озорные огоньки, и в ту же секунду ощущаю, как мягкие подушечки его пальцев легко касаются плотного шва по краю бедра. Это прикосновение короткое, почти случайное — но от него я мгновенно выпрямляюсь и невольно оглядываюсь по сторонам, проверяя, не видел ли кто-то.

Он убирает руку так же быстро, как коснулся, словно ничего не произошло, и задаёт вопрос, на который, кажется, и сам давно знает ответ:

— Готова?

Я лишь отрицательно качаю головой.

— Справишься, — говорит он спокойно, без нажима, будто констатирует факт. — Я рядом. Мы сделаем это вместе.

Он наклоняется и мягко целует меня в висок — коротко, почти незаметно для окружающих. Затем ладонь ложится мне на поясницу, и он осторожно направляет меня вперёд, к детскому бассейну.

— Начнём отсюда, — произносит он, когда мы останавливаемся у бортика.

Внутри меня уже поднимается знакомая волна — горячая, беспокойная, с дрожью в груди и пустотой под рёбрами. Пальцы ног сами сжимаются в шлёпках.

— Ты сильнее, чем тебе кажется, — говорит Майкл, глядя на меня. — Ты просто привыкла думать иначе. Недооценивать себя. Я слишком хорошо знаю, о чём говорю.

Если быть честной, я действительно не верю, что справлюсь. Будь я здесь одна — я бы даже не стала пробовать. Просто развернулась бы и ушла, не оглядываясь, позволив страху снова решить всё за меня.

Но его уверенность — спокойная, упрямая, в чём-то даже раздражающая своей устойчивостью — действует иначе. Он не верит в то, что поступает «правильно». Я вижу лишь его непоколебимую веру — не в метод, не в результат, а в меня. Ту самую уверенность, к которой многие мечтают хотя бы на мгновение приблизиться, прикоснуться, ощутить рядом.

А я в ней — без преувеличений — купаюсь. Барахтаюсь, держась за неё, как за опору. Даже если моё сознание будет пугать меня, подсовывать старые страхи и играть со мной злые шутки, его взгляд всё равно удержит меня на плаву. Такой устойчивый, такой сосредоточенный — он не даёт утонуть.

Я не могу чувствовать себя иначе, когда на меня смотрят именно так.

Я медленно снимаю сланцы и только в этот момент по-настоящему ощущаю, как горит моё тело. Ледяная плитка мгновенно остужает стопы, холод пробирается выше — по щиколоткам, по голеням.

Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, внутренняя сторона рук скользкая от пота.

Я почти перестаю чувствовать тёплую ладонь Майкла на пояснице. Всё внимание притягивает вода — вязкий блеск под светом и медленное, почти ленивое колыхание. В другом конце небольшого бассейна плещутся двое подростков — их смех, резкие движения, всплески создают рябь. Волны бегут по поверхности, ломают отражения, переливаются от тёмного в тени до ослепительно светлого на бликах.

Меня передёргивает. Я отворачиваюсь и упираюсь взглядом в стену, стараясь выровнять дыхание.

— Мы можем уйти в любую секунду, — спокойно говорит Майкл, почти буднично. — Ты должна понимать: ты здесь главная. Не я. И уж точно не вода.

Он делает паузу, давая словам осесть.

— Стоит тебе войти — ты сразу почувствуешь дно под ногами. Вода едва доходит до колена. Это безопасно. Тебе не нужно побеждать страх. Нужно просто почувствовать твердую поверхность под ногами.

— Хорошо, — неожиданно легко соглашаюсь я и, не давая себе времени передумать, делаю резкий шаг вниз.

Ступня касается воды. Я смотрю на переливающуюся плитку на дне, на то, как искажается рисунок под поверхностью, как мои ноги становятся чуть чужими — размытыми, будто не совсем настоящими. Дыхание сбивается, но это не паника. Скорее короткий сбой, мгновение перестройки.

Я оборачиваюсь к Майклу и, к собственному удивлению, улыбаюсь — спокойно, даже немного гордо.

— Ты справилась, — говорит он сразу. — И легче, чем ты ожидала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он делает шаг ближе.

— Теперь глубокий вдох. На четыре счёта. И выдох — тоже на четыре.

Я слушаюсь. Вдыхаю. Считаю. Выдыхаю. Вода остаётся на месте. Пол под ногами никуда не исчезает.

— Вот так. Да, — его грудь поднимается в том же ритме, что и моя. — А теперь добавим задержку. Четыре счёта после вдоха. И четыре — после выдоха.

Я повторяю. Медленно. Послушно. С каждой секундой тело становится чуть тяжелее, устойчивее.

— Теперь, что бы ни происходило, — продолжает он ровно, — ты думаешь только о дыхании. Вся концентрация — на мне. На моём лице. На ритме. Не позволяй воспоминаниям или образам захватывать тебя.

Я слабо киваю, не отрывая от него взгляда.

— Готова продолжить?

Я молча киваю снова — уже увереннее.

К большому бассейну мы подходим под пристальные взгляды проплывающих мимо людей. Не знаю, что привлекает их внимание больше — моё побелевшее лицо или Майкл рядом со мной.

Вода холодная. Она мгновенно обволакивает лодыжки, поднимается выше, к голеням, и по коже рассыпается мелкая дрожь. Я делаю шаг — и ещё один. Майкл заходит глубже, не сводя с меня глаз, и протягивает ладонь, предлагая опору. Но мои руки, словно чужие, намертво вцепились в металлическую лестницу.

Вода уже до колен. Я задерживаюсь на предпоследней ступени, потом решаюсь на последнюю — и делаю шаг на дно, которое почти сразу скрывается под мутной, туманной пеленой. Границы исчезают. Контуры расплываются.

Контроль ускользает — я чувствую это слишком ясно. И Майкл тоже это видит.

— Адель, — говорит он спокойно, но твёрдо. — Вспомни, о чём мы говорили. Смотри на меня.

Он подходит ближе и кладёт ладонь мне на бедро, мягко, уверенно, будто возвращая меня в тело. Его прикосновение заземляет.

— Вдох. Четыре счёта, — он показательно делает глубокий вдох, чтобы я видела. — Задержка — четыре. Выдох — четыре, — он шумно выпускает воздух. — И снова задержка. По кругу. Смотри только на меня.

Я подчиняюсь. Набираю полную грудь воздуха и начинаю считать про себя, словно повторяя мантру:

раз… два… три… четыре…

Мир сужается до его лица и ритма дыхания.

— Вот так, детка, — тихо говорит он. — Ты молодец.

Я снова опускаю взгляд ко дну — и вдруг замечаю, что вижу его гораздо отчётливее. Плитка проступает ясными линиями, цвета больше не расплываются. Я скольжу по ним взглядом, цепляясь за геометрию, за повторяющийся рисунок.

Руки Майкла лежат на моих бёдрах. Он не держит — лишь мягко поглаживает, словно напоминая телу, где оно находится. Я дышу, почти механически: вдох, выдох. Словно под гипнозом.

И именно в этот момент я совершаю ошибку.

Я перевожу взгляд в сторону — на Алекса и Джорджи. Они внимательно наблюдают за нами. И что-то внутри меня ломается. Не страх — хуже. Разочарование в самой себе и острый, почти физический стыд за слабость, которую снова видит сын. Эта боль медленно расползается по груди, тяжелеет под рёбрами, мутит взгляд, будто кто-то приглушает свет.

— Адель. Адель, посмотри на меня. Адель!

Я чувствую, как руки Майкла берут моё лицо, поворачивают к себе, но я уже почти ничего не вижу. Только темноту.

— Я знаю, что сложно, — его голос звучит ровно, упрямо. — Сконцентрируйся на моём голосе. Только на нём. Ты сильная. Слушай меня. Не думай ни о чём другом.

Я теряю счёт времени. Не знаю, сколько раз он повторяет это. Я сбиваюсь, путаюсь, но продолжаю — бездумно, на доверии — следовать его словам.

— Раз. Два. Три. Четыре. Вдох. Выдох.

И вдруг тьма начинает отступать. Медленно, неохотно. Свет рассеивает её, и мир снова собирается в формы. Моё зрение фокусируется — на резких, знакомых чертах его лица. На взгляде, полном спокойной, тёплой уверенности.

— Вот так, — улыбается Майкл.

Когда я окончательно прихожу в себя, понимаю: я стою полностью в воде. Его руки обнимают меня. И того ужаса, который сжимал грудь ещё минуту назад, больше нет.

— Я же говорил, — тихо добавляет он. — Ты справишься.

Руки Майкла крепко прижимают меня. Я чувствую, как бешено колотится моё сердце.

— Скажи что-нибудь, — спокойно просит он.

— Например… что? — тихо отвечаю я, прочищая пересохшее горло.

Он едва заметно усмехается, склоняясь ближе.

— Например, что в прошлый раз твои соски не проступали так откровенно сквозь тонкую ткань купальника. И что это — реакция тела на холод. Ничего больше.

Я опускаю взгляд на купальник.

— Это реакция на тебя, — улыбаюсь я, всё ещё чувствуя, как дрожь прокатывается по телу.

Майкл кончиками пальцев едва касается выпуклого соска — почти невесомо. И из груди вырывается тихий, почти беззвучный стон; внизу живота тяжелеет и медленно сворачивается тугой узел.

— Откуда ты знал, что нужно делать? — спрашиваю я.

Он мгновенно меняется в лице. Взгляд становится сосредоточенным, собранным.

— Алек в детстве чуть не утонул, — говорит он после паузы. — Я видел, как мама помогала ему перебороть страх воды.

От одного этого имени меня передёргивает. Майкл чувствует это и прижимает меня крепче.

— Прости, — шепчет он мне на ухо.

— Ничего, — отвечаю я тихо. — От этого никуда не деться.

Майкл вопросительно смотрит на меня.

— Он часть твоей жизни.

— Прошлой жизни, — жёстко поправляет Майкл.

Я слабо киваю, соглашаясь.

— Думаю, на сегодня хватит, — говорю я после паузы. — Я хочу выйти.

Майкл видит всё, что со мной происходит, — каждую задержку дыхания, каждое движение, которое я стараюсь сделать незаметным. Он ничего не говорит. Просто помогает мне выбраться из воды.

Он подтягивается на руках и легко запрыгивает на бортик. С шезлонга он подхватывает полотенце и сразу же укутывает меня, плотнее, чем нужно. Ткань тёплая, сухая, и от этого простого жеста, я наконец перестаю дрожать.

Потом Майкл отходит к Алексу и Джорджи, говорит им что-то тихо, вполголоса. Я не слышу слов, но вижу, как Джорджи кивает — серьёзно, почти по-взрослому.

— Мы подождём Джорджи снаружи, — спокойно говорит Майкл, когда мы идём в сторону душевых. — Ты большая молодец. Я очень тобой горжусь.

Он наклоняется и целует меня — коротко, бережно.

В душевой я сразу включаю горячую воду и встаю под плотную струю. Пар поднимается, закрывает стены мутной дымкой. Вода согревает, стекает по плечам, по спине, смывая остатки напряжения — медленно, слой за слоем. Я не знаю, сколько времени стою так, прислонившись лбом к кафелю, позволяя телу догнать мысли.

Когда я выхожу в холл, я замечаю Майкла и Джорджи. Они о чём-то разговаривают. Джорджи активно жестикулирует, размахивает руками, путается в словах. Майкл наклонился к нему и слушает с той самой уважительной, сосредоточенной внимательностью, которая не оставляет сомнений: ему действительно важно всё, что рассказывает этот пятилетний мальчик.

— Алекс такой классный! Я просто обожаю его! — выкрикивает Джорджи, сияя от радости.

— Да что ты, — иронично ухмыляется Майкл, переводя взгляд за его спину на меня. Словно ему и не нужно смотреть — он уже давно почувствовал моё присутствие.

Я лишь игриво закатываю глаза.

— Это что ещё было? — улыбается мой ревнивый мужчина.

Я отвечаю ему взглядом, и Майкл тут же притягивает меня к себе и нежно целует, пока Джорджи с любопытством смотрит на нас.

Мы проводим день вместе: гуляем, едим сладкую вату, болтаем обо всём подряд. В какой-то момент я ловлю себя на том, что давно не чувствовала себя настолько спокойно. Ближе к вечеру я осторожно предлагаю Джорджи поехать с нами к Майклу, и моему счастью нет предела, когда он, почти не раздумывая, соглашается.

Как только мы переступаем порог дома, Джорджи замирает. Он растерянно оглядывается по сторонам и, сильнее обычного, прижимается ко мне. Я уже собираюсь опуститься рядом и прижать его к себе, чтобы успокоить, но Майкл неожиданно опережает меня, беря инициативу в свои руки.

— Эй, приятель, — он ровняется с Джорджи, присаживаясь на корточки и заглядывая ему в испуганное личико. Его взгляд спокойный, такой же, каким он смотрит на меня, когда мне страшно, и на губах появляется тёплая, ободряющая улыбка. — Хочешь, я покажу тебе твою комнату? Я столько всего для тебя приготовил — ты просто с ума сойдёшь. А ещё там есть все твои рисунки, которые ты мне дарил, — я повесил их в рамки. Теперь там целая выставка твоих шедевров.

Я ошарашенно смотрю на него. Почему я ничего об этом не знала?

Джорджи неуверенно переминается с ноги на ногу, но затем всё же протягивает Майклу руку — уже почти без стеснения. Майкл тут же подхватывает его на руки, легко, и направляется к лестнице, ведущей на второй этаж — в комнату между его кабинетом и нашей спальней.

Я иду следом.

Когда дверь распахивается, я не сразу вижу лицо сына. Но его протяжённое, восторженное:

— Ваааау! — говорит за него всё.

Я вхожу следом и замираю — поражённая не меньше Джорджи.

Комната выглядит именно так, как я когда-то представляла в самых тихих, осторожных мечтах. Майкл знал. Не догадывался — знал. И воплотил всё до мельчайших деталей.

У стены стоит большая кровать в форме гоночного автомобиля — ярко-красная, с плавными линиями корпуса и фарами-подсветкой, мягко светящимися в полумраке. Над ней на потолке рассыпано звёздное небо: светодиоды мерцают приглушённо, будто настоящая галактика развернулась прямо над головой. В одном углу — просторный игровой ковёр с миниатюрными дорогами и зданиями.

Рядом — тонкие белые полки, на которых выставлены машинки, фигурки супергероев, конструкторы. Всё разложено так тщательно, словно это делали не для ребёнка, а для себя.

Но сильнее всего меня трогает другое.

У стены стоит небольшой бежевый столик — простой, уютный, детский. На нём аккуратно разложены краски, кисти, альбомы, коробки с карандашами и маркерами. А над столом — стена, оформленная как настоящая галерея. В рамках — рисунки Джорджи.

В груди вдруг становится тесно, и я с трудом успеваю сдержать подступающие слёзы.

Я делаю медленный, глубокий вдох и поднимаю взгляд к звёздному потолку — лишь бы не расплакаться при сыне.

Майкл отпускает Джорджи на пол и начинает показывать ему комнату — спокойно, без спешки, позволяя сыну самому открывать каждую деталь. Джорджи быстро увлекается, перемещаясь от кровати к полкам, от ковра к столу, и вскоре уже не нуждается в нашем внимании.

Тогда Майкл подходит ко мне, обнимает за плечи и легко целует в висок.

— Я хотел, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома, — тихо говорит он.

— У тебя получилось, — отвечаю я и, подняв на него взгляд, едва касаюсь его губ своими.

— Эй, приятель, — Майкл поворачивается к Джорджи. — Ты не против, если мы ненадолго оставим тебя одного, чтобы ты спокойно всё осмотрел?

— Да, конечно! — радостно откликается Джорджи, уже не отрываясь от коробки с карандашами.

— Всё, что есть в этой комнате, полностью твоё, — добавляет Майкл. — Можешь делать с этим всё, что захочешь.

Джорджи только кивает, полностью погружённый в изучение своих новых сокровищ.

Мы с Майклом переглядываемся, улыбаемся и тихо выходим, прикрывая за собой дверь.

Уже в коридоре Майкл протягивает мне планшет.

— Здесь камеры, — спокойно поясняет он. — Можешь поставить у себя или в спальне. Просто чтобы всегда знать, что он в порядке.

Я киваю, не сразу находя слова. И в этот самый момент меня накрывает странное, болезненное чувство — будто я всего этого не заслуживаю.

Ни этого дома. Ни этой заботы. Ни этого мужчины.

— Кстати, твою машину доставят сегодня вечером. Ты ведь не захочешь, чтобы мы появились в офисе вместе?

— Вообще-то я не против появиться вместе, — перебиваю я его. — Но водить я бы тоже не отказалась. Я люблю это.

Лицо Майкла мгновенно светлеет. Он явно рад, тому факту, что на этот раз я не собираюсь его прятать.

— И тебя не беспокоит, что за спиной начнут шептаться?

— Они и так уже шепчутся, — пожимаю плечами. — Пара новых слухов про меня ситуацию точно не изменит.

— Спасибо, — говорит он с лёгкой, почти тёплой улыбкой. — Для меня это правда важно.

— Я знаю, — отвечаю я. — Как и для меня.

Майкл кивает и притягивает меня к себе.

Глава 35

Темнота. Густая, вязкая темнота накрывает меня с головой, утягивает вниз, в очередной омут моих страхов. Она не просто вокруг — она внутри, под кожей, в дыхании. Я снова в баре. В том самом. Только сейчас он кажется другим: тише, глубже, будто пространство выдохнуло и затаилось.

Я иду по нему впервые — или в сотый раз, я уже не различаю. Пол под ногами глухо отзывается, стены теряются в полумраке. На моих руках нет крови, к которой я почти привыкла. И от этого ещё страшнее. Теперь пугает не она — пугает ожидание.

Я заглядываю из комнаты в комнату, медленно, осторожно, словно боюсь потревожить что-то спящее. Я ищу, сама не понимая что именно. Или — кого.

Когда силы начинают покидать меня, когда страх сгущается до предела, я слышу звук. Тихий. Почти неразличимый. Детский голос — едва уловимый.

— Джорджи…

Я срываюсь с места, иду быстро, почти бегу, следуя за этим голосом. Я хватаюсь за позолоченную ручку, дёргаю её — слишком резко.

Дверь распахивается. И мир замирает.

Джорджи стоит посреди комнаты. Весь в тёмной, густой смоле — она обволакивает его ноги, поднимается выше, тянет вниз. Я вижу, как она медленно, неумолимо засасывает его, как болото, как живая тьма.

Натаниэль стоит спокойно, будто наблюдает за чем-то давно ожидаемым. На его лице — усмешка. Холодная, удовлетворённая. Он ничего не делает. Ему и не нужно. Он просто смотрит, как тьма забирает моего сына.

Я пытаюсь закричать, но голос застревает где-то внутри. Воздух становится плотным, тяжёлым, как сама эта смола.

— Мы тебя заждались, — его губы шевелятся беззвучно, но в ушах звенит этот голос. Тот самый — с надрывом, с липкой усмешкой в каждом слове.

Я резко мотаю головой и бросаюсь к Джорджи. Колени ударяются о пол, но боли я не чувствую. Я хватаю его за плечи, пытаюсь стряхнуть с него эту чёрную жижу. Смола тянется, липнет к пальцам, медленно поглощает и меня. Руки вязнут в ней, как в сыром тесте.

Джорджи не двигается.

Он стоит, как восковая фигура, застывший. Глаза широко раскрыты, но пустые. Ни страха, ни слёз. Только эта жуткая полуулыбка, словно её нарисовали на лице.

— Что ты с ним сделал?! — я оборачиваюсь к Натаниэлю. Крик поднимается из груди, но застревает в горле, превращаясь в сорванный шёпот. — Забери меня. Меня. Не его.

Он даже не повышает голос.

— Ты мне не нужна. Ты никому не нужна.

Слова падают тяжело, как камни.

Я чувствую, как чёрная вязкая жидкость затекает между пальцами, под ногти, под кожу. Смотрю на Джорджи — и больше не вижу его лица. Смола уже накрыла его глаза, рот, волосы. Маленькое тело растворяется, как будто его никогда и не было.

Я кричу. Но звука нет.

Рот открыт, лёгкие рвутся, а вокруг — глухая тишина. Я лихорадочно шарю руками в густой массе, раздираю её, пытаюсь нащупать хоть что-то — руку, рубашку, кожу. Пусто.

Не думая ни секунды, я ныряю следом.

Темнота смыкается мгновенно. Она холодная и густая. Она забивает нос, рот, глаза. Я тону, теряя верх и низ, уже не понимая, где я.

И вдруг — резкий вдох. Я распахиваю глаза.

Несколько секунд я лежу, всматриваясь в тёмные очертания комнаты, пытаясь понять — это реальность или я всё ещё внутри сна. Грудь поднимается слишком часто, но я сдерживаю дыхание, стараясь не выдать паники и не разбудить Майкла.

Я поворачиваю голову. Его профиль почти растворён в темноте, лишь слабый контур скулы и линии носа угадываются в сером сумраке. Ровное, глубокое дыхание — медленный подъём груди, тихий выдох — постепенно выравнивает и меня, будто я подстраиваюсь под его ритм.

Я наблюдаю, как его рука едва заметно дёргается во сне, словно он что-то ловит, а потом медленно, почти бессознательно, тянется ко мне и ложится на моё бедро. Пальцы сжимаются, находят кожу — и только после этого его тело снова расслабляется.

Я лежу так ещё какое-то время. Минуты растягиваются, теряют форму. Потом осторожно снимаю его горячую ладонь и присаживаюсь на край кровати. Босые ступни касаются пола — холод мгновенно пробегает вверх по телу, будто возвращая меня в действительность. Мир слегка покачивается. Я опускаю лицо в ладони и закрываю глаза.

— Всё в порядке? — из темноты раздаётся хрипловатый голос.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Майкл приподнялся на локте. Глаза едва открыты, он ещё борется со сном, но уже смотрит на меня внимательно.

— Кошмар? — он медленно садится.

Я качаю головой. Слова застревают где-то в горле. То, что я видела, всё ещё липнет к памяти, как смола — не сон и не реальность, а что-то между.

— Просто хочу проверить Джорджи, — наконец выдавливаю я.

Майкл не верит. Я вижу это по тому, как он наклоняется ближе и касается моей спины кончиками пальцев. Дрожь не скрыть. Он чувствует её. Но не задаёт лишних вопросов.

— Возвращайся быстрее, — тихо говорит он, снова опускаясь на подушку. И ещё несколько секунд смотрит на меня, пока я не киваю.

Я беру телефон с тумбочки и выхожу, тихо прикрыв за собой дверь.

Час ночи.

Экран вспыхивает уведомлениями — сообщения и пропущенные звонки от Тима. За последние два дня я просто вытеснила его из головы.

Приоткрываю дверь в спальню Джорджи. В комнате мягкий свет ночника — на потолке рассыпаны крошечные созвездия. Его маленькое тело укутано в одеяло, новая кровать в форме машины кажется слишком большой для него.

Он громко сопит. Я подхожу на цыпочках, выключаю ночник и целую его в лоб. Только тогда замечаю, что дрожь в руках почти исчезла.

Ступени холодные. Каждый шаг отзывается покалыванием в стопах.

На кухне я открываю холодильник. Белый свет режет глаза. Достаю бутылку воды, с трудом откручиваю крышку — пальцы всё ещё немного не слушаются. Опираюсь на столешницу и делаю медленные глотки.

Телефон снова загорается. Имя высвечивается на экране —

Тим.

После нескольких секунд колебаний я всё-таки сдаюсь и нажимаю «ответить». Ещё мгновение держу телефон в руке, и только потом медленно подношу холодный пластик к уху.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну наконец-то, — Тим отчеканивает без привычного приветствия.

— Прости. Я была занята.

— Я в курсе, — сухо отзывается он. — Я переживал. Позвонил Кейт. Она сказала, что вы с… ним помирились. — на последних словах я буквально чувствую, как он кривится, словно съел что-то горькое.

Я молчу. Мысли расползаются внутри, и ни одна не складывается в речь. Не понимаю, что это — стыд или липкий осадок ночного кошмара.

— Я всегда боялся этого момента, — продолжает он тише. — Когда вы снова сойдётесь и я… исчезну. Он запрещает тебе общаться со мной?

— Нет. Ты что? Конечно нет, — слишком поспешно отвечаю я.

— Тогда что? — усталость в его голосе режет слух. — Почему за несколько дней я не заслужил даже короткого сообщения? Ты не можешь называться моим другом и просто пропадать на два дня, будто меня не существует.

Я прикрываю глаза и опираюсь ладонью о столешницу.

— Тим… ты прав. Ты хороший человек. А я веду себя как ужасный друг.

— Адель, — вздыхает он, — ты опять в крайности. Я не это имел в виду. Просто если ты вернулась к… нему, — слово звучит с явной неприязнью, — это не значит, что меня нужно вычёркивать.

— Я не вычёркиваю, — устало оправдываюсь я. — Просто всё слишком быстро. Слишком много всего. Я только начала приходить в себя…

В трубке повисает пауза. Я слышу его дыхание, далёкое, неровное.

— Ладно, — наконец произносит он. — Как Джорджи?

— Нормально. У него новая комната и, кажется… — я запинаюсь, слишком поздно осознавая, что сказала лишнее.

Чёрт!

— Ты переехала к нему? — голос Тима резко меняется, становится жёстче.

— Тим, всё не так. Просто…

Я слышу позади едва различимые шаги и, обернувшись, натыкаюсь на хмурое лицо Майкла. Лунный свет из окна ложится на его плечи и подчёркивает резкость черт, тень под скулами, складку между бровями.

— Прости, я перезвоню позже, — быстро бросаю я в трубку и отключаю вызов, не отрывая взгляда от него.

Тишина становится густой, почти ощутимой.

Он не двигается. Только грудная клетка поднимается и опускается чуть резче обычного. По напряжённому прессу пробегает короткая волна, кадык дёргается при каждом вдохе.

— Почему прервала разговор? — наконец спрашивает он. Голос низкий, хрипловатый после сна, но в нём нет мягкости.

Он всё так же остаётся стоять на месте — неподвижный, будто любое движение сейчас может нарушить хрупкое равновесие между нами.

— Потому что мне комфортнее будет поговорить позже, когда… — начинаю я, подбирая слова осторожно, словно ступаю по тонкому льду.

— Когда меня рядом не будет? — хмыкает Майкл. Уголок его губ дёргается, но в этом нет веселья.

— Не заканчивай за меня фразы, если хочешь услышать ответ, — выходит чуть язвительнее, чем я планировала.

Майкл медленно кивает. На лице появляется тень досады — почти незаметная, но я вижу, как она скользит по его взгляду, как напрягается линия челюсти.

Он делает шаг вперёд, наконец выходя из своего оцепенения.

— Тогда договори, — тихо произносит он. — Я слушаю.

И в этих словах — не вызов. Скорее попытка удержаться. Не дать этой ночи снова превратиться в поле боя.

— Мне… — начинаю я и застываю. Слова будто рассыпаются во рту.

Майкл приоткрывает губы, словно собирается вмешаться, но сдерживается.

— Если бы я не ждала от тебя вот такой осуждающей реакции, возможно, всё было бы иначе.

Он резко вскидывает бровь.

— То есть я во всём виноват?

— Я этого не говорила. Мне просто сложно объяснить нормально.

— Могу я? — произносит он неожиданно спокойно.

Я киваю — и уже жалею.

— Ты выходишь из нашей спальни в час ночи, чтобы поговорить с ним. Это ведь был Тим. Я прав? И какие ещё объяснения тут нужны?

Во мне вспыхивает злость — быстрая, горячая. Но за ней я замечаю другое: в его взгляде мелькает страх. Почти мальчишеский.

— Я вышла не за этим.

— А зачем? Может, хоть капля правды проскользнёт в наших отношениях. Если ты вообще считаешь это отношениями.

— Майкл, ты перегибаешь.

— Я? — он складывает руки на груди. — Я привожу тебя сюда. Говорю, что это твой дом. Прошу перевезти вещи. Прошу стать моей женой. А ты всё тянешь время. Всё сомневаешься. И потом — это. И я перегибаю?

— Всё не так… — начинаю я, но он перебивает.

— Хорошо. Когда ты перевезёшь вещи?

— Не знаю. Думаю, стоит дать Джорджи неделю, чтобы привыкнуть к новому дому. А потом уже всё заберём.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго.

— То есть если он не привыкнет… вы вернётесь обратно?

В его голосе нет крика. Только сухая, болезненная прямота.

И вот тут я понимаю: он спрашивает, выберу ли я его — окончательно.

— Майкл, — уже спокойнее выдыхаю я. — Ты не должен сомневаться во мне.

— Как не сомневаться? — с раздражением отвечает он. — Я будто навязываюсь тебе.

— Так не делай этого! — вырывается у меня.

Майкл удивлённо отшатывается, словно я его ударила. Я прикусываю губу, мгновенно осознавая, что сказала совсем не то, что хотела.

— Я не это имела в виду… — тише продолжаю я. — Я просто не могу каждую секунду доказывать тебе свою любовь. У меня хватает проблем, у меня есть сын. А ты словно хочешь, чтобы я без оглядки упала в этот омут.

— А я? — он делает шаг вперёд. — Ты думаешь, мне не страшно? Я ради тебя отпустил всё это. Даже понимая, что ты можешь разрушить меня буквально парой слов.

— Так не позволяй этому случиться! — неосознанно повышаю я голос, но, подняв взгляд на лестницу и вспомнив о Джорджи, осекаюсь.

Я резко разворачиваюсь и направляюсь к входной двери — мне нужен воздух, нужно хоть немного остыть, прежде чем я скажу что-то, о чём пожалею.

Дверь поддаётся не сразу. Я дёргаю за ручку резче, чем нужно, потом замираю. Не оборачиваясь к Майклу, произношу тихо, но твёрдо:

— Мне нужно остыть. Я скоро вернусь.

Не дожидаясь ответа, выхожу на небольшую веранду. Холодный воздух сразу бьёт в лицо, скользит по голым ногам, едва прикрытым широкой майкой Майкла. Кожа мгновенно покрывается мурашками.

Это никогда не закончится. Наш страх, который раз за разом съедает всё хорошее между нами.

Я упираюсь ладонями в колени и тяжело выдыхаю, будто пытаюсь выпустить из лёгких не воздух, а злость.

Тихий хруст мелких камешков со стороны парковки заставляет меня мгновенно выпрямиться. Сердце срывается в галоп. Я всматриваюсь в темноту, задержав дыхание. Слабое движение — и я уже делаю шаг назад. Слишком быстро. Объект метнулся в мою сторону, и в следующий момент на свет выскакивает чёрная, как смоль, кошка.

Я едва не вскрикиваю.

— Чёрт… — выдыхаю, прижимая ладонь к груди. — Ты меня напугала.

Кошка невозмутимо запрыгивает на капот моей машины. Её уже доставили — она стоит под навесом рядом с машиной Майкла.

Чуть поодаль — ещё несколько автомобилей, аккуратно накрытых чехлами. Я никогда не видела, чтобы он ездил на чём-то другом.

Я медленно подхожу ближе и протягиваю руку. Кошка осторожно втягивает воздух, принюхиваясь. Потом, к моему удивлению, не отшатывается, а наоборот — делает шаг вперёд, оставляя пыльные следы на металлической поверхности, и выворачивая голову, трётся о мою ладонь.

Я тихо усмехаюсь.

— Ладно, мир, — шепчу я и чешу её под подбородком.

Она довольно жмурится.

Когда я окончательно успокаиваюсь и понимаю, что продрогла до костей, в последний раз провожу ладонью по мягкой шерсти.

— Ладно, мне пора. Спасибо за терапию, — тихо улыбаюсь я, глядя на тёмную «пантеру», которая всё ещё увивается вокруг моих рук.

Снова — шорох камней. Я замираю.

— Ты что, ещё кого-то привела? — бормочу, машинально оглядывая навес.

Шуршание повторяется — ближе. Я жалею, что не включила свет. Забор вокруг участка на секунду успокаивает: сюда не так просто попасть. Но это спокойствие испаряется, как только из темноты выходит фигура.

Сначала я думаю — это продолжение сна. Но нет.

Передо мной — из плоти и крови — стоит самый ненавистный человек на свете.

— И ты здесь, — вместо приветствия произносит ублюдок.

Я автоматически делаю шаг назад.

— Мне нужно поговорить с Майклом, — его голос скребёт по слуху, как самый страшный кошмар. Он делает шаг ко мне. — Ты что, глухая? Майкл в доме?

— Пошёл вон, — наконец выдавливаю я.

Он усмехается.

— Уже хозяйкой себя возомнила?

Он сплёвывает на камни у моих ног — лениво, с таким пренебрежением, будто я даже не стою того, чтобы смотреть на меня. Затем он делает шаг вперёд, сокращая расстояние между нами.

— Не подходи, — шиплю я.

— А то что? Думаешь, я стану трахать то, что уже использовал? Не интересно.

Слова будто бьют под рёбра. На секунду я просто забываю, как дышать. Пальцы сами сжимаются в кулаки — до боли в ладонях.

— Мразь, — выговариваю я сквозь зубы, слишком ровно для того, как трясёт внутри.

— Такие шлюхи, как ты, должны радоваться, если на них смотрят.

— Проваливай.

— Мне нужен Майкл. Я уже сказал тебе. Или ты совсем тупая?

Ещё шаг.

В голове вспыхивают обрывки того, чему меня учили. Дышать. Не паниковать. Бить точно.

Я сжимаю кулаки. Нога взлетает вверх сама — резкое, неосознанное движение, будто тело действует раньше, чем я успеваю подумать. Колено врезается ему в пах. Я почти теряю равновесие, вслепую хватаюсь за боковое зеркало машины и удерживаюсь. Его тело складывается пополам, из горла вырывается пронзительный, животный визг:

— Больная сука! Ты…

Он не успевает договорить. В следующее мгновение передо мной вырастает широкая спина, полностью заслоняя меня. Я моргаю, приходя в себя, и понимаю — это Майкл.

— Какого чёрта? — буквально рычит сквозь зубы он.

— Твоя шлюха ударила меня по яйцам! — хрипит согнувшийся пополам выродок.

— Рот закрой, — резко, бросает Майкл. — И выметайся отсюда. Сейчас же.

— Ты совсем поехал? Нахрена она тебе? Она же использованная. Что, решил пожалеть убогих?

Во мне вспыхивает ярость, я дёргаюсь вперёд, но ладонь Майкла мгновенно упирается мне в грудь, останавливая. Я чувствую, как напряжены его пальцы, как едва заметно дрожит рука. Он делает шаг вперёд, но его прерывает очередной сиплый вопль.

— Отдай отцу её выродка, — выпрямляется тот, всё ещё держась за пах. — Иначе плохо будет всем. Я предупреждаю.

Воздух становится тяжёлым.

Я не успеваю ничего понять, как будто всё вокруг замедляется.

Из темноты к нам стремительно выныривает высокий парень в чёрном костюме. В следующую секунду он уже хватает ночного гостя за воротник и жёстким движением разворачивает его спиной к себе.

— Какого чёрта так долго? — срывается Майкл, не отводя взгляда.

— Извините, сэр. У него были ключи.

— Обыщи его. Забери.

Парень в костюме действует без лишних слов.

— Какого чёрта?! — визжит мой ночной кошмар, извиваясь в железной хватке охранника. — Ты совсем рехнулся? Я твой брат! А она кто? Очередная шлюха?

Он скалится, зло, истерично.

— Ты ещё приползёшь ко мне, когда отец тебя раздавит. Я пришёл предупредить, идиот! Но я запомню, как ты меня вышвырнул.

Майкл молчит. Не реагирует. Только стоит — неподвижный. Охранник вытаскивает связку ключей из заднего кармана ночного гостя, бросает их на камни у навеса. Металл звенит слишком громко в ночной тишине.

В следующее мгновение он легко, почти не напрягаясь, заламывает тому руку, причиняя очевидную боль, поднимает его в воздух — будто тот ничего не весит — и тащит к воротам.

Металлическая дверь с грохотом распахивается. Ещё один рывок — и тело перелетает через порог. С лязгом створка захлопывается.

— Ты в порядке? — бесцветным голосом спрашивает Майкл.

Он бросает на меня взгляд — в нём будто пустота. И одновременно столько всего, что выдержать это почти невозможно.

— Что он имел в виду? — выдавливаю я вместо ответа.

— Не знаю. Но выясню.

Больше он ничего не говорит. Подходит ближе, подхватывает меня на руки и молча уносит в дом. Я не сопротивляюсь. Откидываю голову ему на грудь, делаю глубокий выдох — и только тогда понимаю, что адреналин начинает отпускать. Слёзы сами собой скатываются по щекам, оставляя мокрые следы — на коже моего лица и на его груди. Он это чувствует. Его руки сжимаются крепче.

— Сэр, извините ещё раз! — доносится сзади твёрдый, грубоватый голос.

И только в этот момент я осознаю, что ни разу не замечала, что на территории есть охрана.

— Ещё одна оплошность — и ты уволен, — бросает Майкл, не оборачиваясь. Переступает порог и захлопывает дверь.

Майкл укладывает меня на диван в холле — осторожно, но быстро — и исчезает на кухне. Я продолжаю беззвучно плакать, глядя в одну точку.

Возвращается с полотенцем, в которое завернут лёд. Когда он опускается передо мной и аккуратно подтягивает мою ногу, прикладывая холод к колену, я замечаю, каким оно стало — красным, распухшим. И как ноет.

Я смотрю на него молча. Он — на меня. Затем его ладонь мягко касается моего лица, стирая слёзы.

— Прости, — хрипло говорит он.

Я качаю головой. Даже не знаю, за что именно он извиняется.

— Этого не должно было случиться. Ни ссоры до. Ни того, что было потом. Я не имел права тебя упрекать. Я должен был быть рядом.

Он опускает взгляд, затем снова смотрит прямо в глаза.

— Ты не сможешь всегда быть рядом, — тихо отвечаю я.

— Знаю. Но сделаю всё, чтобы подобное больше не повторилось.

Я киваю и тяну его к себе.

Мы ложимся на диван, переплетаясь — слишком тесно, почти отчаянно. Я обвиваю его ногами, прижимаюсь всем телом и снова начинаю плакать — теперь уже не от страха, а от изнеможения.

Он ничего не говорит. Просто гладит меня по волосам, целует солёные от слёз щёки, лоб, виски. И я не замечаю, в какой момент сон накрывает меня тяжёлой, спасительной темнотой.

Глава 36

Я просыпалась за ночь много раз. Каждый раз — с ощущением, что Майкл не спит. Что он рядом, слишком близко, слишком напряжённо прижимает меня к себе.

Стоило мне приоткрыть глаза, как его ладонь начинала двигаться чуть быстрее — он гладил меня по волосам, по затылку, шептал что-то невнятное, будто уговаривал не меня, а самого себя. И через минуту я снова проваливалась в сон — тревожный, вязкий, неглубокий.

Не знаю, как ему удалось перенести меня в спальню — я не проснулась. Осознание пришло только под утро, когда я открыла глаза и увидела знакомые шторы, едва заметно колышущиеся от ветра.

— Доброе утро, — тихо прозвучало у самого уха.

— Доброе… — я смогла выдавить слабую улыбку. — Ты спал?

— Не важно, — ответил он и поцеловал меня в волосы.

Я повернулась к нему. Вокруг светлых глаз залегли тени — не просто усталость, а глубокая, синеватая тяжесть, словно ночь так и не отпустила его. Я провела ладонью по его щеке, по едва ощутимой щетине, и почувствовала, как он чуть заметно морщится. Не от боли — от напряжения.

— Майкл… нет, — прошептала я. — Пожалуйста, не делай этого снова.

Он едва заметно замер.

Я вижу, как это начинается — как он снова закрывается, как берёт всё на себя.

— Ты не посмеешь снова оставлять меня одну разбираться с этим, пока сам тонешь в собственной вине.

— Я не собирался…

— Не ври, — тихо, но твёрдо перебиваю я.

Он выдыхает — долго и тяжело, как человек, которого поймали на том, что он и сам едва способен признать, — и спустя мгновение медленно кивает.

— Кошмары не мучили?

— Когда? — глупо спрашиваю я и тут же понимаю, что выдала себя.

Майкл разочарованно поджимает губы.

— Не этого ответа я ожидал.

— Это не значит, что…

— Именно это и значит, — твёрдо произносит он и прижимает меня крепче к себе, явно не желая слушать очередную мою ложь.

Он касается носом моей шеи, глубоко вдыхает и шепчет:

— Чёрт… как же ты прекрасно пахнешь.

Голос Майкла в одно мгновение меняет окраску — усталость растворяется, уступая место тягучей, почти томной хрипотце, от которой я замираю. Его ладонь неторопливо скользит вниз по моей спине, словно проверяя на ощупь каждый позвонок. За прикосновением тянется тонкая дрожь, разливаясь теплом под кожей. Пальцы задерживаются у края ткани, почти лениво обводят её контур и едва заметно задевают ягодицу — нарочно. От этого лёгкого касания по телу мгновенно пробегают мурашки.

— Майкл, не сейчас, — тихо говорю я, хотя понимаю, что именно это могло бы меня расслабить.

— У меня кое-что есть для тебя, — произносит он странным тоном, игнорируя мой протест.

— Что?

— Мне так понравилось слушать, как ты ласкала себя, представляя меня, что я не удержался и заказал для тебя небольшой… подарок, — его голос звучит ниже обычного, будто каждое слово касается кожи. Он тянется к тумбочке и достаёт оттуда тёмную коробку. — Я хочу, чтобы ты наслаждалась каждым днём, наверстывая все эти годы: со мной, без меня — когда захочешь. Меня это чертовски заводит.

Он открывает коробку и достаёт оттуда фиолетовый силиконовый предмет странной, ни на что не похожей формы.

— Что это? — тихо спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается смесь смущения и любопытства.

— Небольшой вибратор для клитора. Сейчас я хочу показать тебе, на что он способен.

Мысли моментально разбегаются, сталкиваются друг с другом, не успевая оформиться во что-то связное.

— Майкл… Я не знаю, что сказать. Мне хватает тебя. Твоих прикосновений. Твоих ласк. Я…

— Детка, мне безумно приятно это слышать, — мягко перебивает он. — Но поверь, это не вместо меня. Это вместе со мной. Это лишь усилит всё, что ты уже чувствуешь. Просто доверься мне. Моя главная цель — чтобы ты получала всё, чего заслуживаешь.

Он говорит это спокойно, уверенно, без тени смущения.

С этими словами он легко спрыгивает с кровати и уходит в ванную. Я остаюсь одна посреди комнаты, всё ещё держа в руках коробку, словно доказательство того, как далеко мы уже зашли — и как далеко он готов вести меня дальше.

Через несколько минут Майкл возвращается, держа устройство в ладони.

— Надо было помыть его перед тем, как использовать, — говорит он тем же будничным тоном, каким обычно обсуждают новый кухонный прибор.

Я обвожу его взглядом и замечаю, как под тонкой тканью отчётливо угадывается возбуждение.

— Сними трусики и майку, — спокойно произносит он.

Я продолжаю смотреть на него, всё ещё растерянная. Как ему удаётся говорить все эти вещи так естественно? Я не стану лгать себе: от его голоса внизу живота собирается тяжёлое, тёплое напряжение. Это пугает и одновременно бесконечно притягивает. И где-то глубоко внутри мелькает мысль, что я бы хотела однажды научиться смущать его так же — легко, играючи.

Я чувствую себя выставленным экспонатом под внимательным взглядом. Но в его глазах сквозь уверенность пробивается мягкость, и именно она постепенно успокаивает меня. Я делаю то, о чём он просит.

— А теперь раздвинь ноги шире.

Я почти автоматически качаю головой, отказываясь.

— Детка, поверь, всё это только для тебя. Мы будем двигаться шаг за шагом. Обещаю, тебе понравится.

Я долго смотрю на него, затем едва заметно киваю.

Медленно разводя ноги, я продолжаю следить за каждым его движением.

— Обопрись на локти, чтобы всё хорошо видеть.

Я послушно выполняю его просьбу.

Через мгновение слышится тихое жужжание. Майкл аккуратно касается вибрирующим предметом моей голени, и я вздрагиваю, не отводя взгляда.

Он ведёт его медленно — вверх, по внутренней стороне бедра, прикосновение почти невесомое, но всё тело непроизвольно сжимается.

Когда он оказывается совсем близко, напряжение становится таким сильным, что, кажется, я перестаю дышать. Майкл останавливается.

— Детка, посмотри на меня.

Я не сразу подчиняюсь, но всё же поднимаю взгляд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Адель, ты мне веришь?

Я едва заметно киваю.

— Тогда не отворачивайся.

В ту же секунду его пальцы осторожно касаются клитора.

Меня будто пронзает током — резкий стон срывается с губ раньше, чем я успеваю его сдержать.

— Вот так… — тихо произносит он. — Смотри на меня.

Я больше не отвожу взгляд.

Его пальцы начинают медленно выводить круги, и каждое движение словно размывает границы тела. Я изгибаюсь, не в силах контролировать реакцию, позволяя ощущению накрывать меня всё сильнее.

Но затем он замирает. Я едва успеваю открыть рот, чтобы возразить, как вместо его пальцев чувствую мягкую вибрацию.

Чёрт. Это сводит с ума.

Из груди вырывается громкий вскрик — голова сама запрокидывается назад, мир на мгновение расплывается. Майкл проводит вибратором по моему клитору и тут же отстраняется.

Я распахиваю глаза и встречаю его взгляд.

— Нравится? — тихо спрашивает он, и в этой улыбке столько нежности.

Я молча киваю.

— Хочешь ещё?

Снова кивок — уже быстрее, почти нетерпеливо. Я вздрагиваю, когда вибрация снова касается меня между бёдер. Громкий стон срывается сам, а тело предательски тянется навстречу ощущению, будто больше не хочет ни сопротивляться, ни прятаться.

— Вот так… девочка моя, — шепчет он. — Ты заслуживаешь этого.

Его взгляд горит. Он смотрит на меня так сосредоточенно, будто в мире больше ничего не существует. Наверное, так выглядит упоение — когда он ловит каждый мой вдох и каждое движение, проживая их вместе со мной, словно наши ощущения становятся общими.

Когда напряжение становится невыносимым, его пальцы оказываются внутри меня. Всё происходит слишком быстро, чтобы успеть подумать — я уже двигаюсь ему навстречу, абсолютно теряя контроль над собственным телом.

— Детка, посмотри на меня.

Я открываю глаза.

Вибрация, движение, ещё одно — и реальность рассыпается. Всё тело сжимается в одной точке, а затем распадается на тысячи осколков, унося меня в мощную волну оргазма.

— Как же ты красиво кончаешь… — хрипло шепчет Майкл, склоняясь ко мне и накрывая губы жадным поцелуем.

Слова застревают где-то внутри — слишком много ощущений, чтобы собрать их в фразу. Это было… невозможно хорошо.

Майкл ложится рядом и некоторое время просто наблюдает, как я медленно прихожу в себя.

— Тебе понравилось? — лукаво спрашивает он, хотя ответ и так написан на моём лице.

Я едва заметно киваю.

— Но это нечестно… — шепчу я, проводя ладонью по его груди. — Я получила удовольствие, а ты — нет.

Он тихо усмехается.

— Ты даже не представляешь, какое это удовольствие — видеть, как ты извиваешься от моих ласк.

— Представляю, — тихо отвечаю я.

Я опускаюсь ниже и стягиваю с него боксеры. Задерживая взгляд на его лице, провожу языком по чувствительной коже. Его стон проходит по телу ощутимой вибрацией.

В такие моменты мне особенно нравится наблюдать за ним — за тем, как он теряет контроль. Майкл закидывает руку за голову и наблюдает за мной, не скрывая желания — оно темнеет в его взгляде так густо, что кажется, ещё немного и начнёт переливаться через край.

— Детка… возьми вибратор. Ласкай себя.

— Я хочу доставить удовольствие тебе.

— Поверь, — мягко отвечает он, — будет куда сексуальнее, если ты будешь делать это одновременно.

Он тянется к вибратору, включает его и протягивает мне. Я колеблюсь всего несколько секунд, прежде чем взять его в ладонь.

— Раздвинь свои прекрасные ножки… и коснись себя.

Я подчиняюсь. Едва вибрация касается кожи — у нас обоих вырывается приглушённый стон.

Продолжая медленно водить вибратором по клитору, я возвращаюсь к нему и второй рукой снова обхватываю член у основания, сжимая сильнее, чем прежде, а языком провожу по чувствительной коже.

— Чёрт… детка, ты такая горячая… меня сейчас разорвёт.

Я поднимаю на него взгляд и, ускоряя движения, беру его глубже. Его дыхание срывается, стоны становятся глуше и ниже, превращаясь в почти звериное рычание.

Он не выдерживает. Резко тянет меня к себе и накрывает губы жадным поцелуем.

— Слишком сильно хочу тебя.

Майкл приподнимается, направляя меня к изголовью кровати, ставит мои руки так, чтобы я, опираясь на бортик, оказалась на коленях.

Его дыхание касается моего уха.

— Раздвинь ноги чуть шире.

Я подчиняюсь — и в следующее мгновение он резко входит в меня.

— Чёрт… — вырывается у нас одновременно на одном выдохе.

Резкие толчки внутри заставляют меня вцепиться в бортик кровати так, что пальцы немеют. Колени едва держат — кажется, ещё мгновение, и я просто рухну. Но в этот момент Майкл тянет меня на себя, обхватывает за талию и крепче прижимает к своему телу, не давая потерять равновесие.

— Детка, раздвинь ножки ещё шире.

Я повинуюсь, хоть и с трудом — дыхание сбивается, тело дрожит от напряжения. Я не вижу, что он делает, но в следующее мгновение всё понимаю: его ладонь снова ложится на мою шею, пальцы мягко, но властно обхватывают её, а затем раздаётся усиливающееся жужжание.

И сразу же — прикосновение вибратора к клитору.

— Твою мать!.. — вскрикиваю я.

Майкл хрипло усмехается и начинает двигаться во мне снова.

Он удерживает меня за шею, вибратор играет с клитором, а его член растягивает изнутри так глубоко и полно, что каждое движение выбивает из груди новый стон. Когда мне кажется, что сильнее уже невозможно, он будто нарочно доказывает обратное.

— Детка, возьми вибратор.

Я послушно забираю игрушку, продолжая скользить ею по клитору. Освободив руку, Майкл проводит ладонью по моему телу и с силой сжимает грудь, пропуская твёрдый сосок между пальцев.

Я не выдержу… я сейчас разорвусь от ощущений. Майкл ускоряет толчки, сильнее удерживая меня за шею. Если бы не его тело позади, я бы просто упала на кровать, как тряпичная кукла. Эти ощущения доводят до безумия — я больше не способна их выносить.

— Да… вот так, любимая. Кончай столько раз, сколько сможешь. Получай всё, что заслуживаешь.

Я перестаю контролировать дыхание, перестаю контролировать тело. Всё сжимается в одну точку, вспыхивает ослепляющим жаром — и меня накрывает так резко и сильно, что на несколько мгновений мир исчезает. Я буквально теряю зрение, растворяясь в ощущениях.

Черт! Черт! Черт!

Когда сознание возвращается, я осознаю, что лежу на Майкле. Он крепко прижимает меня к себе и целует плечи и шею — медленно, почти осторожно.

— Детка, ты как?

Я только слабо киваю, не в силах выговорить ни слова.

— Нам нужно в душ.

Он поднимается, подхватывает меня на руки и несёт в ванную.

— Ты думала о таблетках?

— Да. Мне нравится чувствовать тебя внутри без презерватива.

Он едва заметно кивает.

— Мне тоже куда приятнее без лишних барьеров.

— Я схожу к врачу.

Глава 37

Подъезжая к офису, я старательно делаю вид, что не волнуюсь. Эти выходные словно вырвали нас из реальности, отгородили плотной стеной от привычного мира — и теперь приходится возвращаться.

— Ты в порядке? — спрашивает Майкл, паркуясь у входа.

Я медленно провожаю взглядом машину охраны, остановившуюся чуть поодаль — будто бы незаметно, но это едва ли возможно. Высокий мужчина, скрестив руки на груди, внимательно оглядывается по сторонам и время от времени поправляет тонкий провод у уха, который всё время сползает с покрасневшего ободка. Сомневаюсь, что кто-то может принять его за кого-то другого, кроме охранника.

По словам Майкла, это самый опытный из его людей. Он заметно старше охранника у дома, и того парня у садика Джорджи — темноволосый мужчина с лёгкой сединой, по сравнению с ними буквально годится мне в отцы. Почему-то меня забавляет мысль, что именно ревность заставила Майкла остановиться на таком выборе.

— Адель? — снова зовёт меня Майкл.

— Да, да. Я в порядке.

Майкл хмурится и на мгновение замолкает, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Мы можем зайти по отдельности, — тихо говорит он. — Это не имеет значения.

Мы оба понимаем: он врёт. Он больше не хочет никаких тайн. Как и я.

— Я настаиваю, — произношу я.

Наклоняюсь и быстро касаюсь его губ коротким поцелуем. Майкл тут же расплывается в улыбке.

— Пойдём?

Дождавшись его короткого кивка, я толкаю дверь машины и, пока он обходит её, уверенно направляюсь к офису. Я знаю: день будет непростым. Но ради него я готова потерпеть.

Охрана на посту не поднимает глаз — будто им заранее приказали не замечать нас. Это странно и одновременно облегчает дыхание, которое и без того сбилось, готовясь к предстоящему столкновению.

У входа в мой кабинет Майкл на мгновение задерживается. Его пальцы едва касаются моей руки, и, наклонившись ближе, он тихо шепчет мне на ухо:

— Люблю тебя.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он уже уходит.

Я ещё несколько секунд стою у двери, чувствуя, как глупая, почти детская улыбка расползается по моему лицу. Затем достаю телефон и быстро набираю сообщение:

«И я тебя люблю».

Офис выглядит точно так же, как и до этих выходных. За эти два дня произошло столько, что кажется, будто меня не было здесь неделю. Или дольше.

Я открываю почту, пытаюсь сосредоточиться на цифрах, но взгляд то и дело уходит в пустоту. Пальцы машинально листают документы, не задерживаясь ни на одном.

Через час в дверь без стука врывается Кейт. Глаза широко распахнуты, в руках стакан с кофе, который она так и не отпивает.

— Ну? — и дальше поток вопросов.

Она говорит быстро, почти взахлёб, а я лишь тяжело выдыхаю. Слова не складываются в стройный рассказ. Всё, что я могу выдавить — я счастлива. И мне страшно. Очень.

К обеду приходит уведомление о вечернем совещании. Экран телефона коротко вспыхивает — и по спине пробегает холодок. Встретиться со всеми после пятницы… от одной мысли ладони становятся влажными.

Телефон тихо вибрирует.

«Ты как?»

— от Майкла.

«Волнуюсь»

, — быстро печатаю я.

«Понимаю».

И всё. Я продолжаю смотреть на экран, будто между строк должно появиться ещё что-то — но вместо этого раздаётся стук в дверь.

— Войдите, — мой голос звучит растерянно.

На пороге появился курьер с огромной охапкой розовых роз. Букет настолько большой, что за цветами почти не видно его лица. При каждом шаге курьера лепестки один за другим медленно осыпались на паркет моего кабинета. Подойдя ближе, он осторожно опустил цветы на мой стол, и тот тут же скрылся под тяжёлой охапкой роз — длинные стебли переплелись между собой, занимая почти всё пространство.

Телефон снова завибрировал в тот самый момент, когда дверь за молодым парнем закрылась. Он ушел, так ничего и не сказав.

«Ты со всем справишься, потому что ты невероятно сильная. Я люблю тебя.»

Я медленно провела пальцами по прохладным лепесткам. От них повеяло свежей зеленью и лёгкой, чуть терпкой сладостью; аромат медленно разливался по кабинету, вытесняя даже утренний запах кофе из кружки Кейт.

Я склоняюсь ближе и на секунду закрываю глаза, позволяя себе это короткое, тихое мгновение спокойствия. Стук в дверь заставил меня отстраниться от мягких лепестков, в которые я уткнулась носом, и резко выпрямиться.

— Ого… — Кейт останавливается у стола, не скрывая удивления.

— Ага, — отвечаю я рассеянно.

— Это в честь чего?

— Я не знаю. Наверное… — пытаюсь придумать объяснение и сдаюсь. — Не знаю.

Стол буквально утопает в розах.

«Спасибо. Они шикарные»

, — быстро печатаю Майклу.

Меня накрывает странное чувство: будто он всегда знал, как быть со мной в отношениях. Делал шаги, говорил, показывал — уверенно, без сомнений. А я словно всё ещё пытаюсь догнать его, стоящая и беспомощно хлопающая глазами, не до конца понимая, как правильно отвечать на такую щедрость.

— Эй, ты в порядке? — голос Кейт возвращает меня в реальность.

— Да… В смысле, не совсем. Слишком много всего сразу. Но в целом — да. Намного лучше, чем могло бы быть, — честно отвечаю я.

Выходя из лифта, как бы я ни старалась держать себя в руках, всё внутри начинает дрожать от одной мысли о том, что ждёт меня в конференц-зале. Воздух в коридоре кажется холоднее обычного, слишком чистым, почти стерильным. Каблуки звучат непривычно громко. Не доходя нескольких шагов до двери, я замираю — и вдруг понимаю, что не могу заставить себя переступить порог.

— Всё будет хорошо, — мою ладонь сжимает маленькая прохладная рука Кейт. — Они не скажут ничего, чего ты уже не знаешь. Просто перетерпи. Дальше станет легче, обещаю.

Я медленно выдыхаю, пытаясь удержаться, и делаю шаг, борясь с приступом паники — таким сильным, что на секунду ноги подкашиваются, но рука Кейт удерживает меня, не давая споткнуться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Привет, — сразу раздаётся справа знакомый голос.

Я поворачиваю голову и замечаю у стены Тео и Таису. Они стоят чуть в стороне от остальных.

Оба выглядят неловко: плечи напряжены, взгляды не задерживаются дольше секунды, а ноги синхронно переминаются с пятки на носок. Вид у них такой, словно они репетировали этот разговор и всё равно забыли слова.

— Слушай, мы были неправы… ну то есть… — запинаясь, начинает Тео, проводя ладонью по затылку.

— Прости нас, — быстро заканчивает за него Таиса, не дождавшись продолжения.

Я замерла, явно с глупым выражением лица, потому что все стоящие рядом — Тео, Таиса и Кейт — растерянно смотрели на меня, ожидая хоть какой-то реакции. Но моё удивление оказалось слишком явным: оно вгоняло меня в молчаливый ступор, застревая в горле тяжёлым комом и не давая шанса произнести ни слова.

Простояв так ещё несколько мгновений, я старательно прочистила горло и открыла рот в попытке что-то сказать, но так и не справившись с изумлением — и, пожалуй, даже со смущением и растерянностью — лишь выдавила из себя слабый кивок. А затем как можно быстрее зашагала прочь, заняла своё место за столом и постаралась отключить слух от того, что выговаривала Тео и Таисе Кейт после моего неловкого перформанса.

Я так не любила быть такой, когда нервозность превращала меня в безмолвного истукана. В такие мгновения я чувствовала себя не взрослой женщиной, способной за себя постоять, а ребёнком, которому нужен защитник. В поиске его я оторвала взгляд от своих слегка подрагивающих рук, скользнула глазами по сидящим за столом и встретила те, что искала — голубые, ясные, но потяжелевшие, с тонкой сеткой морщинок на веках.

Майкл всем телом выглядел напряжённым; казалось, его руки вцепились в стол, и побелевшие костяшки резко контрастировали с рукавами чёрного пиджака, придавая коже почти мертвенную бледность. Он ждал знака, что мне нужна помощь — готовый броситься на того, на кого я укажу. И это моментально меня расслабило: я едва заметно покачала головой, давая понять, что всё в порядке, и расплылась в мягкой, почти довольной улыбке.

Он мгновенно просиял в ответ: уголки губ дрогнули, коснулись глаз, добавляя вокруг них ещё больше мелких морщинок. Светлая голубая радужка вспыхнула тихим, почти мальчишеским удовольствием.

Я вдруг поняла, что мы ещё никогда не смотрели друг на друга так долго при других — и тем более не позволяли себе улыбаться так открыто.

Я заворожённо разглядывала его лицо. Он едва заметно прикусил уголок нижней губы, будто смущаясь под моим вниманием, хотя я с полной уверенностью знаю — это не так. Я не способна заставить краснеть Майкла. Я всегда на шаг позади: он показывает, насколько далеко можно зайти, а я лишь повинуюсь и тону в этих ощущениях.

Перед глазами мелькает слишком многое — щёки начинают гореть, жар поднимается к шее. Кажется, это замечаю не только я: его взгляд темнеет, кадык едва заметно дёргается, когда он сглатывает. Кончик языка скользит по нижней губе — почти незаметно, будто ему внезапно захотелось пить. Скулы напрягаются, натягивая гладковыбритую кожу щёк.

Погружённая в какую-то необъяснимую, заволакивающую рассудок вспышку возбуждения и нестерпимого желания, я совершенно забываю, где мы и что мы совсем не одни. Лёгкое подрагивание рук — от почти невыносимого желания подойти к Майклу и поцеловать его — заставляет меня прийти в себя и наспех обвести взглядом длинный стол, усыпанный людьми по окружности: кто-то делает вид, что не смотрит в мою сторону, кому-то действительно всё равно, но несколько взглядов, внимательно скользящих по мне — в том числе заинтересованный взгляд мистера Хита — заставляют испуганно опустить глаза на руки, нервно перебирающие пальцы.

Не знаю, изменится ли когда-нибудь это чувство стыда и горечи, подступающее к горлу, стоит кому-то это увидеть, или это всего лишь въевшаяся привычка, но испуг отражается на моём лице слишком явно, чтобы остаться незамеченным.

Когда я поднимаю взгляд на Майкла, его ещё недавно тёплый, влюблённый взгляд становится другим — жёстче, сдержаннее; в нём читаются оскорблённость и разочарование, которые он, впрочем, довольно безуспешно пытается скрыть — и от меня, и от тех, кто наблюдает за этой сценой.

Улыбка исчезла, голубые глаза уже не сияют, а лишь на несколько секунд задерживаются на мне, фиксирующие мой испуг. Мне кажется, я даже замечаю, как едва заметно качается его голова — будто он только что убедился в том, что и так знал.

До конца собрания он больше не смотрит в мою сторону — лишь задумчиво прокручивает ручку между пальцами, не поднимая глаз.

Мистер Хит не стал возвращаться к событиям пятницы. Он сухо обозначил, что предпочёл бы оставить эту историю позади и сосредоточиться на работе, с явным упрёком напомнив, что нам не стоит забывать, зачем мы здесь собрались.

Майкл сообщил, что в офис вскоре прибудут несколько его дизайнеров, чтобы поддержать наш отдел, заметно поредевший за последнее время. Кейт кивнула с благодарностью.

Последние десять минут бессвязной речи мистера Хита я думала только о том, что скажу Майклу — прокручивала в голове, как объясню свою реакцию, как снова начну оправдываться, как скажу, что всё было не так, что впредь буду… хотя, если быть честной, я и сама не понимала, почему так испугалась.

Но стоило мистеру Хиту объявить, что все свободны, как Майкл сразу вышел из кабинета, не проронив ни слова.

— Всё в порядке? — голос Кейт буквально удерживает меня от разочарованного вздоха.

— Надеюсь, — устало отвечаю я. — Всё слишком сложно.

— Нет. Это ты всё усложняешь, — неожиданно резко говорит она; в голосе слышится снисходительность. — Если ты до сих пор думаешь, что никто здесь не догадывается о ваших отношениях, это довольно наивно, Адель. Особенно для тебя.

— Возможно, — едва слышно произношу я, уязвлённая её непривычным напором. Кейт всегда была мягче со мной, а теперь будто отчитывает — мне не по себе. — Люди годами скрывают отношения… — добавляю я, словно оправдываясь перед этим незримым, но очень ощутимым давлением.

— И как у них обычно всё заканчивается? — не унимается Кейт.

— Откуда мне знать?

— Вот именно. Сконцентрируйся на своих и перестань делать вид, будто стесняешься своего мужчины. Даже такие самоуверенные засранцы, как он — прости за формулировку, — долго такого не выдерживают. — Она ненадолго замолкает. — Я бы не выдержала, — добавляет тише, с уязвлённостью в голосе; и становится понятно, что сейчас речь уже не о вас с Майклом.

— Я и так стараюсь, — не сдержав раздражения, отвечаю я, но, осекшись, выдыхаю и добавляю: — Прости. Просто для меня это впервые… и я не хочу его скрывать. Я очень горжусь тем, что он мой мужчина. Я горжусь им… — я запинаюсь. — Я ведь безумно люблю его.

Последние слова звучат почти шёпотом, но Кейт всё равно их слышит.

— Знаю. Тогда просто скажи ему об этом. — Она поправляет прядь, заправляет её за ухо и едва заметно приподнимает уголок губ в подобии подбадривающей улыбки.

Стоя у двери своего кабинета, я печатала сообщение, но что бы я ни написала, всё звучало неправильно — плоско, неловко, совсем не передавало настоящих чувств. Я ясно понимала: все слова, которыми можно было оправдаться, уже давно сказаны. Кейт была права — так не может продолжаться; рано или поздно любой разочаруется. В отношениях важно чувствовать себя парой не только наедине, но и среди людей. Это было важно Майклу. Пожалуй, и для меня тоже.

Так и не найдя слов, разочарованная собой, я удалила, кажется, уже десятую версию сообщения и пнула дверь носком туфли так, что почувствовала острую боль в кончиках пальцев. Но я тут же забыла о ней, заметив силуэт у стола.

Майкл стоял, слегка опершись об острый угол деревянной поверхности, и что-то печатал в телефоне. Его взгляд тут же скользнул вверх, задержавшись на мне. Он был непроницаемым, и как бы я ни старалась, разглядеть в нём хоть что-то не получалось — я будто снова упиралась в стену, которую он выстраивал всякий раз, когда я причиняла ему боль.

— Прежде чем ты что-то скажешь… я хочу объяснить, что… — слова застряли, и я замолчала, так и не понимая, с чего начать, как подобрать правильные формулировки, чтобы показать: дело не в нём, а во мне.

— Ты не обязана, — произнёс он тоном, почти лишённым эмоций.

— Нет, обязана. Я обещала тебе, что больше никаких тайн. Моя реакция… я просто растерялась. Я ничего не хотела скрывать.

— Я не виню тебя.

— А мог бы, — я подошла ближе и остановилась напротив, так и не решаясь взять его за руку.

— Тебе не за что извиняться передо мной.

— Это нечестно по отношению к тебе.

— Мне не двадцать лет, чтобы сетовать на несправедливость мира.

Я тихо хмыкнула, внезапно увидев в нём упрямого мальчишку, каким он иногда оставался, несмотря на слова, слетавшие с его губ. Ему было больно, как бы он ни утверждал обратное, и это его задевало — что бы он ни пытался внушить самому себе.

— Я люблю тебя, — выдохнула я.

Его лицо мгновенно смягчилось, губы тронула лёгкая улыбка.

— Я никогда не устану это слушать, — сказал он уже мягче и притянул меня к себе.

— А я никогда не устану это повторять, — прошептала я, уткнувшись в его грудь и позволяя себе раствориться в этом простом, тихом ощущении безопасности. Пожалуй, я любила его объятия даже сильнее, чем всё остальное — за то спокойствие, которое приходило вместе со стуком его сердца.

— Обещаю, это больше не повторится. Майкл, я очень горжусь тобой… и счастлива, что ты часть меня.

— Я знаю, — тихо ответил он, и я заметила, как вокруг его глаз собрались мягкие морщинки, расслабляя лицо и выдавая, насколько важно ему было это услышать.

— Но всё же, даже зная это, моя реакция тебя задела. Кейт уже прочитала мне целую лекцию — а это при том, что она до сих пор считает тебя засранцем.

— Не может быть. Я ведь само очарование, — с предельно серьёзным лицом произнёс Майкл.

Мои губы моментально расплылись в широкой улыбке, тут же переходящей в тихое хихиканье. Майкл ответил тем же и, наклонившись, мягко коснулся моего виска.

— Я ужасно соскучился, — он медленно вдыхает мой запах. — Как ты смотришь на то, чтобы объединить наши кабинеты?

— У тебя здесь нет кабинета, — игриво приподнимаю бровь. — И я вообще не понимаю, почему ты проводишь у нас столько времени. Твоя компания ещё не разорилась?

— Правда не понимаешь? — в том же саркастическом тоне отвечает он.

— Я тоже скучаю, — честно признаюсь я. — И спасибо ещё раз за цветы.

Майкл лишь едва заметно кивает, наклоняется и почти невесомо целует меня в губы. На секунду замирает — будто проверяет вкус, — а затем проводит языком и резко углубляет поцелуй, жадно перехватывая дыхание.

Поцелуй настойчивый, требовательный — и мне катастрофически мало.

— Я бы с удовольствием трахнул тебя прямо здесь, — произносит он мне в губы, едва отстраняясь, так буднично, будто говорит о погоде. Я понимаю, что он делает это нарочно — знает, как легко меня смутить, от его слов я чуть отшатываюсь.

— А я бы с удовольствием согласилась, — на тяжёлом выдохе отвечаю я, смущённо глядя в его невозможные, прищуренные от улыбки глаза.

— Хочешь развеяться вечером? Кино? Театр? Галерея? Ресторан? Всё, что пожелаешь. Можем найти няню или провести время втроём.

— Я бы съездила на свои курсы самообороны, не хочу снова их пропускать, стоит тебе появиться в моей жизни. Ана в городе, я ей напишу. Нам давно стоило поговорить, и я уверена, что она соскучилась по Джорджи. Мы не общались с нашей последней… небольшой ссоры.

— Хорошо. Но подумай о няне. Возможно, постоянная нам не повредит.

— Хорошо.

Майкл снова касается моих губ коротким поцелуем.

— Тогда вечером отвезу тебя на курсы, а потом можем поужинать?

— Я могу сама.

— Но я хочу отвезти.

— Ладно, — поджав губы, сдаюсь я.

— Покажешь потом пару приёмчиков? — он играет прядью моих волос, накручивая её на палец, и едва заметно улыбается. — В кровати, — добавляет он.

— Я не для этого хожу, — неожиданно даже для самой себя серьёзно отвечаю я.

— Знаю, — улыбка мгновенно сходит с его лица. — И я рад, что ты можешь постоять за себя.

— Надеюсь, в следующий раз я так не растеряюсь.

— Надеюсь, следующего раза не будет, — тихо отвечает он, и его скулы едва заметно дёргаются.

Выходя из-за ворот детского сада, под эмоциональные рассказы Джорджи о том, как прошёл его день, мои глаза как-то инстинктивно, словно ощущая её присутствие, встретились с нахмуренным, изучающим нас лицом Аны. Она с лёгкой растерянностью пробегает взглядом по мне, затем по Майклу и двум парням в чёрном, что следуют за нами по пятам.

Мы неловко обменялись короткими приветствиями, после чего повисла пауза. Я смотрела на сестру, не зная, с чего начать разговор. Это была не первая наша ссора и уж точно не последняя, но именно сейчас она казалась мне такой далёкой и отстранённой.

— Это охрана? — наконец спросила она. Вопрос был очевидным, но я была рада ему. Эта безмолвная пауза, казалось, начала давить на меня физически.

— Да. Скорее мера предосторожности, чем реальная защита.

— Никогда не видела, чтобы люди без нужды нанимали охрану, называя это предосторожностью.

Я не знала, что на это ответить — очевидно, она была права, а я всё пыталась обмануть себя.

— Они будут с тобой и с Джорджи весь вечер, ты их даже не заметишь.

Она лишь кивает в ответ, напрягаясь всем телом.

— Если тебя это беспокоит, мы можем…

— Я в порядке, — перебила меня Ана.

На несколько секунд она замолчала, внимательно всматриваясь в моё лицо, будто пыталась подобрать правильные слова, но так и не находила их. Потом тяжело выдохнула и крепче прижала к себе Джорджи, обвившего её ноги руками. Опустив взгляд, Ана мягко провела ладонью по его тёмным волосам, и в этот момент её плечи поникли, будто не выдержав тяжести накопившейся усталости.

— Мне жаль, — произносит она, когда её глаза снова поднялись на меня, в них уже не было сдержанности — только сочувствие.

Я не стала уточнять, о чём именно она говорит — о нашей ссоре или об угрозах. Это, пожалуй, не имело значения. Я кивнула, принимая всё сразу, а затем молча стояла, наблюдая, как она с Джорджи и двое охранников удаляются от нас по парковке.

Зал встретил меня приглушённым светом и мерцающими боковыми лампами. Запах пота вперемешку с моющими средствами, похоже, уже невозможно было выветрить. Залу явно нужна была реновация.

Заметив в дальнем углу Джефа, я направляюсь к нему: он, растянувшись на матах, разминается перед тренировкой, медленно прокручивая ногу в колене, разогревая суставы.

— Эй, — произношу я, привлекая его внимание.

— Рад тебя видеть, — он сразу расплывается в улыбке. Его зелёные глаза — почти как у Кейт — на мгновение исчезают под сузившимися веками. — Как твоё здоровье?

— Я в порядке, спасибо. Врач сказал, это был стресс. Знаешь… просто слишком многое навалилось.

— Понимаю, — кивает он.

Вряд ли он действительно понимал. Но мне нравилось, что при всём своём юном возрасте он обладал удивительным чувством такта и не задавал лишних вопросов.

Когда группа собирается, мы быстро разогреваемся и переходим к новому приёму. В какой-то момент Джеф замечает синяк на моём колене и останавливается на полуслове, бросая короткий вопросительный взгляд.

— Отрабатывала удар в пах, — пожимаю плечами.

— На ком? — усмехается он.

— На том, кто заслужил.

— Понял.

Его брови на секунду взлетают вверх, но он больше ничего не спрашивает.

Движения у Джефа плавные и точные, будто у него в теле встроен метроном. Со стороны всё выглядит почти до обидного просто: шаг, поворот корпуса, короткий взмах — и приём завершён. Но стоит мне повторить, как магия исчезает. Ступни упрямо становятся не туда, корпус двигается рывками, а руки будто теряются в воздухе, не понимая, куда им деваться.

— Нет-нет, стоп, — он мягко кладёт ладонь мне на плечо. — Ты зажимаешься. Давай ещё раз. Медленно.

Он встаёт рядом, чтобы я чувствовала направление его корпуса. Показывает медленно, разбирая движение по частям: шаг, перенос веса, поворот таза. Его пальцы аккуратно поправляют мои запястья, разворачивают плечо, чуть сдвигают локоть.

Все мои попытки соединить движения тела с тем, что происходит в голове, вызывают лишь раздражение и внезапную усталость. В одно короткое мгновение меня накрывает желание всё бросить — вернуться к Майклу, свернуться рядом клубком и просто чувствовать его руки на себе: как он медленно проводит ладонями по коже, успокаивает, целует так, будто впервые.

Я встряхиваю головой, пытаясь собраться, но ещё одна попытка — и кажется, что со стороны я выгляжу ещё нелепее, чем раньше.

— Я вообще правильно делаю? — выдыхаю я, стирая со лба каплю пота и стараясь скрыть раздражение.

— Почти, — усмехается Джеф. Но, заметив выражение моего лица, громко и устало выдыхает. — Если честно… у тебя хорошая координация. Ты замечаешь детали, которые другие пропускают. Проблема в другом: ты пытаешься контролировать всё головой и совсем не доверяешь телу. А оно уже давно поняло, что делать. Просто выдохни и отпусти. Перестань думать о том, как это выглядит со стороны. Здесь важна самозащита — и только это должно тебя волновать.

Несколько секунд я не отрываю взгляда от этого совсем ещё молодого парня и ловлю себя на мысли, насколько он проницателен.

— Ты так смотришь, будто впервые меня видишь.

— Отчасти так и есть, — улыбаюсь я.

Шумно выдохнув, я закрываю глаза, встряхиваю руками, стараясь сбросить напряжение.

Ну давай, тело, не подведи.

Стойка. Шаг. Второй. Рывок.

Получается не идеально — но уже похоже на правду.

— Уже лучше, — довольно отмечает Джеф.

Я демонстративно закатываю глаза, хотя внутри разливается горячая, почти детская гордость.

В конце занятия я всё же остаюсь довольна собой — и совершенно выжатой. Быстро принимаю душ и собираюсь с непривычной для себя скоростью, словно внутри вдруг щёлкнул невидимый тумблер и включилось второе дыхание.

Причина оказалась до смешного простой: я отчаянно соскучилась по Майклу и больше не могла находиться здесь ни минутой дольше.

Эти выходные будто сместили реальность. За пару дней я успела привыкнуть к его постоянному присутствию — к мысли, что он рядом, что его можно коснуться в любой момент. И теперь всё, что происходит без него, кажется слегка приглушённым, словно звук убавили на пару делений.

Это чувство одновременно радует и тревожит. Я понимаю, что мы не можем запереться в четырёх стенах и исчезнуть из мира. Но именно этого мне сейчас хочется больше всего — и от этой мысли становится почти неловко перед самой собой.

Рядом с ним всё внутри затихает. Мир перестаёт казаться опасным, будто вся тревога существует где-то за стеклом и не может дотянуться. Глупо. Но каждому нужен свой остров тишины. Моим оказался он.

Я не знаю, чего хочу сильнее — его рук на своей коже или просто ощущения его дыхания у шеи. От одной этой мысли низ живота сводит тёплой, тянущей болью.

Но я не успеваю дойти до двери спорткомплекса, как за спиной раздаётся негромкий оклик:

— Адель.

Я оборачиваюсь. Джеф всё ещё в своей спортивной форме, нервно потирает шею ладонью, словно тянет время перед тем, как что-то сказать. На его щеках медленно проступает румянец.

— Слушай… я понял, что у меня даже нет твоего номера. Ты тогда ушла, и я все выходные не знал, в порядке ты или нет. Пытался узнать его у Нины, но она сказала: «я не храню номера всяких…» — он криво усмехается. — Дальше лучше не повторять.

Я на мгновение замираю, чувствуя странное смятение от услышанного, но уже через секунду оно срывается тихим приступом смеха.

— Она правда так сказала?

Джеф виновато пожимает плечами.

— Пожалуй, я её задела, — вздыхаю я.

— Не обращай внимания. Нина… ммм, как это сказать… многое пережила.

— Понимаю. Я тоже не без вины.

Он на мгновение замолкает, словно решается снова.

— Так что… насчёт номера. И ты тоже можешь писать, если вдруг понадобится помощь или возникнут вопросы.

Он не пытается флиртовать со мной. Напротив — в каждом его движении чувствуется искренняя неловкость, и почему-то именно это трогает меня сильнее всего.

— Конечно, — улыбаюсь я.

Я достаю телефон, быстро вношу контакт, подписывая просто: «Джеф, тренер».

— Как тебе вообще занятия? — спрашивает он, чуть прищурившись.

— Я очень рада этой возможности, — честно отвечаю я.

— Побереги колено, — Джеф улыбается и, прежде чем я успеваю что-либо понять, делает шаг вперёд и коротко обнимает меня, по-дружески хлопнув по спине.

Я на мгновение замираю, чувствуя тепло его рук, но не отстраняюсь. Ни вспышки тревоги, ни привычного напряжения — только это короткое, немного неловкое объятие.

И неожиданно для самой себя я понимаю, что рада этому. Я слишком устала вздрагивать от каждого прикосновения.

— Ладно, увидимся на следующей тренировке, — говорит он, отпуская меня.

— Увидимся, — киваю я.

Холодный воздух моментально обжёг лицо, но всё равно был мягче, чем строгий, изучающий взгляд Майкла. Он стоял, оперевшись о мою машину, неподвижный и напряжённый.

— Эй, — я подошла ближе и потянулась к нему, оставив короткий поцелуй, в котором нуждалась весь последний час.

Он ответил сразу. На долю секунды его лицо расслабилось, но стоило мне отстраниться, как напряжение вновь вернулось, заострив скулы и сделав взгляд холоднее.

— Что случилось?

— Кто это? — он не сводил взгляда с дверей зала, вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я на секунду потеряла нить разговора.

С недоумением я проследила за его взглядом, пытаясь понять, о ком он говорит. Но, увидев лишь удаляющуюся спину Джефа, не придала этому значения.

— Это Джеф, мой тренер. Ты что-то узнал? Про угрозы?

Напряжение, застывшее на лице Майкла, не давало мне покоя.

— Нет. Курьерская служба сказала, что у них есть функция анонимных заказов — для сюрпризов и прочего. Данных заказчика у них нет, а номер в обоих случаях был одноразовым. Так что я ничего, не выяснил, — произносит он странно отрешённым голосом. Будто его раздражал не результат, а сам мой вопрос.

— Прости… я тебя утомила? — я всмотрелась в его лицо, пытаясь понять причину этой внезапной перемены.

Мне так не хотелось портить этот вечер очередной ссорой.

— Что? — недоумение на мгновение вытеснило раздражение с его лица.

— Тогда я просто не понимаю, что с тобой происходит, — резко ответила я, чувствуя, как остатки терпения начинают исчезать.

— Зачем «тренеру Джефу» понадобился твой номер телефона? — его голос звучал обманчиво спокойно. Только напряжённый взгляд и пальцы, изобразившие в воздухе кавычки, выдавали нарастающее раздражение.

— Майкл, ты же не думаешь, что…

— Я ничего не думаю, — перебивает он, отрываясь от машины и выпрямляясь.

— Ты серьёзно?

Майкл проводит рукой по волосам, затем молча открывает передо мной дверь, жестом предлагая сесть.

— Я сама сяду за руль, — упрямо бросаю я и обхожу машину.

Он на секунду медлит, но ничего не произносит и занимает пассажирское сиденье.

Мы сидели молча. За стеклом двигались силуэты — люди выходили, смеялись, о чем-то увлеченно беседовали. Тёплый свет изнутри мягко растекался по ступеням, но парковка оставалась в темноте: фонари на подъездной дороге не горели, и вокруг нас лежал густой, глухой вечер.

— Куда хочешь поехать поужинать? — наконец спросила я, разрезая затянувшееся молчание.

Он не ответил. Только посмотрел на меня так внимательно, словно видел насквозь. В этом молчании чувствовалось больше напряжения, чем в любой ссоре.

— Майкл, — выдохнула я.

— Так будет всегда?

— О чём ты?

— Ты ведёшь Джорджи в бассейн — тренер зовёт тебя на кофе. Ты приходишь на тренировку — тренер распускает свои чертовы руки. Зачем ему твой номер?

Он говорил тихо, но я слышала, как под этим спокойствием кипит злость.

— Я чувствую то же самое, когда рядом с тобой оказывается любая девушка, — спокойно ответила я. — Они буквально раздевают тебя глазами. Мне тоже стоит устраивать сцены?

— Но я ни на кого не смотрю! Для меня никого не существует, кроме тебя.

— Как и для меня, — перебила я.

Он уже открыл рот, чтобы продолжить, но вдруг замолчал.

— Именно, — коротко киваю я. — Неважно, кто меня обнимает или зовёт на кофе. Всё это для меня не имеет значения. Я безумно влюблена в тебя — настолько, что мне самой от этого страшно. Ты ведь говоришь, что знаешь меня… Тогда почему не видишь самого очевидного? Я здесь. Всё это время — рядом с тобой. Я правда думала, что сойду с ума. Злилась на тебя. Пыталась ненавидеть. Пыталась наконец выбрать себя… но не смогла. Потому что всё равно продолжала тебя любить. И, кажется, люблю до такой степени, что это уже почти больно.

Майкл молчит, но я замечаю, как напряжение медленно уходит с его лица: резкость скул сглаживается, губы, ещё мгновение назад сжатые в тонкую линию, постепенно смягчаются.

— Прости. Я не понимаю, почему меня разрывает на части. Почему я так ревную. Здравый смысл просто исчезает.

Он устало откидывает голову на спинку сиденья и, глядя вверх, тяжело выдыхает, словно пытается успокоиться.

— Возможно, ты пока не доверяешь мне на сто процентов. Я понимаю. Я уже не раз оставляла тебя.

— У тебя были причины, — мягко произносит Майкл, словно оправдывая меня.

— Но теперь у меня гораздо больше причин остаться, — шепчу я, придвигаясь к нему почти вплотную.

И в этот момент в голову приходит совершенно абсурдная идея. Я резко перекидываю ногу и забираюсь к нему на колени, неловко задевая ручник. Боль вспыхивает в бедре, и я непроизвольно морщусь.

— Что ты задумала? — он всё ещё слегка растерян, смотрит на меня с прищуром, а его рука ложится на ушибленное место, мягко поглаживая.

И этого простого жеста оказывается достаточно, чтобы моя злость окончательно растворилась.

Я скольжу взглядом по его лицу, пытаясь понять, как в одном человеке может уживаться столько противоречий: раздражающий упрямец и тот, без кого я не могу дышать. Его голубые глаза постепенно темнеют, их накрывает плотная дымка; злость исчезает, уступая место знакомой, горячей сосредоточенности.

Я выдыхаю и прижимаюсь к его губам. Поцелуй сначала мягкий, сладкий, но я углубляю его, хочу чувствовать, как его язык встречается с моим. Парковка погружена в темноту, вокруг тихо — и мне действительно всё равно.

Но Майкл резко отстраняется, осторожно обхватывает моё лицо ладонями и смотрит прямо в глаза, стараясь выровнять дыхание.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать, — голос звучит хрипло. — Но я всё равно не хочу, чтобы этот придурок ошивался рядом с тобой.

— Мне нравятся мои курсы, — спокойно отвечаю я, не отводя взгляда, хотя мысли в голове мечутся.

— Я найду тебе другие. Другого тренера. Как её звали… Нора? Нелла? Она выглядела куда профессиональнее, — вскидывает брови с нарочитой самоуверенностью, за которой прячется уязвимость.

— Нина, — поправляю я.

— Да, точно, — довольно кивает он.

— Но мне нравится Джеф… — лицо Майкла мгновенно меняется, вытягивается в выразительной гримасе. — Как тренер, конечно.

— Я найду тебе лучшего, — упрямо повторяет он.

Я ничего не отвечаю. Просто опускаю руки к его поясу и продолжаю смотреть прямо в глаза.

Он понимает, что я делаю. И не хочет уступать — но любопытство и желание заставляют его оставаться на месте, наблюдать, ждать, чем всё закончится.

Я расстёгиваю ширинку и медленно запускаю ладонь под ткань. Его дыхание сбивается — резкий выдох сквозь стиснутые зубы. Под моей рукой он твёрдый, горячий. Я начинаю двигаться медленно, чувствуя, как под кожей перекатываются пульсация, как он пытается удержать контроль.

Я вижу, как всё, что только что отражалось на его лице — упрямство, ревность, раздражение — растворяется. Остаётся моя любимая версия Майкла. Тот, который становится тихим, почти покорным, когда я касаюсь его. Он не слабый — он зависимый от меня в этот момент.

Я замедляюсь. Он понимает без слов.

Майкл легко приподнимает меня, помогая освободиться от одежды, которая вдруг кажется нелепым препятствием. Его движения быстрые, уверенные — ткань исчезает, словно её и не было. Его ладони сильнее сжимаются на моих бёдрах, пальцы впиваются в кожу, не позволяя окончательно потеряться в ощущениях.

Он не торопит. И в этом ожидании я чувствую, насколько он сейчас мой.

— Ты правда хочешь сделать это здесь? — его голос хриплый, натянутый, в нём смешивается страсть и едва заметное беспокойство. — У меня нет с собой…

— Предоставь это мне.

Он сводит брови, будто действительно не улавливает, к чему я веду, но всё же кивает. Ни лишних вопросов, ни попытки перехватить инициативу — просто принимает.

— Я обожаю твою покорность, — с лёгкой улыбкой добавляю я, вскидывая брови и одновременно опуская руку ниже, помогая ему войти в меня.

Он резко выдыхает, пальцы впиваются в мои бёдра.

— Чёрт… — шипит Майкл сквозь стиснутые зубы.

Я замираю, наслаждаясь плотным, распирающим ощущением правильной наполненности. Лёгкая болезненность вспыхивает и тут же растворяется, когда его пальцы медленно скользят по моим бёдрам, исчезая ниже и находят чувствительную точку. Лицо расслабляется само, дыхание становится глубже.

Слишком хорошо. Но я не должна растворяться.

Я начинаю двигаться плавно, медленно, чувствуя, как внутри всё откликается горячей волной. Каждое движение — откат, возврат, давление — отзывается дрожью. Приятно ощущать его так близко, так полно.

Майкл прикрывает веки, отдаваясь ощущениям, по скулам проходит короткая судорога, желваки перекатываются под кожей.

Внезапно его пальцы сжимаются крепче, он задаёт темп, пытается ускорить. И это становится моим сигналом. Я напрягаю мышцы и резко замираю.

Он открывает глаза — растерянный, почти ошеломлённый.

— В чём дело? — в голосе нетерпение.

Ничего не ответив, я выдержала паузу ещё несколько секунд — достаточно, чтобы его дыхание стало медленным, — и только потом снова начинаю двигаться.

С каждым его движением контроль медленно трещал по швам, но я упрямо продолжала цепляться за остатки самообладания, словно это была единственная опора в этой игре, которую я решила вести.

Когда смятение в глазах Майкла сменилось густым, обволакивающим раздражением, я нарочно ускорила ритм, позволяя стонам вырываться свободнее. Его лицо стало жёстче, челюсть напряглась, пальцы сильнее впились в мою кожу.

Я скользнула взглядом по его напряжённым скулам — и снова замерла.

— Чееерт… — он выдохнул сквозь зубы, наклонился ближе и едва коснулся кончиком языка моей нижней губы.

От этого почти невесомого прикосновения меня пронзило так резко, что я с трудом удержалась, заставляя себя думать о чём угодно, лишь бы не о тепле его языка и о том, как легко он мог лишить меня всякой выдержки.

— Ох, детка, я знаю, что ты делаешь, — хрипло усмехнулся Майкл. — Не играй со мной в игры, которым научил тебя я.

В его глазах вспыхнул азарт. Раздражение исчезло — осталось чистое, жадное удовольствие. Он был уверен, что выдержит.

Я снова начала двигаться. Медленно. Почти невинно.

Он простонал, не отстраняясь от моих губ.

— Тебе лучше не останавливаться, — прошептал он, удерживая мой подбородок пальцами.

И в этом шёпоте был вызов.

Чёрт, как же он сводил меня с ума. Но я должна показать, что мы равны. В этой игре мы оба умеем владеть — и оба можем сорваться. Я способна удерживать ритм, задавать его, заставлять его терять почву под ногами так же, как он делает это со мной.

— Я не остановлюсь, если мы обсудим моё абсолютное право продолжать заниматься здесь. С Джефом, — прошептала я, не замедляя ритма.

— Не произноси его имя во время того, как мы занимаемся сексом, — лицо Майкла снова напряглось, несмотря на мои плавные движения.

— Он ничего не значит, — спокойно отвечаю я. И снова замерла.

Его пальцы сильнее сжали мой подбородок.

— Тогда ты не будешь по нему скучать, — прошипел он.

— Майкл…

— Адель, — перебил он, вскидывая бровь и сжимая моё бедро, пытаясь заставить меня двигаться.

Но я была готова. Сжав мышцы, я удержала его внутри себя — настолько сильно, что глаза Майкла расширились, а губы раскрылись в беззвучном выдохе.

— Твою мать… — прошипел он.

— Майкл, это не просьба, — произнесла я ровно, удерживая его взгляд. — Я хочу продолжать заниматься здесь. Со своим тренером. Ты должен доверять мне. Я люблю тебя и не представляю жизни без тебя. Поверь, последнее, о чём тебе нужно переживать, — это о том, что я могу смотреть на кого-то, кроме тебя.

В его лице на секунду мелькнула тень недоверия.

— Ещё совсем недавно ты не хотела меня видеть…

— Знаю, — перебила я. — Но мы прошли через это. Чёрт, я переехала к тебе. Перевезла сына. Я согласилась рассказать всем о нас. Я правда стараюсь.

— Я тоже стараюсь! — резко вырвалось у него в ответ.

Я тяжело выдохнула.

— Я знаю. И безумно люблю тебя за это, — произнесла я тише, давая понять, что не ищу конфликта.

Я снова начала двигаться медленно и плавно, и его глухой стон разнёсся по тесному салону.

— Ты можешь прийти на следующую тренировку и демонстративно пометить территорию, если тебе так спокойнее, — добавила я с лёгкой усмешкой. — Но я хочу остаться. И нет ни одной объективной причины всё менять.

— Пометить территорию? — в его голосе промелькнула усмешка.

Я ускорила ритм, не отрывая от него взгляда. Морщинки у его глаз разгладились, тёмная пелена накрыла зрачки. Он пытался удержать контроль, но безвозвратно терял его.

И наконец — тихое, произнесённое одними губами и наполненное покорностью:

— Ладно.

Настоящая капитуляция, пусть и крайне неохотная.

Это короткое слово буквально разорвало напряжение между нами. Я выдохнула и позволила себе расплыться от удовольствия — не только телом, но и тем редким чувством победы, которое приходит после долгой борьбы.

Сидя на Майкле, я чувствовала, как его руки крепче сжимаются на моей талии, притягивая меня ближе. Он коснулся своим лбом моего — медленно, очень бережно.

— Чёрт возьми… я воспитал монстра.

В его голосе не было упрёка — только смесь гордости и лёгкого потрясения.

Мы замерли на секунду, глядя друг другу в глаза, а потом одновременно рассмеялись — хрипло, устало и довольно.

Глава 38

Ветер режет кожу, в воздухе пахнет чем-то горелым, удушающим, будто сама тьма вокруг тлеет изнутри. Я крепче сжимаю ладошку Джорджи — его пальцы тёплые. Он здесь, рядом со мной. Всё в порядке. Я повторяю это себе, как заклинание.

Но вдруг его рука начинает медленно выскальзывать из моей, будто между нами появляется невидимая влага, размывающая сцепление.

— Джорджи? — мой голос дрожит, и в ответ мне возвращается только глухое искажённое эхо.

Туман сгущается, закручивается в плотные вязкие клубы, тяжело оседающие вокруг нас, и из этого серого марева выходит он — Натаниэль. Его силуэт высокий, пугающе чёткий в размытом пространстве. Лицо скрыто тенью, но я вижу глаза — они мерцают холодно, с тем самым спокойным превосходством, которое всегда лишает меня почвы под ногами.

— Ты не можешь дать ему того, что нужно, — голос звучит одновременно рядом и отовсюду, будто проникает прямо под кожу.

Я судорожно хватаю Джорджи за руку, но его пальцы начинают рассыпаться, таять, как сухой песок, просачивающийся сквозь щели между моими пальцами.

— Нет… — я пытаюсь шагнуть вперёд, но ноги будто налиты свинцом и не слушаются.

— Ты устала, Адель, — Натаниель подходит ближе, и его шаги не слышны, будто он скользит. — Позволь мне сделать то, что правильно.

— Он мой, — хриплю я, цепляясь за расплывающийся силуэт сына. — Ты не можешь…

Натаниель лишь улыбается — медленно, лениво.

— Посмотри, как легко ты его теряешь.

Я начинаю кричать, захлёбываясь собственным страхом, будто он заполняет мне рот и горло. Чьи-то руки резко хватают меня за плечи, встряхивают, вырывая из вязкого оцепенения. Я распахиваю глаза — передо мной испуганное лицо Майкла. Его взгляд лихорадочно скользит по мне, словно он пытается убедиться, что я действительно здесь.

Я дышу тяжело, прерывисто, как будто мгновение назад меня держали под водой, не давая вынырнуть. В груди ноет тупая боль, как если бы лёгкие забыли, как наполняться воздухом. Перед глазами плывёт мутная пелена, и слёзы прорываются сами — горячие, обжигающие, лишающие всякого контроля. Тело сотрясается мелкой дрожью, и я уже не могу остановить этот поток.

— Адель, девочка моя, я здесь. Это всего лишь кошмар.

Я прижимаю ладони к лицу, но слёзы просачиваются сквозь пальцы, срываясь в глухие рыдания.

— Чёрт… — шепчет Майкл, притягивая меня к себе. — Я так надеялся, что они ушли.

Я не отвечаю. Только судорожно втягиваю воздух, который режет горло, и снова сбиваюсь на всхлип. Его ладони осторожно скользят по моей спине, он гладит меня медленно, успокаивающе.

— Мне так жаль…

— Мне нужно воды, — наконец выдавливаю я, едва узнавая собственный голос.

— Я принесу.

— Нет, — качаю головой. Мне нужно встать, нужно пройтись, убедиться, что пол под ногами твёрдый. — Я сама. И я хочу зайти к Джорджи.

Майкл смотрит на меня с лёгкой растерянностью, будто не уверен, стоит ли отпускать, но затем медленно кивает.

— Хорошо. Я буду ждать тебя здесь.

Я встаю, и мне кажется, что кошмар по-прежнему стелется за мной тенью, цепляясь за пятки, не желая отпускать.

Медленно иду по тёмному коридору. Лестница освещена только лунным светом, который тонкой серебристой полосой ложится на ступени. Шаг за шагом спускаюсь вниз, держась за перила. Тело ещё тяжёлое, вязкое, ноги не слушаются, но я всё равно заставляю себя идти.

Добравшись до кухни, я открываю холодильник. Холодный свет резко режет глаза. Достаю бутылку воды, стекло приятно охлаждает ладонь.

За спиной слышатся тихие шаги. Я не оборачиваюсь.

Майкл подходит молча. Его руки осторожно обхватывают меня со спины. Тёплые губы касаются моих волос, и в этом прикосновении больше беспокойства, чем нежности.

Я откручиваю крышку и делаю несколько медленных глотков. Холодная вода проходит по горлу, заставляя меня вздрогнуть, и вместе с этим постепенно возвращается ощущение реальности.

Я выдыхаю — длинно, устало.

— Лучше? — шепчет Майкл.

— Мм, — едва слышно отзываюсь я

— Поделишься?

— Не сейчас, — шепчу в ответ и, осторожно высвободившись из его объятий, направляясь обратно наверх.

Я на цыпочках подхожу к кровати. Джорджи мирно сопит, его лицо расслаблено, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное.

Я осторожно провожу пальцами по его волосам, целую тёплую щёку и ненадолго замираю, просто глядя на него. Убеждаясь, что он здесь. Что с ним всё в порядке.

Только когда внутри становится чуть спокойнее, я наконец отстраняюсь.

Когда я выхожу из комнаты, Майкл стоит напротив, оперевшись ладонями о перила, и внимательно смотрит на меня. Его взгляд сонный, но выжидательный. Несколько секунд между нами висит тишина, а затем он снова заводит разговор, от которого я уже устала.

— Адель, мы же договорились.

— Шшш… — шиплю я, не желая разбудить Джорджи, и медленно направляюсь в сторону спальни.

Он выпрямляется, делает шаг ко мне.

— Поговори со мной. Мы решили, что будем ложиться в эту кровать только тогда, когда между нами всё в порядке.

Я бросаю взгляд на часы 2:54.

— Я могу лечь в кресло, — криво улыбаюсь я.

— Ты же понимаешь, что дело не в этом, — голос Майкла звучит устало.

— Майкл, сейчас три ночи. Ты правда хочешь это обсуждать?

— Да, — твёрдо отвечает он. — Мне не нравится, как ты на меня реагируешь. Ты отстранена.

Слова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумать.

— Да чёрт возьми, я отстранена! Я боюсь до чёртиков!

Майкл резко отшатывается, будто я ударила его.

— Меня? — растерянно переспрашивает он.

— Нет, конечно нет, — выдыхаю я, чувствуя, как пересыхает горло. — Просто…

Моя рука устало скользит по лицу, давая мне несколько коротких мгновений, чтобы собрать мысли, рассыпавшиеся в голове. В реальность меня возвращает звук его шагов. Майкл подходит ближе, и я сразу ощущаю тёплые, осторожные ладони, бережно накрывающие мои.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне приснилось, что твой отец пытается забрать у меня Джорджи, — наконец выговариваю я. — Он повторял, что я не могу дать ему всё, что я делаю всё неправильно, что я устала… что я не справляюсь…

Моё дыхание подводит меня, не оставляя ни малейшей возможности контролировать собственное тело. Но когда руки Майкла обхватывают моё лицо, удерживая и заставляя смотреть на него, дрожь постепенно отступает, и я чувствую лишь, как меня затягивает этот тёмный, напряжённый взгляд.

— Мне кажется, моё подсознание кричит мне об этом, — слова вылетают скомканно и торопливо, будто мне стыдно, будто одного сна достаточно, чтобы заставить меня усомниться в том, что я хорошая мать, что я — именно то, что нужно моему сыну. — Я боюсь. Сильно боюсь. Я знаю, что ты стараешься разобраться, ищешь ответы, пытаешься всё понять — я вижу это. Но я не могу просто сидеть и ждать.

Я судорожно втягиваю воздух, не в силах оторваться от его глаз и одновременно смущаясь этой пристальности.

— Мне нужно знать, зачем ему нужен Джорджи. Что изменилось? Почему именно сейчас? Я буквально чувствую, как сын ускользает из моих рук, а я… я ничего не могу сделать.

— Ты его мать, — спокойно произносит он, будто в этих словах заключена какая-то непоколебимая сила, ответ на все мои страхи и вопросы. — Даже не думай сомневаться в том, что ты для него достаточна. Ты для него целый мир. Так же, как и он для тебя.

— Но твой отец имеет право на Джорджи. И если он захочет… сможет получить всё, за чем бы ни гнался.

— Ты его мать, — снова повторяет он, словно я не расслышала его с первого раза.

— И как это поможет мне защититься от твоего отца? Единственное, что приходит мне в голову, — та папка с мерзкими снимками… — я запинаюсь, так и не договорив. — Но, судя по тому, что я вижу, твоему отцу плевать на всех, кроме самого себя. И это едва ли сможет на него повлиять или хоть как-то остановить. У меня нет никаких рычагов защиты от него, Майкл. Что бы ему ни было от нас нужно.

Я вижу, как Майкл болезненно прикрывает глаза, и сама невольно делаю то же самое.

— И вот выбор, который стоит передо мной, — продолжаю я тихо. — Даже если я решусь воспользоваться этими снимками… — голос срывается от одной только мысли, что я действительно могу это сделать. — Опубликую их. Добьюсь запрета, чтобы насильник не приближался к моему сыну. И, если повезёт, сумею доказать, что Натаниель покрывал это все эти годы.

Я тяжело втягиваю воздух.

— Но на другой чаше весов всегда будет одно — мой сын и все вокруг него узнают, как он появился на свет.

С каждым словом говорить становится всё труднее.

— Я не думаю, что когда-нибудь смогу найти достаточно любви или правильных слов, чтобы убедить его, что это не имеет значения. Потому что такие вещи не могут пройти бесследно. Этими руками я перечеркну ему жизнь только потому, что не нашла другого способа.

Я смотрю на Майкла, и от всех сказанных слов глаза начинают жечь слёзы — от жалости к самой себе и особенно от мысли, что из-за меня мой сын обречён жить с этой болью.

Я медленно качаю головой.

— Мне плевать, что будет со мной. Но я должна… обязана защитить Джорджи от этих людей.

Майкл ничего не отвечает. Просто смотрит на меня тем самым виноватым взглядом, который с каждой секундой становится всё невыносимее.

— Я не виню тебя. Ты здесь ни при чём, — тихо произношу я. — Но это какая-то жестокая шутка судьбы: человек, без которого я больше не чувствую себя живой, оказался так тесно связан с теми, кто стал моим самым страшным кошмаром.

Я на секунду опускаю взгляд.

— Иногда мне приходит в голову, что, возможно, если бы ты не появился в моей жизни, всё могло бы сложиться иначе… И мне стыдно за эти мысли. Но я так сильно тебя люблю, что даже думать об этом больно.

Я тяжело выдыхаю.

— Я не хочу жертвовать ни Джорджи, ни тобой. Но…

— Адель, тебе не придётся ничем жертвовать, — перебивает Майкл. Я замечаю, как от моего «но» его тело едва заметно вздрагивает, будто он уже знает, что услышит дальше. — Я сделаю это за тебя. Отдам ему всё, что он потребует. Но не позволю ему…

Я качаю головой.

— Будь всё так просто, мы бы сейчас не стояли здесь посреди ночи, — устало произношу я. — И не ломались бы под тяжестью всего, во что это превратилось.

Дни в офисе постепенно стали привычными. Я немного расслабилась и позволила себе отпустить ситуацию. Майкл же делал всё возможное — он действительно поддерживал меня.

Каждый день в кабинет приносили цветы. Огромные букеты — один за другим. Мой кабинет всё больше напоминал оранжерею, но меня это совершенно не смущало. Я была счастлива, даже несмотря на то, что где-то рядом всё время маячила тёмная тень опасности.

Иногда я ловила себя на мысли, что хочу сама поговорить с Натаниелем. Просто выяснить, чего он на самом деле хочет от нас. Мне казалось, что только тогда я смогу снова спокойно спать.

Майкл всё-таки уговорил меня взять постоянную няню. Сначала эта идея показалась мне почти абсурдной, но он настаивал: говорил, что у меня должно появиться больше времени на себя, на те вещи, которые я когда-то любила и которые постепенно исчезли из моей жизни с появлением Джорджи.

Поиск няни увенчался успехом так быстро, что я до сих пор не могла в это поверить.

Девушка двадцати пяти лет вошла в квартиру, внимательно оглядываясь по сторонам. Делала она это спокойно, почти незаметно, словно привыкла мгновенно оценивать пространство и людей. На её лице не отражалось ни одной лишней эмоции.

Короткая тёмная стрижка была аккуратно уложена, а мягко завивающиеся кончики волос подчёркивали пухлые щёки и короткую шею. Карие глаза казались слегка растерянными, но при этом живыми, вдохновлёнными — будто ей хватило одного взгляда, чтобы почувствовать атмосферу дома и принять какое-то решение.

Разговор прошёл неожиданно легко. Ника оказалась очаровательной.

Когда мы сели за стол, она расправила плечи и представилась, стараясь держаться уверенно и не выдавать лёгкого смущения. Мне понравилось, что Ника не пыталась оценивать нас — ни меня, ни Майкла, — а просто спокойно поддерживала разговор, проявляя искренний интерес.

В её взгляде не было ни осуждения, ни — что было бы куда неприятнее — попыток очаровать Майкла, как это случилось с первой кандидаткой.

Ника говорила чётко и по делу. Меня даже немного забавляли морщинки у её карих глаз, появлявшиеся всякий раз, когда она смеялась, слушая мои рассказы о Джорджи.

Принять тот факт, что теперь я могу уделять себе немного больше времени, оказалось куда сложнее, чем я ожидала. Я словно помешанная всё время следила за Джорджи и Никой через экран с четырьмя камерами, расставленными по квартире. И, кажется, могла бы продолжать это бесконечно, если бы не один вечер и разговор с Майклом.

Войдя в спальню, он окинул меня взглядом, тяжело вздохнул и, слегка улыбнувшись, произнес:

— Детка, расслабься. Ты ведь понимаешь, что с ними всё в порядке? У тебя наконец-то появилось время для себя. И для меня.

Он усмехнулся, и в уголках его глаз появились едва заметные морщинки.

— Я понимаю… Просто волнуюсь, — пожала я плечами, внезапно осознав, насколько странно, должно быть, выгляжу со стороны.

— Мы ведь наняли Нику, чтобы ты снова могла рисовать. Я даже сделал для тебя отдельную комнату, — он оглянулся на экран. — А сейчас ты больше похожа на охранника. Или на консьержа.

Майкл подошёл ближе, а затем опустился передо мной на колени и положил голову мне на ноги.

— Прости, — тихо сказала я.

Он покачал головой.

— Не извиняйся. Это нормально. Тебе просто нужно было время. Но теперь они здесь… — после короткой паузы он слегка кивнул в сторону экрана, а затем снова посмотрел на меня. — А я здесь. Так что можно наконец немного расслабиться.

— Да… наверное, ты прав. Чёрт, мне кажется, я начинаю сходить с ума.

Я убрала экран в сторону и запустила пальцы в его волосы, медленно пропуская мягкие пряди между пальцами.

Глава 39

Казалось, всё стало удивительно спокойным — хоть и обманчиво. Даже охранники перестали так нервировать меня: психика будто приняла их как дополнительную гарантию безопасности, позволяя не волноваться за Джорджи каждые пять минут. Ну и, конечно, свою роль сыграло лестное предложение воспитательницы — присылать отчёты о Джорджи несколько раз в день.

Я не могла быть уверена, что Майкл не приложил к этому руку, но, когда дело касалось безопасности моего сына, я становилась куда менее принципиальной в вопросах того, какими именно методами он решал проблемы.

Я настолько расслабилась, что, сама того не замечая, начала тихонько напевать себе под нос по дороге в офис.

Заметив боковым зрением, что Майкл пристально смотрит на меня, я повернулась.

— Что? — мои брови одновременно взлетели вверх вместе с плечами в удивлённом жесте. — Да, я иногда пою.

Майкл растянул губы в широкой довольной улыбке.

— Пожалуй, теперь это мой любимый звук, — довольно добавил он и снова перевёл взгляд на дорогу, опуская правую ладонь на мою руку и переплетая наши пальцы.

Жест был довольно простым, даже привычным, но я до сих пор ощущала, как мурашки разбегаются по телу.

Затем он притягивает наши переплетённые ладони и подносит тыльную сторону моей руки к губам, поочерёдно целуя каждую костяшку.

— Я люблю тебя, — шепчет он прямо мне в руку, и тёплый воздух слегка щекочет кожу.

Меня переполняет чувство, которого я боюсь, — абсолютное, почти невыносимое счастье.

— Я так боюсь этих ощущений. Боюсь того, что не могу и не должна чувствовать себя счастливой, потому что тогда обязательно должно случиться что-то плохое.

— Не должно, — медленно качает головой Майкл. — Мы слишком многое пережили, чтобы сейчас не позволить себе быть счастливыми.

Как же сильно мне хотелось, чтобы он был прав.

Заходя в кабинет, я ещё несколько мгновений не могла стереть с лица идиотскую улыбку. Я искренне не верила в происходящее, но у нас с Майклом действительно получалось. Да, не всё было гладко, но мы жили вместе, и Джорджи, кажется, привык.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Через мгновение в дверном проёме показался курьер с очередным букетом цветов. Как-то сегодня рано. Мы ведь всего минут десять назад расстались. Ведь десять?

Я растерянно бросила взгляд на часы, переживая, что просто просидела пол рабочего дня в мыслях, но нет — всё ещё утро.

— Поставьте сюда, — довольно указала я курьеру место для очередного букета.

Тот удивлённо обвёл взглядом мой импровизированный ботанический сад, собравшийся здесь за последние дни.

— Наверное, у вас произошло какое-то важное событие? — немного грубоватым голосом произнёс парень, хотя по его лицу я бы решила, что он едва ли вышел из подросткового возраста.

— Что-то вроде того, — коротко улыбнулась я.

До этого Майкл всегда присылал мне розы, но сегодня это были белые лилии. Не самые мои любимые цветы, но от этого букет выглядел не менее эффектно.

Поблагодарив курьера, я подошла ближе к раскинувшимся во все стороны бутонам, от которых аромат, казалось, распылялся по всему кабинету, словно аэрозоль. Он был настолько сильным, что у меня почти сразу начала кружиться голова. Это была не та терпкая, едва уловимая свежесть роз — нет, аромат лилий был ярким, настойчивым, почти удушающим, будто кто-то вылил на цветы целый флакон духов.

Если честно, я никогда не любила лилии из-за мамы. Она была их большой поклонницей, и папа постоянно заставлял ими весь дом. Этот запах буквально въелся во всё: в одежду, в обивку дивана, в волосы. С детства он казался мне навязчивым и раздражающим.

Как бы я ни старалась, нос всё равно инстинктивно поморщился.

«Спасибо за букет, он правда очаровательный, но, наверное, розы мне нравятся больше».

Сообщение завершали виноватый смайлик и поцелуйчик.

Я обхватила вазу обеими руками и направилась к окну, надеясь, что свежий воздух хоть немного развеет густой, почти приторный аромат лилий. Но уже через пару шагов тяжесть букета потянула руки вниз. Ваза дрогнула и начала медленно выскальзывать из ладоней. Я отчаянно попыталась удержать её, цепляясь пальцами за неровные края, однако гладкое стекло лишь скользило под ними.

В следующую секунду ваза с глухим стуком рухнула на ковёр. Вода взметнулась вверх целым фонтаном, обдав холодными брызгами мои ноги и туфли, после чего растеклась по ворсу тёмным пятном.

— Да чёрт… — зло вырвалось у меня. — Долбаные лилии, — прошипела я, а затем неожиданно рассмеялась из-за того, на что вообще умудрилась разозлиться. — Всем бы твои проблемы, Адель, — саркастично пробормотала я себе под нос.

Присев на корточки, я услышала, как на столе завибрировал телефон, но мне было не до него. Вода растекалась всё дальше по ковру и при каждом движении неприятно хлюпала в туфлях, холодя ступни сквозь тонкую кожу. Поморщившись, я попыталась вытащить букет из вазы, с трудом разъединяя широкие, туго переплетённые между собой стебли. Лилии будто намертво распирали стеклянную поверхность изнутри.

Телефон продолжал настойчиво вибрировать, забавно ёрзая по столешнице. Скорее всего, Тим. После нашей последней ссоры с Майклом, я попросила его звонить только в рабочее время. И, пожалуй, он проявил достаточно понимания, не подав виду, что его это задело, хотя в глубине души меня до сих пор мучило чувство вины.

С усилием потянув букет вверх, я наконец вытащила его из вазы и кое-как поставила тяжёлую стеклянную основу на пол, стараясь не расплескать оставшуюся на дне воду. И только в этот момент мой взгляд зацепился за что-то тёмное среди салатовых стеблей.

Я осторожно перевернула букет бутонами вниз и только теперь заметила серебристые буквы, проступающие на чёрной переливающейся атласной ленте. Развязывая бант и медленно раскручивая слой за слоем, я почувствовала, как ладони начинают непроизвольно дрожать.

Растянув её на ковре, я несколько долгих секунд всматривалась в надпись, пока не почувствовала тёплое прикосновение к плечу. От неожиданности я дёрнулась и вскрикнула.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тише, тише, это я, — подняв голову, я увидела стоящего надо мной Майкла с растерянным выражением лица. Очевидно, он ничего не понимал. Его взгляд метнулся от меня к ленте, затем к раскиданным по ковру лилиям и огромной луже воды. — Какого чёрта?

Я не шевелилась. Была словно парализована.

Снова опустив взгляд на ленту, я перечитала надпись ещё раз:

«Следующий букет будет на твоей могиле, если ты не остановишь своего пса!»

Я перечитывала надпись снова и снова.

— Как давно ушёл курьер?

Я не сразу смогла ответить.

— Адель? — чуть громче произнёс Майкл.

— Эм… минут пять назад.

Он сразу кивнул и быстро вышел из кабинета.

Не знаю, сколько ещё просидела так, в оцепенении, буквально борясь с подступающей тошнотой от страха и удушающего запаха лилий.

Я даже не заметила, как вернулся Майкл, пока он не поднял меня на руки и не усадил на стул. Затем молча вернулся к рассыпанному букету, быстро собрал всё в мусорный пакет, пока я неподвижно наблюдала за ним, а после вынес цветы прочь, наспех вытерев мокрую лужу на ковре.

Когда он снова оказался передо мной, я словно в каком-то болезненном бреду произнесла то, что всё это время крутилось у меня в голове, хотя прекрасно знала ответ:

— Цветы не от тебя? — мой голос звучал удивительно чётко, совсем не так, как ощущалось внутри.

— Адель… — Майкл лишь слабо покачал головой.

— Что сказал курьер?

— Он ничего не знает. Я взял контакты компании и сегодня всё выясню. Хотя думаю, что всё будет так же, как и в прошлые разы: анонимный номер, анонимный заказ, одноразовая сим-карта. Но я всё равно всё проверю.

Я кивнула, а затем, подняв растерянный взгляд, наконец произнесла:

— Сегодня я поговорю с Натали.

Майкл несколько секунд молча смотрел на меня, а затем лишь слабо кивнул, хотя я заметила, как волна раздражения пробежала по его лицу, заставив его едва заметно напрячься всем телом.

— Я буду рядом, — бескомпромиссно произнёс он.

Я ничего не ответила, потому что понимала: это не было вопросом.

Подъезжая к серому невзрачному зданию, я ещё несколько минут молча сижу в машине и смотрю на него. Майкл не произносит ни слова, терпеливо дожидаясь момента, когда я наконец буду готова выйти. Он вообще слишком хорошо чувствует такие вещи. Пожалуй, именно это иногда пугает меня не меньше, чем восхищает.

Само здание кажется каким-то чрезмерно тяжёлым. Будто бетон здесь не просто материал, а что-то вязкое, медленно оседающее внутри грудной клетки. Возможно, дело было вовсе не в нём, а во мне — в одной только мысли, что через несколько минут я снова увижу Натали.

Мы не виделись с того самого дня, когда она с каким-то болезненным упорством пыталась разрушить всё между мной и Майклом. Я не снимаю с него вины, но иногда всё же думаю: узнай я обо всём иначе и не от неё, наша история могла бы сложиться совсем по-другому. Не причинить столько боли. Не оставить после себя это въевшееся недоверие, которое, как бы мы ни старались, всё равно продолжало жить между нами — даже в те моменты, когда он обнимал меня во сне или успокаивал во время истерик.

И всё же виноваты в этом были только мы. Не Натали. Но я не могла простить её за всё, что она сделала. И уж точно не могла простить попытку утопить меня в бассейне, едва не оставив Джорджи совсем одного. Каким-то незримым образом Натали постоянно вмешивалась в его судьбу, даже ни разу не встретившись с ним лично. Злая ирония — не иначе.

Когда тяжёлые ворота наконец разъехались, пропуская служебную машину внутрь, я заставила себя глубоко вдохнуть и вышла наружу раньше, чем успела отказаться от этой затеи. Просто шла вперёд, стараясь не думать о том, зачем вообще приехала сюда и что надеюсь услышать.

Потому что какая-то часть меня уже давно знала правду. Моя сестра была разрушительной силой — человеком, превратившим собственную жизнь в руины и теперь пытающимся сделать то же самое с моей.

И, возможно, мне действительно не нужны были новые доказательства этого. Но я всё равно шла сюда с почти болезненным упрямством, словно надеялась наконец услышать что-то, что избавит меня от чувства вины. Подтвердит, что дело не во мне.

Какая всё-таки нелепая черта человеческой природы — считать себя центром чужих катастроф. Будто ответственность за жестокость и уродство других людей каким-то образом тоже ложится на наши плечи.

Я просто хотела, чтобы этот разговор наконец поставил точку и заставил меня признать то, что Натали выбрала всё это сама.

Дёрнув за ручку, я захожу в небольшую проходную с широкими турникетами. Дверь за моей спиной с громким хлопком закрывается, и в ту же секунду тёплая ладонь Майкла уверенно находит мою руку, крепко сжимая её.

Он явно чувствует, как я вздрагиваю.

— Если мне не удаётся тебя переубедить, тогда просто думай о том, что мы со всем разберёмся. Шаг за шагом. Вместе, — едва слышно шепчет он мне на ухо.

В ответ я лишь киваю и уже чуть увереннее прохожу вперёд, встречаясь взглядом с широкоплечим охранником, похожим на бывшего спортивного тренера, давно заплывшего жиром. Бутерброд в его руке перекосился, и густой красный соус медленно стекал каплями прямо на стол.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы наконец поднять на нас взгляд. Не потому, что он не заметил нашего появления — скорее, ему было попросту плевать и совсем не хотелось отвлекаться от почти разгаданного сканворда.

Он вяло осмотрел меня, а затем его взгляд медленно переполз на Майкла, и тут, словно по щелчку, охранник резко вскочил, с явным сожалением пробормотав что-то невнятное себе под нос.

Я была слишком погружена в собственные мысли, чтобы задумываться о причинах такой внезапной перемены. Лишь слабо кивнула и прошла внутрь, когда датчик на турникете загорелся зелёным.

Стены здесь были выкрашены в тусклый серо-синий цвет — такой обычно выбирают для мест, где люди проводят слишком много времени против собственной воли. И всё же, несмотря на этот холодный оттенок, воздух казался тяжёлым и спёртым. То ли кондиционер действительно не работал, то ли меня начинало медленно накрывать паникой, но тонкие струйки пота уже скользили вдоль позвоночника, неприятно липли под одеждой, заставляя чувствовать собственное тело слишком остро.

Я даже не сразу замечаю, что нога начинает нервно отбивать какой-то бессмысленный ритм. Осознание приходит только тогда, когда ладонь Майкла мягко ложится сверху, останавливая это движение.

— Эй, ты в порядке?

Он смотрит на меня слишком внимательно. Так, будто заранее знает ответ, но всё равно оставляет мне право произнести его вслух.

— Нет… — я слабо выдыхаю и сама слышу, насколько устало звучит мой голос. — Но, наверное, так и должно быть.

На секунду мне становится почти стыдно за собственный страх. За этот липкий пот, за дрожь внутри грудной клетки, за то, что даже сейчас какая-то детская часть меня всё ещё надеется: если я просто встану и уйду отсюда, ничего плохого больше не случится.

— Я рядом, — тихо говорит Майкл. — Ты ведь понимаешь это? И мы можем уйти в любой момент.

Он наклоняется ко мне, осторожно касается ладонью моего лица и почти невесомо целует. Настолько легко, что это прикосновение скорее похоже не на поцелуй, а на попытку удержать меня здесь, в реальности, не дать окончательно провалиться в собственные мысли.

И почему-то именно это наконец позволяет мне нормально вдохнуть.

— Лучше? — едва заметно улыбается он, всё ещё оставаясь совсем близко.

— Намного, — тихо отвечаю я, хотя мы оба понимаем, что это не совсем правда.

Резкий писк раздаётся в тот момент, когда открывается дверь, и я почти инстинктивно отшатываюсь от Майкла, переводя взгляд на охранника, который проходит первым и на секунду загораживает широкой спиной того, кто идёт следом.

И только когда он отступает в сторону, я наконец вижу Натали.

На какое-то мгновение мне кажется, будто у меня полностью пропадает способность говорить.

Если бы я сказала, что Натали выглядит плохо, это было бы чудовищным преуменьшением. Она выглядит так, что меня почти физически отбрасывает куда-то назад, в прошлое — в воспоминания, которые, кажется, моя психика когда-то старательно вытолкнула из памяти.

Я вдруг слишком отчётливо вижу в ней маму. В те периоды, когда всё становилось особенно плохо.

Даже её походка кажется пугающе знакомой — медленной, тяжёлой, словно собственное тело давно превратилось для неё в непосильный груз. Натали была худой всегда, но сейчас это выглядело болезненно, даже пугающе. Свободная одежда не скрывала её истощения, а только сильнее подчёркивала его.

Впалые щёки, желтовато-серая кожа — то ли из-за резкого электрического света ламп, то ли из-за болезненной бледности, сильнее всего проступавшей в чёрных кругах под глазами и лопнувших капиллярах, подсвечивающих белки её глаз.

Сальные волосы были распущены и теперь казались скорее грязно-жёлтыми, чем тем красивым блондом, которым Натали когда-то так гордилась. Всё это создавало образ куда страшнее того, что успело нарисовать моё воображение за эти дни.

— Без своего пса уже не ходишь? — еле ворочая языком, произнесла она, с трудом опускаясь на деревянную скамью по другую сторону стола.

В голове сразу вспыхивает фраза с ленты. Это точно её рук дело. Теперь сомнений не осталось.

— Что тебе нужно? — тяжело выдохнув, спрашиваю я.

— Вообще-то это ты пришла, — с каким-то раздражающим равнодушием произносит Натали, потирая лицо ладонью, словно пытается проснуться, но усталость всё равно намертво въелась в её черты.

Я молча смотрю на неё, стараясь не задерживать взгляд на осунувшемся лице, которое теперь кажется почти чужим, и даю ей последний шанс начать этот чёртов разговор нормально.

— Прекрати строить из себя чёрт знает что. Хоть раз в жизни прояви немного взрослости и скажи, зачем ты хотела меня видеть. Без своих сраных игр, — шиплю я, наклоняясь ближе.

— Воу… — удивление, с которым Натали произнесла это слово, почти никак не отразилось на её лице, но она всё же перевела взгляд на Майкла, и, кажется, впервые за всё время в её сероватых, измученных чертах мелькнуло что-то похожее на эмоцию. — Что, не ожидал, что у этой недотёпы есть зубки? — хмыкнув в конце, словно сама позабавившись собственному выводу, произнесла она.

Я не смотрела на Майкла, но почувствовала, как напряглось его тело и сильнее сжалась рука, всё ещё державшая мою. Сжав её в ответ, я без слов дала понять, что ему не нужно меня защищать. Я справлюсь сама.

— У тебя пять минут, — резко произнесла я, поднимая руки и кладя их перед собой на стол, с силой сжимая пальцы в кулаки.

Натали посмотрела на меня так, будто до сих пор не могла поверить, что я действительно способна ей противостоять — даже сейчас, несмотря на её собственное жалкое состояние.

Затем медленно повернулась в сторону охранника и, словно это требовало от неё почти нечеловеческих усилий, едва заметно махнула рукой.

— Эй, Джереми, сигареткой не угостишь? А то мои друзья из разряда скучных — кто в рот не берёт, кто в жопу не трахается, — лениво протянула Натали.

Я даже не сразу поняла, что удивило меня сильнее: слова, так спокойно слетевшие с её губ, или то, что охранник совершенно искренне рассмеялся.

— Нэт, ты же знаешь, здесь нельзя, — уже серьёзнее произнёс он, и в голосе неожиданно мелькнуло что-то похожее на вину. Он кивнул в сторону приклеенного к стене знака с перечёркнутой сигаретой.

Нэт. Так её всегда называл папа.

От этого короткого имени меня неприятно передёрнуло.

— Да ладно тебе, исполни последнюю волю умирающей, — всё тем же расслабленным тоном произнесла Натали.

По какой-то причине эта брошенная Натали фраза произвела на охранника куда большее впечатление, чем должна была. Несколько секунд он молча смотрел на неё, тяжело привалившись плечом к стене, будто всерьёз обдумывал её просьбу, а затем всё же медленно оттолкнулся и зашагал к нам своей ленивой, чуть раскачивающейся походкой. Тусклый свет под потолком скользнул по его лысеющей макушке, по влажным складкам на шее, по растянутой серой форме, натянутой на расплывшийся живот.

Подойдя ближе, охранник вытащил из заднего кармана мятую синюю пачку сигарет. На секунду отвернувшись от камер в углу помещения, он прикурил, привычным движением спрятав сигарету в ладони, а затем осторожно протянул её Натали.

— Если начальство спросит, скажу, что понятия не имею, откуда ты её взяла, — всё так же серьёзно произнёс он.

Натали криво усмехнулась одним уголком губ и дрожащими пальцами поднесла сигарету ко рту. Даже это простое движение далось ей с заметным усилием.

— Замётано.

Она медленно затянулась, и густой дым почти сразу расползся по тесному помещению, смешавшись с тяжёлым сладковатым запахом лилий, въевшимся в мою одежду. От этого сочетания к горлу мгновенно подступила тошнота.

— Последнее удовольствие, которое мне ещё доступно, — почти лениво произнесла Натали, выпуская дым.

Я ничего не ответила. Только смотрела, как сизая дымка медленно собирается вокруг её осунувшегося лица, делая его ещё бледнее, ещё болезненнее, пока сама Натали не начинала казаться скорее призраком собственного прошлого, чем живым человеком.

— Ты меня поражаешь, — неожиданно произнесла Натали на очередной затяжке.

— И чем же? — моё удивление было трудно скрыть.

Пожалуй, мне действительно было интересно, что именно она чувствует ко мне, если отбросить всю эту болезненную, выстроенную годами ненависть. Да, я всё ещё убеждала себя, что большая её часть — лишь способ защищаться, прятать под агрессией что-то совсем другое. И, возможно, именно поэтому оставалась до такой степени зависимой от её слов и взглядов.

Я внушала себе, что ненавижу Натали, но, сидя сейчас напротив неё, не могла не чувствовать этой странной, почти болезненной ностальгии. Хотя сама ностальгия никогда не была по-настоящему светлым чувством. Люди почему-то любят превращать её в нечто красивое — в старые фотографии, музыку, запахи, — но на деле в ней почти всегда больше тоски, чем тепла. Мы скучаем не потому, что были счастливы. А потому что когда-то всё это было частью нас.

И неважно, хорошим или ужасным.

Настоящее всё равно причиняет куда больше боли, чем прошлое. Больно всегда не то, что уже произошло, а то, что ты всё ещё продолжаешь тащить за собой. То, что не смог отпустить. Или не сумел удержать.

— Ты достаточно умна, — она выпустила очередную струю дыма, направляя её прямо мне в лицо, и я едва удержалась, чтобы снова не закашляться. Удерживая сигарету между двумя такими же серыми, как и её лицо, пальцами, Натали посмотрела на меня с лёгким, почти ленивым высокомерием — так, будто действительно видела впервые. — Но при этом ты уделяешь слишком много внимания чувствам, а не фактам. Придаёшь всему какой-то иллюзорный, почти театральный смысл. Превращаешь серьёзные вещи в блаженный абсурд, от которого меня иногда начинает тошнить, стоит только посмотреть на тебя.

Она сделала ещё одну медленную затяжку.

— И дело даже не в нужде. Ты вполне смогла бы жить одна и воспитывать своего выродка без всей этой красивой сказки про любовь. Но тебе слишком нравится играть в женщину, которую кто-то наконец спасёт. Ты делаешь вид, что искренне веришь, будто он способен дать тебе счастье, а не уничтожить окончательно.

Дым медленно заполнял пространство между нами, превращая лицо Натали в расплывающийся силуэт, из которого отчётливее всего проступал только болезненный красноватый блеск глаз.

— Ты могла бы остаться независимой. Как и мама могла. Но вы обе выбрали одно и то же — превратить себя в приложение к мужчинам, а потом годами убеждать себя, что это и есть любовь.

На последних словах её голос дрогнул.

— Но будь уверена, он сведёт тебя в могилу. Так же, как папа свёл маму. И как всё это когда-то уничтожило меня. Ты следующая.

Только тогда я поняла, что всё это время почти не дышала. Лёгкие болезненно сжались, и воздух, пропитанный сигаретным дымом, ворвался внутрь резким, обжигающим вдохом. Я закашлялась, щёки вспыхнули жаром. Обида и злость поднялись внутри так резко, что на секунду мне стало физически больно. Но сильнее всего меня задели не её слова обо мне.

А то, как она говорила о родителях.

Потому что, несмотря ни на что, я никогда не смогла бы согласиться с тем, что отец разрушил маму. Он любил её слишком сильно. Возможно, даже сильнее, чем нас. И именно поэтому обвинения Натали казались мне такими чудовищно несправедливыми.

— Я знаю, что ты злишься. Скорее всего, из-за того, что я сказала про отца. И, зная тебя, ты уже наверняка отделила всё это мерзкое ощущение внутри от самих моих слов и решила, что я просто не в себе.

Натали медленно выдохнула дым, не сводя с меня взгляда.

— И, пожалуй, это даже здраво. Потому что ты слишком слабая. Такая же, как мама. Ты просто не вынесешь того, что вынесла я.

На последних словах у меня всё-таки вырвался короткий саркастический смешок, но Натали либо не заметила его, либо просто предпочла проигнорировать.

Она снова затянулась — медленно, с этим неприятным влажным звуком смыкающихся губ, — пока я продолжала молча смотреть на неё, ожидая, когда она наконец закончит свой странный, болезненный монолог, к чему бы он ни вёл.

— Но если ты действительно настолько умна, как я когда-то думала, несмотря на всю эту твою плюшевую оболочку… — Натали чуть склонила голову набок. — Тогда ты наконец прислушаешься к этой боли. К моим словам. И попытаешься всё вспомнить, вместо того чтобы снова прятаться от реальности.

На секунду её взгляд стал почти пустым. Усталым до какой-то болезненной прозрачности.

— Возможно, это знание тебя уничтожит. Но это уже не моя проблема. Не мне решать, сколько ещё иллюзий тебе понадобится, чтобы снова заглушить воспоминания и сделать вид, будто ничего этого никогда не было.

— О чём ты, чёрт возьми, говоришь? — не выдержав, перебила её я. — У тебя совсем мозги в кашу превратились?

Моей злости уже не хватало терпения слушать этот бред.

— Зачем ты пришла, Адель? — всё тем же ровным, непоколебимым тоном спросила Натали.

— Ты просила встречи со мной.

— Кроме этого?

— Ты прекрасно знаешь. Я хочу, чтобы ты прекратила мне угрожать.

— Угрожать? — на её лице мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление.

— Даже не пытайся делать вид, что не понимаешь, о чём я. Иначе разочаруешь меня ещё сильнее, — прошипела я сквозь зубы.

— Пожалуй, — спокойно кивнула Натали, медленно делая последнюю затяжку, а затем затушила окурок о металлическое основание стола. — Отзови своего пса.

Всё это время она даже не посмотрела в сторону Майкла.

— Пусть прекратит этот балаган. Ты не понимаешь, с кем мы связались. И поверь, мои угрозы покажутся тебе детским лепетом рядом с тем, что может случиться.

Я перевела взгляд на Майкла, ощущая, как напряжение буквально сковывает его тело. Но он молчал, как и обещал.

Я лишь едва заметно качнула головой.

— Считай это моим тебе советом как от старшей сестры, — Натали попыталась усмехнуться, но вместо смеха из неё вырвался какой-то сухой, надломленный звук, больше похожий на хрип, неприятно царапнувший слух.

— Это всё?

Она хмыкнула — так, словно именно такой реакции и ждала от меня.

Несколько секунд Натали молчала, задумчиво перекатывая между пальцами потухший окурок. Дым неподвижно висел в воздухе мутной сероватой плёнкой, смешавшись с запахом сырого старого помещения и въедливой столовской вонью, которая, казалось, навсегда пропитала бетонные стены. От этого тяжёлого воздуха меня начинало мутить всё сильнее.

— Что вам всем вообще от меня нужно? — наконец произнесла она устало. Не зло. Скорее с каким-то болезненным изнеможением. — Мне осталось не так много. Я больна, Адель.

Я смотрела на неё и почти физически ощущала, как внутри поднимается раздражение — резкое, злое, почти паническое. Потому что какая-то часть меня всё ещё отказывалась видеть в Натали человека, способного страдать по-настоящему.

— Твоя болезнь от того, что у тебя больше нет постоянного доступа к наркоте? — холодно спросила я, сама слыша, насколько жестоко прозвучал мой голос.

На секунду её лицо дёрнулось. Совсем едва заметно. И всё же этого хватило, чтобы понять — я попала точно в цель.

Но Натали быстро взяла себя в руки.

— Что тебе вообще нужно, Адель? — она медленно откинулась назад, устало прикрывая глаза. — Компания? Ну так забирай. Серьёзно. Мне уже плевать. Но я-то тебе зачем?

Я невольно посмотрела на её руки — худые, с выступающими костяшками и сероватой кожей, слишком слабые даже для того, чтобы нормально удерживать сигарету. И от этого зрелища внутри вдруг стало ещё тяжелее. Потому что передо мной сидела уже не та Натали, которую я ненавидела все эти годы.

От неё осталась какая-то блеклая, медленно осыпающаяся тень.

— То, что ты оказалась здесь, — только твоя вина, — тихо произнесла я.

Натали медленно подняла на меня взгляд. Впервые за весь разговор в нём мелькнуло что-то похожее на отчаяние.

— Пусть так, — она медленно кивнула, опуская взгляд на потухший окурок. — Я действительно была достаточно глупа, чтобы поверить, будто мне нужен кто-то, кто будет меня любить.

Она коротко усмехнулась, опуская взгляд куда-то в стол.

— И посмотри теперь, где я.

На секунду мне снова слишком отчётливо почудилась мама. Та же усталость во взгляде. Та же болезненная пустота, которую невозможно скрыть никакой злостью.

— Ты получила именно то, чего добивалась, — всё же произнесла я, хотя собственный голос вдруг показался мне удивительно глухим.

— Я была влюблена. Так же, как сейчас влюблена ты. И, пожалуй, тебе стоит сделать те выводы, которых когда-то не сделала я. Хотя перед глазами у меня был достаточно наглядный пример.

— Да о чём ты, чёрт возьми? Папа обожал маму!

— М-м-м… — Натали медленно закивала, будто пробуя эти слова на вкус. — Папа. Обожал. Маму, — с ленивой издёвкой повторила она, нарочно разделяя фразу паузами. — Ну и где сейчас мама? Если бы он действительно любил её, то сделал бы всё возможное, чтобы спасти.

— Какого чёрта, Натали? Они разбились на машине.

— Да, конечно. Именно так всё и было, — она коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Просто я стала такой, какая есть, только потому, что папа слишком сильно любил маму и упорно отказывался видеть, кем она была на самом деле.

Я устало выдохнула, окончательно запутавшись в этом странном, болезненном разговоре. Каждая фраза Натали звучала так, будто за ней скрывалось что-то ещё, но вытянуть из неё хоть одно нормальное объяснение было невозможно. И с каждой минутой у меня всё меньше оставалось сил продолжать задавать вопросы, на которые она отвечала какими-то обрывками сломанной логики.

— Ты вечно твердишь о том, как тебе не хватало любви. Как тебя никто не замечал. Как с тобой обошлись несправедливо, — я чувствовала, как с каждым её словом злость всё сильнее поднимается внутри, заставляя меня вновь и вновь прокручивать произошедшее в голове. — Ты правда смеешь говорить это после всего, что сделала?

Я резко втянула воздух.

— Ты чуть не…

Слова застряли где-то в горле.

— И всё из-за этой чёртовой компании! — голос всё-таки сорвался. — Да я бы сама отдала её тебе, стоило просто сказать!

— Не ты должна была её отдавать, потому что она никогда тебе не принадлежала, — резко перебила Натали, впервые за весь разговор повышая голос.

Она подалась ко мне через стол, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то почти безумное, лихорадочное. Но уже через секунду Натали тяжело откинулась обратно на спинку скамьи, словно даже эта короткая вспышка ярости вытянула из неё остатки сил.

— Мне жаль, — выдавила я, но даже для меня эти слова прозвучали лицемерно. Всё, что я думала, казалось, вот-вот прорвётся наружу, и, как бы я ни сдерживала себя, это не приносило никакого результата. — Мне жаль, что ты всю жизнь чувствовала себя нелюбимой. Мне жаль, что ты не получила того, чего, как тебе казалось, заслуживала. Но виноваты в этом не родители. Виновата только ты. Потому что ты давно взрослый человек, Натали, и пора уже перестать перекладывать ответственность за собственную жизнь на всех вокруг. Что ты вообще знаешь о моей жизни? О том, каково это — жить под постоянным грузом чужих ожиданий? Когда на тебя смотрят так, будто ты обязана соответствовать чему-то недостижимому. Когда тебя годами сравнивают с каким-то идеалом, который ты сама уже начинаешь ненавидеть.

Голос дрогнул, но я уже не могла остановиться.

— Ты всё время жалуешься, что тебя не замечали, но вы с Аной хотя бы были свободны. Вам позволяли быть кем угодно. А я — никогда. Я должна была соответствовать. Всегда. Во всём.

Я чувствовала, как слова начинают вырываться слишком быстро, почти захлёбываясь друг другом.

— И самое страшное, что я думала: хотя бы ты понимаешь этот наш семейный язык без объяснений. То, чего никогда не смогли бы понять чужие. Что вся эта их любовь, забота, внимание — иногда были невыносимыми. Удушающими. Как будто тебе медленно затягивают что-то вокруг шеи и при этом называют это любовью. Эти ожидания будто налипали на меня слой за слоем, не давая нормально дышать. Всё время тянули вниз. Заставляли молчать, заглушать собственные мысли, желания, вообще всё, что было по-настоящему моим.

Последние слова я почти выкрикнула, окончательно теряя контроль над собственным голосом.

— Я просто хотела, чтобы меня любили так же, как тебя и Ану! Но вместо этого должна была быть удобной, правильной, идеальной, потому что, по их мнению, именно на мне всё держалось!

Горло болезненно сжалось.

— Знаешь, что я почувствовала первым, когда мне позвонили из полиции? — я ощутила, как слеза медленно скатилась по щеке. — Не боль. Чёртово облегчение.

На последних словах голос сорвался почти на шёпот. Я столько лет избегала этой мысли, прятала её даже от самой себя, а теперь наконец произнесла вслух и тут же пожалела об этом. Но я бы обманула себя, если бы сказала, что после этих слов мне не стало легче.

— И за это чувство я никогда себя не прощу. Никогда не перестану винить себя за него.

Я резко стёрла влажную дорожку со щеки.

Больше всего на свете мне сейчас не хотелось смотреть на Майкла. Я слишком боялась увидеть в его глазах осуждение. Или ещё хуже — жалость. Поэтому продолжала смотреть только на Натали. Точнее, куда-то сквозь неё.

— Мне заплакать? — хрипло и иронично произнесла она в ответ на мои слова. — Тогда, пожалуй, стоило показать тебе, как всё было на самом деле, а не продолжать эту идиотскую игру: «Адель не нужно этого знать. Потому что у Адель должно быть будущее. То самое, о котором мама когда-то мечтала для самой себя.»

— Какую ещё игру? — непонимающе выдохнула я.

— Ту, в которой ты даже половины не знаешь о том, с чем мне приходилось жить, пока отец изображал идеального папочку для тебя.

— Для меня?..

— Ну, вообще-то для вас с Аной, — Натали устало повела плечом. — Он постоянно повторял, что я взрослая и должна вас защищать. Что вам не нужно ничего знать. И после всего этого… — она вдруг коротко усмехнулась. — После всего, что мне пришлось хранить в секрете, я узнаю, что этот ублюдок собирался оставить компанию тебе.

Её взгляд стал тяжёлым и каким-то мутным.

— Хотя чего я, блядь, ожидала? Я ведь даже не его дочь.

На секунду мне показалось, будто воздух в помещении стал ещё тяжелее.

— Какой секрет? — я снова вытерла щёку, чувствуя, как слёзы продолжают катиться одна за другой, только сильнее усиливая ощущение беспомощности.

Натали вдруг тихо хихикнула. Этот звук прозвучал настолько неестественно, что у меня по спине мгновенно пробежал холод.

— Да то, что наша мамочка была шизанутой.

Последние остатки самообладания будто выдернули у меня из-под ног.

Я замерла, не сводя с неё взгляда.

— О чём ты, чёрт возьми, говоришь?

— Не удивлюсь, если это передаётся по наследству, — лениво ответила она, щурясь так, будто и правда пыталась рассмотреть во мне признаки какого-то безумия.

— Нэт, время, — неожиданно раздался за её спиной голос охранника.

Натали даже не обернулась сразу.

— Да-да, мы почти закончили, Джим. Дай минуту.

Он несколько секунд помедлил, затем всё же слабо кивнул и снова отошёл к стене, позволяя нам договорить.

Натали молча смотрела на окурок, лежавший перед ней на столе, так, словно единственное, о чём она сейчас действительно жалела, — это невозможность закурить ещё одну сигарету.

— Слушай, мне уже плевать на компанию. Особенно теперь. Забирай её, если хочешь. Только сделай так, чтобы меня отсюда выпустили.

— Она тебе никогда не принадлежала, — прошипела я, всё ещё совершенно потерянная после всего услышанного и не понимающая, за какую мысль хвататься первой.

— Только не говори, что ты всё-таки нашла завещание, — с едва заметной насмешкой произнесла Натали.

— То есть ты знала?

— Конечно знала, — она слабо кивнула. — Я случайно услышала их разговор незадолго до аварии.

На секунду её взгляд снова стал каким-то отстранённым, будто мысленно она уже находилась далеко отсюда.

— Хотя не думаю, что ты сможешь спасти компанию из тех руин…

— В которые вы её превратили? — резко перебила я.

Натали лишь равнодушно повела плечом.

— Пусть так. Мне плевать.

В груди снова начала подниматься злость.

— А мне нет. Я сделаю всё, чтобы вернуть компании хотя бы часть того величия, которое у неё было при жизни родителей. Они любили её. Всё, что ты сейчас говоришь о маме и отце, — полный бред.

Я чувствовала, как голос начинает дрожать, но уже не могла остановиться.

— Я знала маму. И если бы с ней действительно что-то было не так, я бы заметила.

— Адель, пусть так… Но мне осталось немного. Пожалуйста, вытащи меня отсюда, — голос Натали впервые за всё время дрогнул по-настоящему. — Хочешь, чтобы я умоляла? Хорошо. Я умоляю тебя. Могу даже встать на колени. Но я не хочу провести свои последние дни здесь.

— Как жаль, что меня это не волнует, — резко бросила я, поднимаясь на ноги.

Стул с неприятным скрежетом отъехал назад, и я почти сразу направилась к выходу, не позволяя себе обернуться.

— Ты будешь винить себя в этом всю оставшуюся жизнь, — донёсся мне вслед её усталый голос. — Я всё ещё слишком хорошо тебя знаю, что бы ты обо мне ни думала.

На секунду я всё же замедлила шаг.

— Не переоценивай меня, — глухо пробормотала я себе под нос и вышла за дверь.

Майкл задержался ещё на несколько минут. Я не знала, о чём именно он говорил с Натали, но, когда он наконец вышел в холл, его лицо оставалось совершенно непроницаемым.

Мы молча покинули это тяжёлое, пропахшее тревогой здание и направились к машине. И только когда мы подошли совсем близко, я почувствовала, как Майкл осторожно потянул меня за руку, заставляя остановиться и повернуться к нему.

В его взгляде было именно то, чего я боялась сильнее всего, — сожаление. И что-то ещё, едва уловимое, похожее на разочарование.

— Почему ты никогда не рассказывала мне об этом?

— О чём? О том, что я ещё хуже, чем ты обо мне думал? — исподлобья посмотрела я на него.

— Адель, да что, чёрт возьми, с тобой такое? Неужели ты до сих пор не понимаешь, что я боготворю тебя и это уже ничего не изменит? — резко произнёс он, раздражённо запуская руку в волосы и пропуская пряди между пальцами. — Я хотел знать не для того, чтобы осуждать тебя, а потому что тебе нельзя было держать это в себе столько лет. Это не делает тебя плохим человеком, Адель. Это делает тебя человеком, который слишком долго пытался выжить под чужими ожиданиями.

Он сделал шаг ближе.

— И нет ничего ужасного в том, что в какой-то момент ты почувствовала облегчение. Давление со стороны людей, от которых ты больше всего ждёшь любви, иногда ломает сильнее, чем сама потеря.

На секунду его взгляд стал совсем другим, болезненно внимательным.

— Я просто хочу, чтобы ты наконец перестала искать осуждение в моих глазах. Потому что единственное, о чём я тогда подумал, — это что меня не было рядом и я не смог защитить тебя от всего, через что тебе пришлось пройти.

Он медленно качнул головой, будто до сих пор злился на самого себя за это.

— И, Адель… я правда невероятно горжусь тобой.

Подойдя ближе, я уткнулась лицом ему в грудь и снова расплакалась.

— Тише… тише, — Майкл крепче прижал меня к себе, медленно проводя ладонью по моим волосам.

— Я такая дура, — глухо пробормотала я куда-то в ткань его рубашки.

— Не говори так о человеке, которого я люблю больше собственной жизни, пожалуйста.

Я медленно подняла голову, ощущая, как холодный ветер неприятно касается мокрых щёк.

— Ты думаешь, она сказала правду о маме? Что у неё были… психологические проблемы?

Ладони Майкла осторожно коснулись моего лица, стирая влажные дорожки слёз.

— Я не знаю, милая, — тихо признался он. — И, наверное, больше всего сейчас хотел бы дать тебе ответы на все эти вопросы. Но не могу. И мне правда жаль.

Я лишь сильнее прижалась к нему, а он без слов притянул меня ближе, медленно проводя ладонью вдоль моей спины.

— Я люблю тебя, — едва слышно прошептал Майкл мне в волосы. — Так сильно, что мне физически больно видеть, как тебе плохо, и понимать, что я не могу забрать это у тебя.

Глава 40

Войдя в длинный коридор офиса, который когда-то могла пройти с закрытыми глазами, я инстинктивно замедлила шаг. Не уверена, что меня сдерживал страх. Скорее странная ностальгия, превращавшая дверь в конце коридора в портал в преисподнюю, где были погребены воспоминания и давно похороненная правда.

Прикрыв глаза, я позволила себе короткую паузу и всё же зашагала вперёд, игнорируя светлые стены и безликие фотографии небоскрёбов, которыми так безвкусно заменили тщательно отобранные картины маслом, висевшие здесь столько, сколько я себя помнила.

Даже воздух казался другим — холодным, чужим, лишённым того едва уловимого ощущения, которое, как я теперь понимала, создавали отец и мама, превратившие эту компанию в наш второй дом.

Под любопытными взглядами сотрудников я шла вперёд, не останавливаясь и не пытаясь объяснить своё появление. Никто из них не знал меня. Для большинства я была всего лишь незнакомкой, внезапно появившейся в офисе в сопровождении адвокатов и документов, способных перевернуть привычный ход их рабочих будней.

Казалось, ещё совсем недавно я распахивала дверь его кабинета, который с каждым моим шагом будто не становился ближе, а, наоборот, всё больше отдалялся. Врывалась внутрь с рисунками, глупыми вопросами или очередной историей, которую непременно нужно было рассказать именно сейчас. Я помнила, как отец хмурился, когда его отвлекали от работы. Но стоило ему увидеть моё довольное лицо, как напряжение тут же исчезало. Он просил всех немного подождать и всегда находил для меня время.

Что бы ни происходило после, в детстве я чувствовала себя особенным ребёнком. И этого у меня уже никто не отнимет.

С того дня, как Натали рассказала мне свою версию истории о маме, я снова и снова возвращалась к этим воспоминаниям. Лежала без сна и убеждала себя, что всё это ложь. Очередная манипуляция. Гнусная попытка вывести меня из равновесия и заставить совершить ошибку.

Я продолжала твердить себе, что это ерунда, что такого просто не могло быть. И всё же больше не верила собственным убеждениям. Я уже ничему не верила. Так трудно жить, когда постоянно оборачиваешься, боясь собственной тени.

Толкнув дверь ладонью, я вздрогнула от громкого щелчка и замерла на пороге. Кабинет выглядел неузнаваемым.

Не было тяжёлого дубового стола, который отец берёг почти с суеверной заботой. Его подарила мама в день открытия фирмы. Они всегда слишком дорожили вещами, за которыми стояли воспоминания. Поэтому почти никогда не заменяли их новыми, как бы сильно они ни износились.

Исчез и аквариум с рыбками-клоунами, подаренный папиной мамой незадолго до её смерти. Возле него я могла просиживать часами. Бабушку я почти не помнила — слишком маленькой была, когда её не стало. Но почему-то именно этот аквариум всегда первым всплывал в памяти, стоило кому-нибудь спросить о ней.

В детском воображении я представляла её огромной мамой-рыбой, подарившей мне этот милый выводок маленьких рыбёшек. Во снах она появлялась с суровым рыбьим лицом и молча велела беречь их, как сестёр. Не станет рыб — не станет и вашей сестринской связи. Чего только не нарисует детское воображение.

Мой взгляд скользнул к месту, где пытались скрыть след от висевшего здесь пятнадцать лет огромного семейного портрета, покрыв стену не одним слоем белой краски.

На нём Ане было всего три года. Она сидела у папы на руках. Художнику каким-то чудом удалось запечатлеть её смеющейся, хотя мама ещё много лет повторяла, что до сих пор не понимает, как у него это получилось. В тот день Ана была такой беспокойной и непослушной, что ни минуты не могла усидеть на месте.

Натали, как всегда с едва заметной угрюмой улыбкой, прижималась к маме. Здесь художник ничего не приукрасил. Иногда мне кажется, будто он единственный увидел одиночество, которое с каждым днём всё сильнее поселялось в её глазах, хотя тогда этого не замечал никто из нашей семьи.

А я стояла в центре — обычная, счастливая, словно всё происходившее вокруг меня не касалось, будто я жила внутри невидимого пузыря.

Я помню этот портрет так ясно, будто видела его вчера. Помню, как Натали возмущалась, что меня поставили посередине, а её — по правую руку от мамы. Мама в ответ лишь в очередной раз закатила глаза, привычно не придав её недовольству никакого значения.

Я оглядела кабинет ещё раз. Будто кто-то намеренно, с особой тщательностью, стёр все следы нашего существования.

Всё вокруг выглядело чужим. Впрочем, возможно, это даже к лучшему.

Медленно обойдя массивный стол, занимавший пространство перед панорамными окнами, я остановилась и посмотрела на город.

Моя решимость привела меня сюда, а значит, сейчас не время бояться.

В дверь негромко постучали.

— Да.

Я обернулась и посмотрела на достаточно высокого молодого парня, вошедшего в кабинет с настороженным любопытством.

На первый взгляд он выглядел человеком, который без труда мог затеряться в толпе. Неприметный, словно сливающийся с фоном.

Моё внимание привлекли его неуверенные движения и неловкая походка. Из-за них он казался ниже своего внушительного роста, а может, всему виной была сутулость. Словно он стеснялся смотреть на людей свысока и инстинктивно пытался стать меньше.

И это совершенно не сочеталось с его внешним видом. Белая рубашка была идеально выглажена, жилет сидел как влитой, а брюки выглядели так, будто их только что забрали из химчистки. Даже обувь была подобрана точно в тон костюму, словно он готовился к этой встрече куда тщательнее, чем хотел показать.

— Мисс Эванс, здравствуйте, — произнёс он низким голосом. — Я Эмануэль. Раньше работал помощником мистера Свэйера. Вчера со мной связался ваш адвокат и довольно подробно объяснил, какой у компании теперь, так сказать…

Он театрально задумался, словно подбирая нужное слово. Впрочем, выглядело это настолько наигранно, что я едва сдержала улыбку.

— …новый виток.

По какой-то причине его попытки произвести впечатление одновременно забавляли и умиляли меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Добрый день, Эмануэль.

Светловолосый худощавый парень всё так же неуверенно подошёл к столу и, старательно избегая моего взгляда, протянул исписанный лист бумаги.

Взяв его в руки, я лишь убедилась, что почерк у Эмануэля был таким же аккуратным, как и его внешний вид. Правда, из-за обилия завитков разобрать написанное оказалось почти невозможно.

— Это моё заявление. Мистер Бэйли дал понять, что вы вряд ли захотите со мной работать. Я понимаю почему. Но, честно, я хороший сотрудник. Могу показать вам всё, что потребуется, рассказать о текущих проектах. Готов задерживаться допоздна, если понадобится. Просто… мне очень нужна эта работа.

Я подняла взгляд на Эмануэля.

— Думаю, решения о сотрудниках компании ро… моей компании я способна принимать самостоятельно.

Даже не взглянув на заявление во второй раз, я сложила его пополам и отложила на край стола. Затем максимально дружелюбно посмотрела на своего нового помощника.

— Вместо этого попрошу вас принести… э-э…

Я замялась. Даже не представляла, с чего начать.

— Вы, наверное, хотели бы сначала просмотреть документы по всем сделкам за последний год и информацию по действующим проектам? — невозмутимо произнёс Эмануэль, словно не заметив ни моей растерянности, ни откровенной неготовности.

Я лишь едва заметно кивнула, пытаясь скрыть то, что, скорее всего, уже отразилось у меня на лице. Детскую, почти беззащитную панику.

Несколько секунд Эмануэль смотрел на меня так, словно безуспешно пытался разгадать.

Затем выпрямился так резко, будто его натянули на невидимую струну, и быстро закивал.

— Сегодня же, будет у Вас на руках.

— Эмануэль, — окликнула я его, когда он уже почти вышел из кабинета.

Он сразу остановился и обернулся.

— Да, мисс Эванс?

— Во-первых, просто Адель. А во-вторых, вам что-нибудь известно о том, где сейчас находится Патрик Свэйер?

— Нет, мисс…

Он прочистил горло.

— Нет, Адель. Мне ничего не известно. Но если он выйдет на связь, я сразу сообщу вам.

Я кивнула, давая понять, что разговор окончен.

Когда дверь за Эмануэлем закрылась, я опустилась в кресло и медленно прокрутилась, разглядывая кабинет.

Он выглядел именно таким, каким я представляла кабинет Патрика: холодным, неуютным и каким-то безликим. Ни фотографий, ни памятных вещей, ни одной детали, которая говорила бы о том, что в его жизни был кто-то или что-то важнее его самого.

Впрочем, он всегда был таким. Люди интересовали его лишь до тех пор, пока могли быть ему полезны.

Интересно, где он сейчас скрывается и что задумал на этот раз? Я не сомневалась, что просто так компанию он не отдаст. Слишком многое было поставлено на карту. Да и сам Патрик никогда не умел мириться с поражением.

Оставалось лишь надеяться, что к тому моменту, когда он всё же решит появиться, я буду готова к этой встрече.

Телефон издал короткий сигнал.

Разблокировав экран, я открыла письмо от адвокатов Майкла и, быстро пробежав взглядом по документу, шумно выдохнула.

Теперь всё было официально. Компания принадлежала мне. И всё же даже сейчас в это верилось с трудом.

Роберт Бэйли снял трубку почти сразу, стоило раздаться первому гудку.

Майкл просил меня не торопиться. Подумать, действительно ли я хочу этого или снова действую по въевшейся привычке — пытаясь заслужить одобрение родителей, несмотря на то что их давно нет в живых.

Возможно, в моём стремлении действительно была доля злости. Но дело было не только в ней. Я хотела вернуть то, что по праву принадлежало мне.

Моя родная сестра считала меня слабой, что я всегда уступлю, позволю принимать решения за себя.

Думаю, пришло время доказать ей, насколько сильно она ошибалась.

— Адель, я просто не хочу, чтобы ты потом жалела о решении, принятом сгоряча, — Майкл посмотрел на меня так, словно у него закончились все аргументы и остались лишь просьбы.

Я понимала, чего он боится и почему переживает за меня.

— Я пожалею об этом в любом случае. Так какая разница? — я пожала плечами, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки.

— Слушаю, — прозвучал в трубке знакомый голос.

И всё же за эти пять лет он изменился, время оставило на нём свой отпечаток.

— Роберт?

— Да, он самый, — произнёс он с лёгким заиканием, словно мой голос прозвучал для него призраком из прошлого.

— Добрый вечер. Это Адель, — проговорила я, ещё не догадываясь о причине его замешательства. — Адель Эванс, — добавила я.

В трубке повисла тишина. И где-то глубоко внутри медленно начало зарождаться понимание, неприятно кольнувшее между лопаток.

— Господи, Адель… Прости. Я так растерялся, что на мгновение лишился дара речи. Мне даже показалось, будто я снова слышу голос…

Он осёкся.

— Моей матери? — тихо закончила я за него, подтверждая собственную догадку.

— Да, — коротко ответил он.

И почему-то в этом коротком слове мне послышалось сожаление. Будто на долю секунды в нём всё же вспыхнула надежда, что это всё-таки она. Пусть даже эта надежда была совершенно абсурдной. Нам всегда говорили, что наши голоса похожи. Даже отец иногда путал нас, когда я отвечала на телефон. А кто, как не он, знал её голос лучше всех?

Я сглотнула подступивший к горлу ком.

— Роберт, мы могли бы встретиться? У меня есть к вам несколько вопросов.

— Конечно, Адель. Для тебя — в любое время.

Подъехав к небольшому двухэтажному зданию, я потянулась за папкой. Открыв её, ещё раз взглянула на завещание, убеждаясь, что моя решимость не исчезла за время дороги. Что я всё ещё готова услышать всё, что скажет адвокат, — от хороших новостей до самых плохих.

Мой взгляд скользнул по подписи и инициалам, выведенным рукой отца. Я и раньше замечала, с какой силой и нажимом он подписывал документы. Подушечками пальцев я провела по едва заметным бороздкам, оставленным кончиком его ручки на плотной бумаге. Он был уверен, что я справлюсь. Тогда почему я до сих пор в этом сомневаюсь?

— Что вы думаете по этому поводу? — спросила я, протягивая Роберту завещание.

К тому моменту он уже отошёл от первого потрясения, всё повторяя, как сильно я похожа на свою мать, и успел закончить очередную историю о моих родителях. Я старалась слушать внимательно, не показывая, какую боль причиняет каждое его слово, и делала вид, что не замечаю влаги, собравшейся в уголках глаз.

— О, эту бумагу я уже видел, — Роберт взял завещание и бегло пробежался по нему взглядом. — Твой отец показывал мне его. Помню, тогда я ещё удивился, зачем он решил составить завещание так рано. Ты ведь была совсем молодой, кажется, ещё училась в университете. Но когда спустя месяц я узнал об аварии… — он ненадолго замолчал. — Не знаю. Иногда мне кажется, что он просто чувствовал.

Я сглотнула, пытаясь избавиться от внезапно подступившего к горлу кома. Воздух будто стал гуще, и сделать глубокий вдох оказалось неожиданно трудно.

— Оно должно было быть оглашено, но, когда пришло время делить имущество, нашли только два завещания: дом в городе — для Натали и дом у реки — для Аны. А потом произошло… — Роберт замялся.

Я прекрасно понимала, о чём он хотел сказать, но договаривать за него не собиралась. Как и оправдываться, объясняя, что произошло на самом деле. Не хотела снова видеть, как его серые глаза наполняются сожалением и сочувствием. После таких взглядов внутри всегда оставалось липкое чувство грязи и какой-то мерзости, которое не исчезло даже спустя годы.

— Я пытался найти тебя, Адель, после всего случившегося, но ты словно сквозь землю провалилась. Кажется, спустя месяц безуспешных поисков я решил, что ты, скорее всего, уехала в дом у реки, где вы постоянно проводили время в детстве. Но когда я приехал туда, то обнаружил только Ану.

Его голос стал тише.

— Она места себе не находила. Всё повторяла, что это её вина. Что ты сбежала из-за неё.

От этих слов мне стало дурно. К горлу подкатила тошнота, а во рту появился кислый привкус. Я сделала глубокий вдох. Потом ещё один, пытаясь справиться с внезапно накатившим приступом.

— В итоге управление компанией перешло к Натали, — продолжил Роберт. — Меня почти сразу отстранили от большинства решений. Некоторое время я ещё пытался помогать ей. Всё-таки я обещал твоему отцу присматривать за вами, что бы ни случилось.

Он невесело усмехнулся.

— Но очень быстро стало понятно, что компания движется совсем не туда, куда хотел вести её твой отец. Всё стало слишком закрытым. Некоторые сделки вызывали вопросы. Движение денег — тоже. В какой-то момент я понял, что, если продолжу копать глубже, найду вещи, с которыми уже не смогу просто смириться.

Роберт ненадолго замолчал.

— Поэтому я ушёл.

Его взгляд снова остановился на мне.

— А потом ещё какое-то время пытался найти тебя. Но со временем решил, что ты просто не хочешь быть найденной.

Я лишь едва заметно кивнула.

— Адель, думаю, Сарра и Торрес были бы счастливы узнать, что ты продолжаешь бороться за компанию. Особенно учитывая, во что она превратилась. У тебя есть все основания претендовать на неё. А с документами я помогу. Уверен, ты справишься не хуже своих родителей и сможешь вернуть компании её доброе имя. Именно этого всегда хотели твои родители. Твой отец часто говорил, что ты будто создана для этого. Что ты — венец их творения. Точная копия матери, которую… — серые глаза Роберта в одно мгновение потухли, но он всё же закончил: — …которую он так любил.

Я удивлённо уставилась на него, не понимая, что происходит у него в голове. Но он, словно отбрасывая воспоминания куда-то в самые дальние уголки памяти, снова поднял на меня грустный взгляд и слабо улыбнулся.

— Ты всегда была такой же способной, как и твоя мать. Если говорить откровенно, компания стала тем, чем стала, во многом благодаря именно ей. Твой отец был прекрасным человеком, но именно Сарра умела видеть возможности там, где остальные проходили мимо. Она была невероятно умной и талантливой женщиной.

Я смотрела на Роберта, чувствуя, как по рукам бегут мурашки.

Вопрос, не дававший мне покоя после разговора с Натали, сорвался с губ раньше, чем я успела себя остановить. Словно какая-то часть меня устала прятаться от ответа, каким бы страшным он ни оказался.

— Роберт, у меня есть вопрос. Возможно, он покажется вам странным.

— Конечно, спрашивай, Адель. Я отвечу на всё, что смогу.

— Вы никогда не замечали… — слова застряли у меня в горле. — Возможно, вы что-то знали. Или слышали. Я не уверена…

Тяжёлый выдох оборвал очередную попытку собраться с мыслями.

— Вы ничего не знали о маминых психологических проблемах?

Вопрос наконец прозвучал вслух.

— Я даже не уверена, что именно пытаюсь спросить.

Роберт нахмурился и слегка склонил голову набок. На мгновение мне показалось, что его удивил не сам вопрос, а то, что он вообще был задан.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — наконец произнес Роберт, подняв на меня взгляд.

— Натали сказала мне об этом, — почти не дыша произнесла я.

Роберт нахмурился.

— Хм… Очень странно. Нет, я никогда не замечал за твоей матерью ничего подобного. Да, бывало, она исчезала на несколько дней, но Теодор всегда говорил, что она плохо себя чувствует. И, честно говоря, тогда это не казалось чем-то необычным.

Он ненадолго замолчал, словно перебирая воспоминания.

— Хотя перед их смертью такие периоды действительно стали случаться чаще. Но мне всегда казалось, что дело было не в психологических проблемах. Твоя мама была очень талантливым человеком. Творческим. А таким людям порой одиночество необходимо сильнее, чем другим. Иногда им проще остаться наедине с собой, чем проводить время в компании таких людей, как я.

Последние слова он закончил негромким смешком, в котором не было ни капли веселья. Я внимательно посмотрела на него. Что-то в выражении его лица заставило меня насторожиться.

— Роберт, у вас есть дети?

За всё время поисков я не нашла ни единого упоминания ни о жене, ни о детях.

— Нет, — он покачал головой. — Как-то не сложилось. Сначала была работа. Мы с твоим отцом проводили слишком много времени, выстраивая процессы в компании. Потом она начала так быстро расти, что я порой забывал даже поесть. Казалось, я буквально жил в своём офисе. Впрочем, как и твои родители. Помню, как укачивал тебя на руках, пока твоя мама заканчивала очередной проект, а отец проводил встречу с новым клиентом. Они жили этим, — он ненадолго замолчал. — И, конечно, жили вами, — тихо добавил он, словно извиняясь.

На его губах появилась едва заметная улыбка.

— Вы все трое были мне как дочери. Я любил Теодора как брата. А твою маму…

Он осёкся.

— Впрочем, это уже не имеет значения. Их смерть сильно меня подкосила. Очень долго я не мог прийти в себя.

Я молча смотрела на него. Внутри шевельнулась догадка, настолько очевидная, что мне стало неловко оттого, что я заметила её только сейчас.

Моя мать была красивой женщиной. Из тех, вслед которым невольно оборачивались. Мужчины всегда обращали на неё внимание, и для меня это никогда не было открытием.

Я украдкой посмотрела на Роберта. Возможно, дело было не только в дружбе с моими родителями. Возможно, за всеми этими годами преданности скрывалось нечто гораздо большее.

— Адель, думаю, мне понадобится около недели, — после недолгого молчания произнёс Роберт, снова пробегая взглядом по завещанию. — Тогда ты сможешь войти в офис своих родителей уже как законная владелица.

Я выпрямилась.

— Честно говоря, я настроена более чем серьёзно.

Роберт одобрительно кивнул.

— В таком случае знай: в моём лице ты всегда найдёшь союзника.

Улыбка сама коснулась моих губ.

Вернувшись из воспоминаний, я опустила взгляд на собственные пальцы. Они едва заметно подрагивали, лежа на огромном рабочем столе в безликом кабинете. Столько лет я чувствовала себя совершенно одной в этой борьбе. А теперь рядом неожиданно оказалось столько людей, готовых меня поддержать. Стоило ли ещё хоть раз задаваться бесполезным вопросом, чем я это заслужила?

Глава 41

На экране высветилось имя Аны.

— Эй, привет, — бодро ответила я, стараясь скрыть усталость в голосе.

Последние недели я почти не спала. Днями пропадала в офисе, а ночами пыталась разобраться в делах компании родителей. Всё происходящее больше напоминало хаос, в котором я просто пыталась удержаться на плаву.

— Мг, привет-привет. Ещё не забыла, как звучит мой голос? — в голосе Аны отчётливо слышался упрёк.

Мы действительно стали общаться гораздо реже после нашей последней ссоры. И винить в этом только себя я не могла. При встречах сестра избегала смотреть мне в глаза, а стоило кому-нибудь упомянуть Кейт, как она тут же напрягалась и переводила разговор на другую тему.

— Прости, — тихо сказала я.

— Надеюсь, ты не забыла, что у твоей любимой сестры через неделю день рождения?

Я так и не смогла понять, с какой интонацией она произнесла эти слова. Казалось, она изо всех сил сдерживала злость.

Тяжело выдохнув, я нарочито громко воскликнула:

— Что?! У тебя день рождения?!

Плавно выворачивая руль, Рей — охранник Майкла и по совместительству его водитель — вырулил на скоростную магистраль. Впереди оставался небольшой отрезок дороги до детского сада Джорджи, а я всё так же нервно постукивала пальцами по кожаному сиденью.

Майкл заехал в офис, чтобы забрать меня и побыть вместе хотя бы несколько минут, прежде чем каждый из нас снова с головой уйдёт в свои дела. Кажется, с тех пор как я пыталась совмещать основную работу с попытками разобраться, что делать с компанией родителей, мы почти перестали видеться. Он засыпал раньше, чем я заканчивала разбирать бумаги, а просыпаясь, я уже обнаруживала рядом лишь остывшую половину кровати.

Последнюю неделю он и сам постоянно пропадал у себя в офисе, не появляясь даже на совещаниях, на которых раньше присутствовал с раздражающим постоянством, заполняя собой все мои мысли. Теперь же в голове осталась лишь усталость. Майкл говорил, что возникли какие-то проблемы, но стоило мне начать задавать вопросы, как тут же переводил разговор на другую тему.

Будь я чуть меньше поглощена мыслями о неразберихе, творившейся в FORMO SATO — компании, последние пять лет скрывавшейся под безликим названием FS Development, будто нарочно насмехаясь над памятью моих родителей, — наверное, обязательно бы выяснила, что происходит. Но даже во сне меня не отпускала одна мысль — похоже, я не смогу вытащить компанию из долгов. Я и представить не могла, во что её превратили. От той компании, что до сих пор жила в моих воспоминаниях, не осталось и следа.

— О чём задумалась? — неожиданно спросил Майкл, внимательно всматриваясь в моё лицо.

— Даже не знаю. Обо всём и ни о чём одновременно, — устало ответила я.

Сняв обувь, я улеглась на сиденье, положив голову и плечи ему на колени, пока машина с убаюкивающим шумом плавно скользила по дороге, оставляя позади перекрёсток за перекрёстком. До того момента, как в салон ворвётся звонкий голос Джорджи, оставалось ещё минут пять. Мне были нужны эти несколько мгновений тишины.

Майкл всё понял без слов и лишь едва ощутимо провёл ладонью по моим волосам, медленно спускаясь к плечам и мягко разминая напряжённые мышцы.

— Ты со всем справишься, — прошептал он, наклонившись ко мне, и оставил лёгкий поцелуй на кончике моего уха.

В его голосе по-прежнему звучала нежность, но теперь в ней появилась едва уловимая холодная отстранённость. Я чувствовала: с ним что-то происходит. Знала, что должна спросить, должна разобраться. Но сил разгадывать очередную загадку Майкла Бэдфорда у меня уже не осталось. Иногда, чтобы спасти другого, сначала нужно надеть кислородную маску на себя.

— Хотелось бы в это верить.

Майкл знал, с какими проблемами столкнулась компания. Смиренно выслушивал мои жалобы, каждый раз с сожалением принимая моё нежелание соглашаться на его помощь. Знал, что я никак не могу решиться рассказать Кейт о своём уходе и о том, что мне удалось восстановить права на компанию. Знал, что я так и не нашла в себе сил поговорить об этом с Аной. Я настолько боялась её реакции, что каждый раз так и не могла подобрать нужных слов. Я играла с огнём, ожидая, когда эта информация неизбежно просочится в прессу.

Всё происходящее уже давно казалось мне за гранью. Я не была готова к тому, во что ввязалась. Переоценила себя и собственные силы.

Майкл, хоть и старался этого не показывать, наверняка считал моё упрямство нелепым. Одним движением пальца он мог закрыть все долги компании. Одним переводом избавить меня от финансовых разрывов, из-за которых день за днём я теряла сотрудников, не находя денег даже на выплату зарплат.

Но я не могла. Я снова оказалась бы в своём прозрачном пузыре, пожиная плоды золотой тропинки, которую для меня проложили другие. С меня хватит чувства вины золотого ребёнка.

Я должна была хотя бы попытаться всё исправить самостоятельно. Доказать — прежде всего самой себе, — что Натали ошибалась. Что я действительно стою больше, чем чужие ожидания, возложенные на меня родителями ещё в детстве. Что я — это не просто несбывшаяся мечта о человеке, которым они хотели меня видеть.

Когда автомобиль, плавно свернув за угол, выехал к небольшому дворику детского сада, украшенному яркими рисунками и разноцветными качелями, моё внимание сразу привлекли три чёрные машины, почти полностью перекрывшие вход.

Но стоило мне сосредоточить взгляд на происходящем у невысокого синего забора, как то, что я увидела в следующую секунду, заставило меня сорваться с места, не дожидаясь полной остановки машины.

Если бы не рука Майкла, резко потянувшая меня обратно, я, наверное, оказалась бы прямо под колёсами. Его крик остановить машину заставил водителя резко ударить по тормозам. Хватка на моих запястьях ослабла, и в следующее мгновение Майкл позволил мне вырваться.

Сердце отбивало бешеный ритм, пока я бежала по шероховатому асфальту, спотыкаясь и цепляясь каблуками за выбоины. Но я ничего не видела, кроме серой, измученной руки, крепко сжимавшей маленькую розовую ладошку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ещё один неровный шаг — и, едва не потеряв равновесие, я врезалась в живую стену из двух огромных фигур в чёрных костюмах. Они без особого труда остановили мою отчаянную попытку прорваться вперёд, больно толкнув меня в грудь и заставив отступить на шаг.

— Пустите! — кричу я, не узнавая собственного голоса. Он срывается, а слова вылетают обрывками, смешиваясь с кашлем. Я не могу сделать полноценный вдох — охранник с такой силой сцепил руки у меня на груди, что рёбра будто сжало железным обручем, не позволяя лёгким наполниться воздухом. Последние слова звучат почти шёпотом. — Джорджи, иди к маме!

— Адель, успокойтесь. Вам не стоит так волноваться, — прохрипел Натаниэль. Казалось, каждое слово давалось ему через боль. Он едва заметно морщился, продолжая что-то говорить, но из-за гулкого стука собственного сердца в ушах я уже ничего не слышала.

— Отпустите моего сына! — чуть громче удаётся выкрикнуть мне, не прекращая отчаянных попыток вырваться. — Джорджи, милый, иди ко мне!

Когда Джорджи делает шаг вперёд, я замечаю, как пальцы Натаниэля ещё сильнее сжимают его маленькую ладонь.

В то же мгновение охранник, заметив рывок Джорджи, резко вдавливает меня в себя, и из груди вырывается болезненный крик. Мне кажется, ещё немного — и я услышу хруст собственных рёбер. Они будто ломаются заживо, готовые вот-вот прорвать грудную клетку.

— Ребята, полегче, — неожиданно чуть громче, но всё так же очень сипло произносит Натаниэль.

В ту же секунду хватка охранников ослабевает, но боль в предплечьях, рёбрах и спине продолжает пульсировать.

— Вы не имеете права! Я его мать! — выкрикиваю я, оставив отчаянные попытки вырваться.

— Как раз все права у меня. И они — здесь, — последнее слово он произносит на тяжёлом выдохе, едва сдерживая кашель.

Рука, в которой зажаты трость и тонкая зелёная папка, едва заметно дрожит.

— Доказательство родства. Здесь всё. Джорджи — мой внук. Один звонок — и опека перейдёт ко мне. Всё по закону. На это ушло слишком много времени, которого у меня не было. Мы ведь могли решить всё мирно, но ваша спесь… — на последнем слове он закашливается, так и не закончив фразу.

Почему-то именно толщина этой папки злила меня сильнее всего. Неужели нескольких тонких листов бумаги достаточно, чтобы отнять у меня сына?

— Зачем он вам? — не отрывая взгляда от его пальцев, мёртвой хваткой вцепившихся в документы, тихо спрашиваю я. — У вас есть всё!

— Да… всё, — медленно кивает он, и на мгновение мне кажется, что я замечаю на его лице едва уловимую саркастическую улыбку. — Кроме времени, — задумчиво добавляет он.

— Что вам нужно от моего сына? — шиплю я, едва сдерживая слёзы отчаяния и безысходности.

Натаниэль, словно окончательно устав от этого разговора, ничего не отвечает. Его молчание лишь сильнее разжигает мою злость.

— У вас есть внуки! Что изменилось с появлением Джорджи? Почему именно он? — Я снова попыталась вырвать хотя бы одну руку. Мне хотелось лишь протянуть к сыну ладонь, коснуться его маленького личика, стереть испуг, медленно заполнявший синеву его глаз влагой. Я видела, как мой взрослый, сильный мальчик держится. Он изо всех сил старался не показывать страха, лишь умоляюще смотрел на меня. А я не могла даже пошевелиться, чтобы защитить собственного сына.

— Ох, Адель… Всё, — он криво усмехнулся. — Всё изменилось. Но это не место для таких разговоров. Я не хочу причинить вред ни вам, ни Джорджи. Всё это глупо. Вы не представляете, как многое становится кристально ясным, когда понимаешь, что тебе осталось всего несколько месяцев. Не понимаю, почему вы так отчаянно пытаетесь отгородить меня от внука. Я ведь могу обеспечить вам с ним безбедную жизнь. Вы больше никогда ни в чём не будете нуждаться.

Он медленно поворачивает дрожащую голову к зданию детского сада и едва заметно кивает в его сторону.

— Вам станут доступны лучшие детские сады, лучшие школы, а потом — колледж, университет. Дай бог, у вас получится воспитать его лучше, чем это получилось у меня, — устало произносит он так, будто говорит о чём-то давно решённом. В его голосе нет ни просьбы, ни попытки убедить меня. Лишь спокойная уверенность человека, который искренне не понимает, почему я до сих пор сопротивляюсь.

— Мне ничего от вас не нужно. Просто оставьте нас в покое, — мой голос до унизительного пропитан мольбой. — Возьмите меня. Оставьте его. Прошу… Что бы вам ни было нужно… прошу, возьмите меня.

Я всхлипываю, но слёзы так и не текут. Истерика беззвучно разрастается внутри груди.

На лице Натаниэля появляется нескрываемое удивление. Кажется, впервые за всё время он смотрит на меня с таким вниманием.

— Вы до омерзительного похожи на неё, — поджав губы, тихо произносит он.

— Прошу, — умоляюще шепчу я.

— Адель, не ведите себя как глупая девчонка. Я лишь хочу обсудить всё в более подходящем месте, — устало произносит он и коротко кивает громиле, всё это время державшему меня.

Охранники тут же подхватывают меня под руки и, словно тряпичную куклу, разворачивают в воздухе, унося к одному из чёрных автомобилей, выстроившихся в линию.

— Мамочка?.. — впервые за всё это время подаёт голос Джорджи.

— Милый, всё будет хорошо. Мама здесь, — произношу я, с трудом сдерживая слёзы.

Мой взгляд цепляется за трёх мужчин, стоящих возле одной из чёрных машин. Я не сразу понимаю, кто безвольно повис у них на руках, но с каждым шагом всё отчётливее узнаю в этом неподвижном теле Майкла. Его лицо почти невозможно разглядеть, лишь кровь тонкими струйками стекает по виску, щеке и спутанным волосам. Тело кажется совсем обмякшим. Лишь едва заметное, прерывистое движение спины говорило о том, что он всё ещё дышит.

— Майкл… — обезумев от страха, срывается мой голос. — Что вы с ним сделали?!

На мой крик никто не отвечает.

Я резко дёргаюсь и успеваю сделать шаг вперёд, прежде чем охранник понимает, что я собираюсь сделать. С силой оттолкнувшись от двери машины, запрокидываю голову назад. Затылок с тупой болью врезается в лицо державшего меня охранника.

Он вскрикивает и на мгновение ослабляет хватку. Я тут же разворачиваюсь, пытаясь вырваться, но он почти сразу приходит в себя и с новой силой сжимает меня. От боли из груди вырывается громкий всхлип.

— Ах ты сука… — рычит он, размазывая кровь по разбитому носу, но хватки не ослабляет.

И вдруг я слышу:

— Ма-ма!

Я растерянно перевожу взгляд на сына. Слёзы одна за другой катятся по его лицу, а его большие голубые глаза медленно наполняются таким страхом, какого я никогда прежде в них не видела.

— Адель, — произносит Натаниэль, и впервые его голос звучит не как приказ, а почти как просьба. — Успокойтесь. Вы пугаете ребёнка.

Я застываю.

— Адель, никто не причинит вреда ни вам, ни Джорджи. Даю слово.

— Ваше слово для меня ничего не стоит, — бросаю я Натаниэлю.

— Как же это утомительно. Давно мне не приходилось успокаивать женские истерики, — с нескрываемым раздражением произносит он. Затем переводит взгляд на Джорджи. — Если вам станет спокойнее, можете сесть рядом с сыном.

Я едва заметно киваю.

Охранник отпускает мою руку. В ту же секунду я оказываюсь рядом с Джорджи и обнимаю его так крепко, будто этим объятием ещё могу защитить.

— Милый, я здесь. Прости, что напугала тебя, — шепчу я, целуя его в висок.

— Мамочка… — сквозь слёзы всхлипывает он, уткнувшись лицом мне в грудь.

Я чувствую, как дрожат мои руки. Сжав зубы, я крепче прижимаю Джорджи к себе и молча сажусь в машину.

Я не знаю, что они сделали с Майклом. Могу лишь шептать одну и ту же просьбу, сама не понимая, к кому обращаюсь.

Пусть он будет жив. Пожалуйста, не отнимай его у меня. Для человека, который ни во что не верил, я была опасно близка к тому, чтобы впервые начать молиться.

Прежде чем машина трогается, я замечаю Рэя и ещё двух парней — охранников, имён которых я даже не успела узнать. Все трое лежат без сознания. Их крупные тела были неестественно вывернуты, словно у марионеток, которым обрезали нити. Желудок болезненно сжимается.

Усевшись на сиденье, я ещё крепче прижимаю к себе Джорджи. Его лицо побледнело, глаза блестят от непросохших слёз. Он судорожно дышит, уткнувшись мне в грудь.

Я снова и снова глажу его по спине. С той нежностью, на которую только способна в этом ледяном оцепенении. Что-то тихо шепчу ему — бессвязное, бессмысленное, лишь бы он чувствовал, что я рядом.

Глава 42

За полчаса дороги сын наконец затихает. Долгие, едва слышные всхлипы становятся все реже, пока он не засыпает, доверчиво прижавшись к моей груди.

Колеса съезжают с асфальта на гравий, и привычный гул дороги сменяется сухим хрустом камней. Звук эхом расходится в ночной тишине, вырывая меня из мыслей. Подняв голову, я сразу узнаю эту подъездную дорожку.

В прошлый раз она была ярко освещена, заполнена людьми и машинами. Теперь вокруг только темнота. Взгляд сам соскальзывает к зарослям у бассейна — туда, где моя жизнь едва не оборвалась. Но ни вода, ни воспоминание об этом месте больше не пугают меня так, как мысль о том, что опасность теперь нависла не только надо мной, но и над Джорджи. Мысли о Майкле я гоню прочь одну за другой, потому что стоит задержаться хотя бы на одной — воображение тут же рисует самое страшное. Всю дорогу я повторяла про себя лишь одну короткую молитву: только бы он был жив.

Когда машина останавливается, охранник первым выходит наружу, придерживает дверь и коротким жестом велит мне выйти. Я молча подчиняюсь, крепче прижимая к себе спящего сына.

Из второй машины вытаскивают Майкла.

Я замираю, вглядываясь в его лицо, отчаянно пытаясь найти хоть малейший признак жизни.

Проходит всего несколько секунд, хотя мне кажется — целая вечность, прежде чем его веки едва заметно вздрагивают и медленно поднимаются. Взгляд сначала блуждает где-то в стороне, словно ему трудно за что-то зацепиться, а потом начинает медленно скользить вокруг.

И в это мгновение меня накрывает облегчение — нелепое, невозможное в том кошмаре, в котором мы оказались. Оно приходит с такой силой, что ноги вдруг перестают меня слушаться. Я невольно отступаю назад и опираюсь спиной о машину, чувствуя, как по телу проходит дрожь.

Кровь запеклась на его лице. Левая скула распухла так, что почти закрывала глаз. Нижняя губа рассечена.

Наконец его взгляд находит меня.

Он резко подается вперед, но трое мужчин, крепко удерживающих его с обеих сторон, мгновенно возвращают его на место. По тому, как болезненно сжимается его лицо, я понимаю, какую боль причиняет каждое их движение.

— Отпустите его, — спокойно произносит Натаниэль.

Охранники разжимают руки.

Майклу хватает нескольких быстрых шагов, чтобы оказаться рядом. Он так резко притягивает меня к себе, что я утыкаюсь лицом ему в грудь, а из легких сам собой вырывается шумный выдох.

— Прости, — почти неслышно говорит он.

Я лишь крепче обнимаю его. Никакие слова сейчас не смогут убедить его в том, что он не виноват.

В следующее мгновение он оборачивается.

— Тебе это с рук не сойдет, — голос звучит хрипло, но в нем столько ненависти, что ее невозможно не почувствовать. — Клянусь, ты еще пожалеешь.

Натаниэль устало проводит ладонью по лицу.

— Майкл… ты давно уже не тот вспыльчивый мальчишка. Перестань наконец бросаться на каждую проблему с кулаками. Я не причиню вреда ни Джорджи, ни Адель. Да и тебе не собирался. Но ты, как всегда, не оставил мне выбора.

Я чувствую, как Майкл напрягается, и сильнее сжимаю его ладонь.

— Не надо, — тихо прошу я. — Сейчас не надо.

Он слабо кивает.

Осторожно провожу ладонью по его щеке, стараясь не задеть рассеченную бровь. Кровь продолжает медленно стекать по виску, собираясь на ресницах. Майкл едва заметно морщится, но не отстраняется.

От этого зрелища внутри все холодеет. Когда-то я видела его таким только во сне.

— Теперь это не сон… — едва слышно произношу я.

— Прости, — повторяет он.

Я молча качаю головой.

Мы идем следом за Натаниэлем по длинному коридору, пока не оказываемся в кабинете — том самом, возле которого я когда-то слышала их спор. Тогда мне казалось, что я больше никогда не переступлю порог этого дома.

Когда мы заходим в кабинет, Майкл осторожно забирает у меня Джорджи. Тот без колебаний тянется к нему, но, заметив кровь на его лице, на мгновение замирает. И все же почти сразу обнимает его за шею, крепко прижимаясь к груди. Майкл едва заметно морщится от боли, но не позволяет себе даже вздохнуть.

— Вы можете идти, — негромко произносит Натаниэль.

Дверь за охранниками тихо закрывается, оставляя нас вчетвером.

Воздух здесь кажется тяжелее. Темно-коричневые стены, массивные книжные шкафы, темное дерево — пространство будто незаметно сжимается вокруг нас.

Я ощущаю, как по спине пробегает дрожь.

Майкл чувствует это раньше, чем я успеваю справиться с собой, и крепче прижимает меня к себе.

Я протягиваю Джорджи ладонь, стараясь успокоится. Он сразу же цепляется за нее своими маленькими пальцами, осторожно укладывает мою руку на грудь Майкла, а потом прижимается к ней щекой.

Натаниэль медленно опускается в кресло за массивным дубовым столом. Движения даются ему тяжело, он долго сидит молча, опустив взгляд на сцепленные в замок руки, будто собираясь с силами прежде, чем заговорить.

В кабинете становится так тихо, что слышно лишь спокойное дыхание Джорджи.

— Может, ты уже начнешь говорить? — Майкл не сводит с него взгляда.

— Да… сейчас. — Натаниэль устало проводит ладонью по лицу. — Вы даже не представляете, как трудно однажды проснуться и понять, что старость и болезнь перестали быть чем-то далеким. В какой-то момент они просто становятся твоей реальностью.

— Тогда отпустите нас, — говорю я. — И вам не придется тратить на нас последние силы.

Он поднимает на меня взгляд.

— Ах, Адель… если бы все действительно было так просто.

— Нет, это именно так просто. — Я больше не пытаюсь сдерживаться. — Мне ничего от вас не нужно. Ни ваших денег, ни вашей фамилии, ни вашей защиты. И Джорджи тоже. Я ведь могла отправить вашего сына за решетку, но не сделала этого. Потому что хотела только одного — чтобы наша жизнь больше никогда не пересекалась с вашей.

— Тогда ты выбрала не того парня.

На его губах появляется усталая усмешка. Он переводит взгляд на Майкла, и в этом коротком взгляде сквозит колючая ирония.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Горечь обжигает меня. Я не могу сопротивляться этим словам — слишком часто они и без того звучали в моей собственной голове. Я замолкаю, так и не найдя, что ответить.

Натаниэль больше ничего не добавляет. Лишь медленно тянется к телефону, лежащему на столе, нажимает кнопку вызова и подносит его к уху.

Несколько долгих гудков эхом разносятся по кабинету. Мы с Майклом стоим поодаль от стола, будто после незримой пощечины, жжение от которой так и не отпускает. Темный угол за нашими спинами словно сжимается еще сильнее, а каждый гудок телефонной трубки отчетливо разрезает повисшую между нами тишину, заставляя невольно вздрагивать — не от страха, а от оцепенения, которое все крепче сковывает тело.

— Попроси Ричарда, зайти ко мне. И захватить папку.

Он медленно опускает трубку. Пальцы едва заметно дрожат, и лишь со второй попытки она ложится на рычаг телефонной станции. Только потом Натаниэль вновь поднимает на нас холодный, осуждающий взгляд, который медленно стирает последние остатки моего терпения. Ярость заставляет щеки вспыхнуть, напрочь вытесняя мысли обо всех угрозах, обо всем, чего я так отчаянно боюсь. Я знаю, что сейчас не время поддаваться собственной вспыльчивости, но нетерпение, всегда бывшее частью меня, не оставляет места здравому смыслу. Все тело словно горит — то ли от страха, то ли от нервного напряжения. Слова вырываются так резко и громко, будто вместе с ними наружу выплескиваются все эмоции, которые я больше не в силах удерживать.

— Чёрт возьми, когда это уже закончится? Сколько нам ещё смотреть на ваши немощные попытки унизить нас? Сколько я должна ещё терпеть и ждать, пока вы соизволите открыть свой рот и заговорить? Я устала от ваших манипуляций. Сейчас же говорите, что вам от нас нужно!

Натаниэль не отвечает сразу. Нарочито медленно поднимает на меня взгляд, словно давая понять, насколько мало его тронула моя вспышка.

— Да уж… — хрипло произносит он, обращаясь к Майклу, хотя взгляда с меня так и не сводит. — Теперь я понимаю, почему ты её выбрал. Она точь-в-точь как твоя мать. Такая же нетерпеливая. И такая же раздражающая.

Он ненадолго замолкает, затем едва заметно отмахивается от нас.

— Впрочем, сейчас не об этом. Думаю, Джорджи не стоит слушать этот разговор. Моя домработница должна прийти с минуты на минуту. Пусть побудет с ней.

— Я не отдам сына кому попало, — резко отвечаю я.

Натаниэль устало прикрывает глаза, словно этот спор отнимает у него последние силы.

— Адель, да поймите же вы наконец… — тихо говорит он, вновь глядя прямо на меня. — Если бы я хотел причинить вред вам или вашему сыну, я бы давно это сделал.

Последние слова звучат жестче остальных. Не как угроза — скорее как раздражение человека, который уже устал повторять очевидное.

— Тогда что вам от нас нужно? — стерпев презрение, с которым он смотрел на меня, спрашиваю я, кажется, уже в десятый раз.

— Ваше нетерпение невыносимо. Неужели нельзя подождать хотя бы минуту молча? — Он поднимает руки к вискам и резкими движениями растирает их, словно пытаясь унять подступившую головную боль. — Ладно… Раз уж иначе не получается, буду краток. Ваш сын, а по совместительству мой внук, — единственный, кто способен меня спасти, а это…

— В каком смысле? — не дав договорить, перебивает его Майкл.

Мой взгляд мечется по осунувшемуся, сероватому лицу Натаниэля, но я будто перестаю различать его черты. Мир медленно затягивает мутной пеленой. Звуки растворяются, уступая место глухому гудению, заполняющему уши. Едва подавив желание зажать их ладонями, я встряхиваю головой, пытаясь вновь ухватиться за смысл слов, которые Натаниэль с трудом, хриплым голосом, роняет между нами.

— …редкое заболевание… Агрессивная форма… Три месяца…

Только эти обрывки и долетают до меня.

Я молчу, ощущая, как на меня накатывает такая усталость, что хочется просто закрыть глаза и исчезнуть. Не быть собой. Не знать ничего из того, что сейчас повисает в воздухе. Слова — всего лишь слова, но каждое из них обрушивается на меня с тяжестью бетонной плиты, придавливая грудь ощущением беспомощности.

— Мы перепробовали всё, — продолжает Натаниэль.

Я стою с закрытыми глазами, пытаясь справиться с подступающей тошнотой.

— Ни ты, ни Алек не подошли. Ни дети Алека. Ваши HLA не совпали. А Джорджи… — впервые за весь разговор в его хриплом голосе появляется едва уловимая перемена. — Полное совпадение. Идеальное. Такое случается крайне редко… — кажется, я вижу, как одними губами он почти беззвучно произносит: — Невероятно.

Он ненадолго замолкает.

— Не стану врать, я проявил слабость и уже смирился со своей смертью. Думаю, ты почувствовал это в тот день. Мне было мерзко и унизительно, но я решил, что должен подготовиться к своему уходу. Я приводил дела в порядок. Хотел быть уверен, что после меня компания не окажется в руках этой бездарной никчемности. Господи… сколько лет жизни он у меня забрал. Но потом пришли результаты анализов…

Спустя мгновение я замечаю, как уголки его губ приподнимаются. В этой почти незаметной улыбке нет ни облегчения, ни благодарности — лишь самодовольная уверенность человека, который ведет себя так, словно не судьба подарила ему этот шанс, а он сам его создал.

Вновь прикрыв глаза, я чувствую, как пол под ногами начинает медленно уплывать в сторону. Меня ведет, но рука Майкла крепче сжимает мою талию, не позволяя потерять равновесие.

Натаниэль продолжает тем же ровным, будничным тоном, будто только что не признался, что мой сын — его единственный шанс выжить.

— Но в тот вечер ты пришёл с ней… — он коротко кивает в мою сторону. — И я сразу её узнал. За эти годы я слишком много раз видел записи, которыми меня шантажировала её сестра. Стоило мне сказать, что я больше не заплачу ни цента, как она тут же сунула мне под нос, — он кривится, будто почувствовал неприятный запах, — доказательство того, что могло бы в одно мгновение уничтожить мою репутацию и перечеркнуть всё, что я строил годами, из-за глупой неосмотрительности этого идиота. А потом она оказалась прямо передо мной.

Он ненадолго умолкает. По тому, как тяжело поднимается его грудь, кажется, даже говорить ему становится всё труднее. Пауза рождается не из сомнений, стоит ли продолжать или попыток подобрать слова, а из болезни, которая больше не позволяет телу поспевать за мыслями.

— Пять лет я расплачивался за поступки твоего брата. Пять лет. — В его голосе впервые появляется неожиданная твердость, а рука сама собой поднимается, будто осознание придает ему сил. — Я решил, что пора поставить в этой истории точку. Узнать об Адель всё, что только смогу, — неважно, ради сделки или шантажа, — и решить этот вопрос раз и навсегда. Деньги часто оказываются самым простым решением.

Он медленно проводит ладонью по лицу.

— Но мои люди нашли кое-что куда интереснее. Джорджи. Я увидел всего одну его фотографию… и этого оказалось достаточно. Он удивительно походил на меня в детстве. Да и сходство с Алеком было слишком очевидным, чтобы его можно было списать на случайность. Тест ДНК был не нужен.

На несколько секунд в кабинете остаётся лишь едва различимое тиканье настенных часов.

— Забавно, — неожиданно усмехается Майкл, без тени веселья. — Значит, одного взгляда на Джорджи тебе оказалось достаточно, чтобы увидеть в нём собственного внука. Жаль только, что двадцать лет назад ты не нашёл в себе смелости так же внимательно посмотреть на собственного сына. Возможно, тогда один тест ДНК избавил бы нас всех от многих лет ада.

Он ненадолго замолкает.

— Хотя нет… — Майкл качает головой. — Это всего лишь оправдание, за которое ты цеплялся все эти годы, чтобы не признавать собственной жестокости.

Натаниэль оставляет его слова без ответа. Выждав несколько секунд, он спокойно продолжает, будто Майкл вовсе не нарушил ход его рассказа.

— Я разыскал детский сад. Получил образцы Джорджи. И когда пришли результаты…

Он едва заметно качает головой, словно до сих пор не может в это поверить.

— Вы можете себе представить? Никто. Ни один человек. А этот мальчик… этот мальчик оказался способен подарить мне второй шанс. Возможно, именно для этого судьба однажды привела вас в мой дом.

Последние слова он произносит почти неслышно:

— Кажется… с приближением смерти становишься более чувствительным и сентиментальным.

В этот момент дверь распахивается, и в кабинет входит женщина средних лет в серо-голубой униформе. Напряженный голос Натаниэля на мгновение растворяется где-то на фоне — мой взгляд сам собой цепляется за ее худую, вытянутую фигуру и старомодный, почти карикатурный костюм прислуги, словно сошедший со страниц старого романа. Потухшие глаза встречаются с моими лишь на мгновение. В их неподвижности есть что-то пугающе безучастное, а лицо кажется настолько уставшим, будто оно уже давно разучилось выражать хоть какие-то чувства.

Я сразу узнаю ее. Кажется, Делайла.

— Сэр, — сдержанно кивает она Натаниэлю.

Он переводит взгляд на меня.

— Адель, вы действительно уверены, что Джорджи стоит слышать то, о чем мы сейчас будем говорить?

Я стискиваю зубы. Как бы ни хотелось возразить, он прав.

— Думаю, теперь вы понимаете, что причинить Джорджи вред не в моих интересах, — спокойно говорит Натаниэль.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но он снова опережает меня.

— Нет. Никто не станет делать что-либо без вашего согласия. И уж тем более сейчас. Для подобных процедур нужны подготовка, оборудование и медицинская команда.

Я перевожу взгляд на Джорджи и, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, мягко улыбаюсь ему.

— Милый, ты не против немного поиграть с Делайлой, пока мама поговорит?

— Не хочу, — тихо бормочет он, сильнее прижимаясь к Майклу.

Делайла достает из-за спины яркую машинку и протягивает ее Джорджи.

Мое внимание привлекают ее руки. Я почему-то не могу отвести от них взгляд. Худые, почти до болезненности, с серовато-синей кожей, испещренной крупными пигментными пятнами, они выглядят так, словно тонкая кожа лишь с трудом скрывает острые кости кистей.

Через несколько мгновений сын бросает на меня взгляд, полный сомнения, словно все еще ждет, что я передумаю. Но Делайла с удивительной легкостью переключает его внимание. Уже через секунду Джорджи, забыв обо всем, с искренним интересом идет следом за машинкой, которую она ловко ведет по полу, и вскоре вместе с ней скрывается в коридоре.

— Вы… хотите использовать моего сына как донора? — медленно, словно во сне, произношу я, убедившись, что Джорджи вышел и больше нас не слышит.

— Это не причинит ему вреда. — Натаниэль смотрит мне прямо в глаза. — Мы консультировались с лучшими специалистами. Из-за возраста Джорджи они сразу отказались от получения стволовых клеток из крови. Единственным выходом оставался забор костного мозга под общим наркозом. Для детей такие процедуры считаются безопасными. Он даже не успеет понять, что произошло. Моя цель — не причинить Джорджи боль. Моя цель — выжить.

— Вы хотите выжить за счёт пятилетнего ребёнка! — От злости меня начинает трясти. Ненавижу, когда мне пытаются выдать ужас за что-то обыденное. — Вы говорите об общем наркозе и заборе костного мозга так, будто это пустяк. Вы правда считаете, что для пятилетнего ребёнка это ничего не значит?

— Я устал повторять, что он не пострадает. Когда я узнал, что у вас есть сын и что он мой внук, я сразу понял: вселенная… или, если угодно, Бог… даёт мне шанс. Как я могу от него отказаться?

— Не льсти себе. В тебе нет ничего святого. Будь Бог реален, он не стал бы спасать такое чудовище, как ты, — выплёвывает Майкл. — Просто таким, как ты, всегда везёт. Ты как слизняк — выкручиваешься даже тогда, когда выхода уже нет. Знаешь, что я почувствовал, когда узнал о твоей болезни? Облегчение. Впервые за двадцать лет мне показалось, что справедливость всё-таки существует. Что тебе наконец возвращается всё то дерьмо, которое ты оставлял после себя. Но даже здесь ты нашёл способ обмануть судьбу. Ценой собственного внука.

— О господи, когда ты уже повзрослеешь? — раздражённо, но на удивление бодро бросает Натаниэль. Его губы кривятся в презрительной усмешке. — Я ведь знал, что ты начнёшь драматизировать и разбрасываться своими пафосными речами. Очнись! Нет никакой кармы. Никакой справедливости. И ты действительно весь в свою мать — такой же наивный и глупый.

— Не смей так говорить о ней. Ты и мизинца её не стоишь!

— Я? — Натаниэль натянуто смеётся. — Она была не лучше шлюхи из подворотни.

Я наконец выхожу из оцепенения и перевожу мечущийся взгляд на Майкла. Он стоит неподвижно, натянутый до предела, сотканный из ярости и боли. Не отрываясь, смотрит прямо на Натаниэля, а тот спокойно выдерживает его взгляд. Его маленькие, почти крысиные глаза яростно поблескивают, и мне на мгновение кажется, что белки вот-вот нальются кровью.

Натаниэль выглядит победителем. Человеком, слишком долго ждавшим этой минуты. Мне почти видно, как бессчетное количество раз он мысленно возвращался к этому разговору, снова и снова произносил эти слова, обращая их к женщине, которой уже давно нет в живых. Но вместо неё эти слова услышал человек, которому они всё ещё могли причинить боль.

Я не могу отделаться от ощущения, что Натаниэль ждал большего. Что эти слова должны были наконец всё объяснить, оправдать его поступки, заставить увидеть в нём не чудовище, а человека, которого предали первым. Однако этого не происходит. Победная уверенность в его взгляде едва заметно меркнет, уступая место разочарованию.

Я вновь поворачиваюсь к Майклу и осторожно накрываю ладонью его крепко сжатый кулак. Не уверена, что это поможет, но, судя по тому, что он так и не поддаётся порыву впечатать этот кулак в лицо Натаниэлю, хоть какой-то эффект от моего прикосновения всё же есть.

— Что, неприятно слышать правду о том, какой была твоя мать? — теперь эта попытка выглядит уже куда беспомощнее. Мне кажется, Натаниэль отчаянно цепляется за собственную версию прошлого, за убеждение, которое столько лет оправдывало всё, что он сделал, и потому продолжает намеренно провоцировать Майкла. Он не может отступить. Это означало бы буквальное отчуждение от собственной личности. Уверенность, зияющая в его глазах, и есть та самая несущая конструкция, на которой держится весь его внутренний мир. Он не столько пытается убедить Майкла, сколько боится поверить в обратное и признать, что вся его бесчеловечность была лишь его собственным выбором. — Она постоянно мне изменяла, а я её любил. Ради неё я отказался от всего: от компании, от будущего, от собственной семьи. А потом однажды вернулся домой и застал её в постели с моим лучшим другом. Как бы ты её назвал? Ты бы продолжал верить женщине, которая предала тебя? Ты бы безоговорочно поверил, что оба её сына — от тебя?

На последних словах голос Натаниэля срывается. Не от физической слабости, а скорее моральной.

Но его признание производит совершенно противоположный эффект.

Майкл смотрит на собственного отца с такой жалостью, что на мгновение мне кажется: ещё немного — и он подойдёт, чтобы погладить его по голове, как ребёнка.

Натаниэль замечает этот взгляд и в мгновение меняется.

Лицо снова становится непроницаемым. Маска холодного, расчётливого человека возвращается на место так быстро, будто никогда и не исчезала. Он цепляется за неё с тем же отчаянием, с каким утопающий хватается за последний обломок среди неумолимого океана. Мне кажется, всё человеческое, что ещё оставалось внутри него, давно превратилось в бесконечную попытку спасти остатки собственной души из того мрака, в который он сам когда-то её погрузил.

— И этим ты оправдываешь своё жестокое отношение к ней? И ко мне? — хрипло спрашивает Майкл. Его голос звучит так, будто он наконец получил подтверждение тому, что долгие годы боялся признать.

— А чем ещё? — Натаниэль смотрит на него с искренним недоумением, будто ответ настолько очевиден, что сам вопрос кажется ему бессмысленным. — Она уничтожила меня. Я отдал ей всё, а она… Она спала за моей спиной с каждым, кто был готов этим воспользоваться. Она заставила меня усомниться, что вы вообще мои дети! — последние слова срываются на хриплый, полный бессильного возмущения выдох. — Она разрушила меня. Я собирал себя по частям.

— Ты мог с ней развестись, — неожиданно спокойно произносит Майкл. — Она пыталась уйти. Почему ты не отпустил? Год за годом ты продолжал мучить нас. Ненавидел её, но держал рядом, продолжая сдавливать свои мерзкие пальцы на её горле. Ты делал это с женщиной, которую, как сам говоришь, любил. И с её ребёнком.

— Тебе не понять, — устало бросает Натаниэль. — Я не мог отпустить, пытался простить. Но эта боль… Она разъедала меня изнутри. И заглушить её получалось только алкоголем. Я правда пытался. Но каждый раз, глядя на неё, видел лишь предательство. А глядя на тебя — её.

Он ненадолго замолкает.

— В тебе не было ничего от меня. Я был уверен… Чёрт, я готов был поставить на это всё, что у меня есть. Она, захлёбываясь собственной кровью, продолжала кричать, что ты мой сын. Но как это могло быть? Как ты… такой другой… такой…

Я вдруг замечаю то, чего раньше никогда не видела на лице Натаниэля, когда он говорил о Майкле. Будто перед ним больше не тот ненавистный человек, которого он столько лет считал живым напоминанием о предательстве. Он смотрит на него совсем иначе. Но какое именно слово так и не сорвалось с его губ, я понять не успеваю. Натаниэль не договаривает. Лишь прочищает горло и продолжает уже тише:

— Этого просто не могло быть.

Он делает долгую паузу, медленно выдыхает и почти с горечью произносит:

— Я сам не верю, что до сих пор люблю её. Даже несмотря на то, кем она была… И на то, что она пыталась меня убить.

Я не вижу лица Майкла, но Натаниэль вдруг криво усмехается, продолжая смотреть прямо на него.

— Я смотрю, ты не удивлён, — с насмешкой произносит он. На мгновение мне кажется, что именно этой реакции он и ожидал, будто она лишь укрепила его в собственной правоте. — Ты знал, что твоя прекрасная мама, проклиная меня в тот вечер, нарочно выкрутила руль? Что она направила машину в обрыв — только с одной целью: убить меня? Вот она какая, судьба — сука. На мне — две царапины, а она погибла на месте.

Он хрипло усмехается.

— Самое ужасное даже не в том, что она умерла так нелепо. А в том, что я страдал, чёрт возьми. Я хотел умереть. Я не понимал, как жить без неё.

— Но как-то сумел, — безжизненно произносит Майкл.

— Поверь, это далось мне непросто.

Натаниэль обессиленно откидывается на спинку кресла. Несколько секунд он просто молчит, затем тихо спрашивает:

— Почему, как ты думаешь, я не сказал тебе этого тогда?

— Потому что знал: я всё равно был бы на её стороне, — так же тихо отвечает Майкл.

Натаниэль с интересом всматривается в Майкла, будто впервые по-настоящему его видит. Сына, который всю жизнь оставался для него чужим.

Он медленно поднимает руку, сжимает её в кулак, оставляя вытянутым лишь указательный палец, и тычет им в сторону Майкла, едва заметно покачивая из стороны в сторону. С его губ срывается тихий смех — такой странный, что у меня по спине пробегает холод. Словно он изо всех сил пытается скрыть резкую боль, пронзившую его. Когда свободная ладонь ложится ему на грудь, будто пытаясь унять что-то, рвущееся наружу, я лишь сильнее убеждаюсь в своей догадке.

— Чёрт… а ты всё-таки так же умён, как я и думал, — едва слышно произносит он сквозь хриплый сиплый смех. — Хоть мне и тяжело это признавать.

Он ненадолго замолкает, и в уголках его губ всё ещё дрожит эта странная улыбка.

— Именно. Я знал: даже если бы она попыталась стереть с лица земли весь мир, ты всё равно выбрал бы её. Но никогда… ни разу… ты не смотрел на меня так, как смотрел на неё.

Смех постепенно стихает. Натаниэль проводит ладонью по лицу, и хаотичная дрожь, похожая на судороги, наконец отпускает его. На мгновение мне кажется, что этот разговор вымотал его куда сильнее, чем болезнь.

— Знаешь… мне даже жаль, — спустя долгую паузу произносит он, глядя куда-то в сторону. — Жаль, что ты такой. Я смотрю на тебя и каждый раз вижу её. Эти глаза. Волосы. Манеру держаться. Она никогда не склоняла головы. Будто всё, чем я привык производить впечатление на других, для неё не значило ровным счётом ничего. Иногда мне казалось, она смотрела поверх меня, словно я так и не смог до неё дотянуться.

Он ненадолго замолкает, устало усмехаясь.

— А потом появились вы. И я впервые увидел тот взгляд, которого так отчаянно ждал все эти годы. Только обращён он был не ко мне. Вам не нужно было добиваться её любви. Не нужно было заслуживать её. Она просто любила вас. Всю себя она отдала вам. А мне достались лишь крохи той женщины, которой я был готов положить к ногам весь мир. И знаешь, что хуже всего? Для неё этого всегда было недостаточно.

Он горько усмехается.

— Чёрт… Моя жизнь — какой-то кошмар. Я столько лет видел в нём себя. А теперь понимаю: он мне куда более чужой, чем тот, на которого я даже не способен смотреть. Единственное, что Алек сделал правильно за всю свою никчёмную жизнь, — подарил вам сына.

Он медленно переводит взгляд на меня.

— Подарил? — Спокойствие, с которым я задаю этот вопрос, поражает меня не меньше, чем смысл самого слова. — Вы только что назвали изнасилование «подарком»? — переспрашиваю я, словно под гипнозом, пытаясь распробовать это слово на вкус. Но оно не поддаётся. Во рту остаётся лишь горечь, не покидающая меня с той самой минуты, как мы переступили порог этого дома.

Я чувствую, как моя онемевшая ладонь вздрагивает от прикосновения Майкла. Его кулак медленно разжимается, и в следующее мгновение холодные пальцы проскальзывают между моими, переплетаясь с ними. Его кожа холодит мою, раскалённую. Я знаю, что он смотрит на меня, но так и не решаюсь поднять взгляд.

— Адель, не придирайтесь к словам, — произносит Натаниэль после долгой паузы. — В итоге всё обернулось к лучшему. У вас есть Джорджи. И, судя по тому, как сильно вы его любите, вряд ли вы считаете, что всё это было зря. Пусть даже… — он ненадолго замолкает, устало выдыхая. — Ну хорошо, если вам так угодно, Алек вас изнасиловал. Это уже в прошлом.

Он пожимает плечами так, словно речь идёт о сущей мелочи, которой он вынужден придавать значение лишь из-за моей чрезмерной чувствительности.

В груди будто что-то взрывается от негодования. Все эти годы я прятала эту часть своей жизни, боясь однажды увидеть в чужих глазах жалость или разочарование. Но с таким пренебрежением сталкиваюсь впервые. Словно всё, через что мне пришлось пройти, — лишь незначительная деталь истории, закончившейся счастливым финалом.

— Что сделал Алек? — наш разговор прерывает низкий, глубокий женский голос.

Повернув голову, я замечаю миниатюрную брюнетку, растерянно переводящую взгляд с Натаниэля на меня. Её лицо бледнеет. Она хватается за дверной косяк, будто ноги в одно мгновение перестают её держать. И в тот же миг за её плечом я встречаю взгляд, который не спутала бы ни с каким другим. Всё моё тело начинает дрожать. Не от страха, а от ярости.

— Что вы здесь забыли? Я вас не вызывал! — отстранённо произносит Натаниэль, проигнорировав её вопрос. — Каролина, этот разговор не для твоих ушей.

Он едва заметно морщится, словно само её присутствие ему неприятно.

Каролина делает полшага вперёд, с тем же упрямым безразличием не обращая на Натаниэля никакого внимания, с каким минуту назад он оставил без ответа её вопрос.

Наблюдая за ней, я словно на мгновение забываю о злости, распирающей меня изнутри.

Я стояла и видела, как одна за другой меняются эмоции на её лице. Как недоверие отчаянно цепляется за надежду, надежда — за отрицание, а затем всё это медленно осыпается, уступая место чему-то совершенно пустому. Если бы разбитое сердце можно было запечатлеть, то, пожалуй, именно оно сейчас, кадр за кадром сменяясь, проступало в каждом новом движении её приоткрытых в полувдохе губ, широко распахнутых глаз и дрожащего подбородка.

— Изнасиловал? — её голос едва слышен. Он дрожит, как натянутая до предела струна. — Ты… правда?

Я перевожу взгляд ей за спину, встречаясь глазами с призраком из моих ночных кошмаров.

И что я вижу в них? Мольбу?

Мой выдох едва не срывается в истерический смех.

Мне хочется закричать, избить его, пинать ногами. Во мне бушует агония, и, пожалуй, впервые я с пугающей ясностью понимаю, что больше не испытываю к нему страха. Я просто больше не могу. Всё внутри медленно превращается в презрение и в другое, ещё более мерзкое, липкое чувство, которое, как мне всегда казалось, я никогда не смогу испытать к своему насильнику, — жалость. И, должно быть, она настолько явно отражается на моём лице, в том, как болезненно кривятся мои губы, что уже через несколько секунд он растерянно, почти испуганно переводит взгляд на темноволосую девушку и торопливо кладёт ладонь ей на плечо, но она тут же сбрасывает её, едва слышно прошептав:

— Не прикасайся ко мне.

Будто не услышав её слов, он снова тянется к ней.

— Я сказала, не прикасайся ко мне, — уже громче произносит она, наконец поднимая на него взгляд. Я замечаю как, в её глазах поблёскивают слёзы, которые она изо всех сил пытается скрыть. Она слегка вскидывает голову, часто моргает, словно надеясь удержать влагу, готовую сорваться с ресниц и скатиться по щекам, а затем устало проводит пальцами по переносице. Со стороны этот жест выглядит совершенно обыденным, но я замечаю, как кончиками пальцев она незаметно стирает мелкие капли успевшие собраться в уголках глаз. Лишь после этого она едва заметно встряхивает головой и снова смотрит на него.

— Ты же знаешь, что я не могу не прикасаться, никогда не мог, как бы ты не злилась. Не отводи взгляда будто я тебе противен. Я люблю тебя. Всегда любил только тебя. Я бы не посмел. Не поддавайся тому, что ты слышишь. Ты же знаешь, что я не такой…

На мгновение Алек замолкает, будто сам слышит, насколько неестественно звучат его слова. Как бы отчаянно он ни пытался лгать, перед её опустевшим взглядом его привычное лицемерие вдруг даёт трещину. Кажется, он и правда любит эту женщину какой-то своей, извращенной, больной любовью.

— Она… она всё придумала. Каролина, ты же знаешь меня, я не способен на такое, — снова повторяет он, цепляясь за неё с отчаянием ребёнка.

Но она делает шаг назад. Потом ещё один.

— Этого… не было.

Мерзавец запинается.

Я отвожу взгляд от этой сцены и перевожу его на Майкла.

— Смотри только на меня, — тихо произносит он. — Не слушай его. Мы уходим, прямо сейчас.

Я мотаю головой, понимая, что это невозможно.

— Я разберусь, — предпринимает последнюю попытку он.

Я обречённо опускаю голову, давая понять, что это не так, и слышу лишь его разочарованный выдох.

— Каролина, не слушай их. Это было очень давно. Она была пьяна, сама хотела этого, а когда протрезвела, решила, что я…

— Закрой рот! — перебивает его Майкл, громко, а затем инстинктивно делая шаг вперёд, будто в следующую секунду действительно собирается заткнуть его силой. — Только попробуй продолжить.

— Это правда? — Каролина переводит взгляд на меня, но, словно не находя в себе сил выдержать его, почти сразу смотрит на того, кому в этой комнате доверяет больше всех. — Майкл, ты должен сказать мне. Это правда? Ты всегда был честен со мной. Прошу...

Она смотрит на него с такой мольбой, что мне становится трудно дышать. Я поднимаю глаза на Майкла и замечаю, как его губы приоткрываются. Кажется, я уже могу различить первое слово, но, пока они продолжают двигаться, до меня не доносится ни звука. Я слышу лишь оглушающий звон, с такой силой ударяющий по перепонкам, будто взрыв произошёл прямо у меня за спиной и на несколько мучительных секунд лишил меня слуха.

Я наблюдаю, как девушка, словно получив физический удар, сгибается пополам, как из её рта вырывается безмолвный для меня крик, как она медленно опускается на колени и закрывает лицо ладонями. Вся эта сцена проходит передо мной в абсолютной тишине, время растягивается, превращая несколько секунд в бесконечно долгие минуты.

Когда она наконец убирает руки от лица, мне кажется, что этих нескольких мгновений оказалось достаточно, чтобы они забрали у неё годы жизни. Поднимаясь на ноги, она возвращает взгляд на Майкла и едва заметно кивает ему, будто благодаря за правду, какой бы жестокой она ни оказалась. Затем её глаза резко находят Натаниэля, но я по-прежнему не слышу ни слова. Звон в ушах медленно стихает, возвращая мне мир лишь отдельными обрывками его хриплого голоса.

— …Вот это новость, да, Каролина? Ты ведь не замечала этого, пока с удовольствием тратила его деньги, — ядовито бросает Натаниэль, и только теперь его слова наконец прорываются сквозь этот бесконечный писк.

Но Каролина, не удостоив его ответом, делает несколько неуверенных шагов ко мне.

— Когда это было? — спрашивает она пустым голосом, больше не пытаясь сдерживать слёзы, которые безостановочно текут по её щекам.

Я не понимаю, зачем ей нужны эти подробности, но, собрав остатки сил, всё же отвечаю:

— Чуть больше пяти лет назад.

— А мальчик, который сейчас играет в коридоре с Делайлой… Он ведь копия… Боже мой… — она замолкает. Её взгляд пустеет, и она, будто погрузившись в транс, начинает дёргано раскачиваться из стороны в сторону, бессознательно укачивая себя. Её взгляд беспорядочно мечется по комнате, ни за что не цепляясь, пока вдруг не останавливается на мне. Она резко распахивает зелёные глаза. С такого расстояния я впервые замечаю мелкую россыпь жёлтых пятнышек на её радужке. В них появляется что-то настолько болезненное, что оно почти граничит с бредом. Такой взгляд я уже видела однажды. Только тогда не понимала, что именно вижу.

— Это его ребёнок?

Слова звучат как вопрос, но в её глазах его нет. Она не ждёт ответа. Ей лишь необходимо произнести их вслух, потому что только так она сможет поверить в ту страшную правду, которая только что сложилась внутри неё.

— Я жила с тобой… Я доверяла тебе, — шепчет Каролина, не поворачиваясь к ублюдку, который замер у двери и так больше не произнёс ни слова. — Это было тогда, когда я была беременна Леси? Они ведь почти ровесники с этим мальчиком. Чудовище… Чудовище… Чудовище… Как и его отец. Я знала. Я ведь всегда знала, — повторяет она свою мантру, продолжая плавно, лихорадочно покачиваться, почти как в припадке.

Наконец будто вынырнув из оцепенения, она быстро утирает ладонью мокрые щёки и поднимает на меня взгляд, полный такого искреннего сожаления, что мне становится не по себе.

— Мне жаль, — произносит она, и её голос дрожит так сильно, что некоторые слова звучат невнятно. — Мои извинения ничего не изменят, но я хочу сказать… простите, что не знала, с каким чудовищем жила все эти годы. Что это отчасти и моя вина, что с вами это произошло.

Она подходит ещё ближе и неожиданно берёт меня за руку. Её ладонь холодная, но влажная и липкая. Мы обе дрожим, но она не отпускает моей руки, продолжая молча вглядываться в моё лицо.

— Каролина, не нужно! Ты же знаешь, я болен.

Его мерзкий, дрожащий голос неожиданно врывается в наш немой разговор одними глазами.

— Ты болен? — она не отрывает взгляда от меня, и я вижу, как её лицо медленно искажается гримасой отвращения. Затем она отпускает мою руку и отворачивается. — Я столько лет пыталась тебя вылечить. Столько лет терпела, ждала, что однажды ты вернешься ко мне, думала, что моей любви будет достаточно. Однажды… — она замолкает, словно собирая сила, что бы произнести следующие слова. — Больше не приближайся к нам. Я добьюсь полной опеки над детьми. Не смей даже пытаться! Можешь теперь делать всё, что пожелаешь, — она на мгновение замолкает, а затем внезапно пронзительно громко, как-то даже зловеще, заливается раскатистым смехом, будто вместе с ним из неё вырывается всё, что ещё удерживало её по эту сторону здравого смысла. — Теперь всяяяя дрянь мира в твоём распоряжении, — произносит она, растягивая слова с такой горечью, что они обретают какую-то невероятную тяжесть и давят на меня, хотя адресованы совсем другому человеку. — Теперь ты ничегошеньки для нас не значишь.

Больше не обращаясь ни к кому, она резкими, мелкими шагами выходит из комнаты, не позволяя Алеку, так и застывшему с протянутой рукой, коснуться её. Когда дверь за ней закрывается с громким хлопком, мы словно одновременно отходим ото сна.

Между нами повисает тишина. Такая звенящая, что мне начинает казаться, будто от неё болят уши. К горлу подкатывает мерзкая, вязкая тошнота. Я делаю глубокий вдох, стараясь удержать её внутри.

В это мгновение Майкл притягивает меня ещё сильнее к себе, крепче обвивая рукой мою талию. Я перевожу на него взгляд и несколько долгих мгновений рассматриваю кровоподтёк под бровью, ссадину на скуле, несколько ранок на губе, красный ободок, переходящий в фиолетовый, вокруг его голубого глаза.

— Какого чёрта ты творишь? Какого чёрта ты сказал всё Каролине?! — прерывает мои разглядывания истеричный голос.

Я не вижу взгляда, направленного на Майкла, но замечаю, как ожесточаются его черты в ответ, а затем он с облегчением выдыхает, будто долгое время ждал именно этого момента.

— Алек, не пошёл бы ты к чёрту? — неожиданно произносит Натаниэль, прерывая безмолвное противостояние Майкла и Алека. — Я так от тебя устал. Полнейшее разочарование. Я просто отказываюсь верить, что вы мои сыновья. Вы мне отвратительны.

— Папа, какого хрена?!

— Что ты орёшь? «Папа, папа!» Да папа всю жизнь прикрывал твою задницу. И ради чего? Ты не стоишь и гроша из того, что в тебя вложили. Я устал. До тошноты устал от тебя. Знаешь что? Я даже буду рад, если она посадит тебя.

Я поднимаю глаза и смотрю на человека, который разрушил мою жизнь.

Впервые за всё это время я вижу, как у него уходит почва из-под ног. Будто он теряет связь с реальностью, с самим собой. Впервые слышит, кто он есть на самом деле, из уст человека, которого всегда считал своей опорой. Отца, чьей копией он стал. А может быть, и чем-то гораздо хуже.

Терять того, кто принимал тебя, несмотря на всю темноту и всё дерьмо внутри, должно быть невыносимо.

Но он не достоин ни крупицы сострадания.

— Ты… ты это не имел в виду, — качает он головой, отказываясь верить в услышанное.

— Именно это я и имел в виду. — Прежде усталый голос Натаниэля становится совсем безжизненным. — Я виноват во всём этом, но прошлого не исправить. Жалости от меня ты больше не увидишь. Пожалуй, даже хорошо, что всё так вышло. Я как раз раздумывал, как тебе сказать: больше здесь можешь не появляться. От меня ты не получишь ни пени. Теперь ты сам по себе. Чёрт… Я даже рад, что заболел. Будто прозрел, — последнюю фразу он произносит так, будто в комнате больше никого нет, будто остался наедине с самим собой и наконец увидел истину, которая всё это время была у него под носом, а он упрямо её не замечал.

— Вы все тут с ума сошли, — звучит дрожащий голос, будто Алека только что окатили ледяной водой. — Вы все…

Он начинает покачиваться с носка на пятку, слегка отклоняясь то назад, то вперёд и, кажется, совсем не замечая этого, почти так же, как несколькими мгновениями ранее покачивалась его жена. Его широкий торс, словно маятник, а мелкая нервная дрожь, пробегающая по всему телу, выдаёт истерику, стремительно разрастающуюся внутри этого ничтожества.

— Это ты! — его взгляд резко цепляется за меня. — Это всё из-за тебя! Тварь! Ты всё испортила! Ты испортила мою жизнь! Всё — твоих рук дело! Думаешь, если все тебя жалеют, то ты на самом деле не шлюха, какой всегда была?! — сильнее качнувшись, он делает шаг в мою сторону.

В это же мгновение я ощущаю резкий рывок назад, и передо мной вырастает широкая фигура Майкла. Заведя руку за спину, он удерживает меня, так крепко, закрывая собой, что кожа вокруг моего запястья начинает болезненно саднить. Но я не вырываюсь. Все мои мысли устремлены туда, за этот слегка выпачканный пиджак, за напряжённые плечи, скрывающие от меня то, что происходит.

— Даже не вздумай, — ледяным тоном произносит он.

— Я ненавижу всех вас! — слова вылетают тонким, почти детским голосом. И если бы не спина Майкла, наверное, я смогла бы увидеть слёзы на лице Алека. Его голос дрожит так, будто он вот-вот разрыдается, как обиженный мальчишка, которого наконец наказали за собственные проступки.

Я не вижу, что происходит дальше. В следующее мгновение Майкл отпускает мою руку, и я крепко зажмуриваюсь, вжимая голову в плечи.

Всё заканчивается почти так же быстро, как началось.

Я вздрагиваю и испуганно распахиваю глаза лишь тогда, когда чувствую, как кто-то приближается ко мне.

Передо мной вновь Майкл.

Он молча заводит руку за спину и раскрывает ладонь, без слов предлагая вложить в неё мою. На его пальцах застыли тёмные капли уже подсохшей крови.

Лишь тогда я решаюсь сделать осторожный шаг в сторону и выглянуть из-за его плеча.

Алек лежит на полу. Из разбитой губы сочится кровь, а под глазом уже проступает стремительно краснеющий след удара.

— Ты снова избил меня! Ты больной! Я твой брат! Сколько ещё я должен расплачиваться за то, что ты влюбился в эту ш… — он осекается и, прижав ладонь к щеке, с яростью смотрит на меня. — Я тебя уничтожу, — скривившись, буквально выплёвывает он каждое слово.

— Ничего ты не сделаешь, Алек, — раздаётся сиплый голос Натаниэля. — Ты больше не тронешь её.

Затем он тянется к телефону, стоящему на столе, что-то тихо и невнятно произносит в трубку, и ещё до того, как Алек успевает подняться на ноги, в кабинет заходят двое тех самых амбалов, что привели меня сюда. Они без лишних слов поднимают его на ноги и уводят за собой с той же лёгкостью, с какой совсем недавно тащили меня, будто между нами и вправду не существовало никакой разницы.

— Ну, раз все точки над «и» расставлены, предлагаю продолжить нашу дискуссию, — сухо произносит Натаниэль, откидываясь в кресле так, будто только что собственными руками не разрушил последние остатки своей семьи.

— Мы уходим, — резко бросает Майкл, потянув меня за руку и направляется к выходу.

— Майкл, боюсь, что выбора у вас нет, — лицо Натаниэля остаётся таким непроницаемым, что я не сразу понимаю, что скрывается за этим спокойствием.

— Ты сам сказал, что тебе осталось всего пару месяцев. Процесс лишения Адель родительских прав займёт куда больше времени. Ты умрёшь раньше, чем добьёшься опекунства над Джорджи, — бросает Майкл, не сбавляя шага.

— Куда быстрее, ты ведь знаешь, какие у меня связи, — произносит Натаниэль так, будто уже давно просчитал и этот исход. — Да, я потеряю ещё несколько недель, но оно того стоит. Даже если добьюсь этого уже посмертно, — он едва заметно пожимает плечами.

Майкл замирает.

— Ты хочешь, чтобы ребёнок вообще остался без опекуна? В чём смысл? При любом раскладе ты не получишь желаемого! — несдержанно выкрикивает он.

— Я буду цепляться за любую соломинку. Ты ведь знаешь меня.

— Да. К своему великому сожалению, знаю.

Майкл замолкает. Несколько мгновений он о чём-то напряжённо думает, а затем, будто приняв решение, снова поднимает взгляд на Натаниэля.

— Но я всё равно не отдам тебе Джорджи без боя. Я буду бороться. Потрачу все деньги, которые у меня есть. Подниму все связи. Да, мне будет сложно тягаться с тем, что есть в твоём арсенале, но я затяну этот процесс настолько, насколько смогу. И ты его не получишь.

— Я догадывался, что ты именно это скажешь, — с каким-то странным удовлетворением произносит Натаниэль. — Тебя может удивить, насколько хорошо я тебя знаю. Я был готов к тому, что вы не окажете мне эту услугу просто так, поэтому мне пришлось провернуть одно маленькое дельце.

Он тянется вниз и, снова скрипнув выдвижным ящиком стола, несколько долгих мгновений пытается что-то там отыскать, будто намеренно испытывая на прочность остатки нашего терпения. Затем ещё более медленным движением достаёт папку. Пока поднимает её на поверхность стола, будто нарочно задевает ею всё, что попадается на пути, заставляя каждый предмет отзываться глухим стуком. Наконец с таким же тяжёлым хлопком опускает её перед нами, до отказа набитую листами.

Она значительно толще той, что, по его словам, была способна лишить меня родительских прав.

Но это почему-то уже не вызывает во мне злости.

Только страх. Такой густой и вязкий, что я цепенею, не в силах отвести взгляд от тёмно-зелёной обложки, словно пытаясь прочитать слова, скрытые под плотным пластиком, надеясь, что, если буду смотреть на неё достаточно долго, сумею понять, что именно она собирается у меня отнять.

Глава 43

Натаниэль медленно проводит ладонью по краю папки, будто поглаживает что-то прелестное, от чего не может оторвать ни глаз, ни подрагивающих, исхудавших пальцев.

Мой взгляд, как и Майкла, остаётся прикованным к тёмно-зелёному предмету. Кажется, я чувствую, как страх, исходящий от нас обоих, медленно расползается по комнате, словно мгла, и моё тело содрогается от этого почти физического ощущения.

Я с трудом перевожу взгляд на Майкла.

Он похож на мраморное изваяние, только глаза выдают всё то, что происходит внутри. В потемневшей радужке сменяются одна за другой эмоции, и всё в ней будто бурлит: испуг, смешанный с ненавистью. И эти чувства направлены не на Натаниэля.

На листы под его ладонью.

— Ты знаешь, почему твоя мать ушла из компании?

Вопрос Натаниэля наконец разрывает молчание. Пожалуй, из всего, что я могла ожидать услышать от него в этот момент, именно этого не было даже в конце моего списка.

Майкл хмурится. Я вижу в его лице то же недоумение, которое сейчас чувствую сама. Его пальцы сильнее сжимают мою ладонь.

Не для того, чтобы успокоить меня.

Сейчас поддержка нужна ему самому.

— При чём здесь моя мать? — спрашивает он и полностью поворачивается к Натаниэлю, уже не думая о двери. Всё, что ещё минуту назад удерживало его от этого разговора, вдруг перестаёт иметь значение.

Натаниэль спокойно смотрит на него, не произнося больше ни слова. Он явно ждёт ответа и, кажется, никуда не собирается торопиться.

— Из-за тебя, — всё же бросает Майкл. Слова вырываются неохотно, сквозь стиснутые зубы.

— Конкретнее, — в голосе Натаниэля нет ответного раздражения. Только едва заметная насмешка — настолько тонкая, что её можно было бы принять за игру света на его лице, если бы от неё у меня внутри всё так неприятно не сжалось.

Я помню эту историю. И уверена, что Натаниэль знает её не хуже нас. Тогда зачем он заставляет Майкла снова проходить через неё?

Но Майкл даёт безмолвное согласие продолжать эту неприятную игру, на которую нас обоих загнали против нашей воли.

— Ты запрещал ей работать. В какой-то момент она устала разрываться между семьёй и компанией. Сказала, что фирма всё равно останется мне, а она хотела лишь помочь поставить её на ноги. Через месяц её не стало.

— Именно так она тебе и сказала?

Майкл молчит.

Он не собирается продолжать эту угадайку, правила которой знает только один человек в этой комнате. Его неподвижность говорит лишь об одном — о последних крупицах терпения. Мне кажется, не будь здесь одного маленького человека, который так важен нам обоим, Майкл уже давно прекратил бы этот разговор, развернулся и ушёл, не желая больше оглядываться.

Но Натаниэль не торопится.

Он с благоговением проводит ладонью по тёмно-зелёной обложке, будто стряхивает с неё невидимую пыль.

Затем наконец открывает папку.

— Знаете, что самое удивительное в человеческой памяти? Она всегда выбирает, что сохранить, а что похоронить. Иногда настолько старательно, что человек сам начинает верить в собственную версию прошлого.

Он достаёт первый документ.

— Чуть больше семи лет назад ваша компания получила крупнейший контракт за всё время своего недолгого существования. Национальная опера.

Долгая пауза.

— Помнишь?

Майкл отвечает не сразу.

Лишь спустя несколько секунд едва заметно кивает.

— В то время никто не верил, что небольшое архитектурное бюро сможет справиться с объектом такого масштаба. Но за вами стояла наша фамилия, иначе и быть не могло. Городской совет должен был выбрать ваше предложение на тендере. Хотя, уверен, вы оба предпочитали думать, что дело исключительно в ваших талантах.

Он посмеивается — как взрослые над глупостью трёхлеток: беззлобно, почти ласково, но с явным удовольствием от их наивности.

Натаниэль переворачивает страницу.

— Вы оба почти перестали появляться дома. Ни ты, ни Амелия.

Я замечаю, как едва заметно дёргается его тело. Всего на мгновение. Натаниэль тут же вбирает воздух сквозь зубы, будто пытается проглотить внезапно возникшую боль.

Разглядывая странные гримасы, одна за другой проступающие на его лице, я вдруг понимаю: он впервые называл свою жену по имени.

— Удивительно, что ты вообще это помнишь, — холодно бросает Майкл, будто не замечая замешательства отца.

— Помню. Мне тоже дорого обошёлся тот проект. Неделями я практически не видел твою мать.

Натаниэль вновь замолкает, словно ему требуется несколько секунд, чтобы заставить себя продолжить.

— Амелия отдавала этому проекту всю себя. Ради тебя. Ей было плевать, в какие депрессии я из-за этого впадал.

— О, ты называешь депрессией постоянное зверское избиение твоей жены и сына?

Натаниэль на мгновение поджимает губы.

— Ты ждёшь извинений? Хорошо. Вот они. Я…

— Оставь это себе, — не дав ему договорить, Майкл разочарованно качает головой.

Натаниэль несколько секунд смотрит на него, затем пожимает плечами.

— Как скажешь.

Он ненадолго замолкает.

— Она вечно твердила мне: помоги мне открыть компанию для Майкла, ведь он такой талантливый, и я вернусь к тебе. Утверждала, что наконец станет той женой, которую я всегда хотел видеть рядом с собой. Будет рядом. Оставит работу. Будет со мной. По-настоящему.

В его голосе на последних словах вдруг проступает что-то странное — мне даже кажется, что я различаю в нём до смешного детскую обиду, ту самую, что появляется у Джорджи, стоит ему не получить желаемого. Она настолько не вяжется с этим человеком, что на мгновение разрушает привычный образ холодного и жестокого мужчины.

— Поможет мне выбраться из той тьмы, в которую я угодил из-за неё.

Он разочарованно качает головой.

— Но, как и всегда, эта женщина не выполнила своего обещания.

— О какой помощи ты говоришь? Мы открыли компанию на её траст, — устало произносит Майкл.

Смех Натаниэля срывается с тонких, потрескавшихся губ, хриплым эхом отдаётся от стен и больно прорезает перепонки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да неужели? — Натаниэль вскидывает брови. Кажется, он действительно удивлён тем, что Майкл не знает того, что сейчас собирается ему рассказать. — А она ещё лживее, чем я только мог себе представить.

Он на мгновение замолкает, будто давая Майклу время осмыслить услышанное.

— Никакого траста к тому времени уже не существовало. Она растратила его ещё до нашей встречи. Я не спорю, однажды я действительно не дал вам уйти. Но потом она и сама не пыталась.

Натаниэль качает головой.

— Она обратилась к своей тётке, но та наотрез отказалась ей помогать. С сестрой всё оказалось проще. Я предложил ей деньги — она взяла. А потом исчезла, будто никакой младшей сестры у неё никогда не было.

Натаниэль говорит это совершенно спокойно, словно рассказывает о незначительной сделке.

— Будь у Амелии деньги, она давно оставила бы меня. Но куда ей было идти? С двумя детьми? Не думай, что она действительно этого хотела. У неё просто не было выбора.

Он делает короткую паузу.

— Деньги на открытие вашей компании она взяла у меня.

Майкл ничего не отвечает.

Его взгляд блуждает где-то в стороне, будто сам он сейчас находится не здесь, а далеко отсюда, среди каких-то своих воспоминаний.

Я не знаю, что именно он пытается в них найти — подтверждение словам Натаниэля или хоть что-нибудь, что позволит им не поверить.

И, может быть, правда ему сейчас вообще не нужна.

Я наблюдала за ним и боялась лишь одного: что всё услышанное выбивает из-под него последние опоры той реальности, в которой он прожил столько лет, той самой, за которую держался, даже когда всё причиняло ему боль.

— Но не об этом речь, — резко обрывает Натаниэль монолог, который, кажется, успел доставить ему немалое удовольствие.

Я смотрю на бесцветные глаза напротив и понимаю, что именно зажигает в них этот странный, почти болезненный огонь.

Не власть. Не деньги. Даже не страх.

Он наслаждается тем, как шаг за шагом уничтожает в сознании собственного сына женщину, которую тот столько лет боготворил.

Каждый ищет любви по-своему. Натаниэль, тоже искал её когда-то. Только человек, так сильно искалеченный внутри, способен превратить эту потребность в нечто настолько извращённое.

Он снова постукивает негнущимся пальцем по папке, набитой листами.

— Вернёмся к этому. Ты отвечал за проектную часть. Она взяла на себя всю грязную работу, чтобы не отвлекать тебя от творчества. Подрядчики, переговоры, организация проекта под тендер — всё это требует огромного количества бюрократии, думаю, мне нет смысла тебе объяснять. Всё было на ней.

Он переворачивает страницу.

— Когда ты один, за всем уследить сложно. Я говорил ей: возьми ещё денег, найми команду. Но она не слушала. Считала, что справится сама. Но это было беспечно. Она ведь никогда нигде не работала.

— Потому что ты ей не позволял.

Меня пугает то, с каким спокойным выражением Майкл это произносит.

Таким лицом он смотрел на меня, когда наматывал прядь моих волос на палец, лёжа рядом в постели, и рассеянно проводил другой рукой по изгибам моего тела. В нём тогда не было ни напряжения, ни необходимости что-либо контролировать — только полное, почти сонное отчуждение от реальности.

Сейчас он выглядит так же.

Будто все силы уже истрачены.

Будто он больше не пытается защититься от Натаниэля и просто позволяет ему разрушать всё, во что он верил до сегодняшнего дня.

— Вечно ты думаешь обо мне так плохо, — саркастично произносит Натаниэль и вновь закашливается.

— Она никогда и не хотела… — делает он рваный вдох и только после этого заканчивает: — Она была талантлива. Правда хорошо рисовала. Ты этим пошёл в неё. Но была ветрена. Мне постоянно приходилось её заземлять. А с такими качествами всё, за что она бралась, довольно быстро превращалось в хаос.

Он ненадолго замолкает.

— Я даже удивлялся, что у вас начало хоть что-то получаться. Думал, она всё разрушит, не успев построить.

Натаниэль неожиданно замолкает и смотрит куда-то перед собой. На этот раз в его лице нет ни насмешки, ни привычной уверенности. Будто мысль, которую он только что произнёс, действительно засела у него в голове.

— Хотя…

Он медленно переводит взгляд на Майкла.

— Она так и сделала.

— Хватит, — холодным тоном произносит Майкл.

— Ладно. Согласен. Я немного заигрался.

Натаниэль снова касается пальцами папки.

— К делу. Проект был сложный. Вам не хватало денег, вы экономили буквально на всём.

— С какой целью ты мне пересказываешь то, что я и так знаю? — спрашивает Майкл и проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть с него свинцовую усталость.

— Всё знаешь, — усмехается Натаниэль. — Как всегда самоуверен.

Он переворачивает страницу.

— Во время строительства произошла довольно неприятная ситуация.

— О чём ты? Это был наш последний совместный проект. Я бы запомнил, если бы что-то случилось.

Натаниэль смотрит на него несколько секунд, а затем хладнокровно, без доли сочувствия произносит:

— Рабочий сорвался с крыши. Молодой парень. Двадцать восемь лет. Пятый этаж — не такая уж большая высота. Он мог бы выжить.

Он ненадолго замолкает.

— Но внизу из бетона торчала арматура. Несколько прутьев вошли ему в тело. Очень неудачно для него. Впрочем, как оказалось, для вашей компании тоже.

У меня внутри всё холодеет.

— У него остались жена и маленькая дочь.

Натаниэль поднимает на Майкла взгляд.

— Знакомая история?

— Нет.

— Конечно нет.

Он кивает сам себе.

— Потому что твоя мать позаботилась о том, чтобы ты никогда о ней не узнал.

Майкл делает шаг вперёд.

— Не смей.

— Почему? — спокойно спрашивает Натаниэль. — Боишься услышать правду?

Он вытаскивает из папки ещё несколько документов.

— Подрядчик нарушил технику безопасности. Руководитель участка закрыл на это глаза. Семья погибшего собиралась идти в суд. Журналисты уже готовили материал. Если бы история получила огласку, ваша компания не пережила бы и месяца.

Натаниэль ненадолго задерживает взгляд на Майкле.

— А вместе с компанией рухнула бы и твоя репутация. Та самая, о которой Амелия заботилась больше, чем о собственной добродетели.

В кабинете становится тихо. Я перевожу взгляд на Майкла.

Он не двигается, застыв подобно статуе. На фоне тёмных кровоподтёков его лицо кажется почти мертвенно-бледным.

— Тогда твоя мать пришла ко мне.

— Ты врёшь.

— Хотел бы.

Натаниэль устало откидывается на спинку кресла.

— Она просила спасти компанию. Спасти тебя.

Он достаёт из папки ещё один лист и медленно кладёт его поверх остальных.

— Я встретился с семьёй погибшего. Заплатил им. Очень много. Они подписали соглашение о конфиденциальности. Свидетели изменили показания. Подрядчик взял на себя всю ответственность. Инспекция, проводившая проверку, тоже получила достаточно, чтобы больше не задавать лишних вопросов.

Натаниэль ненадолго замолкает.

— Всё было сделано быстро. И достаточно чисто, чтобы история исчезла раньше, чем успела стать новостью.

Майкл тяжело сглатывает.

— А взамен ты попросил?

Натаниэль смотрит на него.

— Только одно.

В кабинете снова становится тихо. Так тихо, что я слышу собственное дыхание.

— Она должна была уйти из компании.

Я замечаю, как пальцы Майкла медленно сжимаются в кулак.

— Я надеялся, что мы сможем восстановить наши отношения. Но она решила иначе. Через месяц она попыталась меня убить. И это после всего, что я сделал для неё.

Молчание.

Долгое, тяжёлое, такое, будто даже воздух в кабинете перестал двигаться.

— Знаешь, что самое удивительное?

Майкл не отвечает.

— Всё это время ты считал свою мать сильной женщиной. Праведной. Не удивлюсь, если в твоих глазах она была почти святой.

Натаниэль чуть склоняет голову.

— А она просто заплатила цену, которую я назначил, за убийство человека — и пошла дальше.

Майкл резко подходит к столу, хватает папку и начинает лихорадочно перелистывать страницы.

Лист за листом.

Его лицо меняется прямо у меня на глазах. Та холодность, за которой он ещё несколько минут назад прятал всё происходящее внутри, исчезает первой. За ней приходит недоумение, затем — что-то гораздо страшнее.

Глубокая, всеобъемлющая печаль.

Майкл останавливается на какой-то странице. Несколько секунд смотрит на неё, не моргая.

Потом поднимает глаза на отца.

— Ты действительно думаешь, что сможешь этим меня остановить?

— Нет. Не тебя, — Натаниэль прищуривается, и его взгляд, острый, как игла, проходит мимо Майкла и останавливается на мне.