Сердце моря. Порно комикс пираты карибского моря

Глава 1. Пустота

Голова гудела, к горлу подступала тошнота, тяжелая, тягучая, как болотная жижа.

Я стояла в ванне, подставив лицо горячим струям. Вода стекала по волосам, по плечам, струилась по спине, смывала, уносила усталость и пустоту.

Я машинально намылилась, механически, не думая. Провела руками по скользким от мыла бёдрам, по животу, по шее… И зацепилась пальцами за что-то тонкое.

Цепочка.

Я замерла. Дыхание споткнулось, застряло где-то между рёбер. Пальцы нащупали маленький металлический замочек, а ниже — что-то круглое, тёплое и живое.

Жемчужина.

Я открыла глаза и посмотрела вниз. Розовая, переливающаяся, светящаяся изнутри, она лежала на моей груди, прямо под ключицами, и пульсировала. Медленно, ровно, как второе сердце.

Люциус.

Ноги подкосились, и я сползла по кафельной стене на пол — медленно, словно во сне, обхватила колени руками, сжалась в комок. И меня прорвало.

Слёзы хлынули, горячие, солёные, смешиваясь с водой, стекавшей по лицу. Я рыдала так, как не рыдала никогда: беззвучно, судорожно, всем телом. Горло сжалось, воздух застрял где-то в горле, не вдохнуть, не выдохнуть. Только дрожь, только всхлипы.

Сколько слёз я уже пролила из-за этого мужчины? Сколько раз моё сердце рвалось пополам, разбивалось на куски, на осколки? Сколько раз собиралось заново — криво, косо, с трещинами? И вот теперь — разбилось окончательно, раскололось, рассыпалось.

Лучше бы всё это было сном.

Я шептала это как молитву, как заклинание, как последнюю надежду. Лучше бы сном. Лучше бы сном. Лучше бы сном. Но жемчужина жгла кожу сквозь пальцы. Она была здесь, на мне.

Выключив воду, я просидела в ванной ещё около часа, пока она не стала холодной, пока кожа не покрылась мурашками, пока слёзы не закончились. Все, до последней. Потом встала, вытерлась, надела халат, и пошла в спальню.

Макс спал. На спине, раскинувшись на всю кровать, как всегда, телефон лежал рядом на тумбочке, экран погас. Он не дождался, когда я вернусь из ванной. Он даже не заметил, что меня не было несколько часов. Несколько дней? Несколько месяцев? Не заметил, что меня не было в этом мире.

Я стояла в дверях и смотрела на него, на этого мужчину, который когда-то казался почти родным. Три года вместе. Три года ужинов под телевизор, молчания за завтраком, вечеров, когда он играл в приставку, а я читала. Три года привычки. А ведь когда-то я его любила или думала, что любила, когда-то, в другой жизни.

Сейчас он был чужим.

Я не хотела ложиться рядом, не могла, не хотела чувствовать его тепло, его дыхание, его тело. Всё это было неправильно, всё это было не моё. Я развернулась и пошла в гостиную, легла на диван, укрылась пледом, и уставилась в потолок. Геральт запрыгнул следом, улёгся мне на грудь, и я обняла его крепко-крепко, он недовольно мяукнул, но не ушёл.

Сна не было. Только водоворот мыслей, обрывки, образы, голоса. Его руки на моей талии, его губы на моей шее, его тёмные, глубокие глаза с вертикальными зрачками, которые сужались, когда он смотрел на меня. Его низкий голос, с этим вечным шипением.

«Ты нужна мне как воздух. Как волнам прибоя нужны скалы».

Я закрыла глаза, потом открыла. Потолок был тот же, трещинка в углу та же, пыль на люстре та же. Но внутри меня всё было другое.

Утром я на автомате встала раньше будильника. Душ, кофе, джинсы, кроссовки, хвост, метро, офис.

Всё как всегда. Всё как раньше.

Только меня там не было.

Я сидела за своим столом, уставившись в монитор. Excel-файл был открыт. Цифры в нём плыли, расплывались, превращались в бессмысленный набор символов. Я моргала, пыталась сосредоточиться. Не получалось, мысли путались.

Перед этим, утром, в ванной, я стояла перед зеркалом, и вдруг поняла, что чего-то не хватает.

Очков не было, но я видела, видела без них, чётко. Каждую трещинку в кафеле. Каждую пылинку на полке. Каждый волосок на своей руке.

Этого не могло быть.

Я стояла перед зеркалом и смотрела на себя, на своё лицо, на свои глаза, на мир вокруг, который был резким, ярким, детальным, и понимала: вчера, когда я нашла жемчужину, я ещё сомневалась. Думала может всё таки показалось. Мало ли что бывает, когда спишь на столике в кафе, после странного чая и видишь странные сны. Но сегодня, сидя здесь, без очков, которые я носила с детства, я окончательно убедилась: всё это было. Не сон, и не бред, и не игра воображения.

Он был. Тот мир был. И я вернулась оттуда другой.

Коллеги ходили мимо, что-то говорили. Я не слышала. Как будто звук выключили. Или я находилась глубоко-глубоко под водой, где не слышно ни голосов, ни шагов, ни смеха.

— Мари?

Я подняла голову. Передо мной стояла девушка из соседнего отдела. Она хмурилась, вглядываясь в моё лицо.

— Ты неважно выглядишь. Ты не заболела? Может тебе лучше пойти домой?

Я открыла рот. Хотела сказать «нет, всё нормально». Но слова застряли в горле. Потому что это было бы ложью, а я устала от вранья.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, — ответила я. — Я лучше пойду домой.

Она кивнула, не задавая вопросов. Наверное, вид у меня был такой, что лучше не спрашивать.

Дорога домой была как в тумане. Метро, эскалатор, улица, подъезд, лифт. Я не помнила, как дошла. Просто в какой-то момент оказалась в квартире. Макс был на работе. Геральт спал на подоконнике.

Я упала на диван. Не ела с самого утра, но и не хотела. Голода не было — только гулкая пустота внутри.

Я провалилась в сон. И там снова был тот мир. Море, замок, его глаза, его руки, его голос…

« Вдали от тебя весь мир кажется мне пустыней».

Я проснулась в холодном поту. Сердце колотилось, на щеках опять слёзы. Я встала и пошла на кухню, налить себе воды. Посмотрела в окно на серый город, на серое небо, на серых людей, которые шли по улице. Обычные люди. Обычная жизнь.

А я с жемчужинкой на шее и огромной дырой в груди. С его именем на губах.

Как это прекратить?

Я не знала.

Я вернулась на диван. Легла, закрыла глаза и стала ждать. Чего? Не знаю. Может, следующего сна. Может, следующего пробуждения. Может, чего-то, что изменит всё.

Но ничего не менялось.

Часы сменялись сутками. Сутки неделями. Сколько я уже так провалялась? Бесцельно бродя по квартире, не включая свет, не открывая шторы. Я ходила на работу как зомби — механически, на автомате, забивая на задачи, которые копились и копились. Всё одно и то же. Всё по кругу.

Я пыталась есть. Брала книгу в руки, но не видела букв, они расплывались, как в тумане. Макс что-то хлопотал рядом. Говорил, что надо сходить к врачу. Может, новый странный вирус. Может, гемоглобин упал. Надо провериться.

Его голос раздражал. Всё в нём раздражало. Как он жуёт, как дышит, как спрашивает «ты как?» — каждое утро, одинаково. Что ему от меня вообще надо?

В один из вечеров я не выдержала.

— Нам надо расстаться, — выпалила я.

Голос прозвучал ровно. Без дрожи, без слёз, без истерики. Я сама его не узнала, как будто говорила не я, а кто-то другой.

Макс сидел на диване, с телефоном в руке. Он поднял голову. Не сразу, через секунду или две. Слова дошли до него не мгновенно, а с задержкой.

— Ты шутишь, — сказал он.

Он даже не отвел взгляд от экрана.

— Нет.

— У нас ведь всё хорошо, — он нахмурился, отложил телефон наконец, но не встал, остался сидеть в той же позе. — Почему? Что случилось?

Я смотрела на него, на его лицо, знакомое до последней морщинки, до последней родинки. Три года я просыпалась рядом с этим лицом. Знала, как он морщится, когда чистит зубы. Как хрустит пальцами, когда нервничает. Как говорит «угу», не отрываясь от телефона.

Сейчас он был чужим.

— Просто я так больше не могу.

Он неуверенно усмехнулся, как будто ждал, что я тоже улыбнусь. Скажу, что это шутка. Что сейчас я скажу «ладно, проехали» и уйду на кухню варить кофе.

Но я не улыбнулась.

— То есть ты сейчас серьёзно? — его голос изменился, стал выше, тоньше, в нём появилась трещина. — Мари, у нас ведь всё хорошо, мы вместе три года и ни разу не ссорились. Что-то случилось? Я сделал что-то не так?

— Ничего. Ты ничего не сделал.

— Тогда почему?

Я молчала. Потому что не могла объяснить. Как объяснить человеку, что ты была в другом мире? Что ты любила другого? Что твоё сердце разбито — не им? Как объяснить, что ты больше не та женщина, которая засыпала рядом с ним три года?

— Я не знаю, что сказать, — сказала я наконец. — Просто... я так больше не могу.

Он встал. Подошёл. Попытался взять меня за руку — я отстранилась. Он замер.

— Это по тому, что я не зову тебя замуж?

— Господи нет, я не хочу замуж! — начала повышать голос я.

— Мари, — сказал он шёпотом. — Ты устала. С тобой что-то происходит. Давай сходим к врачу. Может, это депрессия. Может, гормоны. Может...

— Макс.

— Что?

— Я не люблю тебя! Уже давно. Просто не замечала.

Тишина повисла в воздухе. Он смотрел на меня, и в его глазах что-то медленно гасло.

— Ты не можешь так просто... — начал он.

— Могу.

— Это нечестно.

— Знаю.

— Ты даже не хочешь попробовать?

Я посмотрела на него. На его растерянное, обиженное лицо. Он не понимал, он правда не понимал. Для него ничего не произошло. Мир не переворачивался.

— Я устала.

Я развернулась и пошла в спальню. Он что-то говорил вслед, я уже не слушала. Закрыла дверь и села на кровать. Геральт тут же запрыгнул на колени, ткнулся носом в ладонь.

Я гладила его. Просто водила рукой по шерсти туда-сюда. И чувствовала, как внутри меня что-то понемногу затихает.

Я не плакала. Не чувствовала ни боли, ни вины, ни облегчения. Только пустоту. Гулкую, ровную, как поверхность воды в безветренный день.

Геральт мурлыкал тихо и уютно.

— Только ты у меня остался, — прошептала я ему в ухо. — Ты да я.

Он медленно моргнул. Как будто понял.

А за дверью Макс всё ещё что-то говорил. Ходил по гостиной. Я слышала его монотонные шаги.

Я закрыла глаза. И позволила себе просто сидеть с котом в тишине.

Макс съехал.

Тихо, без скандалов, без выяснения отношений. Без слёз — моих или его. Как и всё в наших отношениях: без страсти, без боли, без жизни. Он собрал вещи в две сумки, вызвал такси и уехал. На прощание сказал: «Ты знаешь, где меня найти, если передумаешь». Я не ответила. Просто стояла в дверях и смотрела, как он спускается по лестнице.

И ничего не почувствовала. Дверь закрылась, я осталась одна с Геральтом.

Я легла на диван, уставилась в потолок. Трещинка в углу, пыль на люстре. Всё то же. Всё как раньше. Только теперь ещё тише. И ещё пустее.

Скоро отпустит. Скоро я всё забуду. Скоро это перестанет болеть.

Я повторяла это каждый день. Как мантру. Как заклинание. Как будто если сказать достаточно раз, это станет правдой. Но правдой это не становилось. Боль не уходила. Память не стиралась. Он не исчезал.

Я видела его во снах каждую ночь. Его руки, его глаза, его голос. «Ты — свет. Ты — воздух. Ты — всё.». Я просыпалась в холодном поту с его именем на губах, с мокрыми щеками. И с жемчужиной, которая пульсировала на моей груди — ровно, медленно, как второе сердце.

Я не снимала её, не могла. Расстаться с ней было равноценно сумасшествию. Я цеплялась за неё, как за единственное доказательство того, что всё это было правдой. Что тот мир существовал. Что он существовал. Что я не сошла с ума. Что моя любовь была настоящей.

А потом жемчужина начала пульсировать быстрее.

Я лежала на диване, как обычно глядя в потолок, когда почувствовала, что ритм изменился. Раньше он был ровным, спокойным. Как дыхание спящего. Теперь быстрым и сбивчивым.

Я села, приложив ладонь к груди. Жемчужина под пальцами была горячей. Не тёплой как раньше — горячей. Пульсировала быстро, как сумасшедшая.

Нет, мне это не кажется.

Я встала и прошлась кругом по комнате. Жемчужина не унималась. Она нагревалась всё сильнее. Я чувствовала её тепло, как оно разливалось по коже, по груди, по рёбрам. И её пульс стал быстрее, ещё быстрее.

Грёбаная магия. Что б её.

Я села обратно на диван. Обхватила себя руками и стала ждать. Как тогда в душе. Как тогда в гостиной. Как тогда в первый день. Ждать, просто ждать.

Жемчужина пульсировала несколько часов. Я не спала,не ела, не пила. Просто сидела и чувствовала, как она бьётся — быстро, отчаянно, как будто звала. Как будто просила о помощи. А потом затихла.

Резко, мгновенно, как будто кто-то выключил рубильник.

Я посмотрела на неё. Розовая, переливающаяся, светящаяся изнутри, но теперь тусклее.

Что это было?

Я не знала, и узнать было неоткуда, но под рёбрами поселился холод, ровный, тревожный, будто где-то случилось нечто, о чём мне ещё не сказали, но я уже это чувствовала. Я взяла телефон и открыла сообщения: там не было ничего, пусто, как и всегда. Я смотрела на экран, на список контактов, имена, номера — и понимала, что звонить некому: подруги меня не поймут.

Я отложила телефон, легла и закрыла глаза.

Дни шли.

Медленно, одинаково, как вагоны поезда — один за другим, без конца. Я просыпалась, шла на работу, сидела в офисе, возвращалась, ложилась, смотрела в потолок, засыпала. И снова то же самое.

Только мысли не отпускали.

Они крутились в голове по кругу, как заезженная пластинка. Иногда я думала: может, я погорячилась? Может, не стоило так резко? Может, надо было выслушать? Может, всё было не так, как мне показалось?

Но потом гордость поднимала голову и кричала.

Он тебя обманул!

Да, обманул. Не сказал о помолвке. Не сказал, что у него есть невеста. Не сказал, что между ними договор, подписанный отцами, обязательства, которые он не может разорвать. Просто молчал, смотрел на меня своими тёмными глазами, целовал. Говорил, что я — воздух. Что без меня — пустыня. И молчал.

У него есть невеста. Длинноногая красотка Сильрия.

Я вспомнила бал. Как она подошла к нему. Как поправляла воротник его камзола — медленно, почти интимно, как будто имела на это полное право. Как смотрела на него. Как улыбалась. Как сказала: «О, привет, Люц. Давненько не виделись».

Ни одна женщина не стала бы так вольно поправлять воротник мужчине, с которым у неё ничего не было.

Я прокручивала этот момент в голове снова и снова. Как плёнку, кадр за кадром. Её пальцы на его шее, его непроницаемое и холодное лицо. Он ведь не отстранился, не убрал тогда её руку. Не сказал «не надо». Просто стоял и позволял.

Они точно были любовниками.

Мысль обжигала как кипяток. Как удар хлыста. Я представляла их вместе в постели. В его замке, в его комнате, на его кровати. И внутри меня что-то переворачивалось. Что-то тёмное, злое. Ревность — жгучая и липкая, как смола.

А я обычная человечка. Поигрался и хватит.

Он бессмертный, ему сотни лет. А я — Мари из офиса. С красным дипломом, с котом, с ипотекой, с работой, которую ненавижу. Со скучной, серой, обычной жизнью.

Я ему не пара.

Я состарюсь уже через двадцать лет. Морщины, седые волосы, дряблая кожа… А он нет. Он останется таким же молодым, красивым и опасным. А Сильрия, она тоже фейри, тоже бессмертная. Она будет такой же красоткой и через сто лет. И через двести. И через тысячу.

Раскатала губу. Поверила в его сладкие слова. Повелась на красивое тело. На широкие плечи. На V-образные мышцы. На его голос. На его руки. На его «ты нужна мне как воздух».

Я сама виновата. Сама. Не он. Только я. Какая же я была дура!

Я лежала на диване и смотрела в потолок. Геральт спал рядом, свернувшись клубком и мурлыкал. Тёплый, единственный, кто у меня остался.

Сама виновата. Вот и получай.

Я повернулась на бок, подтянув колени к груди. Обхватила себя руками, как будто пыталась собрать себя заново. Из осколков. Из кусков. Из того, что осталось. Но ничего не собиралось.

Это не он во всём виноват. Это я.

Я злилась. Ох как злилась. На себя, на свою глупость, на свою доверчивость. На то, что поверила. На то, что влюбилась. На то, что позволила себе быть счастливой, хоть на минуту, хоть на день. На то, что забыла: счастье не для таких, как я. Счастье для красивых, для бессмертных, для длинноногих блондинок с холодными глазами.

А для меня — серый город, серое небо, серый офис, серый диван, серые стены.

Я злилась так, что хотелось кричать. Бить посуду, ломать мебель, разнести всю квартиру к чёртовой матери. Но я не могла, не было сил, только лежать. Смотреть в потолок и злиться. Тихо, беззвучно, на саму себя.

В этом приступе гнева жемчужина отозвалась снова.

Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и пережёвывала свою злость — по кругу, по спирали, снова и снова, — когда почувствовала, как что-то дёрнулось на груди. Раз. Другой. Третий. Резко и настойчиво, как будто кто-то бил изнутри жемчужины маленькими кулачками по ребрам.

Я подняла голову и посмотрела вниз.

Жемчужина подпрыгивала. Буквально. Она подскакивала на цепочке, ударяясь о мою ключицу, и свет внутри неё пульсировал так ярко, что отбрасывал розовые блики на потолок. Подушка под головой, стены, мои руки — всё стало розовым.

Я села.

— Да господи, хватит! — вырвалось у меня.

Я схватила жемчужину. Сжала в кулаке, она была горячей. Почти обжигала ладонь. И пульсировала так, что казалось сейчас выпрыгнет. Как старый металлический будильник, который не могут выключить.

— Прекрати! Немедленно!

Она не прекратила. Наоборот пульс участился. Я чувствовала его не только ладонью, но и грудью. Он отдавался в рёбрах, в позвоночнике, в висках. Как будто что-то происходило. Что-то, чего я не видела. Что-то, что было там.

— Что ты от меня хочешь? — прошипела я. — А? Что?

Жемчужина дёрнулась особенно сильно. Подпрыгнула. Больно стукнула меня по груди.

Я села. Сжала её обеими руками. И замерла.

Может, это не просто так. Может, это знак. Может...

Стоп. Стоп. Стоп, Мари.

Я разжала руки. Жемчужина лежала на моей ладони — розовая, переливающаяся, светящаяся изнутри. И пульсировала всё быстрее и отчаяннее.

Это магия. Просто магия. Грёбаная магия. Она реагирует на мои эмоции. На злость, на гнев. Вот и всё.

Я попыталась успокоиться. Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Меееедленно. Как учили в детстве. Как я делала, когда паниковала перед экзаменами. Вдоооох. Выыыыдох.

Жемчужина не унималась.

Ладно. Другой способ.

Я встала и пошла на кухню. Налила воды, выпила. Заставила себя съесть кусок чёрствого хлеба, на вкус он был сухой и безвкусный, как картон. Села на стул, уставилась в стену.

Жемчужина пульсировала.

— Ну и пожалуйста, — сказала я вслух. — Пульсируй. Мне-то что. Я не буду реагировать.

Я не реагировала. Просто сидела и смотрела в стену. А жемчужина всё билась на моей груди как сумасшедшая, как птица в клетке. Как что-то, что хотело вырваться и не могло.

Я просидела так час, может, два. Время текло мимо, я не считала. Просто сидела и ждала пока жемчужина устанет. Пока она выдохнется, пока она поймёт, что я не буду реагировать.

Она не уставала.

Тогда я встала и пошла в спальню. Достала с верхней полки старую бабушкину шкатулку, деревянную, с резной крышкой. Открыла, и внутри, среди старых украшений — бабушкиных серёг, бус из янтаря, каких-то цепочек — я сняла с шеи жемчужину. Цепочка поддалась не сразу, будто не хотела расставаться. Но я потянула сильнее, и она соскользнула, упав в шкатулку.

Я захлопнула крышку.

Жемчужина дёрнулась. Шкатулка подпрыгнула на месте, и в этот момент я услышала странный щелчок. Что-то внутри неё сработало. Я прижала крышку ладонью, но любопытство уже взяло верх.

— Лежи, — сказала я, но уже открывала шкатулку.

Жемчужина внутри пульсировала, но я смотрела не на неё. Дно шкатулки вдруг отскочило, открывая узкую щель. Двойное дно. Видимо от того, что в шкатулке запрыгала жемчужина сработала запирающая пружинка и механизм случайно открылся. Я замерла, потом осторожно запустила туда пальцы и нащупала что-то твёрдое и холодное.

Кольцо.

Обручальное кольцо моей мамы.

Я помнила её руки. Помнила, как она носила его на безымянном пальце, как оно блестело, когда она месила тесто или гладила меня по голове. Странно. Почему она сняла его и положила в эту шкатулку? Хотя... всё правильно. Они отправлялись в горы. Альпинист может зацепиться кольцом, повредить пальцы, или в конце концов потерять его. Я покрутила кольцо в руке и заметила на нём гравировку. Мелкие буквы, почти стёршиеся от времени: «На этом и на том свете — я всегда с тобой».

Как романтично... Я не знала, что на кольце была гравировка.

Я взяла кольцо и надела на правую руку. Оно пришлось мне впору. С нежностью вспомнив родителей, я сжала пальцы, чувствуя под ними холодный металл.

Шкатулка снова дёрнулась, напоминая о себе. Я сильнее прижала её ладонью.

— Лежи, — сказала я. — Лежи и думай о своём поведении.

Шкатулка снова дёрнулась. Я надавила сильнее.

— Я серьёзно. Успокойся.

Шкатулка затихла. Жемчужина внутри пульсировала. Я чувствовала это через дерево. Тихо. Ровно. Но уже не так отчаянно. Как будто поняла, как будто сдалась.

Я села на кровать, Геральт запрыгнул рядом. Уставился на шкатулку, потом на меня, потом снова на шкатулку.

— Не смотри так, — сказала я ему. — Она это заслужила.

Геральт моргнул и отвернулся. Как будто согласился.

Я легла и закрыла глаза. Жемчужина всё ещё пульсировала, это было слышно даже через дерево, через крышку, через стенки шкатулки. Но теперь это было далеко. Теперь это было не на мне, не на моей груди, не рядом с сердцем.

Так-то лучше.

Я вздохнула. И впервые за долгое время просто лежала. Без жемчужины на шее, без пульса в груди, без его имени на губах.

Всё ещё злая. Всё ещё разбитая. Всё ещё пустая. Но теперь без жемчужины.

Всю ночь я проспала как убитая — без снов, без обрывков, без его глаз и рук, без моря и голосов. Просто чёрная, глухая, пустая темнота, в которой не было ничего, и я провалилась в неё, как в яму, не видя дна. Впервые за всё это время.

Утром я открыла глаза и первым делом подумала о жемчужине. Как будто она была живым существом, за которым нужно наблюдать, как люди смотрят на хомяка в аквариуме, проверяя, дышит ли он, двигается ли, жив ли ещё. Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как эта мысль крутится в голове, и понимала, что ещё немного и я точно свихнусь. Сначала я разговаривала с котом, ну, это еще куда не шло, а теперь проверяю, как дела у жемчужины. Нет, я определённо спятила.

Я встала с кровати, подошла к комоду и открыла шкатулку — маленькую, деревянную, с резной крышкой, куда вчера убрала её, потому что больше не могла выносить её пульс, её тепло, её зов. И испугалась.

Жемчужина лежала на дне, и она была серой. Не розовой, не переливающейся, не светящейся изнутри, а серой и блёклой, как рыба, которую выбросило на берег, как глаз, который перестал видеть. Внутри неё больше не было огня, только мутная, серая пустота, и я смотрела на неё, чувствуя, как внутри меня что-то сжимается от ужаса и вины.

Прости. Прости. Я не хотела.

Я схватила её, сжала в кулаке, потом разжала — она не изменилась, всё та же серая, мёртвая. Я быстро нацепила её обратно на шею, пальцы дрожали, замок не застёгивался, я дёргала его, крутила, тянула — и наконец он щёлкнул. Цепочка легла на шею, жемчужина на грудь.

Ну же. Давай. Оживай.

Я прижала ладонь к груди, как будто могла согреть её, как будто могла вернуть ей жизнь. Жемчужина пульсировала еле-еле, как сердце, которое бьётся через силу, как дыхание, которое вот-вот остановится, один удар, потом тишина, ещё один, потом тишина. Слабо, едва заметно, но пульс. Значит, живая. Значит, не всё потеряно.

Но она так и осталась серой.

Что это? Почему так произошло? Она на меня обиделась? Она чувствует мои эмоции? Я нихрена не понимала, и это сводило с ума. У меня было так много вопросов — десятки, сотни, и ни одного ответа. Я не знала, что происходит, но это волновало меня больше всего остального, больше работы, больше разрыва с парнем, больше пустых дней и бессонных ночей. Это было важно. Это было связано с ним.

И единственный человек в этом мире, который мог мне что-то объяснить, была Лидия.

Я дождалась среды — дня, когда собирался наш книжный клуб. Раньше я ходила туда каждую неделю, не пропуская ни одной встречи, потому что это было единственное место, где я чувствовала себя живой. Потом, после всего этого, я пропустила несколько — не было сил, не было желания, не было ничего, кроме пустоты и серой жемчужины на шее. Но теперь я жаждала туда попасть, как никогда раньше. Я предвкушала этот день, считала часы, минуты, и это ожидание было почти болезненным, но не потому что мы будем обсуждать книги, а потому что мне нужно было поговорить с этой чёртовой ведьмой.

Это из-за неё всё. Из-за неё я оказалась там, в том мире, с ним. Из-за неё я влюбилась, потеряла себя, вернулась сломанной и пустой. Из-за неё жемчужина на моей шее пульсирует и гаснет. И она, она должна мне объяснить. Я не уйду, пока не получу ответы. Я не отстану, не сдамся, не позволю ей снова замолчать и улыбнуться своей хитрой улыбкой. Она расскажет мне всё. Всё, что знает! Я добьюсь от неё ответов, даже если для этого придётся вытрясти их силой.

Я надела куртку, взяла рюкзак и обернулась к подоконнику, где сидел Геральт — чёрный, с жёлтыми глазами, которые всегда смотрели на меня с выражением, которое я не могла расшифровать: то ли он меня осуждал, то ли просто ждал, когда я наконец-то уйду.

— Я вернусь, — сказала я ему. — Мне нужно сделать одно дело, и я вернусь. Честно.

Но перед этим я вспомнила, что не забыла ему оставить еды. Достала из холодильника его любимый паштет, открыла банку, положила в миску и поставила на пол.

Геральт спрыгнул с подоконника, подошёл к миске, понюхал. Потом посмотрел на меня. И демонстративно начал закапывать её лапой, будто это была вовсе не еда.

— Ты что делаешь? — возмутилась я. — Это же твой любимый паштет! Ты вообще представляешь, сколько он стоит? Ведешь себя так, будто ты королевских кровей. Может, напомнить, что я тебя на помойке нашла?

Он мяукнул с явным пренебрежением. И фыркнул. Фыркнул! Будто я была не права.

Я вздохнула, махнула на него рукой и направилась к двери. И тут он бросился мне под ноги. Я сделала шаг, и он тут же оказался у моих кроссовок, жалобно мяукая и путаясь между ног, как будто пытался меня остановить, не пустить, удержать.

— Геральт, — я вздохнула, пытаясь его обойти, но он снова оказался передо мной. — Что ты делаешь? Я же сказала, что вернусь.

Он мяукнул громче, требовательнее. Он никогда так себя не вёл, никогда. Даже когда я уходила надолго, он просто провожал меня взглядом с подоконника и лениво переворачивался на другой бок.

— Что ты, дурачок, — я присела на корточки и погладила его по голове. — Я вернусь. Мне нужно поговорить с одной тёткой, и всё. Это не займёт много времени.

Геральт посмотрел на меня. Потом на дверь. И мяукнул ещё раз — тише, но всё ещё тревожно.

— Я вернусь, — повторила я, чувствуя, как внутри меня что-то дрогнуло. — Честно, обещаю.

Он медленно моргнул. Потом отступил на шаг и сел, глядя на меня своими жёлтыми глазами, будто понимал, что я ему говорю.

Я выпрямилась, поправила рюкзак на плече и вышла из квартиры. Закрыла дверь и услышала за ней тихое, приглушённое мяуканье. Он всё ещё стоял за дверью.

Глава 2. Сделка

В среду я пришла в кафе раньше всех. Заняла наш обычный столик у окна, заказала чёрный чай и стала ждать. Внутри меня всё гудело от предвкушения, как будто я шла на экзамен, к которому готовилась всю жизнь. Я прокручивала в голове вопросы, которые задам Лидии. Десятки вопросов. Целый список, написанный в блокноте, который лежал у меня в рюкзаке. Я даже отрепетировала первую фразу — резкую, обвиняющую, чтобы сразу дать понять: я не та наивная дурочка, которой она меня считала.

Но Лидии не было.

Я просидела час. Пришли девчонки — София, Эмма, Алия, расселись вокруг, заказали пирожные, начали обсуждать новый роман про эльфов и гномов, и всё это было так знакомо, так обыденно, что я едва не закричала. Мне было плевать на эльфов. Плевать на гномов. Мне нужна была ведьма — та самая, с браслетами, с платками, с хитрым прищуром, но её не было.

— Где Лидия? — спросила я, перебивая Софию на середине фразы.

Она замолчала, посмотрела на меня, потом на остальных.

— Лидия? — переспросила София, нахмурившись. — А, та странная тётка с побрякушками? Она уже пару недель не приходит.

— Мы думали, она заболела, — добавила Алия. — Или уехала куда-нибудь.

— А что? — София подозрительно прищурилась. — С чего это тебя вдруг заинтересовала Лидия?

— Да так, — сказала я, отводя взгляд. — Просто заметила, что её нет.

Я пила чай и молчала. Девчонки обсуждали книгу, смеялись, спорили, а я сидела и чувствовала, как внутри меня всё сжимается от разочарования. Я так ждала эту встречу, так надеялась. И всё зря.

После встречи, когда все начали расходиться, ко мне подошла официантка, та самая, что разбудила меня в ночь возвращения. Молодая, с усталыми глазами и небрежным хвостом.

— Простите, — сказала она тихо, — я невольно услышала, что вы интересовались дамой с кучей побрякушек. Она такая колоритная, что я тоже заметила её отсутствие.

Я подняла на неё взгляд.

— Вы знаете, где она?

— Нет, — официантка покачала головой. — Но я часто вижу её по утрам, когда иду на работу. В сквере возле метро, на лавочке. Она кормит голубей. Почти каждое утро, часов в восемь.

Я кивнула, сказала «спасибо» и вышла из кафе.

Сквер возле метро. Лавочка. Голуби. Что ж, делать нечего.Пойду туда завтра.

На следующее утро я встала в семь. Собралась быстро — джинсы, кроссовки, куртка, рюкзак. И как только я взялась за ручку двери, Геральт сорвался с подоконника и бросился мне под ноги, мяукая так громко и жалобно, что я вздрогнула.

— Геральт, — вздохнула я, — я же говорила, что вернусь. Мне нужно кое-кого найти.

Он не отступал. Крутился вокруг моих ног, путался под ногами, мяукал так, будто я уходила навсегда. Я присела, погладила его по голове, почесала за ушами, он обычно это любил, но сегодня он даже не замурчал. Только смотрел не моргая на меня своими жёлтыми глазами.

— Я вернусь, — повторила я. — Обещаю.

Он мяукнул ещё раз.

Я вышла из квартиры. И почти бегом направилась к метро, к скверу, к лавочке.

Лидии не было.

Я просидела до одиннадцати. Голуби прилетали, целая стая, серая, шумная, они садились рядом на лавочку, на асфальт, но их прежней кормилицы не было. Чёрт. Я опять опоздала на работу. Начальник будет в ярости. Но мне было плевать.

Ладно. Попробую завтра.

Завтра всё повторилось. Геральт орал как сумасшедший, бросался под ноги, цеплялся когтями за джинсы. Я просидела на лавочке до половины двенадцатого. Лидии не было. Голуби прилетели, поклевали хлеб, который я купила по дороге, и улетели. Я осталась одна.

Жемчужина на моей шее стала ещё тусклее. Теперь она почти не пульсировала, только слабый, еле уловимый толчок раз в несколько минут. Серая, почти мёртвая, как камень.

Это уже какое-то помешательство. Я искала ведьму, которой не было. Я разговаривала с котом, который вёл себя так, будто с цепи сорвался. Я проверяла жемчужину, как будто она была живым существом. Я сходила с ума — по-настоящему, тихо, без скандалов и слёз, и не знала, как это остановить.

Я вернулась домой. Геральт встретил меня у порога, единственный, с кем я могла всем поделиться, кому могла выговориться.

— Я не нашла её, — сказала я ему в ухо. — Но я найду. Завтра. Или послезавтра. Я найду.

Он медленно моргнул, как будто понял.

Утром выходного дня всё повторилось.

Я собиралась на поиски проклятой ведьмы — снова, с упорством, которое сама от себя не ожидала. И как только я взялась за ручку двери, Геральт сорвался с подоконника и с воплем бросился мне под ноги. Он не просто мяукал, он орал как резаный, бросался на кроссовки, цеплялся когтями за джинсы.

Я пыталась его обойти, но он был везде. Слева, справа, под ногами, на пороге. Его жёлтые глаза смотрели на меня с таким отчаянием, что я почти готова была остаться.

— Геральт, — вздохнула я, — я же объясняла. Мне нужно найти одну тётку. Это важно. Я вернусь.

Он не слушал. Он орал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не выдержала. Открыла шкаф и достала его переноску в виде рюкзака, с прозрачным иллюминатором, в которой его обычно носили к ветеринару. Он терпеть её не мог. Каждый раз, когда я доставала её, он убегал и прялся под кроватью, и мне приходилось выковыривать его оттуда силой. Я надеялась, что сейчас будет так же. Он испугается, убежит, а я спокойно обуюсь и выйду.

Вместе с переноской из шкафа вывалился весь набор — ошейник с пряжкой и маленьким тритиевым брелоком, который светился даже сейчас, в полутьме коридора, и шлейка, которую он ненавидел ещё больше, чем переноску. Кожаная, с металлическими кольцами, она всегда казалась ему чем-то вроде смирительной рубашки.

Я поставила её на пол и открыла молнию.

— Давай, залезай, пойдём погуляем вместе.

Я ждала, что он отскочит. Что он посмотрит на меня с ужасом и умчится в спальню, как делал всегда. Что я вздохну, уберу переноску и выйду на улицу.

Но Геральт не убежал.

Он посмотрел на переноску. Потом на меня. И запрыгнул внутрь. Уселся на дно, свернулся клубком, прижал уши и уставился на меня своими жёлтыми глазами с видом, который я могла бы назвать только «довольным». Как будто он только этого и ждал.

Я застыла.

— Ты серьёзно?

Он медленно моргнул. Как будто говорил: «Ты сама предложила. Я согласен.»

Я смотрела на него секунду, две, три. Потом вздохнула, застегнула молнию, сунула в карман переноски ошейник, и надела рюкзак на плечо. Через прозрачный иллюминатор я видела его спокойную, почти торжественную морду.

— Лааадно. Если ты настаиваешь, я возьму тебя с собой.

Он не мяукнул в ответ. Просто моргнул ещё раз, как будто всё шло по плану. По его плану.

Я вышла из квартиры, закрыла дверь и пошла, с котом за плечами.

Куда я шла? Снова в сквер, где кормила голубей ведьма, которая, возможно, и не ведьма вовсе. К лавочке, где её не было ни вчера, ни позавчера. Но других вариантов у меня не было. Только теперь со мной был Геральт. И почему-то от этого мне было чуть спокойнее.

Сегодня удача оказалась на моей стороне.

Я увидела её издалека, сидела на лавочке в сквере, кормила голубей, и её браслеты поблёскивали на солнце, рассыпая вокруг солнечных зайчиков. Я понеслась со всех ног, едва не споткнувшись о бордюр, рюкзак дернулся на моей спине и в нём недовольно заворочался Геральт. Как же я была счастлива. Странное, конечно, чувство, счастье от того, что нашла ту, которую хотела придушить. Но это было именно оно. Чистое, острое, почти болезненное.

Лидия меня узнала сразу. Подняла голову, прищурилась, и на её лице расплылась та самая хитрая улыбка, которую я ненавидела всеми фибрами души.

— О, ты вернулась. Не ожидала. Ну что, всё оказалось так, как ты говорила раньше? Как в ваших любовных романах?

Мне захотелось её придушить. Просто взять и сжать руки на её шее, вот прямо сейчас, на этой лавочке, среди голубей. Но она была нужна мне живой. Поэтому я глубоко вдохнула, выдохнула и сказала:

— Во-первых, нахрена ты это сделала?

— Просто мне было скучно, — ответила она, пожав плечами, как будто это всё объясняло. — А ты была так самоуверенна. «Никакой романтики, только логика». «Я бы не стала героиней романа». Я решила немного развлечься. Неплохо получилось, да?

— Ах ты старая ведьма.

— Ну, не такая уж и старая.

Она щёлкнула пальцами.

Воздух вокруг неё дрогнул, как будто кто-то провёл рукой по натянутой плёнке, и старуха исчезла. На её месте сидела молодая девушка. Всё та же — обвешанная цацками, браслетами, кольцами, в той же серой длинной юбке и платках, но теперь она была не старше меня. Гладкая кожа, живые глаза, лёгкая усмешка на губах. И уши. Острые, длинные, чуть загнутые кверху, как у Люциуса. Как у всех фейри.

Я смотрела на неё и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Ты тоже фейри, — сказала я, и голос прозвучал глухо. — И это магия иллюзий. Постой-ка… — я замолчала, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегались, как тараканы. — Я что, не была в мире фейри? И ты это всё сделала иллюзией вокруг меня?

Я села на лавку. Просто села, потому что ноги перестали держать. Геральт в рюкзаке недовольно мяукнул, но я не обратила внимания.

Я уже ничего не понимала.

Лидия или как её там на самом деле, смотрела на меня с любопытством. Как будто я была лабораторной мышью, которая только что наткнулась на стенку лабиринта.

— Ну, не совсем. Иллюзия была только здесь. В нашем мире. А там… там всё было настоящим. Насколько настоящим может быть мир, созданный фейри.

— И что же ты вот так просто, из-за своей скуки, ради развлечения, решила взять и разрушить мою жизнь?

Лидия посмотрела на меня с выражением, которое я не сразу смогла расшифровать. Не насмешка, не злорадство — что-то другое. Может быть, лёгкое удивление. Как будто я сказала что-то, чего она не ожидала.

— Разрушить? — переспросила она. — Вовсе нет. Я не разрушала. Я просто открыла дверь. А ты сама решила в неё войти. Ты сама пила чай. Сама осталась в другом мире. Всё, что с тобой там приключилось – ты выбирала сама. Я не заставляла тебя делать ни одного шага. Я только показала, куда можно пойти.

Она помолчала, разглядывая меня с тем же любопытством, с каким смотрят на диковинную зверушку.

— Но если тебе всё это так ненавистно, — продолжила она, и голос её стал мягче, почти вкрадчивым, — ты только скажи. И я сотру из твоей головы все воспоминания, начиная с того момента в книжном клубе, когда ты выпила чай. Раз и всё. Всё вернётся на круги своя. Никакого другого мира. Все фейри для тебя останутся только в книгах. Ты этого хочешь?

Я задумалась.

На минуту. На целую вечность, которая уместилась в эти секунды.

Забыть. Всё забыть. Вернуться к прежней жизни. К серому городу, к серому офису, к серым стенам. К Максу. К подругам из книжного клуба, которые обсуждают эльфов и вампиров. К Геральту, который спит на подоконнике и не орёт как сумасшедший, когда я ухожу на работу. Забыть всю боль, что мне принесли фейри. Забыть любовь, что у меня была так не долго, но так ярко…

Это было заманчивое предложение. Очень заманчивое. Настолько заманчивое, что я почти почувствовала, как оно тянет меня за собой — сладкое, тёплое, обещающее покой. Забыть, просто забыть. И больше не чувствовать этой дыры в груди. Не смотреть на серую жемчужину. Не просыпаться от снов, в которых его руки касаются моей кожи. Не знать, что где-то там, за мирами, он есть. Что он дышит. Что он живёт. Что он, возможно, вспоминает обо мне, хоть иногда.

Но потом я представила себе это — и внутри меня что-то сжалось. Холодное, острое, почти болезненное.

Жить в неведении.

Нет. Это было гораздо хуже. Хуже, чем боль. Хуже, чем пустота. Хуже, чем все бессонные ночи и серые дни. Потому что если я забуду, я потеряю его навсегда. Не только его. Себя. Ту себя, которая любила. Которая была живой. Которая не боялась.

Я подняла голову и посмотрела Лидии в глаза.

— Очень заманчивое предложение, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно. — Но уж нет. Жить в неведении я не стану. Это гораздо, гораздо хуже. Я хочу помнить. Даже это. Даже боль. Даже пустоту. Всё лучше, чем ничего.

— Значит, ты всё-таки не обычный книжный червь, — сказала Лидия, и в её голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — В тебе есть стержень. Ну и что же ты хочешь от меня теперь?

— Мне нужны ответы. Ты единственная, кого я знаю в этом мире, кто может их дать.

Я полезла за пазуху и достала жемчужину — серую и тусклую. Она лежала на моей ладони, и в свете утреннего солнца было видно, что внутри неё почти не осталось свечения. Только мутная серая пустота.

Я хотела объяснить, что с ней, но Лидия меня перебила. Она протянула руку, коснулась жемчужины кончиками пальцев и цокнула языком.

— Хм-хм, — протянула она. — Тот, кто её изготовил, наделил её капелькой связующей магии. Связующая магия — это…

— Я уже знаю, что это, — перебила я.

Она замолчала и посмотрела на меня с любопытством.

— Что ж, тогда ты знаешь, как это работает. И зачем тогда тебе я?

Я не ответила. Потому что в этот момент до меня начало доходить.

Тогда, в Лиримарии. Я стояла у прилавка и смотрела на украшения — розовые жемчужины, переливающиеся ракушки, тонкие цепочки. Люциус был рядом. Он видел, как я смотрю. Видел моё восхищение и запомнил. А потом он попросил изготовить эту жемчужину. Вложив в неё капельку нашей связи. Той самой, что тянулась между нами через проклятие, через расстояние, через всё.

Проклятие ушло. Связь разорвалась. Но заключённая капелька в этой жемчужине осталась со мной. Навсегда.

И если она сейчас серая…

Я подняла глаза на Лидию. Внутри меня всё сжалось в тугой, холодный комок.

— О нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет.

Лидия смотрела на меня, не отводя глаз, в её глазах — в этих молодых, острых, фейских глазах не было ни насмешки, ни любопытства. Только что-то похожее на сочувствие.

— Ты сама всё поняла, — улыбнулась она.

— Что с ним? — спросила я, и голос мой сорвался. — Что происходит? Скажи мне!

Лидия покачала головой.

— Я не знаю. Связующая магия это не моя стихия. Я умею создавать миры, открывать проходы между ними, но не умею читать чужие. Однако… — она перевела взгляд на жемчужину, и её пальцы на секунду замерли над ней, — если она гаснет, значит, связь ослабевает. А связь ослабевает, когда один из двоих…

— Когда один из двоих что? — почти крикнула я.

— Когда один из двоих умирает, — сказала она тихо.

Я застыла. Слова падали на меня, как камни. Один за другим. Тяжёлые. Холодные.

Умирает.

— Мне нужно вернуться. Сейчас же.

Лидия вздохнула.

— Ты уверена? Назад ты можешь уже не вернуться, ты человек, в тебе нет столько жизненных сил на прыжки между мирами туда-сюда.

— Да. Уверена как никогда.

Я посмотрела на рюкзак. Через прозрачный иллюминатор на меня смотрели спокойные жёлтые глаза. Внимательные. Как будто он знал, что мы сейчас решим его судьбу.

— Геральт отправится со мной.

Лидия подняла бровь. Потом опустила взгляд на рюкзак, и смотрела на кота чуть дольше, чем следовало. Так, что я успела спросить себя, что она там высматривает.

— В мир фейри? С ним?

— Да, мне не с кем его тут оставить.

— Оставь его мне. Я присмотрю. У меня есть опыт общения с такими существами.

— Оо, ну уж нет. Он мне не просто кот, он член семьи.

— Какие же вы всё таки люди странные... — она вздохнула, покачала головой. — Ну так и какой на этот раз мне интерес тебя туда отправлять?

— Ну вот, — я скрестила руки на груди. — Я так и знала. Фейри, они везде одинаковые. Чего ты хочешь?

— Хмм. — Лидия прищурилась, разглядывая меня с таким видом, будто прикидывала, что можно с меня взять. — Твой прекрасный голосок... или красоту...

— Это не смешно.

— Ладно. — она посерьёзнела. — Я хочу одну услугу. Когда я позову, ты придёшь и сделаешь то, что я скажу. Один раз. Что бы это ни было. Как тебе такой уговор? Всё честно: я тебе услугу — и ты мне.

Я задумалась на секунду. Услуга. Один раз. Что бы это ни было. Это могло быть что угодно — помочь кому-то, украсть что-то, отдать что-то, обмануть. А могло быть и что-то простое. Фейри любили туманные формулировки, и я это знала. Но выбора у меня особо не было.

— По рукам, — сказала я. – Только условие – я не буду ни кого убивать и отдавать тебе своего первенца. А то знаю я вас…И можно, пожалуйста, отправить меня в замок Тёмных берегов, а не бросить как в тот раз посреди леса.

— Какая же ты душная. – выдохнула Лидия. — Ладно. Кровь.

— Что кровь?

— Скрепляем сделку кровью.

— Да что ж такое, — я закатила глаза. — Всё у вас скрепляется кровью, почему нельзя по-нормальному, по-человечески?

— Потому, что я не человек, — отрезала Лидия.

Она сняла с платка брошь, тонкую, серебряную, с маленьким рубином в центре, взяла мою руку и кольнула меня в палец. Я взвизгнула и дёрнула руку, но она уже сделала то же самое со своим пальцем. Капля крови выступила на её коже, тёмная, почти чёрная. Она сжала мою ладонь своей, и наши пальцы соприкоснулись, смешивая кровь.

Я почувствовала, как что-то дёрнулось в воздухе. Как будто натянулась струна, где-то там, за пределами слуха, за пределами зрения. Мир вокруг дрогнул.

И в тот же миг всё закружилось.

Сквер, голуби, лавочка, Лидия — всё это расплылось, потемнело, затянулось серой дымкой. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, как меня тянет куда-то вверх, вниз, в сторону, и рюкзак с Геральтом на плече стал единственным, что оставалось реальным.

Я закрыла глаза.

Глава 3. Весть

Я очнулась в замке Тёмных Берегов.

Как и договаривались. Только, блин, на крыше.

Я лежала на холодной черепице, раскинув руки, и смотрела в серое небо. Ветер трепал мои рыжие волосы, где-то внизу шумело море, а рядом, в рюкзаке, орал Геральт — громко и отчаянно. Голова кружилась так, что я не сразу поняла, где верх, а где низ. Но когда поняла — захотелось заорать вместе с котом.

Крыша. Онa скинула меня на крышу. На крышу, вот зараза.

— Что за приколы, — простонала я, пытаясь сесть. — Не в лесу, и на том спасибо, конечно. Но как же меня бесят эти фейри. Всё надо уточнять, всё дословно.

Я осторожно подползла к краю и заглянула вниз. Высота была такая, что у меня засосало под ложечкой. Внизу пустой двор. Никто не знал, что я тут.

— Ну и как мне отсюда слезать? — спросила я у Геральта.

Он мяукнул в ответ. Не обнадёживающе.

— Ладно, — вздохнула я. — Буду орать вместе с тобой.

И заорала.

— Кто-нибудь! Спустите меня отсюда! Хоть кто-нибудь!

Я орала битый час. Пока не охрипла. Пока голос не превратился в сиплый шёпот. Пока Геральт не замолчал, не потому что успокоился, а потому что тоже устал. Ветер трепал меня, холод пробирался под худи, и я уже начала думать, что придётся мне тут ночевать. На крыше, с котом, в чужом мире. Опять.

А потом, внизу показалась маленькая фигурка. Я узнала её сразу: коренастая, в лохмотьях, с огромной бородой. Бормотун. С высоты крыши он казался муравьишкой, но даже отсюда я видела, что он смотрит вверх и хмурится.

— Ты как там оказалась? — крикнул он.

— Спусти меня отсюда! — просипела я.

Он замер, будто прикидывая что-то в уме, всего на секунду, а потом развернулся и убежал. Просто взял и убежал. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри меня закипает что-то тёмное и злое. Вот же маленький предатель. Второй раз уже. Второй раз он оставляет меня в заднице.

Но через несколько минут он вернулся. И не один, рядом с ним шли две фигуры в кожаных доспехах. Фрея с луком за спиной и Мейв с двумя мечами на поясе. Они подняли головы, посмотрели на меня, и Фрея присвистнула.

— Ничего себе, — сказала она. — Ты как туда забралась?

— Долгая история, — выдавила я, чувствуя, как саднит горло. — Просто спустите меня.

Мейв хмыкнула.

— Сейчас. Только верёвку найдём.

Они ушли. Я осталась сидеть на краю крыши, с котом за плечами, с серой жемчужиной на шее, и смотрела вниз. Во дворе было пусто, только маленькие фигурки за стенами сновали туда-сюда. Где-то там, за этими стенами, было море. А где-то там, в этом мире, был он. Тот, из-за которого я вернулась. Тот, из-за которого жемчужина гасла.

Я не знала, где он, не знала, что с ним, не знала, жив ли он вообще. Но я была здесь, и я найду его. Но для этого придётся сначала спуститься с этой чёртовой крыши.

Вскоре они вернулись. Фрея сняла с плеча лук, привязала к стреле конец верёвки и выстрелила. Стрела взвилась вверх, перелетела через конёк крыши и упала по другую сторону.

Я обвязала верёвку вокруг трубы, затянула узел, дёрнула — держится. Потом сняла рюкзак с Геральтом. Он недовольно ворочался внутри, наверное, чувствовал, что сейчас будет что-то нехорошее.

— Тихо ты, — пробормотала я, привязывая рюкзак к концу верёвки. — Сейчас спустишься, и всё будет хорошо.

Я перекинула рюкзак через край и медленно, осторожно начала травить верёвку. Он спускался медленно, покачиваясь, и я молилась, чтобы он не застрял и не перевернулся. Геральт внутри затих, будто понял, что лучше не дёргаться.

Когда рюкзак коснулся земли и Мейв отвязала его, я выдохнула. Теперь моя очередь.

Я взялась за верёвку, перелезла через парапет и начала спускаться. Медленно, неуклюже, вцепляясь в верёвку так, что ладони горели. Стена была холодной и шершавой. Где-то на середине я оступилась, и Мейв внизу натянула верёвку, удерживая меня. Сомневаюсь, что она смогла бы меня поймать, если бы я сорвалась, но от этого было спокойнее.

Когда мои ноги наконец коснулись твёрдого камня двора, я едва не упала. Мышцы дрожали, голова кружилась, но я стояла. На земле. В замке.

Бормотун уже стоял рядом, скрестив руки на груди, и его ворчание было слышно за десять шагов. Он считал, что мог бы и сам всё организовать, если бы его не отвлекали по пустякам.

Внизу меня уже ждали.

Маргарета бросилась ко мне раньше, чем я успела что-то сказать. Обхватила руками, прижала к себе, крепко, по-настоящему, как обнимают своих. Я почувствовала, как её плечи дрожат, и когда она отстранилась, по её морщинистым щекам катились слёзы. Она даже не пыталась их вытереть.

— Ты вернулась, девица, — прошептала она. — Вернулась.

Я стояла, не зная, что сказать. Не ожидала я такого. Не ожидала, что кто-то будет так рад меня видеть. Не ожидала, что кто-то вообще заметит, что меня не было.

— Нууу да, — выдавила я. — Я вернулась. Но не ожидала, что это вызовет такой шквал эмоций.

Дэниз уже тараторил рядом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Слава всем богам, что ты здесь, мы думали, ты не вернёшься, мы думали, всё пропало. — Он говорил быстро, сбивчиво, и в его голосе было столько облегчения, что я почти забыла, зачем пришла.

— Отчего столько радости? — перебила я. — Где Люциус?

И тут я посмотрела на Дэниза. На этого светловолосого, улыбчивого, вечно шутящего фейри. На этого «друга», который всё знал и всё это время молчал.

— А для тебя, Дэниз, у меня отдельный разговор.

Он замер. Улыбка сползла с его лица.

— Ты тоже всё знал, — холодно сказала сказала я. — Ты знал о помолвке, о Сильрии, обо всём. И молчал! Тоже мне друг называется.

И я сама не ожидала, что сделаю это. Просто рука дёрнулась вперёд, кулак врезался ему в лицо — прямо в нос, с глухим, мокрым звуком. Дэниз заорал, схватился за лицо, из-под пальцев потекла кровь. Я заорала ещё громче — потому что кажется, сломала пальцы. Кто ж знал, что бить кого-то в лицо так больно?

— А-у! — взвыл он, прижимая руку к окровавленному носу. — Это было заслуженно, но больно же!

— А мне не было больно!? — прошипела я, тряся ушибленной рукой. — Когда ты молчал? Когда я ушла? Когда я думала, что схожу с ума? Ты виноват не меньше!

Маргарета смотрела на нас обоих, и в её глазах читалось усталое понимание, что она слишком стара для всего этого. Фрея и Мейв переглянулись, но не сказали ни слова. Бормотун стоял в стороне и делал вид, что он тут вообще ни при чём.

— А теперь, — сказала я, поворачиваясь к ним всем, — Давайте по порядку. Где Люциус?

Тишина. Никто не отвечал. Никто не смотрел мне в глаза.

— Что случилось? Где он?

— Пойдём в дом, — сказала Маргарета, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Тут холодно.

Я не стала спорить. Ноги сами понесли меня внутрь, в знакомые коридоры, в тепло, к запаху дыма и специй, которые всегда стояли на кухне. Геральт в рюкзаке притих, как будто понял, что мы наконец в безопасном месте. Я расстегнула молнию, выпустила его, и он тут же выскользнул на пол, отряхнулся и начал обнюхивать углы, как будто проверял, всё ли на месте, пока меня не было.

Маргарета захлопотала у стола. Тарелки, хлеб, суп, чай. Всё то же, что и раньше. Как будто ничего не изменилось. Как будто я не уходила. Как будто не было серой жемчужины на моей шее и дыры в груди.

Только вот на кухне теперь было не протолкнуться.

Две молодые фейри, с такими же тёмными волосами и перепонками между пальцами, как у рыбаков из деревни, сновали между столом и плитой. Одна резала овощи, вторая мешала что-то в котле. У очага возился невысокий коренастый мужчин, с седой щетиной, он подкладывал дрова, и я заметила, как аккуратно он это делает: не бросает, а укладывает, крест-накрест. Увидев меня он выпрямился, коротко поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь.

Я смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Маргарету.

— Откуда здесь все эти слуги? Когда я уходила, замок был пустым. Только ты, Бормотун и Дэниз. Ну и Люциус, конечно.

Маргарета вытерла руки о фартук и посмотрела на меня с тем самым выражением, которое я уже начала узнавать: смесь усталости и терпения.

— Когда заклятие было снято, жители замка стали возвращаться. Те, кто ушёл, когда Люциус прогнал всех. Те, кто боялся оставаться рядом с проклятым, они вернулись.

Она помолчала. Потом добавила тише:

— Не все, но многие, кто-то пришёл сам, кто-то прислал детей помочь по хозяйству, замок снова живёт, дышит, как раньше.

Я смотрела на двух фейри у плиты. На дверь, за которой скрылся мужчина с дровами. На то, как всё это — фейри, тепло, запахи, звуки, наполнят пространство, которое я помнила пустым и холодным.

Замок снова живёт.

Мы сели. Дэниз утёр нос рукой, кровь уже остановилась. Он посмотрел на меня, вздохнул и заговорил.

— Когда ты ушла, — начал он. — Назовём это так. Люциус слетел с катушек.

Он говорил ровно, без прикрас, как будто читал отчёт. Но в его голосе было что-то, от чего у меня внутри всё сжималось.

— Ты же помнишь, Сильрия была здесь. Пока вы были наверху, она тут сразу принялась за дело — начала командовать, раздавать указания, вести себя так, будто замок уже её. Когда Люц спустился, Сильрия уже припиралась с Маргаретой. Та не хотела её пускать на кухню, а Сильрия говорила, что теперь здесь всё будет по-другому. Что она будущая хозяйка замка, и Маргарете придётся с этим считаться. Что она слишком стара, слишком груба и слишком много о себе возомнила.

Я напряглась всем телом. Перед глазами встала картина: Сильрия с её ледяной улыбкой стоит посреди кухни и указывает Маргарете, где ей стоять и что делать.

— Я не выдержала, — раздался голос Маргареты.

Мы обернулись. Маргарета стояла у плиты. Лицо у неё было красное, а глаза метали молнии.

— Эта... эта поганка, — начала она, и голос её дрожал от негодования. — Она мне не хозяйка. И никогда ею не будет! Будь моя воля, я бы повторила всё это ещё раз, да погромче, чтобы до самого Берегоморья дошло!

— Что ты с ней сделала? — тихо спросила я.

— Выгнала взашей из замка! — Маргарета выпрямилась, и в её глазах вспыхнула гордость. — Правда, мне на пути влез её защитник. Ну, тот, с квадратной челюстью. Я его ножом для разделки мяса пригвоздила к стене. Он даже пикнуть не успел. А её саму гнала до самого причала! Бежала так, что только пятки сверкали.

Я моргнула. Да, она могла.

— И плевать мне на то, что они когда-то были вместе, — продолжила Маргарета, её голос стал жёстче. — Плевать, что они знают друг друга с детства. Эта вертихвостка мне никогда не нравилась. Она была с Люциусом только когда он был красив. Как только на него обрушилось проклятие — сразу сбежала. Согласилась на отсрочку свадьбы, пока он его не снимет. А ты, девица... — она посмотрела на меня, и её взгляд смягчился. — Ты полюбила его таким, какой он есть. Несмотря на всю его чешую. Вот это любовь, а не то, что она пела ему в уши своим магическим голосом.

Были вместе. С детства. Я так и знала. Значит это всё таки не только свадьба устроенная родителями.

Как он там мне сказал тогда на балу? «Старая знакомая». Ну конечно. Не просто знакомая. Старая знакомая с которой он спал. Я сжала кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. И на счёт этого он мне врал. Не прямо — просто молчал. А это одно и то же. Я вспомнила её лицо на балу, её пальцы на его воротнике, и то, как он не отстранился. Позволил.

Ревность поднялась внутри, липкая и обжигающая. Я злилась на него. На себя. На то, что мне вообще не всё равно. И на то, что я всё ещё хотела его защищать, даже сейчас.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять эту злость, и заставила себя вернуться в настоящее. Дэниз сидел напротив, и его лицо было мрачнее тучи. Он ждал, пока я справлюсь с собой. Я разжала кулаки.

— Что было дальше? — спросила я, и голос вышел хриплым.

— Люциус был просто в ярости, — продолжил Дэниз. — Ты ушла, и он не смог тебя остановить. Не смог удержать. Не смог ничего сделать, потому что ты приказала ему именем, а он не мог ослушаться. И это сломало его. Он разорвал помолвку, которую заключили его отец и отец Сильрии. Просто взял и разорвал.

Дэниз вздохнул.

— А Сильрия приехала не одна. С ней был Теневой советник, Бравэн. Когда Люц объявил, что помолвки не будет, Бравэн воспринял это как оскорбление чести Сильрии и как нарушение уговора с Андерсом. Ну и... — Дэниз пожал плечами. — В общем, в ходе выяснения отношений Люциус покалечил советника князя Берегоморья. Сильно покалечил, думаю, тот останется без глаза.

Дэниз помолчал, потирая затылок, где, видимо, ещё оставалась шишка.

— Я тоже пытался вмешаться, — добавил он с горечью. — Но меня сразу оглушили. Кто-то из этих ублюдков подкрался сзади. Я даже меч вытащить не успел, просто рухнул на пол. А Бормотуна... — он усмехнулся, но как-то криво. — Бормотуна вообще закинули на шкаф. Представляешь? Маленького, старого Бормотуна на шкаф. Я его оттуда потом доставал, он сыпал возмущениями так, что его обычное ворчание показалось мне нежным шепотом.

Я невольно фыркнула, хотя в горле стоял ком. Эта картина — Бормотун на шкафу, размахивающий руками и сыплющий проклятиями, — была такой абсурдной, что на секунду перебила горечь.

— Люциус бы одержал над ними победу, он сильнее, справился бы. Но магии не осталось, всё ушло на портал между мирами, до капли, до последней искры. Он выжег себя досуха, чтобы ты вернулась домой. Ему было нечем сопротивляться, кроме меча. Его заковали в магические цепи и отправили в тюрьму. Сейчас он заперт в башне и ждет приговора.

Тишина. Только чайник шипит на плите. Только Геральт где-то в углу вылизывает лапу. Только моё сердце стучит где-то в горле.

— Значит, он жив, — сказала я.

— Да, жив, — ответил Дэниз. — Но, возможно, это ненадолго, мы не знаем. Князь ждёт, он хочет публичного суда. Если Люц не передумает — хочет показать всем, что бывает с теми, кто идёт против него. Мы не знаем, сколько у нас времени.

Я закрыла глаза. На секунду. На две. На целую вечность.

Он выжег себя досуха, чтобы ты вернулась домой.

Я вспомнила его лицо в тот момент. Когда я произнесла его имя. Люцириэль. Как он замер. Как в его глазах что-то сломалось. Как он сказал «Повинуюсь». Глухим, мёртвым голосом. Как у человека, который потерял всё.

И он разорвал помолвку. Не смотря на последствия.

— Где он? — спросила я, открывая глаза. — В какой башне?

Дэниз помолчал. Потом сказал:

— В тюрьме Драугхолл в землях Берегоморья. В этой тюрьме невозможно пользоваться магией. Она далеко отсюда, дня три пути.

— Мы идём его вытаскивать. Сейчас же.

— И как ты себе это представляешь? — Дэниз посмотрел на меня как на сумасшедшую. — Ты не поняла? Там невозможно пользоваться магией. Вообще. Никакой. Цепи, стены, сама башня — всё пропитано подавлением. Мы ничего не сможем сделать. Ни я, ни Фрея, ни Мейв. Мы войдём туда — и станем обычными. Беспомощными. Как...

Он замолчал, не договорив.

— Как люди, — закончила я за него.

Он кивнул.

Я отставила чашку и посмотрела на него. На всех них, на Дэниза с разбитым носом, на Маргарету поджатыми губами, на Фрею и Мейв, которые стояли у стены и молчали. Они все смотрели на меня и как будто ждали чуда.

— Для вас, привыкших к магии, это конец. А для того, кто жил всю жизнь без неё — это обычные будни. Я не умею колдовать, я не умею поднимать волны, не умею открывать порталы. Я вообще не умею ничего из того, что умеете вы, даже ваша слабая бытовая магия мне не подвластна. Но я двадцать семь лет прожила в мире, где магии нет, где всё делается руками и всё решается головой. И я справлялась.

Я встала, Геральт тут же оказался у моих ног, тёрся о кроссовки.

— Я пока не знаю как. Но я придумаю. Я читала много книг — сотни, тысячи страниц. Про тюрьмы, про побеги, про замки, про стражу. Знания — моё единственное оружие. И я собираюсь им воспользоваться.

Я посмотрела на Дэниза. Потом на Фрею. Потом на Мейв.

— Поехали. А по пути уже решим, что делать. Я не могу просто сидеть и ждать здесь, пока его казнят. Даже если для этого мне придётся войти в башню, где магия не работает. Даже если для этого мне придётся стать единственным человеком в отряде фейри, который не сможет ничего, кроме как думать.

Я замолчала. В кухне было тихо.

Дэниз почесал голову, потом вздохнул и встал.

— Ладно. Уговорила. Но если мы все поляжем там, я буду очень на тебя зол и потом найду тебя на том свете.

Фрея хмыкнула.

— Я с ней, — сказала она.

— Я тоже, — добавила Мейв.

Маргарета подошла молча, взяла мою руку и крепко сжала её. Как будто передавала мне что-то. Силу или веру.

Я кивнула. Не могла больше говорить.

Мы вышли из кухни через коридоры, через двор, к ящерицам. Геральт бежал за мной, путаясь под ногами, я на ходу подхватила его и сунула в рюкзак. Он не сопротивлялся, только устроился поудобнее и сунув морду в иллюминатор, как будто хотел видеть, куда мы направляемся.

— Подождите, — раздался голос за спиной.

Я обернулась. Маргарета стояла в дверях, вытирая руки о фартук.

— Я соберу вам еды в дорогу. И переоденься во что-то более подходящее. Опять эти страшные штаны.

Я посмотрела на свои джинсы. Потом на неё.

— Лааадно, — вздохнула я. — Только не сжигай их. Они мне дороги как память.

Она фыркнула, тем самым фырканьем, которое я слышала сотни раз, и ушла внутрь. Вернулась через несколько минут с холщовым мешком, в котором что-то позвякивало и пахло хлебом, с охапкой одежды — кожаные штаны, тёплая рубаха, куртка. Всё тёмное, всё практичное.

— Надевай, — сказала она. — И не спорь.

Я и не собиралась. Быстро переоделась за ближайшим выступом стены, стянула джинсы, натянула кожаные штаны, они сидели как влитые, будто были сшиты на меня, рубаху, куртку.

— Спасибо, — сказала я, застёгивая куртку.

Маргарета оглядела меня с головы до ног. Потом удовлетворенно кивнула.

— Так-то лучше. Теперь ты похожа на воина, а не на пугало. Иди, — сказала она. — И верни его, он нам нужен. И ты ему нужна.

Я кивнула. Не доверяя голосу. Взяла мешок с едой и запасной одеждой. И пошла к ящерицам.

Ящерицы ждали нас у выхода. Дэниз уже сидел на своей, Фрея и Мейв проверяли упряжь. А рядом с ними стояла Морра.

Я узнала её сразу, та же оранжевая полоса вдоль хребта, те же жёлтые глаза, та же мощная, приземистая фигура. Она смотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось и одновременно стало тепло.

Я подошла и протянула руку.

Морра сделала шаг, другой, а потом вдруг рванула ко мне, повалила на спину и начала лизать. Её язык был длинным, шершавым и мокрым, она водила им по моему лицу, по волосам, по шее, как счастливый лабрадор, который наконец дождался хозяина.

— Хватит! — я пыталась отвернуться, но она была больше меня, тяжелее и явно счастливее, чем я могла себе представить. — Хватит, Морра! Я тоже рада тебя видеть! Ну хватит!

Она лизнула меня ещё раз прямо в нос, а потом отступила и уселась на задние лапы, глядя на меня с таким довольным видом, будто только что сделала что-то героическое.

Дэниз смотрел на это, и на его лице расплывалась ухмылка.

— Она тебя, кажется, узнала.

— Я заметила, — я вытирала слюнявое лицо рукавом, но улыбалась. Не могла не улыбаться.

Я забралась в седло. Морра поднялась, встряхнулась и я почувствовала, как её тело перекатывается подо мной, потом она замерла, ожидая команды. Я положила ладонь на её шею, чувствуя под пальцами гладкую, тёплую чешую.

— Ну что, — сказала я. — Пошли.

Глава 4. План

Мы тронулись. Ящерицы двинулись вперёд, и замок начал удаляться за нашими спинами, тёмные стены, разрушенная башня, обломок у обрыва и несколько домиков ближе к кромке леса, в которых жили фейри из отряда и несколько местных семей.

Я иду. Слышишь? Я иду.

До тюрьмы было три дня пути. Три дня, чтобы успеть.

Мы ехали почти не останавливаясь, от рассвета до заката, с короткими передышками, чтобы напоить ящериц и проглотить кусок хлеба. Задница болела невыносимо, ноги онемели, спина превратилась в один сплошной узел, но я не жаловалась, каждая минута была на счету. Когда мы останавливались, чтобы поесть или поспать, а спали мы урывками, прямо на земле, укрывшись пледами, я сразу доставала блокнот и карандаш. Делала наброски, схемы, рисовала стены, башни, ворота, уточняя то, что помнил об этом месте Дэниз. Помечала, где могут быть посты, где тропы, где слепые зоны. У меня уже были идеи, но их надо было проверить: осмотреться на месте, увидеть тюрьму своими глазами, понять, как она устроена, где стоит стража, когда меняется караул, как проходит патруль. Только тогда я смогу рассчитать всё точно. Всё должно быть идеально, потому что у нас будет только один шанс.

На второй день пути дорога наконец стала ровной, не та каменистая тропа, что вилась через лес, а широкая, наезженная, с редкими деревьями по обочинам и полосой травы между колеями. Морра шла спокойно, мерно переставляя лапы.

Я увидела эту тварь краем глаза. Маленькая рептилия, бурая, с длинными задними лапами и глазами навыкате, она сидела на дороге, прямо по курсу, и, кажется, совсем нас не боялась. Морра заметила её раньше меня. Я почувствовала, как её тело подо мной напряглось, не как перед бегом, а по-другому, как напрягается кот, когда видит птицу на подоконнике.

— Морра, нет!

Она прыгнула. Не в сторону, потом вперёд. Всё её тело перекатилось волной, от загривка до хвоста, и я едва успела вцепиться в седло. Лягушка, если это была лягушка, сиганула в сторону, и Морра, не сбавляя хода, развернулась за ней. Поводья в моих руках натянулись, я дёрнула раз, другой, но Морра только фыркнула и мотнула головой.

— Стой, зараза! Стой!

Лягушка прыгнула ещё раз. Морра за ней, она играла. Я чувствовала это всем телом, как перекатываются подо мной её мышцы, как она припадает на передние лапы, как виляет хвостом, как фыркает от удовольствия. Ящерица, которая только что шла ровно, теперь неслась по обочине, ломая кусты и взрывая когтями землю, и я не могла её остановить.

Лягушка прыгнула в придорожную канаву.

— Нееее! Нет-нет-нет, только не туда...

Морра прыгнула следом.

Мир перевернулся. Канава оказалась глубже, чем выглядела, не ямка, а настоящий ров, полный воды, грязи и чего-то тёмного вроде тины. Я успела вдохнуть, прежде чем мы рухнули, и это было единственное, что я успела. Вода накрыла меня с головой. Холодная и мутная. Седло ушло вбок, я вылетела из него, как пробка из бутылки, и приземлилась на задницу в жидкую грязь. Волна накрыла меня ещё раз, уже сверху, и я осталась сидеть, глядя в серое небо и чувствуя, как с волос на лицо стекает вода. В рюкзаке перевернулся и завопил Геральт.

Я повернула голову. Морра стояла на краю канавы вся в грязи, счастливая до невозможности. Она носилась вдоль рва, прыгала, скакала, виляла хвостом, как собака, которая нашла палку. Лягушки, конечно, уже и след простыл. Осталась только я, похожая на выловленную из болота русалку, и ящерица, которая явно считала, что мы отлично провели время.

Я встала. Вода стекала с меня ручьями.

— Ты! — гневно закричала я, тыкая в неё указательным пальцем. — Ты серьёзно?!

Морра остановилась и посмотрела на меня. Её морда была перепачкана грязью, глаза блестели, из пасти капало.

— Я на тебя ругаюсь, если ты не поняла!

Она опустила голову. Медленно, как будто и правда поняла. Хвост её поник, плечи ссутулились. Она сделала шаг ко мне, потом другой, потом наклонилась, и её длинный мокрый язык прошёлся по моему лицу от подбородка до лба.

— Фу! Морра! Прекрати!

Она лизнула ещё раз. И ещё.

— Всё-всё, я тебя прощаю! Прекрати меня слюнявить! Что за дурная ящерица мне досталась…

Она не прекратила. Она лизала меня ещё и ещё, прямо в нос, и только когда удостоверилась, что я больше не ругаюсь на неё, отступила на шаг и уселась на задние лапы, глядя на меня с видом существа, которое только что совершило нечто невероятное и ждёт заслуженной награды.

Я вытерла лицо рукавом. Рукав был грязный. Стало только хуже.

— Идём, — вздохнула я — И не смотри на меня так.

Морра фыркнула. Но пошла, спокойно, ровно, как будто ничего и не было.

Дэниз подъехал следом. Остановил свою ящерицу, посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на Морру, и заржал.

— Эй, Мари, — сказал он, отсмеявшись, — сказала бы сразу, что хочешь охладиться, мы бы остановились возле реки. Там, знаешь ли, вода без тины.

— Это не смешно!

— О, ещё как смешно. — Он вытер глаза. — Ты бы видела себя. У тебя водоросли на плече. И, кажется, что-то живое в волосах.

Я дёрнула рукой, там действительно что-то было. Что-то скользкое, зелёное. Я стряхнула это в канаву, не глядя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Морра потащила меня за какой-то жабой.

— А, квакша. — Дэниз понимающе кивнул. — Да, она никогда не была равнодушна к квакшам. У всех есть свои слабости. — Он посмотрел на Морру. — Даже у таких солидных дам.

Морра медленно моргнула.

— У Мейв вот например к острым ножам. У Фреи к птицам. У меня к хорошему элю и плохим женщинам. Ну или к плохому элю и хорошим женщинам. В любой комбинации годится.

— Ты можешь говорить хоть о чём-то, кроме женщин? — Мейв подъехала сбоку, не глядя на него. Голос ровный, как всегда.

— Могу, — ответил он. — Но зачем? Я люблю женщин.

— Поехали, — сказала я. — И если кто-то ещё раз засмеётся — брошу в голову мокрым кроссовком.

Дэниз поднял руки. Фрея молчала. Мейв — та вообще не смеялась, но в её глазах было что-то, от чего мне хотелось её стукнуть.

Мы тронулись. Морра шла ровно, как по линейке, как будто ничего и не было.

Я не спала нормально уже двое суток. Не потому что боялась, хотя, если честно, боялась, и очень, а потому что каждый раз, когда закрывала глаза, видела его лицо. Люциус закованный в цепи, в каменной башне, один на один с темнотой. Он фейри, фейри не боятся темноты, но я-то человек, и я боялась за него.

Геральт, в отличие от меня, спал как убитый. Каждый вечер, когда мы останавливались на ночлег, я выпускала его из рюкзака, и он исчезал в темноте, растворялся в ней без единого звука, как будто был её частью. Уходил охотиться. Возвращался через час или два, сытый, довольный, с блестящими в свете костра глазами, запрыгивал мне на грудь, сворачивался клубком и засыпал, как будто ничего не произошло. Я гладила его по шерсти, чувствуя под пальцами тепло, и думала, что хоть кто-то из нас спит спокойно.

На вторую ночь я всё-таки уснула ненадолго, укрывшись плащом и привалившись спиной к стволу. Проснулась от тихих голосов у костра, слова не разобрать, только звук двух голосов, один поверх другого, и по этому звуку я сразу поняла, кто не спит. Мейв караулила, Дэниз, судя по всему, тоже не ложился. Они сидели рядом и говорили вполголоса, ровно и спокойно, а я лежала в темноте и слушала, не пытаясь разобрать слов, просто звук, просто ритм. Его голос шёл без обычной шутливости, а её короткие, рубленые фразы, к которым я привыкла, вдруг сменились чем-то другим, она отвечала долго, плавно, так, как не говорила ни разу за всё время, что я её знала.

Я не стала подслушивать. Просто закрыла глаза и снова провалилась в тепло, в темноту, в пустоту без снов.

К концу третьего дня деревья начали редеть, и я почувствовала это раньше, чем увидела: воздух стал другим. Суше, холоднее, будто кто-то вытянул из него всю влагу. А потом лес расступился, и перед нами появилась огромная поляна, окружённая деревьями. В центре этой поляны стояла тюрьма с высокой башней посередине.

Мы остановились на опушке, в тени последних деревьев, и я смотрела на неё, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулак, а во рту становится сухо. Драугхолл. Я узнала её сразу по описаниям Дэниза, по форме, по тому, как она одиноко торчала посреди леса, будто палец, указующий в небо. Стены были тёмными, почти чёрными, вокруг неё не было ни рвов, ни застав. Только голый камень и тишина.

— Мы добрались, — сказал Дэниз тихо, останавливая ящерицу рядом со мной. — Это она.

Я кивнула не отводя взгляда от башни. Теперь надо было смотреть, запоминать, считать. Потому что уже завтра мы пойдём туда. И, может быть, не вернёмся.

Недалеко от тюрьмы, у самой кромки леса, приютилась небольшая деревушка — несколько хозяйств, крытых соломой, с покосившимися заборами и дымком из труб. Отсюда, с опушки, она казалась игрушечной, будто кто-то поставил её сюда для декорации. Но в ней жили. Деревушка стояла здесь, наверное, не одну сотню лет, и её обитатели давно привыкли к тёмной громадине, что возвышалась над лесом.

Мы разбили лагерь в получасе ходьбы от крепости, на опушке леса, в низине, скрытой от посторонних глаз. Фрея развела костёр, Мейв проверяла оружие, Дэниз снова набросал на земле схему, ту самую, которую мы рисовали все три дня. Я сидела рядом, глядя на башню, которая виднелась вдалеке, тёмная, молчаливая, неприступная.

Фрея сидела у огня, скрестив ноги, и кормила сову которую призвала час назад. Протягивала кусок мяса на раскрытой ладони, и сова брала его так осторожно, будто знала, что от её осторожности зависит чья-то жизнь. Пшеничные косички Фреи, тугие, аккуратные, лежали на плечах, и в свете костра казались золотыми. Мускулистые плечи, тугой лук за спиной, пальцы, которые держали мясо для совы нежнее, чем многие держали бы ребёнка, — в ней всё было одновременно. Сила и мягкость. Воин и девчонка, которая шепчет птицам.

Я смотрела на неё и думала, что за всё время, что была с ней знакома так и не научилась её читать. Фрея молчала, когда другие говорили. Улыбалась, когда другие злились. И шутила тихо, метко, без предупреждения, так, что ты сначала моргала, а потом смеялась, потому что до тебя доходило.

Фрея, Мейв и Дэниз были давно знакомы, я знала это из обрывков разговоров, которые они роняли между делом, никогда не объясняя, потому что для них это было так же очевидно, как дыхание. Они были не семьёй по крови, а семьёй по выбору, той, которую фейри выбирают редко и всерьёз. Дэниз шутил, Мейв молчала, Фрея наблюдала, в этом треугольнике каждый знал своё место.

Призывание зверей Фреей не было магией в том смысле, в каком Люциус управлял водой, или Кейлит открывал порталы. Она не чертила круги, не произносила заклинаний. Просто позвала, и звери шли. С детства она убегала в лес, не слушая родителей, которые боялись, что их девочку разорвёт что-нибудь с клыками и плохими манерами. Но Фрея не боялась. Для неё лес был понятнее дома, а звери логичнее фейри. Звери не врали, не улыбались, когда хотели укусить. Не говорили «всё хорошо», когда всё плохо. Они были честными, а Фрея ценила честность выше всего.

Сова на её плече повернула голову и посмотрела на меня одним жёлтым глазом. Фрея улыбнулась краем рта, одними губами, и почесала сову за ухом.

— Дэниз, — сказала я, — ты вообще спал сегодня?

Воин лежал у костра, руки за головой, меч рядом на расстоянии вытянутой руки, как всегда. Он не спал. Я видела, что не спал: дыхание было не то, слишком тревожное для того, кто спит.

— Нет, — ответил он, не открывая глаз. — Думал.

— О чём?

— О том, что мы лезем в неприступную тюрьму, чтобы вытащить Люца. Трое фейри и одна человеческая женщина, без магии, внутри крепости она бесполезна. И я не могу понять, почему мне это нравится.

— Потому что это безумие, — сказала Мейв. Она сидела чуть в стороне и точила меч, уже третий раз за вечер, просто чтобы руки были заняты. Движения у неё были такие, что даже в спокойствии казались готовыми к прыжку. — А ты любишь безумие.

Дэниз усмехнулся.

— А ты нет?

— Я люблю, когда план работает. Пока что у нас есть только план. Это разные вещи.

Фрея встала, отряхнула колени. Она умела управлять животными, и на её дар был нашим главным козырем.

— Первая сова вернулась. Юго-западная стена — два часовых, северная — один, у ворот — еще один. У входа в башню — пятый. Смена караула, похоже, на рассвете и на закате.

— Пятый у башни? — переспросила я.

— Пятый сидит у двери. Не уходит.

Я достала из сумки блокнот и сделала ещё пометки. Карандаш скрипел по бумаге, и этот звук казался слишком громким в наступившей тишине.

— Пятый у башни — значит, дверь заперта, — сказала я. — И ключ не у него в кармане, а где-то в системе. Охранники никогда не доверяют ключи кому-то одному, дубликат у коменданта или в караулке.

— То есть нам нужен ключ, — сказал Дэниз.

— Нам нужен весь стражник, — поправила Мейв. — Вместе с ключом и формой.

— Нет, — сказала я. — Нам нужны двое стражников. Не из ночного караула, а из тех, кто сегодня свободен. Они пойдут в таверну. Стражники пьют, не все, но в пограничных крепостях точно.

Фрея подсела к огню, и пламя осветило её лицо, косички, небольшой, еле заметный шрам на скуле, внимательные глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Из книг, сериалов, фильмов — просто поверь мне. Отдалённые гарнизоны это не столичная гвардия. Здесь скучно, далеко от двора, и эль в ближайшей таверне — единственное развлечение. Я читала мемуары одного перебежчика, он писал, что в его гарнизоне половина стражников напивалась каждую ночь, а комендант делал вид, что не замечает, потому что и сам пил.

Дэниз открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не ожидала увидеть: не сомнение, а что-то похожее на страх.

— Книги, — сказал он. — Мы ставим жизнь Люциуса на то, что ты прочитала в какой-то книге, мемуарах. Ты серьёзно?

— У тебя есть план получше? И вообще, не в какой-то, а в сотнях, и они сходятся. Что люди, что фейри — грехи у всех одни.

Он смотрел на меня ещё секунду, и я видела, как в нём борются два желания: довериться и отступить. Довериться было страшно. Отступить невозможно.

— Дэниз, ты отправишься со мной в таверну, — сказала я.

— Ладно. И что мне делать в этой таверне?

— Проигрывать, — ответила я. — В карты, на выпивку, специально.

— Проигрывать? — он приподнял бровь. — Ты вообще видела, как я играю?

— Я видела, — рассмеялась Мейв. — Ты ужасен.

— Это идеально, — улыбнулась я.

Мейв фыркнула, даже Фрея улыбнулась, но я видела, что за этой улыбкой прячется напряжение. Мы все понимали: завтра — или получится, или нет. И от того, как я сыграю свою партию, зависело всё.

Таверна называлась «Серебряный жёлудь» — низкое каменное здание с соломенной крышей, привязанными у входа оленями и запахом прокисшего медового вина, который я ощутила за двадцать шагов. Внутри, естественно, только фейри. Острые уши, бледные лица, тихий говор на наречии, которое я понимала, но с трудом. Я единственный человек на много миль вокруг, и это значило, что войти в таверну для меня всё равно что войти в логово. Поэму я натянула капюшон плаща до самого носа. Надо просто не привлекать внимания.

Я вошла первой. Села в угол, раскрыла книгу, заказала настойку на травах. Никто не посмотрел на тихую странницу с книгой. Это, если подумать, моё главное оружие, я выгляжу так, будто не представляю интереса.

За соседним столиком сидели двое. Один немолодой, с обветренным лицом и руками в мозолях, говорил тихо, но в его голосе была тревога. Второй, молодой, слушал и качал головой.

— Говорю тебе, они не пили, — сказал первый. — Лодка была пустая. Ни сетей, ни удочек. Только весло, и то переломанное. А рыбаки пропали. Все трое.

— Да ладно тебе, — отмахнулся второй. — Они просто напились и утопли. Или им русалки померещились. С кем не бывает.

— Русалки не утаскивают лодки, — сказал первый, и голос его стал тише. — Русалки не переламывают вёсла. Это было что-то другое.

Второй хмыкнул, но как-то неуверенно.

— Только кто его видел? Никто. Только тени под водой. А тени — они и есть тени. Может, это просто рыба. Большая рыба.

— Рыба не оставляет следов на песке, — сказал первый.

Второй открыл рот, чтобы что-то ответить, но я уже не слушала. Дверь таверны скрипнула, и на пороге появился Дениз — громкий, растрёпанный, с той самой ухмылкой, которая всегда означала, что он собирается устроить представление. Он хлопнул трактирщика по плечу так, что тот чуть не уронил кружку, и голос его разнёсся над столами, перекрывая гул:

— Эй, хозяин! Тут вообще можно заработать честным трудом, или только пить?

Трактирщик, старый фейри с длинными пальцами и недовольным лицом посмотрел на него как на проблему.

— А ты что умеешь?

— Махать мечом. Пить. Играть в карты. Не обязательно в таком порядке.

Кто-то за дальним столом хохотнул.

Дэниз огляделся и как по писаному, увидел двоих стражников. Те сидели у стены, без доспехов, туники тёмно-зелёного цвета с серебряной нашивкой в виде луны. Не в карауле, судя по всему. Один крупный даже для фейри, с широким лицом и татуировкой на скуле, ветвящийся узор, обозначающий принадлежность к приграничной страже. Второй худой, жилистый, с длинными пальцами и рассеянным взглядом. На столе перед ними лежали игральные карты, и они лениво перекидывались в какую-то не знакомую мне игру.

Дэниз подсел к ним без приглашения.

— Парни, вы играете? А то я третий день в этой глуши, и руки чешутся.

Крупный смерил его взглядом. Фейри не любят чужаков, особенно из других земель. Но Дэниз почти свой, соседние земли, и это уже половина дела. Вторая половина — обаяние, которое у него работает лучше, что либо.

— Какие земли? — спросил крупный. Не враждебно, уточнил.

— Тёмные берега, — ответил Дэниз. — Но пью не хуже Берегоморцев.

Худой усмехнулся. Это было хорошо.

— Ставки? — спросил крупный.

— Простые, — сказал Дэниз. — Проигравший ставит кружку.

Крупный кивнул на свободный стул.

Я наблюдала из своего угла. Дэниз проиграл первую партию честно, я видела, он сбросил хорошую карту. Худой выиграл. Кружка медового вина на Дэнизе. Он выпил, крякнул, хлопнул по столу.

— Ещё!

Вторая партия и снова Дэниз проигрывает. На этот раз крупный. Ещё кружка.

Третья. Дэниз «ошибается», оставляя карту на столе. Худой хватает её, смеётся. Ещё кружка.

Я считала. Крупный выпил четыре кружки. Худой пять. Дэниз полторы, потому что половину вылил под стол, когда они отвлекались. Я видела, как он это делает, поворачивается к трактирщику, кричит «Ещё!» и выплёскивает содержимое кружки за стойку. Когда трактирщик ставит новую, она уже «початая».

Карты Дэниз держал так, будто не умел. Карточный игрок смотрит на карты, держит их близко, не показывает эмоций. Дэниз хлопал ими по столу, ругался, показывал всем. Это бесило и веселило одновременно.

— Ты худший игрок, которого я встречал, — сказал крупный, уже заметно заплетаясь языком.

— Я худший игрок, которого я встречал, — согласился Дэниз.

Худой хохотал, откинувшись на спинку стула. Он был уже пьян, это тот тип пьянства, когда всё смешно и мир становится тёплым.

К закрытию, а трактирщик выпроводил всех около второго часа ночи — оба стражника еле стояли на ногах. Крупный шёл ровно, но медленно, как будто каждая нога весила вдвое больше обычного. Худого пошатывало, он опирался на товарища.

Дэниз расплатился, помахал им рукой.

— Завтра ещё? — крикнул он им вслед.

— Ты, что мало проиграл? — буркнул крупный.

— Мне всегда мало!

Оба засмеялись и вышли.

Дэниз задержался у стойки, допил последнюю кружку, теперь по настоящему и вышел. Я собрала книгу и вышла следом. Не вместе с ним, через другую дверь, через двор. Мы не знали друг друга. По крайней мере, для всех в таверне.

Я ждала за старым дубом на повороте дороги. Место было идеальное: кусты с обеих сторон, ни одного окна с огоньком в радиусе ста шагов, а луна скрылась за облаками. Послышались шаги двоих. Один тяжёлый и медленный, второй неровный, шаткий.

— Знаешь, что меня бесит? — говорил худой. — Что ты каждый раз выигрываешь на последней руке.

— Я не выигрываю, — отвечал крупный. — Тот болван проигрывает.

— Это одно и то же.

— Нет. Разное.

Они прошли мимо дуба. Дэниз вышел из-за куста справа — быстро, тихо, без слов. Крупный не успел обернуться: удар рукоятью кинжала по затылку, мягко и расчётливо, не чтобы убить, а чтобы выключить. Он грузно осел.

Худой обернулся, пьяно моргая.

— Что...

Дэниз поймал его за плечо и прижал к стволу дерева. Тот пытался сопротивляться, но от него несло выпивкой на расстоянии трёх шагов. Второй удар — и он тоже лёг.

Мы быстро их раздели. Тёмно-зелёные туники с серебряной луной, плащи, сапоги. У крупного на поясе была связка ключей. Три ключа: два маленьких, один большой, тяжёлый, с ручкой в виде переплетённых ветвей.

Я выбежала с верёвкой. Руки тряслись, но я быстро завязывала узлы — научилась в школе на кружке макраме. Кто ж знал, что мне это пригодится в жизни, да ещё при таких обстоятельствах.

— Живы? — шёпотом спросила я.

— Да, — Дэниз проверил пульс на шее. — Проснутся часов через шесть-семь. Голова болеть будет, но это уже не наша проблема.

— Вот он, — сказала я. — Этот от башни.

— Откуда ты знаешь? — спросил Дэниз.

— Потому что дверь башни большая и дубовая, с накладным замком. Сова Фреи видела его, когда облетела крепость и передала информацию. Замок старый, дверь тяжёлая, ключ должен быть большим. Два маленьких скорее всего от караулки и склада. Нам они не нужны.

Дэниз посмотрел на меня. В темноте я не видела его глаз, но чувствовала, что он улыбается.

— Мари, если мы выберемся, я куплю тебе все книги в мире.

— Только не фэнтези. Хватит с меня реальности.

Мы привязали стражников к большому дереву, подальше в кустах, связали им руки за спиной, заткнули рты кляпами. Когда всё закончится, их обязательно хватятся и будут искать.

Утром, когда мы снова собрались все месте, Фрея вызвала крысу.

Это было, если честно, не очень поэтично. Обычная серая крыса с чёрными глазками-бусинками и голым хвостом сидела на ладони Фреи и шевелила усами. Я не люблю крыс.

Я написала записку на клочке бумаги, мелким почерком, таким, чтобы поместилось на обрывке бумаги размером с ноготь.

«Полночь. У двери будет кто-то в форме стражника. Цепь — отмычка в свёртке. Не зови. Жди. М.»

Просто М. Он поймёт.

Отмычку Мейв заказала вчера у кузнеца в деревне. Сказала, что замок на сундуке заел. Кузнец, старый бородатый фейри, не задавал вопросов. Отмычка была тонкая, стальная, с загнутым концом. Всё должно сработать, Дэниз сказал что Люциуса заковали в магические кандалы, но раз в тюрьме магия не работает, там они станут обычной железкой, которая подчиняется законам физики, а не магии. Я обмотала отмычку и записку тряпкой, привязала к телу крысы тонкой веревочкой.

Фрея держала крысу на ладони и смотрела на неё так, как смотрят на кого-то, кому поручаешь самое важное.

— Ты понимаешь? — спросила она у крысы.

Она кивнула, или мне показалось.

— Башня, — повторяла Фрея задание. — Верхнее окно. Щель под дверью. Найти своего. Отдать.

Крыса спрыгнула с ладони и исчезла в траве. Через секунду я увидела её голый хвост, мелькнул и пропал.

Фрея посмотрела на меня.

— Дойдёт.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но крысы никогда не отказываются.

Остаток дня мы готовились. Мейв мерила форму, туника крупного стражника была ей впору, капюшон плаща скрывал лицо. Дэниз ждал с верёвкой, проверял узлы. Фрея медитировала, призыв животных потребует много сил, она предупредила, что больше пяти-шести вызовов за ночь не потянет. Я перечитывала записи и молилась всем богам, чтобы отмычка подошла. Чтобы мой план сработал.

За час до полуночи Фрея выпустила последнюю сову.

Та вернулась через двадцать минут. Фрея закрыла глаза, прислушиваясь к чему-то, что сова не могла сказать словами, но что Фрея умела слышать.

— Двое на южной стене. Один у ворот. Один у башни. Один на северной стене. Все на местах.

— Кабаны? — спросил Дэниз.

Фрея кивнула. Она стояла на краю леса, лицом к крепости. Луна скрылась — хорошо. Я смотрела на неё и видела, как напряглись её плечи. Призыв это не заклинание из книг. Это что-то глубже, что-то изнутри.

Земля загудела от топота копыт.

Из-за деревьев, мимо нас, с рёвом и хрустом веток пронеслось стадо кабанов. Крупные, тёмные, с дикими глазами и белыми клыками. Они неслись к южной стене крепости как живая лавина.

Со стен закричали.

— Что это?! Кабаны! Закрывайте ворота!

— Откуда их столько?!

— Свет! Несите свет!

Стражники на южной стене вскинулись. Я видела как далеко, в мерцании факелов тёмные силуэты метнулись к воротам. Патрульный с северной стены побежал вниз. Часовой у входа в башню обернулся на шум, сделал шаг в сторону ворот.

— Сейчас, — скомандовала я.

Мейв, в тунике стражника, с капюшоном на лице и связкой ключей на поясе, вышла из леса и пошла к крепости, к участку стены слева от них, где тень от башни падала на землю. Она шла быстро, но не бежала. Бегущий вызовет подозрение. Идущий — нет.

Я смотрела и не дышала.

Стражник у башни крикнул: «Эй!» — но не Мейв. Он кричал в сторону ворот, где кабаны проносились мимо стен. Мейв проскользнула мимо него в трёх шагах. Он не повернулся. Зачем? Ещё один зелёный плащ в темноте, кто-то их своих.

Мейв дошла до двери башни. Я видела как она перебирает ключи. Замок щёлкнул, дверь открылась, и Мейв вошла.

Я закрыла глаза.

— Пожалуйста, — прошептала я. Не знаю кому. Может, Люциусу чтобы он был готов, чтобы отмычка подошла, чтобы кандалы были тем, чем я их считала — обычным металлом с обычным замком.

В крепости магия не работала, я знала это со слов Дэниза и собственных догадок, построенных на знаниях из прочитанных книг. Книги говорили, что крепости фейри строились с антимагическим контуром, чтобы заключённые не могли сбежать с помощью магии. Я поставила на это всё. Если я ошиблась, если кандалы работают не на механизме, а на чём-то, что я не учла, Люциус останется в цепях, а Мейв в башне.

— Мари, — шепнул Дэниз. — Смотри.

Я открыла глаза.

Из двери башни вышли двое. Один в плаще стражника, Мейв. Второй без плаща, в рубахе, с бледным лицом и тёмными волосами. Он шёл сам, своими ногами. Цепей не было.

Люциус.

Они дошли до стены. Дэниз уже был там, с верёвкой. Перекинул через парапет. Люциус перелез первым с большим трудом, ведь он просидел в цепях несколько дней. Мейв следом..

Через минуту они были в лесу. Дэниз бежал последним, с мечом наготове.

Фрея отозвала кабанов. Те разбежались по лесу, как будто их никогда и не было. Совы улетели. Крепость зашумела, стражники бегали по стенам и кричали. На эмоции не было времени, это еще не конец, утром объявят погоню, мы должны скрыться как можно дальше, пока у нас было время.

Стражники найдут пустую камеру на рассвете, открытые кандалы, открытая дверь, два связанных товарища без формы в кустах. Ни магии. Ни крови. Ни следов.

Мы вскочили на ящериц, времени на передышку и эмоции не было. Я забралась на Морру и почувствовала, как её тело напряглось подо мной, готовое к бегу. Своенравная, упрямая, она фыркала, когда я садилась не так, косилась жёлтым глазом, когда я нервничала. Но ни разу, ни разу меня не сбросила, ни разу не подвела. И за это я любила её, кажется, сильнее, чем следовало любить ящерицу.

Рюкзак с Геральтом привязали прямо к седлу, чтоб он не свалился по дороге, кота в нём кидало из стороны в сторону, и он затих, вцепившись когтями в дно. Морра недовольно фыркала, бегать ночью в темноте она не любила, но слушалась. Люциус вскочил на свою, тёмно-зелёную рядом. Я видела, как он устроился в седле, медленно и осторожно, будто каждое движение отдавало ему болью. Он не успел заметить, что я здесь. Смотрел вперёд, в темноту леса.

— В разные стороны! — крикнул Дэниз. — Запутываем следы! Встречаемся у реки!

Мы рванули. Ящерицы неслись сквозь лес, ломая кусты, взрывая когтями землю, ветки хлестали по лицу. Я пригнулась к шее Морры, вцепилась в седло и прикрыла глаза, только чувствовала, как ветер свистит в ушах, как подо мной напрягаются и расслабляются мощные мышцы. Где-то справа мелькали ещё три — Дэниз, Люциус и Мейв, потом одна свернула в сторону, и топот затих в другом направлении. Фрея ушла влево, я видела её спину, косички, лук за плечами, и растворилась между деревьями.

Мы разъехались, как было задумано. Четыре следа вместо одного. Четыре пути, которые нужно распутать.

Через несколько часов лес начал меняться, деревья стали ниже, почва мягче, и в воздухе появился запах воды: холодной, свежей, с привкусом тины. Река. Морра замедлила ход, когда её лапы коснулись воды, и дальше пошла медленно, шаг за шагом, погружаясь по брюхо. Течение смывало следы, вода затягивала отпечатки, и я чувствовала, как напряжение понемногу отпускает, по капле. Теперь нас не найти, мы просто рябь на воде.

Мы вышли из реки в разных местах, я одна, чуть выше по течению, Дэниз и Люциус в полукилометре ниже. Мейв ещё ниже. Фрея уже была на другом берегу. Ящерицы выбрались на берег мокрые, тяжёлые, отряхивались, как собаки, и вода стекала с их чешуи серебряными струйками. Встретились на условленном месте, маленькой поляне, скрытой от глаз стеной ивы и густым кустарником.

Люциус сидел на земле, прислонившись спиной к стволу. Мокрый, бледный, с тёмными кругами под глазами. Рубаха на нём была порвана, на запястьях следы от кандалов: багровые, воспалённые полосы. Он поднял голову, когда мы подошли, и наши взгляды встретились. В его глазах не было ни радости, ни облегчения, только усталость.

А потом они расширились так, будто он увидел призрака.

Он смотрел на меня и не верил. Я видела это по тому, как застыли его плечи, как пальцы впились в землю, как он чуть подался вперёд и замер, будто боялся, что я исчезну, если он пошевелится.

— Ты, — сказал он хрипло. — Подписалась «М». Я думал, это Мейв.

Я стояла и смотрела на него, и внутри меня всё рвалось на части одновременно от счастья, что всё получилось, что он жив, и от боли и обиды, которые всё ещё плескались в глубине моей души.

Я не бросилась к нему, хотя одна часть меня вопила, желая этого. Подошла медленно, и остановилась в двух шагах, ближе не смогла. Он смотрел на меня снизу вверх с земли, где сидел, прислонившись к стволу и кажется, не верил, что я реально стою здесь, перед ним, так медленно он моргал, а глаза его округлились.

— Ты вернулась, — сказал он, голос сорвался.

— Да. — Я слышала, как ровно звучит мой собственный голос, и удивлялась этому. — Я узнала, что тебе грозит опасность и пришла.

Он молчал. Смотрел на меня, и я видела, как он пытается понять, что стоит за этими словами. За моим ровным голосом. За тем, что я не подошла ближе.

— Мари...

— Не сейчас. — Я покачала головой. — Не здесь, не при всех.

Он понял и кивнул, в этом кивке было всё: он знал, что я не простила, знал, что между нами всё ещё стоит то, что он сделал. И знал, что сейчас не время и не место.

Я хотела подойти. Хотела опуститься рядом, обхватить его за шею, прижаться так крепко, чтобы рёбра хрустнули, и не отпускать. Но я не могла, потому что помнила. Помнила, как он молчал, когда я спрашивала о помолвке, как смотрел на меня своими тёмными глазами и не говорил ни слова. Помнила, как он не сказал мне правду о Сильрии, будто она была просто приятельницей из прошлого, а не той, с кем он…Нет. Не хочу об этом. Он не сказал мне ни слова о том, что между ними было. Ни намёка, ни предупреждения. Просто позволил мне поверить, что это был лишь договор отцов. И даже то, что он разорвал помолвку, не отменяло того, что он так долго врал мне. Доверие между нами было подорвано.

— Нам надо ехать дальше. — сказал Дэниз,

Я обернулась. Он стоял у дерева, скрестив руки на груди, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из камня.

— Погоня ещё не началась, — продолжил он. — Но она определенно будет. Крепость скоро поднимет тревогу, и к полудню по нашему следу пойдут лучшие охотники Андерса. У нас есть несколько часов, шесть, максимум восемь, чтобы уйти как можно дальше. И этого мало.

Он помолчал, глядя на нас, на меня, на Люциуса, на Фрею и Мейв, которые стояли в стороне и слушали.

— Мы вытащили тебя из крепости только благодаря Мари и её плану. Это было безумие, но у нас получилось. А теперь у нас новая проблема: мы нажили себе врага в лице князя Берегоморья. И этот враг не прощает. Он не остановится, пока не найдёт нас. Всех. Мы не можем вернуться в Тёмные Берега, у нас нет армии, остатки отряда — в замке. Мы трое, один раненый фейри, один кот и одна человеческая женщина.

— Ты что, притащила с собой кота?

Геральт мяукнул из рюкзака — громко, отчётливо, будто отвечая на его вопрос. Люциус приподнял бровь.

— Вообще-то не притащила, — сказала Фрея с улыбкой на губах, — Он сам решил отправиться за хозяйкой, чтобы она снова не вляпалась в неприятности.

Мы все засмеялись — тихо, устало, но искренне. Даже Люциус, который секунду назад смотрел на кота как на что-то, чего он не ожидал увидеть в этом мире, усмехнулся, коротко, лишь уголком губ, но усмехнулся. Мейв фыркнула, Дэниз покачал головой, а Геральт, будто поняв, что стал центром внимания, начал царапать рюкзак, просясь на свободу, я помогла ему выбрался, и он усевшись на землю начал умываться с таким видом, будто всё это было частью его плана с самого начала.

Я смотрела на них, на этих фейри, которые смеялись над моим котом, на Люциуса, который смотрел на меня так, будто всё ещё не верил, что я здесь, и чувствовала, как меня отпускает. Мы были живы. Мы были вместе. И пока это так, у нас был шанс.

— Ладно, — сказал Дэниз, смех в его голосе угас, уступая место той самой серьёзности, которая не покидала его с момента, как мы вышли из крепости. — Хватит веселья. У нас осталось несколько часов до рассвета. Нам нужно решить, куда мы едем и что делаем дальше.

Глава 5. Дорога

Мы сидели в темноте — все пятеро, плюс кот, и решали, куда ехать дальше. Костёр не разводили: огонь видно издалека, а нам меньше всего нужно было, чтобы кто-нибудь заметил свет между деревьями. Ели холодное — хлеб, сыр, вяленое мясо из запасов Маргареты, запивая водой из фляг. Говорили шёпотом, хотя вокруг на много миль не было ни единой живой души.

Люциус молчал дольше всех. Сидел, прислонившись к стволу, смотрел в землю и, казалось, не слышал нашего разговора. Но когда Дэниз предложил идти на юг, к морским лордам, — поднял голову.

— Нет, — сказал он. — Не на юг. В столицу.

Геральт, который дремал у меня на коленях, дёрнулся, распахнул глаза и уставился в темноту, туда, где сидел Люциус. А потом громко заорал — с надрывом, на весь лес. Дэниз замер с флягой в руке. Мейв положила ладонь на рукоять.

— Тихо ты! — зашипела я, зажимая ему морду. — Ты с ума сошёл? Мы полчаса шептали, чтоб нас не услышали!

Он вывернулся, отошёл на шаг, сел и заорал снова. Уже тише, но упрямо.

— Чего это он? — медленно спросил Дэниз, не сводя с кота глаз.

Фрея нахмурилась, как будто прислушиваясь. Потом её брови поползли вверх.

— Он говорит… — она запнулась и наклонилась к коту. — Он говорит, что это очень плохая идея.

Секунду было тихо. Потом Дэниз хохотнул.

— Кот высказался. Замечательно. У нас теперь есть оппозиция.

— Он очень настойчив. «Очень плохая идея» — и это всё, что я смогла вытащить. Дальше одни образы. Огонь, вода, бегущие тени. Странно, обычно коты думают в основном о добыче…

Люциус глядел на Геральта пару секунд. Чуть дольше, чем требовалось, чтобы решить, что кот просто спятил. Потом отвернулся.

— К дяде, — сказал он, и я увидела, как в его глазах что-то сместилось: усталость никуда не ушла, но под ней проступило другое — твёрдое, как камень. — Я должен рассказать ему о том, что затевают отец и Андерс.

Он помолчал, глядя в темноту, потом заговорил снова — медленно, будто вытаскивал слова откуда-то из глубины, из места, куда сам не любил заглядывать.

— Когда Бравэн пришёл за мной с отрядом, он не просто требовал, чтобы я вернулся. Он много говорил. Слишком много для того, кто пришёл арестовывать. Сказал, что скоро всё изменится. Что мне будет выгодно оказаться с ними на одной стороне. Что бы я ни хорохорился, другого выхода у меня всё равно не будет. Что этот брак необходим.

Он поднял голову и посмотрел на нас по очереди, будто проверяя, готовы ли мы услышать продолжение.

— Я тогда не придал значения. Думал, пустые угрозы. Но сейчас… — он остановился, и пауза вышла длиннее, чем следовало. — Сделка о браке была заключена сотню лет назад. Отец и Андерс готовили это с тех пор, как я был ребёнком. Они не просто ждали. Они планировали. И если советник говорил, что «скоро всё изменится», значит, у них есть план. И этот план не про свадьбу.

Тишина. Только ветер в ивах, только река за деревьями, только наше дыхание в темноте.

— Ты думаешь, они готовят переворот? — удивился Дэниз.

— Я думаю, они готовят что-то, для чего нужен брак. Что-то, для чего нужен я. И это что-то начнётся очень скоро.

Он взглянул на меня. Я не знала, что он ищет в моём лице, но, наверное, что-то нашёл, потому что чуть кивнул.

— У меня нет доказательств, — добавил он. — Ни одного. Только слова советника и собственные подозрения. Но дядя должен поверить. Он мудр, он поймёт. И если я расскажу ему всё — про отца, про Андерса, про то, что они затевают, — он сможет подготовиться. Сможет остановить их до того, как станет поздно.

Фрея переглянулась с Мейв. Мейв пожала плечами — коротко, едва заметно.

— Это риск, — сказала Фрея. — Если князь не поверит — ты окажешься в непростой ситуации, твои слова могут посчитать клеветой.

— Знаю, — ответил Люциус.

— И всё равно хочешь идти?

— Да.

Дэниз вздохнул, отставил флягу и потёр лицо ладонью. Он выглядел уставшим как и все мы, — но в его голосе не было сомнения.

— Ладно, — сказал он. — В столицу так в столицу. Но если всё пойдёт не по плану, я первый скажу «я же говорил».

Я кивнула, но мысли мои были далеко от столицы и от планов. Я смотрела на Люциуса, на его профиль, на то, как он сидит, прислонившись к стволу, и не знала, что будет дальше. Будем ли мы снова вместе? Были ли мы вообще когда-нибудь по-настоящему вместе? Или это всё было иллюзией? Я не знала ответов на эти вопросы, и от этого незнания внутри было пусто и тихо. Но всё это позже. Сейчас надо было решать, что делать дальше, а поскольку своего плана у меня не было, я просто пошла за всеми.

— Тогда решено, — добавила я. — Идём в столицу.

Геральт мяукнул, я оторвала кусочек вяленого мяса и покормила его.

Путь до столицы должен был занять несколько дней. Лес вокруг стоял стеной: стволы высокие, тёмные, с корой, которая на ощупь казалась тёплой, как кожа спящего зверя. Ветви смыкались над головами в плотный шатёр, и сквозь него пробивались редкие лучи — мягкие, зеленоватые, словно сам лес светился изнутри. Мох под ногами ящериц пружинил и слабо мерцал, вспыхивая бледными искрами при каждом шаге.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Чем дальше мы уходили на восток, тем светлее становилось вокруг. Деревья редели, уступая место другим, более молодым, с прозрачными, почти стеклянными листьями, которые звенели на ветру, как колокольчики. В воздухе стоял запах тёплой смолы и чего-то сладкого, и временами, когда мы останавливались, я слышала шёпот. Не слова, просто дыхание, тихое, размеренное, будто сами деревья переговаривались между собой. Дэниз говорил, что старые деревья помнят всех, кто проходил мимо, и не любят тех, кто идёт с дурными мыслями. Я не знала, шутит он или нет, но старалась ступать тише.

На одной из стоянок, когда мы остановились на ночлег, Дэниз спрыгнул с ящерицы, потянулся так, что хрустнули плечи, и сказал:

— Всё, больше не могу. Надо размяться.

Дэниз посмотрел на Люциуса. Тот сидел на земле, у дерева, и разминал запястья — медленно, круговыми движениями, как будто проверял, слушаются ли они ещё. На коже, под рукавами рубашки, всё ещё виднелись полосы от кандалов.

— Ты слишком много времени провёл без движения в той башне, небось уже забыл, как меч в руках держать.

Они вышли на поляну, недалеко от того места, где я разводила костёр. Я видела их краем глаза: сначала просто силуэты, потом, когда они скинули рубашки и остались по пояс раздетыми, — уже не просто силуэты.

Они оба были красивы, но по разному, прекрасно сложены, с развитыми мускулами.

У Люциуса была чешуя на плечах и предплечьях, переливающаяся в свете заходящего солнца синим и серебряным, узкая талия, четко очерченные кубики пресса, сильные руки, мышцы, которые двигались под кожей плавно, как вода. Дэниз был шире в плечах, тяжелее, с шрамами на боку и на спине, которые я раньше не замечала.

Они стояли друг напротив друга, с мечами в боевых стойках. Начали медленно — пробные удары, ленивые выпады, потом быстрее, ещё быстрее, и вот уже клинки со свистом рассекали воздух, и я перестала следить за костром, потому что смотреть было на что. Люциус двигался так, как двигался всегда: экономно, точно, без единого лишнего жеста, каждый удар был необходим, каждое движение выверено. Дэниз двигался шире, размашистее, с выпадами в стороны, с шутками, которые он бросал между ударами, и его тело откликалось на каждое движение, я видела, как напрягаются и расслабляются мышцы, как перекатываются под кожей, как пот стекает по широкой спине, по его груди.

Люциус отвечал тем же, не словами, а выпадами. Они смеялись по-настоящему, так, как смеются двое, которые знают друг друга давно и которым не нужно ничего доказывать. В этом смехе, в этих движениях, в этих полуобнажённых телах, блестящих от пота, было что-то такое, от чего у меня пересохло во рту.

Я смотрела, и понимала, что смотрю, и не могу оторвать глаз. Каждое движение отзывалось в его теле, в плечах, в спине, в руках, которые держали меч. Пот блестел на коже. Свет заходящего солнца очерчивал каждую линию, каждую впадинку, каждый изгиб. Я смотрела на Люциуса, как смотрят на картину или древнюю статую в музее, с тем же благоговейным чувством.

И в этой тишине, где оставался только он и его движения, в голову лезли мысли, от которых хотелось зажмуриться. Мы ещё не помирились. Мы даже не поговорили толком, я просто вытащила его из башни, и между нами теперь висело всё то, что мы оба не решались произнести. Но, чёрт побери, как он был хорош. Как же он был хорош, и эти мысли не давали мне покоя, цеплялись за каждую линию его тела, за каждый выпад, за то, как перекатывались мышцы под кожей…

«Так, всё, хватит пускать слюни, соберись!» сказала я себе мысленно.

Но потом я заметила, что наблюдаю за ними не одна.

Мейв сидела на поваленном дереве в тени и смотрела. Не так, как смотрят на тренировку. Не так, как оценивают технику или выправку. По-другому. С тем же наслаждением, с которым я смотрела на них, только направленным в другую точку. На Дэниза. На то, как он двигается, как вытирает лоб, как ухмыляется после особенно удачного выпада.

Или мне показалось. Может, это просто спортивный интерес. Может, она оценивала, кто из них лучше.

Мейв не выдержала.

Она молча встала, без предупреждения, вытащила оба меча из-за пояса и пошла в наступление. Люциус отступил, поднял руку, и Дэниз остался один с новым соперником.

Она была яростной. Такой, какой я её видела в бою, но здесь, на поляне, без крови, без смерти, эта ярость была другой — острой, как лезвие, которое она держала в руке. Она рубила, и Дэниз рубил в ответ, они сцепились так, что металл клинков застонал, и от этого звука у меня по спине пробежал холодок.

Люциус отошёл в сторону, сел на траву рядом со мной, и мы оба замерли.

Они ведь не серьёзно? Это ведь тренировка?

Мы сидели молча, глядя на поляну, и я чувствовала, как меня накрывает. Тепло от его плеча, запах моря, который всегда тянулся за ним, даже здесь, в лесу, вдали от любой воды. Этот долбанный запах. От него у меня внутри всё переворачивалось, как бы я ни старалась этого не замечать.

Я смотрела на его руки. На то, как он держит флягу, как его длинные пальцы обхватывают горлышко, как двигается кадык, когда он пьёт. И думала: вот он, сидит рядом. Всё в нём тянет меня к себе как долбанный магнит — тело, голос, даже то, как он молчит. Я могла бы отодвинуться. Могла бы встать и уйти к чёртовой матери. Но не двигалась.

Мы не разговаривали с того самого момента, как я вытащила его из башни. Обменялись парой слов, не больше. И вот мы сидели здесь, плечом к плечу, и между нами была эта тяжелая тишина. Он сделал первый шаг, когда сел. Но этого было мало. Я ждала. Пусть скажет. Пусть хоть что-то скажет.

На поляне Мейв и Дэниз всё ещё кружили друг вокруг друга. Дэниз выбил один из её мечей коротким, резким движением, и клинок улетел в кусты. Мейв осталась с одним. Ещё удар. Ещё. Дэниз поднырнул под её замах — так близко, что его плечо почти коснулось её груди, — поймал за руку, дёрнул на себя. Она упала на спину, и он навис над ней сверху. Одной рукой придерживая её запястье, второй упираясь в землю рядом с её головой.

Они замерли. Её грудь высоко вздымалась, дыхание срывалось, и он смотрел на неё сверху. Смотрел так, будто забыл, что нужно сказать хоть слово.

— Я выиграл, — сказал он.

Улыбка была на месте, но голос вышел хрипловатым, будто ему не хватало воздуха.

Мейв смотрела на него снизу. Не пыталась сбросить, не вырывалась. Просто смотрела, и в её глазах было что-то, что она изо всех сил пыталась удержать под контролем, и почти не справлялась.

— Только в этот раз, — ответила она.

Он держал её запястье ещё секунду. Пальцы разжались медленно, будто не хотели отпускать. Он встал и протянул ей руку. Она взяла — коротко, крепко, — поднялась, отряхнула штаны. Посмотрела на него без выражения и пошла к костру.

Люциус чуть приподнял бровь, едва заметно кивнул в сторону костра, где Мейв уже сидела, уставившись в огонь, а Дэниз стоял в нескольких шагах, глядя в противоположную сторону и слишком старательно делая вид, что его интересует что-то в кустах.

Я перевернула мясо. Оно почти сгорело.

— Два сапога пара, — тихо сказал он. — Только оба слишком упрямые, чтобы это признать.

Я фыркнула. Не громко, но он услышал и чуть улыбнулся, краем рта, как умел только он.

Несмотря на все тяготы дороги, отбитую задницу и сон под открытым небом на холодной земле, несмотря на отсутствие банальных человеческих удобств, к которым я привыкла в обычной жизни, я наконец-то ощущала, что снова живу. Не существую, не тяну лямку от зарплаты до зарплаты, не прячусь от серого города в книжках, а живу. Каждое утро мы седлали ящериц, каждую ночь я засыпала под открытым небом, и тело болело так, что иногда хотелось завыть, но внутри было что-то, чего не было в моём мире. Что-то, похожее на смысл.

— Вот не пойму, у меня одной уже мозоль на заднице? — спросила я как-то на привале, спешиваясь и идя вразвалку, как утка.

Люциус усмехнулся.

— Вообще да. Поскачешь сотню лет — привыкнешь. У меня вот ничего не болит.

— Ты забыл, я человек? У меня нет в запасе столько времени.

— Хмм. Вообще-то есть.

Я остановилась и посмотрела на него.

— В каком смысле?

Он помолчал, будто прикидывая, стоит ли говорить. Потом пожал плечам так, будто это было что-то само собой разумеющееся.

— Если ты не заметила, время в твоём мире и в нашем идёт по-разному. Ну и ещё здесь всё пропитано магией. Если ты останешься здесь — ты не будешь стареть.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но он не дал.

— Но как только вернёшься в свой мир, — продолжил он, — все проведённые здесь годы вернутся к тебе мгновенно.

— Оо, — только и протянула я. — Я об этом не знала.

Я замолчала, переваривая это. Он тоже молчал, глядя в сторону, и я видела, что он ждёт — не давит, не торопит, просто даёт мне время уложить в голове то, что он только что сказал. Он легко коснулся моего плеча, коротко, почти невесомо, как будто пробовал, проверял, отстраняюсь я или нет. Я не отстранилась. Он не спросил, что я об этом думаю. Не стал уточнять, останусь ли я.

Геральт, кажется, чувствовал себя в этой дороге лучше всех нас. Он ехал в своём рюкзаке, свернувшись клубком, и выбирался оттуда только когда мы останавливались, тогда он носился по деревьям, гонял белок и возвращался с довольным видом. А по ночам укладывался рядом со мной, под боком, и мурчал так громко, что заглушал ветер в ветвях. Я спала с ним в обнимку, одна, укрывшись плащом, и это было единственное, что оставалось неизменным.

Люциус часто смотрел на меня на привалах. Я чувствовала этот взгляд — тяжёлый, внимательный — но делала вид, что не замечаю. Иногда мне казалось, что он хочет подойти. Что слова уже готовы сорваться с его губ. Но он не подходил. Каждый раз оставался на расстоянии, и от этого пропасть между нами становилось только больше.

Вечером, когда все уже уснули и в лагере остались только угли костра да звёзды над верхушками деревьев, Люциус подошёл ко мне. Я сидела на поваленном стволе, укутавшись в плащ, смотрела в темноту между деревьями и машинально крутила на пальце кольцо мамы. Металл был тёплым от моей кожи, и от этого становилось чуть спокойнее.

Ночью лес пах иначе. Днём — тёплой смолой и чем-то сладким, а сейчас распустились какие-то неизвестные мне ночные цветы. Их аромат стелился по земле, окутывая всё вокруг, и этот запах смешался с запахом моря, когда Люциус присел рядом. Светящийся мох под стволами мерцал бледными искрами, и от этого темнота не была кромешной, она была мягкой, будто живой. А может, и правда живой. Где-то в глубине, между корнями, тихо шептались деревья. Но когда Люциус сел, они замолчали. Просто перестали, будто прислушивались.

Он сел близко, так, что я почувствовала тепло его плеча сквозь ткань, и долго молчал, глядя туда же, куда и я.

— Давно следовало начать этот разговор, — сказал он наконец. — Почему ты вернулась?

— Я уже говорила. Узнала, что тебе грозит опасность.

— Нет. — Он покачал головой. — Это не ответ. Почему именно? Почему не осталась там, с котом, с ним… Ты могла забыть всё и жить дальше.

В лесу было тихо, только где-то далеко ухнула птица, и Геральт во сне перевернулся на другой бок.

— Твоя жемчужина. Она потемнела. Когда тебя заперли в башне, она перестала пульсировать и стала серой. Я думала, что ты умираешь. А этого я допустить не могла.

Он молчал. Смотрел на меня, и я видела, как он ждёт продолжения.

— Как бы я ни была на тебя зла и обижена, — сказала я тихо, — твоей смерти я уж точно не желала. Я пришла не потому что простила. А потому что не хотела, чтобы ты умер.

Я замолчала. Не договорила. Слова застряли где-то в горле. А потом я вспомнила всё остальное. И это «остальное» рвануло наружу.

— И знаешь, что ещё? — Я повернулась к нему, и голос дрогнул, но уже от злости. — Маргарета проболталась. Я всё знаю про Сильрию.

Он напрягся. Я видела это по тому, как застыли его плечи.

— Ты даже не сказал мне, что она твоя бывшая. — Я смотрела на него в упор. — «Старая знакомая». Ну конечно. Просто знакомая. А когда у нас всё началось, ты её ещё... любил? И ничего мне не рассказал?

— Это не имеет значения, — сказал он ровно.

— Ещё как имеет! — Я почти выкрикнула это, и Геральт дёрнулся во сне. — Это имеет значение, потому что ты мне врал. Молчал. Позволял думать, что это был просто договор отцов.

Он сжал челюсти. Я видела, как он борется с собой.

— Ты хочешь поговорить о бывших? — спросил он, и в его голосе появилась холодная нотка. — Может, напомнить тебе, что у тебя на тот момент тоже был парень?

Это было грубо. И глупо. Зачем я это начала? Я сама не знала. Просто обида искала, за что зацепиться, и нашла.

— Это... это другое, — выдавила я, чувствуя, как краснею.

— Другое? — Он приподнял бровь.

— Не смей... — начала я, но он не дал договорить.

— Сейчас мы здесь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты нужна мне. А я по всей видимости тебе. И если мы начнём вспоминать мои отношения, которые закончились ещё до твоего рождения, мы просто утонем в том, что уже не имеет никакого значения.

Я замолчала. Он был прав. Чёрт побери, он был прав. У меня был Макс. У него была Сильрия. Но это было в прошлом. А мы были здесь. Сейчас.

— Я не сказал тебе о помолвке, потому что сначала это было не важно, а потом боялся, — продолжил он, и голос его смягчился. — Боялся, что если скажу, ты уйдёшь. Так и вышло, но по другой причине. Я сам загнал себя в угол, из которого не было выхода. Этому нет оправдания.

Он помолчал. Потом добавил, тише:

— Я не прошу тебя простить меня сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знала: если ты когда-нибудь сможешь, я клянусь, что больше не будет ни тайн, ни недомолвок. Ничего, что стояло бы между нами.

— Знаешь, а я ведь тогда думала, что схожу с ума… там, в моём мире. — Голос дрожал, и я не пыталась это скрыть. — Я столько всего себе накрутила. Убеждала себя, что всё было ложью, что ты играл, что я была для тебя… не знаю. Способом скоротать время. Я прокручивала это в голове снова и снова, пока не начинало казаться, что так и было. Что я всё придумала. — Я сглотнула. — Мне всё ещё больно. Я не знаю, когда перестанет. Но я не хочу так дальше. Я устала злиться. Устала просыпаться с этой тяжестью. Всё это неправильно. Всё это…

Он не дал мне договорить. Его губы врезались в мои. Так, будто у него не осталось ни секунды, ни капли терпения, ни единого шанса сделать это медленно. В этом поцелуе не было нежности. Была жадность. Та самая, которую он прятал за холодом и ровным голосом все эти дни. Его рука легла мне на затылок, пальцы сжали волосы, не больно, но так, что я поняла: он не отпустит. Даже если я попрошу.

Я вцепилась в его рубашку, смяла ткань, потянула на себя, и он подался вперёд, наклонился, подавшись всем телом, так что между нами не осталось ни воздуха, ни расстояния. Бревно под нами скрипнуло, но никто не обратил внимания. Поцелуй был долгим, глубоким, с привкусом соли и чего-то ещё, горького, что осталось на его губах. Он целовал так, будто пытался стереть всё, что было до этого момента — башню, цепи, молчание, мою обиду. И я отвечала так же. Зубами, дыханием, пальцами, которые впились ему в плечи, потому что иначе я бы потеряла равновесие.

Он отстранился на дюйм. Ровно настолько, чтобы я почувствовала, как его дыхание срывается, как тяжело поднимается грудь под моими ладонями, как быстро бьётся сердце — быстрее, чем у меня. Его лоб прижался к моему. Глаза были закрыты.

— Я не заслужил этого, — сказал он хрипло. Голос сорвался на последнем слоге. — Но я не сдам назад.

— И не надо.

Он обнял меня так крепко, что перехватило дыхание. Руки сомкнулись у меня на спине, подбородок лёг на макушку, и я почувствовала, как он наконец выдохнул, долго, медленно, будто держал этот выдох в себе все те дни, что мы ехали в тишине.

Я закрыла глаза. Впервые за много дней без тяжести.

Дорога до столицы оказалась дольше, чем я думала. Мы ехали через леса, которые становились реже и светлее, через реки, которые переходили вброд, а деревни обходили стороной, стараясь не привлекать внимания.

Люциус после того разговора у костра стал другим. Не то чтобы он говорил больше, он вообще был не из тех, кто говорит много. Но он проявлял заботу обо мне маленькими незаметными жестами. Утром, когда я ещё не продрала глаза, рядом с моим седлом уже стояла фляга с чистой водой, он подавал мне кусок хлеба раньше, чем я успевала потянуться, когда я зябла, он молча накидывал мне на плечи свой плащ и отходил, не дожидаясь благодарности, будто это ничего не значило.

Молчание между нами теперь было другим. В нём не было пропасти, которая разделяла нас раньше. Это было молчание людей, которые знают, что говорить не обязательно, чтобы понимать друг друга. Когда мы садились у костра, он всегда подсаживался рядом и клал мне руку на талию, привлекая к себе поближе.

Как-то утром Дэниз поймал в силки какого-то странного зверя, не то кролика, не то какую-то местную помесь кролика и ещё кого-то, и к вечеру, когда мы остановились на ночлег, он уже вовсю колдовал над котелком. Запах стоял такой, что у меня заурчало в животе, и все мы сидели вокруг огня, глядя на котелок, как голодные волки.

— Готово, — сказал Дэниз наконец, снимая котелок с огня. — Налетайте, пока горячее.

Мы ели молча, потому что еда была слишком вкусной, чтобы тратить время на разговоры. А потом, когда с едой было покончено и все сидели, откинувшись, с кружками в руках, я посмотрела на Фрею. Она чистила яблоко маленьким ножом, медленно, аккуратно, снимая кожуру одной длинной лентой.

— Слушай, — сказала я. — Вот ты можешь призвать зверей. Любых, да? Тогда почему Дэниз до сих пор ловит нам еду силками? Ты бы могла просто… позвать. Раз и ужин сам пришёл.

Дэниз поперхнулся. Фрея подняла на меня глаза, и они все переглянулись так, что я сразу поняла: сморозила что-то не то.

— Было бы не честно, — сказала Фрея наконец.

— В смысле?

— Звери едят друг друга, — она отрезала кусок яблока, отправила в рот. — Это нормально. Волк убивает зайца, потому что голоден. Я не вижу в этом ничего неправильного. Но позвать зверя, а потом съесть — нет. Это не охота. Это обман.

Она прожевала, проглотила, и только потом продолжила:

— Если я зову, я беру на себя ответственность. Я не могу позвать, а потом убить. Так не делается.

Я кивнула. Мне вдруг стало неловко за вопрос, и я поспешила перевести разговор.

— А как ты поняла, что звери тебя слушаются? Ну, то есть как это вообще, когда у фейри начинают проявляться способности?

Она сидела напротив, скрестив ноги, и чистила яблоко маленьким ножом, медленно, аккуратно, снимая кожуру одной длинной лентой.

— Обычно по наследству. Если в семье был кто-то с даром, он будет и у детей. Или у внуков. Через поколение, через два. Но не обязательно. Иногда дар просыпается сам — это мой случай.

Она отрезала кусок яблока, отправила в рот, прожевала. Потом продолжила.

— Мои родители обычные фейри. Крохи бытовой магии — зажечь магический огонёк, разжечь очаг, починить одежду. Так, по мелочи, ничего серьёзного. А я начала говорить с животными и они отзывались. Сначала это было игрой. Мне было года четыре, может, пять. Я играла с котятами, просила принести игрушку, они приносили. Звала за собой — они шли. Мать смеялась, говорила все дети так. Все дети выдумывают, что понимают зверей. Но потом я зашла в птичник к курицам просто покормить, как всегда, и сказала им, чтобы расступились. Чтобы не путались под ногами. И они расступились все разом. Стояли по стенкам и ждали, пока я насыплю корм.

Она замолчала, отрезала ещё кусок, прожевала.

— Тогда я подумала — может, это не игра. Попробовала серьёзнее. У нас на грядках крот завёлся. Всё перекапывал, портил урожай. Я вышла утром, посмотрела на его холмики и сказала «Убирайся, или я тебя поймаю». И услышала его ответ. Не словами, не так, как ты слышишь сейчас меня. Мысленно. Больше он ничего не портил.

— И ты рассказала родителям?

— Конечно. — Она кивнула. — Они были очень рады. Мать плакала, отец ходил по деревне и всем говорил, что у него дочь — призывательница. Как будто это была его заслуга. — Она усмехнулась — коротко, одним углом рта. — Потом, когда мне было десять, они отправили меня учиться к Даар. Потому что сами не знали, что с этим делать. И потому что боялись вдруг что-то пойдёт не так.

Люциус сидел по другую сторону костра. Потом заговорил — негромко, ровно, как всегда.

— Мой отец очень рассчитывал, что у меня будут силы. Он сам сильный маг воздуха. Кейлит открывает теневые порталы, может перемещаться на большие расстояния. Их средний брат Селинор обладает сверх острым зрением, он видит даже во тьме, именно поэтому он хороший охотник. Магия у нас в крови. Но у меня она не пробуждалась очень долго. Отец уже считал, что я пустышка. Это его слова, кстати. Он так и говорил при мне, не стесняясь. «Пустышка. Ни воды, ни воздуха, ни огня. Ничего». Я слушал и терпел это годами. А потом, мне было шестнадцать, он сказал это в очередной раз, при гостях, — я сильно разозлился. Сильнее, чем когда-либо до этого. И обрушил на него ведро воды со льдом. Оно стояло рядом, полное, до краёв для охлаждения бутылки вина. Я даже не думал, просто хотел, чтобы он замолчал. И вода пошла вверх, окатив его с головы до ног.

Он замолчал, уголок его рта дрогнул.

— Он должен был разозлиться. Я ждал, что он заорёт. А он рассмеялся. Сидел, мокрый, с волос текло, и смеялся. А потом сказал: «Ну наконец-то». А на следующий день начал учить меня всему, что знал сам. Про стихии, про то, как их слышать, как их контролировать.

Дэниз, который всё это время сидел, привалившись спиной к стволу, и слушал, толкнул Мейв локтем.

— У нас вот нет особой магии, — сказал он, и в его голосе была та самая лёгкость, которая всегда появлялась, когда он говорил о себе. — Только бытовая, да та, что у всех обычных фейри, которая делает нас сильнее и позволяет регенерировать быстрее. Это ничего особенного, так все могут. Ни воды, ни огня, ни порталов. Оба пустышки. Но нам это не мешает, да? Мы зато офигенно орудуем мечами, — продолжил он, — как этим двум и не снилось.

Мейв хмыкнула не отрываясь от кинжала.

Мы шли на восток уже четвёртый день. Дорога выматывала не расстоянием, она выматывала однообразием: одни и те же деревья, один и тот же мох под ногами.

Мы объезжали деревни стороной, не потому что боялись лишних вопросов, а потому что не хотели, чтобы нас запомнили. Соглядатаи Андерса искали нас. Ищейки уже наверняка прочесали тракт. Один раз вдалеке показался патруль: трое в тёмно-зелёных плащах, с мечами наготове. Мы свернули в лес и переждали в зарослях, пока они не прошли мимо.

А потом пошёл дождь.

Сначала легкая изморось, потом сильнее и уже через несколько минут подпустил стеной. Небо стало серым, тяжёлым, и вода лилась сплошным потоком, заливая лицо. Ящерицы фыркали, трясли головами, но шли. И мы — мокрые, злые, молчаливые.

Люциус поднял руку.

— Ближе. Все ко мне.

Я не поняла сначала. Подвела Морру ближе. Дэниз подъехал с другой стороны. Фрея и Мейв за ним.

Над нами появился как будто бы купол, вода подчинилась его магии и больше не капала на нас, стекала по краям купола и падала на землю, не задевая ящериц.

Я подняла голову. Смотрела на этот купол, на то, как вода скользит по нему, не проникая внутрь, и внутри меня забурлило настоящие восхищение, как в тот раз, когда он сотворил огромного кита.

— Люц, — сказал Дэниз. — У тебя ж жабры.

Люциус не обернулся.

— И?

— Ну, ты вроде как наполовину рыба. Или рептилия, типа жабы, я не знаю, к кому ты там ближе. Ты ж любишь воду. Зачем это всё?

Люциус молчал секунду. Потом купол сдвинулся. Просто сдвинулся в сторону, влево, на полметра, и Дэниз остался под дождём. Мокрый, с волос текло, рубашка прилипла к плечам.

Дэниз вздохнул демонстративно громко.

— Ахаха, — выдал он саркастично. — Очень смешно!

Я не выдержала и рассмеялась. Как и все вокруг.

Большую часть пути Люциус почти не разговаривал. Он думал. Я видела это по тому, как он смотрел в одну точку, как сжимал поводья. Он готовился к разговору с дядей. К тому, что скажет. К тому, как убедит. К тому, что будет делать, если не убедит.

Глава 6. Столица

Вскоре на горизонте показались стены столицы — Амитерии, серые, высокие, сложенные из того же камня, что и всё здесь. Она стояла на берегу моря, и море чувствовалось раньше, чем город: солёный ветер, чайки, кричавшие где-то над крышами. Город был большой, куда больше, чем я ожидала. Крепостная стена опоясывала его центр, но вокруг стены тоже кипела жизнь: здания теснились друг к другу, карабкались по склонам холмов, спускались к самой воде, и над всем этим, над крышами, над улицами, над портом — возвышался замок Кэйлита. Тот в котором я уже была однажды на балу, каменный, серый, с высокими окнами и башнями, которые сверху казались тонкими, как иглы. Он стоял в центре, как паук в паутине, от него во все стороны расходились улицы.

Улочки были узкие и мощёные тем же серым камнем, который здесь, казалось, был везде: под ногами, в стенах, в фундаментах домов. Пахло дымом, рыбой и морем. Зелени было много: кусты, увитые цветами — розовыми, белыми, жёлтыми, свисали с балконов, карабкались по стенам, росли прямо из щелей в мостовой. Кто-то за этим следил. Как и за чистотой, улицы были подметены, ни грязи, ни мусора, ни луж, хотя дождь, судя по всему, шёл здесь недавно. Канализация, водообеспечение — я не видела труб, но знала, под этими улицами что-то должно быть.

Над крышами то и дело поднимались барабанные башни, и их бой отмерял время. Я слышала его даже сквозь шум порта, даже сквозь гомон толпы. Фейри здесь были светлокожие и от людей отличались разве что длинными ушами.

Мы остановились в небольшой, но шумной таверне с низкими потолками и запахом жареного мяса, который бил в нос ещё с порога. Люциус собирался идти к князю один, не взяв никого. Сказал, что разговор будет непростым. Мы не спорили, проводили его взглядами и заняли столик в углу.

— Надо отправить весточку Маргарете, — крикнула я вслед Люциусу, когда он уже направился к двери. — Письмо или гонца. Она ведь там одна в замке без правителя, без защиты. Столько времени прошло. Наверное, с ума сходит, не знает, что с нами, живы ли мы, где мы, когда вернёмся. Я за неё волнуюсь.

Люциус задержался у порога, обернулся и усмехнулся одним углом рта.

— Волнуешься за Маргарету?

— Да. А что?

— За женщину, которая одним щелчком разделывает мясо?

Я сглотнула, потому что видела — пара секунд, и туша превращается в фарш.

— Представь, что она может сделать с теми, кто только подумает в её сторону что-то недоброе, — продолжил он. — Представь, что будет с тем, кто войдёт в замок без приглашения. С тем, кто попробует что-то взять или скажет ей слово поперёк. — Он помолчал. — Ты думаешь, Дэниз шутил, когда говорил, что с ней лучше не спорить?

— Нет. Не шутил.

— Вот именно. — Он отвернулся. — За Маргарету я не переживаю. Замок — её территория. Кто бы туда ни сунулся, он пожалеет.

Он шагнул за дверь и уже оттуда, крикнул через плечо:

— Но да. Я распоряжусь о письме сегодня же.

Дверь закрылась. Я осталась сидеть, глядя на неё и думала о Маргарете. О том, как она стояла в дверях замка, вытирая руки о фартук, и смотрела, как мы уезжаем. О том, как она сказала: «Верни его. Он нам нужен. И ты ему нужна».

Горячая еда пришлась очень кстати. Я уплетала за обе щёки, не обращая внимания на то, что суп был слишком солёным. Голод — не тётка. Зато прохладный сидр здесь оказался отменным — кисло-сладкий, с лёгкой горчинкой, он пился легко и быстро ударил в голову.

За соседним столиком началась возня. Двое широкоплечих фейри, с руками, покрытыми татуировками, сцепились локтями над столом. Боролись на руках. Вокруг них собиралась толпа, кто-то кричал, кто-то ставил монеты. Ещё один фейри, худой и вертлявый, сидел рядом с горкой серебра и принимал ставки.

— О, Мейв, пошли присоединимся, — Дэниз поднялся со стула, глаза загорелись.

Мейв отставила кружку и посмотрела на него с ленивой усмешкой.

— Зачем? Я и так знаю, что я сильнее.

— В этом и проблема, — Дэниз хлопнул её по плечу. — Я то не знаю.

Она фыркнула, но встала. Дэниз не унимался, подкалывал её всю дорогу до столика, что она, мол, проиграет, что руки у девчонок всегда слабее. Мейв не отвечала. Только улыбалась той самой улыбкой, которая появлялась у неё перед боем.

Первый противник был средней комплекции, жилистый, с крепкими руками. Мейв села напротив, поставила локоть на стол, сцепила пальцы с его пальцами. Начали, и она уложила его руку за три секунды. Толпа ахнула, потом заревела. У неё появились болельщики.

Дэниз сказал, что он следующий. Сел напротив, уперся, и на этот раз Мейв пришлось потрудиться. Я видела, как напряглись её плечи, как вздулись вены на предплечье, как побелели костяшки. Она выиграла, но не сразу, а после долгой, упорной борьбы. Таверна взревела, все хлопали.

— Вот поэтому мы никогда и не переспим, — сказала Мейв, вытирая лоб рукавом глядя на Дэниза. — Потому что ты даже руку мою удержать не можешь. А я предпочитаю, чтобы меня держали крепко.

Зрители засвистели. Дэниз ухмылялся.

— То есть это единственное, что нас останавливает, по остальным пунктам сомнений нет. — парировал он.

Он не отводил от нее глаз. Мейв не ответила, выдержала этот взгляд ровно столько, сколько требовалось, чтобы не выглядеть сдавшейся, а потом потянулась за кружкой, которая стояла на другом конце стола, и это движение вышло чуть быстрее, чем она планировала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Последним был здоровяк. Тот самый, что всё это время тихо сидел за стойкой, не поднимая головы. Он встал и оказался на голову выше Мейв. Плечи как дверной проём. Руки как стволы молодых деревьев. Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Не стоит, он тебя покалечит!»

Мейв засомневалась. Я видела это по тому, как она чуть замедлилась, как посмотрела на его руки и сглотнула. Но потом выпрямилась, села напротив и кивнула.

Они сцепились. Здоровяк навалился сразу, всем весом, и рука Мейв дрогнула. На её лбу выступили капельки пота. Здоровяк покраснел, его лицо стало багровым, вены на шее вздулись. Толпа затихла — все смотрели.

Я вцепилась в край стола и не дышала. Дэниз что-то шептал, кажется, молился.

Мейв выиграла.

После долгой, мучительной борьбы, когда казалось, что её рука вот-вот коснётся стола. Но она выиграла. Уложила его ладонь на дерево, прижала, держала секунду. Толпа взорвалась.

Мы бросились к ней, хлопали по плечам и поздравляли. Мейв сгребла выигрыш, горку монет, которая переливалась в свете ламп, и улыбнулась так широко, как я не видела за всё время нашего знакомства.

Люциус вернулся из дворца мрачнее тучи.

Он вошёл через боковую дверь, ни на кого не глядя, и опустился за наш столик в углу. Мы подтянулись ближе, придвинули кружки, сгрудились плечом к плечу, голова к голове. Говорили еле слышно, почти одними губами, чтобы не привлекать внимания.

Князь болен. Люциус сказал это сразу, без предисловий. Он и раньше выглядел неважно — возраст, годы, но теперь осунулся, пожелтел, кашель сотрясает его при каждом слове. Он слушал, но не слышал. Смотрел на племянника, как на ребёнка, который капризничает из-за нелюбимой игрушки.

— Ты ведёшь себя как мальчишка, — передал Люциус слова дяди, в его голосе звучала горечь. — Не хочешь жениться, это понятно. Но партия хорошая. Я сам женился по расчёту. Оставь себе любовницу, если приспичило, и не дури.

О заговоре князь слышать не пожелал. Отмахнулся, как от назойливой мухи. Сказал, что у Люциуса разыгралось воображение, что он ищет врагов там, где их нет, что отец его не святой, но и не предатель. И вообще у него, своих забот хватает.

Мы переглянулись. Никто не выглядел удивлённым, мы ждали чего-то подобного.

— Ладно, — Дэниз поставил кружку на стол, и глиняное дно глухо стукнуло о дерево. — Что дальше?

— Позже, — Люциус устало потёр лицо ладонью. — Всё позже. Сегодня на ночь снимем комнаты на постоялом дворе. Там тише, там можно подумать.

Мейв ссыпала выигрыш в кошель, затянула шнурок и поднялась первой. Фрея уже стояла у двери, поглядывая на улицу сквозь щель в ставнях, привычка, от которой она не могла избавиться. Геральт выбрался из-под стола, потянулся и запрыгнул мне на руки, устраиваясь поудобнее.

Мы вышли в ночь. Город пах дымом, мокрым камнем и близким морем. Постоялый двор, который Люциус присмотрел ещё днём, стоял в двух кварталах от порта. Когда мы вошли внутрь, там было тепло и уютно, а из кухни тянуло жареным мясом. Люциус снял комнаты для всех в конце коридора на втором этаже, подальше от лестницы и чужих ушей, а потом открыл дверь в нашу и пропустил меня вперёд.

— Я позволил себе смелость снять нам одну комнату на двоих, — сказал Люциус, стоя у двери.

Комната оказалась не просто чистой, она была обставлена так, что я на секунду замерла на пороге. Большая кровать с тёмным балдахином из плотного шёлка, расшитого серебряной нитью. Светлые шелковые простыни. Резной комод из тёмного дерева, на нём бронзовый канделябр со свечами. У стены огромная купель из гладкого камня, с медными кранами, которые блестели в свете огня. На полу ковёр с ворсом таким густым, что ноги утопали по щиколотку. И окно, выходящее на море.

Я мечтала об этом последние несколько дней. О горячей воде, о том, как смою с себя дорожную грязь, пот и усталость. О том, как перестану, наконец, чувствовать себя перекати-полем. И посплю на удобной кровати, а не голой земле.

— За горячую воду надо доплатить, — сказала хозяйка, заглядывая в комнату. — Уголь нынче дорогой.

Молодая и симпатичная, с тёмными волосами, убранными в небрежный пучок, она принесла с собой запах вишни и печёного теста. Поставила на столик у окна тарелку с пирожками и кувшин вина и мило улыбнулась.

Люциус обернулся к ней.

— Об этом не переживайте. О воде я позабочусь сам.

Хозяйка посмотрела на него с сомнением, но спорить не стала. Ушла, прикрыв дверь. А он подошёл к купели, положил ладонь на край, и я увидела, как из его пальцев потекла вода — тонкая, прозрачная струйка, которая закручивалась в спираль и падала вниз, наполняя каменную чашу. Струйка становилась шире, плотнее, и вскоре купель была полна до краёв. Вода в ней запузырилась яркими, переливающимися пузырьками, как шампанское. Они лопались на поверхности, и от них шёл лёгкий пар, пахнущий морем и чем-то сладким, как цветы.

— Располагайся, — сказал Люциус, отходя к окну и тактично отвернулся.

Я не стала ждать повторного приглашения. Расстегнула переноску, выпустила Геральта. Потом скинула с себя одежду кучкой в угол, к рюкзаку и сапогам, и медленно погрузилась в воду.

Это было божественно.

Вода обняла меня со всех сторон. Тёплая, приятная, с этими пузырьками, которые щекотали кожу и лопались, оставляя рядом капельки влаги. Я закрыла глаза и выдохнула так, будто держала этот вдох внутри неделю. Мышцы, которые я не чувствовала уже несколько дней, начали оттаивать. Я погрузилась до подбородка и сидела так, не двигаясь, слушая, как пузырьки лопаются у самых ушей.

Геральт, разумеется, не мог остаться в стороне. Он вспрыгнул на бортик купели с царственной грацией, и вытянул морду, чтобы заглянуть вниз, в воду. Усы подрагивали от напряжения, любопытство боролось с врождённым кошачьим презрением к любой влажности.

— Даже не думай, — тихо предупредила я, но он уже не слушал.

Лапы соскользнули по мокрому камню, и он с громким «мяу!» плюхнулся в воду. В воздух взлетели брызги, теплые струи ударили мне в плечо, по щеке скользнула капля, и я не успела даже вдохнуть, как хохот вырвался сам.

Геральт барахтался в пузырьках, взбивая воду, будто пытался утопить саму идею того, что коты вообще могут оказаться в воде. Он цеплялся когтями за гладкие стенки, но когти только скребли по камню, не находя опоры, и каждый раз, когда он пытался выпрыгнуть, получалось только новое облако брызг. Вид у него был такой оскорблённый, будто мы не просто не спасли его вовремя, а лично придумали воду как заговор против кошачьего достоинства.

— Люц, сделай что-нибудь! — выдавила я, задыхаясь от смеха, и вытирая мокрые щёки ладонями.

Он уже поднял руку. Вода под Геральтом закрутилась, подхватила его бережно, как мать котёнка, и вынесла на пол. Мокрый, взъерошенный, с прижатыми ушами, кот сидел на каменном полу и смотрел на нас с таким видом, будто мы только что предали его навеки. Он посидел секунду, будто переваривая случившееся, а потом медленно, очень демонстративно встряхнулся, и в стороны полетели сотни крошечных брызг.

Он посмотрел на нас сначала на Люциуса, потом на меня с таким выражением, будто мы были соучастниками величайшего преступления в истории кошачьих, развернулся и пошёл прочь, покачиваясь, как матрос после шторма, оставляя за собой мокрую цепочку следов.

Я смотрела ему вслед, всё ещё улыбаясь, и не сразу заметила, как изменилась тишина в комнате. Смех утих, пузырьки в купели лопались всё реже. Осталось только потрескивание свечи, да шум прибоя за окном. Люциус подошёл ближе, опустил руку, и вода в купели на мгновение закрутилась, обновляясь — снова чистая, прозрачная, тёплая.

— Сегодня я не намерен больше говорить о делах, — его голос прозвучал чуть хрипловато, где-то совсем рядом, будто он наклонился, чтобы шепнуть это прямо над моим ухом. — Этот вечер только для нас двоих.

В этих словах не было ни приказа, ни тяжёлой власти, только тихое обещание, от которого по коже пробежал озорной холодок, а потом разлилось приятное тепло. Я приоткрыла один глаз и поймала его взгляд, в нём плясали смешинки, но за ними пряталось что-то глубокое.

— Никаких карт, никаких планов, никаких «надо»? — уточнила я, стараясь звучать невозмутимо, хотя внутри всё подпрыгивало от предвкушения.

Он покачал головой, и уголок его губ дрогнул в полуулыбке.

— Ни слова о делах. Даже если мир рухнет за окном — пусть рушится без нас. Сегодня мы просто… — он сделал паузу, подбирая слово, — просто дышим. И смеёмся. И, может быть, устраиваем маленький бунт против всей этой серьёзности.

Люциус подошёл сзади. Я не слышала шагов, только почувствовала движение воздуха, а потом его рука легла на мой затылок, и он взял губку с бортика. Мокрую, мягкую, с крупными порами. Он посмотрел на меня молча, без слов, приподнял одну бровь и в этом взгляде был вопрос. Если ты, конечно, не против.

Я была очень не против.

Пора уже было разрушить эту тишину и скованность между нами. Я помнила, каков он в постели, и не собиралась лишать себя этого из-за обид и недомолвок. Если мы решили, что всё начинаем с начала, то пусть это будет здесь и сейчас. Прямо сейчас.

Губка коснулась моего плеча медленно и нежно. Он водил ею по кругу, смывая грязь, пот, усталость. Спустился к ключицам, легко, почти невесомо, и я почувствовала, как каждая ворсинка губки оставляет за собой влажный след. Он не торопился. Словно у него было в запасе время, которого на самом деле у нас не было. Словно мы были не в постоялом дворе, а где-то в другом мире, где нет ни преследований, ни чужих планов.

Губка скользнула ниже. По груди. Круговыми движениями, вокруг, по спирали, он обводил каждую, задерживаясь ровно настолько, чтобы дыхание сбилось. Я закинула голову назад и встретила его взгляд. Он смотрел на меня сверху, и в его глазах плескалось что-то тёмное, глубокое, как море за окном.

Я потянулась к нему. Мокрыми пальцами вцепилась в воротник его рубашки, притянула ближе и наши губы встретились. Солёные от пота, тёплые от пара. Он целовал меня медленно, глубоко, как будто пробовал на вкус каждый миллиметр. Губка выскользнула из его руки и упала в воду с тихим всплеском, но никто не обратил внимания. Его ладони легли на мои плечи, потом скользнули вниз, по груди, нежно лаская и сжимая самые чувствительные места, потом глубже под воду к моему животу, его пальцы сильнее прижимались к моей коже, такие прохладные, уверенные, жадные.

Он смотрел на меня так, будто пытался что-то решить для себя. Потом его взгляд скользнул выше, к ключицам, к жемчужине, которая пульсировала ровно, как второе сердце. Он обвёл её кончиком пальца.

— Ты уже знаешь, что она не простая. — сказал он тихо.

— Да, я догадалась.

— В неё вложена капля связующей магии. Той, что тянулась между нами через проклятие, через расстояние, через всё. — Он прижал ладонь к моей груди, поверх жемчужины, я почувствовала, как её толчок отзывается под его рукой. — Проклятие ушло, связь разорвалась, но то, что осталось в ней, — осталось навсегда.

Он снова прошелся пальцами по цепочке, потом по моей шее.

— Я всю жизнь думал, что во мне нет ничего, кроме воды и холода. А потом ты сунула руку мне в грудь и вытащила сердце. Теперь оно бьётся здесь. — Он прижимает ладонь к моей груди. — Всё, что у меня есть — твоё. Силы, тело, душа. Но сердце — особенно. Ты моё сердце, Мари. Единственное, что во мне живёт.

Я искала, что сказать. Слова толпились где-то в горле, и я боялась, что если открою рот, то вылетит не то. Не так. Не сейчас.

— Я тогда поняла, — выдавила я наконец, чуть слышно. — Когда жемчужина стала серой. Когда смотрела на неё и думала, что ты умираешь. Тогда я поняла, что люблю тебя.

Он медленно притянул меня ближе к себе, так что наши взгляды встретились.

— Пожалуйста, скажи это снова.

Я невинно захлопала ресницами и делая вид, что не понимаю.

— Что сказать?

Он прищурился, пальцы вернулись к моей груди и сжали чуть сильнее — не больно, но ощутимо. Предупреждение.

— Ладно, — выдохнул он. — Я тоже люблю тебя.

— Так может, ты перестанешь болтать и займёшься наконец делом?

— Какая ты нетерпеливая, — фыркнул он.

Люциус стянул с себя рубашку одним движением, небрежно, как будто одежда его давно раздражала и швырнул поверх моего рюкзака, на ворох ткани. Получилась куча, которую приличные люди постеснялись бы назвать гардеробом. Но приличных людей здесь не было.

Он шагнул в купель напротив меня. Вода приняла его без всплеска, без сопротивления, будто знала, кто перед ней, и послушно расступилась. Он улыбнулся. Это была одна из тех улыбок, после которых заранее знаешь: тебя ждут неприятности, и они тебе точно понравятся.

Чешуя на его плечах играла в свете свечи переливалась, как нефть на воде. Я не могла оторвать от него взгляд. Он заметил, разумеется, заметил, он всегда замечал, и улыбнулся шире, в этой улыбке было столько самодовольства, что мне захотелось плеснуть ему в лицо.

А потом он ушёл под воду.

— Ты же не будешь…? — начала я и осеклась.

Он был под водой. Между моих бёдер.

Господи. Это вообще… О-о-о.

Вода забурлила, тёплая, мягкая, как живая, будто она была с ним заодно, будто она тоже хотела. Я вцепилась в бортик, впиваясь ногтями в камень. Его ласки под водой были невесомыми и точными, то медленными, до дрожи медленными, то резкими, и вода повторяла каждое его движение, повторяла и усиливала, и я перестала понимать, где заканчивается он, и начинается та стихия, которая жила в нём.

Свеча на столике дрогнула, будто тоже не выдержала и погасла. Темнота. Только звуки: всплески, моё сбитое дыхание, тихий, низкий хрип, который вырывался из-под воды.

Я запрокинула голову. Пальцы белели на мокром камне, ногти царапали бортик. Его руки крепко держали меня за бёдра, не давали сдвинуться ни на дюйм, это бесило, и это сводило с ума, и это было именно то, что мне было нужно. Что-то внутри натягивалось — туже, туже, туже, — как струна, которую закручивают до предела, до того мгновения, когда ещё чуть-чуть и лопнет.

И лопнуло.

Вспышка. Тепло хлынуло по телу, от кончиков пальцев до корней волос, до каждого нерва, до каждой клетки. Я выгнулась дугой, вода выплеснулась через край, хлынула на пол, и где-то на краю сознания мелькнуло: мы затопим весь этаж. Но мне было абсолютно всё равно.

Он вынырнул. В глазах горело что-то тёмное и жадное. Капли стекали по лицу, по мокрым волосам, он смотрел снизу вверх — с этим выражением, которое я каждый раз пыталась разобрать и каждый раз не могла. Гордость? Голод? Похоть? Всё сразу?

Я не стала ждать, пока он поднимется. Подалась вперёд, схватила за плечи, ладони скользнули по мокрой чешуе, по его коже и притянула к себе. Мокрое к мокрому. Горячее к прохладному. Его сердце колотилось под моими ладонями, и моё отзывалось в такт.

— Так что ты хотела спросить? — сказал он. В голосе — улыбка, в глазах — вызов.

Я не ответила. Обхватила его ногами, прижалась, и позволила унести из купели, через комнату, к кровати. Он нёс меня, как носят что-то одновременно хрупкое и бесценное, легко, уверенно, не давая упасть, и при этом его руки были везде.

Мокрые простыни. Холодная ткань на спине и его жар сверху. Он опустил меня, навис, в темноте остались только его тёмные и глубокие глаза.

— Скажи ещё раз, — прошептал он, едва касаясь моей шеи губами.

— Люблю.

Он заполнил меня не только телом, а всем собой, всей своей тяжестью, всем своим жаром, но не сразу. Сначала только на сантиметр, медленно, так, что я почувствовала каждый миллиметр, как он входит и как растягивает. А потом он остановился.

Я замерла под ним, чувствуя, как он замер внутри, и это было хуже всего, потому что я хотела больше, но он не двигался. Я изогнулась, пытаясь податься бёдрами навстречу, но его пальцы на моих запястьях сжались крепче, прижимая меня к простыне, не давая двинуться. Его дыхание коснулось моего уха, и он прикусил мочку, легонько, почти нежно, от этого у меня по спине пробежала дрожь.

— Пожалуйста, — уже молила я.

Он не ответил. Только отпустил мочку и медленно, очень медленно погрузился глубже, но всё ещё не так глубоко, как требовало моё тело. Я чувствовала его, он был так близко, и всё равно недостаточно, от этого внутри меня всё сжималось в тугой узел. Я хотела почувствовать его до самого дна. До того места, где боль и наслаждение встречаются. И тогда он дал мне то, чего я так страстно желала.

Мир сужался с каждым его движением. Комната. Кровать. Он. Только он.

Он двигался медленно, выверенно, каждым толчком вбивая меня глубже в матрас. Будто хотел, чтобы я запомнила каждый миг, каждый миллиметр, каждое своё сокращение вокруг него.

— Быстрее, — выдохнула я.

Он не послушал. Только ухмыльнулся и стал ещё медленнее. Ещё глубже. Ещё невыносимее. Его губы коснулись моей шеи, не поцелуй, а только тепло дыхания, и от этого мимолётного касания меня передёрнуло так, будто ударило током.

— Люциус…

— Терпение, — прошептал он мне в губы, и его голос был как гравий и бархат, как что-то, что царапает и гладит одновременно. — У нас вся ночь. И ты кончишь когда я решу. Не раньше.

Я зарычала тихо, глухо, по-звериному, выгнулась, пытаясь перехватить ритм, хотя бы на секунду, хотя бы на один толчок.

— Не торопи меня, — тихо сказал он, глядя мне в глаза сверху вниз. — Я хочу почувствовать, как ты трепещешь.

И я затрепетала. Потому что он так сказал, моё тело подчинилось раньше, чем разум.

Он наконец сорвался. Не сразу, сначала чуть ускорился, будто проверял, готова ли я, а потом его ритм сломался, стал рваным, жадным, и каждый толчок вгонял меня в матрас, и кровать скрипнула, мокрые простыни сбились в ком под моей спиной, но мне было всё равно, потому что его тело было тяжёлым, горячим, неотвратимым, и оно было везде. Его руки перекатили меня одним движением, без усилия, и я оказалась на животе, его грудь прижалась к моей спине, и его влажные, горячие губы легли на мою лопатку. Он вошёл ещё глубже, под новым углом, я вскрикнула, не тихо, не сдержанно, а в голос, в подушку, потому что это было слишком — слишком много, слишком глубоко, слишком хорошо…

— Вот так, — прошептал он мне в затылок.

Его пальцы переплелись с моими на простыне, крепко, как цепи.

Я царапала простыню, вжималась лицом в подушку, выгибалась ему навстречу. Он принимал это и забирал, отдавал снова, и каждый раз заходил глубже, будто искал ту черту, за которой я перестану держаться.

— Мари, — выдохнул он, и его голос наконец дрогнул — впервые, единственный раз, — и от этого срыва, от этой трещины в его контроле, я поняла, он тоже на грани.

Моё имя в его устах звучало как молитва и как ругательство одновременно.

Я не отвечала, не могла. Только держала его пальцы. Тонула. Горела.

А потом всё стянулось в тугой, раскалённый узел и оборвалось. Волна накрыла меня с головой, тело выгнулось дугой, и я закричала в подушку, в его руку, кусая его пальцы, он не отстранился, только ускорился — жёстко, рвано, добивая, и через два или три толчка его тело тоже содрогнулось, он замер, вдавив меня в матрас, и тихо, глухо, сквозь зубы произнёс моё имя это было красивее любого крика.

Он постепенно затих, как затихает море после шторма, когда волны уже не бьются о берег, а только лижут песок, уходя обратно. Перекатился на бок, увлёк меня за собой, так что я оказалась прижата к его груди, спиной к нему, и его подбородок лёг мне на макушку, его рука тяжёлая, ленивая, легла поперёк рёбер. Так, что шевельнуться можно, а уйти нет. И я не хотела уходить.

Нравилось, что я всё ещё чувствовала его внутри, как он затихает, как пульсирует, как он медленно, лениво выходит и тут же целует мне плечо.

И я думала, лёжа в его руках, с его дыханием в своих волосах, с его сердцем, бьющимся мне в спину, что никто и никогда не доводил меня до этого. Не до оргазма, это слово казалось жалким, куцым, не вместительным для того, что происходило. До исступления. До той черты, где тело перестаёт быть телом и становится чем-то другим — желеобразным, не имеющим четких границ. Никто, никогда. Только он. Только его руки, его голос, его вес, его власть, та самая власть, от которой я раньше хотела убежать, а теперь не могла без неё дышать. Как будто он вывернул меня наизнанку, и все прятки кончились. Я лежала обнажённая не только телом, а чем-то большим, и он это чувствовал.

Мы лежали еще так долго, переводя дыхание. Мокрые простыни, спутанные волосы, переплетённые ноги, мы были похожи на двух русалок, выброшенных на берег после шторма. За окном шумело море. Свеча давно погасла.

Его пальцы лениво перебирали мои волосы.

— Ты затопила пол, — сказал он.

— Это ты затопил пол.

— Я? Ты выгнулась, как кошка, и выплеснула половину купели.

— А кто меня довёл?

Он не ответил. Только его пальцы в моих волосах на секунду замерли, и продолжили движение, чуть медленнее, чуть ленивее. Но я знала, что он улыбается. Даже в темноте знала.

Глава 7. Тупик

Я проснулась оттого, что в комнате было слишком светло, солнце заливало всё: простыни, подушку, его плечо, на котором лежала моя голова. Моя рука была где-то у него на груди, нога между его ног, и я не помнила, как мы вообще оказались в таком положении. Помнила только, что заснула, кажется, на нём. Или под ним. Или… неважно.

Тело было приятно тяжёлым. Все мои мышцы мстили мне за вчерашнее лёгкой, ноющей болью, особенно в бёдрах и пояснице.

Я попыталась пошевелиться. Простыни были скомканными и мокрыми, не только от воды, но и от нас. От пота, от тепла, от того, что мы, кажется, так и не разобрались с последствиями выплеснутой купели. Пол был залит.

Люциус спал на спине, закинув одну руку за голову, вторая лежала у меня на спине, тяжёлая, расслабленная, но всё ещё удерживающая. Волосы разметались по подушке тёмными, влажными прядями. Чешуя на плечах переливалась в утреннем свете. Я смотрела на неё и думала, что вчера, в темноте, она казалась просто частью его. Сейчас, при солнце, она была красивой, переливающейся.

Я провела пальцем по одной чешуйке, гладкая, прохладная. Как речная галька, только живая. Он не проснулся.

Стук в дверь был резким.

Не вежливым, не «простите, можно», а громким и настойчивым — четыре удара, один за другим, без паузы. Я вздрогнула и приподнялась на локтях, чувствуя, как простыня соскользнула с плеча.

Люциус медленно и лениво открыл глаза, посмотрел на меня и улыбнулся.

Стук повторился ещё громче.

— Люц! — Голос Дэниза. Приглушённый, но настойчивый. — Открывай!

Люциус не двинулся. Только потянулся, закинув руки за голову, и посмотрел на меня с выражением, которое я могла бы назвать «мне лень».

— Я вылезу из кровати только если миру угрожает опасность.

Дверь дёрнулась, Дэниз схватился за ручку с той стороны резко и нетерпеливо.

— Миру может и нет, — раздалось из-за двери, и в голосе Дэниза было что-то, от чего моя кожа покрылась мурашками. — Но твоей заднице точно.

Люциус замер. Усмешка сползла с его лица. Он сбросил простыню и встал. Обнажённый, он пересек комнату. А я любовалась я его телом. Смотрела, как двигаются его мышцы под чешуёй, как вьётся вода вокруг его запястий, как он на ходу подхватывает с пола простыню и накидывает её на бёдра — криво, небрежно, только чтобы прикрыть.

Он дёрнул ручку и дверь открылась.

Дэниз стоял на пороге. Светлые волосы растрёпаны, доспех надет наспех — ремни перекошены, застёжки не застёгнуты. Он выглядел так, словно не спал всю ночь. Правда, был еще один нюанс. От него пахло пряной вишней, прямо таки несло за километр.

Дэниз заглянул в комнату.

Я натянула простыню до подбородка. Дэниз невольно скользнул взглядом по мне и тут же отвёл глаза куда-то в сторону коридора.

— Тут на улице трутся ищейки Андерса, — сказал он, глядя мимо меня. — Они спрашивают про тебя. Хозяйка пока нас прикрыла.

Я видела как спина Люциуса напряглась.

— С чего вдруг хозяйка нас прикрыла?

Дэниз замер. Посмотрел в сторону, потом на свои сапоги с таким интересом, будто впервые их видел.

— У нас с ней… — начал он, и запнулся. — Взаимопонимание.

Пауза. Люциус кивнул и решил это не комментировать.

— Она сказала, что если они сунутся во двор, она спустит на них собак, — добавил Дэниз быстро. — Но собак у неё нет. Так что нужно уходить и как можно быстрее.

— Сколько их? — спросил Люциус.

— Четверо, может, пятеро. Я видел двоих у входа, ещё один у навеса для ящериц. И ещё один ходит по улице.

Люциус кивнул и развернулся ко мне. Я всё ещё сидела на кровати, вцепившись в простыню, как в последнюю линию обороны.

— Одевайся. Быстро.

Простыня упала на пол. Я подхватила свою одежду из вчерашней смятой кучи, не глядя на Дэниза. Люциус уже натягивал рубашку. Движения были быстрыми, точными, без лишних жестов. Он застегнул ворот, перехватил ремень с мечом который вчера лежал на комоде, и обернулся ко мне.

— Готова?

Я завязала шнурки на кроссовках. Волосы в хвост, наспех, как попало, но мне было плевать. Поймала кота и запихнула в рюкзак, он конечно, возмущался, но сейчас было не до его возмущений.

— Готова.

Он кивнул Дэнизу. Тот отступил в коридор, освобождая проход. Люциус шагнул следом, я за ним. В коридоре было сумрачно, пахло вчерашней едой и сыростью. Где-то внизу, на первом этаже, слышались голоса. Хозяйка и ещё — низкие мужские.

Мы спустились по чёрной лестнице, узкой, пыльной, той, которой пользуются слуги, а не гости. На последней ступеньке Дэниз остановился прислушиваясь, потом кивнул, что можно идти.

У выхода была маленькая дверь, ведущая в переулок за постоялым двором. Люциус толкнул её, и петли скрипнули.

Переулок был пустым. Только бочки, ящики и уличный кот, который сидел на заборе и не обращал на нас никакого внимания.

Люциус шагнул в переулок, я следом. Дэниз вышел последним и прикрыл дверь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Куда? — спросила я.

— К ящерицам, — ответил Дэниз, не оборачиваясь. — Они в конце улицы. Если Андерс прислал своих псов, значит, он знает, что мы где-то здесь. И значит, нам нужно убраться раньше, чем они поймут, что мы сбежали. Фрея и Мейв уже там.

Они шли гораздо быстрее чем я, в силу своего роста, мне приходилось буквально бежать, чтобы не отставать.

— А если они нас увидят? — спросила я.

— Тогда придётся от них избавиться, — ответил Люциус. — Но я предпочёл бы не доводить до этого.

Мы свернули за угол, улица была узкой и пустой. Где-то недалеко слышались мужские грубые голоса. Ближе, чем хотелось бы.

Люциус остановился. Прижал меня к стене рукой, быстро, без лишних слов. Я почувствовала его ладонь на своём плече, его дыхание у виска. Дэниз встал с другой стороны, закрывая обзор.

Голоса приближались. Я слышала тяжелые шаги. Две пары.

Они прошли мимо. Не заметили. Продолжили идти к постоялому двору. К тому самому входу, из которого мы только что вышли.

Люциус выждал. Сосчитал до десяти. Потом отпустил меня.

— Идём.

Мы дошли до ящериц. Они стояли в тени старого навеса, привязанные, но готовые. Люциус отвязал поводья, вскочил в седло, я сделала тоже самое. Ящерицы рванули с места. Ветер ударил в лицо, и мы понеслись.

— Куда мы едем? — спросила я, перекрикивая ветер.

— На окраину, — ответил Дэниз, не оборачиваясь. — У меня там друг. Можно пересидеть пару дней, тихое место. Ищейки Андерса туда точно не сунутся.

Люциус ничего не сказал. Только ослабил поводья и чуть прижал пятки к бокам ящерицы, и она прибавила ходу.

Окраина оказалась не окраиной в моём понимании. Не промзона, не пустырь, не ряд покосившихся домиков. Улица была тихой, но чистой — каменные дома, ставни, вывески без слов. Мы спешились у трёхэтажного здания, которое ничем не выделялось на фоне остальных. Ни вывески, ни фонаря у входа, ни даже номера. Просто дом. Каменный, крепкий, с плотно закрытыми окнами. Проходя мимо я бы не обратила на такой внимания.

У порога нас ждали.

Фрея стояла, скрестив руки на груди. Золотые косички уложены в тугой узел, лук за спиной, лицо — каменное. Рядом — Мейв, с двумя мечами на поясе и выражением человека, который уже всё понял и заранее устал. Они обе смотрели на Дэниза. Смотрели молча, но в этом молчании было столько, что я бы не хотела оказаться на его месте.

Фрея медленно и демонстративно подняла бровь.

— Серьёзно? — сказала она. — К другу?

Дэниз не успел ответить. Она махнула рукой в сторону здания как будто указывая на что-то очевидное.

— Это же «Сладкая ракушка»!

Пауза.

В глазах Дэниза не было ни смущения, ни растерянности. Только ленивое, хорошо отрепетированное непонимание.

— А что, друзья не могут быть женщинами? — спросил он. — Мы же с тобой друзья. И это вообще ни о чём не говорит.

Фрея показательно закатила глаза, так, чтобы он видел.

— Наверху есть комната, — продолжил Дэниз, не обращая внимания. — Небольшая, но нам хватит. И это, наверное, последнее место, куда сунутся ищейки Андерса. Никому в голову не придёт искать беглецов в борделе.

— Он прав, — сказал Люциус. — Вариантов у нас сейчас всё равно нет. Мы не можем торчать на улице. И не можем вернуться на постоялый двор, там уже ждут.

Фрея вздохнула, толкнула дверь и вошла первой. Я остановилась на пороге.

Внутри было темно, тьма здесь лежала густо и тяжело. Свет от свечей в тёмных канделябрах не разгонял её, а только разрезал на полосы. Бархат на стенах, бордовый и винный, глушил звук, и от этого голоса казались ближе, чем были. Пахло ладаном, вином и духами, сладкими, густыми, разными, будто в одной комнате смешали весь парфюмерный магазин и оставили настаиваться.

В углу на диванах сидело несколько девушек в лёгких платьях, с обнажёнными плечами, с волосами, уложенными так, чтобы казаться небрежными. Одна из них, рыжая, как я, запрокинула голову и смеялась низким, грудным смехом. Другая, тёмная, с длинной косой, держала бокал с вином и смотрела на неё с ленивой улыбкой. На столике перед ними стояли бутылки, пустые и полупустые, и хрусталь блестел в свете свечей так, что у меня заслезились глаза.

За стойкой — немолодая женщина. Тёмные волосы убраны в высокую причёску, открывающую шею и плечи. Платье чёрное, простое, но с таким кроем, что сразу понятно, это не работница — это хозяйка. Она подняла голову, когда мы вошли и её взгляд скользнул по нам быстро, оценивающе. Как будто пересчитала.

А потом она увидела Дэниза.

Он вошёл последним, не успел сделать и двух шагов, как она подняла руку. Жест был коротким, но в нём было столько «стой», что Дэниз действительно остановился.

— Дэниз, — сказала низким спокойным голосом. — Со своими нельзя.

Пауза.

— Лисса, — начал он.

— Не начинай. — Она смотрела на него без злости. Просто констатация. — Ты знаешь правила.

— Это не то, что ты думаешь.

— Значит это не обычный визит. — Она перевела взгляд на нас. На Фрею, которая уже стояла, скрестив руки, и смотрела на девушек на диване так, как будто выбирала, с кого начать. На Мейв, которая просто стояла и смотрела исподлобья, но в этом взгляде было больше угрозы, чем в любом крике. На меня в мятой одежде и с растрёпанным хвостом, с лицом человека, который только что бежал от погони.

— Это мои друзья, — сказал Дэниз. — Нам нужно место на пару дней.

— Место или убежище?

— И то, и другое.

Лисса вздохнула. Отставила бокал, который протирала, и облокотилась на стойку. Посмотрела на Мейв, та стояла чуть в стороне, изогнув бровь, и медленно обводила взглядом комнату, диваны, девушек, тёмный бархат на стенах. Недовольство было написано на её лице было видно очень ясно.

— Девочка, ты что-то имеешь против моего заведения? — спросила Лисса.

Мейв перевела на неё взгляд.

— Я не хочу, чтобы меня здесь кто-нибудь принял за твой товар.

Лисса оглядела её снизу вверх, не торопясь, от сапог до коротко стриженных волос. Потом хмыкнула.

— Тебя? Ты последняя, кого здесь примут за товар. Ты выглядишь так, будто можешь откусить голову и не заметить.

Мейв не ответила, только уголок её рта дёрнулся.

— У меня репутация, — продолжила Лисса, и в её голосе появилась нотка гордости. — И я не держу проблемных гостей, но Дэниз мой друг. Так что на пару дней. Третий этаж, комната в конце коридора. И чтобы никакого шума.

— У тебя репутация… — фыркнула Мейв.

— Девочка, — Лисса посмотрела на неё. Спокойно. — У меня репутация лучшего заведения в этом городе. А это дорогого стоит.

Мы поднялись по лестнице. Фрея шла первой, и я слышала, как она бормочет себе под нос что-то про «друзей» и «репутацию». Мейв шла рядом с ней, и на её лице не было ни тени улыбки.

Комната оказалась небольшой — две кровати, комод, пара стульев и стол, окно во внутренний двор. Но чисто, и дверь закрывалась на замок. Люциус вошёл первым, осмотрелся, кивнул.

Я села на край кровати, скинула рюкзак и выпустила Геральта. Люциус подошёл к окну, встал спиной ко мне. Он всегда так делал, когда думал: уходил к окну, к свету, будто ему нужен был обзор, хоть поле зрения вокруг и ограничивалось серой стеной и чахлым деревцем.

— Дэниз прав, — сказал он тихо. — Место подходящее, тихое.

Фрея села на вторую кровать. Скрестила ноги, положила лук рядом, так, чтобы рукоять была под рукой, даже здесь, в комнате. Привычка, которая говорила о ней больше, чем любые слова.

— Ну? — сказала она. — И что дальше?

Люциус не обернулся, но я видела, как его пальцы на подоконнике чуть разжались и снова сжались.

— Псы Андерса нашли нас в столице, — проговорил он. — Слишком быстро. Мы здесь всего ничего — дворец, таверна, постоялый двор. И уже к утру нас искали.

— Таверна вряд ли, — Дэниз сел на пол у двери, прислонился к стене, вытянул ноги. — Слишком людно. Слишком много глаз. Никто бы не стал докладывать там каждый сам за себя.

— Значит, дворец, — сказала Фрея. — У Андерса там наверняка есть свой человек и не один.

Тишина. Не та, которая бывает от отсутствия слов, а та, которая бывает, когда каждый прокручивает в голове одно и то же и никто не хочет говорить первым.

— Вопрос в том, — сказала я, — что именно они докладывают. И каким образом. Письма? Гонцы? Птицы? Что-то ещё. Если у них есть связь с дворцом, значит, есть и способ передавать информацию. А если есть способ — остаются следы.

Фрея подняла бровь.

— И?

— Нам нужны доказательства, — сказала я. — Того, что Гальварис и Андерс готовят заговор. Иначе князь нам не поверит. Мы уже пробовали, он отмахнулся, как от мухи. Нам нужны не слова, нам нужны бумаги, письма. Что-то, что можно положить на стол и сказать: «Вот. Смотри».

Люциус обернулся. Не сразу, медленно, будто сначала досчитал до какого-то числа, известного только ему. Как будто он услышал в моих словах то, чего сам не хотел говорить вслух.

— Письма, — повторил он.

— Да. Должны быть письма. Как они передают информацию? Что-то должно остаться. Хоть какая-то зацепка.

— И как ты предлагаешь это сделать? — Мейв. Голос ровный, без единой интонации. — Во дворец не вернуться. Нас там ждут.

— Не обязательно во дворец, — сказала я. — Должны же быть другие места. Дом, в котором останавливается Андерс, когда приезжает в столицу. Или его слуги, не на улице же они все живут.

— Ты предлагаешь влезть в чужой дом? — спросила Фрея. Но в её голосе не было осуждения, скорее, интерес. Как будто она уже прикидывала, сову или ястреба можно использовать для разведки.

— Я предлагаю найти зацепку, — ответила я. — Хоть какую-то. Потому что без неё мы просто бежим. От Андерса, от его людей, от всего. И будем бежать, пока не упрёмся в стену.

Дэниз кивнул. Фрея посмотрела на Люциуса. Мейв просто смотрела, как всегда. Мейв не нужно было слов, чтобы сказать «я с тобой» или «я против». Мейв говорила делом, а делом она была здесь, значит, с нами.

Люциус отошёл от окна и сел на край кровати рядом со мной.

— У Андерса есть дом в столице, — сказал он. — Отдельный особняк. Он там останавливается, когда приезжает. Можно начать с него.

— И ты знаешь, где это? — спросила я.

— Конечно. — Он отвёл взгляд, будто прикидывая что-то в уме. — Но туда просто так не войти, дом охраняется.

— Значит, надо придумать, как.— сказала я, заправляя прядь волос за ухо — Тебя ведь мы вытащили из места, из которого никому не выйти. У нас есть пара дней, пока нас не нашли здесь.

— Ты действительно не умеешь сидеть на месте, — сказал он.

— А ты действительно не умеешь не комментировать.

Утро следующего дня началось с того, что я проснулась от холода.

Одеяло сползло на пол, я подняла и закинула его обратно, Геральт куда-то исчез, наверное, ушёл искать еду, в комнате было серо и тихо. Две койки, которые нам выделила Лисса, стояли друг напротив друга. На одной мы с Люциусом, на другой Фрея. Мейв спала на полу, у окна, подложив под голову свёрнутый плащ, она всегда так делала, сколько я её знала. Дэниза в комнате не было. Он ночевал где-то ещё. Я не спрашивала.

Я села. Спина заныла, от узкой койки, от дороги, от всего. Фрея уже не спала — сидела на своей кровати, как обычно скрестив ноги, и чистила яблоко.

Дверь открылась, вошёл Дэниз.

Растрёпанный, рубашка наспех застёгнута не на все пуговицы, воротник криво. На воротнике тёмный волос.

Он пересёк комнату, бросил плащ на стул, потянулся с широкой улыбкой на лице.

— Доброе утро, — сказал он. — Выспались?

Мейв с презрением посмотрела на него.

— Боги, ты ни одной юбки не пропускаешь.

Дэниз замер. Рука, которой он поправлял воротник, остановилась на полпути.

Он посмотрел на неё. Потом на свою рубашку, на волос.

— Только скажи, — тихо ответил он. — И я больше не посмотрю ни на одну женщину.

Я перестала дышать. Серьёзно? Мне не послышалось?

Мейв ему ничего не ответила, только хмыкнула в своей излюбленной манере.

Геральт вернулся, проскользнул в дверь, запрыгнул на подушку и свернулся клубком.

Люциус приподнялся на локте в кровати.

— Пора заняться делом.

Фрея закрыла глаза. Не так, как закрывают, когда думают, когда слушают. Ладони раскрытыми лежали на коленях, губы шевелились беззвучно, и я знала: где-то там, за окном, над крышами, над карнизами особняка Андерса, воробьи уже рассаживаются на водостоках. Заглядывают в окна.

— Шесть, — сказала Фрея, не открывая глаз. — Двое у ворот, двое у задней стены, один у парадного, один патрулирует. Круг — минут десять, не быстрее.

— Окна? — спросила я.

— Второй этаж, слева от лестницы. Ставни приоткрыты. Кабинет — стол, шкаф, сундук. Птицы видели через стекло.

— Сколько шкафов?

— Один. Высокий, у стены. С замком.

Я записала. Люциус стоял у окна, смотрел на улицу. Дэниз сидел на полу, жевал хлеб.

— А кота твоего мы не задействуем? — вдруг спросила Фрея, открывая глаза.

Я подняла голову от блокнота.

— Что?

— Кот. Вон, дрыхнет целыми днями. — Она кивнула на Геральта, который уже спал на подушке, свернувшись клубком, и даже ухом не повёл. — Слоняется без дела. Мог бы разведать что-нибудь. Или отвлечь охрану. Кошки они тихие, никто не удивляется кошке.

— Нет, — отрезала я.

— Почему?

— Потому что я не могу им рисковать.

Мейв, которая всё это время точила кинжал в углу, подняла бровь. Медленно. Не отрываясь от клинка.

— А за нас ты, значит, не переживаешь.

Я открыла рот.

— Я не...

— Расслабься. — Мейв вернулась к кинжалу. — Я шучу.

Геральт, будто услышав, что речь о нём, перевернулся на другой бок и продолжил спать. Дэниз хмыкнул в кружку. Фрея улыбнулась одними губами.

Я посмотрела на них. Потом на кота. Потом снова на них.

— Обсуждаем операцию, — сказала я. — Или дальше будем шутить?

— И то, и другое, — ответил Дэниз, откусывая хлеб. — Мы многофункциональные.

Фрея снова закрыла глаза. Ладони раскрытыми лежали на коленях, губы шевелились беззвучно.

— Замок обычный? — спросила я, возвращаясь к блокноту.

— Птицы не разбираются в замках, — ответила Фрея, не открывая глаз. — Но не магический. Я бы поняла.

— Охрана ленится? — Дэниз откусил ещё кусок.

— Патрульный заглядывает за угол, потом стоит минут пять, смотрит на небо. У ворот один дремлет. Второй у задней стены уходил отлить, вернулся через семь минут.

Дэниз хмыкнул.

— Профессионалы.

— Андерс не ждёт гостей, — сказал Люциус, не оборачиваясь. — Для него охрана это чистая формальность. Он уверен, что его дом ни кто не тронет.

— Тем лучше для нас, — сказала я.

— Значит, идём днём.

Мейв кивнула. Дэниз посмотрел на меня.

— Ты серьёзно? Днём?

— Днём охрана скучает. Ночью бдит. Это не я придумала, это логика.

— Ладно, — Дэниз откусил хлеб. — Но если нас поймают, это была твоя идея.

— Нам нужен туман, — сказала я. — Люц, сможешь?

— Туман не шторм. Туман сделать легче. Но продержится час, не больше. Потом рассеется.

— Часа хватит. Мейв?

Мейв проверила кинжал. Одно движение — и он уже за поясом, натянула тёмный капюшон. Она была готова, как была готова всегда — без слов, без вопросов, без подготовки.

Мы вышли. Ящериц оставили привязанными. Пошли пешком, переулками, короткими и узкими, где стены почти сходились над головой. Фрея шла впереди, и над ней, невидимо для других, кружили два воробья — разведчики, проверяли путь.

Особняк стоял на тихой улице, в стороне от рынка. Каменный, в два этажа, с балконом на втором. Ворота — тяжёлые, дубовые. Ограда — кованая, невысокая. Обычный богатый дом, каких в столице десятки.

Люциус остановился за углом. Поднял руку, медленно, будто гладил что-то невидимое в воздухе.

Я почувствовала влагу раньше, чем увидела. Сначала лёгкую, как чужое дыхание у лица. Потом гуще, воздух стал плотным, мокрым, и улица перед нами начала исчезать. Не резко, не разом, а медленно, как будто кто-то аккуратно, слой за слоем, стирал её. Сначала пропали крыши на той стороне. Потом фонарный столб. Потом ограда особняка. Туман поднимался с земли ровный, белый, неестественно гладкий, без единого порыва ветра, будто ватное одеяло бережно набросили на город.

Я посмотрела на себя, волосы от такой влажности начали сначала пушиться, потом виться локонами.

Откуда-то с улицы, из белой мглы, донёсся голос — низкий, недовольный:

— Какого... Глянь, что творится.

Второй голос дальше, глуше:

— Да уж. Давненько такого не было. Такого туманищи.

— Ага. Ни зги не видать. Может, с моря нагнало?

— Может. Сиди уж. Чего сейчас высматривать, всё одно ничего не видно.

— Ха. Солнце поднимется выше, развеется.

Голоса затихли, стражники не испугались, не забили в набат. Просто лениво переговорились, туман их явно раздражал больше, чем пугал. Смотреть было не на что, только белизна. Только мокрая, густая белизна.

Люциус опустил руку.

— Час, — сказал он тихо. — Идите.

Мейв пошла первой. Я за ней. Туман обнимал, мочил лицо, забирался под ворот, и в двух шагах ничего не было видно, только молочно-белое, слепое пространство. Я шла на звук шагов Мейв, и сердце бешено колотилось. От адреналина, от того, что мы делаем это, прямо сейчас, на чужой улице, под носом у стражников, и если кто-то сейчас выйдет из тумана, мы увидим друг друга когда столкнулся нос к носу, и у нас будет секунда, может быть две, чтобы решить, что делать.

Стена, я нашла её рукой, провела по шершавому камню, и тут же угол, и ограда. Мейв перелезла схватившись одной рукой и подтянувшись. Я так не умела, поэтому она подала мне руку и вытянула следом. Зацепилась штаниной, беззвучно выругалась, отцепилась. Ладони были мокрые и скользкие, сердце колотилось так, что я слышала собственный пульс в ушах.

Внутренний двор. Мокрые от кусты, скользкая дорожка. Парадная дверь где-то слева, в трех шагах. Туман скрывал нас от ворот, охранник в нескольких метрах не увидел бы и собственной руки.

«Окно» — жестом показала Мейв.

Я кивнула. Окно второго этажа, то самое, со ставнями. Ставни приоткрыты, не на защёлке, слава богу. Мейв подтянулась на выступе, беззвучно, без усилия, будто для неё не было разницы между землёй и стеной. Открыла ставни, скользнула внутрь. Я следом, цепляясь за карниз, обдирая ладони. Больно. Но плёвое дело, по сравнению со стенами замка Тёмных Берегов.

Кабинет. Пахло воском и старой бумагой. Письменный стол, чернильница, перо. Высокий шкаф тёмного дерева, с замком. Мейв вытащила отмычку, вставила, повернула. Замок щёлкнул тихо, почти нежно. Сработало.

Ящики. Один, два, три. Я открывала, доставала бумаги, раскладывала на столе. Руки не слушались от переизбытка эмоций. Пальцы скользили по страницам, роняли ленты, путались в завязках. Сердце билось где-то в горле, я заставляла себя дышать — медленно, ровно, как будто от этого зависело, рассеется ли туман за окном.

Письма. Связки писем, перевязанные лентой. Развязывала, разворачивала, читала. Налоги. Торговые пошлины. Запросы на ввоз зерна. Отчёты о доходах с южных земель. Счёт за ремонт кареты. Счёт за ткани. Я перебирала быстрее, лихорадочно, и каждый новый лист, каждое «торговое соглашение», каждый «акт приёма» был как пощёчина — не то, не то, снова не то!

Попалось несколько писем от рыбацких общин — жалобы на пустые сети и упавший улов. Одно, от северного побережья, упоминало торговый корабль, который не дошёл до порта. Обломков не нашли. Я перелистнула. Не сейчас.

Следующий ящик. То же самое. Договор с гильдией торговцев. Переписка с управляющим поместьем. Жалоба на качество древесины. Список расходов за квартал. Я листала, адреналин уходил, и на его место приходило что-то холодное, тянущее — не страх, нет. Разочарование. Оно поднималось от пальцев, от ладоней, от бумаг, которые я держала, поднималось и заполняло, как вода заполняет трюм через пробоину.

— Ну? — шепнула Мейв из-за двери. Она стояла на страже, спиной ко мне, слушая коридор.

— Ничего, — помотала головой я.

Третий ящик. Самый нижний. Я открыла его и увидела письма с печатями. Разные печати, не только Андерса. Сердце дёрнулось снова, вот, вот оно, кажется, сейчас... Я развязала ленту, взяла первое. Торговый договор с северными лордами. Второе — письмо от управляющего о сборе урожая. Третье — приглашение на совет. Четвёртое — список гостей для ужина. Пятое...

Я перебрала все. До последнего листа. Торговля, налоги, счета, переписка с поставщиками, жалобы, запросы. Ни-че-го. Ни одного слова от Гальвариса. Ни одного намёка на заговор или хоть чего-то подозрительного. Печатные письма с печатями и все про зерно, ткани и налоги. Я стояла над столом, и руки опустились, и адреналин, который гнал меня, который заставлял листать быстрее, схлынул. Оставил только усталость и пустоту, и тихое, тупое «ну вот».

Я сложила всё обратно. Аккуратно, в том же порядке, в каком лежало. Мейв закрыла шкаф, повернула ключ, вынула отмычку. Замок щёлкнул, заперт. Всё как было. Никто не узнает, что мы были.

Мы вышли тем же путём. Туман ещё держался, но уже редел, сквозь него проступали силуэты, тени и контуры крыш. Где-то впереди, на улице, стражник сказал лениво, скучающе:

— Рассеивается. Ну наконец-то.

Люциус стоял за углом, и я видела, как его рука чуть дрогнула, магия уходила, он её удерживал, последние капли, чтобы мы вышли. Его лицо было бледнее обычного, и я знала, чего это стоило ему.

Фрея ждала чуть дальше, со стороны. Два маленьких серых воробья сидели на её плече, моргая своими глазками-бусинками.

До борделя мы шли, глядя в землю. Улица казалась длиннее, чем была, и каждый шаг отдавался в висках. Мы вошли в комнату, и почти сразу за нами появился Дэниз. Он стряхнул с плаща уличную пыль , только что вернулся с поручения Люциуса, проверял что-то в порту, и по его лицу было видно, что он принёс тоже не то, что искал.

— Ну? — спросил он, бросив плащ на спинку стула и глядя на нас.

Я села на край кровати и положила блокнот на колени. Геральт, который спал на подушке, даже ухом не повёл, как будто ничего не случилось.

— Ничего, — сказала я. — Налоги, торговля, счета. Всё чисто.

— Может, не там искали, — сказал Дэниз, опускаясь на пол у двери и вытягивая ноги.

— Может, — ответила я. — Но шкаф был один. И ящик с печатями тоже один. И там ничего.

Фрея сидела на подоконнике, скрестив ноги. Воробьи улетели через окно, в небо. Она не произнесла ни слова, и в её лице не было ничего — ни разочарования, ни удивления.

— Скорее всего, он хранит важное не в этом доме, а в своём замке в Берегоморье. — сказала Мейв. Она стояла у двери, протирая кинжал тряпкой. — Тот, кто дорожит своей шкурой, не держат доказательства собственного предательства в шкафу.

— А где? — спросил Дэниз.

— У кого-то другого, — ответила Мейв и опустила глаза обратно к клинку.

Люциус подошёл к окну. Постоял. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Или их нет.

Я подняла голову.

— Что?

— Может, доказательств нет. Может, всё, что говорил советник — пустые слова. Просто слова. Отец и Андерс готовят свадьбу, это правда. Но заговор... — Он запнулся. Всего на секунду, но я услышала эту заминку. — Может, заговора нет. Может, я слышал то, что хотел услышать.

— Ты сам говорил: «скоро всё изменится», — сказала я. — Это точно не про свадьбу.

Тишина. Длинная, вязкая. Геральт спал. За окном шумел город.

— И что теперь? — спросила я. — Значит надо искать дальше.

В комнате повисла гробовая тишина.

И впервые я подумала: а что, если он прав? Что, если нет никакого заговора? Что, если мы ворвались в чужой дом, рисковали головой, ради налоговых отчётов и счёта за ремонт кареты? Что, если советник просто пугал Люциуса, бросался словами, как все, кто пытается выглядеть значительнее, чем он есть?

— Ладно, — сказала я. — Ладно. Давайте подумаем. Поищем в другом направлении. Может, Мейв права и бумаги не у Андерса. Может, у Гальвариса. Может, у кого-то третьего. А может...

Я не договорила. Потому что «может» было слишком много, и ни одно из них ни к чему не вело. И могло оказаться действительно тем, что ничего, что мы искали на самом деле и не было.

Глава 8. Своя

В комнате повисла тишина — длинная, вязкая, без единого звука. Геральт спал. За окном шумел город.

Я посмотрела на кота.

— Всё, — сказала я, поднимаясь. — Хватит думать. Геральт, пойдём.

Геральт не пошевелился.

— Геральт.

Одно ухо дёрнулось.

— Тебе надо выйти. Сделать свои дела, у тебя скоро мочевой пузырь лопнет.

Он приоткрыл один жёлтый, недовольный глаз, посмотрел на меня с выражением «ты серьёзно?» и снова закрыл.

— Пойдём, — повторила я и подхватила его подмышки. Он обмяк, повис на моих руках как мешок с картошкой, и даже не сопротивлялся, только издал звук, средний между вздохом и рыком.

Дэниз проводил нас взглядом.

— Куда ты?

— Гулять. Кот не может вечно сидеть взаперти. И я не могу вечно сидеть в этой комнате и смотреть в стену. Нужно проветриться.

— Ты только что влезла в чужой дом, — сказал Дэниз. — Это не считается?

— Как я уже говорил – шило в заднице не даёт ей покоя. — добавил Люциус.

Я скорчила рожицу и показала ему язык.

— Я пойду на крыльцо. На пять минут. Никто не узнает во мне преступницу, я в платье, с котом, и выгляжу как обычная девчонка.

Люциус не ответил сразу. Стоял у окна, смотрел на улицу, на серую стену напротив, на чахлое деревце, на клочок неба над крышей. Потом обернулся к Дэнизу. Тот сидел на полу, вытянув ноги, и снова что-то жевал. Перехватил взгляд Люциуса и медленно кивнул, как будто они уже о чём-то договорились ранее.

— Хорошо, — сказал Люциус. У меня тоже есть дело. Мы с Дэнизом ненадолго отлучимся. Здесь недалеко. Есть разговор с капитаном гвардии, Кай мой давний сослуживец. Надо обсудить кое-что важное.

— Капитан гвардии? — переспросила я.

Я открыла рот, чтобы сказать «я с вами», но он опередил.

— Ты остаёшься здесь. Прошу. Не потому что ты не справишься. А потому что если что-то пойдёт не так, мне нужно знать, что ты в безопасном месте. Тогда я смогу думать. А не оглядываться.

Я вздохнула.

— Лааадно.

Он подошёл и коротко поцеловал в висок. Дэниз уже поднимался с пола, отряхивая штаны.

— Скоро вернёмся. Мейв и Фрея остаются с тобой. Если что, они знают, что делать.

Я вышла на крыльцо, Фрея пошла следом. Мы сели на ступеньку, Геральт устроился у моих ног, и я подставила лицо солнцу, прикрыв глаза. Я вдруг вспомнила, что давно хотела её спросить.

— Фрея, а ты можешь поговорить с ним?

Она посмотрела на меня, потом на кота, который уже шарился по кустам.

— С Геральтом?

— Ну да. Ты же понимаешь зверей. Я всегда хотела знать, что он думает. Ну, там, обо мне, о еде, о том, почему он орёт по утрам.

Фрея хмыкнула, но не отказалась. Она поманила его рукой, Геральт оставил свои дела и подошел к ней. Они не говорили словами, а только смотрели друг на друга.

— Для начала он говорит, что его зовут не Геральт. — Она приподняла бровь. — Его настоящее имя Элин Вейф с порогов Лунной Реки. Но он говорит, что ты можешь называть его Геральт. Это не самое худшее.

— Чтооо? — Я уставилась на кота.

Через минуту Фрея повернулась ко мне с таким выражением, будто не знала, смеяться ей или сочувствовать.

— А ещё он говорит, что люди очень жестоки.

— Что?! Я никогда не обижала его, честное слово! Геральт, ты чего?

— Жестоки к котам. Он говорит, что каждый раз, когда слышит слово «ветеринар», у него внутри всё сжимается от страха. И он до сих пор не может этого забыть.

Я застыла. Потом медленно посмотрела на Геральта. Он сидел и вылизывал лапу с таким видом, будто это не он только что сдал меня с потрохами.

— Он это серьёзно? — спросила я.

— Абсолютно, — ответила Фрея. — Он говорит, что это было самое страшное, что с ним случалось.

Я закрыла лицо ладонью, и Фрея рассмеялась. В этот момент дверь за нами открылась, и на крыльцо вышла рыжая девушка, которую я уже видела в первый вечер. Она встала, прислонившись плечом к косяку, и курила длинную самокрутку, от которой пахло травами, а не табаком. Сегодня платье на ней было простое, домашнее, без корсета и без глубокого выреза. Волосы собраны в небрежный пучок. Девушка потёрла глаза — наверное, только проснулась.

— Ты человек? И не из местных.

Она прислонилась к перилам и выпустила дым.

— Уши. — она потрогала свои. — Круглые. Я такие только в книжках видела. — она кивнула на мои кроссовки. — И обувь. У нас такую не носят. Слишком... — она поискала слово, — ... странная. Но уши точно человеческие.

Она сказала это без страха, без брезгливости, с обычным, живым любопытством.

— Меня зовут Кальрия. Я тут работаю.

— Мари.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаю. Лисса сказала. Ты та самая женщина, из-за которой весь сыр-бор.

— Я бы не сказала, что весь. Но да.

Я не стала больше ничего добавлять. Геральт вернулся из-за угла, деловитый, удовлетворённый, потёрся о мою лодыжку и сел рядом. Кальрия посмотрела на него.

— Красивый. Твой?

— Мой.

— Кот это хорошо, — сказала она, и в её голосе была лёгкая, почти незаметная тоска. — Кот не предаст, не украдёт, не напьётся и не разобьёт тебе нос. Кот просто ест и спит. Я бы тоже так хотела, если бы могла.

— Да, да. В нашем мире всё так же. — подтвердила я.

Она посмотрела на меня с интересом.

— Разве? Вы же оттуда. Из мира людей. Я слышала у вас всё по-другому.

— По-другому, да. Но лучше ли — не везде. Но кое-что у нас точно есть, о чём вы тут и не слышали.

Кальрия затушила сигаретку о перила.

— Любопытно. Пойдём внутрь? А то я на солнце не сижу, кожа обгорит и будет некрасиво, Лисса за такое ругается.

Я подобрала Геральта, он даже не мяукнул, просто повис, как тряпочка, и пошла за Кальрей.

В гостиной было тепло и людно. Днём бордель жил другой жизнью, не той, что ночью. Никаких клиентов, никаких нарядов. Девушки, шесть или семь сидели на диванах и в креслах, расставленных по комнате. Кто-то пил чай, кто-то подпиливал ногти, кто-то просто лежал, закинув ноги на подлокотник.

Я остановилась в дверях. Геральт проскользнул мимо и запрыгнул на свободное кресло, то, которое, видимо, посчитал самым удобным.

— О, котик, — сказала миниатюрная девушка с зелёными волосами и кожей цвета перламутра. Она сидела на полу, поджав ноги, и плела что-то из тонких нитей. — Лисса говорила, что у нас поселился котик.

— Лисса говорила, — подтвердила Мирра, падая на диван рядом с ней.

— Мари, это Эния. Эния, это Мари, она человек.

— Я уже поняла, — сказала Эния. — У неё ушки как у младенца. Маленькие.

— Спасибо, — ответила я. — Наверное.

Девушка с косой фыркнула. Её звали, кажется, Далия или что-то похожее. Я не запомнила. Она отложила пяльцы и посмотрела на меня с любопытством, которое обычно бывает у того, кто впервые видит что-то непонятное.

— Расскажи, — сказала она. — Как это, быть человеком? Мы слышали истории, но... — она пожала плечами, — ...все они старые и скучные.

Я села на свободный пуф. Геральт уже дремал, свернувшись на кресле, и его хвост свесился через подлокотник, как верёвка.

— Что именно рассказать?

— Всё, — сказала Эния. — У вас правда нет магии?

— Правда.

— И вы живёте... просто? Без магии? Как?

— Ну, — я задумалась. — Нам приходится очень много думать головой, там где вы бы использовали магию – мы используем изобретения. И некоторые гораздо круче магии.

Все взгляды были обращены на меня.

— А как вы... — начала Мирра, и запнулась. — Ну... С этим. У нас тут магия для многого. Для здоровья, для красоты, для... — она повела рукой, подбирая слово, — ...женских дел.

— Каких дел?

— Ну, — она посмотрела на Энию, та кивнула. — Месячные. У нас для этого есть специальные травы, заклинания. А у вас? Это же должно очень мешать работе.

— У нас есть менструальные чаши, и ещё куча всего. — сказала я.

Пауза.

— Что? Из чашек мы пьём. Я знала, что люди странные, но не настолько! – все прыснули со смеху.

— Чаши это такие штуки из силикона. Вставляешь и ходишь, никаких трав, никаких заклинаний. Просто моешь и пользуешься дальше.

Девушки переглянулись.

— Силикон? — переспросила Далия.

— Мягкий материал. Как... — я поискала сравнение. — Как кожа, только не кожа, гибкий. У меня с собой одна есть, могу показать.

— А ещё что? — Мирра подалась вперёд. — Ещё что-нибудь есть? Для женского?

Я подумала.

— Лазерная эпиляция.

— Абракадабра какая-то. — и снова смех.

— Волосы убирают лучом света. Навсегда.

— Навсегда? — Эния уставилась на свои ноги. — Совсем?

— Совсем.

— Везде?

— Везде, где захочешь.

Пауза.

— Эпиляция… — повторила Мирра, как будто пробовала слово на вкус. — Я потратила на это сотню лет. Каждую неделю, травы, мази, заклинания. У нас ведь есть маги света, но ни один из них не стал бы растрачивать свою силу на удаление волос с лобка.

Девушки уже держались за животы от смеха. Я впрочем тоже.

— Везёт вам, — сказала Эния.

— Не то чтобы везёт, — я пожала плечами. — Просто у нас нет магии. Приходится выкручиваться.

— А ещё? — не унималась Мирра.

— Сейчас будет вишенка на торте. — начала подготавливать я моих внимательных слушателей. — Противозачаточная спираль.

— Что это?

— Еще одно изобретение. Десять лет никаких детей, если не хочешь. Поверьте, по человеческим меркам это очень долго.

Девушки замерли.

— У фейри конечно редко рождаются дети, но в нашей профессии и такие риски ни к чему. Мы пьем травы или ходим к целителям. У нас за такое платят золотом. Заклинание держится год, не больше. А потом всё заново. — сказала Кальрия.

— Ненавижу тебя, — рассмеялась Эния, но без злости. — Ненавижу и завидую.

Я засмеялась. Не громко, но легко.

— Всегда хотела побывать в мире людей, — сказала Далия мечтательно.

Пауза была длинной. Я видела, как они переглядываются. Как в их глазах что-то меняется, не зависть, а что-то другое. Удивление. Может быть, тоска. Может быть, мысль о том, что где-то есть мир, где всё устроено иначе.

И тут я впервые посмотрела на этот мир с другой стороны. Я даже не думала, что кто-то может мечтать попасть в мир людей. В мир фейри и магии — да сколько угодно, я и сама когда-то зачитывалась такими книгами. Но чтобы наоборот, чтобы фейри завидовали людям, их чашам из силикона или эпиляции, — это мне и в голову не приходило. Хорошо, что они еще ничего не знают про интернет…

Я вдруг поняла, что мне с ними легко. Легко сидеть здесь, на этом пуфе, среди девушек, которые работают в борделе, пьют травяной чай и жалуются на отсутствие лазерной эпиляции. Легко говорить с ними, легко смеяться, легко быть собой.

Я вспомнила книжный клуб. Софию, которая вечно опаздывала. Эмму, которая спорила со всеми. Алию, которая обожала пирожные. Мы сидели в кафе, пахло ванилью и бумагой, и я рассказывала им про очередную книгу, которую прочитала в метро. А они смеялись, и мне было хорошо.

Здесь было по-другому. Не лучше, не хуже. Просто по-другому, но тоже хорошо. Тоже тепло.

— Ладно, — сказала Мирра, поднимаясь. — Хватит болтать. Есть будете?

— Что у нас есть? — спросила Эния.

— То же, что и всегда. Суп, хлеб и сыр.

— Я не против, — сказала я.

— Тогда идём на кухню. — Мирра протянула мне руку. — Поможешь нарезать хлеб.

Геральт, услышав слово «кухня», открыл один глаз, покушать он всегда любил.

— Пойдем. — позвала я его с собой.

Мы пошли на кухню. Девушки болтали, смеялись, толкали друг друга локтями. Я шла с ними и чувствовала, что горечь неудачи сегодняшнего утра начинает меня отпускать.

На кухне было тепло и пахло пряными травами. Большой стол, деревянный, весь в царапинах и пятнах. Мирра сунула мне в руки нож и буханку. Я взялась за хлеб.

— Кстати, — сказала Эния, усаживаясь на табурет и подтягивая колени к груди. — Твой Дэниз. Вы с ним давно?

Я чуть не порезалась.

— Мой? Он не мой.

— Хм… ладно, мы думали... — Она махнула рукой. — Он тут раньше часто бывал. Потом пропал. Я думала, он уехал куда-то. А тут вернулся, с вами.

—Вы его знаете?

Мирра усмехнулась, помешивая что-то в кастрюле.

— Знаем. Конечно, знаем.

— Он... — я запнулась, подбирая слова, — ...завсегдатай?

Девушки переглянулись. И засмеялись, не громко, но как-то по-доброму.

— Завсегдатай, — повторила Далия. — Ну, можно и так сказать.

— А что не так?

Мирра отставила ложку. Вытерла руки о салфетку. Посмотрела на меня внимательно, как будто решая, стоит ли говорить.

— Он здесь родился.

Я замерла с ножом в руке.

— Эээ? – всё, что смогла выдать я.

— Родился. В этом доме. — Она кивнула куда-то вверх. — Его мать работала здесь. Давно, лет сто назад, может, больше. Она и сейчас здесь. Только уже не работает, готовит на кухне. Лисса её не выгоняет, говорит, рука лёгкая.

— Его мать... — я положила нож. — Она здесь?

— Здесь. Отдыхает в задней комнате. Не молода уже.

Я смотрела на них, на их лица. На то, как они говорят об этом, спокойно, будто о чём-то само собой разумеющемся. Будто это не секрет. Будто это просто жизнь.

— Он... приходит? К ней?

— Приходит, — сказала Эния. — Раз в пару месяцев. Может, чаще. Приносит деньги. Иногда просто сидит с ней и разговаривает. — она пожала плечами. — Он хороший сын, редко такого встретишь.

— Я не знала, — сказала я тихо.

— А он не говорил?

— Нет. Никому. Я... — я замолчала. — Я думаю, даже Люциус не знает.

Мирра кивнула.

— Похоже на него. Он не любит об этом говорить. Стесняется, наверное. Или боится, что подумают.

— Что подумают?

— Что он вырос в борделе. И его мать шлюха. — она сказала это без злости, без обиды. Просто констатация. — У нас тут всякое бывает.

Я села на табурет. Ноги вдруг стали ватными.

Дэниз. Который шутит, улыбается, флиртует со всеми подряд. Который дерётся, как дьявол, и смеётся, как мальчишка. Который ни разу, ни разу не обмолвился, откуда он родом или что-то о своей семье. Который привёл нас сюда, потому что «у меня тут друг». Друг. Лисса. Женщина, которая знала его с детства. Женщина, которая, скорее всего знала его мать ещё до того, как он родился.

— Я не знала, — повторила я. Глупо. Бессмысленно. Но ничего другого в голову не приходило.

— Теперь знаешь, — сказала Мирра. — Только не говори ему, что мы рассказали.

— Не скажу.

Она кивнула и вернулась к кастрюле. Далия снова взялась за пяльцы. Эния за чашку.

А я сидела и думала о Дэнизе. О том, как он утром выходил из комнаты Лиссы с растрёпанными волосами, с улыбкой, которую он даже не пытался спрятать. Тогда я решила, что это просто. Просто связь, просто мужчина и женщина. А теперь...

Теперь я не знала, что думать.

— Ладно, — сказала Мирра, прерывая тишину. — Хватит о грустном, расскажи лучше, как вы вообще познакомились.

Я подняла голову.

— Долгая история.

— У нас полно времени. До вечера никто не придёт.

Я посмотрела на неё. На Энию. На Далию. На их лица, открытые, любопытные, добрые. И подумала: а почему бы и нет?

— Ладно, — сказала я. — Только налейте мне чаю. И, может, что-нибудь покрепче.

— У нас есть настойка, — сказала Эния весело.

— Тогда неси.

Она засмеялась и встала. А я отрезала ещё кусок хлеба и подумала, что, кажется, впервые за всё это время у меня появилось место, где можно просто сидеть и болтать. Просто быть собой.

Геральт, конечно же опять потопал за мной. Через пять минут он уже лежал на спине, раскинув лапы, и Эния чесала ему живот, он мурлыкал так громко, что вибрация шла по дивану, по полу, по моим коленям. Далия допивала из стакана мелкими, неторопливыми глотками. Мирра перебирала травы, связывая их в маленькие пахучие узелки. Кальрия курила у окна, и дым от её сигаретки тянулся вверх, в полоску закатного света, и в нём плясали пылинки — крошечные, золотые, бессмысленные.

Я сидела на диване с тарелкой на колене — хлеб, сыр, мёд. Ела прямо руками, отламывая куски, макая сыр в мёд, облизывая пальцы. Геральт встал, чтобы перебраться ко мне — нет, к Далии, предатель, — а я доедала последний ломоть, и мёд был на пальцах, на запястье, даже на краю подбородка, но мне было всё равно, и я смеялась. Над чем уже не помню. Над тем, как Мирра изобразила пьяного клиента, который уснул, не сняв один сапог. Над тем, как Эния сказала «я женат, но ты моя истинная любовь» голосом в три октавы ниже своего. Над тем как Мирра и Кальрия одновременно потянулись за последним орешком и стукнулись лбами.

И в этот момент, между одним смешком и следующим, дверь открылась.

Все лениво повернулись, без интереса. До вечера ещё далеко. Клиенты приходят позже.

На пороге стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в дорогом тёмном камзоле с изящной вышивкой. Немолодой — морщины у глаз, седина на висках, но крепкий. Из тех, кто следит за собой. И из тех, кто привык, что всё всегда идёт по его плану. Он вошёл, не спрашивая разрешения. Просто вошёл как входят в собственный дом.

— Ты сегодня рано, — сказала Мирра, откладывая мешочек с травами. Голос ровный, но я заметила, как она подобралась. — Я пойду. Моя очередь.

Она встала, поправила платье шагнула к нему на встречу.

Он не смотрел на неё, прошёл мимо медленно, разглядывая комнату. Погладил Энию по шее, она замерла, но не отстранилась. Провёл Далии по кончику её острого уху, та подняла на него глаза, спокойные, оценивающие. Проскользил пальцами по руке Кальрии, она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой.

Потом его взгляд остановился на мне.

Я сидела, не двигаясь. Мёд на пальцах. Сыр на колене. Я не была похожа на работницу. Платье простое, волосы собраны наспех, лицо без косметики. Но что-то в его глазах изменилось. Загорелось, как у охотника, который увидел дичь.

— О-о-о, — сказал он. — Новенькая, да ещё и человек. Я тебя тут раньше не видел.

— Что? — Я подняла бровь. — Я не…

Не успела договорить. Он шагнул ко мне и потянул за руку. Грубо и уверенно.

— Идём. Я сегодня щедрый.

Я отшатнулась. Геральт поднял голову и зашипел, уши прижались.

— Я не работаю здесь.

— Все так говорят. — Он усмехнулся. — Первый раз, да? Это ничего. Я заплачу. Я важный гость. Меня нельзя обижать.

— Ты не понял. — Я встала. Геральт спрыгнул на пол, встал между нами, хвост трубой. — Я не одна из них.

— Ну-ка, — сказал он. Голос изменился, стал тише, жёстче. — Не заставляй меня звать маман. Я не привык, чтобы мне отказывали.

Мирра шагнула вперёд.

— Она же сказала, что не работает, — сказала она. Твёрдо. — Ты обознался.

— Обознался? — Он медленно повернулся к ней. — Ты хочешь сказать, что я не прав?

Эния встала за спиной Мирры. Далия отложила пяльцы. Кальрия медленно поднялась с кресла. Никто не произнёс ни слова, но напряжение в воздухе было такое, что его можно было потрогать руками.

— Я удваиваю цену. Позовите Лиссу.

— Не надо Лиссу, — сказала я. — Я ухожу.

Я сделала шаг в сторону лестницы. Он сильнее схватил меня за локоть.

— Я не закончил.

Потом я услышала резкий, короткий звук. Как будто кто-то схватил воздух и сжал его в кулак. Мужчина дёрнулся, его рука разжалась. Он захрипел, горло перехватило. Я обернулась.

Люциус стоял за его спиной. Одна рука на шее клиента. Пальцы сжаты. Лицо как камень. Глаза тёмные, глубокие, зрачки сузились в тонкие щели. В них была настоящая ярость.

— Ты… — выдавил мужчина. — Ты не понимаешь, кто я…

— Понимаю, — сказал Люциус тихо и ровно. — Ты тот, кому пора уходить..

Он сжал пальцы сильнее. Мужчина захрипел, дёрнулся, попытался отбиться — но руки не слушались.

— Понял! — выдохнул он. — Понял! Она занята! Я ухожу!

Люциус разжал руку. Мужчина отшатнулся, схватился за горло, отступил к двери. Никто не двинулся ему помочь. Девушки стояли и смотрели.

— Я это так просто не оставлю! Я пожалуюсь Лиссе! Она тебя накажет! —кричал он в мою сторону.

Он вышел. Дверь хлопнула.

Люциус повернулся ко мне. Не сказал ни слова. Взял за руку и повёл к выходу.

Мы вышли на крыльцо. Солнце уже село, улица посинела, фонарщик зажигал магические огоньки, один за другим, фонарь за фонарём. Геральт выскользнул следом и сел на ступеньки, умываясь.

Я вырвала руку.

— Хватит меня защищать!

Люциус остановился напротив меня и сузил глаза.

— Только потому, что я женщина! — Я смотрела на него в упор. — Я сама могу, я бы справилась.

Он сжал челюсти и медленно выдохнул через нос, явно пытаясь успокоиться и подобрать нужные слова.

— Я защищаю тебя не потому, что ты женщина. А потому что ты моя.

Наши взгляды встретились. Он сказал это просто, без вызова, без собственнического рыка, как факт. И от этого простого, ровного «ты — моя» мне стало жарче, чем от всех его прикосновений вместе взятых.

Я смотрела на него. Мёд на пальцах подсох. Ветер трепал волосы. Где-то за углом ругался фонарщик.

— Хм. Вот значит как. Твоя.

— Да. Я не привык к полумерам. Другой расклад меня не устраивает. Если ты имеешь что-то против — лучше скажи это сейчас.

Он не отвёл взгляда. Не сделал шага назад. Просто стоял и ждал, и в его обычно непроницаемом, холодном, собранном лице повис вопрос.

— Если бы имела — не бросила бы там всё. Ради тебя. Если ты до сих пор не понял.

Он шагнул ко мне, один быстрый шаг, и его ладонь легла мне на затылок. Пальцы вплелись в волосы. Его губы врезались в мои, без паузы, без заминки, без того робкого «можно?», с которого начинаются осторожные поцелуи. Он целовал как утверждал. Как ставил подпись.

Его губы были горячими, горячее, чем кожа, горячее, чем его прохладные руки, и от этого контраста у меня перехватило дыхание. Колени стали ватными. Я вцепилась ему в рубашку, смяла ткань, почувствовала под пальцами его рёбра, его сердце — быстрое, отчаянно быстрое, несовместимое с его вечным спокойствием. Он притянул меня ближе, и ближе, и ещё, пока между нами не осталось ничего, пока я не чувствовала его всего — грудь, бёдра, тяжесть, и всё равно мне было мало.

Его рот был везде, на моих губах, на щеке, на виске, и снова на губах. Его дыхание обжигало. Я отвечала, запускала пальцы ему в волосы, тянула, и он глухо, коротко выдохнул мне в рот, и от этого звука, от этого сдержанного, затаённого выдоха, у меня по спине прошла дрожь, горячая, от макушки до самых пяток.

Мне было плевать на прохожих, на весь мир.

Когда мы оторвались друг от друга, я дышала рвано и часто. Его лоб был прижат к моему. Глаза закрыты. Влажные губы в паре сантиметрах от моих.

— Мёд, — сказал он тихо, не открывая глаз.

— Ммм?

— На твоих губах мёд.

Геральт мяукнул, громко и требовательно. Мы оба посмотрели на него. Он сидел на ступеньке и смотрел с выражением, которое не оставляло сомнений: «Если вы оба закончили, я бы хотел поесть».

Я рассмеялась. Люциус нет, но его губы дрогнули и этого было достаточно.

Он медленно и неохотно разжал руки, и отступил на шаг. Но недалеко, так, чтобы я могла чувствовать его.

— Пойдём.

Глава 9. Барабаны

Я проснулась на рассвете, не от солнца, не от птиц, не от обычного утреннего шума. От барабанов.

Бой шёл с барабанной башни, той что стояла на краю площади, высокая, серая, с широкими окнами. Я слышала её раньше, но не так. Редкие удары днём, отмечающие часы. Вечером короткая дробь, закрывающая день. А сейчас сплошной, ровный, тяжёлый ритм. Как сердце, которое бьётся слишком быстро.

Я села на кровати. Люциус уже был одет и выглядывал в окно.

— Что это значит? — голос мой был хриплый после вчерашней настойки. — Нападение?

Он не обернулся.

— Скоро узнаем.

В коридоре уже топали, двери хлопали. Кто-то бежал по лестнице вниз, кто-то вверх. Из-за стены доносились голоса — быстрые, сбивчивые, на грани паники. Дэниз выглянул в коридор из другой комнаты одновременно с нами. Растрёпанный, без доспеха, с мечом в одной руке и сапогом в другой.

— Слышали?

— Да, — ответил Люциус.

— Собирайтесь.

Мы одевались под бой барабанов. Я натянула свое небесно-голубое платье, которое уже таковым не являлось и не могла справиться со шнурками, потому что пальцы не слушались, потому что барабаны били, били, били, и каждый удар отдавался где-то в животе, в голове.

Бам.

Бам.

Бам.

Капюшон на голову. Люциус поправлял ремень и меч. Движения быстрые, точные, без лишней суеты. Он всегда так одевался, но сейчас в этой точности был другой смысл, не привычка, а подготовка. Как будто он уже знал, что сегодня пригодится меч.

Вышли в коридор. Мейв стояла у двери одетая, оба меча на поясе, капюшон натянут. Лицо каменное. Фрея за ней, с луком, бледная и взволнованная, как будто и не спала вовсе. Дэниз ждал внизу у лестницы, в доспехе, который надевал на бегу, и ремни всё ещё не были застёгнуты, застёжки болтались, но ему было плевать.

На улице было как при пожаре.

Жители торопливо выходили из домов в чём спали, босиком, в халатах, накинув шали на плечи. Из окон то и дело выглядывали чьи-то головы. Соседи спрашивал друг друга через улицу, ни кто не знал, что случилось, все только строили догадки. Женщина на пороге прижимала к себе ребёнка, который проснулся и плакал, она пыталась его утешить, но это было бесполезно, потому что у неё и самой в глазах была паника. Старик стоял посреди мостовой, смотрел на башню и «крестился» жестом, которого я не знала, но поняла, что он просит своих богов о чем-то. Чтобы это было не то, что он думал. Чтобы барабаны били по другой причине.

— На площадь, — сказал Люциус.

Улица вела к площади, и по ней тёк народ — ручейками, струйками, по одному, по двое, и к площади сливались в поток. Молчаливый, густой, тёплый от чужих тел. Нас несло, как несёт воду, всех вместе, и я чувствовала под руками чужие локти и плечи, спины, и все пахли одним — страхом. Он был в воздухе, густой, кислый, как молоко, которое скисло за ночь.

Площадь была полной.

Сотни фейри толпились, напирали друг на друга, и никто не знал, зачем стоит, но уйти не мог. Барабанная башня возвышалась над ними, серая, узкая, с чёрным провалом наверху, откуда шёл звук. Живот скрутило, и я вцепилась в локоть Люциуса.

Барабаны смолкли.

Тишина упала на город как камень. Тяжёлая, глухая, абсолютная. Сотни присутствующих и ни одного звука. Даже ребёнок, который плакал на улице, притих. Даже чайки над гаванью — и те пропали, будто их сдуло.

Потом послышался шорох. Кто-то выходил на балкон башни. Глашатай в длинном тёмном одеянии, с княжеским гербом на груди, вышел, встал у перил, в руке у него был свиток. Пергаментный, с печатью. Он развернул его и шорох пергамента был слышен на всей площади, потому что больше не было слышно ничего.

Он начал читать.

Голос у него был ровный и громкий. Он не сочувствовал, он сообщал. И от этого ровного, казённого голоса, от этих слов, которые были слишком сухи для того, что они значили, стало ещё хуже, чем от барабанов.

— Сегодня ночью, — читал глашатай, — князь Аметирии Кейлит, из дома Соли и Ветра, сын Аэрона, внук Дарена, законный владыка земель, скончался от продолжительной болезни.

Он говорил дальше, долго, с титулами, с перечислением земель и регалий, с церемониальными формулировками, которые я не слышала, потому что после «скончался» — всё остальное стало шумом. Просто гул.

— Исполнять обязанности князя будет его законная жена — княгиня Элерия.

Я не могла пошевелиться. Кто-то рядом охнул так, будто его ударили под дых. Кто-то сказал «нет» — тихо, недоверчиво, как говорят, когда слышат о смерти знакомого. «Нет. Не может быть.» Потом «Господи. Господи.» А потом — женский голос, сзади, слева заплакал. Не всхлипом — воем. Тягучим, звериным, который шёл откуда-то из глубины, из того места, где горе и животное совпадают. И этот вой потянул за собой один всхлип, второй, третий, и вот уже плачут десятки, и не потому что лично знали князя, а потому что умер кто-то большой, и мир без него станет другим, и это другое — неизвестное, страшное.

Мужчины не произносили ни слова. Стиснув челюсти, опустив головы. Все сняли шапки и шляпы. Кто-то просто стоял и смотрел в землю. Один молодой, в рабочей одежде, с мозолистыми руками — закрыл лицо ладонями и стоял так, и плечи его дрожали, он не издавал ни звука, и от этого было тяжелее, чем от всех воплей вместе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я обернулась. Мейв смотрела на балкон, её лицо было как камень. Фрея сжалась. Плечи подались вперёд, будто на неё давило что-то сверху, и рука поднялась ко рту. Дэниз держался за ремни доспех. Он смотрел на балкон, и губы у него шевелились, беззвучно, как будто он считал.

Толпа вокруг разом, всей массой, как вода в сосуде, который толкнули. Кто-то впереди подался назад, кто-то сзади напирал, и Мейв пошатнулась, потому что удар пришёлся ей в плечо, а она не успела перенести вес. Дэниз оказался рядом раньше, чем она успела выровняться, шагнул вперёд и вбок, так что оказался между ней и тем, кто завалился на нее, его рука легла ей на плечо, а вторая на талию, удерживая. Он крепко держал её, пока толпа не сомкнулась обратно и не перестала давить, а потом руки не убрал. Просто стоял так, её плечо под его ладонью, её талия под его пальцам.

Люциус стоял рядом со мной. Капюшон натянут, лицо в тени. Но я видела его глаза и в них не было ни шока, ни горя. Только понимание. Холодное, ясное, как озеро в зимний полдень. Он понял раньше всех. Раньше барабанов. Раньше глашатая. Раньше меня.

Княгиня Элерия. Молодая жена. Та, что улыбалась и молча кивала, та, что играючи опоил меня фейским вином. Та, от которой советник получал указания. Теперь вдова и у неё вся власть.

Люциус обвёл нас быстрым, цепким взглядом. Никто не произнёс ни звука. И тогда он сказал тихо, так, чтобы услышали только мы:

— Опоздали.

Одно слово. И в нём всё. Заговор, который мы пытались раскрыть. Письма, которые мы не нашли. Доказательства, которые мы искали в чужом шкафу, а тем временем кто-то действовал.

Кейлит умер. Элерия у власти. Андерс за её спиной. Отец Люциуса Гальварис — где-то рядом, с планами, которые теперь можно не прятать, потому что прятать больше не от кого.

Мы смотрели, как мир, который мы пытались спасти, только что перевернулся.

До борделя мы шли, не замечая улиц. Только стук сапог по камню, только ветер в лицо, только пустота в груди. Когда дверь комнаты на третьем этаже закрылась за нашими спинами, отрезав нас от шума города, я наконец выдохнула. Пятеро и кот, все свои. Тишина здесь была другой не той, что была сейчас на площади, а нашей. И в этой тишине повис вопрос, который никто не решался задать первым.

— Что значит «опоздали»? — наконец спросил Дэниз.

Люциус сел на край кровати. Облокотился на колени, смотрел в пол секунду, другую, собирая мысли в кучу. Он явно не тянул время.

— Я не знаю точно, но скажу, что думаю…

— Давай.

— Кейлит болел, это правда. В последние годы он становился всё хуже. Все это видели. Он слабел медленно, постепенно, как догорающая свеча.

Он поднял голову. Взгляд был тяжёлым, как будто он уже знал, что скажет дальше, и это ему не нравилось.

— Я видел его несколько дней назад. Он был слаб, да. Бледный, уставший, с руками, которые тряслись, когда он поднимал чашу. Но он не был при смерти. Он был плох. Но не выглядел так, будто это конец. Моя мать тоже умирала от болезни, но это было не так, совсем не так.

Фрея подняла голову.

— Ты был слишком мал, чтобы понимать. Болезнь может убить быстро. Иногда за ночь, иногда за час.

— Может, — согласился Люциус. — Я не лекарь и не знаю чем именно он болел. Но я знаю, что видел.

— А что видел? — спросила я.

Он посмотрел на меня, в его глазах читалась неуверенность.

— Я видел того, кто болел, но не умирал. Он был слаб, но в сознании. Кейлит говорил со мной медленно, с паузами, но говорил. Разбирал мои слова. Задавал вопросы. Это не был фейри, которому осталось несколько дней.

Тишина.

— Но я не уверен, — добавил он — Может, я снова ошибаюсь, как с заговором. Может, мне показалось. Может, я хочу видеть преступление там, где его нет.

Он опустил голову. Потёр переносицу, жест, который я знала, он делал так, когда голова болела, или когда думал слишком долго, или когда что-то давило и он не хотел, чтобы это видели.

— Но, — продолжил он, и поднял голову, — Элерия у власти. Через несколько часов после смерти.

— И ты не веришь, что всё случилось само собой. — констатировала я.

— Нет, — ответил он. — Не верю. Но не верить — не значит знать. Я не знаю. Я чувствую. А чувства — это не доказательства.

Тишина. Длинная. Геральт спал.

Я смотрела на Люциуса и видела, что его плечи были опущены так, будто на них лежал весь этот проклятый город. А в глазах — там, где обычно горел ровный, спокойный огонь, сейчас тлели угли. Он сомневался в себе. В том, что слышал. В том, что видел.

— Ладно, — сказала я. — Тогда что? Делаем вид, что ничего не произошло?

— Нет, — ответил он. — Не делаем вид, но и не лезем в открытую. Пока смотрим, слушаем.

Он опустил взгляд, будто собираясь с мыслями, и заговорил иначе.

— Все думают, что Элерия — наследница. Что она возьмёт трон, и всё. Но это не так. Она сейчас исполняет обязанности княгини. Вдова. У Кейлита не было детей. Ни от неё, ни от кого. За столько лет ни одного наследника. И это проблема. Потому что когда нет наследника, трон не пустует. Он оспариваем.

Дэниз нахмурился.

— Оспариваем кем?

— Братьями, — ответил Люциус. — У Кейлита два брата. Мой отец — Гальварис. И старший — Селинор. Селинор придет к власти, если пожелает.

Он сказал «мой отец» — и в его голосе не было ни тепла, ни горечи. Сухо. Как название города на карте.

— Селинор не амбициозен. Его земли далеко на севере. Я его видел трижды в жизни. Ему хватает его лесов и охоты. К власти он не стремился, и, насколько я знаю, не начнёт. Он из тех, кто приходит на похороны, кланяется и уезжает домой. И больше его не видно до следующих похорон.

— А твой отец? — спросила я..

— Мой отец другой. Он всегда считал Кейлита слишком мягким. Сотни лет правления и ни одной войны, ни одного завоевания, ни одного расширения. Кейлит предпочитал дипломатию кровопролитию. Торговлю мечу. Союзы подчинению. Для моего отца это слабость. Не добродетель, а слабость. И он всегда говорил это не скрывая, не шепча за спиной, говорил открыто, на советах, при всех. «Мой брат правит хорошо для мирного времени. Но мирное время не длится вечно».

— И? — Дэниз подался вперёд.

— И он прав, — ответил Люциус просто. — В том, что мирное время не длится вечно он прав. В том, что Кейлит был слаб — нет. Но это моё мнение. У моего отца своё.

Он поднял руку, загнул один палец.

— Первое — у моего отца земли на юге. У Андерса на востоке. Их территории граничат. Второе: Андерс предложил наш брак, мне и его дочери. Вы помните, с чего всё началось. С чего я вообще услышал про «скоро всё изменится».

Он загнул второй палец. И третий.

— Третье — если Элерия занимает трон, и она заодно с моим отцом, то Андерс получает союзника на южной границе. Их земли объединены не клятвой, а родством. Свадьба это не романтический жест. Свадьба это клей. Которым склеивают два куска карты. И если один кусок становится больше, то второй растёт вместе с ним.

Тишина. От понимания, каждое слово ложилось в голову, как деталь механизма, механизм начинал крутиться, и теперь стало видно куда.

— То есть, Кейлит им…— Дэниз говорил медленно, собирая мысли.

— Кейлит мешал, — закончил Люциус. — Живой, мягкий, дипломатичный Кейлит, который не хотел войн и не хотел расширения мешал. Мёртвый не мешает.

Геральт сидел на подоконнике рядом с Фреей. Я заметила это впервые за весь вечер: он смотрел на Люциуса не моргая, с огромными расширенными зрачками, уши прижаты.

— Но это всё... — Фрея подалась вперёд с подоконника, провела по голове кота рукой. — Это всё лишь домыслы. Из того, что земли граничат, не следует, что они убили князя. Из того, что Гальварис считал Кейлита слабым, не следует, что он его убрал. Это может быть просто совпадение.

— Может, — ответил Люциус. — Совершенно верно, может. Я не могу доказать ни одного слова из того, что сказал. Я строю цепочку: отец всегда хотел власти, Андерс хотел союз, Кейлит мешал, Кейлит умер, Андерс рядом с Элерией, отец рядом с Андерсом. Но цепочка это не доказательство. И я это знаю.

— Но… — сказала я.

— Но, — он кивнул, — цепочка слишком длинная, чтобы быть случайной. И слишком удобная, чтобы не быть построенной.

Мейв смотрела на Люциуса не отрываясь, и в её лице как всегда ничего. Но я видела, она слушала. Не слова — ход. Расстановку. Она, как и Люциус, мыслила не эмоциями, а позициями. Где кто стоит, куда смотрит, куда может пойти.

— Допустим, ты прав, — сказала она наконец. — Допустим твой отец и Андерс. Что с Элерией? Она вдова. Временная правительница. Если Селинор заявляет права на трон — она уходит. Зачем ей в таком случает помогать Гальварису и Андерсу?

— Это маловероятно, все знают, что Селинору не нужен трон. Да и зачем ей было сопротивляться? — ответил Люциус. — Если она умная, а она умная, она понимает: детей нет, наследников нет. Она ничего особо не теряет, уйдёт тихо, с почётом, с гарантиями. Она остаётся богатой, уважаемой и живой.

— Красиво, — сказал Дэниз. Не восхищённо — горько.

— Красиво, — согласился Люциус. — В этом и проблема. Если это правда, то сделано чисто. Чисто, аккуратно, без единого шва. Кейлит умер от болезни, все это знали. Элерия принимает власть — всеобщее понимание. Гальварис объявит права — через неделю, через две, когда траур позволит. Свадьба — позже. Всё — по правилам. По традиции. По закону. И ни одного доказательства. Нигде. Никак.

— Тогда нам остаётся только ждать и наблюдать. – добавила я.

Глава 10. Шёпот

Похороны назначили на следующий день, и это было странно. Фейри не спешат с погребением: они живут долго, а смерть для них событие, которое требует времени, ритуалов, прощания. Обычно между смертью и погребением проходило не меньше недели. Но здесь всё решили за один вечер. Слишком быстро. Слишком гладко. Как будто кто-то очень хотел поскорее закрыть эту страницу.

— Ты должен быть там, — сказала я. Мы стояли в комнате, и я помогала завязывать ему шнурки на рубашке— Ты его племянник. Если тебя не будет это точно заметят.

— Если я буду, тоже заметят. Возможно ты забыла, по какой причине мы все оказались в этом месте.

— Тем лучше. Пусть видят, что ты пришёл. Что ты здесь, что ты не прячешься. Не будет же Андерс угрожать тебе прямо на похоронах, во дворце, при всех.

Он не ответил. Только смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что мне не понравилось. Я затянула шнурок, поправила воротник. Провела ладонью по его груди.

— Я пойду с тобой, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Не лучшая идея.

— Я хочу быть рядом и поддержать тебя там. Я не хочу оставлять тебя одного в такой момент. Ты сам сказал, что я твоя женщина. И тебе придется свыкнуться с той мыслью, что я буду всегда рядом в трудную минуту.

Он искал в моём лице что-то, повод отказать, причину не пустить, и не нашёл. Или нашёл, но решил, что причина не стоит спора со мной.

— Ладно. Но…

— Знаю, знаю. — перебила я. — Держаться рядом с тобой и ни куда не лезть.

Он медленно выдохнул, поднял глаза к потолку и покачал головой.

Дворец покойного Кейлита стоял на возвышении, в северной части столицы, обращённый фасадом к морю. Каменный, серый, с высокими окнами и башнями. Я была здесь всего однажды, и в прошлый раз дворец казался мне совершенно другим, я восхищалась. Сегодня же атмосфера вокруг него была совершенно другая. Он не был красив, он был тяжёл. Давил, возвышался над городом, как отец над ребёнком, и город под ним прижимал уши, приглушал голос, двигался тише. Сегодня тише обычного. Чёрные ткани на окнах, чёрные ленты на перилах, чёрные флаги на башнях. Они полоскались на ветру — медленно, лениво, и от этого медленного полоскания было тревожнее, чем от барабанов.

Запах воска, ладана и чего-то горько-сладкого, что фейри жгли по мёртвым, стоял в коридорах плотно, как туман. А под ним тишина. Не пустая, не безлюдная: гостей было много, они стояли, ходили, дышали рядом. Но каждый говорил шёпотом, и эти шёпоты сливались в ровный, безликий гул, похожий на шум моря за стеной.

По коридорам шли те, кто пришёл проститься. Лорды, вассалы, советники, знать. Все в тёмном. Лица вытянутые, острые, с глазами, в которых было всё что угодно, только не горе — расчёт, любопытство, тревога, жадность. Кто-то уже прикидывал, кто останется при дворе, кто уйдёт, кто поднимется, кто упадёт. Смерть монарха — это не только конец, это и начало.

Женщины в тёмных платьях, с покрытыми головами, с опущенными глазами. Некоторые тихо плакали, с достоинством, промакивая глаза уголком платка. Некоторые не плакали и выглядели так, будто сдерживались не из скромности, а из привычки.

Большой зал был полон. Не так, как на приёме, не пёстрым блеском нарядов, не музыкой и не смехом. Полон тяжёлой, тёмной толпой, которая стояла плечом к плечу и говорила вполголоса. Сотни свечей мерцали в канделябрах магическим светом на столах и под потолком. Их свет не разгонял сумрак, а делал его гуще, как будто тьма была не отсутствием света, а чем-то, что можно потрогать.

Княгиня Элерия сидела в кресле с высокой спинкой, не на троне, но на чём-то, что троном вскоре станет. Чёрное платье, глухое, без украшений. Волосы убраны под тёмную вуаль, не полностью, но достаточно, чтобы лицо казалось наполовину стёртым. Она не плакала. Глаза сухие, усталые, с тёмными кругами, которые не скрывала никакая косметика. Она принимала соболезнования, кивала, протягивала руку, говорила что-то короткое, ровное. Маска, хорошая маска. Такая, которую носят годами.

Люциус пошёл к ней как член семьи. Я осталась ждать у высокого, узкого окна, забранного в деревянную раму. Из него было видно море. Серое, спокойное, с тонкой полосой дымки на горизонте. Я стояла спиной к залу и смотрела на воду.

Вокруг говорили шёпотом, но я слышала.

— …говорят, наследника пока не объявили…

— …а кто объявит? У Кейлита детей не было…

— …значит, Элерия. Пока не найдётся кто-то из боковой линии…

— …а боковая линия есть?

— …есть, но далеко. И слабая. Не потянет…

— …а Берегоморье? Андерс уже здесь?

— …здесь. Видел его у входа. Со свитой…

Я слушала и смотрела на море. Море было спокойным. Море было безразличным. Море не знало, что в этом зале кто-то умер и кто-то начал править.

А потом.

«Это ты.»

Шёпот. Прямо у моего уха. Прямо над моим плечом. Так близко, что я почувствовала тёплое, лёгкое дыхание, как сквозняк через щель в двери. Но сквозняка не было. Окно было закрыто.

Я обернулась.

Никого. Ни слева. Ни справа. Только стена, окно, фейри в нескольких шагах, достаточно далеко, чтобы не говорить мне в ухо. Пара мужчин о чём-то спорила, женщина у колонны промакивала глаза платком. Никто не смотрел на меня. Никто не подходил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я снова повернулась к морю. Ладони лежали на подоконнике, холодный камень под пальцами. Может, показалось, может, ветер, а может этот проклятый ладан в голову ударил.

«Человек. Да. Да. Не может быть иначе.»

Я замерла. Пальцы впились в камень. Голос был мужской и низкий, и он не звучал в зале. Он звучал здесь. В моём правом ухе. Так близко, что мочка горела, как от чужого прикосновения. Как будто кто-то наклонился ко мне, встал за спиной, положил подбородок на плечо и говорил прямо в шею.

Но за спиной была стена.

— Кто здесь? — прошептала я. Не поворачивая головы. Не двигаясь.

Тишина. Длинная, тягучая.

Потом снова:

«Ты всему виной.»

Господи, нет, я ведь не схожу с ума. Это у шизофреников бывают голоса в голове, но этот не в голове. Я точно слышала его рядом, с придыханием.

И по спине, снизу, от поясницы, вверх, по позвоночнику, между лопаток, к затылку прошла дрожь от всепоглощающего страха.

Я обернулась, рывком, всем телом, и прижалась спиной к подоконнику. Посмотрела в зал.

Фейри стояли, шли, говорили, кивали, пили вино. Свечи горели. Тёмная толпа колыхалась, как водоросли на дне. И сквозь эту толпу, медленно, тягуче, не торопясь шёл мужчина.

Высокий. Выше Люциуса, выше Дэниза, выше всех, кого я знала. Светлые волосы, длинные, прямые, падающие на плечи, как вода. Светлые глаза, не голубые, не серые, а выцветшие, как старое мутное стекло. Движения медленные, мягкие, без единого рывка. Грация хищника, который не спешит. Которому некуда спешить.

Он шёл через зал, кивал кому-то, пожимал руку кому-то другому. И его губы слегка пошевелились.

«Ты та девчонка. Из-за которой он разорвал помолвку.»

Теперь до меня дошло кто он. Андерс. Князь Берегоморья. Отец Сильрии. Почему меня никто не предупредил, что он владеет магией звука?!

Я сделала шаг. Влево. Вдоль окна. Не развернулась, не побежала. Просто — шаг, как будто прогуливалась. Как будто разглядывала витражи. Глаза — в зал. Искала Люциуса. Нашла — у кресла Элерии. Стоял спиной, наклонив голову, говорил что-то княгине. Не видел.

Андерс продолжал идти. По диагонали, через зал, как будто шёл к колонне, к группе лордов, к окну за мной. Но его глаза его выцветшие, пустые глаза, были на мне. Не отрывались. И губы чуть-чуть, едва-едва, как у человека, который читает про себя, шевелились.

«Ты думаешь, что спасла его?»

Шаг. Ещё один. Я двигалась вдоль стены, и каждый шаг давался с трудом, колени подрагивали. Воздух стал густым и тяжёлым, он оседал в лёгких, как мокрая шерсть, и дышать приходилось через силу. Сердце билось где-то у самого горла, и каждый его удар глушил меня изнутри, не давая вдохнуть.

«Ты думаешь всё закончилось?»

Фейри вокруг стояли парами, тройками. Разговаривали. Пили. Никто, никто не смотрел на меня. Со стороны казалось, что ничего не происходило. Просто девчонка у окна, разглядывает море. А рядом голос. Его голос. Слова, которые вползали под кожу, как холодная вода под одежду, и текли, и текли, и не было от них спасения, потому что они были не снаружи, а внутри, и затыкать уши было бесполезно.

«Ты ничего не знаешь. Ты ничего не понимаешь. Но ты уже в этом. Глубже, чем думаешь. И ты ответишь за это.»

Он был примерно в десяти шагах. Лорды расступались перед ним не глядя, не думая, инстинктивно. Он шёл, и перед ним было пусто, а за ним смыкалось. И я видела его руки — длинные, тонкие, с пальцами, которые не двигались, не жестикулировали, просто висели по бокам. В этой неподвижности было что-то куда более жуткое, чем в занесенном клинке. Клинок хотя бы обещает удар. Эти руки не обещали ничего, ничего хорошего, и от этого по спине полз холод.

Краем глаза замечаю слева тёмный проём. Коридор, дверь, выход. Я не знала, куда он ведёт. Мне было всё равно. Инстинкт самосохранения говорил мне убираться. Мне нужно убраться с его пути.

«Я найду тебя» — сказал он, и голос стал тише, мягче, почти нежным, от этой нежности меня затошнило.

«Где бы ты ни была. С ним или без него. Я найду.»

Его губы остановились. Он был всего в нескольких шагах. Смотрел на меня сверху вниз, спокойно, без выражения, как смотрят на вещь. Не на человека, на вещь, которая мешает. Которую нужно убрать.

Я скользнула в тёмный проём. Резко развернулась всем телом и двинулась вперёд. Не побежала. Шла ровно, считая шаги, стараясь не задеть стену, не выдать себя лишним звуком. И главное не сорваться на бег. Если побежать, он услышит. Если побежать, он поймёт, что я испугалась. А я не хотела давать ему это. Не хотела, чтобы он знал.

Тьма обняла меня. Пустой длинный коридор, с чёрными лентами на стенах, которые колыхались на ветру. Мои шаги по камню, гулкие, одинаковые. И тишина, наконец, тишина, без его голоса, без слов, без этого ужасающего шёпота, который звучал будто у меня в голове.

Я дошла до конца коридора. Прислонилась к стене. Камень холодный, шершавый, прижался к лопаткам. Руки дрожали от страха. От собственной беспомощности. Я снова ощутила себя слабым беспомощным человеком в этом магическом мире. От того, что он сделал это посреди зала, при всех, и никто не увидел, никто не услышал. Только я.

Я стояла в тёмном коридоре, прижавшись к стене, и дрожала. Ждала, пока сердце спустится из горла обратно в грудь. И думала. Он знает. Он знает, кто я. Он знает, почему Люциус разорвал помолвку. И он, Андерс, князь Берегоморья, фейри, которого мы подозревали в убийстве князя, только что сказал мне, что найдёт меня. Где бы я ни была.

Страх ударил в кровь, острый, до звона в ушах. Мне хотелось сжаться до размеров пылинки, стать тенью, раствориться в камне, только бы не слышать этот голос над ухом. Этот шёпот, который рождался не во рту, а в моём собственном черепе. Как будто что-то чужое забралось внутрь и говорило с моим мозгом, моими костями, моей кровью.

Я не могла побежать к Люциусу. Не могла закричать. Не сейчас, не в такой ситуации — зал, полный фейри, траур, княгиня, стража. Что я им скажу? «Он шептал мне в ухо»? Кто поверит? Я всего лишь человек, а люди здесь не в почёте.

И я скользнула по коридору. Вдоль стены, мимо дверей, мимо занавесок — тяжёлых, бархатных, тёмно-бордовых, выцветших до цвета засохшей крови. Скользнула за первую, прижалась спиной к стене, вдохнула пыль собравшуюся на старой ткани. Сердце колотилось где-то под ключицами, мелко, часто, как лапки зверька, который забился в угол.

Тишина. Коридор пустой. С редкими факелами, которые бросали на стены рыжие пятна. Я выглянула краем глаза.

Пусто. Кажется.

Я двинулась дальше. Вдоль стены, за массивными тяжёлыми, шторами обрамляющими какие-то ниши со статуями и двери. Просто шла, прижимаясь к камню, прячась за этими шторами, они были моим спасением. Я была как маленький ребенок играющий в прятки, мне казалось, что меня здесь не видно, я в безопасности.

Потом снова послышались шаги.

Мои ноги остановились сами собой. Тело раньше головы узнало эти шаги: неспешные, ровные, мягкие. Обувь по камню не стучала, а шуршала, как подушечки кошачьих лап. Он шёл не быстро и не медленно, с той же тягучей грацией, с которой двигался через зал. Я знала без сомнения, что это он, потому что никто в этом дворце не ходил так. Никто не двигался так, как двигается хищник, который уверен, что добыча никуда не денется.

Шаги ближе. Я прижалась к шторе, вцепилась пальцами в плотную ткань. Дышала ртом, открытым и тихим, потому что носом было слишком громко. Носом было бы слышно.

Шаги совсем рядом.

Я дернула ручку двери. Первую попавшуюся, которую пальцы нашли в темноте, холодную, железную, с тяжёлым кольцом. Дёрнула, и она поддалась тихо, без скрипа, как будто была хорошо смазана, или как будто кто-то ею недавно пользовался.

Проскользнула за неё. Прикрыла не до конца, просто отпустила, и она закрылась, и последний луч рыжего света из коридора исчез. Стало темно. Темно и тихо.

Я стояла, прижавшись спиной к двери, и слушала своё громкое дыхание. Своё сердце, стучащее где-то в горле, как кулак по дереву. И снаружи, за дверью, — шаги.

Они остановились. Я не двигалась и не дышала, превратилась в камень, в стену, в ничто. Прижалась к двери так, что железная ручка впилась в поясницу. Боль была тупая, маленькая, но хорошая, потому что настоящая, потому что моя. Её не мог контролировать никто, кроме меня.

Секунда. Две. Три.

Но вместо того чтобы стихнуть, шаги свернули. Я услышала, как где-то совсем рядом, видимо под соседней шторой, кто-то крутанул ручку. Потом хлопнула дверь. И этот звук был таким близким, что у меня внутри всё оборвалось.

О боги. Нет. Он меня найдёт тут. Нафига я вообще это сделала? В тот момент когда я слышала его голос в своей голове и поспешила прочь, я не подумала о последствиях. Кажется, это будет самая тупая смерть. Без свидетелей, без смысла. Следующая дверь, которую он проверит, будет эта. И тут никого нет, кто бы мог мне помочь.

Я огляделась. Куда спрятаться? В шкаф? Ну конечно, его-то он точно проверит первым. Какой этаж? Я подбежала к окну. Мысли мои бешено крутились, сердце било где-то в горле.

Гляжу в окно — высоко, мать вашу. Под окном я заметила узкий карниз, идущий вдоль всех окон. Ничего лучше мне в голову не пришло, как перелезть и спрятаться на нём. Я вылезла на карниз, перебралась на место между окнами и замерла. Подо мной острые, тёмные, как зубы скалы.

Потом я услышала, что открылась дверь. Удары сердца. Бум. Бум. Бум. Шаги прошли по коридору, потом по комнате.

— Где ты, пташка? — голос нежный, почти ласковый. — Захотела поиграть? Я люблю игры.

Шаги прошлись по комнате. Подошли к окну. Я вжалась в стену, чувствуя, как камень царапает спину, как ветер треплет волосы, как под ногами осыпается какая-то труха. Если он сейчас выглянет — он меня увидит. Если он просто откроет окно — он меня увидит. Я зажмурилась.

Шаги ушли. Дверь закрылась.

Я отдышалась и перелезла обратно, представляя себе, что было бы хуже: разбиться о скалы или быть во власти этого сумасшедшего. Пожалуй, первое предпочтительнее. Наверное, было бы не так мучительно.

Теперь я поняла, в кого уродилась его дочь Сильрия. Та же тягучая, текучая грация. Те же светлые, прямые волосы, падающие на плечи как занавес. Тот же прожигающий взгляд. Как будто глаза это не органы зрения, а инструменты, которые вскрывают тебя и видят то, что ты прячешь внутри.

Сильрия смотрела на меня так же, в тот день, когда я пришла в этот замок, когда улыбалась и не понимала, что улыбаюсь волку. Та же грация. Тот же голос — тихий, мягкий, с той же хрипотцой, с тем же нижним регистром, который не звучит, а ложится на кожу, как масло. Тот же ужас, не внешний, не грубый, не крик, а тихий, внутренний, от которого не спасёшься, потому что он уже внутри, потому что он не приходит снаружи, а рождается в тебе.

Отец и дочь. Два хищника из одного выводка.

Я стояла в темноте и ждала. Ждала, пока шаги стихнут окончательно. Ждала, пока руки станут дрожать тише, незаметнее, так, что можно делать вид, что всё нормально.

Потом огляделась.

Комната — что-то среднее между будуаром и кабинетом. Узкая, но не тесная. Свет от одной свечи в бронзовом канделябре, которую кто-то забыл погасить. Пахло — и я узнала этот запах сразу — сухими травами и воском. Тем самым запахом, который тянулся за Элерией шлейфом, когда она подходила ко мне на балу, брала под руку, улыбалась.

Туалетный столик. Зеркало в резной раме. Гребни, баночки, флаконы — всё аккуратно, всё на своих местах. Темная тахта у стены с парчовыми подушками. Гардероб приоткрыт, за дверцей виднелись роскошные ткани нарядов. И кушетка у окна, с пяльцами, брошенными на середине стежка. Нитки — красная, золотая, чёрная — разложены рядом, как будто кто-то отошёл на минуту и не вернулся.

Я стояла на пороге и понимала, что попала не туда, куда собиралась. Личные покои Элерии.

Я сделала шаг назад. Дверь за спиной — задернутая шторой со стороны коридора, тяжёлой, тёмной. Я не видела её, когда бежала. Просто нырнула в проём, в темноту, и оказалась здесь.

Надо было уходить. Сейчас же. Пока никто не пришёл. Пока не заметили.

Я шагнула вперёд, чтобы перевести дух и унять сердце, которое всё ещё билось где-то в горле. Прошла вдоль стены, чувствуя, как выравнивается дыхание, разжимаются пальцы и возвращается способность соображать.

И остановилась.

У самого окна стоял маленький журнальный столик тёмного дерева, а на нём лежала стопка бумаг. Письма. Я не собиралась их читать, четсное слово, но ноги сами сделали шаг, а пальцы потянулись вперёд. Верхнее письмо было тонким, с уже сломанной восковой печатью. Я развернула его. Ровный, аккуратный, явно не женский почерк. Обращение без имени, просто «Княгиня», а дальше сухие, деловые строки. Ничего. Следующее письмо оказалось таким же. Третье было счётом, четвёртое приглашением на совет.

Я перебирала их быстро и аккуратно, стараясь не менять порядок, я искала имена. Искала хоть что-то, что укажет на Андерса, на связь между ними. В особняке Андерса мы не нашли ничего. Может, искали не там. Может, ответ был здесь, в комнате женщины, которая только что стала править. Надо быстрее.

Очередное письмо. Пусто. Ещё одно. Пусто. Под бумагами лежало что-то другое, и я отложила листы. Бумажные фигурки. Маленькие птички оригами, сложенные из плотной сероватой бумаги с едва заметными прожилками. Аккуратные, тонкие, с клювами и хвостами из острых углов. Они лежали между письмами, будто их там забыли. Я взяла одну, чтобы аккуратно развернуть, внутри могло быть что-то интересное.

Она вспыхнула. Не загорелась, а именно вспыхнула — разом, вся. Бумага не занялась от огня, она сама стала огнём: жёлтым, белым, ослепительным. И в тот же миг кольцо на моём пальце странно завибрировало, будто отзываясь на это пламя. Я вскрикнула и разжала пальцы. Птичка упала на пол маленьким горящим комком, и пламя лизнуло камень.

Я затоптала его. Раз, другой, третий. Пламя погасло, но пальцы саднили, а ладонь горела. Я посмотрела на неё и увидела красную полосу от большого пальца к мизинцу, которая уже начала покрываться волдырями.

Вот оно. Я нашла.

Я не знала, что это и зачем, но это были не просто бумажные птички. Обычная бумага не вспыхивает от прикосновения. Это магия, защищающая письмо от тех, кому оно не предназначено.

Я быстро собрала пепел ладонями, морщась от боли, подошла к камину с тлеющими углями и бросила его туда. Пепел взметнулся и осел на углях серой пылью. Потом я вернулась к столу, взяла ещё три птички, не глядя и не разворачивая, и засунула за шиворот, под платье, к самой коже. Они были холодные и шершавые. Я чувствовала, как они лежат там, три острых угла, три маленьких тельца, которые могли вспыхнуть в любую секунду.

Я пошла к двери. Медленно. Ладонь пульсировала, птички под платьем казались раскалёнными, а в горле пересохло. У выхода я остановилась и приоткрыла дверь. Со стороны коридора её задергивала штора, не давая увидеть, что там. Я отогнула край. Узкая тёмная щель. Никого. Пусто. Только чёрные ленты на стенах и свечи в канделябрах, дрожащие от сквозняка.

Я выскользнула и пошла быстро в зал. К Люциусу, он был там, у окна, где я стояла пару минут назад. Смотрел по сторонам, искал. Я подошла, и он обернулся. Что-то в его лице дёрнулось.

— Где ты была? — тихо, но с той самой нотой, которую я уже знала. — Я уже начал волноваться. Я оставил тебя всего на несколько минут, и ты исчезла.

Он потянулся, чтобы взять меня за руку. Но я её резко отдёрнула и зашипела от боли, ладонь горела..

— Что с твоей рукой? — его голос сразу изменился.

— Потом. — Я посмотрела ему в прямо в глаза. — Нам надо уходить. Здесь Андерс, и он, кажется, жаждет моей крови.

Глава 11. Птички

Комната в «Сладкой ракушке» встретила нас тем, чем встречает всегда: тёплым воздухом и приторным запахом женских духов. Геральт лежал на подушке как обычно. Он поднял голову, когда мы вошли, посмотрел, и в его взгляде было спокойное, деловитое: «А. Это вы».

Я сняла капюшон, села на кровать и протянула руки.

— Геральт. Иди сюда.

Он не пошёл. Потянулся длинно и лениво, выгнув спину, и развернувшись лёг обратно. На ошейнике тускло светился брелок, маленькая герметичная капсула с тритием внутри, которую я когда-то давно, в другой жизни, купила по дешевке в интернет-магазине. Он светился уже третий год и не думал гаснуть.

— Вот значит как.

Люциус закрыл дверь. За спиной раздался тихий звон, он возился с ремнём и застёжками. Дэниз прошёл мимо и тяжело опустился за стол, зашуршав картой. Мейв, как всегда, без слов скользнула к окну и заняла свой привычный пост. Фрея валялась на кровати, скинув сапоги на пол, и что-то жевала с отсутствующим видом.

Я встала, подошла к коту и села рядом на корточки. Погладила его от головы к спине, и пальцы утонули в шерсти, которая была… чистой. Причёсанной. Ни колтунов, ни репьёв, ни травинок. Кто-то его расчёсывал.

— Вот ты жук, — сказала я тихо. — Нашёл себе тут новую хозяйку, я погляжу.

Геральт зажмурился и тихо мурлыкнул, как бы нехотя. Мол, ладно, я тебя тоже рад видеть.

Я принесла ему еды из того, что осталось на столе с утра. Хлеб, немного сыра, блюдце молока, которое кто-то оставил на подоконнике. Поставила перед ним. Он понюхал и лёг обратно.

— Тебя уже кормили, — сказала я вслух.

— Не удивлён, — сказал Дэниз из-за стола.

— Его кормили, расчёсывали, и, я уверена, пели ему колыбельные. За то время, что мы здесь, он нашёл себе подружек из работниц и неплохо обходится без меня. Я даже приревновала. Самую капельку.

Геральт приоткрыл один глаз, посмотрел на меня и снова закрыл. В этом взгляде читалось: «Не капельку. Ты ревнуешь. И правильно делаешь. Я шикарный кот».

Люциус подошёл, держа в руке склянку из тёмного стекла с узким горлом. Внутри было что-то густое, зеленоватое, похожее на мёд со мхом. Он сел рядом на пол и взял мою обожжённую руку. Отвинтил крышку, и комнату заполнил резкий травяной запах с горчинкой. Геральт чихнул.

Люциус наносил мазь кончиком пальца, аккуратно ведя по полосе от большого пальца к мизинцу. Сначала она была холодной, а потом стала жгучей, как крапива. Я дёрнулась, морщась.

— Тише, — сказал он. Его пальцы крепко держали мою ладонь, не отпуская. Он водил мазью медленно, по ожогу, и от этого ровного, терпеливого движения было больно и хорошо одновременно. Больно от мази, хорошо от его пальцев.

— Мм, — выдохнула я, сжимая губы.

— Потерпи немного, завтра уже всё пройдёт, это магическая мазь.

Мазь впиталась. Жжение стало тише и глубже, как угли под пеплом. Я посмотрела на свою ладонь. Волдыри исчезли, полоса уже не была красной, она стала розовой, подёрнутой блестящей плёнкой мази, похожей на ледяную корку на луже. Боль не ушла, но притихла.

Пора.

Я встала и потянулась к шнуровке корсета. Развязала быстро, привычным движением, и запустила руку за ткань, к рёбрам, туда, где три острых угла впивались в меня весь день. Вытащила их.

Три бумажные птицы. Серые, шершавые, сложенные из острых углов, тёплые и слегка влажные от моего тела. Я положила их на стол рядом, в ряд, маленькие и невзрачные.

Все смотрели.

— Что это? — спросил Дэниз первым. Он протянул руку, взял одну крайне осторожным движением и повертел в пальцах. Пальцы привычно нашли сгиб, ту линию, где бумага складывалась, где можно было потянуть, развернуть и заглянуть внутрь.

— Стой! — Я выкрикнула это резко и громко, так, что Геральт дёрнулся на подушке, а Фрея схватилась за лук, лежащий рядом с кроватью. — Не разворачивай!

Дэниз замер. Птичка застыла в его пальцах, на самом краю сгиба. Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже знала.

— Ладно, ладно. Не кричи так, я понял. Почему не открывать?

— Потому что одна уже вспыхнула у меня в руке. Когда я её коснулась. Не загорелась, а именно вспыхнула. Как молния. Если бы я держала её над письмами, а не над каменным полом, был бы пожар.

Дэниз медленно положил птичку обратно на стол, в ряд. Аккуратно, как кладут заряженное оружие, которое в любой момент может выстрелить.

Я рассказала им всё. Кратко, без деталей: без того, как ползла по коридору, как пряталась за шторами и как сердце колотилось в горле. Только суть. Угрозы Андерса, покои Элерии, стол, письма, птицы. Одна вспыхнула, пепел в камине, три я забрала с собой. И ожог на руке.

— Магический замок, — сказала Мейв. Она подошла к столу, но не тронула птиц. Только склонила голову набок, как сова, как хищник, изучающий добычу. — Я уже видела такое. Бумага, сложенная определённым образом и пропитанная заклинанием. Открывает только тот, кто знает как. Или тот, кому разрешено.

— Значит, внутри что-то есть, — сказала Фрея с кровати. — Если они заперли это так, что готовы сжечь, лишь бы не дать прочитать, значит, внутри есть что прятать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина. Все смотрели на птиц. Маленькие, серые, шершавые, сложенные из острых углов, они лежали на столе, как три спящих зверька, которых нельзя будить.

— И нам нужен тот, кто умеет открывать такие письма. — сказала Фрея.

Все повернулись к ней.

— Есть одна заклинательница — Даар. Помнишь, я про неё уже рассказывала. Она очень старая. Мне сложно сказать, сколько ей точно, но когда я к ней пришла, она уже была древней. А это было... — Фрея прикрыла глаза, будто считая про себя, — давно. Очень давно. Она живёт на отшибе, к северу от столицы. В лесу, у горного ручья. Дом весь обросший мхом, если не знаешь где — не найдёшь. Даар работает со старой магией растений, с магией земли и корней, с тем, что растёт и умирает.

— И она сможет открыть эти письма? — спросил Дэниз.

— Точно сможет. Но захочет ли — не знаю. — Фрея чуть нахмурилась, будто вспоминая что-то. — Характер у неё не сахар. Она терпеть не может людей, не любит гостей, не выносит, когда к ней приходят с вопросами. Но...

— Но? — спросил Люциус.

— Но она не откажет. Не из доброты, из любопытства. Она живёт в глуши. Если принести ей бумажную птицу, которая вспыхивает от прикосновения, — она будет ворчать, плеваться, ругаться на всех языках, которые знает. Но возьмётся. Потому что не сможет не взяться. Потому что для неё это загадка. А загадки — единственное, что её ещё держит на этом свете.

Повисла тяжелая тишина. Я смотрела на птиц и думала: бумажные фигурки, сложенные в комнате княгини, защищённые магией, которая сжигает чужие пальцы. И единственный, кто может их открыть, тысячелетняя старуха, которая живёт в лесу и не любит людей.

— Далеко? — спросил Люциус.

— Пару-тройку дней. Через северные ворота, по тропе, мимо каменоломен. Я найду дорогу.

— Когда? — спросил Дэниз.

— Завтра, — ответил Люциус. — На рассвете. Пока город занят похоронами и не смотрит по сторонам.

Я проснулась от нехватки воздуха.

Не от шума, не от света. От того, что дышать было нечем. Горло сдавило. Резко, грубо, как будто кто-то наступил на шею. Я дёрнулась и поняла, что не могу пошевелиться. Что-то тяжёлое было на мне. Давило. Вдавливало в матрас.

В глазах потемнело. Круглые чёрные пятна поплыли перед лицом, заслоняя потолок. Я открыла рот, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. Горло не пускало. Воздух был где-то там, снаружи, его было много, но он не мог пройти. Не мог пройти через то, что сжимало мне шею.

Я начала сопротивляться. Не думала, просто делала. Царапалась. Ногти скользили по чему-то тёмному, плотному. Ткань? Кожа? Не понять. Пальцы не слушались, соскальзывали, не находили хватки, не находили ничего за что можно уцепиться. Ноги колотили по кровати, сминая простыни, сбивая их в ком. Пятки били по матрасу глухо, ритмично, как барабан, и этот звук был единственным, который я слышала. Глухой, далёкий, как будто не я его издавала. Как будто кто-то другой бил, другой сопротивлялся, а я уже нет.

Фигура не реагировала. Даже не вздрогнула.

И от этого было хуже, чем от хватки. От того, что я рвалась, царапалась, билась, а она сидела на мне и давила, и даже не замечала моего сопротивления.

Я слышала своё дыхание. Точнее, его отсутствие. Хрип. Свист. Что-то в горле сжималось, и это что-то было не моим. Чужие пальцы. Чужие руки. Я чувствовала их, холодные, твёрдые, как металл, и от этого холода кожа на шее немела, и немота ползла вверх, к челюсти, к ушам, и голова становилась всё легче, всё пустее.

Я знала, если не сделаю что-то сейчас, через секунду будет поздно. Знала и не могла. Не могла потому, что тело уже не подчинялось. Пальцы скребли по чужой коже, но без силы, без злости, просто скребли, как ветки по стеклу. Ноги ещё бились, но тише, медленнее. И темнота была тёплая и манящая. И я почти ушла в неё. Почти.

Хватка ослабла резко, разом. Пальцы разжались, и что-то тяжёлое рухнуло на меня сверху. Чужое мокрое тело. Что-то теплоё и жидкое потекло мне на шею, на ключицу, за ворот. Слюна? Пот? Кровь… Я лежала под чужим весом с открытым ртом, глаза снова видели, но плохо, размыто, как сквозь воду.

Дышать всё ещё не могла. Горло горело, лёгкие горели, и я хватала ртом воздух, который не шёл. Как будто горло забыло, как это делается. Как будто кто-то выключил там что-то, и теперь нужно было заново учиться.

А потом тело с меня скинули.

Я увидела Люциуса. Он стоял надо мной, растрёпанный, в одной рубашке, с мечом в руке. Я вздрогнула, поймав его взгляд. В нём не осталось ничего человеческого — только холодная, сосредоточенная пустота убийцы. Не защищать и не спасать. Убивать. Зрачки расширились так, что не было видно цвета глаз, они казали чёрными. В них не было ни страха, ни гнева, ни мысли. Только направление. Только цель.

Он скинул нападавшего на пол и продолжил бить. Мечом, ногой, рукой. Глухие, мокрые звуки, от которых живот скручивался. Хотелось закрыть уши, но я не могла, руки не слушались. Руки сами собой щупали горло, проверяли, целое ли.

Вокруг была возня и сражение. Весь мир стал звуком: удары, крики, сталь, топот. И я посреди этого, на кровати, в простынях, с горящим горлом, не понимаю, где я и что происходит.

Я перекатилась на пол, под кровать. Просто чтобы не зашибли, чтобы спрятаться. Не думала, тело думало и делало всё за меня. Узкая щель между матрасом и полом. Пыль в носу. Холодный камень под щекой. Темнота. И я в ней: маленькая, сжатая, дрожащая.

Горло обжигало. Каждый вдох был как глоток кипятка. Казалось, я вдохнула огонь, и он сидел внутри, не выходил, с каждым вдохом разгорался сильнее. Я дышала ртом, хрипло, сквозь зубы. Каждый вдох стоил усилия, а каждый выдох был стоном, который я не хотела издавать, но горло не спрашивало.

Я видела только ноги.

Ноги в сапогах. Ноги в ботинках. Ноги босые. Они двигались, топтались, отступали и наступали. Кто-то упал, кто-то вскрикнул. Я слышала голоса Фреи и Мейв. Люциуса я не слышала. Только его тяжёлое и рваное дыхание.

Окно было открыто. Я видела край подоконника, тёмное небо и ветку дерева. Ветер шевелил штору, и она качалась, как маятник. В её ритме было что-то безумное, потому что штора качалась спокойно и лениво, а вокруг фейри убивали друг друга. Нападавших было несколько, я не считала, не могла. Я просто лежала и смотрела на ноги, и считала вдохи. Один. Два. Три. Каждый давался труднее. Каждый горел.

Потом лицо упало прямо передо мной.

Прямо перед глазами, на уровне пола, в двадцати сантиметрах от моего. Мужское, молодое, светлые волосы, прилипшие ко лбу. Изо рта шла кровь. Тёмная, густая, она стекала на пол и собиралась в лужу. Лужа ползла ко мне медленно, как живая, и я отшатнулась, упёрлась спиной в дно кровати, но отползать было некуда. Оно лежало тут, это лицо, и невидящие глаза уставились на меня.

Стеклянные. Пустые. Они смотрели и не видели. Зрачок не двигался, не сужался, не расширялся. Мёртвый. Фейри смотрел на меня мёртвыми глазами, рот был открыт, и из него текло. Я не могла отвернуться, не могла закрыть глаза и не могла сделать ничего, кроме как смотреть в ответ. В эти пустые, мокрые, нечеловеческие глаза.

Я замерла. Тело, которое секунду назад дрожало, стало неподвижным, как камень. Страх наконец добрался до того места внутри, откуда управляют, и выключил всё. Не парализовал, нет. Просто сделал ненужным движение, дыхание, мысль. Осталось только лицо. Мёртвое лицо на полу. И лужа, которая доползла до моего плеча.

А потом с лестницы донёсся быстрый топот, и я услышала голос Дэниза, откуда-то из коридора, из-за двери. Он кричал, в этом крике было столько ярости, что я не сразу узнала его.

Грохот. Лязг. Что-то тяжёлое покатилось по ступеням. Я вжалась в пол, в пыль, в темноту под кроватью. Я не хотела видеть и не хотела слышать этого.

Потом всё стихло. Резко, как будто кто-то выключил звук. Тишина стала густой и плотной. Только моё дыхание, хриплое. И где-то далеко ветер в окне.

Ноги остановились. Одна босая знакомая пара.

— Мари.

Голос Люциуса был хриплый и уставший.

Я открыла глаза. Увидела его руку протянутую под кровать. Пальцы в крови.

— Вылезай. Всё. Их больше нет.

Я медленно выползла на четвереньках. Руки дрожали. Горло горело, на нём уже наверняка расплывались синяки. Он взял меня за локоть, потянул наверх.

Я встала и увидела на полу четыре тела, в густых и тёмных лужах.

Люциус шагнул ко мне и прижал к себе так, что я уткнулась носом в его рубашку. Пахло потом, кровью и морем. Им.

И мир затих.

Не сразу. Сначала всё ещё было в теле: дрожь в руках, жар в горле, рваный пульс где-то под ключицами. Но его ладонь на моём затылке, его грудь под моим лбом, его дыхание над макушкой — ровное, медленное, которое он выровнял нарочно, чтобы я услышала и подстроилась. И я подстроилась. Через боль, через хрип, через всё, что горело внутри. Выдох. Вдох. Ещё. И дрожь стала тише.

Он ничего не говорил, и это было не нужно. Говорили его руки. Та, что на затылке, уверенно держала меня за волосы, так, как держат то, что могут потерять. Другая лежала на спине, между лопаток, плоская и тяжёлая, и от неё шло тепло, которое я чувствовала сквозь ткань и кожу, до самых костей.

Странно, как это работает. Минуту назад я лежала под кроватью в пыли и смотрела в мёртвые глаза, а сейчас стояла, прижавшись к нему, и мне было тихо. Не безопасно, безопасности не было. Вокруг оставалась ночь, чужие тела на полу и запах крови, который ещё не выветрился. Ничего не закончилось и не разрешилось.

Но внутри меня что-то сдвинулось. Перестало кричать и биться. Как будто я весь вечер бежала и наконец упала, не в силах встать, а кто-то лёг рядом. Не чтобы поднять, а чтобы просто лежать вместе. Чтобы я знала, что не одна.

Его сердце билось под моим ухом. Ровно и глубоко, как прилив, который приходит на берег и уходит, не спрашивая разрешения. И моё, рваное и сбитое, начало тянуться к нему. Не ровно, но тише и медленнее. Как будто он забирал мой ритм и отдавал свой. И я ему позволяла. Потому что он был сильнее. Потому что он стоял рядом. Потому что пока он стоял, я могла не стоять. Могла просто висеть на нём, как на чём-то, что не упадёт.

В этом было что-то постыдное. Слабость. Капитуляция. Я только что сама вылезла из-под кровати, а теперь стою и не могу стоять. Не хочу. Хочу, чтобы он держал. Хочу, чтобы его пальцы были в моих волосах, а его сердце билось под моим ухом. И всё остальное подождёт. Всё.

— Не смотри. Не надо.

Его голос прошёл через меня, как вибрация. Не звук и не слово, а тяжесть и глубина. То, что резонирует в рёбрах, в позвоночнике, в той точке за грудиной, которая болела, но не от раны.

Я стояла, не двигаясь. Дышала через силу, через боль. С каждым вдохом запах его становился моим, его тепло становилось моим, его тишина становилась моей, и я не хотела выходить из неё. Не хотела, чтобы он убирал руку. Не хотела, чтобы это кончалось.

— Их больше нет. Всё.

Я кивнула, уткнувшись лбом в его грудь.

— Но задерживаться тут мы не можем. — Голос изменился, стал собранным и холодным. — Быстро собирайся. Бери кота, письма. Нам пора уходить.

Дэниз стоял у двери, согнувшись, с руками на голове. Пальцы зарылись в волосы, он тёр лицо грубо, будто хотел стереть что-то. Кровь на его щеке была не его. Рассечённая губа. Синяк под глазом, который ещё не налился, но уже проступал.

— Лисса меня точно прибьёт, — сказал он глухо, из-под ладоней. — Если это не сделали эти ублюдки, она завершит начатое.

Он опустил руки и посмотрел на тела. На кровь. На разбитую мебель. На всё это.

— Действовать надо быстро, — сказал Люциус. — Ищейки Андерса проследили, куда мы пошли после похорон. Скоро здесь будут следующие.

Дэниз кивнул медленно, будто каждое движение давалось ему через силу.

Мы собрались быстро, как могли. Я натянула плащ, который когда-то аккуратно висел на стуле, а теперь валялся скомканной тряпкой на полу. Нашла Геральта на первом этаже под диваном, сунула в рюкзак, он недовольно заорал. Бумажных птичек убрала в сумку.

Мы вышли через чёрный ход в переулок. Никто не сказал ни слова. Только шаг, только дыхание, только ветер.

Ящерицы стояли в тени навеса, там же, где мы их оставили. Люциус подбежал первым, отвязал поводья и вскочил. Я за ним.

Морра увидела меня и завиляла хвостом, как собака, которая дождалась хозяина. Я успела коснуться её морды, она ткнулась носом мне в ладонь, тёплым и влажным. Потом фыркнула.

— План меняется.

Я замерла с ногой в стремени.

— Что?

— Мы с Дэнизом остаёмся в городе. Отряд Андерса — их надо вычислить. Понять, кто докладывает, откуда идут приказы, где у них гнездо. Если мы просто уйдём — они пойдут следом. Ситуацию не решить бегством. Куда смотрит гвардия князя, если шайка ублюдков может свободно расхаживать по улицам и убивать?

— А мы?

— Вы едете к Даар. — Он кивнул на Фрею и Мейв, которые уже сидели на своих ящерицах. — Она откроет письма. Фрея знает дорогу. Мейв прикроет.

— Люц…

— Через четыре дня. — Он смотрел на меня. — У входа в старые каменоломни. На северной дороге. Мы придём туда. Или пришлём весточку. Если к утру пятого дня нас не будет — уходите к морю, найдите корабль в Ларимарию.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от того, как он это сказал. Как будто уже решил. Как будто уже попрощался.

— Богом заклинаю, — сказал он тихо только мне. — Будь осторожна.

— Ты тоже.

— Если с тобой что-то случится… — Он запнулся долго подбирал слова. Потом сказал шепотом — Я не хочу жить в мире, в котором не будет тебя.

Я шагнула к нему раньше, чем он успел договорить, раньше, чем успела подумать. Он резко наклонился и поцеловал. Коротко. Жёстко.

Он отстранился первым. Лоб к моему лбу.

— Прошу тебя о том же. Будь осторожен.

— Четыре дня, — сказал он, не оборачиваясь. — Каменоломни.

И уехал. Дэниз следом. Я смотрела, как они исчезают в темноте переулка, и слушала, как затихает топот ящериц.

Глава 12. Печать

Мы вышли к ложбине на второй день к вечеру.

Дорога была долгой. Не потому что далеко, потому что медленно. Мы шли на ящерицах ровным шагом, обходя деревни, обходя тракты, обходя всё, где могли быть сторонники Андерса. Фрея вела, Мейв ехала рядом, я с ней. Геральт сидел у меня за пазухой, спал. Или делал вид.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В седельных сумках было всё, что нужно: палатки, пледы, провизия на несколько дней. Дэниз приготовил их заранее, с вечера, пока мы спали. Собрал, упаковал, проверил каждый ремень. Никто не просил. Он просто сделал. Я заметила это, только когда мы вышли к ящерицам после нападения, и увидела, что сумки набиты под завязку. Посмотрела на него. Он пожал плечами — «На всякий случай».

Лагерь разбили в лесу, в полутора часах ходьбы от ложбины — чтобы не на виду. Палатки, костёр, ящерицы привязаны в тени.

Весь первый вечер пути я то и дело прикасалась к жемчужине на груди. Она пульсировала ровно, привычно, и я повторяла себе: пока она бьётся, с ним всё в порядке. Но ближе к ночи, когда мы уже собирались ложиться, ритм вдруг сбился. Жемчужина забилась яростно, подпрыгивая на цепочке. Я прижала её ладонью, чувствуя, как под пальцами мечется чужое сердце. Что-то не так.

Я сказала об этом Фрее и Мейв. Фрея только пожала плечами: мол, если бьётся — значит, жив, а остальное мы всё равно не узнаем, пока не вернёмся. Мейв кивнула, соглашаясь с ней, и коротко бросила: «Он справится». Их слова меня, конечно, не успокоили. Но что я могла сделать? Только сжать зубы, прижать жемчужину к груди и идти дальше.

К Даар мы с Фреей пошли вдвоём. Мейв осталась в лагере. Старуха не любила чужаков, толпой мы бы только хуже сделали. Дала бы от ворот поворот, и всё.

Хижину мы увидели издалека. Она стояла в ложбине между двумя холмами, там, где лес густел и темнел, где деревья смыкались так плотно, что небо исчезало. Не дом, а вросший в землю комок мха и камня, с крышей, которая когда-то была соломенной, а сейчас была просто зелёной. Мох покрыл её толстым ковром, и из него росли грибы, маленькие, фиолетовые, на тонких ножках. Труба кривая, из глины, с трещиной, из которой шёл серый дым, с запахом, который я учуяла за сто шагов: горелые травы и жир.

Фрея остановилась на тропе. Я рядом. Геральт сидел на руках и недовольно мявкал. Он не любил, когда его носили, но оставить его в лесу без присмотра или сидеть и скучать в рюкзаке я не могла. Потерпит.

— Здесь, — сказала Фрея. — Это то место.

Я смотрела на хижину и думала, что она похожа на нарыв. На что-то, что выросло из земли, потому что земля это вытолкнула из себя, а не потому что кто-то построил. Стены — камень и глина, перемешанные с корнями, которые торчали наружу, как жилы на руке старика. Дверь низкая, тёмная, без ручки, просто кусок дерева, прислонённый к проёму. Перед дверью утоптанная земля, чистая, без травы, и на земле разные маленькие черепа. Птичьи, мышиные, один побольше, кажется кроличий. Странно это конечно, просто черепа, выложенные в ряд, как у нормальных людей стоят тарелки на полке.

— А ведь красиво, — удивилась я.

Фрея посмотрела на меня.

— Ты в своём уме?

Я предпочла не отвечать.

Фрея подошла к двери и постучала. Не кулаком, не ладонью, костяшкой одного пальца, тихо, коротко, три раза. Ритуал. Я поняла: она бывала здесь много раз и знала, как надо.

Тишина. Потом звук. Не голос, не шаги. Что-то другое. Шуршание. Как будто кто-то возился внутри, копошился, двигал вещи. И причмокивание. Влажное, частое, без причины, как у человека, который жуёт без еды.

Дверь медленно открылась наружу, со скрипом, и из проёма повалил запах, от которого у меня защипало глаза. Травы, дым, что-то сладковато-гнилостное, как мокрые листья в осенней канаве. И тепло. Густое, тяжёлое, как в бане.

— Флея, — сказал голос. — Давненько.

Голос был тонкий, скрипучий, как несмазанная дверь. Ещё шепелявый, беззубый, с присвистом, от которого «с» превращалось в «ш», и слова выходили мятые, мягкие, как тесто.

— Здравствуй, Даар. Я к тебе.

— Визу. Не слепая. — Пауза. Причмок. — Кто это с тобой?

Даар вышла из проёма. Сгорбленная, маленькая, ниже меня, ростом, наверное с восьмилетнего ребенка. Спина дугой, голова опущена, взгляд исподлобья, как у зверька, который вылез из норы. Волосы седые, с жёлтизной, тонкие, свисали вдоль лица. Морщины, глубокие, как борозды, шли во все стороны, и между ними кожа была тёмная, землистая, как старая картофелина. Глаз почти не было видно, они спрятались в складках, и только блеск, быстрый и юркий, показывал, что они где-то там точно есть. Нос длинный, острый, загибался вниз, и на кончике висела капля, которую она не вытирала. Рот впалый, губы втянуты внутрь, беззубый, и от этого подбородок и нос почти соприкасались. Она причмокнула, и капля качнулась, но не упала.

— Это Мари. Моя подруга.

— Подлуга, — повторила Даар. Прошепелявила. Причмокнула. — Зачем?

— Нам нужна помощь.

— Всем нужна помощь. Никто не приходит просто так. — Она смотрела на меня, из складок, из-под морщин, и её взгляд был быстрым и цепким. Скользнул по мне, по Геральту, по рукам, по лицу. Задержался на шее, там, были следы от пальцев душивших меня. И на Геральте.

Старуха причмокнула. Ещё раз. Потом махнула головой в сторону Геральта.

— Это, — сказала она. — За услугу. Хотю вот это.

Я замерла. Сердце заколотилось в горле. Руки инстинктивно, сами собой, крепче сжали кота.

— Нет, — сказала я. — Я не отдам тебе кота.

Старуха посмотрела на меня как на дуру.

— Зачем мне твой кот? — спросила она. — Мне не нужен ещё один голодный рот. — Она ткнула кривым пальцем, с длинным ногтем в его ошейник. — Вот это. Светящаяся штука. Она не магитеская, но светится. Интелесно.

Я выдохнула. Так, что закружилась голова. Расстегнула ошейник, Геральт дёрнул ухом, но не сопротивлялся. Сняла брелок и протянула старухе.

Она взяла его, покрутила в пальцах. Поднесла к глазам. К носу. Лизнула — я вздрогнула. Причмокнула.

— Интелесно, — прокряхтела она. — Очень интелесно. Люди делают свет без магии. Глупые люди. Но интелесные. — Она сунула брелок в карман — глубокий, как нора. — Какая помось от меня тлебуется?

Я поморщилась. Что-то в том, как она это сделала, лизнула, причмокнула, спрятала, было от кошки. Фрея за моей спиной не издала ни звука, но я чувствовала, как она смотрит, и как её плечи передёргиваются так же, как мои.

— Мы принесли тебе зачарованных бумажных птичек, надо разгадать их секрет, что в них прячется.

Даар пошкандыбала в обратно в хижину. Фрея за ней, я тоже. Дверь закрылась, и мир снаружи исчез.

Внутри была не комната, а нора. Низкий закопчённый потолок нависал так, что хотелось пригнуться, и с него свисали пучки трав, перевязанные верёвочками. Они пахли так густо, что перехватывало дыхание, а некоторые слабо светились бледно-зелёным, как гнилушки в темноте. Стены из грубого камня, и в камне полки. Везде, сверху донизу, до самого пола. На них громоздились склянки, банки, горшки и бутыли из стекла, глины и камня, заткнутые пробками и тряпками. Внутри плескались мутные жидкости — зелёные, бурые, чёрные и белые, похожие на речную муть. Книги лежали повсюду: на полках, на полу, на столе, под столом, втиснутые между горшками. Свитки, свёрнутые и развёрнутые, перевязанные лентами, потрёпанные, с крошащимися краями. И кости. Птичьи, мышиные, змеиные, рыбьи — развешанные по стенам, разложенные на полках, вставленные в щели между камнями. Черепа соседствовали с книгами. А мох рос везде: на стенах, на потолке, в трещинах, живой, влажный, зелёный.

Посреди хижины стоял кривой стол, на трёх ногах, четвёртая была заменена поленом. На столе снова склянки. Десятки, разного размера, разной формы, разного цвета. Некоторые пустые, некоторые полные. В некоторых что-то шевелилось. Я старалась не смотреть.

Даар села за стол. Кряхтела, причмокивала, устраивалась. Потом посмотрела на нас снизу, из-под морщин.

— Ну. Давайте свои птички.

Я достала их из сумки. Три серых, шершавых, острых. Положила на стол, в ряд. В тусклом свете гнилушек они выглядели чужеродно , как обрывки старой бумаги, случайно занесённые сюда сквозняком. Ни блеска, ни движения, ни тепла. Просто бумага, которая должна была сгореть, но почему-то ещё держалась.

Даар взяла одну. Двумя пальцами, за кончик крыла, и поднесла к глазам. Повертела. Причмокнула. Провела большим пальцем по сгибу, по линии, где бумага складывалась. И понесла к столу, к склянкам.

— Птички, — бубнила она. — Птички-невелички. Кто ж так... ну зачем так... челез кловь, конечно, челез кловь, как ж ещё... — Она говорила не с нами. С собой. С птичкой.

Она достала тёмную маленькую склянку с узким горлом. Открыла, понюхала, поморщилась, отставила. Достала другую. Прозрачную, с чем-то белым внутри. Открыла, понюхала, кивнула. Что-то зашептала. Тихо, быстро, на языке, которого я не понимала, с шипящими и булькающими звуками. Даар взяла щепотку мелкой серой пыли и сыпнула на птичку. Пыль поднялась. Я чихнула, Фрея тоже. Старуха нет. Только причмокнула.

Она взяла птичку. Покрутила. Потянула за крыло.

Птичка вспыхнула.

— Ой-ёй — удивилась старуха.

Я отшатнулась, Фрея тоже. Яркий белый огонь лизнул стол, и на секунду мне показалось, что сейчас всё вспыхнет. Старуха не двинулась. Просто смотрела. А потом дунула. Огонь погас, и осталась только маленькая горка серого пепла.

— Всё понятно, — сказала старуха. — Магия крови. Нужна капелька крови того, кто должен открыть письмо.

Мы переглянулись с Фреей.

— У нас нет её крови. Мы не знаем, чья это. Мы думаем, что Элерии, но не знаем точно.

— Понятно, понятно, — забубнила Даар. — Без крови никак. Надо обмануть. — Она постучала ногтем по столу, мелко, часто, как крошечный телеграф. — Может, подойти кровь её ребёнка. Родственная кровь, близкая, может обмануть печать.

— Ребёнка тоже нет, — сказала Фрея.

Даар посмотрела на нас. Из-под морщин, из складок, и в этом взгляде было всё, что она думала о тех, кто приходит с проблемой и без инструментов.

— От вас никакого толку. — И снова полезла за склянками.

Мы переглянулись. Фрея пожала плечами. Я пожала плечами в ответ. Даар уже не смотрела на нас, она копалась в полках, доставала, отставляла, брала, нюхала, убирала. Бубнила себе под нос безостановочно.

— Может, челез тлянсляцию... нет, нет, не то... через тлетью руку... нет... челез... — Она доставала книги с пола, листала, бормотала, ставила обратно. Доставала другие. Листала. Швыряла. Доставала ещё. — Может, с водой из Лунной реки... нет, тоже не то... может...

Фрея села на пол. Просто села, у стены, потому что в хижине не было второго стула, и стоять, глядя, как старуха копается в книгах, было невыносимо. Там, между балками, висели пучки трав — сухие, серые, некоторые уже осыпались, и труха падала вниз медленно, как снег. Я тоже села. Геральт улёгся у меня на коленях и закрыл глаза.

Я долго смотрела на неё потом сказала.

— Расскажи про Мейв.

Фрея перевела взгляд на меня. Не сразу, как будто сначала дослушала что-то внутри себя.

— Что рассказать?

— Всё. — Я пожала плечами. — Мы с ней в одном отряде, спим у одного костра, едим из одного котелка. А я о ней ничего не знаю. Даже откуда она.

Фрея отвела взгляд, будто решая, с чего начать. Потом усмехнулась одним углом рта.

— У неё пять братьев.

— Пять?

— Пять. Старший Вэл, потом Тэрн, потом Рэй, потом Финн, потом Мейв, самый младший Кир. Она единственная девочка.

— Вот это её угораздило

— Угораздило не то слово, для фейри вообще редкость такое количество детей. Один, ну иногда два за всю жизнь, а тут… да еще столько мальчиков. Её отец военный. Не из знати — из тех, кто выслужился. Всю жизнь в гарнизонах, всю жизнь на границе. Жена умерла в последних родах, когда Мейв было десять. И он остался один с шестью детьми. Мог отдать её тёткам, в город, в семью родственников — так делали. Не отдал. Сказал: «У меня шестеро. Значит, шестеро. Девчонок у меня нет. Есть бойцы».

— И он её... воспитывал как мальчика?

— Он её воспитывал как солдата. Как всех. Учил мечу, луку, борьбе. Учил вставать до рассвета, чистить оружие, чинить амуницию. Учил не плакать на виду у других. Учил есть быстро, спать чутко, драться грязно. Всё, что он знал, он отдал всем шестерым. Поровну. Без скидок на то, что она девочка.

— И она?

— Она оказалась лучшей. — Фрея сказала это как факт. — Братья были физически сильнее. Но она была быстрее и терпеливее. Она могла ждать удара дольше, чем он. Могла держать стойку, когда у других уже руки дрожали. Ей приходилось тренироваться больше, чтобы догонять братьев. А она не только догнала, но и перегнала, благодаря своему труду.

Фрея перевела дыхание, будто собираясь с мыслями, и продолжила.

— Они её звали «ежик». Из-за стрижки, она всегда стриглась под ноль, потому что так удобнее под шлемом. И потому что мыть, расчёсывать не надо, отец не заплетал бы ей косы — Фрея фыркнула. — Она и сейчас так стрижётся. Никогда не носила длинных волос. Даже когда была маленькой. Отец говорил: «Волосы это то, за что тебя схватят в бою. Чем короче — тем безопаснее».

— И она тоже пошла в армию?

— А куда ей было идти? — Фрея повернула голову, посмотрела на меня. — Она не знала ничего другого. Ни платьев, ни вышивки, ни разговоров о замужестве. В их доме об этом не говорили. В их доме говорили о том, сколько человек в отряде, где колодцы, как держать строй. Когда Финн ушёл служить — она ушла следом. Ей было двадцать. Отцу сказала: «Я не буду сидеть дома. Я не умею сидеть дома».

— И он отпустил?

— Он сказал: «Если ты вернёшься живой — я буду знать, что я всё сделал правильно. Если не вернёшься — я буду знать, что я сделал всё, что мог». — Фрея опустила глаза. — Она вернулась.

Тишина. Даар бубнила что-то у полок, звякала склянками. Геральт спал.

— А братья? — спросила я.

— Вэл погиб в морском сражении, лет тридцать назад. Тэрн служит в южном гарнизоне. Рэй в столице, в канцелярии, что-то пишет, бумаги, не знаю. Финн с нами был, ты его не застала, он ушёл на север, к морю. Кир, самый младший, сейчас в гарнизоне у Кейлита. Она не плакала на похоронах Вэла. Она стояла молча. Стояла и смотрела. А потом пошла и напилась. Одна. И на следующий день была как всегда.

— Она не говорила об этом.

— Она вообще мало говорит. Ты заметила?

— Заметила.

— Это не потому, что нечего. Это потому, что она считает: если ты что-то сказал, ты за это отвечаешь. Слова как удары. Их нельзя забрать назад. — Фрея снова посмотрела на меня. — Она поэтому и в мужчинах… — Фрея запнулась. Подбирала слово. — Она не любит слабых. Не в смысле тела. В смысле тех, кто гнётся. Кто говорит одно, а делает другое. Она всю жизнь рядом с теми, кто дерется, умирает, прикрывает. Для неё сила — это не только мышцы. Это когда человек держит слово. Когда он не отворачивается. Когда он идёт рядом и не жалуется.

Мы сидели. Даар всё копалась. Геральт спал. Где-то в лесу крикнула птица.

— Она хорошая, — сказала Фрея вдруг. — Мейв. Она не добрая, не мягкая, но она хорошая. Если она рядом — ты не одна. Если она за тебя — она за тебя до конца. Просто она это не говорит. Она это делает.

Я кивнула.

Время тянулось медленно. Не знаю, сколько. В хижине не было окон, и свет снаружи не проникал, и единственный источник — гнилушки на потолке и свеча, которая горела на столе и капала, воск стекал в старый череп. Я смотрела на воск, на череп, на руки Даар, которые перебирали, перебирали, перебирали, и теряла счёт.

Фрея зевнула. Зевок оказался заразным. От зевоты защипало глаза. Даар не зевала. Она не уставала, не садилась, не останавливалась. Маленькая, сгорбленная, она стояла у полок и работала, её руки двигались с тем же проворством, что и час назад, и два, и три.

У меня затекли ноги, спина, я встала и пошла размяться, пялясь на полки. В животе заурчало. Громко и невежливо. Фрея покосилась на меня. Я пожала плечами. Даар не обернулась.

— А ну не тложь тут ничего, — сказала она, не оборачиваясь. — Я слышу, как ты ходишь.

Я отдернула свой палец от черепа на полке, только чуть-чуть потрогала, только кончиком пальца, и Даар тут же:

— Не тлогай! Сказала! Не тлогай!

Я отдёрнула руку. Прижала к себе и села обратно. Фрея смотрела на меня, и в её взгляде было то самое выражение, которое означало: «Я же говорила».

Свеча на столе прогорела. Даар достала другую. Зажгла. Воск снова потёк в череп. Я смотрела и думала: сколько свечей у неё? Почему не пользуется магическими огнями как все остальные в этом мире?

Новая длинная свеча сгорела наполовину. Я не знала, сколько это заняло времени, но чувствовала, что долго. Очень долго. Спина ныла от сидения на полу. Ноги затекли. В животе было пусто, сосало, как будто там кто-то жил и требовал. Геральт спал, и его мурлыканье было единственным ровным звуком в этом сумасшедшем доме. Фрея сидела с закрытыми глазами, я не знала, спит она или нет, но дышала ровно, и я ей завидовала. Я зевала, зевота не проходила, от неё уже слезились глаза, я вытирала их тыльной стороной ладони, а Даар всё бубнила, и бубнила, и бубнила, склянки звякали, книги шуршали, я устала, и хотела есть, хотела спать, и хотела поскорее уже сбежать отсюда.

И тогда Даар сказала:

— Нашла.

Мы обе подняли головы. Фрея открыла глаза. Я выпрямилась. Геральт дёрнул ухом.

Даар стояла у стола, с книгой в руках. Старой, потрёпанной, с обложкой, которая была когда-то кожаной, а сейчас была просто куском сморщенной грязи. Она открыла её на нужной странице, прижала пальцем, её глаза из складок блеснули. Не торжеством, нет. Удовлетворением.

— Должно сработать. Печать крови — грубая работа. Кровь говорит: «Этот может открыть. Остальные горят». Но печать стоит на бумаге. А бумага это дерево. А дерево это земля. А земля слушает меня.

Она замолчала. Причмокнула. Посмотрела на нас.

— Кровь запечатала. Земля распечатает. Не обманом, не подменой. Земля старше крови. Кровь это жизнь, а жизнь мгновение. Земля — это до жизни и после. Печать услышит меня и не посмеет сгореть. Потому что огонь тоже дитя земли, и огонь знает, кто мать.

Фрея за моей спиной тихо выдохнула.

Даар встала. Медленно, кряхтя пошла к стене, к тому месту, где камень и глина сходились с землей, где корни торчали наружу. Она положила ладонь на стену. Плоско, всей рукой, и закрыла глаза.

И стена ответила.

Я почувствовала, не увидела, почувствовала. В полу, под ногами, что-то сдвинулось. Не тряска, не грохот. Тонкое, глубокое, как вздох, который проходит через землю, через камень, через доски, через подошвы, через ступни, через меня. Вибрация, которая шла снизу, оттуда, где была не хижина, а то, на чём хижина стояла. Земля. Тёмная, живая.

Мох на стенах зашевелился сам по себе. Пополз, потянулся по камню, как вода, и в щелях между камнями что-то заблестело, мелкое, мокрое, как роса. Корни, которые торчали из стен, дрогнули, напряглись, и я услышала звук, тихий, глубокий, как скрип дерева в мороз, но мягче, живее, как будто корни проснулись и потянулись, и разминались, и шли туда, куда их звали.

Даар не шевелилась. Её ладонь лежала на стене, глаза были закрыты, а губы беззвучно шевелились. Из угла рта стекала слюна, но старуха не вытирала её, только причмокивала, не открывая глаз.

Это было странно и жутко одновременно. Завораживающе. Маленькая, сгорбленная, беззубая старуха стояла перед стеной, а стена слушала её. Слушала земля, слушали корни, мох и камень. Всё живое и неживое в этом доме повернулось к ней, как цветы к солнцу.

Она открыла глаза, взяла со стола оставшихся птичек и положила их на земляной пол, прижав пальцем. И заговорила. Не тихо и не шёпотом, а голосом, который шёл из глубины — из земли, из корней, из того места, где камень становится тёплым. Слова были старыми, на том странном языке с шипящими и булькающими звуками, от которых у меня по спине пробежал холодок. Фрея рядом напряглась, а Геральт поднял голову и уставился на старуху, шерсть на его загривке встала дыбом.

Земля под птичкой потемнела. Не почернела и не загорелась, а именно потемнела, будто кто-то налил воды, и земля впитала её, став глубже и темнее. Из этого тёмного пятна шло тепло.

Птички лежали на земле и дрожали.

Даар присела, и её жёлтые сухие пальцы с длинными ногтями нашли сгиб птички. Ту линию, где бумага складывалась и где в прошлый раз всё вспыхнуло. Она потянула. Медленно и аккуратно, как открывают замок, к которому подобрали ключ.

Я зажмурилась. Не выдержала. Не хотела видеть, как снова вспыхнет, как снова загорится и останется пепел. Как всё окажется зря, и мы зря ехали к этой жуткой старухе.

— Отклой глаза, дулёха. Не сголело.

Я открыла.

Птичка лежала на земле. Развёрнутая. Не птичка больше, а лист. Тонкий, серый, с буквами. С почерком, которого я не знала. Мужской, крупный, с размашистыми буквами, с нажимом, как будто перо давили в бумагу с большой силой.

— Это не она, — сказала я. — Это не её почерк.

— Нет, — сказала Даар. — Не она. Это тот кто писал ей. Тот, кто запечатал. Тот, кто боялся. — Она причмокнула. — Читай уже и уходи. Я устала.

Я взяла лист. Руки дрожали. В горле стоял ком. Прочла и поняла.

Мы нашли.

Глава 13. Цистерны

Люциус

Расставаться с ней снова было невыносимо, не в том смысле, в каком это бывает невыносимо для того, кто привык к разлукам и научился их переносить, а в том, в каком это бывает невыносимо для того, кто однажды уже потерял её и до сих пор не оправился от этой потери, хотя с тех пор прошло немало времени и многое успело измениться. Она стояла в переулке, в свете магического фонаря, и её рыжие волосы, выбившиеся из-под капюшона, горели в этом свете так, что мне хотелось зажмуриться, потому что смотреть на неё было больно, и в то же время я не мог не смотреть, потому что она была жива, она стояла, она дышала, она смотрела на меня своими голубыми глазами, в которых я видел всё, что нужно было видеть, и всё, что я боялся увидеть.

Она такая хрупкая. Её тело не приспособлено для этого мира. Слишком тонкие кости, слишком нежная кожа, слишком смертная плоть, которая не заживает так, как заживает наша, которая не терпит ни холода, ни голода, ни ударов. И оставить её сейчас, сразу после того, как её чуть не убили, после того, как я вытащил её из-под кровати, где она лежала в пыли и крови, с глазами, полными ужаса, — оставить её сейчас казалось мне преступлением, за которое я сам себя должен был бы предать суду, если бы существовал суд, способный судить за такие вещи.

Господи, я мог потерять её.

Эта мысль не оставляла меня ни на секунду — ни когда я отдавал распоряжения Дэнизу, ни когда мы шли по переулкам, ни когда я говорил с командиром гвардии, ни когда возвращался. Она сидела во мне, как заноза, как осколок, который нельзя вытащить, потому что он слишком глубоко, и с каждым движением он задевает что-то живое, и от этого больно так, что хочется завыть.

Но дело приняло такой оборот, что дальше медлить было нельзя. Ублюдки Андерса утащили меня в башню на своих землях — не поставили в известность моего дядю, не дали мне права на суд, который полагается любому подданному Амитерии, а тем более члену правящей династии, и уже одно это было нарушением всех писаных и неписаных законов, которые хоть чего-то стоят в нашем мире. Андерс не имел надо мной власти. Я не его подданный, не его родственник, не его должник. И если у Андерса были ко мне претензии — а они у него были, я знаю, — он должен был обратиться к Кэйлиту. Изложить. Потребовать суда. И уже Кэйлит решал бы мою судьбу — как сюзерен, как дядя, как глава дома. Но Андерс этого не сделал. Он похитил меня. Он утащил меня на свои земли, в свою башню, под свою стражу, и там, в темноте, без магии, без права на защиту, он собирался вершить надо мной самосуд. Похищение одного из правящей династии — это не мелкая кража и не пограничная стычка. Это политическое преступление такого масштаба, за которое в иное время снимают головы, и Андерс это знал. Но он всё равно пошёл на это — потому что был уверен, что ему ничего не будет. Потому что Кэйлит либо ничего не узнает, либо уже не сможет ничего сделать.

Кэйлит не узнал. Или узнал, но был уже настолько плох, что не мог ничего предпринять — ни отправить гвардейцев, ни потребовать объяснений, ни даже просто написать письмо с вопросом, где его племянник, и на каком основании он сидит в чужой тюрьме. Он умирал медленно, тяжело, как гаснет свеча, которую забыли задуть, и всё, что раньше казалось важным, отступало перед этим. Может, он и хотел бы что-то сделать. Может, даже собирался. Но у него не было сил. А может, он просто не знал, и тогда всё было ещё хуже, потому что это значило, что Андерс действовал не один, что кто-то в окружении Кэйлита помог ему замести следы, и этот кто-то был достаточно близок к трону, чтобы решать, какая информация доходит до умирающего князя, а какая — нет.

И то, и другое, и третье — всё это было плохо. Потому что означало, что за мной никто не стоит. Что я один.

Меня спасла именно она, эта хрупкая женщина, которая не владеет магией, которая не умеет драться мечом, которая не умеет ничего из того, что умеем мы, но которая при этом делает то, чего не сделал бы никто из нас. Она думает. Она читает книги. Она запоминает детали. Она строит планы, которые работают. И я восхищаюсь её смелостью и отвагой, восхищаюсь так, как не восхищался никто и никогда, потому что она так юна, но так умна для своих лет, я в её возрасте был несмышлёным подростком, который думал только о том, как бы доказать отцу, что он чего-то стоит, и не думал ни о ком, кроме себя.

Я должен защитить её.

Андерс напрямую угрожал ей в замке, когда я был всего в нескольких метрах — на похоронах, в зале, где всё было тихо и пристойно, где никто не мог бы даже подумать о том, что кто-то из нас может пострадать.Но он всё равно это сделал. Он говорил с ней, как охотник говорит с дичью, и в его действиях было столько презрения, столько уверенности в собственной безнаказанности, что у меня до сих пор сводит челюсть, когда я вспоминаю об этом.

Потом его крысы разнюхивали, где мы. Их много в городе. Я уже говорил с капитаном гвардии по этому поводу, и он действительно подтвердил, что соглядатаев Андерса стало значительно больше в городе — десятки, может быть, сотни. И все они не просто так, все они здесь с какой-то целью, которую я пока не могу понять до конца.

Но то, что берегоморцы в большом количестве осели здесь, наталкивает меня на мысли, которые мне не нравятся. Андерс — князь Берегоморья. Он не претендует на трон Амитерии — у него есть свой, и он никогда не зарился на чужой, по крайней мере открыто. Но он здесь, в столице, со своими воинами, за несколько дней до коронации, и это не просто так.

Они наверняка в сговоре — Андерс, мой отец, Элерия. Это уже не догадки, это почти уверенность. Элерия вдова Кэйлита, она у власти, она принимает соболезнования и кивает, и никто не задаёт вопросов, потому что так положено. Андерс её союзник, его фейри в городе, его шпионы на улицах. А мой отец тот, ради кого всё это делается. Он хочет власти, трон. Элерия может и будет формально у власти, но все мы понимаем, кто на самом деле будет принимать решения. И он не остановится ни перед чем, чтобы эту власть получить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я должен этому помешать. Ради безопасности народа Амитери. Войны никогда и ничем хорошим для жителей не оборачиваются, сколько бы лет ни прошло с последней, сколько бы мудрых правителей ни сидело на троне, сколько бы договоров ни подписывалось между землями. Война всегда приходит одинаково — сначала шёпотом, потом кровью, потом пеплом, — и остановить её можно только до того, как она начнётся, потому что после уже поздно, после уже ничего не остановишь, после остаётся только считать убитых и гадать, можно ли было что-то сделать иначе. Ради того, чтобы моей женщине не было опасно в этом городе. Чтобы она могла ходить по улицам, не оглядываясь. Чтобы могла спать, не засыпая с мыслью о том, что кто-то может прийти. Чтобы она могла жить — просто жить, без страха, без крови, без того ужаса, который я видел в её глазах сегодня ночью. Ради этого я готов был на многое. На всё, пожалуй.

Около недели назад Дэниз рассказал мне о водных спрайтах.

Я вспомнил этот разговор, когда мы вышли из борделя и направились к северной части города, где под улицами тянулись старые водоводы. Вспомнил, как Дэниз ввалился в нашу комнату после того, как ходил мыться, и вид у него был такой, будто он побывал не в купальне, а на приёме в высшем свете. Я тогда сидел у окна, разбирал бумаги, и не сразу заметил, что он стоит в дверях и улыбается.

— Ты чего? — спросил я, не поднимая головы.

— Люц, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего я всё-таки поднял голову. — Ты когда-нибудь мылся с водными спрайтами?

Я отложил бумаги. Посмотрел на него. Он стоял — мокрый, с волос капало, рубашка на плече, и улыбался так широко, будто только что сорвал самый крупный куш в своей жизни.

— С водными спрайтами? — переспросил я.

— Ну да, спрайты. Водные духи — они живут в трубах, в цистернах, в фонтанах, везде, где есть вода, и выглядят как маленькие красивые девушки, целиком сотканные из воды, хотя, если честно, назвать их девушками язык не повернётся, но красивые, этого у них не отнять. Я пошёл помыться, а они там. И знаешь, что они сделали? Предложили мне потереть спину. Сами, одна говорит, вижу, у тебя плечи забиты, давай помогу, и давай, потом вторая подошла, и третья, и вот я стою, а вокруг меня эти водяные девы, и хихикают, и болтают, и трут мне спину…А потом…

Он говорил это с таким видом, будто рассказывал о лучшем дне своей жизни.

— Я знаю кто такие водные спрайты. Дэниз, — перебил я, — прости за прямоту, но ты что, умудрился трахнуть спрайта?

Он посмотрел на меня по-настоящему оскорблённо. Как будто я сказал что-то, чего нельзя было говорить.

— Ты груб. Водные спрайты очень красивы, но они же духи, они больше природное явление, чем женщина. Ты же не хочешь трахнуть рассвет? Или радугу? Вот и я нет. Я наслаждаюсь их красотой и приятной компанией. Это разные вещи.

— И о чём же вы разговаривали?

— О жизни, — ответил он серьёзно. — О том, о сём. Они, знаешь, много чего видят. Они же везде — в трубах, в цистернах, в водостоках. Они слышат, о чём говорят другие фейри, когда думают, что их никто не слышит. Они видят, кто приходит, кто уходит, кто где прячется.

Я ждал. Он явно шёл к чему-то.

— И одна из них, её зову Росинка, она самая маленькая и самая болтливая, начала жаловаться на жизнь. На то, что в цистернах, где они живут, появились фейри не из наших, чужие воины с оружием. Они там базируются, под всем городом. Ведут себя неподобающе, мусорят, шумят. Не дают спрайтам покоя. А их главный — с повязкой на глазу, самый грубый, — кидает в них камни ради развлечения. Просто так, чтобы посмотреть, как они разбегаются.

— С повязкой на глазу…

— С повязкой, — подтвердил Дэниз. — И, судя по тому, как она его описала, — с очень скверным характером. Я думаю, это могут быть те, кого мы ищем, — добавил он.

Я медленно кивнул.

— Спрайты покажут дорогу, — сказал Дэниз. — Они знают каждый поворот в системе водоснабжения, все цистерны, каждый тупик. Если кто-то и может провести нас туда незамеченными — то только они.

Я попрощался с Мари так быстро, насколько это вообще возможно, когда знаешь, что идёшь в место, откуда можно не вернуться, и когда знаешь, что она тоже идёт не на простую прогулку в парк. Она смотрела на меня долго, не отводя глаз, и в её взгляде было всё, что она не говорила вслух, и я не стал ничего обещать, потому что обещания в таких делах — пустой звук, а я никогда не любил пустословия. Я наклонился и поцеловал её, стараясь вложить в этот поцелуй больше, чем во все слова, которые я мог бы сказать. А потом отпустил её руку и ушёл. Не обернулся. Не потому что боялся, что если обернусь — останусь. Я бы не остался. Я никогда не остаюсь, когда нужно действовать. Просто не хотел, чтобы она видела моё лицо в этот момент.

Кай ждал нас у восточной стены, в старом караульном доме, который уже давно не использовался по назначению, но который всё ещё принадлежал гвардии по бумагам. Мы с ним не виделись неделю, но за эту неделю он сделал всё, о чём я просил, и даже больше: собрал своих, проверил снаряжение, договорился с теми, с кем нужно было договориться, и не задал ни одного вопроса, на который не хотел бы знать ответ. Мы были знакомы больше сотни лет. Начинали вместе мальчишками, в гарнизоне на северной границе, потом он остался в гвардии, а я уехал в Тёмные Берега, и с тех пор мы виделись редко, но каждый раз, когда виделись, это было так, как будто мы не расставались вовсе. Он был из тех фейри, которые не меняются ни с годами, ни с чинами, ни с обстоятельствами. Я доверял ему.

Он встретил меня у входа — широкоплечий, приземистый, с коротко стриженными светлыми волосами, и со шрамом через левую бровь, который я помнил с юности, хотя никогда не спрашивал, откуда он у него. За его спиной, в полумраке караульного дома, стояли фейри — около двадцати, и я видел их краем глаза, тёмные силуэты, мечи, доспехи, и по тому, как они стояли, как держали руки, как не издавали ни звука, понимал, что Кай отобрал лучших, самых верных, тех, кто пойдёт до конца, не спрашивая, куда и зачем, потому что за сотню лет службы он научился выбирать бойцов так же хорошо, как я научился управлять водой.

— Спрайты говорят, что обычные входы не подойдут, — сказал я, не тратя времени на приветствия. — Там везде стража. Все очевидные двери, все люки, все подходы под наблюдением. Единственный путь через систему водоснабжения. Через горное озеро.

Кай нахмурился. Долго смотрел на меня, будто прикидывая, не сошёл ли я с ума. Потом медленно выдохнул. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я не шучу.

— Через озеро, — повторил он. — Ты имеешь в виду тот тоннель, который соединяет озеро с цистерной?

— Да.

— Идея так себе. — Он скрестил руки на груди. — В горном озере вода ледяная. Наши доспехи намокнут и станут тяжелее вдвое. Да и сколько мы можем продержаться без воздуха? Пару минут. Может, три. Мы не успеем.

— Успеем. Собирай своих. Мы выходим сейчас.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул. Коротко. Как всегда.

К озеру мы шли через лес — тихо, быстро, без факелов, потому что факелы видно издалека, а нам не нужно было, чтобы нас видели. Ночь была тёмная, безлунная, и это было хорошо — темнота скрывала нас от чужих глаз. Но она же делала всё вокруг незнакомым, чужим, и я ловил себя на том, что вслушиваюсь в каждый звук — шорох ветки, крик ночной птицы, хруст под чьей-то ногой, и не могу расслабиться. Гвардейцы шли молча, но я чувствовал их напряжение по тому, как они сжимали пальцы на рукоятках мечей, как переминались с ноги на ногу, как бросали короткие взгляды по сторонам. Кто-то из них попробовал пошутить про то, что вода холодная, а горячей ванны после сегодня явно не будет, и кто-то тихо засмеялся, но этот смех вышел невесёлый. Это был смех тех, кто прячет за шутками страх. Я не стал их останавливать. Пусть шутят. Пока шутят — не думают о том, что ждёт впереди.

Озеро открылось внезапно, между деревьями мелькнула полоса воды, тёмная, гладкая, как стекло, и я остановился на берегу, вдохнул холодный, влажный воздух и посмотрел на воду. Прозрачная, сине-зелёная, она уходила вглубь, и в этой глубине, если присмотреться, можно было разглядеть дно — песок, камни, затонувшие коряги. А где-то там, под водой, был вход в тоннель. Тот самый тоннель, который вёл в цистерну. Тот самый путь, которым мы собирались пройти.

Я поднял руку. Сосредоточился. Вода — это стихия, которая всегда была моей, всегда слушалась меня, всегда шла за мной, куда бы я ни шёл, и сейчас она тоже ответила. Я почувствовал, как она дрогнула, как подчинилась, как расступилась. От берега до дна озера, от той точки, где мы стояли, до входа в цистерны образовался ровный, чёткий туннель. Вода разошлась в стороны, и обнажила каменистое дно, с тёмными пятнами водорослей. Стены этого туннеля дрожали, переливались, держались на моей воле, и я знал, что долго не выдержу, что магии у меня не бесконечный запас, что скоро придётся снова опустить руку и позволить воде сомкнуться. Но пока я держал.

На поверхности воды появились три фигуры. Водные спрайты — маленькие, красивые, целиком из воды, — они вынырнули из глубины и посмотрели на нас. Одна из них, самая маленькая, помахала рукой Дэнизу.

— Росинка, — сказал он, улыбнувшись. — Веди.

Она кивнула — или мне показалось, что кивнула, — и нырнула обратно, в тёмную глубину. Две другие последовали за ней.

Я повернулся к гвардейцам. Они смотрели на туннель — на то, как вода стоит по бокам, как она дрожит, как держится на моей магии, — и в их глазах было что-то среднее между восхищением и страхом. Я не стал ничего объяснять. Просто сказал:

— Быстрее. Я не смогу держать это долго.

Дэниз не ждал. Он рванул вперёд первым, не оглядываясь, и гвардейцы побежали за ним. Я видел, как они спускаются по осушенному дну, как их сапоги вязнут в иле, как они скользят на камнях, как вода дрожит вокруг них, готовая в любую секунду сомкнуться. Я держал. Держал, пока последний гвардеец не скрылся в тоннеле. Держал, пока сам не шагнул на мокрое дно. И только когда я оказался внутри, в тёмном, узком проходе, который вёл вглубь, в самое сердце города, я опустил руку.

Вода сомкнулась за нами.

Цистерна открылась перед нами внезапно, тоннель кончился, и мы вышли в огромное, тёмное пространство, которое я не сразу смог осознать. Высоко над головой терялся в темноте свод — не плоский потолок, а настоящие каменные арки, уходящие куда-то вверх, к невидимым глазу перекрытиям. Десятки высоких колонн поднимались из воды, тёмные, влажные, покрытые налётом времени, и уходили ввысь, поддерживая этот свод. По краям цистерны, вдоль стен, тянулись узкие каменные дорожки, невысокие, несколько метров над водой, и по этим дорожкам можно было перемещаться, не заходя в воду. Вода тёмная, стоячая, с едва заметной рябью от капель, которые падали откуда-то сверху, заполняла всё пространство между колоннами, и от неё шёл холод, пронизывающий, пробирающий до костей, как будто мы спустились не в цистерну, а в ледяную пещеру, в которой не было ни дня, ни ночи, ни времени.

Гвардейцы зажгли магические синевато-белые факелы, они давали свет, но не тепло, и в этом свете цистерна стала ещё огромнее, ещё безлюднее, ещё мрачнее. Свет отражался в воде, дробился на колоннах, скользил по своду, и от этого казалось, что мы не одни, что кто-то ещё есть в этом пространстве, кто-то смотрит на нас из темноты, из-за колонн, из-под воды. Я знал, что это неправда. Знал, что там никого нет. Но чувство не проходило.

Кай подошёл ко мне, за ним Дэниз. Мы стояли на краю дорожки, и вода плескалась где-то внизу, в темноте, я слышал, как капли падают с потолка — одна, другая, третья, этот звук в абсолютной тишине казался слишком громким.

— Спрайты говорят, что они здесь, — сказал Дэниз тихо. — Росинка показала — в дальних коллекторах, за колоннами, там, где старые трубы. Их много, больше, чем мы думали.

— Сколько?

— Она не считала. Но говорит — сотни. Они пришли недавно, но уже обжились. Разбили лагерь в одном из резервуаров, который уже не используется. Там у них оружие, припасы, всё.

Кай выслушал до конца, не перебивая. Потом посмотрел на меня. В его глазах — в этом синеватом свете — было что-то, что я видел у него только раз, много лет назад, когда мы вместе шли в бой, из которого вернулись не все.

— Тогда не будем тянуть, — сказал он. — Как идём?

— Разделимся, — ответил я. — Три группы. Ты с одной, Дэниз с другой, я с третьей. Спрайты проведут вас разными путями, чтобы мы зашли с разных сторон. Если начнём одновременно — у них не будет возможности бежать, не будет возможности предупредить остальных. Зачищаем помещение за помещением, тоннель за тоннелем. Тихо. На подходе факелы убрать.

Кай кивнул. Посмотрел на своих гвардейцев. Они стояли, слушали, и в их лицах не было ни страха, ни сомнения. Только готовность. Я знал это выражение. Знал, что за ним стоит.

— Тогда пошли, — сказал я.

Первыми мы вывели из строя трёх охранников, которые спали в одном из коридоров, в боковом тоннеле, который вёл к старому коллектору. Они сидели на полу, прислонившись к стене, уронив головы на грудь, и храпели.

Всё заняло буквально несколько секунд.

Один — тот, что справа, — даже не проснулся. Второй — дёрнулся, когда тень упала ему на лицо, но не успел открыть глаза. Третий — тот, что посередине, — открыл рот, чтобы что-то закричать, но не успел. Мы не издали ни звука. Только вода капала где-то в глубине цистерны, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.

Я посмотрел на них — на три тела у стены. Облегчения не было. Была только тяжесть в груди и четкое, холодное понимание: это ещё не конец. Это только начало. Дальше будет больше. Дальше будет хуже.

— Дальше, — кивнул головой Дэниз. Тихо. И пошёл вперёд, в темноту.

Я с группой гвардейцев двинулся вперёд — вглубь, по узкой дорожке, которая вилась между колоннами и уходила куда-то в темноту, где даже магические факелы не доставали до стен. Вода плескалась где-то внизу, под ногами, и её холод поднимался вверх, пробираясь под одежду, под кожу, в самые кости, и я чувствовал, как от этого холода медленно немеют пальцы, по одному, начиная с мизинца. Мы шли тихо. Гвардейцы за мной, шаг в шаг, без единого звука, я слышал только их ровное сдержанное дыхание, да капли, которые падали откуда-то сверху, одна за другой, с одинаковым интервалом, как будто кто-то там, наверху, отбивал время.

Помещение, в которое мы вошли, служило их складом, здесь хранили провизию, припасы, я понял это по стеллажам, которые стояли вдоль стен, по ящикам, которые громоздились друг на друге, по запаху, который держался в воздухе — сушёная рыба и мясо. На ящиках сидело несколько фейри. Они играли в карты, и это было слышно задолго до того, как мы их увидели: смех, ругань, стук карт о дерево, звон кружек, которые они то и дело поднимали. Они были пьяны, я понял это по голосам, по тому, как они сидели, по тому, как один из них — крупный, с рыжей бородой, то и дело ронял карты и с руганью поднимал их с пола. Они не слышали нас, не видели, не ждали.

Я поднял руку. Остановился. Гвардейцы за мной. Я показал жестом — влево, вправо, по двое с каждой стороны, и они двинулись бесшумно, обтекая помещение, отрезая выходы, окружая ящики, на которых сидели фейри. Те ничего не замечали. Один из них — молодой, с длинными волосами, которые падали на лицо, как раз выиграл, заорал, хлопнул по столу, и все засмеялись. Я ждал, пока последний гвардеец встанет на позицию. Ждал, пока кольцо замкнётся. А потом кивнул.

Это было быстро. Так быстро, что я сам не успел сосчитать удары. Гвардейцы двигались слаженно, как единое целое, мечи, кинжалы и фейри падали один за другим, не успевая даже понять, что произошло. Один — тот, что с рыжей бородой, — попытался встать, потянулся к мечу, который лежал рядом на ящике, но не дотянулся: клинок вошёл ему под рёбра, и он осел, схватившись за лезвие, как будто пытался вытащить его, но не смог. Второй — молодой, с длинными волосами, открыл рот, чтобы крикнуть, но крик застрял в горле: гвардеец, стоявший за его спиной, перерезал ему горло одним движением, и кровь хлынула на карты, на ящики, на пол. Третий, четвёртый, пятый — всё было кончено раньше, чем я успел сосчитать до десяти. Тишина. Только вода капала. Только кровь стучала в ушах.

Я показал жестом — тихо. Не двигаться. Ждать.

И в этот момент из коридора, который вёл в соседнее помещение, послышались шаги. Тяжёлые. Неровные. Пьяные.

— Эй, Дайн! — раздался голос. — Вы там совсем нажрались, как свиньи? Подрались, что ли, из-за выигрыша? Старый ты ублюдок!

Шаги приближались. Я не двинулся. Только поднял руку, указал жестом к себе и гвардеец, стоявший ближе всех к входу, шагнул вперёд. Он не стал ждать. Когда фейри — немолодой, с обвисшими щеками, с кружкой в руке переступил порог, он уже был там. Рукоять меча блеснула в синеватом свете, короткий, точный удар по затылку, и фейри осел, как мешок, выронил кружку, и пиво растеклось по полу, смешиваясь с кровью, которая уже была там.

Я посмотрел на гвардейца. Мы кивнули друг другу и пошли дальше.

Спрайт что шла с нами, маленькая, почти прозрачная, с лицом, в котором не было ничего, кроме воды и света, скользнула рядом. Я не слышал её шагов — их не было, потому что она не шла, а текла, но я чувствовал её присутствие. Она подняла руку, показала вперёд — туда, где темнота сгущалась в ещё один проход, — и сказала, тихо, так, что я едва разобрал:

— Остальные тоже идут. Всё в порядке, они на месте.

Я кивнул. И двинулся дальше, в темноту, в холод, в тишину, которая становилась всё плотнее, всё тяжелее, как будто сам воздух здесь был пропитан чем-то, от чего хотелось остановиться и не идти. Но я не остановился.

— Двигаемся, — скомандовал я.

Спрайты стали нашими глазами и ушами. Они скользили по воде, по трубам, по узким щелям между камнями — там, где не прошёл бы ни один фейри, — и возвращались с новостями. Одна подплывала ко мне, другая к Дэнизу, третья к Каю, и так, от одной группы к другой, от одного конца цистерны к другому, шла информация: сколько их, где стоят, куда смотрят, когда меняется караул. Росинка металась между нами, как челнок, и её водяное тело дрожало от нетерпения.

Мы ждали их команды к бою. Одна из спрайтов — та, что была со мной, — подняла руку и показала указательным пальцем вперёд. Я кивнул. Гвардейцы за спиной замерли. Дэниз — я знал это, хотя не видел его, — уже стоял у другого входа. Кай — у третьего. Мы подошли к логову одновременно, с трёх сторон.

И тогда мы ударили.

Я воспользовался своей силой. Первая волна поднялась из‑под ног и обрушилась на тех, кто сидел у дальних колонн. Их было много. Гораздо больше, чем мы думали. Они сидели на ящиках, на камнях, на перевёрнутых бочках — десятки, и в первое мгновение они не поняли, что происходит.

Зал был огромным, но казался ещё больше из‑за искажённой перспективы: сотни колонн уходили в темноту, будто растворяясь в ней. И это были не просто колонны — каждая из них была колонной‑гидрой: из камня вырастали змеевидные головы, застывшие в беззвучном шипении. Их пасти были приоткрыты, глаза — из тёмного полированного камня — ловили редкие блики и отражали их так, что казалось, будто колонны дышат: то чуть выдвигались вперёд, то отступали в тень, будто прислушивались к каждому удару сердца. В этом зале время будто замедлялось, а пространство — плыло, и даже привычный взгляд терял опору. Говорили, что когда‑то здесь приносили клятвы и хранили тайны, и сами камни впитали эту тяжесть веков — теперь они напоминали о ней каждым неровным изгибом.

Волна накрыла врагов с головой, я услышал крики — короткие, захлёбывающиеся, и увидел, как тела забились в воде, как руки заскребли по камню, как кто‑то попытался встать, но не смог, потому что вода держала его, тянула вниз, не давала дышать.

А потом спрайты вышли на поверхность.

Я никогда не видел ничего подобного. Они скользили по моим волнам, как по стеклу, маленькие, прозрачные, сотканные из воды и света, кружились, танцевали, и их смех звенел в холодном воздухе, как колокольчики. Одна из них подпрыгнула на гребне волны, перевернулась в воздухе и нырнула обратно, в воду; вода приняла её, как родную. Другая скользила по поверхности, оставляя за собой тонкий след, как конёк на льду. Они не сражались. Они развлекались.

Я засмотрелся. Всего на долю секунды.

Кулак врезался мне в лицо, резко и тяжело. Я отшатнулся, почувствовав, как хрустнуло в переносице, как кровь хлынула из носа, тёплая и густая, заливая губы, подбородок, воротник. Перед глазами вспыхнуло белое, потом красное, потом снова белое. Я мотнул головой, пытаясь сфокусироваться, и увидел перед собой фейри с перекошенным от злости лицом и мечом в руке, который он уже заносил для второго удара. Он был пьян, или просто зол, или и то и другое. Я не стал разбираться.

Вода вокруг меня взметнулась и обрушилась на него, как кувалда. Он отлетел в сторону, впечатался в колонну и сполз по ней на пол, оставляя за собой тёмный след. Камень под его спиной будто вздрогнул — змеевидная голова на капители на мгновение показалась чуть ближе, будто хотела рассмотреть его, а потом снова застыла в вечном молчании.

— Это было неприятно, — сказал я вслух.

— Люц! — крикнул Дэниз откуда‑то слева. — Ты как?

— Я в порядке, — крикнул я. — Пока.

Он засмеялся, и я услышал, как его меч со свистом рассекает воздух, как кто‑то вскрикивает, как тело падает в воду. Я не стал смотреть. У меня было своё дело.

Вода слушалась меня, как никогда. Может, потому что её было много, целая цистерна, а может, потому что я был зол. Не на них. На себя. За то, что засмотрелся. За то, что позволил себе отвлечься. За то, что получил по лицу, как мальчишка.

Я поднял обе руки, и вода вокруг меня взметнулась вверх — стена, потом вторая, потом третья, и эти стены пошли вперёд, сметая всё на своём пути. Ящики, бочки, тела. Кто‑то пытался бежать, я видел, как тёмная фигура метнулась к выходу, но волна догнала его раньше, чем он успел сделать шаг. Я видел, как он барахтается, как цепляется за камни, как вода затягивает его вниз. Он не вынырнул.

— Люц! — это был Кай. — Слева!

Я обернулся. Слева — трое, с мечами. Они шли на меня, и в их глазах была слепая ярость. Я не стал тратить остатки магии, нужна передышка. Поднял меч и шагнул им навстречу. Первого я встретил клинком в грудь, и он сложился пополам. Второго достал в бок, под рёбра, он захрипел, схватился за лезвие, но не удержался. Третий попытался отступить, но за спиной у него была вода. Он обернулся на мгновение, и этого мгновения хватило. Мой клинок вошёл ему под лопатку, он упал вперёд, лицом в воду, и вода сомкнулась над ним.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел, как вокруг меня кипит бой. Гвардейцы Кая рубились с теми, кто ещё сопротивлялся; их было меньше, но они дрались отчаянно, и я видел, как один из гвардейцев падает, схватившись за горло, как другой отступает под напором двоих, как третий вгоняет меч в грудь врагу и тут же получает удар в спину. Кровь была везде. На камнях, на воде, на лицах. Она смешивалась с водой, и вода становилась красной, и в этой красной воде спрайты всё ещё танцевали, и их смех звенел в холодном воздухе — это было завораживающе и страшно одновременно: этот смех, это веселье, это равнодушие воды к тому, что в ней умирают.

Дэниз дрался у дальних колонн. Я видел его краем глаза, как он рубится сразу с тремя, как отступает, как нападает, как его меч мелькает в синеватом свете. Он был хорош. Всегда был хорош. Но даже он уставал, я видел это по тому, как замедлились его движения, как тяжелее стал шаг. А эти трое оказались не из простых: один здоровый, с широким лицом и топором, шёл в лоб, тяжело, уверенно, не давая продыху, второй — вертлявый, с двумя кинжалами, — кружил, искал брешь, третий — самый опасный, хотя и самый тихий, — всё время норовил зайти со спины, и Дэниз знал это, чувствовал, но не всегда успевал обернуться, потому что первый не давал ему ни секунды, а второй не давал ни шагу в сторону.

Дэниз пропустил один удар. Короткий, скользящий: вертлявый достал его кинжалом по уху, и я увидел, как кровь брызнула. Дэниз дёрнулся, но не отступил. Пригнулся — резко, уходя под руку здоровяку, — и полоснул кинжалом по ноге, под коленом. Вертлявый, который как раз подскочил сбоку, чтобы добить, заорал и повалился, схватившись за перерезанное сухожилие.

Но здоровяк успел. Пока Дэниз разгибался, он врезал ему кулаком. Дэниз пошатнулся, мотнул головой, и на секунду мне показалось, что он упадёт. Что вот сейчас его колени подогнутся, и он рухнет на камни, и тогда ему конец.

Третий, самый тихий, который всё время норовил зайти со спины, уже был за его плечом. Я видел, как он заносит меч. Видел, как Дэниз, ещё не выпрямившись, краем глаза уловил движение. Он не стал разворачиваться. Просто ушёл в сторону и меч третьего просвистел мимо, задев только воздух. В следующую секунду Дэниз, разворачиваясь, вогнал ему свой меч под рёбра. Тот охнул, выронил меч и осел на камни.

Но здоровяк уже снова шёл на него. Дэниз ударил — снизу, в живот. Тот согнулся, выронил топор, захрипел. Второй удар по затылку, и он упал. А вертлявый, который всё ещё корчился на полу, получил мечом в грудь и затих.

Дэниз стоял над ними, тяжело дыша, с рассечённым ухом и кровью на лице, и смотрел вниз, на тела, как будто не верил, что всё закончилось.

Он обернулся. Нашёл меня глазами через зал и улыбнулся. Через силу.

— Я в порядке, — сказал он. Голос хриплый. — Ухо ерунда. У меня ещё одно есть.

Я поднял руку. Вода вокруг меня взметнулась ещё раз — последняя волна, самая большая, — и я обрушил её на тех, кто ещё сопротивлялся. Их было не так много. Они упали, захлёбываясь, вода понесла их к стенам, к колоннам, к темноте, из которой они пришли. Я не стал смотреть, как они тонут. Я просто стоял и слушал, как стихают крики, как смолкает звон стали, как вода успокаивается — медленно, постепенно, и в этой тишине остаётся только одно: моё дыхание, хриплое, тяжёлое.

А потом я увидел его.

Бравэн.

Он стоял у дальней колонны, не в гуще боя, а в стороне, у выхода, который вёл в соседний туннель. Он не сражался. Он наблюдал. И когда наши взгляды встретились он не отвернулся. Не отступил. Просто посмотрел на меня — одним глазом, второй был закрыт повязкой, той самой, которую я оставил ему в память о нашей прошлой встрече, — и в этом взгляде было всё, что я помнил: презрение и ненависть.

Я двинулся в его сторону. Просто пошёл, и вода расступалась передо мной, зная, куда я иду и зачем.

Бравэн ждал. Он не пытался бежать, может, знал, что это бесполезно, а может, был слишком горд. Он вытащил короткий меч, с широким лезвием, и встал в стойку. Он был готов.

Я остановился в трёх шагах от него. Посмотрел на него, на повязку, на меч, на то, как он стоит, и почувствовал, как внутри меня что-то поднимается. Не ярость. Не злость. Что-то глубже. Что-то, что копилось с той самой ночи, когда его воины выволокли меня из замка, заковали в цепи, бросили в башню. Когда он стоял передо мной и улыбался. Говорил, что я — ничто. Что мой отец продал меня. Что Мари просто человеческая шлюха, которая бросила меня, как только запахло жареным. Он говорил это долго, смакуя каждое слово. Тогда я не мог ответить. Тогда я был в цепях.

Сейчас — не был.

— Ты забрал у меня свободу.

— Я выполнял приказ.

— Ты получал удовольствие.

Он не ответил. Только улыбнулся — криво, одним углом рта, — и этой улыбки было достаточно. Я знал, что он не жалеет.

Я поднял руку. Вода вокруг нас взметнулась и обвилась вокруг Бравэна, как змея. Он дёрнулся, попытался ударить мечом, но клинок прошёл сквозь воду, не задев ничего. Вода сжала его — руки, ноги, грудь, горло, — и он замер, не в силах пошевелиться. Меч выпал из его пальцев и упал в воду с тихим всплеском.

Он смотрел на меня. Одним глазом. И в этом взгляде был страх и ненависть. Чистая, как вода, в которой он стоял.

Я подошёл ближе. Взял его меч и посмотрел на него. Хороший клинок. Острый. Он наверное, точил его каждое утро.

— Это ничего не изменит! Ты всё равно останешься тем, кем был. Мальчишкой, который бегает от отца. Мальчишкой, который не может ничего, не может даже защитить женщину, которую любит.

Я не ответил. Просто поднял его же меч.

— Ты ничто! — кричал он. — Ты был ничем, ты ничто сейчас. И когда убьёшь меня тоже останешься ничем!

Я ударил.

Один раз. Прямо в сердце. Меч вошёл легко, Бравэн дёрнулся, посмотрел вниз, на рукоять, торчащую из его груди, и в его единственном глазу что-то изменилось.

— Ты… — начал он.

И не закончил.

Я отпустил меч. Отступил на шаг. Вода, которая держала его, разжалась, он упал — медленно, как падают те, кто уже мёртв, но ещё не понял этого. На камни. На бок. Единственный глаз смотрел вверх, в тёмный свод, и в нём уже не было ничего.

— Люц, — сказал Дэниз. Он подошёл, хромая, прижимая руку к боку. — Ты цел?

— Нос, кажется, сломан, — ответил я. — Но в остальном — да.

— Нос вправим. — Он улыбнулся, криво, через силу. — У меня вот бок. Кажется, ножом задели.

— Дай взгляну. — сказал я и потянулся к разрезанному доспеху у него на боку, ближе к спине. — Царапина, но не мешало бы зашить или найти целителя.

Кай подошёл следом. Он был весь в крови — не своей, в его глазах было то, что бывает после боя: пустота и усталость. Он посмотрел на меня. Потом на Дэниза. Потом на воду, которая уже успокоилась и стала почти прозрачной, если не считать красных пятен, которые медленно расползались по поверхности.

— Мы потеряли двоих. Учитывая перевес, парни справились отлично.

— Спрайты говорят, что никто не ушёл.

Я кивнул. Посмотрел на воду. На тела, которые ещё качались на поверхности. На спрайтов, которые уже не танцевали, а просто сидели на камнях, наблюдая за нами. Росинка подплыла к Дэнизу, посмотрела на его бок, что-то сказала — тихо, я не разобрал, — и он кивнул.

— Идём, — сказал я. — Надо выбираться.

Кай не двинулся. Он стоял, глядя на воду и тела.

— С телами мы разберёмся, — сказал он. — Уберём. Иначе они начнут разлагаться, отравят воду. А вода в этом городе не только для питья. Ею моются, ею готовят, ею поят скот. Если в ней появится зараза, это будет хуже, чем сотня головорезов Андерса.

Он повернулся ко мне.

— Если появятся ещё — мы будем готовы. Я сменю все караулы на всех входах и выходах в системе водоснабжения. Поставлю своих гвардейцев. Никто не пройдёт ни туда, ни обратно без моего ведома.

Он чуть наклонил голову, будто прикидывая что-то. Потом добавил тише, как будто это была незначительная деталь, хотя я знал, что это не так:

— Двоих оставили в живых. Выбьем из них всё: где прячутся остальные, есть ли у них ещё точки в городе, кто им помогает. К утру будем знать больше, чем узнали за всю неделю.

Он снова посмотрел на воду.

— Можешь не волноваться, — сказал он. — Дальше мы справимся сами.

Я кивнул. Медленно. Посмотрел на него — на светлые волосы, на шрам через бровь, на кровь, которая уже засохла на его щеке, — и понял, что он говорит это не из вежливости. Он говорит это потому, что так и будет. Что он действительно справится. Что это его город, его воины, его работа — и он сделает её так, как делал всегда: тихо, точно, до конца.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда мы уходим.

Я развернулся и пошёл к выходу. Дэниз шёл чуть позади, хромал, но не жаловался. Спрайты скользили по воде, провожая нас.

Люциус

Расставаться с ней снова было невыносимо, не в том смысле, в каком это бывает невыносимо для того, кто привык к разлукам и научился их переносить, а в том, в каком это бывает невыносимо для того, кто однажды уже потерял её и до сих пор не оправился от этой потери, хотя с тех пор прошло немало времени и многое успело измениться. Она стояла в переулке, в свете магического фонаря, и её рыжие волосы, выбившиеся из-под капюшона, горели в этом свете так, что мне хотелось зажмуриться, потому что смотреть на неё было больно, и в то же время я не мог не смотреть, потому что она была жива, она стояла, она дышала, она смотрела на меня своими голубыми глазами, в которых я видел всё, что нужно было видеть, и всё, что я боялся увидеть.

Она такая хрупкая. Её тело не приспособлено для этого мира. Слишком тонкие кости, слишком нежная кожа, слишком смертная плоть, которая не заживает так, как заживает наша, которая не терпит ни холода, ни голода, ни ударов. И оставить её сейчас, сразу после того, как её чуть не убили, после того, как я вытащил её из-под кровати, где она лежала в пыли и крови, с глазами, полными ужаса, — оставить её сейчас казалось мне преступлением, за которое я сам себя должен был бы предать суду, если бы существовал суд, способный судить за такие вещи.

Господи, я мог потерять её.

Эта мысль не оставляла меня ни на секунду — ни когда я отдавал распоряжения Дэнизу, ни когда мы шли по переулкам, ни когда я говорил с командиром гвардии, ни когда возвращался. Она сидела во мне, как заноза, как осколок, который нельзя вытащить, потому что он слишком глубоко, и с каждым движением он задевает что-то живое, и от этого больно так, что хочется завыть.

Но дело приняло такой оборот, что дальше медлить было нельзя. Ублюдки Андерса утащили меня в башню на своих землях — не поставили в известность моего дядю, не дали мне права на суд, который полагается любому подданному Амитерии, а тем более члену правящей династии, и уже одно это было нарушением всех писаных и неписаных законов, которые хоть чего-то стоят в нашем мире. Андерс не имел надо мной власти. Я не его подданный, не его родственник, не его должник. И если у Андерса были ко мне претензии — а они у него были, я знаю, — он должен был обратиться к Кэйлиту. Изложить. Потребовать суда. И уже Кэйлит решал бы мою судьбу — как сюзерен, как дядя, как глава дома. Но Андерс этого не сделал. Он похитил меня. Он утащил меня на свои земли, в свою башню, под свою стражу, и там, в темноте, без магии, без права на защиту, он собирался вершить надо мной самосуд. Похищение одного из правящей династии — это не мелкая кража и не пограничная стычка. Это политическое преступление такого масштаба, за которое в иное время снимают головы, и Андерс это знал. Но он всё равно пошёл на это — потому что был уверен, что ему ничего не будет. Потому что Кэйлит либо ничего не узнает, либо уже не сможет ничего сделать.

Кэйлит не узнал. Или узнал, но был уже настолько плох, что не мог ничего предпринять — ни отправить гвардейцев, ни потребовать объяснений, ни даже просто написать письмо с вопросом, где его племянник, и на каком основании он сидит в чужой тюрьме. Он умирал медленно, тяжело, как гаснет свеча, которую забыли задуть, и всё, что раньше казалось важным, отступало перед этим. Может, он и хотел бы что-то сделать. Может, даже собирался. Но у него не было сил. А может, он просто не знал, и тогда всё было ещё хуже, потому что это значило, что Андерс действовал не один, что кто-то в окружении Кэйлита помог ему замести следы, и этот кто-то был достаточно близок к трону, чтобы решать, какая информация доходит до умирающего князя, а какая — нет.

И то, и другое, и третье — всё это было плохо. Потому что означало, что за мной никто не стоит. Что я один.

Меня спасла именно она, эта хрупкая женщина, которая не владеет магией, которая не умеет драться мечом, которая не умеет ничего из того, что умеем мы, но которая при этом делает то, чего не сделал бы никто из нас. Она думает. Она читает книги. Она запоминает детали. Она строит планы, которые работают. И я восхищаюсь её смелостью и отвагой, восхищаюсь так, как не восхищался никто и никогда, потому что она так юна, но так умна для своих лет, я в её возрасте был несмышлёным подростком, который думал только о том, как бы доказать отцу, что он чего-то стоит, и не думал ни о ком, кроме себя.

Я должен защитить её.

Андерс напрямую угрожал ей в замке, когда я был всего в нескольких метрах — на похоронах, в зале, где всё было тихо и пристойно, где никто не мог бы даже подумать о том, что кто-то из нас может пострадать.Но он всё равно это сделал. Он говорил с ней, как охотник говорит с дичью, и в его действиях было столько презрения, столько уверенности в собственной безнаказанности, что у меня до сих пор сводит челюсть, когда я вспоминаю об этом.

Потом его крысы разнюхивали, где мы. Их много в городе. Я уже говорил с капитаном гвардии по этому поводу, и он действительно подтвердил, что соглядатаев Андерса стало значительно больше в городе — десятки, может быть, сотни. И все они не просто так, все они здесь с какой-то целью, которую я пока не могу понять до конца.

Но то, что берегоморцы в большом количестве осели здесь, наталкивает меня на мысли, которые мне не нравятся. Андерс — князь Берегоморья. Он не претендует на трон Амитерии — у него есть свой, и он никогда не зарился на чужой, по крайней мере открыто. Но он здесь, в столице, со своими воинами, за несколько дней до коронации, и это не просто так.

Они наверняка в сговоре — Андерс, мой отец, Элерия. Это уже не догадки, это почти уверенность. Элерия вдова Кэйлита, она у власти, она принимает соболезнования и кивает, и никто не задаёт вопросов, потому что так положено. Андерс её союзник, его фейри в городе, его шпионы на улицах. А мой отец тот, ради кого всё это делается. Он хочет власти, трон. Элерия может и будет формально у власти, но все мы понимаем, кто на самом деле будет принимать решения. И он не остановится ни перед чем, чтобы эту власть получить.

Я должен этому помешать. Ради безопасности народа Амитери. Войны никогда и ничем хорошим для жителей не оборачиваются, сколько бы лет ни прошло с последней, сколько бы мудрых правителей ни сидело на троне, сколько бы договоров ни подписывалось между землями. Война всегда приходит одинаково — сначала шёпотом, потом кровью, потом пеплом, — и остановить её можно только до того, как она начнётся, потому что после уже поздно, после уже ничего не остановишь, после остаётся только считать убитых и гадать, можно ли было что-то сделать иначе. Ради того, чтобы моей женщине не было опасно в этом городе. Чтобы она могла ходить по улицам, не оглядываясь. Чтобы могла спать, не засыпая с мыслью о том, что кто-то может прийти. Чтобы она могла жить — просто жить, без страха, без крови, без того ужаса, который я видел в её глазах сегодня ночью. Ради этого я готов был на многое. На всё, пожалуй.

Около недели назад Дэниз рассказал мне о водных спрайтах.

Я вспомнил этот разговор, когда мы вышли из борделя и направились к северной части города, где под улицами тянулись старые водоводы. Вспомнил, как Дэниз ввалился в нашу комнату после того, как ходил мыться, и вид у него был такой, будто он побывал не в купальне, а на приёме в высшем свете. Я тогда сидел у окна, разбирал бумаги, и не сразу заметил, что он стоит в дверях и улыбается.

— Ты чего? — спросил я, не поднимая головы.

— Люц, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего я всё-таки поднял голову. — Ты когда-нибудь мылся с водными спрайтами?

Я отложил бумаги. Посмотрел на него. Он стоял — мокрый, с волос капало, рубашка на плече, и улыбался так широко, будто только что сорвал самый крупный куш в своей жизни.

— С водными спрайтами? — переспросил я.

— Ну да, спрайты. Водные духи — они живут в трубах, в цистернах, в фонтанах, везде, где есть вода, и выглядят как маленькие красивые девушки, целиком сотканные из воды, хотя, если честно, назвать их девушками язык не повернётся, но красивые, этого у них не отнять. Я пошёл помыться, а они там. И знаешь, что они сделали? Предложили мне потереть спину. Сами, одна говорит, вижу, у тебя плечи забиты, давай помогу, и давай, потом вторая подошла, и третья, и вот я стою, а вокруг меня эти водяные девы, и хихикают, и болтают, и трут мне спину…А потом…

Он говорил это с таким видом, будто рассказывал о лучшем дне своей жизни.

— Я знаю кто такие водные спрайты. Дэниз, — перебил я, — прости за прямоту, но ты что, умудрился трахнуть спрайта?

Он посмотрел на меня по-настоящему оскорблённо. Как будто я сказал что-то, чего нельзя было говорить.

— Ты груб. Водные спрайты очень красивы, но они же духи, они больше природное явление, чем женщина. Ты же не хочешь трахнуть рассвет? Или радугу? Вот и я нет. Я наслаждаюсь их красотой и приятной компанией. Это разные вещи.

— И о чём же вы разговаривали?

— О жизни, — ответил он серьёзно. — О том, о сём. Они, знаешь, много чего видят. Они же везде — в трубах, в цистернах, в водостоках. Они слышат, о чём говорят другие фейри, когда думают, что их никто не слышит. Они видят, кто приходит, кто уходит, кто где прячется.

Я ждал. Он явно шёл к чему-то.

— И одна из них, её зову Росинка, она самая маленькая и самая болтливая, начала жаловаться на жизнь. На то, что в цистернах, где они живут, появились фейри не из наших, чужие воины с оружием. Они там базируются, под всем городом. Ведут себя неподобающе, мусорят, шумят. Не дают спрайтам покоя. А их главный — с повязкой на глазу, самый грубый, — кидает в них камни ради развлечения. Просто так, чтобы посмотреть, как они разбегаются.

— С повязкой на глазу…

— С повязкой, — подтвердил Дэниз. — И, судя по тому, как она его описала, — с очень скверным характером. Я думаю, это могут быть те, кого мы ищем, — добавил он.

Я медленно кивнул.

— Спрайты покажут дорогу, — сказал Дэниз. — Они знают каждый поворот в системе водоснабжения, все цистерны, каждый тупик. Если кто-то и может провести нас туда незамеченными — то только они.

Я попрощался с Мари так быстро, насколько это вообще возможно, когда знаешь, что идёшь в место, откуда можно не вернуться, и когда знаешь, что она тоже идёт не на простую прогулку в парк. Она смотрела на меня долго, не отводя глаз, и в её взгляде было всё, что она не говорила вслух, и я не стал ничего обещать, потому что обещания в таких делах — пустой звук, а я никогда не любил пустословия. Я наклонился и поцеловал её, стараясь вложить в этот поцелуй больше, чем во все слова, которые я мог бы сказать. А потом отпустил её руку и ушёл. Не обернулся. Не потому что боялся, что если обернусь — останусь. Я бы не остался. Я никогда не остаюсь, когда нужно действовать. Просто не хотел, чтобы она видела моё лицо в этот момент.

Кай ждал нас у восточной стены, в старом караульном доме, который уже давно не использовался по назначению, но который всё ещё принадлежал гвардии по бумагам. Мы с ним не виделись неделю, но за эту неделю он сделал всё, о чём я просил, и даже больше: собрал своих, проверил снаряжение, договорился с теми, с кем нужно было договориться, и не задал ни одного вопроса, на который не хотел бы знать ответ. Мы были знакомы больше сотни лет. Начинали вместе мальчишками, в гарнизоне на северной границе, потом он остался в гвардии, а я уехал в Тёмные Берега, и с тех пор мы виделись редко, но каждый раз, когда виделись, это было так, как будто мы не расставались вовсе. Он был из тех фейри, которые не меняются ни с годами, ни с чинами, ни с обстоятельствами. Я доверял ему.

Он встретил меня у входа — широкоплечий, приземистый, с коротко стриженными светлыми волосами, и со шрамом через левую бровь, который я помнил с юности, хотя никогда не спрашивал, откуда он у него. За его спиной, в полумраке караульного дома, стояли фейри — около двадцати, и я видел их краем глаза, тёмные силуэты, мечи, доспехи, и по тому, как они стояли, как держали руки, как не издавали ни звука, понимал, что Кай отобрал лучших, самых верных, тех, кто пойдёт до конца, не спрашивая, куда и зачем, потому что за сотню лет службы он научился выбирать бойцов так же хорошо, как я научился управлять водой.

— Спрайты говорят, что обычные входы не подойдут, — сказал я, не тратя времени на приветствия. — Там везде стража. Все очевидные двери, все люки, все подходы под наблюдением. Единственный путь через систему водоснабжения. Через горное озеро.

Кай нахмурился. Долго смотрел на меня, будто прикидывая, не сошёл ли я с ума. Потом медленно выдохнул. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я не шучу.

— Через озеро, — повторил он. — Ты имеешь в виду тот тоннель, который соединяет озеро с цистерной?

— Да.

— Идея так себе. — Он скрестил руки на груди. — В горном озере вода ледяная. Наши доспехи намокнут и станут тяжелее вдвое. Да и сколько мы можем продержаться без воздуха? Пару минут. Может, три. Мы не успеем.

— Успеем. Собирай своих. Мы выходим сейчас.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул. Коротко. Как всегда.

К озеру мы шли через лес — тихо, быстро, без факелов, потому что факелы видно издалека, а нам не нужно было, чтобы нас видели. Ночь была тёмная, безлунная, и это было хорошо — темнота скрывала нас от чужих глаз. Но она же делала всё вокруг незнакомым, чужим, и я ловил себя на том, что вслушиваюсь в каждый звук — шорох ветки, крик ночной птицы, хруст под чьей-то ногой, и не могу расслабиться. Гвардейцы шли молча, но я чувствовал их напряжение по тому, как они сжимали пальцы на рукоятках мечей, как переминались с ноги на ногу, как бросали короткие взгляды по сторонам. Кто-то из них попробовал пошутить про то, что вода холодная, а горячей ванны после сегодня явно не будет, и кто-то тихо засмеялся, но этот смех вышел невесёлый. Это был смех тех, кто прячет за шутками страх. Я не стал их останавливать. Пусть шутят. Пока шутят — не думают о том, что ждёт впереди.

Озеро открылось внезапно, между деревьями мелькнула полоса воды, тёмная, гладкая, как стекло, и я остановился на берегу, вдохнул холодный, влажный воздух и посмотрел на воду. Прозрачная, сине-зелёная, она уходила вглубь, и в этой глубине, если присмотреться, можно было разглядеть дно — песок, камни, затонувшие коряги. А где-то там, под водой, был вход в тоннель. Тот самый тоннель, который вёл в цистерну. Тот самый путь, которым мы собирались пройти.

Я поднял руку. Сосредоточился. Вода — это стихия, которая всегда была моей, всегда слушалась меня, всегда шла за мной, куда бы я ни шёл, и сейчас она тоже ответила. Я почувствовал, как она дрогнула, как подчинилась, как расступилась. От берега до дна озера, от той точки, где мы стояли, до входа в цистерны образовался ровный, чёткий туннель. Вода разошлась в стороны, и обнажила каменистое дно, с тёмными пятнами водорослей. Стены этого туннеля дрожали, переливались, держались на моей воле, и я знал, что долго не выдержу, что магии у меня не бесконечный запас, что скоро придётся снова опустить руку и позволить воде сомкнуться. Но пока я держал.

На поверхности воды появились три фигуры. Водные спрайты — маленькие, красивые, целиком из воды, — они вынырнули из глубины и посмотрели на нас. Одна из них, самая маленькая, помахала рукой Дэнизу.

— Росинка, — сказал он, улыбнувшись. — Веди.

Она кивнула — или мне показалось, что кивнула, — и нырнула обратно, в тёмную глубину. Две другие последовали за ней.

Я повернулся к гвардейцам. Они смотрели на туннель — на то, как вода стоит по бокам, как она дрожит, как держится на моей магии, — и в их глазах было что-то среднее между восхищением и страхом. Я не стал ничего объяснять. Просто сказал:

— Быстрее. Я не смогу держать это долго.

Дэниз не ждал. Он рванул вперёд первым, не оглядываясь, и гвардейцы побежали за ним. Я видел, как они спускаются по осушенному дну, как их сапоги вязнут в иле, как они скользят на камнях, как вода дрожит вокруг них, готовая в любую секунду сомкнуться. Я держал. Держал, пока последний гвардеец не скрылся в тоннеле. Держал, пока сам не шагнул на мокрое дно. И только когда я оказался внутри, в тёмном, узком проходе, который вёл вглубь, в самое сердце города, я опустил руку.

Вода сомкнулась за нами.

Цистерна открылась перед нами внезапно, тоннель кончился, и мы вышли в огромное, тёмное пространство, которое я не сразу смог осознать. Высоко над головой терялся в темноте свод — не плоский потолок, а настоящие каменные арки, уходящие куда-то вверх, к невидимым глазу перекрытиям. Десятки высоких колонн поднимались из воды, тёмные, влажные, покрытые налётом времени, и уходили ввысь, поддерживая этот свод. По краям цистерны, вдоль стен, тянулись узкие каменные дорожки, невысокие, несколько метров над водой, и по этим дорожкам можно было перемещаться, не заходя в воду. Вода тёмная, стоячая, с едва заметной рябью от капель, которые падали откуда-то сверху, заполняла всё пространство между колоннами, и от неё шёл холод, пронизывающий, пробирающий до костей, как будто мы спустились не в цистерну, а в ледяную пещеру, в которой не было ни дня, ни ночи, ни времени.

Гвардейцы зажгли магические синевато-белые факелы, они давали свет, но не тепло, и в этом свете цистерна стала ещё огромнее, ещё безлюднее, ещё мрачнее. Свет отражался в воде, дробился на колоннах, скользил по своду, и от этого казалось, что мы не одни, что кто-то ещё есть в этом пространстве, кто-то смотрит на нас из темноты, из-за колонн, из-под воды. Я знал, что это неправда. Знал, что там никого нет. Но чувство не проходило.

Кай подошёл ко мне, за ним Дэниз. Мы стояли на краю дорожки, и вода плескалась где-то внизу, в темноте, я слышал, как капли падают с потолка — одна, другая, третья, этот звук в абсолютной тишине казался слишком громким.

— Спрайты говорят, что они здесь, — сказал Дэниз тихо. — Росинка показала — в дальних коллекторах, за колоннами, там, где старые трубы. Их много, больше, чем мы думали.

— Сколько?

— Она не считала. Но говорит — сотни. Они пришли недавно, но уже обжились. Разбили лагерь в одном из резервуаров, который уже не используется. Там у них оружие, припасы, всё.

Кай выслушал до конца, не перебивая. Потом посмотрел на меня. В его глазах — в этом синеватом свете — было что-то, что я видел у него только раз, много лет назад, когда мы вместе шли в бой, из которого вернулись не все.

— Тогда не будем тянуть, — сказал он. — Как идём?

— Разделимся, — ответил я. — Три группы. Ты с одной, Дэниз с другой, я с третьей. Спрайты проведут вас разными путями, чтобы мы зашли с разных сторон. Если начнём одновременно — у них не будет возможности бежать, не будет возможности предупредить остальных. Зачищаем помещение за помещением, тоннель за тоннелем. Тихо. На подходе факелы убрать.

Кай кивнул. Посмотрел на своих гвардейцев. Они стояли, слушали, и в их лицах не было ни страха, ни сомнения. Только готовность. Я знал это выражение. Знал, что за ним стоит.

— Тогда пошли, — сказал я.

Первыми мы вывели из строя трёх охранников, которые спали в одном из коридоров, в боковом тоннеле, который вёл к старому коллектору. Они сидели на полу, прислонившись к стене, уронив головы на грудь, и храпели.

Всё заняло буквально несколько секунд.

Один — тот, что справа, — даже не проснулся. Второй — дёрнулся, когда тень упала ему на лицо, но не успел открыть глаза. Третий — тот, что посередине, — открыл рот, чтобы что-то закричать, но не успел. Мы не издали ни звука. Только вода капала где-то в глубине цистерны, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.

Я посмотрел на них — на три тела у стены. Облегчения не было. Была только тяжесть в груди и четкое, холодное понимание: это ещё не конец. Это только начало. Дальше будет больше. Дальше будет хуже.

— Дальше, — кивнул головой Дэниз. Тихо. И пошёл вперёд, в темноту.

Я с группой гвардейцев двинулся вперёд — вглубь, по узкой дорожке, которая вилась между колоннами и уходила куда-то в темноту, где даже магические факелы не доставали до стен. Вода плескалась где-то внизу, под ногами, и её холод поднимался вверх, пробираясь под одежду, под кожу, в самые кости, и я чувствовал, как от этого холода медленно немеют пальцы, по одному, начиная с мизинца. Мы шли тихо. Гвардейцы за мной, шаг в шаг, без единого звука, я слышал только их ровное сдержанное дыхание, да капли, которые падали откуда-то сверху, одна за другой, с одинаковым интервалом, как будто кто-то там, наверху, отбивал время.

Помещение, в которое мы вошли, служило их складом, здесь хранили провизию, припасы, я понял это по стеллажам, которые стояли вдоль стен, по ящикам, которые громоздились друг на друге, по запаху, который держался в воздухе — сушёная рыба и мясо. На ящиках сидело несколько фейри. Они играли в карты, и это было слышно задолго до того, как мы их увидели: смех, ругань, стук карт о дерево, звон кружек, которые они то и дело поднимали. Они были пьяны, я понял это по голосам, по тому, как они сидели, по тому, как один из них — крупный, с рыжей бородой, то и дело ронял карты и с руганью поднимал их с пола. Они не слышали нас, не видели, не ждали.

Я поднял руку. Остановился. Гвардейцы за мной. Я показал жестом — влево, вправо, по двое с каждой стороны, и они двинулись бесшумно, обтекая помещение, отрезая выходы, окружая ящики, на которых сидели фейри. Те ничего не замечали. Один из них — молодой, с длинными волосами, которые падали на лицо, как раз выиграл, заорал, хлопнул по столу, и все засмеялись. Я ждал, пока последний гвардеец встанет на позицию. Ждал, пока кольцо замкнётся. А потом кивнул.

Это было быстро. Так быстро, что я сам не успел сосчитать удары. Гвардейцы двигались слаженно, как единое целое, мечи, кинжалы и фейри падали один за другим, не успевая даже понять, что произошло. Один — тот, что с рыжей бородой, — попытался встать, потянулся к мечу, который лежал рядом на ящике, но не дотянулся: клинок вошёл ему под рёбра, и он осел, схватившись за лезвие, как будто пытался вытащить его, но не смог. Второй — молодой, с длинными волосами, открыл рот, чтобы крикнуть, но крик застрял в горле: гвардеец, стоявший за его спиной, перерезал ему горло одним движением, и кровь хлынула на карты, на ящики, на пол. Третий, четвёртый, пятый — всё было кончено раньше, чем я успел сосчитать до десяти. Тишина. Только вода капала. Только кровь стучала в ушах.

Я показал жестом — тихо. Не двигаться. Ждать.

И в этот момент из коридора, который вёл в соседнее помещение, послышались шаги. Тяжёлые. Неровные. Пьяные.

— Эй, Дайн! — раздался голос. — Вы там совсем нажрались, как свиньи? Подрались, что ли, из-за выигрыша? Старый ты ублюдок!

Шаги приближались. Я не двинулся. Только поднял руку, указал жестом к себе и гвардеец, стоявший ближе всех к входу, шагнул вперёд. Он не стал ждать. Когда фейри — немолодой, с обвисшими щеками, с кружкой в руке переступил порог, он уже был там. Рукоять меча блеснула в синеватом свете, короткий, точный удар по затылку, и фейри осел, как мешок, выронил кружку, и пиво растеклось по полу, смешиваясь с кровью, которая уже была там.

Я посмотрел на гвардейца. Мы кивнули друг другу и пошли дальше.

Спрайт что шла с нами, маленькая, почти прозрачная, с лицом, в котором не было ничего, кроме воды и света, скользнула рядом. Я не слышал её шагов — их не было, потому что она не шла, а текла, но я чувствовал её присутствие. Она подняла руку, показала вперёд — туда, где темнота сгущалась в ещё один проход, — и сказала, тихо, так, что я едва разобрал:

— Остальные тоже идут. Всё в порядке, они на месте.

Я кивнул. И двинулся дальше, в темноту, в холод, в тишину, которая становилась всё плотнее, всё тяжелее, как будто сам воздух здесь был пропитан чем-то, от чего хотелось остановиться и не идти. Но я не остановился.

— Двигаемся, — скомандовал я.

Спрайты стали нашими глазами и ушами. Они скользили по воде, по трубам, по узким щелям между камнями — там, где не прошёл бы ни один фейри, — и возвращались с новостями. Одна подплывала ко мне, другая к Дэнизу, третья к Каю, и так, от одной группы к другой, от одного конца цистерны к другому, шла информация: сколько их, где стоят, куда смотрят, когда меняется караул. Росинка металась между нами, как челнок, и её водяное тело дрожало от нетерпения.

Мы ждали их команды к бою. Одна из спрайтов — та, что была со мной, — подняла руку и показала указательным пальцем вперёд. Я кивнул. Гвардейцы за спиной замерли. Дэниз — я знал это, хотя не видел его, — уже стоял у другого входа. Кай — у третьего. Мы подошли к логову одновременно, с трёх сторон.

И тогда мы ударили.

Я воспользовался своей силой. Первая волна поднялась из‑под ног и обрушилась на тех, кто сидел у дальних колонн. Их было много. Гораздо больше, чем мы думали. Они сидели на ящиках, на камнях, на перевёрнутых бочках — десятки, и в первое мгновение они не поняли, что происходит.

Зал был огромным, но казался ещё больше из‑за искажённой перспективы: сотни колонн уходили в темноту, будто растворяясь в ней. И это были не просто колонны — каждая из них была колонной‑гидрой: из камня вырастали змеевидные головы, застывшие в беззвучном шипении. Их пасти были приоткрыты, глаза — из тёмного полированного камня — ловили редкие блики и отражали их так, что казалось, будто колонны дышат: то чуть выдвигались вперёд, то отступали в тень, будто прислушивались к каждому удару сердца. В этом зале время будто замедлялось, а пространство — плыло, и даже привычный взгляд терял опору. Говорили, что когда‑то здесь приносили клятвы и хранили тайны, и сами камни впитали эту тяжесть веков — теперь они напоминали о ней каждым неровным изгибом.

Волна накрыла врагов с головой, я услышал крики — короткие, захлёбывающиеся, и увидел, как тела забились в воде, как руки заскребли по камню, как кто‑то попытался встать, но не смог, потому что вода держала его, тянула вниз, не давала дышать.

А потом спрайты вышли на поверхность.

Я никогда не видел ничего подобного. Они скользили по моим волнам, как по стеклу, маленькие, прозрачные, сотканные из воды и света, кружились, танцевали, и их смех звенел в холодном воздухе, как колокольчики. Одна из них подпрыгнула на гребне волны, перевернулась в воздухе и нырнула обратно, в воду; вода приняла её, как родную. Другая скользила по поверхности, оставляя за собой тонкий след, как конёк на льду. Они не сражались. Они развлекались.

Я засмотрелся. Всего на долю секунды.

Кулак врезался мне в лицо, резко и тяжело. Я отшатнулся, почувствовав, как хрустнуло в переносице, как кровь хлынула из носа, тёплая и густая, заливая губы, подбородок, воротник. Перед глазами вспыхнуло белое, потом красное, потом снова белое. Я мотнул головой, пытаясь сфокусироваться, и увидел перед собой фейри с перекошенным от злости лицом и мечом в руке, который он уже заносил для второго удара. Он был пьян, или просто зол, или и то и другое. Я не стал разбираться.

Вода вокруг меня взметнулась и обрушилась на него, как кувалда. Он отлетел в сторону, впечатался в колонну и сполз по ней на пол, оставляя за собой тёмный след. Камень под его спиной будто вздрогнул — змеевидная голова на капители на мгновение показалась чуть ближе, будто хотела рассмотреть его, а потом снова застыла в вечном молчании.

— Это было неприятно, — сказал я вслух.

— Люц! — крикнул Дэниз откуда‑то слева. — Ты как?

— Я в порядке, — крикнул я. — Пока.

Он засмеялся, и я услышал, как его меч со свистом рассекает воздух, как кто‑то вскрикивает, как тело падает в воду. Я не стал смотреть. У меня было своё дело.

Вода слушалась меня, как никогда. Может, потому что её было много, целая цистерна, а может, потому что я был зол. Не на них. На себя. За то, что засмотрелся. За то, что позволил себе отвлечься. За то, что получил по лицу, как мальчишка.

Я поднял обе руки, и вода вокруг меня взметнулась вверх — стена, потом вторая, потом третья, и эти стены пошли вперёд, сметая всё на своём пути. Ящики, бочки, тела. Кто‑то пытался бежать, я видел, как тёмная фигура метнулась к выходу, но волна догнала его раньше, чем он успел сделать шаг. Я видел, как он барахтается, как цепляется за камни, как вода затягивает его вниз. Он не вынырнул.

— Люц! — это был Кай. — Слева!

Я обернулся. Слева — трое, с мечами. Они шли на меня, и в их глазах была слепая ярость. Я не стал тратить остатки магии, нужна передышка. Поднял меч и шагнул им навстречу. Первого я встретил клинком в грудь, и он сложился пополам. Второго достал в бок, под рёбра, он захрипел, схватился за лезвие, но не удержался. Третий попытался отступить, но за спиной у него была вода. Он обернулся на мгновение, и этого мгновения хватило. Мой клинок вошёл ему под лопатку, он упал вперёд, лицом в воду, и вода сомкнулась над ним.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел, как вокруг меня кипит бой. Гвардейцы Кая рубились с теми, кто ещё сопротивлялся; их было меньше, но они дрались отчаянно, и я видел, как один из гвардейцев падает, схватившись за горло, как другой отступает под напором двоих, как третий вгоняет меч в грудь врагу и тут же получает удар в спину. Кровь была везде. На камнях, на воде, на лицах. Она смешивалась с водой, и вода становилась красной, и в этой красной воде спрайты всё ещё танцевали, и их смех звенел в холодном воздухе — это было завораживающе и страшно одновременно: этот смех, это веселье, это равнодушие воды к тому, что в ней умирают.

Дэниз дрался у дальних колонн. Я видел его краем глаза, как он рубится сразу с тремя, как отступает, как нападает, как его меч мелькает в синеватом свете. Он был хорош. Всегда был хорош. Но даже он уставал, я видел это по тому, как замедлились его движения, как тяжелее стал шаг. А эти трое оказались не из простых: один здоровый, с широким лицом и топором, шёл в лоб, тяжело, уверенно, не давая продыху, второй — вертлявый, с двумя кинжалами, — кружил, искал брешь, третий — самый опасный, хотя и самый тихий, — всё время норовил зайти со спины, и Дэниз знал это, чувствовал, но не всегда успевал обернуться, потому что первый не давал ему ни секунды, а второй не давал ни шагу в сторону.

Дэниз пропустил один удар. Короткий, скользящий: вертлявый достал его кинжалом по уху, и я увидел, как кровь брызнула. Дэниз дёрнулся, но не отступил. Пригнулся — резко, уходя под руку здоровяку, — и полоснул кинжалом по ноге, под коленом. Вертлявый, который как раз подскочил сбоку, чтобы добить, заорал и повалился, схватившись за перерезанное сухожилие.

Но здоровяк успел. Пока Дэниз разгибался, он врезал ему кулаком. Дэниз пошатнулся, мотнул головой, и на секунду мне показалось, что он упадёт. Что вот сейчас его колени подогнутся, и он рухнет на камни, и тогда ему конец.

Третий, самый тихий, который всё время норовил зайти со спины, уже был за его плечом. Я видел, как он заносит меч. Видел, как Дэниз, ещё не выпрямившись, краем глаза уловил движение. Он не стал разворачиваться. Просто ушёл в сторону и меч третьего просвистел мимо, задев только воздух. В следующую секунду Дэниз, разворачиваясь, вогнал ему свой меч под рёбра. Тот охнул, выронил меч и осел на камни.

Но здоровяк уже снова шёл на него. Дэниз ударил — снизу, в живот. Тот согнулся, выронил топор, захрипел. Второй удар по затылку, и он упал. А вертлявый, который всё ещё корчился на полу, получил мечом в грудь и затих.

Дэниз стоял над ними, тяжело дыша, с рассечённым ухом и кровью на лице, и смотрел вниз, на тела, как будто не верил, что всё закончилось.

Он обернулся. Нашёл меня глазами через зал и улыбнулся. Через силу.

— Я в порядке, — сказал он. Голос хриплый. — Ухо ерунда. У меня ещё одно есть.

Я поднял руку. Вода вокруг меня взметнулась ещё раз — последняя волна, самая большая, — и я обрушил её на тех, кто ещё сопротивлялся. Их было не так много. Они упали, захлёбываясь, вода понесла их к стенам, к колоннам, к темноте, из которой они пришли. Я не стал смотреть, как они тонут. Я просто стоял и слушал, как стихают крики, как смолкает звон стали, как вода успокаивается — медленно, постепенно, и в этой тишине остаётся только одно: моё дыхание, хриплое, тяжёлое.

А потом я увидел его.

Бравэн.

Он стоял у дальней колонны, не в гуще боя, а в стороне, у выхода, который вёл в соседний туннель. Он не сражался. Он наблюдал. И когда наши взгляды встретились он не отвернулся. Не отступил. Просто посмотрел на меня — одним глазом, второй был закрыт повязкой, той самой, которую я оставил ему в память о нашей прошлой встрече, — и в этом взгляде было всё, что я помнил: презрение и ненависть.

Я двинулся в его сторону. Просто пошёл, и вода расступалась передо мной, зная, куда я иду и зачем.

Бравэн ждал. Он не пытался бежать, может, знал, что это бесполезно, а может, был слишком горд. Он вытащил короткий меч, с широким лезвием, и встал в стойку. Он был готов.

Я остановился в трёх шагах от него. Посмотрел на него, на повязку, на меч, на то, как он стоит, и почувствовал, как внутри меня что-то поднимается. Не ярость. Не злость. Что-то глубже. Что-то, что копилось с той самой ночи, когда его воины выволокли меня из замка, заковали в цепи, бросили в башню. Когда он стоял передо мной и улыбался. Говорил, что я — ничто. Что мой отец продал меня. Что Мари просто человеческая шлюха, которая бросила меня, как только запахло жареным. Он говорил это долго, смакуя каждое слово. Тогда я не мог ответить. Тогда я был в цепях.

Сейчас — не был.

— Ты забрал у меня свободу.

— Я выполнял приказ.

— Ты получал удовольствие.

Он не ответил. Только улыбнулся — криво, одним углом рта, — и этой улыбки было достаточно. Я знал, что он не жалеет.

Я поднял руку. Вода вокруг нас взметнулась и обвилась вокруг Бравэна, как змея. Он дёрнулся, попытался ударить мечом, но клинок прошёл сквозь воду, не задев ничего. Вода сжала его — руки, ноги, грудь, горло, — и он замер, не в силах пошевелиться. Меч выпал из его пальцев и упал в воду с тихим всплеском.

Он смотрел на меня. Одним глазом. И в этом взгляде был страх и ненависть. Чистая, как вода, в которой он стоял.

Я подошёл ближе. Взял его меч и посмотрел на него. Хороший клинок. Острый. Он наверное, точил его каждое утро.

— Это ничего не изменит! Ты всё равно останешься тем, кем был. Мальчишкой, который бегает от отца. Мальчишкой, который не может ничего, не может даже защитить женщину, которую любит.

Я не ответил. Просто поднял его же меч.

— Ты ничто! — кричал он. — Ты был ничем, ты ничто сейчас. И когда убьёшь меня тоже останешься ничем!

Я ударил.

Один раз. Прямо в сердце. Меч вошёл легко, Бравэн дёрнулся, посмотрел вниз, на рукоять, торчащую из его груди, и в его единственном глазу что-то изменилось.

— Ты… — начал он.

И не закончил.

Я отпустил меч. Отступил на шаг. Вода, которая держала его, разжалась, он упал — медленно, как падают те, кто уже мёртв, но ещё не понял этого. На камни. На бок. Единственный глаз смотрел вверх, в тёмный свод, и в нём уже не было ничего.

— Люц, — сказал Дэниз. Он подошёл, хромая, прижимая руку к боку. — Ты цел?

— Нос, кажется, сломан, — ответил я. — Но в остальном — да.

— Нос вправим. — Он улыбнулся, криво, через силу. — У меня вот бок. Кажется, ножом задели.

— Дай взгляну. — сказал я и потянулся к разрезанному доспеху у него на боку, ближе к спине. — Царапина, но не мешало бы зашить или найти целителя.

Кай подошёл следом. Он был весь в крови — не своей, в его глазах было то, что бывает после боя: пустота и усталость. Он посмотрел на меня. Потом на Дэниза. Потом на воду, которая уже успокоилась и стала почти прозрачной, если не считать красных пятен, которые медленно расползались по поверхности.

— Мы потеряли двоих. Учитывая перевес, парни справились отлично.

— Спрайты говорят, что никто не ушёл.

Я кивнул. Посмотрел на воду. На тела, которые ещё качались на поверхности. На спрайтов, которые уже не танцевали, а просто сидели на камнях, наблюдая за нами. Росинка подплыла к Дэнизу, посмотрела на его бок, что-то сказала — тихо, я не разобрал, — и он кивнул.

— Идём, — сказал я. — Надо выбираться.

Кай не двинулся. Он стоял, глядя на воду и тела.

— С телами мы разберёмся, — сказал он. — Уберём. Иначе они начнут разлагаться, отравят воду. А вода в этом городе не только для питья. Ею моются, ею готовят, ею поят скот. Если в ней появится зараза, это будет хуже, чем сотня головорезов Андерса.

Он повернулся ко мне.

— Если появятся ещё — мы будем готовы. Я сменю все караулы на всех входах и выходах в системе водоснабжения. Поставлю своих гвардейцев. Никто не пройдёт ни туда, ни обратно без моего ведома.

Он чуть наклонил голову, будто прикидывая что-то. Потом добавил тише, как будто это была незначительная деталь, хотя я знал, что это не так:

— Двоих оставили в живых. Выбьем из них всё: где прячутся остальные, есть ли у них ещё точки в городе, кто им помогает. К утру будем знать больше, чем узнали за всю неделю.

Он снова посмотрел на воду.

— Можешь не волноваться, — сказал он. — Дальше мы справимся сами.

Я кивнул. Медленно. Посмотрел на него — на светлые волосы, на шрам через бровь, на кровь, которая уже засохла на его щеке, — и понял, что он говорит это не из вежливости. Он говорит это потому, что так и будет. Что он действительно справится. Что это его город, его воины, его работа — и он сделает её так, как делал всегда: тихо, точно, до конца.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда мы уходим.

Я развернулся и пошёл к выходу. Дэниз шёл чуть позади, хромал, но не жаловался. Спрайты скользили по воде, провожая нас.

Глава 14. Дрожь

Мари

Мы вышли из хижины Даар, когда солнце уже почти село, и лес стал серым и плоским, без теней. Фрея шла впереди, я за ней. Письма лежали во внутреннем кармане куртки, две бумажные птички, уже не свёрнутые, а раскрытые, с текстом. Я не читала оставшееся письмо. Не хотела. Или боялась. Или просто ждала, когда мы будем все вместе.

Лагерь мы увидели издалека. Между двумя ящерицами — тёмно-зелёной Мейв и моей Моррой — были натянуты палатки. Простые, из плотной ткани, но крепко вбитые в землю, с оттяжками. Костёр горел ровно, без дыма. Над ним весел котелок. Большой, закопчённый, с крышкой, из-под которой валил пар. И запах. Такой, что у меня закружилась голова. Рагу, явно с мясом и травами. Что-то сладкое, может, коренья. Я сглотнула.

У котелка стояла Мейв. Длинная ложка в руке, тряпка на плече, лицо как всегда собранное. Она помешивала, не глядя на нас.

— Боже, — сказала я. — Как же хочется есть.

— Получилось?

— Угу. — ответила я. — Я думала мы там умрём от скуки.

Мейв кивнула на котелок без слов. Мы сели, и она разлила рагу по мискам — густое, тёмное, с большими кусками мяса. Я ела быстро, почти не жуя, и чувствовала, как тепло расходится по телу, как отпускает спина, как перестаёт тянуть под рёбрами. Фрея ела, не поднимая глаз от огня. Мейв ещё быстрее, чем я, и потом сразу встала, проверила ящериц, поправила седла. Она не спрашивала, что сказала Даар. Не спрашивала, что в письмах. Просто делала то, что нужно было делать, и от этого мне становилось спокойнее.

Спать легли рано. Палатка пахла мхом и дымом, Геральт свернулся у меня под боком и засопел почти сразу, а я лежала, глядя в темноту, и слушала, как за стенкой трещит костёр и как Мейв — она взяла первую смену — ходит по лагерю. Тихо, ровно, как маятник. Как на моей шее чуть слышно, ровно пульсирует жемчужинка.

Утром собрались быстро. Позавтракали тем, что осталось с вечера и тронулись в путь. Дорога шла на север, через лес, потом через вырубки, потом через пустошь, где ничего не росло, кроме вереска и колючих кустов. Воздух стал другим, суше, холоднее. Ближе к вечеру показались старые заброшенные каменоломни.

Огромная чаша, вырубленная в скале, с уступами и террасами, с тёмными провалами штолен, уходящими вглубь. Камень был серый, из него было построено всё в Амитерии. И от него шёл жар — нагретый за день, он ещё не остыл, хотя солнце уже садилось. Мы остановились у входа, там, где начиналась широкая площадка перед первым уступом.

Люциуса и Дэниза не было.

Я не сказала ничего. Просто слезла с Морры, привязала поводья к корявому кусту, который рос у самого края площадки, и села на камень.

— Пришли раньше, — сказала Мейв.

— Да.

— Они придут.

Я смотрела на дорогу. На пустую ленту, которая убегала в лес. На то, как темнеет небо. На то, как Геральт вылезает из рюкзака и начинает обнюхивать камни, и на то, как Морра тянется мордой к моему плечу, как будто спрашивает, что случилось. Я погладила её. Она в ответ фыркнула и потянулась ко мне языком, чтобы лизнуть, но я вовремя увернулась.

Разбили лагерь прямо там. Палатки, костёр, ящерицы привязаны в тени у скалы. Мейв ушла с луком, вернулась через час с двумя кроликами, уже освежёванными и выпотрошенными. Она не сказала ни слова, просто села у костра и начала разделывать. Я смотрела на её руки — быстрые, точные, без единого лишнего движения, — и думала, что она, наверное, делала это сотни раз. Тысячи. Как и всё остальное, за свою долгую, по человеческим меркам жизнь.

Рагу получилось густое, тёмное, с травами, которые Мейв собрала где-то по дороге. Запах был такой, что я снова почувствовала голод. Готовила эта женщина отменно. А может это голод во мне признавал в каждом, кто меня кормил — истинного шеф-повара.

Мы ели, не говоря ни слова. Каждый прислушивался к лесу, не хрустнет ли ветка, не мелькнёт ли тень между стволами. Ждали.

Ящерица Дэниза появилась когда уже совсем стемнело. Я услышала топот лап раньше, чем увидела её, ящерица вынырнула из темноты между деревьями и вышла на площадку. Морра дёрнулась, потянулась к ней. Я встала.

Дэниз всё еще сидел верхом. Я увидела его лицо и остановилась. Скула — фиолетовая, вспухшая, налитая, как слива. Ухо надорванное, с запёкшейся кровью по краю. Он улыбнулся — широко, как всегда, — но улыбка вышла кривой, потому что левая сторона лица, видимо, не очень хотела двигаться.

— Почему ты один, где Люц? — спросила я взволнованно.

— Едет следом, скоро будет.

Мейв стояла у дерева со скрещенными на груди руками.

— Ну и отделали же тебя, — сказала она. — Ты что, разучился прикрываться?

— Эй, их было больше. — Дэниз спрыгнул на землю, покачнулся, устоял. — Пятеро. Может, шестеро. Я считал, но сбился — один всё время норовил зайти сзади.

— Шестеро. — Мейв хмыкнула.

— Признайся, что переживала за меня.

Мейв смотрела на него ещё секунду. Потом отвернулась к котелку. Помешала, чтоб не пригорело. Но я видела краем глаза, как дрогнул уголок её рта. Совсем чуть-чуть.

— Эй, Мейв.

Она обернулась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Клинок летел прямо в неё — короткий, тёмный, рассекающий воздух без свиста, без предупреждения. Мейв резко дёрнулась в сторону — рефлекс, и кинжал вонзился в ствол дерева за её спиной. Точно туда, где секунду назад была её голова. Дрожал, покачиваясь.

— Дэниз, ты охренел?!

Он заулыбался.

— Я тебе подарочек принёс. Трофей.

Мейв сузила глаза. Посмотрела на него. Потом на клинок, подошла и вытащила из дерева одним движением, без усилия. Провела по лезвию рукой — медленно, от рукояти к острию, — и я видела, как её пальцы оценивают сталь: вес, баланс, заточку. Кинжал был хорош. Из воронёной стали, почти чёрной, с руническими символами, вытравленными вдоль лезвия. Рукоять инкрустирована красным камнем, который переливался в свете костра.

Мейв удовлетворённо хмыкнула. И на её лице, кажется впервые, расползлась довольная улыбка. Она кивнула ему коротко, едва заметно.

— Годится, — сказала она и сунула кинжал за пояс.

Дэниз подошёл ближе, не торопясь, с видом довольного кота. Он явно хотел похвастаться.

— Это не простой клинок. Это пиявка.

Я моргнула.

— Пиявка?

— Клинок-пиявка, — кивнул он. — Он восстанавливает здоровье владельца при нанесении урона противнику. Чем глубже рана, тем больше силы возвращается к тому, кто держит его в руке. Магический клинок — очень редкая вещь.

Я смотрела на кинжал за поясом Мейв.

— Таких в мире не много. Ты уже видела магические вещи раньше — помнишь шкатулку у Элерии, для игры в фанты? Вот она тоже зачарована особыми рунами. Только там руны были на подчинение, а здесь на восстановление. Из того, что я еще знаю — у одного из островных лордов есть перстень способный запасать магию. А в северных землях, по слухам, есть зеркало которое показывает будущее. Ещё есть…

Я не дослушала рассказ Дэниза о магических вещах, потому что услышала топот подъезжающий ящерицы и двинулась в ту сторону.

Люциус подъехал через минуту после Дэниза и тоже слез следом. След на переносице, губа разбита, в углу запёкшаяся кровь, под глазами тени, глубже, чем просто от усталости. Он посмотрел на меня. И не успел сказать ничего, я уже бежала.

Я налетела на него раньше, чем он успел расставить руки. Обхватила ногами, вцепилась в плечи, в шею, в волосы, во всё, до чего могла дотянуться. Он пошатнулся, но удержался. И его руки сомкнулись вокруг меня — крепко, до боли, — он прижал меня к себе так, что рёбра сжало, и я почувствовала его дыхание в своих волосах, и его сердце под своей ладонью, быстрое, гулкое, живое.

— Живой, — выдохнула я. В его шею. — Живой.

Он прижал меня еще крепче. И стоял так долго, не отпуская, гладя меня по спине.

— Ладно, — раздался голос Дэниза от костра. — Я, конечно, всё понимаю. Но я жутко голодный. И если вы там закончили обжиматься — я бы поел.

— Наши, как ты выразился обжимания, не мешают тебе засовывать ложку в рот. — съязвила я.

Но всё равно отстранилась, слезла с Люциуса, нехотя и демонстративно медленно. Мы все расселись у костра. Мейв молча подвинула ему миску. Дэниз уже накладывал себе. Фрея сидела на камне, скрестив ноги, и смотрела на огонь.

— Письма, — сказала я. — Мы открыли письма.

Люциус поднял голову. Ложка замерла на полпути ко рту. Дэниз перестал жевать.

— Что там? — спросил Люциус.

Я села напротив. Достала из куртки два тонкие, серые листа с текстом. Положила на камень между нами.

— Одно к сожалению сгорело. Но оставшиеся два написаны для Элерии. И они любовные.

Дэниз поперхнулся.

— Что?

— Любовные. — Я зачерпнула себе ещё рагу из котелка, уже подостывшее, но всё равно вкусное. — Там такой огонь, такой пожар описан, что того и гляди страницы бы могли ненароком вспыхнуть и вовсе не из-за защитной магии. Признаться, даже у меня начали гореть щёки. А поверьте, я много чего такого читала.

— Ого. — Дэниз отставил миску. — Да ты у нас специализируешься по разбиванию мужских сердец? И кто же тебе такое писал?

Я медленно подняла на него взгляд.

— Никто мне не писал, — огрызнулась я. — Это было в прошлой жизни. И написано не мне. Любовные романы. Знаешь о таком?

— Хм-хм. — Люциус кашлянул в кулак. — Мы, кажется, отвлеклись от темы. Хотя эта мне тоже крайне интересна.

Фрея хихикнула. Мейв не подняла глаз от миски, но уголок её рта дрогнул. Я сделала вид, что не заметила.

— Так что там с письмами? — спросил Люциус.

— Так вот, они любовные, — повторила я. — И её любовник пишет, что как только место освободится, они будут вместе. Больше не скрываясь. И никто уже не сможет помешать их любви.

— Место освободится, — повторил Дэниз. — То есть…

— То есть Кэйлит должен был умереть. — ответила я. — И он умер.

Тишина. Только костёр трещал. Только ящерицы шумно дышали. Только ложка Мейв стукнула о край котелка.

— Дела, — протянул Дэниз. — Дайка взглянуть.

Я протянула письма. Люциус взял их быстрее, чем Дэниз успел протянуть руку. Развернул первую. Его глаза заскользили по строчкам. Лицо замерло. Как будто кто-то остановил время. Он прочитал до конца. Потом вторую. Медленно. Очень медленно.

Потом закрыл глаза.

— Что? — спросила я. — Что ты там нашёл?

Он открыл глаза, посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не видела раньше.

— Почерк, — голос его был ровный, слишком ровный. — Это почерк моего отца.

Дэниз закашлялся. По-настоящему. Согнулся, зашёлся, замахал рукой. Мейв отставила миску. Фрея замерла.

Я смотрела на Люциуса. На его лицо. На то, как он держит письма — крепко, так, что бумага мнётся под пальцами. На то, как он смотрит на строчки, которые уже прочитал. Как будто ждёт, что они изменятся. Как будто надеется, что ошибся.

— Ты уверен?

— Я знаю его почерк. — Люциус положил письма на колено. Разгладил ладонью. — Он писал мне каждый год. Поздравлял с днём рождения. Сухие, короткие письма. Но почерк точно его. Я узнаю его из тысячи.

— Твой отец, — сказала Фрея. — И Элерия.

— Да. Любовники.

Пауза. Дэниз перестал кашлять. Вытер глаза рукавом. Посмотрел на Люциуса.

— Люц. Это же… Это доказывает только то, что они… — он замолчал, подбирая слово.

— Что они трахались за спиной Кэйлита, — сказала Мейв ровно. — Это всё, что это доказывает.

Тишина, которая повисла после этих слов, была тяжелее камня. Она оседала на плечи и не давала дышать.

— Она права, — сказал Люциус. — Это не доказывает убийство. Кэйлит был не молод. Он болел, всё остальное лишь наши домыслы.

— Но даты, — сказала я. — Три месяца назад. «Место освободится». Это же не совпадение.

— Может, и совпадение, — ответил Люциус. — Может, он просто ждал, когда она овдовеет. Может, он писал это годами. Мы не знаем.

— Но он спал с женой брата. Этого уже достаточно. — возразила Фрея.

— Достаточно для чего? — Люциус поднял на неё взгляд. — Для скандала? Для позора? Да. Для обвинения в убийстве? Нет.

Он встал и подошёл к костру. Огонь отражался в его глазах — два маленьких жёлтых пятна.

— Мерзко, — сказал Дэниз.

Мейв сняла котелок с огня. Фрея смотрела в пустоту. Дэниз тёр лицо ладонями.

— Что будем делать? — спросила я.

Люциус обернулся. Посмотрел на меня.

— Скоро коронация, — сказал он. — Думаю показать эти письма Селинору. Он должен знать. Это семейное дело. Если мы успеем до того, как он официально откажется от трона, и он увидит, что его брат предал семью, — он может передумать. И тогда всё изменится: и трон, и Элерия, и всё остальное.

Он не ответил. Просто смотрел в костёр, и я видела, как сжалась его челюсть и как он дышит — глубоко, ровно, слишком ровно, будто изо всех сил держал себя в руках.

— Ты как? — спросила я тихо.

Люциус не успел ответить, земля под нами дрогнула.

Первый толчок был слабым. Я даже не сразу поняла, что это. Просто ложка в руке дёрнулась. Просто рагу плеснуло о край миски. Просто Геральт под пазухой напрягся всем телом, как перед прыжком.

Второй толчок был сильнее. Костёр взметнулся — искры полетели в стороны, ящерицы вскочили, заревели. Мейв схватилась за свои клинки. Дэниз за меч. Люциус коснулся ладонью земли, как будто хотел её удержать.

Третий толчок и лес вокруг застонал. Деревья качнулись. Птицы взлетели все разом, тучей, закрывая небо. Где-то далеко глухо и страшно треснула скала.

А потом всё стихло.

Мы стояли. Смотрели друг на друга. Никто не говорил. Геральт у меня за пазухой мелко задрожал и начал выпускать когти впиваясь в кожу на моей груди. Я прижала его крепче.

— Что это было? — испуганно спросила я.

Никто не ответил.

А потом земля под нами снова дрогнула. Только на этот раз иначе. Не толчок. Волна. Медленная, тягучая, как будто что-то огромное двигалось под нами. Под землёй. Под слоем мха и корней.

Я увидела борозду. Она шла по кругу, вокруг лагеря, вокруг костра. Земля вспучивалась, вздымалась, как будто под ней проползало что-то живое. Мох рвался. Корни трещали. Борозда замкнулась.

— В круг! — скомандовал Люциус — Все к костру. Быстро!

Мы сдвинулись. Мейв и Дэниз с мечами наготове. Фрея натянула тетиву и направила стрелу в сторону борозды. Люциус встал загородив меня спиной. Геральт под пазухой перестал дрожать. Замер. Как будто умер.

Борозда остановилась.

Тишина. Только ветер и треск костра.

Земля взорвалась.

Не толчок, а настоящий взрыв. Земля разлетелась комьями, в стороны полетели мох, корни и камни, и из этой дыры высунулась голова.

Огромная, мокрая, она лоснилась в свете костра, и с неё стекала густая, тягучая слизь, капая на мох белесыми нитями. Глаз не было. Только плоть, бледная и розоватая, как у червя, выкопанного из грядки, и пасть. Влажная, пульсирующая дыра, усеянная зубами. Ряды мелких, острых, загнутых внутрь зубов, которые медленно шевелились, словно тварь принюхивалась или пережевывала что-то, чего мы не видели.

Голова поднялась, качнулась из стороны в сторону, и из пасти вырвался влажный, чавкающий звук. А потом она ушла обратно под землю с грохотом и хрустом, взрывая всё вокруг.

Я не хотела орать. Только не орать. Я зажала рот ладонью, но звук всё равно вышел — глухой, горловой, как у раненого зверя. Меня трясло, и я не могла отвести взгляд от ямы, где ещё секунду назад была эта пасть.

Геральт под пазухой совсем обмяк. Его меховая задница забилась мне подмышку, и он больше не шевелился. Кажется обморок. У котов вообще бывает обморок?

— Смотрите! — крикнул Дэниз.

Борозда снова пошла по кругу. Быстрее. Земля вспучивалась, расходилась, и я видела, как под ней движется что-то длинное. Очень длинное.

Люциус поднял меч и встал в боевую стойку.

Голова вынырнула снова справа, ближе. Люциус ударил. Меч рассёк воздух и промахнулся. Тварь ушла в землю до того, как клинок коснулся её. Слишком быстрая.

— Фрея! — крикнул Люциус. — Ты можешь с ним что-то сделать?!

— Нет! Это не животное! Это демон или дух, я не понимаю! Но у него другая природа!

— Скверно! — выпалил Дэниз. — Очень-очень скверно!

Фрея выстрелила в пустую землю. Борозда ушла в сторону.

Снова тряхнуло. Червь проскочил прямо под ногами Дэниза. Земля вздыбилась, и он оказался верхом на этой извивающейся гадости. Он балансировал на черве как на огромной волне. Я видела, как он заносит меч. Как пытается пронзить. Как теряет равновесие и падает — с приличной высоты, прямо на спину. Воздух из него вышел с глухим звуком. Он согнулся пополам, откатился и замер.

Мейв рванула к нему. Схватила за плечо и потащила к костру, к нам. Дэниз хрипел, пытался вдохнуть. Ноги волочились.

Мы стояли в кругу возле костра спиной к спине и смотрели на землю.

Борозда снова пошла по кругу — медленно, играючи, будто тварь знала, что мы никуда не денемся. Но к огню она не приближалась. Словно чувствовала жар и не хотела обжигаться. Только вот костер уже не горел ровным пламенем. Он шипел, оседал, и угли под ним тускнели с каждой секундой. Я посмотрела на Люциуса, потом на огонь. Долго мы здесь не протянем.

Я прижимала Геральта. Он не шевелился. Я чувствовала только его тепло, слабое, но живое.

— Что делать? — прошептала я.

Люциус не ответил. Смотрел на землю, меч в руке, пальцы побелели.

Земля взорвалась — на этот раз не по кругу. Рядом. Сбоку, там, где стояли ящерицы. Привязанные и беззащитные.

Морра закричала.

Не заревела — закричала. Я обернулась и увидела. Червь вылез из-под земли и схватил её. Морру. Мою Морру. За голову. Ряды зубов впились в чешую, в плоть. Она дёрнулась, забилась, затрепыхалась, как рыба на крючке. Её хвост молотил по земле, лапы скребли мох, и она кричала. Я никогда не слышала, чтобы ящерицы кричали. Это был не рёв. Визг. Тонкий, отчаянный, на грани.

Я рванула к ней.

— Нееееет!

Мейв схватила меня за плечи резко и больно. Не пустила. Я дёрнулась раз, другой. Она держала. Я царапала её руки, но она не отпускала.

Червь заглотил её до половины. Морра ещё трепыхалась, задние лапы били по воздуху, хвост хлестал, но уже слабее. Уже тише. Он пожирал её медленно. Начиная с головы.

Я рыдала. Кричала. Что-то бессвязное — «нет», «пожалуйста», «отпусти её» — и Мейв держала меня, я не могла смотреть, и не могла не смотреть.

Люциус поднял руку.

Вода собралась из воздуха, из мха, из земли, из самого тумана, который висел над ложбиной. Прозрачный, плотный кокон обхватил червя, сжал и стиснул его, как кулак. Червь замедлился. Его движения стали вязкими, тягучими под этой водой. Он всё ещё глотал, но медленнее. Намного медленнее.

Фрея натянула тетиву. Выстрел. Стрела вонзилась в плоть червя. Вторая. Третья. Она стреляла без остановки — одну за другой, — и с каждым попаданием тварь дёргалась.

Дениз уже оклемался, подбежал и вонзил меч в червя — глубоко, по самую рукоять. Тварь замерла на секунду.

Мейв отпустила меня.

— Стой здесь! — крикнула она. — Не двигайся!

И побежала. Два меча с двумя мечами в руках, она рубила. Яростно. Без остановки. Клинки мелькали, как молнии, плоть червя рвалась, хлестала, брызгала.

Чудовище завизжало.

Это был адский звук. Высокий и пронзительный. Не человеческий и не звериный. Я зажала уши ладонями. Геральт под пазухой дёрнулся — очнулся? — и снова замер.

А потом червь рассыпался на куски. На кучу маленьких червей, таких же зубастых, таких же бледных, они полезли под землю. Быстро, кишащей массой, спасаясь.

Я не выдержала.

Я побежала к месту, где всё кишило червями и начала яростно топтать их ногами. Слёзы лились по щекам, и я орала, просто орала, чтобы они все сдохли. Все! Каждый! Чтобы исчезли! Чтобы не было их! Никогда!

Но Морру, мою любимую Морру. Это бы уже не вернуло.

Люциус схватил меня сзади за плечи и притянул к себе.

— Мари. Остановись.

Я не слышала. Или слышала, но не понимала. Ноги сами топтали землю, руки тянулись к кишащей массе, и слёзы текли, текли, текли.

Он развернул меня. Резко. Взял моё лицо в ладони — прохладные, твёрдые, — и остановил. Заставил смотреть в его глаза.

— Мари. Смотри на меня. Только на меня.

Я смотрела в его глаза — тёмные и глубокие, которые в полутьме казались ещё чернее. В них не было ни ярости, ни жалости, ни даже тревоги, только он сам, целиком, без остатка, и это терпеливое ожидание, с которым он смотрел на меня. Он ждал пока я вернусь.

— Стой. Всё. Их больше нет.

Мой крик застрял в горле. Не сразу, постепенно, как будто кто-то выкрутил звук. Сначала он стал тише. Потом стал шёпотом. Потом просто выдохом. Ноги перестали топтать землю. Руки упали.

Я уткнулась ему в плечо, и он обнял меня крепко-крепко. Так, что рёбра сжало.

Геральт за пазухой жалобно мяукнул оказавшийся зажатый между нашими телами, кажется, его прижали слишком сильно.

Ложбина осталась позади к утру, мы шли всю ночь, не останавливаясь и не разговаривая. Ящерицы, оставшиеся в живых, шли тяжело, низко опустив головы, они понимали, что одной из них больше нет. Теперь их четыре. Моя осталась в земле, в той самой, которая теперь была пропитанной чем-то тёмным и липким.

Морра.

Я не плакала, потому что больше не могла, внутри было пусто, как будто кто-то выгреб всё до дна, оставив только голые стенки. Я ехала вместе с Люциусом, впереди него, спиной к его груди, его руки держали поводья по бокам от меня, и я чувствовала его дыхание в затылок. Моя макушка упиралась в его подбородок — твёрдый, чуть колючий, — и при каждом шаге ящерицы голова чуть билась об него, мягко и ритмично. Это успокаивало — удивительно, но это успокаивало после всего, что было.

К вечеру первого дня мы остановились, все невероятно устали, ящерицы не могли больше идти. Дэниз выбрал место на возвышенности, сухое и открытое, с хорошим обзором, а Мейв развела костёр, Фрея ушла проверять периметр, вернулась через полчаса, кивнула, села.

Я не помогала — просто сидела и смотрела в огонь.

Люциус подошёл ближе, сел рядом, не касаясь, на расстоянии вытянутой руки.

— Ты как?

Я не ответила.

— Мари.

— Нормально.

Слово упало в тишину и осталось там лежать, он не стал спорить, просто сидел рядом, потом встал и ушёл проверять ящериц.

Дэниз взялся за ужин, что-то резал, что-то бросал в котелок, и запах еды потянулся над лагерем, обычный запах, но меня от него мутило.

— Есть будешь? — спросил он.

— Нет.

— Мари, ты не ела с утра.

— Не хочу.

Он поставил передо мной миску и отошёл, не сказав больше ничего. Я смотрела на миску, на пар, который поднимался над ней, на куски мяса, потом взяла ложку, не потому что хотела, а потому что надо.

Морра.

Я отставила миску.

Ночь пришла быстро, Фрея легла первой, она караулила до полуночи, а после неё — Мейв, и Дэниз — до рассвета. Люциус, кажется, не спал вообще, я видела его силуэт у дерева, на краю лагеря, и как он смотрел в темноту.

Я лежала в палатке, не спала и смотрела в потолок, на ткань, которая чуть колыхалась от ветра. Слушала лес. Ночью он был другим, не то что днём: дышал медленно и глубоко, как живое существо. Где-то треснула ветка. Где-то ухнула птица. Где-то прошуршало по земле, по мху, по корням. Я напрягалась с каждым звуком. Каждый шорох казался мне червём, каждый скрип — зубами. Я знала, что это не так. Знала. Но тело не верило. Я крепче обняла Геральта и накрыла его морду пледом.

Я вылезла из палатки, тихо, не разбудив никого, Дэниз сидел у костра — спиной к огню, лицом к лесу, — он услышал меня и обернулся.

— Не спится?

— Нет. Кажется я теперь вообще не смогу уснуть.

Я села рядом, протянула руки к огню, он был слабый, почти угли, но тепло шло.

— Это нормально, — сказал он. — После такого нормально. Я после первого червя неделю спал с мечом в руках. И это был не такой червь. Мелкий, размером с руку. Но всё равно — неделю.

— Ты видел этих червей раньше?

— Видел. — Он подбросил в костёр ветку, и искры взлетели и погасли. — Всякое видел. Леса тут вообще-то нормальные, если ты об этом. Ну, есть животные. Есть злобные твари — те, что из глубины, но это надо уехать далеко от поселений, еще дальше. Но такие, как этот… — он замолчал. — Такие, правда, редкость. Я не видел такого огромного никогда и не слышал, чтобы кто-то видел.

Я смотрела на угли — красные, ровные, они дышали медленно, как маленькие сердца.

— Как ты вообще спишь после такого? — спросила я. — В лесу. Ночью.

Дэниз усмехнулся.

— А кто сказал, что я сплю?

Он дёрнул плечом, будто отмахиваясь от чего-то. Потом добавил:

— Я привык. Я вырос в этом месте. Ну, не совсем в лесу, но рядом. В общем, я привык. Ко всему привыкаешь со временем.

Он подбросил ещё ветку, и огонь лизнул её вяло и лениво.

— А вообще, знаешь, что я тебе скажу? — он повернулся ко мне, и в его глазах — красных и усталых — мелькнуло что-то похожее на озорство. — Если бы червь съел меня, ты бы сейчас так же сидела и страдала?

Я посмотрела на него и улыбнулась.

— Нет — сказала я. — Ты бы слишком много болтал, и червь бы сам тебя выплюнул.

— Вот спасибо. Вот это я понимаю — поддержка. — Он покачал головой. — А я, между прочим, хороший. Я готовлю. Я весёлый. Я даже иногда моюсь.

— Иногда.

— Это больше, чем некоторые. — Он поднял палец.

Я фыркнула — не смех, но что-то близкое. И в этот момент внутри меня что-то сжалось. Я вспомнила, как червь вылез из-под земли, как схватил Морру, как её хвост молотил по мху. Если бы на её месте был кто-то из них... Дэниз, Мейв, Фрея. Или Люциус. Я не хотела об этом даже думать, но мысль уже засела в голове, и от неё становилось трудно дышать. Морру было бесконечно жалко. Она была живой, тёплой, она фыркала и виляла хвостом, а теперь её нет. И я ничего не могла с этим сделать.

Дэниз заметил, как изменилось моё лицо.

— О! Вот она. — Он кивнул. — Я знал. Ты не можешь долго молчать. Ты не такая.

— Могу.

— Не можешь. — Он снова подбросил ветку. — Я знаю таких, как ты. Вы думаете, что если молчать, то станет легче. Не станет. Станет только тише. А тишина ещё хуже. Тишина жрёт тебя изнутри.

Я не ответила, смотрела на огонь. Он прав. Наверное. Но я не хотела это признавать.

— Спи, — сказал Дэниз. — Я покараулю. Если что — разбужу.

Я кивнула, встала, пошла в палатку, легла, закрыла глаза, но так и не уснула, слушала лес. Дыхание. Шепот деревьев. Дэниз что-то тихо бубнил себе под нос — молитву или песню, — я не разобрала. Потом затих.

Утро пришло серым, и я вылезла из палатки первой.

Мы собрались быстро, толком не разговаривали, только: «поводья», «седло», «мешок». Ящерицы встали тяжело, морды опущены, они тоже чувствовали.

Я подошла к ящерице Люциуса, взяла его руку. Забралась в седло впереди него, и мы тронулись. Я закрыла глаза. На минуту. И, кажется, впервые за эти дни уснула.

Потом всё повторилось — дорога, лес, ночёвка. Все караулили по очереди, Дэниз снова травил байки — про города, про порты, про рыбаков, которые вялят рыбу на солнце, про то, как однажды поймал рыбу размером с лодку, и она утащила его в море, и он едва выбрался.

— И вот, значит, сижу я на этой рыбине, как на коне, — говорил он, размахивая руками, — а она меня тащит в открытое море. Я кричу, машу руками. А берег всё дальше. И знаешь, что я подумал?

— Что?

— Опять ты со своими байками, — перебила Мейв откуда-то сбоку, и в её голосе было столько привычной усталости, что стало ясно: она слышала эту историю не в первый раз и не в десятый. — Половину придумываешь, половину преувеличиваешь, а оставшееся — вообще не про тебя.

— Это всё правда, — возмутился Дэниз. — Ну, почти правда.

— О, хотите историю поинтереснее моей рыбы? Люц, помнишь магичку из Долины Трёх Холмов?

Мейв тут же прикрыла лицо ладонью.

— Дэниз, нет.

— Да! Значит, так. Нам было лет тридцать, служили тогда в армии Кейлита. Оказались мы на перепутье, а там женщина — красивая, как рассвет. Говорит: «Мне нужны двое храбрых. Тайная миссия княжеского уровня. Оплата — сундук с сокровищами». Мы переглянулись. Ну кто откажется?

— Я хотел отказаться, слишком она была подозрительная…

Дэниз отмахнулся.

— Короче, мы естественно, согласились. И три дня мы были её личными гвардейцами. Парадные плащи, серебряные доспехи, она нам мечи «благословила». Задача была благородная: сопровождать «посвящённую деву» через все Три Холма в её «обитель мудрости». Мы несли её паланкин.

— И на третий день? — спросила я.

— На третий день мы поднялась на верхний холм, — мечтательно сказал Дэниз.

— «Обитель мудрости» — сказал Люц. — Оказался сараем, обычным курятником.

— А «посвящённая» оказалась просто женщиной, которая скучала, — подал голос Дениз. — Ей было скучно, и она решила, что два идиота со скальным самомнением — это забавно.

— Сундук с сокровищами выдавали в конце, — продолжил Люциус. — Большой и тяжёлый. Мы несли его домой всю ночь, по очереди, гордые, как павлины. А на утро открыли. Там были шишки и жёлуди. Очень аккуратно сложенные. С любовью.

Мейв фыркнула в кулак.

— А самое обидное, — Дэниз приложил руку к сердцу, — что когда мы вернулись к ней жаждущие расправы, она стояла на крыше сарая, смотрела на нас и ржала. Прямо ржала, держась за живот. Говорит: «Господа, вы были великолепны. Впервые за сорок лет мне было так весело.»

— Ненавижу магов иллюзий, — сказал Люциус.

Он ещё что-то говорил про магов, — а может, уже про другое, про что-то своё, из той жизни, которой я не знала. Голоса плыли надо мной, накатывали и отступали, как вода на песок. Фрея что-то ответила и Дэниз засмеялся, и Мейв, кажется, тоже, а может, это был ветер в ветвях, и уже не разобрать, где чей голос.

Я смотрела в огонь. На угли — красные, ровные, которые светились изнутри тусклым багрянцем. На то, как ветка, подброшенная Дэнизом, занялась и погасла. На то, как от неё остался тонкий дымный след, который никто, кроме меня, не заметил.

Их разговор стал фоном — как шум реки, как ветер, как треск костра. Слова теряли края, сливались в одно длинное, невнятное бормотание. Просто голоса. Просто свои рядом. Просто то, что они живы, что они здесь, что они говорят.

И от того, что они говорили, та тяжесть, что лежала на груди с самого момента смерти Морры, стала понемногу оседать. Не исчезла, но уже не давила так сильно.

На следующий день мы вышли к реке. Широкой, спокойной, с песчаным берегом, который блестел на солнце, как рассыпанное золото. Люциус сказал — привал. Ящерицы пили, опустив морды в воду, и их чешуя переливалась в утреннем свете.

Над водой кружили странные насекомые, похожие на стрекоз, только крупнее и с прозрачными, как стекло, крыльями. Они то зависали над самой поверхностью, то стремительно проносились над камышами, и их крылья вспыхивали на солнце всеми цветами радуги — синим, зелёным, золотым. Они жили своей жизнью, не обращая на нас никакого внимания. И от этого становилось легче: мир не остановился, он продолжал дышать и двигаться, даже когда нам казалось, что всё кончено.

Мы сидели на песке, и я смотрела на воду — на то, как она течёт, ровно и медленно, без остановки. Как будто ничего не случилось. Как будто Морра не умирала. Как будто всё это было не с нами.

— Мы должны быть готовы, — сказала я.

Голос был хриплый, я почти не говорила три дня, отдельные слова не в счёт. Все обернулись.

— В столице нас ждут. — продолжила я.

— Уже не ждут. За это можешь больше не волноваться.

Остальной путь до столицы прошёл спокойнее — без погони, без засад, без тварей из-под земли. Просто дорога, просто лес, просто небо. А потом показались стены — серые, высокие, и за ними — город, который дышал морем и дымом. Мы въехали через южные ворота, и я впервые за долгое время почувствовала, что мы не бежим. Просто едем. Просто возвращаемся.

Глава 15. Коронация

Постоялый двор назывался «Белый кит» — низкое каменное здание в двух кварталах от порта, с вывеской, на которой белый кит, вырезанный грубо, но с любовью, держал на спинах целый мир — шар, покрытый синей краской, которая облупилась по краям. Мы сняли две комнаты на втором этаже. Хозяйка, немолодая фейри с усталыми глазами и руками, которые, казалось, переделали за свою жизнь тысячу дел, взяла деньги, отдала ключи и исчезла.

Ужинали внизу, в общем зале, где пахло рыбой, луком и чем-то кислым, что стояло в бочках у стены. Я ела, не чувствуя вкуса. Слушала.

За соседним столом сидели двое — моряки, судя по всему, с обветренными лицами и руками в мозолях. Они говорили громко, не таясь, и говорили о том, что будет завтра.

— Коронация, — сказал один, отхлёбывая из кружки. — Завтра в полдень. Все уже съехались.

— Элерия, — второй покачал головой. — Кто бы мог подумать. Жена — и на трон.

— А кто ещё? Детей-то нет. Селинор, говорят, отказался.

— Отказался?

— Так говорят.

Я перестала жевать. Посмотрела на Люциуса. Он сидел напротив, не поднимая глаз от тарелки, но я видела — по тому, как замерли его пальцы на вилке, что он тоже слушал.

— Гости со всех сторон, — продолжал первый моряк. — Лорды, вассалы, послы. Некоторые ещё с похорон не уехали. Кто первый подойдёт, кто первый поздравит, тот и в фаворе.

— А после коронации эль на площадях для всех. Состязания, лучшие воины со всех земель. Кто кого переборет, кто кого перестреляет. — Первый усмехнулся. — Три дня гуляний. Элерия не скупится. Ей сейчас важно, чтобы народ её любил.

— Вот, гульнём, — второй откинулся на спинку, — Хоть что-то.

— Ага. Пей, ешь, смотри, как другие дерутся. Красота.

Второй хмыкнул. Отпил. Поставил кружку.

— Ну и дела. Кэйлит умер, а через неделю уже коронация. Быстро.

— Элерия не дура. Пока тело не остыло — надо брать власть в руки. Потом будет поздно.

Я отложила вилку. Аппетит пропал. Мы опоздали с письмами.

После ужина Люциус поймал меня за руку, когда мы вышли из общего зала в коридор, где было темно и тихо, он притянул меня к себе ближе, так, что я почувствовала его дыхание на своей шее.

— Мы слишком давно не были вместе, — сказал он тихо. Голос был низкий, с той самой хрипотцой, которая всегда заставляла меня забывать, о чём мы вообще говорили. — Слишком много всего. Завтра чёртова коронация. Но сегодня у нас есть ночь. Несколько часов, и я не собираюсь тратить их на сон.

Он отстранился на дюйм, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. И в этом взгляде было всё, что он не говорил вслух, и это заставило моё сердце биться быстрее.

— Идём. Наша комната в конце коридора. И если кто-то попробует нас потревожить — я утоплю его в ближайшей луже.

Я тихо рассмеялась. Он ничего не ответил, только чуть склонил голову набок и потянул меня за собой.

Он открыл дверь и пропустил меня вперёд. Я успела сделать только один короткий шаг, прежде чем дверь за спиной глухо закрылась, отрезая нас от всего остального мира. Руки Люциуса легли мне на талию, разворачивая и прижимая к себе. Спиной я чувствовала твёрдое дерево, шершавое, с вырезанным узором, который впивался сквозь тонкую ткань платья, но это было где-то на периферии, потому что спереди был Люциус. И от того, как близко он был, как крепко держал, как смотрел, у меня перехватило дыхание раньше, чем он успел поцеловать.

А он поцеловал. Не медленно, не нежно, как будто ждал этого слишком долго, как будто держал себя в руках весь вечер и, наконец, позволил себе отпустить. Его губы были горячими, настойчивыми, они двигались по моим жадно, глубоко, и я отвечала, не думая, не сдерживаясь, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе, ещё ближе, пока между нами не осталось ничего, кроме одежды, которая мешала, раздражала, требовала, чтобы её сняли.

Он подхватил меня за бёдра, одним движением, без усилия, а я обхватила его ногами за талию, чувствуя, как его бёдра вжимаются в мои, как сквозь ткань ощущается его желание — твёрдое, нетерпеливое, — и от этого внутри у меня всё сжалось, сладко и томительно. Его губы скользнули вниз по подбородку, по шее, к ключицам. Одной рукой он держала меня за бёдра, другая скользила по груди, нащупывая шнуровку, расшнуровывая её рывками, быстро, и я слышала, как ткань поддаётся, как расходятся края платья, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи.

Он пах морем. Этот запах я узнала бы из тысячи. Он был в его волосах, в его коже, в его дыхании, и сейчас, когда он был так близко, этот запах заполнял всё — лёгкие, голову, мысли, и я тонула в нём, как тонула в нём самом. Одной рукой я держалась за его шею, второй пыталась нащупать ремень — пряжку, застёжку, что угодно, но пальцы скользили, не слушались, и в какой-то момент я дёрнула сильнее, и меч — тяжёлый, в ножнах, с грохотом упал на пол. Мы не обратили внимания, грохот был просто звуком, чем-то, что не имело значения.

Он подхватил меня обеими руками за бёдра и понёс к кровати. Я чувствовала, как его руки крепко и надёжно держат меня, как его шаги звучат по полу, как он опускает меня на мягкий матрас. Он навис надо мной, и в темноте — комната была почти не освещена, только луна за окном, только полоса света на полу, я видела его тёмные глаза. Я смотрела на его лицо, на его плечи, на чешую, которая тускло поблёскивала в лунном свете, на его руки, которые уже скользили по моему телу, освобождая от одежды.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я потянулась к его рубашке, к застёжкам, к поясу, и стянула с него всё, до чего могла дотянуться. А потом — сапоги. Высокие, кожаные, с десятью пряжками на каждом. Десять, мать его пряжек. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то среднее между отчаянием и смехом.

— Благословите боги создателей молний, — пробормотала я. — Как это вообще снимается?

Он низко усмехнулся, гортанно, и отстранился на секунду.

— Давай я.

Он сел, наклонился, и его быстрые уверенные пальцы заскользили по пряжкам, расстёгивая одну за другой. Сапоги упали на пол, один за другим, он повернулся ко мне уже без них.

Я увидела его всего целиком и замерла.

Он был красив. Не просто красив, а совершенен. Каждая линия, каждый изгиб, каждая мышца были на своём месте, будто боги вылепили его вручную, без единой ошибки. Широкие тяжёлые плечи с чешуёй, которая тускло блестела в лунном свете, переливаясь синим, зелёным и серебряным. Под чешуёй угадывались невероятно развитые мышцы. Грудь с чёткими линиями и тенью впадинок, живот с теми самыми V-образными мышцами, уходящими вниз, туда, где кожа была гладкой и тёплой, без чешуи. Плоский живот с рельефом, который я знала наизусть: каждую тень, каждый изгиб, каждую линию. Узкие сильные бёдра с выступающими косточками.

Я смотрела на него и не могла поверить. Неужели это правда. Неужели такие мужчины существуют, не в книгах, не в снах, не в тех любовных романах, которые я когда-то читала, а вот так, здесь, в этой комнате, в этой жизни. Неужели это правда, что он такой. Что он выбрал меня. Что он смотрит на меня так, как будто я тоже совершенна, как будто я тоже слеплена вручную, без единой ошибки.

И неужели это правда, что он мой.

Он поднял на меня глаза, и я услышала, как сбилось его дыхание. В этом взгляде было всё: желание, нетерпение, нежность. Всё, от чего моё сердце начинало биться быстрее.

Я потянулась к нему. Положила ладонь на его грудь и почувствовала, как под моими пальцами бьётся его сердце. Быстро, часто, как у меня.

А потом я опустилась ниже. Поцеловала его грудь, туда, где чешуя уступала место коже, и ещё ниже, по животу, по линии, которая вела вниз. Я чувствовала его дыхание, как оно сбивается, как становится глубже, и почувствовала его руки в своих волосах.

Я давно хотела это попробовать. Но смущалась. А сейчас... Сейчас было не до этого. Сейчас был только он, только я, только эта комната и эта ночь.

Я опустилась ниже. Взяла его в руки и попробовала. Медленно, неуверенно сначала, потом смелее, глубже, чувствуя, как он реагирует на мои ласки, как напрягается, как вздрагивает, как его дыхание становится рваным, как пальцы в моих волосах сжимаются сильнее. Он громко выдохнул, и я услышала в этом выдохе моё имя. Я продолжила активнее, помогая себе одной рукой.

Он не выдержал и отстранил меня мягко, но настойчиво, посмотрел тяжело дыша. Его глаза блестели.

— Ещё пара секунд и я не выдержу. Слишком хорошо.

Он перевёл дыхание. Потом наклонился ко мне и поцеловал.

— Ложись, — сказал он шёпотом.

Я легла на спину, и в тот же момент почувствовала, как что-то тёплое и живое обвивает мои запястья. Я рефлекторно дёрнулась и попыталась поднять руки, но они не поддались. Вода. Тонкие, почти невесомые ленты из воды, держали меня за запястья и медленно, мягко притягивали к изголовью кровати.

— Люц? — вырвалось у меня.

Он наклонился ко мне, и его губы коснулись моей шеи.

— Доверься, — промурлыкал он возле моего уха.

В его взгляде плясали игривые искры.

Он опустился рядом. Его пальцы легли на мою кожу сначала возле шеи, на грудь, на живот, и начали медленное, неторопливое исследование. Сначала он просто рисовал круги на моём животе, лёгкие, почти невесомые, и от этих кругов по коже расходилась дрожь, которая добиралась до кончиков пальцев на ногах и заставляла их поджиматься. Потом его рука скользнула ниже, и я почувствовала, как его пальцы находят меня там, внизу, медленно, осторожно, как один из них скользнул внутрь. Я выгнулась, насколько позволяли путы. Он не торопился. Двигался внутри медленно, лениво, и с каждым движением я чувствовала, как моё тело отзывается само, как оно тянется за его пальцами, как пытается удержать их внутри.

Он добавил второй палец. Большой палец лёг на ту самую точку, и я дёрнулась в путах, забыв, что не могу двигаться, вода на запястьях и лодыжках натянулась, напоминая о себе. Он усмехнулся, я почувствовала это по его дыханию у своего виска, и надавил сильнее, круговыми движениями. Я услышала собственный стон, который вырвался сам, без разрешения, и заполнил комнату.

— Люц, — выдохнула я, — Пожалуйста.

— Пожалуйста — что? — спросил он тихо, и его пальцы замерли внутри, не двигаясь, от этой неподвижности захотелось кричать.

— Не останавливайся.

Он снова начал двигаться, быстрее, глубже. Мои бёдра дрожали, и я пыталась сжать их, но вода держала меня, я не могла ничего, кроме как лежать и чувствовать, как внутри поднимается что-то тёплое и тягучее, как волна, которая набирает силу и не может остановиться.

А потом его пальцы исчезли. Он убрал руки, выпрямился надо мной и медленно опустился, опираясь на локти по обе стороны от моей головы. Теперь я чувствовала его всем телом: как его бёдра прижимаются к моим, как его дыхание касается моего лица, как от него идёт жар. Его губы нашли мои, и в тот момент, когда он поцеловал меня, он вошёл. Медленно, так, чтобы я почувствовала каждый миллиметр.

Он опирался на локти, и его тело было надо мной — неумолимое, как прилив. Его губы не отпускали моих, дыхание стало рваным, и я чувствовала, как под его кожей бьётся что-то тёмное, первобытное, чему он едва позволял вырваться.

Он ускорился. И я перестала думать. Перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Кожа к коже. Его руки скользнули вдоль моей спины вниз, легли на бёдра и сильно сжали, почти до боли. Я знала, что утром останутся следы, но мне было всё равно. Я хотела, чтобы остались. Чтобы когда всё закончится, я чувствовала его не только в памяти, но и на теле.Он целовал меня. Не отпускал. Как будто держался за меня, как за что-то, что не даёт упасть. Мы тонули друг в друге. Но в этом было наше спасение.

А потом нас обоих сорвало с края. Я выгнулась, он замер, а потом содрогнулся всем телом. Мы застонали одновременно: я в его плечо, он в мои волосы. Эти звуки были какими-то глубокими, внутренними, как будто что-то, что сидело внутри слишком долго, наконец вырвалось наружу.

Он откинулся на спину, тяжело и расслабленно, будто из него разом вышли все силы. Закинул руки за голову. Я прильнула к его груди, положила ладонь ему на живот и продолжала гладить, легко, почти невесомо, чувствуя под пальцами, как его мышцы постепенно расслабляются, как дыхание становится ровнее. Спустя несколько мгновений я заметила, что он начал засыпать. Его глаза закрылись, губы чуть приоткрылись, и всё его тело, которое только что было напряжённым, как тетива, стало мягким и тяжёлым.

Я лежала рядом и смотрела на него. На его лицо расслабленное, без той обычной собранности и холода. И чувствовала, как напряжение уходит.

Он здесь. Он живой. Он мой.

И пока это так, всё остальное неважно. Всё остальное подождёт.

Утром я проснулась от того, что Геральт орал мне в ухо. Он стоял на подушке, прямо над моей головой, и мяукал так, будто его резали, скакал по кровати, его лапы то и дело тыкались мне в плечо. Люциус рядом со мной даже не пошевелился, только его рука, лежавшая у меня на талии, чуть сжалась, как будто он почувствовал моё напряжение сквозь сон.

— Да что ж такое, — пробормотала я, пытаясь натянуть простыню повыше. — Геральт, прекрати.

Он не прекратил. Он перестал орать, только когда дверь открылась.

Фрея вошла без стука. Просто открыла дверь, встала на пороге, скрестив руки, и посмотрела на меня.

— О, ты уже не спишь, — сказала она.

— Где уж тут поспишь, — ответила я, кивнув на кота, который теперь сидел на подушке с самым невинным видом. — Можешь спросить его, чего он орал?

— Он говорит, что это не ор, а приветствие. Он приветствует солнце. И тебя. И завтрак. Особенно завтрак. Кстати, где его завтрак?

Я не стала это комментировать.

Фрея обвела взглядом комнату и остановилась на платье, которое валялось на полу, серое от пыли, с зашитым подолом и пятном на боку, которое не отстирывалось.

— Ты в этом пойдёшь на коронацию? — спросила она.

— А что? Я не думала над этим…

— А то, что ты спутница Люциуса, хозяина Тёмных Берегов, племянника покойного князя. И сегодня ты пойдёшь на коронацию в таком виде? — Она обвела меня взглядом. — Это дурной тон, мягко говоря. Собирайся, нам надо успеть до полудня.

— Она права, — добавил Люциус потягиваясь.

— У меня нет другого.

— Знаю. Поэтому мы идём в лавку.

Люциус сел на кровати, протянул руку к комоду, где лежал его кошель, и бросил его Фрее. Она поймала его, даже не посмотрев.

— Возьмите всё, что нужно, — сказал он. — И ещё что-нибудь сверху, на ваше усмотрение.

Фрея взвесила кошель на ладони и кивнула.

— Иди с Фреей, у меня тоже есть дела в городе.

Лавка находилась в двух улицах от постоялого двора — маленькая, с витриной, за которой висели ткани: шёлк, парча, лён, какие-то переливающиеся материи, названия которых я не знала. Хозяйка — невысокая фейри с округлыми формами и лицом, которое само по себе располагало к себе, встретила нас у порога. Улыбнулась, заговорила быстро, певуче, как будто мы были старыми знакомыми.

— О, какая прелесть! — она всплеснула руками, глядя на меня. — Рыжая! У нас таких мало. Вам пойдёт зелёный. Или золотой. Или... — она задумалась, приложила палец к губам. — Нет, зелёный. Точно зелёный.

Она исчезла в глубине лавки и вернулась через минуту с охапкой платьев — готовых, подходящих мне по размеру. Разложила на столе. Я смотрела на них — на шёлк, на вышивку, на блеск камней, — и снова чувствовала себя не в своей тарелке.

— Вот это, — сказала я, коснувшись одного.

Нежно-зелёное, с вышитыми листиками по подолу и корсажу — мелкими, аккуратными, почти настоящими. Ткань мягкая и струящаяся, она ласково облегала тело, подчёркивая высокую грудь и тонкую талию. Корсет приподнимал её, делая фигуру ещё более женственной, а вырез открывал ключицы и ложбинку между грудей — ровно настолько, чтобы привлекать взгляд, но не выглядеть вульгарно. Оно не было кричащим или вызывающим. Просто красивое, тихое платье, которое знало, что скрывать, а что показывать.

— Отличный выбор, — сказала хозяйка. — Вам идёт. Цвет как трава весной. И рыжие волосы. Огонь и зелень, очень красиво.

Фрея довольно кивнула.

Обратно шли пешком. День был солнечный и тёплый, наконец-то, после серых дней. Фрея несла свёрток с платьем, не доверила мне, сказала, что я помну. Я не спорила.

Мы решили немного прогуляться по городу. Мне было интересно посмотреть на его архитектуру, я всё ещё удивлялась этому новому для меня миру. И ещё я умирала с голоду, потому что мы вышли не позавтракав.

У первого же лотка, где торговали горячими лепёшками с какой-то пряной начинкой, Фрея без слов бросила монету и сунула мне в руки одну. Лепёшка была горячей, маслянистой и пахла так, что я впилась в неё зубами прямо на ходу, не дожидаясь, пока остынет. Фрея последовала моему примеру, и какое-то время мы шли молча, жуя и глядя по сторонам.

Потом я спросила:

— Фрея.

— Мм?

— Мне кажется, или между Дэнизом и Мейв что-то есть?

Она не замедлила шаг.

— Не кажется.

— И давно?

— С самого начала, как они оказались в одном отряде после армии. Он к ней подкатывает, она шлёт его лесом. Ты знаешь Дэниза, какой он.

— Хм, да, знаю…

— Она не хочет становиться его очередной. Или не хочет, чтобы он стал её очередным. Я не знаю, они оба слишком… сложные.

— Мне показалось, что он серьёзен… ну, по отношению к ней.

— Дэниз-то? — Фрея усмехнулась. — Может, и серьёзно. А может, привык, что она не поддаётся, и это его заводит. Может, и то, и другое. Он из тех, кто действует, а потом думает. Если она сдастся, и они всё-таки будут вместе — точно поубивают друг друга. Знаешь, я бы на это даже посмотрела.

Я рассмеялась. Мы прошли ещё квартал, и я доела лепёшку, облизывая пальцы. Мимо рынка, где торговали рыбой — свежей, копчёной, вяленой. Запах стоял такой, что я задержала дыхание. Мимо фонтана, у которого играли дети — маленькие, с острыми ушами, они кричали и брызгались водой. Мимо дома с увитым цветами балконом, где женщина развешивала бельё. Я просто наслаждалась сегодняшним утром.

Мы вернулись на постоялый двор спустя пару часов. Ровно в полдень будет коронация.

Дворец покойного Кэйлита сегодня выглядел иначе. Не траурным, не серым, не давящим. Красный бархат струился по стенам, по перилам, по спинкам кресел, и от этого зал казался праздничным, почти вызывающим после недавнего траура. Свет от магических огней, откуда-то сверху, дробился в хрустале, в золоте, в драгоценных камнях на шеях и пальцах. Дамы в шикарных нарядах, с красивыми причёсками, с веерами, которые они то раскрывали, то складывали, стояли рядом со своими кавалерами, и их смех, их шёпот, их взгляды наполняли зал гулом, похожим на пчелиный улей.

Гости стекались со всех сторон. Через главный вход шли семьями и небольшими группами, через боковые двери проскальзывали по одному, торопливо оглядываясь, а на галереях сверху уже толпились те, кому не хватило места внизу, но кто всё равно хотел всё видеть. Лорды, вассалы, послы, советники, военные — все в лучших нарядах, в шелках и бархате, с драгоценными камнями, которые ловили свет свечей. Лишь жрицы выделялись из этой толпы — строгие, в темных одеждах, они стояли неподвижно, как изваяния.

Фрея помогла мне собраться. Она усадила меня перед зеркалом и каким-то невероятным образом соорудила на моей голове высокую причёску из кос и локонов, переплетённых с тонкими серебряными лентами. Я сама так никогда не умела и, глядя на своё отражение, чувствовала себя почти незнакомкой.

Мы шли по залу, и я то и дело одёргивала подол платья, чувствуя себя неловко. Дамы вокруг были в таких нарядах, что моё нежно-зелёное платье казалось простым, почти будничным на их фоне.

— Это платье, ммм... — его голос был тихим, почти интимным. — Ты грязно играешь.

— Я вовсе не... — начала я, поворачиваясь к Люциусу.

Я запнулась, чувствуя, как вспыхнули щёки. Его взгляд медленно скользил по моей фигуре, задерживаясь на ключицах и груди, которые открывал вырез. В этом взгляде не было пошлости, только тихое, собственническое восхищение, от которого внутри становилось тепло и легко. Он редко видел меня в таких нарядах.

— Прекрати, — прошипела я, но губы сами расползлись в улыбке.

Он наконец поднял глаза и чуть улыбнулся — одними губами, краем рта.

— Я ничего не могу с собой поделать, ты выглядишь восхитительно.

И от этого взгляда, от этих фраз я вдруг почувствовала себя увереннее. Может, я и не была одной из этих блистательных дам, но сейчас, рядом с ним, я чувствовала себя самой роскошной.

Места распределялись по важности — я видела это по тому, как расступались перед Люциусом, как кланялись, как уступали дорогу и провожали взглядами. Он шёл к первым рядам спокойно, не глядя по сторонам, как тот, кто знает своё место и знает, что оно не самое почётное, но достаточно близкое к тому, чтобы видеть всё. Я шла рядом — спутница, человек, женщина с рыжими волосами, выбившимися из-под гребня, в зелёном платье, которое еще вчера казалось мне слишком красивым, вычурным, а сегодня — простым, в сравнении с платьями пришедших дам, и я чувствовала это по взглядам, коротким и скользящим, которые задерживались на мне на секунду дольше, чем нужно, а потом отводились.

Я осмотрелась. Трона не было. Ни в центре, ни на возвышении, ни у стены. Просто зал — огромный, с колоннами, с галереями, с мозаикой на потолке, — и пустое пространство впереди, где обычно стоял бы он. Как тут вообще всё это происходит?

Люциус наклонился ко мне и тихо сказал, только для меня.

— Когда все соберутся, Элерия выйдет на балкон.

Я подняла голову, не сразу понимая, куда смотреть. А потом увидела балкон внутри зала — вырезанный в стене почти под самой крышей, на высоте метров десяти. Он был похож на гнездо или на нишу из тёмного камня с перилами и витыми колоннами по бокам. Сверху, через стеклянную мозаику в крыше и цветные стёкла в свинцовых переплётах, на него падали узоры света: синие, зелёные, золотые. Они скользили по камню, по перилам и по полу балкона, и я поняла, что это не просто балкон, а продуманная инженерная конструкция. Кто-то очень давно сидел и считал, под каким углом должно падать солнце, чтобы блики ложились именно так.

— Самое эффектное будет в полдень, — продолжил Люциус, и в его голосе не было ни капли того восторга, который, казалось бы, должен был звучать при словах «самое эффектное». — Когда солнце встанет в зенит и все лучи через мозаику направятся прямо на балкон. Свет соберётся в одну точку — как будто кто-то взял и поджёг воздух. Красиво. Когда видишь это впервые.

Он помолчал, глядя на балкон — на то, как цветные узоры скользят по камню.

— Потом придут жрицы. Их всегда двенадцать. Всегда в черном. Всегда с одинаковыми лицами, как будто их отливают в одной форме. Они встанут полукругом, по шесть с каждой стороны, и начнётся Признание. Старшая жрица — самая старая, самая морщинистая, самая медленная — выйдет вперёд и объявит, что боги узрели достойную. Что род Кэйлита не прервался. Что кровь, текущая в жилах новой правительницы, — та же кровь, что текла в жилах её предшественников, ведь муж и жена при обручении тоже обмениваются кровью. Всё это будет длиться минут двадцать. Может, тридцать. Она будет говорить медленно, с паузами, как будто читает из глубины веков. К середине речи половина зала уже начнёт переминаться с ноги на ногу.

Он усмехнулся одним углом рта, но в этой усмешке не было веселья.

— Потом аккламация. Это когда все, кто стоит в зале, должны крикнуть «слава» трижды. По команде. Один раз для богов. Второй для предков. Третий для новой княгини. Ты будешь кричать вместе со всеми, потому что если не крикнешь — заметят. И запомнят. И потом припомнят.

Он перевёл взгляд на меня, как будто проверяя, слушаю ли я.

— Потом обет. Элерия — она уже будет на балконе, — встанет и произнесёт слова, которые произносили все правители до неё. Про то, что она будет защищать землю, блюсти закон, не брать лишнего, не отдавать нужного. Что её рука будет твёрдой, а сердце открытым. Что она не госпожа, а слуга. Что она не власть, а долг. Слова старые, их не меняли уже тысячи лет. Никто уже не помнит, кто их написал. Но все знают наизусть.

— Потом помазание. Жрицы поднесут чашу — с маслом, с кровью, с чем-то ещё, я не вникал. Старшая окунёт палец и проведёт по лбу Элерии — от виска к виску. Символ того, что боги приняли её. Или что она приняла богов. Это самая короткая часть. Самая тихая. В зале в этот момент не дышат, потому что если кто-то кашлянёт или чихнёт, это будет считаться дурным знаком.

— Потом регалии. Их вынесут на подушках — бархатных, красных, с золотой нитью. Кольцо, цепь, скипетр и корона — её не надевают, её держат над головой, как будто она слишком святая, чтобы касаться волос. Элерия будет стоять и смотреть, как эти вещи проносят мимо неё. Медленно. Очень медленно. Каждую подушку отдельно. Каждую вещь отдельно. С паузами. С поклонами. Кто-то из жриц будет называть каждую регалию по имени — и объяснять, что она означает. Кольцо это верность. Цепь — связь с народом. Скипетр — власть. Корона — бремя. Это будет длиться ещё минут двадцать.

Он едва заметно вздохнул, но я услышала.

— А потом оммаж. Это когда все лорды и вассалы — по очереди, по старшинству, по землям — подходят к подножию балкона и преклоняют колено. Каждый. Отдельно. Словно они не могут сделать это разом — нет, каждый должен подойти, встать на одно колено, сказать «я твой, присягаю и так далее», отпить глоток вина из чаши и отойти. — он оглядел глазами зал, — Ты будешь стоять и смотреть, как они идут. Одни и те же движения. Одни и те же слова. Через час ты перестанешь их различать. Через два — начнёшь молится, что бы это поскорее кончилось.

Он не договорил. Посмотрел на балкон — на пустой, светлый, ждущий.

— А потом пир. Столы накроют прямо здесь. Вино, мясо, сладости. Музыканты. Танцы. Разговоры о том, кто что сказал, кто на кого посмотрел, кто кому кивнул. Всё это будет длиться до утра. Может, дольше.

Он вздохнул едва заметно, но я услышала. Потом добавил тише, с той самой ленивой усмешкой:

— Ты сама скоро всё увидишь. Все эти официальные церемонии похожи одна на другую. Видел одну — считай, видел все. Скука смертная. Я бы с удовольствием провёл это время не здесь, а где-нибудь уединившись с тобой.

Он шепнул это мне на ухо. Многозначительно приподняв бровь.

Я сглотнула. Не стоило мне думать об этом. Не сейчас. Не здесь. Не в зале, полном фейри, где каждое слово слышно, где каждый взгляд как лезвие, где Элерия через несколько минут взойдёт на балкон, и начнётся то, к чему всё шло.

— Люц, — прошептала я. — Остановись.

— И не подумаю. — Его губы почти касались моего уха, и от этого голоса — тихого, хриплого — по спине побежали мурашки, а мурашки, к сожалению, не остановились у спины. — Вчера ночью ты просила меня совершенно об обратном.

Мне стоило одной секунды, чтобы вспомнить. Всего одной. Ночь, темнота, его руки. Как я выгибалась под ним. Тепло ударило по щекам раньше, чем я успела хоть что-то придумать.

— Люц! — я сжала его руку так, что ногти впились в ладонь. — Замолчи.

— М-м, вот даже так, — протянул он с наслаждением. — А ночью тон был совсем другой. Твоя настойчивость, надо заметить, впечатляющая…

— Люциус…

— Да-да, вот это «Люциус». Примерно так же. Только тише. И с придыханием. — Он чуть повернул голову, и я увидела его улыбку. — У тебя великолепная память, Мари. Воспроизводишь по нотам.

Я задохнулась от возмущения, и от того, что по телу разлилось горячее, тягучее, совершенно неуместное чувство. Сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло. Пальцы, сжимавшие его руку, не разжимались — тело действовало отдельно от меня и, кажется, знало, чего хочет, и его желания никак не согласовывались с церемонией, залом и этой обстановкой.

— Ты невыносим, — зашипела я.

— Тише, — сказал он с усмешкой. — Кругом фейри. И половина из них уже смотрит на тебя и недоумевает, почему у человеческой девушки лицо цвета заката.

— Люц!

— Скажи так «Люц» ещё раз, — тихо предложил он, — и я начну вспоминать с подробностями. Ты такая неистовая сегодня. Мне нравится.

Я отвернулась. К балкону, к мозаике, к свету, который становился ярче. Дышала через нос, как учили, но не помогало: воздух был густой, тёплый, пах свечами и цветами, и в этом запахе прятался он — тот, ночной, от которого у меня до сих пор подгибались колени. Ноги под платьем были напряжены, как перед прыжком. Я стояла на приёме у знати, окружённая придворными и жрицами, и единственное, чего мне хотелось, — чтобы все немедленно исчезли.

Полдень приближался. Жрицы уже собирались у лестницы — тёмные одежды, длинные волосы, лица без выражения. Гул в зале медленно стихал. Гости занимали места. Кто-то поправлял воротник. Кто-то проверял, ровно ли лежит складка на платье. Кто-то перешёптывался с соседом.

А Люциус держал мою руку и, судя по абсолютно безмятежному лицу, ни о чём не жалел.

А потом всё стихло. Свет в мозаике дрогнул, все лучи собрались воедино и заиграли невероятными скачущими солнечными зайчиками на балконе.

Двери на балкон распахнулись.

Элерия вышла медленно. Красный бархат её платья тяжёлыми складками лёг на камень. Она не шла — плыла. Спина прямая, подбородок поднят, светлые волосы уложены так, что казались короной. Она остановилась у самых перил, и свет из мозаики ударил ей в лицо, окутав её сиянием.

Зал замер.

А потом взорвался. Овации ударили в стены, как волна. Кто-то вскрикнул от восторга, кто-то захлопал так, что эхо пошло по галереям. Гости задрали головы, приветствуя её, и в этом гуле, в этом блеске, в этом торжестве было что-то почти неприличное — слишком громко, слишком ярко для событий который следовали сразу за похоронами.

Элерия стояла неподвижно. Руки лежали на перилах, она смотрела вниз, на зал, но взгляд у неё был странный — отсутствующий. Я ждала, что она поднимет руку, кивнёт, скажет что-то по обычаю. Но она не делала ничего.

Гул стих. Овации смолкли, превратившись в растерянное бормотание. Кто-то в задних рядах ещё хлопал, но уже неуверенно, оглядываясь на соседей.

Она приоткрыла рот. Губы шевелились, но оттуда не выходило ни звука. И в этот момент её пальцы разжались. Медленно, один за другим, отпуская перила.

А потом она перегнулась через них.

И полетела вниз.

Звук удара был не сразу. Сначала свист и трепыхание воздуха, от её развевающегося тяжелого подола платья. Потом глухой удар. Такой, какого я не слышала никогда. Тело встретилось с мраморным полом плашмя, всей массой, и от этого удара пол как будто вздрогнул. Вместе с этим я услышала треск черепа. Кости, которая не выдержала. Я не знала, что это звучит так. Я не знала, что это вообще звучит.

Красное платье распласталось по полу, как огромный цветок. Светлые, длинные волосы, рассыпавшиеся из причёски, лежали вокруг головы, и под ними медленно и ровно растекалась тёмная густая лужа. Она ползла по мрамору, впитывалась в трещины и окрашивала белые пряди в багровый. И это было самое страшное. Не лицо, которое я не видела, и не тело, застывшее в неестественной позе. Волосы. Светлые, красивые волосы, которые становились красными.

Тишина держалась ещё секунду.

Потом зал взорвался.

Визг, женский и высокий, раздался с нескольких сторон сразу. Крики, мужские и грубые, бессвязные, смешались с ним. Кто-то бросился к ней, упал на колени рядом, схватил за плечи и попытался приподнять. Голова мотнулась, безвольно, как у тряпичной куклы.

— Целителей! Срочно! Сюда! Она не дышит!

Народ расступился, и в зал уже неслись придворные целители. Их было трое в длинных серых одеждах, с сумками через плечо, с лицами, которые в одну секунду стали другими. Они обступили тело, склонились над ним, заслонили его от меня спинами, одеждами с широкими рукавами. Я видела только их затылки. Только то, как они переглядываются. Только то, как один из них , видимо старший, седой — покачал головой.

В это же время вдоль стен бежала охрана, я видела их краем глаза, тёмные фигуры, которые метнулись к балкону, к боковым дверям, к галереям. Кто-то из них поднялся наверх, выглянул с балкона на секунду, и я услышала, как оттуда, сверху, донёсся короткий, отрывистый голос:

— Здесь чисто. Никого нет.

Все повскакивали с мест. Люциус не двинулся. Я вцепилась в его руку так, что ногти впились в кожу, он не отстранился. Только крепче сжал мои пальцы своими.

Целители замерли все разом.

Потом седой поднялся. Посмотрел на зал, на сотни лиц, которые ждали, и сказал ровно без выражения.

— Она мертва.

Тишина. Другая. Не та, что была до. Та была ожиданием, а эта стала концом.

Кто-то из прислуги, я не видела кто, принёс белую ткань. Большую простыню. Ею накрыли тело, с головой, целиком, и под белым сразу проступило тёмное пятно. Медленно, как чернила на промокашке.

Дальше я не слышала ничего. Только удары собственного сердца в висках.

Все присутствующие в зале замерли, и по толпе прокатилась волна шёпота — сначала тихого, потом громче, как будто каждый хотел убедиться, что сосед тоже это видел. За телом Элерии пришли четверо — молча, быстро, — и кто-то из них, проведя рукой над полом, стёр кровавое пятно так, что не осталось ни следа: ни тёмного, ни влажного, ни запаха. Мрамор снова стал белым и гладким, как будто ничего и не было. Только накрытое белой тканью тело уносили через боковую дверь, и ткань на нём пропиталась насквозь.

Люциус

«Двери балкона снова распахнулись.

На него вышел мой отец.

Он не торопился — вышел медленно, уверенно, как человек, который знает, что все взгляды и так прикованы к нему, и потому не нуждается в спешке. Тёмный камзол, серебряная вышивка по вороту, длинные волосы убраны назад. Лицо — не скорбное, не торжествующее. Пустое. По его выражению было совершенно невозможно понять, о чём он думает.

— Какого… — прошептал я. Мари услышала это только потому, что стояла вплотную. Я не двинулся.

Зал переглядывался. Никто не решался произнести это вслух, но все думали одно и то же: Элерия мертва, а на балконе — Гальварис. Тот, кто должен был остаться в тени.

Началась коронация.

И дальше было всё, о чём я рассказывал ей там, в зале: жрицы в тёмных одеждах. Признание, аккламация. Крики «слава» трижды, и Мари кричала вместе со всеми, потому что не кричать было нельзя. Обет. Помазание. Регалии на красных подушках — кольцо, цепь, скипетр, корона, которую держали над головой, не надевая. Оммаж.

— Люц, — прошептала Мари, не поворачивая головы. — Ты должен будешь присягнуть первым. Теперь ты — наследник.

Я не ответил сразу. Сжал челюсти.

— Да. Выбора нет.

Я выпустил её руку — медленно, как будто отрывал от себя, — и пошёл. Через зал, мимо замерших лордов, мимо жриц, мимо всех. Я остановился у подножия балкона. Задрал голову на высоту, на отца, который смотрел на меня сверху вниз. Долго, слишком долго для того, чтобы это было просто формальностью.

А потом он улыбнулся.

Не широко. Не торжествующе. Едва-едва, углом рта, но я увидел. И Мари увидела. И все, кто стоял достаточно близко, тоже, наверняка увидели. Это была улыбка человека, который ждал этого момента годами. Который знал, что рано или поздно сын встанет перед ним на колено, и не по своей воле, а по закону. По праву. По тому самому праву, которое он сам и создал.

Я опустился на одно колено. Медленно. Спина прямая, голова поднята. Я не смотрел в пол, смотрел отцу в глаза. И сказал те самые слова.

Он выслушал. Кивнул. И я видел это по тому, как он повёл плечом, как скользнул взглядом по залу, — насладился. Каждой секундой. Каждым словом. Тем, как его сын, тот, кто открыто шёл против него, стоит на коленях и произносит клятву верности.

Я поднялся. Развернулся. Пошёл обратно тем же путём, через расступающуюся толпу, лицо у меня было как камень. Я подошёл к Мари. Взял за руку. Сжал сильнее, чем следовало.

— Потом, — сказал я тихо. Только ей. — Всё потом.

Лорды и вассалы шли к подножию балкона один за другим, по старшинству, и преклоняли колено. Каждый отдельно. Каждый с одними и теми же словами. Каждый с одним и тем же движением. Отец стоял на балконе и смотрел, как они идут. Не улыбался. Не кивал. Просто смотрел — как смотрят на то, что принадлежит тебе по праву.

Мрачная атмосфера, царившая в замке после смерти Элерии, стала ещё напряжённее — гуще, тяжелее, как воздух перед грозой. Подданные кланялись и клялись.

Я стоял рядом с Мари и держал её за руку до самого конца.»

Мари

Люциус стоял неподвижно и пялился в стену — не на балкон, не на гостей, не на жриц, которые уже собирались у входа. Просто в стену. Пустым, остановившимся взглядом, как будто его здесь не было. Я подождала, видимо у него тоже был шок, потом ткнула его локтем в бок.

— Эй, ты чего завис? Стоишь и смотришь в пустоту уже пару минут. Я тебя зову, зову — ты не слышишь.

Он потряс головой. Медленно, как будто выныривал откуда-то из глубины. Посмотрел на меня. Потом пустой на балкон.

— Прости, — сказал он. Голос был ровный, но что-то в нём было не так. — Задумался.

— О чём?

Он помолчал. Посмотрел на балкон ещё раз.

— О том, что будет очень-очень скоро, если ничего не предпринять.

Гальварис вышел вперёд, встал перед собравшимися. Он прошёл через расступающуюся толпу и остановился там, где ещё недавно лежало тело Элерии. Там, где мрамор был вымыт до блеска. Там, где не осталось ни следа.

Он поднял руку. Не резко, но властно. Просто поднял, и этого было достаточно, гул в зале стих, гости повернулись, жрицы замерли у входа.

— Раз все уже здесь, — сказал он. Голос был ровный, без нажима. — Не будем тянуть.

Короткая пауза. Но в этой паузе было что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок.

— Сегодня мы попрощаемся с Элерией, — продолжил он.

Тишина.

Похороны. Коронация превратилась в похороны. Я стояла и смотрела на Гальвариса, на его спокойное лицо, на его ровные плечи, и в голове у меня крутилось одно. Я читала много книг. Про королей, про троны, про заговоры, про смерти. Но такого не помнила. Ни в одной книге. Ни в одной истории. Чтобы коронация превратилась в похороны. Чтобы кто-то объявлял о похоронах, стоя на месте, где тот только что умер. Чтобы всё это было так спокойно, так ровно, так буднично.

— Вот дела, — прошептала я себе под нос. — Даже в самых мрачных книгах я такого не встречала.

Глава 16. Берег

После прощания гости начали расходиться. Некоторые всё ещё стояли группами, переговаривались, оглядывались. Гальварис исчез, растворился в боковой галерее, как будто его и не было. Жрицы ушли. Охрана осталась по углам, у дверей и на балконе.

Люциус нашёл меня сам, я стояла у колонны, пытаясь не думать о том, что только что видела. Он взял меня за руку и сказал тихо, только мне:

— Идём. Селинор здесь, на втором этаже.

Мы поднялись по боковой лестнице, узкой и тёмной, и прошли через галерею в небольшую комнату, которую я раньше не видела. Кабинет: стол, кресла, шкаф с книгами. И высокий фейри, стоявший у окна.

Селинор был похож на Кэйлита. Те же черты, тот же рост, те же светлые глаза. Но другой, тише и мягче. В нём не было той тяжести, которая была в Кэйлите, и той пустоты с жестокостью, которая была в Гальварисе. Он стоял и смотрел в окно на серое спокойное море, и когда мы вошли, медленно обернулся, без удивления.

— Люциус.

— Дядя.

Они не обнялись. Не пожали руки. Просто смотрели друг на друга.

— Ты пришёл сказать мне что-то, — сказал Селинор. — Говори.

Люциус достал письма — две листа, которые раньше были птичками. Положил на стол и подтолкнул к Селинору.

Селинор сел в кресло. Взял первое письмо, развернул. Читал медленно. Потом второе. Отложил. Посмотрел на Люциуса.

— Это почерк Гальвариса, — сказал он ровно.

— Да.

— И адресовано Элерии.

— Всё так.

Селинор замолчал. Посмотрел в окно на море.

— Ты знаешь, что это значит.

— Это не просто связь. Это... Это предательство.

Селинор откинулся в кресле. Закрыл глаза. Я видела, как дёрнулась его челюсть — один раз, другой. Потом он открыл глаза.

— Разойтись по-мирному уже не получится, — сказал он. Не Люциусу. Себе. — Если это правда, а это правда, я знаю его почерк, то Гальварис пойдёт до конца. Он не остановится. Он никогда не останавливался.

— Он не остановится, — подтвердил Люциус.

Селинор встал, подошёл к окну. Потом повернулся. И в его лице что-то изменилось — не резко, не сразу. Как будто он снял одну маску и надел другую.

— Трон мой, — сказал он. — По закону, по праву. Ты знаешь, я не хотел. Но теперь должен. Не для себя, для того, чтобы остановить его. Такой как он – не должен управлять Амитерией.

Он помолчал. Посмотрел на Люциуса, потом перевел взгляд на меня, смотрел оценивающе, как будто только что заметил.

— Это твоя женщина?

— Да.

— Она знает?

— Всё.

Селинор медленно кивнул. Как будто ставил галочку. Потом снова посмотрел на Люциуса.

— Сейчас затишье перед бурей. Гальварис не будет ждать. Он уже всё решил.

— Что делать?

— Готовиться. Собирать сторонников. Тех, кто был верен Кэйлиту. Тех, кто верен мне. Тех, кто ненавидит Гальвариса, их немного, но они есть. Найди их.

Он подошёл к Люциусу. Положил руку ему на плечо — коротко, крепко, как делают мужчины, которые не умеют говорить о чувствах, но умеют говорить о деле.

— Ты тоже моя кровь. Ты из дома Соли и Ветра, как и я. Пока у меня нет сыновей — ты будешь рядом. Ты будешь моей правой рукой. Ты будешь тем, кто поведёт воинов в бой, если до этого дойдёт. Согласен?

— Согласен.

— Хорошо. Тогда начнём сегодня. Прямо сейчас.

Подушка рядом была холодной. Я провела по ней рукой и поняла, что Люциус ушёл давно. Комната, которую Селинор выделил нам в западном крыле, была большой и выстуженной. Высокий потолок, окна во всю стену, выходящие на море, и в сером утреннем свете море казалось не водой, а чем-то плотным и застывшим, как олово. Где-то далеко по камню стучали шаги, и от этого звука становилось тоскливо.

Я села, и одеяло сползло на пол. В замке всегда было зябко, но сегодня холод чувствовался особенно остро. Мы перебрались сюда вчера вечером по приказу Селинора, который сказал, что в стенах замка нам будет безопаснее, чем где-либо ещё. И теперь я сидела на пустой кровати, слушала шаги в коридоре и не знала, куда себя деть.

Я надела вчерашнее зелёное платье, по привычке собрала волосы в хвост и вышла в коридор. Прошла по галерее, где на стенах висели гобелены и картины, мимо окон, из которых было видно, как рассвет медленно поднимается над водой, разгоняя серость, и спустилась вниз. Чем ближе я подходила к главному залу, тем громче становился гул голосов — низких, сдержанных, слишком спокойных для людей, которые говорят о войне.

В главном зале было людно, но не так, как на приёме. Никаких свечей, никакого бархата, никаких нарядов. Только длинный стол, на котором лежала большая карта, во всю столешницу, и вокруг него стояли шестеро: Селинор, Кай, Люциус, Дэниз и двое гвардейцев, которых я не знала, но по нашивкам на туниках поняла, что они старшие. Позади, в тени, у стены, стояла Мейв, скрестив руки, она всегда появлялась там, где можно было не участвовать в разговоре, но всё слышать. Я остановилась в дверях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Селинор стоял во главе стола, он был заметно старше Люциуса. В нём не было ничего от той пустоты, которая делала лицо отца Люциуса похожим на запертую комнату. Скорее наоборот, что-то спокойное, ровное. Он не был воином, но он был стратегом, и это чувствовалось в каждом его слове.

— Здесь, — сказал он, и указка замерла на маленькой точке у побережья. — И здесь. И здесь.

— Это три возможных точки высадки, — ответил Кай, наклоняясь над картой. Он стоял напротив Селинора, приземистый, широкоплечий, светловолосый, со шрамом через левую бровь. — Но я поставил по три сотни на каждую. Если он пойдёт одной волной, мы их встретим.

— Он не пойдёт одной волной, — ответил Люциус. Голос у него был ровный, но я видела, по тому, как он держал плечи, как стоял, как смотрел на карту, что он сегодня не спал. — Он пойдёт несколькими. Размажет силы с разных сторон, чтобы мы не знали, где главный удар. Он всегда так делал.

— Тогда нам надо не защищаться, — сказал Селинор спокойно. — Нам надо позволить ему высадиться.

Кай поднял голову. Дэниз стоял молча, скрестив руки.

— Позволить? — переспросил Кай.

— Позволить, — повторил Селинор. — Пусть зайдут глубже. Пусть думают, что план работает. А когда они окажутся на берегу, в узких улицах между домами, там, где нельзя развернуться, где нельзя идти строем, — тогда мы ударим. Со всех сторон одновременно.

Люциус коротко кивнул.

— Согласен. Если мы начнём давить сразу, он может отступить, нужно дать высадиться всем.

— Значит, отступить ему мы не дадим, — сказал Селинор. — Сколько у нас кораблей?

— У Кэйлита был слабый флот, — сказал Кай. — Всего восемь кораблей. И то, половина торговые. С теми, кто у Гальвариса, они не сравнятся.

— Нам не нужно, чтобы они вступали в бой, — ответил Селинор. — Нам нужно, чтобы они загородили выход из бухты. Если он не сможет уйти, он не сможет ударить снова.

Кай одобрительно хмыкнул.

— Понял. Сделаем.

— Сколько воинов в твоей гвардии? — продолжил Селинор.

— Четыре тысячи, — ответил Кай. — Восемь сотен на стенах, полторы тысячи на побережье, распределим по трём точкам, как ты сказал. Остальные — резерв, в глубине города.

— Понадобится, — сказал Люциус. — Он никогда не выкладывается сразу. Если мы выставим всё, он это увидит и найдёт обход.

— Согласен, — кивнул Селинор. — Резерв держим.

— Что с пленными? — спросил Люциус.

Кай переглянулся с одним из своих гвардейцев.

— Двоих, которых взяли в цистернах, допросили. Они рассказали всё. Каждый схрон, каждая точка, каждый дом, где прятались сторонники Андерса. Мы прошли по всем адресам и зачистили. В городе больше нет ни одного фейри Андерса, ни в доках, ни в борделях, ни в тавернах. Все районы под контролем.

Он помолчал. Потом добавил:

— Мы также перехватили их почту. Письма, которые они отправляли Гальварису и Андерсу. И дали на них ответы от имени их лазутчиков. Что всё готово, что можно наступать, что город спит и не ждёт удара.

Тишина, все переглянулись.

— Значит, они думают, что удар будет неожиданным, — сказал Селинор.

— Они думают, что у них здесь всё схвачено, — ответил Кай. — Что можно напасть и снаружи города и изнутри.

Люциус посмотрел на карту, на три точки у побережья.

— Тогда пусть приходят.

Селинор посмотрел в сторону Люциуса.

— Мой брат никого не пощадит, — сказал он тихо. — Ты это знаешь?

— Знаю, — ответил Люциус.

— Он попробует ударить туда, где больнее всего.

Люциус не ответил. Только перевел взгляд в мою сторон. Я стояла в дверях, и он знал это, даже не поворачиваясь.

Селинор кивнул и вышел из зала через боковую дверь, позвав Кая за собой жестом. Гвардейцы последовали за ними. Они отправились наблюдать за морем со стены замка, за кораблями, которые вскоре появятся на горизонте.

Люциус медленно подошёл ко мне.

— Ты давно здесь?

— Достаточно, — сказала я. — Ты не спал.

— Не мог. — Он помолчал, глядя в окно. — Я думал о том, что может случиться.

Я не знала, что ответить. Я была всего лишь обычной женщиной, которая в случае чего не сможет справиться с фейри. Не умею сражаться на мечах, не могу дать отпор. Что я могу сделать в такой ситуации? Сидеть без дела и наблюдать было невыносимо. Мне отчаянно хотелось приносить пользу. Хоть какую-то.

— Мари, — сказал он, прикрывая дверь. — Я хочу, чтобы на время битвы ты осталась здесь, в замке.

— Люц...

— Не потому, что ты слаба, я знаю тебя, — быстро сказал он. — Потому что я не смогу думать ни о чём другом, зная, что ты можешь оказаться в опасности. Ты это понимаешь? Всё остальное я могу потерять и пережить. Тебя — нет.

Я смотрела на него, и вдруг меня осенило. И тогда я задала вопрос, который давно вертелся у меня в голове.

— Почему он не может использовать твоё имя? — спросила я. — Как я тогда. Чтобы заставить тебя делать то, что он хочет.

Люциус посмотрел на меня. Обычно непроницаемый, сейчас он вдруг показался мне таким же уязвимым, как любой смертный.

— Потому что он его не знает.

— Не знает? — Я нахмурилась. — Но он твой отец.

— Имя даёт мать, — ответил он тихо. — Она дала мне его, когда я родился, и только она могла передать его другому. Она передала его Маргарете. Потому что Маргарета потом была мне как мать. — Он помолчал. — Он не знает его. Никогда не знал.

Я смотрела на него. На его лицо, усталое и заострившееся за эти дни. На его глаза. На его руки, которые держали мои.

— Я останусь.

Он медленно выдохнул.

— Спасибо.

— Но если что-то пойдёт не так, я не останусь в стороне. Ты это знаешь.

— Знаю.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

За окном рассвет уже полностью занял своё место над морем, и где-то там, на рейде, уже стояли корабли.

Стену, с которой Селинор смотрел на море, я нашла не сразу. Мейв везде следовала за мной по пятам. Я знала, что её об этом попросил Люциус. Наверху было ветрено. Ветер шёл с моря, ровный и сильный, он трепал мои волосы, забирался под платье, приносил с собой запах соли и водорослей. Чайки кричали над головой, и их крик в этом ветре казался каким-то далёким. Внизу, на причалах, было тихо. Слишком тихо для порта, который обычно гудит с рассвета до заката. Ящики стояли штабелями, сети сушились на кольях, лодки покачивались у пристаней, и никого не было. Ни грузчиков, ни рыбаков, ни матросов. Только гвардейцы Кая, расставленные по берегу так, чтобы их не было видно с воды. Они стояли в тени, за домами, за складами, за перевёрнутыми лодками, и ждали.

Селинор стоял у самого парапета, спиной ко мне. Он не обернулся, когда я подошла, но я знала, что он слышал мои шаги по камню. Он вообще, кажется, слышал всё. Я не знала точно, что за магия у него была, но Люциус как-то рассказывал, что Селинор видит дальше и лучше, чем кто-либо из фейри, и что это не просто зрение, это очень резкое зрение, которое позволяет ему различать детали на расстоянии, на котором обычный глаз видит только размытые пятна.

Он смотрел на море. Я посмотрела туда же. Сначала я не увидела вообще ничего — только серую воду, серое небо, тонкую полосу тумана на горизонте. А потом разглядела корабли. Много. Они шли с юга, растянувшись длинной цепью, и их паруса казались белыми пятнами на фоне серого. Я насчитала десять, потом сбилась и начала снова. Всё таки десять. Они шли под торговыми флагами, и издалека их можно было принять за купеческие суда, которые везут ткани, вино, специи, что угодно, что везут в столицу каждый день.

Но Селинор смотрел на них иначе.

— Ты видишь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Корабли, — сказала я. — Десять. Может, больше.

— Одиннадцать, — сказал он. — И ещё три на рейде, которые не двинулись. Итого четырнадцать. Для торгового каравана это слишком много. И идут они слишком плотно. Купцы так не ходят. Купцы растягиваются, каждый сам за себя, у каждого свой груз и свой график. А эти держат строй, как будто ждут команды.

Он помолчал. Ветер трепал его волосы, и я видела, как он прищурился, вглядываясь вдаль.

— Осадка, — сказал он наконец. — Слишком глубокая. Торговое судно, которое идёт с грузом тканей или вина, сидит в воде вот так. — Он показал рукой уровень у борта. — А эти сидят ниже. Намного ниже. Это значит, что в трюмах что-то тяжёлое. Воины, металл, оружие. И фейри на палубах больше, чем нужно для команды. Смотри, вон там, у второго корабля, они стоят группами, а не по местам. Моряки так не стоят. Моряки работают. А эти ждут.

Я всмотрелась туда, куда он показывал, но с видела только размытые очертания кораблей. Селинор явно видел больше.

— Это точно не торговцы, — сказал он. — Это флот.

Я стояла и смотрела на эти корабли. Внутри было тихо и пусто, как на этих причалах. Четырнадцать кораблей. На каждом воины. И все они шли сюда, к этому берегу, к улицам этого города, где сейчас было тихо и пусто.

— Он не стал ждать, — сказала я. — Гальварис не стал ждать, пока ты примешь трон. Он идёт прямо сейчас.

— Он никогда не любил ждать, — ответил Селинор. — И он знает, что время работает против него. Чем дольше он тянет, тем больше тех, кто колеблется, успевает перейти на нашу сторону. Сегодня утром ко мне пришли трое лордов, которые ещё вчера были готовы поддержать его. Сегодня они поклялись в верности мне. Завтра их будет больше. Он это понимает. Поэтому он идёт сейчас, пока у него ещё есть хоть какой-то шанс.

Я хотела спросить, что мы будем делать дальше, но не успела — за спиной раздались шаги, и я обернулась. Люциус шёл по стене быстрым шагом, Дэниз был рядом с ним, и по тому, как они быстро двигались я поняла, что они уже всё знают. Я видела, как его глаза сузились, как сжались челюсти, как он медленно выдохнул.

— Одиннадцать, — сказал он. — И три на рейде.

Он помолчал. Потом сказал, не оборачиваясь к Каю:

— Приказ — не атаковать первыми. Пусть подходят.

Кай кивнул.

— Понял. — Он повернулся к одному из гвардейцев. — Передай на берег. Никто не идёт в бой, пока все не спустятся с кораблей. И даже тогда — ждать сигнала.

Гвардеец ушёл. Люциус снова посмотрел на море. Я видела, как он дышит, как стоит, как держит руки. Он был спокоен, и теперь просто ждал, когда всё начнётся.

Дэниз отошёл к парапету и перегнулся через камень, глядя вниз, на воду. Я не сразу поняла, что он там высматривает, но потом заметила у самой кромки воды, в тени причала, маленькую прозрачную фигуру водного спрайта.

Он выпрямился и подошёл к нам.

— Спрайты подтвердили, — сказал он. — В трюмах много оружие. И фейри в доспехах. Они посчитали, на каждом корабле не меньше сотни.

Селинор повернулся к нам. Лицо у него было спокойное, но глаза выдавали его чувства.

— Значит, у нас есть время до полудня. Может, меньше. Они подойдут к причалам, когда солнце встанет выше — так, чтобы свет был сзади и слепил нас. Это стандартный приём. Мы будем ждать их здесь. Все, кто должен быть на берегу, уже там. Все, кто должен быть на стенах, уже на стенах. Осталось только одно.

— Что? — спросила я.

— Не дать им понять, что мы их ждём, — ответил он. — Если они поймут, что мы готовы, они могут отступить и попробовать другой план. А у нас нет времени на другой план. Нам нужно, чтобы они пришли сюда, на этот берег, и остались здесь.

Люциус кивнул.

Он повернулся ко мне. Потом взял за руку и сказал тихо, только для меня:

— Иди в замок. Пожалуйста.

Я заглянула ему в глаза. Я знала, что он прав.

Я ненавидела прощаться, с детства, с тех пор как помахала в окно родителям и больше их не увидела.

— Мы не прощаемся, — сказала я, и голос предательски дрогнул. — Просто ненадолго расстаёмся.

— Да.

— Ты вернёшься.

— Обязательно.

Он говорил то, что я хотела услышать, и от этого всё разрывалось внутри. Я запоминала его лицо — заострившееся, с тенью под глазами, каждую линию, каждую чешуйку. Он справится. Он всегда справлялся. И всё равно к горлу подкатывала тошнота, а пальцы немели. Я кивнула, отпустила его руку и пошла, не оглядываясь. Казалось, что ветер становился холоднее с каждым шагом. А я повторяла про себя, как молитву, как последнюю надежду: он вернётся, он вернётся, всё будет хорошо, только вернись, пожалуйста, только вернись…

Люциус

Корабли входили в порт медленно, один за другим, и их было слишком много для торговых судов. Я стоял на стене и смотрел, как они разворачиваются, как их борта тяжело оседают в воду, как матросы на палубах перебрасывают сходни на причал, и как по этим сходням начинают сходить воины. Не по десять, как я думал раньше, а потоком, ровными рядами, и их было так много, что причал под ними, казалось, прогибался. В тёмных доспехах, с мечами, с арбалетами за спиной, они сходили на берег, и никто им не мешал, никто их не встречал.

— Считай, — сказал Кай рядом со мной, и голос его был ровным, без нажима.

— Больше, чем мы думали, — ответил я. — Гораздо больше. Первая волна уже на берегу, а они всё идут.

Мы смотрели на них и ждали, а это было самое трудное — стоять и смотреть, как они заполняют причал, как строятся в колонны, как идут вглубь, в узкие улицы, которые вели от порта к рынку, и при этом не делать ничего. Я знал, что так надо, знал, что Селинор прав и что каждый, кто сейчас удерживает руку на рукояти, удерживает её правильно, но знание — это одно, а тело — другое, и тело хотело двинуться, спуститься вниз, встать в первой линии и встретить их там, на песке, где всё было бы честно и просто.

Я не двинулся.

Они сходили с кораблей и шли через причалы, мимо штабелей с ящиками, мимо перевёрнутых лодок, мимо сетей, которые сушились на кольях, и постепенно, колонна за колонной, начали просачиваться в город. Улицы были пустыми, ставни закрытыми, и только где-то далеко, на рынке, ветер гонял по камням сухой лист. Они шли, и их становилось всё больше, берег за их спинами уже был усеян пустыми сходнями, последние воины сходили на причал, я ждал, пока на берег не ступит каждый.

— Пора, — сказал я.

Кай поднял руку и подал сигнал.

И берег взорвался.

Первыми ударили арбалетчики. Я услышал сухой, трескучий залп, а потом увидел, как сразу десятки вражеских воинов падают на песок, не успев даже поднять щиты. Болты летели плотно, один за другим, и в первые секунды на причале стало тихо — так тихо, что было слышно, как болты входят в плоть. А потом тишина взорвалась криками. Арбалетчики дали ещё один залп, и ещё.

Гвардейцы ударили с трёх сторон одновременно, из-за складов, с улиц, с причалов, они не кричали, а шли молча, сомкнутым строем, где первый ряд держал щиты, а второй мечи, и всё это двигалось вперёд, как одна стена. Враги не успели даже развернуться. Я видел, как первый из них получил удар в грудь и сложился, не успев поднять меч, а второй попытался отступить, но за спиной у него были свои же, и они толкали его вперёд, он упал под ноги тем, кто шёл за ним. Третий выстрелил из арбалета, и болт ушёл куда-то в сторону, в стену, а сам он тут же получил копьём в бок, он схватился за древко, будто пытался вытащить его, но не смог.

Я спустился со стены по лестнице, быстро, через две ступени, и выбежал на берег. Дэниз был рядом и уже рубился, Кай шёл справа, его воины держали строй.

Я не стал тратить магию, не сейчас, в ближнем бое эффективнее меч, к тому же в этой суматохе я мог смыть и своих. Взял меч и вошёл в эту круговерть, и первый, кто оказался на моём пути, молодой, с перекошенным лицом, с арбалетом, который он не успел перезарядить, получил клинком по руке, выронил оружие и отлетел в сторону. Второй был тяжелее, с топором, он шёл на меня, замахиваясь, я пригнулся, его удар прошел над головой, я шагнул в сторону и достал его под рёбра. Он захрипел, схватился за бок, а я добил его, коротко и без замаха.

Песок под ногами становился тёмным, кровь впитывается в песок быстро, и он становится не красным, а тёмным, почти чёрным. Я видел, как один из гвардейцев, молодой, со шрамом на щеке, упал на колени, схватившись за горло, и как кровь шла у него между пальцев, как он завалился на бок. Видел, как другой отступил под напором двоих и не удержался, его достали.

Крики, звон стали, запах, и это был уже не запах соли и водорослей. Запах крови, железа и пота, который стоял в воздухе плотно, как туман, от него першило в горле.

Спрайты кружили в воде у причалов, я видел их краем глаза, прозрачные и едва заметные, они поднимались на гребнях волн и смотрели, кружились, наблюдали.

Я рубился, время перестало быть временем, оно стало чередой коротких движений: замах, удар, отход, снова замах. Я не думал, тело действовало за меня, руки знали, как держать меч, как ставить блок, как уходить в сторону, как бить в ответ. Я не считал, сколько их было, и не считал, сколько я убил, я просто шёл вперёд, и Дэниз шёл рядом.

А потом наступила тишина.

Не сразу, постепенно. Сначала стихли крики на дальнем конце причала, потом звон стали у складов, потом топот. Я стоял, тяжело дыша, с мечом в руке, и смотрел, как последние из тех, кто ещё сопротивлялся, падают или отступают. Их было мало, гораздо меньше, чем вначале. Многие лежали на песке, на причалах, у стен, и песок под ними наливался багрянцем, как переспевшая ягода. Остальные, те, кто успел добежать до сходней, карабкались обратно на корабли, я видел, как они оглядываются, как смотрят на берег, где остались их товарищи.

Берег был усеян телами. Я стоял у самой кромки воды и смотрел на море. Волны набегали на берег, лизали подошвы моих сапог и уходили обратно, оставляя за собой тонкую полосу пены, которая тут же таяла. Гвардейцы за моей спиной убирали раненых, считали убитых, оттаскивали тела врагов к стене, чтобы потом сжечь. Я не оборачивался. Я смотрел на корабли.

Они стояли в порту, тёмные и молчаливые, и не двигались. Ни один парус не поднялся, ни одна сходня не была убрана. Отец был там, на флагмане, я знал это, хотя не видел его лица, только тёмную фигуру у борта, которая не двигалась, просто стояла и смотрела вниз, на берег, на нас.

Дэниз подошёл ко мне и встал рядом.

— Стоят, — сказал он.

— Не уходят, — согласился я.

Вода у моих ног дрогнула, и я посмотрел вниз. Росинка вынырнула у самого берега, маленькая и прозрачная, её тело дрожало так, как дрожит вода, когда в неё бросают камень.

— Он на борту, — сказала она. — Твой отец. Стоит у борта.

— Что он делает?

— Ничего. Просто стоит. И улыбается.

Я почувствовал, как по спине пополз холод, потому что знал: улыбка не значила ничего хорошего. Она значила, что он нашёл выход. Что план, который только что рухнул, был не единственным.

Глава 17. Выбор

Мари

Я не сидела на месте. Не могла. Комната, которую Селинор выделил нам в западном крыле, была красивой, с высокими окнами, с видом на море, с тяжёлыми шторами и мягким ковром, но я ходила по ней из угла в угол, как зверь в клетке, и с каждым шагом чувствовала, что ещё немного, и я начну биться о стены. Фрея сидела на подоконнике, поджав ноги, и молчала. Мейв сидела у двери, скрестив руки, и её пальцы то и дело сжимались на рукоятках мечей.

— Ты всё равно ничем не поможешь, — сказала Фрея. — Оставь это мужчинам. Они знают, что делают.

— Я знаю, что они знают, — ответила я, останавливаясь и глядя на неё. — Но сидеть здесь и ждать, пока где-то там могут убить тех, кого я люблю, — это выше моих сил. Я не могу. Я так не могу.

Мейв у двери хмыкнула — коротко, без выражения.

— У меня руки чешутся. Я бы сейчас там, внизу, была полезнее, чем здесь. Но приказ есть приказ.

— Я не просила вас оставаться, — сказала я. — Я вообще не просила меня охранять. Четверо для защиты одной меня — не многовато ли? И тем более весь замок под охраной, тут и мышь не проскочит.

Люциус, когда уходил, лично проверял посты. Он в последнее время стал таким параноиком. Слишком опекал меня. Я понимала, что он боится за меня, но иногда это было просто смешно.

Фрея вздохнула и откинулась на подоконник, глядя в потолок. Я взяла с туалетного столика гребень и принялась расчёсывать волосы — просто чтобы занять руки. Мейв вытащила кинжал и начала чистить ногти, медленно, сосредоточенно, будто это было самое важное дело на свете. А Фрея вдруг тихо запела. Голос у неё был нежный, высокий, совсем не похожий на её обычный резкий тон.

— «За рекой, за тёмной кручей, где рассвет встаёт над тучей, там мой дом, там мой свет, там меня давно уж...»

Песня оборвалась на полуслове. Окно с грохотом распахнулось, стекло задребезжало, створки отлетели в стороны. В комнату ворвался ветер — плотный, тяжёлый, как стена, — и вместе с ним влетела тёмная фигура.

Я даже не успела разглядеть лицо, но поняла, что это Гальварис. Ветер ударил раньше, чем я успела крикнуть. Фрею, которая сидела на подоконнике, просто смело — её отшвырнуло в сторону, она ударилась о стену и сползла на пол, раскинув руки, и затихла.

Мейв рванулась вперёд, я увидела, как её руки метнулись к поясу, к мечам, но её постигла та же участь. Её отбросило к стене, и я услышала глухой звук, с которым её тело встретилось с камнем, и как она сползла на пол, как её голова стукнулась о камень.

Он был прямо передо мной.

Я не успела даже крикнуть. Его рука легла мне на рот, холодная, твёрдая, как камень, вторая рука обхватила меня за талию, притягивая к себе, не давая двинуться. Я дёрнулась, попыталась укусить его за ладонь, но он даже не вздрогнул, только сжал крепче, и я почувствовала, как его пальцы впиваются мне в щёки и челюсть.

— Тише, — сказал он. Голос был ровный, спокойный, почти нежный. — Не дёргайся. Я не хочу тебе навредить.

Я всё равно дёрнулась. Извернулась, насколько могла, попыталась ударить его локтем в бок, но он был сильнее, и он был готов к этому, он просто прижал меня к себе плотнее, так, что я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Я царапала его свободной рукой, но ногти скользили по его одежде, не находя кожи, и я чувствовала, как слёзы текут по щекам, как горло сжимается от страха, как я ничего, совсем ничего не могу сделать.

— Это тебе не поможет, — шептал он.

Он поднял свободную руку, и в комнате снова поднялся ветер. Не тот, что был в начале, а другой, сильнее, плотнее. Пол ушёл из-под ног, он поднял меня, я почувствовала, что моё тело становится лёгким, невесомым, как пушинка. Мне хотелось кричать, но рука всё ещё была у меня на рту, и крик застрял где-то в груди, я только слышала, как ветер шумит в ушах, как он несёт нас к окну, я не знала, что будет дальше, и от этого незнания было страшнее всего.

Он вылетел в окно, так же быстро, как влетел, и я вместе с ним. Ветер ударил в лицо, я зажмурилась, и почувствовала, как земля уходит вниз, а мы поднимаемся вверх, над замком, над стенами.

Люциус

Я почувствовал это раньше, чем понял. Что-то странное было в воздухе и в воде. Мои чувства меня ни когда не подводили. И я рванув с места побежал в замок.

Я влетел в замок, промчался по коридорам, мимо окон, мимо перепуганных слуг, которые шарахались от меня, и когда я добежал до покоев, дверь была открыта. Гвардейцы стояли у входа, бледные, с обнажёнными мечами, и не решались войти первыми.

Комната была пуста. Окно распахнуто настежь, ветер шевелил шторы, лениво, спокойно, как будто ничего не произошло. Мейв сидела на полу у стены, согнувшись, и её рвало, кровь на виске запеклась тёмной коркой, она держалась за голову обеими руками, раскачиваясь. Фрея лежала у окна, раскинув руки, её коса растрепалась, на губах была кровь, она не двигалась. Я бросился к ней, схватил за плечи, приподнял, она застонала, я понял, что она жива, просто была без сознания, от этого стало немного легче, но только немного, потому что Мари здесь не было.

— Он, — сказала Мейв, голос её сорвался, она снова согнулась, и её вырвало. — Гальварис. Влетел в окно. Я не успела даже меч вытащить.

Я выпрямился. Оглядел пустую комнату — распахнутое окно, раскинутые руки Фреи, тишину, внутри у меня всё оборвалось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Беспомощность накатила волной, тяжёлой и тошнотворной. Я не мог дышать. Не мог думать. Я опоздал. Я даже не знал, куда он её унёс. Не знал, где искать. Я не мог ничего сделать.

И тогда я ударил.

Кулак врезался в дверь, дерево треснуло, костяшки обожгло болью. Я ударил ещё раз. И ещё. И ещё. Каждый удар был как выдох, как попытка вытолкнуть из себя эту беспомощность, эту злость на самого себя, эту пустоту, которая разрасталась внутри с каждой секундой. Дверь трещала, щепки летели, а я всё бил и бил, пока не почувствовал, что руки онемели, а из разбитых костяшек сочится кровь.

Я остановился, только когда услышал за спиной шаги.

Дэниз влетел в комнату, тяжело дыша, и первым делом бросился к Мейв, опустился на колени, обхватил её за плечи, в его голосе было столько отчаяния, что я на секунду забыл о своём.

— Ты цела? — спросил он, Мейв кивнула, он прижал её к себе, крепко, как будто боялся, что она исчезнет.

— Фрея без сознания, — сказал я. — Я видел, как она дышит, но в себя не приходит.

Он поднял на меня глаза.

— Спрайты передали, — сказал он. — Гальварис с Мари у берега. Там, где скалы. Он требует, чтобы ты пришёл один.

Я не стал ждать. Развернулся и вышел, и за спиной слышал, как Дэниз что-то кричит, но не разбирал слов, потому что уже не слушал.

Берег у скал был пустым. Ветер гнал по песку сухую траву и обрывки водорослей, море было серым и спокойным, я шёл по этому песку, и каждый шаг отдавался в висках, я думал только о том, что увижу, когда дойду.

Он стоял у самой кромки воды, спиной ко мне, его тёмный плащ трепал ветер. Мари лежала на песке в нескольких шагах от него, связанная по рукам и ногам, во рту у неё был кляп, она смотрела на меня, и в её глазах были слёзы, она мотала головой, и я понял, что она просит меня не подходить, но я всё равно шёл.

— Ты пришёл, — сказал отец, не оборачиваясь. — Я знал, что ты придёшь. Я же говорил тебе, что эта женщина — твоя слабость.

Он медленно повернулся и посмотрел на меня, в его глазах не было ни злости, ни торжества, только то самое пустое выражение, которое я помнил с детства.

— Ты сделаешь то, что я скажу, — продолжил он, голос его был ровным, спокойным, как будто он обсуждал со мной погоду. — Ты отдашь приказ своим воинам сложить оружие. Селинор откажется от всех прав на трон. И тогда, может быть, я оставлю её в живых.

— Селинор не подчиняется мне.

Он посмотрел на Мари, и в этом взгляде не было ни интереса, ни жалости, только холодный расчёт того, кто привык, что всё в этом мире имеет свою цену.

— Но ты будешь подчиняться мне. Подумай, Люциус. Ты сильнейший маг воды, каких я знал. Я сильнейший маг воздуха. Вместе мы можем пересилить любую армию, какая только существует. Только представь, каких высот мы можем достигнуть, если объединим наши силы. Мы можем завоевать новые земли, расширить границы так, как не расширял никто до нас. Нас будут помнить через тысячу лет. Наши имена будут произносить с трепетом. Всё, что ты хотел, всё, о чём ты мечтал, всё это будет твоим, если ты просто сделаешь то, что я говорю.

Я смотрел на него и не верил. Не в то, что он предлагал, в то, что он говорил это серьёзно. Что он думал, будто я могу на это согласиться. Будто я могу взять и променять всё, во что верил, на обещание власти и земель.

— Ты спятил.

Он не обиделся. Не рассердился. Только улыбнулся той самой улыбкой, медленной и снисходительной, — и покачал головой, как будто я был ребёнком, который не понимает собственной выгоды.

— А если ты не сделаешь этого, я сделаю с ней то же самое, что сделал с Элерией.

Я замер. Не потому что испугался, потому что не понял. Не понял, о чём он. Элерия упала с балкона. Все видели, как она упала. Она была одна. Никого рядом не было.

— О чём ты?

— О том, что это я убил её, — ответил он спокойно. Как о чём-то само собой разумеющемся. — Я выкачал воздух из её лёгких. Медленно, постепенно, чтобы она успела понять, что происходит. А уже потом она упала с балкона, чтобы все думали, что это самоубийство или просто несчастный случай.

Я смотрел на него и не верил. Не мог поверить. Я знал его холодным, жёстким, расчётливым, но не таким. Не убийцей, который говорит об убийстве так спокойно.

— Я думал, вы были любовниками, думал, ты любил её.

Он посмотрел на меня, и в его лице что-то дрогнуло — не раскаяние, не сожаление, а что-то похожее на усталое презрение, с каким смотрят на человека, который упрямо не желает понимать очевидного.

— Ты слишком юн. Элерия была пешкой. Она была нужна, чтобы медленно и незаметно травить Кейлита, но потом она возомнила о себе слишком много. Она думала, что может диктовать мне условия, что может решать, когда и как я займу трон. Она забыла, кто дал ей это всё.

Он сделал шаг ко мне, и его голос стал мягче, почти нежным.

— То же самое ждёт и её, — сказал он, и посмотрел на Мари улыбаясь, — Если ты не сделаешь то, что я скажу.

Мари беззвучно плакала, слёзы скатывались по её щекам.

Я не помню, как поднял руку. Помню только, что в какой-то момент всё вокруг стало слишком тихим, слишком медленным, и я услышал собственное дыхание, тяжёлое и рваное, как будто воздух в лёгких стал густым. Я почувствовал, как что-то внутри меня, то, что я держал в узде все эти дни, все эти годы, наконец сорвалось с цепи. Это была не ярость в обычном смысле, не гнев, который проходит, когда выговоришься или ударишь кулаком в стену, а что-то другое, глубокое и древнее, что жило во мне с рождения и ждало своего часа. Пару раз меня уже накрывало лютым гневом, в первый раз я случайно разрушил одну из башен в своём замке. Сегодня же всё было иначе, ярче, глубже. Море отозвалось раньше, чем я успел подумать. Вода у берега дрогнула, потом отхлынула назад, обнажая песок, камни, водоросли, ракушки, и этот отлив шёл всё дальше и дальше, до самого горизонта, и там, где только что было море, осталось дно, серое и мокрое, усеянное рыбой, которая билась о камни. Я видел, как где-то далеко, на середине бывшего моря, лежит затонувший корабль, обросший ракушками. Чайки начали кружить над обнажившимся дном, собирая всякую съедобную мелочь из луж.

Отец смотрел на это, и в его глазах что-то менялось. Не страх. Что-то другое, более сложное, как будто он увидел то, чего не ожидал увидеть, и это одновременно удивило и заинтересовало его. Он не отступил, не попытался бежать, не сделал ни одного движения, которое выдало бы в нём того, кто осознал, что сейчас произойдёт что-то страшное. Он просто стоял и смотрел, как море уходит. На его лице медленно расползалась улыбка, кривая, недобрая, но всё-таки улыбка.

А потом я поднял руку выше, и на горизонте начала подниматься стена. Она росла медленно, но неотвратимо, я вытягивал воду из глубин и ставил её вертикально, эта стена становилась всё выше и выше, заслоняя собой солнце. Её тень легла на берег, на песок, на меня, на отца, на Мари, которая лежала связанная и смотрела на эту стену расширенными от ужаса глазами. Десятки метров воды, тёмной у основания и прозрачной у вершины. Было что-то завораживающее в том, как она стоит, как будто весь мир замер и ждёт, что будет дальше.

Я слышал, как на стенах города кричит народ. Крики были далёкие, приглушённые расстоянием, но я разбирал в них ужас, и понимал, что они видят то же, что и я, и что для них эта стена воды означает только одно. Я знал, что внизу, в городе, сейчас сотни, тысячи фейри, которые вышли на улицы, услышав шум, смотрят на море, и не верят своим глазам. Дети, женщины, старики, рыбаки, торговцы, гвардейцы, которые ещё недавно сражались рядом со мной. Все они были там, за моей спиной, и все они были обречены, если я опущу руку.

Отец засмеялся. Сначала тихо, почти неслышно, а потом громче, и его смех разнёсся над пустым берегом, над обнажённым дном, над стеной воды.

— Ты не сделаешь этого, — сказал он, в его голосе была уверенность, которая бесила больше, чем его смех. — Ты не погубишь столько невинных душ. Ты не такой.

Я смотрел на него и чувствовал, как рука дрожит, как стена воды дрожит вместе со мной, как что-то внутри меня разрывается между двумя невозможными выборами. Я мог опустить руку и позволить ему уйти, позволить ему победить, позволить ему забрать Мари и сделать с ней то, что он обещал. Или я мог опустить руку, и тогда стена воды упадёт на город, и сотни невинных фейри погибнут, а я стану тем, кем всегда боялся стать, — чудовищем, которое не отличается от собственного отца.

— Нет! Нет! Не делай этого! — Мари стянула край кляпа набок и взмолилась, её голос сорвался, она заплакала сильнее.

Я знал, что она права, знал, что она говорит то, что я и сам должен был сказать себе, — но ярость, которая подняла эту стену, не слушала доводов разума. Она была сильнее меня, сильнее всего, что я знал о себе. Я стоял на берегу с поднятой рукой и чувствовал, как мир балансирует на острие ножа. Силы, удерживающие эту массу воды, были на исходе, я чувствовал, как они дрожат, как истончаются, как нити, которые вот-вот лопнут. От этого стена становилась ещё страшнее, потому что она была не просто стеной, а стеной, которая вот-вот перестанет ей быть.

— Плевать, — сказал я, и голос мой прозвучал так, будто говорил не я, а кто-то другой, кто жил внутри меня и ждал этого момента всю мою жизнь. — Я готов смыть всё с лица земли. Мне не нужен этот мир, если в нём не будет тебя. Я уничтожу всё. И его в том числе.

Я не смотрел на отца, но знал, что он слышит, знал, что его улыбка сейчас стала ещё шире, потому что он добился того, чего хотел, он сломал меня, он заставил меня стать таким же, как он, и в этом была его победа. Я это понимал, но ничего не мог с собой сделать, потому что ярость была сильнее, вода была сильнее, и всё, что я держал в себе годами, рвалось наружу, и остановить это было уже невозможно.

— Это того не стоит! — крикнула Мари, и её голос сорвался на визг, и она попыталась подняться, но ноги были связаны, она снова упала на песок, слёзы текли по её лицу, в её глазах была мольба.

— Люц, остановись, пожалуйста! Это того не стоит! Не смей! Не смей убивать их всех! Не смей становиться им!

Она была права. Я знал, что она права. Но знать и сделать — это разные вещи.

Стена воды стояла, я чувствовал, как она дрожит вместе со мной, как её края подрагивают, я знал, что это не она дрожит, а я, что мои руки уже не держат её так, как держали вначале, что сила, которая подняла эту массу, истончилась до предела, что ещё немного, и всё рухнет. Я успею спасти нас обоих, создав защитный купол, подчинив волну там, где нужно мне, на это уйдут последние крохи магии. Но город… Мари что-то кричала, её голос тонул в шуме воды, в грохоте, который стоял вокруг, я не разбирал слов, только слышал отчаяние, которое было в них, и это отчаяние было единственным, что ещё удерживало меня от того, чтобы опустить руку и позволить всему случиться.

А потом что-то изменилось.

Внутри водной стены появилось движение. Сначала мне показалось, что это игра света, что это моя же магия, которая выходит из-под контроля, но движение становилось всё более явным, всё более плотным, и вот уже в толще воды проступили очертания чего-то огромного, оно двигалось внутри неё. Чешуя блеснула в свете солнечного света. Огромные глаза открылись и посмотрели на меня из глубины. Пасть приоткрылась, обнажая ряды острых зубов.

Левиафан.

Он вынырнул из стены воды медленно и неотвратимо, его тело, огромное и тёмное, поднялось над берегом, заслоняя собой небо, вода стекала с его чешуи, как водопады, он смотрел не на меня, не на Мари, которая замерла на песке, а на Гальвариса, в его глазах был древний голод.

Отец увидел его. Улыбка исчезла с его лица, сменившись чем-то другим — не страхом, а скорее неверием. Он сделал шаг назад, но было уже поздно. Левиафан бросился вперёд, его пасть сомкнулась, и всё было кончено в одно мгновение. Так быстро, что я даже не успел понять, что произошло. Только услышал короткий звук, похожий на треск, и увидел, как его тело исчезает в пасти. А потом левиафан поднял голову и перевел взгляд на меня.

И только тогда я почувствовал, как из меня уходит ярость. Она уходила тяжело, с болью, будто кто-то выдирал её из меня по кускам, оставляя после себя пустоту и дрожь. Руки тряслись. Всё тело трясло. Я смотрел на левиафана, на море, которое всё ещё стояло стеной, готовое обрушиться на город, и понимал, что чуть не сделал. Чуть не уничтожил всё. Из-за неё. Из-за себя. Из-за того, что не смог остановиться.

Мари была жива. Она лежала на песке, связанная, но живая. Гальвариса больше не было. Угрозы больше не было. И теперь я должен был исправить то, что натворил.

Я опустил руку, собирая все последние крохи магии, всё, что у меня осталось, до последней искры. Это было похоже на то, как если бы я выжимал воду из камня. Но я сделал это. Ради неё. Ради города. Ради себя.

Стена воды дрогнула, качнулась и медленно, плавно, беззвучно начала опускаться обратно в море, вода возвращалась.

Левиафан долго смотрел на меня и как будто кивнул. А потом медленно, очень медленно, начал опускаться обратно в воду, его тело исчезало в глубине, вода сомкнулась над ним, и вот уже только круги расходились по поверхности, море снова стало морем.

Тивин спас меня. Не от отца. От самого себя.

Я подошёл к ней и опустился на колени. Всё остальное перестало существовать — только её лицо, её глаза, то, как она смотрела на меня. В этом взгляде было столько всего, что я не мог разобрать, да и не пытался.

Пальцы не слушались. Я вытащил кинжал, но лезвие ходило ходуном в моей руке, я боялся поранить её. Я злился на себя за эту дрожь, за то, что не могу справиться с собственными руками, когда это нужно больше всего. Пришлось сильнее стиснуть рукоять и резать медленно, чувствуя, как лезвие проходит рядом с её нежной кожей. Когда верёвки наконец упали на песок, её плечи затряслись, и слёзы снова потекли по лицу.

Я притянул её к себе, обхватил руками, прижал к груди. Она уткнулась мне в шею, и я почувствовал, как её слёзы текут по моей коже — горячие и солёные. Её пальцы вцепились в мою рубашку так, будто она боялась, что я исчезну.

Я гладил её по волосам, растрепавшимся и прилипшим к лицу, и держал, чувствуя, как она дрожит.

— Я здесь, — сказал я тихо. — Всё закончилось.

Она отстранилась на мгновение и посмотрела на меня. Глаза красные от слёз, ресницы слиплись, на щеке остался след от песка. Но даже такой она казалась мне самой красивой женщиной на свете.

Я наклонился и поцеловал её — коротко, нежно. В этом поцелуе было всё, что я не мог сказать словами. Благодарность за то, что она пыталась остановить меня. За то, что была здесь. За то, что вообще существовала в этом мире.

Глава 18. Обещание

Мари

Мы вернулись в замок, когда солнце уже клонилось к закату, я не помню, как мы дошли. Помню только, что Люциус держал меня за руку всю дорогу. В замке было тихо, слишком тихо для места, где ещё утром кипела жизнь, гвардейцы, которые встречались нам в коридорах, молча провожали нас взглядами. Они видели ту волну, что могла обрушиться на город, наверняка видели огромного морского змея, такое трудно не заметить, и находились в некотором шоке.

Фрея уже очнулась. Она сидела на кровати в нашей комнате, бледная, с перевязанной головой, когда мы вошли, она подняла на нас глаза и попыталась приподняться. Я остановила её жестом, не стоит.

— Ты как? — спросила я, садясь рядом с ней на кровать.

— Как будто меня хорошенько приложили о стену, — ответила она хрипло.

— Он мёртв, — сказала я тихо.

Фрея медленно моргнула и откинулась на подушку, я поняла, что она слишком вымотана, чтобы радоваться или ужасаться. Мейв была в соседней комнате, Дэниз сидел рядом с ней, когда я заглянула туда, он поднял на меня глаза, в его глазах была такая усталость, что я не стала ничего говорить, просто кивнула и закрыла дверь.

Селинор ждал нас в главном зале. Он сидел во главе стола, и перед ним лежала карта, но он не смотрел на неё, а смотрел на нас.

— Гальварис мёртв, — сказал он. — Я видел, как левиафан ушёл под воду. И я видел, как вода вернулась на место. Ты справился, Люциус.

— Я не справился, — ответил Люциус. — Я чуть не убил всех. Если бы не Мари, если бы не Тивин, я бы это сделал.

— Но ты не сделал, — сказал Селинор спокойно. — Это всё, что имеет значение. Ты не сделал.

Он помолчал, потом откинулся на спинку кресла и посмотрел на нас обоих. В этом взгляде было что-то, что заставило меня выпрямиться.

— Коронация будет через несколько дней, не будем тянуть. Чем быстрее я займу трон, тем быстрее всё успокоится. Но есть ещё одно дело, которое я должен обсудить с тобой, Люциус.

— Какое?

— Берилан, — сказал Селинор, и это слово повисло в воздухе, как что-то тяжёлое. — Город твоего отца. Ты его наследник, по праву крови, по закону. Я хочу, чтобы ты отправился туда и правил им.

Люциус молчал. Я видела, как напряглись его плечи, как сжались челюсти.

— Берилан, — повторил он. — Ты хочешь, чтобы я правил Бериланом.

— Это твой город, — сказал Селинор. — И он нуждается в правителе. Я не могу оставить его без присмотра, а ты единственный, кто имеет на него законные права.

Люциус молчал. Я видела, как он борется с собой, как что-то внутри него сопротивляется этому решению, и я понимала почему: Берилан был городом его отца, городом, где он вырос, городом, который он, возможно, ненавидел, но который всё равно был частью его. И теперь ему предлагали вернуться туда, но уже не как сыну, а как правителю.

— Тёмные Берега? — спросил он наконец.

— Тёмные Берега получит другой вассал, — ответил Селинор. — Позже. Когда всё уляжется. Я найду того, кому смогу доверять.

Люциус медленно кивнул. Как будто это движение стоило ему усилия.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю это.

Селинор одобрительно кивнул.

Несколько дней город приходил в себя после нападения.

На улицах разбирали завалы, чинили разбитые ставни и выбитые двери, латали крыши, пострадавшие от ветра Гальвариса. В порту вытаскивали на берег разбитые лодки, чинили причалы, заново смолили борта. Гвардейцы Кая вместе с горожанами убирали песок, пропитанный кровью, и сжигали тела за стенами, чтобы не было заразы.

Спрайты ныряли в воду у причалов и вытаскивали на поверхность всё, что утонуло или застряло между камнями. Складывали в кучи на берегу, а матросы потом разбирали эти кучи, сортируя на то, что можно починить и что придётся выбросить. Работали с рассвета до заката. К концу дня все валились с ног, но никто не жаловался, потому что всем было ясно: иначе нельзя.

А когда дел в городе уже не осталось, мы утром пошли прогуляться на пляж.

Люциус держал меня за руку. Песок под ногами был тёплым, волны набегали на берег медленно и лениво. Ветер с моря трепал мои волосы, солнце, которое наконец-то вышло из-за туч, грело лицо. И в этой простой прогулке без цели и без спешки было что-то, чего я не чувствовала уже очень давно.

— Неужели больше никуда не надо спешить? Не надо прятаться, убегать, выживать?

— Надо, — ответил Люциус — Но не сегодня. Сегодня можем просто прогуляться.

— Я уже забыла, как это…

— Я не хочу возвращаться в Берилан, — голос его был тихим, почти неслышным за шумом волн. — Я не хотел быть правителем. Я воин, я умею сражаться, умею убивать, умею защищать. Но я не умею управлять городом. Тёмные берега это небольшой замок и несколько деревушек вокруг. Берилан не идет ни в какое сравнение. Налоги, торговля, несколько тысяч жителей. Всё это сложно.

— Но ты согласился.

— Согласился, потому что это мой долг. Потому что я не могу оставить Берилан без правителя. Но я не знаю, справлюсь ли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я смотрела на него и чувствовала, как что-то во мне теплеет, потому что он говорил это мне, что он не боялся показаться слабым, потому что он доверял мне достаточно, чтобы признаться в этом.

— Я помогу.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Поможешь?

— У меня красный диплом экономиста, — сказала я, и не смогла сдержать улыбку. — Я, конечно, не управляла торговлей на уровне города, но кое-что в этом понимаю. Цифры, отчёты, налоги, бюджеты. Всё это я изучала, я могу помочь тебе разобраться.

— Мари, ты не перестаёшь меня удивлять.

— Ну да, — ответила я, теперь уже улыбалась в полную силу. — Я не только любовные романы читала. Я вообще много чего читала.

Он засмеялся, и этот смех был лёгким и настоящим, и я поняла, что не слышала, как он смеётся, уже очень давно. Он притянул меня к себе и поцеловал в лоб.

— Я в тебя никогда не сомневался.

Он помолчал недолго и продолжил.

— Я бы хотел, чтобы ты не помогала мне. Я бы хотел, чтобы мы управляли вместе.

Я остановилась.

— В смысле вместе?

Он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза, и в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

— В смысле как моя супруга.

Земля под ногами не качнулась. Море не замерло. Чайки не перестали кричать. Всё осталось как было. Только внутри у меня оборвалось что-то, и сердце подскочило куда-то в горло.

— Ты мне сейчас... — Я запнулась, не в силах выговорить это вслух. — Ты мне сейчас предложение делаешь?

— Ну вроде того. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли его обычной самоуверенности. — Ты станешь моей женой?

В голове у меня было пусто. И в то же время в этой пустоте проносились сотни мыслей, и все они были об одном. Этот мужчина — невозможный, упрямый, холодный снаружи и горячий внутри — стоял передо мной на тёплом песке и ждал ответа. Смотрел на меня так, будто от этого ответа зависело всё.

— Да, — сказала я, и слово вышло само, без раздумий, без подготовки. Я знала ответ ещё до того, как он задал вопрос. — Да, конечно, да.

Он выдохнул. В этом выдохе было столько облегчения, что я поняла: он боялся услышать другое. А потом его руки сомкнулись у меня на талии, притянули к себе так резко, что я охнула, и его губы нашли мои.

Этот поцелуй был не таким, как все предыдущие. В нём не было осторожности, не было той сдержанности, с которой он обычно касался меня на людях. Он целовал меня глубоко, жадно, будто только что получил разрешение на то, чего хотел слишком долго. Его пальцы впились мне в бока. Я чувствовала, как сбивается его дыхание, как он прижимает меня к себе всё крепче, будто боится, что если отпустит, то всё это окажется сном.

Я запустила пальцы в его волосы и притянула ближе. Он тихо выдохнул мне в губы, и от этого звука у меня подкосились ноги. Если бы он не держал меня, я бы, наверное, упала на песок.

— Погоди, — он рассмеялся, отстранился на полшага, но его руки всё ещё лежали у меня на талии, не давая мне упасть или отойти. — Я не всё сделал.

Он полез за пазуху, я смотрела на него, не понимая, что происходит. В этот момент он достал маленькое колечко. Простое, серебряное, с маленьким ярко-синим камушком в центре. Он взял мою руку и надел кольцо мне на палец, оно подошло идеально, как будто было сделано именно для меня.

Я прищурилась.

— И ты носил его с собой всё это время?

— Ждал подходящего момента, хотел что бы всё было идеально. Но потом понял, что рядом с тобой каждый момент – идеален.

В горле у меня встал ком, я не смогла выговорить ни слова, поэтому просто притянула его к себе и поцеловала. Море шумело рядом, и солнце грело плечи, я думала, что, может быть, это и есть счастье.

Фрея и Мейв оправились, и к моменту коронации от их ран остались только синяки, которые уже побледнели и почти не бросались в глаза. Коронация Селинора прошла именно так, как Люциус мне и обещал: скучно. Жрицы в тёмных одеждах, признание, аккламация, крики «слава» трижды, обет, помазание, регалии на красных подушках. Я стояла рядом с Люциусом в первых рядах и смотрела, как Селинор принимает корону, на его лице не было ни торжества, ни радости, только та самая усталая решимость того, кто согласился нести этот груз. После церемонии был пир, он длился до глубокой ночи, на нём говорили тосты, кто-то смеялся, а кто-то плакал. Люциус просидел рядом со мной весь вечер, держа меня за руку под столом, а я думала о том, что ещё несколько дней назад этот зал был полон крови и ужаса, теперь в нём пировали и веселились.

Утром мы попрощались. Селинор вышел нас проводить, он был в простом камзоле. Он пожал руку Люциусу, тот сказал, что мы ждём его через несколько месяцев в Берилане на свадьбу.

Мы сели на ящериц и выехали из столицы через южные ворота, дорога до Тёмных Берегов заняла несколько дней. Это были самые спокойные дни за всё время, что я провела в этом мире. Мы ехали не спеша, останавливались, когда хотелось, а не когда было нужно, я впервые за долгое время не оглядывалась через плечо и не прислушивалась к каждому шороху в кустах. Лес вокруг был обычным, с птицами, с белками, с солнечными пятнами на мху. По утрам я заваривала чай на костре, Люциус сидел рядом, сонный, с растрёпанными волосами, смотрел на огонь, и молчал, это молчание было таким уютным, что я не хотела его нарушать.

Дэниз всегда вставал последним. И всегда с ворчанием, что ему дали мало поспать. Мейв на это язвила, что ему вообще спать не положено, раз он такой неугомонный. Он смеялся, шёл умываться к ручью и возвращался оттуда мокрый и довольный, чтобы тут же приняться рассказывать очередную байку. У кого рот никогда в нашей компании не закрывался, так это у него.

Фрея улыбалась его историям, тихо, краем рта. И я замечала, что с каждым днём она улыбается всё чаще. Тень, которая жила в её глазах после всего, что мы пережили, понемногу уходила. Она снова становилась той Фреей, которую я знала в начале.

По вечерам мы сидели у костра. Огонь трещал, звёзды одна за другой проступали на темнеющем небе, и их становилось так много, что я переставала их считать. Я просто лежала головой на коленях Люциуса, запрокидывала лицо вверх и смотрела, как они разгораются. Его пальцы медленно перебирали мои волосы, и от этого размеренного движения внутри становилось тихо и спокойно.

Геральт носился по деревьям, гоняя белок. Отблеск его ярких глаз то и дело мелькал среди ветвей, и я слышала, как он шипит на них сверху — довольный, важный, будто весь этот лес был его. А когда мы ложились спать, он забирался под плед, сворачивался клубком у меня под боком и мурлыкал так громко, что заглушал ветер в ветвях.

Я смотрела на них всех — на Дэниза, который что-то рассказывал, размахивая руками, на Мейв, которая делала вид, что не слушает, на Фрею, которая улыбалась, на Люциуса, который держал меня за колено и смотрел в огонь, — и думала, что все мои друзья рядом, и что мне больше ничего не надо. Только это. Только они. Только этот костёр, это небо, этот лес и это спокойствие, которое я наконец-то заслужила.

Маргарета и Бормотун встречали нас у входа в замок.

Маргарета стояла на пороге, вытирая руки о фартук, и когда мы показались на тропе, она всплеснула руками и пошла нам навстречу. В её глазах блестели слёзы, она даже не пыталась их скрыть. Дэниз соскочил со своей ящерицы первым, подбежал к ней и подхватил на руки. В его огромных руках эта маленькая фейри казалась просто ребёнком, он начал кружить её. Маргарета охала и шлёпала его по спине полотенцем, которое держала в руке, и ругалась, чтобы он её отпустил, но мы все видели, что она улыбалась.

— Ох ты ж, негодник! — кричала она. — Поставь меня на землю, дурень! Пожалей мои кости!

—Я соскучился! — отвечал Дэниз, не отпуская её. — Ты не представляешь, как я соскучился! По тебе и по твоей стряпне! Есть что-нибудь вкусненькое?

— Отпусти, кому говорю! — Она всё-таки вывернулась из его рук и тут же шлёпнула его полотенцем по плечу. — Вот я тебе сейчас покажу «вкусненькое»! Ты у меня неделю будешь посуду мыть за такие фокусы!

Потом Маргарета кинулась обнимать нас по очереди, и это заняло, наверное, целую вечность, потому что каждого она обнимала очень крепко. Каждого при этом успевала отругать за то, что мы слишком долго не возвращались, что мы все худые, что она тут с ума сходила от беспокойства, и она уже и не знала, что думать.

— Ну всё, всё, хватит стоять на пороге, — сказала она наконец, вытирая ладонью. — Идёмте в дом. Я там уже столько всего приготовила, что вы неделю будете есть и не съедите.

Я поднялась в свою спальню, и когда дверь за мной закрылась, я на секунду просто остановилась посреди комнаты и огляделась. Всё было как я оставила: кровать с балдахином, комод, окно, за которым шумело море. Я скинула с себя дорожную одежду, которая давно пропиталась пылью и потом, помылась прохладной водой из кувшина, чувствуя, как кожа наконец-то начинает дышать. Потом заплела волосы в косу, наспех, как всегда, и спустилась вниз.

В столовой было тепло и шумно. Маргарета накрыла огромный стол, и на нём стояло столько всего, что я на секунду замерла на пороге. Жареная рыба с травами, хлеб, который ещё не остыл, пироги с ягодами, кувшины с вином и сидром, запах стоял такой, что у меня тут же призывно заурчало в животе.

— Дома, — сказала я, садясь на своё место. — Наконец-то дома. Жаль, что скоро придётся отсюда уезжать.

Маргарета, которая как раз ставила на стол ещё одну тарелку, замерла и посмотрела на меня так, будто я сказала что-то несусветное.

— Куда это вы снова намылились? — спросила она, и в её голосе уже начинало клокотать то самое возмущение, которое я знала слишком хорошо. — Только порог переступили, уже опять куда-то собрались. Что ж вам дома не сидится?

В этот момент в дверях появился Люциус. Он вошёл тихо, как всегда, и остановился, оглядев стол и нас, в его глазах было что-то похожее на удовольствие.

— Не хочу тебя огорчать, Маргарета, но нам всем придётся покинуть этот замок.

— Что? — Маргарета выронила полотенце. — Чего это? Зачем?

Люциус рассказал всё коротко, без лишних слов, и пока он говорил, я смотрела на её лицо, на то, как оно меняется, как в нём борются растерянность и упрямство. Потом он повернулся к Бормотуну, который как раз пытался прошмыгнуть мимо с каким-то горшком в руках.

— Бормотун, ты тоже собирай пожитки, ты едешь с нами. В твоём распоряжении будет замок побольше.

— Да что ж такое-то! Я тут живу больше сотни лет, я к этим стенам приросла, я каждый камень знаю, каждую трещинку, каждую половицу! Кухня моя, очаг мой, кладовая моя — я тут всё по-своему расставила, я тут каждую ложку помню! А ты мне говоришь «собирай пожитки»? Мне что, на старости лет, по чужим замкам мыкаться? Я не хочу ничего менять, слышишь? Мне здесь всё знакомо, и я слишком стара для переездов!

Люциус выслушал её до конца, а потом лениво приподнял бровь и сказал:

— А кто же тогда будет организовывать пир для нашей свадьбы? Неужели мне придётся просить кого-то другого?

Маргарета замолчала. Посмотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него.

— Что? — выговорила она. — Свадьбы?

Я молча вытянула руку с кольцом на пальце, и синий камень блеснул в свете солнца. Маргарета посмотрела на него, её лицо стало таким, будто она сейчас упадёт в обморок. Бормотун, который всё это время крутился под столом, начал что-то несвязно бормотать, его борода мелькала между скатертью и стульями.

— Ну раз такое дело, — сказала Маргарета, и голос её вдруг стал деловым, почти строгим, — то конечно я поеду. Конечно. Надо собрать горшки со специями. И из кладовой всё вынести. И посуду упаковать, чтобы ничего не побилось в дороге. И ещё…

— Маргарета, — сказала я, не выдержав и улыбнувшись. — Остановись. У нас ещё есть время.

Она посмотрела на меня, и в её глазах снова блестели слёзы, она улыбалась, хотя изо всех сил пыталась это скрыть. Мы сели за стол, я положила себе всего понемногу, и первый кусок хлеба, ещё тёплый, с маслом, показался мне самым вкусным, что я ела за всю свою жизнь. Вокруг нас шумела суета, Люциус сидел рядом и держал меня за руку под столом.

— Бормотун, доложи обстановку. Пока меня не было.

Бормотун выпрямился. Насколько это было возможно для брауни, который был ниже стола. Он одёрнул свою залатанную ливрею, приосанился и посмотрел на нас с таким видом, будто перед нами стоял по меньшей мере наместник князя.

— Всё под контролем, — сказал он важно. — Я тут за всем следил. Отвечал на все письма. Выслушивал все прошения. Вникал в каждую мелочь. Без меня бы тут всё развалилось.

Маргарета, которая как раз несла к столу ещё одну тарелку, кивнула с самым серьёзным видом и подмигнула мне. Мол, конечно, так всё и было.

— Из рыбацких деревень слухи приходят, — продолжил Бормотун, и голос его стал чуть тише. — О нападениях тех самых тварей. Но гораздо реже, чем раньше. Я отправлял остатки отряда разбираться. Они прочёсывали побережье, но ничего не находили. Только широкие следы на песке. Как будто что-то выходило из воды.

Он помолчал.

— А ещё рыбы стало меньше. Гораздо меньше. Рыбаки жалуются, что сети возвращаются пустыми. Что улов упал втрое. Что море как будто опустело.

Люциус выслушал его, потом кивнул.

— Ладно. Пойдём в кабинет. Там всё расскажешь подробнее.

Глава 19. Долг

Сборы, переезд, обживание на новом месте — всё это заняло у нас не один день.

Город встретил нас настороженно. Когда мы проезжали через ворота, горожане на улицах косились на нас с тем выражением, которое я уже научилась узнавать: не враждебность, а что-то среднее между любопытством и недоверием. Так смотрят на новых соседей, о которых ничего не знают, но уже успели составить мнение. В замке Берилана было ещё хуже. Слуги, оставшиеся от отца Люциуса, встретили нас молча. В этом молчании было столько всего, что я не могла разобрать, и от этого мне становилось не по себе.

Геральт, в отличие от нас, освоился мгновенно. Его чёрная шерсть сливалась с тенями в коридорах, и он носился по замку, обнюхивая каждый угол, будто проверял, всё ли здесь на месте. К вечеру он уже облюбовал себе место на подоконнике в нашей спальне и смотрел оттуда на город с таким видом, будто это он его завоевал.

Мы переезжали большой толпой, потому что Люциус взял с собой весь свой отряд и всех слуг, которые захотели покинуть Тёмные Берега. Но даже этого количества не хватало, чтобы управлять таким замком, не то что городом. Я не знала, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, это значило, что у нас есть свои. С другой — что Люциусу придётся управлять городом, в котором его не очень-то ждали, с жителями, которые привыкли к другому хозяину. Я приступила к разбору бумаг почти сразу, как мы обустроились.

Работала днями и ночами, не выходя из кабинета. Единственное, что заставляло меня прерываться, — это еда, которую Маргарета приносила мне сама. Иначе я бы, наверное, забыла и о ней, и уж точно не вставала бы из-за стола, пока не закончу хотя бы одну папку.

Бумаг было больше, чем я думала. Торговые соглашения, налоговые отчёты, жалобы купцов, прошения ремесленников, списки кораблей, которые заходили в порт за последний год, и списки тех, которые должны были зайти в следующем. Я читала их все, одну за другой, и постепенно начала понимать, что город держится не на оружии и не на страхе. Он держится на цифрах. И если эти цифры не сходятся, то всё остальное рушится.

А ещё были примерки платья.

Маргарета вытянула меня из кабинета в первый раз через несколько дней после приезда, я упиралась, потому что мне казалось, что есть вещи поважнее, чем тряпки. Но она была непреклонна, и я сдалась. И вот я стою посреди комнаты в Бериланском замке, который ещё не стал мне домом, а Маргарета кружит вокруг меня с булавками и иголками, и на столе лежат детали платья, которое она шьёт для свадьбы.

— Ты не могла бы сделать декольте поменьше? — спросила я, глядя на себя в зеркало. — Я тебе доверяю полностью, но это, кажется, слишком. И всё эти блёстки…

— У тебя прекрасная грудь, — ответила Маргарета, не отрываясь от своего дела. — Что плохого в том, чтобы немного её показать? Не каждый день выходишь замуж за правителя города.

Я вздохнула. Смотрела на своё отражение и не узнавала себя — в этом платье, с этим вырезом, с этим выражением лица, которое я не могла назвать иначе как растерянным.

— Я не хотела пышную свадьбу, — сказала я наконец. — Я вообще человек, Маргарета. Как к этому отнесутся остальные фейри? Они привыкли, что правитель города — это кто-то вроде Люциуса, один их них, такой же фейри, а тут появляюсь я, и они должны будут кланяться и называть меня госпожой.

Маргарета хмыкнула, но не оторвалась от шитья.

— Ну, Люциус тоже выглядит не вполне обычно, — сказала она. — Но все же привыкли. И к тебе привыкнут. Тебя невозможно не полюбить. Ты мне сначала тоже не очень-то понравилась, если честно. Пришла в замок, ходила, трогала всё, задавала вопросы. Я думала, что ты мне всю кухню разворотишь.

— О, спасибо за откровение, — фыркнула я.

— Не дёргайся, — она снова поправила меня и начала закалывать иголками лиф платья.

Я посмотрела на неё и улыбнулась, потому что она говорила это с таким серьёзным лицом.

— А если они не примут меня? — спросила я тихо. — Если они решат, что человек не может быть рядом с их правителем?

Маргарета не оторвалась от шитья. Её пальцы ловко орудовали иглой, подшивая подол платья ровными, аккуратными стежками.

— А это уже не им решать, — сказала она, не поднимая головы. — И ты не просто человек. Ты та, кто вытащил Люциуса из башни. Та, кто остановила его, когда он хотел смыть всё с лица земли. Они узнают об этом. Они поймут.

Она на секунду замолчала, прикусила нитку, оторвала её зубами и только потом посмотрела на меня.

— А если кто-то не поймёт... — она снова взялась за иголку, и в её голосе появилась та самая спокойная угроза, от которой мне стало немного не по себе. — То у меня есть нож на кухне, и я умею с ним обращаться.

Я рассмеялась, надеясь, что сейчас-то она шутит. Маргарета улыбнулась в ответ, и мы стояли так ещё какое-то время, пока она не закончила с булавками.

Люциус постоянно был занят, то в городе, то с советниками, которые приходили к нему один за другим. Он разбирался с ними и с их бумагами, я видела, как он устаёт, как к концу дня у него краснеют глаза и как он трёт переносицу.

Я занималась тем же. Работа в офисе, которая когда-то казалась мне скучной и однообразной, теперь вспоминалась как что-то почти смешное, потому что там у меня был Excel и интернет, программы, которые считали всё за меня, а здесь были только бумажные справочники, которые я листала до поздней ночи, бумаги, перья, и моя собственная память, из которой я вытягивала цифры и формулы, как из старого сундука, который давно не открывали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не заметила, как прошли два месяца. Дни сливались в недели, недели в месяцы, и вот однажды утром я вышла из кабинета и увидела, что в замке всё изменилось. В коридорах пахло цветами. Слуги сновали туда-сюда с охапками лент и тканей. Во дворе стояли кареты, которых раньше не было. Гости начали съезжаться. Замок украшали к церемонии, в большом зале уже висели гирлянды из живых цветов. Лёгкие ткани струились по стенам, и повсюду были рассыпаны бусинки и ленты, всё это было так красиво, что у меня перехватило дыхание.

Тогда до меня наконец дошло. Я стояла посреди зала, трогала цветочные украшения, перебирала пальцами лёгкую ткань, смотрела на бусинки, которые блестели в свете, и чувствовала, как внутри у меня всё сжимается от волнения. Это было не то волнение, которое я испытывала перед битвой или перед побегом, а что-то другое, более тихое и более глубокое, как будто я стояла на пороге чего-то, что изменит всю мою жизнь, и не знала, готова ли я к этому.

Люциус подошёл ко мне сзади. Я не слышала шагов, но почувствовала его присутствие раньше, чем он заговорил.

— Красиво, правда?

— Очень, — ответила я, не оборачиваясь.

Он помолчал. Потом обнял меня за плечи и притянул к себе.

— Я женюсь один раз. И хочу, чтобы всё было красиво. Чтобы потом мы могли вспоминать этот день как один из лучших в нашей жизни.

Я шагнула к нему, сократив расстояние между нами до одного выдоха. Положила ладонь ему на грудь, прямо туда, где под рубашкой билось сердце. Посмотрела на его лицо, на его глаза, на то, как он смотрит на меня, и почувствовала, как волнение отступает, уступая место чему-то другому. Чему-то спокойному и тёплому.

— Один раз. Это много ответственности.

— Я знаю. Поэтому и хочу, чтобы всё было правильно.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— А теперь иди и хорошенько выспись, завтра будет долгий день.

Утро свадьбы началось с того, что я проснулась от кошмарного сна, меня всегда мучали страшные сны перед важными мероприятиями. В комнате было ещё темно, за окном серело, и до церемонии было еще несколько часов, но я уже лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, сердце колотилось так, будто я собиралась не под венец, а на битву. Я попыталась уснуть снова, но ничего не вышло, просто провалялась в кровати до момента как в комнату ворвалась Маргарета.

Маргарета влетела в комнату как ураган. Она была в светлом платье, нарядная, с лентой в волосах в её руках был поднос с чаем и чем-то сладким, но я не успела даже прикоснуться к кружке, потому что она тут же принялась командовать.

— Вставай, вставай, у нас каждая минута на счету! Фрея уже здесь и мы сейчас начнём.

Фрея вошла следом, и я замерла. Она была в платье, впервые за всё время, что я её знала. Небесно-голубое, струящееся, с вышивкой по подолу и рукавам. Её золотые косички были уложены вокруг головы, как корона. Она выглядела нежной и красивой. Я смотрела на неё и не могла поверить, что это та самая Фрея, которая призывала кабанов и ходила по лесам с луком за спиной.

— Ты выглядишь потрясающе, — сказала я.

— Не начинай. Сегодня ты звезда, и всё внимание будет на тебя.— ответила она, но улыбнулась.

— Интересно, Мейв тоже наденет платье?

— Не дождёмся, — Фрея фыркнула. — Я видела её утром. Она снова в брюках. Но хоть доспехи сняла, а это уже много.

Мы рассмеялись, и напряжение внутри меня немного отпустило.

А потом Маргарета взялась за меня.

Платье было кремовым. Когда я его увидела, у меня внутри что-то ёкнуло, а потом Маргарета затянула корсет, и дышать стало по-настоящему трудно. Она тянула долго и упорно, с каждым рывком я чувствовала, как спина сама собой выпрямляется, как рёбра сжимаются. Но когда она закончила и я посмотрела в зеркало, то поняла, что оно того стоило.

Платье было расшито камнями. Сотнями, тысячами мелких блестящих камней, которые переливались при каждом движении, как волны на море. От этого казалось, что я стою в воде. Ткань была лёгкой и воздушной, и когда я поворачивалась, она струилась вокруг меня, как пена.

— Это же… как будто я в море, — прошептала я.

— Рада, что тебе понравилось, — ответила Маргарета, закалывая последнюю прядь моих волос.

Туфельки на небольшом каблучке были прозрачными, как стекло, и я не сразу поняла, из чего они сделаны.

— Это стекло?

— Это ткань, — ответила Маргарета, и в её голосе было что-то похожее на гордость. — Моя магия. Я не только щи варить умею, между прочим.

Я наклонилась и коснулась туфелек, и они были прохладными на ощупь, но не твёрдыми, а какими-то живыми, как будто дышали.

На шее пульсировала жемчужина. Я провела по ней рукой и улыбнулась, потому что знала, что где-то там, в своих покоях, Люциус тоже волнуется. Я чувствовала это через связь, через ту самую нить, которая тянулась между нами. Он волновался. Я волновалась. Мы волновались вместе.

— Ну всё, — сказала Маргарета, отступая на шаг и оглядывая меня с головы до ног. — Ты готова.

Я посмотрела в зеркало. На меня смотрела девушка в кремовом платье, расшитом камнями, с рыжими волосами, уложенными в сложную причёску, с жемчужиной на шее. И я подумала, что эта девушка совсем не похожа на ту, которая когда-то ездила в метро и таскала только удобные джинсы и худи. Тяжело признаться, но такой мой вид мне нравился гораздо больше.

Я вышла в большой зал, и на секунду мне показалось, что я попала в другой мир. Магическая музыка лилась откуда-то сверху, невидимая, но такая плотная, что казалось, её можно потрогать. В воздухе стоял запах цветов — сотен цветов, живых, только что срезанных, и от этого сладкого запаха у меня кружилась голова. Гости стояли по обе стороны прохода, их было так много, что я не видела конца зала, только море лиц, ярких нарядов, блеска драгоценностей. Я шла, и платье струилось вокруг меня, камни на нём переливались. Я чувствовала, как все взгляды обращены на меня, и от этого волнение внутри росло, поднималось к горлу, сжимало его.

Люциус ждал меня у цветочной арки в центре зала. Он стоял, выпрямившись, его тёмный камзол с серебряной вышивкой казался почти чёрным. Когда он повернулся ко мне, я увидела его лицо, и всё волнение внутри меня вдруг стихло. Он смотрел на меня так, как будто я была единственным, что имело значение в этом зале, в этом городе, в этом мире.

Я дошла до него, он взял мои руки в свои, его пальцы были прохладными, но такими знакомыми, что я сразу почувствовала, как напряжение уходит.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле, поэтому я просто сжала его руки крепче, и мы повернулись лицом к гостям, ожидая начала церемонии.

Я поискала глазами знакомые лица. Дэниз стоял во втором ряду, в тёмно-зелёном камзоле, который сидел на нём так, будто был сшит на заказ. Когда наши взгляды встретились, он подмигнул мне и ухмыльнулся. Мейв стояла рядом с ним, в брюках, как и сказала Фрея раньше и в тёмной шёлковой тунике. Её короткие волосы были уложены так аккуратно, что я едва узнала её. Она не улыбалась, но кивнула мне — коротко и серьёзно.

А Фрея была чуть дальше, в своём небесно-голубом платье, и её золотые косички блестели в свете солнца. На руках она держала Геральта. Его чёрная шерсть резко контрастировала с её нарядом, а на шее у него красовалась белая бабочка, видимо, Фрея постаралась, чтобы он тоже выглядел прилично. Геральт, впрочем, смотрел на всех с таким видом, будто делал одолжение уже тем, что позволяет себя нести.

А потом я увидела их.

В первом ряду, совсем близко, стояли двое людей. Мужчина и женщина. Настоящие люди, не фейри. Они были не старше меня. И их лица... Я замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я знала эти лица. Знала наизусть, потому что смотрела на них сотни раз. На фотографии, которая висела в бабушкиной комнате, — единственное, что у меня осталось от них. Те же черты, тот же разрез глаз, та же линия губ.

Внутри всё оборвалось. Я не могла дышать. Не могла думать. Это было невозможно. Их не могло здесь быть. Они не могли стоять здесь, молодые и живые, и смотреть на меня так…

— Этого не может… — прошептала я, и голос сорвался.

Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в пальцах. Руки похолодели. Я сделала шаг вперёд, не думая, не понимая, что делаю. Шаг, другой. Я видела только их. Зал, гости, музыка — всё исчезло. Остались только эти двое, и я шла к ним, как заворожённая, потому что не могла не идти.

И тут посреди зала появилась ещё одна фигура, которая загородила меня от них.

Она шла уверенно, не торопясь, и её длинные юбки шелестели по полу, и браслеты на запястьях позвякивали. Запах ладана и трав шёл переди неё. Гости расступались перед ней. Я видела, как они переглядываются, как шепчутся, как кто-то отступает назад.

Но я смотрела не на неё. Я пыталась разглядеть тех двоих за её спиной. Мой взгляд метался от её лица к ним и обратно, и я никак не могла поймать их — она загораживала их, будто нарочно. Я видела только краешек плеча, светлую прядь, чью-то руку. И от этого внутри поднималась паника.

— Что здесь делает эта ведьма?! — голос Люциуса прозвучал резко, как удар хлыста, и я вздрогнула.

— Эээ, ты её знаешь? — спросила я неуверенно.

Лидия. Она не дала ему ответить, остановилась в нескольких шагах от нас и посмотрела на меня. В её глазах была та самая хитрая усмешка, которую я ненавидела всем сердцем.

— Я пришла за долгом.

Люциус медленно повернулся ко мне.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? Ты заключала с ней сделку?

Я открыла рот, но слова не шли.

— Я не успела, — выговорила я наконец, голос мой дрожал. — Как-то не было времени…

Лидия сделала ещё один шаг, её юбки зашелестели по полу, браслеты звякнули, и этот звук в наступившей тишине показался мне оглушительным. Гости замерли. Музыка смолкла. Я чувствовала, как Люциус рядом со мной напрягся сильнее.

— Ты помнишь наш уговор, — сказала Лидия. — Кровь на крови. Одна услуга. Один раз. Что бы я ни сказала.

Я кивнула.

Благодарности

Вы бы вряд ли прочитали эту историю, если бы не мой муж Сергей. Ну, прочитали бы, конечно. Но она была бы местами с кривой логикой, кучей опечаток и странными поворотами сюжета. А в именах персонажей буквы менялись бы в самый неожиданный момент. И, возможно, смертей было бы больше.

Спасибо Вадиму и Насте, Искре, Ксюше и тёте Ляле за обратную связь и критику. Благодаря вам персонажи и мир, надеюсь, стали живее.

Отдельное спасибо моей кошке Маньке. Она честно лезла мне на колени, заслоняя собой весь экран и всячески напоминала, что в этой книге слишком мало котов. Без неё текст был бы написан быстрее, но точно не стал бы лучше.

И самое последнее, но не менее важное: спасибо тебе, читатель. Если бы не ты, ничего из этого, возможно, и не случилось бы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец