Продана

Глава 1

Аделина

Меня всегда удивляло, как быстро человек привыкает к боли. Ещё час назад каждый новый удар выбивал воздух из лёгких, заставляя захлёбываться слезами и цепляться за край стола, лишь бы не упасть. Сейчас же я спокойно сгибаюсь перед кроватью, отодвигаю тяжёлую половицу и почти не морщусь, когда под рёбрами снова неприятно тянет.

Наверное, ко всему можно привыкнуть. Даже к тому, что родной отец бьёт тебя с такой яростью, словно перед ним не дочь, а заклятый враг.

Под деревянной доской лежат аккуратные конверты. Я достаю их один за другим и машинально пересчитываю, хотя знаю сумму наизусть.

Эти деньги я собирала несколько лет. Откладывала стипендию, прятала подаренные купюры, бралась за любую подработку, которую удавалось скрыть от отца. Иногда казалось, что моя мечта о собственной квартире смешна и наивна. Но именно она помогала не сойти с ума. Я засыпала с мыслью, что однажды открою дверь дома, где никто не станет повышать на меня голос, и просыпалась ради этого «однажды».

Сегодня эти деньги больше не пахнут свободой. Они пахнут побегом.

Я складываю конверты в дорожную сумку поверх документов и одежды, застёгиваю молнию и невольно поднимаю взгляд на комнату. Странно прощаться с местом, которое одновременно было моей крепостью и моей клеткой.

Здесь всё так, как я люблю. Светлые стены. Большое окно. Книги, расставленные не по цвету, а по настроению. Рабочий стол, заваленный карандашами и эскизами. Маленький кактус, который каким-то чудом пережил три года моего вечного «полью завтра». Если бы кто-нибудь зашёл сюда впервые, он бы решил, что здесь живёт абсолютно счастливый человек. Люди вообще слишком легко верят красивым картинкам.

Несколько секунд просто держу ладонь на сумке. Вот и всё.

Мне не жаль этот дом. Здесь слишком много криков, слишком много разбитых надежд и слишком мало воздуха. Но именно в этой комнате я прожила почти всю свою жизнь. Здесь впервые решила, что стану дизайнером, ночами рисовала эскизы, пока отец считал это бесполезной дурью. Плакала так тихо, чтобы никто не услышал.

Странно прощаться даже с тем, что причиняло боль.

Накидываю капюшон, привычным движением забрасываю дорожную сумку на плечо и ещё несколько секунд стою перед распахнутым окном. Ночной воздух тут же касается лица, забирается под рукава толстовки, холодит разбитую губу. В другое время я бы закрыла створку – терпеть не могу сквозняки, – но сейчас этот холод кажется единственным доказательством того, что происходящее не сон.

Ещё утром я проснулась студенткой третьего курса, которая переживает из-за защиты проекта и обсуждает с однокурсницами сочетание цветов в эскизе. К вечеру отец успел сообщить, что я выхожу замуж, избить меня за отказ и окончательно убедить в том, что родственных чувств между нами давно не осталось.

Удивительно, как быстро человек перестаёт искать оправдания тем, кого любил. Когда тебе двадцать лет, всё ещё хочется верить, что родители ошибаются, срываются, бывают несправедливы. Но в какой-то момент приходится признать очевидное: есть люди, которым нравится чувствовать власть. Даже если для этого приходится ломать собственного ребёнка.

Моя комната находится на втором этаже, и прыгать вниз – идея настолько же глупая, насколько болезненная. Я осторожно перелезаю через подоконник, прижимаюсь спиной к холодной кирпичной стене и нащупываю ногой узкий выступ. Сердце колотится не потому, что страшно сорваться. Страшно услышать, как за спиной распахивается окно и отец спокойно произносит моё имя. Потому что именно таким голосом он всегда говорит перед тем, как сделать особенно больно.

Пальцы цепляются за шероховатую кладку. Медленно, сантиметр за сантиметром, я двигаюсь вдоль стены к пожарной лестнице. Под рёбрами неприятно тянет, левое плечо отзывается тупой болью каждый раз, когда приходится переносить на него вес тела, и я невольно вспоминаю сегодняшний вечер.

Отец никогда не бил меня по лицу так, чтобы остались заметные следы. Он слишком дорожил собственной репутацией. Зато прекрасно знал, как ударить так, чтобы синяки скрывала одежда. Сегодня впервые не рассчитал силу. Или просто был слишком зол.

Добравшись до лестницы, я позволяю себе перевести дыхание и быстро спускаюсь вниз. Задний двор утопает в полумраке. Аккуратно подстриженные кусты, дорожки, выложенные дорогим камнем, идеально ровный газон – всё выглядит так же безупречно, как и всегда. Наш дом вообще можно было фотографировать для журналов об архитектуре. Люди наверняка восхищались бы высоким забором, панорамными окнами и ухоженным садом, не подозревая, сколько криков впитали эти стены. Красивые дома редко рассказывают правду о своих хозяевах.

Возле забора я на мгновение останавливаюсь и невольно усмехаюсь. Если бы отец узнал, что код от сигнализации я запомнила ещё два года назад, когда он заставил меня стоять рядом и светить ему фонариком во время настройки системы, наверное, снова назвал бы меня неблагодарной. Он всегда недооценивал меня. Считал, что я замечаю только красивые картинки и новые коллекции, хотя дизайнер по определению обязан быть внимательным к деталям. Именно детали однажды спасают жизнь.

Я отключила внешний контур ещё до того, как поднялась к себе собирать вещи. Теперь остаётся только перекинуть сумку через забор, подтянуться следом и спрыгнуть на пустую улицу.

Колени неприятно пружинят от удара об асфальт, но тут же выдерживают нагрузку, и я благодарю себя за все тренировки, которые иногда так хотелось пропустить. Если бы не спортзал, сейчас я наверняка лежала бы под этим самым забором с вывихнутой лодыжкой и слушала, как в доме начинает выть сигнализация.

Такси ждёт меня за поворотом. Я специально попросила водителя остановиться подальше от камер, установленных у ворот. Отец не доверял никому, поэтому наш дом напоминал небольшой укреплённый объект. Иногда мне казалось, что он боится не чужих людей, а того дня, когда свои перестанут молчать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Водитель замечает меня сразу. Его взгляд скользит по дорожной сумке, задерживается на пластыре, закрывающем разбитую губу, и только потом поднимается к моим глазам. Любопытство читается слишком легко, но я спокойно выдерживаю этот взгляд. Несколько секунд мы молчим, и первым не выдерживает именно он.

— Куда отвезти?

Я называю адрес Никиты, устраиваюсь поудобнее на заднем сиденье и достаю телефон.

«Никит, надо срочно встретиться. Я подъезжаю к твоему дому».

Сообщение уходит мгновенно. Ответа нет, но я не переживаю. Наверняка спит. Уже почти два часа ночи.

Прислоняюсь виском к прохладному стеклу и смотрю на проплывающие за окном улицы. Странно, но сейчас город кажется совершенно другим. Днём он живёт своей привычной жизнью – сигналит, спешит, спорит, смеётся, а ночью словно становится честнее. Исчезает лишний шум, и остаются только фонари, пустые дороги и люди, которым по какой-то причине не спится. Наверное, сегодня я одна из них.

С Никитой мы познакомились ещё на первом курсе. Тогда я почти каждый вечер уходила в городской парк с альбомом для набросков. Мне нравилось рисовать людей, которые даже не подозревали, что становятся частью чьих-то будущих проектов. Старики, читающие газеты, дети с мороженым, влюблённые пары, уличные музыканты – все они были настоящими.

Однажды рядом со мной сел высокий парень с планшетом для рисования и совершенно серьёзно заявил, что перспектива на моём эскизе хромает на обе ноги. Я тогда чуть не стукнула его карандашом, а через полчаса мы уже спорили о композиции и обменивались номерами телефонов. Позже выяснилось, что он учится на художника в том же университете, только на два курса старше. С тех пор мы почти не расставались. Вместе готовились к экзаменам, ходили есть после пар, рисовали друг друга, смеялись над преподавателями и постепенно перестали замечать тот момент, когда дружба превратилась в отношения.

Наверное, именно поэтому сейчас я еду к нему. Потому что в моей голове это единственный человек, рядом с которым слово «мы» никогда не казалось чем-то невозможным.

Когда такси останавливается возле знакомого дома, внутри становится неожиданно спокойно. Будто стоит только увидеть Никиту – и всё обязательно решится. Мы что-нибудь придумаем. Снимем квартиру на первое время. Уедем в другой город. Переведёмся в другой университет. Да что угодно. Главное – вместе.

Я расплачиваюсь с водителем, выхожу и набираю его номер. Несколько длинных гудков заставляют сердце неприятно сжаться, но наконец в окне второго этажа загорается свет. Через пару минут открывается калитка, и на улицу выходит сонный Никита в футболке и пижамных штанах.

— Аделин, что за срочная встреча? — он щурится от яркого света фонаря, проводит ладонью по растрёпанным волосам и только сейчас замечает моё лицо. — Господи... Что случилось? У тебя всё в порядке?

Я делаю шаг вперёд и коротко обнимаю его, неожиданно поймав себя на мысли, что впервые за сегодняшний день чувствую себя не такой одинокой.

— Нет, Никит, — качаю головой. — У меня всё очень плохо.

— Кто так с тобой? — он осторожно отстраняется, внимательно рассматривая меня.

— Угадай, — невесело усмехаюсь.

По его лицу пробегает тень раздражения.

— Опять отец?

— Он выдаёт меня замуж, Никит.

— За кого? — хмурится парень.

— Да какая разница? — выдыхаю нервно. — Свадьба уже совсем скоро.

Я невольно касаюсь пальцами ребра и морщусь. Это ускользает от внимания Никиты, или он намеренно предпочитает не замечать.

— Это какой-то бред...

— Именно, — хватаю его за руки, чувствуя, как внутри снова появляется надежда. — Поэтому я здесь. Никит, любимый... давай просто уедем.

Он замирает. Я смотрю ему в глаза и отчётливо вижу момент, когда в них появляется страх. И этого оказывается достаточно, чтобы внутри что-то болезненно дрогнуло.

— Аделин... — высвобождает руки, сглотнув. — Я так не могу.

— Что значит не можешь? — я даже не сразу понимаю смысл его слов. — Никит, меня продают незнакомому человеку! Ты меня слышишь?!

— Не кричи, пожалуйста, — тихо просит он, нервно оглядываясь на окна соседних домов. — Давай спокойно всё обсудим.

— Спокойно? — я чувствую, как губы сами растягиваются в недоверчивой улыбке. — Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне спокойно обсудить то, что мой отец решил обменять меня на решение своих проблем?

— Может... попробуешь ещё раз с ним поговорить, когда остынет? Не может же он настолько...

Дальше я уже не слышу. Передо мной всё тот же Никита. Добрый, талантливый, смешной парень, которого я любила последние два года. Только сейчас я вдруг понимаю, что за всё это время он ни разу по-настоящему не шёл против обстоятельств. Он всегда искал самый безопасный путь. Потому что боялся.

А я приехала к нему в надежде, что сегодня он впервые выберет меня, а не собственный комфорт. Как же глупо.

— Ясно, — произношу разочарованно.

— Аделин...

— Знаешь, каких людей я ненавижу больше всего? — перебиваю.

Никита, конечно же, молчит.

— Трусов, — отвечаю сама же. Голос звучит удивительно спокойно. — Моя мама трусиха. Она столько лет делает вид, что всё ещё можно исправить, хотя давно живёт рядом с человеком, который её уничтожает. Мой отец трус, потому что вместо того, чтобы отвечать за собственные ошибки, решил расплатиться мной. И ты тоже трус, Степанов, — тычу ему пальцем в грудь.

Он вздрагивает. Хочет что-то сказать, но я не даю.

— Или... просто никогда не любил меня настолько, чтобы рискнуть.

Разворачиваюсь, шепнув фильное «Прощай». Каждый шаг, отдаляющий меня от того, кого я с обожанием называла «любимый», становится гвоздём в крышку гроба наших отношений.

Они все могут быть трусами, но я – никогда. До тех пор, пока до меня не дозвонится мама, захлёбываясь в мольбах.

— Вернись... Аделина, доченька... Вернись.

Ей достаточно рассказать мне о колоссальных задолженностях отца и объяснить, что мой брак – единственный выход. Иначе за ними придут. И я сдаюсь. Не проходит и двух часов после моего побега, как я сдаюсь.

Я – самая настоящая трусиха.

​​​​

Глава 2

Карим

Я ненавижу фальшь. Ненавижу её запах – приторно-сладкий, как духи моей матери, которыми она поливается перед каждым приёмом. Ненавижу её вкус – он остаётся на языке после каждого светского разговора, и его не смыть даже самым дорогим виски. Ненавижу её звучание – эти натянутые улыбки в голосе, когда люди говорят «мы так рады» и «какая прекрасная пара», а на деле просчитывают выгоду до последней копейки.

Но сегодня я сам – часть этого грёбаного спектакля. Сижу во главе стола, сложив руки в замок, и изображаю радушного жениха. Напротив расположились Воронцовы – мои будущие дражайшие родственники. Мать уже успела трижды похвастаться новым фарфором, отец разливает коллекционный коньяк с таким видом, будто заключает сделку века, и только я знаю, что он именно это и делает.

— Карим, ты сегодня задумчивый, — мамин голос звучит мягко, но я слишком хорошо знаю этот тон. Скрытое предупреждение: «Улыбайся. Не позорь семью».

— Просто предвкушаю, — отвечаю и растягиваю губы в идеально отрепетированной улыбке.

Воронцов-старший – грузный мужчина с потными ладонями и взглядом загнанной в угол крысы – тут же оживляется.

— Мы все предвкушаем! Такое событие! Такое родство! — он поднимает бокал, и я вижу, как дрожат его пальцы. То ли от волнения, то ли от выпитого – без разницы. Главное, что этот ублюдок продал собственную дочь, даже не поинтересовавшись её мнением. Впрочем, меня это ебать не должно.

Моя так называемая невеста сидит слева. Прямая, как штырь проглотила. Я скольжу по ней взглядом – медленно, оценивающе. Так смотрят на дорогую вещь перед покупкой. Высокая, даже сейчас, когда сидит, видно эту чёртову аристократичную осанку. На каблуках достаёт мне до подбородка – я прикинул это ещё в холле, когда нас впервые представили друг другу. Бледная до такой степени, что кажется прозрачной. Платиновое каре обрамляет лицо острыми прядями. Тонкие черты, светлые глаза. Не голубые, нет – скорее выцветшая сталь. Вайб снежной королевы. Холодная сука, подумал я тогда. Сейчас, разглядывая её под этим углом, добавляю: но красивая.

Одета она… скажем так, нескромно. Платье облегает так, что я вижу всё, что нужно, и даже больше. Глубокое декольте не скрывает ровным счётом ничего. Чёрт, там как минимум третий размер. А может, и четвёртый. Я делаю глоток коньяка, не отводя взгляда. Арс бы сказал, что мне крупно повезло. И он был бы прав, если бы в спутнице жизни меня интересовали только сиськи.

Но грудь у неё действительно красивая. Этого не отнять. Высокая, белая, с тонкой голубоватой венкой, которая просвечивает сквозь бледную кожу. Я представляю, какая она на ощупь – прохладная? У неё наверняка всё холодное. И руки, и грудь, и этот её взгляд. Замороженная кукла. Только вот что-то в ней цепляет. Какая-то неправильная, нелогичная деталь. Может, то, как она смотрит на отца – не со страхом, не с обожанием, а с брезгливостью. Или как слишком прямо держит спину, словно готовится к удару.

Стоп. Слишком много мыслей о женщине. Это всего лишь сделка.

— Я слышала, вы удивительно быстро всё организовали, — Воронцова-старшая наконец-то подаёт голос. До этого она молчала, глядя в тарелку, и я уже решил, что у неё там что-то поинтереснее, чем вся наша беседа. — Свадьба в конце сентября? Совсем немного осталось.

— Шаховы умеют решать вопросы оперативно, — отец усмехается в бокал. — Если мы что-то хотим, мы это получаем. Быстро и качественно.

— Свадьба будет на высшем уровне, — добавляет мама, и я слышу в её голосе гордость. Только непонятно, чем гордиться – сомнительным вкусом или скоростью, с которой она наняла организаторов. — Всё продумано до мелочей. А в октябре молодожёны отправятся в медовый месяц. Подарок от нас с Тахиром.

— Куда именно? — Воронцов подаётся вперёд. Интересно, он всегда так жадно реагирует на слово «подарок»?

— Это сюрприз, — мама загадочно улыбается. — Но уверяю, Карим и Аделина останутся довольны.

Аделина. Я пробую это имя на вкус. Имя красивое, как и она сама, но за ним ничего не стоит. Очередная избалованная девочка из хорошей семьи, которую папочка пристроил повыгоднее. Хотя нет, судя по тому, что я знаю о Воронцове, папочка её банально продал. За долги. Или за связи. Или за всё сразу – какая, блядь, разница.

— Мы очень рады этому союзу, — Воронцова-старшая говорит тихо, почти шёпотом. Смотрит на дочь, и в её взгляде что-то похожее на вину.

Сразу же отводит глаза. Такая же, как и её муж. Как и большинство людей за этим столом.

— Мы все рады, — киваю я. — Особенно учитывая, какое… приданое получает наша семья.

Повисает пауза. Отец бросает на меня предупреждающий взгляд. Воронцов бледнеет. А Аделина… Аделина, сука, даже не моргает. Только пальцы чуть сильнее сжимаются вокруг вилки. Я замечаю это боковым зрением и почему-то чувствую что-то похожее на интерес. Держит удар. Уже неплохо.

— Карим шутит, — мягко смеётся мама. — Вечно он так. Чудесное чувство юмора.

— Чудесное, — эхом отзывается мать невесты.

И снова тишина, нарушаемая только звоном приборов.

Разговор перетекает в более безопасное русло. Говорят о здоровье – обязательный пункт программы. Мои родители кивают, рассказывая о врачах, которые подтвердили, что Аделина способна родить. Её родители кивают в ответ – мои анализы тоже в порядке.

— Никаких осложнений, — произносит отец с таким видом, будто лично провёл обследование. — Врачи Шаховых – лучшие в городе. Мы можем быть уверены в результате.

Звучит так, будто речь идёт о племенном скрещивании. Впрочем, для моих родителей этот брак – именно оно и есть. Им нужен наследник. Мне нужна свобода, которую они пообещали после выполнения условий. А Аделина… ей, видимо, нужно, чтобы её отца не пустили по миру. Каждому своё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мы ожидаем наследника в ближайшее время после свадьбы, — мама произносит это с такой лёгкостью, словно говорит о погоде. — Уверена, с этим не возникнет проблем.

Я снова смотрю на Аделину. Интересно, что она чувствует, когда её обсуждают как племенную кобылу? Она сидит всё так же прямо. Лицо – маска. Ни эмоции. Ни единого намёка на то, что внутри неё что-то происходит. Только кончики пальцев, сжимающие ножку бокала, чуть белеют.

— Аделина, — Воронцов кашляет, привлекая внимание, — выпей, дочка, расслабься. Ты слишком напряжена.

Она переводит взгляд на него. Холодный. Безжалостный. Так смотрят на предателей.

— Я в порядке, — говорит коротко. Голос низкий, с хрипотцой. Неожиданный для такой внешности.

— Она всегда такая скромная, — нервно смеётся её мать. — Наша девочка. Вся в меня.

Нет, думаю я. Ты боишься, это видно за версту. А она… она злится. Или ненавидит. Или и то, и другое. Но точно не боится.

— Кстати, о свадьбе, — мама всплёскивает руками, словно вспомнила что-то важное. — Аделина, дорогая, есть что-то особенное, что ты хотела бы видеть на церемонии? Мы хотим учесть все твои пожелания.

Вот он – момент истины. Сейчас она скажет что-нибудь вроде «белые розы» или «живая музыка», и пазл окончательно сложится. Очередная пустышка, думающая только о картинке, а не о том дерьме, в которое её окунули по самые уши.

Она молчит секунду. Две.

— Шоколадный фонтан, — произносит наконец и пожимает плечами. — Я всегда хотела шоколадный фонтан на свадьбе.

Мама одобрительно кивает. Её мать натянуто улыбается. Воронцов облегчённо выдыхает, будто ему пообещали скидку. А я чувствую, как внутри что-то гаснет. Последний уголёк интереса, который неожиданно разгорелся при взгляде на эту женщину, тухнет под грудой разочарования.

Шоколадный фонтан. Блядский шоколадный фонтан. О чём я вообще думал? Что она окажется другой? Что за этой ледяной маской скрывается что-то настоящее?

Пустышка. Очередная избалованная дочка, которую заботит только сладкое дерьмо на столах.

Я допиваю коньяк одним глотком и поднимаюсь.

— Прошу прощения, — говорю громко, — хочу показать Аделине кое-что. Вы не против?

Вопрос риторический. Кто будет против? Родители с обеих сторон смотрят с одобрением: правильно, жених и невеста должны мило поворковать. Мать едва заметно кивает – молодец, мол, поддерживаешь спектакль.

Я подхожу к Аделине и протягиваю руку. Она смотрит на неё так, будто это гремучая змея. Но встаёт. Кладёт свои холодные пальцы в мою ладонь – я был прав, они ледяные. Веду её из столовой, чувствуя спиной взгляды.

Шагаем по коридору. Я не смотрю на неё. Она не смотрит на меня. Но её рука в моей напряжена и готова отдёрнуться в любой момент. Умная девочка. Инстинкты работают.

Мы проходим мимо гостиной, и я сворачиваю в кабинет отца. Здесь нас никто не потревожит. Завожу девушку внутрь и, закрыв дверь на замок, поворачиваюсь к ней.

Она стоит у стены. Спина всё такая же прямая. Но глаза… впервые за вечер в них что-то живое. Трещина в этой ледяной броне.

Я подхожу ближе. Ближе, чем нужно. Ближе, чем прилично.

— Знаешь, — говорю вкрадчиво, — я долго думал, какая ты.

Не отвечает. Только подбородок задирает выше. Смотрит снизу вверх. Вызов? Ну-ну.

— Сначала я думал, холодная стерва, — делаю ещё шаг. Она упирается спиной в стену, отступив. Бежать некуда. — Потом – может, есть в тебе хоть что-то настоящее.

Кладу ладонь на стену рядом с её головой. Вторую – с другой стороны. Запираю в клетку. Её дыхание сбивается, грудь вздымается чаще, и я снова замечаю эту чёртову ложбинку в декольте.

— Но нет, — наклоняюсь ближе, почти касаясь губами её виска. — Ты просто товар.

Девушка дёргается. Пытается оттолкнуть меня, но я перехватываю запястье. Крепко. Так, что белеют костяшки.

— Каково это, — шепчу ей в ухо, — осознавать, что родители продают тебя как самую последнюю шлюху?

У неё перехватывает дыхание. А мой взгляд снова падает на грудь. Чёрт, как она дышит. Часто, загнанно. И этот вид… сбивает все настройки к хуям. Но я продолжаю – потому что надо сразу расставить границы:

— Хотя, судя по наряду, ты ею и являешься.

В следующую секунду мир взрывается болью. Остро. Резко. Её колено – прямо в пах. Я складываюсь пополам, матерясь сквозь зубы. Перед глазами – белые искры, в ушах – звон. Сука! Какая же сука!

Аделина наклоняется. Я чувствую её дыхание возле своего уха и почему-то – запах. Нежный. Совершенно не вяжущийся с тем, что она только что сделала.

— А шлюхи твои так делают? — спрашивает спокойно, даже ласково. Издевается, дрянь.

Ярость затапливает сознание. Я хватаю её за запястье и выкручиваю. Она вскрикивает. Резко впечатываю грудью в стену, развернув. Обе её руки у меня в захвате, заломлены за спину. Девушка дёргается, но толку.

Наклоняюсь к самому уху, дыша тяжело. Я зол.

— Слушай сюда, избалованная дочка своих родителей, — хриплю севшим голосом. — Церемониться с тобой я не собираюсь. Родишь наследника, и мы по-тихому разведёмся. А до тех пор будешь играть роль примерной жены. Поняла?

Она молчит. Напряженное тело дрожит. От злости? От страха? Плевать.

— Я спросил: поняла? — повторяю теперь уже жёстче.

— Поняла, — выдыхает сквозь зубы.

Я отпускаю её. Отступаю на шаг. Аделина смотрит на меня, резко развернувшись. В глазах пылает такая ненависть, что на мгновение становится почти весело.

— Поправишь причёску, — кидаю уже обычным тоном, — и вернёшься за стол. О произошедшем ни слова.

Девушка не отвечает. Только поправляет платье резкими, злыми движениями, и выходит из кабинета, не оглядываясь.

Я остаюсь. Прислоняюсь спиной к двери, прикрыв глаза. Боль в паху постепенно стихает, но осадок остаётся. Пиздец. Какой же пиздец.

И почему, блядь, меня это и злит, и... заводит?

Возвращаюсь за стол через несколько минут. Сажусь, поправляя запонки. Аделина уже на месте с всё той же идеальной осанкой. Только румянец на щеках и слишком яркий блеск в глазах выдают взволнованность. Больше ни одной зацепки.

— Всё в порядке? — мама наклоняется ко мне.

— Лучше не бывает, — улыбаюсь. И чувствую, что, кажется, этот брак будет интереснее, чем я думал.

Глава 3

Аделина

Никогда не думала, что однажды буду рада месячным. Обычно первый день цикла означает тянущую боль внизу живота, желание свернуться под одеялом и тихую ненависть ко всему живому. Сегодня же след крови на белой салфетке на короткое мгновение кажется доказательством того, что моё тело всё ещё принадлежит мне.

Я закрываюсь в кабинке туалета, прислоняюсь лбом к прохладной перегородке и медленно выдыхаю. До свадьбы две недели. Эта мысль приходит неожиданно. Настолько простая и очевидная, что от неё внутри становится холодно.

Достаю телефон, открываю календарь и смотрю на отмеченную красным дату. Приложение услужливо выстраивает прогноз, выделяя следующие дни нежно-голубым цветом. Будто сообщает что-то хорошее.

Овуляция приходится почти точно на свадьбу.

Несколько секунд я просто смотрю на экран. В голове вспыхивает клиника Шаховых. Белые стены, запах антисептика и врач с безупречной укладкой, которая задавала вопросы так спокойно, словно речь шла не обо мне, а о технических характеристиках нового оборудования.

Регулярный ли цикл? Сколько дней длится? Когда началась последняя менструация? Принимала ли я гормональные препараты? Были ли беременности?

Тогда я решила, что это стандартный осмотр. Неприятный, унизительный своей обстоятельностью, но необходимый для людей, которые подходят к браку как к слиянию двух компаний. Теперь понимаю: они не просто проверяли моё здоровье. Они рассчитывали дату.

Свадьба состоится именно тогда, когда вероятность зачатия будет самой высокой. Медовый месяц в октябре. Наследник – желательно как можно скорее. Все пункты сделки аккуратно разложены по календарю, как этапы какого-нибудь проекта.

Только я в этом проекте не дизайнер. Я материал.

По спине пробегает холодок. В брачную ночь Карим окажется рядом. Не за столом, где между нами можно оставить безопасное расстояние. Не в отцовском кабинете, из которого я способна выйти, пусть и с вывернутыми запястьями. Мы останемся вдвоём в комнате, предназначенной для молодожёнов, и никто не станет интересоваться, чего хочу я.

После ужина я окончательно поняла: ничего светлого между нами не будет. Ни осторожности, ни тепла, ни хотя бы попытки узнать друг друга. Для Карима я – избалованная пустышка в откровенном платье. Удобное тело с подтверждённой врачами фертильностью. Сосуд.

А ведь когда-то всё было иначе. С Никитой мы впервые оказались вместе ещё на первом курсе, в крошечной съёмной квартире, где кровать скрипела от каждого движения. Всё получилось неловко, совсем не так красиво, как показывают в фильмах. Он несколько раз спрашивал, уверена ли я. Выключил свет, потому что я стеснялась, а потом снова включил, когда мы оба начали смеяться над собственной серьёзностью.

Это не было идеально. Зато было по обоюдному согласию.

Наверное, поэтому его трусость оказалась такой болезненной. Никита был первым человеком, перед которым я позволила себе стать беззащитной. Он знал каждую мою родинку, слышал, как я смеюсь в подушку, видел меня без привычной брони – и всё равно выбрал безопасность. Теперь у меня даже не спрашивают, кому позволено касаться моего тела.

В дверь кабинки негромко стучат.

— Адель? — раздаётся обеспокоенный голос. — Ты там не утонула?

— Пока нет, — выдыхаю устало.

— Звучит не слишком обнадёживающе.

Я открываю дверь и встречаюсь взглядом с Ладой. Она стоит у раковины в бежевом брючном костюме, сжимая в одной руке маленькую сумочку, а в другой – телефон. Светло-русые волосы собраны в высокий хвост, у висков выбились тонкие пряди. На ушах серьги в виде крошечных клубничек – подарок Марка, которые она носит почти не снимая.

— У тебя болит что-то? — внимательно рассматривает Лада моё лицо.

— Живот, — вздыхаю. — Месячные начались.

Её тревога тут же сменяется деловитой сосредоточенностью. Подруга раскрывает сумочку, с которой при желании можно пережить небольшой апокалипсис, и начинает выкладывать на мраморную столешницу обезболивающее, упаковку влажных салфеток и тампоны.

— Держи, — протягивает мне таблетку и бутылку воды.

Я выпиваю лекарство, а потом снова настороженно смотрю на экран телефона. Лада прослеживает за моим взглядом.

— Есть что-то ещё, да? — интересуется осторожно.

— Свадьба будет в день овуляции, — признаюсь. Просто чтобы хоть с кем-то поделиться. Будто от этого станет легче.

— Вот же…

Малиновская редко ругается. Даже сейчас вместо подходящего слова только сжимает губы и переводит взгляд на дверь, будто за ней стоят все Шаховы сразу.

Подруга знает о долгах отца. Знает о людях, которые угрожали моей семье. Знает и о Никите – почти всё, кроме того, как унизительно я чувствовала себя, стоя ночью перед его домом с дорожной сумкой.

Некоторые поражения слишком стыдно произносить вслух. Даже перед человеком, который никогда тебя не осудит.

— Если что, у меня есть план побега, — слышу и не могу сдержать усмешку.

— Через туалетное окно? — предполагаю.

— План пока требует доработки, — соглашается Лада, косясь на узкую откидную створку под потолком. — А теперь идём проверять фонтан. Вдруг шоколад невкусный? Нельзя допустить такую трагедию на свадьбе!

Слово «свадьба» всё ещё причиняет боль. Но рядом с подругой она становится немного тише.

Площадка расположена за городом, на высоком берегу реки. Большой стеклянный павильон соединяется с широкой террасой деревянными настилами, а дальше земля резко обрывается вниз. Вода тянется между берегами серой лентой и вспыхивает серебром там, где её касается сентябрьское солнце.

Красиво. Настолько красиво, что хочется забыть, зачем мы здесь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Воздух пахнет свежей древесиной и цветами. Их повсюду слишком много: белые розы, пионы, ветки эвкалипта, мелкие тёмные ягоды. Флористы закрепляют композиции на арке, официанты проверяют расстановку бокалов, музыканты настраивают инструменты под навесом. Скрипка то и дело жалобно взвизгивает, а контрабас отвечает ей низким гулом.

Вокруг царит хаос, которому организаторы отчаянно пытаются придать дорогой и безупречный вид. У них вроде получается.

Алия Шахова стоит возле арки и негромко объясняет флористу, почему оттенок лент не соответствует утверждённой палитре. Говорит вежливо, даже улыбается, но мужчина перед ней бледнеет так, словно его собираются уволить и лишить права приближаться к цветам до конца жизни.

Чуть дальше Тахир Шахов разговаривает с моим отцом. Они стоят над раскрытым планом рассадки и выглядят не как родственники, готовящиеся к свадьбе детей, а как главы двух государств перед подписанием договора. Наверное, в каком-то смысле так и есть.

Я машинально ищу взглядом маму, но её нет. Вчера вечером она впервые за долгое время зашла в мою комнату не для того, чтобы передать очередное требование отца. Просто вошла, села на край кровати и долго рассматривала мои эскизы.

На столе лежало письмо из креативного бюро моды, куда меня приглашали на осеннюю стажировку. Я готовила портфолио почти полгода. Представляла, как буду работать над настоящими проектами, обсуждать их с заказчиками, выбирать материалы не ради оценки преподавателя, а для моделей, которые однажды появятся в моих нарядах.

Стажировка должна была начаться в октябре. Теперь в октябре у меня медовый месяц.

— Ты так сильно этого хотела? — спросила мама, держа письмо в руках.

Не знаю, почему именно этот вопрос меня сломал. Наверное, потому, что до него никто даже не поинтересовался, что я теряю.

Я села рядом и впервые за много лет заплакала у неё на плече. Рассказала о стажировке, дипломе, планах снять маленькую квартиру и о том, что не хочу просыпаться рядом с незнакомым мужчиной.

Мама гладила меня по волосам и повторяла, что всё понимает. Перед тем как уйти, она обещала, что поговорит с отцом. Надо было остановить её.

Ночью я услышала их голоса из кабинета. Раздался резкий хлопок. Что-то упало.

Утром дверь родительской спальни осталась закрытой. Мама ответила мне через неё, что всё хорошо. А сейчас у неё «мигрень», и она не может присутствовать.

Иногда самые страшные вещи выглядят совершенно обыкновенно. За одну попытку стать смелой мама расплатилась собственным лицом. И всё равно ничего не изменила. Нас обеих вернули на положенные места.

Мы с Ладой направляемся к шоколадному фонтану. Сегодня его включили для проверки. Густой тёмный шоколад медленно стекает по нескольким уровням. Рядом стоят тарелки с клубникой, виноградом и кусочками фруктов. Глаза подруги мгновенно загораются.

— Он настоящий, — шепчет она с таким восторгом, будто до этого всерьёз подозревала, что фонтан окажется декорацией.

— Иногда богатые люди позволяют себе настоящий шоколад, — шучу я, пытаясь отвлечься от ненависти к отцу.

— Невероятная щедрость, — берёт подруга шпажку с клубникой, подставляет ягоду под струю и тут же капает шоколадом на палец.

— Осторожнее, — смеюсь. — Не думаю, что костюм переживёт тесное знакомство с какао-бобами.

— Тогда мне придётся раздеться.

— Марк будет счастлив.

— Марк будет ворчать, что предупреждал не надевать светлое рядом с едой, — закатив глаза, слизывает Лада шоколад с пальца и довольно жмурится. Именно ради этого я попросила фонтан.

На первом курсе мы почти не общались. Малиновская училась на иллюстратора и рисовала комиксы – яркие, странные, полные говорящих животных, мечтательных принцесс и антагонистов, которые в конце всегда оказывались просто одинокими.

Познакомились мы ночью в университетской печатной мастерской. Я случайно опрокинула кофе на её готовую работу. Несколько месяцев труда исчезли под огромным коричневым пятном, и я была уверена, что сейчас Лада либо заплачет, либо ударит меня папкой по голове. Но она долго смотрела на испорченный лист, а потом сказала, что клякса похожа на монстра, пожирающего город.

Мы до утра перерисовывали комикс. Шесть раз ходили к автомату за шоколадом, ругали принтер и придумали историю о чудовище, которое уничтожает всё красивое, потому что никогда не видело себя любимым.

После этого Лада почему-то решила, что мы лучшие подруги. Я не возражала.

Несколько месяцев спустя она заявила, что на моей свадьбе обязательно должен быть шоколадный фонтан. Я тогда с уверенностью сказала что не выйду замуж, пока не отучусь.

— Тогда на моей, — согласилась подруга. — Но если ты всё-таки выйдешь первой, я буду жить возле него весь вечер.

За ужином в доме Шаховых меня впервые спросили, чего хочу именно я. Можно было потребовать что угодно. Только ни одна деталь не способна превратить вынужденный брак в праздник. Поэтому я выбрала единственное, что могло порадовать близкого мне человека.

Шоколадный фонтан.

— Попробуй, — протягивает Лада мне клубнику в шоколаде.

Я послушно кусаю ягоду. Шоколад оказывается густым, горьковатым и действительно вкусным.

— Ну? — требовательно спрашивает она.

— Сойдёт.

— Бессердечная женщина, — цокает, улыбаясь, и я снова на мгновение забываю, что через две недели буду стоять под украшенной цветами аркой рядом с человеком, который считает меня товаром.

Когда на площадке появляется Карим, забывать больше не получается.

Некоторым людям не нужно привлекать к себе внимание. Пространство само перестраивается вокруг них. Шахов – один из таких людей.

Он идёт рядом с двумя мужчинами, но первым я замечаю именно его. Высокий, широкоплечий, в рубашке, сидящей так безупречно, будто её шили прямо на теле. Смуглая кожа резко контрастирует со светлым воротником. Чёрные волосы уложены назад, открывая высокий лоб и резкие линии лица.

Карим двигается спокойно. Во всём чувствуется та самая аристократическая уверенность, которую невозможно сыграть. Она появляется у людей, с детства знающих, что им принадлежат лучшие места, право последнего слова и чужое внимание.

А ещё Шахов красив. Неприятно, почти несправедливо красив.

Тёмные брови, прямой нос, чётко очерченные губы. Янтарные глаза, цвет которых кажется тёплым только издали. Вблизи в них нет ничего солнечного. Скорее расплавленный металл, способный обжечь, если подойти слишком близко.

Такие лица заставляют женщин прощать поступки, которые нельзя прощать. Я не собираюсь становиться одной из них.

Карим замечает меня почти сразу. Его взгляд скользит по моему молочному платью ниже колена, которое, по сравнению с нарядом на ужине, наверное, кажется чересчур закрытым. Всё потому, что, дорогой, я уже продемонстрировала тебе всё, что нужно было продемонстрировать, и получила возможность выбирать одежду самой. Прелесть, не иначе.

Глаза цвета лавы задерживаются на бёдрах, талии, груди, обжигают и переходят к лицу. В памяти мгновенно вспыхивает кабинет: закрытая дверь, стена за спиной, его пальцы на моих запястьях.

«Каково это – осознавать, что родители продают тебя как самую последнюю шлюху?»

Улыбка исчезает с моего лица. Я выпрямляю спину. Лада тоже замечает перемену и отступает от фонтана на полшага.

Карим подходит ближе. Останавливается на том расстоянии, которое обычные пары заполняют объятием или хотя бы улыбкой. Мы оставляем его пустым.

— Привет, — здороваюсь первой.

Он отвечает коротким кивком.

— Артём и Арсен, — представляет мужчин. — Мои друзья.

Тот, кого назвали Артёмом, держится спокойно, почти отстранённо. А Арсен кажется его полной противоположностью. В карих глазах пляшет веселье, совершенно неуместное рядом со сметами и свадебной аркой.

— Рада знакомству, — вежливо отзываюсь я.

— Взаимно, — роняет Артём. Безучастно, будто его кто-то заставил мне отвечать. А вот Арсен не расстраивает равнодушием. Наоборот, разбавляет напряжение.

— Поздравляю заранее, — кланяется он. — Если передумаете – моргните два раза. Я отвлеку родителей.

Шахов медленно поворачивает голову к другу. В его предупредительном взгляде читается обещание скорой расправы.

Я тоже смотрю на этого парня и понимаю, что передо мной, скорее всего, редкостный придурок. Но сейчас его присутствие неожиданно действует успокаивающе.

— Я учту, — парирую, дёрнув уголком губ.

К нам спешит координатор – хрупкая девушка по имени Кира с планшетом, гарнитурой и выражением вечной готовности устранить любую катастрофу.

— Прекрасно, все в сборе! — хлопает она в ладоши. — Жених и невеста, пожалуйста, пройдите к зоне церемонии. Проверим расстановку и позиции.

Перед тем, как уйти, я замечаю, как Арсен поворачивается к моей подруге и что-то говорит ей. Лада фыркает. В мире существует только один мужчина, на чьи сообщения она отвечает даже посреди ночи. Все остальные для неё – потенциальные второстепенные персонажи комиксов. Вообще без шансов.

Мы с Каримом идём к арке. Ветер усиливается, треплет белую ткань и забирается под тонкие рукава платья. Я обхватываю себя руками. Ненавижу сквозняки. Они всегда находят самые уязвимые места, как бы тщательно ты ни пытался от них закрыться.

Для начала координатор просит пройти весь путь от входа на террасу до арки. Отец должен сопровождать меня, поэтому встаёт рядом и предлагает локоть. Я кладу ладонь на его рукав, стиснув зубы.

— Улыбайся, — наклоняется он.

Музыканты начинают играть. Скрипка наконец звучит чисто и торжественно.

Мы медленно идём по деревянному настилу. По обе стороны стоят пустые стулья, и я почти вижу людей, которые займут их через две недели. Они будут поворачивать головы, рассматривать платье, считать стоимость украшений и шептаться о том, как повезло Воронцовым породниться с Шаховыми.

Никто не узнает, что в ночь моего побега я стояла перед домом бывшего парня и просила его уехать вместе. Никто под свадебным платьем не заметит синяков, оставленных отцом. Никто не догадается, насколько тошно невесте от самой себя.

Как я уже говорила, красивые картинки слишком убедительны.

Под аркой ждёт Карим. На фоне белых цветов и серой реки он кажется ещё темнее. Неподвижный, собранный, чужой.

Отец передаёт мою руку ему.

— Береги её, — произносит с той особенной теплотой, которой никогда не бывает в его голосе, когда мы остаёмся наедине.

— Обязательно, — ложь жениха звучит безупречно.

Его ладонь горячая. Мои пальцы в ней кажутся ледяными.

— А теперь встаньте немного ближе, — просит Кира. — Карим, можно положить руку Аделине на талию. Да, вот так.

Большая ладонь касается меня через тонкую ткань. Тело напрягается раньше, чем я успеваю его остановить. Перед глазами снова возникает стена кабинета. Сбитое дыхание. Боль в запястьях.

Ветер шевелит цветы над нашими головами. Внизу шумит река, а за спиной родители обсуждают, удачно ли мы смотримся вместе.

— Карим, чуть повернитесь к невесте, — продолжает координатор. — Аделина, подбородок немного выше. Прекрасно.

Он поворачивается. Теперь нас разделяют считаные сантиметры. Приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Ты бледнее, чем на ужине, — замечает мой жених.

— Удивительно, что ты сумел оторвать взгляд от моего декольте и запомнить лицо, — язвлю. Пусть не думает, что я слепая.

— Я способен замечать несколько вещей одновременно, — ни капли смущения в его тоне.

— Выдающийся талант, я полагаю.

Не могу поверить, что этот мужчина совсем скоро станет неотъемлемой частью моей жизни. Он наверняка уже в курсе, как действовать в брачную ночь. И не в восторге, судя по всему.

До свадьбы остаётся четырнадцать дней. Столько же – до даты, которую приложение называет «благоприятным периодом для зачатия». Врачи – планированием семьи. Наши родители – будущим.

А я упрямо смотрю на янтарные глаза напротив и думаю только о том, что через две недели моё тело окончательно перестанет принадлежать мне.

Глава 4

Карим

Теперь Карим Тахирович – правильный сын правильных родителей. Совсем не тот, который отсидел три года за сбыт наркотиков. И уж тем более не тот, которого отец вытаскивал из тюрьмы при повторном аресте. Я стал, наконец, походить на отпрыска влиятельного дипломата и талантливой пианистки, многоуважаемых Тахира и Алии. Единственного отпрыска, прошу заметить.

Да уж... Интересно, Воронцовы в курсе, за кого выдают дочурку? Я так-то не самый завидный жених, с моим-то прошлым. Впрочем, им, наверное, срать с высокой колокольни. Аделина для них – разменная монета, это я уже понял.

В контракте – да-да, мы реально заключаем контракт, – кроме прописанных обязательств друг перед другом, есть пункт о выплатах от моей семьи. При выполнении невестой определённых условий.

Самая большая сумма поступит, когда родится мальчик. Ни в коем случае не девочка. Шаховым нужен наследник, продолжатель, мать его, рода. Будто мы из царской семьи, ей Богу.

Я впервые дезориентирован и не имею представления, как жить дальше. Просто охуеть – не встать, как круто повернулась жизнь за короткое время.

Финансовой подушки нет и не было. Весь свой былой доход я слил: сначала выживал в кризисе, гася долги, затем, как и мои партнёры, вложился в многообещающий проект – клуб под названием «Blackout». Который должен был вытащить перспективных предпринимателей из ямы, но вместо этого прошёлся катком по нашим физиономиям. Вот такая сказка с уёбищным концом.

Машина, на которой я езжу, – подарок отца на совершеннолетие. Тогда у нас были более-менее хорошие отношения, поэтому этот Rolls-Royce до сих пор не сдан в металлолом.

О том, где я буду жить с супругой, родители тоже позаботились. Категорически отказались заселять снежную королеву в мою холостяцкую берлогу, хотя она, как по мне, вполне симпатичная. Холодная, да, но симпатичная. Я о своей квартире, если что.

Алия Камоловна подобрала нам уютное гнёздышко. Отремонтировала его, обустроила. Чтобы, наверное, нам было удобнее трахаться там по расписанию. Ой, прошу прощения, я хотел сказать «благополучно зачать сыночка».

Подытожив, прихожу к выводу, что на данный момент из своего у меня – только замороженные счета и ждущая своей участи квартира в центре. За-е-бись.

— Ну же! — вырывает меня из потока изнуряющих мыслей Арсен. — Что это за мальчишник такой? Давайте девочек вызовем.

Тёплый воздух бани плавит мозг, а шевеление под полотенцем оповещает, что тело не прочь бы и развлечься. Выпустить пар, наконец. Перестать прокручивать в голове женский образ, что отпечатался на обратной стороне век.

Её язвительный язычок. Враждебный взгляд из-под ресниц. Удар коленом в пах. Блять...

— Нет настроения, — цокаю, распахнув глаза.

— А я на диете, — усмехается Тёма.

Самсонов в ответ на это матерится. Называет меня импотентом, а Артёма – монахом. Хотя, на мой взгляд, Белозёров скорее Хаски, чем монах, раз умеет хранить своей верность.

Интересно, в браке с Аделиной я так смогу? Сколько вообще серьёзных отношений у меня было? Ровно ноль, если не изменяет память.

Как-то так изначально сложилось. Атмосфера ночных клубов повлияла. Разгульный образ жизни вскружил голову и заставил поверить, будто все женщины мира готовы лечь под меня без особых обязательств. Достаточно угостить выпивкой или присоединиться к танцу, шаря руками по всем её округлостям, пока она будет об меня тереться.

Пиздато, на самом деле. Но принципы – штука такая. Они есть даже у тех, кто редко прислушивается к совести.

Я бы, например, не хотел, чтобы мне изменяла жена, пусть наш союз и фиктивный. А требуешь, как говорится, – соответствуй.

Каким же глупцом я буду, если Воронцова душой и телом уже предана другому. А её новоиспечённый жених – преграда их отношениям.

Под кожей зудит от собственных выдумок. Я не жду, что она будет нетронутой. К двадцати годам это – что-то из разряда фантастики. Но в браке, опять-таки даже фиктивном, женщина целиком и полностью будет принадлежать мне и только мне. Тоже дело принципа. Я же не куколд, в конце концов.

— Базару нет. Это место лучше всяких ожиданий, — заявляет вдруг Арсен, подбирая крапиву.

— Моя мать умеет производить впечатление, — отзываюсь сухо.

Это правда. Шаховы с пелёнок тесно знакомы с роскошью. Арендовать нескромную по сумме площадку за городом, поселить всех родственников в отеле поблизости, выложиться на полную ради декораций – в нашем стиле. Всё это – спектакль, помогающий оставаться на слуху. И, надо признать, удачный.

Моя мать – отдельная тема для разговора. Именно эта безжалостная женщина составила контракт, который и мне предстоит подписать. Именно ей взбрело в голову отправить нас с Аделиной на острова. Именно она потратилась на дом, где мы будем жить после свадьбы.

Что не сделаешь, чтобы стать бабушкой...

Бассейн после бани действует отрезвительно. Все мысли, до этого жужжащие в голове как рой пчёл, разом смолкают. Я проплываю вдоль и поперёк, охлаждаю сознание и избавляюсь от груза с плеч. Он словно бесследно растворяется в воде.

Следом за мной подтягиваются и товарищи. Белозёров бросается бомбочкой, Самсонов – звездой. Брызги летят во все стороны, и мне приходится жмуриться.

— От прыжка слона не отличишь, — кричу им со своей половины бассейна. На губах играет мальчишеская улыбка.

В ответ меня, конечно, посылают подальше и надолго.

Прямо в воде играем в догонялки, как дети малые. Ржём, кажется, на весь отель. Вот так легко и непринуждённо. Будто нам не за двадцатку, а намного-намного меньше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5

Аделина

Стою у рабочего стола, сжимая в руке лейку, и смотрю, как вода жадно впитывается в пересохшую землю. Капли скатываются по зелёным бокам, словно слёзы, которые я запретила себе лить. Одна всё-таки предательски срывается с ресниц и падает на деревянную поверхность.

Мой кактус, этот упрямый выживший, в последний раз пьёт воду в этой комнате. Я смотрю на его колючки и чувствую странное родство: мы оба привыкли обходиться минимумом заботы и выживать там, где другие давно бы засохли.

За моей спиной, на манекене, застыло платье. Оно спрятано в прозрачный чехол, но я знаю каждый его миллиметр, потому что когда-то, в другой жизни, нарисовала почти такой же эскиз. Тогда я была с Никитой. Тогда мне казалось, что любовь – это когда тебя слышат, когда тебя берегут, когда ты можешь просто быть собой. Я думала, что это платье сошьют для нас... Но ирония судьбы имеет извращённое чувство юмора.

Платье получилось именно таким, как я хотела: архитектурный крой, подчёркивающий талию, тяжёлый шёлк цвета слоновой кости, который струится, словно расплавленный жемчуг. Асимметричный вырез открывает плечи, а длинный шлейф и кружево, бегущее по краю фаты тонкими веточками, будто иней, добавляют драматизма. Когда я впервые увидела его готовым в салоне, свекровь, Алия Камоловна, вдруг посмотрела на меня без привычной оценивающей прищурки и сказала, что мне очень идёт быть невестой. А мама, стоявшая чуть поодаль, шепнула мне на ухо, обдав запахом валерьянки и дорогих духов: «Ты словно лебедь, доченька. Грациозная... и такая чистая».

Я тогда смотрела в зеркало и видела безупречную конструкцию. Идеальные пропорции. Техническое совершенство. Дизайнер во мне ликовал, а девушка внутри умирала.

Дверь распахивается, впуская в мою крепость шум, суету и запах лака для волос.

— О боги, она плачет! — панический шёпот стилиста.

— Не порть кожу! — это уже визажист.

В комнату влетает целая армия. Фотограф с громоздкой камерой, ассистенты с отражателями, визажист с чемоданом, похожим на набор хирурга. И среди этого хаоса – мама. Она замирает на пороге, её глаза красные, но улыбка натянута до предела. Смотрит на меня так, словно пытается запомнить, а потом тихо закрывает дверь, отрезая себя от этого праздника.

— Адель! — Лада протискивается сквозь толпу, расталкивая локтями ассистента. На ней платье цвета пыльной розы, которое идеально сочетается с её светящейся кожей, а в ушах покачиваются те самые серьги-клубнички. Выглядит она как ожившая иллюстрация из собственного комикса – яркая, живая, настоящая.

— Ты выглядишь потрясающе, — говорю я, принимая её объятия и вдыхая запах ванили. — Серьёзно, если бы я выбирала подружку невесты по принципу «кто затмит всех», я бы не испугалась конкуренции.

Лада фыркает, но я чувствую, как дрожат её плечи.

— Заткнись и дай им себя накрасить, — говорит она строго. — Я буду стоять рядом и делать страшные рожи, чтобы ты не раскисала.

Следующие три часа превращаются в конвейер. Меня сажают в кресло, поворачивают, наклоняют. Кисти щекочут лицо, плойки жгут волосы, чьи-то руки постоянно что-то поправляют, закалывают, пудрят. Я отключаюсь. Это единственный способ не сойти с ума.

Я представляю, что это съёмочная площадка. Я – актриса, которая получила роль в высокобюджетной драме. Мой персонаж – холодная, неприступная невеста. У неё есть предыстория, есть мотивация, но сейчас, в кадре, она должна быть безупречной.

— Подбородок выше! Взгляд в окно! Представьте, что вы ждёте принца! — командует фотограф.

Принца. Ага. Скорее дракона, который купил эту башню вместе с принцессой.

Когда суета утихает и меня наконец подводят к зеркалу, я не узнаю себя. Платье садится так, будто его шили не по меркам, а по моему дыханию. Молочный атлас обнимает фигуру, подчёркивая талию и бёдра мягкими, живыми складками, прямой вырез открывает ключицы и плечи, а съёмные рукава из тончайшего тюля, собранные гармошкой, лежат на руках второй кожей, прозрачной и невесомой. Фата, длинная, с кружевной каймой, стекает по спине и ложится на пол облаком, в котором тонет шлейф. В волосах – тонкий обруч, незаметный, и всё вместе выглядит так, что на секунду мне становится нечем дышать.

Я выгляжу сказочно. Нереально. Как дорогая фарфоровая кукла, которую страшно трогать.

Дом постепенно заполняется гостями. Дальние родственники, которых я видела раз в жизни на чьих-то похоронах, целуют мне руки и говорят, что я вылитая бабушка в молодости; однокурсницы, застывшие на пороге с букетами, молча, даже непонимающе смотрят на меня, и эта тишина вокруг имени Степанова оглушает громче любых слов; подруги с курсов модельера ахают над швом на лифе и просят показать изнанку; приходит и мой тренер по фитнесу, женщина с бицепсами, которым позавидует любой мужчина, и одобрительно кивает: «Форма отличная, Адель. Не растеряла».

Все хотят фото. Все хотят прикоснуться к этой красивой картинке. Я улыбаюсь, позирую, принимаю комплименты. Я играю свою роль, чувствуя себя манекеном в дорогом бутике. Спектакль идёт, занавес поднят и зрители довольны.

Внезапно снаружи врывается звук. Тяжёлый, вибрирующий бас, от которого дрожат стёкла, пробивается сквозь стены, заставляя сердце биться чаще. Праздничная музыка, но в ней есть что-то агрессивное, властное.

Я поворачиваю голову к окну. К тому самому, через которое в ту ночь перелезала, цепляясь пальцами за кирпичную кладку, с дорожной сумкой на плече и разбитой губой. Сейчас из этого окна я вижу, как по улице, лениво и важно, проплывают несколько огромных чёрных машин, блестящих на солнце, как хищные звери. Они украшены белыми лентами и цветами так ненавязчиво, будто цветы выросли на капотах сами.

«Приехали», – прокатывается по дому волной, от комнаты к комнате. Моё сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле. Чьи-то руки берут меня под локти, чей-то голос говорит, что пора, пора, пора. Каждый мой шаг отдаётся в груди глухим ударом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Меня выводят. Я иду по коридору, который помнит все крики и бессонные ночи, но не чувствую тоски. Стены этого дома пропитаны болью, и я рада покинуть их.

На пороге останавливаюсь. Мама стоит здесь, сжимая в руках платок. Я обнимаю её, вдыхая родной запах, и задерживаюсь дольше, чем положено по этикету. Она прижимается губами к моему виску и что-то шепчет. Голос у неё дрожит, слёзы стоят в уголках глаз, но не падают.

— Не опускай голову, моя девочка, — шепчет мама. — Что бы ни было, не опускай голову.

Я киваю ей в плечо, потому что ком в горле размером с кулак не даёт что-нибудь вымолвить, и выхожу в ослепительный свет сентября. Воздух ударяет в лицо холодом. Во дворе музыка гремит вовсю. Соседи выглядывают из-за заборов, из-за калиток, из-за занавесок, и я ловлю чужие любопытные взгляды.

Жених идёт в мою сторону в окружении своих друзей и родственников. Вокруг него пляшут, хлопают, кто-то свистит, а он смеётся – я впервые вижу, как он смеётся по-настоящему, – и этот смех режет меня изнутри, потому что он выглядит счастливым на нашей свадьбе, а я не могу вспомнить, когда в последний раз смеялась так сама.

Родители, подруги и родственники, обступив мою фигуру, выводят меня навстречу. На секунду я оказываюсь в плотном кольце платьев и духов, а потом кольцо расступается, и мы с Каримом выравниваемся друг напротив друга. Между нами снова остаётся то самое пустое расстояние.

Шум стихает. Всё, как в замедленной съемке.

Я гляжу на Шахова из-под ресниц. В одной руке он держит букет из пионовидных роз, перевязанный длинной атласной лентой. На нём белый костюм. Идеально скроенный, подчёркивающий ширину плеч и узкие бёдра. Такого же цвета рубашка расстёгнута на одну пуговицу, галстука нет. Это дерзко. Это вызов всем традициям, где жених должен быть в чёрном или сером. Он выглядит как ангел, который только что сбежал из рая, прихватив с собой все грехи, чтобы забрать свою законную добычу.

Я скольжу взглядом по лацканам пиджака, оценивая посадку. Дизайнер во мне негодует от этой белизны посреди осеннего пейзажа, но женщина... женщина отмечает, как опасно он выглядит в этом цвете.

— Тогда мне нужно было надеть чёрное платье, — произношу ровным голосом, хотя внутри всё сжато в пружину. Уголок рта против воли дёргается в чём-то, что сложно назвать улыбкой.

Карим усмехается. В его янтарных глазах пляшут чёртики. Он окидывает меня ответным взглядом, от которого фата вдруг кажется слишком прозрачной.

— Боюсь, тут никто не угадал с цветовой гаммой, — хмыкает. Цветы ложатся в мои ладони прохладной тяжестью. И только после этого Шахов подаёт руку.

Нас усаживают в главную машину. Дверь с глухим стуком закрывается, отсекая шум толпы, музыку и прошлое. Мы остаёмся вдвоём в прохладном кожаном салоне, разделенные лишь невидимой стеной взаимной ненависти и странного, пугающего притяжения.

Я откидываюсь на спинку, осторожно, чтобы не помять шлейф, и смотрю в окно, на проплывающие мимо знакомые улицы, которые сегодня кажутся декорациями к чужому фильму. Карим сидит рядом, близко, но не касается меня, и я чувствую тепло его плеча сквозь слои атласа и тюля.

Машина набирает скорость, увозя жениха и невесту в их общее, вынужденное будущее.

Глава 6

Карим

Я всегда честен. Перед собой, по крайней мере. Ещё при нашей первой встрече я мысленно отметил, что Аделину природа ничем не обделила. Она действительно красива. Сегодня – особенно.

Белое платье будто собирали прямо на ней. Оно так соблазнительно подчёркивает округлость груди, тонкую талию и плавный изгиб бёдер, что у меня аж перехватывает дыхание. Открытые плечи кажутся болезненно хрупкими, а кружевная фата тянется за спиной так долго, что, когда ветер подхватывает её край, создаётся впечатление, будто она растворяется в воздухе. Светлые волосы почти сливаются с кружевом, и на несколько секунд Аделина выглядит именно так, как и должна выглядеть невеста. Прекрасной до невозможности.

Тем не менее, я не могу на неё смотреть. Потому что в голову сразу же закрадываются мысли о брачной ночи. Как я буду притрагиваться к тому, кто меня не хочет? Как буду смотреть ей в глаза в процессе? После всего, что учудили наши родители.

Чёрт. Мне бы хотелось перемотать этот момент своей жизни. Не проживать его вовсе.

— Шах, лицо попроще, — шипит Самсонов. Он сегодня выступает в роли друга жениха и обязан быть подле меня весь вечер, а значит – одёргивать каждый раз, когда я проваливаюсь в бездну отвратительных мыслей.

— Иди нахуй, — считаю, однако, своим долгом послать кента.

Подружка невесты тоже щебечет что-то на ухо Аделине. Та слушает с непроницаемой маской. Словно находится далеко за пределами церемонии.

Атмосфера здесь царит, если не умиротворённая, то вполне спокойная. Песнь скрипки приятно откликается в барабанных перепонках, гости шуршат, проскальзывая к рядам белых стульев, ведущий приветствует прибывших по заготовленному тексту, вещая о судьбе и звёздах. Я слушаю в пол-уха. Звёзды тут ни при чём. Здесь правят деньги, долги и статус.

Наконец, когда все рассаживаются, настаёт момент истины. По деревянному настилу, от края рядов к арке, идёт девочка. Лет шести, не больше. Дочка кого-то из маминых подруг, которую нарядили в пышное белое платьице, украшенное бантом сзади, и доверили самую торжественную миссию вечера. Она идёт медленно, с той особенной детской серьёзностью, с которой дети выполняют поручения взрослых, и держит подушечку обеими руками так крепко, словно на ней лежат не кольца, а что-то гораздо ценнее. Язык чуть высунут от сосредоточенности.

Кольца мать выбирала сама. Я в этот процесс не вникал от слова совсем – пришёл, подписал что надо, ушёл. Но сейчас, глядя на то, что лежит на атласной подушке, невольно признаю: Алия Камоловна знала, что делает.

Моё кольцо – широкое, тяжёлое, из белого золота с матовой поверхностью. Её – тоньше, изящнее. Россыпь бриллиантов тонкой дорожкой ловит солнечный свет и вспыхивает так ярко, что на секунду режет глаза. Стоимость обоих украшений наверняка сопоставима с парочкой квартир где-нибудь в центре.

Девочка останавливается передо мной, поднимает голову и смотрит огромными карими глазами. Я с улыбкой беру кольцо, стараясь разделить с ней этот трепет.

Аделина протягивает руку сама, без приглашения. Пальцы у неё длинные – такие бывают у музыкантов или хирургов, у людей, которые привыкли работать руками точно и терпеливо. Как у мамы, которая всю жизнь провела за роялем. Белоснежная кожа, тонкие косточки, аккуратно обработанные ногти с бесцветным маникюром. Кольцо легко скользит по безымянному пальцу и садится так, будто всегда было его частью.

Её кожа снова холодная. Настолько, что этот холод остаётся на моих пальцах даже после того, как я отпускаю её руку.

Теперь она берёт кольцо с подушечки. Берёт уверенно. Когда её ладони смыкаются вокруг моей руки, я жду дрожи – нервной, выдающей. Но её нет. Аделина надевает кольцо точным, почти механическим движением и опускает мою руку. Всё. Спокойна, как человек, выполняющий привычную работу. Это раздражает меня значительно сильнее, чем любая слеза могла бы.

Девушка поднимает взгляд. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Серо-зелёные глаза без единого намёка на то, что за ними происходит. Выцветшая сталь, как я отметил ещё на ужине. Ничего не даёт. Совершенно ничего.

— Горько! — выкрикивает кто-то в первом ряду, и эхом, нарастающим и настойчивым, подхватывают остальные. — Горько! Горько!

Я не размышляю. Наклоняюсь, беру её за подбородок – мягко, ровно настолько, чтобы она не отстранилась раньше времени, – и целую.

Её губы прохладные. Мягкие. Со слабым привкусом ягодного блеска и шампанского, которое она, кажется, едва пригубила. Она не отвечает с той жадностью, о которой обычно мечтают мужчины в день собственной свадьбы. Но и не отталкивает. Стоит смирно, как человек, переживающий неизбежное с достоинством. Я отпускаю её раньше, чем гости успевают потребовать продолжения.

Гул одобрения прокатывается по рядам. Кто-то аплодирует.

Выпрямляюсь с бешенным желанием напиться до потери пульса. Аделина чуть поправляет фату – единственный жест, которым реагирует на произошедшее, – и отворачивается к гостям с левой стороны. Я отворачиваюсь к правой. Мы снова становимся отдельными мирками, которых на несколько минут вынудили коснуться орбит, а теперь разрешили разлететься обратно.

Меня тут же захватывает поток рукопожатий и объятий. Кто-то бьёт по плечу, кто-то что-то говорит в самое ухо, и я киваю, не слыша ни слова.

— Поздравляю, Карим! — звонкий голос пробивает этот шум, как камень пробивает стекло.

Передо мной стоят Лина и Нина. Близняшки, лет десять каждой, в одинаковых жемчужных ободках с любопытными глазками. Мои племянницы, дочери двоюродного брата. Они смотрят на меня с тем выражением абсолютной, незамутнённой радости, которое бывает только у детей, ещё не умеющих притворяться.

— Будь счастлив! — встревает Нина, та, что покороче.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Уже, — говорю им с самой честной улыбкой за весь сегодняшний день.

Если в этом месте сейчас и есть кто-то по-настоящему счастливый, то только эти две мелкие.

Дальше – банкет. Тосты, шампанское, которое я почти не пью, блюда, которые почти не ем. Музыка становится громче, гости – раскованнее. Кто-то уже танцует. Арсен, что неудивительно, уже в центре этого безобразия. Тёма стоит у дальней стены с бокалом воды и задумчивым видом.

Аделина за нашим столом появляется и исчезает. То говорит с матерью, то с подружкой, то позирует фотографу. Ко мне не подходит. Я к ней – тоже. Мы оба соблюдаем дистанцию так слаженно, словно заранее договорились.

Ближе к полуночи гости начинают расходиться. Кто-то берёт ключи от номеров в отеле, кто-то вызывает такси, кто-то просто растворяется в темноте за освещёнными воротами площадки. Объятия, последние тосты, пожелания счастья и много детей. Именно в такой последовательности.

Дети.

Я смотрю на то, как Аделина прощается с подружкой. Та что-то говорит ей на ухо, крепко держа за руки. Моя жена – теперь она официально жена – слушает, опустив ресницы. Потом поднимает голову и коротко кивает. Подружка обнимает её, не отпускает несколько секунд, а затем всё-таки уходит. Аделина долго смотрит ей вслед.

Церемония закончилась. Банкет закончился. Гости разойдутся по номерам и домам. И когда всё утихнет, мы с ней окажемся вдвоём в комнате, которую мать обставила с таким тщанием, будто от правильно подобранного постельного белья зависит рождаемость в стране.

Обменяться кольцами оказалось до смешного просто. Гораздо сложнее будет переступить порог этой спальни.

Я допиваю виски одним глотком. Жидкость обжигает горло, но не прогревает холод в груди. Ставлю бокал на стол и думаю о том, что честность перед собой – это иногда самое тяжёлое, что есть у человека. Потому что врать себе было бы значительно проще.

Глава 7

Аделина

Номер, который сняли для нас, – абсолютный люкс. Здесь всё кричит о первой брачной ночи. Плотные шторы не пропускают ни единого огонька с улицы, будто внешний мир перестал существовать. В ведёрке со льдом тихо запотевает бутылка шампанского, два высоких бокала ждут своего часа, а белоснежная постель щедро усыпана алыми лепестками роз. Воздух пахнет свежими цветами, дорогим текстилем и чем-то сладким, почти приторным. Всё вокруг выглядит так, словно кто-то очень старался создать идеальную ночь. Только ошибся с людьми.

Я сижу у зеркала с отвратительным ощущением, будто меня продали за ненадобностью. Хотя так оно и было. Отец может радоваться и продолжать творить всю ту дичь, из-за которой я здесь оказалась. Шаховы не дадут ему обанкротиться.

Внутри всё сжимается в тиски при мысли о долбанном супружеском долге. Раскрываю ладонь с таблеткой, тайно переданной Ладой перед уходом, и ловлю себя на том, что хочу наступления утра немедленно. Желательно, чтобы в этот момент я находилась в постели одна.

Отражение не выдаёт моего внутреннего состояния: я выгляжу, как самая желанная невеста. Горькая усмешка касается губ, когда вспоминаю, как Карим избегал моего взгляда весь вечер. Он даже не хочет меня видеть, что уж говорить обо всём остальном.

Я вдруг задумываюсь над тем, что наверняка у моего мужа была возлюбленная. Та единственная, что значила для него то же, что и Никита для меня... когда-то. А этот брак обрушился на нас двоих, как грозовая туча среди ясного неба. Без предзнамений и шанса что-то изменить.

Может, она так сильно любит Карима, что согласится быть его любовницей. Он будет ходить к ней за утешением, чтобы хоть с кем-то коротать лучшие годы, когда тело в самом рассвете сил. А я... у меня нет никакого желания иметь половые связи с двумя мужчинами одновременно. Я стойко выдержу ночи рядом с мужем, но никогда и ни за что не откажусь от себя. Я буду сильной.

К горлу подступает ком от беспомощности. Прячу таблетку за флаконом духов и рваными движениями избавляюсь от своей мишуры: серёжки, фата, даже макияж мицеляркой смываю. Грязные ватные диски летят на пол, портя безупречную убранность. Я хочу, чтобы эта комната выглядела так же плохо, как и моя душа сейчас, – ноет и ноет.

Только собираюсь встать и смахнуть с кровати лепестки роз, как дверь открывается. Я замираю, так и не подготовившаяся к его приходу. Сорочка одиноко висит на ручке шкафа, напоминая о себе, а свадебное платье на мне вдруг становится чересчур тесным.

Открываю рот, чтобы попросить Карима подождать ещё пять минут, но так и не произношу ни слова, когда понимаю, что он вошёл и стоит спиной к комнате, будто пытаясь собраться с мыслями. Плечи напряжены, голова опущена, руки хватаются за стену, словно иначе он упадёт.

Пальцы его судорожно ищут выключатель, наощупь, ибо голову Шахов так и не поднимает. Только погрузив нас в полумрак, он находит в себе силы пройти внутрь и встать за мной. Наши глаза встречаются в зеркале. Взгляд у обоих – потухший и усталый.

Сердце не бьёт гулко, как обычно бывает от волнения. Оно вообще не даёт о себе знать. Пульс словно вовсе исчезает.

Я сглатываю вязкую слюну в ожидании инициативы от мужа, потому что сама понятия не имею, как действовать. Но он тоже не спешит. Будто не чувствует, как мучительно ощущается каждая секунда наших гляделок.

Звук из ниоткуда разрезает тишину, повисшую между нами немым выговором. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы понять: Карим спустил язычок на боку свадебного платья.

— Раздевайся и ложись, — командует он внезапно стальным тоном, отходя к зашторенному окну. — Животом вниз, — добивает, погружая руки в карманы брюк.

Я прикидываю в уме нашу позу и до боли кусаю нижнюю губу. Есть в ней что-то унизительное, но то, что я не буду видеть его лицо, – наверное, даже к лучшему.

Медленно поднимаюсь. Унять дрожь в пальцах не выходит, поэтому свадебное падает к моим ногам через усилие, а не лёгким скольжением, как должно было. Невольно обнимаю себя руками, оставшись в одних трусиках, хотя на меня даже не смотрят.

Сейчас я не чувствую себя привлекательной. Даже когда вспоминаю зачем-то, как Лада опускала пошлые шутки в мой адрес, стоило надеть что-то облегающее или открытое. Да и тренер, чьё видение телосложения много значит для меня, часто намекала, что с моей фигурой я – лакомый кусочек для любого мужчины.

Только если этот мужчина не Карим Шахов...

Пересекаю белоснежное платье из своих эскизов, сняв нижнее белье, и добираюсь до кровати на негнущихся ногах. Стараюсь слиться с полутьмой, проходя мимо него. Матрас прогибается под ладонями и коленями, лепестки роз красными пятнами откровенно насмехаются, и я злюсь на себя за то, что всё-таки не выделила минутку, чтобы убрать их к чёртовой матери.

Во рту сухо. Я бы сейчас выпила шампанское или чего покрепче, чтобы напиться и не помнить ничего к утру.

«Трусиха» – в очередной раз презрительно шепчет внутренний голос. «Скорее, слабачка» – поправляю его, потому мне правда не страшно. Ну... может быть, чуть-чуть.

Карим снова медлит. Не оборачиваясь, знаю, что смотрит на меня. Неужели потешается? К щекам льнёт румянец, когда пытаюсь представить, какая, должно быть, комичная картина предстаёт перед ним.

Я на четвереньках, задом к нему. Не развожу ноги, вообще не двигаюсь. Вместо этого стараюсь прислушаться к шуршаниям и вздохам.

Либо мой мозг настолько сбредил, что придумывает то, во что хочет верить, либо Шахов действительно нервничает. Мешкает, проводит ладонями по лицу и выдыхает в потолок.

Краем глаза замечаю, как он открывает тумбу, игнорируя шампанское в ведре льда. Всё здесь – декорация, которая не облегчит, но и не усложнит нашу ночную задачу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Карим достаёт баночку. Смазка, догадываюсь я. Значит, точно без дегустации. И на этом спасибо.

Механическим движением он спускает низ, проводит по длине. Смотрит при этом куда-то в сторону. У него стоит, и я не знаю, расстроиться этому или выдыхать...

Ёрзаю, выгибаюсь в пояснице, дышу через рот. Ну же! Чем быстрее, тем быстрее. Иначе ожидание неизбежного сведёт меня с ума.

Карим, будто прочитав мои мысли, становится сзади. Пальцы касаются входа, и это ощущается как что-то запретное и внезапное, что заставляет меня вздрогнуть всем телом. Он каменеет после моей реакции. Осознав свою оплошность, я тяну к себе ближайшую подушку и утыкаюсь в неё лицом.

Всё, отключаю сознание. Я не здесь, я где-то далеко. Там, где моим телом не пользуются как функцией.

Жмурюсь изо всех сил, чувствуя, как по мне распределяют смазку. По-хозяйски раздвигают бёдра, встают между ног. У меня там всё течёт, но это лишь имитация выделений. Я уверена, что даже не кончу. Главное, чтобы он... сделал как надо и ушёл.

Что-то твёрдое и влажное упирается в ягодицы. Я сжимаю зубы до скрипа, пока Карим наводит его на меня. В голове возникает мимолётная, глупая мысль, что я могла бы задохнуться, сильнее прижав лицо к подушке. Он бы, наверное, даже не заметил.

Член легко скользит внутрь, будто бывал там до этого как минимум десяток раз. Я впиваюсь в простыню от иррационального чувства наполненности. Карим начинает двигаться, зафиксировав мои бёдра. Мы соединены, но минимальным контактом.

Его темп оставляет желать лучшего, а вот габаритами он, кажется, превосходит моего бывшего. Звучит ужасно пошло, но я кусаю губы, чтобы не застонать, что стало бы признанием. Чего именно, не знаю.

Дышать становится вдвойне тяжелее, когда Шахов всё-таки находит нужный ритм и ускоряется. Его бёдра подаются мне навстречу глухими шлепками. Пальцы на моих боках сжимаются сильнее, обещая оставить следы. Каждый толчок отзывается остро глубоко внутри, покачивая меня из стороны в сторону.

Воздух густеет, пропитавшись запахом секса. Звуки рекошетят от стен. Прерывистые, хриплые. Мы трахаемся словно любовники. Так же страстно и неистово. А раком меня поставили и вколачиваются грубо, чтобы наказать...

Воображение разыгрывается, и я представляю, будто одержимый мною мужчина из ревности решил меня проучить. Напомнить, что я принадлежу ему. Встряхнуть и вымести мысли о другом.

Походу, пора завязывать с чтением Ладиных комиксов.

В какой-то момент зажимаю зубами наволочку, ибо невыносимо. Карим, видимо, тоже не справляется. С хриплым рыком притягивает меня к себе за рёбра, врезаясь грудью в спину. Вспышка боли пробуждает воспоминания об отцовских побоях. Я вскрикиваю. Слишком громко, чтобы крик мог сойти за стон удовольствия. Но Шахов продолжает вбиваться, приближаясь к кульминации. Рвано дышит мне в лопатки, мянет грудь, накрывает левую руку своей.

Ему нужно больше. Кожа к коже, чтобы кончить.

Приподнимаю голову, проглатывая надломленный скулёж. Даже в полумраке замечаю наш контраст и блеск обручальных колец на безымянных пальцах. Прям картина маслом, не иначе. Только художник имел садистские наклонности.

Выдерживаю финальные толчки. Мне охото расцарапать кому-то всё лицо. Сперма наконец заполняет меня изнутри горячим потоком. Не вижу её, но почему-то знаю, что семени там много. Очень много для того, кто даже не смотрел мне в лицо.

Казалось бы, всё. Но Карим будто ещё не закончил, перемещает пальцы к моему животу, опаляя волосы дыханием. Я ужасаюсь при мысли о том, что он сейчас предпримет что-то, чтобы меня следом за ним накрыл оргазм. Это было бы.. неправильно, что ли?

Сердце стучит, бьёт панику. Я тут же приземляюсь животом на матрас. Отгораживаясь, закрываясь. Щека удобно устраивается на той самой подушке, немного слюнявой, но уже родной. Шахов, уловив сигнал, не медля слезает с меня и, не дав себе времени даже на передышку, исчезает в ванной.

Сворачиваюсь всем телом и считаю секунды. На десяти сбиваюсь из-за шума воды, на двадцати теряю счёт времени. Потому что оно вязнет, как мёд.

Когда Карим выходит, я притворяюсь спящей. Молюсь про себя, чтобы он ушёл. Тяжёлый взгляд с минуту пронзает спину, но, кажется, Бог меня слышит, потому что дверь скрипит.

— Выспись, — долетает до меня хриплый мужской голос с порога. — Завтра рейс в пять.

О, дорогой муженёк, спасибо, что напомнил про медовый месяц, а то я уж было обрадовалась, что сумела пережить брачную ночь.

Закатываю глаза, но не двигаюсь на случай, если вздумает вернуться. Этого не происходит, поэтому я вскакиваю на ноги и, захватив таблетку, закрываюсь в той же ванной.

Поднимаю взгляд к зеркалу. Там нет той прекрасной девушки в белом. Вместо неё – вся красная, растрёпанная, сама не своя. В душе гадко, между ног мерзко. В ушах клокочет пульс. Я успокаиваюсь, только запив противозачаточное водой из-под крана.

Извините, Шаховы, но вы не по адресу.

__________

блог:

Глава 8

Карим

Салон джета обволакивает приглушённым светом – мать всегда любила эту деталь, полумрак, в котором дорогие вещи выглядят ещё дороже. Кожа диванов отдаёт теплом, будто её только что кто-то грел ладонями. Где-то за перегородкой негромко жужжит кофемашина, и этот звук – единственное, что связывает нас с реальным миром, потому что за иллюминаторами до сих пор темень, разбавленная мутными огнями взлётной полосы.

Пять утра. Я не спал. До самого рассвета бродил по крыше отеля. Думал. О том, что этот ебучий брак превратит меня в монстра. Даже успел выкурить пачку сигарет, которая не сулила ничего хорошего моим лёгким, но разделила пустоту внутри меня.

Кофе на языке горчит и почти не бодрит – его вкус глушит всё то, что я не могу выплюнуть словами. Сижу на диване напротив Аделины, вытянув ноги, и смотрю на неё поверх чашки. Она этого не замечает. Или, что вероятнее, делает вид, что не замечает.

Прошлая ночь стоит перед глазами так живо, будто её кто-то закольцевал в моей голове на бесконечный повтор. Не сама она – в этом всём не было ничего, что стоило бы прокручивать, никакого удовольствия, ничего, что мужик обычно вспоминает с ухмылкой. Меня цепляет другое. То, как Аделина утыкалась в подушку. То, как молчала. То, как в какой-то момент вскрикнула – коротко, вскользь, не по-женски, – а я не остановился. Не удосужился спросил. Мне нужно было закончить. И я закончил.

Ебать. Никогда бы не подумал, что секс с кем-то вроде Аделины может быть настолько невыносимым. Не физически – физически там было всё, что положено, тесно, туго, горячо. Невыносимым в другом смысле. В том, от которого утром пьёшь кофе и не чувствуешь вкуса.

Это что, совесть? Серьёзно? У меня?

Я делаю ещё глоток и продолжаю разглядывать жену. Она сидит с идеально прямой спиной, одна нога закинута на другую, в руках – глянцевый журнал. Волосы распущены волнами, ни грамма косметики, светлый топ сидит как вторая кожа, плотно облегая грудь. Ест круассан маленькими кусочками, аккуратно, будто ей не двадцать лет, а сорок пять и она где-нибудь на завтраке с французским послом. Кивает стюардессе, когда та забирает пустую чашку, и коротко просит:

— Ещё американо, пожалуйста. Двойной.

Голос ровный, спокойный. Ни трещинки. Как будто не она несколько часов назад лежала подо мной, вцепившись зубами в наволочку.

Меня это бесит. Не знаю почему, но бесит. Я хочу видеть хоть что-то. Пусть злость, пусть отвращение, пусть тихую истерику в углу губ. Что угодно. Только не эту стеклянную поверхность, о которую разбивается любой мой взгляд.

— Первый раз на частном? — спрашиваю, чтобы нарушить молчание.

Аделина не поднимает глаз от журнала.

— Вроде того, — роняет.

— Ну и как тебе?

Пауза. Она переворачивает страницу.

— Мрачновато.

Я усмехаюсь. Чтобы не признавать, что она пробила меня этим одним словом ровно туда, куда целилась.

— Скажу отцу, чтобы поменял обивку на розовый. Или тебе бирюзовый ближе?

Тишина. Аделина не то, что не улыбается, она даже не смотрит. Просто существует напротив меня, отделённая двумя метрами воздуха и толстым стеклом равнодушия. Ещё один глоток кофе. Ещё один взгляд поверх чашки. Ещё одна секунда, в которую я понимаю, что мне не выйти из этой петли без прямого вопроса.

Ставлю чашку на столик. Нарочито громко. Хочу привлечь её внимание.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю напрямую.

Вот теперь она поднимает голову. Впервые за всё утро смотрит мне в лицо, и я вижу – удивилась. Ровно настолько, чтобы дрогнули брови. Просто не ожидала, что я буду справляться о её самочувствии.

Секунда – и дымчато-зелёный взгляд снова застывает, налившись прозрачной сталью.

— Как товар, с которым обошлись по инструкции, — произносит одними губами. Не с обидой или упрёком. Просто как факт.

Я не отвожу глаз. Она – тоже. Мы сидим и молча сверлим друг друга взглядом. В этот момент между нами натянута такая проволока, что если бы кто-то тронул её пальцем – зазвенела бы на весь салон.

Тишину рушит стюардесса. Молоденькая, аккуратная, с идеальным пучком и вымуштрованной улыбкой. Она подходит с подносом, наклоняется, чтобы поставить кофе перед Аделиной, – и то ли турбулентность легонько цепляет борт, то ли рука дрогнула: чашка кренится. Кофе плещет через край широким, тёмным веером и уходит прямо на светлую блузку моей жены, растекаясь по груди и животу расплывающимся коричневым пятном.

Стюардесса ахает. А я про себя тихонько радуюсь. Ну теперь-то она не сможет держать маску. Дёрнется. Сейчас обязательно дёрнется. Хоть раз сорвётся. Накричит на стюардессу, пошлёт меня, расплачется – похуй. Лишь бы перестала сидеть напротив этой идеально собранной куклой. Потому что рядом с ней я почему-то выгляжу единственным человеком, который облажался.

Аделина, вопреки всем моим мыслям, медленно опускает взгляд на пятно. Тонкая жилка на виске дёргается – единственная реакция, которая проступает на лице.

— Простите, пожалуйста, простите, я сейчас же… — стюардесса уже суетится с салфетками, руки её дрожат.

— Ничего страшного, — коротко отвечает моя жена.

Поднимается. Достаёт из своей сумки запасную вещь – аккуратно сложенную, как всё, что она делает, – и не спеша направляется в сторону туалета. Спина прямая. Голова высоко. Как будто это она облила стюардессу, а не наоборот.

Девушка стоит передо мной, комкая в руках салфетки, и смотрит с ужасом.

— Карим Тахирович, я…

— Это был твой последний рабочий день, — прерываю неумёху.

Она поджимает губы. Кивает и уходит, поникнув.

Мне срать, справедливо это или нет. Криворуким на борту не место.

«Как товар, с которым обошлись по инструкции» – возникает вдруг в бошке эхом. Чёрт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я смотрю на проход, где исчезла Аделина, а затем поднимаюсь следом и, не давая себе задать ни одного лишнего вопроса, иду за ней.

Дверь не заперта. Это меня и подводит. Или, наоборот, спасает. Я толкаю её без стука и вваливаюсь внутрь так, будто имею на это полное право. Наверное, теперь и правда имею – по бумагам.

Воронцова.. Нет, теперь уже Шахова. Стоит спиной ко мне у крохотной раковины. Блузка снята, брошена на край. Волосы, выпущенные из хвоста, липнут к шее. Кружевной лифчик на ней промок в двух местах, там, где кофе просочился сквозь ткань. Он туго обнимает её пышную грудь, и в узком зеркале мне видно женское отражение – испуг, мгновенно затянутый броню, приоткрытые губы, стремительно поднимающаяся и опадающая от неровного дыхания белая кожа.

— Выйди, — велит строго, повернувшись.

Я собираюсь ответить. Правда собираюсь. Что-то наглое, из своего обычного репертуара. Только слова не выходят, потому что взгляд опускается ниже – на её рёбра.

Синяки. Не те, что я мог бы оставить вчера, даже если бы вдруг потерял контроль настолько, чтобы не помнить. Они старые – жёлто-коричневые, размазанные, с зеленоватыми краями. Так выглядят гематомы, которым уже недели. Они тянутся широкой полосой вдоль левого бока, огибают ребро и уходят под лифчик, туда, куда я не вижу, но где – по логике этой карты – их наверняка ещё больше.

Что-то внутри меня замирает. С задержкой на такт, как это всегда бывает, когда мозг отказывается принимать увиденное с первого раза.

Я вспоминаю. Мгновенно, точно, как удар под дых. Ночь, её спину подо мной. Момент, когда я, не думая, рывком притянул её к себе за это самое ребро. Её крик – короткий, сорванный. Крик боли. Настоящей, острой боли.

А я тогда что сделал? Ускорился. Дошёл до конца. Кончил. Отвалился и пошёл в душ.

Мразь.

Аделина замечает моё лицо. Быстро оборачивается – так резко, что мокрая прядь хлещет её по щеке, – и обхватывает себя руками. Слишком поздно. Я уже видел.

— Что ты себе позволяешь? — цедит мне она через зеркало.

Я делаю шаг вперёд. В тесном пространстве туалета нам обоим негде развернуться, и девушка отходит, упирается лопатками в стену, но не может отступить больше ни на миллиметр. Поэтому сильнее сжимает руки на груди.

— Убери, — прошу и сам не узнаю свой голос.

— Выйди, — парирует, явно не намеренная выполнить мою просьбу.

— Убери руки, Аделина.

Она не двигается. Тогда я делаю то, чего делать не стоит. Беру её запястья и медленно отвожу их от тела. Девушка слабо сопротивляется, но я настойчив. Ей приходится стоять, опустив руки вдоль тела, и смотреть куда-то мне в горло.

Я перемещаю взгляд ниже – туда, где кружево лифчика скрывает продолжение синяков. И, не давая себе времени передумать, подцепляю нижний край большим пальцем и приподнимаю. На пару сантиметров. Ровно настолько, чтобы увидеть.

Аделина втягивает воздух так резко, что я это слышу – короткий, обрывистый вдох, будто её кто-то ударил в солнечное сплетение.

Там их ещё больше. Синяки идут выше, под грудь, расплываются, местами накладываются друг на друга. Разного возраста. Кто-то в неё вкладывался. Методично. По одному месту. С расстановкой.

Меня накрывает так, что я на секунду перестаю дышать сам.

— Откуда это? — требую ответа.

Кажется, если сейчас коснусь – она либо разлетится вдребезги, либо разотрёт меня в порошок одним взглядом. Ни того, ни другого мне не надо.

— Тебе какая разница? — голос звенит. — Выйди.

Никакой истерики. Только ледяная ярость. Аделина упирается ладонью мне в грудь и толкает. А я стою и продолжаю смотреть на её рёбра. В голове у меня одновременно тысяча вопросов и ни одного правильного, который можно было бы озвучить.

Несчастный случай? Спорт? Она могла упасть, удариться. Могла. Но тогда почему не сказала? Вчера, когда я ненароком вырвал крик – почему не сказала? Одно слово. «Больно». Одно, блять, слово.

Потому что я бы не услышал? Или потому что она не привыкла, чтобы её слышали?

Мысль неприятная. Разъедает изнутри, как кислота.

Аделина понимает, что я не уйду. Что-то в ней окончательно захлопывается. Я чувствую это кожей. Она разворачивается ко мне спиной. Коротко, зло. Заводит руки назад, расстёгивает лифчик, стягивает через плечи. Бросает мокрый комок в раковину, открыв воду.

Я стою и смотрю, не отводя глаз, как последний кретин. Мне не хочется её тела – сейчас мне его совсем не хочется, честное слово. Но я почему-то не могу заставить себя оторваться и уйти.

Девушка трёт кожу под грудью мокрыми ладонями. Быстро, без стеснения, будто меня в этом крохотном туалете нет вовсе. Плечи прямые. Дыхание рваное, но она загоняет его в ритм.

Смывает. Промакивает бумажным полотенцем. Достаёт из сумки чистый топ, который скроет всё, и надевает через голову одним слитным движением. Ткань закрывает синяки. Всё, что я только что видел. И как будто ничего не было.

Она поворачивается. В глазах – та самая выцветшая сталь, что и утром, только теперь под ней я угадываю дно. Тёмное, вязкое, к которому я, кажется, случайно спустился этим своим вопросом.

— Тебе, видимо, недостаточно того, что мне приходится проживать из-за тебя, — выплёвывает злость, прежде чем пройти, специально задев меня плечом.

Глава 9

Аделина

«Наслаждайтесь друг другом» – прилетает от свекрови сообщение, когда благодарю её по прибытии, и у меня чуть напиток носом не идёт.

Мы на Мальдивах по милости Алии Шаховой. До сих пор не верится, что это не фотография из интернета и не очередная красивая картинка, которую я когда-нибудь поставлю на заставку телефона. Это настоящее место.

Белый песок настолько мелкий и чистый, что кажется мукой, рассыпанной по берегу. Вода – прозрачная, невероятно яркая, с переходами от почти бесцветной бирюзы у самого берега до глубокого сине-зелёного дальше, где океан становится темнее.

Наша вилла стоит прямо над водой. Отдельная. С деревянной террасой, уходящей в океан, небольшим бассейном с краем, растворяющимся в горизонте, несколькими лежаками и лестницей, ведущей прямо в воду.

Я стою босиком у открытой стеклянной двери и смотрю наружу. Тёплый ветер шевелит тонкие белые занавески, а вместе с ним в виллу проникает солёный запах океана. Где-то далеко кричит птица. Волны лениво ударяются о сваи, и этот звук настолько равномерный, что постепенно начинает действовать лучше любой музыки.

Солнце яркое, почти ослепляющее. Небо чистое, без единого тяжёлого облака, а воздух такой тёплый и влажный, что моя кожа моментально покрывается тонкой плёнкой тепла.

Полчаса назад Карим вышел «осмотреться», так что я одна в этом изобилии. Успела обзвонить наших мам и охренеть от вида.

Вилла тоже не отстаёт: всё в ней выглядит так, будто кто-то взял идеальное представление о тропическом рае и решил воплотить его с совершенно неприличным бюджетом.

Мне особенно нравится гостиная. Огромный светлый диван утопает в мягких подушках, напротив него стоит низкий журнальный столик из цельного куска дерева, а за ним вместо стены – панорамное стекло от пола до потолка. Из-за него океан буквально становится частью интерьера. Стоит сделать несколько шагов – и ты уже не понимаешь, где заканчивается вилла и начинается остров.

— Ну давай! Рассказывай! — требует Лада по видеозвонку, когда начинаю разбирать чемодан.

Подруга имеет в виду брачную ночь – Мальдивами её не удивишь. Она, в отличие от меня, объездила с отцом чуть ли не весь мир.

— Да нечего рассказывать, — пожимаю плечами, заполняя вешалки в шкафу один за другим. — Выебал, нагнув раком, и ушёл.

Знаю, что звучу ужасно невоспитанно, но слишком злюсь на мужа, чтобы подбирать более мягкие формулировки. Да и в чём я не права? Он после всего ещё и полез ко мне. Совершенно нагло и бесцеремонно.

Малиновская ошарашенно прикрывает рот рукой. Брови её ползут вверх.

Я не соврала. Приятного той ночью и вправду было мало. Но я и не ждала ничего другого, чтобы разочаровываться.

— Никита спрашивал о тебе, — бросает подруга как бы между прочим, вернув внимание к своим наброскам.

— Как мило с его стороны, — цежу я, даже не пытаясь скрыть яд.

После того инцидента я заблокировала бывшего везде, где только могла. Не исключаю, что он пытался со мной связаться ещё до свадьбы, вот только в этом теперь нет смысла. Судьба развела нас по разным берегам. Я его видеть не желаю. Уж что-что, а отрезать прошлое без колебаний, даже если больно, мне подвластно.

Раскладываю уходовую косметику на полках, придав особое значение солнцезащитному крему. С Ладой ещё обсуждаем купальники, подбираем мне аутфит на ужин, и я отключаюсь, обещав ей горячие фотки.

Душ под открытым небом оказывается отдельным удовольствием. Я стою посреди небольшого дворика, окружённого густой тропической зеленью, и никак не могу привыкнуть к мысли, что над моей головой нет потолка. Только небо.

Запрокидываю голову, закрыв глаза. Сквозь листву просачивается солнце, оставляя на коже подвижные золотистые пятна. Где-то за стеной слышен океан. Тёплая вода смывает с кожи остатки дороги, усталость, липкость тропического воздуха. Волосы намокают, прилипают к шее, а мысли постепенно становятся такими же тихими, как волны за стеной.

Никто не давит. Не торопит. Блаженно. До одури блаженно...

Рука сама собой скользит между ног, решив снять напряжение. Пальцы находят клитор. Мягко, по памяти начинают гладить, пока вода стекает по животу.

Одёргиваюсь как от огня, в страхе распахнув глаза, когда под веками всплывают сильные, тёмные руки, с кольцом на безымянном пальце. Вместо обычных – тонких Никитиных, с полосами вен на кистях.

Живот скручивает ледяным узлом, колени трясутся. Я спешно покидаю двор, захватив халат и по пути запахивая его пояс. Перевожу дыхание уже в спальне, успокаивая себя тем, что всё логично: во время секса я не добилась от Карима ласки, вот мне и воздаётся таким жестоким образом.

Всё в порядке, Аделина. Это вообще ничего не значит. Просто ещё один повод ненавидеть Карима.

В приложении сообщают, что персонал начинает накрывать на стол. Ужинать мы будем прямо на террасе. «Мы» – это при условии, что Шахов не зассыт явиться.

Улыбаясь своим мыслям, открываю шкаф. Малиновская посоветовала надеть розовое платье в цветочек. К нему у меня полный комплект изящных украшений. Дополняю образ элегантными босоножками на тонком каблуке, фоткаюсь у зеркала и отправляю подруге. Перед самым выходом брызгаю на себя «Шанель», подаренный свекровью, – свежий цветочно-мускусный аромат в нагретом бризом воздухе звучит особенно женственно и дразняще. Он мягко шлейфит, оставляя за собой едва уловимый сладкий след.

Готова. Более подходящего образа для поедания чужих денег и вкусного ужина и не придумать.

Выхожу на террасу и понимаю, что персонал постарался. На низком столе, прямо у края воды, белоснежная скатерть, тонкие бокалы, серебряные приборы и несколько свечей в прозрачных колбах. Между тарелками расставлены небольшие вазы с белыми цветами, а по краям стола мерцают тёплые огоньки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В центре – ужин, от одного вида которого я понимаю, что голодна сильнее, чем думала. Морепродукты на льду, свежая рыба, салаты с фруктами, тёплый хлеб, какие-то крошечные закуски, названия которых я даже не знаю. Рядом стоит ведёрко со льдом, а в нём – бутылка белого вина.

Я задерживаю на ней взгляд. После дороги, жары и всех этих впечатлений кажется совершенно правильным выпить бокал. Или два. Тем более сегодня можно. Мальдивы же, чёрт возьми. Медовый месяц.

Глава 10

Карим

— О, привет! — жена встречает пьяной улыбкой. — Ты так не пропадай, а то я чуть бывшему не написала.

В одной руке у неё телефон, в другой – бутылка вина. Платиновый блонд идеален даже без укладки. Платье задрано, босоножки валяются под столом.

— Мне кажется, или ты уже загорел? — продолжает Аделина нести бред по мере моего приближения. — Ой, извини... Я забыла, что ты и так чёрный!

Ей весело. Смеётся себе, опустошая бутылку. Закусывает морепродуктами и довольно гладит плоский живот.

— Смотри, я запостила наши свадебные фото, — показывает на экран телефона, когда присаживаюсь напротив.

Терраса освещается мягким золотистым светом. Свечи дрожат в прозрачных колбах, отражаясь в бокалах и серебряных приборах. Где-то далеко, за линией горизонта, небо постепенно темнеет, а волны мерно перекатываются под нашей виллой.

Моя жена тут же напоминает о своей пьяной персоне, листая перед моим лицом карусель, в которой не только наши изображения, но и детали: букет невесты, обручальные кольца, вышивка фаты и... кактус.

— Людмила семьдесят восемь двенадцать пишет, — озвучивает она текст под постом соответствующей интонацией, — «Молодые! Красивые! Счастья вам! Детки прекрасные получатся!».

— Очень содержательно, — отзываюсь я.

— Не мешай, — хмурится. — Тут дальше самое интересное.

Следующие полчаса Аделина читает мне восторженные комментарии интернет пользователей о том, как гармонично мы смотримся вместе, что мы должны сняться в фильме и что наш ребёнок выиграл генетическую лотерею, а затем внезапно начинает плакать:

— Ну почему мы не любим друг друга взаправду, а?! Это несправедливо!

Прежде чем у неё начнётся истерика, я осторожно тяну жену за руку, всё ещё помня о синяках, и решаю завести её внутрь. Она упрямится, размазывая слёзы по щекам. Выпитое вино не только не ослабляет пыл, но, кажется, напрочь лишает её всяких тормозов.

Соглашается Аделина только после того, как я клятвенно обещаю репостнуть её публикацию. Хоть у меня и строго деловая страничка.

Помогаю ей встать, придерживая за локоть. Веду внутрь, но на полпути всё же приходится поднять шатающееся тело на руки.

— Вопрос, — поднимает она указательный палец, словно сейчас действительно что-то важное скажет. — Почему все мужики такие мудаки?

— Действительно, — хмыкаю.

Вообще, по планам у нас сегодня ещё одна задача. Фертильное окно не бесконечно, и я слишком хорошо понимаю, зачем нас отправили сюда именно сейчас. Но за время своего отсутствия успел прийти к одной простой мысли: если уж нам предстоит провести этот месяц вдвоём, можно хотя бы попытаться договориться. Перестать воевать друг с другом. Мы же взрослые люди, в конце концов. Неужели не способны найти компромисс хотя бы в постели?

— А ну-ка быстро поставь меня на твёрдую поверхность! — приказывает жена, будто не прижималась носом к моей груди всю дорогу до спальни.

От неё пахнет чем-то тёплым и едва сладким. К нему примешивается запах вина и морского воздуха. Странное сочетание, которое не даёт отстраниться.

— Тебе надо умыться, — парирую я, неся её до самой ванной комнаты. Там и ставлю на ноги.

Аделина не замолкает, даже когда полощу её лицо. То заливается смехом, то морщится, намереваясь зареветь. А потом вдруг произносит то, от чего я впадаю в ступор:

— Будь нежнее, пожалуйста.

В уголках глаз накоплены слёзы, губы слегка дрожат. Просьба искренняя, несмотря на нетрезвость.

Я отчего-то сразу считываю, что она имеет в виду моё к ней отношение во время секса. Я ведь и сам понимаю, что перегнул, сосредоточенный на взаимном нежелании.

— Прости, — шепчу, полностью осознавая, что к утру девушка, скорее всего, ничего не вспомнит. Во мне укрепляется решение найти чёртов компромисс. Сразу как она придёт в себя.

Замечаю, что Аделина, покачиваясь, добирается до спальни, а там уже ловлю её полуголый силуэт. Тянущийся руками к потолку, пританцовывающий. Бросаюсь к шкафу в поисках пижамы, пока она не разделась окончательно, а когда поворачиваюсь с безразмерной футболкой в руках, вижу, что жена в чём мать родила мирно сопит на кровати.

Белоснежная кожа обретает тёплый оттенок за счёт освещения. Вспоминаю её недавний пьяный выпад и улыбаюсь. На её фоне я и правда кажусь чёрным до невозможности.

«Будь нежнее, пожалуйста» – звенит в ушах на повторе, задевая оголённые нервы и разгоняя остатки расслабленности. С каждым шагом, уменьшающим расстояние между нами, чувствую себя маньяком, приближающимся к своей жертве. Блять. Докатился же.

Всё отчётливее различаю синяки на её теле, которые не покидают мой угнетённый последними событиями разум. Кроме тёмных пятен у рёбер, на бедре – ещё одно размером с мою ладонь. Я бы её заметил ещё прошлой ночью, если бы не выключил свет.

Сука.

Это не случайные ушибы. Но меня вряд ли станут посвящать в их происхождение. Аделина мне не доверяет и, возможно, даже воспринимает наравне со своим обидчиком.

А если подумать... чем я отличаюсь от того урода, что с ней такое сотворил?

Горло перехватывает. Пальцы, сжимающие футболку, немеют. Я присаживаюсь на край кровати с невыносимым стуком в висках.

Мне стыдно. Кажется, впервые. Правда стыдно. Что при первой встрече назвал «избалованной дочкой своих родителей» и окрестил пустышкой, не имея представления о том, кто такая Аделина Воронцова на самом деле.

Натягиваю на жену футболку, стараясь не тревожить ни синяки, ни сон. Платиновая макушка исчезает в вороте, ткань спускается до середины бёдер. И вот опять ни следа.

Девушка хмурится во сне, бормоча что-то невнятное. Губы её смешно кривятся, ресницы вздрагивают.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я бы не отрывался от этой картины, если бы не звонок на телефон, оставленный на террасе. Приходится выйти наружу, чтобы понять, что звонят Аделине. Некая «пина коЛАДА».

— Адель, родная, я забыла сказать, что спрятала волшебные таблетки внутри красной сумочки, — суетливо проговаривает голос из динамика. — Ну, помнишь сумочку вишнёвую, с которой ты на первое с Никитой свидание пошла...

Отключаюсь, не дослушав. И так достаточно непрошенной информации. На сегодня хватит.

Глава 11

Аделина

Горячее дыхание опаляет затылок. В поясницу упирается нечто твёрдое, и я кажется догадываюсь, что. Те самые сильные руки из видения сжимают мою грудь. Смачно так, собственнически.

Приятная нега расползается внизу живота, бесстыдно требуя от хозяина этих рук большего. Пусть прижмёт к себе сильнее. Поласкает, шепча на ухо что-то абсолютно пошлое. Проникнет глубоко внутрь, в конце концов.

Возбуждаюсь от своих фантазий настолько, что влажность между ног становится чересчур очевидной. А на мне ещё и нет трусов.

Стоп. Почему я без белья?

Вскакиваю с места. Резко, аж в глазах на мгновение темнеет.

— Доброе утро, — желает мне проснувшийся хриплым, до дрожи в коленях сексуальным голосом.

Солнечный свет пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы и золотыми полосами ложится на его лицо. Один луч попадает прямо в глаза, когда Карим открывает их, и я успеваю рассмотреть янтарный оттенок радужки – медовый в утреннем свете.

Волосы растрёпаны после сна. Ни привычной холодной собранности, ни идеально сидящей одежды. Только голые плечи и белоснежная простыня, которую он сонно подтягивает выше, устраиваясь удобнее.

Шахов зевает, прикрывая рот ладонью, и лениво мажет по мне взглядом.

Он всегда такой по утрам?!

Неловко отворачиваюсь, поправляя ткань футболки – единственной вещи, которая не позволяет мне предстать перед ним нагой. Не то, чтобы впервые...

— Доброе, — отзываюсь коротко и сглатываю, когда обрывки вчерашней ночи всплывают в сознании: глупости, которые я наговорила, то, как он меня нёс, умывал. Мы наверняка ещё и переспали.

Стоит этой мысли сформироваться в голове, как током ушибленная бегу к тумбочке и хватаю телефон. Сразу открываю чат с Ладой. От неё одно непрочитанное сообщение: «Адель, что за привычка бросать трубку?? Я же не договорила!!! Так вот, "волшебные таблетки" в баночке из-под магния, в вишнёвой сумочке. Не забудь. Сладких снов, малышка», – и несколько её любимых стикеров с поцелуйчиками.

Напрочь забыв о существовании мужа, тянусь к верхней полке, где покоится моя коллекция сумочек. Достаю свою «вишенку» и выдыхаю, нащупав внутри пластик. Под наблюдением проглатываю одну штуку, даже не запив.

— Что за таблетки? — интересуется Карим, напоминая о своём присутствии, и я невольно вздрагиваю.

Соберись, Аделина.

— Мне прописали курс магния, — вру, легко пожав плечами. — Ничего серьёзного, обычные витамины.

Шахов не сводит подозрительно пристального взгляда от «вишенки», и я нарочито небрежно усмехаюсь:

— Понравилась, что ли?

— Очень.

— Хочешь, подарю? — теперь уже с вызовом. — Когда у тебя день рождения?

А я ведь и вправду не знаю, когда. Муж и жена называется.

К горлу внезапно подступает тошнота. Этот симптом присоединяется к воспалённому от выпивки мозгу. Я бегу в ванную и сгибаю колени над туалетом. Последнее, чего хочу прямо сейчас, – слышать шаги приближающегося Карима. Желудок сводит спазмом, мутит, рвёт. А он окончательно выбивает меня из колеи, нагнувшись, чтобы убрать прилипшие к моим щекам волосы.

Очередной рвотный позыв не удаётся остановить, и муж становится свидетелем, уверена, не самой воодушевляющей картины. М-м-м, романтика.

— Я в порядке, — выдавливаю из себя, прикрыв веки.

Полуголый Шахов помогает мне подняться, но я не успеваю оценить его торс. Тепло ладони на моих локтях вызывает флешбеки со вчерашней ночи, и у меня глаза округляются как пять копеек.

О, нет-нет! Какой позор! Дорогой муж, ударься головой и заработай себе амнезию сейчас же!

— Выйди, пожалуйста, мне надо умыться, — лишь прошу на деле, трусливо отводя глаза, потому что слишком стыдно на него смотреть.

Карим стоит с полсекунды, анализируя моё состояние, но всё же покидает ванную, а я ругаю себя, хлопнув по лбу. Это же надо было так напиться, чтобы к утру ничего толком не помнить. Молодец, Аделина. Так держать.

Окидываю себя взглядом в зеркале и ужасаюсь тому, насколько растрёпана: злосчастные мешки под глазами, нездоровый цвет лица, вылизанный блонд, помятая футболка, едва скрывающая задницу. Настоящий зомби. Не то, что мой прекрасный муженёк.

Умываюсь с особой тщательностью, заправив пряди за ухо. В ход идёт небезысвестное средство, обещающее сияние кожи, которым пользуюсь вот уже пятый год. Затем наспех принимаю душ и выхожу, обмотав полотенце вокруг груди.

Натягиваю на голое тело новую футболку, воспользовавшись отсутствием своего сожителя в спальне. Пока сушу волосы, этот самый сожитель возвращается, видно, испытавший на себе все прелести тропического душа с утра пораньше.

Бесстыдно, но в то же время невозмутимо рассматриваю Карима, продолжая шуметь феном. Он в одних боксерах, с влажными волосами, ловящими лучи райского солнца. Широкие плечи, крепкая грудь, рельефный живот. По коже ещё скользят отдельные капли воды, собираясь у ключиц и медленно исчезая ниже. На боку проступает тонкая тень от мышц, когда он двигается, а мокрые волосы чуть темнее обычного обрамляют лицо.

Статный. Широкоплечий. Опасно притягательный.

И совершенно невыносимо спокойный.

Мужская фигура медленно, будто давая мне время и пространство, движется в мою сторону, а я выключаю фен, продолжая упрямо стоять на месте.

— Восемнадцатого января, — произносит, обдавая жаром тела.

— Что, прости? — даюсь диву.

Куда делись наши границы? Почему он высится напротив меня так близко, как ни в чём не бывало, словно это в порядке вещей?

— В этот день, двадцать пять лет назад, глубокой ночью родился Карим Шахов – твой муж.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сильная рука резко притягивают меня за талию, выбивая воздух из лёгких, другая собственнически зарывается в волосы. Настойчивые губы накрывают мой приоткрытый рот. С таким рвением, что на секунду кажется, что меня сейчас не поцелуют, а сожрут целиком.

Всё происходит внезапно – не успеваю ничего осознать. Зато ровно через секунду ловлю себя на том, что отвечаю ему, поддавшись необъяснимому порыву. Потому что Карим нежен... Настолько, что это почти не вяжется с мужчиной, которого я знаю.

Его пальцы не впиваются в кожу, а лишь удерживают меня на месте. Большой палец осторожно скользит по линии талии, будто он помнит о каждом синяке и боится причинить мне боль. Ладонь в волосах тоже не тянет – просто удерживает мою голову, оставляя мне возможность отстраниться.

Шахов целует медленно, несмотря на первое жадное движение. Не торопит. Не требует. Каждый раз, когда наши губы встречаются снова, будто спрашивает разрешения.

Дыхания смешиваются, время вязнет, как густой мёд: каждая секунда растягивается, не желая уступать место следующей.

Я должна остановиться. Должна. Хоть мне и не за что зацепиться, чтобы убедить себя, будто я просто терплю.

Отрываюсь первой. С трудом. Почти физически заставляю себя отступить на несколько сантиметров, всё ещё чувствуя его дыхание на губах. Внутри уже поднимается знакомая паника, а вместе с ней – спасительная злость. Я торопливо напоминаю себе обо всём, что было между нами. О его словах. О своей обиде. О том, что мы вообще-то не должны вот так стоять посреди спальни и целоваться, будто между нами нет ничего, кроме желания.

— Может, после вчерашней ебли ты и вообразил, будто мы в рандомный момент можем сосаться таким образом, но забудь – не можем, — чеканю твёрдо. — Я была пьяна, и ты, гад, этим воспользовался. Имей в виду и делай выводы.

Меня трясёт изнутри, грудная клетка ходит ходуном, а в ушах отдаётся стук сердца. Сколько не облизываю губы, зуд не проходит. Наоборот, усиливается, словно жалуясь, что я посмела разлучить их с теми, кто мог дать желаемое.

— Мы не занимались вчера сексом, — замечает Карим абсолютно спокойно, добивая меня. — Но сегодня займёмся.

— К-как это? — хлопаю ошарашенно глазами, пропустив крайнюю фразу.

— Ты решаешь, как.

Эта фраза неожиданно выбивает из меня остатки возмущения. Шахов не пытается воспользоваться ни моей растерянностью, ни тем, что я всё ещё стою перед ним в одной футболке и понятия не имею, куда девать взгляд. Он... говорит, что

я

решаю, как мы займёмся сегодня сексом.

— Тогда... — позволяю себе мешкать, — раздевайся и ложись, — возвращаю его же слова уже увереннее. — На спину.

Глава 12

Карим

Затылок касается подушки, и я отчего-то уже догадываюсь, что нужно быть готовым ко всему. Аделина уж постарается со мной поквитаться.

Она не спешит. Медленно забирается на кровать, сначала опираясь ладонями на матрас, а затем уверенно поднимаясь на колени. Светлая футболка скользит по бёдрам, платиновый блонд рассыпается по плечам. В движениях нет прежней растерянности – только какая-то непривычная решимость.

Девушка закидывает ногу через меня, прожигая серо-зелёным омутом. Тонкие, аккуратные ручки неожиданно сильно сжимают мой член, и я с хрипом поднимаю глаза к потолку, стиснув в пальцах простыню. Аделина ойкает. Притворно, ведь её хватка не слабеет. Она дразняще гладит головку, проводит по моей длине, вызывая в груди смесь боли и наслаждения.

— Это за то, что ты вчера раздел меня, — говорит, смакуя каждое слово.

— Я тебя одел, Аделина, — нахожу в себе силы возразить.

На красивом лице мелькает тень, но моя жена упрямо фыркает, будто не верит. Невыносимая девица.

Секунду спустя её пальцы всё же ослабевают. Аделина привстаёт и направляет ствол на себя. Высунув кончик языка, сосредоточенно следит за процессом, словно занимается кропотливой до невозможности работой.

Наблюдаю за этим, отмечая про себя, что футболка на ней явно лишняя. Пытаюсь представить острые ключицы, третий размер, розовые соски, но получается воспроизвести только синяки. Чёрт.

— Ты не снимешь её? — интересуюсь, кивнув на элемент мешающей мне одежды.

В ответ девушка презрительно щурится, так и не вобрав меня в себя:

— Насколько я помню, ты тоже не потрудился раздеться полностью в ту ночь.

— Справедливо, — сглатываю, — но я так вряд ли кончу.

— Сегодня твой оргазм не входит в сферу наших общих интересов, — парирует уверенно, облизнув пересохшие губы.

Какая сучка.

— Твой самый лучший секс, — бросает сразу же, не дав мне опомниться. Насаживается, туго и глубоко принимая до самого основания одним резким движением, от которого перехватывает дыхание.

— Извини? — охаю, вцепившись в её бёдра через ткань, но Аделина беспощадно отбрасывает мои руки.

Двигается глубоко и медленно. Контролирует. Доминирует. Закусив губу и прикрыв веки, запрокидывает голову. Несомненно получает удовольствие.

А я... Слишком много всего мне хочется сделать – притянуть её ближе, перехватить инициативу, заставить перестать дразнить. Позволить жене выбирать темп оказывается чертовски сложно. Но сегодня решает она.

— Самый лучший секс в твоей жизни? — повторяет Аделина свой вопрос.

Гляжу на неё из-под ресниц, как на сумасшедшую. Разве сейчас время для подобного рода дискуссий? Судя по её выражению лица, она уверена, что да. Ну так слушай.

— Это было в командировке в Дубае, — пускаюсь в рассказ, ни на секунду больше не задумавшись, а девушка и впрямь внимательно слушает, продолжая мучать меня медленной еблёй. — В баре я встретил женщину, лет на десять старше себя, – фигуристую брюнетку с серьгой в носу. Она сказала, что знает город как свои пять пальцев, а после недлительной экскурсии завела меня в свой номер. Мы не выходили оттуда почти сутки. Жёстко трахались, успели перепробовать абсолютно все позы. Мне даже запомнилось, как она бормотала что-то на французском, когда была на грани. Это было нечто.

Не знаю, связано ли это с моей страстной историей, но Аделина значительно убавляет скорость, хотя, казалось бы, куда ещё медленней. А когда я пытаюсь податься навстречу, её ладонь упирается мне в грудь, не позволяя сократить расстояние.

— Вы вместе, — утверждает.

— Наутро я заметил пропажу кошелька и телефона, так что – нет, — признаюсь честно. — Что насчёт тебя?

На самом деле, я не особо горю желанием знать такие подробности её личной жизни, но, раз мы заговорили об этом, то почему бы и нет.

— Однажды я пронесла парня в дом тайком, — начинает она, будто между делом, не сбиваясь с выбранного темпа. — Родители спали в соседней комнате, а мы занимались сексом на полу в моей спальне, прикрывая друг другу рты, чтобы не шуметь. Я кончила, прикусив его плечо. Это было рискованно – я боялась, что нас услышат, но именно поэтому, наверное, и запомнила.

— И всё? — хмыкаю, не впечатлившись.

Где-то под рёбрами неприятно тянет, будто мне только что напомнили о вещи, которая вообще-то не должна меня волновать. Я заставляю лицо оставаться безразличным, расслабляю пальцы и даже усмехаюсь краем губ.

— А ты мог бы предложить что-то получше? — язвит Аделина, при этом толкнувшись так, что у меня темнеет в глазах.

Она сжимает меня изнутри, подавшись сильнее. Дыхание сбивается, коготки оставляют борозды на моей груди.

Я стискиваю зубы, чтобы не застонать. Тело горит, внизу – пульсирующая, невыносимая теснота, от которой хочется сдаться. Капитулировать. Покориться.

— Мог бы, — отзываюсь хрипло, приподнимаясь на локтях.

Но жена не даёт мне даже этого. Она наваливается сверху, вдавливая мои плечи обратно в матрас, – и продолжает двигаться. Теперь жёстче. Быстрее. Безжалостнее. Её бёдра опускаются с такой силой, что я слышу влажный, глухой звук каждого толчка, и этот звук разрывает тишину спальни.

Снова падаю на подушку, хватая ртом воздух, чувствуя, как из меня выжимают остатки контроля. В висках стучит, по позвоночнику пробегает электрическая волна, и я понимаю, что ещё немного – и я просто перестану быть собой.

Аделина скачет, продолжая долбиться в мои бёдра. Я знаю, она близка. Очень близка.

Её ритм меняется. Движения становятся рваными, почти судорожными, а дыхание превращается в серию коротких, обжигающих всхлипов. Девушка больше не контролирует процесс – становится заложницей собственного экстаза. Её ногти буквально вгрызаются в мою кожу, но мне плевать. Я готов терпеть любую боль, лишь бы видеть, как эта ледяная королева наконец-то плавится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Жена выгибается дугой, запрокидывая голову так, что обнажается тонкая линия шеи. Глаза затуманиваются, зрачки расширяются, поглощая радужку. В один момент она замирает, застыв в самом пике, и я чувствую, как её внутренние мышцы начинают сжимать меня в неистовом, ритмичном спазме. Это похоже на электрический разряд, который бьёт прямо в мозг. Аделина издаёт глухой, надрывный стон, и всем телом обмякает на мне, тяжело и часто дыша.

Я на пределе. Моё тело вибрирует от перенапряжения, пульсация внизу живота становится болезненной, и я уже готов рвануть вперёд, чтобы забрать свою законную часть этого безумия. Но в следующую секунду она просто... слезает.

Резко. Без предупреждения. Без единого лишнего движения.

Жена отстраняется так внезапно, что я чувствую, как холодный воздух врывается в пустоту, оставшуюся после её тепла. Я замираю, тяжело дыша, с широко открытыми глазами, глядя в потолок. Внутри всё горит, пульс колотит в кончиках пальцев, а член, всё ещё напряжённый до предела, кажется раскалённым прутом.

Аделина отползает в сторону и ложится на спину, глядя в потолок с видом абсолютной удовлетворенности. Она выглядит так, будто только что закончила легкую зарядку, в то время как я – словно меня бросили на раскалённую сковородку и забыли выключить газ.

Поворачиваюсь на бок, глядя на неё. В груди клокочет смесь ярости, недоумения и какого-то дикого, животного желания.

— Ты... ты сейчас серьёзно? — хриплю, и мой голос звучит так, будто я только что проглотил горсть песка.

— А что? — интересуется невинно. — Ты же сказал, что сегодня решаю я. Я решила.

Сглатываю. Сил бороться больше нет. Гордость, принципы, всё это сгорает в огне того, что сейчас происходит в моем паху. Я смотрю на неё – растрёпанную, с раскрасневшимися щеками и этой её торжествующей улыбкой – и понимаю, что я полностью в её власти.

— Адель... — жалобным шёпотом. — Пожалуйста. Прошу тебя...

Она молчит несколько секунд, нарочно затягивая паузу, наслаждаясь моим унижением. А потом, с самым жалостливым выражением лица, которое я когда-либо видел, медленно протягивает руку.

Её ладонь, прохладная от пота, смыкается вокруг меня.

Я зажмуриваюсь, издавая какой-то утробный звук, похожий на рычание. Девушка начинает медленно, дразняще двигать. Каждый её вдох, каждое движение пальцев доводит меня до точки кипения. Я впиваюсь пальцами в простыни, выгибаясь навстречу её руке, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать. Остаётся только этот ритм, эта кожа и эта невыносимая, сладкая пытка.

— Давай... — хриплю я, теряя остатки рассудка.

Она ускоряется. Резко, уверенно, доводя меня до того состояния, когда сознание просто отключается. Вспышка белого света ослепляет меня, и я с глухим стоном извергаюсь в её ладонь, содрогаясь всем телом от разрядки, которая кажется почти болезненной после такого долгого ожидания.

Я падаю обратно на подушки, чувствуя, как из меня выкачали весь воздух. Сердце постепенно замедляет бег, дыхание выравнивается.

Мы лежим рядом. Два измотанных, израненных человека в самом дорогом номере на самых дорогих островах мира. Между нами всё ещё лежит пропасть из лжи, синяков и взаимных обид, но сейчас, в этой звенящей тишине, нам обоим просто не хватает сил продолжать войну.

Глава 13

Аделина

На Мальдивах трудно быть несчастной профессионально. Правда. Очень стараешься, держишь лицо, вспоминаешь всё ужасное по списку, бережно перебираешь обиды, как чётки, а потом поднимаешь глаза – и перед тобой океан такого цвета, будто кто-то разлил по миру жидкое стекло с каплей бирюзы. И ты сидишь с этим своим драматическим внутренним монологом посреди рая, чувствуя себя немного нелепо.

Каждое моё утро здесь начинается одинаково. Я просыпаюсь раньше Карима. Мой организм давно понял: секреты любят тишину, полусон и моменты, когда твой муж ещё не успел открыть свои подозрительные янтарные глаза.

На тумбочке каждый вечер появляется стакан воды. Я попросила персонал оставлять его «для витаминов», и, кажется, никто не удивился. В таких местах люди вообще не удивляются. Хочешь завтрак на воде – пожалуйста. Хочешь ванну с лепестками – без проблем. Хочешь ежедневно пить таблетки, пряча их в банке из-под магния, – разумеется, мадам.

Райский сервис, чёрт бы его побрал.

Я тихо вытягиваю из вишнёвой сумочки пластиковую баночку, высыпаю на ладонь одну маленькую таблетку и проглатываю, запивая водой. Иногда делаю это почти с вызовом. Иногда – с таким чувством, будто совершаю преступление. Хотя единственное, что я пытаюсь украсть, – своё будущее.

После этого прячу баночку обратно, закрываю сумочку и только тогда позволяю себе оглянуться.

Карим обычно спит на террасе. Это звучит хуже, чем выглядит. Вилла настолько неприлично большая и комфортная, что даже наказание в виде раскладушки здесь напоминает рекламную съёмку мужского парфюма.

Он лежит под лёгкой простынёй, одна рука закинута за голову, вторая свисает вниз, почти касаясь деревянного настила. Тёмные волосы растрёпаны, плечи открыты, кожа за эти дни стала ещё теплее оттенком. Утренний свет ложится на него так нагло красиво, что хочется зашипеть на солнце.

Спит мой муж на террасе по моей милости. После того утра, когда мы проснулись в одной постели, оба сонные, тёплые, слишком близкие, и каким-то совершенно невозможным образом начали целоваться, будто это было нормально. Сначала я решила, что мне снится сон. Видимо, Карим тоже решил что-то подобное, потому что его ладонь легла мне на затылок осторожно, а губы были горячими и мягкими.

До секса не дошло. До катастрофы – тоже, если считать, что я успела прийти в себя, отпихнуть его подушкой и велеть спать где угодно, но не рядом со мной. Он тогда сидел на краю кровати, растрёпанный, с отпечатком простыни на щеке, и смотрел так, будто не мог решить, убить меня или поцеловать снова.

— Как скажешь, женушка, — язвительно бросил в итоге.

С тех пор раскладушка на террасе стала нашей границей. Смешной, шаткой, но всё-таки границей.

Я выхожу к завтраку уже после своего утреннего ритуала. Еда здесь божественная. Настолько, что первые дни я почти злилась. Нельзя, чтобы мир был одновременно таким жестоким и таким вкусным. Нельзя подавать человеку свежайшие фрукты, тёплые круассаны, рыбу, приготовленную так нежно, что она тает во рту, и ожидать, что он продолжит страдать с прежней самоотдачей. Особенно когда ест на террасе.

Океан под ногами здесь шевелится прозрачными слоями. Иногда внизу проплывают маленькие серебристые рыбы, и вода бросает на деревянный настил живые блики. Ветер двигает белые занавески внутри виллы, чашка кофе греет ладони, а где-то далеко хлопает парус лодки.

В такие моменты я пытаюсь убедить себя, что я здесь просто на каникулах. Не жена по контракту. Не материал для наследника. Не дочь, проданная отцом за спасение своей никчёмной жизни.

Просто девушка на Мальдивах, которая за неделю успела примерить все свои купальники.

А купальников у меня оказалось, к слову, неприлично много. Часть я привезла сама, часть мне купили перед отъездом – очевидно, по принципу «медовый месяц должен выглядеть дорого даже на фотографиях». Они были разными: белый с тонкими завязками, чёрный с высоким вырезом на бёдрах, зелёный, идеально оттеняющий загар, голубой, почти сливающийся с водой. Открытые, пляжные, красивые. Не провокационные.

Хотя Карим, судя по его взглядам, с моей оценкой категорически не соглашался.

Он смотрел. Когда я спускалась по лестнице прямо в океан, чувствуя, как тёплая вода обнимает кожу. Когда загорала на животе, развязав верх, чтобы не осталось следов. Когда сидела на краю бассейна, опустив ноги в воду, и листала книгу. Когда рисовала эскизы на закате, поджав под себя одну ногу и зажимая карандаш между пальцами.

Карим смотрел так, будто каждый мой купальник лично оскорблял его моральные устои. Очень забавно, учитывая, что моральные устои у Карима Шахова, насколько я успела понять, вообще вещь гибкая.

— Это купальник? — спросил он как-то, когда я вышла на террасу в коралловом комплекте и парео, завязанном на бедре. — Или в отеле закончилась ткань?

Я поправила солнечные очки на носу и смерила его ленивым взглядом.

— Это называется мода. Тебе, как человеку вечно в белых рубашках, не понять, — сказала, хоть и не считала мужа совсем уж безнадёжным в этом плане.

— Ты будто специально провоцируешь солнечный удар у окружающих.

— Окружающих здесь нет.

— Есть я.

— Прими мои соболезнования.

На этом обычно наши разговоры и строились. Короткие перепалки, сухие колкости, осторожная дистанция. Странно, но после того утра, когда я оседлала его и устроила маленькую месть, нам стало легче существовать рядом. Между нами всё ещё лежат куча острых вещей, на которые лучше не наступать босиком, но мы хотя бы перестали постоянно биться лбами о стены.

Карим ко мне не лезет. Не то чтобы не хочет – я не слепая. В его взгляде слишком часто вспыхивает то самое тёмное, жадное, от чего кожа под купальником начинает помнить его руки. Но он держится. Иногда уходит в океан и плывёт долго, пока плечи не исчезнут в бликах. Иногда закрывается в кабинете с ноутбуком и разговаривает по телефону так тихо, что я слышу только низкий гул его голоса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я же делаю вид, что мне всё равно. Получается не всегда.

Иногда, лёжа на шезлонге, я ловлю себя на мысли, что хочу повторить то утро. Моё тело плохо понимает слова «контракт», «долги» и «наследник». Зато отлично помнит жар кожи, тяжёлое дыхание и то, как приятно бывает чувствовать власть хотя бы над чем-то. В такие моменты я разворачиваюсь на живот, открываю книгу или достаю телефон.

Ладе уходит ежедневный фотоотчёт. Моя подруга получает всё: завтрак с видом на океан, мои ноги на белом песке, кусочек террасы, закат, рыбу, похожую на произведение искусства, и, конечно, купальники. Иногда я даже снимаю ей короткие влоги.

— Добро пожаловать в выпуск «как изображать счастливую молодожёнку и не умереть от внутреннего сарказма», — шепчу в камеру, пока Карим разговаривает с кем-то на другом конце виллы. — Сегодня в программе: океан, кокос и мой муж, который делает вид, что не смотрит на мою задницу. Спойлер: смотрит.

Лада в ответ присылает голосовые, стикеры, новости университета и свои наброски. Благодаря ей я в курсе, кто с кем поссорился на кафедре, какой преподаватель снова перенёс дедлайн и какая девочка с нашего курса пришла на пару в платье, подозрительно похожем на мой прошлогодний эскиз.

Университет. Это слово всё чаще царапает изнутри. Я ещё не говорила с Каримом о возвращении. Даже не пыталась. Делала вид, что до этого далеко, что Мальдивы растянутся на вечность, что я могу ещё немного пожить в коконе солнца, воды и временного перемирия. Но вечность у таких мест всегда заканчивается билетом обратно.

Однажды вечером, окончательно вспомнив, как пьяная выкладывала карусель, читала Кариму комментарии и, кажется, чуть ли не рыдала из-за того, что мы не любим друг друга по-настоящему, я всё-таки хотела удалить свадебный пост. От воспоминания хотелось утопиться в бассейне лицом вниз. Желательно изящно. Я открыла страницу, готовая избавиться от улики, и зависла.

Карим сделал репост. На своей почти пустой странице, где до этого были только скучные деловые фотографии, пара сухих публикаций о каких-то проектах и ни одного намёка на личную жизнь, висели мы. Я в белом платье. Он в белом костюме. Наши кольца. Мой букет. Даже кактус, почему-то попавший в подборку.

Пост в итоге не удалён.

После обеда на седьмой день я сбегаю с виллы одна. Карим остаётся внутри – вроде бы на очередном звонке. На мне мини-платье фисташкового цвета, лёгкое, тонкое, с мягкими завязками на плечах. Загар уже успел лечь на кожу ровно, волосы выгорели ещё светлее, и в зеркале я неожиданно видела не измученную невесту, а девушку, которая выглядит отдохнувшей.

Песок под босыми ногами тёплит. Солнце уже не такое злое, ветер играет подолом платья, океан шумит рядом, ленивый и огромный. Я иду вдоль берега, прижимая телефон к уху, а Лада на другом конце возмущённо рассказывает, как Марк купил ей кофе без сиропа, хотя «после стольких лет отношений это уже можно считать предательством».

— Кстати, — говорит она вдруг слишком буднично, а я сразу настораживаюсь. У Лады этот тон всегда означает, что сейчас меня либо будут спасать, либо втягивать в авантюру. Чаще всего это происходит одновременно. — Ты говорила с ним про универ?

Смех застревает где-то в горле. Я останавливаюсь у кромки воды. Волна накатывает на ступни, оставляя вокруг пальцев тонкую пену.

— Нет, — вздыхаю, глядя, как вода утягивает песок из-под пяток. — Я даже не открывала эту тему.

И сразу становится мерзко. Будто речь не о моей жизни. Не об университете, куда я поступила сама. Не о профессии, которой хочу заниматься. Не о стажировке, ради которой собирала портфолио полгода. А о просьбе купить новую сумку.

В контракте всё написано красиво и юридически стерильно: любая деятельность супруги, способная повлиять на репутацию семьи, её здоровье или выполнение обязательств по браку, согласовывается с мужем. Я перечитывала этот пункт три раза. И каждый раз меня тошнило чуть сильнее.

«Любая моя деятельность будет контролироваться Каримом» – если перевести с языка дорогих юристов на человеческий. Теперь даже такая очевидная вещь, как возвращение на учёбу, упирается в мужчину, который неделю назад был для меня почти незнакомцем. Мужчину, с которым я делю виллу, завтраки, воздух и одну странную, неудобную тишину.

— Адель, — мягко зовёт Лада. — Ты же не собираешься бросать?

— Нет, — отвечаю слишком быстро. — Конечно нет.

Мама недавно писала, что отец «пришёл в себя». Так она это назвала. Пришёл в себя. Будто до этого бедный мужчина страдал, а теперь, наконец, исцелился. На деле же это означало: деньги Шаховых уже начали закрывать его дыры.

Отец мне не позвонил ни разу. Ни после свадьбы, ни после нашего отъезда. Ни просто так, чтобы спросить, жива ли его дочь на этих райских островах, куда её отправили закреплять сделку телом. Зато, по словам мамы, он снова уверенно распоряжался, говорил громче обычного и строил планы.

Живёт припеваючи. За мой счёт. За счёт того, что продал меня.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю солёный воздух. Нельзя думать об этом слишком долго. Иначе рай опять превратится в клетку, просто очень дорогую и с видом на океан.

— Слушай, — тон Лады меняется.

Вот он. План-капкан.

— Нет, — говорю заранее.

— Ты даже не знаешь, что я предложу.

— Лада, нет!

— Соблазни его.

Я спотыкаюсь о собственную ногу и едва не роняю телефон в воду.

— Что?

— Соблазни мужа, — невозмутимо повторяет Малиновская, будто предлагает нечто совершенно обычное. Например, намазаться кремом от солнца. — Вы там одни. Следовательно, если секса нет у тебя, значит, скорее всего, нет и у него. Представляешь, какой стресс для молодого парня?

— Лада, — предупреждаю.

— Что «Лада»? Судя по твоим рассказам, ты его почти охмурила. Он на тебя смотрит как голодный персонаж дарк-романа на героиню в ночнушке. Переспи с ним, дай человеку то, что ему нужно, задобри зверя, а потом аккуратно открой тему учёбы.

Вздыхаю. Очень сомнительная затея.

— Я беспокоюсь о твоём образовании, — продолжает она. — Только не спрашивай разрешения напрямую. Это унизительно. Не «Карим, можно мне учиться?», а «кстати, я уже составила расписание, чтобы нам ничего не мешало». Понимаешь разницу?

Понимаю. Слишком хорошо понимаю.

Я иду дальше, оставляя следы на влажном песке. Впереди пара туристов фотографируется у пальмы, смеётся, целуется.

Закатываю глаза на Ладу, хотя она меня не видит.

Правда в том, что я не знаю. Карим не пропадал надолго, но я ведь не следила за ним круглосуточно. Здесь полно красивых женщин, персонал улыбается так, будто им за это отдельно доплачивают, а мой муж – не монах. У него тело мужчины, привыкшего получать желаемое. И лицо, из-за которого женщины наверняка сами упрощают ему жизнь.

И вообще, какое мне дело? У нас брак-сделка. Он сам ясно дал понять: родишь наследника – разведёмся. Быстро, тихо, без лишних сцен. Ему не хочется долго быть женатым мужиком, мне не хочется отдавать свою молодость под нужды семьи Шаховых. Казалось бы, идеальное совпадение интересов. Только маленькая проблема: я пью противозачаточные. Каждое утро. Втайне.

И когда Карим узнает – а он узнает, если мы будем достаточно долго жить рядом, – по голове меня не погладит. Он, конечно, в последние дни неожиданно научился быть почти терпимым, но не стоит путать временное перемирие с доверием.

Шаховым нужен ребёнок. Мальчик. Наследник. Продолжатель их фамилии, планов, денег и всех этих роскошных безумств. А мне нужен диплом. Стажировка. Профессия. Возможность однажды зарабатывать самой, жить отдельно и не зависеть от мужчин, которые решают, что со мной делать.

Я согласилась на этот брак, чтобы защитить маму. Но никто не говорил, что я должна умереть внутри него ради удобства чужого рода.

— А если он откажет? — спрашиваю тихо.

— Тогда будем думать дальше, — сразу отвечает подруга. — Но, Адель… ты же умеешь быть убедительной. Особенно когда чего-то хочешь.

Я усмехаюсь.

— Ты сейчас предлагаешь мне использовать секс как инструмент переговоров.

— Нет. Я предлагаю тебе использовать очевидную слабость противника в интересах собственного будущего.

Звучит ещё хуже. Но в этом вся Лада. Она может носить серьги-клубнички, рисовать комиксы про одиноких чудовищ и умиляться капибарам в интернете, но когда дело касается тех, кого она любит, становится пугающе практичной.

Соблазнять Карима – опасно. И, что хуже всего, возможно. Потому что я уже знаю, как он реагирует на меня. Знаю, как темнеют его глаза, если платье слишком короткое. Как напрягается челюсть, когда я выхожу из воды. Как он отворачивается, будто делает мне одолжение, хотя пальцы на бокале сжимаются сильнее обычного.

Знаю и то, как сама реагирую на него. На его голос утром. На влажные волосы после душа. На осторожность, с которой он касается меня теперь, словно боится снова причинить боль. На этот проклятый контраст между человеком, который однажды унизил меня в кабинете, и мужчиной, который потом натянул на меня футболку, когда я была пьяна и беззащитна.

Слишком много противоречий для одного брака.

— Я попробую, — говорю наконец.

Лада на том конце торжествующе выдыхает.

— Вот! Умница. Только, пожалуйста, без героического надрыва. Ты не жертва у алтаря. Ты взрослая женщина, которая хочет вернуть контроль над своей жизнью.

Останавливаюсь, глядя на океан. Вода сияет так ярко, что приходится щуриться. Волна касается щиколоток, отступает, снова возвращается. Будто напоминает: всё движется. Даже если кажется, что стоишь на месте.

Мы тепло прощаемся и я, отключив звонок, ещё минуту стою на берегу, держа телефон в руке.

Скоро нам придётся вернуться. В новую квартиру, к новым правилам. К жизни, где рядом будет Карим, его фамилия, его семья, его условия. Почти всё поменяется: статус, люди вокруг, даже утренний маршрут до ванной.

Но я всё ещё цепляюсь за то, что может остаться прежним.

Глава 14

Карим

Над океаном медленно ползут облака, солнце уже начинает клониться ниже, оставляя на воде длинную дорожку золота. А жены моей до сих пор нет.

— Меня в детстве, знаете, как по церквям таскали? — ворчит Самсонов. — Бабка каждые выходные лоб крестить заставляла. Я так-то ещё и крещёный, между прочим. Святая вода на мне не шипит.

— Она просто испаряется до того, как коснётся твоей кожи, — парирую я, усмехнувшись.

Все трое разрываемся смехом. Тёма и Арс – по ту сторону экрана, я – сидя на шезлонге с макбуком.

В руках у меня восьмая сигарета. Последнее время стал замечать, что пачки Davidoff

исчезают с пугающей скоростью. Я курю с пятнадцати лет и никогда такого за собой не наблюдал. Не хотелось бы жаловаться на нервы, как миссис Беннет, но при встрече я бы порекомендовал ей затянуться сигарой. Это реально успокаивает.

На балкон ко мне вдруг заходит Аделина. Загоревшая, в мини-платье, выгодно демонстрирующем ложбинку груди и её длиннющие ноги.

Молниеносно тушу сигарету о пепельницу и, частично опустив крышку ноутбука, перевожу на жену взгляд.

— Ты занят? — спрашивает она беззвучно, одними губами.

Интересно, какая муха её укусила? Что за внезапное проявление интереса к моему обществу?

Жестом показываю, чтобы подождала пять минут, и возвращаю экран в исходное положение.

— Да, касательно квартальных отчётов по логистике... — откашливаюсь, сочиняя пафосную белиберду на ходу. — Я просмотрю графики поставок, как только мы вернёмся. Передайте Илье, чтобы не затягивал с аудитом.

Сверлю этих придурков взглядом, чтобы и не думали меня выдавать. Они переглядываются, давят смех и кое-как выталкивают из себя продолжение моего маленького спектакля:

— Безусловно, Карим Тахирович. Мы уже оптимизировали расходы. Аудит на стадии завершения.

— Цифры вас порадуют, босс. Отдыхайте, набирайтесь сил. Мы всё проконтролируем.

— На связи, — чеканю по-деловому сухо и отключаюсь.

Поверила Аделина в то, что я невъебенный бизнесмен, или нет – не знаю, но, повернувшись в её сторону, конкретно охуеваю.

Она... задирает подол и без того короткого платья, стягивает бретели. Манит к себе, шагнув внутрь.

Я сглатываю и, безмолвно поднявшись, следую за ней, как заворожённый. Без каких-либо вопросов. Словно действительно под гипнозом.

Просто у меня рекорд – целая неделя без секса! Я чувствую себя обголодавшимся зверем. Если это игра и жена наконец решила избавиться от меня, перерезав мне глотку, то я согласен! Только пусть даст перед этим...

— Курить – плохо, Шахов, — заявляет, когда прикрываю за собой дверь, ни на секунду не отрывая от неё глаз.

— А я, Шахова, как ты могла заметить, и не претендую на звание «хорошего мальчика», — медленно приближаюсь, словно иначе она исчезнет.

Аделина, вопреки всем страхам, настоящая – обвивает мою шею и тянется ближе. Её пальцы перебирают короткие волосы, задержавшись у меня на затылке. По спине проходит жар. Становится трудно дышать, когда она опускает взгляд к губам.

Я не медля наклоняюсь навстречу, но жена не целует. Только касается носом моего и едва заметно улыбается. Её дыхание щекочет губы, а ладони крепче смыкаются за моей шеей.

— Тогда я накажу плохого мальчика, — шепчет, окончательно снося мои тормоза.

— У тебя склонности к бдсм, о которых я не знаю? — недоумеваю, крепче прижимая к себе желанное тело за ягодицы.

— Ты вообще многого обо мне не знаешь.

В следующую секунду Аделина толкает меня к стене. Не успеваю опомниться, пальцы её находят тонкие бретели, и ткань медленно скользит с плеч, обнажая загорелую кожу. Платье падает вниз, собираясь у её ног лёгкой лужицей. Она предстаёт совершенно уязвимой, только сокровенное место остаётся скрыто кружевом.

Вижу, как красивая грудь поднимается и опускается, как напрягаются мышцы на животе, когда она делает шаг ко мне. Свет с балкона падает на развилку бёдер, и в горле окончательно пересыхает. Воздух становится плотнее, внизу наливается тяжестью, и мне кажется, что я забыл, как дышать.

— Иди сюда, — хрипит она, протягивая руку.

Её пальцы цепляются за край моей футболки, тянут вверх, и я позволяю ей снять с меня эту чёртову тряпку, позволяю ей смотреть на меня так, как смотрят на добычу. Адель встаёт на цыпочки, прижимаясь пышной грудью к моей голой коже, и на этот раз целует сама.

Наш поцелуй сминается, разрывается, возобновляется с новой жадностью. Её язык проникает в мой рот, сплетаясь с моим, скользит по губам, по нёбу, вырывая из груди глухой стон. Ладони блуждают по её спине, задирая кружево, оглаживая бёдра, сжимая ягодицы так, что она на мгновение отстраняется, чтобы перевести дыхание. Влажные губы блестят, серые глаза потемнели, и блядь, если это не самое возбуждающее, что я видел в жизни.

Она снова набрасывается на меня, но теперь её губы прокладывают дорожку ниже, по подбородку, по шее, задерживаясь на кадыке. Прикусывает, лижет, скребёт зубами, и я, запрокинув голову, шумно выдыхаю в потолок, едва сдерживаясь, чтобы не взять всё в свои руки.

Аделина приседает. Её ладони ложатся на мой ремень, расстёгивают его быстрыми, уверенными движениями. Следом – пуговица, молния, и мои джинсы с глухим стуком сваливаются к щиколоткам. Остаюсь в одних боксерах, под которыми давно стоит так, что это причиняет почти физическую боль.

— Адель... — выдыхаю, надеясь, что это прозвучит как предупреждение, а не как мольба. Получается, конечно, как мольба.

Она смотрит на меня снизу вверх, губы складываются в довольную, почти хищную улыбку. Тонкие пальцы цепляют резинку боксеров и стягивают их вниз. Мой член, оказавшись на свободе, ударяется о живот. Я стискиваю зубы, когда ладонь обхватывает основание, сжимая ровно настолько, чтобы разжечь, но не утолить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А потом она наклоняется ниже. Сначала – всего лишь дыхание. Горячее, влажное, обжигающее. Оно опаляет кожу, и я вздрагиваю, как от удара током. Её губы касаются яичек – невесомо, почти целомудренно, – но от этой невинной ласки у меня подкашиваются колени. Она целует их по очереди, вбирая нежную плоть в рот, проводит языком, и моя ладонь сама собой ложится ей на затылок, зарываясь в светлые пряди.

— Блять... — хриплю, и собственный голос звучит чужеродно, будто не принадлежит мне больше.

Жена смеётся. Тихий, вибрирующий звук проходит насквозь.

Затем её язык скользит выше, по всей длине, медленно, до самой головки, будто смакуя каждый сантиметр. Обводит край, дразнит уздечку, и, когда глаза её встречаются с моими, я понимаю, что попал в ловушку, из которой не хочу выбираться.

Губы Аделины обхватывают головку. Мягкие, тёплые, они принимают меня в рот, и я перестаю дышать. Она делает первый, неспешный вдох носом, втягивая глубже, двигая головой, задавая ритм, от которого я готов сорваться в пропасть. Она не просто старается – она наслаждается. Я вижу, как прикрыты в блаженстве её глаза, как растягиваются её губы, как мелькает мокрый язык, прижимаясь к венам на моём члене, как щёки втягиваются от вакуума.

Ей нравится. Чёрт возьми, ей действительно нравится. Мой член у неё во рту, и Аделина стонет от удовольствия. Вибрация прокатывается по стволу, и я едва не теряю контроль, вцепившись пальцами в её волосы. Направляю её, задаю свой темп, заставляя брать глубже, до самого горла. С губ слетает сдавленный стон, переходящий в рычание, когда её язык поддевает уздечку, а рука сжимает оставшуюся часть, работая в такт рта.

— Сука... — выстанываю. — Аделина... Я...

Я на грани. Мозг плавится, перед глазами всё дрожит. Её голова совершает резкие, рваные движения, она сосёт так, что звук заполняет комнату, вытесняя шум океана. Наслаждение закручивается внизу живота тугой спиралью, пульсация нарастает...

И что-то внутри меня обрывается. Нет. Не так.

Это... слишком. Слишком быстро, слишком ярко, слишком неправильно. Она не должна заканчивать так, будто это просто услуга. Я не хочу отпустить всё в её горло, не заглянув в глаза.

— Адель, стой, — хриплю, отстраняя её за волосы. Девушка непонимающе хлопает глазами, губы её опухшие, блестят от моей смазки.

— Что... что-то не так? — голос срывается на шёпот.

Вместо ответа я резко поднимаю её на ноги, прижимаю к себе и, подхватив, несу к дивану. Там, повалив на мягкие подушки, накрываю собой, вжимаюсь, ищу её губы. Целую жадно, по-хозяйски, передавая через поцелуй всё, что не могу выразить словами. Вкус мой собственный на её языке, и это безумие возбуждает ещё сильнее.

— Прости, — шепчу, раздвигая её ноги коленом, снимая стринги и входя резко, одним слитным толчком. Теснота обхватывает меня, тугая, горячая. — Прости... — повторяю, начиная двигаться.

Понимаю, что это не столько извинение за грубость, сколько за то, что я делаю, как я её хочу. За то, что наша близость стала неизбежной, как прилив, и я, всю неделю державший дистанцию, сейчас вгрызаюсь в неё, как дикарь, пытаясь пометить изнутри. Наши взгляды встречаются, и в её глазах застывает немой вопрос, ответ на который я не готов произнести.

Её ноги обхватывают мою талию, пятки упираются в поясницу, заставляя войти ещё глубже. Я вбиваюсь в неё со всей силы, на которую способен, желая стереть из памяти её хрупкое одиночество, заполнить собой каждую мысль, оставить отпечаток. Губами нахожу её шею, оставляю влажную дорожку, засасываю нежную кожу над ключицей. Она вскрикивает, и этот всхлип – самая горячая благодарность.

Моя ладонь накрывает её грудь, сжимает, большой палец играет с соском, жаляще потирая. Аделина извивается подо мной, и я ловлю губами эту восхитительную плоть, вбираю в рот, посасываю, щедро платя за её дерзость.

— Твоя грудь, Адель... — бормочу между толчками, не узнавая свой голос. — Сводит меня с ума. Идеальная. Всё... — не замолкаю, даже когда её вагина судорожно сжимается вокруг меня. Знаю, что она близко. Вижу, как запрокидывается её голова, как пальцы цепляются за мою спину.

Я опускаю руку вниз. Нахожу клитор, надавливаю, рисую круги в такт своим ударам. Она извивается подо мной, кусая губы, стонет в голос, царапая спину.

— Вместе, — шепчу ей в губы. — Давай, королева. Кончи для меня.

С её губ срывается протяжный, надрывный стон, тело выгибается дугой, а внутренние мышцы сжимают меня в невыносимо тугом спазме. Я следую за ней, погружаясь в неё с последними рваными толчками. Мир взрывается белым, я изливаюсь в неё со сдавленным рыком, и в этот момент мы действительно одно целое, не два противника, а мужчина и женщина, достигшие дна одним нырянием.

Падаю на неё, переводя дыхание, но не раздавив. Аделина, тяжело дыша, обнимает меня за шею. Пот стекает по вискам, сердца стучат в унисон.

Тишина за окном снова заползает в комнату, и я не знаю, что скажет моя жена через минуту, но прямо сейчас нам обоим просто... хорошо.

Глава 15

Аделина

За окном медленно угасает день. Солнце касается линии горизонта, и океан в ответ загорается тягучим багрянцем, который стекает по волнам, как расплавленный металл.

Мы так и лежим на диване в гостиной. Я на боку, лицом к нему, голова покоится между его плечом и грудью – там, где биение сердца слышно громче всего. Нога перекинута через его бедро, удерживая нас в этом странном, неловком, но невероятно правильном сплетении тел. Он тоже на боку, чуть приподнявшись на локте, чтобы видеть моё лицо, но я не поднимаю глаз – смотрю на его ключицы, на тени, которые падают на смуглую кожу.

Прохлада, которую гонит вентиляция, касается спины, заставляя мурашки пробежать по позвоночнику. Но там, где наши тела соприкасаются – грудь к груди, живот к животу, – жар почти невыносимый. Контраст между холодом снаружи и его теплом внутри заставляет кожу покалывать, и я не могу понять, от чего дрожу: от кондиционера или от того, что Карим так близко.

— Расскажи, — просит, и я не сразу понимаю, о чём он. — Расскажи о себе.

Его пальцы вырисовывают на моём плече круги – ленивые, бесконечные, будто муж не знает, когда остановиться. Иногда он задерживается на косточке, обводит её, потом спускается ниже, к ключице, и рисует там крошечные линии, похожие на волны. Я чувствую, как его ноготь едва касается кожи, оставляя за собой невидимый, но ощутимый след.

— Это глупо, — бурчу себе под нос, вспомнив свою

дурацкую

фразу: «Ты многого обо мне не знаешь».

— Вовсе нет, — не соглашается Шахов. — Мне правда интересно.

В какой-то момент, когда мы занимались сексом, я забыла о своей миссии, отдавшись страсти. Забыла и о фиктивности брака, будто мы – просто мужчина и женщина. Встретились где-то, понравились друг другу и потрахались. Так же бывает, правда? В фильмах каких-нибудь, например.

— Я... — начинаю и тут же зависаю.

Что мне ему рассказать? Вся информация, которую удаётся вспомнить, кажется абсолютно нелепой.

— Давай начнём с малого, — муж сам приходит на помощь. — Какую кухню ты предпочитаешь?

— Итальянскую, — отвечаю сразу же, подняв на него взгляд, чего так долго не решалась делать. — Тарелка ризотто – и я самый счастливый человек. А если ещё и с белым вином... М-м-м, — закатываю в блаженстве глаза, представив это произведение искусства.

Карим недоверчиво выгибает бровь дугой, видимо, вспомнив, как быстро я пьянею и что после этого происходит. Хихикаю, не сдержавшись. Не такие уж мы и незнакомцы, если так подумать.

— Что насчёт тебя? — поднимаю голову, опираясь подбородком на его грудь. — Какое блюдо обожает Карим Шахов?

Муж наклоняется, и теперь мы лицом к лицу. Без одежды и без масок. Общаемся непринуждённо после жаркого секса, словно и нет между нами никакого контракта.

— Фаст-фуд, — неожиданно признаётся,

поправляя

мою ногу на бедре. — Мне с детства готовили лучшие повара мира, но ещё в шестнадцать, впервые побывав в ресторане самообслуживания, я усёк, что нет ничего вкуснее бургера с двойной котлетой и жгучим перцем.

— Вот как? — брови взлетают. — Узнай мой тренер, она бы тебя невзлюбила. И более того, запретила бы мне с тобой общаться.

— Тогда пусть не знает, — произносит, уткнувшись носом в мою шею. Вдыхает, гладя по спине. Перебирает прядки, оставляет невесомые поцелуи. Ловит мои вдохи ртом. — Теперь расскажи про своё хобби.

Отчего-то сразу понимаю, что Карим хочет услышать именно про рисование. Наверное, он уже заметил, как я подолгу задерживаюсь взглядом на пейзажах и фотографирую всё подряд. На Мальдивах трудно не словить вдохновение: здесь слишком много цвета, света и красоты, которую хочется утащить с собой не только в памяти. Я улыбаюсь, вспоминая свои холсты, кисти, испачканные краской пальцы и то особенное чувство, когда белая поверхность постепенно начинает становиться чем-то живым.

— Я рисую, — радуюсь возможности поведать про дело своей жизни. — Раньше рисовала всё подряд: людей, пейзажи, какие-то сложные конструкции фруктами. Сейчас выбрала более узкое направление – эскизы одежды. Мне нравится думать, что однажды я нарисую то, в чём человек будет ходить уверенно, чувствуя себя самым красивым.

Муж внимательно слушает, вбирая каждую букву. В лице нет ни насмешки, ни снисходительности – только спокойное внимание, от которого почему-то становится неуютно. Слишком непривычно, когда человек действительно слушает тебя, а не просто ждёт своей очереди заговорить.

— Я... хотела бы продолжить учёбу, если ты не против, — выдаю робко то, ради чего всё это и затевала. — То есть... — начинаю уже мямлить, — это не станет преградой моим обязательствам, и я бы не хотела, чтобы ты мне запрещал...

— Спокойно, — под впечатлением от моего монолога перебивает Шахов, вмиг сменившись в лице. — У меня и в мыслях не было запрещать тебе что-то.

Несколько секунд молчу, переваривая его слова. Это всё? Выходит, всё это время я пыталась выбраться из клетки, которой даже не существовало? Хочется надрать себе живот от смеха, провалившись сквозь диван.

— А курить всё-таки брось, — велю с серьёзной миной, вспомнив, с чего вообще началось это безумие. Одной мне, что ли, краснеть.

Но Карим лишь кивает с задумчивым лицом.

— Я знаю, что это может отразиться на ребёнке... Просто пока не могу привыкнуть к мысли, что стану отцом.

— Не из-за ребёнка, — отрезаю. — Ради себя.

Не станет. Он не станет отцом, и да, я знаю, что это жестоко. Но кто был мягок со мной? Я не позволю случиться непоправимому.

Муж после моей фразы сокращает расстояние между нашими лицами. Вот так естественно и легко. Мои губы приоткрываются, впуская его, и поцелуй становится тягучим, глубоким, полным какого-то отчаянного откровения. Мы целуемся так, будто пьём друг друга после долгой жажды. Его язык скользит по моему, властно, но без грубости, исследуя каждый миллиметр.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Расскажи и о синяках, — просит между паузами. — Пожалуйста.

За огромным панорамным стеклом гостиной темнеет небо. Океан, сливаясь с горизонтом, молчаливо наблюдает за нами, пока комната погружается в приятный синий полумрак. Но мне нет дела до того, что нас может увидеть весь мир. Сейчас мой мир сузился до размаха его плеч.

Рассказать про отца? Несмотря ни на что, не могу себя пересилить. Это... слишком унизительно. Да и я не знаю, какова будет реакция Карима, поэтому не осмелюсь рискнуть.

— Я просто неудачно поскользнулась и упала, — вру. — Не бери в голову.

Шахов отрывается от моих губ, чтобы взглянуть в глаза, прочитать в них что-то, а затем перехватывает меня удобнее. Его сильные руки ложатся мне под бёдра, и он встаёт с дивана единым, плавным движением. Я рефлекторно обвиваю ногами его торс, скрещивая лодыжки на пояснице, а руками крепче цепляюсь за шею.

Наверняка не поверил. Точно. Не поверил. Но не давит, что бы это не значило.

Карим несёт меня через виллу, не прекращая целовать. Каждый его шаг отдаётся во мне глухим, приятным толчком. Мы проходим сквозь прохладу кондиционеров, мимо спальни, прямо во внутренний дворик, где влажный тропический воздух мгновенно оседает на нашей обнажённой коже.

Над головой темнеет небо, в котором ещё держатся последние выцветшие полосы заката, а где-то за стеклянными стенами виллы мягко загораются первые огни. Под ногами прохладная плитка, вокруг – шелест широких листьев и далёкий, почти неразличимый рокот океана. После прохлады гостиной кожа мгновенно покрывается мурашками, но муж не даёт мне замёрзнуть: его ладони крепче смыкаются на моей спине.

Щелчок – и сверху, из широкой лейки на нас обрушивается тёплый, плотный ливень тропического душа. Вода заливает глаза, смывает с нас остатки цивилизации, превращая всё происходящее во что-то первобытное. Карим прижимает меня спиной к шероховатой каменной стене. Камень чуть прохладный, но вода и жар его тела моментально это компенсируют.

Он входит в меня снова – плавно, но с такой силой, что я невольно вскрикиваю, и этот звук тонет в шуме падающей воды. Наши мокрые тела скользят друг по другу. Каждое его движение, каждый толчок отдаётся эхом в самой глубине. Вода заливается в приоткрытые рты, когда мы снова сплетаемся во влажном, жадном поцелуе. Я слизываю капли с его подбородка, чувствую вкус кожи – пресный, чистый, мужской.

Когда кончаем почти одновременно, приходит странная, уютная лёгкость. Мы остаёмся под струями воды. Карим берёт с полки шампунь, вспенивает его в своих больших ладонях и начинает мыть мне голову. Его пальцы массируют кожу головы так бережно и умело, что я жмурюсь от удовольствия, как кошка.

Мы моем друг друга везде, абсолютно без стеснения, будто делали это сотни раз. Я намыливаю его широкую спину, скольжу ладонями по рельефным мышцам, опускаюсь ниже. Мои пальцы смелеют, скользят по его паху, и я чувствую, как он снова начинает твердеть в моей руке. Сжимаю его, двигаю ладонью, лукаво заглядывая в глаза.

Муж усмехается. В ответ его рука скользит между моих бёдер, длинные пальцы безошибочно находят нужную точку, заставляя меня выгнуться и шумно выдохнуть. Это превращается в игру. Мы бросаем друг другу вызов, плещемся, смеёмся.

Янтарные глаза хитро блестят сквозь мокрые ресницы, а большие пальцы поглаживают мои бёдра.

— Знаешь, — говорит он низким, бархатным шёпотом, от которого по коже снова бегут мурашки. — Меня чертовски легко убедить через секс, это правда. Так что, если у тебя появится ещё какая-нибудь просьба... не мучай, просто найди меня.

Я фыркаю, легонько ударяя его кулаком в плечо, но он только крепче перехватывает меня за талию, прижимая к своему возбуждённому телу, ясно давая понять, что этот душ мы покинем ещё очень не скоро.

Глава 16

Карим

Солнце над Мальдивами разливается по небу так, будто кто-то опрокинул гигантскую чашу с жидким золотом, чтобы сжечь океан.

Вторая неделя катится к концу незаметно, я перестаю вообще следить за днями. На виллах вроде нашей время идёт по другим законам – не сутками, а сменой цвета неба. Розовое утро, белый полдень, золотой вечер, чёрное с прожилками звёзд небо. Персонал меняет полотенца, официант приносит свежий кокос, а я лежу и думаю о том, что где-то там, за тысячи километров, у меня есть офис, отчёты, недвижимость, отец с его вечными претензиями. И мне, сука, поебать.

Раньше я бы решил, что тропическая жара плавит мозги. Теперь понимаю: дело не в жаре. Дело в Аделине.

Я, мать его, привязался. Как пацан. Как последний лох, у которого впервые в жизни появилась баба, от которой сносит крышу не только физически. Хотя физически тоже – эта неделя доказала, что моё тело способно на подвиги, о которых раньше я даже не подозревал.

Мы трахаемся постоянно. Утром, днём, вечером, иногда ночью просыпаемся оба и снова тянемся друг к другу, будто организм включает какой-то древний инстинкт голода. Я привык к её подколкам, к этому её надменному прищуру, к тому, как она закатывает глаза, когда я говорю какую-нибудь дичь. Привык засыпать, зарывшись носом в её волосы, пахнущие солью и кокосовым маслом. Привык просыпаться от того, что она пинает меня во сне коленом – острым, костлявым, будто специально целится.

Если бы она сейчас снова спросила меня про самый лучший секс в жизни, я бы, наверное, соврал. Или нет. Хрен знает. Потому что правда сейчас звучит слишком, блядь, романтично: лучший секс в моей жизни происходит здесь. На этой вилле. С этой женщиной.

От таких мыслей иногда хочется завыть. Особенно когда вспоминаю её рассказ про парня, которого она тайком проводила в дом, пока родители спали за стеной. Про то, как кончила, прикусив ему плечо, чтобы не закричать. История из разряда студенческих баек, но у меня внутри что-то сжимается каждый раз, стоит о ней вспомнить.

Что за Никита? Как выглядит? Целовал её так же, как я? А она смотрела на него так же, как смотрит на меня сейчас – затуманенным, беззащитным взглядом, который появляется только в момент, когда контроль полностью теряется?

Мысль о том, что кто-то другой касался её тела до меня, разъедает изнутри похуже кислоты. Не любовь, нет. Я не идиот, чтобы называть это любовью после двух недель брака по расчёту. Но что-то определённо есть. Одержимость, может быть. Собственничество. Я изучил каждый миллиметр этого тела: каждую родинку, каждый изгиб, каждую точку, от прикосновения к которой она выгибается дугой, – и теперь считаю себя вправе требовать эксклюзив. На эту грудь, губы, взгляд.

Даже если по документам это временно.

Про детей мы с ней не говорим. Вообще. Как будто договорились. Хотя ни разу договор вслух не проговаривали, само так сложилось. Мы трахаемся без резинок каждый чёртов день, по нескольку раз, и оба делаем вид, что не понимаем, зачем нас вообще сюда отправили. Как будто если не произносить это слово, оно не наступит.

Меня, если честно, накрывает каждый раз, когда я кончаю в неё. Кожа к коже, чувствуя абсолютно всё – жар, тесноту, дрожь её тела. Я никогда так не делал. Ни с одной женщиной. Всегда контроль, всегда защита, всегда трезвый расчёт. А тут к чёрту всё. Для неё это тоже впервые. Такое, знаете ли, сближает похлеще разговоров по душам.

Хотя разговоры у нас тоже случаются. По ночам, вразвалку, между сексом, до и после. Она рассказывает смешные истории из универа, показывает на телефоне рисунки. Только два острых угла мы старательно огибаем: дети и родители. Как будто если тронуть – всё разлетится.

Сегодня утро начинается стандартно: я просыпаюсь, обнимая пустоту. Спросонья тянусь рукой в сторону, где должна быть тёплая кожа жены, и натыкаюсь на смятую простыню. Открываю один глаз – с трудом, потому что вставать раньше десяти на этих островах кажется преступлением против человечества, – и вижу Аделину у окна.

Она стоит спиной к кровати, в моей футболке, задравшейся на бёдрах, и запивает витамины водой из стакана, как делает каждое утро. Рядом на подоконнике та самая красная сумочка.

Внутри что-то неприятно скручивается. Наверное, потому, что эта сумочка – свидетель её первого свидания с кем-то другим, ещё до меня.

Хриплю сонно, зовя её к себе. Жена оборачивается, вздрогнув, и закатывает глаза.

— Какой ненасытный, — бурчит себе под нос, снимая футболку. — Я из-за тебя до полуночи уснуть не могла.

— Да? А ночью казалось, тебе было не до сна, — хмыкаю. — Или я неправильно интерпретировал твои стоны?

— Ты давно пизды не получал? — выгибает бровь, приближаясь к кровати.

— Со вчерашней ночи, — отвечаю, устраиваясь поудобнее на подушках.

Аделина забирается на кровать и седлает меня – её любимая, к сожалению для моего самоконтроля, поза. На мне только трусы, на ней – купальник. Вчера она устраивала мне приватное дефиле. Раздевалась, одевалась, выгибалась, танцевала что-то похожее на стриптиз, пока я чуть не сдох от напряжения. Теперь я, кажется, обожаю каждый её купальник персонально.

— Чем сегодня займёмся? — интересуюсь, поглаживая её бёдра, цепляя пальцами тонкие верёвочки завязок.

— Я хотела попробовать сёрфинг, — мурлычет, наклоняясь ко мне. — Но сначала – завтрак! Я нам, кстати, на ужин пиццу заказала.

— Пиццу? — переспрашиваю, приподняв бровь.

— Угу, — водит носом по моему лицу, щекоча дыханием. — Договорилась с поваром. Обещал сделать всё в лучшем виде.

Что-то тёплое и совершенно непривычное разливается в груди. Мелочь ведь. Пицца. А меня накрывает такой волной благодарности, что слов не хватает. Она запомнила, что я говорил про фаст-фуд, и решила сделать приятное.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Переворачиваю её на спину, вжимая в подушки, и начинаю целовать так, как она любит – медленно, с нажимом, оттягивая нижнюю губу зубами. Спускаюсь к шее, присасываюсь чуть сильнее, оставляя очередной след, который она наверняка опять замажет тональником, злобно меня отчитывая.

Верёвочки купальника развязываются легко, я прижимаюсь губами к белоснежной не тронутой солнцем груди, разглядывая тонкие голубоватые вены, похожие на паутину под кожей. Целую с особой жадностью, вбираю сосок в рот, обвожу языком ареолу. Одна рука зарывается в её волосы, вторая скользит вниз, надавливает между бёдер через треугольник ткани.

Аделина выгибается подо мной, охает, рвано дыша.

Спускаюсь дальше, прокладывая дорожку из поцелуев от ложбинки между грудей вниз, к пупку. Когда я почти добираюсь до цели, телефон на тумбочке взрывается вибрацией. Настойчивой настолько, что хочется отшвырнуть проклятый аппарат в океан.

— Ответь, — раздражённо просит Аделина, переводя дух и толкая меня в плечо.

С горящими губами поднимаюсь, планируя сбросить и продолжить с того же места. Но взгляд падает на экран, и все мысли о продолжении испаряются мгновенно.

«Семёныч». Он никогда просто так не звонит.

Не задумавшись ни на секунду дольше, поднимаю трубку. Равнодушный, на первый взгляд, голос сообщает, что Артём попал в реанимацию.

Всё. Белый шум. Больше ничего не слышу.

Вскакиваю с кровати. Хватаю первую попавшуюся одежду из шкафа, натягиваю торопливо, путаясь в рукавах, роняя вешалки на пол.

— Что случилось? — Аделина тоже подскакивает, обёртывая простыню вокруг тела, и испуганно глядит на меня.

— Мне надо срочно обратно, — цежу сквозь зубы, застёгивая рубашку не на те пуговицы и не замечая этого. — Ты можешь остаться здесь, — бросаю уже на ходу, хватая паспорт из сейфа. — У нас ещё неделя.

— Нет уж, — категорично отрезает Аделина, даже не понимая, что происходит.

Я знаю, что ей здесь нравилось. Она сама говорила недавно, полушутя-полусерьёзно, что возвращаться в реальность будет трудно, что здесь как будто на другой планете, где не существует проблем. Знаю, что для неё этот остров стал единственной за долгое время передышкой. Но она уже роется в шкафу, выдёргивая одежду, не задавая больше вопросов.

Только бы с Тёмой всё было в порядке. У парня и так в этой жизни хватило дерьма – хотя бы сейчас пусть повезёт.

Глава 17

Аделина

Есть люди, которых невозможно прочитать до конца. Карим Шахов – один из таких. Я поняла это не сразу, а постепенно, по крупицам, из мелочей, которые складывались в неудобную, царапающую картину. Он никогда не казался мне простым. Но за последний месяц обычное непонимание сменилось смутным ощущением, что мой муж живёт в мире, о котором мне лучше не знать слишком много.

Началось всё с той больницы. Мы прилетели с Мальдив за одну бессонную ночь, и Карим, не заезжая домой, повёз меня прямо к другу. Я думала, будет простая клиника: суета, очереди, запах хлорки, каталки в коридорах, родственники, дремлющие на неудобных стульях. Но вместо этого нас привезли к неприметному зданию за высоким забором, и вошли мы не через главный вход, а через какую-то боковую дверь, к которой Семёныч – мужчина с каменным лицом и очками с толстыми линзами – приложил магнитный ключ.

Внутри было стерильно. Настолько, что мне стало не по себе. Белые стены, белый свет, белый линолеум, отражающий шаги. Ни одного лишнего человека. Будто вся эта больница существовала для одного-единственного Артёма.

Тогда я списала это на деньги. Окружение Шаховых, как и они сами, могло позволить себе отдельное крыло, персональных врачей, тишину, за которую платят отдельно. Но чем дольше я там находилась, тем сильнее крепло чувство, что дело не только в деньгах.

Про ранение мне никто не рассказывал. Я выяснила сама из обрывков разговоров.

Пулевое. Я не медик, но такие слова ни с чем не спутаешь.

А потом кто-то – кажется, Арсен – обмолвился про «горящий особняк». Быстро, вскользь, тут же осёкшись и глянув на меня так, будто я могла оказаться шпионкой.

Пулевое ранение. Горящий особняк. Частная клиника без пациентов, куда входят через чёрный ход.

Я сложила эти детали в уме, как складываю элементы будущего наряда, и картина мне совсем не понравилась. Но в тот день я не стала ничего спрашивать.

Карим сидел в коридоре, упершись локтями в колени и обхватив голову руками. Впервые за всё наше знакомство он выглядел как человек, которому по-настоящему больно. Ему нужна была поддержка. И я оказала её – безмолвно, как умела.

Осталась рядом в первые, самые тяжёлые дни. Следила, чтобы он поел хоть что-то, потому что сам он забывал. Приносила ему кофе, держалась ровно и достойно перед всеми его близкими.

Родители Карима приезжали к Артёму так, словно он был им родным сыном. Алия Камоловна, обычно холодная и собранная, сидела у палаты с покрасневшими глазами. Тахир Шахов о чём-то тихо, напряжённо переговаривался с каким-то мужчиной в углу.

Сейчас Артёму лучше. Состояние стабилизировалось, Семёныч даёт хорошие прогнозы, и напряжение, висевшее над всеми первые недели, понемногу отпустило. От Артёма ни на шаг не отходит его девушка – красивая до невозможности. Я, как дизайнер, залюбовалась ею с первого взгляда: тонкие черты, точёная фигура, очень красивые глаза. Живая иллюстрация того, что я пытаюсь нарисовать в своих эскизах. Она сидела у его постели дни напролёт, и в том, как она смотрела на него, было столько всего, что мне становилось неловко от собственного присутствия.

Пока Карим разрывался между другом и своими бесконечными делами, я занималась переездом.

Дом, подаренный Алией Шаховой, оказался огромным. Слишком просторным для двоих, которые почти не бывают в нём одновременно. Обустройство заняло куда больше времени, чем хотелось бы. Основную работу, конечно, делала домработница, но я упрямо старалась привнести хоть немного себя в это идеальное, но безликое пространство.

Лада приехала на новоселье, пока Карима не было. Мы вдвоём расставляли вещи, спорили о том, куда повесить картину, ели вкусняхи, которые она приносила, и мне на несколько часов стало по-настоящему легко.

Особенно я вложилась в свою гардеробную – маленькое личное царство с обновлённой одеждой, аксессуарами, полками для сумок. Там, среди тканей и вешалок, я впервые чувствовала, что этот дом может стать хоть немного моим.

В гостиной я прямо как хозяйка часто принимала гостей. В основном, своих родителей и родителей Карима.

Алия Камоловна не упускала случая бестактно поинтересоваться нашими «успехами» в вопросе детей. Делала это мягко, обтекаемо, но настойчиво, глядя на мой живот так, будто пыталась что-то там разглядеть. В один из таких моментов Карим тяжело посмотрел на мать, и она, стушевавшись, свернула тему. Но не отступила. Продолжает искать встречи со мной, звонит, пишет, интересуется как бы невзначай.

А я продолжаю пить противозачаточные каждое утро. Несмотря на то, что близости в нашей жизни стало ощутимо меньше. Рай закончился на Мальдивах, ровно как я и боялась. Здесь, в реальности, нам обоим просто некогда.

Помимо дома, я привела в порядок и себя. Обновила маникюр, освежила блонд, привела в чувство кожу после солёной воды и солнца. Прошла все процедуры, которые откладывала: косметолог, депиляция, уход. И решила отращивать волосы. Раньше они и так были длинными, но однажды я коротко постриглась и с тех пор поддерживала каре. Теперь мне захотелось перемен. Или, может, захотелось вернуть себе кусочек той девушки, какой я была до всего этого.

Жизнь неожиданно вошла в подобие колеи. Я снова хожу на учёбу. Каждый день, как раньше. И это, пожалуй, то, за что я цепляюсь крепче всего.

Никиту я воспринимаю как незнакомца – не смотрю в его сторону, не здороваюсь, прохожу мимо. Хотя прекрасно знаю, что он смотрит. Ловлю иногда его взгляд краем глаза, но мне всё равно. То, что когда-то казалось концом света, теперь не вызывает ничего. Пустота. Даже не злость. Просто человек, которого я когда-то знала.

Я так же вернулась к тренировкам. Это было, пожалуй, необходимостью, ибо на островах я совсем забыла о калориях. Тело радуется нагрузкам, а голова наконец получает передышку от мыслей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Однокурсницы восхищаются моим загаром. Обсудили, кажется, уже все мои публикации – сначала свадебные, теперь мальдивские. Шепчутся, что я «урвала джекпот», имея в виду, конечно, Карима. Смотрят на кольцо, на новую одежду, на посвежевшую женщину и говорят, что мне безумно повезло.

Я в ответ просто улыбаюсь. Пусть думают, что хотят. Красивые картинки, как уже известно, врут убедительнее всего.

Сегодня с самого утра моросит мелкий, надоедливый дождь. Из тех, что не льёт, а висит в воздухе, оседая на волосах мельчайшими каплями.

День выдался важный. У нас была презентация серьёзного проекта. В университет приехали состоявшиеся дизайнеры, люди из индустрии, и оценивали нас, будущих коллег, придирчиво и профессионально. Я готовилась к этому неделями. Стояла перед ними, рассказывала о своей концепции, чувствуя, как колотится сердце, и, кажется, справилась. По крайней мере, одна из приглашённых задержала на моих эскизах взгляд чуть дольше положенного и коротко кивнула.

Ради такого дня я оделась как следует. Короткая белая юбка, строгий пиджак, а под ним – бордовый кружевной корсет. Каблуки. Всё продумано до мелочей, всё говорит: я знаю, чего хочу, и я этого добьюсь.

После презентации мы с Ладой засели в нашем любимом рестике. Я рассказывала ей, как всё прошло, мы, как обычно, обсудили всё и ничего одновременно. Потом у меня были назначены косметологические процедуры: долгие, приятные, из тех, после которых чувствуешь себя новым человеком. И только вечером, уставшая, но довольная, я вызвала такси и поехала домой.

За окном машины проплывает наш элитный посёлок – аккуратные коттеджи за высокими заборами, идеальные газоны, блестящие от дождя. Я смотрю на капли, стекающие по стеклу, и вспоминаю Мальдивы. Как загорала на белом песке ровно месяц назад. Как хотела попробовать сёрфинг, и так и не попробовала, потому что в тот день нас оборвал злосчастный звонок.

Странно. Целая другая жизнь. Тёплая, солёная, беззаботная. А теперь – дождь, каблуки, усталость и дом, в котором я чаще всего одна.

Такси останавливается у ворот. Я расплачиваюсь, убираю кошелёк в вишнёвую сумочку, идеально подходящей к моей обуви, и, выйдя под мелкую морось, вижу мужа.

Карим стоит у высокого забора. В тёмном пальто, с руками в карманах, и лицо у него такое, что улыбка, ещё секунду назад игравшая на моих губах, гаснет сама собой.

— Почему ты не берёшь трубку? — спрашивает он вместо приветствия.

— У меня телефон разрядился, — хмурюсь, застегнув сумочку. — Всё в порядке?

Шахов, который в последнее время появляется дома реже, чем восходит солнце в декабре, окидывает меня взглядом с ног до головы. Медленным, тяжёлым. Задерживается на короткой юбке, на корсете, проглядывающем из-под пиджака, на каблуках. Между нами давно не было близости – некогда, оба погрязли каждый в своём. И этот его взгляд сейчас мне совсем не нравится.

— Да, если не считать, что я с самого утра пытаюсь с тобой связаться, — он делает шаг ближе, и фраза звучит откровенным упрёком.

— Ты вообще дома не ночуешь, а претензии ко мне? — выгибаю бровь, складывая руки на груди.

Не собираюсь перед ним отчитываться. Он исчезает на сутки, на двое, не говоря ни слова о том, где был и что делал, а стоило мне на один день оказаться вне зоны доступа – и вот, пожалуйста.

— Я бы просто хотел знать, где ты находишься, — цедит Карим. — Если это, конечно, не такая большая проблема для вас, госпожа Шахова.

«Госпожа Шахова». Специально. Подчёркивая мой новый статус, будто фамилия – это поводок.

— Это не обязательно, — отвечаю ровно. — Мы взрослые люди.

— Ты моя жена, — повышает он голос.

И вот тут внутри что-то горько обрывается. Потому что мне кажется, что мы вернулись в самое начало. К тому кабинету, к стене за спиной, к пальцам на моих запястьях. А ведь я только начала думать, что моя жизнь не такая уж и дерьмовая. Что я, возможно, даже готова так жить – долго, может быть, всегда. Что привыкла.

В конце концов, рядом больше нет отца. Я вижусь с Ладой, когда захочу. Звоню маме. Занимаюсь своими делами, хожу на учёбу, тренируюсь, рисую. Единственное неудобство – назойливая свекровь, но с ней вполне можно держать дистанцию.

Я почти поверила, что нашла шаткое, но равновесие. А теперь стою под дождём, смотрю на разъярённого мужа и понимаю: рай действительно закончился на Мальдивах. Мои страхи были не напрасны.

— Ты допустил пять ошибок в слове «товар», — говорю, поравнявшись с ним.

Даже на каблуках мне приходится запрокидывать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. Но я считаю это слишком большой любезностью, поэтому лишь гляжу исподлобья, прямо в потемневшие янтарные глаза.

— Не соответствуешь ты, однако, этому слову, Аделина, — произносит он почти сквозь зубы. — Я записал нас завтра к врачу. Будь готова в семь утра. И оденься, пожалуйста, поскромнее. Если, конечно, эта просьба не ущемляет права «товара».

Пощёчина срывается с моей ладони раньше, чем я успеваю о ней подумать. Звонкая. Резкая. Она разрезает влажный воздух, и на секунду всё замирает – только дождь шуршит по листьям да где-то далеко шумит трасса.

Ладонь горит. Щека Карима наверняка тоже.

Я не жду его реакции. Разворачиваюсь и иду к дому, чувствуя, как каблуки вязнут в мокром гравии, как капли оседают на волосах, на пиджаке, на разгорячённой коже. Короткая юбка липнет к бёдрам, а я иду, намеренно покачивая ими, спиной чувствуя его взгляд.

Если уж возвращаться к началу, то точно не на коленях.

Глава 18

Карим

Сверлю дверь ванной тяжёлым взглядом, словно так обрету способность видеть сквозь неё. Стены давят, щека горит, ожидание душит. А Аделина как всегда не торопится, испытывая моё терпение на прочность. В этом совершенно нет нужды, ведь, если бы спустя ебучие полчаса дверь всё же не отворилась, я бы её выбил.

Жена выходит со скучающим видом. Даже зевает, вызывая во мне зуд раздражения. Косметику смыла, но на ней всё ещё вульгарный корсет и жалкий кусок ткани, едва скрывающий задницу. Мне хочется прямо тут нагнуть её и, задрав юбку, выебать. До визга и трясущихся колен.

— Говорила же, что нет смысла идти к врачам, — закатывает глаза, протянув белую пластиковую палочку. — У меня скоро месячные пойдут.

На тесте всего одна полоска, а во мне – ни облегчения, ни печали. Интересно, окажись результат иным, эмоции остались бы теми же? Я почти уверен, что нет.

— Меня предупреждали, что всё может получиться не сразу. А тебя – нет, что ли? — продолжает абсолютно беззаботно, огибая меня, чтобы пройти на кухню. Босые ступни мягко касаются тёплого дерева, и тишина дома сразу наполняется её присутствием.

Следую за ней, сжав чёртовый экспресс-тест.

Наша кухня плавно перетекает в гостиную без каких-либо границ. Серый камень столешницы холодно поблёскивает под мягкой подсветкой, чёрные матовые фасады растворяются в стенах, оставляя ощущение, будто мебель вырастает прямо из них. Здесь пахнет свежим кофе, древесиной и чем-то едва уловимо сладким – её парфюмом, который успел заполнить весь дом.

Аделина, напевая что-то под нос, открывает холодильник. Свет ложится на её голые ноги, пока она рассматривает содержимое.

— Мог хотя бы приготовить что-нибудь на ужин до моего приезда, — фыркает, доставая контейнер с нарезками мясного. — Я вообще-то голодная.

Господи, дай мне сил не убить её до рассвета...

За зашторенными окнами шумит усилившийся дождь. Это уже напоминает сцену из какого-нибудь триллера с мужиком-психопатом и его супругой, которая не догадывается о его наклонностях.

Со стуком ставлю тест на стол и наблюдаю за девушкой, которая на этот акт почти что агрессии даже глазом не моргает. Продолжает себе мурлыкать под нос, собирая бутерброд. Накладывает побольше сыра, ставит в микроволновку и тупит на ней взгляд, пока тарелка крутится.

Вместо с этой тарелкой крутится и моя нервная система. Я бы даже сказал, она шатается. Из крайности в крайность. Из «твоя жена весь день была неизвестно где» в «успокойся, сейчас-то она дома».

Да, я ревную. Сука, как же я ревную её. Не пойму, в какой именно момент всё пошло по пизде. Как? Просто ка-а-к мы вернулись к самому, блять, началу? Ладно, я углубился в свои проблемы, а она – что? Снова снежная королева, возвращающаяся хуй пойми откуда в этом блядском наряде с этой блядской сумкой.

Так не пойдёт.

— С этой минуты отчитываешься мне по каждому поводу, — чеканю строго, выжигая взглядом аристократическую осанку. — Где и с кем находишься, что делаешь, кому пишешь, – я должен знать всё!

Микроволновка зловеще пикает одновременно с моим «всё!», оповещая о готовности ужина на скорую руку, будто ставит жирную точку в моей тираде. Аделина поворачивается с презрительным прищуром и зырит на меня как на врага народа.

Возможно, я перегнул, согласен. Но отступать не собираюсь.

— Перед тобой не собака, если ты не заметил, — выплёвывает каждое слово. По глазам вижу – ненавидит в эту самую секунду.

— Извини, конечно, но свободы у тебя побольше, чем у любой собаки, — не отступаю. — Грех жаловаться.

— Ты нарываешься на вторую пощёчину.

— Перед первой ты не предупреждала.

Перехватываю запястье раньше, чем ладонь успевает коснуться моего лица. Заворачиваю за спину, прижимая её к груди. Аделина шипит, как дикая кошка.

— Я же просто прошу держать меня в курсе, — не вникаю в причину её гнева. — Что началось-то?

— Просишь?! — визжит. — Нет, ты мне приказываешь!

Локоть летит мне в живот со всей дури, выбивая надломленный хрип прямо из лёгких. Жена освобождается, а я сгибаюсь пополам, схватившись за место удара. Мало мне было костлявого колена по ночам, теперь вот – локоть. Острая, точная, да ещё и реакция Аделины стоит отдельных аплодисментов.

Ещё даже не выпрямившись, не переведя дух, мне приходится уворачиваться от того, как в меня кидаются всем, что, видимо, на руку попадётся: тот самый контейнер, вилка, скомканные салфетки, фрукты из вазы.

— Пожалуйста, успокойся, — молю, словив хурму, нацеленную мне в причинное место, и отхожу. — Давай поговорим!

— В пизду тебя, Шахов! — орёт, топнув ножкой. — Тебя и твоё гнилое нутро!

— На, — бросаю осенний фрукт обратно ей на руки. — Съешь и приди в себя.

Нас разделяет прямоугольная столешница, и я совсем не чувствую себя в безопасности за ней. Мы и правда в триллере, только в роли психопата она, а не я.

Не знаю даже, чем руководствовался, когда произнёс свою последнюю фразу. Последняя она, складывается ощущение, что не только на сегодня.

Аделина вытягивает руку, и хурма врезается мне в нос неуклюжим оранжевым снарядом. Я даже не успеваю дёрнуться.

Чавк.

Мякоть взрывается, липкие брызги разлетаются по щекам, губам и футболке. Терпкий сладковатый запах мгновенно забивает воздух. В глазах вспыхивают искры, переносица простреливает тупой болью.

— Блять... — инстинктивно хватаюсь за лицо. Между пальцами течёт липкая кашица, а кусок кожуры медленно сползает вниз и падает на пол с влажным шлепком.

В кухне повисает звенящая тишина, нарушаемая только ливнем за окнами и нашим тяжёлым дыханием. Аделина стоит напротив. Грудь её часто вздымается, глаза горят таким бешенством, будто одной хурмой эта война точно не закончится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Надеюсь, ты уяснил, что к врачу мы завтра не едем, — низкий голос пробирает до костей. — В семь утра я буду пить кофе у подруги, а ты – высыпаться, потому что не ляжешь, пока не отмоешь кухню до блеска.

Жена обходит остров и, поравнявшись со мной, нарочно задевает плечом, прежде чем уйти, оставив меня с размазанной по лицу хурмой на кухне, превратившейся в поле боя.

— Бутерброд, так и быть, можешь съесть, — произносит уже на пороге. — Всё равно он уже остыл.

___________________

Дорогие читатели, вот так ???? сейчас выглядит мой телеграм-канал. Уверена, каждый сможет найти там нечто интересное для себя, так что – переходите, не стесняйтесь! В разделе «Обо мне» на странице есть ссылка, ну или можете просто ввести @nikinaluna в поисковик телеграма.

пишите так же ваши впечатления от глав. с удовольствием читаю! ставьте звёздочки, если интересна история, и подписывайтесь на автора, чтобы не потерять????

Обнимаю, ваша Ника Мунь ????????

Глава 19

Аделина

Я психанула.

Не скажу, что я истеричка в привычном понимании этого слова. Напротив, я всегда гордилась своей выдержкой: дизайнеру положено держать лицо, взвешивать каждый миллиметр ткани и не позволять хаосу выплескиваться за пределы холста. Все эмоции подвластны контролю – этому меня с раннего детства методично, кулаками и ледяным презрением, учил отец.

Но вчерашний вечер стал последней каплей. Как только Карим озвучил то, на что имел абсолютное, юридически заверенное право по нашему чёртовому контракту, во мне сорвало все предохранители.

Как он вообще мог? После всего, что между нами было. Неужели те бессонные ночи, яростные споры об ананасах в пицце, когда мы чуть ли не до хрипоты отстаивали свои гастрономические вкусы, наши тихие набеги на холодильник за растаявшим манговым мороженым и бесконечная возня за одеяло, в которой этот грозный мужчина регулярно и позорно проигрывал мне, ничего не значили для него? Неужели всё это было пустым звуком? Пылью? Декорацией к физиологической потребности?

Я возмущена до предела. Оставайся он той же безжалостной сволочью из брачной ночи – у меня не возникло бы ни единого вопроса. С монстрами просто: ты держишь дистанцию, не поворачиваешься спиной и ждёшь окончания срока. Но его приказ вчера… после всей той мягкости, которой он окружил меня в тропическом душе, – это было сродни удару ножом под рёбра. Туда, где до сих пор призрачно ныли старые гематомы.

Урод. Нет, он чертовски хорош собой, но всё равно бесчувственный, самодовольный урод.

И эти его янтарные глаза. Янтарно-золотые, как нагретая смола, в которой я тону и сгораю дотла каждый раз, стоит ему подойти ближе положенного…

— Очень… экспрессивный эскиз, Воронцова, — голос над ухом раздаётся так неожиданно, что я вздрагиваю всем телом. Карандаш в моих пальцах жалобно хрустит – грифель ломается, оставляя на листе жирную рваную полосу.

Моргаю, с трудом выныривая из липкого омута собственных мыслей.

Надо мной высится Шестаков. Профессор кафедры художественного проектирования костюма задумчиво прижимает палец к губам, разглядывая мой скетчбук с видом музейного куратора, обнаружившего на полотне эпохи Возрождения след от кофейной чашки.

Вместо заданных пропорций женской фигуры лист бумаги испещрён десятками глаз. Мужских. С тяжёлыми веками, хищным прищуром, прорисованных мягким графитом так яростно и плотно, что бумага местами протёрта чуть ли не до дыр. И все они – до жути, до озноба узнаваемые.

Я машинально накрываю рисунок ладонью, чувствуя, как к шее приливает предательский жар.

— Я теперь Шахова, профессор.

Шестаков чуть приподнимает кустистые брови, и в его прищуре мелькает ирония.

— С прошедшим в таком случае, — хмыкает.

— Спасибо, — отрезаю я, стараясь, чтобы тон звучал максимально сухо.

Аристарху Петровичу скоро пятьдесят, и он – ходячий памятник модному компромиссу. Сегодня на нём горчичный льняной пиджак свободного кроя, тёмно-бордовая водолазка с растянутым горлом, укороченные брюки в крупную виндзорскую клетку и кожаные лоферы на босую ногу. Где-нибудь в 2018-м этот образ взорвал бы модные паблики, но мода с тех пор успела пару раз умереть и воскреснуть, а Шестаков остался верен своему манифесту. Студенты называют его «профессором», хотя профессорского звания у него отродясь не было. Зато стикерпак с его выразительными гримасами кочует по университетским чатам уже третий год подряд.

— Линии жёсткие, Шахова, — негромко замечает он, постукивая оправой очков по краю моего стола. — Много агрессии. Слишком много угля на квадратный сантиметр. Для прет-а-порте не годится, а вот для кутюра с характером… может выстрелить. Перенесите это напряжение в драпировку. Шёлк тоже умеет душить, если правильно его завязать.

Он кивает своим мыслям и неторопливо шлёпает лоферами к соседнему мольберту, оставляя меня наедине с растерзанным листом бумаги. Ну блин.

К концу последней пары серое осеннее небо окончательно проседает под тяжестью свинцовых туч. В аудитории становится зябко. Ветер за высокими окнами срывает последние ржавые листья с клёнов, швыряя их в мокрое стекло.

Символичный пейзаж. Идеальный фон для моего сегодняшнего настроения.

Сегодня у меня персональный, официально объявленный день траура. Траура по вчерашнему вечеру, по моей гордости, по дурацкой иллюзии взаимопонимания и по образу с корсетом, который был так безжалостно раскритикован мужчиной с глазами цвета расплавленной смолы.

Именно поэтому сегодня я выбрала тотал-блэк. Архитектурный, плотный, защитный. Широкие брюки-палаццо из тяжёлой шерсти, скрывающие каждый изгиб, облегающий лонгслив с глубоким вырезом-лодочкой, обнажающим лишь бледные ключицы, строгое пальто прямого кроя до самых щиколоток и классические лодочки на тонкой шпильке. Если уж оплакивать свою иллюзорную свободу – то делать это безупречно, выглядя так, будто ты готова возглавить похоронную процессию собственного брака.

Выходя в гулкий холл, поправляю ремешок сумки на плече и на ходу разблокировываю экран телефона. Нужно вызвать такси. До спортзала ехать минут двадцать, если на мосту не встанет глухая пробка, но сначала придётся сделать крюк домой – закинуть учебные папки и переодеться.

Пальцы машинально тянутся к чату с Ладой, но я тут же одёргиваю себя. Малиновская сейчас недосягаема. Моя лучшая подруга вчера улетела в Токио – отец устроил ей большой творческий побег ради вдохновения для новой графической новеллы. С пяти утра она заваливает меня короткими кружками: то залитые неоном переулки Сибуи, то витрины с сумасшедшей канцелярией, то диковинные десерты в форме капибар, от которых у неё случается детский восторг. Там, у неё, всё искрится жизнью. Здесь, у меня, пахнет дождём, сыростью и чужим контролем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Приложение показывает, что поиск машины затягивается. Раздражённо выдыхаю, толкая массивную дубовую дверь университета, и выхожу на широкое гранитное крыльцо.

Холодный ветер мгновенно впивается в щёки, забирается под полы распахнутого пальто. Я делаю шаг вниз по ступеням и замираю.

Прямо напротив центрального входа, нагло перекрыв выезд двум скромным университетским седанам, стоит чёрный внедорожник. Массивный, хищный, с зеркально блестящим капотом, на который падают редкие капли дождя.

Он идеально, издевательски точно вписывается в мою траурную цветовую палитру.

Блять.

Я физически ощущаю, как воздух вокруг сгущается. Студентки с младших курсов, стоявшие у колонн с картонными стаканчиками кофе, дружно затыкаются на полуслове. Двое парней с архитектурного, споривших о макетах, замирают, глядя, как распахивается тяжёлая водительская дверь.

Карим выходит не торопясь. Высокий, с разворотом плеч, перед которым меркнут любые спортивные стандарты, в идеально сидящем тёмно-сером пальто поверх чёрной водолазки. Никакой спешки, ни тени суеты. Он захлопывает дверь небрежным толчком, бросает короткий взгляд на циферблат своих массивных часов и поднимает голову, оглядывая монументальный фасад университета с таким выражением лица, словно прикидывает стоимость сноса этого исторического здания.

Прелесть какая. Он тоже весь в тёмном. Видимо, с возвращением в город серые будни вытравили остатки красок не только из нашей постели, но и из его гардероба.

Спускаясь по ступеням, чеканю шаг шпильками по мокрому камню. Сердце предательски разгоняется, но подбородок я держу высоко.

— Какой же ты всё-таки понторез, Шахов, — произношу вместо приветствия, останавливаясь в паре шагов и показательно складывая руки на груди. — Не хватает только мигалок и личного оркестра.

Муж медленно переводит на меня взгляд. В уголках его красиво очерченных губ дёргается едва заметная, кривая усмешка. Щека, куда вчера пришлась моя пощёчина, выглядит совершенно чистой, но я-то помню этот звонкий шлепок. Как помню и то, что на кухне до сих пор, скорее всего, пахнет размазанной хурмой – господин Шахов вчера не снизошёл до тряпки и моющего средства.

— Разве? — его низкий, с хрипотцой голос звучит слишком интимно для промозглого осеннего двора.

Вместо того чтобы смотреть на меня, его глаза вдруг начинают методично сканировать пространство за моей спиной. Он скользит взглядом по выходящим из дверей студентам, задерживается на лицах парней, выискивая… что? Кого? В его янтарном взгляде вспыхивает холодный, расчётливый огонёк.

Это бесит. Ужасно, невыносимо бесит. Я стою перед ним – живая, злая, готовая продолжать войну, а он занят чем-то другим.

— Да, согласна, контингент у нас колоритный, — язвительно бросаю, пытаясь перетянуть его внимание обратно на себя. — Творческие люди, все дела.

— Садись в машину, Аделина, — роняет он, даже не поворачивая головы, и делает шаг вперёд, чтобы открыть для меня тяжёлую переднюю дверь.

Внутри салона тепло, пахнет его неизменным терпким парфюмом, хорошим табаком и дорогой кожей. Но это приглашение звучит настолько командно, что во мне мгновенно вскипает горячая, колючая волна протеста. Хочется устроить скандал. Прямо здесь, под мелкими брызгами дождя, на глазах у половины моего потока, которые уже открыто пялятся на нас со ступеней. Заставить его посмотреть на меня! Высказать всё, что я думаю о его контроле, его дурацких визитах и его беспардонной манере распоряжаться моим расписанием!

Я уже набираю в грудь побольше холодного воздуха, приоткрывая рот для уничтожающей тирады, как вдруг боковое зрение цепляется за движение слева.

Под раскидистой голой липой, в десятке метров от крыльца, стоит фигура. Высокий, чуть сутулый парень в знакомой бесформенной парке цвета хаки, с объёмным холщовым тубусом через плечо. Он переминается с ноги на ногу, спрятав озябшие руки в карманы, и неотрывно смотрит прямо на нас.

Никита в своём излюбленном месте. В той самой позиции у дерева, откуда он раньше ждал меня после пар с двумя стаканчиками капучино, а теперь – молча, изо дня в день, провожает взглядом, не решаясь подойти ближе.

На его лице смесь растерянности, застарелой вины и бессильной тоски, что меня на секунду передёргивает от брезгливости. Мне давно плевать на Степанова. Всё, что связывало нас, обратилось в пепел в ту самую ночь, когда он захлопнул передо мной калитку, спасая свою шкуру.

Но Карим… Я перевожу взгляд на профиль мужа. Его челюсти сжаты так, что бугрятся желваки, а янтарные глаза продолжают методично прочёсывать толпу у входа.

Он ищет. Господи, он же буквально вынюхивает следы моего прошлого.

Если Шахов сейчас заметит этот взгляд Степанова… Если поймёт, кто именно застыл под деревом, как побитая собака… Интуиция, дремавшая где-то глубоко внутри, взвывает истошной сиреной: добром это не кончится. Карим не станет выяснять отношения. Он просто сотрёт Никиту в пыль, даже не испачкав манжет своего серого пальто, а потом обрушит эту ледяную ярость на меня.

Всё моё желание бунтовать испаряется в долю секунды, уступая место чистому, холодному расчету.

— Спасибо, — бросив сквозь зубы, подбираю полы чёрного пальто, легко взбегаю на порожек внедорожника и скольжу на мягкое кожаное кресло, намеренно отворачиваясь от окна, за которым маячит фигура Степанова.

Дверь за мной захлопывается с глухим, изолирующим звуком, отсекая шум улицы, влажный холод и чужие любопытные взгляды. Муж обходит капот широким шагом, садится за руль и одним нажатием кнопки оживляет двигатель.

Мощный мотор отзывается низким, утробным рокотом, от которого по полу машины пробегает мелкая дрожь. В салоне становится слишком тихо и слишком тесно для нас двоих.

Не глядя на меня, Шахов переключает селектор передач и плавно выруливает со двора на забитую машинами улицу.

Глава 20

Карим

— Да хватит уже за мной ходить! — вспыхивает Аделина, резко разворачиваясь на пороге ванной.

Её прекрасные глаза горят сухим, опасным огнём. Я даже не моргаю. Просто стою в проёме, подпирая плечом косяк, и молча наблюдаю за тем, как она смывает остатки своей идеальной макияжной маски.

Никаких слов. Назло ей. Я хвостиком следую за ней от самой машины, преследую, как тень, и вижу, как её это выводит из себя. Она нервно проводит бальзамом по опухшим от холода губам, наносит капли туши и, резко фыркнув, марширует из ванной дальше по коридору – в спальню, а оттуда прямо в свою гардеробную.

Я, конечно, иду следом.

Её гардеробная – это отдельное государство внутри нашего дома. Зеркала во всю стену, мягкая подсветка, ровные ряды туфель, сотни вешалок с платьями, пиджаками, блузками. Здесь пахнет её парфюмом – цветочно-мускусным, сладким, въевшимся в стены, – и дорогой кожей. Количество шмоток на квадратный метр такое, что у любого нормального мужика закружится голова, но Аделина ориентируется в этом хаосе с закрытыми глазами.

Закатив глаза к потолку, она выбирает тактику полного игнорирования. Делает вид, будто меня здесь нет.

Бросает чёрный лонгслив прямо на банкетку. Я стою у входа, скрестив руки на груди, и с замиранием сердца слежу за этим замедленным стриптизом. Расстёгивается молния на брюках, и ткань падает к её тонким лодыжкам. Жена остаётся в одном только нижнем белье.

Сука.

Взгляд скользит от её гладких, загорелых после островов пяток, вверх по рельефным икрам, задерживаясь на округлости ягодиц. Она ещё и нагибается, тянется к нижней полке за спортивной сумкой, изгибаясь в пояснице с какой-то издевательской грацией. Шикарная, упругая задница в полупрозрачном треугольнике ткани, тонкая талия, подтянутая спина, а когда разворачивается – эта чёртова грудь, от одного вида которой у меня в паху моментально наливается тяжёлая, пульсирующая боль.

Я её фанат. Конченый, одержимый фанат каждого миллиметра этого тела.

Вся моя ярость, вся ревность, разъедавшая мозг в машине, на секунду глушится одним единственным, животным инстинктом. Я хочу её. Прямо здесь. На этом дорогом ковре, среди её вешалок и сумок. Хочу сорвать это кружево и вбиваться в неё до визга, до сбитого дыхания, чтобы она забыла своё имя и презирала меня ещё сильнее, но искренне.

Шагаю вперёд, бесшумно сокращая расстояние.

— Я заценил твой комплект белья, — шепчу, приблизившись вплотную и обжигая дыханием её шею. — Теперь можно его снять?

Моя рука по-хозяйски обвивает её талию, притягивая спиной к своей груди, а вторая ладонь тут же зарывается ниже – прямо под кружевной треугольник, грубо, с нажимом надавливая на мокрую, горячую тесноту между бёдер.

Аделина выпрямляется, замирая. Ей приходится откинуть голову назад, и её затылок касается моего плеча. Я вижу в зеркале напротив её глаза – стальные, огромные, с расширенными зрачками. Напряжение между нами вспыхивает как сухой порох, воздух в гардеробной становится настолько плотным, что его можно пить.

Она поворачивает голову, и наши лица оказываются в каких-то двух сантиметрах друг от друга.

— Боюсь, что нет, — произносит. Голос тихий, но в нём столько льда, что меня обдаёт морозом. — Я опаздываю на тренировку, и была бы благодарна, если бы ты наконец отлип от меня.

Несколько секунд я смотрю в её губы, ощущая их тепло, но внутри что-то надламывается. Я медленно разжимаю пальцы и отступаю на шаг.

Жена, даже не дрогнув, продолжается собираться. Больше никаких паутинок кружева. Она с физически ощутимым облегчением натягивает огромные, мешковатые спортивные штаны, простую майку, в которую прячет свою идеальную грудь, и застёгивает плотную, объёмную толстовку. Натягивает кепку, пряча выгоревшие волосы, и подхватывает увесистую спортивную сумку. Буквально замуровывает себя в эти слои хлопка, пряча то, что секунду назад принадлежало моим глазам.

И в этот момент меня накрывает волна паники. Настоящей, паршивой, мужской паники. Я чувствую, как всё выскальзывает у меня из пальцев. Аделина Шахова становится для меня чужой прямо в нашем собственном доме. Стены, которые мы так тщательно выстраивали на островах, рухнули, и между нами снова выросла пропасть. Я не могу с этим смириться. Моё собственничество требует ответов, а мозг, отравленный неизвестностью, подбрасывает самые уродливые догадки.

Когда жена надевает сумку на плечо и оборачивается ко мне, готовая выскочить из комнаты, я внимательно вглядываюсь в её спокойное, отстранённое лицо и выдаю то, что жгло мне горло всю дорогу:

— Скажи честно, тебя кто-то удовлетворяет на стороне?

Аделина замирает. Её серые глаза округляются, на секунду в них вспыхивает неверующее изумление. Она даже теряет дар речи, хватая ртом воздух.

— Если ты продолжаешь трахаться с этим Никитой, или как его там... — дожимаю, сам понимая, какую дичь несу, но уже не способный остановить этот словесный понос.

— Завали. Свой. Пиздак, — отчеканивает жена. Каждое слово – как забиваемый в гроб гвоздь.

В её глазах больше нет удивления. Там только бездонное, ледяное отвращение.

— Блять, какое же ты уёбище, Шахов, — произносит с таким глубоким разочарованием, что внутри у меня всё переворачивается.

Аделина пытается пройти мимо, по своей излюбленной привычке задев меня плечом. Но я не даю ей уйти. Перехватываю её за локоть и дёргаю на себя – жёстче, грубее, чем рассчитывал. Сумка слетает с её плеча и с глухим стуком падает на ковёр.

— Тогда почему?! — рявкаю, пытаясь достучаться через этот панцирь. — Почему ты отдалилась, не оставив в себе и каплю из той женщины с островов?!

— Я отдалилась?! — перекрикивает, горько усмехнувшись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она не пытается вырваться силой, вместо этого спокойно поднимает свободную руку и палец за пальцем, с брезгливой неторопливостью, отрывает мою ладонь от своего локтя.

— Помнится, это ты похолодел и пропадал сутками. Или я не права? — снизу вверх, но в её взгляде столько ненависти, что я невольно напрягаюсь. — Скажи, чем ты занимался, когда не бывал дома? Кем ты вообще работаешь? Учишься, может? Кто ты, Карим?

Слова бьют точно под рёбра. Мне нечего ей ответить. Абсолютно, блять, нечего. Что я должен ей сказать? Рассказать про разборки? Про то, как Артёма вытаскивали из горящего ада с пулей на плече? Про заблокированные счета, про долги, про грязь, в которой я увяз по самые уши и из которой пытаюсь выгрести, чтобы нас с ней не накрыло одной волной?

Сжимаю челюсти так, что зубы трещат, и безмолвно смотрю на нее.

— Так и думала, что будешь молчать, — Аделина кивает, в её голосе звучит обречённая, мёртвая смиренность. — Ну и не надо, не говори. Но и не проси от меня большего, чем можешь дать сам. Мальдивы закончились, Шахов. Давай вернёмся в реальность.

Жена поднимает с пола спортивную сумку, поправляет лямку и выходить из гардеробной. Я остаюсь стоять среди её платьев, зеркал и запаха духов. В полной тишине элитного особняка. И единственное, что я отчётливо чувствую прямо сейчас, – это то, как реальность, о которой она только что сказала, ломает мне кости.

Глава 21

Аделина

Кажется, если меня сейчас уколоть, я даже не почувствую. Каждая мышца, каждый сустав гудит низким басом, превратив моё тело в сплошной ноющий, тяжёлый комок. Я сама себя довела до этого. Специально. Удвоила тренировку, заставив измотанного тренера потеть со мной до седьмого пота, а затем пошла избивать боксёрскую грушу. Я била по ней с остервенением, пока костяшки пальцев не заныли, пока пот не застилал глаза, пока тупая злость не сменилась вязкой, выматывающей усталостью. А напоследок – бассейн. Долгие километры воды, чтобы смыть раздражение и хоть немного остудить пылающую кожу.

В салоне такси я буквально растекаюсь по прохладному кожаному сиденью. Ощущение такое, словно из меня аккуратно вынули все кости. В кармане спортивных штанов назойливо вибрирует телефон.

Экран слепит глаза. «Аделиночка, добрый вечер. Сегодня встретила свою давнюю знакомую – она недавно стала бабушкой. Разговорились, и она столько интересного рассказала о подготовке к беременности. Оказывается, за несколько месяцев до зачатия очень важно начать пить фолиевую кислоту и омегу. Я сразу подумала о тебе. Молодым девочкам это особенно полезно. Если хочешь, отправлю название хороших витаминов», – пишет моя любезная свекровь. Господи, помоги.

Мои пальцы, сводимые легкой судорогой, яростно стучат по клавиатуре. «Здравствуйте, Алия Камоловна. Не стоит. У меня всё под контролем». Отправлено. Я не должна злиться на неё – женщина всего лишь хочет стать бабушкой, – но злюсь. Хватит, блять, лезть в мою жизнь.

Такси плавно тормозит возле высокого кованого забора. Вечер за окном сгущается до глубокого, бархатного фиолетового цвета. Фонари вдоль дорожки отбрасывают причудливые тени на идеально подстриженный газон. Я медленно, как раненая панда, плетусь к дому.

Наш коттедж. Снаружи он всегда кажется мне не домом, а дворцом из стекла и бетона. Холодный, выверенный до миллиметра минимализм, архитектурный памятник нашему сложному браку. Обычно я возвращаюсь в пустую, гулкую коробку, внутри которой пахнет чистящим средством и одиночеством – невидимая домработница всегда идеально всё убирает. Но сегодня… В огромных окнах первого этажа льётся мягкий, золотистый свет. Дом выглядит так, будто в нём кто-то действительно живёт.

Толкаю тяжелую входную дверь и замираю на пороге. Запахи бьют по рецепторам первыми. Томлёный чеснок, сливочное масло, свежий розмарин, сладковатый перец… Пахнет Италией. Пахнет домом. А вторым ударом становится визуальный шок, от которого у меня округляются глаза.

Из полумрака коридора выходит Карим. Мой вечно занятой, непрошибаемый, ледяной муж. В фартуке. В цветастом кухонном фартуке с рюшами, туго затянутом на его мощной талии поверх рубашки. Боже мой, что за спектакль? У нас гости? Он, в конце концов, спятил?

— Добро пожаловать, любимая, — мурлычет Шахов, подходит и совершенно спокойно целует меня в щеку, словно каждый день встречает вот так, с ужином и в переднике.

Муж помогает мне снять легкую ветровку, под которой обнаруживается спортивный комплект из толстовки и штанов. Не успеваю опомниться, как он ставит передо мной мягкие домашние тапочки.

— Ты чего, с ума сошел? — выдавливаю, пялясь на него. — Что происходит?

Карим не отвечает, просто берет меня за руку. Его пальцы горячие, сильные, мозоли слегка шершавят кожу. Он куда-то ведет меня, а я иду как загипнотизированная. Миллионы мыслей проносятся в голове. Муж реально влюбился в меня? Или таблетки дали сбой, и я забеременела, а сама не в курсе?

Мы проходим в парадную столовую. Я была здесь от силы три раза за всё время, что живу в этом коттедже. Огромный стол из массивного дуба, который обычно одиноко скучает в полумраке, сегодня сервирован на две персоны. Белоснежная крахмальная скатерть, хрустальные бокалы, тускло поблескивающее серебро. В центре – несколько мерцающих свечей.

Взгляд падает на еду, и мой желудок болезненно сжимается от голода. Я забываю обо всём разом. В глубоких тарелках — идеальное сливочное ризотто с тигровыми креветками и тончайшей стружкой пармезана, от которого поднимается ароматный парок. Рядом – хрустящие брускетты с миксом томатов и базилика, салат капрезе, где моцарелла буквально тает, и запотевшая от холода бутылка дорогого белого вина.

— Садись, — Карим галантно отодвигает тяжелый стул во главе стола.

Я сажусь, чувствуя себя Золушкой, которую занесло не на тот бал.

— Это… ты заказал из ресторана? — спрашиваю, хватая бокал и делая огромный, жадный глоток. Алкоголь приятно обжигает горло.

— Нет, — он садится по правую руку, закидывая салфетку на колени. — Готовил и сервировал сам, помогали только с уборкой.

Я замираю с вилкой в руке.

— Ты умеешь готовить? — искренне изумляюсь.

Муж пожимает плечами, накладывая мне полную тарелку ризотто.

— Умею, но за итальянскую кухню взялся впервые. Надеюсь, не отравишься.

Пропустив последнюю фразу мимо ушей, отправляю в рот всё подряд. Боже. Это великолепие. Ем жадно, по-звериному, совершенно забыв о манерах, о своих ноющих мышцах и о том, что собиралась объявить мужу бойкот до конца недели. Карим смотрит на меня с каким-то странным, теплым, выжидающим выражением. Я не буду его хвалить. Ещё чего. Для него похвала – это то, что на него больше не кричат, потому что рот занят его едой.

— Ммм, — мычу от удовольствия, запивая очередным глотком вина. — Шеф-повар может собирать вещи. Ты его заменил.

— У нас нет шеф-повара.

Вино делает своё черное дело. На пустой желудок, после дикой физической нагрузки, алкоголь ударяет в голову мгновенно. Пульсирующая боль в мышцах уходит, тело наливается приятной, ленивой тяжестью. Напряжение, которое я держала в себе весь день, рассеивается как утренний туман. А муж ещё и поднимается с места, обходит стол, чтобы встать у меня за спиной. Его руки ложатся на мои плечи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты вся каменная, Адель, — говорит, начиная сильно, умело разминать затекшие мышцы.

— Я убивала грушу, — признаюсь, закрывая глаза и откидывая голову ему на живот. — И представляла на ней одно очень знакомое лицо. Не скажу чьё.

Он молчит, но его пальцы вминаются чуть сильнее, разгоняя молочную кислоту. Карим стягивает с меня толстовку. Я остаюсь в тонкой спортивной майке-борцовке. Его ладони скользят по моей шее, по плечам, большими пальцами надавливая на позвонки. Это чертовски приятно.

— Это что, твой способ сказать «прости» без слов? — шепчу, не открывая глаз. — Решил откупиться итальянским ужином и массажем?

— Получилось? — голос у него звучит глухо, бархатисто, где-то прямо над моим ухом.

— Может быть. Я пока не уверена. Нужно больше вина.

Шахов тихо смеется, наполняя мой бокал. Язык окончательно развязывается. Я чувствую себя расслабленной, бесшабашной.

— Знаешь, — томно тяну, чувствуя, как комната начинает очень медленно покачиваться. — Устали не только плечи. Ноги тоже гудят. Я же плавала.

— И что с этим делать? — серьезно спрашивает.

— Массируй! — я скидываю тапочки и носок и бесцеремонно выставляю ногу из-под стола прямо на паркет. — Давай, шеф-повар. Разминай.

В глазах Карима пляшут золотые искорки свечей и откровенная веселость. Он опускается на одно колено, берет мою ногу в свои большие ладони и начинает аккуратно, но сильно растирать стопу.

— О-о-ой, — стону я, изгибаясь. — Вот сюда, сильнее... А-а-а, Карим, мне щекотно! Прекрати!

Я дергаю ногой, пытаясь вырваться, но муж крепко держит её за щиколотку, не переставая массировать. Я начинаю хихикать, как настоящая пьяная идиотка.

— Стой! — фыркаю, заливаясь смехом. — Я поняла! Ты специально меня напоил, да? Шахов, ты используешь мое беспомощное, уставшее состояние! Я требую адвоката!

— Адвокат не положен, — спокойно парирует он, переходя ко второй ноге. — Только ужин, массаж и вино.

— Это была ловушка! — я заваливаюсь набок, опираясь локтем о дубовый стол. Смех душит меня. — Ты заманил меня в логово ризотто! И коварно напоил! Зачем? Чтобы я отменила смертную казнь?

Карим поднимает на меня взгляд. В полумраке столовой, при свечах, он выглядит невероятно красивым. Напряженным, выжидающим.

— Да, — просто отвечает. — Простишь?

Я смотрю на человека, который наколдовал этот невероятный ужин, надел дурацкий фартук и сидит сейчас на коленях, растирая мои натруженные ноги. Я так чертовски устала. Устала злиться, устала воевать с ним и со своим ядовитым окружением. Пусть скрывает от меня всё. Пусть. Сейчас, под действием алкоголя и его умелых рук, моя защитная броня трещит по швам.

— Прощаю, — выдыхаю, и голова начинает кружиться еще сильнее. — Но только из-за фартука, он тебе очень идёт.

Вставать не хочется совершенно. Мои ноги окончательно превратились в вату, а мир вокруг стал мягким и акварельным.

— Всё, — объявляю, размахивая рукой. — Я умираю. Несите мой труп в спальню. Немедленно.

Муж встает, легко отряхивая колени брюк.

— Как скажете, моя госпожа.

Он подходит, ловко, одним движением подхватывает меня на руки. Я инстинктивно обнимаю его за шею, чувствуя запах кожи, смешанный с ароматом трав, вина и дорогого парфюма. Моя щека ложится ему на плечо.

— По дороге сюда я думала зайти в магазин для взрослых, — ляпаю явно лишнее, но это меня не останавливает. — Казалось, после такой ссоры вибратор будет как никогда необходим мне.

Комната проплывает мимо. Огоньки свечей в столовой гаснут в моем затуманенном взоре. Карим молча несет меня наверх. Он легко, будто я пушинка, преодолевает ступени, толкает плечом дверь в нашу спальню. Опускает моё тело на прохладные атласные простыни. Аккуратно снимает с меня оставшуюся одежду и носки. Переодевает в пижаму.

— Спокойной ночи, Адель, — произносит, укрывая меня легким одеялом до подбородка. Не реагирует никак на мой пьяный выпад, будто у него уже выработался иммунитет.

Его пальцы на секунду задерживаются на моих волосах, откидывая прядь со лба. А я бормочу что-то невнятное, дав обещание, что мы хорошенько поебёмся, как только я высплюсь.

Проваливаюсь в мягкую, теплую, вязкую темноту. Мускулы больше не ноют. В комнате пахнет ужином. Пахнет им. Мне больше совершенно не хочется кого-то бить.

Глава 22

Карим

Есть определённая ирония в том, что за последние сутки я переспал с женой только глазами.

Аделина проснулась в шесть утра. В шесть, блять, утра, потому что госпоже Шаховой понадобилось сообщить мне лично, в подробностях, с чувством, толком и расстановкой, что у неё сегодня был грандиозный план – оседлать моё лицо. Именно так она и выразилась. И план этот, к её глубочайшему сожалению, только что накрылся женской физиологией.

Я лежал, моргал в потолок и переваривал две вещи одновременно. Первая: моя жена, оказывается, ещё вчера всерьёз планировала посадить меня к себе между ног и, судя по тону, не для того, чтобы обсудить погоду. Вторая: у меня в жизни никогда такого не было. Ни одна женщина до Аделины не приходила ко мне с подобной инициативой. А эта пришла и обломала одновременно и себя, и меня.

Дальше было хуже. Потому что дальше моя жена превратилась в маленькое стихийное бедствие с идеальной укладкой. Сначала я получил по руке за то, что «стою над душой». Потом – за то, что у неё не получилась стрелка на левом глазу, и это, разумеется, была целиком и полностью моя вина. Затем мы заехали в магазин, где я, как последний подкаблучник, набрал полную корзину всякой херни: три вида шоколада, чипсы с крабом и какое-то мороженое с невыговариваемым названием. На кассе кассирша посмотрела на меня с таким сочувствием, будто я вёз это всё на собственные похороны.

Зато перед тем, как вылезти из машины и пойти на учёбу, Аделина наклонилась и коротко поцеловала меня в уголок губ. Быстро, мимоходом. И ушла, не оглядываясь, помахивая своей сумочкой.

Иногда я думаю: если она такая невыносимая при обычных месячных, что будет, когда она забеременеет?

Мысль вызывает у меня улыбку. Хотя тема детей до сих пор царапает изнутри чем-то острым, и я предпочитаю обходить её по широкой дуге.

Ещё меня забавляют воспоминания о пьяной Адель, которая несла бред про магазин для взрослых и вибратор. Она не могла нести эту чушь с расчётом ввиду своего состояния, значит, была искренна. Значит, мне не изменяют. Разумом я это и так понимал, но получить подтверждение оказалось до неприличия приятно.

Жаль, конечно, что месячные пришли именно сегодня. Я бы, наверное, даже не стал возражать против её плана.

— Ты чё лыбишься, как идиот?

Подзатыльник прилетает вместе с вопросом. Я моргаю и медленно возвращаюсь в реальность. Реальность – это ВИП-ложа «Блэкаута», приглушённый свет, тяжёлый запах табака, который въелся в кожаные диваны так, что уже не отмоется, и Арсен, стоящий надо мной с довольной рожей.

— И тебе привет, — цежу, потирая затылок. Закатываю глаза, но огрызаться всерьёз не хочется. Настроение слишком странное для агрессии.

Самсонов плюхается напротив, закидывая ногу на ногу. За ним подтягиваются остальные.

Тёма идёт медленно. Левое плечо зафиксировано под рубашкой – я вижу это по тому, как неестественно натянута ткань. Лицо осунувшееся, скулы выступают резче, чем раньше. Но взгляд прежний. Серый, тяжёлый, ничего не прощающий.

Последним заходит Илья Рощин. Костюм с иголочки, кожаная папка под мышкой, человек, который никогда в жизни не повышал голос и никогда в жизни не проигрывал.

Клуб внизу пустой. Днём «Blackout» похож на выпотрошенную рыбу: без света, без музыки, без людей это просто большое помещение с липким полом и запахом вчерашнего алкоголя. Уборщица возит шваброй у бара, где-то в подсобке кто-то гремит ящиками. Свет из окон под потолком падает косыми пыльными столбами.

Белозёров опускается в кресло с явным усилием. Морщится. Арсен делает вид, что не замечает, но я вижу, как он дёргается, готовый подхватить.

— Давайте, парни, закроем уже эту главу нашей жизни, — говорит Тёма, устроившись.

Рощин молча раскрывает папку. И начинается.

Бумаги ложатся на стол одна за другой. Договоры купли-продажи. Договоры аренды. Соглашения о переуступке прав. Акты приёма-передачи. Уведомления в налоговую. Я подписываю, не читая – Илья читал за нас всех по три раза, и если он говорит, что там всё чисто, значит, там чисто.

«Астория» уходит целиком. Покупатель – какая-то ресторанная сеть, они хотят сделать там фуд-холл. Пусть делают. Пусть там пахнет бургерами и людским смехом, а не тем, чем пахло раньше.

«Амазонка» уходит в долгосрочную аренду. Десять лет. Съёмщик – серьёзная контора, планируют концертную площадку.

«Элита» продаётся под офисы.

«Clash» – самое проблемное место, самое грязное, самое кровавое – сносится под ноль. Земля уходит застройщику. На месте, где Витёк в последний раз в жизни смеялся своим идиотским смехом, поставят жилой комплекс с детской площадкой.

И только «Blackout» остаётся. Официальный, белый, с полной бухгалтерией, с лицензиями, с камерами в каждом углу и охраной, которая не пускает внутрь никого с расширенными зрачками.

Пять клубов превращаются в один. Пять точек, через которые годами шло всё то дерьмо, о котором мы не говорим вслух даже между собой, превращаются в фуд-холл, концертный зал, офисы, стройплощадку и один-единственный честный ночной клуб.

Ручка ходит по бумаге. Скрип-скрип-скрип. Илья аккуратно складывает подписанные экземпляры в две стопки.

— Здесь всё, — говорит он наконец, защёлкивая папку. — С юридической точки зрения вы больше не связаны ни с одним объектом, кроме «Blackout». Все структуры ликвидированы или переоформлены. Все хвосты подчищены. Поздравляю, господа.

В ложе повисает тишина. Странная. Плотная. Такая, какая бывает после похорон, когда все уже сказали свои речи и теперь просто стоят и не знают, куда девать руки.

Арсен первым не выдерживает.

— И чё, — тянет он, обводя нас взглядом. — Всё? Мы теперь типа приличные люди?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Типа да, — усмехаюсь.

Тёма молчит. Смотрит на пустой танцпол внизу. На то место у барной стойки, где он однажды чуть не забил брата своей девушки насмерть, а я оттаскивал его за плечи и орал ему в лицо, чтобы он остановился.

Я знаю, о чём он думает. Мы все думаем об одном и том же.

Витёк.

Три года назад нас было четверо. Четыре придурка, которые считали себя королями этого города. У нас были деньги, клубы, тачки, женщины и полная уверенность, что нам ничего не будет.

Затем наступил вечер, когда я в последний раз видел, как Витя тянется трясущимися руками к порошку. Как сейчас вспомню – ОМОН, лица в пол, три года зоны. Камера, в которой друг умер от передоза, пока мы были в других корпусах и ничего не могли сделать.

Мы вышли втроём. И сегодня втроём закрыли то, что его убило.

— За Витька? — говорит Тёма тихо, поднимая руку.

Бармен, будто почувствовав, уже несёт три рокса и бутылку.

— За Витька, — повторяю я.

— За идиота, — добавляет Арсен, и голос у него садится.

Самсонов был к погибшему другу ближе всех. Они, как я и Белозёров, дружили с детства.

Пьём не чокаясь. Виски проходит по горлу горькой, знакомой дорожкой.

Илья тактично встаёт.

— Не буду мешать, — говорит, застёгивая пиджак. — Артём Сергеевич, отчёт по перечислениям пришлю вечером. Карим Тахирович, по вашим счетам – блокировка снимается в течение десяти рабочих дней. Больше оснований держать их нет.

Вот эта фраза бьёт по мне сильнее виски. Десять дней. Через десять дней у меня снова будут собственные деньги. Не отцовские, не подаренные, не выделенные матерью на «правильную семейную жизнь». Мои.

— Спасибо, Илья, — говорю искренне.

Он кивает и уходит. Мы остаёмся втроём.

Арсен разливает по второй, и постепенно траурная тяжесть в воздухе начинает рассасываться. Так всегда бывает: сначала молчим, потом вспоминаем что-нибудь смешное, потом ржём, а потом кто-то обязательно скажет глупость, и вечер покатится сам собой.

— Тём, а ты когда швы снимать будешь? — интересуется Самсонов.

— На следующей неделе.

— Слушай, а шрам красивый останется? Ну, чтоб бабам показывать.

— Я тебе сейчас на лице такой сделаю, — отзывается Артём. — Покрасивше.

— Молчу-молчу.

Мы прошли через ад. И, кажется, всё-таки выползли с другой стороны.

Глава 23

Аделина

Неделя без мужа – это, оказывается, отдельный вид тренировки на прочность. Даже более суровый, чем становая тяга под руководством моего беспощадного тренера.

Карим улетел по делам через два дня после хурмовой войны на кухне. Улетел с полным сожаления лицом и обещанием загладить вину. Загладил – методично, изощрённо, по одному букету в день, пока у меня шли месячные и о сексе речи не было в принципе. Первый прилетел с запиской «для твоего хорошего настроения» – розовые пионы, нежные, будто извинялись сами за себя. Второй – «пощади, не убивай» – тёмно-бордовые розы с шипами, снятыми, разумеется, заранее, потому что мой муж хоть и мерзавец, но предусмотрительный. Третий пришёл вообще без повода, просто «скучаю», и я, глядя на эти пионы-розы-хризантемы, разложенные по всему дому, чувствовала себя героиней дурацкого романтического комикса, который бы точно одобрила Лада.

Каждый букет я, разумеется, фотографировала и выкладывала в сторис. Пусть все знают: мужа мучает совесть. Пусть все завидуют. Пусть усердно лайкает определённая свекровь, будто сама выращивает эти цветы в надежде на будущего внука.

Пока Карима не было, я не теряла времени зря. Сходила с однокурсницами в спа – мы три часа изображали расслабленных богатых женщин и обсуждали, кто из преподавателей заслуживает отдельного круга ада. Встретила с Ладой рассвет на крыше её дома, запивая вином сырную тарелку и слушая, как она драматично пересказывает мне свой творческий кризис. Мы кутались в пледы, болтали о всякой чепухе, а потом Малиновская уснула прямо на моём плече, и я ещё минут двадцать боялась пошевелиться, чтобы не разбудить её. А сегодня не удержалась и поехала к родителям. С ночёвкой.

Завтра Карим прилетает. И, судя по сообщению от свекрови – короткому, но многозначительному: «Аделиночка, завтра мы с Тахиром заедем к вам ужин, соскучились по молодожёнам» – вечер обещает быть насыщенным. Так что сегодня я хотела провести хоть немного времени с мамой. Просто так. Мне очень не хватает того времени, когда мы были почти неразлучны.

Дома пахнет так, как пахло в детстве – пирогом с яблоками и чем-то мясным, томлёным часами. Мама встречает меня в фартуке, с растрёпанной прядью у виска, и с порога начинает суетиться, будто я не на одну ночь приехала, а вернулась с необитаемого острова.

— Садись, садись, — командует, подталкивая меня к кухонному столу, уже заставленному тарелками. — Я испекла шарлотку. И салат с креветками сделала, ты же его обожаешь.

— Мам, тут слишком много, — смеюсь, послушно садясь.

— Ешь молча, — отзывается она с особенной материнской интонацией, не терпящей возражений.

Отец сидит тут же, за столом, листая что-то в телефоне. Здоровается со мной коротким кивком, а при виде разложенной еды морщится.

— Не разъедайся особо, — цедит, не отрывая взгляда от экрана. — Мужу лишний вес на жене ни к чему. Разонравишься – костыляй потом снова замуж выходить.

Я молча накалываю креветку на вилку и демонстративно откусываю. Отвечать бесполезно. Спорить с ним – всё равно что кричать в колодец: звук уходит, эхо возвращается, толку ноль.

Но внезапно происходит нечто удивительное: папа откладывает телефон и оборачивается ко мне. Лицо у него учтивое. Ласковое. Совершенно чужое и неестественное. Аж страшно.

— Ну, доченька, как у тебя дела? — интересуется. — Как замужество, привыкла?

Я моргаю, ища подвох, потому что за двадцать лет жизни с этим человеком узнала: любая доброта имеет цену.

— Нормально, — осторожно отвечаю.

— Вот и славно, — кивает, будто я отчиталась о выполненной норме. — Знаешь, признаюсь тебе честно: благодаря тебе дела у меня пошли в гору. Долги закрываю понемногу. Шаховы – люди слова, — тут в его голосе проскакивает нечто похожее на восхищение. Не мной, деньгами. — Так что ты держись там за мужа покрепче. И... — он делает паузу, барабаня пальцами по столу, — чем быстрее забеременеешь, тем лучше для всех. Мне обещан неплохой бонус за это дело. Прямо в контракте прописано.

Что-то внутри у меня обрывается и падает в область желудка. Я ощущаю этот провал так же явственно, как если бы под ногами разверзся пол. Не свожу глаз с определённой точки на кухонной плитке – вон там, у самого угла столешницы, где когда-то стояла ваза с сухоцветами, отец в последний раз впечатал меня лицом в стол за то, что я отказалась выходить замуж. Кафель до сих пор выглядит идеально белым. Ничто не выдаёт, что здесь когда-то происходило что-то, кроме готовки ужинов.

Забавно, что мы вовсе не бедная семья. У Воронцовых всегда были деньги – не такие, как у Шаховых, конечно, но вполне приличные. Просто мой отец – патологический лудоман, который умудряется просаживать целые состояния за один вечер в казино или на ставках, а потом влезает в новые долги, чтобы отдать старые. Именно поэтому, когда Шаховым понадобилась невеста для сына – девушка из хорошей семьи, но без огромного приданого, чтобы не путать себе карты в переговорах, – кто-то из знакомых знакомого свёл нас. Отец, увязший по уши, ухватился за это предложение как утопающий за соломинку. Ему было плевать, что соломинкой оказалась родная дочь.

Я ненавижу азартные игры, хотя никогда в жизни не держала карты в руках и не делала ставок. Достаточно было смотреть, как одна чужая зависимость годами пожирает целую семью. Она съедает не деньги – деньги в конце концов просто бумага. Она съедает спокойствие и чувство безопасности, а это восстановить куда труднее, чем любой банковский счёт.

— Ты меня слышишь? — отец щёлкает пальцами перед моим лицом, и я вздрагиваю, возвращаясь из своих мыслей в эту кухню, за этот стол.

— Слышу, — выдавливаю.

— Ну, вот и умница.

У меня в руках остаётся вилка, но пальцы будто перестают её чувствовать. Я слышу собственное дыхание, тихое тиканье часов, шум чайника. Всё остальное словно уходит под воду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мама, до этого молчаливо переставлявшая тарелки, вдруг подходит и мягко кладёт руку отцу на плечо – жест, отработанный годами.

— Слав, тебе не пора? Ты же говорил, встреча сегодня.

Отец хмурится, сверяется с часами и, к моему удивлению, действительно поднимается.

— Точно, забыл, — встаёт, поправляя пиджак, но уже у двери оборачивается: — Люда, научи её уму-разуму. Пусть уже наследника рожает, хватит тянуть.

Отец уходит, хлопая дверью так, что звенят чашки в серванте. Тишина, которая наступает после его ухода, ощущается физически – как будто из комнаты выкачали весь спёртый воздух. Теперь можно вдохнуть полной грудью.

Я не выдерживаю. Слёзы подступают резко, и я утыкаюсь маме в плечо, обхватив её руками. Она пахнет ванилью и мукой, и этот запах разбивает последние остатки моей выдержки.

— Мам... — всхлипываю. — Почему он такой жестокий?

Мама гладит меня по волосам, молча несколько долгих секунд. Шепчет успокаивающие слова. Прямо как в детстве, когда любая боль казалась излечимой одним лишь маминым присутствием рядом.

Мы садимся друг напротив друга. Она разливает чай в те самые чашки с золотой каёмкой, которые всегда доставала только по особым случаям. Видимо, сегодня – именно такой.

— Знаешь, каким твой папа был в молодости? — начинает, обхватив чашку ладонями.

— Судя по всему, не таким, — отвечаю, всё ещё вытирая мокрые щёки.

— Совсем не таким, — мама грустно улыбается, глядя куда-то сквозь меня, в прошлое, которое мне никогда не доведётся увидеть своими глазами. — Он был весёлым. Безумно харизматичным. Читал мне стихи, представляешь? Наизусть. Возил на мотоцикле, хотя у него денег на бензин порой не было – занимал у друзей. Мы могли всю ночь проговорить ни о чём и обо всём сразу.

— Что случилось? — тихо спрашиваю, хотя часть меня уже знает ответ.

— Казино, — коротко отвечает мама. — Сначала по мелочи. Потом всё серьёзнее. Каждый раз обещал, что этот – последний. И каждый раз я верила.

— Почему ты не ушла? — сглатываю тугой узел в горле, который никак не хочет развязываться.

Мне всегда казалось, что ответ будет простым. «Боялась». «Не могла». «Некуда было идти». Готовые фразы из книг и сериалов, которые я примеряла к маминой судьбе, потому что так было легче. Но мама молчит так долго, крутя чашку в руках, что я понимаю: правильный ответ намного страшнее.

— Потому что я всё ещё вижу того мальчика со стихами. Знаю, звучит глупо. Многие бы на моём месте давно хлопнули дверью. Но я продолжаю верить, что человечность из него не выветрилась полностью. Просто... спряталась очень глубоко, — она поднимает на меня взгляд, и в её глазах – усталость пополам с упрямством. — Может, я дура. Отчаянная дура, которая цепляется за призрак.

Я беру её за руку через стол.

— Ты не дура, мам, — возражаю, вкладывая в эти слова всё, что не могу выразить иначе. — Просто очень любишь...

— Иногда это одно и то же, доченька.

Мы ещё долго сидим, разговаривая уже о простом – о моей учёбе, о том, как я справляюсь с новой жизнью. Потом вместе моем посуду – я настойчиво ей помогаю, несмотря на протесты. Тёплая вода, запах моющего средства, звон тарелок. Точно так же мы убирались почти каждый вечер, когда я была подростком, болтая обо всём на свете, пока отец где-то пропадал, и эти вечера на кухне были едва ли не единственным островком нормальности в нашем доме.

Мысленно сравниваю это с моей нынешней жизнью, и невольно улыбаюсь, вытирая руки полотенцем. Если проводить параллели, то Карим – не муж, а настоящий подарок судьбы. Главное, чтобы он никогда об этом не узнал.

Обнимаю маму напоследок, желаю спокойной ночи и поднимаюсь в свою старую комнату, прихватив косметичку. Ритуал перед сном – святое. Умываюсь тщательно, снимаю остатки макияжа, наношу крем. Обычные, привычные движения успокаивают лучше любой медитации.

Комната встречает меня родным беспорядком воспоминаний – тем самым кактусом на подоконнике (мама по моей просьбе всё это время исправно его поливала). Старыми фотографиями на пробковой доске, где я то со скобками на зубах, то с чёлкой, о которой лучше забыть. Книжной полкой, где до сих пор стоят любовные романы, которые я читала перед сном. Мама заботливо застелила кровать моим любимым постельным бельём – стирала специально, судя по тому, что пахнет оно нереально свежо, каким-то лавандовым кондиционером.

Забираюсь под одеяло, предвкушая, как сладко сегодня усну. Беру телефон, чтобы напоследок полистать ленту и скинуть Кариму и Ладе парочку максимально тупых рилсов – котики, которые падают со шкафов, и мужик, который в попытке станцевать брейк-данс ломает журнальный столик. Но тут в окно летят камешки, прерывая меня от важного занятия, – отчётливый стук по стеклу.

Я замираю с телефоном в руке, прислушиваясь. Ну точно, звук не прекращается.

Запахиваю шёлковый халатик – подарок подруги на новоселье – и подхожу к окну. Выглядываю наружу, открыв его, и ахаю.

По той самой пожарной лестнице, откуда я в ту ночь спускалась с дорожной сумкой, бегством от собственной жизни, теперь поднимается Карим. С растрёпанными волосами и этой наглой ухмылкой, которая читается даже в темноте.

— Ты как через забор прошёл? — шепчу, вытаращив глаза. — Там же сигнализация!

— Я бывший вор в законе, — отзывается он, наконец добравшись до подоконника, и, не давая мне договорить, целует прямо в губы.

Поцелуй короткий, но от него у меня подкашиваются колени.

— Заходи давай, — выдыхаю, отстраняясь, чтобы он мог перелезть внутрь.

Едва его ноги касаются пола моей старой комнаты, мы набрасываемся друг на друга, как будто не виделись не неделю, а год. Его руки зарываются в мои волосы, мои – цепляются за воротник куртки. Целуемся жадно, торопливо, глотая друг друга, будто боимся, что кто-то из нас сейчас же исчезнет.

За окном – тихая осенняя ночь. В соседней комнате спят родители, ничего не подозревая. А я стою здесь, в объятиях мужчины, который перелез через забор моего дома ради нескольких украденных часов, и думаю только об одном.

Я действительно соскучилась по нему.

Глава 24

Карим

Мы Арсом улетели в соседний город закрывать последние сделки – требовалось личное присутствие совладельцев. Сначала думали, за три дня разберёмся, но всё затянулось. Я пиздецки устал: к концу недели уже ненавидел гостиничный номер, одинаковые завтраки под металлическими крышками и рожу Самсонова, возникающую перед глазами раньше первой чашки кофе. Раздражало всё: медленные переговоры, слишком громкий кондиционер, чужие духи в лифте, собственная рубашка, натирающая шею.

Арсен утверждал, что это из-за воздержания. «Организм у тебя привык к красивой жене, а ты его бизнесом мучаешь». Я послал его нахуй. Потому что дело было не только в сексе. Мне хотелось увидеть Аделину. В первую очередь – просто увидеть. Убедиться, что она всё так же закатывает глаза, язвит и занимает собой слишком много пространства, даже если молчит. Услышать, как она ходит по дому, открывает ящики на кухне и ругается на меня за каждую мелочь. Почувствовать её запах не на воротнике забытой дома футболки, а рядом.

Поэтому сразу после прилёта я заехал в коттедж лишь затем, чтобы принять душ и переодеться. Аделина предупреждала, что останется у родителей на ночь. Я ещё не успел застегнуть часы на запястье, а маршрут в голове уже выстроился сам.

Было далеко за полночь. Врываться в дом Воронцовых через парадную дверь, изображая воспитанного зятя, не хотелось. Пришлось действовать иначе.

Сентиментальная фраза про вора в законе, конечно, сильно преувеличена и романтизирована. Никаких плоскогубцев, перерезанных проводов и акробатических трюков. Я решил вопрос с сигнализацией одним звонком в охранную структуру, назвав код договора и убедительно соврав про техническую проверку.

Сомнительная, однако, штука – сигнализация. Такая же система стояла в особняке Тёмы, и в нужный момент она его не спасла. Не суть.

Расположение комнаты Аделины вычислил без труда. Почти весь дом был погружён во тьму, и только одно окно на втором этаже светился тёплым жёлтым прямоугольником. За занавеской время от времени мелькал женский изящный силуэт. Отдельная благодарность декоративным камешкам из сада, пожарной лестнице и узкому кирпичному выступу.

Добравшись до подоконника, я притянул её к себе и поцеловал. Недолго, иначе мы бы оба рухнули вниз, а объяснять врачам, почему новоиспечённые супруги сломали шеи под окнами родительского дома, было бы неловко.

Меня впустили. Сдерживаться, попав внутрь, оказалось невыполнимой задачей. Сродни попытке не дышать, когда вокруг тебя – воздух. Свежий, желанный, жизненно необходимый.

Шёлковый халатик едва держится на хрупких плечах моей жены, волосы которой я пытаюсь растрепать, ведь никогда не видел их в неидеальном состоянии. Податливые губы, выучившие меня наизусть, отвечают поцелую. Тонкие пальцы стискивают ворот куртки, чтобы, кажется, удержаться, когда земля начинает уходить из-под ног. Чувствую, как улыбается прямо в поцелуй, и эта улыбка – тихая, почти несознательная, на грани между «я рада» и «я пропала» – уничтожает меня насмерть.

Господи, как же она прекрасна. Весь этот проклятый город мог бы погаснуть прямо сейчас вместе с фонарями, и я бы не заметил.

Я каждую ночь вспоминал, как светятся серо-зелёные глаза, когда Аделина в ярости. Как приоткрываются пухлые розовые губы перед тем, как она скажет нечто колкое. Какая у неё прохладная кожа на щеках и ступнях. Как пахнет кремом, смешанным с чем-то сладким, домашним.

Я скучал по ней. Целиком. По тому, как она просто существует рядом, занимает собой пространство и каким-то невозможным образом делает его домом.

Вминаюсь в ответном выдохе. Целую так жадно, словно пытаюсь наверстать всё пропущенное за эти семь дней. Скулы, ключицы, родинку под ухом, которую могу найти с закрытыми глазами. Жена тихо выдыхает моё имя и отклоняет голову, открывая шею.

Моя. Только моя.

— Родители... — задыхаясь, силится предупредить.

— Я знаю, — затыкаю поцелуем, впечатывая её тело к дверце шкафа, попутно избавляясь от своей куртки.

Ткань халата скользит под руками. Узел на талии поддаётся, шёлк раскрывается, и я на секунду замираю, просто разглядывая её в приглушённом свете настольной лампы.

Опухшая от поцелуя губы. Пульсирующая венка на шее. Красивая грудь с подрагивающими от тяжёлого дыхания сосками. Тонкая талия, от которой у меня темнеет в глазах, – пальцы так и тянутся обхватить, чувствуя, как она прогибается под моими ладонями. Чёрное кружево стрингов едва прикрывает то, что я хочу видеть всё время, пока нас нет рядом. Провожу пальцем по краю ткани, вдоль её бедра, и Аделина вздрагивает, прикусывая губу. Ноги – бесконечные, гладкие, с лёгким загаром, – обвивают меня, стоит придвинуться ближе.

Я в её комната. В той части её жизни, куда меня никто не приглашал.

На рабочем столе лежат карандаши, у окна стоит тот самый кактус с фотографии. На пробковой доске – старые снимки, заметки, выцветшие билеты. Книги на полках расставлены не по размеру и не по цвету. Странно видеть такого рода непорядок там, где вырос человек, так отчаянно контролирующий каждую мелочь.

А ещё именно здесь моя жена когда-то была с ним. На полу. Пока родители спали за стеной. Прикрывала рот чужой ладонью, кусала чужое плечо, чтобы не закричать.

Ревность вспыхивает внезапно и грязно. Мне хочется сорвать со стен все следы её прежней жизни, переписать воспоминания, заполнить собой каждый миллиметр этой комнаты. Желание нездоровое, собственническое и настолько сильное, что сводит челюсть.

Аделина замечает, как меняется моё лицо.

— Ты чего? — спрашивает шёпотом.

В ответ подхватываю её под бёдра и усаживаю на рабочий стол. Карандаши раскатываются в стороны, один падает на пол. Она судорожно прикусывает губу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наклоняюсь, опёршись ладонями о деревянную поверхность, и целую снова. Углубляя, переплетаясь с ней языком, смешивая слюни и дыхание.

Мне мало. После недели разлуки всё мало: её рук на моих плечах, сбитого дыхания, того, как колени сильнее прижимают меня к себе.

Поднимаюсь пальцами по талии к груди, а поцелуями спускаюсь ниже по подбородку. Чувствую, как она напрягается в предвкушении, как пальцы вплетаются в мои волосы. Аделина закрывает рот ладонью, когда я по очереди вбираю в рот розовые соски, но я отвожу её руку, не отрываясь от этого весьма увлекательного занятия, и переплетаю наши пальцы.

Не хочу, чтобы она пряталась. Пусть смотрит.

Она и смотрит – долго, тяжело, из-под дрожащих ресниц. В полутьме глаза её кажутся почти чёрными. Ей приходится кусать собственную губу, чтобы не выдать нас обоих. Каждая её реакция проходит через сцепленные ладони: слабая дрожь, сжатие пальцев, сорванный пульс.

Моя фамилия на её безымянном пальце поблёскивает платиновым ободком. Это зрелище едва не сносит остатки контроля.

Губы касаются её живота – там, где мышцы напрягаются под поцелуем, где кожа теплее, мягче, чем на плечах. Аделина вздрагивает, когда я провожу носом по линии пупка, вдыхая её запах, что сводит меня с ума. Её пальцы сжимаются сильнее, будто она хочет остановить меня или, наоборот, удержать.

Отрываюсь, смотря прямо в глаза, и медленно опускаюсь на колено. Она замирает, когда мои пальцы находят резинку стрингов и тянут вниз. Чёрное кружево скользит по её длинным ногам, оставляя влажную дорожку на коже – чувствую это кончиками пальцев, вижу, как она прикусывает губу, чтобы не застонать.

Касаюсь внутренней стороны бедра губами. Здесь она тоньше, горячее, подрагивает подо мной. Жена шумно выдыхает, запрокинув голову. А мои поцелуи всё ближе к самому сокровенному. Она ждёт, предвкушает. Пальцы, вплетённые в мои волосы, слабеют, затем сжимаются снова.

Невесомо провожу языком по клитору, пробуя, изучая. Аделина дёргается, её бёдра напрягаются. А я продолжаю круговыми движениями, чередуя давление и нежность, влажность и сухость, заставляя её забыть, где она находится. Дыхание сбивается, и я слышу, как она изо всех сил пытается сдержать стон, но он всё равно вырывается – сдавленно, влажно, отчаянно.

— Карим... пожалуйста, хватит, — умоляет. — Просто войди уже в меня.

Усмехаюсь, но послушно отрываюсь. Аделина тянется ко мне сама. Встречает поцелуем, горячим и нетерпеливым, будто семи дней действительно оказалось слишком много не только для меня.

— На кровать? — выдыхает.

Как бы не так, королева.

Смотрю на пол. На то самое место возле кровати, где, возможно, однажды лежал другой мужчина.

Помогаю Аделине вскочить и опускаю её на ковёр, заслонив ладонью край тумбочки, чтобы она не ударилась. Жена понимает мою задумку только через секунду. В её глазах мелькает что-то острое.

— Ты специально? — спрашивает беззвучно.

— Здесь мягче, — лгу.

— Врёшь.

— Помолчи.

— Заставь.

Накрываю её собой, и комната окончательно исчезает. Не существует ни шкафа, ни старых фотографий, ни родителей за стеной. Остаётся только Аделина – её тепло, дыхание и руки, скользящие под моей футболкой. С которой я вскоре прощаюсь.

Когда между нами больше не остаётся расстояния, она запрокидывает голову, но я тут же ловлю её губы. Заглушаю поцелуем звук, который мог бы нас выдать. Приспускаю штаны вместе с трусами и вхожу, как делал это, кажется, сотни раз. Но каждый – как в первый. И для меня, и, судя по тому, как она выгибается, закусив губу, для неё.

Двигаюсь сначала медленно, потому что после разлуки мне хочется чувствовать всё. Не просто утолить голод, а убедиться, что она действительно здесь. Со мной. Выбирает меня сама.

Её ногти впиваются в спину.

— Тише, — напоминаю, едва отстранившись.

— Сам… тише, — отвечает рваным шёпотом.

Приходится снова целовать.

В какой-то момент жена кусает меня за плечо. Сильно, почти до боли. И это должно напомнить о её истории, должно вызвать новый приступ ревности, но вместо этого я слышу возле кожи собственное имя.

Ритм сбивается. Я прижимаю её крепче, но помню об осторожности, о том крике в брачную ночь, который когда-то проигнорировал. Даже сейчас, теряя голову, одна часть сознания продолжает следить, чтобы не причинить ей боли.

Аделина цепляется за меня так, будто тоже боится разжать руки. Наши выдохи тонут друг в друге, тишина комнаты трещит по швам, и только каким-то чудом дом продолжает спать.

Когда кончаем друг за другом, я не отстраняюсь. Остаюсь рядом, положив голову возле её плеча. Сердце долбит о рёбра, дыхание никак не приходит в норму. На полу неудобно, под лопаткой валяется какой-то карандаш, но двигаться не хочется.

Она лениво проводит пальцами по моим волосам.

— Ты действительно перелез через забор ради этого? — спрашивает, всё ещё пытаясь не говорить громко.

Я приподнимаюсь и смотрю на неё. Щёки раскраснелись, губы припухли, светлые волосы спутались на ковре. Нагая и уязвимая – халат лежит где-то возле шкафа сиреневой лужицей. Она выглядит не безупречно и именно поэтому сейчас прекраснее, чем на любой свадебной фотографии.

— Нет, — отвечаю честно. — Я приехал увидеть тебя. А секс – это приятный бонус.

Аделина несильно бьёт меня по плечу, после чего сразу же накрывает место укуса ладонью, будто извиняется. Я перехватываю её пальцы и целую каждый по очереди.

Она рассказывала, что лучший секс в её жизни случился в этой комнате. На этом полу. Тайком от родителей, с мужчиной, которого она когда-то любила.

Надеюсь, после того, что мы только что здесь сотворили, то воспоминание наконец померкло.

Глава 25

Аделина

Провожаю своего героя-любовника с первыми лучами солнца, не дав осмотреть комнату до конца. Нечего тут. Его силуэт тает в серой предутренней мгле, и я выдыхаю.

После нашей обжигающей близости комната кажется меньше. В ней вдруг становится слишком много тепла, призрачного присутствия мужчины и терпкого парфюма, смешавшегося с запахом свежего постельного белья.

Достаю из личной аптечки новенькую пачку противозачаточных и запиваю, – а в душе кошки скребут. Всеми силами игнорирую горькое послевкусие, проглотив откуда-то взявшееся чувство вины вместе с таблеткой.

«Всё в порядке, Адель» – убеждаю себя. – «Не одна ты, Карим тоже не готов к родительству».

Подтягиваю халат повыше и упираю руки в бока, закусив губу. Муж ночью не пропустил ни единой возможности поиздеваться надо мной. Поводом стали то фотография с выпускного, где я нарисовала стрелки до ушей в попытке казаться взрослее, то книги с полуголыми мужиками на обложке, которые запрещено читать женщинам в овуляцию. А мой позорный детский рисунок, найденный на рабочем столе под альбомом, он на полном серьёзе хотел повесить в рамку. Еле отобрала. Пришлось обещать другой рисунок, более осознанный, взамен.

Какую из своих работ ему предложить – остаётся загадкой, которую я верчу в голове всё утро, силясь себя отвлечь, пока мама кормит меня блинами и расспрашивает, хорошо ли я спала.

Очень хорошо. А ещё лучше то, что я не забыла про сегодняшний ужин. Поэтому домой добираюсь к полудню, с дорожной сумкой и длинным списком дел. В коттедже уже пахнет готовкой. Карим, судя по тому, что рубашка у него закатана до локтей, а на запястье размазана какая-то тёмная полоса, взял ситуацию в свои руки ещё с утра.

Встретившись со мной взглядом, он коротко чмокает меня в висок на ходу, оставляя на коже запах специй. Этот жест получается настолько будничным, словно мы не женаты меньше двух месяцев, а прожили вместе лет десять и каждый воскресный обед проводим на кухне. Перебрасываемся парой фраз, в ходе которых выясняется, что мой муж не спал вообще. Становится неловко, когда вспоминаю, как после маминого завтрака легла спать в обнимку с одеялом.

Домработница с безмолвным достоинством снимает в соседней конфорке пенку с бульона, делая вид, что нас здесь нет. Повар суетится у духовки – там запекается ягнёнок, в котором Карим лично смешал травяной маринад и теперь в предвкушении результата.

Я быстро вхожу в ритм и строй – переодеваюсь и принимаюсь за нарезку лука. Лук – моя стихия. Лук и чистка молодого картофель, из которого потом сделают блюдо, вдохновлённое, судя по всему, каким-то ресторанным меню.

Ещё на столе появляется рыбная закуска – тонко нарезанная сёмга на маленьких тостах с крем-сыром и укропом – и лёгкий салат из рукколы, груши и пармезана, который я собираю сама, потому что люблю, когда зелень не помята.

Сервировку тоже беру на себя. Парадная столовая с дубовым столом, который обычно пустует и от этого выглядит как мебель из музея, сегодня наконец-то оживает. Стелю белую льняную скатерть, которую нахожу в нижнем ящике буфета. Четыре прибора: ножи, вилки, ложки в строгом порядке. Высокие бокалы для вина – справа. Свечи в низких хрустальных подсвечниках – в центре. Небольшая композиция из живых веток и белых астр – между свечами.

Смотрю на результат, прищурившись. Получается сдержанно, дорого и достаточно уютно, чтобы огромный дубовый стол перестал выглядеть местом для заседания совета директоров. Неплохо.

К семи дом окончательно преображается. На кухне остаётся повар, в столовой бесшумно перемещаются двое официантов, приглашённых на вечер, а из малой гостиной доносится осторожная настройка скрипки. Музыканта заказал Карим, вспомнив, что мать особенно любит живое исполнение.

Переодеваюсь в платье глубокого зелёного оттенка. Оно мягко облегает фигуру, но выглядит достаточно соответствующе этому вечеру. Прямые волосы распускаю. Из украшений оставляю только серьги и обручальное кольцо.

Карим ждёт внизу в чёрных брюках и рубашке. Верхняя пуговица расстёгнута. Вроде бы мелочь, но весь образ сразу выглядит менее официальным.

Его родители приезжают в половину восьмого. Ровно в половину восьмого, секунда в секунду. Выходят из машины, и мы смотрим на них с крыльца: свёкр – в тёмном пальто, статный, безумно похожий на моего мужа, с той особой тяжестью в осанке, которую дают годы и власть, свекровь одета в тёмно-синее шёлковое платье, которое двигается вместе с ней, будто вода. Волосы собраны в гладкий пучок, в ушах мерцают жемчужины. Не знаю, как объяснить, но они выглядят именно так, как должнв выглядеть люди, вырастившие Карима.

В руках у Тахира Рашидовича бутылка в кожаном чехле и плоская коробка. А Алия Камоловна несёт белые цветы, завёрнутые в крафт.

Свекровь обнимает меня первой. Её духи – глубокие, с нотками сандала и чего-то восточного – остаются на моём плече. Она нежно целует меня в щеку, и это сбивает с толку, потому что я никак не могу до конца определиться, как относиться к этой женщине.

— Чудесно выглядишь. Впрочем, как и всегда, — говорит в качестве приветствия.

— Благодарю, — отвечаю с улыбкой, принимая букет лилий. — Вы тоже.

Свёкр после рукопожатий хлопает сына по спине, по-мужски быстро, и переводит внимательный взгляд на меня.

— Вам понравится, — уверенно заявляет, протянув мне коробку.

Понятия не имею, что внутри, но отвечаю вежливо, по скрипту:

— Обязательно, спасибо.

Кладу подарок и цветы в сторону, чувствуя укол совести, потому что дарить мне что-то – немного неловко, учитывая всю нашу с ними историю взаимоотношений.

Ужин начинается со светской болтовни. Тахир Рашидович спрашивает Карима о делах. Они обмениваются несколькими фразами, смысл которых я улавливаю только наполовину. Алия Камоловна интересуется моей учёбой: искренне, с усердной вовлечённостью, которую невозможно сымитировать. Оказывается, она знает, кто преподаёт на нашей кафедре, – один из педагогов когда-то оформлял интерьер в доме её подруги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мир тесен, — замечаю.

— Мир именно такого размера, каким он должен быть, — поправляет она.

Вино светится в бокалах соломенным золотом. Свечи дрожат, отражаясь в серебряных приборах, а за окнами темнота превращает стекло в зеркало, возвращающее нам наше же изображение: две супружеские пары за одним столом.

Перед подачей основного блюда свет в столовой становится чуть приглушённее. В дверях малой гостиной появляется скрипач – молодой мужчина в строгом костюме. Он

п

однимает инструмент к плечу, и первые ноты «Вокализа» Рахманинова осторожно заполняют комнату.

Музыка ложится поверх звона бокалов, у меня по позвоночнику проходит мгновенная мурашка.

Алия Камоловна замирает. Её пальцы, лежащие на краю стола, едва заметно двигаются, будто находят невидимые клавиши. На лице исчезает привычная светская собранность. На несколько минут она превращается в просто женщину, которая слышит что-то очень личное.

Свёкр смотрит на неё. В этом взгляде столько тихой, прожитой нежности, что я невольно опускаю глаза. Всё-таки между ними есть чувство. Несмотря на показную жизнь, настоящее, выдержавшее годы, амбиции и семейные договорённости.

Когда музыка стихает, официанты вносят основное блюдо – каре ягнёнка под гранатовой глазурью, молодой картофель с розмарином и овощи, которые я всё-таки нарезала достаточно ровно, чтобы никто не пострадал эстетически.

— Хорошо, — выносит Шахова вердикт, попробовав кусочек мяса. Это, кажется, высшая оценка в её системе координат.

Тахир Рашидович разливает вино. Разговор течёт по новой, медленно, как зимняя река – не спеша, с тёмными глубинами и редкими бликами.

Наш брачный контракт всё это время незримо сидит на пятом стуле. О нём никто не говорит. Словно само слово способно испортить вкус вина и превратить семейный ужин обратно в деловую встречу.

Но тема, ради которой всё затевалось, всё-таки находит дорогу к столу. Она появляется вместе с десертом – фисташковой панна-коттой и ягодным соусом.

— Аделиночка, — обращается ко мне свекровь по форме имени, которое я ненавижу. — Что говорят врачи, как твоё здоровье?

Ложечка в моей руке застывает.

— Мам, — предупреждает Карим.

— Я просто интересуюсь, — уверяет она. — Идёт уже второй месяц брака, а новостей всё нет при том, что вы...

Правая ладонь мужа под столом накрывает мою. Наши пальцы переплетаются, и у меня в горле встаёт ком. Потому что он защищает меня, не зная, что я обманываю его каждый день.

— Давайте не будем обсуждать нашу постель за ужином, — пресекает Карим попытки матери.

— Раз ты так говоришь, сын, — хмуро встревает Шахов-старший, — значит, знаешь, что делаешь.

— Так и есть.

Ужин, несмотря на обнадёживающее начало, заканчивается на напряжённой ноте. Гостей провожаем у огромной, тёмной машины. Алия снова обнимает меня. Тахир жмёт руку сыну.

Когда оказываемся в коттедже одни, я подхожу к мужу и упираюсь лбом в его грудь. Усталость осела в костях после длинного дня. Я хочу снять каблуки, улыбку и лечь спать.

— Прости, — шепчет мне в макушку, и сильные руки смыкаются на моей спине.

Это

ты

меня

прости

,

Карим.

..

Глава 26

Карим

Собственные глаза, нарисованные её рукой, смотрят на меня с плотного листа бумаги. Чернила, резкие штрихи, безупречная точность линий – Аделина умудрилась поймать во взгляде то, что я обычно тщательно скрываю от остального мира. Мою гребаную одержимость ею.

Она всё-таки подарила мне рисунок взамен. Сложив его втрое, я ношу листок под чехлом телефона. Глупо? Пожалуй. По-мальчишески? Определенно. Но каждый раз, когда пальцы касаются пластика, я чувствую странное, почти физическое тепло. Этот рисунок – невидимый поводок, который я добровольно надел на шею и затянул потуже.

После того ужина у родителей Адель затихла. Словно переключила внутренний тумблер в режим энергосбережения. Ни колкостей, ни привычных попыток отвоевать личные границы, ни скандалов. Она постоянно занята. Я несколько раз пытался вызвать её на откровенный разговор, объяснить, что её безопасность и покой для меня в приоритете, что родители не полезут больше в нашу жизнь. Но она лишь качала головой, списывая всё на приближающуюся сессию.

Моя жена действительно почти превратилась в призрака. Чертила ночами, пила кофе литрами – мне порой казалось, что этот чёрный горький яд уже течет по её венам вместо крови.

Убираю телефон в карман брюк и тихо прохожу в малую гостиную. На часах три ночи. На ковре, прямо среди разбросанных эскизов, поджав под себя ноги, спит моя жена. Свет торшера мягко падает на её лицо, очерчивая тонкие скулы и тёмные полукружья под закрытыми глазами. Она выглядит такой хрупкой, что внутри меня что-то болезненно сжимается.

Осторожно наклоняюсь, стараясь не издать ни звука. Просовываю руки под её колени и спину, приподнимаю. Но Аделина, даже сонная, умудряется проявить характер. Недовольно морщится, выплевывает изо рта прядь волос, которую до этого жевала, и начинает бормотать, не открывая глаз.

— Отстань, Карим… Я изучаю эргономику готических сводов методом полного погружения.

Не сдерживаю глухой смешок, поудобнее перехватывая её тело, и направляюсь к лестнице.

— И как успехи? — тихо спрашиваю.

Вместо ответа жена инстинктивно обвивает мою талию своими длинными ногами, устраиваясь поудобнее. Её голова тяжело опускается на моё плечо, утыкаясь носом в шею, а ладони смыкаются на затылке, перебирая короткие волосы. Мои руки сами собой ложатся ниже её поясницы, крепко придерживая за ягодицы, чтобы не соскользнула. В этот момент она тёплая, сонная, полностью моя.

— Своды… слишком твердые, — сонно ворчит в ключицу. — И ты тоже твердый.

— Это правда.

К выходным я окончательно понимаю, что если не вытащу её из дома, Аделина просто сойдёт с ума над своим скетчбуком. Повод подворачивается идеальный. Мои счета после всей этой затянувшейся истории с арестом наконец разблокировали. Но что важнее – «Блэкаут» полностью восстановлен.

После вооруженного нападения клуб пришлось собирать по кирпичикам. Мы вычистили оттуда всё. Отодрали старое, грязное, вместе со шлейфом криминального дерьма, которое тянулось за этим местом слишком долго. Новая охрана, прошедшая жесткий инструктаж лично у Тёмы, кристально чистая бухгалтерия, никаких сомнительных сделок в VIP-кабинах. Только качественный звук, дорогой алкоголь и чистый кайф.

Аделина, конечно, поначалу упиралась. Хмурила брови, лепетала что-то про зачет по живописи, но я был непреклонен. Нам обоим нужна была эта разрядка. Ночь, где нет обязательств, контрактов и тяжелых взглядов моих родителей.

Я жду её в спальне, потягивая минералку, когда дверь гардеробной наконец открывается. И в этот момент у меня внутри всё просто выключается. Перегорают предохранители.

Жена стоит на пороге. Это зрелище бьет под дых сильнее, чем прямой хук на ринге. На ней короткое, неприлично облегающее платье глубокого винного оттенка из тончайшего кружева, под которым угадывается лишь силуэт белья. Тонкие бретельки, открытые плечи, а по бедру спускается длинная, дерзкая кружевная лента, колыхающаяся при каждом шаге. На ногах – черные туфли на шпильках, которые выглядят как настоящее холодное оружие: золотистый каблук в форме изящного кинжала вонзается в пол, а подошва горит кроваво-красным лаком. Образ завершают массивные серьги-капли и тонкий золотой браслет с черным клевером на запястье.

Аделина выглядит как грех. Чистый, неразбавленный, чертовски дорогой.

— Нет, — произношу глухо, чувствуя, как в горле мгновенно пересыхает. — Ты в этом никуда не пойдешь.

Она картинно вздыхает и упрямо скрещивает руки на груди, отчего кружевное декольте натягивается еще сильнее.

— Ну и ладно. Тогда я останусь дома, — заявляет, вздернув подбородок.

Этот её жест я уже выучил наизусть. «Я сама решаю, как мне выглядеть. Ты не будешь лепить меня под себя и диктовать условия». Гордая. Свободная.

Вот только маленькая деталь – она не свободна, она замужем. За мной.

Внутри поднимается такая волна собственнического инстинкта, что хочется сорвать с неё это кружевное недоразумение прямо здесь.

— Аделина, — делаю шаг к ней, шумно выдыхая через нос. — Оно слишком…

Пытаюсь подобрать слова, которые не будут звучать как абьюзивный бред ревнивого мужа. «Вызывающее»? «Открытое»? «Провокационное»?

«Охуительное» – вот единственное подходящее слово. Такое, после которого я должен запереть дверь на замок, бросить её на кровать и сделать так, чтобы она надевала и снимала этот наряд только для меня одного. В темноте нашей спальни.

— Мы вроде бы в ночной клуб собираемся, Карим, а не на воскресную службу, — парирует жена, сузив глаза.

— В том-то и дело, Адель. В клубе полно мужиков, каждый из которых будет раздевать тебя глазами.

На её губах появляется легкая, торжествующая улыбка. Она чувствует свою власть надо мной, сучка. Чувствует и беззастенчиво этим пользуется.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну и пусть смотрят, — делает шаг навстречу, сокращая расстояние между нами до минимума. От неё пахнет сладкими цветами и дерзостью. — Главное ведь то, что физически раздевает меня только один мужчина. Разве нет?

Шахова бьет точно под дых. Знает, на какие рычаги нажимать, чтобы я окончательно потерял рассудок.

Шумно выдыхаю, качая головой. Опьяненный её близостью, этой её внезапной игривостью, в которой наконец-то сквозит прежняя, живая Адель.

— Ладно. Твоя взяла, — сдаюсь, перехватывая её за талию и прижимая к себе, словно пытаюсь соединить наши тела. — Но из VIP-зоны ты без меня – ни на шаг.

— Посмотрим, — всё равно не идёт навстречу.

У входа в «Блэкаут» ажиотаж. Очередь из машин растянулась на сотни метров, неоновые вывески разрезают ночное небо, а тяжелые басы уже вибрируют под ногами прямо на парковке. Репутация клуба, несмотря на все прошлые проблемы, сработала как магнит. Люди соскучились по этому вайбу.

Нас пропускают через служебный вход без лишних вопросов. Внутри – полумрак, прошитый лазерными лучами, запах дорогого парфюма, дорогой кожи и легкий дым от кальянов.

В VIP-ложе нас уже ждут. Арсен вальяжно развалился на диване, о чем-то переговариваясь со своей новой пассией – очередной длинноногой куклой, имени которой я даже не пытаюсь запомнить. Рядом сидит Тёма со своей Даяной. Они с Адель сразу же цепляются взглядами и тепло улыбаются друг другу.

Я здороваюсь с парнями, обмениваясь крепкими рукопожатиями, но руку Аделины из своей ладони не выпускаю ни на секунду. Чувствую на ней десятки чужих взглядов и мысленно оскаливаюсь. Моя.

— За открытие! — Арсен поднимает бокал с виски.

Мы берем напитки. Для жены я заказываю что-то легкое, фруктовое, но, судя по тому, с каким аппетитом она делает первый глоток, градус там приличный.

Через полчаса музыка захватывает пространство окончательно. Аделина тянет меня на танцпол. Я вообще-то не любитель топтаться в толпе, но смотреть, как двигается моя жена под плотный ритм – это особое эстетическое удовольствие. Она расслабляется на глазах. Алкоголь и атмосфера делают свое дело: Аделина кружится, смеется, прижимается ко мне спиной, заставляя меня буквально гореть изнутри. Она закидывает голову, подпевая какому-то треку, пробует кальян, который принес официант, морщится от непривычки и тут же заливисто хохочет.

— Карим, здесь нереально! — визжит мне прямо в ухо, чтобы перекричать сабвуферы. — Я сто лет так не отдыхала!

Я улыбаюсь, приобнимая её за талию. Она уже заметно пьяна, щеки горят румянцем, а в глазах пляшут чертенята. Сам я практически не пью – кто-то в нашей паре должен сохранить холодную голову, чтобы доставить нас домой в целости.

Когда возвращаемся в ложу, Арсен уже вовсю развлекает компанию.

— О, семейство Шаховых вернулось! — провозглашает он, крутя на стеклянном столике пустую бутылку из-под текилы. — Мы тут в «Правду или Действие» играем. Садитесь, пока горячо.

Девушки быстро находят общий язык. Даяна, Адель и спутница Арсена о чем-то шепчутся, хихикая, у них уже слегка заплетаются языки. Мы с Тёмой переглядываемся – как самые трезвые в этой компании, мы явно берем на себя роль надзирателей.

Бутылка, запущенная рукой Арсена, делает несколько кругов и останавливается, указывая горлышком прямо на Артёма.

— Действие, — роняет друг со своим обычным непроницаемым лицом.

Аделина тут же оживляется. В её пьяных глазах загорается задорный огонек заговорщика.

— О-о-о, отлично! — хлопает она в ладоши. — Твое задание: ровно десять минут делать Даяне комплименты. Без остановок!

Обычно суровый, хладнокровный Тёма на секунду зависает. Для него, человека действия и приказов, это задание звучит хуже, чем допрос в полиции. Калинина довольно прищуривается, подпирая подбородок ладонью и приготовившись слушать.

Первые три минуты Тёма держится молодцом. Говорит про её ум, терпение, про то, как она аппетитно ест и как ему с ней повезло. К пятой минуте его словарный запас начинает иссякать. К шестой – парень идет по кругу.

— …и у тебя очень красивые глаза. Невероятные просто, — выдавливает он из себя.

Даяна наигранно надувает губы, качая головой:

— Тём, ну ты серьезно? Про красивые глаза уже было.

Белозёров переводит на неё абсолютно невозмутимый, каменный взгляд и выдает:

— Второй глаз тоже красивый. Я просто уточняю.

Вся наша компания взрывается диким хохотом. Даже официант, меняющий пепельницы, прячет улыбку в воротник. Девочки подкалывают Тёму, Самсонов ржет в голос, а я просто наблюдаю за Адель.

Когда девчонки снова убегают на танцпол – благо, они танцуют буквально в паре метров от нашей ложи, под личным присмотром, – мы с парнями решаем перекинуться в карты. Но играть сосредоточенно у меня не получается. Взгляд то и дело возвращается к жене.

Кружевная лента её платья эффектно взлетает при каждом движении, она слегка задирает подол, крутит бедрами, двигаясь невероятно пластично и сексуально для пьяной девушки. Она делает это нарочно. Ловит мой взгляд через стекло VIP-зоны, прикусывает губу и медленно проводит ладонью по своему бедру.

Чертовка. Дома тебе не поздоровиться, Шахова.

Когда ночь начинает лениво перетекать в рассвет, мы наконец выходим на улицу. Воздух свежий, прохладный, приятно остужает лицо после душного клуба. Арсен, вызвав такси, быстро уединяется со своей подругой. Мы с Тёмой отходим чуть в сторону к перилам крыльца, чтобы покурить.

Я достаю сигарету, щелкаю зажигалкой. Вспоминаю в этот момент, как Адель говорила мне, что курить – плохо, перед тем, как трахнуть. С тех пор я действительно стал курить ощутимо меньше. Избавиться от привычки полностью пока не выходит, но прогресс налицо.

Впрочем, сейчас жене вообще не до моих вредных привычек. Нас с Тёмой для дам просто не существует. Они поглощены друг другом. Крепко вцепившись под руки, шатающейся походкой вышагивают по парковке туда-сюда. С абсолютно серьезными, сосредоточенными лицами ведут высокоинтеллектуальную дискуссию.

— Нет, Даяна, ты не понимаешь! — громко, на всю парковку заявляет моя жена, активно жестикулируя руками. — Могут ли голуби испытывать чувство вины за то, что они гадят на памятники архитектуры? Это же важный урбанистический вопрос!

— Наверное, могут… — задумчиво предполагает Калинина, едва удерживая равновесие на асфальте. — Ну, они же грустно так воркуют иногда. Как будто извиняются.

— Даяна, нет! — Аделина драматично останавливается и округляет глаза. — Посмотри в их бестолковые птичьи глаза. Там же абсолютная, звенящая пустота! Какая к черту вина? Там только мысль о крошках!

— Они просто скрытные, Адель. Не хотят показывать слабость перед людьми, — авторитетно защищает пернатых девушка друга.

На этой почве девочки едва не ссорятся, но уже через секунду, сомневаюсь, что, осознав всю нелепость момента, начинают громко смеяться.

Перед тем как сесть в машину, Аделина торжественно притягивает новую подругу к себе и целует её сначала в одну щеку, затем пытается поцеловать во вторую, но из-за приличного градуса промахивается и утыкается губами куда-то в район виска.

— Я люблю тебя, — объявляет со всей искренностью пьяного человека. — Ты лучшая.

— Я тебя тоже, — смеется Даяна, пытаясь устоять на ногах.

— А мальчики… мальчики пусть не ревнуют! — жена грозит нам пальцем.

— Мы постараемся, — обещаю я, аккуратно перехватывая её за талию и открывая перед ней заднюю дверь автомобиля.

За рулем нашей машины сидит водитель из клуба. Я слишком часто видел в своей жизни последствия чужой самоуверенности в стиле «да я всего пару бокалов выпил, нормально доедем». Геройствовать на дороге, когда рядом со мной сидит эта женщина, не собираюсь. Безопасность превыше всего.

Мы устраиваемся на заднем сиденье. Едва закрывается тяжелая дверь, отсекая звуки просыпающегося города, Аделина со вздохом облегчения отбрасывает туфли на коврик, забирается на кожаное сиденье ногами и тяжело роняет голову мне на колени.

— Карим… — тихо зовет она, утыкаясь носом в штаны.

— М?

— Знаешь, что я сейчас поняла? — медленно поднимает вверх указательный палец, словно собирается прочесть лекцию.

— И что же?

— У скрипки… у неё очень женственная форма. Изгибы такие, понимаешь? — рисует пальчиком в воздухе. — Тонкие, изящные...

— М-м-м, — протягиваю я с максимально понимающим видом, перебирая её мягкие волосы.

— А у контрабаса – мужская, — продолжает жена.

— Это еще почему?

Она задумывается так глубоко и серьезно, словно решает вопрос мирового масштаба.

— Потому что он большой, тяжелый и… и низко гудит, — выдает наконец.

Водитель впереди не выдерживает и громко кашляет в кулак, пытаясь замаскировать смешок. Я бросаю на него предупреждающий взгляд в зеркало заднего вида, хотя самому смешно до чертиков.

— Спи давай, — шепчу, прикрыв ей веки.

Но Адель не унимается. Макияж на её лице слегка размазался под глазами, пряди волос запутались, помада на губах стерлась после танцев и коктейлей. От той безупречной, неприступной леди, которая вечером вышла ко мне из гардеробной, осталось только это сумасшедшее винное платье. Но парадокс в том, что эта, растрепанная и сонная версия, нравится мне в сто раз больше.

— Ты очень красивый, Карим, — доверительно шепчет, глядя на меня затуманенным взором.

— Спасибо.

— Но всё равно абьюзер.

— Это я-то абьюзер? — удивленно приподнимаю бровь.

— Ага, — кивает, соглашаясь со своими мыслями, и снова закрывает глаза.

Аделина затихает, но сна, видимо, ни в одном глазу. Прижавшись ко мне, она начинает полушепотом, путаясь в словах, рассказывать обо всем подряд. О каком-то преподавателе из университета, который постоянно путает имена студентов и называет её Альбиной, о Японии, куда она мечтает когда-нибудь съездить, как её подруга, о несчастных скрытных голубях и о шелковом платье, которое обязательно сошьет к теплу.

Я слушаю её вполуха, мягко поглаживая плечо под тонкой кружевной бретелькой, а в голове крутятся совсем другие мысли. Думаю о том, что если бы всё в нашей жизни было иначе… Если бы мы встретились при других обстоятельствах. В каком-нибудь банальном кафе или на выставке. Она бы наверняка взбесила меня при первой же встрече своей гордостью и колючим взглядом. Но я бы всё равно расшибся в лепешку, но достал её номер. Мы бы ругались на каждом свидании, притирались характерами, ломали друг друга. А года через два я бы сам выбрал кольцо и сделал ей предложение. Осознанно. С твердым, железобетонным намерением построить с ней семью. Да, если у меня когда-нибудь и будут дети, то только от этой невыносимой женщины, которая сейчас мирно сопит на моем плече.

Но всё сложилось так, как сложилось. Через жесткий контракт, через принуждение, через обязательства. И кто знает… Если бы не эта глупая бумага со штампами, возможно, я бы никогда и не узнал, какие лавины чувств способны бушевать в моей груди. А она сейчас теплилась бы в объятиях какого-нибудь другого мужчины.

От этой мысли пальцы невольно сжимаются на её плече чуть крепче. Нет. Не теплилась бы. Я бы её всё равно нашел. И забрал себе.

Глава 27

Аделина

Декабрь приходит тихо, как человек, которого давно ждали, но всё равно пропустили момент его появления. За окном мастерской валит первый снег. Не робкая крупа, которая тает, не долетев до земли, а настоящий, крупными хлопьями, ленивый и торжественный. Он оседает на карнизах, на голых ветках старой липы во дворе университета, на подоконнике, к которому я то и дело прижимаюсь лбом, чтобы дать отдых глазам. Фонари внизу горят тёплым жёлтым, и в их свете снежинки кажутся золотыми искрами, медленно кружащимися в чёрном воздухе.

Красиво до боли. До той самой боли, которая появляется, когда ты слишком долго смотришь на что-то прекрасное и понимаешь, что не можешь остановить время.

Вторую ночь подряд я остаюсь в мастерской допоздна. У меня всего месяц. Ровно месяц до защиты, и это катастрофически мало для того, что я задумала. Изначально план был другим – простым, безопасным, выполнимым. Я собиралась сшить сдержанное вечернее платье, безупречное по крою, но лишённое всякого риска. Такое, за которое ставят хорошую оценку и о котором забывают через неделю.

Но тот ужин... Свёкор тогда вручил мне плоскую коробку, обтянутую кожей, и сказал своё уверенное «Вам понравится». Внутри лежала ткань – тяжёлый шёлк-дюшес глубокого изумрудного оттенка, с едва уловимым отливом, какой бывает только у по-настоящему дорогих, редких материалов. Я провела по нему пальцами и почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Потому что именно такой ткани не хватало моему главному эскизу. Тому самому, который я рисовала полтора года назад и прятала в самую глубь папки, убеждая себя, что ещё не доросла. Что руки не те, что опыта мало, что замахиваться на подобное – самонадеянность. А когда развернула подарок, поняла: это знак. Глупо, наивно, по-детски – но я поверила. Знак свыше, толчок, разрешение. Будто сама вселенная сказала мне: «Хватит откладывать».

Профессор Аристарх, выслушав мою сумбурную идею, долго молчал, разглядывая эскиз через свои дурацкие очки в роговой оправе. Потом хмыкнул, поправил ярко-красный воротник, выдав «ну что ж, Шахова. Либо вы утонете, либо всплывёте. Промежуточных вариантов ваш замысел не предполагает», и дал ключ от мастерской. С правом оставаться в ней после закрытия.

Сейчас я стою над манекеном, на котором постепенно оживает мой замысел. Основа платья уже собрана – сложный лиф с драпировкой, уходящей асимметрично на бедро, юбка со скрытыми вытачками, которые заставляют шёлк ложиться плавными, почти скульптурными волнами. Это была самая простая часть.

Самое сложное – сейчас: я расшиваю корсаж вручную. Мелким тёмным бисером и матовым стеклярусом выкладываю узор, который расползается от линии талии вверх, как иней по стеклу. Тонкие ветви, кристаллы, застывшие морозные узоры – хочу, чтобы платье выглядело так, будто его коснулась зима. Будто на дорогой изумрудный шёлк осел первый снег и замер навсегда.

Работа кропотливая до одури. Каждая бисеринка сажается отдельно, каждый стежок выверен. Одно неверное движение иглой – и я проколю ткань не там, где нужно, а второго такого отреза у меня нет. Не будет. Эта ткань – единственная, невосполнимая, и от осознания пальцы иногда начинают предательски дрожать.

Склоняюсь ближе к настольной лампе, прищуриваясь. Спина ноет, шея затекла, глаза слезятся от напряжения. Но я не могу остановиться. Я готова душу продать за результат. А в моём случае – отдаю саму себя. Без остатка.

После пар со мной оставалась Лада. Она сидела в углу, обложившись листами, и пыталась выбраться из творческого кризиса, который вцепился в неё, как клещ. Рисовала, рвала, комкала, снова рисовала. Ругалась на своих персонажей, издательство и весь мир заодно. Под вечер Марк увёз её отсыпаться, заявив, что «муза не рождается из трупа художника». Мудро.

Иногда я почти завидую Ладе. У неё всё так просто и честно. А у меня – сложно и лживо.

Карим злится. Я знаю, что злится, хотя он изо всех сил это скрывает. В первую ночь муж заявился в мастерскую. Понятия не имею, как договорился с охранником – подозреваю, просто заплатил, потому что в последнее время он, всегда такой финансово грамотный и грамотный в целом, будто дал себе волю сорить деньгами. Не знаю, с чем это связано.

В ту ночь Шахов просидел со мной три часа. И все три часа только мешал. Смотрел так пристально, что у меня дрожали руки. Подходил, обнимал сзади, дышал в шею, комментировал каждый мой шаг. В итоге я чуть не запорола расшивку и строго-настрого запретила ему появляться.

— Я пытаюсь вдохновлять, — возмутился тогда муж.

— Ты вдохновляешь меня проткнуть тебя иглой, — зашипела я на него.

Карим ушёл, обиженно поджав губы. Зато поддерживал меня во всём остальном. Именно он вытаскивал меня в свет, когда я сдавала зачёты и была на грани нервного срыва. Именно он свозил меня в тот клуб, где я впервые за долгое время выдохнула. И именно после той сумасшедшей ночи, отдохнувшая и повеселевшая, я твёрдо сказала себе: да. Я сделаю это платье. Сейчас. Потому что если не сейчас, то когда?

Муж даже предложил обустроить мне полноценную мастерскую в нашем коттедже. Со всем оборудованием, профессиональным светом, манекенами любых размеров. Я отказалась. Официальная причина – пока эту мастерскую доделают, у меня уже пройдёт сессия. Логично, разумно. Настоящая причина заключается в другом. Я чувствую себя перед ним виноватой. Каждый его щедрый жест, каждое проявление заботы ложится на весы, где на другой чаше – маленькая таблетка, которую я глотаю каждое утро. Тайком. Запивая водой и чувством вины.

Карим привязался ко мне. Я знаю это. Вижу по тому, как он хранит мой дурацкий рисунок под чехлом телефона – думает, я не заметила, но я заметила. По тому, как несёт меня на руках, когда я засыпаю. По тому, как перестал курить при мне и вообще стал курить меньше – из-за одной моей брошенной вскользь фразы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И самое страшное – я тоже привязалась. Вопреки всему. Вопреки контракту, вопреки тому, что начиналось всё с унижения в отцовском кабинете, вопреки моему первоначальному убеждению, что мы просто разойдёмся, когда я решу свои проблемы. Это убеждение никуда не делось. Оно сидит во мне занозой, острой и холодной.

Никаких детей. Я слишком амбициозна, у меня слишком много планов. Вытащить маму из того ада, в котором она добровольно варится годами. Уехать далеко-далеко – туда, где никто не знает фамилий Воронцовых и Шаховых. Построить своё имя, своё дело, свою жизнь.

Ребёнок – это цепь. Красивая, любимая, но цепь. А я слишком долго была чьей-то разменной монетой, чтобы стать теперь чьим-то якорем.

Я буду скучать по Кариму. Обязательно буду.

Мысль всплывает так неожиданно и так болезненно, что игла замирает в воздухе. Смотрю на почти законченный корсаж, на морозный узор, расползающийся по изумрудному шёлку, и вдруг понимаю, что глаза щиплет вовсе не от усталости.

Буду скучать по его хриплому голосу по утрам. По его рукам, по запаху табака и сандала, по этой невыносимой манере отвечать вопросом на вопрос. По тому, как он смотрит на меня – так, будто я единственное, что имеет для него значение.

Моргаю, прогоняя предательскую влагу, и заставляю себя вернуться к работе. Ещё десять бисерин. Пять. Три.

Узор наконец смыкается в единую линию, и я откидываюсь на спинку стула, разглядывая результат. В приглушённом свете лампы стеклярус мерцает, как настоящий иней. Платье дышит. Оно живое. Оно прекрасно.

На секунду вся моя усталость, вся вина, вся тревога отступают перед этим простым, чистым восторгом. Я сделаю это. Я, а не кто-то другой. Своими руками, из собственной головы.

Часы на стене показывают почти два ночи. На сегодня хватит – глаза больше не фокусируются, а рисковать драгоценной тканью в таком состоянии нельзя.

Аккуратно, почти благоговейно накрываю манекен чехлом. Убираю иглы в игольницу, ссыпаю бисер в подписанные баночки, складываю остатки шёлка в бумагу – эту ткань нельзя ни мять, ни бросать. Протираю стол, возвращаю на место ножницы и линейки. Порядок в мастерской – это уважение к работе. Так говорит Аристарх Петрович, и в кои-то веки я с ним согласна.

Набираю Карима, достав телефон. Он отвечает после первого гудка. Не спит, конечно.

— Забери меня, — прошу тихо.

— Уже еду, — коротко отвечает он, и в трубке слышится звон ключей.

Муж был где-то рядом. Наверняка снова кружил по городу, не в силах уснуть, пока я не дома. Внутри разливается тепло, от которого начинает колоть кончики пальцев.

Ннатягиваю пальто, наматываю шарф, гашу свет и выхожу в гулкий пустой коридор университета. Ночью здание совсем другое – тихое, огромное, полное теней. Мои шаги эхом отдаются от стен, увешанных студенческими работами.

На улице снег всё ещё идёт. Я подставляю лицо, и холодные хлопья тают на щеках, на ресницах, путаются в волосах. Воздух свежий, морозный, чистый – после спёртого воздуха мастерской он как раз кстати. Я стою на крыльце, дышу и смотрю, как двор медленно покрывается белым, стирающим все следы, все несовершенства, всё лишнее.

Чёрный автомобиль подъезжает бесшумно и останавливается у самых ступеней. Дверь открывается. Из машины выходит Карим – в тёмном пальто, без шапки. Снег тут же садится на его волосы. Он идёт мне навстречу, и я ловлю на себе его взгляд: усталый, обеспокоенный и такой тёплый, что внутри всё сжимается.

Оборачиваюсь к охраннику, кивнувшему мне из своей будки, и машу ему на прощание. А потом просто иду к мужу и утыкаюсь лицом ему в грудь, обхватив руками. От него пахнет холодом, кожей салона и совсем чуть-чуть – табаком. Он замирает на секунду, а потом крепко обнимает меня в ответ, а снег продолжает падать на нас обоих.

— Когда-нибудь ты сведёшь меня с ума, — выдыхает мне в макушку, целуя лоб.

— Думала, я уже преуспела в этом вопросе, — усмехаюсь, не поднимая головы.

Чувствую, как он улыбается. Даже тихо смеётся, развернув меня, и ведёт к машине, придерживая за плечи, будто боится, что я растворюсь в этом снегопаде. Открывает передо мной дверь, усаживает, застёгивает ремень – сама я уже еле шевелюсь.

В салоне тепло. Играет какая-то тихая музыка, приглушённая почти до шёпота. За окном плывёт ночной город: заснеженный, размытый, нереальный, как декорация к сну. Я и не замечаю, как проваливаюсь в сон. Просто в какой-то момент мир становится мягким и тёмным, а гул мотора превращается в колыбельную. Последнее, что чувствую сквозь дрёму, – как машина останавливается, как открывается дверь, впуская холод, как сильные руки осторожно подхватывают меня под колени и спину.

Карим несёт меня в спальню. Как делал уже много-много раз. Я утыкаюсь носом в его шею, вдыхаю родной запах и, засыпая окончательно, думаю о том, что однажды всего этого не станет.

Не станет его рук, тепла и терпения.

Глава 28

Карим

Рассвет всегда выдаёт правду честнее ночи. Ночью можно притворяться кем угодно. Мужем, который держит всё под контролем. Женщиной, которая спит спокойно. Парой, у которой всё нормально, потому что они научились не наступать друг другу на самые больные места. Ночь вообще щедра на самообман: приглушает углы, прячет выражение глаз, разрешает касаться вместо того, чтобы говорить. А утром всё становится слишком ясным.

Я лежу на нашей кровати и смотрю на Аделину, уставшую до состояния маленького отключившегося зверька. Она спит, свернувшись на боку, укутанная в тёплое одеяло. На ней тонкая сорочка, бретелька сползла с плеча, открывая бледную кожу, на которой ещё держится слабый след от моего поцелуя. Волосы раскинулись по подушке светлым беспорядком – в кои то веке не в идеальной укладке.

Мир за окном светлеет медленно. Декабрьское утро не вспыхивает, как летнее, заливая комнату золотом. Оно просачивается серым холодом сквозь шторы, трогает стены, пол, край одеяла. Снег всё ещё идёт – реже, ленивее, но упорно. Белые хлопья кружатся за стеклом, будто кто-то наверху не может остановиться и всё сыплет, сыплет, сыплет.

Я не спал. Сначала потому, что привёз Аделину домой почти без сознания от усталости, раздел, уложил, укрыл и ещё долго стоял рядом, слушая её дыхание. Потом потому, что лёг сам и понял: сна нет. Вообще. Только это тупое, вязкое напряжение под рёбрами.

Вроде всё хорошо. Мы не воюем. Не орем друг на друга на кухне. Не швыряемся хурмой. Не выясняем, кому позволено быть где и с кем. Я научился не давить. Она – не убегать при первом удобном случае в ледяную тишину. Мы едим вместе, если совпадаем по времени. Иногда спорим из-за какой-нибудь херни. Спим в одной кровати. Она позволяет мне приезжать за ней ночью, а утром ворчит, что опаздывает на пару. Я храню её рисунок под чехлом телефона, как последний романтический идиот, и даже не стесняюсь этого.

Я испытываю к ней чувства. Особые. Живые. Некрасивые местами, потому что во мне вообще мало что красиво устроено. Собственничество, желание, нежность, тревога – всё в одну кучу, без инструкции по применению. И я больше не пытаюсь делать вид, что это просто удобная привычка к женскому телу рядом. Нет.

И всё равно что-то не так. Я не могу ухватить это «что-то» за горло. Оно не имеет формы. Не пахнет дымом, не оставляет следов, не говорит вслух. Просто сидит где-то между лопатками и дышит мне в спину. Как в те времена, когда перед облавой воздух в клубе вдруг стал на градус горячее, хотя музыка гремела, люди смеялись и на столах стоял дорогой алкоголь.

Инстинкт. Паршивая штука, которая редко ошибается.

Аделина во сне шевелится, поджимая пальцы на руке. На безымянном – кольцо. Наше. Платиновый ободок тускло блестит в сером свете утра. Она, как и я, не снимает его. Носит либо как метку, либо кандалы.

Смотрю на него и думаю о недавнем ужине. О руке под столом, которую она сжала так крепко, когда мать снова полезла с детьми. О том, как Адель пыталась улыбаться после, когда гости ушли, но внутри у неё что-то явно надломилось. Я чувствовал. Не мог не чувствовать.

Жена уверяет, что дело в сессии. Может, частично правда. Только я не идиот.

Сессия не заставляет людей смотреть в одну точку с таким выражением, будто перед ними не лист с лекциями, а приговор. Сессия не делает вину ощутимой кожей.

Вину – вот, пожалуй, самое близкое слово. Иногда Аделина смотрит на меня так, будто я сделал для неё что-то хорошее, а она в ответ уже заранее предала. Мгновение – и взгляд исчезает. Она шутит, колет, переключается на эскизы. Но я успеваю заметить. Всегда успеваю. На этом, блядь, вся моя жизнь и построена – видеть то, что люди пытаются спрятать.

Будильник взрывает тишину в семь. Я вздрагиваю не меньше неё, только не показываю.

Аделина дёргается под одеялом, хмурится, открывает один глаз. Смотрит на телефон, потом на меня. И неожиданно улыбается – сонно, мягко, без защиты. Такой улыбкой, за которую можно простить все ночи без сна.

— Ты чего не спишь? — бормочет, голос хриплый после сна.

— Любуюсь последствиями твоего трудоголизма.

— Очень романтично, — она тянется ко мне, не открывая второй глаз. — Иди сюда. Поспим ещё пять минуточек.

Пять минуточек у неё – величина условная. Как «я быстро соберусь» или «мне не холодно».

Притягиваю её к себе, и жена сразу вписывается в мои руки, будто мы так лежим всю жизнь. Носом утыкается в грудь, ладонь кладёт мне на бок. Холодная. У неё вечно холодные руки, даже если дома тепло, даже если она под одеялом. Накрываю её пальцы своими, согревая. Целую её в лоб. В переносицу. В сонную щёку. Аделина морщится, но не отстраняется. Наоборот, подставляет лицо, как кошка, которая делает вид, что ей всё равно, но сама лезет под руку.

Последние недели у нас такие утра случаются всё чаще. Не всегда доходят до чего-то большего. Иногда мы просто валяемся, переговариваемся полусонной ерундой, цепляемся друг за друга, будто ночь была слишком короткой, а день впереди слишком длинным. Эти минуты опасны. В них легко поверить, что мы нормальные.

Сегодня я целую её дольше. И она отвечает. Сначала лениво, ещё сонно. Потом глубже. Пальцы скользят мне в волосы, ногти царапают затылок. Одеяло сползает, холод касается кожи, но Аделина уже вся тянется ко мне, мягкая, живая.

— Я опять опоздаю, — фыркает, но звук ломается, когда я подхватываю её под бёдра и поднимаю. Она автоматически обвивает меня ногами, руки смыкает на шее. Ничего не спрашивает. Только смотрит – уже проснувшись окончательно, с тёмным блеском в глазах, от которого у меня внутри срывает резьбу.

До душевой мы добираемся медленно, потому что по дороге я умудряюсь избавиться от пижамных штанов, она – от своей сорочки, а стены и дверные косяки внезапно начинают мешать движению. Аделина смеётся мне в рот, когда я едва не цепляюсь плечом за шкаф.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Аккуратнее, вор в законе.

— Не отвлекай преступника.

Вода включается с глухим рывком и через секунду обрушивается сверху плотным горячим потоком. Пар поднимается сразу, заполняя стеклянную душевую, стирая зеркала, края кафеля, все ненужные детали. Остаёмся только мы – мокрая кожа, сбитое дыхание и её спина, прижатая к прохладной плитке.

Я стараюсь быть осторожным. Даже сейчас. Отныне всегда.

Слишком хорошо помню тот первый крик боли, который однажды пропустил сквозь себя, как последняя мразь. С тех пор во мне будто отдельный механизм включился: ладони сами проверяют, не давлю ли слишком сильно, пальцы обходят места, где когда-то были синяки, тело держит её надёжно, но без грубости.

Адель это чувствует. Я знаю. По тому, как доверчиво откидывает голову назад. По тому, как не зажимается. По тому, как сама тянет меня ближе, когда расстояние между нами кажется ей лишним.

Горячая вода стекает по её волосам, ресницам, губам. Она целует меня солёно-сладко, вперемешку с каплями, и я снова теряю нормальную способность думать. Мы двигаемся в одном ритме – не спеша и одновременно нетерпеливо, будто пытаемся украсть у дня ещё несколько минут до того, как реальность вломится в дверь с расписанием пар, делами и всем остальным дерьмом.

Я кончаю, жена догоняет громким стоном. Ещё бы. Не родительский ведь дом, чтобы сдерживаться.

После – снова вода. Уже без спешки. Просто душ. Шампунь, который пахнет чем-то молочным и дорогим. Её пальцы у меня на шее. Моя ладонь на её пояснице. Она ворчит, что я трачу слишком много геля, я заявляю, что оплачиваю коммуналку и имею право мыться как буржуй. Она намыливает мне плечи с таким видом, будто проводит реставрацию памятника архитектуры.

— Тут, кстати, асимметрия, — заявляет, ткнув пальцем мне в грудь.

— Где?

— В твоём самомнении, — высовывает язык. — Слева больше.

— Это сердце.

— Не уверена, что оно у тебя есть.

— Проверял ночью – было.

Аделина прыскает со смеху и брызгает в меня водой.

Из душа выходим в парных халатах. Мать подарила их после свадьбы – белые, плотные, с вышитыми инициалами. Тогда мне казалось, что это верх идиотизма, но сейчас моя жена в этом халате выглядит так домашне, что раздражает только одно: скоро ей уходить.

Она идёт к зеркалу, заворачивает волосы в полотенце и начинает свой утренний ритуал. Крем, сыворотка, расчёска, фен. Всё по местам. Я наблюдаю пару минут, прислонившись к косяку.

— Если будешь так смотреть, я возьму с тебя оплату за мастер-класс, — говорит, даже не оборачиваясь.

— Деньгами или натурой? — выгибаю бровь.

— После твоей утренней активности – только деньгами. Натура в моём полном распоряжении.

— А в деньгах я тебя будто ограничиваю, — фыркаю.

— И то верно, — довольно усмехается мне в зеркало.

Меня спустя минуту отправляют на кухню готовить завтрак, но я останавливаюсь на полпути и разворачиваюсь, чтобы спросить, могу ли остаться с ней в университете на ночь. Уже готовлю клятву, что буду послушным, не буду мешать, но вдруг застываю на пороге её гардеробной.

Аделина тянется к вешалке в углу. Там, отдельно от всех её сумок, висит вишнёвая. Отдельно. В углу. Как вещь, у которой есть свой статус. Я всегда это замечал и всегда списывал на её дизайнерские тараканы. Может, цвет, форма, память о первом свидании с тем самым Никитой – от этой мысли до сих пор хочется скрипнуть зубами, но я научился не бросаться на прошлое, как собака на цепь.

Жена достаёт из сумочки «магний». Открывает крышку, вытряхивает таблетку на ладонь, запивает водой из стакана, который стоит на тумбе. Всё быстро, привычно, без пафоса. Как чистка зубов. Как сушка волос. Как сотня других мелких действий, из которых состоит утро.

Я видел это десятки раз. И ни разу не придал значения. Сегодня что-то щёлкает. Внутри, где-то под грудиной, срабатывает маленький холодный механизм.

Почему именно сейчас? Хрен знает. Может, из-за этой вишнёвой сумки, которую я ненавижу без рациональной на то причины. Может, из-за её мимолётных взглядов. Может, из-за того, что тема детей слишком долго лежит между нами закрытой дверью, а я вдруг слышу за ней движение.

Спускаюсь вниз в полной . Завтрак выходит автоматически: омлет, тосты, авокадо, кофе для неё, чёрный чай для меня. Руки делают, а голова думает не о еде.

Магний. Вишнёвая сумочка. Вина в глазах. Таблетка каждое утро.

Да ну нахер.

Сам себя обрываю, слишком резко поставив чашку на стол. Чай выплёскивается на блюдце.

Магний – обычная добавка. Женщины пьют витамины пачками. Аделина после тренировок, стресса, сессии – ей их хоть ведром назначь. Нечего тут ловить призраков.

Жена спускается через двадцать минут уже собранная: волосы высушены, лицо свежее, глаза чуть усталые, но живые. Садится за стол, целуя меня в щёку мимоходом, и сразу тянется к кофе.

— Если в день защиты преподы не ослепнут от моего платья, я брошу в них шпулькой, — сообщает вместо доброго утра.

— Тяжёлой?

— Железной.

— Тогда целься в плечо, — советую. — За убийство дадут срок, а мне тебя вытаскивать.

— Ты бы вытащил? — улыбается в чашку.

— Разумеется.

Вот за такие моменты я готов закрыть глаза на многое. Но не на всё.

Глава 29

Аделина

Мама звонила три раза за последний час. Замечаю пропущенные только когда телефон в кармане начинает вибрировать четвёртый раз подряд и, откашлявшись, шёпотом чиркаю ей сообщение прямо под конспектом, пока преподавательница истории что-то увлечённо рассказывает о драпировке костюмов эпохи Ренессанса.

«Мам, извини, замоталась. Сегодня вечером приеду на часик».

Отправляю и убираю телефон обратно в карман. Внутри почему-то остаётся неприятный осадок, липкий, как капля мёда, прилипшая к пальцам, – не смывается, не отпускает. Тревога без конкретного повода, которую я списываю на усталость. На недосып. На то, что последние дни живу в режиме зомби, который держится исключительно на кофеине и упрямстве.

Лекция заканчивается через десять минут. Студенты вокруг оживают, захлопывают тетради, тянутся к сумкам. Я тоже складываю конспект, убираю пенал и вдруг нахожу в сумке чужой лист. Он лежит между прозрачной папкой с выкройками и блокнотом. Плотная бумага, аккуратно обрезанный край. Ни подписи, ни пояснения.

Достаю его, уверенная, что по ошибке прихватила чью-то работу. На рисунке – я. В моём изумрудном платье.

Здесь оно уже закончено: драпировка ложится от талии к бедру именно так, как я добиваюсь на манекене, тёмная вышивка рассыпается по лифу тонкими ответвлениями. Будто художник видел не просто эскиз, а само платье, ещё не сотканное из ткани и стежков. Мои светлые волосы убраны за ухо. Подбородок чуть приподнят.

Я красивая на этом рисунке. Не благодаря удачному ракурсу. Просто узнаваемая. До маленькой привычки держать одно плечо выше другого, когда стою неподвижно.

И руку художника я узнаю сразу. Никита никогда не замыкает контур лица под ухом. Оставляет крошечный разрыв, давая белому листу перейти в кожу. А тени кладёт короткими косыми штрихами, наклонёнными в одну сторону, даже если из-за этого ему приходится переворачивать бумагу. Столько раз сидела рядом, наблюдая за этим движением кисти, что теперь мне не нужна подпись.

Поднимаю голову и зачем-то обвожу взглядом аудиторию. Степанова здесь нет. Конечно, нет. Он не учится со мной на одном курсе и на эту лекцию приходить не должен. Просто на секунду кажется: если мне оставили такой рисунок, значит, где-то неподалёку ждут, как я отреагирую.

Ещё раз смотрю на лист. Левая рука моей нарисованной копии лежит на талии. На безымянном пальце ничего нет.

Бумага сопротивляется, когда сминаю её. Плотная, хорошая, предназначенная для работ, которые хранят в папках и показывают с осторожной гордостью. Несколько секунд мне жаль именно рисунок. Он правда талантливый. Никита всегда был талантливым. Но это не делает его человеком, которого я хочу вернуть в свою жизнь.

Несу клочок прямиком к урне у выхода из аудитории. Бросаю без сожаления. Просто ещё один мусор среди конспектов и пустых стаканчиков из-под кофе. А потом как ни в чём не бывало выхожу вместе с остальными студентами в промозглый декабрьский коридор, где пахнет мокрыми куртками и мелом.

Лада ждёт меня у гардероба, притопывая ногой от нетерпения. В руках у неё ярко-рыжее пальто, которое она называет «моё солнце в этом сером аду», а на носу – раскрасневшийся от мороза кончик, который она то и дело трёт варежкой.

— Подержи, — просит, сунув мне папку с набросками. — Нет, не вверх ногами. Там и так всё трагично.

— Опять персонажи не сотрудничают? — спрашиваю, пока подруга справляется с рукавом.

— Ага, чтоб их. Слушай, я убегаю, — говорит, целуя меня в щёку на бегу, и забирает папку обратно. — Марк заболел.

— Опять? — невольно улыбаюсь.

— Марк не Марк, если не подхватит простуду в начале зимы, — фыркает Малиновская, натягивая шапку. — У него это вместо адвент-календаря.

Телефон в её ладони загорается. Лада читает сообщение, и недовольство на лице тут же становится каким-то совсем домашним.

— Просит не приезжать, чтобы я не заразилась, — поясняет, убирая мобильник. — Поздно. Суп уже куплен, такси подъехало, спасательная операция началась.

— Пусть выздоравливает.

Мы коротко обнимаемся. Я довожу подругу до края тротуара и машу вслед отъезжающей машине. Снег скрипит под ботинками, дыхание клубится белым паром, и на секунду мир снова кажется простым – просто зима, просто холод, просто обычный вторник.

Желудок требует чего-то более существенного, чем университетский кофе из автомата. Оно и понятно. Завтрак был давно, а между мной и ужином у мамы всё ещё несколько часов, которые в идеале нужно прожить, не пытаясь съесть собственный шарф.

Иду в кафе через дорогу Там запотели нижние края окон. Кто-то нарисовал на одном стекле сердечко, но влага уже стянула его вниз длинной прозрачной полосой.

У стойки пахнет печёным хлебом и кофейными зёрнами. Я беру горячую фокаччу с моцареллой и перцем, облепиховый лимонад без льда и сажусь за маленький столик у окна. Пальто оставляю на спинке соседнего стула, спрятав перчатки в карман, и расправляю рукава тонкого шерстяного джемпера.

Первые несколько минут проходят прекрасно. За стеклом люди осторожно обходят лужу у тротуара. Внутри звенят ложки, шипит кофемашина, из динамиков играет что-то ненавязчивое. Я откусываю фокаччу, ловя салфеткой каплю масла, но стул напротив вдруг скребёт по полу, нарушая мой покой.

Поднимаю глаза, а там Никита снимает сумку с плеча и садится без приглашения. На нём всё та же парка цвета хаки. Плечи у ткани потемнели от снега. На большом пальце – полоска синей краски, у виска примяты волосы после шапки. Он выглядит замёрзшим и каким-то невыспавшимся.

Раньше я первым делом спросила бы, ел ли он. Сейчас делаю ещё один глоток, разглядывая его так, будто он часть интерьера – стол, стул, вешалка для одежды.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если ты за рисунком, я его выбросила, — сообщаю, опуская стакан на стол.

У него напрягается челюсть. Парень смотрит на мои руки, на тарелку, но всё-таки поднимает глаза.

— Ты счастлива с ним? — спрашивает, проигнорировав мои слова.

Боже, какая драма.

Делаю вид, что серьёзно задумываюсь. Откусываю фокаччу, тщательно пережёвываю, отпиваю напиток через трубочку.

— Хм... Дай-ка подумать, — произношу наконец, загибая пальцы один за другим. — Я обрела твёрдое мужское плечо. Уверенность в завтрашнем дне. И... стабильный секс, — пожимаю плечами с самым невинным выражением лица. — Не представляю, что ещё нужно женщине для счастья.

— Вы спите? — его лицо кривится, будто он проглотил лимон целиком.

— Мы женаты, Степанов, — показываю ему обручальное кольцо, которое поблёскивает в тусклом свете кафе. — Не забыл, надеюсь.

— Но брак ведь фиктивный.

Я осматриваюсь по сторонам, невольно понижая голос, хотя окружающие столики заняты своими разговорами и никому нет дела до нашего.

— Хлеборезку свою закрой, — становлюсь серьёзной. — Ты месяцами набирался смелости, чтобы подойти ко мне и сказать вот это?

— Аделина, я знаю, ты не любишь его, — накрывает ладонью мою кисть, лежащую на столе.

Его прикосновение обжигает не теплом, а раздражением. Я убираю руку так резко, что чуть не проливаю лимонад.

— Руки убрал, — поднимаюсь со стула. — Три месяца брака творят с людьми странные вещи, Никит. Я люблю своего мужа больше, чем любила когда-либо кого-либо в своей жизни. Так что... спасибо, что кинул меня в тот день.

Слова вылетают легко, без запинки, будто я репетировала их годами. И самое странное – они не кажутся ложью. Они ощущаются как правда, которую я боялась произнести вслух даже перед собой.

Ухожу, не оглядываясь, застёгивая пальто на ходу, вся неприступная и гордая. Понимаю для себя окончательно: всё было закончено задолго до этого разговора. Задолго до сегодняшнего дня. Возможно, ещё в ту ночь, когда я стояла перед его домом с дорожной сумкой, а он просто высвободил руки.

На улице холодный воздух бьёт в лицо, отрезвляя. Мне вдруг остро, почти физически хочется позвонить Кариму. Просто услышать его голос, его саркастичное «что случилось, жёнушка» или что он там придумает сегодня. Рассказать ему что-нибудь совсем обычное. Спросить, ел ли он. Поворчать, что снег опять забивается в обувь.

Достаю телефон и вижу уведомление от Даяны. Прикольная девочка, списываемся с той ночи.

Открываю её сообщение – видео. Мы с ней, оба явно пьяные, зажигаем на танцполе того самого клуба, размахивая руками, смеясь так, что слышно даже сквозь трясущуюся запись. Под видео подпись: «Смотри, что нашла. Тёма говорит, мы в ту ночь чуть их клуб не разнесли».

Улыбаюсь, отправляя в ответ несколько смеющихся смайликов, но затем перечитываю сообщение ещё раз.

«Их клуб».

В каком смысле – их?

Что-то холодное скользит по позвоночнику, оседая где-то между лопатками. Останавливаюсь посреди тротуара, не обращая внимания на прохожих, которые огибают меня, недовольно бормоча.

Открываю поисковик. Пальцы дрожат, набирая название клуба почти автоматически – «Blackout». Результаты выскакивают один за другим. Новостные сводки, форумы, короткие заметки в желтоватых онлайн-изданиях. Я жадно проглатываю строчку за строчкой, чувствуя, как желудок медленно сжимается в тугой узел.

«Владельцы клуба "Blackout" – трое мужчин с криминальным прошлым». «Вооружённое нападение на клуб "Blackout": подробности инцидента». «Артём Белозёров, Карим Шахов, Арсен Самсонов – кто стоит за скандальным заведением».

Сердце пропускает удар. Дрожащими пальцами продолжаю листать. Статьи одна страшнее другой. Упоминания о судимости за наркотики. Три года отсидки, о которых муж никогда не заикался. Заметки о том, что клуб связывали с торговлей людьми, с сомнительными сделками, с грязными деньгами. И – вот оно, самое страшное – короткая заметка о вооружённом нападении, где Карим Шахов фигурирует как «один из главных подозреваемых».

Голова кружится. Асфальт под ногами будто становится мягче, зыбче, готовым в любой момент разверзнуться и поглотить меня целиком.

Я иду, не понимая, куда именно. Ноги сами несут вперёд, а глаза не отрываются от экрана телефона, продолжая жадно, почти истерично поглощать информацию. Новые сайты открываются один за другим, и с каждым абзацем внутри становится всё темнее, будто кто-то методично гасит свет в моей голове.

Наркоторговля. Работорговля. Отмывание денег.

Мужчина, с которым я делю постель, целуюсь по утрам, засыпаю в его объятиях. Мужчина, чьи глаза я нарисовала, а он теперь хранит рисунок под чехлом телефона. Мужчина, который держит мою руку под столом, защищая от собственных родителей.

Мужчина

,

о

котором

я

не

знаю

практически

ничего

.

Меня начинает мутить. От осознания, которое накрывает волной, слишком мощной, чтобы устоять на ногах. Мир вокруг размывается, звуки становятся глухими и далёкими, будто я слушаю происходящее через толщу воды.

И в этот момент прямо передо мной, с визгом тормозов, останавливается машина. Не чёрный внедорожник Карима. Совсем другая.

Глава 30

Аделина

Машина тормозит так резко, что снежная каша из-под колёс летит на бордюр грязными брызгами. Я вскидываю голову от экрана, на котором всё ещё горит очередная статья про «Blackout», и несколько секунд не могу сообразить, где нахожусь.

Стекло со стороны водителя опускается. За рулём – отец.

— Пап? — хмурюсь, автоматически блокируя телефон.

Он смотрит на меня через открытую щель окна. Лицо каменное, губы сжаты в тонкую линию. В этом выражении нет ни удивления, ни заботы, ни даже раздражения, которое можно было бы объяснить плохой погодой. Только холодная, давно знакомая злость, собранная под кожей.

— Сядь, Аделина, — коротко бросает он.

Я медлю всего секунду. На улице людно. За моей спиной кафе, впереди пешеходный переход, мимо идут люди с пакетами, зонтами и стаканчиками кофе. Обычный декабрьский день, слишком шумный и живой, чтобы прямо здесь могло случиться что-то плохое. И всё равно внутри всё сжимается.

— Я как раз к вам собиралась, — произношу, открывая заднюю дверь.

Сажусь именно назад. Всегда сажусь назад, если за рулём отец. Сколько себя помню, переднее сиденье рядом с ним было не местом пассажира, а территорией, куда не стоит претендовать без разрешения. С Каримом я могу сесть хоть рядом, хоть ему на колени, спорить с навигатором, трогать его за руку на светофоре и воровать жвачку из бардачка. С отцом моё тело само выбирает безопасную дистанцию.

Дверь захлопывается, отрезая холод и шум улицы.

— Что-то случилось? — спрашиваю, пристёгиваясь. Ремень кажется слишком тугим, будто сразу превращается в петлю. — Мама с утра не отвечает.

Отец молчит. Машина трогается. Плавно, без рывка, но у меня всё равно неприятно проваливается желудок. За окном плывёт город: серые фасады, стеклянные витрины, мокрый асфальт, в котором отражаются фары. Снег превращается под ногами прохожих в грязную кашу.

Я смотрю на отцовский затылок. На коротко подстриженные волосы, напряжённые плечи под тёмным пальто и пальцы, вцепившиеся в руль так, что костяшки белеют.

Он всегда так молчал перед бурей. В детстве я ненавидела эти поездки больше самих наказаний. Когда отец забирал меня из школы, не здоровался, не спрашивал, как дела, просто вёз домой с таким лицом, будто уже вынес приговор, но любезно позволял мне ещё несколько минут пожить в неведении. Я сидела сзади, перебирала лямки рюкзака, мысленно вспоминала все возможные провинности и пыталась угадать, за что именно мне прилетит сегодня.

Прошли годы. Я взрослая. Замужняя. На моём пальце кольцо, мой муж – мужчина, от одного взгляда которого многие предпочитают говорить тише. У меня есть дом, учёба, свои деньги на карте, гардеробная размером с прежнюю комнату.

Но сейчас я снова та девочка на заднем сиденье. Только вместо рюкзака на коленях – сумка с выкройками, а в телефоне, спрятанном в кармане пальто, – статьи о преступном прошлом человека, которого я, кажется, люблю..

— Пап, — пытаюсь ещё раз, потому что тишина давит на уши сильнее любого крика. — Где мама?

Он не отвечает. Машина сворачивает к нашему району. В груди поднимается тревога, липкая, густая. Я достаю телефон, снова набираю маму. Гудки идут долго. Никто не берёт.

— Мама не отвечает, — говорю уже жёстче. — Ты можешь объяснить, что происходит?

Отец вновь молчит. До самого дома, который встречает темнотой. Ни одного тёплого окна. Ни кухонного света, который мама почти никогда не выключает по вечерам. Ни силуэта за занавеской. Только чёрные прямоугольники стёкол, мокрая от снега дорожка и фонарь у крыльца, заливающий ступени мёртвым жёлтым светом.

Отец открывает дверь и входит. Я следую за ним, медленно, чувствуя, как внутри каждый шаг отзывается эхом.

В прихожей тихо. Слишком тихо. Пахнет холодным домом, полировкой мебели и чем-то застоявшимся, будто воздух здесь давно не двигался. Ставлю сапоги в шкаф автоматически. Надеваю тапочки, потому что «по дому в обуви нельзя» вбито в меня с такой же силой, как «не спорь с отцом». Только потом поднимаю голову и оглядываюсь.

— Где мама? — голос звучит глухо. — Почему у вас так темно?

— Поднимайся в свою комнату, — велит отец.

Я остаюсь на месте.

— Пап, что происходит?

Он поворачивается. В полумраке прихожей его лицо кажется вырезанным из тени.

— Я сказал: поднимайся.

Мне страшно. От этого признания становится мерзко. Я ненавижу саму мысль, что он всё ещё может вызвать во мне этот первобытный, детский страх. Ненавижу, что пальцы холодеют, колени слабеют, а в горле появляется сухой ком. Ненавижу, что какая-то часть меня всё ещё ждёт: сейчас он всё объяснит, всё окажется не так страшно.

Но другая часть уже знает. Страшно будет.

Мы поднимаемся на второй этаж. Лестница поскрипывает под его шагами. Коридор тянется вперёд узкой тёмной полосой, и в конце – моя дверь. Комната, из которой я однажды сбежала через окно, с дорожной сумкой на плече и разбитой губой.

Моя крепость. Моя клетка.

Отец заходит следом и закрывает дверь на ключ. Щелчок замка звучит так громко, что у меня перехватывает дыхание.

— Что это за парень, с которым ты ворковала в кафе, а?! — он набрасывается сразу, хватает меня за волосы у затылка и резко тянет вниз.

Боль взрывается под кожей мгновенно. Острая, горячая, унизительная. Кажется, будто кожу головы сейчас сорвут вместе с прядями. Я вскрикиваю, хватаюсь за его руку, но он дёргает сильнее, заставляя наклониться. Отец ниже меня, и этот рывок будто специально призван вернуть всё на привычные места: я – внизу, он – надо мной.

Холодная догадка бьёт под рёбра. Никита. Он видел меня с ним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Отпусти! — выдыхаю сквозь зубы, потому что кричать больно. Даже воздух царапает горло.

— Это к нему ты пошла в день, когда узнала о свадьбе? — шипит отец мне в лицо. В глазах – мутная, бешеная ярость. — Его ты привела сюда, когда оставалась у нас? Через окно, да? Думаешь, я идиот?!

Меня снова дёргают за волосы, и перед глазами на секунду вспыхивают белые искры. Слёзы выступают сами, рефлекторно. От физической боли, которую невозможно запретить телу.

— Отпусти, — повторяю хрипло. — Следы останутся. Муж с тебя спросит.

Слова вылетают прежде, чем я успеваю их взвесить. Отец после них швыряет меня в сторону. Я ударяюсь бедром о край стола, ловлю равновесие рукой, смахивая на пол коробку с карандашами. Они рассыпаются по паркету, катятся в разные стороны, как маленькие цветные кости.

— Не угрожай мне, дрянь неблагодарная! — орёт. Голос срывается, становится звериным. — Думаешь, я не понимаю, что ты пытаешься сорвать мне сделку?! Думаешь, я не вижу?! Сука! Я выдал тебя за состоятельного человека!

Что-то во мне, и без того натянутое до предела последними часами, начинает трещать. Перед глазами снова мелькают строчки из статей: «наркотики», «вооружённое нападение», «подозреваемый», «клуб связывали...».

— Называй вещи своими именами, — шепчу, выпрямляясь. Щёку тянет от злости, кожа головы пульсирует там, где он вцепился в волосы. Я касаюсь затылка и смотрю на него. Уже без попытки казаться спокойной. — Ты продал меня преступнику, чтобы самому не утонуть в том дерьме, которое породил.

Отец будто давится воздухом.

— Не смей! — рычит он, подаваясь вперёд, и я инстинктивно отступаю, натыкаясь спиной на край кровати. — Что я тебе говорил перед замужеством? — его голос становится ниже, страшнее. — Ты должна быть покладистой. Тихой. Удобной. Скажет – стань моей собакой, встанешь на четвереньки и будешь гавкать. Поняла?!

Я смотрю на него. И вдруг перестаю понимать, как в одном человеке может быть столько грязи. Как может отец смотреть на дочь и произносить такое. Не в гневе даже. Не случайно. А так, будто это правильно. Будто моё достоинство – расходный материал, который он вправе пустить в дело, если сумма достаточно крупная.

Руки начинают дрожать. Затем ноги. А затем и всё тело.

Я не сразу понимаю, что плачу. Слёзы текут по щекам горячими дорожками, но внутри нет привычной беспомощности. Там что-то другое. Ослепительное, дикое. Будто в груди наконец ломается замок, который держал все мои крики годами.

— Будь проклят такой отец, как ты! — срывается с губ.

Он делает шаг, но я уже хватаю первое, что попадается под руку, – тяжёлую папку с эскизами – и швыряю в стену. Листы взмывают в воздух белыми птицами. Следом летит стакан с кистями, коробка с лентами, стопка старых журналов. Я крушу собственную комнату так, будто уничтожаю не вещи, а память о девочке, которая здесь молчала.

— Будь проклят день, когда я у вас родилась! — кричу, сбрасывая книги с полки. Они падают на пол с глухими ударами. — Будь всё проклято!

Не узнаю собственный голос. В нём хрип, боль, ярость, отчаяние – всё, что я годами складывала внутрь, аккуратно, по полочкам, чтобы не мешало жить.

Хватаю горшок с упрямым кактусом обеими руками и швыряю его отцу под ноги. Глина разбивается о паркет. Земля рассыпается по полу, вывалившись тёмным комом. Кактус откатывается в сторону, беспомощный, колючий, нелепый.

Отец даже не смотрит на него. Просто переступает через осколки. И бьёт меня.

Пощёчина получается тяжёлой, с размаха. Голова резко уходит вбок, в ухе взрывается звон, мир на секунду перекашивается. Я теряю равновесие и оседаю на пол среди разбросанных листов, карандашей, земли и осколков горшка.

Ладонь сама прижимается к щеке. Кожа горит так, будто к ней приложили раскалённое железо. Я слышу собственный плач раньше, чем осознаю его. Не тихое всхлипывание в подушку, к которому я привыкла. Нет. Меня рвёт рыданиями. Беспомощно, громко, до судорожного вдоха. Как ребёнка, которому больше некуда бежать.

Отец стоит надо мной.

— Когда соседи сказали мне, что по этому окну пробирался некий мужчина, я подумал, что Люда мне изменяет, — произносит он с таким холодным презрением, что у меня внутри всё леденеет. — А это моя распутная дочь водит любовника в отчий дом.

Нет. Нет, только не это. Пожалуйста.

— Твоя мать пострадала из-за тебя, Аделина.

Поднимаю голову. Слёзы застилают взгляд, но я всё равно вижу его. Чётко. До каждой морщины у рта, до злого блеска в глазах, до этой чудовищной убеждённости в собственном праве ломать всех вокруг.

— Что ты с ней сделал? — спрашиваю тихо. — Где она?

Пытаюсь встать. Колени подгибаются, ладонь скользит по рассыпанной земле. Осколок горшка впивается в кожу, но я не чувствую боли. Мне нужно только одно – найти маму. Увидеть. Понять, жива ли она, цела ли, что он с ней сделал.

Отец толкает меня в плечо, и я снова падаю на пол. На этот раз почти без сопротивления.

— Увидишься с мамой, когда я получу выплату за декабрь, — говорит он. — А пока уберись тут и иди к мужу. Нечего замужней женщине шляться непонятно где.

Глава 31

Карим

Крадусь по собственному дому почти на носках и чувствую себя редкостным долбоёбом.

В левой руке – букет, заслоняющий половину обзора. Белые ранункулюсы вперемешку с тёмными анемонами, ветками эвкалипта и мелкими винными ягодами. Флорист назвала композицию зимней и спросила, любит ли моя жена контрасты. Я посмотрел на белые лепестки с почти чёрными сердцевинами и ответил, что ничего другого она, кажется, вообще не признаёт.

В правой – небольшая коробочка, обтянутая серым бархатом. Внутри тонкая платиновая цепочка и каплевидный зелёный турмалин, окружённый россыпью крошечных бриллиантов. Камень меняет оттенок при разном освещении: то становится холодным, почти стальным, то вспыхивает густой зеленью.

Как её глаза.

Я больше часа торчал в ювелирном салоне, заставляя выносить один камень за другим, пока не нашёл подходящий. Продавщица смотрела на меня с таким умилением, будто я первый в истории мужик, купивший жене украшение без напоминания о годовщине.

А ведь дело не только в подарках. Сегодня я собирался сказать Аделине кое-что вслух. Без прикрытия в виде секса, подколов и привычного «разберёмся потом». Просто признать, что она давно стала для меня чем-то большим, чем жена по контракту. Что мысль о нашем будущем разводе больше не приносит облегчения. Что я вообще не хочу думать о жизни, в которой её не будет рядом.

Слово «любовь» пока застревает поперёк горла, но направление, кажется, уже очевидно.

И тут выясняется, что устраивать сюрпризы я нихуя не умею. На первом этаже горит свет только над кухонным островом. Остальной дом утонул в вечернем сумраке: за панорамными окнами падает снег, тёмные стёкла отражают гостиную, а вентиляция едва слышно гонит тёплый воздух по пустым комнатам.

Аделину вижу со спины. Она стоит у столешницы в тонком светлом свитере и тёмных брюках. Волосы распущены, хотя дома она обычно собирает их, чтобы не мешали. В руке нож.

Тук.

Тук.

Тук.

Лезвие опускается на деревянную доску через одинаковые промежутки. Медленно, размеренно, почти механически. Никакого привычного звона посуды, музыки из телефона или недовольного бормотания себе под нос. Только этот звук, повторяющийся с точностью метронома.

Тук.

Тук.

Тук.

Жена режет красный перец на полоски. Уже слишком мелкие для салата, но продолжает измельчать их, будто в этом есть какой-то смысл.

Я списываю странность на усталость. Последние недели Адель живёт между университетом и мастерской, приходит домой глубокой ночью, а иногда едва просыпается утром. Возможно, сегодня решила вернуться раньше, приготовить ужин и впервые за месяц вспомнить, что в нашем доме существует кухня.

Подхожу бесшумно и останавливаюсь за её спиной. Вытягиваю руки по обе стороны от неё: слева появляется букет, справа – бархатная коробочка.

— Моя жена дома так рано? — усмехаюсь ей в плечо. — Глазам своим не верю.

Нож перестаёт стучать, но Аделина не оборачивается. Я чувствую, как её спина напрягается в нескольких сантиметрах от моей груди. Не от неожиданности, как бывает, когда подкрадываешься сзади. Она каменеет целиком – резко, до неподвижности. По тонкой шее дёргается кадык. Жена громко сглатывает.

И только тогда я замечаю её левую ладонь. Белая повязка проходит через основание большого пальца и обхватывает запястье. Наложена неровно, явно без помощи врача. Через один слой марли проступает маленькое бурое пятно.

Улыбка исчезает с моего лица.

— Адель?

Она кладёт нож на доску с такой осторожностью, словно тот может взорваться от резкого движения. Несколько секунд держится пальцами за край столешницы, а потом медленно поворачивается в тесном кольце моих рук.

Теперь я вижу её целиком. И сразу понимаю: что-то явно не так.

Аделина всегда внешне выглядела хрупкой в моих глазах, несмотря на регулярные занятия спортом. Светлая кожа, тонкие запястья, острые ключицы – природа с самого начала будто создала её из материала, который легко повредить. Только эта внешность обманывает. Внутри моей жены достаточно стали, чтобы разрезать человека одним взглядом и не моргнуть. Но... сейчас сталь куда-то исчезла.

Серо-зелёные глаза мечутся по моему лицу, не задерживаясь ни на секунду. Нижняя губа искусана до красноты. Одна щека покрыта тональным плотнее другой – настолько небрежно, что на скуле видна едва заметная граница.

Аделина небрежной не бывает. Никогда.

— Привет, — произносит она и натягивает улыбку.

Получается плохо.

Подарки забирает автоматически. Букет прижимает к груди, коробочку зажимает между пальцами забинтованной руки, даже не взглянув ни на то, ни на другое.

— Это очень мило, — слишком быстро. Дежурно. — Спасибо.

Я медленно опускаю руки, но не отхожу. Жена оказывается между мной и столешницей, окружённая запахом эвкалипта и свежих овощей. Мы стоим почти вплотную, но впервые за долгое время расстояние между нами кажется огромным.

Её дыхание слишком частое. Грудь едва заметно вздрагивает под свитером. Пальцы сминают обёртку букета, и крафтовая бумага негромко потрескивает в тишине.

Перебираю в голове возможные причины. Проблемы в университете? Испортила платье? Случилось что-то с Ладой? Встретила бывшего? Узнала обо мне что-нибудь, о чём я не успел рассказать?

Последняя мысль неприятно царапает. Но даже если так, Аделина бы не дрожала. Кричала бы, обвиняла, потребовала объяснений. Возможно, снова запустила бы в меня каким-нибудь фруктом.

Передо мной не разъярённая жена. Передо мной человек, который из последних сил изображает, будто всё нормально.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не откроешь? — спрашиваю, кивнув на коробочку.

Аделина смотрит на неё так, словно только сейчас замечает в собственных руках.

— А... да, конечно, — кладёт букет на столешницу и пытается подцепить крышку ногтем. Пальцы не слушаются. Коробка выскальзывает, ударяется об край стола, но я успеваю поймать.

Жена даже не реагирует. Передаю обратно. На этот раз она справляется, приподнимает крышку и несколько секунд смотрит на кулон. Не на камень – сквозь него. Если бы внутри лежала чья-нибудь оторванная голова, выражение её лица вряд ли изменилось бы.

— Очень красиво, — говорит дежурно. — Правда.

— Рад, что тебе нравится.

Она снова улыбается. Одними губами. Я не узнаю эту женщину.

Моя Аделина сказала бы, что я пытаюсь подкупить её после очередного косяка. Спросила бы, во сколько мне обошлась эта мелкая побрякушка. Заявила бы, что турмалин не подходит к оттенку её кожи, даже если он подходит идеально, – просто чтобы поспорить.

— Давай помогу, — забираю украшение.

Жена без возражений поворачивается ко мне спиной. Ещё один плохой знак.

Я расстёгиваю тонкую цепочку. Она обеими руками приподнимает волосы, открывая шею. Светлые пряди успели отрасти и теперь касаются плеч. Скоро от прежнего каре останется только воспоминание.

У основания её затылка кожа покрасневшая. Несколько коротких волосков выбились из общей массы, будто их резко дёрнули. Я задерживаю взгляд, но ничего не говорю. Замок кулона кажется слишком мелким для моих пальцев – приходится сосредоточиться, чтобы застегнуть его с первого раза.

Камень ложится в ямку между ключицами. Когда касаюсь прохладной кожи, поправляя цепочку, Аделина вздрагивает. Как от боли. Мои руки сами сжимаются в кулаки, но я тут же разжимаю пальцы.

— Что с ладонью?

Она оборачивается. На лице появляется особенное выражение, с которым люди пытаются вспомнить заранее придуманную ложь.

— А, это? — поднимает забинтованную руку. — Порезалась. Всё, что нужно знать о моих кулинарных способностях.

Нервно смеётся. А я смотрю на доску, на аккуратно нарезанный перец, на нож, лежащий точно параллельно краю столешницы.

Перед ужином с родителями Аделина шинковала лук быстрее повара. Не отрываясь, сквозь слёзы, ругая овощ за химическое оружие. Я тогда весь вечер косился на лезвие возле её пальцев, ожидая крови, но она не оставила на коже даже царапины.

— Я решила приготовить салат до твоего прихода, — добавляет в попытке казаться убедительной, будто сама чувствует, что первой версии недостаточно.

— Больше не готовь тогда, — отвечаю ровно. — Я сам.

Беру нож за рукоять. Реакция следует мгновенно.

— Нет! — крик бьёт по кухне, отражаясь от каменных поверхностей.

Жена отпрыгивает от меня так резко, что бедром врезается в нижний шкаф. Букет, лежавший у края, летит на пол от резкого движения её рук. Белые ранункулюсы рассыпаются по тёмному дереву, одна ветка эвкалипта скользит под остров.

Аделина прижимается спиной к гарнитуру и с ужасом в распахнутых глазах смотрит на нож в моей руке.

— Оставь его, — просит уже тише. Воздух застревает между словами. — Карим, пожалуйста… положи нож.

Я не понимаю, не узнаю её. Внутри меня становится так холодно, будто кухню разом лишили отопления. Медленно, чтобы не напугать сильнее, кладу нож на доску. Отодвигаю его от себя двумя пальцами, пока рукоять не упирается в стену. Безмолвно остаюсь на месте.

Между нами лежит букет, который я почти час выбирал для неё. Белые лепестки распластались на полу, крафтовая бумага развернулась, тёмные ягоды откатились к ножке стола. Кулон мерцает у неё на шее – маленькая зелёная капля, совершенно неуместная посреди этого внезапного пиздеца.

Я хотел сегодня сказать, что не представляю рядом с собой другую женщину. Теперь боюсь произнести даже её имя слишком громко.

Разглядываю Аделину внимательно. Не так, как разглядывают любимую женщину. Как когда-то изучал помещение перед встречей: выходы, тени, опасные углы, любую мелочь, способную спасти жизнь.

Забинтованная ладонь. Сбитые волосы у затылка. Искусанные губы. Плотный слой тона на одной щеке. Дрожь, которую она больше не может скрыть. Частое поверхностное дыхание.

Что-то произошло. С ней что-то сделали.

От этой мысли в голову ударяет горячая, почти ослепляющая ярость. Мне хочется подойти, содрать повязку, стереть косметику с её лица и вытянуть правду – имя, адрес, время. Но привычная сила сейчас бесполезна. Я вижу это слишком ясно. Ещё одно резкое движение – и она разобьётся.

— Что происходит, Аделина? — спрашиваю как можно спокойнее.

Не приближаюсь. Не протягиваю руки. Даже голос держу на одном уровне, хотя внутри уже гремит.

Жена наконец отрывает взгляд от ножа. Губы начинают трястись. Аделина прижимает забинтованную ладонь к животу, вторую кладёт на край столешницы.

— Карим, я… Я… — на пытается вдохнуть, но не может. Рот открывается, но воздуха будто нет. Плечи поднимаются всё выше, грудь дёргается короткими бесполезными движениями. Из глаз разом текут слёзы – они прорываются наружу, словно всё это время удерживались за слишком тонкой плотиной.

— Адель, смотри на меня, — говорю тихо. — Только на меня. Сделай медленный вдох.

— Не могу, — мотает головой.

— Можешь. Давай со мной.

Показываю дыханием. Медленно втягиваю воздух, так же медленно выпускаю. Она пытается повторить, но срывается на судорожный всхлип. Пальцы на столешнице белеют.

— Я… не могу… Я не… — колени подгибаются. И вот теперь я двигаюсь.

Успеваю поймать Аделину раньше, чем она ударяется о пол. Она падает в мои руки всем весом, хотя весит сейчас почти ничего. Одна ладонь ложится ей под спину, второй прижимаю к груди, подхватывая под рёбра осторожно, без нажима.

Жена не сопротивляется. Наоборот – цепляется. Пальцы впиваются в рубашку, лоб ударяется о мою ключицу. Она словно пытается забраться внутрь меня, спрятаться под кожей, исчезнуть из комнаты, из этого дома, из собственного тела.

Я опускаюсь вместе с ней на пол, прислонившись спиной к кухонному острову. Усаживаю к себе на колени, накрываю руками, давая почувствовать опору. Её трясёт так, что дрожь переходит мне. Рыдания выходят из груди рваными, страшными звуками. Аделина захлёбывается, пытается что-то произнести, снова втягивает воздух, но вместо слов срывается тихий вой.

Я никогда не видел её такой. Она плакала на Мальдивах – пьяная, несчастная, возмущённая несправедливостью нашего брака. Я видел слёзы от боли, ярости, обиды. Но даже тогда она держала спину прямо. Будто внутри неё всегда оставался стержень, который нельзя было сломать окончательно.

Сейчас его нет. Или она просто больше не может удерживать себя на нём.

— Я здесь, — говорю ей в волосы, гладя затылок там, где кожа не покраснела. — Слышишь? Я с тобой.

Жена от этих слов плачет ещё сильнее. У меня в груди что-то медленно рвётся.

— Расскажи, — прошу, уже не скрывая отчаяния. — Просто расскажи мне, что произошло. Кто это сделал?

Аделина отрицательно мотает головой, размазывая слёзы по моей рубашке.

— Я хочу к маме, — сначала мне кажется, что я не расслышал, но она повторяет, захлёбываясь: — Карим… Я хочу к маме.

— Хорошо. Мы поедем к ней, — пытаюсь немного отстранить Адель, чтобы заглянуть в лицо, но она вцепляется в меня сильнее. Не отпускает.

— Я хочу к маме, — говорит снова, будто других слов в ней больше не осталось. — Пожалуйста, отвези меня к маме. Карим, пожалуйста… Я хочу к ней.

Каждое повторение звучит тише. Беспомощнее.

— Отвезу, — обещаю, прижимая губы к её волосам. — Клянусь, Адель. Ты увидишься с мамой.

Глава 32

Карим

Снегопад начался ближе к полуночи. Сначала редкие хлопья, потом всё гуще, плотнее, пока город не превратился в мутное белое марево, сквозь которое фонари пробиваются размытыми жёлтыми пятнами. Дворники работают на максимальной скорости, но толку от них немного. Лобовое стекло затягивает почти сразу.

Зимняя резина держит дорогу уверенно – поменял неделю назад, как раз перед первым серьёзным снегом. Rolls-Royce идёт плавно, тяжело, будто корабль по белому морю. Двигатель почти не слышно. В салоне тепло, пахнет кожей и её духами, которые въелись в пассажирское сиденье за эти месяцы.

Я еду медленно. Потому что думаю.

Аделина спит дома. В гостевой спальне, хотя я до последнего не хотел её туда класть. Пришлось. Она не могла остановиться. После того, как её отпустило на кухне, началось другое: лихорадочная, выматывающая деятельность. Ходила из комнаты в комнату, что-то бормотала себе под нос, хваталась за телефон и тут же его откладывала. Я разобрал только обрывки: «выплата», «декабрь», «когда получит», «она там одна».

Пытался остановить – не вышло. Пытался разговорить – она замыкалась и снова начинала метаться.

К двум часам ночи стало ясно: сама она не остановится. Загонит себя до обморока.

В аптечке лежало снотворное – с тех времён, когда после освобождения я месяцами не мог уснуть без химии. Дал ей полтаблетки, растворив в воде, и сказал, что это успокоительное. Соврал. Впервые за долгое время соврал ей прямо в лицо и не почувствовал по этому поводу ничего, кроме облегчения.

Через двадцать минут жена вырубилась. Я хотел отнести её в нашу спальню. Поднялся наверх, толкнул дверь плечом и замер на пороге.

Комната выглядела так, будто её обыскивали. Ящики тумбочек выдвинуты, содержимое вывалено на пол. Постель сдёрнута. Дверцы гардеробной распахнуты, вешалки с платьями сдвинуты в одну сторону, обувь вытащена с полок и раскидана. Коробки с аксессуарами перевёрнуты. Даже под матрасом кто-то шарил – угол простыни задран, наматрасник сбит.

Не ограбление. Вещи на месте: украшения в открытой шкатулке, сумки на полках, деньги в верхнем ящике комода никто не тронул. Искали что-то конкретное.

Я стоял и смотрел на этот разгром минуты три, прежде чем понял. Контракт. Аделина искала оригинал нашего брачного договора, где чёрным по белому прописаны все условия: обязанности сторон, требования к наследнику, суммы и сроки выплат её семье.

Оригинал лежит в моём кабинете в собственной квартире, в сейфе за книжным шкафом. Вместе с другими бумагами, о которых ей знать необязательно: договоры по клубам, документы на квартиру в небоскрёбе, папка с материалами по нападению, которую Илья собирал полгода.

Я отнёс жену в гостевую. Уложил, укрыл, поставил рядом стакан воды. Постоял у кровати, глядя, как ровно поднимается и опускается её грудь под одеялом.

Забинтованная ладонь лежала поверх покрывала. Тональный крем с щеки я стёр влажной салфеткой, пока она спала. Под ним обнаружилось то, что я и ожидал увидеть.

Снотворное держит минимум до утра. Значит, у меня есть время.

Я подъезжаю к дому Воронцовых ровно в полночь. Ставлю машину не у самых ворот, а чуть дальше, под фонарём, и глушу двигатель. Сижу с минуту, глядя на тёмные окна второго этажа.

Я был здесь дважды. Первый раз – на свадьбе. В белом костюме, посреди двора, где гремела музыка, плясали родственники, а соседи выглядывали из-за заборов. Она вышла ко мне в белом платье с длинной фатой и, увидев мой костюм, сказала, что ей надо было надеть чёрное.

«Боюсь, тут никто не угадал с цветовой гаммой», – ответил я тогда.

Второй раз я перелезал через этот забор ночью, как последний идиот, только чтобы увидеть её на несколько часов.

Сегодня третий. Выхожу из машины. Снег скрипит под ботинками, забивается в протектор. Холодный воздух режет горло на первом вдохе.

Иду по двору тем же путём. Аккуратные дорожки, подстриженные кусты под снежными шапками, идеально ровный газон, теперь укрытый белым. Фонари вдоль дорожки заливают всё желтоватым светом, от которого тени становятся длинными и мягкими.

Камеры по периметру работают исправно – я вижу, как поворачивается одна из них, отслеживая моё движение. Хорошо. Пусть работают. Мне скрывать нечего.

Останавливаюсь у главного входа. Звоню, поправив воротник пальто. Открывают быстро.

Вячеслав Юрьевич стоит на пороге в домашних штанах и растянутой футболке. Волосы всклокочены, лицо помятое – либо только собирался ложиться, либо недавно проснулся. В руках телефон, который он тут же прячет в карман.

— Доброй ночи, — говорю и прохожу внутрь, не дожидаясь приглашения.

Свёкр отступает, пропуская.

— Карим? Сынок? — голос заискивающий, с той особой вязкой интонацией, которую я ненавижу больше всего. — Что-то случилось?

— Да, кое-что случилось. Надо обсудить.

— Конечно, конечно. Проходи.

Он суетится, щёлкая выключателями. Свет загорается один за другим: в холле, в коридоре, в гостиной. Дом просыпается, обнажая дорогую мебель, бежевые обои, светлый ковёр, картины в тяжёлых рамах.

— Присаживайся, — Воронцов кивает на диван, когда проходим в гостиную. — Может, чаю? Или...

Я сажусь. Расстёгиваю пальто, но не снимаю. Он опускается в кресло напротив. Пальцы нервно теребят край футболки.

— Что-то с Аделиной, да? — выпаливает. — Она что-то натворила?

Ему пятьдесят с небольшим. Рыхлое лицо, мешки под глазами, нездоровый цвет кожи человека, который слишком много пьёт и слишком мало спит. Руки крупные, тяжёлые. Такими удобно бить.

Я знаю про его долги всё. Не потому что специально копал – просто Шаховы не заключают сделок вслепую. Перед свадьбой отец собрал полное досье: кому должен, сколько, за что, под какие проценты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Старые обязательства он почти закрыл. Первые выплаты по контракту ушли туда, и какое-то время его действительно оставили в покое. А потом мой свёкр набрал новых. Через полтора месяца после свадьбы. Казино, ставки, опять казино.

Пиявка. Присосалась к деньгам моей семьи, подложив под контракт родную дочь, и теперь тянет, тянет, тянет. Ничтожество.

— Нет, — отвечаю ровно. — С моей женой всё хорошо. Она спит дома.

— Ну слава богу, — выдыхает. Плечи опускаются. — А то я уж...

— А где ваша жена?

Облегчение на его лице держится ровно секунду.

— Люда? — переспрашивает слишком быстро. — Она... уехала. К родителям. У племянницы двоюродной свадьба, там хлопот полно, попросили помочь.

Придумывает на ходу. Видно по глазам – бегают, ищут опору.

— Свадьба – это хорошо, — говорю, иронизируя.

— Да, да, — кивает он. — Вот такие дела.

Пауза. Воронцов ёрзает в кресле. Тишина для таких людей – пытка. Они не умеют её выносить. Им обязательно нужно заполнить пространство словами, движением, чем угодно.

— Слушай, а чего мы так сидим-то! — подскакивает. — Сухо совсем. Давай по бокальчику, а? У меня тут есть хорошее.

Он спешит к бару, достаёт бутылку. Красное, французское, судя по этикетке – не из дешёвых. Интересно, на чьи деньги куплено.

— Отличный урожай, — суетится Вячеслав, возвращаясь. — Мне подарили. Сейчас открою...

Он берёт штопор, но я предлагаю, встав:

— Давайте я.

— Да, конечно, конечно, — с готовностью протягивает бутылку. Радуется, что разговор свернул в безопасное русло.

Я ставлю вино на журнальный столик между нами. И достаю пистолет из-за пояса. Выстрел разносится по гостиной оглушительно. Горлышко бутылки разлетается. Вино взрывается фонтаном – брызги летят на диван, на мои брюки, на его футболку, на лицо. Красное растекается по столу, стекает по ножке, впитывается в ворс ковра тёмным пятном.

Воронцов орёт и отшатывается назад, опрокидывая кресло. А я спокойно опускаю пистолет.

Свёкр смотрит на меня. Рот открыт, глаза круглые. По щеке ползёт винная капля.

Забавно. Мы оба будто в крови. Он – за то, что продал, я – за то, что купил.

— Я подумал, у вас шумоизоляция, — говорю, оглядывая гостиную. — Ошибся?

— Я... Я... — Воронцов заикается.

— Что такое, Вячеслав Юрьевич? — сажусь обратно на диван, устраиваясь удобно, закидывая ногу на ногу. Пистолет всё ещё в руке. — Хотите сказать, не знали, за кого выдавали дочь?

Он молчит, дыша часто, мелко.

— Налейте мне, — киваю на остатки бутылки.

Из разбитого горлышка всё ещё сочится вино, пачкая столешницу.

— Что?..

— Налейте, — повторяю. — Я же гость.

Свёкр стоит, не двигаясь. Смотрит то на меня, то на бутылку.

— Дава-айте, — тяну, поигрывая пистолетом.

Его трясёт. Он делает шаг вперёд, наклоняется, дрожащими руками берётся за то, что осталось от бутылки – донышко с рваными краями стекла. Пытается наклонить над бокалом.

Я почёсываю дулом висок. От этого Воронцов вздрагивает всем телом. Осколок входит ему в ладонь. Он взвывает по-собачьи. Бутылка выпадает, окончательно разбившись об стол. Кровь мешается с вином, капает на ковёр, и уже не разобрать, где что.

Вячеслав держит руку перед собой, скулит, раскачиваясь. А я подношу палец с пистолетом к губам.

— Тш-ш, — призываю к тишине.

Он затихает. Только всхлипывает, глядя на свою ладонь. Знакомая картина, да, Вячеслав Юрьевич? Только у вашей дочери порез на левой руке. И бинт она наматывала сама, без чьей-либо помощи.

— Жаль, — цокаю языком. — Не выпью сегодня.

Воронцов отшатывается, прижимая окровавленную руку к груди, стоит мне подняться с места. Пятится, пока не упирается спиной в стену.

Я иду на него. Медленно. Останавливаюсь в полуметре. Он на две головы ниже меня. Приходится смотреть снизу вверх. Удобно.

— Ну что, дорогой мой свёкр, — произношу спокойно. — Обсудим декабрьскую выплату? — наклоняюсь ближе, предвкушая сломанные рёбра. — Или местоположение матери Аделины выяснится раньше?

Глава 33

Аделина

— Мам! — вскакиваю так резко, что перед глазами вспыхивают чёрные точки.

Сердце ударяет в рёбра, горло перехватывает, простыня путается в ногах. Несколько секунд я не понимаю, где нахожусь. Не наша спальня. Другая. Гостевая. Серые стены, плотные шторы, кресло у окна, плед, сбившийся на пол. Воздух пахнет лавандовым ополаскивателем, лекарством и чем-то ещё – холодным рассветным воздухом, принесённым на чужой одежде.

Перед кроватью стоит мама. Живая. Целая. Совершенно настоящая.

На ней тёплый свитер и тёмная юбка, волосы убраны в низкий пучок, у висков выбились мягкие пряди. Лицо бледнее обычного, под глазами тени, но губы растянуты в той самой улыбке, которой она встречала меня в детстве после плохих снов. Осторожной. Виноватой даже, хотя виновата сейчас меньше всех.

Я боюсь моргнуть. Вдруг исчезнет. Вдруг это сон, один из тех жестоких, где мозг, прежде чем окончательно добить, показывает тебе то, чего ты хочешь сильнее всего.

— Мам… — уже тише выдыхаю, вцепившись пальцами в край одеяла.

У двери стоит Карим. Только сейчас замечаю его. В тёмной рубашке с засученными рукавами, с усталым лицом и взглядом, который зацеплен за меня так крепко, будто он держит не глазами, а руками. На костяшках его пальцев – свежая краснота, а брюки в некоторых местах чуть темнее, словно туда брызнула вода.

Он ничего не говорит. Просто смотрит несколько секунд, убеждается, что я проснулась, что мама здесь, что мы видим друг друга, а потом молча отступает. Дверь за ним закрывается тихо. Почти беззвучно. Муж оставляет нас вдвоём.

Я вдруг вспоминаю кухню. Нож. Букет на полу. Как захлёбывалась в его рубашку словами «хочу к маме». Как он поклялся, что я её увижу. А потом – темнота. Сон липкий, тяжёлый, будто меня утянули под воду.

— Я уснула, — шепчу потрясённо. — Я… я уснула.

Вместо того чтобы искать её. Вместо того чтобы самой ехать, кричать, ломать двери, требовать, звонить. Я спала. Пока с мамой могло происходить что угодно.

От вины темнеет в глазах.

— Доченька… — мама делает шаг ко мне, раскрывая руки. Я вижу это – и внутри всё рвётся.

Слезаю с кровати слишком быстро. Ноги подгибаются, пол холодный, сорочка, в которую меня, видимо, переодел Карим, липнет к телу. Я чувствую себя маленькой и измученной, будто меня вывернули наизнанку и забыли собрать обратно.

Иду к ней медленно. Шаг. Ещё один. Боюсь, что если побегу, она рассыплется, как мираж.

Мама сама сокращает последние сантиметры и прижимает меня к себе. Я обхватываю её так крепко, что, наверное, причиняю боль. Утыкаюсь лицом в её плечо. Вдыхаю запах – крем для рук, тёплая ткань, что-то мучное, домашнее. Мама пахнет моим детством. Тем, которое казалось безопасным только рядом с ней. Меня снова прорывает.

— Мне было так страшно за тебя, мам! — восклицаю, сглатывая ком, который режет горло. — Я не знала, где ты, он сказал… он сказал…

Отстраняюсь, схватив её за плечи, и начинаю рассматривать. Лицо, шею, руки. Поднимаю рукава свитера, ищу синяки, следы, хоть что-нибудь, что подтвердит или опровергнет тот ужас, который всю ночь жил у меня под кожей.

— Что он тебе сделал? — спрашиваю хрипло. — Мам, скажи мне. Что он тебе сделал?

Она тут же накрывает мои руки своими.

— Ничего, родная, — обхватывает моё лицо ладонями. Пальцы у неё тёплые, дрожащие. — Он мой муж. Он мне ничего не сделает.

Сначала я даже не понимаю смысл сказанного. Слова проходят мимо ушей, ударяются о стену, возвращаются и только потом складываются в смысл.

Он

мой

муж

.

Он

мне

ничего

не

сделает

.

Я медленно убираю её руки со своего лица.

— Что? — спрашиваю почти спокойно.

Мама смотрит на меня с печалью, но в этой печали нет того, что я ждала увидеть. Нет окончательного прозрения. Нет ярости. Нет отвращения к человеку, который вчера швырнул меня на пол и сказал, что я увижу её только после декабрьской выплаты. В ней снова та же старая, выученная за годы мягкость. То самое: «Он не хотел». «Он сорвался». «Ты же знаешь, какой у него характер».

— О чём ты говоришь? — голос начинает дрожать. — Он полжизни над тобой издевается.

— Аделина…

— Нет, — отступаю на шаг.

Комната вдруг становится тесной. Воздуха мало. Шторы плотные, утро за окном серое, и кажется, будто стены медленно двигаются ко мне.

— Он бил тебя, — говорю. — Он бил меня. Он продал меня. Он держал тебя непонятно где, пока вымогал деньги через меня. И ты сейчас стоишь здесь и говоришь: «Он мой муж»?

Мама бледнеет.

— Он не вымогал…

— Нет, — перебиваю. — Пожалуйста, только не говори, что простила это чудовище и в этот раз.

Её лицо меняется мгновенно. Будто внутри щёлкает выключатель. Та женщина, которая только что дрожащими пальцами гладила меня по волосам, вдруг собирается. Спина выпрямляется, губы поджимаются, в глазах появляется строгость – не жестокая, нет, но привычная. Материнская. Та, которой она в детстве останавливала меня, когда я пыталась назвать вещи своими именами.

— Не говори так про отца.

Меня будто ударяют второй раз. Не ладонью. Хуже.

— Он мне не отец! — кричу я. Голос рвётся из груди сорванным, диким воплем.

Мама вздрагивает. А я уже не могу остановиться. Слишком много всего внутри. Слишком долго это держалось на тонких нитках: страх за неё, вина перед Каримом, ужас от статей про его прошлое, стыд за таблетки, боль в голове от вчерашнего рывка за волосы, щека, которая до сих пор пульсирует, и вот теперь – мама, моя мама, ради которой я всё это терплю, снова выбирает его.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Опять.

Снова.

Всегда.

— Ты не понимаешь, — говорит она, и в тоне проскальзывает отчаяние. — Всё не так просто. Я пытаюсь сохранить семью.

— Какую семью?! — смеюсь сквозь слёзы. — Какую, нахрен, семью, мам?!

Я начинаю ходить по комнате. Из угла в угол. Быстро, судорожно. Пальцы сами зарываются в волосы, сжимают у корней. Тяну. Больно. Очень больно. Точно так же он вчера держал меня..

Понимание режет. Я тут же отпускаю волосы, будто обожглась, но руки всё равно не знают, куда себя деть. Сжимаю пальцы, разжимаю, опять хватаюсь за голову.

— Снова, — шепчу. — Это снова происходит.

— Доченька… — мама делает шаг ко мне.

— Не подходи!

Она замирает. Я вижу, как ей больно. Вижу, как дрогнули губы. И ненавижу себя за то, что даже сейчас часть меня хочет броситься к ней и попросить прощения. За крик, за злость, за то, что я не удобная дочь, которую можно погладить по голове и вернуть в коробку. Но другая часть – новая, обожжённая, наконец-то проснувшаяся – держится.

— Я не в приоритете даже у родной матери, — произношу тихо. — Чего мне тогда ждать от других?

— Нет, Адель, не говори так, — просит мама, закрыв ладонью рот. — Ты моя девочка. Ты самое дорогое…

— Нет! — кричу я. — Самое дорогое не отдают на растерзание, чтобы спасти мужа! Самое дорогое не просят понять человека, который делает больно! Самое дорогое защищают, мам! Защищают!

На последнем слове голос срывается. Я уже не кричу, а рыдаю. Захлёбываюсь. В груди не хватает места воздуху, сердце бьётся неправильно, слишком быстро, будто пытается выломать рёбра и убежать из тела первым.

— Пожалуйста, родная, успокойся, — мама тянется ко мне.

— Уходи, — роняю я.

— Что? — замирает она на полпути.

— Уходи! — срываюсь на визг. — Видеть тебя не хочу! Не хочу слышать, как ты опять его оправдываешь! Не хочу быть сильной, понимающей и благодарной! Не хочу!

— Доченька, пожалуйста, — мама плачет. Тихо. Беззвучно. Стоит посреди гостевой комнаты – чужой, тусклой, аккуратной, – и кажется потерянной. Совсем не той женщиной, которая когда-то знала, как сделать любую боль меньше.

Я больше не верю в её способность лечить. Она слишком долго лечила его раны моим молчанием.

За дверью раздаются быстрые шаги. Карим врывается в комнату без стука. Видит нас – меня с руками в волосах, маму с мокрым лицом – и на секунду застывает. Всего на одну.

— Уведи её, — прошу хрипло, глядя на мужа. — Уведи её отсюда, Карим, пожалуйста.

Мама вздрагивает, будто её ударили. Мне хочется броситься ей в ноги, но Карим уже между нами. Становится так, чтобы её руки больше не могли дотянуться до моего лица.

Я даже не смотрю, когда он уводит маму. Мне больно. Нестерпимо больно. Но я так больше не могу.

Глава 34

Карим

Пахнет чесноком, томлёным на медленном огне, базиликом и чем-то сливочным – я третий вечер подряд торчу на кухне, как последний идиот, будто способен наколдовать аппетит одной силой упрямства. Сегодня – тальятелле с трюфельным маслом и белыми грибами. Рядом с основным блюдом на подносе – тёплые брускетты с томатами, немного рукколы с грушей и пармезаном, стакан воды и чай с мёдом.

Итальянская кухня – это пиздец как не моё. Тем более, когда я пытаюсь не готовить, а заставить человека жить: Адель третий день почти не выходит из гостевой. Заперлась там после того, как оборвала всё с родителями. Спит урывками, не ест, на звонки отвечает односложно. Я сначала думал – отходняк, но понял, что нет. Она будто выключила звук у всего мира, включая себя.

В гостевой жена устроилась основательно: на кресле – плед, на полу – кружка, на тумбе – телефон экраном вниз. Шторы задёрнуты наглухо, хотя обычно она первой требует света.

Вхожу без стука, потому что стучать уже пробовал. Бесполезно.

— Я принёс ужин, — ставлю поднос на столик.

Аделина сидит на широком кресле у окна, завернувшись в плед по самый подбородок. Из-под пледа торчат только босые ступни да худенькое личико. Свет от лампы падает косо, и я впервые за эти дни толком её рассматриваю.

От мальдивского загара не осталось ни следа. Кожа снова стала почти прозрачной. Под глазами – тени, губы сухие, искусанные, скулы заострены. Волосы собраны в небрежный узел, несколько прядей выбились и липнут к щеке. Она немигающим взглядом смотрит на шторы, будто видит то, чего не способен увидеть больше никто.

Подхожу и раздвигаю их. За окном валит снег. Густой, медленный. Падает на кованый забор, на голые ветки, на дорожку, которую утром чистили, а сейчас её снова замело. В посёлке уже начали вешать гирлянды, из соседнего дома мерцает тёплый свет, и весь этот предновогодний шум выглядит чужим на фоне её тишины.

Резкий, белый свет падает на мою жену. Она щурится по-кошачьи, что разбавляет её болезненный вид.

— Там уже ёлки ставят у въезда, — говорю зачем-то. — И какой-то мужик тащит коробку с мандаринами. Через неделю «джингл белс» будет из каждого утюга.

Не реагирует.

Я сажусь перед креслом на корточки. Оказываюсь ниже Адель, на одном колене. Хочется накормить её с ложки. Помыть, как маленькую. Расчесать волосы, потому что она сама этого не делает уже два дня.

— Поешь хоть немного, — прошу. — Пару ложек.

— Не хочу, — отвечает тихо, даже не глядя на меня.

И так уже третий день. После той истории с матерью жена словно потеряла ось. А ведь ей нельзя выключаться из жизни. Хотя бы ради того платья... Изумрудного, которого Аделина шила как одержимая. Горела им. Говорила про него во сне. А сейчас манекен в мастерской стоит накрытый чехлом, и она даже не заикается о защите, хотя до неё осталось совсем ничего.

Я хочу вернуть жену в ритм. Аккуратно. Но осознаю, что нихуя не получится, пока она сама не захочет.

И самое паршивое – я чувствую между нами пропасть. До сих пор. Жена что-то узнала. Я вижу. И боюсь. Честно. Боюсь, что она каким-то образом выяснила всё о моём прошлом. А теперь сидит и складывает пазл, в котором я – главный кусок дерьма.

— Тогда давай выйдем, — предлагаю, осторожно стягивая край пледа с её колен. — Прогуляемся. Подышим. В ресторан можем сходить.

— Не хочу, говорю же, — Аделина дёргает плед обратно, сильнее закутываясь. — Отстань от меня, Карим.

Я пробовал всё. Вежливое «ты помрёшь с голоду», «ты с ума сошла», «так нельзя». Не работает. Она только сильнее закрывается. Поэтому просто сажусь в кресло напротив, и минут пять мы сидим в тишине. Жена смотрит в окно, я – на неё. Снег за стеклом падает, падает, падает. Часы на стене тикают. Мы молчим каждый о своём.

Наконец я не выдерживаю и поднимаюсь, нащупав в кармане джинсов пачку. Отхожу от жены на два шага. Привычка курить много и часто вернулась ко мне, родненькая. За последние три дня – по четверть пачки в день скуриваю. Хотя мог бросить ещё на Мальдивах – из-за одной её фразы. Нервы, в общем, ни к чёрту.

Опять я про нервы, как старый дед...

Щёлкаю зажигалкой, достав штуку. Аделина сначала не понимает. Сидит спиной, укутанная. А затем резко разворачивается.

— Не кури при мне, Шахов, — цедит по фамилии. Жёстко. Глаза наконец фокусируются на мне.

— Неприятно? — провокационно затягиваюсь и выпускаю дым прямо, из-за чего тонкий силуэт теряется на мгновение. — Тогда встань и забери у меня эту сигарету.

Когда дым рассеивается, замечаю, что жена смотрит так, будто я предложил ей спрыгнуть с крыши ради прикола. На лице – недоверие пополам с злостью. Так и читается «ты что несёшь, идиот?!». Ещё и глаз дёргается. Ну попал! Конкретно!

— Если я сейчас встану, — произносит она медленно, с предупреждением в голосе, — я спалю весь этот чёртов дом и тебя в придачу.

— Жду, — пожимаю плечами. Надо до конца доводить, раз начал.

Аделина скидывает плед. Под ним она в тонкой майке и коротких домашних шортах. Я стараюсь смотреть только в лицо, честно. Получается хреново, потому что в голове сразу шумит, но я держусь. Сейчас не про это.

Она встаёт – медленно, будто проверяет, держат ли её ноги. И... делает резкий выпад вперёд, явно намереваясь напасть на меня. Инстинктивно отшатываюсь. Правая рука высоко, чтобы не обожглась, но Аделина умудряется спотыкнуться о край пледа и упасть прямо в мои объятия. Крепкие, хоть и одной свободной рукой за талию.

Дым от сигареты висит в воздухе. Комнату пропитывает запах табака. Сигарета над головой догорает.

— Теряешь хватку, жёнушка, — хмыкаю ей в волосы. — Это потому что ты не ешь, или потому что хурмы рядом нет?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она тяжело дышит. Грудь часто вздымается под тонкой майкой, щеки наконец розовеют. Злость возвращается. Живая, настоящая, вспыхнувшая, как спичка.

— Я тебя и без хурмы замочу, понял?! — шипит, вырываясь.

— Правда? — усмехаюсь. — Докажи.

Аделина высвобождает одну руку и тут же отвешивает мне пощёчину. Вслед прилетает «конченный мудак». В ухе аж звенит, но я начинаю смеяться. С облегчением, которое копилось трое суток. Ну наконец-то. Теперь-то она точно поест.

Глава 35

Аделина

Ем так старательно, будто от убедительности каждого движения зависит судьба Ладиной поездки. Отрезаю кусочек запечённой форели, подцепляю вилкой несколько листьев шпината, отправляю в рот и даже изображаю удовольствие. Жую медленно, тщательно, потому, что желудок за последние дни отвык от нормальной еды и теперь встречает любую пищу настороженным спазмом.

Карим добился своего. Накормил меня тальятелле, выкурив сигарету прямо в гостевой и спровоцировав на нападение. Конченый, беспринципный манипулятор. До сих пор не решила, что возмутительнее: его метод или тот факт, что метод сработал.

Теперь приходится продолжать самостоятельно.

Мы с Ладой сидим в нашем любимом ресторане недалеко от университета. Здесь всегда тепло, даже когда за окнами декабрь превращает город в белую пустыню. На стекле выступил лёгкий туман, за ним расплываются огни машин и гирлянды, натянутые между фонарями. Внутри пахнет печёным хлебом, кофе и апельсиновой цедрой. Официанты двигаются между столиками бесшумно, негромкая музыка тонет в разговорах, а над баром висит венок из еловых веток, украшенный маленькими золотыми звёздами.

Обычно это место действует на меня успокаивающе. Сегодня такого эффекта не наблюдается.

Перед Ладой остывает паста с морепродуктами. Соус уже начинает схватываться на краях тарелки, креветка сиротливо торчит из-под вилки, но подруга к еде не притрагивается. Сидит напротив в своём рыжем пальто, которое даже не сняла до конца, только распахнула. Светло-русые волосы выбились из высокого хвоста, клубнички в ушах едва покачиваются, когда она склоняет голову и смотрит. Строго. Не мигая. С тем прищуром, от которого мне становится неуютно.

Малиновская обычно не умеет долго быть серьёзной. Даже на похоронах университетского принтера, сломавшегося за день до сдачи проектов в прошлом году, она нарисовала ему нимб и предложила проводить в последний путь минутой молчания. Но сейчас ни тени улыбки. Будто перед ней не подруга, а пациент под наблюдением.

Я демонстративно съедаю ещё один кусок рыбы.

— Лад, ну хватит, — закатываю глаза, отодвигая прядь волос за ухо. — Я в порядке. Правда.

Слово «правда» ложится между нами дохлой рыбой. Даже пахнет примерно так же убедительно.

Подруга скользит взглядом по моему лицу. Я накрасилась аккуратно, хотя утром пришлось потратить на это почти вдвое больше времени. Консилер скрыл тени под глазами и остатки отёка на щеке. Волосы уложены мягкими волнами, на мне светлый кашемировый свитер и широкие серые брюки. Образ женщины, переживающей всего лишь очередную загруженную неделю. Но Лада не верит.

После Токио она должна была улететь дальше по списку – в Киото, где её отец договорился о встрече с художницей, работающей в старой технике ручной печати. Для дипломного комикса Малиновская придумала мир, в котором человеческие воспоминания изображаются в виде многослойных гравюр. Ей нужно было увидеть процесс своими глазами: как рисунок разбирается по цветам, как каждый слой переносится на бумагу с отдельной доски, как из нескольких отпечатков рождается единое изображение. Эта поездка могла вытащить её из затянувшегося творческого кризиса. Возможно, стать основой лучшей работы в её портфолио. Но подруга намерена всё отменить. Ради... нет, из-за меня.

— Как Марк поживает? — открываю новую тему с таким видом, будто предыдущая благополучно исчерпана.

Не первую. До этого уже пыталась говорить о японской художнице, дипломном проекте и рождественских витринах Киото. На всё подруга отвечала коротко, без привычной воодушевлённости.

— Жив, — роняет, наконец взяв вилку и наколов креветку, но не ест. Просто держит над тарелкой, словно временно заняла руки.

— Температура спала?

— Давно, — креветка возвращается в тарелку.

Я опускаю глаза к своей еде. Желание изображать аппетит заметно слабеет.

— А дядя Лёша как? — спрашиваю, всё равно не сдаваясь. — Купил те деревянные фигурки, за которыми охотился три дня?

Даже слегка усмехаюсь. Отец Лады присылал нам фотографии каких-то антикварных лисиц, каждая из которых выглядела как проклятый оберег из фильма ужасов, но он считал их невероятно ценными.

— Купил.

— Все семь?

— Девять, — поправляет. — Адель, хватит притворяться.

Улыбка сходит с моего лица. Лада кладёт вилку на край тарелки. Металл тихо звякает о фарфор. Её глаза, обычно тёплые, сейчас взрослыми – не по возрасту, а по той беспомощности, которую приходится принимать, когда близкому плохо, а ты не знаешь, как это исправить.

— Я вижу тебя насквозь, — продолжает она. — Ты сидишь и жуёшь через силу, чтобы я успокоилась. Пишешь мне дурацкие сообщения, ставишь смеющиеся смайлики, рассказываешь, как Карим довёл тебя сигаретой. Но ты три дня не выходила из комнаты. Ты ничего мне не сказала. Вообще ничего.

Последние слова звучат не обвинением. Хуже – обидой.

Я накрываю её кисть своей ладонью. Кожа у Лады тёплая, в отличие от моей. На пальце след от чёрной туши, возле ногтя крошечная царапина – наверняка опять возилась с резаком и бумагой.

— Я ценю всё, что ты делаешь, — говорю со всей искренностью, на которую сейчас способна. Большим пальцем медленно глажу её кисть. — Правда ценю. Но беспокоиться не о чем. Мне уже лучше, — сжимаю её руку крепче. — Не откладывай поездку, пожалуйста.

— Нет, Аделина, — моё полное имя твёрдым непреклонным тоном, — я решила: остаюсь с тобой!

Несколько человек за соседним столом оборачиваются. Лада замечает и понижает голос, глаза у неё начинают блестеть:

— Я не могу улететь и делать вид, будто меня волнуют какие-то гравюры, пока ты здесь одна.

— Я не одна, — уверяю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Имя Карима не произношу, но оно встаёт между нами само. Он рядом. А я всё равно стою одной ногой у выхода из нашего брака.

— Мне лучше, — повторяю в который раз, тяжело вздохнув. — Послушай, если ты лишишься шанса, мне будет пиздец паршиво. Езжай, умоляю.

Лада поджимает губы. Пытается высвободить руку, но я не отпускаю. Мне приходится уговаривать её ещё минут десять. Обещаю отвечать на все звонки. Не пропускать еду. Спать хотя бы по шесть часов. Написать, если станет хуже. Разрешить Марку приехать и проверить наличие продуктов в холодильнике, хотя последнее уже унизительно.

Я лгу. Не во всём. Только там, где речь заходит о моём состоянии. Я не чувствую себя превосходно. Даже «лучше» – понятие очень условное. Внутри меня пустое помещение после пожара: стены ещё стоят, но всё, что делало его жилым, выгорело. Иногда по углам продолжает тлеть. Но Ладе необязательно знать об этом сейчас.

— Ладно, — сдаётся она наконец. — Я поеду.

— Умница! — облегчение накрывает с головой.

После ресторана вызываю ей такси. Снег за время нашего разговора усилился, крыши машин побелели, на обочинах выросли мягкие сугробы. Город постепенно переодевается к Новому году: над дверями заведений появились хвойные гирлянды, в витринах горят бумажные звёзды, у входа в торговый центр рабочие устанавливают огромный золотой шар. Все вокруг будто уверены, что конец декабря обязан привести с собой чудо.

— Ты мне всё присылай, — требую, пока Малиновская устраивается в машине. — Не в общий канал, а лично. Храмы, поезда, еду. Особенно еду.

— Буду присылать каждый приём пищи, чтобы ты завидовала.

— И правильно.

Подруга вдруг выходит обратно, несмотря на недовольный сигнал водителя, и крепко меня обнимает. Так, что край её папки упирается мне в спину.

— Я вернусь накануне защиты, — говорит в шарф у моего плеча. — Успею. Даже если придётся на метле.

— Я так и знала, что ты ведьма, — улыбаюсь.

Лада отстраняется, внимательно вглядывается в моё лицо, будто хочет запомнить или ещё раз проверить, можно ли мне верить. Потом всё-таки садится. Только когда такси скрывается за снежной пеленой, я позволяю улыбке исчезнуть.

До университета иду пешком. Мороз успел окрепнуть, и воздух щиплет лёгкие на вдохе. Снег хрустит под подошвами, налипает на края пальто. Люди торопятся навстречу с пакетами и букетами, дети тянут родителей к витринам, где механические олени покачивают головами под искусственными елями. Я двигаюсь сквозь этот предпраздничный город как сквозь чужую жизнь.

Университетская мастерская уже гудит, хотя до официального закрытия остаётся больше часа. Декабрь для творческих факультетов – время коллективного помешательства. Внутри пахнет тканью, краской, клеем и кофе. Студенты сценографии тащат фанерную конструкцию, напоминающую то ли трон, то ли орудие пыток. У окна двое архитекторов спорят над макетом, размахивая линейками как оружием. В соседней стороне иллюстраторы печатают пробные листы, и принтер выплёвывает цветные страницы с таким звуком, будто тоже нервничает перед защитой. Заняты почти все столы. Из моего факультета кто-то смётывает рукав прямо на манекене, зажав булавки между губами. Кто-то стоит на коленях у разложенной на полу ткани, выводя мелом линию. Швейные машины стрекочут с разных концов помещения, ножницы режут материал короткими хищными щелчками, парогенератор дышит белым облаком.

Я только переступаю порог, как разговор у ближайшего стола на мгновение сбивается. Девушки со старшего курса переглядываются. Одна смотрит на меня, другая быстро отводит глаза. Просто все уже знают, что я несколько дней не появлялась, хотя до защиты почти ничего не осталось.

— Адель, как платье? — спрашивает Катя из параллельной группы, придерживая подбородком рулон кальки. Без злорадства, скорее из настоящего любопытства, приправленного обычным студенческим страхом: если не успевает даже Шахова, что делать остальным?

— Полным ходом, — отвечаю уверенно.

— Покажешь?

— На защите.

Она понимающе кивает. В творческой среде скрытность перед презентацией никого не оскорбляет. Здесь каждый боится чужого взгляда раньше времени: не потому, что идею обязательно украдут, а потому, что одно неосторожное выражение лица может убить веру в неё быстрее любой критики.

Меньше слов – больше дела. Всегда работало.

Подхожу к своему углу у окна. Манекен стоит там, где я его оставила, под плотным серым чехлом. Высокий, безмолвный силуэт на фоне снега кажется человеком, которого накрыли после смерти. Отгоняю эту мысль, выкатывая манекен в центр своего пространства, но чехол пока не снимаю. Не могу.

Сначала иду к кулеру. Там есть автомат с напитками: кофе, чай, горячий шоколад. Выбираю последнее. В бумажный стакан льётся густая коричневая жидкость, пахнущая сахаром и порошковым какао. Возвращаюсь с ним к столу. Раскладываю инструменты. Ножницы справа, игольница у лампы, баночки с бисером в ряд, линейки поверх кальки. Подтягиваю настольный свет ближе, ставлю шоколад подальше от ткани. Создаю привычный творческий беспорядок, в котором каждая вещь имеет точное место, понятное только мне.

На самое видное место кладу эскиз. Пожелтеть он ещё не успел, но бумага уже помнит полтора года хранения: сгиб на краю, лёгкая потёртость возле нижнего угла, след от старого ластика. Изумрудное платье на рисунке существует во всей законченной красоте. Высокий лиф, текучая асимметрия, сложная линия бедра. Тёмный узор расползается по ткани морозными ветвями. Рядом с фигурой мои старые пометки, написанные более округлым почерком:

«Не бояться объёма».

«Ручная вышивка».

«Когда-нибудь».

Эскиз рисовала другая Аделина. Девушка, которая считала, что самое страшное в будущем – не найти стажировку. Которая планировала снять квартиру, закончить университет, стать дизайнером и, возможно, однажды выйти замуж по любви. Она берегла этот рисунок, потому что боялась оказаться недостаточно талантливой для собственной мечты. Какая смешная. Не знала, что бывает нечто страшнее испорченного шёлка. Не знала цену подписи под брачным договором. Не представляла, как легко родной отец превращает дочь в финансовую операцию. Не знала, что мать можно любить всем сердцем и всё равно однажды попросить её уйти. Не знала, что мужчина способен готовить тебе еду, держать во время истерики, целовать каждую слезу и скрывать за спиной прошлое, от которого холодеют пальцы. Она вообще ничего не знала. И именно она нарисовала это платье.

Вокруг продолжается работа. Кто-то зовёт преподавателя. Смеются над кривой строчкой. Падает металлическая линейка. Из колонки на подоконнике играет тихая музыка, периодически заглушаемая машинами.

Я сижу ко всем спиной. За окном медленно темнеет. Снег летит косо, цепляясь за стекло и тут же превращаясь в прозрачные дорожки. Моё отражение накладывается на двор: светлое лицо, зелёные глаза, волосы, уже ниже плеча.

Чувствую, на меня искоса поглядывают. Пусть. Через час мастерская закроется. Все уйдут, а я останусь одна благодаря ключу Аристарха Петровича и праву работать после закрытия. Раньше ожидание этой тишины вызывало восторг. Я представляла, как сниму чехол, включу лампу и вернусь к вышивке. Как каждая новая бисерина приблизит меня к платью, которое докажет – я могу. Сейчас внутри ничего не отзывается. Ни страха. Ни предвкушения. Ни любви к работе.

Пустота.

Беру стакан обеими руками. Горячий шоколад обжигает язык, но вкус почти не чувствуется. Только густая сладость, от которой становится тошно.

Смотрю на эскиз. На линию плеча. На тщательно выведенные складки. На морозный узор. На нарисованное лицо модели, которое я когда-то оставила без черт, потому что хотела, чтобы любая женщина могла представить себя в этом платье.

Теперь в белом овале видится моё лицо. То, каким его изобразил Никита. Без кольца. То, каким его разглядывал отец перед ударом. То, к которому Карим прикладывает ладони, будто держит что-то драгоценное.

Свободная рука сама тянется к карандашу. Я беру самый мягкий – 8B. Грифель широкий, почти угольный, оставляет жирный чёрный след.

Сначала провожу одну линию. Тонкую. Неуверенную. Она пересекает юбку по диагонали, разрушая плавную драпировку.

Замираю. Сердце не ёкает. Раньше я бы испугалась даже случайной черты на этом листе. Сейчас просто смотрю. И провожу вторую. Сильнее. Она проходит через талию.

Третья перечёркивает корсаж. Потом ещё одна – по рукаву, по вышивке, по той части, над которой я просидела две ночи.

Движения становятся резче. Быстрее. Грифель скребёт бумагу, оставляя плотные чёрные полосы. Я давлю сильнее, пока пальцы не начинают болеть. Изумруд проступает между штрихами отдельными обломками, но я закрываю и их.

Карандаш ходит вверх-вниз. Через платье. Через старые пометки. Через «когда-нибудь».

Бумага мнётся под ладонью. В одном месте грифель ломается. Чёрная крошка отлетает на стол. Но я беру другой карандаш и продолжаю это безумие.

Кто-то возле швейной машины перестаёт говорить. В помещении постепенно становится тише, хотя механизмы всё ещё работают. Наверное, слышат этот звук – сухое, яростное царапанье. Мне всё равно. Я заштриховываю фигуру целиком. Так плотно, что бумага начинает блестеть от графита. Чёрные линии ложатся друг на друга, превращаясь в сплошное пятно. От платья остаётся только нижний край, но я добираюсь и туда.

Когда наконец останавливаюсь, пальцы сжимают обломок карандаша, а на листе больше нет изумрудного платья. Только чёрная вмятина, продавленная почти насквозь.

Смотрю на неё и жду, когда станет больно. Когда появится сожаление. Ужас от того, что я только что уничтожила главный эскиз своей жизни. Желание взять ластик, спасти хотя бы часть, начать заново. Ничего.

Под чехлом, в полутора метрах от меня, платье всё ещё существует. Настоящее. Почти законченное. Дорогой шёлк хранит форму, бисер мерцает на корсаже, каждый стежок сделан моими руками. Но я не могу заставить себя встать и открыть его. Потому что боюсь увидеть не мечту, а ещё одну вещь, за которую кто-то уже заплатил.

Глава 36

Карим

Актовый зал: сцена впереди, люди выстроены рядами, судьи занимают лучшие места, а я сижу и не могу ни ускорить время, ни выйти покурить, не привлекая внимания половины помещения, которое сегодня вообще превратили во что-то среднее между выставкой, модным показом и публичной казнью студентов.

На сцене установлен широкий экран. По бокам стоят направленные софиты и чёрные панели, скрывающие кулисы. Вдоль стен разместили архитектурные макеты, плакаты, объекты из дерева, металла и хуй пойми чего ещё – творческие люди способны приклеить к потолку табурет и убедить половину города, что это исследование внутренней несвободы.

В воздухе пахнет нагретой аппаратурой, бумагой, паром от отпаривателей и кофе, который студенты пьют вместо воды. Из-за кулис то и дело выбегают люди с булавками во рту, свёрнутыми чертежами под мышкой и таким выражением лиц, будто через пять минут решится не оценка, а вопрос их дальнейшего существования. Наверное, для них так и есть.

Первый ряд отдан комиссии. Преподаватели, приглашённые дизайнеры, архитекторы, представители каких-то бюро и мастерских. Среди них сразу узнаю Аристарха Петровича – того самого профессора без профессорской степени, про которого Адель рассказывала чаще, чем про кого-либо из университета. Он сидит почти в центре, в тёмно-красном бархатном пиджаке и круглых очках. На коленях планшет, в пальцах ручка. Пока остальные судьи переговариваются и листают программки, этот тип внимательно смотрит на сцену, будто пришёл не выставлять оценки, а за чем-то более личным.

Гостей тоже дохера. Родители, друзья, студенты других факультетов, журналисты университетского издания. Люди переговариваются вполголоса, перекладывают буклеты, фотографируют декорации. Мать сидит рядом со мной и с неподдельным интересом рассматривает программу, задерживаясь на каждом имени. Отец устроился слева от неё, прямой и собранный, будто присутствует на дипломатическом приёме, а не на студенческой защите.

За моей спиной – Воронцовы. Они явились вместе. Приглашения им отправили ещё до всей этой истории, но я был уверен, что Аделина вычеркнет их из списка. Когда осторожно спросил, она только пожала плечами, мол, «Пусть смотрят». Вот они и смотрят.

Людмила Сергеевна бледная, в закрытом сером платье и с жемчужной нитью на шее. Держит сумку обеими руками, прижав к коленям, и почти не разговаривает.

Её муж, наоборот, старается за двоих. Улыбается моим родителям, кивает каждой фразе отца, изображает заинтересованного семьянина. Время от времени наклоняется вперёд, чтобы вставить замечание о таланте дочери, словно лично растил этот талант, поливал по расписанию и не давал никому затоптать.

— Аделина с детства была трудолюбивой, — сообщает он отцу. — Если что-то вобьёт в голову, её не остановить. Вся в меня.

Медленно поворачиваю голову. Воронцов ловит мой выразительный взгляд и замолкает. Из-под манжеты его рубашки виднеется край свежей повязки на ладони. В официальной версии он, кажется, порезался бокалом. Какая неприятная случайность. Я отворачиваюсь прежде, чем желание напомнить ему подробности того вечера станет сильнее здравого смысла.

Сегодня день Аделины. Не его. И даже не наш. Только её.

Последние недели моя жена собирала себя по частям с тем же упрямством, с каким расшивала свой корсаж. Встала с кровати. Начала есть. Вернулась на пары. Снова появилась в мастерской.

Я видел, чего ей стоил каждый из этих шагов. Она могла десять минут стоять перед шкафом, забыв, зачем его открыла. Могла улыбаться за завтраком, а потом замолчать на полуслове и смотреть в чашку так, будто на дне лежит ответ. Иногда позволяла мне обнимать её. Иногда каменела от прикосновения, хотя через секунду сама брала за руку, словно извинялась.

— Материал должен хорошо держать форму, — говорит вдруг отец, разглядывая программку. — Интересно, как Аделина его использовала.

Ах да, он ведь подарил ей тогда редкий шёлк-дюшес из закрытой коллекции, за которым его помощник охотился через несколько поставщиков. Сам отец в тканях понимает немногим больше меня, но цену помнит наверняка. В его голосе слышится сдержанная гордость. Не собственным подарком даже – ею. Тем, что моя жена не положила дорогую ткань на полку, а сделала из неё что-то настоящее.

— Она удивительно талантлива, — улыбается мать. — Я сразу это заметила.

На сцене сменяются студенты. Архитектор показывает макет многоуровневого общественного пространства. Девушка со сценографии презентует декорации к «Гамлету», построенные из металлических рам и полупрозрачных полотен. Иллюстратор запускает короткую анимацию, после которой зал аплодирует громче обычного.

Я почти ничего не запоминаю. Каждый раз, когда ведущая берёт карточку с новым именем, внутри что-то напрягается. Снова не она.

Очередная студентка выходит с коллекцией пальто, говорит про сохранение культурного кода, демонстрирует слайды. Я жду. Убеждаю себя, что не волнуюсь, но меня, блядь, выворачивает. Потому что Аделина с утра была слишком спокойной. Надела простое платье, собрала волосы и почти не притронулась к завтраку. Перед отъездом позволила поцеловать себя в висок, но на моё «удачи» ответила странно: «Она мне больше не понадобится».

Тогда я решил, что жена наконец поверила в собственную работу. Но с каждой секундой эта фраза меняет смысл и напрягает всё больше.

На экране наконец появляется следующий слайд: «Шахова Аделина Вячеславовна. Проектирование вечернего костюма». Когда ведущая объявляет выход моей жены, мать выпрямляется, а отец откладывает программку.

Свет в зале гаснет ещё на несколько тонов. Софит выхватывает пустой участок сцены. Из-за кулис выходит Аделина, возбуждая шёпот по залу.

Не всплеск аплодисментов. Не восхищённый выдох. Именно шёпот – быстрый, нервный, передающийся от ряда к ряду, как трещина по стеклу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я перестаю дышать. На Аделине то самое платье. Или уже не оно. Изумрудный шёлк всё ещё узнаваем. Глубокий, тяжёлый цвет под холодным светом сцены то наливается почти чёрной зеленью, то вспыхивает насыщенно, как стекло бутылки на солнце. Сложный лиф сохранил архитектурную форму, драпировка по-прежнему берёт начало у талии и уходит к бедру плавной волной. Только теперь эта волна оборвана. Платье рассечено по диагонали – от левого ребра к правому бедру. Не ровным, аккуратным разрезом, который оставляют ради красоты, а рваной линией, будто ткань когда-то удерживали силой, пока она не лопнула. Края намеренно распушены, тонкие нити выбиваются наружу, но каждый участок закреплён крошечными стежками. Разрушение просчитано до миллиметра. Оно не расползается дальше, чем позволила ему его создательница.

Под изумрудным шёлком открывается второй слой – дымчатая прозрачная органза. Она движется при каждом шаге, то обнажаясь в разрывах, то исчезая под тяжёлой тканью. Сквозь неё проступают тёмные линии корсажа, похожие на рёбра.

Юбка, которая должна была ниспадать ровными скульптурными складками, разбита на неравные части. Одна сторона почти цела, безупречна, всё ещё хранит первоначальный силуэт. Другая распадается на длинные острые полотна, переходящие за спиной в воздушный шлейф. Тонкая органза тянется по сцене полупрозрачной тенью, дрожит от движения воздуха и выглядит так, будто за Аделиной волочится снятая кожа старой версии платья.

И бисер. Я помню, как она рассказывала о нём. Морозный узор, который должен был расти от талии вверх. Матовый стеклярус, тёмные кристаллы, отдельные бисерины – каждая пришита вручную.

На уцелевшей стороне иней всё ещё прекрасен. Тонкие ветви тянутся по лифу, сходятся у ключицы и мерцают при повороте тела. Но у линии разрыва узор ломается. Стеклярус сбивается в острые скопления, напоминающие осколки льда. Несколько нитей оставлены свободными. Они свисают с рваного края и вздрагивают при каждом шаге, роняя на шёлк холодные блики. Кажется, ещё немного – и бисер действительно посыплется на сцену, как замёрзшие слёзы.

В ямке между её ключицами лежит зелёный турмалин. Мой подарок. Маленькая капля того же цвета, что платье. Платиновая цепочка почти незаметна на коже, и камень кажется отдельной частью костюма. Последней целой вещью на ней.

Аделина идёт к центру сцены уверенной походкой. Спина прямая, подбородок поднят. Волосы зачёсаны назад и собраны низко, открывая лицо. Макияжа почти нет, только глаза подчёркнуты серым, отчего кажутся холоднее и светлее.

Она не улыбается. Просто занимает своё место возле экрана без попыток найти кого-то глазами.

На несколько секунд повисает тишина. Такая полная, что слышно, как в глубине зала кто-то роняет ручку. Мать прикрывает рот пальцами. Отец рядом со мной неподвижен. На его лице сначала появляется непонимание, затем нечто похожее на тревогу. Он узнаёт ткань и видит, во что она превратилась.

За спиной Вячеслав Юрьевич судорожно прочищает горло.

— Смелое решение, — произносит он вполголоса. — Творческие люди, вы же знаете…

Людмила Сергеевна смотрит на дочь, не моргая. В первом ряду члены комиссии переглядываются. Женщина в белом жакете хмурится, листая описание проекта. Мужчина рядом с ней что-то быстро записывает. И только Аристарх Петрович не выглядит шокированным. Он лишь подаётся вперёд, сложив руки на набалдашнике трости, которую зачем-то принёс с собой. В глазах за стёклами очков – интерес. Будто нечто подобное он и ожидал увидеть.

На экране появляется эскиз: поверх изумрудной фигуры лежат чёрные полосы. Жирные, яростные, почти продавившие бумагу насквозь.

Моя Адель берёт микрофон.

— Изначально мой проект назывался «Первый снег», — начинает она.

Никакой дрожи. Никаких пауз, выданных волнением. Говорит так, будто всё это время репетировала не перед зеркалом, а перед собственными демонами и теперь знает текст лучше их.

— Я хотела создать вечерний костюм, в котором тяжёлый шёлк спорит с хрупкостью ручной вышивки, — продолжает. — Основа должна была сохранять строгую, почти скульптурную форму, а бисерный узор – имитировать иней, постепенно захватывающий ткань.

На экране сменяются фотографии процесса. Манекен. Собранный лиф. Первые ветви бисера. Её руки с иглой. Изумрудный шёлк под лампой.

Я помню эти ночи. Как кружил на машине вокруг университета, ожидая звонка. Как забирал её сонную. Как нёс наверх, пока она утыкалась носом мне в шею. Тогда мне казалось, что работа спасает её.

Я

не

заметил,

когда

Аделина

превратила

спасение

в

исповедь.

— Но в процессе концепция перестала быть честной, — признаётся жена. — Красивой – да. Технически сложной – безусловно. Но не честной.

На экране появляется крупный снимок разрезанного шёлка. По залу снова прокатывается шорох.

— Шёлк-дюшес требует осторожного обращения. Он плохо прощает ошибку, на нём остаётся след от каждого неверного прокола. Обычно такую ткань не рвут. Её берегут, потому что она, — пауза, словно следующее слово должно дойти до адресата отдельно, — дорогая.

Отец сжимает челюсть, мама в недоумении.

— Я разорвала уже собранное платье, — говорит Адель. — После этого укрепила повреждённые участки ручными стежками и ввела внутренний слой из шёлковой органзы. Он принимает на себя часть нагрузки, удерживая форму там, где внешняя ткань больше не способна этого делать.

Моя грудная клетка сжимается так, будто внутрь загнали металлический обруч и теперь медленно его затягивают.

— Ручная вышивка тоже изменилась. В первоначальном варианте узор поднимался вверх, изображая нарастающий иней. В итоговой версии он обрывается у линии разрыва. Часть бисерных нитей не закреплена у нижней точки специально: во время движения они меняют рисунок и создают ощущение осыпающейся поверхности.

Жена делает несколько шагов в сторону. Шлейф следует за ней, едва касаясь сцены. Бисер дрожит. Свет скользит по его граням, и действительно кажется, будто платье осыпается ледяной крошкой. Невыносимо красиво.

Аделина возвращается к центру. На экране появляется чёрный силуэт фигуры, поверх которого выведены тонкие белые линии швов.

— В моде повреждение часто имитируют, превращая в декоративный элемент. Здесь я работала иначе. Я не пыталась сделать разрыв красивым. Я искала способ не прятать его и при этом не позволить ему окончательно уничтожить форму, — первый раз за всю презентацию она поднимает взгляд от комиссии выше.

В зал. На меня. Серо-зелёные глаза находят мои сразу.

Я не знаю, что Аделина хочет увидеть. Вину? Понимание? Страх? Может, ждёт, что я снова попытаюсь решить всё за неё, купить новую ткань, новый манекен, новую жизнь.

У меня нет ничего. Только любовь, от которой сейчас нечем дышать.

Я был по другую сторону договора. Поставил подпись там, где её жизнь разобрали на условия. Назвал товаром. Выполнял свою часть сделки, даже не пытаясь понять, сколько она за это платит. И моё внезапно проросшее чувство не стирает цену с упаковки.

Один мужчина продал – другой купил.

— Проект рассказывает о вещи, которую долго готовили к передаче, — возобновляет речь Адель, не отводя взгляда. — Её выбирали, оценивали, проверяли качество и способность выполнить назначенную функцию. От неё ожидали безупречного внешнего вида и покорности материалу, из которого её создали.

Воронцов шевелится за спиной.

— Это уже слишком, — шепчет он жене.

Я поворачиваю голову, чтобы его заткнуть, но замечаю, как по лицу Людмилы Сергеевны катятся слёзы. Она не вытирает их, только прижимает пальцы к губам, будто снова боится издать лишний звук.

— После повреждения дорогую вещь обычно списывают, — голос со сцены становится тише. — Считают утратившей ценность. Пытаются восстановить первоначальный вид или скрывают дефект так, будто его никогда не существовало.

На экране появляется финальная фотография платья. Снятая, вероятно, сегодня перед защитой. Оно висит на манекене в пустой мастерской, а за окном идёт снег.

— Я не стала восстанавливать исходную форму. Не захотела делать вид, что разрыва не было. Вместо этого позволила повреждению изменить конструкцию. В этой версии оно не уничтожает платье и не делает его дешевле. Оно становится частью новой формы – той, которую материал уже выбирает сам.

Вот теперь у неё дрожит голос. Совсем немного.

— Как называется ваш проект? — любопытствует Аристарх Петрович, сняв очки.

Весь зал ждёт. Тишина давит на барабанные перепонки. Турмалин между хрупкими ключицами вспыхивает под светом зелёным огнём.

— «Продана», — отвечает Аделина. Стоя одна на огромной сцене в разорванном изумрудном платье, с моим камнем у сердца и моей фамилией на экране за спиной.

Глава 37

Аделина

Стою во дворе университета, и мне кажется, что я впервые за несколько месяцев могу вдохнуть по-настоящему. Полной грудью, до самого дна лёгких, до того места, где обычно сидит тугой ком из невысказанного. Свобода, получается, пахнет морозным воздухом. Вот оно как.

Лада сидит рядом на скамейке и пьёт горячий шоколад из бумажного стаканчика. Щёки у неё раскраснелись от холода, клубничные серьги поблёскивают в свете фонаря, а на коленях лежит телефон, развёрнутый камерой вверх, потому что она только что наснимала десять видео моего выхода с разных ракурсов и теперь перебирает их с таким видом, будто монтирует документальный фильм.

— Адель, — говорит она, не отрываясь от экрана. — Ты бомба.

— Спасибо, Лад, — отзываюсь полуулыбкой.

— Нет, нет, нет, — качает головой. — Ты ядерная бомба. Тактическая. С прицелом.

Усмехаюсь, перебираясь сапожками рыхлый снег. Аристарх Петрович тоже был доволен. Очки, которые он снял и протёр – его фирменный жест одобрения. Препод ещё и подошёл ко мне после защиты, когда остальные члены комиссии обсуждали оценки, и сказал ровно одну фразу: «Шёлк тоже умеет душить, если правильно его завязать». Точнее, повторил то, что говорил мне когда-то, а я запомнила.

После – ни похвалы, ни критики. Шестаков просто ушёл, постукивая тростью по паркету.

Лада наконец отрывается от телефона и поворачивается ко мне.

— А теперь рассказывай, как ты собираешься это пережить, — говорит уже серьёзнее. — Потому что там, внутри, — кивает на здание, — четверо взрослых людей, которые хотят тебя растерзать.

— Карим с ними разбирается, — пожимаю плечами. Так легко и непринуждённо, словно всё действительно не имеет смысла. Или же я настолько доверяю мужу.

Странное заключение. Карим справится вообще с чем угодно. Как-то же справлялся со своей преступной жизнью. С моим отцом. С моей сегодняшней выходкой. Другое дело – справится ли он со мной.

— Давай лучше про твой проект, — перевожу тему. — Что сказала комиссия?

Малиновская расцветает и начинает рассказывать про свои гравюры. Фотографии из Киото. Краски, ложащиеся друг на друга. Она говорит быстро, проглатывая окончания, размахивая стаканчиком, и горячий шоколад несколько раз чуть не выплёскивается на её рыжее пальто.

Я слушаю и чувствую, как внутри что-то оттаивает. Не полностью, но достаточно, чтобы я могла сидеть на этой скамейке и не думать каждую секунду о том, что ждёт за дверями.

Пока мы разговариваем, достаю телефон и начинаю оформлять пост. Фотографии платья на манекене – те, что сделала перед защитой. Крупный план разрыва. Бисер на рваном краю. Шлейф, растянутый по полу мастерской.

— Какой фильтр? — спрашиваю Ладу.

— Никакого. Оставь как есть, — советует.

— А подпись?

— Название проекта. Точка.

Набираю: «Продана». Палец касается кнопки публикации. Готово.

Первый лайк получаю от Лады. Мы ещё несколько минут вайбим с ней за совместным просмотром коротких роликов, а затем подъезжает Марк на такси, вручает моей подруге сладкий букет, мило и тепло поздравляет её, называя своей талантливой девочкой, и они уезжают – красные огни машины медленно растворяются в снежной мгле.

Вечер окончательно поглощает двор. Фонари горят мягким оранжевым светом, на дорожке лежат следы десятков ног, а снег начинает падать крупными медленными хлопьями, оседая на плечах чужого пальто.

Из дверей университета выходят последние студенты. Группами, парами, поодиночке. Кто-то несёт макеты, кто-то волочёт тубусы, кто-то уже звонит родителям и кричит в трубку: «Пять! Мне поставили пять!».

— Ты мне соврала, — обрывает мою невольную улыбку голос за спиной. Тихий. Знакомый до скрежета зубов. Причём не упрёком, а какой-то сквозящей надеждой.

Поворачиваю голову. Никита стоит в двух шагах от скамейки. Парка всё та же, тубус через плечо, руки в карманах. На волосах тают снежинки. Он выглядит так, будто простоял здесь всю защиту, не решаясь войти.

— Чё? — щурюсь, потому что фонарь за его спиной бьёт в глаза.

— Я тогда спросил, счастлива ли ты. Ты мне соврала, Аделина, — делает шаг навстречу. — Сегодня я в этом убедился.

Закатываю глаза так демонстративно, что, кажется, они на секунду заглядывают мне в затылок.

— Степанов, отвали, — отмахиваясь от него, как от назойливой мухи, отряхиваю снег с пальто и направляюсь к парковке, где стоит внедорожник Карима. Только бывшего с его драматическим порывом мне сейчас не хватало для полного счастья.

— Послушай, — он обгоняет меня и встаёт на пути. Не преграждает дорогу телом, как способен сделать мой муж. Просто останавливается так, что мне придётся его обойти в случае, если не захочу слушать. А я не хочу! — Пожалуйста. Просто послушай.

— У тебя пять секунд.

— Я...

— Четыре.

— Аделина...

— Три.

Парень набирает воздух в лёгкие. Грудь поднимается под расстёгнутой паркой, пар вырывается изо рта белым облаком.

— Я был не прав, — выпаливает на одном выдохе. — Да, я струсил. Мне было очень страшно.

Сбиваюсь со счёта, опешив.

— Аделина, любимая, прости меня, — произносит он уже медленнее, воспользовавшись моей растерянностью. — Я люблю тебя. И знаю, что твои чувства ко мне тоже не остыли.

Пауза. Снег падает на его плечи, на мои ресницы, на пространство между нами. Никита предстаёт передо мной тем парнем, в которого я когда-то влюбилась. Нежного, творческого, заботливого...

— Разводись с ним, — отчаянный вздох, долетающий до меня вихрем сотни мелких снежинок. — Прошу. Давай вернём всё. Уедем, как ты и хотела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не могу пошевелиться. Внутри что-то происходит. Не взрыв. Скорее тихий, мучительный щелчок, после которого старый механизм делает последний оборот и останавливается.

Уедем

,

как

ты

и

хотела

.

Я хотела. Стояла перед его домом с дорожной сумкой, в которой лежали все мои сбережения, документы и одежда на пару дней. Говорила те же слова, только в другом порядке. «Давай просто уедем». И ждала, что он возьмёт мою руку. Но этого не случилось.

Сейчас эти руки снова протянуты ко мне. Те же пальцы. Те же длинные, художественные кисти, которыми он рисовал меня без кольца на безымянном пальце. Те же ладони, которые я когда-то сжимала так крепко, будто от этого зависело, выживу ли я.

Мне вдруг становится тяжело дышать. От воспоминаний, которые они поднимают со дна. Самых ярких и разнообразных. Первая встреча, первое свидание, первые поцелуи, первая ночь.

В носу щиплет. Нет, нет, нет, нет, нет. Повторяю, словно мантру.

— Твоё время вышло, — отворачиваюсь.

В горле застрял ком, грудь ставливают в тиски. Мне холодно. Мне душно. Мне, блять, нечем дышать.

— Я приду за ответом, — неугасшая надежда прилетает мне в спину.

Снег хрустит под ногами когда-то любимого человека. Звук удаляется, становится тише и наконец растворяется в общем гуле вечернего двора.

Стою, прижав ладони к лицу. Заново учусь дышать. Считаю до десяти. До двадцати. До тридцати.

Пожалуйста. Нет. Мои чувства к Никите не остыли. Они умерли. Я похоронила их в ту ночь у его калитки и с тех пор ни разу не приходила на могилу. Всё, что осталось, – тихая благодарность за то, что его трусость привела меня туда, где я сейчас.

К человеку, который готовит мне итальянскую кухню, потому что знает, что я её люблю. Который до сих пор хранит мой авторский рисунок его глаз под чехлом телефона. Который терпит все мои выходки, а по ночам любит так, что захватывает дух.

К человеку, чьё прошлое я до сих пор боюсь произнести вслух.

Убираю руки от лица. Выдыхаю. Пар растворяется в морозном воздухе. Во дворе уже почти пусто. Двери университета открываются, выпуская последнюю группу. Среди них – Карим. В тёмном пальто с поднятым воротником, без шапки, с таким лицом, будто последние полчаса провёл в переговорах, от которых зависела чья-то жизнь. Нашего брака, наверное.

За ним появляются его родители. Алия идёт молча, прижав к себе сумочку, Тахир что-то говорит сыну вполголоса. Следом – мои. Мама белая от холода и слёз. Отец рядом мрачнее тучи, взгляд трусливо бегает.

Смотрю на этих людей, которые подписали мою судьбу. Каждый по своей причине. Каждый с собственным оправданием.

Мне не хочется ни кричать, ни плакать, ни объясняться. Всё, что нужно было сказать, я уже сказала – со сцены, в микрофон, стоя в разорванном платье перед сотнями незнакомых людей.

Позволяю себе не стыдиться, не жалеть, не чувствовать вины. Просто стою и жду мужа.

Карим что-то коротко говорит родителям, те кивают и идут к машине, не приблизившись ко мне, будто я прокажённая. Мои родители топчутся в стороне, не зная, следовать ли примеру сватов.

Муж пересекает двор широкими шагами. Снег таёт в его тёмных волосах, на разгоряченной коже, даже не осев, – настолько бешенная энергия от него исходит. Походка уверенная, словно пространство обязано перед ним расступаться. Всё как при первой встрече. Только с одной единственной оговоркой – глаза другие. Янтарь, в глубине которого навсегда замерли искры первозданного солнца, надломлен. Гаснет под бременем последних событий.

Мы молчим, когда Карим останавливает передо мной. Я смотрю на него снизу вверх, и то, что мне приходится запрокидывать голову, больше не кажется чем-то унизительным. Совсем даже наоборот. Снежинки, растаявшие на его скулах, стекают тонкими дорожками по щекам.

— Поехали домой, — первой нарушаю тишину.

— Поехали.

Глава 38

Карим

Всматриваюсь в расфокусированные, усталые движения Аделины, вслепую перевешивая её пальто рядом со своим, – бессмысленная привычка, не имеющая ничего общего с чем-то разумным. Тонкие пальцы жены на ходу барабанят по поверхностям, ноги лениво перебирают, шаркая тапочками. Я следую за ней, шаг в шаг, почти вплотную к спине.

В доме пахнет застывшей прохладой, деревом и тишиной, от которой звенит в ушах. Перед глазами всё ещё стоит душный университетский вестибюль двадцатиминутной давности. Тот цирк, в который мгновенно превратился финал её триумфа.

Мать, бледная от возмущения, судорожно сжимала ручки сумки и шипела мне в лицо: «Карим, что это значит?! Что она имела в виду?! Мы разве были так жестоки к ней?! Ты понимаешь, какие поползут слухи?!»

Отец стоял рядом, как гранитная глыба, свинцовым взглядом прожигая пространство перед собой. А Воронцов-старший, суетливо перебирая короткими пальцами с перебинтованной ладонью, лебезил, заикался и пытался сгладить углы: «Тахир Рашидович, ради бога, девочка переучилась, нервный срыв, юношеский максимализм... Я поговорю с ней...»

Пришлось отрезать их всех от выхода во двор, где под снегом стояла Адель. Я сказал всего одну фразу, вызвавшую всеобщее негодование и возмущение: «Я сам разберусь с тем, что происходит с моей женой».

Слово «моей» вылетело с таким скрежетом, словно я передёрнул затвор прямо в толпе. Потому что в ту секунду, когда Аделина стояла на сцене в разорванном шёлке и произносила это страшное, выжженное на сердце слово «продана», меня внутри перемололо в труху.

Я

не

хочу

её

терять

.

Это не просто мысль. Это физическая, удушающая боль где-то под диафрагмой, разливающаяся кислотой по венам. Страх, с которым я никогда в жизни не сталкивался. Я не боялся тюрьмы, не боялся пуль, не боялся потерять бизнес, но мысль о том, что эта женщина однажды соберёт свои вещи и исчезнет из моей жизни, ломала мне хребет.

Она не стала везти изумрудное платье домой. Оставила его на манекене в университетской мастерской, как отработанный материал, как кожу, сброшенную после мучительного перерождения. На ней сейчас простое шерстяное платье свободного кроя – мягкое, графитово-серое, скрывающее ключицы и доходящее до колен. Беззащитная. Тонкая. Будто её можно стереть одним неосторожным движением.

Аделина доходит до широких ступеней лестницы на второй этаж и замирает, опустив плечи. Огромное панорамное окно на лестничном пролёте открывает вид на утопающий в белой метели сад.

Я не выдерживаю. Делаю шаг, прижимаюсь сзади всем телом, чувствуя сквозь шерсть тепло её лопаток, и смыкаю руки на её талии. Утыкаюсь лицом в изгиб шеи, вдыхая морозный запах волос, в которых ещё не до конца растаяли уличные снежинки.

Прикрываю веки. Сердце колотится о её спину, как бешеный зверь, сорвавшийся с цепи.

— Выходи за меня, — шепчу в шелковистую кожу. Тихо. С глухим, рваным отчаянием.

Жена вздрагивает всем телом. Замирает, даже перестаёт дышать.

— Мы женаты, — выдаёт пересохшими губами, опешив. Голос звучит так пусто и растерянно, будто я заговорил на мертвом языке.

Медленно, боясь спугнуть, разворачиваю её к себе в кольце рук. Беру худое лицо в ладони. Кожа на скулах прохладная, бархатистая, влажная от растаявшего снега. Большими пальцами бережно оглаживаю её скулы, заставляя поднять взгляд. Всматриваюсь в этот невозможный серо-зелёный омут, в котором сейчас бушует шторм: там страх, дикая усталость, застарелая вина и немой, кричащий вопрос, на который у меня нет права.

— Выходи за меня по-настоящему, Аделина, — повторяю, глядя ей прямо в зрачки. Мой голос звенит от напряжения. — Без контрактов, родителей, обязательств перед этим грёбаным миром. Только ты и я.

Она смотрит на меня, и я вижу, как под её веками ломаются последние перегородки. Губы мелко дрожат. В глазах клубится невыносимый хаос – клубок тайн, лжи и боли, который она не может распутать.

— Мы не можем, Карим, — шепчет едва слышно, и по щеке скатывается одинокая, горячая слеза. — Ты же знаешь... это невозможно. Всё изначально было неправильно.

— Нет, — перебиваю, задыхаясь от отрицания.

Гордость? Плевать. Принципы? К чёрту. В эту секунду я готов встать перед ней на колени, переписать на неё всё своё имущество, сжечь к хуям все договоры и запереть нас в этом доме от всего человечества, лишь бы она не смотрела на меня так, словно уже прощается.

— Адель, пожалуйста...

Наклоняюсь и начинаю целовать её. Судорожно, торопливо, почти слепо. Губы находят её лоб, висок, солёную дорожку на щеке, закрытые веки. Касания мелкие, дрожащие, полные того трепета, которого я сам от себя не ожидал. А затем я накрываю её рот своими губами – жадно, глубоко, с голодным хрипом, вырывая у неё сдавленный стон.

Аделина не отталкивает. Её пальцы судорожно цепляются за лацканы моей полурасстёгнутой рубашки, впиваются в ткань, и она отвечает мне с такой же надрывной, острой яростью. Словно пытается выпить меня до дна, заглушить поцелуем тот ад, который творится у неё внутри.

Мы не доходим до спальни. Нам обоим плевать на удобство.

Я подхватываю её под бёдра прямо на широкой площадке лестницы, прижимая спиной к гладкой деревянной обшивке стены у панорамного окна. С улицы сквозь него сочится тусклый свет фонарей, освещая хлопья снега, бьющиеся о стекло.

Платье ползёт вверх под моими пальцами. Шерсть мягкая, податливая, она обнажает её бёдра, гладкую кожу, по которой моментально пробегают мурашки от прохладного воздуха. Стягиваю тонкую ткань белья вниз, не разрывая поцелуя. Мои руки дрожат. Чёрт возьми, я никогда не чувствовал себя мальчишкой во время секса, даже в свой первый раз оставался самодовольным, напыщенным болваном, а сейчас трясусь как осиный лист.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Аделина, пожалуйста...

Я не знаю, чего прошу. Молюсь про себя, стягивая низ. И с каждым толчком повторяю одними губами, в ямочку между ключиц, под ухом, в волосы, впитывая прерывистое дыхание:

«Пожалуйста, не уходи».

«Пожалуйста, останься».

«Прошу тебя, Аделина».

«Скажи, что любишь».

Снег за стеклом всё падает и падает, укрывая сад белым саваном, и в этом бесконечном кружении есть что-то от нашего собственного хаоса – два человека, потерянных друг в друге, пытающихся согреться в объятиях, пока мир за окном заносит все дороги.

Её дыхание оседает на моей коже инеем, а я впитываю его, как последний глоток воздуха перед погружением. На перилах лестницы таят снежинки, превращаясь в тонкие ручейки, и эти капли, стекающие по дереву, похожи на слёзы, которые мы оба не можем выплакать. Где-то далеко, за пределами этого дома, за пределами нашего мира, всё продолжает рушиться – семьи, репутации, планы, – но здесь, в этом коконе из шерсти, пота и шёпота, время замерло, как замирает сердце перед ударом.

Жена цепляется за меня, как за последнюю опору, а я вбиваюсь в неё так, будто пытаюсь вылепить из её тела что-то новое – не фигуру в игре, а ту, кем она была на самом деле: девочку, которая устала притворяться, и женщину, которая боялась признать, что нашла то, чего не искала.

За окном воет ветер, и в этом вое слышится что-то древнее, первобытное – плач зимы по ушедшему теплу. А мы всё не отпускаем друг друга, сплетённые, как ветви старого дерева, которое выросло под бурями и научилось гнуться, чтобы не сломаться.

Глава 39

Аделина

Коньки до сих пор отзываются тупой болью в лодыжках, и это, наверное, единственное ощущение за весь день, которое кажется мне настоящим.

Мы с Ладой катались почти два часа на городском катке, разбитом в центре парка под гирляндами, протянутыми между соснами. Малиновская падала трижды, каждый раз с таким театральным воплем, что к ней подъезжал инструктор, и каждый раз она отмахивалась: «Я художник, я так вижу». Я держалась лучше – спасибо тренировкам, благодаря которым мои ноги всё ещё помнят, что такое равновесие, – но под конец всё равно шаталась, как новорождённый телёнок.

Потом мы ели горячие вафли с карамелью, обжигаясь и смеясь, и подруга говорила, что я наконец-то стала похожа на человека, а не на красивую скульптуру из льда.

Сейчас я еду домой в такси. За окном медленно уплывает предновогодний город. Он весь в огнях. Вывески мерцают красным, золотым, холодно-синим, витрины уставлены коробками с бантами, над перекрёстками покачиваются светящиеся снежинки. Люди спешат с пакетами, кто-то впопыхах отправляется домой, кто-то бежит в последнюю минуту за шампанским. Весь этот коллективный праздник выглядит оглушительно живым.

Я листаю список контактов. Набираю Даяну. Она отвечает почти сразу. Мы созваниваемся на пару минут – подруга в каком-то магазине, судя по гулу, и кричит в трубку, что Тёма до последнего отказывался ставить ёлку, потому что «это сбор пыли на две недели».

— Он просто боится, что я заставлю его вешать мишуру, — смеётся в трубку.

— А ты заставишь? — губы растягиваются в улыбке, пальцы задумчиво выводят узоры на запотевшем окне такси.

— Конечно, заставлю! — восклицает эта очаровательная дама. — С Новым годом, Адель!

— С наступающим, — в грудной клетке разливается тепло. Хорошо, что я ей позвонила.

Мы прощаемся. Я принимаюсь поздравлять и других: отправляю текстовое поздравление в университетский чат, Кате из параллельной группы, потом – Аристарху Петровичу, который поставил мне «отлично» и написал в комментарии к оценке всего три слова: «Продолжайте быть честной».

Палец скользит ниже по списку.

«Мама».

Я останавливаюсь. Смотрю на эти четыре буквы, пока экран не гаснет, а потом включаю снова и смотрю ещё.

Что я скажу? «С Новым годом, мам, надеюсь, он у тебя будет лучше прошлого»? «Мам, извини, что попросила тебя уйти»? «Мам, я всё ещё жду, что однажды ты выберешь меня»?

Любая фраза звучит либо как упрёк, либо как капитуляция. Поэтому я блокирую телефон и убираю его в карман. В груди что-то тихо ноет, как старый перелом перед непогодой.

Такси останавливается у ворот. Я расплачиваюсь, выхожу, и морозный воздух тут же кусает щёки. Посёлок сегодня выглядит почти сказочно. Ночью бушевала метель, намела сугробы в человеческий рост, а днём впервые за неделю выглянуло солнце. Не тёплое, конечно, но ясное, чистое, и весь снег вокруг сверкал так, что глазам было больно.

Сейчас солнце уже садится. Сугробы больше не блестят, они стали мягкими, сизо-голубыми в сумерках. Небо над посёлком – безоблачное, глубокое, с той особой прозрачностью, которая бывает только в сильный мороз. На востоке оно уже темнеет, а на западе ещё тлеет оранжевой полосой.

У соседей горят гирлянды. В окнах – ёлки.

Я иду по расчищенной дорожке к дому и думаю: интересно, Карим уже вернулся? Мы утром наспех приняли душ вдвоём, позавтракали – он сделал омлет, я сварила кофе, – и разъехались. Я к Ладе, он к Артёму с Арсеном.

После той ночи на лестнице мы почти не говорили о случившемся. Муж сделал мне предложение. По-настоящему. Я в ответ молчала, но мы оба знали, что это молчание – не знак согласия, и сделали вид, что ничего не было, потому что иначе пришлось бы признать: наш брак держится не на контракте. Он держится на чём-то гораздо более хрупком и гораздо более страшном.

Я до сих пор не могу разобраться в том, что чувствую. Мысли о Кариме превратились в клубок, который невозможно распутать, не порвав нитки. Там всё сразу: его прошлое, о котором я до сих пор не решилась спросить вслух. Три года, которые он провёл за решёткой. Клубы, статьи, подозрения. Мужчина, который однажды прижал меня к стене в отцовском кабинете и назвал товаром. И тот же мужчина, который носит меня на руках, и в прямом, и в переносном смысле.

У меня от этого болит голова. Буквально, физически – виски сдавливает, когда я слишком долго об этом думаю.

Почти дохожу до крыльца, когда замечаю фигуру у боковой стены дома.

Карим.

Он стоит, прислонившись плечом к кирпичу, в расстёгнутом пуховике поверх тёмного свитера, без шапки. В пальцах тлеет сигарета. Меня не замечает, смотрит вверх, на чистое, стремительно темнеющее небо, с таким выражением, будто ищет там ответ на вопрос, который не произносит вслух.

Гляжу на часы на запястье. До Нового года пять часов.

Внутри меня неожиданно просыпается что-то совершенно детское. Глупое, неуместное, но такое живое, что я не могу сопротивляться. Наклоняюсь, предавшись этому порыву, зачерпываю варежками снег и комкаю. Он рассыпчатый, плохо лепится на морозе, но кое-как держит форму. Прицеливаюсь, как истинный снайпер, и кидаю со всей силы.

Снежок попадает мужу точно в плечо, рассыпаясь белой пылью по тёмной ткани. Карим оборачивается с таким недоумением на лице, что мне становится смешно.

— Адель? — хмурится.

— Неа, — хмыкаю задорно, отряхивая варежки. — Снежная королева.

Он приподнимает бровь.

— И она, — киваю на его руку с сигаретой, — однажды уже велела тебе бросить эту дрянь.

Несколько секунд Шахов просто смотрит на меня. А потом что-то в его лице меняется – разглаживается, теплеет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Прошу прощения, ваше высочество, — отступив на шаг, театрально кланяется он, прижав ладонь к груди. — Больше курящим вы меня не увидите.

Карим тушит сигарету прямо о снежную поверхность сугроба. Раздаётся короткое шипение, тонкая струйка пара поднимается вверх и исчезает.

Я смеюсь. Звонкий звук в морозном воздухе кажется чужим – я давно так не смеялась. Муж подходит ближе. От него пахнет табаком, холодом и чем-то его, тем самым, что я теперь узнаю из тысячи.

— Замёрзла? — спрашивает с хрипотцой в голосе.

— Немного, — веду неопределённо плечами.

— Пойдём, — он берёт меня за руку – прямо в варежке, неуклюже – и ведёт к крыльцу.

В доме тепло. Пахнет деревом и чем-то цитрусовым, видимо, домработница перед уходом поставила ароматические палочки. Я снимаю куртку, разматываю шарф, и только сейчас будто осознаю: мы вдвоём. На весь вечер. На всю ночь.

Алия Камоловна собиралась устроить грандиозный приём – об этом Карим обмолвился ещё неделю назад. Большой дом, музыканты, десятки гостей, всё как всегда у Шаховых. Но всё отменили в последний момент. Мне несложно догадаться, почему.

Не каждый понял суть моего выступления. Не каждый уловил, что означало разорванное платье, которое я так и оставила в мастерской и больше ни разу не трогала, надеясь, что надёжные руки Шестакова о нём позаботятся.

Не каждый, но свекровь поняла. Тахир Рашидович понял. Мой отец тоже – и теперь, наверное, трясётся от мысли, что выплаты прекратятся.

И Карим понял. Это главное. Потому что если он понял то, что я сказала со сцены, значит... значит, однажды, когда я исчезну, он тоже поймёт?

Останавливаюсь в прихожей, держа в руках снятый шарф, и эта мысль проходит сквозь меня холодной иглой. Меньше всего на свете я хочу причинить ему боль. Меньше всего на свете хочу навредить человеку, который за эти три месяца стал для меня настоящим домом. Не стенами, не крышей – именно домом, тем местом, куда возвращаешься. Человеком, которого я полюбила не благодаря, а вопреки.

Вопреки тому, как всё начиналось. Вопреки контракту. Вопреки его прошлому. Вопреки принципам и собственному плану.

— Ты чего застыла? — муж напоминает о себе, обняв со спины, уже без пуховика, с закатанными до локтей рукавами свитера.

— Да так...

— Какие планы на вечер, снежная королева? — забирает мой шарф и вслепую вешает рядом со своим.

Поднимаю на него глаза и вдруг решаю: пусть будет хотя бы одна ночь. Одна-единственная, которую я потом смогу достать из памяти, как фотографию, и смотреть на неё, когда станет совсем невыносимо.

— Джакузи. Шампанское, — перечисляю. — И какой-нибудь дурацкий фильм, который мы всё равно не досмотрим.

Уголок его рта медленно ползёт вверх. Карим делает шаг ближе, упирается ладонью в стену возле моей головы – знакомый жест, от которого у меня каждый раз сбивается дыхание.

— Можем ещё петарду взорвать, — предлагаю невозмутимо, стойко держась против его чар. Даже руки на груди складываю. — И салют запустить.

— Говорят, с кем новый год встретишь, с тем его и проведёшь, — наклонившись, шепчет муж мне в губы, игнорируя мои идеи. Рой мурашек прокатывается по спине, колени подкашиваются.

Э, а как же петарды? Он не будет, что ли, их со мной взрывать?

— Не знала, что ты суеверен, — выгибаю бровь дугой.

— Я готов поверить во что угодно, лишь бы... — лоб в лоб, глаза в глаза. Карим не договаривает.

Глава 40

Карим

Кожа Аделины на ощупь как бархат. Кажется, до неё я ни разу не прикасался к чему-то более прекрасному.

Новогодняя ночь отгремела салютами за окном, отзвенела бокалами, растворилась в пене джакузи и недосмотренном фильме, который мы, как она и предсказывала, бросили на двадцатой минуте. Теперь в спальне стоит предрассветная тишина, ещё не тронутая первым январским утром. Сквозь неплотно задёрнутые шторы сочится бледный свет фонарей, и снег за стеклом кажется подвешенным в воздухе, будто время решило остановиться ради нас.

Я прокладываю губами дорожку от плавного изгиба шеи к самой мочке уха – медленно, никуда не торопясь, – и слушаю, как сбивается дыхание моей Адель. Эти звуки на грани стона я мог бы слушать вечно. Пальцы чертят на впалом животе бессмысленные узоры, спускаясь всё ниже, и она отвечает мне ленивым, полусонным движением бёдер, прижимаясь теснее, ничуть не стесняясь того, как откровенно я её хочу.

Одеяло давно отброшено. Мы обнажены до самой души. Мне нравится видеть её упрямо сомкнутые веки. Подрагивающие ресницы. Мурашки, бегущие вдоль тела следом за моими пальцами. Нравится, как она бросает вызов моей руке, крепче сжимая колени, будто проверяет, хватит ли мне терпения.

Мне до одури нравится моя притворяющаяся спящей жена.

— Ты же не спишь, — шепчу, поднявшись на локте, и размашисто лизаю её приоткрытые губы.

Аделина, как упрямый ребёнок, высовывает кончик языка – дразнит. Я ловлю его, и шутка тут же перестаёт быть смешной. Поцелуй становится глубоким, тягучим, голодным. Её пальцы зарываются мне в волосы, притягивая ближе, ногти другой руки царапают спину. Я и без того схожу по ней с ума, но когда сиськи прижимаются к моей грудной клетке, из горла сам собой вырывается глухой рык – прямо ей в рот.

Закидываю её ногу себе на поясницу и вхожу одним слитным движением, без спешки, позволяя ей почувствовать каждый миг. Жена выгибается навстречу, выдыхая моё имя, и мир сужается до нас двоих. До её тепла. До ритма, который мы находим без слов, будто репетировали его всю жизнь. Кровь стучит в висках, внизу живота разгорается тугая, невыносимая пульсация, и каждый её ответный толчок подталкивает меня к краю.

Когда всё обрывается белой вспышкой перед глазами, я падаю в омут серо-зелёных глаз. Гул наших сердец заглушает всё остальное. Ледяное молчание последних недель тает под жаром тел, и на одно короткое мгновение мне кажется, что больше никогда не будет холодно.

Близость с Адель стала моим любимым способом существовать. Чувствовать, как мы соединены, изливаться в неё, – самое интимное, что когда-либо случалось в моей жизни. Мы идеально совместимы по всем параметрам, я уверен.

— Ты меня сейчас раздавишь, — мычит жена мне в плечо.

Я лежу на ней звездой, и меня всё устраивает. Хмыкаю, давая понять, что двигаться не собираюсь.

— Ну, Кари-им, — в ход идут кулаки. — Встань!

Чего она только не предпринимает. Тянет за уши. Кусает в висок. Жуёт волосы. Я – ни в какую. Тогда Аделина достаёт секретное оружие – щекотку. И я, взрослый мужик, позорно валюсь на бок, вздрогнув всем телом.

— Всё-всё, — отбиваюсь от её рук. — Сдаюсь.

— А я только вошла во вкус, — обиженно дует она губы.

Перехватываю тонкие запястья и притягиваю жену обратно к себе. Разглядываю лицо, к которому вернулся природный, почти фарфоровый оттенок. Светлые брови, трепещущие ресницы, острые скулы, переходящие в мягкие, зацелованные губы. Восхитительные глаза. Красивые и бесконечно уставшие.

Кольцо на моей руке перекликается с её кольцом. Мы одновременно опускаем взгляд, и я в который раз удивляюсь нашему контрасту: моя смуглая кожа – её почти прозрачная, мои грубые пальцы – её тонкие, артистичные.

— Интересно, какие бы у нас получились дети... — невольно произношу вслух.

Сам не знаю, откуда это берётся. Не намерение. Просто наваждение, вырванное из груди какой-то необъяснимой тоской. Мысль, которую я раньше гнал прочь, вдруг сама находит дорогу к губам.

Аделина вскидывает глаза. Испуганно. Слишком испуганно для человека, который только что лежал в моих объятиях. Пытается высвободить руки, отстраниться, но я не отпускаю. Хмурюсь, требуя без слов объяснить эту реакцию – растерянную, почти паническую.

— Какое-то волшебство, — продолжаю, будто язык живёт отдельно от меня, — что за три месяца стабильного секса мы так ни к чему и не пришли.

— Да, — она отводит взгляд. — Я тоже удивлена.

Ложь. Я чую её кожей. Пытаюсь словить взгляд, а он ускользает, мечется по потолку, по шторам, по чему угодно, только не по моему лицу.

Что же ты от меня прячешь, Аделина?

— Точно ничего не хочешь мне сказать? — спрашиваю, и голос выходит давящим. Иначе не получается. Я больше не хочу тайн между нами. Они мне осточертели до тошноты.

И совершенно некстати, без всякой логики, перед глазами вспыхивает вишнёвая сумочка. Висящая отдельно, в углу гардеробной. Баночка «магния». Таблетка на ладони каждое утро, запитая водой, – быстрым, отточенным, почти воровским движением. Курс витаминов, видите ли, всё никак не закончится.

Что-то холодное шевелится под рёбрами.

— Если есть что-то, Адель, — прошу уже мягче, — скажи мне.

Вглядываюсь в неё с мольбой, которую не решаюсь произнести вслух: не скрывай от меня ничего. Пожалуйста. Только не ты. Только не от меня.

Жена сначала кусает губы. А потом, будто вспомнив что-то, вскидывает подбородок гордым, упрямым жестом, который я выучил наизусть.

— А что может быть? — переворачивает мой вопрос. — Может, это ты мне скажешь?

— Что именно? — морщу лоб.

Мне не нравится, куда сворачивает этот разговор. После такой близости, в которой мы, казалось, срослись душами. Видимо, что-то мы всё-таки пропустили.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Даже не знаю, — в её голосе сквозит неприкрытый сарказм. — Может, что-то, связанное с твоей деятельностью? Попробуй пораскинуть мозгами.

Последние слова звучат уже как удар. Пальцы сами собой стискивают её запястья. Не может быть. Она не могла узнать...

И тут же я удивляюсь собственному удивлению. Какой же я, блядь, идиот. Всё лежит в открытом доступе. Пара кликов. Название клуба в поисковике. Моя фамилия рядом со словами «наркотики», «срок», «подозреваемый». Никакой тайны. Только моя трусость, которую я принимал за заботу.

— Как давно ты знаешь? — меня прошибает холодом до самых костей.

Я неохотно возвращаюсь в тот мир, где мы до сих пор супруги по контракту. Где всё держится на выплатах, которые Шаховы переводят Воронцовым. Где произошла сделка, купля-продажа, начисто стирающая любую искренность, на какую мы могли бы быть способны.

— А это важно?

— Адель, клянусь, всё закончилось, — говорю, и в эту секунду мечтаю, чтобы это она держала меня за руки, а не я её. — Если я и сделал что-то плохое, я расплатился сполна.

— Как это возможно, Карим? — на её лице появляется такое мучительное выражение, что из меня вырывает совесть с корнями. — У меня это не укладывается в голове. Ка-ак?

— Я совершил ошибку, — признаюсь. Впервые. Вслух. Прежде всего, самому себе.

Не «так сложились обстоятельства». Не «время было такое». Не «все так жили». Ошибку. Свою. От которой страдали люди, чьих лиц я даже не запомнил.

Калинина приняла Тёму со всем его прошлым. Простила, приняла, осталась. Но сможет ли моя Адель – фанатично преданная своим принципам, ненавидящая трусов, лжецов и тех, кто делает больно, — переступить через себя ради меня?

Я пойму, если нет.

Хватка слабеет. Руки отчего-то дрожат. Те самые руки, которые когда-то, не дрогнув, ломали чужие жизни. Моё участие несло страдания – я осознаю это и готов нести за это ответственность до конца. Но выдержать ненависть жены – выше моих сил.

Отпускаю её запястья и отворачиваюсь. Поднимаюсь и сажусь на край кровати, спиной к своей вселенной. Упираюсь локтями в колени, сцепляю пальцы так, что белеют костяшки. Не могу на неё смотреть. Не вынесу ни капли презрения в родном сердцу голосе. В руках, которые только что дарили ласку. В глазах, где полчаса назад горело пламя.

Не смогу. Проще шагнуть с обрыва.

За спиной шуршит простыня. Этот тихий звук входит под рёбра ножом. Аделина уходит. И имеет на это полное право. Я не смею винить её в жестокости.

Шаги по ковру. Тихие, босые. Шелест халата. Пауза у двери – такая долгая, что я успеваю на мгновение поверить: сейчас она вернётся. Сядет рядом. Положит ладонь мне на спину. Но вместо этого в тишине звучит её голос – ровный, надломленный, бесконечно усталый, как и туманные глаза:

— Если бы я могла, я бы возненавидела тебя гораздо раньше, Карим.

Глава 41

Аделина

Тяжело. Это слово в последнее время будто поселилось в доме вместе с нами. Не произносится вслух, но висит в воздухе, оседает на мебели, ложится на плечи, как мокрое пальто после снегопада. Мы оба его чувствуем. Оба ходим под ним, чуть сутулясь, стараясь не задевать лишний раз.

Тяжело завтракать за одним столом и делать вид, что тишина между нами – просто утро, а не война без выстрелов. Тяжело засыпать на разных краях кровати, когда тело помнит совсем другое: его руки, моё дыхание, общее тепло под одеялом. Тяжело проходить мимо друг друга в коридоре, не касаясь, хотя ещё недавно любое случайное столкновение заканчивалось поцелуем, спором или тем и другим сразу.

Наш брак лежит на нас грузом. Мы оба измотаны.

После Нового года Карим ещё пытался. Первые дни – особенно. Он держался на странной смеси вины, упрямства и той нежности, от которой мне становилось не легче, а больнее. Готовил, хотя мог просто заказать. Ждал меня внизу, хотя я возвращалась поздно и делала вид, что не замечаю его. Пытался говорить, но каждый раз натыкался на мой холодный «я устала» или «не сейчас».

Я действительно уставала. Только не от тренировок, прогулок и бессмысленного шоппинга, которым заполняла все свободные часы новогодних каникул. Я уставала от дома. От нас.

Я уходила из дома при первой возможности. В зал, магазин. Куда угодно. Долго ходила по торговому центру между витринами. В какой-то из дней даже купила свечу с запахом кедра и апельсина просто потому, что консультант слишком настойчиво улыбалась, а у меня не было сил объяснять, что мне ничего не нужно.

Однако Карим быстро перестал быть виноватым. Не резко. Просто однажды я заметила: он больше не бегает за мной взглядом. Не спрашивает, где я была. Не пытается задержать у двери. Не подходит ночью, чтобы поправить одеяло, думая, что я сплю.

Может, я сама этого добивалась. Но когда человек, который отчаянно тянулся к тебе, вдруг перестаёт – внутри почему-то становится пусто.

Это утро ничем не отличается от остальных. За окном серый январский свет. Снег на подоконнике стал плотной коркой, на стекле застыли тонкие узоры, похожие на трещины. В гардеробной тепло: вентиляция тихо гонит воздух, мягкая подсветка ровными полосами ложится на ряды одежды. Всё здесь выглядит безупречно. Сумки на полках, обувь по цветам, украшения в ящиках, пальто на одинаковых плечиках. Рай для женщины, которая когда-то мечтала о собственном, безопасном углу, и клетка для той, которая теперь не знает, кем является.

Я стою перед маленькой вишнёвой сумочкой. Она всё ещё висит отдельно. Я давно могла убрать её к остальным, но по какой-то глупой причине не убрала. Может, потому что в каждом доме должен быть тайник, даже если ты сама себе не признаёшься, что прячешься.

Достаю баночку из-под магния. Обычное утреннее движение, отточенное до автоматизма. Открыть крышку, вытряхнуть таблетку, запить водой, поставить обратно. Ничего особенного. Маленький ритуал сохранения контроля над единственным, что у меня ещё оставалось полностью моим – телом.

Но сегодня всё иначе: таблетка не падает. Я трясу баночку ещё раз. Пусто. Мысли начинают быстро, неприятно мельтешить. Куда они, чёрт возьми, пропали?

Побочные эффекты от этих грёбаных таблеток в повседневной жизни дают о себе знать. Если бы не тренировки, уверена, вес упрямо держался бы там, где мне не хочется. Хотя нельзя отменить того, что бёдра у меня стали заметно мягче, грудь болезненно реагирует даже на обычное бельё, настроение скачет так резко, что иногда я пугаюсь самой себя. Нервозность, слёзы, раздражение...

Вздрагиваю, подняв взгляд – Карим стоит неподвижно в проёме гардеробной. В тёмных домашних брюках и чёрной футболке, волосы чуть растрёпаны, лицо невыспавшееся. Но глаза... в глазах разочарование, которое расползается по чертам медленно, как трещина по льду. Губы сжимаются в тонкую линию, веки чуть опускаются, будто он пытается отгородиться от того, что видит.

Мне не трудно сложить два плюс два и догадаться, что он знает обо всём.

Внутри поднимается горячая волна стыда. Она смешивается с виной, с липким чувством, которое я несу в себе с самого начала, и бьёт в грудь так, что сбивает дыхание. Какая же я дура, раз игнорировала его попытки приблизиться, хотя он был единственным человеком, который по-настоящему держал меня на плаву.

Не осознавая, что творю, делаю шаг к выходу. Собираюсь убежать. Но Карим загораживает собой путь. Куда бы я не свернула, ограничивает телом проход. Спокойный и неумолимый, как стена, которую не сдвинуть.

Гардеробная вдруг становится слишком маленькой. Все эти дорогие вещи давят со всех сторон, как свидетели. Я чувствую запах парфюма, кожи, стирального средства. Слишком много воздуха и всё равно нечем дышать.

— Что за херня, Шахов? — зло бросаю, ударив его кулаком в грудь. Удар получается слабым. Даже не удар – жест отчаяния. Кулак глухо встречает твёрдую мышцу, и я тут же опускаю руку. — Дай пройти.

Смотрю куда-то поверх его плеча. На серое пальто, висящее за спиной. На шов вдоль рукава. На что угодно, только не в глаза. Не могу. Я увидела достаточно. Больше не выдержу.

Карим в ответ сжимает мои плечи. Крепко, но не больно. Хватка такая, будто он изо всех сил удерживает не меня, а самого себя.

— А если бы всё сложилось иначе? — спрашивает вымученно. Кадык дёргается, челюсть напряжена. Он говорит сквозь стиснутые зубы, словно каждое слово режет ему рот. — Если бы я оказался черствее, а ты – упрямее? Мы бы продолжали друг друга насиловать, Аделина?

— Перестань…

Я не хочу это слышать. Не хочу видеть его таким. Где мой сдержанный муж, который прячет всё за сарказмом? Где мужчина, умеющий одним взглядом заставить других замолчать? Передо мной стоит человек, которому больно, и от этого хочется закрыть глаза руками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты мазохистка, — шипит он. — Ты чёртова мазохистка.

Его дыхание касается моей щеки, горячее и неровное. Я поднимаю взгляд и вижу в его глазах то, чего не видела никогда. Ярость, переплетённую с болью. Он злится. По-настоящему, до дрожи. И вместе с этим в нём что-то разбито.

Я должна молчать. Должна отступить. Сказать что-нибудь мягкое, успокаивающее, то, что он заслуживает услышать. Но я слышу свой голос раньше, чем успеваю подумать.

— Не глупи, Карим, — шепчу. Добиваю, сама того не желая. — Появление ребёнка связало бы нас раз и навсегда. Я… я этого не хочу.

Тишина падает между нами камнем. Я вижу, как он замирает. Как лицо меняется, будто по нему провели ножом. Глаза темнеют, зрачки расширяются, словно он пытается понять, правда ли это или я просто нашла самое болезненное слово, чтобы ранить.

Я не хочу ребёнка как пункт контракта. Не хочу, чтобы моё тело оказалось инструментом чужих расчётов. Не хочу рожать наследника, чтобы мой отец получил очередную выплату, а его родители – продолжение рода. Не хочу быть привязанной к сделке кровью.

Но для него всё звучит так, будто я не хочу быть связанной с ним. С человеком, который стоит передо мной и медленно рушится.

Сначала в янтарных глазах гаснет злость, как свет в комнате, где перегорела лампа. Затем пальцы на моих плечах слабеют.

Карим отступает. Всего на полшага, но этого хватает, чтобы между нами открылось расстояние, в которое проваливается всё: от странной привязанности до неправильной любви. Смотрит на меня так, словно я только что сказала ему, что всё это время ничего не было. Что он придумал нас один. Что каждая ночь, каждый поцелуй, каждая моя улыбка были частью роли.

Нет

. Не получается произнести это слово вслух.

Нет

,

пожалуйста

.

— Так родила бы и подала на развод, чтобы больше никогда меня не видеть.

Внутри всё сжимается в тугой узел. Я обнимаю себя руками, словно ткань домашнего кардигана может защитить от его слов. Ногти впиваются в предплечья через крупную вязку. В горле стоит ком, который никак не проглотить.

Мы говорим не то, что внутри нас. Мы просто пытаемся ударить друг друга сильнее. Потому что если не ударить, придётся просить о помощи.

— Я, может, и кажусь бессердечной, — говорю тихо, чувствуя, как дрожат губы, — но своего ребёнка никогда бы не оставила.

В ушах шумит. Кажется, я слышу, как разбивается сердце. Только не пойму, моё оно или его.

— Если это всё, — продолжаю, собирая последние крошки голоса, — наберись смелости и озвучь то, что между нами висит.

Шахов не колеблется ни секунды, произнося:

— Давай разведёмся.

Чем пахнет конец? Конец пахнет холодом, зимней стужей за окнами и чем-то горьким, почти полынным, что остаётся на языке после слишком долгого молчания.

Глава 42

Карим

Вся эта жизнь – ебанутое дерьмо. Как карусель на ярмарке: крутится, сияет огнями, пока ты сидишь на ней с зелёным лицом и понимаешь, что вырваться не получится. Полгода назад я думал, что научился держать удар. Выходил из тюрьмы, поднимал клубы из пепла, ломал чужие судьбы и не моргал. А теперь вот сижу в баре, и кто-то невидимый методично выкручивает мне рёбра, как мокрое полотенце.

«Давай разведёмся». Фраза, произнесённая спокойно, грызёт меня изнутри, будто я проглотил её вместе с виски и она теперь никак не может найти выход.

Бар «Сорок пятый» гудит. Новогодняя неделя, люди ещё не остыли от праздника: кто-то хлопает пробками, кто-то визжит под очередной хит из девяностых, у дальней стены бьётся в экстазе толпа пьяных студентов в картонных колпаках. Гирлянды под потолком мигают тухлым розовым, и каждая вспышка бьёт по глазам, как прожектор на допросе.

Музыка долбит в стены. Бас отдаётся в стойке, в стаканах, в костяшках моих пальцев, сжатых на холодном стекле. Гул голосов сливается в одну вязкую массу, и где-то в этой массе тонет мой собственный голос, который я давно перестал слышать.

В висках гудит. Музыка не заглушает боль под рёбрами. Наоборот – размазывает её по телу, делая шире, тяжелее. Лёгкие работают исправно, но воздуха не хватает, и каждый вдох приходится выдавливать через силу.

— Ещё, — говорю бармену. Голос звучит хрипло, будто я неделю орал на плацу. Хотя орал я только внутри.

— Может, хватит, братан? — парень за стойкой, лет двадцати пяти с татуировкой паука на шее, смотрит на меня с осторожностью.

— Наливай.

Он наливает. В янтарной жидкости дрожит моё отражение. Глаза такого же цвета. Только у виски есть оправдание – его хотя бы выдерживали в бочках, прежде чем налить человеку в глотку. А я, видимо, просто с рождения был выдержан в грязи чужих амбиций, денег, злости и ожиданий.

Пью. Жидкость обжигает горло, катится вниз раскалённой проволокой и взрывается где-то под рёбрами. Становится чуть легче. Ненадолго.

Вокруг меня пары, компании, одиночки. Кто-то смеётся так громко, что звенит в ушах. Кто-то обнимается на танцполе, раскачиваясь в такт музыке. Кто-то плачет, уткнувшись лбом в плечо подруги, и никто не обращает внимания. Праздник. Чужой, пьяный, фальшивый.

А у меня внутри кладбище. Я вспоминаю её в гардеробной. Сжатые плечи. То, как она отвела взгляд. Как не сказала ни слова, не попыталась остановить, взять свои слова обратно, исправить всё.

А я ведь почти поверил, что у нас может что-то получиться.

Как можно за три месяца срастись с человеком так, что его дыхание становится твоим, а потом одним утром выяснить, что ты для него – досадная необходимость из контракта? Как можно кормить женщину с ложки, когда она отказывается от еды, укрывать её пледом, держать, когда она рушится, а потом смотреть, как она смотрит на тебя, будто ты чужой?

«Я не это имела в виду». Единственное, что я хотел услышать, но не услышал.

Залпом допиваю и стучу стаканом по стойке. Бармен наливает ещё.

Рядом слева слышится женский вздох. Краем глаза замечаю светлые волосы и яркую помаду. Девушка косится в мою сторону, улыбается и начинает что-то говорить. Слова тонут в музыке, но я понимаю по интонации: флирт. Лёгкий, привычный, как у сотни других вечеров, которые я проводил в этих стенах до того, как всё стало серьёзнее, чем хотелось.

Я не поворачиваюсь. Просто поднимаю левую руку и разворачиваю ладонь так, чтобы она увидела кольцо. Платиновый ободок блестит в розовом свете гирлянд. Девушка замолкает.

— Ой, прошу прощения, — растерянно лепечет. — Я не знала, что ты женат.

— Скоро развожусь, — вырывается само.

Незнакомка раздражённо хмыкает и закатывает глаза.

— Да все вы так говорите. У меня был опыт с одним таким «скоро разводящимся», — рисует в воздухе скобки, что выглядит очень комично.

Я даже криво усмехаюсь. Но компанию себе не ищу, поэтому разговор не развиваю. Просто смотрю в пространство перед собой, где в зеркале за стойкой отражаются бутылки, гирлянды и мужчина с заёбанным видом, которому давно пора домой.

Только дом больше не ждёт. Вспоминаю, как в какой-то момент начал думать о том, что мне впервые за долгое время не хочется бежать от этого слова. Что возвращаться в коттедж стало приятно. Что по вечерам в окнах гостиной горел свет, и где-то в глубине дома слышался её голос – то ворчащий, то смеющийся.

За время брака я ни разу не посмотрел на другую женщину по-настоящему. Странно, учитывая, каким был раньше. До Аделины я мог легко уйти из клуба не один. Мог не запоминать имён, не обещать ничего и не чувствовать. Мне хватало физики, чтобы не задумываться ни о чём. Я считал себя свободным. Просто потому что никому не принадлежал.

Потом появилась она. И вот теперь другие женщины существуют где-то на периферии зрения. Красивые, доступные – но ни одна из них не Аделина.

— Так ты правда разводишься? — интерес недавней собеседницы возвращается, когда она, видимо, понимает, что зацепить её я не пытаюсь. — Из-за чего хоть?

Блять, если бы я знал...

— Неужели изменила? — ахает, предположив.

Внезапный смех вырывается из груди. Невёселый вовсе. Я настолько хуёво выгляжу?

Так не вовремя вспоминается некий Никита. Интересно, вернётся ли Адель к нему, когда мы разведёмся? Когда перестанем быть мужем и женой, разорвём контракт и я не буду иметь право спрашивать, где она и с кем?

— Нет, — отвечаю. — Просто у судьбы на нас другие планы.

— Ты её до сих пор любишь, да? — догадывается девушка. Видимо, по моему лицу всё читается слишком явно.

Я молчу. Мне больно. Хуёво так, что хочется сдохнуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Люблю, — признаюсь. Слово выходит тяжело, будто я выдираю его из себя с корнями.

— Слушай, — вздыхает собеседница. — Я не знаю, что у вас стряслось, но, по-моему, за любовь надо бороться. Даже если кажется, что всё кончено.

Странно, но её слова цепляют. Немудрые и незамысловатые, просто в них есть то, чего мне сейчас не хватает – хоть крохотной надежды, пусть и уничижительной.

Дальше мы пьём молча. Время вязко расползается, бар постепенно редеет, но гул никуда не девается. Музыка меняется: кто-то ставит старый рок, и гитарный рифф вгрызается в виски, как ржавый крюк. Я закрываю глаза и вижу жену – в гостиной, с чашкой кофе в руках. Уютная, гордая, моя.

Открываю глаза. Незнакомка лежит лбом на стойке, стакан всё ещё сжат в её пальцах, а волосы растрёпаны по всей поверхности дерева. Дыхание ровное, тяжёлое. Отключилась.

— Эй, — окликаю. В ответ – только сопение.

Чёрт. Бросить девушку одну в таком уязвимом положении не могу – даже пьяный в хлам, раздавленный собственной жизнью. Что-то в груди, ещё не окончательно сожжённое, требует удержать её от падения, от чужих рук, от беды.

Достаю телефон и неловко тыкаю в экран, листая контакты.

— Чувак, у тебя всё в порядке? — раздаётся напряжённый голос Арса. — Артём с утра не может с тобой связаться. Я тебе уже раз десять звонил.

— Скинул геолокацию. Приезжай.

— Что случилось?

Бросаю трубку, не ответив. Через двадцать минут дверь распахивается, впуская холодный воздух и тяжёлые шаги. Самсонов влетает в бар, растрёпанный, в расстёгнутой куртке, с глазами, в которых читается готовность кого-нибудь убить. Он оглядывает помещение, находит меня и подходит быстрым шагом.

— Какого хуя, Шах? — возмущается, узрев мой растрёпанный вид. — Тебя по кругу пустили?

Поднимаюсь, оставив на стойке несколько купюр, и киваю на девушку. Ноги подгибаются, мне приходится хвататься за край стойки. Помещение немного плывёт, но я упрямо выпрямляюсь и иду.

— Ты куда, блять? — кричит мне вдогонку друг, недоумевающе косясь на блондинку. — Это вообще кто?

— Позаботься о ней, — коротко оборачиваюсь через плечо. — Я ещё не разведён.

Гандон я или нет, решать Арсу. Но делать мне в «Сорок пятом» больше нечего.

Холодный воздух ударяет в лицо, как пощёчина. Я вдыхаю глубоко, и ледяная волна проходит по лёгким, заставляя закашляться. Вызываю такси. Машина приезжает минут через пять и везёт меня в центр. В мою старую квартиру.

Она встречает темнотой, холодом и застоявшимся воздухом. Вот такой будет отныне моя жизнь, без Аделины. Пора привыкать.

Прислоняюсь к стене, сжав руки в кулаки, и медленно съезжаю вниз. Куртка собирается складками подо мной. Голова запрокидывается к потолку, который я во мраке почти не вижу.

В борьбе за любовь есть смысл? Или это правда конец?

Глава 43

Аделина

Свобода должна ощущаться иначе. Наверное. Я почему-то представляла её лёгкой. Воздушной. После которой расправляешь плечи и улыбаешься собственному отражению. А на деле свобода пока напоминает тяжёлый ком в груди, который я отчаянно пытаюсь растворить алкоголем, громкой музыкой и песнями Анны Асти.

Караоке пахнет чужими духами. В маленькой приватной комнате слишком яркий неон режет глаза розово-синими полосами, на столе потеет ведёрко со льдом, пустые бокалы постепенно вытесняют тарелки с закусками, а Лада, обняв меня за шею, поёт с таким надрывом, будто её бросили минимум трижды, причём каждый раз под дождём и с оркестром.

Мы обе уже не совсем трезвые. Точнее, Малиновская – очаровательно пьяная, мягкая, смешливая, с красными щеками и растрёпанным хвостом. А я – пьяная упрямо. С усилием. Так, будто алкоголь обязан выполнить работу за меня: заткнуть ноющее место под рёбрами, залить горячим всё то, что болит, и хотя бы на пару часов помочь сделать вид, будто свобода – это правда радость.

Утром Карим вернулся только под рассвет. Я почти не спала. Лежала на своей половине кровати и смотрела в потолок, пока за окном синела зимняя темнота. Вошёл он тихо, но я всё равно услышала. От него пахло холодом, дорогим алкоголем и ночным городом. Муж не стал объяснять, где был. А я и не спрашивала.

Затем мне, ни разу не произнеся слово «развод», изъяснили, что завтра нас будут ждать Шаховы на обеде. Значит, завтра все точки над «и» расставят там, где когда-то всё началось, – среди дорогой посуды и сдержанных голосов.

Я стану свободной. Так почему мне не легче?

— Адель! — Лада тычет микрофоном мне в губы. — Твой куплет! Страдай красиво!

Мой низкий голос не располагает к пению, но я пою. Мимо нот, мимо ритма, мимо собственного достоинства. Подруга счастливо визжит, обнимает меня крепче, мы качаемся из стороны в сторону, смеёмся и почти падаем на диван. На экране бегут слова, но я их уже не читаю – просто ору туда всё, что не могу сказать нормальным человеческим языком.

Про любовь. Про боль. Про то, как хочется забыть, но не получается.

Очень удобно, когда кто-то уже написал за тебя припев.

— За нас! — объявляет Лада, схватив бокал. — За то, что мы красивые, талантливые и не умерли к концу семестра.

— За нас!

Мы чокаемся, пьём. Вино уже не кажется вкусным, но горло всё равно принимает его с благодарностью. В голове становится легче, края мыслей размягчаются.

На экране начинается следующая песня, но дверь открывается, и в комнату заглядывает Марк. В пуховике, с шарфом, намотанным почти до носа, полный тревоги и готовый простить любые грехи, если все выйдут отсюда без переломов.

— Девочки, карета подана, — сообщает он.

— Марк! — Лада сияет так, будто увидела явление святого. — Ты пришёл!

Малиновская бежит к своему парню и тут же обмякает у него на плече, доверчиво, безусловно, будто мир может рушиться сколько угодно, но Марк всё равно подставит руку, поймает, укроет шарфом и донесёт до машины. Он целует её в макушку, подхватывая на руки.

— Адель, ты идёшь? — спрашивает, уже выходя.

— Иду-иду, — бормочу, забирая наши сумочки.

Пол под ногами оказывается не таким стабильным, как обещал интерьер заведения. Приходится идти медленно, сосредоточенно, будто я сапёр на минном поле. Подруга уже сопит на плече парня, смешно уткнувшись носом в воротник его куртки.

На улице ночь сухая и морозная. Снег не идёт, но он повсюду: на крышах машин, на ветках, на бордюрах, в жёлтом свете фонарей. Воздух прозрачный, ледяной, от дыхания сразу появляются белые облачка. После душной караоке-комнаты кажется, будто меня вынесли из аквариума на берег.

Марк усаживает Ладу в такси, заботливо пристёгивает, поправляя ей шапку. Я забираюсь следом, и всю дорогу до нашего посёлка подруга спит, уронив голову ему на плечо. Он одной рукой держит её пальцы, другой отвечает кому-то в телефоне, но каждый раз, когда машина подпрыгивает на неровности, машинально придерживает Малиновскую за плечо. Грин-флаг во плоти. Я за подругу спокойна.

Меня первой довозят до коттеджа. Я выбираюсь из машины, поблагодарив Марка. Сами бы мы вряд ли добрались хотя бы к утру.

— Справишься ведь? Или проводить? — спрашивает друг.

— Езжайте, — настаиваю. Тут десять шагов, если не меньше.

Напоследок наклоняюсь в салон, чтобы поцеловать Ладу в щёку. Она сонно что-то бормочет, кажется, «капибара», и снова проваливается в сон.

Машина уезжает. Красные огни растворяются за поворотом между заснеженными заборами. Я ещё несколько секунд смотрю им вслед.

Как обычно, внутри зарождается вопрос: дома ли Карим? Одновременно хочется, чтобы был. И не хочется. Хочется увидеть его лицо, услышать голос, понять по одному движению бровей, что он тоже не спит, тоже мучается, тоже чувствует весь этот ад между нами. И в то же время – страшно. Потому что любое наше новое столкновение может закончиться ещё одной трещиной, а треск уже стоит такой, что, боюсь, стены скоро развалятся.

Разворачиваюсь, чтобы идти к дому, и замираю. У забора стоит Никита. Сначала я даже не верю. Думаю, алкоголь дорисовал лишнюю фигуру в зимнем пейзаже. Но нет. Он настоящий. В той же парке цвета хаки, в тёмной шапке, руки в карманах. Лицо бледное от холода, губы обветрены.

Пьяная голова с неожиданной ясностью отмечает забавный факт: всё это время я о нём не вспоминала. Вообще. Ни разу.

Никита делает несколько неуверенных шагов ко мне.

— Аделина…

Качаюсь на месте. Каблук съезжает с утрамбованного снега, и бывший быстро подхватывает меня под локоть. Это вызывает уже привычное раздражение. Резко отдёргиваю руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что ты здесь делаешь? — пар изо рта вырывается белым облаком. Нос щиплет от мороза, алкоголь уже не греет, а только делает движения чуть более неточными.

Степанов не отвечает сразу. Вместо этого снимает свой шарф и вдруг уверенно, почти по-хозяйски, обматывает им мою шею. Закрывает нижнюю часть лица, покрасневший нос, обветренные губы. Делает это так, будто имеет право.

Меня отрезвляет мгновенно. Я отступаю на шаг, пытаясь стянуть этот шарф.

— Пришёл за ответом, — звучит слишком уверенно для человека, который когда-то не смог сделать ни одного шага за мной.

Ой, блять. Как всегда вовремя. Мысленно закатываю глаза.

— Мой ответ: нет, — произношу чётко. — Уяснил?

Никита тупо моргает. Вся его уверенность начинает осыпаться, как снег с крыши.

— Но…

— Но, — передразниваю, скривив лицо. Пьяная версия меня, оказывается, не утратила способности быть невыносимой. — А ты что думал, Степанов? Что я буду ждать тебя всю жизнь? М?

— Аделина, я знаю, ты зла на меня…

— Не-ет, — протягиваю, даже улыбаюсь. — Вот в этом вся прелесть момента. Я ничего к тебе не чувствую. Слышишь? Ни-че-го.

Он бледнеет ещё сильнее, хотя кажется, дальше уже некуда. Я наконец развязываю его шарф и протягиваю обратно.

— Наша страница перевёрнута. Слишком поздно ты опомнился.

Никита смотрит на меня так, будто я говорю на чужом языке. А я вдруг ясно понимаю: за эти три месяца я прожила больше, чем за два года наших отношений.

Меня продали. Я вышла замуж. Узнала нежность человека, которого боялась. Пережила предательство матери и жестокость отца. Создала платье из собственной боли. Разрушила эскиз мечты. Кричала, плакала, дралась, любила.

Я стала другим человеком. И этот новый человек смотрит на Никиту почти с недоумением. Как на старую фотографию, найденную в коробке: да, когда-то это было важно. Да, узнаваемо. Но вернуть туда себя невозможно.

Степанов наконец забирает шарф. Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ты правда его любишь? — прилетает в спину.

Мороз становится резче. Где-то далеко запускают запоздалую петарду, звук глухо перекатывается между домами.

— Это не твоё дело, — отвечаю, не оборачиваясь.

Конечно, люблю, придурок.

Люблю так, что хочется выть. Так, что развод кажется не освобождением, а ампутацией без наркоза. Так, что даже его прошлое, страшное, тёмное, чужое, не отменяет того, как он смотрит на меня по утрам, как держит, когда я разваливаюсь, как злится на мою боль сильнее, чем на собственную.

И именно поэтому нужно уйти. Пока любовь окончательно не стала цепью.

Я иду к дому, достаю ключи, открываю дверь. Внутри темно. Слишком темно.

— Карим? — зову, хотя и так всё понятно.

Ответа нет.

Дом без него звучит иначе. Пусто. Гулко.

Я прислоняюсь спиной к стене в прихожей и медленно сползаю по ней. Сажусь прямо на пол, подтягивая колени к груди. Меня прорывает. Зажимаю рот ладонью, но всхлипы всё равно вырываются наружу. Слёзы текут по лицу, по шее, впитываются в воротник.

Свобода, о которой я мечтала, уже почти у меня в руках. Так почему же она такая холодная?

Глава 44

Карим

Тишина после слова «разводимся» звучит громче любого крика.

Я сказал это. Произнёс то, что последние три дня жгло мне глотку изнутри. Адель даже не вздрогнула. Просто опустила взгляд в свою тарелку, где медленно остывает нетронутая утка.

И вот теперь мы сидим. Шесть человек за большим столом в доме моих родителей. Пахнет розмарином и горячим хлебом. Еда стынет прямо на глазах, покрываясь тонкой плёнкой жира. Никто не ест.

За окном – серый январский день. Снег налип на карниз, свет падает в столовую боком, холодный, бесстрастный. Часы на стене тикают так отчётливо, будто их специально подкрутили громче, чтобы заполнить паузу.

Пока ещё жена сидит слева от меня. Близко и одновременно безумно далеко. На ней тёмное закрытое платье, волосы собраны гладко. Руки она держит на коленях, под столом, на пальце – обручалка. Моя тоже ещё на месте.

Все за столом, мне кажется, давно понимали, к чему всё идёт. Просто никто не называл вещи своими именами. Потому что развод в нашем случае – это не двое людей, разбежавшихся по разным квартирам. Это обрушение целой конструкции, в которой каждый вложился и каждый теперь окажется в минусе.

Отец сидит во главе стола, прямой, как на переговорах. Лицо непроницаемое, только желваки ходят. Он уже подсчитал убытки. Я вижу это по глазам. Немалая сумма, вбуханная в Воронцова, свадьба на весь город, подарки, дом, счета, которые он закрывал, чтобы вытащить этого ублюдка из очередной ямы. А теперь всё это летит в пизду. И ладно бы только деньги. Репутация. Громкая свадьба Шаховых, наследник дипломата и девочка из хорошей семьи. А через три месяца – развод, скандальный без нашего с Адель участия.

Для него этот брак теперь – ошибка. Стратегический просчёт. Я почти слышу, как он формулирует это у себя в голове сухим канцелярским языком.

Мать сидит рядом с ним с каменным лицом. Спина идеально прямая, руки сложены на краю стола. Она не смотрит ни на меня, ни на Адель. Проваленная мысленно в никуда.

Алия Камоловна хотела внука. Всё. Точка. Больше её ничего не интересовало. Ни то, что я возвращался из зоны сломанным, ни то, что Аделину ко мне привели за руку, как вещь на оценку. Она строила планы: беременность, пелёнки, фотографии, продолжение семьи. И в этой картине не было места двум живым людям, которые медленно убивали друг друга под одной крышей.

Сейчас эта картина трещит. И я впервые вижу на её лице не разочарование, а что-то похожее на запоздалое понимание. Что она тоже приложила руку. Что «ради семьи» оказалось «ценой семьи».

Впервые за долгое время мне её жалко. Всех нас жалко.

Напротив – Людмила Сергеевна. Господи, как же она сдала за последний месяц. Я помню её другой: с мягкой улыбкой и тем особым теплом, которое бывает только у матерей. Сейчас передо мной сидит осунувшаяся женщина в сером платье. Седых волос стало заметно больше, у глаз залегли новые морщины. Жемчужная нить на шее будто душит её – она то и дело касается её пальцами, поправляет, словно та мешает дышать.

Эта женщина смотрит в свою тарелку, сжавшись, и не поднимает глаз. Угрызения совести? Потеря дочери? Страх перед мужем? Всё сразу, наверное. Она всю жизнь выбирала его, а теперь сидит между нами, зная, что дочь давно уже потеряла.

А её муженёк ёрзает. Вячеслав Юрьевич – единственный, кто не может вынести тишину. Он вертится на стуле, трогает галстук, кашляет, смотрит то на моего отца, то на меня, то на Аделину. Лицо красное, потное.

Крыса, загнанная в угол. Жалкая, суетливая, готовая грызть что угодно, лишь бы выжить.

Именно он первым не выдерживает.

— Вы... вы точно всё обдумали? — голос срывается. Мужчина переводит взгляд, полный фальшивой заботы, на дочь. — Аделина, дорогая...

— Мы разводимся, — отрезаю я. Смотрю ему прямо в глаза, не мигая, чтобы он захлебнулся этим взглядом. — И это не обсуждается.

Видимо, из этой истории Воронцов единственный не вынес ничего, кроме отсрочки. Мои родители хотя бы пытались построить что-то. Я – полюбил, как последний идиот. Адель – выжила. А он просто проебал все деньги и теперь стоит перед перспективой платить по счетам.

Снова тишина. Аделина рядом со мной не шевелится. Только пальцы под столом, я чувствую, сжимают ткань платья. Она молчит, и это молчание режет меня сильнее любых её криков. Я помню её другой: с хурмой в руке, с пощёчиной, с язвительным «Шахов, ты уёбище». Живой. Настоящей.

Сейчас она тихая. Смирная. Сломанная женщина, которая слишком долго была сильной. И я ненавижу себя за то, что стал одной из причин её состояния.

— Но... — Воронцов снова подаёт голос. Он никак не может заткнуться. — Но ваш союз это нечто большее, чем просто брак. Так ведь, Тахир Рашидович? — ищет поддержки у моего отца, заискивающе заглядывая ему в лицо. — Между семьями заключён контракт, мы не можем просто так нарушать его условия. Да, моя дочь не забеременела, но... дайте ей ещё время.

У меня внутри что-то обрывается. «Дайте ей ещё время». Как будто она – инкубатор на гарантии. Как будто речь идёт не о моей жене, а о бракованном товаре, который нужно подержать на складе подольше.

Бью кулаком по столу. Звук получается глухой, тяжёлый. Бокалы звякают. Людмила Сергеевна втягивает голову в плечи. Мать прикрывает глаза на секунду.

— В контракте предусмотрен пункт о расторжении, — говорю уже спокойно, смотря в глаза этому трусу. — Ты его читал, Вячеслав. В случае развода твоя сторона выплачивает компенсацию. За каждый месяц. За репутационные издержки. За нарушение обязательств.

Воронцов бледнеет. Пальцы начинают дрожать сильнее. Он тянется к галстуку, ослабляя узел, будто тот душит.

— Боюсь... боюсь, у меня нет столько средств, — выдавливает из себя, заикаясь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это уже твои проблемы, — доносится безжалостно сбоку от меня. Запоздало улавливаю, что голос принадлежит Аделине.

Воздух в комнате меняется. Все смотрят на неё. Мать, отец, Воронцовы.

А я чувствую, как в груди одновременно разливаются гордость и дикая, невыносимая боль. Вот она. Моя Адель. Не сломанная. Не покорная. Та самая, что била меня коленом в пах в первый вечер.

Она всё ещё здесь. Под слоем усталости, вины и страха.

И я её теряю.

— Юристы свяжутся на неделе, — сглатываю, обращаясь ко всем. — Обсудим условия расторжения. Без цирка.

Глава 45

Аделина

Восемнадцатое января. День, когда Кариму Шахову исполняется двадцать шесть. И день, когда в нашем доме больше не остаётся ничего, кроме эха.

Я стою посреди гостиной и не узнаю её. Шторы сняты. Окна голые, слепые, смотрят на заснеженный сад без всякого стыда. Резная мебель, которую я когда-то считала слишком неуместной для нас, стоит одиноко, без скатертей, без ваз, без смысла. Вдоль стен выстроились коробки. Одинаковые, коричневые, подписанные чужим почерком: «гардероб», «косметика», «аксессуары», «постельное».

Уютное гнёздышко, подаренное Алией Камоловной.

Когда мы впервые оказались здесь после Мальдив, мне было тоскливо от этой роскоши. Слишком много пространства, слишком мало воздуха. Потом внутри появился уют – не от мебели и штор. От нас. От того, как он нёс меня наверх сонной. От наших перепалок на кухне. От фильмов, которые не хватало терпения досматривать. От утра, когда он целовал меня в висок, пахнущий выпечкой.

Теперь всё это в коробках. Я уместила свои вещи в один чемодан, с которым когда-то сбегала из отцовского дома. В нём – одежда, которую покупала сама. Документы. Старый скетчбук. Баночка крема, которым пользовалась ещё до свадьбы. Ничего из того, что появилось здесь вместе с фамилией Шахова.

Тысячи сумок, платьев, блузок, юбок. Купальники, в которых я загорала на Мальдивах. Духи «Шанель» от свекрови. Всё, что было куплено и подарено за три месяца брака, лежит отдельно. Сторона мужа отказалась это принять. Я тоже не могу оставить. Гордость – глупая штука, но это было бы неправильно.

На своих накоплениях я протяну первое время. Сниму квартиру. Пойду работать. Стану Аделиной Воронцовой – или кем-то третьим, у кого нет ни той, ни другой фамилии.

Осторожно поднимаюсь по лестнице. Ступени под ногами знакомы до последней выемки. На третьей сверху – едва заметная царапина. Я оставила её каблуком, когда мы возвращались из клуба, и Карим придерживал меня за талию, чтобы я не навернулась. А вот здесь он прижимал меня к стене. Вон там я как-то раз споткнулась, а тут сидела в слезах, когда он молча опустился рядом.

Заявление подано неделю назад. Процедура оказалась до оскорбительного простой: ни общих детей, ни имущественных споров, ни взаимных претензий. Через месяц нас разведут, поставят штампы, и бумага, которая когда-то определила мою жизнь, превратится в архивную пыль.

Дверь спальни приоткрыта. Заглядываю в неё и вижу лежащего на кровати Карима. Поперёк, не по-человечески: ноги свисают с края, носками касаясь пола, руки раскинуты в стороны, голова запрокинута. В чёрной футболке и домашних штанах. Волосы растрёпаны, на скуле – тень щетины.

Его окружают коробки. Открытые, полузаполненные, какие-то уже заклеенные скотчем. Он тоже собирался. Тоже укладывал жизнь в картон.

Измотанный. Прекрасный. Не мой. Больше нет.

Сегодня Шахову двадцать шесть, а он выглядит так, будто прожил все эти годы за одну ночь.

Подхожу тихо, боясь собственных шагов. Ничего уже не имеет значения, поэтому отключить разум и лечь рядом, у него под боком, не кажется чем-то странным. Моя голова находит привычное место на крепком плече, ладонь опускается ему на грудь, чувствуя, как ровно и глубоко поднимается рёберная клетка. Колено ложится поверх его бедра почти само собой, как делало это сотни раз. Его рука, тяжёлая, тёплая, сразу накрывает мою.

— Мне так жаль, что это происходит в день твоего рождения, — шепчу одними губами, куда-то под ухо.

От него пахнет домом. Тем самым, который завтра перестанет существовать.

— Ты не забыла, — грустно улыбается, не отрываясь от пустого потолка.

— Нет, конечно, — смотрю на его профиль снизу. На резкую линию челюсти. На нос с едва заметной горбинкой. На ресницы, которые в этом свете кажутся длиннее обычного.

Как можно забыть. Мой муж родился восемнадцатое января, глубокой ночью. Он ведь сам мне об этом рассказывал – тогда, на Мальдивах, ещё влажный после душа, когда притянул меня за талию и поцеловал, положив начало концу.

Карим медленно поворачивает голову. Обнимает меня за плечи осторожно, будто я могу рассыпаться. Обводит взглядом лицо – линию подбородка, форму носа, губ. И глаза, на которых останавливается дольше, словно провалившись в них без попытки вынырнуть.

— А подарок? — шутка отдаёт горечью. — Не чужие же.

Вспоминаю, как долго думала над этим. Хотела заказать тот торт с Мальдив, шоколадный, с солёной карамелью, который мы ели пальцами на террасе. Но всё, абсолютно всё, причиняет боль. Любая мелочь напоминает о том, что заканчивается.

— Я… — начинаю, но Карим не даёт договорить. Целует, закрыв мой рот губами. Я растворяюсь, потому что ждала его все дни молчания. Мы оба нуждаемся в этом – в праве коснуться друг друга ещё раз, пока это «ещё» существует.

Отвечаю, цепляясь за его футболку. Чувствую вкус соли – мои слёзы уже на губах, и он слизывает их, не останавливаясь. Ладонь скользит по моей спине, забирается под блузку, обжигая кожу. Я выгибаюсь навстречу, и у него вырывается что-то среднее между вздохом и стоном.

— Позволь мне тебя запомнить, — шепчет в рот.

Вот он. Подарок. Единственный, который я могу дать.

Сама тянусь за следующим поцелуем. На этот раз он солёный с самого начала, потому что я уже не пытаюсь сдерживать слёзы. Они текут по вискам, впитываются в подушку, и Карим прослеживает за каждым мокрым местом на моём лице губами, будто может стереть не только соль, но и всё, что нас сюда привело.

Мы раздеваемся медленно. Не как в те ночи, когда нас несло. Не как на лестнице, когда мир рушился за окном. Сейчас каждое движение – прощание. Он стягивает мою блузку так, будто снимает не одежду, а броню. Я тяну его футболку через голову и на секунду прижимаюсь лбом к его груди, вдыхая запах кожи, который скоро станет только воспоминанием.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Холодный воздух касается плеч. Карим накрывает нас одеялом, за которое мы когда-то воевали ночами. Под ним темно и тесно. Его ладони скользят по мне как по карте, которую нужно выучить наизусть, потому что больше не будет возможности свериться. Плечо. Ключица. Талия. Бёдра. Шрам на ладони, который он целует отдельно, долго, будто извиняется за то, что не успел защитить.

Я закрываю глаза. Запечатляю в памяти всё. Как бьётся его сердце под моей ладонью. Как дрожат пальцы, когда он касается моих волос. Как он шепчет моё имя – «Адель», коротко, хрипло.

Когда Шахов входит в меня, я не сдерживаю всхлип. От того, как это правильно. Как мы до сих пор подходим друг другу даже сейчас, на обломках всего. Он двигается медленно, почти благоговейно, и я обнимаю его ногами, руками, всем, чем можно обнять человека, которого завтра уже нельзя будет назвать своим.

— Смотри на меня, — просит муж.

Я открываю глаза. Янтарный омут. Тот самый, в котором я тонула с первой встречи. Сейчас в нём нет ни злости, ни собственничества. Только я. Отражённая, настоящая, заплаканная.

Мы не торопимся. Время в этой комнате идёт иначе – густое, как мёд, который не хочет стекать. Каждый поцелуй длится дольше, чем должен. Каждый выдох остаётся на коже. Я царапаю ему спину от невозможности удержать его ближе, чем позволяет тело.

Тело к телу. Дыхание в дыхание. Прощание, которое длится всю ночь. Мы занимаемся любовью снова и снова, не разъединяясь ни на секунду. Лежим, сплетённые, мокрые, живые. Его лоб на моём лбу. Наши кольца, соприкасающиеся между пальцами.

За окном снег. Внутри – тишина, в которой ещё можно притвориться, что утро не наступит.

— С днём рождения, Карим, — поздравляю, уже засыпая.

Когда просыпаюсь в его объятиях, серо-синий полумрак заливает комнату, очертания коробок проступают тёмными прямоугольниками. Шторы сняты – некуда спрятаться. Его рука лежит у меня на талии, другая зарыта в волосы. Я чувствую его дыхание на макушке и понимаю по напряжению плеч: он не сомкнул глаз.

Поднимаю голову. Карим смотрит так, будто я уже исчезла, а он всё ещё держит воздух, в котором я была.

— Прости меня, Адель, — произносит, поглаживая скулы большими пальцами. — Прости за всё.

— Я… — накрываю его руку своей, заикаясь. — Я уже.

Уже простила. Давно. Задолго до того, как узнала, за что именно.

Его глаза красные, но слёз нет. Он не умеет плакать так, как я. У него боль уходит внутрь и остаётся там, где я её уже не достану.

— Я перевёл деньги на твой счёт, — говорит тихо. — Только не отказывайся. Это твоя доля. Ты имеешь на неё полное право.

Я хочу возразить, несмотря на усталость, но Шахов продолжает раньше, чем я успеваю открыть рот:

— Я клянусь, что отныне никто тебя не побеспокоит.

— Карим...

— Пожалуйста, — осознаю, что опять реву, когда он вытирает мои слёзы. Пальцами, губами, краем простыни.— Прошу тебя. Будь счастлива.

Я ломаюсь окончательно. Рыдаю, хватая ртом воздух. Он прижимает меня к груди, зарывается пальцами в волосы, придерживая затылок. В груди пусто и полно одновременно. Губы дрожат. Мы дышим одним воздухом – последний раз.

— Я люблю тебя, Аделина, — голос садится. — Всегда буду.

Целую его в уголок губ. Солёно. Коротко. Это – моё «я тоже». Единственное, на которое у меня хватает сил.

Глава 46

Карим

— Какой же ты ёбнутый, Арс, — возмущается Тёма, хотя сам уже минут двадцать не отрывает взгляда от тарелки, выводя на ней что-то с таким сосредоточенным лицом, будто обезвреживает бомбу.

— Согласен, — киваю, тоже не в силах оторваться.

Самсонов решил подарить мне на день рождения мастер-класс по росписи тарелок. Повторю для тех, кто не расслышал: трём взрослым мужикам вручили по белой фарфоровой тарелке, набору кисточек и баночкам с акриловой краской. Посадили за длинный деревянный стол у окна, рядом с семейными парами, хихикающими студентками и каким-то пенсионером в берете, который, судя по уверенности движений, ходит сюда каждую неделю. Выдали фартуки. Мне – в мелкий голубой цветочек. Тёме – с надписью «Я художник, я так вижу». Арсу достался розовый, который он носит с таким достоинством, будто это смокинг.

Ещё полгода назад я бы послал его нахуй вместе с подарком и сертификатом. Сегодня – сижу и рисую. Пусть будут кисточки. Лучше пачкать руки в краске, чем в крови. Лучше тихая мастерская с запахом акрила, мокрой глины и дешёвого чая из пакетиков, чем тяжёлый бас, неоновый свет и алкоголь, который жжёт горло и всё равно не помогает.

Помещение маленькое, светлое. На стеллажах вдоль стен стоят чужие работы: кружки с котиками, блюдца с подсолнухами, тарелка с кривым Эйфелевой башней, подписанная «Мы с Серёжей в Париже, 2021». За окном январь, сугробы до подоконника, редкие прохожие с пакетами. Из колонки в углу негромко играет джаз – инструктор, девушка с короткой стрижкой и пятнами краски даже на ушах, явно считает, что под саксофон творчество течёт лучше.

У меня оно не течёт. Оно сопротивляется. Я собирался нарисовать горы. Просто горы, ничего сложного – пара треугольников, может, снег на вершинах, небо. Но на тарелке образовывается нечто, похожее на синяк после удара бейсбольной битой: фиолетово-серые пятна, в центре которых зачем-то светится жёлтое солнце.

— Это что? — Арс наклоняется через стол.

— Горы.

— А это?

— Солнце.

— Брат, — он смотрит на меня с искренним сочувствием, — это яичница, которую уронили на асфальт.

— Покажи свою, — требую, оскорбившись.

Самсонов с гордостью поворачивает тарелку. На ней – нечто розовое, круглое, с двумя точками и закорючкой.

— Кот, — объявляет он.

— Это свинья, — возражаю с каменным лицом.

— Нет, кот, — стоит друг на своём. — Просто сказочный и упитанный.

Тёма, не поднимая головы, подаёт голос с другой стороны:

— Вообще-то это жопа.

Арс разворачивает тарелку к себе, долго всматривается в неё и неожиданно соглашается:

— Блять, реально похоже.

Студентки за соседним столом прыскают со смеху, а инструктор делает вид, что ничего не слышала, но уголки рта у неё подрагивают.

Свою тарелку Белозёров прячет до последнего. Прикрывает предплечьем, отворачивает, как школьник на контрольной. Левое плечо он всё ещё бережёт, но кисточку правой водит упорно. Артём – человек, у которого самые серьёзные решения принимаются за десять секунд и без обсуждений, сорок минут сражается с фарфором.

— Ну? — требует Арс, когда инструктор объявляет, что время вышло.

Тёма нехотя убирает руку. На тарелке – звёзды. Россыпь мелких белых точек на тёмно-синем фоне. Получилось криво. Синий лёг пятнами, точки разного размера, одна звезда вообще съехала на край. Но это во всяком случае не задница, причём и в прямом, и в переносном смысле.

Наши работы, конечно, хуже всех. Даже десятилетний мальчишка, пришедший с мамой, нарисовал вполне узнаваемого динозавра. Студентки – нежные цветочные венки. Пожилая пара – свою верную собаку.

Но странное дело – мне хорошо. Впервые за много дней в груди не давит. Лучший день рождения за последние лет пять.

— А теперь, — инструктор хлопает в ладоши, — по традиции выберем самую интересную работу дня!

Народ оживляется. Тарелки по очереди поднимают над головами, все голосуют аплодисментами. На нашей «жопе» Арс пытается поднять бурю, хлопая в одиночку, пока Тёма не дёргает его за фартук.

Последней поднимается тарелка с дальнего конца стола и в зале становится тише. На ней нарисовано женское лицо. Мягкими, уверенными мазками выведены скулы, спадающие на плечи волосы, контур губ, в котором угадывается лёгкий изгиб. Глаза – серо-зелёные, с тёмной каймой, вдумчивые, чуть насмешливые.

Я замираю. Тёплое, почти живое ощущение пробегает по спине. Смотрю на эти глаза и не могу отвести взгляд. Цвет слишком знакомый, смесь льда и весенней травы, выцветающей на солнце. Губы – полные, немного капризные, с чуть приподнятым уголком. Скулы, линия подбородка, даже то, как лицо наклонено, будто его обладательница собирается сказать какую-то колкость.

Я знаю это лицо лучше собственного, потому что последние три месяца засыпал и просыпался, глядя на него.

Что-то в груди сжимается. Хмурюсь, переводя взгляд на автора. Парень в свитере сидит чуть поодаль, покусывая губу. Лицо знакомое. Или нет? Перебираю варианты, пытаясь вспомнить, где мог видеть эту сутулую спину и взгляд исподлобья.

Нигде. У меня хорошая память на лица, и я совершенно точно могу заверить, что мы с ним не знакомы.

Инструктор снова хлопает в ладоши, призывая к вниманию.

— Давайте поаплодируем молодому человеку, его работа сегодня получилась особенно выразительной.

Комната взрывается хлопками. Парень краснеет, но улыбается и неловко кивает. Затем решается встать и заговорить застенчивым голосом.

— Спасибо. Меня зовут Никита, я вообще художник, — объясняет он. — Люблю такие вещи, где можно на время отключиться от бумаги и попробовать что-то новое. Это моя первая работа по фарфору.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И кто же у тебя на тарелке? — любопытствует одна из девушек, склонив голову набок.

Никита вдруг поворачивается. Его взгляд скользит по лицам и задерживается на моём. Он смотрит прямо, без страха и без вызова, с каким-то спокойным, почти выверенным вниманием.

— Это моя любимая девушка, — произносит, будто бы лично мне. — Аделина.

Имя ударяет без промаха. Внутри что-то щёлкает, как курок, но я даже бровью не веду. Только медленно выдыхаю через нос, переплетаю пальцы, покрытые краской, и смотрю на парня так, будто не знаю его. Хотя внутри уже всё сложилось в ровный, до тошноты понятный узор.

Вот, значит, как.

Тот самый Никита. Бывший, который когда-то фигурировал в мыслях моей Адель. С кем она... Чёрт.

— Мы разошлись, — продолжает он. — Но я уверен, что судьба всё расставит по местам, и мы обязательно вновь будем вместе.

Все вокруг улыбаются. Мама мальчика тихо вздыхает, пожилая женщина прижимает ладонь к груди. Самсонов открывает рот, чтобы что-то сказать, но Артём касается его локтя, предупреждая.

Я столько раз в начале брака представлял этого Никиту. Хотел знать, как выглядит, где живёт, видятся ли они. Ревновал к призраку, которому даже лица не мог приделать. А потом узнал её. Почувствовал, какая она – верная до упрямства, неспособная на предательство даже из мести. Всё остальное вмиг перестало иметь значение.

И вот теперь, в мой день рождения, по какому-то идиотскому, издевательскому стечению обстоятельств, этот призрак стоит в десяти метрах от меня в растянутом свитере и держит в руках тарелку с лицом моей жены. Судя по всему, прекрасно зная, кто я.

Мне до скрежета зубов хочется отобрать у него фарфор. Зачем – не знаю. Разбить? Оставить себе? Поставить на полку в пустой квартире, чтобы хоть что-то смотрело на меня её глазами по вечерам? Иррациональное, звериное желание.

Занятие заканчивается через пятнадцать минут. Люди не забирают тарелки – им их обожгут в печи и выдадут через неделю, – снимают фартуки, тянутся в маленькую гардеробную у входа. Арс с Тёмой идут туда же, оглядываясь на меня.

А я сворачиваю прямиком в уборную. Включив холодную воду, сую под неё руки. Синяя и фиолетовая краска стекает в раковину мутными разводами.

Хочется врезать. Просто подойти и врезать этому Никите, чтобы он больше никогда не произносил её имя вслух. Чтобы понял, что значит называть мою жену своей любимой.

Но тут меня накрывает осознание. Холодное, отрезвляющее, как вода из-под крана. Достаточно было одной тарелки. Одного имени, произнесённого чужим ртом. И я снова стою на краю, готовый решить вопрос насилием – так, как решал всегда. А ведь я клялся ей, что всё закончилось. Если я сейчас выйду и разобью ему ебало – значит, я соврал.

Делаю глубокий вдох. Нет. Ради неё – нет. Просто уйду. Пусть рисует что хочет. Пусть верит, во что хочет.

Вытираю руки бумажным полотенцем и выхожу в коридор. Худощавая фигура тут же переграждает мне путь.

— Если ты не понял, — начинает Никита без предисловий, — я поясню.

Голос дрожит, но он упрямо задирает подбородок. Храбрость человека, который долго репетировал перед зеркалом.

— Здесь изображена Аделина Воронцова, — разворачивает тарелку ко мне.

Я усмехаюсь в сторону. Видит Бог, я не хотел.

— О ком это ты, Никитос? — притворно хмурюсь. Голос выходит ленивым, почти скучающим. — Единственная Аделина, которую я знаю, носит мою фамилию.

— Это пока, — уверенно заявляет парень.

Я смеюсь. Уже откровенно и даже зловеще.

Слухи, значит, уже поползли. Ничего удивительного – после её проекта развод Шаховых обсуждают в студенческих чатах наравне с ценами на кофе. Никто из нас ничего не подтверждает. Но и не опровергает.

Я делаю шаг вперёд и, наклонившись ближе, понижаю тон.

— Даже перестав быть Шаховой, — чеканю, — Адель останется моей.

Отстранившись, с наслаждением наблюдаю, как его лицо заливается краской. От шеи до корней волос.

Я даже не воспринимаю мальца всерьёз. Он мне не соперник.

Я не знаю всей их истории. Но я знаю её. Аделина моя. Наша история не закончена. Не может она закончиться так – штампом в загсе, коробками в пустом доме, солёным поцелуем в уголок губ. Слишком некрасиво. Слишком глупо для двух людей, которые начали с фиктивного брака и умудрились полюбить друг друга по-настоящему.

Поправляю Никите воротник парки – нарочито заботливо, как старший брат.

— Кстати, рисунок я оценил, — киваю на тарелку. — Глаза особенно удались. Можешь оставить себе, раз уж лишён возможности, которая есть у меня, — подмигиваю, уже разворачиваясь, — видеть её каждый раз, когда вздумается.

Глава 47

Аделина

В кафе пахнет корицей и мокрым снегом, который посетители приносят на подошвах. Мы сидим у окна. За стеклом – серая и уставшая от самой себя зима. Люди идут быстро, подняв воротники, несут пакеты и прячут лица. А внутри тепло до духоты, звенят чашки, бариста стучит питчером о стойку, и из колонок льётся что-то беззаботное, что никак не клеится к нашему столу.

Мама теребит край своей кофты, растянутой на манжетах. Она то отпускает ткань, то снова цепляет её ногтями. Сглатывает тяжело, смотря то на мою чашку, то на свои руки.

Я смотрю на неё и ничего не чувствую. Ни злости, от которой сводит скулы. Ни желания расплакаться у неё на плече. Ни того липкого страха, с которым я когда-то ждала её звонков. Только усталую ясность, как после долгой болезни, когда температура наконец спала и ты впервые можешь сесть на кровати без головокружения.

Именно поэтому я и решилась на эту встречу. Не чтобы простить. Не чтобы выяснить. Просто – поставить точку трезвыми руками.

— Я... — начинает мама виновато. Голос у неё тихий, надломленный. Она всё ещё подбирает слова, и я уже знаю, какие. Долгие, путаные, о том, как ей жаль, как она не хотела, как всё вышло из-под контроля.

— Не надо, — отрезаю мягко. — Не извиняйся, пожалуйста. Ты же знаешь, это не то, что мне нужно.

Она моргает. Кивает слишком быстро, будто я дала ей команду, которую она боится не выполнить.

— Мне жаль, — всё-таки выдыхает.

Я делаю глоток. Чай уже остыл и отдаёт лимоном сильнее, чем нужно.

— Да, — говорю. — Мне тоже.

Мы молчим. Снег за окном идёт мелкий, нервный. Он даже не ложится толком – тает на асфальте чёрными пятнами.

Мама опускает глаза к столу, качая головой.

— Зря мы связались с Шаховыми, — произносит почти шёпотом. — Они растопчут нашу семью. Не оставят от нас ничего.

Вот оно. Старая песня. Только теперь в ней сменился злодей.

Раньше во всём был виноваты обстоятельства и долги. Теперь – Шаховы, которые посмели потребовать своё обратно, когда сделка рухнула. Я слушаю и понимаю, что не удивляюсь.

Карим сдержал слово. После того как мы подписали все бумаги, меня действительно никто не трогал. Ни звонка от Алии Камоловны с её бархатными упрёками. Ни тяжёлого взгляда Тахира Рашидовича. Тишина. Ровная, уважительная, чужая. Как и должно быть между людьми, которые больше друг другу – никто.

Что происходит сейчас между нашими семьями – их суды, компенсации, дележ, угрозы забрать дом – это война, в которой я больше не солдат. Я не Воронцова, которую можно отдать. И не Шахова, которую нужно защищать.

Я – просто Аделина. Впервые за долгое время – ничья.

— Слава не знает, куда себя деть. Нас хотят лишить жилья, — не останавливается мама. Пальцы снова находят край кофты. — Говорит, юристы Шаховых давят. Звонили из банка. Мы можем остаться без...

Она говорит «мы». Она всегда говорит «мы», когда речь о нём. Даже когда рассказывает о том, как он снова всё разрушил. И мне даже почти не больно. Это, наверное, самое странное. Раньше каждое упоминание отца било под рёбра. Теперь я слушаю про него, как про погоду в чужом городе. Да, там шторм. Но я там больше не живу.

— Я уезжаю, мам, — говорю, перебивая этот поток.

Мама замирает. Рука так и остаётся на кофте, пальцы сжимаются.

— Куда?

— Далеко.

Впервые за встречу улыбаюсь – по-настоящему, а не из вежливости. Потому что эта мысль – единственная тёплая в моей жизни сейчас.

Денег, которые перевёл Карим, хватит с лихвой. Не на выживание – на жизнь. Он так и сказал: твоя доля. Я долго не хотела их трогать, чувствовала в них привкус сделки. Но потом поняла: я за них заплатила собой. И имею право потратить их на себя.

Я наконец поеду в Японию. Не как турист с фотоаппаратом, а как дизайнер. Хочу увидеть Киото своими глазами. Потрогать ткани, которые красят вручную в индиго. Разобраться, как держится кимоно без единого шва, почему простая вещь выглядит так величественно. Я хочу сидеть в маленьких мастерских, смотреть, как пожилые женщины кладут стежок к стежку, и учиться терпению, которое у меня отобрали.

Потом – Италия. Флоренция и Милан. Ткани. Фурнитура. Музеи костюма, в которых я могу провести весь день, не заметив, как пролетело время. Я хочу вернуть вдохновение, собрать новую коллекцию. Что-то, где не будет разорванного шва в центре.

И море. Обязательно море. Тихое, тёплое, без чужих глаз. Где можно просто лежать на песке и не вздрагивать от каждого звука. Загореть заново. Смыть с себя эту зиму.

Пожить для себя. Покайфовать.

— И знаешь, — добавляю тихо, глядя ей прямо в глаза, — я даже не буду звать тебя с собой.

Мама вздрагивает, будто я её ударила.

— Аделина...

— Нет, послушай. Раньше я бы умоляла. Собирала бы тебе чемодан, искала квартиру, обещала бы, что мы справимся. Я так долго хотела тебя спасти, что чуть не утонула сама.

За окном автобус тормозит с тяжёлым вздохом. Кто-то смеётся у стойки. Жизнь идёт, не спрашивая нас.

— Ты давно сделала свой выбор, мам. Ты выбираешь его. Каждый раз. Даже сейчас ты сидишь напротив меня и говоришь не обо мне, а о нём. О его проблемах. О том, что будет с ним.

Её глаза наполняются слезами. Она быстро моргает, пытаясь их сдержать.

— Я его жена...

— Знаю, — киваю. — И именно поэтому я больше не буду просить тебя стать кем-то другим. Я выбираю себя.

Подзываю официанта. Пока мама в оцепенении смотрит на стол, я расплачиваюсь. Обычный жест, а внутри – целая революция. Когда-то за меня платили все: отец, муж, чужие ожидания. Теперь я сама закрываю свой счёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Беру сумочку. Встаю.

Мама поднимает на меня взгляд. В нём столько всего – любовь, вина, страх, надежда, но я даже не боюсь передумать. Мне просто хочется наклониться и обнять её. И одновременно – хочется уйти быстро, пока эта жалость снова не превратилась в поводок.

Я не делаю ни того, ни другого. Просто стою ровно. Так, как она сама учила меня в день свадьбы, когда обнимала на пороге дома. Не опускать голову.

— Береги себя, мам, — вылетает последнее, прежде чем я иду к выходу. Мимо столиков. К стеклянной двери, за которой – морозный воздух и моя собственная жизнь. Каждый шаг отдаётся в каблуках.

Я не оглядываюсь. Ни на секунду.

Глава 48

Карим

Кабинет отца всегда пах одинаково: кожаная обивка кресел, холодный табак из резной шкатулки, которую он никогда не открывал при посторонних, и бумага. Много бумаги. Документы, папки, контракты, сшитые в твёрдые переплёты, уложенные стопками на углу стола, как кирпичи в фундаменте.

Сегодня здесь пахнет сыростью. Чужим страхом, который просочился через щели в дверном косяке и осел на полированном дереве.

Я бывал здесь сотни раз. Мальчишкой меня сюда вызывали на разговоры, после которых хотелось провалиться сквозь паркет. Подростком я входил, не постучавшись, назло. После зоны переступил порог со стороны чужого человека. А сегодня просто вхожу.

Мама сидит на диванчике у стены. Прямая спина, сложенные на коленях руки, пальцы переплетены так крепко, что белеют костяшки. Она молча смотрит в одну точку на ковре, словно там, на тёмном узоре, нарисована вся её жизнь.

Отец за столом выравнивает стопку бумаг. Аккуратно, по краю, не торопясь. Каждая папка ложится ровно к другой, будто порядок на столе может хоть немного упорядочить то, что творится в последнее время.

— Ты звал, — разваливаюсь в кресле напротив его рабочего

места

, закинув ногу на ногу.

— Да, — отец не поднимает глаз. — Воронцов от отчаяния внимательнее перечитал контракт и пришёл к выводу, что против него был заговор. Якобы он отдал нам невинную дочь, а мы смешали их семью с грязью. Он грозится выйти с этим к журналистам.

Ярость поднимается снизу, как ртуть в термометре, и стучит в висках. Воронцов смеет ещё что-то предъявлять?!

— Ублюдок, — выдыхаю сквозь зубы.

— Тебя он обвиняет в домашнем насилии, — продолжает отец, усмехнувшись без тени улыбки. — Меня – в торговле людьми.

Застываю.

— Что?

— Аделина возвращалась домой с синяками по всему телу, Карим.

Мама всхлипывает. Тихо, сдавленно, прикрыв рот ладонью. Не выдержав, она прячет лицо в руках, сгорбившись так, будто ей на плечи положили невидимую плиту.

Стискиваю челюсть так, что ноют зубы. В голове стучит одно: хватит впутывать Аделину. С неё достаточно.

— Я с ним разберусь, — произношу решительно.

— Как в прошлый раз? — иронично выгибает Тахир бровь. — Заявишься к нему в дом с оружием?

Мама поднимается резко, так, что диванчик скрипит. Лицо мокрое от слёз, но взгляд острый, как лезвие. Она подходит и замахивается на меня.

Удар приходится по скуле – звонкий, хлёсткий. Щека загорается мгновенно, будто мне прижали к коже раскалённую монету.

— Я тебя не так воспитывала! — кричит мама, срывая голос. — Откуда в тебе столько жестокости?!

Слова застревают где-то под рёбрами, тяжёлые, как камни. Отец поднимается из-за стола, обходит его в три широких шага и перехватывает её руку за запястье. Мама дёргается, но он уже обнимает её за плечи, медленно, но настойчиво выводя из кабинета. Она сопротивляется, всхлипывает, что-то шепчет, но дверь в конце концов закрывается, оставив меня одного.

Я сижу в кресле, прижимая ладонь к горящей скуле, и смотрю в пустоту перед собой. В висках стучит. Во рту медный привкус – видимо, прикусил губу.

В одном мама права. В этой истории никто не остался чистым. Ни мы, ни Воронцовы. Никто.

Я не был жёстче остальных. Просто мне досталась самая видимая роль.

Отец возвращается минут через десять. Один. Прикрывает за собой дверь, но не садится. Остановившись у окна, суёт руки в карманы брюк и устремляет взор на заснеженный сад. Силуэт на фоне серого света кажется старше, чем есть на самом деле.

— Твоя мать когда-то пожертвовала всем ради семьи, — говорит он вдруг, и голос его звучит мягче, почти незнакомо. — Она бесподобно талантлива, ты же знаешь.

Знаю. Это знание живёт во мне с детства, глубже любых воспоминаний. У моей матери волшебные пальцы. Я помню, как в гостиной стоял чёрный рояль, и она садилась за него по вечерам, когда думала, что никто не слышит. Спина прямая, запястья плавные, и стоило ей коснуться клавиш, как воздух в доме менялся. Музыка обволакивала теплом, пробиралась под рёбра и делала невозможным любое зло. Я прятался за дверью и слушал, стараясь не дышать. Мне казалось, что пока она играет, с нами ничего плохого случиться не может.

Алия Камоловна была пианисткой, о которой писали в газетах. У неё были гастроли, афиши, поклонники, залы, поднимающиеся в едином порыве. Но ей пришлось оставить одну мечту ради другой.

— Алие поставили диагноз практически сразу после свадьбы, — отец тяжело вздыхает, словно каждое слово весит тонну. — Бесплодие. Врачи в один голос твердили, что надежды почти нет. Это разрушило все наши мечты о большой семье. Она неделями не выходила из комнаты, а я сидел под дверью и не знал, что сказать.

По спине ползёт холод, цепляясь за каждый позвонок. Кожа на руках покрывается мурашками, будто в комнату ворвался ветер, хотя окна закрыты.

Я никогда не слышал этого. Ни разу. Ни от неё, ни от него. В нашем доме не говорили о том, что причиняет боль.

— Мы пообещали друг другу, что это не станет преградой между нами, — продолжает отец. Он делает глубокую паузу, и в этой паузе я слышу его дыхание, неровное, чуть сбитое. — Десять лет, Карим. Десять лет мы жили вдвоём. Пытались, надеялись, ездили по клиникам, возвращались ни с чем. Я перестал считать, сколько раз она плакала, думая, что я сплю. А когда мы перестали надеяться, появился ты.

Он наконец поворачивается. Я видел его разным. Яростным. Холодным. Расчётливым. Железным. Но никогда таким. Лицо у отца будто осыпалось изнутри, и под привычной маской проступило что-то живое, обнажённое, почти беззащитное. Сейчас я похож на него больше, чем когда-либо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я помню, как плакал, держа в руке тест с двумя полосками, — произносит тихо.

В горле встаёт ком. Он тяжёлый, горячий, не проглатывается. Я пытаюсь представить: мой отец, чёрствый, несгибаемый Тахир Шахов, стоит в ванной комнате с пластиковым тестом в дрожащих пальцах, и по его лицу текут слёзы. Не получается. И в то же время – получается слишком ярко. Настолько, что глаза начинают предательски щипать, а перед взглядом всё расплывается.

Я отворачиваюсь, делая вид, что разглядываю шторы.

Они ждали меня десять лет. Десять лет молились, надеялись, хоронили надежду и снова её воскрешали. А я пришёл в этот мир, в дом, где меня уже любили заранее, и умудрился превратить это в долги, зону, наркотики, клубы, оружие, пощёчины от матери и разведённую жену.

Я их разочаровал?

Вопрос бьёт в грудь с такой силой, что становится трудно вдохнуть. Ведь эти люди хотели внука не из жадности. Не только ради фамилии. Они хотели вернуть то, что когда-то у них отняли. Шанс. Продолжение. Вторую попытку на счастье, которое случилось слишком поздно и слишком хрупко.

И вместо того чтобы дать им это, я сломал чужую жизнь.

— Сколько бы раз мы ни оступились в жизни, — отец делает шаг ко мне, — сколько бы ошибок ни совершили, — ещё один, — мы остаёмся семьёй. И этого не изменить.

Тахир останавливается прямо передо мной. Я неспешно поднимаюсь из кресла, будто за эти минуты стал тяжелее на десяток лет. Мы стоим друг напротив друга, и между нами всего полшага. Столько раз я мечтал, чтобы этого расстояния не было, и столько же раз выстраивал его сам, кирпич за кирпичом.

Шагаю вперёд и сжимаю крепко, до хруста в рёбрах. Отец на мгновение каменеет. Я чувствую это всем телом: застывшие плечи, напряжённую спину, привычное железо, не желающее поддаваться. А потом он выдыхает. Рвано, глухо, куда-то мне в плечо. Его ладонь тяжело опускается мне на затылок, как в детстве, когда он ещё был для меня горой, а не человеком.

Он хлопает меня по спине. Жёстко, по-мужски, так, что отдаёт в лопатки. Это способ сказать то, что мы оба не умеем произнести вслух: я здесь. Я рядом.

От него пахнет табаком, дорогим одеколоном и бумагой.

— Прости, сынок, — выдавливает первым.

— И ты меня, — стискиваю ещё сильнее.

Щёки становятся мокрыми, и я даже не пытаюсь это остановить. Мы стоим посреди кабинета, двое взрослых мужчин, которые слишком долго играли в сильных, и плечи у нас дрожат одинаково.

— Мы же пойдём к маме?

— Пойдём, конечно, — кивает отец в плечо. — Только слёзы утри.

— Я не плакал.

— Ага.

Глава 49

Аделина

Вообще, сборы – странная вещь. Ты складываешь жизнь в чемодан и вдруг понимаешь, что большая её часть туда не помещается не потому, что места мало. А потому что её нельзя сложить.

Я купила всё нужное за два дня. Термобельё, переходники для розеток, новый скетчбук с плотной бумагой, которая выдержит и маркеры, и акварель, маленькую аптечку, крем от обветривания. Практичные, взрослые покупки женщины, которая делает вид, что уезжает в командировку, а не сбегает из собственной биографии.

Чемодан я купила тёмно-синий, на колёсах, которые не застревают в каждом втором шве тротуарной плитки, как мой старый (при всём уважении ко всему, что мы пережили вместе). В него всё поместилось, а документы, телефон, ноутбук я сложила в ручную кладь, перед поездкой ещё раз проверив страховку и билеты.

Всё. Занятия по практическому шопингу закончены. Теперь можно переходить к главному – уехать. Обратного билета пока нет.

Маме я сказала лишь, что уезжаю. А накануне отъезда я осталась у Лады с ночёвкой. Мы сидели на полу в её комнате, среди рулонов бумаги и недоделанных комиксов, пили красное вино прямо из кружек с капибарами и смеялись до боли в щеках. Малиновская рассказывала, как Марк пытался изобразить японское гостеприимство и чуть не поджёг кухню, я рассказывала, как Аристарх Петрович сказал, что мой разрыв – «единственное честное решение за весь семестр». Мы не говорили о насущем. Нам и не нужно было. Лада иногда просто подливала мне ещё и толкала плечом, как бы говоря: я здесь.

Утром голова гудела, но внутри было тихо. Впервые за долгое время – тихо без привкуса пустоты.

А вечером мы с Каримом пошли гулять. Ничего особенного. Совсем обыденный вечер, каких у нас, если подумать, было предостаточно. Мы идём по заснеженному парку. Болтаем о том о сём. Например, что голуби зимой становятся наглее. Что горячий шоколад из автомата в университете – химическое оружие.

Дорожка в парке расчищена, но по краям громоздятся сугробы. В фонарном свете снег кажется голубоватым. С веток тяжело свисают белые шапки, и время от времени с них съезжают рыхлые пласты, осыпаясь на землю мягким шорохом.

Карим идёт рядом, засунув руки в карманы пуховика. Его плечо иногда касается моего. Ни один из нас не отстраняется.

Мне вдруг приходит в голову, что с ним всегда было легко разговаривать. Даже когда мы ссорились, даже когда он бесил меня до зубовного скрежета. Можно было начать с какой-нибудь ерунды, перескочить на важное, потом снова вернуться к ерунде. Он умел слушать, переспрашивать, спорить, подкалывать и запоминать мелочи.

Невероятный он был муж. Правда.

Мы останавливаемся у небольшого киоска с горячими напитками. Я беру чай с облепихой, Карим – кофе. Он забирает у меня стакан, пока я поправляю шарф, и держит оба, чтобы я могла завязать узел потуже. Ветер подхватывает конец его шарфа, и я машинально поправляю его, расправляю складку на воротнике, стряхивая снег с плеча.

— Ты был классным мужем, если что, — говорю как бы между делом.

Карим смотрит на меня сверху вниз. Уголок его рта чуть поднимается, янтарь в глазах блестит. Какой же он всё-таки красивый...

— Ты тоже была классной женой, если что, — не остаётся в долгу.

Я улыбаюсь. Где-то вдалеке визжит ребёнок на санках. И тут улыбка сползает сама.

— Я хотела сказать… — начинаю и замолкаю, разглядывая стакан в своих руках. На крышке растаяла снежинка, превратившись в прозрачную каплю. — Мои слова в гардеробной про... про появление ребёнка...

Все заготовленные фразы вдруг рассыпаются, как плохо слепленный снежок. В голове было стройно, по-взрослому. А вслух выходит лепет. В конце концов выдыхаю:

— Я не имела в виду, что не хотела бы ребёнка от тебя. Я не это хотела сказать. Я просто… не хотела, чтобы ребёнок стал способом удержать меня в браке. Или выплатой по контракту. Не хотела, чтобы за меня решили, когда и зачем мне становиться матерью.

Карим смотрит на меня внимательно. В тёмном лице нет ни гнева, ни облегчения – только боль, которую он не пытается спрятать.

— Я понимаю.

— Не уверена. Я сама не понимаю, — пальцы сжимаются вокруг стакана. — Я не знаю, захочу ли детей. Не знаю, когда. Не знаю, какая жизнь у меня будет через год. Но знаю, что не хочу принимать это решение из страха потерять тебя или ради чужих ожиданий.

Мы продолжаем идти. Некоторое время слышно лишь, как снег поскрипывает под ногами.

— Я рада, что встретила тебя, — завершаю, кивая своим мыслям. Да, я должна была это сказать.

Карим поворачивает голову, будто хочет ответить, но боится, что любое слово будет недостаточным.

— Я тоже, Адель, — лишь отзывается, и у меня не возникает ни малейшего сомнения в искренности каждой произнесённой им буквы.

Дальше мы едем уже в аэропорт, где пахнет кофе, мокрой одеждой и чем-то сладким из пекарни у эскалатора. Голоса из громкоговорителей то и дело перекрывают друг друга. Чемоданы гремят по плитке, люди обнимаются, торопливо прощаются, проверяют документы.

Лада и Марк уже ждут нас у входа. Подруга, завидев меня, сразу идёт обниматься. В уголках её глаз мелькают слёзы.

— Не плачь, дурочка, — шепчу ей в волосы.

— Я... — всхлипывает. — Я стараюсь.

Карим ждёт чуть поодаль. В пуховике, с руками в карманах. Он почти не говорил всю дорогу, но всё время смотрел на меня так, словно запоминал. Как и я его.

У стойки регистрации он ставит чемодан на ленту. Сотрудница прикрепляет багажную бирку, и сумка уезжает за перегородку, исчезая из виду. Вот так просто: отдала – и больше не держишь. Мне вдруг становится смешно от сходства.

Я достаю из кармана перчатку и будто только сейчас замечаю, что платиновый ободок на левой руке холодит палец. Настолько привыкла к обручальному, что оно стало частью меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Снимаю его не сразу. Кольцо проходит через сустав с усилием, будто тоже не хочет уходить. На коже остаётся светлая полоска.

Я беру ладонь Карима – тёплую, с огрубевшей кожей на костяшках – и, вложив в неё кольцо, сжимаю его пальцы поверх.

— Возвращаю вещественное доказательство, — говорю с кривой улыбкой. — Через неделю нам пришлют остальные бумаги.

Он смотрит на наши руки, но своё не снимает.

— Смешно, да? — спрашиваю. — Признаюсь в любви и отдаю тебе обручальное кольцо.

— Ты не признавалась, — произносит, выгнув бровь.

— Я люблю тебя, — слетает с моих губ.

Тут же перевожу взгляд на табло. До посадки ещё есть время. Поднимаюсь на носки и целую обускураженного мужчину.

Поцелуй получается неглубоким, но в нём помещается всё, что мы так и не сумели сказать. Его ладонь касается моей щеки. Моя – ложится на шею, туда, где бьётся пульс. Мы оба отстраняемся, будто договорились не задерживаться, пока ещё способны разомкнуть руки.

— Я люблю тебя, Карим, — повторяю тихо, но он, конечно, слышит.

— Я тоже люблю тебя, Адель.

Мы оба смеёмся – над нелепостью, над болью, над тем, что самые честные слова говорим тогда, когда уже ничего нельзя ими изменить.

Оборачиваюсь к Ладе. Она уже ревёт в открытую.

— Ты мне будешь слать кружки каждый день, поняла? — обнимаю её крепко, вдыхая запах ванили и краски. — Иначе я вернусь и отберу у тебя маркеры.

— Поняла, — хнычет она мне в плечо.

Обнимаю Марка – быстро, благодарно. Он неловко хлопает меня по спине.

— Береги её, — шепчу ему.

— Всегда, — отвечает он серьёзно.

Объявляют мою посадку. Я подхватываю рюкзак, качу за собой маленький чемоданчик ручной клади. Машу им всем — Ладе, Марку, Кариму, который так и стоит с моим кольцом в сжатой ладони. Иду к коридору и не оглядываюсь. Потому что если оглянусь – уверенность в том, что я хочу уехать, пошатнётся.

Глава 50

Карим

Июль плавит город ленивым, плотным маревом, стекая раскалённым асфальтом под колёса и заставляя бетонные коробки многоэтажек дрожать в полуденном зное.

Полгода назад я искренне полагал, что зима в моей груди обосновалась на правах постоянного жильца, но время оказалось на удивление въедливым реставратором: соскребло слой за слоем застарелую копоть, затянуло глубокие выбоины и заставило заново учиться дышать.

— Световые фермы на второй ярус поставят к четвергу, — Арсен небрежно бросает на стеклянный стол планшет, картинно взъерошивая свои кудри. — Подрядчик сначала пытался ныть про задержку логистики, но я объяснил ему тонкости его анатомического строения, так что ребята теперь шуршат с опережением графика.

— Без рукоприкладства, надеюсь? — Артём даже не поднимает головы от финансовой сметы, методично вычёркивая лишние статьи расходов тонким металлическим карандашом.

— Обижаешь, Тёмыч. Чистый психологический террор и обаяние.

Я усмехаюсь, глядя в панорамное окно нашего нового офиса.

Наше новое общее дело – многофункциональное пространство под закрытые светские мероприятия, частные выставки, камерные концерты и статусные переговоры – стало тем самым чистым листом, за который мы когда-то заплатили слишком высокую цену. Здесь нет ни грамма мутной криминальной пыли, никаких закрытых комнат с сомнительным контингентом и фальшивых накладных. Всё прозрачно до скрипа.

Арсен у нас отвечает за визуал, концепт и атмосферу, доводя дизайнеров до нервного тика своим безупречным чутьём на тренды. Тёма держит в железном кулаке безопасность, юридическую чистоту, логистику и операционку – основу, без которой любой пафосный проект моментально разваливается на куски. Я же замкнул на себе стратегию, крупные контракты и те сложные связи, где требуется холодный расчёт и умение вести диалог без лишних эмоций.

— По бронированию на август закрыто девяносто процентов слотов, — резюмирую, захлопывая папку с договорами. — До конца недели подчищайте хвосты. Меня в городе не будет.

Артём понимающе щурится, в его серых глазах мелькает редкая тёплая искра. Арсен же расплывается в широкой ухмылке, отсалютовав мне чашкой кофе.

— Передавай привет снежной королеве, Шах. И только попробуй вернуться без неё.

— Сам разберусь, — отзываюсь, подхватывая ключи от машины.

Спустившись на подземную парковку, выруливаю на проспект. Rolls-Royce мягко глотает километры городского полотна, рассекая нагретый воздух. На пассажирском сиденье покоится аккуратная коробка из кондитерской – лёгкий муссовый торт со свежими ягодами и нежной фисташкой.

У родителей сегодня тридцать семь лет со дня свадьбы. Дата солидная, но в этом году они отказались от привычной помпезности: никаких светских львов, камер и протокольных тостов в банкетных залах. Только тихий семейный обед в их загородном доме, собравший самых близких.

Ворота особняка распахиваются, впуская меня в тенистый, ухоженный двор, где пахнет цветущими гортензиями и скошенной травой. На веранде уже слышен звонкий детский смех.

— Дядя Карим приехал! — шестилетняя Лина, завидев меня на ступенях, с визгом срывается с плетёного кресла, бросая на стол фломастеры.

Её сестра-близнец Нина не отстаёт, путаясь в пышном подоле сарафана. Я едва успеваю перехватить коробку с десертом одной рукой, а второй подхватываю девчонок, поднимая их по очереди в воздух под дружный хохот.

— Вы опять выросли, мелочь, — смеюсь, опуская племянниц на террасу и взъерошивая светлые макушки. — Где виновники торжества?

— В саду! Бабушка Алия учит нас слушать, как поют цикады, а дедушка ворчит, что они просто шумят! — наперебой докладывают они, сияя счастливыми мордашками.

Мама выходит навстречу в лёгком льняном платье, с собранными в мягкий узел волосами. В её облике больше нет той натянутой струны, что звенела годами; она выглядит умиротворённой, настоящей. Отец идёт следом, держа ладонь на её талии – жест настолько естественный и привычный, что в горле на мгновение пересыхает.

Они пережили крушение надежд, десять лет бесплодия, бури и ошибки, но сохранили главное – способность держаться за руки, когда весь остальной мир уходит из-под ног.

— С праздником, — произношу, вручая торт и обнимая родителей. Прижимаю мать к себе, чувствуя родной аромат сандала, и крепко, по-мужски жму руку отцу. — Тридцать семь лет – звучит как пожизненный срок, Тахир Рашидович.

— Это добровольный плен, сынок, — парирует отец с редкой, едва заметной теплотой в уголках губ. — И лучшая сделка в моей жизни.

Мы проводим за праздничным столом около часа. Разговоры текут плавно, без скрытых упрёков и навязанных ожиданий. Я произношу короткий тост – о терпении, о силе прощать и о том, что настоящая любовь не требует контрактов, потому что она сама по себе является абсолютным законом. Мама незаметно смахивает слезу, отец накрывает её пальцы своей ладонью, а я ловлю себя на мысли, что впервые за долгие годы чувствую себя здесь частью семьи, а не разменной фигурой.

— Мне пора, — поднимаюсь, взглянув на хронограф. — Самолёт через несколько часов.

Мать провожает меня до дверей, сжимая мои предплечья и заглядывая в глаза с немой, трепетной надеждой, в которой больше нет ни капли эгоизма.

— Лети, Карим. И на этот раз будь смелым. Хорошо?

— Хорошо, мам, — нежно касаюсь губами её лба.

***

Моя холостяцкая квартира в центре встречает меня вечерней прохладой кондиционера. За последние месяцы она изменилась до неузнаваемости. Я методично вытравил из неё ощущение гостиничного номера: на полу появился мягкий шерстяной ковёр, на открытых полках выстроились книги по искусству и архитектуре, подоконники ожили зеленью, за которой я теперь ухаживаю с педантичностью старого садовника. Я создал здесь пространство, в которое не стыдно войти. Дом, пахнущий свежесваренным кофе и уютом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В прихожей у двери стоит небольшой кожаный чемодан. Внутри – только самое необходимое на пару дней.

Опускаюсь на диван, достаю телефон и смотрю на разницу во времени. В Италии сейчас глубокая ночь. Два часа. Аделина спит.

Она в Флоренции. Городе ренессансного камня, старинных мостов и кожевенных мастерских, где воздух пропитан запахом масляных красок, эспрессо и нагретой черепицы. Она уехала туда после нескольких месяцев путешествий, поступив на престижную полугодовую стажировку в один из старейших модных домов Тосканы.

Я не искал встреч насильно. Не перекрывал границы, не подсылал людей, не обрывал телефоны. Я дал ей то, чего она была лишена всю сознательную жизнь – абсолютную, ничем не ограниченную свободу.

Первые три месяца я просто молча наблюдал за её профилем с пустой страницы, ставя лайки под каждым снимком. Смотрел, как сходит скованность с её хрупких плеч, как светлеет взгляд серо-зелёных глаз на фоне токийских неоновых огней, как солнце золотит её ключицы на побережье Амальфи. Она училась жить для себя, дышать без оглядки на чужие приказы. А в апреле, тёплым дождливым вечером, мне в директ упало короткое сообщение:

«Может, познакомимся, раз уж ты так внимательно следишь за моими публикациями?»

Я помню, как у меня перехватило дыхание. Она знала. С самого первого дня знала, кто скрывается за этим анонимным профилем, но выждала время, чтобы начать всё заново.

Мы начали знакомиться. Она писала мне, что обожает итальянскую кухню, словно я не жарил для неё ризотто на нашей кухне. Рассказывала, как с детства мечтала конструировать одежду, как ненавидит сквозняки и как забавно злятся флорентийские голуби на площади Синьории. Я подыгрывал, рассказывал о себе, отправлял ей огромные букеты пионов через международную доставку, часами слушал её сонный голос по видеосвязи, когда в Москве занимался рассвет, а в её мастерской догорали свечи.

Я научился ждать. Терпеливо, бережно, выжигая в себе остатки прежней собственнической дури.

И три дня назад она прислала мне электронное приглашение с лаконичной припиской:

«Завтра показ моей дипломной капсулы в Палаццо Строцци. Я хочу, чтобы ты был в первом ряду. Прилетишь?»

Пальцы сами тянутся к чехлу телефона. Поддеваю плотный силикон и извлекаю оттуда пожелтевший на сгибах, бережно сложенный втрое листок бумаги.

Мои глаза. Нарисованные её рукой тем самым зимним днём, когда мир вокруг нас трещал по швам.

Вглядываюсь в графитовые линии, в острые штрихи бровей и глубокие тени. На том рисунке во взгляде застыла холодная, опасная тьма зверя, загнанного в угол. Но прямо сейчас, в отражении тёмного экрана смартфона, я вижу совершенно другие глаза.

В них больше нет ярости и слепого отчаяния. В них живёт мужчина, готовый завтра утром сойти с трапа самолёта в аэропорту Перетола, вдохнуть знойный тосканский воздух, купить огромный букет белых роз и подойти к женщине, которую любит больше собственной жизни.

Не для того, чтобы забрать её себе. А для того, чтобы предложить ей свою руку. По-настоящему. Навсегда.

Складываю рисунок обратно, гашу свет в гостиной и застёгиваю молнию дорожной сумки.

До вылета осталось четыре часа.

Конец