Моя ненависть к тебе ценой в 10 миллионов

Глава 1. Самодовольный клон

Если бы кто-то спросил меня утром, что самое страшное в моей жизни, я бы ответила: долг в четыреста сорок тысяч и хозяйка квартиры, которая обещала сменить замок в пятницу. К одиннадцати утра я узнала, что бывает страшнее.

Но сначала о кофе.

Кофе был моей последней роскошью: двойной капучино с карамелью за двести девяносто рублей. Я купила его на собеседование, как покупают талисман. Мне нужно было, чтобы хоть что-то в этот день пахло успехом.

«Громов Групп» занимала сорок два этажа стекла и высокомерия. Вакансия: руководитель SMM-направления, зарплата с пятью нулями, испытательный срок две недели. Я готовилась три дня и выучила их историю, их кризисы и даже имя уборщицы с ресепшена. Я была в единственном приличном костюме, который сидел на мне так, будто я его не купила, а отвоевала.

Лифт закрывался, когда в щель просунулась рука.

Не просто рука. Рука, которой привыкли открывать двери, и двери всегда открывались. Створки послушно разъехались, и в кабину вошёл мужчина.

Высокий. Тёмный костюм сидел на нём так, как мой не сядет никогда. Лицо было острое и красивое, из тех, которым при рождении забыли выдать совесть. Он вошёл, не посмотрел на меня и нажал сорок второй этаж. Мой этаж. Конечно.

Двери закрылись. Кабина была тесной, зеркальной, и в каждом из четырёх зеркал отражалась я рядом с ним. Он пах дорогим деревом, холодным воздухом и чем-то горьким, как чёрный шоколад. Я ненавидела себя за то, что заметила это.

Мой телефон завибрировал. Мне звонили, и звонила кредиторша. Я сбросила, не глядя, и тут же телефон зазвонил снова. Я сбросила опять. Он вскинул бровь.

— Если уж берёте с собой проблемы, — сказал он негромко, — хотя бы отключайте звук.

Голос был низкий, с хрипотцой. Такой голос бывает у людей, которые много молчат и никогда не повышают тон, потому что им не нужно.

— Простите? — Я выпрямилась.

— Вы дышите так, будто репетируете речь. — Он наконец повернул голову и окинул меня взглядом. Медленно, от каблуков до волос, остановившись на стакане в моей руке. — Нервничаете. Это видно. На собеседование?

— Это вас не касается.

— Касается. — Он чуть улыбнулся одним уголком рта. — Вы опоздаете, а я не люблю, когда опаздывают в моём здании.

«В моём здании». Я хмыкнула. Конечно. Очередной менеджер среднего звена, который раздувает щёки. Таких я встречала сотни: купил в рассрочку часы и считает себя властелином мира.

— Ваше здание, — повторила я с сарказмом. — Ага. А я королева Англии.

Он шагнул ближе. Кабина была слишком мала для этого шага. Теперь его плечо почти касалось моего, и я чувствовала тепло, идущее от его тела сквозь ткань. Он упёрся ладонью в зеркальную стену рядом с моей головой. Не прижал, не коснулся, просто занял пространство, как занимают территорию.

— Вы хамите мне, — сказал он тихо, и в его глазах, серых, как зимняя вода, что-то блеснуло, — и при этом не можете оторвать от меня взгляд.

Я моргнула. Кровь ударила в щёки так, что стало жарко.

— Я смотрю на вас, — отчеканила я, — как смотрят на дорогую рекламу, за которой ничего нет. Громкая упаковка. Самодовольный клон тысячи таких же боссов. Вы даже не оригинал.

Тишина. Лифт ехал. Где-то далеко, за стеной, гудели тросы.

Он смотрел на меня и не злился. Это было хуже. Он смотрел как на интересную вещь, которую собирался купить.

— Клон, — повторил он с лёгким удовольствием. — Занятно.

И тут лифт дёрнулся. Не сильно, просто тряхнуло на стыке этажей. Моя рука дрогнула, и крышка стакана слетела. Двойной капучино с карамелью, мой талисман, мою последнюю роскошь, вылило ему на грудь.

Я замерла.

Белая рубашка, которая стоила, наверное, больше моей месячной аренды, мгновенно потемнела. Ткань прилипла к телу, обрисовывая рельеф: широкую грудь, жёсткие линии пресса. Он медленно опустил взгляд на пятно. Потом так же медленно поднял его на меня.

Я не извинилась. Не знаю почему. Может, из гордости. Может, потому что язык отказался повиноваться, пока я смотрела, как по его груди стекает карамель.

— Это, — сказал он очень ровно, — было намеренно?

— Это было стихийное бедствие, — выдавила я. — Вам повезло, что оно было тёплым.

Уголок его рта дёрнулся. Он стряхнул с пальцев каплю кофе и посмотрел на неё так, будто собирался слизнуть. Я отвела глаза. Слишком поздно: он заметил.

Лифт звякнул. Сорок второй этаж. Двери разъехались.

— Приятного собеседования, мисс Стихийное Бедствие, — бросил он и вышел первым, оставив за собой горький шоколадный шлейф и мои дрожащие колени.

Я выдохнула, наконец, и прислонилась к зеркалу. В нём отражалась женщина с красными щеками и безумными глазами. «Всё нормально, — сказала я ей. — Никто этого не узнает. Ты просто больше его не увидишь».

Ресепшен встретил меня улыбкой секретарши и словами «Вас ждут в переговорной». Я шла по коридору с каменным лицом, одёргивая пиджак и повторяя про себя: «Опыт шесть лет, охваты, конверсии, кейсы». Всё лучше, чем думать о серых глазах.

Переговорная была огромной, с панорамными окнами во всю стену. За длинным столом сидели трое: женщина в очках, лысоватый мужчина, и во главе стола, спиной к окну, в свежей рубашке и тёмном пиджаке, который, видимо, нашёлся в шкафу кабинета...

Он.

Рубашка была другая. Волосы чуть влажные, видимо, он успел умыться. На губах та же полуулыбка.

— Алиса Воронцова, — произнёс лысоватый мужчина, сверяясь с бумагой. — Позвольте представить. Тимур Андреевич Громов, генеральный директор и владелец холдинга.

Мир качнулся.

— Мы уже знакомы, — сказал Громов мягко. — Хотя, кажется, не до конца. Мисс Воронцова считает меня самодовольным клоном.

Женщина в очках закашлялась. Лысоватый мужчина стал цвета варёной свёклы.

Я стояла, и у меня не было ни одной мысли. Совсем. Только холодное, лезущее вверх по позвоночнику понимание: я только что облила кофе человека, который решает, буду ли я есть в этом месяце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Господин Громов, я... — начала я, и голос сорвался. — Это недоразумение. Я готова извиниться...

— Не нужно. — Он поднял руку. Спокойно, почти ласково. — Я не люблю пустых слов. Я люблю результат. Вы подходите.

— Что? — Я не поняла.

— Вы приняты. — Он откинулся в кресле и сложил пальцы домиком. — Вы дерзкая, импульсивная и, судя по всему, не боитесь начальства. Именно такой человек мне нужен рядом. Лично.

— Это... шутка?

— Я не шучу по понедельникам.

Он взял со стола планшет, коснулся экрана, и огромный монитор на стене ожил. На нём, в идеальном качестве, с камеры под потолком лифта, мы стояли вдвоём. Его рука у моей головы. Моё пылающее лицо. Мой голос, чёткий и звонкий, на всю переговорную:

«Громкая упаковка. Самодовольный клон тысячи таких же боссов».

Видео было смонтировано. Сверху шли значки соцсетей. Под роликом цифры:

2 147 311 просмотров

. Комментарии бежали сплошным потоком: «ОНА ЕГО ПОСЛАЛА», «ПОЖЕНИТЕСЬ УЖЕ», «ХОЧУ ЕЁ В ПОДРУГИ», «кто этот красавчик???».

Я смотрела, и мне казалось, что у меня остановилось сердце.

— Корпоративный отдел безопасности выложил это час назад, — произнёс Громов, не сводя с меня глаз. — Для внутреннего чата. Но утечка случилась быстрее, чем мы думали. Теперь вы вирусная девушка, мисс Воронцова. Весь город знает ваше лицо.

Он встал. Медленно обошёл стол. Остановился так близко, что я снова ощутила тот горький шоколадный запах, от которого подгибались колени.

— И знаете, что самое интересное? — прошептал он мне на ухо, так, чтобы слышала только я. — Двадцать минут назад вы сами подписали согласие на использование записей с камер при приёме на работу. Пункт одиннадцать. Мелким шрифтом.

Я не помнила, чтобы что-то подписывала.

— С первого дня, — продолжил он, и его губы почти коснулись моего виска, — вы работаете на меня. Лично на меня. Никаких отделов, никаких посредников. Только вы, я и ваш прекрасный, невыносимый язык.

Он отстранился и улыбнулся. Это была самая красивая и самая опасная улыбка, которую я видела в жизни.

— Добро пожаловать в «Громов Групп», Алиса. Постарайтесь не облить меня снова. Хотя, — он глянул на экран, где в сотый раз бежал мой голос, — это пока лучший маркетинг в истории компании.

Глава 2. Пункт одиннадцать

Утром в пятницу замок в моей квартире не поменяли. Хозяйка получила от меня сто тысяч, которые ещё в среду лежали на счёте «Громов Групп» в графе «аванс», и сменила гнев на милость. Я стояла на пороге кухни, смотрела на пустую кружку и думала: за один день моя жизнь превратилась в сделку с дьяволом, а дьявол носит рубашки за сорок тысяч.

Он прислал за мной машину. Чёрную, с тонированными стёклами и водителем, который смотрел в зеркало заднего вида ровно столько, сколько нужно, чтобы я чувствовала себя под наблюдением.

— Тимур Андреевич ждёт вас в кабинете, — сообщил водитель.

— Он вообще спит? — буркнула я.

— Нет, — ответил водитель без тени улыбки. — Не замечал.

Кабинет Громова на сорок втором этаже напоминал не рабочее место, а капитанский мостик. Стеклянные стены, город внизу, как рассыпанные угли, и один-единственный стол из чёрного дерева. А рядом с ним, прямо вплотную, стоял второй стол. Меньше. Новый. Мой.

— Это что? — спросила я с порога.

— Ваше рабочее место, — не поднимая головы от бумаг, сказал Тимур. — Я предпочитаю держать ценные активы под рукой.

— Я не актив.

— Вы

дорогой

актив. — Он наконец взглянул на меня, и у меня внутри что-то неприятно, сладко сжалось. — Просмотров на вашем видео уже девять миллионов. Три рекламных агентства предложили вам контракт. Один бренд хочет сделать вас лицом линейки кофе. Иронично, правда?

— Я не собираюсь быть лицом кофе.

— Вы подписали контракт, Алиса. — Он встал, обошёл стол и протянул мне папку. — Прочтите. На этот раз внимательно.

Папка была тяжёлой и пахла типографской краской. Я села, раскрыла её и начала читать, а он остался стоять за моим плечом. Слишком близко. Я чувствовала его дыхание на своём затылке, горячее, ровное. По коже поползли мурашки, и я надеялась, что воротник блузки их скрывает.

— Пункт четыре, — сказал он тихо, и его голос прошёл по моему позвоночнику, как пальцы. — Читайте вслух.

— «Сотрудник обязуется выполнять поручения работодателя в любое время суток», — прочла я и подняла голову. — В любое время суток?!

— Вы же хотели результат.

— Это эксплуатация!

— Это

карьерный рост

. — Он наклонился, упёрся ладонью в стол рядом с моей рукой, и его губы оказались у самого моего уха. — Дальше.

Я стиснула зубы и перевернула лист.

— «Пункт семь. Сотрудник не вправе вступать в конфликты с работодателем в публичном пространстве». Это вы сочинили после лифта?

— Я просто люблю предусмотрительность. Дальше.

— «Пункт одиннадцать». — Голос мой дрогнул. — «В случае расторжения договора по инициативе сотрудника до истечения срока в три года, сотрудник выплачивает неустойку в размере десяти миллионов рублей».

Тишина. За окном где-то далеко, на улице, ревела сирена.

— Десять... миллионов? — Я развернулась на кресле лицом к нему. — Вы с ума сошли?

— Нет. — Он выпрямился, засунул руки в карманы, и в его лице не дрогнуло ничего. — Я рассчитал. Столько стоит моё время, которое вы потратите, обучаясь, и мой риск, если вы уйдёте к конкуренту с моими секретами.

— Я ничего такого не подписывала!

— Подписали. Вот. — Он перелистнул последнюю страницу. — Ваша подпись.

Подпись была моя. Кривая «А» с хвостиком, как я всегда пишу, когда нервничаю. Я смотрела на неё и не помнила. Вообще. Вчера, в этом кабинете, у меня тряслись руки, и мне суют какие-то бумаги, я подписывала, подписывала, подписывала...

— Это ловушка, — прошептала я.

— Это бизнес.

— Это

подлость

.

Что-то в нём щёлкнуло. Он вдруг шагнул вперёд, схватил подлокотники моего кресла и повернул его к себе так резко, что я оказалась зажатой между его руками. Лицо в двадцати сантиметрах. Серые глаза, потемневшие до цвета грозы.

— Подлость, — повторил он очень тихо, — это ходить по моему зданию с видом королевы и унижать меня при первой встрече. А потом смотреть на мои губы, как смотрите сейчас.

— Я не... — Я сглотнула.

— Смотрите. — Его голос стал хриплым. — Вы смотрите уже минуту.

Я должна была встать. Дать ему пощёчину. Закричать. Любая нормальная женщина на моём месте сделала бы что-то из этого.

А я сидела и не дышала. Он был так близко, что я чувствовала тепло его кожи, видела тёмную щетину на подбородке и крошечный шрам над бровью. Его взгляд скользнул вниз, на мои губы, задержался, и воздух в кабинете стал густым, как мёд.

— Вы меня ненавидите, — сказал он почти беззвучно.

— Да, — выдохнула я.

— Тогда почему у вас дрожат руки?

Он взял мою ладонь, ту самую, что лежала на контракте. Его пальцы были горячими и сильными. Большим пальцем он медленно провёл по моему запястью, по тонкой коже, где бился бешеный пульс. Я почувствовала это всем телом, как удар тока от макушки до пяток.

— Тимур Андреевич... — Мой голос был чужим.

— Скажите «хватит», — прошептал он. — И я отпущу.

Я открыла рот, и слово «хватит» застряло где-то между нёбом и совестью.

Он наклонился. Ещё на сантиметр. Его дыхание коснулось моих губ.

И в этот момент зазвонил телефон на его столе.

Мы оба вздрогнули. Он выругался сквозь зубы, а я вскочила, как ошпаренная, и отлетела к окну. Сердце колотилось так, что отдавало в ушах. Он поднял трубку, коротко ответил: «Да. Нет. Через час», и повесил, не отрывая взгляда от меня.

— Это не конец разговора, — сказал он глухо.

— Это конец, — ответила я. — Я не стану играть в ваши игры.

— Вы уже играете.

Я схватила сумку и контракт и вылетела из кабинета, чувствуя спиной его взгляд, тяжёлый, как ладонь.

Домой я добралась на такси, потратив последние пятьсот рублей. Ночь я провела на кухне над контрактом, с чаем и тремя сигаретами, хотя бросила пять лет назад. Я перечитывала каждую строчку. Искала лазейку, дыру, хоть одну запятую, на которую можно опереться в суде.

Лазейки не было. Юрист из бесплатной консультации по телефону сказал только: «Девушка, вы что, не читали? Тут всё железно». Я хотела ответить, что читала, но так нервничала, что не помню ни слова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К трём ночи я дошла до последней страницы. До той, где под моей подписью стояли ещё две.

Первая:

Громов Т. А.

Широкая, резкая, с нажимом. Ожидаемо.

Вторая была в углу, внизу, мелко, в графе «Поручитель». Я почти не обратила на неё внимания. Просто механически скользнула взглядом, и уже хотела перевернуть страницу.

И замерла.

Подпись была тонкая, летящая, с длинным росчерком под фамилией и маленькой закорючкой в конце, похожей на цветок. Таких подписей на свете не бывает. Такую подпись я видела с детства на каждой школьной справке, на каждой открытке с днём рождения, на последней записке, оставленной на кухонном столе в день, когда...

Е. Воронцова.

Чашка выскользнула из пальцев и разбилась о пол. Чай растёкся тёмным пятном по линолеуму, а я смотрела на бумагу, и в голове билась одна-единственная мысль, абсурдная, невозможная, страшная:

Моя мать умерла шесть лет назад.

Тогда кто подписал контракт, которого я никогда не видела, её рукой?

Если хочешь, в третьей главе можно сыграть на контрасте: утро после, он ведёт себя холодно, а она находит в сейфе его кабинета ту самую детскую фотографию, и жар сменяется тревогой. Могу также прописать более горячую сцену с командировкой и одним номером на двоих, как в плане.

Глава 3. Один номер на двоих

Я не сказала ему про подпись. Ни в понедельник, ни во вторник. Я ходила по сорок второму этажу с лицом человека, у которого всё под контролем, а внутри крутилась одна мысль:

кто?

Кто взял руку мёртвой женщины и положил её на мой контракт?

Спросить напрямую значило показать карты. А я уже начала понимать, что с Громовым нельзя показывать карты. Он ими не играет. Он их коллекционирует.

В среду утром он бросил на мой стол конверт.

— Рейс в Сочи в шесть. Форум «Цифровой Юг», у нас выступление и три встречи с инвесторами. Вы летите со мной.

— У меня нет чемодана.

— У вас есть сорок минут. — Он даже не поднял глаз. — Водитель заберёт вас у подъезда.

Он ушёл. Я осталась с конвертом, с сорока минутами и с неприятным чувством, что в этой игре мне даже не дали выбрать цвет фишки.

В самолёте он сидел у окна, а я у прохода. Нас разделял подлокотник шириной в пять сантиметров, и я весь полёт чувствовала его, как чувствуют включённую духовку в маленькой кухне. Он работал. Печатал, хмурился, листал таблицы. Раз в двадцать минут бросал на меня короткий взгляд, будто проверял, на месте ли актив.

На посадке самолёт тряхнуло, и моя рука инстинктивно вцепилась в подлокотник. Прямо в его пальцы.

Мы оба замерли.

Он не убрал руку. Я тоже. Три секунды, может, четыре, мы сидели, сплетённые на этом проклятом пластике, и я слышала собственный пульс громче двигателей.

— Страх полётов? — спросил он, не глядя на меня.

— Страх вас, — огрызнулась я.

— Это обнадёживает. — Уголок его рта дрогнул. — Значит, вы хотя бы честны.

Отель стоял на самом берегу. Белое здание, колонны, море за окнами холла, чёрное и огромное, с лунной дорожкой. Я шла к стойке, чувствуя, как соль и жара облепляют кожу.

— Громов, два номера, — сказал Тимур администратору.

Девушка за стойкой защёлкала клавишами. Потом её лицо стало виноватым.

— Простите, у нас сбой при бронировании. Форум, все забито. Остался один номер. Люкс, с двумя спальнями... то есть, — она покраснела, — с одной. Большая кровать.

— Одна кровать, — повторила я.

— Это шутка? — спросил Тимур очень ровно.

— Нет, Тимур Андреевич. Ближайшая свободная гостиница в сорока километрах.

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. В его взгляде не было и тени торжества. Только что-то тёмное, усталое и очень внимательное.

— Берём, — сказал он.

— Что?!

— У меня в восемь утра встреча. Я не поеду за сорок километров из-за вашей щепетильности. — Он взял ключ-карту. — Диван в гостиной раскладывается. Я лягу там.

— Вы? На диване?

— Вы ожидали, что я предложу это вам? — Он наконец усмехнулся. — Я жёсткий, Алиса. Но не настолько.

Номер был красивым до неприличия. Огромные окна во всю стену, лёгкие шторы, колышущиеся от морского ветра, и кровать, на которой можно было потеряться. Я бросила чемодан у стены, прошла на балкон и вдохнула полной грудью. Соль, цветущие магнолии и далёкий шум прибоя.

Я простояла там минут десять. Когда вернулась, в комнате было темно, только из ванной пробивалась полоска света и слышался шум воды.

Он принимал душ.

Я села на край кровати и уставилась на дверь. Мысленно уговаривала себя:

ты не будешь думать о нём. Не будешь представлять воду на его плечах. Ты не будешь...

Вода смолкла.

Дверь открылась.

Он вышел в одних тёмных брюках, низко сидящих на бёдрах, с полотенцем на шее, и с мокрых волос по груди скатывались капли. Широкие плечи, рельеф мышц, длинный бледный шрам вдоль рёбер. Я видела, как капля дошла до пояса брюк и исчезла там.

Я забыла, как дышать.

— Ванная свободна, — сказал он. Голос хрипел.

— Я... да. Конечно.

Я вскочила, споткнулась о собственный чемодан и чуть не упала. Его рука поймала меня за локоть. Горячая, влажная, сильная. Я врезалась ладонями в его грудь и почувствовала, как под кожей бьётся сердце. Быстро. Почти так же, как моё.

— Осторожнее, — произнёс он у самых моих губ.

— Отпустите, — прошептала я, и это звучало как просьба о обратном.

— Скажите это ещё раз. Убедительнее.

Я подняла глаза. В темноте его зрачки были огромными. Он не двигался, не наклонялся, просто стоял и держал меня за локоть, давая выбор. Вот это и сводило с ума: он давал выбор. Он мог бы взять, и я знала, что не сопротивлялась бы. Но он ждал.

— Тимур...

Впервые я назвала его просто по имени. Что-то в нём дрогнуло. Он медленно, почти мучительно, провёл большим пальцем по моему локтю вверх, к плечу, к ключице, к ямке у основания шеи.

— Скажи «хватит», — сказал он едва слышно.

— Не могу.

Это вырвалось само.

И тогда он поцеловал меня.

Это не было нежно. Это было как падение в тёплую воду с большой высоты: сначала удар, потом невесомость. Его губы горели солью и мятой. Одной рукой он зарылся в мои волосы, второй прижал меня к себе так, что я почувствовала каждую линию его тела сквозь тонкую ткань блузки. Я вцепилась в его плечи, ногти оставили на влажной коже полумесяцы. Он выдохнул мне в рот что-то хриплое и невнятное, развернул меня, и я упёрлась спиной в стену. Холодный камень, горячий мужчина, и ни одной мысли в голове.

Он целовал меня так, будто хотел вспомнить что-то давно забытое. Шею, ключицу, уголок губ. Его руки скользнули под край моей блузки, обожгли кожу на талии, и я услышала собственный стон, чужой, низкий, которого я от себя никогда не слышала.

— Алиса, — прошептал он у моей шеи. — Господи, Алиса...

Он отстранился на сантиметр. Дышал тяжело. Смотрел на меня так, как смотрят на то, что невозможно ни взять, ни отпустить.

— Если мы сейчас не остановимся, — сказал он хрипло, — я не остановлюсь вообще.

— Тогда не останавливайся.

Он усмехнулся. Мучительно, одним уголком рта. Потом подхватил меня под бёдра, и я обвила его ногами, и мир закачался, как лодка, и...

Чемодан.

Мы налетели на него в темноте. Я вскрикнула, он выругался, и чемодан, мой дешёвый чемодан с отломанным колёсиком, раскрылся. Вещи вывалились на ковёр. Бельё, косметичка, блокнот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тимур поставил меня на пол, всё ещё дыша рваными вдохами, и наклонился, чтобы помочь собрать. Я смеялась нервным, сбитым смехом. Тянулась к блузке, к тюбику помады.

А потом смех замер у меня в горле.

Он держал в руке снимок. Старый, глянцевый, с загнутым уголком. Мальчик лет семи в синей курточке стоял на ступеньках дома и щурился на солнце. Губы упрямо сжаты. На щеке царапина. Серые глаза, которые я уже знала лучше собственных.

Тимур смотрел на фотографию. Я смотрела на него. В комнате стало так тихо, что слышалось, как далеко внизу бьётся о камни море.

— Откуда это у тебя? — спросил он. Голос стал совсем другим. Мёртвым.

— Я... я не знаю.

— Откуда. Это. У тебя.

— Клянусь, я её никогда не видела!

Он перевернул снимок. На обороте, тонкой, летящей рукой, с маленьким цветком вместо точки, было выведено:

«Тимур, 7 лет. Береги его, Алиса».

Я узнала почерк раньше, чем прочла последнее слово.

Это была рука моей матери.

Интересно, что было дальше? Подписывайтесь на меня и на книгу!

Чем больше актива, тем чаще выходят главы!

Глава 4. Гроза

— Садись.

Он не повысил голос. Лучше бы повысил: крик я бы выдержала. А это ровное «садись» было как щелчок замка.

Я села на край кровати. Тимур стоял напротив с фотографией в пальцах и смотрел на меня так, как, наверное, смотрят на человека, которого собираются вычеркнуть из жизни.

— Телефон, — сказал он.

— Что?

— Дай телефон.

Я отдала. Он выключил его, положил в карман брюк, потом подошёл к двери и повернул замок на два оборота. Проверил цепочку. Задёрнул шторы. Каждое движение было точным и спокойным, и от этого спокойствия по моей спине бежал холод.

— Алиса Воронцова, — произнёс он. — Двадцать шесть лет. Мать умерла шесть лет назад. Отец неизвестен. Я знаю о тебе всё. И вот я держу в руках снимок, который существует в одном экземпляре. Его не должно быть ни у кого. Особенно у тебя. Так что я спрошу один раз. Кто тебя прислал?

— Никто!

— Кто. Тебя. Прислал.

— Да я сама не понимаю, что происходит! — Я вскочила, и голос сорвался на крик. — Ты думаешь, мне весело? У меня в чемодане лежит чужое детство, а на контракте подпись моей мёртвой матери! Да, я тоже её видела! Я не спала три ночи!

Он замер.

— Подпись? — переспросил он очень тихо.

Я прикусила язык. Поздно. Он шагнул ко мне, и в глазах у него было что-то опасное и растерянное одновременно.

— Какая подпись?

Я рассказала всё. Про «Поручителя», про закорючку-цветок, про разбитую чашку. Он слушал, не перебивая, и лицо его постепенно становилось пустым, как стена. Когда я замолчала, он отвернулся к окну и долго стоял, глядя на щель между шторами.

— Я эту графу не заполнял, — наконец сказал он.

— Тогда кто?

— Не знаю. — Он сжал челюсти. — Но я это выясню.

Снаружи начиналась гроза. Сначала где-то далеко, над морем, тяжело перекатился гром. Потом ветер хлестнул по стеклу, и балконная дверь дрогнула в раме.

Я не помню, как мы оказались так близко. Кажется, я шагнула к нему, потому что мне было страшно. Или он ко мне, потому что страшно было ему. Мы стояли у окна, и я видела только его профиль в вспышках далёких молний.

— Я не знаю, кому верить, — сказал он глухо. — Это со мной редко бывает.

— Мне тоже не с кем разговаривать, — ответила я. — Только с тобой.

— Это худшая новость за вечер.

— Знаю.

Он повернулся. Взял моё лицо в ладони, осторожно, будто боялся, что я рассыплюсь. Большой палец прошёл по скуле.

— Ты врёшь мне? — спросил он.

— Нет.

— Я бы почувствовал.

— Тогда почувствуй.

Он поцеловал меня, и в этот раз всё было иначе. Не голод, а что-то глубже, похожее на вопрос, на который я ответила прежде, чем он договорил. Его ладони скользнули по моим плечам, по рукам, сплели пальцы с моими. Я прижалась к нему, ощущая под ладонями горячую кожу и сердце, бьющееся в такт с ударами грома.

И тогда погас свет.

Не мигнул, а исчез весь разом, вместе с шумом кондиционера, гулом холодильника и огоньками на панели. Номер провалился в темноту. Только молния выхватывала мебель белыми клочьями и снова бросала нас в чернильную пустоту.

— Авария на подстанции, — прошептала я.

— Тише.

Он замер, и его пальцы стиснули мою руку.

— Что?

— Тише, Алиса.

Я услышала. Сквозь шум дождя, прямо за дверью: тихий, почти неслышный скрежет. Металл о металл. Кто-то аккуратно вставлял что-то в замок.

Тимур действовал быстро. Он зажал мне рот ладонью, бесшумно подхватил под талию и в два шага перенёс в ванную. Закрыл дверь, не защёлкнув, и прижал меня к себе в темноте, между раковиной и стеной. Я слышала только его дыхание над ухом и стук собственного сердца.

Замок щёлкнул. Дверь номера открылась.

Шаги. Тяжёлые, осторожные. Луч фонаря метнулся по стенам, вырезал из темноты кусок ковра, угол кровати, мой раскрытый чемодан. Кто-то выругался шёпотом. Хлопнула крышка. Зашуршала одежда. Потом снова шаги, ближе, и свет скользнул по щели под дверью ванной.

Тимур не дышал. Я чувствовала, как напряглась каждая мышца его тела. Правая рука его медленно потянулась к настенному держателю для полотенец. Тяжёлая латунная трубка. Он снял её, и она едва слышно звякнула.

Свет остановился.

Ручка ванной повернулась.

В этот самый миг ударил гром. Не раскат, а выстрел в упор: окна задрожали, где-то внизу взвыла сигнализация машины, и в коридоре истошно закричала женщина. Человек в номере вздрогнул, свет заметался, и шаги рванули прочь. Дверь хлопнула. Топот в коридоре, потом тишина.

Тимур выдохнул. Только тогда я заметила, что вцепилась в его рубашку обеими руками, до боли.

— Фотография, — прошептала я. — Он искал фотографию.

— Знаю.

— Но она у тебя.

— Знаю. — Он наконец опустил латунную трубку и в темноте нашёл мои пальцы. — Значит, кто-то очень не хочет, чтобы мы с тобой вдвоём узнали, откуда она.

Мы просидели в ванной минут двадцать. Потом он осторожно выглянул, проверил номер, подпёр дверь стулом и отодвинул кресло к стене. Взял меня за руку. Рука его дрожала, и это испугало меня сильнее, чем незваный гость.

— Ты ранен? — спросила я.

— Нет. — Он криво усмехнулся. — Я просто двенадцать лет никому не позволял стоять к себе так близко.

— Двенадцать?

— С тех пор как исчезла моя мать.

Я хотела спросить. Он покачал головой.

— Не сегодня.

Мы стояли в темноте посреди разгромленной комнаты, и дождь бил по стёклам. Я подняла руку и коснулась его лица. Он зажмурился, как человек, который слишком долго был один.

— Боюсь, — сказала я. — Впервые так, что хочется не бежать, а остаться.

— Тогда останься.

Он не поцеловал меня сразу. Сначала прижался лбом к моему лбу, и мы просто дышали. А потом было всё: горячие ладони на моей спине, тихий смех, застрявший в чьём-то вдохе, расстёгнутые пуговицы, шёпот моего имени у самого виска. Гроза гремела за окном, и ни он, ни я больше не вздрагивали. Мы падали друг в друга, как в тёмную воду, в которой нет ни дна, ни вчера. Он был неистов и бережен одновременно, и я думала только об одном: пусть этой ночи никогда не наступит утро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Утро наступило.

Я проснулась одна в огромной кровати, закутанная в простыню. Солнце било в окно, море блестело, как после стирки. На подушке рядом осталась вмятина и слабый запах горького шоколада.

Из гостиной доносился стук клавиш.

Я вышла, завернувшись в простыню, с глупой улыбкой, которую не смогла спрятать. Тимур сидел за столом, в идеальном тёмном костюме, с аккуратно зачёсанными волосами. Перед ним стоял ноутбук. Он даже не повернул головы.

— Доброе утро, — сказала я.

— В девять тридцать выступление, — произнёс он ровно, глядя в экран. — Платье на вешалке, водитель ждёт у входа. Не опаздывай.

— Тимур...

— Мисс Воронцова.

Я застыла.

— Произошедшая ночь была ошибкой, — сказал он тем самым голосом, которым в лифте объявлял мне, что я приняла неправильное решение. — Давайте не усложнять рабочие отношения.

Он закрыл ноутбук, встал, взял со стула портфель и вышел, не обернувшись. Дверь закрылась мягко. Это было хуже, чем хлопок.

Я стояла посреди номера. Простыня сползла с плеча. Внутри не осталось ничего, кроме звенящего холода и унизительной горячей влаги в глазах.

Я хотела только одного: найти свою сумку и уйти. И увидела, что он забыл.

Портфель стоял у кресла. Нет, не портфель, а кожаная папка, чёрная, без надписей, выпавшая из него, когда он вставал. Она лежала раскрытой на ковре, и сверху на листе, в углу, была приклеена моя фотография.

Не та, что в паспорте и не из резюме. Живая, снятая издалека, телеобъективом. Я на остановке, в старом пальто, с рыжей прядью, выбившейся из-под шапки. Я не помнила этого дня.

Я присела. Пальцы не слушались. Поверх снимка шёл заголовок, набранный жирным шрифтом:

ВОРОНЦОВА АЛИСА СЕРГЕЕВНА. ДОСЬЕ. ОБЪЕКТ НАБЛЮДЕНИЯ №1.

А под ним, в правом углу, стояла дата. Я прочла её три раза, чтобы убедиться, что не ошиблась.

Три года назад.

За три года до собеседования, до лифта и до кофе, о котором он говорил, что «не планировал нашей встречи».

Если хочешь, в пятой главе можно выкрутить градус: война, взлом его почты, фиктивная помолвка для прессы и тот самый взрыв на конференции, когда Эдуард объявляет Алису своей женой.

Глава 5. Война миров

В Москву мы вернулись разными рейсами. Он сделал вид, что так вышло случайно. Я сделала вид, что поверила.

Фотографию досье я успела снять на телефон, пока он ещё лежал на тумбочке, куда Тимур положил его ночью. Три года. «Объект наблюдения №1». Я смотрела на этот снимок в самолёте и думала, что у каждой женщины есть предел, после которого она перестаёт плакать и начинает планировать.

Мой предел наступил на высоте десяти тысяч метров над Воронежем.

Правило первое: никаких взломов. Я не хакер, я SMM-щица. Мое оружие лежит в каждом кармане, и называется оно «охват».

Пункт седьмой контракта запрещал мне вступать в публичные конфликты с работодателем. Я перечитала его раз двадцать. Он запрещал конфликты. Он не запрещал кофе.

В понедельник я опубликовала в личном аккаунте фото: стакан капучино на подоконнике сорок второго этажа. Подпись: «Утро начинается с хорошего кофе. Главное, чтобы им не обливали людей». Ни имени. Ни слова о нём.

К обеду пост набрал четыреста тысяч лайков. Под ним люди писали: «ЭТО ПРО НЕГО???», «клон, мы всё помним», «босс-тиран, ждём продолжения». Я не ответила ни на один комментарий. К вечеру хештег #самодовольныйклон взлетел в топ.

Во вторник я запустила опрос в сторис: «Должен ли начальник извиняться, если он не прав?» Три миллиона голосов. Девяносто четыре процента сказали «да».

В среду на ресепшене появилась курьерская коробка. Внутри лежала кружка с надписью «Стихийное бедствие», и ни одного намёка, от кого она. Я нашла её на своём столе и поставила рядом с монитором. Рядом с его кабинетом. На виду.

Он вызвал меня в четверг.

— Закрой дверь.

Я закрыла. Он стоял у окна спиной ко мне, в тёмной рубашке с закатанными рукавами. Тонкая линия напряжения шла от шеи к плечам. Я знала эту спину. Я касалась её три ночи назад.

— Кружка, — сказал он.

— Какая кружка?

— Алиса.

— Тимур Андреевич. — Я скрестила руки. — Пункт седьмой. Я не вступаю в конфликты. Я пью кофе.

Он медленно повернулся. В серых глазах не было злости. Это пугало больше.

— Ты за три дня сделала то, на что у моего пиар-отдела уходит квартал. Мои акции выросли на два процента. — Он подошёл ближе. — Только не потому, что люди меня полюбили. Потому что они хотят знать, чем кончится наш роман.

— У нас нет романа.

— Тогда почему он есть у всей страны?

— Потому что вы выложили то видео!

— А ты в него влюбилась.

Я захлебнулась воздухом.

— Что?

— Не в меня. В аудиторию. В то, как они на тебя смотрят. — Он остановился в шаге от меня. — Ты счастлива, Алиса. Впервые за много лет. И это тебя пугает.

— Я не... — Я осеклась. — Ты не имеешь права говорить, что я чувствую. Не после того, как…

Я замолчала.

— После чего? — тихо спросил он.

— После того, как оставил меня одну в номере! — Слова вырвались сами. — После того, как сказал, что это была ошибка! После того, как ты три года следил за мной, а я узнала об этом из папки, которую ты выронил!

Он не отвёл взгляда. Только лицо стало серым.

— Ты видела досье.

— Да.

— Весь?

— Только первую страницу. — Я шагнула к нему. — Но мне хватило. Скажи, что это неправда. Скажи, что у тебя была причина.

— Причина была.

— Тогда назови её.

— Не могу.

Я ударила его по лицу.

Ладонью, наотмашь. Звук разорвал тишину, как лопнувшее стекло. Голова его дёрнулась в сторону. Я стояла с горящей рукой и колотящимся сердцем и думала: вот сейчас. Сейчас он выставит меня за дверь, и пункт одиннадцатый вступит в силу, и я останусь без гроша.

Он медленно повернул голову. На щеке расцветал красный след.

— Ещё раз, — сказал он очень тихо.

— Что?

— Ещё раз ударь. Если от этого тебе станет легче.

Я смотрела на него и не понимала, что вижу. Человека, который сам протягивает мне оружие. Он стоял с опущенными руками, и в этом было что-то похожее на покорность и на вызов одновременно.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я.

— Знаю.

— Ненавижу.

— Знаю, Алиса.

Я схватила его за воротник, привстала на носки и поцеловала. Зло, больно, до вкуса крови на губах. Он отозвался сразу, будто ждал. Его руки обхватили меня за талию и приподняли, и моя спина оказалась прижата к холодному стеклу, а под нами, сорока двумя этажами ниже, горел вечерний город. Я запустила пальцы ему в волосы и дёргала, пока он не зарычал мне в шею. Он прижимал меня так, что дыхание рвалось на части. Каждая его ладонь оставляла на мне ожог.

— Хватит, — выдохнула я ему в губы, и сама не поняла, к кому это относилось.

Он остановился. Лбом упёрся в мой лоб, дыша так, будто пробежал марафон.

— Нет, — сказал он хрипло. — Не хватит. Но не здесь. И не так, чтобы ты потом ненавидела меня ещё сильнее.

Он отпустил меня. Поправил воротник. На его щеке всё ещё алел отпечаток моей руки.

— Завтра в одиннадцать пресс-конференция, — сказал он голосом, в котором уже не было ничего личного. — Оденься в белое.

В белое.

Только оказавшись в зале, под вспышками десятков камер, я поняла, почему.

Огромный зал отеля «Метрополь», сотни журналистов, прожекторы. На сцене стол с цветами, стулья, микрофоны. Тимур ждал меня у кулис, в светлом костюме, с красной полосой на скуле, которую он даже не стал прятать под тоном.

— Что происходит? — прошипела я.

— Я исправляю вирусный скандал. — Он взял меня под локоть. — Люди хотят романа. Я им его дам.

— Какого романа?

Он не ответил. Вывел меня на сцену. Вспышки ослепили. Я заметила на экране позади стол с кружкой «Стихийное бедствие», нашу общую фотографию из лифта и огромный заголовок:

«ОНА СКАЗАЛА ДА»

.

— Дамы и господа, — сказал Тимур в микрофон. Его голос разнёсся по залу, спокойный и тёплый, такой, каким он ни разу не говорил со мной. — Многие из вас видели видео. Многие строили догадки. Сегодня я хочу прекратить их. Алиса Воронцова — не просто моя сотрудница. Она моя невеста.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Зал взорвался.

Я стояла, и у меня не было ни одной мысли. Только его ладонь, сжавшая мою руку так, что стало больно. И тихий шёпот у самого уха:

— Улыбайся. Это единственное, что сейчас спасёт тебя от неустойки.

Я улыбнулась. Не знаю как. Вспышки били в лицо, журналисты кричали вопросы, и в этой кутерьме Тимур надел мне на палец кольцо. Холодное, тяжёлое, с бриллиантом, который сиял, как слеза. Я смотрела на него и думала:

кто ты такой? Что ты со мной делаешь?

— Первый вопрос, — объявил модератор.

Лес рук. Тимур выбрал женщину в красном, с диктофоном.

— Тимур Андреевич, как вы познакомились?

Он начал рассказывать про лифт, и зал смеялся в нужных местах. А я смотрела в зал и скользила взглядом по лицам. Привычка из SMM: оценивать аудиторию.

И увидела его.

В последнем ряду, у самой стены, поднялся человек. Высокий, светловолосый, в тёмно-синем пальто. Он стоял неподвижно, и на губах у него играла мягкая, почти ласковая улыбка. Я знала эту улыбку. Я не видела её три года.

Кровь отхлынула от лица.

— Простите, — раздался голос из последнего ряда. Негромкий, но он прорезал шум, как нож. — Я прошу прощения за вмешательство. Но, кажется, произошла ошибка.

Зал стих. Все камеры повернулись.

Тимур замолчал на полуслове. Я почувствовала, как его пальцы на моей руке окаменели.

— Эдуард, — прошептала я.

Он шёл по проходу, не спеша, не сводя с меня глаз. Вспышки били ему в лицо, а он улыбался, как человек, вернувшийся домой.

— Алиса Воронцова не может быть чьей-то невестой, — сказал он, остановившись у сцены. Голос его звенел в мёртвой тишине. — Потому что, дамы и господа, она моя жена.

Он достал из кармана пальто листок с гербовой печатью и поднял его над головой.

— И мы не разведены.

Если хочешь, в шестой главе можно показать реакцию Тимура и скандал после конференции: юристы, расследование в ЗАГСе и тот самый обморок матери Тимура при виде Алисы.

Глава 6. Дама в красном

Вспышки не гасли. Журналисты кричали, камеры лезли на сцену, охрана рвалась сквозь толпу. Тимур молча взял меня за запястье и увёл через боковую дверь, быстро, не оглядываясь, как уводят человека из горящего здания.

Мы оказались в служебном коридоре. Он развернул меня к стене. Не грубо, но так, что отступить было некуда.

— Ты была замужем за ним?

— Нет!

— У него в руках свидетельство.

— Я не подписывала ничего! Мы жили вместе полтора года, он делал мне предложение, я отказала. Я ушла три года назад. — Голос у меня срывался. — Ты думаешь, я бы тебе не сказала?

— Я думаю, — произнёс он очень тихо, — что ты единственная женщина, которая умудрилась обвести вокруг пальца мою службу безопасности и при этом остаться совершенно искренней.

— Это комплимент?

— Это диагноз.

Он стоял слишком близко. Его ладонь упиралась в стену возле моей головы, и я видела, как на скуле темнеет след от моей пощёчины. Хотелось прикоснуться к нему. Хотелось ударить ещё раз. Хотелось всего сразу.

— Он смотрел на тебя, — сказал Тимур глухо. — Там, в зале. Как на свою вещь.

— Ревнуешь?

— Я? — Он усмехнулся, но глаза остались чёрными. — Я просто не люблю, когда чужие люди берут то, что я считаю своим.

— Я не твоя.

— Пока.

Он наклонился так близко, что я почувствовала горький шоколад его дыхания. Его губы остановились в миллиметре от моих, и это было мучительнее поцелуя. Я стиснула пальцы на его лацкане, и в этот момент за спиной раздался стук каблуков.

Медленный, звонкий, как метроном.

— Как трогательно.

Я повернула голову. В конце коридора стояла женщина.

Красное платье-футляр, чёрные волосы до пояса, губы цвета венозной крови. Лет тридцать пять, лицо точёное, с высокими скулами и холодными зелёными глазами. Она держала в руках планшет и смотрела на нас так, будто мы были ошибкой в годовом отчёте.

— Вероника, — сказал Тимур, не двигаясь. — Не сейчас.

— Сейчас, Тимур. — Она подошла. Каждый шаг был рассчитан. — Ты объявил о помолвке перед тремя сотнями журналистов, не предупредив собственного директора по коммуникациям. Я семь лет строила твой образ. И вот так, одним росчерком...

— Это была вынужденная мера.

— Конечно. — Она перевела взгляд на меня. Медленно, сверху вниз. Остановилась на кольце. — А это, значит, «мера».

— Алиса Воронцова, — холодно представил Тимур. — Вероника Ланская, мой директор по связям.

— И по всему остальному, — мягко добавила Вероника. — Семь лет, милая. Я знаю, как он пьёт кофе, как носит часы и что говорит во сне. Так что мой тебе совет: сними кольцо, пока оно не оставило след.

Я не успела ответить.

Она плеснула мне в лицо.

Не водой. Шампанским из бокала, который держала за спиной всё это время. Холодная липкая пена потекла по щекам, по шее, за воротник белого платья. Я застыла. Тимур дёрнулся вперёд, но я выставила руку.

— Нет, — сказала я. — Дай мне.

Я вытерла лицо ладонью. Медленно. Посмотрела на мокрую руку. Потом подняла взгляд на Веронику и улыбнулась самой сладкой из своих улыбок.

— Спасибо, — сказала я. — Вы только что подарили мне контент.

Её лицо дрогнуло.

— Что?

— У меня на запястье смарт-часы с диктофоном, — соврала я. — А за спиной у вас, в конце коридора, пресс-служба с включённой камерой. Ровно сорок секунд назад я заметила красный огонёк. Директор по связям обливает шампанским невесту босса. Как думаете, сколько просмотров наберёт? Миллионов пять? Шесть?

Вероника обернулась.

В конце коридора действительно торчал оператор. Он, вероятно, снимал нас с начала, но огонёк не горел, и я не знала. Я вообще ничего не знала. Я просто блефовала, как умею, потому что за три года работы с хейтерами выучила один закон: побеждает тот, кто первым скажет слово «видео».

Вероника побелела.

— Ты...

— Я. — Я шагнула к ней. — Теперь слушайте внимательно. Я не знаю, что у вас было семь лет. И мне плевать. Но я не вещь, которую можно облить. Хотите вражды, будет вражда. Только по моим правилам.

Тимур молчал. Я чувствовала его взгляд на своей спине, тяжёлый и тёплый, как ладонь.

Вероника сжала планшет так, что побелели костяшки.

— Ты ещё пожалеешь, — прошипела она.

— Возможно. Но не сегодня.

Она развернулась и ушла, оставив за собой запах дорогих духов и тихую угрозу. Оператор в конце коридора отвёл камеру, делая вид, что ничего не видел.

Я прислонилась к стене. Колени дрожали.

— Это был блеф? — спросил Тимур. В его голосе было что-то непонятное. То ли восхищение, то ли ужас.

— Конечно, блеф.

— Алиса.

— Что?

— Если ты ещё раз сделаешь что-то подобное, — он шагнул ко мне и взял мою мокрую от шампанского ладонь, — я не смогу оставаться рассудительным.

— А ты был рассудительным?

— Нет, — выдохнул он. — Я хотел её убить.

Он поднёс мою ладонь к губам и слизнул с неё каплю шампанского. Медленно, глядя мне прямо в глаза. По позвоночнику прошёл огонь. Я забыла про Веронику, про Эдуарда, про десять миллионов.

— Ты пахнешь вином и злостью, — прошептал он. — Это опасная смесь.

— Для кого?

— Для меня.

Кабинет юристов на тридцать пятом этаже «Громов Групп» напоминал операционную. Белые стены, длинный стол, шесть человек в тёмных костюмах. Эдуард со своей свидетельницей, которая оказалась адвокатом, сидел по одну сторону, мы по другую. Он смотрел на меня и улыбался. Я ни разу не видела, чтобы он мигнул.

— Свидетельство подлинное, — сообщил наш нотариус, закончив изучать бумаги. — Или, по крайней мере, чрезвычайно качественная подделка. Нужна экспертиза.

— У нас нет времени на экспертизу, — отрезал Тимур. — Мне нужен специалист по семейным делам. Лучший в городе. Я его уже вызвал.

— Кого? — спросила я.

Он помедлил.

— Мою мать.

Я моргнула.

— Ты же говорил...

— Что она исчезла двенадцать лет назад. Да. И вернулась год назад. Под другой фамилией, с другим лицом, то есть с хорошим пластическим хирургом, и с юридической практикой в центре. — Он говорил ровно, но под скулой ходил желвак. — Мы почти не разговариваем. Но она лучшая. И она единственная, кому я не доверяю меньше, чем тебе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спасибо.

— Это тоже комплимент.

Дверь открылась.

Вошла женщина лет пятидесяти. Высокая, статная, в строгом сером костюме и с серебряной прядью в тёмных волосах. Движения её были точны, как у человека, привыкшего командовать залом суда. В руках у неё была тонкая папка. Она шла, не глядя на нас, и на ходу говорила:

— Тимур, я предупреждала, что в понедельник у меня слушание, но раз ты настаиваешь, то...

Она подняла глаза.

И увидела меня.

Папка выпала у неё из рук. Бумаги веером рассыпались по полу, и никто в комнате не пошевелился. Женщина стояла, прижав ладонь ко рту, и глаза у неё были такие, будто перед ней появился призрак.

— Лена? — прошептала она.

— Мама? — сказал Тимур, не понимая.

Её губы побелели. Она шагнула ко мне, протянула дрожащую руку, почти коснулась моей щеки.

— Это не может быть... Ты же... Двадцать лет...

Глаза её закатились, колени подломились. Тимур бросился вперёд, но не успел.

Она рухнула на пол, прямо среди своих бумаг, и последним, что сорвалось с её губ, было мое собственное имя, которое она не должна была знать:

— Алиса...

Если хочешь, в седьмой главе: семейный ужин у Громовых. Тимур в ярости, мать в больнице, а в особняк входит почётный гость, и он сводный брат Тимура. А Вероника может вернуться с неожиданным союзником.

Глава 7. Ужин в доме Громовых

Глава 7. Ужин в доме Громовых

Его мать увезла скорая. Врач сказал: переутомление, давление, ничего страшного. Но я видела её лицо в тот момент, когда она произнесла моё имя, которого не должна была знать. Так не падают в обморок от усталости. Так падают, когда прошлое открывает дверь без стука.

В половине седьмого Тимур вошёл в мой кабинет без предупреждения.

— Одевайся. Сегодня ужин в доме отца.

— У твоей матери инсульт, а ты зовёшь меня на ужин?

— У неё не инсульт. И ужин назначила Изольда, вдова моего отца. Она узнала про помолвку из новостей и желает «познакомиться с невестой». — Он поморщился. — Отказать нельзя. Если я не приведу тебя, она решит, что помолвка фальшивая.

— Она и есть фальшивая.

— Вот именно. — Он положил на мой стол чёрный чехол. — Поэтому сыграем хорошо.

Платье оказалось из тёмно-бордового шёлка. Простое до неприличия, с открытой спиной, спускающейся почти до поясницы. Я надела его в комнате отдыха и никак не могла дотянуться до застёжки. Она сидела где-то между лопатками, крошечная, упрямая.

— Тимур, — позвала я через дверь.

Он вошёл. Остановился в дверях.

Я стояла спиной к нему, придерживая платье на груди, и видела в тёмном стекле окна, как его взгляд медленно спускается по моему позвоночнику. Он не сказал ни слова. Подошёл, и воздух между нами нагрелся.

— Не двигайся.

Его пальцы коснулись кожи между лопаток. Лёгкое, почти случайное прикосновение, но меня прошило до пяток. Он поднял застёжку, и я услышала, как вжикнула молния, медленно, будто он нарочно тянул секунды. Его ладонь осталась на моей пояснице. Тёплая. Тяжёлая.

— Красивое платье, — сказал он хрипло.

— Ты выбирал?

— Да.

— Заранее?

— Три дня назад. — Он наклонился, и его дыхание согрело мою шею. — Я представлял, как оно будет на тебе. И как будет лежать на полу.

Я закрыла глаза.

— Это неуместно.

— Знаю.

Его губы коснулись плеча. Не поцелуй, скорее намёк, обещание. Я откинула голову назад, упираясь затылком ему в грудь, и почувствовала, как его пальцы сжались на моём бедре.

— Если ты не остановишь меня сейчас, — прошептал он, — мы опоздаем.

— Не остановлю.

— Алиса...

— Мы опоздаем, — повторила я, развернулась к нему и впилась в его губы.

Мы опоздали на сорок минут. Помада у меня была размазана, галстук у него съехал набок, и на ключице под тканью платья горел след от его зубов, который мне ещё предстояло объяснять.

Дом Громовых стоял за городом, за высоким забором и старыми елями. Особняк из тёмного камня, с узкими окнами и тяжёлой дверью. Нас встретил дворецкий, пожилой, молчаливый, и провёл в столовую.

За столом, рассчитанным на двадцать персон, сидели четверо.

Во главе, прямая, в чёрном шёлке, женщина лет шестидесяти с красиво уложенными седыми волосами и глазами хищной птицы. Изольда Громова. Её взгляд скользнул по мне, по платью, по помаде, по следу на ключице, и губы тронула тонкая улыбка.

— Опоздали, — сказала она. — Молодость.

Справа от неё сидел седой мужчина с лицом бульдога: дядя Тимура, как я потом узнала. Слева две дамы в жемчуге, чьи имена я забыла тут же, и между ними пустой стул.

— Присаживайтесь, дорогая, — ласково предложила Изольда. — Мы все наслышаны. Весь город говорит, что вы укротили моего пасынка.

— Он не укрощается, — ответила я, садясь. — Я его просто терплю.

Дядя фыркнул в бокал. Изольда прищурилась.

— Тимур, — сказала она. — Тебе повезло. Она с характером.

— Мне повезло, — согласился Тимур, и под столом его колено коснулось моего.

Я чуть не подпрыгнула.

Ужин тянулся бесконечно. Подавали утку, устрицы, что-то, чего я не могла опознать. Говорили о слиянии компаний, о скачке акций, о дальнем родственнике, что-то натворившем в Ницце. Я кивала, отвечала и делала вид, что слушаю. А под столом его ладонь легла мне на колено.

Поверх шёлка. Спокойно, будто так и надо.

Я сделала глоток вина. Он не двигался. Только большой палец медленно, едва заметно рисовал круг на внутренней стороне колена. Один круг. Потом ещё. Потом ладонь поползла выше. Я вцепилась пальцами в салфетку.

— Алиса, дорогая, вы побледнели, — заметила одна из дам с жемчугом.

— Жарко, — выдавила я.

— В столовой? — удивилась Изольда. — У нас прохладно.

— Это вино, — сказал Тимур с самым невозмутимым лицом. — Оно ей ударило в голову.

Я наступила ему каблуком на ботинок. Он даже не моргнул, только пальцы сильнее сжались на моём бедре, и уголок его рта дрогнул.

Ты сумасшедший, — думала я. — Здесь семья. Здесь люди. Если они заметят...

Пусть замечают.

Я смотрела в тарелку, а внутри всё горело. Каждое его прикосновение отзывалось где-то глубже, чем кожа. Я думала о том, что случится после ужина, в машине, в темноте, и чувствовала, как слабеют ноги. Если бы стол вдруг исчез, я бы не удивилась.

— Прошу прощения за опоздание.

Голос прозвучал от двери. Негромкий, тёплый, до боли знакомый.

Рука Тимура на моём колене замерла.

Я подняла взгляд.

В дверях столовой стоял Эдуард. В тёмно-синем костюме, с небрежно перекинутым через руку пальто, с той самой мягкой улыбкой, которую я ненавидела три года. А рядом, держа его под локоть, в изумрудном платье, с кровавыми губами, стояла Вероника.

— Эдик! — Изольда вскочила так быстро, что звякнули приборы. Лицо её расцвело. — Наконец-то! Дорогой мой, ты вовремя!

Она обняла его. Поцеловала в обе щеки. Эдуард наклонился к ней и сказал тихо:

— Здравствуй, мама.

Тишина упала на столовую, как гильотина.

Я повернула голову. Лицо Тимура было белым. Я никогда не видела, чтобы человек так быстро терял цвет.

— Мама, — повторил он одними губами.

— Ах, да, — Изольда обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то торжествующее. — Вы, кажется, не были знакомы. Тимур, у меня есть сын от первого брака. Я растила его в Лондоне. Ты видел Эдика один раз, мальчиком, на похоронах отца. Он носил другую фамилию. Но теперь...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он мой сводный брат, — выговорил Тимур. Каждое слово падало, как камень.

Эдуард прошёл вдоль стола. Остановился напротив меня. Положил ладони на спинку пустого стула и улыбнулся так нежно, будто мы были одни.

— Привет, дорогая, — сказал он. — Как приятно видеть, что ты так быстро нашла себе семью. Мою семью.

Вероника села рядом с ним, красиво закинув ногу на ногу, и посмотрела на меня с такой улыбкой, что мне захотелось закричать.

Рука Тимура под столом разжалась. Я почувствовала, как она потянулась к моей, нашла, сжала. Пальцы его дрожали.

— Алиса, — произнёс он очень тихо, одним дыханием. — Что бы ни случилось дальше, не отходи от меня ни на шаг.

— Как трогательно, — сказал Эдуард, поднимая бокал. — Тост. За новую семью. За помолвку. И за правду, которая, как известно, выходит наружу в самый неподходящий момент.

Он выпил, не отводя от меня глаз.

А потом достал из кармана пиджака маленький конверт и положил его на скатерть между нами. Конверт был старый, пожелтевший, с лиловой маркой.

На нём тонким летящим почерком, с цветком вместо точки, было выведено:

«Алисе. Вскрыть, когда он вернётся».

Как думаете, что будет дальше???

Глава 8. Две полоски

Письмо я схватила раньше, чем Эдуард успел убрать руку. Спрятала в сумочку и до конца ужина чувствовала его там, как раскалённый уголёк. Эдуард не возражал. Он только улыбался и смотрел так, будто знал, что будет дальше, и это было хуже любой угрозы.

Тимур вывел меня из-за стола ровно в десять.

— Мы уходим, — сказал он Изольде тоном, не допускающим споров.

— Так рано? — пропела она. — А десерт?

— У нас свой.

Дядя поперхнулся вином. Я уткнулась взглядом в пол и пошла за Тимуром к выходу, чувствуя на спине четыре тяжёлых взгляда и один лёгкий, ласковый, от человека в синем костюме.

Машина летела по ночному шоссе. Тимур молчал, вцепившись в руль так, что белели костяшки. Он сам вёл, без водителя. Я видела профиль в отсветах фонарей: резкий, жёсткий, чужой.

— Он твой брат, — сказала я наконец.

— Сводный.

— Ты не знал.

— Знал, что он существует. Не знал, что он вернётся. — Он сглотнул. — И уж точно не знал, что он вернётся к тебе.

— Я не...

— Алиса. — Он резко свернул на пустую обочину и ударил по тормозам. Лес по сторонам, чёрные ели, луна в лобовом стекле. — Три часа назад я думал, что понимаю правила. А теперь у меня на руках фальшивая невеста, настоящий муж, мать в больнице и письмо от покойницы. Я не могу просчитать ни одного хода.

— И что ты хочешь сделать?

Он повернулся ко мне. В темноте салона глаза были почти чёрными.

— Хочу забыть про всё это хотя бы на час.

Я смотрела на него и понимала, что мне хочется того же. Что я устала быть умной и осторожной. Что самое честное, что мы можем сделать сегодня, это перестать думать.

— Тогда забудь, — сказала я.

Мы едва добрались до его квартиры.

Лифт, коридор, дверь. Он прижал меня спиной к стене прихожей, не включая свет, и целовал так, будто вынимал из меня душу по кусочкам. Мои туфли полетели в разные стороны. Его пиджак упал на пол, потом рубашка. Я вела ладонями по его плечам, по рёбрам, по длинному бледному шраму, и чувствовала, как он дрожит от каждого прикосновения.

— Ты меня погубишь, — выдохнул он мне в шею.

— Это взаимно.

Он расстегнул молнию на моём платье так медленно, что я чуть не закричала. Шёлк скользнул вниз и лёг лужей у ног. Тимур отступил на шаг, чтобы посмотреть. В полумраке я видела только его лицо, и на нём было что-то почти благоговейное.

— Три дня, — сказал он. — Я представлял это три дня.

Он подхватил меня на руки. Спальня, огромная кровать, тёмно-серые простыни, пахнущие им. Он опустил меня на них и накрыл собой, и всё остальное исчезло. Его губы, ладони, горячее дыхание на моей коже. Я выгибалась навстречу, цеплялась за его плечи, и чувствовала, как мы оба тонем в этой тёмной воде, где нет ни брата, ни контракта, ни мёртвой матери.

— Тимур, — шептала я. — Тимур...

Он целовал мою ключицу, ложбинку между грудей, живот. Я зарылась пальцами в его волосы. Тело горело, как в лихорадке. И в самый острый момент, когда мир уже сузился до одной точки, до его имени на моих губах, сумочка, брошенная у кровати, упала с тумбочки.

Звук был глухой. Но из неё выскользнул конверт.

Лиловая марка, пожелтевшая бумага, цветок вместо точки.

Мы замерли оба.

— Не надо, — сказал Тимур хрипло. — Не сейчас.

— Я не могу не прочесть.

— Алиса.

— Тимур, это

её

почерк.

Он закрыл глаза. Откатился на спину, тяжело дыша. Я села, натянув на плечи простыню, и дрожащими пальцами вскрыла конверт.

Бумага была тонкой, почти прозрачной. Всего несколько строк, написанных торопливо, будто в последнюю минуту:

«Алисонька. Если ты читаешь это, значит, он вернулся, а меня уже нет. Не верь тому, кто назовёт себя твоим мужем. Не верь тому, кто назовёт себя твоим защитником. Верь только цветку. В шкатулке под половицей на кухне. Ты поймёшь. Прости, что не сказала раньше. Мама».

Я перечитала дважды. Потом ещё раз. Слёзы капали на бумагу, расплываясь чернилами.

— «Не верь защитнику», — прошептала я. И подняла глаза на Тимура.

Он лежал, глядя в потолок. По лицу не прочитать ничего. Но рука его, лежащая на простыне, мелко дрожала.

— Ты думаешь, это про меня, — сказал он.

— Я не знаю.

— Знаешь. — Он повернулся на бок. — Но я не буду тебя убеждать. Ты сама решишь.

Он потянулся ко мне, осторожно, как к чему-то хрупкому. Убрал мокрую прядь со щеки. И в этом жесте было столько усталой нежности, что я не выдержала и уткнулась ему в плечо. Он обнял меня и держал, пока я плакала. Мы не договорили, не докончили, а просто лежали, и его сердце билось у моего уха ровно, как часы.

Потом мы всё-таки сделали то, что начали. Медленнее, тише. С такой осторожностью, будто боялись разбить то единственное, что у нас осталось. И заснули, сплетённые, не размыкая рук.

Меня разбудила тошнота.

Не обычная, а накатывающая волнами, горькая, от которой на лбу выступил холодный пот. Я скатилась с кровати, добежала до ванной и согнулась над раковиной. Мир плыл. В зеркале на меня смотрела бледная женщина с зелёными тенями под глазами.

Вино, — подумала я. — Утка. Нервы.

Я умылась, прополоскала рот. Потом потянулась за сумочкой, лежавшей на стиральной машине. Тимур, видимо, принёс её из спальни. Я хотела достать влажные салфетки и вместо них выудила из бокового кармана маленькую плоскую коробочку, аптечную.

Сердце пропустило удар.

Я не покупала её. Точно знала: не покупала. Но коробочка лежала у меня в сумке, ровно там, где я прячу запасные тампоны. «Экспресс-тест на беременность. Результат за три минуты».

Сочи, — подумала я. — Две ночи. Без защиты. Господи, конечно.

Я села на край ванны. Руки тряслись. Коробочка была вскрыта. Внутри лежала только упаковка от тест-полоски, пустая.

А сама полоска нашлась в кармашке рядом, аккуратно завёрнутая в салфетку, будто кто-то уже сделал всё за меня.

Я развернула.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Две красные полоски. Яркие, чёткие, без единого сомнения.

Тишина в ванной стала такой плотной, что я слышала, как капает кран. Я смотрела на них и не могла вздохнуть. Радость, ужас и пустота накатили разом, как три волны. Внутри что-то горячо и страшно сжалось.

Ребёнок. От Тимура.

От человека, который, возможно, и есть тот «защитник», которому нельзя верить.

Я встала. Села. Встала снова. Рука потянулась к двери, чтобы разбудить его, сказать, показать. Но я остановилась. Рано. Если это правда, то всё изменится. Если неправда...

В коридоре раздались шаги. Тихие, лёгкие. Кто-то шёл к ванной.

— Тимур Андреевич? — раздался девичий голос. — Вам кофе подать в спальню или...

Дверь приоткрылась. Я не успела ни спрятать полоску, ни убрать руку. На пороге стояла девушка в чёрном платье и белом фартуке, лет двадцати пяти, светловолосая, худенькая, с подносом в руках. Горничная. Я видела её вчера, она принимала наши пальто.

Её взгляд упал на тест в моих пальцах.

Поднос выпал.

Фарфор разбился о кафель с оглушительным звоном. Кофе растёкся тёмной лужей. Девушка не смотрела на него. Она смотрела только на полоску, и лицо у неё стало такого цвета, как стены.

— Это моё, — выдохнула она.

— Что?

— Это мой тест. — Голос её сорвался на шёпот. — Он выпал из моего кармана вчера, когда я брала вашу сумку. Я его везде искала. Отдайте, пожалуйста.

Я автоматически сжала пальцы.

— Зина, — раздался за моей спиной голос Тимура.

Он стоял в дверях ванной, в одних брюках, растрёпанный, с глазами, ещё затянутыми сном. Увидел разбитую посуду, девушку, меня с тестом в руке. Лицо его мгновенно стало собранным, холодным.

— Что здесь происходит?

И тут я увидела то, чего не должна была видеть.

Зина подняла глаза и посмотрела на Тимура. Не на меня, не на тест. На него. С такой тоской и такой беззащитной преданностью, что у меня похолодели руки. Так не смотрят на хозяина. Так смотрят на человека, которого любят давно и безнадёжно, и который никогда не узнает об этом.

Её ладонь медленно, почти неосознанно легла на живот.

А потом она чуть заметно кивнула. Самой себе. Или ему.

Глава 9. Шкатулка под половицей

Зина забрала тест, поклонилась и ушла, не подняв глаз. Тимур смотрел ей вслед с таким выражением, какое бывает у человека, пытающегося вспомнить, где он оставил ключи. Я не сказала ему ни слова. Ни про две полоски, ни про то, как её ладонь легла на живот.

Я сказала другое:

— Мне нужно на мамину кухню.

— Сейчас?

— «Под половицей на кухне». Ты слышал письмо.

— Слышал. — Он натянул рубашку, и мышцы на спине двигались так, что мне пришлось отвернуться. — Я поеду с тобой.

— У тебя мать в больнице. И врач звонил дважды.

Он замер, застёгивая пуговицу. Звонил, это правда. И я видела, как два желания рвут его надвое.

— Я вызову охрану.

— Я возьму такси. Двадцать минут туда, двадцать обратно. Ты ей нужнее.

— Алиса.

— Тимур. — Я подошла и положила ладонь ему на грудь. Сердце под ней стучало быстро. — Это моя мать. Моя кухня. Моё письмо. Хотя бы раз дай мне сделать что-то самой.

Он долго смотрел на меня. Потом снял с моей руки кольцо, то самое, с бриллиантом-слезой, повертел и надел обратно.

— Не снимай. Даже в душе.

— Это тебя так тянет к собственности?

— Это тебя к безопасности. Там маячок. — Он поцеловал меня в лоб, коротко, жёстко. — Звони каждые полчаса. Не позвонишь, я приеду.

Дом на окраине стоял, как стоял двадцать лет: серая пятиэтажка, выбитая дверь подъезда, запах кошек и сырости. Я не была здесь с похорон. Ключ я носила на цепочке с тех пор, ни разу не вставив его в замок.

Замок поддался сразу.

Квартира встретила меня тишиной и пылью. Занавески с жёлтыми ромашками, мамина кружка на сушилке, на холодильнике магнит с Феодосией. Всё осталось на месте, словно хозяйка вышла за хлебом. Горло сжалось так, что я присела на табуретку и минуту просто дышала.

Верь только цветку.

Я встала на колени посреди кухни. Половицы были старые, крашеные, с облупившейся краской. Я ползала, стучала костяшками, прижималась ухом. Седьмая от окна отозвалась глухо, пустотой.

Подцепить её оказалось нечем. Я схватила со стола нож для масла и принялась ковырять щель, ломая ногти. Минут десять. Потом доска хрустнула и приподнялась.

Внутри, в тряпице, лежала шкатулка.

Маленькая, деревянная, с крышкой, на которой тонкой резьбой был выведен цветок. Тот самый, что вместо точки в маминых подписях. Я прижала её к груди, как ребёнка. Дерево было тёплым, будто её только что держали в руках.

Замка не было. Я откинула крышку.

Внутри лежали три вещи. Маленькая серебряная флешка. Сложенный вдвое лист, исписанный незнакомым почерком. И детский браслет-бирка из роддома, пожелтевший, с выцветшими буквами. Я успела прочесть только первую строчку: «Мальчик, 3 400, 51 см...»

Мальчик.

А потом за спиной скрипнула дверь.

Я не обернулась сразу. Это моя первая ошибка. Вторая: я не позвонила Тимуру, хотя прошло сорок минут.

— Не двигайтесь, Алиса Сергеевна, — произнёс мужской голос, ровный, без угрозы. Голос человека, который делает это не в первый раз. — Мы не причиним вреда.

Я метнулась к окну. Пятый этаж, асфальт, спасения нет. Он оказался быстрее. Жёсткая рука вцепилась в плечо, развернула меня. Передо мной стоял здоровяк в чёрной куртке, с лицом, будто вырубленным из бетона, и шрамом через бровь. За ним ещё двое.

Я ударила его шкатулкой по лицу.

Дерево треснуло. Он взревел, схватился за глаз, а я рванула к двери, но второй перехватил меня поперёк талии и зажал рот ладонью. Я кусалась, пинала, извивалась, как кошка. Один раз каблуком попала ему в голень, и он выругался, но хватку не ослабил.

Шкатулка выпала. Третий нагнулся за ней.

— Нет! — закричала я сквозь ладонь, и вышел только хрип.

Но флешку и бирку я уже успела сжать в кулаке. Когда он поднял пустую шкатулку, листок остался на полу, и я, пока меня тащили к двери, ногой отшвырнула его под плиту.

Потом на голову надели мешок. Пахло пылью и чьим-то табаком. Укол в шею, быстрый, как укус осы. И темнота накрыла меня с головой.

Очнулась я от холода.

Бетонный пол, запах масла и ржавого железа, где-то капала вода. Руки связаны за спиной. Мешка нет, но свет бьёт в глаза так, что приходится щуриться. Заброшенный цех: ряды неработающих станков, ржавые балки, выбитые окна под потолком, и в луче, как на сцене, стул.

Я лежала на полу. Рядом на стуле сидел человек, которого я не видела. Только ботинки, дорогие, начищенные до блеска.

— Проснулась, — сказал знакомый голос.

Он подался вперёд. Улыбка мягкая, пальто на плечах.

— Эдуард, — выдохнула я.

— Здравствуй, дорогая. — Он наклонился, снял с моего лица прядь волос, и я дёрнулась, как от ожога. — Не бойся. Тебя никто не тронет, пока ты ведёшь себя разумно.

— Ты... — Слов не хватало. — Ты сумасшедший.

— Я терпеливый. Это разные вещи. — Он выпрямился. — Три года я ждал, пока ты нагуляешься. Выбираешь работу, этого самодовольного мальчика, красивые платья. Но, Алиса, ты забрала то, что принадлежит мне. Я пришёл забрать.

— Я ничего не брала.

— Флешку.

Рука моя сжалась в кулак. Внутри ладони врезался острый уголок. Он не заметил. Я лежала, повернувшись к нему боком, и пальцы были спрятаны под бедром.

— Она у тебя, — сказал Эдуард ласково. — Ты не станешь отдавать мне её добровольно. Тогда придётся иначе. Хотя я предпочёл бы без этого. Ты же знаешь, как я не люблю насилия.

Он кивнул здоровяку со шрамом, и тот шагнул ко мне, разминая кулаки. Я смотрела на него и думала о Тимуре. О том, что прошло почти два часа и он уже знает. О маячке в кольце. О том, что я не успею.

Громила присел рядом, взял меня за подбородок.

— Где?

— Пошёл ты.

Он ударил меня по лицу. Голова мотнулась. Во рту стало солоно. Я плюнула кровью ему на ботинок, и он занёс руку снова.

Дверь цеха вылетела с такой силой, что слетела с петель.

Я не видела, как он вошёл. Просто в одну секунду громила рядом со мной сидел, а в следующую его уже не было. Его снесло, как кеглю, отбросило на метр, и он врезался в станок с хрустом, от которого у меня свело зубы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тимур стоял над ним, и лицо у него было такое, какое я видела один раз в жизни: в Сочи, когда он держал латунную трубку над головой. Только теперь он не прятался.

Он не сказал ни слова. Двое других рванулись к нему. Первого он встретил локтем в челюсть, второго перехватил за запястье и вывернул так, что в тишине цеха ясно хрустнула кость. Мужик завыл, упал на колени, прижимая сломанную руку. Тимур даже не взглянул на него. Он шагнул к стулу, на котором сидел Эдуард.

Тот не встал. Не изменился в лице. Только поднял руки, ладонями вперёд.

— Брат, — сказал он спокойно. — Осторожнее. Ты испортишь мне пальто.

Тимур поймал его за лацкан, сдёрнул со стула и впечатал в бетонную колонну так, что с потолка посыпалась пыль. Предплечье лежало поперёк горла.

— Развяжите её, — сказал он очень тихо, не оборачиваясь.

Охранник, вставший у стены, поспешил ко мне, не глядя в глаза, и перерезал верёвку. Я поползла, растирая запястья, и только тогда заметила, что Тимур дышит так, будто только что вынырнул со дна. Его рубашка была в чужой крови. Кулаки разбиты. В свете фонаря с потолка он казался мне чудовищем и единственным человеком на свете, которому я готова была довериться.

— Алиса, ты цела? — спросил он, не отводя взгляда от Эдуарда.

— Да.

— Ребёнок?

Я замерла. Он понимающе кивнул, будто сам не ожидал, что скажет это.

— Что? — выдохнула я. — Откуда ты...

— Зина мне сказала. Утром. Что тест лежит у неё в кармане с вечера, и что это не её. — Он стиснул зубы. — Я позвонил ей из машины.

Значит, Зина... Я не успела осознать. Эдуард закашлялся под рукой Тимура, и тот чуть ослабил нажим.

— Кто тебя нанял? — спросил Тимур, и голос у него звенел, как лёд.

— Меня? — Эдуард усмехнулся, хрипя. — Никто. Я сам.

— Не ты. — Тимур наклонился к нему. — Громила. Тот, что бил её. Это твой человек. Но у него был заказчик, и он не ты, потому что ты всегда любил делать грязную работу чужими руками. Назови.

Эдуард молчал секунду. Потом вдруг улыбнулся так, что у меня по рукам побежали мурашки. Улыбкой человека, которому наконец позволили произнести самую вкусную фразу.

— Мой заказчик, Тимур, — сказал он мягко, — тот, кого ты любишь больше всего на свете.

— Не играй со мной.

— Я не играю. — Эдуард достал двумя пальцами из внутреннего кармана пальто сложенную фотографию и поднял её перед глазами брата. — Смотри внимательно. Она ведь так красиво носит серебряную прядь.

Тимур взглянул.

Я видела его лицо. Я видела, как оно меняется, как проваливается внутрь, как гаснет свет в серых глазах. Рука на горле Эдуарда ослабла и упала.

На снимке женщина лет пятидесяти, в строгом сером костюме, с серебряной прядью в тёмных волосах, стояла рядом с громилой со шрамом и протягивала ему конверт с деньгами. Фон был чёткий. Дата в углу: позавчера.

Это была его мать.

Глава 10. Не позволяй им быть вместе

Охрана Громова появилась через четыре минуты после Тимура: шесть человек в чёрном, без слов и без лишних движений. Громилу со шрамом погрузили в машину. Второго, со сломанной рукой, увели под локти. Всё было так чисто, будто они делали это каждую неделю.

Эдуард тем временем сидел на ящике и поправлял манжеты.

— Вызовите полицию, — сказала я. Голос был хриплый, губа распухла.

— Алиса, — начал Тимур.

— Он меня похитил. Он нанял людей. Вызовите полицию.

— Вызовем, — согласился Эдуард мягко, прежде чем Тимур открыл рот. — Только объясни им, дорогая, откуда у тебя это. — Он коснулся пальцем моей ссадины. Я отдёрнулась. — Мои люди? У меня нет людей. Я сегодня до обеда был на благотворительном завтраке. Шестьдесят свидетелей и фотографы. А те двое из цеха, видимо, сами забрали тебя. Из любви к искусству.

Он поднялся, подмигнул Тимуру и пошёл к выходу. Неспешно, как человек, у которого впереди ещё полдня.

Тимур сделал шаг следом. Я схватила его за рукав.

— Не надо. Если ты его ударишь, он выиграет.

Челюсть Тимура ходила ходуном. Но он остановился. Только тогда я заметила, что у него разбиты костяшки до мяса, а рубашка на плече порвана. Он смотрел на свою руку так, будто видел её в первый раз.

— Поехали, — сказал он. — Нужно в больницу.

— Ты не расскажешь маме, что случилось с тобой?

— Расскажу, что случилось с ней.

Он держал фотографию двумя пальцами, как грязную вещь. В коридоре клиники пахло хлоркой и вянущими цветами. Он дошёл до палаты, но замер у двери.

— Подожди здесь.

— Нет.

— Алиса.

— У меня сломана губа, но не воля. Я иду с тобой.

Он не стал спорить.

Ирина Громова лежала на высокой подушке, прямая, как на заседании суда, и серебряная прядь в её волосах была уложена идеально. Только руки лежали на одеяле неспокойно. Они то сплетались, то расплетались.

— Тимур, — сказала она, и голос у неё был ровный. — Я просила не приводить сюда эту девочку.

— Эта девочка сегодня чуть не погибла. — Он подошёл и положил фотографию ей на колени. — Из-за вот этого.

Она посмотрела на снимок. Секунду. Две. Лицо не изменилось.

— Это монтаж.

— Дата вчерашняя.

— Значит, плохой монтаж. — Она подняла глаза. Серые, как у него. Только холоднее. — Я не знаю этого человека. Я не передавала ему денег. Ты считаешь, я способна на подобное?

— Я считаю, что ты исчезла двенадцать лет назад, вернулась с другим лицом, а теперь падаешь в обморок при виде женщины, которую я знаю три недели. — Он говорил тихо, с трудом. — Что я должен считать?

Ирина закрыла глаза.

— Я устала, Тимур.

— Мама.

— Оставь нас. На пять минут. Мне нужно сказать пару слов Алисе.

Он взглянул на меня. Я кивнула. Он вышел, прикрыв дверь, но не до конца.

Мы остались вдвоём. В палате тикали часы. Ирина смотрела на меня долго, не мигая.

— Ты очень похожа на неё, — сказала она тихо.

— На кого?

— Не притворяйся. — Она подалась вперёд. — Что бы тебе ни оставила Лена, не вскрывай. Слышишь? Что бы там ни лежало, не смотри.

У меня похолодели пальцы. Флешка была в кармане платья, бирка в бюстгальтере, и я ни слова не говорила про шкатулку.

— Откуда вы знаете, что она что-то оставила?

Лицо Ирины дрогнуло. Всего на мгновение, но я успела заметить, как под безупречной маской мелькнул страх. Не за себя.

— Уходи, — сказала она. — И не позволяй ему идти за тобой слишком далеко.

— Кому?

Она не ответила. Отвернулась к окну и замолчала так, будто нас в комнате не было.

В квартиру Тимура мы вернулись в сумерках. Я шла по коридору, обхватив себя руками, и чувствовала, как отпускает то, что держало меня последние часы. Колени подкосились у самой кухни. Тимур подхватил меня раньше, чем я осела на пол.

— Тише. Всё закончилось.

— Не закончилось.

— Для сегодняшнего дня закончилось.

Он усадил меня на столешницу, принёс аптечку и опустился на колени. Начал промывать мне губу ватным диском. Холодный антисептик щипал, и я шипела сквозь зубы. Он дул на ссадину, как дул бы на детскую.

— Почему ты не сказала, что едешь одна без охраны?

— Потому что ты бы не отпустил.

— Именно. — Он поднял глаза. — Если бы с тобой что-то случилось...

— Не случилось.

— Если бы случилось, я бы сжёг этот город.

Он не шутил. В его лице не было ни тени улыбки. Я протянула руку, взяла его за запястье и повернула ладонь вверх. Костяшки были содраны до красного.

— А теперь ты, — сказала я.

— Это ерунда.

— Тимур.

Он покорно протянул руку. Я промокнула ранки, и он вздрагивал, но не отдёргивался. Мы сидели лоб в лоб, в тёплом свете над плитой, и никто не торопился.

— Спасибо, — сказал он вдруг. Негромко.

— За что?

— За то, что осталась жива. За то, что ударила его шкатулкой. — Уголок его рта дрогнул. — Я слышал, как он рассказывал эту историю охране.

Я рассмеялась. Смех получился неровный, со слезами, но настоящий. Тимур накрыл мои пальцы ладонью.

— Алиса, — сказал он очень тихо. — Про ребёнка.

Я замерла.

— Зина сказала, что тест не её. А ты?

— Мне она сказала, что её.

— Значит, один из нас услышал ложь.

— Или оба.

Он молчал. Потом приподнялся и поцеловал меня в лоб, в висок, в уголок глаза, в здоровую половину губ. Нежно, как касаются стекла, которое боятся разбить. А потом уже не нежно. Его ладони легли на мои бёдра, и я подалась навстречу, обвила ногами его талию. Он поднял меня со столешницы, прижимая к себе, и мир снова сузился до его запаха, до жара кожи, до шёпота у самого уха:

— Если ты беременна, это лучшее, что случалось со мной. Если нет, всё равно останься.

Я хотела ответить, но слов не было. Только руки, цепляющиеся за его плечи. Он донёс меня до спальни, и последнее, что я успела подумать перед тем, как всё растворилось:

никто не должен знать, как сильно я его люблю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Среди ночи я проснулась от холода. Тимур спал, обняв меня, дышал ровно. Я осторожно выбралась из-под его руки, накинула его рубашку и босиком прошла в кабинет. Ноутбук был включён. Я не могла больше ждать.

Флешка вошла в порт с мягким щелчком. На экране вспыхнуло окно:

«Введите пароль. Осталось попыток: 3».

Я откинулась на спинку кресла. Цветок. Мама рисовала цветок вместо точки. Какой?

Ромашка.

Занавески на кухне. Мамин магнит. Она называла меня «моя ромашка».

Я набрала «ромашка».

«Неверно. Осталось попыток: 2».

Сердце упало. Я прижала кулак к губам.

Не ромашка. Не просто слово. Мама никогда ничего не делала просто.

Цветок на шкатулке. Я вспомнила его: пять лепестков, широкая сердцевина, тонкие прожилки. Мама учила меня рисовать его на обоях, когда мне было шесть. «Видишь, Алисонька? Это не ромашка. Это...»

— Нивяник, — прошептала я.

Лесная ромашка. Мама называла её так, только когда мы были одни.

Я набрала:

нивяник

и дату моего рождения. Палец завис над клавишей.

Если ошибусь, всё сотрётся.

Нажала.

Экран моргнул. Открылась папка. Внутри два файла:

«Контракт_оригинал.pdf»

и

«Видео_1.mp4»

.

Я открыла контракт.

Тот самый. Тот же текст, те же пункты. Пункт одиннадцатый про десять миллионов. Подпись «Поручитель, Е. Воронцова», с цветком. А рядом, в графе «Работодатель», стояла знакомая широкая подпись с нажимом:

Громов Т. А.

Дата была указана в шапке документа. Я прочла её дважды.

Шесть лет назад. За месяц до смерти мамы.

Контракт, который я «подписала» три недели назад, был составлен и подписан моей матерью и Тимуром, когда мне было двадцать, когда я ни разу не слышала его имени.

Руки дрожали. Я открыла видео.

Экран ожил. Мамино лицо. Худое, усталое, но живое, с теми самыми ямочками у губ. Она сидела на нашей кухне, на фоне ромашковых занавесок, и смотрела прямо в камеру. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

«Алисонька, — сказала она. — Если ты это видишь, значит, они всё-таки нашли способ. Я не успела рассказать тебе правду. Здесь я рассказываю только часть. Остальное найдёшь сама».

Она отвела взгляд. Кто-то стоял за камерой. Женщина лет сорока, в сером костюме, с серебряной прядью в тёмных волосах. Она подошла и села рядом с мамой, и я узнала её раньше, чем она заговорила.

Ирина Громова. Моложе на шесть лет, но та же осанка.

«Лена, это безумие, — сказала Ирина в записи. Голос её дрожал. — Если они узнают...»

«Они уже знают, Ира».

Мама взяла её за руку. Они смотрели друг на друга, как смотрят сёстры.

«Алиса, — продолжила мама, снова повернувшись к камере. — Я подписала этот контракт, чтобы ты осталась рядом с ним. Чтобы он тебя защитил. Но слушай внимательно, моя девочка. Ты должна запомнить одно».

Она вдохнула. Ирина отвернулась и закрыла лицо рукой.

«Ты не можешь его любить. Никогда. Что бы ты ни почувствовала, как бы он тебя ни держал, не позволяй этому случиться. Вы с Тимуром не должны быть вместе».

Видео замерло.

Я сидела в чужой рубашке, в чужом доме, под тихое гудение вентилятора. А за стеной, в соседней комнате, спал человек, чьё имя я только что услышала из уст моей мёртвой матери.

В коридоре скрипнула половица.

Я медленно обернулась.

Тимур стоял в дверях. В одних брюках, растрёпанный, с бумагой в руке. Он смотрел не на меня, а на экран, на застывший кадр, на лицо женщины, которую я потеряла.

— Что это? — спросил он.

И я поняла, что не знаю, сколько он слышал.

Глава 11. Палата 214

— Что это?

Тимур стоял в дверях кабинета, и я не понимала, сколько он видел. Три секунды? Три минуты? Экран за моей спиной светился застывшим кадром: мамино лицо, рядом Ирина, и поверх них белая надпись «Вы с Тимуром не должны быть вместе».

— Не подходи, — сказала я.

Он не двинулся с места.

— Это моя мать на экране, — произнёс он глухо. — Ты ведь знаешь, что я слышал.

— Не знаю.

— Достаточно.

Я встала, и рубашка сползла с плеча. Он не посмотрел. Это было хуже любого взгляда.

— Контракт, — сказала я. Горло сжалось. — Шесть лет назад. Подпись Громов Т. А. Рядом с маминой. Объясни.

— Я не подписывал его.

— Подпись твоя.

— Подпись похожа на мою. — Он шагнул вперёд, взял со стола ноутбук и развернул к себе. Всмотрелся в документ. Лицо его побелело. — Это хорошая подделка. Очень хорошая. Но шесть лет назад, в марте, я не мог держать ручку.

— Почему?

Он молча поднял край брюк. Нет, рубашку, которой на нём не было, потому что он вышел из спальни в одних брюках. Он взял мою ладонь и приложил к длинному бледному шраму на рёбрах.

— Авария на трассе. Двенадцатого марта. Девятнадцать дней я пролежал в клинике в Цюрихе, из них одиннадцать в искусственной коме. Документы, выписки, фотографии в архиве. Я могу показать тебе всё. Могу позвонить врачу, который меня собирал по частям.

Под пальцами был твёрдый рубец, горячая кожа, ровный пульс. Я почувствовала, что веду по нему, и убрала руку.

— Кто-то подписал за тебя.

— Кто-то, кто знал мою подпись и знал твою мать.

— Твою тоже.

Он промолчал. Потом тихо сказал:

— Я слышал последнее предложение. Про то, что мы с тобой не должны быть вместе.

— Знаю.

— Ты веришь ей?

— Это моя мать, Тимур. Она никогда не говорила ничего просто так.

— Мы не родственники.

— Откуда ты знаешь?

— Мой отец Андрей Громов. Я видел его фото. Я помню его руки, голос, как он учил меня плавать. А твой отец неизвестен. Что нас может связывать?

— Не знаю. — Я обхватила себя за плечи. — Но она не стала бы писать это просто так. Она боялась. Ты видел её лицо.

Он подошёл вплотную. Взял моё лицо в ладони, и я не отстранилась. Его большой палец осторожно прошёл под моей раненой губой.

— Я не отпущу тебя из-за видео.

— Тимур...

— Из-за слов покойницы, из-за подделанной подписи, из-за чьей угодно игры. — Он наклонился, и я почувствовала на губах его дыхание. — Скажи мне, что ты тоже не хочешь.

И я поцеловала его. Потому что не могла иначе: в нём была вся моя усталость, вся моя вина, все ночи, которые мы провели вместе. Я вцепилась в его плечи и целовала так, будто хотела вдохнуть его целиком. Он ответил сразу, горячо, отчаянно, и его ладонь скользнула вниз по моей спине.

А потом я отстранилась.

Он замер. Мы стояли, тяжело дыша, лоб ко лбу.

— Пока я не пойму, что значит эта запись, — сказала я хрипло, — ты ко мне не прикасаешься.

— Алиса.

— Пожалуйста. Не потому, что я не хочу. Потому что хочу слишком сильно.

Он закрыл глаза. Выдохнул медленно, как человек, который проглотил что-то острое.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я подожду.

И это «подожду» прозвучало так, что мне захотелось взять свои слова обратно.

Утром я вышла из квартиры раньше, чем он проснулся. Оставила записку: «Еду за листком. С водителем. Позвоню через полчаса». Гриша, тот самый водитель, который никогда не улыбался, ждал у подъезда. Он молча открыл дверь.

— Тимур Андреевич знает? — спросил он, когда мы выехали.

— Узнает.

— Тогда я с вами поднимусь.

— Нет. — Я посмотрела на него в зеркало. — Подождите внизу. Если не выйду через двадцать минут, поднимайтесь.

Он помолчал.

— Вы очень на него похожи, — сказал он. — На Тимура Андреевича. Упрямством.

— Это не комплимент.

— Это диагноз.

Я невольно хмыкнула. Три недели назад Тимур сказал мне те же слова.

Дверь квартиры была не заперта.

Я замерла на пороге. Ключ был у меня на цепочке. Вчера, когда нас забирали, замок остался на защёлке. Я прекрасно помнила, как его захлопнули.

— Кто здесь? — спросила я громче, чем хотела.

— Это я, — раздался с кухни тихий голос.

Я шагнула внутрь. На кухне, на старой табуретке у окна, сидела Зина. Она была в обычной куртке, без фартука, и выглядела маленькой и потерянной. На коленях у неё лежал листок. Тот самый, который я вчера отшвырнула ногой под плиту.

Половица, тоже вскрытая, зияла чёрной дырой.

— Как вы нашли меня? — спросила я.

— Я знаю, что вы придёте за ним. Вы бы не оставили. — Она подняла красные, опухшие глаза. — Я ждала вас с шести утра.

— Что вам нужно?

— Мне нужно, чтобы вы мне поверили.

Я присела напротив, на единственный свободный стул. Взяла листок у неё из рук. Бумага была плотная, официальная, со штампом. Заголовок: «Договор на содержание пациента». Фамилия:

Воронцов С. А.

Палата: 214. Клиника: «Святой Елены». Оплачивает:

Е. Воронцова

, ежемесячно, шесть лет.

Я перечитала дважды. Потом ещё.

— Это что? — спросила я, и голос не слушался. — Кто такой Воронцов С. А.?

Зина не ответила. Только провела ладонью по животу.

— Сначала про тест, — сказала она. — Вы имеете право знать.

— Тест мой, — начала она. — Это правда. Я беременна. Восемь недель.

— От Тимура? — выдохнула я, и в животе у меня что-то стянулось ледяной петлёй.

— Нет. — Зина вскинула голову так быстро, что у меня отлегло. — Нет, нет. Что вы. Тимур Андреевич ни разу в жизни не посмотрел на меня как на женщину. Я просто... — Она закусила губу. — Я смотрела на него так, потому что восхищалась. Он единственный в этом доме относился ко мне по-человечески. Отец ребёнка другой.

— Кто?

Зина закрыла лицо ладонями. Плечи её затряслись.

— Эдуард.

Тишина. С потолка капала вода из старой трубы. Я смотрела на неё и вспоминала, как Эдуард три года назад говорил: «Прислуга должна быть красивой и немой».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он заставил меня, — прошептала она. — Не так, как вы думаете. Не силой. Но он знал, что мне нужны деньги для матери, и сказал: «Будь рядом с Тимуром и рассказывай мне всё». Я согласилась. Я не знала, что он будет... — Она сглотнула. — А потом я поняла, что беременна, и Эдуард сказал, что ребёнок хорошая гарантия моей преданности.

— Он вам угрожал?

— Он улыбнулся. Он всегда улыбается. — Она подняла на меня мокрые глаза. — Тест он подбросил вам в сумку сам. Через меня. Сказал: «Пусть Алиса найдёт и подумает, что от Тимура. Пусть они поссорятся». Я не хотела. Но я уже ничего не решала.

— Почему вы говорите мне это сейчас?

— Потому что вчера он спросил меня, как избавиться от вас. — Голос у неё сорвался. — Спокойно. За завтраком. Как будто спрашивал о погоде. И я поняла, что и мой ребёнок для него такая же вещь. Как вы.

Я не знала, что сказать. Я сидела, сжимая в пальцах договор клиники, и чувствовала, как колотится сердце. Мой тест не был моим. Мой страх был чужой задумкой. Но внутри всё равно что-то отозвалось: тоска по тому, что могло бы быть.

— Зина, — сказала я осторожно. — А это? — Я подняла листок.

Она посмотрела на бумагу, потом на меня.

— Вы не знаете, — сказала она медленно. — Господи, вы правда не знаете.

— Чего?

— Что Воронцов Сергей Александрович, это ваш отец.

Мне показалось, что кухня качнулась. Я схватилась за край стола.

— Мой отец умер до моего рождения.

— Нет. — Она покачала головой. — Он жив. Он лежит в клинике «Святой Елены» уже шесть лет. Три года он не помнит собственного имени. Эдуард знает об этом давно, потому что именно он в своё время устроил так, чтобы вас с матерью держали в неведении.

Слова доходили до меня с задержкой, будто через воду.

— Это... невозможно, — прошептала я.

— Палата двести четырнадцатая, — сказала Зина. — Четвёртый этаж. Вы вчера были в этой клинике, в соседнем корпусе, у матери Тимура. В тридцати метрах от него.

Я не могла вдохнуть.

— И вот что самое страшное. — Зина подалась вперёд и схватила меня за руку. Пальцы у неё были ледяные. — Ирина Громова знала. Она навещала его каждый четверг. Все шесть лет. Лично.

Глава 12. Больница

Гриша гнал по Ленинградке так, будто за нами горел город. Зину я посадила на заднее сиденье и сказала: «Вы со мной. Вы никуда не возвращаетесь, пока не станет ясно, что делает Эдуард». Она кивнула и вцепилась в ремень безопасности обеими руками.

Телефон звонил четвёртый раз. «Тимур». Я смотрела на экран и не брала трубку. Потому что если я услышу его голос, то расскажу всё, а мне нужно было сначала увидеть своими глазами.

— Алиса Сергеевна, — сказал Гриша, не оборачиваясь. — Он выехал. Я не говорил, он сам узнал по кольцу.

— Конечно, узнал.

— Он будет там через десять минут.

— Тогда у меня десять минут.

«Святой Елены» оказалась светлой, чистой, с запахом лаванды вместо хлорки. Дорогая клиника. Такая, где платят не за лечение, а за то, чтобы человека было не слышно. Администратор у стойки посмотрела на мою ссадину на губе, на мятый жакет, на Зину в куртке и подняла брови.

— Мне нужна палата двести четырнадцать, — сказала я. — Воронцов Сергей Александрович.

— Посещения с одиннадцати...

— Я его дочь.

Она замолчала. Секунду смотрела на меня, потом медленно перевела взгляд на монитор. Что-то нажала.

— У него нет дочери в карточке, — сказала она осторожно. — Только супруга. Елена Воронцова, оплата ежемесячно, последний платёж вчера.

— Вчера? — переспросила я. — Моя мать умерла шесть лет назад.

— Значит, платит кто-то по её доверенности, — сухо сказала администратор. — Четвёртый этаж, налево. Но я позвоню главврачу.

— Звоните.

Я пошла к лифту. Колени у меня были ватные.

Дверь с цифрами 214 была приоткрыта. Я остановилась на пороге.

Палата оказалась маленькой, светлой, с одним окном. Белые стены, цветы на подоконнике, шахматная доска на тумбочке с расставленными, но так и не начатыми фигурами. У окна в кресле сидел человек.

Худой, седой, в светлой рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Лет шестидесяти. Лицо тонкое, с острыми скулами. Он смотрел в окно, где качалась голая осенняя ветка, и губы его двигались беззвучно.

Я шагнула внутрь.

— Здравствуйте.

Он не обернулся.

— Сергей Александрович? — Голос мой дрожал. — Меня зовут Алиса. Алиса Воронцова.

Тишина. Пустая, беззвучная, как в ту ночь, когда умерла мама.

Я подошла и опустилась перед ним на колени. Заглянула в лицо. Серые, глубоко посаженные глаза, совсем не похожие на мои. Но линия рта, упрямая, чуть вздёрнутая с левой стороны, была моей. Мамины ямочки были моими. Но вот этот изгиб губ, будто человек сейчас скажет что-то дерзкое, пришёл ко мне оттуда.

— Вы меня не знаете, — сказала я. — Я тоже вас не знала. Мама мне говорила, что вы умерли.

Он по-прежнему смотрел сквозь меня.

Я взяла его за руку. Кисть была тёплая, сухая, с длинными пальцами. Я почувствовала, как у меня сводит горло. И тихо, почти не слыша себя, запела.

Колыбельную. Ту, которую пела мама. Про серого волка, про луну в окошке, про маленькую ромашку, которая никогда не спит одна. Я не вспоминала её двадцать лет, а слова пришли сами.

Он дрогнул.

Сначала едва заметно: пальцы сжались на моих. Потом губы шевельнулись, и вместе со мной, без звука, повторили последнюю строчку. Глаза остались пустыми, но по щеке, по морщинистой, впалой щеке, медленно скатилась слеза.

— Папа, — прошептала я.

Это слово было чужим и родным одновременно, как язык, на котором ты говорил в детстве и забыл.

Я уткнулась лбом ему в колени и заплакала.

— Алиса.

Я не слышала, как он вошёл. Просто тёплая рука легла мне на плечо, и я обернулась. Тимур стоял в дверях, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, в расстёгнутом пальто. Он смотрел на меня так, будто бежал километры.

— Ты обещала позвонить.

— Обещала.

— Я думал, что тебя снова... — Он замолчал. Взгляд его скользнул на мужчину в кресле, на мои заплаканные щёки, на сцепленные руки. — Это...

— Мой отец.

Он перестал дышать.

— Они мне лгали всю жизнь, — сказала я. Слова выходили рваными. — Он жив. Шесть лет здесь. Не помнит имени. А ты...

Я осеклась. Потому что в дверь за его спиной вошла ещё одна.

Серый больничный халат, серебряная прядь. Ирина Громова. Бледная, постаревшая на десять лет, но идущая прямо. Она держалась за косяк, как будто это единственное, что держало её на ногах.

— Мама, — сказал Тимур, не оборачиваясь. — Ты должна быть в постели.

— Знаю.

— Что ты здесь делаешь?

Она не ответила. Она прошла мимо него, мимо меня, к креслу у окна. Опустилась на колени. Взяла руку Сергея Воронцова в свои, мягко, привычно, как делают те, кто делал это много раз.

— Здравствуй, Серёжа, — сказала она тихо. — Прости, что не в четверг.

Он не обернулся. Но пальцы его чуть сжались.

Тимур смотрел на мать так, будто видел её впервые.

— Каждый четверг, — сказала Зина с порога, куда пришла следом за мной. — Она приходила сюда каждый четверг.

— Шесть лет, — добавила я. Голос не слушался. — А в тот день, когда я пришла к вам на заседание, вы упали в обморок не из-за моего лица. Вы увидели в моём лице его.

Ирина закрыла глаза.

— Да.

— Кто подписал контракт? — спросил Тимур. Тихо, очень ровно. — Тот, шестилетней давности. Моей рукой, пока я лежал в Цюрихе.

Она долго молчала. Потом выдохнула.

— Вероника.

— Что?

— Она работала в твоём офисе первый год. Имела доступ к твоей печати и твоим бумагам. Я попросила её. — Ирина подняла на него глаза, и в них не было ни стыда, ни раскаяния. Только усталость. — Мы с Леной знали, что у нас мало времени. Нужно было связать вас юридически. Тогда Алиса осталась бы под твоей защитой, что бы с нами ни случилось.

— Ты подделала мою подпись.

— Я спасала девочку.

— От чего?

— От него. — Ирина кивнула на окно, на пустую, голую ветку. — От тех, кто сделал это с Серёжей.

— Эдуард?

— Нет, — тихо сказала она. — Эдуард только исполнитель. Но об этом позже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тимур отвернулся. Я видела, как у него ходят желваки. Он стоял, сжав кулаки, и всё в нём кричало, а он молчал. Потом резко повернулся ко мне.

— Алиса, ты веришь, что я не знал?

— Верю.

— Ты уверена?

— Тимур. — Я встала, подошла и взяла его за ладонь. Она была ледяной. — Когда ты вошёл, у тебя было лицо человека, у которого рушится дом. Ты не знал.

Он вздрогнул. Притянул меня к себе одной рукой, резко, будто боялся, что я исчезну, и спрятал лицо в моих волосах. Я чувствовала, как он дышит. Мы стояли посреди палаты в обнимку, а мать его, с серой прядью, не отводила глаз, и в её взгляде было такое страдание, что мне стало страшно.

— Они не должны, — прошептала она. Почти беззвучно. — Они не должны быть вместе.

— Мама, — сказал Тимур, не размыкая объятий. — Объясни. Здесь и сейчас.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что ты не поверишь. — Она провела дрожащей ладонью по лицу. — Я привела бы тебе доказательства. Но если я скажу, всё рухнет. Для вас обоих.

— Тогда скажи хотя бы...

Он не договорил.

Потому что в кресле у окна что-то изменилось.

Сергей Воронцов повернул голову. Медленно. Впервые за всё время. Серые глаза, которые смотрели сквозь меня, сквозь Ирину, сквозь стены, остановились. Не на мне. Не на ней.

На Тимуре.

Взгляд его прояснялся с каждой секундой, как тёмная вода, в которую упал свет. Губы дрогнули. Пальцы вцепились в подлокотники. Он приподнялся в кресле, и Ирина вскрикнула, пытаясь удержать его за руку.

— Серёжа, не надо...

Он не слушал. Он смотрел на Тимура, не мигая. Лицо его перекосилось не от боли. От чего-то другого. От узнавания.

Я почувствовала, как руки Тимура на моей спине каменеют.

Сергей Воронцов открыл рот. Звук вышел хриплый, сорванный, будто человек не произносил слов тысячу лет. Но каждое было слышно ясно, как удар колокола:

— Здравствуй... сынок.

Ирина закрыла лицо руками.

Часы в палате продолжали тикать. Где-то за окном каркнула ворона. А я стояла в кольце рук человека, которого любила, и смотрела на человека, которого называла отцом, и в голове у меня билась одна-единственная мысль:

«Вы с Тимуром не должны быть вместе».

Если хочешь, в тринадцатой главе: Тимур в шоке отталкивает Алису, а Алиса, узнавшая, что ребёнок, возможно, всё-таки существует, оказывается между правдой и страхом. И Вероника выходит на сцену со своей версией.

Глава 13. Анализ на любовь

Он убрал руки так, будто обжёгся.

Не резко, не грубо. Просто разжал объятия и сделал шаг назад, а потом ещё один, и между нами образовалось полметра пустого воздуха. Но я почувствовала этот шаг всей кожей. Холодом по спине, по рукам, по тем местам, где ещё секунду назад лежали его ладони.

— Тимур...

— Не надо.

Он смотрел на Сергея Воронцова. Тот сидел в кресле, как раньше, прямо и неподвижно, и лицо его снова становилось пустым, как стёртая доска. Минуту назад он произнёс три слова, и больше в нём ничего не осталось.

— Он назвал меня сыном, — сказал Тимур. Голос был чужой, надломленный. — Человека, которого я вижу первый раз в жизни.

— Серёжа не в себе, — быстро сказала Ирина. — Он путает.

— Он не путал. Он смотрел на меня, как...

— Тимур.

— Как на себя в зеркале.

Ирина закрыла рот ладонью. В палату вбежали врач и две медсестры, засуетились вокруг кресла, заговорили о давлении, об успокоительном. Зина жалась в углу. Я стояла у окна, чувствуя, как ледяной воздух из форточки забирается под жакет.

Тимур вышел, не оглянувшись. Только дверь стукнула, и этот стук отдался у меня в груди.

Я нашла его на крыше.

Не знаю почему именно там. Просто лифт довёз до последнего этажа, а за железной дверью с табличкой «Технический выход» гулял ветер. Крыша была плоская, залитая гудроном, с трубами и спутниковыми тарелками. Начинался дождь, мелкий, злой. Тимур стоял у самого парапета, спиной ко мне, без пальто, и его белая рубашка уже промокла до рёбер.

— Простудишься, — сказала я.

— Уходи.

— Нет.

— Алиса, я не прошу. — Он не повернулся. — Я говорю как человек, который ещё может говорить. Через пять минут не смогу.

Я подошла. Остановилась в двух шагах. Ветер трепал мои волосы, дождь стекал по шее за воротник, но я не чувствовала холода. Я видела только мокрую ткань, которая прилипла к его спине, к лопаткам, к линии позвоночника. И помнила, как проводила по этой линии ладонью три ночи назад.

Он вдруг обернулся.

Лицо его было мокрым. Не знаю, от дождя или нет.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он хрипло. — Если он прав. Если она права. Если твоя мать не зря записала то видео...

— Понимаю.

— Я касался тебя. Я целовал тебя. — Голос его сорвался. — Я просыпался с тобой в одной постели, и это было единственное, что за всю жизнь казалось мне правильным.

— Тимур.

— А если это неправда? Если это грязь, которую я не могу...

— Не говори так.

— Как мне говорить?!

Он шагнул ко мне, и я невольно отступила, упёршись бедром в холодную трубу. Мы стояли в полуметре, дыша друг другу в лицо. Я видела его глаза, потемневшие, мокрые, красные от бессонницы. Видела, как он смотрит на мои губы и тут же отводит взгляд, как человек, ловящий себя на запретном.

Он поднял руку. Его пальцы остановились в дюйме от моей щеки. Я чувствовала их тепло сквозь холодный дождь, и всё тело тянулось навстречу, как к огню. Секунда. Другая. Дыхание между нашими губами стало единым, рваным, горячим.

И он опустил руку.

— Я не могу, — сказал он тихо. — Пока я не буду знать.

— Тогда узнай.

— Узнаю. — Он провёл мокрой ладонью по лицу. — Сегодня же. Я сдам кровь. И попрошу твоего отца... Сергея Александровича... тоже. Экспертиза за сутки.

— Я сдам тоже.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты не должна подходить ко мне ближе, чем вот это. — Он показал на пространство между нами. — Пока я не скажу.

— Тимур...

— Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты была в безопасности. Не только от Эдуарда. От меня.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Дверь на лестницу хлопнула. А я осталась на крыше, под дождём, чувствуя на губах призрачный вкус его дыхания.

В клинике на первом этаже работала маленькая аптека. Я купила три теста подряд, не глядя на цены, и заперлась в женском туалете.

Зеркало показывало бледное лицо, мокрые волосы, красные глаза. Я смотрела на себя и думала:

вот что остаётся от женщины, которая три недели назад выливала кофе на незнакомца в лифте.

Руки тряслись. Я вскрыла упаковку, прочла инструкцию, которую знала наизусть, и сделала то, что нужно. Положила тест на край раковины, отвернув лицом вниз, и села на подоконник. Три минуты.

Если да, то от кого? От человека, который, возможно, мой брат. Если нет, значит, я просто сошла с ума и всё это мне привиделось.

Я смотрела на секундную стрелку на часах над дверью. Тик. Тик. Тик. Ни одной мысли. Только желание, чтобы всё стало простым: чтобы я была обычной девчонкой, а он обычным начальником, и никакой мёртвой матери, и никаких записей.

На сороковой секунде дверь скрипнула.

— Занято! — крикнула я, не оборачиваясь.

— Я знаю, — отозвался голос из-за спины.

Каблуки. Медленные, звонкие. Знакомый запах: дорогие духи с горчинкой, как кровь на льду.

Я обернулась.

Вероника стояла у входа в чёрном пальто, с идеальной укладкой, и держала в руках тонкую кожаную папку. Она смотрела на меня без злости, без торжества. Почти с сочувствием.

— Привет, Алиса, — сказала она. — Нам нужно поговорить.

— Мне не о чем с вами разговаривать.

— Есть. — Она подошла к раковине, положила папку рядом с тестом, не глядя на него. — Я пришла не воевать. Я пришла отдать тебе то, что тебе принадлежит.

— Что?

— Правду.

Она открыла папку. Достала лист бумаги, плотный, с гербовой печатью, и положила передо мной.

— Шесть лет назад, — сказала она ровно, — Ирина Громова попросила меня заказать генетическую экспертизу. Для себя. Тайно. Образцы: её сын Тимур и Сергей Воронцов. — Она помолчала. — Я сделала. И забыла бы, но Ирина тогда заставила меня подписать столько бумаг, что я запомнила каждую цифру.

Я смотрела на лист и не могла прочесть. Буквы прыгали.

— Читай, — сказала Вероника мягко. — Заключение внизу.

Я прочла.

«Вероятность биологического родства (отец — сын): 99,9998%».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина в туалете стала такой плотной, что я слышала, как стучит в висках кровь.

— Это подделка, — сказала я.

— Это оригинал. Смотри на подпись.

Внизу, под печатью лаборатории, в графе «Заказчик», стояла строчка:

Громова И. А.

Тонкая, чёткая, уверенная. Рядом дата. Шесть лет назад.

Я подняла глаза на Веронику.

— Она знала, — сказала та. — Все эти годы. Она всё знала про вас с Тимуром и всё равно позволила ему найти тебя.

Я повернула голову. На краю раковины лежал мой тест. Лицом вниз. Я так и не посмотрела.

Вероника проследила за моим взглядом.

— Хочешь узнать результат? — спросила она тихо. — Переверни.

Если хочешь, в четырнадцатой главе: Алиса переворачивает тест, и результат нужно подать так, чтобы он усилил интригу. Дальше падает холдинг, Тимура арестовывают, а в бумагах отца обнаруживается завещание, по которому всё принадлежит ей.

Глава 14. Всё, что принадлежало ему

Я перевернула тест.

Одна полоска. Бледная, спокойная, окончательная.

Я смотрела на неё и ждала облегчения. Оно пришло, но не такое, как я ожидала. Не лёгкость, а пустота, будто из меня вынули что-то, чего я даже не успела подержать в руках. Горло сжалось. Я прижала ладонь ко рту.

— Не надо, — сказала Вероника. — Не плачь при мне. Я не умею утешать.

— Зачем вы пришли?

— Я же сказала: отдать правду. — Она убрала бумагу в папку. — Только это была вторая половина. Первая куда хуже.

— Какая ещё первая?

— Эдуард сегодня в семь собирает совет директоров. — Она взглянула на часы на запястье, тонкие, золотые. — У тебя ровно сорок минут. Он принёс в совет пакет документов. Выводы аудита. Вывод средств на офшоры, фальшивые контракты, подписанные Тимуром. На шестьсот миллионов.

— Тимур ничего не воровал.

— Знаю. — Вероника криво улыбнулась. — Я сама готовила эти бумаги. Семь лет назад в тот год, когда ты была девочкой в университете, я выучила его почерк и подпись так, что могу рисовать с закрытыми глазами. Эдуард заплатил мне, и я согласилась. Потому что думала, что это путь к Тимуру.

— А теперь?

Она отвела глаза.

— Теперь я увидела, как он на тебя смотрит. — Голос у неё чуть дрогнул. — Семь лет я ждала, когда на меня так посмотрят. И поняла, что никогда не дождусь. Знаешь, что самое унизительное? Это не ревность. Это понимание, что тебе не нужно было стараться. Ему достаточно было один раз облиться кофе.

Я молчала. Вероника расправила плечи, надела маску безупречной директрисы.

— Если ты любишь его, иди. Через сорок минут будет поздно.

Я прилетела на сорок второй этаж за девять минут до начала.

Лифт, тот самый, из зеркал. Я смотрела на своё отражение: бледная, мокрая, с красными глазами, в жакете, из которого можно было выжимать дождь. Раньше я бы ужаснулась. Сегодня мне было всё равно.

В переговорной на длинном столе стояли графины с водой. Двенадцать кресел. Одиннадцать уже заняты: мужчины в тёмных костюмах, дядя Тимура с лицом бульдога, Изольда в чёрном, как ворона на проводе. Эдуард сидел по правую руку от пустого председательского кресла, с папкой, и улыбался мягко, как всегда.

Тимура не было.

— Алиса, — произнесла Изольда сладко. — Дорогая. Вас сюда не приглашали.

— Я невеста председателя совета.

— Невеста? — Она подняла брови. — После сегодняшних новостей... Впрочем, садитесь у стены. Зрители здесь не возбраняются.

Я осталась стоять.

Дверь распахнулась. Вошёл Тимур. В чёрном костюме, чисто выбритый, без следов вчерашней ночи, только красные глаза выдавали бессонницу. Он прошёл вдоль стола, не глядя на меня, и сел в председательское кресло. Спокойно, как садится человек, которому нечего скрывать.

— Начинайте, — сказал он.

Эдуард встал. Открыл папку.

— Господа, я не стану тянуть. Внутренний аудит выявил систематический вывод активов. Шестьсот двадцать миллионов рублей за три года, через цепочку подставных компаний на Кипре и в ОАЭ. Подпись под всеми платёжными поручениями одна. — Он выдержал паузу. — Громов Тимур Андреевич.

В переговорной стало тихо, как в склепе.

— Это провокация, — сказал Тимур ровно.

— Документы подлинные, — вздохнул Эдуард. — Мне жаль, брат. Я не хотел, чтобы так вышло.

Он подошёл к двери и открыл её.

В коридоре стояли четверо в штатском и двое в форме.

Я не помню, как оказалась между ними.

Помню только, что бежала. Что вцепилась в рукав Тимура, когда один из мужчин в штатском шагнул к нему с наручниками. Что кричала: «Это подстава, у меня есть доказательства!» А человек с удостоверением смотрел на меня равнодушно, как на муху.

— Гражданка, отойдите.

— Алиса, — сказал Тимур тихо.

— Я сказала, у меня есть...

— Алиса. — Он накрыл мою руку ладонью. Улыбнулся, едва заметно, одним уголком губ. — Спасибо, что пришла.

Щёлкнули наручники. Металл блеснул на его запястьях, и у меня закружилась голова. Я смотрела, как его выводят, как он идёт по коридору с прямой спиной, как оборачивается у лифта.

Он беззвучно произнёс два слова. Я прочла по губам.

«Не верь им».

Лифт закрылся.

В переговорной разразился шум. Голоса, крики, хлопанье папок. Эдуард стоял посреди зала и принимал соболезнования, как человек, потерявший близкого.

— Господа, прошу спокойствия, — говорил он. — Компанией нужно управлять. До решения суда, до избрания нового руководителя я, как единственный наследник Громова-старшего, готов взять временное руководство.

— Вы? — переспросил кто-то.

— Я. — Он развёл руками. — Кто же ещё?

Я стояла у стены, чувствуя, как дрожат колени. В кармане вибрировал телефон. Один раз, второй, третий. Я достала его, не глядя.

Входящий: Клиника «Святой Елены».

— Алиса Сергеевна? — Голос в трубке был женский, осторожный. — Главврач просил передать, что у нас хранится для вас конверт. Его оставила ваша мать шесть лет назад. На случай, если вы когда-нибудь придёте к вашему отцу.

Конверт был серый, толстый, запечатанный сургучом. Главврач, пожилой мужчина с усталыми глазами, молча подвинул его через стол.

— Я обещал Елене Викторовне отдать вам лично, — сказал он. — И чтобы никто не знал. Но сегодня утром я увидел вас рядом с Сергеем Александровичем и понял: пора.

Я сломала печать в коридоре, прямо у лифта. Пальцы не слушались.

Внутри лежали бумаги. Нотариальные, с печатями и водяными знаками. Сверху лист с заголовком, набранным строгим шрифтом.

ЗАВЕЩАНИЕ.

Я начала читать, не понимая слов. Потом поняла. Потом перечитала три раза.

«Я, Воронцов Сергей Александрович, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, настоящим завещаю своей дочери Воронцовой Алисе Сергеевне принадлежащие мне 51% акций ЗАО "Громов Групп", основанного мною совместно с Громовым Андреем Викторовичем...»

Я остановилась, чтобы вдохнуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«...а также право решающего голоса на любом собрании акционеров. Настоящее завещание вступает в силу в день, когда моя дочь самостоятельно обратится за ним в клинику».

Пятьдесят один процент. Больше половины компании. Той самой, чьё имя я видела на стекле небоскрёба, когда в первый день входила в лифт с капучино за двести девяносто рублей.

Рядом лежали ещё листы. Договор о разделе. Устав. Список акционеров. И последняя страница, не нотариальная, а мамина, исписанная тонким летящим почерком.

«Алисонька. Теперь ты знаешь, чего они боялись. Не денег. Контроля. Громовы построили империю на двоих, а потом один из них решил, что второй лишний. Береги отца. Береги Тимура. Он не такой, как они. И помни: в этой истории все лгут. Даже я».

Подпись. Цветок вместо точки. А ниже, мелко, другой ручкой, будто дописано в последний момент:

«P.S. Не доверяй анализу. Любому».

Я подняла голову. Главврач стоял рядом, держа ладони сцепленными, и в его лице было что-то выжидательное.

— Алиса Сергеевна, — произнёс он негромко. — Позвольте поздравить. Начиная с этой минуты вы единоличный владелец «Громов Групп».

В кармане завибрировал телефон. Сообщение с неизвестного номера, три слова:

«Уничтожь Эдуарда. Т.»

Глава 15. Пятьдесят один процент

Ночью я не спала.

Сидела на кухне в квартире Тимура, которую охранник Гриша без слов открыл мне своим ключом, и раскладывала на столе всё, что у меня было: завещание, мамину записку, договор клиники, бумагу Вероники с печатью лаборатории и три теста с одной полоской.

«Не доверяй анализу. Любому».

Я перечитала приписку раз двадцать. Мама писала её шесть лет назад, ещё до того, как кто-то заказал ту экспертизу. Значит, речь шла не об этой бумаге. Но человек, который семь лет рисовал подпись Тимура с закрытыми глазами, принёс мне именно её. Принёс в женский туалет клиники. С печатью. С точным временем. И спокойно ждал, когда я переверну тест.

Слишком красиво. Слишком вовремя.

Я позвонила в независимую лабораторию в шесть утра и заплатила тройной тариф за срочность. Результат через сутки. Ещё один звонок: адвокату из тех, что остались в записной книжке Тимура. Он ответил на втором гудке, будто не ложился.

— Мне нужно свидание с Громовым. Сегодня. До совета.

— Это невозможно.

— Я владелец пятидесяти одного процента его компании. Скажите это следователю.

Пауза.

— Через час, — сказал адвокат.

Комната для свиданий была серая, как мокрый асфальт. Стол, два стула, зеркальное стекло во всю стену, за которым, я не сомневалась, кто-то стоял и слушал. Следователь, мужчина в мятом пиджаке с усталыми глазами, молча положил на стол часы.

— Пятнадцать минут. Руки на столе. Без передачи предметов.

Он вышел. Дверь закрылась.

Тимура ввели через минуту. В тёмной рубашке без галстука, небритый, с красными от недосыпа глазами и наручниками на запястьях. Он увидел меня, и всё в его лице изменилось, как будто кто-то включил свет в погасшем доме.

Я встала. Он остановился в трёх шагах.

— Ты не должна была приходить.

— Но пришла.

— Я говорил...

— Я не верю анализу.

Он замер.

— Что?

— Бумаге Вероники. — Я подошла ближе. Сердце колотилось в горле. — Она подделывала твою подпись семь лет. Она работала в твоём офисе, у неё был доступ ко всему. А мама написала мне, что нельзя доверять анализу. Любому. Я сделала новый, независимый. Результат будет завтра.

Тимур смотрел на меня так, как смотрит человек, которому в темноте бросили верёвку.

— Ты уверена?

— Я ни в чём не уверена. — Я протянула руку и коснулась его скованных запястий. Холодный металл, горячая кожа под ним. — Но я не могу жить, считая, что ты мне брат. Это не лежит у меня в груди. Там совсем другое.

Он закрыл глаза. Выдохнул медленно, дрожаще. А я чувствовала под пальцами его пульс, быстрый, неровный, и мне казалось, что я слышу его всем телом.

— Алиса, — прошептал он. — Здесь камера.

— Знаю.

— Если нас увидят...

— Пусть смотрят.

Я шагнула вплотную. Между нами осталось несколько сантиметров горячего воздуха. Он стоял, не двигаясь, с опущенными руками, и в наручниках, в казённой комнате казался более опасным, чем в любой из своих рубашек за сорок тысяч. Я подняла ладонь и медленно провела по его щеке. Шершавая щетина кольнула пальцы. Он повернул лицо и прижался губами к моей ладони. Не поцелуй, а выдох. От него по руке побежали мурашки, добрались до плеча, до шеи, спустились ниже, к самому животу.

— Ты сводишь меня с ума, — сказал он хрипло.

— Взаимно.

Он наклонил голову. Его губы коснулись моего запястья, там, где пульс. Задержались. Я почувствовала зубы, лёгкое, почти невинное касание, от которого мир качнулся.

— Тимур, — выдохнула я. — Нам нельзя.

— Я знаю.

— Нельзя, пока мы не знаем.

— Знаю.

Но никто из нас не отодвинулся.

Он поднял скованные руки, осторожно, как будто боялся, что я исчезну, и опустил их мне через голову, на плечи. Наручники ледяной цепочкой легли на мою шею. Он притянул меня к себе, и я оказалась зажата между его грудью и этим холодом металла. Его губы остановились в миллиметре от моих.

— Один поцелуй, — прошептал он. — Если это последний, пусть будет такой, чтобы я мог держаться за него в камере.

Я не ответила. Просто подалась вперёд.

Это был не тот поцелуй, который я ждала. Не жадный, не яростный. Медленный, долгий, глубокий, как падение сквозь воду, в которой мы оба уже давно тонули. Его губы раскрылись под моими, я вцепилась пальцами в его рубашку, а он прижимал меня всё крепче, всем телом, насколько позволяла цепь. Я чувствовала, как бьётся его сердце, как напряжены мышцы, как он сдерживает себя из последних сил. И как мои собственные колени превращаются в воду.

— Алиса, — выдохнул он мне в рот. — Не подписывай.

— Что?

— Заявление против меня. Эдуард заставит совет потребовать от тебя официальной жалобы. Это даст следствию право держать меня до суда. — Он прижался лбом к моему лбу. — Но если ты не подпишешь, компания рухнет. Три тысячи человек останутся без работы. Подпиши, Алиса. Не ради меня. Ради них.

— Нет.

— Алиса.

— Я не подпишу против тебя ничего. Ни ради них, ни ради себя. — Я взяла его лицо в ладони. — Я найду другой способ.

Дверь с грохотом открылась.

— Время вышло, — сказал следователь.

Тимур отпустил меня. Ушёл не оборачиваясь. Только в самом конце коридора, на повороте, повернул голову. Уголок его рта дрогнул.

Ты невозможная,

сказал он одними губами.

Знаю,

ответила я так же беззвучно.

Совет директоров собрали в десять утра.

Я вошла в переговорную последней. В простом чёрном костюме, который купила на ходу в магазине через дорогу, с распущенными волосами и папкой завещания в руке. В правой руке. В левой лежал кофе, тот самый, за двести девяносто рублей. Я хотела, чтобы он был в этой комнате.

Двенадцать кресел. Двенадцать лиц. Изольда в тёмно-фиолетовом, Эдуард по правую руку от пустого председательского места, дядя с лицом бульдога, юристы, акционеры. Вероника сидела в углу с безупречной укладкой и не смотрела на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Алиса, — сказала Изольда сладко. — Зачем вы здесь? Нам нужно обсудить вопрос о смене руководства.

— Именно поэтому я и пришла. — Я положила папку на стол. — У меня есть документ, который меняет повестку.

Эдуард улыбнулся.

— Если это очередная фантазия...

— Завещание Воронцова Сергея Александровича, — сказала я. — Сооснователя «Громов Групп». Пятьдесят один процент акций. Оригинал и заверенные копии у нотариуса. Дата вступления в силу: вчера.

Я открыла папку и выложила бумаги на стол веером. По комнате прошёл шелест. Кто-то кашлянул. Дядя Тимура медленно подался вперёд и прочёл первый лист.

— Это правда, — сказал он хрипло. — Серёжа Воронцов... я помню его. Мы думали, он погиб.

— Он не погиб. Он в клинике. И я его дочь.

Лицо Изольды стало цвета её платья.

— Это... невозможно...

— Возможно. — Я посмотрела на Эдуарда. — Так что, господа, с этой минуты решения о судьбе компании принимаю я. Включая вопрос о том, подписывать ли мне заявление против вашего председателя.

Эдуард перестал улыбаться. Медленно, спокойно, как будто он уже репетировал это движение, он положил перед собой лист бумаги.

— Алиса Сергеевна, — произнёс он вежливо. — Это самое разумное, что вы можете сделать. Подпишите. Тимур под следствием, у нас нет выбора. Если вы откажетесь, акции рухнут, а вместе с ними вся компания. Подумайте о людях.

Он протянул мне ручку. Дорогую, чёрную, с золотым пером.

Я взяла её.

Шестьдесят секунд тишины. Двенадцать человек смотрели на моё запястье. Перо коснулось бумаги. Я чувствовала, как дрожит рука, и слышала, как где-то на сорок втором этаже гудит лифт.

Не ради себя. Ради них.

Нет.

Я подняла глаза на Эдуарда.

— Нет, — сказала я.

— Алиса...

— Я не буду подписывать. Вы подделали документы. Вероника, — я повернулась к ней, — вы знаете, кто готовил эти бумаги.

Она не пошевелилась. Только пальцы на коленях сжались.

— Вероника подтвердит, — продолжила я, — что платёжные поручения подписаны не рукой Тимура. И что заказчик подделки сидит сейчас по правую руку от пустого кресла.

— Это клевета, — мягко сказал Эдуард.

— У меня есть свидетель.

— Какой?

— Зина.

Я назвала это имя и увидела, как в его лице впервые за всё время что-то дрогнуло. Только на секунду. Он рассмеялся, тихо, ласково.

— Зина, — повторил он. — Конечно. Бедная девочка. Знаешь, дорогая, у меня для тебя тоже есть сюрприз.

Он нажал кнопку на пульте.

Огромный экран на стене ожил.

Сначала я не поняла, что вижу. Тёмная комната. Кровать. Белые простыни. На краю сидел Эдуард в расстёгнутой рубашке. Рядом, поджав ноги, в его же халате, смеялась Зина. Лёгко, свободно, откинув голову, так, как смеются люди, у которых нет ни страха, ни долгов.

Дата в углу кадра: вчера. Двадцать один ноль-ноль. Через несколько часов после того, как она плакала у меня на кухне.

«Она мне поверила, — говорила Зина на экране, вытирая слёзы смеха. — Ты бы видел. Расплакалась даже. Сказала: «Вы со мной, вы никуда не вернётесь».

«Умница», — ласково сказал Эдуард.

«А это сработает? Про отца?»

«Сработает. Бумаги у неё. Теперь она пойдёт к нотариусу, всё заберёт, а мы заберём у неё. Ты же знаешь, как я люблю терпеливых людей».

Он потянулся и поцеловал Зину в висок. Она прижалась к нему, а потом, повернув голову прямо в камеру, посмотрела в объектив.

Мне показалось, что у меня остановилось сердце.

«Привет, Алиса, — сказала Зина, улыбаясь. — Мы знали, что ты посмотришь».

Эдуард поднял бокал и тоже взглянул в камеру. Мягко. Нежно. Как человек, который никуда не торопится.

Видео закончилось. Экран погас. В переговорной стояла такая тишина, что я слышала, как у кого-то из акционеров тикают часы.

Эдуард встал. Подошёл ко мне и тихо, почти ласково, взял чёрную ручку из моих неподвижных пальцев.

— Видишь, дорогая? — сказал он. — Я же говорил, что умею ждать.

Глава 16. Выстрел

Эдуард держал в пальцах чёрную ручку и улыбался так, будто выиграл партию, которую вёл три года. Двенадцать человек за столом молчали. Изольда медленно, величественно откинулась в кресле, и на её лице расцвела тонкая улыбка победительницы.

— Алиса, — произнёс он ласково. — Давай закончим. Свидетельница у тебя оказалась лжива, документы у тебя оказались лживы, и подписать всё равно придётся. Ради Тимура.

Я смотрела на пустой экран. В висках стучало.

Зина. Я кормила её, прятала, верила.

Горло сжалось от ярости, такой чистой, что она казалась холодом.

— Подожди, — сказала я.

— Чего?

— Ты забыл, что у меня остались ещё двое свидетелей.

Дверь переговорной распахнулась.

Первой вошла Вероника.

Не в чёрном пальто и не с папкой. В простом сером платье, с распущенными волосами, без помады. Лицо бледное, глаза красные, но шла она прямо. Остановилась в центре комнаты и медленно, чётко, чтобы слышал каждый, произнесла:

— Меня зовут Вероника Ланская. Я директор по коммуникациям «Громов Групп». Три года назад по заказу Эдуарда Райнера я подделала подписи Тимура Громова на сорока двух платёжных поручениях. Все оригиналы у меня в сейфе. Ключ у следователя.

Тишина стала физической. Она давила на плечи.

— Вероника, — тихо сказал Эдуард. — Ты не в себе.

— Я впервые за семь лет в себе. — Она повернулась и посмотрела на него без ненависти, почти с жалостью. — Ты обещал, что он будет моим. Он никогда не был. Теперь я это знаю.

Она отошла в сторону, и в дверях появился Тимур.

Он был без наручников.

В мятой рубашке, с тёмными кругами под глазами и щетиной на скулах, но живой, свободный, настоящий. Рядом с ним шёл следователь, тот самый, из комнаты для свиданий, а за ним, в сером больничном халате поверх строгого костюма, опираясь на трость, вошла Ирина Громова.

— Поручительство, — коротко сказала она. — Я подала его сегодня в шесть утра. Под залог собственной квартиры и практики. Судья согласился после показаний госпожи Ланской.

Следователь молча положил на стол постановление.

Тимур прошёл мимо Эдуарда, не взглянув. Остановился передо мной. Мы стояли на расстоянии вытянутой руки, и я чувствовала, как комната и двенадцать человек в ней отступают куда-то далеко, в тень.

— Ты, — сказал он тихо, — отказалась подписывать.

— Я же сказала.

— Ты рисковала всем.

— Мне нечего было терять.

— Это неправда. — Он взял мою руку, ту самую, в которой я держала стакан с остывшим кофе, осторожно отнял его и поставил на стол. Потом поднёс мои пальцы к губам и поцеловал. Один раз, медленно, прямо при всех. Тёплое дыхание на коже, лёгкое прикосновение щетины. По руке побежали мурашки, добрались до плеча, до шеи, ударили куда-то в самое сердце. — Тебе было что терять. Ты бы потеряла меня.

— Тимур...

— Не здесь, — шепнул он, и в его серых глазах вспыхнуло что-то опасное и нежное одновременно. — Но обещаю: этот вечер будет нашим. Что бы ни говорили бумаги.

— Как трогательно, — произнёс Эдуард.

Голос его звучал по-прежнему ровно. Но когда я повернулась, я увидела то, что не видела никогда: его руки. Они больше не держали ручку. Правая скользнула под пиджак.

— Эдуард Райнер, — сказал следователь, — вы задержаны по подозрению в мошенничестве в особо крупном размере, организации похищения и подделке документов. Прошу вас сохранять спокойствие.

— Спокойствие. — Эдуард рассмеялся. Тихо, не громко. Смех, от которого у меня по спине побежал холод. — Вы все так любите это слово.

Он вытащил руку из-под пиджака.

Чёрный пистолет блеснул в свете ламп. Все застыли. Изольда вскрикнула и отшатнулась. Дядя Тимура выругался. Следователь потянулся к кобуре, но Эдуард уже вскинул оружие и держал его на уровне моего лица.

— Не двигайтесь, — сказал он мягко. — Я не хотел этого. Честно. Я хотел, чтобы всё прошло красиво. Подпись, заседание, тихое избрание. Но вы, дорогая, слишком упрямы.

— Опусти оружие, — сказал Тимур.

— Или что? Ты меня убьёшь, брат? — Эдуард усмехнулся. — Ты ведь даже не брат мне, правда? Я столько лет делал вид.

— Что?

— Ничего. — Эдуард перевёл ствол на Тимура. — Ничего, Тимур. Забудь.

Тимур шагнул вперёд, заслоняя меня собой. Я схватила его за рубашку, пытаясь оттащить, но он был каменный. Широкая спина закрыла от меня весь свет. Я чувствовала, как напряжены его плечи, как он дышит, глубоко, размеренно, готовясь.

— Тимур, не надо.

— Тихо, Алиса.

— Отойди!

— Нет.

— Прощайте, — сказал Эдуард.

Палец лёг на спуск.

Раздался сухой, оглушительный хлопок.

Я не сразу поняла, что произошло. Сначала была только боль в ушах и запах пороха. Потом тяжесть: кто-то упал между мной и Тимуром, кто-то маленький, лёгкий, пахнущий духами и лекарствами. Серый халат. Серебряная прядь.

— Мама!

Тимур подхватил её за секунду до падения. Она не закричала. Лицо её стало удивлённым, почти детским. Глаза широко открылись, потом медленно моргнули, и она прижала ладонь к груди. Между пальцами тёмным цветком растекалось пятно.

— Ирина Андреевна! — закричал кто-то.

— Вызовите врача! — хрипло сказал следователь, бросаясь к Эдуарду. Тот не сопротивлялся. Только оглянулся на бегу, и его мягкая улыбка уже не казалась мне ни мягкой, ни человеческой.

Грохот. Крики. Топот. В суматохе кто-то опрокинул кресло, звякнули стёкла. Следователь с двумя охранниками выбежали в коридор, но я не слышала, поймали его или нет.

Я упала на колени рядом с Тимуром.

Ирина лежала у него на руках, и лицо её было восковым. Серебряная прядь прилипла ко лбу. Тимур зажимал ладонью рану, но кровь шла сквозь пальцы.

— Не говори, — повторял он, — не говори, мы сейчас...

— Тимур, — прошептала Ирина. Голос её был тонким, как нить. — Тише. Мне надо сказать.

— Потом.

— Потом не будет. — Она повернула голову. Нашла взглядом меня. — Алиса. Дай руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я протянула. Её пальцы, ледяные, сухие, сжали мои. Другой рукой она держала Тимура. Мы оба стояли на коленях над ней, как дети над родительской постелью.

— Я должна была сказать раньше, — выдохнула она. — Двадцать шесть лет назад мы с Леной лежали в одном роддоме. Я потеряла ребёнка. Мёртвым родился, в тот же день. А Лена родила сына. Тяжело, без мужа, без денег. Она отдала мне его. Добровольно. Чтобы я не сошла с ума.

Я перестала дышать.

— Лена, — прошептал Тимур. — Мама Алисы.

— Да. — Ирина закрыла глаза. — Ты не мой сын, Тимур. Ты сын Лены и Серёжи. Мы вырастили тебя, но кровь твоя другая. А потом Лена родила Алису. Через год. И я поняла, что должна держать вас подальше друг от друга. Потому что...

Она захлебнулась. Кровь выступила на губах.

— Потому что вы родные. Брат и сестра. По обоим родителям.

Тишина. Только где-то далеко, в коридоре, выла сирена скорой.

Тимур смотрел на мать. Потом на меня. Его лицо стало белым, как простыня. Рука, державшая меня за запястье, разжалась.

— Нет, — сказал он едва слышно.

— Прости, сынок, — прошептала Ирина, и пальцы её соскользнули с моих. — Прости...

Глаза её остались открытыми. Смотрели на потолок, на лампы, на что-то, чего мы не видели. Тимур прижал её к себе и закрыл глаза. По его щеке медленно, одна за другой, покатились слёзы.

Я сидела рядом, на холодном полу, в чужой крови, с её последним взглядом в ушах. И чувствовала, как внутри меня трескается что-то хрупкое и очень важное. Как лёд на реке перед весной.

Телефон в кармане завибрировал.

Я достала его дрожащей рукой. Сообщение от лаборатории. Тема письма:

«Результат независимой экспертизы ДНК. Срочно».

Я не стала открывать при нём. Не могла. Просто сжала телефон так сильно, что побелели костяшки.

А Тимур поднял на меня глаза. Красные, мокрые, пустые.

— Алиса, — прошептал он. — Что там?

Глава 17. Вероятность

Я открыла письмо в коридоре морга.

Не потому что была готова. Просто больше не могла носить эту тяжесть в кармане. Тимур сидел на жёсткой скамье в двух шагах, уронив руки между колен, и смотрел в стену. Он не плакал. Он сидел так уже два часа, и я не знала, что страшнее: его слёзы или эта неподвижность.

Экран телефона светился в полутьме.

«Заключение независимой экспертизы. Образцы: № 1 Воронцова А. С., № 2 Громов Т. А. (волос с расчёски), № 3 Воронцов С. А. Вывод: биологическое родство между образцами № 2 и № 1 исключено. Биологическое родство между образцами № 2 и № 3 исключено. Вероятность родства: 0,00%».

Ниже вторым письмом пришло дополнение, которое я заказала в панике, когда ехала в клинику: сравнение с образцом Ирины Громовой, взятым из её личных вещей.

«Образцы № 2 и № 4 (Громова И. А.): вероятность материнства 99,9997%».

Я прочла дважды. Потом ещё раз. Строчки плыли.

— Тимур.

Он не обернулся.

— Тимур, посмотри на меня.

Он поднял глаза. Пустые, серые, как зола.

Я села рядом и протянула ему телефон. Молча. Не могла сказать ни слова. Он взял, прочёл, и лицо его не изменилось. Только пальцы сжались на корпусе так, что побелели.

— Нуль, — сказал он наконец. Голос у него был чужой.

— Да.

— Ты мне не сестра.

— Нет.

— Она моя мать.

— Да.

— Тогда почему она... — Он не договорил. Я видела, как у него дёргается кадык. — Почему она сказала...

— Потому что кто-то подделал для неё бумаги. — Я вытерла мокрые щёки. — Помнишь, что сказала Вероника? Эдуард платил. Но платил не он один. Изольда хотела удержать тебя от меня, потому что у Сергея Воронцова была вторая половина компании. Если бы мы с тобой сошлись, всё ушло бы в одни руки. Вот они и придумали историю про подмену в роддоме. Купили запись в архиве. Показали твоей матери шесть лет назад.

Тимур смотрел на меня, и его лицо ломалось на глазах.

— Она умерла, веря в это. — Он прижал кулак ко рту. — Она шесть лет жила с этим. Приходила к твоему отцу каждый четверг и думала, что он... что ты... что я...

Он замолчал. Заплакал беззвучно, не отворачиваясь, только вздрагивали плечи.

Я обняла его. Просто обняла, обхватив за плечи, притянув к себе. Он уткнулся лицом мне в шею и тихо, глухо, как раненый зверь, выдохнул:

— Прости. Я не должен.

— Должен. Можно.

— Не сейчас. Она там...

— Знаю. — Я гладила его по затылку, по мокрым волосам. — Мы подождём. Сколько нужно. Но, Тимур...

— Что?

— Она защищала не только тебя. Она загородила нас обоих. — Я отстранилась и взяла его лицо в ладони. — Это была её последняя ложь и её последняя правда. И теперь мы вместе знаем обе.

Он закрыл глаза. Прижался лбом к моему лбу.

— Я люблю тебя, — сказал он едва слышно. — Господи, Алиса. Как же я тебя люблю.

Мы подождали ровно сорок дней.

Ирину похоронили рядом с Андреем Громовым. На панихиде Тимур держал мою руку так крепко, что на следующий день у меня остались синяки. Эдуарда задержали в аэропорту при попытке вылететь в Лондон. Следствие тянулось. Вероника получила условный срок за сотрудничество и исчезла из нашей жизни с тем же прямым достоинством, с каким вошла в неё. Изольду допрашивали три недели. Дядя Тимура передал свои акции мне без единого вопроса, и когда я пыталась его благодарить, отмахнулся: «Серёжа был бы рад».

Сергей Воронцов встретил меня в понедельник в клинике и протянул шахматную фигуру. Белую королеву. Назвал меня Алисой. Один раз. Врач сказал, что это огромный прогресс.

На сороковой день Тимур позвонил мне в одиннадцать вечера.

— Ты можешь приехать?

— Куда?

— Домой. — Пауза. — Ко мне. Если хочешь.

Я не помню, как добралась. Помню лифт, зеркала, своё отражение, горящие щёки. Помню дверь, которая была не заперта. Помню, как вошла в тёмную квартиру, и по запаху горького шоколада поняла, что он стоит в прихожей.

Он ничего не сказал. Просто смотрел.

В свете фонаря с улицы он казался вырезанным из тёмного камня: чёрная рубашка, расстёгнутая на два верхних пуговицы, ключицы, шрам, едва видный в вырезе. Похудевший. Живой. Мой.

— Ты ждала, — сказал он. — Сорок дней.

— Ты тоже.

— Я не касался тебя, потому что не хотел, чтобы ты думала, что мне нужно только это. — Он шагнул вперёд. — Но Алиса. Мне нужно всё. Каждое утро, каждый вечер, каждый твой дурацкий хештег.

— Ты следил за моими хештегами?

— Каждым. — Он уже стоял вплотную, и воздух между нами звенел. — Я прочёл все комментарии под фотографией с кофе. Знаешь, что там писали?

— Что?

— «Поцелуйтесь уже».

— Мы целовались.

— Мало.

Он поднял руку и убрал прядь с моей щеки. Медленно. Подушечкой пальца провёл по скуле, по линии подбородка, по губам. Остановился на нижней, на едва заметном шраме от той ночи.

— Скажи мне «хватит», — прошептал он, как говорил когда-то в первую ночь. — И я остановлюсь.

— Нет, — выдохнула я.

— Нет, что?

— Не скажу.

Он поцеловал меня. Не торопливо и не жадно, а так, как целуют человека, которого ждали всю жизнь. Я обвила руками его шею. Он подхватил меня, и мы пошли, не отрываясь друг от друга, мимо тёмной кухни, мимо кабинета, в спальню, где всё началось. Его ладони скользили по моей спине, по плечам, по талии. Мои пальцы расстёгивали пуговицы его рубашки, одну за другой, так медленно, что он тихо ругнулся мне в губы. Под ладонями ходили мышцы, горела кожа, билось сердце.

— Ты моя, — прошептал он у самой шеи.

— Давно.

— Навсегда.

— Тогда докажи.

Он улыбнулся. Той самой, одним уголком рта. И доказал. Долго, нежно, жарко, так, что я потеряла счёт времени и себя. Мы падали друг в друга, как в тёплую ночную воду, без страха, без вины, без мёртвых голосов за спиной. Было только его дыхание, моё имя на его губах и город внизу, мерцающий, как рассыпанные угли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Свадьба состоялась через год.

В той самой церкви, где отпевали Ирину. Тимур выбрал её сам: «Хочу, чтобы она видела». Платье я выбирала три месяца и, в итоге, остановилась на простом, шёлковом, цвета слоновой кости, с открытой спиной. Он увидел его и сказал, что теперь понимает, почему люди женятся.

В первом ряду сидел Сергей Воронцов, в светлом костюме, с белой шахматной королевой в нагрудном кармане. Рядом дядя с лицом бульдога, который плакал, не стесняясь. У алтаря горели свечи.

Тимур ждал меня на ступенях. Серые глаза, чёрный костюм, улыбка, которую я знала на ощупь. Когда я подошла, он взял мои руки в свои и тихо сказал:

— Хочешь, оболью тебя кофе, чтобы мы были квиты?

— Только если двойным капучино.

— С карамелью.

— Да.

Священник начал говорить. Я смотрела на Тимура и не слышала ни слова. В воздухе пахло воском, цветами и горьким шоколадом. Я чувствовала его пальцы на своих, тёплые, сильные, и думала:

вот оно. Всё, ради чего стоило пройти через ложь и страх.

И тут у меня закружилась голова.

Мир качнулся. Свечи расплылись. Откуда-то издалека я услышала, как Тимур кричит моё имя, как кто-то охнул в первом ряду, и колени подогнулись. Тёмные руки подхватили меня раньше, чем я упала.

Очнулась я в маленькой комнате при церкви, на узкой кушетке, с мокрым полотенцем на лбу. Рядом сидел Тимур, белый, как стена. Напротив пожилой врач, которого вызвали из зала, быстро и деловито измерял мне давление.

— Спокойно, — сказал он. — Всё в порядке. Просто волнение и слабость. Скажите, давно у вас была задержка?

Я моргнула.

— Задержка?

Он улыбнулся, поверх очков, по-стариковски тепло.

— Алиса Сергеевна, поздравляю. Срок около одиннадцати недель. Их будет трое.

Тимур выдохнул, будто пробежал километр. Потом рассмеялся, не сдерживаясь, и поцеловал меня так, что полотенце слетело на пол. Я смеялась и плакала, и он прижимал мою ладонь к своему сердцу, где всё билось так же быстро, как у меня.

На банкете я не могла есть. Тимур принёс мне воды, поцеловал в висок и отошёл поприветствовать гостей. Я сидела за главным столом, обхватив бокал двумя руками, и слушала, как кто-то говорит тост про «любовь, победившую всё».

Место рядом со мной пустовало. Табличка с именем скрывалась за вазой. Я протянула руку, чтобы переставить её, и замерла.

Кто-то опустился на соседний стул.

Мягко, неторопливо, как человек, которому никуда не нужно спешить. Пахнуло знакомым одеколоном. На столе передо мной появилась рука с аккуратно подстриженными ногтями и серебряной запонкой.

— Здравствуй, дорогая, — сказал Эдуард.

Я не смогла повернуть голову.

Он был в безупречном тёмном костюме, чисто выбрит, спокоен. Улыбался так, как улыбался всегда, мягко и очень внимательно. А на коленях у него сидела девочка. Лет шести месяцев, в белом кружевном платьице, с серыми, огромными, удивительно знакомыми глазами. Она тянула ручки к моему бокалу.

— Условно освобождён, — сказал он тихо. — Адвокаты творят чудеса. А это Мария. Дочь Зины. — Он подправил кружевной воротничок. — Но, если ты внимательно посмотришь, дорогая, то увидишь, что она не совсем её.

Я смотрела в серые глаза малышки. В глаза, которые видела каждое утро в зеркале, глядя на Тимура.

— Хочешь узнать, чья она? — Он наклонился к моему уху, и голос его стал почти ласковым. — Спроси у своего мужа, что именно он делал в Цюрихе одиннадцать дней в искусственной коме. И кто навещал его.

Девочка засмеялась и схватила меня за палец.

Эдуард встал, поправил манжеты и добавил, уже уходя:

— Поздравляю, Алиса. Ты умеешь выбирать. Я говорил, что умею ждать, но ты, кажется, умеешь лучше.

Он ушёл, унося с собой малышку. В дверях зала обернулся, подмигнул и растворился в толпе гостей.

Я сидела за свадебным столом, обхваченная гулом голосов и звоном бокалов, с рукой на животе, где росло новое, ещё безымянное будущее. А по рукаву платья, из ниоткуда, на скатерть скатилась маленькая чёрная кнопка с мигающим красным огоньком.

Конец первого тома.

Если хотите продожение, пишите!

Конец