Три грации, художник и Лис

Пролог. Разорванный диптих

Конец августа в Паунд-Ридж пах мокрой древесиной, увядающей травой и надвигающейся осенью. Кэти Миллер лежала на старом деревянном мосте, раскинув руки, и смотрела в бледнеющее вечернее небо. Доски под спиной еще хранили остатки дневного тепла, но от реки уже тянуло сырым, пробирающим до костей холодом.

Вода внизу шумела ровно и монотонно, а мысли возвращались к образам, застывшим в античном зале Метрополитен-музея. Мраморный барельеф. Диоскуры. Кастор и Полидевк, близнецы из греческих мифов.

Экскурсоводы любили рассказывать их историю: когда смертный Кастор погиб в бою, бессмертный Полидевк умолял Зевса лишить его вечной жизни. Он не хотел существовать в мире, где больше не было его половины. Боги пошли на сделку: отныне братья проводили полгода в царстве мертвых, а другие полгода – на Олимпе.

В детстве Кэти считала эту историю красивой сказкой, но позже сочла ее издевательской ложью. Боги не заключают сделок. Когда твоя половина умирает, никто не делит с тобой Олимп или ад. Тебя просто оставляют стоять на земле с оторванной половиной души, и ты учишься жить за двоих.

Китти и Томми были диптихом – картиной, написанной на двух створках, соединенных общими петлями.

«…процесс психологического замещения… обретают целостность», – доносился из кабинета отца мягкий голос психотерапевта. Маленькая Кэти сидела на полу в коридоре, прижавшись ухом к щели под дверью. Китти не понимала этих сложных взрослых слов, но ей казалось, что родители решили, что она сломана, и обсуждают, как ее починить.

Починить? Чушь. Ты навсегда остаешься левой створкой с вырванными петлями, на которых ржавеет память.

Кэти закрыла глаза, ощущая, как ветер усиливается и треплет светлые волосы. В заводи раздался плеск, и ей показалось, что в шелесте камышей прозвучало едва уловимое:

«Китти…»

.

Она резко открыла глаза и села. Никого. Только журчание воды и пустой мост. Миллер поднялась, отряхнула джинсы и, бросив последний взгляд на темнеющую реку, направилась в сторону дома.

Поднявшись в свою старую комнату, она рухнула на кровать. Перевернулась на живот и выудила из тумбочки потертый блокнот. Каждый год, прежде чем оставить лето позади, она писала отчет тому, кто навсегда остался пятилетним, но для кого она упрямо продолжала придумывать взрослую жизнь.

Кэти подтянула блокнот к себе, щелкнула ручкой и быстро застрочила:

«Привет, Томми.

Это снова я. Пишу в спешке, через час должна быть на хайвее. Родители приедут сюда, как только я вернусь в город

,

папа хочет тишины, а мама

–

заняться садом. Так что дом не будет пустовать.

Прошлый год был… нормальным. Я все еще в Spectator. Учусь кусаться и делать зубастые репортажи. Пока получается больше похоже на сплетни, чем на первую полосу Times, но я не сдаюсь.

Кстати, Джесс возвращается. Ты бы видел ее сообщения

–

в них столько восклицательных знаков, что у меня рябит в глазах. Пак не поменялась. Все еще верит в единорогов и корейский стритфуд. А Софи… Софи все так же пытается вылечить мир, а я держу ее инструменты для лоботомии наготове на случай, если она окончательно решит, что “капитан”

–

ее судьба.

Знаешь, Томми… на наш день рождения я купила тебе мотошлем Sena. Последняя модель. Он стоит в твоей комнате, в таунхаусе родителей. Иногда я представляю, как ты заваливаешься ко мне в лофт и говоришь: “Эй, Кэт, погнали прокатимся, сегодня отличный закат”.

В общем, жизнь идет. Я в порядке. Честно. Ношу косуху, ругаюсь с редактором, пью слишком много кофе и делаю вид, что знаю, куда иду.

Но иногда… иногда я просто хочу, чтобы ты назвал меня Китти.

Скучаю. До следующего года. Или до завтрашнего сна»

Кэти закрыла блокнот, нежно провела ладонью по потертой обложке и спрятала его в самый дальний ящик стола.

Направляясь к выходу, она на секунду задержалась у старой акустической гитары, прислоненной к стене. Занесла руку, желая коснуться струн, но пальцы замерли в миллиметре от металла. Резко отдернув ладонь, Кэти подхватила косуху и вышла в коридор. Раскуроченные петли своей половинки диптиха она давно скрыла под грубой кожей и зашпаклевала сарказмом. Так плотно, что ни родители, ни даже Софи с Джессикой не замечали ржавчины.

И меньше всего на свете Кэти Миллер жаждала встречи с тем, кто специализируется на вскрытии подобных мистификаций.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1. Натюрморт с убитой совестью, или Почему райские водопады заглушают крики грешников

Шумный Нью-Йорк начинал свой полный амбиций день, даже не подозревая, что в апартаментах 21-E на Риверсайд-драйв последствия вчерашней бури только набирали обороты. В просторной спальне, оформленной со сдержанной роскошью, витал аромат чертовски хорошей вечеринки: коктейль из выдохшегося шампанского, остывшей пиццы и сладковатой нотки персикового соджу.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь расшторенное окно, высвечивали живописную картину, достойную названия «Натюрморт с убитой совестью»: розовое платье, задушенное косухой, поблескивающие зеленые бутылочки и одинокую туфельку на шпильке, возвышавшуюся надгробием здравому смыслу.

В эпицентре этого урагана на широкой кровати восседала дочь сенатора штата – Софи Вандербильт. Представительница элиты афроамериканского истеблишмента, закутавшись в шелковый халат, с невозмутимым видом углубилась в «Психоанализ сновидений» Фрейда. Рядом мирно посапывала Джессика Пак. Наследница корейской бизнес-империи даже в состоянии глубокого похмелья умудрялась выглядеть как фея из диснеевского мультика, которую случайно напоили. Другую половину кровати, раскинув конечности, оккупировала Кэти Миллер. Ее растянутая футболка сползла, обнажая плечо, а пижамные штаны с танцующими тако задрались до колен. Белоснежные пряди волос прилипли ко лбу и щекам, а на лице отражалась внутренняя борьба – вероятно, спор с подсознанием о дедлайнах.

Hit you with that ddu-du ddu-du du!

Идиллию разорвали агрессивные басы Blackpink. Джессика, не открывая глаз, несколько раз шлепнула ладонью по тумбочке в попытке выключить будильник.

– Ох-х-х…

«Боже, моя голова сейчас взорвется и осыплет все блестками, – пронеслось в сознании, когда она все-таки победила звук и с трудом разлепила веки. – Соджу. Мой любимый коварный друг. “Давайте сделаем сомэк! Это часть моей культуры!ˮ – кричала я. “Будет весело!ˮ – тоже кричала я. Почему я такая патриотичная, когда выпью? И почему моя культура сегодня пытается меня убить?»

Пак села, свесив ноги с кровати, и мир опасно качнулся.

– Мне нужен душ, – икнула она, подавив неприятный позыв, – или… новое тело. Это, кажется, сломалось.

Джессика, нащупав тапочки, сделала неуверенный шаг и тут же споткнулась о косуху Миллер. Вторая нога предательски поехала на чем-то твердом, и по паркету с веселым звоном покатилась бутылочка с иероглифами.

«О нет… Только не падай, Джессика, – пошатываясь, Пак взяла курс на спасительную дверь. – Даже если тебя тошнит бабочками».

– Джесс, там гардеробная, – не отрываясь от книги, заметила Софи.

Та замерла перед дверью и медленно повернула голову. Взгляд, молящий о капле сочувствия, разбился о непроницаемую броню подруги.

– Ну и ночка, – пробормотала Пак, разворачиваясь. – Отметили воссоединение… Я даже линзы снять забыла! И, кажется, мы уничтожили годовой запас соджу в городе…

Джессика потерла глаз и, пошатываясь, скрылась в ванной, оставив шлейф перегара и раскаяния. Смачное причмокивание нарушило воцарившуюся тишину. Кэти перевернулась на живот, обнимая подушку. Рот приоткрылся, и на египетский хлопок потекла вязкая слюна.

Софи медленно опустила книгу. Ее взгляд сфокусировался на мокром пятне, расползающемся по дорогой ткани.

«Египетский… хлопок, плотность восемьсот нитей. Испачкан за три секунды».

Она замерла, отдавая дань уважения погибшей чистоте текстиля. Казалось, можно было услышать, как Фрейд одобрительно кивает из гроба. Вандербильт аккуратно отложила книгу. Подняла ногу. Прицелилась. И нанесла пробуждающий толчок пяткой в бок лучшей подруги.

– ПОДЪЕМ, МИЛЛЕР!

Кэти издала стон, словно ее вырвали из сна, где ей вручали Пулитцеровскую премию, и швырнули в бетономешалку. Она дернулась, потеряла ориентацию и кубарем скатилась с кровати. Послышался глухой удар тела о ковер.

– Ай! Твою ж… Моя ж… Боже, голова…

Миллер распласталась на полу в позе морской звезды.

– Вандербильт… – прохрипела она. – Ты средневековый инквизитор! Но ничего… я отомщу. Я первая занимаю ванную!

Софи, наблюдая за конвульсиями подруги с высоты матраса, грациозно свесила ноги с кровати.

– Боюсь, твой поезд отмщения ушел, Миллер. Ванная комната аннексирована Джессикой. А учитывая ее состояние – надолго.

Кэти резко вскинула голову – комната сделала сальто. К горлу подкатила тошнота.

– Чтобы я еще раз послушала Пак и корейские традиции! – Миллер с обреченным стоном рухнула обратно. – «Давайте смешаем соджу с пивом! Сделаем сомэк! Это весело!» Весело?! Не коктейль, а химическое оружие!

– А не ты ли, Кэт, вчера с пеной у рта доказывала, что сомэк – это «нектар богов», – хмыкнула Софи, поправляя косички, – и требовала повторить… кажется, трижды? Я даже записала цитату: «В этой бутылке живет истина, и я собираюсь ее выпить».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кэти издала звук, похожий на предсмертный хрип.

– Вчера! Ключевое слово – вчера! Вчера я была молода, наивна и полна оптимизма! А сегодня я старая больная женщина, – она с подозрением посмотрела на подругу. – А ты почему такая… невыносимо бодрая, Вандербильт? Тебя вообще похмелье берет? Или ты сделана из титана, сарказма и витамина С?

Софи встала и подошла к зеркалу.

– У меня есть маленький секрет, Кэт, – изрекла она с легким превосходством, глядя на отражение страдающей на полу подруги. – Он называется умеренность, самоконтроль и знание меры. Попробуй как-нибудь. Говорят, помогает сохранять человеческий облик.

Кэти открыла рот, чтобы выдать язвительную тираду о том, что умеренность – для скучных людей.

– А-А-А-А-А! ЛИНЗА НЕ ВЫНИМАЕТСЯ! Я ОСЛЕПНУ! ПОМОГИТЕ!!!

Крик подействовал на подруг мгновенно, но совершенно по-разному. Софи, услышав сигнал «код синий», мысленно прокрутила алгоритм действий: «Аптечка, аппликатор, специальный раствор…»

В голове Кэти сквозь вязкий туман щелкнул тумблер: «Стартовый выстрел! Пока Вандербильт косплеит доктора Хауса, вожделенный душ остается без охраны. Вставай и беги, Миллер. Совесть отмоешь вместе с похмельем».

Кэти пружиной подскочила с ковра и метнулась к цели, ровняясь с Софи.

– Джесс, я иду! – крикнула она, натягивая маску фальшивого сочувствия, и распахнула дверь ванной.

Джессика, бледная, с растрепанными волосами, сидела на краю ванны, пытаясь выковырять пластик из покрасневшего слезящегося глаза. Вандербильт, не теряя ни секунды, извлекла из шкафчика аптечку. Но периферийное зрение уловило подозрительный маневр.

Софи резко развернулась, блокируя проход бедром.

– Миллер, даже не думай, – процедила она ледяным тоном. – В очереди приоритетов глаз Пак стоит выше.

Кэти сделала невинное лицо и схватила с полки полотенце.

– Софи, как ты могла подумать?! Я просто хотела… намочить компресс!

Но как только Вандербильт склонилась над всхлипывающей Джессикой, Кэти сбросила пижаму и одним прыжком оказалась в душевой кабине. Стеклянная дверца захлопнулась, и на нее обрушились мощные струи тропического душа, смывая стыд, вину и запах вчерашнего веселья.

– Прошла, как Майкл Джордан[1] через защиту! – донеслось из-за матового стекла приглушенное, но абсолютно счастливое восклицание.

Софи замерла с аптечкой в руке, балансируя на границе холодного самообладания.

«Патологический оппортунизм»

,

– мысленно диагностировала она и повернулась к всхлипывающей подруге, чей плач смешивался с шумом воды и победным пением Миллер.

– Так, Джесс, фокус на мне. Глубокий вдох, – спокойно скомандовала Вандербильт, извлекая из аптечки пинцет с мягким наконечником и флакон с раствором.

– Я СЕЙЧАС УМРУ! – всхлипывала Джессика, вцепившись в край ванны. – ОНА ВРАСТАЕТ В МОЗГ! И, Кэти, ты не могла бы там потише?!

– Прости, Пак, не слышу! Райские водопады заглушают крики грешников!

Софи прикрыла глаза, призывая на помощь все свое терпение.

– Не обращай внимания на вокал из преисподней, Джесс, – проинструктировала она, перехватывая подбородок и заставляя подругу смотреть вверх. – Сейчас будет немного холодно. Раствор… Отлично. Теперь не моргай. Секунда…

Вандербильт поднесла инструмент к веку. Джессика зажмурилась.

– Джесс, если ты не откроешь глаз, мне придется использовать векорасширитель. Поверь, тебе не понравится ощущение холодного металла в глазнице. Доверься.

Джессика, дрожа, подчинилась, и Софи сделала одно точное, выверенное движение.

– Ай!

На кончике инструмента дрожал маленький полумесяц.

– Ни единого разрыва, – Софи продемонстрировала линзу с торжественностью хирурга. – В отличие от моих нервов.

Джессика судорожно выдохнула и часто-часто заморгала, из глаз тут же хлынули слезы облегчения.

– Ох, Софи… – выдохнула она. – Ты ангел! Я думала, что навсегда останусь одноглазой пираткой! И уже придумывала, где купить дизайнерскую повязку!

Пак рванулась вперед и крепко обняла подругу, уткнувшись лицом в плечо. Вандербильт оцепенела, чувствуя, как ткань халата впитывает коктейль из слез, соплей и вчерашней туши. Она тяжело вздохнула и ласково погладила подругу по спутанным волосам.

– Ты в порядке, Джесс. Линза извлечена, зрение не пострадало, дизайнерская повязка отменяется. А теперь отлепись, пока мой халат не превратился в полотно абстракциониста.

В этот момент шум воды стих. Дверца душевой распахнулась, выпуская клубы густого, влажного пара. Софи втянула носом воздух и замерла. Пахло вербеной и белым чаем.

«Мой гель. Лимитированная коллекция. Восемьдесят долларов за флакон и три недели ожидания доставки», – обреченно подумала она, глядя на довольную Миллер.

– Так! – бодро объявила Кэти, на ходу заворачиваясь в полотенце и начисто игнорируя убийственный взгляд хозяйки квартиры. – Раз уж операция «Спасти глаз рядового Пак» успешно завершена, а самая чистоплотная бунтарка наконец-то пахнет как человек – и очень дорогой человек, спасибо, Соф! – Миллер щелкнула пальцами и многозначительно подмигнула. – У меня есть предложение!

Кэти подошла к Джессике и слегка приобняла ту за плечи.

– Предлагаю немедленно телепортироваться в Le Papillon! Я умираю как хочу яичницу с беконом и ведро… нет, цистерну кофе!

Софи с чувством глубокого, почти буддийского смирения закатила глаза так далеко, что на секунду увидела собственный мозг, пульсирующий от раздражения.

«Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Завтрак. Я прошла все стадии принятия неизбежного».

Джессика, осторожно промокнув глаз краем полотенца, слабо улыбнулась.

– Отличная идея, Кэт. Мне нужно заесть этот стресс.

– Согласна, – кивнула Софи. – Джесс, поедем на твоей «Канарейке»? Мой Range Rover на плановом техосмотре.

Вандербильт бросила критический взгляд на красный глаз.

– Надеюсь, состояние твоего зрения совместимо с вождением?

– Мой глаз, конечно, в шоке, – Джессика осторожно коснулась века, – но вести смогу!

Кэти хлопнула в ладоши, заставив эхо метаться по кафельным стенам ванной. Этот жест всегда был ее личным тумблером, переключающим режим с «умираю» на «готова покорять мир».

– Договор! – провозгласила она тоном сержанта, поднимающего взвод в атаку. – Приводим себя в порядок и выезжаем!

Не давая подругам опомниться, Миллер схватила с полки фен, включила на полную мощность и направила струю горячего воздуха на мокрые волосы. В квартире воцарился деятельный хаос. Три грации, забыв о похмелье, драмах и украденных гелях, сорвались с места. Утро в Нью-Йорке только начиналось, обещая быть щедрым на кофеин. И на случайные встречи, навсегда меняющие маршрут.

Глава 2. Синдром Стендаля на встречной полосе, или Как отличить вандализм от шедевра, пока желудок планирует убийство

Кэти облачилась в свою городскую броню: черные скинни, обтягивающая графитовая майка и новые, купленные вчера ботинки Balenciaga, способные выбить дверь или зубы, если понадобится. Пара небрежных штрихов темным кайалом, взъерошенные пальцами волосы – и образ «стихийного бедствия» готов. Сборы Джессики и Софи включали чуть больше манипуляций с консилером, хайлайтером и блеском для губ, но по скорости они не отставали. Вооружившись солнцезащитными очками, скрывающими любые намеки на последствия бурной ночи, подруги выбрались на залитые утренним светом улицы Верхнего Вест-Сайда.

Джессика, предвкушая гастрономические приключения и игнорируя головную боль, с радостным возгласом плюхнулась за руль желтого «Мини Купера». Салон заполнил заводной, пульсирующий K-pop Gwedo от Taemin.

Софи, поморщившись от мелодии, села на переднее сиденье и открыла приложение, сканируя маршрут на наличие «красных» зон. Убедившись, что Пятая авеню относительно свободна, она переключилась на биржевые сводки. Кэти развалилась на заднем сиденье.

– Дже-есс, боже, я так рада, что ты вернулась из европейской ссылки! – протянула она, доставая телефон. – Без тебя было невыносимо скучно и подозрительно прилично. Мы даже ни разу не попали в светскую хронику.

Джессика рассмеялась, ловко маневрируя в потоке такси.

– Я тоже рада, что перевод одобрили, – ответила она. – Но по Европе буду скучать. Уффици, Лувр, Прадо… Можно потеряться на день и найти шедевр! А выставки Дэвида Эш…

– Так, Пак, притормози внутреннего искусствоведа, – перебила Кэти с присущей ей бесцеремонностью, которая, к счастью, никогда не обижала Джессику. – Галереи – это прекрасно, духовная пища и все такое. Но давай поговорим о более… э-э-э… живых экспонатах.

Миллер хитро прищурилась, глядя на подругу.

– Тот знойный граф? Алессандро, кажется? Все еще читает тебе патетические сонеты и обещает достать луну с неба?

Улыбка Джессики мгновенно померкла. Она отвела взгляд от дороги, на секунду посмотрев на спешащих по своим делам прохожих.

– Эм, Алессандро… нет, – в голосе отчетливо скользнула нотка грусти, смешанная с разочарованием. – Я попросила его больше не писать.

Софи оторвалась от телефона, забыв о котировках, и переглянулась с Кэти в зеркале заднего вида.

– Какова официальная причина дефолта? – аккуратно поинтересовалась Вандербильт.

– Он тайный агент Ватикана? – вклинилась Кэти. – Или, не дай бог, носит носки под сандалиями? Если второе, то это не разрыв, Джесс, а самооборона!

– Если бы… Все банальнее, – невесело усмехнулась Джессика. – Мне показалось, что он смотрел на меня, а видел только котировки «Пак Индастриз». Или, что еще хуже, наше знакомство – это бизнес-проект мамы…

В салоне повисла тяжелая тишина.

– Она слишком настойчиво его хвалила, – продолжила Джессика. – И не скрывала, что «проверила биографию». В моменте у меня даже появилось ощущение, что она выдала ему методичку: что дарить и о чем шутить, чтобы я быстрее согласилась.

Кэти, сочувственно хмыкнув, подалась вперед и успокаивающе сжала плечо подруги.

– Ох, Джесс… – прошептала она. – Эти… марионетки Элеоноры. Достали уже до печенок.

– Твоя мать мыслит категориями венчурного капитала, Джесс, – постулировала Софи, возвращаясь к телефону. – Она тебя…

инвестирует

.

– Вот поэтому я и не лезу в элитную тусовку, – Кэти с нескрываемым презрением окинула взглядом проплывающие за окном фасады Риверсайд-драйв. – Все эти «принцы» из Лиги Плюща видят в людях только полезные связи. С ними ты никогда не будешь просто Кэти или просто Джесс.

Пак благодарно улыбнулась сквозь навернувшиеся слезы.

– Ты абсолютно права, Кэт. Хочется найти что-то настоящее, а не быть «полезным аксессуаром».

Ее слова странно контрастировали с жизнерадостной музыкой, льющейся из динамиков. Но путь к гастрономическому раю грубо прервался прозаической реальностью нью-йоркского трафика. Впереди, перегораживая дорогу, мигали огни дорожной техники.

– Перекрыто, – констатировала Вандербильт, убирая телефон. – Джесс, сворачивай на следующем перекрестке. Придется сделать крюк.

Джессика послушно выкрутила руль, уводя «Мини Купер» с широкого проспекта в узкий боковой проезд. Листва парка и парадные здания сменились строительными лесами

и стенами технических зданий, ожидавших реконструкции. Именно в этот момент среди серости бетона ее взгляд зацепился за визуальную детонацию на стене. Живая, пульсирующая аномалия, прорвавшая монохромную ткань города. Пак, даже не успев осознать, что видит, ударила по тормозам.

Желтая «Канарейка» клюнула носом, взвизгнув покрышками, и опасно вильнула к бордюру, замирая в миллиметре от строительного ограждения. Девушек с силой швырнуло вперед, ремни безопасности больно впились в плечи. Телефон Миллер, описав в воздухе дугу, с глухим стуком скрылся под сиденьем Софи.

В салоне повисла тишина, которую тут же разорвал пронзительный, яростный гудок.

Пииибип!

Массивный желтый кеб, чудом избежавший столкновения, поравнялся с ними. Из окна высунулся коренастый таксист с лицом, напоминавшим пожеванный ботинок, и багровой от гнева шеей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты что творишь, идиотка?! – проревел он, брызгая слюной. – Жить надоело?! Я из-за тебя чуть в хмыря на «Мерсе» не влетел! Права в коробке с хлопьями нашла?!

Кэти, мгновенно оправившись от шока, резко нажала на кнопку и высунулась из окна. Ее средний палец взлетел вверх.

– Дистанцию держи, урод! – проорала она с такой яростью, что таксист на секунду опешил. – Здесь не гоночный трек! Глаза разуй!

Мужчина, поняв, что связываться с тремя фуриями себе дороже, сплюнул на асфальт и ударил по газам.

– Туристки чертовы! – донеслось напоследок, прежде чем он скрылся за поворотом.

В салоне снова стало тихо, но воздух был наэлектризован.

– Джессика! – голос Вандербильт, обычно спокойный, дрожал от едва сдерживаемого бешенства. Она медленно отлепила руки от приборной панели. – Какого черта?! Ты понимаешь, что мы могли сейчас собирать зубы с асфальта?!

Кэти, чертыхаясь, нырнула под сиденье Софи и выудила свой телефон.

– Мой айфон чуть не погиб смертью храбрых! – возмутилась она, откидывая волосы с лица. – И моя шея, между прочим, тоже! Пак, если ты увидела распродажу, то, клянусь, я тебя придушу! Что там…

Но до Джессики не долетели ни крики таксиста, ни возмущение подруг. С широко распахнутыми глазами она дрожащей рукой указывала сквозь лобовое стекло.

– Боже мой! – ее голос прозвучал странно приглушенно. – Вы… должны это увидеть…

Не обращая внимания на сигналящие и объезжающие их машины, Пак распахнула дверцу и выпорхнула на тротуар. Там, на грубой кирпичной кладке, полыхал визуальный бунт. Выплеск дикой энергии, застывшей в аэрозоле. Центром композиции являлась женская фигура, лицо которой скрывал глубокий капюшон худи, вся ее поза кричала о непокорности. Напряженная спина, вскинутый подбородок, широкая, уверенная стойка. В руках она сжимала обрывки массивной цепи, звенья которой разлетались в стороны, словно шрапнель.

Вокруг урбанистической валькирии бушевал цветовой шторм. Кислотная фуксия, ядовитый электрик и радиоактивно-зеленый врезались в глубокие, бархатные тени. Резкие, агрессивные линии переплетались с текучими, почти жидкими формами. В этом хаосе угадывались символы, похожие на обрывки ночных кошмаров: искаженные маски, плавящиеся шпили небоскребов, осколки античных колонн, испещренные кричащими иероглифами.

Казалось, стена вибрирует от напряжения, и ее ритм идеально совпадал с бешеным сердцебиением Джессики.

– Ого… – выдохнула она. Звук получился благоговейным, почти молитвенным.

У нее перехватило дыхание, будто невидимая рука сжала легкие. Узнавание. Мгновенное и болезненное. Словно автор залез к ней в душу, вытащил самый потаенный страх, самую отчаянную мечту и выплеснул на стену.

Софи и Кэти выбрались из машины, недовольно хлопнув дверьми.

– Джессика, ради всего святого, – Вандербильт, одернув сбившуюся юбку, подошла к подруге. – Что на тебя нашло? Мы создаем пробку, и все ради… – она неопределенно махнула рукой в сторону шедевра.

Кэти с усердием ювелира полировала экран айфона о джинсы, проверяя на наличие микроцарапин и начисто игнорируя попытки Софи навести порядок.

– Моя цифровая жизнь только что пронеслась перед глазами! – проворчала Миллер, убедившись, что дисплей цел. – Джесс, ты чуть не отправила нас к праотцам из-за… граффити? Черт возьми, где моя обещанная яичница?!

Пииибип!

Позади них рявкнул клаксон огромного черного внедорожника. Софи резко обернулась на звук, а затем снова перевела взгляд на Джессику, застывшую у стены в позе восхищенного суриката.

– Похоже, критики на колесах не разделяют твоего восторга, Пак, – съязвила она, повышая голос.

Но Джессика стояла перед стеной, как паломник перед святыней. На ее лице блуждала блаженная, немного пугающая улыбка.

– Это… это невероятно, – прошептала она и, словно в трансе, провела пальцем по воздуху, повторяя изгиб нарисованной цепи. – Чистая гениальность. Абсолютная.

Софи подошла ближе, встав так, чтобы прикрывать подругу от потока машин.

– Джесс, что ты здесь видишь? Кроме правонарушения и ярких цветов.

Джессика резко повернулась к подругам. В ее мягких янтарных глазах сейчас полыхал огонь фанатичной убежденности.

– Разве вы не чувствуете?! – воскликнула она. – Эту мощь. Эту дикую, необузданную страсть. Эту… оглушающую честность.

Пак снова ткнула пальцем в сторону нарисованной фигуры.

– Посмотрите на нее! Она

кричит

. Каждой линией тела! О свободе. О том, что нужно рвать цепи, которые душат! Бороться… за себя, за свои мечты, за право быть кем-то бо́льшим…

Джессика рассуждала о граффити, но подруги поняли, что она говорит о себе.

– А цвета? – не унималась та. – Взрывные, сумасшедшие! А линии? Резкие, как удар хлыста, и плавные, как вода… Чистая эмоция!

Софи поджала губы. Ее скептицизм только укрепился от экзальтированного монолога.

– Допустим, техника присутствует. Но давай будем реалистами, Джесс, – она бросила брезгливый взгляд на граффити. – Если убрать патетику, что мы имеем? Анонимную мазню на техническом здании.

– «Мазня»? – передразнила Кэти и шагнула вперед, заслоняя стену. – Простите, ваша светлость леди Вандербильт! Я забыла, если работа не висит за пуленепробиваемым стеклом с шестизначным ценником, для тебя это грязь.

Софи закатила глаза, всем видом демонстрируя, как утомительна эта пролетарская революция.

– Очень остроумно, Кэт, – холодно парировала она. – Я всего лишь говорю о том, что искусство – это созидание, а не разрушение чужой собственности. У художника должно быть имя, а у работы – место. А это – при всем уважении к усилиям и затраченной краске – чистой воды вандализм. И точка.

– Вандализм?! – вспыхнула Кэти. – Да в этом «вандализме» больше правды и боли, чем в половине картин МоМА[1]! Это голос улицы, Софи! Голос тех, кого мир предпочитает не слышать!

Вандербильт открыла рот, чтобы выдать уничижительный аргумент о разнице между самовыражением и хулиганством, но ее прервал шум. Мимо них с грохотом и громким смехом пронеслась компания подростков – двое парней и девушка в мешковатых худи, со скейтами. Увидев стену, они резко затормозили.

– Офигеть… – выдохнул один из парней, поправляя кепку. – Чувак, чекай детализацию! Это точно он! Я узнаю его почерк из тысячи.

– Сто проц! – подхватил второй.

– Нереально! – выдохнула девушка, ее пальцы уже летали по экрану смартфона. – Я знала, что он вернется! Надо залить в сторис, пока не снесли! Хештег StreetArtKing, погнали!

Пока подростки с восторгом документировали каждый сантиметр кирпичной кладки, с другой стороны девушек обошел седовласый джентльмен в твидовом пиджаке, выгуливающий нервного джек-рассела. Он притормозил, поправил очки и внимательно изучил полыхающую красками стену. Затем перевел взгляд на восторженных подростков, на застывших девушек и… едва заметно улыбнулся уголками глаз. В выражении его лица читалась ностальгия по Нью-Йорку восьмидесятых, когда город был опаснее, грязнее, но живее. Он коротко кивнул стене, как старому знакомому, и неторопливо побрел дальше.

– Vox populi[2], Софи! – победно воскликнула Кэти, указывая на разношерстную публику. – Видишь? Вот настоящие ценители.

Вандербильт брезгливо поджала губы.

– Подростки и старик с собакой – это не фокус-группа, Кэт, – процедила она. – Всего лишь статистика уличных беспорядков, которая ничего не меняет!

Но для Джессики это изменило все. Она больше не была одинокой в своем восхищении. Она стала частью тайного братства тех, кого зацепил «Голос со стены». Телефон выпорхнул из сумочки. Пак приседала, почти касаясь коленом грязного асфальта, и ловила игру света на кирпичах.

– О да… вот этот ракурс! – бормотала она, словно в лихорадке. – Посмотрите, как свет падает на разрыв цепи!

Джессика, закусив губу, сделала серию макроснимков: брызги краски, имитирующие искры, глубокая тень капюшона, скрывающая лицо.

– Идеально! – выдохнула она, удовлетворенно кивая экрану. – Так, теперь кэпшн… Нужно что-то… такое же сильное. Пронзительное. Манифест!

Софи и Кэти переглянулись поверх ее головы: «Началось. Джесс вошла в режим “Искусство спасет мирˮ». Девушки синхронно вздохнули.

– Умоляю, Пак, – Миллер заглянула в экран. – Только не говори, что ты пишешь что-то в стиле «Бетонные слезы города» или «Крик души в аэрозоле».

Джессика подняла на нее огромные сияющие глаза.

– А что не так? – искренне удивилась она. – По-моему… красиво. И глубоко.

Кэти фыркнула, а Софи лишь устало улыбнулась.

– Твоя вера в радугу и единорогов меня когда-нибудь доконает, – вздохнула Миллер, похлопав подругу по плечу. – Давай я, как будущая акула пера, спасу твой блог. Нужен кликбейт! – она щелкнула пальцами. – Как насчет: «Шок-контент. Анонимный вандал разбудил во мне бунтарку! Мир, трепещи, я иду с баллончиком краски!»?

– Слишком агрессивно, – Джессика наморщила лобик. – Хочется чего-то возвышенного. Чтобы люди остановились и задумались…

– Люди остановятся, только если ты перегородишь им дорогу, что ты, собственно, и сделала, – вмешалась Софи, которой арт-перформанс посреди проезжей части уже надоел. – Пиши факты: «Объект: граффити. Автор: неизвестен. Локация: прикреплена. Статус: вандализм». Кратко и емко. Как в каталоге Sotheby’s.

– Вы безнадежны! – рассмеялась Джессика. – Где ваши чувства? Это же искусство!

Она отвернулась от циничных подруг и быстро, пока не ушло вдохновение, застучала пальцами по экрану.

@jessica.park

: Когда город решает поделиться своими секретами… ????✨ Иногда нужно свернуть с привычного маршрута, чтобы увидеть настоящую магию. Нью-Йорк, ты не перестаешь меня удивлять. ????️????. #UrbanArt NYC #HiddenGem #SoulOnFire»

«Опубликовать».

Не прошло и секунды, как раздался звонкий сигнал уведомления. Джессика уткнулась в телефон.

– О! – взвизгнула она, подпрыгнув на месте. – Первый лайк! И коммент: «Видел сегодня утром! Нереально круто! Кто автор?!» – янтарные глаза засияли триумфом. – Видите?! Людям интересно! Это действительно шедевр!

Вандербильт и Миллер снова переглянулись. Спорить с фанатиком, получившим социальное одобрение – бесполезно.

– Ладно, наша доморощенная Пегги Гуггенхайм, – Софи настойчиво развернула Джессику к машине. – Хватит собирать лайки. Люди – то есть мы – ждут завтрака. А водители, застрявшие в пробке, ждут момента, чтобы нас линчевать. И я их, честно говоря, понимаю.

Кэти энергично закивала, а ее желудок издал рык, достойный тираннозавра.

– Слышите звук? – она ткнула пальцем в живот. – Это реквием по терпению!

Джессика с явной неохотой бросила на стену прощальный взгляд.

– Хорошо… – она скользнула за руль, и двигатель «Канарейки» бодро заурчал.

– Вперед! К Реми! – Кэти плюхнулась на заднее сиденье, спешно пристегиваясь. – И, умоляю, Джесс, без экстренных торможений. Мой вестибулярный аппарат второго такого удара не переживет.

– На перекрестке поверни налево, – сообщила Софи, просматривая приложение на телефоне. – Я выбрала улицу с минимальной концентрацией арт-объектов. Надеюсь, там выживем.

– Слушаюсь, босс! – рассмеялась Джессика. – Только плавное движение к цели!

Пак подмигнула Кэти в зеркале заднего вида и нажала на газ, вклиниваясь в поток под возмущенный гудок очередного таксиста. «Канарейка» устремилась к гастрономическому раю. Миллер мысленно уничтожала порцию бекона, Софи сверяла график, а Джессика…

Джессика Пак вела машину с предельной концентрацией – урок был усвоен, – но перед мысленным взором стояла та стена. Мощная фигура женщины с разорванными цепями отпечаталась на сетчатке глаза как ожог и оставила после себя вихрь вопросов и необъяснимое, магнетическое притяжение.

[1] Музей современного искусства на Манхеттене, Нью-Йорк, США

[2] Голос народа (лат.)

Глава 3. Гастрономический десант в «Le Papillon», или О пользе отсутствующих мужей и вреде присутствующих матерей

Французская брассери Le Papillon дышала атмосферой элегантного улья. Она была неизменным штабом еще со школьных времен – местом, где под хруст круассанов, а позже и звон бокалов с утренним шампанским обсуждались мировые проблемы и личные катастрофы.

Кэти окинула зал цепким взглядом и тут же расплылась в улыбке. Реми – их бессменный официант, проводник в мир гастрономического разврата и, по совместительству, самый импозантный француз Верхнего Ист-Сайда – стоял на посту. Заметив девушек, он едва заметным, но властным жестом остановил молоденькую хостес, которая уже набрала в грудь воздух для дежурного приветствия, и, раскинув руки, поплыл им навстречу.

–

Bonjour,

Mesdemoiselles

!

[1]

– проворковал он. – Какое счастье видеть вас вместе! Ваш любимый столик у окна свободен и тоскует без вас.

Реми галантно проводил их вглубь зала, ловко отодвигая стулья.

– Кофе? Шампанское? Или, может быть, сразу десерт для поднятия боевого духа? – подмигнул он, глядя на помятую Кэти.

– О боже, Реми, ты читаешь мои мысли, – простонала Миллер, падая на стул. – Но начнем с тяжелой артиллерии. Я голодна так, что готова съесть скатерть!

Ее желудок в подтверждение издал звук, похожий на рычание. Официант деликатно сделал вид, что ничего не слышал, и приготовил блокнот. Кэти ткнула пальцем в самую сытную позицию меню.

– Мне, пожалуйста, L’Américain. Яичница, хрустящий бекон – много бекона, Реми, не жалей! – она помолчала, собираясь с духом. – И двойной американо. Черный, как моя душа до первого глотка.

Софи, невозмутимо изучавшая вид за окном, повернула голову.

– Черный? – переспросила она с ноткой клинического интереса. – Кэт, ты не изменяла своему латте со школы. Ситуация настолько критична?

– Мне нужен удар, – мрачно буркнула та, массируя виски.

–

D’accord[2]

, – кивнул Реми с пониманием врача, выписывающего жизненно необходимое лекарство. Он сделал пометку в блокноте и с легким поклоном повернулся к Софи. – А для вас,

mademoiselle

? Полагаю, нужно что-то для восстановления баланса во вселенной?

– Именно, Реми, – Вандербильт сплела пальцы в замок и удостоила его одобрительной улыбки. – Авокадо-тост на цельнозерновом хлебе, лосось слабой соли и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Без льда, – она бросила быстрый взгляд на страдающую Кэти. – Кому-то же нужно сохранять ясность ума и поддерживать уровень витаминов, пока остальные занимаются саморазрушением.

– Безупречный выбор,

mademoiselle

, – с учтивым теплом отозвался Реми.

Взгляд Джессики, полный детского предвкушения, метался между яйцами «Бенедикт» и сладкой выпечкой.

– Ох, Реми, самый сложный выбор за неделю, – пробормотала она. – Ладно. Пусть будет французский тост. Тот самый, с горой свежих ягод и…

– …и шапкой взбитых сливок, высокой, как Монблан? – закончил за нее официант с лукавой улыбкой.

– Да! – просияла Пак. – Именно так! И матча-латте, пожалуйста!

Как только Реми удалился, телефон Джессики настойчиво завибрировал, разрушая магию утра.

– Мама, – коротко бросила она, взглянув на экран и отодвигая телефон на край стола.

Софи подалась вперед, считывая контекст.

– Очередная срочная видеоконференция? Что на этот раз? Госпожа Пак решила устроить аудит расходов или нашла изъян в последнем выходе в свет?

– Скорее всего, рубрика «Личная жизнь», – вздохнула Джессика. – Спешит уведомить меня об очередном «идеальном кандидате».

– Опять? – поморщилась Кэти, потягиваясь. – Серьезно, Джесс? Мы же только на прошлой неделе обсуждали фиаско с сыном нефтяного магната, у которого харизмы было меньше, чем у барреля нефти, и это еще не считая Алессандро. Элеонора не делает пауз на перезарядку?

– Мама не знает слова «пауза», Кэт. Она знает слово «стратегия», – горько усмехнулась Джессика, делая глоток воды. – Она вчера написала, что «подобрала несколько очень… выгодных партий». Это цитата.

– «Выгодных партий»? – возмутилась Миллер. – Господи, это что, аукцион племенных кобыл? Она уже составила лот-лист?

Кэти резко вскинула руку, едва не отправив в нокаут помощника официанта, который подошел, чтобы поправить сервировку. Парнишка шарахнулся в сторону, прижимая к груди салфетку.

– Это средневековье, Джесс! – Миллер хлопнула ладонью по скатерти. – Мы в Нью-Йорке, а не в феодальной Корее!

Софи, видя, что подруга вот-вот начнет революцию и, возможно, все-таки добьет испуганного парня, накрыла ее руку своей, призывая снизить громкость.

– Кэт права в сути, хоть и излишне экспрессивна в форме, – ровно заметила Вандербильт, кивнув бледному помощнику. – Джесс, мы это уже проходили. Ты совершеннолетняя гражданка США. Элеонора не имеет права распоряжаться тобой как активом. Ты же не собираешься всерьез идти на эти… смотрины?

– Разумеется, нет! – воскликнула Джессика, но голос предательски дрогнул. – Только… вы же знаете маму. Она просто ставит перед фактом, и отбиться от нее сложнее, чем уйти от налогов.

– Пусть только попробует, – процедила Миллер, сузив глаза. – Мы ей устроим такой «бизнес-план», что акции рухнут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Словно почувствовав, что градус напряжения за столиком достиг критической отметки, к ним с подносом подплыл Реми. Аромат жареного бекона и свежей выпечки перекрыл запах семейной драмы.

– Ладно, к черту, – решительно заявила Джессика, глядя на французский тост. – Не будем портить аппетит мамиными сделками.

– Золотые слова, Пак! – Кэти нацелилась вилкой на бекон. – В бан подставных принцев. У нас свидание с углеводами.

Миллер набросилась на завтрак с энтузиазмом человека, который не ел неделю.

– Вообще не понимаю, зачем в наши годы лезть в кандалы серьезных отношений, – продолжила она с набитым ртом. – Двадцать лет, девчонки! Самое время жить для себя, коллекционировать впечатления! Путешествовать, совершать глупые ошибки, о которых будет стыдно рассказывать, но весело вспоминать…

«Черт»

Вилка с куском бекона замерла в сантиметре от рта. Кэти перехватила взгляд Софи.

Слова привычного извинения – «Ой, Соф, прости, я не имела в виду Йена!» – уже вертелись на языке, но Миллер сглотнула их вместе с комом в горле.

– Все в порядке, Кэт, – ровным тоном отозвалась Вандербильт. – Я не занимаюсь проекциями.

Софи задумчиво покрутила стакан, глядя, как оранжевая жидкость бьется о стенки. В этот момент она видела не сок, а письмо о зачислении в Принстон два года назад. Отец уже праздновал триумф: дочь с математическим умом, готовая покорить цифровой мир. Но тогда, глядя в зеркало, Софи поняла страшную вещь: она безупречно владеет кодом, но понятия не имеет, как работает ее собственное сознание.

Вандербильт чувствовала себя сложнейшим компьютером без операционной системы. Поддавшись иррациональному срыву, она отказалась от Принстона, когда вышли все сроки. Чтобы впихнуть ее в Колумбийский на психологию, отцу пришлось сделать

тот самый звонок

и внести «щедрое пожертвование». Софи получила место, а вместе с ним – жгучий стыд. Она, так гордившаяся своей независимостью, вошла в университет через служебный вход привилегий просто потому, что испугалась собственного хаоса.

– Возможно, в твоих словах есть логическое зерно, – тихо добавила она.

Кэти чуть прищурилась, фиксируя редкую секунду честности.

– Но Йен – мой якорь, – продолжила Софи, выпрямляя спину. – Мы выросли вместе. В мире, где все зыбко, мне нужна стабильная переменная. Мы знаем триггеры друг друга, это создает безопасное пространство, – она замолчала, подбирая слова. – У нас функциональное партнерство. Я могу фокусироваться на учебе и самоанализе, а Йен – на сезоне. Мы не истощаем друг друга невротическими драмами, которые только отнимают когнитивный ресурс.

Миллер взяла кофе, думая, что «якорь» тянет на дно, а «отсутствие драм» у Уортингтона объясняется не мудростью, а толстокожестью. Она сделала глоток, пряча за чашкой скептический взгляд: «Функциональное партнерство? Ну-ну».

Джессика, не заметив дуэли и внутренней борьбы подруг, мечтательно вздохнула, глядя в окно на суетливый Нью-Йорк.

– Возраст и опыт тут ни при чем, – прошептала она, подпирая подбородок. – Можно встретить своего единственного и в шестнадцать, как Джульетта, и в шестьдесят, после череды ошибок. Просто случается искра, как в мультфильмах Диснея: музыка нарастает, взгляды встречаются, и ты уже точно знаешь, что он – тот самый.

Кэти поперхнулась кофе и переглянулась с Софи: «Клинический случай».

– Ох, Джесс, вылезай из своего сказочного замка, – фыркнула Миллер. – Мы в Нью-Йорке, а не в Эренделле. Где ты найдешь эту «родственную душу»? В универе, где одни зануды и нарциссы? Или в баре, где парни любят свое отражение в бокале больше, чем тебя? Здесь принцев нет, одни Гастоны.

Джессика грустно улыбнулась.

– Может быть, ты и права, Кэт, – тихо сказала она. – Но я верю, что где-то есть мой человек. Ну, или хотя бы тот, кто не превратится в тыкву после…

Взззз-зззз!

Джессика глянула на экран телефона.

– Мама.

– Не прошло и получаса, – протянула Кэти, жуя бекон. – Твой принц уже бьет копытом у ворот поместья Пак. Готовься к смотринам, дорогая. Проверяй зубы и родословную.

Софи не удержалась от тихого смешка, прикрыв рот ладонью.

– Удачи, Джесс, – пожелала она с искренним сочувствием. – Будем надеяться, что на этот раз обойдется без наследных принцев с манией величия или сыновей техасских нефтяников. Хотя… бородатый техасец… вполне фактурно.

– О, я бы сейчас душу продала за бородатого нефтяника, – пробормотала Пак, поднимаясь. – С ним можно было бы обсудить… ну не знаю… цены на баррель! Или бороды. А меня ждет пресный, как вчерашний рис, чеболь во втором поколении. Идеальный костюм, идеальный диплом и полное отсутствие воображения.

Она взяла телефон и с видом мученицы направилась к дамской комнате.

– Да, мам? Привет! Что-то случилось? – голос переключился в режим «послушная дочь», но свободной рукой Джессика жестикулировала, изображая повешение.

– Знаешь, Вандербильт, а я бы не отказалась от неприлично богатого, но… стратегически отсутствующего мужчины, – заговорщически прошептала Кэти. – Скажем, швейцарского банкира. Пусть будет занудой и цитирует котировки вместо Шекспира. Главное – манеры и безлимитная черная карта.

Она мечтательно уставилась в потолок, откинувшись на спинку стула.

– Представь: частный джет в Ниццу на уик-энд, дом на Комо, где можно спрятаться от дедлайнов. И чтобы никаких, слышишь, никаких глупых вопросов, где я пропадала до рассвета и почему от меня пахнет редакцией и вином.

– Ты бы взвыла от скуки через сорок восемь часов, Кэт, – усмехнулась Софи поверх стакана с соком. – И устроила бы скандал на благотворительном балу в Монако, просто чтобы проверить, есть ли у этих восковых фигур пульс.

Вандербильт отправила в рот кусочек рыбы и добавила:

–Ты питаешься хаосом, Миллер. Тебе нужен адреналин, расследования, погони. А швейцарский банкир умер бы от инфаркта, пытаясь этот хаос застраховать.

– Ты, как всегда, права, Соф, – Кэти вздохнула, ковыряя вилкой остатки яичницы. – Протоколы, ужины с герцогинями, у которых ботокса больше, чем мозгов… Чистая кома.

Раздался звук каблучков, и к столику подлетела сияющая Джессика.

– Девочки, отбой воздушной тревоги! – выдохнула она, падая на стул и хватаясь за остывший матча-латте. – Мама улетает в Сеул. У них с отцом началась очередная корпоративная война.

Она победно улыбнулась, хотя в глазах мелькнула грустная ирония.

– Папа заблокировал какое-то слияние в совете директоров, которое лоббировала мама, и она в бешенстве. Полетела разбираться с ним лично, – Пак сделала глоток матча, смакуя свободу. – Так что операция «Выдай дочь замуж любой ценой» заморожена! Я свободна! Минимум на неделю!

Она с любопытством перевела взгляд с одной подруги на другую.

– О чем секретничали? Раскрыли личность Бэнкси?

– Не совсем, Джесс, – усмехнулась Софи, промокая губы салфеткой. – Мы занимались теоретическим моделированием. Пытались составить фоторобот идеального мужчины для Кэт. И, должна признать, задача оказалась сложнее, чем доказательство гипотезы Римана.

– О, представляю этот список требований! – Джессика заливисто рассмеялась. – Ну и каков вердикт? Все тот же «богатый, щедрый и желательно немой»?

Кэти отмахнулась, но в глазах заплясали искорки.

– Финансовая независимость – это база. Кто-то же должен спонсировать мои расследования до Пулитцера. Но… если отбросить цинизм… – она постучала пальцем по подбородку. – Моя внутренняя эстетка требует определенной фактуры.

Миллер откинулась на спинку стула, и ее голос приобрел мечтательные нотки:

– Он должен быть высоким. Определенно высоким, чтобы даже на шпильках я задирала голову и не чувствовала себя Гулливером. Скулы… такие, знаешь, острые, о которые можно порезаться. И волосы… пусть будет блондин, – она подняла указательный палец, считывая вопрос Джессики. – Не слащавый серфер, а с таким… холодным лоском и идеальной укладкой, даже если вокруг апокалипсис.

Кэти закрыла глаза, визуализируя мужчину мечты.

– А взгляд… умный, пронзительный, слегка опасный, может быть, даже с искоркой озорства, – она принялась загибать пальцы. – Мне нужно, чтобы с ним можно было быть… идиоткой. Понимаете? Чтобы он понимал мои шутки, даже самые черные. Чтобы мы могли спокойно обсуждать геополитику, а через пять минут ржать над тупым мемом. Смотреть треш-шоу, есть пиццу в постели и крошить на простыни. Пить текилу в три утра, а потом спонтанно сорваться в аэропорт и улететь в Исландию потому, что нам захотелось посмотреть на мох. Короче, – Миллер загнула последний палец, – Мне нужен невозможный гибрид. Мистер Дарси, залипающий на реалити, Джеймс Бонд, любящий пиццу с анчоусами, и Уоррен Баффет, молча оплачивающий счета. Плюс стальные нервы, чтобы терпеть меня. Существует ли такой в природе? Вряд ли. Скорее всего, я умру в одиночестве.

Джессика мягко накрыла ладонь подруги.

– Нужно просто верить, Кэт. Может, он все-таки существует.

Кэти лишь скептически хмыкнула, но руку не убрала.

– А я, – мечтательно продолжила Джессика, – хочу встретить кого-то по-настоящему творческого. Художника, писателя или непризнанного гения… Представьте: бродить за руку по галереям в Сохо, обсуждать инсталляции, от которых у мамы случился бы инфаркт. Или сидеть на полу в пыльной студии, пахнущей терпентином и дешевым вином, и до рассвета… спорить о Тарковском.

– О да, творческие личности! – фыркнула Миллер, разрушая романтический флер. – Вечно витают в эмпиреях. Питаются вдохновением, звездной пылью и твоими нервными клетками. Денег, как правило, ноль, зато эго и самомнение – размером с Лувр.

Она выразительно ткнула вилкой в воздух.

– Поверь, Джесс, романтика заканчивается там, где начинается реальность. «Гений» забудет про твой день рождения из-за творческого кризиса, а любить будет не тебя, а свое отражение в твоих глазах.

Софи отложила приборы и бросила на подругу красноречивый взгляд.

– Справедливости ради, Кэт, с творческим типажом есть ненулевая вероятность содержательной беседы. Шанс узнать о мире что-то, кроме физиологии, – ее губы тронула едва заметная, но убийственная усмешка. – Иногда мне кажется, что словарный запас Йена состоит из: «пас», «ярды», «перехват», «тачдаун» и «детка, ты видела, как я его уделал?».

Вандербильт сделала глоток сока.

– Интеллектуальная стимуляция, увы, контрактом не предусмотрена.

Подруги дружно рассмеялись. В их смехе было все: и понимание тонкого яда Софи в адрес «стабильного» бойфренда, и признание того, что идеальных мужчин, похоже, действительно не существует.

Джессика, оглядев повеселевших подруг, лукаво прищурилась и спросила:

– Слушайте… может, устроим культурную вылазку? Я видела афишу нового скандинавского артхауса. Черно-белый, три часа, субтитры и экзистенциальная тоска. Критики обещают «визуальную лоботомию». По-моему, идеально для вечера субботы!

– Звучит продуктивно, – кивнула Софи. – Давно не подвергала мозг деконструкции. Скандинавская депрессия – отличный способ сбалансировать избыток углеводов.

– Эх, я бы с удовольствием погрузилась с вами в пучину шведского отчаяния! – вздохнула Кэти. – Но долг зовет. Лиззи оборвала мне телефон, как только я вернулась в город. У Вайпер наводка: сын декана и наша «мисс Добродетель» с кафедры этики… Скажем так, намечается встреча не для официального буклета.

Миллер подмигнула подругам, поправляя косуху.

– Пахнет сенсацией для первой полосы студгазеты. Если управлюсь быстро и меня не повяжут за шпионаж, подскочу к началу.

– Только обойдись без звонков адвокату, – устало вздохнула Софи. – Мой лимит по вытаскиванию тебя из участков почти исчерпан.

– Удачи тебе, Кэт, – прошептала Джессика. – Будь осторожна.

Расплатившись и оставив щедрые чаевые, которые заставили Реми расплыться в улыбке, они вышли из уютного полумрака Le Papillon на залитый солнцем тротуар. Кэти махнула рукой и, как гончая, взявшая след, умчалась навстречу сенсации. Софи, сверившись с часами и поправив жакет, направилась в сторону кампуса – к учебникам по клинической психологии, анализу чужих комплексов и стабильно-предсказуемому Йену.

А Джессика осталась на тротуаре. Манхэттен вокруг гудел: клаксоны нетерпеливых такси, обрывки разговоров, ритм шагов тысяч прохожих. Она поправила ремешок сумочки и сделала глубокий вдох. Воздух пах кофе, выхлопными газами, дорогими духами и чем-то еще… чем-то неуловимо-прекрасным.

Джессика Пак шагнула навстречу городу, унося с собой не только послевкусие французского тоста и тепло дружеского смеха, но и неистовое, почти фанатичное намерение найти художника, оставившего след не только на стене переулка, но и, похоже, прямо в ее сердце.

[1] Здравствуйте, дамы! (фр.)

[2] Согласен (фр.)

Глава 4. Репортаж с уровня бордюра, или Как конвертировать ушибленное бедро в личный номер владельца Майбаха

Медовые лучи заката заливали кампус Колумбийского, превращая старинный кирпич в золото, но Кэти было плевать на романтику. Она прижалась спиной к шероховатому граниту колонны и растворилась в тени, став неотделимой от своей Leica. Легкий ветерок с Гудзона трепал волосы, но рука на кнопке спуска оставалась неподвижной. В видоискателе, нацеленном на служебный выход: мисс Эвелин Уэзерби – эталон академической строгости, – нервно озираясь, прижималась к лощеному пиджаку Брекстона Холла.

– Попались, – прошептала Миллер, чувствуя привкус сенсации.

Она уже видела заголовки и восторг главного редактора. Видела, как профессора будут давиться утренним кофе, читая разгромную статью на первой полосе. Палец плавно нажал на спуск.

Щелк.

Звук затвора прозвучал слаще любой музыки. И еще один. Контрольный.

Щелк.

– Идеально, – выдохнула Кэти, убирая камеру в сумку, и поспешным шагом покинула территорию кампуса.

Прокручивая в голове предстоящий триумф, Миллер шагнула на проезжую часть. Обсидиановый капот «Майбаха S 680» вырос перед глазами так внезапно, что она не успела даже вскрикнуть. Глухой, мощный толчок в бок – и Кэти отшвырнуло на обочину. Бедро взорвалось вспышкой боли. Но страшнее удара был хруст стекла и металла, донесшийся из отлетевшей сумки. В глазах потемнело. Миллер распласталась на асфальте, пытаясь вдохнуть.

Урчание двенадцатицилиндрового двигателя затихло через секунду. Глухой хлопок двери. Затем – звук шагов. Твердых, уверенных, раздражающе спокойных. Тень накрыла ее, и над головой раздался низкий, обволакивающий баритон:

– Вы целы, мисс?

Кэти сфокусировалась. Над ней, заслоняя остатки заката, возвышался мужчина в безупречном антрацитовом костюме. Со светлыми, пепельного отлива волосами и модной челкой. Из-под манжеты белоснежной рубашки выглядывал циферблат Patek Philippe Grandmaster Chime. Но взгляд Кэти, профессионально цепляющийся за детали даже в состоянии шока, выхватил другое. В мочке правого уха незнакомца сверкнул квадратный черный бриллиант. Маленькая дерзкая деталь, которая совершенно не вязалась с образом корпоративной акулы.

Миллер встретилась с ним взглядом. За тонкими стеклами платиновой оправы на нее смотрели пронзительные глаза цвета осенней Темзы, сквозящие холодным расчетом и вежливым беспокойством. От мужчины исходил сложный, гипнотический аромат: дымный уд, сандал и едва уловимая пряность сычуаньского перца.

«Черт возьми, – Кэти тревожно сглотнула. – Он дьявольски, просто неприлично хорош».

– Целы? – повторил мужчина, протягивая руку. – Мои извинения, мисс. Вы шагнули под колеса с такой… фатальной решимостью, будто тротуар внезапно стал тесен.

Внутри закипел вулкан. Миллер проигнорировала его ладонь и, превозмогая боль в бедре, поднялась сама.

– ЦЕЛА?! – выплюнула она, яростно отряхивая шпионский плащ. – Да просто превосходно! Лучший вечер в моей жизни! Вы вообще в лобовое смотрите, когда управляете этой… консервной банкой?! – Кэти ткнула пальцем в сторону радиаторной решетки, а затем ее взгляд зацепился за черную искру в ухе. – Или считаете, что «Майбах» и пижонский бриллиант делают вас хозяином дороги?!

На долю секунды лицо незнакомца окаменело. Вежливая озабоченность сменилась ледяным, оценивающим спокойствием. Мужчина медленно опустил руку.

– Признаю свою вину в этом… инциденте, – голос незнакомца стал суше, и в нем прорезался металл. – Но ваша манера вести диалог, мисс, столь же агрессивна, как и способ переходить дорогу.

Его взгляд скользнул к асфальту, где рядом с сумкой лежала Leica. Кэти вздрогнула, внезапно вспомнив о главном. Ярость мгновенно испарилась, уступив место холоду в груди. Она бросилась к камере, упав на колени прямо в дорожную пыль. Когда пальцы коснулись корпуса, сердце пропустило удар. Зловещая паутина трещин на передней линзе сверкнула в свете фар.

– О нет… – выдохнула она.

Кэти щелкнула рычажком питания. Тишина. Маленький экран на задней панели остался мертвым. Она попробовала еще раз, надеясь услышать хотя бы короткий писк системы или шуршание затвора, но камера не подавала признаков жизни.

Мужчина сделал шаг ближе.

– Ваша техника… пострадала?

– ПОСТРАДАЛА?! – вырвалось у Кэти. Она резко выпрямилась, едва не задев его плечом. – Да она вдребезги! Объектив – в крошево!

Миллер мельком взглянула на боковую панель. Внутри все сжалось от паники. Крышка слота для карты памяти слегка деформировалась. Если от удара заклинило сам накопитель или, что хуже, произошел сбой и контроллер сгорел, вся засада, вся статья – в мусорку. Десять тысяч долларов превратились в хлам. Но стоило ей посмотреть на безупречный костюм и равнодушное лицо, в голове что-то щелкнуло.

«Если я сейчас распла́чусь, он достанет чековую книжку и впишет сумму, даже не взглянув. Снисходительно похлопает по плечу и уедет. Для него я буду просто досадной помехой. Неуклюжей студенткой, чьи слезы можно купить».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мысль обожгла сильнее, чем ссадина на бедре. Гордость взвилась на дыбы.

«Блефуй, Миллер. Преврати катастрофу в переговоры».

Кэти сглотнула подступившие слезы и натянула на лицо маску стервозной акулы пера.

– Вы хоть понимаете,

что

именно уничтожили? – заявила она, глядя прямо в глаза и демонстрируя изувеченную камеру как улику. – Камера принадлежит редакции. Внутри – уникальная оптика и материал, который должен уйти в печать сегодня.

Миллер позволила словам повиснуть в воздухе и добавила:

– Мой редактор будет в бешенстве. И поверьте, счет, который выставит издание за срыв дедлайна и порчу оборудования, вам очень не понравится. Даже с вашим… – она пренебрежительно кивнула на «Майбах», – бюджетом.

Кэти замолчала, не отводя взгляда, выдерживая паузу, достойную Мэрил Стрип. В глазах незнакомца промелькнуло что-то похожее на… веселье?

– Разумеется, я улажу это досадное недоразумение, – парировал он, игнорируя агрессивный тон. – Составьте спецификацию. Распоряжусь о доставке лучшего оборудования из доступного на рынке. Мы ведь не хотим, чтобы ваш редактор расстраивался из-за таких вульгарных мелочей, как бюджет?

«Распоряжусь? Доставят? – Миллер мысленно усмехнулась. – Ох, мистер, ты даже не представляешь, на что подписался».

– Что ж… – протянула она, делая вид, что взвешивает за и против. – Звучит как… начало диалога. Но, должна заметить, ваша манера вождения все еще вызывает у меня желание позвонить не только редактору, но и адвокату.

Руки мужчины замерла у кармана пиджака, он чуть склонил голову и оценивающе скользнул взглядом по ее лицу: от упрямо вздернутого подбородка к напряженным, искусанным губам, а затем снова встретился с ее глазами.

– Адвокат – это тривиально, мисс. И, признаться, неоправданно долго, – в его голосе проскользнула бархатная, почти интимная нотка. – Я предпочитаю решать вопросы… более изящно. Встретимся завтра. Предоставлю возможность лично выбрать инструмент для спасения вашей карьеры.

– Завтра… – Кэти постучала пальцем по подбородку, изображая глубокую задумчивость, – допустим. Я подготовлю список требований к технике.

– Превосходно, – кивнул он. – В таком случае, для логистики нашей… спасательной операции мне понадобится ваш номер. И, возможно, имя. Чтобы я знал, кому именно я задолжал.

– Кэти, – она бросила имя, как перчатку.

– Кэти, – эхом отозвался он мурлыкающей интонацией, обволакивая каждый звук, и протянул ей руку. – Дэвид.

Миллер после секундного колебания вложила свою ладонь в его. И тут же пожалела – или, наоборот, обрадовалась? Она почувствовала странный разряд – не статического электричества, а чего-то глубокого и вибрирующего. Рукопожатие оказалось на удивление крепким, а его кожа, в отличие от ледяной ауры, – неожиданно горячей. Контраст сбил с толку сильнее, чем удар бампером.

– Что ж, Дэвид, – она аккуратно высвободила ладонь. – Жду звонка. Или сообщения.

– Разумеется.

Он достал из внутреннего кармана тонкий, матово-черный монолит без единого логотипа, который, вероятно, имел прямую линию с Пентагоном или Марсом.

– Диктуйте.

– Надеюсь, у вас пальцы не дрогнут, когда будете записывать мой номер, – не удержалась Кэти от шпильки, диктуя цифры.

Дэвид слегка приподнял бровь.

– Можете не сомневаться, Кэти, – ответил он с бархатной насмешкой. – Моя моторика безупречна. Свяжусь с вами сегодня вечером.

Он нажал на экран.

Телефон Миллер завибрировал. Она удивленно посмотрела на сумку, потом на Дэвида.

– Прямой контакт, – на его губах появилась едва заметная усмешка.

Кэти невольно улыбнулась. Этот наглец играл по своим правилам, и у него чертовски хорошо получалось.

– Очень… предусмотрительно.

Дэвид сделал элегантный шаг к машине.

– До завтра, Кэти. И смотрите по сторонам, – сказал он с легким прищуром. – Не хотелось бы повредить вас еще раз. Это становится накладно.

Перед тем как сесть за руль, он еще раз окинул ее взглядом. Дверца «Майбаха» захлопнулась с благородным щелчком, и машина плавно отчалила от тротуара, растворяясь в потоке.

Кэти осталась на пыльной обочине, сжимая ремешок сумки с убитой камерой, а в голове, перекрывая шум города, бились две мысли.

Первая, торжествующая: «Я только что развела пижона на технику».

И вторая, предательская и пугающая: «Черт возьми, я хочу увидеть его снова».

Но было и кое-что еще – чувство, зудящее на подкорке.

Его лицо показалось дразняще знакомым. Но не как лицо парня из бара или случайного знакомого с вечеринки. Где она видела этот высеченный профиль и взгляд, смотрящий на мир так, словно его обладатель приценивался к лоту? Светская хроника? Или статья о финансовых махинациях?

Пазл в голове не складывался, и это бесило больше, чем разбитый объектив. Миллер знала его лицо, но контекст ускользал, прячась в тенях памяти. Она подняла руку в попытке поймать такси и посмотрела на номер в телефоне. «Сохранить».

Дэвид. Просто Дэвид. Ни фамилии, ни должности. Только имя и самоуверенность, которой хватило бы, чтобы поставить на колени весь Уолл-стрит. Кэти хмыкнула, бросая телефон в карман. Их странное знакомство больше походило на приглашение к игре, чем на ДТП. И судя по взгляду, мужчина привык, что его приглашения принимают без вопросов.

– Что ж, Дэвид, – прошептала она, садясь в подъехавшее такси. – Посмотрим, стоишь ли ты моего разбитого объектива.

Дверь захлопнулась. Кэти Миллер откинулась на сиденье, но электричество от встречи не отпускало. Она не знала, кто он, но была абсолютно уверена: этот тип не так прост, как его имя в списке ее контактов.

Глава 5. Синдром мистера Дарси, или Почему идеальные мужчины пахнут большими деньгами и еще бо́льшими проблемами

Образ Дэвида преследовал Кэти всю дорогу. Его ледяное самообладание, отточенная до автоматизма вежливость… Бесили и одновременно интриговали. И да, к черту лицемерие – он был из тех мужчин, на которых оборачиваются даже такие циники, как она.

«Что это, Миллер? Адреналиновый всплеск? Или банальная реакция на идеально скроенный костюм и запах неприлично больших денег?»

Она дернула плечом, отгоняя унизительную мысль. Такси резко затормозило у кинотеатра. Кэти сунула водителю купюру и выскочила на тротуар.

Фойе встретило ее гулом голосов и приторным запахом попкорна. Подростки с ведрами колы, влюбленные парочки, очереди – обычная вечерняя суета Нью-Йорка. Кэти прищурилась, сканируя толпу. Софи и Джессика стояли у огромной афиши. Волна облегчения смыла часть напряжения. Сейчас она выплеснет на них все: свой гнев, азарт, странное любопытство. Ей нужно услышать голос разума и восторженный писк, чтобы вернуть вечер в нормальное русло и задвинуть Дэвида в папку «Случайные, но эффектные эпизоды». Миллер решительно двинулась к подругам.

– …эстетизация насилия, Джесс! – чеканила Вандербильт. – Эксплуатация женской травмы ради кассовых сборов. Режиссер манипулирует зрителем, подменяя смыслы шок-контентом.

– Ну не будь такой категоричной, Соф, – мягко возражала Джессика, склонив голову. – Да, жестко, но ведь заставляет чувствовать. Разве искусство не должно вызывать эмоции, даже болезненные?

«Ледяная Логика против Святой Эмпатии», – усмехнулась про себя Миллер.

– Дамы, прошу прощения, что прерываю ваш симпозиум по этике, – громко окликнула она. – Но у меня новости, которые перекроют любой артхаус!

– Кэти! – Джессика радостно улыбнулась, забыв о страданиях женщин в кинематографе.

– Что с тобой, Миллер? – спросила Софи, окинув подругу взглядом. – Выглядишь… взъерошенной. Зрачки расширены, дыхание сбито. Ты от кого-то убегала? Или, наоборот, за кем-то гналась?

– Вы не поверите… – Кэти закатила глаза, пытаясь отдышаться и привести сердцебиение в норму. – Я сняла! Брекстон и Уэзерби… – она поморщилась, потирая ушибленное бедро. – Но, когда я, окрыленная успехом, летела к вам, меня едва не отправил на тот свет «Майбах»!

– Что?! «Майбах»?! – ахнула Джессика, хватая ее за руку. – Кэт, ты не пострадала?!

Софи шагнула ближе, бесцеремонно поворачивая лицо Кэти за подбородок к свету.

– К черту Брекстона! Ты ударилась? – спросила она, проверяя реакцию зрачков. – Тошнота, головокружение? Миллер, не молчи! Нам нужно в травмпункт?

– Успокойтесь

,

– Кэти отмахнулась от их рук. – Я в порядке, если не считать пары синяков и адреналина, который можно разливать по бутылкам. Жива, цела и даже способна на сарказм. Но моей камере с объективом… – она трагически вздохнула, – …а, возможно, и карте памяти с компроматом пришел бесповоротный капут.

Заметив сочувствие на лицах подруг, Миллер тут же улыбнулась, не давая вставить и слова.

– Зато… Я познакомилась с виновником краш-теста. И он оказался весьма примечательным.

– Примечательным мужчиной?! – выдохнула Джессика.

– Примечательным психопатом? – уточнила Софи.

– О, берите выше, – протянула Кэти, расправив плечи. – Высокий. Блондин. Костюм на нем сидел так, будто его шили ангелы, а оплачивали дьяволы. Глаза… пепельно-серые, как сталь, и такие пронзительные, что хочется проверить, застегнута ли молния на джинсах. Ну и, судя по машине и манерам: на счету половина офшоров Каймановых островов!

Миллер выдержала театральную паузу, глядя на их вытянувшиеся лица.

– И самое главное: «Мистер Безупречность» слезно поклялся купить мне новую камеру. Любую.

Джессика ахнула так громко, что парень в очереди поперхнулся попкорном.

– Ого! Кэти! Да это же чистые «Пятьдесят оттенков», только без контракта! – прошептала она с придыханием. – Прямо так и сказал: «Мадемуазель, я сломал вашу игрушку, позвольте купить вам фотостудию»? Вау, так… властно!

Софи вздохнула и посмотрела на подругу с выражением материнского сочувствия.

– Джесс, милая, – мягко проговорила она, – ты же в курсе, что это книга про БДСМ и психологические травмы?

– Там про любовь! – упрямо отмахнулась Пак, не желая рушить сказку.

Кэти щелкнула пальцами, возвращая внимание к себе.

– Ну, не так поэтично, Джесс. Пришлось немного… помочь ему прийти к решению. Добавить журналистского драматизма, так сказать. – Миллер невинно пожала плечами. – Я изобразила глубоко оскорбленную профессионалку, чей репортаж погиб под колесами его эго. Капелька праведного гнева, чуток ледяного презрения… и вуаля, – она хлопнула в ладоши, – парень созрел.

Софи скрестила руки на груди.

– Кэт, послушай меня внимательно, – сухо отрезала она. – Это звучит как отличный сценарий для ромкома, но в реальности такие сюжеты заканчиваются в криминальной хронике…

– Ой, Соф, умоляю! – Миллер нетерпеливо махнула рукой, закатывая глаза. – Выключи режим тревожной матери! Я же не села в его машину. Это будет просто… компенсация. Справедливая плата за моральный ущерб и испорченный вечер. И, возможно, – она лукаво улыбнулась, – шанс посмотреть, как неприлично богатые парни расстаются с деньгами, когда чувствуют вину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Джессика мечтательно вздохнула, прижав ладони к груди.

– Высокий, блондин, на «Майбахе», да еще и обещает купить камеру… Кэти, это же не мужчина, а единорог! Как его зовут? Сколько ему лет? Чем он пахнет?

Кэти довольно рассмеялась, вспоминая сложный, будоражащий аромат.

– Дэвид. Просто Дэвид. Лет… ну, тридцати, может, чуть больше…

– Тридцать с лишним? – переспросила Вандербильт. – Кэт, у вас десять лет разницы. У него другая лига, другой жизненный этап и совершенно другой уровень цинизма.

– Соф, не будь занудой. У моих родителей такая же разница, и они, между прочим, до сих пор держатся за руки, – ухмыльнулась Миллер и хитро подмигнула Джессике. – И вообще, как сказал наш главный эксперт: к черту цифры в паспорте, главное – искра. Верно, Джесс?

– Верно! – с жаром подтвердила Пак. – Если есть химия, остальное – просто арифметика!

– Ладно, допустим, – Софи покачала головой, понимая, что ее аргументы разбиваются о стену. – И что дальше, Кэт? Ты собираешься с ним встретиться? Ну, ради камеры, разумеется.

Кэти, поджав губы, посмотрела куда-то в потолок.

– Ну, ради камеры – точно, – уклончиво ответила она. – А там… посмотрим. Вдруг у него окажется хороший вкус не только на машины, но и на рестораны с приличной винной картой?

– Он уже и про ресторан намекал? – воскликнула Джессика. – Кэти, это серьезно!

Миллер, как прирожденная актриса, играющая главную роль в собственной драме, сделала шаг назад и оперлась о стену с афишами.

– Пока еще нет, моя нетерпеливая Джессика, – пренебрежительно хмыкнула она. – Но Дэвид взял мой номер телефона. В деловых целях, разумеется. Чтобы согласовать время.

– Ну, конечно. Исключительно в деловых, – тихо рассмеялась Софи. – Ты бы не была Кэти Миллер, если бы не умудрилась превратить банальное ДТП в завязку для остросюжетного романа. Или скандального журналистского расследования.

– А что, Соф? – Кэти самодовольно улыбнулась. – Жизнь слишком коротка, чтобы не добавлять в нее немного… перчинки!

Она поправила растрепавшиеся волосы, чувствуя, как кончики пальцев все еще покалывает. Дэвид… этот загадочный, опасный, взрослый Дэвид… определенно зацепил какой-то крючок внутри нее. И Кэти Миллер была полна решимости дернуть за леску.

Внезапно карман плаща взорвался вибрацией. Сердце совершило кульбит и рухнуло в район ботинок. Кэти быстро достала телефон. Дэвид.

«Уже? – она почувствовала, как предательский жар заливает шею, а ладони становятся влажными. – Быстро. Слишком быстро. Граничит с наглостью».

– Что там, Миллер? Призрак разбитого объектива требует возмездия? – спросила Софи, кивнув на телефон. – Отвечать будешь? Или мы придерживаемся тактики «игнор – оружие королей»?

Кэти сунула телефон обратно в карман.

– Пусть помаринуется на медленном огне моего презрения, – бросила она с деланным безразличием. – Если отвечу сразу, он решит, что я ждала. Нужно держать марку.

Телефон продолжал вибрировать. А Миллер явно медлила, теребя пояс плаща, ее невозмутимость трещала по швам, а взгляд то и дело метался к карману.

– О господи, хватит ломать комедию! – воскликнула Джессика.

И прежде, чем Кэти успела набрать воздух для возмущения, Пак с ловкостью нюхлера[1], почуявшего золотую монету, нырнула рукой в карман и выхватила телефон.

– А то останешься с разбитым стеклом и своей гордостью!

– ДЖЕСС!

Не обращая внимания на вопль подруги, Джессика быстро провела пальцем по экрану, принимая вызов, и сунула телефон прямо в руку ошарашенной Миллер.

– Пак! Ты… ты труп! – прошипела Кэти, с ужасом прижимая трубку к груди. – Я задушу тебя твоим же шарфиком Hermes!

Джессика лишь невинно хлопнула ресницами, отступая на безопасное расстояние.

Бросив на предательницу испепеляющий взгляд, Кэти развернулась и поспешила в более тихий угол фойе, на ходу пытаясь унять сердцебиение и придумать, как звучать максимально по-деловому.

Софи проводила подругу взглядом, а затем повернулась к Джессике.

– Пак, ты взломала систему безопасности Миллер за три секунды. Даже мне для такого обычно требуется бутылка вина.

– Учусь у лучших! – улыбнулась Джессика, кокетливо поправляя волосы.

Кэти, вжавшись спиной в стену, пыталась заставить легкие работать.

«Соберись, Миллер. Ты не школьница, которой впервые звонит капитан футбольной команды. Ты – акула пера».

Она поднесла телефон к уху.

– Да?

Из трубки полился низкий, бархатный голос с ноткой веселья:

– Судя по пинтеровской паузе, вы решали дилемму государственной важности: ответить мне или заставить помучиться еще пару секунд ради имиджа. Надеюсь, я не прервал ничего…

монументального

?

Сердце подпрыгнуло и больно ударилось о ребра.

– Вы удивительно проницательны, Дэвид, – парировала Миллер, чувствуя прилив азарта. – Я как раз находилась в эпицентре сложнейшего выбора между соленым и карамельным попкорном. Но готова отвлечься. Хотя не прошло и часа, а вы уже...

– Я ценю эффективность, Кэти. И предпочитаю не оставлять незакрытых счетов. У меня впереди… – он сделал едва заметную паузу, – весьма насыщенный вечер, требующий полной концентрации. Хочу уладить вопрос сейчас. Я заеду за вами в шесть.

– В шесть? – переспросила Миллер, делая вид, что листает ежедневник. – Хм… Дайте-ка подумать… Придется сдвинуть пару встреч и, возможно, пожертвовать одним интервью… Но… так и быть. Я готова пойти на эти жертвы.

– Ценю вашу гибкость, Кэти. Пришлите адрес сообщением.

– Непременно пришлю. Как только найду минутку в своем плотном графике.

На том конце провода повисла короткая пауза.

– Кэти… – голос Дэвида приобрел глубину. – Я редко позволяю себе терять контроль над ситуацией. Тот факт, что я подверг вас риску, – недопустимая оплошность. И, поверьте, испорченная техника – это последнее, что меня сейчас волнует.

Миллер почувствовала, как лед сарказма дает трещину под его искренностью.

– Все в порядке, Дэвид. Правда, – мягко ответила она, потирая ушибленное бедро. – Главное, что обошлось без «скорой». Ну, почти.

Кэти помолчала секунду, чувствуя, как ситуация меняется, и не в силах сдержать улыбку, добавила:

– К тому же… если бы не ваша манера вождения, я бы так и осталась со своей пусть и любимой, но уже порядком уставшей камерой. Так что в каком-то извращенном, капиталистическом, смысле… спасибо? За такой… внезапный апгрейд.

Дэвид на том конце провода рассмеялся – тихим, вибрирующим тембром, от которого у нее потеплело в животе.

– Значит, будем считать наш инцидент инвестицией в вашу карьеру, Кэти? – в его тоне Кэти почудилась улыбка.

– Может быть, Дэвид. Может быть, – ответила она с легким придыханием, которое сразу же возненавидела. – Но у вас есть все шансы испортить впечатление завтра.

Миллер почувствовала, что пора ставить точку. Еще пара секунд его бархатного голоса в ухе, и она окончательно растеряет самообладание и замурлычет в трубку.

– До завтра, Дэвид. И постарайтесь держать свой бампер при себе.

Она быстро нажала на кнопку отбоя. Сделала глубокий вдох, бросила телефон в сумку и, вытерев ладонь о джинсы, направилась к подругам. Кэти обнаружила их на диванчике с глянцевым журналом, но при ее появлении обе синхронно подняли головы.

– Ну?! – выпалила Джессика. – Что он сказал? Уже забронировал столик на крыше Эмпайр-Стейт-Билдинг? Умолял дать шанс искупить вину бриллиантами и вечной любовью?!

– Ради всего святого, Джесс, выдыхай! – Миллер громко цокнула. – Ты пересмотрела дорам. Все прозаично: встречаемся завтра в шесть.

– И? – спросила Софи. – Каков предварительный вердикт?

– Скажем так, он… умеет держать паузу. – Кэти на секунду прикрыла глаза, вспоминая тембр его голоса. – И в нем есть… порода. Он извинялся, но звучал так, будто оказывал мне услугу. А его спокойствие… оно одновременно бесит и, черт возьми, интригует.

– Интересная рационализация, Кэт, – отметила Софи прохладным тоном. – Но давай уточним переменные. Твоя внезапная тахикардия и расширенные зрачки – это реакция на его сложный психотип или на платежеспособность?

Кэти возмущенно вздохнула, но предательский жар все-таки коснулся щек.

– Какая низость, Вандербильт! – с наигранной обидой воскликнула она. – Ты всегда сводишь все к базовым инстинктам и расчетам. Я, конечно, ценю комфорт, но не до такой же степени! Там есть и другие… весьма интригующие ингредиенты.

Миллер помолчала, подбирая слова, чтобы они звучали убедительно даже для Софи.

– Например… интеллект. У него британское чувство юмора с изрядной долей иронии, а умение так тонко язвить – верный признак высокого IQ. Плюс то, как на нем сидит костюм… сплошная эстетика. И, чего уж там скрывать, – она понизила голос, – чертовски сексуальная эстетика.

– Я так и знала! Я всегда говорила, что ты тонкий ценитель! – радостно заявила Джессика, пружиня на месте. – Ну а недостатки, Кэт? Не может же он быть идеальным! Должна же быть какая-то… – она бросила взгляд на Софи, подбирая слово, – патология?!

Кэти наморщила лоб.

– Недостатки… – протянула она, перебирая в памяти детали их встречи. – Ну… он показался мне контролирующим. И, пожалуй, нарциссичным, но дело даже не в этом. Он какой-то… стерильный, понимаете? Чересчур безупречный и аккуратный, что ли.

– Знакомый профиль, – кивнула Софи, ставя галочку в невидимой медицинской карте. – Слишком много таких «Дэвидов» проходило через гостиную моего отца. Обычно за вылизанной безупречностью скрывается либо звенящая пустота, либо подавленная агрессия.

– Подавленная агрессия? – шепотом переспросила Джессика, округлив глаза. – В смысле, он пугающий? Как бездушный робот? Или… как суровый джентльмен из девятнадцатого века?

Кэти щелкнула пальцами.

– Второе, Джесс! Он слишком правильный и галантный, – Миллер усмехнулась. – Мистер Дарси, только в декорациях современного Нью-Йорка… – она замолчала, с легкой брезгливостью наблюдая, как компания парней на диванчике громко гогочет, разбрасывая попкорн. – Хотя надо отдать ему должное… в архаичном обаянии есть свой шарм. В наше время таких благородных динозавров почти не осталось.

Софи задумчиво поправила косички и посмотрела на подругу с легким прищуром.

– Миллер, не слишком ли он пресный для твоего изощренного вкуса? Ты ведь питаешься дофаминовыми штормами, а тут – сплошной протокол.

Кэти оперлась о стену.

– В этом весь кайф, девчонки. Он как идеально натянутый холст – так и подмывает схватить краски и добавить на него грязных мазков!

– О да! Абсолютно! – подхватила Джессика с видом знатока человеческих душ, который прочитал все романы мира. – Безупречные парни – это же как музейные экспонаты: смотреть можно, трогать нельзя, и скучно! Куда интереснее, когда есть… потенциал! Когда можно что-то исправить, где-то подкрутить, спасти его от самого себя…

Вандербильт усмехнулась и поднялась с места, стряхивая пылинку с брюк.

– Ладно, юные реформаторы, – сказала она, глядя на часы. – Оставим глубокомысленную философию на тему «как испортить идеального мужчину» для более подходящей обстановки. «Необратимость соблазна» вот-вот начнется.

– Идем! – хором отозвались подруги.

Кэти и Джессика, не сговариваясь, вооружились огромными ведрами карамельного попкорна и стаканами колы. Софи же, брезгливо оглядев витрину с начос, залитыми химически-желтым сыром, подошла к кассе с выражением лица санитарного инспектора.

– Бутылку воды без газа. Комнатной температуры, – отчеканила она, бросив на подруг взгляд: «Я буду лечить ваш диабет, когда вам стукнет сорок».

Они протиснулись в полутемный зал и плюхнулись на места в первом ряду. Рекламные ролики сменились первыми кадрами. На экране разворачивалась глянцевая драма о роковой женщине, но мысли Кэти летали далеко от сюжета. Впервые в жизни ее собственная драма казалась куда более захватывающей.

Она машинально зачерпнула горсть попкорна, пытаясь сосредоточиться на простом действии: хруст, приторная сладость, глоток колючей газировки. Но в голове снова и снова звучал низкий, бархатный голос. Дэвид. Случайный незнакомец непостижимым образом оккупировал все ее сознание, бесцеремонно вытеснив оттуда и возможную сенсацию, и переживания подруг, и даже сюжет фильма. Пальцы сжались, превращая карамельные зерна в липкую крошку. И ее прошибло.

«Адрес! Ты забыла отправить адрес! Он что, должен угадать по звездам?!»

Кэти, бормоча проклятия, принялась лихорадочно рыться в сумке. Соседи недовольно зашикали, пока она выуживала телефон из-под пачки салфеток и искореженного корпуса камеры, которая при каждом движении отзывалась противным, металлическим лязгом. Прикрывая экран ладонью, чтобы свет не бил в глаза всему ряду, Миллер быстро набрала сообщение.

Кэти:

Трайбека, Гринвич-стрит, 88.

Нажала «отправить» и погасила дисплей, ожидая ответа.

На экране кинотеатра черно-белая дива в шелковом халате выпустила струйку дыма в лицо детективу и промурлыкала что-то дерзкое и дьявольски притягательное. Мужчина, секунду назад сжимавший в кармане наручники, теперь смотрел на нее, признавая свое полное и окончательное поражение.

Кэти уставилась на телефон в руке.

«Трайбека, Гринвич-стрит, 88».

Сухо, как инструкция к микроволновке. Так вызывают курьера с пиццей. Но Дэвид… Дэвид сбил с ног – во всех смыслах. Она снова посмотрела на экран кинотеатра. Там героиня не давала прямых ответов. Она намекала. Играла.

«К черту осторожность, – подумала Миллер. – Если уж я ввязываюсь в игру с таким типом, то не буду вести себя как испуганный кролик».

Хищно улыбнувшись, она быстро набрала второе сообщение.

Кэти:

Ориентир – блондинка в темном плаще. Постарайтесь припарковаться без спецэффектов. ????

Убедившись, что галочка «доставлено» появилась, Миллер с шумным выдохом откинулась на спинку кресла. На экране героиня декламировала пафосный монолог о том, что любовь – это поле битвы.

«О да, детка, – Кэти криво усмехнулась. – Провокация – искусство. И я тоже в этом кое-что понимаю».

Телефон завибрировал. Сердце пропустило удар. Она быстро раскрыла уведомление.

Дэвид:

Адрес принял. Постараюсь узнать вас без помощи подушек безопасности. До завтра, Кэти.

Непроизвольная улыбка тронула губы. Похоже, игра, назначенная на завтра, обещала быть чертовски интересной.

[1]

Нюхлер

– вымышленное магическое существо из вселенной «Гарри Поттера» и цикла «Фантастические твари».

Глава 6. «Форсаж» для самых маленьких, или Почему ПДД бессильны перед женщиной, которая решила, что нашла судьбу

Попрощавшись с Кэти и Софи, Джессика почувствовала почти гравитационную тягу к той стене. Она прыгнула в свой «Мини Купер», бросила сумочку на пассажирское сиденье и решительно вдавила педаль газа.

Витрины, рекламные щиты, бесконечный поток фар сливались в привычную симфонию мегаполиса. Джессика вела «Канарейку» по памяти, а ее сердце отбивало бешеный ритм, идеально попадая в такт басам K-pop-трека, гремевшего из динамиков.

Добравшись до нужного квартала, она загнала машину в тень, заглушила мотор и прилегла на руль, вглядываясь в темноту через лобовое стекло. Скупой свет фонаря превращал граффити в живой, пульсирующий пролом реальности. Фигура женщины дышала мощью, а краски в полумраке приобрели мистическую глубину. По коже снова пробежали мурашки. Джессика могла бы смотреть на это вечно, пытаясь расшифровать каждый штрих, впитать эту дикую, необузданную энергию.

Вдруг… от стены соседнего здания отделилась тень. Человек полностью в черном: мешковатые штаны, объемное худи, капюшон которого надежно скрывал лицо и респиратор, превращающий его в анонимного городского призрака.

«Это он! – Пак чуть не завизжала от радости. – Боже мой!»

Она вжалась в сиденье, боясь дышать и чувствуя себя Ариэль, с трепетом наблюдающей за принцем из другого, опасного мира. Парень замер перед стеной на несколько секунд, словно вслушиваясь в тишину ночного города или в свой собственный, невидимый ритм, а затем извлек из рюкзака баллончик. Легкое шипение – и рядом с женщиной стали появляться новые линии и штрихи.

В каждом его движении чувствовалась невероятная точность. Тело двигалось в завораживающем танце – художник приседал, вытягивался, отступал на шаг и снова бросался в бой с кирпичом. Баллончик в руке превратился в волшебную палочку, создающую новые миры.

Джессика, затаив дыхание, наблюдала, как под его руками граффити оживает, как добавляются новые детали, новые акценты, делая рисунок глубоким, почти трехмерным. Сердце стучало так, будто хотело вырваться из груди и присоединиться к танцу краски.

В голове вихрем испуганных бабочек проносились мысли: «Кто он? Уличный маг? Принц-изгнанник, который говорит с городом на языке цвета? Почему он прячет лицо? И главное… я… я смогу с ним поговорить? Он… позволит?»

Художник работал еще минут десять, может, пятнадцать. Джессике это время показалось вечностью и одновременно мгновением. Парень сделал несколько шагов назад, критически оглядел свою работу, удовлетворенно кивнул сам себе и принялся собирать баллончики в рюкзак.

«Часы бьют двенадцать! Сейчас он исчезнет!»

Мысль, что он растворится в ночи, обожгла пламенем паники.

«Нет! Это будет преступлением против судьбы! Я должна… я должна хотя бы попытаться!»

С неожиданной для себя решимостью Пак распахнула дверцу и выскочила на тротуар.

– Эй! Постойте! – крикнула она, и мелодичный голос сорвался на пронзительный визг, в котором смешались паника и фанатичное ликование. – Пожалуйста, не уходите! Ваша картина… Просто магия! НАСТОЯЩАЯ МАГИЯ!

Парень, почти растворившийся в тени соседнего здания, резко обернулся. Капюшон скрывал лицо, но Джессика физически ощутила на себе его взгляд – тяжелый и напряженный. Секунда. Две. Художник метнулся к стене. Из густой тени вынырнул скейтборд. Доска ударилась об асфальт – и в ту же секунду он превратился в ветер, уносясь прочь.

– НЕТ! СТОЙТЕ! – крикнула Джессика, но тот даже не обернулся.

Ее на мгновение парализовало, а потом она бросилась обратно к «Канарейке». Образ женщины, разрывающей цепи, перевесил страх. Джессика повернула ключ. Салон взорвался агрессивным, пульсирующим битом трека Stray Kids – God's Menu.

네

손님

[1]

! – рявкнули динамики, принимая безумный заказ на погоню.

«Мини» задрожал, выдавая максимум децибел. Шины взвизгнули – и ярко-желтая капсула рванула с места на проезжую часть.

«Господи, мой инструктор по вождению сейчас проснулся в холодном поту».

Пак врубила дальний, и мощные лучи выхватили из темноты удаляющуюся фигуру. В свете фар Джессика увидела, как художник обернулся и прибавил ходу.

То, как он ехал, было продолжением его искусства: резкие, ломаные движения, напоминающие линии граффити. Он писал своим телом поверх городской архитектуры. Лавировал между полуночниками. Перепрыгивал через бордюры. Скользил по перилам лестниц.

DU DU DU DU DU DU!

Бас качал, идеально совпадая с ритмом его прыжков.

Джессика вцепилась в руль до онемения пальцев. «Канарейка» жалобно скрипела на поворотах, но послушно преследовала цель, петляя по темнеющим улочкам. Внезапно художник круто вильнул в узкую щель между двумя зданиями. Пак ударила по тормозам.

– Черт!

В голове на адреналине вспыхнула карта района. Коридор вытолкнет его на площадь с реставрируемым фонтаном.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Не уйдешь.

Пак вдавила педаль газа в пол. «Мини» взревел, огибая квартал. Машина вырвалась на площадь. Два луча прорезали темноту, поймав фигуру, вылетающую из переулка.

Cookin' like a chef I'm a five star Michelin! [2]

Низкий, рокочущий голос ударил в виски, когда Джессика отрезала путь. Парень дернулся, вскидывая руку к лицу, закрываясь от слепящего потока. Он спрыгнул с доски, позволяя той лететь дальше, а сам попытался сгруппироваться. Но тяжелый рюкзак перевесил, грубо дернув его назад. Художник неловко пошатнулся, едва не рухнув на спину, и, чиркнув кедами по асфальту, с трудом удержал равновесие.

– Блядь! – искаженное респиратором ругательство донеслось до Пак сквозь стекло.

Скейт, скрежеща колесами, пролетел еще несколько метров и исчез под бампером «Канарейки». Джессика приросла к рулю. Страх, что она могла его сбить, смешался с дикой радостью.

«Догнала».

Но художник метнулся к пожарной лестнице, змеившейся по стене. Под его ногами гулко зазвенел металл. Секунды, и парень оказался на фоне иссиня-черного неба. Он замер на краю крыши, глядя на машину. Джессика подалась к лобовому стеклу, почти вжимаясь в него носом, пытаясь разглядеть лицо.

Художник потянул ткань худи. Скинул капюшон. Пак перестала дышать. Лицо скрывали респиратор и тени, но она увидела растрепанные волосы. Очертания скул. И, кажется, блеск глаз. Парень приложил два пальца к виску и дерзко отсалютовал. В следующее мгновение он накинул капюшон и растворился в ночи.

Джессика с шумом выдохнула. Пальцы, добела сжавшие руль, мелко дрожали. Она заглушила мотор, и на площадь обрушилась тишина, в которой пульсировал только бешеный ритм сердца.

«Его жест… насмешка? Или что-то другое? И что я только что натворила? Погоня по ночному городу… Софи бы меня убила. Мама бы эксгумировала и убила снова. Это так… не похоже на меня».

Пак вывалилась из машины, и обошла капот на ватных ногах. С трудом вытащила тяжелый, побитый жизнью скейтборд. Провела пальцем по шершавой поверхности гриптейпа – наждак царапнул нежную кожу. Крутанула колесо, и подшипники отозвались тихим шелестом – звуком его свободы.

Дно доски покрывала черно-белая графика, прорезанная яростными бордовыми акцентами. Вязь агрессивных линий выстраивала силуэт мифического зверя. От скейта пахло асфальтом, ночной сыростью, краской и чем-то неуловимо личным – запахом таланта.

Этот кусок дерева был самым настоящим, что Джессика Пак держала в руках за последние годы. Ее накрыло волной противоречивых чувств. Разочарование, оттого что художник исчез. Шок от собственной безрассудной смелости. И благоговейный трепет перед тем, что она увидела, – рождением шедевра.

Она чувствовала, что за образом уличного художника скрывается дикий и необузданный нерв города. Салют на крыше перестал казаться издевкой. Он превратился в искру. В обещание тайны, брошенное к ее ногам, как цветок на сцену.

Джессика вернулась в салон и бережно положила скейт на пассажирское сиденье рядом с сумочкой. Идеальная, веющая дорогим бутиком кожа – и шершавая, пропахшая асфальтом доска. Ее «золотая клетка» и его безусловная свобода.

«Кто ты, таинственный художник? – Джессика посмотрела на темную крышу. – Почему прячешь лицо, когда твои руки создают такое? Я должна понять, что ты хотел сказать».

Она повернула ключ зажигания. «Канарейка» ожила, осветив фарами площадь, и салон снова наполнил качающий бит Stray Kids. Но сейчас трек разбивал магию момента. Джессика коснулась экрана, смахивая плейлист. Ей нужно было что-то, что соответствовало бы тишине ночи и трепету в груди.

Хрупкие ноты Ruth B. – Lost Boy наполнили салон, мягко вытесняя остатки адреналина. Пак бросила последний взгляд на крышу и плавно тронулась с места.

There was a time when I was alone…

Nowhere to go and no place to call home…[3]

Джессика невольно улыбнулась, глядя на потертое дерево своего безмолвного пассажира.

Run, run, lost boy, they say to me…[4]

– Беги, беги, потерянный мальчик, – тихо подпела она, выруливая на проспект. – Но я все равно тебя найду.

Сегодня желтая «Канарейка» впервые вылетела на охоту. И пусть добыча ускользнула, растворившись в ночи, как мальчишка из Неверленда, Джессика Пак везла домой предчувствие истории, которая будет ярче, опаснее и, возможно, романтичнее всего, о чем она когда-либо читала.

[1] Да, мадам! (кор.)

[2] Готовлю как шеф-повар, я получил пять звезд Мишлен (англ.)

[3] Когда-то я был совсем один,

Некуда было идти, нечего было назвать домом (англ.)

[4] Беги, беги, потерянный мальчик, говорили они мне (англ.)

Глава 7. Искусство молчания, или Как сохранить лицо, когда тебя везут как ценный груз, но игнорируют как собеседника

Гардеробная Кэти превратилась в поле битвы. Привычные джинсы она отвергла сразу. Для игры с таким типом, как Дэвид, требовалось что-то другое. Миллер перебирала вешалки, отбрасывая свитера и рубашки, пока рука не наткнулась на платье-футляр. Лаконичное, как выстрел. Оно обнимало фигуру, не оставляя места воображению, но и не переходя грань вульгарности. Она добавила к образу черные лодочки на головокружительной шпильке и нитку жемчуга – мамин подарок, который всегда казался слишком буржуазным, но сегодня пришелся как нельзя кстати. Зеркало отразило уверенную и соблазнительную незнакомку.

– Вот так, – усмехнулась Кэти, делая фото.

Без четверти шесть Миллер уже не находила себе места, курсируя между диваном и окном. Улица внизу жила в ритме вечернего часа пик, но нужной машины не было.

«А если не приедет? – подумала она, одергивая платье. – Если сидит в своем кабинете и смеется над “дерзкой журналисткойˮ, которая поверила, что может его шантажировать?»

– Нет, Миллер, – прошипела она отражению в стекле. – Этот тип не из тех, кто бросает слова на ветер.

Наконец, из потока желтых такси выплыл удлиненный седан. Сердце сорвалось с места и, смеясь, сделало мертвую петлю. Игра началась.

Последний штрих – дурманящий Black Orchid. Схватив сумочку и накинув плащ, Кэти вышла из лофта, стараясь ступать так, словно каждый день спускается к владельцам «Майбахов» – с грацией, граничащей с высокомерием.

Дэвид в чернильно-синем костюме и белоснежной рубашке с галстуком цвета выдержанного вина ждал у машины. Он стоял неподвижно, излучая пугающую безупречность, от которой у Миллер моментально пересохло в горле.

– Добрый вечер, Кэти, – он скользнул по ней взглядом и распахнул заднюю дверь. – Выглядите ослепительно. Платье – как заявление. А парфюм – он чуть повел носом, – сложная композиция. С ноткой опасности. Вам подходит.

Кэти почувствовала, как предательский румянец заливает лицо.

«Миллер, держи марку! Один комплимент – и ты уже готова растечься лужицей?»

– Добрый вечер, Дэвид, – равнодушно процедила она.

Ступив в прохладное нутро салона, Кэти заметила опущенное стекло перегородки.

«Где водитель?»

Дэвид закрыл дверь, обошел машину и сел за руль. Кэти замерла, глядя в его затылок.

– Вы тоже… ничего, – бросила она, пытаясь скрыть растерянность. – Решили поработать водителем?

– Иногда, Кэти, – ответил он, запуская двигатель, – водитель нужен, чтобы игнорировать дорогу. Но в данном случае… я предпочитаю видеть, куда мы едем, своими глазами.

– Тогда, куда же направимся, о щедрейший из незнакомцев? – спросила Миллер, подавляя странное напряжение. – Предпочтения имеются? Или мне самой выбрать место для вашей… финансовой казни?

Дэвид плавно тронулся, вливаясь в поток машин.

– Полностью полагаюсь на ваш вкус, – равнодушно ответил он. – Назовите адрес. Вы здесь эксперт, я лишь… спонсор.

«Серьезно? – Кэти сжала зубы. – “Я лишь спонсорˮ? Как скучно».

– Хорошо. Тогда B&H. Девятая авеню. Устроит?

Она бросила название, ожидая, что Дэвид поморщится от упоминания шумного магазина.

– Как скажете, – он плавно повернул руль.

В салоне повисла некомфортная тишина. Дэвид вел автомобиль с раздражающей легкостью. Едва касаясь кожаного руля, он прошивал безумную сутолоку авеню, заставляя хаос города расступаться перед капотом.

Миллер потянулась к шее, нервно перебирая прохладные жемчужины. И поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Он смотрел прямо на пальцы, сжимающие ожерелье. Кэти резко отдернула руку и сжала кулаки на коленях.

– Так и будем молчать, Дэвид? – голос зазвенел от яда. – Или у вас припасен плейлист для неловких пауз? Могу накидать пару треков.

Дэвид чуть повернул голову.

– Предпочитаете светскую беседу о погоде? – спросил он вежливо бесящим тоном. – Или мне стоит развлечь вас пикантными историями из жизни? Боюсь, они покажутся излишне… пресными для такой искушенной натуры.

– Оставьте свои истории для мемуаров, – фыркнула Миллер. – Я пытаюсь понять человека, который вчера чуть не отправил меня в травматологию. А вы, признаться, мало что проясняете своей… загадочной немотой.

Дэвид сосредоточился на дороге. В профиль он выглядел как римский император, чеканящий монету: жесткий, красивый и абсолютно равнодушный.

– Возможно, – ответил он после долгой паузы. – Но я всегда считал, что действия громче слов. Вы так не думаете?

Кэти демонстративно поджала губы, отворачиваясь к окну.

Остаток пути они ехали в оглушающем молчании. Миллер то и дело ловила его внимание в зеркале заднего вида – холодные графитовые глаза, которые на секунду отрывались от дороги, чтобы встретиться с ее. Дэвид смотрел на нее, оценивая: волнение, злость, попытки казаться равнодушной. И каждый раз, когда их взгляды пересекались в прямоугольнике зеркала, по ее позвоночнику пробегал разряд тока.

Наконец, «Майбах» плавно затормозил у оживленного входа в B&H. Дэвид заглушил двигатель и вышел из машины. Кэти наблюдала, как он обходит автомобиль – с грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Дверь распахнулась, и он галантно протянул руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Что ж, Кэти. Продемонстрируйте, какое «оружие возмездия» выберет профессионал вашего уровня. Посмотрим, смогу ли я его для вас… достать. И не разориться окончательно.

Миллер смерила протянутую ладонь скучающим взглядом. Ей хотелось проигнорировать этот жест и выйти самой, но не желая выглядеть капризным подростком, она все же приняла помощь. И на долю секунды, вопреки логике и злости, ее потянуло задержаться в этом тепле, почувствовать его силу чуть дольше. Мысль показалась настолько предательской, что она отдернула руку.

– Беспокоитесь о своем кошельке? – бросила Кэти. – И правильно. Я, знаете ли, не привыкла выбирать… самое дешевое. Особенно когда речь идет о компенсации. За смертельный испуг. И за мою, между прочим, почти разбитую профессиональную гордость.

На губах Дэвида скользнула тягучая улыбка. В ней читалось искреннее, почти мальчишеское любопытство, смешанное с вызовом взрослого мужчины, который знает цену своим желаниям.

– Профессиональная гордость, Кэти, – его голос приобрел вибрирующую хрипотцу, – вещь, безусловно, бесценная. И я готов приложить все усилия, чтобы восстановить ее в полном объеме. И даже… с запасом прочности.

Волоски на руках встали дыбом. Желание съязвить застряло в горле, сменившись странным оцепенением. Дэвид сделал шаг, вторгаясь в личное пространство.

– Так что не стесняйтесь в выборе, – промурлыкал он. – Мои финансовые возможности способны выдержать неприлично… амбициозные запросы.

Слова о деньгах должны были разозлить. Но сейчас, оброненные так близко, они прозвучали обещанием исполнить любой каприз. Дэвид с нескрываемым удовольствием скользнул взглядом по ее шее, задержался на вырезе платья, спустился к бедрам и наконец остановился на шпильках.

– Особенно если они исходят от такой… эффектной профессионалки.

Кэти почувствовала, как на коже остается невидимый, горячий след. Под его напором людный тротуар растворился, уступая место иллюзии интимного полумрака спальни. Вместо возмущения по телу разлилась тяжелая, сладкая истома. Ей захотелось податься вперед. Узнать, каковы на вкус эти губы, роняющие двусмысленности бархатным шепотом.

«Черт! Миллер, стоп!»

Кэти сделала глубокий вдох, загоняя наваждение подальше.

– Что ж. Раз уж вы так… настаиваете. Я постараюсь не разочаровать аппетитами своего профессионализма.

Вскинув подбородок, Миллер развернулась и направилась к стеклянным дверям магазина.

«Черт возьми, рядом с ним я определенно не чувствую себя Гулливером, – подумала она, ощущая, как дрожат колени. – Скорее уж… белым кроликом, который вместо того, чтобы бежать, завороженно смотрит в глаза голодному лису».

Дэвид двинулся следом. Он шел чуть позади, но его присутствие давило на плечи, обжигая спину. Кэти казалось, что она слышит его дыхание, улавливает тепло, исходящее от тела. Стальные глаза сверлили затылок, скользили по спине и оценивали каждое движение бедер. Игра определенно набирала обороты. И Кэти Миллер, к собственному ужасу и стыдному восторгу, поняла, что ей это нравится. Очень, очень нравится.

Глава 8. Сценарий «Красотки» для фотографов, или Как продать свои принципы за полный комплект Canon

Огромный зал B&H встретил ароматом новой электроники, гулом голосов и мерцанием тысяч экранов. Кэти почувствовала себя рыбой, вернувшейся в океан. Дэвид же остановился. На его лице проступил оценивающий прищур человека, который оказался посреди восточного базара.

– Масштабно, – выдал он ровным тоном. – Напоминает биржу в час пик, только вместо акций – стекло и пластик. Полагаю, навигация здесь доступна лишь посвященным?

Миллер не смогла сдержать внутреннего злорадства. Пусть мужчина и держал лицо, но здесь, среди проводов и суеты, его костюм и манеры казались чужеродными.

– Не волнуйтесь, Дэвид, – бросила она с легким превосходством. – Просто держитесь в кильватере и постарайтесь не отставать.

Кэти вызывающе двинулась вперед, лавируя между покупателями, везущими громоздкие тележки, и застывшими зеваками. Дэвид шел следом, ступая сквозь толпу как монарх, вынужденный инспектировать шумные, но функциональные задворки цивилизации.

Наконец, они достигли секции профессиональных фотокамер. За стеклянными витринами сверкали корпусы и объективы Canon, Nikon, Sony и, конечно же, Leica – объекты вожделения и финансовых терзаний любого фотографа.

– Ну вот, Дэвид, мы на месте, – объявила Кэти, останавливаясь перед рядом флагманских моделей. – Теперь начинается самое интересное. Приготовьтесь удивляться и, возможно, чуток раскошелиться.

Она начала свой «экспертный обзор», плавно переходя от стенда к стенду, с нескрываемым наслаждением жонглируя терминами: «кроп-фактор», «динамический диапазон», «пятиосевая стабилизация». Ее пальцы порхали по кнопкам и кольцам объективов с уверенностью пианиста.

Дэвид слушал. И слушал совсем не так, как она ожидала. Он не смотрел на часы, не проверял телефон и не блуждал скучающим взглядом по залу. Склонив голову набок и засунув руки в карманы, он превратился в слух.

– Каковы ключевые преимущества этой матрицы перед предыдущим поколением? – неожиданно спросил он, разглядывая недавно поступивший в продажу Canon. – Помимо цены, разумеется. Она выглядит... весьма красноречиво.

– В том, что она позволит вам, Дэвид, рассмотреть каждую ресничку на портрете, даже если он снят при свете одной спички, – увлеченно ответила Миллер, скользя пальцем по характеристикам на ценнике. – И да, за такое удовольствие всегда приходится платить. Искусство требует жертв, знаете ли. Особенно от кошелька спонсора.

Дэвид едва заметно улыбнулся ее шпильке.

– Насколько эффективно система автофокуса справляется при низкой освещенности? – уточнил он, когда Кэти остановилась у витрины с последними моделями Sony. – Скажем, при съемке ночного репортажа? Для журналиста, я полагаю, скорость реакции – критический актив?

«Черт возьми, он не притворяется, – пронеслось в голове. – Он слушает, и ему интересно».

Кэти было бы проще, если бы он оказался просто богатым парнем, которому скучно. Но перед ней стоял человек, жадно поглощающий новую информацию, уважая сложность предмета.

– Система поймает фокус быстрее, чем вы успеете сказать «эксклюзив», – наконец отмерла она. – Даже если объект съемки будет метаться как загнанный зверь или, наоборот, прятаться в темных углах. Проверено на собственном опыте.

Когда Миллер закончила импровизированный ликбез, Дэвид посмотрел на нее с холодным, но искренним восхищением.

– Впечатляет, Кэти, – он задержался взглядом на лице, раскрасневшемся от профессионального азарта. – Вы – виртуоз. Редко встретишь такое сочетание страсти и технической грамотности.

Миллер почувствовала, как волна гордости щекочет самолюбие, но тут же мысленно дала себе пощечину.

– Это моя работа, Дэвид, – ответила она, небрежно пожимая плечами. – Но мой профессионализм не отменяет того факта, что вы у меня в долгу. И я, признаться, пока не решила, как именно вы будете его гасить. Покупка камеры – всего лишь… начало переговоров.

– Неужели? – он чуть заметно приподнял бровь. – Я полагал, что возмещение ущерба – финишная прямая. Или я упустил мелкий шрифт в устном контракте?

Кэти глянула на витрину, где в свете софитов, как короны в Тауэре, сияли флагманы индустрии. Она хотела ткнуть пальцем в самую дорогую «тушку» и объектив, но тут же поняла: нужно нечто большее. Нечто, что заставит его спокойствие треснуть. Миллер плавно повернулась к нему, включив режим «роковой женщины» на максимум.

– Ну, камера – это, безусловно, мило, Дэвид, – протянула она мурлыкающим тоном, от которого, как ей показалось, его зрачки чуть расширились. – Но давайте вспомним контекст: стресс, риск для жизни… И, главное, – она понизила голос до трагического шепота, – потенциально упущенная сенсация.

Кэти шагнула ближе к витрине, приложив руку к подбородку.

– Боюсь, одной камеры, даже самой лучшей, будет преступно мало для исцеления душевной травмы. Вы же понимаете, что корпус – это всего лишь компьютер? А хорошая оптика стоит… – Миллер выразительно посмотрела на его идеально отглаженный лацкан, – очень нескромно.

Ее палец поочередно указал на трех титанов: флагманский Canon, скорострельный Nikon и ультралегкий Sony.

– Я думаю, – провозгласила она с видом человека, выносящего вердикт, – что для полного удовлетворения моих профессиональных, моральных и, не побоюсь этого слова, эстетических потребностей понадобится… весь триптих. Разумеется, с полным набором объективов: «эльками» для Canon и парой фиксов для Sony.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Миллер скрестила руки на груди и посмотрела на него с вызовом.

– Ну как, Дэвид, потянете?

Внутри затрепетало от гремучей смеси азарта, предвкушения и страха, что она перегнула палку.

«Ну же, мистер Безупречность. Сдай назад. Возмутись. Будь скучным».

Дэвид перевел взгляд с сияющих объективов на дерзкую позу Кэти, задержался на насмешливом блеске глаз. Его лицо оставалось бесстрастной маской, но в холодной радужке вспыхнул интерес, смешанный с весельем. Он кивнул, оценивая масштаб наглости.

– Весьма… масштабный подход, Кэти. Триптих? Обычно художники идут к подобным формам годами. Вы уверены, что ваша творческая натура выдержит груз такого… технического изобилия? Или это краш-тест моей финансовой устойчивости?

Миллер пожала плечами, стараясь сохранить маску скучающей дивы.

– Ну… знаете ли, Дэвид, – импровизировала она, загибая пальцы. – У каждого инструмента своя партитура. Первая камера – для студии: идеальный свет, статика, максимальная детализация. К ней мы возьмем 85-миллиметровый портретник с диафрагмой 1.2. Вторая, компактная – для репортажа, для «гонзожурналистики». Тут важен светосильный зум, чтобы ловить кадры в любой дыре, куда меня занесет судьба.

Кэти кокетливо наклонила голову и стрельнула в него глазами из-под ресниц.

– А третья исключительно для души. Для тех хрупких моментов, когда хочется поймать красоту несовершенного мира. Разве я не заслуживаю самую капельку красоты после того хаоса, который вы внесли в мою жизнь?

Дэвид молчал. Секунда. Две. Три. Его взгляд скользил по ее лицу. Миллер показалось, что он видит весь ее дешевый блеф и попытку вывести его из равновесия.

– Что ж, Кэти, – протянул он с ноткой почти аплодирующего признания. – Способность обосновать каприз высокими материями… редкий дар.

Дэвид чуть улыбнулся, и его улыбка показалась ей опаснее любой угрозы.

– И кто я такой, чтобы душить музу бюджетными ограничениями? Особенно когда муза так очаровательна в своем праведном вымогательстве.

Кэти потеряла дар речи.

«Он согласен?»

Дэвид, не давая ей опомниться, плавно развернулся к продавцу-консультанту, который наблюдал за ними с видом человека, смотрящего теннисный матч между двумя ураганами.

– Вы слышали леди, – отрезал он голосом, в котором зазвенела такая властность, что продавец выпрямился по струнке. – Оформляйте.

– Простите, сэр… – парень нервно сглотнул. – Вы имеете в виду… какую-то конкретную м-модель?

– Я имею в виду все, на что она указала. Те три, – Дэвид сделал небрежный жест рукой. – И, будьте любезны, укомплектуйте их по высшему разряду. Лучшая оптика, быстрые карты памяти, дополнительные аккумуляторы, кофры, штативы… Обеспечьте полный профессиональный арсенал, – он на секунду повернул голову к Кэти, и в глазах мелькнула холодная искра. – И, пожалуйста, не экономьте. Цена не имеет значения, когда речь идет о приобретении чего-то действительно уникального.

Миллер окаменела, не в силах пошевелиться. Взгляд скользнул к стеклянной витрине. В отражении стояла не роковая женщина, а избалованный ребенок, который устроил истерику в магазине игрушек, а уставший взрослый просто купил ему весь отдел, лишь бы тот заткнулся.

Продавец, получивший команду «фас», двигался со скоростью света. На прилавке росла башня из глянцевых коробок. Кэти прислонилась спиной к витрине. Ее циничная, прагматичная часть ликовала – справедливость (в извращенном понимании) восторжествовала, ущерб возмещен с процентами, о которых она и мечтать не смела. Но другая часть, гордая и уязвимая, корчилась в агонии. Но чего уж там скрывать, ей нравилось спокойствие Дэвида. Нравилось, что он принял ее наглость – не как оскорбление, а как развлечение. И, что самое страшное, ей до дрожи льстило восхищение, которое она читала в его дымчато-серых глазах.

Когда продавец закончил собирать коробки техники, сумма на терминале высветилась такая, что у Миллер невольно приоткрылся рот – на эти деньги можно было купить приличный автомобиль. Или оплатить четыре семестра в Колумбийском.

Дэвид извлек из внутреннего кармана платиновый картхолдер и протянул продавцу безлимитную черную карту с тем же выражением лица, с каким люди покупают жвачку на заправке. Терминал пискнул, выплевывая длинный чек. Продавец, все еще пребывая в легком шоке, протянул стилус и планшет для подписи.

– Прошу вас, сэр…

Дэвид небрежно черканул по экрану, и Кэти почувствовала болезненный укол в груди. Он был из лиги, где деньги перестают быть деньгами и становятся инструментом. И она только что заставила этот инструмент на нее работать. Но почему-то чувствовала себя не победительницей, а должницей.

– Сэр, мисс, – продавец деликатно кашлянул, глядя на коробки. – Оборудования много. Стандартная процедура доставки – завтра в течение дня.

– Зачем ждать? – бросил Дэвид. – Оформите экспресс. В течение двух часов все должно быть у нее.

– Нет, – резко возразила Кэти. – Не нужно экспресс. Меня не будет дома.

Она повернулась к продавцу, стараясь игнорировать вопросительно приподнятую бровь Дэвида.

– Завтра утром. С девяти до одиннадцати. Будет идеально.

Продавец бросил вопросительный взгляд на Дэвида, тот кивнул.

– Как скажете, мисс, – парень застучал по клавиатуре. – Мне нужен адрес.

Кэти на секунду замялась.

– Трайбека, Гринвич-стрит, 88, – быстро сказала она, – лофт 20B. Миллер.

– Оформлено, – просиял продавец, вручая ей копию чека.

Спустя несколько минут они вышли из магазина, и Кэти ощутила странную пустоту. Руки были свободны, но на плечи давила тяжесть. Она хотела борьбы. Споров. Возмущения. Доказательств, что задела его за живое. А Дэвид вместо битвы предложил унизительную, скучающую щедрость.

– Итак, – подытожила она, стараясь, чтобы голос звучал легко, – справедливость восстановлена, баланс во вселенной соблюден? Полагаю, наша… сделка закрыта? И мы расходимся до следующего ДТП?

– Закрыта? – переспросил Дэвид, снимая с лацкана пиджака несуществующую пылинку. – Вы торопитесь, Кэти. Хотя… спешка выглядит неоправданной.

Он сделал шаг к ней, приблизившись ровно настолько, чтобы она ощутила запах его парфюма.

– Вы перенесли доставку на утро, – вкрадчиво напомнил он. – Сослались на то, что вас… «не будет дома».

Кэти открыла рот, чтобы возразить, но не смогла придумать оправдание.

– Любопытная деталь, – продолжил Дэвид. – Наводит на мысль, что ваш вечер… свободен. Или, возможно, вы намеренно оставили его пустым? В ожидании, – он посмотрел ей прямо в глаза, – неизбежного продолжения?

Кэти почувствовала, как жар заливает щеки.

– Я…

– Не нужно, Кэти. Ваша маленькая ложь… мне льстит, – Дэвид слегка улыбнулся. – Потому что я сделал то же самое.

Воздух между ними стал тяжелым и вязким, как раскаленный мед.

– К тому же, – соблазнительным шепотом продолжил он, – наша безусловно удачная сделка требует достойного, я бы даже сказал, изысканного финала. Я буду крайне огорчен, если такая талантливая, дерзкая и… – его взгляд опалил ей губы, – невероятно притягательная журналистка останется без ужина. И, возможно, без бокала хорошего вина.

Дэвид смотрел на нее так, словно она была единственным живым объектом во вселенной, и эта иллюзия исключительности ударила Кэти прямо в грудь.

– Поэтому я предлагаю вам отпраздновать приобретение, – он чуть склонил голову, глядя ей прямо в глаза. – Что скажете, Кэти? Не откажете же вы человеку, который только что проявил по отношению к вам такую… финансовую щедрость?

Последняя фраза сквозила иронией, но вызов был брошен. Сердце Миллер забилось чаще, а по коже пробежала возбуждающая дрожь. Его присутствие, этот низкий, обволакивающий баритон и уверенность просто пленили.

Голос разума истерично кричал: «Беги!»

Голос азарта вкрадчиво шептал: «Рискни»

Кэти прерывисто вдохнула, чувствуя, как адреналин вытесняет здравый смысл.

– А что, – выдохнула она, – звучит как чертовски соблазнительная ловушка, Дэвид. И, признаться, я умираю от голода.

– В таком случае доверьтесь моему вкусу.

Дэвид сделал полшага к ней и с безупречной старомодной галантностью, в которой сквозила едва уловимая насмешка над современными нормами, предложил ей локоть.

– Прошу вас.

Кэти, чувствуя себя героиней нуарного фильма, где следующий кадр может быть как поцелуем, так и выстрелом, просунула руку под локоть. Дэвид повел ее к припаркованному «Майбаху», подстраиваясь под шаг спутницы, но задавая направление. Подойдя к машине, он открыл заднюю дверь и остановился, блокируя путь. Миллер подняла на него глаза.

– Готовы ко второму акту нашего знакомства, Кэти? – спросил он, и вопрос прозвучал как обещание греха.

Прежде чем она успела ответить, Дэвид многозначительно подмигнул. Кэти нервно рассмеялась, чувствуя, как щеки заливает румянец.

– Более чем, мистер…

Миллер осеклась, внезапно осознав абсурдность ситуации: она садилась в машину к мужчине, которого совсем не знала, но чья рука на талии казалась куда уместнее, чем вежливая игра в слова. Бабочки в животе превратились в эскадрилью истребителей.

Кэти скользнула в салон. Дэвид сел за руль, и автомобиль плавно тронулся, унося их вглубь Манхэттена. Свет вечернего города скользил по его профилю, выхватывая из полумрака острые скулы и сосредоточенный взгляд.

– Надеюсь, джаз не входит в список ваших предубеждений, Кэти? – нарушил он молчание, не отрываясь от дороги. – Место, куда мы направляемся, славится… редким умением заставлять людей слушать.

Миллер чуть наклонила голову, имитируя раздумья, но взгляд невольно замер на длинных, ухоженных пальцах, уверенно сжимающих руль. На левом мизинце тускло мерцал массивный перстень. Сиреневый камень в тяжелой оправе при каждом движении менял оттенок на глубокий фиолетовый.

– Смотря какой джаз, Дэвид. И, что важнее, смотря какая компания, – ответила она с дразнящей интонацией. – Главное, постарайтесь, чтобы там не было… скучно. Скука – единственный грех, который я не прощаю. Ни мужчинам, ни обстоятельствам.

Дэвид посмотрел на нее в зеркало заднего вида и снова сосредоточился на дороге.

– Гарантирую, Кэти. Сегодняшний вечер врежется вам в память.

В его тоне прозвучала такая непоколебимая уверенность, что Кэти против воли поверила ему. Со стороны они, наверное, выглядели идеальной парой с глянцевой обложки: успешный, опасный мужчина и его молодая, дерзкая спутница, мчащиеся навстречу ночи. Клише, которое Кэти Миллер всегда презирала, идеально ложилось на плечи, опьяняя кровь. Куда заведет эта безумная игра? И кто в конце концов установит в ней свои правила?

Глава 9. Побег из Гринвича, или Почему быть личным водителем для эгоиста приятнее, чем надеждой династии Вандербильтов

Софи стояла перед массивной дверью семейного особняка в Гринвиче, давая себе секунду на ментальную перекалибровку. Исчезала студентка, изучающая человеческие души, и возвращалась идеальная

дочь

. Надежда династии.

– Держи лицо, – едва слышно прошептала она, толкая дверь.

Холл встретил запахом лилий и полироли для красного дерева. С лестницы, ведущей на второй этаж, донесся топот маленьких ножек, и к ней подлетели два кудрявых вихря, едва не сбив с ног.

– Софи приехала! – завопил четырехлетний Сэмми, обхватывая левую ногу старшей сестры.

– Ты привезла набор с вулканом? – деловито поинтересовался шестилетний Чарли, повиснув на правой.

Софи, едва удержав равновесие, рассмеялась и присела на корточки, оказываясь на одном уровне с их карими озорными глазами.

– Вулкан будет, если вы пообещаете не проводить эксперименты с лавой на ковре в гостиной, – шепнула она, взъерошив непослушные кудряшки братьев.

– Чарльз, Сэмюэль, дайте сестре войти.

Голос Вивьен Сент-Клэр, спускающейся по широкой лестнице, прозвучал взвешенно, как во время оглашения вердикта. Федеральный судья даже в домашней обстановке выглядела готовой надеть мантию: кашемировый кардиган, идеальная осанка и взгляд, привыкший искать несоответствия в показаниях.

– Привет, мам, – Софи выпрямилась, возвращая лицу выражение вежливой почтительности.

Вивьен подошла и положила руки дочери на плечи, внимательно осматривая ее лицо.

– Ты выглядишь утомленной, Софи. Недостаток сна негативно сказывается на когнитивных способностях. Надеюсь, ты принимаешь витамины, которые тебе выписали?

– Да, мам. Все по графику.

– Хорошо. Ты же сама знаешь, дисциплина – основа здоровья. Идем в столовую, ужин уже готов.

Столовая Вандербильтов напоминала зал заседаний ООН, только с лучшим фарфором. Во главе стола сидел Джонатан. В свои пятьдесят с небольшим он оставался живой рекламой американской мечты: подтянутый, с благородной сединой на висках и харизмой, которая заставляла людей замолкать, когда он входил в комнату.

Увидев Софи, отец отложил планшет и поднялся.

– Моя гордость, – сказал он, обнимая ее. – Готова к завтрашнему старту? Семестр обещает быть насыщенным.

– Абсолютно, папа, – ответила Софи, чувствуя напряжение в плечах. – Расписание составлено, литература получена.

– Психология… – задумчиво протянул Джонатан, возвращаясь на место. – Я все еще жалею о Принстоне, Софи. Аналитика данных и математика дают твердую почву под ногами. А человеческая психика – сплошные непредсказуемые переменные. Но… понимание человеческой натуры – ключевой навык в политике. Будем считать это твоей стратегической подготовкой.

Софи промолчала, садясь за стол и аккуратно расстилая салфетку.

– Кстати, – отец отделил вилкой белоснежный кусок чилийского сибаса, – как Кэтрин? Я звонил Ричарду на днях, хотел пригласить на гольф, но он не перезвонил. Это на него не похоже. У них все в порядке?

– Абсолютно, – пожала плечами Софи, разрезая спаржу. – Кэти готовится к курсу по журналистике. А Ричард с Мэри по возвращении Кэт в город уехали в Паунд-Ридж. Скорее всего, он устроил выходные без связи. Ты же знаешь, как мистер Миллер выматывается после закрытия сделок.

– Ричард Миллер сжигает себя, вечно балансируя на краю, – заметила Вивьен, элегантно поднося бокал с водой к губам. – Подобная тяга к неоправданным финансовым авантюрам всегда меня… настораживала.

Джонатан тихо рассмеялся, аккуратно промокая губы салфеткой.

– Напрасно ты видишь здесь только риск, Вив. Для Ричарда все дело в интуиции. И, признай, именно их с Мэри умение жить моментом когда-то растопило твой лед.

– О, Куршевель, – чуть заметно улыбнулась Вивьен. – Наш отдых в Les Airelles.

Софи замерла с ножом над спаржей и с интересом подняла глаза. Истории о молодости родителей звучали за семейным столом крайне редко.

– Мы с твоим отцом тогда уже были обручены, – Вивьен изящно отложила приборы, – а Ричард только собирался сделать Мэри предложение. Он арендовал лучшую террасу, заказал музыкантов, а мне доверил незаметно вложить ему в руку кольцо, когда заиграет нужная мелодия.

– Он решил, что Вивьен с ее педантичностью справится лучше, чем его шафер, – усмехнулся Джонатан.

Вивьен покачала головой, словно до сих пор не могла простить себе ту оплошность.

– Я достаю кольцо, передаю Ричарду под столом, наши руки неловко сталкиваются… и бриллиант за баснословную сумму с издевательским звоном падает вниз, проваливаясь в щель между досками настила.

– Я думал, твоя мама прямо на месте вынесет себе смертный приговор, – вставил Джонатан, разрезая спаржу.

– Ричард бледнеет, я сижу ни жива ни мертва, не зная, как начать извиняться, на лице твоего отца уже читается непреклонное «виновна». А Мэри…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– А Мэри, увидев наши лица, оценила масштаб паники, – Джонатан отложил вилку, увлекшись воспоминанием, – вытащила из прически длинную шпильку и начала ковыряться в той щели. Минут через десять она выудила кольцо, сдула с него пыль, посмотрела на Ричарда и сказала: «Если ты сейчас же не спросишь, согласна ли я, я сдам кольцо ювелиру и закрою кредит за курс ландшафтной архитектуры».

Джонатан и Софи искренне рассмеялись.

– С того дня они ездят в Les Airelles на каждые рождественские выходные, – с легкой улыбкой подытожила Вивьен, снова берясь за ножку бокала. – Они оба умеют превращать любую катастрофу в… – улыбка мгновенно сошла с ее лица, уступив место болезненной неловкости.

Софи опустила взгляд в тарелку, прекрасно понимая, о чем вспомнила мать. Трагедия, расколовшая жизнь Миллеров на до и после, трагедия, которую не исправить никакими шутками. В столовой повисла удушливая тишина, нарушаемая лишь возней Чарли и Сэмми. Вивьен прикрыла глаза, коря себя за неосторожное слово.

– Да… – отозвался Джонатан, прочистив горло и уводя разговор в безопасное русло. – Йель, девяносто четвертый. Ты же знаешь, Софи, что мы с Ричардом были соседями по комнате. Я – застегнутый на все пуговицы, боялся лишний раз вздохнуть, чтобы не бросить тень на фамилию. А Ричард…

Джонатан усмехнулся, качая головой.

– Ему было абсолютно плевать на правила и репутации. Миллер жил так, словно у него в запасе еще три жизни. Помнишь ту историю с покером, Софи?

– Конечно, пап, – слегка улыбнулась она.

– Ричард проигрался в пух и прах. Ему грозило отчисление. И я, будущий сенатор, который никогда не нарушал устав, полез в архивы, нашел прецедент 1950 года и доказал декану, что игра была спровоцирована.

– Ты создал прецедент безнаказанности, – констатировала Вивьен, вставая и подходя к испачкавшемуся Сэмюэлю.

– Я спас друга, Вив.

Софи наблюдала, как мать вытирает соус с лица брата, и поймала себя на том, что не помнит, когда та вытирала лицо ей. В памяти всплыл запах накрахмаленного фартука мисс Эйвери, первой няни. Сухие деловитые руки, которые стирали с детского лица следы шоколада или джема. «Быстрее, Софи, мы опаздываем на верховую езду». «Не капризничай, после часа за роялем у тебя дебаты». Родители были всегда, но… только на фотографиях, в телефонных звонках, в расписании, которое они утверждали. Они строили карьеры, а няни и гувернантки строили Софи Вандербильт.

– Мам, я хочу шоколадный мусс! – капризно прохныкал Чарли и потянулся к десертной вазочке, стоящей в центре стола.

– Чарльз, – голос Вивьен не повысился ни на децибел, – у тебя аллергическая реакция на какао-бобы. Последствия: сыпь, отек, прием антигистаминных препаратов. Ты хочешь снова ехать в клинику?

– Да, я хочу! – заерзал на месте Чарли.

– Желания не должны перевешивать здравый смысл, Чарльз, – вздохнула Вивьен, отходя от Сэмюэля.

Глядя на Чарли, который просто хотел шоколадный мусс, Софи поняла, что завидует. Не потому, что братьям доставалось больше тепла. А потому, что они все еще умели хотеть. Их мир еще не был расчерчен на «нужно», «должна» и «целесообразно».

Софи заметила, как у брата дрожат губы, и мягко перехватила его ладошку.

– Эй, дружок. Шоколад нельзя. Но… – она подмигнула ему, – я видела на кухне клубнику. Если вы с Сэмми съедите спаржу, я договорюсь о поставке двойной порции ягод со сливками. Идет?

Чарли шмыгнул носом, и его взгляд метнулся к младшему брату. Сэм, ковыряющий вилкой зеленую палочку, поднял глаза от тарелки. Между ними состоялся безмолвный, но абсолютно понятный мужской договор: «Миссия “Клубникаˮ активирована. Жертвы неизбежны». В следующую секунду оба брата с одинаковым выражением скорби на лицах принялись за дело.

Чарли расправился с порцией первым. Он сглотнул, поморщился, а затем, увидев, что Сэм все еще мужественно жует побег, подцепил с тарелки брата пару стеблей и отправил их в рот. Тот, увидев подмогу, с удвоенной энергией принялся работать маленькими челюстями. Софи смотрела на их командную работу ради сладкой цели, и ее сердце таяло.

– Блестящая тактика, дочь, – с одобрительным смешком заметил Джонатан, наблюдая за гастрономическим штурмом. – Ты только что создала коалицию. Бесценный навык для политика.

Он смахнул невидимую крошку со скатерти и перевел взгляд на дочь.

– Кстати, Йен звонил. У него большие планы на сезон. Парень буквально горит игрой, мне нравится его напор.

При упоминании Йена спина Софи рефлекторно выпрямилась еще сильнее.

– Да, папа. Он… очень целеустремленный.

– Мы с его матерью на прошлой неделе посетили благотворительный бранч, – добавила Вивьен. – Знаешь, Софи, на вас с Йеном приятно смотреть. Вы оба амбициозные, с правильными ценностями… Очень гармоничная пара.

«Гармоничная пара».

Софи сделала глоток воды, чтобы смыть привкус удушающей правильности.

– Мы очень тобой гордимся, милая, – добавил Джонатан. – Ты ведь знаешь, что ты задаешь планку для младших. Глядя на тебя, на твои успехи, на ваши с Йеном отношения, они видят правильный пример. Ты – наш эталон, Софи.

– Я знаю, папа. Я не подведу

Ужин подходил к концу. Младшие братья, расправившиеся с обещанной клубникой, выглядели сонными, но абсолютно довольными. Сэмми, у которого на подбородке белел крошечный след от сливок, потер глаза и с надеждой посмотрел на отца.

– Папа, а ты почитаешь нам сегодня? Про драконов?

– Разумеется, – ответил тот, вставая из-за стола. – Идем, воины, пора в замок.

Чарли и Сэмми, забыв про усталость, наперегонки бросились к лестнице, а Джонатан, бросив на Софи теплый, усталый взгляд, двинулся следом.

– А мне нужно сделать пару звонков, – сообщила Вивьен, поднимаясь и поправляя кардиган. – Спокойной ночи, Софи.

– Спокойной ночи, мам.

Родители разошлись, и столовая опустела. Софи смотрела на пустые стулья, слышала доносящийся из детской смех братьев и чувствовала, как ее собственное детство, проведенное с нянями и репетиторами, смотрит на нее из теней.

Она медленно поднялась и направилась в свою старую комнату. Здесь все было как в день переезда в собственные апартаменты: грамоты на стенах, кубки за дебаты, идеально расставленные книги. Даже закрытый рояль у окна стоял с выверенной годами симметрией, напоминая о времени, потраченном на извлечение безупречных звуков. Музей девочки, которая никогда не ошибалась. Девочки, которая всегда «логичная», «стабильная» и «правильная».

Софи подошла к зеркалу. Безупречная кожа, аккуратные косички, спокойный взгляд. Она достала телефон из кармана пиджака, выключая беззвучный режим. Экран вспыхнул, показывая уведомления о непрочитанных сообщениях

«Три Грации

????».

Кэти

????

(05:40): [Фото]

С экрана на Софи смотрела Кэти. Но не та Кэти, которая носила косухи и грубые ботинки. Миллер стояла в облегающем черном платье-футляре, и хоть поза и была уверенной, в глазах читалось несвойственное ей волнение.

Кэти

????:

Вердикт? Слишком для «деловой встречи» по возмещению ущерба или в самый раз, чтобы добить? ????

Джессика ????:

ОГО! КЭТ! ???? Ты в платье?! Я думала, этот день никогда не настанет! Оно очень смелое! Ты выглядишь как кинозвезда из нуара!

Кэти

????

: Спасибо, Джесс. ????

Кэти

????: Вандербильт, не молчи. Я вижу, что ты в сети. Хватит анализировать длину подола и искать скрытые комплексы. Мне нужно мнение! СРОЧНО!

Софи вздохнула, разглядывая фото.

«Жемчуг, – отметила она про себя. – Классика. Попытка показать, что она знает правила игры высшего общества. Но длина платья… чистая провокация».

Всегда смеющаяся над условностями, подруга нарядилась, чтобы впечатлить мужчину, которого знала один день.

«Тревожный симптом», – подумала Софи, набирая ответ.

Софи

????: У меня был семейный ужин.

Она еще раз взглянула на фото.

Софи

????: Платье кричит об адреналиновом голоде, Кэт. Если «переговоры» пойдут не по сценарию – я на быстром наборе.

Она нажала «Отправить». Галочки окрасились, но ответа не последовало. Софи заблокировала экран и убрала телефон в карман, надеясь, что Кэти хватит ума не зайти слишком далеко. Хотя, зная подругу, надежда была слабой.

Резкая вибрация заставила вздрогнуть.

«Миллер?»

Софи выхватила телефон, готовая услышать пьяный смех или просьбу внести залог. Но на экране высветилось фото парня в футбольной форме.

Она выдохнула и провела пальцем по экрану.

– Да, Йен?

– Привет, детка, – в голосе парня угадывалась легкая одышка. – Слушай, я закончил пораньше. Тренер решил нас не убивать сегодня. Ты где? Подхватишь меня? А то парни уже разъехались.

Софи подошла к окну, глядя на залитый светом фонарей тротуар.

– Йен, я у родителей. В Гринвиче.

На том конце повисла пауза.

– В Гринвиче? – переспросил он с ноткой искреннего удивления, переходящего в раздражение. – А, точно. Семейный ужин. Я забыл.

– Я говорила тебе утром, – спокойно напомнила Софи. – И вчера вечером. Я планировала остаться здесь на ночь.

– Да, да, я помню, просто вылетело из головы, – перебил он. – Черт. Ладно.

Послышался звук открываемой банки с изотоником.

– Ну, тогда вызову Uber. Просто… думал, проведем вечер вместе. Я совсем никакой, колено ноет. Думал, закажем тайскую еду, посмотрим что-нибудь… Не хотелось сидеть одному в пустой квартире. Но раз ты занята семьей…

Софи прижалась лбом к холодному стеклу. С одной стороны – дом, где каждый шаг выверен, где она – «эталон» и «надежда» и где воздух пропитан ожиданиями родителей, которым она обязана соответствовать. Остаться здесь – значит лечь в свою старую кровать и до утра чувствовать себя маленькой девочкой, которая боится разочаровать папу. С другой стороны – Йен. Предсказуемый, эгоцентричный, требующий заботы, но… ее собственный выбор. С ним она была просто девушкой, которая нужна. Пусть даже в качестве водителя и компании для поедания лапши.

– Йен, – прервала она тишину.

– М?

– Жди. Буду через час. Если пробок нет – минут через сорок.

– Серьезно? – голос Уортингтона повеселел. – Ты лучшая, детка! Я знал, что на тебя можно рассчитывать. Тогда я в душ и жду тебя на парковке. Люблю!

Он отключился, не дожидаясь ответа. Софи медленно опустила телефон.

«На тебя можно рассчитывать».

Вот она, формула ее жизни. Быть надежной, удобной и там, где нужно другим. Она взяла сумочку, бросила прощальный взгляд на комнату и вышла в коридор.

Проходя мимо детской, Софи остановилась. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света, а изнутри доносились звуки приглушенной возни и хихиканье. Она тихонько нажала на ручку и приоткрыла дверь. Свет под одеялами мгновенно погас. В комнате воцарилась тишина, прерываемая преувеличенно громким сопением с двух кроватей.

Софи невольно улыбнулась.

– Отбой тревоги, это я, – негромко сказала она, заходя в комнату.

Одеяла тут же откинулись, и два луча от детских фонариков ударили в потолок, выхватывая из темноты взъерошенные кудряшки.

– Софи! – радостно зашептал Сэмми, садясь на кровати.

– Мы подумали, что мама пришла проверять режим, – признался Чарли, но при виде сумки в руках сестры улыбка сползла с лица. – Ты уезжаешь?

– Да, малыш. Появились срочные дела, – мягко ответила Софи, присаживаясь на край кровати и поправляя сбившееся одеяло. – Зашла попрощаться.

– Нет! – обиженно протянул Сэмми, шмыгнув носом. – Мы хотели утром строить с тобой базу для ниндзя!

Софи почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.

– Я обещаю, что мы построим самую крутую базу в мире в следующие выходные.

– Ловим на слове, – серьезно кивнул Чарли.

– А теперь спите, – Вандербильт наклонилась и поцеловала Чарли в теплую макушку, затем подошла к Сэмми и поцеловала его. – И спрячьте фонарики подальше, пока мама действительно не устроила инспекцию.

Она вышла из детской, аккуратно прикрыв за собой дверь, и с тяжелым сердцем спустилась по широкой лестнице. Внизу, в гостиной, родители смотрели новости.

– Софи? – удивилась Вивьен. – Ты уезжаешь?

– Прости, мам. Планы изменились, – ответила Софи, застегивая пуговицу. – У Йена… возникли небольшие проблемы с коленом. Попросил забрать.

– В такое время? – Вивьен нахмурилась. – Софи, он взрослый мужчина и может вызвать такси.

– Оставь, Вив, – подал голос Джонатан, не отрываясь от экрана телевизора. – Софи просто проявляет лояльность. Партнерство всегда требует вложений времени и сил.

Он повернул голову к дочери и одобрительно кивнул.

– Поезжай. Будь осторожна на дороге.

– Конечно, пап. Спокойной ночи.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за спиной, отсекая запах лилий и груз ответственности. Софи села в Range Rover, бросила сумку на пассажирское сиденье и на секунду закрыла глаза, положив лоб на руль. Лояльность.

Софи Вандербильт вырулила с подъездной дорожки, оставляя позади семейный особняк и устремляясь к парню, который воспринимал ее заботу как должное.

Глава 10. Приватность ценой в состояние, или Тот неловкий момент, когда твой «мистер Икс» оказывается с обложки Forbes

«Майбах» бесшумно пришвартовался у обочины тихой улочки в самом сердце Гринвич-Виллидж. Никакой вульгарной суеты – лишь скромная, потускневшая от времени латунная табличка с витиеватой гравировкой «Le Chat Noir» и физическое ощущение эксклюзивности.

Дэвид неторопливо обошел машину и с безукоризненной галантностью распахнул перед Кэти дверь.

Выйдя из салона, Миллер огляделась, и уголок губ дернулся в узнавании.

«Черт возьми. Le Chat Noir. Серьезно?»

Именно тут ее отец, распираемый гордостью от закрытия первой «сделки века», ужинал с Джонатаном Вандербильтом. Пока мужчины делили мир под звон хрусталя, а маленькая Софи с каменным лицом ковыряла фуа-гра, Мэри Миллер, нервно сжимая ножку бокала, шипела Кэти на ухо, какой вилкой есть устриц, чтобы «не опозориться перед элитой».

Здесь была территория настоящих «старых денег» – закрытый клуб, где фамилии вроде Вандербильт открывали любые двери без стука, а платиновая карта ее отца являлась лишь пропуском в задний ряд. Сюда не врывались с улицы, размахивая кредитками. Сюда входили только по кивку тех, чьи предки строили этот город.

Кэти натянула на лицо маску скучающего цинизма.

– Le Chat Noir, – обронила она с оттенком разочарования. – Весьма… ожидаемо для человека вашего круга, Дэвид. Старые деньги, старые стены и, полагаю, такая же старая винная карта.

– Вам знаком Le Chat Noir, Кэти? – мягко поинтересовался Дэвид, поворачиваясь к ней. – Признаться, я удивлен. У заведения репутация… крайне закрытого места. Не подозревал, что бюджеты независимой прессы позволяют заглядывать в залы, где членский взнос превышает гонорары большинства репортеров.

Кэти лениво повела плечом, всем видом показывая, что вопрос денег для нее такая же пошлость, как и разговоры о погоде.

– О, Дэвид, вы мыслите… бухгалтерскими категориями, – протянула она. – В моем бизнесе валютой является информация и доступ, а не доллары.

Миллер посмотрела ему прямо в глаза, молясь, чтобы он ее не раскусил.

– Когда охотишься на крупную дичь, приходится заходить в самые дорогие заповедники. Я бывала здесь. С людьми, которые очень хотели, чтобы их история была рассказана правильно. Или наоборот, – она хищно улыбнулась, – чтобы она никогда не была рассказана. Роскошь меня не пугает, Дэвид. Она меня… утомляет. Грязь лучше всего искать там, где слишком чисто, не так ли?

– Разумеется, Кэти, – ответил Дэвид, поправляя очки. – Жизнь талантливого журналиста, несомненно, требует… мимикрии.

Его пальцы скользнули по внутренней стороне ее запястья.

– Любопытно оценить вашу адаптивность в действии.

Они шагнули внутрь, и дубовая дверь отсекла шум Нью-Йорка. Зал встретил их ароматом антикварного дерева, воска и наследных капиталов. Мягкое сияние хрустальных люстр тонуло в интимном полумраке, а доносящийся со сцены джаз обволакивал бархатом. Но поразила Кэти не роскошь. Клуб пустовал.

– Добрый вечер, мистер Эшфорд, – с почтительным придыханием поздоровался седовласый метрдотель. – Ваш столик готов. Прошу за мной.

Фамилия взорвала воздух.

«Эшфорд».

Мир вокруг Кэти качнулся, и реальность с болезненной резкостью обрела четкость.

«Дэвид Эшфорд».

Одно имя превратило интригующее приключение в катастрофу. Хаос в голове упорядочился в жуткое понимание: она добровольно шагнула в клетку к самому опасному хищнику Нью-Йорка.

Вот почему его высеченный профиль и холодный, оценивающий взгляд казались такими знакомыми. Она видела его не в светской хронике, где мелькают пьяные наследники. Он смотрел на нее с обложки Forbes и со страниц New York Times – герой резонансной статьи о том, как арт-дилер в одиночку перекроил весь рынок аукционов. Фамилия Эшфорд была на слуху у каждого. Черт возьми, кто в Нью-Йорке ее не знал? Его сделки меняли историю искусства.

Кэти бросила панический взгляд на своего спутника. Он шел рядом, невозмутимый, уверенно держа ее под руку, и только сейчас она осознала масштаб разницы между ними. Если Le Chat Noir служил заповедником для «старых денег», то Дэвид был тем, перед кем здешняя аристократия склоняла головы в надежде узнать, что сегодня назначено шедевром и куда вложить миллионы. Он не был наследником империи – он сам являлся империей. Создатель королей, чей вердикт определял судьбы мировых коллекций. Человек-легенда, на которого Джессика молилась как на божество.

Миллер ощутила, как ноги наливаются свинцом. Она только что с легкостью уличной аферистки играла в кошки-мышки с тем, кто покупает подлинники Рембрандта так же буднично, как другие – утреннюю газету.

Заметив, что спутница едва не споткнулась на ровном месте, Дэвид чуть склонил голову.

– Я ценю приватность, Кэти. Нам предстоит… содержательный разговор.

– Вы… – Кэти невольно замедлила шаг. – Вы закрыли Le Chat Noir? В прайм-тайм? Но это же… немыслимо.

– Всего лишь вопрос гигиены общения, – уклончиво отозвался Дэвид.

Он сократил дистанцию, и его голос, лишенный светской официальности, стал вкрадчивым и густым.

– К тому же… разве женщина вашего калибра не заслуживает эксклюзивного внимания? И полной тишины в эфире?

Щеки Кэти вспыхнули. Она слышала комплименты сотни раз – от пьяных студентов в барах, от самоуверенных плейбоев, привыкших получать желаемое. Обычно лесть отскакивала от нее, как теннисные мячики от стены.

Но сейчас…

Слышать подобное от него? От человека, чей взгляд препарировал мировые шедевры и видел суть там, где другие замечали лишь слой краски? Его признание весило тонну. Не дежурное «ты красотка». Слова прозвучали как экспертное заключение, как сертификат подлинности, заверенный самим дьяволом. Миллер почувствовала себя одновременно вознесенной на пьедестал и пугающе беззащитной.

– Вы… Дэвид… это чересчур, – пробормотала она, опуская глаза. – Подобная щедрость… сбивает с толку.

Дэвид кончиками пальцев коснулся ее подбородка, вынуждая поднять голову.

– Не стоит, Кэти. Смущение – удел дебютанток, а вы играете в другой лиге. Не лишайте меня удовольствия быть щедрым. Считайте происходящее… поиском вдохновения, которое я рассчитываю получить от вас сегодня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слово «вдохновение» прозвучало не возвышенно, а порочно. Внутренний голос истерически закричал об опасности. Но другая часть – та, что жаждала адреналина и запретных плодов, – замерла в сладком оцепенении.

Почувствовав капитуляцию, Дэвид едва заметно улыбнулся и убрал руку.

– Идемте. Не будем заставлять вечер ждать.

Метрдотель проводил их к уединенному столику, скрытому в глубокой нише за тяжелой бархатной портьерой. Когда они устроились в глубоких кожаных креслах, к столу тут же подошел официант в белом кителе.

– Карпаччо из гребешка с трюфельным маслом. Затем утиную грудку с инжиром, medium rare, – бросил Дэвид, зная, что официант ловит каждое слово. – И пригласите Филиппа.

Официант бесшумно испарился, и через секунду рядом материализовался высокий седовласый мужчина с золотой цепью сомелье на шее.

– Мсье Эшфорд, – поклонился он. – Рад вас видеть.

– Филипп, – кивнул Дэвид. – Сегодняшний вечер исключает посредственность. Откупорьте для нас Château Margaux. Девяностого года, – он помолчал, смакуя выбор. – У него безупречный баланс: достаточно зрелое, чтобы казаться мудрым, но все еще дерзкое, чтобы провоцировать. Полагаю, оно станет лучшим аккомпанементом для диалога. И для утки.

Сомелье почтительно поклонился, скрывая одобрение тонкого вкуса, и бесшумно растворился в полумраке зала.

Château Margaux 1990.

В памяти Кэти всплыла терраса семейного загородного дома в Паунд-Ридж. Тягучий летний вечер, влажная прохлада, поднимающаяся от реки, и тихий, счастливый смех мамы. Отец достал точно такую же бутылку из бара в честь их серебряной годовщины. Он разливал вино с трепетом, и они пили его маленькими глотками под стрекот цикад, растягивая момент семейного триумфа. Подобный винтаж Миллеры берегли исключительно для знаковых дат.

Дэвид же заказал его – и весь ужин – так небрежно, словно речь шла о рядовом бизнес-ланче. Он даже не спросил, что предпочитает она.

«Пытаешься впечатлить размахом? – подумала Кэти, чувствуя, как внутри просыпается раздражение. – Или показываешь, кто здесь главный, даже в выборе закусок?»

Она не позволила ни единому мускулу на лице дрогнуть в улыбке благодарности. Напустив на себя вид скучающего знатока, она склонила голову, лениво постукивая пальцем по белоснежной скатерти.

– Девяностый год? – переспросила Кэти. – Тяжелая артиллерия для первой встречи. В коллекции моего отца это вино проходит по категории «для исключительных случаев». Он откупорил такую бутылку только после двадцати пяти лет брака, а вторую, кажется, бережет для моего замужества. Или для конца света.

Она посмотрела Дэвиду прямо в глаза с насмешливой улыбкой.

– А мы что отмечаем? Мое чудесное спасение из-под колес? Или вы разыгрываете стандартный сценарий обольщения?

Дэвид едва заметно усмехнулся, расправляя салфетку на коленях.

– Для исключительных моментов и, разумеется, исключительных спутниц – только исключительные декорации, – парировал он мягко. – И я предпочитаю не ждать четверть века, чтобы выпить достойного вина. Ожидание опошляет вкус.

Эшфорд чуть подался вперед, скользнув взглядом на пальцы, впившиеся в ножку бокала.

– Расслабьтесь, Кэтрин. Вы держите оборону так, словно ждете нападения. Но иногда… чтобы почувствовать настоящий вкус жизни, нужно просто позволить себе вдохнуть.

В этот момент бесшумные официанты поставили перед ними тарелки с карпаччо. Но взгляд Кэти приковался к рукам Филиппа. Сомелье переливал густую, почти черную жидкость в хрустальный декантер. Вино с глухим всплеском ударилось о дно сосуда и встретилось с воздухом. Оно закружилось, пробуждаясь, отдавая свой аромат, который мгновенно наполнил пространство.

– Ему нужно подышать, – прокомментировал Дэвид, не сводя с нее глаз. – В тесноте бутылки оно спит. А здесь… раскрывает свой истинный характер. Сложный. Глубокий. Тот, который прятался за пробкой.

Кэти показалось, что он говорит вовсе не о вине. Дэвид декантировал ее. Настойчиво вытаскивая из привычной «бутылки» сарказма. Он поместил ее в атмосферу роскоши и внимания не чтобы купить, а чтобы дать ей «подышать». Насытить кислородом. Заставить раскрыться, обнажить те ноты, о существовании которых она и не подозревала или боялась подозревать.

–

Bon

app

é

tit

,

Monsieur

,

Mademoiselle

, – тихий голос разрушил наваждение, но его эхо осталось в воздухе, пьяня сильнее алкоголя.

Сомелье сделал движение, чтобы наполнить бокалы.

– Оставьте декантер, Филипп.

Персонал растворился в полумраке. Дэвид взял декантер, и темная жидкость полилась в бокалы. Наполнив их, он поднял свой.

– Что ж, Кэти. За наше… столкновение. И за те возможности, которые оно открывает. Если, конечно, у нас хватит смелости ими воспользоваться.

«“Возможностиˮ. “Смелостьˮ. Он даже не пытается маскировать ловушку. Он знает, что я соглашусь. И это бесит меня почти так же сильно, как и возбуждает».

Кэти подняла бокал, встречая его взгляд поверх рубиновой глубины.

– За смелость, Дэвид, – сказала она и сделала глоток.

Château Margaux

коснулось языка бархатом, землей и фиалкой.

– Безупречно, – оценила Миллер. – Вкус… старых денег и чужого терпения. Признаю, Дэвид, у вас есть стиль. Хотя я обычно предпочитаю напитки с более… современным характером.

Эшфорд отрезал кусочек карпаччо и отправил его в рот. Прожевал. Проглотил.

– Современность часто поверхностна, Кэти. Глубина же приходит со временем, – парировал он. – Этот вечер обещает быть… полноценным погружением. У меня, как вы понимаете, есть редкая возможность расширить ваши горизонты. И поверьте, элитные вина – лишь вершина айсберга.

Пытаясь скрыть замешательство, Кэти взяла вилку и подцепила слайс гребешка, утопающий в золотистом масле.

– Кэтрин Миллер, – тягуче выдохнул Дэвид.

Кусочек гребешка, казалось, встал поперек горла.

«Он запомнил».

– Звучит… многообещающе. Удивительный контраст стали и шелка, – Дэвид чуть подался вперед. – Так скажите мне, Кэтрин Миллер, в какую игру мы играем?

– Я не понимаю, – она замерла, сжимая вилку.

– О, вы прекрасно понимаете, – поправил он. – Я хочу знать, почему такая умная и… – взгляд снова скользнул по ее лицу, задерживаясь на губах, – пугающе эстетичная девушка упорно делает вид, что не осознает, с кем именно делит этот вечер?

– А почему вы так уверены, что я притворяюсь? – спросила Кэти, откладывая прибор с резким металлическим стуком.

– Предсказуемый маневр, Кэтрин.

Дэвид наколол на вилку ломтик трюфеля, повертел его перед глазами, а затем съел.

– Вы пытаетесь перехватить инициативу вместо того, чтобы дать прямой ответ. Профессиональная привычка прятаться за встречными выпадами?

Тишина между ними стала плотной и вязкой.

– Вы заметно нервничаете, – продолжил он. – И мне любопытно – почему? Вас пугает перспектива честного ответа, или… вы настолько увлеклись игрой в неведение, что боитесь из нее выходить?

Кэти почувствовала, как начинают потеть ладони.

– А вы… уверены, что моя осведомленность о вашей персоне так сильно вам важна? – выпалила она. – На Манхэттене тысячи успешных мужчин. Фамилия Эшфорд… да, признаю, звучит довольно знакомо.

Миллер набрала в грудь воздуха и добавила с ядовитой сладостью:

– Я, к сожалению или к счастью, не слежу за каждым шагом арт-дилеров. У меня есть дела куда увлекательнее, чем изучение страниц светской хроники или списков Forbes.

Она попыталась усмехнуться, надеясь придать словам веса, но под его немигающим взглядом мышцы лица одеревенели. Усмешка вышла жалкой.

Дэвид прищурился. Ее дерзость его явно забавляла, но в глубине глаз промелькнула сталь.

– Если мое имя для вас действительно не более чем строчка в газете, ответьте мне – предельно честно – всего на один вопрос, Кэтрин.

Из полумрака бесшумно вынырнули официанты. Они мгновенно очистили стол и поставили основное блюдо: утиная грудка с инжиром. Пряный аромат мяса заполнил нишу и показался Кэти удушающе неуместным. Дэвид даже не шелохнулся, полностью игнорируя суету персонала.

– Вы здесь, со мной… – он сделал паузу, пока Миллер гипнотизировала темный соус в тарелке, – исключительно как женщина, которой интересен мужчина напротив? Или же как журналистка, которая решила, что я – кратчайший путь к громкому эксклюзиву?

Эшфорд подался вперед, и его тон стал угрожающе серьезным.

– Потому что, смею вас заверить, Кэтрин: последствия этих сценариев… несопоставимы. И я бы не советовал ошибиться с выбором.

«Так вот оно что. Господи, какая же я идиотка! Он просто не хочет быть использованным».

Кэти выдохнула звуком похожим на стон. Стыд накрыл с головой, смывая остатки бравады.

– Дэвид… – неловко пробормотала она, глядя на его галстук. – Вы правы. Как только метрдотель назвал фамилию… пазл сложился. Я вспомнила обложки, статьи, аукционные хроники. Я прекрасно осознала, кто вел меня под руку.

Миллер собралась с силами, чтобы сказать самое главное.

– Но клянусь вам… я здесь не ради дурацкой статьи. Честно, – она подалась вперед, пытаясь физически сократить дистанцию недоверия. – Я здесь… потому что вы меня заинтриговали. Еще там, на дороге, когда я даже не знала вашего имени. Мне просто… до безумия захотелось узнать, что будет дальше. Я здесь как женщина.

Преодолевая внутреннюю дрожь, Кэти посмотрела прямо в серую бездну за стеклами.

– Но теперь, когда карты на столе… вы интригуете меня еще больше. Кто вы на самом деле, мистер Эшфорд? Что скрывается за громкими заголовками и вашей… безупречной ледяной маской?

Дэвид взял приборы, и серебро тихо звякнуло о фарфор. Он отрезал небольшой кусочек инжира и задержал на вилке, изучая фактуру. Показалось, даже джаз со сцены стал тягучее. Наконец, он отправил плод в рот и опустил приборы, откидываясь на спинку кресла.

– Скажем так, Кэтрин. Я одержим эстетикой. В искусстве. В жизни. И, разумеется, в людях, – стальные глаза за щитом оправы опасно сузились. – Я коллекционер. Но не только картин, а уникальных моментов. Эмоций. И редких, почти исчезающих экземпляров… человеческой натуры.

«Коллекционер? – слово царапнуло сознание. – Он считает меня трофеем, который можно повесить в золотую раму и сдувать пыль?»

– Искусство – ревнивая любовница, – Дэвид вновь потянулся к приборам и легко рассек розовую мякоть утки. – Требует полной капитуляции. Оно способно созидать миры, дарить бессмертие… А может с той же легкостью разрушать их до основания. И иногда, как вы понимаете… одно невозможно без другого.

Он отправил кусочек мяса в рот и неторопливо прожевал, не сводя с Кэти глаз, словно демонстрируя, как искусство пожирает своих адептов.

– К чему риторика, Дэвид? – прошептала Кэти и подцепила вилкой ломтик инжира. Темный соус капнул обратно на тарелку, оставив пятно, похожее на чернильное. – Что именно вы планируете разрушить сегодня вечером? Мою добродетель? Или, может быть, ваши собственные барьеры?

Эшфорд отодвинул тарелку и поднял бокал, приглашая Миллер сделать то же самое.

– Сценарий еще не написан, моя дорогая. Живое искусство прекрасно непредсказуемостью. Все зависит от того, насколько честно игроки готовы играть. И, что гораздо важнее… насколько далеко они осмелятся зайти.

Он посмотрел на нее поверх края бокала.

– Выбор за вами, Кэтрин.

Дэвид Эшфорд оказался куда сложнее любого лабиринта – он был, мать его, целой вселенной, полной темных углов, загадок и скрытых ловушек. И Кэти Миллер, вместо того чтобы бежать к выходу, с ужасающей ясностью поняла: она хочет заблудиться. Войти в это чертово пространство, понять его сложные правила и с наслаждением сломать их все до единого.

Без тени смущения она окинула его медленным, вызывающим взглядом. Затем, сохраняя на лице маску ангельской невинности, но с дьявольским блеском в глазах, нашла ногой под столом его ногу. И, дразняще скользя по идеально отутюженной ткани брюк, провела острым носком лодочки вверх по его лодыжке. Кэти почувствовала, как мышцы под тонкой шерстью мгновенно окаменели.

«Ты хотел правды, Дэвид? Вот она. Мой самый честный репортаж с места событий».

Светская усмешка исчезла с лица Эшфорда.

– Дерзко, – он отставил бокал и подался вперед. – Кажется, вы питаете слабость к играм с нулевой суммой. Идти ва-банк – ваш стиль?

Кэти выдержала его взгляд, хотя кожа горела.

– Любопытно… – обронил он, изучая ее реакцию. – Где пролегают границы вашей смелости, Кэтрин?

Миллер плавно убрала ногу и демонстративно отодвинула тарелку с деликатесом.

– Риск – лучшая приправа к пресной жизни, Дэвид, – сказала она, поднимая бокал. – А я обожаю острую пищу.

Она допила вино одним глотком, как воду перед прыжком в огонь. Дэвид тихо рассмеялся, и этот звук был пропитан истинно темным удовольствием.

– В таком случае, моя неосторожная Кэти, – протянул он, – у меня есть предложение.

Он едва заметно кивнул в сторону выхода.

– Следующий акт.

В голове взвыла сирена здравого смысла.

«Миллер, ты не уезжаешь с мужчинами, которых знаешь два дня. Ты не садишься в машины к хищникам, которые смотрят на тебя как на десерт».

Она должна была встать, бросить салфетку на стол и уйти. Но Дэвид сидел напротив – расслабленный и спокойный. Он не торопил, но молчанием удерживал крепче цепей. В его глазах читалось обещание чего-то настолько острого, что отказ казался преступлением против жизни.

«Трусость, – шепнул внутренний голос. – Уйдешь сейчас – навсегда останешься правильной девочкой, которая испугалась».

– А почему бы и нет? – наконец отозвалась Кэти, маскируя дрожь вызовом. – Говорят, лучшие истории начинаются с плохих идей.

Эшфорд поднялся и небрежно бросил салфетку на стол.

– Тогда, – обронил он, глядя на нее сверху вниз, – нам нужно место, где правила пишут не метрдотели.

Официант, заметив движение, сделал шаг к столу, намереваясь предложить десертное меню, но Эшфорд остановил его жестким взглядом.

– Рискнете не оглядываться, Кэтрин?

Он протянул руку. Кэти посмотрела на его ладонь и безупречные манжеты.

«Точка невозврата»

Она перевела взгляд на его лицо. На жесткую линию челюсти, на губы – и ее пронзила фатальная ясность: она поехала бы с ним, даже зная, что дорога приведет в ад.

– Я не смотрю назад, – выдохнула она и вложила ладонь в его.

Дэвид Эшфорд повел Кэти к выходу, уверенно увлекая ее из безопасного мира условностей в собственную реальность, где контроль принадлежал только ему, а платить за последствия он привык позже.

Кэти Миллер шла за Дэвидом, чувствуя, как шпильки утопают в мягком ковре, а ноги предательски дрожат. Но в этом страхе было столько жизни, что она не променяла бы его ни на что на свете. Она шагнула в ночь, крепко держась за руку дьявола, и впервые ей было абсолютно все равно, что будет утром.

Глава 11. Аэродинамика соблазна, или Как нарушить все моральные принципы, не помяв костюм за пять тысяч долларов и не испачкав рук

Незнакомый крепкий афроамериканец с армейской выправкой в черном костюме застыл у входа. В его бесстрастном лице и в том, как он удерживал открытой дверь «Майбаха», угадывался скорее профессиональный телохранитель, чем наемный водитель.

Тяжелая дверь автомобиля захлопнулась, отрезая Кэти и Дэвида от внешнего мира. В интимном пространстве задних сидений их ароматы смешались: ее вызывающая Black Orchid и его древесно-удовый шлейф.

Эшфорд нажал кнопку на подлокотнике. С тихим, едва слышным жужжанием темная перегородка между водительским местом и пассажирским салоном поползла вверх.

– Пентхаус, Джеймс.

Пока проем сужался, Кэти успела поймать быстрый взгляд водителя в зеркале заднего вида. Щелк. Перегородка закрылась, и Дэвид с грацией хищника развернулся к ней.

– Ну что, моя дерзкая Кэти, – его голос стал хриплым, физически ощутимым шепотом. – Наша ночь… только вступает в свои права. И, смею вас заверить, она будет полна… весьма изысканных и, полагаю, незабываемых сюрпризов.

Прежде чем Миллер успела осмыслить слова, Дэвид подался всем телом в ее сторону. Одна рука оказалась на спинке сиденья. А другая уверенно легла на бедро собственническим прикосновением, посылая по всему телу обжигающую волну и перехватывая воздух в легких. Его лицо оказалось в миллиметре от ее, окутывая жаром кожи и сложным, одуряющим ароматом. Серые глаза в полумраке салона казались черными. Эшфорд смотрел на нее, сканируя каждую реакцию: расширенные зрачки, сбившееся дыхание, дрогнувшие губы.

– Ты дрожишь, – прошептал он, почти касаясь губами виска. – Боишься? Или… хочешь?

«Боюсь?! Черта с два!»

Кэти вцепилась в лацканы пиджака Эшфорда и впилась в его губы. Дэвид на долю секунды замер, но тут же ответил. Сжимая ее бедро, он перехватил инициативу, углубляя поцелуй, превращая дерзкую выходку в акт безоговорочного подчинения. Его рука поползла вверх по платью.

Миллер напряглась всем телом, но затем какая-то другая, первобытная часть ее существа сдалась. Она обмякла, отвечая на его напор с неожиданной податливостью. Ее язык сплелся с его, и из груди вырвался вибрирующий звук – стон то ли протеста, то ли чистого удовольствия. И она почувствовала кожей – Дэвид, не разрывая поцелуя, улыбнулся. Едва заметно, одним уголком губ, прижатых к ее рту.

Кэти всегда считала себя сильной, независимой, той, кто сама пишет сценарий и устанавливает правила. Но сейчас, в роскошном, изолированном от всего мира салоне, прижатая его весом, она впервые в жизни почувствовала себя… слабой. Абсолютно беспомощной. И ей это… понравилось.

Когда легкие загорели от нехватки кислорода, а голова закружилась от переизбытка эмоций, Эшфорд оторвался от влажных, припухших губ и посмотрел ей прямо в глаза.

–

Я везу тебя к себе,

–

уронил он хриплым от сдерживаемого желания голосом.

–

Но окончательное решение остается за тобой. В любой момент. Вплоть до последней секунды.

Кэти смотрела в ртутные омуты и чувствовала, как ее разрывает на части. Здравый смысл, который сейчас говорил строгим голосом Софи, вопил об опасности, чертя графики неизбежной катастрофы: «Он хищник, Кэт. Ты для него – трофей. Беги, пока цела».

Но сквозь холодный анализ пробивался восторженный, наивный, сбивающий с толку голосок Джессики, от которого Кэти обычно отмахивалась:

«А вдруг, Кэт? Ну а вдруг? Посмотри, как он на тебя смотрит. Может, он и есть

тот самый

, просто в сложной упаковке?»

И самое ужасное

–

ее внутренняя циничная стерва отчаянно хотела заткнуть рот логике Софи и поверить в розовую чушь Джессики. Безумное любопытство, влечение и жажда быть

избранной

заглушали инстинкт самосохранения. Сбежать? Или шагнуть в пропасть, к мужчине, сотканному из ее самых тайных эротических фантазий и жутких ночных кошмаров?

Миллер сделала рваный вдох.

–

Я не боюсь, Дэвид.

–

Лгунья,

–

промурлыкал он, касаясь пальцем шеи.

–

Твой пульс бьется так, будто ты стоишь на краю обрыва.

–

Возможно,

–

выдохнула она, вскинув подбородок.

–

Но, если мы едем… у меня есть правила.

–

Интригующе,

–

прошептал Дэвид, дразняще накручивая прядь волос на палец.

–

И какие же правила у моей отчаянной Кэти? Признаться, мне не терпится их услышать. И, возможно… попытаться нарушить.

Миллер подалась вперед, чтобы их губы почти соприкасались.

–

Правило первое, и оно же – последнее. Никаких. Чертовых. Правил.

–

Что ж, моя смелая Кэти,

–

на лице Дэвида появилась хищная ухмылка.

–

Ваше единственное правило… оно мне определенно по душе. И я, пожалуй, готов его принять. С одним маленьким, но важным уточнением.

Эшфорд подался к ней, не оставляя между ними ни малейшего зазора.

–

Мое уточнение заключается в том, Кэти,

–

его шепот завибрировал в крови,

–

что даже в играх без правил… инициативу все же берет тот, кто лучше знает поле боя. И скрытые ловушки.

Его рука скользнула под платье, и он дразняще провел кончиками пальцев по

внутренней стороне бедра, ощущая ее гладкость, жар и дрожь, пробежавшую по всему телу.

«Мое платье… – пронеслось в голове Кэти с горькой иронией. – Я выбирала его, чтобы чувствовать себя бронированной и опасной. А в итоге? Это подарочная упаковка. И я сама вручила ему ленточку».

–

Дэвид…

–

выдохнула она, балансируя на грани между слабой попыткой остановить его и мольбой продолжать.

–

Мы же… мы в машине… Джеймс… он же там, за стеклом…

Эшфорд усмехнулся ей в шею, наслаждаясь смятением.

–

А разве это имеет значение?

–

прошептал он, продолжая гипнотическое восхождение.

–

Разве тонированное стекло или этот подлокотник могут отменить то, чего мы оба хотим?

Его пальцы остановились в точке, где ожидание становится мучительнее прикосновения. Он дал последний шанс оттолкнуть, сказать нет. А затем, почувствовав, как она подалась навстречу, наклонился к уху и прошептал:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

–

Никаких правил, Кэти. Помнишь?

Дэвид грубо толкнул ее ногу в сторону. Пальцы бесцеремонно отодвинули тонкое кружево и… проникли в нее. Глубоко. Резко. Прямо в эпицентр пульсирующего жара. Реальность поплыла перед глазами, а время перестало существовать. Кэти забыла о водителе за перегородкой, о приличиях, о своих страхах. Остался только он и невыносимо острое ощущение вторжения. Тело, предавая разум, отвечало на наглую ласку, на невысказанный, но такой очевидный вызов: «Ты хотела играть без правил? Получай».

В ту секунду, когда она почти сорвалась в пропасть, его пальцы выскользнули. Дэвид отстранился, разрывая контакт. Неторопливым движением открыл скрытый отсек в подлокотнике и достал плотную влажную салфетку. Не отрывая от Кэти темного, насмешливого взгляда, он методично, палец за пальцем, стер с кожи следы ее возбуждения.

Бросив скомканную салфетку в пепельницу, Эшфорд откинулся на спинку сиденья и поправил манжету пиджака. На его губах играла легкая, почти безмятежная улыбка, а в глазах плясали дьявольские огоньки.

Тишину салона нарушил отголосок чьего-то клаксона, пробившийся сквозь слои защиты, и вырвал Кэти из дурмана. Она вжалась в кресло, хватая ртом воздух, которого стало катастрофически мало. Почувствовала влажность на внутренней стороне бедер и звенящую пустоту там, где только что были его пальцы. Тело кричало от неудовлетворенного желания, требуя завершения, но крик повис в вакууме равнодушия Дэвида и его идеально чистых рук.

Он доказал, что может довести ее до грани безумия, а сам остаться холодным наблюдателем. И что его… проклятая моторика действительно безупречна. Дэвид Эшфорд играл. Жестоко. Изощренно. Цинично. Разобрал на части, проверил, как работают инстинкты, и, убедившись, что механизм под контролем, просто выключил.

Его расчетливая тьма взбесила до скрежета зубов, но и заинтриговала до потери пульса. Глядя на точеный профиль, Кэти Миллер с ужасом осознала, что стала его новой, самой интересной игрушкой.

Глава 12. Элитное такси «Вандербильт», или Почему «идеальная пара» распадается на первом же светофоре

Range Rover бесшумно скользил по ночному Нью-Йорку, разрезая фарами темноту. Город за тонированными стеклами расплывался в непрерывные ленты красных габаритных огней. В салоне царила тишина, от которой у Софи начинало звенеть в ушах. Ей хотелось просто ехать – не анализировать, не выстраивать стратегии или ставить диагнозы. Пальцы потянулись к панели медиасистемы, и из динамиков полился надрывный голос Florence + The Machine – Shake It Out.

Regrets collect like old friends…[1]

Музыка заполнила салон, и Софи прибавила громкость.

I can see no way. I can see no way…

I’m always dragging that horse around…[2]

«Сама», – с горькой иронией подумала Вандербильт, заезжая на парковку.

У спорткомплекса осталось несколько машин, брошенных под оранжевым светом фонарей. Вандербильт затормозила чуть поодаль, собираясь набрать Йена, но взгляд зацепился за движение у выхода из раздевалок.

Там, в пятне света, стояла группа парней. Громкий, развязный смех эхом отражался от бетонных стен. Софи прищурилась. Сам Йен и его верные «оруженосцы» Брэд Салливан и Чейз Мерсер, лайнмен[3] и ресивер[4], главные звезды футбольной команды. А рядом с ними, кокетливо поправляя волосы и хихикая, стояли две чирлидерши.

«Парни уже разъехались

»,

– покачала головой Вандербильт, сжимая руль.

Она смотрела, как Брэд поигрывает мускулами, а одна из девушек смеется, запрокинув голову, – и чувствовала, как внутри что-то холодное и тяжелое опускается на дно. Йен нажал на кнопку «Вызвать Софи», зная, что она приедет. Использовал ее, как безотказный сервис.

It’s always darkest before the dawn…[5]

Вандербильт криво усмехнулась, глядя на веселящуюся компанию. Кажется, ее личный рассвет снова откладывался. Взгляд сфокусировался на одной из девушек – шатенке с высоким хвостом. Эшли. Звезда команды поддержки с первого курса упорно делала вид, что отношения Софи и Йена – досадное недоразумение, которое вот-вот разрешится в ее пользу.

Сейчас Эшли заливисто смеялась, кокетливо касаясь предплечья Уортингтона. А тот, несколько минут назад скуливший об усталости, с нескрываемым удовольствием купался в ее обожании. Йен расправил плечи и травил очередную историю, заставляя девушек взрываться приступами восторженного хихиканья.

Софи смотрела на эту сцену, ожидая укола ревности – жгучего, собственнического чувства, которое сводило ее с ума, когда их школьный роман только начинался и каждая улыбка Йена в сторону другой девчонки казалась личной угрозой.

Тогда, в пятнадцать, он виделся ей спасением. В доме Вандербильтов, где любовь выдавалась строго по расписанию и только в обмен на успехи, его бесхитростное обожание сбивало с ног. Йен не требовал от нее быть «надеждой династии» или цитировать Канта. Он, разгоряченный и пахнущий полем, просто подхватывал ее на руки после выигранного матча, целовал на глазах у всей школы и дарил дурацкие плюшевые игрушки, которые приводили ее мать в эстетический ужас. Для девочки, задыхающейся в холоде родительских ожиданий, эта примитивная, громкая тактильность казалась настоящей любовью. Он дал ей то, чего у нее никогда не было, – иллюзию нормального, теплого подросткового счастья, где тебя любят просто так.

Но сейчас… внутри было тихо. Самодовольная улыбка Уортингтона и заискивающий взгляд Эшли не вызывали ни обиды, ни злости. Только отстраненное понимание и глухую усталость. Девочка выросла, а «нормальное подростковое счастье» превратилось в удушающую рутину.

Софи чуть опустила боковое стекло, впуская в салон уличный воздух, и дважды коротко моргнула фарами. Яркий свет ударил по компании, заставив их замолчать и прищуриться. Йен повернул голову и, увидев знакомый силуэт Range Rover, широко улыбнулся. Он сказал что-то парням, хлопнул Брэда по плечу и, бросив прощальную улыбку Эшли, направился к машине уверенной походкой капитана команды.

Задняя дверь машины открылась, впуская в салон запах дезодоранта и победы. Уортингтон кинул огромную спортивную сумку на заднее сиденье и открыл пассажирскую дверь.

– Спасибо, что приехала, детка.

Йен потянулся к ней, чтобы поцеловать, но Софи чуть повернула голову. Его губы встретились с прохладной кожей щеки.

– Эй, ты чего?

– Ты сказал, что парни разъехались, – она выкрутила руль.

– А, – Уортингтон махнул рукой, пристегивая ремень. – Да они задержались, болтали. Ты же знаешь, как это бывает.

Софи выехала с парковки, глядя на белую разметку.

– Да, Йен. Теперь я знаю.

Уортингтон, не уловив подтекста, лишь пожал плечами и потянулся к медиасистеме. Голос Флоренс оборвался на полуслове. Салон взорвался агрессивным качающим битом какого-то популярного трека. Йен откинулся на спинку сиденья, положив руку на подлокотник. Софи, едва заметно поморщившись от резкого звука, убавила громкость до приемлемого фона.

– Я сегодня составляла расписание на неделю, – озвучила она, не отрываясь от дороги. – У тебя есть какие-то планы, которые мне нужно учесть?

Йен лениво потянулся, разминая затекшие плечи.

– Да нет, ничего особенного, – он повернул к ней голову, и на его лице появилась обаятельная улыбка. – А что? У моей девочки есть предложения?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«У моей девочки есть предложения? – Софи мысленно поставила галочку. – Классический паттерн перекладывания ответственности и избегания эмоционального труда. Ему удобно быть пассажиром не только в моей машине, но и в отношениях. И при этом, – она бросила взгляд на заботливое выражение лица, – он искренне считает это проявлением внимания».

– Посмотрим, – уклончиво ответила она, фиксируя в памяти «нет, ничего особенного».

На следующем перекрестке их поймал красный. Рядом с Range Rover с утробным рыком мощного двигателя притормозил черный внедорожник Брэда. Тонированное стекло поползло вниз, и Йен, узнав машину, с улыбкой опустил свое.

– Мы все-таки решили заскочить в The Lion's Head на пиво, – Брэд ухмыльнулся, кивнув другу. – Ты как?

Второе стекло внедорожника тоже поползло вниз, открывая обзор на заднее сиденье. Там, вальяжно раскинувшись, сидел Чейз, а по обе стороны от него примостились чирлидерши.

– Бро, кончай строить из себя примерного мальчика! – бросил Чейз, небрежно приобняв девушек за плечи. – Соф, не мучай капитана психологией, у нас намечается «тактический разбор» в баре. Отпусти парня на волю, пока он не начал цитировать твои учебники!

Чирлидерши синхронно прыснули. Уортингтон на секунду замялся. Его взгляд метнулся с шумной компании во внедорожнике на непроницаемый профиль своей девушки.

– Можешь идти, – сказала Софи, не поворачивая головы. – Я все равно не ем лапшу и мне нужно готовиться к семинарам.

– Детка, ты лучшая! – Йен, не скрывая облегчения, быстро поцеловал ее в щеку. – Я на часик, не больше.

Он распахнул дверь и направился к машине друга. Вскоре загорелся зеленый, и Брэд вдавил газ.

Вандербильт не спеша тронулась с места, позволяя другим машинам обогнать себя. Она переключила плейлист, но музыку в салоне вспорол нарастающий, агрессивный рев. В зеркале заднего вида отразились два луча фар, которые стремительно приближались, лавируя между машинами.

Мотоциклы пронеслись мимо нее с оглушительным ревом выпотрошенных глушителей. Один из байков – с кислотно-желтыми линиями – поднялся на заднее колесо. Мотоциклист проехал так несколько метров, бунтуя против законов физики и дорожного движения. Софи проводила глазами удаляющиеся красные точки задних фонарей.

– Адреналиновая зависимость как компенсация социального бессилия, – диагностировала она.

Свободная рука инстинктивно потянулась к телефону и быстро набрала личное сообщение.

Софи

????

: Просто скажи, что ты жива.

Она не ждала быстрого ответа. Но через минуту экран вспыхнул.

Кэти

????: Все под контролем. Не могу говорить. Не беспокойся.

«Не могу говорить» могло означать что угодно. Но «Все под контролем»… Софи знала Миллер слишком хорошо: Кэти в эпицентре шторма. И, скорее всего, сама его же и спровоцировала.

За окном проносился Нью-Йорк – беззвучный фильм, состоящий из размытых огней и теней. Софи Вандербильт не могла помочь Кэти или спасти Джессику от вечных романтических иллюзий. Она просто ехала на Риверсайд-драйв, где на прикроватном столике лежали книги, которые учили понимать чужую боль, но не давали ни единого инструмента, чтобы справиться с собственной.

[1] Сожаления накапливаются, будто старые друзья (англ.)

[2] Я не вижу выхода, я не вижу выхода

И я сама тяну эту лошадь (англ.)

[3] Лайнмен (линейный) – самые большие, высокие и тяжелые спортсмены на поле. Их главная цель – защищать своего квотербека и блокировать игроков защиты.

[4] Ресивер (принимающий) – игрок в команде нападения, который специализируется на приеме пасов от квотербека.

[5] Ведь ночь темнее всего перед рассветом (англ.)

Глава 13. В гостях у сказки (для взрослых), или Как сохранить лицо, когда интерьер кричит о богатстве, а хозяин шепчет о пороке

Черный «Майбах» плавно свернул с 57-й улицы. Здание Central Park Tower не пыталось вписаться в пейзаж. Находясь у его подножия, Кэти всем телом ощутила тяжесть исполинского стеклянного клинка, вонзившегося в небо и превратившего остальные небоскребы Манхэттена в карликов. Массивные ворота, скрывающие въезд от любопытных глаз туристов и папарацци, разъехались, пропуская автомобиль в приватный мотор-корт. Машина затормозила в зоне высадки, и Дэвид нажал кнопку интеркома.

– Джеймс. На сегодня вы свободны.

– Да, сэр. Доброй ночи, – отозвался водитель.

Эшфорд вышел из машины и, обойдя капот, распахнул пассажирскую дверь.

– Добро пожаловать в мою скромную обитель, Кэти.

– Скромную? – хмыкнула она, выбираясь наружу. – Если это «скромность», боюсь представить, как выглядит ваш пафос. Надеюсь, на входе не требуется сдавать анализ ДНК или приносить клятву на крови?

– Никакой крови, Кэти. Только добровольное согласие. И, разумеется, – Дэвид чуть наклонился к ней, – ваше обещание… не забывать о единственном правиле.

Он мягко взял ее под локоть, увлекая к приватной нише лифта. Черная карта коснулась панели – и двери из полированной стали бесшумно разъехались, открывая зеркальную кабину.

На сенсорном экране загорелись три цифры. 129. В голове Миллер пронеслись заголовки статей, которые она просматривала пару месяцев назад для колонки о недвижимости. «Сделка года». «Таинственный покупатель из мира искусства». «Пентхаус The One Above All Else». Три этажа. Над облаками.

– Тот самый? – выдохнула она, поворачиваясь к Дэвиду. – Ты купил «Тот, что выше всех»? Я читала статью. Писали, что это безумие даже для миллиардеров.

– Мне требовался горизонт, не заслоненный чужими амбициями, – равнодушно бросил он. – И тишина. Здесь она… абсолютная.

Двери сомкнулись, отрезая их от земного притяжения, и кабина устремилась вверх. Кэти прислонилась спиной к стене, чувствуя, как закладывает уши. Она смотрела на цифры табло, сменяющиеся с головокружительной скоростью – 20… 30… 50… – и пыталась унять панику. Они поднимались туда, где воздух становится разреженным, а люди внизу превращаются даже не в муравьев, а в абстрактную статистику. И человек, стоящий рядом с ней, владел этой вершиной. Миллер мысленно начала считать, чтобы отогнать иррациональное желание раздвинуть двери.

– Нервничаете, Кэтрин?

– С чего бы мне нервничать? – она резко подняла голову. – Я просто… ценю тишину. И дорогие лифты.

Уголок губ Дэвида дрогнул, а в глазах полыхнуло тепло пожара.

– Боюсь, мне придется вас разочаровать. Тишины сегодня… я гарантировать не могу.

– Да? – поддела она. – Заставите меня кричать, мистер Эшфорд?

– Кричать, Кэти? – его баритон упал до вибрирующего полушепота, оседая внизу живота. – О, я уверен, что смогу извлечь из вас… целый спектр звуков. И смею заверить, далеко не все из них будут криками ужаса. Скорее, наоборот.

Миллер судорожно сглотнула, пытаясь протолкнуть вязкий ком страха, смешанный с возбуждением. Сердце лупило по ребрам с такой яростью, что его стук должен был отражаться от зеркальных стен лифта. Она хотела отвести взгляд, спрятаться от давящей откровенности. Но глаза Дэвида – потемневшие, жадно сканирующие реакцию – не позволяли даже моргнуть. Он наблюдал, как бешено колотится жилка на ее шее, и коротко выдохнул через нос, едва заметно прикусив губу.

Мягкий звон разорвал пленительный контакт. Двери бесшумно разъехались в стороны, и пара вышла из лифта в камерный холл, залитый музейным светом. Внимание Кэти приковалось к полотну Ансельма Кифера. Поверхность холста напоминала потрескавшуюся землю, из которой прорывались гигантские, обугленные подсолнухи, траурно склонившиеся над одинокой фигурой человека.

– «Приказы ночи», – прошептала она, замедляя шаг.

Дэвид, уже тянувшийся к массивной ручке двери, повернул голову. В глазах, подернутых дымкой желания, вспыхнул оценивающий интерес.

– Вы разбираетесь в немецком неоэкспрессионизме, Кэти? Кифер – не самый очевидный выбор для… любителя.

– Немного интересуюсь, – уклончиво ответила Миллер. – Читала пару статей. Сложно забыть художника, который использует свинец и пепел вместо красок.

– Свинец и пепел – эстетика распада, – задумчиво заметил Дэвид. – У вас весьма нетривиальный вкус.

Он накрыл ладонью массивную ручку двери.

– Готовы войти в мою… обитель? Или инстинкт самосохранения все-таки подал голос?

– Сомнения, Дэвид? – Миллер подошла ближе и нервно усмехнулась. – Не мой стиль. Особенно когда на кону… такой интересный приз.

– Приз… – повторил он. – В таком случае…

Эшфорд толкнул тяжелую створку, открывая проход в темноту пентхауса. Кэти, сделав глубокий вдох, переступила порог. Пространство дышало тотальным перфекционизмом. Никакого кричащего золота или вульгарных брендов, которыми любили кичиться нувориши. Каждый метр транслировал уверенную в себе власть. Огромный зал, залитый мягким светом, раздвигал границы идеальными пропорциями и чистыми линиями. Стены укрывали панели из редкого дерева, пол устилал отполированный камень. Лаконичная дизайнерская мебель пугала кожей такого качества, что к ней страшно было прикасаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но главное место отводилось не интерьеру. Балом правило искусство. Стены украшали полотна, от которых у Кэти перехватило дух. Музейные подлинники. Ротко. Бэкон. Рихтер… Картины висели как элементы декора, но каждый мазок кричал о состоянии, потраченном на интерьер.

На глаза не попалось ни брошенного журнала, ни забытой чашки. Для каждого предмета нашлось место, рассчитанное чуть ли не по правилу золотого сечения. А просторная гостиная, без сомнения, являлась алтарем эго. Огромный экран домашнего кинотеатра в выключенном состоянии выглядел как черный монолит из «Космической одиссеи», недвусмысленно намекая на страсть к визуальным искусствам.

Но что поразило Кэти гораздо больше – стена напротив. Внушительная конструкция из темного дерева, от пола до потолка занятая идеально ровными рядами виниловых пластинок. Тысячи. Классика, джаз, редкие издания альтернативного рока, какой-то совершенно неизвестный ей, но, судя по обложкам, эстетский электронный андеграунд. Коллекция была эклектичной, но явно собранной с маниакальной педантичностью и безупречным вкусом.

«Значит, не только вино и картины, мистер Эшфорд», – подумала она, испытав невольное уважение.

Кэти сбросила плащ и прошла к панорамному окну. За ним как на ладони лежал Нью-Йорк: мириады огней, небоскребы, ленты дорог…

– Неплохая композиция, – обронил Дэвид.

– Пугающая… – выдохнула Миллер, выходя из-под гипноза открывшейся панорамы. – словно ты… на вершине мира.

– Декорация. Не более.

Эшфорд сделал приглашающий кивок в сторону, и Кэти двинулась за ним вглубь пентхауса.

И если гостиная с винилом хранила отпечаток души, то кухня представляла собой истинно хай-тековый храм холода: нержавеющая сталь, черный мрамор, стерильная чистота. Ни крошки, ни пятнышка, ни запаха еды.

– Впечатляет, – протянула Миллер, проводя пальцем по поверхности столешницы. – Похоже, вы здесь не слишком частый гость… у холодильника, я имею в виду. Предпочитаете заказывать еду из ресторанов, чтобы не нарушать музейную красоту неосторожно пролитым соусом? Или питаетесь исключительно солнечной энергией и амбициями?

– Скажем так, Кэти, я ценю свое время, – Дэвид оперся бедром о стойку. – Серьезная кулинария, как вы понимаете, требует… полной самоотдачи. Я же предпочитаю погружаться… – он прошелся взглядом по ее фигуре, – в несколько иные сферы.

– И какие же это «иные сферы»? – Миллер скрестила руки. – Коллекционирование человеческих душ? Или, быть может, разработка планов по захвату мира с помощью концептуального искусства? Боюсь, для злодея из бондианы у вас слишком… хороший вкус.

– Почти угадали, – Эшфорд небрежно поправил манжету. – Хотя, признаться, я предпочитаю не захватывать миры, а

курировать

их. И иногда… – он сделал шаг к ней, – играть с обитателями. Человеческие души бывают невероятно любопытными экспонатами.

– Вы считаете мою душу экспонатом, мистер Эшфорд? – выдохнула Кэти, не отводя взгляда. – Боюсь, я могу оказаться крайне… непослушным экземпляром. И до неприличия дорогим. Даже для вас.

– Я и не ждал меньшего, Кэтрин, – прошептал он, наклоняясь. – Именно поэтому вы меня так… заинтриговали. Я всегда ценил экспонаты с характером.

Его рука легла на талию. Плавное движение пальцев спутало мысли.

– Вы всегда так агрессивно проводите оценку своих… потенциальных приобретений? – прошептала Кэти.

– Только с теми, кто этого хочет.

И, прежде чем Миллер успела ответить, Дэвид впился в ее губы напористым поцелуем. Руки сами взлетели к его шее, притягивая ближе. Остался только он. Вкус губ – властный, с терпким послевкусием Château Margaux. Запах кожи – сандал и опасность. И темное безумие, которое сметало все на своем пути.

Дэвид целовал ее как захватчик. Собственнически, исследуя рот, пока руки хозяйничали на теле, прожигая ткань платья, заставляя дрожать от передозировки адреналина и желания. Он разорвал поцелуй в таком же рваном, как и ее, дыхании. В глазах, потемневших до цвета грозового неба, горел неукротимый огонь.

Одним движением Эшфорд подхватил Кэти на руки, отрывая от пола. Она вскрикнула, сжав его плечи, но звук тут же потонул в поцелуе. Дэвид вышел из кухни в полумрак коридора. Быстро. Целеустремленно.

Пытаясь вернуть хоть каплю самообладания, Миллер отстранилась.

– Эй! – голос прозвучал резче, чем она планировала. – Полегче на поворотах, ковбой! Ты… ты куда меня тащишь, черт возьми? Я, вообще-то… еще не разучилась ходить!

Дэвид замедлил шаг и скосил на нее глаза.

– В нашу спальню, моя очаровательная, но такая болтливая Кэти. Куда же еще?

– В

нашу

? – переспросила она, цепляясь за иронию. – Серьезно, Дэвид? Мы уже успели съехаться? Или я не заметила, как подписала брачный контракт, пока ты… проводил инспекцию моих гланд на кухне?

Голос дрогнул на последней фразе, превращая язвительную шутку в крик о помощи. Эшфорд издал низкий смешок, продолжая нести ее вглубь пентхауса.

– Считай это форсированной интеграцией, – ответил он с высокомерной легкостью.

Дэвид крепче прижал ее к себе и толкнул массивную дверь плечом.

– Формальности могут подождать. А желания… желания, Кэти, ждать не любят. Особенно такие ненасытные, как наши.

Панорамное окно в спальне не скрывало ничего – ночной Манхэттен лежал перед ними, как рассыпанные драгоценности на черном бархате. Комната казалась продолжением Дэвида Эшфорда: темное дерево, холодный полированный камень и абсолютная тишина. В центре возвышалась огромная кровать, застеленная шелком цвета графита, манящая прохладой и пугающая своей неизбежностью.

«И снова ни пылинки или лишней детали», – пронеслось в голове Миллер, пока она цеплялась за его плечи.

Эшфорд не спешил входить. Он давал ей время увидеть декорации и понять: выхода нет. У Кэти не нашлось ни яда, ни шутки. Она смотрела на этот алтарь, и в расширенных зрачках смешалось все: благоговейный трепет перед масштабом чужой одержимости, животный страх перед его властью и желание, которое уже невозможно было отрицать.

На лице Дэвида проступила удовлетворенная улыбка хищника, который наконец-то загнал зайку в угол, из которого та не хочет бежать. Он шагнул внутрь. Прошел в центр и, позволяя Кэти прочувствовать каждое мгновение, опустил на пол. Она слегка пошатнулась на шпильках, но Дэвид удержал ее, обхватив сзади. Миллер ощутила жар, услышала гулкие удары сердца у самого затылка. Минута. Две.

– А теперь, Кэти, – прошептал он. – Представление начинается.

Его губы коснулись мочки уха.

– И ты в нем – главная героиня.

Он настойчиво развернул ее, заставляя посмотреть в глаза. Кэти повернулась, но отступила назад. Эшфорд сделал шаг к ней. Еще шаг. И еще. Они двигались в странном гипнотическом танце: он вел – не касаясь, а она пятилась – в бездну, не смея отвести взгляд.

Ноги уперлись в кровать, и Кэти с тихим выдохом опустилась, утопая бедрами в прохладном шелке. Руки сжали ткань. Она замерла, сидя перед ним, а затем медленно подняла голову.

Дэвид Эшфорд возвышался над ней – темным силуэтом на фоне сияющего города, заслоняя собой весь мир. И в его глазах она увидела холодное знание того, что будет дальше. Ловушка захлопнулась. И Кэти Миллер с ужасом поняла, что не хочет из нее выбираться.

Глава 14. Анатомия «Да», или Почему фраза «Удиви меня» – худшее, что можно сказать мужчине, который умеет расстегивать молнии взглядом

Воздух спальни искрил от напряжения. Дэвид не двинулся, оставляя Кэти последний шанс отступить. Но когда та не шелохнулась, он сделал полшага вперед и, не разрывая зрительного контакта, плавно скользнул вниз.

Мужчина, который только что заслонял собой весь Нью-Йорк, стоял перед ней на одном колене. Миллер растерялась и попыталась поджать ноги, но его ладонь накрыла щиколотку. Он неторопливо стянул одну туфлю, затем вторую. Пальцы задержались на лодыжке, плавно очерчивая косточку.

– Не знала, что в вашем арсенале есть такие… старомодные приемы, мистер Эшфорд, – выдохнула Кэти, утопая в тепле его рук.

Дэвид поднял голову, и она поймала себя на мысли, что даже так он остается выше.

– Для особенных случаев, Кэтрин, я готов вспомнить все. И даже изобрести что-то новое.

Эшфорд позволил напряжению нарасти до предела. А затем его ладонь поползла вверх по голени, создавая поле статического электричества.

– Чего ты ждешь? – прошептал он, глядя в расширенные зрачки.

– Удиви меня, – процедила она, проклиная эту садистскую медлительность.

– Удивить тебя?

Дэвид подался вперед, находя нить жемчуга, и провел подушечкой пальца по прохладной бусине, а потом натянул нить, заставляя Кэти ощутить давление ожерелья.

– Раз уж ты так настойчиво просишь.

Пальцы соскользнули с перламутра на пульсирующую кожу. Дэвид с точностью очертил контур ключицы, изучая каждый миллиметр. По позвоночнику, от макушки до копчика, пробежала волна озноба, а дыхание стало рваным и поверхностным.

– Вот оно… – удовлетворенно прошептал Эшфорд, ведя рукой по линии плеча, – микротремор. Можешь лгать словами, Кэти. Но твоя биология… она предельно честна.

– Может быть, мне холодно? – выдавила она. – Здесь… кондиционер.

– О нет, моя дорогая, – прошептал Дэвид. – Ты горишь.

– А ты… – ее голос сорвался, – ты всегда так… самоуверен в диагнозах? Или это профессиональная деформация коллекционера?

Эшфорд нашел молнию на спине, и платье неохотно поползло вниз, обнажая кожу, которая мгновенно покрылась мурашками. Кэти окаменела, разрываясь между страхом и ожиданием. Она сильнее вцепилась пальцами в шелк, когда его ладонь легла на обнаженную спину. Он медленно повел вдоль позвоночника, очерчивая каждый позвонок.

– Такая… отзывчивая.

Дэвид наклонился и почти коснулся губами плеча, дразня дыханием.

– Готова перейти к следующему акту… импровизации?

Властная рука замерла на лопатках. Кэти повернула голову, встречаясь с ним взглядом. На губах, искусанных и горящих, расцвела вызывающая улыбка сообщницы.

– А ты думаешь, я способна остановиться на полпути, Дэвид? Разве я похожа на ту, кто боится… финала?

Миллер подалась назад, принимая прикосновение.

– Вопрос в другом, мой дорогой коллекционер. Сможешь ли ты удивлять меня дальше? Или весь твой арсенал – это молнии на платьях и… многозначительные паузы?

– О, Кэти… – выдохнул он с легкой угрозой. – Ты даже не представляешь, насколько далеко могут зайти мои сюрпризы. И как сильно я люблю… эффектные финалы.

Эшфорд выпрямился и сделал два шага назад.

– Встань.

Чуть помедлив, Кэти поднялась с кровати.

– Сними это.

Пальцы дрогнули, но движение было плавным. Она потянула ткань вниз. Платье с шорохом скользнуло по бедрам и опало к ногам, оставив ее в кружевном белье. Миллер перешагнула через ворох ткани и вскинула подбородок, с вызовом глядя на мужчину.

Дэвид окинул ее взором собственника, оценивая каждую деталь: обнаженную кожу, пропорции. Он видел контраст, который сводил с ума: упрямо вздернутый подбородок и дрожащие плечи, вызывающий взгляд и сжатые кулаки. Она была одновременно и воином, и жертвой, которая сама пришла в капкан.

– Идеальна.

Эшфорд указал на подушки.

– Ложись.

Голос разума закричал: «Хватит! Не подчиняйся!» Но тело не слушалось. С грацией обреченной королевы Кэти откинулась на подушки. Дэвид подошел и опустился рядом.

– Я хочу видеть тебя.

Он коснулся запястья, находя пульс.

– И хочу чувствовать, как бьется твое сердце, когда я тебя касаюсь.

Под слоем адреналиновой паники и возбуждения, проснулась другая Кэти Миллер. Та, что не терпит поражений и лучше сгорит, чем позволит кому-то диктовать условия.

– Хочешь видеть, Дэвид? – прошептала она голосом, полным яда. – Тогда смотри.

Миллер выгнулась, не отводя взгляда. Руки агрессивно скользнули за спину. Щелк. Звук расстегнувшейся застежки, оборвал «научное исследование». Тонкие кружевные лямки ослабли, и она отбросила белье в сторону. Прохладный воздух спальни коснулся кожи. Но то, что она увидела в его глазах, заставило сердце споткнуться: оценивающий интерес куратора, только что получившего полный доступ. Дэвид смотрел на форму, линии, текстуру кожи, на то, как на грудь ложится свет ночного города.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И этот взгляд – отстраненный, лишенный человеческого тепла – превращал ее в бездушный объект для созерцания. Вся дерзость испарилась, уступив место желанию спрятаться. Руки взлетели вверх и скрестились на груди.

– Нет, – отрезал он, разжимая сведенные запястья. – Не прячь от меня совершенство, Кэти.

Дэвид прошелся глазами по телу и вернулся к лицу.

– Особенно когда оно так… напугано.

Миллер напряглась, ненавидя его проницательность, но не попыталась снова закрыться. Он отпустил запястья и повел ладонью по груди, оставляя за собой шлейф из мурашек. Дэвид читал ее кожу, как слепой читает шрифт Брайля, безошибочно находя каждую слабость.

– Видишь? – выдохнул он в шею. – Совершенство. Не в линии, а в том, как она дрожит.

Кэти ощутила его дыхание, легкую щетину, а потом… Он томительно провел языком по пульсирующей артерии, и с ее губ сорвался сдавленный стон.

– Музыка… слаще любого шедевра, что я слышал, – Дэвид отстранился, ловя ее взгляд. – Пой, Кэти. Не умолкай. Сегодня… ты – моя личная партитура.

Его ладонь легла на живот, и мышцы Миллер свело судорогой.

– А вот и оно, – промурлыкал он. – Поле битвы. Под безупречным бархатом кожи… бушует настоящая война.

Дэвид лениво очертил пальцами контуры ребер, а затем опустился к линии бедер. Кэти впилась ногтями в шелк простыней, сжимая зубы. Уловив, что она на грани, Эшфорд с мучительной медлительностью нашел край кружевных трусиков. Указательный палец зацепил эластичную ленту и слегка оттянул.

– Чувствуешь? – хрипло спросил он. – Тонкую грань. Между «нет» и «пожалуйста». Между страхом и… безоговорочным «да».

Кэти не ответила. Она лишь рвано выдохнула, когда он скользнул пальцами под кружево. Дэвид припал к ее губам – жадно, властно, отсекая саму мысль о нежности. Миллер вцепилась в его плечи, отвечая на поцелуи с той же яростью, пытаясь то ли поглотить Дэвида, то ли бесследно в нем раствориться. А он ловил каждое проявление ее страсти: напряжение тела, сбитое дыхание, срывающееся в судорожные всхлипы. Смотрел на полузакрытые глаза, и в его собственных вспыхивал триумфальный огонь.

– Да, Кэти… – шепот вибрировал от сдерживаемого голода. – Вот так… сейчас…

Но она мертвой хваткой вцепилась в запястье.

– Нет, Дэвид, не так, – выдохнула Миллер сорванным голосом. – Я хочу тебя… всего.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая рваным дыханием. Дэвид отстранился, поднялся с кровати и, не сводя с нее потемневшего взгляда, резким движением сорвал с себя пиджак.

– Всего?

Кэти закатила глаза, сгорая от нетерпения.

Эшфорд расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Следом поддались вторая, третья. Тончайший белый хлопок разошелся, обнажая рельефные мышцы – сухие, жилистые, опасные. Тело фехтовальщика, который привык держать себя в безжалостной дисциплине.

Дэвид снял запонки, освободил манжеты, и рубашка полетела на пол. Свет ночного города ложился на его кожу, вырисовывая линии пресса и плеч. Он обладал холодной красотой античной статуи, которая вдруг ожила и захотела крови.

Щелкнула пряжка ремня.

– Ты сама аннулировала правила, Кэтрин.

Одним движением он избавился от остатков одежды. Брюки и белье упали на пол. Кэти с жадностью впилась в него глазами. В полумраке спальни он казался ей стихией, которую она и боялась, и жаждала. А его возбуждение недвусмысленно доказывало: ледяное спокойствие… было декорацией.

Дэвид вернулся на кровать, избавляя ее от клочков кружева с безапелляционной решимостью. Барьеров больше не было. Только горячая кожа, сбитое дыхание и электричество, от которого, казалось, вот-вот выбьет пробки во всем Манхэттене.

– Разведи ноги!

Кэти, моргнув, без колебаний подчинилась.

«Идиотка, Миллер, – мелькнуло в голове. – Ты же хотела его еще с порога. Господи, какой позор… и какой кайф».

Дэвид навис над ней, заключая в клетку. Он подался бедрами вперед и властно вошел. Кэти вскрикнула от ошеломляющей полноты. В глазах потемнело, и она зажмурилась.

– Не прячься, – прорычал Эшфорд сквозь стиснутые зубы. – Я хочу видеть, как ты принимаешь меня.

Кэти распахнула глаза, полные синего шторма.

– Двигайся… – выдохнула она, вжимаясь в его плечи. – Дэвид, пожалуйста…

Он скользнул ладонью по ее бедру и закинул ногу себе на плечо.

– Куда спешишь?

Эшфорд двинулся, выбивая остатки рассудка. Под ладонями перекатывались мышцы – твердые и напряженные, горячие и влажные. Поймав ее частоту, Дэвид резко изменил темп на более жесткий. Массивное изголовье ритмично билось о стену, но звук тонул в их сбитом дыхании. С губ, как молитва и проклятие, срывалось только одно слово:

– Дэвид… Дэвид.

– Не зови меня, – выдохнул он, перекрывая кислород поцелуем в шею. – Я здесь. Я в тебе. Не трать дыхание на имя…

Чувствуй

его.

Он вошел глубже, и у Кэти перед глазами поплыли круги. Мир сузился до точки соприкосновения их тел. До запаха сандала, до соленого вкуса кожи на губах. Дэвид вбивался в нее с пугающей, восхитительной силой, словно хотел оставить на ней отпечаток изнутри, выжечь себя на подкорке. А Миллер принимала, растворяясь в нем, теряя границы своего «я», становясь продолжением его желания.

Дэвид перехватил ее руки, впечатывая запястья в постель.

– Чья ты? – рявкнул он, не сбавляя убийственного темпа. – Говори!

– Твоя… – простонала она. – Только твоя…

Эшфорд зарычал, теряя остатки контроля, и ускорился, загоняя их обоих на пик. Ослепительная белая вспышка выжгла все мысли, оставив только пульсирующую эйфорию. Кэти вскрикнула, выгибаясь в его руках, а Дэвид с рваным выдохом прижался к ней. Они замерли, сплетенные в узел. Мокрые, тяжело дышащие. И в оглушительной тишине пентхауса, звучал только ломаный ритм двух сердец, пытающихся вспомнить, как биться по отдельности.

Глава 15. Запах крафтового пива и разочарования, или Как диагностировать смерть отношений, пока спит твой капитан

В апартаментах на Риверсайд-драйв ноты лайма и базилика висели в воздухе, создавая ощущение медицинской чистоты. Стянув с себя одежду, Софи встала под горячие струи душа, позволяя воде массировать напряженные плечи. Но вода смывала только физическую усталость. Мысли оставались кристально ясными и безжалостными к самой себе.

Выйдя из ванной, Вандербильт накинула шелковый халат, достала из винного шкафа бутылку выдержанного каберне-совиньон – и налила жидкость в хрустальный бокал. Прихватила с дивана кашемировый плед и, плотно закутавшись в него, подошла к книжному шкафу, занимавшему целую стену гостиной.

Взгляд пробежался по отсортированным по алфавиту корешкам. Эрик Берн, Фрейд, Карен Хорни, Юнг, Лакан. Тяжелые тома когнитивно-поведенческой терапии, психоанализа и нейробиологии. Софи знала их почти наизусть и использовала каждый день, чтобы раскладывать людей на паттерны и защиты, травмы и комплексы.

«Я рационализировала Йена, – подумала она, делая глоток вина. – Превратила его эгоцентризм в клинический случай, а нашу связь – в функциональное партнерство».

Вандербильт прислонилась лбом к книжной полке.

«Я использую логику как буфер между собой и реальностью».

Уставший взор скользнул на полку с художественной литературой и остановился на потертом корешке. Герман Гессе «Степной волк». Она протянула руку и достала томик с пожелтевшими страницами. История Гарри Галлера. Человека, который презирал мещанский вылизанный мир, но отчаянно нуждался в его комфорте: чистых лестничных клетках, запахе араукарии, тишине библиотек. Человека, внутри которого жил одинокий волк, воющий от тоски и фальши окружающей реальности.

«Я – Гарри Галлер в юбке и с трастовым фондом», – усмехнулась Софи.

Она ведь тоже жила в мире «чистых лестничных клеток». Идеальная дочь. Идеальная студентка. Идеальная девушка для перспективного спортсмена. Но где-то глубоко внутри, под слоями этикета и психологических защит, задыхался ее собственный Степной волк. Он восхищался Кэти, которая не боялась гореть и совершать ошибки. Он улыбался Джессике, которая выбирала верить в сказки. А сам сидел на цепи, посаженный туда страхом разочаровать родителей и потерять статус «эталона».

Софи отстранилась от шкафа и забралась в глубокое кресло у окна, поджав под себя ноги. Поставила бокал на столик, плотнее укуталась в плед и открыла книгу на первой попавшейся странице.

«То-то и оно, что грудь, тело всегда единственны, а душ в них заключено не две, не пять, а несметное число; человек – луковица, состоящая из сотни кожиц, ткань, состоящая из множества нитей…»[1] – прочитала она знакомые строки.

Трель телефона разорвала тишину гостиной, заставив Вандербильт вздрогнуть и схватить смартфон.

– Миллер?

Из динамика раздался радостный писк, а на экране появилось окно видеосвязи. Джессика.

– Привет, Джесс, – Софи вернула лицу привычное спокойствие. – Ты как?

– Ох, Софи, я просто без ног! – выдохнула Пак, смахивая прядь со лба. – Весь день бегала по бутикам! Пятая авеню, Сохо… Обновляла гардероб к семестру. Платья, туфли, аксессуары… Я купила такую потрясающую сумку от Bottega, ты просто умрешь!

Подруга щебетала, переполненная энергией, и беззаботный поток слов казался посланием с другой планеты.

Джессика подалась ближе к камере и понизила голос:

– А еще вчера… Софи, ты не представляешь, что было вчера ночью! Я видела… – Пак замолчала, прикусив губу, и замахала рукой. – Ой, нет-нет-нет! Расскажу при встрече! Такое нельзя по телефону! Там… магия! Вы с Кэт упадете!

– Джесс, ты же знаешь, я не верю в магию, – сказала Софи. – Я верю в факты и структурированные системы. А то, что ты называешь «волшебством», обычно оказывается либо когнитивным искажением, либо удачным стечением обстоятельств. И если ты ввязалась во что-то…

– Так, ладно, подождет до завтра! – поспешно перебила Джессика, не желая слушать лекцию по технике безопасности. – Смотри!

Изображение дернулось. Пак перевернула камеру, показывая свое отражение в зеркале. Она стояла в нежно-сиреневом платье с пышной юбкой, а на ногах красовались фиалковые лодочки от Manolo Blahnik. Через одну руку Джессика перекинула белую стеганую кросс-боди от Chanel, а через другую – дерзкую асимметричную микросумку от Jacquemus.

– Какая сумочка больше подходит к платью? – спросила она, поочередно прикладывая их к бедру, стараясь не выронить телефон. Изображение тряслось и плыло, но каждый раз неизменно выравнивалось. – Только честно, Соф! Мой внутренний стилист в коме от переутомления!

Софи смотрела на экран, анализируя контраст. Она сидит в полумраке, с томиком Гессе и бокалом вина, препарируя собственную жизнь, а подруга решает дилемму между двумя кусками кожи. Но сейчас именно наивная суета Джессики не давала Вандербильт окончательно провалиться в пучину самоанализа.

– Бери белую Chanel, Джесс, – заключила Софи. – У тебя пышная юбка и акцентные «Маноло». Если возьмешь микросумку, силуэт станет слишком кукольным. А строгая геометрия кросс-боди отлично сбалансирует зефир, освежит цвет и добавит правильной классики.

– Я так и знала! – радостно пискнула Пак, отбрасывая Jacquemus на пуфик и перекидывая цепочку Chanel через плечо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она снова поправила выбившуюся прядь и, бросив удовлетворенный взгляд на свое отражение, посмотрела на экран. Улыбка слегка померкла, а между бровями залегла тревожная складочка.

– Софи, ты в порядке? Ты какая-то… задумчивее, чем обычно.

Вандербильт приподняла бокал.

– Наслаждаюсь вечером, Джесс. Сижу, читаю, – она секунду помолчала. – Йен в баре с парнями.

Джессика прищурилась.

– Волнуешься за Кэт?

Софи отпила вина и со вздохом откинулась на спинку кресла.

– Не без этого.

– Ой, Соф, ну брось! – Пак легкомысленно махнула рукой. – Ты видела ее фото? Кем бы ни был тот джентльмен, я его уже люблю! Представляешь, даже мне за все эти годы не удавалось надеть на Кэт платье! А тут такой эффект!

– Ты и не пыталась, Джесс, – резонно заметила Вандербильт.

– Но я активно визуализировала! – возмутилась та, всплеснув рукой. – Я посылала запросы в космос! Видимо, Вселенная наконец-то меня услышала, просто использовала для этого мужчину. И не переживай, наша Кэт в обиду себя не даст. Особенно на таких шпильках!

– Ладно, уговорила, Пак, – улыбнулась Софи, глядя на сияющую подругу. – Будем верить в силу твоих космических запросов и убойную мощь шпилек.

В прихожей раздался звук открывающейся двери и небрежные шаги.

– Ладно, Джесс, мне пора, – Софи понизила голос. – Йен пришел.

– О, передавай ему привет! – радостно прощебетала Джессика, посылая в камеру воздушный поцелуй. – До завтра! Жду не дождусь, когда мы все обсудим!

– До завтра.

Софи отложила телефон на столик и прислушалась. Из коридора донесся голос Йена – с расслабленной хрипотцой человека, который выпил пару лишних бокалов.

– Детка, я дома! – крикнул он, проходя в комнату. – Не спишь?

Софи посмотрела на лежащий на коленях томик «Степного волка» и, аккуратно заложив страницу, убрала книгу в сторону. Йен остановился посреди гостиной. От него густо пахло крафтовым пивом и жареными барными закусками.

– Немного задержался, – улыбнулся он, бросив виноватый взгляд на часы. – Парни никак не хотели расходиться, сама понимаешь, обсуждали тактику на сезон.

«Немного, – Софи поднялась и одернула полы халата. – Вместо одного часа прошло три».

– Все нормально. Я спать.

Она направилась в спальню, но Йен шагнул наперерез и уверенно притянул ее к себе.

– Я соскучился, – лениво протянул он. Губы влажно скользнули по коже, а руки по-хозяйски легли на бедра.

Софи уперлась ладонями в его грудь.

– Йен, не сегодня, – отрезала она, отстраняясь.

Уортингтон непонимающе моргнул и неохотно разжал руки.

– Соф, ты чего? Злишься из-за бара?

– Я не злюсь, – она посмотрела ему прямо в глаза. – У меня болит голова после вина и завтра рано вставать. Я не хочу.

– Ладно, – Йен провел рукой по волосам и, чуть скривившись, отступил на шаг. – Пойду тогда в душ.

Он поплелся в ванную, всем видом демонстрируя уязвленное мужское эго. Софи проводила его взглядом и, развернувшись, направилась в спальню. Она повалилась на кровать, даже не пытаясь смыть остатки макияжа и нанести ночной крем.

Вскоре в спальню вошел Йен. От него пахнуло гелем для душа и зубной пастой, но свежий запах не мог перебить ощущение чужеродности, которое Софи начала испытывать, находясь с ним в одной комнате.

– Спокойной ночи, – он лег, не пытаясь придвинуться ближе или обнять.

– Спокойной ночи.

Йен уснул почти мгновенно, не обремененный ни рефлексией, ни сомнениями.

«Капитан спит на посту, – отметила она, прислушиваясь. – И абсолютно уверен, что курс проложен верно».

В апартаментах на Риверсайд-драйв Софи Вандербильт лежала без сна, глядя в темноту, и думала о том, что одиночество в пустой квартире переносится гораздо легче, чем одиночество вдвоем.

[1] Гессе Герман. Степной волк / перев. Апт Соломон. – СПб: Азбука-классика, 2007. – 278 с.

Глава 16. Дыхание под тяжестью чужого эго, или Как понять, что мужчина мечты – не только горячий, но еще и отмороженный

Сознание возвращалось к Кэти, как похмелье – вязкое и неизбежное. Первое, что она ощутила, – вес. Дэвид лежал на ней, расслабленный после шторма, который сам же и срежиссировал. Кожа, горячая и влажная, прилипала к ней, а подбородок упирался в плечо. Каждый его выдох вбивал ее в шелк смятых простыней.

«Ну уж нет. Не смей лежать тут, как использованная кукла. Кусайся».

Миллер с трудом повернула голову и выдавила:

– Убери с меня свою тушу, Эшфорд.

Дыхание Дэвида на секунду остановилось. Фраза – грубая и абсолютно неуместная после того, что между ними произошло, – прозвучала как выстрел в церкви. И, к его собственному удивлению, она не разозлила. А… восхитила. В глазах, затуманенных негой, вспыхнул насмешливый огонек.

– Мою тушу, Кэти? – он приподнялся на локтях. – Какая… освежающая, я бы даже сказал, вульгарная прямота, моя дорогая. Я, признаться, ожидал чего-то более… соответствующего моменту. Томного вздоха? Или, в качестве утешительного приза, немых слез благодарности за предоставленное удовольствие?

Кэти фыркнула.

– Томные вздохи и слезы благодарности оставь для своих светских львиц, Эшфорд, – отрезала она, пытаясь не замечать, как сильно колотится сердце от его близости. – Я предпочитаю прикладные формулировки. И да, твоя… туша… – Миллер выделила слово с особым ядом, – определенно мешает мне функционировать. Как минимум – дышать.

Дэвид тихо рассмеялся. Он смотрел на нее с таким искренним весельем, что Кэти почувствовала, как злость начинает таять, уступая место ответной улыбке.

– Что ж, Кэти. Раз уж моя… кхм… туша… угрожает кислородному обмену, я, пожалуй, проявлю милосердие. И последую твоему… деликатному совету.

Он с ленивой грацией перекатился набок, и Миллер жадно втянула воздух. Но не успела насладиться победой – Дэвид рывком притянул ее к себе и заключил в объятия.

– Только далеко я тебя не отпущу, – промурлыкал он, зарываясь лицом в волосы. – Даже не надейся.

Миллер замерла. Она могла бы вырваться или снова съязвить. Но лишь закрыла глаза и накрыла его руку ладонью. Потому что, черт возьми, хоть его «туша» и была тяжелой, без нее стало бы невыносимо холодно.

Спустя несколько минут Дэвид пошевелился.

– Идем в душ, журналистка, – дыхание скользнуло по шее, вызывая новую волну мурашек. – Нужно смыть… улики. И, возможно, продолжить исследование. В вертикальной плоскости.

– Исследование, Дэвид? – Кэти повернула голову. – А ты уверен, что твое… хм… лабораторное оборудование выдержит еще один эксперимент? Боюсь, после такого… финального аккорда… некоторым инструментам может потребоваться капремонт.

– О, не стоит недооценивать ресурсы моей лаборатории, Кэти. Мое… оборудование обладает феноменальной способностью к регенерации. А вот тебе…– он прикусил ее за ухо, – тебе, возможно, придется попотеть, чтобы доказать научную состоятельность.

Кэти фыркнула, пытаясь скрыть улыбку, которая рвалась наружу.

– «Научную состоятельность»? – передразнила она, садясь на кровати и заворачиваясь в покрывало. – Говоришь как занудный профессор, соблазняющий первокурсницу.

– «Занудный профессор»? – приподнял бровь Дэвид. – Осторожнее с дефинициями, Кэти. Вдруг во мне скрыт талант безжалостного экзаменатора? Доведись мне проверять твои знания, я проявил бы крайнюю… взыскательность.

– О, прибереги свои лекции, Дэвид, – Миллер лениво потянулась. – Мой диплом уже давно покрылся пылью, а студенческий ID я сменила на пресс-карту. Так что твой «педагогический талант» мне не грозит – я уже давно не ученица. Я критик.

Эшфорд хмыкнул, оценив ее самоуверенность, и поднялся с кровати.

– Идем? – он протянул руку.

Кэти посмотрела на его ладонь, потом подняла взгляд на лицо, наполовину скрытое тенью. В голове снова пронеслась фатальная ясность: она готова пойти за ним. Куда угодно. В душ, на край света, в самый ад. Лишь бы их игра продолжалась.

– Ведите, мистер Эшфорд, – она вложила свою ладонь в его.

– Как скажете, мисс Миллер, – усмехнулся он, сжимая пальцы.

Дэвид мягким рывком подтянул ее с кровати. Покрывало с тихим шорохом соскользнуло на пол.

– Надеюсь, в программу вечера не входит экскурсия по пентхаусу в костюме Евы? – Кэти вскинула подбородок, подавляя желание прикрыться. – А то я, знаешь ли, забыла дома фиговый листок. И пол у тебя, Эшфорд, холодный, как сердце налогового инспектора.

Дэвид усмехнулся и обошел ее, касаясь талии.

– Я думал, после нашей… интенсивной разминки тебе, наоборот, захочется остыть, – прошептал он, вжимая ее спину в свою грудь. – Но, если моя Кэти мерзнет… у меня богатый арсенал методов.

– О, я не сомневаюсь в разнообразии твоих методов, – промурлыкала Миллер, откидывая голову. – Просто предпочитаю, чтобы мои ступни не превратились в ледышки.

– Принято, – шепнул Дэвид в висок и, не размыкая объятий, повел ее к двери из темного дерева.

Он толкнул створку, и Кэти невольно задержала дыхание, увидев храм воды из черного камня. Стены из полированного сланца, матовое стекло, хромированные детали кричали о стерильной мужской роскоши.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эшфорд увлек ее внутрь просторного душевого отсека и рывком повернул вентиль. Горячая вода ударила по плечам, наполняя кабину густым паром.

В ярком свете галогеновых ламп Кэти наконец увидела Дэвида без полумрака спальни. Вода сбегала по лицу, путалась в мокрых волосах, скатывалась по рельефу мышц груди и живота, превращая его тело в ожившую скульптуру, попавшую под шторм. Но одна деталь выбивалась. Стекла очков мгновенно покрылись испариной и каплями.

– Ты серьезно?

Кэти протянула руку и провела пальцем по линзе, оставляя прозрачную дорожку.

– Не снимешь?

Дэвид перехватил запястье.

– Кэти, у меня безупречный вкус, но несовершенное зрение. Без них ты превратишься в размытую акварель импрессиониста. А я предпочитаю гиперреализм.

Он потянул ее руку к губам и поцеловал ладонь.

– Считай их инструментом эксперта.

– Инструментом? – поддела она, высвобождая руку. – Звучит так, будто ты предпочитаешь разглядывать экспонаты через музейное стекло. Как вуайерист.

– Ты путаешь понятия, моя дорогая. Вуайеристы прячутся в тени, потому что боятся прикоснуться к подлиннику. А я…– Дэвид сделал шаг, загоняя ее в мокрый камень стены, – …предпочитаю владеть им. Изучать фактуру. И полностью контролировать процесс.

Миллер запрокинула голову, подставляя лицо под горячие струи.

– Слишком много теории для великого ценителя.

Она скользнула ладонями к его шее. Подушечка большого пальца случайно задела грань черного бриллианта. Дэвид слегка напрягся, и Миллер чуть отстранилась, всматриваясь в камень, который в свете ламп казался крошечной черной дырой.

– Знаешь, вчера я приняла его за обычное пижонство, – она осторожно очертила контур. – Но сейчас он кажется мне другим, как… застывший кусочек тьмы.

Кэти грустно, почти нежно улыбнулась.

– Очень… драматично. И, кажется, тебе подходит.

Плечи под ее ладонями окаменели.

Сочетание слов ударило Дэвида с точностью снайперской пули. Гул воды отступил, сменившись звоном в ушах, сквозь который прорвалось едва различимое, но до боли знакомое эхо. Реальность поплыла. Совпадение фраз было настолько точным, что на долю секунды показалось: эта девчонка видит его насквозь. Вся игривость осыпалась, как сухая штукатурка. Внутри поднялась густая, черная муть – смесь старой боли, памяти и яростной потребности заглушить наваждение. Зрачки расширились, поглощая радужку.

– Хочешь тьмы, Кэти?

Эшфорд прижал ее к стене всем телом. Миллер ахнула в его рот, ошеломленная. Руки Дэвида метнулись по мокрому телу, пытаясь стереть границы между ними. В этом не было техники, не было «режиссуры». Только животная потребность чувствовать хоть что-то, кроме того, что разбудили ее слова.

Кэти вцепилась в его плечи, отвечая на дикий порыв. Вода заливала лица, мешая дышать. Дэвид подхватил ее под бедра, рывком поднимая вверх. Она обвила его ногами за талию, прижимаясь спиной к скользкому сланцу. Он вошел, выбивая из груди захлебывающийся стон.

Темп нарастал. Пар, жар их тел, шум воды – все смешалось в единый, удушающий кокон.

– Дэвид… пожалуйста… – выдохнула она, окончательно теряя связь с реальностью. – Только не останавливайся… умоляю, не останавливайся…

Дэвид смотрел на лицо Кэти: мокрые волосы, прилипшие к лицу, распухшие губы, глаза, полные безумной, жертвенной готовности принять его. Он хотел остановиться – холодный рассудок еще пытался подать сигнал тревоги, предупреждая, что он переходит черту. Но ее мольба стала финальным разрешением сойти с ума. Тьма, которую она упомянула, рвалась наружу, требуя выхода. Эшфорд укусом впился в изгиб тонкой шеи. Он чувствовал, как ее тело бьется в конвульсиях, как она приближается к краю, и это гнало его вперед.

– Дэвид!

Крик, полный восторга и мольбы, потонул в шуме воды и его глухом рыке. Дэвид замер, тяжело дыша, уткнувшись лбом в мокрую стену. Вода стекала по его спине, по ее дрожащим ногам.

Секунда. Две. Он отстранился и механическим движением опустил Кэти на пол. Миллер прижалась спиной к отполированному камню, пытаясь унять дрожь и сфокусировать взгляд.

– Эшфорд, – прошептала она сорванным голосом и провела рукой по лицу, убирая мокрые пряди. – Что это, черт возьми, было?

Дэвид склонил голову, и капли с волос упали ей на плечо.

– Взаимное удовольствие, Кэтрин. Доведенное до абсурда. И до предела.

Кэти моргнула, пытаясь сопоставить этого аналитика с тем зверем, который только что сжимал ее в объятиях. Внутри все дрожало, но теперь на поверхность пробивалась не привычная дерзость, а какая-то новая, странная нежность. Ей захотелось что-то сказать, коснуться его.

– Отдам должное, ты был… – выдохнула она, поднимая руку.

Дэвид метнулся к смесителю. Резкий поворот вправо. До упора.

– А-А-А! – Кэти взвизгнула, отшатываясь к стене.

Ледяные иглы впились в кожу, мгновенно отрезвляя. Миллер, стуча зубами, обхватила себя руками, ожидая, что он отпрыгнет или выругается. Но Дэвид застыл под ледяным каскадом, запрокинув голову, подставляя лицо под безжалостные струи.

Вскоре он открыл глаза и вернул рычаг смесителя назад. Ледяной ад прекратился, сменившись обволакивающим паром. Эшфорд вышел из-под душа, снял с полки пушистое полотенце, вытерся, обернул вокруг бедер и посмотрел на прижатую к стене Кэти.

– Когда закончишь, в шкафу найдешь полотенца, – он кивнул на встроенный гардероб. – И надень мой халат. Тот, что цвета сумеречного ириса. Тебе пойдет.

Эшфорд откинул со лба мокрые волосы, и добавил, направляясь к выходу:

– Налью выпить. Полагаю виски? Впрочем, не отвечай. Я не принимаю возражений.

Дверь за ним закрылась. Кэти сползла спиной по скользкой стене и обхватила колени руками, пытаясь унять дрожь, которая била от переизбытка ощущений. В голове звенело, но тело… тело помнило все. Его стальную хватку. Его вес. Его вкус. А сердце… сердце, разорванное, испуганное и обезумевшее, билось в груди неровно, но оглушительно громко. И, к ее ужасу… оно чувствовало себя живым. Миллер шумно выдохнула.

– Господи… – прошептала она, закрывая лицо ладонями. – Дэвид Эшфорд… он просто…

Слов не находилось. На горящем лице расплылась глупая, растерянная улыбка. Кэти поднялась и шагнула под упругие струи душа.

«Совсем не то, чего ты ожидала, да, Миллер?» – мысленно хмыкнула она.

Реальность оказалась куда масштабнее ее планов. Опаснее. Грязнее. И, черт возьми, гораздо вкуснее. Выйдя из душа, она насухо вытерлась и сняла с вешалки халат, ощутив солидную тяжесть ткани. Стоило просунуть руки в рукава и накинуть его на плечи, как кашемир утопил ее в ауре Дэвида. Густой, сложный коктейль из сандала, уда и будоражащего кровь аромата его горячей кожи.

Кэти не удержалась. Зарывшись лицом в мягкий воротник, она сделала глубокий, жадный вдох. Затем плотно запахнула полы, затягивая пояс так, будто пыталась запечатать запах на собственной коже, и подошла к запотевшему зеркалу. Смахнув влагу, Миллер не узнала женщину в отражении.

Растрепанные мокрые волосы, лихорадочный румянец на скулах, припухшие, искусанные губы. Но главное – глаза. Дерзкие синие глаза стали почти черными от расширившихся зрачков. В их глубине плескался не сарказм, а отголосок пережитого шторма.

Она провела пальцем по отражению, стирая капли. Эйфория отступала, оставляя зудящее беспокойство. Под идеальным костюмом скрывался человек, состоящий из противоречий и непроницаемых углов. И чем больше Кэти Миллер пыталась понять Дэвида Эшфорда, тем безнадежнее она в нем запутывалась, но тем сильнее ей хотелось его разгадать.

Глава 17. Самая извращенная поза в Камасутре – это «ложечки», или Как пережить ночь с дьяволом, если он решил просто выспаться

В глубине пентхауса, заполняя стерильное пространство, звучал Miles Davis – Générique. Одинокая, пронзительная труба, похожая на эхо в ночном городе, и медленный, тягучий бас, задающий ритм все еще неровному дыханию.

Кэти сделала глубокий вдох и вышла из спальни. Босые ступни бесшумно касались ледяного камня, и она невольно поджимала пальцы, идя на звук, доносящийся из гостиной.

Дэвид стоял у панорамного окна. Графитовый халат и черные кожаные мюли только подчеркивали его британскую закрытую строгость. Он медленно цедил виски, глядя на лежащий у ног город, но мысли уносились далеко за пределы пентхауса – вслед за тоскливым соло трубы. Миллер замерла, не решаясь нарушить интимную тишину. Но, словно почувствовав колебание воздуха, Эшфорд повернул голову, задерживаясь на светлой коже, контрастирующей с полом.

– Кэтрин.

– Дэвид.

Он плавным жестом указал на бар, скрытый за панелью из темного дерева.

– Я помню, что не принимаю возражений, – на губах мелькнула едва заметная усмешка, – но все же… Тебе налить?

– Да.

Эшфорд сдержанно кивнул и направился за напитками. Кэти подошла к окну и оперлась плечом о холодное стекло. Нью-Йорк внизу пульсировал, расстилаясь у ног мириадами огней. Раздался мелодичный перезвон хрусталя. Дэвид вернулся из полумрака, сжимая в руках два увесистых бокала.

– Без льда и компромиссов.

Кэти приняла бокал и посмотрела на маслянистую жидкость. Наверняка какой-нибудь коллекционный сингл-молт с торфяными нотками и возрастом старше, чем она сама.

«Так, Миллер, – скомандовала она. – Ты роковая женщина, а роковые женщины не просят “Миллер Лайтˮ и не морщат нос от элитного пойла. Они пьют чистый спирт, закусывают битым стеклом и просят добавки. Глотай и улыбайся. Глотай. И. Улыбайся».

– Чистый – именно то, что нужно, – промурлыкала она. – Особенно после такого… насыщенного вечера.

Кэти поднесла бокал к губам, и резкий запах ударил в нос, вышибая слезу.

«Погнали».

Жидкость обожгла язык суровым, «взрослым» огнем, прокатилась по горлу раскаленной лавой и упала в желудок.

«Господи Иисусе, это же авиационное топливо! – взвизгнула она про себя. – Не кашляй! Только не кашляй! Дыши носом. Ты любишь виски. Ты обожаешь виски. Это нектар богов. Очень… очень жгучий нектар».

Кэти зажмурилась и сглотнула.

– М-м-м… – выдавила она, подавляя спазм. – Мощно.

Когда Миллер открыла глаза, взгляд Дэвида был прикован к светящемуся шпилю Эмпайр-Стейт-Билдинг. В скульптурной неподвижности мужчины чувствовалась напряженная работа мысли. Минута. Две.

– Завтрашний вечер, Кэти. Оставь его для меня.

Миллер медленно повернула голову.

– Завтрашний вечер? – переспросила она, стараясь звучать безразлично. – А что, Дэвид, у тебя на меня какие-то… грандиозные планы? Очередное похищение с целью углубленного изучения анатомии? Или мне готовиться к новому допросу с пристрастием?

Эшфорд оторвался от шпиля и посмотрел на нее.

– Я хочу сменить декорации, – обронил он, пригубив виски. – Мы подтвердили нашу… физическую совместимость. Это константа.

– «Физическая совместимость» – это заголовок для медицинской колонки, а не для того, что произошло между нами, – Кэти с резким стуком поставила бокал на столик. – Тебе не кажется, что это… несколько обесценивает момент?

– Напротив, – Дэвид чуть склонил голову. – Это фундамент. А теперь я хочу увидеть, что можно построить на бетоне.

«Бетоне? Ну ты и сволочь, Эшфорд».

Он сделал шаг к ней и коснулся пальцами подбородка, заставляя поднять глаза.

– Мне любопытен подтекст, Кэти. Я хочу услышать

тебя

без помех в виде адреналина.

Кэти усмехнулась, пытаясь спрятаться за иронией.

– Свидание, Дэвид? – поддела она, но внутри все запело. – Ты приглашаешь меня на свидание? Как обычный смертный?

– Если тебе нужна понятная терминология – пусть будет так, – в его голосе мелькнула едва уловимая хищная нежность. – Завтра в семь. Будь готова.

Сердце заколотилось как сумасшедшее. Свидание. Не очередной раунд их извращенной игры, не еще одна ночь, украденная у здравого смысла, а настоящее… нормальное свидание. С ним. С Дэвидом Эшфордом! В голове взорвался фейерверк щенячьего восторга. «Внутренняя идиотка», которую она старательно душила цинизмом, прыгала и визжала от счастья. Но внешне Кэти лишь чуть сильнее впилась ногтями в ладони.

– Хорошо, – скучающе протянула она. – Только постарайся не опаздывать. У меня крайне низкий порог терпимости к ожиданию.

– Договорились, Кэтрин. Ровно в семь.

Эшфорд допил виски, поставил бокал на столик и уверенно взял ее за руку, увлекая в сторону спальни.

– Дэвид? – выдохнула Кэти, едва поспевая за ним. – Ты… ты что, снова…

Он не ответил, пока они не достигли дверей. Там Эшфорд остановился и лениво повернулся к ней.

– Снова, Кэти? О, не сомневайся, моя дорогая… я бы с наслаждением довел тебя до полного изнеможения. Снова. И снова. Пока «пожалуйста» не стало бы единственным словом, которое ты помнишь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его пальцы дразняще коснулись ямки на шее, заставляя Кэти вздрогнуть.

– Но… боюсь, сегодня нам нужна пауза. Перезагрузка перед… свиданием.

Дэвид убрал руку и, не говоря больше ни слова, толкнул дверь.

– Мы идем спать, Кэтрин.

Кэти смотрела на него, и вместо привычной дерзости внутри липким комом свернулась неловкость. Она почувствовала себя гораздо более раздетой и уязвимой, чем тридцать минут назад. Одно дело – делить безумие, и совсем другое – подушку.

– Это… неправильно, Дэвид.

– Я знаю. Но… никаких. Чертовых. Правил. Помнишь?

Эшфорд протянул руку, приглашая войти.

– Не бойся. Просто сон. И кофе утром.

Кэти, проклиная свою податливость и одновременно благословляя момент, шагнула внутрь.

– Скучно, – разочарованно хмыкнула она. – Но ладно. Просто сон. И кофе. И… – Миллер бросила на него вызывающий взгляд, – имей в виду, Эшфорд. Я сплю беспокойно. Могу случайно ударить. Или спихнуть с кровати. Особенно в незнакомых местах. И в такой… сомнительной компании.

– Я буду предельно бдителен, моя беспокойная Кэти, – прошептал он. Его тон заметно потеплел, и в глубине графитовых глаз заплясали искорки веселья. – Или мне стоит пристегнуть тебя к изголовью? Исключительно в целях безопасности.

– Только попробуй, – она фыркнула, но сердце екнуло от дразнящего намека. – Рискуешь проснуться связанным собственными галстуками. И, поверь, я вяжу очень крепкие узлы.

– Что ж, если мои методы сопряжены с рисками для гардероба, – он усмехнулся, – придется выбрать альтернативу. Буду держать тебя сам.

– Боюсь, Дэвид, твои объятия могут оказаться опаснее любых узлов.

– Возможно.

Эшфорд шагнул внутрь и толкнул массивную створку. Дверь закрылась с глухим щелчком. Они остались наедине в погруженной в полумрак спальне, где единственным источником света служило холодное сияние небоскребов за окном.

Дэвид прислонился спиной к дверному полотну.

– Тебе подобрать что-нибудь для сна? – спросил он, задерживаясь взглядом на поясе халата. – Или предпочтешь… избавиться от лишнего?

Кэти открыла рот, чтобы выдать что-то вроде «Мечтай дальше», но он лишь усмехнулся, пресекая попытку на корню.

– Ни слова. Подожди здесь.

Дэвид оттолкнулся от двери и скрылся в глубине гардеробной, которая больше напоминала филиал эксклюзивного бутика, чем место для хранения одежды. Миллер осталась посреди спальни, чувствуя себя невероятно глупо и почти по-детски растерянно. Через минуту он вернулся, держа в руках серую хлопковую футболку с биркой.

– Надень, – Дэвид протянул вещь. – Полагаю, тебе нужно именно это.

– Спасибо, Дэвид… большое, – Кэти нерешительно взяла футболку, и слова посыпались из нее горохом, опережая мысли и выдавая нервозность: – То есть я имею в виду… это очень кстати. Правда. Потому что спать в халате – это… ну, ты понимаешь…

Она неопределенно махнула рукой и натянуто усмехнулась.

– Он сбивается, и это неудобно, и жарко, и вообще… А футболка – это… это практично. И гигиенично. И… я не ожидала, что у тебя найдется что-то… такое. Простое. Хлопковое. Я думала, ты спишь исключительно в шелке или… в доспехах. Это… это мило с твоей стороны. В смысле, не мило-мило, а… функционально! Спасибо. За заботу. И за то, что… ну… не заставил меня чувствовать себя… еще более глупо, чем я уже…

– Кэти, – перебил Дэвид с тенью улыбки. – Это всего-навсего… футболка.

Миллер с щелчком захлопнула рот, с ужасом понимая, что протараторила невообразимую чушь.

«“Гигиеничноˮ? Серьезно, Миллер?!»

Она развернулась и почти бегом скрылась в ванной, мечтая провалиться сквозь землю.

Оказавшись в спасительной стерильности сланца, Кэти стянула халат. После минутного колебания оторвала бирку и натянула футболку. Ткань мягко обняла тело, окутывая запахом чистого хлопка. В ней Миллер почувствовала себя не соблазнительницей, а скорее заблудившимся ребенком, которого укутали в отцовскую куртку. До унизительного тепло. Она задержалась на несколько минут, пытаясь унять дрожь и привести мысли в порядок.

Глубокий вдох. Выдох. Пора.

Кэти открыла дверь и вошла в спальню. Дэвида не было. Но комната изменилась. Она моргнула, не веря глазам. Хаос на кровати – сбитые в ком простыни, подушки, разбросанные в порыве страсти, – исчез.

«Он успел все убрать?!»

Его одежда – брюки, пиджак, рубашка – испарилась с пола. А ее вещи… Взгляд упал на глубокое кожаное кресло в углу. Платье лежало там – аккуратно сложенное. А сверху, ровной стопкой покоилось белье. Даже кружевные трусики были свернуты в идеальный симметричный треугольник.

Кровь с гулом ударила в лицо, обжигая кожу от шеи до корней волос. В голове вспыхнула нелепая картинка: Дэвид Эшфорд, ледяной король и повелитель арт-рынка, стоит посреди комнаты и, нахмурив лоб, выравнивает края кусочка кружевной ткани с дотошностью эксперта, готовящего шедевр к торгам в «Сотбис». Ей стало невыносимо неловко и одновременно смешно. Эта абсурдная, по-домашнему неуклюжая забота от столь холодного человека выглядела… до щемящего мило.

Она снова глянула на кровать, застеленную свежим бельем цвета черного оникса. Мерцающий в полумраке шелк выглядел прохладным и безупречным. Кэти сделала пару шагов и уловила… запах. Комнату наполнял тонкий аромат. Она замерла, втягивая носом воздух.

«Лаванда? У него?»

Нотки сухих цветов и нагретой солнцем земли вязались с Эшфордом так же, как детский рисунок мелками – с банковским хранилищем.

«Наверное, что-то от бессонницы, – мелькнула прагматичная мысль. – Какой-нибудь люксовый спрей для трудоголиков».

Но вопреки логике этот шлейф изменил атмосферу. Он принес в стерильную дизайнерскую спальню странную, но такую необходимую нотку… уюта. Словно где-то глубоко внутри ледяного замка прятался настоящий дом. Чувствуя себя невероятно неловко, но и странно благодарной, Кэти на цыпочках подошла к постели и села на краешек, сжав колени.

Спустя несколько минут дверь бесшумно отворилась. Судя по влажным волосам и свежему лицу, Дэвид воспользовался гостевой ванной. Он не смотрел на Миллер, давая возможность привыкнуть к его присутствию в этом новом, тихом качестве. Эшфорд прошел к другой стороне кровати. Остановился. Развязал пояс. Снял халат и аккуратно положил его на банкетку. Затем скинул мюли, поставив ровной парой у края ковра, и остался в облегающих черных боксерах.

Кэти видела его тело час назад – напряженное, властное. Но сейчас все ощущалось иначе: буднично и пронзительно интимно. Он не красовался, не позировал, а просто… готовился ко сну. И эта домашняя нагота действовала на нее сильнее, чем любая продуманная провокация.

Дэвид откинул одеяло и лег, заложив одну руку за голову. Посмотрел на Миллер, готовую в любой момент сорваться и убежать. Уголки губ дрогнули в теплой и – о чудо – почти виноватой улыбке.

– Кэти, ты собираешься охранять периметр? Или рискнешь присоединиться? – он кивнул на свободную половину кровати. – Обещаю… никаких сюрпризов. По крайней мере сегодня.

Миллер встала, обошла кровать и легла, устроившись на самом краешке.

«Что дальше? – она вцепилась в подушку. – Светская беседа? Как себя вести? Как… как просто быть рядом с ним?»

Кэти чувствовала его присутствие спиной – как тепловое излучение от раскаленного реактора. И, судя по напряженной тишине с другой стороны матраса, Дэвид Эшфорд тоже не имел ни малейшего понятия, какой протокол применять в данной ситуации.

Затянувшуюся тишину спальни разрезал стук платины о полированное дерево прикроватного столика. Пальцы Кэти, впившиеся в наволочку, невольно разжались.

«Очки. Он снял очки».

Ей отчаянно захотелось повернуться. Увидеть его без них. Миллиметр за миллиметром, она начала поворачивать голову, собираясь рискнуть… Но рука Дэвида легла на талию, пресекая движение.

– Не вертись.

Он притянул Кэти к себе и уткнулся носом в волосы у основания шеи.

– Дэвид…

– Т-ш-ш… – ладонь под сердцем чуть сжалась. – Просто… спи, Кэти. Спи.

Он крепче прижал ее к себе, убирая последний зазор между ними. Кэти почувствовала, как отступает напряжение, как расслабляются плечи, спина, ноги.

Вдох… выдох…

Вдох… выдох…

Их дыхание слилось в убаюкивающий ритм.

– Спокойной ночи… Дэвид.

Кэти Миллер позволила векам сомкнуться, и сознание покинуло ее, унося в глубокий, спасительный сон.

А он, этот загадочный, всегда все контролирующий Дэвид Эшфорд, не спал. Он лежал, сохраняя абсолютную неподвижность, и смотрел в темноту, где светлым пятном рассыпались ее волосы. На высоте четырехсот семидесяти двух метров больше не было всемогущего арт-дилера. Там был только уставший мужчина, пытающийся вернуть равновесие в свой идеально выверенный мир, который впервые за много лет начал уходить из-под ног.

Глава 18. Шесть лет стажа, ноль понимания, или Почему малина в тарталетке горчит

Утро понедельника началось для Софи ровно в 6:00. Пока Йен, полный тестостерона, возвращался с пробежки по набережной, она сидела за кухонным островом, обхватив чашку, и гипнотизировала экран телефона. Чат

«Три Грации

????»

.

Вандербильт обновила страницу. Пусто.

«Миллер, – мысленно обратилась она к подруге. – Если ты сейчас в полицейском участке, в морге или, что еще хуже, готовишь завтрак в его рубашке – я убью тебя сама».

Софи отпила кофе, пытаясь подавить иррациональное желание отследить геолокацию Кэти по спутнику. Громкий хлопок входной двери разорвал тишину квартиры. В кухню, тяжело дыша, с чем-то в руках ввалился Йен.

– Доброе утро, детка! – бодро бросил он, стягивая на ходу влажную спортивную повязку. – Как спалось?

Не дожидаясь ответа, Уортингтон с легким стуком поставил коробочку из Balthazar прямо перед Софи.

– К кофе, – он чмокнул ее в макушку. – Я в душ.

Бойфренд развернулся и спортивным шагом скрылся в коридоре. Софи сфокусировалась на крафтовом картоне с золотым тиснением.

«Отклонение от базового утреннего сценария, – мысленно зафиксировала она, и уголки губ дрогнули в виноватой улыбке. – Он пожертвовал временем перед тренировкой, изменил маршрут, отстоял очередь… Возможно, моя оценка была излишне радикальной. В конце концов, готовность инвестировать усилия, чтобы сгладить конфликт, – и есть основа стабильного партнерства».

С приятным предвкушением Вандербильт потянула за кончик шелковой ленты, готовясь увидеть любимый тарт с темным шоколадом или классический мильфей. Но внутри, на белоснежной подложке, красовались две французские тарталетки. Заварной крем, тончайшее песочное тесто и гора свежей, глянцевой малины. Улыбка, которая только начала расцветать на губах, застыла, сменяясь выражением растерянности.

«Я ненавижу малину».

У нее с детства была легкая непереносимость – от ягод першило в горле. И она никогда не заказывала десерты с малиной. И никогда не покупала ее домой.

«Шесть лет, – пальцы на коробке побелели. – Мы вместе с пятнадцати. Шесть лет совместных ужинов, завтраков, праздников. И он до сих пор не запомнил».

Йен не думал о ней, когда покупал десерт. Он зашел в дорогую пекарню, ткнул пальцем в то, что выглядело наиболее эстетично, оплатил и поставил галочку в графе «внимание к девушке». Горло сжалось. Контуры рубиновых ягод начали расплываться.

«Нет, – приказала она себе. – Вандербильты не плачут над выпечкой».

Но непрошеные слезы уже стояли в уголках глаз. Так унизительно. Плакать не из-за измены, не из-за скандала, а из-за того, что человек, с которым ты делишь постель и жизнь, не знает, кто ты такая и что ты любишь. Софи втянула носом воздух и быстро заморгала, загоняя слезы обратно. Встала. Двумя пальцами подцепила первую тарталетку и бросила в раковину. За ней последовала вторая. Вандербильт включила воду и нажала кнопку измельчителя. Раздался рычащий скрежет, перемалывающий крем, тесто и ненавистную малину в невнятную кашу.

Выключив прибор, Софи брезгливо сбросила коробку в мусорное ведро. Вернулась к острову, отпила остывающего капучино и открыла книгу, заставляя себя сфокусироваться на тексте:

«Одиночество – это независимость, его я хотел и его добился за долгие годы. Оно было холодным, как то холодное тихое пространство, где вращаются звезды…»

[1]

Софи горько усмехнулась. Гессе писал о свободе, но сейчас эта фраза казалась описанием жизни рядом с человеком, который совершенно тебя не знает.

Шум фена, доносящийся из ванной, стих. Йен вошел в кухню и, отметив отсутствие коробки, самодовольно ухмыльнулся.

– Ого, уже расправилась с ними?

– Мгновенно.

Уортингтон с чувством выполненного долга сел напротив, взял последнее зеленое яблоко из вазочки и с хрустом откусил.

– Что читаешь?

– Герман Гессе «Степной волк», – Софи коснулась пальцами обложки. – Я купила его в букинистической лавке в Цюрихе. Помнишь? Четыре года назад мы летали туда на рождественские каникулы.

Йен кивнул и потянулся к телефону.

– Угу. Цюрих. Помню.

– Эта книга… она сложная, – продолжила Вандербильт, глядя на страницы. – Она о человеке, который чувствует себя чужим. О раздвоенности. О том, как у него внутри борются социальная маска и одинокий зверь, который хочет вырваться наружу, но боится разрушить все вокруг…

– Зверь… Понятно… – кивал Йен в такт словам, жуя и скролля ленту.

Софи замолчала. Уортингтон, почувствовав паузу, оторвался от экрана.

– А, Цюрих! Точно! – оживился он. – Мы нашли бар с крафтовым пивом, где бармен поджигал стойку! И тот спа-отель с открытым бассейном. Было реально круто, да?

Софи посмотрела на телефон в его руке.

– Да, Йен, – эхом отозвалась она и закрыла книгу. – Было круто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Не думала, куда рванем на Рождество? – спросил он с набитым ртом. – Может, снова в Швейцарию? Раз уж вспомнили. Погоняем по склонам, поедим фондю…

– До Рождества больше трех месяцев, – заметила Софи. – Мы даже не получили расписание экзаменов. Рано что-то бронировать.

– Да ла-а-адно! – он убрал телефон в карман куртки. – Я думал, ты уже весь год распланировала. Твой же стиль, детка. Таблицы, графики…

– Я составляю план на неделю, максимум на две вперед, Йен, – глядя прямо в переносицу, отрезала Софи, – чтобы в нашей жизни не случалось накладок. Вроде вчерашней.

– Ой, ну не начинай, – отмахнулся он, доедая яблоко. – Просто пошутил. Ты слишком серьезная, детка. Расслабься.

Уортингтон прицелился и швырнул огрызок через всю кухню. Тот с глухим стуком отскочил от стенки раковины и провалился прямо в слив измельчителя.

– Тачдаун! – бойфренд вскочил со стула и с довольной ухмылкой оперся о столешницу. – Кстати, насчет «расслабиться». Как пятница? Отметили возвращение Пак?

– Да, – Софи посмотрела на раковину. – Было… душевно.

Йен хмыкнул, качая головой.

– Зря вы не поехали с нами за город. Брэд притащил диджея, Чейз чуть не утопил квадроцикл… – он хохотнул, вспоминая. – Легендарная тусовка. Джессике бы понравилось. Сразу бы влилась в ритм Плюща.

– Йен, Джессике не нужны были квадроциклы и пьяные футболисты. Ей нужны были мы.

– Ну так и были бы «вы», – он пожал плечами. – Просто в компании. Веселее же. А так… просидели в четырех стенах.

– Мы хотели побыть втроем. Нам важна интимность общения.

Уортингтон закатил глаза.

– «Интимность». Вы, девчонки, вечно все усложняете, а могли бы просто повеселиться, – он подошел и дежурно поцеловал в висок. – Ладно, мне пора. Не скучай тут со своими книжками про медведей.

Йен подхватил сумку и вышел из квартиры, захлопнув дверь. Софи перевела взгляд на книгу.

– Моя книга про волков, Йен! – крикнула она в пустоту. – И про… одиночество.

Вандербильт резко поднялась, оставив кофе недопитым, и прошла в гостиную. Открыла неприметный шкафчик, достала коврик для йоги и раскатала его перед окном. Сбросила халат, оставшись в нижнем белье, и встала в центр, сомкнув стопы. Вдох. Руки через стороны вверх. Выдох. Наклон. Приветствие солнцу. Сурья Намаскар.

Софи Вандербильт концентрировалась на дыхании, выполняя движения и вытесняя из головы мысли о Кэти, о Джессике, о Йене. Вдох. Растянуть позвоночник. Выдох. Собака мордой вниз. Она замерла в асане, чувствуя, как напрягаются мышцы, и закрыла глаза, восстанавливая внутренний баланс. Если она не может упорядочить свою жизнь, то упорядочит тело. До эталона. Потому что эталоны не плачут из-за малины. И уж точно не воют на луну.

[1] Гессе Герман. Степной волк / перев. Апт Соломон. – СПб: Азбука-классика, 2007. – 278 с.

Глава 19. Протокол «Плохая девочка», или Когда борьба за независимость заканчивается капитуляцией на кухонной столешнице

Пробуждение на вершине мира оказалось обманчиво тихим. Первым вернулся запах – с нотами сандала и колкой пряностью перца. Затем – звук: мерное, едва слышное шипение воды. Рука метнулась в сторону, но вместо телефона нащупала лишь прохладный шелк простыни. Миллер с трудом разомкнула веки и секунду лежала, дезориентированная, вглядываясь в предрассветные тени. За панорамными окнами город мерцал миллионами огней, утопая в синеве уходящей ночи.

Пентхаус. Ночь обрушились на нее серией кадров: «Майбах», властная хватка, жаркая кожа под струями воды. Собственный голос, умоляющий его не останавливаться. Кэти рывком села и суетливо натянула одеяло до подбородка. Она, Кэти Миллер, циничная журналистка, вчера превратилась в чистую эмоцию в руках этого мужчины. Взгляд метнулся к настенным часам. 6:00.

«Три часа до первой лекции… Черт, как смотреть ему в глаза?!»

Шум воды стих. Кэти напряглась, превратившись в слух.

«Что сейчас будет? Неловкое молчание? Или… поцелуй в лоб и завтрак в постель?»

Дверь ванной бесшумно отворилась, и из-за нее показался Дэвид. Волосы, идеально зачесанные назад, открывали высокий лоб, халат сидел на нем как мундир – пояс затянут туго, ни одной лишней складки.

– Доброе утро, Кэтрин, – он прошел в комнату, не приближаясь к кровати. – В ванной есть все необходимое: от зубной щетки до полотенец. У тебя двадцать минут.

Эшфорд развернулся и направился к выходу.

«И все?! – Кэти растерянно моргнула. – Ты просто… выдаешь инструкции?»

– Эспрессо или американо? – бросил Дэвид, берясь за ручку двери.

– Яд.

– Значит, двойной эспрессо.

Дверь за ним закрылась. Кэти уставилась на массивные створки, внутри заворочалась горькая обида.

– Ну уж нет, – прошипела она, отбрасывая одеяло. – Если ты хочешь играть в «холодного хозяина», я сыграю в «неблагодарную гостью».

Миллер встала, ощущая, как дрожат ноги, и направилась в ванную. В зеркале отразилась девушка с потемневшими глазами и упрямо сжатыми губами.

«Ты не увидишь меня раздавленной. Ты увидишь меня равнодушной. Я выпью твой чертов кофе, скажу “спасибоˮ и уйду так, словно это была ночевка в отеле. В очень дорогом, но бездушном отеле».

Приведя себя в относительный порядок, Кэти вышла из ванной, скинула футболку, натянула платье. Схватила сумочку и с мстительным удовольствием запихала туда белье. Туфли взяла в руку – надевать шпильки сейчас казалось выше ее сил – и выскользнула из спальни.

Из глубины резиденции доносился преступно хороший аромат свежемолотой арабики, горячей выпечки и тонких ноток ванили. Свернув в кухню, Кэти обнаружила Дэвида за огромным мраморным островом. Уже одетый в темные брюки и белую рубашку, он вел пальцем по планшету, сканируя цифровой поток информации. На столе красовались дымящаяся чашка, вазочка со свежими ягодами и тарелка с золотистыми круассанами.

«Натюрморт “Завтрак снобаˮ», – зло подумала Миллер.

Услышав шаги, Дэвид дочитал абзац, сделал глоток кофе и с грацией ленивого льва повернулся на вращающемся стуле. Кэти вздернула подбородок, готовясь к очередной порции холодной вежливости.

– Рискуешь простудиться, Кэти. Мой пол не знает жалости.

– Как и его хозяин, – она прошла к столу, бросила сумочку с туфлями на соседний стул и села напротив. – Переживу.

Эшфорд усмехнулся, возвращаясь в

их

систему координат. Встал и в несколько шагов оказался рядом. Кэти напряглась, ожидая подвоха. Но Дэвид просто протянул руку и заправил влажную прядь за ухо.

– Ты так отчаянно пытаешься возвести стены, Кэти, – прошептал он, очерчивая пальцем линию скулы. – Но забываешь одну деталь. Я уже внутри периметра.

Миллер хотела огрызнуться, но прикосновение притупило гнев.

– Я не строю стены, Дэвид. Я просто пытаюсь понять правила игры, которые меняются каждые пять минут. То ты ледяная статуя, то…

– А кто сказал, что это игра?

Дэвид не дал ответить. Он наклонился и поцеловал – медленно, глубоко, стирая весь утренний холод. Кэти замерла лишь на секунду, а затем обхватила его плечи, притягивая ближе.

– Вот теперь – доброе утро, – он отстранился и кивнул на стол. – Завтрак.

Миллер провела языком по припухшим губам, на которых остался вкус эспрессо. Взгляд прошелся по идеальному натюрморту на столе – круассаны, ягоды, фарфор – и вернулся к расстегнутому вороту рубашки.

– Я действительно проголодалась, Дэвид, – она соскользнула со стула, вплотную прижимаясь бедром к его ноге. – Но, боюсь, круассаны меня не спасут.

– И что же… удовлетворит твой аппетит, Кэтрин? – спросил он с предостережением.

Кэти порочно улыбнулась, глядя в расширенные зрачки.

– Я предпочитаю что-то более… существенное, – она провела пальцем по его груди. – И с удовольствием позавтракаю… тобой.

Дэвид перехватил ее руку, прижимая к себе сильнее.

– Какой… рискованный выбор диеты. Боюсь, из-за такого завтрака… мы рискуем опоздать не только на работу, но и в следующую жизнь.

Кэти коснулась губами его подбородка.

– К черту последствия, Эшфорд. Некоторые завтраки того стоят.

– Тогда, – выдохнул он в губы, – кто я такой, чтобы морить даму голодом? Особенно когда ее аппетит столь… изыскан.

Одним движением он подхватил ее под бедра и в два широких шага преодолел расстояние до глубокой кухонной ниши, усадив Кэти на край столешницы, вплотную примыкающей к стене. Ледяной холод мрамора обжег кожу, но тут же был забыт, когда Дэвид нашел губами чувствительную точку за ухом, а руками нырнул под подол, уверенно поднимаясь вверх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Кэтрин… Ты…

Миллер закусила губу, сдерживая победную улыбку.

– Сюрприз? – выдохнула она с дразнящей невинностью. – Или ты думал, что я буду тратить время на лишние детали, когда у нас такой жесткий дедлайн?

– Невыносимая… – прорычал он, с яростью сжимая бедра.

Кэти вцепилась в его рубашку. Пуговицы отлетели, раскатываясь по полу. Эшфорд сдернул с плеч ткань и отшвырнул в сторону.

– Дэвид… сейчас…

С глухим стуком слетели оксфорды, резкий звук молнии – и на пол полетело все лишнее.

– Прочь, – выдохнул он, стягивая с нее платье.

Кэти подняла руки, чтобы помочь, но, когда ткань оказалась на запястьях, Эшфорд перехватил кисти одной ладонью и рывком завел за голову, прижимая к стене. Скомканное платье превратилось в мягкие путы, лишая возможности двигаться. Миллер растерялась от внезапной уязвимости. Дэвид окинул ее фигуру – от бледных запястий до разведенных коленей.

– Что, Кэти? – голос ударил по натянутым нервам. – Нравится быть столь… беззащитной? И такой… бесповоротно моей?

Его слова подействовали на Миллер как гипноз. Дыхание сбилось. Кровь застучала в висках, а внизу живота растекся обжигающий жар. Она дернулась, пытаясь высвободить запястья. Но Дэвид даже не шелохнулся.

– Не трать силы, – прошептал он, наклоняясь. – Сопротивление нарушает условия сделки. Ты сама вручила мне карт-бланш. А я не привык оставлять активы… нереализованными.

Миллер пробила мелкая дрожь от сжигающего изнутри электричества.

– Я помню… – воздух со свистом вырвался из легких. – Но ты… ты слишком медлишь, Эшфорд!

– Медлю?

Дэвид впился в ее губы. Свободная рука легла на поясницу, рывком вжимая Кэти в себя. Она до головокружения ощутила его откровенно давящую твердость. Эшфорд почувствовал, как ее тело выгибается навстречу и едва заметно усмехнулся в поцелуй.

«Кэтрин… ты так требуешь завершения, но твой пульс шепчет совсем о другом, – он чуть приоткрыл глаза. – Урок номер один: я чувствую ложь так же ясно, как жар между твоих бедер. И урок номер два: я не теряю голову. Больше нет. Я лишь управляю безумием. Ты получишь свой финал, дорогая. Но только тогда, когда я решу, что ты его заслужила».

Дэвид дразнил, двигаясь мучительно медленно, удерживая в точке, где удовольствие превращается в агонию, и жадно считывал каждую реакцию: сбитое дыхание, беспомощная дрожь, тотальная зависимость от любого его жеста.

– Ну что, Кэти? – прошептал он, чуть отстранившись. – Как тебе темп? Медленно? Или мы наконец-то попали в такт?

Кэти достигла точки невозврата. Тело вибрировало на пике напряжения, готовое разорваться от нестерпимой пытки ожиданием. Соленые дорожки прочертили линии на пылающих щеках.

– Дэвид… – голос сорвался на всхлип. – Пожалуйста… я… больше не выдержу…

– Не выдержишь? – переспросил он с ноткой удивления. – Неужели капитулируешь так рано? Я полагал, ты из тех, кто досматривает перформанс до финальных титров. Всегда идущая до конца… Куда же исчезла твоя хваленая стойкость?

Он чуть ослабил хватку и шокирующе нежно стер влагу с пылающей скулы.

– Я… я не… – она втянула воздух. – Я не сдаюсь, Эшфорд. Я просто…

– Чего ты хочешь, Кэти? – он коснулся ее соска, слегка сжимая. – Скажи. Я хочу услышать.

Сквозь пелену слез вспыхнула концентрированная ненависть – к нему, к себе, к этому унизительному, сжигающему изнутри желанию. Кэти впилась в его черты, больше не пытаясь прятаться.

– Я хочу, чтобы ты прекратил гребаную игру и взял свое! Сейчас же!

– Как скажешь, Кэтрин.

Он разжал пальцы. Миллер рванулась навстречу и впилась пальцами в его затылок, притягивая лицо к своему. Ноги замкнулись за спиной. Дэвид вошел тягучим движением, намеренно давая прочувствовать каждую секунду вторжения. Кэти издала сдавленный звук, ловя губами его дыхание, и попыталась перехватить инициативу, но он лишь жестче прижал ее к камню.

– Признайся, Кэти… Ты ведь жаждала именно такой развязки?

Миллер с силой всадила ногти в его плечи, раздирая кожу. Дэвид втянул воздух сквозь зубы, движения бедер стали настойчивее, лишая возможности сделать вдох. Кэти вскинула голову, встречаясь с ним взглядом.

«Думаешь, я твоя послушная жертва?»

Рука метнулась вверх, пальцы намертво вцепились в его челку. Грубым рывком она запрокинула его голову и впилась зубами в нижнюю губу. Кожа лопнула. На языке расплылся соленый вкус меди.

– Сука!

Кэти кончиком языка слизнула с губы капельку крови.

– Что ты сказал, мистер Безупречность? Оказывается, под костюмом прячется обычное животное?

Рывок – Дэвид сдернул ее со столешницы и впечатал в мрамор. Камень вышиб воздух из легких, ледяной волной прошивая грудь и живот, но этот холод мгновенно перекрыло властное тепло, навалившееся сзади. Кэти дернулась, пытаясь развернуться, но Эшфорд пригвоздил к столешнице намертво. Она почувствовала, как его твердость упирается в ягодицы, ладони накрывают бедра, а пальцы до боли впиваются в плоть.

– Ошибочный ход, Кэтрин, – злой шепот царапнул слух. – Думала, можешь вести себя как дикарка? За этот укус я взыщу проценты…

– Отпусти, Эшфорд! Я…

– Ты – что? – перебил он. – Снова пустишь в ход зубы? Боюсь, Кэтрин, твой лимит на агрессию исчерпан. Моя очередь.

Тяжелая ладонь с размаху опустилась на обнаженную ягодицу. Кэти вскрикнула от шока. Кожу опалило. Жар прошил все тело, скручиваясь внизу живота.

– Это, за твою дерзость.

Второй удар последовал без предупреждения.

– А это, – он грубо сжал пылающую ягодицу, – за то, что ты такая… невероятная… сука.

У Кэти кончился воздух. Смесь унижения, острой боли и темного восторга накрыла с головой. Ноги подкосились, и, если бы он не держал ее, она бы сползла на пол.

– Не… не смей… – простонала Миллер в камень столешницы.

Дэвид приник к ее уху:

– Что я не должен сметь, Кэтрин? – прошипел он. – Усмирять твою дикость? Или исполнять желания, которые ты так грязно выпрашивала?

Ладонь легла на заднюю сторону бедра чуть выше колена и с мучительным нажимом двинулась вверх, заставляя Кэти содрогаться от каждого дюйма. У основания ягодицы Дэвид замер и нанес два коротких, издевательских шлепка.

Секунда – и тишину кухни разорвал сухой, безжалостный хлопок. Миллер вскрикнула, но звук потонул в оглушительном гуле крови в висках. Тело обмякло, распластавшись по камню и мелко дрожа от сенсорной перегрузки. Она ненавидела Дэвида в этот момент. И хотела его так, что готова была умереть прямо на кухонной панели.

– Скажи мне, Кэти, – ладонь накрыла место удара, успокаивая и одновременно напоминая о боли, – тебе ведь это по вкусу? Нравится быть… послушной?

Миллер замычала, мотая головой. Она выгнулась назад, толкаясь в его пах.

– Словами. Сейчас.

– Да… Да, Дэвид… мне нравится…

Эшфорд сильнее прижал ее к монолиту и свободной рукой откинул влажные пряди от уха, обнажая шею.

– Хорошая девочка.

Кэти повернула голову, губы приоткрылись, готовые вытолкнуть то ли его имя, то ли протест. Но Дэвид намеренно оборвал зрительный контакт, и одним толчком вошел – заполняя каждую клетку.

Ее крик превратился в хрип, когда он стиснул зубы на шее. Ногти скребли по гладкой столешнице, ломаясь в попытках найти точку опоры в реальности, которая перестала существовать.

– Назови меня, Кэтрин! – прорычал он, не ослабляя напора. – Кто я для тебя сейчас? Говори! Живо!

Мозг плавился. Гордость, принципы, страх – все сгорело в безумном ритме. Осталась только одна раскаленная истина, которую тело знало лучше разума.

– Ты… – слово вырвалось из самой темной глубины существа, прорываясь сквозь всхлип. – Мой… хозяин…

Реальность схлопнулась. Волна, накрывшая их, была катастрофой, выжигающей сознание. La petite mort – маленькая смерть, в которой они исчезли вдвоем, оставив после себя лишь рваное дыхание и беззвучное эхо тотального уничтожения.

Глава 20. Макиавелли на выходе, или Как назвать мужчину животным, чтобы он вместо скандала захотел тебя поцеловать

Тяжесть тела, вдавливающая в мрамор, исчезла. Дэвид сделал полшага назад и Миллер мгновенно пробрал озноб. Она с хрипом выпрямилась, упираясь ладонями в край столешницы. Рука Эшфорда легла на плечо, фиксируя на месте. Кэти неровно шагнула и бессильно уткнулась лбом в его грудь, но он отстранился.

– Кэти… – Дэвид коснулся подбородка, заставляя поднять голову. – Жива?

– Жива? – переспросила она, с трудом фокусируясь. – После такого завтрака, Дэвид? Я бы сказала… переформатирована.

Кэти замолчала, восстанавливая дыхание, и добавила тише:

– И, кажется, теперь по-настоящему голодна.

– Твой аппетит становится опасным для моего расписания, – он провел ладонью по ее бедру. – Остаешься здесь. Вернусь к семи.

«Остаться здесь? – мысль вспыхнула, как сигнальная ракета. – Эшфорд, ты хоть представляешь, что такое дедлайны в Колумбийском? Или ты думаешь, что мир замирает, когда ты выходишь из комнаты?»

Кэти попыталась отстраниться.

– Мне нужно… в редакцию. Я не могу просто…

Дэвид отступил и подхватил с пола белье.

– Кэти, я не спрашиваю, – отрезал он, рывком подтягивая боксеры на узких бедрах. – Ты была на пределе.

Эшфорд подобрал брюки, отточенным жестом вздернул их на талию, застегнул молнию и с щелчком зафиксировал пряжку ремня.

– Выспись. В холодильнике есть все необходимое. Если захочешь чего-то на свой вкус – закажи, – он сунул руку в карман, достал зажим для денег, небрежно отделил несколько крупных купюр и опустил на столешницу. – Наличные. Хватит на доставку из любого ресторана.

«Серьезно? – Миллер глянула на стопку банкнот. – Это что, чаевые за завтрак? Или оплата ночной смены?»

– А вечером, – Дэвид поднял с пола рубашку и накинул на плечи, не застегивая, – поговорим. Без спешки.

Кэти шумно выдохнула. Растерянность ушла, уступив место спасительной дерзости. На лице расцвела вызывающая улыбка, и она шагнула к нему.

– Ценю твою заботу, Эшфорд, – Миллер фамильярно похлопала его по плечу. – Но у меня, знаешь ли, правда есть дела. И ты… – она прищурилась, – ты меня еще очень плохо знаешь, если думаешь, что я буду сидеть и ждать.

Кэти обогнула его и направилась к черной ткани на полу. Дэвид прислонился к столешнице, застегивая манжету. Миллер подняла платье и нарочито медленно натянула, спиной ощущая внимание мужчины. Когда ткань почти скрыла тело, а шпильки вернули рост и уверенность, она повернулась к Эшфорду.

– И да, – она запустила пальцы в волосы, привычно их взъерошивая. – Что бы я там ни кричала… имей в виду, Дэвид Эшфорд. Ты мне… не хозяин.

Он усмехнулся – лениво и сыто, уголком рта, оттолкнулся от камня и шагнул к ней. Кэти напряглась, ожидая выпада, спора, может быть, даже поцелуя. Но Дэвид положил руки ей на плечи, разворачивая спиной к себе. Она вздрогнула, выходя из оцепенения, когда его пальцы коснулись кожи, находя собачку молнии.

– Конечно, Кэтрин, – промурлыкал он. – Как скажешь.

Дэвид потянул замок вверх, Миллер чувствовала, как металл ползет по позвоночнику, и это ощущалось так, словно он упаковывал ее обратно в футляр, зная, что именно скрывается внутри. Когда молния достигла верха, его ладони снова легли на плечи. Большие пальцы мягко погладили кожу у основания шеи, и Кэти пришлось прикусить губу, чтобы не податься назад.

– Никогда не претендовал на титулы, – прошептал он. – Зачем мне формальная власть? Я лишь беру то, что мне предлагают. Добровольно.

Дэвид чуть сжал пальцы.

– Я чувствую, как ты напряглась. Аудиенция окончена?

Кэти резко обернулась, сбрасывая его ладони.

– Да,

Лис

.

Слово сорвалось с языка непроизвольно. В нем не было желания оскорбить – скорее внезапное озарение, будто она наконец нашла единственно верное имя для этого человека.

Усмешка исчезла с лица Дэвида.

– Джеймс тебя отвезет.

Он уже собирался отвернуться, считая разговор оконченным.

– Очень мило. Спасибо…

Лис

.

– Ты проверяешь границы, Кэтрин?

– А что, если и так? Неужели Великий и Ужасный Лис боится, что маленькая журналистка может его… задеть? – в глубине зрачков заискрилась дерзость. – Никаких правил, Дэвид. Это касается и прозвищ.

Эшфорд поправил очки на переносице.

– А ты понимаешь, на какую территорию заступаешь, давая имена, Кэтрин? – вкрадчиво поинтересовался он. – Одно дело – выкрикнуть титул, признавая поражение своего тела. И совсем другое – попытаться назвать суть. Архаичные культуры от Древнего Египта до коренных народов Америки возводили акт наречения – nominatio – в ранг священнодействия. Имя никогда не было пустым звуком. Оно воплощало сотворение сути. И провозглашало господство.

Дэвид шагнул к ней, загоняя в ловушку между собой и кухонным островом.

– Тот, кто дает имя, заявляет права на сущность. В демонологии знание истинного имени духа даровало над ним безграничную власть. Переименовать кого-то – значит, посягнуть на его природу. Присвоить. Подчинить.

Кэти моргнула, сбитая с толку внезапной сменой тона.

– Называя меня Лисом, ты пытаешься загнать меня в понятную тебе форму, Кэти. Сделать безопасным, – Дэвид провел костяшкой указательного пальца по линии ее скулы, спускаясь к шее. – Но ты выбрала опасный архетип. Лис. Он же Reynard в средневековом эпосе. Трикстер. Оборотень. Существо, которое выживает там, где умирают герои, – он наклонился ближе. – В эпоху Ренессанса, которую я так люблю, Лис не был милым зверем. В нем видели символ необходимого зла.

Эшфорд впился в нее глазами.

– Макиавелли писал в «Государе»: «Лев не умеет защищаться от капканов, а лис – от волков. Следовательно, надо быть лисом, чтобы разглядеть капкан, и львом, чтобы сокрушить волков».

Он говорил, и Кэти чувствовала, как реальность становится ярче любого сна: перед ней стоял человек, способный превратить философию в оружие.

– Называя меня так, ты не проверяешь границы, Кэти. Ты обвиняешь меня. Говоришь, что видишь во мне хитрость. Способность к обману. Готовность перегрызть глотку или обойти капкан ради своей цели, – пальцы сомкнулись на ее шее. – Ты уверена, что хочешь играть с таким существом? Понимаешь ли ты, кого именно приглашаешь в свою жизнь, давая мне это имя? Ты зовешь не мужчину, Кэти. Ты зовешь хищника.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Миллер смотрела на него, и видела, как рассыпается глянцевый фасад, обнажая интеллект острее любого ножа – это возбуждало сильнее, чем его недавние прикосновения. Кэти даже не подозревала, что ментальный оргазм может быть настолько осязаемым. Дэвид Эшфорд трахал ее мозг, и ей до безумия это нравилось.

– Ты… ты сейчас серьезно? – выдохнула она, забыв про роль роковой женщины. – Цитируешь мне Макиавелли на кухне после того, как… после всего этого?

Дэвид усмехнулся, но не высокомерно, а как-то… устало-мудро.

– Искусство и история для меня больше, чем праздный интерес, Кэти. Это моя кровь. Я живу среди символов. И знаю, что за каждым словом стоит тень.

Эшфорд отстранился, позволяя ей наконец вдохнуть.

– Лис… – он покатал слово на языке. – Хитрый. Расчетливый. Опасный. Пожалуй, ты единственная, кто не ослеп от блеска моей репутации, – он посмотрел прямо в душу. – Я подумаю. Позволю ли я тебе использовать это имя. Ведь если соглашусь… – Дэвид понизил голос, – это будет означать, что я снимаю доспехи. Лев предсказуем в своем величии. Лис же живет в тенях. И если ты зовешь Лиса, Кэти, ты приглашаешь в игру того, кого никто по-настоящему не знает. И для кого не существует запрещенных приемов.

Миллер застыла, оглушенная. Он обратил ее шутку в опасный поединок смыслов, где каждое слово имело двойное дно. Теперь она понимала: затеянная игра будет стоить ей гораздо больше нервных клеток, чем она планировала.

Дэвид наклонил голову, и тень серьезности исчезла с лица, уступив место ухмылке.

– Утомил? Обычно за право слушать мои монологи платят закрытые фонды, но для тебя сегодня – редкая привилегия. Pro bono. [1]

– Нет, Дэвид… Наоборот. Я просто… ошиблась в расчетах.

Стоило фразе прозвучать, как Кэти захотелось прикусить язык. Предательский жар опалил шею от признания, что «проницательная Кэтрин» тоже купилась на обертку.

– В расчетах? – в глазах Эшфорда мелькнуло торжество охотника. – Ты тоже полагала, что мой вес в арт-бизнесе держится исключительно на социальном капитале и безупречном крое пиджака?

– Я думала, ты – цифра, Дэвид, – тихо призналась Кэти. – Холодная, твердая и однозначная. А ты оказался… текстом. Очень сложным и опасным текстом.

– Я рад, что ты все-таки… читаешь между строк.

Дэвид смотрел на нее с нескрываемым интересом, и Кэти поняла: Лис не обиделся, он нашел ее замешательство чертовски забавным.

– Может быть, – она демонстративно достала из сумочки телефон и сверилась со временем на экране.

«Пора уходить, Миллер. Сквозь маску уверенной стервы слишком явно начала проступать растерянная девчонка».

Кэти сунула телефон назад и звонко хлопнула в ладоши. Эшфорд моргнул.

– Боюсь, Дэвид, время философской дискуссии истекло, – бодро объявила она. – У меня по графику доставка трофеев. Курьер будет с минуты на минуту.

– Трофеев, Кэти? – в серых глазах мелькнуло любопытство к ее выходке. – Звучит так, будто ты уже выиграла войну.

– Войны еще даже не было! – парировала Кэти с улыбкой. – Так, легкая рекогносцировка.

– Разумеется, – он кивнул, принимая игру. – Оценка противника – это важно. Надеюсь, я прошел первичный отбор?

«Первичный отбор?! – Миллер едва не поперхнулась воздухом. – Ты шутишь? После того, как полчаса вжимал меня в мрамор, ты еще спрашиваешь?! Да ты разнес мою комиссию к чертям!»

Дэвид и не ждал ответа.

– Джеймс к твоим услугам, – он посмотрел на Кэти долгим, нечитаемым взглядом, а затем протянул руку и взял ее ладонь в свою, переплетая пальцы. – Сопровожу лично. До лифта.

Миллер хотела выдернуть руку, сказать, что в состоянии найти выход сама, но… не смогла. Они вышли в просторный коридор, ведущий к приватному холлу. Кэти сбилась с шага, вспомнив, что швырнула свой плащ на диван в гостиной. Но потом посмотрела на его руку.

«

К черту, – мстительно и одновременно нежно подумала она, чуть крепче сжимая пальцы. – Пусть напоминает ему, что я здесь была».

Пройдя в холл, Эшфорд отпустил ее ладонь и нажал на скрытую панель в стене. Дверца бесшумно отъехала в сторону – плащ висел внутри на плечиках.

«Ну, конечно, – Кэти опустила глаза, пряча дрогнувшие в теплой усмешке губы. – Он даже мой хаос умудрился упорядочить».

Дэвид снял плащ, шагнул ближе и раскрыл ткань. Миллер на секунду замялась, а затем повернулась к нему спиной, скользя руками в прохладные рукава. Эшфорд уложил ткань на плечи. Пальцы коснулись воротника, едва ощутимо задев шею. В наступившей тишине стало предельно ясно: то, что началось как нелепая случайность, уже не закончится просто так. И, кажется, они оба не хотели, чтобы это заканчивалось.

Дэвид неохотно отстранился и приложил к сенсору карту. Створки лифта разъехались. Кэти шагнула внутрь, невольно задержав взгляд на распахнутой рубашке с оторванными пуговицами. Сейчас, с обнаженной грудью и растрепанными волосами, «безупречный» Дэвид Эшфорд выглядел до одури порочно.

– До вечера, Дэвид, – прошептала она и добавила с дразнящей улыбкой: – Постарайся… не слишком скучать без меня.

Вместо ответа он лишь тихо усмехнулся.

Двери лифта двинулись, отрезая Кэти от пентхауса, но, когда осталась узкая щель, в проем врезалась ладонь. Створки испуганно разъехались обратно.

– Лис?!

– Ты забыла одну деталь.

Один короткий шаг – и он оказался рядом, окутывая теплом. Эшфорд медленно наклонился, замирая так близко, что дыхание стало общим. Он смотрел прямо в глаза, и Кэти впервые увидела не хищника, а кого-то пугающе искреннего. Ладонь невесомо легла на ее затылок, пальцы мягко запутались в волосах. Дэвид коснулся приоткрытых губ –медленно, почти осторожно, без тени привычного желания подчинить.

Внезапная нежность Лиса напугала сильнее, чем его власть. Миллер была готова драться или отвечать на напор, но против тихого, бережного поцелуя оружия не нашлось. Она сильнее прижалась к Дэвиду, растворяясь в обжигающем эхе близости и новой, еще не осознанной глубине.

Только когда двери лифта начали предупреждающе вибрировать, Эшфорд плавно отстранился. Его большой палец чуть слышным касанием провел по нижней губе Кэти.

– Постарайся… не слишком скучать без меня.

Он сделал шаг в холл, и створки сомкнулись. Ноги отказались держать. Она отступила, бессильно прислонившись спиной к стене кабины, выдыхая. Лифт поплыл вниз, и Кэти Миллер показалось, что ее сердце осталось там, на сто двадцать девятом этаже.

[1] Бесплатно / Ради общественного блага (лат.)

Глава 21. Инвентаризация грехов и бронебойный консилер, или Почему за горячие ночи всегда платят ягодицы

Черный Aston Martin DBX707 затормозил в Трайбеке. Миллер с трудом могла восстановить в памяти поездку – все пролетело в каком-то густом сандаловом тумане. Джеймс вышел из машины и с профессиональной галантностью открыл дверь. Кэти выпорхнула из салона на утренний тротуар с горящими глазами и улыбкой, которую невозможно стереть с лица даже наждачкой.

– Джеймс, спасибо… огромное!

На губах водителя мелькнула тень понимающей усмешки.

– Всегда пожалуйста, мисс.

Кэти невольно фыркнула.

– Просто Кэти. Без «мисс».

Джеймс едва заметно кивнул и взялся за ручку водительской двери.

– Хорошего дня, Кэти.

Миллер поправила сползающую с плеча цепочку сумочки и бросила:

– Увидимся, Джеймс.

Водитель нырнул в салон, а ее губы беззвучно шевельнулись, договаривая:

– …наверное.

Двигатель заурчал, и автомобиль плавно отчалил от бордюра. По мере того, как машина удалялась, эйфория Кэти стремительно таяла, уступая место сомнению, выросшему именно из этого «наверное».

«Сколько таких он отвозил? Растрепанных, с горящими щеками и запахом его босса на коже? Что, если я… просто вторник?»

Резкая вибрация вырвала Миллер из самобичевания.

«Дэвид? Он хочет что-то добавить?»

Кэти выхватила телефон. На экране светился незнакомый городской номер.

– Слушаю? – настороженно ответила она.

– Доставка для мисс Миллер, – прохрипел скучающий голос в трубке. – Я у вашего лофта. Вы где?

– Я… я бегу!

Она поднялась на этаж, механически черкнула подпись на планшете курьера и распахнула дверь. Грузчики с пыхтением занесли множественные коробки в гостиную.

Щелчок замка. Шаги. Тишина.

Кэти прислонилась спиной к стене и посмотрела на башню из глянца и логотипов. Техника на десятки тысяч долларов, ее трофеи. Но сейчас эти коробки казались ей… просто картоном. Пустым и бездушным.

Сбросив туфли и швырнув плащ на диван, Миллер пулей понеслась в ванную – смыть с себя дурманящий сандал и аромат мужской кожи. Стереть невыносимую, болезненную нежность, до сих пор вибрирующую в каждой клетке. Остыть. Прийти в себя. Вернуться в предсказуемую реальность, где она – циничная студентка, а не любовница миллиардера. Хотя где-то на периферии сознания Кэти уже догадывалась: после случившегося ее реальность никогда не будет прежней.

Она выкрутила кран и шагнула под упругие струи. Вода била по коже, но не могла заглушить ощущения в теле. Приятная ломота в мышцах. И жжение. Отчетливое, пульсирующее жжение на ягодицах и бедрах. Кэти прижалась лбом к мокрой плитке и усмехнулась.

– Да уж, Миллер, – прошептала она в шум воды. – Ну ты и влипла.

Выйдя из душа, распаренная и чистая, Кэти завернулась в махровое полотенце. Первую лекцию – кажется, «Этика современной журналистики» или какая-то подобная чушь – она пропустила без малейших угрызений совести. Хотелось просто… побыть. Переварить калейдоскоп событий и попытаться понять, что, черт возьми, теперь делать с собой… и с ним.

Миллер прошла в спальню и плюхнулась на небрежно застеленную кровать. Открыла в телефоне чат

«Три Грации

????»

и, кусая губы от предвкушения, набрала текст.

Кэти

????:

ДЕВЧОНКИ!!! ???? КОД КРАСНЫЙ! Вы ни за что, НИ ЗА ЧТО НЕ ДОГАДАЕТЕСЬ, как закончился мой вечер! Скажем так: моя карма за разбитую камеру оказалась… невероятно щедрой. ???? ???? Это была САМАЯ БЕЗУМНАЯ И САМАЯ ГОРЯЧАЯ НОЧЬ СО ВРЕМЕН ИЗОБРЕТЕНИЯ ГРЕХА!

P. S. Встречаемся перед лекцией. С вас – кофе и Ксанакс. ????????

Отправив сообщение, Кэти откинулась на подушки, чувствуя, как по телу разливается сладкая истома. Она представила: шок Софи, восторженный визг Джессики. И тут ее пронзила мысль, от которой внутри все похолодело, а потом вспыхнуло запретным жаром.

«Господи… Джессика».

Миллер вспомнила,

как

подруга говорила об Эшфорде, знала наизусть каталоги его галерей, цитировала интервью в ArtForum и считала кем-то вроде Папы Римского от мира искусства. Для нее он был недосягаемым божеством, иконой стиля и интеллекта.

«Если Пак узнает, что этот небожитель и великий эстет вжимал меня в мраморную столешницу и рычал мне в ухо вещи, от которых покраснел бы даже портовый грузчик… У нее случится инфаркт. Или религиозный кризис».

Мысль, что она, Кэти, осквернила алтарь подруги самым восхитительным и грязным образом, показалась до дрожи пикантной. Телефон пискнул, вырывая из порочных размышлений.

Джессика

????:

КЭТИ!!! ???? ???? Я так и знала! Мои предчувствия меня никогда не обманывают! Значит, наш манерный мистер Безупречность все-таки перешел в наступление?! ???? Умираю от любопытства, рассказывай все-все-все! Во дворике у фонтана за 20 минут до лекции!

P. S. И готовься слушать – у меня тоже случилось кое-что волшебное… Точнее, кое-кто. ????????

«Манерный мистер Безупречность, – хихикнула Кэти, вспоминая жар его дыхания и властную хватку. – Ох, Джесс! Если бы ты знала, каким он может быть НЕ манерным и НЕ безупречным… И слава богу».

Следом пришло сообщение от Софи.

Софи ????:

Я с самого рассвета проверяю телефон. Миллер, твой коэффициент выживаемости статистически невероятен. Судя по количеству капслока, ты либо выиграла в лотерею, либо совершила ошибку, которую мы будем разгребать весь семестр. Ставлю на второе. Буду у фонтана. Постарайся прийти без следов преступления на шее. Моя психика сегодня не готова к визуализации твоих «подвигов».

Кэти фыркнула. Иногда паранойя Софи граничила с ясновидением. Она быстро набрала сообщение.

Кэти

????

:

Обижаешь, Вандербильт! Я – профессионал.???? Следов нет, есть только моральное удовлетворение. Джесс, заинтриговала! Жду рассказ про «волшебство»!

P. S. Соф, захвати дефибриллятор. Тебе он понадобится, когда узнаешь детали. ????

Кэти снова глянула на сообщение подруги.

– Следы преступления… – пробормотала она, осторожно ведя пальцами по ключице вверх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ай!

Миллер резко отдернула руку, когда задела кожу на изгибе шеи. Место укуса пульсировало, отзываясь саднящей болью. Кэти схватила телефон и включила фронтальную камеру, откидывая волосы.

– Черт возьми, Эшфорд… – сладко выдохнула она сквозь зубы.

На изгибе шеи расцветали две отчетливые багрово-фиолетовые метки. Кэти, едва касаясь, провела по ним подушечкой пальца. Чуть ниже виднелась целая россыпь красноватых пятен – следы жадных, собственнических поцелуев. От боли, смешанной с воспоминанием, по низу живота прокатилась тягучая волна.

«Профессионал, говоришь? – мысленно усмехнулась она. – Ты выглядишь как женщина, которую очень качественно, очень долго и очень жестко любили».

Кэти потянулась к косметичке, выуживая оттуда бронебойный консилер, который обычно спасал после бессонных ночей перед дедлайнами.

– Засекречено, – прошептала она, вбивая крем. – Никаких улик для Вандербильт.

Миллер тщательно растушевала границы, отбросила тюбик и бессильно рухнула на спину, чувствуя, как пульсирует каждая точка, которой касался Дэвид. Семь вечера. Просто разговор. Надвигающаяся, почти официальная нормальность после того, что произошло, интриговала сильнее любого вызова. Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, понимая: обратный отсчет пошел. И до новой встречи осталась целая вечность.

Глава 22. «Плохие девочки», или Как пережить утро понедельника, если у одной скейт, у другой тайна, а у третьей нервный тик

Через час ярко-красная BMW Z4 с откинутым верхом низко летела над асфальтом, разрезая воздух. Кэти подставила лицо встречному ветру, а из динамиков на полную громкость рвались восточные биты M.I.A. – Bad Girls. Агрессивный качающий трек идеально резонировал с тем, что творилось внутри: гремучая смесь из недосыпа, фантомных прикосновений и пьянящего чувства всемогущества. Барабаня пальцами по рулю, она выкрикивала слова песни во встречный ветер:

– Live fast, die young, bad girls do it well![1]

Стрелка спидометра качнулась вправо, и маленький мощный родстер, лавируя в потоке, играл в шашки с реальностью. Кэти обходила неповоротливые семейные внедорожники, желтые такси и серые седаны клерков, оставляя их глотать пыль. Личное гран-при, где главный приз – ощущение, что она жива как никогда прежде.

My chain hits my chest when I’m banging on the dashboard…[2]

When I get to where I’m going, gonna have you trembling…[3]

Строчки песни били по нервам, подстегивая уверенность до наркотического уровня.

Get back, get down…[4]

«Да, черт возьми, Миллер, – пронеслось в голове. – Ты плохая девчонка. И сегодня ты делаешь это чертовски хорошо».

Впереди показались величественные стены Колумбийского. Кэти сбавила скорость, сканируя прилегающие улицы. Как и ожидалось, найти парковку в Морнингсайд-Хайтс в разгар понедельника – задача из разряда невыполнимых. Каждый дюйм обочины был забит плотной шеренгой машин, а ближайшие гаражи светили неоновыми табличками «FULL».

Обычная Кэти начала бы нервничать и нарезать круги по кварталу, поминутно сверяясь с часами. Но сегодняшняя Кэти? О нет. Она заметила идеальный пустующий прямоугольник асфальта в небольшом кармане прямо у главного входа в здание факультета. На металлическом столбике торчала табличка: «Reserved. Guest lecturer»[5].

Миллер хмыкнула, вспомнив, бархатный голос.

«Правила, – она переключила передачу, – существуют исключительно для тех, у кого не хватает фантазии их нарушить».

Нагло выкрутив руль, Кэти одним движением вписала Z4 в запретную зону. Щелчок выключения зажигания оборвал музыку. Она подхватила сумку, распахнула дверь, выставила ногу в тяжелом ботинке на асфальт и, поймав свое отражение в боковом зеркале, дерзко подмигнула.

Подойдя к арке, ведущей во внутренний дворик, Миллер заметила подруг. Джессика порхала у фонтана в сиреневом платье с пышной юбкой и идеально прямыми волосами. Рядом с ней, как скала посреди цветочного поля, высилась Софи – элегантный брючный костюм глубокого изумрудного цвета, осанка королевы и взгляд, сканирующий периметр. В одной руке Вандербильт держала сумку, а во второй – стаканчик с кофе.

«Да уж, картина маслом, – Кэти невольно усмехнулась, оглядев себя: потертые черные джинсы, грубые ботинки, косуха. – Инь, Ян и… их телохранитель-неудачник в моем лице».

– Кэти! – Джессика, заметив подругу, радостно замахала рукой, подпрыгивая на месте. – Беги скорее! Лекция через пятнадцать минут!

Миллер ускорила шаг и врезалась в пахнущие пионами объятия.

– Платье – зачет, Пак! – сказала она, стиснув расплывшуюся в улыбке Джессику. – Решила ослепить всех нежностью в первый день семестра?

Софи с видом человека, спасающего жизнь, протянула стаканчик.

– Двойной латте. Без сахара

Миллер схватила стакан и сделала жадный глоток.

– Вандербильт, я тебя обожаю, – она свободной рукой крепко обняла Софи, вдыхая запах дорогой чистоты. – Простите, не рассчитала время… увлеклась рефлексией о приключениях.

– Рефлексией? – переспросила Софи, высвобождаясь из объятий. – Глядя на твою подозрительно довольную физиономию, Миллер, могу сделать вывод, что процесс явно носил прикладной характер. И вряд ли ограничился теорией.

Кэти поперхнулась кофе и закатила глаза.

– Соф, умоляю, выключи Фрейда! Не начинай сеанс психоанализа прямо на газоне. Все потом. После лекции. А сейчас… – она повернулась к Джессике, которая буквально вибрировала от нетерпения, переминаясь с ноги на ногу. – Кажется, у кое-кого есть новости поважнее. Признавайся, Пак! Я вижу, что ты сейчас лопнешь!

Джессика тут же закивала, словно китайский болванчик, и слова полились сплошным восторженным потоком.

– Ой, девочки, вы не представляете! Позавчера вечером… помните, я говорила, что вернусь к тому граффити? Так вот… я его видела! Художника! Ну, почти видела… Он был весь в черном, капюшон, респиратор – настоящий городской призрак! Он заканчивал работу, а потом… потом он меня заметил и убежал. Представляете? На скейте!

Пак сделала огромный глоток воздуха, прижав ладони к груди.

– И я… я погналась за ним. На «Канарейке»! По переулкам! Я почти догнала его на площади, но он залез на крышу по пожарной лестнице. И оттуда, – ее взор мечтательно затуманился, – отдал мне честь. Приложил пальцы к виску, как… как Питер Пэн, улетающий в Неверленд! А скейт остался у меня! Вот!

Джессика, сияя от гордости, сунула под нос подругам телефон с фотографией побитой доски.

– Погоня? – Софи перевела с экрана на подругу взгляд, полный смеси ужаса и клинического интереса к патологии. – Джесс, подобные эскапады обычно заканчиваются либо в канаве, либо в наручниках, – она покачала головой. – Ты меня удивляешь. В тебе, оказывается, скрывается латентная уличная гонщица с суицидальными наклонностями.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Джессика с комичной важностью выпрямила спину и воинственно поджала губки, стараясь выглядеть суровой. Она высоко вскинула подбородок, глядя на возвышающуюся над ней Софи. «Я боролась за искусство!» – читалось на лице, хотя вслух она ничего не сказала.

– А скейт, – Кэти прищурилась, с интересом разглядывая фото и игнорируя безмолвную дуэль Сената и Диснейленда. – Ты его конфисковала? Или прибрала как вещдок?

Весь боевой запал Джессики сдулся, и она смущенно покраснела.

– Ну… он закатился мне под бампер, когда художник с него спрыгнул… И я подумала, что это знак. Как хрустальная туфелька Золушки, только наоборот. Понимаете? Принц скрылся в ночи, а его «туфелька» осталась у меня. Ниточка, которая связывает нас! Просто… волшебство какое-то.

– Волшебство – это точно, Джесс, – хмыкнула Миллер, отпивая кофе. – А вот насчет «Золушки» я бы поспорила. Больше похоже на «Форсаж» в исполнении диснеевской принцессы. Но для моего нового расследования – идеально. «Таинственный художник ночного Нью-Йорка: гений или жертва угона?» Звучит, а?

Софи тяжело вздохнула, массируя висок.

– Джесс, дорогая, я, конечно, ценю твои… творческие порывы и тягу к прекрасному. Но, может, не стоит так уж сильно увлекаться парнем, который бегает по крышам? В реальности принцы на скейтах обычно оказываются мелкими хулиганами с приводами в полицию.

– Но он гений, Софи! – с жаром возразила Джессика. – Вы бы видели,

как

он рисует! Стена под его руками буквально оживала! А тот «салют» на крыше не был злым. Скорее… как обещание! Он словно говорил: «До скорой встречи, миледи».

Кэти задумчиво посмотрела на подругу. Да, Джесс «поплыла». И ее наивная вера в «сказку» и «судьбу» выглядела на удивление трогательно.

– Ну что ж, Пак, – она заговорщически улыбнулась. – Раз уж в твоих руках оказался столь… магический артефакт, – Кэти кивнула на фото на экране, – возможно, сказка действительно имеет шансы на продолжение. По крайней мере, у нас есть отпечатки пальцев… метафорически выражаясь.

Миллер допила кофе и подмигнула подругам.

– И кто знает, может, твой таинственный принц действительно окажется… колоритным персонажем. Не таким, конечно, масштабным, как мой…

форс-мажор

на «Майбахе», но все же. У нас намечается жаркий семестр, девчонки.

Джессика перестала улыбаться и посмотрела на подругу с внимательностью неисправимого мечтателя, почуявшего чужую любовную историю.

– Подожди-ка… – протянула она, прищурившись. – А ты? Ты так и не рассказала!

Рука Кэти неосознанно потянулась к шее. Она мечтательно закатила глаза, на долю секунды проваливаясь в воспоминание о запахе сандала и тяжести тела, но тут же тряхнула головой, возвращаясь в реальность.

– Сказала же после лекции, – она глянула на экран телефона. – Но… если кратко, Джесс. Я поймала ту самую ночь, когда ты едешь домой к парню, которого знаешь без году неделя, нарушаешь все правила безопасности… и ни капли, слышишь, ни капли об этом не жалеешь!

– Дефолт здравого смысла в чистом виде, – сухо вставила Софи. – Я надеюсь, ты хотя бы проверила его на наличие судимостей до того, как «ловить ночь»?

– Ой, Соф, завязывай, – самодовольно усмехнулась Миллер и швырнула стаканчик в урну. – Если бы я искала благонадежности, то замутила бы с бухгалтером. Поверь, оно того стоило.

– Кэт! – выдохнула Джессика, едва не выронив телефон. – Ну, скажи хотя бы, на кого мистер Безупречность похож? Из Диснея?

Кэти фыркнула, но Пак перебирала варианты со скоростью пулемета, заряженного сахарной ватой:

– Он как голубоглазый принц Эрик… с ветром в волосах? Или как Чудовище, когда он уже превратился в человека? Такой мощный, но с ранимой душой? Или… – она на секунду задумалась и выдала: – или как Майло из «Атлантиды»?

Кэти, которая уже открыла рот, чтобы язвительно отмести первых двух как «слишком слащавых» и «слишком волосатых», осеклась.

– Майло? – она прикусила губу.

В голове всплыл образ Дэвида: очки в тонкой оправе, интеллектуальная речь…

– Хм… – протянула Миллер. – Знаешь, а ведь внешне… да. Очки, интеллект, манеры… Он чертовски умный, девчонки. Говорит так, будто прочитал все книги мира.

– Интеллектуальный лоск – самая эффективная камуфляжная сетка, – заметила Софи, поправляя жакет.

– В точку, Вандербильт, – хмыкнула Кэти, вспоминая хищную улыбку и властные руки. – В этом и разница. Майло из мультика был безобидным ученым, который боялся собственной тени. А мой… – она покачала головой. – Мой Майло способен сожрать команду исследователей на завтрак, даже не поперхнувшись.

– Ого, – прошептала Джессика с восхищением. – Злой Майло Тэтч на «Майбахе»? Кэти, я хочу это видеть!

Миллер посмотрела на подругу, предполагая, как часто лицо этого «Майло» мелькало в светской хронике и статьях об искусстве, которые Джесс так любила читать.

– Скажу больше, Пак, – Кэти понизила голос. – Подозреваю, что ты видела его даже чаще, чем я.

– При такой медийности, – Софи откинула косички за спину, – уровень нарциссизма должен измеряться в мегатоннах. Ты уверена в реальности притяжения? Может, тебя просто ослепил его индекс цитируемости?

– Поверь, Вандербильт, там такая химия, что никакие индексы не спасут, – парировала Кэти, блеснув глазами. – Пусть нарциссизм, зато чертовски качественной сборки.

Зрачки Джессики расширились от шока и любопытства. Она подалась вперед, чтобы выпустить пулеметную очередь из вопросов: «Где?», «Кто?», «Он знаменитость?!»

– Ладно, все. Тайм-аут от личной жизни, – отрезала Вандербильт и выразительно постучала пальцем по циферблату часов. – До начала лекции ровно пять минут. Поторопимся.

– Ой, точно! – спохватилась Пак, проглотив вопросы вместе с воздухом. – Нельзя заставлять профессора Элмсбери ждать! Я разговаривала с ним на одной выставке. Он такой чудесный старичок, но, когда нервничает, у него начинают дрожать руки, и мне его так жалко!

Подруги ускорили шаг, направляясь к массивному зданию факультета.

– Господи, – простонала Кэти. – Надеюсь, Гринберг сегодня в адеквате. Помнишь, Соф, как он притащил в аудиторию сырую рыбу и пытался доказать, что ее запах – это метафора разложения классического образования? Я серьезно переживаю за Элмсбери. Его кардиостимулятор может не пережить очередного столкновения с рыжим ураганом идиотизма.

Софи, идущая чуть впереди и сверяющаяся с расписанием в телефоне, резко остановилась.

– Вообще-то, – на ее лице проступило явное замешательство, – можешь не переживать за сердце старика.

Вандербильт повернулась к подругам.

– В CourseWorks обновление. Элмсбери сняли с курса. Статус преподавателя – «TBA»[6]. Судя по тому, что деканат до сих пор не разослал официальное письмо с извинениями, либо у них там административный коллапс, либо они в панике ищут замену.

– Господи! – Джессика прижала ладонь ко рту. – Только бы с ним все было хорошо! Надеюсь, он просто решил уйти на покой… в смысле, на пенсию! А не на… ну, вы поняли…

– На покой, Багамы или в астрал – неважно, – хмыкнула Кэти, поправляя сумку на плече. – Если на замену не пришлют кого-то с харизмой рок-звезды, я буду требовать возврата денег за семестр. Хотя ставлю на Марину Абрамович. Представьте: зайдет, сядет на стул и будет полтора часа сверлить нас взглядом. А мы – конспектировать ее «энергетическое присутствие». Идеальный формат для утра понедельника – можно легально доспать с открытыми глазами.

Софи подтолкнула плечом Кэти, не скрывая любопытства.

– Миллер, ты же у нас главная ищейка Spectator. До редакции не долетали слухи, кого нам готовят на заклание?

– Мои радары были отключены, Соф, – ровно ответила Кэти, глядя прямо перед собой. – Ты же знаешь. Ежегодное затворничество в Паунд-Ридж. Информационный детокс.

– Да. Помню, – коротко кивнула Вандербильт, закрывая тему.

Джессика мягко запустила ладонь под локоть Кэти.

– Главное, что мы снова вместе, – тихо проговорила она и потянула подругу к дверям корпуса. – Я вот официально требую, чтобы мой перевод в Колумбийский стал лучшим решением в жизни. Хочется вдохновения, понимаете? Чтобы слушать затаив дыхание, а не скроллить ленту от скуки!

– Давайте снизим планку ожиданий, – Вандербильт толкнула дверь, пропуская подруг вперед. – Если новый лектор окажется громче кондиционера и не уснет на полуслове – сочту за академический прорыв.

Подруги рассмеялись, и их смех растворился в гуле кампуса. Кэти привычным жестом вздернула воротник косухи, Софи спрятала телефон, возвращая лицу невозмутимость, а Джессика чуть ускорила шаг, предвкушая академическую рутину.

В самом конце коридора темнели дубовые двери аудитории. За ними трех граций ждали полтора часа теории, конспекты и предсказуемая учебная скука. Именно в это они свято верили, когда Кэти Миллер потянула на себя массивную латунную ручку.

[1] Живи быстро, умри молодым, у плохих девочек это хорошо получается (англ.)

[2] Моя цепь бьется о грудь, когда я колочу по приборной панели (англ.)

[3] Когда я доберусь туда, куда направляюсь, я заставлю тебя дрожать (англ.)

[4] Назад, пригнись (англ.)

[5] Зарезервировано. Приглашенный лектор (англ.)

[6] To be announced (англ.) – «Будет объявлено позже.

Глава 23. Введение в паническую атаку, или Добро пожаловать в кошмар на улице Вязов… то есть в лекционный зал Колумбийского

Подруги влетели в залитую солнцем аудиторию, пропитанную запахом кофе, духов и непомерных амбиций. Пространство напоминало римский амфитеатр, рассеченный широкими проходами на три огромных сектора. Девушки направились в центральный блок, на третий ряд – суверенная территория, захваченная Софи и Кэти на первом курсе.

Джессика заняла место у прохода – позицию «быстрого реагирования», позволяющую в случае катастрофы или скуки первой выпорхнуть в коридор. Кэти упала на соседний стул, работая живым буфером между воздушной легкостью и гравитацией здравого смысла. Софи села третьей, замыкая строй. Слева от нее демонстративно зияли два пустых стула. Никто не рисковал их занимать – то ли из уважения, то ли из страха перед Вандербильт.

На задних рядах окопались те, кто считал себя интеллектуальной оппозицией кампуса. Ребята в безразмерных винтажных свитерах, пахнущие крафтовым табаком и перформативным презрением к корпоративному миру. Они сидели там, чтобы свысока наблюдать за залом, показывая всем своим видом, что этот курс для них – лишь способ деконструировать систему изнутри. Ирония заключалась в том, что их «антисистемные» наряды из винтажных бутиков Сохо стоили больше, чем месяц аренды приличного лофта в Бруклине.

Первые два ряда занимала «академическая передовая» – стипендиаты и будущие кураторы с диктофонами и батареей разноцветных маркеров. Слишком сосредоточенные на будущих грантах и оценках, чтобы замечать социальные бури, бушующие за их спинами.

В центре, захватив лучшие места, обосновался «Олимп»: обладатели трастовых фондов, наследники бизнес-империй, дети конгрессменов и инфлюенсеры, монетизирующие каждый свой вдох в стенах кампуса. Здесь царил парад сумок Birkin, последних айфонов и громкого смеха.

Формально, по праву крови и банковских счетов, Джессика Пак, наследница корейского чеболя, и Софи Вандербильт, носящая одну из самых громких фамилий Америки, должны были сидеть среди них. Да и Кэти, чья семья никогда не знала нужды, вполне вписалась бы в глянцевый круг.

Но подруги держались особняком. Для «Олимпа» они были слишком сложными, независимыми и, честно говоря, опасными. Своеобразная аристократия, которая предпочла изгнание в третьем ряду обществу пустых разговоров. Их позиция выглядела идеальным компромиссом – ровно посередине между отчаянной прилежностью первых рядов и надменным безразличием центра.

Студенты, соскучившиеся за лето по сплетням, перекрикивали друг друга. До Миллер долетали обрывки фраз, сплетающиеся в единый информационный шум:

– …и тогда он выкупил долю в клубе, представляешь? Сказал, что его бесит их фейсконтроль…

– …говорят, на Миконосе была сплошная тоска, одни туристы…

– …слушайте, а кто этот новый препод?

– …Дженни видела его у деканата! Клянется, что он выглядит как модель с показа Tom Ford…

– …да ладно, наверняка очередной зануда в твидовом пиджаке, который будет полгода бубнить про кризис дадаизма…

– …нет, серьезно, говорят, он какой-то гений из Европы, но со странностями...

Сплетни о «таинственном гении» перекрывали даже рассказы о летних попойках. Когда гул достиг апогея, массивная дверь аудитории отворилась с отчетливым щелчком. Разговоры оборвались на полуслове. Все взгляды – от сонной «оппозиции» до надменных лиц «Олимпа» – обратились к дверному проему. Даже Софи опустила на колени томик Эрика Берна. Джессика же подалась вперед, и ее рот приоткрылся в немом «о-о-о».

В дверном проеме стоял он. Не преподаватель и не скучный академик в твиде. Там материализовалось само воплощение успеха, власти и порока, упакованное в графитовый костюм-тройку, сшитый на заказ между Сэвиль-Роу и адом. Высокий, с хищной манерой держать себя, он казался инородным телом в этом пыльном храме науки. Его светлые волосы, идеально уложенные в прическу с дерзкой челкой, ловили солнечный свет. А на переносице поблескивали очки в платиновой оправе.

Мужчина не удостоил зал даже мимолетным вниманием. Уголок рта дрогнул в усмешке – смеси скуки и снисхождения льва, зашедшего в загон к овцам. Он уверенно, чеканя шаг, направился к кафедре.

Кровь отхлынула от лица Кэти, оставив его мертвенно-бледным.

«Эшфорд, – мозг отказывался обрабатывать информацию. – Он… мой профессор?!»

Миллер вжалась в спинку стула. Пальцы впились в край стола. Крутые ступени аудитории, уходящие вверх, показались ей стенами римского Колизея. И она была не зрителем! Она была гладиатором-самозванцем, которого вытолкнули на арену с картонным мечом, в то время как Император – настоящий, всемогущий, знающий правду – только что занял место в ложе!

«Бежать? Сползти под стол? Притвориться мертвой?»

Осознание грандиозной, чудовищной лжи располосовало внутренности стальными когтями. Господи, она ведь всерьез играла в акулу пера, строила из себя роковую женщину, смотрела на него свысока и позволяла себе снисходительность…

«Фальшивка. Жалкая заигравшаяся девчонка, – безжалостно хлестала себя Кэти. – Решила поиграть во взрослые игры! Ну как, понравилось?»

Радиоактивный стыд кислотой разъедал кожу. Ей казалось, что на лбу пульсирует неоновая вывеска: «ЛГУНЬЯ». Как теперь смотреть ему в глаза? Как выдержать ту секунду, когда он ее заметит? В его взгляде больше не будет ни желания, ни интереса – только презрительная насмешка взрослого мужчины, раскусившего глупый детский обман. И что еще хуже… В голове похоронным звоном билась мысль:

«Наше свидание. Сегодня в семь. Что теперь будет с ним?»

Да какое, к черту, свидание?! Свидания бывают у равных. А у профессора и студентки, которая начала знакомство с наглого блефа, бывают только разбирательства в комитете по этике и позорное клеймо на всю жизнь.

Когда паника достигла пика, а сознание начало мутиться, острый локоть Софи бесцеремонно врезался в бок, вырывая Кэти из удушливого морока.

– Ну что, Миллер? Твой типаж? – прошептала Вандербильт. – Кажется, университетское радио не врало насчет «модели Tom Ford». Признайся, уже успела мысленно взять у него интервью? В горизонтальном положении.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Господи, Соф! – пронеслось в голове с тошнотворным ужасом. – Чертово “интервьюˮ уже состоялось. И теперь собранный “материалˮ может стоить мне жизни. Или как минимум рассудка».

Дэвид подошел к столу и с хозяйской грацией бросил на дерево элегантный кожаный портфель. Кэти не дыша смотрела, как длинные пальцы –

те самые пальцы

– неторопливо извлекли макбук и папку. Логотип аукционного дома Sotheby’s полоснул по глазам, напоминая: он из мира, где покупают подлинники Рембрандта, а не спят со студентками.

Эшфорд оперся о край кафедры и неторопливо обвел взглядом амфитеатра. Кэти сильнее вжалась в стул, молясь, чтобы он ее не заметил.

– Дамы и господа, – объявил он. – Я – Дэвид Эшфорд. В ближайшем семестре роль проводника в мир истории и рынка современного искусства досталась мне. Станет ли подобный опыт для вас исключительной привилегией или катастрофической ошибкой – покажет время.

Он сделал паузу, позволяя шепоткам окончательно утихнуть.

– Полагаю, мое имя привычнее видеть в каталогах галерей Челси или в светской хронике, нежели в учебном плане. И если мой возраст вызывает у вас тень скепсиса в отношении моего академического веса, спешу внести ясность. Докторская степень Оксфорда не имеет срока годности. Даже если я использую ее реже, чем чековую книжку.

По аудитории пробежал легкий смешок – смесь удивления и невольного восхищения.

– Профессор Элмсбери оставил кафедру по состоянию здоровья. Деканат обратился ко мне с просьбой заполнить возникший… вакуум. Любопытный вызов, не находите?

Эшфорд не ждал ответа.

– Предупреждаю сразу: академический канон остался за дверью…

Кэти сидела ни жива ни мертва, пытаясь слиться с обивкой стула. Джессика же последние минуты вообще не дышала, впившись пальцами в собственное запястье. Она щипала кожу, пытаясь проснуться, уверенная, что перед ней голограмма или массовая галлюцинация. Но боль подтвердила реальность, и шок мгновенно уступил место цунами восторга. Забыв о приличиях, субординации и самом факте нахождения в университете, она вскочила с места.

– Так вы же галерист Дэвид Эшфорд! – выкрикнула она полным фанатского трепета голосом, граничащим с религиозным экстазом. – Тот самый Дэвид Эшфорд!

Десятки голов синхронно повернулись к третьему ряду.

– Мистер Эшфорд, я слежу за каждым вашим проектом! – тараторила Пак, прижимая руки к груди. – Париж, Лондон, Берлинская биеннале! Ваши кураторские решения – абсолютная гениальность! Я… я даже не мечтала, что вы будете у нас преподавать!

Дэвид повернулся к источнику шума.

– Ваше имя, мисс…

– ПАК! ДЖЕССИКА ПАК!

Левая бровь Эшфорда приподнялась на долю миллиметра.

– Мисс Пак, – повторил он с легким кивком. – Приятно осознавать, что мои скромные кураторские проекты находят столь пылкий отклик. Смею надеяться, академический формат не разочарует вашу… насмотренность. Присаживайтесь.

Джессика просияла так, словно ей вручили ключи от Лувра. Она с очаровательным детским энтузиазмом закивала в ответ, соглашаясь заранее со всем, что он скажет. И поспешно опустилась на стул, сжимая ручку обеими руками, готовая ловить каждое слово, как божественное откровение.

– А теперь, – отрезал Дэвид, – к реальности.

Он перевел взгляд с восторженной студентки дальше по ряду. И споткнулся о бледную до прозрачности Кэти. В зрачках Эшфорда за долю секунды прокрутилась лента их общей ночи: шелк простыней, ее дерзкий шепот… и тут же – безжалостный стоп-кадр: перепуганная девчонка, вцепившаяся в стол. Вежливая полуулыбка застыла, превратившись в гримасу брезгливости.

Миллер не смогла вдохнуть – казалось, с нее сдирают и кожу, и все ее напускное величие. Дэвид с подчеркнутой скукой отвернулся и посмотрел на часы.

– Время, – отчеканил он, – единственный актив, который невозможно перекупить. И я не терплю, когда его тратят на… – он сделал паузу, подбирая слово, – небрежность.

Эшфорд оторвал взгляд от циферблата.

– Кто-то счел, что табличка RESERVED – лишь декоративный элемент ландшафта, а не административное требование. И решил, что ярко-красный родстер будет смотреться в моем персональном слоте гораздо эффектнее. Любопытный пример… пространственного эгоизма и неумения читать знаки, – он иронично прищурился. – Я упоминаю об этом лишь потому, что этот автомобиль – идеальная иллюстрация того, чего я не допущу на своем курсе. Попытки занять место, которое вам не принадлежит, в надежде, что яркость фасада компенсирует отсутствие права там находиться.

Кэти спрятала руки под стол и впилась пальцами в бедра.

«Твою мать! Ты еще и заняла место Короля, пытаясь играть в Королеву!»

– Красный родстер? – с шестого ряда раздался голос, сочившийся наигранным удивлением.

Миллер замерла, узнав его. Марк Слоун, которого она демонстративно отшила в прошлом семестре после двух свиданий – стоило парню полезть с непрошеными советами по расследованиям.

– Постойте-ка… – протянул Марк, – случайно не BMW Z4, на котором ездит наша несравненная Кэти Миллер?

Дэвид проследил за тем, куда повернулись десятки голов студентов.

– Миллер? – обронил он. – Вот как.

В его коротком «Вот как» было больше презрения, чем в любом оскорблении.

– Надо же, Кэти, – продолжил Слоун, повышая голос. – Не знал, что к твоей красной «зетке» прилагается дипломатический иммунитет.

По залу пробежал липкий смешок.

– Новая тактика агрессивного маркетинга? – добил Марк. – Или папиных денег уже не хватает, и ты ищешь спонсора прямо на въезде в кампус?

Смешки усилились и прокатились волной по залу. Кэти хотелось закричать, ударить Слоуна, оправдаться – но горло сдавило. Она впилась глазами в Дэвида. И увидела самое страшное: Эшфорд не прервал смех и не осадил Слоуна. Он смотрел на нее с ледяным равнодушием, будто слова Марка просто подтвердили его собственный вывод.

Джессика тихо ахнула, прижав изящные пальчики к губам. Ее рука нашла ледяную ладонь Кэти под столом и сжала до боли, но Миллер не почувствовала. Она сидела, не в силах вдохнуть, ощущая, как краска стыда заливает лицо, шею, уши, а взгляд Дэвида, холодный и чужой, прожигает насквозь, превращая в пепел прямо на месте.

Софи с непроницаемым лицом смахнула с края стола массивный том «Критики чистого разума» Канта. Тяжелый фолиант рухнул на пол плашмя, мгновенно раздавив смешки. Внимание зала переключилось с пунцовой Кэти на Вандербильт.

Софи со вздохом человека, вынужденного существовать среди приматов, наклонилась за книгой. Подняла том. Сдула с обложки невидимую пылинку. И аккуратно, выравнивая по краю стола, разместила фолиант рядом с томиком Эрика Берна. Только после этого Вандербильт с грацией башни танка развернула корпус к Марку.

– Слоун, – проговорила она с безупречной дикцией, – твои попытки преуспеть в остроумии вызывают желание организовать сбор средств на когнитивное развитие.

Софи сделала паузу, давая словам впитаться.

– Не перенапрягайся. Твоему мозгу вредно работать на таких оборотах – есть риск окончательного дефолта синаптических связей. Мы же не хотим, чтобы инвестиции

твоих родителей

в диплом окончательно вылетели в трубу?

В зале повисла мертвая тишина. Вандербильт проследила, как с лица Слоуна сползает ухмылка, сменяясь растерянной злостью. А затем отвернулась, всем своим видом показывая: инцидент исчерпан, мусор вынесен, а Марк для нее существует не больше, чем бактерия на подошве туфель.

Дэвид, насладившись финалом сцены, обратил внимание на Софи.

– Мисс, – он чуть наклонил голову в ее сторону, – благодарю за… санитарную обработку эфира. Вульгарность – избыточный шум, который я не приемлю в своей аудитории.

Он бросил на Слоуна короткий, ледяной взгляд, после которого тот окончательно вжался в стул, и снова посмотрел на Миллер. Кэти сделала вдох, пытаясь собрать остатки самообладания.

– Прошу прощения, профессор, – выдавила она, заставляя себя держать спину прямо, но голос сбился. – Я… я не знала, что это ваше место. Уберу машину сразу после лекции. Больше не повторится. Моя ошибка.

– Ошибки, – заметил Дэвид, – бывают разными, мисс Миллер. Некоторые – следствие незнания. Другие – следствие… чрезмерных амбиций.

Кэти вспыхнула.

– Но мне неинтересны ваши мотивы, – отрезал Эшфорд с подчеркнутым безразличием. – Впредь постарайтесь соизмерять свои претензии с габаритами… отведенного вам места... Инцидент исчерпан.

Софи и Джессика одновременно выдохнули и откинулись на спинки стульев. Кэти уставилась в темную поверхность стола, болезненно сжав губы. Фраза Слоуна – «ищешь спонсора» – висела в воздухе, отравляя каждый вдох. И самое ужасное было не в том, что это ложь. А в том, что Дэвид в это поверил. Теперь в его глазах она была не дерзким вызовом, а ходячим клише – смазливой пустышкой, готовой на любой спектакль ради красивой жизни. Кэти Миллер чувствовала себя грязной. Разоблаченной. Дешевкой.

Глава 24. Аплодисменты палача, или Почему звук хлопка вызывает не гордость, а фантомную боль ниже спины

После слов профессора воздух в лекционном зале сгустился настолько, что дышать стало физически трудно. Эшфорд, словно не замечая повисшего напряжения, опустился в кресло и открыл крышку макбука, собираясь продолжить лекцию. Но тяжелая дверь аудитории с грохотом впечаталась в стену. В проеме возник запыхавшийся, взъерошенный вихрь со стопкой книг и болтающимся на плече рюкзаком.

– Профессор Элмсбери! – заорал с порога Фин Гринберг, влетая в зал на крейсерской скорости. – Умоляю, не отмечайте как отсутствующего! Лифт застрял, а потом чертов турникет не принимал мой ID…

Он затормозил на середине прохода, посмотрел на кафедру… Глаза Фина, обычно полные энтузиазма и легкого безумия, расширились и полезли на лоб. За профессорским столом сидел не добродушный старичок в потертом твиде. Там восседал Дэвид Эшфорд. Икона. Легенда. Человек, чье фото висело у Гринберга в общежитии над столом.

От шока и ледяного страха, сковавшего мышцы, пальцы Фина разжались. Стопка учебников по истории искусств с грохотом рухнула на пол, эхом отразившись от высоких сводов аудитории. В повисшей тишине этот звук показался святотатством, совсем не таким, как выстрел Кантом по имя спасения Кэтрин Миллер.

Дэвид неторопливо оторвался от макбука и впился глазами в нарушителя. Пауза затягивалась, становясь физически ощутимой.

– Фамилия? – наконец уронил Эшфорд.

Фин нервно облизнул губы. Его колени задрожали, и он опустился к учебникам, пытаясь собрать их трясущимися руками.

– Г-гринберг… – выдавил он заикаясь. – Фин… Фин Гринберг, сэр.

Дэвид поднял правую руку, позволяя безупречной манжете рубашки сползти вниз, и демонстративно посмотрел на циферблат.

– Час двадцать, мистер Гринберг.

– Я… я правда… там пробка… – залепетал Фин.

– Меня не интересует логистика ваших перемещений, – оборвал Дэвид. – В моем мире время – это валюта. И вы только что продемонстрировали, что вы – банкрот.

Фин оцепенел с книгой в руках. Он открыл рот, чтобы возразить, но Эшфорд придавил студента взглядом, от которого захотелось перестать существовать.

– Вон.

– Но… лекция, – пискнул Фин.

– Покиньте аудиторию, мистер Гринберг, – приказал Дэвид с ласковой мягкостью. – И постарайтесь закрыть дверь с той стороны тише, чем вы ее открыли. Я не терплю избыточного шума.

Фин, теперь уже красный как рак, суетливо сгреб учебники в охапку, чуть не уронив их снова и, спотыкаясь, попятился к выходу. Он юркнул за дверь, и та закрылась с тихим, виноватым щелчком.

– Боже… – одними губами выдохнула Джессика. – Мистер Эшфорд такой… бескомпромиссный. Настоящий гений не терпит хаоса. Он как абсолютный монарх… ошеломляюще.

Софи едва заметно усмехнулась: «Добро пожаловать в дурдом». Кэти не разделяла ни восторга Джессики, ни клинического интереса Софи.

«Твою мать, – выругалась она про себя. – Перед нами – беспощадная машина, лишенная даже намека на человечность».

Теперь в аудитории никто не смел даже шелохнуться. Дэвид поднялся из-за стола и оперся руками о края кафедры, превращая кусок дерева в трибуну инквизитора.

– Полагаю, вопрос элементарной дисциплины закрыт. Этот семестр посвящен препарированию современного арт-рынка. И я требую абсолютной вовлеченности.

Дэвид обвел амфитеатр тяжелым, оценивающим взглядом, задержавшись на третьем ряду. Кэти судорожно сглотнула и снова уставилась в столешницу.

– Потому что искусство, как и я, не терпит дилетантов, – он неторопливо обошел кафедру, убрав левую руку в карман брюк. – Я не намерен тратить свое время на пересказ Википедии. Я здесь, чтобы научить вас

видеть

.

Эшфорд неспешно прошелся перед первым рядом.

– Забудьте о наивном восторге перед музейным стеклом. То, что находится в галереях, – всегда манипуляция. Гениально выстроенная мистификация. Художник конструирует реальность, в которую заставляет поверить. Вступает в конфликт: с эпохой, с рынком, с собственным эго. И в этом поединке искренность – всего лишь один из инструментов.

Каждое слово Лиса – «манипуляция», «мистификация» – ввинчивалось в сознание. Кэти казалось, что он препарирует ее нелепую попытку «сконструировать» образ взрослой журналистки. Стыд, густой и липкий, мешал дышать, а страх после хладнокровного уничтожения Гринберга прижимал к стулу сильнее гравитации.

– Моя аудитория – не место для восторженных зевак, – продолжал Дэвид. – Я лишаю вас привилегии просто смотреть. Вы научитесь вскрывать конфликт. Искать связи там, где их намеренно спрятали. Чтобы понять, почему мертвая акула в формальдегиде уходит с молотка за двенадцать миллионов долларов, вы обязаны знать, по каким правилам играли старые мастера. И как именно эти правила нужно нарушить, чтобы превратить дерзкую провокацию в объект абсолютного вожделения.

Он остановился, считывая реакцию аудитории.

– Я научу вас отличать подлинник от подделки. Не только на холсте, но и в мотивах.

Слово –

подделка

– резануло по нервам, но Кэти заставила себя поднять голову.

– Впрочем, – Дэвид вернулся за кафедру и открыл кожаный ежедневник. – Чтобы курс не превратился в мой монолог, мне необходимо понимать качество материала.

Он слегка улыбнулся, но лицо осталось холодным.

– Краткий аудит. Предельно честно. Мотивы. Амбиции. Какую интеллектуальную прибыль вы рассчитываете зафиксировать в конце семестра? Кроме, разумеется, академических кредитов.

Его взгляд поплыл по рядам, заставляя студентов выпрямляться. Когда он приблизился к третьему ряду, Кэти задохнулась на вдохе, заметив в его глазах насмешку: «Ну что, журналистка? Готова к интервью?» Она сжала кулаки, готовясь к казни, но Дэвид чуть повернул голову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Мисс Пак. Раз уж вы столь… экспрессивно заявили о себе, я не вправе игнорировать подобный порыв. Скажите, ваша цель – диверсификация будущих активов или… вы действительно надеетесь найти здесь вдохновение?

– ВДОХНОВЕНИЕ!

Джессика взвилась с места так резко, что ее колено с глухим стуком впечаталось в столешницу. Многострадальный том Канта, не выдержав столкновения с иррациональным, обреченно поехал к краю. Софи меланхолично проследила за траекторией падения, даже не пытаясь его поймать.

Грохот от тектонического сдвига снова вспорол пространство. В аудитории повисла тишина, прерываемая лишь чьим-то сдавленным хрюканьем на задних рядах. Джессика обмерла, прижав ладони ко рту. Она перевела взгляд с книги на невозмутимый профиль Софи, а затем – на профессора. Дэвид, чуть приподняв бровь, наблюдал за этим всплеском энтропии с выражением человека, чей безупречный слух оскорбили фальшивой нотой в самом начале увертюры.

– О боже… Софи, прости! – пискнула Пак, чувствуя себя Мулан, провалившей смотрины у свахи. – Я… я…

– Кант переживет, Джесс, – отозвалась Софи, поднимая массивный том с пола. – Его логическая система выдерживала и не такое. Не отвлекайся.

Джессика поправила сбившийся подол платья и, стараясь не смотреть на сокурсников, повернулась к Дэвиду.

– Я… – голос дрогнул, но она заставила себя собраться. – Меня зовут Джессика Пак. И я здесь не ради диверсификации активов, профессор!

Пак сделала вдох, и слова полились сами собой.

– Я выросла среди картин, но мне всегда казалось, что я смотрю на них через стекло. Я хочу разбить это стекло, – она сжала кулачки. – Хочу понимать язык искусства. Я мечтаю открыть галерею, чтобы давать голос тем, кого не слышат. Помогать художникам находить свой путь.

Джессика замолчала, переполненная эмоциями, и быстро заморгала.

– И я надеюсь… я очень надеюсь, что вы научите меня видеть, – закончила она тише, с надеждой глядя на Дэвида.

Эшфорд оперся бедром о край кафедры.

– Что ж, мисс Пак, – он сдержанно улыбнулся. – Ваша… витальность впечатляет. Если вы будете защищать интересы своих художников так же рьяно, как атакуете мебель, у вас есть все шансы на успех.

По аудитории пробежал легкий, добрый смешок. Джессика зарделась еще гуще, сияя от похвалы.

– Собственная галерея – амбициозный проект, – продолжил Дэвид, делая пометку. – В течение семестра мы поработаем над тем, чтобы придать вашим порывам… нужную форму и вес.

Он коротко кивнул, давая понять, что ответ принят. И, прежде чем обратиться к следующему, зацепился взглядом за книги на столе девушек. Дэвид наклонил голову, считывая корешки.

– Иммануил Кант «Критика чистого разума» в соседстве с Эриком Берном и его «Играми, в которые играют люди», – отметил он с одобрительной усмешкой. – Фундаментальная философия и трансакционный анализ на одном столе? Любопытный синтез. Поиск абсолютной истины через призму социальных манипуляций?

Софи опустила ладонь на книги, словно защищая интеллектуальную территорию.

– Скорее, комплексный инструментарий, профессор. Софи Вандербильт. Психология, – она выпрямилась. – Эстетика меня мало интересует. Я рассматриваю искусство как инструмент полевой диагностики. По сути, любое полотно – это проективный тест. Визуализация вытесненных травм, скрытых мотивов и базовых неврозов. Я здесь для того, чтобы научиться считывать невербальный анамнез.

Она посмотрела на Кэти, изучающую потолок.

– К тому же глубокое понимание экспрессивных форм искусства, балансирующих на грани логики и хаоса, неоценимо для взаимодействия с… особенно импульсивными личностями. Чьи поведенческие паттерны порой напоминают абстрактный экспрессионизм в его самой радикальной фазе.

Кэти закатила глаза так сильно, что это грозило вывихом века.

«Психоанализ на выезде».

– Весьма прагматичный и, несомненно, продуктивный подход, мисс Вандербильт, – отметил Дэвид с профессиональным уважением. – Искусство как диагноз. Что ж, надеюсь, мой курс пополнит вашу картотеку клинических случаев.

Он перевел взгляд на Кэти, и легкая усмешка исчезла, уступив место сосредоточенной внимательности.

– А каков ваш мотив, мисс Миллер? Что побудило такую… многогранную натуру, почтить своим присутствием мои скромные изыскания?

«Ты думаешь, я пришла сюда ради кредитов? – Кэти глубоко вдохнула. – Черта с два. Я могу ошибаться, но я знаю, кто я и зачем я здесь».

Она одарила Софи сахарной улыбкой, в которой яда было больше, чем в укусе кобры.

– Благодарю, мисс Вандербильт, за столь… клинически точное представление моей персоны, – проворковала Кэти. – Ваша проницательность пугает. Я всегда знала, что психология – это ваше. Особенно раздел о пассивной агрессии.

«Стимул сработал, – отметила Софи, – я выступила ментальным тренажером, и Миллер безошибочно считала маневр. Успешный переход из позиции “Бунтующего Ребенка” в режим «Взрослого» – единственный способ выжить в поединке с таким “Критическим Родителем”, как Эшфорд».

– Покажи ему, – шепнула Вандербильт.

Кэти откинулась на спинку стула и посмотрела на Дэвида, как равный оппонент.

«Не оправдывайся. Атакуй. Твоя правда – твой щит».

– Что же касается моего присутствия здесь, профессор… Да, я учусь на журналистике. А здесь я не ради кредитов за курс. И уж точно не ради того, чтобы занимать место, – она гордо вскинула подборок. – Если бы я хотела просто записывать под диктовку, я бы стала стенографисткой. Но мне плевать на сухие сводки и официальные пресс-релизы. Моя задача – докапываться до сути.

Дэвид отложил ручку на дерево кафедры. Его взор застыл на Кэти, и в этой абсолютной неподвижности она кожей почувствовала: он оценивает.

– Журналист должен уметь отличать глубокое от поверхностного. Искренность от… искусной манипуляции. Подлинную эмоцию от игры, – ее пальцы сжали рукав косухи, но голос не дрогнул. – Мы должны находить истории везде. Будь то шедевр в МоМА или крик души, оставленный анонимным вандалом на кирпичной кладке. Искусство – лучший тренажер для того, чтобы научиться видеть правду. Понимать, что двигало людьми, что заставляло их лгать, любить, убивать и творить. Без этого понимания журналист – просто сплетник с диктофоном.

Кэти сделала глубокий вдох.

– Я здесь, чтобы научиться видеть то, что скрыто за фасадом. Чувствовать контекст. И рассказывать истории так, чтобы они… задевали за живое. Даже тех, кто считает, что у них давно выработался иммунитет к чувствам.

Грудь тяжело вздымалась. Миллер не соврала ни единым словом. Это было ее кредо. И сейчас она швырнула его ему в лицо как доказательство того, что она – не дешевка.

Дэвид смотрел на нее с тем самым вниманием, с каким опытный арт-дилер разглядывает полотно, пытаясь определить: перед ним гениальный подлинник или виртуозная фальшивка.

Студенты, затаив дыхание, метали взгляды с пунцовой, но гордой Кэти на непроницаемого профессора. Эшфорд поднял руки. Раздался сухой, хлесткий шлепок удара ладоней. Звук прошел сквозь Миллер, как электрический разряд.

«Это за твою дерзость, Кэти».

Хлоп. Хлоп.

Фантомная боль вспыхнула на ягодицах, превращаясь в жар. Кэти сжала бедра, ерзая на стуле и пытаясь унять предательскую дрожь.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Дэвид аплодировал. И в каждом издевательском хлопке Кэти слышала команду к подчинению. В глубине серых глаз мелькнуло холодное торжество власти над ней даже здесь, среди десятков других студентов. Аудитория, получив разрешение выдохнуть, неуверенно подхватила ритм.

– Браво, мисс Миллер, – мягко проговорил Дэвид, когда шум стих. – Очень вдохновенно и невероятно страстно. У вас определенно есть талант захватывать внимание аудитории. Я оценил перформанс.

«Перформанс? – эхом отозвалось в груди. – Он считает, что я… играла?»

Кэти вскинула голову, глядя на жесткое лицо человека, который несколько часов назад утыкался носом в ее затылок, вдыхая запах ее волос. А сейчас смотрел на нее с ледяной усмешкой эксперта, разоблачившего подделку. Миллер уставилась в конспект, игнорируя жжение внизу спины и ком в горле. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы лекция – и этот чертов день – поскорее закончились.

Эшфорд, вычеркнув ее из списка присутствующих, принялся за следующего студента, ожидая очередную порцию «перформанса».

Софи и Джессика переглянулись: «Почему он назвал это игрой?» Пак обиженно поджала губы, не понимая, за что он так с подругой. А Вандербильт прищурилась, глядя на профессора: «Здесь что-то не сходится. Слишком много яда для обычной лекции».

Остаток занятия прошел в тумане. Студенты вставали один за другим. Кто-то мямлил про моду, кто-то пытался умничать про технологии, кто-то честно признавался, что ему нужны кредиты. Дэвид слушал с вежливой, профессиональной маской: кивал, задавал точные вопросы… Наконец время истекло.

– На сегодня – все, – Эшфорд закрыл макбук. – Первое задание, – его голос стал на октаву ниже. – Эссе: «Подлинник и подделка: эстетика обмана в современном мире».

Студенты зашуршали, записывая тему.

– Подумайте, что делает произведение настоящим? А что превращает его в дешевую имитацию, пытающуюся казаться шедевром? Где проходит грань между искусством… и банальной ложью? Объем – три-пять страниц. Срок сдачи – через неделю. Свободны.

Тишину аудитории разрезал скрип отодвигаемых стульев, потонувший в неуверенном гуле голосов. Студенты хлынули к выходу. Кэти подскочила и судорожно сгребла вещи в сумку.

«Исчезнуть. Раствориться в толпе. Сбежать».

– Мисс Миллер, – голос Эшфорда пригвоздил к месту.

Она замерла, не успев сделать и шага.

– Задержитесь, – буднично бросил он, не отрываясь от бумаг. – Я нахожу целесообразным обсудить формат эссе, учитывая специфику вашего журналистского профиля. Проясним границы допустимого при работе с фактами.

«Границы допустимого».

Она едва не рассмеялась от того, насколько изящно он сформулировал приговор. Кэти Миллер обреченно опустила сумку на стул. Бежать было некуда.

Глава 25. Лабораторная работа по унижению, или Как узнать, что на твоем ценнике написано «Скидка», а не «Эксклюзив»

Софи укладывала книги в сумку, но, скосив глаза на подругу, отметила: бледное лицо, пальцы, вцепившиеся в край стола и неестественную напряженность.

– Ну и ну, Миллер, – прошептала она. – Твой перформанс обеспечил профессору мощный когнитивный стимул. И, судя по вектору его внимания, ему нужна полная деконструкция. Или, выражаясь понятным тебе языком, – десерт.

В голосе Вандербильт звучала легкая ирония, смешанная с любопытством, но Кэти ничего не ответила. Джессика, пребывающая в состоянии восторга, от близости к кумиру тоже повернулась к Миллер.

– Ничего себе! – затараторила она. – Мистер Эшфорд хочет обсудить с тобой эссе в срезе журналистики? Это же так круто, Кэт! Значит, он все-таки оценил твой профессиональный подход! Расскажешь потом? Каждое слово, ладно?

Кэти быстро глянула на Дэвида, невозмутимо укладывающего документы в папку. Ей хотелось вцепиться в рукав Вандербильт и прошипеть: «Не оставляйте меня здесь одну!»

– Девчонки…– Миллер кивком подозвала их ближе, создавая иллюзию заговора. – Ждите меня у фонтана. И… если я не появлюсь через полчаса… – она понизила голос до могильного шепота, – …звоните в 911. Или вызывайте экзорциста. Боюсь, обычная дипломатия против этого типа не сработает.

Софи нахмурилась. Экзорцист? 911?

– Кэт, ты уверена, что…

– Идите, – перебила Миллер, кивнув на дверь.

Джессика, не заметив второго дна в словах подруги, ободряюще сжала ее плечо.

– Не бойся! – прошептала она с улыбкой. – Все будет хорошо! Ждем у фонтана!

Пак подхватила Софи под руку и потянула к выходу. Вандербильт, бросив на Кэти подозрительный взгляд, все же позволила себя увести.

Тяжелая дверь закрылась, и в аудитории воцарилась абсолютная тишина. Миллер неохотно двинулась вниз. Дэвид неторопливо отложил бумаги и поднял на нее свинцовый, немигающий взгляд. Он плавно обогнул кафедру и, спустившись по ступеням, направился навстречу, не разрывая зрительного контакта. Кэти застыла в первом ряду, не смея пошевелиться. Ей хотелось спрятать руки за спину, но она заставила себя скрестить их на груди. Дэвид остановился в двух шагах от нее и оперся бедром о край стола, скрестив ноги в лодыжках.

– Итак, мисс Миллер. Студентка третьего курса факультета журналистики, – он сделал паузу, давая возможность опровергнуть факт, но Кэти молчала. – Не опытный профессионал. Не независимый обозреватель. И уж точно не сотрудник крупного издания с «взыскательным редактором».

Уголок его губ дернулся в убийственной усмешке.

– Какая… богатая фантазия, Кэтрин. И какая, должен признать, впечатляющая наглость.

– Я… я могу объяснить.

– Объяснить? – Дэвид приподнял бровь. – О, я уверен, что можете. Вы ведь так талантливо… интерпретируете факты. Но давайте я попробую сам восстановить хронологию событий.

Он методично начал загибать пальцы:

– Пункт первый: вы видите автомобиль определенного класса и расчетливо шагаете прямо перед капотом, имитируя невнимательность, но точно зная, что водитель успеет затормозить. Пункт второй: вы устраиваете сцену, достойную Бродвея, размахивая уничтоженной «уникальной оптикой» и прикрываясь фиктивной «редакционной собственностью», чтобы вызвать у водителя чувство вины. Пункт третий: пользуясь моим замешательством, вы вымогаете технику на сумму, превышающую стоимость обучения за семестр, играя на контрасте «честной журналистки» и «богатого негодяя».

Дэвид замолчал, глядя на нее в упор. Кэти почувствовала, как к щекам приливает краска.

– И пункт четвертый, самый пикантный

.

Я смею предположить, Кэтрин, что вы не «неудачно перешли дорогу». Вы вышли на охоту. Слухи о моем назначении ходили по кампусу неделю, и вы, как будущий журналист, не могли их пропустить. Вы прекрасно знали, под чьи колеса бросаетесь.

«Неделю?» – эхом пронеслось в голове.

Последняя неделя августа, когда она отключает телефон, запирается в Паунд-Ридж и часами смотрит на темную воду, пытаясь не сойти с ума от фантомного присутствия брата.

Дэвид шагнул к ней, сокращая дистанцию.

– Скандальное знакомство – лучший способ обеспечить себе академические преференции? Или вы метили выше, рассчитывая на роль… «особо приближенной» к моему банковскому счету? Должен признать, ваша стратегия была почти безупречной. Если бы не одна деталь: я не приемлю, когда мне пытаются продать столь… вульгарный спектакль.

Чудовищный, гротескный контраст между его грязной теорией и реальной болью заставил слабость выгореть, оставив только жгучую ненависть к его слепой самоуверенности.

– Пункт четвертый… – Кэти зло рассмеялась, качая головой. – Боже, мистер Эшфорд, ваше тщеславие занимает в аудитории больше места, чем вся мебель.

Она шагнула вперед, больше не боясь его близости.

– Вы действительно думаете, что я бросилась под колеса из-за вашей репутации? Очнитесь. В ту неделю, когда вы упивались слухами о своем назначении, меня вообще не было в чертовом информационном поле. Я не читала новости факультета. Мне было плевать на новых профессоров.

Кэти выпрямилась, глядя на Эшфорда с нескрываемым презрением.

– Я не видела «легенду арт-рынка». Я увидела богатого типа, который слишком занят собой, чтобы смотреть на дорогу. Да, я притворилась той, кем не являюсь. Знаете почему? – она понизила голос, чеканя каждое слово: – Не ради денег. И уж точно не ради преференций. «Испуганной студентке» вы бы швырнули пачку купюр в лицо и уехали. А я хотела сбить с вас эту спесь. Задеть. Это была защитная реакция.

Эшфорд молчал, но под стеклами очков мелькнул холодный интерес.

– Но давайте поговорим о вас, – продолжила Кэти, прищурившись. – Вы ведь эксперт и читаете людей как аукционные лоты. Вы прекрасно видели мой блеф. Но все равно купили эти чертовы камеры. Почему?

Она не дала ему вставить слово:

– Не из чувства вины. И не потому, что я вас «развела». Вам было скучно в вашем стерильном мире – и тут появилась я. Дерзкая, наглая, живая. Я предложила игру, и вы ее приняли. Вы платили не за оптику, Дэвид, вы покупали себе право на эксклюзивное шоу!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ее щеки вспыхнули сильнее, но она не отступила.

– И все, что было потом… Вы ведь чувствовали мою неопытность. Видели, что роль мне велика. Но вам нравилось наблюдать, как я пытаюсь соответствовать. Как дрожу, но держу лицо. Никакой вы не «обманутый вкладчик». Вы – зритель в VIP-ложе, который заплатил, чтобы увидеть, как акробат сорвется с трапеции!

Миллер перевела дыхание, глядя на него с отвращением.

– Так что не смейте читать мне мораль.

– Браво.

На лице Эшфорда не отразилось ни стыда, ни раскаяния. Он лениво похлопал в ладоши.

– Анализ… достойный. Ты права, Кэтрин. Скука – коварный порок. И я редко отказываю себе в удовольствии наблюдать за тем, как далеко люди готовы зайти.

Он сделал шаг к ней. Миллер хотела отступить, но заставила себя стоять на месте.

– Однако в твоем удобном уравнении не хватает одной переменной, Кэтрин. Тебя самой, – его глаза потемнели. – Ты говоришь, что защищалась. Но скажи мне, Кэти, – голос упал до шепота. – Разве я тащил тебя в «Майбаха» силой? Принуждал заходить в лифт или… с такой жадностью впиваться в мои губы?

Она открыла рот, но горло сдавил спазм.

– Нет, – ответил он, нависая над ней. – Шаг был сделан добровольно. Ты сама этого хотела. Ты дрожала не от страха. А от восторга, что я обратил на тебя внимание.

Эшфорд поднял руку и порочно провел по своей нижней губе.

– Помнишь кухню, Кэти? – прошептал он, не убирая пальца. – Ты была не жертвой обстоятельств. Ты была соучастницей. И, кажется, роль охотницы на крупную дичь тебе чертовски шла.

– Замолчи!

– И, поверь мне… – на его губах расцвела торжествующая улыбка. – …наблюдая за твоей трансформацией, я получил истинное удовольствие. Твоя капитуляция стала единственным подлинным моментом за все пятнадцать часов, что мы провели вместе. Исполнено… безупречно.

Стыд, гнев и унижение от непристойностей, брошенных бархатным голосом, сплелись в тугой узел. Кэти подташнивало от эмоций. Но куда унизительнее оказалась ответная волна жара внизу живота.

– Ты…

Руки сжались в кулаки. Потеряв остатки самообладания, она со всей силы толкнула его в грудь.

– Больной ублюдок!

Дэвид с легкостью перехватил запястья, фиксируя руки у себя на груди.

– Именно такой, – промурлыкал он, притягивая ее вплотную. – И самое занимательное… Твоя биология голосует против морали, не так ли, Кэти?

Миллер замерла, пойманная в ловушку собственной жажды. Гнев разбился о его чудовищную уверенность.

– Дэвид…

Он медленно наклонился к ней. Взгляд, обещающий все и сразу, скользнул с глаз на губы. Кэти перестала дышать. Грохот сердца заглушил все сигналы тревоги. Она увидела, как его зрачки расширились, дыхание коснулось кожи. Инстинкт заставил податься вперед, приоткрыть губы навстречу…

–

Профессор

Эшфорд, мисс Миллер.

Дэвид выпрямился, разжимая пальцы. Кэти пошатнулась, словно потеряв опору.

– Или, если вам так будет угодно,

мистер

Эшфорд, – добавил он, небрежно поправив лацкан пиджака. – В этих стенах и, боюсь, отныне и за их пределами, для вас – только так.

Дэвид развернулся и неспешно направился к кафедре.

– Вы не тянули на роль «достойного противника», Кэтрин, – скучающе бросил он, поднимаясь по ступеням. – И в вас не нашлось «загадки». Вы оказались просто…

доступной.

Слово ударило Кэти наотмашь.

– Обычная

избалованная девчонка на папиной машине

, – отрезал он, поворачиваясь к ней вполоборота, – которая увидела блеск, статус и решила, что вытянула счастливый билет. Вы забыли про свою хваленую гордость еще до того, как машина достигла Пятьдесят седьмой.

– Как… как ты можешь… – выдохнула она одними губами. – Ты ведь… ты сам…

– Не льстите себе, придумывая сложные мотивы, – перебил Дэвид, открывая папку. – Я просто хотел развлечься. А вы подвернулись под руку. Удобная. Согласная на все. И как выяснилось, совершенно неразборчивая в методах.

Кэти открыла рот, но почувствовала, как дрожат губы.

– Разумеется, – добавил он, не отрываясь от бумаг, – я не стану предавать вашу ложь огласке. У меня нет ни малейшего желания объяснять деканату, как я потратил время на столь… предсказуемое

разочарование

.

Дэвид выпрямился и наконец посмотрел на нее.

– Благодарю за уделенное время, мисс Миллер. Это был… познавательный

опыт

, – он едва заметно кивнул в сторону выхода. – Дверь там.

Внутри что-то оборвалось. Невидимый стальной стержень, на котором держалась вся ее дерзость – вдруг не выдержал давления. Он с треском лопнул, и осколки вонзились в живое мясо. В ушах набатом, заглушая шум крови, бились его слова.

«Разочарование» – плевок в душу. Он оценил ее и признал бракованной. Недостаточно интересной. Недостаточно сложной.

«Избалованная» – пощечина и приговор всему, чего она пыталась добиться сама.

«Доступная».

Это слово жгло сильнее всего. Оно клеймом выжигалось на коже, превращая каждое воспоминание о его прикосновениях в акт унижения.

Но ужас крылся не в его высокомерии. Страшнее было осознавать, что под шелухой из игры оставалось одно – ее глупое сердце… выбрало его. Оно вопреки здравому смыслу поверило, что за маской циничного Лиса скрывается кто-то еще. Кто-то, кто способен на тепло. Кто-то, кто может быть…

ее

.

Горячие слезы обожгли щеки, но Кэти не стала их вытирать. Она вскинула подбородок, развернулась и пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом, будто она продиралась сквозь толщу воду, а к ногам были привязаны гири.

Тук.

«Разочарование».

Тук.

«Избалованная».

Тук.

«Доступная».

Миллер толкнула тяжелую дверь.

«Урок усвоен, профессор. Никогда не доверяй Лису. Особенно когда он улыбается. Особенно когда целует. И, самое главное, – когда заставляет поверить, что ты… особенная».

Дверь за Кэти закрылась, отрезая ее всхлип. Дэвид с педантичной аккуратностью поправил манжеты рубашки.

– Ах, Кэтрин…

«Слишком живая для этих стен, – с циничным сожалением констатировал он. – Прекрасный экземпляр. Необработанный, дикий. Но смешивать статус и… постель? Дурной тон, Дэвид. Непростительно дурной тон».

Эшфорд прошел к окну, за которым шумел залитый осенним солнцем кампус. Язык невольно коснулся нижней губы, проверяя место укуса. Саднящая боль мгновенно отозвалась тягучим ударом в паху.

«Дьявол».

Эшфорд провел пальцем по губе, но подушечка прижалась к коже сильнее, чем требовал осмотр. Он оторвал руку от лица, задерживая ладонь перед собой.

Взгляд скользнул по белому росчерку, перечеркнувшему линию жизни. Дэвид смотрел на него, и холод привычно заполнял грудную клетку, вытесняя остатки ненужного жара. Он провел пальцем по шраму – твердая, мертвая ткань – и неспешно вернулся к столу.

Подхватив портфель и привычно выпрямив спину, Дэвид Эшфорд покинул аудиторию, оставляя за собой горьковато-древесный шлейф и неуместное эхо прошлого.

Глава 26. Кризисный менеджмент для идиоток, или Почему подруги – это МЧС, а мужчины – стихийное бедствие с плохим таймингом

Кэти вылетела из здания факультета во внутренний дворик. Слезы застилали глаза, превращая солнечный день в дрожащую акварель. Выхватив у фонтана два знакомых силуэта, она подлетела к ним и, согнувшись пополам, уткнулась лицом в пахнущие пионами складки платья. Джессика вздрогнула от неожиданности, но тут же обняла ее, накрывая собой.

– Кэт… Кэт… Ты чего? Что он сказал?

Кэти лишь сильнее вцепилась в ткань. Из груди вырывались глухие, рваные звуки. Софи побледнела. Она встретилась взглядом с Джессикой поверх содрогающейся подруги, и в глазах обеих промелькнул один и тот же ужас узнавания.

Они видели Миллер такой лишь однажды.

Им было по семнадцать. Проклятая вечеринка старшекурсников, куда их тайком протащил брат Йена. Вечер, когда Кэти – та, прежняя, неукротимая Кэти Миллер, которая носила высокий конский хвост, смеялась громче всех и верила, что ей море по колено, – совершила фатальную ошибку, доверившись парню, с которым встречалась пару недель.

Они сбежали от грохота басов и духоты на прохладный балкон. Престон мастерски сыграл роль «сломанного парня», поделившись какой-то раздутой драмой. Заставил Кэти поверить, что они – два инопланетянина на ярмарке тщеславия. В той обманчивой, хрупкой тишине у Миллер сорвало предохранитель. Она внезапно выдохнула и впервые доверила то, что знали только Софи и Джессика, – историю о том, как в пять лет мир раскололся надвое и половина ее души ушла под воду. О том, что до сих пор не может себя простить. Она отдала самую кровоточащую часть себя, уверенная, что ее бережно спрячут.

Но когда иллюзия душевной близости логично перетекала в спальню, Кэти отстранилась. Они вернулись к компании, и кто-то из парней со смешком спросил, почему Миллер такая «дикая и странная». Престон, небрежно обнимая другую девицу, отпил из красного пластикового стаканчика и бросил через плечо: «Да не обращай внимания, у нее просто крыша поехала, она все еще разговаривает с мертвым братом. Девчонка с травмой, классика».

Кэти тогда так же упала на пол и выла от ярости на саму себя за то, что купилась на иллюзию. За то, что собственными руками отдала самое больное тому, кто сделал из этого дешевую сплетню, просто потому что не получил своего.

А на следующее утро Миллер пришла в школу без единого намека на слезы и с резким коротким каре. Она безжалостно, кухонными ножницами, откромсала свой густой, роскошный хвост почти под самый корень. Словно избавлялась не от волос, а от уязвимого места, за которое ее можно было схватить.

Софи опустилась на скамейку и накрыла ладонью спину Кэти.

– Тише, Кэт, тише, – ее голос зазвучал непривычно нежно. – Мы здесь. Мы с тобой. Дыши. Просто дыши.

Рука Вандербильт была прохладной и твердой, объятия Джесс – теплыми и мягкими. Их прикосновения не требовали ничего взамен. Они не пытались сломить или подчинить. И от этого Кэти хотелось плакать еще сильнее.

Она позволила себе сломаться и плакала, уткнувшись лицом в подол Джессики, зная, что ее держат. Плакала долго, почти истерически, позволяя боли выходить с каждым судорожным всхлипом. Ее рыдания смешивались с убаюкивающим журчанием фонтана и тихим шепотом подруг, которые оставались рядом, позволяя рассыпаться на части, но не давая исчезнуть.

Когда шторм внутри немного утих, Кэти с трудом отстранилась от Джессики. Она вытерла лицо рукавом косухи, размазывая тушь, и сделала рваный вдох. Пак тут же схватила ее за ледяную руку.

– Кэти, милая… Он… он же не отчислил тебя? Скажи, что нет!

– Нет… – хрипло выдавила Кэти, мотнув головой. – Хуже.

Миллер подняла на подруг красные воспаленные глаза.

– Помните утро? Мои рассказы?

– Да…

Губы Кэти искривились.

– Злой Майло… Это Дэвид Эшфорд.

Имя упало между ними, как граната с выдернутой чекой. Рука Джессики, гладившая подругу, остановилась.

– Мистер Эшфорд? – переспросила она, надеясь, что ослышалась. – Наш профессор? Кэт, ты… ты уверена?

– Уверена ли я? – голос Миллер сорвался на визг. – Джесс, я провела в его… – она запнулась, не в силах сказать «постели», – …в его чертовой жизни последние сутки! Я знаю, как он пахнет, знаю вкус его кофе! И да, это он стоял за кафедрой и смотрел на меня как на пустое место!

Кэти сделала вдох, пытаясь унять дрожь в руках, но пальцы не слушались.

– Он сделал вид, что это ничего не значило! Представляете? А потом… он… – она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. – Он поблагодарил меня за «опыт»! «Опыт», девочки! Будто я – какая-то… экскурсия!

Джессика несколько раз моргнула. Картинка в ее голове никак не складывалась.

– «Опыт»? – переспросила Софи, звенящим от едва сдерживаемого бешенства голосом. – Он посмел так сказать? После того как воспользовался тобой?

– О, это еще не все, Соф! – Кэти истерически рассмеялась, закрывая лицо. – Он дал мне определение!

Миллер набрала в грудь воздуха и выплюнула:

– Он сказал, что я – доступная. Избалованная. Разочарование!

Фраза, грязная и тяжелая, повисла в воздухе.

Кэти снова всхлипнула и затряслась в новом приступе рыданий.

– Представляете? Доступная! Сказал, что я сама напросилась! Да я… Да вы же знаете! А он… он вывернул все так…

Лицо Джессики исказилось от возмущения, и она крепче обняла Кэти.

– Какой же он мерзавец! – прошептала Пак дрожащим голосом. – Как он мог?! Обвинять тебя после того, как сам…

Софи слушала сбивчивый рассказ Миллер и составляла в уме психологический портрет.

«Взрослый мужчина. Властная позиция. Изоляция жертвы. Газлайтинг. Перекладывание ответственности. Нарциссическое расстройство личности. Ярко выраженная мания величия. Склонность к садизму и манипуляциям. Эмоциональный вампиризм».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ее пальцы сжались в кулак. Где-то в глубине аналитического разума, под слоями теорий Фрейда, Юнга и когнитивно-поведенческой терапии, поднималась совсем не клиническая и абсолютно честная мысль.

«Я бы его кастрировала. Медленно. Тупым ножом для бумаги».

Кэти судорожно выдохнула, вытирая мокрые щеки.

– Я… я знала: когда он узнает, кто я… – прохрипела она, глядя в одну точку, – …будет взрыв. Но чтобы так…

Софи нахмурилась, выныривая из кровожадного анализа.

– Подожди, Кэт, почему ты не сказала правду, когда все зашло дальше?

– Потому что я испугалась, Соф. Я до одури испугалась.

Миллер потупилась и провела рукой по растрепанным волосам.

– Когда мы познакомились и я надела эту маску «акулы пера», он смотрел на меня как на равную. Как на женщину, с которой интересно. А потом… потом я поняла, что, если скажу: «Эй, Дэвид, вообще-то мне двадцать один, я учусь на третьем курсе и живу на папины деньги», – она горько, криво усмехнулась, – он бы похлопал меня по щеке, вызвал такси и отправил домой писать конспекты. А я… я хотела остаться для него той, кем он меня видел.

Софи слушала болезненно честный рассказ, и пазл в голове окончательно сложился.

– Он не мерзавец, Джесс, – резюмировала она, глядя на подругу. – Он хищник с докторской степенью и уязвленным эго.

Вандербильт чуть сжала плечо Кэти, призывая слушать.

– Люди такого психотипа питаются чужими эмоциями. Им физически необходимо чувствовать власть. Ты задела его самолюбие. И он показал, кто здесь хозяин. Равенство для таких, как он, невыносимо. Поэтому он ударил по самому больному.

– Но… лифт… то, как он… – Миллер запнулась, и на ее лице промелькнула ярость на саму себя. – Черт, Соф, я же не могла это выдумать? Там была нежность. Почти осязаемая. Или я окончательно ослепла?

– Ты ведь сама все понимаешь, Кэт, – тихо, но неумолимо отметила Софи. – Твой мозг уже выдал вердикт, просто ты боишься признать, что тебя легко «считали».

Вандербильт дождалась, пока Миллер чуть успокоится, и продолжила:

– Он отзеркалил тебя. Показал ту версию себя, в которую ты хотела поверить. Манипуляторы имитируют чувства, выбирая самый эффективный инструмент для взлома защиты. В лифте этим инструментом была нежность.

– Но это же чудовищно! – воскликнула Джессика, полная негодования. – Так нельзя! Нельзя так поступать с людьми! Он… он просто монстр!

– Нет, Джесс. Он – Лис, – горько усмехнулась Кэти. – Очень хитрый, умный и опасный Лис. А я оказалась самонадеянной мышкой, которая решила, что может с ним поиграть. И он сделал то, что делают все лисы. Поиграл, а потом перекусил хребет.

Софи покачала головой.

– С юридической точки зрения, Кэт, он ходит по краю. Обнаружив конфликт интересов, Эшфорд был обязан немедленно пойти к декану и заявить о связи со студенткой. Это грубейшее нарушение этики. Но… – Вандербильт осеклась. – Черт. Если бы он пошел в деканат, ты бы оказалась под ударом. Ложь про редакцию… и камера. Комиссия расценила бы это как…

– Как мошенничество и вымогательство, – глухо закончила за нее Кэти. Она подняла на подруг потухший взгляд. – И… он купил мне не одну камеру, девчонки. А целый комплект техники на сто пятьдесят тысяч…

Джессика ахнула, прижав ладони к губам. Даже невозмутимая Вандербильт замерла, пораженная цифрой.

– Сто пятьдесят тысяч … – наконец выдохнула Софи. – Боже мой, Миллер.

– Да, – Кэти сморгнула слезы. – Огласка запятнает его безупречную репутацию, а мне грозит позорное отчисление, суд и клеймо на всю жизнь…

Она тяжело вздохнула, чувствуя, как накатывает новая волна отчаяния. Джессика, все еще не в силах поверить в такое хладнокровие, сжала кулачки.

– Но ведь… можно было поступить иначе! Если он разозлился из-за лжи или испугался за репутацию… он мог просто достойно расстаться! Объяснить, что отношения невозможны из-за правил университета… Больно, но… по-человечески! Благородно!

– О, Джесс, – выдохнула Миллер. – Благородно? Дэвид Эшфорд? Человек, который привык, что мир вращается вокруг его оси? – она резко выпрямилась. – Ты забыла Гринберга? Парень просто опоздал. И что сделал Эшфорд?

Кэти сжала зубы, вспоминая ледяной тон.

– Он унизил Фина так, что тот выползал из аудитории, поджав хвост. А у Лиса даже пульс не участился, – она утерла нос. – Если он так поступает со студентом из-за ерунды, представь, что он хотел сделать со мной.

– Кэти права, Джесс, – согласилась Софи. – Эшфорд устроил публичную порку ради утверждения власти. Он хотел убедиться, что Кэт, как и Гринберг, больше никогда не посмеет поднять голову в его присутствии.

– И что теперь? – Джессика с отчаянием посмотрела на Кэти. – Ты же не сможешь больше ходить на его лекции! Видеть его каждый день…

– Ошибаешься, Джесс, – сопнула Миллер. – Я буду ходить на каждую его чертову лекцию. Я не доставлю Эшфорду удовольствия видеть пустой стул. Пусть он…

– Знаешь, Кэт, – прервала ее Софи, поднимаясь со скамейки. – Ты сильная. Никто в этом не сомневается, но сейчас ты держишься на адреналине. А когда он схлынет, тебя накроет, – она снова сжала плечо подруги. – Тебе не нужно ничего доказывать. Ни ему, ни нам, ни себе. Сейчас время… для экстренной терапии. В Joe’s. Нужно восстановить уровень серотонина, пока ты не упала.

– Точно! – воскликнула Джессика, хватая Кэти за руку. – Мы возьмем самые огромные чашки… нет, цистерны кофе! И пончики! С посыпкой! Я угощаю!

Она заявила это с такой воинственной решимостью, словно пончик и чашка кофе способны спасти человечество. Или, по крайней мере, склеить разбитую самооценку.

Кэти посмотрела на искреннюю тревогу подруг, предлагающих сахарную кому, и дышать стало… чуть легче. Она с хрипом выдохнула и со злым упрямством вытерла мокрые дорожки со щек. Выудила из сумки зеркальце и яростно потерла веко пальцем, убирая черные разводы.

– Ладно, – Миллер бросила зеркало в сумку и сухо хлопнула в ладоши. – Ведите. На ваш… реанимационный кофе.

Она качнула головой в сторону Пак, которая замерла в ожидании, и добавила:

– И на чудодейственный пончик. Но предупреждаю: если он будет не с шоколадной глазурью… я вас обеих убью.

Джессика улыбнулась и энергично закивала.

– С шоколадной, Кэт. Обязательно!

И три подруги – Кэти Миллер с разбитой гордостью, Софи Вандербильт с планом спасения и Джессика Пак с безграничной верой в углеводы – направились в студенческую кофейню. Навстречу теплу, уюту и исцеляющей силе кофеина.

Глава 27. Черновики на коже и блестки в глазах, или Когда в твой нуар случайно заходит Дисней

В Joe’s день бурлил, как перегретый капучинатор, готовый взорваться молочной пеной. В воздухе горький дух эспрессо сцепился в смертельной схватке с приторной ванилью выпечки, а фоном гудел назойливый рой десятков голосов.

За хромированным монстром кофемашины, извергающим пар и шипение, возвышался он – Макс Нокс. Бариста по необходимости, художник по сути и мизантроп по велению души. Его вид бросал немой вызов стерильности университетского кампуса. Темно-каштановые волосы взлохмачены ровно настолько, чтобы балансировать между «я художник, я так вижу» и «я ночевал на пожарной лестнице». Выбритые виски и дерзкие бордовые пряди в его «канадке» служили ежедневным средним пальцем серости будней. А карие глаза, в которых обычно плясали насмешливые черти, сегодня с ленивым прищуром сканировали зал.

Закатанные рукава форменного лонгслива открывали руки, забитые сложной вязью татуировок, – личные черновики прямо на коже. Широкие плечи и рельефные мышцы, напрягающиеся каждый раз, когда он с силой трамбовал кофейную таблетку, недвусмысленно намекали: парень знает, как держать удар, и шрам, рассекающий бровь, был тому молчаливым подтверждением.

Макс ненавидел Joe’s.

Ну, почти. Не саму кофейню – кофе здесь, благодаря его рукам, был лучшим в округе. Он ненавидел публику. Туристов, считающих себя экспертами по стрит-арту после пятиминутного разглядывания его старых работ. Студентов, способных часами медитировать над остывшим латте и с видом знатоков рассуждать о «слишком грубой пенке» или «недостаточной кислотности» его идеального, черт возьми, эспрессо.

Но выбора у него не было.

Конечно, грант «полного покрытия» включал в себя комнату в общежитии с видом на библиотеку. Но был один нюанс. Точнее, два.

Первый звали Фрэнк – и ни один комендант в здравом уме не пустил бы храпящего бульдога в кампус. А второй – запах краски. Максу нужна была мастерская, а не карцер с датчиками дыма. Поэтому он забрал полагающуюся за жилье компенсацию чеком, снял убитый лофт в Бушвике на троих с такими же творческими личностями и теперь варил кофе, чтобы покрыть разницу между университетской подачкой и реальной стоимостью жизни в Нью-Йорке.

Поток студентов не иссякал. Зомби с макбуками и пустыми глазами будущих «покорителей мира» тянули руки за стаканами…

«Глядя на этих леммингов, я начинаю понимать Таноса,

– флегматично заметил Циник и, надев перчатку, инкрустированную камнями, демонстративно занес пальцы для щелчка. –

Верят, что латте на миндальном решит их проблемы. Наивные. Один щелчок, Нокс, и в очереди станет в два раза меньше идиотов. Искушение велико».

– Не щелкай, – буркнул Макс, с грохотом выбивая кофейную гущу в мусорку. – Мне нужны чаевые, а мертвые студенты плохо платят.

«Скучный ты, Нокс. Никакого размаха»,

– фыркнул Циник.

Воспользовавшись секундным затишьем в потоке заказов, Макс привычно потянулся к карандашу. Салфетка, пара агрессивных штрихов – и на бумаге возникла карикатура на только что прошедшего профессора: надутые щеки, взгляд обиженного мопса и галстук, затянутый так туго, что глаза вот-вот вылезут из орбит.

«Добавь немного нафталинового сияния,

– тут же посоветовал Циник. –

Для реализма. Он выглядит так, будто его достали из саркофага специально для лекции, но забыли предупредить, что Гегель давно умер, а вместе с ним

–

и интерес к его предмету».

Макс хмыкнул, добавил штрих, но даже не улыбнулся. Секунда – и он, скомкав одноминутный шедевр, небрежно швырнул его в ведро, уже доверху набитое такими же «портретами».

По другую сторону стойки жизнь текла своим чередом. Профессора в костюмах, скучных, как лекции по античной философии, шуршали газетами, а в дальнем углу зала стайка первокурсниц устроила фотосессию. Они принимали «естественные» позы на фоне черно-белого угловатого мурала – агрессивного скетча, который Макс набросал здесь еще два года назад. Тогда владелец кофейни захотел добавить заведению «немного андеграунда» и позволил бариста испортить стену в обмен на бесплатные сэндвичи в течение месяца. Девчонки тыкали пальцами в линии, обсуждали «глубину замысла», а одна даже прижалась к пыльному рисунку ради удачного кадра.

«Ты только глянь на них,

– ядовито прошипел Циник, сменив перчатку Таноса на берет арт-критика. –

Думают, что прикоснулись к андеграунду! Фоткаются на фоне старой мазни, как у Эйфелевой башни, но даже не подозревают, что автор шедевра варит им кофе за минимальную ставку».

«Это не мазня, – мысленно огрызнулся Макс, вытирая стойку. – Это был манифест».

«Конечно, манифест,

– согласился Циник. –

Манифест того, что нам пора

отсюда

валить».

Этот наглый голос поселился в голове художника задолго до кофеен и уличных стен. Все началось с оглушительной тишины пустой квартиры, когда мать Макса, вечно пахнущая странной горькой сладостью, не вернулась домой. Забыв, что оставила за запертой дверью маленького живого человека.

Несколько дней четырехлетний Максвелл плакал и гипнотизировал неподвижную дверную ручку. Он засыпал прямо у порога, прислушиваясь к каждому шороху. А потом, когда голод скрутил живот, детская психика не выдержала и создала себе защитника.

Если бы Макс попытался его нарисовать, Циник выглядел бы как плод воображения напуганного ребенка: шарообразный ядовито-фиолетовый сгусток на коротких толстых ножках. С его лица никогда не сходила широченная улыбка, обнажающая ряд неестественно крупных квадратных зубов, а огромные желтые глаза смотрели на мир с вечной насмешкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Маленький Максвелл называл его Буги. И Буги был единственным, кто не уходил. Его первым шепотом оказалась страшная, окончательная правда:

«Она не придет. Больше никогда».

Когда Максвелла наконец нашли – испуганного, обезвоженного, грязного, подглядывающего за миром через оконное стекло – и увезли в приют, пахнущий хлоркой и консервами, Буги стал громче. Он должен был стать громче, чтобы защитить.

«Они не любят тебя,

– вопил он, когда воспитатели ласково трепали Максвелла по волосам. –

Они просто делают свою работу».

«Смотри на них, Нокс,

– шипел Буги, когда очередная пара усыновителей пыталась с ним заговорить. –

Ты для них

–

лишь способ почувствовать себя святыми».

Окончательно фиолетовый спутник обустроился в голове художника, когда тому исполнилось четырнадцать. В тот вечер в Куинсе какой-то пьяный ублюдок, решив, что подросток «неправильно на него посмотрел», наотмашь полоснул Макса по лицу розочкой от разбитой бутылки.

Позже, зажимая рану грязной футболкой и глядя в треснувшее зеркало общественного туалета на глубокий, сочащийся кровью разрез над левым глазом, Макс почувствовал, как внутри что-то окончательно ожесточилось. В черепной коробке, прямо между лобными долями и инстинктом самосохранения, Буги закончил строительство железобетонного бункера. Он поставил там кожаное кресло, пульт управления, развесил мониторы, транслирующие реальность через зрачки хозяина, и запер дверь изнутри.

«Буги – это для детей

, – прошипел фиолетовый. –

С этого дня зови меня Циник».

Именно Циник научил Макса не ждать, не верить и, самое главное, – не привязываться. И тому, что, если ты ничего не ждешь, у тебя ничего нельзя отнять. Этот шрам давно перестал болеть, но так и не зажил.

Макс поймал заинтересованный взгляд блондинки у окна. Та изучала его поверх крышки макбука, покусывая дужку очков. Нокс, повинуясь рефлексу, подмигнул ей и усмехнулся краешком губ. Девушка тут же расцвела в ответной улыбке и поправила волосы.

«Симпатичная», – лениво подумал Макс.

«Так, Нокс, не тормози,

– тут же оживился Циник, потирая лапки. –

Смена заканчивается. У тебя есть пара часов, чтобы разочаровать

ее и вернуться в нору до полуночи».

«Я устал, – отмахнулся Макс. – Не хочу разговоров».

«А кто говорит про разговоры?

– фыркнул Циник. –

Ей нужна история про плохого парня, тебе нужно спустить пар. Бери, пока дают!»

Макс снова скосил глаза к окну. Блондинка все еще ловила его взгляд.

Дзинь.

Колокольчик над дверью звякнул. Внимание Нокса переключилось на порог: в Joe’s ввалилась знакомая парочка, которую невозможно было спутать ни с кем другим.

«Ну вот, явились», – мысленно хмыкнул Макс, натягивая форменную бейсболку.

«Две всадницы апокалипсиса,

– с ядовитым восторгом прошипел Циник, забыв о блондинке. –

Давай угадаем причину траура: ретроградный Меркурий или им принесли салат без кейла? Ставлю десятку на Меркурий».

Макс вздохнул и надвинул козырек до переносицы.

Он знал их. Софи Вандербильт – ледяная скульптура, а не девушка. Осанка, как у балерины, проглотившей лом, и вечный сканирующий взгляд, от которого хотелось проверить, на месте ли алиби и совесть. И Кэти Миллер – профессиональная бунтарка в косухе, которая стоила дороже, чем весь гардероб Макса за всю жизнь. В ее глазах всегда читался вызов, словно она ждала, что мир на нее нападет, и готовилась дать сдачи.

Нокс пересекался с ними на факультативах по искусству. Он сидел на задних рядах и жадно впитывал каждое слово лектора, надеясь, что это его билет в высшую лигу. А они сидели впереди, владея пространством по праву рождения.

«Пыль, Нокс,

– прошептал Циник. –

Для них ты просто грязь на подошве дизайнерских ботинок. Не забывай свое место. Твоя задача – не испортить им пенку на капучино».

Макс хотел было согласиться и отвернуться к кофемашине, но следом за Софи и Кэти в кофейню впорхнула третья фигура.

«Стоп. А это кто?»

– Циник прилип к монитору.

Рука, привыкшая твердо держать холдер, дрогнула, и горячая капля воды упала на кожу. В этой девушке не нашлось ни арктического холода Вандербильт, ни колючей проволоки Миллер. Изящная, хрупкая, с утонченной азиатской красотой, которая казалась нарисованной тончайшей кистью каллиграфа. Иссиня-черные волосы, гладкие, как шелк, растрепались от нью-йоркского ветра. Кожа – безупречный фарфор с теплым, золотистым подтоном, светящаяся изнутри. Но главное – глаза. Большие, миндалевидные, цвета темного янтаря или гречишного меда, в которых плескалась мягкость и какая-то теплая искорка.

«Как мило,

– вклинился Циник. –

Это что, Hello Kitty в человеческом обличии? Слишком… сладкая. У меня сейчас диабет начнется».

Макс проследил за взглядом девушки и заметил припухшие веки Миллер. То, как Вандербильт инстинктивно жалась к Кэти, не оставляло сомнений: у той открытая рана. А новенькая… она пыталась эту рану заговорить.

«Интересно», – с непривычным, почти детским любопытством подумал он.

«Опасно, Нокс,

– рявкнул Циник, включая счетчик Гейгера, на котором стрелка заплясала в красной зоне. –

Уровень радиации зашкаливает. Чем ярче свет, тем темнее тень».

Девушка, чья энергия вытеснила из помещения весь углекислый газ, легонько подтолкнула подруг к столику у окна.

– Так, мои дорогие, приземляйтесь, – щебетала она звонким, мелодичным голосом, который заставил обернуться даже парня в наушниках. – А я сейчас, как настоящая фея-крестная, сотворю нам по волшебному эликсиру.

Макс замер с тряпкой в руке. Брови полезли на лоб.

«Фея-крестная? – мысленно переспросил он. – Она серьезно? Мы в центре Нью-Йорка, а не в Зачарованном лесу. И “волшебный эликсирˮ? Леди, я варю пережаренную арабику, которая вызывает тахикардию и изжогу. Она что, сбежала со съемок мюзикла? Или она под чем-то очень качественным и очень дорогим?»

«Так-так-так, проводим сканирование объекта,

– скомандовал Циник, глядя в тепловизор. –

Глазки Бэмби, который не видел охотника? Есть. Голос, от которого у меня сводит зубы? Есть. Сумка по цене нашей почки? Улика налицо. Вердикт: роковая ошибка в обертке из розовой ваты. Дело закрыто,

get to the choppa!»

Макс хмыкнул, ополоснув питчер на ринзере. Циник был прав, но… не совсем. Ее обезоруживающая искренность никак не вязалась с образом избалованной пустышки с Верхнего Ист-Сайда. Девушка не играла на публику и не красовалась. Она действительно, черт возьми, верила, что чашка кофе спасет мир, а улыбка разгонит тучи. Настолько наивно, что даже раздражает.

«Принцесса, – мысленно окрестил ее Макс. – Девочка из башни, случайно спустившаяся к простолюдинам».

Вандербильт и Миллер, переглянувшись, поплелись к столику. А незнакомка, убедившись, что ее «пациентки» устроены, с сияющей улыбкой направилась к стойке.

Макс Нокс оперся локтями о металлическую поверхность и принял скучающий вид.

«Слишком много пастельных тонов, – подумал он, глядя на нее. – Ты как пятно акварели на куске угля, Принцесса. Сейчас я плесну на тебя черной краски реальности. Посмотрим, смешаются ли цвета».

Глава 28. Латте с привкусом надежды, или Как продать «волшебство» оптом и не захлебнуться в сиропе

Незнакомка шла так легко, что, казалось, гравитация действует на нее избирательно. Она почти парила над липким полом кофейни, напоминая бабочку над пыльным асфальтом. Девушка остановилась прямо перед Максом, не переставая улыбаться. Тяжелый дух пережженного кофе отступил, сменившись едва уловимым сладким ароматом.

«Пионы?» – машинально отметил Нокс, втягивая носом воздух.

«Деньги,

– заявил Циник, нацепив монокль оценщика. –

Не вдыхай слишком

глубоко, а то она выставит счет за ароматизацию помещения».

Оказавшись в поле внимания девушки, Макс чуть подался вперед и одарил ее дерзкой ухмылкой. В глазах заплясали чертики, которые обычно заставляли первокурсниц хихикать, а аспиранток – нервно поправлять очки.

«Ага,

врубаем режим

“

обаятельный работяга”,

– ехидно прокомментировал Циник. –

Думаешь, сработает? Эта куколка привыкла к улыбкам, которые отбеливали

лучшие стоматологи Швейцарии. Спрячь зубы, пока не ослепил ее нищетой».

Макс и сам понимал, что уличный шарм здесь бессилен. Девушки из ее лиги обычно окидывали его равнодушным взглядом, заказывали латте на обезжиренном молоке с температурой 60 градусов и утыкались в телефон. Но янтарные глаза смотрели на него прямо, открыто и… с любопытством. Дежурная ухмылка сползла с лица сама собой.

– Чего желаете? – спросил он.

Девушка опустила пушистые ресницы, прислушиваясь к внутренней мелодии.

– Ммм… даже не знаю… Хотелось бы чего-нибудь особенного.

«Особенного?

– насторожился Циник. –

Начинается. Сейчас она попросит кофе из зерен, собранных девственницами в полнолуние. Готовься послать ее в Starbucks».

– Необычного, – рассуждала незнакомка, не замечая внутренней борьбы бариста. – Что может удивить. И согреть душу, – она чуть повернулась в сторону столика, где сидели Миллер с Вандербильт. – Моим подругам это особенно нужно. У них был… кошмарный день. Да и мне, пожалуй, тоже…

Девушка перевела взгляд на Макса, задержав его на татуированных руках.

– У вас найдется что-нибудь такое в меню? Или, может быть, вы… – она заговорщически улыбнулась, – способны на маленькое волшебство?

Макс остолбенел. Наглухо.

В голове раздался звук, похожий на аварийную сирену. Циник с побелевшим лицом метнулся в дальний угол сознания, схватил жестяное ведро с надписью «Для розовых соплей» и с душой начал в него блевать.

«Она сказала

слово на букву

“

В

ˮ

! И это, мать его, не

“

Вандализм

ˮ

! А

“

Волшебство

ˮ

!

– булькал он между приступами. –

Макс,

она сейчас попросит посыпать кофе пыльцой фей, я тебе отвечаю!»

Нокс откашлялся, пытаясь скрыть смятение, и перекинул полотенце через плечо.

– Волшебство, говорите? – протянул он, оглядывая полки с сиропами. – Боюсь, у нас сегодня… перебои в поставках. Единороги бастуют. Профсоюз требует повышения зарплаты и улучшения качества радуги. Так что извините, миледи, магия только по купонам.

Он ждал, что девушка уставится на него как на идиота. Но она расплылась в улыбке и заливисто рассмеялась.

– Забастовка? Это ужасно, – с притворной трагичностью вздохнула девушка. – Но, может быть… – она чуть наклонилась к стойке и хихикнула, – благородный сэр найдет способ договориться с профсоюзом?

Незнакомка смотрела на него так, будто он – единственный человек в кофейне, способный на поступок. Макс вздохнул, чувствуя, как рушится оборона, и бегло взглянул на Вандербильт с Миллер: первая выглядела так, будто планировала убийство, другая – похороны.

– Ладно, – сдался он. – Раз уж… ситуация критическая. Попробую провести переговоры с единорогами. Если, конечно, вы не боитесь кулинарного хулиганства.

– О, я обожаю хулиганить! – воскликнула девушка. – И я вам полностью доверяю. Творите!

Макс, едва сдержав смешок, отвернулся к кофемашине. Он потянулся к холдеру, но после ее искреннего «доверяю» пальцы сработали не так уверенно, как обычно.

«Ты

–

сахарная вата с щетиной!

– ядовито булькал Циник, наблюдая, как Макс тянется к сиропам. –

Смешиваешь глюкозу с молоком, чтобы впечатлить девчонку, чья сумочка стоит дороже, чем твоя жизнь вместе со всем твоим

“

искусством

ˮ

. Жалкое зрелище,

Микеланджело от кофейной гущи».

Руки Макса замерли над портафильтром.

«Отвали, – мысленно прорычал он и с силой вдавил темпер в кофе, представляя на его месте своего внутреннего критика. – Я сам разберусь».

«О, разрешаю,

– Циник вытер рот, достал попкорн с двойной порцией соли и уселся в кресло. –

Строй свой карточный домик. Я полюбуюсь, как он рассыплется от первого сквозняка».

Макс разжал пальцы на темпере. Механика уступила место ритуалу. Обычно он трамбовал кофе с агрессией, словно пытался вдавить в холдер все свои жизненные неудачи. Но сейчас руки выравнивали кофейную таблетку с точностью ювелира, гранящего алмаз. Холдер встал в группу. Щелчок тумблера. Темная струйка эспрессо потекла в чашку. Нокс взялся за питчер…

– Здесь… потрясающая атмосфера, – выдохнула девушка, глядя на дальнюю стену кофейни. – Граффити… такие живые.

Молоко едва не выплеснулось.

«Заметила, – пронеслось в голове Макса. – И даже… оценила?»

Он нехотя обернулся, не прекращая взбивать молоко. Внимание незнакомки приковалось к агрессивному скетчу. Она повернула голову, встречаясь с Максом взглядом.

– Так себе мазня, – буркнул он, отворачиваясь. – Вандализм обыкновенный.

«Отлично, Нокс!

– похвалил Циник, облизывая пальцы. –

Самокритика – путь к совершенству, а теперь плюнь ей в чашку, чтобы закрепить образ отброса».

– Давно здесь не были? – спросил Макс, пытаясь перевести тему. – Или просто раньше… не опускались до разглядывания стен?

– О, я здесь впервые! – охотно ответила она. – Я недавно вернулась в Нью-Йорк. Училась последние два года в Лондоне. В Сент-Мартинсе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рука Макса замерла в воздухе с банкой корицы. Сент-Мартинс. Высшая лига.

– Но… – девушка с нежностью обозрела обшарпанные стены, – я очень скучала. По Нью-Йорку и его сумасшедшему ритму. По запаху… – она вдохнула аромат кофе. – И, конечно же, по подругам.

Нокс закончил. Перед ним стояла диабетическая кома в жидком виде, возведенная в ранг искусства. Пышные шапки взбитых сливок с зефирками маршмеллоу возвышались, как снежные вершины, щедро присыпанные тертым шоколадом и тонкой струйкой карамельного сиропа. Сладко. Пошло. Именно то, что она просила. Маленькое съедобное волшебство.

Макс вытер руки о фартук и аккуратно поставил стаканы на поднос.

– Ваш заказ, – хрипловато буркнул он, но в конце, повинуясь чертовому импульсу, добавил: – …Принцесса.

«Принцесса?!

– Циник в ужасе сорвал со стены плакат с Эминемом и натянул уши Микки Мауса. –

Нокс, проверь штаны

–

они все еще джинсовые или уже превратились в обтягивающее трико?!

Вызывайте Винчестеров, в нашего мальчика вселился Уолт Дисней! И пусть они захватят мне второе ведро

–

первое уже полное!»

Девушка замерла. Обращение, задуманное как насмешка, прозвучало с обволакивающей хрипотцой. Густой румянец залил щеки, делая ее похожей на спелый персик. Чтобы скрыть волнение, она глянула на поднос – и тут же ахнула.

– Боже, это невероятно, – она подняла на Макса сияющий взгляд. – Вы настоящий волшебник! Спасибо огромное!

Девушка потянулась было к сумочке, но тут заметила витрину.

– Ой, подождите! – воскликнула она, указывая на выпечку. – А можно еще… вон тот пончик? Самый шоколадный?

Макс, не сдержав улыбки, щипцами подхватил утопающий в глазури пончик и водрузил на поднос. Незнакомка, просияв, протянула к терминалу металлическую карту.

– Убери.

Девушка удивленно моргнула.

– Профсоюз единорогов согласился на бартер, – глаза бариста хитро блеснули. – Так что сегодняшняя цена – просто ваша улыбка. Считайте это… комплиментом от заведения. Или от меня лично. Как вам больше нравится.

«ЧТО-О-О?!

– голос Циника сорвался на ультразвук. –

Мы теперь принимаем оплату зубной эмалью?! Меценат для богатых! Еще и донести, может, поможешь?! Чтоб ты споткнулся! Чтоб ты разлил кофе на ее туфли и она тебя засудила!»

– Идемте, – сказал Макс, подхватывая поднос. – Помогу донести. А то, боюсь, расплескаете магию по дороге.

Он направился вглубь зала, а Джессика осталась стоять у стойки. Она наблюдала, как уверенно бариста лавирует между студентами, и ее глаза сияли от маленького, неожиданного чуда.

Макс подошел к столику, где Миллер ссутулилась так, словно на ее плечах лежали все грехи Манхэттена, и что-то яростно шипела подруге. А Вандербильт слушала с видом сфинкса, у которого мигрень. Нокс с нарочитым стуком поставил перед каждой из них по стакану, увенчанному горой сливок и маршмеллоу. Ноль реакции. Ни благодарности, ни кивка.

«Классика,

– хмыкнул Циник. –

Они заметят нас, только если ты прольешь на них кипяток. Может, попробуем?»

Макс проигнорировал кровожадное предложение, собираясь уйти, когда рядом возникла

она

. Девушка посмотрела на криво приколотый бейджик.

– Макс…

Имя, которое он слышал сотни раз за смену – выплюнутое в спешке, пролаянное с раздражением, брошенное как кость собаке, – прозвучало с мягкой теплотой.

– Спасибо вам большое, Макс. Вы очень… – она замялась, подбирая слово, которое не прозвучало бы глупо, – вы очень добрый.

«ДОБРЫЙ?!»

– Циник поперхнулся.

– Наслаждайтесь.

Макс развернулся и быстрым шагом вернулся за стойку. Включил кофемолку, возвращаясь к работе, но не удержался. Украдкой, из-под козырька бейсболки, еще раз посмотрел в сторону окна.

Кэти и Софи с недоумением, граничащим с ужасом, разглядывали напитки, словно перед ними поставили радиоактивные отходы. А незнакомка… что-то с восторгом им рассказывала, активно жестикулируя. Она смеялась, указывая на пончик, и Макс поймал себя на мысли, что ему плевать на ее наивность. Ему просто почему-то очень хотелось, чтобы ее улыбка не исчезала.

«Мы теряем пациента!

– Циник схватил дефибриллятор и с безумным воплем прижал «утюжки» к вискам. –

Разряд! Прямо через меня! Чтобы дошло быстрее!»

Рот распахнулся в гримасе, а фиолетовое тело выгнулось, пропуская через себя тысячи вольт чистого сарказма.

«Т-т-ты слышишь, к-к-как глупо это звучит, Нокс?!

“

Чтобы улыбка не исчезала

ˮ

? Ты кто, герой дешевой мелодрамы?

Макс поморщился и с силой вставил холдер в кофемашину.

«Очнись!

– Циник отшвырнул дефибриллятор, подбежал к доске и с размаху ударил указкой по графику, стремительно летящему в ад. –

Она всего лишь богатая туристка в твоей жизни! Красивая? Допустим. Искренняя? Возможно. Но она – это шелк и бриллианты, а ты – наждачка и дешевое пиво. Вы несовместимы, как Барби и Оппенгеймер! Забудь!»

Но забыть почему-то не получалось. Ее образ – невозможные янтарные глаза, улыбка, способная осветить даже самый заплеванный переулок, звонкий, мелодичный голос – намертво, как свежая, саднящая татуировка, впечатался в сознание. И это, черт возьми, было совершенно не похоже на Макса Нокса. Совершенно.

Глава 29. Деанонимизация вандала, или Когда тебя называют «отбитой», а ты принимаешь это за признание в любви

Кэти с методичностью археолога, раскапывающего руины самооценки, орудовала ложечкой в стакане. Она выуживала из пышной шапки взбитых сливок нежно-розовые маршмеллоу и механически отправляла их в рот. Время от времени, стоило Софи углубиться в биржевые сводки на телефоне, Миллер совершала пиратский набег и на ее стакан. Вандербильт, разумеется, все видела, но лишь устало вздыхала, великодушно позволяя грабить свои запасы.

Джессика же обхватила стекло обеими ладонями и делала маленькие глотки, блаженно прикрывая глаза, словно в стакане плескался не кофе, а волшебная пыльца феи Динь-Динь, растворенная в молоке. Но как только она отрывалась от напитка, ее внимание примагничивалось к стойке. Там, в облаках пара и шуме кофемолки, Макс с небрежной ловкостью фокусника жонглировал питчерами и холдерами.

– Представляете, – выдохнула она, не отрываясь от спины бариста. – Он не взял с меня денег.

Ложечка Кэти с трофейным маршмеллоу застыла в миллиметре от рта.

–

Pro bono

? – переспросила она с нехорошим прищуром. – Прямо аттракцион невиданной щедрости. А что он попросил взамен, м? Почку? Душу? Или, может быть, номер телефона?

Софи глянула на подругу с выражением уставшего психиатра.

– Да нет же, – зашептала Джессика, полная обиды за своего героя. – Он ничего не просил, Кэт. Просто сказал: «Комплимент от заведения». А еще… – она прикусила губу, смущенно улыбаясь, – он назвал меня Принцессой.

– Принцессой?! – возмутилась Миллер. – Макс Нокс назвал тебя «Принцессой»? Это был комплимент или… особо изощренная форма классовой ненависти?

Джессика, услышав полное имя, подалась ближе к Кэти.

– Ты его знаешь?!

Миллер самодовольно усмехнулась и лениво откинулась на спинку диванчика, наблюдая, как Макс с каменным лицом принимает заказ у стайки хихикающих первокурсниц.

– Ну пиво по пятницам мы, конечно, не пьем. Но досье имеется, – она замолчала, топя ложку в остывающем латте. – Макс Нокс. Двадцать три года. Местная легенда и головная боль деканата. Прогуливает половину лекций, хамит профессорам, но университет держит его как «ручного бунтаря» из приюта для красивой отчетности перед спонсорами. У него грант полного покрытия. Причем довольно мутный, от закрытого фонда. Нокс выиграл престижный конкурс, где, по слухам, нарисовал что-то настолько депрессивное, что жюри рыдало.

Кэти хмыкнула, вспоминая свое фиаско.

– Два года назад я пыталась взять у него интервью. Ну, знаешь: «Гений из трущоб», «Новый Баския»… Я к нему со всей душой и диктофоном, а он… – Миллер скривила губы. – Посмотрел сквозь меня, бросил что-то вроде: «Отвали, куколка, не мешай творить вечное». И ушел в свой бруклинский лофт, который, по слухам, больше похож на декорации к фильму про зомби-апокалипсис, чем на жилье.

Джессика слушала затаив дыхание. «Гений», «лофт», «отвали, куколка» – для нее это звучало как биография героя романа.

– Он, кстати, на лекции по искусству тоже ходит, – голос Кэти дрогнул, потеряв уверенность. – Ну, ходил. По крайней мере, раньше. Всегда сидел на задних рядах, натянув капюшон до самого носа, и чиркал что-то в скетчбуке, всем своим видом показывая, что все остальные – тлен и суета.

– Этот парень? – Софи оторвалась от телефона, выцепив Макса. – Никогда его там не видела.

Кэти невесело усмехнулась, вертя в руках стакан.

– Неудивительно, Соф. Ты замечаешь только то, что вписывается в твою таблицу.

– Макса не было на лекции, – уверенно заявила Джессика. – Я бы запомнила. Такую… – она метнула взгляд на бордовую прядь бариста, – яркую индивидуальность трудно не заметить.

– Логично, – хмыкнула Кэти. – Думаю, наш дорогой профессор… – она сделала над собой усилие, выплевывая с нарочитым безразличием, – точно не оставил бы без внимания парня, от которого за версту несет краской из баллончика и бунтом.

– Краской из баллончика? – глаза Джессики округлились. – Он стрит-арт художник?

– Именно, – кивнула Миллер. – Тот конкурс был связан с урбанистикой и…

Пак, словно во сне, повернула голову. Она взглянула на руки Макса – сильные, жилистые, с въевшимися следами краски. Руки, которые могли создавать миры.

«Неужели… неужели это он? Мой призрак в черном худи»

Почувствовав ее внимание, Макс оторвался от кофемашины.

Девушка смотрела на него с таким восхищением, что Нокс на секунду застыл. В карих глазах мелькнуло что-то странное. Удивление? Узнавание? Или… ответное тепло? Он резко отвернулся и с удвоенной энергией принялся протирать и без того чистую стойку.

– Земля вызывает Джессику Пак. Прием! – звонкий щелчок пальцев прямо перед носом заставил вздрогнуть.

Кэти, хитро прищурившись, махала ладонью перед ее лицом.

– Выдыхай, подруга, а то прожжешь в нем дырку.

Джессика вспыхнула и закрыла лицо рукой.

– Ой, перестань, Кэт, – пробурчала она. – Просто… То граффити с цепями.

– Давайте включим критическое мышление, – Софи отпила кофе и поморщилась от сладости. – Статистическая вероятность того, что случайный бариста и «ночной призрак» – одно лицо, стремится к нулю. В Нью-Йорке тысячи парней с баллончиками, и большинство из них – не непризнанные гении, а обычные вандалы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вандербильт прищурилась, сканируя Нокса на наличие судимостей.

– И давай будем честными, Джесс. У парня шрам, татуировки, смурное лицо… Он выглядит как проблема с плохой кредитной историей.

Джессика сникла, опустив плечи. Разум подсказывал, что Софи, как всегда, права. Макс Нокс выглядел как парень, от которого мамы советуют держаться подальше и переходить на другую сторону улицы. Но… интуиция шептала другое.

– Может быть… – с упрямой ноткой возразила Пак. – Может быть, он не такой уж и… плохой?

– Плохой? – Кэти откусила пончик. – Ну не знаю, Джесс. По-моему, он как раз из тех парней, у которых на завтрак – кофе и сигареты, а на ужин – драка в баре.

Волна студентов, спешащих на лекции, схлынула, и в Joe’s стало тише. Дверь подсобки скрипнула, и оттуда, шаркая ногами, выплыл Стив – второй бариста. Высокий, тощий, с копной кудрявых, темных волос и выражением лица человека, который познал дзен через глубокое отвращение к работе.

– О, Нокс, – гнусаво протянул он, почесывая нос, и кивнул на новенький скейт, прислоненный к стене. – Обновил автопарк? А где твой старый «Фантом»?

– Пал смертью храбрых, – буркнул Макс, засыпая зерна. – В неравном бою с гравитацией.

– Ты прыгал через перила? – Стив лениво затянул тесемки фартука.

Макс оторвался от работы, облокачиваясь о стойку.

– Если бы, Стив, – хмыкнул он. – Гораздо эпичнее. Позавчера ночью, пока я мирно занимался… скажем так, облагораживанием городской среды, на меня открыли охоту.

– Копы?

– Городская сумасшедшая под веществами, – фыркнул Макс и поднял ладони, описывая картину. – Представь: ночь, тишина, я заканчиваю работу, и тут из ярко-желтого «Мини», мать его, «Купера» выскакивает какая-то отбитая на всю голову кукла. Сначала визжала мне что-то про магию, а потом устроила… чертов Mario Kart. Слепила дальним, перла буром, чуть не размазала меня по асфальту…

Нокс покачал головой, до сих пор не веря в реальность произошедшего.

– Мне пришлось катапультироваться на пожарную лестницу. А эта гламурная мародерша, – он усмехнулся с восхищенным недоумением, – подрезала мой скейт. Закинула в свою желтую табуретку и свалила в закат.

– Жесть, – присвистнул Стив. – Номер тачки запомнил?

– Не до этого было.

Кэти с видом человека, который сложил два плюс два и получил одиннадцать, повернула голову к Джессике.

– «Отбитая кукла»? – одними губами переспросила она.

– «Мародерша под веществами»? – процедила Софи.

Джессика сидела не дыша, вцепившись в ремешок сумочки. Она перевела ошалелый взгляд на Кэти, откровенно давившуюся смехом, потом на возмущенную Софи, и снова на Макса. Губы дрогнули и растянулись в самой счастливой и самой глупой улыбке на свете.

– Это… это я! – восторженным шепотом выдохнула она, прижимая ладони к щекам. – Вы слышали?! Он говорит обо мне!

– Джесс, – осторожно начала Вандербильт, – он назвал тебя наркоманкой и воровкой.

– Плевать, – отмахнулась Джессика. – Он меня запомнил! – она подалась вперед, ложась грудью на стол, и зашептала: – Вы понимаете? Я произвела впечатление. Неизгладимое! Я стала частью его истории. Это же… это же судьба!

Кэти со стоном рухнула головой на стол, сотрясаясь от хохота.

– Мы ее теряем, – обреченно констатировала Софи. – Синдром романтизации криминальных элементов в терминальной стадии.

– …и главное, глаза у этой мелкой были как у белки из «Ледникового периода». Такие… бешеные! – бросил Макс, направляясь в комнату для персонала.

Джессика просияла еще ярче.

– Бешеные, – повторила она. – Он заметил мои глаза!

Пак выпрямилась и схватила сумочку.

– Я должна с ним поговорить.

– Поговорить? – переспросила Кэти, вытирая слезы. – И что ты ему скажешь? «Привет, я маньячка на желтой табуретке»?

Джессика тряхнула головой, отбрасывая волосы с лица.

– Я… я не знаю. Но…

– Джессика, – отрезала Софи, – это официально худшее, что ты когда-либо генерировала. Судя по лексикону, он – социальный аутсайдер. А судя по его рассказу…

Джессика открыла рот, чтобы выдать пламенную речь о судьбе и знаках, но дверь комнаты для персонала распахнулась. В проеме появился Макс: рваные джинсы, объемное серое худи с накинутым капюшоном и бордовые кеды Vans. Девушки обернулись. Кэти – с профессиональным любопытством. Софи – с клиническим интересом. А Джессика… Джессика смотрела на него так, будто он был единственным цветным пятном в черно-белом мире.

– Бывай, – Макс небрежно отсалютовал Стиву.

Джессика перестала дышать.

Тот самый

жест.

Нокс закинул на плечо рюкзак, подхватил скейт и направился к выходу. Он шел пружинистой, уверенной походкой, игнорируя всех вокруг. Но, взявшись за ручку двери, помедлил. Его взгляд метнулся в сторону окна. К их столику. К ней. Вспышка карих глаз из-под капюшона. И тут же – равнодушный поворот головы. Дверь с мелодичным звоном открылась и закрылась, отрезая его от мира кофейни.

Джессика вскочила с диванчика.

– Джесс?! – окликнула Кэти.

Но подруга бросилась к двери, лавируя между столиками. Пак не знала, что скажет. Но точно знала: если она сейчас не догонит Макса, то будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Колокольчик звякнул. Софи отставила стакан, глядя на закрывшуюся дверь.

– Ну что ж, – резюмировала она без тени улыбки. – Кажется, инстинкт самосохранения Пак полностью атрофирован.

Усмешка, которая еще секунду назад играла на губах Кэти, исчезла.

– Знаешь, Соф. Я бы посмеялась. Заказала бы попкорн. Если бы сама… не была такой же идиоткой, – Миллер покрутила в руках пончик. – Джесс думает, что «химия» – гарантия хеппи-энда, – она сжала выпечку, и глазурь, треснув, посыпалась на стол. – Я тоже думала, что, если на меня так смотрят… так касаются – это что-то значит. А оказалось… просто показалось.

Кэти покосилась в окно, где мелькнуло сиреневое платье.

– Но я – это я. У меня кожа толстая, отряхнусь и пойду дальше. А Джесс? Она же хрустальная. И я очень боюсь, что, когда Пак влетит в Нокса со своей открытой душой… нам придется собирать ее по осколкам.

– Значит, будем надеяться, что у вандала есть хоть капля совести, – сказала Софи.

Подруги повернулись к окну. Маленькая сиреневая фигурка скрылась за поворотом, устремившись в погоню за опасной мечтой. И Кэти Миллер, потирая ноющую шею, подумала, что некоторые уроки, к сожалению, невозможно выучить по чужим конспектам.

Глава 30. Чистосердечное признание, или Почему желтый Mini Cooper – худшее орудие преступления, но лучший повод для знакомства

Солнце било в глаза, выжигая сетчатку. Макс бросил скейт на асфальт, предвкушая сладкий момент отрыва и басы, которые заглушат университетский пафос. Он вставил наушник, и в ухо ударил бит Eminem – Superman. Нокс потянулся ко второму…

– МАКС! СТОЙ!

Звонкий голос ударил в спину, и в голове раздался звук разбитой мечты.

«КАКОГО ЧЕРТА?!

– Циник, нацепивший роскошный платиновый парик, в ярости швырнул микрофон. –

Я ждал этого Talk to me… весь день!»

Макс с неохотой развернулся. Девушка стояла в паре метров с широко распахнутыми глазами, тяжело дыша.

– Что-то случилось, Принцесса? – спросил он, выдергивая наушник. – Или ты решила составить мне компанию в, – Нокс выразительно кивнул на тротуар, – увлекательном туре на дно Бруклина?

– Да… то есть нет… Я не поэтому! Я хотела… – девушка сделала вдох и сжала сумочку. – Я хотела извиниться! Все вышло случайно!

Макс нахмурился.

– В общем, – она снова глубоко вдохнула и проговорила на одном дыхании, – твой скейт в моем «Мини Купере».

«Желтый Купер?!»

– Циник сорвал с головы парик. –

Эта милая Бэмби – та психопатка?!»

Макс почувствовал, как кровь отлила от лица. Он уставился на хрупкую девушку в роскошном платье и не мог поверить, что во всех красках, громко, с наслаждением рассказывал Стиву про «отбитую на всю голову». А она сидела в трех метрах. И… слышала?!

– Это… была ты?

Девушка виновато закусила губу и кивнула.

– Я не хотела тебя пугать.

Нокс провел ладонью по лицу, пытаясь стереть с него выражение тотального охуевания.

– И ты слышала? Про белку и…

Она снова кивнула, и ее щеки вспыхнули еще ярче.

– Слышала. «Гламурная мародерша»… креативно.

Макс издал звук, похожий на стон. Ему хотелось провалиться сквозь асфальт. Прямо в метро. Желательно – пекинское.

«Позор! Какой позор!»

– стонал Циник.

– Я…

– Я правда очень сожалею, Макс, – призналась она, делая шаг. – Просто… я так впечатлилась твоей работой…

«Тревога!

– взревел Циник. –

Она ищет уязвимые места! И, кажется, только что нашла самое большое – ТВОЕ ЧЕРТОВО ТЩЕСЛАВИЕ!»

Шок оттого, что «психопатка» и «принцесса» – одно лицо, смешался с растерянностью от ее слов. Она… восхищалась его работой? Макс всмотрелся в раскрасневшееся лицо с широко раскрытыми глазами. И понял: она не лжет.

«Ложь бывает разной, идиот,

– прошипел Циник, доставая детектор. –

Самая опасная – та, в которую верит сам лжец!»

Это было странно. Непривычно. И, черт возьми, приятно.

«Приятно?

– голос Циника прозвучал, как звук кардиомонитора, показывающего прямую линию. –

Это анестезия, Нокс. Ты просто не чувствуешь, как игла входит глубже. Опомнишься, когда она дойдет до сердца, но будет поздно!»

Макс откашлялся, пытаясь скрыть внезапное смятение и заглушить Циника.

– Ну, допустим, – протянул он. – Допустим, моя… настенная живопись… произвела на тебя впечатление. Но это не объясняет, зачем ты устроила тот цирк с погоней. И уж тем более – зачем стырила мой скейт. На Манхэттене теперь модно привозить сувениры из гетто?

– Я… я, – девушка теребила ремешок сумки. – Ты взял и уехал!

– А что, по-твоему, я должен был сделать, Принцесса? – хмыкнул Макс. – Ты же понимаешь, что то, чем я занимаюсь, не совсем… приветствуется законом? И свидетели мне нужны так же, как дырка в голове.

Девушка покраснела еще сильнее.

– Ты прав… Я не подумала… А скейт… Просто так получилось. Я подумала, что…

Макс наблюдал, как она мучительно ищет слова, боясь показаться смешной. И, к своему удивлению, не чувствовал ни злости, ни раздражения. Только непривычное, теплое любопытство. Эта девчонка… была настоящей. До смешного, нелепого, почти невозможного – настоящей.

«Не смей!

– Циник колотил кулаками в бронированное стекло сознания. –

Не смей произносить это слово! Ты сейчас отключишь мозги и превратишься в отбивную! Она – иллюзия, Макс! Оптический обман!»

– Ты подумала, что салют на крыше – это приглашение на свидание? – неожиданно мягко спросил он.

Девушка вскинула на Макса огромные глаза. В них плескался такой очевидный коктейль из паники, смущения и… черт возьми, надежды, что ему стало не по себе.

– Нет! То есть да! То есть я… я не знаю…

Она замолчала, окончательно запутавшись в словах.

– Ладно, – Макс кивнул. – Проехали. Но ты, так и не ответила на вопрос.

– На… какой вопрос?

– На самый главный, Принцесса, – он шагнул к ней. – Что заставило такую правильную девочку устроить гонки на выживание? Если не считать, конечно, твоей страсти к живописи? – Макс скинул капюшон. – Серьезно. Не каждый день за мной гоняются девушки на желтых «Мини».

– Я… я не знаю, как объяснить, – ответила девушка, прикусывая губу. – Твоя работа… подействовала на меня… как удар током.

Она убрала волосы с лица.

– Я услышала крик. Будто душа вырвалась из клетки и разнесла стену… к чертям. Столько ярости… и столько свободы в каждом штрихе…

«Доставайте платочки,

– Циник зацокал, выудил крошечную скрипку и запиликал фальшивую мелодию. –

“Крик душиˮ. “Ярость и свободаˮ. Она взяла текст с картинки из Pinterest?»

– И я просто должна была узнать, кто это сделал, – продолжила она, делая шаг навстречу. – Кто способен так чувствовать. Не знаю зачем. Просто… это оказалось сильнее меня. Словно меня что-то… позвало.

Она смотрела на него так, будто видела перед собой не парня с баллончиками, а нечто большее.

«Не смей,

– завопил Циник, бросая скрипку. –

Не смей покупаться!»

Макс провел рукой по волосам, пытаясь стряхнуть наваждение.

– Позвало, говоришь? – усмехнулся он. – Звучит… почти романтично. Даже для городской сумасшедшей.

– Так… ты не злишься?

– Скажем так: почти простил, Принцесса. Но осталась одна деталь, – Макс чуть наклонился к ней и, прищурившись, протянул: – Скейт вернешь? Или мне просто поставить на нем автограф? «На память о нашем первом уголовном преступлении»?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Думаешь, ты крупье в этом казино?»

– рассмеялся Циник, перебирая фишки.

Девушка оценила его уверенную позу, вызывающе наглую ухмылку и поняла: он ее дразнит. И вместо того, чтобы смутиться, она решила ответить тем же.

– А что, если… что, если я скажу, что твой скейт мне очень понравился, Макс Нокс? – на ее губах расцвела лукавая улыбка. – И что я… я, пожалуй, оставлю его себе? – она сделала крошечный шаг назад. – В качестве… компенсации. За причиненный мне моральный ущерб.

«СТОП! Камера, зум на зубы!

– заорал Циник и схватил бинокль. –

Ты видишь этот оскал велоцираптора, который понял, что клетка открыта?! Беги, идиот!»

– И да, – добавила девушка, замирая от собственной наглости, – автограф будет очень кстати, Макс Нокс. Но только… только если он будет… очень личным.

Глаза Макса широко распахнулись. Секунду он ошарашенно переваривал услышанное, пытаясь сообразить, насколько «личный» автограф Принцесса имеет в виду.

А потом… его прорвало. Макс рассмеялся – открыто, искренне, сметая напускную крутость. Его плечи расслабились, руки упали вдоль тела. И в этот момент сквозь собственный смех он увидел крошечную ямочку у уголка ее губ, которая появлялась, когда она пыталась сдержать улыбку. Маленькую родинку над правой щекой. И искорки в радужке, которые на солнце превратились из янтарных в расплавленное золото.

«Он смеется,

– с ужасом прошептал Циник. –

Он смотрит на полутораметрового хомяка, который встал в боевую стойку, и хихикает! У тебя инстинкт самосохранения атрофировался вместе с мозгом?! Это не мило, Нокс!»

– Ну, Принцесса… – выдохнул Макс, вытирая выступившую от смеха слезу. – Ты меня убила. Чуть не задавила, обокрала, а теперь еще и… шантажируешь моим же скейтом.

Он покачал головой, глядя на нее с нескрываемым восхищением.

– Ты точно… не из этого района, да?

Тепло от его смеха разлилось по венам и придало смелости. Девушка решила, что раз уж начала играть роль опасной похитительницы, нужно идти до конца. Она демонстративно выпрямила спину, стараясь казаться выше, и воинственно вскинула подбородок. Ее глаза сузились в (как ей казалось) грозном прищуре.

– А что, если и так? – заявила она, стараясь придать голосу стальные нотки, но он предательски звенел колокольчиком. – Боишься конкуренции, Макс Нокс? Думаешь, я начну расписывать стены? Закрашу твоих монстров розовыми единорогами?

Макс хмыкнул, с трудом сдерживая новый приступ смеха.

– Конкуренции? Ты собралась бомбить стены глиттером? – он с наигранным ужасом прижал руку к сердцу. – Пощади, Принцесса! Моя мрачная натура умрет от сахарного диабета раньше, чем ты успеешь нажать на распылитель.

Уголки губ девушки дрогнули в смущенной улыбке.

– Ладно. Скейт я тебе, конечно, верну, – она невинно хлопнула ресницами и добавила жалобным тоном: – Поможешь достать его из машины? А то он, знаешь ли, неожиданно тяжелый для такого… изящного средства передвижения. Я чуть ноготь не сломала, пока его запихивала.

«FINISH HIM!»

– загробным голосом прорычал Циник.

– Изящного, говоришь? – фыркнул Макс. – По-моему, твой карманный Бамблби куда изящнее, – он подхватил скейт с асфальта. – Ну что ж, Принцесса, веди к твоей этой… желтой угрозе.

«Надеюсь, тебе понравится поводок со стразами»,

– Циник выкинул джойстик.

Девушка кивнула и развернулась. Резко, легко, на носках. Подол платья взметнулся воздушным облаком, на секунду превратившись в идеальный купол, поймавший солнечные лучи. Макс замер на полушаге, завороженный этой случайной геометрией красоты.

– Идем, Макс Нокс, – девушка оглянулась через плечо. – Пока ты не решил, что я слишком опасна для города.

Макс хмыкнул, стряхивая наваждение.

– О, насчет твоей опасности, Принцесса, я еще подумаю, – усмехнулся он, шагая следом. – Но вот скейт действительно пора спасать. А то, знаешь, он у меня парень с характером. Терпеть не может, когда его пытаются затащить в приличное общество. Особенно девушки в платьях.

Макс снова усмехнулся. Принцесса, поймав его тон, улыбнулась в ответ и подстроилась под его шаг.

Их странный дуэт на фоне стен Колумбийского казался ошибкой вселенной. Но в то же время – самым правильным из всех возможных сценариев.

«Поглядите,

– вздохнул Циник. –

“Леди и бродягаˮ. “Красавица и чудовищеˮ. Самый лживый сюжет в истории человечества. Ты смотришь и думаешь, что это начало,

– он сплюнул на землю. –

Нет, Нокс. В реальном мире такие истории всегда заканчиваются одинаково. Принцессы возвращаются во дворец, а чудовища остаются в пещере».

Глава 31. Аутсорсинг интеллекта и безглютеновый ад, или Почему Стив платит за то, чтобы Миллер орала на клиентов

В Joe’s воцарилось хрупкое затишье. Софи снова углубилась в изучение биржевых сводок, водя пальцем по экрану и отслеживая падение индексов. Для будущего психолога рынок акций служил идеальной моделью человеческой паники, а управление личным портфелем – лучшим способом заземлиться. Цифры были логичны и предсказуемы, в отличие от людей, бегающих за уличными художниками. Кэти же сидела, подперев подбородок кулаком, и буравила окно, мысленно репетируя речь, если Пак вернется в слезах.

Где-то на парковке перед факультетом искусств красная BMW все еще нагло занимала место с табличкой «Reserved». Миллер вспомнила свое сбивчивое обещание убрать машину. Рука дернулась к карману джинсов, где лежали ключи, но пальцы тут же сжались в кулак.

«Да пошел ты, Лис, – мстительно подумала она, откидываясь на спинку дивана. – Вызывай эвакуатор, жалуйся декану, делай что хочешь. Я не побегу исполнять приказы после того, как ты вытер об меня ноги».

Кэти вздернула воротник косухи и снова уставилась в окно. К кофейне приближались лощеные парни в университетских бомберах.

– Черт.

– Что такое?

– Святая Троица Тестостерона.

– Йен? – Вандербильт повернулась к окну. – У них же тренировка до пяти.

– Видимо, тренер решил пощадить их драгоценные колени, – съязвила Кэти.

Дверь кофейни распахнулась, впуская внутрь шум улицы и раскатистый смех. В Joe’s ввалились короли университетского стадиона – звезды сборной, чьи лица украшали витрины с кубками в спорткомплексе, а личные номера котировались среди первокурсниц как твердая валюта.

Йен Уортингтон шел первым, сияя улыбкой. За ним, жуя жвачку, следовал Чейз Мерсер – брюнет с вечно сонным прищуром. Замыкал шествие Брэд Салливан – гора мышц с интеллектом табуретки и обаянием мастифа. Студенты за столиками притихли, провожая их взглядами.

– О, глядите-ка, кто здесь! – громогласно объявил Уортингтон, заметив девушек. – Две Грации. Где потеряли третью?

Он направился прямиком к их столику. Чейз, лениво ухмыляясь, поплелся следом. А Брэд, оценив длину очереди, двинулся к стойке, где Стив, опустив веки, выводил узор на пенке.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – Йен плюхнулся на диванчик рядом с Софи, потеснив ее сумку. – Думал, будешь в библиотеке.

– Я тоже.

Чейз приземлился рядом с Миллер, бесцеремонно закинув руку на спинку дивана. Кэти напряглась всем телом и демонстративно отодвинулась к окну. Парень лениво повернул голову.

– Выглядишь помятой, Миллер. Бурная ночка?

– Это называется «гранж», Чейз, – огрызнулась Кэти. – Новый тренд для тех, у кого IQ выше температуры тела.

Мерсер рассмеялся, ничуть не задетый, и коснулся пальцами ее плеча, играя с грубой кожей куртки. Миллер медленно повернула голову и смерила его руку тяжелым взглядом.

– Убрал.

Чейз, слегка опешив, поднял ладони в примирительном жесте.

– Острая, как всегда, – он криво улыбнулся. – Слушай, не кисни. Погнали с нами вечером в бар. The Lion’s Head, пиво, бильярд...

– У меня нет настроения, – ответила Кэти, поправляя косуху. – И планов, включающих твою компанию, тоже.

– Да ладно тебе ломаться, Кэт. Пару недель назад мы же неплохо отдохнули, разве нет? – он ухмыльнулся. – Что изменилось?

– Приоритеты, Чейз, – отрезала Кэти. – И давай не будем путать групповую попойку на двенадцать человек, где ты полвечера доказывал бармену, что твои руки – самое ценное имущество университета, с «мы хорошо отдохнули». Было просто… шумно. И совершенно не эксклюзивно.

Мерсер открыл рот, но его перебил грохот кружек о столешницу.

– Топливо! – пробасил Брэд, сгружая поднос с дымящимся кофе. – Капитан, твой «Ред Ай». Чейз – моккачино с двойными сливками.

Кэти посмотрела на стол, где среди новых кружек с приторно-сладкими и убойно-кофейными напитками сиротливо стояли пустые стаканы из-под «волшебного» латте с осевшей пеной. А теперь… Она покосилась на Йена. Тот отпил кофе и, поморщившись, повернулся к Софи.

– Слушай, детка, новый препод по социологии – законченный садист, – пожаловался он. – Выкатил нам эссе на пять страниц. «Социальная стратификация в современной городской среде». Дедлайн через неделю. Представляешь?

– Стандартное задание, Йен, – отозвалась Софи, не отрываясь от телефона. – Ты уже выбрал кейс для анализа?

– Я? – Уортингтон заправил косичку ей за ухо. – Я думал, мы вечером глянем вместе. Ты же любишь копаться в социальной ерунде. Накидаешь пару идей, м? А то у меня от этих терминов голова пухнет.

Он положил руку ей на колено и сжал, уверенный в согласии. Софи лишь тихо вздохнула, убирая телефон. Кэти показалось, что стены сдвигаются. Эта привычная эксплуатация от Йена, приторный запах одеколона Чейза, громкое хлюпанье Брэда, тянущего кофе, спортивные куртки, пустые разговоры… Она вскочила, заставив Мерсера отшатнуться.

– Выпусти.

– Куда собралась? – Чейз неохотно убрал ноги с прохода. – Мы же только пришли.

– За кофе. Потому что от вашей компании меня начинает клонить в сон.

Миллер протиснулась мимо него и направилась к стойке.

Она встала в хвост очереди. Тело вибрировало от стресса, напряжения и недосыпа. Впереди стояли две девушки в одинаковых тренчах и с раздражающей неторопливостью медитировали над меню. Стив, выглядевший еще более потерянным без Макса, комкал в руке полотенце.

– Скажите, – протянула одна из девушек. – А ваше миндальное молоко… оно органическое? Просто в массмаркете вечно какие-то жуткие стабилизаторы, а я сейчас на жестком детоксе, мне вообще нельзя скрытый сахар.

– Эээ… ну… оно из пакета, – выдавил Стив, почесывая нос. – Написано «Миндальное». Коробка синяя.

– Синяя? – нахмурилась вторая, придирчиво рассматривая свой маникюр. – Она, кажется, с добавками. А овсяное у вас есть? Но только безглютеновое. Вы можете показать состав? И еще… зерно. У вас Эфиопия или Колумбия? Мне нужно что-то с нотками цитруса, но без кислинки.

Стив завис, рикошетя взглядом от одной девушки к другой, а потом на кофемашину, надеясь, что та сама ответит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ну там… эспрессо-смесь, – промямлил он. – Кофе… Он… ну… коричневый? И горький.

– Горький? – скривилась первая. – Фу. А если добавить сироп? У вас есть бузина без сахара? Или, может быть, топинамбур?

Кэти почувствовала, как плавится нервная система.

– Девочки.

Те синхронно обернулись, хлопая наращенными ресницами.

– Вы выбираете кофе или донора почки?

– Что? – опешила одна из них.

– Вы обсуждаете стакан с горячей водой и пережаренными зернами за пять долларов. Стив не знает про инсулиновый индекс, он с трудом помнит, как его зовут. У него нет топинамбура, у него есть сахар и желание умереть! Так что сделайте одолжение человечеству: возьмите черный кофе, или воду, или просто исчезните. Потому что если я не получу кофеин через тридцать секунд, я начну кусаться. И поверьте, это будет не по вегану!

Девушки переглянулись, оценив выражение лица Кэти и, фыркнув что-то про «негативные вибрации», поспешно ретировались к выходу. Стив выдохнул с таким облегчением, словно Миллер спасла его от расстрела кофейными зернами.

– Двойной латте, – бросила Кэти, подходя ближе. – И капучино. Без сахара.

– Латте и капучино, – кивнул бариста, пробивая заказ. – Одиннадцать пятьдесят.

Кэти сунула руку в карман косухи и нахмурилась, затем похлопала по джинсам.

– Твою мать, – прошипела она, ощущая затылком давление очереди, и обернулась на столик, где остался телефон. – Стив…

Раздался жизнеутверждающий звук терминала, и из кассы пополз белый чек. Кэти моргнула, глядя, как бариста убирает руку от платежного аппарата.

– Что ты делаешь?

Стив пожал плечами, отрывая чек.

– Ты спасла мой мозг от взрыва из-за безглютенового овса, – прогнусавил он, поворачиваясь к кофемашине. – Это стоило одиннадцати баксов.

– Стив, я верну. Мне только…

– Забей, – отмахнулся он и принялся взбивать молоко.

С диванчика донесся очередной взрыв раскатистого гогота Брэда и Чейза, от которого чуть не задрожали стекла в кофейне. Софи сидела посреди тестостеронового шторма с прямой спиной и мертвым, остекленевшим взглядом. Бариста с легким стуком поставил на поднос две дымящиеся чашки.

– Держи.

– Спасибо, Стив.

Кэти подхватила поднос и направилась к диванчику. К ее огромному облегчению, футболисты поднимались с мест, закидывая на плечи спортивные сумки.

– Ладно, детка, мы погнали, – Йен наклонился и чмокнул Софи в щеку. – До вечера.

Чейз, проходя мимо Кэти, задержался на секунду и многозначительно подмигнул.

– Если надумаешь насчет бара – пиши.

– Я скорее постою в глухой пробке, – парировала Кэти, ставя поднос на стол.

Чейз хмыкнул и вразвалочку направился к выходу. Миллер пододвинула чашку с капучино к Софи и опустилась на диванчик, наблюдая, как три университетские куртки покидают кофейню.

Когда дверь закрылась и шум затих, она посмотрела на подругу. Вандербильт расфокусированно пялилась в окно. Кэти открыла рот.

– Не говори.

Миллер застыла, не сделав и вдоха для гневной тирады.

– Ничего не говори, – устало повторила Софи, глядя на прохожих. – Не сейчас.

Кэти сжала челюсти, проглатывая рвущуюся наружу злость. Она коротко кивнула, понимая, что подруга этого не видит, и взяла кружку. Потому что иногда лучшая поддержка, которую можно оказать человеку, чей фасад треснул, – просто сделать вид, что ты ничего не заметил. И не лезть с клеем, пока не попросят.

Глава 32. Посвящение в рыцари на парковке или Почему Циник замолкает только за взятку в виде рибая

У ярко-желтого «Мини» девушка, заметно нервничая, нажала на брелок. Замки щелкнули, и она распахнула пассажирскую дверь. Заглянув в салон, Макс не удержался от присвиста. Картина казалась сюрреалистичной: побитый жизнью скейт покоился на кремовой коже сиденья рядом с томом «История современного искусства: от модернизма до наших дней».

«Будущий арт-критик?» – мелькнула в голове догадка.

«Это реквизит, Нокс. Интеллект как бренд, понимаешь?»

– вмешался Циник.

– Принцесса, – протянул Макс, кивая на сиденье. – Ты что, его еще и с комфортом катала? Небось, и ремнем пристегивала, чтобы беднягу не укачало на поворотах? Я думал, ты его просто… ну, знаешь, швырнула в багажник.

– Он… он бы не поместился в мой багажник, – пробормотала девушка, с неуверенностью человека, который очень плохо умеет врать. – Слишком большой.

– Большой? – Макс насмешливо прищурился. – Ну, не знаю, Принцесса. По-моему, для такого опытного угонщика, как ты, размер не должен быть проблемой. Или ты просто любишь, когда все самое интересное – под рукой?

Лицо девушки вспыхнуло еще ярче.

– Я сама, – буркнула она, вытаскивая из салона деку. Но наждак царапнул кожу.

– Ай!

Доска выскользнула из рук, грозясь ударить по ногам. Они одновременно схватились за скейт. Пальцы Макса сомкнулись поверх ее ладоней.

«Самый древний трюк в книге,

– с презрением вздохнул Циник. –

Самый древний трюк в книге. Ты же не можешь не помочь “слабой дамеˮ. Ты запрограммирован на этот рефлекс, как собака Павлова».

Девушка подняла на Макса глаза, и шум улицы, гудки машин, далекий смех студентов превратились в беззвучный фон. Ее лицо было так близко, что Нокс увидел золотистые искорки, пляшущие в янтарной глубине. То, как свет ложится на кожу, делая ее почти полупрозрачной. Он почувствовал дрожь – легкую вибрацию, прошедшую от ее пальцев к его. И эта дрожь оказалась… ответной.

«Чувствуешь зуд?!

– Циник натянул костюм химзащиты и принялся поливать мозг Нокса пеной из огнетушителя. –

Вирус

“

надежда

ˮ

проник в кровь! Аварийный сброс! Отцепляйся!»

– Держи, – Макс отдернул руки и отшатнулся. – А то уронишь еще раз. И тогда точно придется ставить автограф. Как вещественное доказательство твоей… феноменальной неуклюжести.

«Вот оно!

– рявкнул Циник, щелкая кликером для дрессировки собак. –

Хороший мальчик! Ты почувствовал ожог и отдернул лапу!»

– Прости, Макс, я правда бываю неуклюжей, но… – девушка потупилась, ее губы дрогнули. Она сделала глубокий вдох, пытаясь проглотить непрошеный комок в горле, и протянула скейт. – Ты… ты держи. Он твой.

Нокс увидел, как блеснула влага на ее ресницах, как на лице застыла обида.

«Твою мать…».

«НЕТ!

– закричал Циник. –

НЕ СМЕЙ! ОНА ШТУРМУЕТ СТЕНУ ЖАЛОСТЬЮ!»

– Эй, Принцесса.

Макс шагнул вперед, сокращая им же созданную дистанцию. Рука потянулась к ней, но он вовремя себя остановил.

– Я… я не это имел в виду, – выдохнул он, глядя на опущенную голову. – Просто… ляпнул не подумав. Дурная привычка. Иногда мой язык работает быстрее, чем мозг. Особенно… – он замялся, – особенно когда я немного нервничаю.

«Нервничаешь?!

– Циник начал в исступлении лупить чучело Макса по лицу. –

Ты что делаешь, чемпион?! Не подставляй челюсть! Хватай доску и беги в раздевалку!»

Макс проигнорировал Циника. Ему до боли в груди захотелось увидеть ее улыбку.

– Ты не неуклюжая, Принцесса. Ты просто… слишком настоящая для этого мира, – он усмехнулся, пряча смущение. – А я к такому не привык. Редкий дефект.

«Все,

– констатировал Циник голосом уставшего бармена, объявляющего закрытие заведения. Он отстегнул генеральские погоны, положил табельное оружие на стол и плеснул в стакан виски на два пальца. –

Конец игры, господа. Ты снес стену, взял кирпичи и построил для нее трон».

Девушка, преодолевая тяжесть собственных сомнений, подняла голову. Солнечный луч упал на лицо, подсветив влажные ресницы. Обида в зрачках все еще тлела, но теперь она смешивалась с недоверчивым удивлением, ответным смущением и… едва заметной улыбкой.

– Правда? Ты… правда так думаешь?

Макс кашлянул в кулак.

«Думаешь?!

– Циник выплюнул виски. –

Ты не думаешь, Нокс, ты чувствуешь! Именно поэтому мы в дерьме! Ты сейчас собираешься сказать еще одну глупость, я правильно понимаю?»

«Заткнись! – мысленно рявкнул Макс. – Еще одно слово, и я клянусь, я удалю с жесткого диска папку “Золотая коллекцияˮ, где Рамзи орет на недотеп-поваров».

Наступила оглушительная тишина.

«Ты… Ты не посмеешь!

– Циник упал на колени, обнимая портрет Гордона в золотой раме, и прикрыл его собой. –

Это низко, Нокс! Даже для тебя! Шеф единственный островок стабильности в океане идиотизма! Он единственный, кто понимает, что мы все – идиоты-сэндвичи! Если ты удалишь его, я устрою бунт! Я сожгу твою нервную систему дотла! ВМЕСТЕ С СОБОЙ!»

«Тогда. Заткнись».

Циник обиженно засопел, показал монитору средний палец и, прижимая к груди портрет шефа, отступил в самый дальний угол сознания. Макс снова поймал ожидающий взгляд девушки.

– Думаю, Принцесса, – подтвердил он, протягивая руку к скейту. – Иначе бы не сказал. Я не трачу слова на вежливость.

– Ну, раз так… – девушка улыбнулась и игриво шагнула назад. – Тогда я, пожалуй, не отдам его.

Макс застыл с протянутой рукой.

– Не отдашь? Это что, новый виток нашей криминальной драмы?

– Это конфискация.

– Конфискация? – он усмехнулся и скрестил руки на груди. – И на каком основании, офицер?

– Скейт остается у меня пока ты не исправишься.

– Исправлюсь? – Нокс насмешливо цокнул языком. – От чего, позволь спросить? От врожденной гениальности? Или от… невыносимой харизмы?

Девушка покачала головой, ее волосы рассыпались по плечам блестящей волной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Нет, Макс Нокс. Не от харизмы. А от своей… – она нахмурила лобик, – от своей привычки рычать раньше, чем здороваться. От грубости. И… и от привычки не верить в чудеса. Даже когда они стоят прямо перед тобой и улыбаются.

Макс перестал ухмыляться.

– И когда же, по-твоему, наступит этот момент просветления?

Девушка невыносимо искренне улыбнулась, отчего у Макса свело скулы – так сильно ему захотелось улыбнуться в ответ.

– А вот это, Макс Нокс, ты узнаешь, когда придет время. А пока… – она прижала к груди скейт, – «Фантом» поживет у меня.

Макс вздохнул, делая вид, что сдается под напором обстоятельств.

– Хорошо. Будем считать, что я временно сдал свой борд в очень красивые, но крайне ненадежные руки, – он шагнул к девушке. – Только у меня есть условие.

– Условие? И какое же?

– Имя.

Девушка моргнула.

– А то, знаешь, – продолжил Макс, – «Принцесса» – конечно, неплохо. И тебе идет. Но «Фантом» предпочитает знать имя своей похитительницы.

Девушка выпрямилась, словно сбросила с себя роль «городской сумасшедшей» и стала просто собой.

– Джессика. Джессика Пак.

– Звучит… дорого. Но мне нравится, – Макс протянул ей руку. – Будем знакомы, Джессика Пак. Официально. Почти.

Джессика взглянула на руку со следами въевшейся краски. Потом на него. Секундное колебание – и она вложила ладонь.

– Я… – голос дрогнул, когда грубые пальцы мягко ее обхватили, – я рада знакомству, Макс Нокс.

Он разжал пальцы.

– А Макс… Это псевдоним? Или сокращение от чего-то грандиозного?

– Грандиозного? – он усмехнулся. – А что, Принцесса, думаешь, мое настоящее имя Арчибальд? Или, может быть, Персиваль? И я его скрываю под личиной бруклинского вандала, чтобы не опозорить фамильный герб?

Джессика рассмеялась, прикрыв рот ладошкой.

– Нет, что ты! – возразила она сквозь смех. – Я просто… Мне показалось, что «Макс» – как-то коротко. Для такого… талантливого человека.

Усмешка сползла с лица Макса.

– Максвелл. Мое полное имя Максвелл Нокс. Но… – он прищурился, – если ты кому-нибудь скажешь, буду отрицать.

– Максвелл… – почти нараспев повторила Джессика. – Максвелл. Звучит… благородно.

И тут, неожиданно для самой себя, она хихикнула и сделала шутливый полупоклон.

– Почти… почти как у рыцаря Круглого стола! Сэр Максвелл. Защитник кирпичных стен и Повелитель баллончиков с краской!

Макс не выдержал и снова рассмеялся.

– «Повелитель баллончиков»? Звучит как худший супергерой в истории Marvel, Принцесса.

Джессика тоже засмеялась, и ее звонкий смех смешался с гулом улицы. Макс посмотрел на ее раскрасневшееся лицо, на то, как она сморщила носик от смеха. И слова вырвались сами собой.

– Ты… очень забавная, Джессика Пак. И… чертовски милая.

«Черт, что я несу?! – панически подумал он. – “Милаяˮ?»

В голове раздался звук фанфар.

«Сэр Максвелл, позвольте доложить?

– елейным голосом пропел Циник. Он поправил напудренный парик высотой с небоскреб, одернул кружевное жабо и манерно обмахнулся веером. –

Раз уж мы перешли на язык версальского этикета и комплиментов, осмелюсь заметить: такие “милыеˮ и “забавныеˮ фрейлины обычно заканчивают тем, что отрубают вам голову. Фигурально, разумеется. Берегите шею, милорд! Гильотина уже смазана маслом ваших иллюзий!»

Макс открыл рот, чтобы вернуть их в безопасное русло, но Джессика улыбнулась – так лучезарно и открыто, что, казалось, вокруг нее сейчас запорхают нарисованные птички.

– Ты тоже очень милый и забавный, Максвелл.

Макс неловко кашлянул, отводя взгляд.

«ДЕРЖИ ЛИЦО, НОКС!

– резко, как сержант на плацу, рявкнул Циник. Он стоял по стойке смирно в своем парике, но нижняя губа дрожала. –

Что бы ты ни делал, держи лицо! Ты не можешь выглядеть как свернувшийся голландез! Скажи что-нибудь брутальное! Скажи “Гр-рˮ или “Скр-рˮ!»

– Ск… Слушай… ну, не знаю, Принцесса, – Макс поправил капюшон. – Насчет «милого»… ты явно погорячилась. Спроси у моих бывших. Или у декана. «Милый» – это про корги. А я, скорее, «невыносимый тип», «просто наказание» или в лучшем случае «придурок с баллончиками, которого давно пора сдать копам».

– Ну, не знаю. По-моему, «милый» тебе очень даже идет. Особенно… – Джессика кокетливо прищурилась, – особенно когда ты так очаровательно краснеешь.

Макс почувствовал, как его лицо превращается в спелый помидор.

«О, святые сковородки адской кухни!

– Циник упал на колени перед портретом Гордона, воздевая руки. –

Шеф, прости нас, мы больше не идиоты-сэндвичи! Мы – опавшее суфле! Мы – переваренные макароны!»

– Я не смущаюсь, Принцесса, – буркнул Макс, стараясь, чтобы голос звучал как рык, но вышло – ворчание. – Я просто думаю, как бы поизящнее вернуть свой скейт. Пока ты его не перекрасила в фуксию. С блестками и стразами.

– Не волнуйся, Максвелл. Твой скейт сохранит свой первозданный облик.

– Договорились, – кивнул Нокс, чувствуя странную смесь облегчения и потери. – Скейт у тебя. В качестве… залога. Так что...

Джессика посмотрела на деку. Потом на Макса.

– Хотя…

В янтарных глазах вспыхнул свет, который бывает у детей, когда они решают отпустить пойманную бабочку, потому что так правильно.

– Настоящие принцессы доверяют сво… рыцарям без залогов, – Джессика улыбнулась и протянула доску. – Он твой. А обещание остается у меня.

Макс на секунду замер, глядя на доску.

– Ладно, – он кашлянул, пряча неловкость за суетой: бросил старый скейт на асфальт, поудобнее перехватил новый. – Мне пора.

– Да, – кивнула Джессика. Свет в ее глазах чуть померк. – Мне тоже.

Макс поставил ногу на деку и оттолкнулся. Колеса зашуршали по асфальту, унося его прочь от опасной зоны. Но через пять метров внутренняя инерция заставила притормозить и оглянуться.

– Эй!

Джессика вмиг обернулась.

– Увидимся… Джессика.

Она встрепенулась, услышав свое имя.

– До встречи, Макс! – крикнула Пак, вскидывая руку, чтобы помахать, но сумочка выскользнула. – Ой!

Джессика жонглировала ею секунду, чудом перехватила у самого колена и прижала к груди, рассмеявшись – виновато и счастливо. Макс оттолкнулся и поехал дальше.

«Прекрасно,

– проворчал Циник голосом старого деда, у которого украли газету. –

Ты едешь и улыбаешься асфальту».

Макс усмехнулся, закладывая вираж.

– Не ной. Хочешь, когда вернемся в нору, я включу видео, где шеф орет на поваров за протухшие гребешки?

Внутренняя тишина длилась ровно полсекунды.

«ХОЧУ ЛИ Я?!

– Циник материализовался в белоснежном кителе, поправил колпак и принялся яростно точить нож о мусат. –

Это лучшее предложение за весь чертов день! Это даже лучше, чем когда Гордон назвал того парня “Панини-головойˮ! Слушай сюда, осел…»

Тон Циника наполнился вибрирующими нотками.

«Завтра ты купишь идеальный кусок рибая. Мраморный, как спина Венеры, и красный, как моя ненависть к миру. И приготовишь его. Прожарка medium rare. Если ты его пересушишь хоть на секунду, я лично заставлю тебя жевать эту резину! Ты меня понял, бездарный идиот?!»

Макс рассмеялся, пугая прохожих. Оскорбления от Циника в таком тоне были высшей формой любви.

– Yes, Chef! Постараюсь не испортить.

Глава 33. Гриль-чиз как высшая форма философии, или Почему реальность кусается больнее Лиса

Миллер сделала большой глоток латте. Тепло разлилось по телу, и она скосила глаза на Софи – та все еще гипнотизировала окно.

– Если спросишь, твой кофе оплачен кровью двух любительниц топинамбура, – шепнула Кэти.

Вандербильт открыла рот, чтобы ответить, но телефон подруги взорвался вибрацией. На экране высветилось: «Мама». Кэти нахмурилась. Мэри редко звонила в разгар учебного дня, предпочитая обмениваться сообщениями.

– Прости, Соф, я быстро.

Миллер подхватила телефон и направилась к выходу. Колокольчик над дверью звякнул, и ленивый инди-поп кофейни утонул в гуле машин.

– Мам? – Кэти отошла к стене здания.

– Кэт, ты можешь говорить?

– Да, что-то случилось?

– Мне только что пришло уведомление о штрафе, – послышался шорох, будто Мэри плотнее прикрыла дверь в комнату. – Триста долларов за парковку в зарезервированной зоне кампуса. Кэт, о чем ты думала?

– Мам, это нелепая случайность, я все объясню…

– Не нужно объяснений, – перебила мать. – Просто оплати этот штраф сама. Я не хочу, чтобы твой отец его видел. Ему сейчас… не до твоих счетов.

Мимо с воем пронеслась сирена скорой.

– Не поняла. Что происходит?

В трубке послышался тяжелый вздох.

– Он просил не говорить. Но… – Мэри снова вздохнула. – Мы ведь всегда были честны друг с другом, Кэт. Я не умею играть в эти игры «во благо».

– Мама! – пальцы, сжимающие телефон, начали неметь.

– Фонд попал под расследование регулятора, – быстро заговорила Мэри. – Счета компании заморожены до конца проверки, а как только поползли слухи… крупные инвесторы начали в панике выводить капиталы. Наши активы… под вопросом. Твой отец давал личные гарантии по ряду сделок.

Желтые такси превратились в размытые пятна.

– Мы не банкроты, нет, – поспешно добавила Мэри. – Но нам придется… жестко оптимизировать расходы, Кэт. Ричард уже связался с брокером. Он выставляет на продажу Паунд-Ридж…

– Паунд-Ридж? Но это же… это же наш дом. Том…

– Я знаю, милая. Знаю. Но сейчас выбор стоит между летним домом и нашим будущим. Главное сейчас – удержать таунхаус, твой лофт и папин бизнес. Если мы не сохраним ликвидность, фонд рухнет.

– А… а твое агентство? – с надеждой спросила Кэти. – У тебя же был тот крупный проект в Хэмптонсе на осень.

Мэри горько усмехнулась.

– Заказ отменили вчера утром. Сказали, что «пересмотрели бюджет», но мы обе понимаем, что это значит. Никто не хочет работать с женой человека, чьи счета проверяет комиссия. Это просто… темная полоса. Нам нужно ее пережить.

Кэти прижалась затылком к холодному кирпичу.

– Тебе придется жить на те пять тысяч, которые Ричард перевел в пятницу, – строго сказала Мэри. – Это все, что мы можем выделить на ближайший месяц. А может, и на два.

– Подожди, – Кэти нахмурилась. – А как же мой ежемесячный перевод от траста?

– Я установила на него лимит.

– Что?! Мам, но папа же…

– Папа готов выпотрошить последние резервные счета, лишь бы ты не заметила, что у нас проблемы! – голос Мэри дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. – Он перевел тебе те пять тысяч из своих личных сбережений, Кэт. Ричард хочет играть в супермена, но я реалистка. Поэтому доступ к семейной кредитке – закрыт, траст – ограничен. С этого дня – две тысячи долларов в месяц: на продукты, бензин и твои личные расходы. Основные счета за лофт пока оплачиваются с общего счета, но на карманные расходы – это все.

Кэти судорожно сглотнула. В голове, как в кассовом аппарате, прокрутилась лента трат за три дня: вечеринка по случаю возвращения Джесс, завтрак в Le Papillon с непомерными чаевыми Реми, поездки на такси… И, как финальный аккорд беспечности – те чертовы ботинки Balenciaga, за которые она отдала полторы тысячи в порыве азарта. И «шпионский» плащ, купленный сразу после завтрака, когда она решила, что ей жизненно необходим нуарный силуэт для охоты за кадром. От пяти тысяч осталось… меньше половины.

– Я… я поняла, – выдавила она.

– Забудь про рестораны, Кэт. Я серьезно. Пятьдесят долларов за ланч – теперь непозволительная роскошь.

– Мам, ты хочешь, чтобы я… что? Питалась хлопьями?

– Я хочу, чтобы ты вспомнила, что в лофте есть кухня, – в голосе Мэри прорезалась слабая улыбка. – Ты провела достаточно времени у моего отца, чтобы знать: жизнь – это не только рестораны и доставка.

Перед внутренним взором всплыла тесная квартира в Уильямсберге, где жил дедушка Джозеф. Там всегда пахло проявителем для пленки, крепким табаком и старой бумагой. А в углу, прислоненная к стеллажу с негативами, стояла акустическая гитара – дедушка часто брал ее по вечерам, наполняя кухню хриплыми аккордами, пока они с Томом возились на полу. Но в тот день, когда брата не стало, струны замолчали навсегда. Инструмент так и остался стоять нетронутым – теперь уже в Паунд-Ридж, как пыльный памятник прошлому.

– Помнишь газовую плиту, на которой вы жарили гриль-чиз? – продолжила Мэри, вырывая дочь из грустных мыслей. – Он всегда говорил, что настоящий журналист должен уметь две вещи…

– …добыть правду и приготовить ужин из того, что нашлось в холодильнике, – закончила Кэти, невольно улыбаясь.

Она почти почувствовала вкус поджаренного хлеба с тягучим сыром и шершавую ладонь дедушки на плече.

– Помню, мам, – Кэти выпрямила спину. – Я справлюсь.

– Я и не сомневалась. Мы со всем разберемся. Люблю тебя.

– И я тебя, мам.

В трубке раздался щелчок завершенного вызова. Кэти опустила руку с телефоном, глядя на суетливый Нью-Йорк, который вдруг перестал казаться декорацией к глянцевой жизни. Сделав глубокий вдох, она толкнула дверь кофейни.

Софи оторвалась от книги, как только подруга опустилась рядом.

– Ты долго, – заметила Вандербильт. – Что-то случилось?

– Да нет, – Кэти махнула рукой. – Мама устроила внеплановый сеанс семейной терапии по телефону. Ты же ее знаешь: если она не перескажет мне все новости за неделю, у нее случится дефицит общения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Типичная Мэри, – усмехнулась Софи, возвращаясь к страницам Эрика Берна.

Кэти разблокировала телефон. Пальцы, слегка подрагивая, открыли банковское приложение. На экране высветился баланс: одна тысяча восемьсот пятьдесят долларов. Она перешла в раздел оплаты штрафов. Ввела номер, присланный мамой. Триста долларов. Сумма, которую еще вчера Миллер потратила бы не задумываясь, сегодня казалась огромной пробоиной в бюджете.

«Оплатить».

Экран на секунду мигнул, подтверждая транзакцию, и тут же обновил баланс.

Полторы тысячи долларов и никаких страховочных тросов.

Кэти посмотрела на латте, за который Стив – парень, работающий по сменам и наверняка считающий каждый цент, – заплатил из своего кармана. К горлу подкатила тошнота от беспощадного осознания: она стала беднее, чем бариста, который варит ей кофе.

Добро пожаловать в реальность, Кэти Миллер. Тебе здесь чертовски не понравится.

Глава 34. Эффект кривого зеркала, или Почему мы пытаемся спасти подруг от счастья, когда сами по уши увязли в эмоциональном дерьме

Колокольчик над дверью в Joe’s звякнул. Щеки Джессики пылали так, будто она совершила преступление против здравого смысла. А сердце… сердце колотилось, мешая дышать, перекачивая по венам адреналин пополам с восторгом. Она рухнула на диванчик напротив подруг, прижимая ладони к груди и пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу.

– Ну, наконец-то! – выпалила Кэти. – Мы уже делали ставки. Я ставила на то, что ты его все-таки переехала и сейчас прячешь тело. А Софи гуглила статьи за непредумышленное убийство.

– Оставь криминалистику, Миллер, – осадила Софи, отрываясь от книги. – Джесс, этот… субъект. Он тебя обидел? Напугал?

Губы Джессики дрогнули и растянулись в блаженной улыбке.

– Напугал… – выдохнула она, глядя сквозь подруг. – О да… он меня напугал. И это было… великолепно.

– Так, – Кэти хлопнула ладонью по столу. – Хватит говорить загадками, Пак. Я требую подробностей. Он тебя послал? Вызвал копов? Достал нож? Что?!

– Я отдала ему скейт, – Джессика прижалась щекой к прохладному окну. – И он смеялся. Вместе со мной.

И она рассказала. Сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль.

– А потом… – голос Пак упал до благоговейного шепота, – я спросила его имя. Полное. И он сказал… Максвелл. Максвелл Нокс. Звучит как имя рыцаря, правда? И в самом конце… Максвелл посмотрел на меня и, уже без всяких шуток, сказал: «Увидимся… Джессика».

Кэти слушала, подперев подбородок рукой.

– Ого… – хмыкнула она. – А парень умеет играть на контрастах.

– Джесс, выключи режим «спасателя», – вздохнула Софи.

Сияние Джессики чуть померкло, и она выпрямилась.

– О чем ты?

– Ты сейчас занимаешься опасным социальным туризмом. У парня совершенно иная среда формирования: там другие дефициты и другие способы их восполнения. У него нет твоих фильтров, системы сдержек и, что важнее, понимания последствий.

– Ты не права, – тихо возразила Джессика и потянулась к салфетке. – Я видела его глаза, Софи. Там нет жестокости. Макс… настоящий.

– Настоящий? – переспросила Кэти, поправляя воротник косухи. – О да, детка. В этом я не сомневаюсь. Настоящий источник проблем на твою голову.

Она оглядела Джессику с жалостью пополам с восхищением.

– Джесс, с такими, как Нокс, весело, пока фитиль горит. Но когда рванет… – Миллер покачала головой. – Парень мастер по разбиванию сердец, это же видно. Особенно таких… нежных и доверчивых, как твое.

– Но он…

– Он опасен, Пак, – отрезала Софи.

К горлу Джессики подкатил ком.

«Они не понимают, – билась в голове отчаянная мысль. – Они видят оболочку, а я… я, кажется, увидела душу. И она чище, чем у всех тех, с кем я танцевала на гала-вечерах».

– Макс не такой! – голос сорвался на звенящую ноту протеста. – Вы… вы же его не знаете. Вы судите по обложке! А он… он добрый.

– Добрый? – Кэти посерьезнела, убрав ироничный прищур.

Пальцы Джессики комкали бумажную салфетку, превращая ее в снежок.

– Он сказал… – Пак замялась, опустив ресницы, – что я очень милая. И еще… – голос упал до шепота, – что я… слишком настоящая. Для этого фальшивого мира.

Кэти и Софи переглянулись. На лице Миллер застыло откровенное изумление. Фраза была слишком глубокой для «вандала». А Софи… Софи все так же хмурилась, но в глазах мелькнул расчет – она проводила переоценку уровня угрозы.

– Ну что ж, Джесс, – Кэти крутанула кружку с кофе. – Похоже, твой Максвелл чертовски талантливый пикапер.

– Что?

– «Ты слишком настоящая для этого мира», – ядовито передразнила Миллер. – Серьезно? Джесс, это же классика. Сказать девушке, что она не такая, как другие.

Кэти наклонилась к ней через стол и на одном дыхании отчеканила:

– Парни, которые начинают с того, что «видят твою душу», – самые опасные. Они залезают под кожу, заставляют поверить, что ты – избранная… А потом, когда ты уже готова ради них на все – вытирают ноги о твою «настоящесть».

Миллер потерла шею и добавила:

– Не путай глубину с манипуляцией, Джесс. Нокс просто нашел нужную кнопку.

Она откинулась на диван, чувствуя мрачное удовлетворение от правоты, но в бок врезался локоть Софи. Миллер повернула голову. В глазах подруги мелькнул вопрос: «Ты ведь осознаешь, почему это говоришь?».

Кэти метнула взгляд на Пак. Та вжалась в диван и уставилась в стол, смаргивая слезы.

– Джесс… Прости. Я веду себя как законченная стерва. Я не должна…

Миллер подалась вперед, ложась грудью на стол.

– Не слушай меня. Слушай… боже, не верю, что я это говорю, – слушай свое сердце, Пак. Если оно говорит, что он настоящий, верь ему, а не моим психозам.

Софи облокотилась о столешницу и тоже наклонилась к Джессике.

– Кэти права в одном: статистика не на стороне парней с улиц. Но исключения подтверждают правила, – она пододвинула свой телефон в центр стола. – Танцуй на краю пропасти, Джесс, если тебе так хочется. Адвокат у меня на быстром наборе.

– Адвокат? Зачем? – Джессика вскинула голову.

– Страховка, – пояснила Вандербильт. – Если твой рыцарь решит посягнуть на что-то, что, в отличие от сердца, поддается юридической защите… у нас будет судебный запрет на приближение быстрее, чем он успеет прыгнуть на скейт.

– Вот видишь, – фыркнула Кэти, протягивая руку к подруге. – У тебя есть романтика, а у нас план эвакуации и паранойя. Просто… будь счастлива, ладно?

Джессика посмотрела на Кэти, чья «колючесть» была лишь щитом для израненного сердца, на Софи, чья холодная прагматичность являлась высшей формой заботы. Пак случайно обратила внимание на соседний столик. Там сидели три девушки – идеальные укладки, брендовые сумки. Они громко смеялись, делая селфи, но как только одна из них отворачивалась, две другие быстро и ядовито переглядывались. Их смех был пустым, а близость – фальшивой.

На этом глянцевом фоне «тяжелая артиллерия» ее подруг – с их адвокатами, травмами и грубой честностью – показалась Джессике Пак самым надежным убежищем в мире.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Девчонки… – голос дрогнул. – Вы невыносимые. Циничные, подозрительные и… – она всхлипнула, улыбаясь сквозь слезы, – я вас так люблю! Вы у меня самые лучшие.

– Мы знаем, – в один голос отозвались Кэти и Софи.

Джессика шмыгнула носом и, не в силах больше сдерживать прилив нежности, подалась вперед и стиснула подруг в объятиях. Кэти выдохнула и уткнулась в ее плечо, вдыхая цветочный аромат. Софи, зажатая с другой стороны, скосила глаза, проверяя, не смотрит ли на них кто-то из знакомых, а затем, мысленно махнув рукой на репутацию «Снежной королевы», расслабила спину и прижалась к голове Пак.

Вокруг гремела посуда, шипели кофемашины, кто-то спорил о дедлайнах, кто-то смеялся. Но внутри их маленького круга царила тишина. Им было плевать на остывающий кофе. Плевать на косые взгляды хипстеров. Плевать на опасных художников, безупречных профессоров и самодовольных капитанов. Мир сжался до размеров их столика. Три Грации с натяжкой, но с такой силой притяжения, которую не разорвать ни одному мужчине.

Глава 35. Инструкция по банкротству ради призрака, или Почему Томас Миллер – худший финансовый консультант в Нью-Йорке

Попрощавшись с подругами, Кэти долетела до Трайбеки на автопилоте. Но стоило ей переступить порог и пройти в гостиную, как защитный купол, созданный разговором в кофейне, исчез. Ключи от «зетки» впились в ладонь, когда взгляд упал на коробки – целое состояние, сваленное у дивана. Еще утром это казалось обещанием.

«Обещанием чего, Миллер? Глянцевой лавстори? Возомнила, что приручишь хищника? Это – плата за молчание. Или… чаевые за хорошее обслуживание».

К горлу подкатила кислая волна тошноты. Кэти тряхнула головой, отгоняя ядовитую мысль.

«Черта с два, – она хлопнула в ладоши. – Ты не игрушка и не “экспонатˮ в его коллекции. И ты не берешь чаевые».

Миллер бросилась к коробкам и схватила самую большую. Картон царапнул кожу, но адреналин, смешанный с животной злостью, превратил ее в машину. Кэти тащила коробки к лифту, пинком распахивая двери. Потом вниз, через холл, на улицу. Ветер бил в лицо. Пот катился по вискам, смешиваясь с непрошеными слезами, которые она яростно оттирала плечом.

«Слоун назвал бы меня идиоткой, – истерично подумала она. – Спустить в унитаз сто пятьдесят штук? Да и к черту. Я не Слоун…»

Каждая коробка, каждая сумка с аксессуарами, которую она с остервенением впихивала в крошечный багажник и на пассажирское сиденье родстера, казалась ударом молота, превращающим ее наивные иллюзии в мелкую крошку. Иллюзии о том, что эта ночь была чем-то большим, чем просто сброс напряжения для скучающего миллиардера.

Утрамбовав последнюю коробку в тесный салон, Кэти без сил опустилась на водительское сиденье. Руки, дрожащие от напряжения, вцепились в холодную кожу руля.

«Сдам все в магазин. Пусть подавится своими деньгами».

Она завела машину, выкрутила руль и, не обращая внимания на возмущенный вой клаксонов, рванула в сторону Девятой авеню.

«Никаких. Чертовых. Правил. И никаких. Чертовых. Эшфордов».

Красный родстер с визгом затормозил на парковке B&H. Кэти заглушила мотор и несколько секунд сидела, глядя на суетливую толпу. Внутри все клокотало от ярости и истерического драйва.

Она вышла из машины, хлопнув дверью так, что прохожие шарахнулись в стороны. Миллер нашла металлическую тележку и с грохотом подкатила ее к родстеру. Открыв багажник, она принялась вышвыривать коробки.

«Canon – для “студийной безупречностиˮ. В тележку. Nikon – для “репортажной скоростиˮ. Туда же. А вот Sony…»

Глянцевый логотип насмешливо блеснул под светом уходящего солнца. В голове, перекрывая шум улицы, набатом зазвучал телефонный разговор с мамой. Кэти смерила взглядом тележку, доверху набитую коробками. Сто пятьдесят тысяч долларов. Эти деньги… они не спасли бы фонд отца, но помогли бы выиграть время. Папа бы выдохнул и отложил продажу Паунд-Ридж, где каждый дюйм пропитан памятью о Томе.

«Взять деньги у того, кто тебя использовал. Разве это не справедливо?»

Пальцы крепче сжали коробку, готовые швырнуть ее обратно в машину. Перед глазами всплыла снисходительная усмешка Лиса: «У всего есть цена, Кэтрин. Даже у вашей гордости». Злость обожгла горло, но страх потерять Паунд-Ридж тянул руки вниз. Кэти зажмурилась, пытаясь вытолкнуть из головы бархатный голос и невыносимый выбор. Она стояла так несколько секунд, вдыхая и выдыхая. Луч заходящего солнца скользнул по лицу. Миллер разлепила веки, щурясь от слепящего света, и увидела

его

.

В мареве, дрожащем над асфальтом, проступил знакомый силуэт

–

Томас, который рос вместе с ней в воображении все эти годы. Белоснежные волосы, растрепанные ветром, и ярко-синие, почти электрические глаза, точно такие же, как у нее, только абсолютно бесстрашные. Он стоял, небрежно прислонившись к тележке. В тяжелых ботинках и потертой косухе

–

мужское отражение того образа, который Кэти натягивала на себя каждое утро, чтобы хоть в зеркале видеть их двоих. Брат смотрел на нее спокойно и чуть насмешливо.

– Ты же знаешь, Китти

,

–

прошептал невидимый голос.

– Мы так не договаривались. Не трусь.

Он бы не позволил. Том бы первым сжег Паунд-Ридж дотла, чтобы ей не пришлось спасать эти стены такой ценой. Платить за его память своим достоинством? Нет. Это предательство хуже продажи. Брат всегда был ее силой, а не слабостью. И сейчас он пронзал ее своими электрическими глазами, напоминая, кто она

на самом деле

.

– К черту, – выдохнула Кэти сквозь зубы.

Она швырнула коробку в тележку и захлопнула багажник, отрезая путь к отступлению.

– Я верну тебе все, Лис. До последнего винтика.

В ее действиях появилась злая решимость человека, который готов есть землю, но не продаться. Миллер с силой толкнула груженую тележку. Колеса с дребезгом подпрыгнули на щербатом асфальте. Тележку повело в сторону, словно она сопротивлялась, не желая возвращаться в магазин. Мышцы рук загорелись огнем, но Кэти упрямо, стиснув зубы, толкала металлический гроб с несбывшимися мечтами.

Остановившись на полпути, чтобы перевести дыхание, она мельком глянула на свои «трофеи». До дверей магазина оставалось метров двадцать.

«Вывалить все на прилавок. Вызвать менеджера. И начать этот унизительный процесс возврата. Объяснять, почему возвращаешь технику на такую сумму. Ловить на себе подозрительные взгляды…»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

От предвкушения публичного унижения ноги стали ватными, к горлу подкатила дурнота, а перед глазами поплыли черные мушки. Миллер вцепилась в ручку тележки.

«Не смей отключаться, как слабая дура! Ты справишься. Ты всегда справляешься, – она заставила себя сделать глубокий вдох. – Толкай!»

– Мисс… Кэти?

Миллер медленно, боясь, что ноги подкосятся, обернулась. У открытой двери неприметного белого седана стоял Джеймс – без черного костюма, в куртке-бомбере и джинсах. Он смотрел на нее без всякого выражения, но Кэти, чьи нервы оголились до предела, уловила в нем… нет, не удивление. Понимание. Мужчина закрыл дверь машины и повернулся к горе́ коробок в тележке.

– О… – выдохнула Миллер, чувствуя себя пойманной с поличным. – Здравствуйте, Джеймс.

– Тяжелая ноша для вечера понедельника, – заметил он ровно и шагнул к ней. – Помочь?

Кэти замялась.

«Принять помощь от человека Эшфорда? Ни за что».

Она посмотрела на дрожащие руки, вцепившиеся в металл. А потом снова на Джеймса. Он ждал, не пытаясь давить или лезть в душу. Миллер встретилась с ним взглядом. В темных глазах читалась простая мужская готовность подставить плечо. Сил продолжать держать оборону не осталось. Кэти выдохнула, чувствуя, как вместе с воздухом из нее уходит и остаток сопротивления.

– Честно говоря, – голос прозвучал виновато, – это было бы… очень кстати.

Джеймс кивнул и перехватил ручку. Тележка покатилась вперед легко и послушно. Кэти двинулась следом. Она не знала, что он здесь делает. Не знала, расскажет ли он об этом Дэвиду. Но сейчас его невозмутимое молчание и надежная спина были единственным, что не давало ей опуститься прямо на асфальт и разрыдаться.

Они вошли в переполненный людьми зал магазина. Джеймс прокладывал путь сквозь толпу, как ледокол, толкая тележку к стойке возврата. Он остановился, заблокировав очередь, и повернулся к Кэти.

– Полный возврат?

– Д-да.

– Кэти, – негромко обронил он. – Просто имейте в виду: по правилам магазина средства возвращаются на исходную карту. Если вы рассчитывали получить наличные, это невозможно без присутствия владельца.

У Миллер вырвался короткий, нервный смешок.

«Наличные?! Серьезно?! – кровь ударила в лицо. – Он серьезно, думает, что я развела его босса на технику, а теперь собираюсь обналичить куш? Что я стою здесь, с дрожащими руками, ради наживы?»

– Нет, Джеймс, – жестко отрезала Кэти, выпрямляя спину. – Мне не нужны

его

деньги. Мне нужно, чтобы этих, – она с ненавистью кивнула на гору коробок, – вещей у меня не было. Пусть мистеру Эшфорду вернется вся его… щедрость.

Джеймс внимательно посмотрел на нее и кивнул.

– Я вас понял.

Он повернулся к подошедшему сотруднику, который еще вчера с подобострастной улыбкой упаковывал коробки для «счастливой пары». При виде Джеймса и горы техники улыбка сползла с лица парня, сменившись выражением растерянности. Но Джеймс не дал ему времени на вопросы. Он заговорил тихо, коротко, почти по-военному, излагая суть требования и предъявляя чек, аккуратно выдернутый из пальцев Миллер. Продавец лишь кивал и быстро стучал по клавишам.

Кэти стояла чуть в стороне, обхватив себя руками, пока коробки одна за другой исчезали за стойкой. Никаких споров. Никаких «почему». Тележка опустела.

– Транзакция отменена, сэр. Средства поступят на счет в течение трех банковских дней.

– Все сделано, Кэти, – сообщил Джеймс, не поворачиваясь к ней.

– Спасибо, Джеймс, – выдохнула она. – И… прошу прощения за эту сцену, – Миллер ядовито усмехнулась, глядя в сторону. – Хотя, полагаю, вам ведь не привыкать, верно? Развозить… очередных «подруг» мистера Эшфорда. Сначала на свидания. А потом по домам. Я ведь не первая, да?

Джеймс повернулся к ней. Он выдержал паузу. А затем едва заметно качнул головой. Слева направо. Один раз.

Усмешка сползла с лица. Кэти уставилась на его спокойный профиль.

«Нет?!»

Пол внезапно стал мягким.

– Кэти, – Джеймс кашлянул. – Не сочтите за наглость… но раз уж мы здесь…

Миллер расфокусированно моргнула.

– Не могли бы вы дать совет, – попросил он с непривычно теплой ноткой. – Моему сыну десять лет. Загорелся фотографией, просит камеру. Я в этом, признаться, ни черта не смыслю. Консультантам лишь бы продать модель подороже. А вот мнение человека, который… – он кивнул на пустую тележку, – …горит своим делом, станет для меня спасением.

Человеческий вопрос выдернул из тумана.

«Джеймс. Просто Джеймс. Он хочет купить подарок сыну».

Кэти потерла глаз, загоняя панику и непрошеное открытие подальше.

– Десять лет? – переспросила она. – Это… отличный возраст, чтобы начать.

Миллер слабо улыбнулась.

– Конечно, Джеймс. Я помогу. С удовольствием.

Рука, ища опору, нырнула под его локоть.

– Идемте, – сказала Кэти, увлекая мужчину в зал, прочь от стойки возврата. – Не тратьте деньги на игрушки с кучей кнопок…

Она заговорила о выдержке и диафрагме, но в голове назойливым фоном стучало: «Первая. Я была первой». Кэти вела Джеймса вдоль витрин, и слова лились, вытесняя боль.

– Забудьте про автоматы, Джеймс. Они все сделают за него. Скука смертная. Обратите внимание на эту модель, – она указала на скромную полупрофессиональную зеркалку. – Пусть ваш сын сначала набьет шишки на ручных настройках, зато он научится

понимать

камеру.

Миллер говорила так увлеченно, что Джеймс, который поначалу лишь вежливо кивал, постепенно начал

слышать

. Его лицо смягчилось, уступив место живому отцовскому интересу. Кэти снова вспомнила дедушку. Тяжесть его любимой камеры в своих детских руках…

– Знаете, Джеймс, я сама начинала с дедушкиного пленочного Argus C3, – призналась она. – Фотографы называют его «Кирпич». Тяжелая, угловатая железяка, где все на честном слове и механике. Ошиблась с выдержкой – кадр в мусорку.

Кэти на секунду замолчала, глядя на зеркалку, которую держал Джеймс.

– Но если все сделала правильно… Если угадала с моментом, ты получаешь крошечную власть над временем, – она тряхнула головой и снова улыбнулась. – Вы подарите сыну способ договориться с тишиной и увидеть мир без фильтров.

Джеймс смотрел на девушку в кожаной куртке, которая только что отказалась от целого состояния, а теперь с молитвенным трепетом рассуждала о бюджетной камере для его сына. И в темных глазах Кэти Миллер увидела то, чего ей так не хватало – глубокое мужское уважение.

И это, черт возьми, было гораздо ценнее любых, даже самых дорогих камер.

Глава 36. Аркан номер пятнадцать, или Как узнать бывшего в колоде карт и окончательно потерять надежду на спокойную старость

Красная «зетка» плелась в плотном вечернем потоке. Город за лобовым стеклом расплывался в мутные пятна. Кэти уронила затылок на подголовник, пальцы едва удерживали руль. На каждом светофоре нога в тяжелом ботинке с трудом вдавливала тормоз, а зеленый Миллер замечала, только когда сзади начинали нетерпеливо сигналить.

Она припарковалась и заглушила мотор. Взгляд уперся в приборную панель. В голове навязчивой петлей крутился жест Джеймса.

«Если бы я осталась в пентхаусе… Я бы узнала от девчонок, что он профессор. Я бы дождалась его возвращения и сама бы во всем призналась. Может быть, тогда все сошлось бы иначе? Лис бы понял?»

Память тут же подбросила его лицо в аудитории. В нем не было ни капли уязвленного доверия или боли от обмана. Сплошная брезгливость. И слова, которые он вбивал в нее гвоздями.

Доступная. Разочарование. Избалованная.

Кэти резко хлопнула в ладоши, схватила телефон и открыла чат

Три Грации

????

.

Кэти

????:

Девчонки, устроим сегодня вечером… ну, вы поняли? С меня – пицца и вино. Много вина. ????

Кэти

????:

Софи, захвати Юнга.

Она отправила сообщение и ослабила тугую шнуровку на ботинках. Раздался звук уведомления.

Джессика

????:

О боже, Кэт, прости, пожалуйста! ???????? Я ужасный друг! У меня запланирован видеозвонок с папой… Ты же знаешь, как редко это бывает, я не могу пропустить. Чувствую себя предательницей! Если тебе очень плохо, я отменю, честно. Скажи только слово. ????

Софи

????: Буду через тридцать минут. Карты взяла. Вино захвачу свое.

Кэти перечитала сообщение Джессики, и собственная боль на секунду отступила.

«Видеозвонок с папой…»

В памяти всплыла картинка из второго класса. Они с Софи стоят у школьных ворот. И новенькая – маленькая, испуганная, похожая на фарфоровую куклу девочка с аккуратным бархатным ободком в волосах.

Родители Пак развелись, потому что Чже Сун выбрал долг перед семьей и корпорацией в Корее, а Элеонора – свои амбиции в Нью-Йорке. Отец просто… не стал бороться за дочь. И теперь каждый его звонок раз в месяц был для Джесс событием. Она цеплялась за крохи внимания, пытаясь доказать далекому отцу, что достойна любви, даже если не родилась мальчиком-наследником.

И сейчас Пак готова отменить редкий звонок ради нее.

«Глупая, добрая Джесс».

Кэти набрала ответ, стараясь вложить в текст максимум спокойствия и уверенности. Она уже занесла палец над кнопкой «Отправить».

Принцесса.

Миллер цокнула языком от ванильности. Но… хотелось поддержать веру подруги в то, что сказки случаются, даже если у самой Кэти сказка превратилась в хоррор. Она вернула палец назад и добавила:

Кэти

????:

Даже не думай отменять, Пак. Со мной будет Софи, мы справимся. Люблю тебя, Принцесса. ????

Отправив сообщение, она вернулась к ответу Софи. Всегда сдержанная, иногда пугающе рациональная, но в критический момент подруга просто приезжала.

«Ужин».

Кэти открыла приложение доставки.

«Сегодня без анчоусов».

Она выбрала то, что любила Софи, – «эстетские углеводы» с грибами и трюфельным маслом. Палец замер над кнопкой подтверждения.

«Почти пятьдесят баксов, – внутри неприятно кольнуло, но Кэти решительно нажала “Оплатитьˮ. – Мой финальный взнос в фонд “Красивой жизниˮ».

Она сунула телефон в карман и вышла из машины.

Ровно через тридцать минут в дверь позвонили. На пороге стояла Софи с бутылкой красного сухого и пиццей.

– Я встретила курьера внизу, – пояснила она, протягивая коробку Кэти.

Миллер приняла горячий картон и, не удержавшись, открыла крышку, жадно втягивая носом воздух. Белая пицца на тонком тесте, присыпанная свежей руколой. Землистый аромат трюфельного масла и лесных грибов заполнил лофт.

– Боже, этот запах… – выдохнула Кэти, чувствуя, как рот наполняется слюной. – Соф, ты могла не тащить вино, у меня в баре точно что-то оставалось.

Вандербильт скинула тренч и выразительно прокрутила в руках принесенную бутылку.

– Я слишком хорошо знаю твой бар, Кэт. Там полно «игристого настроения» и полусладкого вина, которое ты пьешь, когда хочешь отпраздновать удачную статью.

Софи прошла к кухонному островку, отыскивая штопор.

– Но сегодня нам нечего праздновать. Каберне… как раз под грибы и сегодняшний настрой.

– «Праздновать нечего» – еще мягко сказано, – хмыкнула Миллер. – Это самый бессмысленный понедельник в моей жизни.

Подруги устроились на диване, поджав под себя ноги. Софи разлила вино, и темно-рубиновая жидкость заискрилась в бокалах. Кэти сделала большой глоток. Терпкий, вяжущий вкус с оттенком черной смородины и дуба прокатался по языку, заставляя мышцы плеч расслабиться.

– Ты права, – признала она, смакуя. – Сладкое бы сейчас не полезло.

Софи поставила бокал на столик и взяла в руки колоду.

– Ты пропустила бассейн.

– Возвращала его «подарки», – Кэти впечатала бокал в столешницу. – Все до последней линзы, Соф. Деньги ушли ему на счет.

– Радикально, – кивнула Вандербильт, мешая карты.

– Унизительно, – Миллер невесело усмехнулась, глядя в одну точку. – Я тащила чертовы коробки и чувствовала себя так, будто выношу из дома труп несостоявшейся… неважно чего. Но… – она подняла на подругу глаза. – Если бы я оставила их… я бы каждое утро, беря камеру в руки, чувствовала себя купленной.

Кэти сжала кулаки, вспоминая ледяное «мисс Миллер».

– Не позволю Лису думать, что меня можно… просто внести в список оплаченных расходов. Я вернула все, чтобы он увидел уведомление от банка и понял: я не играю по его правилам. И я не его «экспонат».

– Ты обрубила якоря, – констатировала Софи, выкладывая три карты рубашкой вверх. – Дорогое решение. Но единственно верное, если хочешь сохранить право смотреть в зеркало без тошноты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Надеюсь, – отозвалась Кэти. – А теперь скажи, что в моем бессознательном есть хоть какой-то ресурс.

Вандербильт перевернула первую карту.

– Точка слома – Башня, – начала она, глядя на изображение молнии, раскалывающей каменную корону здания. – Архетип крушения иллюзий. Крах эго, Кэт.

Миллер посмотрела на падающие с башни фигурки людей.

– Я чувствую себя так, будто все еще лечу вниз, – глухо призналась она.

Софи кивнула и перевернула вторую карту.

– Текущее состояние – Звезда, – Вандербильт чуть улыбнулась. – Видишь? Женщина у ручья обнажена. Это карта чистого пути.

«С жалкими полутора тысячами на счету».

Кэти передернуло. Софи видела в карте «чистый путь» и духовное освобождение, но ощущалось это как вынужденная нагота на январском ветру. Миллер снова сделала большой глоток вина и посмотрела на закрытую третью карту.

– А последняя? Что там?

– Ловушка подсознания…

Вандербильт потянулась к карте. Пальцы на секунду замерли, словно она чувствовала исходящий от картона холод. Резкое движение – карта перевернута.

– Черт...

– Что там?!

– Дьявол, – Софи подняла на подругу взгляд, наполненный тревогой. – Третий Старший Аркан подряд, Кэт. Похоже, коллективное бессознательное решило поговорить с тобой без метафор.

Кэти уставилась на зловещее изображение. Уродливая фигура с рогами Бафомета и крыльями летучей мыши восседала на черном кубе. А у ее ног, прикованные цепями за шеи, стояли мужчина и женщина с хвостами и рогами – они уже превращались в подобие своего хозяина.

– Это… он? Дэвид?

– Это не человек, Кэт. Состояние, – Софи пригубила вина. – Пятнадцатый аркан символизирует архетип зависимости и одержимости. Теневую сторону, которая шепчет: тьма – это уютно.

Она ткнула пальцем в изображение, прямо в шеи пленников.

– Видишь цепи?

– Вижу.

– А теперь взгляни на петли. Они широкие, Кэт. Люди могут их снять.

– Тогда почему…

– Потому что это добровольное рабство, – отрезала Софи. – Дьявол приходит с тем, в чем ты отчаянно нуждаешься. С деньгами, когда ты на мели. Со статусом, когда боишься стать невидимкой. Он создает условия, в которых тебе…

удобно

быть рабом.

Кэти вспомнила тележку с камерами на парковке. Она сглотнула, чувствуя, как ладони становятся влажными.

– Дьявол дает все, – продолжила Вандербильт. – Комфорт, экстаз, чувство собственной исключительности. И взамен просит лишь свободу воли. Ты перестаешь принадлежать себе, потому что страх потерять то, что он тебе дает, перевешивает страх потери себя.

Софи накрыла карту ладонью, словно запечатывая портал.

– Это предупреждение. Ты вернула камеры, но Эшфорд у тебя в голове. И пока он там – он будет искушать тебя твоим же желанием быть с ним.

Кэти откинулась на спинку дивана и потерла шею, где саднили его метки.

– И что мне делать?

– Не надевать цепи, – Софи поправила воротник рубашки. – Даже если они будут сделаны из чистого золота, а держать поводок будет самый безупречный…

– Дьявол.

– Я хотела сказать «мужчина». Но в твоем случае разница не…

Ее прервала требовательная вибрация телефона. Вандербильт бегло глянула на экран и, поджав губы, отошла к окну.

– Да, Йен?

Кэти заметила, как плечи подруги опустились, спина, до того прямая и гордая, ссутулилась.

– Сейчас? Но почему ты не предупредил? Я у Кэт. Мы заняты. Я не одета для…

Пауза. Уортингтон явно не принимал возражений.

– Хорошо, – Софи потерла висок. – Буду через пятнадцать минут.

Она сбросила вызов и вернулась к дивану.

– Прости, Кэт, – Вандербильт торопливо сгребла карты. – Нужно бежать.

– Что случилось?

– Ужин с его родителями, – Софи усмехнулась, запихивая колоду в сумку. – Он «забыл» мне сказать. А теперь злится, что я не готова.

– Соф, это свинство, – не выдержала Миллер. – Ты не обязана срываться по щелчку его пальцев. Пусть едет один и объясняет свою забывчивость.

– Ты же знаешь, я не могу, – ответила Софи, подхватывая тренч. – Будет драма. А у меня нет сил на драмы.

– Конечно, – съязвила Кэти. – Не заставляй его высочество ждать. А то, не ровен час, он лишит тебя своей благосклонности.

Софи пропустила шпильку мимо ушей. Она подошла к двери, но рука замерла на ручке.

– Кэт, не думай сейчас слишком много. Это всего лишь карты.

– Знаю, Соф, – Миллер выдавила улыбку. – А ты… удачи тебе.

Подруга слабо улыбнулась в ответ и вышла.

«Вандербильт видит моих демонов, но упорно игнорирует своих», – подумала Кэти.

Взгляд упал на стол, где рядом с коробкой пиццы темнела забытая карта. Дьявол.

Глава 37. Экскурсия в ад по цене жетона на метро, или Как выиграть премию Дарвина без очереди

В воздухе висел запах остывшей трюфельной пиццы и недопитого вина. Кэти сидела на диване, подтянув колени к груди, и гипнотизировала картон на журнальном столике.

«Бред, – поморщилась она. – Глупое средневековое суеверие».

Но под ребрами разворачивался страх. В лофте запахло серой и мужским древесным парфюмом. Тишина давила на уши, прерываясь лишь тиканьем часов, которое звучало как отсчет таймера.

«Я здесь задохнусь».

Кэти схватила бокал и залпом допила остатки вина. Рывком натянула косуху, сунула ноги в туфли – лишь бы не шнуровать ботинки, – запихнула телефон в карман и вылетела из лофта.

Улица встретила промозглым ветром, который тут же забрался под куртку. Нью-Йорк, ее любимый, понятный город, казался чужим. Витрины скалились отражениями, неоновые вывески резали глаза, а бесконечный поток фар напоминал реку лавы. Все вокруг было слишком громким, ярким и

присутствующим

.

Ноги на автопилоте несли ее к метро. Спуск. Турникет.

«Куда? Плевать. Лишь бы не торчать на месте».

Поезд с воем вынырнул из черного зева туннеля, обдав Кэти волной воздуха. Двери разъехались. Она шагнула в вагон, пропитанный усталостью, дешевым дезодорантом и старым металлом. Упала на жесткое сиденье и вставила наушники.

Первые аккорды Lana Del Rey – Gods & Monsters

ударили по перепонкам. Тягучий голос заполнил черепную коробку, вытесняя голос Софи и образ Дэвида.

In the land of gods and monsters, I was an angel…

[1]

Кэти откинула голову назад и прикрыла глаза. Мерная вибрация вагона передавалась телу. Станции мелькали за окнами размытыми пятнами. Лица пассажиров сливались в безликую массу. Сколько прошло времени – час, два?

Когда музыка сменилась тишиной между треками, Миллер открыла глаза. За стеклом застыла богом забытая станция с тусклыми фонарями и облупившейся плиткой.

«Конечная?»

Двери разъехались с усталым скрежетом. Кэти вышла на платформу. Стук шпилек по грязному бетону разнесся гулким эхом.

Миновав тяжелый турникет, она поднялась по выщербленным ступеням на улицу.

Здесь город дышал иначе, раскрывая темную, хищную изнанку. Уцелевшие фонари выхватывали из мрака изувеченный асфальт, слепые фасады складов и мусорные мешки, сбившиеся в кучи. Влажный воздух лип к коже, оседая на губах привкусом гнили и размокшего картона. Вдалеке выла сирена, а из открытого окна кирпичного дома доносился не то пьяный смех, не то рыдание. Тени от фонарей плясали на стенах, вытягиваясь в ломаные фигуры, до жути напоминающие демонов с карты Таро.

Кэти поежилась и плотнее запахнула косуху.

«Идеальные декорации, – нервно усмехнулась она. – Если у Дьявола есть филиал в Нью-Йорке, то его офис определенно в этом квартале».

Миллер двинулась вперед, не разбирая дороги, позволяя ногам нести ее вглубь бетонного лабиринта. А в ушах, заглушая инстинкт самосохранения, надрывно пела Lana.

Shared my body and my mind with you…

That’s all over now…

[2]

Перед глазами вспыхнула сцена в лифте. Та секунда, когда он смотрел на нее с нежностью, от которой подкашивались ноги. И та ночь… оберегающая тяжесть его руки на талии. Горячее дыхание в волосах. И бархатный шепот в темноте: «Т-ш-ш… Просто спи, Кэти. Спи».

Там, на сто двадцать девятом этаже, она чувствовала себя… драгоценной. Защищенной. Особенной. А потом – резкая склейка: «Разочарование. Избалованная. Доступная». Слезы хлынули от невыносимого стыда.

«Ты поверила, – безжалостно обвиняла она себя. – Приняла его игру за чувства. Плачешь не потому, что он монстр. А потому что… хочешь, чтобы Дэвид снова тебя обнял».

Унизительное осознание зависимости разрывало изнутри. Кэти размазывала слезы по лицу, смешивая их с тушью и уличной пылью, ненавидя себя за каждую секунду слабости. Внезапно музыка в наушниках оборвалась. Предательский писк. Черный экран. Тишина.

Миллер огляделась, моргая мокрыми ресницами. Разбитые окна складов таращились на нее пустыми глазницами. Впереди, под эстакадой, вспыхнул огонь в железной бочке. В нос ударил запах дешевой травы и немытых тел. Кэти оцепенела. Вокруг костра копошились темные силуэты. Раздался хриплый, пьяный смех, следом – звон разбитой бутылки. Одна из теней отделилась от стены и шаткой походкой двинулась в ее сторону.

– Эй, блонди... – донесся сиплый оклик.

Животный страх ледяными когтями впился в позвоночник. Кэти попятилась, развернулась и бросилась бежать.

– Стой!.. – прилетело в спину.

Стук шпилек эхом разносился по переулку, выдавая ее с головой. Она заскочила за угол ближайшего кирпичного склада, тяжело дыша и вжимаясь спиной в холодную стену.

«Браво, Миллер. Ты чуть не выиграла премию Дарвина…»

Тишину вспорол нарастающий рев мотора. Кэти в ужасе обернулась. Из темноты вылетел ослепительный луч фары. Он ударил прямо по глазам, пригвоздив ее к месту.

«БЕГИ!»

Она рванула с места, но тонкая шпилька попала в глубокую трещину.

Сухой треск – и острая боль пронзила лодыжку. Кэти с размаху впечаталась в асфальт, содрав кожу на коленях.

Рев мотора стих прямо за спиной. Миллер слышала только собственное дыхание и гул крови в ушах.

Она сжалась в комок на грязном асфальте и закрыла голову руками.

«Студентка найдена… Тело обнаружено…»

Послышались шаги. Кэти зажмурилась до цветных кругов перед глазами. Длинная тень накрыла ее полностью.

– Ты сдохнуть хочешь, Миллер?

Кэти, боясь поверить ушам, подняла голову. Фара слепила, и она не видела ничего, кроме темного силуэта. Широкие плечи, кожаная куртка…

– Макс?

Фигура шагнула ближе, закрывая слепящий свет.

– Нет, блядь, фея Динь-Динь в косухе! Ты хоть понимаешь, где находишься?!

Макс грубо схватил ее за плечо, пытаясь рывком поднять с асфальта.

– НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Кэти наотмашь ударила его по руке, рванулась в сторону и вжалась в кирпичную кладку, тяжело дыша.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Ну конечно

, – прошипел Циник. –

Даже в этой бетонной клоаке Миллер лучше сдохнет, чем позволит тебе до себя дотронуться».

Рука Макса повисла в воздухе. Он хотел огрызнуться, но увидел ее дрожащие губы и взгляд… Дикое, затравленное недоверие. Нокс, сжав зубы, подчеркнуто спокойно отступил на два шага и поднял ладони.

– Тихо, Миллер. Слышишь? Тихо, – его голос потерял агрессию, став низким и ровным. – Я тебя не трону. Клянусь. Видишь? Руки на виду.

Он внимательно следил за ее реакцией, не делая лишних движений.

– Я просто не хотел, чтобы ты сидела на асфальте. Здесь… так себе место для медитации.

Кэти продолжала тяжело дышать, вцепившись в полы косухи. Запах Макса – коктейль из табака, бензина и краски – ударил в нос. Она сглотнула, чувствуя, как паника медленно отступает.

– Все в порядке, Нокс. Я… гуляла. Изучала урбанистику.

Макс хмыкнул, но руки не опустил.

– «Урбанистику»? В Бушвике? Ночью? – он ядовито выделил каждое слово. – Миллер, ты за идиота меня держишь? Выглядишь так, будто тебя пережевал и выплюнул мусоровоз.

«Тащи лампу. Свет ей в лицо,

– Циник с грохотом проволок по полу бункера стул, нацепил полицейский значок и ударил кулаком по столу. –

Мы знаем, что ты врешь, куколка! Добрый коп ушел за пончиками, остался только я. Дави ее, Нокс! Пусть признается, что ищет повод поныть о сломанном ногте».

– Не ври мне, – отрезал Макс, делая осторожный шаг к ней. – Тушь размазана до ушей. Ты ревела.

– Не твое дело! – огрызнулась Кэти, но голос дрогнул.

– Мое, раз уж нашел тебя в своей, мать его, среде обитания, – Макс полоснул ее взглядом. – Ты здесь чужая, Миллер. И ты в дерьме. Признай это.

«Внимание! Камера, мотор!

– Циник схватил ведро соленого попкорна, плюхнулся на стул и закинул ноги на стол для допроса. –

Да начнется шоу

“

Богатые тоже истерятˮ

! Делаю ставку: она сейчас потребует позвать менеджера переулка! Стой насмерть, Нокс! Никакой жалости к классовому врагу!»

Губы Кэти задрожали, выдавая приближение истерики. Она кусала их, пытаясь сдержать унизительный поток, но издала скулящий звук, и заслон рухнул.

– Мне… мне просто… – она всхлипнула, закрывая лицо грязными ладонями. – Мне так хреново, Макс. Господи, мне так… невыносимо хреново.

Ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Она сползла по стене вниз, превратившись из надменной стервы в дрожащий комок боли. Циник застыл с попкорном у рта, глядя на рыдающую Кэти. Потом на лампу для допросов. Потом на Макса и свое ведро.

«Ой…

– прошептал он, пряча полицейский значок в карман. –

Кажется… мы перестарались, напарник. Гаси свет! Мы сломали подозреваемую!»

Макс смотрел, как плечи Миллер ходят ходуном, как она пытается спрятаться от него, от света, от самой себя. Зрелище царапало изнутри. Жалко? Пожалуй. Но не так жалко, чтобы вызвать презрение. Скорее… раздражение на несправедливость вселенной, которая выкинула домашнюю кошку на мороз.

Кэти колотила крупная, неконтролируемая дрожь. Макс стянул с себя куртку, шагнул ближе и набросил кожу ей на плечи. Миллер вздрогнула и вскинула на него ошалелые глаза. Тепло его тела, сохранившееся в подкладке, накрыло физической волной.

«Ты что творишь, Амундсен?!

– Циник, стуча зубами, закутался в фольгу. –

Верни теплоизоляцию! Мы сдохнем от пневмонии, а она будет греться в нашей коже и думать, что от нас воняет бензином?!»

Макс проигнорировал вопль в голове и присел на корточки перед Кэти.

– Слушай, Миллер. Хреново бывает всем. Даже таким бронированным стервам, как ты. Но ты ведь не из тех, кто размазывает сопли по кулаку в грязной луже, верно?

Он увидел, как Кэти моргнула, пытаясь сфокусироваться на нем.

– Ты же Кэти Миллер, – продолжил он, не давая ей снова провалиться в рыдания. – Та самая, которая на прошлой неделе разнесла деканат за сокращение грантов. «Крысы в академических мантиях», кажется? Читал.

Нокс криво усмехнулся.

– Я подумал тогда: «У девчонки яйца покрепче, чем у половины парней на районе».

«Ты…

– Циник уставился в монитор, –

ты мотивируешь ее?! Ты кто, Тони Роббинс от Бруклина?!»

Слезы все еще текли, но на лице Кэти появилось осмысленное выражение.

– Ты… читаешь мою колонку?

В вопросе сквозило такое искреннее неверие, что Макс замялся.

«ОТРИЦАЙ ВСЕ!

– панически взвизгнул Циник, швыряя в камин архивы студенческой газеты. –

Скажи, что ты заворачивал в ее статью рыбу! Или что искал опечатки, чтобы поржать! Не пали контору, Нокс! Если она узнает, что я ее фанат… то есть ты… о боже, мы пропали! Она нас засмеет в следующем выпуске!»

Макс кашлянул, переводя взгляд на обшарпанную стену и мысленно послал фиолетового ко всем чертям.

– Ну, не то чтобы я твой преданный фанат, Миллер, – буркнул он, цитируя сарказм Циника, чтобы позлить того еще больше. – Просто… попадается. Иногда.

Он замолчал, борясь с желанием оставить все как есть.

– Но язык у тебя острый. Этого не отнять.

Циник издал звук, похожий на лопнувшую струну виолончели, и, прошипев что-то про «предательство идеалов мизантропии», уполз в самый темный угол подсознания.

Слова Макса подействовали на Кэти сильнее, чем любой успокоительный чай. Она глубоко вдохнула, и плечи наконец расслабились под тяжестью его куртки.

– Спасибо, Макс. Спасибо, что… не стал… ну…

– Вставай, – Макс поднялся и протянул ей руку. – Отвезу домой.А то рискуешь закончить эту ночь в мешке для трупов.

Кэти ухватилась за его руку и позволила ему подтянуть себя вверх.

– Спасибо, Нокс. Ты, оказывается, не такой уж и… хам.

– Не обольщайся.

Макс освободил руку, подхватил с земли сломанную туфлю и протянул ее так, будто это была дохлая крыса.

– Художники чувствительные натуры. Особенно к размазанной туши. Портит композицию.

Кэти криво усмехнулась, принимая «хрустальную туфельку», и не раздумывая скинула второй каблук. Босые ступни коснулись холодного асфальта. Она пошевелила пальцами, проверяя связки.

– Идти можешь? – Макс критично глянул на лодыжку.

– Могу, – кивнула Кэти, морщась. – Похоже, ничего серьезного.

Тишину переулка взорвал утробный гул. Из-за поворота вылетел кислотно-желтый с фиолетовым эндуро. Мертвенно-белый луч ксенона разрезал мрак, пригвождая Макса и Кэти к кирпичной стене. Байк хищно клюнул носом и замер в паре метров, окутанный облаком пыли.

«Так-так-так,

– насторожился Циник. –

Видишь царапины на пластике

? Он знает эти ямы лучше, чем ты таблицу умножения. Будь готов бить первым».

Непроницаемый визор шлема повернулся к Максу, оценивая габариты, а затем сфокусировался на Кэти.

– Эй, – голос незнакомца прозвучал глухо, искаженный шлемом. – У вас все ровно?

«Гони его!

– рявкнул Циник, выуживая из-под дивана биту. –

Нечего тут высматривать! Это наша драма! И наша дама! В смысле… наша подопечная! Короче, вали отсюда, призрачный гонщик, пока колеса не открутили!»

Макс сделал полшага, перекрывая девушку собой.

– Все отлично, – резко бросил он. – Проваливай, куда ехал, приятель. Мы не заказывали такси.

Байкер чуть подался вперед на сиденье, перенося вес, и переключил внимание на Кэти.

– Леди? Тебе нужна помощь? Этот парень тебя прессует?

Кэти заметила вздувшиеся желваки на скулах Макса и побелевшие костяшки его кулаков. Фигура незнакомца напряглась, превращаясь в натянутую струну. Миллер шагнула вперед, ровняясь с Ноксом, и положила ладонь ему на плечо.

– Все в порядке, – отчеканила она, заставляя себя смотреть прямо в визор. – Правда.

Кэти подняла руку со сжатыми в пальцах туфлями и криво усмехнулась.

– Это мой друг.

Слово прилетело Максу под дых – жестче пропущенного хука.

«ДРУГ?!»

– брезгливо взвизгнул Циник.

Нокс скосил на Миллер глаза.

– Мой парень… – она запнулась. – Мы поругались. Ублюдок вышвырнул меня здесь и свалил. А Макс… он просто помог.

«Ого,

– присвистнул Циник. –

А Миллер хороша. Из жертвы маньяка превратилась в жертву козла. Теперь ты не агрессор, Нокс, ты рыцарь в грязной футболке. Но

“

другˮ

… фу, какая гадость».

Байкер с сухим щелчком поднял визор. Уличный фонарь над их головами затрещал. Мертвенно-желтый свет несколько раз моргнул, выхватывая из темноты бледное лицо Кэти и напряженную челюсть Макса, и с электрическим всхлипом погас.

Миллер смотрела сквозь луч фары в открытый проем шлема, но тьма внутри него оказалась плотнее ночи. Невидимый взор незнакомца скользнул на ее руку, сжимающую плечо парня.

– Понял. Бывают же уроды.

Он чуть повернул голову на Нокса.

– Довезешь ее?

– Довезу, – отрезал Макс, не расслабляя плеч.

– Пойдет.

Визор с лязгом опустился. Байкер крутанул ручку газа, и Yamaha MT-07 сорвалась с места, взметнув облако пыли. Через секунду алая точка заднего габарита растворилась в темноте, оставив едкий запах жженой резины и ощущение чудом миновавшей беды. Фонарь снова заморгал и слабо осветил улицу.

Ладонь Кэти все еще лежала на плече Макса, он снова скосил глаза на ее пальцы. Миллер повернула голову и замерла, выхватив деталь, которую раньше упускала за ухмылкой и напускной грубостью. Маленькая, аккуратная родинка над губой с правой стороны. Едва заметная точка делала Нокса… почти мальчишкой.

– «Друг», значит? – хрипло переспросил он, встречаясь с ней взглядом. – Миллер, ты приложилась головой об асфальт сильнее, чем я думал? Могла бы сочинить что-нибудь погероичнее. Например, что я спас тебя от ниндзя.

Кэти моргнула и поспешно убрала руку, чувствуя, как к лицу приливает жар.

– Скажи спасибо, что не выставила тебя сутенером, приехавшим за выручкой, – фыркнула она. – Поехали отсюда, Нокс. Я замерзла, я босая, и хочу домой.

– Такси подано, – усмехнулся Макс, направляясь к мотоциклу. – Только не реви мне в спину. У меня аллергия на сырость. И на дружбу с богатыми истеричками.

– Заткнись и вези, – буркнула Кэти, идя следом.

Она швырнула туфли в темноту, неловко взобралась на сиденье и, вопреки манере держать дистанцию, подалась вперед. Пальцы сомкнулись в замок на животе Нокса, впиваясь в ткань. Миллер прижалась к спине в тонкой футболке всем телом, пряча лицо между лопаток, пытаясь полностью исчезнуть в его тени.

Макс на мгновение окаменел от неистовой хватки, но промолчал и нажал на газ. Мотор рявкнул, выплевывая облако газов, и кафе-рейсер рванул с места, разрезая темноту Бушвика.

«Сэр Максвелл Великолепный на ржавом жеребце спасает фрейлину Принцессы!

– захлебывался сарказмом Циник, пытаясь перекричать ветер. –

Снимаю шляпу! Аплодирую стоя! Жаль только, что фрейлина вцепилась в нас хваткой анаконды. Нокс, я слышу, как трещит позвоночник. Но кого волнуют мелочи, когда ты играешь в рыцаря?!»

Макс лишь сильнее стиснул руль, игнорируя внутренний стендап. Он ощущал каждое движение пальцев Кэти у себя на поясе и то, как она вздрагивает на кочках.

– Адрес, Миллер! – крикнул он через плечо. – Куда твою королевскую особу доставить? Я плохо угадываю мысли. Особенно такие… мокрые.

Кэти, сильнее прижавшись щекой к его спине, глухо назвала адрес. Посреди рева мотора и стылого ветра ее накрыл глубокий покой. Покой рядом с грубым парнем, от которого пахло дешевым табаком и краской. Ощущение разительно отличалось от того, что она испытывала с Дэвидом. Возле Эшфорда воздух искрил от напряжения, каждый вдох давался с трудом, словно она сидела на пороховой бочке с тлеющим фитилем. А здесь, с Ноксом, было надежно. Как в танке.

Через двадцать минут разбитый асфальт и граффити сменились ровными дорогами и сдержанной роскошью Трайбеки. Макс затормозил у высотки. Кэти неловко сползла с сиденья. Босые ноги коснулись чистого тротуара. Она встряхнула спутанными волосами, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие человеческого вида.

– Ну, бывай, Миллер, – пробормотал Макс. – Постарайся не убиться по дороге.

– Спасибо, Макс.

В порыве благодарности Кэти шагнула вперед и крепко обняла его за плечи, пару раз неуклюже похлопав по спине.

«Что-о-о-о?!

– Циник попятился назад. –

У нее… стокгольмский синдром?! Скажи, что у тебя лишай, Нокс, и проверь, не украла ли она кошелек!

Только не сиди так, будто тебе нравится».

Макс застыл на мотоцикле, превратившись в соляной столп. Он заставил себя поднять руку и дважды, по-мужски похлопал Кэти по лопатке.

– Да не за что… Кэт.

Миллер отстранилась и шмыгнула носом.

– Не раскисай, – добавил Макс. – Все наладится. Рано или поздно. И… – он нахмурился, – …не гуляй больше ночью в таких районах. Жизнь у тебя одна.

В его глазах мелькнула насмешливая искорка.

– Хотя… с твоим характером… может быть, и две. А то и все девять. Как у очень вредной кошки.

Кэти фыркнула, и звук перерос в смешок.

– Знаешь, Нокс, – она вытерла нос тыльной стороной ладони. – Джесс оказалась права.

– В чем? – насторожился Макс, выпрямив спину.

– Ты правда милый.

«“

МИЛЫЙˮ

?!

– Циник с воплем выдернул провода из пульта управления. –

Она тоже это сказала?! Мэйдей! Мэйдей! Нас перекрасили в розовый!

Дальше только пижамные вечеринки и глиттер! Я выхожу из игры, ищи себе другого демона!»

Кэти, не подозревая о катастрофе самоидентификации, хлопнула Нокса по плечу.

– Бывай.

Она, прихрамывая, направилась к входу.

– Эй!

Кэти обернулась.

– Ты мне куртку вернешь? – Макс скрестил на груди покрытые мурашками руки. – Ночи в Нью-Йорке холодные.

– Ой… – она неловко рассмеялась, оглядев себя. – Прости, Макс. Я… привыкла.

Кэти вернулась к мотоциклу и стянула с плеч тяжелую кожу. На секунду пальцы задержались на воротнике. Мучительно захотелось унести этот запах с собой. Сделав усилие, она протянула куртку Максу.

– Держи.

– Увидимся, Миллер, – буркнул Нокс, натягивая косуху, – если рискнешь заказать мой кофе.

– Рискну.

Кэти развернулась и скрылась в холле. Макс застегнул молнию, но не спешил заводить мотор. Он уставился на дверь, за которой исчезла «золотая» девчонка.

– Милый

…

«ЗАТКНИСЬ!»

– рявкнул Циник, яростно стуча ведром.

Макс Нокс усмехнулся, нажал на стартер и сорвался с места, оставляя Трайбеку позади. Осенний семестр становился все более странным. А Циник, кажется, снова пошел блевать.

[1] На земле богов и чудовищ я была ангелом… (англ.)

[2] Я разделила с тобой свое тело и душу,

Теперь с этим покончено (англ.)

Глава 38. Инструкция по эксплуатации идеальной подделки – не трясти, не ронять и не заглядывать в душу, чтобы не обнаружить там сквозняк

Кэти захлопнула дверь лофта и прошла в кухонную зону. Налив стакан воды, она поймала свое отражение в стекле духового шкафа. Размазанная тушь, бледное лицо, волосы, спутанные ветром.

– Выглядишь паршиво, Миллер, – усмехнулась она. – Но зато живая.

Кэти жадно глотнула воды и обратила внимание на стол, где лежал закрытый макбук. Эссе. «Подлинник и подделка: эстетика обмана в современном мире». Еще днем она планировала накатать что-то стандартно-академическое. Про технические аспекты экспертизы, историю великих фальсификаторов вроде Ван Меегерена или про то, как блокчейн и NFT пытаются защитить авторское право в цифровую эпоху. Безопасно, сухо и гарантированно на высший балл. Миллер хотела откупиться от Лиса безупречным текстом, не вкладывая в него ни капли себя.

Но после этой ночи… идея казалась плоской. Кэти рухнула за стол и откинула крышку. Белый свет экрана ударил по воспаленным глазам.

«Что изменилось, Миллер?»

Она откинула челку. Все – ее статус, ее счета, ее уверенность в завтрашнем дне – оказалось лишь тонким слоем позолоты, которая осыпалась хлопьями от первого серьезного удара. Кэти тряхнула головой, выталкивая из мыслей голос матери и призрак продающегося Паунд-Ридж. Семейный крах подождет до утра. Сейчас нужно записать то, что она осознала о людях.

Дэвид. Идеальный костюм, выверенные жесты, слова с двойным дном. Он был как картина в золотой раме – безупречная, дорогая, но к которой страшно прикоснуться. Подделка под близость.

Макс. Грубый окрик в переулке, видавшая виды куртка на ее плечах. Неуклюжая забота. Парень, который выглядел как ходячий протест, не попытался ее оценить, использовать или проанализировать. Он просто увидел, что ей плохо, и помог – без условий, счетов и скрытых мотивов.

«Вандал» из Бруклина оказался в тысячу раз человечнее, чем «безупречный» арт-дилер с Манхэттена. Глядя на мигающий курсор, Кэти поняла интуитивную тягу Джессики к этому парню. Пак со своей обостренной эмпатией чувствовала подлинники, как компас чувствует север. Она увидела ценность, пока остальные видели грязь.

«Подлиннику не нужен глянец, – подумала Кэти, собирая волосы в хвост. – Он может быть грубым, поцарапанным, неудобным. Но в нем есть жизнь. А подделка… подделка только блестит».

Пальцы легли на клавиатуру. Раздалось несколько нерешительных щелчков. А затем, повинуясь потоку мыслей, слова полились сами собой.

«Что есть подлинник?

– выстукивала она, и буквы появлялись на экране черными следами. –

Объект с безупречным провенансом? Или то, что заставляет нас чувствовать боль? И что тогда есть подделка? Искусная копия, обманувшая глаз эксперта? Или оригинал, который стал симулякром – пустой оболочкой, имитирующей жизнь, которой в нем больше нет?»

Перед глазами стояло лицо Дэвида. Его холодный, безупречный лоск, за которым, как она теперь понимала, скрывалась пустота, замаскированная под загадку.

«Мы живем в эпоху, когда подделка стремится к совершенству. Она одержима симметрией. У нее нет изъянов, случайных мазков, дрожи руки, выдающей человеческую слабость. Она отполирована до зеркального блеска и создана, чтобы нравиться, соблазнять, продавать иллюзии. Но именно в стерильной безупречности и кроется ее главный обман. Она мертва».

Стук клавиш звучал пулеметным треском. Кэти забыла про ноющую лодыжку, грязную одежду и содранную кожу на коленях. Она вошла в транс, выплескивая на экран все, что отравляло изнутри.

«А что же подлинник? Подлинник не боится своих шрамов. Более того, он состоит из них. Случайная царапина на холсте, трещина в мраморе, след от пальца на сырой глине – доказательство того, что объект жил, дышал, горел и выжил. Именно изъян делает подлинник уязвимым. А уязвимость – единственное доказательство жизни».

Она писала о том, как легко спутать блеск лака с сиянием души. И тут ее пронзила мысль: а не была ли она сама… подделкой? Кэти вспомнила, как выбирала платье для встречи с Дэвидом, надевала жемчуг, который ей не шел, наносила духи, которые казались чужими. Она пыталась играть роль femme fatale, чтобы впечатлить того, кто сам являлся лишь ролью. Не стала ли и она фальшивкой, пытаясь вписаться в чужую раму?

От отвращения к собственному притворству захотелось захлопнуть крышку. Миллер глубоко вдохнула и вбила мысль в текст.

«Но самая опасная подделка – это оригинал, который предал сам себя. Который, испугавшись собственных трещин, залил их лаком притворства, перестав быть собой и становясь собственной идеализированной копией. Это и есть высшая форма искусства обмана – обмана, направленного не на мир, а на самого себя. Трагедия подлинника, который так захотел стать идеальной подделкой, что в итоге потерял право называться оригиналом».

Кэти поставила точку и откинулась на спинку стула. Глаза горели от бессонной ночи, а кончики пальцев покалывало благородной болью творца. Она перечитала последнее предложение.

«Хотел эссе, профессор? – заключила она, сохраняя файл. – Получай. Только не удивляйся, если узнаешь в нем себя».

Кэти захлопнула крышку макбука и поплелась в ванную – смыть с себя бесконечный день и пыль бушвикских переулков. Вода у ног едва заметно порозовела. Сбитые колени немилосердно саднили, пока она обрабатывала их антисептиком.

Миллер упала в постель, когда за окном начинало сереть. Веки слипались, тело налилось свинцом, но мозг работал, прокручивая одни и те же слайды. Его лицо. Его костюм.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Кто ты такой, черт возьми? – пульсировало в висках. – Откуда ты взялся, такой безупречный?»

Повинуясь импульсу, которому она не могла – и уже не хотела – сопротивляться, Кэти потянулась к тумбочке. Экран вспыхнул, резанув по глазам. Пальцы зависли над клавиатурой.

«Это клиника, Миллер. Одержимость, о которой предупреждала Софи. Но... мне необходимо знать».

Кэти перевернулась на живот, быстро ввела в поисковую строку заветные буквы – David Ashford – и, затаив дыхание, нажала «Поиск».

Глава 39. Искусство случайного сталкинга, или Как заказать латте и не выглядеть так, будто ты сбежала из лечебницы

Сердце Джессики совершило гран жете и ухнуло в район Manolo Blahnik, когда на горизонте показалась вывеска Joe’s.

«Спокойно. Ты просто испытываешь жажду. Зеленую жажду».

Пак сделала три неуверенных шага в сторону кофейни, и мозг взорвался калейдоскоп катастрофических сценариев.

«А что, если Макс посмотрит на меня и подумает: “Ага, вот и она. Сталкершаˮ. Он подмигнет Стиву, а тот нажмет на кнопку под прилавком, и приедет спецотряд по отлову Навязчивых Девиц, чтобы запретить мне приближаться к кофемашинам ближе, чем на сто ярдов!»

Джессика остановилась посреди тротуара, вцепившись в ремешок сумки.

«Ладно, Принцесса, без паники. Софи всегда говорит, что нужен план. Но… мои планы обычно заканчиваются тем, что я покупаю туфли, которые мне велики, – она тяжело вздохнула. – Попробуем мыслить как героиня кино».

Она подхватила прядь волос и накрутила ее на палец, перебирая варианты.

«Сюжет “Белоснежка”. Невинно войти, заговорить с местными воробьями и предложить Максу яблоко… Стоп. Во-первых, у меня нет яблока. Во-вторых, Белоснежку этим яблоком чуть не прикончили. Кошмарный референс».

Джессика пошла мелкими, семенящими шажками.

«Сюжет… “Мегара из Геркулеса”. Зайти, томно опереться на стойку и с придыханием бросить: “Привет, здоровяк”. Дерзко? Очень! Но на слове “здоровяк” я точно покраснею…»

Она дошла до двери. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышат пролетающие мимо голуби и осуждающе курлыкают.

«Решено. Сюжет “Принцесса Анна”. Открытая, слегка неуклюжая, но искренняя. Я просто захожу, смотрю на Максвелла и говорю: “Привет!”. А если от волнения начну нести очаровательную чепуху или споткнусь… ну, спишу все на низкое давление. Да. Это естественно. И не надо притворяться».

Собрав всю смелость в крошечный кулачок, Джессика поправила волосы. В пятый раз за минуту проверила, не размазалась ли помада, и решительно толкнула дверь.

Дзинь.

Звон колокольчика над входом прозвучал как фанфары, возвещающие о прибытии главной героини на бал. Ну, или в очень уютную кофейню. Макс лениво поднял голову. Взгляд, тяжелый от недосыпа и вселенской скуки, скользнул по новому посетителю.

Их глаза столкнулись.

Его – карие, колючие, как репейник, полные неподдельного изумления.

Ее – янтарные, теплые, но в них металась целая стайка испуганных бабочек.

Сердце Макса споткнулось и сорвалось в галоп.

«Глюки от переизбытка кофеина?!»

– взвизгнул Циник, до этого мирно дремавший в обнимку с подушкой

“

НЕНАВИЖУ ВСЕХ

ˮ

.

Макс забыл про кофемашину, посетителей и весь чертов мир вокруг.

«Она здесь…»

«Я ВИЖУ, ИДИОТ!

– Циник стянул пижаму со скелетами и прыгнул за баррикаду из кофейных зерен. –

Врубай режим

“невыносимая легкость бытияˮ! Делаем вид, что нам плевать! Можешь даже

зевнуть для убедительности!»

Но Макс не зевнул. Он чувствовал, как учащается дыхание, и изо всех сил пытался заглушить радость, которая поднималась из глубины души. На лице появилась чуть растерянная усмешка.

– Привет, Принцесса, – проговорил он с почти нежной хрипотцой. – Снова… за волшебством? Или ты все-таки решила забрать мой скейт назад? А то, знаешь, он уже, наверное, заскучал. По твоему ярко-желтому плену.

– Мой плен может быть очень, очень сладким, – с озорной улыбкой ответила Джессика, ничуть не смутившись.

«Сладкий плен?!

– Циник достал бумажный пакет и задышал в него. –

Это что, намек на БДСМ с зефирками?! Она издевается?! Или она действительно предлагает тебе… НЕТ! Не смей представлять ее в спальне! Это просто флирт, Нокс! Дешевый принцессий флирт ради скидки!»

– Сладкий, говоришь?

Макс попытался вальяжно опереться о стойку, но локоть соскользнул по гладкой поверхности. Он поспешно кашлянул, делая вид, что так и задумывалось.

– Ну… э-э… не знаю. Мой скейт… не по сладкому. Он жесткий. Чисто… уличная тема. Бетон там, скорость… брутальность. А не твои… – он запнулся, пытаясь вспомнить, как называется дорогая кожа, – эти штуки. Ну, сумки. Короче, жесткий он. Поняла, да?

«“Поняла, даˮ?»

– Циник впечатался лицом в пульт управления.

– Поняла, – кивнула Джессика. – Сделай мне горячую матча, пожалуйста. На кокосовом. С собой.

– Без проблем.

Макс развернулся к кофемашине под издевательский хохот Циника, желая пробить лбом хромированную панель. «Уличная тема», мать твою. Он с остервенением схватил питчер, мечтая, чтобы из него пошел густой туман, в котором можно раствориться навсегда.

Пока Нокс гремел питчером и настраивал форсунку, Джессика накручивала на палец прядь волос. Внутри ее головы бушевал настоящий пожар в кукольном домике.

«Так, Принцесса, соберись. Он отвернулся. Это твой шанс! О боже… почему у него такая выразительная спина? И как вообще можно так брутально взбивать молоко? Это незаконно… Нет! Не смотри на мышцы. Думай об искусстве. О высоком. О… каких-нибудь мертвых художниках».

Она переступила с ноги на ногу.

«Ну же, скажи что-нибудь умное. Не про единорогов. И не вздумай упоминать, что у него красивые руки… то есть татуировки! Спроси про стену. Это профессионально и по-взрослому. Ты же можешь обсудить композицию и цветовую гамму, не упав в обморок? Господи, почему с картинами разговаривать проще, чем с ним? Ладно. Просто спроси. Раз-два-три…»

– ЗНАЕШЬ, МАКС…

Макс ощутимо вздрогнул, но не обернулся, продолжая с маниакальным упорством текстурировать пену.

– На самом деле… – Джессика сглотнула, – я зашла не ради матча.

Шипение пара смолко. Макс вытер ладони и повернулся к ней. Все заготовленные термины про «светотень» и «перспективу» испарились. Джессика шагнула ближе к стойке и выпалила на одном дыхании:

– Я хотела задать тебе пару вопросов. О граффити. Если… если у тебя найдется время. И желание.

«АГА!

– торжествующе завопил Циник. –

Я же говорил! Она хочет историю для подружек!

“Ой, я знаю одного уличного художника, он такой дикийˮ!»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Макс перелил матча в стаканчик, метнув взгляд на Джессику. В янтарных глазах не было ни хищного журналистского азарта, который он научился распознавать в людях вроде Миллер, ни скучающего любопытства богатой девочки. Только трепетный интерес, уважение и… почти детский страх услышать «нет».

«Не будь параноиком, Циник».

– Вопросы, Принцесса? – Макс плотно прижал крышку к стаканчику. – О граффити?

Джессика энергично закивала, блеснув сережками.

– Да! О той женщине с цепями! О выборе цветов! О том, почему ты… – она запнулась, поняв, что тараторит, и добавила тише: – Мне, правда… очень важно понять.

Макс вздохнул, уголок губ наметил полуулыбку.

– Время, говоришь?

Он подхватил черный маркер и в несколько движений черканул что-то на боку стакана с матча. Щелчок колпачка – и стакан скользнул по стойке к ней. На картоне размашистым почерком красовалось: «18:00. Здесь. Не опаздывай» – и маленькая угловатая корона чуть ниже.

Воздух в легких закончился. Сердце, кажется, решило выпрыгнуть прямо на стойку. Джессика подняла на Макса глаза, полные концентрированного восторга.

– Я… я не опоздаю, – с жаром выдохнула она. – Ни на секунду! Я приду!

Ее рука метнулась к сумочке за картой.

– За счет заведения, – Макс подтолкнул стаканчик кончиком пальца ближе к ней. Профсоюз единорогов временно прекратил забастовку.

Циник ударил себя ладонью по лбу, оставив красный отпечаток.

«Господи, ты безнадежен!

– простонал он. –

Мы умрем в нищете, но зато с красивым жестом!»

Джессика, смущенно улыбнувшись, спрятала карту в сумочку.

– Тогда передай профсоюзу мою искреннюю благодарность, – сказала она, обхватывая стаканчик обеими руками. – И спасибо тебе, Макс… что умеешь договариваться с чудесами.

Она на секунду задержала на нем внимание, а затем добавила шепотом:

– До шести.

С этими словами Пак развернулась, готовая лететь, парить, нести эту благую весть миру (или хотя бы Кэти и Софи). И именно поэтому не заметила двухметрового лайнмена университетской сборной – Брэда, мирно зависшего над витриной с сэндвичами.

Макс успел лишь открыть рот. Джессика на полном ходу впечаталась носом в каменную грудь. Стаканчик в руках жалобно хрустнул, но крышка чудом выдержала. Отпружинив назад, Пак едва устояла на шпильках.

Футболист с грацией разворачивающегося танкера опустил голову, глядя вниз, где мельтешило цветное пятно. Огромная ладонь размером с голову Джессики мягко легла ей на плечо.

– Полегче, стрекоза, – пророкотал гигант. – Без штрафных на поле. Не ушиблась?

Макс подался вперед, нависая над стойкой. Пальцы сжали мокрую тряпку, и вода грязными струйками потекла по металлу. Взгляд намертво прикипел к чужой ладони на плече Принцессы.

«ЭЙ! ТОРМОЗИ, ОТЕЛЛО!

– рявкнул Циник, щелкая пальцами. –

Она тебе не жена, не собственность и даже не должница! Убери клыки, а то пена пойдет!»

Макс моргнул, с трудом отводя глаза, но челюсти остались плотно сжаты.

– Простите! – пискнула Джессика, заливаясь краской. – Я… я не заметила!

Она выскользнула из-под руки гиганта и пулей вылетела из кофейни. Колокольчик над дверью звякнул прощальным насмешливым аккордом. Пак выскочила на тротуар, прижимая к груди стакан и улыбаясь, как городская сумасшедшая.

«Шесть вечера. Он ждет. Он меня ждет!»

Маленький глоток матча отозвался на языке нежным кокосовым теплом – вкус его внимания. Внутри все пело, не желая затихать. Игнорируя прохожих и неодобрительное воркование голубей, Джессика откинула свободную руку и закружилась. Подол платья взметнулся воздушным колоколом. Солнце запуталось в волосах. Ветер подхватил шлейф духов. Она чувствовала себя героиней мюзикла, где вот-вот должна заиграть финальная песня о любви.

«Стоп, Джессика», – включился внутренний стилист, останавливая порыв и оглядывая аутфит.

Платье – идеально для кофе с подругами. Но для встречи с

ним

? С загадочным художником? Нет. Слишком… буднично. Нужно что-то особенное. Она вскинула запястье и глянула на изящные часики. Стрелки безжалостно неслись вперед, не оставляя шансов на раздумья.

«Четыре часа. Всего четыре часа, чтобы превратиться из просто Джессики в ту, которую он захочет нарисовать!»

– О боже! – выпалила она. – Я не успеваю!

Прижав стаканчик к груди, Пак сорвалась с места в сторону парковки.

«Голубое платье с воланами? Нет, слишком торжественно. Плиссе и блузка? Как на экзамен. А может… шифоновое, цвета пыльной розы? Да! Оно летящее, нежное… И волосы – распустить или собрать в пучок? О боже, я должна выглядеть идеально!»

На ходу выудив ключи, она нырнула в салон «Канарейки». Бережно устроила стаканчик в подстаканнике и сразу запустила трек, стоявший на репите последние часы. Салон наполнили аккорды Ruth B. – Dandelions.

And I’ve heard of a love that comes once in a lifetime

And I’m pretty sure that you are that love of mine…

Джессика откинулась на спинку сиденья, погружаясь в музыку.

I feel okay when I see you smile, smile…

Она подхватила мотив, чувствуя, как каждая строчка отзывается в сердце щекочущим предчувствием. Желтый «Мини» плавно выехал с парковки, вливаясь в поток машин. Сказка начиналась, и Джессика Пак не собиралась опаздывать ни на секунду.

Глава 40. Секреты идеального рубато, или Почему Шопен лечит лучше психоанализа, а химический вулкан – единственная допустимая катастрофа

В особняке Вандербильтов пальцы Софи замерли над клавишами черного рояля Steinway. Вчерашнее утро с малиновыми тарталетками и ужин с родителями Йена, где она в очередной раз блестяще отыграла роль идеального статусного приложения к их сыну, не получалось ни проглотить, ни выплюнуть. Она сбежала из квартиры на Риверсайд-драйв под предлогом «необходимости дописать эссе для Эшфорда в тишине Батлера[1]», но ноги сами привели ее к машине, а машина – в Гринвич.

Пальцы коснулись клавиш. Ноктюрн Шопена №20 до-диез минор.

Произведение, написанное польским композитором для своей старшей сестры Людвики и изданное спустя десятилетия после смерти автора. В музыке, изначально не предназначающейся для чужих ушей, гений позволил себе быть абсолютно уязвимым. Софи всегда привлекал этот парадокс: выверенная строгость нот, скрывающая неконтролируемую тоску.

Техническое указание

«Lento con gran espressione»

– медленно, с великим выражением – казалось личным вызовом. Здесь требовалось безупречное

rubato

– искусство «красть» время у одной ноты, чтобы отдать его другой, не разрушая хрупкой гармонии целого. Всю свою жизнь Софи Вандербильт занималась именно этим: крала время у своих чувств, чтобы отдать его долгу и ожиданиям.

Мелодия лилась нежно и скорбно. Софи играла идеально – техника была отточена годами частных уроков. Но сегодня в выверенной строгости сквозило что-то неестественное. Она не заметила, как по щеке скатилась слеза. За ней – вторая. Дыхание оставалось ровным, а лицо – неподвижным. Слезы срывались с подбородка и падали на колени, оставляя на ткани крошечные темные пятнышки.

«Я просто устала, – твердил внутренний голос. – Эмоциональное истощение. Когнитивная перегрузка».

Последний аккорд замер, растворяясь в высоких сводах потолка. Софи задержала руки на клавишах, слушая, как тишина снова захватывает комнату.

– Софи?

Быстрым движением смахнув слезы, она обернулась. В дверях застыли младшие братья. Чарли стоял чуть впереди, в школьном пиджачке, а Сэмми выглядывал из-за его спины, сжимая в руках плюшевого динозавра.

– Привет, мальчики, – Софи заставила себя улыбнуться. – Вас привезла няня?

Сэмми тут же сорвался с места и с радостным воплем бросился к ней.

– Ты приехала!

Он подбежал и обхватил ее за колени. Вандербильт ласково погладила его по непослушным кудряшкам, затем осторожно высвободилась и легонько подтолкнула к роялю.

– Нажми самую левую, пока мама не видит.

Сэмми потянулся к клавишам, а Софи взглядом встретилась с Чарли. Тот медленно приблизился к ней.

– Почему? – он чуть нахмурил лоб. – Ты говорила, что приедешь в выходные.

– Знаешь, я… не могла больше ждать, – ответила Софи, поправляя воротничок его рубашки. – Останусь сегодня здесь.

Чарли посмотрел на мокрые пятнышки на одежде, а потом снова на сестру, задержавшись на влажных ресницах.

– Ты плакала? – прошептал он, чтобы не услышал Сэмми.

– Иногда взрослым нужно немного поплакать, – ответила Софи так же тихо. – Чтобы внутри стало больше места для радости. Понимаешь?

– Как когда идет дождь, а потом солнце?

– Именно, – она улыбнулась шире. – Но у меня есть кое-что, что поднимет настроение.

Софи указала рукой на большую яркую коробку, стоящую на журнальном столике.

– Набор с вулканом.

Сэмми, услышав магическое слово, бросился к коробке.

– ВУЛКАН?! – завопил он, подпрыгивая. – С лавой, которая делает пш-ш-ш?!

– Именно с ней.

Софи поднялась с банкетки и повернулась к Чарли.

– Будем строить базу для ниндзя и заливать ее лавой в вашей комнате?

Чарли взглянул на младшего брата, потом на коробку, и детская серьезность испарилась.

– Я смешиваю реактивы, – деловито заявил он и подбежал к Сэмми.

– Договорились, главный химик, – кивнула Софи.

Она подхватила коробку, и они направились в детскую, оставляя рояль в тишине.

Идя рядом с прыгающими от счастья братьями, Софи Вандербильт решила: сегодня она не будет «эталоном». Она будет просто сестрой, которая строит крепости из подушек и запускает игрушечные вулканы.

[1] Библиотека Батлера – библиотечная система Колумбийского университета.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 41. Хлеб, зрелища и позор, или Как объяснить Цинику, что мы идем к пруду кормить птиц, а не топиться

Пока Софи Вандербильт пряталась от взрослой жизни в семейном особняке, запуская игрушечный вулкан, Макс Нокс чувствовал, что сидит на настоящем. Стоя за стойкой Joe’s, он до блеска натирал холдер и старался не смотреть на часы. Но взгляд все равно соскальзывал к циферблату каждые тридцать секунд.

17:58.

«Она не придет, Нокс,

– Циник развалился в шезлонге, потягивая коктейль из чистого скепсиса. –

Смирись. Ты был развлечением на полчаса».

Макс стиснул зубы так, что заныли челюсти.

– Заткнись, – едва слышно бросил он. – Она обещала.

«Обещала?

– хохотнул Циник. –

О, святая простота! Обещания таких девочек тают быстрее, чем сахар в горячем эспрессо. Она забыла о тебе, когда захлопнула дверь своего

“

Купера

ˮ

».

17:59.

Макс осознал, что уже минуту трет абсолютно чистый металл, не отрываясь от двери. Стало тошно от собственной надежды. Он разжал пальцы, позволяя тряпке упасть на стойку.

«Хватит. Ты выглядишь как идиот, Нокс. Полный, законченный идиот».

Макс уже собирался отвернуться к кофемашине, чтобы делом заглушить это унизительное ожидание, как вдруг колокольчик над дверью пропел.

Нокс вскинул голову. В проеме, залитом вечерним светом, показалась Джессика. Шифоновое платье цвета пыльной розы окутывало ее фигуру невесомым облаком, а крупные локоны подпрыгивали в такт каждому шагу.

«Твою ж мать…

– присвистнул Циник. –

Она нарядилась?! Ради тебя? Или она всегда так ходит? В любом случае, Нокс, рядом с ней ты выглядишь как садовник, который пришел постричь газон».

Макс машинально одернул рукав футболки. Их контраст оглушил, заставляя ощутить каждую татуировку, шрам на брови и этот нелепый фартук.

– Я не опоздала! – гордо заявила Джессика, подходя к стойке. Аромат пионов вытеснил из воздуха дух пережаренных зерен. – Ровно шесть!

Пак глянула на галдящих студентов за соседними столиками.

– Мы… останемся здесь? – неуверенно спросила она. – Тут немного шумновато для разговора.

– Пойдем в Центральный парк, – выпалил Макс.

В голове раздался звон бьющегося стекла.

«КАКОЙ, К ЧЕРТУ, ПАРК, НОКС?!

– Циник схватился за голову. –

Ты еще предложи ей запустить воздушного змея! Мы официально вляпались в ромком с рейтингом 6+!»

Джессика, услышав предложение, на мгновение замерла, а в следующую секунду ее лицо осветилось искренней радостью.

– Здорово! – воскликнула она, едва не подпрыгнув. – Я очень хочу! Там ведь можно покормить уточек, правда? Давай возьмем с собой выпечку? У вас потрясающие круассаны! Я подожду тебя здесь, у стойки. Ладно?

В подсознании Макса цвет выцвел до сепии, и заиграл надрывный саксофон. Циник, накинув помятый плащ, закурил сигарету.

«Шел дождь, или это плакали мои надежды…

– фиолетовый выпустил облако дыма, глядя сквозь жалюзи. –

Пруд. Утки. Круассаны. Ты думаешь, это романтика, детектив? Нет. Это место преступления. Там, среди черствого хлеба и мутной воды, она утопит твою брутальность, и знаешь, что самое паршивое? Ты сам наденешь бетонные ботинки».

– Ладно, Принцесса, – буркнул Макс. – Только недолго. У меня потом дела.

«Ага, дела по спасению остатков самоуважения»,

– мрачно добавил Циник.

Нокс развернулся к Стиву, вышедшему из подсобки.

– Эй, – бросил он как бы между делом. – Сделай нам американо и матча на кокосовом. И пару круассанов с собой. Я сваливаю.

Стив почесал затылок, отмечая сияние Джессики.

– К уточкам? – он зевнул. – У вас свидание?

– Просто сделай кофе, – прорычал Макс.

Он скрылся в комнате для персонала, стянул фартук и швырнул в корзину. Натянул серое худи.

«Я всего лишь иду кормить птиц. Это не свидание».

Макс вернулся в зал, бросил на прилавок смятую купюру и подхватил заказ. Развернулся и резко всучил пакет и матча Джессике.

– Держи.

– Спасибо, Максвелл! – радостно выдохнула она, принимая ношу.

– Пошли, – бросил Нокс через плечо и толкнул дверь, – пока твои утки не улетели на юг.

Джессика, прижимая к груди теплый стакан и пакет с круассанами, как величайшие сокровища мира, выпорхнула следом. Ритмичный цокот ее каблучков звучал для Макса победным маршем, под который он добровольно шагал в чистый нокаут.

«Вижу… я вижу твое будущее!

– замогильным голосом завыл Циник. Он сидел в шатре, увешанном оккультными атрибутами, и водил лапками над мутным хрустальным шаром. –

Оно темное и страшное, Нокс! Я вижу… субботние паломничества в IKEA! Я вижу, как ты обсуждаешь налоги и стрижку газона! Я вижу собаку! Крошечное, дрожащее недоразумение в вязаном свитере, которое тебе придется выгуливать в розовых ботиночках!»

Циник схватился за сердце.

«Ты коснулся ее руки, и линия твоей жизни пересеклась с линией кредитного рабства! Карты не врут! В чистилище семейных праздников тебя ждет разбитое сердце и отказ в транзакции на кассе! Бойся дамы червей! Она уже здесь!»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вокруг ревел Нью-Йорк: истеричные гудки такси, обрывки чужих разговоров на десятках языков. Но между Максом и Джессикой образовался вакуум. Нокс держался на расстоянии вытянутой руки, упрямо глядя вперед, но кожей ловил каждое движение Принцессы. Слышал осторожные глотки матча. Вдыхал сладкий аромат пионов и красного яблока, смешанного с маслянистым запахом круассанов.

В подсознании Циник яростно выводил на внутреннее табло Кодекс выживания:

Пункт 1:

Не подпускать никого близко.

Статус: Файрвол отключен пользователем.

Пункт 2:

Не доверять «туристам» из другого мира.

Статус: Датчики «свой-чужой» парализованы.

Пункт 3:

Никогда не ходить кормить уток. Это для слабаков и героев ромкомов.

Статус: Точка невозврата пройдена.

Макс украдкой скосил глаза на Джессику. Она шла рядом, буквально излучая свет, с любопытством разглядывала витрины, улыбалась прохожим, а на ее лице читалась неподдельная радость. Принцесса… искренне наслаждалась прогулкой по грязному городу

с ним,

с угрюмым парнем, который полчаса назад едва мог связать два слова без яда.

Становилось по-настоящему не по себе. Макс Нокс умел блокировать удары и выживать в драках, но оказался абсолютно беспомощен перед той, кто даже не думала нападать.

Глава 42. Птицы по Хичкоку, или Как один героический рывок перечеркнул годы успешной мизантропии

Центральный парк встретил сменой акустики. Истеричный гул мегаполиса отступил, сменившись шелестом листвы, фальшивым звуком саксофона и ритмичным дыханием бегунов.

Макс знал парк наизусть: каждую скамейку, где можно переждать дождь, каждую тропинку, ведущую в никуда, каждое дерево, способное спрятать от патрулей. Его личная территория одиночества. Но сейчас рядом с ним, прижимая к груди пакет с выпечкой, стояла Джессика и вписывалась в этот пейзаж до ужаса органично.

Они вышли к большому пруду. Вода блестела в лучах заходящего солнца. На скамейках целовались парочки, хипстеры пили смузи, а туристы кормили белок, рискуя пальцами. Идиллия, от которой у Нокса сводило скулы. У самой кромки воды, лениво разрезая ряску, дрейфовала флотилия уток.

– Ой, смотри! – восторженно выдохнула Джессика. – Какие милые… Посмотри на того, с зеленой шейкой. Он как будто в бархатном костюмчике!

«Милые?!

– Циник нацепил очки безумного орнитолога, схватил указку и тыкнул в анатомический плакат утки. –

Принцесса, ты в своем уме?! Это летающие крысы с перепонками! Они гадят в воду, в которой плавают, и готовы продать мать за кусок плесневелого хлеба! В их глазах голод и

желание доминировать!»

Макс посмотрел на утку с «зеленой шейкой». Утка уставилась на Макса. В ее черном зрачке читалось расчетливое презрение и немой вопрос: «Где булка, двуногий?».

– Ага… – пробормотал Нокс. – Просто очаровашки.

Джессика зашуршала пакетом.

– Ну что, начнем? – она с надеждой протянула Максу его круассан. – Пожалуйста! Не стой с таким видом, будто ты выше этого.

«НЕ СМЕЙ!

– заорал Циник, выхватывая калькулятор. –

Круассаны стоят по пять баксов за штуку! Это экономическое преступление, Нокс! Съешь их сам! Или отдай мне-е-е!»

Макс покосился на выпечку. Потом на сияющее лицо. Потом на наглых уток, которые, почуяв еду, уже перестраивались в боевой порядок «свинья».

– Ладно, – он тяжело вздохнул и взял круассан. – Только не жалуйся, если они откусят тебе палец вместе с маникюром.

Джессика, рассмеявшись, отломила кусочек и бросила в воду. Утки ринулись в бой, крякая и толкаясь.

– Ой, они голодные, – Пак бросила еще кусочек. – Макс, помогай!

«Я официально достиг дна»,

– подумал Нокс, бросая крошки в воду.

«Нет, друг мой,

– поправил Циник. –

Ты получил роль главного героя-идиота. Улыбайся, нас снимает скрытая камера судьбы».

Макс размахнулся и швырнул кусок круассана в самую гущу пернатых.

– Налетайте, вымогатели. И только попробуйте крякнуть, что в тесте мало масла.

Смех Джессики вплелся в утиный гомон и показался Ноксу самым приятным звуком за весь день. Но вскоре она с трагическим видом посмотрела на ладонь, где осталась лишь пара жалких крошек, а затем перевела взгляд на утиную армаду, которая, возмущенно крякая, требовала продолжения банкета.

– О нет…

«Прощай, углеводная радость, – мысленно хмыкнул Макс, глядя на свой круассан. – Мы едва были знакомы».

Он разломил выпечку и протянул бо́льшую часть Джессике.

– Держи, мать Тереза, – усмехнулся он. – Не дай им начать революцию.

– О, спасибо, Макс! Ты… ты спаситель!

Джессика схватила кусок и с удвоенным энтузиазмом вернулась к кормлению. Утки, почуяв свежие поставки, устроили в воде настоящую свалку. Вода кипела. Перья летели.

– Смотри на того, толстого! – Принцесса указала на селезня, расталкивающего всех грудью. – Такой важный. Назовем его… Сэр Уинстон. Ему бы еще цилиндр и сигару.

– Сэр Уинстон? – Макс скептически прищурился, оценивая птицу. – Не. Зацени, как он отбирает еду у слабых. Это же чистый Караваджо. Драма, насилие и реализм.

Джессика замерла с занесенной рукой.

– Караваджо? Утка?

– А что?

Нокс неожиданно для себя включился в игру.

– Видишь вон ту? – он кивнул на утку, которая металась из стороны в сторону, хлопая крыльями и разбрызгивая воду. – Вылитый Джексон Поллок. Чистый абстрактный экспрессионизм.

– Поллок! Точно, – Джессика прыснула, едва не уронив кусок в воду. – А вон та, грустная, в стороне? Которая смотрит на воду и не ест?

Макс проследил за ее пальцем. Одинокая утка меланхолично дрейфовала у берега.

– «Любительница абсента» Пикассо, – безапелляционно заявил он. – Опустошение и экзистенциальное одиночество. Ей нужен не хлеб, а бокал.

– Максвелл, ты невозможен! – Джессика хохотала так, что на нее оборачивались прохожие. – А вон те двое? Которые плавают синхронно?

– Марина Абрамович и Улай, – не задумываясь, ответил Макс. – Перформанс «Отношения во времени». Они будут плавать, пока один не уйдет, разбив другому сердце. Или пока не кончится булка.

– Ты видишь искусство даже в утках, – выдохнула Джессика. – Это… это потрясающе.

Макс усмехнулся. Он пытался язвить, но рядом с ней его сарказм превращался в стендап, а знания об искусстве – в повод для смеха. И ее смех… звучал как музыка, которой не хватало в плейлисте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Опасный симптом, Нокс,

– вздохнул Циник. –

Ты сравниваешь утку с Караваджо, чтобы рассмешить девушку».

Макс оторвал кусочек выпечки, глядя на смеющуюся Джессику, и подумал, что, возможно, Караваджо был бы не против. В конце концов, свет на ее волосах лежал идеально.

В пруду раздался грозный плеск. Селезень Караваджо, решив, что ждать подачек – удел слабых, выбрался на берег и отряхнулся, разбрызгивая воду как шрапнель. В его черных глазах-бусинках читалась холодная решимость коллектора, пришедшего за долгом. Он вытянул шею параллельно земле и направился прямо к Джессике, шипя что-то на утином наречии.

– Ой, – она хихикнула, делая шаг назад. – Какой… настойчивый кавалер. Сэр, соблюдайте дистанцию!

Пак бросила ему кусочек круассана, но селезень с презрением аристократа перешагнул через выпечку и ускорил шаг. За ним, повинуясь сигналу, на берег начала выбираться остальная флотилия. Утки штурмовали берег, превращая кормление в высадку в Нормандии.

– Кря! – рявкнул селезень, и это прозвучало как «В атаку!»

Джессика взвизгнула, когда его клюв щелкнул в сантиметре от лодыжки.

– МАКС! – она развернулась и бросилась бежать. – ОНИ МЕНЯ АТАКУЮТ!

Утки, почуяв страх и запах масла, рванули за Принцессой.

Круассан выпал из рук Нокса.

«Ну что, доволен?!

– Циник нацепил каску военного корреспондента. –

“

Птицыˮ

Хичкока, бюджетная версия».

Вид Джессики, улепетывающей от пернатых, мгновенно возглавил список самых нелепых зрелищ в жизни. Макс согнулся пополам, сотрясаясь от хохота.

«Нокс?!

– Циник опустил камеру. –

Ее же сейчас заклюют! А ты стоишь и ржешь, как гиена?!»

Макс смахнул выступившие слезы и попытался проглотить смех.

– А-а-а! – Джессика петляла по дорожке, пытаясь оторваться от птиц.

Нокс раскинул руки, шагая наперерез селезню-командующему.

– Эй, Атилла! А ну брысь! Перемирие!

Но утки, опьяненные погоней, обтекли его по флангам, а особо отчаянные проскочили прямо между ног. Макс моргнул и… побежал вместе с ними за Джессикой.

– ПРИНЦЕССА, СТОЙ!

Он обогнал пернатую армаду и ее саму. Джессика с визгом спряталась за его спину.

– МАКС, ОНИ НАС ОКРУЖАЮТ!

Один поворот, и он подхватил ее на руки, легко отрывая от земли.

– Ой! – выдохнула Пак.

Макс выпрямился. Глаза, огромные от испуга и удивления, смотрели на него в упор. Дыхание, пахнущее кокосовой матча, коснулось кожи.

«Твою мать…»

– Циник уронил голову на лапки.

– Ты… ты меня спас.

Макс чуть крепче сжал ее спину и ноги.

– Ага, – хрипло отозвался он, не в силах отвести взгляд от губ. – Спас. От уток. Героический поступок.

– Для меня – да.

Пожилая пара, кормившая голубей на соседней скамейке, с умилением наблюдала за ними. «Молодость», – шепнула женщина мужу, и тот, поправив кепку, согласно кивнул, словно благословляя эту странную парочку.

Максу показалось, что Джессика прижалась к нему сильнее. Утки с ворчливым кряканьем толпились у ног, вытягивая шеи и клюя кеды.

– Макс! Бежим! – засмеялась она, болтая ногами. – Они тебя съедят!

– Не съедят, – усмехнулся Нокс, шагая прочь от пруда. – Я для них слишком жилистый и невкусный. В отличие от сладких Принцесс с круассанами.

Макс прошел несколько метров, чувствуя, как ее дыхание щекочет шею. Затем осторожно опустил Джессику на траву, задержав ладони на талии.

«Руки прочь!

– Циник включил сирену биологической опасности. –

Поставил и отошел!»

Макс отступил на шаг. Джессика, пытаясь отдышаться, поправляла смятый шифон. На ее лице играла безумная и заразительная улыбка.

– Ты… ты видел?! – выдохнула она, указывая дрожащим пальцем на пруд. – Они гнались за мной! Целая армия!

Нокс окинул взглядом ее взъерошенный вид, воинственных уток вдалеке – и сдался абсурду окончательно. Он запрокинул голову, захлебываясь новой волной хохота.

– Видел! – простонал он сквозь смех. – Твое лицо… это шедевр, Принцесса! Я всерьез ждал, что ты рванешь на дерево! Чистая «Атака клонов»!

– Перестань смеяться! – Джессика топнула ногой, но сдержать ответную улыбку не получилось. – Я испугалась! Это была борьба за выживание!

– Это была комедия года!

Джессика не выдержала и тоже залилась звонким, хрустальным хохотом. Они стояли посреди парка, сотрясаясь от нелепого, очищающего веселья.

«Терминальная стадия наивности»,

– Циник устало протер очки.

Смех постепенно утих. Макс посмотрел на Джессику: ветер растрепал локоны, щеки пылали, а в янтарной радужке плясали хулиганские искорки. Взгляд скользнул к ее ладони, где к тонким пальцам прилипли крошки от круассана.

«НЕ ТРОГАЙ КРАСНЫЙ ПРОВОД!»

– Циник схватился за нервные окончания.

Пальцы Нокса невесомо коснулись ее кожи. Он осторожно смахнул крошку и накрыл ее ладонь своей. Джессика опустила взор на их руки – контраст смуглой, забитой татуировками кожи и фарфоровой белизны. А когда подняла глаза, Макс не увидел в них ни тени страха. Только светлое удивление. И пугающее доверие.

– Идем, – Нокс кивнул в сторону деревьев. – Оставаться под твоим «утиным проклятием» тактически неверно. Вдруг они перегруппируются и снова пойдут на штурм? Мой лимит рыцарства на сегодня исчерпан.

– Идемте, сэр Максвелл, – улыбнулась Джессика.

Они двинулись по аллее, не разнимая рук. Вандал в рваном дениме и принцесса в шифоне, шагающие в такт среди золотой листвы.

«Ну, допустим… ее рука…

– проскрипел Циник голосом адвоката, проигравшего дело всей жизни, –

приятная. И эргономика… черт бы ее побрал, идеальная. Но это ничего не меняет, Нокс! Слышишь?! Ни-че-го!»

Макс и Джессика брели по извилистой тропинке, уводящей вглубь парка, прочь от шума и лишних глаз. Тишина вокруг дышала уютом, наполняясь теплым ощущением переплетенных пальцев.

Каждый шаг напоминал прогулку по минному полю. Инстинкты вопили об опасности, но, глядя на профиль Джессики Пак, Макс Нокс осознал: взрывов не происходило. А если и рванет… то, возможно, оно того стоило. Почти.

Глава 43. Искусство кричать шепотом, или Почему детские травмы – это лучший клей для отношений, чем общие интересы и гороскопы

Макс и Джессика опустились на облупившуюся скамейку в тени раскидистого вяза. Нокс ссутулился, упершись локтями в колени. Он с остервенением ввинчивал носок кеда в утоптанную землю, словно пытаясь прорыть туннель на другую сторону планеты – подальше от предстоящего разговора. Джессика терпеливо ждала, сложив ладони на коленях.

Наконец тишина стала невыносимой.

– Макс… Твое граффити… Я много о нем думала. Там ведь не только ярость. Там… боль. И надежда.

Подошва прижалась к земле, и Джессика подалась ближе.

– Как? Как ты это делаешь? Откуда ты знаешь… как

это

нарисовать?

«НЕ ОТВЕЧАЙ!

– запаниковал Циник, баррикадируя дверь в святая святых. –

Скажи, что ты нюхал краску!»

Макс никогда не обсуждал свое творчество. Его работы были шрамами, вывернутыми наизнанку. Личным диалогом с городом, который его пережевал, но не смог переварить. Он привык, что люди видят в его граффити вандализм или «прикольную картинку». Но Джессика… увидела

боль

.

– Я не знаю, Принцесса, – отозвался он. – Я не «делаю»

это

. Оно… просто выходит.

Макс уставился сквозь листву на верхушки небоскребов.

– Это как рвотный рефлекс, понимаешь? Или как кровотечение.

Он осекся, испугавшись собственной откровенности. Признание вышло слишком сырым.

– А та женщина… – прошептала Джессика, – с разорванными цепями… Кто она?

Макс повернул голову, сталкиваясь с янтарными глазами.

– Она… – голос сел, и он откашлялся. – Она – это все те, кто хоть раз в жизни чувствовал себя в клетке.

Нокс горько усмехнулся.

– Эта женщина о том, что лучше сдохнуть, пытаясь порвать цепи, чем прожить еще секунду на привязи. Даже если звенья вросли в мясо.

«НЕ СМЕЙ!

– взвизгнул Циник. –

ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ!

Она увидит не художника, а грязного, брошенного мальчишку! ЗАМОЛЧИ!»

Но слова, годами гнившие внутри, рвались наружу, царапая горло.

– Я рисую не ради творчества, Принцесса, – признался Макс, глядя на руки, испачканные краской. – Я рисую, чтобы доказать собственное существование. Застолбить место в пространстве. Сначала это был маркер под кроватью. Потом – баллончик на стене.

«Заткнись… Ну пожалуйста, заткнись…

– голос Циника слабел, превращаясь в испуганный шепот маленького мальчика. –

Ты раздеваешься перед ней… Зачем?»

Джессика слушала, и по ее щекам текли слезы.

– Каждая моя работа – это способ прокричать: «Я здесь! Я живой! И мне больно!». Потому что если я замолчу и перестану пачкать стены… меня как будто не станет. Я растворюсь в этом сером бетоне.

Макс умолк. С последним словом пришло ощущение полной опустошенности. Он опустил голову, ожидая шуршания ткани и вежливого «спасибо, мне пора».

Джессика накрыла его плечо ладонью, призывая повернуться к ней.

– Ты здесь, Макс. Ты есть. И я тебя слышу.

Парк накрыло тишиной. Плотной, звенящей, но не одинокой.

«Знаешь…

– бронежилет Циника пал, а выстрела не последовало. –

Кажется… отпустило. Мы что, все еще живы?»

Нокс выдохнул. Казалось, вместе с воздухом из легких исчез заслон, что годами сдавливал ребра. Он полностью повернулся к Джессике. Та сидела совсем близко, касаясь его плечом.

– Спасибо, что доверил мне это. Это… самое дорогое, что мне дарили за всю жизнь.

Макс молча кивнул, не найдя слов.

– Знаешь… – она на секунду замялась. – Когда я увидела ту женщину… Я узнала в ней себя.

– Себя? – Нокс нахмурился с тенью недоверия.

– Звучит как издевательство, правда? – Джессика горько усмехнулась. – Бедная богатая Принцесса плачет в лимузине. Но клетка остается клеткой, Макс. Даже если прутья отлиты из золота, а пол устлан персидским ковром.

Она сжала ремешок сумочки.

– Моя мама… не тиран в привычном смысле. Она просто… она меня

инвестирует

.

Слово резануло слух. Макс протянул руку, осторожно разжал ее пальцы, высвобождая ремешок, и накрыл ладонь своей. Джессика выдохнула, принимая тепло.

– Она… постоянно знакомит меня с сыновьями своих партнеров. Говорит, что хочет устроить мое будущее… но я понимаю, что для нее это лишь способ провернуть слияние капиталов.

Джессика на секунду замолчала и добавила с щемящей тоской:

– А папа остался в Сеуле. Он как добрый король в далеком замке: присылает сундуки с золотом, оплачивает любые счета, но… никогда не приезжает. Он думает, что свобода – это когда у тебя есть все и никто тебя не трогает.

Она грустно улыбнулась, разглядывая лепесток цветка татуировки, который торчал из-под рукава худи Макса.

– В детстве он звал меня «Наби». Это означает «Бабочка». Перед отъездом папа сказал, что у меня слишком яркие крылья для серого Сеула. Поэтому он открыл банку и выпустил на волю, – ее голос надломился. – Он спас бабочку, Макс. Но забыл, что бабочки не умеют жить на ветру одни. Их просто… уносит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Циник открыл рот, но… ничего не сказал.

Макс слушал, разрываясь между завистью и ужасом. Он не знал, что хуже: исчезнувшая мать или родители, превратившие твою жизнь в инвестиционный проект и откупающиеся чеками.

– А ты? – спросил он. – Что для тебя свобода, Принцесса? Если не деньги отца и не… полет бабочки?

– Я думаю, что свобода… – Джессика посмотрела на смеркающееся небо. – Это право идти туда, куда зовет сердце. Не оглядываясь на «правильно» и не высчитывая «выгодно».

– И поэтому ты обложилась учебниками по искусству? – тихо предположил Макс. – Хочешь построить себе убежище из красивых картинок?

– Нет, я хочу построить его для других, – Джессика вскинула голову. – Я открою галерею. И это будет не салон для богатых снобов, а дом для «бабочек», которых может сдуть ветром. Я хочу быть полезной чему-то живому, Макс.

Нокс кивнул и перевернул свою руку ладонью вверх, переплетая грубые, испачканные краской пальцы с ее – тонкими, ухоженными.

– Принцесса и вандал, – горько усмехнулся он. – Оба бежим от одиночества. Только я заливаю его краской, а ты – попытками спасти всех, кроме себя.

Макс крепче сжал ладонь.

– Похоже, мы оба – дефектные. И это… лучшее, что я слышал за последние годы.

Джессика шмыгнула носом, глядя на их переплетенные пальцы.

– Знаешь, в мультике «Лило и Стич»… – она вскинула голову. – А ты смотрел?

Макс кивнул.

– Стич хоть и был монстром, – продолжила она, – созданным, чтобы все разрушать. Но в финале именно он сказал про свою семью: «Она маленькая и неполная, но все равно хорошая».

Джессика провела пальцем по татуировке.

– Мы не дефектные, Макс. Мы… немного сломанные и неполные, но все равно хорошие. И мне кажется… это гораздо лучше, чем быть целыми, но пустыми.

Внутри Макса все завибрировало от перенапряжения, он осторожно высвободил ладонь.

«Нокс, мне нужен никотин!

– взвыл Циник, стуча кружкой по решетке. –

Я не могу переварить столько диснеевской правды и душевного тепла! Дай яду! Быстро!»

Рука нырнула в карман джинсов. Пальцы нащупали помятую пачку. Шелест картона, сигарета в зубах, большой палец высекает искру.

Чирк.

Огонек заплясал на ветру. В свете крошечного пламени Макс увидел ее влажные глаза, застывшую на губах нежность. Выдохнуть едкий дым в ее сторону – все равно что плеснуть грязью на чистый холст.

Огонек погас.

Преодолевая сопротивление многолетней привычки, Нокс вынул сигарету изо рта. Покрутил ее в пальцах и сунул обратно в пачку.

«ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?!

– поперхнулся Циник. –

Ты бросаешь курить?! Ради нее?! Макс, очнись! Что дальше? Начнешь пить, оттопырив мизинчик, и читать стихи Байрона?! Ты предаешь наши идеалы! Святую троицу: никотин, сарказм и одиночество! Верни сигарету в рот, иначе я объявляю импичмент!»

«Заткнись. Просто… не сейчас».

– Ты не будешь курить? – тихо спросила Джессика.

– Вредно для здоровья, – буркнул Макс. – Пассивное курение, все дела. Не хочу, чтобы твои волосы пропахли пепельницей. Мама не одобрит.

Джессика посмотрела на него с такой теплотой, что Максу показалось: солнце, скрывшееся за горизонтом, передумало и вернулось – лично для него.

– Спасибо, Максвелл.

Они замолчали, прислушиваясь к парку: где-то вдалеке едва слышно гудел мегаполис, над головами шелестела листва, уже тронутая первой осенней краской. Тишина между ними показалась Максу удивительно легкой – без липкой неловкости, которая обычно преследовала его в компании людей.

Вскоре с Гудзона потянул пронизывающий ветер.

– Становится прохладно, – Джессика зябко передернула плечами. – И… мне, наверное, пора.

Макс заметил мурашки на обнаженных руках и рывком стянул худи через голову. Ветер заставил мышцы рефлекторно сократиться.

«Стоять!

– запаниковал Циник. –

Пусть мерзнет! Это закаляет характер!»

– На, надень, – проворчал Нокс, всучив ей кофту. – Провожу до машины. Не хватало еще, чтобы ты заболела.

Джессика растерянно сжала плотный хлопок. На руках Макса пробежали мурашки.

– Но… ты же замерзнешь?

– Не дождешься, – отрезал он. – Надевай.

Пак с благодарной улыбкой натянула худи через голову. Плечевые швы сползли, рукава полностью скрыли ладони, а низ опустился до середины бедра, превратившись в подобие платья. Джессика провалилась в теплый, пахнущий им кокон: аэрозольная краска, крепкий кофе, табак и осенний ветер. Запах Макса.

Пак зарылась носом в воротник.

– Спасибо, – довольно прошептала она глухим из-за ткани голосом.

«Теперь Принцесса пахнет тобой,

– Циник поставил галочку в списке катастроф. –

Ты решил пометить своим запахом

весь Манхэттен?!»

– Идем, – Нокс спрятал замерзшие руки в карманы.

Они двинулись по опустевшим аллеям. Макс не взял Джессику за руку снова. В этом не было нужды. То, что она шла рядом, утопая в его худи, как в объятиях, значило больше любых прикосновений.

Вскоре они достигли «Канарейки». Пак остановилась у водительской двери.

– Спасибо за прогулку, Макс. И… за все остальное. За честность.

– Не за что.

– Худи…– Джессика потянулась к краю, намереваясь его вернуть.

– Оставь, – бросил Макс. – Похолодало. А у меня их навалом.

«Вранье!

– возмутился Циник. –

Это твой любимый! Ты в нем спишь, ешь и практически живешь! Верни кофту, паразитка!»

– Дома снимешь, – добавил Макс мягче. – Не хватало еще, чтобы ты слегла с простудой. Кто тогда будет угонять мои скейты?

– Хорошо, – просияла Джессика.

Она плотнее закуталась в ткань и переступила с ноги на ногу.

– Мы ведь… на одном курсе, да? «История и рынок современного искусства». У Эшфорда.

– Ну… да.

– Профессор дал задание, – затараторила Джессика. – Эссе. «Подлинник и подделка: эстетика обмана». Три-пять страниц. Я, ну… я подумала, тебя же не было на лекции…

«Она берет тебя в оборот, Нокс!

– прошипел Циник. –

Сегодня эссе, завтра

–

проверка чистоты ушей и расписание совместных обедов! Это начало конца!»

– Спасибо, – хрипло отозвался Макс, игнорируя вопли в голове. – Я… да, пропустил. Учту.

Джессика улыбнулась, но тут же закусила губу, глядя на «Мини Купер» как на врага.

– Может… тебя подвезти? – спросила она и мгновенно вспыхнула, испугавшись собственной дерзости. – То есть… если по пути… или просто…

– Спасибо, Принцесса. Но я останусь.

– А… почему?

Макс кивнул в сторону здания спорткомплекса.

– У меня тренировка через двадцать минут.

– Тренировка? Какая?

– ММА.

Джессика потеряла дар речи. Образ художник, выплескивающего боль на стены, и парня, кормящего уток, столкнулся с образом бойца, который через полчаса будет ломать чужую оборону. Грани его личности сошлись, являя цельную и притягательную картину. Ее взгляд скользнул по его груди и остановился на руках. Сбитые костяшки, проступающие вены…

– Тогда понятно… – в трансе прошептала она. – Вот почему у тебя такие сильные ру…

Фраза застыла на паузе. Макс замер, ошеломленный ее прямотой.

Осознание сказанного ударило Джессику через секунду. Кровь прилила к лицу, окрашивая его в цвет пожарной машины. Она в ужасе прижала ладонь ко рту.

«Она заметила наши руки, Нокс»,

– оживился Циник.

– О боже, я… я поеду!

Джессика пулей запрыгнула в машину, захлопнула дверь, и

«Канарейка» с визгом сорвалась с места. Макс остался на залитой светом фонарей парковке. Он поднял руки и посмотрел на них, словно видел впервые. Сжал и разжал кулаки, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы.

– Сильные, значит…

В ту же секунду в голове врубился Right Said Fred – I’m too sex.

I’m too sexy for my shirt…

Too sexy for my shirt…

So sexy it hurts![1]

Бункер превратился в элитную качалку. В центре, в слепящем луче софитов, красовался Циник. На нем были крошечные вызывающе красные стринги, а слой масла на коже предавал ему сияние хромированного бампера.

«О-о-о, да! Время разминки, чемпион!»

– прорычал он, разглядывая свое отражение с нескрываемым вожделением.

Циник смачно поцеловал свой бицепс, подмигнул Максу и принялся делать провокационно глубокие выпады.

«Раз! И два! Чувствуешь это натяжение?!

– орал он, пружиня на ногах и поигрывая грудными мышцами в такт биту. –

Смотри на технику! Смотри на эти ягодицы! Она хочет это, Нокс! Она хочет эти банки!»

Макс поморщился и с силой потер лицо, пытаясь стереть визуальный кошмар.

– Господи, надень штаны, убогий, – простонал он. – Меня сейчас стошнит.

Но Циник лишь наращивал темп, застывая в позе «Модели» и активно виляя бедрами.

«Не завидуй, дохляк! Это пиковая форма! Мы идем украшать собой октагон! I

’

m a model, you know what i mean[2]?!»

Макс фыркнул, качая головой, но улыбка стала шире. Он сунул руки в карманы и направился к Додж-центру, стараясь не попадать в такт музыке.

Сегодня Макс Нокс шел на бой не для того, чтобы выплеснуть злость, а просто потому, что это было частью его жизни. Жизни, которая вдруг перестала казаться безнадежно паршивой. Почти.

[1] Я слишком сексуален для своей рубашки,

Слишком сексуален для своей рубашки.

Настолько сексуален, что даже больно (англ.)

[2] Я модель, вы понимаете, что я имею в виду (англ.)

Глава 44. Дорогое удовольствие быть нищей, или Как понять, что ты на дне, еще до того, как закончится кислород

Пока Джессика Пак ехала домой в облаке запаха Макса и собственных надежд, Кэти Миллер стояла в раздевалке «The Azure». Она механически сбросила одежду, и всмотрелась в колени. Ссадины подсохли и неприятно стягивали кожу.

Миллер подошла к зеркалу и откинула волосы. На изгибе шеи отчетливо темнели два багровых следа. Она коснулась их кончиками пальцев, и по телу пробежала волна – не то отвращения, не то фантомного жара.

«Подделка чувств».

Кэти достала из сумки закрытый купальник с длинными рукавами. Плотный матовый нейлон обхватил ее, скрывая следы чужих губ. Она аккуратно заклеила раны на коленках водонепроницаемым пластырем и поправила ворот, убедившись, что он надежно прячет ее секреты.

Бассейн встретил зеркальной гладью, в которой дробились холодные блики ламп. Миллер подошла к бортику, сделала контролируемый вдох и плавно ушла на глубину. Она опустилась на дно, замирая в неподвижном лотосе. Волосы взметнулись вверх, расплываясь в лазури невесомым нимбом из тонких серебристых нитей.

Кэти сомкнула веки, и в ту же секунду ее накрыло. Клаустрофобия всегда приходила вместе с водой. Толща бассейна мгновенно обрела вес, становясь плотной и враждебной, стены начали медленно сжиматься, превращая бассейн в герметичный хрустальный гроб. Сердце испуганно толкнулось в ребра.

«Тихо, – приказала она себе, вслушиваясь в подводный ритм собственного существования. – Один. Два. Три…»

Глубина погасила страх перед смертью, оставляя лишь желание понять, что чувствовал Том в последние секунды. Попытку дотянуться до него, раствориться в лазурной тишине, где время замирает, а боль становится невесомой.

Легкие начали гореть. Мышцы сводило судорогой от желания сделать вдох. Кэти упрямо прижимала подбородок к груди. Она чувствовала давление каждого галлона воды над собой. Это было похоже на то, как Дэвид смотрел на нее в аудитории – так же тяжело и удушающе.

«Семьдесят семь… Семьдесят восемь».

На отметке в сто десять секунд, когда перед глазами начали вспыхивать белые искры, Кэти плавно оттолкнулась от дна. Она вынырнула, разрывая поверхность воды, жадно хватая ртом воздух, и вцепилась в бортик. Подтянулась. Села на край. Капли стекали по черному нейлону, как холодные слезы.

– Мисс Миллер? Прошу прощения.

Над ней выросла мужская фигура в белом поло с логотипом клуба.

– Я вынужден зафиксировать нарушение. Правило 4.2: нахождение в чаше бассейна без шапочки строго запрещено.

Кэти откинула мокрые пряди со лба.

– Я являюсь резидентом клуба пять лет, – ответила она хриплым от нехватки кислорода голосом. – И за все время никто не считал мои волосы угрозой экосистеме бассейна.

– У нас сменилось руководство и ужесточились протоколы, мисс, – пальцы парня застучали по экрану. – Штраф в размере семидесяти пяти долларов будет включен в ваш следующий счет. Пожалуйста, наденьте шапочку или покиньте воду.

«Семьдесят пять долларов, – эхом отозвалось в голове. – Пять процентов моего месячного бюджета за право не прятать голову в резиновый мешок?!»

Миллер плавно выпрямилась и направилась к раздевалке, демонстративно игнорируя сотрудника. Оказавшись в кабинке, она стянула купальник, быстро вытерлась, промокнула волосы полотенцем, натянула одежду. Внутри все дрожало от унизительного осознания: клуб, бассейн, роскошь – больше ей не принадлежали. Она стала здесь чужой еще до того, как этот парень открыл рот.

Кэти вышла в главный холл, пахнущий эвкалиптом. Там, за стойкой, застыла Валери – старший менеджер с зализанной укладкой и улыбкой, прилагающейся к интерьеру.

– Добрый вечер, мисс Миллер. Надеюсь, вас все…

– Проблема с атмосферой, Валери, – перебила Кэти, останавливаясь у стойки. – Ваш новый персонал превращает отдых в посещение режимного объекта. Я плачу четыреста пятьдесят долларов в месяц не за то, чтобы за мной бегали с планшетом.

Улыбка Валери натянулась.

– Мисс Миллер, приношу свои извинения, – она застучала пальцами по клавиатуре. – Тайлер лишь следовал новым инструкциям… Мы аннулируем штраф в качестве извинения.

– Дело не в деньгах, Валери, – отрезала Кэти. – Дело в том, что «The Azure» перестал быть местом, где я чувствую себя комфортно. А я не привыкла платить за дискомфорт.

Она сделала паузу, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

«Сейчас или никогда».

– Аннулируйте мое членство. Прямо сейчас.

Валери растерянно моргнула. Потерять лояльного клиента из-за такой мелочи было репутационным риском.

– Вы уверены, мисс Миллер? Мы можем обсудить индивидуальные условия, или…

– Я абсолютно уверена, – Кэти вскинула подбородок. – Подготовьте документы на подпись.

Пока Валери печатала бумаги, Миллер смотрела в панорамное окно на вечерний город. Внутри боролись два чувства: стыд от того, что она вынуждена разыгрывать дешевую драму, и эйфорическое облегчение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

По правилам клуба отмена членства без уважительной причины грозила потерей стартового депозита в тысячу долларов. Но расторжение контракта по вине клуба – из-за «неприемлемого сервиса» – меняло все. Она легально вернула себе тысячу баксов, которые сейчас были ей нужны как воздух, и при этом осталась в глазах Валери капризной стервой, а не банкротом.

«Господи, – Кэти оцепенела, осознав,

как

именно она это сделала. Холодный тон. Превосходство. Умение заставить человека чувствовать себя виноватым. – Я сыграла в Дэвида Эшфорда».

Валери развернула к ней планшет.

– Мисс Миллер, ваш депозит будет возвращен на карту в течение трех рабочих дней. Нам очень жаль вас терять.

Кэти взяла предложенный стилус и усилием воли вывела на экране небрежную подпись.

– Всего доброго, Валери.

Миллер вышла на улицу, и прохладный воздух остудил пылающее лицо.

«Дорогое удовольствие быть нищей», – подумала она, шагая в сторону дома.

Теперь у нее остался только бассейн в Додж-центре Колумбийского университета с обшарпанными скамейками и очередями в душ. Бесплатный. Шумный. Пропахший хлоркой. Мысль о том, чтобы выставить свою уязвимость напоказ в кафельном муравейнике, вызывала физическую тошноту.

Но Кэти Миллер знала, что пойдет. Не завтра. Но пойдет. Она не могла перестать нырять, пока мир вокруг рушился. Ей было жизненно необходимо состояние на грани – когда легкие горят, а ты приказываешь себе не паниковать. Единственный способ убедиться, что она все еще сильнее воды, которая когда-то забрала ее брата.

Глава 45. Medium Rare для Циника, или Почему исповедь на пять страниц – единственный способ не сойти с ума

Металлическая дверь лофта Макса захлопнулась с лязгом тюремного засова, отсекая гул ночного Бруклина. Здесь пахло едким терпентином, масляной краской, пережженным кофе и… собачьей шерстью.

Цок-цок-шарк. Цок-цок-шарк.

Из-за угла с грацией мешка с картошкой выплыл Фрэнк. Семилетний английский бульдог со шрамами и рваным ушком. Один глаз – карий, полный вселенской мудрости и обожания; второй – подернутый голубоватой дымкой катаракты, и оба глаза с обожанием уставились на хозяина.

– Привет, старина, – прохрипел Нокс, опускаясь на корточки.

Фрэнк издал звук, похожий на закипающий чайник, и уткнулся мокрым носом в ладонь. Потрепав пса за бархатные складки на загривке, Макс швырнул спортивную сумку в угол и прошел вглубь лофта. Бульдог, тяжело вздохнув, развернулся и, переваливаясь с боку на бок, поцокал следом.

«Ну что, Рокки, выпустил пар?

– раздался ехидный голос. –

Или, точнее сказать, выпустил парк? Все еще чувствуешь фантомное тепло нежной ручки?»

– Заткнись, – огрызнулся Макс, щелкая выключателем.

Вспыхнул желтый свет, выхватывая из полумрака прислоненные к стене холсты. Десятки рам, накрытые простынями, напоминали зачехленную мебель в доме с привидениями.

«Ладно, не рычи,

– примирительно протянул Циник. –

Я, между прочим, тоже понес моральные убытки. Моя тонкая душевная организация жестко

изнасилована романтикой и твоим идиотским поведением. Я требую обещанной компенсации. Ты же не забыл? Ты мне должен!»

Рука Макса зависла над ручкой холодильника. Он помнил.

«СТЕЙК!

– торжествующе взвыл Циник. –

Сочный, кровавый кусок мертвой коровы! Я умираю с голоду, Нокс. Мне нужно восстановить уровень цинизма в крови. Иначе, клянусь, я мутирую в утку Караваджо и буду крякать во внутреннее ухо. Ты этого хочешь?!»

Макс криво усмехнулся. Спорить с голодным Циником, когда тот чувствовал за собой моральное право, было так же бесполезно, как объяснять Фрэнку разницу между Моне и Мане.

– Будет тебе стейк, Даффи, – Нокс распахнул холодильник. – Только не крякай.

Он вытащил из холодильника сверток пергамента. Внутри лежал мраморный рибай толщиной в два пальца, с прожилками жира, похожими на карту сокровищ. Макс с шлепком бросил мясо на столешницу.

Фрэнк, который все это время сидел у ног неподвижным изваянием скорби и надежды, нарушил молчание жалобным китовым стоном. С его брылей свисала длинная нить слюны. Макс отрезал от края рибая щедрый кусок сырой плоти.

– Налог на собаку, – пробормотал он, кладя мясо на пол.

Старый бульдог аккуратно взял угощение губами.

«ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, МЯСНИК-ПОТРОШИТЕЛЬ!

– заорал Циник. –

Это кулинарный теракт! Ты нарушил аэродинамику прожарки! Фрэнк

не оценит липидный профиль, Нокс! Он бы с тем же восторгом сожрал твой левый кед! Мы будем жарить калеку!»

– Знаю, – Макс достал оливковое масло, мельницу с перцем и чугунную сковороду.

«Руки прочь! Не смей прикасаться к нему!

– Циник, придя в себя, тут же надел высокий поварской колпак и водрузил секундомер на шею. –

Мясо должно забыть ужас скотобойни и пропитаться молекулами кислорода! Пять минут тишины и покоя! Если я услышу хоть один щелчок зажигалки, я устрою тебе пытку опенингом «Чародеек»!»

Макс устало вздохнул. Он знал, как готовить стейк. Идеально. Физика и химия – простые и понятные. Но он также понимал, что Цинику нужно выпустить пар не меньше, чем ему самому.

«Соль! Перец крупного помола!

– командовал внутренний шеф, бегая вокруг монитора. –

Щедро! Не жмоться! Мясо любит страсть! А теперь масло! Разотри его! Вмассируй! Нежно, но сильно! Представь, что это… ТАК, СТОП! Не представляй! Просто три! С чувством, но без эротики!»

Макс с кривой улыбкой выполнял команды. Массировать кусок говядины оказалось проще, чем не думать о том, как ее волосы пахли пионами.

Сковорода на огне раскалилась.

«КЛАДИ!

– заорал Циник, впадая в экстаз. –

СЛЫШИШЬ ЗВУК?! Это симфония карамелизации!

У меня сейчас случится оргазм прямо в лобной доле!

Дай мне крещендо, Нокс! БОЛЬШЕ КРЕЩЕНДО!»

Макс опустил стейк на чугун – агрессивное шипение и густое облако ароматного дыма наполнили лофт.

«Две минуты! Не трогай! Не двигай! Даже не дыши на него!

– инструктировал фиолетовый. –

Чеснок! Раздави его! Плоской стороной ножа, чтобы он треснул, как твоя жизнь! Бросай! И тимьян! НОКС, ГДЕ ТИМЬЯН?!»

– На полке, – Макс закатил глаза.

Он бросил в кипящее масло раздавленные зубчики и веточку травы. Запах стал… одуряющим.

«Слава Гордону. А теперь – магия! Сливочное масло! Кусок! Большой! Кидай! И поливай! ПОЛИВАЙ ЕГО, ЛЕНИВЫЙ УБЛЮДОК! Наклони сковородку! Зачерпывай это золото! Купай его в ванне из холестерина и счастья!»

Макс работал ложкой ритмично, как робот. Зачерпнуть, полить. Зачерпнуть, полить. Это гипнотизировало и успокаивало. Через несколько минут идеальный стейк – с темно-коричневой, хрустящей корочкой и сочащийся розовым соком – лежал на деревянной доске.

«А теперь самое главное, Нокс,

– Циник вытер пот со лба. –

Дай ему “отдохнутьˮ. Ровно пять минут. Если ты разрежешь его сейчас и выпустишь сок, я засуну твою голову в гриль, прижму крышкой и сделаю ГРЕБАНЫЙ ПАНИНИ!»

Макс стоял над доской, опираясь руками о столешницу, и смотрел на мясо как на врага. Наконец, таймер пикнул. Он взял нож. Лезвие вошло в мясо. Идеального цвета срез – medium rare.

Нокс отправлял куски в рот с жадностью зверя, слишком долго сидевшего на диете из кофеина и нервов. Фрэнк, тяжело вздохнув, покрутился на месте, утаптывая воображаемую траву, и рухнул на пол. Через минуту его храп вплелся в гул холодильника, создавая уютную симфонию холостяцкой жизни.

«Ладно,

– Циник вальяжно откинулся на спинку трона, расстегнул верхнюю пуговицу брюк и, лениво ковыряя в зубах золотой зубочисткой, изрек. –

Ты выполнил условия контракта,

Нокс. Моя вера в человечество все еще на нуле, но вера в говядину восстановлена. Объявляю режим прекращения огня. До утра».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Макс хмыкнул, сгребая посуду в раковину.

Но стоило воде стихнуть, как в лофт хлынула тишина, а следом, без спроса – мысли. О ней. Глаза, сияющие над стаканчиком с надписью. Хрустальный хохот в парке. То, как она доверчиво вложила свою ладонь в его.

«Черт»

Нужно было переключиться. Срочно. На что-то скучное и максимально далекое от розовых соплей. Нокс подошел к рабочему столу, заваленному эскизами и маркерами. Смахнул стопку набросков и рывком открыл ноутбук. Экран вспыхнул белым светом, заставив прищуриться. Курсор пульсировал в пустоте, как нервный тик. Макс ввел заголовок, и горькая ухмылка исказила его лицо. Тема эссе выглядела, как изощренная насмешка судьбы.

«Подлинник и подделка: эстетика обмана в современном мире».

«А, профессор Дэвид Эшфорд,

– протянул Циник. –

Золотой мальчик арт-сцены. Интересно, он сам-то помнит, где заканчивается его личность и начинается пиар-стратегия?»

«Нельзя отрицать, фигура… масштабная», – мысленно возразил Макс, признавая очевидное.

Он слышал это имя задолго до того, как увидел в расписании. Дэвид Эшфорд. Человек, чьего кивка достаточно, чтобы цена на холст взлетела до небес или рухнула в подвал. Эшфорд был игроком высшей лиги, знающим правила лучше, чем те, кто их писал. И это вызывало раздражающее уважение.

«Масштабный? Нокс, не смеши!

– фыркнул Циник. –

Перед тобой обычный таксидермист. Он берет голодных оборванцев вроде тебя, вынимает душу, набивает деньгами со статусом и продает банкирам для украшения холлов».

«Он видит то, чего не видят другие, – парировал Макс, вспоминая прочитанные статьи. – У него глаз – рентген. Это требует… чутья. Таланта».

«Таланта продавать воздух!

– поправил Циник. –

Не смущает стерильность образа? Ни одного провала или скандала. Живые люди ошибаются, потеют и иногда выглядят глупо. А этот… слишком идеален. Поверь, за каждым таким фасадом всегда гниет гора грязного белья или прячутся скелеты размером с Колоссального Титана».

Макс прикусил губу. Именно эта мысль не давала покоя – и нет, не та, что он застрял на середине первого сезона «Атаки Титанов», а та, что репутация Эшфорда казалась вымоченной в хлорке.

«И этот архитектор самых дорогих клеток задает тему про подлинники?

– театрально заключил Циник, –

Это как… как лис, читающий курицам лекцию о вегетарианстве. Высшая форма лицемерия. Или иронии».

Макс кивнул, скользнув взглядом по холстам, повернутым к кирпичной кладке. Его подлинники. Сгустки страха, ярости и надежды. А уличные работы… да, в них пульсировала энергия, но адаптированная для прохожих. Маска бунтаря, за которой скрывался ребенок, до сих пор ждущий маму. Разве своего рода не… подделка?

«О чем будешь писать?»

– спросил Циник.

Нокс положил пальцы на клавиатуру. Он не будет писать о картинах или о том, как отличить Рембрандта от копии. Он напишет о том, что иногда подделка – единственный шанс подлинника на выживание.

«Академическая среда клеймит подделку как преступление против истины,

– писал Макс, и фразы сами ложились в строки. –

Но что, если взглянуть на фальсификацию не как на обман зрителя, а как на акт самосохранения автора?».

Макс писал о себе. О мальчике из приюта, который научился быть жестким, циничным и незаметным ради выживания. Он создал собственную инсталляцию – «Макс Нокс, которому плевать», – грубый стрит-арт, оберегающий акварельный набросок испуганного ребенка внутри.

«Мы курируем свои личности подобно галерейным выставкам,

– стучали клавиши. –

Выставляем в витрину яркие, кричащие полотна: агрессию, сарказм, безразличие. Это “фасадˮ, trompe-l’œil (обманка), отвлекающий внимание. А настоящие шедевры – страхи, нежность, потребность в тепле – мы прячем в темных запасниках, закрытых для посторонних».

Макс остановился. Фантомный аромат пионов вспорол едкий дух растворителя.

«Трагедия начинается в момент, когда защитный слой въедается в холст. Когда художник, заигравшись в грубость, забывает о существовании подмалевка».

Пальцы зависли над клавиатурой.

«Как вспомнить себя? Нужен реставратор. Или… другой подлинник. Человек, способный разглядеть фреску на грубой штукатурке. Тот, кто видит тюремную решетку там, где другие слепнут от блеска позолоты».

Макс думал о Джессике Пак. О том, как легко было навесить на нее ярлык «принцессы». Он сам судил ее по фасаду, не подозревая, сколько давления стоит за ее улыбкой. Чужие ожидания могли душить ничуть не слабее нищеты. Пальцы снова ударили по клавишам.

«Самая опасная подделка – это не фальшивка, впаренная вместо оригинала.

Это сам оригинал, который под чужим давлением поверил, что без правильной рамы он не имеет права на жизнь. Но рама – это та же клетка. И плевать, из чего она: из ржавой арматуры или сусального золота. Искусство, которое подгоняют под стандарт ради “ценностиˮ, – это уже не искусство. Это труп».

Он закончил глубоко за полночь.

Пять страниц. Не эссе – манифест. Анализ собственной жизни и судьбы Джессики через призму теории искусства. Дерзко, лично и, пожалуй… предельно честно. Клик по кнопке «Сохранить». Крышка ноутбука захлопнулась с сухим щелчком, похожим на взвод курка.

Нокс поднялся со стула и с хрустом размял затекшую шею. Он прошел вглубь лофта, где затаились его холсты. Остановившись перед одной из рам, Макс протянул руку и прижался ладонью к жесткому дереву подрамника, слушая мерное сопение пса и вой сирены за окном.

Глава 46. Гардеробный фаворитизм, или Краткое пособие по тому, как определить степень мужского интереса по оставленным вещам

Кэти в последний раз крутанула крошечную отвертку. Бесполезно. Вердикт мастеров из сервисного центра, куда она утром отнесла останки Leica, звучал в ушах сухим медицинским приговором: «Травмы, несовместимые с жизнью, мисс. Матрица – в крошево. Слот для карты памяти деформирован так, будто его жевали. Восстановлению не подлежит. Сожалеем».

Она сидела на полу, в центре кладбища из винтиков, линз и микросхем, вдыхая едкий запах техногенной смерти. Но по-настоящему ранила не потеря камеры. Черт с ней, с Leica – это всего лишь железо. Куда больнее ощущалась утрата

кадра

. Ее сенсация рассыпалась на миллион мертвых пикселей. Эшфорд переехал ее карьеру. Раздавил шанс.

«Шанс? – Кэти замерла с отверткой в руке. – Серьезно, Миллер?»

Она закрыла глаза, и кадр вспыхнул перед внутренним взором. Мисс Уэзерби и Брекстон. Тайный поцелуй у служебного входа. Испуганный взгляд Эвелин. Брекстон, сжимающий ее плечо. Материал, способный разнести респектабельный фасад Колумбийского в щепки.

«И что бы ты получила, Кэти? – спросила на себя. – Шанс разрушить карьеру Уэзерби – блестящего педагога, чьи лекции ты слушала затаив дыхание? Шанс сломать жизнь Брекстону, который, может быть, впервые пошел против воли своего папаши?»

Она представила заголовок, шепотки в кампусе. Грязь.

«И все ради одобрительного хлопка Лиззи по плечу? Ради ее дежурного: “Вот теперь у тебя есть зубыˮ?»

Кэти обхватила голени, уткнувшись подбородком в колено. Она всегда мечтала быть журналисткой: вскрывать нарывы общества, рассказывать правду и пытаться менять мир – так, как это делал дедушка Джозеф. Но в погоне за «горячим» чуть не променяла правду на сплетню. Холод пробрал до костей.

В памяти всплыл весенний семестр первого курса. Мэйсон. Затем строки собственного эссе «Подлинник и подделка». Она с таким блеском разбирала Дэвида, называя его «идеальной копией самого себя». Но сама превращалась в ту, для кого люди – лишь ступеньки карьерной лестницы.

«Дедушка говорил: у каждой истории есть цена. Но иногда эта цена – твоя собственная совесть. И ты чуть не продала ее по дешевке.

Снова

».

Взгляд скользнул по искореженному корпусу камеры. Еще час назад поломка казалась трагедией вселенского масштаба. А сейчас… выглядела как божественное вмешательство. Ирония была настолько горькой, что Кэти с силой швырнула отвертку в стену. Инструмент срикошетил и влетел в одну из фоторамок. Та рухнула вниз с жалобным треском разбитого стекла.

– Твою ж мать… – Кэти застонала и бессильно откинулась на ковер.

Она пролежала так минут двадцать, глядя в потолок. Затем медленно поднялась и прошла к дубовому комоду. Нижний ящик выдвинулся с тяжелым стоном. Там, в потертом бархатном чехле, лежал старенький пленочный Argus C3.

Угловатый металл приятно лег в ладонь. Эта камера не прощала ошибок и лишала возможности щелкать затвором тысячи раз в секунду, надеясь, что один кадр окажется удачным. Вместо скорости – терпение. Вместо охоты – вдумчивость. «Кирпич» требовал

видеть

, прежде чем нажать на спуск.

Кэти посмотрела на осколки стекла на полу, и провела пальцем по корпусу камеры. Страсть рассказывать истории никуда не делась, но вектор изменился. Хватит искать разрушение. Пора фиксировать созидание. Никакого уродства – только поиск красоты в несовершенстве. Она начнет охоту за подлинниками! А для этого ей нужен честный взгляд. И чистое сердце…

Из философского транса ее вырвал звук уведомления.

«Три Грации

????».

Джессика

????:

ДЕВОЧКИ!!! ????????????Я вчера провела половину дня с Максом. И там были уточки????????. И его худи. Мне СРОЧНО надо выговориться. Кофе в Joe’s перед лекцией? Моя психика не выдерживает этого в одиночку! ????✨✨✨

Софи

????

:

Аналитическая сессия по феномену Нокса? Заинтригована. Буду через 30 минут. Готовь аргументы.

Имя «Макс» заставило сердце Кэти совершить незапланированный кульбит.

«Уточки? Худи?»

Улыбка дрогнула и искривилась. Внутри кольнуло. Ревность? Миллер тряхнула головой и забарабанила пальцами по экрану.

Кэти

????:

Ого! Уточки и Нокс в одном предложении? Требую подробностей! И двойное латте! Бегу! ????‍♀️????

Телефон полетел в сумку. «Кирпич» бережно вернулся обратно в ящик. Ключи от машины звякнули в ладони.

«Может метро? – мелькнула прагматичная мысль. – Два семьдесят пять в одну сторону».

Кэти вспомнила баланс на карте и вздохнула. Полный бак для «зетки» – это семьдесят долларов. Семьдесят долларов за премиальное топливо, которое сгорит в нью-йоркских пробках за пару дней. Теперь на эти деньги ей предстояло закупать продукты в бюджетных супермаркетах вроде Aldi или Walmart, в сторону которых она раньше даже не смотрела.

«Ладно. Бак наполовину полон. Сегодня доеду как человек, а с завтрашнего дня – здравствуй, общественный транспорт».

Спустя несколько минут очертания кампуса проступили сквозь лобовое стекло. Кэти проигнорировала удобные платные стоянки и свернула на узкую улочку в нескольких кварталах от университета, где еще можно было найти бесплатное место у обочины, если повезет. И ей повезло – она втиснула родстер между старым пикапом и мусорным баком, едва не поцарапав бампер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пока Миллер шла к кампусу, мысли неизбежно свернули к Дэвиду. Пульс ускорился, выбивая тревожный ритм.

«Как на него смотреть? С вызовом? Или притвориться равнодушной? Поймет ли он, что меня до сих пор трясет?»

Кэти остановилась у входа в кофейню и прижала к себе сумку. Внутри, в черной папке, лежало эссе – несколько листов, обжигающих даже сквозь кожу.

«Сдать сегодня? Оставить на столе до начала лекции?»

«Нет, – тут же одернула она себя. – Я не побегу сдавать работу раньше срока, как прилежная отличница, вымаливающая похвалу. Сдам в последнюю минуту. Секунду».

Поправив воротник косухи, Кэти толкнула дверь Joe’s.

За любимым столиком в пятне утреннего солнца сидел «кризисный штаб». Джессика, заметив подругу, тут же замахала рукой. Ее лицо озарила такая нервная и одновременно счастливая улыбка, что, казалось, она вот-вот взлетит на тяге романтического угара. Софи на секунду оторвалась от экрана смартфона.

– Мы спасли тебя от очереди, – она указала на чашку с латте.

– Вы лучшие, – Миллер сбросила сумку и упала на диванчик.

Раньше этот жест означал лишь сэкономленное время перед лекцией. Сегодня он означал сэкономленные шесть баксов.

«Господи, – она обхватила чашку холодными ладонями, – я радуюсь бесплатному кофе. Дожили».

Кэти отпила латте, стараясь не выдать свои мысли, и заметила, как взгляд Джессики метнулся поверх ее плеча в сторону стойки. Но тут же вернулся обратно, потухший и разочарованный. Там, в клубах пара, хозяйничал Стив, делая кофе с энтузиазмом ленивца в жаркий день. Миллер сделала еще один глоток кофе и лукаво прищурилась.

– Что, Пак? Сканируешь периметр на наличие вражеских… то есть дружеских элементов?

– Да…

Джессика смущенно потупилась в чашку с матча. Стив, явно не претендующий на лавры художника, пытался изобразить сердечко, но результат больше напоминал кривую картофелину или анатомически некорректную почку.

– Судя по шедевру абстракционизма, сегодня определенно не его смена, – сухо констатировала Софи, разглядывая «арт» в чашке с видом критика на биеннале. – Макс, при всех его недостатках, хотя бы знает, как выглядит сердце. Так что, Джесс, прекрати гипнотизировать кофемашину и вернись к основной повестке утра.

– Да, Джесс, – Кэти уперла локти в стол. – Уточки, худи… Мы требуем подробностей. И не смей пропускать самые пикантные моменты!

– Девочки…

Слова понеслись сбивчивым, восторженным потоком, перегоняя друг друга. Руки Джессики порхали в воздухе, рисуя невидимые картины, пытаясь передать то, для чего языку не хватало определений. Она рассказала, как, дрожа от страха и смелости, подошла к Максу. Про уток. Про то, как его ладонь накрыла ее руку и мир перестал вращаться.

Кэти украдкой взглянула на Софи. Подруга оторвалась от телефона и внимательно слушала, составляя в уме еще одну медицинскую карту для «пациента» по имени Нокс.

– И потом… он выговорился, – Джессика зашептала. – О том, что творчество для него – единственный способ дышать.

Она обхватила себя руками, словно ей стало холодно.

– Он не жаловался, девочки. Он просто… вывернул душу наизнанку. Прямо передо мной.

Пальцы Кэти неосознанно сжали чашку. Макс видел ее, Кэти, в грязи и слезах. И какая-то часть существа Миллер предательски вопрошала: «Почему он открыл душу ей, а меня… просто подвез? Разве мы с ним не были ближе там, в Бушвике?» На секунду захотелось сказать: «Эй, вообще-то, он дал мне свою куртку». Но взгляд Джессики ее остановил. В нем не нашлось и капли того цинизма, которым была пропитана сама Кэти.

«Разница есть, Миллер, – жестко осадила она себя. – Ты ищешь в Максе убежище, чтобы спрятаться. А она видит в нем того, кого хочет любить. Не путай благодарность с химией и не смей портить момент своим уязвленным эго».

Кэти с усилием разжала пальцы.

– А я рассказала ему про себя, – Джессика запнулась, на миг показалось, что она расплачется. – И Макс… Он понял.

– Нокс умеет слушать, – пробормотала Миллер. – Когда хочет.

– А потом… он достал сигарету. Я видела, как сильно он хотел курить. Но посмотрел на меня… и убрал в пачку. Сказал, что не хочет, чтобы мои волосы пропахли дымом, – Джессика прикрыла ладонями пылающие щеки. – И еще отдал свое худи, потому что я замерзла. Оно висит у меня в комнате, на спинке стула. И пахнет им: краской, улицей, кофе и совсем немного табаком. И это так…

Пак замолчала, беспомощно глядя на подруг, подбирая слово.

– Интимно, – тихо закончила Кэти.

Джессика вздрогнула и благодарно закивала.

– Да… именно. Интимно. Головокружительно интимно.

Софи отпила капучино.

– Нокс снял напускную грубость и впустил тебя в «красную зону», – заключила она. – А ты в ответ сделала то же самое. Рискованный акт доверия.

– Я… я не знаю, как это назвать, – прошептала Джессика, прижав ладонь к сердцу. – Но чувствую: тот вечер все изменил, теперь все иначе, девочки.

Кэти молчала, переваривая услышанное. Она верила подруге, но… внутренний прагматик требовал фактов.

– Джесс, а Макс взял твой номер телефона?

Сияние на лице Пак погасло. Она поникла, уставившись в чашку, где на остывшей пенке расплывалось кривое сердечко от Стива.

– Нет, – тихо ответила она. – Не взял.

– Ожидаемо, – Софи отбросила косичку за спину. – Судя по анамнезу, он годами никого не подпускал к себе ближе, чем на расстояние удара. Поэтому сейчас у него, выражаясь терминологией, эмоциональное похмелье. Ему нужно время, чтобы переварить контакт.

– Софи права в теории, – Кэти одернула рукава косухи. – А я скажу проще: Макс не похож на тех, кто собирает номера для коллекции. Если промолчал – значит, понимает, на что подписывается.

Миллер ободряюще улыбнулась.

– Он не слился, Джесс. Просто таким парням нужно время, чтобы осознать, что они добровольно в это ввязались. Еще объявится.

– Ты правда так думаешь? – прошептала Джессика с робкой улыбкой.

– Это рабочая гипотеза, – подтвердила Софи, возвращаясь к телефону. – Интроверты его типа не делают резких движений без подготовки. Мы обе так считаем.

– Ладно, – Пак выдохнула. – Значит, будем ждать.

Она взяла чашку с остывшим матча и сделала большой глоток, словно принимая вызов судьбы. Миллер тоже отпила кофе и задумчиво провела пальцем по ободку чашки.

– Кстати, о «Феномене Нокса»… – она сделала паузу, собираясь с мыслями. – У меня тоже есть показания для протокола.

Джессика и Софи переглянулись.

– В смысле? – спросили они почти хором.

– Не поверите, куда меня занесло после той «дьявольской» терапии с Таро.

Софи со стуком отложила телефон. Кэти выложила все: свой позорный побег, метро в никуда, тьму Бушвика. Сдохший айфон и животный ужас осознания, что осталась одна в каменном мешке.

– И тут… рев мотора, свет фары. Я думала, все. Финита. А это… – Кэти посмотрела на Пак. – Макс.

Джессика ахнула, но за первым испугом, Миллер отчетливо увидела в глазах подруги вспышку собственнического удивления: «Макс? Ночью? С Кэти вдвоем?». Вопрос повис в воздухе, хотя Джесс не проронила ни слова.

– Он спас меня. Довез до Трайбеки. Почти не язвил. Ну, в рамках приличия.

Кэти осеклась, поймав колючий взгляд Джессики, который та тут же спрятала, опустив ресницы.

«Нет. Никаких тайн».

– И Джесс… Он отдал мне куртку, когда увидел, что меня трясет.

Сердце Пак кольнуло иглой.

– Но! – Кэти подняла указательный палец. – В Трайбеке он потребовал ее назад. Буркнул что-то про холодные ночи. Так что твое худи – эксклюзив. А я просто «пострадавшая на районе», которой выдали временное одеяло.

Ревность Джессики мгновенно испарилась, уступив место огромному облегчению.

– Он… он правда оставил худи мне, – прошептала она и тут же вскрикнула, хватая Миллер за руку. – Кэти, подожди! О чем я думаю?! Ты была одна?! Ночью? В Бушвике? С севшим телефоном?! Это же безумие! Ты могла погибнуть, а я тут…

– Мне очень жаль, Кэт, – виновато перебила Софи. – Я не должна была оставлять тебя в таком состоянии ради этого…

– Вандербильт, завязывай. Ты не виновата, – возразила Кэти. – Я была в нормальном состоянии. Сама решила сбежать и уехать неизвестно куда. Моя глупость – мои последствия.

Софи кивнула, принимая аргумент, но тревога никуда не делась.

– Удача, что вопреки всей статистике выживания ты очутилась именно в его районе. И что он оказался…

Вандербильт замолчала, подбирая определение.

– Хорошим, – подсказала Джессика.

Софи покачала головой, отвергая ненаучный термин.

– Аномальным. Для его социальной группы подобное поведение статистически невероятно.

– Скажем так: у него заводские настройки «Человек разумный», – хмыкнула Кэти. – Ровно столько, чтобы не бросить меня на съедение местной фауне. Хотя, – она нахмурилась, вспоминая. – Там был еще один тип. На фиолетово-желтом байке. Хотел «разобраться», кто меня прессует. От него веяло… не знаю, девчонки, какой-то первобытной хренью. Прямо Фенрир на колесах. Смотрел так, будто переулок – охотничьи угодья, а мы с Максом забрели на его территорию.

– Фиолетовый с желтым? Кислотный? – переспросила Софи. – Похожий байк обгонял меня у стадиона несколько дней назад. Демонстративно шел на заднем колесе. Выглядел… неуправляемым.

– Вряд ли тот же, – пожала плечами Кэти. – В Нью-Йорке тысячи байков, а придурков на них еще больше.

– Фенрир? – Джессика растерянно перевела взгляд с одной подруги на другую. – Это бренд экипировки? Или новый рэпер?

– Это гигантский волк из скандинавских мифов, Джесс, – отозвалась Софи. – Боги сковали его магическими цепями, но в день Рагнарека он сорвется с привязи, поглотит солнце и убьет Одина. В общем, символ хаоса и неконтролируемой ярости.

– Жуть какая… – Пак поежилась. – Хорошо, что Макс был рядом.

Кэти молчала, наблюдая, как в чашке оседает молочная пена.

– Да, – непривычно тихо сказала она. – Знаешь, на фоне того байкера и… всей этой стерильности Эшфорда Нокс кажется на удивление… нормальным. С ним не нужно держать оборону.

Джессика просияла, услышав в словах подруги подтверждение своим мыслям.

– Вот! Именно! – подхватила она. – Он как Джим Хокинс из «Планеты сокровищ». Снаружи – бунтарь… Но я-то вижу, что внутри у него огромное сердце и карта к чему-то великому. Ему просто нужно, чтобы в него поверили!

Софи вздохнула, сверяясь с часами.

– Пойду, – деловито бросила она. – Хочу заскочить в библиотеку за монографиями по семиотике, чтобы аргументированно спорить с Эшфордом, если он решит устроить интеллектуальную порку.

Вандербильт встала и не оглядываясь направилась к выходу. В кофейне на мгновение стало тише, словно вместе с Софи ушла вся аналитическая составляющая их разговора. Джессика с блуждающей улыбкой теребила кончик рукава кардигана, но было очевидно: мыслями она в парке у пруда, вдыхает запах чужого худи и кормит уток.

Кэти наблюдала за ней пару минут.

– Эй, Пак, – она легонько ткнула подругу пальцем в плечо. – Не улетай в стратосферу, нам на лекцию идти.

Джессика встрепенулась, но счастливая улыбка никуда не делась.

– Прости… – она полезла в сумочку, – я думаю.

– Вижу я, о ком ты думаешь, – Кэти усмехнулась, допивая кофе. – Так что, у нас теперь есть личный спасательный отряд в лице одного вандала? Я по понедельникам, ты по вторникам? График составим?

– Перестань, Кэт! – Джессика достала блеск и провела аппликатором по губам. – Максвелл просто… оказался рядом.

– Ага. В городе, где ты соседа по лестничной клетке годами не видишь, – скептически заметила Миллер, поднимаясь из-за стола. – Это уже не совпадение, дорогая. Это карма.

Она закинула сумку на плечо.

– Пошли, Принцесса. А то опоздаем на лекцию к нашему второму «любимому» мужчине. И боюсь, Эшфорд будет не так милосерден, как твой уличный рыцарь.

Подруги посмотрели в окно, ловя общее отражение в стекле: смесь страха, азарта и предвкушения. Осенний семестр стремительно превращался в гонку на выживание. И, кажется, тормоза у трех граций отказали еще на старте.

Глава 47. Археология нарциссизма, или Как не захлебнуться в чужой Атлантиде, имея только 17% шанса на успех

Идя по дороже кампуса, Кэти раздраженно щурилась от солнечного света. Джессика же витала в облаках, монтируя в голове кадры вчерашнего вечера в самый любимый ромком. Идиллию вспорола истеричная вибрация из косухи. Миллер выудила телефон, и при виде имени на экране желудок неприятно скрутило. Лиззи Вайпер.

– Джесс, это редакция, – Кэти остановилась. – Иди, я догоню.

Джессика рассеянно кивнула и поплыла дальше. Миллер глубоко вдохнула, натянула ментальную каску и приняла вызов.

– Слушаю, Лиззи.

– Миллер! – голос главреда взорвался в трубке хлопушкой с конфетти из битого стекла. – Скажи, что ты сидишь, ведь сейчас я уроню на тебя золотой слиток!

– Если это метафора моего увольнения, то я стою, – мрачно отозвалась Кэти.

– Какое, к черту, увольнение?! – рявкнула Лиззи с хищным восторгом. – Я только что вытрясла из учебной части списки зачисленных на факультативы! И угадай, чье имя красуется на курсе Эшфорда!

– Лиззи, послушай…

– Нет, это ты послушай! – в трубке застучали по клавиатуре. – Миллер, у тебя в руках Белый кит! Я два года пыталась пробиться к нему на интервью. Два года! Но его цербер – эта ассистентка Амелия – посылала меня в пешее эротическое.

Вайпер понизила голос:

– Я три дня ошивалась у деканата как заправский сталкер. А вчера все-таки выцепила его на парковке. Перегородила дорогу, начала свой питч… А он даже шаг не сбавил. Мазнул по бейджу и выдал: «Элизабет, настойчивость – это добродетель, но тайминг – это искусство. Мой пятичасовой чай и теплый круассан не станут ждать сами себя». Подмигнул мне и скрылся в недрах своего «Майбаха»!

– Он… подмигнул тебе?

– Да! Как дешевой фанатке! – прорычала Лиззи. – Я стояла там, обтекая от собственного фиаско.

Слово «дешевой» хлестнуло по нервам.

– Хочешь, чтобы я стала твоим инсайдером? – прямо спросила Кэти.

– Да! Ты – мой пропуск за кулисы! – провозгласила Вайпер. – Мне нужно интервью. Эксклюзив. О личном, о планах, о том, зачем королю арт-рынка понадобилась университетская кафедра. Ты его студентка, Кэт! У тебя есть доступ к телу! Подойди, похлопай ресницами, притворись, что тебе интересно его мнение о… не знаю, о влиянии лунного света на рост телеграфных столбов! Главное – разговори.

«Просить об интервью? После того как он выставил меня доступной дурой? После этого его “подмигиванияˮ Лиззи?»

– Лиззи, я не могу.

В трубке повисла тишина. Такая плотная, что Кэти слышала, как главред втягивает носом воздух.

– Что значит «не могу»?! Миллер, у тебя мозги заклинило?! Я даю материал, который станет бриллиантом в портфолио, а ты ломаешься?

– Это… не мой формат, – Кэти лихорадочно искала оправдание, которое звучало бы профессионально. – Эшфорд – закрытый человек. Он ненавидит прессу и никогда не даст интервью студентке. И вообще… я решила сменить вектор. Искать другие истории. Подлинники, а не глянцевые обложки.

– «Подлинники»? – фыркнула Лиззи. – Миллер, очнись! Мы – Spectator, а не кружок юных философов! Нам нужны имена, которые заставят спонсоров и выпускников открывать рассылку! Эшфорд – это чистый кликбейт. А твои «подлинники» никому не интересны, пока их не репостнет полкампуса.

В тоне Вайпер осталась только холодная сталь карьеристки.

– И давай начистоту, дорогая. Задание с сыном декана ты провалила. Эшфорд – твой второй шанс. И, возможно, последний.

Кэти сжала телефон.

– Это шантаж? – выдавила она сквозь зубы.

– Менеджмент, Кэти, – отрезала Лиззи. – Ты ведь хочешь получить рекомендацию в New York Times на летнюю стажировку? Если да, то ты выгрызешь интервью зубами. Мне плевать как. Очаруй его, шантажируй, возьми измором. Но чтобы у меня был материал. Конец связи.

Гудки в трубке прозвучали размеренно и страшно, как шаги палача, идущего по длинному каменному коридору. Кэти опустила руку. Солнце все так же светило, студенты все так же смеялись, прихлебывая кофе из стаканчиков. Где-то рядом мягко цокнули каблуки.

«Браво, Миллер. Хотела быть независимой? Поздравляю. Цена твоей принципиальности – твое будущее».

– Кэт? – тихо позвала Джессика, приближаясь. – Что она сказала?

– Вайпер требует интервью, – Кэти повернулась к подруге. – С Эшфордом.

– Боже мой… – глаза Пак расширились от ужаса. – Но это же… Кэти, не надо! Он ведь… Это кошмар!

– Я знаю, – глухо отозвалась Миллер, уставившись на шпиль университетской библиотеки. – Я сначала отказалась. Но Лиззи пригрозила выкинуть меня из газеты.

Повисла тяжелая пауза. Джессика кусала губу, переваривая масштаб катастрофы.

– Это какой-то… – Кэти с силой взъерошила свои волосы, – тотальный пиздец. Идти к нему и просить?! Но потерять место в газете… я столько в это вложила. Это мой единственный билет в нормальную журналистику. Я не могу смыть все в унитаз. Особенно сейчас…

Пак помолчала, глядя на носки туфель.

– А может… – она вскинула голову, – судьба дает тебе шанс?

– Шанс на что? – Кэти пнула носком ботинка опавший лист. – На еще одну порцию унижения?

– Нет. Шанс сделать то, чему тебя учил Джозеф.

Нога, занесенная над очередным листом платана, опустилась на землю.

– Ты же сама мне говорила, – горячо продолжила Джессика. – Что настоящий журналист не имеет права отворачиваться, когда ему страшно или неприятно. Может Дэвид Эшфорд – твое первое настоящее расследование?

Пак оглянулась по сторонам.

– Я ведь искала информацию о нем, Кэт. Я перерыла все! Архивы ArtForum, старые светские хроники, даже какие-то мутные британские форумы за последние десять лет…

– И? – настороженно спросила Миллер.

– И ничего, – Джессика развела руками.

– Я знаю, – Кэти уставилась в землю. – Тоже его гуглила. Британец. Оксфорд. История искусств. Вундеркинд. Мальчик, который бежал быстрее времени. Дебют в семнадцать лет – выставка в Лондоне. Критики в восторге, все лоты проданы за два часа.

– А потом – триумф, – подхватила Джессика. – Галерея в Париже, Le Monde называет его визионером, переезд в Нью-Йорк, Forbes «30 до 30»…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– А до этого? – перебила Кэти. – Что до семнадцати лет, Джесс?

Пак покачала головой.

– Белое пятно! Вообще ноль! Никаких упоминаний о родителях или фото из школьных альбомов! Словно Дэвид Эшфорд… – она сделала изящный жест руками, изображая взрыв, – …

пуф!

Материализовался из лондонского тумана в день своего семнадцатилетия.

По спине Кэти пробежал холодок профессионального азарта.

– Это легенда прикрытия…

– Вот именно! – Джессика вцепилась в ее руку. – Помнишь, мы назвали его Злым Майло? Подходит один в один!

– В смысле? – нахмурилась Миллер. – Потому что он похож на ученого, который перешел на темную сторону?

– Глубже! – Джессика аж задохнулась от озарения. – Вспомни мультик! Майло Тэтч искал затерянный мир, верно? Но Дэвид Эшфорд… – она понизила голос, округлив глаза. – Представь: Майло нашел Атлантиду, но вместо того, чтобы спасти… спрятал. Забетонировал вход, продал кристаллы на черном рынке, купил пентхаус и теперь стережет эту тайну. Вот кто такой Дэвид Эшфорд. Человек, утопивший Атлантиду!

Метафора была детской, в духе Джессики, но… настораживающе точной.

– Считаешь, что под слоем лака и денег прячется его «Атлантида»? – прищурилась Кэти. – История, которую он… пустил ко дну?

– Я уверена! – закивала Джессика. – Дэвид Эшфорд – человек без прошлого. Но ведь так не бывает!

Слова Джессики хлестанули Миллер сильнее любой критики Вайпер. Пак сформулировала идеальный план расследования в диснеевской обертке. Страх перед встречей никуда не делся, но теперь к нему примешивался азарт охотника, взявшего след. Дэвид Эшфорд был мифом, который сам себя написал. И если правда существовала, она покоилась так глубоко, что добраться до нее можно было только вместе с ним самим.

– Злой Майло, значит, – усмехнулась Кэти, поворачиваясь к зданию факультета искусств. – Что ж. Посмотрим, какие кристаллы он прячет в своих запасниках.

– Только, Кэт, пообещай мне одну вещь, – тихо попросила Джессика. – Если поймешь, что тонешь… не пытайся спасти Атлантиду. Спасайся сама.

– Не волнуйся, Джесс, – Кэти поправила воротник косухи. – Я не собираюсь работать спасателем.

Пак кивнула, и они вошли в холл. Шаги эхом разнеслись по высоким сводам, когда сзади донесся знакомый цокот каблуков.

– Вы опаздываете на сорок три секунды.

Кэти и Джессика обернулись. Софи догоняла их, на ходу пряча смартфон в карман жакета. Она прищурилась, фиксируя перемену в атмосфере: нервную возбужденность Пак и колючую сосредоточенность Миллер.

– Что я пропустила?

– Лиззи подкинула работу, – ответила Кэти. – Интервью с Эшфордом. Буду искать его Атлантиду. То есть… проводить полевой эксперимент по вскрытию мифов.

– Интервью с Эшфордом? – Софи нахмурилась.

Ее мозг принялся вычислять вероятность выживания Кэти в процентах. Переменные – уязвленное эго профессора, гордость Миллер, общая ночь, возврат техники – сталкивались в голове, как частицы в коллайдере. Счетчик вероятности успеха замелькал цифрами и неумолимо замер.

«Семнадцать из ста, – бесстрастно зафиксировала Вандербильт. – В статистике это называется “высокая вероятность катастрофического исходаˮ. В реальности – прогулка по минному полю в тумане».

Миллер стояла, вскинув подбородок, но в глазах читалось напряженное ожидание вердикта от «главного компьютера». Софи выдержала паузу, давая подругам прочувствовать тяжесть своего молчания.

– Это… амбициозно. И травмоопасно.

Вандербильт сместила внимание к Джессике, которая тут же закусила губу и с удвоенным интересом стала разглядывать лепнину на потолке.

«Понятно. Идея “Атлантидаˮ явно принадлежала эксперту по магическому мышлению».

Софи снова посмотрела на Кэти.

– Но с точки зрения терапии… может сработать, – добавила она. – Гештальт нужно закрывать. Даже если для этого придется взорвать его изнутри.

– Я не собираюсь его взрывать, – отрезала Кэти, направляясь к аудитории. – Просто хочу увидеть, что находится под слоем лака.

– Главное, не забудь надеть каску, – парировала Вандербильт, шагая следом. – Или, в твоем случае, – акваланг и побольше баллонов.

Софи сделала паузу.

– Раз уж ты собралась нырять, имей в виду: на глубине мало кислорода. И слишком много давления. Смотри не захлебнись там, Кэт.

Джессика ощутимо вздрогнула. Миллер резко остановилась. На долю секунды пол под ботинками превратился в зыбкую поверхность воды, готовую сомкнуться над головой. Она медленно повернулась к Софи. В профиле подруги не было ни капли раскаяния. Вандербильт знала, что полоснула по живому. И сделала это намеренно.

Кэти сглотнула вязкий ком, заставляя легкие работать.

– Я умею задерживать дыхание, Соф. Ты же знаешь.

– Знаю, – Вандербильт кивнула. – Просто не забывай всплывать.

Джессика, не выдержав тяжести момента, поспешно отвернулась и ускорила шаг, пытаясь физически вырваться из облака боли, окутавшего подруг. Ее розовый кардиган мелькал среди студентов, как яркий лепесток в сером потоке.

Кэти и Софи двинулись следом. Мимо проносились первокурсники с кофе, кто-то дописывал эссе на коленке, кто-то громко смеялся. Вдруг Джессика затормозила. Подруги, шедшие вплотную друг к другу, едва не врезались ей в спину. Пак обернулась к ним с таким ошалелым восторгом, что Вандербильт инстинктивно сделала шаг назад.

– Представьте диснеевский кроссовер! – выпалила Джессика. – Джим Хокинс встречает Майло Тэтча!

– Что? – Кэти моргнула, выныривая из мрака прошлого. – Джесс, ты опять про мультики?

– Нет, ты послушай! – Пак замахала руками. – Это же гениально! Джим – чистый бунт, парень с улицы с добрым сердцем и проблемами с законом. Наш Макс! А Майло – книжный червь в очках, который верит в то, что остальные считают безумием! Чем не Эшфорд с его проектами?

Джессика восторженно вздохнула.

– Только представьте: Хаос и Логика. Бунтарь и Академик. Они сначала ненавидят друг друга, а потом либо спасают Атлантиду, либо разносят галактику к чертям!

Пак уперла руку в бок и назидательно подняла указательный палец, словно заправский режиссер, объясняющий концепцию блокбастера.

– И мы буквально внутри сюжета!

Она сияла, довольная открытием, совершенно не замечая, повисшей паузы. Кэти и Софи переглянулись.

«Как? – читалось на вытянутом лице Вандербильт. – Как в этой голове уживаются бренды, искусство и психоанализ через призму Диснея?»

«Она невероятна», – ответили уже смеющиеся глаза Кэти.

– Синаптические связи в твоем мозге, Пак, – восьмое чудо света, – Софи покачала головой. – Я напишу об этом диссертацию. Если не сойду с ума, пытаясь это классифицировать.

– Если мы выживем, Джесс, я куплю тебе попкорн, – фыркнула Кэти, беря ее под руку. – А теперь – к «Майло», который перешел на темную сторону.

В конце коридора, возвышались дубовые двери аудитории, за которыми их ждал личный, идеально одетый кошмар. Кэти Миллер на ходу поправила воротник и потянулась к массивной ручке.

«Ну что, Лис. Я иду искать».

Глава 48. Социальное самоубийство в прямом эфире, или Как одна улыбка может разрушить иерархию Лиги Плюща

Подруги заняли места в третьем ряду. Кэти уткнулась в телефон, имитируя интерес к ленте новостей, но большой палец завис над экраном. Ее периферийное зрение сканировало вход. Софи раскрыла монографию по семиотике, превратив тяжелый том в тактический щит. Ее глаза скользили поверх страниц, препарируя окружающих и анализируя социальные ритуалы. Джессика же оставалась… Джессикой. Она сидела на самом краешке стула. От нее фонило такой концентрированной энергией, что казалось, подключи провода – Принцесса в одиночку запитает весь Манхэттен. Взгляд, полный надежды и тревоги, примагнитился к дверному проему.

Спустя пару минут пространство в дверях потемнело. В аудиторию вошел Макс Нокс. На его лице застыло выражение угрюмой отстраненности – «я-здесь-только-чтобы-не-лишиться-гранта». Он сразу взял курс на задние ряды – к тем, кто мимикрировал под него.

«Не смотри им в глаза,

– инструктировал Циник. –

Проскальзываем на задний ряд, надеваем капюшон и притворяемся мебелью. Никаких контактов с землянами».

– Макс! Эй, Макс! Сюда!

Звонкий голос разрезал гул аудитории, как алмазный резак – стекло.

– Садись рядом! Здесь свободно!

Разговоры смолкли. Десятки голов повернулись: сначала к источнику звука – подскочившей Джессике, затем, повинуясь импульсу коллективного осуждения, – к застывшему в проходе Максу.

«Черт, Джесс… – пронеслось в мыслях Кэти. – Ты нарисовала у него на лбу мишень».

На один эгоистичный удар сердца ей захотелось, чтобы Нокс посмотрел на нее. Ее колючий взгляд прошелся по рядам, зацепив ухмыляющегося Слоуна: «Только попробуйте открыть рот. Уничтожу».

Софи откинулась на спинку стула, глядя на Джессику.

«Нарушение социальной стратификации, – бесстрастно зафиксировал мозг. – Публичная декларация связи представителя высшей касты с социальным аутсайдером. Переменные: наивная дерзость Джессики, инерция толпы, реакция объекта. Вероятность скандала: критическая. Потенциал для наблюдения – бесценный».

«Твою мать… Добро пожаловать на арену, Нокс!

– Циник нацепил тогу императора и выставил большой палец. –

Слышишь тишину? Это звук твоей социальной казни! Смотри, как пафосные снобы облизываются! Им так не хватало свежего мяса к завтраку! Ну давай, гладиатор из Бруклина, покажи шоу! Рванешь к Принцессе в сладкий плен или сбежишь, поджав хвост?»

Макс, словно ржавый механизм, повернул голову. Джессика сияла, указывая на третий ряд без капли стеснения. Он кожей ощутил, как десятки глаз – оценивающих и насмешливых – впиваются в него, прожигая дешевую ткань худи. Взгляд скользнул по направлению ее руки.

Кэти Миллер смотрела на него жестко, почти зло, словно тренер в углу ринга перед решающим раундом, и резко кивнула: «Давай, Нокс. Не смей дрейфить».

Софи Вандербильт наблюдала за ним с интересом ученого, вколовшего подопытной мыши новую сыворотку: «Сломаешься под давлением среды или адаптируешься?»

Макс услышал, как в карманах пиджаков вибрируют телефоны, разнося сплетню по кампусу: бруклинский вандал получил пропуск в первые ряды от Принцессы Верхнего Ист-Сайда.

«Звездный час, Нокс!

– бился в экстазе Циник. –

Шанс всей твоей жизни или экспресс-билет в главные мемы университета?! Никакого давления! Выбирай! Тихие задние ряды с армией клонов в винтажном шмотье или третий ряд в золотой клетке под прицелом снайперов? Время пошло! Тик-так, Золушок!»

Макс сделал незаметный вдох. Шаг. Еще один. Казалось, проход между рядами растянулся на мили. Скрип кед по паркету резал слух. Путь к третьему ряду лежал через «Олимп» – зону кашемировых свитеров и холеных укладок. Ощущение – будто идешь голым по Пятой авеню. Но больнее жалило внимание сзади. «Псевдо-бунтари» пялились на него с нескрываемым разочарованием: их «герой улиц» только что продался за приглашение в ложу к принцессам.

Нокс заставил себя смотреть вперед. На три пары глаз.

Янтарные – сияющая надежда.

Синие – яростная поддержка.

Черные – беспристрастный анализ.

И почему-то эти три взгляда перевешивали сотни других.

«Ты сдался без боя!»

– завыл Циник.

Макс подошел к третьему ряду.

– Привет, Принцесса. Миллер. Вандербильт, – он коротко кивнул, стараясь звучать без вызова.

Джессика, чьи щеки пылали от собственной смелости, просияла и едва слышно выдохнула: «Привет».

Софи, к его удивлению, ответила таким же сдержанным наклоном головы.

Кэти встретилась с ним глазами.

– Ну наконец-то, Нокс! – фыркнула она, спешно поправляя воротник косухи. – Мы решили, ты там, в задних рядах, принял обет молчания. Осознал, что живые девушки интереснее нарисованных?

Макс опешил от этого почти дружеского выпада. Миллер подхватила сумку и по-хозяйски пихнула Софи плечом.

– Двигайся, Вандербильт. Освобождаем место для искусства.

Софи с достоинством королевы, меняющей трон, передвинула книги и пересела на соседний стул. Кэти тут же скользнула на ее место, освобождая стул рядом с Джессикой. Пак посмотрела на подруг с выражением бесконечной благодарности.

«Стоп. Что?!

– Циник подавился возмущением. –

Они уступают нам место?! Скоординированно?! Это

“

клещи

ˮ

! Они заманивают тебя в центр, чтобы распять!»

Макс уставился на пустой стул как на электрический. Но отступать было поздно.

– Спасибо, Миллер, – буркнул он. – Неожиданный размах гостеприимства.

– Пожалуйста, Нокс, – отозвалась Софи, перелистывая страницу. – Мой стул тоже передает тебе привет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Вандербильт, не занудствуй! – шикнула Кэти. – Какая разница, чей стул?

«БРАВО, КРЕТИН!

– Циник схватил справочник по этикету. –

Раздел пять, пункт двенадцать: при массовой передислокации задниц в твою пользу благодари весь личный состав! Слышал ее

“

пожалуйста

ˮ

? Поздравляю, мы официально в немилости. Завтра нас найдут в Гудзоне с томиком семиотики в зубах!»

«Заткнись, я и так чувствую себя дичью на королевской охоте» – огрызнулся Макс, стараясь не смотреть на Софи.

Под прицелом десятков ошарашенных взглядов он сел на стул между Кэти Миллер и Джессикой Пак. Та тут же суетливо подобрала подол платья, словно освобождая ему еще больше места. Дух аудитории отступил, вытесненный тонким ароматом пионов. Запах ударил в нос, дурманя и сбивая настройки. Макс положил руки на стол. Широкая ладонь с мелкими белыми шрамами и въевшимися пятнами краски оказалась в нескольких сантиметрах от изящной руки с идеальным маникюром.

– Я… рада, что ты здесь, – прошептала Джессика.

– Ты не оставила мне выбора, Принцесса, – так же тихо ответил Макс.

Она улыбнулась и глянула на его сбитые костяшки.

– Как… как прошла тренировка? Ты не сильно устал?

Простой и вопиюще неуместный вопрос выбил Макса из колеи. В голове вспыхнул прожектор, и на сцену выскочил Циник в халате боксера-чемпиона.

«Устал?!

– возмущенно фыркнул он, поигрывая грудными мышцами. –

Скажи ей, что мы не устаем! Мы перезаряжаемся! Мы порхали как бабочки и жалили как… как очень сексуальные пчелы! Скажи, что вышел оттуда свежим, как мятная паста, только в крови врагов!»

Макс с трудом подавил желание поморщиться от внутреннего стриптиза.

– Нормально. Выпустил пар.

Джессика подалась ближе. Ее глаза с тревогой изучали темнеющий синяк на скуле, который Нокс пытался скрыть поворотом головы.

– Ты не ушибся? – выдохнула она. – Выглядит… больно.

– Обычно ушибаю я, а не меня, – ответил Макс с защитной хрипотцой, цепляясь за образ крутого парня. Но стоило повернуться к ней… – Все в порядке. Джесс.

Не «Принцесса». Не «Джессика». Просто «Джесс». И от короткого слова по спине пробежали мурашки – у обоих.

Массивная дверь распахнулась, и в аудиторию вошел Дэвид Эшфорд. Но Макс его не заметил. В лекционном зале, пропитанном фальшью и амбициями, для него существовала только одна точка притяжения – девушка рядом с зардевшимися щеками и робкой улыбкой.

Глядя на нее, Макс Нокс подумал, что пересек чертов амфитеатр не зря. Потому что улыбка Джессики Пак стоила каждой секунды его публичной казни.

Глава 49. Затылок Рене Магритта, или Когда вандал объясняет доктору наук, в чем смысл экзистенциального ужаса

Дэвид аннексировал пространство, не проронив ни слова. Его появление сработало как перепад давления: шум аудитории схлопнулся, а воздух вокруг кафедры стал разреженным и ледяным.

«Эй, Ромео, оцени масштаб явления!

– прошипел Циник. –

Я чую запах денег даже сквозь твой пережаренный американо. Смотри, как мужик играет в большого босса. Если он сейчас поправит запонку с видом императора, я окончательно уверую в несправедливость мироздания».

Макс с неохотой посмотрел на кафедру.

«В реальности выглядит моложе, чем на обложках, – отметил он, стараясь игнорировать чувство собственной неполноценности на фоне чужого триумфа. – Интересно, он реально так крут в деле?»

«Спорим, лекция превратится в сеанс самолюбования?

– Циник зевнул во весь рот. –

Такие типы обожают слушать собственный голос, считая его божественным откровением».

Дэвид открыл макбук.

– Визуальная деконструкция…

Пальцы зависли над пультом проектора. Эшфорд, словно хищник, уловивший шорох в траве, повернул голову. Взгляд прошелся по Софи, мазнул по Кэти и намертво зацепился за Макса.

– Надо же, – обронил Дэвид. – Состав моих слушателей претерпел изменения.

«Какого черта? – Нокс напрягся. – Неужели от меня так несет улицей, что твой радар зашкалило?»

Эшфорд чуть склонил голову, изучая Макса сквозь безупречно чистые линзы очков.

– Как же так вышло, молодой человек, что вы пропустили первую встречу? – спросил он безукоризненно светским тоном. – Решили, что введение в предмет – для дилетантов?

«Ого! Оцени напор,

– Циник увеличил зум трансляции. –

Засадил с ходу! Без предварительных ласк! Какой слог! А подача! Помнишь мою теорию про лиса и кур? Так вот он

–

во плоти. Стоит и прикидывает, с какого бока начать трапезу».

Циник сплюнул и потер лапки с мрачным торжеством пророка.

«Ну что, Лис, перчатка брошена. Правда, шелковая и надушенная, но все же. Поднимем или высморкаемся в нее, Нокс?»

Макс почувствовал, как сотня глаз снова впилась в него. Он лениво откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Скорее, ищу способ монетизации, – сказал он, противопоставляя хрипотцу поставленному баритону. – Говорят, вы в подобных делах… непревзойденный специалист. Учите, как впаривать посредственность богатым, но не слишком разборчивым коллекционерам. Подумал, полезный навык. Пригодится.

В аудитории грохнул вакуумный взрыв. Студенты обомлели, не веря ушам. Даже всегда невозмутимая Софи опустила ручку. Наклонившись вперед, она чуть кивнула Джессике: «Ладно, Пак. Дисней был прав».

Окаменевшая Джессика, перехватив безмолвное послание, едва не запищала. Янтарные глаза метались от Макса – Джима Хокинса – к Дэвиду – злому Майло Тэтчу. Лекционный зал растворился. Перед ней разворачивался не конфликт профессора и студента. О нет. Величайший кроссовер в истории анимации происходил прямо здесь, без регистрации и СМС!

«О боже, оно живое! – восторженно лепетала про себя Пак. – Кола и ментос прямо в аудитории! Это химическая реакция века! Я – Мария Кюри от романтики, и сейчас здесь рванет так, что нас всех накроет радиацией любви!»

Она посмотрела на Кэти, ища поддержки в этот исторический момент. Миллер перехватила восторженно-безумный посыл подруги, затем увидела подтверждающий кивок Софи.

«Мы в цирке, – из нее вырвался истерический смешок. – Мы реально в цирке, и Джессика – наш конферансье».

Кэти окинула Макса восхищенным прищуром.

«Ну ты и псих, Нокс – она подвинулась к нему ближе. – Раз уж мы участвуем в этом мультфильме, то я буду самой вредной зверушкой, которая кусает злодеев за пятки».

В дымчатых глазах вспыхнул колючий интерес.

– Что ж, мистер… – Дэвид сделал паузу, вынуждая Макса заполнить вакуум.

– Нокс, – бросил тот коротко, словно сплюнул. – Макс Нокс.

– Мистер Нокс, – повторил Эшфорд, словно зачитывая бирку на уцененном товаре. – Надеюсь, мой курс поможет вам не только в ваших… столь похвальных коммерческих амбициях, но и, возможно, расширит творческий горизонт. За пределы, скажем так… кирпичной кладки.

«Ауч! А вот и клыки!

– поморщился Циник. –

Слышал хруст?»

Не дожидаясь ответа, Дэвид убийственно небрежно отвернулся.

– А сейчас, дабы не отвлекаться на мысли о продажах, – лекция.

Макс сверлил профессора взглядом. Внутри все заледенело от унижения.

«Посмотрел на шмотки и запер в гетто уличных вандалов, – с глухой злостью подумал он. – Вот тебе и хваленый глаз-рентген. Обычный сноб».

Джессика осторожно коснулась его предплечья, но Макс одернул руку.

– Нормально, – буркнул он, не поворачивая головы.

Дэвид коснулся сенсорной панели. Экран за его спиной ожил. На белом полотне возникла знаменитая загадка Рене Магритта – «Репродуцирование запрещено». Мужчина в темном пиджаке, стоящий спиной к зрителю перед зеркалом. Но вместо лица зеркало отражало затылок.

– Итак, – начал Дэвид. – Рене Магритт. 1937 год. Портрет Эдварда Джеймса. Или, скорее, антипортрет, – он отошел от кафедры, засунув левую руку в карман брюк. – Работа – вызов восприятию. Она ломает базовый договор между реальностью и отражением. Зритель ожидает увидеть лицо, но сталкивается с повторением спины.

Профессор скользнул взглядом по рядам, пока не остановился на Максе.

– Прежде чем я начну деконструировать смыслы, – продолжил Эшфорд, не разрывая со студентом зрительного контакта, – хотелось бы услышать свежее мнение. Что вы видите?

Аудитория молчала. Никто не желал попасть под перекрестный огонь.

– Мистер Нокс? – Дэвид чуть приподнял бровь. – Вы так красноречиво молчите. Неужели вас смущает отсутствие… коммерческого контекста?

«АГА, ВОТ ОНО! –

Циник вскочил на стол.

– Видишь бровь? Он вызывает тебя на ринг! Вставай и бей! Целься в раздутое эго!»

Джессика втянула воздух. Кэти напряглась, готовая броситься на защиту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Коммерческий контекст, профессор? – переспросил Макс. – Сомневаюсь, что Магритт писал полотно, чтобы угодить очередному толстосуму, желающему закрыть пятно на обоях, – он криво усмехнулся. – Хотя, уверен, с вашими талантами вы продали бы картину даже слепому. Как «эксклюзивное зеркало для тех, кто не хочет смотреть себе в глаза».

Легкая складка пролегла между бровями Дэвида.

– Оставьте мои таланты за рамками дискуссии, мистер Нокс, – отрезал он. – Вернитесь к холсту. Что вы

видите

? Если, конечно, способны сказать что-то по существу.

Внутри Макса закипело раздражение. Этот тип стоял там в костюме за несколько тысяч баксов с видом абсолютного превосходства и смотрел на него как на щенка, научившегося огрызаться.

«Считаешь меня тупым, да? – подумал Нокс. – Думаешь, я вижу только краску и не способен на рефлексию? Ладно. Получай. Только не подавись».

Макс вгляделся в картину, а затем снова перевел взгляд на профессора.

– Я вижу страх. Парень на картине прячется. Он смотрит в зеркало, но отказывается встречаться с собой взглядом. Потому что, если он увидит свое… настоящее лицо, он рискует не выдержать правды.

Студенты, ожидавшие дерзости или шутки, притихли.

– Зеркало показывает именно то, что человек

хочет

видеть. Оболочку. Броню. Затылок. Перед нами сделка с совестью, отказ от личности в пользу безопасности.

Пальцы Джессики непроизвольно разжались. Ручка, которой она собиралась конспектировать каждое слово, скатилась по столу и с отчетливым стуком упала на пол.

– Любопытно, – Дэвид слегка подобрался и выждал паузу, позволяя словам осесть тяжелой пылью. – Вы рассуждаете о страхе увидеть себя. Но ваша теория сталкивается с одной деталью.

Красная точка лазера застыла в нижнем углу холста.

– Книга отражается правильно, мистер Нокс, – заметил Эшфорд. – Зеркало искажает человека, но щадит предмет. Как подобный нюанс вписывается в вашу концепцию?

Нокс подхватил со стола карандаш.

– Книга вписывается идеально. Эдгар Аллан По «Приключения Артура Гордона Пима».

Дэвида приподнял бровь, ожидая продолжения.

– Единственный законченный роман По, – продолжил Макс. – И начинается он с того, что главный герой добровольно замуровывает себя в трюме китобойного судна, где чуть не сходит с ума от жажды и собственных галлюцинаций.

Нокс покрутил карандаш, взвешивая слова.

– Суть завязки романа сводится к мысли: твое убежище легко может стать твоим гробом. Но если ты все-таки рискнешь выйти из него наружу… там не будет спасения. Там будет бунт, кораблекрушение, каннибализм и, в самом финале, – белая бездна на краю света, в которой бесследно исчезает все. Включая самого человека.

Макс отложил карандаш и кивнул на проектор.

– Книга на картине – это метафора. Человек видит свой затылок, потому что заперся в «трюме». Он прячется от собственного лица и своей сути, потому что знает: если он обернется и выйдет из безопасного самообмана в реальность – его ждет финал По. Полная потеря себя в белой пустоте.

В аудитории повисла тишина – густая и осязаемая. Даже инфлюенсеры перестали скроллить ленты. Они смотрели на парня в мятом худи так, будто тот только что достал из шляпы кролика. Или гранату.

«Святые угодники…

– прошептал Циник. –

Я… я даже не знаю, гордиться мне или звонить в службу опеки, потому что ты совершил интеллектуальное насилие над профессором».

Дэвид долго изучал Макса, пытаясь понять, где уличный выскочка нахватался вершков. Но взгляд студента оставался твердым и осознанным.

– «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», – удовлетворенно повторил Эшфорд. Из его голоса исчезла ирония. – Вы видите в полотне больше экзистенциального ужаса, чем сюрреалистической игры, мистер Нокс. И мастерски используете литературный контекст для обоснования.

– Вижу то, что вижу, – Макс пожал плечами. – Вы спросили – я ответил.

– Что ж, – кивнул Дэвид. – Это было… неожиданно глубоко. Благодарю.

«

Cheers

, господа!

– объявил Циник, вскрывая банку пива. –

Ты заставил его уважать тебя. Хотя бы на пять минут. Неплохо для парня с баллончиком, а?»

Кэти наклонилась к Максу и прошептала:

– Эдгар По? Серьезно? Ты полон сюрпризов, Нокс.

– Тюрьма располагает к чтению, – буркнул он.

Миллер поперхнулась воздухом, не понимая, шутит он или нет.

Пока Дэвид давал аудитории время на осмысление и запись, Софи пихнула Кэти локтем.

– Ты заметила? «Кирпичная кладка». Откуда он знает?

– Досье на грант, – предположила Кэти, настороженно вглядываясь в профессора. – Он наверняка изучил личные дела. По крайней мере, потенциально интересных студентов. А Макс… он выделяется и…

– Мисс Вандербильт, мисс Миллер, желаете дополнить дискуссию? – спросил Дэвид, прищурившись. – Ваши прошлые выступления отличались… экспрессией. Надеюсь, сегодня энергия пойдет в аналитическое русло.

Софи выпрямилась.

– Если позволите, профессор, – ответила она уверенным тоном. – Сводить Магритта к трюку с оптикой – значит упрощать. Перед нами глубокое исследование кризиса самоидентификации. Пропасть между истинным «Я» и Персоной – маской для социума. Зеркало здесь символизирует общество и отражает подставленный фасад. А книга… – она задумалась. – Намек на то, что ответы кроются не во внешнем отражении, а в символах и коллективном бессознательном.

– Весьма… юнгианская трактовка, мисс Вандербильт, – отметил Дэвид. – Точная. Академичная. Благодарю, – он повернулся к Кэти. – А вы, мисс Миллер?

Кэти ждала ухмылки: «Я помню, как ты дрожала в моих руках». Но Эшфорд смотрел на нее с тем же бесстрастием, как на парня с первого ряда. И от этого сердце забилось тяжело и глухо. Захотелось крикнуть, разбить что-нибудь, заставить его

увидеть

ее.

Миллер резко отвернулась к проектору.

– Мне кажется, картина о времени и о лжи, – начала она, вкладывая в слова смысл, понятный ему одному. – Человек смотрит в зеркало и видит затылок – то, что уже позади. То, что сформировало его, но чего он уже не может изменить. Он не может встретиться с собой взглядом, потому что его настоящее – попытка сбежать от того, кем он являлся раньше.

Кэти глянула на Дэвида, тот чуть повернулся к ней.

– А книга… – она горько усмехнулась. – Сборник красивых историй, которые мы сочиняем, чтобы оправдать свою трусость или жестокость. Переписанная биография, за которой прячется человек в костюме, отвернувшийся от самого себя.

– Переписанная биография как форма защиты, – задумчиво обронил Дэвид. – И книга как сценарий, подсунутый миру вместо реальности, – он чуть склонил голову, признавая весомость аргументов. – Жесткая трактовка, мисс Миллер. Бескомпромиссная. Но наделенная безупречной внутренней логикой. Благодарю.

Эшфорд обратился к аудитории.

– Итак, три интерпретации. Страх перед собственной сутью. Социальная маска. И заложник переписанного прошлого. Три грани одного образа, – он переключил слайд. –Основная тема…

Кэти откинулась на спинку стула. Внутри разрасталась черная дыра. Она надеялась, что Лис проявит хоть каплю живых эмоций. А он… оценил анализ и пошел дальше, вежливо кивнув.

Пока Дэвид читал лекцию, Джессика сжалась в комочек.

– Вы такие… невероятные, – прошептала она, со смесью восхищения и грусти. – Так ответили… смело. А я… я даже дышать боялась.

Ее взгляд метнулся к Кэти, потом к Софии и замер на профиле Макса. Тот не отрывал внимания от проектора, но его рука под столом скользнула по ее колену и накрыла ладонь.

«О-о-о! Внимание, пост!

– взвыл Циник, падая на кушетку Фрейда. –

Держимся за ручки под столом?! Серьезно, Нокс? Хотя… черт побери… мягкая. Как… пузико котенка! Это тактильная ловушка высшего уровня! Ты забудешь, как держать баллончик!»

«Заткнись, – огрызнулся Макс. – Просто заткнись, Циник».

Он чуть наклонился к Джессике. Кэти, уловив движение, скосила глаза.

– Расслабься, Джесс, – прошептал Макс. – У кого-то талант орать, у кого-то – кусаться, – он чуть крепче сжал ладонь. – А ты умеешь слушать и чувствовать. Поверь, это стоит дороже умения красиво болтать или скалить зубы. Просто жди своего момента.

Кэти стиснула челюсти.

«Орать и кусаться».

Внутри кольнуло – остро, но быстро.

«Мы с ним слишком похожи, – мелькнуло в мыслях, – Мы бы изодрали друг друга в клочья, пытаясь доказать, кто круче и кому больше плевать… Ни единого шанса».

Она посмотрела на Джессику. Та сидела, порозовевшая, умиротворенная, глядя на Макса как на божество.

«Ноксу нужен дом, Миллер. А ты – война и огонь».

Ревность испарилась, уступив место тихому принятию. Кэти послала Джессике ободряющую улыбку. Софи, не прекращая конспектировать, кивнула, подтверждая молчаливое единство. Макс откинулся на спинку стула, погружаясь в лекцию, но руку Принцессы под столом так и не выпустил.

Посреди огромного амфитеатра, пропитанного амбициями и страхом, Джессика Пак осознала: ее поиски «настоящего» закончены. Оказалось, подлинность не измеряется нулями на счету или красноречием. Настоящее – это когда грубая, испачканная краской ладонь со сбитыми костяшками сжимает твои пальцы. А рядом сидят те, кто знает каждую твою уязвимость и готов закрыть ее собой от остального мира. И

этого

хватало для счастья. С избытком.

Глава 50. Экзорцизм имени «Максвелл», или Как выиграть дуэль, будучи вооруженным только детской травмой и бордовой папкой

К огромному неудовольствию Макса и Циника, лекция Дэвида оказалась сеансом гипноза. Этот сноб анатомировал искусство прямо на кафедре. Вскрывал смыслы. Вытаскивал наружу кишки современных художников, их страхи и пороки. Нокс поймал себя на мысли, что слушает. Жадно. Зло. Впитывая каждое слово, желая мысленно поспорить, но не находя аргументов. Эшфорд был хорош. Раздражающе хорош.

– На сегодня все, – бархатный голос вывел аудиторию из транса. – Но, прежде чем вы вернетесь к насущным делам, напоминаю тему эссе: «Подлинник и подделка: эстетика обмана в современном мире».

Он вышел из-за кафедры, засунув левую руку в карман брюк. Взгляд скользнул по рядам, игнорируя восторженных студенток, и снайперски ударил в Макса.

– Мистер Нокс, пропуск вводной части придает заданию дополнительный вес, – блик на очках скрыл выражение глаз. – Срок сдачи – следующая лекция. Постарайтесь впечатлить меня не только дерзкими ремарками, но и качеством слога. Буду ждать вашу работу… Максвелл.

Последнее слово упало в тишину аудитории, как камень в колодец.

Максвелл

.

Не «мистер Нокс». Не «Макс». А имя из личного дела. Имя испуганного мальчика из приюта, которое выкрикивали воспитатели, когда он провинился. Эшфорд щелкнул кнутом. Показал, кто здесь дрессировщик, а кто – зверь в клетке. В голове взорвалась светошумовая граната.

«ТЫ СЛЫШАЛ?!

– зарычал Циник. Он схватил мегафон и заорал так, что у Макса зазвенело в ушах. –

Он спустил с тебя штаны перед всем курсом! Ткнул носом в прошлое, как щенка в лужу! Проглотишь?!»

Студенты зашумели, собирая сумки. Кто-то уже потянулся к кафедре с распечатанными листами, чтобы сдать работы пораньше и получить одобрительный кивок мэтра.

«Смотри на них! Овцы идут на стрижку!

– не унимался Циник, его голос дрожал от адреналинового предвкушения. –

У нас… у нас есть бомба, Нокс! Ты же не будешь ждать неделю? Ты же не дашь ему уйти с этой самодовольной ухмылкой?!»

Макс стиснул зубы и потянулся к рюкзаку.

«Сдай, Нокс. Сейчас же. Швырни в лицо. Пусть подавится своим “

Максвелломˮ

!»

Легкое касание к плечу выдернуло из багровой пелены ярости.

– Макс?

Он резко обернулся и встретился с искренним беспокойством на лице Джессики.

– Мы с Софи идем в Joe’s, – продолжила она мягко, словно уговаривая ребенка отойти от края крыши. – Пойдешь с нами?

Макс посмотрел на нее. Потом на кафедру, где Эшфорд принимал эссе. Челюсти сжались так, что хрустнули.

– Идите, – бросил он. – Я сначала сдам работу.

– Но дедлайн же через неделю… Ты уже написал?

– Ага… накрыло вдохновение, – он осторожно убрал ее ладонь с плеча.

Джессика хотела сказать что-то еще, однако Софи предостерегающе указала подбородком на выход: «Не дави. Идем».

Перед уходом Вандербильт наклонилась к Кэти.

– Не дай ему себя сожрать, – шепнула она. – Помни про карту Дьявола.

Кэти ощутимо напряглась, но кивнула.

Макс, сидевший рядом, уловил фразу.

«Перемотай,

– насторожился Циник. –

Ты слышал?

“

Карта Дьяволаˮ

? Это… что еще за Код Да Винчи?»

«Таро, наверное, – отмахнулся Макс, провожая Джессику взглядом. – Девчонки любят мистику. Гороскопы, карты…».

«Таро?!

– фыркнул Циник, глядя на Макса как на умалишенного. Он выкатил флипчарт, прикрепил фото Софи и ткнул указкой в профиль. –

Ты в своем уме, Нокс?! Посмотри на Вандербильт! Эта девушка вычисляет вероятность апокалипсиса по формуле Байеса! Таро подразумевает благовония, хиппи и гадалок с хрустальными шарами

. А Софи – сплошные сухие факты, риск-менеджмент

и

отчеты ФБР!»

Циник метнулся к доске с уликами и соединил красными нитками фотографии Кэти, Эшфорда и Сатаны.

«Я уверен – у Миллер припрятан убойный козырь. Компромат, способный уничтожить репутацию профессора за секунду!»

Зрачки фиолетового расширились от священного ужаса и восторга. Он подбежал к монитору и прижался к экрану.

«Посмотри на него, Нокс! Внимательно!

– зашипел он, тыкая в Эшфорда пальцем. –

Какая выправка… Пластика… Обычные профессора так не двигаются, у них радикулит и заплатки на локтях!»

Циник прочертил схемы на доске, вычисляя траекторию движений Дэвида.

«Такой контроль над телом встречается только у стриптизеров или, судя по пафосу… о боже, Нокс. Я понял!

В голове Макса вспыхнул одинокий прожектор.

«Легендарный номер Тома Холланда! Но в исполнении ледяного короля! Латекс, мокрый зонт и идеальный шпагат прямо на кафедре! Это же оружие массового поражения! Миллер планирует шантажировать Эшфорда этой записью!»

Макс против воли глянул на кафедру. Реальность моргнула, пошла битыми пикселями и переключилась в режим MTV нулевых. В голове запульсировал бит Rihanna – Umbrella.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Tu-tu-tu-tu… Come into me…

Строгий графитовый костюм профессора с треском лопнул по швам и осыпался конфетти, открывая обтягивающий черный латекс и лакированные лоферы.

БУМ-Ц-Ц-Ц!

– ударили воображаемые басы, от которых завибрировали столы и задрожали стекла.

Макс увидел, как Эшфорд с грацией дикой пантеры запрыгивает прямо на дубовую кафедру. Нога в лаке изящно сносит в сторону макбук. Ботаники, стоящие у кафедры, синхронно рванули на груди рубашки, оставшись в кожаных портупеях. Они выстроились в идеальный клин за спиной профессора, делая порочные волны телом и щелкая пальцами.

«КАМЕРА! МОТОР! БОЛЬШЕ СТРАСТИ, ГОСПОДА!»

– заорал Циник в мегафон, свесившись с крана под сводом черепа.

Воображаемый Дэвид, поправив очки на переносице и сохраняя убийственно серьезное выражение лица, с размаху шлепнулся в глубокий шпагат прямо на полированное дерево стола. Затем змеиным движением поднялся, скользя бедрами по черному зонту-трости. Глядя прямо в душу Максу, он развел руки в стороны, прогнулся в спине и беззвучно прошептал:

– So go on and let the rain pour![1]

Из академических сводов хлынули потоки воды, заливая латекс и паркет. Дэвид чувственно провел ладонями по мокрому торсу, очерчивая каждую мышцу пресса, откинул голову, запустил пальцы в намокшие волосы…

На пике хореографического экстаза реальный Дэвид поднял взгляд от бумаг.

Музыка в голове Макса оборвалась со звуком зажеванной кассеты.

В глазах профессора читалась тотальная скука и легкое недоумение: «Мистер Нокс, подобная интенсивность внимания наводит на мысли о нарушении личных границ. У вас когнитивный диссонанс или дебютный симптом инсульта?»

Макс сжал зубы, подавляя рвущееся из горла истерическое хрюканье.

«Твою мать, не смотри на него!

– запаниковал Циник, пытаясь прикрыть наготу воображаемого профессора полотенцем. –

Он читает мысли! Он знает про зонтик! Знает, что мы видели его в шпагате! Смотри на стену! Куда угодно, только не на его мокрые бедра!»

Нокс дернул головой так резко, что хрустнули позвонки. Он уставился в стену, пытаясь стереть себе память, пока не разорвало от хохота. Сделав глубокий вдох, он покосился на Кэти. Та сидела неподвижно, сверля профессора взглядом, в котором ненависть мешалась с… обреченностью? Но теперь, после слов Циника, Макс увидел в ее глазах решимость камикадзе, у которого под курткой тикает таймер, а палец лежит на кнопке. Уловив его внимание, Миллер повернулась.

– Удачи, Нокс.

Макс посмотрел на нее с новым, опасливым уважением.

– И тебе не сдохнуть, Миллер, – усмехнулся он, поднимаясь. – И… если решишь использовать «Карту Дьявола» – постарайся не зацепить взрывной волной гражданских.

«Какая еще взрывная волна?» – только и успела подумать Кэти.

Макс на ходу извлек темно-бордовую папку и закинул рюкзак на плечо. Студенты, заметив приближение вандала, расступились перед ним, как вода перед Моисеем.

Пока Дэвид давал пояснения бледной студентке, Нокс подошел вплотную и швырнул папку на стол, прямо под руку профессора. Эшфорд замолчал на полуслове и повернул голову. При виде Макса в серых глазах мелькнуло искреннее удивление.

Коротким кивком он отпустил студентку, которая тут же испарилась.

– Впечатляющий тайминг, мистер Нокс, – Дэвид раскрыл папку, выхватывая суть первых строк. – Я полагал, на огранку мыслей уйдет не меньше недели. Или вы предпочитаете работать в технике alla prima[2]?

– Избыток рефлексии убивает нерв работы, профессор, – ответил Макс, глядя в переносицу. – Импульс честнее анализа. Не успевает соврать.

Уголки губ Эшфорда дрогнули в искренней усмешке.

«Что?!

– Циник выронил бинокль. –

Этот ледник судного дня… выдавил эмоцию?!»

– Импульс, – Дэвид захлопнул папку. – Опасная вещь, Максвелл.

Имя хлестнуло по нервам.

«СНОВА?!

– Циник сорвал стоп-кран и принялся крушить мебель. –

Он что, издевается?! Думает, что может дрессировать тебя именем?! А ну вцепись ему в глотку!»

– Профессор, – процедил Нокс сквозь зубы. – Просто Макс.

На лбу Эшфорда пролегла едва заметная складка. Он обратился к экрану макбука.

«Так-так-так…

– прошипел Циник, прильнув к монитору. –

Кажется, у Лиса протокол завис. Он в шоке, что парень с баллончиком смеет иметь предпочтения».

«Подожди… он не издевался, – Макс едва не рассмеялся, осознав масштаб собственного идиотизма. – Для него “Максвеллˮ – не больше чем строчка в списке. Формальность».

Дэвид коснулся тачпада.

– Принято, – кивнул он, фиксируя изменения в списке курса. – Макс Нокс. Прошу прощения. Я ценю точность в дефинициях. Неточность в имени ведет к подмене сути.

«ЧТО-О-О?!

– Циник забился в конвульсиях, имитируя помехи. –

Нокс, он активировал протокол

“

Британская сириˮ

! Лис ведет себя как нейросеть-убийца, которая только что заказала гроб, но очень вежливо просит прощения! Не верь “

точности дефиницийˮ

! Он обновляет файл в папке “

Мусорˮ

, перед тем как нажать “

Очистить корзинуˮ

!»

«Заткнись, Циник, уходим, пока я не ляпнул еще какую-нибудь херню».

Нокс коротко кивнул, признавая окончание дуэли, развернулся и направился прочь от кафедры. Сбила с толку резкая смена температур: от ледяного презрения до стерильной корректности.

Дэвид же, не меняя тона, обратился к притихшей очереди:

– Следующий.

Проходя мимо третьего ряда, Макс встретился взглядом с Кэти. Та сидела, вжавшись в спинку стула. Нокс едва заметно кивнул: «Не бойся. Он не кусается».

«Тормози!

– вклинился Циник. –

Ты собираешься оставить ее здесь?! Наедине с ним?!»

«С Лисом?» – с легким удивлением уточнил Макс, продолжая шагать к выходу.

«С ХИЩНИКОМ!

– панически заорал фиолетовый, отращивая когти и клыки. –

Это предательство личного состава, Нокс! Мы своих в вольерах не бросаем!»

«Ты… волнуешься за Миллер?»

«ЧТО?! Я?!

– возмутился Циник, словно его оскорбили в лучших чувствах. –

ДА Я… ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ! Ну то есть… мы убили на нее полночи в Бушвике. Будет обидно, если галстучный маньяк обнулит наши старания за пять минут. Чисто из принципа, Нокс!»

Дойдя до двери, Макс обернулся.

– КЭТ.

Голос прорезал тишину. Кэти дернулась и повернулась к нему.

– Тебя подождать?

– Нет, Макс, – она растерянно улыбнулась. – Увидимся в Joe’s… спасибо.

Миллер расправила плечи, кивнув: «Уходи». Затем отвернулась и принялась сосредоточенно копаться в сумке. Макс задержался еще на секунду, глядя на ее спину, но, прежде чем толкнуть дверь, ощутил чужое внимание.

Эшфорд застыл, устремив на них – или только на Кэти? – тяжелый нечитаемый прищур. Серые глаза за стеклами очков налились свинцовой плотностью, от которой по затылку пробежал непрошеный холодок.

«Ой-ой, кажется, мы нарушили баланс Галактики!

– заверещал Циник, судорожно обматываясь защитной фольгой. –

Я чувствую великое возмущение Силы! Он смотрит так, будто сейчас прохрипит:

“

Макс, я твой профессор, и я лишаю тебя гранта за шум!

ˮ

Уноси ноги, пока Темный Лорд не превратил нас в корм для Джаббы Хатта!»

Секунда, две – карие и серые глаза встретились в безмолвном поединке через весь амфитеатр. А затем Эшфорд с ледяной небрежностью отвернулся к студентке.

«Лекция закончилась, в зале шесть студентов, а ты сверлишь меня взглядом за нарушение дисциплины? Серьезно? – цокнул Макс, толкая дверь. – Пожил бы в моем районе – молился бы на подобную тишину. Сноб».

[1] Ну что ж, пусть льет дождь! (англ.)

[2] Разновидность живописной техники, позволяющая выполнить картину за один сеанс.

Глава 51. Утешительный приз для проигравшей, или Почему эксклюзивный доступ к телу всегда стоит дороже, чем банальное «прости»

Дверь за последним студентом закрылась. Кэти поднялась с места. Шаги по стертому паркету отдавались в ушах гулким ударом молотка судьи. По мере приближения к кафедре воздух сгущался, наполняясь ароматом сандала, уда и сычуаньского перца.

Дэвид защелкнул портфель. Пальцы слегка вдавились в кожу. Он поднял глаза ровно в тот момент, когда Кэти остановилась у края стола.

– Профессор Эшфорд.

Он сверлил ее взглядом – сфокусированным и плотным. Кэти почувствовала, как волоски на руках встали дыбом. Она глубоко вздохнула, пытаясь протолкнуть слова через сухое горло.

– Профессор, – повторила Миллер тише, чем планировала. – Я представляю университетскую газету Columbia Daily Spectator. Редакция надеется на ваше согласие дать интервью.

Дэвид молчал.

Секунда. Две. Три.

Пауза затягивалась, становясь неприличной. Его грудь под рубашкой поднялась и опустилась в глубоком вдохе.

– О возвращении в академическую среду…

Под гнетом его молчания ладони начали потеть.

– Планах на курс, видении арт-рынка… Студентам это интересно.

На скулах Дэвида перекатился желвак.

– Вынужден вас разочаровать, мисс Миллер, – в его голосе появилась вибрирующая нота, от которой у Кэти скрутило внутренности. – Я не даю интервью. Ни студенческим листкам, ни глянцевым таблоидам. Мои проекты – исчерпывающая форма коммуникации с миром. Ваша коллега… мисс Вайпер? – уже удостоилась моего отказа. Повторная попытка выглядит… избыточно.

Эшфорд убрал руки с портфеля и оперся локтями о стол, подавшись вперед.

– А мое время непозволительно дорого для инвестиций в… школьную самодеятельность.

Фраза повисла в аудитории ядовитым туманом. Наспех надетая маска «журналистки» затрещала по швам.

– Профессор, – Кэти впилась ногтями в ладонь. – На вводной лекции вы упоминали, что преподавание для вас – любопытный вызов. Мнение студентов формирует контекст. Мы хотим дать вам голос. И…

– Дать голос? – Дэвид вскинул бровь. – Мне?

Его губы дрогнули в издевательской усмешке, от которой почва ушла из-под ног. В попытке удержать равновесие Кэти выплюнула:

– И, возможно, подобная публикация пойдет на пользу вашей

безупречной

репутации.

Тишина в зале обрела физический вес. Миллер похолодела, осознав, что слова прозвучали не аргументом, а прямой угрозой.

– Для моей репутации, мисс Миллер? – Дэвид поднялся из-за стола.

В серых глазах вспыхнуло обещание расправы, но звук вибрации телефона о полированное дерево пронзил пространство между ними. Эшфорд накрыл гаджет ладонью и поднес к лицу. Зеркальная поверхность очков поймала блик уведомления. Белые буквы на черном фоне. B&H Photo. Refund processed.

Дэвид молчал несколько секунд, а затем устремил взор на Кэти.

– Считайте, я вас услышал, мисс Миллер, – он убрал телефон. – Интервью о личной жизни исключено. Тема не подлежит обсуждению.

– Но…

– Однако, – перебил Дэвид, – если редакции требуется материал… предлагаю равноценную альтернативу.

– Что вы имеете в виду? – пульс Кэти ускорился.

Эшфорд подхватил портфель, обошел стол и остановился в нескольких шагах от нее.

– В следующий вторник в Челси доставят работу, – заговорил он отстраненным голосом диктора. – Lumière – полотно крайне закрытого европейского автора. Официальный пресс-релиз выйдет в среду утром.

Он поправил безупречный узел галстука и сфокусировался на ее лице.

– Я готов предоставить вам право первой ночи.

Кэти растерялась настолько, что заготовленная реплика застряла в горле. Краска бросилась в лицо, выдавая с головой. Она приоткрыла рот, пытаясь найти ответ…

– В профессиональном смысле, разумеется. Увидите картину до критиков, коллекционеров и прессы. Я дам комментарии по истории полотна и провенансу. Подобного эксклюзива достаточно для первой полосы.

Миллер сжала зубы, игнорируя грязную провокацию.

Дэвид сверился с часами.

– Вторник. Семь вечера. Адрес, полагаю, вам известен. Посторонних не будет, только охрана и куратор. Получите возможность спокойно работать.

– Профессиональное предложение, мистер Эшфорд, – выдавила Кэти, сглатывая ком злости. – Материал о Lumière устроит редакцию. Приду вовремя.

Эшфорд кивнул и обошел ее по широкой дуге.

Дверь за ним закрылась.

Кэти осталась одна. Это демонстративное избегание ранило больнее, чем если бы он ее толкнул. Она почувствовала себя прокаженной. Палец за пальцем разжала кулаки. На ладонях остались полумесяцы от ногтей.

«А чего ты ждала, Миллер? Что он рухнет на колени? Признается, как был неправ?»

К горлу подкатила обида. Лис взял их связь и конвертировал в сухую бухгалтерию. Дебет – ее уязвленное самолюбие, кредит – доступ к картине. Сальдо – ноль.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Подожди-ка. Ты что ноешь? – осадила она себя. – Он думает, что откупился. Но на самом деле…»

Кэти опустила глаза на ботинки.

«Он собственноручно вручил тебе карту».

Пальцы полетели по экрану телефона, выбивая текст.

Кэти

????

:

Личного интервью не будет. Закрыт наглухо. Выбила замену: эксклюзивный доступ к полотну до официального пресс-релиза.

Ответ Лиззи прилетел резким звуком уведомления.

Лиззи Вайпер:

Это уровень Times, Миллер. Мы должны выйти первыми! Считай, что увольнение отложено, но не расслабляйся.

Сунув телефон в карман, Кэти покинула аудиторию. Вторник. Семь вечера. Закрытый показ обернется глубоководным погружением. Кэти Миллер отыщет эту чертову Атлантиду, даже если придется поднять на поверхность все то, что Дэвид Эшфорд так старательно пытался утопить.

Глава 52. Токсичность уровня «Бритни Спирс», или Почему групповая терапия в Joe’s обходится дешевле, чем лечение язвы желудка

Макс толкнул дверь Joe’s. За столиком у окна расположились Софи с книгой и Джессика, сидевшая спиной ко входу. Нокс двинулся к ним. Когда он подошел ближе, Софи, не меняя выражения лица, выдала:

– Мы взяли тебе американо.

«Что-о-о?!

– Циник выронил сигару. –

НАМ?! Они знают наше топливо?! Кто слил данные?! Стив?! Я знал, что Сайдшоу Бобу нельзя доверять!»

Джессика обернулась, и ее сияющая улыбка заставила фиолетового заткнуться.

– Стив сказал, ты всегда берешь американо.

Макс повернулся к стойке. Напарник, протирая стакан, с нескрываемым интересом наблюдал за ними. Джессика пододвинула свою сумочку и кивнула на диванчик.

– Садись.

Нокс обвел взглядом кофейню, любопытные студенты тут же уткнулись в макбуки. Он вздохнул и опустился на край. Чашка стояла прямо перед ним, обещая кофеиновое спасение.

– Спасибо. Но не стоило.

– Считай это симметричным ответом на «волшебный латте», – отозвалась Софи, не отрываясь от книги.

Макс, не сдержав усмешки, взял чашку.

– Принято, Вандербильт.

– Как все прошло? – спросила Джессика, пододвигаясь ближе.

– Он извинился, – Нокс отпил бодрящей горечи.

Джессика открыла рот. Вандербильт оторвалась от книги. Даже Циник присвистнул.

– Эшфорд? – переспросила Софи. – Это… статистическая аномалия. За что?

– Он назвал меня «Максвелл», – пояснил Макс, крутя чашку в руках. – Я сказал ему: «просто Макс». Эшфорд сказал: «Прошу прощения».

Девушки переглянулись. На лице Вандербильт отразилось недоумение, а Джессика выглядела откровенно растерянной.

– Эм… Макс, – осторожно позвала Софи. – Я, конечно, не эксперт по уличным кодексам, но… в чем проблема? Это твое полное имя.

– Да, – с тревогой подхватила Джессика. – Я же тоже тебя так называю! Максвелл. Помнишь? Я говорила, что это как имя рыцаря. Я… я тебя обижаю?

Она посмотрела на него с таким испугом, словно наступила на его больную мозоль.

«Молодец, Нокс,

– хмыкнул Циник. –

Ты заставил Принцессу думать, что она тебя оскорбляет. Разруливай, психопат».

– Черт… Нет. Джесс, нет.

Макс отставил чашку.

– Дело не в имени, а в интонации, – он поморщился, глядя в черную гладь кофе. – Когда Л… Эшфорд назвал меня полным именем, это прозвучало как строчка из личного дела, которую зачитывают перед наказанием.

– Сработал триггер, – Софи постучала пальцем по книге. – Ассоциативная связь между официальным обращением и негативным опытом.

«Асс… что?!

– Циник прикрыл пах руками. –

Нокс, скажи ей, чтобы убрала скальпель! Мы не лабораторные мыши!»

Макс одернул рукав худи, но спорить не стал.

– Короче, я решил, что он указывает мне мое место.

– Ох, Макс… – Джессика виновато поджала губы. – Я не знала. Прости. Я больше не…

– Нет, – перебил он. – Не смей извиняться, Принцесса. И не вздумай переставать.

Макс наклонился к ней и понизил голос.

– Не принимай на свой счет, Джесс. Когда так называешь меня ты… звучит по-другому.

Джессика тоже подалась к нему, что их лбы почти соприкоснулись.

– Как? – тихо спросила она.

Макс криво усмехнулся, хотя дыхание сбилось.

– Не как диагноз. А как… ну, ты сама сказала. Как имя рыцаря. Или кого-то, кто… – он впился взглядом в ее расширенные зрачки, – кто тебе небезразличен. Так что тебе можно. У тебя… особый допуск.

«МЭЙДЕЙ! ИНСУЛИНОВЫЙ ШОК!

– завыл Циник, пытаясь вычерпать нежность из подсознания дырявым ведром. –

Нокс, у нас сейчас лбы сплавятся в единый леденец! Дайте мне лимон! Или цианид! Срочно!»

Тревога Джессики исчезла, сменившись солнечной улыбкой.

– Благодарю, сэр Максвелл, – игриво прошептала она.

Софи наблюдала за их обменом любезностями с миной человека, у которого болят зубы.

– Боже, – пробормотала она, демонстративно перелистывая страницу. – Уровень глюкозы за столом превысил все допустимые нормы. Если вы сейчас начнете держаться за руки, я уйду.

Макс и Джессика переглянулись и, смущенно рассмеявшись, отстранились друг от друга.

– Не уйдешь, Вандербильт, – Нокс отпил кофе. – Тебе же скучно без подопытных крыс. Сиди, препарируй.

«Блядь», – запоздало подумал он.

Софи вскинула голову от книги, а Джессика нарочито громко отпила матча.

«Браво, дипломат! –

Циник шлепнул на пульт справочник по этикету и зашелестел страницами.

– Раздел пять, пункт четыре: “Как не превратить шаткое перемирие в расстрел за две секунды”. Никогда не называть дочь сенатора вивисектором!»

Вандербильт захлопнула том и откинулась на спинку диванчика.

– Скорее, без подозрительных аномалий, Нокс, – парировала она. – И раз уж ты сам напросился… Стратегия была… неординарной. Ты использовал ассиметричную тактику – перевел интеллектуальную дуэль в плоскость уличной стычки, где статус обесценивается, а дерзость становится валютой. Ход на грани социального самоубийства, но…

Она осеклась, осознав, что поддалась на провокацию и читает лекцию парню, который, по логике вещей, должен ее раздражать.

– Впрочем, неважно. Забудь, – она раскрыла книгу, прячась за страницами.

«Да-да, ваше высочество. Захлопните свой аналитический рот,

– съязвил Циник, вальяжно закинув ноги на пульт управления. –

Не мешай наслаждаться кофе и собственной крутизной. Хотя… “асимметричная тактикаˮ? Звучит неплохо. Почти как комплимент».

– Вандербильт.

Софи подняла глаза, ожидая насмешки или что бруклинский вандал огрызнется на ее «умничанье».

– Не останавливайся на самом интересном.

В голосе Макса прозвучал открытый, чуть ироничный интерес. Софи немного помолчала, словно решая стоит ли трать на него словарный запас.

– Хорошо, – сказала она с легкой улыбкой. – Так вот, второй ход, с картиной… впечатляет. Ты ударил эрудицией, когда он ожидал агрессии или невежества.

Вандербильт покачала головой, и в ее зрачках загорелся огонек уважения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– «Приключения Артура Гордона Пима». Я читала, разумеется. Но факт, что это единственный законченный роман… признаюсь, подобная деталь ускользнула от внимания. Ты поймал профессора на фактах, Макс. Показал наличие бэкграунда, а против интеллекта у снобов нет защиты, – она облокотилась о стол, увлеченная своим разбором. – А потом, когда Эшфорд был дезориентирован, ты нанес финальный удар – «просто Макс». Ты вернул контроль, установил границы и заставил его играть по твоим правилам.

– Это было так смело! – подхватила Джессика, не в силах больше молчать. – Я думала, у меня сердце остановится! Вся аудитория замерла! Ты был как… как Джим Хокинс, который не испугался киборга!

Макс чуть усмехнулся, пряча взгляд в чашке с кофе.

«Джим Хокинс?

– Циник скептически выгнул бровь, прокручивая в голове кассету с мультиком. –

Серьезно? Мальчик-катастрофа из космоса? У того хотя бы была мать, которая ждала в трактире, а не Фрэнк, который ждет, когда мы уроним кусок пиццы. Но характер… и манера лезть на рожон… Ладно, Принцесса, один-ноль в твою пользу».

Желая сменить тему и унять зуд в подсознании, Макс обратился к Софи.

– Кстати, у Кэт с Эшфордом конфликт? Я слышал, ты сказала «не дать себя сожрать».

Лицо Вандербильт стало непроницаемым, как банковский сейф.

– Да, – признала она. – На вводной лекции случилась… сложная словесная перепалка. Скажем так, их взгляды на этику кардинально разошлись.

– Понятно, – ответил Макс, хотя понятно ему было только одно: там открытая неприязнь.

– Ну, если он перед тобой извинился, может, с Кэт все будет нормально? – предположила Джессика. – Вдруг профессор в хорошем настроении…

Колокольчик над дверью звякнул, и в кофейню вошла Кэти. Оценив очередь у стойки, она вздохнула и направилась к столику. Проходя мимо Макса, Миллер по-свойски хлопнула его по плечу.

– Выжил, Нокс? – спросила она и рухнула на диванчик рядом с Софи, устало прикрыв глаза.

«Проверь плечо! –

засуетился Циник.

– Там нет стикера “Пни меняˮ?!»

Макс посмотрел на бледное лицо Миллер, потом на студентов в очереди, жаждущих кофеина.

– Какой кофе хотела, Кэт?

– Латте, – выдохнула она, разлепляя веки. – Двойной. Но… – Миллер запнулась, придумывая причину, чтобы не подходить к кассе. – Наверное, не сейчас. Очередь бесконечная, а я…

– Сиди.

Макс поднялся, не дожидаясь продолжения. Миновал очередь, игнорируя недовольных студентов, и шагнул за стойку, кивнув Стиву.

«Какого черта, Нокс?!

– взвыл Циник. –

Ты теперь сервис для премиум-класса?!».

«Блядь, я просто не знаю, как

там

с ними сидеть».

«А-а-а, выигрываем время,

– фиолетовый повязал на голову ленту цвета крепкого эспрессо. –

Тогда сделай идеальную микропену! Чтобы Миллер забыла свое имя после первого глотка! Я пока набросаю эскиз, а ты выводи его помедленнее

–

растянем побег минуты на три!»

Кэти таращилась на Макса, который хозяйничал у кофемашины, игнорируя очередь и корпоративные правила ради нее.

– Ого…

Она перевела взгляд на Джессику. Та смотрела на Макса так, словно он спасал галактику, а не взбивал молоко.

– Интересно, – обронила Софи. – Он просканировал ситуацию, выявил критическое снижение витального тонуса у объекта – то есть у тебя, Кэт, – и устранил проблему. Эффективная… эргономика жеста.

– Софи! – хихикнула Джессика. – Если перевести с твоего робо-языка на человеческий: он увидел, что Кэт устала, и поступил как мужчина.

Пак вздохнула, подперев щеку ладонью, и снова приклеилась к Максу.

– Это так мило. Серьезно.

Кэти молчала, чувствуя, как симпатия к Ноксу окончательно трансформируется в безопасную и крепкую бро-зону. Да и, честно говоря, после Дэвида, который вымотал ей всю душу, быть человеком, о котором заботятся без задней мысли, оказалось чертовски приятно.

– Да, Джесс, – согласилась она. – Похоже, ты нашла

своего

рыцаря. И, надо признать, доспехи из хлопка и татуировок ему идут куда больше сияющих лат.

– Ну или мы все нашли нового друга. Или он нашел нас. Как… – Джессика прикусила губу, пытаясь перестроить фразу на ходу, – как рыжий кот из мультика. Который нашел Герцогиню и котят.

– Джесс, – отозвалась Кэти, глядя на свой сломанный ноготь. – Можешь называть имя. Я не рассыплюсь. Ты же знаешь.

Пак выдохнула и заговорила мягко, с осторожностью:

– Как Томас О’Мэлли. Мы – домашние кошки, которые потерялись в большом городе, а он – бродяга, который знает дорогу домой…

Имя Томаса Миллера завибрировало в воздухе тяжелым, влажным эхом, смешиваясь с запахом кофе. Софи посмотрела на виноватые, молящие о спасении глаза Пак, на застывшее лицо Кэти, затем на Макса за стойкой, который, насвистывая, рисовал узор на пенке.

– С точки зрения социальной динамики, аналогия верная. Мы живем в стерильном аквариуме, а Нокс – элемент внешней среды, – Вандербильт чуть улыбнулась, стараясь отогнать морок прошлого, который они за сегодня потревожили дважды. – Возможно, нашей системе действительно не хватало этой… непредсказуемой переменной, чтобы уравнение, наконец, сошлось.

– Наверное, просто… – прошептала Кэти, – каждый хочет найти дорогу домой.

Повисла короткая пауза. Она тряхнула головой, сбрасывая наваждение, и выпрямилась.

– Кстати, мы отвлеклись. Интервью.

– Как все прошло? – тут же переключилась Софи.

Миллер в нескольких фразах пересказала разговор.

– Он откупился, – жестко подытожила она. – Увидел, что я вернула деньги, и решил закрыть счет профессиональной услугой. Никаких чувств. Чистый бизнес. Конец истории.

В словах, несмотря на твердость, прозвучала полынная горечь.

– Это лучший исход, Кэт, – сказала Софи. – Эшфорд – опасный психотип с раздутым эго и дефицитом эмпатии. Перевод связи в формат сделки – наименее травматичный сценарий. Ты получила материал, сохранила место в газете и, главное, сберегла ресурс. Победа, Миллер. Пиррова, но победа.

Кэти пожала плечами и отвернулась к окну. Джессика сжала ее ладонь своей.Ветер гнал по асфальту пожухлые осенние листья. Сухие и мертвые.

К столику подошел Макс. Прислонив свой скейт к диванчику, он с легким стуком поставил перед Кэти большую керамическую чашку. На поверхности молочной пенки красовался филигранно выписанный кленовый лист. Нокс окинул скорбную композицию скептическим взглядом: поникшие плечи Кэти, руку Джессики, напряженное лицо Софи.

«Да, блядь».

– Эй, Миллер, – нарочито громко бросил он. – Я, конечно, дико извиняюсь, что прерываю заседание клуба анонимных меланхоликов. Но у меня к тебе деловое предложение.

– Какое? – глухо спросила Кэти.

– Ты либо пьешь, либо восхищаешься, – Макс ткнул пальцем в чашку. – Я убил на чертов лист половину запаса терпения. Если пена осядет раньше, чем ты оценишь мой художественный гений – сочту личным оскорблением. И в следующий раз просто вылью на тебя кипяток. Чисто чтобы убедиться, что ты способна на реакцию.

«О-О-О!

– Циник в восторге вскочил с кресла. –

Наконец-то! Хорошая, качественная угроза термическим ожогом пошла в массы!»

Кэти посмотрела на кофе. Лист действительно выглядел идеально.

– Ты нарисовал мне… гербарий? – переспросила она, и уголок губ чуть шевельнулся.

– Это метафора, Миллер, – с важным видом пояснил Макс, опираясь бедром о спинку диванчика. – Символ увядающей красоты, тщетности бытия и факта, что тебе нужен кофеин. Пей, пока метафора теплая.

Он снова окинул троицу взглядом и закатил глаза.

– Серьезно, дамы, у вас такие лица, будто вы прочитали мелкий шрифт в контракте на «Взрослую жизнь». Расслабьтесь. Мир не рухнул. А если и рухнул, в кофейне есть пончики.

Кэти смотрела на Макса, который нес полную чушь, чтобы заставить ее улыбнуться, и не удержалась. Она фыркнула. Раз. Другой. А потом тихо рассмеялась.

– «Метафора теплая» – повторила она сквозь смех. – Нокс, ты идиот.

– Зато какой талантливый, – парировал Макс.

Джессика подхватила смех подруги, радуясь, что тучи рассеялись. Даже Софи, покачав головой с видом «господи, я окружена детьми», не сдержала улыбку.

– Садись уже, талант, – Миллер кивнула на диванчик. – Пока твое эго не заслонило нам солнце.

Макс опустился рядом с Джессикой. Не на край. Настроение за столом изменилось. Драматизм исчез, сменившись чем-то легким и теплым. Чем-то, что очень походило на дружбу. Стив, протирая стаканы за стойкой, оторвался от работы. Он привык видеть в Максе угрюмого одиночку, огрызающегося на весь мир. А сейчас тот сидел в компании девчонок, и его привычная защитная ухмылка исчезла, уступив место непривычному спокойствию.

Кэти сделала глоток, стараясь не разрушить кленовый лист, и блаженно прикрыла глаза.

– Спасибо, Нокс, – выдохнула она. – Прямое попадание в расшатанную нервную систему. Продавай ты подобное в аптеках – я бы оформила подписку.

Макс не ответил. Он сидел, подперев голову рукой, и залип на то, как Джессика сосредоточенно пытается отломить кусочек круассана. В его глазах проступила такая нежность, что Кэти стало больно дышать.

Она смотрела на него и видела человека, который нашел

свой

берег. И в эту секунду, вопреки злости и гордости, до крика в душе захотела, чтобы Дэвид посмотрел на нее так же. Не как на «доступную студентку» или «познавательный опыт». А просто…

вот так

.

«Лисы не приручаются. Забудь».

Кэти с намеренно громким стуком опустила чашку на стол.

«А? Что?! Где я?!

– Циник обнаружил себя в обнимку с единорогом и в ужасе отшвырнул зверя.

– Спасайся кто может, пока наши татуировки не превратились в наклейки!»

Фиолетовый выхватил из-под дивана две огромные медные тарелки и с размаху ударил ими прямо во внутреннее ухо Макса.

БДЫЩ!

Нокс ощутимо вздрогнул, возвращаясь в реальность кофейни, и неловко кашлянул.

– Кстати… – быстро заговорила Кэти, – а вы заметили, что Гринберга не было на лекции?

– Да, – кивнула Джессика, наконец разломив выпечку. – Я все утро его высматривала. Хотела подойти… поддержать.

Софи оторвалась от книги и предупреждающе посмотрела на Макса.

– Эшфорд устроил Финну публичную экзекуцию на вводной лекции. Выставил вон за опоздание, – пояснила она. – Так что, Нокс, если дорожишь грантом, советую сверять часы с Гринвичем. Профессор не признает задержек.

– Неудивительно, – Макс развалился на диване, закинув руку на спинку. – С его-то манией величия Эшфорду нужно отдельное время суток, названное в его честь.

Он замолчал, глядя в окно, а потом на его лице проступила смесь жалости и сдерживаемого смеха.

– Так вот что это была за драма, – Нокс обратился к девушкам. – Я же пропустил ту лекцию, потому что работал здесь. И Гринберг притащился сюда во время занятий.

– Сюда? – уточнила Кэти.

– Но, – кивнул Макс. – Обычно он влетает, сносит стулья, орет приветствия. А тут… заходит бледный, руки трясутся, взгляд в никуда. Рухнул на стойку и прохрипел: «Эспрессо. Двойной».

«О, я помню тот день!

– Циник достал попкорн со вкусом черного перца. –

День Великой Кофейной Депрессии! Бедолага выглядел так, будто узнал, что вся его жизнь – это симуляция в The Sims, а игрок удалил лестницу из бассейна!»

– Я сварил, – продолжил Макс. – Финн опрокинул чашку залпом. И тут же: «Повтори». Потом еще раз. Я ему говорю: «Чувак, тормози, у тебя сердце выпрыгнет и убежит». А он смотрит на меня глазами Пинкмана перед первой варкой и говорит: «Мне нужно взбодриться, Макс. Мне нужно почувствовать, что я живой», – он потер шею. – Потом набежала толпа, я отвлекся на заказы, а Стив решил не спорить с клиентом.

– И сколько он выпил? – испуганно спросила Джессика.

– Пять, – показал Макс растопыренную ладонь. – Пять двойных эспрессо за двадцать минут. Я пытался отобрать последнюю чашку, но Финн вцепился в нее, как домохозяйка в тостер на «Черной пятнице».

Нокс покачал головой.

– А потом началось шоу. Рыжий побелел, схватился за живот и сполз на пол. Скрутило его знатно. Мычал что-то про дыру в желудке.

Кэти поперхнулась латте, закашлявшись в кулак. В глазах, впившихся в Макса, ужас мешался с извращенным журналистским восторгом. Софи с выражением глубокой боли за человечество потерла виски.

– Естественный отбор в действии. Дарвин был бы доволен.

– О боже! – Джессика, содрогнувшись, прижала ладони к губам. – И что вы сделали?!

– Стив вызвал скорую. Приехали парамедики, погрузили его. Финн стонал и умолял передать Эшфорду, что он… – Макс замялся, пытаясь подавить смешок, – что он «осознал концепцию страдания через искусство».

За столиком повисла тишина.

– То есть… – губы Вандербильт растянулись в убийственной улыбке, – наш профессор настолько токсичен, что довел студента до госпитализации, даже не присутствуя в комнате? Это… впечатляющий уровень дистанционного воздействия.

«ТОКСИЧЕН?!»

– взвизгнул фиолетовый.

В ментальном бункере вспыхнули стробоскопы. Под пронзительный визг скрипок из Toxic – Britney Spears Циник, втиснутый в голубое платье стюардессы с рискованным декольте, выкатил тележку с ядами. На каждом флаконе вместо этикетки красовался безупречный лик Эшфорда.

«Baby, can’t you see? I’m calling!

– пропел он, виляя бедрами и толкая тележку через лобные доли Макса. –

A guy like you should wear a warning! Это же его гимн, Нокс! It’s dangerous, I’m falling!»

Циник крутанул пируэт, едва не уронив яды, и подмигнул накрашенным глазом:

«Уважаемые пассажиры, добро пожаловать на борт “Эшфорд Эйрлайнсˮ! Пожалуйста, пристегните ремни и приготовьтесь к жесткой посадке в отделении гастроэнтерологии! With a taste of your poison paradise!»

Макс поперхнулся воздухом, пытаясь замаскировать хохот под сильный кашель. Кэти со стоном откинулась на спинку дивана, захлебываясь смехом.

– Эй, прекратите! – возмутилась Джессика, безуспешно пытаясь сделать строгое лицо. – Бедный Фин! – она с тревогой посмотрела на пунцового и кашляющего Нокса. – Макс, ты в порядке?

– В полном, – прохрипел Нокс, стараясь выгнать из головы Циника-стюардессу, тверкающего на столе в кислородной маске. – Я представил масштаб токсичности… Уровень Чернобыля.

– Господи, – выдавила Кэти, задыхаясь. – Язва… язва желудка как… как вступительный экзамен по искусствоведению, – она глубоко вдохнула. – Если это не заголовок для моей следующей колонки – я официально признаю себя профнепригодной.

– Назови ее «Эспрессо с привкусом реанимации», – предложил Макс, отбивая пальцем по столу в ритм Бритни. – Парень пришел за искусством, а получил дыру в желудке и счет за скорую.

«СЛАБАК! –

возмутился Циник, накидывая плащ гробовщика.

– Назови ее “АУКЦИОН ВНУТРЕННОСТЕЙˮ! Лис готовит Гринберга для следующей инсталляции Дэмьена Херста! “Студент в формальдегидеˮ – стартовая цена пять миллионов!»

– Или «Провенанс Эшфорда», – подхватила Джессика, уже посмеиваясь. – Когда в списке владельцев значатся номера палат.

– И добавь дисклеймер, – подытожила Софи, флегматично крутя ложечкой в воздухе, – «Осторожно: продукт вызывает прободную язву и экзистенциальную кому. В случае летального исхода вскрытие проводит Sotheby’s. Эстимейт органов – по запросу».

Циник в благоговейном ужасе уставился на Софи и завопил:

«Нокс, если мы когда-нибудь будем прятать труп, звони ей. У нее точно есть таблица Excel с лучшими болотами Нью-Джерси!»

И тут они расхохотались – все пятеро.

Неприлично и громко. Это был смех людей, которые внезапно осознали, что их жизнь окончательно превратилась в абсурдный ситком, где сценарий пишет пьяный сюрреалист, а режиссер ненавидит хеппи-энды. И единственное, что остается, – смеяться, пока не приехала скорая. Или катафалк от Sotheby’s.

Студенты за соседними столиками косились на них с опаской. Компания выглядела странно: наследница в шелках, строгая интеллектуалка, помятая журналистка и уличный вандал, которые ржали так, словно планировали ограбление банка или только что его совершили.

Вскоре смех угас. Послышалось шуршание сумок. Циник молча заталкивал платье стюардессы в шкаф, а Макс закинул рюкзак на плечо, подхватил скейт и посмотрел на девушек.

– Увидимся.

– До встречи, Макс, – отозвались три грации в унисон.

Он кивнул и покинул кофейню. Макс Нокс вдохнул полной грудью прохладный осенний воздух. Пахло выхлопными газами, прелой листвой и… переменами. Он не знал, что будет дальше. Не представлял, как пережить семестр с Лисом и куда заведет его тяга к Джессике Пак. Но одно наш художник знал точно: в фальшивом глянцевом мире у него наконец-то появились союзники. И, возможно, это было единственным подлинником, который стоило беречь.

Глава 53. Нокаут от Купидона, или Почему смотреть на девушку во время драки – лучший способ получить по челюсти и номер телефона

Следующие несколько дней превратились для Джессики в изощренную пытку кофеином. Каждый день она заходила в Joe’s, заказывала матча-латте, который уже не лез в горло, и делала вид, что увлеченно изучает конспекты. Но взгляд, словно заколдованный компас, упрямо возвращался к пространству за стойкой. Там был Стив. Там мелькала новая девочка-стажер, вечно ронявшая ложки. Там работал кто угодно, но только не

он

.

Макс исчез. Растворился в осеннем воздухе кампуса, как дым от сигареты.

И вот сегодня, когда Джессика, окончательно расстроенная и смирившаяся с тем, что «магия» была разовой акцией, вышла с последней лекции во внутренний дворик, вселенная наконец-то сжалилась.

Макс пересекал лужайку по диагонали, чуть ссутулившись под весом спортивной сумки и отгородившись от мира большими наушниками. Сердце Джессики исполнило серию стремительных фуэте. Рука машинально поправила бантик на воротнике.

«Джессика, не навязывайся, – шепнул трусливый внутренний голос. – Вдруг он был в кофейне все эти дни? Видел, как ты высматриваешь его у стойки, и прятался в подсобке, дожидаясь твоего ухода?»

От мысли, что ее надежда со стороны выглядит жалко, захотелось провалиться сквозь землю. Но ведь он сам сказал: «Увидимся».

Прикусив губу и сжав волю в кулачок, она сделала шаг. Лоферы скользнули по прелой листве.

– Макс! – ее голос прозвучал слабо, и ветер тут же унес его в сторону.

Нокс продолжал идти, глядя под ноги. Джессика набрала полную грудь воздуха. Сейчас или никогда. Она ускорила шаг, переходя на бег, и выскочила прямо перед ним.

– МАКС! ПРИВЕТ!

Нокс вздрогнул, резко затормозив, и сдернул наушники на плечи. В карих глазах мелькнуло узнавание, а следом – знакомое тепло, которое Джессика так надеялась увидеть.

– Привет, Принцесса… Занятия закончились?

– Угу…

Они застыли посреди лужайки, беспомощно улыбаясь друг другу, словно не зная, что делать дальше.

«КХЕ-КХЕ…

– Циник демонстративно прочистил горло. –

Нокс, почему мы улыбаемся как дебилы? Верни лицо на место!»

Макс неловко кашлянул и кивнул куда-то за плечо:

– Стив говорил, что ты заглядывала в Joe’s. Я на неделе не брал смен. Думал, пересечемся уже на лекции.

– А я решила, что ты меня избегаешь, – шумно выдохнула Джессика.

– Что? – вырвалось у Макса одновременно с возмущенным воплем Циника.

«Избегаем?!

– взревел фиолетовый. –

Да мы дни считали… то есть ты считал! Я-то вообще против был! А ну оправдывайся, пока она не решила, что ты трус!»

Лицо Макса стало серьезным, лишенным привычной насмешливости.

– Не избегал, Джесс. Честно. Я… зашивался на второй работе.

Джессика вспыхнула, радуясь прямоте ответа.

– Ой… Понятно. А… – она поспешно опустила глаза на его сумку, – ты на тренировку?

– Почти, – хмыкнул Макс, перехватывая лямку поудобнее. – Турнир в университетском спорткомплексе. Так, для своих. Размять кости, выпустить пар…

– Ого! – удивилась Джессика. – Наверное, очень зрелищно!

Макс прошелся взглядом по ее восторженному лицу, платью с нелепым бантом. Идиотизм. Полный. Но он, сам не зная зачем – то ли проверить ее на прочность, то ли продлить момент, – бросил:

– Хочешь посмотреть?

«Изысканный выбор, месье!

– проворковал Циник, перекидывая через руку крахмальную салфетку. –

Решили подать к ее вечернему туалету блюдо из сломанных носов и свежих гематом? Какое тонкое послевкусие безумия! Вы гурман, мистер Нокс! Надеюсь, Принцесса любит стейки с кровью, ведь сегодня в меню только они!»

– Да! Очень хочу! – без колебаний выпалила Джессика.

Ее ладонь скользнула в его руку. И в ту же секунду по телу Макса, от пяток до кончиков бордовых прядей, пробежала сейсмическая волна. Он замер, глядя на хрупкую Принцессу, которая без привычных каблуков казалась еще нежнее и беззащитнее.

«А-А-А! Жжется! Она жжется!»

– зашипел Циник, забиваясь в тень.

– Пошли.

Через пару шагов Макс затормозил, заставляя ее остановиться.

– Только, Джесс… послушай, – сказал он, поворачиваясь к ней всем корпусом. – Там не цирк. Попкорна не будет. Будут кровь, пот и мат. Если станет некомфортно, противно или страшно – обещай, что сразу встанешь и уйдешь. Не надо себя насиловать. Ради меня или чего бы то ни было.

Улыбка Джессики смягчилась, но на лице прибавилось твердости. Она чуть крепче сжала пальцы.

– Обещаю, Макс. Но я не уйду.

Спустя пятнадцать минут Джессика сидела в гудящем зале Додж-центра. Перед ней, ярко освещенный прожекторами, возвышался октагон. Воздух, плотный и горячий, пропитался запахом пота и ментоловым ароматом разогревающих мазей. Глухие удары по мешкам, визг кроссовок о покрытие, грубые выкрики сливались в гипнотическую симфонию.

Тренер Барретт, коренастый мужчина с перебитым носом старого боксера, шагнул в центр. Его голос, привыкший перекрывать рев толпы и удары гонга, заполнил пространство.

– Итак, джентльмены! – Барретт обвел зал тяжелым взглядом и вдруг весело, по-отечески подмигнул Джессике. – И, как я вижу, леди!

По залу прокатился одобрительный гул. Пак вжала голову в плечи, но признание тренера мгновенно легализовало ее присутствие.

– Рад приветствовать всех на осеннем разогреве! – проревел Барретт. – Правила помните. Проверяем форму, выпускаем пар, не калечим партнеров. Поехали!

Под свист и хлопки по плечам на маты вышел Макс. Щеки Джессики обдало жаром. Исчез язвительный бариста, испарился гениальный художник – перед ней стояло живое оружие.

Из одежды – только черные шорты, низко сидящие на бедрах. Обнаженный торс открывал жесткий рельеф мышц. Татуировки плотной вязью покрывали руки, обрываясь чуть выше локтей. Джессика сглотнула и невольно прикусила губу. Одно дело – разглядывать анатомию на полотнах мастеров, и совсем другое – сидеть в шаге от… Она воровато огляделась. Убедившись, что зрители и тренер поглощены моментом, Пак дрожащими пальцами выудила из сумочки айфон. Один быстрый клик, – и «волшебный кадр» сохранен в галерее. Телефон исчез в недрах сумки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Бой! – рявкнул Барретт.

Противник – плотно сбитый парень – сразу пошел в атаку, пытаясь задавить напором. Макс ловко смещался с линии атаки за долю секунды до удара. Джессика вцепилась в край скамьи. Хотелось зажмуриться, но взгляд намертво примагнитился к матам. Раздался плотный, влажный хлопок. Пак вздрогнула всем телом.

Лоу-кик. Нога Нокса врезалась в бедро противника. Тот пошатнулся, но Макс не стал добивать – ушел в сторону, легкий и пружинистый. Барретт что-то орал. Бойцы у сетки ритмично били ладонями по матам. Воздух в зале сгустился, превращаясь в горючую смесь.

«И вот мы наблюдаем удивительный ритуал в дикой природе,

– зашептал Циник голосом комментатора канала Discovery. –

Самец вида Homo Sapiens Vulgaris входит в стадию гона. Он исполняет древний танец разбивания лиц, чтобы впечатлить самку из высшего общества. Природа удивительна, не правда ли? И смертельно глупа».

Резкий джеб в корпус –

Бах!

– и снова уход. Это было завораживающее зрелище. Жестокая, идеально выверенная хореография боли. Джессика не осознала момент, когда тело предало воспитание. Она вскочила.

– ДАВАЙ, МАКС! – хрустальный голос пронзил мужской гул. Изящные кулачки взметнулись вверх. – ВРЕЖЬ ЕМУ!

Нокс, уйдя нырком от свинга, резко повернул голову. Взгляды столкнулись: его – ошарашенный, и ее – сияющий безумным боевым восторгом. Болезненный разряд тепла ударил прямо в солнечное сплетение.

«Ты видишь?!

– Циник орал, размахивая шарфом болельщика. –

Она за тебя болеет! Как жена гладиатора, готовая броситься на арену и разорвать врагов голыми руками!»

Соперник, увидев брешь, ударил. Тяжелый кулак врезался Максу в корпус, вышибая воздух. Нокса отбросило назад, сетка октагона спружинила под весом тела. Он едва удержал равновесие на ногах.

Зал ахнул.

Джессика очнулась под прицелом десятков взглядов. И пулей опустилась, виновато сложив ладошки на коленях.

– Ой… извините, – прошептала она в пол.

«Ты из-за нее чуть не улетел в нокаут!

– Циник в экстазе ловил розовых птичек, закруживших над пультом управления. –

Где достоинство? Достоинство точно выбили!»

Макс выпрямился, морщась от боли, и сплюнул вязкую слюну в сторону. Обжигающий заряд энергии заставил включиться на полную. Нокс больше не маневрировал – он давил. Серия ударов обрушилась на корпус соперника. Хлесткий лоу-кик подкосил опорную ногу, а мощный толчок впечатал парня в упругую сетку. Тот, тяжело дыша, перекрылся, ожидая сигнала.

Сирена оборвала бой. Макс уперся ладонями в колени, пытаясь выровнять дыхание. Грудная клетка ходила ходуном. Он смахнул пот с лица, выплюнул капу и посмотрел на трибуны. Джессика сияла. Ее щеки пылали, а восторг в зрачках затмевал свет прожекторов. Она аплодировала, и ее улыбка предназначалась только ему.

«Подмигни ей, плод любви Росомахи и плейбоя!

– заорал Циник, неистово сжимая в руках розового голубя. –

Она смотрит! Включай шарм!»

«Не буду, – огрызнулся Макс, потирая предплечье. – Это дешево. Как пикап в баре»

«КРЕТИН!

– Циник цокнул и отправил розовое недоразумение в рот, брезгливо пережевывая перья. –

Сейчас это единственный способ сказать: “Мне не плеватьˮ! Сделай это, Нокс, пока я не передумал!»

Макс посмотрел на Джессику и подмигнул. Получилось не по-голливудски: веко чуть дрогнуло, а лицо осталось серьезным. Но Принцесса просияла так, будто ей подарили весь Нью-Йорк.

Когда Нокс, прихрамывая, проходил мимо соперника, тот хлопнул его по плечу и, вытирая лицо полотенцем, кивнул на трибуны.

– Никогда не видел, чтобы ты так отвлекался, Нокс. Но причина… зачетная.

Макс криво усмехнулся, отгоняя непрошеные мысли о «своей» девушке, и под одобрительный гул одноклубников скрылся в раздевалке.

Спустя десять минут, быстро приняв душ, он вернулся. Взгляд Джессики блуждал по залу, но стоило ей увидеть его, как в глазах снова вспыхнул восторг. Макс подошел и присел на корточки прямо перед ней.

– Ну что, Принцесса. Не слишком напугал?

Джессика отрицательно качнула головой.

– Не напугал, Макс. Это было… поразительно! Ты так двигался! Я никогда ничего подобного не видела! Ты настоящий…

Она запнулась, подбирая слово. «Воин»? «Боец»?

– Настоящий… кто? – поддразнил Макс. – Отморозок с кулаками?

– Настоящий ты, – просто и твердо ответила Джессика.

Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась ссадины на его скуле.

– Спасибо, что пригласил.

Макс замер под ее прикосновением.

– Пустяки, Принцесса, – выдохнул он, накрывая ее ладонь своей. – Рад, что… зашло. Хотя, признаться, я волновался за твою психику. Думал, сбежишь после первого раунда.

– Моя психика крепче, чем ты думаешь, Макс Нокс, – глаза Джессики хитро блеснули. – И я, кажется, начинаю понимать, почему тебе это нужно.

Макс отвел ее руку от лица, но не отпустил.

– И почему?

– На стенах ты выплескиваешь себя краской. А здесь – собой. Твоя сила. Твоя ярость. Твоя… боль. И твоя свобода.

Макс смотрел на нее, и мир сузился до двух сияющих янтарных точек. Рука нырнула в карман джинсов.

– Джессика… Дай мне… твой номер.

В голове взвыла сирена, перекрывая шум спортзала.

«НЕ-Е-ЕТ!

– Циник в одном полотенце вылетел из душевой и мертвой хваткой вцепился в рычаги управления. –

Нокс, тормози! Ты хочешь стать героем песни Тейлор Свифт?! Ромео из “Love Storyˮ?! Она же разобьет нам сердце, а я потом буду вынужден слушать твои рыдания и заедать их дешевым мороженым из ведра! Я НЕ ХОЧУ МОРОЖЕНОЕ! Я ХОЧУ БЫТЬ ЦИНИКОМ!»

Фиолетовый прильнул к монитору. На губах Джессики начала расцветать улыбка – светлая, предвкушающая, фатальная.

«НЕТ, ВСЕ ЕЩЕ ХУЖЕ!

– Циник в ужасе размазал пену по лицу. –

Нас парализует розовый яд! Слышишь? Cheonsa gateun “hiˮ kkeuten angma gateun “byeˮ! После ангельского “приветˮвсегда идет дьявольское “прощайˮ!»

Пак подскочила со скамейки так резко, что Макс, все еще сидящий на корточках, чудом избежал встречи с ее коленом. Он качнулся назад, опасно балансируя, чтобы не завалиться на пол.

«Я предупреждал…»

– простонал Циник, бессильно уронив голову на пульт управления. Мыльная пена с его макушки поползла по приборам.

– Мой… мой номер телефона? – прошептала Джессика, совершенно не замечая, что едва не отправила бойца ММА в технический нокаут. – Да… конечно, Макс! Записывай!

Она принялась диктовать цифры – быстро, сбивчиво, переминаясь с ноги на ногу от избытка чувств. Макс поднялся. Аромат пионов и красного яблока ударил в нос, окончательно отключая логику. Он завороженно смотрел на ее губы, на то, как она подпрыгивает от нетерпения, и едва успевал фиксировать цифры, которые она выстреливала со скоростью пулемета.

В поле «Имя» пальцы вбили: «Джессика». Перед сохранением контакта Макс помедлил. Он снова посмотрел на нее, стер надпись и буква за буквой ввел:

«Принцесса»

.

«Время смерти: 18:30»,

– Циник накрыл полотенцем здравый смысл Макса.

– Я наберу, – сказал Нокс, пряча телефон в карман.

– Я буду ждать… Очень.

В спорткомплексе прозвучал гонг.

Джессика встрепенулась и с очаровательной суетливостью полезла в сумку.

– Ой, Макс, подожди! Я совсем забыла… то есть не забыла, а… – она запнулась, выуживая глянцевый альбом. – Я собиралась пойти в Joe’s. Там сейчас тихо, хотела полистать…

Пак прижала книгу к груди, глядя на него снизу вверх.

– Это каталог с выставки Себастьяна Сальгадо. Черно-белая документалистика. Я взяла его у Кэти. Подумала… – она закусила губу. – Может тебе интересно? Посмотреть? Со мной?

В голове Макса раздался тихий звук упавшего знамени.

«Мы больше не “варимˮ, Джесси. Мы печем капкейки,

– Циник устало погасил свет и побрел вглубь бункера. –

Хайзенберг застрелился бы, увидев подобное. Иди, разглядывай картинки. Я буду в лаборатории, уничтожать последние улики былой крутости и обнимать респиратор».

Макс перевел взгляд с каталога на умоляющие глаза. Предлог. Лучший предлог в жизни.

– Сальгадо? – переспросил он, закидывая сумку на плечо. – Золотые рудники в Бразилии?

– Знаешь его?!

– Я знаю не только как бить людей, Принцесса, – хмыкнул Макс. – Пошли. Умираю от жажды, а в Joe’s смена Стива, так что сегодня я имею полное право сидеть по ту сторону стойки и критиковать пенку.

Вскоре колокольчик над дверью Joe’s звякнул, впуская их внутрь.

Стив лениво протирал стакан, но при виде парочки чуть не выронил полотенце.

– Я так понимаю… – протянул он, разглядывая наливающийся синяк у Макса на скуле. – Свидание пошло не по плану?

– Заткнись и вари, – беззлобно огрызнулся Макс, подходя к стойке. – Мне американо. И… – он глянул на Джессику.

– Матча-латте, пожалуйста, – улыбнулась она так лучезарно, что Стив чуть не отдал честь.

Макс расплатился, и они направились вглубь зала. На полпути Джессика резко затормозила, зацепившись глазами за витрину с выпечкой. Нокс, не успев среагировать, едва не снес ее с ног и в последний момент ухватил за локоть, удерживая равновесие.

– Ты чего, Принцесса? – он проследил за ее взглядом. – Голодна? Хочешь круассан?

– Нет… – она хитро прищурилась, – не совсем.

Джессика развернулась, обдав его шлейфом духов, и порхнула обратно к стойке, где Стив уже запускал кофемашину.

– Стив, – позвала она. – Мне, пожалуйста, круассан. И… – она ткнула пальчиком в стекло, – разогрей вон тот огромный сэндвич с ростбифом.

– Джесс, я не…

– Т-ш-ш, – она подняла пальчик, пресекая возражения, и лукаво подмигнула бариста, протягивая палладиевую карту. – Моему чемпиону нужно восстанавливать силы.

«Чемпиону?!

– Циник вылетел из теней, и вцепился в пульт, а живот заурчал громче кофемашины. –

Она назвала нас чемпионом? И

заказала мясо?! Нокс, это же

“Сэндвич с увлажнителемˮ! Забудь про позор, забудь про глиттер! Нас кормят как королей! Вгрызайся! МОЙ СЭНДВИЧ!!!»

Макс закрыл рот, так и не договорив возражение, посмотрел на вздернутый носик Джессики и понял, что сопротивление бесполезно.

– Ты делаешь из меня альфонса, Джесс, – проворчал он.

– Понял, – кивнул Стив, пряча ухмылку, и пробил заказ. – Две минуты.

Забрав еду и напитки, они устроились на угловом диванчике. Нокс набросился на сэндвич без лишних церемоний, но с явным наслаждением. Джессика потягивала матча и отламывала кусочки от круассана, время от времени бросая на Макса быстрые, теплые взгляды.

Когда от сэндвича осталась пара крошек на пустой тарелке, Нокс с довольным вздохом отодвинул посуду, вытер руки салфеткой и притянул к себе глянцевый альбом.

– Показывай своего гения.

Их головы склонились над черно-белыми фотографиями.

– Посмотри, как он работает со светом, – прошептала Джессика, очерчивая пальцем контур горного хребта. – Как скульптура, только из теней. Видишь? Словно он вырезает мир из темноты.

– Ага, – согласился Макс, чувствуя, как уважение к ней растет с каждой секундой. – Контраст… мощный.

«Очень мощный»,

– подтвердил Циник. Он сидел в бункере, сытый, ленивый и даже не пытающийся язвить.

«Не порти момент, – мысленно попросил Макс. – Просто… помолчи. Дай мне послушать ее».

Циник лишь вяло махнул рукой и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.

Макс наклонился ближе, чтобы разглядеть деталь кадра, и Джессика прижалась к нему плотнее, словно так было удобнее смотреть.

– А вот здесь… – она перевернула страницу, открывая кадр с рабочими на золотых приисках. – Посмотри на лица. Сальгадо не жалеет зрителя, но он любит своих героев. Он будто говорит: человек больше, чем обстоятельства. Ведь…

Пак осеклась, испугавшись собственной болтливости.

– Макс? – неуверенно спросила она, заглядывая ему в лицо. – Я, наверное, несу какую-то пафосную чушь, да?

В ее глазах отражались теплые огоньки кофейни и его собственное отражение – парня, который впервые за долгое время чувствовал себя на своем месте.

– Ты издеваешься? – мягко хмыкнул Макс. – Знаешь, сколько людей смотрят на подобные фотографии и видят лишь грязь и тяжелый труд? А ты видишь человека. Это не чушь, Джесс, – он накрыл ладонью край альбома. – Листай дальше. Я никуда не спешу.

Джессика робко улыбнулась и перевернула страницу. Циник, вздохнув, перевалился на другой бок и провалился в сон. Сегодня победили сэндвичи с ростбифом, настоящее искусство и одна очень светлая девушка.

Глава 54. Лобстер для Мамы и Архетипы против аппетита, или Почему Тень становится выше, когда ты снимаешь шпильки

Вечер опустился на Риверсайд-драйв, превратив Гудзон в полосу черного бархата, усыпанную огнями. Софи сидела в кресле, а мягкий свет торшера выхватывал из полумрака гостиной книги на журнальном столике и открытый ноутбук. На экране светился черновик эссе.

«Социальная стратификация в современной городской среде: анализ на примере профессионального спорта».

Она вбивала в текст нужные термины: «социальная мобильность», «классовые маркеры», «символический капитал». Раньше, на первых курсах, написание эссе за Уортингтона приносило Софи своеобразное удовлетворение. Ей нравилось чувствовать себя скрытым механизмом, благодаря которому к спортивным достижениям Йена добавлялся ореол интеллектуального лидера. Она считала, что делает вклад в их общее будущее.

Но где-то полгода назад механизм начал сбоить. Вандербильт стала замечать, что Йен, делегируя ей задачи, даже перестал пытаться вникать. Он начал воспринимать ее помощь как функцию климат-контроля в машине. А история с малиной стала еще одной переменной в процессе накопления данных.

Закончив абзац, Софи посмотрела на книгу Гессе, лежащую на краю столика, и выключила экран. Она забралась в кресло, плотнее укуталась в плед и открыла «Степного волка», погружаясь в мир Гарри Галлера.

«Вы должны научиться жить и должны научиться смеяться, –

читал ей со страниц голос Моцарта. _– Вы должны слушать проклятую радиомузыку жизни, должны чтить скрытый за нею дух, должны научиться смеяться над ее суматошностью. Вот и все, большего от вас не требуют».

Софи провела пальцем по странице, вглядываясь в текст. Смеяться… Легко советовать, когда ты бессмертный гений. А каково это – смеяться, когда твоя жизнь превращается в бесконечный фоновый шум?

В гостиную, потягиваясь, вошел Йен в спортивных шортах.

– Ну как, закончила?

– Осталось вычитать и отформатировать, – ответила Софи, неохотно отрываясь от книги.

Уортингтон плюхнулся на диван.

– Объясни в двух словах, о чем накатала, чтобы я на семинаре не выглядел полным идиотом, если спросят.

– Хорошо, – Софи вложила закладку и закрыла книгу. – Основная идея в том, что профессиональный спорт в современном мегаполисе функционирует как квазирелигиозный институт, – азартно начала она. – Он создает иллюзию социальной мобильности для низших классов, но на самом деле лишь укрепляет существующую иерархию. Спортсмен становится символическим капиталом, чья стоимость определяется не только физическими данными, но и медийным образом. Мы наблюдаем процесс сакрализации тела, которое…

– Детка, тормози, – перебил Йен, морщась. – Давай попроще. Без… «сакрализации» и «квази». Я эти слова даже не запомню, – он хрустнул шеей. – Просто скажи, что мне отвечать, если профессор спросит, в чем главная мысль?

– Скажи, что спорт – это дофамин для народа, – ответила Софи, чувствуя, как гаснет интеллектуальный азарт. – Богатые владеют командами, бедные мечтают в них попасть. Все счастливы, система работает.

– Вот! «Дофамин для народа»! – Йен просиял. – Спасибо, детка, ты гений.

– Не за что, – Софи снова открыла книгу.

Уортингтон вскочил с дивана и сунул руку в карман шорт, с щелчком вытащил ключи и подбросил их в воздухе.

– А теперь, – торжественно объявил он, демонстрируя брелок Porsche. – Поехали в Masa. Мой новый девятьсот одиннадцатый наконец-то доставили из салона. Надо отметить! Тебе же там понравился лобстер, когда мы ужинали с моими предками?

– Йен.

Софи захлопнула книгу, прижимая ладонь к обложке.

– Лобстер понравился твоей матери. Я его в тот вечер не заказывала.

– Да? А что ты тогда ела? – Йен нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Ризотто с белыми трюфелями, – ровно напомнила Софи. – Мы с миссис Уортингтон обсуждали сезон трюфелей в Пьемонте. Почти сорок минут.

– А, да, точно! – он махнул рукой. – В любом случае, мама была в восторге. Ты ее, как всегда, впечатлила.

«Ты впечатлила мою маму, – повторила про себя Вандербильт. – Он хвалит меня как хорошо обученного сокола».

Она посмотрела на его широкую гордую улыбку.

«И даже не понимает этого».

– Ну так что, поехали? – Йен подошел и протянул ей руку. – Отметим мой новый спорткар?

Софи покачала головой.

– Я не поеду.

– В смысле?

– Я устала. И у меня нет настроения.

– Опять? – Йен скрестил руки на груди. – Соф, что с тобой происходит в последнее время? Ты стала какой-то… скучной.

– Возможно.

Уортингтон обвел гостиную раздраженным взглядом, останавливаясь на журнальном столике – на разложенных книгах, ноутбуке, а затем на коробочке, из которой выглядывал уголок колоды карт.

– И что ты планируешь делать? Сидеть здесь и раскладывать… вот это? – он кивнул на карты.

– Это Таро, Йен, – спокойно пояснила Софи. – Я изучаю их как наглядную систему архетипических образов. Юнг полагал, что Старшие Арканы визуализируют универсальные структуры коллективного бессознательного.

– Да-да, архетипы, подсознание, – он закатил глаза. – Детка, это же тупо картинки. Такая же чушь, как и гороскопы.

– Астрология – не чушь, Йен, а первая в истории попытка человечества систематизировать психотипы, – возразила Софи. – Если отбросить мистику, то это база данных характеров, причем весьма точная.

Она откинулась на спинку кресла, закутываясь плед.

– Возьми меня. Я – Дева. Аналитический ум, перфекционизм и потребность все систематизировать. Разве не похоже?

– Ну, допустим, – хмыкнул Йен. – Ты у нас ходячая таблица с ежедневником, это факт.

– А Джессика – типичные Весы со стеллиумом в Рыбах, – продолжила Софи. – Эстет, поиск гармонии. Но этот избыток Нептуна в карте… Она слишком легко проваливается в свои фантазии. Джесс так ищет во всем высший смысл, что…

– Ладно, допустим, – перебил Уортингтон, не заинтересованный тонкими настройками души Пак. – А я тогда кто по твоей звездной карте?

– Девятнадцатое августа. Ты – Лев. Насколько помню, с асцендентом в Близнецах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Царь зверей? Сила, власть, харизма? – он расплылся в улыбке, расправив плечи.

– Потребность в восхищении, – сухо расшифровала Софи. – Эгоцентризм и уверенность, что солнце вращается исключительно вокруг твоей гривы.

– Ну, кто-то же должен светить, детка, – рассмеялся Йен.

Вандербильт отвернулась к окну, и ее мысли невольно скользнули по касательной.

«Интересно, а кто он?»

Перед внутренним взором возник Макс. Его тяжелый взгляд, скрытность…

«Скорпион, – безошибочно определила она. – Глубина, яд для врагов, абсолютная защита для своих и тяга к саморазрушению. Непростой знак, но сильный».

Она задумчиво проследила за бликом света на стекле. Если ее интуиция не лгала, то их компания только что получила свою Воду. Но не тихую заводь, а темный океан, способный как исцелить, так и утопить.

«Стоп».

Внезапное озарение заставило Софи сбросить плед и вскочить с кресла. Она подбежала к шкафу и выхватила с полки том Юнга – «Психология и алхимия».

– Тройка – это начало, Йен, – выдохнула она, перелистывая страницы. – Юнг цитировал алхимиков: «Из третьего рождается четвертое». Тройка – неустойчивая фигура. Но Четверка… Четверка – это тотальность.

Йен, потянувшийся за телефоном, непонимающе уставился на нее.

– Детка, ты о чем? Какая еще четверка? Фантастическая?

– Квартерность, Йен! – Софи резко развернулась, прижимая раскрытую книгу к груди. – Юнг считал это схемой идеальной полноты. Мы втроем – я, Кэт и Джесс – были устойчивой системой. Понятной. А теперь нас четверо. Появился «Четвертый»!

– Вы нашли четвертую «Грацию»? – усмехнулся Йен. – Надеюсь, она не такая язвительная, как Миллер, а то мой мозг не выдержит двойную порцию сарказма.

«В кофейне я назвала Макса “непредсказуемой переменнойˮ, – мелькнула запоздалая мысль. – Но переменные лишь меняют результат уравнения. А “Четвертыйˮ… меняет структуру».

– В алхимии «Четвертый» всегда чужероден! – она ткнула пальцем в страницу, и бумага жалобно хрустнула. – Это «Тень», Йен. Нечто пришедшее извне, чтобы замкнуть цикл. Понимаешь?

«Тень… Теневая сторона…»

Софи окаменела. Перед глазами вспыхнул лофт Кэти. Пятнадцатый аркан. Дьявол. Вандербильт перевела взгляд на Йена, самодовольно улыбающегося и предвкушающего ужин, за которым он снова даже не попытается ее

услышать

.

Вандербильт прошиб холодный пот. Она увидела свои собственные добровольные цепи, которые называла «стабильностью».

«Я не рационализировала его поведение, – пронеслось в голове. – Я продавала свое самоуважение за статус “идеальной парыˮ и за одобрение родителей. Я – подделка, которая сама выставила себя на витрину».

Она на автопилоте прошла к окну, прижимая книгу к груди, словно та могла защитить от прозрения. Внутри все вибрировало от дурного предчувствия, которое Софи не могла и не хотела прятать за терминами.

– Алхимики знали: золото нельзя создать из ничего, – прошептала она, касаясь ладонью стекла. – Нужна первоматерия. Базовый, грязный свинец. И чтобы начать трансформацию, свинец должен пройти через Нигредо – стадию чернения, гниения и полного распада. Старая форма должна умереть. Это точка невозврата…

Софи обернулась к Йену.

– Конечная цель – Философский камень. Символ Самости. Личность должна разбиться вдребезги, чтобы стать подлинной. Золото духа, которое невозможно подделать… – она сжала книгу. – Но Юнг предупреждал. Если «Четвертый» элемент слишком автономен, он не завершит систему, он ее поглотит. Нигредо нас уничтожит. Свинец не станет золотом – он просто-напросто отравит нас своей тяжестью, прежде чем мы успеем осознать, что процесс начался.

Йен, наблюдавший за своей девушкой с выражением легкого недоумения, переходящего в скуку, тяжело вздохнул.

– Философский камень? Детка, ты серьезно? Это же первая часть «Гарри Поттера».

Уортингтон подошел к ней и приобнял за плечи.

– Давай закончим косплей Гермионы и перейдем к реальности, – он поцеловал ее в висок, не заметив, как она напряглась. – Лобстер сам себя не съест.

Софи посмотрела на свои руки, сжимающие Юнга, и почувствовала себя бесконечно глупой. Словно она пыталась прочесть стихи на латыни человеку, который понимает только язык футбольных свистков.

– Идем, – повторила она, закрывая книгу.

Звуки реальности доносились до нее словно сквозь помехи белого шума.

В спальне Йен на ходу сбросил шорты, швырнув их прямо на пуф, и распахнул секцию шкафа. Он собирался, напевая какой-то мотив, щедро поливая шею парфюмом, который вмиг задушил тонкий аромат диффузора.

Софи ушла в глубину гардеробной. Сняла с вешалки рубиновое платье. Туфли. Помада. Оттенок «темный гранат» лег на губы, скрывая их легкую дрожь. Когда она вернулась в спальню, в голове все еще крутились слова о «Тени» и «распаде старой формы». Йен уже ждал ее, поправляя манжеты своего лучшего костюма.

– Вот это я понимаю. Только…

Он критически оглядел ее ноги в изящных черных лодочках на тринадцатисантиметровой шпильке.

– Ты не хочешь переобуться?

– Переобуться?

– Ну… – Йен поправил лацкан пиджака. – Эти туфли слишком вызывающие. Да и мы будем смотреться странно на фотографиях. Надень те, бежевые. Они элегантнее.

Внутри, словно в швейцарских часах, со щелчком встала на место еще одна деталь. Вандербильт могла бы поспорить и сказать, что бежевые туфли убьют весь образ. Но сил на бессмысленную борьбу не осталось.

– Хорошо.

Софи вернулась в гардеробную, сняла шпильки, которые делали ее походку летящей, и надела туфли на низком каблуке. Выйдя обратно, она позволила ему коснуться своей талии.

– Пойдем.

Вандербильт вышла за дверь, слыша, как за спиной захлопывается замок, отрезая ее от Софи, которая искала ответы в книгах Гессе и Юнга. В коридоре стояла женщина в рубиновом платье и скучных туфлях, сопровождаемая мужчиной, который даже не подозревал, что его «идеальная девушка» стала для него чужой.

Двери лифта разъехались. Софи вошла в зеркальную кабину, Йен шагнул следом и принялся сосредоточенно поправлять прическу, выверяя каждый свой волосок. Стоя чуть позади, Вандербильт посмотрела на его затылок.

«Магритт был прав, – подумала она, переводя внимание на собственное отражение. – Самое страшное – это не зеркало, искажающее реальность, а когда ты перестаешь смотреть в затылок и встречаешься с собой взглядом».

Софи Вандербильт больше не видела «функциональное партнерство». Она видела женщину, которая добровольно надела бежевые туфли, чтобы не задевать чужое эго. Видела свой конформизм, свою усталость и свою огромную, тщательно выпестованную ложь. Похоже, этот вечер стал началом долгого, болезненного пробуждения, к которому она была еще не готова и финал которого боялась озвучить даже самой себе.

Глава 55. Удушающий прием из чистого шелка, или Как дернуть дьявола за поводок и с ужасом обнаружить, что ошейник надет на тебя

Пока в Joe’s Макс и Джессика увлеченно рассматривали каталог Сальдаго, а 911-й Porshe разрезал поток огней по пути в Masa, Кэти Миллер застыла перед бронированными стеклянными дверями Ashford Gallery. Сердце отбивало панический ритм, который она тщетно пыталась усмирить глубокими вдохами. Отражение в темном стекле витрины смотрело на нее с немым укором. Грубые армейские ботинки с тракторной подошвой на пороге храма высокого искусства выглядели вызывающе неуместными.

На ней была длинная графитовая юбка-баллон из плотной ткани – выбор, который дома казался «концептуальным», сейчас ощущался как попытка варвара нарядиться в тогу. И, конечно, косуха. Кэти чувствовала себя самозванкой, пытающейся пройти фейс-контроль в рай, имея в кармане билет в преисподнюю.

«Ты не бывшая любовница и не обиженная студентка. Ты – журналист. У тебя есть диктофон, блокнот и цель».

Миллер звонко хлопнула в ладоши, заставляя случайного прохожего обернуться.

– Пошла! – скомандовала она себе и толкнула дверь.

Раздался вздох пневматики. Кэти на секунду задержала дверь плечом, делая последний глоток уличного смога. Охранник в черном костюме, похожий на агента секретной службы, молча кивнул, и она шагнула внутрь.

Стерильный вакуум оглушил. Низкое гудение климат-контроля напоминало дыхание спящего чудовища. Белоснежные стены уходили ввысь, растворяясь в бестеневом свете скрытых софитов. Воздух был разреженным, холодным и насквозь пропитанным дорогим полиролем.

– Добрый вечер, Кэтрин.

Знакомый голос материализовался из ниоткуда раньше, чем появился его обладатель. Дэвид вышел из коридора бесшумной тенью.

– Пройдемте, – обронил он, направляясь вглубь галереи.

– Добрый вечер… мистер Эшфорд.

Кэти поправила сползающий ремень сумки и последовала за ним, стараясь ступать тише, но ботинки предательски грохотали. Они вошли в главный зал. Стены занимали полотна, не нуждающиеся в комментариях. Дэвид миновал массивную абстракцию из темного металла и остановился. Перед ним под бархатным покрывалом, ниспадающим до пола густыми складками, скрывался короб.

– Вот она, Кэтрин.

Дэвид поднял руку. Белоснежная манжета рубашки с запонкой из античной инталии скользнула из-под рукава пиджака. Пальцы сомкнулись на ткани.

– Смотрите.

Резкий рывок кистью вниз – и бархат с шелестом пополз по ребру рамы. Ткань на секунду зависла в воздухе, а затем тяжело рухнула к ногам бесформенной грудой.

Кэти застыла, пригвожденная к месту, не в силах ни отвести взгляд, ни пошевелиться, ни даже моргнуть. Дэвид наблюдал, как расширяются ее зрачки, как приоткрываются губы, как рука бессознательно тянется к груди. В глазах, скрытых бликами очков, вспыхнуло удовлетворение.

– Дам вам десять минут, – он направился к выходу. – С такими вещами нельзя знакомиться при свидетелях, Кэтрин. Эта картина требует полного погружения. Просто… дышите ею.

Звук шагов затих. Щелкнула дверь.

Lumière.

Полотно напоминало ловушку для света. Огромный холст не отражал лучи софитов – он источал сияние сам. Бездна, перетекающая из бархатного индиго в ослепительный белый. Рядом с этим совершенством Кэти в своих грубых ботинках, с грузом обид и цинизма, почувствовала себя инородным телом. Маленькой, грязной и уставшей. Но картина не отталкивала. Она принимала. Омывала. Утешала. От нее исходило оглушительное спокойствие – чистая надежда, шепчущая: «Тьма не вечна».

Миллер глубоко вдохнула и нащупала в сумке диктофон. Загорелся огонек записи.

– Lumière, – прошептала она. – Больше, чем живопись. Надежда в чистом виде. Доказательство того, что даже в абсолютной темноте есть выход. И глядя на это… сложно оставаться циничной.

Кэти подошла вплотную, вглядываясь в структуру полотна.

– Техника… безумная. Тысячи слоев лессировки создают эффект глубины – будто смотришь сквозь толщу океана или… предрассветный туман. Фон усеян мириадами точек. Золото, платина, серебро. Похоже… на пуантилизм, доведенный до абсолюта.

Она протянула руку, задерживая в сантиметре от холста.

– Кажется, если моргнуть, они сдвинутся с места.

Дверь в дальнем конце зала бесшумно отворилась.

Внимание Кэти зацепилось за нижний угол полотна, где индиго перетекал в черный.

– Подождите… – прошептала она в микрофон, щурясь. – Сетка ломается.

Кэти чуть наклонила голову, ловя отблеск света на фактуре мазков.

– Это… брешь. Негативное пространство, – голос дрогнул от азарта. – Странная, ломаная линия. Похожая на зигзаг. Или на букву… кажется, «М»?

Она придвинулась еще ближе, почти касаясь носом поверхности.

– Обычно грунт нейтральный. А здесь… – Миллер нахмурилась. – Нарушена цветовая температура. Весь холст холодный, а из этой щели… тянет теплом. Будто там спрятан другой спектр. Какой-то очень темный, густой пигмент. Землисто-коричневый? Или что-то багровое… краплак?

Она медленно отстранилась, не сводя глаз с находки.

– Думаю, художник что-то

закрашивал

.

– Lumière.

– ГОСПОДИ! – вскрикнула Кэти, резко разворачиваясь.

Диктофон взлетел вверх, сверкнув металлическим корпусом в свете софитов. Дэвид перехватил гаджет в воздухе и замер в шаге от Миллер, глядя на мигающий красный огонек. Секунда – и щелчок кнопки оборвал запись.

– Боюсь, я не обладаю божественными полномочиями, Кэтрин, – он протянул диктофон, но не выпустил сразу, когда она потянулась забрать. – Однако ваша реакция… лестна.

Дэвид перевел взгляд на «шрам» в углу картины. В глазах промелькнула ревнивая настороженность.

– Простите, профессор… – выдохнула Кэти, пытаясь игнорировать то, как близко он стоит. Она потянула диктофон на себя. – Я не слышала, как вы вошли.

– Не извиняйтесь, – Эшфорд разжал пальцы, позволяя забрать гаджет. – Посторонние звуки убивают восприятие. А вы смотрели… с избыточным пристрастием.

Дэвид отступил на шаг и повернулся к полотну.

– У художника нет имени для публики, – пояснил он, отвечая на немой вопрос о странном знаке. – Только псевдоним. Lumière. Свет. Просто и претенциозно. Он отшельник, который считает, что живопись должна перекрикивать личность творца. Но вы правы насчет «закрашивания».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эшфорд чуть наклонил голову. Блики от софитов заиграли на линзах очков, делая взгляд странно светящимся.

– Вы заметили температурный конфликт. Это профессионально.

– Но, профессор, – Кэти прищурилась, не поддаваясь на лесть. – С точки зрения рынка это – мина замедленного действия. Любой серьезный коллекционер потребует рентген и инфракрасный анализ. Что там спрятано? Неудачная работа? Или… работа другого человека?

Дэвид достал телефон и вывел на экран контрастный снимок.

– Вы об этом призраке подмалевка? – спросил он, протягивая ей гаджет.

Кэти взяла телефон и взглянула на экран. Под спокойной структурированной сеткой точек бушевал ураган. Резкие, яростные мазки. Хаос, лишенный логики. Крик, замурованный в краске.

– Мы не прячем изнанку холста, Кэтрин. Мы ее продаем, – обронил Дэвид цинично-спокойным тоном. – Подобная двойственность – фундамент мифологии Люмьера.

Эшфорд забрал телефон, его пальцы на секунду задержались на погасшем экране.

– Официальный нарратив таков: художник не верит в чистый лист. Он считает, что свет обретает ценность, только когда побеждает тьму. Поэтому каждый его шедевр начинается с катастрофы.

Дэвид снова устремил взор на картину.

– Клиент покупает укрощенного зверя. Пентименто души, если хотите.

– Значит, это перформанс? – уточнила Кэти. – Художник создает проблему, чтобы героически ее решить?

– Можно выразиться и так. Или же иной стиль ему попросту чужд.

Миллер повернулась к холсту и посмотрела на картину по-новому.

– Ему было больно?

– А вы как думаете? – Дэвид чуть прищурился, глядя на мерцающие точки. – Разве может такой пронзительный свет родиться из покоя? Истинное искусство всегда рождается на грани. В пограничном состоянии между безумием и гениальностью. Между желанием исчезнуть и жаждой оставить хоть какой-то след.

Он замолчал, давая словам осесть. А затем повернулся к ней.

– Вы увидели в полотне надежду. Но теперь, зная, какую тьму оно скрывает… чем вам кажутся эти «золотые точки»?

Кэти помолчала, разглядывая картину.

– Осколки.

– Почему?

– Потому что осколки – это то, что остается после катастрофы. Когда целое разбивается.

Миллер развернулась к Дэвиду.

– Мы разбиваемся, мистер Эшфорд. Жизнь бьет нас, и мы рассыпаемся. А потом всю оставшуюся… жизнь пытаемся собрать себя заново. Склеить режущие края, – она кивнула на сияющее полотно. – И, может быть… смысл в том, что только разбитое способно так преломлять свет? Целое стекло просто прозрачно. А осколки… они сияют. Пытаются снова засветиться назло тому, кто их разбил.

Повисла тишина. Дэвид смотрел на Кэти не отрываясь.

– Снова засветиться… – повторил он тихим эхом. – Вы пугающе проницательны, Кэтрин. Пожалуй, в этом и кроется парадокс: свет проявляется лишь там, где есть изломы.

Дэвид качнулся к ней. Казалось, еще секунда – и он скажет что-то, что разрушит стену между ними…

– У вас есть вопросы по фактологии, мисс Миллер? – он выпрямился и поправил манжету пиджака. – Провенанс, датировка, юридический статус?

Переход от интимной глубины к ледяному официозу ощутился как стремительная декомпрессия. Между ними мгновенно сомкнулась толща непроницаемой воды.

«Ах так? – Кэти сделала глубокий вдох, заталкивая обиду в самый дальний угол сознания. – Хорошо, профессор. Раз вам так уютно в вашем глубоководном склепе…»

Она выпрямила спину, возвращая маску беспристрастного репортера, и нажала кнопку записи.

– Да, мистер Эшфорд. У меня есть вопросы, – голос прозвучал ровно и профессионально, хотя в ушах стоял гул от резкого «всплытия». – Работа не фигурировала ни в одном аукционном каталоге. Откуда она появилась?

– Прямая продажа из закрытого собрания, – ответил он с высокомерной таинственностью арт-дилера. – Мы представляем ее эксклюзивно, как часть частной коллекции M.I.L.

– M.I.L.? – Кэти нахмурилась, фиксируя название. – Довольно специфическая аббревиатура. Как она расшифровывается? Это имена основателей?

– Я сэкономлю время нам обоим, Кэтрин. Это «Modern International Legacy». Лондонский траст с безупречной репутацией и крайне консервативным подходом к публичности. Базовая информация для любого, кто претендует на освещение арт-рынка. Давайте не будем тратить время на административные детали.

– Хорошо, – сухо бросила она. – Какова оценочная стоимость? Рынок сейчас нестабилен. Вы уверены, что найдется покупатель на работу автора-отшельника?

– Эстимейт – по запросу, но мы говорим о восьмизначной сумме, – Дэвид поправил очки. – Что касается клиентов… В данном случае мы не ищем их. Они ищут нас. Очередь на работы Люмьера расписана на годы вперед.

– И куда пойдут средства? – в голосе Кэти проскользнул скепсис. – Обычно такая тотальная секретность прикрывает либо проблемы с законом, либо… сомнительное происхождение полотна.

– Вы мыслите рыночными клише, мисс Миллер, – заметил Дэвид с выражением вежливой, но убийственной скуки. – Ценность, определяемая громким именем и скандальной биографией, – это уровень массмаркета. Провенанс работы неоспорим. Просто он тихий. И смею вас заверить: в этом молчании больше благородства, чем в громких родословных большинства лотов на аукционах, – он перевел взгляд на картину. – Проект некоммерческий. Все доходы от продажи поступают в фонд Spectrum.

– Благотворительность? – Кэти едва не усмехнулась. – Красивый жест для пресс-релиза?

– Личное условие автора, – отрезал Дэвид. – Фонд финансирует исследования в области нейроэстетики и реабилитации пациентов с потерей речи и когнитивными травмами.

– Исследования потери речи и когнитивных травм? – Кэти зацепилась за специфику. – Довольно узкая ниша для восьмизначного пожертвования. Но меня больше интересует математика, мистер Эшфорд. Вы заявили, что в фонд пойдет

вся

сумма. Означает ли это, что галерея отказывается от стандартных пятидесяти процентов комиссии?

Миллер сделала паузу, глядя ему прямо в глаза.

– Потому что в таком случае это не «условие автора», а ваш личный подарок фонду в несколько миллионов долларов. В чем интерес галереи? Вы не похожи на альтруиста.

– Вы путаете торговлю с позиционированием, – Дэвид даже не сменил позы. – Моя задача – не «продать», а

грамотно разместить

работу. Выбрать руки, которые будут ее достойны. Для «Ashford Gallery» право курировать такой актив – вопрос высшего статуса. Репутационный капитал конвертируется в золото гораздо эффективнее, чем разовый процент со сделки. Не ищите скрытую бухгалтерию там, где есть только стратегия.

«Технично съехал. Превратил отказ от денег в инвестицию в имидж».

– Понятно. Датировка?

– Работа завершена три месяца назад. В Провансе.

Слово «Прованс» завибрировало в грудной клетке. Воздух, пропитанный его парфюмом, отступил, проиграв фантомному аромату, который она узнала бы из тысячи.

Лаванда.

Густой, терпкий аромат высушенных солнцем полей, запертый в складках его шелковых простыней. Память услужливо подбросила ощущение горячей кожи и тишины, когда они засыпали.

«Он пахнет Провансом, – по спине пробежал электрический разряд. – Он привез этот запах в себе, как драгоценную контрабанду из другой жизни».

Кэти медленно перевела взгляд с картины на Дэвида, стоявшего вполоборота. В голове, как в старом проявителе, проступил скрытый кадр. То, как он выдыхал

Lumière

. Мягко, с едва уловимым грассирующим «r», которое невозможно выучить – с ним нужно родиться.

«Три месяца назад. Прованс. Этот прононс… Господи, Дэвид. Ты и есть этот художник? Или ты прячешь кого-то, чью боль конвертируешь в восьмизначные чеки?»

Теории неслись в голове со скоростью света. Ей мучительно захотелось вцепиться в след, спросить про лаванду, про его поездки во Францию, про то, чьи шрамы он закрашивал золотом…

– Мисс Миллер?

Голос Дэвида, вырвал Кэти из лабиринта догадок.

– Закончились вопросы? – в его прищуре читалось опасное любопытство. – Или Прованс подействовал на вас излишне… усыпляюще?

На кончике языка загорел вопрос.

«Молчи, Миллер, – она сжала диктофон. – Один неверный шаг – интервью сорвется и Лиззи приведет приговор в исполнение. Сначала работа. Атлантиду будем искать позже».

– Есть еще несколько вопросов.

Роли были восстановлены. Границы очерчены. Дэвид сыпал терминами из мира высокого искусства, строил идеальные словесные конструкции о «миссии» и «эксклюзивности». А Кэти задавала безопасные вопросы, видя в его словах лишь циничную, глянцевую обертку, под которой пульсировала Атлантида, пахнущая лавандой.

Когда список вопросов иссяк, Миллер нажала «стоп». Дэвид неторопливо направился к бархату на полу.

– Полагаю, у вас достаточно информации для статьи.

«Нет, Дэвид. Ты не будешь тем, кто решает, когда опускать занавес».

– Еще один вопрос, профессор.

Рука Эшфорда замерла в дюйме от ткани. Он выпрямился, но не обернулся.

– Внимателен.

Кэти убрала диктофон в сумку, не сводя с его спины пристального взгляда.

– Вы всегда так быстро набрасываете бархат, когда понимаете, что ситуация выходит из-под контроля?

Дэвид плавно развернулся, в глубине глаз мелькнул предостерегающий огонек.

– Перефразируйте, мисс Миллер.

Его попытка спрятаться за формальностью взбесила окончательно.

– О, вы все прекрасно понимаете, мистер Эшфорд, – Кэти прошла вперед. – Вы пригласили меня в закрытую галерею. Показали эту закрашенную боль… А когда я вас задела, поспешили спрятаться за титулом и маской «профессора».

Миллер сделала еще шаг, встав настолько близко, что почувствовала его запах – сандал, уд и ледяная ярость.

– Скажите, вам это нравится? – прошептала она. – Зажечь искру, дать надежду, а потом перекрыть кислород? Это помогает вам чувствовать себя… в безопасности?

– Кэтрин, – жестко осадил он. – Разговор окончен. Уходите.

Кэти увидела, как окаменели его плечи, как остро проступили скулы на плотно сжатых челюстях. Ее рука неспешно поднялась к его шее. Кончики пальцев дразняще скользнули по шелку галстука. Дэвид перехватил ее запястье, сминая кожу. Пальцы сжались до белых пятен, фиксируя руку в воздухе.

– Кэти, – его голос стал опасно тихим. – Прекрати. Сейчас же.

– Или что? – Миллер дерзко усмехнулась.

Она свободной рукой с силой дернула его за галстук на себя. Плотный шелк натянулся, врезаясь в воротник рубашки. Эшфорд не двинулся. Он смотрел на ее пальцы, вцепившиеся в его галстук. В серых глазах полыхнуло бешенство. Его рука жестко впечаталась ей в плечо, наотмашь отталкивая назад.

Сумка с диктофоном отлетела в сторону. Миллер с глухим стуком врезалась спиной в бугристый металл массивной скульптуры. Удар вышиб воздух из легких, перед глазами на миг потемнело, но боль лишь подстегнула мрачное торжество. Она вскинула голову, ловя его взгляд.

– Великолепный чертов лжец.

Два быстрых шага – и Дэвид оказался вплотную к ней. Руки ударили по металлу по обе стороны от головы Кэти, заключая в ловушку. Он наклонился ниже, почти вжимаясь губами в ее.

– Этого добивалась? – его горячее, сбитое дыхание плавило кожу. – Ну так не вздумай скулить, когда я в тебя вгрызусь.

Кэти смотрела в его бешеные глаза. По венам разливался адреналин, смешанный с порочным торжеством охотника, выманившего зверя из норы.

– Не пытайся меня запугать, Лис, – выдохнула она, мазнув губами по его губам. – Я знаю, как выглядит твой голод. Я его чувствовала. А пока… ты просто рычишь. Укуси меня. По-настоящему.

Его зрачки расширились, поглотив радужку. Он скользнул руками вниз, сгребая в кулаки ткань ее юбки. Холодный, бугристый металл скульптуры обжег кожу. Дэвид рывком поднял Кэти, впечатывая в бронзу. Ее ноги замкнулись на его талии, притягивая ближе.

Их губы встретились в горячем поцелуе, стирая последние капли здравого смысла. Кэти усмехнулась прямо ему в рот – шальной улыбкой победительницы. Ее рука скользнула вниз, к его поясу. Пальцы нашли металл пряжки. В тишине галереи раздался отчетливый щелчок.

Дэвид напрягся, как стальной трос под запредельной нагрузкой, когда она коснулась молнии. Его пальцы впились в ее бедра… Но осознание ударило ледяным душем. Он отшатнулся. Резко. Почти брезгливо.

Кэти, потеряв опору, соскользнула по металлу скульптуры, едва удержавшись на ногах. В голове все еще звенел звук расстегнутого ремня.

Лицо Дэвида со стремительной скоростью покрывалось коркой льда. Он опустил голову, глядя на расстегнутые брюки. Застегнул молнию. Щелкнул пряжкой. Затем поднял глаза, в которых светился абсолютный, стерильный вакуум.

– Вы закончили, мисс Миллер? – он с демонстративной тщательностью поправил узел галстука. – Весьма… экспрессивно. Пытались компенсировать отсутствие аргументов натурой?

Кэти вспыхнула от возмущения, но он не дал вставить ни слова.

– Боюсь, вы переоценили свою валюту, – Дэвид смерил ее взглядом – от растрепанных волос до сбившейся юбки. – Устраивать дешевые провокации здесь? Перед лицом настоящего искусства? Негигиенично. И недостойно.

Миллер почувствовала, как кровь отлила от лица. «Негигиенично». «Недостойно». Она неловко одернула смятую юбку, пытаясь вернуть хотя бы видимость достоинства. Подхватила сумку с пола, посмотрела на безупречно завязанный галстук и ядовито усмехнулась:

– Разумеется, мистер Эшфорд, – голос прозвучал ломко. – Не утруждайтесь лекциями о морали. Вы можете поправлять галстук сколько угодно, но вы не сможете стереть то, что случилось минуту назад.

Кэти оглядела его и зал галереи с нескрываемым презрением.

– Вы говорите о достоинстве? О «настоящем искусстве»? – она тихо, зло рассмеялась. – Бросьте. Монстр, который смотрел на меня минуту назад был единственной живой вещью во всей этой чертовой галерее. Или это была ваша подавленная агрессия, Дэвид? Которую вы запрятали под слои кашемира так глубоко, что она начала гнить?

Миллер обвела рукой пространство, указывая на стены, на картины, на Lumière.

– Все здесь – декорация. Не более. Мавзолей для вашего эго. Вы построили этот храм, чтобы спрятать за ним свою пустоту. Красиво переливаетесь под софитами, но под вами – лишь грязь и холодное дно. Вы – не подлинник, Дэвид. Вы – всего лишь радужная масляная пленка на поверхности сточной канавы.

Кэти увидела, как на его челюсти перекатился желвак.

– Игра окончена, – бросила она и, развернувшись, шагнула к выходу.

Тишину зала вспорол звон металла. Дэвид размеренно постукивал тяжелым перстнем по поверхности скульптуры.

– Радужная пленка на сточной канаве… – он негромко рассмеялся. – Какая беспощадная метафора. Должен признать, Кэтрин, ваша способность превращать яд в поэзию – редкий дар.

Кэти остановилась, не дойдя до дверей. Сзади послышалась неторопливая поступь.

– Но вы ошибаетесь, – звук шагов оборвался в зловещей близости. – Вы не можете закончить игру, правил которой не понимаете.

Миллер почувствовала, как воздух за спиной стал плотным и горячим.

– Думаете, что можно прийти в мой дом, назвать мою жизнь фальшивкой, бросить в лицо пару чужих диагнозов и после этого уйти?

По позвоночнику пробежал ледяной озноб.

– О нет, моя дорогая, – прошептал он, кладя ладони на ее плечи. – Игра… только начинается.

Кэти оцепенела. Дэвид с интимной аккуратностью поправил воротник косухи.

– Вы искали здесь хоть что-то «живое»? – его дыхание обожгло затылок. – Поздравляю, Кэтрин. Выражаясь до тошноты пошлым клише, в своем журналистском азарте вы только что открыли ящик Пандоры.

Его ладони скользнули с воротника на шею, фиксируя бешеный ритм.

– И теперь, – жестко продолжил он, чуть сжав пальцы, – я не позволю его закрыть. Вам придется дышать этим воздухом вместе со мной.

Эшфорд плавно убрал руки.

– С нетерпением жду нашей следующей встречи. В аудитории. И поверьте, теперь я буду деконструировать каждый ваш взгляд, мисс Миллер. Каждую эмоцию, которую вы попытаетесь скрыть, глядя на полотна. Я научу вас видеть себя в каждом сюжете, пока не найду, где прячется ваша собственная… – он запнулся и разочарованно усмехнулся: – Дьявол, нет. «Пустота» – это слишком банально, Кэтрин. Я найду ваш надлом.

Пол под ботинками на секунду потерял твердость. Холод плеснул в кровь, парализуя мышцы. Кэти с шумом втянула воздух и повела плечами, физически сбрасывая с себя липкое оцепенение. Сделала полшага вперед, вырываясь из удушающего поля, и развернулась.

Дэвид стоял так близко, что она кожей чувствовала исходящий от него жар. Миллер вскинула подбородок. Кончиками дрожащих пальцев подхватила края мятой юбки и с издевательской театральностью начала опускаться в глубокий реверанс нарочито тягучим движением. Пока она опускалась, ее взгляд скользил вверх – по туфлям, брюкам, узлу галстука, жесткой линии подбородка и наконец замер на глазах.

Оказавшись в нижней точке, лицом прямо напротив его ремня, Кэти замерла.

– К вашим услугам, профессор, – промурлыкала она снизу вверх с улыбкой смертника. – Постарайтесь не разочаровать.

Она увидела, как окаменела его челюсть, как расширились зрачки, затапливая радужку. Еще доля секунды – и он схватит ее за волосы, вздернет на ноги и сделает с ней что-то совсем не профессорское.

Миллер плавно выпрямилась во весь рост, обрывая наваждение. Дэвид тяжело выдохнул через нос и заложил руки за спину.

– Поверьте, Кэтрин, – обронил он с вкрадчивой угрозой, – разочарование – это последнее, что вы испытаете.

Эшфорд слегка кивнул в сторону выхода.

– До понедельника, мисс Миллер.

Кэти, рванулась к двери, едва не сбивая плечом створку.

Коридор. Быстро. Не оборачивайся.

Лязг автоматического замка отсек ее от галереи и опасного магнетизма. Она вывалилась на влажный тротуар Челси, жадно хватая ртом воздух, словно ныряльщик, у которого закончился кислород. Ледяной ветер ударил в лицо. Миллер сделала несколько шагов и рухнула спиной на шершавую стену соседнего здания.

Ноги подкосились. Кэти сползла вниз. Грубая кладка царапнула кожу. Миллер подняла руки, пытаясь сделать привычный хлопок, чтобы собраться. Но ладони лишь глухо скользнули друг по другу. Промазала.

Кэти замерла, глядя на свои руки. Пальцы ходили ходуном в мелком, неконтролируемом треморе. Ужас от того, какого хищника она пригласила в свою жизнь, сковал легкие.

А ведь игра… только начиналась.

Конец