Орудие мести

ПРЕДЫСТОРИЯ

«Мальчик, который был никем»

За 17 лет до начала романа

---

Москва. Осень 2007 года.

Артуру Верховцеву шестнадцать. Он учится в десятом классе элитной гимназии на Пречистенке — не потому что богат, а потому что умён. Отец, Дмитрий Верховцев, владелец небольшой строительной фирмы «Верховцев и партнёры», выбил ему место. «Ты должен вращаться среди тех, кто потом будет управлять страной, — сказал отец. — Связи решают всё».

Артур не хотел связей. Он хотел, чтобы его перестали бить.

Он толстый. Не просто полный — тучный, с одышкой, с вечно влажными ладонями. Астма. Не может бегать. Не может отжаться больше пяти раз. На физкультуре — всегда последний. В столовой — всегда один. За спиной — всегда смех.

«Жиртрест». «Свин». «Вонючка». «Сдохни, астматик».

Он привык. Почти. Каждый день — как приговор. Он приходит домой, закрывается в комнате и плачет. Мать стучит: «Артур, ты поел?» Он молчит. Отец приходит позже, садится рядом: «Сын. Мир жесток. Но ты должен стать сильным. Тогда они заткнутся».

Артур кивает. И — начинает. Тайком. По утрам — бег. Потом — гантели. Потом — диета. Он худеет медленно, мучительно, срываясь и начиная заново. К шестнадцати годам он сбрасывает двадцать килограммов. Но внутри он всё ещё тот мальчик. Толстый. Вонючий. Никому не нужный.

---

Дана Соколова. Девять лет.

Она учится в третьем классе той же гимназии — младшая школа в отдельном крыле, но иногда пересекаются в столовой, на праздниках, на «днях открытых дверей». Она — дочь Александра Соколова, партнёра отца Артура. Маленькая, с двумя косичками, в школьной форме, с огромными бантами. Она улыбается всем. Она смеётся — звонко, заразительно. Она — как солнце.

Артур не влюблён в неё. Нет. Она — ребёнок. Он просто... замечает её. Краем глаза. Иногда. Она — как напоминание о том, что есть другая жизнь. Где люди смеются просто так. Где никто не бьёт. Где не надо выживать.

Он не завидует. Он просто смотрит. Издалека. И идёт дальше. У него своя война.

А потом — осень. Холод. Дождь. Обычный день.

---

Тот день.

Артур идёт по коридору. Слышит смех. Громкий. Истерический. Из класса младшей школы. Дверь приоткрыта. Он заглядывает.

Дана стоит на стуле. В центре класса. С бумажкой в руках. Читает. Вслух. Громко. Выразительно. С интонацией.

«Артур — жиртрест. Артур — вонючка. Артур — свинья. Он никогда никому не будет нужен. Он — ничто. Ни-что. Ха-ха-ха».

Кристина — старшеклассница, подруга Даны через отцов, тринадцать лет, с наглым лицом — стоит рядом. Подхватывает: «Правильно! Так ему и надо!» Марина — вторая, высокая, с длинными волосами — смеётся: «Он же воняет! Фу!»

Дана смеётся. Громче всех. Она машет бумажкой. Она повторяет: «Артур — ничто! Артур — ничто!» — и заливается смехом. Она — девятилетняя. Она не понимает, что делает. Она просто повторяет. За Кристиной. За Мариной. Потому что смеяться — весело. Потому что быть в центре внимания — приятно. Потому что Кристина сказала: «Давай напишем ему записку. Смешную. И прочитаем. Будет ржачно».

Она не знает, кто такой Артур. Она не знает, что он стоит в дверях. Она не знает, что разрушает человека.

Она просто играет.

---

Артур стоит в дверях. Слышит каждое слово. Каждый смешок. Каждый взгляд.

Он не плачет. Он уже не умеет. Он просто смотрит. На девочку с косичками. На бумажку в её руках. На смех. На всё.

Потом разворачивается. Идёт по коридору. Медленно. Потом быстрее. Потом бежит. Он бежит, хотя астма, хотя не может, хотя лёгкие горят. Он выбегает из школы. Падает на колени у забора. Его рвёт. Он задыхается. Ингалятор. Руки дрожат. Он вдыхает. Выдыхает. Смотрит в небо. Серое. Холодное.

Он не идёт домой. Он идёт в парк. Сидит на скамейке. До вечера. Холодно. Дождь. Он не чувствует.

Вечером он возвращается. Дома — тишина. Мать плачет на кухне. Отец сидит в кабинете, смотрит в стену. Артур заходит. «Пап?»

Дмитрий поворачивается. Глаза — красные. «Сын. Мы разорены». Артур не понимает. «Что?» «Соколов. Он... он всё забрал. Фирму. Лицензии. Всё. Мы — банкроты».

Артур смотрит на отца. И — впервые — понимает. Всё. Сразу. Как вспышка.

Соколов. Отец Даны. Тот, кто улыбался ему вчера. Тот, кто жал руку его отцу. Тот, кто говорил «партнёрство на века».

Он уничтожил их. Хладнокровно. Расчётливо. Через подставных лиц — Артур узнает это позже, из документов. Соколов вложил деньги, вывел активы, оставил фирму Верховцева с долгами. Уголовное дело сфабриковано. Мошенничество в особо крупном размере. Статья. Суд. Приговор.

Через три месяца Дмитрия арестовывают. Прямо в офисе. При коллегах. При Артуре. Отец смотрит на него, когда его уводят. «Сын. Будь сильным. Я не виноват». Артур кивает. Он не плачет. Он уже не умеет.

Через полгода Дмитрий Верховцев умирает в СИЗО. Сердечный приступ. Ему было 48.

Мать Артура остаётся одна. С долгами. С ипотекой. С сыном-подростком, который бросил школу через месяц после похорон.

---

Годы после.

Артур работает грузчиком. На складе. С шести утра до десяти вечера. Потом — охранником в торговом центре. Потом — в полиции. Курсы. Экзамены. Погоны. Потом — Следственный комитет. Каждый шаг — вверх. Каждый шаг — по головам. Каждый шаг — месть.

Он не пьёт. Не курит. Не тратит. Он копит. Деньги. Связи. Информацию. Он собирает материалы на Соколова. Годами. Каждый документ. Каждую сделку. Каждое подставное лицо. Он знает всё. Он готов.

Но когда он наконец собирает достаточно — Соколов разоряется сам. Играет на бирже. Проигрывает. Всё. До копейки. Судьба украла у Артура его месть.

Он сидит в кабинете. Смотрит на папку. На фотографию Александра Соколова. Долго. Потом — на другую фотографию. Дана. Уже взрослая. Двадцать три. Красивая. Студентка журфака. Смеётся. Как тогда.

Он смотрит на неё. Долго. Потом закрывает папку. Убирает в сейф.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он знает, что делать.

А потом — звонок. Мать. «Артур. Соколовы предлагают...» Он слушает. И — улыбается. Впервые за семнадцать лет. По-настоящему.

Судьба всё-таки дала ему карты.

---

Сети

POV Артура

Понедельник начался с трупа.

Точнее, с сообщения о трупе — тело нашли в парке на Воробьёвых горах, задушенный мужчина, 45 лет, без документов. Я стоял у окна своего кабинета на шестом этаже Следственного комитета, пил остывший кофе и смотрел, как дождь размывает силуэты машин на Петровке.

Холодная осень. Самое моё время года.

— Артур Дмитриевич, — заглянула в кабинет помощница, Лена. Молодая, вечно испуганная, с блокнотом у груди. — Материалы по делу Крылова готовы. Подписать?

— Оставь на столе.

Она исчезла бесшумно, как тень. Я знал, что она меня боится. Все меня боятся. Это правильно. Страх — единственная валюта, которая никогда не обесценивается.

Я сел в кресло. Открыл ноутбук. Но не для работы. Работа подождёт. Сегодня — особенный день. Сегодня — день, который я планировал семнадцать лет.

На экране — папка. Название: «Соколов А.Б. — материалы». Я открыл её. Внутри — всё. Каждый документ. Каждая сделка. Каждое подставное лицо. Каждый перевод. Всё, что мой отец не успел доказать. Всё, что я собирал годами.

Александр Соколов. Убийца. Мошенник. Человек, который уничтожил мою семью. Человек, который до сих пор дышит. Пьёт. Ест. Смеётся. Считает себя неприкосновенным.

Он ошибается.

Я закрыл папку. Открыл другую. «Соколова Д.А. — личное дело». Внутри — фотографии. Много. Дана в школе. Дана в институте. Дана на приёме у олигарха. Дана смеётся. Дана живёт. Дана не помнит.

Я смотрел на её детское фото. Девять лет. Косички. Огромные банты. Улыбка — как солнце. Она стояла на стуле в классе. Читала вслух. Смеялась. Тогда. Семнадцать лет назад.

«Артур — жиртрест. Артур — вонючка. Артур — ничто».

Я помню каждое слово. Каждый смешок. Каждый взгляд. Я помню, как стоял в дверях. Как смотрел. Как что-то ломалось внутри. Навсегда.

Она не помнит. Для неё это было ничем. Игра. Забава. Старшие девочки сказали — она повторила. Смешно же.

Я закрыл папку. Убрал в сейф. Посмотрел на часы. Четыре дня. Осталось четыре дня.

---

Работа — моя религия. Я следователь от Бога, как говорит начальство. Начальство не знает, что я просто люблю ломать людей. Не физически — физически это скучно. Я люблю ломать их изнутри. Находить слабые места, давить, наблюдать, как трескается фасад. Все мы носим маски. Моя работа — срывать их.

Сегодня я допрашивал Крылова — мелкого мошенника, который обманул дюжину пенсионеров. Обычно такие дела закрываются за два дня. Но я растянул удовольствие. Просто потому что мог.

— Вы понимаете, что вам грозит? — спросил я, глядя на него через стол. — Пять лет. Может, больше. Зависит от вас.

Крылов смотрел на меня. Потный. Жалкий. Он думал, что я — просто следователь. Он не знал, что я — хищник. Что я чувствую его страх. Что я наслаждаюсь им.

— Я всё верну, — прошептал он. — Всё. Только не...

— Не что? — я наклонился. — Не сажать? Не ломать? Вы знали, на что шли. Вы знали, что будет. Просто думали, что не поймают.

Он молчал. Я улыбнулся. Той самой улыбкой.

— Подпишите признание. И я подумаю.

Он подписал. Быстро. Дрожащей рукой. Я взял бумагу. Посмотрел. Кивнул.

— Свободны.

Он ушёл. Я остался. Смотрел на его подпись. Думал о другом. О ней. О Дане. О том, что через четыре дня она будет сидеть напротив меня. В ресторане. И не будет знать, что я уже держу её. Крепко. Навсегда.

Вечером зазвонил телефон. Мама.

— Артур, — её голос был мягким, но под этим шёлком всегда прятался железный стержень. — Как дела, солнышко?

— Работаю.

— В субботу вечером? Ты бы хоть поел нормально, а не эту свою пиццу.

Я молчал. Она знала, что я молчу не потому что слушаю, а потому что жду, когда она перейдёт к делу.

— Артур, — пауза. — Я хочу, чтобы ты приехал сегодня. В «Кастель».

— Зачем.

— Мы с... — она запнулась. Всегда запинается, когда хочет сказать «мы с папой». Привычка. Семнадцать лет прошло, а привычка осталась. — Это важно.

— Мам, я устал. Говори сейчас.

Она вздохнула. Театрально. Мама всегда играет на публику, даже когда публика — только я.

— Соколовы разорены. Ты знаешь об этом?

Знал. Весь светский круг знал. Ещё полгода назад у Соколовых был особняк на Николиной Горе, яхта, счета в Швейцарии. Теперь — долги, заложенная квартира в центре и разговоры за спиной. Отец Даны, Соколов-старший, вложился во что-то грандиозное и проиграл. Классика.

Я усмехнулся про себя. Классика. Только я знал, что это не классика. Это — я. Я скупил его долги. Через три подставные фирмы. Через людей, которые даже не знали, на кого работают. Соколов думал, что проиграл бирже. На самом деле — он проиграл мне. Ещё год назад. Когда я начал.

— И? — я сел в кресло, вытянул ноги. — Мне-то что.

— У Соколовых есть имя. Старое. Родословная, связи, репутация. — Мама сделала паузу, как актриса перед главной репликой. — У нас есть деньги. Но нам не хватает именно этого. Имени.

Я усмехнулся.

— Ты предлагаешь мне жениться на Дане Соколовой.

— Я предлагаю тебе хотя бы посмотреть на неё, — голос мамы стал ледяным. — В семь вечера. «Кастель». Не позорь семью, Артур.

— Я не собираюсь жениться по расчёту.

— Все женятся по расчёту, солнышко. Просто некоторые называют это любовью.

Я хотел бросить трубку. Правда хотел. Но что-то в её тоне — в этом спокойном, отточенном тоне человека, который держит в руках все нити — заставило меня замереть.

— В семь, — сказала она. — И, Артур. Надень тот тёмно-серый костюм. Он тебе идёт.

Гудки.

Я откинулся в кресле, смотрел в потолок. Женитьба. На Дане Соколовой. Девочке из моего детства. Девочке, которая...

Я закрыл глаза. Вспомнил. Запах духов, смех, девятилетняя Дана на стуле, с бумажкой в руках. «Артур — ничто! Артур — ничто!»

Я открыл глаза. Улыбнулся. Медленно. Так, как улыбаются перед тем, как сделать больно.

Значит, вот как судьба распоряжается. Интересно.

Нет. Не судьба. Я. Это я распорядился. Я создал эту ситуацию. Я скупил долги. Я встретил её мать на аукционе. Я предложил «помощь». Я заставил свою мать организовать этот ужин. Я — архитектор. Она — просто пешка. Которая ещё не знает, что игра началась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

---

«Кастель» — ресторан для тех, у кого слишком много денег и слишком мало вкуса. Золочёные потолки, тяжёлые шторы, официанты в смокингах, которые кланяются так низко, что рискуют расшибить лбы о мраморный пол. Я приехал ровно в семь. Не раньше. Пусть ждут.

За столом уже сидели. Мама — в чёрном платье, с ниткой жемчуга на шее. Одна. Как всегда. Вдова. Семнадцать лет. Она так и не вышла замуж. Говорит — не хотела. Я знаю — не могла. Папа был... папа. Его нельзя заменить.

Напротив — Соколовы. Отец семейства, постаревший, ссутулившийся, с красными глазами человека, который не спит ночами. Мать — худая, измождённая, с застывшей улыбкой. И рядом с ними — Дана.

Она не смотрела на дверь. Смотрела в телефон. Что-то печатала, хмурилась, покусывала губу. На ней было простое чёрное платье — наверное, единственное, что осталось от прежней жизни. Волосы — тёмные, длинные, рассыпались по плечам. Красивая. Не просто красивая — та самая, школьная, только отточенная, заострённая, с этими скулами и этим упрямым подбородком.

Я остановился в дверях. Смотрел.

Она подняла голову — почувствовала взгляд. И посмотрела на меня.

И в её глазах не было ничего. Ни узнавания, ни вины, ни страха. Только лёгкое раздражение — «ну что ещё за тип в дверях».

Она меня не помнила.

Семнадцать лет. Я помнил каждую секунду. Она — ничего.

Я подошёл. Каждый шаг — как удар. Мама улыбнулась мне, жестом указала на стул рядом с Даной. Я сел. Медленно. Близко. Так, чтобы она чувствовала запах моего парфюма — виски, кожа, немного пороха. Она не отодвинулась. Только взглянула искоса — оценивающе, холодно. Как смотрят на официанта, который не вовремя принёс счёт.

— Артур, — мама взяла инициативу. — Познакомься. Дана Соколова. Дана, это мой сын.

Дана протянула руку. Маленькую, с аккуратным маникюром, с дорогими часами на запястье — «Картье», старые, наверное, из последнего, что осталось.

Я взял её руку. Сжал чуть сильнее, чем нужно. Она нахмурилась, попыталась отнять — я не отпустил. Подержал ещё секунду. Посмотрел в её глаза — и улыбнулся.

— Очень приятно, Дана.

— Взаимно, — она вырвала руку. Голос холодный, но в глазах — вспышка. Ей не понравилось. Хорошо.

Разговор шёл своим чередом. Взрослые обсуждали «перспективы», «объединение», «репутацию». Я не слушал. Я смотрел на неё. Как она подносит бокал к губам — медленно, чувственно, не подозревая, что за ней наблюдают. Как она поправляет волосы — раздражённо, как будто всё это ей противно. Как она украдкой вздыхает, когда родители не смотрят.

Она не хотела здесь быть. Она вообще ничего не хотела — кроме свободы, которая ускользала у неё из рук.

Я знал это. Я сам создал эту ситуацию. Я скупил долги её отца. Я знал, что она в ловушке. Я знал, что она согласится. Не сразу. Но согласится. Потому что выбора нет. Потому что семья. Потому что отец. Потому что она — хорошая дочь. Даже если не помнит, что её отец — убийца.

— Дана, — голос её матери, тихий, умоляющий. — Милая, может, ты расскажешь Артуру о своей учёбе?

Дана подняла глаза. На меня. И в этот момент я увидел — её прорвало.

— Зачем? — она откинулась на спинку стула. — Зачем ему это? Он следователь. Убийцы, грабители, трупы. Я — журналистика. Ему неинтересно.

— Дана! — мать всплеснула руками.

— Что «Дана»? — она повернулась ко мне. Прямо. Дерзко. — Скажите, Артур Дмитриевич. Вас устраивает этот цирк? Вы пришли сюда, потому что мама попросила? Или вам действительно нужна жена?

За столом стало тихо. Мама смотрела на меня — предупреждающе. Отец Даны — умоляюще. Дана — выжидающе, с вызовом.

Я отпил виски. Медленно. Поставил бокал.

— Вам не понравилось моё рукопожатие, — сказал я.

Она моргнула. Не ожидала.

— Что?

— Вы поморщились. — Я наклонился к ней. — Вы не привыкли, когда вас держат. Вы привыкли держать сами. Но сейчас вы ничего не держите, Дана. Всё ушло. И это вас бесит.

Её глаза сузились.

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Знаю, — сказал я тихо. Так тихо, что слышала только она. — Я знаю о вас больше, чем вы думаете.

Она замерла. Смотрела на меня — и впервые я увидел в её глазах что-то кроме раздражения. Смятение. Лёгкий холодок. Она не понимала, что происходит. Но чувствовала — что-то не так. Что-то опасно.

Я знал, что она полезет в интернет. Сегодня же. Найдёт про моего отца. Про её отца. Про всё. И поймёт. Но будет поздно. Потому что я уже держу её. Крепко. Навсегда.

— Хорошо, — сказал я, не отводя от неё глаз. — Я согласен.

Мама выдохнула. Отец Даны подался вперёд. Дана — замерла. Смотрела на меня, и в её глазах медленно, как в замедленной съёмке, разливалось понимание: что-то только что пошло не так.

— На что вы согласны? — прошептала она.

Я улыбнулся. Той самой улыбкой.

— На брак. С вами.

Она побледнела. А потом — сделала то, чего я не ожидал.

Она рассмеялась.

Тихо, горько, с вызовом. Смотрела мне прямо в глаза и смеялась.

— Вы серьёзно? — она покачала головой. — Вы меня не знаете. Я вас не знаю. И вы вот так просто...

— Вы предпочитаете, чтобы ваша семья оказалась на улице? — спросил я. Спокойно.

Смех застрял у неё в горле.

Она замолчала. Смотрела на меня. Долго. И в этом взгляде было всё: страх, ненависть, беспомощность. И — где-то в самой глубине — то самое упрямство, которое я помнил. Упрямство девочки, которая никогда не проигрывала.

— Я вас уничтожу, — прошептала она.

Я наклонился ближе. Так, чтобы моё дыхание коснулось её щеки.

— Попробуйте. Но нам пора переходить на «Ты».

Она не отстранилась. Мы смотрели друг на друга, и между нами висело что-то тяжёлое, тёмное, живое. Что-то, что не имело названия. Пока.

— Значит, решено, — сказала моя мама, и её голос разрушил момент.

Дана откинулась на спинку. Закрыла глаза. Я видел, как дрожат её ресницы.

Она ещё не знала, во что ввязалась.

Я — знал.

И предвкушал.

---

После ужина я вышел на улицу. Дождь. Холод. Я стоял, смотрел на машину Даны — она уезжала с родителями. Смотрел, как удаляются огни.

Я достал телефон, заранее собрал все досье на нее. Все социальные сети… Буквально до последней покупки в кофейне.

— Ты даже не знаешь, что я уже держу тебя, — сказал я тихо. — Крепко. Навсегда.

Я сел в машину. Завёл двигатель. И — улыбнулся.

Игра началась.

Клетка захлопывается

POV Даны

Я не спала всю ночь.

Лежала в своей комнате — той самой, что осталась от прежней жизни. Шторы, кровать с балдахином, туалетный столик с зеркалом в золотой раме. Всё как раньше. Только теперь — не моё. Всё заложено. Каждая вещь. Даже зеркало.

Я смотрела в потолок и думала о нём. Артур Верховцев.

Это имя я слышала впервые. Или не впервые? Оно было каким-то... знакомым. Как заноза, которая сидит под кожей, но ты не помнишь, когда её посадил.

Я прокручивала в голове его слова. «Вам не понравилось моё рукопожатие». «Вы не привыкли, когда вас держат». «Я знаю о вас больше, чем вы думаете».

Что он имел в виду? Что за странный человек? Красивый — да. Богатый — да. Успешный — да. Но было в нём что-то... тёмное. Что-то, от чего холодели пальцы.

Я перевернулась на бок. Взяла телефон. Три часа ночи.

Я открыла поиск. «Артур Верховцев следователь».

Много ссылок. Статьи. Дела. Громкие процессы. Я листала. Глубже. Старые архивы.

И — нашла.

«Трагедия в семье Верховцевых: глава строительной фирмы Дмитрий Верховцев арестован по обвинению в мошенничестве. Через полгода скончался в СИЗО. Сердечный приступ. Остались жена и несовершеннолетний сын».

Я замерла. Дмитрий Верховцев. Строительная фирма.

Я набрала в поиске: «Верховцев Соколов партнёрство».

Нашла. Статьи. Архивы. Документы.

«Соколов Александр Борисович — партнёр Дмитрия Верховцева. После банкротства фирмы Верховцева все активы перешли к Соколову».

«Уголовное дело в отношении Верховцева Д.А. возбуждено по заявлению Соколова А.Б.»

Я смотрела на экран. Холодела. Это не совпадение. Это... это было спланировано. Всё.

Я вспомнила его взгляд в ресторане. Холодный. Расчётливый. Как будто он смотрел не на меня — а сквозь меня. На что-то другое.

---

Утром я спустилась в кухню. Мать сидела за столом. Чашка чая. Нетронутая. Она смотрела в стену. Услышала шаги. Обернулась. Увидела меня. И — всё поняла. По моему лицу.

— Ты не спала, — сказала она.

Мать медленно поставила чашку. Посмотрела на меня. Долго. Потом — кивнула. Как будто ждала этого.

— Садись.

Я села. Напротив. Смотрела на неё. Впервые — не как на мать. Как на чужого человека.

— Почему вы выбрали именно его? — спросила я. — Из всех богатых семей. Из всех вариантов. Почему Верховцев?

Мать сложила руки на столе. Как на допросе. Она умела так — собираться. Быть сильной. Даже когда всё рушилось.

— Потому что это его условие.

— Что?

— У них есть деньги, Дана — Мать смотрела мне в глаза. — Мы… В давнем конфликте с их семьей… Это… Было неизбежным решением.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Я обязана согласиться?

— У нас нет было выбора, Дана. Твой отец... — она запнулась. — Твой отец должен денег очень опасным людям. Не только ему. Кредиторы. Банки. Он мог потерять всё. Сесть. Ты понимаешь?

— И ты отдала меня ему. Незнакомому человеку. Который ненавидит нашу семью.

— Дана… Ты красивая девушка, может все у вас будет не так… Слюбится стерпится. Он богат, влиятелен.

— Он ненавидит, мама. Я видела его глаза. Он смотрел на меня как на... — я замолчала. Не могла подобрать слово. — Как на вещь, которую он ждал.

Мать молчала. Потом тихо:

— Он знает тебя со школы, милая.— она замолчала.

— И? Я его не знаю.

— Ты дразнила его, была жестока с ним. В школе.

Я откинулась на стул. Закрыла глаза. Школа. Опять школа. Что за бред?

— Мама, это было в детстве. Мне было девять. Я не помню даже, как он выглядел. Ты серьёзно? Он женится на мне из-за детской обиды?

— Я не знаю, Дана. Я не знаю, что у него в голове. Я знаю только, что он — единственный, кто может нас спасти.

— Спасти? — я усмехнулась. — Или уничтожить?

Мать не ответила. Отвела глаза. Я встала. Вышла из кухни.

---

Я нашла отца в кабинете. Он сидел за столом. Смотрел в бумаги. Поднял глаза. Увидел меня. И — напрягся.

— Ты знаешь, — сказал он. Не вопросом.

— Я знаю, что Верховцев-старший умер. И что ты был его партнёром. И что после его смерти всё перешло к тебе.

Отец отложил ручку. Снял очки. Потёр переносицу. Как старик. Он и был стариком. Внезапно. За эти полгода он постарел на десять лет.

— Это было давно, Дана.

— Это было семнадцать лет назад. Не так уж давно. Хотя да. Давно. Но мы об этом поговорим сейчас!

— Ты не понимаешь. Бизнес — это...

— Не надо. — Я подошла. — Не надо мне рассказывать про бизнес. Я не маленькая. Я хочу знать: ты подставил его?

Отец молчал. Долго. Потом — тихо:

— Нет.

— Скажи мне правду. Один раз. Просто скажи: ты виноват?

Он смотрел на меня. И в его глазах было всё. Стыд. Боль. Страх. И — что-то ещё. Что-то, что я не хотела видеть. Признание.

— Нет, а теперь выйди. Это не твое собачье дело.

Я закрыла глаза. Внутри — что-то оборвалось. Натянутая струна. Лопнула.

Отец молчал. Смотрел в стол. Я развернулась. Вышла. Хлопнула дверью. Тайна осталась тайной.

---

Вечером позвонила Кристина.

— Дана. Я поговорила с Мариной. Мы... мы хотим встретиться. Поговорить.

— Зачем?

— Потому что мы тоже виноваты. Мы начали. Ты просто... повторила.

Девочкам я все рассказала в нашем общем чате. Они в курсе всего всегда одни из первых. Классика дружбы компании девчонок.

Я молчала. Кристина говорила дальше, быстро, как будто боялась, что я отключусь:

— Мы встретимся. Завтра. В кафе на Патриарших. В три. Приходи. Пожалуйста. Мы должны это обсудить. Вместе.

— Хорошо, — сказала я. — Приду.

---

Кафе на Патриарших. Маленькое. Уютное. Не пафосное. Кристина и Марина уже сидели. Увидели меня. Кристина вскочила. Обняла. Марина кивнула. Напряжённо.

Я села. Заказала кофе. Посмотрела на них. Долго. Потом:

— Рассказывайте.

Кристина вздохнула. Посмотрела на Марину. Та кивнула. Кристина начала:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это был две тысячи седьмой год. Мы учились в гимназии. Вооооот…

— Дальше.

Кристина - тупая, мне сложно слушать ее манерные рассказы, но я ее люблю все равно.

— Был мальчик. Артур. Он учился в десятом. Толстый. С астмой. Над ним все смеялись. Но мы... мы не просто смеялись. Мы травили. Жестоко.

— Мы все его дразнили, помню. А вы то что? Что именно вы делали?

Кристина опустила глаза. Марина ответила:

— Всё. Подкладывали мусор в рюкзак. Обзывали. Толкали. Смеялись. Он не мог дать сдачи. Он был слабый. И больной. И мы... — она сглотнула. — Мы чувствовали власть. Над ним. Это было весело. Записку ему огромную подкинули… Пока не стало страшно.

— Страшно?

— Однажды он упал на физкультуре. Приступ астмы. Не мог дышать. Мы стояли и смеялись. А он задыхался. Синел. Учительница откачивала его. А мы... — Марина замолчала. Потом тихо: — Мы смеялись. Все.

Я замерла. Я не помнила этого. Совсем. Я не помнила, как стояла и смотрела, как человек задыхается. И смеялась.

— А записка? — спросила я. — Какая-то записка?

Кристина подняла глаза. В них — слёзы.

— Мы написали записку. От твоего имени. — Она смотрела на меня. — Мы сказали, что это ты написала. Что ты хочешь ему сказать что-то важное. И подложили ему в рюкзак.

— Что было в записке?

— Мы написали... — Кристина запнулась. — Мы написали: «Артур, ты жиртрест. Ты ничто. Ты никому не будешь нужен. Ты воняешь. Сдохни». И подпись. Твоя. Твоим именем.

Я смотрела на неё. Внутри — пустота. Холодная. Звонкая.

— Я не писала этого.

— Мы знаем. Мы написали. Мы подставили тебя. Мы хотели, чтобы ты тоже участвовала. Чтобы ты была с нами. Ты просто смеялась, потому что мы смеялись. Ну типа…

Тишина пролегла между нами, но я ее нарушила.

— Он думает, что это я.

— Да, — тихо сказала Марина. — Он думает, что это ты. Все эти годы. Он думает, что это ты написала.

Я закрыла глаза. Вот оно. Вот в чём дело. Вот почему он смотрел на меня так. Как на врага. Как на человека, который разрушил его жизнь. Он думает, что это я. А это... это были они. А я — просто смеялась. Рядом. И не остановила. Мелочная причина…

Я открыла глаза. Посмотрела на них. Долго. Потом встала.

— Дана...

— Я пойду.

Я вышла. На улице — дождь. Холод. Я стояла. Смотрела в небо. Серое. Пустое. Как я.

Он думает, что это я. Семнадцать лет. Он думает, что это я написала ту записку. Что это я сказала ему «сдохни». Что это я — причина всего. Какая глупость…

А я даже не помню. Я не помню его лица. Не помню, как он выглядел. Не помню, как его травили. Я просто... была рядом. Смеялась. Потому что все смеялись. Но даже если так… причина мелочная для взрослого человека.

И теперь он женится на мне. Не потому что любит. А потому что ненавидит. Потому что хочет отомстить. За то, что я сделала. Или не сделала. Какая разница? Для него — разницы нет.

Я достала телефон. Набрала его номер. Гудки. Один. Два. Три.

— Да.

Его голос. Холодный. Спокойный. Как будто он ждал.

— Это Дана.

— Я знаю.

Пауза. Я слышала его дыхание. Ровное. Терпеливое. Он ждал. Он всегда ждёт. Неудивительно, что у него есть мой номер.

— Почему ты не сказал мне? — спросила я. — Про школу. Про записку. Почему не сказал?

— А ты бы вспомнила?

Я замолчала. Нет. Не вспомнила бы. Я не помнила. Совсем.

— Я не помню, — сказала я. — Я не помню тебя. Я не помню, что я делала. Я не помню, что мы делали. Я не помню ничего.

— Я знаю. — Голос — ровный. Без эмоций. — Ты никогда не помнила. Для тебя это было ничем. Для меня — всем. Вот в чём разница между нами, Дана. Ты жила. Я выживал. Ты смеялась. Я задыхался. И ты даже не заметила.

— Я не писала ту записку.

Тишина. Долгая. Слишком долгая. Потом — тихо:

— Что?

— Я не писала. Это были Кристина и Марина. Они написали. Они подставили меня. Я просто... я просто смеялась. Потому что не понимала. Но я не писала. Я не знала.

Молчание. Я слышала, как он дышит. Медленно. Глубоко. Как будто считает. До десяти. До ста.

— Ты врёшь.

— Нет.

— Ты врёшь. Ты пытаешься меня разжалобить. Чтобы я...

— Я не пытаюсь. Я просто говорю правду. Я не писала. Я не знала, что там написано. Я не знала, что ты чувствовал. Я ничего не знала. Я была ребёнком. И я... — я замолчала. Потом тихо: — Я сожалею. Не за то, что не писала. А за то, что смеялась. Это было жестоко. И я... я прошу прощения. Не для того, чтобы ты меня простил. А потому что должна. Боже, мы серьезно это сейчас обсуждаем? Мы были детьми…

Тишина. Долгая. Очень долгая. Я слышала только его дыхание. Потом — щелчок. Гудки.

Он отключился.

Я стояла. Смотрела на телефон. Дождь. Холод. Я не знала, что делать. Не знала, что будет дальше. Не знала, поверил ли он. Или — наоборот. Решил, что я вру. И теперь — будет ещё хуже.

Но я сказала правду. Впервые. Может быть — впервые в жизни.

И теперь — я ждала. Что он сделает. Что скажет. Что решит.

Я села в такси. Поехала домой. В окно смотрела на город. Серый. Мокрый. Чужой.

Я думала о нём. О мальчике, который задыхался. Которого травили. Который выжил. И стал тем, кто может уничтожать.

Он хотел сломать меня. Может быть — имел право. Может быть — нет. Я не знала. Я знала только одно: я хочу его понять. Не оправдать. Не спасти. Просто — понять. Кто он. Что он чувствовал. Как он жил. Семнадцать лет. С этой болью.

Я закрыла глаза. И — впервые за долгое время — почувствовала что-то, кроме страха.

Что-то, похожее на... вину. Настоящую. Не ту, которую навязывают. А ту, которую чувствуешь сама. Когда понимаешь, что ты — часть чего-то плохого. И не остановила. Не заметила. Не захотела заметить.

Я открыла глаза. Город. Дождь. Дом.

Я не знала, что будет дальше.

Но я знала, что уже не отвернусь.

---

Правила Игры

POV Артура

---

Я приехал ровно в семь. Не раньше. Пусть ждут.

Квартира Соколовых — та самая, что осталась от прежней жизни. Старый фонд, высокие потолки, лепнина. Но — потускневшая. Как будто сама квартира понимает, что её время прошло. Мебель дорогая, но не новая. Посуда хрустальная, но с трещинами. Люди, которые здесь жили, — уходили. Медленно. По одному. Оставляя вещи. Забирая жизнь.

Я позвонил. Дверь открыла Дана.

Она стояла в проёме. В простом платье. Волосы собраны. Руки — в карманах. Как будто прячет. Как будто боится, что они выдадут её.

Она посмотрела на меня. И — впервые — я увидел это. Не раздражение. Не вызов. Страх. Настоящий. Тот, который живёт в животе. Тот, который не спрячешь.

Она знала. Или догадывалась.

— Проходите, — сказала она. Голос — ровный. Слишком ровный. Как будто репетировала.

Я вошёл. Медленно. Огляделся. Коридор. Зеркало. Старое. В нём отражались мы оба. Я — в тёмном костюме. Она — в сером платье. Как два призрака. Которые ещё не знают, что они — призраки.

— Родители в гостиной, — сказала она. — Я... я накрою на стол.

Она ушла. Я — за ней. Не спеша. Смотрел, как она идёт. Как напряжена спина. Как дрожат пальцы.

На кухне она доставала тарелки. Из шкафа. Одну. Вторую. Третью.

Третья упала.

Хрусталь разлетелся по полу. Осколки. Мелкие. Блестящие. Дана замерла. Смотрела на них. Потом — на меня. Я стоял в дверях. Смотрел. Улыбался.

— Простите, — сказала она. — Я... неловко.

— Бывает.

Она наклонилась. Начала собирать. Пальцы дрожали. Я не помогал. Просто смотрел. Как она собирает осколки. Как режет палец. Как кровь капает на пол. Как она не замечает.

— Дана, — сказала её мать из гостиной. — Всё хорошо.

— Да. Я... — она поднялась. Посмотрела на палец. Потом на меня. — Я плохо себя чувствую. Голова. Можно я... пойду? Прилягу?

— Конечно, милая, — мать. Быстро. Слишком быстро. Она тоже боялась.

Дана ушла. Я стоял. Смотрел ей вслед. Потом — на её родителей. Они сидели за столом. Смотрели в тарелки. Не двигались. Как восковые фигуры.

— Я проверю, — сказал я. — Как она.

Отец Даны поднял глаза. Хотел что-то сказать. Но не сказал. Просто кивнул. Слабо. Как человек, который сдался.

Я вышел. Пошёл по коридору. Нашёл её комнату. Без стука. Открыл. Вошёл.

---

Она стояла у окна. Спиной к двери. Услышала. Обернулась. И — шарахнулась. Врезалась спиной в подоконник. Руки — за спину. Как будто хочет спрятаться. Стать меньше. Исчезнуть.

— Уходи, — сказала она. Тихо. — Пожалуйста. Мне нехорошо.

Я подошёл. Ближе. Ещё ближе. Она не двигалась. Не могла. Смотрела на меня. Как кролик на удава.

— Я этим упиваюсь, — сказал я. Тихо. Почти нежно.

Она сглотнула. Пальцы сжались в подоконник. Побелели.

— Я не понимаю, — сказала она. — Почему ты так ко мне... Это же... это слишком маленькая причина. Для обиды взрослого мужчины. Детская записка. Смех. Мы были детьми. Я была ребёнком.

— Подумай дальше. Глубже. Больше…

Она моргнула.

— Что?

— Подумай. Школа. Записка. Смех. Это — не всё. Подумай, что было потом. Через месяц. Через два. Что случилось с моей семьёй.

Она замерла. Смотрела на меня. Долго. И — я видел, как в её глазах что-то щёлкает. Как пазл складывается. Не весь. Часть. Но — достаточно.

— Твой отец, — прошептала она. — Он... он умер.

— Да.

— Из-за моего отца?

— Да.

—Ложь.

Она побледнела. Сильнее. Если это было возможно. Отпустила подоконник. Руки повисли. Как плети.

— Ты женишься на мне, чтобы отомстить.

Усмехнувшись спросила она.

Точнее это не вопрос. Утверждение. Она поняла. Она догадывалась, но сейчас уверена.

Я наклонился. Близко. Так, чтобы она чувствовала. Каждое слово. На её коже.

— Нет, Дана. Я женюсь на тебе, потому что хочу иметь тебя. Всю. А месть — это бонус.

Она вздрогнула. Как от удара. Я видел, как в её глазах — слёзы. Близко. Очень близко. Но не пролились. Она держалась. Держалась из последних сил.

Я взял её за подбородок. Медленно. Заставил смотреть. В глаза. В мои. Тёмные. Пустые. Полные.

— Ты не помнила меня, — сказал я. — Годами. Ты унизила меня. Публично. И забыла. Это хуже, чем ненависть. Это — равнодушие. Ты жила. Смеялась. Влюблялась. Ходила на вечеринки. А я — выживал. Каждый день. С этой запиской в голове. С этими словами. «Сдохни». Ты забыла. Я — нет.

Она пыталась отстраниться, что-то возразить. Я держал. Крепко. Не больно. Но — властно.

— Но это действительно мелочь, — продолжил я. — В сравнении с остальным. С тем, что сделал твой отец. С тем, что ты жила на эти деньги. С тем, что ты даже не спросила. Никогда. Откуда. Почему. Кто заплатил. Ты просто брала. И не думала.

Слеза. Одна. Скатилась по её щеке. Я видел. Пальцем — не вытирал. Пусть чувствует. Пусть знает.

— Теперь ты будешь помнить, — сказал я. — Каждый день. Каждую минуту. Со мной. Меня. Моё имя. Моё лицо. Мои руки. Ты будешь помнить всё. До последней секунды. Потому что я — твой муж. Твоя жизнь. Твоё всё. И ты — моя.

Я отпустил её. Она осталась стоять. У окна. Смотрела на меня. В глазах — слёзы. И — что-то ещё. Что-то, что я не ожидал увидеть. Не страх. Не ненависть. Что-то другое. Что-то, чему я не знал названия.

Я развернулся. Вышел. Закрыл дверь. Не хлопнул. Просто закрыл. Тихо.

В гостиной родители Даны сидели в той же позе. Я прошёл мимо. К выходу.

— Артур, — окликнула мать Даны. — Вы... вы уже уходите?

— Да.

— А... ужин?

— В другой раз.

Я вышел. Закрыл дверь. Спустился по лестнице. Сел в машину. Завёл двигатель. Но не поехал. Сидел. Смотрел в лобовое. Дождь. Капли. Медленные. Как слёзы.

Достал телефон. Открыл папку. «Соколова Д.А. — личное дело». Фотография.

Я смотрел на неё. Долго. Потом закрыл. Убрал телефон.

— Ты заплатишь, — сказал я тихо. — За всё. Своим телом. Своей душой. Своей жизнью.

Я завёл машину. Тронулся. Дождь усилился. Я ехал. Смотрел на дорогу. И — впервые за долгое время — не чувствовал пустоты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Чувствовал — её. Дану. Её страх. Её слёзы. Её дыхание. Как будто она была рядом. В машине. На пассажирском сиденье. Смотрела на меня. И ждала. Что я сделаю дальше.

Я улыбнулся. Той самой улыбкой.

---

Сделка с дьяволом

POV Артура

---

Кабинет нотариуса. Третий этаж старого особняка на Пречистенке. Высокие потолки, лепнина, запах старой бумаги и воска. Нотариус — сухой старик с очками на цепочке, который видел слишком много сделок, чтобы удивляться. Свидетели — двое. Мои люди. Молчат. Смотрят в пол.

Я приехал первым. Сидел в кресле. Смотрел в окно. Дождь. Холод. Осень. Всё как надо, настроение кстати.

Дана вошла ровно в назначенное время. Не раньше. Не позже. В чёрном платье. Темные волосы собраны в пучок. Лицо — бледное. У нее острые черты лица, красота холодная, не каждому дано оценить по достоинству. Губы ее были нервно сжаты. Она не смотрела на меня. Ни разу. Села напротив. Сложила руки на коленях. Как примерная ученица. Только пальцы — дрожали. Мелко. Но я видел.

Нотариус разложил бумаги. Начал читать. Монотонно. Долго. Пункт за пунктом. Имущество. Обязательства. Условия. Дана слушала. Молча. Потом — дошло до главного.

— Пункт семь, — нотариус поправил очки. — «Супруга обязуется проживать по адресу супруга. Покидать место проживания без письменного согласия супруга запрещено. Передвижение супруги вне места проживания допускается только в сопровождении супруга или доверенного лица, назначенного супругом».

Дана подняла глаза. Не на нотариуса. На меня. Впервые за всё время. В её взгляде — не страх. Что-то другое. Осознание потери. Свобода - это потеря для нее.

Я обаятельно улыбнулся ей, наклонив голову набок.

— Проблемы? — спросил я. Спокойно наиграно мило.

— Это тюрьма…

— Это брак.

— Это не брак. Это контракт на владение. Я — не недвижимость. Ты что творишь?— почти шепотом промямлила она.

— Ты — моя жена. И будешь жить по моим правилам.

Она смотрела на меня. Долго. Я видел, как в её глазах борются два желания: встать и уйти. Или — остаться. Перебороть. Она не ушла. Она взяла ручку. Подписала. Резко. Как будто резала по живому.

— Я это делаю ради отца— твердо сказала она. Что ж. Я тоже , милая.

Свидетели подписали. Нотариус — печать. Всё. Официально. Она — моя.

Нотариус вышел. Свидетели — за ним. Мы остались одни. В кабинете. Тишина. Только дождь по стеклу. И её дыхание. Частое. Как у загнанной собаки.

Она сидела. Смотрела на подписанные бумаги. На свою подпись. Как будто не верила, что это сделала.

— Зачем? — спросила она. Не поднимая глаз. — Почему мы не можем иначе…? Свободный брак например. Так делают многие в наших кругах. Ты делаешь НАС несчастными этими… — она эмоционально схватила и невысоко подкинула документы — … этими бумажками.

Я встал. Подошёл. Медленно. Она смотрела на бумаги. Не на меня. Я остановился рядом. Близко. Так, чтобы она чувствовала моё присутствие. Каждой клеткой.

— Мне не нужно ничего. У меня есть все, кроме одного, — сказал я. — Мне нужна ты.

Она подняла голову. Посмотрела. В её глазах — слёзы. Близко. Но не пролились. Она держалась. Держалась из последних сил.

— Почему? — прошептала она. — Я не понимаю. Ты можешь уничтожить меня. Уничтожить мою семью. Просто. Без брака. Без всего этого. Зачем... зачем так сложно?

Я сел на край стола. Рядом с ней. Смотрел на неё. Сверху вниз. Долго.

— Потому что уничтожить — легко. Раздавить — скучно. А ты... — я наклонился. — Ты — всё, чего я хотел. И всё, что я ненавижу. Одновременно. Мерзкое создание…

Она онемела. Не дышала. Смотрела на меня. Широко. Как будто впервые увидела. По-настоящему.

— Ты больной, — сказала она. Тихо. Без злобы. Почти с жалостью.

— Да, — согласился я. — И ты — моя болезнь. Моя одержимость. Моя месть. Моя... — я замолчал. Не хотел говорить это слово. Но оно повисло в воздухе. Само.

Я коснулся её лица. Медленно. Пальцами. От виска — к скуле. К подбородку. Она не отстранилась. Смотрела. Как загипнотизированная. Я наклонился. Ближе. Ещё ближе. И — поцеловал.

Наш первый поцелуй. Не нежный. Властный. Я держал её лицо. Не давал отвернуться. Она пыталась оттолкнуть. Руки — на моей груди. Толкали. Слабо. Потом — сильнее. Я не отступал. Держал. Заставлял. Она укусила меня за губу. Я почувствовал вкус крови. Не отпустил. Наоборот — углубил поцелуй. Жёстче. Хочу, чтобы она ощутила себя грязной, мерзкой. Какой я ее видел… Она застонала. Не от боли. От чего-то другого. И — ответила.

Сама не понимала, почему. Я чувствовал, как её руки сжали мою рубашку. Как она притягивает. Как её тело говорит «да», пока разум кричит «нет». Я отстранился. Схватил ее за волосы на затылке и оттягивая голову назад, смотрел на нее сверху вниз. Смотрел на неё. Её губы — припухшие. Глаза — влажные. Слёзы. Наконец. Пролились. Одна. По щеке. Она пискнула и закрыла глаза, когда боль стала нестерпимой.

Я вытер ее слезу. Медленно. Пальцем. Поднёс палец к губам. Попробовал. Солёная.

— Плачь, — сказал я. — Мне нравится. Твои слёзы — моя валюта. Ты будешь плакать много. И каждый раз — за меня. За моего отца. За всё, что вы сделали.

Она смотрела на меня. Молча. Слёзы текли. Она не вытирала. Не отворачивалась. Просто смотрела. И в этом взгляде было всё. Боль. Ненависть. И — что-то ещё. Что-то, что я не ожидал увидеть. Что-то, похожее на... понимание.

— Ты думаешь, что я — чудовище, — сказал я. — Может, и так. Но ты должна знать: я не родился таким. Меня сделали. Ты. Ваша семья. Вы лепили меня. Годами. И теперь — пожинайте.

— Боже, какой бред… какой бред… ты больной… тебе нужна помощь, а не брак…— всхлипывая, шепотом проговаривала она.

Я встал. Отошёл. К окну. Смотрел на дождь. Слышал, как она встаёт. Как берёт сумку. Как идёт к двери.

— Артур.

Я обернулся. Она стояла в дверях. Смотрела на меня. Слёзы высохли. Глаза — сухие. Твёрдые.

— Я не знала. Тогда. Я была ребёнком. Но я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты знал: я не боюсь тебя. Я боюсь того, что ты со мной сделаешь. Но тебя — нет. Потому что ты — не чудовище. Ты — сломанный мальчик. Который вырос. И который так и не научился жить. Я жалею тебя.

Она вышла. Закрыла дверь. Тихо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я стоял. Смотрел на закрытую дверь. Долго. Потом — улыбнулся. Мне не нужна ее жалость. Я хочу ее ненависть. Хочу ее сломать.

Я взял со стола подписанный договор. Сложил. Убрал во внутренний карман. И вышел. В дождь. В холод. В свою новую жизнь. Где она — теперь. Рядом. Каждый день. Каждую минуту.

Свадьба

POV Даны

---

Платье было красивым. Белым. Дорогим. Я стояла в нём перед зеркалом и не узнавала себя. Девушка в отражении — бледная, с застывшим лицом, с пустыми глазами. Красивая. Мёртвая. Как невеста из фильма ужасов.

Мать суетилась рядом. Поправляла фату. Вытирала слёзы. «Ты такая красивая, Дана. Такая красивая. Тебе так повезло». Я смотрела на неё. Молча. Повезло. Да. Невероятно повезло.

В дверь постучали. Вошёл Артур. В чёрном костюме. Идеальный. Холодный. Красивый. Он посмотрел на меня. Долго. Потом — улыбнулся. Той самой улыбкой. И подошёл. Близко. Слишком близко. Наклонился к уху. Так, чтобы слышала только я.

— Улыбайся, — прошептал он. — Или я расскажу всем, что твой отец — продал тебя как породистую суку.

Я вздрогнула. Он отстранился. Посмотрел на мать. Улыбнулся ей. Другой улыбкой. Тёплой. Как будто он — идеальный зять.

— Или кобылу? Как тебе будет угодно, сладкая… — все так же шепотом и очаровательно улыбнулся мне. Мерзавец.

— Она готова?

— Да, да, — закивала мать. — Сейчас, сейчас. Дана, ты готова?

Я кивнула. Не могла говорить. Горло сжалось.

---

Церемония. ЗАГС. Люди. Улыбки. Цветы. Всё как в тумане. Я слышала слова регистратора. Видела, как Артур берёт меня за руку. Как надевает кольцо. Как говорит «да». Его голос — ровный. Спокойный. Как будто он делал это тысячу раз. Как будто это — не моя жизнь. Не моя свадьба. Не мой приговор.

— Дана Александровна, вы согласны? — регистратор смотрела на меня. Ждала.

Я молчала. Секунду. Две. Три. Артур сжал мою руку. Сильно. Так, что кольцо впилось в палец. Я посмотрела на него. В глаза. Он смотрел. Холодно. Как будто говорил: «Скажи что-нибудь. Не позорь меня».

— Да, — сказала я. Тихо. Чужой голос. Не мой.

Зал взорвался аплодисментами. Мать плакала. Отец — где-то в стороне. Смотрел в пол. Кристина и Марина — в толпе. Улыбались. Как будто ничего не было. Как будто они не предали меня. Не подставили. Не сделали это со мной.

Артур наклонился. Поцеловал. Долго. На публику. Я стояла. Не отвечала. Он отстранился. Улыбнулся. Для камер. Для гостей. Для матери, которая плакала от «счастья».

— Теперь ты моя, — прошептал он. — По-настоящему

——

Банкет. Ресторан «Прага». Золочёные залы. Хрусталь. Живая музыка. Люди, которые ели, пили, смеялись. Как будто это был праздник. Как будто это было счастье.

Я сидела рядом с Артуром. Он держал мою руку. Под столом. Крепко. Так, что я чувствовала каждую косточку. Улыбался гостям. Говорил тосты. Целовал меня в щёку. Идеальный муж. Заботливый. Внимательный.

— Ты дрожишь, — сказал он. Тихо. Так, чтобы слышала только я.

— Сегодня я боюсь тебя, — ответила я. Тоже тихо. Честно.

— Правильно.

Он наклонился. Поцеловал мою шею. На людях. Долго. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. От унижения. От чего-то ещё. Он отпустил. Отстранился. Улыбнулся гостям. Как ни в чём не бывало.

— Теперь ты моя, — сказал он. — По-настоящему. Я надеюсь, этой ночью ты меня впечатлишь в постели? Или ты целка?

Я дёрнулась. Попыталась вырвать руку. Встать. Уйти. Он прижал меня к себе. Крепко. Больно сжал талию. Наклонился к уху. Прошипел:

— Ещё раз и ребро сломаю. Сиди смирно.

Я замерла. Села. Опустила глаза. Внутри — всё сжалось. Как будто меня ударили под дых. Я не могла дышать. Не могла думать. Только — сидеть. Смирно. Как он сказал.

---

Первый танец. Артур вывел меня в центр зала. Гости расступились. Смотрели. Улыбались. Музыка — медленная. Красивая. Я — в его руках. Как кукла. Он вёл. Я следовала. Машинально. Как учили. Как репетировала.

— Улыбайся, — сказал он. — Все смотрят.

Я улыбнулась. Через силу. Губы дрожали. Он прижал меня к себе. Слишком сильно. Я чувствовала его дыхание. Запах виски. Кожи...

— Знаешь, что я чувствовал, когда отца не стало и мы стали никем? — спросил он. Тихо. Прямо в ухо.

Я закрыла глаза. Нет. Не сейчас. Пожалуйста. Не сейчас.

— Я хотел умереть, — сказал он. — А теперь — хочу жить. Потому что теперь есть ты. Ты — моя жизнь. Моя месть. Моё всё. Я готов тебя съесть.

Он отстранился. Посмотрел на меня. В глаза. Долго. Потом — улыбнулся. И отпустил. Танец закончился. Гости аплодировали. Я стояла. Смотрела на него. И чувствовала, как внутри что-то умирает. Окончательно. Он болен… Мамочки… он ненормальный.

---

Ночь. Мы приехали в его квартиру. Большую. Тёмную. Холодную. Минимализм. Ни одной лишней вещи. Ни одной фотографии. Ни одной тёплой детали. Как музей. Как склеп.

Он провёл меня в спальню. Большую. С огромной кроватью. С тёмными шторами. С запахом его одеколона. Везде.

— Это твоя комната, — сказал он. — Моя — напротив. Но сегодня... — он посмотрел на меня. — Сегодня я останусь здесь. С тобой. Может и завтра, и после… Посмотрим.

Он вышел. Закрыл дверь. Я слышала, как щёлкнул замок. Снаружи. Он запер меня. Как зверя. В клетке.

Я подошла к окну. Дождь. Холод. Осень. Я смотрела на город. На огни. На людей. Которые жили. Смеялись. Любили. Не знали, что где-то есть девушка. Которая вышла замуж за монстра. И не может уйти. Или может?

Дверь открылась. Он вошёл. Медленно. Молча. Расстёгивал рубашку. На ходу. Я обернулась. Посмотрела на него. Внутри — всё сжалось. Как пружина. До предела.

— Пожалуйста, — сказала я. — Я не хочу.

Он не ответил. Подошёл. Ближе. Ещё ближе. Я отступила. Один шаг. Другой. Третий. Кровать. Край. Я упала на неё. Спиной. Попыталась отползти. К изголовью. Он схватил меня за ногу. Дёрнул к себе. Я вскрикнула. Он накрыл меня собой. Сверху. Тяжёлый. Горячий. Чужой. Я заплакала в голос. Заревела, пытаясь отпихнуть руками его тяжелое тело.

— Я прошу! Не сегодня, пожалуйста! Я не могу!— кричала захлеьываясь в рыданиях. Артур закрыл рот мне ладонью и пристально посмотрел в мои глаза своими черными глазами.

— Отныне, — сказал он. — Только мои желания. Ты поняла?

Я молчала. Смотрела на него. Слёзы — в глазах. Я не хотела плакать. Доставлять ему еще и такое удовольствие…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я нн-не-ненавижу т-тебя, — прошептала заикаясь я.

Он кивнул. Спокойно. Как будто ждал этого.

— Я знаю. Это так и должно быть.

Он наклонился. Поцеловал. Глубоко. Жёстко. Я пыталась вырваться. Сжала зубы, когда он пытался проникнуть в рот языком. Сжав мою челюсть он углубил поцелуй простонав мне в рот. Я вскрикнула, когда его вторая рука начала меня исследовать между ног. Сжала ноги. Он не остановился. Продолжил. Грубее. Я пыталась оттолкнуть. Руки — на его груди. Толкала. Слабо. Потом — сильнее. Он не двигался. Как скала.

Он раздвинул мои ноги. Коленом. Встал и начал срывать платье. Я замерла. Всё внутри — сжалось. Как будто я умирала. Прямо сейчас. В этой постели. В этом доме. В этой жизни.

— Не надо… остановись… Это насилие… я не прощу тебя… — тараторила я в истерике.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я не смотрела. Отвернулась. Он взял меня за подбородок. Повернул. Сильно. Так, что стало больно.

— Смотри на меня. Не отворачивайся.

Я посмотрела. В его глаза. Тёмные. Пустые. Полные. Он, не отводя глаз, расстегнул пояс брюк. Полностью обнажившись устроился у меня между ног. Проделав унизительные махинации ТАМ он достал чтото из полки рядом. Я замерла, едва дышала. Что-то холодное капнуло ТУДА. Я вздохнула. Артур склонился к моей груди и чувственно поцеловал сначала одну потом другую. Паралельно он массировал между ног. Чтото внизу живота начинало возгораться. Затягивая в узел все мои чувства. Я вздохнула, а Артур поймав момент глубоко поцеловал меня. Он вошёл. Резко. Я вскрикнула, пытаясь отстраниться. От боли. От унижения. От всего. Он замер. Посмотрел на меня. Что-то в его глазах изменилось. На секунду. Как будто он понял. Как будто он увидел.

— Ты... — он сглотнул. — Ты девственница?

Я не ответила. Просто смотрела. Слёзы пролились. Потекли. По щекам. На подушку. Он смотрел на меня. Долго. Потом — выругался. Тихо. Сквозь зубы. И — начал двигаться. Я заревела по новой. Он двигался медленнее. Нежнее. Но — всё равно. Это было против моей воли. Это было насилием. Даже если он пытался быть мягче. Даже если он понял. Это не имело значения. Я не хотела. Я говорила «нет». Он не остановился.

Я плакала. Всё время. Он вытирал мои слёзы. Пальцами. Губами. Целовал. Продолжал. Смотрел в глаза. Что-то шептал на ухо. Что-то о том, что я буду с ним самой счастливой и прочью ложь… Сумасшедший. Не давал отвернуться. Как будто хотел, чтобы я запомнила. Каждую секунду. Каждое движение. Всю эту боль. Эту грязь… С грязи начался наш брак.

Когда всё закончилось — он не отстранился. Остался. Внутри. Сверху. Смотрел на меня. Тяжело дышал. Я — под ним. Раздавленная. Пустая. Мёртвая. Он явно раздражен всем произошедшим. Схватил меня за шею. Мой пустой взгляд уже не фокусировался. Я уже проиграла. Я не хочу в бой дальше. Игра не стоит ничего…

— Запомни это, — сказал он. — Это — только начало.

Он вышел. Медленно. Сел на край кровати. Закурил. Смотрел в стену. Молчал. Я лежала. Не двигалась. Смотрела в потолок. Слёзы так и текли. Их ,действительно, много будет с ним в браке. Внутри — пустота. Холодная. Звонкая. Как в склепе.

— Тебе больно? Я не повредил ничего? — спросил он. Не оборачиваясь.

Я закрыла глаза. Нет. Не сейчас. Пожалуйста. Не сейчас.

— Нет, — прошептала я.

— Я не получил удовольствия. — Он затянулся. Выдохнул дым. — Будь включенной в процесс в следующий раз. Больно тогда не будет.

Он встал. Оделся. Молча. Пошёл к двери. Открыл. Остановился. Обернулся. Посмотрел на меня. Долго.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет тяжёлый день.

Он вышел. Закрыл дверь. Не запер. Просто закрыл. Я осталась одна. В темноте. В тишине. В пустоте. Знает, что я не сбегу. Я встать даже не могу.

Я лежала. Смотрела в потолок. Не двигалась. Не плакала. Просто — лежала. И думала: «Это моя жизнь. Теперь. Навсегда».

Я закрыла глаза. И — впервые за долгое время — не увидела снов. Только темноту. Густую. Как смоль. Как его глаза. Как моё будущее.

---

Контроль

POV Артура

---

Утро началось с того, что я наблюдал за ней. Она спала. На боку. Свернувшись калачиком. Как зверёк. Как будто пыталась защититься. Даже во сне. Одеяло сползло. Открыло молочное плечо. Тонкое. Бледное. С синяком. От моих пальцев. Я смотрел на этот синяк. Долго. Потом — встал. Пошёл в душ.

Когда я вышел — она уже не спала. Сидела на кровати. Смотрела в стену. Как будто не слышала, как я вошёл. Я подошёл. Сзади. Наклонился. Коснулся губами её шеи. Она вздрогнула. Резко. Как от удара. Отшатнулась. Я схватил её за плечо. Притянул обратно. К себе. Ближе. Так, чтобы она чувствовала. Всё.

— Доброе утро, жена.

Она молчала. Смотрела в сторону. Я развернул её. За подбородок. К себе. В глаза. В её глазах — страх. Густой. Как смола. И — что-то ещё. Что-то, что она прятала. Плохо прятала.

— Ты боишься меня, — сказал я. Не вопросом.

— Да.— ее начало трясти.

— Хорошо, прекрасно. Идем за мной.

Я отпустил её. Пошёл на кухню. Слышал, как она встаёт. Медленно. Как идёт за мной. Как садится за стол. Напротив. Не ест. Не пьёт. Просто сидит. Как приговорённая.

Я налил себе кофе. Сел. Смотрел на неё. Она — в сторону. Я — на неё. Долго. Потом:

— Телефон.

— Что?

— Дай мне телефон.

Она подняла глаза. В них — вспышка. Первая за утро.

— Зачем?

— Затем, что я так сказал. Он тебе не нужен больше.

— Это мой телефон.

— Теперь — мой. Всё, что твоё, — моё. Ты подписала договор. Или ты забыла?

Она смотрела на меня. Долго. Потом — встала. Принесла телефон. Положила на стол. Передо мной. Я взял. Пролистал. Контакты. Соцсети. Всё. Подчистую. Я удалил Кристину. Марину. Всех подруг. Оставил только родителей. И меня.

— Ты не имеешь права, — сказала она. Тихо. Но твёрдо. — Я живой человек.

— Имею. — Я положил телефон в карман. — Ты — моя жена. И будешь жить по моим правилам.

— Это рабство.

— Это хуже. — Я встал. Подошёл. Наклонился. Близко. Так, чтобы она чувствовала. — Это брак. Со мной.

Она замолчала. Смотрела на меня. Слёзы — в глазах почти пролились. Я видел, как она сжимает кулаки. Под столом. Как дрожат пальцы. Как она держится. Из последних сил.

Я хотел её. Прямо сейчас. Не потому что хотел секса. Потому что хотел сломать. Посмотреть, как она сдастся. Как заплачет. Как скажет «пожалуйста». Я наклонился. Поцеловал. В губы. Глубоко. Жёстко. Она не ответила. Не оттолкнула. Просто — замерла. Как статуя. Я отстранился. Смотрел на неё.

— Ты будешь отвечать. Со временем. Я подожду.

Я ушёл. На работу. Оставил её одну. В квартире. С закрытыми окнами. С запертой дверью. С моими правилами.

---

Весь день я думал о ней. На работе. На допросах. За бумагами. Её лицо. Её глаза. Её страх. Её запах. Я злился на себя. За то, что думаю. За то, что хочу. За то, что не могу выкинуть её из головы. Она — месть. Я напоминал себе. Каждые пять минут. Она — расплата. Она — не больше.

Но когда я вернулся домой — увидел её. На кухне. Она что-то готовила. Стояла у плиты. Спиной. В моей рубашке. Слишком большой для неё. Волосы собраны. На шее — след. От меня. Она обернулась. Услышала. Посмотрела. И — в её глазах что-то дрогнуло. На секунду. Страх. Сладкий и терпкий…

— Ты голоден? — спросила она. Тихо.

Я не ответил. Подошёл. Сзади. Обнял. Крепко. Притянул к себе. Она замерла. Не оттолкнула. Я наклонился. К её шее. Вдохнул. Её запах. Чистый. Тёплый. Мой. Я прикусил мочку уха. Слегка. Она вздрогнула. Я почувствовал. Как по её телу прошла дрожь. Как она сжала ложку. Как задержала дыхание.

— Пахнешь хорошо, — сказал я. — Моя.

Она молчала. Я отпустил. Сел за стол. Она поставила тарелку. Села напротив. Ела. Молча. Я смотрел. Как она ест. Как двигаются её губы. Как она облизывает их. Случайно. Не замечая. Я отодвинул тарелку. Не хотел есть. Хотел — её.

— Иди в спальню, — сказал я. — Я приду.

Она подняла глаза. В них — снова страх. Но — и что-то ещё. Что-то, что она прятала. От меня. От себя. Я видел. Она встала. Пошла. Я смотрел ей вслед. Как двигаются бёдра. Как напряжена спина. Как она закрывает за собой дверь. Тихо. Как будто боится. Меня. Или себя.

---

Я пришёл к ней. Как всегда. Она лежала. На боку. Смотрела в стену. Не спала. Я лёг рядом. Сзади. Притянул к себе. Она не сопротивлялась. Я провёл рукой по её руке. Медленно. От плеча — к кисти. К пальцам. Переплёл свои с её. Сжал. Она — не ответила. Но и не убрала. Я целовал её шею. Плечи. Спину. Через тонкую ткань. Она лежала. Не двигалась. Дышала. Ровно. Слишком ровно. Как будто заставляла себя. Как будто считала. До ста. До тысячи.

Я опустил руку ниже. К животу. К бёдрам. Она напряглась. Всё тело — как струна. Я не остановился. Я хотел, чтобы она привыкла. Чтобы приняла. Чтобы сдалась. Я касался её. Медленно. Изучая. Каждый изгиб. Каждую впадину. Она молчала. Но я чувствовал. Как её тело отвечает. Против воли. Как оно предаёт её. Я улыбнулся. В темноте. Она не видела. Но чувствовала. Как я улыбаюсь.

Я вошёл в неё пальцами. Медленно. Глубоко. Она вздрогнула. Закусила губу. Я слышал. Как она сдерживает стоны. Как она не хочет. Но не может. Я двигался. Медленно. Ритмично. Смотрел на её лицо. В полутьме. Как она закрывает глаза. Как по щеке течёт слеза. Одна. Я наклонился. Слизал. Солёная. Она открыла глаза. Посмотрела на меня. Долго. И — в этом взгляде было всё. Боль. Ненависть. И — что-то ещё. Что-то, что она не хотела показывать. Что-то, что я хотел.

— Ты привыкаешь, — сказал я.

Она отвернулась. Я не стал её заставлять. Просто продолжил. Дольше. Глубже. Пока она не сдалась. Пока не застонала. Тихо. Почти беззвучно. Но — застонала. Я почувствовал. Как её тело сжалось. Вокруг моих пальцев. Как она задрожала. Вся. Как будто током. Я вынул пальцы. Медленно. Поднёс к губам. Попробовал. Она смотрела. Широко открытыми глазами. Я улыбнулся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сладкая.

Она закрыла глаза. Я притянул её. К себе. Крепко. Так, чтобы она чувствовала. Всё. Каждую клетку. — Спи, — сказал я.

Она не спала. Я знал. Но молчал. Лежал. Смотрел в потолок. Думал. О ней. О том, что она делает со мной. О том, что я теряю контроль. О том, что это — плохо. Но — хорошо. Одновременно.

--

Через три часа я проснулся. От того, что хочу. Не могу больше. Хочу. Её. Я разбудил её. Не грубо. Но настойчиво. Она открыла глаза. Сонные. Испуганные.

— Я хочу тебя, — сказал я.

— Не надо, я не могу…, — прошептала она.

— Мне плевать.

Я перевернул её. На спину. Накрыл собой. Она попыталась оттолкнуть. Слабо. Одной рукой я завел ее руки над головой. Крепко зафиксировал. Другой рукой — расстегнул ремень. Она замерла. Поняла. Что сейчас будет. Я вошёл. Резко. Она хрипло закричала. Я закрыл ей рот ладонью.

— Тише. Соседи услышат.

Она задыхалась. Слёзы текли. По щекам. На подушку. Я двигался. Грубо. Быстро. Она пыталась вырваться. Не могла. Я держал. Крепко. Смотрел на неё. В глаза. Не давал отвернуться. Мне нравится ее боль.

— Смотри на меня, — сказал я. — Смотри.

Она смотрела. Слёзы. Текли. Она задыхалась. Под моей ладонью. Я чувствовал. Как она кусает мою руку. Как пытается. Не получается. Я убрал ладонь. Она вдохнула. Резко. Как утопающий. И — застонала. Не от боли. От чего-то другого. Я улыбнулся. В темноте. Продолжил. Жёстче. Она снова застонала. Громче. Я наклонился. Поцеловал. Глубоко. Она ответила. Впервые. Сама. Я почувствовал. Как её руки. Свободные. Сжали мою спину. Как она притягивает. Как её тело говорит «да». Пока разум кричит «нет».

Когда всё закончилось — я не ушёл. Остался. Лежал. Рядом. Держал её. Крепко. Она — не двигалась. Дышала. Тяжело. Как после бега.

— Ты моя, — сказал я. — Запомни.

Она молчала. Я закрыл глаза. И — впервые за долгое время — уснул. Крепко. Без снов. Она — не спала. Я чувствовал. Как она смотрит в потолок. Как слёзы текут. Как она думает. О чём-то. О чём — я не знал. Но хотел узнать.

---

Утро. Я проснулся первым. Она спала. Наконец. Лицо — спокойное. Как у ребёнка. Я смотрел на неё. Долго. Потом — встал. Пошёл в душ. Когда вышел — она уже стояла у зеркала. Смотрела на себя. На синяки. На запястьях. На шее. От моих пальцев. От моих губ. От меня. Я подошёл. Сзади. Обнял. Она не вздрогнула. Не отстранилась. Просто стояла. Смотрела на нас. В зеркало.

— Нравится? Я хочу чтобы ты это не прятала…, — сказал я.

— Зачем? — она посмотрела на меня. В зеркале. В глаза. — Люди увидят… Весь твой образ идеального мужа спадет.

Я улыбнулся. Наклонился. Коснулся губами синяка на её шее. Нежно. Потом — сильнее. Прикусил. Она вздрогнула. Но не отстранилась. Я поднял глаза. В зеркало. Посмотрел на неё. Долго.

— Ты сидишь дома, ты и четыре стены. Увижу только я. Отныне и навсегда.

Она смотрела на меня. В зеркале. И — в её глазах было что-то. Что-то новое. Что-то, чего я не видел раньше. Не страх. Не ненависть. Что-то другое. Что-то, что она прятала. От меня. От себя. Я хотел узнать. Что это. Но — не сейчас. Позже. Всё будет позже.

Я отпустил её. Пошёл на кухню. Слышал, как она идёт за мной. Садится за стол. Напротив. Смотрит. Как я пью кофе. Как читаю новости. Как живу. Она — смотрит. И молчит. И я чувствую. Спиной. Её взгляд. Как он меняется. Медленно. Каждый день. Из страха — во что-то другое. Что-то, что я не могу назвать. Пока.

Я допил кофе. Встал. Посмотрел на неё. Она — в моей рубашке. С растрёпанными волосами. С моими следами на коже. Моя. Полностью. Абсолютно. Навсегда.

— Вечером поговорим, — сказал я. — О твоей учёбе. Ты её закончишь. Под моим контролем.

Она подняла глаза. В них — удивление. Первое. За всё время.

— Ты позволишь?

— Я не позволяю. Я решаю. И я решил: ты закончишь. Мне нужна жена, которая не просто красивая. А умная. Ты будешь учиться. Но — по моим правилам.

Она смотрела. Долго. Потом — кивнула. Медленно. Как будто не верила. Я развернулся. Пошёл к двери. Остановился. Обернулся.

— И ещё. Ты не будешь общаться с Кристиной и Мариной. Никогда. Они — прошлое. Я — настоящее. Запомни.

Она молчала. Я вышел. Закрыл дверь. Пошёл к машине. Сел. Завёл. Смотрел на окна. На её окно. Она стояла. У стекла. Смотрела. Вниз. На меня. Я помахал ей. Рукой. Она не ответила. Просто смотрела. Я улыбнулся. И поехал.

Она привыкнет. Я чувствую. Каждый день. Каждую ночь. Она привыкает. К моим рукам. К моим губам. К моему телу. К моей власти. Она думает, что это — конец. Что она сломана. Что она сдалась. Она ошибается. Это — не конец. Это — начало. Начало её новой жизни. Где она — моя. Где она — не может без меня. Где она — любит меня. Несмотря ни на что. Потому что я — её единственная реальность. Её единственный мир. Её единственный Бог.

Я улыбнулся. Дорога. Дождь. Холод. Осень. Всё как надо. Всё как я планировал. Игра продолжается.

---

Ломка

POV Артура

Второй труп за неделю.

Я ехал в управление, и дворники метались по стеклу, сгребая воду. Мысли возвращались к ней. К тому, как она утром сидела на краю постели — спина прямая, руки на коленях, взгляд в никуда. Я говорил ей что-то. Она не слышала. Или делала вид. Я сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась.

В кабинете Лена ждала у двери. Бледная. С папкой, прижатой к груди, как щит.

— Артур Дмитриевич. Ленинградский. Женщина, тридцать пять. Квартира заперта изнутри.

Я взял папку. Раскрыл на ходу. Фотографии легли на стол веером. Женщина на кровати. Руки сложены на груди — аккуратно, как у покойницы в морге. Шея в тёмных полосах. Но взгляд зацепился за другое. Живот. Вскрыт ножом. Кожа разошлась, обнажая бледную плоть. Порез глубокий, ровный, уверенный — рука не дрогнула. А рядом, чуть выше, на живом ещё теле, было выведено. Медленно. С нажимом. Одно слово.

«Скучно».

Я перевернул снимок. Второй кадр — крупнее. У самого края раны, почти невидимая, — буква. «А». Вырезана отдельно. Маленькая. Аккуратная.

Я закрыл папку. Не спеша.

— Кто обнаружил?

— Соседка. Дверь была не заперта. Хотя хозяин квартиры утверждает, что замок исправен.

— Что-то ещё?

Лена замялась. Достала из папки прозрачный пакет. Внутри — сложенный вчетверо лист. Печатный текст, не от руки.

«Артур Дмитриевич. Я знаю, кто вы. Я знаю, как вы работаете. Я знаю, что вы ищете. И я знаю, что вы не найдёте. Никогда. Вы — лучший. Я — лучше. Это игра. Вам не выиграть. Попробуйте. Мне скучно. Развлеките меня. Скоро будет ещё одна. Красивее этой. Обещаю. P.S. Буква "А" — для вас. Запомните. Их будет много. Пока не сложится слово».

Я читал медленно. Дважды. Потом положил пакет на стол и вытер ладони о брюки. Руки были холодные.

Он не прятался. Он играл. Открыто. Нагло. Как будто стоял за моей спиной и дышал в затылок. Как будто знал, что я не найду. Как будто уже видел, как я проигрываю.

— Экспертизу. Почерк, бумага, принтер. Всё. И запросите архив — похожие дела за последние пять лет.

Лена ушла. Я остался. Смотрел в окно. Дождь. Серый. Холодный. Как её глаза сегодня утром.

Я открыл сейф. Убрал папку. Рядом лежала другая. «Соколова Д.А. — личное дело». Я смотрел на обе. Одна — месть. Другая — игра. И где-то между ними — я. Кто я? Следователь? Палач? Или — игрушка. В чужих руках. Я не знал. Впервые.

——

POV Даны

Я сидела на полу у стены. Не знаю, сколько. Час. Два. Часы на кухне тикали, но я не считала. Тело затекло, ноги онемели, но я не двигалась. Просто смотрела в стену. Белую. Ровную. Пустую. Как я.

Телефон он забрал. Соцсети стёр. Подруг вычеркнул из моей жизни одним нажатием. Осталась квартира. Стены. Тишина. И он. Каждую ночь. Его руки, его дыхание, его тело. Я перестала считать ночи. Они слились в одну — длинную, тёмную, без конца.

Я привыкла. Вот что страшно. Я привыкла к боли. К унижению. К тому, как он входит без стука и без разрешения. Я привыкла.

Дверь хлопнула. Шаги. Тяжёлые. Резкие. Я не обернулась. Он вошёл в гостиную, остановился за спиной. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, как ладонь на затылке.

— Ты опять на полу, — сказал он.

Я молчала.

— Встань.

Я не пошевелилась. Он наклонился, схватил за руку выше локтя, дёрнул вверх. Я поднялась — медленно, как тряпичная. Посмотрела на него. В его глазах — злость. В моих — слёзы. Они текли сами, без моего участия. Я давно перестала их замечать.

— Ты сломалась, — сказал он. — так быстро.

Я кивнула.

— Ты хотел этого.

Он замолчал. Смотрел. И в его лице что-то дрогнуло — не злость, не холод. Что-то другое. Что он прятал. Даже от себя.

— Нет, — сказал он. — Не такого.

Он отпустил меня. Ушёл на кухню. Я слышала, как открылась дверца бара, как звякнуло стекло, как он налил. Выпил. Потом ещё. Я осталась стоять. Ждала, когда вернётся. Когда возьмёт. Потому что это единственное, что я ещё чувствовала. Его внутри. Всё остальное давно умерло.

---

Он вернулся через час. Пьяный. Злой. Ещё злее, чем был.

Я сидела на полу у окна. Смотрела на дождь. Он вошёл и остановился на пороге.

— Встань! — крикнул он. — Я сказал — встань!

Я не двинулась. Он подскочил, рванул меня за плечо вверх. Я пошатнулась, он держал крепко, слишком крепко.

— Почему ты молчишь?! — заорал он мне в лицо. — Почему не отвечаешь?! Я с тобой говорю! Я твой муж! Ты обязана отвечать!

Я смотрела. Слёзы текли. Он тряхнул меня так, что голова мотнулась.

— Отвечай! Кричи! Плачь! Что-нибудь! Я не выношу, когда ты молчишь!

Я молчала. Он отпустил меня, и я упала на пол. Схватил вазу со столика — швырнул в стену. Хрусталь разлетелся. Осколки — по всему паркету. Схватил стул — бросил на пол, ножка треснула. Он кричал. О том, что я пустая. Что я кукла. Что он не этого хотел. Что я должна. Что я обязана. Что я его. Что он имеет право. На всё. На меня. На мои эмоции. На мою боль. На мою жизнь.

Я лежала среди осколков. Смотрела, как он крушит комнату. Как будто это не моя жизнь. Как будто кино. Чужое. Не со мной.

Он остановился. Тяжело дышал. Посмотрел на меня. На полу. Среди хрусталя. Развернулся. Хлопнул дверью так, что задрожали стены.

Я осталась. Одна. И — впервые за долгое время — почувствовала что-то кроме пустоты. Облегчение. Он ушёл. Я могу дышать. Могу плакать. Могу быть собой. Минуту. Час. Пока не вернётся.

---

Он вернулся через час. Я всё ещё лежала на полу. Он вошёл тихо, без стука, увидел меня и остановился. Смотрел долго. Потом подошёл, медленно, сел рядом — на пол, среди осколков. Молчал.

Я видела его сбоку: как дрожат пальцы, как он сжимает кулаки, как не знает, что делать. Впервые. Не знает.

— Встань, — сказал он. Без злости. Устало.

Я не двинулась. Он взял мою руку, поднял. Я встала. Медленно, как старуха. Он держал. Не отпускал. Смотрел в глаза. Долго. В моих — пустота и слёзы. В его — что-то, чего я раньше не видела. Страх. Отчаяние. Может, вина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты хотел послушную куклу. Что не так?

Он молчал. Потом:

— Нет. Не такую… Нет.

Я не ответила. Он отпустил мою руку, отвернулся, пошёл в спальню. Я пошла за ним. Медленно. Как во сне. Как будто кто-то другой ведёт меня за руку в темноту.

---

Ночь. Я лежала на кровати. Смотрела в потолок. Не двигалась. Он вошёл, лёг рядом, сзади, притянул к себе. Крепко. Обнял. Я не сопротивлялась. Не отвечала. Просто лежала. Как вещь. Как его.

— Скажи что-нибудь, — прошептал он в шею.

Я молчала.

— Пожалуйста.

Я повернула голову. Посмотрела. В темноте блестели его глаза. Как будто слёзы. Нет. Не может быть. Он не плачет. Никогда. Монстры не плачут.

— Я тебя ненавижу, — сказала я. Ровно. Без эмоций. Просто факт.

Он выдохнул. Долго. Как будто держал в себе что-то и наконец отпустил.

— Хорошо. Это уже что-то.

Он притянул меня ближе. Так, что я чувствовала его сердце — быстрое, как у загнанного зверя. Наклонился, поцеловал. Я не ответила. Он продолжил — жёстче. Сжал мою челюсть, открыл рот, вошёл языком. Я не отвечала. Но и не отталкивала. Лежала. Как труп.

Он отстранился. Посмотрел в мои глаза. И — что-то в нём сломалось. На секунду. Я увидела не монстра. Мальчика. Которого били. Которого травили. Которого никто не любил. Который вырос и стал тем, кто бьёт. Кто травит. Кто не умеет любить. Потому что не научили. Потому что никто. Никогда. Не показал. Как.

Я пошевелилась. Сама. Впервые за долгое время. Притянула его к себе. Обняла так, что ногти впились в спину. Он замер. Удивлённо посмотрел. Я смотрела в его глаза. И — что-то во мне проснулось. Злое. Отчаянное. Голодное. Я поцеловала его сама. Жёстко. Как он меня. Он ответил. Сначала осторожно. Потом сильнее.

Мы как звери. Царапались. Кусались. Я разорвала на нём рубашку — пуговицы брызнули по простыням. Он расцарапал мне спину до крови. Я застонала. Он — тоже. Мы катались по кровати, сбивая простыни, подушки. Я кусала его плечи, грудь, шею — до синяков. Он — мои губы, шею, соски. Больно. До крови. Я плакала. Он — почти. Я видела, как блестят его глаза, как он сдерживается, как он на грани. Как я.

Он вошёл. Резко. Я вскрикнула. Не от боли — от чего-то другого. Обхватила его ногами. Сжала крепко. Он двигался. Жёстко. Быстро. Я отвечала. Впервые. Сама. Царапала его спину, кусала губы, шептала что-то бессвязное. Он — тоже. Мы как будто умирали. Оба. И рождались заново. Вместе.

Я кончила. Впервые с ним. Содрогаясь. Плача. Смеясь. Одновременно. Он — за мной. Через секунду. Со стоном глухим, как рычание. Он упал на меня. Тяжело дышал. Я — под ним. Тоже тяжело. Как после бега. Как после войны. Как после жизни.

Он не ушёл. Не отстранился. Остался во мне. На мне. Вокруг меня. Я чувствовала его каждой клеткой.

Он поднял голову. Посмотрел в мои глаза. Долго.

— Ты сломал меня, — сказала я.

— Знаю.

— Почини.

Он смотрел. Потом покачал головой.

— Не могу. Я — тот, кто сломал.

Я закрыла глаза. Слёзы текли. Но не от боли. От чего-то другого. Чего не могла назвать. Я прижалась к нему ближе. Так, что некуда. Так, что — одно. Целое. Как будто мы были одним. Всегда.

Открыла глаза. Посмотрела на него.

— Тогда сломай до конца. Чтобы я перестала чувствовать.

Он смотрел долго. Потом прижал меня к себе. Крепко. Так, что трудно дышать. Но хорошо. Так — хорошо. Наклонился к уху:

— Нет. Я хочу, чтобы ты чувствовала. Всё. Боль. Страх. И...

Он замолчал. Я подняла голову.

— И что?

Он не ответил. Смотрел. Потом поцеловал — нежно. Впервые. Как будто прощения просил. Как будто благодарил. Как будто любил.

Он спустился ниже. К шее. К груди. К животу. Ниже. Я замерла. Поняла, что он делает. Он никогда не делал этого раньше. Только брал. Только себе. А сейчас — мне.

Он раздвинул мои бёдра. Медленно. Ладонями — по внутренней стороне, от колен кверху, чувствуя, как дрожит кожа под пальцами. Я вздрогнула. Он наклонился. Дыхание — горячее, влажное — коснулось самого центра. Я задохнулась. Выгнулась. Он провёл языком — медленно, снизу вверх, — и я вскрикнула, вцепившись в его волосы. Он не остановился. Продолжил. Круговыми движениями, то медленно, то быстрее, то с нажимом, то едва касаясь. Язык, губы, зубы — он пробовал меня на вкус, изучал, как будто впервые. Я плакала. От чего-то, что не могла назвать. Руки комкали простыню, потом его волосы, потом снова простыню. Бёдра дрожали. Дыхание рвалось. Он не останавливался. Держал меня за бёдра, не давая отстраниться, и продолжал, пока я не кончила — снова, — с его именем на губах.

Он поднялся. Посмотрел на меня. Улыбнулся. Не той улыбкой. Другой. Тёплой. Настоящей. Как будто — не он.

Я смотрела. Не верила. Потом притянула к себе. Обняла. Крепко. Так, что не отпущу. Никогда. Даже если убьёт.

— Зачем ты это сделал? — прошептала в его шею.

Он молчал. Потом тихо:

— Хотел увидеть тебя другой. Чтобы ты почувствовала. Что-то. Кроме боли.

— Я перестаю понимать твое противоречие.

Я закрыла глаза. И — впервые за долгое время — не почувствовала пустоты. Что-то было там. Внутри. Тёплое. Слабое. Но — было.

---

Утро. Я проснулась одна. Его не было. Я лежала, смотрела в потолок. Слушала тишину. Потом повернула голову. На подушке рядом — записка. Сложенная. Я взяла. Открыла. Его почерк. Быстрый. Неровный. Как будто писал в спешке.

«Я не могу без тебя. Это не месть. Это хуже».

Я смотрела на бумагу. Долго. Читала. Снова. И снова. Потом сжала в кулаке. Посмотрела в окно. Дождь. Серое небо. Холод. Осень. Я смотрела долго. И — улыбнулась. Слабо. Едва заметно. Впервые за всё время.

Я не знала, что это значит. Не знала, что будет дальше. Не знала ничего. Но улыбалась. Потому что что-то изменилось. Что-то внутри. Что-то между нами. Что-то, чему я не могла дать имя. Пока.

Я встала. Подошла к окну. Прижалась лбом к стеклу. Холодно. Хорошо. Смотрела на город. На людей. На жизнь, которая шла где-то без меня. И — впервые за долгое время — мне захотелось выйти. Туда. К ним. К жизни. Но я знала, что не выйду. Потому что не могу. Потому что он. Потому что я. Потому что мы.

Я закрыла глаза. Позволила себе минуту. Слабости. Надежды. Счастья. Потом открыла. И вернулась в реальность. Где он. Где я. Где мы. И где всё только начинается.

Первая трешина

POV Артура

---

Я не мог работать.

Сидел над бумагами, а перед глазами — она. Её глаза утром: пустые, как выгоревшая земля. Её губы, когда она сказала «почини». Её дыхание, когда я был внутри. Её вкус — на языке, до сих пор. Её запах — на пальцах, хотя я мыл руки трижды. Я сжимал ручку так, что она трещала. Лена заходила дважды с вопросами по делу — я не слышал. Третий труп меня не интересовал. Маньяк? Игра? Буква «А»? Да плевать. Я сам маньяк. Я сам — тот, кто вскрывает живых. Только не ножом — руками. Голосом. Молчанием.

Она сказала «почини». Я не могу. Я — тот, кто сломал. И от этого внутри что-то выло — глухо, как зверь под полом. Я хотел её. Не так, как раньше — не как месть, не как власть. Я хотел её так, что сводило зубы. Съесть. Вдохнуть. Прирасти. Чтоб не отпускать никогда. Чтоб она была внутри меня — в крови, в костях, в мыслях. Это было ненормально. Я знал. И всё равно хотел.

Я закрыл кабинет. Отменил встречи. Сказал Лене, что уезжаю по делу. И поехал. К психотерапевту. К тому, к которому записался месяц назад и не пришёл.

---

Кабинет штатного психиатра. Мягкий свет. Кресла. Ковёр. Тикающие часы. Врач — седой мужчина, спокойный, как будто видел всё. Я сел. Молчал. Он ждал. Долго. Потом спокойно:

— Зачем вы пришли?

Я смотрел в стену. Думал. Как сказать то, что не говорят вслух.

— Я хотел сломать человека. Я сломал. — Пауза. — Теперь не знаю, что с этим делать.

— С человеком?

— С собой.

Он кивнул. Медленно. Как будто ждал именно этого.

— Расскажите.

Я говорил. Впервые — вслух. О том, как нашёл её в ресторане. Как понял, что она — не помнит. Как женился, чтобы владеть. Как взял её в первую ночь, хотя она просила не надо. Как теперь не могу без неё дышать. Как схожу с ума, когда её нет в комнате. Как хочу её так, что больно. Как мне больно от её боли. Как это — ненормально. Как я не понимаю, что это. Месть? Одержимость? Болезнь?

Врач слушал. Не перебивал. Когда я замолчал — сказал тихо:

— Это называется привязанность. Или любовь.

— Это не любовь, — я усмехнулся. — Это болезнь.

— А может, и то, и другое. — Он наклонился. — Скажите. Когда вы в последний раз чувствовали что-то кроме злости и пустоты?

Я замолчал. Думал. Долго. Не помнил. Семнадцать лет — ничего. Только злость. Только расчёт. Только месть. А потом — она. Её глаза. Её слёзы. Её стоны. Её вкус. Её запах. Её молчание. Её «почини».

— Недавно, — сказал я. — Впервые. Давно.

— Что именно?

— Страх. — Я посмотрел на него. — Я боюсь её потерять. Больше, чем смерти. Больше, чем всего. И это — самое страшное, что со мной было.

Он кивнул. Записал что-то.

— Тогда, может, это не болезнь. Может, это первое живое, что у вас есть.

Я вышел от него другим. Не знаю, каким. Но другим.

---

Вечер. Я вернулся домой. Открыл дверь — и остановился. Запах. Еда. Настоящая. Из кухни. Она стояла у плиты. В моей рубашке. Волосы собраны. Спина прямая. Она услышала шаги, обернулась. Посмотрела. И — впервые за неделю — в её глазах было что-то живое. Тусклое, слабое, но живое.

— Ты голоден?

Я кивнул. Сел за стол. Она поставила тарелку. Села напротив. Ела. Молча. Я смотрел на неё. На то, как двигаются её руки. Как она подносит вилку ко рту. Как сглатывает. Обычные движения. Простые. Но я смотрел так, как будто видел впервые. Как будто боялся, что она исчезнет.

Она подняла глаза.

— Я была у врача.

Я замер. Вилка застыла на полпути.

— Я в курсе. Но упустил у какого. Уточни?

— Гинеколог. — Она смотрела мне прямо в глаза. Ровно. — Я не беременна. Но могла бы быть. Мы не аккуратны… —робко сказала она.

Тишина. Долгая. Я смотрел на неё. Она — на меня.

— И? — спросил я.

— И я не знаю, хочу ли.

Я отложил вилку. Медленно. Смотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Я хочу.

Она замерла. Как будто не расслышала.

— Что?

— Ребёнка. От тебя. Хочу.

Она отшатнулась. Отодвинулась вместе со стулом — скрип по паркету.

— Ты сумасшедший.

— Знаю.

— Ты в своём уме? Мы — кто? Ты и я — кто мы друг другу? Это не семья. Это… это клетка. Это война. Ты хочешь принести ребёнка в это?

— Да.

— Почему? Я не вынесу это … — она едва сдерживала истерику. Ее губы и руки дрожали. Мол этот приговор она не вынесет.

Я встал. Обошёл стол. Остановился перед ней. Смотрел сверху вниз. Она смотрела снизу. В её глазах — страх. И что-то ещё. Что-то, что она прятала. Что я хотел увидеть.

— Потому что это — единственное, что будет от нас. Настоящее. Не месть. Не боль. Не игра. Что-то, что останется. Когда нас не станет. Может мы заживем иначе. По новому... Что-то, что будет жить лучше нас. Наше.

Она смотрела. Долго. Потом — тихо:

— Ты действительно больной.

— Да.

— И я — тоже. Потому что я… — она замолчала. Отвела глаза.

Я наклонился. Взял её за подбородок. Повернул к себе. Заставил смотреть.

— Договаривай.

— Потому что я не ушла, — прошептала она. — Хотя могла. Сто раз. Могла. И не ушла.

Я смотрел в её глаза. И — что-то во мне сжалось. И разжалось. Одновременно. Как будто внутри сломался замок. Я отпустил её. Отошёл. Сел обратно. Поднял вилку. Начал есть. Молча. Она смотрела на меня. Потом — тоже взяла вилку. Начала есть. Мы ели. Молча. Но это было другое молчание. Не пустое. Живое. Как будто между нами впервые появился воздух.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

---

Ночь. Мы лежали. В постели. Я держал её. Сзади. Прижал к себе. Её спина — к моей груди. Её дыхание — под моей рукой. Я слышал, как бьётся её сердце. Ровно. Спокойно. Впервые — спокойно.

— Почему ты не ушла? — спросил я. Тихо. В её затылок. — Тогда. В ресторане. Ты могла встать. Уйти. Отказаться. Я бы не смог тебя заставить. Юридически — да. Но ты могла. Ты могла уйти в никуда. С нулём. С позором. Но уйти.

Она молчала. Долго. Я чувствовал, как она дышит. Как думает. Как подбирает слова.

— Потому что ты меня бы нашел. Я прекрасно это понимала, твой красноречивый взгляд.., — сказала она наконец. — Как на что-то важное. Как будто я — не пустое место. Как будто я — имею вес. Никто так на меня не смотрел. Никогда. Даже когда у нас были деньги. Даже когда у меня были подруги. Даже когда всё было хорошо. Никто. А ты — смотрел. И я… — она замолчала.

— Что?

— Я испугалась. Ты меня не любишь и не ненавидишь… и так смотришь…

Я прижал её крепче. Так, что она вжалась в меня. Так, что я чувствовал её всю. Каждую впадину. Каждый изгиб. Каждую клетку.

— Ты важна, — сказал я. — Больше, чем месть. Больше, чем всё. Больше, чем я сам.

Она повернула голову. Посмотрела. Через плечо. В мои глаза. Долго. В темноте я видел её. Всю. Как будто светало.

— Это правда?

Я смотрел в её глаза. Долго. Не отводя. И сказал то, чего не говорил никому. Никогда. Ни за что.

— Да.

Она смотрела. Долго. Потом отвернулась. Прижалась щекой к моей руке. Закрыла глаза. Я чувствовал, как её дыхание замедляется. Как тело расслабляется. Как она засыпает. В моих руках. Впервые — не от усталости. Не от боли. А потому что — со мной. Рядом. В безопасности. Как будто я — не монстр. Как будто я — тот, с кем можно. Спать. Дышать. Жить.

Я лежал. Смотрел в потолок. Долго. Не спал. Думал. О ней. О ребёнке. О том, что сказал врачу. О том, что сказал ей. О том, что — правда. Я не знал, что будет дальше. Не знал, чем это кончится. Не знал, кто я теперь. Но я знал одно. То, что сказал ей. И это было — впервые за семнадцать лет — правдой.

Она важна. Больше, чем месть.

—

Прикосновение

POV Артура

---

Дело не двигалось.

Третий день я сидел над материалами дела. Экспертиза вернулась пустой — бумага из обычного магазина, принтер из тысяч таких же, отпечатков нет. Почерк — не почерк, а печатный шрифт. Никаких зацепок. Я разложил на столе фотографии: труп, рана, слово «Скучно», буква «А». Рядом — записка. Перечитывал в двадцатый раз. «Развлеките меня». Он играл. И ждал, что я буду играть тоже.

Я запросил архив. Похожие дела за последние десять лет. Ничего. Он не оставлял следов. Не торопился. Он был терпелив. Как я. Только я — охотник. А он — кто? Я закрыл папку. Отложил. Не сегодня. Сегодня — другое.

В три часа я вышел из кабинета. Сказал Лене, что уезжаю. Она кивнула, не поднимая глаз. Я сел в машину. Поехал. Не на дело. К психиатру.

---

Кабинет тот же. Мягкий свет. Кресла. Тикающие часы. Врач — тот же. Мне нравился этот психотерапев, спокойно встречающий меня. Как будто он знал, что я приду.

Я сел. Молчал. Он ждал. Долго. Потом:

— Вы вернулись.

— Вернулся.

— Что изменилось?

— Ничего хорошего.

Он наклонил голову. Ждал. Я смотрел в стену. Потом — начал. О том, что она не ушла. О том, что сказала «я не все». О том, что я не могу без неё. О том, что сплю с ней. О том, что хочу её так, что больно. О том, что думаю о ней. Постоянно. На работе. В машине. Во сне. Она — везде. Внутри меня. Как болезнь.

— Вы говорили ей об этом? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это — слабость.

Он кивнул. Медленно. Как будто ждал.

— А вы не думали, что для неё это может быть не слабостью, а… чем-то другим?

Я посмотрел на него.

— Чем?

— Тем, что ей нужно. — Он откинулся в кресле. — Вы сказали, что она не ушла. Что она сказала «я не все». Это значит, что она выбрала вас. Несмотря ни на что. Добровольно. Вы понимаете, что это значит?

Я молчал.

— Это значит, что она хочет быть с вами. Не из страха. Не из-за денег. Не из-за договора. А потому что — хочет. И если вы хотите, чтобы это было по-настоящему, а не игрой в одни ворота, — вам придётся дать ей что-то взамен.

— Что?

— Удовольствие.

Я смотрел на него. Долго.

— Что?

— Вы слышали. — Он наклонился. — Вы приходите ко мне и говорите, что хотите её. Что она — ваша одержимость. Но вы говорите только о себе. О том, что вы чувствуете. Что вы хотите. Что вам больно. А что чувствует она? Вы знаете?

Я молчал. Не знал. Никогда не спрашивал. Никогда не думал. Она — была. Рядом. Подо мной. Вокруг меня. Но что она чувствовала — я не знал. Ни разу не спросил.

— Она не машина, — сказал врач. — Она не кукла. Она — женщина. Живая. И если вы хотите, чтобы она осталась не потому что не может уйти, а потому что не хочет, — вам придётся научиться давать. Не только брать.

— Как?

— Начните с малого. С тела. Не торопитесь. Не думайте о себе. Думайте о ней. Что ей нравится. Что нет. Спрашивайте. Смотрите. Слушайте. Дайте ей то, чего она, возможно, никогда не получала. И тогда, может быть, она даст вам то, чего вы никогда не получали. Вы понимаете, о чём я?

Я смотрел на него. Долго. Потом кивнул. Медленно.

— Она — моя жена, — сказал я. — Я не должен… я не хочу, чтобы она думала, что это…

— Что это — что?

— Что это — не по-настоящему. Что это — часть игры. Мести. Я не хочу, чтобы она думала, что я просто… использую её. Чтобы она кончила. Чтобы она была довольна. Чтобы осталась. Я не хочу, чтобы это было — расчётом.

Врач смотрел на меня. Долго. Потом — тихо:

— А вы уверены, что это — расчёт?

Я замолчал. Не знал. Не был уверен. Ни в чём. Только в одном. В ней. Она — была. Всё остальное — туман.

— Идите домой, — сказал врач. — И сделайте то, что я сказал. Не для неё. Для себя. Чтобы понять. Что это. Расчёт. Или — не расчёт.

Я встал. Пошёл к двери. Остановился. Обернулся. Посмотрел на него.

— Почему вы мне это говорите?

Он смотрел на меня. Долго. Спокойно. Как будто — знал что-то. Что-то, чего не знал я. Что-то, что он прятал. За этим спокойствием.

— Потому что вы — мой пациент, — сказал он. — И потому что мне интересно. Чем это кончится.

Я вышел. Дождь. Холод. Осень. Я сел в машину. Завёл. Поехал домой. Думал. О том, что он сказал. О том, что я не знал. О том, что она чувствует. Никогда не спрашивал. Ни разу. За всё время.

---

Дверь открылась. Я вошёл. И — остановился. Она вышла из кухни. В моей рубашке. Волосы распущены. Увидела меня. И — улыбнулась. Слабо. Но — улыбнулась. Подошла. Близко. Встала на носки. Чмокнула в щёку. Обняла. Крепко. Так, что я почувствовал — её. Всю. Запах. Тепло. Дыхание.

Я стоял. Не двигался. Как будто — ударили. Как будто — не ожидал. Она никогда так не делала. Никогда. Сама. Первая. Она отстранилась. Посмотрела на меня. В её глазах — что-то. Что-то новое. Что-то, чего я не видел. Раньше.

— Ты голоден? — спросила она.

Я кивнул. Не мог говорить. Горло сжалось. Она улыбнулась. Взяла за руку. Повела на кухню. Как будто — мы были. Кто-то. Кто-то обычные. Кто-то нормальные. Как будто — не я. Не она. Не мы.

Мы ужинали. Молча. Но молчание — было другое. Не пустое. Живое. Она смотрела на меня. Иногда. Украдкой. Я — на неё. Открыто. Как будто — видел впервые. Как будто — не знал. Раньше. Не видел. Не замечал. Она ела. Медленно. Аккуратно. Смотрела в тарелку. Потом — подняла глаза. Поймала мой взгляд. Улыбнулась. Смущённо. Отвела. Я — смотрел. Дальше. Не мог отвести. Как будто — она была. Чем-то. Что я мог потерять. В любую секунду. И я — боялся. Впервые. По-настоящему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

---

Ночь. Мы в постели. Я лежал. Она — рядом. На спине. Смотрела в потолок. Я повернулся. К ней. На бок. Смотрел. Она — почувствовала. Повернула голову. Посмотрела.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Просто — смотрю.

Она улыбнулась. Слабо. Я наклонился. Поцеловал. Медленно. В губы. Потом — ниже. В шею. В ямку. Между ключицами. Она вздохнула. Тихо. Я спустился. К груди. К соскам. Взял один в рот. Медленно. Языком. Круговыми. Она выгнулась. Застонала. Тихо. Я чувствовал — как она дрожит. Как дыхание — рвётся. Я не торопился. Долго. Обе груди. Целовал. Ласкал. Пробовал. Как будто — впервые. Как будто — не знал. Раньше. Не видел. Не замечал. Какие они. Как реагируют. Что ей нравится. Что — нет. Она — дышала. Часто. Руки — в моих волосах. Пальцы — сжимают. Дрожат.

Я спустился ниже. К животу. К бёдрам. Раздвинул. Медленно. Она — замерла. Поняла. Что будет. Я наклонился. Дыхание — на её коже. Горячее. Она вздрогнула. Я провёл языком. Снизу вверх. Медленно. Она вскрикнула. Вцепилась. В простыню. Я — продолжил. Долго. Язык. Губы. Зубы. Не торопился. Изучал. Каждый миллиметр. Как реагирует. Где — сильнее. Где — тише. Что — заставляет её стонать. Что — заставляет её дрожать. Я чувствовал — как она приближается. Как напрягается. Как дышит. Быстрее. Громче. Я — не останавливался. Пока она не кончила. Содрогаясь. Плача. Смеясь. Одновременно. С моим именем. На губах.

Я поднялся. Лёг рядом. Смотрел на неё. Она — дышала. Тяжело. Как после бега. Глаза — закрыты. Щёки — мокрые. Губы — припухшие. Я вытер. Пальцем. Одну слезу. Она открыла глаза. Посмотрела. Долго. Потом — села. Медленно. Посмотрела на меня. В её глазах — что-то. Что-то новое. Что-то, что я не видел. Раньше.

— Я хочу… — начала она. Запнулась. Покраснела. Отвела глаза.

— Что?

— Я хочу… попробовать. — Она смотрела в сторону. — С тобой. Как ты. Со мной. Я никогда… не делала. Раньше. Не знаю, как. Но хочу. Попробовать. Можно?

Я смотрел на неё. Долго. Не ожидал. Совсем. Она — смотрела. Ждала. Смущённая. Как девочка. Как будто — просила. Разрешения. Я — кивнул. Медленно.

— Можно.

Она — улыбнулась. Слабо. Потом — наклонилась. К моей груди. Поцеловала. Потом — ниже. К животу. Я чувствовал — как её губы. Дрожат. Как она — боится. Как она — не знает. Что делать. Как она — хочет. Я — не торопил. Лежал. Смотрел. На неё. Как она — опускается. Ниже. Ниже. Как она — касается. Неуверенно. Как она — пробует. Осторожно. Как будто — впервые. Как будто — учится. Я — направлял. Рукой. По волосам. Мягко. Не давил. Не заставлял. Просто — показывал. Что. Как. Где.

Она — училась. Быстро. Как будто — чувствовала. Что мне нравится. Что — нет. Как будто — слышала. Моё дыхание. Как оно — рвётся. Как — стон. Глухо. Как — дрожь. В бёдрах. Она — пробовала. Разное. Смелее. С каждым разом. Я — смотрел на неё. Как она — старается. Как — хочет. Сделать мне. Хорошо. Как — впервые. В жизни. Кто-то. Делает. Мне. Хорошо. Не за деньги. Не за страх. Не по принуждению. А потому что — хочет. Я — закрыл глаза. На секунду. Как будто — не мог. Смотреть. Как будто — слишком. Я — застонал. Громче. Она — услышала. Поняла. Продолжила. Смелее. Я — кончил. Через минуту. Может, две. С её именем. На губах. Она — отстранилась. Села. Смотрела на меня. Губы — влажные. Глаза — блестят. Как будто — ждала. Оценки. Как будто — боялась. Что — не понравилось. Я — смотрел. Долго. Потом — притянул. К себе. Обнял. Крепко. Поцеловал. В лоб. В нос. В губы. Она — засмеялась. Тихо. Смущённо.

— Ну как? — спросила она.

— Ты — хорошая ученица, — сказал я. — Быстро учишься.

Она — покраснела. Сильнее. Спрятала лицо. В моей шее. Я — усмехнулся. Погладил по спине. Медленно.

— Я тебя совратил, — сказал я. — Теперь ты — моя. Окончательно.

Она — подняла голову. Посмотрела. В её глазах — что-то. Что-то — тёплое. Что-то — настоящее. Что-то — что я не видел. Раньше. Никогда.

— А ты — мой? — сказала она. — Окончательно?

Я — смотрел. Долго. Не знал. Что сказать. Как ответить. Просто — притянул. К себе. Ближе. Так, что — некуда. Так, что — одно. Целое.

---

Мы лежали. Потом. Долго. Молчали. Я гладил её. По волосам. Она — на моей груди. Слушала. Как бьётся. Сердце. Потом — подняла голову. Посмотрела.

— Расскажи что-нибудь, — сказала она. — О себе. Что ты любишь? Кино? Музыку? Книги?

Я задумался. Странный вопрос. Простой. Обычный. Но — странный. Для нас. Для того, что было. Между нами. Я не знал. Что ответить. Не думал об этом. Никогда. Семнадцать лет. Только месть. Только расчёт. Только работа. А что я любил? Что мне нравилось? Не знал. Забыл. Может, никогда не знал.

— Не знаю, — сказал я. — Не думал.

Она — посмотрела. Удивлённо.

— Совсем?

— Совсем.

— А я думала, ты — как все. Смотришь кино. Слушаешь музыку. Читаешь книги. Как нормальные люди.

— Я — не нормальный.

Она — усмехнулась. Тихо.

— Я заметила.

— А ты? — спросил я. — Что ты любишь?

— Я ?— Она улыбнулась. — Я — как все. Смотрю старое кино. Французское. Люблю Трюффо. Годара. Слушаю джаз. И классику. Читаю — много. Русскую классику. Достоевского. Толстого. А ты?

— Я — не читаю.

— Совсем?

— Совсем. Некогда было.

Она — замолчала. Смотрела на меня. Долго. Потом — тихо:

— А что ты делал? Все эти годы?

— Выживал.

Она — замолчала. Сильнее. Прижалась. Крепче. Я — почувствовал. Как она — сжалась. Вся. Как будто — от боли. За меня. За то, что я — не жил. За то, что — выживал. Семнадцать лет. Один. Без кино. Без музыки. Без книг. Без всего. Только — злость. Только — месть. Только — пустота.

— А сейчас? — спросила она. — Что ты любишь? Сейчас?

Я — задумался. Долго. Потом — посмотрел на неё. В глаза. Долго. И — сказал то, что — не ожидал. От себя. Совсем.

— Тебя.

Она — замерла. Смотрела. Долго. Потом — улыбнулась. Слабо. Тепло. Как будто — не верила. Как будто — боялась. Что — послышалось. Что — не правда. Что — игра. Но — не игра. Я — смотрел. В её глаза. И — видел. Что она — поняла. Что — правда. Что — не игра.

— Мы — очень разные, — сказала она. — Ты — и я. Совсем разные.

— Да.

— Совсем.

— Да.

— И что теперь?

Я — пожал плечами. Медленно.

— Не знаю.

Она — засмеялась. Тихо. Вдруг. Неожиданно. Я — посмотрел. Удивлённо.

— Что?

— Ничего, — сказала она. — Просто… — она покачала головой. — Мы — разные. Совсем. Я — кино . Ты — работа. Я — джаз. Ты — тишина. Я — книги. Ты — ничего. И при этом… — она замолчала. Посмотрела на меня. В глаза. — И при этом — я здесь. С тобой. И не хочу уходить. Точнее, уже не могу. И это — странно. И смешно. Одновременно.

Я — смотрел на неё. Долго. Потом — улыбнулся. Тоже. Тихо. Впервые. По-настоящему. Как будто — не я. Как будто — кто-то другой. Кто-то — нормальный. Кто-то — живой.

— Смешно, — согласился я.

Она — засмеялась. Громче. Я — тоже. Тихо. Сначала. Потом — громче. Мы — смеялись. Вдвоём. В темноте. Как дети. Как будто — не было. Ничего. Ни мести. Ни боли. Ни прошлого. Только — мы. Здесь. Сейчас. Разные. Совсем. И — вместе. И — смешно. И — хорошо.

Она — заснула. На моей груди. Улыбаясь. Как будто — снилось. Что-то. Хорошее. Я — лежал. Смотрел в потолок. Долго. Думал. О том, что сказал врач. О том, что сказала она. О том, что — я. Кто я. Теперь. С ней. С этой девочкой. Которую я ненавидел. Семнадцать лет. Которая — не помнила. Меня. Которая — смеялась. Надо мной. Которая — теперь. Спала. На моей груди. Улыбалась. Во сне. Как будто — любила. Меня.

Я закрыл глаза. И — впервые за долгое время — не думал. О мести. Не думал. О прошлом. Не думал. О боли. Просто — лежал. С ней. Смотрел. Как она — дышит. Как — спит. Как — улыбается. И — ничего. Не хотел. Больше. Ничего. Только — это. Только — её. Только — сейчас.

---

Ревность

POV Артура

---

Утро началось с её голоса, тихого и неуверенного, который прозвучал в тишине кухни, где я сидел над чашкой кофе и просматривал бумаги, не видя в них ни строчки, потому что мысли мои были далеко — там, где она спала, свернувшись калачиком на нашей кровати, в моей рубашке, с растрёпанными волосами и следами моих пальцев на бледной коже.

— Артур.

Я отставил чашку, медленно, как будто от этого зависело всё, и посмотрел на неё — она стояла в дверях, босая, в моей рубашке, которая была ей велика и висела на плечах, как чужая жизнь, и в её глазах, которые ещё хранили сон, я увидел что-то, чего не видел раньше — не страх, не покорность, а решимость, которая, как я знал, не предвещала ничего хорошего.

— Что?

— Помнишь, ты мне говорил про институт?

Я молчал, глядя на неё, и внутри меня что-то сжалось — не от злости, не от ревности, а от чего-то другого, от того, что я не мог назвать, потому что она просила не просто выйти из дома, а вернуться к той жизни, которая была у неё до меня, до клетки, до брака, до всего этого кошмара, который я сам создал, и я не знал, что с этим делать.

— Тебе точно это нужно?

— Мне нужно. Я хочу закончить.

— Зачем?

— Чтобы быть кем-то. Не только твоей женой. Я личность.

Она сказала это тихо, но твёрдо, и я понял, что она не отступит, потому что в её голосе была та самая упрямая нота, которую я помнил с детства, с того дня, когда девятилетняя девочка с косичками стояла на стуле в классе и читала вслух записку, которую я написал ей, потому что был влюблён, потому что был глуп, потому что не знал, что за это можно умереть.

— Хорошо. Но я буду привозить и забирать. Каждый день.

— Контроль?

— Забота.

Она молчала, и я видел, как в её глазах борются два желания — сказать что-то резкое, что-то такое, что поставит меня на место, или просто кивнуть и принять, и она выбрала второе, потому что знала, что я не уступлю, что я не умею уступать, что я вообще не умею ничего, кроме как брать, держать, контролировать.

— Хорошо. Пусть будет забота.

---

Институт на Чистых прудах был старым зданием с высокими потолками, с лепниной, с широкими лестницами, и я привёз её в восемь утра, припарковался напротив, не уехал, потому что не мог, потому что что-то внутри меня требовало остаться, сидеть, ждать, смотреть, как она идёт — прямо, уверенно, как будто не было ничего, как будто она была свободна, — и я достал папку, начал читать, но не читалось, потому что мысли уходили в сторону, к ней, к тому, как она сейчас сидит в аудитории среди чужих людей, среди мужчин, которые смотрят на неё, потому что не могут не смотреть, и я сжал папку так, что костяшки побелели.

Первый день я ждал час, два, три, и она вышла в пять, не одна, с парнем — молодым, высоким, улыбающимся, который что-то говорил ей, наклоняясь ближе, чем следовало, и касаясь её руки, как будто имел на это право, как будто она была не моя, не моей женой, не моей собственностью, и внутри меня что-то поднялось, тёмное, горячее, такое, что я не мог контролировать, потому что это было сильнее меня, сильнее всего, что я знал о себе.

Я вышел из машины, медленно, не спеша, но внутри всё горело, и я подошёл, остановился, и она увидела меня, и улыбка исчезла с её лица, как будто её и не было, а парень замолчал, посмотрел на меня, и я посмотрел на него — долго, холодно, так, как умею только я, так, что он опустил глаза и отступил на шаг.

— Дана. Поехали.

— Это Максим. Мы делаем проект.

— Проект закончен. Поехали.

Она посмотрела на парня, потом на меня, и я видел, как ей стыдно, как ей неловко, как она не хочет, чтобы кто-то видел то, что происходит между нами, но я не дал ей времени, не дал ей сказать что-то ещё, потому что не хотел слушать, не хотел видеть, не хотел знать, что она может улыбаться кому-то другому.

— Дана, я... позвоню. По проекту.

Я посмотрел на Максима, и он понял, что лучше не звонить, что лучше вообще никогда не приближаться к ней, и она извинилась — тихо, так, что я едва расслышал, — и пошла за мной, села в машину, и я завёл двигатель, и мы поехали, и первые пять минут молчали, потому что я не знал, что сказать, а она не хотела говорить.

— Ты был груб.

— Да что ты? Максимум я был собственником.

— Это одно и то же?

— Нет.

Она замолчала, отвернулась к окну, и я видел её отражение — бледное, уставшее, с плотно сжатыми губами, — и внутри меня всё ещё горело, потому что я знал, что был неправ, что не должен был так себя вести, что это было слишком, но я не мог иначе, не умел иначе, потому что семнадцать лет я учился только одному — брать, держать, не отпускать, и теперь, когда у меня было что-то, что я не хотел потерять, я не знал, как это делается по-другому.

---

Дом. Я закрыл дверь, и этот звук — щелчок замка — прозвучал как приговор, и она прошла в гостиную, сняла куртку, и я пошёл за ней, остановился в дверях, смотрел, как она стоит посреди комнаты, как будто не знает, что делать, как будто ждёт, что я скажу что-то, что сделаю что-то, и я чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное, горячее, что-то, что требует выхода, и я не стал сдерживаться.

— Раздевайся.

Она замерла, обернулась, посмотрела на меня — долго, без страха, но с чем-то другим, что я не мог прочитать, — и потом медленно, как будто через силу, начала расстёгивать рубашку, пуговица за пуговицей, и я смотрел, как открывается её кожа — бледная, с синяками от моих пальцев, от моих губ, от всего, что я с ней делал, — и она сняла рубашку, бросила на пол, расстегнула джинсы, спустила их медленно, не торопясь, и осталась в белье, смотрела, ждала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я подошёл, медленно, близко, взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза, потому что хотел, чтобы она видела, чтобы запомнила, чтобы никогда не забыла, кто она и чья она.

— Ты моя. Запомни. Никто. Никогда.

Она молчала, и в её глазах блестели слёзы, близко, но не пролились, потому что она держалась, потому что не хотела давать мне это, и я отпустил её, развернул спиной к себе, наклонил, рукой на спину, между лопаток, так, что она согнулась над столом, ладонями в столешницу, и я сзади, расстегнул ремень одной рукой, медленно, потому что не торопился, потому что хотел, чтобы она чувствовала каждую секунду, каждое движение, каждое мгновение этого.

Я снял ремень, бросил на пол, расстегнул брюки, спустил, взял её за бёдра, притянул к себе, и она вздрогнула, и я вошёл — резко, глубоко, без предупреждения, — и она вскрикнула, громко, и я закрыл ей рот ладонью, наклонился к уху, прошептал, потому что не хотел, чтобы кто-то слышал, чтобы кто-то знал, что происходит в этом доме, между нами, в этой комнате, где я снова и снова доказывал ей, что она моя.

— Тише. Соседи услышат.

Она задыхалась под моей ладонью, и я двигался жёстко, быстро, не сдерживаясь, как будто хотел что-то доказать — ей, себе, этому Максиму, всем, кто когда-либо смотрел на неё, — и она плакала, слёзы текли по моей ладони, и я чувствовал, как она сжимается внутри, как отвечает, против воли, как тело предаёт её, меня, всё, и я отпустил её рот, и она вдохнула резко, застонала, и я схватил её за волосы, собрал в кулак, потянул назад, так, что спина выгнулась, и она вскрикнула, и я продолжил, жёстче, и она цеплялась за стол, пальцами, ногтями, по дереву, и я смотрел, как она двигается, как дрожит, как сдаётся.

Я вынул, медленно, и она выдохнула, и я развернул её к себе, лицом, поднял за бёдра, посадил на стол, и она смотрела широко, глазами, в которых были слёзы и что-то ещё, что-то, что я не хотел видеть, потому что это делало меня слабым, потому что это делало меня живым, и я взял её руку, своей, медленно, поднёс к себе, и она поняла, покраснела, но не отстранилась, и я смотрел в её глаза долго, потом наклонил её голову вниз, и она опустилась на колени перед столом, передо мной, и я смотрел на неё сверху, и она подняла глаза, в мои, долго, потом наклонилась, взяла в рот, и я закрыл глаза на секунду, потому что не мог смотреть, потому что это было слишком, потому что она старалась, училась, быстро, а я направлял рукой по волосам, мягко, не давил, но чувствовал, как приближаюсь, как внутри всё сжимается, как сейчас.

Я отстранил её, медленно, и она посмотрела вопросительно, и я поднял её за руку, поставил, наклонил обратно на стол, спиной, так, что она легла, и я раздвинул её ноги широко, посмотрел на неё всю, открытую, перед собой, и она смотрела в потолок, дышала часто, и я наклонился, пальцами провёл по внутренней стороне бедра, медленно, вверх, и она вздрогнула, и я почувствовал, как влажно, как готова, несмотря ни на что, и я ввёл один палец, медленно, и она выгнулась, застонала, и я добавил второй, третий, и она вскрикнула, закусила губу, и я двигался внутри, медленно, глубоко, смотрел на её лицо, как меняется, как боль уходит, как что-то другое приходит, и она начала отвечать бёдрами навстречу, и я ускорился, жёстче, и она застонала громче, и я наклонился, поцеловал глубоко, и она ответила, руки на моей шее, притянула, и я вынул пальцы, и она выдохнула разочарованно, и я вошёл членом, резко, глубоко, и она вскрикнула мне в рот, и я продолжил, жёстко, быстро, и она цеплялась за стол, за меня, за всё, и я смотрел в её глаза, не отворачиваясь, и она тоже, и слёзы текли, но не от боли, от чего-то другого, и я чувствовал, как она сжимается, как приближается, как сейчас, и я не останавливался, пока она не кончила, содрогаясь, плача, с моим именем, и я за ней, через секунду, глухо, содрогаясь, упал на неё, тяжело дышал.

Она лежала подо мной на столе, вся мокрая, волосы прилипли к лицу, губы припухшие, глаза закрыты, и я смотрел на неё долго, потом наклонился, поцеловал нежно, в губы, в лоб, в нос, и она открыла глаза, посмотрела в мои, долго, и я вытер слёзы пальцем, медленно, потому что не знал, что сказать, потому что не умел говорить такие вещи.

— Прости. Я не могу… я не умею…

Она смотрела долго, потом коснулась его лица пальцами, медленно, от виска к скуле, к подбородку, и в этом прикосновении было что-то, что я не заслуживал, что-то, чего я не понимал, но что делало мне больно и хорошо одновременно.

— … у меня один выход. Ждать пока ты научишься. — сново безжизненный тон появился в ее голосе.

Я закрыл глаза на секунду, как будто от боли, как будто от облегчения, потом открыл, посмотрел на неё, взял на руки, понёс в спальню, положил на кровать, лёг рядом, притянул к себе, и она прижалась крепко, так, что некуда, так, что одно, и я держал её долго, не отпускал, смотрел в потолок и думал о том, что сказал врач, о том, что сказала она, о том, кто я теперь, с ней, с этой девочкой, которую я ненавидел семнадцать лет, которая не помнила меня, которая смеялась надо мной, которая теперь спала на моей груди и улыбалась во сне, как будто любила меня.

---

POV Даны

---

Я не спала, лежала на его груди, слушала, как бьётся сердце — ровно, спокойно, как будто не он, как будто кто-то другой, кто-то нормальный, кто-то живой, — и он спал впервые крепко, без снов, без боли, без мести, а я смотрела в потолок и думала о родителях, о матери, которая плакала на свадьбе, как будто от счастья, как будто не отдала меня монстру, об отце, который смотрел в пол, как будто не мог смотреть мне в глаза, как будто знал, что делает, как будто видел, что будет со мной, и о Кристине, о Марине, о том, как они смеялись надо мной, как будто я не я, как будто не они предали меня, а я их, как будто я сама выбрала это, как будто я сама пришла к этому.

Я закрыла глаза на секунду, как будто от боли, как будто от усталости, как будто от всего, и думала о выходе…каким он может быть? В аптечке на кухне, много вариантов, достаточно, чтобы заснуть, забыться, и я думала об этом долго, часто, последние дни, как будто это был выход, как будто это была дверь из этого, из всего, из него, из меня, из нас.

Я смотрела на него, спал как ребёнок, как будто не он, как будто не монстр, как будто не тот, кто сломал меня, кто брал меня каждую ночь против воли, кто сделал меня своей, кто не отпустит никогда, и я думала: «Он сломан, но он мой, а я его, увы, это неправильно, но я не могу уже иначе, я привыкла к нему, к его рукам, к его губам, к его телу внутри меня каждую ночь, я привыкла к боли, к унижению, к пустоте, я привыкла, это самое страшное, я привыкла».

—

Дно

POV Артура

---

Допрос шёл уже сорок минут, и я смотрел на человека, сидевшего напротив меня, — мужчину лет сорока, с отекшим лицом, с разбитыми костяшками, с тем особым выражением глаз, которое я знал слишком хорошо, потому что видел его каждый день в зеркале, — и я слушал, как он объясняет, что жена сама довела его, что она не уважала, что она не понимала, и что рука поднялась как-то сама, потому что он не хотел, потому что он не такой, потому что он вообще хороший человек, который просто не сдержался.

Я слушал его и видел себя — в том, как он сжимал кулаки под столом, как отводил глаза, когда речь заходила о синяках, как говорил «я её люблю» таким голосом, которым обычно говорят «я её ненавижу», — и внутри меня что-то поднималось, тёмное, горячее, то самое, что я так долго пытался держать под контролем, но что с каждым его словом становилось всё сильнее, всё неудержимее, всё опаснее.

— Она сама виновата, — сказал он. — Она меня довела.

Я встал, медленно, как будто от этого зависело что-то важное, обошёл стол, и он поднял на меня глаза — испуганные, жалкие, такие знакомые, — и я ударил его, один раз, второй, третий, не считая, не думая, потому что передо мной было не его лицо, а моё, и я бил себя, за всё, за Дану, за первую ночь, за каждую ночь после, за то, что я стал тем, кого всю жизнь ненавидел, за то, что я не мог остановиться, даже когда она плакала, даже когда она просила, даже когда она сломалась и сказала «почини».

Коллеги оттащили меня, кто-то кричал, начальник орал что-то про увольнение, про суд, про то, что я сошёл с ума, и я стоял, тяжело дыша, смотрел на свои руки — на костяшки, разбитые, в крови, — и понимал, что не чувствую ничего, кроме пустоты, которая была во мне семнадцать лет и которую я так и не смог заполнить, несмотря на всё, несмотря на неё, несмотря на то, что она дала мне что-то, чего у меня никогда не было.

Я вышел из управления, не сказав ни слова, сел в машину, поехал домой, не помня дороги, не видя города, не чувствуя дождя, который бил по лобовому стеклу, и когда я открыл дверь квартиры, то первое, что я сделал, — пошёл на кухню, достал бутылку и начал пить, потому что не знал, что ещё делать, потому что не умел ничего другого, потому что всё, что я умел, — это причинять боль, и я причинил её ему, и себе, и ей, и всем, кто когда-либо оказывался рядом.

---

POV Даны

---

Я нашла его на полу в гостиной, рядом с пустой бутылкой, и он сидел, привалившись спиной к дивану, смотрел в стену, и я никогда не видела его таким — разбитым, пьяным, потерянным, — потому что он всегда был собранным, всегда холодным, всегда тем, кто держит всё под контролем, а сейчас он был просто человеком, сломанным и уставшим, и я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось, что-то, чего я не хотела чувствовать, но что было сильнее меня.

Он поднял на меня глаза — мутные, красные, полные чего-то, что я не могла назвать, — и сказал, тихо, почти беззвучно:

— Я такой же. Алкаш, бьющий свою жену.

— Нет.

— Такой. Я делал с тобой то же, что он — с ней.

Я села рядом с ним на пол, не думая, не боясь, потому что страх давно ушёл, потому что осталось что-то другое, что-то, что держало меня рядом с ним, несмотря на всё, что он сделал, и я взяла его руку — разбитую, в крови, — и держала, не отпуская, потому что понимала, что сейчас ему нужнее всего именно это.

— Ты не бил меня.

— Хуже. Я ломал тебя изнутри.

— Но ты остановился.

Он замолчал, посмотрел на меня долго, и в его глазах было столько боли, что мне стало трудно дышать, потому что я не привыкла видеть его таким, потому что он всегда был монстром, всегда тем, кто берёт, кто не спрашивает, кто не просит, а сейчас он был просто мальчиком, которого когда-то сломали, и который вырос, и который не знал, как жить иначе.

— Потому что ты сломалась. И мне стало больно.

Я улыбнулась, не знаю почему, может быть потому, что в этих словах было что-то, что я ждала услышать с самого начала, что-то, что подтверждало, что он не безнадёжен, что он не чудовище, что он просто человек, который запутался и не умеет иначе.

— Значит, ты человек.

---

Я наклонилась к нему, чувствуя, как внутри поднимается что-то новое, чего я раньше не испытывала, — не страх, не покорность, а что-то другое, что-то, что давало мне власть, которую он всегда забирал себе, — и поцеловала его, сначала нежно, потом глубже, и он ответил, пьяный, но живой, и его руки легли мне на талию, не сжимая, не удерживая, а просто касаясь, как будто он не верил, что это происходит, как будто он не знал, как реагировать, когда всё происходит не по его правилам.

Я отстранилась, посмотрела на него, и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше — удивление, растерянность, может быть, даже страх, — и я поняла, что он позволяет мне это, что он не останавливает, не берёт контроль, как делал всегда, и это было так необычно, так непривычно, что я почувствовала, как внутри меня что-то расцветает, что-то, что было похоже на свободу.

— Что ты делаешь?

— Показываю, что ты не монстр. Монстры не позволяют. Ты позволяешь.

Я встала, медленно, чувствуя его взгляд на себе, и начала раздеваться — не торопясь, не как в тот первый раз, когда он заставил меня, а сама, потому что хотела, потому что чувствовала, что это моё, что это я решаю, — и я видела, как он смотрит, как его дыхание становится тяжелее, как он сжимает руки, чтобы не дотянуться, потому что понимает, что сейчас не его время, что сейчас моё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рубашка упала на пол, потом джинсы, потом бельё, и я стояла перед ним, полностью обнажённая, и он смотрел на меня так, как будто видел впервые, как будто не верил, что это реальность, и я наклонилась к нему, расстегнула его рубашку, пуговица за пуговицей, и стянула её с его плеч, потом брюки, потом всё остальное, и когда он остался таким же голым, как я, я села на него сверху, чувствуя, как он напрягается подо мной, и поцеловала его грудь, медленно, чувственно, спускаясь ниже, к животу, к бёдрам, и я слышала, как он стонет, тихо, сдерживаясь, и это было так приятно, так необычно, что я улыбнулась.

Я опустилась ниже, взяла его в рот, медленно, чувствуя, как он вздрагивает, как его руки ложатся мне на голову, не давя, не направляя, а просто касаясь, и я двигалась так, как он учил меня, но теперь это было по-другому, потому что теперь я делала это сама, потому что хотела, потому что чувствовала свою власть над ним, и я довела его до грани, а потом остановилась, посмотрела на него, и он смотрел на меня с таким голодом, с такой потребностью, что я поняла — он мой, полностью, окончательно, навсегда.

Я поднялась, села на него сверху, медленно, чувствуя, как он входит в меня, как заполняет, как я сжимаюсь вокруг него, и начала двигаться — медленно, потом быстрее, — и он стонал подо мной, смотрел на меня так, как будто я была богиней, как будто он не верил, что это происходит, как будто он был готов на всё, что я скажу, и я чувствовала это, чувствовала свою власть, и это было так опьяняюще, что я наклонилась к нему, поцеловала, глубоко, а потом прошептала:

— Ты мой. Запомни.

Он кивнул, тяжело дыша, и я продолжила двигаться, пока он не кончил, содрогаясь подо мной, и я смотрела на него в этот момент — разбитого, потерянного, но живого, — и понимала, что что-то изменилось, что-то, что уже не вернуть назад.

---

После, когда мы лежали на полу, тяжело дыша, и его рука лежала на моей спине, он повернулся ко мне и сказал тихо, как будто признаваясь в чём-то, чего стыдился:

— Ты знаешь, что я никогда не был с женщиной вот так. Чтобы она вела.

— Догадываюсь.

— Мне понравилось.

— Знаю.

Он притянул меня к себе, ближе, так, что я чувствовала его дыхание на своей коже, и я ждала чего-то, чего-то важного, потому что чувствовала, что он хочет сказать больше, и он сказал, тихо, почти шёпотом:

— Я люблю тебя.

Я замерла, потому что не ожидала, потому что не была готова, потому что не знала, что ответить, и внутри меня боролись два чувства — одно, которое хотело сказать то же самое, и другое, которое помнило всё, что он сделал, — и я выбрала что-то среднее, что-то, что было правдой, но не было ложью.

— Я… не могу ещё сказать того же. Но я хочу тебя.

И не дав ему опомниться, не дав ему сказать что-то ещё, я поцеловала его — глубоко, развратно, так, как он целовал меня, когда хотел показать, что я его, — и я чувствовала, как он отвечает, как его руки сжимают меня, как он снова заводится, и я улыбнулась ему в губы, потому что знала, что теперь всё будет по-другому, что теперь я не просто жертва, что теперь я — та, кто тоже может брать.

---

Правда об отце

POV Даны

---

Я нашла папку случайно, хотя, наверное, ничего случайного в этом не было, потому что я искала её с того самого дня, как узнала про отца Артура, с того самого вечера, когда он сказал мне, что его отец умер в СИЗО, и я поняла, что за всем этим стоит что-то большее, чем детская обида и украденное детство, и теперь, когда я держала в руках эту тонкую картонную обложку с надписью «Соколов А.Б. — материалы», я чувствовала, как пальцы дрожат, как внутри всё сжимается в тугой узел, потому что я знала, что сейчас увижу то, что изменит всё.

Я открыла папку и села на пол, потому что ноги не держали, и начала читать — медленно, вдумчиво, как учили на журфаке, как учил отец, который всегда говорил, что хороший журналист должен уметь искать правду, даже если эта правда разрушит его собственную жизнь, — и с каждой страницей, с каждым документом, с каждой фотографией я чувствовала, как мир, который я знала, рассыпается на куски, потому что здесь было всё: подставные фирмы, поддельные подписи, вывод активов, показания свидетелей, которых, судя по пометкам, запугали или купили, и самое страшное — заявление, написанное рукой моего отца, в котором он обвинял Дмитрия Верховцева в мошенничестве, которого тот не совершал.

Я читала и не могла остановиться, потому что это было как смотреть на аварию — ты знаешь, что будет больно, но не можешь отвести взгляд, — и когда я дошла до заключения о смерти, где чёрным по белому было написано, что Дмитрий Верховцев скончался от острой сердечной недостаточности в следственном изоляторе, я закрыла папку, положила её на колени и сидела так долго, не двигаясь, не дыша, потому что внутри меня всё умерло, всё, что я знала о своей семье, о своём отце, о своей жизни, оказалось ложью, и я была частью этой лжи, я жила на эти деньги, я училась на эти деньги, я смеялась, я танцевала, я любила, я дышала — на деньги, которые мой отец украл у мальчика, которого я травила, у семьи, которую я уничтожила своим равнодушием, и теперь этот мальчик вырос, стал мужчиной, взял меня в жёны и каждый день, каждую ночь напоминал мне, что я — его, что я — расплата, что я — месть.

Я знала это и раньше, но одно дело — знать в общих чертах, а другое — держать в руках доказательства, видеть подпись отца, видеть даты, видеть имена, видеть всё это своими глазами, и я поняла, что не могу больше сидеть в этой квартире, что мне нужно увидеть отца, что мне нужно услышать его голос, что мне нужно понять, как он мог, как он жил с этим семнадцать лет, как он смотрел мне в глаза и улыбался, зная, что я дышу чужим воздухом, что я хожу по чужой земле, что я — плод его преступления.

Я встала, положила папку обратно в сейф, потому что не хотела, чтобы Артур знал, что я её нашла, не хотела, чтобы он видел, как мне больно, потому что это было бы слишком, потому что он и так получил от меня больше, чем я хотела дать, — и вышла из квартиры, не сказав никому ни слова, села в такси и поехала к родителям, чувствуя, как внутри меня что-то горит, что-то, что я не могла потушить, что-то, что требовало ответов.

---

Артур начал выпускать меня выезжать из дома, чем я спала и воспользовалась.

Отец был дома один, мать уехала к подруге, и когда он открыл дверь и увидел меня на пороге, то сразу понял, что что-то случилось, потому что я не приезжала просто так, потому что я не звонила, потому что с того дня, как я вышла замуж, я появлялась в этом доме всё реже и реже, как будто стены этого дома были отравлены, как будто воздух в нём был пропитан чем-то, чего я не хотела вдыхать.

— Дана? Что случилось?

Я прошла мимо него в гостиную, не снимая пальто, не разуваясь, потому что не собиралась оставаться надолго, потому что приехала не в гости, а за правдой, и я встала посреди комнаты, обернулась и посмотрела на него — на человека, которого я любила всю жизнь, на человека, который был для меня всем, на человека, который оказался убийцей, — и сказала:

— Ты уничтожил его семью.

Он замер, и я видела, как что-то в его лице изменилось, как что-то сломалось, но он быстро взял себя в руки, потому что всегда умел держать лицо, потому что был бизнесменом, потому что привык, что все проблемы решаются словами, а не эмоциями.

— Это бизнес, Дана. Ты не понимаешь.

— Это убийство. Его отец умер в тюрьме. Из-за тебя.

— Он был мошенником. Следствие доказало.

— Ты подставил его. Я видела документы. Я журналист. Я умею искать.

Он замолчал, и в этой тишине было всё — вина, которую он прятал семнадцать лет, страх, который он не показывал никому, и что-то ещё, что-то, что я не могла назвать, но что делало его похожим на маленького мальчика, который попался на краже и теперь не знает, как оправдаться.

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты признал. Перед Артуром. И извинился.

Он усмехнулся, коротко, горько, и покачал головой, как будто я сказала что-то наивное, что-то детское, что-то, что не имеет отношения к реальной жизни.

— Никогда.

— Тогда я уйду. И не вернусь.

Я сказала это и поняла, что не блефую, что действительно уйду, что действительно не вернусь, потому что не могу смотреть на него, не могу дышать с ним одним воздухом, не могу притворяться, что всё в порядке, когда внутри меня всё кричит от боли и отвращения.

Он смотрел на меня долго, и в его глазах я видела борьбу — между гордостью и любовью, между страхом и виной, — и я ждала, что он скажет что-то, что остановит меня, что изменит всё, но он молчал, и это молчание было ответом, потому что он выбрал себя, как выбирал всегда, как будет выбирать до конца, и я развернулась и вышла, не попрощавшись, не оглянувшись, потому что знала, что если обернусь, то не смогу уйти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

---

Когда я вернулась домой, Артур уже был там, сидел в гостиной с бокалом виски в руке, и по тому, как он смотрел на меня — внимательно, изучающе, как будто знал всё, что произошло, — я поняла, что он догадался, куда я ездила, и что теперь между нами не осталось ничего, что можно было бы скрыть.

— Поговорила?

— Да.

— И?

— Он не признает.

Артур усмехнулся, коротко, без веселья, и отпил из бокала, и в этом жесте было столько горечи, столько усталости, что мне стало его жалко, несмотря ни на что, несмотря на всё, что он сделал, несмотря на всё, что он ещё сделает.

— Конечно. А ты ожидала чего-то другого?

Я подошла к нему, близко, так, что могла видеть его глаза — тёмные, уставшие, полные чего-то, что он прятал даже от себя, — и сказала то, что поняла, пока ехала в такси, пока смотрела на город, который проплывал за окном, пока думала о том, что теперь делать с этой правдой, которая была больше меня.

— Но я признаю. Я — часть этого. Я жила на эти деньги. Я училась. Я смеялась. Я не знала — но должна была знать. Я не хотела знать. Это моя вина.

Он смотрел на меня долго, и я видела, как что-то в его лице меняется, как что-то смягчается, как что-то, что он держал внутри, отпускает, и он поставил бокал на стол, взял меня за руку и притянул к себе, так, что я оказалась между его колен, так, что я чувствовала его тепло, его запах, его присутствие, которое раньше пугало, а теперь почему-то успокаивало.

— Ты не знала.

— Я не хотела. Это то же самое.

Он не стал спорить, потому что знал, что я права, потому что сам жил с этим семнадцать лет, потому что понимал, что вина не делится на «знал» и «не знал», что вина — это то, что ты чувствуешь, когда понимаешь, что мог бы поступить иначе, но не поступил, и он притянул меня ближе, обнял, крепко, так, что я почувствовала, как его сердце бьётся рядом с моим, и в этом объятии было что-то, чего я не ожидала, — нежность, прощение, принятие, — и я позволила себе закрыть глаза и просто быть, просто дышать, просто чувствовать, потому что устала бороться, устала ненавидеть, устала держать всё это внутри.

---

Вечером мы смотрели фильм, какой-то старый, французский, который я выбрала, потому что хотела показать ему что-то из своей жизни, что-то, что было до него, что-то, что он не знал, и он смотрел, не перебивая, иногда задавал вопросы, иногда усмехался, и я видела, что ему интересно, что он пытается понять, что он делает шаг навстречу, и это было странно и приятно одновременно, и я почти расслабилась, почти поверила, что всё может быть по-другому, что мы можем быть не только местью и болью, но и чем-то ещё.

А потом зазвонил телефон, и Артур посмотрел на экран, и его лицо изменилось, стало жёстким, холодным, как будто кто-то стёр всё, что было до этого момента, и он встал, быстро, не извиняясь, не объясняя, и сказал только:

— Мне нужно ехать. Срочно.

И ушёл, хлопнув дверью, и я осталась одна в гостиной, смотрела на экран, где продолжался фильм, который уже не имел значения, и слушала тишину, которая стала вдруг оглушительной, и внутри меня что-то сжалось, что-то поднялось, что-то, что я сначала приняла за обиду, за злость, за усталость, но что оказалось чем-то другим.

Я вздохнула и хотела встать, чтобы выключить телевизор, но вдруг почувствовала, как всё внутри переворачивается, как тошнота поднимается к горлу, резко, неумолимо, и я побежала в туалет, едва успев, и меня вырвало, и я стояла на коленях перед унитазом, тяжело дыша, чувствуя, как холодный пот покрывает спину, и в голове билась одна мысль, которую я не хотела думать, но которая уже была там, уже жила, уже требовала ответа.

Я встала, умылась, посмотрела на себя в зеркало — бледная, испуганная, с расширенными зрачками, — и потом пошла в спальню, открыла ящик, достала тест, который купила неделю назад, но не использовала, потому что боялась, потому что не была готова, потому что не знала, что делать с ответом, и теперь я стояла в ванной, смотрела на две полоски, которые проявились так быстро, так чётко, так безжалостно, и чувствовала, как всё внутри меня рушится, как земля уходит из-под ног, как воздух заканчивается, и я села на пол, прислонилась к холодной стене и смотрела перед собой, не видя ничего, потому что в этот момент я поняла, что теперь всё изменится, всё, что было, всё, что будет, всё, что я знала о себе, о нём, о нас, и я не знала, что делать, что чувствовать, что говорить, потому что внутри меня боролись два чувства — страх и что-то другое, что-то, что я не могла назвать, но что было похоже на надежду, на что-то светлое, на что-то, что не имело отношения к мести и боли, на что-то, что было просто жизнью, новой жизнью, которая теперь была внутри меня, и я прижала руку к животу, туда, где ещё ничего не было видно, но где уже что-то было, и закрыла глаза, и сидела так долго, пока не услышала, как в замке поворачивается ключ, и поняла, что Артур вернулся, и что мне придётся что-то сказать, что-то решить, что-то сделать, но я не знала, что именно, потому что не была готова, потому что не думала, что это случится так скоро, потому что не знала, хочет ли он этого, потому что не знала, хочу ли я сама.

---

Свобода

POV Артура

---

Последний день в Следственном комитете начался с дождя, который бил по окнам кабинета, где я собирал вещи — немногочисленные, потому что за годы работы я так и не обзавёлся ничем, что стоило бы забирать с собой, — и я складывал их в коробку, чувствуя, как внутри меня что-то отпускает, что-то, что держало меня здесь все эти годы, что-то, что было связано с местью, с расчётом, с желанием доказать всем, что я чего-то стою, и теперь, когда я уходил, я понимал, что это желание исчезло, растворилось, стало ненужным, потому что у меня было что-то другое, что-то, что не имело отношения к работе, к карьере, к прошлому.

Коллеги собрались в коридоре, чтобы проводить меня, и я видел на их лицах разные чувства — удивление, потому что никто не ожидал, что я уйду сам, уважение, потому что все знали, что я был лучшим, и что-то ещё, что-то, что я не мог прочитать, но что было похоже на сожаление, на тоску, на понимание, что уходит человек, который никогда не был с ними по-настоящему, который всегда держался в стороне, который всегда был сам по себе.

Начальник — седой, уставший, с глазами человека, который видел слишком много, — подошёл ко мне, пожал руку, крепко, по-мужски, и сказал то, что говорят в таких случаях, потому что не знают, что сказать ещё:

— Ты был лучшим, Верховцев. Лучшим из всех, кого я знал.

— Я знаю.

Он усмехнулся, коротко, без обиды, потому что знал меня достаточно, чтобы понимать, что это не гордыня, а констатация факта, и хлопнул меня по плечу, и я вышел из здания, в котором провёл семнадцать лет, в котором стал тем, кем стал, в котором нашёл свою месть и потерял себя, и остановился на крыльце, смотрел на дождь, на серое небо, на город, который жил своей жизнью, не замечая, что где-то в нём только что что-то закончилось.

Я достал телефон, открыл галерею, нашёл фотографию Даны — ту, которую сделал тайно, неделю назад, когда она спала, свернувшись калачиком, с растрёпанными волосами и с выражением покоя на лице, которое я не видел раньше, — и смотрел на неё долго, чувствуя, как внутри меня что-то теплеет, что-то, что раньше было холодным, что-то, что теперь было живым, и я улыбнулся, впервые за долгое время, по-настоящему, не для кого-то, а просто потому, что хотел, и убрал телефон, и сел в машину, и поехал домой, к ней.

---

Она ждала меня, как будто знала, что я приеду раньше, как будто чувствовала, что сегодня что-то изменится, и когда я открыл дверь и увидел её — в моей рубашке, босиком, с волосами, собранными в небрежный пучок, — я понял, что дом там, где она, и что это не просто слова, а правда, которая была сильнее всего, что я знал о себе.

— Свободен?

— Свободен.

Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, что я не мог прочитать, но что было похоже на облегчение, на радость, на что-то, что она прятала, потому что не хотела показывать слишком много, и она подошла ко мне, близко, так, что я чувствовал её запах, её тепло, её присутствие, и спросила тихо, как будто боялась услышать ответ:

— Что теперь?

— Не знаю. Впервые не знаю. И это…

— Что?

— Хорошо.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько, что я не мог вместить, и она обняла меня, крепко, так, что я почувствовал, как её сердце бьётся рядом с моим, и сказала то, что я не ожидал услышать, но что было именно тем, что мне было нужно:

— Мы справимся.

— Мы?

— Мы. Я не уйду. Запомни.

Я смотрел на неё, и в этот момент я понял, что всё, что было до, — месть, боль, слом, — всё это было только дорогой, которая привела меня сюда, к ней, к этому моменту, к этому «мы», которое я не заслуживал, но которое хотел, которое было моим, которое было нашим, и я притянул её к себе, ближе, так, что некуда, и поцеловал её, не жёстко, как раньше, а медленно, нежно, как будто впервые, как будто это было что-то новое, что-то, что мы только что нашли.

---

Мы занимались любовью медленно, без боли, без слёз, без страха, и это было так непохоже на всё, что было раньше, что я почти не верил, что это происходит со мной, с нами, что это может быть так — просто, тихо, хорошо, — и я смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, которые были открыты, которые смотрели на меня, которые не отворачивались, и я видел в них что-то, чего не видел раньше, что-то, что было похоже на доверие, на принятие, на то, что я не заслуживал, но что она давала мне сама, добровольно.

Она лежала подо мной, и её руки были на моей спине, не сжимали, не царапали, а просто касались, гладили, как будто она запоминала каждую линию, каждый изгиб, каждую клетку, и я двигался медленно, чувствуя каждое её движение, каждый её вздох, каждый её стон, и это было так много, так полно, что я не знал, куда это девать, как это выдержать, как не сойти с ума от того, что я чувствовал.

— Спасибо.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было удивление, и что-то ещё, что-то тёплое, что-то, что делало её ещё красивее, чем она была.

— За что?

— За то, что не сбежала. Тогда. В ресторане. Когда могла.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько, что я не мог вместить, и она сказала тихо, как будто признаваясь в чём-то, чего стыдилась:

— Я думала. Много раз. Каждую ночь. Всю первую неделю. Думала — встать, уйти, найти выход. Но не ушла.

— Почему не сбежала?

Она смотрела на меня долго, и я видел, как в её глазах что-то меняется, как что-то смягчается, как что-то, что она держала внутри, отпускает, и она сказала то, что я не ожидал услышать, но что было именно тем, что мне было нужно:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Потому что ты смотрел. Как на что-то важное. Как будто я не пустое место. Как будто я имею вес. Никто так на меня не смотрел. Никогда. Даже когда всё было хорошо. А ты смотрел. И я испугалась. Потому что поняла — если уйду, то потеряю это. И буду искать всю жизнь. И не найду. Никогда.

Я наклонился, поцеловал её, глубоко, чувствуя, как её губы отвечают, как её тело прижимается, как всё внутри меня сжимается и разжимается одновременно, и я сказал, когда отстранился, глядя ей в глаза, не отводя взгляд, потому что хотел, чтобы она видела, чтобы она знала, чтобы она запомнила:

— Ты — важное. Самое важное.

Она смотрела на меня, и в её глазах были слёзы, но не от боли, а от чего-то другого, и она обняла меня, крепко, так, что я почувствовал, как всё её тело дрожит, и я держал её, не отпуская, чувствуя, как внутри меня что-то заканчивается и что-то начинается, что-то, что я не мог назвать, но что было именно тем, что я искал всю жизнь, не зная, что ищу.

---

Ночью, когда он спал, я смотрела на него долго, как будто видела впервые, как будто запоминала каждую линию его лица, каждый изгиб его тела, каждое движение его дыхания, и я думала о том, что теперь всё будет по-другому, что теперь у нас есть что-то, что мы не могли себе позволить раньше, и я встала, тихо, чтобы не разбудить, и пошла в его кабинет, открыла сейф, достала папку, ту самую, с материалами на отца, с фотографиями, с документами, со всем, что было частью прошлого, что было местью, что было сломом.

Я держала её в руках, смотрела на неё долго, а потом начала рвать — на мелкие кусочки, один за другим, методично, как будто уничтожала что-то, что больше не имело значения, — и когда последний клочок упал в мусорное ведро, я почувствовала, как внутри меня что-то освобождается, что-то, что было связано с прошлым, с болью, с виной, и я улыбнулась, потому что поняла, что теперь всё будет по-другому, что теперь мы можем начать заново, что теперь есть только мы, только наше, только то, что мы построим сами.

Я вернулась в спальню, легла рядом с ним, прижалась к его груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как будто всё было хорошо, как будто всё было правильно, — и прошептала в темноте, зная, что он не слышит, но говоря это для себя, для него, для нас:

— Всё. Теперь — только мы.

И я прижалась к нему сильнее, чувствуя, как что-то внутри меня сжимается, что-то, что я не могла сказать, что-то, что я боялась, потому что не знала, как он отреагирует, потому что не знала, хочет ли он этого, потому что не знала, готова ли я сама, и я закрыла глаза, и положила руку на живот, туда, где ещё ничего не было видно, но где уже что-то было, и я думала о том, что скажу ему завтра, послезавтра, когда-нибудь, когда буду готова, когда найду слова, когда перестану бояться, и я знала, что этот момент придёт, потому что теперь у нас было время, потому что теперь у нас было всё, потому что теперь мы были вместе, и я улыбнулась в темноте, и уснула, прижимаясь к нему, чувствуя, как что-то новое, что-то светлое, что-то, чего я не ожидала, растёт внутри меня, тихо, медленно, неумолимо.

—

Семья

POV Артура

---

Ужин у матери был назначен на семь, и я знал, что это будет испытание — не для Даны, потому что она была сильнее, чем я думал, сильнее, чем я сам, а для меня, потому что я не знал, как мать отреагирует на неё, как она посмотрит, как скажет что-нибудь такое, что заденет Дану, и я не был уверен, что смогу сдержаться, если это произойдёт, потому что во мне всё ещё жило что-то тёмное, что-то, что просыпалось, когда кто-то угрожал тому, что было моим.

Мать открыла дверь сама, чего никогда не делала, потому что у неё всегда была домработница, прислуга, кто угодно, но только не она сама, и я понял, что она хочет произвести впечатление, что она готовилась, что она ждала этого ужина с каким-то особым чувством, и я вошёл в дом, в котором вырос, в дом, который помнил отца, в дом, где всё осталось так, как было при нём, потому что мать не могла ничего изменить, не могла переставить мебель, не могла выбросить его вещи, как будто он всё ещё был здесь, как будто он мог вернуться в любую минуту, хотя прошло уже семнадцать лет и он никогда не вернётся.

Дана шла рядом, и я чувствовал, как она напряжена, но не показывала этого, и я взял её за руку, сжал, и она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, что говорило — я справлюсь, я здесь, я с тобой, — и я поверил ей, потому что она никогда не врала мне, даже когда могла, даже когда ложь была бы проще.

Мать ждала нас в гостиной, сидела в кресле, с прямой спиной, с бокалом вина в руке, и когда мы вошли, она подняла глаза — сначала на меня, потом на Дану, — и я видел, как она оценивает, как она сравнивает, как она ищет что-то, что можно было бы использовать против неё, и я почувствовал, как внутри меня что-то напряглось, потому что я знал этот взгляд, я вырос с этим взглядом, я видел его каждый раз, когда отец приходил домой с плохими новостями, и мать смотрела на него так, как будто он был виноват во всём, что случилось, и теперь этот же взгляд был направлен на мою жену.

На стене, прямо напротив того места, где мы сидели, висела фотография отца — молодая, чёрно-белая, где он смеялся, где он был счастлив, где он ещё не знал, что его ждёт, — и я видел, как Дана посмотрела на неё, как что-то в её лице дрогнуло, как она поняла, что всё, что она знала о моём отце, о его смерти, о том, что сделал её собственный отец, — всё это было здесь, в этой комнате, в этом доме, в этом взгляде матери.

— Артур, — сказала она, и её голос был ровным, холодным, как всегда. — Дана. Проходите. Садитесь.

Мы сели, и я почувствовал, как Дана сжала мою руку под столом, и я понял, что она тоже чувствует это, что она тоже знает, что это не просто ужин, что это проверка, что это что-то большее, чем встреча семьи, и я приготовился к тому, что будет дальше.

Мать смотрела на Дану долго, изучающе, как будто видела впервые, как будто не знала, что это та самая девочка, которую она выбрала для меня, та самая, которая должна была спасти репутацию семьи, и я видел, как что-то в её лице меняется — не сразу, медленно, как будто она не хотела признавать, но не могла не заметить, — и она сказала:

— Ты изменилась, Дана. Стала… сильнее.

Дана посмотрела на неё, и в её глазах не было страха, не было робости, не было ничего, что обычно бывает у людей, когда они сталкиваются с моей матерью, и она сказала спокойно, ровно, как будто говорила с равной:

— Спасибо. Артур помогает.

Мать подняла бровь, и я видел, как в её глазах мелькнуло что-то — удивление, насмешка, что-то ещё, — и она сказала:

— Он?

Дана посмотрела на меня, потом на неё, и в её взгляде было столько, что я не мог вместить, и она сказала то, что я не ожидал услышать, то, что заставило меня замереть, то, что я буду помнить всю жизнь:

— Он. Он не монстр. Он сломанный. Как и я.

Мать замолчала, и в этой тишине было что-то, что я не мог прочитать, что-то, что было похоже на понимание, на признание, на то, что она наконец увидела то, что я так долго скрывал от всех, и она отпила из бокала, медленно, и ничего не сказала, и это молчание было громче любых слов.

А потом она посмотрела на фотографию отца — долго, не отводя глаз, — и я увидел, как что-то в её лице изменилось, как что-то дрогнуло, как что-то, что она держала внутри семнадцать лет, вырвалось наружу, и она сказала тихо, почти шёпотом, как будто говорила не мне, а ему, тому, кто смотрел на нас со стены:

— Он бы одобрил. Твой выбор. Он всегда говорил, что ты найдёшь ту, которая сможет тебя выдержать. Такую же сломанную, как ты сам.

Я молчал, потому что не знал, что сказать, потому что не ожидал услышать это от неё, потому что семнадцать лет она не говорила об отце, семнадцать лет она делала вид, что его не было, что не было той жизни, что не было того горя, которое раздавило нас обоих, и теперь она говорила, и в её голосе было что-то, что я не слышал раньше, что-то, похожее на мир, на принятие, на то, что она наконец отпустила.

Дана сжала мою руку крепче, и я посмотрел на неё, и в её глазах были слёзы, но не от боли, а от чего-то другого, и я понял, что она чувствует то же самое, что и я, что она тоже слышит то, что не слышала раньше, что она тоже понимает, что этот ужин — не просто ужин, а что-то большее, что-то, что закрывает прошлое и открывает будущее.

---

После ужина, когда мы ехали домой, в машине было тихо, и я смотрел на дорогу, на огни, на дождь, который снова начался, и думал о том, что сказала Дана, о том, как она защищала меня, о том, как она смотрела на мать и не боялась, и я сказал, не отрывая глаз от дороги:

— Ты защищала меня.

— Да.

— Зачем?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она повернулась ко мне, и в её глазах было что-то, что я не видел раньше, что-то, что было похоже на любовь, на преданность, на то, что я не заслуживал, но что она давала мне сама, и она сказала просто, как будто это было очевидно:

— Потому что ты мой. И я не позволю никому говорить о тебе плохо. Даже твоей матери.

Я посмотрел на неё, и что-то внутри меня сжалось, что-то, что я так долго держал под контролем, что-то, что я не хотел показывать, и я сказал, тихо, почти шёпотом:

— Я люблю тебя.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько, что я не мог вместить, и она сказала:

— Знаю.

— Ты никогда не говоришь это первой.

— Потому что ты и так знаешь.

Я усмехнулся, коротко, без обиды, потому что она была права, потому что она всегда права, и я припарковался у дома, и мы вышли, и я взял её за руку, и мы поднялись по лестнице, и когда я открыл дверь, я понял, что больше не хочу ждать, что мне нужно что-то, что-то, что было сильнее слов, что-то, что докажет ей, что она моя, а я её, что всё, что было, — было только дорогой, которая привела нас сюда.

---

Дома я взял её за руку, развернул к себе, притянул, близко, так, что чувствовал её дыхание, её запах, её тепло, и поцеловал, жёстко, глубоко, так, как умел только я, и она ответила, без страха, без слёз, без того, что было раньше, и я понял, что что-то изменилось, что теперь всё по-другому, что теперь это не месть, не наказание, не власть, а что-то другое, что-то, что я не мог назвать, но что было именно тем, что мне было нужно.

Я поднял её на руки, понёс в спальню, положил на кровать, и она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, что я не мог прочитать, что-то, что было похоже на любовь, на принятие, на то, что я не заслуживал, и я наклонился, поцеловал её, и она ответила, и я почувствовал, как всё внутри меня сжимается и разжимается одновременно, и я сказал, когда отстранился, глядя ей в глаза:

— Скажи это.

— Что?

— Что ты меня любишь.

Она молчала, и я видел, как она борется, как что-то внутри неё держит слова, как что-то не даёт ей сказать, и я наклонился, поцеловал её шею, грудь, живот, и она застонала, и я сказал снова, тише, настойчивее:

— Скажи.

Она смотрела на меня, и в её глазах были слёзы, но не от боли, а от чего-то другого, и она сказала, тихо, почти беззвучно:

— Люблю.

Я почувствовал, как что-то внутри меня взрывается, как что-то, что я держал годами, вырывается на свободу, и я вошёл в неё, резко, глубоко, и она вскрикнула, и я сказал, глядя ей в глаза, не отворачиваясь:

— Ещё.

— Люблю. Тебя. Всегда.

Я целовал её, и двигался, и чувствовал, как она отвечает, как она сжимается вокруг меня, как она отдаёт мне всё, что у неё есть, и я взял её, жёстко, быстро, но без боли, без слёз, только мы, только наше, только то, что мы построили сами, и когда она кончила, содрогаясь, с моим именем на губах, я почувствовал, как что-то внутри меня заканчивается, как что-то, что было со мной семнадцать лет, уходит, отпускает, и я упал на неё, тяжело дыша, и держал её, не отпуская, и думал о том, что ждал этого годами, что искал это всю жизнь, не зная, что ищу, и что теперь это есть, теперь это моё, теперь это наше.

— Спасибо. За то, что ты есть. За то, что не сбежала. За то, что любишь. Меня. Такого.

——

POV Артура

---

Мы ехали домой, и дождь бил по лобовому стеклу, и дворники метались туда-сюда, не успевая сгребать воду, и я смотрел на дорогу, на красные огни впереди, на мокрый асфальт, который отражал свет фар, и думал о том, что сказала мать, о том, как она посмотрела на фотографию отца, о том, как что-то в её голосе дрогнуло, и я чувствовал, как внутри меня что-то отпускает, как что-то, что было натянуто семнадцать лет, наконец расслабляется, и в этом состоянии — расслабленном, тёплом, живом — я почувствовал, как во мне поднимается что-то другое, что-то, что не имело отношения к прошлому, что-то, что было направлено на неё, сидевшую рядом, такую тихую, такую близкую, такую мою.

Я посмотрел на неё — на её профиль, на линию шеи, на то, как она смотрит в окно, как будто видит там что-то, чего не вижу я, — и сказал, не отрывая глаз от дороги, ровно, спокойно, как будто говорил о погоде:

— Я хочу тебя трахнуть.

Она повернулась ко мне, и в её глазах было удивление, и что-то ещё, что-то, что я не мог прочитать, но что было похоже на возбуждение, на вызов, на то, что она принимает, и она спросила тихо, с лёгкой усмешкой:

— Чего?

— Жёстко. Прямо сейчас.

Она молчала секунду, смотрела на меня, и потом её рука легла мне на бедро, медленно, уверенно, как будто она знала, что делает, как будто она тоже хотела этого, и она сказала, наклоняясь ближе:

— Прям за рулём, что ли?

Я усмехнулся, посмотрел на дорогу, потом на неё, и в её глазах было что-то, что заставило меня улыбнуться шире, потому что она не боялась, потому что она играла со мной, потому что она стала той, которая может, которая хочет, которая не отступает, и я сказал, сворачивая на пустую дорогу, ведущую к лесу:

— Начнём так, а кончим иначе.

Я съехал на обочину, заглушил двигатель, и в машине стало тихо, только дождь стучал по крыше, и я повернулся к ней, и она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, что я не видел раньше, что-то, что было похоже на голод, на желание, на то, что она хотела меня так же, как я её, и я потянулся к ней, взял за затылок, притянул, поцеловал жёстко, глубоко, и она ответила, и я почувствовал, как всё внутри меня закипает, как что-то тёмное и горячее поднимается из глубины, и я отстранился, посмотрел на неё, тяжело дыша, и сказал:

— Снимай.

Она не спорила, не медлила, не смотрела по сторонам, чтобы проверить, не видит ли кто-то, она просто начала расстёгивать джинсы, и я смотрел, как она раздевается, как открывается её кожа, бледная в свете фар, и я чувствовал, как моё дыхание становится тяжелее, как пульс ускоряется, как всё во мне требует её, и я расстегнул свои брюки, спустил, и притянул её к себе, через сиденье, так, что она оказалась на мне, сверху, и я почувствовал её тепло, её вес, её запах, и я вошёл в неё резко, глубоко, и она вскрикнула, и я закрыл ей рот ладонью, и она застонала, и я начал двигаться, жёстко, быстро, как будто хотел что-то доказать, как будто хотел стереть всё, что было до, как будто хотел заполнить её собой полностью, без остатка.

Я двигался в ней, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её ногти впиваются мне в плечи, как её дыхание рвётся, и я взял её руку, своей, и направил к себе, и она поняла, и начала двигаться быстрее, и я почувствовал, как что-то внутри меня поднимается, как что-то требует выхода, и я вынул из неё пальцы, мокрые, и поднёс к её губам, и она обхватила их, и я почувствовал её язык, и это было так грязно, так откровенно, так нужно, что я застонал, и притянул её к себе, поцеловал, чувствуя на её губах свой вкус, и она ответила, и мы целовались, пока я двигался в ней, и это было так, как будто мы были одним целым, как будто не было ничего, кроме нас, кроме этого момента, кроме этого дождя, который стучал по крыше, и этого леса, который стоял вокруг, и этой машины, которая стала нашим миром.

— Артур.

— Что?

— Не останавливайся.

Я не остановился, я продолжил, жёстче, глубже, чувствуя, как она кончает, как содрогается, как сжимается вокруг меня, и я кончил следом, содрогаясь, падая на неё, тяжело дыша, и мы сидели так, в машине, прижавшись друг к другу, и дождь стучал по крыше, и я чувствовал, как её сердце бьётся рядом с моим, и это было так хорошо, так правильно, так нужно, что я не хотел двигаться, не хотел отпускать, не хотел возвращаться в реальность.

Она отстранилась первой, посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, что я не мог прочитать, что-то, что было похоже на решимость, на страх, на что-то, что она держала внутри и не знала, как сказать, и она сказала тихо, почти беззвучно, глядя мне прямо в глаза:

— Я беременна.

Тишина. Долгая. Я смотрел на неё, и в моей голове проносились мысли — одна за другой, быстро, хаотично, — и я не знал, что сказать, что чувствовать, что делать, и потом, когда первая волна прошла, я почувствовал, как что-то внутри меня поднимается, что-то, чего я не ожидал, что-то, что было похоже на радость, на счастье, на что-то, что я не испытывал никогда, и я улыбнулся — впервые, по-настоящему, — и сказал, глядя на неё, не отводя глаз, чувствуя, как всё внутри меня сжимается и разжимается одновременно:

— кхм.. мы… эм… Я счастлив.

Я погладил ее по щеке и поцеловал. Благодарно.

---

Эпилог

POV Даны

---

Прошло пять лет, и за эти пять лет многое изменилось — я закончила институт, получила диплом, начала работать в редакции, где мне сначала не доверяли серьёзные темы, потому что считали, что я слишком молода, слишком неопытна, слишком наивна, — но я не сдалась, я писала, я искала, я копалась в архивах, я встречалась с людьми, которых никто не хотел слушать, и постепенно, шаг за шагом, я заработала имя, и теперь мои статьи о домашнем насилии читали, обсуждали, цитировали, и я знала, что делаю что-то важное, что-то, что имеет значение, что-то, что помогает тем, кто не может помочь себе сам.

Артур ушёл из Следственного комитета через год после того, как мы начали жить по-настоящему, и открыл частную практику — небольшое агентство, где работал с теми, кого система не защитила, с женщинами, которых били мужья, с детьми, которых не слышали взрослые, с людьми, которые потеряли всё и не знали, куда идти, — и он не брал денег с тех, у кого их не было, и я видела, как он меняется, как что-то в нём смягчается, как что-то, что было сломано, начинает заживать, медленно, с трудом, но заживать, и я гордилась им, хотя никогда не говорила этого вслух, потому что знала, что он не любит громких слов.

У нас родился сын — тёмноволосый, с глазами отца, с его упрямством и его молчаливостью, с той же привычкой смотреть на людей так, как будто он видит их насквозь, — и когда я впервые взяла его на руки, я почувствовала, как что-то внутри меня изменилось навсегда, как что-то, что было закрыто, открылось, как что-то, что было тёмным, стало светлым, и я поняла, что теперь у меня есть не только прошлое, но и будущее, что теперь я не просто Дана, не просто жена — я мать, и это слово было самым важным из всех.

Мы назвали его Дмитрием — в честь отца Артура, того самого, который умер в СИЗО, которого я никогда не видела, но чью смерть я чувствовала на себе каждый день, — и когда Артур впервые взял сына на руки, я увидела, как что-то в его глазах дрогнуло, как что-то, что он держал внутри семнадцать лет, вырвалось наружу, и он заплакал — впервые, на моей памяти, — тихо, беззвучно, прижимая к себе маленькое существо, которое было его продолжением, его искуплением, его надеждой, — и я обняла их обоих, и мы стояли так долго, втроём, в этой квартире, которая перестала быть клеткой и стала домом.

---

Сегодня был обычный вечер — сын спал в своей комнате, свернувшись калачиком, как когда-то спала я, обнимая подушку, как будто искала защиты, — и мы сидели на балконе, пили вино, смотрели на город, который жил своей жизнью, не зная, что где-то здесь, на двадцатом этаже, есть люди, которые прошли через ад и выжили, — и я чувствовала, как что-то внутри меня теплеет, как что-то, что было холодным, отогревается, и я сказала тихо, глядя на огни:

— Ты жалеешь?

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я видела каждый день, но что всё ещё не могла привыкнуть, — нежность, которую он прятал от всех, кроме меня, — и он спросил:

— О чём?

Я смотрела на него долго, как будто видела впервые, как будто запоминала каждую линию его лица, каждый изгиб, каждую морщинку, которая появилась за эти годы, и я сказала, чувствуя, как что-то внутри меня сжимается и разжимается одновременно:

— Да, но мы бы не стали бы теми кто мы есть сейчас. Не прошли бы этот путь. Может и не встретились… Это сложный вопрос.

— Тогда нам незачем смотреть в прошлое. Я люблю тебя здесь и сейчас.

— Именно. Я тоже.

Мы переплели наши пальцы, нежно улыбнувшись друг другу.

Он молчал, но я чувствовала, как его рука сжимает мою крепче, как что-то внутри него отвечает на мои слова, и я знала, что он согласен, что он чувствует то же самое, что он тоже понимает, что всё, что было, — было не напрасно, что всё, что мы прошли, — привело нас сюда, в этот вечер, в эту жизнь, которая была не идеальной, но была нашей, и я закрыла глаза, и позволила себе просто быть, просто дышать, просто чувствовать, потому что теперь у меня было всё, что мне нужно, — он, сын, дом, работа, которая имела смысл, и любовь, которая была сильнее всего, что я знала.

Я открыла глаза, посмотрела на него, и в его глазах было что-то, что я буду помнить всю жизнь, что-то, что было похоже на мир, на принятие, на то, что мы наконец нашли то, что искали, — и я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ, и мы стояли так, на балконе, под дождём, в темноте, и нам было тепло, потому что мы были вместе, потому что мы были не идеальными, но были вместе, и это было самое главное, самое важное, самое настоящее.

КОНЕЦ

Здравствуй дорогой читатель????

У меня вышла новинка! «Твои слезы». Приглашаю к ознакомлению ❤️

«Он умеет причинять боль. Я — доводить его до безумия.

Ник не отпускает. Ревнует, контролирует, переходит границы. Рядом с ним я теряю себя, но именно от него не могу уйти.

Он — моя самая опасная слабость.

Я — его единственная одержимость.

Что победит: любовь или желание владеть?»

#даркроманс #одержимость #ревность #токсичныеотношения #властныйгерой #отненавистидолюбви #принуждение #противволи #похищение

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец