Измена. Твой запах на моей коже. Порно рассказы измена

Глава 1.

— Аглая Павловна? Ваш рейс приземлился двадцать минут назад, а вы уже на прицеле, — незнакомый голос прорезает гул терминала прямо в затылок.

Я замираю у ленты выдачи багажа, сжимая в кармане пальто телефон. Экран все еще светится набранным номером Нелли.

— Вы ошиблись, — бросаю через плечо, пытаясь шагнуть в толпу прилетевших.

— Черный «Майбах» у выхода C. Савелий Андреевич не любит ждать. И терпеть не может, когда его игнорируют.

Мужчина в строгом графитовом пальто делает полшага вперед, аккуратно отрезая мне путь к стоянке обычных такси. Высокий, с выправкой армейца, лицо каменное. В руках тонкая кожаная папка.

Пальцы моментально деревенеют. Я подношу левое запястье к лицу, утыкаюсь носом в свитер, вдыхая горьковатую пудру собственной кожи, смешанную с застарелым запахом сандала. Рефлекс. Дурная привычка, въевшаяся вместе с ожогом от тигля в отцовской лаборатории.

Телефон в руке коротко вибрирует. Нелли берет трубку.

— Ты села? — хрипит подруга сквозь фоновый шум. — Ника спит. Капризничала из-за смены часового пояса, просила включить ночник.

— Нелли, запри дверь, — шепчу я, не глядя на водителя. — Из квартиры ни шагу. Если кто-то позвонит в домофон...

— Аглая, что стряслось?

— Меня встретили.

— Савелий? — голос подруги мгновенно трезвеет от сна.

— Его цербер.

Водитель мягко, но с железной уверенностью перехватывает ручку моего чемодана:

— Телефон придется убрать, Аглая Павловна. У нас жесткий тайминг. Савелий Андреевич отменил вечерний совет директоров ради вас.

— Нелли, я перезвоню, — скидываю вызов и поворачиваюсь к водителю лицом. — Я не нанималась на аудиенцию к Гордееву. Верните чемодан.

— В машине тепло. На улице минус пятнадцать. Выбирать вам, но документы вашего брата лежат на заднем сиденье. Савелий Андреевич просил передать: Родион слишком азартен для парфюмерного бизнеса.

Меня обдает ледяной волной. Родион. Дрянь малолетняя. Отец умер всего два месяца назад, а этот идиот уже умудрился спустить семейное дело под откос.

— Куда мы едем? — чекаю я, шагая за водителем через раздвижные стеклянные двери терминала.

— В центральный офис «Gordeev Aroma».

Морозный воздух Шереметьево дерет легкие. Москва встречает грязной снежной кашей под колесами и запахом реагентов. Никаких лавандовых полей Граса, никакой соли средиземноморского прибоя. Только тяжелый бензиновый угар и воспоминания, бьющие под дых. Шесть лет. Я не была здесь шесть гребаных лет.

Дверь представительского седана бесшумно распахивается. На кожаном сиденье действительно лежит синяя папка с тиснением частной нотариальной конторы.

Я сажусь внутрь, пачкая подол пальто о порог. Захлопываю дверь. Водитель садится вперед, перегородка сразу поднимается, изолируя меня в глухом, душном пространстве салона.

Пальцы дрожат, пока я раскрываю папку.

Первый лист — договор залога. Подпись Родиона размашистая, нервная. Второй лист — долговая расписка. Цифра с шестью нулями в валюте. Третий лист — договор цессии. Право требования выкуплено холдингом «Gordeev Aroma» ровно две недели назад.

Савелий.

Он расставил капканы заранее, методично перекрывая мне кислород за тысячи километров отсюда. Он знал, что я прилечу оформлять отцовское наследство. Знал, куда надавить.

Я снова прижимаю пальцы к шраму на запястье. Кожа под шерстяным манжетом горит. В висках стучит отголосок чужих фраз шестилетней давности: «Дети не входят в контракт, мама. Забудь. У меня есть дела поважнее».

Тогда я молча собрала чемодан, сожгла все черновики и улетела в Ниццу, унося под сердцем его кровь. А он женился на Эмилии. Красиво, расчетливо, статусно.

Машина тормозит у сверкающей стеклянной высотки в Сити. Водитель распахивает дверь:

— Сорок шестой этаж. Лифт поднимет вас прямо в приемную.

— Мои вещи?

— Вещи доставят по адресу чуть позже. После вашего разговора.

Стеклянный скоростной лифт возносит на сорок шестой этаж за секунды. Уши закладывает. Зеркальные стены отражают бледную женщину с темными растрепанными кудрями и лихорадочно блестящими серыми глазами. На мне нет косметики, свитер оверсайз скрывает фигуру. Я похожа на призрака из его прошлого.

Двери лифта разъезжаются. Просторная приемная пуста. Свет приглушен. Матовые стеклянные двери кабинета приоткрыты. Оттуда тянет дорогим сандалом, тяжелым табаком и едва уловимой металлической нотой соли. Его личный парфюм, созданный по индивидуальному заказу еще при мне.

Сердце бьет прямо в горло. Я делаю шаг вперед и толкаю дверь.

Савелий стоит спиной ко мне у панорамного окна во всю стену, глядя на светящуюся паутину ночной столицы. Плечи шире, чем я помнила. В темных волосах отчетливо серебрится седина. На нем темно-серый костюм-тройка, пиджак расстегнут, руки в карманах брюк.

— Опаздываешь, Аглая, — говорит он тихо, не оборачиваясь. Голос ровный, глубокий, пробирающий до костей.

— Твой водитель нарушил пару правил, чтобы успеть, — мой голос звучит сухо, я держу оборону. — Отпусти брата и назови сумму процентов. Я выплачу.

Савелий медленно поворачивается.

Тяжелый подбородок, резкие скулы, серые, словно затянутые грозовым льдом глаза. Взгляд проходится по мне медленно, сканируя каждый сантиметр: лицо, губы, впалые ключицы, спрятанные под воротом, словно он раздевает меня до мяса.

— Выплатишь? — уголок его рта кривится в жестокой усмешке. — Какими деньгами, Глаша? Твоя парфюмерная лавка на Лазурном Берегу едва сводит концы с концами. А твой малолетний дегенерат-брат умудрился заложить контрольный пакет отцовского производства профессиональным каталам. Если бы я не выкупил его долг неделю назад, твою лабораторию уже завтра пустили бы с молотка под склад автозапчастей.

— Зачем ты это сделал? — я подхожу ближе к его столу из черного мрамора, опираясь ладонями о холодный камень, чтобы скрыть тремор. — Месть? Шесть лет прошло, Савелий. Ты женат. У тебя холдинг. Зачем тебе я?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он делает два неслышных шага, приближаясь вплотную. От него веет жаром и опасностью. Его пальцы ложатся на столешницу рядом с моими — длинные, с аккуратными ногтями, знакомые до каждого изгиба.

— Месть — дешевое чувство, — выдыхает он мне в губы. Его зрачки расширены, в них плещется черная, не знающая пощады тьма. — Мне нужна твоя работа. Твой нос. Твои формулы. Ты запустишь для холдинга органическую линейку. С нуля.

— Я могу консультировать удаленно из Франции.

— Нет, — отрезает он безжалостно. — Никакой Франции. Ты остаешься здесь.

— У меня там жизнь! — выкрикиваю я, теряя контроль. — У меня работа, квартира, обязательства...

— Мне плевать на твои обязательства, — он протягивает руку и железной хваткой сжимает мое левое запястье, пальцем попадая точно в неровную ткань шрама. Внутри меня все обрывается. — Слушай условия сделки, Аглая. Ты будешь жить у меня в пентхаусе. Шесть месяцев. День и ночь под моим личным надзором. Никаких поездок, никаких контактов без моего разрешения. Если откажешься прямо сейчас — завтра утром лаборатория твоего отца сгорит дотла вместе со всеми архивными формулами. Выбирай.

Я смотрю в его немигающие серые глаза, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, а перед глазами встает лицо спящей Ники.

Глава 2.

— Ты заигрался в бога, Гордеев, — шиплю я, пытаясь вырвать руку из его захвата.

Пальцы Савелия сжимают мое запястье крепче, вдавливая плоть шрама до тупой пульсации в кости.

— Я не играю, Глаша. Я управляю своими активами, — он не повышает тона, говорит почти вкрадчиво, обжигая мне скулу тяжелым дыханием с привкусом крепкого эспрессо и соли. — Твой брат продал мне лабораторию за гроши. Ты можешь вернуть ее. Своим трудом. Рядом со мной.

— Это вымогательство.

— Это бизнес.

Он разжимает пальцы. На моем запястье остаются багровые следы. Я растираю кожу, чувствуя, как липкий холод сползает по позвоночнику к желудку.

Савелий обходит массивный стол из черного гранита, открывает ящик и бросает передо мной тяжелый глянцевый планшет. Экран вспыхивает.

— Смотри.

На экране — интерьеры отцовской мастерской. Старые дубовые стеллажи, ряды мензурок из темного стекла, медный дистиллятор, привезенный еще дедом из Прованса. А прямо по центру — Родион. Мой брат сидит на деревянном стуле, прижав ладони к коленям, губы разбиты, под глазом темнеет наливающийся синяк. Напротив него двое парней в спортивных куртках вынимают из сумок канистры.

— Что это значит? — мой голос срывается, в горле встает ком.

— Это значит, что долги твоего братца перекупил мой холдинг, но проценты он успел накрутить у частников. Они стоят там прямо сейчас. Ждут моей команды. Один звонок — и помещение опечатают под склад до решения арбитража. Второй звонок — канистры откроют, а полиция напишет в протоколе «короткое замыкание проводки». Решай. Прямо сейчас.

— Ты чудовище, Савелий.

— Я реалист, — он придвигает ко мне тонкую белую папку. Внутри лежат три страницы плотной бумаги с водяными знаками холдинга. — Контракт на шесть месяцев. Эксклюзивная разработка формулы флагманского аромата. Органика, натуральные масла, твоя авторская рецептура. Полное отчуждение прав в пользу «Gordeev Aroma». Взамен — я гашу абсолютно все долги Родиона, выкупаю здание лаборатории и переписываю дарственную на твое имя.

— И условие о проживании в твоем доме? — смотрю ему прямо в ледяные серые зрачки. — Зачем тебе это? Ты женат, Савелий. Эмилия знает, кого ты тащишь в свой пентхаус?

Лицо Савелия темнеет, челюсти сжимаются с глухим стуком.

— Мой брак тебя не касается.

— Касается, раз ты требуешь моего круглосуточного присутствия.

— Мне нужен круглосуточный контроль над проектом. Ты импульсивна, Глаша. Шесть лет назад ты сбежала, прихватив половину моих наработок. Второй раз я тебе такой роскоши не позволю. Будешь жить в гостевом крыле. Выезды — только с моим водителем. Работа — в домашней лаборатории и здесь.

— Я не рабыня.

— Ты должница. Причем на сумму, которую твоя парфюмерная лавка в Ницце не заработает за две жизни.

Я переворачиваю страницу. Текст пестрит пунктами об ответственности, неустойках и штрафах. Шесть месяцев ада. Шесть месяцев под взглядом человека, разрушившего мое сердце, пока Ника будет прятаться в чужой квартире.

— Мне нужно подумать до утра, — говорю твердо, пытаясь выиграть время для звонка Нелли. Нужно отправить их с Никой первым рейсом обратно во Францию. Плевать на долги, плевать на стены, главное — спрятать дочь.

— До утра лаборатория сгорит, Аглая, — спокойно роняет Савелий, глядя на наручные часы. — У тебя ровно три минуты. Ручка на столе.

— Ты блефуешь.

Он берет со стола смартфон, нажимает кнопку громкой связи. В динамике раздаются короткие гудки, затем хриплый голос:

— Слушаю, Савелий Андреевич.

— Заносите канистры внутрь, — ровным тоном командует Гордеев.

— Стой! — кричу я, бросаясь вперед и хватая его за запястье. — Не смей! Я подпишу! Прекрати это!

Савелий смотрит на мои пальцы, вцепившиеся в манжет его рубашки. Медленно переводит взгляд на экран:

— Ждите на улице. Отбой.

Он кладет телефон экраном вниз.

Я стою, тяжело дыша. Сердце колотится о ребра, в висках гудит. Он сломал меня за пять минут. Точно так же, как делал это шесть лет назад — методично, расчетливо, выбивая почву из-под ног.

Тяжелая перьевая ручка лежит рядом с договором. Металл холодный. Я ставлю размашистую подпись на последней странице, затем на приложениях, оставляя на бумаге частицы своей свободы.

— Доволен?

— Вполне, — Савелий забирает документы, аккуратно складывает их в сейф замаскированный в деревянной панели стены. — Машина ждет внизу. Водитель отвезет тебя в апартаменты. Твои вещи уже там.

— Мой багаж? Ты вскрывал мои чемоданы? — паника вспыхивает новой волной. Там лежали детские вещи Ники, ее любимый плюшевый заяц, рецептурная книжка.

— Служба безопасности проверила содержимое на наличие запрещенных веществ и копий документов. Стандартный протокол.

Я разворачиваюсь к выходу, мечтая сбежать из этого душного кабинета, пропитанного его тяжелым сандалом.

— Аглая, — звучит позади тихий, вкрадчивый голос.

Я замираю у матовой стеклянной двери, не оборачиваясь. Пальцы сжимаются в кулаки.

— Что еще?

Савелий подходит сзади неслышно, мягко ступая по ковру. Останавливается в шаге за моей спиной. Я чувствую исходящее от него тепло, и это физическое присутствие душит сильнее любых угроз.

Он медленно поднимает руку и кладет на лакированную полку у двери маленький пластиковый брелок с детской фотографией в прозрачной рамке. Затертый уголок, яркая улыбка темноволосой девочки с серыми глазами.

— Твой багаж выпал при досмотре, — шепчет Савелий мне прямо в затылок. В его голосе звенит ледяное напряжение. — Кто такая Ника?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3.

— Ты оглохла, Аглая? — дыхание Савелия обжигает висок. Тонкая металлическая цепочка брелока звенит о гранит полки. — Кто на фото?

Я сжимаю кулаки в карманах пальто. Ногти впиваются в ладони. Нужно смотреть ему прямо в переносицу. Ни капли страха. Ни единого намека на дрожь.

— Дочь моей подруги Нелли, — вру на чистом автоматизме. Голос сухой, хриплый. — Ника. Брелок сувенирный. Она подарила его мне перед вылетом на удачу. Забыла снять с ключей от французской квартиры.

Савелий молчит. Секунды растягиваются в душную резину. Он склоняет голову набок. Темные брови сведены к переносице. Взгляд буравит лицо, задерживается на моих губах, скользит к шее.

— Подруги, значит, — роняет он едва слышно. Медленно берет брелок двумя пальцами, крутит перед моими глазами. — Слишком сильное сходство в разрезе глаз.

— Тебе кажется. Все дети похожи. Верни.

— Обойдешься. Останется у меня на столе. Считай залогом честности. Машина ждет внизу.

Он распахивает тяжелую матовую створку, выпуская меня в пустой холл приемной.

Дорога до жилого комплекса на Мосфильмовской занимает двадцать минут. За тонированными окнами седана мелькают рыжие полосы фонарей и грязные сугробы. Водитель молчит. В салоне играет приглушенный джаз. Я смотрю на индикатор мобильного телефона: три пропущенных от Нелли. Отвечать сейчас самоубийственно. Машина напичкана электроникой Гордеева.

Лифт с индивидуальным чипом поднимает прямо на пятьдесят четвертый этаж. Металлические двери расходятся в стороны.

Огромный двухуровневый пентхаус встречает полумраком, запахом свежего бетона, дорогой кожи и знакомой до спазма в горле амбровой горечью. Мой чемодан стоит у входа на сером полированном керамограните. Рядом узкая деревянная консоль.

— Ваша спальня во втором крыле, прямо по коридору, — шофер оставляет ключ-карту на столешнице и бесшумно отступает к лифту. Двери закрываются.

Я остаюсь одна. Дом давит масштабом. Холодные панорамные окна от пола до потолка, темное дерево, минимум мебели. Мужская берлога хищника. Поднимаю чемодан, тащу по длинному коридору. Толстый ковролин глушит шаги.

Толкаю высокую дверь в конце холла. Гостевая спальня. Огромная кровать с серым сатиновым покрывалом, встроенные зеркальные шкафы, отдельная ванная комната. На стеклянном столике у изголовья стоит высокий стеклянный флакон с тяжелой золотой крышкой.

Шагаю к столику. Поднимаю флакон. Сердце делает глухой толчок в ребра.

Фрезия, тубероза и приторный, удушающий белый мускус. Запах чужой женщины. Дорогие духи индивидуального разлива, от которых першит в горле.

Эмилия.

Она бывает здесь. Или живет здесь прямо сейчас.

— Нравится композиция? — раздается из темноты коридора.

Я вздрагиваю, едва не роняя тяжелое стекло на паркет. Резко оборачиваюсь.

В дверном проеме стоит женщина. Высокая, стройная, в длинном шелковом халате цвета топленого молока. Идеально прямые волосы оттенка платины спадают на узкие плечи. Холодные голубые глаза сканируют меня с ленивой брезгливостью. Тонкие губы тронуты безупречной вишневой помадой. На тонких пальцах — шелковые перчатки в тон халату. Ни миллиметра голой кожи на руках.

— Ты ошиблась дверью, — мой голос звучит ровно.

— Ошиблась дверью здесь ты, дорогая, — Эмилия делает плавный шаг в комнату. В воздухе поднимается шлейф той самой приторной туберозы. — Шесть лет отсиживалась в провинциальной дыре, а теперь явилась к моему мужу за подачками?

— Я здесь по рабочему контракту. Спроси у Савелия.

— Савелий падок на винтажные игрушки. Ему нравится подбирать поломанный мусор, чинить и ставить на полку. Но я не люблю пыль в своем доме.

— Это дом Савелия.

— Это наш общий дом. По брачному договору, — она подходит ближе, останавливаясь в паре шагов. Улыбается, но в глазах плещется ледяная ярость. — Твой нищий братец продал все с потрохами. Думаешь, Савелий спас тебя из благородства? Он переломает тебе хребет. Заставит отдать формулы, а потом вышвырнет на улицу в том же дешевом пальто.

— Если закончила свой монолог, выйди, — я демонстративно кладу флакон на место. — Я устала с дороги.

— Какая спесь для прислуги, — усмехается блондинка. Ее тонкие пальцы в шелке медленно поправляют манжет. — Знаешь, Глаша, я наводила справки. Твоя маленькая лаборатория в Грасе. Твои редкие заказы. И твоя съемная двушка с детской площадкой под окнами.

Внутри все осыпается пеплом. Кровь отливает от лица. Я заставляю себя не отводить взгляда, держа спину ровно.

— О чем ты говоришь?

— О твоих маленьких тайнах, милочка. Савелий думает, ты приехала одна спасать семейное барахло. Он наивен, когда дело касается его эго. Но я умею считать месяцы. И знаю, когда именно ты сбежала из Москвы.

— Ты несешь бред.

— У тебя есть дочь, Аглая, — Эмилия делает шаг вперед, наклоняясь к моему уху. Шелковая перчатка скользит по спинке кровати. — Девочка. Пять лет. Слишком удобный возраст.

Мое сердце пропускает удар. В легких заканчивается кислород. Горло сжимает невидимый спазм.

— Не приближайся к ней, — шиплю я прямо в ее ухоженное лицо.

Эмилия отстраняется, на ее губах играет ядовитая, торжествующая улыбка:

— Я уже отправила людей в Ниццу. И обязательно проверю каждую клинику, где ты рожала. Савелий не узнает ничего, пока я сама не решу, как именно тебя уничтожить.

Она разворачивается и неслышно выходит из спальни, оставляя за собой липкий запах удушающих белых цветов.

Я стою посреди комнаты, глядя на темнеющее окно. В висках стучит кровь. Телефон в кармане начинает вибрировать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4.

Вибрация телефона в ладони прекращается, оставляя в тишине комнаты сухое жужжание ламп.

— Аглая, ты жива? — шипит трубка, когда я подношу ее к уху. Голос Нелли сдавлен. — Почему молчала? Я чуть полицию не вызвала.

— Ника спит? — перебиваю шепотом, глядя на закрытую дверь спальни.

— Уснула. Обняла зайца, всхлипнула пару раз и вырубилась. Где ты находишься?

— В его доме, Нелли.

— В пентхаусе Савелия? Он совсем спятил?

— Хуже. Эмилия только вышла из моей спальни.

— Блять, — выдыхает подруга. — Она тебя тронула?

— Сказала, знает про пятилетнюю девочку. Отправила людей копать клиники в Ницце.

— Собирай шмотки и вали. Я закажу частный борт через знакомых врачей. Никаких аэропортов, прямо из Внуково-3 в Марсель.

— Не могу, — я прижимаю лоб к ледяному стеклу окна. Внизу раскинулась ночная панорама реки. — Лабораторию отца сожгут. Буквально. Родион заложил все частникам, Савелий выкупил долг. Он держит меня за горло. Если я дернусь, он переломает Родиону ноги и пустит пепел по ветру.

— Пусть ломает! Родион взрослый мужик, сам виноват! А Ника — ребенок!

— Она его дочь, Нелли. Савелий держит у себя брелок с ее лицом. Он видел глаза. Еще шаг, и он сам сложит два плюс два.

— Тогда ты покойница, Аглая. Он отберет ребенка через суд за сорок восемь часов.

— Сидите тихо. Не подходи к окнам. Еду заказывай курьерами под чужим именем. Я вытащу формулу, подпишу бумаги и заберу вас.

— Обещай, Глаша.

— Обещаю.

Сбрасываю звонок, стираю вызов из журнала, прячу телефон под матрас.

Утро начинается в восемь. Без стука.

Дверь спальни распахивается. На пороге стоит Савелий. Он уже в темно-синей рубашке с закатанными до локтей рукавами, на предплечьях проступают рельефные вены. Брюки сидят безупречно. Волосы влажные после душа.

— Подъем, Ветрова. Рабочий день начался двадцать минут назад.

Я сижу на краю кровати, одетая в черную водолазку и узкие джинсы.

— Лаборатория в офисе? — спрашиваю сухо.

— Лаборатория на первом уровне пентхауса. В офисе слишком много лишних ушей. Вставай.

Он разворачивается, идет по коридору. Я иду следом.

Второй уровень пентхауса изолирован тяжелой металлической дверью со сканером отпечатка пальца. Савелий прикладывает ладонь, замок тихо щелкает.

Внутри открывается просторное белое пространство. Профессиональные вытяжные шкафы, прецизионные весы, ряды стеклянных колб, холодильные камеры для эфиров и абсолютов. Идеальный порядок.

— Твоя площадка, — Савелий облокачивается на металлический стол. — База готова: амброксан, кедр, серая амбра. Мне нужна органическая верхушка. Свежесть, горечь, животная притягательность.

— Ты хочешь повторить старую формулу?

— Я хочу заставить тебя вспомнить, как ты работала до побега.

— Моя прошлая работа стоила мне сломанной жизни.

— Твоя прошлая работа стоила миллионы, — он делает шаг вперед, сокращая дистанцию. — Начинай смешивать.

Я подхожу к стеллажу. Пальцы привычно берут пипетку, флакон с бергамотом, абсолют флердоранжа, экстракт морских водорослей.

Капля за каплей. Жидкость падает в мензурку.

Савелий не уходит. Он стоит прямо за моим правым плечом. От него исходит жар. Я физически ощущаю его взгляд на своей шее, на линии челюсти, на дрожащих пальцах.

— Рука дрожит, Глаша, — раздается его низкий голос у самого уха.

— Ты стоишь слишком близко. Отойди к выходу.

— Это моя лаборатория. Мой дом. Мои реактивы. И ты здесь по моему приказу.

— Я здесь по контракту, а не в рабстве.

— Одно и то же, пока долг не закрыт.

Я опускаю пипетку на стекло. Резко поворачиваюсь к нему лицом. Между нашими телами остается пара сантиметров.

— Думаешь, сможешь стереть шесть лет парой угроз? — мой голос срывается на злой шепот.

Савелий медленно наклоняется. Его серые глаза темнеют, зрачки расширяются, затягивая весь свет. Пальцы мужчины ложатся на край стола по обе стороны от моих бедер, запирая меня в ловушку.

— Я ничего не стираю, Аглая, — выдыхает он прямо в мои приоткрытые губы. — Я возвращаю то, что принадлежит мне по праву.

— Я тебе не принадлежу.

— Ври дальше.

Он протягивает руку, пальцы касаются моего левого запястья, скользят под манжет водолазки. Кожа под его подушечками вспыхивает огнем. Савелий нащупывает рубец, медленно ведет по неровной ткани шрама.

— Ты все еще пахнешь морем, — шепчет он, опуская голову к изгибу моей шеи. Его дыхание прожигает кожу. — Солью и диким можжевельником. Никакая Франция это не вытравила.

— Савелий, прекрати... — шепчу я, чувствуя предательскую слабость в коленях. Тело помнит его прикосновения вопреки разуму, вопреки страху за дочь, вопреки ненависти.

Его губы касаются пульсирующей жилки под челюстью. Сухо. Горячо. По-хозяйски.

В кармане его брюк раздается резкая трель телефонного звонка.

Савелий замирает. Челюсти сжимаются с глухим стуком. Он медленно отстраняется, не сводя с меня потемневших глаз.

Достает смартфон. На светящемся экране горит имя: «Эмилия». Ниже всплывает фотография блондинки в шелковом платке.

Савелий сбрасывает вызов одним движением большого пальца.

— Работай, — роняет он ледяным тоном, поворачивается и выходит из лаборатории, захлопывая дверь.

Я остаюсь одна у стола, тяжело дыша, сжимая в руке холодный флакон с соленой эссенцией. Взгляд падает на оставленный им на столике планшет.

Экран планшета загорается новым уведомлением: «Частный детектив: получен архив роддома в Ницце. Файл загружен».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5.

Палец замирает над стеклом планшета Савелия в миллиметре от всплывшего уведомления.

«Архив роддома в Ницце. Файл загружен».

Воздух застревает в гортани колючим комком. Одно касание — и я сотру отчет. Или заблокирую доступ. Но шаги в коридоре за дверью лаборатории возвращают в реальность. Тяжелая поступь Савелия. Он возвращается.

Я отдергиваю руку, хватаю со стола мензурку с бергамотом, имитируя бурную работу. Металлическая дверь с шипением отъезжает в сторону.

— Достаточно на сегодня, — бросает Савелий, подходя к столу и смахивая планшет прямо в карман пиджака. Взгляд мужчины тяжелый, цепкий, сканирует мое лицо. — Водитель отвезет тебя на склад сырья. Выберешь масла лично. Два часа. Потом обратно в пентхаус.

— Мне нужно заехать в аптеку, — говорю хрипло, убирая пипетку. — Личные вещи.

— У тебя два часа, Аглая. С водителя спрошу поминутно.

Через двадцать минут я выхожу из машины у торгового центра на Ленинском проспекте под предлогом покупки медикаментов. Проскальзываю через второй выход на параллельную улицу, ловлю попутку с руки. Никаких приложений. Никаких следов по геолокации.

Дверь старой брежневки на юго-западе открывается после третьего короткого звонка.

Нелли втягивает меня в прихожую за локоть, тут же щелкает тремя замками:

— С ума сошла? Тебя выслеживают?

— Оторвалась на парковке ТЦ. У меня сорок минут, Нелли. Где она?

— В комнате. Рисует.

Из глубины темного коридора доносится шорох карандашей по бумаге. Сбрасываю сапоги, пальто летит на тумбу. В детской на ковре сидит худенькая темноволосая девочка в мягких серых лосинах и фланелевой рубашке.

— Мама! — Ника бросает карандаш, вскакивает на ноги, врезается в мои колени тонкими ручками.

Я опускаюсь на колени прямо на ворсистый ковер, прижимаю ее к груди, зарываюсь лицом в непослушные кудри. От нее пахнет детским кремом, молоком и домом. Моим единственным домом.

— Скучала, птичка? — шепчу я, целуя висок девочки.

— Ты долго. Тетя Нелли не пускает на горку. Говорит, там плохие дяди.

— Потерпи еще немного, ладно? Мы скоро поедем обратно к морю.

Взгляд падает на альбомный лист на ковре. Черные стебли, заштрихованные темным угольным карандашом лепестки. Тяжелые, мрачные соцветия.

— Что это за рисунок, Ника? — провожу пальцем по шероховатой бумаге.

— Это цветы для папы, — невозмутимо отвечает дочь, разглядывая свои испачканные графитом пальчики. — Они пахнут солью. Как в твоих книжках.

Мое сердце пропускает удар. Она никогда не видела Савелия. Никогда не слышала его голоса. Но генетика вылезает наружу чудовищными, пугающими совпадениями.

Нелли облокачивается на дверной косяк, скрещивая руки на груди:

— Ника, иди вымой руки с мылом. Нам с мамой надо поговорить.

Девочка послушно топает в ванную. Загорается свет, шумит вода.

Нелли подходит вплотную, садится на корточки напротив меня, говорит тихо, жестко, чеканя каждое слово:

— Гордеев вывернул базу клиники святой Анны в Ницце наизнанку. Мне только что звонил Жан.

— Главврач?

— Твой частный педиатр, Глаша! Люди Савелия предложили ему сумму с пятью нулями в евро за оригинал карты родовспоможения. Жан пока держит оборону, ссылаясь на врачебную тайну Франции. Но это вопрос часов. Гордеев поднимет французских юристов.

— Я сотру формулу, если он посмеет...

— Да плевать ему на формулу! — шипит подруга, хватая меня за плечи. — Он понял. Понимаешь? Брелок, даты, твой внезапный побег шесть лет назад. Он не дурак, Аглая!

— Нелли, замолчи.

— Ты должна сказать ему сама. Прямо сейчас. Встретиться лицом к лицу, сказать: «Это твоя дочь».

— Ты спятила?! Он отберет ее! Лишит меня прав через купленные суды!

— Если он узнает правду от детектива или от Эмилии — он разорвет тебя на куски из ярости! Мужское самолюбие, Глаша. Ты скрывала его кровь пять лет. Думаешь, он простит унижение? Скажи сама. Смягчи удар.

— Никогда. Я оформлю документы на лабораторию, верну брата и вывезу Нику через Минск. Завтра же.

— Куда ты ее вывезешь?! — голос Нелли срывается на злой полушепот. — У тебя хвост за спиной круглосуточно. Ты под колпаком.

— Я найду способ.

В прихожей раздается глухой, резкий стук в железную входную дверь.

Три коротких удара. Пауза. Два тяжелых.

Мы с Нелли замираем на ковре. В детской висит звенящая, мертвая тишина. Даже вода в ванной перестает шуметь.

— Ты кого-то ждала? — шепчу я одними губами. Кровь отливает от щек.

— Никого, — Нелли бледнеет, медленно поднимаясь с пола. — Курьера не заказывала.

Стук повторяется. Настойчивее. С тяжелым металлическим звуком перстня о сталь глазка.

— Мама? — из ванной выглядывает Ника с мокрыми ладошками, прижимаясь спиной к стене. — Это за мной?

— Стой там, Ника, — я поднимаюсь на негнущихся ногах, заталкиваю дочь обратно в ванную, прикрываю дверь. — Сиди тихо. Не издавай ни звука.

Подхожу к двери на цыпочках. Пальцы леденеют. Прижимаюсь глазом к стеклу дверного глазка.

Широкие плечи. Темно-серое шерстяное пальто. Седина на висках.

По ту сторону стоит Савелий.

Один. Без охраны.

Мужчина смотрит точно в глазок, словно видит меня насквозь через бронированную сталь. Затем достает из кармана пальто связку ключей. Моих ключей от этой съемной квартиры, оставленных утром в спальне пентхауса.

Металлический замок в двери щелкает с глухим скрежетом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6.

POV: Савелий

Дверной ригель щелкает, сталь отходит в паз. Тяну ручку на себя, распахивая тяжелое полотно.

В тесном коридоре хрущевки пахнет застарелым стиральным порошком и соленой французской лавандой. Глаша стоит прямо передо мной. Спина струной, бледная шея напряжена, серые глаза остекленели от чистого, животного ужаса. Она закрывает собой проем в комнату. За ее спиной темнеет фигура подруги-врача.

— Ты следил за мной, — ее голос вибрирует на грани шепота.

— Твой водитель получает зарплату за отчет о твоих перемещениях, — перешагиваю порог, закрывая за собой дверь. Замок с сухим металлическим стуком встает на место. — Ты сбежала через черный ход торгового центра. Надеялась раствориться?

— Убирайся отсюда. Это частная собственность Нелли.

— Мне плевать, чья это конура, Аглая. Ты нарушила пункт три точка два. Свободное перемещение по городу без уведомления службы безопасности аннулирует мораторий на долги твоей лаборатории.

— Ты уже получил подпись! — Глаша делает шаг вперед, почти упираясь ладонями в мою грудь. В глазах лихорадочный блеск. — Оставь мою семью в покое!

— Семью? — перехватываю ее пальцы, сжимая тонкие фаланги. — Ты имеешь в виду Родиона, заложившего станки каталам? Или кого-то еще?

Из полуоткрытой двери ванной доносится тихий всхлип. Мокрый шлепок босых ног по линолеуму.

Глаша дергается в моих руках, словно ее ударили током под ребра.

— Савелий, выйди на лестницу. Мы поговорим в машине. Слышишь? Поехали в пентхаус прямо сейчас.

— Поздно, Глаша, — отстраняю ее в сторону плечом, проходя глубже в узкий коридор.

Нелли делает шаг назад, загораживая проход в гостиную, ее лицо пылает злой решимостью:

— Гордеев, пошел вон. Я вызову наряд.

— Вызывай, Штерн. Заодно обсудим лицензию твоей частной практики и рецепты строгой отчетности, подписанные твоей фамилией за прошлый квартал.

Подруга давится воздухом, бледнея на глазах.

Створка ванной приоткрывается шире. В коридор выглядывает ребенок.

Худенькая темноволосая девочка в серой фланелевой рубашке. Мокрые темные кудри прилипли к узкому лбу. Она прижимается щекой к косяку, вцепившись пальцами в подол материнского свитера.

Взгляд девочки упирается прямо в меня.

Темные зрачки. Тяжелый разрез век. Серая, затянутая грозовой тучей радужка.

Моя радужка.

В легких застревает холодный кусок льда. Дыхание перехватывает с такой силой, будто ребра сдавило гидравлическим прессом. Мир сжимается до этих серых глаз на испуганном детском лице.

— Мама, — зовет девочка тонким, надтреснутым голоском. — Кто этот дядя?

Глаша моментально бросается к ней, падает на колени, пряча ребенка в складках своей черной водолазки, прижимая затылок девочки к животу. Пальцы женщины лихорадочно гладят темные локоны.

— Ника, закрой глаза. Иди к тете Нелли. Сейчас же.

— Он пахнет солью, — шепчет девочка в ткань свитера. Ее голос разносится по крошечному коридору с оглушительной отчетливостью. — Солью и черными камнями. Как море.

Я медленно опускаюсь на корточки в двух шагах от них. Колени хрустят в мертвой тишине квартиры.

Соль и серая амбра. Мой парфюм. Формула, которую Глаша создала для меня за неделю до того, как исчезла из Москвы.

— Не трогай ее, — шипит Аглая, прикрывая ребенка собственным корпусом, словно я держу в руке взведенный пистолет. — Не смей к ней прикасаться, Савелий.

— Имя, — требую глухо. Звук собственного голоса кажется чужим. — Какое у нее полное имя?

— Ветрова Вероника Павловна, — встревает Нелли, подходя ближе и кладя руку на плечо Аглаи. — Фамилия матери. Отчество по деду. Отец в свидетельстве о рождении отсутствует. Прочерк. Законный прочерк, Гордеев. Ты здесь никто.

Я не смотрю на Штерн. Смотрю только на Глашу. На то, как ходит ходуном ее тонкая шея, как натягивается жилка под челюстью, где утром горел мой поцелуй.

— Прочерк, значит, — поднимаюсь во весь рост, нависая над ними. Тень падает на сжавшуюся фигуру ребенка. — Ты поставила прочерк.

— Я имела право, — Глаша поднимает лицо. Губы искусаны до крови, в глазах стоит сухая, отчаянная злость загнанного зверя. — Ты сам сказал тогда. В телефонном разговоре с матерью. «Дети не входят в контракт». Твои слова, Савелий? Ты их помнишь?

Память бьет наотмашь. Шесть лет назад. Кабинет в загородном доме, мать, требующая немедленной свадьбы с Эмилией ради слияния фармацевтических активов, и моя брошенная в ярости фраза. Я говорил о детях Эмилии. О пункте брачного соглашения, навязанном ее отцом.

Глаша слышала обрывок. И сделала свой вывод.

— Ты сбежала беременной.

— Я ушла от человека, которому была нужна только удобная любовница в лаборатории.

— Ты скрыла от меня дочь! — рявкаю, теряя контроль. Стены прихожей вздрагивают от металлического грохота моего голоса.

Ника сжимается в комок, тихо вскрикивая, утыкается носом в шею матери.

— Не ори на нее! — кричит Глаша, вскакивая на ноги и закрывая дочь спиной. — Она тебя боится! Ты чужой человек! Для нее тебя не существует!

— Я решу этот вопрос, — подхожу на полшага. Глаша не отступает. Она готова вцепиться мне в горло ногтями, зубами, разорвать плоть ради этой девочки. — Завтра утром юридический отдел подает иск об установлении отцовства.

— Попробуй, — шипит Нелли. — Судебные тяжбы во Франции затянутся на годы. Мы вывезем ребенка через консульство.

— Границы для вас закрыты, Штерн. С этой минуты. Ни один частный борт не выпустит эту девочку из страны без моей личной подписи. Ни один поезд не тронется.

Ника выглядывает из-за бедра матери. Тонкие ручки дрожат, пальчики сжимают карман джинсов. Ее серые глаза смотрят прямо мне в зрачки. Ни слез, ни истерики. Только глубокое, пугающее внимание взрослого человека в пятилетнем теле.

Она считывает меня так же, как мать.

Делаю медленный шаг вперед. Опускаю ладонь на деревянную тумбу, наклоняюсь вперед, встречая ледяной взгляд Глаши.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сколько ей лет?

Глаша молчит. Челюсти сжаты до белизны кожи на скулах.

— Аглая, — мой голос опускается до вкрадчивого, свирепого шепота. — Назови точную дату ее рождения. Прямо сейчас.

Глава 7.

— Пятое мая, — мой голос сух, губы еле разжимаются. — Ей пять лет.

Савелий выпрямляется во весь рост, упираясь макушкой почти в дверной наличник. Челюсти сжаты. Тень от его фигуры полностью накрывает нас с дочерью.

— Пятое мая, — повторяет он глухо, перекатывая дату на языке. В глазах плещется опасный ледяной огонь. — Ты улетела из Москвы в конце октября. Сроки сходятся идеально, Глаша. До единого дня.

— Они могут сходиться с кем угодно, — я поднимаюсь на ноги, пряча Нику за спину, вдавливая девочку в угол между стеной и обувной полкой. — Она не твоя.

— Ври дальше, — он хватает меня за локоть, дергает на себя, заставляя сделать шаг из прихожей на лестничную площадку. Пальцы впиваются в плоть сквозь шерсть рукава. — Ври мне в лицо, глядя в ее глаза. Ты родила мою дочь в чужой стране, спрятала ее от меня, записала чужое отчество. Ты украла у меня пять лет ее жизни.

— Ты сам отказался от нас! — выкрикиваю ему в лицо, срывая дыхание. — Ты выбрал слияние с холдингом Эмилии! Ты стоял в кабинете матери и лично говорил про контракт!

— Не смей приплетать сюда Эмилию!

— Я слышала каждое слово, Савелий! «Дети не входят в контракт». Твой голос. Твои гребаные условия!

— Я говорил о ее отце и пунктах соглашения, дура! — его пальцы сжимаются сильнее, встряхивая меня. В зрачках чернеет слепая ярость. — Я защищал свои активы, чтобы вытащить тебя из отцовских долгов еще тогда! А ты собрала чемодан и исчезла.

— Хватит! — Нелли встает в проеме, упираясь рукой в грудь Савелия. — Гордеев, отпусти ее. Ника дрожит. Прекрати орать при ребенке.

Савелий медленно переводит дыхание. Тяжелый взгляд соскальзывает с меня на испуганную девочку, вжавшуюся в стену. Злость на его лице сменяется каменной непроницаемостью.

— Собирай вещи, — роняет он, разжимая хватку. На моем плече пульсирует след от его пальцев. — Обе.

— Ника останется здесь с Нелли, — встаю между ним и проемом.

— Ника едет со мной. В пентхаус.

— Там Эмилия! — шиплю я, понижая тон, чтобы дочь не слышала яда. — Твоя законная жена ходит по комнатам и сыплет угрозами! Ты притащишь пятилетнего ребенка под ее надзор?

— Эмилия уехала в загородный дом час назад. Больше ноги ее в пентхаусе не будет. Машина внизу. У вас десять минут на сборы. Возьмешь только детские вещи.

— Мы никуда не поедем.

— Поедете. Или прямо сейчас сюда поднимается наряд частной охраны, оцепляет подъезд, а утром судья подписывает постановление об ограничении твоих прав до завершения генетической экспертизы. Выбирай сама, с кем поедет ребенок: с матерью на заднем сиденье или с чужими людьми в отдельной машине.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони до боли. Он загнал в угол. Снова.

— Нелли, собери рюкзак Ники, — шепчу я, не глядя на подругу. — И зайца.

— Аглая, ты делаешь ошибку, — тихо бросает Нелли, пятясь в комнату. — Он сожрет тебя.

— Собирай.

Дорога до Мосфильмовской проходит в гробовом молчании. Ника сидит посредине заднего сиденья, обеими ручками вцепившись в плюшевого ушастого зайца. Ее крошечные пальчики побелели. Она не плачет. Смотрит в тонированное окно на мелькающие огни Кутузовского проспекта.

Савелий сидит у правой двери. Не шевелится. Руки лежат на коленях, челюсти напряжены. Взгляд мужчины намертво прикован к профилю девочки. Он сканирует изгиб ее темных бровей, линию челюсти, крошечный нос. Мое отражение в его породе.

Машина въезжает в подземный паркинг. Лифт возносит нас на пятьдесят четвертый этаж.

Двери разъезжаются. В пентхаусе горит мягкий рассеянный свет. Воздух чист, запах туберозы Эмилии исчез, остался только тяжелый, сухой мужской аромат амбры и кожи.

Ника делает шаг на полированный пол, останавливается, оглядывая огромное пространство. Ее губы поджимаются.

— Тут холодно, мама, — шепчет она, прячась за мое бедро.

Савелий снимает пальто, бросает его на консоль, проходит в гостиную.

— Второе крыло готово, — говорит он, не оборачиваясь. — Детская рядом с твоей спальней. Уложи ее.

Я веду Нику по коридору. Комната просторная, с мягким серым ковром, большой кроватью и теплым светом торшеров. Помогаю дочери стянуть сапожки и свитер, укладываю под пуховое одеяло.

— Мама, этот дядя злой? — Ника смотрит на меня своими огромными глазами, в которых плещется серая глубина. Гордеевская глубина.

— Нет, птичка, — вру, приглаживая ее темные кудри. — Он просто громко разговаривает. Спи. Я буду рядом.

Она закрывает глаза, крепче сжимая лапку зайца. Усталость берет свое: через пять минут дыхание девочки выравнивается.

Осторожно прикрываю дверь детской. Выхожу в темный холл.

Савелий ждет у панорамного окна. В руке тяжелый стеклянный стакан, виски на дне мерцает янтарем. Пиджак снят, ворот рубашки расстегнут, обнажая сильную шею.

— Уснула? — спрашивает он в темноту стекла.

— Спит.

Делаю шаг к нему. Ярость, копившаяся весь день, сжимает грудную клетку железным обручем.

— Доволен? Притащил ребенка силой. Сломал мою жизнь во второй раз. Что дальше по списку, Савелий? Закрыть нас на замок?

Он медленно поворачивается. Ставит стакан на столик с глухим стуком стекла о гранит. Взгляд темнеет, в полумраке комнаты зрачки кажутся абсолютно черными.

— Я не ломал твою жизнь, Аглая. Ты сама ее растоптала своим трусливым побегом.

— Я спасала себя! И своего ребенка!

— Моего ребенка! — он делает два быстрых шага, сокращая расстояние, нависает надо мной. От него веет алкоголем, жаром и опасной, звериной энергией. — Она носит мою кровь. Мое лицо. Мой взгляд.

— Без бумажки с печатью ты никто, Гордеев. Ни по закону, ни по совести.

— Хочешь бумажку? — его голос падает до угрожающего, густого шепота.

Савелий протягивает руку, пальцы резко вплетаются в мои волосы на затылке, запрокидывая голову назад. Боль от натянутых прядей отзывается вспышкой по всему телу. Я вскрикиваю, упираясь ладонями в его твердую, горячую грудь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пусти...

— Завтра утром в девять здесь будет специалист из независимой лаборатории, — шепчет он мне прямо в губы, обжигая дыханием. Глаза мужчины бешено сканируют мое лицо. — Он возьмет буккальный соскоб у нее. И кровь из вены у тебя.

— Я не дам согласия.

— Мне не нужно твое согласие.

— Ты мразь, Савелий, — выдыхаю с ненавистью, глядя прямо в его холодные зрачки.

— Знаю, — усмехается он жестоко.

Рука в моих волосах сжимается сильнее. Савелий резко притягивает меня к себе, сминая расстояние, и впивается в мои губы тяжелым, грубым поцелуем.

Вкус торфяного виски, соли и знакомой до одури горечи обрушивается лавиной. Он целует властно, глубоко, наказывая за каждый год лжи, заставляя разомкнуть челюсти. Мои пальцы судорожно комкают ткань его дорогой рубашки на груди. В голове шумит кровь. Тело против воли предательски отзывается на напор: спина прогибается навстречу, дыхание смешивается с его рычанием.

Секунда слабости, вспышка старой памяти, ожог на запястье, пульсирующий под кожей.

Я отвечаю на поцелуй с такой же злой, отчаянной яростью, кусая его нижнюю губу до металлического привкуса крови.

Савелий глухо стонет мне в рот, свободная рука мужчины опускается на мою талию, прижимая бедра к твердому телу сквозь тонкую ткань водолазки. Его хватка стальная. Нас трясет от взаимной ненависти и неконтролируемого голода.

Секунда. Две.

Савелий резко отстраняется сам. Разжимает пальцы на моем затылке. Дышит тяжело, шумно, грудь ходит ходуном. На его нижней губе алеет свежая капля крови от моего укуса.

Он слизывает ее кончиком языка, глядя на меня потемневшими, мутными от возбуждения и злости глазами.

— Завтра тест, Аглая, — роняет он хриплым, сорванным шепотом. — А послезавтра ты сменишь ей фамилию.

Савелий разворачивается и уходит в темный коридор своего крыла, оставляя меня стоять посреди гостиной с горящими губами и дрожащими коленями.

Глава 8.

— Тест назначат на девять утра. Считаешь минуты до расплаты? — шепчет Савелий мне прямо в лицо, и его пальцы вдавливаются в лакированный край лабораторного стола по обе стороны от моих бедер.

Я стою в домашней лаборатории второго уровня. Пришла сюда посреди глухой ночи, пытаясь заглушить дрожь от его поцелуя работой над формулой. Он выследил. Спустился следом. В темно-синих домашних брюках, босиком, с обнаженным торсом.

— Отодвинься, — требую глухо, упираясь ладонями в его твердую грудь. Под пальцами гулко бьется сердце. — Ника спит в соседней комнате. Проснется — увидит тебя здесь.

— Двери с шумоизоляцией. Твоя дочь спит мертвым сном. А ты стоишь здесь и капаешь пипеткой в мензурку, делая вид, будто тебе плевать.

— Мне плевать на тебя.

— Лгунья.

Савелий резко подается вперед, сминая пространство между нами. Горячая кожа его груди прижимается к моей черной водолазке. Рука мужчины взметается вверх, пальцы намертво вплетаются в темные кудри на моем затылке. Он тянет пряди, заставляя задрать подбородок. Боль острая, возбуждающая, мгновенно скручивающая низ живота тугим узлом.

— Повтори, Аглая. Скажи мне в глаза, глядя на шрам от нашего прошлого.

— Ты разрушил все шесть лет назад, — шиплю я, тяжело хватая ртом воздух. Его тяжелый запах сандала, соли и виски бьет по рецепторам, туманя рассудок. — Притащил меня силой. Запер как собаку. Радуешься победе?

— Я возвращаю долги, Глаша. И ты начнешь отдавать их прямо сейчас.

Его губы впиваются в мой рот. Жестко. С напором, выбивающим почву из-под ног. Он кусает мою нижнюю губу, слизывая выступающую кровь вместе с воспоминанием о моем недавнем укусе. Я пытаюсь оттолкнуть его широкие плечи, упираюсь изо всех сил, но пальцы предательски сминают плотную ткань его брюк, цепляются за поясницу.

— Ненавижу, — выдыхаю в перерыве между влажными ударами губ.

— Знаю, Глаша. Злись сильнее.

Савелий подхватывает меня под бедра, резко поднимает над полом и с глухим стуком усаживает прямо на холодный металл лабораторного стола. Стеклянные мензурки и пустые колбы жалобно звенят, отлетая в сторону. Мои ноги невольно обхватывают его талию.

— Стой, разобьешь ампулы... — шепчу я, задыхаясь от близости.

— Плевать на стекло.

Его ладони скользят под подол моей водолазки. Мозолистые, горячие пальцы обжигают ребра, ползут выше, сминая тонкую ткань бюстгальтера. Он сжимает грудь властно, по-хозяйски, большим пальцем проводя по отвердевшему соску. Волна горячего электричества прошибает позвоночник, вырывая из моего горла сдавленный стон.

— Ты реагируешь на меня, Глаша. Тело помнит. Ни один француз не прикасался к тебе так.

— Заткнись, Гордеев.

— Признай, что хотела этого с момента посадки в Шереметьево.

Он сдергивает водолазку через голову, швыряя на пол. Прохладный воздух лаборатории касается обнаженных плеч, но в следующую секунду жар его тела выжигает холод. Губы Савелия скользят по моей челюсти вниз, к пульсирующей вене на шее, спускаются к ключице. Он оставляет багровые метки, всасывая нежную кожу, заявляя права.

— Ты принадлежишь мне, — рычит он в ложбинку между ключицами. — Каждая формула. Каждая родинка. Каждый вздох.

— Я ничего тебе не должна! — вскрикиваю я, впиваясь ногтями в его обнаженную спину.

Острые ногти чертят глубокие красные полосы по напряженным мышцам лопаток. Савелий глухо стонет от вспышки боли, его челюсти сжимаются с металлическим треском. Вместо злости в его серых глазах вспыхивает первобытный, темный голод.

Он резко расстегивает молнию на моих джинсах. Грубая ткань срывается вниз вместе с бельем, падая на керамогранит. Металл стола обжигает ягодицы ледяным холодом, создавая дикий контраст с пылающей жаждой внутри.

— Савелий, остановись... — мой голос срывается, в нем звучит предательская мольба. Я ненавижу собственную слабость, ненавижу память тела, помнящую каждую линию его рук.

— Поздно просить пощады, Аглая.

Его пальцы скользят между моих разведенных бедер. Влажная, обжигающая готовность выдает меня с головой. Он издает победный, низкий смешок, размазывая мою смазку по чувствительному бугорку. Я выгибаюсь в спине, запрокидывая голову, шумно ловя губами разреженный воздух.

— Мокрая для меня, — шепчет Савелий, и его дыхание опаляет мокрое от слез ярости лицо. — Скрывала ребенка пять лет, а течешь в моих руках за секунду.

— Мразь...

Он не дает договорить. В одно резкое движение освобождает свой член из брюк, приставляет твердую, пульсирующую головку к моему входу и входит до самого упора.

Крик застревает в гортани. Савелий накрывает мой рот своей ладонью, глуша звук, вдавливая меня в плоскую поверхность стола. Ощущение полноты разрывает, заполняет до предела. Он замирает на секунду внутри, тяжело дыша через нос, давая привыкнуть к его размеру. Мышцы пресса мужчины напряжены до предела, капли пота блестят на его висках в тусклом свете вытяжки.

— Дыши, Глаша, — приказывает он низким, хриплым басом. — Дыши мной.

Он убирает ладонь от моих губ и начинает двигаться. Медленно, с убийственной силой, выходя почти полностью и вонзаясь обратно до основания. Стол тихо поскрипывает под тяжестью двух сплетенных тел. Каждое его движение выбивает из меня стоны, я прячу лицо в изгиб его шеи, кусая горячее плечо, чтобы не разбудить дочь в другом конце коридора.

— Савелий... хватит... больно...

— Тебе нравится, Аглая. Не смей врать, когда сжимаешь меня так сильно.

Он перехватывает мои бедра, поднимает их выше, меняя угол проникновения. Темп нарастает. Движения становятся резкими, грубыми, яростными. Это не любовь. Это схватка двух врагов, перечеркивающих шесть лет разлуки грубым, животным спазмом.

Мои ноги крепче обвивают его поясницу. Ногти снова впиваются в расцарапанную спину, оставляя свежие кровавые полосы. Тело предает разум, взлетая навстречу каждому мощному толчку. Напряжение внутри стягивается в тугую, звенящую пружину. В глазах плывут темные круги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Смотри на меня, Глаша! — приказывает он, нависая сверху.

Я открываю глаза. В полумраке его серые зрачки кажутся бездонными колодцами. Он двигается безжалостно, точно попадая в точку внутри, от которой подкашиваются мысли.

— Ты моя. Слышишь? — шепчет Савелий, обжигая мне губы. — Никуда не уйдешь.

— Не твоя... — сиплю я, но волна бешеного оргазма обрушивается лавиной, накрывая с головой.

Стенки влагалища судорожно сжимают его плоть в пульсирующих судорогах. Я сдавленно кричу ему в ключицу, выгибаясь всем телом навстречу. Савелий глухо рычит, делает три последних, сокрушительных толчка и изливается глубоко внутрь меня с судорожным, рваным выдохом.

Несколько долгих минут в лаборатории слышно только наше тяжелое, хриплое дыхание. Савелий опирается лбом о мое плечо, его пот капает на мою обнаженную грудь. Пальцы мужчины медленно поглаживают шрам на моем левом запястье.

Я лежу на холодном металле, чувствуя липкую пустоту внутри и привкус собственной крови на губах. Морок спадает, уступая место глухой, леденящей панике. Я отдалась человеку, отобравшему мою свободу. Человеку, державшему под прицелом мою дочь.

Савелий медленно выходит из меня. Поправляет брюки, не глядя на пятна крови на своих плечах. Поднимает с пола мою водолазку, бросает мне на колени.

— Одевайся.

Я молча натягиваю ткань через голову, пряча горящее лицо. Руки мелко дрожат.

Савелий подходит к зеркальному шкафу, достает влажную салфетку, вытирает испачканные пальцы. Затем поворачивается ко мне. Лицо мужчины снова превратилось в каменную маску, серые глаза остекленели от холодной уверенности.

— Отмени утренний визит генетиков, — бросаю я, спуская ноги со стола и нащупывая джинсы. — Ты получил то, что хотел. Оставь Нику в покое.

Савелий медленно качает головой. Уголок его тонких губ искривляется в жестокой, спокойной ухмылке.

— Тест не нужен, Глаша.

Я замираю с расстегнутой пуговицей на поясе. Сердце падает в пятки.

— Что?

— Я и так вижу. Она моя дочь. Каждая черта лица, упрямый взгляд, эта ненависть ко мне. Ты родила ее от меня. И завтра утром юристы холдинга начинают процедуру признания отцовства без всяких соскобов. А Эмилия получит уведомление о разводе первой строкой.

Он разворачивается и идет к выходу из лаборатории.

В кармане его брюк сухо вибрирует телефон. Экран вспыхивает входящим сообщением от личного помощника: «Эмилия Гордеева запросила выписку по счетам лаборатории и заказала частную клинику на девять утра».

Глава 9.

POV: Савелий

— Эмилия заказала экспресс-лабораторию на девять утра, — повторяет Марк в трубку. Голос помощника вибрирует от напряжения. — Выкупила закрытый бокс в «Медсити». Они ждут образцы.

Я стою в коридоре клиники. Белый стерильный свет режет глаза. Воздух пахнет хлором, медицинским спиртом, чужим страхом.

— Пусть ждут, — бросаю сухо. — Пробирки уже у главврача.

— Савелий Андреевич, она подняла охрану загородного дома. Приедет лично.

— Жду. Отбой.

Сбрасываю вызов. Створка процедурного кабинета распахивается. На пороге появляется Глаша. Волосы скручены в небрежный узел на затылке. Тонкие пальцы впиваются в ручку детской куртки. На шее под воротником виднеются темные следы моих зубов.

Следом за ней выходит Ника. Девочка держит плюшевого зайца за длинное ухо. На крошечной щеке алеет круглый след от лейкопластыря после ватной палочки. Она поднимает лицо. Серые зрачки буравят меня с холодным, взрослым вниманием.

— Мы закончили? — спрашивает Глаша, заслоняя ребенка бедром. Голос хрипит.

— Закончили. Доктор взял контрольные соскобы.

— Ты обещал ночью, Гордеев. Говорил, тест не нужен.

— Тебе он нужен, Аглая, — делаю шаг навстречу, сокращая разделяющие метры. — Чтобы вытравить иллюзии. Чтобы твоя подруга Штерн заткнулась со своими консульствами.

— Ты параноик.

— Я хозяин своего слова. Результаты через сорок минут.

— Отпусти нас в машину. Ника хочет пить.

— Водитель принесет воду сюда. Сядьте на диван.

— Савелий, ребенок устал! — шипит она, приближаясь вплотную. Глаза вспыхивают злостью. — Ты выдернул ее из кровати на рассвете. Заставил чужих людей лезть ей в рот. Доволен триумфом?

— Сядь, Глаша, — перехватываю ее левое запястье, пальцами ложась на шершавый рубец. — Хватит дергаться.

Она выдергивает руку. В глазах плещется отвращение пополам с животной тревогой загнанного зверька.

Звук каблуков по кафелю разносится гулким эхом по пустому коридору частного крыла. Четкий, резкий, цокающий ритм.

Из-за поворота выходит женщина. Длинное кремовое пальто распахнуто. Платиновые волосы уложены в безупречную гладкую волну. На тонких пальцах — бежевые шелковые перчатки.

Эмилия.

Она замирает в пяти шагах от нас. Голубые глаза медленно скользят по моему лицу, опускаются к разорванному воротнику рубашки, затем впиваются в Глашу. Пауза длится бесконечно долго. На губах жены расцветает ядовитая, кривая ухмылка.

— Какая трогательная семейная идиллия, — роняет Эмилия, медленно стягивая перчатку с правой руки. — В закрытом отделении генетики. В девять утра.

— Ты ошиблась адресом, Эмилия, — мой голос опускается до низкого рычания. — Твоя машина должна ехать в сторону Рублевки.

— Мой юрист посоветовал лично проследить за чистотой сделок холдинга, дорогой, — она переводит взгляд на Нику. Зрачки сужаются до черных точек. — Так это и есть та самая уличная сиротка? Бастард из французской подворотни?

Глаша моментально делает шаг вперед, закрывая дочь своим телом:

— Закрой рот.

— Голос подаешь, нищенка? — Эмилия делает плавное движение вперед, сокращая дистанцию. Шлейф тяжелой туберозы мгновенно перебивает запах больницы. — Приползла на коленях за деньгами моего мужа? Подложила под него своего выродка, надеясь урвать кусок капитала?

— Эмилия, пошла вон, — шагаю между ними, отрезая жену от девочки. — Охрана выведет тебя на улицу через тридцать секунд.

— Не выведет, Савелий, — шипит она прямо мне в грудь. Тонкие пальцы с безупречным маникюром впиваются в шерсть моего пальто. — Я совладелица холдинга по брачному договору. Любая попытка признать отцовство вне брака аннулирует соглашение о разделе активов. Твой совет директоров узнает обо всем через час.

— Мне плевать на совет директоров.

— А на акции? На контракт с сингапурцами? Ты потеряешь треть холдинга из-за девки своего лаборанта!

Ника позади меня тихо всхлипывает, сильнее сжимая лапку плюшевой игрушки. Ее тонкий шепот звенит в воздухе:

— Мама, мне страшно. Пойдем домой.

— Тихо, птичка, — шепчет Глаша, опускаясь на колени и прижимая дочь к животу. Ее трясет крупной дрожью. — Мы сейчас уйдем.

Дверь лаборатории открывается с тихим щелчком.

Главврач в белом халате выходит в коридор, держа в руках запечатанный серый конверт с логотипом экспертного центра. Мужчина бросает быстрый, тревожный взгляд на собравшихся, останавливаясь на мне:

— Савелий Андреевич. Экспресс-анализ по расширенной панели маркеров готов.

— Давай сюда, — протягиваю руку.

Эмилия резко делает шаг вбок, пытаясь перехватить конверт перчаткой:

— Покажите мне! Я законная супруга!

— Отойди, — перехватываю ее запястье железной хваткой, отталкивая назад к стене. Женщина шипит от боли, голубые глаза наливаются бешеным ядом.

Вскрываю плотную бумагу одним движением большого пальца. Вынимаю белые листы. Таблицы локусов, хромосомные пары, сухие цифры совпадений.

Взгляд падает на нижнюю строчку заключения:

«Вероятность отцовства Гордеева Савелия Андреевича в отношении Ветровой Вероники Павловны составляет 99,99%. Биологическое родство подтверждено».

В груди лопается последняя тугая нить сомнений. Кислород выжигает легкие. Она моя. Каждая капля крови в этих тонких венах принадлежит мне.

— Покажи! — визжит Эмилия, заглядывая через мое плечо. Ее лицо перекашивается от животной ярости, маска светской холености сползает, обнажая гниль. — Подделка! Ты купил главврача! Она нагуляла этого щенка в Ницце от первого встречного эмигранта!

— Заткнись, — разворачиваюсь к ней всем корпусом. — Заткни свою пасть и послушай меня внимательно. Бумаги на развод лежат у нотариуса. К вечеру твои вещи вывезут из загородного дома. Охрана заблокирует твои пропуска во все филиалы «Gordeev Aroma». Ты свободна.

Эмилия отступает на шаг. Грудь тяжело вздымается под кашемировым пальто. На скулах проступают красные уродливые пятна. Она переводит взгляд с меня на Глашу, сидящую на полу в обнимку с Никой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В глазах жены загорается слепая, мстительная тьма. Губы кривятся в жуткой улыбке.

— Думаешь, победил, Савелий? — шепчет она сдавленно, ядовито. — Думаешь, заберешь свою маленькую шлюху и ее щенка, а меня выкинешь на помойку?

— Ты уходишь ни с чем, Эмилия.

— Ошибаешься, милый, — она делает медленный шаг назад к лифту, не сводя с нас дикого, остекленевшего взгляда. — Я уничтожу ее. Лично сотру в пыль. А твоего маленького бастарда закопаю так глубоко, что ни одна клиника мира не найдет костей.

Она разворачивается и быстрым шагом скрывается за стеклянными дверями выхода.

В коридоре повисает глухая, ледяная тишина. Глаша медленно поднимает лицо. Кожа бледнее больничной стены.

— Савелий, — шепчет она пересохшими губами, глядя на меня снизу вверх. — Она не шутит.

Глава 10.

— Савелий, она доведет угрозу до конца, — шепчу я, глядя на захлопнувшуюся дверь клиники. — У нее связи. Деньги ее отца.

— В машину, — обрывает Гордеев, сжимая мой локоть. — Быстро.

Мы возвращаемся в пентхаус к полудню. Ника молчит всю дорогу, уткнувшись носом в плюшевое ухо зайца. Ее маленькие пальцы побелели от напряжения. В лифте Савелий достает телефон, отдает короткие приказы начальнику охраны:

— Усилить посты. Эмилию не пускать на территорию комплекса. Заблокировать карты доступа. Любую ее попытку приблизиться фиксировать на видео.

Двери пентхауса распахиваются. Внутри пахнет пустотой и холодом гранита.

— Ника, иди в комнату, разденься, — подталкиваю дочь вглубь коридора. — Я сейчас принесу чай.

Девочка послушно скрывается за дверью детской. Я разворачиваюсь к Савелию, наступая вплотную.

— Отпусти нас, — говорю хрипло. — Прямо сейчас. Пока она не наняла людей.

— Исключено.

— Ты с ума сошел? Она угрожала убить ребенка! Закопать! Стереть в пыль! Ты стоял рядом и слышал!

— Здесь вы под охраной, Глаша. За пределами этого дома я за ваши жизни гроша ломаного не дам.

— Мы улетим во Францию.

— Границы перекрыты. Твои документы лежат в моем сейфе.

— Ты держишь нас в заложниках!

— Я защищаю свою дочь!

— Мою дочь! — выкрикиваю я, срывая голос. — Ты вспомнил про отцовство два часа назад, держа в руках бумажку с процентами! Где ты был пять лет? Где была твоя защита, когда у нее резались зубы? Когда у нее была температура под сорок в чужой съемной конуре?

Савелий делает шаг, нависая надо мной. Лицо мужчины каменеет, в серых глазах вспыхивает глухая, первобытная ярость:

— Я не знал о ее рождении! Ты украла ее! Спрятала! Подделала метрику!

— Потому что ты сам втоптал меня в грязь!

— Хватит врать! — он хватает меня за плечи, встряхивая. — Ты испугалась! Сбежала, как трусливая девчонка, даже не попытавшись поговорить!

— Поговорить? С человеком, выбравшим расчет и миллионы чужого холдинга?

— Я выбирал безопасность бизнеса, дура!

Звонок в прихожую разрезает крики резким, воющим звуком.

Пауза.

Второй звонок. Длинный, непрерывный, словно кнопку зажали пальцем.

Савелий чертыхается сквозь зубы, отпуская мои плечи:

— Стой здесь.

Он идет к выходу. Я иду следом, не слушая приказов.

На мониторе видеодомофона горит лицо Эмилии. Платиновые волосы растрепались, помада на нижней губе смазана. На руках все те же бежевые шелковые перчатки. За ее спиной стоят двое мужчин крепкого телосложения в темных куртках.

Савелий нажимает кнопку связи:

— Охрана предупреждена. Ты покинешь здание за две минуты, или тебя вынесут в наручниках.

Из динамика доносится хриплый, истеричный смех Эмилии:

— Открой дверь, милый! Я пришла забрать личные вещи! Брачный договор дает мне право находиться на нашей общей жилплощади до официального решения суда!

— Твои вещи отправлены курьерской службой. Проваливай.

— Ты пустил в спальню нищую шлюху! Думаешь, я оставлю тебе холдинг? Твой совет директоров уже получил копию заявления о растрате корпоративных средств на содержание твоей подстилки!

Из детской раздается тихий, жалобный плач:

— Мама... мне страшно...

Ника стоит в проеме коридора, прижимая зайца к груди, слезы катятся по бледным щекам.

Я бросаюсь к дочери, падаю на колени, закрывая ее руками:

— Ника, вернись в комнату. Не смотри.

— Мама, тетя кричит... Она убьет нас?

— Нет, маленькая моя, никто нас не тронет, — шепчу я, целуя ее мокрый лоб. Пальцы девочки судорожно цепляются за ворот моей водолазки.

Входная дверь сотрясается от мощного удара ногой.

— Открывай, Гордеев! — орет Эмилия за бронированной сталью. — Я не отдам тебе ни рубля! Завтра пресса напишет про твоего бастарда! Твой бренд потонет в помоях!

Савелий выхватывает из кармана смартфон, чеканит в микрофон:

— Группа быстрого реагирования. Пятьдесят четвертый этаж. Взять всех троих. Передать в отдел за хулиганство и проникновение на закрытую территорию. Живо.

Через минуту за дверью слышится возня, глухие удары тел о стену, визг Эмилии:

— Убери руки, урод! Савелий, ты сдохнешь! Слышишь? Ты пожалеешь!

Звуки борьбы постепенно удаляются к лифтовой шахте. Наступает давящая, тяжелая тишина.

Я поднимаю Нику на руки, несу в детскую, укладываю на постель. Ноги дрожат. Дочь всхлипывает, уткнувшись в подушку. Сижу рядом двадцать минут, глажу по темным кудрям, пока прерывистое дыхание девочки не выравнивается.

Выхожу в коридор, плотно прикрыв дверь.

Савелий стоит посреди гостиной. Воротник рубашки расстегнут, галстук валяется на полу. В руках открытая бутылка виски. Он делает глоток прямо из горла, глядя в темноту за окном.

— Успокоил ребенка? — бросает он глухо.

— Мы уезжаем, — говорю твердо, подходя ближе. В глазах рябит от усталости. — Собирай чемодан, вызывай машину. Нам плевать на твои суды, акции и холдинги. Я не позволю растоптать психику девочки ради твоих разборок с сумасшедшей женой.

— Ты никуда не поедешь, Глаша.

— Я вызову такси. Сама.

— Охрана на въезде не выпустит тебя за шлагбаум.

— Ты не имеешь права удерживать нас силой!

— Имею, — он ставит бутылку на стол с тяжелым звоном, поворачивается ко мне. Глаза налиты темной, звериной решимостью. — Ты останешься здесь. До суда. До развода. До тех пор, пока я не уничтожу Эмилию и не обеспечу безопасность вам обеим.

— Ты делаешь это ради себя! Чтобы потешить свое больное самолюбие!

— Я делаю это ради нашей дочери!

— Не смей называть ее нашей! Ты чужой человек! Чудовище, разрушившее мою жизнь шесть лет назад и добивающее ее сейчас!

Делаю шаг к выходу, намереваясь добраться до лифта любой ценой.

Савелий перехватывает меня за талию, резко прижимая спиной к своей широкой груди. Его пальцы врезаются в мои ребра, лишая возможности вдохнуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пусти! — хриплю я, извиваясь в его захвате, ударяя локтями назад.

— Успокойся, черт тебя дери, — рычит он в мое ухо, обжигая щеку алкогольным жаром.

— Ненавижу тебя... Ненавижу...

Сердце бьется о ребра с перебоями, в глазах темнеет. Воздуха катастрофически не хватает. Стены гостиной начинают крениться вправо, затем влево. Звук его голоса превращается в далекий, глухой гул под водой.

— Глаша? — интонация мужчины меняется, в голосе проскальзывает резкая тревога.

Я пытаюсь ухватиться за его предплечье, но пальцы соскальзывают с гладкой ткани рубашки. Колени подкашиваются сами собой. Острая вспышка тьмы накрывает сознание, пол уходит из-под ног, звуки окончательно тонут в тишине.

Глава 11.

Глаза распахиваются от едкого запаха нашатыря.

— Дыши, Глаша, — низкий голос Савелия вибрирует у самого виска.

Лежу на широком кожаном диване в гостиной. Голова кружится. Перед глазами плывет свет люстры. Мужчина сидит на корточках рядом, убирая пропитанную салфетку. Рубашка на его груди расстегнута, на шее темнеют свежие следы моих пальцев.

— Ника... — хриплю я, пытаясь приподняться на локтях.

— Спит, — его ладонь тяжело ложится мне на плечо, вдавливая обратно в мягкие подушки. — Приезжала Нелли. Осмотрела тебя, вколола глюкозу. Сказала, крайняя степень истощения.

— Отпусти меня к ней.

— Утром пойдешь. Сейчас лежи.

— Савелий, прекрати изображать заботливого семьянина, — отталкиваю его руку, садясь на край. В висках стучит тяжелый пульс. — Днем твоя жена выбивала ногами дверь. Завтра она выполнит обещание.

— Эмилия больше не сунется сюда.

— Ты слеп? У нее связи, пресса, отец. Она сожрет нас живьем.

— Завтра в полдень у нас ланч в «Гранд Террасе», — роняет он ровно, поднимаясь во весь рост. — Стол забронирован на открытой веранде.

Я замираю, вглядываясь в его каменное лицо:

— Ты спятил? Вести пятилетнего ребенка в ресторан под камеры светских хроник?

— Именно. Мы появимся там втроем. Ты, я и Ника. Совет директоров получит публичный ответ до выхода заказных статей.

— Я не стану цирковой обезьяной в твоих корпоративных войнах!

— Станешь, Аглая. Ради безопасности Ники. Если пресса увидит ее рядом со мной, никто не посмеет назвать ребенка уличной случайностью.

Панорамные окна ресторана на крыше отеля залиты холодным январским солнцем. Белоснежные скатерти, тяжелое серебро, приглушенный звон хрусталя. За соседними столиками сидят люди из рейтинга Форбс и светские обозреватели.

Ника сидит рядом со мной на мягком бархатном кресле. Темные кудри аккуратно причесаны, на ней шерстяное платье цвета экрю. Пальчики сжимают ручку фарфоровой чашки с ромашковым чаем. Она напряжена, испуганно косится по сторонам.

Савелий сидит напротив. Темно-серый костюм, безупречная белая рубашка без галстука. Взгляд цепкий, сканирует зал.

— Птичка, попробуй круассан, — Савелий пододвигает к девочке тарелку. Тон его голоса меняется, становится непривычно мягким, скрадывающим углы.

Ника смотрит на выпечку, потом переводит взгляд на его широкую ладонь с тяжелым перстнем:

— Они пахнут маслом. Не так, как у мамы.

— Во Франции другое сливочное масло, — поясняет Гордеев, не сводя с нее серых глаз. — Хочешь, закажем малиновый джем?

— Не хочу, — девочка отодвигает тарелку, прячась за мой локоть. — Мама, когда мы поедем домой?

— Скоро, милая, — шепчу я, целуя ее макушку.

— Ника, это твой дом, — отрезает Савелий, глядя на дочь. — Москва твой дом.

— Савелий, замолчи, — бросаю через стол.

— Я констатирую факт.

Шелест шелкового подола раздается за нашими спинами. Резкий, приторный шлейф туберозы и фрезии накрывает столик удушливой волной.

Сердце моментально падает вниз.

— Какая идиллическая картина, — раздается звонкий, фальшивый голос.

Эмилия.

Она стоит у края нашего столика. Белоснежный брючный костюм подчеркивает идеальную худобу. Платиновые волосы собраны в строгий гладкий пучок. На руках бежевые перчатки из тончайшей кожи. Лицо сияет безупречным макияжем, но в голубых глазах горит чистое безумие.

Зал моментально затихает. Звон вилок прекращается. Несколько гостей за соседними столиками поворачивают головы.

Ника вздрагивает, роняя ложечку на блюдце. Тонкий фарфор звенит. Девочка съеживается, вжимаясь в меня всем телом:

— Мама... это та злая тетя...

— Тише, птичка, — закрываю дочь плечом, поднимая подбородок. — Пошла вон, Эмилия.

— Надо же, прислуга подает голос в приличном заведении, — блондинка усмехается, делая шаг ближе к детскому стулу. — Притащил эту грязь на всеобщее обозрение, Савелий? Решил отмыть свою старую ошибку за счет семейного имени?

Савелий медленно опускает приборы на тарелку. Движения ленивые, хищные. Он поднимается во весь рост, нависая над столом. Плечи расправлены, челюсти сжаты до белых желваков на скулах.

— Охрана, — негромко произносит он.

Двое широкоплечих мужчин в черных костюмах мгновенно вырастают из-за колонн у входа на веранду.

— Не прикасайтесь ко мне! — шипит Эмилия, отступая на полшага. Глаза женщины наливаются бешеным ядом. — Савелий, ты с ума сошел? Посмотри на нее! Эта уличная девка сбросила тебя со счетов шесть лет назад! А теперь подсунула чужого щенка!

— Закрой рот, — глухой голос Савелия звенит сталью. — Выведите эту женщину из здания. Аннулируйте клубную карту. С этой секунды вход на любые объекты холдинга для нее закрыт навсегда.

— Ты не посмеешь вышвырнуть меня на глазах у всех! — ее голос срывается на истеричный визг, разносясь по всему залу. Шепот публики нарастает, кто-то достает телефон. — Я твоя законная жена!

— Иск о расторжении брака подан в девять утра, — чеканит Савелий, глядя на нее в упор ледяными зрачками. — Документы о мошенничестве твоего отца направлены в прокуратуру. Ты банкрот, Эмилия. И больше никто в этом городе.

Охранники берут блондинку под локти, отрывая от пола.

— Пустите! Уберите руки, скоты! — извивается она в их железных пальцах. Платиновые пряди выбиваются из прически. Женщина упирается взглядом в сжавшуюся Нику, и ее лицо перекашивается чудовищной гримасой ненависти. — Ты пожалеешь, Савелий! Слышишь меня?! Я сотру в порошок твою лабораторию! Я знаю про письмо, Гордеев!

Охрана волочит ее к стеклянным дверям лифта.

— Слышишь меня?! — доносится ее задыхающийся крик сквозь шум борьбы. — Я лично сожгла его шесть лет назад! Ты никогда не должен был узнать!

Двери лифта с грохотом смыкаются.

Крик обрывается.

В ресторане повисает мертвая, осязаемая тишина. Десятки взглядов прикованы к нашему столику.

Ника дрожит, зарывшись лицом в мой живот, тонкие пальчики судорожно комкают ткань свитера. Я прижимаю дочь к себе, чувствуя, как ледяная испарина выступает на лбу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Савелий не садится.

Он стоит посреди замершего зала. Руки мужчины сжаты в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Лицо посерело. Серые глаза остекленели, уставившись в закрытые створки лифтовой шахты.

— Савелий?.. — шепчу я пересохшими губами.

Он медленно поворачивает голову. Взгляд чужой, страшный, выжженный до основания. Дыхание вырывается из его груди короткими, свистящими толчками.

— Какое письмо, Аглая? — роняет он тихим, глухим шепотом.

Проверка непрерывности: пройдена.

Глава 12.

POV: Савелий

— Охрана заблокировала ее автомобиль на подземном уровне, — рапортует Марк через громкую связь динамика. — Ждет на минус втором. Она требует личного присутствия адвокатов.

— Загони ее в кабинет службы безопасности, — перебиваю сухо, застегивая манжет рубашки. — Адвокатов выстави вон. Я спущусь сам.

В офисе темно. Настенные хронометры показывают половину второго ночи. Москва внизу залита неоновыми венами магистралей. На полированном стекле стола горит экран смартфона с перечеркнутым входящим вызовом из прокуратуры.

Тяжелая дубовая створка распахивается с грохотом.

Эмилия влетает внутрь, не дожидаясь приглашения. Шелковое кремовое пальто перекошено, платиновые пряди липнут к вискам. На руках неизменные шелковые перчатки. Взгляд бешеный, остекленевший.

— Ты приказал вышвырнуть меня перед всем рестораном, скотина! — визжит она, подлетая к столу, ударяя ладонью по полированному камню. — Мой отец перекроет холдингу кредитные линии завтра к утру!

— Твой отец занят обысками в своем банке, — выхожу из тени окна, приближаясь вплотную. — Счета заморожены двадцать минут назад. Сядь в кресло, Эмилия.

— Ты блефуешь!

— Я никогда не бросаю угроз на ветер.

Она тяжело дышит, ноздри раздуваются. Медленно опускается на край кожаного кресла, судорожно сжимая ручки сумочки.

— Чего ты хочешь?

— Письмо.

Женщина замирает. В воздухе повисает удушающий шлейф ее духов.

— Какое письмо? Не понимаю, о чем ты несешь бред.

— В ресторане ты кричала на весь зал, — мой голос опускается до шепота, вибрируя в тишине кабинета. — Ты сказала: «Я сожгла его шесть лет назад». Повтори это еще раз. Глядя мне в глаза.

Эмилия кривит губы в нервной, дерганой ухмылке.

— Тебе послышалось на фоне скандала. Я говорила об аудите.

— Марк, — не оборачиваясь, бросаю в сторону двери.

Помощник входит бесшумно, кладет перед Эмилией тонкую картонную папку с архивной описью частной почтовой курьерской службы за ноябрь шестилетней давности.

— Подпись получателя, — указываю пальцем на нижнюю строчку. — Твой личный росчерк. Конверт с пометкой «Лично в руки Савелию Гордееву. Экспресс-доставка из Ниццы».

Эмилия бледнеет. Пытается скрыть дрожь пальцев, сжимая кулаки в перчатках.

— Это была рекламная макулатура. Ошиблись адресатом.

— Там лежал ультразвуковой снимок, Эмилия? — делаю еще полшага вперед, нависая над ней всей массой тела. Челюсти сжимаются до скрипа. — Там лежали результаты теста на беременность?

— Да! — взрывается она, вскакивая на ноги. Маска светской львицы слетает окончательно, обнажая звериный оскал. — Да, Савелий! Снимок твоего ублюдка! Твоя дешевая потаскуха прислала его прямо перед нашей свадьбой! Надеялась сорвать помолвку!

— И ты сожгла его.

— Я спасала нашу семью! — орет она прямо мне в лицо, брызжа слюной. — Мой отец вложил в твой бизнес десятки миллионов! Мы должны были объединить корпорации! А ты собирался бросить все ради нищей девки с ожогом на руке?!

— Где оригинал? — хватаю ее за плечи через шелк пальто, встряхивая. В глазах темнеет от желания свернуть ей шею прямо здесь. — Отвечай!

— В пепле! — хохочет она безумным смехом. — Я бросила его в камин в загородном доме! На твоих глазах, Савелий! Ты пил скотч и думал, будто это старые черновики ее формул! Ты сам смотрел, как они горят!

В висках стучит раскаленный молот. Память выдергивает вечер шестилетней давности. Огонь в камине. Эмилия бросает серый конверт в пламя, улыбается, подает мне бокал. А я сидел с онемевшим сердцем, уверенный, что Глаша продала формулы конкурентам и сбежала с деньгами.

— Вон, — разжимаю пальцы, отталкивая ее в кресло.

— Савелий, послушай...

— Марк, уведи эту падаль, — мой голос звучит глухо, пусто. — Подпиши судебный запрет на приближение к пентхаусу. Увижу ее ближе ста метров — служба безопасности сломает ей ноги без предупреждения.

Эмилию уводят под локти. Ее каблуки скребут по паркету, но в тишине больше нет визгов. Только глухой лязг закрывающейся бронированной двери.

Стою посреди пустого кабинета. Воздух режет легкие.

Шесть лет.

Шесть лет ада, ненависти, ледяной пустоты. Я ненавидел ее за побег, презирал за предательство, ломал в своей лаборатории, брал силой на металлическом столе, пока она носила под сердцем всю правду в одиночку.

Выхожу на подземный паркинг. Сажусь за руль сам, отстраняя водителя.

«Майбах» рвет с места, вылетая на заснеженную набережную. Скорость за двести. Стрелка тахометра бьется в красную зону. В ушах звенит собственный надсадный пульс.

Лифт на Мосфильмовской взлетает на пятьдесят четвертый этаж за мгновения.

Бесшумно открываю входную дверь пентхауса. В коридоре горит приглушенный ночник. В воздухе витает слабый запах сушеной ромашки и детского крема.

Иду прямо в гостевое крыло. Дверь спальни Аглаи приоткрыта.

Она сидит на краю широкой кровати в шелковой пижаме, подтянув колени к груди. В полумраке ее лицо кажется белым, прозрачным. Темные волосы рассыпаны по узким плечам. Она не спит. Ждет.

Подхожу ближе, останавливаясь в двух шагах. Дыхание перехватывает.

— Где ты был? — шепчет Глаша, поднимая на меня серые глаза. В них стоит привычная настороженность. — Ника плакала во сне. Звала тебя.

Слова застревают в горле. Опускаюсь на колени прямо перед ней на мягкий ковер. Опираюсь ладонями о край постели, упираясь взглядом в ее тонкие пальцы.

— Савелий? — в ее голосе проскальзывает растерянность. Она не привыкла видеть меня внизу. — Что случилось?

— Я нашел опись курьера, — выдыхаю хрипло, ловя ее испуганный взгляд. — И вытряс из Эмилии признание.

Она замирает. Пальцы на коленях судорожно сжимаются.

— О чем ты?

— О письме, Глаша, — поднимаю руку, осторожно, едва дыша, касаясь кончиками пальцев рубца на ее левом запястье. Кожа женщины под моими подушечками моментально покрывается мурашками. — О том конверте из Ниццы с результатами первого УЗИ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аглая шумно втягивает воздух сквозь зубы. Кровь отливает от ее лица, делая губы бледно-розовыми.

— Она сожгла его, — мой голос срывается, в нем звучит глухая, разрывающая грудь боль. — В моем камине. В тот самый вечер, когда ты улетела. Я не видел его, Аглая. Я клянусь памятью отца, я не знал о Нике ни единого дня.

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых медленно собираются слезы. Губы дрожат.

— Ты... не знал?

— Я думал, ты продала меня ради денег, — сжимаю ее холодные ладони в своих руках, поднося к губам, целуя каждый палец, каждый изгиб ожога. — Прости меня, Глаша. Прости, если сможешь.

Она молчит, слезы беззвучно катятся по ее щекам, капая на шелк моих манжетов.

В глубине коридора раздается скрип половицы. Тихий, осторожный шорох детских шагов.

В проеме спальни замирает тонкая фигурка Ники в фланелевой пижаме, сжимающая ухо плюшевого зайца. Ее серые глаза смотрят на нас в полумраке комнаты.

— Папа? — шепчет девочка тонким, ломким голосом.

Глава 13.

— Папа? — тонкий детский голос дрожит в темноте коридора, вонзаясь прямо под ребра.

Савелий вздрагивает, замирая на коленях передо мной. Широкие плечи каменеют под тонкой тканью сорочки. Он медленно поворачивает голову в сторону двери, боясь спугнуть стоящую в проеме фигурку резким движением.

Ника делает неуверенный шаг босыми ногами по прохладному паркету. Плюшевый заяц свисает из ее маленького кулачка, волочась ушами по полу. Серые глаза смотрят на Гордеева снизу вверх.

— Иди ко мне, птичка, — шепчу я, протягивая руку, стараясь перехватить внимание дочери.

Но Ника меня игнорирует. Девочка смотрит только на него. На мужчину, стоящего перед ее матерью на коленях.

— Ты плачешь? — тихо спрашивает она, подходя ближе к краю кровати.

Савелий сглатывает ком в горле, медленно поднимаясь во весь рост. Движения неестественно осторожные, тяжелые. Он опускается перед ней на одно колено, сравнивая уровень глаз.

— Не плачу, Ника. Глаза устали от работы.

— Мама говорила, папа далеко. За океаном. Делает духи из синих трав.

— Мама говорила правду. Я делал духи. Но теперь я приехал. Насовсем.

— Насовсем? — она хмурит темные бровки, разглядывая его лицо с поразительной взрослой строгостью. — И злая тетя в белых перчатках больше не будет стучать в дверь?

— Больше никогда, Ника, — голос Савелия вибрирует густым, низким басом. — Это мой дом. И твой дом. Никто сюда не войдет.

Девочка протягивает тонкую ручку, трогая его щеку кончиками пальцев. Мужчина зажмуривается на долю секунды, его дыхание сбивается в короткий судорожный вдох. Он накрывает ее крошечную ладошку своей огромной ладонью, прижимая к небритой скуле.

— Ты теплый, — заключает Ника. — А мама говорила, в Москве всегда снег.

— Здесь тепло, пока ты со мной.

Я смотрю на них двоих, и внутри все сжимается от тягучей боли. Они слеплены из одного теста. Тот же упрямый изгиб губ, тот же холодный пепел в радужке, та же манера внимательно склонять голову набок перед ответом. Генетика, стершая шесть лет моей лжи за одно мгновение.

— Ника, ложись спать, — мой голос звучит сухо, я поднимаюсь с постели. — Ночь на дворе.

— Мама, пусть он посидит рядом, — просит дочь, хватая Савелия за рукав рубашки. — Он вкусно пахнет. Солью. Я боюсь темноты.

Савелий поднимает на меня глаза. В серых зрачках горит немая мольба. Властный миллиардер, ломавший чужие судьбы, сейчас ждет разрешения войти в детскую от женщины, которую запер силой.

— Десять минут, — бросаю холодно. — Потом ты уйдешь в свое крыло.

Он молча кивает, берет Нику на руки. Девочка обхватывает его сильную шею ручонками, прижимаясь щекой к воротнику. Они уходят в соседнюю комнату.

Я остаюсь одна в полумраке спальни. Подхожу к панорамному окну, обнимая себя за плечи. Внизу мерцает сонная, равнодушная столица. Письмо сожжено. Он действительно ничего не знал. Шесть лет я ненавидела фантом, созданный чужой подлостью. Но разве это отменяет грязь последних дней? Шантаж братом, принудительный контракт, угрозы отобрать дочь через суд?

Через полчаса шаги Савелия за спиной звучат глухо. Он входит в спальню, прикрывая за собой дверь. Пиджак расстегнут, галстук отсутствует, ворот обнажает рельефные ключицы.

— Уснула, — роняет он тихо, останавливаясь у изножья кровати. — Спит крепко.

— Теперь уходи.

— Нам нужно поговорить, Глаша.

— Мы все выяснили. Эмилия сожгла снимок. Ты жертва чужой интриги. Завтра утром отдай мои документы, закрой долг брата и отпусти нас во Францию.

Савелий медленно качает головой. В полумраке его фигура кажется огромной, давящей.

— Никакой Франции.

— Что значит «никакой Франции»? — разворачиваюсь к нему лицом, чувствуя вспышку старой ярости. — Ты сам признал вину! Стоял на коленях полчаса назад!

— Я просил прощения за прошлое, Аглая. Но настоящее диктую я. Моя дочь останется в Москве. Рядом со мной.

— Она не твоя вещь!

— Она Гордеева, — чеканит он с железной уверенностью. — Завтра в полдень нотариус вносит изменения в свидетельство о рождении. Я аннулирую прочерк. Ей присвоят мою фамилию и статус законной наследницы холдинга.

— Ты делаешь это ради имиджа! Чтобы спасти котировки после скандала в ресторане!

— Мне плевать на котировки! — он делает три быстрых шага, сокращая расстояние, нависает надо мной. Его тяжелый запах сандала, смолы и выветрившегося скотча заполняет легкие. — Мне нужна моя дочь. И мне нужна ты.

— Я не продаюсь, Гордеев.

— Ты уже здесь, Глаша. По доброй воле или по принуждению — ты спишь в моем доме.

— Ты женат! — шиплю ему прямо в губы, сжимая кулаки. — Забыл штамп в паспорте? Твоя благоверная бегает по адвокатам!

— Я свободен, — Савелий достает из кармана брюк сложенный вчетверо лист плотной бумаги с синей гербовой печатью, бросает на постель. — Мировое соглашение подписано ее поверенными час назад. Эмилия получила отступные, дом в Испании и полный отказ от прав на бренд холдинга. Бракоразводный процесс закрыт в особом порядке. Брак расторгнут.

Я перевожу взгляд на бумагу. Черные строчки официального решения суда. Дата — сегодняшняя.

— Поздравляю, — мой голос звучит глухо. — Теперь ты холостяк. Можешь купить себе новую куклу.

— Мне не нужна кукла, Глаша.

Он протягивает руку, пальцы касаются моей челюсти, обжигая кожу сухим жаром. Я пытаюсь отстраниться, но спина упирается в холодное стекло панорамного окна.

— Не трогай меня, — предупреждаю сдавленно. — Хватит лабораторного стола. Я сыта твоей агрессией.

— Ты сама пришла ночью в лабораторию, зная, где я нахожусь.

— Я работала над твоим чертовым заказом!

— Ты искала повод, Глаша, — его ладонь скользит вниз, пальцы сжимают горло легким, контролирующим кольцом, большой палец ложится на пульсирующую вену под ухом. — Ты помнишь каждое мое движение шесть лет назад. И помнишь каждую секунду прошлой ночи.

— Ненавижу тебя, — шепчу я, чувствуя, как сердце срывается в бешеный галоп, ударяя в его пальцы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Повтори это громче, — усмехается он жестоко, наклоняясь ближе. Его дыхание касается моих губ. — Скажи, что тебе не нравилось, когда я брал тебя на том столе. Скажи, что твое тело не ждало меня каждую ночь в Ницце.

— Савелий, остановись...

— Не остановлюсь, — перебивает он хрипло. — Я потерял шесть лет из-за чужой грязи. Больше ни одной секунды я не отдам.

Его свободная рука взметается вверх, пальцы намертво вплетаются в мои волосы на затылке, запрокидывая голову назад. Губы Савелия впиваются в мой рот голодным, властным поцелуем. Никакой деликатности. Никаких ухаживаний. Он берет то, что считает своим по праву победителя.

Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаюсь оттолкнуть тяжелое тело, ногти сминают тонкую ткань сорочки. Но сопротивление тает под натиском его языка, исследующего мой рот по-хозяйски, глубоко, до спертого духа в легких. Мои бедра невольно подаются вперед, встречая твердость его члена сквозь слои ткани. Тело предательски предает разум, вспыхивая горячей волной внизу живота.

Савелий глухо стонет в поцелуй, прижимая меня к стеклу с такой силой, что морозный холод за спиной контрастирует с пылающим пожаром между нашими телами.

— Ты моя, Глаша, — шепчет он, отрываясь от губ, опускаясь поцелуями на шею, прихватывая зубами нежную плоть у ключицы. — Забудь про Францию. Забудь про прошлые обиды. Мы начнем заново.

— Я никогда не поверю тебе, — хриплю я, задыхаясь от боли и наслаждения. Пальцы против воли скользят по его мускулистым плечам, цепляясь за воротник. — Ты зверь, Савелий. Ты ломаешь все, к чему прикасаешься.

— Тебя я не сломаю, — его рука скользит под подол пижамы, грубые пальцы обжигают бедро, поднимаясь выше к резинке белья. — Ты сделана из кремня. Иначе не выжила бы одна с моим ребенком.

В кармане его брюк резко вспыхивает короткая вибрация.

Савелий замирает, не разжимая хватки на моей талии. Челюсти напрягаются. Он достает телефон свободной рукой, бросает быстрый взгляд на экран.

На темном стекле светится уведомление от начальника службы безопасности: «Эмилия Гордеева покинула загородный дом час назад. Направилась в здание Главного следственного управления с пакетом оригинальных документов».

Савелий медленно опускает руку, отпуская подол моей пижамы. Лицо мужчины снова становится чужим, непроницаемым, затянутым серой стальной пленкой.

— Что там? — мой голос звенит от страха.

— Твоя лаборатория отца, — роняет он глухо, убирая смартфон в карман. — Эмилия решила сыграть на опережение.

Я замираю посреди комнаты, глядя на его потемневшие зрачки, и чувствую, как липкий холод охватывает внутренности: Ника спит в соседней комнате, сжимая в кулачке его обещание защиты, которое уже через пару часов может превратиться в пыль.

Глава 14.

— Документы отца у нее в сумке, Савелий? — вцепившись пальцами в край подоконника, вглядываюсь в темнеющую гладь ночной Москвы за стеклом.

— Папка с архивом семейных формул, — отзывается Гордеев глухо, застегивая запонку на манжете. — Ее юрист полчаса назад подал встречное заявление об аресте имущества мастерской.

— Она не имеет права трогать станки деда!

— Имеет, пока подпись Родиона красуется на долговых расписках. Спи, Глаша. Утром я решу этот вопрос через арбитраж.

Но ждать до утра смерти подобно.

В полдень следующего дня стеклянные двери офисного центра на Цветном бульваре расходятся передо мной с тихим шипением. Приемная Эмилии Гордеевой слепит стерильной белизной мрамора и ароматом туберозы.

— Аглая Павловна? Вас не записывали, — секретарша в строгом сером костюме привстает из-за стойки.

— Обойдемся без протокола, — толкаю тяжелую дубовую створку кабинета.

Эмилия сидит в глубоком кожаном кресле за массивным столом темного дерева. Белоснежный кашемировый джемпер с высоким горлом, гладкие платиновые волосы, тонкие перчатки из бежевой замши на руках. Ни одного украшения. Перед ней дымится фарфоровая чашка черного кофе.

— Какая смелость, — тянет блондинка, медленно поднимая на меня холодные голубые глаза. — Нищая воровка решила лично заглянуть в пасть льву?

— Верни оригиналы отца, Эмилия.

— Сядь, дорогая. В ногах правды нет. Особенно у женщин твоего полета.

Опускаюсь на стул напротив, не сводя с нее взгляда. Пальцы под свитером нащупывают рубец на левом запястье, сжимают кожу до боли.

— Ты сожгла снимок УЗИ шесть лет назад. Сломала чужие судьбы ради штампа в паспорте. Чего ты добиваешься сейчас?

— Справедливости, Аглая, — Эмилия усмехается, отставляя чашку. Тонкие пальцы в замше барабанят по столешнице. — Савелий выбросил меня на обочину, словно дворовую шавку, расторгнув брак за одну ночь. Мой отец теряет банковскую лицензию. Думаешь, я молча пойду ко дну?

— Бракоразводный процесс закрыт. Ты получила отступные, дом в Испании. Оставь мою семью в покое.

— Семью? — женщина подается вперед, опираясь локтями о стол. Ее зрачки сужаются до двух ядовитых точек. — Ты называешь семьей ублюдка, нагулянного в подворотне Ниццы?

— Замолчи, — мой голос опускается до злого шепота.

— Твоя девка не увидит ни рубля из фондов Гордеевых. Я позаботилась об этом заранее.

Эмилия выдвигает ящик стола, достает пухлую синюю папку с тиснением частной психиатрической клиники, небрежно швыряет ее передо мной.

— Открой, Глаша. Почитай на досуге.

Листы внутри скреплены гербовой лентой. Французский текст, синие штампы кантональных экспертов, апостиль Министерства юстиции. Мое имя на первой странице.

«Заключение комиссии по делам несовершеннолетних департамента Приморские Альпы. Пациентка Ветрова А.П. Диагноз: тяжелое диссоциативное расстройство личности с суицидальными наклонностями и эпизодами агрессии в отношении малолетней дочери Вероники Ветровой...»

Воздух моментально покидает легкие. Горло перехватывает спазмом, во рту появляется горький привкус железа.

— Что это за фальшивка?

— Это официальный документ, моя хорошая. Заключение ведущих психиатров Ниццы. С подписями главврача клиники святой Анны, где ты пряталась пять лет.

— Я никогда не обращалась к психиатрам! Жан подтвердит...

— Жан получил гонорар, покрывший долги его клиники на десять лет вперед. Французские суды очень щепетильны в вопросах детской безопасности, Глаша. Особенно когда мать признана социально опасной психопаткой.

— Ты чудовище, Эмилия.

— Я игрок крупного калибра. Ты приползла в мой город, забрала моего мужа, посягнула на мои активы. Думала, отделаешься постельными стонами на его лабораторном столе?

— Савелий уничтожит тебя за эту ложь.

— Савелий — прагматик до мозга костей. У него на носу подписание транша с сингапурским синдикатом. Если опека наложит арест на ребенка из-за уголовного дела матери, имя холдинга захлебнется в грязи. Совет директоров заставит его откреститься от вас обеих за сутки.

— Ника останется со мной, — сиплю я, чувствуя, как мелко дрожат костяшки пальцев.

— Завтра утром копии этого заключения лягут на стол судьи Басманного суда вместе с моим заявлением о передаче Ники в специализированный интернат закрытого типа до установления постоянной опеки.

— Она пятилетний ребенок!

— Она рычаг давления, Глаша. Твой дегенерат-брат уже подписал признание о хищении сырья, подтверждая мою версию о вашей криминальной семейке. Выбирай сама: либо ты сегодня же вечером забираешь манатки, пишешь добровольный отказ от родительских прав и валишь обратно в Ниццу одна, либо завтра твою дочь увезут санитары.

Она откидывается на спинку кресла, складывая пальцы в бежевых перчатках замком на животе. На губах играет сытая, не знающая жалости улыбка хищницы.

— Ты блефуешь. Савелий не позволит забрать Нику.

— Савелий сейчас сидит на экстренном совещании с аудиторами, пытаясь спасти свои акции от заморозки. Ему не до твоих соплей. У тебя ровно шесть часов до закрытия канцелярии суда.

Встаю со стула на негнущихся ногах. Пол под подошвами сапог кажется зыбким, уходящим во тьму. Хватаю со стола синюю папку. Пальцы леденеют от гладкого картона.

— Я не отдам тебе дочь, Эмилия.

— Ты уже отдала ее, Глаша, когда решила прилететь в Москву. Я сделаю так, что ты никогда больше не увидишь Нику.

Выхожу в приемную, не слыша цоканья собственных каблуков. В ушах гудит тяжелый набат собственного сердца. Внизу, у выхода на улицу, морозный январский ветер хлещет по лицу, обжигая мокрые щеки.

Телефон в кармане пальто вибрирует коротко, надсадно.

Экран вспыхивает сообщением от Нелли: «Около дома крутятся чужие машины с тонировкой. Во дворе двое в гражданском расспрашивали консьержа про Нику. Забирай ее прямо сейчас».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15.

— Забирай ее прямо сейчас, — голос Нелли в трубке захлебывается глухим ветром московской улицы. — Машина опеки припарковалась у детской площадки. Женщина в сером пальто пошла к подъезду с участковым.

Пальцы моментально деревенеют. Синяя папка с фальшивым французским диагнозом жжет ладонь сквозь кожаную перчатку.

— Не открывай, — шепчу я, толкая плечом стеклянную створку офисного центра на Цветном бульваре. — Тяни время. Скажи, Ника у родственников за городом. Я еду.

— Куда ты едешь, Аглая?! Они придут с постановлением суда через час!

— В пентхаус.

Сбрасываю звонок. Ловлю первую попавшуюся машину с шашечками у обочины, бросаю водителю пятитысячную купюру прямо на торпеду:

— На Мосфильмовскую. По выделенке. Быстро.

Город за мутным стеклом расплывается серыми пятнами. В висках набатом стучит фраза Эмилии: «Твою дочь увезут санитары в специализированный интернат». У нее на руках поддельные бумаги с апостилем. У меня — ни одного шанса против купленных французских печатей в чужом судебном производстве.

Через двадцать минут лифт выбрасывает меня прямо в прихожую пятьдесят четвертого этажа.

Савелий стоит посреди гостиной у стеклянного журнального столика. Рукава белой сорочки закатаны до локтей, обнажая темные вены на предплечьях. На столике разложены финансовые ведомости холдинга, рядом лежит открытый планшет с графиками котировок.

Он поднимает голову на звук моих шагов. Взгляд цепкий, сканирующий, под глазами залегли тени от бессонной ночи.

— Где ты была, Глаша? Начальник охраны доложил, что ты покинула комплекс одна.

— У твоей бывшей жены, — я делаю три быстрых шага вперед, швыряя синюю папку прямо на распечатки его сингапурского аудита.

Картон глухо хлопает о гранитную столешницу. Савелий даже не моргает. Медленно опускает взгляд на французские гербовые штампы.

— Что это?

— Это приговор нашей дочери, Гордеев, — мой голос срывается, в нем звенит сухая, ядовитая паника. — Эмилия купила главврача клиники в Ницце. Нашелся липовый архив с моим «диссоциативным расстройством» и склонностью к насилию над собственным ребенком. Опека уже стоит под дверью квартиры Нелли.

Савелий медленно открывает первую страницу. Серые зрачки мужчины сужаются, челюсти сжимаются до белизны кожи на скулах. Он перелистывает лист, вчитываясь в параграфы французского текста.

— Экспертиза департамента Приморские Альпы, — роняет он низким, вибрирующим шепотом. — Она решила сыграть через иностранную юрисдикцию.

— Завтра утром Басманный суд передает Нику в закрытый приют до конца разбирательства! — я делаю шаг вплотную, упираясь ладонями в край стола. Мои пальцы мелко трясутся. — Ты понимаешь, что произойдет с пятилетним ребенком в государственном изоляторе? Она умрет там от страха! Она задыхается от резких запахов!

— Успокойся, — приказывает он, поднимая на меня тяжелый, не знающий пощады взгляд.

— Не говори мне «успокойся»! — кричу я ему в лицо. — Твои деньги, твои чертовы акции, твой совет директоров — все это пустой звук! У меня нет времени на твои арбитражи! Через сорок минут они выломают дверь у Нелли!

— Никто ничего не выломает, — он берет смартфон, нажимает кнопку вызова начальника службы безопасности. — Марк. Квартира Штерн на юго-западе. Выставить тройной периметр вокруг подъезда. Представителей опеки и полицию блокировать на улице. Документы изъять под предлогом встречной прокурорской проверки. Ребенка и Нелли посадить в бронированный микроавтобус, доставить в пентхаус. Лично головой отвечаешь.

Он кладет телефон экраном вниз.

— Это отсрочит неизбежное на сутки, Савелий, — шепчу я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Эмилия пустит эти бумаги в прессу. Иностранный апостиль легален. Судья подпишет ордер на изъятие ребенка у матери-одиночки без официального отца.

— У Ники есть официальный отец.

— Ты не успеешь оформить отцовство за два часа! Нужен суд! Нужны заседания!

— Есть другой путь, Глаша, — Савелий обходит стол, останавливаясь в полушаге от меня. От него веет тяжелым амбровым жаром и абсолютной, сокрушительной силой.

— Какой?

— Опека не имеет права прикасаться к ребенку, если у него есть оба родителя, состоящие в законном браке и обладающие полным имущественным суверенитетом на территории страны.

Я замираю, вглядываясь в его каменное лицо. Сердце делает глухой, неровный толчок о ребра.

— Ты предлагаешь фиктивный брак?

— Называй как хочешь.

— Оформим документы у твоего карманного нотариуса? — слова вырываются быстро, судорожно, разум лихорадочно ищет спасительную лазейку. — Распишемся задним числом. Закроем дело в опеке. Через полгода, когда юристы уничтожат фальшивки Эмилии и снимут арест с лаборатории, мы тихо разведемся. Я не буду претендовать на твой холдинг. Ни на единый процент акций. Я подпишу брачный контракт с любыми твоими условиями прямо сейчас.

Савелий смотрит на меня сверху вниз. На его тонких губах медленно расползается жестокая, ледяная усмешка.

— Фиктивный брак, значит? — шепчет он, делая шаг вперед, вынуждая меня отступить назад к зеркальной стене холла. — Полгода спектакля для суда, а потом ты снова заберешь мою дочь и упорхнешь на Лазурный Берег?

— Мы защитим Нику!

— Ника останется здесь навсегда, Аглая. С моим именем. В моем доме.

— Я согласна на условия по ребенку! — срываюсь я, упираясь лопатками в гладкое зеркало. — Пусть носит твою фамилию! Пусть живет в Москве! Только останови опеку!

— Ты плохо слушаешь, Глаша, — его ладонь тяжело ложится на стекло рядом с моей головой, отрезая путь к бегству. Второй рукой он резко перехватывает мое левое запястье, пальцами ложась точно на шершавую ткань ожога. — Никакого фиктивного брака.

Воздух застревает в легких.

— Что?..

— Никаких фикций. Никаких закрытых нотариальных филькиных грамот, — он наклоняется, его горячее дыхание с привкусом крепкого эспрессо и соли обжигает мою скулу. — Настоящий брак. Официальная церемония. Штамп в твоем паспорте. Моя фамилия на твоих документах. И ты будешь спать в моей постели. Каждую ночь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты сошел с ума... — хриплю я, пытаясь вырвать руку. Пальцы мужчины сжимают сустав железным капканом. — Это шантаж! Ты пользуешься тем, что мою дочь пытаются отнять!

— Да, Глаша, — выдыхает он прямо мне в губы, его серые зрачки расширяются, затягивая весь свет. — Я пользуюсь этим. Я забираю свое. Шесть лет ты лишала меня семьи. Думала, отделаешься подписью на временном соглашении?

— Я не люблю тебя, Савелий! Слышишь?! Я ненавижу тебя за то, что ты делаешь!

— Мне плевать на твои слова, Аглая, — он свободной рукой лезет во внутренний карман темно-серого пиджака. — Твое тело помнит правду. Твои стоны на лабораторном столе ночью звучали куда честнее твоей фальшивой гордости.

— Пусти...

Савелий достает из кармана плоскую бархатную коробочку глубокого сапфирового цвета. Щелчок пружины звучит в тишине гостиной как выстрел.

На черном бархате мерцает платиновое кольцо с крупным чистым бриллиантом огранки «маркиз», окруженным россыпью сапфиров цвета морской глубины.

Мое сердце пропускает удар.

Это кольцо лежало в сейфе его кабинета шесть лет назад. То самое кольцо, созданное ювелирами по его эскизу до того, как его мать настояла на слиянии с отцом Эмилии.

— Ты сохранил его? — мой голос падает до беззвучного сипа.

— Я ждал, когда ты вернешься, Глаша, — шепчет Савелий. В его низком басе впервые звенит глухая, темная нежность, граничащая с одержимостью. — Все эти гребаные годы.

Он не ждет моего согласия. Перехватывает мои пальцы, второй рукой вынимает тяжелое кольцо из ложемента. Металл обжигает кожу ледяным холодом. Савелий с силой, не оставляя пространства для сопротивления, насаживает кольцо на безымянный палец моей правой руки. Размер совпадает идеально. До миллиметра.

— Выездной регистратор приедет через двадцать минут, — роняет он, не выпуская моей ладони, прижимая холодный камень к моим губам. — Охрана уже везет Нику сюда. Попробуй дернуться — и я лично открою двери опеке.

Входная бронированная дверь пентхауса с глухим шипением отпирается электронным замком. В коридоре раздаются торопливые шаги начальника охраны Марка, а следом — тихий, испуганный детский всхлип:

— Мама?..

Савелий медленно отстраняется от меня, поворачивая голову к входу. На его губах играет хищная, победная улыбка хозяина положения.

Мой безымянный палец немеет под тяжестью чужого платинового обруча. Ловушка захлопнулась окончательно.

Глава 16.

— Мама, дядя Марк сказал, у нас праздник, — Ника обнимает мою ногу, глядя снизу вверх огромными пепельными глазами.

Холодный платиновый обруч кольца впивается в кожу безымянного пальца. Тяжелый сапфир цепляет шерсть детского свитера.

— Праздник, птичка, — опускаюсь на корточки, заставляя губы сложиться в улыбку. — Иди в комнату. Марк покажет новые мультфильмы. Мне нужно спуститься в лабораторию.

Савелий стоит у лифта, глядя на нас тяжелым, властным взглядом. В его руках папка с брачными актами, подписанными выездным регистратором десять минут назад в присутствии начальника охраны. Процедура заняла секунды. Пара росписей синими чернилами. Теперь в графе «супруг» в моем паспорте значится Гордеев.

— Ника в безопасности, Аглая, — произносит он низким грудным басом, нависая надо мной. — Опека аннулировала претензии. Твой брат ждет внизу.

— Родион здесь?

— Привезли час назад. С ним нужно закончить раз и навсегда.

В помещении домашней лаборатории второго уровня пахнет свежим спиртом, сухими корнями ветивера и застарелым табаком.

Родион сидит на высоком металлическом табурете у вытяжного шкафа. Синяк под скулой уже пожелтел, губа затянулась кривой коркой. Он нервно дергает ногой, теребя замок дешевой ветровки. При виде меня брат подскакивает, роняя блокнот на керамогранит.

— Глаша! — делает шаг, протягивая дрожащие руки. — Живая... Слава богу. Гордеев меня из-под земли достал. Парни в гаражах чуть ребра не переломали, пока его охрана не приехала.

— Сядь, — закрываю тяжелую металлическую створку за спиной, отрезая нас от пентхауса. Защелка замка встает в паз с сухим металлическим стуком. — Рассказывай.

— Что рассказывать? — он виновато косится в угол.

— Все, Родион. От первой копейки до последней долговой расписки.

— Я хотел отыграться, Глаша! — взрывается брат, сжимая кулаки. — Клянусь тебе памятью отца! Хотел поднять банк на тотализаторе, закрыть долги по аренде станков. Думал, отдам процент, а чистую прибыль пущу на закупку цитрусовых масел из Италии. Отец оставил нам долгов на миллионы!

— Отец оставил нам чистую мастерскую и архив рецептур!

— Архив пуст, Глаша.

Я замираю посреди комнаты. Внутри словно обрывается тонкая струна.

— Повтори.

— Архив пуст, — повторяет Родион глухим, надтреснутым шепотом, глядя себе под ноги. — Я продал его.

— Кому?

— Эмилии.

Воздух в лаборатории мгновенно превращается в стекло. Пальцы сжимаются в кулак, платиновый камень режет ладонь.

— Ты продал формулы деда жене Гордеева?

— Она сама вышла на меня! Месяц назад, сразу после похорон отца. Предложила закрыть мой карточный долг частникам. Пятьдесят тысяч евро наличными в чемодане прямо в кафе у Патриарших. Сказала: «Мне нужны оригинальные тетради Ветрова с разработками морской линейки».

— «Горький флердоранж», — шепчу я, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине. — Ты отдал ей формулу моих шестнадцати лет.

— Она обещала, что просто положит их в сейф! Сказала, ей нужна страховка против Савелия! Откуда я знал, что она пустит их в тираж под маркой своего отца?

— Ты идиот, Родион. Ты круглый, конченый идиот.

— Глаша, прости... — он делает шаг ко мне, пытаясь схватить за рукав. — Я не знал про Нику! Клянусь, не знал! Эмилия сказала, ты бросила Савелия ради богатого француза в Ницце!

— Замолчи.

Подхожу к рабочему столу. Включаю верхнюю вытяжку. Гул мотора наполняет комнату монотонным гудением.

— Она запустила производство? — спрашиваю, глядя на ряды темных мензурок.

— На заводе в Клину. Первый промышленный чан разливают сегодня ночью. Эмилия подписала контракт с федеральной сетью косметики на эксклюзив. Завтра утром они выпустят пресс-релиз. «Возрождение легендарного аромата Ветровых под брендом дома Эмилии».

— Она украла базу, — беру в руки стеклянную пипетку. Пальцы больше не дрожат. Холодная ярость выжигает страх, оставляя кристальную ясность. — Но в отцовских тетрадях не было финальной страницы.

— О чем ты? — Родион моргает опухшими глазами.

— Отец никогда не записывал стабилизаторы на бумаге. Он держал пропорции в голове. Если смешать можжевельник, морские абсолюты и натуральный бергамот без связующего эфира серой амбры определенной фракции, через сорок восемь часов состав окислится.

— И что будет?

— Аромат превратится в гнилую воду. Резкий аммиачный дух, разъедающий пластиковые дозаторы.

— Эмилия не знает об этом?

— Эмилия — бездарная светская кукла, привыкшая воровать чужое, — откупориваю высокий узкий флакон из темного стекла с надписью «Marine Amber 04». Капля густой темной жидкости падает в мензурку. — Она думает, что купила победу.

— Что ты собираешься делать, Глаша?

— Я выпущу оригинал. Прямо сейчас.

— Савелий знает?

— Савелий получит готовый флагман для холдинга к утру. Натуральная органика. Морская соль, горький апельсин, дикий можжевельник и пепел. Настоящая формула, которую никто не сможет повторить.

— А Эмилия?

— Эмилия подпишет поставку в тысячи магазинов по всей стране. А через двое суток получит миллионные судебные иски за испорченный товар и химические ожоги у покупателей. Ее семейный дом обанкротится окончательно.

— Ты жестокая, Глаша.

— Меня научили, Родион. Шесть лет назад в этом городе.

Дверь лаборатории тихо отъезжает в сторону.

На пороге стоит Савелий. Мужчина успел сменить строгий костюм на темно-серые брюки и черную приталенную футболку, обтягивающую мощные плечи. В серых глазах горит опасный интерес.

— Родион, на выход, — роняет он низким голосом, не глядя на парня. — Машина внизу. Водитель отвезет тебя на служебную квартиру под охрану. Из города не ногой.

Брат испуганно кивает, хватает куртку со стола и торопливо выскальзывает в коридор, боясь встретиться с Гордеевым взглядом.

Савелий закрывает дверь, поворачивая защелку. Подходит ко мне сзади, мягко ступая по полированному полу. От него исходит сухой жар разгоряченного тела, смешанный с запахом горького кофе и смолы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Слышал каждое слово через интерком, — шепчет он, опуская тяжелые ладони мне на талию. — Хочешь уничтожить ее публично?

— Я хочу вернуть то, что принадлежало моему отцу.

— Ты создашь шедевр, Глаша.

Его пальцы медленно сжимают мои бедра, подтягивая назад, прижимая поясницу к твердой мускулатуре пресса. Горячее дыхание мужчины касается мочки уха, заставляя волоски на шее встать дыбом.

— Работай, жена, — выдыхает он низко, интимно, прижимаясь всем телом сквозь тонкую ткань моей одежды. — Я никуда не уйду.

Беру пипетку, подношу к стеклянной колбе. Жидкость внутри вспыхивает янтарным светом под лампами. «Соль на твоей коже». Аромат, который похоронит империю Эмилии.

И начнется эта война прямо сегодня ночью.

Экран рабочего телефона Савелия на столе загорается беззвучной вспышкой. Короткое сообщение с закрытого номера: «Партия на заводе в Клину опечатана. В чаны залита кислота».

Глава 17.

— Экран потухни, блять, — цедит Савелий, смахивая телефон со стола в глухой угол лаборатории.

Пластик глухо бьется о керамогранит. Сигнал о залитой в Клину кислоте тонет во мраке.

— Там промышленная партия, — напоминаю хрипло, отставляя пипетку с темным стабилизатором на подставку. — Эмилия пустила в ход все резервы. Завод встал.

— Плевать на завод, — он шагает вперед, отсекая меня от вытяжки. — Слышишь? Завтра юристы похоронят ее отца встречными исками. Завод куплю новый.

— Ты лжешь себе.

— Иди сюда, Глаша.

— Савелий, в коридоре спит Ника.

— Ника в детской с няней и Марком за дверью. Иди ко мне.

Его пальцы находят мои предплечья. Тяжелые, обжигающие ладони скользят вверх к плечам. Он встряхивает меня, заставляя поднять подбородок. В темных зрачках дрожит отсвет белых ламп.

— Хватит бегать от меня по углам, — выдыхает он прямо в губы. — Шесть лет пряток закончены.

— Ты купил меня этим браком. Распиской у нотариуса.

— Я забрал то, за чем сдыхал каждую ночь все эти годы.

Он хватает меня за руку, выдергивая из лабораторного бокса. Шаги по паркету коридора звучат глухо. Высокая двустворчатая дверь мастер-спальни распахивается от удара его ладони.

Внутри полумрак, освещенный лишь огнями ночного города за панорамным стеклом. Огромная низкая кровать застелена темным графитовым бельем. Воздух сухой, пахнет амброй, кедром, его кожей.

Савелий толкает дверь ногой, защелкивая внутренний фиксатор. Запирает нас вдвоем.

— Зачем ты притащил меня сюда? — отступаю спиной к окну. — Мы договорились о спальне после решения суда.

— К черту суд.

Он срывает через голову черную футболку, швыряя ее на пол. Рельефный торс покрыт бледными следами от моих ногтей. Мышцы пресса напряжены. Он идет на меня плавно, словно хищник, загнавший добычу на край скалы.

— Ты боишься меня, Глаша? — звучит его низкий бас.

— Я презираю твои методы.

— Плевать на методы. Скажи, что презираешь мои руки.

Он врезается в меня всем корпусом, прижимая лопатками к холодной глади панорамного окна. Ладони ложатся на стекло по бокам от моей головы. Жар его груди пробивает ткань моей блузки.

— Скажи вслух, — требует он шепотом, наклоняясь к моему уху. — Скажи: «Гордеев, ты мне противен».

— Ты скотина, Савелий.

— Не то слово. Давай другое.

— Ты отобрал у меня пять лет спокойствия.

— Я верну каждую секунду.

Его пальцы вплетаются в мои кудри на затылке. Не грубо, сдерживая силу. Он медленно опускает лицо. Губы касаются моих губ сухо, дразняще. Словно пробует на вкус забытое лекарство.

Я дергаюсь в сторону, пытаясь разорвать контакт.

— Не вертись, Глаша.

— Прекрати командовать.

— Я люблю тебя, — роняет он в тишину спальни.

Слова бьют под дых сильнее кулака. Легкие схлопываются. Смотрю в его серые глаза, ища издевку, привычную ядовитую ухмылку контролера.

Там пустота и дикая, сокрушительная правда.

— Всегда любил, — повторяет он тише, и его голос вибрирует от застарелой, невысказанной боли. — С той самой ночи на набережной до твоего побега. Когда сжигал твои вещи, думая, что ты продалась за франки. Когда трахал чужую бабу по контракту, закрывая глаза и видя тебя. Люблю. Слышишь меня, дура?

Слезы обжигают веки против воли. Горячие капли скатываются по щекам, падая на его пальцы.

— Зачем ты говоришь это сейчас? — шепчу я, сжимая кулаки. — Когда все разбито? Когда между нами пепел и чужая кровь?

— Потому что пепел можно смыть.

Савелий опускается на колени прямо передо мной. Властный, циничный хозяин холдинга утыкается лбом в мой живот. Его сильные руки обхватывают мои бедра, прижимая к себе. Плечи мужчины вздрагивают в коротком, судорожном выдохе.

— Я чуть не сдох, Глаша, когда увидел ее лицо в той хрущевке. Маленькая копия меня с твоим упрямым ртом.

— Она боялась тебя.

— Больше не боится.

Он медленно поднимается, глядя на меня снизу вверх. Берет мою левую руку, подносит к своему лицу. Губы мужчины касаются шершавой полосы ожога на запястье. Долгий, горячий поцелуй в поврежденную кожу.

— Прости меня за этот след.

— Это память, Савелий.

— Это наш общий грех.

Его пальцы расстегивают пуговицы на моей тонкой хлопковой блузке. Одна за другой. Ткань скользит с плеч на пол. Воздух комнаты холодит соски, заставляя их сжаться в тугие бугорки.

Савелий обхватывает ладонями мою талию, приподнимает, укладывая на край мягкой кровати. Сам нависает сверху. Его взгляд скользит по моему обнаженному телу медленно, жадно, запоминая каждую линию, изменившуюся после родов.

— Красивая, — шепчет он, проводя пальцем по полоске на животе. — Моя.

— Не торопись, — прошу тихо, чувствуя, как привычная защитная броня осыпается прахом.

— Не буду, — обещает он хрипло.

Его губы накрывают сосок. Горячий язык очерчивает ареолу, дразня, втягивая в рот медленными, влажными движениями. Стон вырывается из моего горла, гулким эхом отдаваясь в темноте комнаты. Пальцы сами находят его затылок, зарываются в короткие седеющие волосы, прижимая голову ближе к груди.

— Нравится? — спрашивает он, поднимая потемневшие глаза.

— Савелий...

— Отвечай, Глаша.

— Да, — выдыхаю в темноту. — Нравится.

Он усмехается, стягивая с меня брюки вместе с кружевным бельем. Движения бережные, почти осторожные, контрастирующие с его дикой силой. Мужчина разводит мои колени в стороны, устраиваясь между ними.

Его ладонь скользит по внутренней стороне бедра вверх, пальцы находят влажный, трепещущий лепесток. Он гладит чувствительную плоть круговыми, мягкими движениями, собирая горячую смазку. Я выгибаюсь навстречу руке, зажмуриваясь от ослепительной волны удовольствия, накрывающей низ живота.

— Смотри на меня, Глаша. Только на меня.

Открываю глаза. В его взгляде больше нет злобы. Только всепоглощающий голод и нежность, от которой щемит в груди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Савелий расстегивает брюки, освобождая твердый, пульсирующий член. Приставляет головку к моему входу. Медленно, дюйм за дюймом, он входит внутрь, заполняя до предела, заставляя меня шумно втянуть воздух сквозь сжатые зубы.

— Больно? — замирает он, напрягая мышцы рук.

— Нет... хорошо... двигайся.

Он начинает двигаться. Плавно, размеренно, глубоко погружаясь в мое податливое тело. Каждый толчок выбивает из меня тихие, прерывистые вздохи. Его член трется о стенки, высекая электрические искры под кожей.

Мои ноги обвивают его талию, притягивая ближе. Кожа к коже. Запах пота, амбры и соли смешивается в единый дурман. Савелий целует мои губы, ловит мои стоны своим ртом, двигаясь в едином ритме с моим дыханием.

— Ты сводишь с ума, — шепчет он мне в ключицу, ускоряя темп. — Всю жизнь сводила.

Внутри все стягивается в раскаленный добела ком. Оргазм настигает внезапной, сокрушительной лавиной. Мышцы судорожно сжимают его плоть, вырывая сдавленный крик, заглушенный его поцелуем. Савелий издает глухой рык, делает несколько мощных, глубоких толчков и изливается внутрь с протяжным хрипом, падая тяжелой грудью на мои плечи.

Мы лежим неподвижно в тишине наступающего рассвета. Его сердце мерно бьет мне в ребра. Пальцы мужчины бережно перебирают пряди моих волос на подушке.

— Завтра все кончится, — шепчет он в висок. — Все суды, вся грязь.

Не успеваю ответить.

Внизу, у входной зоны пентхауса, раздается сухой щелчок электронного ригеля.

Пауза.

Затем — глухой, неровный стук каблуков по керамограниту пустого холла.

Охрана молчит.

Дверь спальни не заперта на ключ снаружи.

Шаги приближаются прямо к нашей комнате, и в воздухе коридора отчетливо поднимается приторный, удушающий шлейф туберозы.

Глава 18.

— Дверь на защелку поверни, Савелий, — выдыхаю в темноту, впиваясь пальцами в его плечо.

Савелий поднимается рывком, натягивая брюки. Глаза мужчины сужаются, челюсти ходят ходуном.

— Сиди в постели.

Он распахивает створку спальни, выходя в коридор. Иду следом, набросив на голое тело шелковый халат, босыми ступнями ступая по ледяному паркету.

Посреди просторного холла стоит Эмилия. Пальто из белого кашемира распахнуто, платиновые волосы растрепаны, на руках неизменные шелковые перчатки. В пальцах зажата тяжелая папка с гербовыми тиснениями.

— Охрана снизу спит крепким сном, милый, — скалится она, делая шаг вперед. Удушливый шлейф туберозы забивает ноздри. — Думал, выставил меня за порог?

— Твой пропуск заблокирован, — чеканит Савелий. Голос падает до глухого, вибрирующего баса. — Как зашла?

— Дубликат ключа консьержа стоит копейки. Ты собрался в ЗАГС, Гордеев? С этой нищенкой?

— Проваливай.

— Не спеши! — визжит она, швыряя папку на гранитную консоль. — У меня на руках встречный иск о разделе акций холдинга! Твоя свадьба незаконна! Ты женат на мне перед Богом и светским обществом!

— Наш брак расторгнут решением суда вчера в полдень, — Савелий наступает на нее всей мощью широких плеч. — Мировое соглашение подписано твоими поверенными. Деньги переведены на счета твоего фонда.

— Плевать на мировое! Я подала апелляцию! Я заявлю журналистам о выкидыше! О том, как ты избивал меня, вытравливая нашего общего наследника!

— Какого наследника, Эмилия? — голос Гордеева становится ледяным, смертоносным.

Он вынимает из кармана брюк сложенный лист тонкой бумаги с водяными знаками швейцарской клиники. Бросает ей под ноги.

— Что это? — ее холеный подбородок мелко вздрагивает.

— Выписка из гинекологического центра в Цюрихе семилетней давности. Твоя медицинская карта. Тотальная врожденная стерильность. Удаление маточных труб после подросткового перитонита.

Лицо Эмилии сереет. Вся краска отливает от идеальной кожи, обнажая бледную маску ужаса.

— Откуда...

— Марк выкупил архив полчаса назад, — роняет Савелий, нависая над ней. — Ты никогда не была беременна. Ни единого дня. Ты симулировала выкидыш, подделывала ультразвуковые протоколы, врала моим юристам, чтобы заставить меня жениться на тебе после бегства Глаши.

— Савелий, послушай меня...

— Ты лгала шесть лет. Травила мою жизнь, сожгла письмо с УЗИ моей настоящей дочери. Ты ничтожество.

— Я любила тебя! — кричит она, срываясь на хрип. — Я спасала имя твоей семьи! Твой отец умолял меня связать тебя по рукам и ногам!

— Мой отец мертв. И твое влияние в этом городе мертво. Марк!

Из лифтового холла бесшумно вырастают двое охранников в черной форме.

— Выведите ее, — приказывает Савелий, отворачиваясь. — Зафиксируйте взлом частной территории. Заявление в прокуратуру по факту мошенничества и шантажа отправить прямо сейчас. При малейшей попытке подойти к моей семье — изолировать в изолятор временного содержания.

Охранники заламывают ей руки за спину. Эмилия вырывается, плюет на пол, ее платиновый пучок окончательно распадается.

— Ты сдохнешь с ней, Гордеев! — орет она, пока ее волокут к лифтовой шахте. — Она продаст тебя, как продала отца! Ты захлебнешься этой грязью!

Двери лифта смыкаются с глухим металлическим щелчком.

В пентхаусе воцаряется звенящая тишина.

Из глубины коридора доносится осторожное шлепанье босых ножек. Ника стоит в проеме детской, прижимая плюшевого зайца к груди. На ней шелковая ночная рубашка, темные кудри растрепаны со сна.

— Папа? — зовет она тихо. — Злая тетя ушла?

Савелий медленно оборачивается. Черты его лица разглаживаются, жесткая складка у губ тает. Он опускается на одно колено, раскрывая руки.

— Ушла, птичка. Навсегда.

Ника срывается с места, перебирая ножками по ковру, и с разбегу бросается ему на шею. Мужчина подхватывает дочь, прижимая к широкой груди, утыкаясь носом в ее темные завитки. Плечи сильного хищника расслабляются.

— Собирайтесь, — шепчет он, поднимая взгляд на меня. В серых глазах мерцает чистый янтарный свет. — Регистрация через три часа.

Зал торжественных церемоний центрального загса залит мягким зимним светом. Никаких толп гостей, никаких вспышек назойливой светской прессы.

Только мы.

Нелли стоит у высоких мраморных колонн в элегантном брючном костюме, прижимая платок к уголкам глаз. Рядом Родион, постриженный, гладко выбритый, в темно-синем пиджаке, нервно перебирает пальцами футляр от семейной перьевой ручки деда.

Савелий стоит рядом со мной у стойки регистратора. Темно-серый костюм-тройка подчеркивает ширину плеч и мощный торс. Белоснежный ворот сорочки оттеняет загар и жесткую линию челюсти.

На мне лаконичное шелковое платье цвета слоновой кости, открывающее ключицы и левое запястье. Шрам от ожога на коже больше не спрятан под длинными манжетами. Он открыт миру.

Регистратор, пожилая женщина с добрым усталым взглядом, произносит торжественные формулировки:

— Согласны ли вы, Аглая Павловна, взять в законные супруги Гордеева Савелия Андреевича?

— Согласна, — отвечаю ровно, глядя прямо в серую бездну его глаз.

— Согласны ли вы, Савелий Андреевич?

— Согласен.

Мужчина берет мое левое запястье. Пальцы горячие, уверенные. Он медленно надевает широкое обручальное кольцо из белого золота рядом с помолвочным сапфиром. Наклоняется, касается губами неровной ткани старого ожога.

— Теперь навсегда, жена, — шепчет он мне прямо в кожу.

Регистратор подает тяжелую папку из тисненой кожи:

— Поставьте ваши подписи.

Беру перьевую ручку деда. Чернила ровно ложатся на гербовую бумагу.

Ветрова Аглая Павловна.

Отныне — Гордеева.

Следом Савелий подписывает второй документ. Свидетельство об установлении отцовства и перемене имени.

Ника стоит рядом, держась обеими ручонками за подол моего платья. Регистратор улыбается девочке:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Поздравляю тебя, маленькая красавица. Теперь ты официально Вероника Савельевна Гордеева.

Ника переводит сияющие серые глазки на Савелия, затем на меня:

— Мама, значит, у нас одна фамилия на троих?

— На троих, птичка, — Савелий подхватывает дочь на руки, сажая к себе на плечо. Она звонко смеется, хватаясь за его седеющие волосы.

Мы выходим на гранитную лестницу загса. Морозный январский воздух пахнет чистым снегом, новой жизнью и свободой. Город лежит внизу, огромный, умытый белизной.

— Завод в Клину очищен от кислоты, — говорит Савелий, обнимая меня за талию свободной рукой, прижимая к своему боку. — Первая партия твоего аромата «Соль на твоей коже» пойдет в разлив в понедельник. Бренд «Ветров и Гордеев».

— Ты восстановил станки отца?

— Я выкупил все патенты твоего деда. Отныне лаборатория принадлежит только тебе. Никаких долгов. Никаких залогов.

Поворачиваю голову, касаясь губами его щеки. Пальцы находят его широкую ладонь.

— Спасибо, Савелий.

— Это я должен благодарить тебя, Глаша. За то, что выжила. И вернулась.

Шесть месяцев спустя. Побережье Средиземного моря.

Белоснежная терраса виллы на утесе залита золотым полуденным солнцем. Внизу лениво плещется лазурная волна, разбиваясь о серые теплые камни. Воздух напоен терпким дыханием дикой лаванды, разогретого можжевельника и морской соли.

На круглом деревянном столе стоит высокий стеклянный флакон с матовой этикеткой: «Соль на твоей коже. Гордеева».

Мой первый независимый релиз, покоривший европейские выставки за считанные недели.

Савелий сидит в плетеном кресле у перил, одетый в легкую льняную рубашку с расстегнутым воротом. На коленях лежит открытый ноутбук со сводками холдинга, но экран уже погас. Мужчина смотрит на траву газона, где играет дочь.

Ника сидит на мягком пледе, склонившись над большим альбомом для рисования. В руке зажат зеленый карандаш. Рядом лежит неизменный плюшевый заяц, теперь украшенный шелковым бантом.

Подхожу к Савелию со спины, кладу ладони на его широкие плечи. Он сразу откидывает голову назад, накрывая мои пальцы своей теплой ладонью, прижимаясь щекой к моему бедру.

— Опять работаешь в отпуске? — шепчу с улыбкой.

— Передал операционное управление Марку, — отзывается он бархатным, спокойным басом. — Продал треть сингапурского пакета. Буду строить новую лабораторию прямо здесь, на побережье. Будешь моим главным технологом?

— Только если генеральный директор будет слушаться меня по ночам.

Савелий тихо смеется, увлекая меня на свои колени. Его сильные руки смыкаются на моей талии, губы находят чувствительную точку за ухом.

— Папа! Мама! Посмотрите! — звенит радостный голос Ники.

Девочка вскакивает с пледа, босиком топает по деревянному настилу террасы, держа перед собой альбомный лист.

Мы наклоняемся к рисунку.

На белой шероховатой бумаге больше нет черных мрачных соцветий и глухих теней.

Там нарисован залитый желтым солнцем высокий дом на берегу синего моря. Зеленые раскидистые деревья, усыпанные спелыми апельсинами. А в центре, держась за руки, стоят трое: высокий широкоплечий мужчина в синей рубашке, женщина с кудрявыми темными волосами и маленькая темноволосая девочка в розовом сарафане.

В углу листа детской размашистой рукой выведено аккуратными буквами: «Моя семья. Гордеевы».

Ника поднимает на нас свои ясные пепельные глазки, улыбаясь во весь рот:

— Это мы. Навсегда.

Савелий подтягивает дочь к нам, обнимая нас обеих одной огромной рукой, прижимая к груди. Сердце мужчины бьется мерно, глубоко, уверенно.

Прижимаюсь щекой к его теплой ключице, вдыхая знакомый до боли аромат амбры, кедра и соленого бриза. Прошлое больше не жжет. Ожог на запястье стал просто тонкой белой полоской на гладкой коже.

Мы дома.

Конец