Аргентина всегда прекрасна

Глава 1. В руках гаучо

Старая книжная лавка пустеет, когда начинается сиеста. Торговка уже предвкушает сытный обед и дрёму. Не уходит только одна наглая девушка. Её рыжая макушка так и мелькает среди стеллажей то тут, то там.

— Сеньорита! — окрикивает её торговка. — Я должна закрыть магазин!

— Что?.. — девушка кидает рассеянный взгляд на часы и снова прячется среди полок, заваленных потрёпанными книгами и газетами. — Можете отдыхать, не обращайте на меня внимания.

Торговка недовольно цокает на повелительный тон, устраивается в кресле и, щурится ей вслед: как бы чего не украла. Даже богачи горазды тащить, что плохо лежит.

А она явно не бедна. Похоже, недавно прибыла из Старого Света: одета сдержанно, но уж больно вызывающе. Для кого она нарядилась так аристократично? Изображает моду: песочный жилет и терракотовый редингот, который без пышного подъюбника издали похож на мужской костюм. Такой наряд — особенно белоснежные кружевные манжеты — больше годится для официального приёма. Она явно ещё не пугана вниманием местных мужчин, не знающих церемоний, раз не боится гулять одна в таком виде.

***

Долорес Кристобалез битый час изучает пыльные стеллажи, но не находит ничего похожего на то, что ищёт. История Европы — пожалуйста. Но ей нужна история Аргентины, хоть что-нибудь о первых поселенцах. Вконец отчаявшись, она начинает рыться в стопках журналов в надежде отыскать статью о каком-нибудь светском льве, а в этой статье — зацепку.

Нос щекочет запах травяного отвара и залежалых газет. Как в библиотеке, где вдобавок заварили крепкий чай. Лабиринт книжных полок кажется бескрайним, хотя с виду лавка довольно скромная.

Хлопок двери заставляет резко выпрямиться, ударившись затылком о полку, и обернуться. Долорес неприязненно морщится, заметив молодого, вряд ли старше её, гаучо в пыльном пончо. Про гаучо, потомков белых отцов и матерей из индейских племён, не говорят ничего хорошего. Долорес надеялась, что в крупных городах они не появляются и что, если быть достаточно осторожной, их можно не встретить совсем.

Неожиданно бледное лицо незнакомца не сочетается с типичными для индейцев высокими скулами и прямыми чёрными волосами чуть ниже плеч. И его походка франта, посетившего модный салон, выглядит странно, когда он шагает по лавке, пачкая пол комьями грязи. Долорес не хочет даже думать, в чём именно он измазался. Только заблаговременно закрывает нос платком, пока этот деревенщина — понадобилось же ему тащиться к полкам с исторической литературой! — не подошёл слишком близко.

— Не думала, что такие, как вы, умеют читать, — бросает она, искоса глядя на незнакомца, и раскрывает первую попавшуюся газету, чтобы при необходимости прикрыть лицо ею.

От собственной смелости голова идёт кругом. Ноги слабеют, и в то же время восторг зовёт пуститься вскачь. В Испании она бы не позволила себе подобной дерзости, но здесь, на земле авантюристов, захотелось попробовать, что такое — быть бестактной. Не нападут же на неё прямо здесь, на глазах у торговки.

— Взаимно, — сухо отвечает гаучо и останавливается у полки напротив, спиной к язвительной европейке.

— Позвольте поинтересоваться, что вы хотите здесь найти? — оборачивается к нему Долорес, едва не пьянея от восторга. Хамить кому-то вслух, оказывается, так весело! — Иллюстрированный букварь?

— А вы, — гаучо с усмешкой оглядывает собеседницу, — ищете журнал о костюмах? Могу дать простой совет. Без юбки вы произведёте фурор.

Долорес медленно складывает газету. И смотрит прямо на этого проходимца — с вызовом и угрозой. Как может этот сын дикарки её оскорблять?

— Как я понимаю, с вами, сэр, — последнее слово она выговаривает почти без испанского акцента, — бессмысленно говорить о дендизме.

— Абсолютно, — по-английски отвечает гаучо, заставляя Долорес вздрогнуть, — не понимаю этих прогулок с черепашками.

Кристобалез фыркает и возвращается к газетам. То, что гаучо что-то слышал о европейских денди, хорошо говорит по-испански и выучил несколько слов на английском, не делает его цивилизованным. Не просто так в первые же дни в Буэнос-Айресе её и брата предупредили, что связываться с гаучо — последнее дело. Проклятые метисы, для которых нет ничего святого. Их даже индейцы не считают за своих.

— Дон Риф-де-Буэнос! — зовёт торговка, закопошившись под прилавком, и гаучо переводит взгляд на неё. — Мне вчера наконец привезли «Подробную историю испанских колоний», которую вы просили найти! Вам повезло, она очень редкая, удалось отыскать только один экземпляр.

— У вас испанские корни? — Долорес меняет тон на светский, неотрывно следя за ужасной сценой: прямо перед её глазами книга, за которую она бы отдала любые деньги, оказывается в чужих руках.

Это меняет дело коренным образом. Аргентина над ней смеётся. Долорес сжимает кулаки, готовая подскочить от злости. Стоит в первый раз решиться ради забавы оскорбить оборванца, как он оказывается владельцем ценнейшей вещи! И как теперь с ним мириться?

— Мой отец был испанцем, — отвечает Риф-де-Буэнос, не поворачивая головы, расплачивается и покидает лавку.

Долорес пронзает острое желание любой ценой догнать этого человека, не позволить ему уйти, унеся с собой бесценное сокровище.

— Вы интересуетесь историей? — Кристобалез буквально вылетает на улицу следом за гаучо, молясь, чтобы навыки ведения беседы её не подвели. Терять время нельзя: Риф-де-Буэнос уже убрал книгу в седельную сумку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мы можем поговорить во время прогулки по городу, если у вас есть лошадь, — отвечает гаучо, словно ни капли не удивляясь смене настроения европейки, — не представляю, где вы могли достать дамское седло в Буэнос-Айресе.

***

День клонится к закату, но Долорес не замечает, как утекает время: с Гальтиеро Риф-де-Буэносом час пролетает как минута. Всего за один вечер он рассказал об Аргентине столько интересного, сколько она в жизни не узнала бы из книг! Только сейчас, с ним, Долорес ощутила, как дикая, далёкая страна впустила её. Как если бы только теперь, а не несколько дней назад, путешествие через океан закончилось и она ступила на неизведанные земли.

Страх слабеет с каждым мгновением, но не отступает до конца, всё ещё сидит где-то внутри. Теперь Долорес видит, что в Аргентине вовсе не царит хаос и беззаконие. Здесь другие правила. Совершенно не понятные. Эта земля принадлежит настоящим хищникам, которые не станут убивать ради забавы, но и не помедлят вонзить клыки в того, кто встанет на пути.

Долорес, самовольно захватившая власть в семье Кристобалез, в Испании без страха противостояла мужчинам, которые пытались отнять её имущество и лишить положения. Но здесь Долорес впервые за многие годы ощутила себя беззащитной. И, что больше всего сбивает с толку, не из-за того, что она женщина. Ей уже известно, как быть жёсткой, как заставлять других видеть в ней не покорную тень, а человека.

Все её испанские уловки бесполезны в Новом Свете, как шпага против лассо. Она блуждает, как дитя в лесу, полном нечисти.

Ей нужен проводник. Не добрый. А тот, кто заставит других бояться.

Когда последние лучи солнца окрашивают бурые воды реки Ла-Плата в кроваво-красный, Долорес кажется, что новый знакомый стал для неё ближе, чем родной брат. Появляется непривычное ощущение, что она всю жизнь знает сидящего под деревом гаучо с острым профилем спокойного лица, в котором европейская дерзость молодости смешивается с усталой мудростью индейца.

— Мой отец считает себя испанцем, но у него был предок-англичанин, — рассказал Гальтиеро, когда Долорес, не удержавшись, расспросила его о происхождении. — Поэтому моя фамилия начинается с «Риф». Ему понравилась девчонка из племени индейцев, у них фамилий нет. Вторая часть, Буэнос, означает, что я родился в Буэнос-Айресе. В середину отец воткнул «де» в надежде, что из меня получится аристократ. Как видишь, я не оправдал его ожиданий.

В чём-то они оказались похожи. Родители Долорес тоже говорили, что являются испанцами, несмотря на обилие в роду англичан и ирландцев. Мать утверждала, что рыжие волосы Долорес и её брата — наследство бабушки-ирландки.

— Он хотел сделать из тебя благородного сеньора? — посмеивается Долорес. — В чём-то он определённо преуспел. Ты держишься не как пастух, и ты определённо хорошо образован. Но твоя семья не знатная?

— Нет, — фыркает Гальтиеро будто с презрением к самой идее и отводит взгляд, — я так не думаю.

Им хочется любоваться. Он не такой, как изящные юноши общества, к которому привыкла Долорес. Он не воин и не поэт. Но есть своя красота в том, как небрежно его расслабленная рука держит поводья, пока он, ссутулившись, откидывается в седле. Он держится так, словно вся Аргентина — его владения. Как если бы эти дикие земли создали его, чтобы сделать правителем. Он будто соткан из дыхания опасности, витающей в воздухе.

— Я возьму тебя с собой на милонгу, тебе нужно научиться танцевать танго, — сообщает Гальтиеро о своём намерении ровным, но не допускающим возражений тоном. — Я снова буду в городе через три дня. Встретимся у Кафедрального собора в шесть часов после полудня, я отведу тебя в бордель.

— Куда? — переспрашивает Долорес. Она была наслышана о несколько… своеобразных нравах аргентинцев. Говорят, они танцуют фривольные танцы друг с другом в ожидании своей очереди к продажной женщине. Но причём здесь она? — Зачем мне идти в такое место? Какого ты обо мне мнения?

— Ты приехала в Буэнос-Айрес и не хочешь знать, где здесь лучший бордель? — ухмыляется Гальтиеро, и Долорес кажется, что тот над ней смеётся. — Неужели у тебя ревнивый супруг?

— Нет, я слишком своенравна для того, чтобы выходить замуж. Но разве танго начали танцевать и с женщинами тоже? — с ехидством отвечает Кристобалез.

— Нет, — в глазах Гальтиеро появляется что-то тёплое, — с женщинами танцевать такое не принято. Но ты не дама полусвета. Так что, если я хочу хорошо провести с тобой время и послушать приятную музыку, нам придётся танцевать, а не уединяться в комнате. Но танцевать мы будем именно в борделе. Там играют лучшую музыку. Уверен, иноземке будет интересно.

***

Каждый из трёх дней до встречи с Гальтиеро тянулся невыносимо долго. Чтобы отвлечься от ожидания, Долорес пыталась читать, помогать брату присматривать за безумной сестрой Инес, бродила по городу. Любовалась бурыми водами Ла-Платы, от которых веет солью. Терзала грубую ткань редингота, отчего в кармане разошлись швы.

Стрелки часов будто приросли к циферблату. Их хотелось перевести руками, и от осознания, что это не приблизит желанный миг, Долорес была готова пинать ногами само время, неподвижное, как пыль в уличном воздухе.

Когда часы вдалеке бьют шесть раз, на углу улиц Сан-Мартина и Ривадавия появляется чёрный силуэт всадника в фетровой шляпе. Кристобалез кажется, что её сердце готово вылететь из груди и унестись с вечерним бризом. Путь проходит в молчании: Долорес не решается заговорить с Гальтиеро и нарушать его безмятежность. Только у самых дверей гаучо коротко поясняет, что приглашать на танец принято взглядом и что публика может показаться непривычной, когда только прибываешь из Европы.

— Почти всё, что ты о них подумаешь, когда их увидишь — правда. Поэтому не позволяй втянуть себя в скандал. Не убьют, но оставят шрам на лице, это знак позора. Тебя, — Риф-де-Буэнос смотрит оценивающим взглядом, от которого становится неуютно, — скорее всего, ещё и ограбят.

— Ты обходителен с местной публикой или лучше владеешь кинжалом? — с долей едкости уточняет Долорес, в который раз рассматривая гладкое, без единого шрама, лицо гаучо.

Тот предупреждающе прищуривает и без того узкие глаза, а после молча заходит в бордель.

Едва переступая порог, она прикидывает, во сколько обойдётся чистка костюма и туфель. Кажется, даже распахнутые настежь окна не избавят зал от табачного угара. Ни постоять, ни присесть — копоть пропитала и стены, и мебель. Не меньше половины присутствующих производят впечатление беглых каторжников, и Долорес непроизвольно обхватывает себя за плечи, вспоминая предупреждение, что многие здесь именно те, кем кажутся. Очевидно, за исключением жандармов, уплетающих мясо за одним столом с головорезами.

«Не убьют, но оставят шрам на лице». Кристобалез опускает взгляд, чтобы случайно не наступить кому-то на ногу.

Музыканты играют так безмятежно, словно они здесь одни и до публики им нет дела. Впрочем, публике, занятой разговорами и выпивкой, тоже будто не до музыки. Такое впечатление, будто для этого отребья и вовсе бесполезно играть — едва ли среди них есть образованные ценители.

Риф-де-Буэнос со звериной ловкостью пробирается к свободному столу, никого не задев. При виде его движений истории об индейцах, которых учат охотиться лесные хищники, перестают казаться преувеличением. На него чуть было не натыкается небритый одноглазый громила, но в последний момент отшатывается с видимым суеверным ужасом. А гаучо даже не смотрит на него.

— Скоро заиграет другая музыка и начнётся первая танда, — объясняет Гальтиеро, пристально следя за Долорес.

Та сначала пытается аккуратно устроиться на стуле напротив, чтобы как можно меньше соприкасаться с ним юбкой. Но, чувствуя, что одна из ножек шатается, садится увереннее, чтобы сохранить устойчивость. Едва ли стул грязнее, чем пол. Со стороны это, должно быть, смотрится весьма комично.

— Нужно убедиться, что тот, на кого смотришь ты, тоже смотрит на тебя, не отводя глаз. Только после этого можно вставать. Танцуют в течение танды, это три или четыре мелодии. Я приглашу тебя первым, дальше сообразишь.

Долорес кивает и, чтобы скрыть напряжение, берёт почитать меню. Только почитать. Есть в таком месте она не рискнула бы, несмотря на низкие цены. Особенно из-за низких цен.

Полумрак становится гуще. Музыканты на несколько минут прекращают играть, и на зал опускается безмолвие, несмотря на гул голосов. Бандонеон разрывает тишину резкой и хлёсткой, как удар кнута, мелодией.

— Невежливо прятать лицо, Долорес, — вкрадчиво произносит Гальтиеро и опускает меню на стол.

В чёрных глазах гаучо отражается огонёк свечи, превращая его в мистическое существо, про которое даже нельзя сказать вертящееся на языке слишком европейское слово «демон». Кристобалес не смогла бы не смотреть в эти глаза, даже если бы захотела отказать ему.

В Испании общество осуждает танго за то, что его танцуют в слишком близком объятии. Для Долорес исчезает весь мир, когда уверенные руки гаучо прижимают её так близко, что в нос бьёт запах лошадиной шерсти от его пончо. Гальтиеро кладёт ладонь ей на лопатку, прижимает к своей груди и уводит куда-то в южную ночь, где табак пахнет морем, которого здесь нет, и вином, которое льётся рекой.

В Испании Долорес не думала о том, что позволит пригласить её на танец простолюдину. Наполовину индейцу. Одному из тех бродяг, о которых говорят, что им нечего терять и что для них нет светского закона. Что какой-то пастух велит ей, гордой дочери династии Кристобалез, прийти в сомнительное заведение, и она придёт. Пастух положит её руку себе на острое плечо, укрытое пончо и ещё несколькими слоями странной одежды, и будет вести вот так: жёстко, не позволяя даже думать о сопротивлении, но заставляя забыть, что в зале полно препятствий и других людей, в которых можно врезаться, и тогда не оберёшься проблем.

— Закрой глаза, — советует ей какой-то креол, проплывающий мимо.

Она прислушивается и окончательно теряется в вихре образов, которые подбрасывает воображение, и музыки, от которой в груди разгорается пожар. В эти мгновения так хочется отдаться самым ярким страстям мира — бунту, поэзии и мести.

В перерыве между тандами Долорес держится за голову, как пьяная. Риф-де-Буэнос протягивает флягу тростниковой водки, но ей не под силу прояснить ум надолго, когда через стол так внимательно смотрит гаучо. Во время второго танца Долорес кажется, что она несколько раз прижималась носом к волосам Гальтиеро, пахнущим кочевой жизнью и свободой.

Музыка снова меняется. Риф-де-Буэнос провожает Долорес к стулу и, придерживая за плечо, объясняет:

— Если я приглашу тебя в третий раз, подумают, что между нами что-то есть. Я возвращаюсь домой, мне нужно утром доить корову. А ты развлекайся. Скоро освободится хороший юноша, тебе сообщат.

Долорес не успевает заметить, как Гальтиеро исчезает. Она оказывается к этому совершенно не готова. Он ничего не рассказал о себе. Как теперь его найти?

Значения имён

Гальтиеро — предводитель армии

Долорес — скорбь, печаль

Кристобалез — носитель креста, христианин

Примечания

Гаучо — социальная, в том числе иногда и субэтническая группа в Аргентине, Уругвае и Бразилии, близкая по духу американским ковбоям. Белые метисы — потомки европейских мужчин и индейских женщин.

Денди фланировали с черепашками для того, чтобы обучиться действительно неспешным прогулкам.

Редингот — изначально одежда для верховой езды. Со временем стал частью повседневного как мужского, так и женского гардероба. Призван подчеркнуть независимый характер Долорес.

Индейцев называли краснокожими не из-за цвета кожи, а из-за обычая разукрашивать лицо. На самом деле индейцы были либо светлокожими, либо смуглыми. И более похожими на европейцев, чем монголоиды, от которых когда-то отделились.

Вопреки распространённому мнению, в Буэнос-Айресе нет моря, хотя есть бризы. Город стоит на реке Ла Плата с коричневой водой.

Танго — изначально танец двух мужчин, который танцевали в борделе в ожидании очереди к проститутке. С женщинами в Латинской Америке было туго. Позже танго начали танцевать и проститутки, чтобы развлекать клиентов. Милонга — танцевальный вечер, на котором танцуют танго. Проходит по правилам кодекса (кодигос). Кодигос служит цели предотвращения конфликтов, так как разногласия в такой среде нередко решались на ножах. Танда — 3 или 4 мелодии, во время которых нужно танцевать с одним партнёром. Между тандами есть перерывы на отдых, когда звучит другая музыка.

Бандонеон — разновидность гармоники. Поначалу использовался для исполнения духовной музыки в церквях в Германии. В конце XIX века был завезён в Аргентину и вошёл в состав танго-оркестров.

Глава 2. Сказка

Долорес стоит на балконе, облокотившись на мраморные перила, и рассматривает ночное небо южного полушария, такое чужое и яркое. Слепяще яркие точки звёзд не складываются ни в одну знакомую линию. Она прежде не думала, что заметит отсутствие привычных созвездий. Что Аргентина настолько другая. Она ждала, что почти не почувствует перемен, прибыв из такой же тёплой Испании, где говорят на том же самом языке.

Мысли путаются, как звёзды, которые кто-то будто перемешал и рассыпал заново. Буэнос-Айрес пахнет отчаянием и бедностью человека, который обрёл свободу, лишившись самого ценного и похоронив надежду. В Европе это бы значило боль и горечь. Аргентинцы делают из этого праздник. Близится полночь, а музыка не думает стихать, она доносится буквально отовсюду.

Фонарям не под силу отвоевать улицы у густой южной тьмы. Тьма укрывает город, как мантилья.

Аргентинцы называют себя европейцами, но Долорес с первых дней бросается в глаза то, насколько мало у неё общего даже с креолами — с теми, кто были рождены и воспитаны переселенцами из Европы.

Ещё меньше она понимает Гальтиеро.

Долорес переступает с ноги на ногу, мечтательно улыбаясь, и потирает от плеч к запястьям руки, продрогнувшие несмотря на тёплый вечерний бриз. В Испании сейчас только расцветает весна, а в Аргентину приходят первые холодные ночи. Вместо того, чтобы вернуться в спальню и надеть редингот, Долорес пытается согреть ладони дыханием и вспоминает чёрное пончо Риф-де-Буэноса. Наверняка тёплое.

Прошло больше недели с тех пор, как Гальтиеро в последний раз приходил на милонгу. В тот вечер Долорес ушла через десять минут после того, как он исчез, не дождавшись третьей танды, и бродила, как в тумане, по извилистым узким переулкам. Только под утро ноги по счастливой случайности привели её к особняку, где она поселилась с семьёй на время путешествия.

Гаучо ничего не сказал о следующей встрече. Словно ждать больше нечего. Карауля его в борделе каждый вечер, Долорес предположила всё, что можно предположить: что у Гальтиеро нет денег на такие заведения — не просто так он назвал этот бордель лучшим. Что Гальтиеро редко посещает центр города. Что у него есть подруга — пусть о гаучо говорят, что они не нуждаются в женщинах, им ведь не запрещено. Им ничего не запрещено.

Сегодня Долорес долго фланировала по окрестностям среди пальм и колючих сейб после того, как ушла из борделя. Возвращаться домой не было никакого желания. Вот и теперь её невыносимо тянет обратно, несмотря на очевидную невозможность встречи.

Риф-де-Буэнос мог просто уехать. Долорес чувствует себя совершенно потерянной каждый раз, когда понимает, что Гальтиеро, возможно, уже нет в Аргентине. Гаучо пересекают границы, когда им вздумается. Америка такая большая, и без проводника она будет болтаться здесь, словно неприкаянная душа в бескрайней тёмноте чужого мира.

Что если он приехал в Буэнос-Айрес только за книгой? А теперь исчез, забрав с собой и ценный источник информации, и сердце Долорес.

Нет, Долорес не вернётся в Испанию ни с чем. Кристобалез твёрдо решила, что любой ценой разыщет и старинные артефакты, ради которых пересекла океан, и пастуха. Гальтиеро вот так запросто положил её себе на грудь, как любовницу, а потом так же легко оставил в одиночестве, пожелав приятной ночи с продажным ловеласом.

И раньше Кристобалез позволяла себе заглядываться на некоторых сеньоров, но никогда не предполагала, что зайдёт дальше отстранённого созерцания. А сейчас она, как наивная девчонка, изводится пустыми мечтами! Тешится надеждами, не подкреплёнными ничем. Стала такой же, как те дурочки, что представляют любовь на всю жизнь после случайной улыбки того, кто и не думал что-то обещать.

— Ты здесь? — голос брата, заглянувшего на балкон, вырывает из раздумий. — Инес всё никак не заснёт. Просит позвать тебя. Хочет, чтобы ты ещё раз рассказала сказку, которую ты ей всегда рассказываешь.

«Почему Созимо никогда не приходит, чтобы сказать что-то хорошее?» — Долорес с досадой бьёт кулаком по перилам и, мысленно пообещав пленительному виду с третьего этажа вернуться, уходит в спальню сестры.

Она не нянька для сумасшедшей! Она глава семьи, её забота — благосостояние Созимо и Инес. Какого чёрта она должна рассказывать сказки на ночь?!

***

Свеча у постели девочки почти истаяла, и Долорес приносит новую. Инес лежит, натянув одеяло до подбородка, и смотрит в сторону окна то ли с испугом, то ли с детским любопытством. Слишком похожая выражением глаз на ребёнка, чтобы это казалось трогательным в её возрасте. Долорес усилием воли гасит раздражение, тихо прикрывает за собой дверь и, устроившись в кресле, начинает рассказ, не глядя на сестру.

Такой личной историей хочется делиться с кем-то близким. Не с сестрой.

Однажды из Европы в Новый Свет отбыли три торговца — Антуанетта, Карлос. Они были жадными до наживы и хитрыми. Кто-то говорит, что они были братьями и сестрой из обедневшего, но знатного рода. Кто-то считает, что они бежали от долгов. А кто-то…

Долорес всегда выдерживает театральную паузу. А Инес всегда замирает. Можно подумать, она ожидает услышать что-то новое. Словно у сказки может появиться другое продолжение.

О, Долорес готова на многое, чтобы лично создать последний, ещё ненаписанный абзац!

— Кто-то верит, что они были колдунами. И, как мы увидим, это мнение не лишено оснований.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Верит ли Долорес в колдовство? Она всегда считала себя той, кто прагматично смотрит на вещи. Она никогда не ждала волшебного спасения. Но история о далёких землях что-то взбудоражила в ней.

Много дней они боролись с океаном. Их матросы погибали один за другим. Но команда не бунтовала. Моряки, оставшиеся в живых будто бы даже радовались этим смертям: чем меньше искателей приключений дойдёт до Нового Света, тем больше золота достанется каждому. Торговцы же попросту не жалели своих людей, гонимые страстью к золоту.

На середине пути разыгрался шторм. Три ночи никто не спал — все боролись с ненастьем из последних сил.

И вот три торговца, что снарядили этот корабль в путь, оказались в воде — большая волна смыла их прямо в море.

Инес вздрагивает, цепляется за одеяло. Её страх выглядит таким настоящим. Таким нелепым в тёплой спальне, мягко освещённой ночником.

Толща воды была наполнена странным холодным сиянием. Торговцы видели, как идут ко дну доски, тюки с провизией и тела моряков, но сами не тонули.

Перед ними появилась прекрасная девушка. Не шевеля губами, она сказала, что судну не суждено добраться до берега. Но торговцы могут спастись, если согласятся тридцать лет провести в море, не поднимаясь к живым людям.

— А что будет, когда мы ступим на берег? — спросил один из них.

Девушка улыбнулась, как если бы ждала этого вопроса.

— Каждый из вас получит сокровище, которое заслужил своими делами, — прозвенела вода.

Согласились они или нет, никто не знает. Но этих торговцев видели на аргентинской земле, и они выглядели такими же живыми, как я и ты. Никто из них не стал богатым.

Однако первая, Антуанетта, владела непобедимой рапирой, что не оставила её ни в одном бою. Ни пуля, ни кинжал, ни даже отравленные стрелы не были страшны ей. Но рапира не смогла защитить мужчину, которого она полюбила.

Второй, Карлос, оставался юным и полным сил даже тогда, когда его внуки стали глубокими стариками. Но говорят, что кровной семьи у него не было, а сын, которого он признал, погиб совсем юным по чистой случайности.

А третий, Игнацио, был избран солнечным богом Тупаа, и тот сделал его своим наместником. Ранним утром он пас коров, поздним вечером гулял по Буэнос-Айресу, неуловимый, подобно ветру, а днём скакал по небу на солнечной лошади. Ночью же его вовсе никто не видел, словно его не было.

С тех пор минуло немало лет, но путешественники по сей день ищут непобедимую рапиру, источник вечной молодости и негаснущий свет, что унёс с собой солнечный всадник.

Когда заканчивается сказка, которая не совсем сказка, Инес уже спит. Долорес задувает свечу и проводит рукой по светлым волосам сестры.

«Как, должно быть, прекрасно верить, что чудеса бывают только в историях, придуманных взрослыми, и во время молитвы», — вздыхает Долорес.

Она сама не заметила, как идея найти легендарные сокровища захватила её душу. По неясным причинам она никогда не подвергала сомнению их существование, хотя легковерный Созимо даже в детстве был уверен, что всё это не более, чем выдумки.

Иногда накатывало отчаяние, и Долорес казалось, что она поступила попросту глупо, поставив перед собой задачу во что бы то ни стало добраться до Аргентины в погоне за мифическими артефактами. А порой приходило нечто вроде озарения: вера даётся избранным, и если она верит, значит, сама судьба велит ей выдвинуться в путь.

Чем чаще Долорес вспоминает встречу с Гальтиеро Риф-де-Буэносом, пришедшим в книжную лавку за тем же, за чем и она, тем меньше это похоже на простую случайность. Такая мысль внушает надежду, что Гальтиеро в её жизни ещё появится.

***

В борделе слишком людно, поэтому свободный стол найти не удаётся. Выбрав место напротив неразговорчивого с виду мужчины, Долорес садится вполоборота, подстелив платок под локоть, которым опирается о столешницу. Мир переворачивается, когда в дверях появляется знакомый силуэт. Вот только Гальтиеро даже не смотрит на неё.

Значения имён

Созимо — оставшийся в живых

Инес — невинная, непорочная

Примечания

Мантилья — кружевной или шёлковый платок, ниспадающий до лопаток. Классический цвет — чёрный.

Предположительно, ведет свою историю со времен арабского завоевания Испании и является потомком чадры. Издревле мантилья считалась простонародным убором и была распространена среди низших классов. Только в XVIII веке она вошла в моду и проникла в обиход аристократии, чтобы со временем превратиться в символ традиционализма и атрибут Испании «зевающей» , то есть реакционной.

Глава 3. Бесконечность ночи

Долорес пока не удаётся разобраться в здешних правилах этикета — кодигос, но принцип приглашения взглядом она уловила. Но поймать взгляд гаучо не легче, чем застать его самого.

Гальтиеро проскальзывает к одинокому стулу, рядом с которым даже нет стола, и расслабленно располагается на нём, как если бы это была мягкая охапка травы. Вытягивает длинные ноги и сползает, опираясь на спинку затылком. Долорес опасается, что о ноги гаучо вот-вот кто-то споткнётся, и тогда драки не миновать, но другие посетители, словно привыкнув к подобной привычке, обходят его стороной.

Танда начинается. Первые танцоры шагают навстречу друг другу. Кристобалез не сводит глаз с Гальтиеро, но взгляд Риф-де- Буэноса рассеянно блуждает по залу, не останавливаясь ни на ком. Как если бы гаучо пришёл исключительно ради музыки и только из вежливости и не задремал, надвинув шляпу на глаза. Но Долорес слишком долго себя изводила, чтобы упустить редкую возможность поговорить только из-за того, что Гальтиеро не хочет танцевать. Если не сейчас, то между тандами они точно поговорят.

Пересекая зал тяжёлыми размашистыми шагами, к Гальтиеро приближается неопрятного вида мужчина, настолько смуглый, что его щетина сливается с кожей. Гаучо поднимается раньше, чем незнакомец успевает подойти, и делает несколько шагов ему навстречу. Долорес, затаив дыхание, следит за тем, как головорез пытается бесцеремонно прижать Гальтиеро к себе, как ведущий, но тот проворно ловит его руки. Не оставляя шанса воспротивиться, Риф-де-Буэнос закидывает его ручищу себе на плечо и тут же делает шаг в круговорот танцующих, заставляя бандита отступить назад, как это должен делать ведомый. Незнакомец плотоядно ухмыляется и ещё несколько раз пытается перехватить ведение. По окончании первой мелодии он разворачивает гаучо спиной по направлению движения, но тот, не сбавляя темп, возвращается на своё место.

Происходящее никак не увязывается в голове Долорес с тем, что она успела понять о кодигос. Приглашать, подходя ногами, не принято, а Риф-де-Буэнос совершенно точно ни на кого не смотрел и не отвечал на приглашение. Первым подходит ведущий, а ведомый сидит на месте. Пусть Долорес очень мало знает о Гальтиеро, этот человек не выглядел тем, кто позволит себя оскорблять. Заметив кинжал, блеснувший на его поясе за спиной, Кристобалез недоумевает ещё больше: если Риф-де-Буэнос, как и в прошлый раз, взял с собой оружие, почему он терпит такого наглого партнёра? Неужели боится?

Музыка сменяется расслабленной и спокойной. Гальтиеро провожает незнакомца на скамью, с которой тот встал, и другие бандиты встречают своего друга пьяным хохотом. Гаучо обтирает руки о пончо и идёт к стойке, чтобы заказать себе вина. Пока Долорес набирается смелости, чтобы встать из-за стола, перерыв кончается.

Надрывная мелодия разрывает спёртый воздух. Глаза гаучо смотрят на Кристобалез, как из лесной чащи, гипнотизируя и не давая пошевелиться, пока Гальтиеро не подходит совсем близко.

— Что это было? — с губ Долорес сам собой срывается вопрос, когда объятия Риф-де-Буэноса возвращают её к жизни. — Почему ты не отказал тому наглецу?

— Во время танды не разговаривают, — шепчет её в ухо гаучо.

Рой вопросов, жужжащих в голове, не позволяет Долорес расслабиться и отдаться долгожданному танцу. С каждой минутой всё злее в груди ревность. Ногти разрывают карман редингота изнутри, отдирая подкладку. Она понимает, это бессмысленно — ревновать к мужчине. И всё же, если бы Гальтиеро его отпустил, она бы сама, забыв об осторожности, выволокла того неизвестного на улицу выяснять, кто прав, так, как принято это делать в Аргентине.

Несколько раз Долорес спотыкается, и в какой-то момент Гальтиеро приходится буквально ронять её на себя, чтобы не врезаться в танцующую впереди пару. От осознания собственной неуклюжести Долорес начинает путаться ещё больше, будто не её много лет учили куда более сложным танцам, будто не она на испанских балах вызывала всеобщее восхищение.

Когда Гальтиеро провожает её к стулу, Долорес с непозволительным в светском обществе жаром вцепляется в его ладонь и первые секунды не может ничего сказать, только пытается отдышаться. Гаучо ждёт, не отнимая свою руку, и Долорес чувствует себя то ли больной, которой требуется забота, то ли добычей, которой позволяют почувствовать себя в безопасности перед тем, как вонзить когти.

— Я должен идти, — ставит перед фактом Гальтиеро.

Гальтиеро никогда не спрашивает, только сообщает: сейчас я побуду с тобой, а теперь уйду.

— Ты куда? — задаёт нелепый вопрос Долорес, крепче сжимая пальцы, будто это в самом деле может помешать Риф-де- Буэносу исчезнуть.

— Я всегда ухожу после второй танды.

В самом деле, Буэнос-Айрес и в частности этот бордель — территория Гальтиеро. Пытаться его удержать — всё равно что ловить ветер. Он будет там, где нужно ему самому. Что ему пылинка, которая неделю неподвижно висела в воздухе, пока он не закружил её, пролетая мимо?

— Я с тобой, — Долорес решительно поднимается на ноги.

— Не стоит, — мягким голосом останавливает его Гальтиеро, — это хороший вечер. Скоро начнётся третья танда. Пригласи сама кого-нибудь.

— Пригласить? — Долорес становится смешно, когда она вспоминает, как чуть не стала причиной столкновения с другой парой. — Я до сих пор не разбираюсь в кодигос. Вот если бы ты мне рассказал.

Собственная смелость пугает её. Неделя полной неизвестности сделала её тревожной, и теперь она кажется себе то непозволительно настойчивой, то преступно робкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Уже поздно, я встаю с рассветом.

— Я бы могла тебя проводить! — чтобы этот вечер не растаял, как сон, Долорес готова ехать за край заката.

— Поедешь в пригород гаучо вечером? — снова этот оценивающий взгляд, в котором читается то ли презрение, то ли восхищение. — По тебе, бледнолицая сестра, сразу видно, что у тебя есть деньги. Лучше отдать их распутнику, чем вору.

— Не ты один носишь оружие, — настаивает Долорес.

Риф-де-Буэнос молча возвращается к своему стулу за шляпой и, выходя из борделя, бросает взгляд на Кристобалез. Приняв это за разрешение, Долорес торопится к выходу вслед за ним.

После шумного зала тихий свежий город кажется собственной спальней. Звуки милонги доносятся, словно с улицы. Кажется, задёрни шторы поплотнее, и не услышишь ни музыкантов, ни тангерос. Только слишком опрометчиво считать вступающий в ночь Буэнос-Айрес таким же безопасным, как стены дома. Гаучо стремительно пересекает дворик, и Кристобалез приходится едва ли не бежать, чтобы догнать его.

— Я знаю, что приглашать ногами неприлично. Почему ты не поставил его на место? — Долорес протягивает руку, чтобы схватить Риф-де-Буэноса за плечо, но в последний момент одёргивает себя.

Нет, она не будет вести себя, как невоспитанный пьянчуга.

— Кинжал у меня при себе, но я не идиот, — отвечает Гальтиеро, не оборачиваясь, и сворачивает за угол к дереву, у которого оставил свою лошадь, — вряд ли его друзья ходят без оружия.

Долорес разочарованно вздыхает, и её плечи опускаются. Значит, Гальтиеро хорош только в том, чтобы производить впечатление?

— Так вот, почему у тебя нет шрамов, — усмехается Кристобалез. — Ты просто никому не отказываешь и позволяешь каждому нахалу делать с тобой, что ему вздумается!

Вдалеке кричит ночная птица. Долорес не успевает моргнуть, как оказывается вжатой в холодную стену. Шею обжигает болью, и из пореза под воротник рубашки медленно скатывается тёплая капля крови. Гальтиеро, мёртвой хваткой вцепившийся в её редингот, смотрит с холодной решимостью хищника. Слишком пугающе и слишком завораживающе, чтобы пытаться ему сопротивляться. Только мелкое частое дыхание сушит приоткрытые губы европейки.

— Я могу перерезать горло болтливой гринго, а утром пасти коров в Чили, не опасаясь ни за свободу, ни за репутацию, — предупреждает гаучо, и лезвие впивается ещё чуть-чуть сильнее.

У Долорес напрочь отшибает все мысли. Она даже не в состоянии понять, от страха ли так колотится её сердце. Он так близко. Его пончо, кажется таким мягким. Шерстяной ткани, обещающей уют, так хочется коснуться щекой.

Риф-де-Буэнос возвращает кинжал за пояс, и Кристобалез не приходит в голову утереть кровь.

— Ты приехала в мою страну с уверенностью, что мы дикари, а ты — цивилизованная, — голос гаучо не выдаёт почти никаких эмоций, но от каждого его слова Долорес хочется провалиться сквозь землю, — вот только кто из нас больше похож на дикаря? Этот человек выпил больше вина, чем стоило, и был близок к позору. Я слышал, в Испании принято делать вид, что не замечаешь чужих неловкостей. Впрочем, я мало знаю об Испании.

Долорес несколько секунд потеряно смотрит ему вслед, словно сомневаясь, что уже можно отойти от стены, а после, опомнившись, понуро плетётся к своему коню. Когда гаучо больше нет рядом, ночная прохлада неприятно забирается под манжеты и воротник.

***

Карикатурно европейские кварталы сменяются бедными, где настоящий скелет Аргентины проступает сквозь её кожу. Долорес до сих пор не может найти слова, чтобы помириться с Риф-де-Буэносом. Официальные извинения, которым обучена Кристобалез, вряд ли подойдут. Даже сложно оценить, насколько гаучо зол: уже забыл и молчит, потому что следит за дорогой, или жалеет, что связался с невежественной европейкой.

Когда город кончается, темнота становится ещё просторнее.

— Заночуешь у меня в хижине, — нарушает молчание Гальтиеро, — ты с таким лицом и в этом костюме похожа на гринго. Нарвёшься на кинжал, если будешь возвращаться одна.

— На гринго — значит, на англичанку? — уточняет Долорес, не до конца понимая, чем это плохо.

— Да. Даже мне приходится напоминать себе, что мы друзья, чтобы не бросить тебя в реку.

Несмотря на угрожающий тон, Долорес успокаивается, когда слышит, что гаучо считает её другом. На предложение остаться до утра, которое выглядит исключительно проявлением вежливости, подмывает ответить таким же вежливым «не стоит беспокоиться», но Долорес прикусывает язык, зарёкшись вспоминать в этой стране испанский этикет.

Она успела забыть, как странно гаучо держится в седле. Как если бы нигде этому не учился. Сидит, как придётся, сейчас и вовсе развалился, будто в кресле, подхватив повод одной рукой. «Он же так не сможет управлять, о чём он думает!» — недоумевает Кристобалез. Но лошадь слушается гаучо. Настолько, что иногда кажется, будто Гальтиеро может отдавать команды, не шевелясь, только голосом.

Залюбовавшись им, Кристобалез не сразу замечает, как их догоняют, грязно ругаясь, трое неизвестных. Поначалу он принимает их выкрики за обычные оскорбления: Гальтиеро слишком похож на индейца, особенно с длинными волосами, а презрение горожан к вольным пастухам и вовсе ни для кого не секрет.

— Лучше проваливай отсюда, пока цел, гаучо! — звучит уже совсем близко. — Ты нам не нужен.

Гальтиеро обводит шайку неприязненным взглядом, дожидается, когда грабители попытаются преградить им путь, и всё с тем же усталым выражением лица выхватывает кольт.

Раздаётся три оглушительных выстрела. Долорес пугается не меньше, чем её конь, и судорожно хватается за гриву, пытаясь не свалиться. В Испании она ездила по спокойным дорогам, где не приходится думать, как удержаться на танцующей лошади. Сердце уходит в пятки совсем как тогда, в детстве, когда она в первый раз поняла, что сейчас улетит на траву.

Убрав кольт в кобуру, Гальтиеро что-то шепчет в ухо своей лошади, спрыгивает и в мгновение ока оказывается рядом.

— Ñemboy, pyaguapy, ñemboy, — повторяет он ласковым голосом, осторожно приближается, и, выбрав момент, вырывает из рук Долорес повод, пропахивая сапогами землю.

Крепко удерживая жеребца, гаучо чешет ему холку и о чём-то дружелюбно рассказывает на языке дикарей. Кристобалез самой становится спокойнее от его голоса, хотя она не понимает ни слова. Почти впавшая в транс, она не успевает отреагировать, когда Гальтиеро хватает её за ремень и сперва закидывает себе на плечо, а после ставит на ноги. Кристобалез с трудом удаётся удержать равновесие и не рухнуть прямо в пыль.

— Отойди от коня, — раздражённо шепчет Гальтиеро, — и перестань пугать его ещё сильнее. Ты что, не знала, что в Буэнос- Айресе стреляют?

Фыркнув, Долорес делает несколько шагов в сторону и, остановившись под деревом, наблюдает за тем, как гаучо ослабляет ремни и треплет коня с такой нежностью, что в ней снова просыпается жгучая ревность.

— Он испугался, потому что ты устроил пальбу, — негромко упрекает Долорес. — Только что ты говорил, что доставать оружие без повода глупо, а теперь перестрелял бродяг, которые всего-то бросались оскорблениями.

— Они хотели тебя ограбить, — пожимает плечами Гальтиеро, — у меня брать нечего.

В очередной раз мир Долорес переворачивается с ног на голову. Она умудрилась не заметить, как бандиты предлагали гаучо не вмешиваться и бросить её. Словно пытаясь найти хоть какую-то подсказку, Кристобалез поднимает глаза к небу, откуда на неё смотрит опрокинутый ковш Большой Медведицы.

— Будет лучше, если никто не узнает, что произошло и откуда я их взял, — предостерегает Гальтиеро, кивая в сторону лошадей разбойников и отстёгивая лассо.

Он хочет забрать их с собой? Но что в этом плохого? И для чего он снимает с них всю амуницию? Долорес решительно ничего не понимает.

Примечания

С лошадьми Гальтиеро говорит на языке гуарани. Язык гуарани имел такое же значение для Южной Америки, как латынь для Европы, и это продолжалось вплоть до эпохи инков. «Ñembo’y, py'aguapy, ñembo’y» — «стой, тихо, стой»

В словаре русский-гуарани есть 6 вариантов слова тихо, из примеров было не понятно, чем они отличаются. Зато нашёлся переводчик испанский-гуарани. Из более чем 20 испанских слов автор выбрал tranquilo и из двух вариантов его перевода — тот, который является глаголом.

Теперь автор знает о стативных глаголах и языках активного строя. А что ищете вы в 4 утра в интернете?

Глава 4. Душа Аргентины

В земляной хижине Риф-де-Буэноса пахнет соломой и парным молоком. Прикрыв дверь, гаучо снимает сапоги и вешает шляпу на вбитый в стену деревянный колышек.

— В том углу моя кровать, — указывает Гальтиеро на связку камыша, накрытую бычьей шкурой, — можешь прилечь, если устала. Что ты будешь есть?

Долорес давно не чувствовала такой неловкости, входя в чужой дом. Всё это неправильно. Ей не должны так запросто предлагать прилечь в первый же визит. Она вообще не должна была соглашаться: теперь Риф-де-Буэнос, который, судя по обстановке, еле сводит концы с концами, вынужден отдать ему свой ужин.

— Я не голодна, — вежливо возражает Долорес, снимает по примеру хозяина обувь и остаётся стоять у входа.

— Засунь себе в задницу европейские манеры, — с усталым раздражением отвечает Гальтиеро и, бросив пончо на кровать, принимается разжигать огонь в очаге, — ты мой гость и ты не ела в борделе.

— Я буду то же, что и ты.

Взгляд Долорес то и дело притягивают огромные черепа буйволов, разложенные вокруг очага в каком-то особом порядке. «Он что, занимается чёрной магией?» — после сегодняшнего вечера Кристобалез не удивилась бы и этому.

— На них сидят, — поясняет гаучо, заметив, с каким лицом европейка таращится на его мебель. — Но я бы на твоём месте прилёг. Чтобы пожарить мясо, нужно время.

Не желая больше спорить, Кристобалез вешает редингот на свободный колышек. Оставшись непривычно обнажённой, Долорес замирает. Она так легко сама начала раздеваться, когда хозяин дома даже не просил её. Здесь хочется быть проще, свободнее. Она недовольно крутит оборки своей блузки, недовольная вычурностью и тем, что их некуда деть. Вечером наряд казался простым и пригодным для прогулок по немощёным улицам, где не ждут экипажей. А теперь она ощущает себя расфуфыренной куклой. Бессмысленным ворохом белых кружев, которые закоптятся здесь, у потрескивающего очага, и покроются тёмной глиняной пылью. Вот только этих кружев тонкой работы совсем не жаль.

Долорес поправляет песочный жилет и длинную юбку цвета обожжённой глины. На тёмной юбке будет слишком отчётливо видна светлая лошадиная шерсть, что поблёскивает сейчас на шкуре буйвола и пончо Гальтиеро. Созимо придёт в ужас, когда увидит свою старшую сестру утром. От мысли о его негодовании становится смешно.

Наконец она осторожно садится на шкуру, хрустя сухими камышами, и принимается неспешно расплетать пучок на голове. Волосы, закреплённые множеством заколок, поддаются с трудом, но здесь, в тёплой, шепчущей тишине хижины это занятие умиротворяет.

Треск огня и пляшущие на соломенном потолке тени окончательно успокаивают бурю в душе и в мыслях. Тут-то Долорес и вспоминает, что свело её со странным аргентинцем.

Хлопает входная дверь. Гальтиеро ставит на пол рядом с кроватью тыквенную бутылку, держа во второй руке кусок мяса и предлагает:

— Выпей, пока я готовлю. Это вино. Кроме него у меня только тростниковая водка и молоко. Матэ на ночь не советую.

— Да… благодарю за гостеприимство, — Долорес рассеянно нашаривает рукой бутылку и замирает, обхватив пальцами горлышко, — помнишь, ты покупал книгу? Историческую. Не мог бы ты…

— У меня её нет, — гаучо отвечает сухо, как если бы не хотел говорить на эту тему.

Но Кристобалез просто так не сдастся:

— Ты её продал? Кому?

— Она в надёжном месте. Тебе побольше соли или поменьше?

— Мне… неважно, сделай, как себе. Понимаешь, я давно искал именно её. Я не прошу отдать её мне, я бы могла почитать здесь, при тебе, и вернуть.

Долорес ложится на живот и, положив подбородок одну руку, а другой проводит пальцем по шершавой поверхности тыквенной бутылки. Риф-де-Буэнос поворачивает мясо над языками пламени. Такой отстранённый, будто он здесь один.

— Гальтиеро?..

Гаучо не отвечает.

Сидит на черепе, не шевелясь, словно не слышит. Чёрные волосы свешиваются на его лицо, и жилистая рука, которую Гальтиеро протягивает к мясу, кажется такой же чёрной. Огонь словно отступает от этой руки, чтобы не обжечь её. Долорес не может отделаться от мысли: «Как он похож на колдуна! На шамана из индейского племени. Или на охотника, который жарит добычу на костре». Образ нарушает только вполне европейского вида белая рубашка, которую раньше скрывало пончо. Но сильнее всего взгляд притягивает нож на спине, заткнутый за широкий пояс. Долорес ещё мерещится собственная кровь на лезвии. И глаза Риф-де-Буэноса. В Испании такими глазами никто не смотрит.

Тряхнув головой, Долорес снова садится, откидывает на спину расплетённые рыжие волосы и делает несколько глотков вина прямо из горла. Она заговорит с Риф-де-Буэносом, иначе их встреча окажется напрасной.

— Ты тоже ищешь наследие трёх торговцев, верно? Признай, ты же не собираешься писать научную работу для соискания учёной степени.

Гальтиеро вздыхает и лениво вытягивает к очагу сначала одну ногу, а затем вторую. Чешет нос ножом, испачканным мясным соком и закоптившимся от огня. Долорес послышалось, что гаучо что-то тихо и злобно пробормотал на том странном языке, на котором разговаривал с лошадьми. Европейке стало не по себе, как если бы ей бросили проклятие. Когда Гальтиеро заговорил не своим, чрезмерно ровным и расслабленным голосом, стало совсем жутко:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тебе нравится вино? Я слышал, в Испании любят что-то более изысканное.

— Нравится, конечно, нравится, — спешит его заверить Кристобалез и доверительным полушёпотом добавляет, — правда, вкусное.

«Так я ничего не узнаю», — злится на себя Долорес за нелепый мистический страх и отпивает снова. От голода голова туманится быстро. То, что нужно для откровенного разговора с демоном пампы. Она поднимается на ноги и начинает расхаживать вдоль стены, утыканной колышками с амуницией для лошадей.

— Я не хочу забирать всё себе. Признаться, меня тяготила мысль, что мне придётся нести бремя такого могущества в одиночку. Когда я встретила тебя…

— Странный выбор, бледнолицая сестра, — хмыкает Риф-де-Буэнос, — я просто гаучо. Ты можешь убить меня без непобедимой рапиры, и тебя в худшем случае оштрафуют за то, что ты испачкала улицу.

Долорес непонимающе моргает. Гальтиеро дурачит её? Витиевато называет глупой гринго, который не соображает, что к чему? Торгуется?

— Я знаю, я произвела на тебя не лучшее впечатление. Но я не такая напыщенная гусыня, какой могла показаться. Может, ты подумал, что я не вижу дальше своего длинного европейского носа, но это не так!

— Мне нравится, как ты говоришь, — повеселевшим голосом отвечает Гальтиеро, — а что ты думаешь об индейцах?

От неожиданности Кристобалез резко садится обратно. Вино не расплёскивается только благодаря тому, что его осталось слишком мало.

— Индейцы? Я знаю только то, что они пришли в Аргентину из Чили. Думаю, они не виноваты, чилийцы не оставили им выбора. Почему ты спросил?

Гальтиеро молчит, глядя в огонь. Его мысли словно блуждают где-то далеко. Слишком далеко от Долорес.

— Иди есть, — с прежней бесцветной усталостью зовёт он. — Я не ужинаю так поздно. Пройдусь и буду спать.

Мясо он перекладывает на плоский камень, снимая с прута быстрым небрежным движением ножа. Поднимается с черепа легко, со стремительностью ночного зверя, исчезающего во мраке пампы. Без следа прежней сутулости, расправив плечи, он уходит, словно принял важное решение, и ему нечего больше обсуждать.

Дверь захлопывается с негромким скрипом. Долорес ждёт несколько мгновений, надеясь, что он вернётся. Без него хижина перестаёт быть гостеприимной, и становится простой глиняной постройкой, не самой удобной. Долорес сама неловко устраивается на черепе и смотрит на мясо, блестящее от сока. Она недолго колеблется, пытаясь понять, как его есть, но аппетитный запах зовёт забыть условности и есть руками. Всё равно манжеты уже не спасти.

Долорес сверлит неприятная догадка, что она не прошла какую-то проверку. И в наказание её оставили здесь одну, с черепами, с их тёмными глазницами, из которых смотрит пустота.

***

Бескрайняя пампа, укрытая ночной прохладой, спит чутко, как затаившаяся птица. Гальтиеро, гонимый смятением, шагает вперёд, не оглядываясь. Скрип гравия под его сапогами, кажется, перепугает всех ночных грызунов.

Островок хижин теряется в степи, как лодка в эстуарии Ла-Платы. Гальтиеро меряет остывающую землю размашистыми шагами, направляясь куда-то в непроглядную тьму. Услышав шорох, останавливается и тянет руку к кобуре, но расслабленно выдыхает, заметив, что это просто броненосец. Усыпанное звёздами небо, такое же привычное, как соломенная крыша дома, окончательно успокаивает и возвращает окрыляющее ощущение бесконечного пространства.

Когда-то на это небо смотрели другие люди. С такими же лицами и глазами, как у Риф-де-Буэноса, но не знающие ни слова по-испански, не державшие в руках ружья и не видевшие лошадей. Как отец Риф-де-Буэноса взял его мать, не спросив, так европейцы взяли себе землю, которую назвали Аргентиной.

Гальтиеро не может себе до конца объяснить, отчего при мысли об этом так кровоточит его сердце. Он не знал мать он и не видел её слёз. Для племени, дочерью которого она была, он такой же захватчик, как проклятые гринго.

Что бы ни делал, он останется чужим и для бледнолицых, и для краснокожих. Но он мог бы принять сторону победителя. Попросить прощения у отца, пусть и не за что, вернуть права на наследство… Вернуться туда, откуда пришёл отец. Сразиться за то, что они потеряли — и, возможно, возвыситься до небес. Но откуда в нём тоска по свободе от того, что зовут цивилизацией? Откуда он знает, что там, за океаном, его ждёт лишь клетка с гадюками?

Риф-де-Буэнос. Рождённый в Буэнос-Айресе. Ему говорили, что в тот день врачам не было приказано сохранять жизнь непокорной матери-дикарке. Отец называл её использованной, бесполезной. Была бы она ласкова со своим сыном? Скорее всего, нет.

Так отчего в его груди так невыносимо горит жажда мщения? И мести ли он на самом деле желает? Ответы постоянно ускользают от Гальтиеро. Но он никогда не отступится от клятвы любой ценой добиться для своего народа законного места в новом мире.

С Кристобалез говорить об этом бессмысленно, пусть испанка и выглядит неглупой.

***

Долорес успевает поужинать и пошариться по маленькой хижине в поисках книги, которой в самом деле нигде не оказалось. Прятать её было бы негде: на роль тайника могла сгодиться разве что камышовая лежанка. Кристобалез не стала её потрошить, только промяла. Ничего.

Усевшись обратно на шкуру, Долорес оглядывает домик и задаётся вопросом: как Гальтиеро умудряется здесь жить? Самодельная кровать, два кресла — если можно так сказать — из черепов, очаг с вертелом, маленький набора глиняной посуды, закоптившийся нож, снаряжение для верховой езды, небольшой вороха тряпья — очевидно, сменная одежда. И всё! Конечно, на жалование пастуха сложно обзавестись имуществом, но Долорес привык даже скромные дома видеть не столь кричаще бедными.

Пончо так и осталось лежать, Гальтиеро ушёл без него. «Что его могло настолько разозлить? Я же не осудила индейцев. А может, напротив, должна была? Говорят, они враждуют с гаучо», — задумывается Долорес. Она сворачивает пончо, обнимает его и утыкается носом. Запах лошадиного и человеческого пота, соломы и дорожной пыли греет душу, почти как присутствие самого Гальтиеро.

«Он ведь не останется ночевать на улице в одной рубашке, — взывает Долорес к здравомыслию, — он должен скоро вернуться».

Она обязана помириться с Риф-де-Буэносом. Долорес окончательно признаётся себе, что дело не только в книге. Пусть их встречи были короткими, гаучо запал ей в душу, заинтриговал едва ли не сильнее старой легенды, что позвала её в путь.

В Кристобалез просыпается азарт: она во что бы то ни стало соблазнит этого загадочного метиса, который ходит в бордель только потанцевать. До сих пор она считала слишком низким манипулировать мужчиной через близость. Чем-то таким, что могла бы сделать только слабая женщина, лишённая других рычагов. Готовая сдаться на милость поработителя.

Долорес не чувствует себя безоружной. Ей нравится эта мысль — сделать шаг к опасности — пробуждающая в ней томление. Решиться на то, что казалось немыслимым раньше. Это земля завоевателей — и она здесь получит то, что хочет.

Когда Гальтиеро возвращается, Долорес подскакивает на ноги, как воровка, застигнутая врасплох, но гаучо не смотрит на неё и не говорит ничего. Садится на кровать, отстёгивает пояс, кладёт его у изголовья, а нож — под свёрнутые тряпки, которые служат подушкой.

Внутри Долорес всё сжимается от страха перед последним шагом. Одно дело мечтать о страсти дикаря, когда его нет рядом. И совсем другое — видеть его перед собой, живым и усталым после длинного вечера. Понимать, что нужно действовать быстро, пока он не заснул, так и не дав ей ничего.

Долорес решительно опускается на колени у его ног. Голова пустеет. Разумеется, она читала любовные романы. Она знает, что происходит между мужчиной и женщиной. Собравшись с духом, она кладёт дрожащие руки на колени Гальтиеро и замирает. В книгах всё начиналось не так. Там мужчина увлекал за собой робкую невинную девушку. А гаучо просто смотрит и тихо усмехается.

— Ты даже не удивляешься, — Долорес целует бедро гаучо и прячет лицо у его паха, — знал, что сведёшь меня с ума своими чёрными глазами?

— Сеньоров с чёрными глазами немало и в Испании, — сухо отвечает он.

Долорес вновь целует его сначала сквозь одежду, а после — сквозь бельё. Отбросив в сторону тяжёлые плотные штаны, она вздыхает с облегчением — от них несёт скотиной.

— С нашей первой встречи я не могу спать по ночам, — бормочет Долорес.

Она пытается взять в рот — эффектно, без рук, как в романах. Получается со второй попытки. Гальтиеро рассеянно гладит её по волосам.

— Не надо задыхаться, — советует он будто даже с сочувствием. — Подыши.

Долорес действительно непросто справиться с забитым горлом. Голова уже кружится. Твёрдый пол неприятно давит на колени.

Она уже теряет силы, когда Гальтиеро отодвигает её от себя за плечо. Взяв за шиворот, он укладывает её животом на лежанку и подбирает с пола лассо. Долорес не сразу понимает, что собирается сделать Риф-де-Буэнос, но, сообразив, выгибается и держит руки за спиной так, чтобы их было удобнее связывать. Ей и раньше хотелось попробовать что-то, похожее на насилие, а здесь, в такой чужой Аргентине, в земляной хижине, она ещё острее ощущает себя пленницей то ли разбойника, то ли иноземца, не знающего жалости. Кристобалез прячет довольную улыбку в бычью шкуру и с трудом удерживается от того, чтобы потереться о постель низом живота.

— У тебя было раньше с мужчинами? — уточняет Гальтиеро.

Он раздевает её быстро. Слишком… умело. Как если бы он не в первый раз имел дело с женскими нарядами.

— Нет, — успевает ответить Долорес и резко вдыхает, когда Гальтиеро вводит первый палец, — но я хотела.

— Недостаточно хотела, — замечает гаучо, явно чувствуя, как неохотно та ему поддаётся. — Ты используешь травы для женщин?

— Нет. Наверно… лучше тогда сзади?

Гальтиеро проводит пальцем дальше и вновь пытается ввести. Идёт ещё туже.

— Не зажимайся так, я не порву.

— Ложная скромность здесь ни к чему — Кристобалез становится смешно от своих чопорных слов, — у меня так и не получилось проглотить.

Разговор отвлекает Долорес, но она расслабляется недостаточно. Когда Гальтиеро наконец входит, боль буквально пронзает насквозь. Риф-де-Буэнос поступает с ней, как с проституткой: просто берёт, без особых нежностей вжимая в кровать. Как хозяин аргентинской земли и повелитель всякого, кто на неё ступает. И почему-то Долорес хочется ещё этой грубости и жгучей боли. Она готова просить ещё, но как подобрать слова?

— А что… с теми… лошадьми? — вдруг спрашивает она и чертыхается про себя.

Неужели не нашлось времени получше для такого вопроса? Гальтиеро отвечает слишком ровным, монотонным голосом:

— Нужно всё с них снять и продать. Скажу, что это дикие мустанги, которых я поймал в пампе. Гринго купятся на такую чушь.

Она даже жалеет, что всё заканчивается так быстро. Возможно, ещё немного, и она смогла бы получить удовольствие. Гаучо развязывает её быстрее, чем она успевает что-то понять, суёт ей в руки пончо и отворачивается к стене.

Утренняя прохлада поднимается от пальцев ног к зябнущим коленям. Долорес вытирается и закутывается в пончо, оглушённая произошедшим. Она ждала, что первая близость что-то изменит в ней. Что быть женщиной — это особое, непостижимое состояние. Но сейчас ей просто пусто и хочется спать. Напряжение не даёт провалиться в сон. Отзывается болью, сливается с неудовлетворённостью. От него колотится сердце, ждавшее битвы.

Долорес смотрит на соломенный потолок, моргает и не может понять, спала она или нет. Гладит побелевшими пальцами следы от верёвок на запястьях.

Хочется попросить попробовать ещё раз. Чтобы у неё было время разобраться в ощущениях. Но Гальтиеро, похоже, спит слишком крепко.

Долорес поворачивается на другой бок и обнимает пончо. Сквозь густую, как туман, тишину утра доносится надрывный крик птицы.

Примечания

Пампасы или Пампа (исп. Pampa) — степной район на юго-востоке Южноамериканского континента, в районе устья реки Ла-Плата (исп. Rio de la Plata). С языка индейцев-кечуа «Pampa» переводится как «равнина, степь». В мифологии индейцев пампа ассоциировалась с бесконечностью жизни, они воспринимали пампу чуть ли не Вселенной.

Глава 5. До сиесты

Щёлкает замок входной двери. Долорес не открывает глаза, только поплотнее закутывается в пончо и поворачивается на другой бок, не собираясь просыпаться. В воздухе всё отчётливее пахнет жареным мясом и каким-то травяным отваром. Негромкий разговор на незнакомом языке убаюкивает, но ощущение шкуры под щекой становится последней каплей: Кристобалез вспоминает, что заночевала в хижине гаучо. Эта мысль проясняет сознание, и Долорес приоткрывает один глаз из любопытства.

Гостем Гальтиеро оказывается старый индеец. Самый настоящий. Хотя он одет на манер гаучо, нечто неуловимое в нём подсказывает, что он не полукровка, как Риф-де-Буэнос. Старик внезапно оборачивается, и Долорес испуганно зажмуривается, запоздало понимая, что тем самым выдаёт себя.

***

— Мы её разбудили, — вздыхает Гальтиеро, сидящий на черепе, отпивает матэ через бомбилью — металлическую соломинку — и передаёт калебас индейцу.

Он представляет, каким негигеничным может показаться европейке их ритуал — когда несколько человек пьют из одной посуды. Но в пампе без этого не обходится ни одна встреча друзей.

— Уснёт, — старик, не торопясь делать свой глоток, напряжённо смотрит на чашу в руках, — ты зачем привёл сюда бледнолицую?

— Ты говоришь, как индеец, — Гальтиеро не удерживается от тихого смешка при мысли, что на языке гуарани вообще сложно говорить иначе.

— Я и есть индеец, — нахмурив брови, отвечает старик, наконец отпивает и возвращает калебас гаучо, — и ты тоже.

— Народ моей матери так не считает, — Гальтиеро с калебасом в руке поднимается, чтобы снять мясо с очага, и протягивает первую порцию индейцу, — как и мой отец.

— Поэтому он выгнал тебя из дома, — старик нюхает мясо, прикрыв глаза. — Напомни мне, белый сирота, что он сказал? «Из сына дикарки не получится порядочный человек»?

— «Гражданин», — поправляет Гальтиеро, снова передаёт матэ гостю и садится обратно на череп со своим шампуром, — мы говорили с ним о римском праве. Не знаю, что ему не нравилось сильнее: моё мнение или то, насколько я похож на мать.

— Она мне не нравится, она может быть опасна, — старик косится на Долорес и недовольно закусывает бомбилью.

— Она пока не знает, почему нас надо презирать. А красть у меня нечего. Если ей так уж нужен колышек из стены, пусть возьмёт. Я скажу ей, чтобы отдала ключ тебе. Если не придёт до заката, зайди, проверь.

Вспомнив о Кристобалез, Риф-де-Буэнос подходит к ней, кладёт руку на плечо и говорит уже по-испански:

— Мы скоро уйдём. Спи, сколько нужно. Я оставлю тебе еду и ключ. Потом отнесёшь его моему другу, его хижина по левую руку от моей.

Европейке ни к чему вставать так рано. Ей нужен отдых. Пусть поспит в тишине, пока он занимается коровами.

***

Долорес стучит в ветхую дверь, надеясь, что ничего не перепутала и друг Гальтиеро живёт именно здесь. А ещё — что этот друг хотя бы немного говорит по-испански. Хотя, если он знает испанский, почему Риф-де-Буэнос говорил с ним на том странном языке? Не слыша шагов, Долорес начинает думать, что дома никого нет и ключ стоит просунуть в щель в окне, но едва успевает отпрыгнуть, чтобы не получить по лбу.

Индеец выходит на улицу, закрывает за собой дверь и смотрит с затаённой враждебностью. Утром, когда с ними был Гальтиеро, Долорес не сомневалась, что индеец не причинит ей вреда, но сейчас она уже ни в чём не уверена. Седина, мелкая сеточка морщин и согнувшаяся от возраста спина не делают странного друга Риф-де- Буэноса слабым на вид. От него всё ещё исходит угроза. Даже в своих лохмотьях он похож на вождя: жестокого и не привыкшего договариваться с тем, кого можно убить.

— Добрый день, — от растерянности Долорес по привычке натягивает светскую улыбку, — извините, что побеспокоила. Я пришла отдать ключ от дома нашего общего знакомого дона Риф-де-Буэноса.

— Ну так отдавай, — с акцентом отвечает индеец и смотрит прямо в глаза колючим чёрным взглядом.

Несмотря на ощущение, что старик готов перегрызть ей глотку, Кристобалез радуется тому, что они всё-таки смогут поговорить.

— Могу я уточнить, книга «Подробная история испанских колоний» находится у Вас?

Из какой-то постройки доносится лошадиное ржание, и Долорес поспешно отводит взгляд, якобы отвлекшись на этот звук.

— Гальтиеро тебе сказал? — с подозрением спрашивает старик.

Кристобалез чувствует, как придирчиво он оглядывает её. Порез на на шее, казалось бы забытый, напоминает о себе, стягивая кожу. Наверно,он смотрится довольно странно при том, что в целом Долорес чиста, насколько возможно после ночи в хижине, не помята и не запугана.

— Гальтиеро дал понять. Пр книгу. Не поймите меня неправильно! Я вовсе не прошу отдать её мне. Я бы хотела только взглянуть.

«Для чего Гальтиеро такая секретность? — удивляется Долорес, переминаясь с ноги на ногу. — Неужели в этой книге есть что-то, порочащее его семью? Может быть, он жалеет, что назвал мне фамилию своего отца, и стыдится деяний своих предков?»

— Он мне ничего не говорил. Это он оставил тебе порез? — длинный палец индейца почти упирается в шею Кристобалез, и та невольно отшатывается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, но какое это имеет значение? — не понимает Долорес.

— Он тебе не доверяет. И я тоже, — голос у индейца такой же жёсткий, как выражение лица.

«И кто назвал индейцев примитивными?» — вздыхает Долорес.

— Боюсь, вы неверно это истолковали. У нас в самом деле имело место быть небольшое недопонимание, я повеоа себя недостойно, но, позвольте Вас заверить, всё завершилось благополучно, — мямлит она, опустив глаза и недоумевая, что на неё нашло. Зачем он разговаривает с индейцем в такой манере, явно раздражая ещё больше. — Вчера вечером мы говорили о книге, но Гальтиеро слишком устал, чтобы продолжить беседу.

Он ведь действительно просто хотел спать? Пусть будет так, пусть не окажется, что он равнодушен к ней!

— Бледнолицые никогда не были добры к Гальтиеро. С чего ему верить тебе? Отдавай ключ и уходи, — отрезает старик.

Риф-де-Буэнос не зря назвал дом индейца надёжным местом. Только к чему такая предосторожность? Воров интересуют деньги, а не книги.

И тут осеняет догадка: книга спрятана не от воров. Гальтиеро опасался, что однажды за «Подробной историей испанских колоний» придёт Долорес Кристобалез. Он выбрал такой тайник, куда не доберётся именно она.

***

Вопреки опасениям Долорес, дорога до дома проходит благополучно. Удаётся даже подавить желание просадить все деньги в борделе.

Как узнать, до какой степени настороженно к ней относится Гальтиеро? Сколько потребуется времени, чтобы добиться от гаучо откровенности? А главное — как это сделать? В местной культуре оскорбительным может считаться что угодно, а какие здесь приняты знаки уважения, известно разве что богу, если он не забыл эти места.

После скромной хижины собственный особняк кажется излишне большим и до безобразия захламлённым дорогими бессмыслицами, приготными только для демонстрации статуса неизвестно кому. Неужели им в самом деле нужны все эти картины и статуэтки, которые они привезли с собой из Испании и за транспортировку которых столько заплатили? Долорес твёрдо решает распродать безделушки до возвращения домой.

Созимо с порога набрасывается на сестру с вопросами:

— Где ты была? Ты что, просадила все деньги на выпивку и развлечения? Мы взяли с собой не так много средств! А если тебя бы ограбили?

— Я не ночевала в борделе, — цедит Долорес и направляется в кабинет, — и я всегда ношу с собой кольт.

— Не очень-то он тебе помог, как я посмотрю, — Созимо не отстаёт и преграждает дорогу, — тебе резали шею! Как ты это объяснишь?

Если бы Долорес знала, что за этот порез её будет отчитывать каждый встречный, она бы десять раз подумал, прежде чем требовать от Гальтиеро объяснений. Отныне она больше не позволит ревности взять над ним верх.

— Да, меня пытались ограбить. Но пришёл гаучо и отпугнул грабителей, а потом любезно предложил мне остаться на ночь в его доме. Как видишь, я жива и здорова, так что будь так добр, оставь меня в покое.

«Надо было оставить их с Инес с кем-нибудь из родственников и плыть одной», — злится Долорес и прикидывает, можно ли посадить их на корабль до Испании.

— Гаучо?! — Созимо едва ли не задыхается от негодования. — Ты связалась с гаучо?! Ещё и ночевала с ним! Ты проверила карманы? Боже, Долорес! Ты наивна, как дитя! Кто позаботится о нас, если с тобой что-то случится?

— Ты, — отрезает Долорес, — тебе девятнадцать. Ты взрослый. Ты в состоянии купить билеты до Мадрида и нанять носильщиков. Разве тебя не прельщает перспектива завладеть всем нашим имуществом?

Старшая Кристобалез сама не понимает, какая муха её укусила. Пусть они с братом никогда не были близки, их ссоры быстро заканчивались и прежде не выходили за рамки приличия.

— Я и так один забочусь об Инес, — Созимо впервые говорит об этом прямо, — тебе никогда не было до неё дела. Ты знаешь, что ей до сих пор снится, как её избивают? Ты знаешь, зачем она просит тебя снова и снова рассказывать эту глупую сказку про трёх торговцев?

— Её пора выдать замуж, — устало бросает Долорес, — она всего на год младше тебя. Она уже не ребёнок.

Долорес редко вспоминает о том, как стала главой семьи, но сейчас воспоминания вспыхивают сами.

Ей было десять лет. Инес было шесть. Созимо — семь. Они отправились на пикник. С ещё живыми родителями. После того дня служанки, нанятые присматривать за детьми, были изгнаны из дома без жалования. Еле живую Инес в разорванном платье отец нашёл в лесу. Местные мальчишки не успели убежать. Отец умер в тюрьме от холеры спустя полгода.

Ещё несколько лет, пока была жива мать, Долорес достаточно было следить, правильно ли деньги расходуются на нужды семьи. Потухшая от горя, мать не лезла в дела старшей дочери. Она лишь помогала Созимо управлять домом и ухаживать за Инес.

Никто не мешал исследованиям Долорес. Она спокойно изучала легенды в поисках истины. День за днём, год за годом она отделяла очевидные выдумки от того, что только казалось ими.

Она училась отвечать за семью. Постигала науки. И чувствовала себя странно счастливой — даже в доме, погребённом под скорбью.

Теперь же младший брат принялся ежедневно изводить её своими бестолковыми требованиями. Но разве не Созимо виноват в том, что оставил Инес без присмотра, и та толкнула мать под экипаж?

Раньше мать хотя бы иногда присматривала за Инес и заботилась о ней. Теперь Созимо сам удвоил себе работу, а винит во всём Долорес.

— Да ты смеёшься! — прерывает воспоминания Созимо. — Кто возьмёт на себя обязательство заботиться о безумной? Разве мы можем обеспечить ей подобающее приданое? Не говоря уже о том, что она испугается мужа в первую же брачную ночь. Она не способна родить и воспитать наследников, и мы не имеем права это скрывать.

— Тогда иди заниматься девочкой и не мешай мне, — Долорес обходит брата и почти скрывается в кабинете, когда Созимо ловит её за рукав.

— Стой! Напиши мне адрес борделя и имя этого гаучо. Я должен знать, как тебя найти, если произойдёт что-то непредвиденное.

Долорес молча подходит к столу, строчит пером записку, возвращается в коридор, чтобы вручить её, и хлопает дверью.

Определённо, ей стоило отправиться в странствие в одиночку.

Мысль о предстоящем возвращении в Испанию начинает отдавать горечью. Долорес представляет тяжёлый корабль, отплывающий от причала. Совсем недавно это представлялось началом праздника: она вернётся домой победительницей, вооружённой непобедимыми артефактами.

Как ей теперь расстаться с Гальтиеро? Победа не будет полной, если оставить его здесь, так далеко. Его необходимо увезти с собой, пусть даже в сундуке!

Примечания

Калебас — традиционный сосуд для приготовления и питья матэ. Сосуды выделывались индейцами из древесной тыквы-горлянки. Познакомившись с напитком, испанцы начали производить калебасы также из других материалов, таких как древесина палисандра, дуба, кебрачо, а также фарфора, керамики, серебра и некоторых других. Бомбилья — металлическая соломинка, через которую матэ пьют из калебаса.

Глава 6. Покоряясь южному богу

Поиски Долорес заходят в тупик. Первые два торговца, Антуанетта и Карлос, похоже, в самом деле умерли, не оставив потомков. Выяснить, кто украл у Антуанетты непобедимую рапиру, тем более не представляется возможным, как и найти дворик, в котором умер Карлос, выбросив зелье бессмертия.

Она посетила все библиотеки, пробралась даже в закрытые архивы, и ничего! Она добилась только насморка, надышавшись пылью и плесенью. От отчаяния Долорес готова обшарить все дворики Буэнос-Айреса, но как отличить источник волшебного зелья от других предметов? О сыновьях Карлоса ничего не известно, в городском архиве упоминается только его дочь, Изабель.

Расспрашивать немногочисленных представителей высшего света оказалось почти бессмысленно: большинство считает, что легендарных торговцев не существовало вовсе. Только один сеньор пересказал давний, возможно, не совсем правдивый, слух о том, что дочь Карлоса сбежала то ли с садовником, то ли с лекарем, и потому о торговцах предпочли забыть.

Улицы Буэнос-Айреса сдаются во власть осени. Ночи становятся особенно зябкими. Кристобалез, выходя на балкон, закутывается не только в тёплый редингот, но и в одеяло. Ночные размышления после прогулки стали привычкой, и по-другому Долорес заснуть уже не может.

Без Гальтиеро он ничего не добьётся, у него книга со всеми нужными сведениями. Но убедить искать волшебные артефакты вместе — это только первый шаг. Когда они будут найдены, придётся как-то объяснить гаучо, что для него самого будет лучше переехать в Испанию.

Разумеется, гордый Риф-де-Буэнос поначалу откажется принимать помощь и скажет, что в пампе ему привычнее, но оставлять бесценные артефакты в Аргентине, где во всю хозяйничают воры и убийцы, просто преступно.

Кроме того, Риф-де-Буэноса явно беспокоит предвзятое отношение со стороны европейских переселенцев, вызванное тем, что он вынужден бродяжничать. В Испании ему будет достаточно знатного происхождения, чтобы быть принятым в обществе, а необычную внешность компенсируют хорошие манеры и образованность. Гальтиеро останется научиться одеваться в соответствии с европейской модой, с которой он явно знаком, и ездить верхом, как подобает аристократу. Несколько месяцев по-настоящему комфортной жизни в Мадриде, и он сам удивится, как прежде переносил свою камышовую постель.

Вернуться в Испанию, не взяв с собой Риф-де-Буэноса, Кристобалез не сможет. Совесть не позволит присвоить все сокровища себе, а сердце — проститься с Гальтиеро без надежды на новую встречу.

Несколько раз Долорес порывалась приехать или написать письмо. Но как объяснить посыльному, в которой хижине живёт Гальтиеро? Она сама едва ли найдёт дорогу. Объехать всю пампу ей, уставшей от обилия книг, тем более не по силам.

Не прошло и месяца, а Долорес уже готова лезть на стену от тоски и снов, в которых она отдаётся Риф-де-Буэносу. По-настоящему, а не как тогда.

Кристобалез чихает в платок, трёт слипающиеся глаза и возвращается в спальню. Майская южная осень — это что-то немыслимое. Холодный воздух пахнет дымом и прелыми листьями. Май не должен быть таким. Всё в Долорес ждёт горячего солнца, а не дождей.

Едва коснувшись подушки, она забывается болезненным сном под тревожный гул тяжёлых капель и вновь переносится в мечтах в земляную хижину на краю пампы.

***

На город опускается майский вечер. Солнце вот-вот скроется за горизонтом. Долорес, сворачивая на улицу Сан-Мартина, задумывается, что, похоже, в этом году она не увидит лета. Аргентинская осень кажется холоднее испанской зимы, от которой она уплыла три месяца назад.

Внутри всё переворачивается от восторга, когда Кристобалез замечает золотистую лошадь Риф-де-Буэноса, а рядом его самого. Однако то, что Гальтиеро беседует с жандармами, настораживает. Если слухи о предвзятом отношении жандармов к гаучо не преувеличение, Гальтиеро может угрожать тюрьма. Неужели кто-то заметил, как он стрелял в разбойников?

— Добрый вечер. Могу я узнать, какие у вас вопросы к этому сеньору? — осведомляется Долорес, подъехав ближе и стараясь ничем не выдать захлестнувшее чувство вины — если бы не она, Гальтиеро не пришлось бы никого убивать.

Кажется, Риф-де-Буэнос удивляется не меньше, чем жандармы. Вероятно, порядочные европейцы обходят таких, как он, стороной, особенно когда начинает пахнуть проблемами с законом.

— Он подозревается в убийстве посетителя борделя, друзья убитого утверждают, что в последнюю ночь перед смертью он поссорился с сеньором Риф-де-Буэносом, — отвечает один из городских стражей, — вам что-то об этом известно?

— Посетители должны были видеть, что после второй танды сеньор Риф-де-Буэнос ушёл со мной, — Долорес не спешивается, чтобы выглядеть более внушительно и скрыть беспокойство, — он в самом деле танцевал с сеньором, пригласившим его довольно грубо, но, когда мы уходили, сеньор был жив и сидел среди своих компаньонов.

— Судя по вашим словам, вы покинули бордель вечером, а убийство произошло под утро, — возразил жандарм.

Он надеется найти лазейку? Не удивительно. Как было легко обвинить во всём гаучо и закончить расследование. Теперь, когда его решила защищать благонадёжная горожанка, признать его виновным не получится.

— Мы с сеньором Риф-де-Буэносом отправились в его дом, выпили, и он заснул. Бессонница мучила меня до рассвета, и я могу вас заверить, что он никуда не уходил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На неё смотрят с осязаемым недоверием. Ещё бы: она, знатная сеньорита, так спокойно признаётся, что провела ночь в хижине постороннего мужчины. Сам этот поступок — безумие, а его разглашение — тем более.

Долорес добавила бы, что рано утром к Гальтиеро приходил индеец. К такому часу Гальтиеро не успел бы вернуться домой, если бы ездил в Буэнос-Айрес. Но кто поверит показаниям индейца?

Гаучо растерянно отводит взгляд. Похоже, он в недоумении. Долорес не выгодно ему помогать. Украсть книгу у индейца будет куда проще, если Гальтиеро, единственный его друг, окажется в тюрьме. По всей видимости, ему, привыкшему быть Риф-же, не понять того, что испанка зачем-то его спасает. Так ещё и рискуя испортить собственную репутацию, во всеуслышание заявляя об их близком знакомстве.

Как бы ни старался Гальтиеро выглядеть скучающим и недовольным тем, что его беспокоят по пустякам, пальцы всё ещё мелко дрожат.

— А вы?.. — уточняет второй жандарм.

— Сеньорита Долорес Кристобалез, подданная испанской короны, — с гордостью представляется Долорес.

— Что же, сеньорита Кристобалез, у нас больше нет вопросов к вашему другу.

Служители закона с досадой удаляются, и Гальтиеро взлетает на лошадь, словно на земле ему неуютно.

— Появись ты на четверть часа позже, я бы пропал, — неверяще глядя куда-то перед собой, говорит гаучо, — зачем ты это сделала?

— Я бы не смогла без тебя жить. Окажись ты в тюрьме, я бы пропала тоже, — улыбается Долорес, жалея, что не может дотянуться и положить руку на плечо Риф-де-Буэноса. — Может, к чёрту этот бордель? Поедем к тебе? Мне в прошлый раз не хватило твоего общества.

***

На этот раз дорога до пригорода кажется Долорес длиннее раза в два, а ведь они несутся галопом. Гальтиеро, должно быть, от потрясения совсем забыл, как обращаться с лошадью: закинул прямые, как палки, ноги ей на плечи, совсем не держится коленями, чудом не падает. Каким образом ей, бедной, удаётся понимать его невнятные команды? Объяснение может быть только одно: степной демон заговорил свою кобылу. Наверно, ещё и адрес дома назвал на своём диковинном языке.

— Осторожней, Гальтиеро! — кричит Долорес. — Как бы нам не пришлось твою кобылу успокаивать! Ты зачем её так пугаешь?

— Она не пугается, потому что она не твоя, — с усмешкой отвечает гаучо и наклоняется ещё ниже, придерживая шляпу одной рукой.

«Разговор о Европе будет трудным», — признаёт Долорес.

Последние кварталы, похожие на городские, заканчиваются, и перед Кристобалез расстилается вольная пампа. Душу пронизывает донельзя странное ощущение возвращения домой. Откуда оно взялось? Безлюдная на первый взгляд пыльная равнина никогда не станет ни для одного европейца настоящим домом, в отличие от беглых преступников или индейцев, всё ещё не готовых отдавать эти земли захватчикам.

Ну, конечно! Как Долорес не поняла сразу! Разве могла эта великолепная степь сотни лет быть ничьей?

Для пампы Долорес останется врагом, дочерью и сестрой врага, но здесь живёт Гальтиеро Риф-де-Буэнос, вор, укравший и спрятавший в связке камыша её сердце.

***

Дверь закрывается с таким грохотом, что Долорес беспокоится, как бы она не слетела с петель. Гальтиеро хватает её за шею и вжимает затылком в земляную стену хижины. Долорес кладёт ладони на руку гаучо, но это больше похоже на попытку погладить, чем убрать пальцы с горла и глотнуть чуть больше воздуха. От хищного взгляда напротив и острого ощущения собственной беззащитности снова просыпается овладеть Риф-де-Буэносом, вот только в подобном положении осуществить это будет непросто.

— Ты врёшь моему другу, теперь ты врёшь жандармам, и всё ради несчастной книги, — в глазах Гальтиеро, кроме ярости мелькает что-то другое, похожее на… сомнение?

— Зачем мне книга без тебя? — прерывисто шепчет Долорес, не отводя взгляд и немного задыхаясь. — Я была честна. Мне нужен ты. И я действительно долго не могла уснуть, потому мне не хватило тебя. Мне тебя мало.

Гаучо может небольшим движением кисти отнять её жизнь, а Долорес переживает только о том, захочет ли Риф-де-Буэнос близости ещё раз.

«Я совсем сбрендила», — улыбается своим мыслям Долорес, гордая собственной дерзостью. Она с вызовом смотрит на гаучо и пробует, как в романах, провести языком по губам, надеясь, что это смотрится, как обещание, а не нелепая пошлость. Пусть он поймёт.

Когда Гальтиеро убирает руку и впивается в губы болезненным поцелуем, становится уже не до размышлений. Кристобалез стягивает с Гальтиеро пончо, роняя шляпу на пол, и порывается забрать себе его шейный платок. Пригодится, чтобы скрыть синяки от укусов, которыми гаучо покрывает ей шею. Платок Долорес, судя по треску ткани, для этого уже не годится.

— Я возьму?.. — спрашивает Долорес, непослушными руками снимая с него пропахший потом платок, и срывается на пронзительный стон, когда Гальтиеро кусает за мочку уха.

— Бери, — разрешает Гальтиеро, обжигая дыханием и прикосновениями сухих губ.

Кристобалез убирает скомканную тряпку в карман и стряхивает с плеч редингот. В следующее мгновение Гальтиеро уже прижимает её запястья к стене над головой. О таком Долорес и не мечтала. Впрочем, может быть, сегодня гаучо ехал в бордель именно за любовью, которая теперь достаётся ему бесплатно?

— Чёртова девка-гринго, — Риф-де-Буэнос проводит языком по искусанной губе Долорес, не позволяя себя поцеловать, и расстёгивает егё жилет, едва не вырывая пуговицы. — Почему я должен тебе верить?

— Перестань называть меня так, я знаю, что это оскорбление, — выдыхает Долорес, прогибаясь под его ладонью, — клянусь честью, я бы отказалась от сокровищ торговцев, только бы не потерять тебя.

— Честь? — хмыкает Гальтиеро в плечо, кладёт руку на её поясницу и опускает ниже прямо под бельё. — Я поставлю тебе клеймо. Если выдержишь, я расскажу, зачем мне сокровища торговцев.

— Только не на лоб, — мечтательно улыбается Долорес, не до конца осознавая, на что соглашается. — Отпустишь меня на пару секунд? Я только юбку сниму.

— Не так быстро, бледнолицая сестра, — Гальтиеро, хитро прищурившись, не только убирает руку, но и издевательски медленно проводит языком по шее и груди.

Кристобалез уже самой хочется ругаться. Язык гаучо слишком легко касается сосков, когда хочется большего, а рука слишком крепко прижимает её к стене, когда хочется быть инициативной.

— Ставь… хоть три клейма… где хочешь, — бормочет Долорес между стонами, теряя рассудок, — на что я ещё должна согласиться?

— Одного достаточно.

Улыбка Гальтиеро больше похожа на оскал. Кристобалез в который раз пытается вырвать руки из его железной хватки, но смысла в этом мало. Риф-де-Буэнос будет мучить его, пока не налюбуется.

— Лучше избей меня, — сдаётся Долорес и пытается поцеловать гаучо, получается только в волосы, — я не могу так больше.

Тёмные, как сердце Аргентины, глаза гаучо опасно загораются: эта идея ему нравится. Он разворачивает Долорес, с готовностью поддающуюся любым действиям, лицом к стене, привязывает за руки к деревянному колышку, снимает с соседнего хлыст и проводит его кончиком по щеке испанки.

— Не смей тереться о стенку, что бы я ни делал, — запрещает Гальтиеро.

Кристобалез кивает и успевает лизнуть хлыст, пока тот у лица. С куда большим удовольствием она бы облизала пальцы Риф-де-Буэноса, только он, как назло, не разрешает. Юбка и бельё Долорес наконец падают на пол.

После первых же ударов она так просяще выставляется и так сладострастно вскрикивает, что на мгновение за себя становится стыдно. Но лишь на мгновение. Риф-де-Буэнос не удерживается и порет в полную силу.

— Ты бьёшь меня, как непослушную лошадь, — со смешком произносит Долорес, упираясь в стену взмокшим лбом.

— Хлыст у меня только для людей, — Гальтиеро сдувает прядь волос, упавшую на лицо, делает пару шагов в сторону и точным движением бьёт Долорес по копчику.

Из глаз сыпятся искры, но желание позорно потереться хоть обо что-нибудь становится совсем невыносимым.

— Галь… ти… еро… — Долорес судорожно хватает губами воздух, — дьявол…

— Как ты меня назвала? — Гальтиеро аккуратно бьёт между ног, и Кристобалез едва удерживается от оргазма.

— Мой повелитель, возьмите меня, — упрашивает она.

Если бы Риф-де-Буэнос потребовал отдать ему всё имущество, Долорес согласилась бы и на это.

— Ещё султаном меня назови, — смеётся гаучо и проводит хлыстом по бедру Кристобалез, — примешь ли ты ради меня ислам, о моя ведьма с огненными волосами?

— Я приму, что хочешь, — обещает Долорес, уже не разбирая толком, что ей говорят.

Гаучо не знают жалости — как отчётливо она теперь ощущает это. Когда Гальтиеро наконец разрешает ему облизать пальцы, Долорес пытается заглотить их поглубже и едва не давится. Она снова дёргает затёкшими руками, не выдерживая желания засунуть эти пальцы в себя, но приходится ждать, когда их введёт Гальтиеро.

— Да не нежничай, я уже не так невинна, — бессильно рычит она, а проклятый гаучо растягивает её намного осторожнее, чем в первый раз.

От первого оргазма Долорес словно глохнет и слепнет, не сразу замечая, что Гальтиеро вошёл. Какое-то время она висит на верёвке, как в трансе, лениво блаженствуя от движений внутри, боли в содранных запястьях и ощущения, что её тело ему не принадлежит. Второй раз Долорес кончает, когда Риф-де-Буэнос дерёт её, совершенно не церемонясь.

Кристобалез ненадолго приоткрывает глаза уже на шуршащей лежанке.

— Ты обещал мне клеймо, не вздумай забыть, — шепчет она Риф-де-Буэносу и окончательно проваливается в забытье.

Она наконец получила то, ради чего пришла в хижину. И книга тоже будет её.

Глава 7. Новый Свет

Сквозь прозрачную пелену утреннего сна до Долорес доносятся крики на незнакомом языке, лошадиное ржание и ещё какой-то шум. Она натягивает пончо на нос, подмёрзший от осеннего воздуха, и почти погружается обратно в грёзы, когда её будит выкрик Гальтиеро на чистом испанском:

— Ах ты, осёл!

Кристобалез резко садится на лежанке, уже не обращая внимания на шорох сухой травы. Пончо сползает на ноги, и по обнажённой коже бегут мурашки. А Гальтиеро за окном стоит полураздетый, в рубашке, и обтирает вспотевшее лицо об плечо. Тянет на себя за верёвку жеребёнка, который упирается, в самом деле, как осёл. Долорес заторможенно моргает, садится по-турецки и наблюдает за ними: вот жеребёнок вырывается и удирает, вот Гальтиеро бежит за ним и пытается ловить… Зубы стучат, несмотря на то, что Долорес снова завернулась в тёплую шерстяную ткань. В пустой хижине, без Риф-де-Буэноса, неуютно. Поэтому она торопливо одевается и выскакивает на улицу, к загону.

Гаучо не обращает никакого внимания на её появление, но Кристобалез слишком за него радуется, чтобы переживать: у Риф-де-Буэноса с конём намечаются явные сдвиги в сторону взаимопонимания.

— Porã (хороший), — одобрительно произносит Гальтиеро, когда его подопечный делает два неуверенных шага к нему, — katu (умный).

Однако стоит Гальтиеро самому попробовать подойти, как жеребёнок отводит уши назад, а после вовсе принимается пинаться, козлить и прыгать во все стороны.

— Mbaʼépa nde ojapo? (Что ты делаешь?) — ругает его гаучо. — Avei! (Бегать!)

Конь бросается наутёк, утягивая за собой Гальтиеро, спотыкается и смешно падает. Долорес, глядя на них двоих, забывает, что мёрзла. Но сильнее, чем все уморительные попытки призвать своенравную тварь к порядку, внимание притягивает верёвка в руках гаучо. Мысли сами собой скатываются к тому, для чего ещё Риф-де-Буэнос умеет использовать верёвку. Слишком хорошо умеет.

Долорес не замечает, как перегибается через деревянное ограждение сильнее, чем стоило. Перед лицом пролетают копыта, откуда-то появляется Гальтиеро и отпугивает жеребёнка длинной веткой:

— Oheja! (Уйди!)

Отшатнуться сама Долорес не успевает, Гальтиеро выпихивает её за забор, обжигая взглядом и прикосновением нагретой ладони.

— Ты куда лезешь? — прикрикивает гаучо. — По башке получить хочешь?

Риф-де-Буэноса снова куда-то уволакивают под недовольное ржание, а Кристобалез остаётся думать, что получить она не против, только не от жеребёнка и не по голове.

Холод майского утра отступает под натиском искорок ревности, угрожающих разжечь настоящий пожар. Если бы только Гальтиеро был так увлечён ею!

***

— Чем ты поливаешь мясо? — с набитым ртом спрашивает Долорес, удобно устроившаяся на куче травы. — Я никогда такого не пробовала!

— Чимичурри, — с загадочной улыбкой отвечает Гальтиеро, поворачивая говядину над костром, — рассказывают, что первой чимичурри случайно приготовила колдунья, когда пыталась сделать любовное зелье.

— Тебе не обязательно добавлять в еду приворотное зелье, я уже влюблена в тебя без памяти, — сообщает Долорес, не замечая, как заляпывает соусом манжеты, — но это очень вкусно, так что я не жалуюсь.

— Мой друг-индеец научил меня его готовить. Мы с ним знакомы уже шесть лет, и я не воспылал к нему никакими страстями. Так что, полагаю, это просто красивая легенда.

Гальтиеро прислоняется спиной к дереву, вытягивает ноги и отпивает матэ.

Он погружается в свои мысли с таким отрешённым видом, что Долорес поначалу неловко его тревожить, но любопытство берёт верх.

— А сколько тебе сейчас?

— Двадцать.

— То есть, ты живёшь среди пастухов…

— Верно. С четырнадцати лет.

Долорес представляет, что значит потерять отца и стать главой семьи в десять. Но у неё были все блага цивилизации. А как Гальтиеро выжил в степи?

Рука гаучо протягивает калебас. Долорес откладывает шампур на некое подобие салфетки, обхватывает ладонями тёплый круглый сосуд, доверху заполненный мокрой травой, вопросительно смотрит на Риф-де-Буэноса.

— Ты хочешь, чтобы я пила?

Гаучо кивает:

— Да, если ты мой друг.

— Говорят, если допить за кем-то напиток, можно узнать все его мысли, — прищуривается Долорес.

— Не обязательно допивать всё, оставь мне что-нибудь, — хмыкает Гальтиеро.

— Ты решила узнать мои мысли? — приглушённым голосом спрашивает она и придвигается чуть ближе, опираясь одной рукой на сырую траву. — Я и так расскажу их тебе.

— Пей, — тихо смеётся гаучо, — и возвращай калебас.

Кристобалез обхватывает губами горячую серебряную бомбилью, которая только что была у губ Риф-де-Буэноса, втягивает травяной отвар и с трудом заставляет себя не морщиться. И вот эту горькую штуку Гальтиеро пьёт целыми днями! Судя по запаху, впитавшемуся в стены и одежду, эта отрава ему нравится.

— Это с непривычки, — успокаивает Гальтиеро и забирает чашу назад, — или оттого, что в тебе много крови гринго.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А послевкусие ничего, — спешит оправдаться Долорес, стыдливо краснея, — я распробую.

— Травяное и древесное, чуть сладковатое? — уточняет гаучо.

— Точно! — поддакивает Кристобалез и заедает мясом.

Чуть поодаль пасётся лошадь Риф-де-Буэноса, и Долорес замечает, как её золотистая шерсть необычно отливает серебром на солнце.

— Где ты взял эту кобылу? — Долорес пытается прикинуть, сколько она могла стоить.

Вряд ли у бродяги хоть раз были в руках такие деньги, а значит, тут пахнет интересной историей.

— Это награда за то, что я слазил в ад и вернулся, — подтверждает догадки Гальтиеро, едва заметно улыбаясь, — какому-то богачу подожгли дом, и, когда лестницы почти догорели, он вспомнил, что забыл на втором этаже важные бумаги. Я шёл мимо, не помню уже, что я забыл в этом районе. Он попросил меня достать эти бумаги из пожара и пообещал подарить лошадь. Я тогда уже год жил с гаучо, а на коня заработать никак не мог. А тут мне предложили красивую кобылу за пустяковое, как я сперва подумал, дело. Ещё и такую необычную, какой больше ни у кого нет. Он сказал, что купил её для своей дочери, а дочь передумала учиться ездить. Я согласился, не думая.

— И ты совсем не обжёгся?! — восклицает Долорес восхищённо, но недоверчиво.

— Обжёгся, — усмехается Гальтиеро, — ко всему прочему спалил кисть левой руки и половину лица. Знаешь, я даже думал, что это к лучшему: если кто-то оставит шрам ножом, будет не видно. Потом неделю с лихорадкой лежал. Индеец выходил меня.

Глядя на нетронутую шрамами кожу Риф-де-Буэноса можно подумать, что он выдумал эту историю. Но лошадь стоимостью, как хороший особняк, в десятке шагов от них невозмутимо щиплет траву и трясёт белой гривой, отгоняя назойливую муху. Украсть такое сокровище, чтобы никто не заметил, невозможно. Вряд ли в Новом свете есть вторая такая, а Гальтиеро разъезжает на ней на виду у всего Буэнос-Айреса.

— Я назвал её Kuarahy, — с гордостью говорит гаучо, перехватывая взгляд Долорес, — на языке гуарани это значит «звезда» или «солнце».

— Твой друг — настоящий шаман, — с суеверным трепетом произносит Кристобалез, снова уставившись на Риф-де-Буэноса. — У тебя нет шрамов, потому что он лечит тебя после драк?

— Только ему таких слов не говори, — предупреждает Гальтиеро, заливает матэ новой порцией горячей воды и опускает ладони с калебасом себе на ноги, — он нервничает, когда слышит что-то про магию. Что до шрамов, то после того случая на мне всё заживает без следа. Не удивлён, что гуарани с их тягой к войне по любому поводу изобрели такое снадобье, каким он меня лечил.

— А как его зовут? — Долорес, свернувшись калачиком, устраивает голову на коленях гаучо совсем рядом с его пальцами. — Мы как-то странно поговорили, даже не представились.

— Ты его напугала, — Гальтиеро треплет волосы испанки, снисходительно улыбаясь, — он думал, ты пришла его убивать. Я с трудом его убедил, что ты не угрожала мне расправой, чтобы заночевать в моём доме.

Долорес краснеет ещё гуще и кладёт ладонь Гальтиеро себе на лицо, чтобы спрятаться. И куда она полезла со своими европейскими манерами?

— Его все называют Pohãnohara, — отвечает наконец гаучо, посмеиваясь, — он сказал, что такова его миссия. Это значит «лекарь». Меня он просил звать его Túva. «Отец». Он действительно в каком-то смысле заменил мне отца. Когда я только пришёл сюда, я обращался с лошадьми так же, как и ты. И моя Куараху не ладила с людьми. Её толком ничему не учили. Тува перевоспитывал и её, и меня. Так и подружились.

— Это он научил тебя так странно ездить верхом? — догадывается Долорес, выглядывая из-под пальцев Гальтиеро.

— Даже твой конь понимает, когда я обращаюсь к нему на гуарани, — пожимает плечами гаучо.

— Почему ты тогда назвал жеребёнка ослом по-испански? — озадаченно морщит лоб Кристобалез.

— Чтобы он не понял меня и не обиделся, — с искренней верой в свои слова отвечает Гальтиеро.

— А чем занимаешься ты и остальные, кто здесь живёт? — решает Долорес сменить тему, устав чувствовать себя простофилей.

— Нас наняли пасти большое стадо коров. Мы делаем это по очереди. Если зимой, в июле или августе, очень холодно, мы перегоняем коров на север.

Риф-де-Буэнос потягивает настоявшийся матэ, а Кристобалез пытается осознать, что она только что услышала. Зима. В июле или августе. Холодно — в июле или августе. В холода — перегонять коров на север. Южное полушарие сведёт её с ума.

— Попробуй, теперь не такой крепкий, — Гальтиеро снова вручает калебас.

Долорес, приподнявшись на локте, делает несколько глотков через соломинку. Вкус и правда оказывается вполне сносным. Сонливость отступает, и она понемногу начинает соображать, что к чему.

Гаучо продолжает рассказ:

— Помимо этого, мы иногда ловим жеребят мустангов, воспитываем и продаём.

— А лошадей тех разбойников ты тоже продал? — понимает Долорес.

— Да.

Кристобалез прикидывает, какой в таком случае должен быть доход у Гальтиеро и закашливается, поперхнувшись.

— Всё равно горчит? — Риф-де-Буэнос с сожалением забирает у него тыквенную чашу и пробует сам, но смысла в этом мало: ему-то вкус матэ привычен.

— Не в то горло попало, — сдавленно отвечает Долорес, утирая выступившие слёзы, — а почему ты не купишь себе хороший дом? Почему ты живёшь в степи?

— У меня хороший дом. Зачем мне другой? — искренне недоумевает Гальтиеро, а после, похоже, понимает, что именно могло смутить иностранку. — Меня устраивает такая жизнь, если ты об этом. Мы не привязаны к одному месту, над нами нет никакого закона, кроме собственной совести. А драться всё равно пришлось бы. Только воры знают, что к тому времени, когда они просыпаются, человек в тряпках гаучо уже спускает всё, что заработал, и не остаётся у него ничего, кроме чести, которую он будет защищать, как жизнь. Гиблое дело — связываться с таким.

Долорес слушает, затаив дыхание и уткнувшись лицом в штаны Риф-де-Буэноса. Один разговор, и дочь знатного испанского рода готов сама ехать в пампу вместо того, чтобы спасать пастуха от нищеты. О том, какой титул носит Гальтиеро по праву рождения, Кристобалез решает не спрашивать, предчувствуя, что даже на этой лестнице гаучо на несколько ступенек выше, а подтверждения вслух она не переживёт.

— Мне не нравится только то, как европейцы обошлись с индейцами, — признаётся Гальтиеро, напряжённо всматриваясь в желтеющую степь. — Глупо утверждать, что жить под навесом из шкур и плясать ритуальный танец, дабы прогнать от больного злых духов, — хорошо, а печатать книги и стрелять из ружей — плохо. Мореплаватели обнаружили бы эти земли рано или поздно, приход цивилизации был неизбежен. Те же гуарани и в самом деле диковаты, чего стоит обычай вырезать всю семью врага, если с тобой случилась неприятность на охоте. Но это чересчур — выгонять их туда, где они мрут с голоду, а потом, когда они пытаются вернуться домой, объявлять их иностранными агрессорами.

— Поэтому ты ищешь сокровища трёх торговцев! — осеняет Долорес. — Ты хочешь помочь индейцам?

— Я знаю, что это выглядит смешно, — вздыхает Гальтиеро, — они даже не понимают, чем я отличаюсь от гринго. За исключением Тува, он считает меня своим сыном и таким же гуарани, как он. А племя моей матери со мной даже разговаривать не стало, когда отец меня выставил из дома. Я их понимаю, для них я отродье насильника. А для европейцев — сын дикарки. Но, как ни посмотри, пытаться стать настоящим европейцем было бы в некотором роде выгодно.

Риф-де-Буэнос застывает с калебасом в руке, нахмурив брови.

— Я никогда не видел лица матери, – добавляет он тише. – Она умерла при родах. Отец говорил, что она была слаба. Другие рассказывали иначе: ей дали опий, чтобы не вопила.

От взгляда на Гальтиеро сердце Долорес переполняет странной тоской, как если бы она утратила то, чем никогда не обладала. Вскипает даже зависть, что история этой боли — не её. Она прижимается щекой к ладони гаучо, лежащей у лица, и, пытаясь заглянуть в глаза, обещает:

— Я сделаю всё, чтобы тебе это удалось.

Долорес не представляет, что потребуется для этого, но не может не сказать. Немного времени, и она разберётся. Ей по силам всё, что бы она ни задумала.

Примечания

Для атмосферы рекомендую послушать песню Алькор — Дорога в Новый Свет.

Katu — краткая форма слова katupyry — блестящий, умный. Судя по примерам, «katu» говорят или тогда, когда можно использовать слово «умён», или тогда, когда слово «умный» играет роль подлежащего.

Золотистая лошадь Гальтиеро — символ Солнца, царской власти и культа смерти. Серебристый отлив и белая грива — отсылка к происхождению названия Аргентины от латинского argentum (серебро). Название возникло из слуха о залежах серебра в бассейне Ла-Платы. Там их не оказалось, но позже серебро в Аргентине нашли.

Интересные факты для любознательных: водопад Игуасу — крупнейший на планете. Увидев его, Элеонора, жена американского президента Рузвельта, сказала: «По сравнению с Игуасу наша Ниагара — просто струя из кухонного крана». Водопад находится в джунглях на границе Аргентины и Бразилии, на землях, принадлежащих индейцам гуарани.

Глава 8. Ikurunduva

Старый индеец просыпается немного раньше, чем Куараху (Солнце) появляется над горизонтом. Сегодня ему нужно успеть пополнить запасы трав, прежде чем он придёт к своему memby (сыну), чтобы разделить с ним утренний матэ и кусок мяса. Мэмбу, как и другие белые охотники, очень храбрый. Называет своё имя каждому, даже той бледнолицей. Индеец своё имя слышал только однажды: когда sy (мать), рассказала, как его зовут, и объяснила, что тот, кто узнает его настоящее имя, сможет его проклясть. Су не позволила даже тува (отцу) услышать это.

Степная птица хочет что-то сказать своим криком. Индеец прижимает к ушам ладони, в которых зажаты пучки травы, и шуршит листьями, чтобы не услышать наверняка.

Мэмбу готовит хорошо, но в последнее время постоянно отвлекается. То забывает вовремя снять мясо с огня, то слишком долго держит в руках калебас. У него блестят глаза, а по лицу блуждает странная улыбка. Его лишила покоя чужачка. Индеец хочет предупредить Гальтиеро об опасности, но тот ещё слишком юн. Что значат слова старого тува, когда мэмбу не слышит даже сам себя? Бледнолицые не приносят добра, но, если мальчишке нужна ещё одна рана, чтобы вспомнить об этом, так тому и быть.

— Сегодня я буду ночевать в Буэнос-Айресе, — мэмбу говорит об этом не так, как прежде.

Индеец кивает. Мудрый не станет мешать молодому охотнику преследовать добычу, которая ему не по зубам. Юноша должен сам узнать вкус поражения, чтобы впредь быть осмотрительнее. Дело тува — присмотреть за его скотиной и выслушать мэмбу, когда придёт его время проливать слёзы.

Тот, кому духи подарили сына, должен съесть своё сердце вместе с любовью и желанием забрать себе его боль. Кто не пройдёт через испытания — не станет мужчиной. Отец должен учить мальчика, а не прятать его от трудностей.

Гальтиеро уходит, и старик остаётся, чтобы прибраться в его хижине: вымыть посуду, постирать одежду, замешать мясо с травами и вином, чтобы мэмбу смог его пожарить вечером, когда вернётся из пампы.

Индеец свыкся с мыслью, что у него не будет ни tembireko (супруга), ни mitã (дети). Когда минуло шесть возрождений природы, по воле Tupã (верховное божество), его заметил шаман и дал новое имя: Ikurundúva (маг, волшебник). Это имя стало для него проклятием.

Будущий колдун не может ни играть с другими детьми, ни, позже, — сходиться с женщинами. Он должен посвящать всё время тому, чтобы учиться слышать голоса духов и отвечать им, исцелять соплеменников и отнимать их жизни, работать с травами, повелевать животными, складывать узор грядущего. Икурундува был немного старше, чем сейчас Гальтиеро, когда mbo’ehara (учитель) погиб от болезни, которую наслал шаман другого племени.

Время шло. Когда Икурундува был молод, его волновали молодые девушки, которые приходили спрашивать, достанется ли им сильный воин в мужья. Когда его глаза стали плохо различать мелкие камни и лица людей, Икурундува начал замечать, что не так тоскует о волнениях юности, которых был лишён, как о новом лишении. О том, что теперь, угасая, не сможет передать знания сыну. Его грудь болела, когда он видел, как соплеменники учат мальчишек тому, что умеют сами, и спорят, чей мэмбу более ловкий и умелый.

Даже в ученики брать оказалось некого: те, кого он нарекал вторыми именами ещё детьми, рождали собственных детей и умирали, а в племени всё не появлялось ни одного ребёнка, отмеченного Тупаа, словно тот оставил его народ.

Индеец задевает локтём сосуд с засушенными перцами чили. Маленькие красные плоды складываются на полу в узор грядущего. Старик тут же зажмуривается и собирает их назад в тыквенную чашу на ощупь.

Когда в его жилище вошёл обеспокоенный Mburuvicha (вождь), Икурундува понял, что добром это не кончится.

— Мне приснился сон, — со страхом в голосе сказал Мбурувиша, — расскажи, что он значит.

Зачем Мбурувиша пришёл за собственной гибелью? Может быть, он надеялся, что Икурундува сможет своим колдовством отвести беду? Но старик сказал то, что приказали духи:

— Ты умрёшь.

— Разве я не был добр к тебе? — нахмурился Мбурувиша. — Почему ты предрёк мне смерть? Попробуй ещё раз, сделай другое предсказание, и я пощажу тебя.

Как старик ни старался изменить его судьбу, выходило только одно: вождь должен умереть и очень скоро. Не в первый раз предсказание Икурундувы убивало того, на кого указывают боги, но стать палачом Мбурувиша — значит, не дожить до дня, когда твоё пророчество обрушится на его голову.

— Ты будешь казнён на рассвете, — ответил Мбурувиша приговором на приговор.

Индеец закрывает на ключ дверь хижины Гальтиеро и идёт стучаться к тем белым охотникам, кто сегодня не работает: спросить, нужна ли им помощь по хозяйству. Лишь к мэмбу он может прийти тогда, когда его нет дома. Порог других хижин старик переступает только в присутствии хозяина, чтобы его не обвинили в воровстве.

Руки индейца уже плохо носят тяжёлые вёдра с молоком, но он старается помогать белым охотникам, чем может. Они по воле Тупаа спасли ему жизнь и построили для него дом, который куда лучше прежнего.

Икурундува сидел на небольшом холме на самом краю селения и прощался с Куараху. Его лицо было украшено символами смерти и силы: убить вождя по-своему почётно. Не каждому шаману выпадает сделать такое предсказание. Лёгкий ветер трепал его волосы, которые уже начали белеть от возраста. На душе было тяжело: умирать отчаянно не хотелось. Пусть это и справедливо: Мбурувиша тоже не хочет умирать, он ещё полон сил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Красный диск поднялся над чёрной землёй полностью, когда за Икурундува пришли.

Гаучо просит вытереть стол от табачных листьев, что остались после того, как он делал себе самокрутки. Индеец проводит тряпкой, отвернувшись, чтобы случайно не прочитать, о чём хотят рассказать следы пальцев белого охотника.

Над Икурундува почти занесли орудие убийства, когда раздались первые выстрелы. Мбурувиша упал, не вскрикнув, вокруг него растеклась лужа крови. Белым охотникам была нужна эта земля, и они пришли её забрать. Соплеменники бросились в драку, забыв о незавершённом ритуале. Возможно, если бы они сперва лишили шамана жизни, то спастись удалось бы многим, а не только кучке трусов, бежавших прочь.

Сражение закончилось. Белые охотники подошли к Икурундуве, всё ещё привязанному к столбу.

— Я несу смерть, — пытался объяснить он, с трудом подбирая слова на языке бледнолицых.

Из того, что они ответили, удалось разобрать только одно слово: «глупо».

В самом деле, уничтожить собственное племя — поступок, достойный глупца.

— Кто ты? — расспрашивали его новые хозяева того, что осталось от поселения.

— Я… — Икурундува растерялся, поначалу не зная, что ответить.

А потом вспомнил слух о том, что для бледнолицых колдун и лекарь — это разные вещи.

— Я pohãnohara (лекарь). Я лечу людей.

Так старик выбрал себе третье имя — Поханохара. Должно быть, бледнолицые поверили: они ни разу не просили его рассказать о том, что их ждёт, заговорить оружие или призвать дождь, но не отказывались, когда он предлагал им целебные настои.

Люди, которые называли себя гаучо, не остались здесь надолго: прошло не больше двух лет, и они переселились ближе к городу. На своём языке они звали его «город добрых ветров» — Буэнос-Айрес.

Индеец возвращается в дом усталый и сытый: как обычно, каждый гаучо посчитал своим долгом накормить его. Сегодня ему вдобавок подарили новое пончо взамен износившегося. Все эти годы белые охотники были к нему добрее, чем когда-то соплеменники. А ведь почти все гаучо — сироты, у которых ничего нет, кроме огромной души. Индеец быстро понял, что называть их бледнолицыми неправильно: пусть они почти истребили его племя, они не жестоки. Они не стали преследовать тех, кто убегал, а тех, кто пожелал пойти на смерть, убили быстро и милосердно. Последние лет семь они и вовсе мирно живут на одном месте, изредка уезжая на зиму туда, где теплее.

За окном бьёт копытами конь. Старик громко поёт детскую песенку, чтобы не слышать, что за послания таятся в этом стуке.

Одного взгляда на Гальтиеро хватило, чтобы понять: духи смилостивились над старым индейцем и решили послать ему мэмбу. Поханохара вышел в пампу, чтобы собрать травы, как сегодня. Мальчик сидел на камне, сгорбившись, и на лице его читалось такое одиночество, от которого ложатся и умирают. Как и многие гаучо, он оказался бледнолицым только по отцу: мать его принадлежала племени, которое мальчик не смог назвать. Белые охотники не стали спрашивать, что случилось с его родителями, но старику в один из вечеров он рассказал всё.

Индеец ложится лицом к стене, чтобы не смотреть на лучи полуденного солнца. Иной раз и они могут попытаться о чём-то поведать.

Прошёл год. Мэмбу научился говорить на языке племени старика и согласился звать его тува. Мальчик всё ещё боялся лошадей, но перестал держаться в седле, словно каменный.

Недолго Поханохара мог тешить себя пустой верой, что его старость будет спокойной. Наступил день, когда боги раскрыли ему глаза на правду.

Гальтиеро пришёл в его дом весь обгоревший и с лошадью самого Тупаа: золотой, как Куараху. Присмотревшись, индеец заметил, что она отмечена и серебром. Как рассказали гаучо, бледнолицые назвали эти земли Аргентиной, в честь ценного для них металла белого цвета. И, судя по этому знаку, Тупаа признал новое имя своих владений.

Мэмбу рассказал, как согласился пойти на смерть ради этой лошади, но чудом остался жив.

Тогда Поханохара понял всё. Много лет назад пророчество призвало гаучо не только для того, чтобы они убили Мбурувиша, но и для того, чтобы шаман, уйдя с ними, смог найти этого мальчика. Того, кому суждено завладеть конём Тупаа и стать его тенью в мире живых. Стать духом Аргентины.

Индеец решил не объяснять мэмбу, какое сильное колдовство тот сотворил, сам не ведая. Поханохара подумал так: «пусть мальчик увидит, как послушен ему зверь, присланный Тупаа, и забудет свой страх, пусть он поверит в чудодейственную силу непривычного ему языка, это сделает его руку и его голос твёрже». Не рассказал старик и о том, почему на самом деле лошадь нужно было назвать в честь небесных владений Тупаа: Куараху.

Поханохара выполнит своё предназначение, но не сделает больше ни одного предсказания. Что будет предсказано — то предрешено. Он не имеет права убивать Гальтиеро.

Примечания

Индейцы Гуарани отличаются от других южноамериканских племён более агрессивным нравом, они часто враждовали между собой. Причём кровопролитные конфликты между различными группировками возникали буквально на пустом месте, чаще всего из-за твёрдого убеждения индейцев, что никакое происшествие не бывает случайным. Они рассуждали примерно так: «Если во время охоты меня ударила упавшая ветка, значит, кто-то навёл на меня порчу, поэтому я должен убить его и всю его родню».

Именно племя гуарани подарило миру матэ.

Глава 9. Tembiguai de Argentina

Дверь особняка открывает профессионально безучастный слуга. Такой же, как в доме отца Гальтиеро.

— Добрый вечер, дон Риф-де-Буэнос. Донья Кристобалез просила проводить вас в её спальню.

«Сколько же ты ему платишь, что он ведёт меня по твоим чистым коврам и не плюётся?» — невольно задумывается Гальтиеро. Обстановка позволяет полагать, что слуга получает достаточно. Как бы ни было неприлично думать о чужом состоянии в таком ключе.

Когда гаучо заворачивает со второго этажа на третий, из комнаты доносится резкий разговор:

— Вообще не высовывайся, пока он здесь, — повышает на кого-то голос Долорес.

— Я ещё терпел, когда ты постоянно пропадала у этого разбойника, но тащить его сюда — это перебор! Ты спятила! — отвечает, очевидно, её младший брат Созимо. — Если не досчитаешься серебряной посуды или чего-то более ценного, пеняй на себя.

— Не смей так о нём говорить, — предупреждает Долорес, выходя из себя.

— Думаешь, если ты старшая, то можешь вытворять что угодно и плевать на нас с Инес? — не унимается Созимо. — Найди другой дом, чтобы превращать его в приют для бродяг!

Долорес не отвечает вслух, но, судя по звукам, бьёт брата, скорее всего, по лицу. Гальтиеро не ждал от Созимо другого. А вот реакция Долорес удивляет. Ссориться с родным братом из-за гаучо? Ни один европеец не поступил бы так.

Не успевает Риф-де-Буэнос подняться на третий этаж, как его обгоняет Кристобалез и отсылает слугу.

— Извини, я хотела сама тебя встретить, но меня задержали дела, — испанка сияет, будто никого только что не отчитывала, — идём. Я ввсю ночь не могла уснуть, ворочалась и бегала на балкон в одном халате поверх пижамы, представляя, как изменятся наши отношения после этого клейма! Может, ты всё-таки начнёшь мне доверять?

Кристобалез с лёгким поклоном открывает Риф-де-Буэносу дверь, изображая прислугу, а после закрывает на два замка, чтобы никто из домашних не вздумал врываться.

— Сколько им ни объясняй, что её нельзя тревожить по пустякам, они никак не прекратят заявляться без стука. Нашли маменьку! Но… Я как-то не подумала, — Долорес делает два шага и, опомнившись, замирает с ключом в руках, — ты, наверно, голодный? Может, чаю или что-то поесть? А то ты, кроме мяса, ничего не ешь.

— Я ужинал, — Гальтиеро кладёт на пол сумку, в которой что-то звякает, и переводит взгляд на огромную картину, висящую над изголовьем кровати, — я иногда ем овощи тоже, не стоит переживать.

— Это Перуджино Пьетро, — поясняет Долорес, — «Иисус вручает Святому Петру ключи от Царства Небесного», копия фрески из Сикстинской капеллы в Ватикане. Пятнадцатый век.

— Ты религиозна? — Риф-де-Буэнос подходит к картине поближе, присматриваясь.

Он слышал о популярности библейских сюжетов. Но не думал, что кто-то станет добровольно вешать подобное в спальне.

— Нет, — краснеет Кристобалез и опускает глаза, — мне на ней другое нравится. Может, ты хочешь отдохнуть? Или сразу?..

Что именно другое, даже спрашивать не хочется. Похоже, разговор о картине был лишним. Не время искать скрытые смыслы, которые не были вложены живописцем.

— Я не устал, — Гальтиеро оборачивается, — сделаем это сейчас.

— Да, конечно, — растерянно улыбается Долорес, — как прикажешь.

Долорес, такая смешная и растерянная, хватает себя за локти и тараторит:

— Вон там, в углу, у окна, стол, я подумала, лучше всё сделать там, хотя, он, может быть, маленький, но, вроде, туда хорошо падает свет. Я приготовила свечку, пинцет и повязку, хотя не знаю, нужен ли тебе пинцет и получится ли с повязкой. Мне что-то с себя снимать?

Гальтиеро молча подходит и убирает за ухо рыжие пряди Долорес, упавшие на лицо. Испанка прижимает его ладонь к щеке, скользит носом под рукав рубашки и, едва дыша, целует запястье. Такая трогательная в своей нетерпеливости.

Гаучо неспеша развязывает шейный платок Долорес, обнажая синяки от укусов и пальцев. Вслед за платком на пол падает жилет. Пальцы Гальтиеро бесцеремонно расстёгивают пуговицы блузки одну за другой.

Звучит тихий смешок Долорес.

— Я вдруг представила, как я выгляжу со стороны. Как невинная девушка, которую впервые раздевает муж. Но я уже совсем не невинна. Однако с тобой каждый раз, как первый.

— Каждый из двух? — уточняет Гальтиеро, спускает блузку с её плеч и, прислонив ближе к себе, целует под ухом. — Ты выглядишь привлекательно.

— Ты вгоняешь меня в краску, — рвано выдыхает Долорес, — если ты поцелуешь меня ещё раз, я утащу тебя в постель, и к тому времени, когда мы вспомним, зачем ты пришёл, окончательно стемнеет.

— То есть ты пригласила меня на всю ночь исключительно для того, чтобы мы поставили тебе клеймо и легли спать? — смеётся гаучо и разворачивает испанку спиной к себе.

Стоит Риф-де-Буэносу коснуться запястья Долорес, как она сама заводит руки за спину, позволяя связать их и примотать к телу. «Бесстыжая гринго», — восхищается про себя Гальтиеро. В такую недолго самому влюбиться. Особенно если поверить в то, что она затыкал жандармов и собственного брата из искренних чувств к Риф-де-Буэносу. К тому, кого почти никто за человека не считает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты принесёшь меня в жертву? — томно вздыхает Долорес, когда лассо сильнее врезается в кожу.

— Как ты догадалась? — скалится Гальтиеро, наматывает её волосы на кулак и тащит к креслу у окна. — Только сегодня уточнял у Тува, как правильно заклинание произносить.

Комната погружается в ранние сумерки. Кристобалез с подкупающим волнением замирает, наблюдая за ним. Гальтиеро кидает пончо на кровать и достаёт из-под рубашки маленькую серебряную подвеску на тонкой цепочке. Букву «

B

». Пламя свечи обнимает металл.

Долорес сглатывает с видимым волнением.

— Я только сейчас поняла, что меня в самом деле будут клеймить — как рабыню или преступницу, — признаётся она и пытается пошевелить руками в верёвках. — Скорее, как рабыню. Чтобы быть преступницей, надо быть свободной внутри себя.

— Разве ты не делаешь всё, что хочешь? — Гальтиеро с вызовом смотрит ей в глаза. — А пока помолчи. Нам надо заткнуть тебя, чтобы брат не решил, будто я тебя тут убиваю.

— Давай, — с неожиданным энтузиазмом предлагает Долорес и сама открывает рот для платка.

Гальтиеро переводит сосредоточенный взгляд на огонь, как в трансе, бормочет несколько слов на гуарани, быстро шевеля губами. Что-то, что звучало бы экзотически. Риф-де-Буэнос выбирает момент, когда испанка отвлекается на шаманское представление, и быстрым точным движением прижимает раскалённый металл к её плечу. Долорес дёргается в его руках и вскрикивает. А после обмякает, словно спящая. Гальтиеро убирает платок из её рта и любуется бликами пламени, что играют на её бледной шее и рыжих волосах.

— Ты подаришь мне ключ от рая? — с пьяной улыбкой спрашивает она, сползая на колени.

— Давай без таких сравнений, — хмурится Гальтиеро.

***

Риф-де-Буэнос толкает Долорес, еле перебирающую ногами на кровать, скидывает на пол сапоги, пояс и буквально набрасывается на неё — свою Долорес — с жадными хищными поцелуями. Та спинывает туфли и пытается ногами прижать гаучо к себе.

— Совсем без меня не можешь, английская шлюха, — Гальтиеро легко задевает языком губы Кристобалез и чуть отстраняется, чтобы не позволить себя поцеловать.

— Я больше похожа на ирландку, чем на англичанку, — Долорес старается дотянуться до его губ, однако вскоре обречённо роняет голову на подушку, — но, если тебе нравится меня оскорблять, я согласна быть кем угодно. Только поцелуй меня.

Снова европейка подаёт отличную идею. Гальтиеро подбирает свой нож и прижимает к горлу Долорес, заставляя сильнее вжаться в подушку.

— Morotî kuña, — хищно улыбается гаучо.

Долорес, похоже понимает, что он сказал что-то похуже, чем «гринго». Она самодовольно улыбается и прикрывает глаза.

— Кем… ты… назвал меня? — спрашивает Кристобалез, задыхаясь от заметного восторга.

— Белой проституткой, — Риф-де-Буэнос опускает нож к ключицам и кусает за шею. Долорес сильнее запрокидывает голову и жмурится. Несмотря на слова, которые просятся быть произнесёнными, в гаучо не просыпаются ненависть и презрение. Он ощущает даже нежность. Европейка покоряется каждому его действию, ловит каждое слово, и это не только разжигает страсть. На сердце становится теплее от одной мысли, как замирает в его руках душа гордой иностранки.

— А как на языке гуарани будет «сука»? — Долорес прищуривается и дёргает руками так, чтобы это было заметно.

— Ах ты, провокаторша! — усмехается Гальтиеро и прикусывает ей губу. Оказывается, он скучал по крови любимой. — Jagua.

— Хорошо, я англичанка, мороти куна и яуа. Ты поцелуешь меня? — Долорес с надеждой заглядывает в глаза и проводит кончиком носа по носу гаучо.

Устоять перед таким откровенным обожанием невозможно. Гальтиеро убирает нож, случайно порезав Долорес кожу над ключицей, и целует её, как после долгой разлуки: с головой падая во вкус её крови и губ. Он несдержанно целует Кристобалез, как самую желанную вещь. И он хочет ещё большего.

На шее испанки защёлкивается широкий металлический ошейник, от которого тянется тяжёлая цепь. Гальтиеро развязывает возлюбленной руки и стаскивает её на пол, зачарованно глядя на то, как чудесно кандалы смотрятся рядом с синяками. Долорес растирает затёкшие запястья и прижимает к лицу холодные звенья.

— У тебя дома нет гвоздей, а ты купил мне настоящие кандалы? — светится она восторгом.

— Самые настоящие, — подтверждает гаучо, улыбаясь в ответ, — сделанные специально для рабов. Не европейцы хозяева этой земли. Аргентина принадлежит нам.

— Я бы принадлежала тебе, даже если бы мы жили в Испании, — Кристобалез льнёт к ноге Риф-де-Буэноса и покрывает поцелуями его бедро. — Как становится легко, когда можно не думать о том, что я — глава уважаемой в обществе семьи! Серьёзно, Гальтиеро, это лучший отдых.

— Идём, подстилка, помоешь мне обувь. С мылом, — приказывает Гальтиеро, дёрнув за цепь.

— Откуда ты знаешь, что у меня есть своя туалетная комната? — удивляется Долорес, подбирает его сапоги.

Гальтиеро оставляет ей время поколебаться и самостоятельно, без приказа, решить ползти в ванную на коленях.

— Когда я жил в таком доме, у нас туалетная комната была в каждой спальне.

Гальтиеро садится на бортик ванны величественно, с прямой спиной, и закуривает, небрежно стряхивая пепел на великолепный мраморный пол. Позволяет Долорес любоваться, не подгоняя новым приказом. Ждёт, пока та придёт в себя. Отдохнёт от переживаний, целуя его руки и колени. Иногда это приятно — быть зрелищем — пусть и довольно ответственно.

Наконец Долорес приступает к работе. Стоя на четвереньках, трёт пыльные подошвы с таким подкупающим усердием, что Риф-де-Буэнос не удерживается и складывает ногу ей на спину. Растянутая лодыжка перестаёт болеть, и жизнь становится по-настоящему прекрасной.

— Понравилось убирать за индейцем, масса Том? — Гальтиеро с довольным смешком тушит окурок о край ванны.

— Очень, — признаётся Долорес и смотрит сияющими глазами, — я бы выселила брата и сестру, чтобы делать это каждый день, но ты не согласишься жить со мной.

— Не соглашусь, — подтверждает Гальтиеро, — но ходить сюда вместо борделя могу. Иногда. У тебя тут нет музыки для танго.

— А как мне жить в остальное время? — Долорес глядит снизу вверх проникновенным небесно-голубым взглядом.

— В страданиях. И в стремлениях найти для меня сокровища торговцев, — отвечает гаучо, спуская ногу обратно на пол.

— Значит, мне можно служить тебе? — с пьяной надеждой спрашивает Кристобалез.

Знал ли Риф-де-Буэнос, как глубоко его тронут слова грубиянки из книжной лавки? Это звучит, как предложение руки и сердца.

— Можно, — с влюблённой улыбкой отвечает он. — Если ты закончила мыть, надень сапоги на меня и пойдём в комнату.

— Да, мой Хозяин, — Кристобалез выполняет его распоряжение с неподдельным рвением.

В спальне Гальтиеро приказывает ей раздеться до конца и лечь грудью на стол.

— Лучше свяжи меня и сейчас тоже, — просит Кристобалез и скрещивает стёртые запястья за спиной, — у меня с нашей прошлой встречи ничего не было.

— Что, даже с самой собой? — удивляется Риф-де-Буэнос, кладёт на стол длинный корень имбиря, который только что почистил, и связывает руки Долорес, после пропуская лассо через ошейник, чтобы подтянуть запястья повыше.

— Да, я только с тобой хочу, — испанка безуспешно пробует выпрямить локти и опасливо косится в сторону, — а это тебе зачем?..

Не давая ответа, гаучо вставляет свежий корень прямо в ещё не до конца заживший зад. И любуется тем, как Долорес часто дышит и закусывать губу в попытках не заорать на весь дом.

— Ох, Гальтиеро… — хрипло вздыхает Долорес, — в следующий раз сначала заткни мне рот.

— Я заткну его тебе сейчас. И нечего командовать, ты не в Европе, — смеётся Риф-де-Буэнос и с размаху шлёпает её, попав точно по следу от хлыста.

Кристобалез вскрикивает и сжимается. Этого Гальтиеро и хотел: теперь имбирь будет обжигать ещё сильнее. Гаучо снова тянет её за цепь и сажает на пол у кровати.

— Мне кажется, что меня усадили голой задницей прямо на костёр, — хрипло признаётся она, — у меня горит всё от коленей до лица и шеи.

Заковать и бросить к своим ногам белого, приплывшего с земель захватчиков, — особое удовольствие, несравнимое ни с чем. Кристобалез с лукавым огоньком в глазах проводит языком по сапогу. Кажется, что бы Риф-де-Буэнос ни сделал, что бы ни приказал, Долорес всегда будет мало.

И ему тоже никогда не насытиться своей ведьмой.

Примечания

Tembiguai de Argentina — раб Аргентины

Масса Том — отсылка к Тому Сойеру. На самом деле, первый из романов про Тома Сойера был написан в 1876 году, а действие нашей истории разворачивается в 1850-е, но представим, что Поханохара увидел эти романы в своих пророческих видениях и рассказал Гальтиеро как сказку.

Понятия «садизм» и «мазохизм» были введены в научный обиход Крафт-Эбингом в изданной в 1886 году монографии «Половая психопатия» («Psychopathia sexualis»). Автор очень хотел использовать эти термины, но всё же не стал, пожалел старого Поханохару.

В пампе железа особо не было, поэтому гаучо обходились без железных гвоздей, даже повозки без них строили.

В поисках перевода слова «раб» на гуарани автор наткнулся на такой пример: «Многие годы верный раб предупреждает нас об опасности таких сайтов». Всего существует около 10 переводов слова «сайт» на язык гуарани (правда, некоторые имеют значение «место»).

Глава 10. Наследник

— Долорес! — тарабанит в дверь Созимо. — Долорес, выходи! Я знаю, что ты там одна, хватит спать!

— Иди к чёрту! — кричит в ответ Долорес и поворачивается на левый бок, забыв, что клеймо именно на левом плече.

— Дьявол тебя забери, открывай, это срочно!

Зашипев от боли, Долорес поправляет повязку и нехотя поднимается с кровати. Гальтиеро так и не ложился спать, ушёл под утро. «Надо было уговорить его остаться», — запоздало жалеет Долорес, натягивая домашнюю накидку без рукавов. Как чудесно было бы быстро выяснить, что там случилось у брата, и лечь в собственнические объятия гаучо.

— Чего тебе надо? — хмуро спрашивает она, приоткрывая дверь.

— Ну не в коридоре же! — Созимо отпихивает её, заходит и захлопывает дверь за собой.

— Инес… Боже, Долорес! Что он с тобой сделал?!

Она только теперь вспоминает, какой потрёпанной выглядит: следов от безжалостных поцелуев и укусов не найти разве что на лице, не считая губ, а на руках и шее просто живого места нет. Настоящая глава семейства — великолепная и блистательная. И дополняет картину повязка, которая скрывает свежее клеймо. Но разве обязана она отчитываться о каждом своём шаге?

— Если бы я потратила время на то, чтобы надеть халат, ты бы вышиб мне дверь, — Долорес, глядя на брата тяжёлым взглядом, садится на кровать. — Зачем ты меня разбудил?

— Пока ты вчера развлекалась со своим проходимцем, Инес стало плохо, я еле её успокоил, — сообщает Созимо, беспокойно меряя комнату шагами, — я отправил слугу, чтобы договориться с врачом. Он придёт сегодня и посмотрит на неё.

— Тебе нужны деньги? — догадывается Долорес. — Сколько?

— Дело не в деньгах! — вскидывает руки Созимо. — Ты либо где-то бродишь, либо запираешься, ты совсем не хочешь о ней заботиться! Останься с ней сегодня вечером, мне нужно выйти в город. Я сижу взаперти целыми днями, я устал от этого. Я совсем не видел Буэнос-Айрес!

— Возьми, сколько нужно, и перестань меня донимать! — Долорес швыряет брату ключ от ящика со сбережениями. — Двенадцать лет ты прекрасно справлялся, теперь тебе что-то от меня надо каждый божий день! Скажи мне, я хоть раз отказала, когда вы с мамой что-то просили для Инес? Я давала ей всё, что вы говорили!

— Будь ты проклята со своими деньгами! — откидывает ключ в Созимо. — У меня остались личные средства, чтобы заплатить врачу. Ты понимаешь, что у нас больше нет матери и что мне нужна помощь?

— Господи, да найми ты сиделку, двух сиделок! — вскакивает на ноги Долорес и кидает подушку на пол. — Я тебе велю заниматься Инес в одиночку? Нет! Ты волен выходить из дома, когда захочешь! Вместо этого ты сначала сам запираешь себя в четырёх стенах, а потом винишь во всём меня.

Ещё немного, и она снова ударит брата. Бесстыжий! Постоянно провоцирует на грех. С похорон матери скандалы в их доме не утихают. Определённо, нужно было оставить брата и сестру в Испании. И не возвращаться в Европу больше никогда.

Созимо сжимает кулаки и пытается дышать глубже.

— Прошу тебя, Долорес, — выдыхает он, — побудь с ней один вечер. Она без конца спрашивает, где ты. Что я ей отвечу? Не говорить же правду.

— Ты сказал, что ей стало хуже, — непонимающе морщит лоб Долорес, — значит, ей нужен ты. Я понятия не имею, как за ней ухаживать и что делать, если она начнёт капризничать.

— А если со мной что-то случится? — снова выходит из себя Созимо. — Если вы с ней останетесь вдвоём? Ты выставишь её на улицу? Или сдашь её в лечебницу? Перестань бегать от ответственности!

— Я несу ответственность за ваши головы с десяти лет! — бьёт кулаком по шкафу Долорес. — Мы не разорились, все сыты и здоровы. А что Инес толкнула маму под экипаж — это ты не досмотрел. Меня там не было.

— Да тебя постоянно нет! — топает ногой Созимо и обводит взглядом комнату, чтобы успокоиться. — Ладно, ты права, нам в самом деле не на что жаловаться. Слушай, она спокойно себя ведёт, если ничего не происходит. Почитай ей сказки, она их любит. Ей врач, скорее всего, даст какую-нибудь настойку, она заснёт. Посидишь с ней минут пятнадцать и можешь идти. Когда она увидит тебя, ей станет весело, она не будет буянить. Прошу тебя, только один вечер.

— И куда ты собрался? — с подозрением спрашивает Долорес. — Какие у тебя вообще могут быть дела?

К тому, что у младшего брата могут быть какие-то заботы, помимо сестры, Долорес просто не привыкла. Как и к жалобам: никто не возражал, когда Инес было решено оставить дома, с семьёй. Никто прежде не говорил, что она доставляет какие-то неудобства.

— Я хочу всего лишь пройтись там, где ты всё время ходишь, по этим цветным улицам, — Созимо опускает глаза и скребёт носком туфли ковёр, — погулять вдоль реки под эту музыку. Я приехал в Новый свет, на другой континент, а видел только особняк.

— Хорошо, — цедит Долорес, — один раз. Потом нанимай сиделку и больше не лезь ко мне.

Прежде, когда сестрой занималась мать, о сиделках и речи быть не могло. Мать не могла простить прислуге то, что они не уследили за девочкой в день, когда Инес избили, поэтому твёрдо решила, что лучше родных о бедняжке никто не позаботится. Но мамы с ними больше нет, а нескончаемая ругань скоро сведёт Долорес с ума, и будет в их доме двое умалишённых, если не трое.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Созимо уже поворачивается к двери, когда ему на глаза попадается необычное серебряное украшение. Закопчёное. Рядом со свечой. Он поднимает маленькую букву «

B

» за цепочку, но не успевает задать ни одного вопроса.

— Положи на место и вон отсюда, — требует Долорес.

***

Созимо сверяется с помятой запиской: похоже, бордель в самом деле здесь. Снаружи не очень похоже, что тут есть что-то, кроме подвала. Но, должно быть, подобные сомнительные заведения и должны так выглядеть, чтобы честные горожане не доложили жандармам. Он представлял себе нечто более шумное, но, должно быть, здесь больше сброда по ночам, а Созимо пришёл днём. Набравшись смелости, он толкает подгнившую дверь и шагает внутрь.

На полу то тут, то там блестят лужи. Должно быть, недавно была уборка, хотя на столах можно заметить застарелые пятна от еды и вина. Если это не кровь. В нос бьёт запах дешёвого табака и рвоты. В углу дремлет пьянчуга, которому, вероятно, негде преклонить голову. Созимо неуверенным шагом проходит к барной стойке и спрашивает у толстяка, протирающего стаканы:

— Здесь появляется дон Риф-де-Буэнос?

Мужчина мерит его оценивающим взглядом и возвращается к своему занятию.

— Я разве должен помнить? Я фамилию у каждого не спрашиваю.

Вот только Кристобалез по глазам видит, что он врёт. Ещё и ухмыляется, гад. Созимо вздыхает и кладёт на стойку несколько монет — ясное дело, даром никто ему ничего не расскажет. Он знал, что не всё так просто с этим гаучо, и не уйдёт, пока не выяснит, что именно.

— Риф-де-Буэнос? — оживляется хозяин борделя, смахивая монеты в ладонь. — Пропащий человек. Зачем он тебе?

— Не тяни, говори всё, — Созимо, не желая терять время, кидает на стойку целый кошель.

Хозяин проверяет монеты, прячет кошель в карман и, немного поразмыслив, выкладывает как на духу:

— Не связывался бы ты с ним. Он из-за любой мелочи дерётся так, будто его убивают. А ведь у него ничего нет! Даже не на что купить выпивку или зайти к женщине. Я в его годы каждый день к женщинам ходил, а этот гаучо, дай боже, если пару раз в месяц заглядывает. Уж не знаю, где он просаживает то, что заработал или наворовал. Точно не у меня, сюда он приходит с пустыми карманами и исчезает каждый раз после второй танды. Бродит всё время один, словно и друзей не нажил. Ей-богу, кроме своей лошади, он никого не любит! Говорят, — мужчина перегибается через стойку, опираясь локтями, и доверительно шепчет, — у него был богатый отец. Вроде как, его папаша — беглый старший сын испанского короля. А фамилию «Риф» придумал себе для вида, чтоб его не нашёл никто.

— Федринанда Седьмого? — недоверчиво переспрашивает Созимо, отпрянув, — не может быть.

Нет, это уже чересчур, не за сказки же он заплатил! Потерянные сыновья покойного короля Фердинанда — одна из излюбленных тем для светских сплетен наряду с противостоянием сторонников его дочери Изабеллы Второй и его брата — дона Карлоса. Даже за океаном не спрячешься от этой чепухи!

— Да нет, Карла Четвёртого, кажется, там какая-то путаная история с Бонапартом была, — неопределённо машет тряпкой мужчина и продолжает мыть посуду, — боже меня сохрани в этом всём разбираться. Не знаю, кто и зачем пустил такой слух. Риф-де-Буэнос жутко злится, когда его об этом спрашивают. Однажды напился и едва не прирезал какого-то языкастого дурака, который про его якобы голубую кровь шутить стал. Насилу разняли их. Оно, конечно, понятно: первое время, как эта байка ходила, ему просто житья не давали, каждый посмеяться норовил. Сейчас поутихло как-то. Я точно знаю, что отец его выставил из дома и лишил наследства, про это Риф-де-Буэнос сам проболтался, когда перебрал. Лет четырнадцать, что ли, ему было. Он так сказал. После этого он стал бродягой, гаучо, якшается с каким-то индейцем и ненавидит всех без разбору белых. Что испанец, что француз — ему всё равно.

Созимо суёт руку в карман, пересчитывая оставшиеся монеты. Хватит ли ему на бокал вина? Если всё, что он услышал, правда, и подозрительный тип, с которым связалась сестра, в самом деле едва ли не законный наследник испанского трона… Да-да, конечно, сто первый в списке претендентов.

Впрочем, будь он хоть их с Долорес родным дядюшкой — он опасен. Напивается, кидается на людей с ножом, так ещё и не переносит европейцев. Не удивительно, что он так избил Долорес. Вмешаться нужно немедленно.

— А где можно найти Риф-де-Буэноса, если не здесь?

— Так известно, где, — усмехается хозяин борделя, — езжай на юг, в пригород, где живут гаучо, и спрашивай, в каком краю пампы он пасёт коров. Сегодня он, наверно, работает. И вот ещё, что, — он подманивает Созимо пальцем и шепчет испанцу в самое ухо, — когда снова его увидишь, обрати внимание, какое седло у его лошади и какой у него нож за спиной. На жалование пастуха такое не купишь.

Под этим многозначительным взглядом Созимо нервно сглатывает. И что теперь думать? Что гаучо его убьёт и стащит все деньги? Вряд ли, с Долорес можно было потребовать больше, а её Риф-де-Буэнос только совратил и замучил. Из дома ничего не уволок, наоборот, оставил свою вещицу.

Твёрдо решив выяснить всё сегодня, Созимо запрыгивает на лошадь и скачет в сторону пригородов.

Холодный южный ветер треплет короткие рыжие волосы. На сумеречных улицах зажигаются первые фонари. Где-то вдалеке бренчит гитара, фальшивый мужской голос поёт песню о свободе и о красавице-креолке. Созимо не вслушивается, не чувствует ласковых прикосновений бриза и несётся дальше.

***

Солнце висит низко над горизонтом, когда Созимо удаётся найти стадо, которое пасёт Гальтиеро. Гаучо безмятежно лежит на маленьком холмике, прикрыв глаза фетровой шляпой, словно его не волнует, куда убредут коровы, и грызёт травинку. Его сапоги доверху перемазаны навозом.

«Тоже мне, наследник испанского престола», — надменно хмыкает Созимо и решительно шагает к Риф-де-Буэносу. Тот даже головы не поворачивает, только сдвигает шляпу повыше и косится из-под неё.

— Я — Созимо Кристобалез, — чётко произнося каждое слово, представляется Созимо, — и я прошу вас, дон Риф-де-Буэнос, оставить мою старшую сестру Долорес в покое. В противном случае я буду вынужден пойти на крайние меры.

Гальтиеро откусывает травинку, вытаскивает её изо рта и сплёвывает. Его золотистая лошадь, которая до этого мирно бродила в стороне, замахивается передними ногами на незнакомца, но гаучо что-то ей говорит на непонятном языке, и она отходит, прижимая уши.

— Вы не нравитесь Куараху, — невозмутимо отвечает Риф-де-Буэнос, — ступайте домой, не тревожьте её.

— Куа… что? — отряхивает плечо Созимо. — Послушайте, я уверен, мы прекрасно друг друга поняли. Забудьте дорогу в наш дом и не тащите в свою лачугу мою сестру. Она не пропадала целыми днями, пока не встретила вас. Пусть всё станет, как было, и мы больше не увидимся.

Гаучо садится, поднимает с травы круглый сосуд, сделанный из маленькой тыквы, и подносит к губам серебряную соломинку. Вода в сосуде булькает, раздражая испанца ещё больше. Созимо с трудом не набрасывается на него с кулаками прямо здесь.

— Если я правильно вас понял, — глядя вдаль, на коров, уточняет Гальтиеро, — вас не устраивает то, что ваша сестра Долорес занимается чем-то, кроме семейных дел. Советую вам последовать её примеру. В Буэнос-Айресе много хороших борделей.

— Да что вы себе позволяете! — в сердцах пинает траву Созимо.

Его — порядочного человека — отправляет к шлюхам какой-то оборванец! Что ещё обиднее — в жилах этого оборванца может течь благородная кровь, и происхождением его не попрекнёшь.

Вскочив обратно на своего коня, Кристобалез уносится прочь под насмешливым взглядом своего собеседника. Гаучо считает его трусом, от которого легко отмахнуться? Видит в нём лишь шавку, которую пинает старшая сестра? Созимо найдёт, что ответить ему.

Примечания

Карл IV дважды отрекался от престола. Приближение французской армии к Мадриду и весть о намерении Карла бежать из столицы вызвали народный бунт, последствием которого было отречение Карла и провозглашение королём Фердинанда VII 18 марта 1808 года. Вскоре Карл IV и его сын Фердинанд были фактически арестованы Наполеоном в Байонне, под давлением отреклись от прав на престол, после чего Бонапарт посадил на испанский престол своего старшего брата Жозефа Бонапарта.

У Фердинанда VII не было сыновей, после него на престол взошла его дочь Изабелла II. Изабелла вступила на престол из-за отмены её отцом салического закона. Но как сама прагматическая санкция, так и процесс её принятия вызывали жаркие споры в испанском обществе. Фердинанд VII долгое время не имел детей. Но своему брату Карлу, реакционеру и ретрограду, престол передавать не желал. 31 марта 1830 года после того, как стало известно о беременности Марии Кристины Фердинанд VII обнародовал прагматическую санкцию. По ней родившийся ребёнок вне зависимости от пола становился правителем Испании. Это вызвало возмущение консерваторов и карлистов, но одобрение сторонников либеральных реформ.

Глава 11. Rio de la Plata

— Видел бы ты, как на меня смотрел Созимо! — смеётся Долорес, сидя на песке и утыкаясь лбом в плечо Гальтиеро. — Он словно увидел своими глазами, как я отдаюсь тебе!

После захода солнца Ла-Плата чернеет. Огромная река похожа на море: с одного берега не видно другой, а если переплыть, окажешься в другой стране. Долорес могла бы сидеть так вечно. Что ещё нужно? У неё есть всё: спокойный плеск мутной воды, через толщу которой не пробиться ослепительному сиянию звёзд, вино «Торронтес», медово-золотистое, и тёплый ночной бриз, играющий длинными индейскими волосами гаучо? Поцелут Риф-де-Буэноса кружат голову сильнее «Торронтеса».

Кристобалез допивает остатки вина. По губам стекает капля, и её слизывает такой же пьяный Риф-де-Буэнос. Порывисто прижимает Долорес к себе, самозабвенно целует, роняя на песок. Пустая бутылка скатывается в сторону по пологому берегу.

— Я люблю тебя, — шепчет Долорес и осторожно проводит пальцами по щеке Гальтиеро, — хотя клеймо у меня жутко болит.

— Я тоже тебя люблю, — Гальтиеро целует её под ухом и прикусывает мочку, заставляя коротко простонать, — и я знаю, что тебе нравится боль.

— От тебя мне всё нравится, хоть режь, — гладит его по плечам Долорес, зачарованно глядя в глаза. — А ты любишь плавать на лодке?

— Плавать? — удивляется гаучо и садится, с сомнением глядя на реку. — Не знаю. Мне никогда не приходило в голову лезть в воду, что самому, что на лодке. Зачем? В Уругвай можно попасть и по земле.

— Это очень интересно, тебе обязательно нужно попробовать! — заверяет Кристобалез и вскакивает на ноги, пошатнувшись. — В Европе я часто совершала такие прогулки. И по реке, и по морю тоже. Мне и через океан путешествовать понравилось, хотя Созимо проклял меня за то, что мы полтора месяца болтались среди воды. Но этот Созимо только и знает, как жаловаться, — машет рукой Долорес.

— В пампасах есть разве что лужи, — Гальтиеро поднимается следом и пытается догнать испанку, заметившую поодаль какую-то лодку, — я даже не знаю, как пользоваться вёслами.

— Не переживай, я умею. И грести, и плавать. Если прыгнешь за борт и будешь тонуть, я тебя спасу, со мной не пропадёшь.

Наконец Гальтиеро соглашается посмотреть на Буэнос-Айрес с воды.

— Побережье Ла-Платы будет интереснее, чем бедные кварталы!- заверяет Долорес.

Уже в лодке гаучо признаётся:

— Без земли под ногами немного неуютно, — он цепляется руками за борта лодки, глядя через плечо на медленно удаляющийся берег. — Расскажи, как ты жила в Испании?.

Чем дальше земля, тем сказочнее выглядит всё происходящее, особенно на нетрезвую голову. Мелькнувший страх быстро отступает.

— Жила, как все, — Долорес стряхивает с лица волосы, которые то и дело лезут в рот, — ходила на балы к одним и тем же людям, таким же надутым индюкам, как я, костюмы себе шила. На рояле играла, пыталась Инес учить играть, когда было совсем скучно. Созимо тогда из дома убегал. Года три назад у нас железную дорогу построили, я на поезде в Аранхуэс каталась.

— Поезд? — удивляется Гальтиеро. — Я слышал о таком, но видел только на картинках. И как, тебе понравилось?

Вид на богатый прибрежный район Пуэрто-Мадеро действительно поражает. Кажется, будто город не стоит на земле, а парит в черноте на стройных огненных столбах своего отражения.

— Ничего особенного, — Долорес откидывается назад и останавливается, чтобы перевести дух, — шумно и трясёт. Удобнее, конечно, чем на лошади, если надо далеко ехать, но мне в Аранхуэсе делать нечего.

— По-моему, так не должно быть, — замечает Гальтиеро, показывая в сторону днища.

Только сейчас Долорес замечает, что лодка потихоньку наполняется водой. Натекло уже больше, чем по щиколотку. Должно быть, если бы не вино, она бы здорово перепугалась.

— Ой, чёрт! — Долорес резко хватается за вёсла и пытается развернуться. — Ты только не волнуйся, мы недалеко отплыли.

— Мы тонем, да? — усмехается Гальтиеро с удивительным спокойствием.

— Нет-нет, не тонем! — Кристобалез наоборот бьёт в голову паника.

Не из-за себя и своего наряда, который после купания останется только выкинуть, — из-за Гальтиеро. Ведь он наверняка не сможет удержаться на воде!

— Я слышал, тут мелко, поэтому сюда грузовые корабли зайти не могут, — гаучо явно пытается её подбодрить.

Долорес изо всех сил работает вёслами, не сводя глаз с проснувшегося к ночи, горящего жизнью Пуэрто-Мадеро. Риф-де-Буэнос сидит пугающе безмятежно поглощает взглядом невероятный вид. Должно быть, он никогда не видел родной город таким. И вряд ли увидит снова. Кристобалез сомневается, что он снова согласится на водную прогулку с ней.

От безумных взмахов вёслами лодка раскачивается всё сильнее и в итоге переворачивается. Гальтиеро в один миг оказывается в реке. Долорес ныряет за ним, оглохнувшая от потустороннего гула. Тёмная илистая вода режет глаза. С трудом разглядев гаучо, Долорес тянет его наверх.

— Я тебя вытащу, — срывающимся голосом уверяет она, — только не делай ничего.

Она кладёт Гальтиеро себе на грудь и плывёт на спине. Сердце колотится, как сумасшедшее. А спокойная Аргентина словно шепчет в самую душу: «Ты умрёшь не сегодня».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наконец ноги скребут по твёрдому дну, и получается встать.

— Идём! — Кристобалез, дрожа от холода и ужаса, тянет его за руку.

— Подожди, — гаучо возвращает испанку обратно, обнимает за талию и зарывается носом в волосы, — я хочу ещё немного так постоять.

Долорес мелко дрожит в его руках. От него пахнет рекой и солью. Среди мелких волн танцуют блики. Ла-Плата продолжает нестись навстречу заливу, будто ничего не случилось.

***

Риф-де-Буэнос расстилает на песке покрывало и принимается разводить огонь, пока Кристобалез отжимает одежду. На осеннем воздухе мокрая кожа быстро остывает ещё сильнее, а челюсти сводит до зубовного скрежета, но постепенно разгорается костёр и становится легче.

— Прости меня, — в который раз просит Долорес, пряча глаза и пытаясь подвесить штаны Гальтиеро над костром в надежде, что хотя бы тут всё получится и они не сгорят. — Дурацкая идея была.

— Это было по-своему весело, — устало улыбается гаучо, — и если бы не ты, я бы никогда не увидел Буэнос-Айрес таким. Он очень красивый с воды. Заодно ты можешь убедиться, что у меня правда совсем нет шрамов.

Долорес украдкой бросает ещё один взгляд на обнажённого Гальтиеро, сглатывает и садится рядом, прижав колени к груди.

— Я испугалась за тебя, — еле слышно бормочет испанка, — ты ушёл под воду, и всё.

— Ты говоришь так, словно я сбежал, — смеётся Риф-де-Буэнос и кладёт руку ей на плечи, — я тоже за тебя переживал, когда ты решила увязаться за мной в пригород. Отговаривать тебя было бесполезно, и я всю дорогу за каждым шорохом следил. Я считаю, нам повезло, что мы встретили только одну маленькую шайку. Они меня часто видели, я их тоже. Они знали, что у меня брать нечего.

— А я тогда думал, что ты спишь в седле, — со стыдом признаётся Долорес, — совсем не ожидала, что ты будешь стрелять.

— Хорошо, что ты не сказал об этом Тува. Если бы остальные узнали, что я кого-то убил, меня бы, наверно, выгнали. У нас это не в почёте. Пришлось бы правда уезжать из страны.

Гаучо говорит об этом так легко, будто он удрал из питейного заведения, не заплатив за один-единственный бокал вина. Уютно трещит костёр, в стороне, неподалёку, устроившись на боку, спит Куараху.

Долорес снова и снова пытается осознать то, что только что услышала. Получается, Гальтиеро, видя её в третий раз, сделал ради неё немыслимое по меркам гаучо? То, после чего мог лишиться спокойной жизни?

— Теперь ты тоже меня спасла, всё честно, — Гальтиеро сильнее прижимает её к себе и целует ещё не отогревшимися губами в висок, влажный от воды, стекающей с волос.

— Я тебя в реку и бросила, — виновато вздыхает Кристобалез, уже не морщась от привычной боли в обожжённом плече. — Не надо было мне так резко поворачивать. Вообще не надо было в лодку тебя тащить.

— Мы с тобой хорошо провели вечер, и это главное, — Риф-де-Буэнос берёт её за подбородок и коротко касается губ своими, — но если тебе станет легче, я тебя потом выпорю.

— Ты всегда знаешь, как меня порадовать, — благодарно улыбается Долорес. — Но почему потом, а не сейчас?

— Я не брал с собой хлыст, мы же собирались просто погулять, — со смешком выдыхает Гальтиеро в её шею и проводит языком по следу от ошейника.

— Я взяла свой! Я всегда так езжу! — настаивает Долорес, косясь на лассо, лежащее у покрывала.

Рассчитывать, что им хватит невинной прогулки, было слишком наивно. Испанка уже готова душу продать, чтобы оказаться в хижине Риф-де-Буэноса немедленно. Вот только спаситель и дьявол в одном лице сидит перед ней и приказывает:

— Потерпи. В другой раз — обязательно.

В чёрных, как воды Ла-Плата, глазах повелителя пампы, отражаются пляски языков пламени. Долорес обречённо роняет голову на его плечо.

— Тебе просто нравится меня мучить, — заявляет Кристобалез.

— Не заметил, чтобы ты была против, — с теплотой в голосе отвечает гаучо.

Примечания

В Испании первая железная дорога появилась в 1851 году: между Мадридом и Аранхуэсом. В Аранхуэсе в 1808 году началась испанская революция, в результате которой Карл IV (якобы может быть дед Гальтиеро) отказался от престола.

В Аргентине первая железнодорожная линия была построена в 1857 году. На момент описываемых событий 1857 год ещё не наступил.

Историческое допущение: Пуэрто-Мадеро начали строить только в 1887 году, но автор очень хотел дать Гальтиеро полюбоваться на один из самых красивых районов родного Буэнос-Айреса с воды.

Буэнос-Айрес испытывал острую проблему с размещением грузовых судов из-за мелководья Ла-Платы. Корабли пришвартовывались вдали от берега, а пассажиры и товары перевозились к причалу на паромах и на баржах В 1882 году правительство заключило контракт с Эдуардо Мадеро, который должен был решить эту проблему

Берег Ла-Платы в 1852 году:

Больше интересных фактов о Ла-Плате, самой широкой реке в мире:

- osobennosti-foto

Торронтес — один из самых знаменитых сортов винограда, завезённых в Аргентину.

Ещё статьи для любопытных:

Что делать, если лодка тонет

Голубую кровь придумали в Испании

Глава 12. Младший из братьев

— Долорес нет дома! — слышится из коридора голос Созимо, а следом звуки прыжков на лестнице. — Её только что увезли в больницу. Она очень плох.

— Не неси чушь! — кричит в ответ Долорес с третьего этажа, перегнувшись через перила. — Занимайся Инес, не броди по дому без дела.

Тот демонстративно отходит в сторону и недовольно бормочет что-то о чёрной неблагодарности. Долорес вдруг задумывается, что похожим образом, более или менее сдержанно, на Гальтиеро реагирует каждый европеец. Гаучо ничего не говорит, будто привык

***

— У меня уже нет жара, — улыбается Долорес, зябко кутаясь в длинный домашний халат.

Гаучо проверяет её лоб губами.

— Правда, когда ты приходишь, сразу становится лучше.

Долорес привычно запирает спальню на оба замка. Но Созимо уже и эта мера перестаёт останавливать: в прошлый раз он принялся кричать «Пожар!» исключительно ради того, чтобы спросить, можно ли пригласить познакомиться с Инес чернокожую сиделку.

— Я хотел уточнить, — демонстративно официально спросил Созимо, — не против ли ты использования наёмного труда человека неевропейской расы? Может быть, ты считаешь, что тяжёлая работа только для белых? Мы будем платить сиделке из твоих средств, и я должен убедиться, что мы тратим их в соответствии с твоими убеждениями.

— Ты ещё выглядишь бледной, — Гальтиеро подхватывает Долорес на руки и относит на кровать, — ты зачем встала?

— Я всегда выгляжу бледной, я же бледнолицая, — довольно прикрывает глаза Кристобалез, — ты, кстати, тоже не очень-то краснокожий.

— Индейцев называют краснокожими, потому что они лица раскрашивают. Спрошу у Тува, как это правильно делать, и нарисую себе что-нибудь воинственное, твоему брату понравится, — шутит Риф-де-Буэнос, садится рядом и укрывает Долорес одеялом.

— Тогда мне тем более придётся караулить тебя у порога, чтобы Созимо ничего не выкинул.

Долорес высовывает из-под одеяла руки и осторожно, словно спрашивая разрешения, кладёт ладонь гаучо себе на лицо, а после прижимается к ней губами, долго не желая отстраняться. Пусть Гальтиеро не было только два дня, она так истосковалась, что готова нанимать карету, чтобы ехать в пригород.

— Как твоё плечо? — спрашивает Гальтиеро и гладит Кристобалез большим пальцем по щеке.

Должно быть, после купания в Ла-Плате клеймо сразу надо чем-то протереть. Но они так заговорились, что забыли про всё.

— Когда ты со мной, у меня ничего не болит, правда, — повторяет Долорес, хитро щурясь, и прихватывает кончик его пальца губами, — если только ты не пытаешь меня.

— Ты не перестаёшь мечтать о пытках, даже когда болеешь, — хмыкает Гальтиеро, — вот поправишься, и замучаю так, что ты убежишь прятаться в комнату Созимо.

— Он уже и тебе надоел? — вздыхает Долорес, виновато опуская глаза. — Если он тебе ещё что-нибудь скажет, я не знаю, что я с ним сделаю.

В самом деле, хоть запирай этого негодника, когда гаучо приходит. Такая ревность начинает выглядеть просто безобразно.

— Он не говорит ничего такого, чего я не слышал прежде. Не бери в голову, — отмахивается Риф-де-Буэнос. — Ты такая красивая сейчас. Хотя и выглядишь худой по сравнению с огромным халатом и широкой кроватью. Ты и сейчас, когда тебя не видно среди подушек, такая решительная и серьёзная. Настоящая глава семейства.

— Полежи со мной, — просит Долорес и обхватывает ладонь Риф-де-Буэноса своими, — мне без тебя будто холодно.

— Я с тобой и я не уйду до утра, — обещает Гальтиеро, и его тёплый взгляд согревает лучше любых покрывал.

— До утра? — радуется Долорес и вскакивает, заметив, что гаучо собирается снять сапоги. — Дай мне, я хочу это сделать!

— Да, я сказал Тува, чтобы он зашёл к моей скотине вечером. Он попросил разрешения заночевать в моём доме и очень странно на меня косился. Скоро он начнёт вести себя, как Созимо. Может, нам их познакомить?

— Не думаю, что стоит, — качает головой Долорес, стягивает с него обувь и целует в колено, — это жестоко по отношению к Поханохаре.

— Тебе надо лежать, — напоминает Гальтиеро тоном строгой нянечки.

Гаучо складывает пояс с ножом и пончо на пол, туда же убирает свои пыльные штаны и ложится, утягивая Долорес за собой под одеяло. Та прижимается к нему всем телом, грея о него холодные ноги.

— Мне удалось кое-что узнать про сокровища торговцев, — сообщает Риф-де-Буэнос, — когда я искал тебе то странное лекарство, которое почти нигде не продаётся, меня отправили к Флавио Просперо. Он из старинного рода аптекарей. В дальнем углу его аптеки я заметил старые дагеротипы. Основатель рода Просперо и семеро его сыновей. Многие его сыновья были со своими жёнами, и один из дагеротипов был подписан: «Херберто и Изабель Просперо».

— Та самая Изабель, которая сбежала с простолюдином? — Долорес рывком приподнимается на локте и удивлённо моргает, не веря в такую удачу.

— Я сегодня заехал к этому Флавио ещё раз, — продолжает Риф-де-Буэнос, — он подтвердил, что он — прямой потомок Херберто Просперо, но постарался увести разговор в сторону. Опасался, наверно, как бы я не спросил об Изабель. Я пока не стал расспрашивать его дальше, мне кажется, с ним и так всё понятно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Гальтиеро, ты просто чудо! — восхищается Долорес. — Я разузнаю про этих аптекарей побольше. Врач говорит, что мне скоро можно будет выходить из дома, я сразу пойду в городской архив.

Она и раньше не сомневалась, что сокровища торговцев — это больше, чем легенда о путешественниках, но теперь, когда образы из сказки начинают обретать плоть и кровь, Долорес готова начать прыгать по комнате, словно лекарство для него приготовил лично знаменитый Карлос. И приподнёс вместе с волшебным негаснущим светом Игнацио.

В коридоре слышатся шаги. Созимо показывает дом вероятной сиделке Инес:

— На третьем этаже спальня и кабинет нашей с ней старшей сестры, — объясняет Созимо громче необходимого, чтобы точно было слышно за дверью, — и ещё одна комната, в которой она ест, когда не хочет видеть нас с Инес. Иногда к ней приходит гаучо. Если будете у нас работать, пожалуйста, следите, чтобы этот гаучо не приближался к Инес. О нём ходят крайне неприятные слухи, и у меня есть все основания в них верить.

Ответ женщины не слышно, возможно, она вовсе ничего не говорит.

— Созимо совсем совесть потерял! — Долорес бьёт пяткой по матрасу и порывается выйти в коридор, чтобы объяснить, кто и для кого представляет настоящую угрозу, но Гальтиеро удерживает её за локоть.

— Пусть болтает, — Риф-де-Буэнос сжимает руку сильнее и заставляет лечь обратно, — ему никогда не удастся нас поссорить.

Глава 13. Три версии предательства

В дворике, спрятанном домами от широкой улицы, звучит выстрел. Из борделя, расталкивая зевак, выбегает раздосадованный жандарм: он едва успел пригубить отличное вино.

На земле лицом вниз лежит мёртвая светловолосая девушка. Рядом стоят несколько неприятных типов, ещё двое, отряхиваясь, поднимаются с земли: похоже, они дрались.

— Что здесь произошло? — рявкает жандарм.

— Мою сестру убили! — кричит Созимо.

Версия Созимо

— Да где же сиделка Инес? Хотя бы одна! — спрашивает Созимо слугу, будто тот может знать, и поднимает взгляд на большие часы у лестницы.

Ему нужно уйти уже через пятнадцать минут. В крайнем случае через двадцать. Определённо, стоило велеть этим клушам явиться утром.

— Сожалею, сеньор, — отвечает слуга.

— Я договорился с двумя! — злится Созимо, прохаживаясь по холлу. — Меня предупредили, что они могут иногда опаздывать, но не на три часа каждая!

Вчера это казалось отличным способом перестраховаться. Теперь он понимает: звать стоило трёх. Приглашать за сутки и не выпускать из дома.

— Прошу прощения, сеньор, но я тоже не смогу быть здесь вечером. Я должен помочь своей больной матери, — осторожно напоминает слуга.

— Да, разумеется, я помню, что обещал отпустить тебя, — с раздражением бросает Созимо. — Ты не мог бы съездить в ближайшую больницу и спросить, не найдётся ли у них человека на этот вечер? Я готов предложить двойную плату.

— Не рекомендую, сеньор, — привычный бесцветно вежливый голос мужчины заставляет дёрнуться, — сейчас там много заразных больных, это может быть опасно для сеньоры Инес.

Созимо неохотно признаёт, что слуга прав. Риск неоправданно велик. Оставить девочку дома одну и то безопаснее. Она не навредит себе, если у неё будет хорошее настроение.

Он поднимается на второй этаж и, стараясь не скрипеть дверью, входит в комнату сестры.

— Моя милая Инес! — улыбается он, пытаясь скрыть беспокойство. — Я должен отправиться в небольшое путешествие. Какой подарок ты хочешь, чтобы я тебе принёс?

— Куда ты? — пугается девочка, сидящая на пушистом ковре, будто чувствуя, что от неё скрывают что-то нехорошее. — Не надо! Не уходи!

— Я вернусь очень скоро, — обещает Созимо и прячет руки за спину, чтобы скрыть дрожь, — у тебя будет столько забот, что ты и не заметишь, как пролетит время. Кто-то должен присмотреть за нашим домом, и я рассчитываю на твою помощь.

— Не уходи! — словно не слышит его Инес, вскакивает на ноги и швыряет на пол куклу, с которой играла. — Ты не должен уходить!

Должно же было так не повезти именно сегодня! Вчера она на весь день с головой ушла в свои занятия и была недовольна, когда её отвлекали просьбами покушать.

— Моя умница, ты же такая взрослая, я уверен, тебе можно поручить ответственное дело, — Созимо старается придать голосу побольше важности.

А ведь она в самом деле взрослая. Ей уже восемнадцать. Сложно поверить, что младшая сестра не ребёнок, даже если она младше всего на год. Ещё сложнее, если в душе она так и осталась шестилетней.

Инес остаётся глуха к его словам и неуклюже лезет под кровать. Задевает головой доски, молотит кулаками и голосит:

— Мне страшно! Вдруг кто-то придёт? Возьми меня с собой! — Я не могу, хорошая моя, там, куда я иду… — хочется сказать «очень опасно», но тогда она испугается ещё больше, — очень скучно. А дома ты сможешь играть, во что захочешь. А может, ты что-то для меня нарисуешь? Мне нужна новая картина в комнату.

— Нет! — кричит Инес, срываясь на рыдания, и бьёт по полу торчащими из-под кровати ногами. — Ты хочешь меня бросить, как мама! Меня побьют!

Слышать об этом каждый раз больно. На том пикнике они все её бросили. Никто не видел, как она убежала. Безвинных среди них нет. И теперь Созимо хочет поступить так же эгоистично, как двенадцать лет назад: оставить её одну, чтобы заняться собственными делами.

Похоже, пора поступить так, как обязан старший брат: позаботиться о сестре, даже если самому не по себе. Да и так ли страшен бордель? Долорес постоянно пропадает там одна, но с ней ничего плохого не происходит. Не считая того, что она по собственной дурости связалась с разбойником.

Созимо обходит постель сестры, чтобы видеть её лицо, садится на корточки и заглядывает в заплаканные глаза девочки:

— Хорошо, я возьму тебя с собой, — ласково произносит он, — если ты будешь слушаться и не станешь проситься домой раньше времени. Имей в виду, там совсем не интересно.

Умывать, переодевать и причёсывать Инес приходится в спешке. Он и так потерял слишком много времени.

Созимо с сестрой садится за дальний столик, как и должен. Гальтиеро появляется словно ниоткуда: Созимо пристально следил за входом и готов поклясться, что не видел, как гаучо входил, а стоило моргнуть, и чёртов бродяга уже вертится вокруг Долорес.

Начинает играть другая музыка. На Инес через несколько столиков таращится сальными глазами какой-то проходимец. Девочка с любопытством смотрит на него в ответ. К ужасу Созимо, мужчина поднимается со своего места и подходит к ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Прошу прощения, — с напускной храбростью говорит Созимо и, едва не опрокинув свой стул, встаёт между ним и сестрой. — Сеньорита со мной.

— Да, я гуляю с братом, — поддакивает Инес, хлопая ресницами.

«И где бродит эта шайка? — всё больше нервничает он. — В этой богом забытой стране приходить вовремя — дурной тон?!»

— Не будь занудой, одолжи девчонку на один танец, ничего я с ней не сделаю, — пихает его в плечо незнакомец, от которого несёт так, словно он не мылся несколько дней, и недобро глядит из-под нависших бровей.

— Я гуляю с братом, — твёрдо повторяет Инес.

— Чего тогда пялилась на меня? — плюёт под ноги мужчина и, вжав голову в плечи, уходит из борделя под весёлый свист.

Но сесть обратно и успокоиться Созимо не успевает.

— Ты её тогда танцуй, — требует бандит, сидящий за соседним столом.

— Да, давай! — оживляются остальные. — Сам бери её за жопу, раз другим не даёшь!

— Какое вы имеете право! — вспыхивает было Созимо, но бандит проводит кинжалом под своим заросшим щетиной подбородком.

Ничего не остаётся, кроме как протянуть Инес руку и вывести в центр зала.

«Надо было запереть её в чулане, а не тащить сюда», — злится он на себя, на сиделок и на наёмников, которые наверняка пропили аванс и валяются где-нибудь, забыв о деле.

К счастью, всё идёт не так плохо: Инес вспоминает простенький танец, которому её учила мама. Пусть он не похож на то, что танцуют остальные, но головорезов это, похоже, только забавляет. Загорается надежда, что обойдётся без происшествий.

За первой мелодией идёт вторая, более резкая и пронзительная. Инес вдруг выскальзывает из рук брата и бросается прочь, проскакивая через центр зала. Чертыхаясь, Созимо бежит следом и пихает в полумраке кого-то в спину. Человек, которого он пихнул, едва не падает на того, с кем танцует, но удерживает равновесие и уводит своего ведомого в сторону от потока пар.

— Ты что, сдурел? — человек хватает Созимо за плечо и заставляет развернуться.

Вечер делается всё отвратительнее. Оказывается, он пихнул Риф-де-Буэноса.

— Отстань, не до тебя! — Созимо пытается стряхнуть руку Гальтиеро. — Коров своих за хвосты хватай!

Музыканты прекращают играть, танцующие останавливаются. Все с интересом наблюдают за ссорой: даже простое столкновение во время танца может стать поводом для драки, а тут ещё и ругань!

— Гаучо выпустит этому гринго кишки, — переговариваются в зале. — Вот куда он полез?

— Да не, — бормочет кто-то в ответ, — у них так не принято, просто нос отрежет.

Созимо прошибает холодный пот. Он уже готов поверить во всё хорошее, что говорит Долорес про своего любовника. Может, гаучо в самом деле цивилизованный? Напугает, оскорбит в ответ и отпустит? Не навредит же он члену семьи Долорес?

«А вдруг он всё знает? Ему могли рассказать! Вдруг они потому и не пришли? — лихорадочно проносятся догадки в голове Созимо. — Зачем я вообще это затеял? Ещё и продал бабушкино кольцо! Господи, он же мне ничем не мешал! Наследил на лестнице сапожищами немытыми, да и всё!»

— Ты приходишь ко мне с угрозами, теперь публично оскорбляешь меня, — жёстко произносит Риф-де-Буэнос. — Нам пора разобраться.

— Не трогай его, — просит Долорес тихим умоляющим голосом, — он просто дурак. Я с ним дома поговорю.

Гаучо что-то шепчет в ухо Долорес, и та отходит, опустив глаза в пол.

Созимо всё больше теряется: от старшей сестры он ожидал чего-то… чего-то существеннее. А если Риф-де-Буэнос и впрямь его прирежет?!

— Извинись, — подсказывают из зала, — сохранишь морду целой.

Созимо уже открывает рот, чтобы попросить прощения, но взгляд натыкается на Инес. Бандит, что заставил их танцевать, держит её за волосы и прижимает к шее девочки свой грязный нож. И качает головой, кровожадно скалясь.

«Иди», — приказывает он одними губами.

Созимо зажмуривается и на одном дыхании выдаёт:

— Я буду с тобой драться.

«Только бы Инес была в порядке, ради всего святого», — молится он про себя и на негнущихся ногах направляется к выходу. «Что теперь будет?»

В дверях он сталкивается с главарём шайки, которую нанял. Головорезы выглядят весёлыми и, что важнее, трезвыми. К Созимо возвращается доля спокойствия. Если всё закончится благополучно, он им доплатит сверху. «Боже, ты всех прощаешь, и я этих недотёп прощу, пусть только обойдётся!»

Сообразив, как далеко зашло без них, главарь для прикрытия корчит злобную рожу и рычит:

— Вот ты где, урод! Думал, мы тебя не найдём?

Он хватает недоумевающего Риф-де-Буэноса за воротник, оттаскивает от дверей борделя и швыряет на землю. Завязывается драка. До того увлекательная, что зеваки забывают, на что хотели посмотреть раньше. Если наёмники правда знают своё дело, скоро гаучо будет мёртв.

Инес нигде не видно. Бандит, что угрожал ей, пробирается поближе к зрелищу один.

«Неужели он зарезал её?» — у Созимо замирает сердце. Но девочка, живая и здоровая, выбегает на улицу.

Раздаётся выстрел. Инес вскрикивает и падает лицом вниз, словно споткнулась. Ноги Созимо прирастают к земле.

«Нет. Этого не может быть. Это не могло случиться по-настоящему!»

Наёмник отвлекается, и Риф-де-Буэносу удаётся вытащить из под его сапога руку, сжимающую кольт. Гаучо поднимается, поспешно убирая оружие.

— Что здесь произошло? — спрашивает вышедший на шум жандарм.

— Мою сестру убили! — кричит Созимо, и слёзы застывают в его глазах.

Теперь Гальтиеро упрячут за решётку надолго. Но какое это имеет значение, если Инес мертва?

Созимо уже не понимает, что делают другие люди, что они говорят. Горе заслоняет от него мир сплошной кровавой пеленой. Его губы что-то произносят, но он не слышит даже самого себя.

Версия Гальтиеро

Гальтиеро с хитрой улыбкой на лице выходит из комнаты проститутки, пряча в кулаке маленькую фигурку.

— Закрой глаза, — велит он Долорес.

— Ты говоришь мне, что мы должны прийти пораньше, потом на четверть часа оставляешь меня одну, уходишь к продажной женщине, возвращаешься оттуда довольный, а я даже не подозреваю, что здесь что-то нечисто! — смеётся Кристобалез, послушно зажмуриваясь и вдобавок пряча глаза руками. — Если бы ты был знатным сеньором, я бы подумала, что ты хочешь сделать мне предложение.

Если бы она знала, насколько знатные у него корни. Хорошо, что не знает. В Аргентине это совершенно лишнее.

Риф-де-Буэнос протягивает раскрытую ладонь, на которой лежит рубиновая птичка, и разрешает:

— Открывай.

Долорес смотрит на птичку огромными голубыми глазами и застывает, прикрыв распахнутые губы.

— О боже, Гальтиеро! — восклицает она и переводит взгляд на гаучо. — Это рубиновый феникс, о котором я говорил?

— Он самый, — подтверждает Гальтиеро, — не знаю, насколько он похож на птицу, которая тебе является во снах, но, надеюсь, он будет радовать тебя.

Про необыкновенного рубинового феникса, который снится в трудные времена и помогает вернуть твёрдость духа, воскреснуть из пепла, Долорес рассказала ещё во время их первого разговора на берегу реки.

В день знакомства Гальтиеро не придал этому значения, но когда Долорес после плавания в Ла-Плате слегла с лихорадкой, Риф-де-Буэносу захотелось как-то его подбодрить. Тем более, испанка спасла ему жизнь.

Его хорошая знакомая, Виктория, сказала, что есть человек, который может взяться за такую работу. Феникс был закончен как раз тогда, когда Кристобалез пошла на поправку.

Долорес протягивает руку к фигурке, но пальцы застывают, словно боясь обжечься о горящую огнём птичку. Гальтиеро берёт её ладонь и сам кладёт на неё фигурку, заставляя вздрогнуть.

— Знаешь, я почему-то не удивлега, что шлюха платит тебе за любовь, а не наоборот, — Долорес восторженно разглядывает подарок.

— Я с ней не спал. Ни она, ни кто-либо ещё никогда не сравнится с тобой.

Риф-де-Буэнос не ходил к женщинам с первой ночи, когда Долорес ему отдалась. Женщины могут удовлетворить его тело, но не душу. Деньги сделают покорной любую шлюху, она станет такой, какой её захочет видеть гость. Но ни одна из них никогда не будет принадлежать Гальтиеро так, как Долорес. Ни за какие сокровища они не будут смотреть такими глазами, не будут вручать себя целиком в каждом невинном жесте.

Кристобалез целует руки Гальтиеро, и сердце гаучо тает окончательно. Если в мире существует настоящая любовь, то только такая: с прядями, похожими на языки пламени, с глазами цвета ясного неба, и в дурацких английских тряпках.

Начинает играть другая музыка. Гальтиеро берёт Долорес за подбородок и заставляет смотреть прямо в лицо. По своду правил — кодигос — это наглое нарушение всех традиций кабесео — игры взглядов. Пусть испанка не до конца привыкла к местным порядкам и не понимает, насколько грубо с ней сейчас поступают, Риф-де-Буэносу голову кружит голову возможность сделать с ней всё — даже это.

Долорес прячет птичку во внутренний карман и прижимается к гаучо неприлично близко даже по меркам борделя. Вести её так не слишком удобно, но каждая минута объятий для Гальтиеро дороже жизни.

За первой мелодией идёт вторая, более резкая и пронзительная. Мимо проносится девушка с длинными светлыми волосами. Гальтиеро не придаёт этому значения: если какой-то проститутке взбрело в голову носиться по залу, его это не касается.

Следом бежит кто-то ещё и толкает Гальтиеро в спину с такой силой, что тот едва не падает на Долорес. Чудом удержавшись на ногах, гаучо уводит возлюбленную в сторону от других тангерос, пока на них ещё кто-то не налетел.

— Ты что, сдурел? — Риф-де-Буэнос хватает наглеца за плечо и заставляет развернуться.

Наглецом оказывается Созимо.

«Его-то каким ветром сюда занесло? — у гаучо чешутся руки вытолкать его из борделя вон. — Неужели больше совсем нечем себя занять, кроме как донимать Долорес?»

— Отстань, не до тебя! — Созимо пытается стряхнуть руку Гальтиеро. — Коров своих за хвосты хватай!

Музыканты прекращают играть, тангерос останавливаются. Все с интересом наблюдают за ссорой: даже простое столкновение во время танца может стать поводом для драки, а тут ещё и ругань!

— Гаучо выпустит этому гринго кишки, — переговариваются в зале. — Вот куда он полез?

— Да не, — бормочет кто-то в ответ, — у них так не принято, просто нос отрежет.

«Язык бы ему длинный отрезать», — если бы не опасение, что Долорес будет чувствовать себя виноватой, именно это Гальтиеро и сделал бы.

— Ты приходишь ко мне с угрозами, теперь публично оскорбляешь меня, — жёстко произносит Риф-де-Буэнос. — Нам пора разобраться.

— Не трогай его, — просит Долорес тихим умоляющим голосом, — он просто дурак. Я с ним дома поговорю.

— Ничего я с ним не сделаю, только припугну, — шёпотом обещает Гальтиеро, — он же твой брат.

Выходки Созимо не столько задевают гордость Риф-де-Буэноса, сколько утомляют. Особенно тем, что заставляют нервничать Долорес. Если не проучить Созимо, он скоро опять доведёт старшую сестру до применения силы, а потом Долорес будет переживать и ругать себя за то, что подняла руку на него. Ведь он младше, его положено опекать. Пора положить этому конец.

— Извинись, — подсказывает кто-то из посетителей, — сохранишь морду целой.

Созимо открывает рот и возмущённо таращится куда-то вглубь зала. Конечно, он не будет просить прощения. Наверно, он бы не сделал этого даже под страхом смерти. И перед кем он рисуется? Перед бродягами, которых презирает?

— Я буду с тобой драться! — заявляет Созимо, явно собрав последние остатки смелости для этого.

Что же, если его самомнение меньше пострадает от пропахивания носом земли на глазах у зрителей, чем от извинений, — гаучо ему не указ.

«Пусть только попробует потом давить на совесть Долорес. И ведь ноги с перепугу не гнутся у бедолаги, а всё равно идёт. Для чего Созимо нужен этот нелепый спектакль?»

Не успевает Риф-де-Буэнос перешагнуть порог, как на него набрасывается какой-то незнакомец со словами:

— Вот ты где, урод! Думал, мы тебя не найдём?

И отшвыривает на землю.

«Это ещё кто?» — удивляется Гальтиеро и пытается подняться, но странный тип налетает на него, как смерч, будто стремясь выбить дух.

Так не дерутся, когда хотят оскорбить. Созимо, похоже, нанял убийц. Но думать об этом некогда. Гальтиеро выхватывает кольт, чтобы убить первым, но наёмник прижимает его руку ногой к земле и тянется за метательным ножом. Из толпы стреляют. Гальтиеро отводит взгляд.

Светловолосая девушка, которая носилась по залу, вылетает на улицу, вскрикивает и падает лицом вниз, словно споткнулась.

Наёмник отвлекается, и Риф-де-Буэносу удаётся вытащить из под его сапога руку, сжимающую кольт. Гаучо переводит взгляд на выскочившего за девушкой следом жандарма, поднимается и поспешно убирает оружие.

— Что здесь произошло? — требует объяснений защитник городского порядка.

«И чего всполошился? — злится Риф-де-Буэнос.

— Раньше столько раз пальбу устраивали, так он никогда не выходил».

— Мою сестру убили! — кричит побледневший Созимо.

«Это была Инес? А её он зачем сюда приволок?» — ещё больше недоумевает Гальтиеро.

Версия Долорес

Сегодня Долорес впервые выходит на улицу после выздоровления. Аргентинская поздняя осень пахнет весной.

Гальтиеро зачем-то попросил прийти в бордель раньше обычного. Сердце поёт от одной только мысли, что она скоро встретится с возлюбленным.

Созимо с самого утра не скандалит, напротив, ведёт себя непривычно учтиво. Настолько, что в его обществе становится приятно находиться.

— Скажи правду, дорогой брат, сколько ты собираешься платить сиделке? — полушутя, спрашивает Долорес.

— Я хочу нанять двух, — признаётся Созимо, опуская глаза, — говорят, здесь прислуга часто опаздывает или вовсе не приходит. Со слугой нам повезло, но забота об Инес — это серьёзно.

— Ты знаешь, мне ничего не жалко для нашей красавицы-сестры, — улыбается Долорес, поправляя шейный платок у зеркала. — Если ты считаешь, что ей нужны две сиделки, я не против.

Вид собственной шеи без синяков не нравится Долорес совершенно. Зачем тогда повязывать платок?

— Если бы ты был знатным сеньором, я бы подумала, что ты хочешь сделать мне предложение.

Пусть это донельзя наивно, Долорес всё чаще задумывается о том, чтобы подкупить какого-нибудь священника и попросить их тайно обвенчать. Гальтиеро, разумеется, посмеётся и скажет, что в этом мало смысла, ведь они оба совсем не набожны.

Что, если поговорить с Поханохарой? Ведь у индейцев тоже должен быть похожий ритуал? Наверно, их поверья для Гальтиеро немного ближе и понятнее, чем христианство, завезённое европейцами. Однако, главное — уговорить Риф-де-Буэноса решиться на это. А способ они вместе придумают.

Гаучо наконец разрешает:

— Открывай.

На его ладони лежит изящная бордовая фигурка. Долорес смотрит на птичку и застывает, прикрыв распахнутые губы.

— О боже, Гальтиеро! — восклицает она и переводит взгляд на гаучо. — Это рубиновый феникс, о котором я говорила?

— Он самый, — подтверждает тот, — не знаю, насколько он похож на птицу, которая тебе является во снах, но, надеюсь, он будет радовать тебя.

Кровавый рубин светится, как её собственная душа. Не в первый раз ей дарят редкую ценную вещь, но этот феникс для Кристобалез дороже всего состояния. И дело вовсе не в том, что его можно в случае нужды выгодно продать. Феникса Долорес не продаст, даже если будет погибать от голода.

— Я с ней не спал. Ни она, ни кто-либо ещё никогда не сравнится с тобой.

О чём ещё можно просить судьбу? Кристобалез ничего не нужно, кроме любви в чёрных глазах степного демона. Долорес самозабвенно целует руки Гальтиеро, не замечая весь остальной мир.

Начинает играть другая музыка. Гальтиеро берёт Долорес за подбородок и заставляет смотреть прямо в лицо. Гипнотизирует. Потерявшись взгляде Риф-де- Буэноса, горящем жаждой обладать, испанка не сразу вспоминает, что надо вставать и идти танцевать. Долорес прячет птичку во внутренний карман и, плюнув на правила приличия, буквально повисает на своём гаучо.

Прав был тот, кто сравнивал танго с прелюдией. Всего несколько шагов, несколько отточенных повелительных движений, и Кристобалез готова идти хоть в ад, если его туда поведёт Риф-де-Буэнос.

За первой мелодией идёт вторая, более резкая и пронзительная. За спиной Долорес слышится какой-то топот, а после кто-то толкает Гальтиеро в спину. Пока испанка выходит из транса, в который его погрузил танец, гаучо уже оттаскивает её в сторону от других тангерос.

— Ты что, сдурел? — Риф-де-Буэнос хватает наглеца за плечо и заставляет развернуться.

Наглецом оказывается Созимо. Долорес выдыхает сквозь зубы, подавляя порыв отлупить неразумного младшего брата прямо здесь. Так вот, чего он был таким вежливым сегодня! Интригу задумал, значит. Никаких теперь сиделок. Будет оставаться дома с сестрой, раз недалеко ушёл от неё по уму.

— Отстань, не до тебя! — Созимо пытается стряхнуть руку Гальтиеро. — Коров своих за хвосты хватай!

Музыканты прекращают играть, тангерос останавливаются. Все с интересом наблюдают за разгорающейся ссорой.

— Гаучо выпустит этому гринго кишки, — переговариваются в зале. — Вот куда он полез?

— Да не, — бормочет кто-то в ответ, — у них так не принято, просто нос отрежет.

«Не нос отрежет, а шрам оставит», — исправляет их Долорес про себя, закипая от гнева. На мгновение даже начинает казаться, что Созимо заслужил. Но нужно успокоиться самой и успокоить Гальтиеро, иначе потом совесть замучает. Наказать зарвавшегося Созимо можно и по-другому.

— Ты приходишь ко мне с угрозами, теперь публично оскорбляешь меня, — жёстко произносит Риф-де-Буэнос. — Нам пора разобраться.

— Не трогай его, — просит Долорес тихим умоляющим голосом, зная, что Гальтиеро это понравится, — он просто дурак. Я с ним дома поговорю.

— Ничего я с ним не сделаю, только припугну, — шёпотом обещает Гальтиеро, — он же твой брат.

Похоже, они думают на этот счёт одинаково. Это успокаивает Долорес, и он отходит в сторону, опустив глаза, чтобы не смотреть на брата и не злиться на него ещё больше.

— Извинись, — подсказывают из зала, — сохранишь морду целой.

Созимо молчит. Не понимает серьёзность ситуации? Демонстрирует гордость и чувство собственного достоинства? В девятнадцать лет пора перестать вести себя, как ребёнок!

— Я буду с тобой драться! — заявляет Созимо, а у самого голос дрожит.

«И что этот олух хочет доказать?» — вздыхает Долорес.

Надеясь, что зеваки поглазеют и разойдутся, что никто из них не полезет махать кулаками сам, Долорес нехотя плетётся за толпой.

У порога звучит чей-то резкий грубый голос:

— Вот ты где, урод! Думал, мы тебя не найдём?

Обладатель голоса вытаскивает Гальтиеро на улицу, и душа Долорес уходит в пятки. Она бросается к выходу, но любопытные набились у двери так плотно, что пролезть не удаётся. Только через несколько минут Долорес протискивается боком. Неизвестный придавливает сапогом руку лежащего на земле Риф-де-Буэноса и тянется за ножом.

Долорес, не соображая от ужаса, стреляет.

Как чёрт из табакерки, откуда-то выскакивает Инес. Вскрикивает, когда пуля попадает ей в спину, и падает лицом вниз, словно споткнулась.

Долорес нервно сглатывает, глядя Гальтиеро в глаза, и торопливо прячет кольт. Гаучо переводит взгляд на подоспевшего жандарма и поднимается, убирая собственное оружие.

— Что здесь произошло? — от этого грозного голоса на Долорес накатывает прежняя болезненная слабость.

— Мою сестру убили! — истошно вопит Созимо.

— Кто это сделал? — сердито спрашивает жандарм.

Долорес опускает глаза. Сердце бешено колотится. Все слышали, как она стреляла! Теперь её отправят в темницу и…

— Он! Он её застрелил! Я видел в его руке кольт! Я давно его знаю, для него нет ничего святого! — срывает голос Созимо.

Долорес бросает в дрожь. Она не может заставить себя посмотреть в лицо брату. И не может пошевелиться, когда Гальтиеро арестовывают.

Примечания

После этой главы автор 3 дня стучал зубами и приходил в себя.

В главе есть отсылка. Напишите мне, если хотите узнать больше.

Эта глава была первой, возникшей в голове автора. Вокруг этого эпизода строился весь сюжет

Глава 14. Прощание

— Боже, Ты видишь нашу скорбь из-за того, что внезапная смерть унесла из жизни нашу сестру Инес. Яви Своё безграничное милосердие и прими её в Свою славу. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

Священник читает молитву под пение хора. Инес, умершую четыре месяца назад, было решено отпевать дома. Корабли везли уведомления о её смерти родственникам в Испанию. Через океан переплывали письма с соболезнованиями и добирались немногочисленные желающие лично посетить похороны. Забальзамированное тело девочки, облачённое в белое платье, хранилось в её комнате. Зима выдалась холодной.

— Если бы не твой эгоизм, проститься с Инес пришло бы больше людей, — бросает сестра Созимо, не пытаясь приглушить голос, — неужели так необходимо хоронить её именно в проклятом Буэнос-Айресе? Она должна покоиться в нашем семейном склепе, рядом с мамой.

Долорес не отвечает. Потому что каждое слово, произнесённое Созимо за эти четыре месяца, — правда. В смерти Инес никто, кроме Долорес, не виноват. Созимо даже не представляет, насколько точны его обвинения.

Много раз Долорес хотела признаться брату, что не Гальтиеро её застрелил. Но что тогда будет с Созимо? Каково ему будет знать, что он живёт под одной крышей с настоящим убийцей его дорогой сестры? Если тайна откроется, ненависть сведёт Созимо с ума. Нельзя допустить, чтобы это случилось.

Долорес не смогла полюбить сестру — теперь обязана научиться любить хотя бы младшего брата, последнего члена своей осиротевшей семьи. Больше некого беречь, кроме Созимо.

Гальтиеро не вернётся из тюрьмы, как когда-то не вернулся отец. Того, что он — гаучо, оказалось достаточно, чтобы приговорить его к пожизненному заключению. Попытка нанять хорошего адвоката ни к чему не привела. Долорес объяснили, что, даже если с Гальтеро будет снято обвинение в убийстве Инес, ему припишут несколько нераскрытых преступлений, и исход в любом случае будет один.

— Поздно сожалеть, — говорил Созимо после суда, — ты связалась с преступником. Следовало ожидать, что рано или поздно он окажется за решёткой. Но для чего понадобилось ждать, когда он убьёт нашу сестру? Ты подвергла её опасности, от которой нельзя защитить.

На кладбище, у могилы, Созимо распаляется всё больше:

— Если твоему любовнику не хватало крови, он мог бы пострелять в тебя! У тебя много частей тела, которыми ты не пользуешься! Например…

— Созимо! — одёргивает его Долорес. — Не при гостях же!

— Например, голова! — заканчивает Созимо и отходит, чтобы первым бросить в могилу цветок.

Невыносимо видеть, как он несколько минут стоит на краю ямы и мнёт стебель, не решаясь опустить цветок на крышку гроба. Словно именно после этого Ариэдны не станет совсем.

Долорес вдруг осознаёт, что сегодня комната сестры опустела окончательно. Раньше, когда там стоял гроб с телом, можно было представить себе, что она всё ещё здесь, что она их не покинула, пусть к ней и нельзя было прикасаться. Просто она легла отдохнуть, а ящик такой формы — не более, чем причуда.

— Вечный покой даруй усопшим, Господи, и да сияет им свет вечный. Да покоятся в мире. Аминь, — молится Созимо, глотая слёзы, и наконец отпускает цветок.

Долорес с болью наблюдает, как тот ложится лепестками в самый центр серебряного креста на крышке последней постели девочки. До цветка больше не дотянуться рукой и не дотронуться, как до Инес.

— Тебе стыдно? — резко оборачивается Созимо. — Стыдно, что я говорю вслух об этом разбойнике? Того, что он сделал с нашей сестрой, не утаить!

Долорес вздрагивает. Произнося такое публично, Созимо вредит и своей репутации тоже. А ведь они, возможно, ещё вернутся в Мадрид.

— Веди себя достойно, — предупреждает его Долорес с напускной строгостью.

Глаза Созимо наливаются кровью.

— Я должен вести себя достойно?! — он теряет самообладание и будто забывает, что они здесь не одни. — Если бы вёла себя достойно ты, Инес была бы жива!

Только Долорес раскрывает рот, чтобы ответить, как Созимо внезапным ударом ломает ей нос. Сопротивляться не выходит. Долорес так и стоит, зажмурившись. Она заслужила.

***

Рецепт отвара вечной молодости Долорес выкупила у Флавио Просперо спустя месяц после гибели Инес. В тот же вечер, бросив драгоценную записку на столе среди других бумаг, она напилась и плакала до рассвета. Что ей делать со своей жизнью теперь? Прежняя цель, ради которой она приехал в Аргентину, потеряла всякий смысл. Разве она жил бедно? Отнюдь. Что она получит, если, как и хотела, на порядок увеличит своё богатство? Счастье, которого она лишилась, не просило никаких денег.

Не понимая, зачем, Долорес каждый день бродила по бесчисленным дворам Буэнос-Айреса, пытаясь отыскать негаснущее солнце. Как распорядиться находкой, Кристобалез не имела ни малейшего представления. Разве что отдать Поханохаре вместе с волшебной запиской. Это казалось самым правильным.

Рецепт зелья следовало отдать, не медля. Поханохара немолод. Ему защита от смерти нужна по-настоящему. Судя по рассказам Гальтиеро, он не смог прожить ту жизнь, которой желал. Бесконечный запас времени мог бы ему пригодиться.

Много раз Долорес давала себе слово, что соберётся с духом и пойдёт к индейцу, но ничего не получалось. Как сказать старику, что из-за её, Долорес, ошибки названный сын Поханохары проведёт остаток жизни в тюрьме? Что Гальтиеро уже не вернётся, хотя на нём нет греха? Не оскорбит ли Поханохару попытка бесстыжей иностранки предложить молодость будто бы взамен? Не будет ли это подачкой?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что хуже всего, явившись в пригород гаучо, Долорес рискует совершенно недостойно разреветься прямо перед хижиной индейца. И тот по долгу совести будет обязан утешить практически своего врага. Почти убийцу своего сына.

***

Вопреки советам врача, Долорес едет в пригород сразу после похорон: нос можно будет вправить ещё раз, а вот на разговор с индейцем она может не решиться больше никогда. Сегодня сердце стало выжженной пустыней. После такого позора, кажется, уже ничего не страшно. Пусть Поханохара убьёт её, если милосерден, пусть уничтожит упрёками и проклятиями то, что осталось от её души, — это будет спасением.

Долорес прежде уже казалось, что боль утихает, но наступала ночь, и тоска набрасывалась с новой силой. Как можно забыть о Гальтиеро, когда вокруг танцует и поёт ночной Буэнос-Айрес — Его Буэнос-Айрес? Злой южный город, который отнимает жизни и забывает о погибших, словно их не было. Город, сделавший Долорес убийцей. Город Добрых Ветров, где можно быть только счастливым, мёртвым или пьяным.

Кварталы сменяют друг друга. Они остались такими же, как прежде. Буэнос-Айрес будет стоять вечно, он будет жить и воспламенять души, рождать новых несчастных сирот, которые будут стремиться покорить бескрайнюю дикую пампу. Но ни один из них уже не станет степным демоном Гальтиеро Риф-де-Буэносом.

Кристобалез спешивается и шагает к хижине индейца, словно в дурном сне. Здесь что-то непоправимо изменилось, Долорес даже поначалу опасается, что в смятении свернула не туда и приехала в другой пригород. Она поднимает руку, будто чужую, и собирается постучать в дверь, когда её окликает Поханохара:

— Я здесь, бледнолицая, — индеец говорит негромко, но Долорес вздрагивает, как если бы её застали за воровством.

Поханохара что-то говорит в ухо Куараху, ласково гладит, словно успокаивает. Куда-то её уводит и возвращается к Долорес, приближаясь к ней, как к посланнику вождя чужого племени: с непроницаемым жёстким лицом.

— Где мой сын?

Кристобалез не может смотреть ни на него, ни на золотистую шерсть, приставшую к его одежде. Опустить глаза не помогает: под ногами земля пампы, по которой столько раз ходил Гальтиеро.

— Отвечай, раз пришла, — твёрдым, но будто чуть надломленным голосом требует индеец, — я знаю, он что-то натворил. Другие сказали, что он совершил нечто недопустимое и поэтому отныне не имеет права здесь жить. Говори правду

— Он... в Мендосе. Мы его больше не увидим, — еле заставляя свой голос звучать, произносит Долорес.

Сентябрьский ветер, ещё не отогревшийся после зимы, качает редкие травинки. Стая первых северных птиц растягивается по небу, держа путь в сторону Огненной Земли.

Индеец подходит к Кристобалез ближе и заглядывает в лицо потускневшими глазами. Под этим взглядом юноше хочется превратиться в тень.

— Я не понял, что ты сказала. Где мой сын?

— В тюрьме Мендосы, — невидяще уставившись через его плечо, отвечает Долорес, — он приговорён к пожизненному заключению. Он не вернётся.

Поханохара хмурится.

— Почему? Что он сделал?

Должно быть, он готовится узнать, что Гальтиеро совершил ужасное злодеяние, и принять это. Но правда куда страшнее

— Он ничего не сделал, — к горлу Долорес подкатывает ком, а из глаз сами собой текут слёзы, которых она не замечает, — он ни в чём не виноват. Ему приписали чужие преступления.

Поханохара проходит к своей хижине мимо Долорес, словно той здесь больше нет.

— Мы с Гальтиеро искали одну вещь, — Долорес, сбросив оцепенение, догоняет индейца, — он её нашёл, а я купила. Я хочу отдать её. Это волшебное зелье, оно спасает человека от смерти и даёт вечную молодость.

— Оставь себе, — не оборачиваясь, решительно отказывает Поханохара, — никакое зелье не спрячет от того, что уготовано.

Перед лицом Кристобалез захлопывается деревянная дверь. Новая, прочная, с тщательно смазанными петлями.

Долорес делает несколько шагов к своему коню и наконец замечает, что изменилось. Это настолько очевидно, что становится стыдно: как она умудрилась не заметить сразу же? Хижины Гальтиеро больше нет. На её месте только едва различимая насыпь, поросшая молодой травой.

***

К тому времени, когда Кристобалез возвращается домой, слёзы высыхают. Долорес поднимается к себе, достаёт из внутреннего кармана рубинового феникса и горько усмехается. Сколько дней она провела в рыданиях, срываясь на вой и сжимая птичку в руках.

Время, когда она могла позволить себе упиваться болью, вышло. Гальтиеро должен остаться воспоминанием, красивой безделушкой на полке памяти, с которой когда-нибудь можно будет смахнуть пыль. У старшей в роду есть свои обязанности, о которых Долорес больше не забудет. Теперь она знает, для чего ей сокровища торговцев: для обеспечения благосостояния семьи. Однажды Созимо придётся стать наследником — Долорес твёрдо решила, что не никогда не выёдет замуж — и брат достоин того, чтобы получить в свои руки приумноженное состояние.

Рубиновый феникс исчезает в ящике стола. В том, которым Долорес почти не пользуется.

Примечания

Брат и сестра Кристобалез официально являются католиками и хоронят Инес по католической традиции.

О зимующих в Южной Америке птицах:

Крачки, выводившие птенцов на крайнем севере Америки, летят через Европу в Южную Африку, а оттуда часть перелетает в Южную Америку, а часть огибает мыс Доброй Надежды и зимует на островах Индийского океана. Крачки, гнездящиеся на сибирском побережье Ледовитого океана, путешествуют еще дальше; сначала они летят прямо на запад, затем, обогнув Скандинавию, летят вдоль берегов Европы и Африки и оттуда в Австралию и даже в Антарктиду.

Американские ржанки пересекают Северную и Южную Америку и останавливаются в районе Огненной Земли.

Огненная Земля — архипелаг между Атлантическим и Тихим океанами на крайнем юге Южной Америки.

Глава 15. La tierra del Sol

«Он ничего не сделал».

Когда Гальтиеро исчез старик не знал, что думать. Ему вернули лошадь и оружие, как если бы тот умер.

«Он в Мендосе».

Тюрьмы ужасны, но о той, что в Мендосе, Икурундува слышал такое, что кровь холодела. Люди жестоки — это истина, от которой не уйти. Но, только узнав о той самой тюрьме, он понял, сколько звериной жажды крови может быть спрятано в чужих душах.

В тот день, самый страшный, самый оглушающий, ему впервые за много лет вновь захотелось предсказать. Спросить хоть что-то о будущем Гальтиеро. Такого не может быть: не стала бы Аргентина собственными руками убить свою душу. Если Тупаа гневается на Икурундуву за то, что тот не желал ему служить, пусть говорит с самим Икурундувой.

Он готов.

Той же ночью Икурундува воззвал к духам.

***

Икурундува слишком стар, чтобы спать долго. На рассвете его помощь нужна одним, а после полуночи — другим. Гаучо всё чаще просят его то присмотреть за животными, то прогнать болезнь, то дать совет, как поступить. Они хотят, чтобы старый шаман в заботах забыл о своей потере. Икурундува им благодарен, но белые охотники не могут знать всего. Тяжело живьём хоронить своего единственного мэмбу, но есть на индейце вина, о которой гаучо не узнают. Духи не простят ему того, что он не уберёг посланника Тупаа. Старик и сам себя не простит. Не положено простому Икурундуве владеть Куараху, как своей. Жизнь Икурундувы была спасена руками гаучо для единственной цели: проследить, чтобы солнце Аргентины взошло над этой залитой кровью землёй.

Чёрное небо плотно затянуто облаками. В окно ласково дышит тёплый, цветущий жакарандами ноябрь. Индеец пришивает заплатку к рубашке соседа, напевает под нос песню, зовущую плодородное лето, и вполуха прислушивается к ночным шорохам.

Скоро к нему постучится гость. Икурундува делает последние стежки, обрезает нитку и идёт к двери. Через окно в такой темноте он всё равно ничего не увидит — глаза уже не те.

Лицо гостя кажется незнакомым. Икурундува впускает его и молча идёт разжигать камин. Обессиленный гость ковыляет к лежанке и падает, как подкошенный. Из его груди вырывается слабый вздох облегчения.

— Для тебя опасно быть здесь, — предупреждает Икурундува и принимается готовить настой, возвращающий силы, — я смогу скрывать, что ты пришёл, не дольше нескольких дней. Я тебя вылечу, и тебе придётся уйти.

Сложно так говорить с мэмбу, второй раз пришедшим из ада, как называют это место белые охотники. Прогонять, когда сильнее всего хочется прижать его к сердцу и не расставаться с ним больше никогда.

— Долорес приходила? — хрипло спрашивает Гальтиеро, прикрыв лицо рукой.

Икурундува забывает, сколько щепоток положил. Остаток досыпает, как руки помнят. Очертания сухих листьев расплываются от подступивших слёз.

— Да. Сказала, что ты не совершал никаких преступлений.

— Она сказал только это?..

Индеец заливает травы горячей водой, сжав зубы. Подносит чашу к губам, шепчет заклинание и только потом отвечает:

— Только это.

Гальтиеро вздыхает, и в этом вздохе больше раздирающей тоски, чем в любом крике.

— Куараху чувствует себя хорошо, — Икурундува отставляет чашу, нерешительно подходит к мэмбу и гладит его по горячему лбу, — только очень по тебе скучает. Всё время спрашивает: «Где мой Гальтиеро? Почему не приходит? Неужели больше не любит меня?», а я повторяю ей: «Гальтиеро тебя очень любит, он скоро придёт, потерпи ещё».

Гаучо усмехается уголком рта. Видеть его таким очень больно. Ещё больнее отпускать от себя. Икурундува и Куараху всегда будут его ждать. Куараху сможет быть рядом, а Икурундува никогда его не забудет.

***

Уже через три дня Гальтиеро начинает походить на прежнего себя. Перестаёт кричать во сне, а вместе с духом крепнет и его тело. Аргентина не позволит своему Солнцу погаснуть.

— Никто не верит в то, что ты не виноват, — вечно утаивать от мэмбу правду нельзя, — другие считают, я старый и глупый, сам придумал, что бледнолицая приходила. Думают, я говорю неправду, чтобы тебе разрешили остаться. Они не разрешили. Я им не скажу, что ты возвращался. Скажу, Куараху убежала, я не уследил. Они думают, я старый и глупый, поверят.

Гальтиеро передаёт калебас обратно индейцу и прислоняется к стене, вытянув ноги на камышовой лежанке. Вставать ему ещё рано.

— Я продал лошадь, которую ты учил, — продолжает индеец, сжимая калебас, которого только что касался гаучо, — у тебя будут деньги. Уезжай и не бойся за меня. Обо мне хорошо заботятся. Видишь, — хлопает он себя, пытаясь улыбнуться, — какой у меня большой живот. Потому что много ем и почти не работаю.

Гальтиеро с тихим смешком берёт свой любимый нож, знавший кровь многих врагов, дотягивается до мяса и ест прямо с острия, стараясь распробовать каждый кусочек.

— Тебя будут искать? — тише и серьёзнее спрашивает старик.

Гальтиеро пришёл ночью, как вор, вымазанный в грязи, и набросился на горький отвар, как зверь, много дней не находивший воды. Вряд ли бледнолицые сами разрешили ему уйти из Мендосы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, я же сбежал, — голос у Гальтиеро невозмутимый, как у покойника, но в его глазах что-то опасно горит. — Давно Долорес приходила? Как он выглядела? С ней всё хорошо?

Икурундува подливает в калебас горячей воды и отдаёт мэмбу. Сам не пьёт — не хочет отбирать у Гальтиеро даже несколько глотков.

— Волей духов, она здорова, — отвечает индеец.

Ещё немного, и мэмбу совсем окрепнет. Тогда Икурундува больше не сможет ни пожарить для него мяса, ни приготовить матэ.

***

Что делать дальше, лишившись дома и заработка, Гальтиеро представить не может. Конечно, есть другие страны, где его не знают: Чили, Уругвай… Но тогда придётся навсегда проститься с Долорес. Она ищет сокровища трёх торговцев, а они почти наверняка в Аргентине. Кроме того, Долорес не станет скитаться, ведь перевозить такое количество имущества непросто и затратно.

Им обязательно нужно поговорить. Если любовь ещё жива, они найдут решение.

Перед этим разговором Риф-де-Буэносу необходимо собраться с мыслями. Он до последнего не был уверен, что ему удастся добраться до Буэнос-Айреса благополучно, и оказался не готов. Определённо, ему необходимо выпить, прежде чем ехать к Кристобалез. Она отдала ему себя. Нельзя приходить к Долорес, не имея ни малейшего представления, как теперь поступать. На той уже слишком много ответственности за брата и за смерть сестры.

Некогда излюбленный бордель вызывает теперь противоречивые чувства. Как и весь родной Буэнос-Айрес. Свобода, безрассудство и выстрелы. Выстрелы. Гальтиеро непоколебимо уверен в одном: Долорес не желала его подставлять. Но сложилось, как сложилось. Иностранка не выжила бы в тюрьме. Потому полгода назад гаучо не отрицал обвинения.

— Вернулся? — смеётся хозяин борделя, распухший ещё больше. — С деньгами или без?

— В тюрьме хорошо заплатили, чтоб я убрался, — хмыкает Риф-де-Буэнос, — но я тебе всё не отдам. Давай самое дешёвое вино, какое есть.

— А как же отметить? — удивляется толстяк. — Свобода от темницы, свобода от гринго-предательницы? Слушай, плати, как за дешёвое, а я тебе хорошее налью. Не каждый день короли из плена сбегают.

Риф-де-Буэнос кладёт на стойку монеты, поражаясь даже не тому, что за деньги его готовы считать невиновным — этого как раз не вызывает вопросов, а тому, что в борделе знают, кто именно стрелял. Полгода назад к Долорес никто и головы не повернул. Что знают в борделе, то знает весь Буэнос-Айрес. Может, жандармов и не придётся так уж опасаться?

— Она сделала это случайно, — угрожающе цедит Гальтиеро, — и хватит называть меня королём.

— Как прикажете, Ваше Величество! — неуклюже кланяется толстяк и смахивает монеты в ладонь, а после удивлённо поднимает брови. — Случайно? Не знаю, как можно было случайно весь вечер танцевать с каким-то нелепым юнцом, который не знает ни слова по-испански. Видит боже, они не были пьяны! Я в их бокалы до половины воды налил, а они и не заметили. Болтали на своём мерзком языке о чём-то. Я не стал слушать.

— Ты что такое несёшь?! — Гальтиеро сжимает тонкую стеклянную ножку и не швыряет бокал на пол только из-за того, что ему налили в самом деле порядочное вино. — Когда это было?

«Да не может это быть правдой!» Долорес даже танцевать танго толком не умеет. Если бы её вёл англичанин, они бы в первую же танду в кого-то врезались и нарвались на скандал.

Выходит, никто не знает, что настоящий преступник — Долорес, и все действительно считают убийцей Риф-де-Буэноса?

— Да вчера приходили. Я говорю, что видел. Вроде, его фамилия Лизард. У других спроси, если мне не веришь. Они с месяц ошиваются здесь вместе, но чтоб так виснуть друг на друге… Продали тебя, Величество.

Хозяин борделя пожимает плечами.

— Как думаешь, я, не сильно разорюсь, если предложу тебе бутылку за счёт заведения? Поглядеть на тебя приходили щедрые посетители. А сегодня такой день!

Гальтиеро не отвечает. Допивает залпом и бросается к выходу. Поговорить с Долорес нужно немедленно.

***

Дверь особняка Кристобалез открывает Созимо, так и не снявший траур по сестре ни с плеч, ни с лица. Он неожиданно легко впускает гаучо, но, когда тот ступает на лестницу, предупреждает:

— Долорес нет дома. Не знаю, когда она будет. Хочешь — жди здесь.

— Ты лжёшь! — Гальтиеро в два шага подлетает к Созимо и хватает его за пиджак.

«Да сговорились они, что ли!»

С чёртового Созимо станется подкупить хозяина борделя, чтобы тот наплёл небылиц!

— Да мне нет до тебя дела, — Кристобалез вяло пытается отстраниться, — приходи, когда вздумается. Инес всё равно не вернуть. Долорес уехал к сеньору Лизарду, она часто там ночует. Сам у неё узнай, когда вернётся.

Гаучо ждал от Созимо чего угодно: проклятий, угроз, попыток вызвать жандармов, чего угодно, кроме такого безразличного приглашения торчать в этом доме хоть день и ночь. Вот только Гальтиеро совершенно не хочется сидеть здесь и ждать, когда Долорес вернётся из объятий нового любовника. Глаза бы его больше не видели этот дом.

***

— Викторию Эспина. На всю ночь. И две бутылки «Мальбека», — Гальтиеро швыряет горстку монет, и те едва не улетают на пол.

— Красавица Виктория тосковала по тебе, храбрый гаучо, — довольно прищуривается хозяин борделя, — дай ей немного времени привести себя в порядок, и она будет твоей. Пойду, обрадую девочку, что о ней вспомнил её любимый гость.

Риф-де-Буэнос облокачивается на стойку и несколькими глотками осушает флягу с рисовой водкой. Плевать, что после этой ночи ему придётся не есть несколько дней, чтобы растянуть оставшиеся деньги на долгий срок. В тюрьме он привык к голодовкам. Раны, которых не видно, сами собой не затянутся.

Примечания

Тюрьма города Мендоса занимает 7 место в рейтинге худших тюрем мира. Там практически не убирают мусор, а камеры периодически затапливаются сточными водами. Про переполненность и высокую смертность, думаю, и говорить не стоит.

20 марта 1861 года город был полностью разрушен землетрясением, о котором сегодня напоминают только руины церкви Святого Франциска, стоявшей здесь ещё с колониальных времен. Землетрясение унесло жизни почти 6000 горожан из 18 600, проживавших в Мендосе.

Комфортный климат и развитое виноделие привели к возникновению неофициального названия Мендосы: «город солнца и хорошего вина» — исп. «la tierra del sol y buen vino»

Город был основан 2 марта 1561 г. капитаном Педро дель Кастильо, назвавшим его в честь своего молодого начальника Гарсии Уртадо де Мендоса, губернатора Чили и сына вице-короля Перу. Почти ровно через год, 28 марта 1562 г., по приказанию алькальда Сантьяго Хуана Хуфре Мендосу перенесли на новое место — на восток, на расстояние двух аркебузных выстрелов от изначального местоположения. Отдав такое распоряжение, Хуфре стал формально основателем нового города и получил за это причитавшуюся денежную премию — вторую после Дель Кастильо за одно и то же поселение.

Глава 16. Тропа войны

Гальтиеро в расстёгнутой рубашке сидит на краю кровати Виктории, опираясь локтями на собственные колени, и гипнотизирует танцующее пламя свечи. Его чёрные глаза блестят от вина. Пончо, брошенное на пол, в полумраке комнаты борделя сливается с ковром. Сапоги, пояс и нож Виктория аккуратно сложила у прикроватного столика. Девушка приникает к плечу гаучо, подхватывает бутылку, которую тот в задумчивости едва не выпустил из пальцев, и допивает оставшиеся два глотка.

— Может, Долорес того не стоит? — вкрадчиво шепчет она в ухо Гальтиеро и ласково перебирает волосы. — Что она умеет, чего не умею я? Хочешь, мне тоже клеймо поставим. Рауль будет так смешно злиться на меня! Представь, как он затопает своими короткими ножками! «Как ты посмела! Бесстыжая!» — Виктория передразнивает хозяина борделя и заливается смехом. — А гостям я буду говорить, что я беглая преступница, меня наказали за то… за то, что я заманивала мужчин в постель, душила и забирала всё из карманов. Как тебе такое?

Гальтиеро невесело усмехается и тянется за второй бутылкой. Виктория тенью скользит к столику, подхватив спадающую с плеч кружевную мантилью, возвращается с двумя бокалами и открывает бутылку сама.

— Так нечестно, — улыбается она с притворной обидой и вручает первый бокал Риф-де-Буэносу, — я не видела тебя полгода. Ты пришёл, сел, пьёшь один и совсем ко мне не прикасаешься. Обними меня хотя бы.

Гаучо ухмыляется и пристально следит за тем, как Виктория наливает себе.

— Мне прекрасно известна эта болезнь, — шепчет она. — Даже в Аргентине, где так мало женщин, мужчины умудряются поранить своё сердце. А иногда для того, чтобы душа истекала кровью, и любовь не нужна.

Виктория прижимается и сама кладёт его руку себе на талию. Риф-де-Буэнос осушает бокал, роняет его на ковёр и устало трёт глаза. Но руку не убирает. Похоже, подруга считает, что это хороший знак.

— Ты, должно быть, устал с дороги. Приляг, отдохни, — она отставляет вино в сторону и мягко толкает гаучо на подушки. — Позволь мне поухаживать за тобой.

Гальтиеро наконец ложится. Смотрит в потолок, помогает Виктории стянуть с него штаны, а думает всё равно о своём. Шмыгает носом, а из уголков глаз скатываются слёзы. Так не пойдёт. Он пришёл к давней подруге, что так ждала его из тюрьмы. Нужно поговорить с ней. Что-то добавить к своему короткому обрывистому рассказу.

— Почему ты не сказал Созимо, кто стрелял на самом деле? — спрашивает она, устраиваясь на плече гаучо. — Долорес заслужила.

— Я не смог, — срывающимся шёпотом отвечает Гальтиеро и проводит ладонью по голой руке девушки, словно сомневаясь, что это стоит делать.

— То, что делают бледнолицые — неправильно, — хмурится Виктория и целует его пальцы. — Я не только про Долорес и того гринго, как его там, ящерица, змея? Это всё неправильно. Они губят Аргентину, а мы должны на это смотреть.

— Ты сама француженка, — смеётся над ней Гальтиеро и гладит по щеке. — Как тебя раньше звали?

— Только никому не говори, — Виктория заглядывает ему в глаза и понижает голос. — Я была Викторией Эпин. Но здесь все думают, что я креолка. Не выдавай меня.

— Ты слишком хорошо говоришь по-испански для того, чтобы быть в прошлом Эпин, — озадачивается Гальтиеро и задумчиво накручивает на палец тёмный локон Виктории.

— Не только у тебя не сложились отношения с семьёй, — загадочно улыбается та, кто теперь носит фамилию Эспина, и целует Риф-де-Буэноса под кадыком. — Я тоже знаю, как жестоки бледнолицые. Конечно, я не так пострадала, как ты. Я не представляю, что ты пережил в тюрьме. У них совсем нет сердца.

— У них нет сердца, а у меня больше нет дома, — хмыкает Гальтиеро. — Меня выгнали из-за слуха, что это я застрелил ту девчонку. Я чудом не сдох среди помоев, умудрился не захлебнуться в сточных водах, меня чуть не засыпало землёй в туннеле, когда я удирал, и всё ради чего? Ради того, чтобы мне было нечего есть? Чтобы спать в канаве и бегать от жандармов, пока она греет постель проклятому гринго?!

Риф-де-Буэнос дотягивается до бокала и швыряет его в стену.

— Скажу, что я разбила, — Виктория равнодушно глядит на сверкающие осколки стекла и, убрав рубашку гаучо в сторону, покрывает поцелуями его грудь. — Ты правильно сказал, это всё несправедливо. Они творят здесь беззаконие, хотя аргентинская земля им не принадлежит. Она принадлежит таким, как ты.

Гальтиеро молчит. Ненависть слишком велика, чтобы её высказать. Виктория вдруг улыбается, словно обрадованная новой идеей:

— Тебе совсем не обязательно спать в грязи и прятаться, словно вор. У меня есть хорошие друзья. Они будут счастливы познакомиться с тобой. Но не будь со мной таким холодным! — Виктория капризно скидывает мантилью и расстёгивает ещё одну пуговицу на платье. — Я действительно соскучилась по тебе.

***

Утром Виктория провожает Гальтиеро к неприметному особняку. Чтобы добраться, им пришлось столько петлять по дворикам, что Гальтиеро едва не заснул.

«Долорес бы понравилось смотреть, как я в самом деле дрыхну в седле», — напросилась сама собой режущая изнутри мысль.

Долорес уже не посмотрит. Долорес больше не будет.

Виктория представляла его каким-то людям. Гальтиеро не запомнил их имён. Некоторые звучали откровенно странно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему ты сразу не привела его к нам! — возмущается темнокожий мужчина и трясёт за плечо Риф-де-Буэноса, еле стоящего на ногах после бессонной ночи. — Нам как раз не хватало умелого гаучо.

Ему показывают комнату, где он может расположиться. Его не стали утомлять расспросами. В его глазах, горящих отчаянным пламенем на осунувшемся лице, горело главное: он готов стать солнцем нового мира. Поднять знамя и повести угнетённых, которым больше нечего терять, на освободительную войну. Вместе они очистят Аргентину от зла, вероломства и произвола захватчиков.

Первым с Гальтиеро говорил чернокожий беглец из США. Это было сложно назвать разговором: когда-то ему отрезали язык, а письму он не был обучен, поэтому общались они через «переводчика»: другую беглую рабыню. Он говорил, что северная часть Нового Света уже на грани гражданской войны и переворот на юге — только вопрос времени. Но им не хватало того, кому хватит духа встать во главе армии аргентинского народа. Истинного аргентинского народа.

Значение имени

Рауль — популярное имя во многих странах, здесь — показывает безликость персонажа

Глава 17. Пепел без феникса

— Это не просто россказни, Долорес! — обычно беззаботный Серпент, преломляющий любые, даже самые мрачные известия, через призму английской иронии, теперь мечется по комнате, взъерошенный. — Я был там и видел всё своими глазами! Они камня на камне не оставили!

Долорес ставит чашку на блюдце и всматривается в осевшие на дно чаинки. В Буэнос-Айресе никогда не было спокойно. Но прежде, когда с ней был Риф-де-Буэнос, когда не было этих странных нападений на популярные среди европейцев заведения, она чувствовал себя в безопасности. А сейчас хоть на улицу не выходи после заката!

— Жандармы разберутся с разбойниками, — успокаиваета он Серпента и сама себе не верит. Видела она хоть раз, чтобы городские стражи порядка в самом деле находили виновного?

— Там был этот… который в розыске… Риф-де-Буэнос, — Серпент падает в кресло и закрывает лицо руками, — боже, как я перепугался! Он навёл на меня кольт и спросил, будут ли по мне скорбеть. А как он смотрел! Будто я ему лично насолил!

— Кто?.. Долорес слышал, что Гальтиеро сбежал из тюрьмы, но Поханохара сказал, что к нему Гальтиеро не приходил.

Не стал гаучо навещать и саму Кристобалез, а в борделе никто ничего не знает. Хозяин, Рауль, и вовсе велел не упоминать здесь больше Риф- де-Буэноса. Всё говорило о том, что степного демона нужно забыть, а теперь… Что могло его заставить угрожать именно Серпенту?

— Гальтиеро Риф-де-Буэнос, — подтверждает Серпент, — он в жизни ещё злее, чем на плакатах. Он был готов растерзать меня! Его отвлекли, и только благодаря этому мне удалось спастись.

Кристобалез просит служанку налить ещё чаю и нервно постукивает носком туфли по ножке стола.

Она ничего не рассказывала Серпенту о связи с гаучо. Созимо был прав во всём, с самого начала. Долорес теперь до ужаса стыдно за этот эпизод своей жизни. В конце концов, именно из-за Гальтиеро она застрелила свою сестру, хоть и непреднамеренно.

Должно быть, в Гальтиеро с самого начало было то, что Долорес, ослеплённая чувствами, не видела. А должна была: тогда, когда Риф-де-Буэнос на её глазах хладнокровно убил трёх человек. Быть жестоким любовником — это одно, но отнимать у людей жизни может только бог.

Долорес взяла такой грех на душу всего один раз, и ей до сих пор снятся кошмары. А сколько крови на руках Гальтиеро?

Гальтиеро мог вернуться к мирной жизни — и не захотел. Вместо этого он связался чёрт знает с кем, громит родной город, прикрываясь защитой прав индейцев, и даже угрожал Серпенту! Как у него могла подняться рука на такого безобидного человека, как Серпент Лизард?

У него такой ангельский облик! Долорес было даже неловко предлагать близость этому невинному юноше. Было страшно причинить ему хоть какое-то неудобство.

Серпент больше не должен встречаться с Гальтиеро.

— Я хочу назад в Англию, — стонет в свои ладони Лизард, и Долорес не может считать это слабостью. — Если бы не моя миссия, я бы отплыл сегодня же. Но если европейская наука не вмешается, дикари истребят всех своих животных! Ты знала, что в Новом Свете тоже были лошади? Да-да, Долорес, лошади!

Лизард кидается к книжной полке и достаёт новенькую книгу с последними открытиями исследователей американского континента. Кристобалез всегда нравилось его слушать, когда тот воодушевлённо говорил о зоологии, но сейчас чистые глаза молодого учёного переполнены горечью. На такого печального Серпента всегда тяжело смотреть.

Почему такой чудесный человек вынужден страдать из-за варваров? Он прекрасен во всём: образован — в отличие от Гальтиеро, тонко чувствует моду — в отличие от Гальтиеро, пользуется ванной чаще раза в день — в отличие от Гальтиеро. Носит свежие рубашки, занимается наукой, а не бродяжничеством. Не причиняет никому вреда, искренне переживает за каждую тварь божью.

Думал ли Гальтиеро о жеребятах, которых ловил и дрессировал?

Лизард находит нужную статью, кладёт сборник на стол и продолжает:

— Лошади жили здесь задолго до того, как появились первые люди. И ты знаешь, что сделали с ними индейцы? Они их всех перебили и съели! И после этого нас, порядочных европейцев, зовут кровавыми завоевателями чужой земли! Но мы не стремимся никого убивать! Мы просто-напросто хотим построить города в степи, где всё равно никто не живёт, и принести сюда мудрость истинной веры! Ты слышала, например, о гуарани? У них не кончаются междоусобицы. Они готовы идти друг на друга войной по самому ничтожному поводу. Им совсем не знакомо понятие любви к ближнему!

Гальтиеро говорил, что, после того, как его выгнал отец, его воспитывал индеец гуарани. Может быть, Поханохара поселил в нём ненависть и жажду убийств? Старик неприветлив и с первого дня знакомства смотрит на Долорес, как на кровного врага. Такое нельзя оправдать незнанием правил этикета.

— Ты просто попал под горячую руку, — заверяет Кристобалез, — тебя больше никто не тронет. Мы будем реже ходить в рестораны, я буду сопровождать тебя, когда ты будешь ездить по делам. А в степи этим негодяям ничего не нужно, там некого устрашать.

Долорес чувствовала правильно: прежний Риф-де-Буэнос, которого она любила, мёртв и уже никогда не вернётся. Тот Гальтиеро, которого она знала, не стал бы нападать на беззащитных горожан, какие бы благородные цели ни преследовал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Оружейный мастер Грегорио просыпается от шума: кто-то возится в его шкафу. Заметив, что хозяин дома, торопливо переставляя коротенькие ноги, несётся по коридору с фонарём, грабитель перестаёт осторожничать. Мечи, шпаги и сабли громким лязгом обрушиваются на пол. В пухлую грудь Грегорио утыкается острие старинной рапиры.

— Стоять! — приказывает вор с какой-то безумной радостью в голосе.

Прежде чем от испуга уронить фонарь, Грегорио успевает мельком оглядеть незваного гостя: красивое ликующее лицо молодого гаучо кажется смутно знакомым, хотя Грегорио никогда не имел дела с такими людьми. Их больше интересуют ножи, он таким занимается редко.

— Что тебе нужно? — оружейный мастер судорожно сглатывает и медленно поднимает дрожащие руки.

Если вор найдёт деньги, придётся хвататься за каждый заказ, чтобы не умереть с голоду. Этот, поди, ещё и с головой не дружит. Вдруг убьёт?

— Что мне нужно, я уже взял, — вор перебрасывает рапиру из правой руки в левую и, сделав картинный выпад, рассекает щёку Грегорио, — возвращайся в свою постель и не вздумай поднимать шум до рассвета. Скажешь, что рапиру украл я, — вернусь и убью. Ты понял меня?

— К-к-конечно, — кивает мужчина, еле дыша от страха, — я в-в-всё понял. Лягу с-с-спать… и молчать буду.

Из раны стекает горячая кровь на покрытое холодным потом лицо. После этого точно останется шрам.

Гаучо, хохоча, как безумный, спрыгивает с подоконника спиной вперёд, и Грегорио едва не кидается к окну проверить, не расшибся ли он. Оружейный мастер наконец вспоминает, где видел его: это беглый убийца Риф-де-Буэнос, которого повсюду разыскивают жандармы. Настоящее чудо, что после такой встречи удалось отделаться всего лишь раной на щеке и только одной вещью, пусть и дорогой. Осмотрев шкаф, Грегорио обнаруживает, что украден самый ценный экземпляр коллекции: непобедимая рапира, по легенде созданная самим морским дьяволом.

Примечания

Хотя именно американский континент является родиной древних лошадей, там они вымерли ещё в доледниковую эпоху, о чём свидетельствуют найденные многочисленные останки. Часть древних американских лошадей перешла из Северной Америки в Азию по Берингову мосту — перешейку, периодически появлявшемуся на месте Берингова пролива в эпохи похолоданий.

Существует версия, что американские лошади были истреблены первыми людьми, переселившимися в Америку, а не вымерли во время ледникового периода.

Когда и как люди попали из Азии в Америку, точно не известно. Исследование митохондриальной ДНК индейцев из древних могильников Южной Америки уточнило время отделения коренных жителей Нового Света от населения Сибири. Установлено, что этот процесс совпал с последним ледниковым максимумом (17–28 тыс. лет назад). Учёным удалось подтвердить, что южноамериканские индейцы являются прямыми потомками первых обитателей Берингии, которые быстро достигли своей будущей родины, продвигаясь вдоль тихоокеанского побережья.

Однако в бразильской местности Педра Фурада обнаружены более старые следы пребывания человека: костёр и каменные орудия, их возраст - 40 тысяч лет. В Чили американский археолог раскопал несколько поселений, старейшее из них существовало 33 тысячи лет назад. Вывод сторонников второй гипотезы таков: переселенцы из Азии достигли Америки на лодках, двигаясь вдоль берегов Тихого океана.

Глава 18. Аминь

— Долорес, мне не по себе, — Серпент опасливо выглядывает из кареты и крепче стискивает чемоданчик, — на улицах как-то неспокойно. Наверно, не стоило ехать в университет сегодня.

— Я лично знаю профессора Родригеса, для тебя большая удача, что он захотел встретиться с тобой. Не стоит упускать такой шанс, — Долорес старается говорить спокойно, но руки так и тянутся проверить кобуру. Она не может потерять ещё одного близкого человека.

Под наплывом нежных чувств он пытается прислонить Серпента к себе, но тот выскальзывает из-под её руки, недовольно бормоча:

— Не надо, не сейчас.

Это невыносимо — в нём нет спонтанности. Когда его мысли заняты делами, он даже не смотрит на неё. И даже в моменты уединения в Серпенте сложно разжечь страсть. Долорес фыркает и отодвигается к окну. Разве с ней действительно так скучно?

Карету останавливают в нескольких кварталах от университетского музея. Кристобалез тут же выскакивает на улицу. И не зря.

— Что случилось? — с тревогой спрашивает она у жандарма.

— Возвращайтесь в карету, сеньорита, — советует тот, — и уезжайте отсюда. На музей напали, здесь не безопасно.

— Снова банда Риф-де-Буэноса? — хмурится Долорес.

«И что им может быть нужно в университете? Денег там нет, оружия тем более. Неужели Гальтиеро опустился до бессмысленных расправ?»

— Я знаю… знал Риф-де-Буэноса, — решительно произносит Долорес и захлопывает дверцу кареты, — я поговорю с ним.

— Ты куда? — ужасается Серпент. — Ты правда была знакома с этим типом? Не ходи!

— Не беспокойся за меня, езжай домой, я привезу профессора к тебе, — натянуто улыбается Кристобалез.

— Сеньорита, вам лучше прислушаться к совету своего друга, — настаивает жандарм.

Долорес шагает вперёд, не чувствуя земли под ногами. Словно прямиком на суд божий. Пощадит ли её Гальтиеро теперь? Если даже не захотел увидеть после тюрьмы.

Самая наивная часть души радуется, что Гальтиеро в Буэнос-Айресе и что они наконец встретятся. Что степной демон не погиб, когда землетрясение уничтожило Мендосу — словно духи, о которых толкует Поханохара, предостерегли его. Только в кого превратился Риф-де-Буэнос? Осталось ли в нём что-то человеческое? Или он думает только о мести?

Прежде Долорес жалела гаучо, пострадавшего из-за её ошибки, но теперь всё отчётливее понимает, что этот человек заслужил закончить свой век в тюрьме. О любви к нему нужно забыть. Как бы ни стучало глупое сердце при одной мысли о бездонных глазах Риф-де-Буэноса.

Впереди, у здания университета, гремят выстрелы и кто-то грязно ругается. По крайней мере, благодаря усилиям жандармов университетский музей ещё цел. Скорее всего, они даже не поговорят: Гальтиеро его просто убьёт и будет считать себя правым.

***

Разбойникам всё же удаётся прорваться в университет. На ступеньках лежит несколько мёртвых защитников порядка, почти все убиты не огнестрельным, а холодным оружием. Страшная догадка заставляет Долорес побледнеть: неужели Риф-де-Буэнос завладел непобедимой рапирой? Тогда любая попытка остановить его заведомо обречена!

Так и есть: Гальтиеро стоит у дверей, в одиночку не позволяя войти пятерым оставшимся в живых жандармам. В него пытаются стрелять, но пули словно отводит невидимая рука — или предельно сосредоточенный гаучо видит их все и успевает уворачиваться в последнее мгновение. Двое зажимают свои раны и держатся в стороне, остальные осторожно подбираются ближе. Какой-то смельчак бросается вперёд и тут же валится на мрамор, пронзённый рапирой, которая словно сама направляет руку Риф-де-Буэноса.

Сам по себе гаучо вряд ли фехтует хорошо — такому его индеец точно не учил. Убийца, возомнивший себя вершителем чужих судеб, снова расправляется с ни в чём не повинными людьми. Очевидно, он был таким всегда, а Кристобалез просто не хотела этого видеть.

Долорес в нерешительности замирает у ступенек. Хочется крикнуть: «Не подходите к нему! У него оружие самого дьявола!» Пусть эти слова будут последним, что сорвётся с губ. Она обязана что-то предпринять.

Больше нельзя стоять, как истукан, когда на её глазах обрываются нити чужих жизней. Долорес достаточно бездействовала, и всякий раз бездействие было преступно.

Она собирается с духом, шагает на первую ступень и впервые за двадцать три года искренне молится про себя:

«Святой Архангел Михаил, защити нас в борьбе нашей. Будь нам заслоном от злодейств и происков дьявола»

Ещё один жандарм получает смертельное ранение — их остаётся всего трое.

«Боже, повели ему, об этом умоляем. Ты же Предводитель воинства небесного»

Риф-де-Буэнос замечает Долорес. Пуля едва не отрывает гаучо ухо, чудом проносится мимо, а тот и не двигается с места. В его глазах мелькает что-то, ради чего Долорес когда-то позволила поставить себя на колени, но теперь нужно идти до конца. Преодолеть все ступени. Её настоящий возлюбленный мёртв, этим телом владеет демон. Просто демон.

«Одолей Сатану и иных демонов зла, кои разбрелись по миру, склоняя души к погибели, – низвергни их силою Божьей назад в преисподнюю»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Долорес поднимается к дверям университета. Её и Гальтиеро разделяет не больше десятка широких шагов. Когда-то и это расстояние казалось невыносимым — до боли хотелось, чтобы Гальтиеро был как можно ближе.

Горькая усмешка. Рука, уже омытая кровью однажды, поднимает оружие — снова. Это конец, от которого не уйти, как бы Кристобалез ни желала. Истинная любовь не должна так заканчиваться. Стало быть, не было никакой любви.

Всё существо Долорес противится такому финалу. Отсрочить, а лучше — вернуться на полгода, на год назад и любым способом не допустить! Но их история будет такой. Безумие неизбежно приводит к смерти. Глаза застилает кровавой пеленой — жжёт, словно рубиновым пламенем феникса.

«Аминь»

Выстрел. Гальтиеро падает с простреленной ногой. Его рапира откатывается в сторону. Долорес больше не находит в себе сил на него смотреть.

— Вы оказали нам неоценимую помощь, донья…

— Кристобалез.

— Благодарим вас, донья Кристобалез! Вы помогли задержать очень опасного преступника! Если бы вы не подоспели и не выстрелили в него, мы бы не справились.

Глава 19. Ради всеобщего блага

Риф-де-Буэноса под покровом ночи проносят через ветхую, но отлично смазанную, бесшумную дверь. Кладут на кровать, непривычно мягкую после тюремных коек. Зовут старого индейца, совсем не похожего на Тува: низкорослого, наряженного в поношенные европейские тряпки, словно пугало. Индеец старается закатывать штанину аккуратно, но из глаз всё равно сыпятся искры от боли.

— Когда его ранили? — хриплым шёпотом спрашивает индеец на ломаном испанском.

— Восемь дней назад, — отвечает один из спасителей Гальтиеро, — пуля.

— Плохо, — качает головой индеец.

— Ты ему поможешь? — даже в таком тихом голосе отчётливо слышится тревога.

— Не знаю. Кости целы, но рана — плохо. Надо много времени.

Индеец вздыхает и уходит копошиться в своих запасах. В дальнем углу звякают склянки, шуршат сухие травы.

— Не надо было оставлять его одного! — злится один революционер на другого. — Что мы теперь будем делать? Как его лечить?

— Не время ссориться, — шипит на них Гальтиеро, с трудом шевеля губами и языком. — Надо думать, что делать дальше.

— Скажи, кто в тебя стрелял? — белые глаза бандита угрожающе сверкают в темноте. — Мы убьём его! Мы отомстим!

— Мы выпустим его грязные кишки! — поддакивает второй.

Гальтиеро нашаривает металлическую чашу и кладёт на горячий лоб. Перед глазами снова встаёт Долорес. Которую он уже не надеялся увидеть. Прекрасная испанка с пламенными волосами, сосредоточенная, будто читающая про себя молитву. Второй раз поднимающая кольт, чтобы отправить за решётку того, кому клялась в вечной верности.

— Я не видел, — на выдохе отвечает Гальтиеро. — Какой-то жандарм. Чёрт бы их побрал.

Лгать своим отвратительно. Но на душе восьмой день до того скверно, что едва ли от этого может стать ещё хуже.

По-настоящему плохо то, что Долорес после его ареста забрала рапиру. Теперь её придётся красть у Кристобалез, самому, в одиночку, в тайне от всех. А ведь Риф-де- Буэнос зарёкся входить в этот дом.

В комнату влетает запыхавшаяся Виктория, растрёпанная, в камзоле с чужого плеча поверх белья.

— Я вырвалась совсем ненадолго. Гальтиеро в порядке?

— Ногу не сломал, но шаман говорит, что заживать долго будет, — бандит опускает глаза, словно чувствуя себя виноватым. — Я тоже был там! Это ужасно, я тоже, как и другие, бросил нашего предводителя в одиночку держать оборону у входа в музей. Мы должны были остаться с ним!

— Он сказал, что не видел, кто стрелял, — добавляет второй.

Виктория, должно быть, всё понимает. Она знает Гальтиеро, как никто другой. Она может поверить в любые невероятные на первый взгляд вещи, но только не в то, что он был до такой степени невнимателен. Тем более, во время драки. Она знала его ещё четырнадцатилетним мальчишкой. Её он не обманет. Но главное — она ничего не скажет. Гальтиеро верит, что она не выдаст его секрет, пусть даже ненавидит Долорес.

Она будет верна ему. Как жена. Как мать их ребёнка, что скоро придёт в этот мир.

— Какая разница, кто! — фыркает она. — Все белые должны понести ответственность за то, что сотворили с нами.

***

Виктории радостно видеть своего Гальтиеро таким стойким. Пусть, по его словам отрава городского шамана ещё гаже того, что готовил Поханохара, но лечит так же хорошо: раны, как и прежде, затягиваются на глазах безо всяких шрамов. Если её муж верит индейцам, верит и она.

Уже через несколько дней Гальтиеро решается пройтись по своей спальне, опираясь на палку. Должно быть, без тюремной грязи и с каким-никаким лечением всё заживает быстро.

И всё-таки Виктория видит, как терзается его душа, для которой нет снадобий, кроме вина. Да и то наверняка пахнет для него поцелуями другой.

Зажмурившись, она стучится в дверь.

— Можно войти? — спрашивает она вечно радостным голосом. — У меня есть новости!

Каждое мгновение Виктория старается дарить мужу веру, что всё вот-вот пойдёт так, как нужно, стоит только немного подождать. Должно быть, именно такая, почти настоящая беспечность делает её одной из самых любимых гостями проституток.

Риф-де-Буэнос открывает сам и ковыляет к постели. Как же Виктория сердится, когда он встаёт! Впрочем, и здесь она старается устроить для него маленькое забавное представление.

«Я знаю, что ты задумал! Ты собрался к другой женщине! Скажи правду, я больше не красивая?» — восклицает она, топает каблуком и сама смеётся.

Любви у них быть не может, это понятно обоим. Но, пожалуй, она способна быть настоящим другом.

— Заходи, — разрешает Гальтиеро, рухнув на матрас.

Виктория проскальзывает в дверь и изящно устраивается на ковре. С непобедимой рапирой в руках.

— Где ты её взяла? — гаучо бледнеет, будто увидел приведение.

Влезть на третий этаж ловкой, словно кошка, Виктории было не сложно. Попасть в спальню — тоже. В январе душно даже по ночам, и многие спят с открытыми окнами. Долорес — не исключение. Но кто знал, что роковая красавица, укравшая сердце Гальтиеро, настолько самоуверенная, чтобы хранить бесценное оружие на самом видном месте, у своей постели?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сам знаешь, где, — Эспина вдруг становится серьёзной и зябко передёргивает плечами.

Гальтиеро начнёт расспрашивать. И ей придётся отвечать. Она была готова, но легче от этого не становится.

Риф-де-Буэнос проводит пальцами по рукояти, будто стремясь через время нащупать отпечаток ладони Кристобалез. Виктория выдыхает, сжав зубы. Вот как ей вынуть из чужого сердца такую крепкую занозу?

— Она была дома? — гаучо знобит, словно опять бросает в жар, уже не от болезни.

— Была, — признаётся Виктория и отводит глаза.

— Она проснулась?

— Да.

Кристобалез открыла глаза почти сразу, будто и не спала вовсе. Попыталась схватить воровку за руку, но не на ту напала!

Виктория уже занесла рапиру, чтобы убить предательницу, но вгляделась в его лицо внимательнее. Хотела увидеть страх, мольбу, злобу, а обнаружила то, чего совершенно не ожидала.

— Что она сказала? — в Гальтиеро не угасает прежняя одержимость, первые искры которой вспыхнули ещё год назад, в апреле — и на глазах Виктории спалили его душу, как пожар — сухой лес.

— Что она могла сказать? — Виктория кладёт рапиру на кровать ближе к гаучо. — То же, что и любой гринго на его месте. Что я грешу и что мне не поздно покаяться. Когда бы я их всех слушала…

Эспина сделала полшага к испанке и тут же отшатнулась, прикрыв рот и нос рукавом. Красные щёки, пожелтевшие глаза, кровь, капающая из носа, тазик у постели… Жёлтая лихорадка. Перед ней стояла практически покойница и что-то болтала о спасении души.

— А что потом? — Гальтиеро порывается сесть, но Виктория по-матерински нежно укладывает его обратно и успокаивающее гладит по длинным индейским волосам.

Как ей на это ответить? Что будет правильнее сказать? Есть ли способ смягчить такой удар?

— Она поплатилась своей кровью за твою. Я её убила.

Ничего не ответив, Виктория перемахнула через подоконник и была такова. Долорес больше не представляет угрозы.

Пройдёт немного времени, и болезнь положит конец её жалкому существованию. Предательница не заслужила лёгкой смерти — пусть лихорадка измучает её! Пусть она познает хотя бы десятую часть страданий, что причинила Гальтиеро!

Только как быть с самим Гальтиеро? Он станет задавать вопросы, увидев рапиру, а вернуть её нужно немедля. От этого зависит судьба восстания. Гаучо перенёс столько испытаний! Что с ним станет, если он узнает, как медленно и мучительно умирает от ужасной заразы та, кем он дорожит, несмотря ни на что? Что может быть хуже, чем стать сиделкой-плакальщиком у постели безнадёжной больной и до последнего момента тешить себя напрасной надеждой на то, что недуг отступит?

Виктория должна солгать. Ради Всеобщего блага.

Гальтиеро швыряет рапиру в дальний угол спальни и утыкается лицом в подушку, чтобы заглушить вопль. Виктория неслышно поднимается и украдкой прячет оружие в шкаф. Риф-де-Буэнос силён духом, он переживёт и эту утрату, а пока — пусть могущественное лезвие не ранит его одним своим видом.

Однажды Виктория уже смотрела, как угасают от напрасной надежды те, кого она любила. И не позволит этому случиться снова. Пусть Гальтиеро потеряет свою Долорес сейчас, когда рядом друзья, а не хоронит себя у её ложа.

Эспина снова садится рядом и невесомо гладит напряжённую спину гаучо. Пройдёт время, и он сможет плакать, а со слезами его оставит и скорбь. Эту боль он переплавит в силу.

***

«Я отомщу за неё, — твёрдо решает Риф-де-Буэнос, — я уничтожу каждого захватчика этой окровавленной земли, приложившего руку к тому, чтобы Долорес стала моим врагом».

Примечания

В 19 веке в Аргентине было несколько эпидемий жёлтой лихорадки. Жёлтая лихорадка — острое геморрагическое заболевание с высоким показателем смертности. Передаётся через укусы комаров.

Глава 20. Закат

В Буэнос-Айрес возвращается апрель. Эта осень ещё ласковее, чем год назад. Ещё настойчивее зовёт затеряться в лабиринте улочек и найти старую книжную лавку. Такой осенью хочется забыть все нелепые обиды, громкие слова об оскорблённой чести, о высшем долге и просто смотреть на то, как угасающее, раскрасневшееся за лето солнце окрашивает в багряный цвет ещё тёплые воды Ла-Платы.

Много Гальтиеро отдал бы за то, чтобы в этот апрель встретить Долорес ещё раз. Даже если снова — всего на месяц.

Винить Эспину в смерти испанки не получается: она действовала по негласным законам, а потом долго ходила сама не своя. Но была по-своему права. Долорес представляла большую угрозу для революции, лезла, куда не следует, а сам Гальтиеро никогда не смог бы навредить ей всерьёз. Или отдать такой приказ другому. Не бывает войны без жертв.

Что значит вечный траур Риф-де-Буэноса по сравнению с лишениями, которые терпит бесчисленное множество угнетённых? Однако сердце Гальтиеро никогда не смирится с доводами разума. Что бы ни говорили, такие раны не лечит даже время.

Свежим апрельским утром Риф-де-Буэнос наконец решается съездить на католическое кладбище, где хоронят местных аристократов.

Он не знает, что могилы Долорес там быть не может, как и на любом другом кладбище. Долорес ещё жива.

***

Англичанин, прибывший в Буэнос-Айрес утром, бродит по улицам города и плюётся. Все говорили, что Аргентина — такая же европейская страна, как, например, Испания. Говорили, что тут совсем нет дикарей, а негры только работают на плантациях и прислуживают в богатых домах. И что же он видит? Всякий сброд шатается средь бела дня, не страшась констеблей!

Том заходит выпить в приличное с виду заведение, но и там его настигает разочарование. И это — крупный цивилизованный город! Да здесь, куда ни ткни, сплошь отбросы общества! Том, не в силах больше задыхаться от смрада дешёвого табака, выскакивает на улицу, бросив на столе недопитый бокал местного пойла с привкусом то ли мела, то ли ещё какого-то камня.

Даже на тихой, чистой с виду улочке, нет спасения от мерзких рож. Прямо посередине дороги на неприлично красивой, стоит заметить, лошади едет индеец, закутанный в чёрные тряпки, с таким важным видом, будто он по меньшей мере губернатор. У раздосадованного Тома так и чешутся руки сбить с него спесь.

Англичанин стреляет, чтобы напугать, но попадает в живот и сбивает индейца на землю. А его глупая кобыла и ухом не ведёт, будто глухая.

Индеец матерится на чистом испанском. Грамотный, что ли?

Был грамотным. По мостовой медленно растекается лужа крови, а индеец уже едва ли не бледнее порядочного английского аристократа.

Удача поворачивается к англичанину лицом: у дикаря каким-то чудом оказывается при себе непобедимая рапира из легенды о трёх торговцах. Если уж дикарю оказалось по силам найти один из волшебных артефактов, Том отыщет остальные без труда. А для начала стоит порыться в седельной сумке краснорожего, может, и не придётся далеко ходить.

Индеец пытается выстрелить в Тома в ответ, но англичанин пинком выбивает оружие из слабеющей руки.

— Да ты промажешь мимо меня даже в упор, — смеётся Том.

— Сучье отродье! — задыхаясь, выкаркивает индеец, и тщетно пытается зажать рану. — Тебе здесь порежут твою белую жопу ещё до полуночи!

Взгляд дикаря туманится, но снова проясняется, когда англичанин наводит кольт на его лицо.

— Забавно слышать такие угрозы от покойника, — усмехается Том.

Индеец буравит его взглядом, полным ненависти, и старается пнуть. А у самого уже губы синие, лежит, трясётся весь.

— Жалко тратить пулю на такое дерьмо, как ты, — англичанин опускает дуло кольта и уходит с трофеем, не слушая, что дикарь орёт ему вслед.

Англичанин уже не видит, как Грин-де-Буэнос, корчась от разрывающей нутро боли, тянется к заткнутому за пояс ножу. Не замечает, как руки перестают слушаться Гальтиеро. Нож, давящий рукоятью в спину, недосягаемо далеко.

***

— Педро! — горожанка, морщась, выглядывает из окна кухни и теребит лениво жующего мужа за рукав. — Иди, добей его! Этот гаучо замучил меня! Второй час вопит!

— Ещё вставать из-за такой ерунды, — отмахивается мужчина, — закрой окно, если он тебе мешает. Он сам скоро замолчит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог

Заканчивается очередной учебный год первой в Буэнос-Айресе и, наверно, во всём Новом Свете, школы для детей-индейцев. Выпускники и их родственники рассаживаются на скамейки у крыльца в национальных нарядах. Политика заведения не заставляет учеников отказываться от своей культуры, за исключением традиций, требующих причинения вреда другим людям.

На крыльцо выходит директриса и основательница школы: седая испанка Долорес Кристобалез. Поправляет на плечах старомодный плащ, какие носили, должно быть, ещё во времена первых переселенцев, приветствует собравшихся на языках нескольких племён, а затем произносит речь на испанском. Говорит медленно, чтобы дать выпускникам время перевести своим родителям её слова.

— Дорогие друзья! Я знаю, многие из вас уже стали взрослыми по обычаям своего народа и обзавелись семьями. Сегодня вы становитесь взрослыми по меркам европейского общества. Вы заканчиваете школу. У вас позади долгий путь, вы преодолели немало трудностей и научились жить в мире друг с другом. Я не стану обещать, что ваше образование, хорошее владение испанским языком и европейским этикетом поможет вам или вашим детям быть принятыми среди тех, кто считает себя цивилизованнее вас. Мы живём в мире, полном опасностей. Ваши соплеменники продолжают умирать, а президент не готов признать вас гражданами вашего родного государства. Однако, грамотность, осведомлённость в политических вопросах и знание закона позволит вам избежать ряда опасностей. Мы все будем верить, что однажды настанет день, когда ваши потомки смогут перестать бояться за свою жизнь, продолжать образование после школы в аргентинских университетах и овладевать европейскими ремёслами. А сегодня я желаю вам удачи.

***

Торжественное мероприятие завершается. Кристобалез, борясь с одышкой, бредёт в свою скромную спальню в здании школы. Она провожает выпускников уже не первый десяток лет, и каждый год в этот день её сердце, пострадавшее в молодости от жёлтой лихорадки, даёт о себе знать.

Болезнь была тяжёлой и отступила только благодаря отвару, дарующему молодость. Те, кто читал рецепт, говорили, что это просто матэ с мёдом. Пусть так. Пусть волшебное снадобье пропитает Аргентину — Долорес совсем не жалко.

Она не смогла проводить в порт Серпента Лизарда — была ещё слаб, врачи велели лежать.

— Мы с тобой отлично провели время, я благодарен тебе за чудесные экскурсии по этому странному городу, — Серпент улыбался застенчиво и будто извиняясь, — и отдельное спасибо тебе за то, что познакомила меня с профессором Родригесом, он очень помог мне с моим исследованием. Но теперь я должен уехать. Родители прислали мне письмо, где сообщают, что нашли мне невесту. На дагерротипе она выглядит такой хорошенькой! Я пришлю тебе открытку из Лондона.

Каждый год в этот день Кристобалез ходит на кладбище, где сорок лет назад был похоронен Риф-де-Буэнос. Но в этот раз визит придётся отложить: у Долорес сильно отекли ноги и переставлять их тяжело.

Если бы не Риф-де-Буэнос, этой школы не было бы. Как же Кристобалез жалеет, что не может сказать детям-индейцам, кого они должны благодарить. Об этом знают лишь Поханохара и Апакани — сын Гальтиеро.

Тогда до кровавого «Завоевания пустыни» было ещё далеко, но расправы представителей власти над коренным населением не были чем-то редким. Просто Долорес о них не знала или, скорее, не хотела знать. Не думала. Пока однажды не увидела своими глазами, решив после болезни выбраться на прогулку в пампы.

Ошеломлённая жестокостью европейцев, Долорес тут же отправилась в бордель. Виктория не просто так украла рапиру, очевидно, она тоже была причастна к революции и знала, где найти Гальтиеро. Долорес было необходимо с ним поговорить. Они с самого начала должны были вместе бороться за права индейцев. Возможно, не такими жёсткими методами, какие предпочёл Гальтиеро…

— Гальтиеро убит. Таким же гринго, как и ты, — с презрением бросила Виктория.

Она сама выйдя к стойке, отобрала монеты, которые Долорес отдала хозяину борделя, и запихнула их испанке за шиворот, — твоих денег мне не надо, а если придёшь сюда ещё раз, я прикончу тебя голыми руками. Убирайся!

Перезахоронить Грин-де-Буэноса по-человечески не представлялось возможным: никто не знал, где именно на кладбище для бедняков лежат останки гаучо.

Перебирая бумаги, Долорес натыкается на пожелтевшие письма от Созимо. В одном брат сообщил о том, что благополучно добрался до Мадрида, а в другом — что успешно вступил в права наследования. С тех пор писем не было.

Виктория с ней больше никогда не говорила. Поханохара иногда справляется о её здоровье — Апакани помогает ему, уже глубокому старику, писать письма и отправлять их. Подумать только! В свои двадцать два Долорес считала сорокалетнего Поханохару стариком, а сейчас она сама на двадцать с лишним лет старше, чем он был тогда. Сейчас Апакани под сорок, и он для неё совсем ребёнок.

Сын Гальтиеро сам каким-то образом нашёл школу Долорес, когда ему исполнилось десять. Благодаря ему она с облегчением узнала, что Поханохара больше не живёт один. Оставшись вдовой, Виктория приехала к нему.

Какой же Апакани красивый! У него чёрные глаза отца и строгий профиль матери. Пусть бог пошлёт ему лёгкой дороги по пути науки, что он выбрал. Насколько лёгкой эта дорога может быть для сына гаучо и продажной женщины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кристобалез тяжело опускается на кровать и прикрывает глаза. Мир для неё затухает. За бесконечно далёким окном, до которого она больше не может дотянуться, шуршит тёплый ноябрьский дождь. Со дня на день в Аргентину придёт настоящее лето. В Испании не бывает такого ноября. Мир её молодости, вечно танцующей в памяти, не меняется круглый год, это навевает скуку. А Аргентина всегда разная.

Аргентина всегда прекрасна.

Приложение

Первой главой, появившейся в голове автора, была глава «La tierra del Sol», события которой были спонтанно продуманы, пока мы с моим бывшим бета-ридером йоханом смеялись над этим мемом.

Когда решалось, в какой тюрьме будет сидеть Гальтиеро, выбор был между Мендосой и Ушуайей. Ушуайя – была самым южный городом Земли. Позднее, когда чилийцы построили город еще южнее, стали говорить «самая южная столица региона».

Хотя из Ушуайи Гальтиеро было бы намного проще сбежать, тюрьма Мендосы в ходе размышлений победила. Решающим стал тот факт, что в 1861 году (по версии этой книги – на несколько лет раньше) город был полностью разрушен землетрясением, погибла треть жителей. Это явная месть Аргентины за то, что они сделали с её душой – Гальтиеро.

Такая школа для индейцев — чистый авторский вымысел. Первые школы, по крайней мере, в США были интернатами и имели цель оторвать детей от культуры предков. «Убить в них индейцев». Кода школы для индейцев появились в Южной Америке, не удалось найти. Есть современная школа для гуарани, где учат испанскому языку и работе гидами.

В Южной Америке летние каникулы действительно летом: с декабря по февраль.

Суеверия Икурундува (он же Поханохара) – не просто суеверия. Куараху, лошадь Гальтиеро, действительно была лошадью верховного божества Тупаа. Гальтиеро стал посланником Тупаа, заключил магический контракт, когда в обмен на неё полез в горящий дом. Он стал духом Аргентины. Именно поэтому у Риф-де-Буэноса не оставались шрамы и прекрасно заживали раны (кроме последней).

Куараху, как и остальные кони, не понимала ни слова на языке гуарани, но полностью подчинялась Гальтиеро из-за магического контракта. Он мог с тем же успехом отдавать ей команды хоть по-русски. Поханохара прекрасно об этом знал, но убедил Гальтиеро в силе языка гуарани, чтобы тот увереннее чувствовал себя с лошадьми. Раньше Гальтиеро их боялся.

Как говорилось в приложениях ранее, цвет шерсти Куараху очень символичен: золотой окрас как символ Солнца, и серебряный отлив как символ Аргентины, названной так в честь предполагаемых залежей серебра. Связь с Солнцем – это новый уровень символизма. Царская власть, культ смерти и возрождения. Тупаа (также Tupã, Tupave или Tenondete) имя верховного божества в Гуарани мифе о создании.

На языке гуарани слово «Tupã» также означает «бог». Тупаа считается создателем Вселенной и более того, создателем Света. Его резиденция — это Солнце.

А Гальтиеро во всю эту мистику не верил. За исключением понимания лошадьми языка гуарани (а вот как раз это было неправдой).

По версии автора, отец Гальтиеро в самом деле был беглым старшим сыном испанского короля и скрывался в Аргентине под фамилией Риф из-за конфликта с отцом. Так что шутки про то, что Гальтиеро претендент на испанский престол не шутки. Но кто и как об этом узнал, а главное, кто распространил слух — загадка. Сам Гальтиеро никому не рассказывал и тем более не хвастался Долорес.

Глава «Наследник», на самом деле, содержит пророчество о том, что её главное действующее лицо, Созимо, станет наследником своего брата. На момент написания этой главы Долорес планировалось убить. В главе «Ради Всеобщего блага» её должна была зарезать Виктория. Но автор слишком вдохновился песней:

«Прошли века дежурной лести,

Смотрю назад: куда всё делось?

Ты безупречен в каждом жесте,

Любимец бога — Амадеус»

Лора Бочарова «Моцарту видней»

и поэтому решил оставить Долорес в живых, чтобы та смогла вспоминать прекрасного гаучо Риф-де-Буэноса. Потому и понадобилось заражать её жёлтой лихорадкой: чтоб до поры лежала в постели и не вмешивалась в ход событий.

Феникс из кровавого рубина — в силу магических свойств рубин проверил Долорес на вшивость. Долорес проверку не прошла, и рубин сделал её и без того буйную голову ещё более дурной.

То, что в главе «La tierra del Sol» индеец из Поханохара стал снова Икурундува, колдуном, — намёк на то, что он снова занялся магией и в том числе гадал о будущем Гальтиеро. Во время гадания ему открылось не всё. Какое именно «не всё», каждый может решить для себя сам.

Долгое время книгу преследовало проклятие 8 глав. 3 марта 2019 года, после главы «Покоряясь южному богу», был составлен план, согласно которому работа была должна завершиться через 8 глав. Но сколько бы глав ни появлялось потом, план бесконечно пересматривался и глав снова оставалось 8, а то и 9!

Проклятие было преодолено после главы «Три версии предательства». Как автор и пошутил в день составления плана, глав получилось 20, не считая эпилога и приложения. А изначально планировался мини на 3 главы, максимум на 5.

Автор вдохновлялся рассказами Хорхе Луиса Борхеса: «Буэнос-Айрес», «Гаучо», «Три версии предательства Иуды» и «Бескорыстный убийца Билл Харриган», а также песнями:

Белая гвардия «Аргентинское танго» (названия книги и нескольких глав были цитатами из этой песни)

Bebe «Malo» (под неё было продумано очень много, в том числе связь революции Гальтиеро с индейцами, даже в гаучо Гальтиеро превратился под эту песню)

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лора Бочарова «Моцарту видней» (которой Долорес обязана жизнью)

Леонтьев «Криминаль-танго»

Алькор «Чардаш» и «Дорога в Новый Свет»

Отрадная «Зачем, любовь» (рекомендую посмотреть в том числе испанскую версию клипа)

Giusy Ferreri «Novembre» и «Fa talmente male» Игра слов в названии и тексте песни:

Fa talmente male — делает так больно, причиняет такую боль

Fatalmente male — фатально больно, фатально плохо

Машина времени «Оставь меня»

Miguel Angel Munoz «Diras que estoy loco»

Lariss feat. Carlito «Animal»

Romeo et Juliette «Duo du desespoir»

Эсвет «На четыре ветра»

Канцлер Ги «Король прерий» и «Кэнналийская песня (Брат мой сводный)»

Песня «Там, где любовь» из фильма «12 стульев»

Кошка Сашка «Стая»

Также рекомендую фильм «Ветреная река» о расследовании смерти индейской девушки в северной резервации.

Когда была написана и вычитана глава «Закат», за окном у автора пошёл дождь, который и на следующий день не прекратился.

Конец