В плену падшей принцессы. Из книги Порно девушки в плену

МАРСЕЛЬ ЛЕКЛЕРК

Говорят, все психопаты имеют схожие черты: замкнутые, сломленные и нелюдимые. Все они — жертвы тяжёлого детства. И пусть моё детство тоже не сияло фейерверками, но вот парадокс — я всегда считал его

счастливым

.

Родителей я не помню. Ни лиц, ни голосов, ни тепла рук. Меня и Мими вырастила бабушка, а когда бабушка покинула нас, Мими заменила мне всех.

«If you wanna be my lover, you gotta get with my friends...»

Благодаря Мими припев песни

«Wannabe»

я знаю наизусть.

Её красивый голос, доносившийся из окон нашей маленькой квартиры, наполнял меня уверенностью в том, что мы вместе переживём любые трудности. И я верил в это. Верил до того момента, пока не появился

он

.

За несколько месяцев до той ночи, в день, когда ей исполнилось девятнадцать, под окнами нашей квартиры появился какой-то странный тип. А потом он и вовсе стал заходить

«в гости»

. Он был немного старше Мими. Ухоженный, воспитанный. Но его приторный акцент резал слух, а улыбка казалась до тошноты сладкой.

Конечно, Мими не купилась. Она отшила его, и это стало её роковой ошибкой. Ведь ублюдки вроде него не уходят просто так. Они возвращаются не только с местью в глазах, но и с подкреплением.

Мне никогда не забыть крики сестры, которые разбудили меня глубокой ночи. Они пульсируют в моей голове и по сей день. И мне никогда не забыть то, что я увидел.

Два незнакомца и тот самый мерзкий тип...

Один держал мою сестру за руки, второй с дерзкой ухмылкой на губах наблюдал за всем со стороны, а третий — тот самый, кто приносил ей букеты красных роз каждый вечер — насиловал мою сестру прямо на нашем кухонном столе.

И вот мой рот снова наполняется той самой гремучей смесью вкусов. Сладкая кровь и горечь осознания. Они поднимаются комком к горлу и душат.

Сейчас я — ублюдок, которого ещё нужно поискать, но даже я никогда не опускаюсь до такой мерзости…

— Эмилия, — прошептал я имя своей сестры.

И тут наши взгляды встретились. В её глазах были ужас, стыд, но и какое-то странное облегчение.

— Марсель, — выдохнула она, и её взгляд тут же упал на кухонный нож в моей руке.

А я и не вспомню, когда успел его взять. Всё произошло так быстро, что я даже обдумать ничего не смог. Инстинкт? Не знаю, но моя рука сама вонзила лезвие в мужскую шею.

Тогда я понятия не имел, куда нужно бить, чтобы смерть наступила мгновенно. Я плакал и бил. Бил с таким отчаянием, что каждый удар ножом отдавался болью во мне самом, разламывая меня изнутри. Но я продолжал, одержимый одной лишь мыслью — превратить всё вокруг в одно сплошное кровавое месиво.

Свежий металлический запах пропитал воздух нашей маленькой квартиры. Он въедался в нос, вызывая тошноту и какое-то странное, животное возбуждение.

Говорят, человек за всю жизнь отчётливо помнит всего несколько вещей: первую любовь, первое предательство, и первый труп. Изуродованные тела этих двоих мне не забыть никогда!

Но одного я упустил. Главный ублюдок сбежал, вот только мы успели обменяться подарками. Я оставил ему шрам на всё лицо, а он...

Знаете, есть одно важное правило: ублюдков нельзя провоцировать, и им нельзя сопротивляться. Они всё равно возьмут то, за чем пришли. А Мими сопротивлялась, и он задушил её прямо на нашем кухонном столе.

— Эмилия, — еле слышно прошептал я её имя, боясь нарушить звенящую тишину, что заполнила нашу квартиру. Мои окровавленные пальцы обхватили ещё тёплое лицо сестры. — Эмилия, прошу тебя… — Я стал засыпать её бледное лицо мелкими поцелуями, желая лишь одного — вернуть её. — Мими, нет… не уходи…

Я смотрел в её глаза и молил её ещё раз взглянуть на меня, ответить мне. Но она молчала, продолжая смотреть в потрескавшийся потолок нашей маленькой кухни — туда, где мы когда-то мечтали повесить гирлянду.

Смотреть в мёртвые глаза единственного человека, который был твоим миром, — не самое страшное. Самое страшное —

не отомстить за него.

— Я отомщу, Мими, я отомщу. Я отомщу за тебя!

С этими словами я бережно укутал хрупкое тело моей сестры в её любимый плед — тот, которым она всегда укрывалась, когда напевала себе под нос любимые песни. Взял её на руки и вышел с ней на ночную улицу.

Я не мог оставить её там. Я не мог позволить, чтобы кто-то увидел её

такой

. И я не мог дать грязным языкам полоскать её имя. С неё и так взяли сполна. С Мими взяли всё, что только могли взять…

Наша квартирка находилась в самом сердце парижского дна, в том самом квартале, где всем друг на друга было плевать. В этом месте горе, боль и смерть были обыденностью. Я бы даже сказал — нормой.

В ту ночь Париж тонул в объятиях грозовых туч. А мы с ней так любили дождь. Любили сидеть под холодными каплями прямо на крыше нашего дома и молча смотреть на город с высоты птичьего полёта, деля на двоих его шум и огни.

Вдвоём против всего мира.

И вот мы снова были вдвоём. Промокшие до нитки, но теперь одна из нас навеки замолчала…

Дождь хлестал по моему лицу холодными каплями, смешиваясь с моими слезами и чужой, уже засохшей кровью на щеках. Я не помню, как добрался до кладбища, но зато отчётливо помню звук лопаты, раскапывающей сырую землю могилы моей бабушки. И как я с особой нежностью поместил в эту ледяную яму тело своей сестры. Рядом с единственным человеком в этом прогнившем мире, кто по-настоящему нас любил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я обязательно отомщу, — прошептал я прямо в мокрую могильную землю. — Я найду его. Я обещаю тебе, Эмилия, что отомщу. Я клянусь тебе. Я клянусь тебе, Мими…

ЛУИЗА МАРИЯ ГАБРИЭЛЛА МОНТАЛЬТО

Я не помню её. Как будто её никогда и не было в моей жизни.

Автобиографическая память, твердят учёные, формируется с двух лет. Но мои воспоминания о ней — это лишь выцветшая фотография. Я помню лишь маленький блестящий кулон, который висел на её шее. Я любила держать его в руках, смотреть, как он ловит солнечные лучи и рассыпает вокруг себя искры. Это всё, что у меня осталось от моей

mammina.

(ит. Мамочка.)

Я хочу помнить её. Её улыбку, её смех, лучики морщинок в уголках глаз, но больше всего я хочу помнить её запах. Запах, который должен был стать моим домом.

Но моя память — чёртова предательница! Она выхватывает из прошлого самое страшное и стирает самое дорогое.

И я помню только один запах. Сладковатый, с металлическими нотами, похожими на запах свежескошенной травы. Это запах, от которого до сих пор першит в горле и слёзы катятся сами, против воли.

Это запах смерти, которым была пропитана наша гостиная в тот день, когда её не стало.

Поэтому, чтобы выжить, мне приходится придумывать. В моих фантазиях она пахнет иначе — лавандовым мылом и ванилью. Так пахнет настоящий дом. Не тот дом, в котором я выросла, а какой-то другой.

Дом, где воздух не пропитан ложью, табаком и дорогим виски. Дом, в котором любят не за то, какую ценность ты несёшь, а просто так, за то, что ты есть. В нём не лгут, прикрываясь «делом семьи». И из него не убегают, когда приходит время исполнять свой долг…

—

So che hai freddo. So che ti fa male. Ma laggiù, sottoterra, fa ancora più freddo. Non osare correre laggiù, hai capito? Non osare! Hai i suoi occhi... Quindi sii forte come lo era lei. Dopotutto, i blu più profondi non nascono dalla felicità, ma dalle ceneri. Devi essere forte. Devi! Non osare addormentarti, piccolo fiore...

(ит. Я знаю, что ты замёрзла. Я знаю, как тебе больно. Но там, под землёй, ещё холоднее. Не смей спешить туда, слышишь? Не смей! У тебя её глаза... Так будь такой же сильной, какой была она. Ведь самые сильные рождаются не из счастья, а из пепла. Ты должна быть сильной. Должна! Не смей засыпать, маленький цветочек...)

Чья-то тяжёлая рука нежно гладила меня по мокрым волосам.

—

Vuoi che ti racconti una storia? C'era una volta una ragazza, e aveva occhi come due stelle. E un giorno, queste stelle incontrarono un'altra stella, quella che brilla sempre nel cielo. E quella stella disse: "Non aver paura, sarò sempre qui per te, solo che non puoi vedermi, ma ci sono". E la ragazza... non era mai sola, sai? A volte semplicemente non ti accorgi di quegli occhi che ti guardano con amore...

(ит. Хочешь, я тебе расскажу сказку? Жила-была девочка, и у неё были глаза, как две звёздочки. И однажды эти звёздочки встретили другую звезду — ту, что всегда светила с неба. И та звезда сказала: «Не бойся, я теперь всегда буду рядом, просто ты меня не видишь, но я есть». А девочка… она никогда и не была одна, ты знаешь? Просто иногда не замечаешь тех глаз, которые смотрят на тебя с любовью...)

Внутри меня всё дрожало. Зубы стучали так сильно, что казалось, вот-вот сломаются. Моё розовое платье принцессы было вымазано мокрой землёй. Холодная вода стекала по волосам и затекала под лёгкую кружевную ткань на спинке.

И мне никогда ещё не было так тепло, как лёжа рядом с ней, пусть на холодной могильной земле.

В голове всё плыло. Хотелось спать, но я боялась заснуть и больше не проснуться. Я боялась, что мама обидится, что я не смогла с ней побыть подольше в свой тринадцатый день рождения. А мужской голос продолжал:

—

Non addormentarti... Non addormentarti, piccolo fiore. I tuoi fratelli arriveranno presto...

(ит. Ты только не засыпай... Не засыпай, маленький цветочек. Твои братья уже скоро будут здесь...)

Руки совсем не слушались. Ноги замерзли, я перестала их чувствовать. Каждый вдох отдавался болью в груди.

Где-то вдали послышались мужские голоса — они выкрикивали моё имя. А я хотела лишь одного, чтобы меня никогда не отыскали. Я хотела остаться с мамочкой. Навсегда…

—

Tesorina

, — услышала я знакомый голос за своей спиной в тот самый момент, когда меня бережно оторвали от земли чьи-то сильные руки.

(ит. Сокровище)

Нет! Я не хотела никуда уходить! Нет! Здесь мне было безопасно и так тепло! Только рядом с ней. Я не хотела возвращаться в тот дом, ведь я знала, что с этого дня моя жизнь превратится в Ад. Но сопротивляться я не могла, ведь все силы давно уже покинули моё маленькое тело.

— Ты нашёл её! — услышала я взволнованный голос брата. — Почему она так дрожит?

— А ты как думаешь? Она ведь уже несколько часов провела под ледяным дождём!

— Она же не заболеет?

— Ещё как заболеет!

— Она ведь не умрёт?

— Заткнись, Микеле!

— Это правда, что сказала Нина?

— А что сказала эта сука?

— Она сказала, что семья Салери согласилась рассмотреть предложение нашего отца.

— Заткнись, Микеле!

— Ты ведь знаешь, что это значит — он выведет диалог с Салери на новый уровень!

— Я сказал, заткнись, Микеле!

Звуки сицилийских мелодий и громкие мужские выкрики доносились словно из-под воды, но я вполне осознавала, что моё промокшее тело пронесли мимо шатра, где я должна была задувать свечи на праздничном торте, и занесли в дом.

— Я позову Марину, — снова услышала я голос Микеле. — И ещё кого-нибудь.

— Давно пора, — ответил Сальваторе, и в тот же миг меня накрыла волна знакомого аромата, самого любимого в этом доме.

Только в моей комнате витал этот неземной букет: вишнёвый сироп и турецкая роза.

Крепкие, но нежные руки Сальваторе бережно опустили меня в тёплую постель. Я лишь приоткрыла глаза, когда он оставил лёгкий поцелуй на моём лбу. Вокруг меня засуетились женщины, пытаясь согреть моё озябшее тело. Но даже сквозь шум их голосов я могла слышать эхо гневного разговора отца и старшего брата.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Посмотри, до чего ты её довёл! Она сбежала, потому что знает, во что теперь превратится её жизнь! Она боится своего будущего!

— Позволь напомнить, Сальваторе, но это ты был за неё в ответе! Как ты мог упустить собственную сестру? Как ты мог позволить Луизе уйти туда одной?

Женские руки быстро стащили с меня лёгкое платье и стали активно растирать озябшее тело полотенцами.

— Хоть раз скажи это… — сквозь зубы процедил Сальваторе в ответ.

— Что?

— Назови её хоть раз не «Луиза», не «ваша сестра», не «копия Клары»! Назови её тем, кем она является тебе. Она — твоя дочь!

— Ты намекаешь на то, что я плохо с ней обращаюсь?

— Ты не понимаешь, о чём я говорю! Она так рано лишилась матери, и ей нужен не Дон семьи Монтальто! Ей нужен отец!

— Ваша сестра живёт той жизнью, о которой мечтают многие девчонки её возраста. Я трачу целое состояние на её обучение: фортепиано и этот грёбаный конный спорт! На каждую её прихоть. Так что ещё я должен сделать, чтобы ты прекратил сверлить меня своим взглядом?

— Застрелиться.

От этих слов, казалось, замер весь дом. Женщины вокруг меня застыли, а я перестала дышать.

— Что ты сказал, щенок? — прорычал отец, и я услышала щелчок взводимого курка.

— Нет, нет… — еле слышно простонала я, осознав, что через пару секунд может произойти нечто ужасное. — Нет…

Только не Сальваторе!

Я затаила дыхание, пока одна из женщин не вскрикнула:

— Она не дышит!

Но я дышала. Дышала, зная, что если бы вместо мамочки умерла я, то в этой семье царила бы гармония.

Грохот выстрела разорвал затянувшуюся тишину.

— Не… нет, — прошептала я, вскочив в кровати.

Одна из домработниц, испуганно ахнув, выбежала из комнаты, и я услышала:

— Скорее полотенце! У Сальваторе кровь!

Щель в двери была узкой, но разглядеть моего старшего брата я могла. Высокий, широкоплечий, с тёмными растрёпанными волосами, будто он только что проснулся. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и одной рукой сжимал левое плечо. Из-под пальцев сочилась кровь. Напротив него был наш отец. Как всегда, в своём безупречном чёрном костюме. А между ними застыл Микеле. Он всего пару секунд назад выхватил пистолет из руки отца.

— Такой Дон, как ты, — позор для нашей семьи, — прорычал Сальваторе. — Ты даже убить не можешь по-нормальному.

— Да, с тобой мне не сравниться, сынок. Думаешь, твоя сестрёнка будет любить тебя так же сильно, когда узнает, чем ты занимаешься по ночам?

— Ублюдок, — прошипел Сальваторе.

— А ты ублюдское порождение, — с особым наслаждением протянул в ответ наш отец. — Хочешь, дам тебе совет, сынок?

— Засунь свои советы себе в зад!

— Ну, не горячись, не горячись, а послушай… Не жалей о своём выборе и месте в жизни. Твоё имя внушает страх и трепет, и всё потому, что твои руки вымазаны кровью по самые предплечья. Ты по-настоящему уважаем в наших кругах. Любовь какой-то девчонки не стоит всего того, что ты уже имеешь. Ни одна женщина не будет стоить. А что касается меня, то я горжусь тобой, сынок, несмотря на то, что ты искренне меня ненавидишь.

Сальваторе должен был что-то ответить! Должен был возразить! Но мой брат промолчал…

— Микеле! — уверенный голос моего отца заставил меня вздрогнуть всем телом. — Теперь ты отвечаешь за Луизу. Этот болван не справился.

— Да, Дон, — ответил мой второй брат.

И я наконец-то услышала стук каблуков туфель отца, который вдруг неожиданно прекратился.

— Знаешь, почему девочек не балуют любовью и вниманием в таких семьях, как наша? — заговорил он снова, уже спокойнее. — Чтобы потом она не закатывала истерики, когда ей придётся выполнить свой долг. Чтобы, когда придёт её время, она закрыла свой рот и смиренно опустила голову под белой кружевной вуалью. Никаких эмоций, никаких желаний у неё быть не может! Кроме одного — быть полезной и послушной! А эта девчонка с самого рождения приносит мне одни проблемы. И как бы ты ни сопротивлялся, Луиза исполнит свой долг перед семьёй, когда придёт её время! Вы все трое, мать вашу, исполните свой долг!

Четыре года назад...

У таких, как я, репутация начинается с первого трупа. Мы все стартуем с «трудовых» — безликих рабочих на конвейере смерти. И лишь немногим удаётся подняться по карьерной лестнице.

Да, в этом Аду тоже есть своя лестница, только вот в самое пекло! Нужно лишь обладать безграничным воображением, способным превратить обыденное злодеяние в произведение искусства.

Нет ничего преснее тихого убийства. Это неинтересно, в моей

семье

такое не ценится.

Настоящий мастер сначала превращает жизнь своей жертвы в Ад. Ведь куда интереснее наблюдать, как человек сначала сходит с ума и лишь потом, когда он морально сломлен — подарить ему то, о чём он мечтает больше всего в эту секунду.

Смерть.

И это уже не просто убийство — это симфония, достойная истинного восхищения самого

Дьявола

…

Несмотря на свой возраст, я слишком быстро из ячейки солдат перешёл в

Триггермены

. Мне всего двадцать, а я уже поднялся и до

Хитмена

.

(Триггермен — массовый, но высококвалифицированный исполнитель. Его задача — прямое, быстрое и чаще всего публичное применение насилия)

(Хитмен — профессиональный убийца. В отличие от триггермена, его работа требует подготовки и креативного подхода. Он не просто убивает. Он выслеживает цель, изучает её привычки, выбирает идеальный момент и способ. Подчиняется только Боссу)

Преданность, отдача и креативный подход — вот за что меня ценит Босс. Я его любимчик, его самый ценный актив.

Много лет назад я научился жить в этом мире, и это оказалось не так уж и сложно! Все пустые глаза смотрели на меня его глазами. Вся кровь на моих руках была его кровью. И каждый шаг через бездыханное тело казался шагом через него самого.

Ничто так не мотивирует, как сладкий вкус мести!

Мими, я дал слово, и я его сдержу. Обещаю. Я убью того ублюдка. И сделаю это с особой виртуозностью.

Прошло уже немало времени, а я до сих пор помню тот день, когда мой Босс нашёл меня.

На том самом кладбище. Обессиленного. С засохшей кровью на лице и руках…

— Твоих рук дело? — услышал я уверенный мужской голос прямо за спиной.

Я обернулся. Яркие солнечные лучи болезненно ударили в глаза. Передо мной стоял молодой человек. Высокий, с идеально зачёсанными каштановыми волосами назад. Ровесник, а может, чуть старше моей Мими.

— Два изуродованных трупа и девчонка. Ты её здесь закопал, да? — его голос был спокоен, но в нём чувствовался такой неподдельный интерес. — Знаешь, это умно, даже романтично, но слишком безвкусно.

— Пошёл ты! — выплюнул я, комкая в кулаке сырую могильную землю.

— Двадцать шесть ножевых ранений! Браво! Глумливо, отвратительно, и так гениально!

— Они заслужили и больше! Но её, — я ткнул пальцем в то место, где была закопана моя сестра, — я не убивал.

— Я знаю. Но те два трупа…

— Отвали, чёртов псих, — огрызнулся я в ответ этому странному типу, и с

обрав остатки сил, я с трудом поднялся на ноги.

— Это ведь шедевр! — выкрикнул он мне в спину.

А я, не оборачиваясь, показал ему средний палец и шатающейся походкой пошёл прочь… Куда? Мне было всё равно. Лишь бы как можно дальше от этого проклятого места.

— Тебя будут искать, слышишь? — И я снова показал ему средний палец. — А я могу помочь тебе!

— Отвали, мать твою! Мне не нужна помощь!

Но этот тип не отвязался от меня. Он догнал меня прямо на выходе с кладбища и грубым рывком развернул меня назад.

— Да что ты привязался ко мне? — раздражённо выпалил я, и тут же услышал приближающийся вой сирен. — Чёрт… Ты флик?

(Флик — пренебрежительное прозвище полицейского во Франции)

Незнакомец улыбнулся, оценивающе оглядывая меня с головы до ног.

— Пойми, мне нужны такие люди! Такое редко встретишь. Я могу помочь тебе!

— Ты чокнутый, да?

— Не меньше твоего, — ухмыльнулся мне в ответ этот психопат, и в этой ухмылке была какая-то жуткая привлекательность. — Ты ведь хочешь отомстить, я прав?

— Хочу, — ответил я честно. — Ты знаешь, кто они? Знаешь имена?

Неизвестный промолчал в ответ.

— Говори! — прошипел я, схватив его за грудки. — Говори! Ты знаешь?

— Не торопи события. Чтобы убить, сперва нужно научиться делать это… красиво. Качественное убийство начинается не с ненависти. Ненависть — удел мясников. Настоящий мастер начинает с восхищения. Овладей эстетикой процесса, и тогда твоя месть обретёт тот самый изысканный вкус, ради которого стоит ждать.

Он не знал! Он лишь хотел запудрить мне мозги! Больной ублюдок!

Я больше не стал его слушать. Оттолкнув его от себя, я снова показал ему средний палец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Послушай, я сделаю из тебя профессионала, чья рука не дрогнет в самый ответственный момент. Ты больше не упустишь шанса, как упустил в этот раз! Я помогу тебе обратить боль в силу.

— Что взамен? — настороженно спросил я.

— Твоя абсолютная преданность мне. Знаешь, не каждый в таком возрасте сделает то, что сделал ты. Я хочу, чтобы ты работал на меня! И я уверен, что мы сработаемся! Даже более чем хорошо.

— Только преданность?

— Да.

— И всё?

— Да.

— Я согласен…

Фабьен Вальмон выполнил своё обещание. Он лично научил меня всему, что я умею. И я теперь настоящий

эстет.

Я могу выследить любого. Я могу искусно довести до безумия. Я могу голыми руками превратить любого в кусок вонючей плоти.

Я — убийца, выполняющий личные поручения Босса одной из самых влиятельных семей преступной группировки Парижа, специализирующейся на «красивом» убийстве.

И я горжусь, что меня приняли в свою семью и поставили рядом с вожаком…

Фабьен стоит у окна, разговаривает по телефону. Давно я не видел на его лице такого серьёзного выражения. Когда он заканчивает разговор, сразу же поворачивается ко мне.

Мой Босс протягивает мне фотографию.

«Wow, ça alors!»

— мысленно выкрикиваю я, не в силах сдержать внутренний восторг.

(фр. Ух ты, ничего себе!)

Никогда не видел такого сочетания — ангельское лицо с такими чертовски сексуальными формами. И такой дерзкий взгляд! Сочетание, от которого кровь в венах закипела.

Сколько бы эта девчонка ни стоила — каждый потраченный на неё евро будет оправдан!

Фабьен закатывает глаза, заметив кошачью улыбку, которая так быстро растеклась по моим губам, но замечания мне не делает. Между нами всего три года разницы, и мы смотрим на мир одинаково. Мы берём от жизни всё, что можем.

Эмоции, деньги и всех красивых женщин, которые встречаются нам на пути!

— Хочешь услышать моё мнение? Эта девчонка отлично бы смотрелась на полу гостиной твоего дома. — Мы оба знаем, что именно я имею в виду. — Сколько просят за неё?

Мой Босс прикасается указательным пальцем к своим губам, прося тишины. А я продолжаю любоваться этим милым личиком с такими восхитительными… глазами.

Ладно, лгу. Сиськами. Но глаза у неё тоже красивые.

— Знаешь, кто это? — спрашивает Фабьен, не отрывая взгляда от фотографии. Я отрицательно качаю головой. Такую точно не забудешь, если попробуешь! — Это Луиза Мария Габриэлла Монтальто.

Ого! Вот это имя! .

— Итальянка? Я вот ни разу не играл с итальянкой! А говорят, они горячие!

— Сицилийка, — Фабьен слегка нахмуривается. Он сегодня чертовски серьёзен. — И Марс…

с ней нельзя играть.

— Почему? — уточняю я, наконец-то оторвав взгляд от фотографии.

— Потому что тебе сразу же отстрелят яйца! Она дочь Винченцо Монтальто и сестра того самого Сальваторе Монтальто. Слышал о таком?

Я снова качаю головой.

Монтальто

. Эта фамилия звучит как-то слишком помпезно!

— Сегодня мне позвонил младший сын Винченцо — Микеле — попросил приглядеть за его восемнадцатилетней сестрой, которая недавно поступила на литературный в Париже. И он уверил меня, что с «этим ангельским созданием» не будет проблем. Сказать честно, я бы с радостью отказал ему, но я в долгу перед наследником их семейки — Сальваторе. Он прикрыл мой зад, когда он хорошо подгорал!

Слишком много имён!

— Блять, я уже запутался в этих итальянских именах, Фабьен! Давай проще.

— Они просят нас присмотреть за этой девчонкой, — отвечает мне Босс, ткнув указательным пальцем в милое женское личико на фотографии. — И отказы не принимают. Это ведь…

—

Коза Ностра

!

Про этих ребят ходят разные слухи. Чернуха — их конёк! Но под этими дорогими костюмами всегда скрываются обычные люди из плоти и крови. И все мы, в конце концов, смертны. Неважно, какое громкое имя ты носишь, какая власть у тебя в руках — пуля уравнивает всех.

Я знаю, о чём говорю, я убирал и не таких.

Фабьен кивает, его лицо становится ещё серьёзнее.

— Послушай, мне нужна твоя помощь, Марс.

— Моя?

— Да.

— Так и начинал бы с этого! Кого из этих итальяшек я должен убрать?

— Нет, — Фабьен отрицательно качает головой и судорожно вдыхает. Он явно нервничает. — Ты не понял меня. Я бы и сам выполнил просьбу Микеле, но Луиза пару раз виделась со мной и знает, кто я такой. А они попросили сделать всё… тихо.

— Это ещё что за хрень? — выкрикиваю я, не сдержавшись. — Они что, нас за нянек держат? Что за неуважение, мать его?

— Марс, успокойся. Нам просто нужно помочь им! Помощь за помощь.

— Ладно-ладно, — отвечаю я, перед этим недовольно выругавшись. — Как насчёт Жака? Он неприметный, убивает тихо и качественно. Да и выглядит он лет на двадцать, не больше.

— Нет, Марс! — резко перебивает меня Фабьен. — Эта девчонка будет твоим личным заданием.

— Моим? — удивляюсь я, приподнимая бровь.

— Да. Ты и по возрасту подходишь!

Фабьен обходит меня со спины и одобрительно хлопает по плечу. А я дар речи теряю.

— Но как ты себе это представляешь?

Слышу характерный щелчок открывающейся пробки, затем мягкий звук. Фабьен наполняет пустой бокал, который я всё это время держал в руке. В нос ударяет тонкий аромат моего любимого арманьяка. Я сглатываю. Желание сделать глоток становится почти невыносимым: моё горло пересохло.

Чёрт возьми, я никогда раньше не испытывал такой сильной тревоги из-за задания, которое мне поручал Фабьен! Ведь такого «интересного» формата у меня ещё не было!

— Поступишь на зарубежную литературу, как и Луиза, станешь её одногруппником. Будешь просто всегда рядом. А потом, возможно, и диплом получишь!

— Очень смешно! — отвечаю я с раздражением. — Я там умру со скуки!

Фабьен подносит бокал к моему лицу, и я мгновенно опустошаю его. Он знает меня слишком хорошо!

— Я прошу тебя, Марс. — Его голос становится почти умоляющим. — Помоги мне. Я прошу тебя как своего друга.

Я обессиленно откидываюсь на спинку кресла, вздыхаю и качаю головой.

— Этого мне ещё не хватало! Она ведь точно избалованная выскочка!

Фабьен смотрит на меня с такой мольбой в глазах, что отказать ему становится просто невозможно.

—

Pris en charge,

— наконец вырывается из меня согласие после небольшой паузы.

(фр. Принято на исполнение,)

— И запомни: эта девчонка — табу для любого, у кого есть яйца между ног, — строго произносит мой Босс, не отрывая от меня тяжёлого взгляда. — В их мире её невинность — это не просто важное условие брачной сделки, это ценная валюта.

— Подожди… Я что, должен быть хранителем её чистоты и невинности?

Фабьен слегка морщится, а потом положительно кивает мне в ответ на мои вопросы.

Чёрт! За что мне всё это?

— Ты издеваешься? — не сдерживаюсь я, нервно рассмеявшись. — Я и женская невинность — понятия несовместимые! И вообще, разве мы живём не в современном мире? Зачем им так контролировать личную жизнь этой девчонки?

— У

Коза Ностры

— свой дерьмовый мир.

Я закатываю глаза.

Как же меня так угораздило? Вот дерьмово...

Глава 1. РЫЦАРЬ

Полумрак окутывает комнату, сгущаясь в углах. Я стою прямо за спиной хозяина дома и наблюдаю за его агонией.

Моя работа. Мой шедевр. Моя власть.

Вот он, самый сладкий миг — наблюдать, как твоё творение приносит плоды. В такие минуты в сердце рождается хищная радость, а по венам разливается трепет. Но я, мать его, ни хрена не чувствую.

Мне скучно...

В другое время он бы уже услышал моё дыхание у себя за спиной, но не сегодня.

Сегодня он так поглощён своим состоянием, что, подведи его к зеркалу, он и своего отражения не то что не узнает, а просто не увидит.

Леон обессиленно откидывается на спинку кресла, развязывая галстук. В эту самую секунду ему кажется, что он сходит с ума, и осознание этого лишь усиливает его панику.

Ему плохо. Очень.

Руки Леона трясутся, когда он забрасывает в рот ещё одну пилюлю. Он глотает, как он думает, лёгкие транквилизаторы, но… ему становится с каждой таблеткой лишь хуже.

Пару недель назад Леон Кастель обратился за помощью к специалисту из-за повышенной тревожности. И правильно сделал! У плохих парней всегда шалят нервы. Ведь никогда не знаешь, какому твоему врагу придёт в голову выпустить тебе пулю в лоб.

Так, кто-то молит о прощении, надеясь на милость Бога. Другие глотают горстями таблетки. И только истинные психопаты спят спокойно, и им плевать, когда придёт их конец.

А вот Леон Кастель боится своего конца, ведь чувствует, что он близок.

Но неудача — последнее время таблетки перестали ему помогать. И он уже превысил рекомендованную дозировку, но его пульс колотится так, что я слышу эту грёбаную барабанную дробь, стоя в метре от него. Его шея и лицо блестят от ледяного пота. Да и реальность для него больше не существует.

Откуда я знаю, что он чувствует? Да я, чёрт возьми, архитектор его ада! Это я подменил его таблетки на кислоту пару дней назад. А этот наивный идиот думает, что его транквилизаторы перестали работать. Как же он ошибается! Каждая пилюля действует именно так, как и должна. Они выворачивают мир наизнанку, превращая каждый его вдох в пытку.

Самое то для такого урода!

Делаю несколько шагов вперёд и склоняюсь к его уху.

— Ты дерьмовый человек, Леон. Ты укусил руку, которая кормила тебя, — шепчу я. — За кого ты нас держал? Думал, что сможешь уйти безнаказанно, обобрав нас?

Я знаю, что он слышит меня. Вот только в таком состоянии Леон не может различать голоса, ведь звук ему генерирует его обдолбанный мозг. И, возможно, я звучу для него как Дарт Вейдер из «Звёздных войн».

Забавно, правда?

— Неужели Фабьен тебе мало платил? — продолжаю я его пытку. — Настолько мало, что ты стал воровать с его счетов?

Леон пытается что-то пробормотать, но у него больше нет права говорить.

— Тсс, — прикладываю я палец к своим губам в ответ на его жалкие попытки возразить моим словам. — Ты, наверное, даже не поверишь, но мне жаль, что тебя найдут с красной дырочкой в виске, как конченого мудака, который пробил себе башку в состоянии передоза.

Классика жанра, но зато как эпично!

Я обхожу его и встаю прямо перед его искажённым ужасом лицом. Его зрачки расширены настолько, что радужки почти не видно. Он понимает, что проиграл.

— Давай, доставай свой пистолет, — говорю ему я, а сам мысленно умоляю его выкинуть что-то интересное, иначе я сейчас засну от скуки!

— Марс… — моё имя вырывается хрипом из его пересохшего горла, и он резко выхватывает пистолет из-под диванной подушки.

Я жду, что он выполнит мою просьбу, но Леон начинает палить во все стороны, как одержимый. Одна пуля летит в мою сторону, но я быстро уворачиваюсь от неё.

Неинтересно.

Банально.

И так предсказуемо.

Недовольно закатываю глаза и резким движением ноги выбиваю пистолет из его рук. Я рассчитываю на то, что он растеряется, возможно, встанет на колени, а может, даже станет молить меня убить его, ведь сам он никогда не сможет выстрелить себе в голову, а я, как ни крути, заставлю его это сделать, но вместо этого Леон срывается с места и несётся на улицу. Так делают все. Мне ничего не остаётся, кроме как пойти за ним.

Да что за хрень?

Леон вскакивает в свою тачку и отчаянно дёргает ключ зажигания. Эти секунды паники и замешательства работают на меня. Я подхожу к нему со стороны водителя и делаю три выстрела.

Первый приносит мгновенную смерть. Его глаза стекленеют, тело напрягается и тут же обмякает. Но я на этом никогда не останавливаюсь. Второй — контрольный. Я никогда не оставляю себе шанса на ошибку. А третий — потому что я должен быть уверен, что и у жертвы нет ни одного шанса на жизнь.

И этот жалкий ублюдок получает своё свидание в Монте-Карло. Банально до тошноты. Теперь его ждёт вечный покой в его же роскошном автомобиле.

Недовольно закатываю глаза, глядя на результат своей работы, ведь знаю, что Фабьену он тоже не понравится. Он любит, чтобы всё было интересно. Но, мать его, ему бы больше не понравилось, если бы его уже бывший «отмыватель» остался жив!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Снимаю перчатку.

Подношу руку к его лицу и медленно провожу подушечкой пальца по гладкому краю отверстия, аккуратно собирая тёмную влагу так, чтобы не оставить отпечатков. Кожа вокруг уже холодеет, но сама ранка ещё хранит тепло.

Нет, кровь не алая. На самом деле её оттенок намного красивее — вишнёво-бордовый.

В этот момент, когда маска жизни сползает, — наконец-то появляется истинное лицо. В этом и есть странная красота — красота завершённой истины, которую больше никто и никогда не исказит.

Когда-то это было кайфом. Теперь я смотрю на это как на скучную работу. И мне похер. Вообще похер.

И я стал сам себя бояться...

Прячу оружие за пояс и покидаю двор размеренным шагом, хотя кожу жжёт от нетерпения поскорее убраться отсюда. Но как бы мне ни хотелось сорваться на бег, я никогда не убегаю с места преступления. Спокойствие и расчёт — вот что отличает профессионала от штатного солдата.

И наконец запрыгиваю в салон своего Bugatti, припаркованного неподалёку. Я мог бы, конечно, выбрать что-то более неприметное, но это был бы уже не я.

Срываю с лица маску и наконец-то делаю глубокий вдох. Вставляю ключ в замок, и мой «хищник» оживает, но в этот самый момент что-то тяжёлое впивается мне в висок, заставляя на секунду замереть. И я медленно оборачиваюсь.

Мужчина лет тридцати стоит на тёмной улице, возле одного из соседних домов, и смотрит на меня в упор. За руку он держит маленькую девочку.

Какого хрена он шляется здесь в такое время, да ещё и с ребёнком?

Мир, в котором я живу, скован правилами, и по этим дерьмовым правилам я должен убирать свидетелей.

Но я не двигаюсь. Я не свожу глаз с напуганного лица ребёнка. И всё потому, что я знаю, что значит видеть смерть близкого. Узнать о ней, найти тело — это больно. А вот видеть сам процесс, смотреть, как жизнь уходит по капле, слышать этот последний хрип — это другое. Это рушит что-то внутри навсегда.

А этой девочке не больше пяти.

Тихо выругиваюсь. Выхожу из машины и подхожу к растерявшемуся мужчине. Выхватываю руку девочки и прижимаю её лицом к себе. Ладонью закрываю её ухо.

— Что за...

Он не договаривает. Я выстреливаю ему в голову.

Тело оседает на землю, не издав больше ни звука. Девочка вздрагивает от тихого щелчка глушителя, но не кричит. Она медленно поднимает на меня свои большие глаза цвета аквамарина, и в них я вижу то же, что вижу каждый день в зеркале.

Я только что подарил этому миру ещё одного

монстра.

Опускаюсь на корточки, осторожно беру её на руки. Прижимаю её голову к своему плечу, не давая посмотреть в сторону того, кто только что держал её за руку.

— Не смотри, — говорю ей я, но тут же чувствую, как её тело вздрагивает.

Она посмотрела.

Я доношу её до крыльца дома и осторожно ставлю на верхнюю ступеньку.

— Дома кто-то есть? — спрашиваю я.

Она молчит, а потом отрицательно машет головой. А я слышу женский голос из приоткрытого окна дома:

— Дверь открыта, Тео!

«Маленькая лгунья!» — усмехаюсь я про себя, а сам говорю ей:

— Спокойной ночи. И помни: врать — плохо.

Она смотрит на меня секунду, потом разворачивается и забегает внутрь.

Возвращаюсь к своей машине и срываюсь с места.

Этой девочки не больше пяти. И нет, мне не жалко её! Я просто не могу смириться с тем чувством, что создал ещё одно такое же отвратительное существо, как я сам.

Отключить голову! Расслабиться! Мне нужно срочно расслабиться, но времени у меня нет!

Я проношусь сквозь несколько спящих кварталов и резко торможу у въезда на подземный паркинг. Ледяной ночной воздух отрезвляюще ударяет по лицу.

Делаю глубокий вдох. Адреналин отступает, оставляя за собой пустоту. И в этой пустоте — детское лицо с глазами, полными ненависти и злобы.

Занимаю место в дальнем углу парковки.

Теперь мой «хищник» будет здесь, пока нам не дадут новое задание.

Беру из багажника чёрную спортивную сумку. Быстрыми движениями снимаю пахнущий чужой смертью костюм, аккуратно складываю его в сумку вместе с водолазкой. Натягиваю чёрную толстовку. Меняю брюки на тёмные спортивные штаны, обуваюсь в кроссовки.

Мне не нравится, как я выгляжу, но жизнь никогда не даёт мне право выбора.

Мне кровь из носу нужно расслабиться, ведь я думаю о том, о чём не должен!

Но мне нужно успеть вернуться в студенческое общежитие до рассвета.

Улыбаюсь про себя, покидая бетонные стены паркинга. Кто бы мог подумать, что эти четыре года пролетят так быстро! И я представить не мог, что всё окажется так просто. Тот итальяшка не солгал, и все эти четыре года я присматривал… за самим ангелом во плоти.

Луиза Монтальто.

Она оказалась той самой примерной девочкой, от приторно милой улыбки которой челюсти сводит. И каждый раз, когда я видел её на горизонте, мне хотелось лишь одного — зарычать, чтобы хоть как-то разбавить этот сахарный сироп.

Шёлковая рубашка, нежно-розовый кашемировый джемпер, скромно облегающий её хорошенькую фигурку, и плиссированная юбка, нет, не мини, а той самой правильной длины, чтобы подчеркнуть её длинные от природы ноги, но при этом не показать ничего лишнего. На ногах одни и те же розовые

Converse

. А золотистые локоны всегда аккуратно собраны в высокий хвост. И она всегда в руках держит какую-нибудь книгу. Больше похожа на скромную библиотекаршу-девственницу, чем на принцессу Синдиката, наследницу целой империи преступного мира!

Увидев её вживую на первой лекции, я подумал, что Фабьен меня разыграл, сказав, что в этой девчонке течёт кровь самой Коза Ностры! Но… я слишком хорошо знаю, что Фабьен ненавидит шутки!

Несмотря на её внешние данные, Луиза Монтальто все эти годы была невидимкой.

Разве можно найти более идеальный объект для контроля?

И самое главное — она в мою сторону даже ни разу не взглянула.

Мы просуществовали каждый в своём собственном мире, при этом были тесно связаны невидимой нитью.

Осталось лишь дождаться, когда эта девчонка соберёт свои вещи, покинет общежитие, вернётся домой. И тогда всё закончится…

Всего полчаса пешей прогулки — и я уже иду по коридору вымершего студенческого общежития. Я мечтаю о тишине. И, можно сказать, мне везёт.

Сегодня все сбежали на ту самую последнюю вечеринку, которая проводится после завершения всех экзаменов и получения степени. Это некая черта между беззаботной жизнью и взрослой, дерьмовой реальностью. Но я принял решение не ходить туда, ведь моя жизнь и так давно превратилась в дерьмо.

Открываю дверь своей комнаты, и в глаза бьёт яркий свет, а следом я слышу громкий женский стон.

На моей кровати девчонка с длинными чёрными волосами скачет на моём соседе Ноа.

На моей, мать его, кровати!

В этот момент я снова жалею, что сам предложил Фабьену заселиться не в одиночный номер. Так сказать, чтобы не выделяться.

— Какого хрена? — выкрикиваю я. — Это моя кровать!

Ноа приподнимает голову с подушки и еле слышно рычит:

— Пару секунд...

— Что? — шиплю я, еле сдерживая себя.

— Пару...

Мать его. Я вижу, как он кончает.

— Спасибо, Марсель, — шепчет мне Ноа, растянувшись в довольной улыбке.

А я хочу в этот момент лишь одного: проломить ему башку.

— ТЫ, ЧЁРТОВ ПСИХ! — рычу я. — А ну проваливайте с моей кровати!

Девчонка, которая, кажется, только сейчас заметила меня, тут же сползает с Ноа. Забавно хихикнув, она быстро собирает свою одежду и, прежде чем выйти, отправляет этому нахалу воздушный поцелуй.

Довольный Ноа закидывает руки за голову, даже не думая вставать.

— Пошёл вон! — рычу я, сталкивая его с моей кровати.

Резким движением стягиваю грязную простыню и швыряю её прямо в наглую рожу этого блондина.

Ноа смеётся. А я жалею, что сейчас при мне нет оружия.

— Слушай, я давно хотел тебе сказать — ты странный, — усмехается Ноа, не сводя с меня глаз.

— Да?

— Ты не куришь, не пьёшь, не ходишь на вечеринки и не пропускаешь ни одной лекции. Ты поступил на литературный, а я ни разу не видел тебя с книгой в руке. — Браво, мистер Холмс! — Ты бегаешь ночью, — продолжает мой сосед, наконец-то вспомнив о том, что нужно повернуться ко мне задом и надеть свои штаны. — Все нормальные люди делают это по утрам.

Вообще-то, бегаю я утром, когда ты ещё спишь. Ночью я лишь убиваю.

Но я молчу.

Ноа застёгивает ширинку и снова разворачивается ко мне:

— И ещё — я никогда не видел тебя с девушкой. Вот я все эти годы хотел спросить у тебя — а ты случаем не девственник?

Что? Смешно. В том возрасте, когда ты даже не знал, что кончать можно не только в свои носки, я уже делал вещи, от которых у взрослых мужиков волосы дыбом вставали.

— Это говорит мне человек, который не остановился, пока не кончил? — отвечаю я, недовольно скрестив руки на своей груди.

— Завтра я съеду, и моя жизнь будет посвящена лишь трастовой компании моего отца! Я имею право отдохнуть!

— Поздравляю! Только на хрена ты «отдыхал» на моей кровати?

— На твоей всегда бельё свежее. А трахаться на свежем белье — одно удовольствие, знаешь ли.

Ноа — тот самый чёртов засранец, который все четыре года ходит по лезвию моего любимого боевого ножа. Первые два года я еле сдерживал желание перерезать ему горло. Особенно после тех ночей, когда он приводил очередную девчонку и мне приходилось всю ночь слушать, как он шепчет ей банальные пошлости.

А теперь?

Теперь он стал мне кем-то вроде того самого младшего надоедливого брата, которого у меня никогда не было.

И я не знаю, когда именно это случилось. Может быть, в тот раз, когда он напился после экзамена и позвонил мне с просьбой помочь дойти до комнаты, и я тащил его несколько кварталов на себе и не бросил, хотя он наблевал на мои кроссовки. Может быть, когда он тихо сказал «прости» в три часа ночи, думая, что я сплю. А может, в тот момент, когда он купил мне свежую пару кроссовок, хотя я его об этом и не просил.

Чёрт его знает.

Но сейчас, глядя на его довольную рожу, я понимаю одну важную вещь... Я всё ещё хочу проломить ему голову, только теперь с какой-то особой любовью.

— О, бедный Марс, его простыню осквернили, — Ноа прижимает руки к груди, изображая драму. — Знаешь, что с тобой не так?

— Ты хочешь список по алфавиту или хронологический?

— Ты слишком серьёзен. Всё время. Так можно свихнуться, ей-богу. Я никогда не видел, чтобы ты просто улыбался, чувак! Хотя был один раз.

Господи, ещё раз он назовёт меня «чуваком» — и я вырежу ему язык. Это, кстати, происходит очень быстро и просто. Главное — сделать точный полукруг лезвием. И всё.

— Ты про что? — переспрашиваю я, вспоминая, о чём мне говорил Ноа.

— Ну, — Ноа ухмыляется. — На первом курсе ты исправил моё эссе по философии.

— Ты реально задолбал меня тогда! Я не спал почти неделю!

— «Бытие определяет сознание, особенно когда сознание смотрит на бытие в юбке без трусов». — Ноа смеётся, а тогда ему было не до смеха. — Препод, кстати, поставил «отлично». Сказал: «Нестандартный подход».

— Это была месть.

— Это был ты настоящий, Марс.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то язвительное, но он меня перебивает:

— Пошли на вечеринку.

— Зачем?

— Ну хотя бы ради того, чтобы ты снова дописал какую-нибудь херню. В этот раз — в реальной жизни.

О, ты даже не представляешь, сколько раз я уже это сделал!

Ноа подходит ближе и тычет мне в плечо. Ещё раз — и я сломаю ему палец!

— Давай же!

— К сожалению, не могу. Сначала мне нужно промыть глаза, потом сменить постельное бельё. И может, только тогда…

— Неужели ты откажешься посмотреть на то, как я танцую на столе перед тем, как стать скучным богатым мудаком?

— Ты уже скучный богатый мудак! — с этими словами я падаю на свою кровать и обессиленно прикрываю глаза, а перед глазами снова появляется лицо той девочки. Чёрт. Какого хрена я не могу выкинуть это из головы?

— Давай же... — слышу я шёпот Ноа прямо у своего уха. — Тебе нужно расслабиться, я знаю. А сейчас по времени как раз должно начаться самое интересное.

— О чём это ты?

— Вот пойдёшь — и всё увидишь своими глазами. Такое нельзя пропустить. У тебя ведь есть какая-нибудь маска?

— Маска? — я приоткрываю один глаз. — Нет.

— Ты знаешь, что когда ты лжёшь, у тебя морщится нос?

— Да?

— Да.

— Так зачем нужна маска?

— Вот пойдёшь — и узнаешь.

От его слов во мне сразу же оживляется тот самый психопат, который так и не успел заснуть. Как бы там ни было,

я обожаю грязные игры.

— Ладно, — сдаюсь я, понимая, что спорить бесполезно, да и мне действительно стало любопытно. — Но если ты кончишь ещё раз за сегодня на что угодно в этой комнате — я задушу тебя простынёй, — серьёзным тоном произношу я. И я ведь сделаю это.

— Справедливо, — смеётся Ноа в ответ.

И кажется, я тоже почти улыбаюсь.

Почти.

Глава 2. РЫЦАРЬ

Старый корпус университета — это отдельно стоящий кусок архитектуры, который давно пора снести, но по каким-то неясным причинам он всё ещё стоит и ждёт, когда на него выделят финансирование. И именно здесь студентам разрешают развлечься, так сказать, напоследок, — конечно, соблюдая правила, но правила никто никогда не соблюдает.

Руинизм

,

урбан-эксплоринг

... сейчас это всё в моде. И все с нетерпением ждут того часа, когда можно будет наконец прикоснуться к тренду и сделать десятки классных фотографий для социальных сетей.

Я иду за Ноа, который уверенным шагом пробирается сквозь толпу, расталкивая липких от пота парней и визжащих девиц. По довольной улыбке этого смазливого блондина я вижу, что ему здесь явно нравится, а меня мутит от этой гремучей смеси пота, алкоголя и удушливого парфюма.

Я не ханжа. Я обожаю вечеринки, но только те, что устраивает для меня и моих братьев наш Босс.

Если вы думали, что студенческие вечеринки — это грязно, пошло и мерзко, то вы просто не бывали в гостиной дома Фабьена в последнюю пятницу месяца.

Там всё намного интереснее и при этом проще. Но в этом и заключается их привлекательность.

Кто-то трахается, кто-то смотрит, кто-то считает деньги. Иногда эти роли меняются.

Ноа даже не представляет, какое дерьмо я видел. И не узнает. Потому что если узнает — мне придётся его убить.

Громкая музыка бьёт по перепонкам, вокруг суматоха, а мои мысли всё ещё застряли на лице того ребёнка. Чёрт!

Мы наконец-то добираемся до центрального холла, где толпа окружила стол с алкоголем.

Ноа берёт один стаканчик и протягивает его мне. Пить на задании строго запрещено, и я лишь делаю вид, что пью. Я подношу край стаканчика к губам, сжимаю челюсти и слегка наклоняю голову. Сглатываю пустоту.

— Смотри, Марс, — слышу я голос Ноа прямо возле уха.

В полумраке, в самом центре ритмично двигающихся людей, стоит девушка. На её раскрасневшемся лице мерцает игривая улыбка. Поймав на себе мой взгляд, она скидывает с себя блестящий топ и остаётся в одном леопардовом бюстгальтере.

Безвкусно.

— Прекрасные сиськи, — снова я слышу голос Ноа. — Кажется, её зовут Кристин.

Чёрт! И впрямь неплохие.

Красивые женщины — мой допинг. То самое запрещённое обезболивающее, когда на душе — помойка. А сегодня помойка переполнена.

Горло сразу пересыхает. Я давненько не развлекался — работы было по горло. Но я ведь, мать его, и сейчас на работе.

И тут музыка неожиданно стихает, свет приглушается, и из старых громкоговорителей раздаётся голос:

— Ну что, выпускники, готовы начать то, ради чего мы собрались?

— Что за хрень? — спрашиваю я Ноа, а голос из громкоговорителей продолжает:

— Начинается игра! Дьявольские прятки! Наденьте свои маски.

— Надевай маску! — бросает мне Ноа.

Что за детский лепет?

— В чём суть игры? — интересуюсь я, уже зная, что ответ мне не понравится.

— Все делятся на две команды. Те, у кого красная метка на руке, — в команде Дьявола. Все остальные должны спрятаться. Тот, кого поймаешь, будет в твоём распоряжении целых пять минут.

— В распоряжении? — переспрашиваю я, впиваясь взглядом в лица окружающих.

— Ага, — Ноа натягивает на голову одну из моих балаклав. Чёрт! Это точно моя балаклава! И не могу ошибиться, ведь мне их изготавливают на индивидуальный заказ. Этот тип рылся в моих вещах! — Что захочешь — то и сделаешь. Можешь пожалеть, а можешь и не жалеть.

Из динамика раздаётся начало обратного отсчёта — собравшиеся мгновенно подхватывают счёт.

К нам уверенным шагом приближается та самая Кристин. Теперь на её лице чёрная карнавальная маска. Её пальцы в красной краске ставят метку на мою руку, потом на руку Ноа.

— Я тоже в команде Дьявола, — шепчет она мне, почти касаясь губами уха.

Пять. Четыре…

— Но никто не запрещает охотиться на своих же.

Она тянет меня в центр зала.

Три!

— Давай, чувак, — Ноа одобрительно хлопает меня по плечу, и его рука задерживается на пару секунд дольше, чем нужно. — Просто выбери себе жертву. И сделай то, что никогда не решался сделать в своей жизни. Сегодня можно всё!

А разве такое ещё осталось? Мне казалось, я всё перепробовал.

Два!

Один!

Я иду тебя искать!

Звук гонка разрывает тишину. Музыка меняется на пульсирующий ритм басов. Толпа срывается с места, а мой взгляд тут же цепляется за единственное спокойное пятно.

Женский силуэт, который абсолютно не вписывается в эту картинку хаоса.

Короткое розовое платье — яркое, вызывающее пятно в этом царстве чёрного. Оно облегает каждую линию её фигуры: узкую талию и такие аппетитные бёдра. Светлые волосы рассыпаны по плечам, и при каждом шаге пряди слегка колышутся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она не кричит и никуда не бежит. Она просто идёт среди всеобщей паники в сторону старой лестницы в дальнем конце зала.

Как истинного психопата, меня влечёт то, что не нравится нормальному человеку. И если сейчас толпе нужны крики и погоня, то меня заворожило спокойствие.

Я делаю шаг за ней. Ещё один. И ещё.

Она не оборачивается и не ускоряется.

Кто же ты такая,

бесстрашная

?

Я делаю ещё один шаг. Я мог бы уже настичь её, но мне нравится наблюдать за ней.

Её плечи расправлены, голова чуть наклонена. Лёгкое платье так сексуально облегает спину. И только сейчас я замечаю, что девушка босая.

Где-то вдалеке раздаётся громкий девичий визг — кого-то уже поймали.

Но я не останавливаюсь. Она тоже.

И именно в этот момент, когда я уже почти настигаю её, чьи-то женские пальцы вцепляются в моё запястье. Меня разворачивают и быстро затаскивают в пустую аудиторию. А потом прижимают спиной к обшарпанной парте.

Чёрт! Та самая Кристин медленно опускается передо мной на колени.

— Я поймала тебя, — шепчет она, игриво улыбнувшись. — У меня есть пять минут.

А мне ведь действительно стало интересно! Но не с ней!

Хрупкие женские пальцы ловко начинают расстёгивать ширинку моих штанов.

Разве я разрешал ей это делать? Нет. Терпеть не могу инициативу!

— Встань, — приказываю я, на что девчонка лишь растерянно хлопает ресницами.

И это вызывает во мне жуткое раздражение: ты либо уже подчиняйся, либо сопротивляйся. Всё остальное — скучно.

Я инстинктивно хватаю её за волосы и резко притягиваю голову ближе к своему лицу. Она хотела запретных ощущений? Я умею давать их так, что она будет умолять меня остановиться.

Раз уж она сама напросилась. Раз уж у нас есть эти грёбаные пять минут!

— Я не люблю повторять дважды. Если уже решила побыть плохой девочкой, так делай это профессионально, — шиплю я, резко подняв её на ноги. Девчонка от неожиданности вскрикивает. — Сними бельё. Юбку тоже.

— Подожди, но это я тебя поймала! Это я загадываю...

— Быстро!

Она послушно, но слишком неуклюже выполняет то, что я сказал.

И её трусики падают к моим ногам, а за ними и юбка. Я раздражённо закатываю глаза. Беспорядок всегда раздражает меня.

Она тянется ко мне за поцелуем — я отстраняюсь. Зачем нужен этот обмен слюной?

Секс — это животный процесс на грани физиологии, и никакие сопливые детали ему не нужны.

Поцелуи — для слабаков, которые пытаются оправдать инстинкт лирикой.

Срываю со своих брюк ремень и протягиваю его этой девчонке.

— Надень его на свою шею.

Я делаю несколько шагов назад и, скрестив руки на своей груди, приказываю ей:

— А потом встань на четвереньки и ползи ко мне.

Она снова растерянно хлопает ресницами, а меня уже передёргивает от нахлынувшего раздражения. А эта девчонка лишь игриво улыбается мне в ответ. И теперь у меня вообще всё настроение пропадает.

Кристин подходит ко мне вплотную. Её пухлые губы обхватывают указательный палец моей правой руки и начинают активно сосать его. Мне нравится то, что я вижу, но восторга не вызывает.

Может потому что эта девчонка слишком старается?

И она быстро замирает.

— Это кровь? Ты порезался?

Да, мать его, это кровь! И я не порезался! Это кровь Леона Кастеля!

Но я молчу в ответ. Пусть думает, что я порезался.

— Я обожаю плохих мальчиков, — её шёпот пробирается под кожу, оставляя за собой липкий, противный след. Она прикусывает губу, и в её глазах зажигается игривый, но такой глупый огонёк. Господи, просто закрой свой рот. — Я знаю, что плохие мальчики любят...

Нет, не знаешь!

— И я могу сопротивляться, если тебе так больше нравится. — Она берёт мою руку и кладёт её на свою шею. — Я могу дать тебе то, что ты хочешь...

Нет, не можешь!

— Все запретные эмоции...

О нет, тебе явно далеко до этого. Очень дерьмовая актёрская игра. Ненавижу фальшь!

— Можешь даже… придушить меня немного.

Громкая музыка всё ещё сотрясает стены, сквозь неё пробиваются пьяные выкрики и громкие вскрики, но от последних трёх слов я проваливаюсь в тёмную яму, где нет места ни свету, ни звуку. Только звенящая тишина и этот голос… Этот проклятый женский голос.

Замолчи! Умоляю, заткнись!

Но, словно издеваясь, она выдыхает:

— Придуши меня. Будь со мной грубым.

И тут же мои внутренности сжимаются в ледяной ком. Воздух выходит из лёгких. Перед глазами больше не её разгорячённое лицо, а стеклянные глаза Мими.

— Хватит, — шиплю я, быстро отдёрнув свою руку от женской шеи.

И я быстро застёгиваю ширинку на штанах, надеваю свою маску на лицо, чтобы снова вспомнить кто я такой на самом деле.

— Эй! Закончи то, что начал! — кричит она мне, когда я уже стою у двери.

Ну что за хрень? Мать твою! Неужели она не могла просто заткнуться?

Глава 3. РЫЦАРЬ

Когда дышать становится невозможно от количества пепла внутри, я иду в своё убежище — на крышу старого корпуса университета.

Пару лет назад я нашёл это место, и оно стало для меня настоящим спасением. Я полюбил его за привкус одиночества на губах. Горьковато, терпко, но это единственное место, где я могу дышать.

Днём здесь пусто, ночью — мёртво. Идеально. Но вот только не сегодня. Внизу всё ещё долбит эта чёртова музыка. Биты пробивают не только стены, но и мою черепную коробку. Она раздражает меня, потому что сейчас я отчаянно нуждаюсь в тишине.

Когда мир пытается тебя сломать, иногда нужно просто подняться над ним, ведь чаще всего спасение кроется в простом изменении ракурса...

К чёрту все эти дерьмовые игры!

Дверь на крышу с привычным скрипом легко открывается, и сердце мгновенно выстреливает в виски.

На самом краю парапета, спиной ко мне, стоит девушка. В том самом розовом платье.

Я и забыл, что она пошла в сторону лестницы, ведущей сюда.

Делаю робкий шаг. Девушка вздрагивает.

Медленно оборачивается вполоборота. Сначала я вижу только кончик носа, прядь волос, прилипшую к щеке. Потом я вижу краешек её таких соблазнительных, пухленьких губ. А затем она поворачивает голову чуть больше, и лунный свет падает на пол-лица.

Луиза. Луиза, мать её, Монтальто!

Как она оказалась здесь? Зачем? Разве у таких безупречных созданий могут быть хоть какие-то причины подниматься сюда?

На мгновение мозг отказывается верить. Кто угодно, лишь бы не… Эта девчонка.

— Это было очень умно — спрятаться здесь, — решаюсь я.

— Я не играю, — еле слышно бросает она мне в ответ, обхватив себя руками за плечи.

Чёрт...

— Тогда зачем ты пришла сюда? — слова вырываются у меня хриплым шёпотом, ведь я знаю, что один неверный звук может подтолкнуть её вперёд.

— Я... я постоянно прихожу... сюда, — отвечает она мне, даже не обернувшись в мою сторону.

Нет! Никогда раньше не приходила!

Замечаю между её пальцами сигарету. Она прижимает её к губам, делает затяжку, и лишь после того, как из её губ вырывается струйка дыма, я слышу её тихий ответ:

— Я ни разу тебя здесь не видел, — говорю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

А я уже и забыл, каково это — дрожать изнутри!

Несмотря на то, что все внутренности трясутся, я делаю шаг вперёд и сажусь рядом с ней на парапет.

— Я... Я просто хочу побыть одна, — отвечает она мне, не сводя глаз с ночного города.

— Знаешь, это одна из самых дерьмовых идей, — отвечаю я, действуя наобум. Я никогда никого не спасал. Наоборот же, я всегда затаскивал в объятия смерти. — Здесь всего пять этажей, и приземление будет на лужайку, поэтому шанс, что ты выживешь, слишком велик. Примерно восемьдесят процентов. Если, конечно... — Она озирается в мою сторону. — Ты не приземлишься на голову.

Откуда я знаю? У меня за плечами богатый опыт, и ни одна моя «цель» не выжила после падения.

— На... голову?

— Да, но тогда тебе должны помочь. Тебя должны скинуть.

— Говоришь так, словно... помогал. — Чёрт, да она видит меня насквозь! — А ты бы это сделал, если бы я попросила тебя... помочь мне?

Слова доходят не сразу. А когда доходят, я охреневаю. Настолько, что даже воздух из лёгких вышибает.

— Почему ты просишь меня об этом?

— Ночь для того и создана, чтобы делать то, что нельзя делать при свете дня.

Вот ведь чёрт!

— А ты вообще догадываешься, что будет с тобой, если ты выживешь? — продолжаю я, сделав глубокий вдох. Меня всего трясёт изнутри, но я старательно не показываю этого. Спасать оказалось куда страшнее, чем убивать. — Тебе будет ещё больнее физически, чем есть сейчас душевно. Сломанные ноги, рёбра, таз… Лежать в больнице и месяцами ждать, когда кости срастутся, если вообще срастутся.

— С чего... ты взял, что мне... больно? — недовольно шипит она в ответ, так и ни разу не взглянув на меня.

— Может быть, с того, что ты стоишь на краю крыши в два часа ночи в полном одиночестве? Люди, у которых всё хорошо, обычно в это время спят, пьют чай или смотрят сериалы. Или тусят со всеми на первом этаже. Они не ведут переговоры с гравитацией.

Я вижу, как на мои слова её реснички начинают мелко дрожать.

— А ты, значит, эксперт по душевной боли? Часто тут... бываешь?

— Да. Это моё дерьмовое место, — признаюсь я, не отводя глаз от её лица.

— И чем же ты тут занимаешься, владелец... «дерьмового... места»?

— Думаю.

Но если быть честным, я просто пытаюсь не сойти с ума.

— Я должна сейчас спросить о... о чём? — в её голосе слышится лёгкий сарказм.

— Из вежливости, да, — отвечаю я и замечаю, что Луиза слегка отступает от края, будто заинтересовалась нашим диалогом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— О чём же? — с вызовом спрашивает она, но в мою сторону так и не поворачивается.

— О том, что мир — ублюдок. О том, что некоторые раны не заживают. О том, что иногда хочется закричать так, чтобы тебя услышали на другом конце города. Но я не капитулирую, — говорю я, вкладывая в каждое слово всю свою боль.

Не капитулирую, пока не исполню то, что пообещал. Пока не отомщу.

Я не лгу ей, хотя, наверное, должен был сказать что-то светлое и ободряющее. Но говорю лишь то, что чувствую.

Напряжение в женских плечах немного спадает.

— Капитуляция — звучит... благородно, — с иронией подмечает она.

— Возможно, но в любом случае это поражение. А я не привык проигрывать.

— А это звучит слишком... самовлюблённо! И все когда-нибудь проигрывают. Вопрос лишь в том, что каждый потеряет.

— Хочешь попытаться переубедить меня?

— С радостью бы, но… сейчас у меня совсем нет времени. Извини, — отвечает мне Луиза и снова делает шаг вперёд.

— Времени у нас предостаточно. До рассвета ещё далеко. А знаешь, мы могли бы поговорить и о тебе. Думаю, тебе сейчас это необходимее, чем мне.

Я осторожно протягиваю ей руку, но в ответ слышу лишь презрительное хмыканье.

— Мне не нужно ни с кем говорить, — отрезает Луиза.

— Уверена?

— Да. Для разговоров по душам у меня есть... психоаналитик.

У неё, оказывается, есть психоаналитик! А я думал, что всё знаю о ней, а оказалось, я ничего о ней не знаю.

— Моя компания будет намного приятней, — не отступаю я.

Моя ладонь находит её запястье. Я беру её за кисть и без разрешения подношу хрупкую руку к своим губам, не сводя своих глаз с её лица. Затягиваюсь прямо с её сигареты. Терпко. Плотно, по-мужски.

— Мальборо, я прав? — выдыхаю я вместе с клубами дыма. — Разве девчонкам вроде тебя не нравится яблоко или ментол?

— Люблю пожёстче.

Блять...

От этих слов внутри всё сжимается в тугой комок. Не ожидал такой прямоты.

Луиза резко вырывает руку и затягивается так, будто хочет спалить сигарету до фильтра за раз. И я вижу, как дрожит её спина.

— Так что насчёт — поговорить? — опять пробую я. — А может, и съесть что-нибудь? Любишь чизбургеры? Я вот обожаю, когда в него добавляют двойную порцию сыра Чеддера.

— И ещё хрустящий бекон с карамелизированным красным луком, — добавляет Луиза. — Но только если ты пообещаешь заткнуться про... проценты... выживаемости, — сдаётся она, и в её голосе появляется усталость.

— Обещаю. Буду говорить только о погоде. Она сегодня, кстати, тоже дерьмовая.

— Ненавижу разговоры... ни о чём, — морщится она и резким движением швыряет сигарету в ночную пропасть под ногами. — Лучше просто... молчать.

— Можем молчать. Но ты должна протянуть мне свою руку и довериться…

— Решил поиграть в супермена? — усмехается она в ответ.

— Нет, — уверенно отвечаю я. — Мне по душе злодеи. У них мотивация всегда интереснее.

— Как же банально, как ба...на...льно! Вы все плохие парни одну методичку, что ли, читаете?

Вообще-то, да!

Я вскакиваю и хватаю её за руку, желая перейти к следующему акту, а она отдёргивает свою руку назад, и именно в этот момент Луиза поскальзывается. Я реагирую инстинктивно и с силой притягиваю её к своему телу, спасая от гибели. Луиза судорожно ловит ртом воздух, её трясёт всем телом, и эта дрожь, словно разряд тока, передаётся и мне.

Мать его… По моему телу бегут мурашки. Как давно я не ощущал ничего подобного! Ведь я ничего прекраснее в жизни не видел. Мне безумно нравится, как эта девчонка пытается восстановить дыхание в моих руках.

— Ты… — сглатываю ком, застрявший в горле, и почти шепчу: — Ты… только что чуть…

Она молчит, а я лишь крепче прижимаю её дрожащее тело к своему торсу. На хрена я это делаю?

Сейчас она должна оттолкнуть меня, но нет. Она не отталкивает меня. Наоборот, обхватывает руками мою шею и утыкается носом в плечо, стараясь восстановить своё дыхание. Её короткие выдохи жгут кожу на моей шее, и сразу же в моих штанах сжимается пространство — так тесно, что становится больно в паху.

Чёрт, Марс! Этой девочке плохо, а ты, твою мать, возбудился! Больной ублюдок!

— А ты, кажется, сегодня оказалась в везунчиках.

— А... А ты… — Луиза не может выговорить ни слова. Ещё бы, она ведь была всего в паре миллиметров от смерти! — Ты... Ты...

Луиза не притворяется, нет. Ей плохо, но она впервые такая настоящая и прекрасная. И от этой картины я испытываю настоящий восторг.

— Ты... — пытается продолжить она. — Ты… и… ид…

— С тобой всё хорошо? — выдыхаю я.

На мой вопрос наши глаза наконец-то встречаются. И я вижу, что всегда идеальная Луиза сегодня совсем не идеальна. Щёки горят нездоровым румянцем, а под глазами — чёрные дорожки от потёкшей туши.

Люди при виде смерти обычно бледнеют, их лица уродливо искажает ужас, а Луиза прекрасна. Она прекрасна не вопреки страху, а благодаря ему! И это зрелище — самое захватывающее, что я когда-либо видел.

Луиза вздрагивает всем телом. Неужели её так напугала моя маска? И вместо того чтобы ответить, она резко отталкивает меня и бросается бежать. Я не успеваю даже ничего сообразить, а принцесса уже вылетает в тёмный дверной проём и бежит вниз по лестнице, ведущей в старый центральный корпус.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли.

Догнать. Догнать. Догнать.

Во мне сразу же просыпается зверь, который заметил маленького белого кролика. И ему плевать, голоден он или нет, ведь он может и не съесть его, но растерзать — обязан.

Я вылетаю за ней следом. В этой части здания настолько темно, что я могу ориентироваться лишь по шагам Луизы и её сбившемуся дыханию.

Бежать по такому месту — одно удовольствие. Ведь даже сквозь шум музыки и эхо наших шагов я так отчётливо слышу её дыхание. Оно у неё рваное и частое. Луиза уже задыхается. А я только вошёл во вкус.

Я не думаю. Мыслей нет. Теперь работают только инстинкты.

Я хочу догнать её. Зачем? Понятия не имею!

Мне это просто нравится. Пиздец как нравится!

Чувствую, как на моём лице растекается довольная улыбка, когда я слышу, как она ударяется обо что-то, а потом снова бежит вперёд. Она пытается уйти. Она думает, что может убежать, но я слышу, как её шаги уходят направо, а выход — слева.

Луиза явно солгала мне, когда сказала, что часто бывает здесь. Я, в отличие от неё, знаю каждый извилистый уголок. А она — маленькая лгунья.

Вдруг её шаги стихают. Я останавливаюсь. Впереди — большой зал, в котором остались лишь тяжёлые бархатные шторы. Я замираю. Прислушиваюсь и слышу тихое, прерывистое дыхание. Она пытается его сдержать, но не может. Бесшумно я подхожу ближе — так близко, что чувствую, как от шторы веет её жаром.

— Я тебя нашёл, — шепчу я через плотную ткань, и моя рука крепко впивается в её шею, а она вообще не издаёт никакого звука, кроме хрипа. И этот звук мне нравится лучше любого вопля.

Я не вижу её, но так отчётливо чувствую, как дрожат её шейные мышцы.

И запах. Мать твою, этот запах. Она пахнет страхом и чем-то сладким, чем-то таким, что ударяет мне в голову. Но в таком состоянии я не могу разобрать его на ноты. Я делаю глубокий вдох, а её дыхание сбивается в новый ритм — в испуганный и прерывистый, как у зверька, который понял, что его скоро сожрут.

Вдох-выдох-всхлип. Вдох-выдох-всхлип.

И этот ритм заводит меня сильнее, чем если бы она кричала.

Я никогда не бегал за своими жертвами — каждый мой шаг был спланирован. Но то, что я чувствую сейчас… это как подняться на Эверест. Чёртов восторг на грани удушья.

В этом старом корпусе снова становится слишком тихо. И было бы идеально, если бы воцарилась полная тишина, без этой дерьмовой музыки.

Чуть ослабляю хватку. Не отпускаю, но благородно даю Луизе сделать вдох, который ей так необходим.

— Почему ты побежала? — спрашиваю я запыхавшимся голосом. — Отвечай!

Сейчас она закричит, но... нет.

Из-под тяжёлой ткани появляется её рука. Она берёт мою вторую руку в свою дрожащую ладонь. Опускает её себе… под платье и ведёт моими пальцами по внутренней стороне своего бедра. Медленно, но так уверенно поднимая мою руку вверх.

Я чувствую тепло и влажное кружево белья, а сквозь него — как она вся горит.

И она начинает гладить себя. Моей рукой.

Вот это да, а Луиза Монтальто оказалась совершенно не такой, какой представлялась всем вокруг!

Её пальцы поверх моих начинают задавать нужный ей ритм. Она трётся о мою ладонь, медленно. Охуительно медленно. И каждое её движение отдаётся электрическим зарядом по всему моему телу. Я чувствую, как ткань её трусиков лишь сильнее намокает, и я слышу, как она старательно пытается подавить стон.

Она мастурбирует, мать её, моей рукой! И это настолько сексуально, что я готов сойти с ума. Она сама раскрывается, сама жмётся ко мне, забыв про страх или, наоборот, подогревая его до предела.

Это приятно… настолько приятно, что я чувствую, как мой член начинает болезненно пульсировать в штанах. И я впервые не хочу взять контроль в свои руки. Я хочу предугадывать, что же она сделает дальше. Что будет, мать его, дальше.

А дальше…

Луиза резко замирает, и кончик её носа утыкается в мою грудь. Я чувствую, как её тело сотрясает судорогой. Она тяжело дышит, и я вижу, как её рот отчаянно пытается втянуть воздух через ткань занавески. Изящные пальцы всё ещё сжимают моё запястье, но уже слабее, ведь все её силы ушли вместе с последней судорогой.

Я хочу что-нибудь сказать, хочу, но не могу. Ведь я, мать его, только что подписал себе смертный приговор — той самой рукой, которой Луиза только что сделала себе слишком приятно.

Мне нужно время, чтобы перевести дыхание, но я не могу не задать ей этот вопрос:

— Тебе нравятся такие игры?

— Терпеть не могу игры, — еле слышно шепчет она мне через плотную ткань.

Лгунья!

Резким движением я откидываю ткань в сторону — хочу увидеть её лицо!

— Это было не по правилам, — отвечаю я ей.

Луиза наклоняет голову чуть вбок, и она улыбается мне так, что у меня внутри всё переворачивается.

— Но зато как было приятно эти правила нарушить.

— Ты украла у меня моё желание, — шепчу я ей, проведя кончиком своего носа по пульсирующей вене на её шее. — А я терпеть не могу оставаться в лузерах.

— Тогда тебе придётся ещё раз меня поймать, мистер

bad loser.

(англ. Обозначение человека, который плохо реагирует на поражение)

Господи, её сладкий южный акцент... он прекрасен.

— С радостью, — отвечаю я, и чувствую резкий толчок в грудь. Она выскальзывает из моей хватки и бросается прочь. — Но если я поймаю, мы будем играть уже по моим правилам.

Луиза влетает в центральный холл. Там — месиво из танцующих тел. Она ныряет в толпу, и через мгновение её золотистые локоны теряются среди пьяных лиц. Я пробиваюсь следом, расталкиваю людей, но её уже нигде нет.

Глава 4. РЫЦАРЬ

Ледяные иглы душа обжигают кожу. Мне уже нечем дышать, но я делаю ещё один оборот верёвки вокруг своих рёбер. Она впивается в тело так сильно, что на коже выступает кровь. Дыхание перехватывает, но мне не больно. Больно будет, если я не смогу справиться со своими мыслями и желаниями.

Давненько я этого не делал, но сегодня мне это крайне необходимо, ведь у меня в голове пульсируют слова Луизы: «Как было приятно эти правила нарушить...»

Я берусь за свободный конец и делаю новый оборот. Туже. Ещё туже.

Но, мать её, как бы сильно я ни затягивал узлы на своём теле, перед глазами всё равно стоит образ Луизы Монтальто.

Уязвимой Луизы Монтальто.

Её раскрасневшееся лицо, разметавшиеся золотистые пряди и глаза... Боже, эти глаза — два горящих топаза, где буря сплелась с огнём. А в их глубине — страх и такой дразнящий огонёк, который вызвал во мне странное противостояние: желание погасить её, подчинить и в то же время — крепко сжать в своих руках… Так сильно, чтобы вновь почувствовать её дрожь.

Чёрт, как же она дрожала!

В моих руках плакали от боли, в моих руках кричали, в моих руках умирали! Но чтобы дрожать… Никогда!

Тёмное желание пульсирует в крови, сжигая остатки здравого смысла.

Я смотрю на свою руку — ту самую, которая теперь знает Луизу Монтальто намного ближе, чем кто-либо мог знать, и, мать его... она дрожит.

Прислоняюсь лбом к холодной плитке и шумно выдыхаю.

Член болезненно пульсирует, но я не позволяю себе прикасаться к нему. Потому что если я сейчас кончу, думая о ней, то уже никогда не смогу это контролировать.

Давненько я такого не испытывал.

Честно говоря, я уже и забыл, что это вообще бывает, и мне уже не вспомнить, когда во мне умер тот мальчишка, который мог сгорать от одного прикосновения. Моя жизнь всё притупила: даже самые извращенные фантазии теперь я исполняю по строгой инструкции, которую знаю наизусть.

А теперь всё, что теперь я хочу, — продолжить нашу игру...

Резким движением выключаю воду. Обматываю вокруг бёдер полотенце, выхожу из душа и медленно иду в свою комнату. Только глубокой ночью, когда коридоры общежития полностью вымирают, я могу наконец выдохнуть.

Я — это просто я, без какой-либо маски.

Вхожу в непроглядную темноту комнаты и обессиленно падаю на кровать.

Мысленно благодарю всех богов, каких только знаю, за то, что Ноа не притащил свою пьяную задницу в комнату. Видимо, сегодня мне всё-таки светит хоть пара часов тишины.

Мелкие раны на груди всё ещё сочатся, но уже к утру они покроются тёмной коркой. И каждый раз, глядя в зеркало, я буду видеть это напоминание: вот что случится, если я снова потянусь к тому, что мне запрещено.

Но…

Я плохой. Я плохой до глубины души.

И плохой Марс хочет ещё раз увидеть

настоящую

Луизу Монтальто.

Всего один раз...

Натягиваю толстовку, штаны и вылетаю в коридор. Знаю, что поступаю неправильно, но

ночь для того и создана, чтобы делать то, что нельзя при свете дня.

Выхожу на задний двор, натягиваю на голову капюшон. Нет, я не боюсь быть замеченным. Сегодня кампус не будет спать до самого утра, и всем будет плевать, кто ходит по его территории.

Это просто привычка.

Прохожу мимо старого корпуса, который до сих пор вибрирует от громкой музыки, сворачиваю на узкую дорожку, что выводит меня к женскому корпусу. Эта часть общежития встречает меня идеальной тишиной.

Я всегда знал, в каком номере живёт Луиза, но раньше она никогда не вызывала у меня настолько сильного интереса, чтобы я пришёл к ней «в гости». Ведь от неё так отчётливо тянуло стерильностью. Я смотрел на эту безупречную девчонку и не понимал главного: как она ещё не задохнулась в этой герметичной банке?

Но теперь всё изменилось. Я увидел трещину. И я не остановлюсь, пока не расковыряю её. Пока эта банка не треснет по швам. Пока вся её стерильность не вытечет наружу липкой, грязной правдой...

Я подхожу вплотную к открытому окну, из которого от ветра колышутся белые занавески.

И сразу же не могу отделаться от мысли, что я — конченый извращенец.

Ну и плевать. Я — он и есть!

Стоя так близко, теперь мне видно всю её комнату. Она живёт в одиночном улучшенном номере — как истинная принцесса, с детства привыкшая к комфорту. Мои глаза скользят по её шёлковой блузке, небрежно брошенной на спинку кресла в дальнем углу, затем по прикроватной тумбочке, на которой лежит книга и…

Воздух застревает в лёгких. Сердце замирает. Потому что я наконец-то вижу и саму Луизу. Спящую и полностью обнажённую на своей кровати.

Она лежит на спине. Лунный свет скользит по её шее, по плечам и по ложбинке между грудей. И всё, что я хочу, — рассмотреть её как можно лучше.

Не думая, я резко запрыгиваю в окно, и мне в нос сразу же ударяет вишнёвый аромат.

Всегда равнодушно относился к вишне, но теперь я хочу жрать её тоннами.

Я делаю шаг. Второй, и подхожу к её кровати.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Провожу пальцами по красивой обложке книги.

Ромео и Джульетта.

Открываю страницу, на которой она остановилась.

«Что есть любовь? Безумье от угара,

Игра огнём, ведущая к пожару,

Столб пламени над морем наших слёз,

Раздумье необдуманности ради,

Смешенье яда и противоядья».

Ей нравится любовь, которая убивает?

Кладу книгу на место. Склоняюсь над спящей девушкой.

Сдавленный стон, и я отдаюсь на волю порочного влечения.

Луиза лежит на спине, и я позволяю себе насладиться каждым сантиметром её тела.

Я жадно сглатываю, когда мои глаза так бесстыдно начинают разглядывать аппетитную грудь, которая слегка вздрагивает при каждом её вздохе. У неё она идеальная — высокая, нежного молочного цвета, и размер не меньше третьего! Мой взгляд задерживается на набухших розовых сосках, и я непроизвольно прохожусь языком по своим губам, представляя, какие они на вкус в сочетании с капельками её пота. От этих мыслей мой член начинает болезненно пульсировать. Я снова испытываю сильное искушение — погладить себя. Но мне, мать его, нельзя этого делать! Только не на принцессу!

Прикрываю глаза, желая лишь одного — ощутить себя одеялом, плотно зажатым между её ног.

Это безумие. Чистое, настоящее безумие. И мне чертовски нравится его вкус.

Остро, горько и так пленительно сладко.

Шумно выдыхаю. Давненько я не вспоминал о Боге, но именно сейчас я еле слышно произношу его имя всуе, ведь Луиза неожиданно начинает крутиться на постели. Её щёки заливаются густым румянцем. Точно таким же, какой я увидел на той крыше. Влажные пряди волос липнут к вискам и шее. Ресницы подрагивают, губы чуть приоткрываются.

Она начинает биться в агонии на своей постели. И я могу сказать лишь одно — агония ей так к лицу.

Обнажённая Луиза Монтальто — шедевр. Она — воплощение плотского желания. Но Луиза Монтальто в страхе — смертельный грех, который хочется совершать снова и снова, пока душа не почернеет от восторга.

—

Нет... прошу, нет...

— тихо стонет сквозь сон Луиза.

Мои ноздри раздуваются, сердце начинает колотиться где-то в горле, и я чувствую, как член болезненно упирается в ширинку.

Господи, что это создание делает со мной?

—

Нет... не надо...

— снова шепчет Луиза, отворачивая лицо в подушку.

Этот испуганный голос проникает под кожу, впитывается в кровь и разъедает меня изнутри.

А Луиза лишь мечется сильнее в своей постели.

—

Пожалуйста...

— выдыхает она дрожащими губами.

В моих штанах становится тесно до боли. Я смотрю на свою руку. Она дрожит. Вся моя кровь прилила к паху, и я не могу больше этого терпеть.

Отхожу назад, падаю в кресло, стоящее в углу. Дрожащими пальцами расстёгиваю ширинку, крепко сжимаю рукой свой каменный член и начинаю бешеный ритм. Движения выходят резкие, ненасытные, а мой взгляд прикован к ней. К Луизе, которая так красиво мучается в своём глубоком сне.

Она стонет и выгибается на постели, а её рука скользит по собственному бедру.

—

Нет...

— снова шепчет она, но уже тише.

Я ускоряю темп. Мои бёдра сами собой подаются вверх, навстречу руке.

— Да... — цежу я сквозь зубы, глядя на неё в упор.

Она поворачивает голову, и лунный свет снова падает на её лицо. Господи, этот румянец...

И я знаю, что мне не понадобится много времени, ведь я — больной ублюдок, даже не догадывавшийся до этого, что у меня есть такое сексуальное пристрастие.

Несмотря на открытое окно, воздух в её комнате становится настолько густым, что лёгкие отказываются дышать.

Моё собственное возбуждение. Её страх. И эта чёртова вишня. Всё смешалось в один отравляющий коктейль. И это самый настоящий запах греха. Тот, которым пахнет исповедь на рассвете.

Я утыкаюсь носом в её шёлковую блузку и... бурно изливаюсь на свой живот, не отрывая от неё глаз. Горячая влага пропитывает толстовку. Я кончаю на себя, как животное.

— Луиза Монтальто, — рычу я, не сводя глаз с её прекрасного лица.

И, словно услышав мой голос сквозь сон, Луиза резко вскакивает с постели.

«Она же сейчас увидит меня!» — проносится в моей голове, но моему телу плевать.

Мне нужна передышка, чтобы собраться с мыслями. Я обязан с ними собраться, иначе я совершу ещё более страшный грех. И она, сама того не зная, даёт её мне, закутывая своё обнажённое тело в одеяло.

Она тяжело дышит, я тоже.

Её сердце болезненно колотится, моё тоже.

Ей дурно, и мне тоже...

«Она увидит меня!» — снова кричит мой мозг. Но разум возвращается только тогда, когда Луиза вскакивает с кровати и забивается в угол. Её голубые глаза смотрят ровно на меня.

Она увидела меня...

Чёрт! Я жду, когда она закричит, но она не кричит. Она просто смотрит на меня. Смотрит так, будто я — ночной кошмар, который вдруг стал реальным.

Почему она не кричит?

Её хрупкая, дрожащая рука тянется к баночке на прикроватной тумбочке. Я сразу узнаю её — это мелатонин. Луиза откручивает крышку и кладёт в рот несколько таблеток.

А я смотрю на неё. Охреневший. Онемевший. Всё ещё тяжело дышащий.

Значит, закричит сейчас, но... снова нет.

Она подтягивает ноги к груди, вжимается спиной в стену. Нащупывает сумку и начинает нервно перебирать содержимое, но своих глаз от меня ни на секунду не отводит. И она достаёт телефон.

— По-помогите, — еле слышно шепчет Луиза, и я слышу мужской голос в динамике её телефона. Кому она звонит? Братьям? — Про-прошу вас, мистер Эшкоб... Это Луиза. Луиза Монтальто. Ваша пациентка. Вы сказали, что я могу звонить вам в любое время…

Нет, она звонит своему грёбаному психоаналитику. Я знаю, что должен уйти, но я не могу. Её реакция вызвала во мне ещё больший интерес к ней.

— Мне… Мне нужна помощь. По-пожалуйста… — её голос ломается. — Он снова пришёл. Пожалуйста, помогите мне…

Снова?

Я замираю.

Что значит «снова»?

— Да! Я не пропускала ни одной таблетки, и я выпила уже больше положенной дозы, но он снова пришёл…

Что за хрень?

— Он просто смотрит, — всхлипывает она. — Снова наблюдает за мной… И я не знаю, как далеко он может зайти.

Она это обо мне?

— Они не помогают! — кричит она в трубку и сбрасывает вызов. Потом отбрасывает телефон в сторону... и начинает тихо петь.

Дрожащим голосом. Едва разборчиво.

—

Ninna nanna, ninna oh. Questo bimbo a chi lo do?

(ит. Баю-баюшки-баю. Этого малыша кому я отдаю?)

— Пожалуйста, уходи… Пожалуйста...

Я знаю, что я должен сделать — я должен успокоить её, но она настолько кажется беззащитной, что всё, чего я хочу, — заставить бояться ещё сильнее. Так, чтобы увидеть ещё больше прекрасных граней принцессы.

Я делаю шаг, потом ещё один и подхожу к ней. Она зажмуривается и еле слышно начинает шептать:

— Зачем ты снова пришёл? Зачем…

Провожу рукой по её голове. От моего прикосновения она вздрагивает всем телом, как загнанный зверёк. Её дыхание сбивается.

— Зачем ты снова пришёл? — снова повторяет Луиза.

Я склоняюсь к её уху и отвечаю на её вопрос:

—

Чтобы посмотреть, как ты боишься. У тебя это так красиво получается, принцесса.

Глава 5. РЫЦАРЬ

Правило 1. Точка невозврата

До начала активной фазы всегда есть возможность отступить.

Но после пересечения критической черты сомнения недопустимы.

Любая нерешительность может стать фатальной.

Цель обозначена, решение утверждено — исполнитель приступает к действию.

Анализ и осмысление допустимы только после завершения операции.

«Le Code du Silence»

Сердце колотится в бешеном ритме, в ушах звенит. Мои глаза слипаются.

Я не сомкнул глаз до самого утра.

Я не мог оторваться от воспоминаний.

Я, словно обезумевший, всю ночь заново переживал то, что произошло в её комнате.

Я, как конченый извращенец, прокручивал в своей памяти, как Луиза Монтальто билась в агонии. И делала она это прекрасно.

Просто поверьте мне на слово, я видел это не один раз. Все мои «цели» так делают в конце. Но такого изящества я ещё не встречал.

«Я не знаю, как далеко он может зайти».

Её слова эхом отдаются в моей голове, разрушая последние грани самоконтроля. И сейчас я сжимаю кулаки до побелевших костяшек, борясь с искушением продолжить то, что я начал.

Пальцы застыли над экраном телефона. Весь мир вокруг меня сжался до одной кнопки. Всего одно грёбаное нажатие… И я узнаю, кто же такая Луиза Монтальто на самом деле.

Мне не составило труда отыскать клинику, где принимает этот чёртов мистер Эшкоб. И даже узнать номер, под которым Луиза Монтальто значится в медицинской картотеке. Она — пациент под номером 2317. Интересное число. На первый взгляд кажется случайным набором цифр, но если сложить их вместе… Получается

13

. Как говорят, несчастливое число. Хотя я никогда не верил во всякие суеверия. Чепуха всё это, сказки для впечатлительных!

И конечно, я изучил её медицинскую карту. Она наблюдается у психотерапевтов с шести лет. Её жизнь состоит из кошмаров, фобий и навязчивых страхов.

У этой девчонки жизнь оказалась намного интереснее, чем я предполагал!

И я хочу нагло залезть своими руками в её душу, чтобы снова увидеть, как прекрасна может быть настоящая Луиза Монтальто.

Это желание выжигает меня изнутри, и остановить его я больше не в силах, ведь у меня есть доступ к аудиозаписям её исповедей. Осталось лишь нажать на кнопку, чтобы скачать их, но я гашу экран телефона.

Дерьмо!

Прикрываю глаза, но её образ не гаснет. Он выжигает сетчатку изнутри. Я снова вижу её идеальное лицо, прекрасно окрашенное гримасой ужаса. Изящную ножку, запутавшуюся в скомканном одеяле. Испарину, выступившую на идеальном женском теле.

Она свела меня с ума.

Мне всегда казалось, что все мои чувства умерли вместе с Мими, прямо на том чёртовом маленьком кухонном столе. И у меня ничего не осталось, кроме физиологии — я могу лишь логически осознавать, что должен чувствовать.

Сочувствие? Сожаление? Восторг? Нет, я никогда ничего подобного не испытывал на заданиях. Лишь холодное, отстранённое любопытство — мне нравится наблюдать за моими «целями», ведь причина их страданий — я.

Да! Я — дерьмовый человек. Нет, не монстр. Что-то гораздо более банальное и оттого более тошнотворное. Скорее, я просто бракованная модель человека. Внешне всё на месте: две руки, две ноги, могу поддержать разговор о всякой ерунде, даже ванильное мороженое люблю. А внутри — выжженная земля.

Но сейчас по мне пробегает дрожь. Ведь всего секунду назад я нажал пальцем на кнопку, на которую мне нельзя было нажимать.

В моих наушниках раздаётся приглушённый мужской голос:

«С вашего разрешения я начну запись».

В ответ — лишь тишина.

«Расскажите, что привело вас ко мне».

И снова тишина. Только вдалеке кто-то шумно сглатывает, и этот звук выдаёт напряжение в комнате.

«Это уже пятый ваш визит, и вы всё никак не решаетесь начать».

Она молчит, а я нервничаю, ведь проникнуть в чужую душу оказалось куда страшнее, чем выпустить кому-то кишки! Это глубже, что ли.

«Поймите, я не смогу вам помочь, пока вы не станете… доверять мне».

На мгновение меня пронзает сомнение — а вдруг я ошибся и взял не те файлы? Но тут раздаётся её голос, такой тихий и неуверенный, что я прибавляю громкость.

«Вы знали, что у вас на потолке... семь трещин? Каждая из которых даёт ещё не менее двух последующих. Сейчас они... тонкие, словно ниточки, но если их вовремя не залечить, станут ещё глубже, чем каждая, что породила их».

В записи слышен лёгкий, почти неуловимый звук — вероятно, мистер Эшкоб откинулся на спинку кресла.

«Нет, не знал, мисс», — отвечает доктор.

«Ваш контакт дал мне доктор Мартинс. Я наблюдалась у него с самого детства. Разве он не передал вам мою историю?»

«Врачебная тайна не позволяет нам передавать какую-то информацию. Даже между собой. Поэтому вы должны открыться мне, как когда-то доктору Мартинсу, иначе у нас ничего не получится. Вам нужно начать с самого начала. Так что вас привело ко мне? Что вас беспокоит? Тревожность? Бессонница?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пауза. Потом я снова слышу её голос, ставший вдруг таким неуверенным:

«Он. Меня беспокоит он».

Холодок пробегает по спине, и я нервно сглатываю.

«Кто?» — переспрашивает её психотерапевт.

Молчание, и снова эта давящая тишина.

«Тот, кто приходит ко мне. Я зову его моим личным демоном».

«Сможете описать его?»

«Я никогда не видела его лица, но мне кажется, что он соткан из самой тьмы. И ещё…»

Нажимаю на кнопку «Пауза» и отрываю взгляд от своих пальцев, отбивающих нервный ритм несуществующей мелодии по краю стола. Поднимаю голову и поворачиваюся в ту сторону, где сидит Луиза.

И она снова идеальна — будто и не было ночной агонии. Луиза крутит в руках пустой стаканчик из-под капучино и мило улыбается Карине Дебу, которая без умолку болтает.

А я сразу же представляю, как сейчас от неё пахнет — вишня, молочный кофе и лёгкий шлейф табачного дыма.

Луиза сидит ко мне боком, но я всё равно вижу ее. Вижу, как её губы, сжатые в тонкую линию, вдруг размягчаются. Как подушечка её большого пальца медленно касается её нижней губы. Она водит ей взад-вперёд, так задумчиво и так сексуально, что у меня в горле пересыхает.

И мой мозг сразу делает пометочку: такие губы нужно использовать только по самому грязному назначению.

Чёрт...

Словно почувствовав на себе мой взгляд, Луиза резко оборачивается. Наши глаза могли бы встретиться, но я не должен показывать ей свою заинтересованность. Поэтому я моментально отвожу взгляд на свои руки и делаю вид, что полностью погружён в музыку.

Нажимаю на кнопку «Старт» на экране смартфона.

«Мне кажется, мы с ним похожи», — снова слышу я голос Луизы в наушниках.

«Чем же?»

«Наверное, мы оба сумасшедшие».

Ухмылка растягивается на моих губах. Я снова тайком перевожу взгляд на девушку за столиком в студенческом кафетерии. Сейчас Луиза уже смотрит в окно, её мысли явно далеки от разговора, который ведёт с ней Карина.

А голос психотерапевта в наушниках продолжает:

«Вам нужно рассказать мне, когда вы впервые увидели его».

«А вы говорите, что ничего не обсуждали с доктором Мартинсом».

«Вы меня поймали, мисс!» — смеётся мистер Эшкоб в ответ. — «Но чтобы понять, почему вы видите его…»

«Знаете, мне уже не вспомнить, когда это началось», — перебивает его Луиза. В её голосе холод, граничащий с отчаянием.

«Вам нужно…»

«Начать с самого начала!» — снова обрывает она доктора, не давая ему закончить мысль.

«Ну, вот мы и вернулись к тому, с чего начали».

«Значит, теперь вы поймали меня», — подмечает Луиза в ответ.

«Да! Гибкость ума и стратегическое мышление — одно из ключевых качеств психотерапевта. Ну так, я слушаю вас, мисс. Очень внимательно. Не хотите рассказать мне о своём детстве?»

Она молчит. Даже не присутствовав там, я чувствую, как на фоне сгущается напряжение. И вдруг её прорывает:

«Не хочу, но кажется, мне придётся это сделать. Я родилась в мире, где девочек не ждут. Не празднуют их рождение и чаще просто не замечают. Обычно их воспитывают няни или родственники со стороны матери. Только тем немногим, кто вырос в счастливой семье, знакомо истинное тепло материнской заботы. Но счастливые семьи, созданные по любви — это редкость. В нашем мире любовь презирается в любых её проявлениях, а вот холодный расчёт и циничная выгода всегда приветствуются! Поэтому к девочкам относятся как к инвестиционному активу. И все знают, что будущие дивиденды напрямую зависят от текущих вложений. Наша ценность измеряется удачностью замужества. Ценна та дочь, которая в день своего восемнадцатилетия не задувает свечи на именинном торте, а принимает поздравления с обручением. Это высший пилотаж семейного планирования! А мужчины в нашем мире имеют особую, патологическую слабость к контролю. Даже над человеческими судьбами. Особенно — женскими. Знаете, в отличие от мальчиков, от нас многого не требуют — главное, чтобы брак принёс нашим семьям связи, деньги и породистых наследников. Но чтобы за тебя предложили высокую цену, ты должна соответствовать этой цене. Симпатичное личико, достойное образование и смекалистый ум, хорошие гены и главное — знание своего места, того самого угла, на который укажет тебе супруг. Не так уж много, правда? Вот только я оказалась бракованной».

Она особенно выделяет слово «бракованная». И я снова не могу отвести взгляд от её лица. Где этот брак? Она ведь идеальна! Ей досталась прекрасная внешность, да и у Луизы был высший балл на потоке! И её голос, словно слыша мои мысли, быстро поясняет:

«Я поздно начала говорить. И мой… отец уже готов был поверить, что его ребёнок родился умственно отсталым. Но я молчала, потому что мне было слишком комфортно в той тихой вселенной, что существовала внутри меня. В свой шестой день рождения я впервые осмелилась совершить то, о чём так долго мечтала: переступить порог материнской спальни — комнаты, куда мне был строжайший запрет. Именно там я впервые и увидела свою мать — случайно нашла её снимок в комоде. Она была поистине красивой женщиной — мои братья не солгали мне. Я провела с ней всего несколько секунд, а потом в комнату вошёл отец. Фотография была вырвана и мгновенно разорвана на куски. И он впервые узнал о моей проблеме. Отец воспринял это как личное оскорбление. Он молчал несколько дней, но я слышала его проклятия и шёпот, обвиняющий мою покойную мать в том, за что она так обошлась с ним? Но его можно было понять, ведь я должна была стать королевой в шахматной партии его жизни, фигурой, за которую многие хотели бы отдать всё. А стала лишь пешкой. Бесполезной и ограниченной».

Я просто не могу поверить своим ушам. Оказывается, она лишь пыталась быть идеальной.

«В тот момент даже не было сразу ясно, чей мир рухнул сильнее — мой или его».

«Но я не вижу и не слышу каких-либо отклонений у вас».

«Я просто очень упрямая. Я научилась контролировать себя. А когда не могу этого сделать, то просто молчу. Всё элементарно просто».

«У вас проблема с...» — слышу я голос мистера Эшкоба, как только Луиза замолкает. Она словно нуждается во времени, чтобы перевести дух.

«Прошу вас, не произносите это вслух!» — сразу же перебивает она своего доктора.

«Как пожелаете, мисс Монтальто. Но ваша проблема приобретённая или врождённая? Возможно, кто-то из членов вашей семьи был жесток с вами в детстве? Вы ведь не единственный ребёнок в семье, я прав?»

«У меня два старших брата».

«Возможно, ваши братья были с вами жестоки?»

«Мои братья — плохие люди. Но только они дарили мне хоть какую-то заботу и тепло. Хотя, вероятно, причина была в том, что я родилась дефектной сукой. Такую чаще всего просто жалко».

«Почему вы так себя назвали?» — спрашивает мистер Эшкоб. Его вопрос, кажется, выводит её из равновесия.

«Так называл меня… отец. В его словаре для меня находилось много определений. Со временем я привыкла. Я даже смогла осознать, что он ни разу не преувеличивал. Я действительно такая», — еле слышно произносит Луиза. Эти слова даются ей с огромным трудом. Я слышу, как в её голосе дрожит боль. Мистер Эшкоб предлагает ей воды, видимо заметив её состояние, но Луиза отказывается.

«Вернёмся к тому, кто приходит к вам. Опишите мне его», — возобновляет он допрос, стараясь не давить.

«Это мужчина. Он одет во всё чёрное. И соткан из всех моих тайн».

«Сможете рассказать мне, что он делает в ваших снах?»

Она молчит, собираясь с силами. Затем голос её становится тише, почти шёпотом:

«Смотрит. Он просто смотрит на меня. Смотрит и молчит». — Она сглатывает, пытаясь унять дрожь в голосе. — «А я жду. Жду, когда он...»

«Что сделает?» — подталкивает её доктор, чувствуя колебания.

Я слышу, как Луиза жадно глотает, смачивая горло водой, от которой отказалась пару секунд назад.

«Когда обнажит этому миру меня настоящую».

«Вам страшно рядом с ним?»

«Да», — осиливает Луиза.

Луиза резко оборачивается, а я быстро отворачиваюсь, но всё равно вижу, как ей становится некомфортно. Как её прекрасные глаза мечутся по лицам людей вокруг. Луиза снова отворачивается, но не проходит и двух секунд, как опять поворачивается. Её густые реснички растерянно дрожат. Луизе явно нехорошо, она чувствует, что за ней кто-то следит.

И в этот момент в моих наушниках снова возникает голос её доктора:

«От чего умерла ваша мать?»

«Её убили — зарезали в гостиной нашего дома».

Она произносит эти слова таким тихим и дрожащим голосом, что я едва могу их расслышать.

«Вы видели её тело или того, кто это сделал?»

«Нет».

«Возможно, вы боитесь, что он хочет сделать с вами то же самое, что сделали с вашей матерью?»

Моё сердце пропускает удар, когда я слышу её ответ:

«Нет. Он лишь хочет рассказать всем мои тайны».

«Какие тайны?»

Луиза молчит в ответ. А я жду объяснений с таким же интересом, как и её психоаналитик.

«Продолжайте говорить, мисс Монтальто!»

«Нет. Всё!»

«Мисс Монтальто, поймите, мне нужно...»

«Нет! На этом всё!»

«Но, мисс...»

«Просто выпишите мне рецепт на какую-нибудь дрянь, чтобы я спала как убитая!»

«Конечно, мисс, но сначала вы ответите на мой вопрос».

«Он хочет обнажить то, что я скрываю от всех. Он хочет показать всем, кто я такая на самом деле. Ведь он один знает всю правду!»

Запись обрывается. Я медленно достаю наушник и сжимаю его в ладони, чувствуя, как пальцы дрожат.

Это было самое прекрасное, что я когда-либо слышал.

Её голос. Её дрожь. Её сбитое дыхание, которое пробивалось сквозь слова.

Как же она красиво задыхалась от собственной правды...

Делаю глубокий вдох и слышу голос Карины:

— Что с тобой? Ты вся дрожишь. — Луиза молчит на её слова. — Тебе нехорошо?

— Всё... всё...

Принцесса делает паузу, и я замечаю, как её рука опускается под стол. Луиза незаметно приподнимает край своей юбки и резко сжимает нежную кожу с внутренней стороны. От увиденного меня самого начинает колотить, а Луиза щипает себя снова и снова. И я вижу, как каждый щипок заставляет её ноги вздрагивать под столом.

— Всё... хорошо, — отвечает она, как только на её щеках появляется яркий румянец.

В это сложно поверить, но боль принесла этой девчонке облегчение.

— Может, пойдём? — продолжает Луиза, обращаясь к Карине, прикусив губу.

Карина кивает.

А я, как идиот, вскакиваю со стула одновременно с Луизой, и мы сталкиваемся. Картонный стаканчик с моим вишнёвым латте опрокидывается, горячая жидкость заливает мои кроссовки и её кеды. Мы одновременно приседаем, и в этой суете моя рука задевает её. Пальцы скользят по влажной, горячей коже, которая покрылась лёгкой испариной. Доля секунды — и мурашки пробегают по моей собственной руке. И мне уже не разобрать, чью именно дрожь я чувствую.

— Извини, — шепчет она мне, растерявшись. — Я... могу купить тебе новый. Какой это был кофе? Вишнёвый латте, я права? Я тоже его люблю.

Господи, сама невинность... Но я-то теперь знаю, что это лишь красивая маска.

Её юбка задирается, и мои глаза снова падают на красные следы на её бедре. Я не успеваю отвернуться. Да и не хочу. Луиза замирает, ведь она смотрит туда же, куда смотрю я. На эти багровые отпечатки, которые я уже мысленно изучил вдоль и поперёк.

И в следующее мгновение её щёки вспыхивают тем самым румянцем. Она резко одёргивает край юбки. Её губы приоткрываются. Она хочет что-то сказать, но не может, или не решается. А я смотрю на эту капельку вишнёвого латте на её запястье и мысленно шепчу ей:

«Я хочу узнать все твои тайны, Луиза Монтальто. Вот моё желание, которое ты мне должна».

Глава 6. ПРИНЦЕССА

Быть не таким, как все, — это всегда борьба. Кто-то сражается с собой, пытаясь втиснуться в рамки «нормальности». Кто-то — с миром, отвоёвывая право на свою «ненормальность». Но, к сожалению, ни те ни другие не находят счастья в этой изнурительной войне. Ведь борьба, как ни крути, приносит только пот и слёзы. И те и другие — одинаково солёные на вкус.

Жить с психофизическими отклонениями — это быть в вечной войне с самим собой, с тем, кого создала природа, с тем, с кем, по идее, должен быть в гармонии. Это постоянная, изматывающая попытка перекроиться по чужому лекалу. И всем вокруг плевать, насколько комфортно тебе в этой новой оболочке! Никто никогда не спросит, не жмёт ли она!

За годы этой изнурительной борьбы с самой собой я перепробовала всё, чтобы стать

нормальной

. Другая на моём месте давно бы сдалась, но мне нужно было быть идеальной — для того, чьи глаза всегда смотрели сквозь меня...

— Ты видишь это, Джорджо? Ты на неё посмотри! Она же слабоумная!

Отец дёрнул меня за руку, заставив сделать неловкий шаг вперёд. Он повернул меня и поставил на самое видное место, желая, чтобы Джорджо лучше оценил все мои изъяны. Я ощутила себя раненым зверьком в клетке, у которого отняли возможность укрыться. В памяти всплыл образ особенного тигра, которого мы с братьями видели в зоопарке. Как объяснила нам наша tata Марина, он родился таким — три лапы были нормальные, а четвертая чуть короче других, и из-за этого он прихрамывал. Реакция детей, стоявших вокруг его клетки, разделилась: кто-то сочувствовал, кто-то насмехался. В этот момент я была на его месте.

(ит. няня)

— Давай! Скажи что-нибудь! — выкрикнул отец, и его кулак со всей силы врезался в массивный стол. Гулкий удар прокатился по комнате.

Моё тело отозвалось мгновенно — сжалось в комок, желая лишь одного — стать невидимой.

— Говори, — прошипел он. Его веки судорожно сомкнулись, будто он с огромным усилием сдерживал ярость, готовую вырваться наружу и причинить боль. Мне.

— Я… я… я…

— Мать твою! — громко выругался отец, не дав мне закончить свою мысль. — Вот её «подарок» мне! Посмотри! Клара всегда была неблагодарной сукой!

— Остынь, ради всего святого! — заговорил наконец-то дядя Джорджо.

— Остыть? — голос отца стал низким. — Послушай, Джорджо, как только Луиза родилась, я предложил Салери союз. Они взяли время на размышление, и теперь наконец-то начали переговоры по обсуждению деталей. А тут... такое!

— Хотел как можно скорее от неё избавиться? — усмехнулся Джорджо на слова моего отца.

— Они дадут нам поддержку на арабском направлении. Это выгодно, мать твою!

— Ну да, ну да. Сколько ты предложил им за руку Луизы?

— Много, но этого явно не хватит, если они узнают, что она оказалась слабоумной.

— Просто не говори Салери об этом. Потяни время.

— Потянуть время? Знаешь, я всегда прислушивался к твоим советам, но сейчас ты ляпнул явную хрень!

— Если бы ты прислушивался к моим советам, то всё было бы иначе. С тобой. С Кларой. — Дядя Джорджо ткнул пальцем в мою сторону. — И с ней! Она бы не была твоей обузой! Нужно было всего лишь позволить ему…

— Заткнись, Джорджо! Не смей произносить его имя в моём доме, иначе я проломлю тебе башку! Мне нужен от тебя совет, а не укор! До меня дошли определённые разговоры. Люди Салери начинают задаваться вопросами, почему ставки были подняты так высоко. Не думаю, что мне нужно объяснять тебе, о чём именно они шепчутся. Если всплывёт правда о ней, то это будет позор, от которого нашей семье уже не отмыться.

Дядя Джорджо опустился передо мной на одно колено.

— Скажи мне, — спросил он тихо, — когда ты думаешь, слова в голове идут ровно?

Я испуганно кивнула. Да, внутри всё было ясно и чисто.

— Здесь нет ничего страшного, Винченцо, — обратился дядя к моему отцу.

Но мой отец уже ничего не слышал. Одним резким движением он схватил со своего рабочего стола пистолет и открыл бешеную стрельбу по своему же кабинету. Пули стали кромсать портреты предков. Он стрелял каждому в голову, нанося чёткий выстрел в лоб. Он не кричал. Его лицо застыло, и лишь безумный блеск зелёных глаз выдавал бурю внутри. Воздух стал едким и тяжёлым, насыщенным запахом пороха и болью — той, что звенела в ушах громче любого крика.

От ужаса происходящего я инстинктивно вжала голову в плечи, ладони прижала к ушам, но тишина внутри была куда страшнее — в ней звучал лишь один вывод: это я во всём виновата. Я — причина его злости.

— Просто стой и не вздумай плакать, — прошипел Джорджо прямо в ухо, его пальцы грубо вцепились в мою руку, прижатую к голове. — Он не должен видеть твою слабость. В семье Монтальто нет места слабым.

В ответ на его слова я кивнула.

— Я знал одного человека, похожего на тебя, — проговорил Джорджо так, чтобы только я могла его услышать сквозь громкие выстрелы, — и он смог стать нормальным. Если постараешься, то и ты сможешь. Ты ведь хочешь, чтобы папа любил тебя? — Я кивнула в ответ на его слова. — Тогда будь очень, очень хорошей и послушной девочкой. Во всём…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Луиза! — звонкий голос Карины вырывает меня из воспоминаний. — Что ты там зависла, как в трансе?

Щелчок в голове ставит всё на места. Я не в кабинете отца. Я вишу вниз головой в огненно-красном гамаке.

— Ты потерялась в медитациях? — спрашивает Карина с лёгкой насмешкой.

Да. Но не в тех, о которых она думает. Моя медитация — это не спокойное дыхание. Это изнеможение. Чем сильнее дрожат мышцы, тем тише становятся голоса в голове. Психоаналитики с раннего детства пичкали меня таблетками, но ни одна не заглушила мысли так, как боль.

— Я понимаю, что это последняя наша тренировка, — напоминает мне моя уже бывшая одногруппница, — и я тоже буду скучать по тому, как дрожат мышцы на моей заднице, когда я вишу вниз головой, но...

— Хочу… ещё немного остаться. Мне нужно потянуть… спи-спину, — лгу я Карине.

Но мне просто некуда сегодня идти. Библиотека закрыта на санитарный день, в кинотеатре — ажиотаж на премьере, и билеты просто не достать! В коридорах общежития слишком пустынно — большая часть студентов уже давно вывезла свои вещи, другая часть уехала на каникулы, да и до нового заезда ждать ещё несколько месяцев. А возвращаться в свою комнату… Нет. Только не туда. В её тишине я становлюсь беззащитной. Ведь тишина — это его территория. А ночь — его время.

Сегодня моё спасение — это изнеможение. Я должна выжать из своего тела все силы, и только тогда, быть может, я усну сном младенца.

— Тогда не забудь оставить ключ в комнате дежурного. Мы сегодня были последними, и никого больше не будет.

Положительно киваю Карине и начинаю ждать, пока эхо шагов моей одногруппницы не стихнет, и только тогда медленно спускаюсь на пол. Сначала запираю дверь, потом проверяю замки на окнах. Нет, я не стремлюсь остаться в полном одиночестве — у меня склерофобия.

Лишь ночью, когда стены начинают душить меня, я позволяю себе спать с открытым окном.

Подключаю смартфон к колонкам, загружаю свой плейлист.

Терпеть не могу музыку для релаксации. Её слащавые пассажи, как скальпель, вскрывают старые раны, обнажая кровоточащие нервы. В паузах между нежными нотками арфы, когда, кажется, нужно расслабляться, просачиваются навязчивые мысли. Они нашептывают обрывки фраз, которые хочется никогда не вспоминать.

Психам это не нравится. Людям с поломанными головами никогда не нравится слышать собственный голос разума. Он лжив и слишком жесток. Нам нужно, чтобы что-то перебивало наш внутренний хор безумия.

Помню, как комната Микеле дрожала от тяжёлого металла, и я никогда не ругалась с ним из-за этого. Я понимала, что ему было нужно — чтобы внешний мир орал громче его внутренних демонов. Особенно тогда, когда он очищал свои боевые ножи от крови…

Из динамиков вырывается голос

Bea Miller

. Наивный тембр, но слова врезаются в мою душу острыми осколками стекла, попадая в самые болезненные точки:

«You gotta be a strong girl».

(англ. «Ты должна быть сильной девочкой».)

Знаю, что это как налепить пластырь с

Hello Kitty

на зияющую пулевую рану — бессмысленно, но почему-то от него делается немного легче.

Но в голове не уходит одна мысль — о том, что произошло на той вечеринке.

То, что я сделала… я не знаю, почему я это сделала. Наверное, потому что больше никогда у меня не будет права делать то, что я хочу.

С силой отталкиваюсь от пола, быстро обматываю ткань вокруг ладоней и взбираюсь выше, пока не оказываюсь у самого потолка. Я принимаю позу

Халасана

— сложную, болезненную асану. Спина выгибается в неестественном изгибе. Именно так, вниз головой, когда весь мир опрокинут с ног на голову, мой разум наконец-то ненадолго замолкает, уступая место пустоте.

—

Когда ты обращаешься со мной вот так, это подталкивает меня

, — шепчу я слова песни. —

Когда ты ломаешь мне спину, я становлюсь сильнее…

Я медленно вращаюсь всем телом в алом полотне, и в тот самый миг, когда я завершаю круг, мои глаза резко распахиваются… от ужаса.

В огромном тёмном окне, за которым хлещет ливень, стоит он.

Мой личный дьявол.

Он стоит вдалеке, но я знаю, что это он. Это как узнать в толпе незнакомцев единственное родное лицо.

Мужской силуэт начинает медленно двигаться — идёт сквозь дождь прямо к моему окну. Расстояние между нами тает, и теперь я вижу его ясно.

Чёрный двубортный костюм. Дорогой, идеально сидящий, как вторая кожа. Он надет поверх чёрной водолазки с высоким воротом. А на лице — чёрная маска в стиле того самого злодея Бэйна, но вместо привычного намордника её нижняя часть заканчивается пастью волка, будто зверь беззвучно скалится. Единственное, что можно разглядеть на его лице — глаза и чёрные идеально зачесанные на один бок волосы.

Ледяной спазм пронзает меня с макушки до пяток. Сердце замирает, а потом начинает биться заново, но уже где-то в горле.

Он делает последние шаги и замирает. Между нами теперь лишь запотевшее стекло.

Он пришёл. Это не может быть правдой! Но он… снова пришёл!

И есть только два логичных объяснения этому.

Первое — я окончательно свихнулась.

Второе — мой ночной кошмар, мучивший меня столько лет, каким-то непостижимым образом выбрался на свободу.

Но я ведь не уснула! Нет, нет, нет…

Крик рвётся наружу, но он не находит выхода, и из горла вырывается лишь хрип. Я медленно сползаю с гамака на холодный пол, не отрывая взгляда от его глаз.

Они не мигают. Они смотрят прямо на меня, и во взгляде этом нет злости, но зато есть что-то более ужасное — наслаждение. Он словно разглядывает бабочку, бьющуюся о стекло, которой никуда не сбежать.

— Нет… нет, нет. Нет! — шепчу я.

Паника обрушивается волной. Внутри всё бьётся в немой агонии, а разум не может найти выхода. Сквозь этот внутренний хаос прорывается строчка из песни:

«Ты должна быть сильной девочкой»

…

А мой личный демон медленно поднимает руку, и его указательный палец указывает прямо на меня. Он жестом приказывает мне подняться на ноги и подойти к стеклу вплотную.

Самоубийством было бы добровольно шагнуть к нему навстречу!

Моё сопротивление не остаётся незамеченным. Он неодобрительно качает головой на моё поведение. Жест до боли знакомый. Так же делал мой отец, когда я расстраивала его.

И на запотевшем окне появляются всего два слова:

«Давай поиграем».

Внутри всё сжимается. Желудок сводит, дыхание сбивается. Я резко мотаю головой — нет, нет, только не это. А мой личный демон разочарованно вздыхает.

И я срываюсь.

Разворачиваюсь и бросаюсь бежать. Прочь от окна, прочь из этого проклятого зала. Натыкаюсь на скамейку, но боли нет — только одна мысль: убежать как можно дальше от него! Я бегу к двери, спотыкаясь о собственные ноги, дёргаю за ручку и наконец-то выбегаю на улицу — и сразу на меня обрушивается ливень. Ледяные капли бьют по коже, но я не замечаю холода. Сбежать. Только это имеет значение.

Я бросаюсь вперёд и… тут же врезаюсь во что-то твёрдое.

Сердце обрывается. Он.

Но тут я слышу знакомое:

— Твою мать, Луиза!

Карина.

Я ещё никогда не была так рада услышать её «Твою мать, Луиза!».

— Это… это… ты, — с трудом выдыхаю я. Слова застревают в горле, язык не слушается.

— А кто же ещё? — усмехается Карина. — Ни один нормальный человек не будет шататься по улице в такую погоду! Забыла телефон.

— Те… телефон… — повторяю я и незаметно щипаю себя за руку. Надо взять себя в руки!

— Да. Ты как ошпаренная выскочила! Что-то случилось?

Я молчу и отрицательно мотаю головой. А Карина только хмурится — она, кажется, уже привыкла к моим странностям.

— Ладно, я за телефоном. А ты подожди меня — потом съедим по чизбургеру. Не зря же мы столько висели вниз головой!

Я снова мотаю головой — нет, нет, только не оставляй меня одну! Но Карина уже разворачивается и исчезает за дверью.

Паника накатывает с новой силой. Я лихорадочно озираюсь, выискивая тот силуэт, который стоял за стеклом, но вокруг только серая пелена дождя.

Но он же был. Я же видела!

Луиза… Ты, кажется, окончательно свихнулась.

Меня начинает трясти, и это явно не от звука грома. Я обхватываю себя руками, жадно хватая ртом воздух, и как только решаюсь сделать шаг в сторону скамейки, чья-то крепкая рука резко сжимает мой рот. Меня прижимают к твёрдой груди, пальцы вминаются в лицо так, что я не могу издать ни звука.

Я дёргаюсь, бью локтями, но всё бесполезно. Моё тело обмякает, и последнее, что я слышу перед тем, как опускаюсь в темноту:

—

Я же сказал: давай поиграем.

Глава 7. РЫЦАРЬ

Правило 2. Профилирование и декомпозиция.

Цель — это система. Прежде чем перейти к активной фазе, необходимо тщательно изучить её уязвимости.

Сначала создайте контролируемый стресс-фактор, своего рода «трещину», и внимательно наблюдайте за тем, как распространяются сбои и изменяется её поведение.

«Le Code du Silence»

Я всегда действую по методичке, как бы я ни любил творческий подход. Профессиональный долг велит мне следовать инструкции.

Торопиться нельзя. Начинать следует с малого, и мы начнём с демонстрации контролируемой угрозы.

Цель должна признать свою слабость, и как бы Луиза ни сопротивлялась, она примет мою доминантность в нашей игре.

Моё тело дрожит — не от сомнений, а от энергии, что бьёт под кожей и требует выхода.

Я жду, и я проклинаю себя. Потому что знаю:

это неправильно.

Но, мать его, я жду!

Я жду, когда Луиза придёт в себя, чтобы наконец начать нашу игру. Она оказалась слишком впечатлительной — отключилась сразу же, как только я сомкнул локоть на её горле.

Это хорошо. Значит, у неё чувствительная нервная система. С такими всегда интереснее.

В полумраке старой аудитории так отчётливо видно, как дрожат её веки, как выступает пот на её висках. А у меня уже терпение заканчивается, ведь я так старался для неё.

Из её исповедей я узнал, что она боится темноты, поэтому затащил её в самый тёмный зал. А ещё я узнал, что она боится тишины, и здесь никого нет, кроме нас и, возможно, парочки крыс.

В общем, я сделал всё, чтобы она получила максимальное удовольствие от нашей первой встречи.

Ведь истинное удовольствие — это не то, что нежно гладит кожу. А то, после чего бежит озноб и выступает испарина. Как от удара током.

Я делаю глубокий вдох. Старая аудитория пахнет дождём, потом и сладкой вишней. И я, не в силах больше ждать, шепчу едва слышно:

— Просыпайся, принцесса.

Срабатывает мгновенно. Луиза открывает глаза — и тут же вздрагивает всем телом. Осознание приходит слишком быстро: она туго привязана к стулу.

И я наконец-то приступаю к тому, ради чего всё это и затеял. Я нажимаю на кнопку «Старт», и её голос заливает полупустую аудиторию:

«Я… я совсем не тот человек, которым пытаюсь казаться. Я очень нехороший человек».

Паника охватывает Луизу мгновенно — она вскрикивает так сильно, что я слышу её даже через скотч на её рту.

Нет музыки слаще для моих ушей, чем симфония чужой агонии. Но я не двигаюсь с места, лишь сильнее впиваюсь пальцами в собственные ноги. От предвкушения.

«Сейчас. Осталось ещё чуть-чуть», — мысленно шепчу я себе, а её голос из динамика продолжает:

«Её звали Изабелла Корсини. Она была идеальной дочерью. Любимой дочерью. Без какого-либо изъяна или дефекта. Она была всем тем, чем я не являлась. Я завидовала ей той самой чёрной завистью, хотя она была одна из немногих, кто дружил со мной. Её добрая душа списывала мою молчаливость на застенчивость. И мне никогда не забыть её зареванные глаза в церкви, на прощальной службе. Никогда не забыть её взгляд, полный боли и разочарования, когда она увидела меня в толпе скорбящих».

Луиза мычит одни и те же слова: «Нет! Хватит!», но кричит их уже не мне, а той правде, от которой никогда нельзя было убежать.

Слушать её попытки борьбы — всё равно что видеть, как в стеклянной банке бьётся ядовитая бабочка невероятной красоты. Жалко? Нет. Это захватывающе.

«Давай же, подчинись мне», — мысленно стону я, и наконец-то наступает долгожданная тишина.

«На «тихом обеде» по случаю её десятого дня рождения мой отец подозвал меня и попросил узнать, где сейчас находится её отец. Я не хотела этого делать, ведь я понимала, что это предательство, но мне хватило лишь одного... ласкового поглаживания по голове, и я согласилась. Ведь мне так хотелось быть его…»

Выключаю запись, любезно давая Луизе передышку. Знаю, что она ей сейчас крайне необходима. Но мысль должна быть закончена! И хоть я знаю, что должен быть тихим, но сдержаться уже не могу:

— Послушной девочкой. Такой хорошей девочкой.

На мои слова её лёгкие выталкивают воздух в резком спазме — звук сломленной защиты. Именно ради этого мгновения я и затеял весь этот спектакль.

Чёрт! Я хочу как можно лучше разглядеть её!

Зажигаю старую лампу, которая стоит на парте рядом со мной. И наконец-то передо мной появляется настоящая Луиза Монтальто.

Тугая резинка слетела с её волос. Влажные светлые пряди прилипли к вискам и шее. Её щёки стали малиновыми.

Но главное — её глаза. Они блестят от ужаса.

Она прекрасна, мать её! Она так прекрасна в этом своём тотальном проигрыше. А мне не потребовалось и десяти минут, чтобы сломать её.

От этой картины моё горло резко сжимается. Мне катастрофически не хватает воздуха. И я медленно оттягиваю край ворота своей водолазки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет, пожалуйста, нет, — тихо скулит Луиза, не сводя своих глаз с моей маски. — Нет, пожалуйста, нет…

Сглатываю и принимаю более расслабленную позу на стуле — откидываюсь на спинку, закинув ногу на ногу. И продолжаю с особым наслаждением наблюдать за её мучениями.

Снова нажимаю на кнопку «Старт».

«Всё оказалось до банальности просто. Дети ведь часто задают нелепые вопросы — вот и я спросила у Иззи, где её отец. И она, не задумываясь, ответила: «

Papa

на нашей семейной вилле на

Липари

!». Иззи была первой, но далеко не последней. Я стала ушами и глазами моего отца. Кто заподозрит стеснительную, неприметную девочку, крутящуюся рядом? Никто. Всем было плевать на меня!»

Её правда так прекрасна, что останавливаться я не хочу, но Луизе нужно восстановить дыхание. И я останавливаю запись. Встаю и спокойным шагом подхожу к ней, присаживаюсь напротив. Она должна опустить глаза в пол, но Луиза этого не делает — она смотрит прямо мне в глаза.

Мне так это нравится, что я не могу сдержать странный порыв — не успокоить, нет, а похвалить её.

Хороших девочек всегда нужно хвалить. Чтобы они продолжали стараться и играть по твоим правилам.

Я поднимаю руку и провожу ладонью по её голове. Движение выходит настолько нежным, что её тело начинает колотить.

— Это сон, — повторяет она, надеясь, что это спасёт её. — Это сон...

Улыбка медленно расползается по моим губам.

Наивная.

Люди ошибочно думают, что дьявола можно избежать. Молитвами, бегством от собственной природы, отчаянной верой в свет, но нет. На самом деле — можно лишь научиться падать в его объятия с таким изяществом, чтобы это падение казалось вознесением.

Знаю, что она не просит у меня ответа, но я издевательски медленно качаю в ответ головой. А потом заботливо убираю прядь волос с её лица. Касаюсь щеки. Чёртовы перчатки! Мне не нравится, что я не могу ощутить, как пылает её кожа!

— Хочешь, чтобы это закончилось? — мой шёпот касается её мокрой от слёз щеки.

Конечно, это бесстыдная ложь. Я и не думаю заканчивать.

Но её голова уже дёргается вниз. Идеально.

— А ты будешь тихой и послушной девочкой? — спрашиваю я, и она снова послушно кивает.

Осторожно поддеваю край скотча и медленно снимаю его с её губ.

— Пожалуйста, — шепчет Луиза. — Пожалуйста...

Освободив её рот, я быстро развязываю верёвки, и её тело освобождается.

— Тогда тебе нужно сказать, что ты выбираешь действие.

— Де... действие? — переспрашивает Луиза, сглотнув.

— Да. Это правила нашей с тобой игры. Либо правда. Либо действие.

И тут я вижу, как Луиза резко щипает себя за ногу, а потом тут же шипит мне:

— Ты не мой кошмар...

— Нет, принцесса, — подтверждаю я, глядя ей прямо в глаза. — Кошмары снятся тем, у кого есть совесть. А я — твоё самое тёмное желание, которое ты так долго прятала под подушкой.

— Ты не мой личный демон.

— А вот тут бы я поспорил, — ухмыляюсь я в ответ, наклоняясь ближе. — Ну так что, принцесса? Правда или действие?

— Нет… Нет… Я не хочу... играть.

Захочешь!

И я снова включаю запись.

«Знаете, мои братья всегда думали, что на них лежала самая грязная работа, но они ошибались. Грязь была моей».

— Действие! — кричит Луиза, захлёбываясь своим отчаянием. — Действие!

— Правила всё те же, — говорю я, поправляя лацканы пиджака.

Она открывает рот, но я не даю ей ответить:

— Ты должна спрятаться так, чтобы я тебя не нашёл. Будь креативна, принцесса.

Луиза поднимает глаза и прожигает меня взглядом исподлобья.

— Один, — начинаю я тихо. — Два…

И принцесса срывается с места. Она бежит глубже в коридор, туда, где университет давно превратился в лабиринт из осыпавшейся штукатурки и покрытых паутиной стеллажей. Но я уверен, что Луиза умеет прятаться, поэтому я дам ей не больше десяти секунд.

— Три... Четыре. — Я медленно иду по коридорам заброшенного корпуса за ней, продолжая громко вести счёт. — Пять — я иду тебя искать. Кто не спрятался — того раздену до нутра...

Как же мне нравится наша игра! Теперь всё на своих местах. Жертва не управляет — она играет по правилам того, кто должен её сожрать. Иного быть не должно! И это не я придумал. Это природа, мать её!

— Шесть, — снова шепчу я, проходя мимо пустующей аудитории. — Семь…

Я замираю и прислушиваюсь. Топот её ножек раздаётся где-то справа, и я чётко слышу, как шаги уходят наверх. Принцесса выбрала чердак. И я расстраиваюсь. Слишком просто.

Сворачиваю за угол и замечаю тень на лестнице, которая убегает наверх.

— Восемь… — громко произношу я и начинаю бесшумно подниматься наверх за ней.

Открываю старую дверь и вижу театральный хлам. Пыльные занавески, обломки декораций, разбитый реквизит. А посреди этого хаоса стоит розовый домик.

Не сложно догадаться, куда спряталась принцесса, правда?

Я дёргаю за ручку. Дверца открывается, и я вижу Луизу — она забилась в угол картонного домика, хотя он явно мал для неё.

— Слишком, слишком просто, принцесса. Я даже не вспотел.

На мои слова Луиза вздрагивает всем телом, а потом начинает кричать. Луиза рвётся вперёд, царапается, пытается вырваться, но я вовремя подхватываю её и буквально вжимаю в стену.

— По… помогите! Кто-нибудь! По… мо… гите! — её голос срывается на всхлип.

А я наклоняюсь и утыкаюсь носом в то самое место, где под кожей бешено пульсирует сонная артерия.

— Тсс, — шепчу я. — Эта игра закончена, принцесса. Ты проиграла.

Делаю глубокий вдох.

Как же она охренительно пахнет. Вишня, турецкая роза. Но теперь добавилась новая нотка — розовый перец. А ещё тот самый аромат, который выделяется только тогда, когда организм понимает, что он находится в шаге от смерти.

— Ты не выполнила действие, — шепчу я ей прямо в ухо. — И по правилам ты должна сказать правду.

— Кто ты... такой? — выдыхает она в ответ.

Одним резким движением я поворачиваю её ко мне лицом. И её дыхание срывается. Только сейчас, в сантиметрах друг от друга, она, кажется, по-настоящему осознаёт разницу в наших размерах. Её макушка едва достаёт мне до середины груди.

— Кто ты такой? — снова пробует она, уже рыча. И я без предупреждения нажимаю кнопку «Старт» на своём смартфоне, который держу в кармане брюк.

«А наутро на моей кровати лежала книга. С этого дня... отец стал делиться со мной книгами из своей библиотеки, в которую никогда прежде меня не впускал. Не все они были для моего возраста, но я проглатывала каждую страницу. Он выделял строки в них для меня, либо заполнял пустой форзац своими мыслями. Вот такое наше молчаливое общение стало для меня лучшей наградой за ту грязную работу, что я делала».

— Нет! — кричит Луиза. — Прошу, выключи! Выключи!

Резко толкаю её вперёд и прижимаю к стене, моя ладонь грубо накрывает её рот. То, что будет дальше, ей явно не понравится, но она должна быть тихой.

— Хочешь узнать, зачем я пришёл к тебе? — наконец я задаю ей самый главный вопрос. Она качает головой. — Ты сама меня позвала. Вот та Луиза, которая сидит глубоко в тебе — она ждала меня. Она хотела, чтобы я пришёл. И я не мог ей отказать.

Луиза что-то кричит в ответ. Кажется, что «я псих». Но меня это не задевает, ведь я действительно такой.

Свободной рукой я достаю свой любимый

танто

и запускаю его под её толстовку. Медленно начинаю вести остриём клинка по её идеальному животику.

— Чувствуешь? — спрашиваю я, и мой нож замирает там, где жизнь стучит ярче всего. — Вот она. Это та Луиза, что ждала меня. Это та Луиза, что затаила дыхание не от страха, а от предвкушения. Она хочет на свободу. — От моих слов глаза Луизы расширяются. — И я её выпущу.

Провожу линию вверх — к впадине между её грудями, и прижимаю остриё к тому самому месту, где под кожей бьётся испуганное сердце.

— Но ты должна мне помочь — покажи мне, где она.

Сталь скользит к основанию женской груди, описывает медленный круг вокруг, но не касается соска. А Луиза ждёт этого касания. Я знаю, что ждёт, ведь я чувствую, как всё её тело сжимается в ожидании. Даже сквозь ткань её спортивного топа чувствую, как ареола твердеет, и только выдержав паузу, позволяю кончику коснуться — не проткнуть, а лишь слегка упереться в самую чувствительную точку.

Чтобы повредить, я должен нажать, но Луиза об этом не знает.

— Здесь? — Остриё скользит ниже, обводит пупок. — Или здесь? Нет? Значит, ниже...

Грубым движением я впиваю колено между её сомкнутых бёдер, заставляя их раздвинуться шире. Теперь она открыта полностью для меня.

Разворачиваю нож в ладони. Не лезвием, а тыльной стороной. И медленно погружаю его между складочек её киски прямо через тонкую ткань. Она дёргается всем телом, её живот судорожно втягивается. А я начинаю двигать рукояткой — веду её вперёд, затем назад, заставляя лезвие скользить по самым чувствительным местам её плоти.

— Я нашёл, да? — ухмыляюсь я, зная, что нашёл.

Мускулы на внутренней стороне её бёдер начинают мелко дрожать. И это не её желание — это примитивная борьба инстинктов.

— Осторожно, принцесса, — шепчу я ей на ухо, в тот самый момент, когда она снова пытается вырваться из моей хватки. — Не нужно дёргаться. Одно неловкое движение — сталь войдёт глубже, и я вскрою тебя. Но мы ведь не хотим этого, правда? Мы хотим другого.

Луиза снова что-то мычит мне в ладонь, а мне плевать! Я давал ей право говорить, она сама его не выбрала!

Ритм моих движений становится чуть быстрее. Её дыхание сбивается, и она издаёт хриплый звук.

Она — плохая девочка.

Хорошие девочки так не отзываются на грязные выходки плохих мальчиков. И это значит лишь одно — она определённо заслуживает места в моём персональном аду...

Я прижимаюсь ближе, желая прочувствовать её дрожь, и моё собственное дыхание срывается.

Это не ласка. Это — принудительное откровение, вытягивающее из самых глубин её сущности ту часть, что предпочитает молчать.

— Расскажешь, что почувствовала, когда увидела Изабеллу? — спрашиваю я, а мой танто продолжает своё движение. — Расскажешь то, что не сказала своему доктору? — Луиза отрицательно мотает головой, извиваясь в моих руках. — Что ты испытала, принцесса?

И она снова сопротивляется. Но в этот раз наша игра закончится только тогда, когда я решу её завершить.

Я надавливаю сильнее. Продолжаю доставлять ей удовольствие лезвием ножа. Она сопротивляется, бьётся в агонии — до последнего. До того самого момента, пока в комнате не раздаётся этот прекрасный звук… возбуждённой женской плоти.

Знал, что ей понравится!

— Скажи мне! — рычу ей на ухо. Она мотает головой. — Скажи, мать твою, что ты почувствовала! Ты проиграла и должна ответить! Не заставляй меня делать тебе больно!

Я ускоряюсь. Хочу довести её до предела. Хочу увидеть ту Луизу, которая снесла мне голову!

— Хватит… — слышу, как она мычит в мою руку. — Хва... тит…

Мы оба знаем, чего она боится. Но я не останавливаюсь.

— Скажешь — и я остановлюсь!

Но она молчит и отрицательно мотает головой.

И я ещё сильнее вдавливаю лезвие в её плоть. Мне нравится звук, который я слышу.

Сочный. Влажный.

Нет, я не хочу сделать ей больно. Мне никогда не нравилось причинять боль. Я даже убиваю быстро, чтобы никто не мучился. Но вот этот звук… и то, с каким сопротивлением её тело принимает металл… это сносит мне крышу.

— Ты выпустишь себя настоящую, принцесса, — шепчу я ей на ухо. — Ты кончишь на мой нож, принцесса. Ты кончишь на свою правду.

Она скулит в мою ладонь, которой я зажимаю ей рот. Скулит не от боли, а от того, что между нашими телами уже растекается что-то липкое и горячее. Такое позорное. И такое прекрасное.

Убираю руку от её рта.

— Я хочу услышать настоящую Луизу! Дай ей право голоса!

Но она снова лишь отрицательно мотает головой, крепче прикусив нижнюю губу.

— Сучка, — рычу я и свободной рукой нажимаю на кнопку «Старт».

«Он называл меня хорошей. Все считали меня хорошей. Но... какая ирония. Я была плохой девочкой с самого рождения. Настолько плохой, что мои братья — те, кто не боялись никого и ничего, — побоялись бы узнать правду обо мне».

Делаю ещё одно грубое движение рукой... и к моему большому удивлению, именно это становится тем, чего ей так не хватало. Я чувствую, как всё её тело вздрагивает — не от страха, нет. А от... нового ощущения, что заполняет её тело.

Луиза обмякает. Она больше не сопротивляется.

Разжимаю её рот и вовремя подхватываю принцессу, не давая опуститься на холодный пол. Прижимаю к себе.

Я заботливый, мать её!

— Отпусти меня, прошу… — это всё, что сейчас может выдохнуть обессиленная Луиза.

Улыбаюсь на её слова. Она этого не видит, но я знаю, что она чувствует, ведь всё её тело покрывается мурашками.

— Обязательно, но сначала

ты получишь своё наказание.

Глава 8. ПРИНЦЕССА

Тело пылает. Каждая мышца горит, а каждая клетка вопит от напряжения. Хочется пошевелиться, скинуть с себя всю тяжесть, но я могу лишь дёрнуть кончиками пальцев. Сознание плывёт, я не могу понять, что происходит. И единственное, о чём я способна думать: если это сон, то пусть он как можно скорее закончится.

Приоткрываю глаза, и моё дыхание сразу же сбивается, ведь прямо перед моим лицом я вижу волчью пасть. Кажется, что пройдёт всего секунда, и она сомкнётся на моей шее...

Инстинкт вопит, что мне нужно бежать, но тело даже не дёргается. Только сейчас до меня доходит, что я вишу. Руки вытянуты вверх, запястья намертво стянуты грубой верёвкой, которая врезается в кожу при малейшем движении. И хоть мои ноги касаются пола, — мне не легче, ведь я беспомощна.

Пытаюсь дёргаться, но даже малейшее движение отдаётся дикой болью по коже — моё тело перетянуто верёвками. Крепкие узлы стягивают грудь, талию и бёдра.

И я совершенно голая...

Он ходит вокруг меня, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. Он изучает каждую мою грань — от дрожащих пальцев ног до мокрых от пота волос, прилипших к вискам. Его пальцы в чёрных перчатках касаются моего подбородка, медленно скользят вниз, и останавливаются на груди. Кончик его указательного пальца очерчивает сосок, явно дразня меня, и я невольно выдыхаю. И я не могу понять от чего именно. От страха? Или от неожиданного прикосновения... Он, конечно же, замечает мою реакцию, а я замечаю его ухмылку на губах. Моя реакция ему явно пришлась по вкусу.

И он опускается на стул прямо напротив меня.

— Выпусти, — мычу я, но рот плотно чем-то забит. Ткань не даёт мне чётко произнести ни единого слова. — Выпусти... Хватит... Пожалуйста...

Но ему откровенно плевать на мои слова, ведь он продолжает наблюдать за мной с этим особым болезненным наслаждением. Он наклоняет голову чуть вбок, и я вижу, как в его глазах вспыхивает что-то тёмное.

Я из последних сил сжимаю челюсти, выплёвываю то, что у меня во рту, и с ужасом понимаю, что это мои трусики. Они падают прямо ему на колено. Он недовольно закатывает глаза. Медленно наклоняется, поднимает их, и... подносит к своему лицу — туда, где под чёрной маской скрывается его нос. Он делает глубокий вдох, и я вижу, как он закатывает глаза от полученного удовольствия.

Отлично. Просто, мать его, шикарно.

Мне нужно ущипнуть себя, чтобы понять, бред это или явь. Потому что такие извращенцы бывают только в страшных снах.

Я начинаю дёргаться, а он аккуратно, с какой-то пугающей педантичностью, складывает мои трусики и кладёт их поверх стопки моей одежды.

Да, он тоже её аккуратно сложил...

Он медленно поднимается со стула. Подходит ко мне, и я чувствую его дыхание на своей шее. Чёрная маска касается моей ключицы, когда он склоняется ближе, и я ощущаю исходящее от него тепло, а ещё запах... от которого я начинаю задыхаться. Так сильно, что кажется, если он не отступит назад, то я задохнусь. Но он не отступает.

Его пальцы в перчатках скользят по моей талии, обхватывают её, а потом они спускаются ниже, обводят ягодицы, задерживаются на бедре, сжимают его с такой силой, что я вскрикиваю.

Лёгкие сдавливает нахлынувшая паника, каждый вдох даётся через боль. Я начинаю задыхаться, но не потому, что чувствую прилив страха, а потому, что при каждом резком движении я чувствую то, что не должна чувствовать. Жар, который ползёт по низу живота, сворачиваясь тугим узлом где-то глубоко внутри.

Я ничего не понимаю. Но я чётко ощущаю, что каждое моё движение только усиливает это. Я чувствую стимуляцию. Такую сильную, что в какой-то момент я от ощущений прикусываю нижнюю губу.

— Хватит... — скулю я, не в силах выносить это. — Ты — не мой кошмар! Это не может быть сон! Нет! Ты — псих! Отпусти! Ты... ты грёбаный больной ублюдок!

Он не двигается. Секунду. Две. А потом делает резкое движение вперёд. Моя голова дёргается назад от силы, с которой он засовывает мне в рот ствол пистолета.

— Грубость — это признак плохого воспитания, — произносит он спокойным голосом, в котором нет ни единой эмоции. А я подмечаю, что его низкий голос настолько красивый, что мне кажется, сейчас меня стошнит. — Ещё раз скажешь грубость — и я пристрелю тебя. Тебе ясно?

Сердце колотится где-то в горле, но я стараюсь дышать ровно.

Я никогда не боялась оружия, потому что я выросла в дерьмовом мире, но когда тебе засовывает пистолет в рот психопат — это, мать его, страшно. По-настоящему страшно.

— Пошёл ты, грёбаный ублюдок! — выкрикиваю, а точнее мычу через пистолет, ведь если бы я промолчала, уже бы была не я.

Он замирает. В комнате повисает тишина. А потом он резко просовывает пистолет ещё глубже мне в рот. Ствол упирается в горло, я давлюсь, слёзы выступают на глазах, но он не останавливается. Он начинает двигать им. Жёстко и беспощадно. Как будто трахает мой рот. Нет, не как будто. Он трахает его.

Я дёргаюсь, пытаюсь отстраниться, но верёвки удерживают меня на месте. Каждое моё движение отдаётся болью во всём теле.

И не только болью...

От каждого толчка ствол задевает нёбо, оставляет металлический привкус на языке, и внизу живота начинает нарастать ещё больший жар. Я пытаюсь остановить, но он не подчиняется. С каждым толчком пистолета, с каждым его грубым движением в моём рту, я чувствую, как внутри нарастает пульсация.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я скулю сквозь ствол. Я хочу, чтобы он закончил это всё, потому что мне стыдно. Стыдно от того, что моё тело начинает получать удовольствие...

И конечно, он это замечает. Его глаза вспыхивают довольным блеском. Этот псих наклоняется ближе, почти касаясь моей щеки своей чёрной маской, и шепчет, продолжая двигать пистолетом:

— Ты дрожишь. Это, мать твою, самое охренительное, что я только видел в своей жизни. И... чувствовал.

Он резко хватает меня за талию и притягивает к себе так, словно обнимает.

— А теперь я объясню тебе правила моей игры, принцесса, — шипит он мне на ухо. — Они слишком просты. Если ты играешь по правилам, я всегда буду поощрять тебя за это. А если ты их нарушаешь — получаешь своё наказание.

Я хочу закричать «нет». Я хочу выплюнуть этот грёбаный пистолет из своего рта, но вместо этого я слышу собственный стон.

— Сегодня ты нарушила все правила, — усмехается он, чуть надавливая стволом глубже. — И ты получила своё наказание.

Я давлюсь. Металл скользит по языку, касается горла, заставляя меня судорожно глотать воздух через нос. Он не торопится, и я лишь чувствую, что каждое новое проникновение становится глубже предыдущего.

Я дёргаюсь. Извиваюсь, пытаясь вырваться, но верёвка, стягивающая мои бёдра, туго впивается в самое чувствительное место. И с каждым моим движением она трётся о клитор лишь сильнее.

Он двигает пистолетом быстрее. Мои бёдра дрожат, таз сам собой выгибается навстречу верёвке, которая врезается в меня. Сильнее. Ещё сильнее. Я чувствую, как пульсирует клитор, как нарастает внутри что-то неконтролируемое, и такое неизбежное.

— Давай, — шепчет он, не останавливаясь. — Давай, принцесса. Покажи мне, как сильно ты любишь наказания.

Я сопротивляюсь из последних сил, чтобы не дать ему то, что он хочет. Но всё моё тело дрожит. Я зажмуриваюсь, пытаюсь уйти в себя, закрыться от него.

— Не сдерживай себя! Иначе я выпущу пулю тебе в глотку, — рычит он мне в лицо. Я слышу, как он взводит пистолет, и этот звук заставляет меня замереть на мгновение.

— Пошёл ты, — скулю я, мотая головой в разные стороны.

— Сучка, — шипит он мне.

Он резко дёргает меня на себя за талию, и я по инерции откидываюсь назад. Верёвка, стягивающая мои бёдра, натягивается и с силой впивается в самую чувствительную точку. И резкий звук выстрела разрывает тишину. Всё моё тело вздрагивает от неожиданности, я замираю, а моё тело выгибается дугой, бёдра сводит судорогой, узлы впиваются в кожу, и я...

Я умерла? Или...

Я чувствую освобождение. Его пальцы разжимаются, он резко вынимает пистолет из моего рта. Я жадно хватаю ртом воздух, захлёбываясь им.

И нет, мать его, я к сожалению ещё жива.

С довольной ухмылкой на лице этот ублюдок поднимает руку вверх, и я вижу в ней ещё один пистолет. Он выстрелил, мать его, в стену.

Он наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание на своём мокром от пота лице.

— Я ведь сказал — это наказание, — произносит он, получая удовлетворение от каждого своего слова. — Поэтому оргазма ты не заслужила. — Он выпрямляется, смотрит на меня сверху вниз. — Но если будешь послушной девочкой, то я с радостью подарю тебе его.

Он гладит меня по голове. От этого прикосновения меня передёргивает.

— Тебе понравилось?

Я крепко сжимаю зубы, чтобы не выдать себя даже дыханием.

— Можешь не отвечать, — усмехается он, и я слышу эту самодовольную улыбку в его голосе. — Я вижу, что понравилось.

Его пальцы в чёрной кожаной перчатке медленно скользят вниз по моему телу. Останавливаются там, где верёвка всё ещё стягивает бёдра. Касаются узла. Чуть надавливают.

— А ты знаешь, что это такое? — спрашивает он, поглаживая грубую верёвку. — Это называется «матанава». В шибари есть приёмы, когда верёвка проходит через клитор. Чем больше ты дёргаешься — тем сильнее она стимулирует. Ты сама себя трахала, принцесса. Каждое твоё движение, каждая попытка вырваться — всё работало на твоё удовольствие.

Он замолкает, давая мне осознать услышанное.

— Теперь ты знаешь. Чем больше ты борешься со мной — тем больше ты получаешь. — Он убирает пистолет в кобуру под своим пиджаком. — Но я думаю, на сегодня с тебя хватит.

Чувствую, как верёвки на руках ослабевают, и моё тело начинает падать. Я думаю, что сейчас рухну на пол обессиленная, но меня вовремя подхватывают крепкие мужские руки.

И если бы у меня были силы — я бы обязательно вырвалась из его объятий. Но их нет.

— Ты не мой кошмар, — шепчу я, едва разборчиво.

Он наклоняется ближе, почти касаясь губами моего уха, и тихо произносит:

— Нет. Я страшнее.

Глава 9. ПРИНЦЕССА

Сознание возвращается толчками. Сначала звук — по старой крыше бьёт ледяной дождь. Следом запах: сырость, пыль, и горький миндаль, смешанный с чем-то терпким, мужским. Потом я начинаю чувствовать боль и слабость во всём теле. И только в самом конце я начинаю ощущать странное тепло под спиной.

И именно оно пугает меня сильнее всего остального.

Открываю глаза и сразу же понимаю, что я сижу на стуле,

у кого-то на коленях

. Моя спина прижата к широкой груди, голова откинута на крепкое плечо. И чья-то крупная рука гладит меня по волосам.

Пальцы в кожаной перчатке слишком ласково скользят от макушки к затылку, от затылка к шее и обратно.

Так гладят ребёнка, которого сильно обидели. Так гладят, когда хотят пожалеть. Но парадокс в том, что меня гладит мой же обидчик.

Я хочу откинуть его руку от себя, но я не могу, ведь из моего тела выжали всё, что только можно было.

Все силы и все эмоции.

Но самое страшное в том, что он выжал из меня меня настоящую. И теперь я чувствую её так ярко, как никогда раньше. Такую маленькую, мокрую и тоже дрожащую.

И я не знаю, кого теперь боюсь больше — его или её.

«Многие дети имеют какие-либо претензии к своим родителям — из-за нехватки внимания, любви или просто потому, что им когда-то не купили ту игрушку, которую они хотели. Они всю жизнь прорабатывают эти травмы. Но это ведь смешно! Потому что никто из них не догадывается, что значит по-настоящему родиться в страшном мире. Да, у нас больше привилегий в жизни. Но и платим за это мы немало! Мой старший брат впервые убил человека в двенадцать лет из-за мести, средний сделал это в пятнадцать, потому что должен был доказать, что он стал достоин называться сыном. А я сделала это в десять, и потому что хотела видеть, как эта

porca

задохнётся».

(ит. Свинья)

Резкий, животный спазм сжимает горло. Я дёргаюсь всем телом, будто по нему пустили ток, но мужские руки слишком крепко держат меня.

— Тише, принцесса, — шепчет мужской голос мне на ухо, и каждая произнесённая буква оставляет ожог на моём теле. — Мы ещё не дошли до самого интересного.

Я хочу вырваться, но пальцы в кожаной перчатке слишком сильно прижимают моё тело к мужскому торсу. И только в этот момент я понимаю, что меня от него отделяет лишь тонкая ткань его костюма. От осознания этого мурашки тысячами холодных игл впиваются в спину.

Но, кажется, ему этого мало, ведь моя исповедь продолжается:

«У животных всё намного проще — некоторые родители просто сжирают своих слабых детёнышей или перегрызают им глотки. Я была бы не против, если бы мой отец сделал именно так, но эстетические и моральные принципы общества заставили его выбрать иной путь — он сразу же стал искать мне пару. Поэтому на мой день рождения всегда приглашали глав семей, которые имели детей моего возраста. Одним из них был и Корнелло Витале. Редкая сука, скажу я вам, и дело вовсе не в том, чем занимается его семья».

Корнелло Витале.

Это имя бьёт мне в солнечное сплетение. Мне становится плохо. Внутри всё переворачивается, и я забываю, каково это — дышать.

Ведь перед глазами сразу же всплывают картинки из того «тихого вечера». Я помню его крепкие руки на моём лице и то, с какой брезгливостью он рассматривал меня, а главное — я помню фразу, которая стала для него фатальной.

«Мордашка ничего, но взгляд — бешеный. Слишком дерзкий! Приручить можно кого угодно, а вот дерзость из неё хоть палкой выбивай — не выбьешь. Если эта девчонка окажется такой же взбалмошной, тупой сукой, как её мать, то нашей семье такая не нужна…»

Я отчаянно бьюсь в плену сильных мужских рук. Извиваюсь, пытаюсь выскользнуть, но он держит меня слишком крепко. А сам — спокоен. Я чувствую это по его дыханию, по тому, как ровно бьётся его сердце за моей спиной.

А мой голос продолжает:

«Цианид, мышьяк — книжная романтика. На практике никто ими не пользуется, но вот... Знаете, как умирает человек от стрихнина? Нет? Нужно всего несколько минут, чтобы он начал действовать. Сначала — напряжение в челюстях. Человек не может закрыть рот, язык не слушается. Потом приходит первая судорога — резкая, выгибающая спину дугой. Тело… становится струной. Мышцы сводит одна за другой, и слышен только сдавленный хрип — не крик, нет, кричать уже не получается. Глаза закатываются, остаются только белки. Изо рта начинает идти пена. И на это всё уходит не больше десяти минут. Но главное — сознание остаётся до самого конца. Эта тварь осознавала, что умирает. А я с наслаждением наблюдала за его муками... Хотите спросить, где я достала яд? Я всегда знала, где отец держит свои «волшебные кубики». И всегда знала, как они работают. Кстати, это любимый яд Агаты Кристи. Читали её романы?»

— Твоя дрожь... твоё сбитое дыхание... — продолжает свою пытку этот сумасшедший. — Это лучше любого афродизиака. Если бы ты только знала, как я возбуждён.

— Хва-хватит… Я больше не… не могу, — скулю я.

Эта ночь кажется мне бесконечной. Я хочу, чтобы всё это прекратилось! Потому что я чувствую — ещё немного, и я растворюсь в этом ужасе.

Я не выдержу.

А этот псих за моей спиной наклоняется. Я чувствую его взгляд на своём лице. Даже не видя его, я знаю, что он разглядывает меня с каким-то особым наслаждением.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его свободная рука поднимается. Пальцы в кожаной перчатке касаются моей шеи — там, где бешено пульсирует сонная артерия. Он ведёт подушечкой пальца по дрожащим венам. А потом он наклоняется ещё ниже. И его нос утыкается мне в висок, скользит по скуле, по углу челюсти.

— Ты так прекрасна, когда боишься… — шепчет он мне у самого уха, и мне кажется, что он пробует мой страх на вкус. — Твои мольбы о пощаде — лучше любого предсмертного стона. А твоя дрожь… Ты ведь дрожишь не телом, а душой. Не каждый так умеет делать. Да у тебя талант, принцесса!

Моё сердце останавливается.

Кто он, мать его?

Шизофреник? Маньяк? Кто-то из наших?

Я плохо соображаю. В голове — каша. Но одно я теперь осознаю очень чётко:

Это не сон.

И от этого становится ещё страшнее, потому что сон заканчивается, а он... я не знаю, остановится ли он. И умеет ли он вообще останавливаться.

— Господь Всемогущий, да прости Ты мне желания мои, но я никогда не хотел ничего сильнее, чем раздеть догола твой ужас, принцесса. И трахнуть твой страх. В глотку. До хрипа. До того самого момента, когда он кончит под мной.

Он говорит о Господе и трахе в одном предложении. Я понятия не имею, кто он такой, но зато теперь чётко знаю, что он — чёртов богохульник!

Я закрываю глаза. Мне хочется провалиться в ад, потому что там будет намного комфортнее, чем в его руках. Но я знаю, что он мне не позволит этого сделать, ведь то, что он подготовил для меня, намного страшнее преисподней.

— Я никак не могу тобой насытиться, принцесса, — шепчет он, почти касаясь губами моего уха. — Ты готова продолжить нашу игру? Только теперь ты уже знаешь правила. И знаешь, что бывает, если их нарушить. Так что играй честно.

— Нет, — выдыхаю я в ответ, резко толкнувшись вперёд.

Я падаю на пол. Колени горят огнём. Но это лучше, чем его пальцы на моём лице!

Замираю на четвереньках, но глаза на него не поднимаю, ведь я знаю, что ему нравится видеть меня такой.

— Правда или действие? — спокойно повторяет он.

— Нет! — кричу я. — Пошёл ты!

Поднимаю голову и плюю ему в лицо, но промахиваюсь — комок слюны падает на пол рядом с его идеальной туфлей. Я знаю, что это не поможет мне, но мне хотя бы на одну секунду делается легче.

Он встаёт со стула. Поправляет пиджак, а потом начинает обходить меня кругом, стараясь рассмотреть меня со всех доступных ему сторон.

— Правда или действие? — в третий раз повторяет он, и я замечаю в его руке нож. Он крутит им в своих пальцах играючи.

Оружие никогда не вызывало у меня страха, но этот нож заставляет всё тело вздрогнуть — ведь именно им ему удалось расковырять во мне трещину.

— Хочешь напугать меня этим? — усмехаюсь я, хотя мои зубы стучат от страха. — Мои братья кастрируют тебя твоим же ножом, а потом заставят тебя сожрать свои яйца! И я с радостью буду наблюдать за этим…

— Обязательно, принцесса, — ухмыляется этот ублюдок в ответ. — Вот только сначала они узнают все секретики своей маленькой сестрёнки, хорошо? Я думаю, что твои братья сильно удивятся, когда узнают, что все эти годы от них скрывала их идеальная младшая сестрёнка!

— Нет...

— Да! А если нет, то тогда ты прикроешь свой дерзкий ротик и продолжишь играть по моим правилам. Ну так что? Правда или действие?

— Не дождёшься, — из последних сил шепчу я. — Уж лучше я сама перережу себе горло этим ножом!

«

А лучше тебя

» — мысленно шепчу я и резко хватаю его за запястье.

Нож выскальзывает из его пальцев слишком легко. Так легко, что меня накрывает волной тошнотворного ужаса. Он специально отпустил его. Из последних сил встаю на ноги и резко бью ножом.

Всё равно куда. Лишь бы в него.

Но нож оставляет лишь небольшой разрез на воротнике его водолазки. И сразу же выскальзывает из моих рук. А он даже не шевелится. Я промахиваюсь сама.

— Принцесса... принцесса, — произносит этот псих скучающим голосом. — Если нарушаешь правила… то доводи дело до конца.

Он оттягивает ворот своей водолазки, берёт мою руку в свою и медленно подносит мой указательный палец к своей шее. Она у него приятно тёплая, и от этого ощущения меня тошнит.

— Бить надо чуть ниже и увереннее. Вот прямо в это место. — Его голос становится почти ласковым, и он резко надавливает себе на шею моим пальцем. Так, что кажется, он её сейчас разорвёт. — В сонную артерию, принцесса. Тогда кровь идёт фонтаном. Это будет красиво, быстро, и нужна всего секунда, чтобы ты стала свободной. Жаль только, но ты не умеешь бить.

Он резко отпускает мою руку.

А дальше всё происходит стремительно. Что-то грубое накидывается мне на шею, дико сдавливая горло. Верёвка. Я инстинктивно рвусь вперёд, но поздно. В ушах звенит от резкой нехватки кислорода. И прежде чем я успеваю вдохнуть, он, действуя с отточенной уверенностью, перехватывает верёвку и резко перекручивает её у меня за спиной. Она обвивает меня тугой, двойной спиралью.

Это уже не борьба, а процесс.

Моё тело пронизывает боль. Но боль не острая, а пульсирующая в такт ускоренному сердцебиению. Это не боль повреждения. Это сигнал от тела, захваченного в сложную структуру. Он затягивает узлы, завершая композицию. Один фиксирует запястья, сводя лопатки, заставляя грудь податься вперёд. Второй, у самого основания шеи, связывает всё в единую систему.

— Слушай сюда, принцесса, — рычит он мне в ухо, сжимая пальцами мои плечи. — и его ладонь упирается мне в спину. — Я ошибся, когда подумал, что ты умеешь понимать с первого раза. Я даже развязал тебя — в качестве поощрения. Но ты ведь знаешь, что верёвкой можно не только приносить удовольствие, но ещё и задушить? Так что без глупостей. А теперь — на колени. Быстро.

Всё завершается в долю секунды. Я не падаю, а опрокидываюсь вперёд.

Мир резко переворачивается.

Моё лицо встречается с полом. Воздух с силой выходит из лёгких, и мне на мгновение кажется, что петля на шее врезается ещё глубже.

Теперь поза окончательна и совершенна в своём унижении. Колени подогнуты, спина выгнута под давлением связанных рук. Каждый вдох даётся усилием грудной клетки, прижатой к полу, и тут же отдаётся тупой болью в плечах.

И если я думала, что тогда я не могла дышать, то сейчас — это настоящая пытка.

Но он не спешит. Он позволяет мне ощутить всю законченность этой новой формы.

Я не вижу ничего, кроме его дорогих туфель.

Berluti

— любимый бренд Микеле и Сальваторе. И теперь я запуталась ещё сильнее. Если он из наших, то что он делает здесь? Неужели ко мне подослали крысу? Но кто? Романо? Салери? Или... Нет! Эти два засранца не могли этого сделать!

— Отпусти… нет… — выдыхаю я едва слышно. Говорить чертовски тяжело. Тугие узлы на моём теле заставляют делать выбор: либо дышишь, либо говоришь, но начинаешь задыхаться.

И я задыхаюсь, только вот уже не могу понять от чего больше. От узлов или от его рук, которые скользят по моим ногам. Вверх... вниз. Так нежно, что у меня мурашки бегут по коже.

Я бы обязательно стала сопротивляться. Честно. Но… это физически невозможно.

Чёртов шизик!

Не проходит и секунды, как он наносит резкий, звонкий шлепок по моему самому чувствительному месту.

По телу разливается не боль, а взрывная волна. Это как удар тока — он прожигает тело от сведённых пальцев ног до корней волос, заставляет внутренности судорожно сжаться.

Я громко вскрикиваю, и его левая ладонь тут же ложится на мою голову. Он нежно гладит меня по волосам.

— Умница, — его шёпот звучит так ласково, что мне становится лишь страшнее. — Не сдерживай себя.

Это извращение всех законов, где источник ужаса становится источником утешения, и ты теряешь почву под ногами, не зная, что испытывать — благодарность или леденящий ужас.

И он тут же наносит новый шлепок. Чётче, жёстче. Кожа кричит огнём, а в ушах звенит. Я не успеваю прочувствовать эту боль, как следует новый резкий шлепок по тому же месту.

Теперь я понимаю, зачем ему перчатки. Они помогают вдавливать боль глубже, оставляя не просто жжение, а синяк прямо на моей душе.

В этот раз я прикусываю язык до крови. От привкуса собственной крови во рту меня начинает мутить. Но я не хочу, чтобы он слышал уже не мой вскрик, а протяжный скулёж.

— Я же сказал — не сдерживайся! — его шипение обжигает ухо, а пальцы, впившиеся в волосы, резко запрокидывают мне голову. Тугие узлы впиваются в тело ещё глубже, выжимая из лёгких последний воздух. — Покажи мне ту самую Луизу, которую я уже видел.

Глаза застилает болью и тёмными пятнами.

— Пошёл ты, больной уб… ублюдок, — из последних сил рычу я ему в ответ.

И затем он снова задаёт мне вопрос:

— Что ты почувствовала, когда увидела зареванную Изабеллу и задыхающегося Корнелло?

Воздух застревает в горле. Эти слова разрывают меня изнутри, обнажая ту самую, уродливую правду, которую я сама себе боялась открыть.

— Сбрось, мать твою, свою маску! Покажи мне, какая ты на самом деле!

И он снова шлёпает меня. Не просто резко, а с расчётом. Прямо по моей пылающей плоти. Я изо всех сил сжимаю пальцы ног, пытаясь заблокировать всё тело. Нельзя позволить себе почувствовать это — тот самый сладкий ужас, что поднимался во мне тогда, когда «хорошая девочка» делала самые плохие вещи.

— Сломайся! — рычит он, словно обезумевший, и его ладонь наносит ещё один шлепок. — Сломайся не для меня — для себя. Потому что цельная ты — это фальшивка. А разбитая — настоящая. Только так ты станешь свободной!

Я всхлипываю, но уже не только от стыда или боли, а от осознания, что псих жаждет увидеть меня такой, какой я на самом деле являюсь…

— Скажи! Что ты почувствовала!

То, что он делает, — это унизительно и страшно. Но его слова… Они бьют сильнее его ладони. И уже новый шлепок… он не обжигает. Он становится тем самым толчком, после которого хочется рухнуть и перестать держаться.

— Блядь, — шипит он после очередного шлепка, и вдруг резко убирает руку, а потом подносит её к моему лицу. — Ты должна видеть это, принцесса! Настоящая Луиза Монтальто оставила свой след на моей перчатке. Ты, мать твою, течёшь.

Я отворачиваюсь, но он грубо хватает меня за волосы и с силой разворачивает лицо к ладони. Перед глазами появляется чёрная перчатка, а на ней доказательство его слов.

— Смотри! Посмотри, как прекрасна настоящая Луиза. Смотри, как твоя ложь стекает по моей руке, — шепчет он, поворачивая перчатку перед моими глазами. — Влажная. Горячая. Порочная. Тебе нравится?

Я трясу головой, чувствуя, как краснеет не только лицо, но и каждая клетка моего тела. Я должна сгорать от стыда. Но я сгораю от жара, что растекается густым, постыдным пламенем внизу живота.

—

Вылижи её

, — неожиданно произносит он. — Сделай это. Как плохая девочка.

— Нет...

— Вкус правды всегда слаще лжи, — его голос — бархатный, почти нежный. — Попробуй. И ты больше никогда не захочешь врать. По крайней мере, мне.

— Нет.

— Ты должна убрать за собой, принцесса.

— Нет! — вырывается из меня, и голос звучит намного твёрже, чем я ожидала. — Нет!

— Быстро! — рычит он и снова шлёпает меня по киске.

И вот она — граница. Та самая, за которую я не хотела заглядывать.

Боль вспыхивает, но следом за ней растекается волна...

наслаждения

. Я пытаюсь сжать зубы, подавить стон, но тело уже не слушается. Оно выгибается навстречу, предавая меня.

— Я сказал, прибери за собой! Иначе уже завтра твои братцы услышат твои исповеди! Как ты думаешь, им понравится?

От его слов что-то внутри ломается. Я открываю рот и прикасаюсь языком к коже. Интимный вкус бьёт в нёбо. Моё тело трясёт от стыда и от осознания того, что он делает со мной.

— Дочиста, — командует он. И я повинуюсь. Я начинаю послушно вылизывать его перчатку, пока она не становится сухой.

Он отводит руку, проверяет мою работу, и снова приближает её к моим губам.

— Плохая... Плохая девочка, — говорит он мне. — Ты должна, принцесса, запомнить этот вкус, ведь именно такая на вкус настоящая Луиза Монтальто. — И его рука впервые не бьёт, а нежно гладит в том самом месте, где его ладонь оставила горящие следы. — Так что ты почувствовала, принцесса?

Нет больше сил лгать...

—

Удовольствие

, — сдаюсь я, закатив глаза от грязного удовольствия, которое растекается по моим венам.

— Умница, — хвалит он меня. — А теперь скажи мне ещё одну правду: это было самое страшное, что ты сделала? Это твой самый страшный грех?

— Нет, — отвечаю я, обессиленно прижавшись лицом к ледяному полу.

— Твою ж мать... — тяжело выдыхает он. — Я хотел закончить, принцесса. Я клялся себе, что мы будем играть с тобой только одну ночь, но ты не оставила мне выбора.

Глава 10. РЫЦАРЬ

Меня трясёт. Руки дрожат на руле, в горле пересохло, а в голове — красная пульсирующая пелена. Я смотрю на дорогу, но перед глазами только Луиза. И те последние секунды, что я провёл рядом с ней...

Как я бесшумно прошёл с обессиленной Луизой на руках через узкий проулок между зданиями — туда, куда не достают фонари. Как вошёл через чёрный вход в женскую часть общежития.

Хотите совет? Если задумали нечто плохое — делайте это между двумя и четырьмя ночи. В эти часы мир вымирает. И никто не станет свидетелем.

Как осторожно уложил её обессиленное тело на постель. Поправил волосы и даже пожелал ей спокойной ночи.

Я проявил заботу? Да. Но забота после пытки — не искупление. Это приговор.

Знаю, что могу быть нежным… и именно поэтому я выбираю быть жестоким. Не потому, что вынужден, не потому, что не умею иначе. А потому, что так намного интереснее.

Меня всё ещё трясёт. Но я улыбаюсь — потому что этой ночью я испытал то, что ещё никогда не испытывал. Я попробовал запретный плод, и чёрт возьми, он оказался намного вкуснее, чем я мог себе представить!

И только когда я вновь взглянул на её обессиленное лицо, я осознал, что натворил... Но кто бы мог подумать, что именно принцесса вызовет во мне то, что я так давно потерял?

Знаю, что эта игра приведёт меня к смерти. Но от этого мне становится лишь интереснее. Смерть — лучшая мотивация для такого ублюдка, как я.

Я опаздываю, но, несмотря на это, пересекаю идеально подстриженную лужайку с невозмутимым спокойствием. Дом Фабьена находится в одном из самых респектабельных и тихих пригородов Парижа. Аккуратные газоны, старые деревья, известные и состоятельные соседи, которые даже не подозревают, что уважаемый Фабьен Вальмон, страстный садовод, на самом деле — один из самых опасных людей в этом городе.

И сегодня в стенах его шикарного особняка соберутся не друзья, а те самые люди, которые помогают Фабьену удерживать его настоящее положение в обществе.

Мы никогда заранее не знаем истинных мотивов этих собраний. Но что-то подсказывает мне, что вечер обещает быть интересным. Хотя теперь я уже не уверен — существует ли вообще что-то интереснее моей игры с принцессой.

— Марс, — кивает мне один из моих братьев, Реми. Он делает глубокую затяжку, прежде чем протягивает свою сигарету мне в знак солидарности. Я отрицательно качаю головой.

Реми снова затягивается, и сигаретный пепел падает прямо на лацкан его безупречного двубортного пиджака. Дорогая шерсть начинает тлеть, но Реми не обращает на это никакого внимания — он явно погружён в собственные мысли.

— Он ждал тебя. Без тебя не начинал, — сообщает Реми, и в его голосе слышится напряжение.

Это плохой знак. Мы оба знаем это.

Я киваю и, не успев переступить порог, сразу же слышу знакомое клацанье когтей по мрамору — проклятые французские бульдоги Фабьена уже летят на меня! Эти кривоногие твари никогда не упускают шанса выпустить мне кишки. По непонятной причине они терпеть не могут меня, а я по очень понятной — их. У нас удивительное взаимопонимание!

Не успею и глазом моргнуть, как одна из этих псин прыгает вперёд, желая вцепиться зубами в ткань моих брюк. Делаю шаг назад и инстинктивно издаю низкий, утробный рык. Собаки срываются на лай, а я рычу снова, более угрожающе, не отрывая взгляда от нападавшей, ясно давая понять, что в природной иерархии я стою на несколько ступеней выше их. И только после этого эти твари расступаются, освобождая мне проход в холл.

Ты не хищник, если перед тобой никто не преклоняется.

Занимаю место у входа и осматриваю собравшихся. Сегодня в доме Босса собрались лучшие из лучших — триггермены, проявившие себя солдаты, и те, кого лично отметил Фабьен. В общем, все конченые отморозки нашей стаи. И каждый из нас слишком уважаем в теневом мире не только Парижа, а всего Европейского континента, потому что мы специализируемся не на грубой силе, а на красивой ликвидации. Наш конёк — элегантные операции, после которых следствие разводит руками.

Фабьен оборачивается, и я замечаю на его лице фамильную серебряную маску волка, передаваемую от Босса к Боссу в семье Вальмон. Нет, вечер будет не просто незабываемым — он будет кровавым.

Заметив меня, мой Босс наконец-то начинает свою речь:

—

Mes chers frères!

Я собрал вас, чтобы выразить свою глубочайшую признательность за ваше безупречное исполнение в этом месяце.

(фр. Мои дорогие братья!)

Наш Босс делает паузу, давая словам осесть.

— Люк, — Фабьен медленно обводит взглядом зал. — Твоей целью был прокурор Ренар, который слишком увлёкся нашими делами. После твоих визитов он выбросился из окна своего кабинета, оставив предсмертную записку о профессиональном выгорании. Ты не оставил даже пятен крови. Чистейшая работа.

—

Je ne sers que la famille Valmont!

— уверенно отвечает Люк.

(фр. Я служу только Семье Вальмон!)

— Габриэль, — теперь Фабьен смотрит на самого спокойного человека в комнате. — Твоё дело было — семья Кортес. Отец умер от «инфаркта» в день свадьбы дочери. Жених «случайно» задохнулся в собственном автомобиле через неделю. Дочь ушла из жизни «по собственной воле». А мать сошла с ума, найдя их. Ты отлично выполнил этот заказ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

—

Je ne sers que la famille Valmont!

— Габриэль вскидывает подбородок, и его ноздри буквально раздуваются от гордости.

(фр. Я служу только Семье Вальмон!)

Я усмехаюсь, отворачиваясь к окну.

Габриэль новенький, и все новенькие ведут себя одинаково. Я тоже когда-то гордился этой мерзостью.

Фабьен перечисляет ещё несколько безупречно завершённых дел и медленно подходит ко мне. Его губы почти касаются моего уха.

— Леон Кастель скончался от ранений в голову в своей машине. — Я молчу в ответ. Что тут скажешь? Я облажался. — Свидание в Монте-Карло — это красиво, но это не твой уровень, Марс. Однако я не собираюсь ругать тебя за отсутствие фантазии. Может, тебе просто нужен отпуск, Марс?

— Фабьен…

Его палец мгновенно взлетает вверх, заставляя меня замолчать. Терпеть не могу, когда он так делает, но сейчас, рядом с ним, я должен соблюдать рабочую субординацию.

— И я бы с радостью предоставил его тебе, если бы не... ты знаешь, кто такая Жюли Бошан?

Слова застревают в горле, ведь на меня в упор смотрит пара немигающих глаз за маской. Этот взгляд я знаю слишком хорошо. Несмотря на спокойствие и мягкость в голосе, Фабьен в ярости.

— Впервые слышу, — честно отвечаю я.

— А ты запомни её имя. Ведь Жюли Бошан — это та самая маленькая сучка, которая рассказала фликам о «дяденьке в красивом чёрном пиджаке», который не только прикончил её отца, но и соседа.

—

Merde!

(фр. Дерьмо!)

— Именно, Марс. Однако все имеют право на ошибку. — Мой босс делает паузу. Его пальцы заботливо стряхивают капли дождя с лацкана моего пиджака. — Но помни, что всего на одну.

Фабьен отступает от меня, и его взгляд тут же переключается на Реми. В этот самый момент двери с грохотом распахиваются, и в зал вталкивают девушку. Её руки связаны за спиной, а рот заклеен широкой полосой скотча.

Реми нервно сглатывает и бросается к девчонке, но я успеваю уловить знак от Фабьена, известный только нам двоим. Я тут же срываю ремень со своих брюк и накидываю его на шею Реми. Делаю рывок, и мой брат начинает задыхаться.

— Ты предал свою стаю, Реми, — спокойно говорит Фабьен, проводя рукой по растрёпанным волосам девушки. — Ты нарушил главное правило.

Реми хрипит и отчаянно дёргается, а я сжимаю ремень ещё сильнее. Так, чтобы его тело страдало, но сознание не отключалось.

— Она красивая, — задумчиво произносит Фабьен, нежно поглаживая большим пальцем скулу девушки, которая всхлипывает сквозь скотч. — Сабрина Мон, та самая дочь банкира из шестнадцатого округа, от которой ты должен был избавиться. Неужели ты думал, что я не узнаю? Неужели думал, что я поверю в те фальшивые фотографии? И что я не узнаю, где ты прятал её всё это время и трахался с ней?

Вот дерьмо! Реми испытал чувства к своей цели. Он решил попробовать стать человеком. А такие, как мы, не могут позволить себе такой роскоши! Ведь человек — существо слабое и предсказуемое. Его сознание — это клетка, сотканная из чувств. И именно чувства делают его уязвимым: любой из его вида может просчитать его шаги, потому что все мы мыслим в одних и тех же рамках.

Человек против человека — это рулетка с вероятностью 50%. Равные условия, равные слабости. Но человек против льва? Шансов нет. Это уже не драка. Это убой.

Чтобы вырваться из этой клетки, я и братья отказались от человечности, приняв ясность зверя. Мир зверя прост: есть жизнь и смерть. И только те, кто принял инстинкты и отрёкся от слабостей, поднимаются на вершину. Поэтому мы всегда в нападении…

Фабьен вынимает пистолет из пояса Реми, взводит курок и вкладывает его ему в руку, а я слегка ослабляю ремень на его горле.

— У всех есть право на ошибку. И я великодушно даю тебе шанс её исправить, брат мой. — Наш Босс даже помогает ему нацелиться прямо в лоб девушке. — Исправь свою ошибку!

«Будь умным, будь умным, мать твою! Будь умным, Реми», — мысленно шепчу я, продолжая удерживать парня.

— Давай же! Верни всё на свои места, — шипит Фабьен.

Будь умным, мать твою! Сделай правильный выбор!

— Пошёл ты, — выплёвывает Реми Фабьену прямо в лицо и резко нажимает на курок, направляя пистолет себе в висок. А я облегчённо выдыхаю.

Сказать честно, в эту секунду я завидую Реми.

Таким, как нам, нельзя иметь семью. Нельзя пробуждать в себе чувства. Нельзя ничего, что можно человеку. Нельзя быть человеком. Тот, кто может чувствовать, тот уже не зверь. А Реми… он хотя бы попробовал это.

— Реми! Нет! — кричит девушка так сильно, что даже сквозь скотч слышен её нечеловеческий вой. — Реми!

— Идиот, — холодно констатирует Фабьен. — Отвезите девчонку домой. Он заплатил за её жизнь.

Я отпускаю тело Реми — оно тяжело оседает на пол. Фабьен кивает его девушке, великодушно позволяя ей проститься с Реми. Она бросается к нему, и её губы начинают осыпать поцелуями его уже ничего не чувствующее лицо.

— Я хочу дать тебе совет,

ma jolie

: никогда не влюбляйся в плохих парней. В таких историях не бывает хэппи-энда.

(фр. Моя милая)

В ответ Сабрина воет нечеловеческим голосом. А я отхожу к окну и устремляю взгляд на белые лилии, высаженные в большой оранжерее на заднем дворе дома, а ещё на двух людей в чёрном. Они уже приготовили всё необходимое. Лопаты, мешки, известь.

Как говорит Фабьен:

«Кто бы мог подумать, что лилии так хорошо растут на костях?»

И как только опускаю глаза в пол, перед ними появляется та самая серебряная маска.

— Напомни своим братьям, — говорит Фабьен мне почти ласково, но каждый звук режет воздух, как лезвие. — Напомни им то, что они должны помнить.

Я киваю и надеваю маску.

Холодный металл сжимает лицо, давит на переносицу, впивается в скулы. Лямка на затылке натягивается туже, чем обычно — или мне это просто кажется?

Я медленно обвожу взглядом братьев.

Маска плохо пропускает воздух, и приходится дышать ртом, глотать кислород короткими, судорожными глотками. Но странно: раньше это не вызывало у меня такого дискомфорта.

—

La loyauté ne se vend pas,

— начинаю я.

(фр. Верность не продаётся)

Голос звучит глухо через металл, но от этого он становится только страшнее, и кажется, что говорит уже не человек, а сама смерть.

Я сжимаю пальцы в кулак и чувствую, как на моей спине выступает испарина.

— L

e sang ne s'efface pas.

(фр. Кровь не смывается)

Я делаю шаг вперёд.

—

La mort …

— я замолкаю. В горле пересыхает. Делаю ещё один глубокий вдох и только потом заканчиваю свою речь:

—

La mort attend les traîtres.

(фр. Смерть ждёт предателей)

Фабьен одобрительно хлопает меня по плечу и теперь сам снова обращается к своей стае:

— Вы отлично поработали в этом месяце. И я готов вручить вам заслуженный подарок.

После его слов двери в конце зала бесшумно распахиваются. В полумраке следующей комнаты на полу уже расстелена огромная простынь, а на ней — награда за наши труды.

Слышу чей-то довольный смешок за своей спиной и чувствую, как воздух начинает густеть от звериного возбуждения. Братья врываются в зал, а я не спешу отхватить свой кусок. Я срываю маску со своего лица и снова подхожу к окну. Мне нужно отдышаться, но это оказывается слишком трудно, ведь я вижу те самые белые лилии. У Фабьена весь задний двор ими засажен.

— Что с принцессой? — голос Фабьена звучит прямо у меня за спиной. — Она ещё не уехала домой?

— Ещё нет, — отвечаю я, не отводя взгляда от белых лепестков.

— Почему эта девчонка медлит с отъездом? Возникли какие-то проблемы?

— Нет, — стараюсь я быть как можно спокойнее, — я видел, что она уже начала собирать вещи.

Конечно же, я лгу! Я понятия не имею, почему Луиза медлит.

— Отлично. Знаешь, я должен дать тебе совет: заляг на дно. Из-за той твоей глупости с девчонкой флики теперь прочёсывают всё на свете. У них есть описание. Жюли Бошан постаралась. Ищут молодого мужчину — то есть тебя.

— Звучит как отстранение, Фабьен.

— Не преувеличивай, Марс. Считай, что ты ушёл в заслуженный отпуск. Хотя бы до отъезда принцессы. А теперь возьми свою награду, брат!

Я киваю в ответ: отказывать Боссу означает выразить ему неуважение. А из зала уже несётся знакомая адская музыка: влажные шлепки плоти и тяжёлое, прерывистое дыхание. Знакомое и такое порочное тепло разливается по низу живота. Я всегда был тем, кто не боится ступить в ад. Более того — я получал от этого наслаждение. Особенно на этой проклятой простыне, которая многое видела.

Размеренным шагом прохожу мимо Фабьена. Он никогда не принимает участия в том, что организовывает. Его кайф — стоять в стороне и наблюдать, как чужие души сгорают в пламени, которое он разжёг.

Пробираюсь сквозь море из выгибающихся тел, не обращая внимания на лица людей, охваченных эйфорией. Мой взгляд скользит по залу, выхватывая женские силуэты. Каждая женщина связана в особой позе, так сказать, на любой вкус.

Карада. Матанава. Эби.

Фабьен знает толк в презентации! Каждая из них — его подарок нам. А у любого подарка должна быть красивая обёртка.

И главное: у каждой — чёрная шёлковая повязка на глазах. И дело даже не в том, что им нельзя видеть наши лица, ведь мы сейчас без масок. А в том, что не должно быть никакого контакта. Ни прикосновений, ни встречи взглядами — ничего, что могло бы пробудить хоть что-то, кроме животного инстинкта.

Вот почему Ноа никогда за эти годы не видел меня с девушками. Мне нельзя заниматься сексом с той, что могла понравиться, иначе я могу потерять контроль над собой. Секс не должен вызывать никаких эмоций. Ничего, кроме физиологических потребностей. Это правило нельзя нарушать.

И я его не нарушил... Да, Луиза привлекает меня. Она умная, дерзкая, с этой её улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. Но я никогда не трахну её.

Взгляд мой прыгает, пока не упирается наконец в ту, что у дальней стены.

На простыне лежит девушка. У неё — копна густых золотистых волос, рассыпавшихся вокруг головы, как нимб. И кожа того же оттенка, что и у… Луизы.

Верёвка обнимает её грудь. Узлы пульсируют в такт сердцу.

И я сразу вспоминаю, как тяжело дышала Луиза…

— Она кажется невинной, правда? — Фабьен выдыхает эту фразу мне в ухо. Я резко сглатываю. Мой Босс присаживается рядом с девушкой и начинает гладить её по голове с показной нежностью. Женское тело в это время продолжает мелко и ритмично подрагивать. — Но мы-то с тобой знаем, каким грехом пахнет её кожа и какой яд скрывается под этим нежным взглядом. Она — искушение. Хочешь, чтобы она сняла повязку, Марс? Хочешь, чтобы она увидела твоё лицо?

Я киваю в ответ. Если у этой девчонки глаза окажутся голубые, то я не отвечаю за то, что сделаю с ней. Потому что это уже буду не я. Это будет кто-то другой — тот, кого разбудила Луиза Монтальто.

— Сними повязку,

ma chérie

, — шепчет девушке мой Босс.

(фр. Моя дорогая)

Я слышу тихий женский прерывистый вдох от слов Фабьена, и повязка слетает с её глаз.

— А теперь посмотри на моего брата и скажи ему то, что он хочет услышать.

Я всегда больше любил прелюдию, чем секс, ведь он слишком примитивен. И мне нравится то, что я вижу. Мне нравится видеть Луизу такой… То есть… не Луизу.

Чёрт!

— Давай же! — рычит Фабьен.

Девушка послушно поднимает свои глаза на меня и еле слышно шепчет:

— Вы можете сделать со мной всё, что хотите...

Не голубые. И я искренне расстраиваюсь.

И всё же это не главная причина, по которой я воздержусь от действий. Просто я чувствую пресный вкус на языке, а мне так понравилась на вкус та самая неподдельная реакция: когда человек обливается потом не потому, что ему за это заплатили, а от настоящего ужаса, когда его лихорадит от возбуждения, которое он пытается задавить в себе...

— Я пас, — заявляю я. На мои слова девушка лишь растерянно хлопает ресницами, а вместе с ней и Фабьен. — Прости, Фабьен, у меня сегодня... мигрень.

«Вспомни о правилах! Вспомни о правилах»,

— мысленно повторяю я, пытаясь сохранить хоть каплю контроля.

Да... пора вспомнить о правилах. Чёрт! Какое было следующее? Всё к чёртовой матери вылетело из головы!

Глава 11. ПРИНЦЕССА

Я просыпаюсь от болезненного удара света в глаза. Моё тело горит, каждая мышца ломит, но, несмотря на боль, я в панике вскакиваю с постели. Сердце барабанит так сильно, что в груди болит, я мечусь взглядом по комнате. Я ищу облупленные стены, но я в своей комнате. Я ищу мужской силуэт, но я в своей комнате абсолютно одна.

Мысли разбегаются, но я изо всех сил пытаюсь собрать их воедино.

Я помню, как вышла из гимнастического зала, а дальше – провал в темноту. Но сквозь эту чёрную бездну так чётко вырисовывается запах сырости, смешанный с тяжёлым, дурманящим мужским ароматом и горьким миндалём. Та самая смесь, которую хочется вдыхать, несмотря на то, что от неё сводит скулы.

И я снова чувствую этот обманчиво-сладкий привкус во рту.

Я мечусь по комнате – от кровати к окну, от окна к двери, и обратно. Я не могу остановиться, ведь мне кажется, что если я остановлюсь, то сразу же развалюсь на части.

Несмотря на страх, я помню всё! И лучше бы я этого не помнила!

Моё дыхание сбивается, а паника подкатывает к горлу комком, ведь в памяти всплывает низкий мужской голос:

«Давай поиграем».

Я вскрикиваю и тут же сама зажимаю себе рот рукой. Забиваюсь в угол.

Холод от стены пробирается до костей. Я дрожу всем телом, каждой клеткой, каждой грёбаной мышцей дрожу! Внутри черепа адски кипит. Сознание сходит с ума, и я уже не понимаю, где явь, а где бред.

Подтягиваю колени к груди и сжимаюсь в комок. Пытаюсь спрятаться от всего, что было. И в этот момент я замечаю на своих запястьях красные следы на коже. Я тру их, пытаясь заставить их исчезнуть, но кожа только краснеет сильнее.

Это был не сон...

Тишина давит так, что закладывает уши. Я сглатываю. Пытаюсь пошевелиться, но мышцы сводит судорогой, и пальцы лишь сильнее впиваются в собственные колени, до боли, которую я даже не чувствую.

Внутри меня выжженная пустота. А ещё его голос:

«Твои братья сильно удивятся, когда узнают, что все эти годы скрывала от них их идеальная младшая сестрёнка».

Закрываю глаза. Бьюсь лбом о колени. Бьюсь, бьюсь, бьюсь, лишь бы заглушить его голос в своей голове. Но, кажется, он выжег эти слова на корке моего головного мозга.

Я не сплю! Однако тот самый страх, что всегда живёт в моих ночных кошмарах, никуда не делся.

— Чё… чё-чё… — тихо скулю я. — Чё-чё-чёрт…

Нет! Только не это!

«Уйди!» — мысленно кричу я сама себе. — «Пошла вон! Тебе здесь не рады! Уходи!»

Хватаю свою сумку. Высыпаю на пол всё содержимое, но не нахожу ни одной пачки с моими успокоительными таблетками.

Куда они все подевались?

Хоть одна маленькая пилюлька! Пожалуйста, хоть одна... но в сумке пусто.

Я принимаю таблетки с того самого момента, как не стало моей матери. Мой организм просто не умеет сам нормально функционировать! И я понятия не имею, как мне жить без них!

Хватаю телефон и нажимаю на кнопку «два».

Знаю, что я порядком надоела своему доктору, ведь звоню ему по несколько раз в неделю, но мне необходимо услышать хоть чей-то голос!

Но мне отвечают:

«Номер недоступен».

Я пробую ещё и ещё, но ответ не меняется.

Набираю номер клиники. Слышу гудок, потом ещё один.

Пожалуйста, пожалуйста, только ответьте!

— Клиника доктора Эшкоба, чем я могу вам помочь? — женский голос звучит так спокойно. Но ещё бы! Ведь её мир не рушится, а вот мой мир уже пылает в адовом огне.

Прежде чем произнести хоть что-то, я сильно щипаю себя за руку, но легче мне не делается. И я щипаю ещё сильнее — так, что на коже остаётся красный след.

— Я… я пациент «2317», — стараюсь я изо всех сил контролировать саму себя. — Мне срочно… очень срочно нужен мистер Эшкоб.

— Простите, но мистер Эшкоб ушёл в недельный отпуск.

Внутри всё обрывается.

— В… в отпуск? — повторяю я.

— Да. Вы можете связаться с ним, только если он предоставил вам личный номер.

— Но он не в зоне доступа, — выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Вы можете как-нибудь соединить меня с ним? Пожалуйста...

— Простите, мисс, — отвечает женщина, и в её голосе нет ни капли сочувствия. — Но я не могу.

— Тогда… тогда я могу задать вам ещё вопрос? — Мои губы трясутся.

— Да, конечно. С радостью отвечу на него.

— Скажите… кто-то мог получить доступ к аудиозаписям, которые ведёт доктор во время приёма? Кто-то мог найти их... и скачать?

Я жду, что в её голосе появится тревога, но вместо этого я слышу:

— О нет, мисс. Вся база данных защищена трёхфакторной системой безопасности. И если бы была какая-нибудь утечка, мы бы давно получили сигнал об этом. Разве что это сделал какой-нибудь гений, который...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не-не... оставляет следов, — заканчиваю я и отключаюсь, не попрощавшись.

Я начинаю биться головой о собственные колени. Боль всегда помогала мне хоть немного взять всё под контроль, но в этот раз она не помогает.

Почему она не помогает?

Теперь я мечтаю лишь об одном – чтобы прошлая ночь оказалась психозом. Чтобы я действительно сошла с ума. Чтобы меня наконец-таки отправили в психушку. И всё бы закончилось. Навсегда…

Мой телефон вибрирует. Кто бы там ни был, мне не до разговоров. Я зажимаю рот ладонями, впиваюсь зубами в губу, чтобы не взвыть в голос. А телефон продолжает вибрировать. Тяну руку к нему и вижу на экране имя моего старшего брата.

Сальваторе звонит каждый день, и каждый день я игнорирую его. Я не беру трубку не из гордости, а потому что мне просто нечего сказать. А он звонит, потому что надеется, что я что-нибудь ему скажу. Ведь раньше я могла часами рассказывать ему о том, на что нормальные люди чаще всего не обращают внимания. В наш последний разговор я полчаса описывала ему, какая необычная тень легла от фонаря на асфальт в первый день снегопада. А теперь я молчу, потому что он предал меня. И мы оба это знаем.

Тёмный экран телефона моргает уведомлением, и я чувствую, как внутри затягивается петля. Не проходит и секунды, как он снова начинает вибрировать. Знаю, что Сальваторе слишком упёртый, но я упёртее.

Дрожащим пальцем провожу по красному крестику, но промахиваюсь, и случайно принимаю вызов.

— Доброе утро, принцесса.

От этого голоса по телу пробегают мурашки. Это не Сальваторе. Я отшвыриваю телефон как можно дальше от себя, но вызов не сбрасывается, и бархатистый баритон продолжает:

— Как спалось? — На его вопрос я сжимаю губы так, что они начинают неметь. — Я скучал по звуку твоего страха. Не молчи, принцесса, поговори со мной. Мне так нравится, когда твой голос дрожит. Я хочу услышать его. Ты ведь сейчас дрожишь, я прав?

Я отрицательно качаю головой, абсолютно позабыв о том, что он не рядом со мной. И... да! Я дрожу.

— Ну же, — мужской голос становится мягче, и от этого мне делается ещё страшнее. — Не сопротивляйся мне. Поприветствуй меня. Будь вежливой. — Но на его просьбу я продолжаю молчать. — Ответь мне! Иначе моя рука случайно дрогнет, и я вышлю твою исповедь... например, Сальваторе. Я ведь правильно произнёс имя твоего брата, принцесса?

— Ты…

— Я, принцесса. Я.

— Нет…

— Да, принцесса! Да! Это я, и я уже успел соскучиться по тебе. А ты по мне?

— Ты вообще знаешь, кто... кто я такая?

Я — Луиза Монтальто! А те, кто переходит дорогу семье Монтальто, всегда умирают.

— Конечно, принцесса. И от этого мне становится только интереснее. — От его слов я вздрагиваю всем телом. — Твой статус лишь сильнее заводит меня, ведь страх — он как прелюдия: чем сильнее трясёт, тем глубже потом кончаешь. Но ты и сама это знаешь, правда? Моя перчатка была такой влажной после тебя, что я задумался: ты была на грани страха или это был лучший оргазм в твоей жизни?

— Мой брат... он убьёт тебя, — наконец-то я вспоминаю, как это — говорить.

— Думаешь, я боюсь смерти, принцесса? — тихо смеётся он в ответ. — Если наша история закончится именно так, значит, мы отыграли её на все сто. Без фальши.

— Что тебе нужно от меня? — шепчу я, нервно сглотнув. — Деньги?

— О нет. — В его голосе слышится лёгкое разочарование, словно я не оправдала его ожиданий. — Это точно не то, что мне нужно.

— Тогда кто ты, мать твою, такой? — выкрикиваю я, чувствуя, как мой голос срывается на истерику. — И что ты хочешь от меня?

— Тебя, — медленно, смакуя каждую букву, произносит он в ответ. — Ты сама начала эту игру. И мне так понравилось, что я теперь не остановлюсь. Мне нужна каждая твоя тайна, Луиза Монтальто. Мне нужна настоящая Луиза Монтальто. И я буду делать это снова и снова, пока ты не взвоешь от кайфа, осознавая, насколько ты порочна. Пока ты наконец не примешь себя такой, какая ты есть. Это моё желание за те пять минут, что ты украла у меня.

— Ты чёртов дьявол!

— Это очень милый комплимент, принцесса. Я оценил, поэтому в этот раз твой ротик уцелеет.

Телефон вибрирует от второго вызова на параллельной линии — на экране высвечивается имя моей одногруппницы.

— Твоя подружка уже обыскалась тебя, — комментирует этот психопат. — Она очень обеспокоена тем, что ты исчезла и вы не смогли поесть свои любимые чизбургеры в

Le Cheddar Noir.

(фр. Чёрный Чеддер)

От осознания, что он знает обо мне больше, чем я могу представить, желудок сжимается в тугой узел. У каждого есть скелеты в шкафу. Только мой шкаф уже не закрывается, и эти кости давно лежат под моим одеялом. И я не хочу, чтобы хоть кто-то знал о них. Не хочу!

— Давай, открывай свой шкаф. Там тебя ждёт подарок. — Я замираю. Смотрю на дверцу шкафа и не могу пошевелиться.

Всю жизнь меня окружали психи, и я знаю, что с фантазией у них всегда полный порядок. Так что не удивлюсь, если этот подсунул туда то, от чего меня вывернет прямо на собственные ноги.

— Быстро! Не заставляй меня делать то, чего мы оба не хотим.

Ноги поднимают меня сами, и я медленно подхожу к шкафу. Открываю его и замираю в ужасе. Внутри нет ни одной моей вещи. Нет блузок, юбок и джинсов, и даже нет моего нижнего белья. Лишь на вешалке висит плиссированная юбка и… белая мужская рубашка.

Я бы меньше ужаснулась, увидев там чьи-нибудь окровавленные останки.

— Я подумал: зачем тебе столько лишнего? — Я молчу в ответ на его слова. — Настоящей Луизе это всё не нужно. И поверь мне — тебе понравится играть по моим правилам. Обещаю. Ты будешь ловить кайф от нашей игры. И от того, что наконец-то станешь свободной.

— Я всегда думала, что свобода — это возможность делать то, что хочешь, а не то, к чему тебя принудили, — еле слышно шепчу я, обхватив себя руками за плечи.

— Свобода — это когда ты делаешь то, от чего не можешь отказаться. А ты хочешь. Мы оба знаем, что хочешь. Одевайся.

— Я не…

— Тсс, принцесса. Не надо, — голос в динамике звучит так близко, будто его губы находятся у самого моего уха. — Не сопротивляйся мне… и себе. Сопротивление — это просто медленная прелюдия к подчинению. Чем дольше ты борешься, тем слаще будет капитуляция. Просто возьми рубашку.

— Нет! — резко выкрикиваю я. — Я не буду этого делать!

— Знаешь, принцесса, я вот дошёл до того момента, когда появился некий Вик Салери, — его голос звучит слишком ласково. — И, сказать честно, мне не нравится, как дрожит твой голос от этого имени… Я даже ревную.

Меня будто ледяной водой окатывают с головы до ног.

Вик Салери.

Я сжимаюсь, будто от удара током. Внутри всё обрывается и падает куда-то в чёрную пустоту.

От этого имени меня выворачивает наизнанку.

Этот псих не может знать правду о нём. Он не может знать мою тайну. Он лишь блефует!

— Я — принцесса Синдиката! А ты станешь удобрением на сицилийских полях, когда мои братья узнают, что ты сделал со мной!

— Так расскажи им, принцесса, — легко отвечает он на мои угрозы. — Только рассказывай всё! Абсолютно всё.

Сопротивление заканчивается там, где начинается невыносимость. Главное — найти открытую рану, и человек сам приползёт к тебе на коленях. Потому что нет такой боли, которую кто-то готов терпеть вечно. И этот засранец нашёл мою кровоточащую рану...

Мурашки бегут по рукам, по животу и бёдрам. Я смотрю на телефон и ненавижу. Ненавижу его. И ненавижу себя за то, что мои пальцы сжимают рукав его рубашки. Я на подсознательном уровне знаю, что она его.

— Надень мою рубашку.

— Знаешь, я сама тебя убью...

— А это мне нравится намного больше! — в его голосе проскальзывает усмешка. — Обещаю, я дам тебе нож, но если ты снова промахнёшься, я трахну тебя этим ножом. Но сейчас ты должна надеть мою рубашку.

Чёртов ублюдок.

Медленно я просовываю руки в рукава. Мягкая ткань скользит по коже, и я на мгновение зажмуриваюсь. Прикосновение его рубашки к моей коже пробуждает дрожь во всём моём теле.

— Теперь юбку. — Я выполняю и эту его просьбу. — Застегни все пуговицы на рубашке, кроме первых двух. — Пальцы дрожат, но я делаю так, как он сказал. — Волосы не смей собирать.

Тишина в динамике. Он представляет, как я выгляжу? Или просто слушает моё дыхание? Да чёрт его знает!

— А теперь встань перед зеркалом.

Ноги не слушаются, но я поворачиваюсь к зеркалу на стене и вижу девушку в мужской рубашке и плиссированной юбке, с распущенными волосами и горящими щеками. Она смотрит на меня испуганно и жадно одновременно.

— Полюбуйся, принцесса, — тихо произносит голос из динамика. — Как же ты красива в этой рубашке. Мне нравится представлять, что под ней... нет никакой защиты. Хочу, чтобы ты всегда была такой.

И только сейчас мне в нос ударяет запах. Он выбрал не свежую рубашку, а именно ту, что уже сам носил.

Его запах похож на тот, что я чувствовала с самого рождения. Все плохие парни пахнут одинаково — терпко и тяжело, так, что сбивается дыхание. Этот запах оседает в горле теплой горечью, а потом неожиданно растекается по языку приторно-сладкой остротой. Она липнет к нёбу и не даёт ни сглотнуть, ни выдохнуть.

Я, мать его, задыхаюсь...

— Ты такая послушная девочка, принцесса, — теперь его голос звучит слишком нежно. Точно так же, как и у моего отца, когда он уговаривал меня ещё раз «побыть для своей семьи полезной девочкой». — Послушная, но теперь только для меня.

Слёзы жгут глаза, но я держу их из последних сил. Горло сжимается, грудь ходит ходуном, но я не издаю ни звука. Я уже и не помню, когда плакала в последний раз. И если я сейчас заплачу, то вернусь в ту точку, откуда я так отчаянно бежала.

— В семье Монтальто нет места слабым. Слабые дохнут первыми, — еле слышно шепчу я сама себе слова отца.

— А теперь запусти свои пальчики в карман на груди, — снова приказывает он.

Я делаю, как он говорит, и нащупываю маленький кусочек бумаги. Разворачиваю.

«La vérité ne tue pas, elle libère»

(фр. Правда не убивает, она освобождает)

— До скорой встречи, принцесса, — шепчет он, и от этого голоса мои ночные кошмары кажутся детскими сказками. — Он делает паузу. Я сглатываю. — И я хочу дать тебе совет, принцесса: никогда не играй в опасные игры с психами в масках. И уж точно... никогда не нарушай правила.

Глава 12. ПРИНЦЕССА

Перед глазами всё плывёт. Я отчаянно пытаюсь сосредоточиться, но все мои попытки не приносят результата.

Делаю глубокий вдох и стараюсь выдохнуть как можно тише, чтобы не привлекать лишнего внимания, но взять себя в руки у меня не получается, ведь единственное, что сейчас существует для меня, — это оглушительный стук собственного сердца. Оно пульсирует в висках, заглушая даже приглушённую музыку, льющуюся из динамиков над головой.

Я то свожу, то развожу колени, и всё от того, что чувствую прохладу, которая пробирается там, где обычно есть защита. И я снова меняю позу, скрещиваю ноги. Нежная кожа касается нежной кожи, и по телу проносится электрический разряд.

Теперь от любого моего движения по коже бегут мурашки.

Незаметно ёрзаю на стуле, и липкая волна растекается по всему телу. Мне жарко, хотя в кафе работает сплит-система. Щёки горят румянцем, и я прячу лицо за упавшей прядью волос, делая вид, что ничего особенного не происходит. Но оно ещё как происходит!

Если бы кто-то узнал, о чём я сейчас на самом деле думаю. Если бы кто-то догадался, что под моей юбкой нет ничего и что я от этого пылаю всем телом...

Мысли путаются окончательно, и я кусаю губу так сильно, что ощущаю металлический привкус на языке. Я пытаюсь взять себя в руки, но все мои ощущения сейчас — там, у меня между ног.

Я хочу отвлечься, но именно в тот самый момент, когда я делаю глоток шоколадного коктейля, в нос бьёт тяжёлый мужской аромат. Внизу живота предательски сжимается, и я чувствую, как влага снова выступает между ног.

Он — грёбаный психопат, но пахнет он чарующе убийственно.

И меня бесит то, что я чувствую! Бесит, как моё тело реагирует! Бесит, как я задыхаюсь от собственной физиологии…

Мои пальцы вцепляются в край стола.

И я только киваю, когда Карина снова о чём-то рассказывает мне. Эта девчонка любит болтать, а я — молчать. Мы идеальный дуэт. Она говорит за двоих, а я просто стараюсь не развалиться на части.

— Мой отец развлекается со своей новой женой в Ницце, мать давно живёт в своём микромире, — бросает она будто между делом, но в её голосе так ясно слышится боль.

Я понимаю её. Я знаю, что значит быть лишним, ведь я в своей семье лишь простое напоминание о том, что даже у монстров бывают дети.

Карина снова задаёт мне вопрос, который я не расслышала. И я бы с радостью ответила на него, но не могу. Ведь мои мысли сейчас слишком далеки.

Официант проносит мимо поднос с чашками, и Карина на секунду отвлекается.

Как он это сделал? Благодаря этому психопату я превратилась в оголённый провод.

— Моя новая квартира очаровательная, но крошечная, — продолжает Карина. — А у меня — гора коробок, и я понятия не имею, как справлюсь с перевозкой всех этих вещей в одиночку.

Я снова свожу ноги и судорожно закатываю глаза.

Хочу сказать, что она всё осилит, но сейчас я слишком занята тем, что ощущаю.

— Луиза, ты вообще слышишь меня? С тобой всё хорошо?

— Ммм? — это всё, на что сейчас способна я.

— С тобой всё нормально? — Конечно же, нет! — Луиза, аууу? У тебя лицо пылает!

Чтобы начать говорить, мне нужно взять себя в руки. И я резко щипаю себя за ногу — в то самое место, где уже делала это раньше. Ведь нет ничего больнее, чем давить на то, что едва зажило.

— Я… Найми перевозку, — наконец произношу я первое, что приходит в голову. Пальцы под столом всё ещё дрожат, но голос не подводит в этот раз.

— А они смогут эмоционально поддержать меня, когда я буду рыдать, обнаружив, что моя любимая ваза разбилась?

— Нет.

— Бесит! — выдыхает Карина, и мне кажется, что в этом одном слове отразилась вся горечь мира. — Раздражает, когда всем на тебя плевать.

В этот момент мы обе оборачиваемся на мой скулящий смартфон, на экране которого отразился ещё один пропущенный вызов от Сальваторе.

В отличие от Карины, меня ждут дома. Вот только я не хочу возвращаться туда.

— Можешь ответить, меня это не травмирует, — бросает моя бывшая одногруппница.

Но зато это травмирует меня!

И я снова со всей силы сжимаю бёдра, впиваюсь ногтями в ладонь, но боль больше не отрезвляет меня. Возбуждение течёт по венам, как яд. И приятно, и смертельно одновременно.

Это больше невозможно терпеть!

Беру телефон и открываю сайт интернет-магазина. Выбираю блузки, похожие на те, что он этот псих забрал, а также бельё. Однако оплата не проходит. Я пытаюсь ещё раз, а потом и ещё раз, но каждый раз мне приходит отказ.

— Да что это такое, — еле слышно шиплю я.

Пробую снова, но вместо подтверждения платежа мне приходит новое сообщение.

Микеле в сети

Можешь больше не пытаться. Я заблокировал твои счета.

Какого хрена?

Я срываюсь с места и, не извиняясь перед Кариной, быстрым шагом направляюсь в уборную комнату.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Куда ты? — доносится до меня голос Карины, но я уже захлопываю за собой тяжелую дверь.

Мои пальцы набирают номер брата, и когда в динамике повисает тишина, я еле слышно выдыхаю:

— Микеле… Что... это значит?

— Я заблокировал твои счета, — спокойным голосом отвечает мне брат.

От его слов я вжимаюсь спиной в холодный кафель.

— Это я уже поняла! Но...

— Питание и товары первой необходимости — пожалуйста. Остальное — нет.

— Но какого хрена? — теперь уже рычу я.

— А ну не выражайся так! — тут же делает мне замечание старший брат.

Моя семья с юга Италии, и где бы мы ни жили — в Палермо, в Риме, Нью-Йорке или Париже, — каждый знает своё место. Моё место — в самом низу, ведь я — женщина. И в нашем мире это приговор, который не оспаривают, а принимают.

— Я даже не могу позволить себе купить нижнее бельё! Как, по-твоему, я должна на это выражаться?

— Луиза, ты ведь знаешь, что нужно сделать. Позвони ему — и я всё разблокирую обратно.

— Нет!

— Он сходит с ума, ведь ты так и не позвонила ему после его избрания.

— Да мне плевать на его состояние, так же как и ему плевать на те обещания, что он мне дал, — шиплю я, потому что знаю, на что намекает Микеле. Позвонить Сальваторе я должна лишь для того, чтобы признать то, кем он стал. Признать тёмную корону на его голове.

— Луиза… Луиза… Ты должна понять, Луиза, — Микеле говорит спокойно, но именно такого я его всегда и боюсь. — Пока ты не принесла клятву своему новому Дону — ты никто. Не член семьи. А значит, и денежное содержание тебе не положено.

— Ты серьёзно?

— А когда я любил шутить?

— Я — ребёнок Винченцо Монтальто! И даже если у меня нет яиц между ног, это не означает, что вы можете лишить меня денег нашей семьи!

А Микеле продолжает:

— Ты больше не ребёнок, Луиза, и ты знаешь правила не хуже нас. Просто принеси клятву своему новому Дону, и всё встанет на свои места. И ты сможешь снова покупать свои безделушки.

— Мне нужны вещи! — мой голос срывается. Я вся дрожу, как дикое животное, которое загнали в угол. — Нижнее бельё — разве не первая необходимость?

— Принеси клятву. Всё просто, не правда ли?

— Нет!

Мне всегда было плевать на тот мир, в котором я родилась. На Коза Ностру. На весь выводок Монтальто. На всех, кроме этих двух засранцев. Ведь нас объединял не только общий генетический код, но и ненависть ко всему, что нас окружало. А теперь один из нас шагнул прямо в это дерьмо. Он стал тем, кого мы когда-то презирали больше всего.

— Думаешь, я не знаю, почему ты не приносишь клятву? — Голос Микеле прерывает затянувшееся между нами молчание. — Ты надеешься, что он позволит тебе выйти из семьи, но мы оба знаем: он не позволит.

— Если я не принесу клятву, то я могу не возвращаться домой?

— Я знаю, что ты тянешь время, Луиза. Ведь если бы ты хотела, то ещё вчера бы приехала. Но ты должна понимать: домой ты всё равно вернёшься. Сама или наши люди привезут тебя — но ты вернёшься.

— Разве я не могу по своей воле выйти из семьи?

— Нет, чтобы выйти из семьи, надо сдохнуть. По-другому никак.

— Тогда передай своему новому Дону, что я... сдохла. Его сестра Луиза Монтальто сдохла для него. Для всех!

— Если тебе интересно, то он переживает за твой сон. И за то, мучают ли тебя кошмары.

Это последнее, что успевает сказать мне Микеле, прежде чем я сбрасываю вызов. И я ненавижу его за эти слова. Потому что только Сальваторе знает, через что я прошла, борясь со своими кошмарами. Потому что только колыбельная, которую мне пел Сальваторе, помогала мне бороться с ними…

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — рычу я и со всей силы бьюсь головой о кафель.

Удар отдаётся гулкой болью в затылке, растекается по черепу, на мгновение перекрывая все остальные чувства. Но легче мне не становится. Слова Микеле продолжают пульсировать где-то под кожей.

Я скучаю по Сальваторе. Дико, невыносимо, каждой клеткой! Но скучаю я по своему старшему брату, а не по Дону семьи Монтальто.

Ярость заставляет моё тело воспламениться, и я чувствую, как мелкие капельки пота выступают на моей коже и стекают по шее. Мышцы напрягаются, мои ноги дрожат, и сквозь жар проступает

этот чёртов холодок...

Без белья даже гнев ощущается как-то по-особенному: влажная кожа соприкасается с влажной кожей, когда ноги сведены, но стоит им дрогнуть — и жар обжигает внутреннюю поверхность бёдер.

И я снова ощущаю эту чёртову тяжесть внизу живота. Грёбаное возбуждение! Такое неуместное и постыдное возбуждение!

Я всегда знала: с моим телом что-то не так, но чтобы настолько — возбуждение от ярости… такого я ещё не испытывала.

Телефон опять вибрирует, и мне требуется несколько секунд, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами и ответить на звонок.

Чёрт! Если действия Сальваторе никогда невозможно предугадать, то у Микеле всё так же непредсказуемо, но только с настроением. И если мне повезло, то, возможно, он уже пожалел о том, что сделал с моими счетами.

— Послушай, Микеле, — начинаю я, приняв вызов, но так и не успеваю закончить свою мысль, ведь меня быстро прерывают.

— Как ты себя чувствуешь, принцесса? — Это не Микеле. — Почему ты дрожишь? — мужской голос становится тише. — Можешь не пытаться отрицать, ведь я слышу это по твоему дыханию. Эта ярость, этот стыд… они разрывают тебя изнутри, да?

Я молчу. Внизу живота начинает адски пульсировать. И это не боль… Ведь он озвучивает всё то, что я ощущаю. Хочу сбросить его к чёртовой матери, но он, словно зная мои мысли наперёд, произносит:

— Скинешь меня — и фотографии твоих трусиков, разложенных на моей кровати, тут же улетят на номер телефона твоего братца. Знаешь, я хорошо с ними обращаюсь, я бы даже сказал, бережно.

Ярость, страх, отчаяние — они сменяют друг друга, но вот неизменным остаётся лишь одно: тянущее, пульсирующее чувство внизу живота.

Мой телефон вибрирует от уведомления.

— Посмотри, — шепчет он мне. — У меня есть кое-что ещё в коллекции. Обещаю, что тебе понравится.

Я сглатываю, но пальцы сами тянутся к экрану. И я замираю.

На фотографии — я. В той позорной позе, обвитая верёвкой.

Он знает, что делает. Он ведёт грязную, нечестную игру.

Это называется шантажом. Изощрённым, жестоким, но таким… эффективным. Он показывает мне, что держит в руках не только моё настоящее, но ещё и моё будущее. Если я не подчинюсь его желаниям, он покажет всем тёмную сторону меня. Ту часть меня, которую никто и никогда не должен был видеть!

По спине ползёт холодный пот, но внутри всё горит. Я хочу разбить телефон об стену — но вместо этого просто смотрю на экран, чувствуя, как пол начинает уходить из-под ног.

Я должна чувствовать стыд, но вместо него ощущаю жар. Горячая волна поднимается от низа живота, растекается по бёдрам, груди, шее.

Этот псих заставляет моё тело откликаться на унижение. И я ненавижу себя за то, что не могу это остановить.

— Знаю, принцесса, что тебе сейчас... сложно. Но я могу помочь тебе справиться с этим. Прямо сейчас, — тихо предлагает мне мужской голос.

— Закрой свой рот, — шепчу я, но от его слов мышцы живота напрягаются лишь сильнее.

— А что тогда ты хочешь? Хочешь, чтобы твой братец узнал, кто ты такая на самом деле? — его голос становится тише, но от этого ещё опаснее. — Хочешь, чтобы он узнал, что его сестрёнка не хорошая девочка, а грязная сучка, которая оставила влажный след на моей перчатке прошлой ночью?

Я сглатываю. Ком в горле не даёт дышать. Если этот псих расскажет хоть что-то обо мне Сальваторе и Микеле, я этого не переживу.

— Ты хочешь избавиться от этого жара, я знаю. Он разъедает тебя изнутри. А стоит лишь сделать так, как я скажу, — и станет так легко, — его голос ядом проникает под мою кожу. — Представь… ты опускаешь ладонь вниз и не спеша проводишь пальцами по себе — по тому самому месту, где пылает. Сначала медленно, а потом надавливаешь чуть сильнее...

— Замолчи! — выдыхаю я, но тело предательски отзывается на его слова.

— Не замолчу, потому что знаю: Луиза Мария Габриэлла Монтальто этого не хочет. Но ты… Ты хочешь этого до потери пульса.

Я зажмуриваюсь.

— А теперь ты должна вернуться за столик, и мы продолжим.

— Пошёл ты...

— Я сказал: вернись за столик!

Внутри всё кипит.

— Нет, — шепчу я, но голос дрожит. — Нет! Не вернусь. Слышишь? Я не буду делать то, что ты… что ты…

Слова застревают в горле. Потому что мы оба знаем, что я

буду

.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони до боли. Хочется разбить телефон об стену, но вместо этого я еле слышно шепчу:

— Я ненавижу тебя.

Но он молчит мне в ответ и просто ждёт моего повиновения.

— Давай же. Я обещаю, что тебе станет хорошо, — он выделяет последнее слово так, что мне хочется взвыть в голос. — По своему опыту могу сказать, что ярость можно унять только двумя способами: убить кого-нибудь или трахнуть. А стыд… Он остаётся лишь у тех, кто не решается ни на то, ни на другое.

— Мне не нужны твои советы!

— Ты думаешь, у тебя есть выбор? Нет. Это моя игра. А ты — лишь идеальный игрок в ней. И ты будешь играть, пока я не скажу «хватит»! — Он говорит это тоном, не терпящим возражений.

Делаю шаг к двери. Останавливаюсь. Открываю дверь. Выхожу.

Иду по проходу между столиками. Колени дрожат, но я стараюсь держать спину прямо. Ищу глазами Карину, но нахожу её за барной стойкой, мило беседующей с барменом — молодым парнем с лёгкой небритостью и обаятельной улыбкой. Она кокетливо поправляет волосы и смеётся. Чёрт! Я знаю, что это надолго.

Я опускаюсь на стул. Беру в руки холодный стакан с остатками коктейля, но не пью, а просто сжимаю стакан в надежде, что мои пальцы перестанут трястись.

— Умница, — шепчет он мне. — А теперь опусти руку под стол и проведи пальцами по себе! Быстро!

Рука дрожит, но против воли, а может, наоборот, опускается вниз, под стол…

— Нет... Прошу...

— Не бойся, принцесса, — теперь мурлыкает он в трубку. — Об этом никто не узнает и никто не увидит, ведь ты сидишь в таком укромном уголке. А если даже увидит, то от этого будет лишь приятнее.

Я молчу на его слова, а он продолжает:

— Ты ведь трогала себя когда-нибудь? Ночью, когда хотела крепко заснуть?

Перед глазами вспыхивают картинки… А я мотаю головой, отгоняя их, но по всему телу уже бежит озноб.

— Прекрати,— выдыхаю я, но мой голос звучит совсем неубедительно.

— Не прекращу, — отрезает он жёстче и тут же снова делает голос нежным:

— Давай, принцесса. Не отказывай той Луизе, которая хочет этого. Она имеет право хоть иногда быть услышанной! — Повисает тишина. Я слышу только своё дыхание и стук крови в ушах. — Хватит ей уже прятаться. Выпусти ту самую Луизу, которая так жаждет свободы. Которая устала быть правильной для всех девочкой!

От его слов где-то в груди что-то щёлкает, будто его слова и были тем самым ключом от последнего замка клетки, в которой я так долго держала саму... себя.

— Приподними свою юбочку, — шепчет он, и каждая произнесённая им буква отдаётся пульсацией у меня между ног. — Совсем чуть-чуть. Не бойся, я умею хранить секреты. Это будет наш первый секрет с тобой.

Пальцы находят край юбки и чуть приподнимают его. Прохладный воздух касается разгорячённой кожи бёдер. Я вздрагиваю. Рука медленно опускается вниз, под подол юбки. Пальцы касаются влажной, пульсирующей плоти, и я закусываю губу, чтобы не издать ни звука.

— Какая плохая девочка, — выдыхает он. — Не принцесса. Просто Луиза, которая заслужила разрядку. — Я трусь пальцами о себя, сначала робко, потом смелее. — Знаешь, мужчины — дерьмовые существа. Они умеют причинять боль — это их природа. Но если мужчина умеет превращать боль в наслаждение, то его можно терпеть. Даже если он ещё то дерьмо. А я — король дерьма, принцесса. И ты только что признала мою корону.

Он — не дерьмо, он хуже, ведь он говорит именно то, что я хочу слышать…

— Ты ублюдок... — рычу я, с трудом выдавливая слова сквозь рвущийся наружу стон.

— Да, — отвечает он с искренним наслаждением в голосе. — Я тот ещё ублюдок. Ублюдок, от действий которого ты пытаешься сдержать стон. Так кто из нас грязнее — я, делающий это, или ты, которой это нравится?

Я точно убью его…

Мои глаза начинают бегать от одного лица к другому. Мне кажется, что сейчас всё кафе смотрит только на меня. И я снова смотрю на Карину. Моя бывшая одногруппница смеётся. Я сжимаю бёдра, чувствуя, как внутри снова начинает пульсировать. Это неправильно. Это безумие. Но я не могу остановиться.

— Ты смотришь по сторонам, принцесса. Не надо. Не отвлекайся.

Карина поворачивается ко мне спиной, увлечённая разговором.

— Твои пальчики сейчас там, внутри? Или снаружи, и ты водишь кругами по своему чувствительному бугорку? Ответь мне, ведь мне так хочется это знать.

Я не отвечаю, но дыхание сбивается, ведь он попал в точку.

— Значит, клитор. Люблю девочек, которые знают, что им нравится.

Перед глазами плывёт.

— О чём мечтает настоящая Луиза? Может, она хочет, чтобы её вылизали, пока она трясётся от страха и ярости? Или хочет, чтобы я вошёл в неё ножом?

— Ах... — вырывается у меня против моей воли.

— Значит, хочет, — ухмыляется он в ответ.

Кто-то проходит прямо рядом со столиком, за которым я сижу. Сердце подпрыгивает к горлу, но пальцы не останавливаются. Наоборот, движутся ещё быстрее.

— Ты больше никогда не будешь носить маску хорошей девочки. К чёрту её! — произносит этот конченый извращенец, смакуя каждое слово. А я ещё сильнее прикусываю губу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел, готовый лопнуть… — Теперь ты — порочная принцесса, которая мастурбирует за столиком в своём любимом кафе, потому что псих в трубке заставил её показать, кто она такая на самом деле.

Волна взрывается, но я, как послушная девочка, издаю лишь тихий всхлип.

Тошнота подкатывает к горлу. Меня мутит. Голова кружится, а во рту я ощущаю вкус металла и горечи. И всё, что я хочу, — вымыться.

Всё, что только что произошло, — это противно до тошноты. И охренительно — до потери пульса.

Падая в объятия дьявола, ты думаешь, что тебя сожгут. Но он лишь развязывает узлы, которые ты так долго затягивала на своей совести. И оказывается, что грех на самом деле не пахнет серой, он пахнет тобой…

А самый страшный грех — не то, что ты сделала. А то, что ты хочешь повторить это снова.

— Умница, — хвалит меня голос из динамика моего смартфона.

И тут же к моему столику подходит официант и ставит передо мной тарелку.

— Чизбургер с двойным сыром, беконом и карамелизованным луком, — объявляет он с профессиональной улыбкой.

Я замираю.

Я такой не заказывала.

И я бы возразила, но внутри всё ещё ходит ходуном, пальцы дрожат, а между ног всё ещё влажно и горячо.

— Это я для тебя заказал. И тебе лучше съесть его, принцесса, ведь тебе нужны будут силы, чтобы сопротивляться мне.

Официант ждёт. Я молча киваю, и он уходит.

— Плохая девочка. А теперь улыбнись. Твоя подруга идёт обратно.

Я поднимаю глаза. Карина действительно возвращается от барной стойки, счастливая, с каким-то ярким коктейлем в руке.

— Ты не поверишь, но кажется, я нашла того, кто поможет мне с коробками, — одаривает меня счастливой улыбкой Карина. — Ого, а ты чего пылаешь?

Вот ведь чёрт! Мне даже страшно представить, что было бы, если бы Карина увидела, чем я тут занималась!

Собрав остатки воли, я натягиваю на лицо привычную, лживую улыбку. Такую, какую всем нравится видеть. Дружелюбную и милую.

— Всё хо… хо…, — пытаюсь солгать я, но моя речь… я впервые за долгие годы не могу обуздать её. — Всё хо-хо… — Чёрт! Вот дерьмо! — Всё хо-хо… рошо. — Карина смотрит на меня с растерянностью, и я знаю почему. Она впервые слышит мой дефект. — Всё, мать его, просто пре… пре-превосходно!

— Луиза, ты что, заикаешься?

Столько лет мне удалось скрывать от всех свой дефект. А он… он вытащил его наружу всего за сутки!

Я молчу, а взгляд Карины меняется. Сначала в её глазах появляется интерес. Потом она начинает всматриваться глубже, словно никогда раньше не видели меня. А затем всё гаснет. Остаётся только… жалость.

Люди смотрят так на бездомных собак, на убогих, на тех, кто ниже, и на таких, как я.

И как бы часто я ни встречалась с этим, к этому невозможно привыкнуть.

Никогда.

Резко поднимаюсь из-за стола, хватаю сумку и, не сказав ни слова, бегу к выходу.

— Луиза! Ты куда? — кричит мне вслед Карина, но я не останавливаюсь, потому что самое отвратительное, что может случиться дальше, — это мои слёзы.

Глава 13. ПРИНЦЕССА

По пустому коридору женского крыла общежития разлетается быстрый ритм моих шагов. Я несусь к душевым. Всё, что я хочу, — смыть с себя каждую грязную секунду этого дня!

Врываюсь внутрь. Бросаюсь в первую свободную кабинку, открываю ледяную воду. Ледяная вода стекает по шее, забирается под воротник рубашки, пробирает до костей. Я дрожу. Но не от холода. От себя.

Мне нужно смыть все эмоции. Нужно смыть этот день, слова Микеле, стук собственного пульса, который до сих пор колотится в висках. И смыть… свою слабость, которую я позволила себе в кафе.

Обессиленно прикрываю глаза, и в тот же миг раздаётся голос моего отца...

— Что на ней надето? Что это, мать твою?

Мощные пальцы до боли впились мне в предплечье. Я вскрикнула, когда мужская рука с силой развернула меня к себе, отрывая от зеркала.

— Я купила ей платье. Всё сделала, как вы сказали, Дон, но… — голос Марины дрожал, а её взгляд был опущен в мраморный пол. — Но Луиза отказалась его надеть!

Крупные пальцы снова сжали шёлковую ткань на моей руке.

— Ты снова рылась в её вещах, маленькая чертовка? Разве ты не поняла, что в её комнату вход строго запрещён? И что тебе нельзя прикасаться к её вещам?

Я промолчала на его вопросы. Молчание было моим единственным оружием, хоть и бесполезным.

Он рванул меня на себя, и я ударилась грудью о его твёрдое тело. Большой палец грубо очертил мой подбородок.

— Как же ты похожа на неё… — прошипел мой отец сквозь зубы, и я увидела, как дёрнулся его кадык от сдерживаемой ярости. — Нахальная, упрямая и… такая же глупая.

Мне захотелось плюнуть ему в лицо, но его слова перебили моё желание:

— И я знаю, о чём ты мечтаешь. Ты хочешь, чтобы я любил тебя. Хочешь, чтобы проявлял нежность. Правда ведь?

От его слов мне захотелось провалиться сквозь землю. Он уже давил не на мой подбородок — он вдавливал пальцы в незаживающую рану, которую я прятала ото всех. Слёзы обожгли глаза, и я крепко стиснула зубы. Внутри всё горело, но наружу не вырвалось ни звука…

— Расскажу тебе секрет: твоя мать тоже об этом мечтала. — Мой отец усмехнулся, и от этой усмешки у меня внутри всё оборвалось. — Но так этого и не получила, а всё потому, что вела себя как дура.

Он протянул руку к столу и взял ножницы. А потом резко развернул меня лицом обратно к зеркалу.

— Не двигайся, — прошептал мне мой отец, и я почувствовала холод лезвия на ключице. — И не смей отводить глаз от зеркала.

И он стал разрезать на мне шёлк маминой блузки…

Внутри у меня всё оборвалось. Моё тело окаменело. Я стояла, не дыша, боясь сделать вдох, чтобы случайно не напороться на остриё ножниц.

— Твоя мать мертва, — но эти два слова заставили меня вздрогнуть всем телом. — Тем, что ты носишь её тряпки, тебе её не воскресить! Даже если ты похожа на неё. Слишком. Но зачем повторять её глупости? Ты ведь не хочешь так же нелепо сдохнуть, как твоя мамочка?

Слёзы подступили к глазам. Мне казалось, что он уже резал не ткань, а резал меня саму.

— Платье, — прошипел отец мне на ухо, когда от маминой блузки практически ничего не осталось. — На тебе должно быть платье, которое купила Марина. Ведь сегодня ты должна произвести хорошее впечатление на семью Салери. — От его слов я задрожала всем телом. — Вик Салери — конченый мудак. И, скажу честно, мне плевать, как он будет с тобой обращаться. Но его семья держит рынки Туниса. Поэтому ты должна подружиться с ним! Сделаешь так, чтобы этот мелкий ублюдок согласился на помолвку. И тогда мы оба получим то, что хотим.

— О… о-оба? — мой голос прозвучал тихо, но чётко. Гораздо твёрже, чем я ожидала.

— Чётко! Скажи, мать его, как нормальный человек! — выкрикнул мой отец, отшвырнув ножницы в сторону. От громкого звука их удара об пол я зажмурилась. — Сделай это, как наследница дона семьи Монтальто!

— О…

— Чётко!

— Оба? — изо всех сил постаралась я быть нормальной, перед этим незаметно и как можно больнее ущипнув себя за руку.

Мой отец наклонился ближе, и его дыхание, пахнущее дорогими сигарами и властью, обожгло щёку.

— Ты же хочешь сбежать из этого дома? — Я не ответила. Не потому, что не могла, — просто не видела смысла. Слова в нашем доме были валютой, которую мой отец всегда обменивал в свою пользу. — Я знаю, что хочешь. Это твой единственный шанс вырваться.

Мой отец развернулся и спокойным шагом вышел из моей комнаты. А я наконец-то оторвала глаза от своего отражения в зеркале и опустила взгляд на неровные ленты из шёлка у своих ног. Большая часть маминой блузки валялась на полу кучей тряпок. Не долго думая, я подошла к шкафу, стянула с себя всё, что осталось от первой блузки, и взяла в руки ещё одну блузку, которую я также своровала из её комнаты.

И наконец-то я снова почувствовала себя под защитой…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Блузки, которые этот ублюдок украл у меня… Мне было бы абсолютно плевать на них, если бы они не принадлежали моей матери!

Глаза щиплет, но я из последних сил держусь, не позволяя себе то, что так хочется. Слёзы — для слабаков, а в семье Монтальто таким не место. Мы умираем стоя, а не плачем на коленях.

— Чё-чё… Чё-чё… — хочу выругаться я, но ничего не получается.

Делаю глубокий вдох, потом ещё один. Я пытаюсь выбросить из головы все эти чёртовы голоса, все воспоминания, но перед глазами всплывают те самые светло-голубые глаза…

— Когда ты станешь моей женой, будешь слушаться меня во всём, — с этими словами щупловатый парень выпустил пулю из пистолета прямо в яблоко, которое стояло на столике. Яблоко разлетелось вдребезги. — Ты станешь моей собственностью. С правами, правда, но только если родишь мне несколько сыновей. И запомни: девчонки семье Салери не нужны. В этом и есть смысл сделки: ты дашь нам то, что нужно нашей семье, а наша семья даст твоему папаше то, что он хочет, — закончил он, не глядя на меня. — Твоя мать была плодовита, надеюсь, что ты тоже будешь.

Он сунул пистолет себе за пояс и неторопливо подошёл к столику. Взял в руку целое яблоко и направился к высокому мужчине в чёрном костюме.

— Держи, — бросил Вик, вкладывая яблоко в руку солдату своего клана. А потом отошёл на несколько шагов и взял со стола три метательных ножа. — Мой отец уверен, что твой папаша хочет надурить нас. Он чувствует подвох, — продолжил он ленивым тоном, — а моя mamma думает, что он просто пытается сбагрить тебя. Знаешь, вокруг твоей семьи ходят дурные слухи, но мне на них плевать. Главное, чтобы ты не мешалась у меня под ногами.

Вик был старше меня на несколько лет и даже уже успел стать совершеннолетним, но выглядел всё ещё как ребёнок. Он был ниже меня, щуплый, даже лицо оставалось по-детски наивным.

Детское лицо с сумасшедшим, дьявольским взглядом — сочетание, от которого мороз по коже бежит…

— Эй, Андреа! — крикнул он мужчине, и в его совсем не брутальном голосе вдруг прорезался стальной тон. — Давай! — рявкнул Вик, и его рука поднялась вверх. Мужчина поставил яблоко себе на голову.

Первый нож сорвался с его худощавых пальцев и вонзился прямо в плечо Андреа. Тот издал сдавленный хрип, прижав рукой рану на плече.

— Будь мужчиной, Андреа, и прекрати ныть! — закричал Вик и метнул второй нож.

Он пролетел в считанных сантиметрах от лица Андреа, оставив на шее тонкий кровавый след. И я в этот момент не смогла сдержать тихий вскрик. Вик тут же поднял третий нож. А потом неожиданно замер и обернулся ко мне.

— Хочешь поиграть? — с особым интересом в голосе спросил меня Вик. Я промолчала в ответ на его вопрос. — Иди сюда. Давай! Я хочу, чтобы ты сыграла!

Я отрицательно покачала головой. Вик подлетел ко мне, схватил за запястье и резко дёрнул на себя, так что я споткнулась.

— Вставай, я сказал! — прорычал он, и его мерзкое дыхание обожгло мне лицо. — Ты должна слушаться меня!

Цепкие пальцы дёрнули меня за руку и силой поставили на ноги. Вик вложил нож мне в правую ладонь, а пистолет — в левую.

— У меня условие… убьёшь его — и я соглашусь на помолвку, — прошипел он, разворачивая меня к Андреа, который прижимал руку к окровавленному плечу. — Давай! — крикнул Вик мне в ухо. — Убей его, мать твою! Ты ведь хочешь выйти за меня!

Я не хотела.

— Убей его! Я хочу увидеть, на что ты способна! Покажи мне хоть что-то, кроме своей жалкой улыбки, от которой меня уже тошнит! Или ты просто никчёмная сука, которая ни на что не годна?

Если он думал, что я боюсь убивать, то он ошибался.

И я резко выстрелила в голову этому Андреа, попав ему в глаз.

— Браво! — довольно выкрикнул Вик. — А теперь добей его.

Ну уж нет! И вместо того чтобы выполнить ещё одну его просьбу, я развернулась и полоснула ножом по лицу этого ублюдка.

Лезвие легко скользнуло по скуле и рассекло кожу от виска до подбородка. Кровь брызнула мне на пальцы. Вик отшатнулся, зажав лицо ладонью. Из-под пальцев тут же потекла алая струйка. А я ужаснулась… но не от увиденного, а от того, что почувствовала. Тепло разлилось по всему моему телу. Мне безумно нравилось наблюдать, как этот ублюдок истекает кровью.

— Ты… — прошипел он сквозь зубы, стирая кровь с подбородка. — Знаешь, что я сделаю с тобой, чёртова дрянь? Я не откажусь от тебя, нет… Наоборот, я заберу тебя себе, как только ты станешь совершеннолетней, а потом я заберу и твою девственность, и обещаю, что ты не получишь от этого ни капли удовольствия. Зато удовольствие буду получать я, а ты будешь орать от боли. А потом ты будешь рожать мне, возможно, даже каждый год. Ты будешь делать это, пока я не решу, что ты отработала свою стоимость.

В этот момент я дала себе слово, что он никогда не получит то, что пожелал…

— Аааа! — рычу я, хватая ртом воздух. — Хва-хва… хва-хва…

Когда же это всё закончится! Я не хочу это помнить! Не хочу!

Тот мерзавец не может знать правду! Он не может!

Взгляд падает на скол на кафельной плитке, и моя рука сама тянется к нему. Не долго думая, я провожу ладонью по острому краю. Кафель прорезает кожу, и острая боль пронзает всю руку. Делаю глубокий вдох и ещё сильнее надавливаю ладонью на рваный край.

Это помогает. Всегда помогало.

Дыхательная гимнастика, отбивание ритма рукой… я давно поняла, что всё это полная хрень!

Помогает лишь то, что даёт бешеный выброс адреналина. Нужен момент, когда твоему телу становится уже не до заикания. Мозг мгновенно переключается, и ему становится просто плевать на слова.

Оргазм — отличный вариант! Дофамин на время затыкает этот спазм. Но это слишком мягко и приятно. А я уже привыкла не верить в то, что даётся без боли.

Острая боль — она действует лучше всего. Она не лечит, но она заставляет замолчать тот кусок мозга, который отвечает за страх. И тогда слова вылетают ровно, без запинок. Как у нормальных людей.

Это мой тайный способ обуздать ту бракованную Луизу, которая живёт во мне. Я причиняю себе боль, чтобы напугать её. Чтобы доказать ей, что здесь ей не рады.

Я ещё сильнее надавливаю ладонью на скол, но… в этот раз эта Луиза уходить не желает! Такое ощущение, что всё сломалось. Как будто система заработала в обратную сторону. Я причиняю себе боль, чтобы напугать её, а она… она кормится этим.

— По-пожалуйста, — рычу я, и голос срывается на хрип. — Уйди! Про-про-прошу… те-те…

Но, кажется, я проиграла. Не ему. А собственному отражению, которое давно ждало, когда я перестану защищаться и наконец растворюсь сама в себе.

Снова подставляю лицо под поток воды. Холод обжигает щёки, заставляет вынырнуть из того полуобморочного тумана, в котором я нахожусь.

Выхожу из душевой.

Вода быстрыми струйками стекает по плечам, по груди, по животу. Волосы мокрыми сосульками прилипли к спине и лицу. Пол под ногами хлюпает. Мои кеды шлёпают по мокрому кафелю, а я не обращаю на это никакого внимания.

Мне плевать.

Подхожу к раковине и наконец-то решаюсь посмотреть на себя в зеркало — бледную, растрёпанную, с тёмными кругами под глазами.

И только сейчас я замечаю, что у меня на шее нет моего кулона.

Оглядываю раковину, пол, руки — пусто. Это был подарок Сальваторе. Это был кусочек моей матери. К чёрту её блузки! Самое ценное — это был кулон. Я верила, что пока он висит у меня на шее, тьма не сможет поглотить меня до конца.

Хватаюсь за край раковины, чтобы не упасть. И в этот момент на телефон приходит сообщение. Я смотрю на экран, не дыша.

Неизвестный номер

То, что ты потеряла, — у меня. И если он тебе нужен, то ты знаешь, где меня найти. Только будь тихой, не привлекай к себе внимание. Зайди в старый корпус через чёрный вход.

И следом приходит ещё одно.

Неизвестный номер

Не заставляй меня передумать. Теперь выбор за тобой.

За моей спиной раздаётся тихий шум шагов. Я вздрагиваю всем телом, но вместо низкого мужского голоса, от которого у меня немеют пальцы, я слышу взволнованный женский шёпот.

— Нам нужно поговорить о том, что произошло в кафе, Луиза.

— Нам не нужно об этом… говорить, — отвечаю я спокойно, хотя внутри всё сжимается.

— Если ты думаешь, что я расскажу кому-то, то...

— Мне нужно выпить, — перебиваю я Карину. — Прошу, просто составь мне компанию.

— Отличное решение проблемы! — Это не решение, это единственная возможность окончательно не свихнуться. — Но сначала тебе нужно переодеться!

— У тебя есть что-нибудь? А то моя вся одежда в химчистке, — лгу я как можно увереннее.

— Конечно! — без лишних вопросов отвечает Карина.

Вот за что я её и люблю эту девицу. Она никогда не спрашивает меня о том, о чём я не хочу говорить.

Глава 14. РЫЦАРЬ

Правило 3. Ведущий — исполнитель.

Только исполнитель определяет правила игры. Жертва не может управлять. Как только её воля станет ведущей, поменяются и роли.

«Le Code du Silence»

Такие, как я, возвращают миру его первозданный, бескомпромиссный порядок. И в этом порядке есть только две роли: тот, кто устанавливает правила, и тот, кто обречён их исполнять…

И как бы Луиза ни сопротивлялась, она будет играть по моим правилам в этой игре, ведь я уже вижу, как нанесённые мной трещины дают свои корни.

Вижу, как она вздрагивает и резко оборачивается на каждый звук за спиной. Вижу, как напряжены её спина и шея. Как её глаза мечутся от отражений в витринах к чёрной воде реки. Она ничего не видит и видит угрозу во всём.

Вижу, как пальцы её правой руки впились в рукав куртки её подружки, и как сильно сжимают ткань. Луиза отчаянно пытается найти точку опоры в мире, который внезапно стал зыбким.

Каждый её шаг отбивает один и тот же ритм. Шаг, и Луиза делает поворот головой, снова шаг, и Луиза бросает взгляд через плечо. Это танец страха. И он прекрасен!

Она боялась ночи. Теперь она будет бояться и вечера, и дня.

Мне нравится, как она смотрит в мою сторону и не видит меня. Кому придёт в голову, что такой, как я, мерзавец будет ехать на такой тачке? В фильмах жертву всегда затаскивают в старенький фургон или разбитую иномарку. Именно такие машины люди и боятся. Это стереотипное мышление и оно всегда на руку таким, как я.

Карина Дебу замирает на тротуаре, её взгляд прилипает к неоновой вывеске одного заведения с чертовски сомнительной репутацией, и что-то быстро шепчет Луизе.

Нет. Нет, нет, нет. Не смей портить эту девчонку. Это должен сделать я. Я должен показать этому миру плохую Луизу.

Я мысленно стону. Мне никогда не нравилась эта шумная Карина, но я и представить не мог, что именно она станет лишней переменной в моей системе.

Луиза отвечает ей лживой, но такой идеальной улыбкой и ещё раз нервно озирается на пустую улицу. Отрицательно машет головой, но Карина всё равно затаскивает её в раскрытую дверь.

—

Bordel de merde!

— вырывается у меня, и я резко бью по рулю.

(фр. Сраный бардак!)

Паркуюсь в первой попавшейся тёмной аллее, глушу двигатель. Правлю ворот водолазки и медленно провожу ладонью по волосам, приглаживая их.

Я люблю идеальность, но только безупречную и холодную.

Делаю последний вдох, отсчитываю до десяти и выхожу на улицу. Я иду в этот гадюшник, куда Карина затащила Луизу.

Снаружи — ничего особенного: облупившаяся краска, тусклая вывеска. Я толкаю дверь вперёд, и меня сразу же накрывает гул голосов, запах дыма и сладкого алкоголя.

Дерьмовое место, явно не для принцессы! И я знаю о чём говорю, ведь в своё время я проводил в таких местах слишком много времени. В самом начале карьеры мне нужно было хоть как-то заглушать голос разума и совести. И вот такие гиблые места становились единственным местом искупления для меня.

Мне не составляет труда сразу же отыскать Луизу, ведь она слишком светлое пятно в этом тёмном месте. Она и её подружка стоят у высокой стойки. Я прохожу мимо и опускаюсь на высокий барный стул у дальнего конца той же стойки. Здесь свет красного неона почти не достаёт, и это идеальный угол для обзора.

Аккуратно вешаю на спинку стула свой пиджак — она уже видела меня в нём, а сейчас я не должен привлекать её внимание.

В таких местах гости, сидящие в одиночестве, обязательно пьют. Много и на хорошенькую сумму, иначе они могут вызывать вопросы.

Поднимаю вверх указательный и средний палец, и ко мне подходит бармен.

—

Darroze. Cinquante ans,

— говорю я, и молодой парень хмурится.

(фр. Дароз. Пятидесятилетней выдержки,)

— У нас такого нет, месье. Слишком помпезно для нас. И не думаю, что вы найдёте его в этом переулке. Вам лучше...

— А что заказала вон та мадемуазель? — перебиваю я бармена и указываю пальцем на Луизу, даже не поворачивая головы в её сторону.

— Девушки сегодня захотели расслабиться. У них текила!

Я закатываю глаза, не сдержавшись. Это очень плохо, потому что алкоголь стирает инстинкты, а храбрость после алкоголя добивает все остатки разума.

— Дай что-нибудь получше, — говорю я, и через пару минут передо мной появляется бокал с бренди. Я подношу его к своему рту, пару секунд мочу в алкоголе губы, но не пью, а вот наблюдать продолжаю.

Карина болтает без умолку, а Луиза пытается удержать улыбку. Её голубые глаза не находят покоя — они скачут от лица к лицу, они ищут меня.

Я прикрываю глаза от наслаждения, а когда открываю, меня прошибает волной ярости, ведь Карина тащит Луизу на танцпол. И Луиза сразу же меняется. Щёки вспыхивают ярким румянцем. В глазах появляется блеск. Не от страха, нет.

Эта Карина заставляет её забыть обо мне!

Выдыхаю, словно разъярённый бык.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Карина обнимает Луизу за талию, и они начинают двигаться, как одно целое. Луиза откидывает голову назад, проводит рукой по своим волосам, а её бедра выписывают такие круги, что у меня перехватывает дыхание.

То, что на ней надето, совершенно ей не идёт. Это чёрное шёлковое платье неприличной длины задирается ещё выше, едва Луиза начинает двигаться в такт быстрой музыке.

Куда ты дела мою рубашку, Луиза? Я же просил тебя не нарушать правила...

Её подружка что-то говорит Луизе на ухо. Та кивает, не переставая двигать своими бёдрами, и Карина растворяется в толпе. А Луиза продолжает танцевать одна. Так энергично и так, мать её, сексуально, что привлекает не только моё внимание, но и ещё парочки особей мужского пола вокруг себя.

Один даже что-то шепчет другому, кивая в её сторону.

Моя рука сжимает бокал так, что кажется, стекло вот-вот треснет. А тем временем один из этих типов подходит к принцессе со спины. Я больше не жду ни секунды — быстро надеваю свой пиджак и грёбанный

намордник

и уверенным шагом пробираюсь сквозь толпу к ней. А когда оказываюсь всего в нескольких шагах от принцессы, вижу, как мужская рука нагло ложится ей на талию, и как Луиза пытается её сбросить, но этот придурок делает вид, что не замечает её сопротивления, продолжая что-то бубнить ей в ухо. А потом ещё и притягивает её к своему телу.

Я — натянутая струна и меня уже не нужно просить сделать кому-то больно. И Луиза, словно почувствовав мой взгляд, резко оборачивается.

Мы встречаемся глазами. Я вижу, как расширяются её зрачки, как румянец на её щеках вспыхивает с новой силой.

Луиза замирает.

Она боится. И это превосходно.

Её губы дрожат, дыхание сбивается, но потом... Потом её губы медленно расползаются в наглую ухмылку, будто это она здесь охотник.

Она начинает двигать бёдрами ещё активнее, позволяя этому мудаку, который подобрался сзади, положить ладони на её талию. Луиза прижимается спиной к его грудной клетке.

И всё это время не сводит с меня глаз.

Она играет.

Она знает, что я смотрю.

Она хочет, чтобы я это видел.

Что мне нужно сделать, чтобы эта девчонка наконец начала слушаться?

Парень что-то шепчет Луизе на ухо, и она, хихикнув, даёт ему возможность взять себя за руку, и он ведёт её наверх — в VIP-комнаты.

Это что ещё за игра такая? Она мне не нравится! Как эта маленькая стерва так это провернула — что я снова следую её правилам?

«Луиза, Луиза...»

— мысленно стону я, сделав шаг на лестницу в сторону VIP-комнат. —

«Почему ты постоянно нарушаешь правила?»

Я иду за ними. Останавливаюсь у двери и с силой вжимаю пальцы в косяк, чтобы не проломить её с ноги. Я пылаю от горла до паха, и всё, что я сейчас хочу, — проломить этому типу башку, а Луизу перегнуть через колено и жёстко отшлёпать по её наглой заднице.

Но я тоже имею право поиграть.

Пусть эта девчонка понервничает. Она ждёт моего появления, поэтому пусть подождёт ещё. Я смотрю на часы на своём запястье, выжидая ещё тридцать секунд, но в этот момент до меня из-за двери доносятся громкие стоны.

Её стоны.

Это действует на меня как красная тряпка на быка, и я делаю один точный выстрел в замок. Дверь распахивается передо мной, и я сразу же вижу такую картину: этот тип обсасывает шею Луизы. Луизе это явно не нравится. Я вижу это по напряжённым плечам, по тому, как она смотрит куда-то в пустоту. Но в тот самый момент, когда наши глаза встречаются, она… мать её… начинает стонать ещё громче.

Для меня, а возможно, и назло мне.

Спокойно захожу в комнату и встаю ровно за спиной этого ловеласа. Он так занят шеей принцессы, что даже не слышит моих шагов.

Вставляю руки в карманы и начинаю наблюдать за этим дерьмовым представлением.

— Я не боюсь тебя, — наконец выдавливает она. Её голос дрожит, но она продолжает:

— И я не буду играть по твоим правилам.

— Что ты сказала? — стонет этот вакуумный пылесос, отрываясь от её шеи.

— Не останавливайся, — шепчет она ему, проводя пальцами по мужской спине, изо всех сил стараясь показать, как ей хорошо. — Вот так мне нравится. Вот это настоящее удовольствие, — снова говорит она уже мне.

Знаю, что она врёт, но она делает это так красиво, что у меня внутри всё переворачивается.

А рука этого парня уже нагло залезает ей между ног. Я на грани, мать её! Я ещё никогда не испытывал такого желания убить. И главное — сейчас я даже правил не нарушу. Я охраняю принцессу, как и обещал Фабьену.

— Ты что… без белья, что ли? — шепчет он, и опускается перед ней на колени и широко раздвигает ноги Луизе. — Господи, да ты просто…

Он не успевает договорить, потому что я без предупреждения хватаю его за кудрявые волосы и оттаскиваю назад.

Парень падает на колени, явно не понимая, что только что произошло.

Луиза замирает. Смотрит на меня снизу вверх. Её губы приоткрыты. Грудь тяжело вздымается. Но в её взгляде нет сожаления, лишь ярость.

— Ай-яй-яй, принцесса, — произношу я ласково. — Зачем ты своим дерьмовым поведением провоцируешь меня делать плохие вещи?

Она молчит. Только сильнее сдавливает пальцами бархатную ткань дивана, не сводя с моего лица её фирменного взгляда исподлобья.

— Кто ты, мать твою, такой? — сипит этот примат, пытаясь подняться с колен.

Я не отвечаю на его вопрос. Я лишь прожигаю взглядом принцессу, чувствуя, как внутри меня закипает желания проучить её.

— Тебе с ним нравится больше, да? — спрашиваю я её.

— Да! — дерзко отвечает она мне.

Я приподнимаю парня за голову и выдыхаю ему на ухо:

— Тогда продолжай. Но если принцесса не кончит, я сделаю так, что ты запомнишь этот вечер на всю оставшуюся жизнь.

Резко придавливаю его голову между женских ног. Он издает нелепый, сдавленный звук, пытаясь сориентироваться.

— Нет! — рычит она, пытаясь вырвать ноги, но я прижал голову этого парня слишком крепко к ней.

— Если ты ещё раз скажешь «нет», принцесса, я размажу его мозги по твоему животу. Не думаю, что тебе это понравится.

Она молчит на мои слова, но сопротивляться продолжает, и я не могу сдержать улыбки, ведь сейчас она напоминает мне перевёрнутую на спину божью коровку.

— Девочка сопротивляется. Это неправильно, — говорю я ему, не отрывая глаз от лица принцессы. — Девочка должна получать удовольствие. Сделай так, чтобы она получила его!

— Ты грёбаный...

Он не успевает договорить. Дуло моего пистолета утыкается ему в затылок, и я чувствую, как он замирает.

— Если принцесса останется недовольна, — спокойно говорю я, — я накажу тебя. Быстро!

И я вижу, как его язык начинает двигаться, хаотично касаясь её кожи без всякого смысла.

— Нет! Нет! Отпусти, грёбаный ублюдок! — кричит мне Луиза, отчаянно сопротивляясь. Её руки бьют по плечам парня, но я держу его голову слишком крепко.

— Ещё одно оскорбление — и я снова закрою тебе ротик, принцесса. И это будет самая грязная вещь, которая только может случиться в твоей жизни. Поверь, ты к ней не готова.

Она замирает на мгновение, и я чувствую, как её дыхание становится прерывистым.

— И запомни: я всегда выполняю свои обещания.

А дальше пусть сама думает, что я засуну ей в рот!

И вот парадокс — от моих слов этот парень начинает лишь сильнее стараться. Он отчаянно лижет, водит языком. Вот только хаотично, не попадая ни в ритм, ни в нужные точки.

Этот парень явно старается, но к сожалению правильной техникой он не владеет.

От этого зрелища мне становится тошно. А я хотел испытать, как минимум ревность.

Я вижу, как принцесса сжимает челюсть, как её тело напрягается, и как она пытается уйти от его прикосновений. И это бесит меня больше, чем его неумелость.

— Достаточно, — безэмоционально бросаю я. — А теперь открой рот.

— Что?

— Рот открой, — повторяю я, недовольно закатив глаза. Ненавижу повторять дважды!

Он не открывает его по моей просьбе. Он открывает рот, чтобы сказать мне гадость в ответ, — и этого мне хватает. Я засовываю ему в рот пистолет — до самой глотки.

Луиза вздрагивает, как от удара током.

— Отпусти его! — её голос ломается, но она не кричит.

— Нет, — спокойно отвечаю ей я.

— Ты пытаешься играть в плохого парня, но знаешь что?

— Что? — я перевожу взгляд на принцессу и ставлю пистолет на взвод.

Парень что-то мычит через дуло, и я чувствую раздражение, ведь я не слышу принцессу.

— Тише. Прошу, — вежливо прошу я его. — Я не слышу принцессу. — Снова смотрю на Луизу. — Продолжай, детка.

— Не смей называть меня деткой! — рычит она.

— Тебе не нравится? По мне, так это мило, но мы потом это обсудим. Ты продолжай. Что ты хотела мне сказать?

А парень снова начинает дёргаться и мычать что-то в дуло моего пистолета.

— Господи, да заткнись ты! — снова бросаю я и резко дёргаю его за волосы назад — так, что его шея выгибается. Резко достаю пистолет из его рта и выстреливаю в пол.

Он вздрагивает всем телом и теперь он не только смотрит в потолок, но и слушается. Наконец-то.

Луиза спрыгивает с дивана. Подходит ко мне вплотную. Настолько близко, что я чувствую жар её тела. Да она вся пылает!

Принцесса сглатывает и вдруг становится выше на несколько сантиметров. Господи, да она встала на носочки, чтобы выглядеть грознее! Как же мило.

— Я выросла с плохими парнями, — шипит она, глядя на меня снизу вверх. — И у тебя дерьмово получается. Они как минимум не скрывают свои лица под масками. У них есть яйца, чтобы не прятать лицо под намордником!

Мой рот растягивается в улыбке.

— Любишь плохих парней?

— Терпеть не могу! У меня на них аллергия!

— Правда? А я слышал, что аллергию лечат постоянным контактом с аллергеном.

— Как же ты раздражаешь меня! — рычит она, и резко бьёт своим кулачком в мою грудь.

Ей больно. Она морщится, трёт ушибленные костяшки и ненавидит меня ещё сильнее. А я улыбаюсь.

— Хочешь сказать, что я тебе не нравлюсь? — шепчу я, наклоняясь к самому её уху. — А вот мои пальцы могут подтвердить иное, ведь они были такими чертовски влажными...

— Верни мой кулон! — перебивает меня Луиза, не дав закончить мысль.

— Приди и забери. Всё ведь просто.

— Не дождёшься!

Она разворачивается и бежит к двери. Показывает мне средний палец и дёргает ручку. Дёргает снова — и замирает, потому что дверь не открывается.

Да, я запер её на щеколду. Я предусмотрительный.

— Куда ты, принцесса? — произношу я, смакуя каждое слово. — Мы ведь не закончили. Хочешь по-настоящему плохого парня? Так я покажу тебе себя во всей красе.

Она вжимается всем телом в дверь.

— Только пообещай, что ты не отвернёшься, хорошо?

Она молчит, но уже смотрит не на меня, а на того парня, который всё ещё стоит на коленях и трясётся.

Я вынимаю пистолет из его рта, но волосы его не отпускаю и лишь крепче сжимаю их.

— Знаешь, в чём прелесть вырезания языка, принцесса? — спрашиваю я, не сводя глаз с принцессы.

Её глаза расширяются. Щёки снова заливаются алым румянцем.

— Ты этого не сделаешь...

— Эй, ты что, серьёзно, мужик? — вдруг произносит этот парень. — Если это твоя девчонка, то я не знал, что она… я не знал, что она с кем-то…

Он не успевает договорить.

Я засовываю оружие себе за пояс, а потом сую ему руку в рот. Так глубоко, что он давится и синеет.

А Луиза прикрывает рот ладонью, подавляя свой вскрик.

— Тише, — говорю я ей, улыбаясь. — Тише, детка. Ты главное — смотри и не отворачивайся.

Свободной рукой я беру парня за подбородок. Мои пальцы скользят по скулам, заставляя его рот раскрыться шире.

— Так вот в чём прелесть вырезания языка, принцесса, — говорю я, глядя на Луизу. — Тот, кому мы это сделали, никогда ничего не расскажет.

Она замирает, но в её глазах уже не ужас, а странное, жадное любопытство.

— Никому, — повторяю я мягко. — Никогда. Ни единого слова.

Я нащупываю корень языка. Парень отчаянно дёргается, но я сильнее. Сворачиваю его язык трубочкой — это старый трюк мясников, чтобы работа шла быстрее.

— Не дёргайся, — успокаиваю я его. — Если будешь дёргаться, то зальёшь тут всё кровью. А если ты испачкаешь мне костюм, то я убью тебя.

Свободной рукой достаю из внутреннего кармана маленький нож с тонким лезвием.

— Знаешь, почему я это делаю, детка? — Она молчит на мой вопрос, не сводя своих глаз с лезвия, которое уже распарывает мышцы. — Не потому, что хочу что-то доказать, нет.

От моих слов и картинки перед глазами Луизу начинает бить сильная дрожь. Парень орёт в мой кулак, но ор быстро стихает.

— И не потому что он так неумело это делал, — говорю я, снова повернувшись к парню, которого держу за челюсть. — И не потому что ты не получила с ним удовольствие.

Луиза молчит, но я ощущаю её взгляд на своей спине.

— И не потому что твои стоны были такими фальшивыми, — продолжаю я спокойно, а парень продолжает всхлипывать. — И не потому что эта тварь теперь знает твой вкус, — заканчиваю я.

— Ты чудовище, — выдыхает Луиза.

— Тш-ш-ш, — я глажу парня по щеке тыльной стороной ладони, той, что в крови. — Почти всё. Ты молодец, хорошо держишься.

— А потому что ты должна знать, что будет, когда ты вновь решишь нарушить правила, принцесса!

И я делаю последний разрез. Парень закатывает глаза, но это не в обморок, нет, просто его тело уже не понимает, что с ним происходит. А мне плевать на него.

Разворачиваюсь к ней и замечаю, что её дыхание сбито. Она смотрит на меня, и я вижу тот самый влажный блеск в глазах, который не спутаешь ни с чем.

Кажется принцессе понравился я настоящий.

— Тебе понравилось? — спрашиваю я её.

Принцесса отрицательно качает головой. Я улыбаюсь, ведь она лгунья!

— Что именно тебе понравилось, детка? Мои слова или действие? — Она молчит, но её глаза пылают. — Ставлю сто евро, что ты влажная, принцесса.

Луиза снова отрицательно мотает головой.

Я поднимаю руку и вижу, как капли чужой крови стекают по пальцам, оставляя багровые следы на черной коже. Но я не снимаю перчатку. Так даже интереснее, правда? Я подхожу к Луизе, и беру её руку в свою.

Господи, да она у неё ледяная.

Кожа перчатки касается её запястья, оставляя влажный, алый отпечаток, и я без какого-либо разрешения опускаю её руку ей под юбку платья. Веду её пальчиками по бедру, а потом выше и ещё выше, пока они не достигают того самого чувствительного места. Там горячо и влажно.

Обожаю девочек со странными вкусовыми сексуальными пристрастиями. С ними никогда не бывает скучно.

А потом я засовываю её пальцы ей в рот.

Она не сопротивляется. Только смотрит на меня расширенными глазами, пока я очень медленно просовываю их как можно глубже.

— Собери всё до последней капли, — шепчу я на ухо. — Поработай своим язычком. Ты ведь умеешь это делать, я знаю.

Она дёргается назад, пытаясь вырваться, но я силой сжимаю её челюсть свободной рукой, заставляя смотреть мне прямо в глаза.

— Быстренько. Не зли меня ещё сильнее, принцесса.

Мои пальцы не у нее в глотке, но я чувствую, как по моему телу пробегает дрожь, когда её тёплый язык случайно задевает и подушечку моего указательного пальца, собирая чужую кровь, смешанную с её смазкой.

Луиза делает это медленно, нехотя, но я знаю, что она хочет этого. Она просто не хочет себе в этом признаваться.

— Умница, — хвалю я её, медленно вытаскивая пальцы из её рта. Она действительно постаралась на отлично — ни капли не осталось. Я провожу большим пальцем по её нижней губе, стирая блестящий след. — Ты умеешь быть послушной, когда захочешь.

Наклоняюсь к её уху и шепчу, почти касаясь губами мочки:

— А теперь скажи мне, принцесса... какая ты на вкус сейчас? Какой на вкус порок?

Она молчит в ответ.

— Ну же, — я сжимаю её челюсть чуть сильнее, заставляя её приоткрыть рот. — Ты же знаешь. Ты уже не первый раз пробуешь его на вкус.

Она смотрит мне в глаза, не моргая.

— Говори! — рычу я и хватаю её за шею. — Быстро! — Я сгораю от злости, ведь я хочу знать её вкус! — Только смотри мне в глаза, принцесса.

— Как то, от чего нельзя отмыться, — наконец-то сдаётся Луиза.

— Умница, — хвалю я её и резко открываю защёлку за её спиной.

— Отдай мне мой кулон, — уже не шипит, а молит она меня. — Прошу тебя, отдай.

— Приди и забери, принцесса. И лучше не заставляй меня ждать, иначе твоим братьям придёт такое сообщение, после которого они не узнают свою невинную сестрёнку, ведь в нём будут подробности того, как именно ты его потеряла. А ты ведь этого не хочешь, правда?

— Не хочу...

— Вот и умница. Я буду ждать тебя.

Я оставляю поцелуй в её влажные от пота волосы и ухожу, больше ничего не сказав ей. Луиза ведь умная девочка. Сама проведёт нужные параллели. Сделает правильные выводы. И её трещина станет

глубже, красивее, совершеннее.

Глава 15. ПРИНЦЕССА

Безлюдная библиотека — это то место, куда я сбегаю, когда больше некуда сбежать.

И нет, мне никто не давал ключ за хорошую учёбу и примерное поведение. Я сама позаботилась о своём убежище — я просто стащила запасной ключ у мадам Этель.

Я не буду играть по его правилам. Никогда!

Я сижу на подоконнике, прижавшись спиной к холодному стеклу. Впервые без наушников и впервые я не задвинула шторы. Мне больше не страшно, что кто-то увидит меня с улицы и поймёт: та самая безупречная Луиза Монтальто курит в запрещённом месте, нарушая все мыслимые и немыслимые правила.

Правила.

От одного этого слова сводит скулы. Я затягиваюсь глубже, чувствуя, как никотин растекается по лёгким, успокаивая дрожь. Выдыхаю. Дым медленно ползёт к потолку, и мне кажется, что вместе с ним из меня выходит что-то ещё. Страх, немножко стыда и ещё та самая идеальная Луиза, которую все любят и которой на самом деле не существует.

Делаю ещё одну глубокую затяжку. Вкус отвратительный, но выбора у меня нет. Этот чёртов псих стащил не только мои таблетки, но и сигареты, и мне ничего не остаётся, кроме как курить яблочные лайт мадам Этель.

Меня снова мутит. И это явно не от алкоголя и не от лица того парня, залитого кровью. Пока я шла сюда, меня вывернуло несколько раз, и я так и не поняла — от чего.

От привкуса чужой крови во рту? От ужасающей картинки, которая всё ещё стоит перед глазами? Или от того, что в глубине души… мне это понравилось?

Понравились его слова. Его голос. Его руки. И то, как он смотрел на меня, когда делал всё это.

А может, всё дело в этом интимном вкусе, который остался на моих губах после того, как он коснулся их?

Я не знаю...

— Поздравляю тебя! Я получил плату за союз с Салери! Вик настоял на том, чтобы помолвка произошла прямо в день твоего совершеннолетия! Что ты сделала такого, маленькая чертовка, что этот ублюдок остался в восторге?

Я промолчала в ответ, а моё лицо обжёг горький дым, который он выдохнул прямо мне в лицо.

— Огромный кусок рынка на восточном побережье! Браво, я и представить не мог, что за тебя могли столько дать!

Мой отец рассмеялся в голос. У него было явно хорошее настроение в этот день.

А у меня внутри всё оборвалось.

Я почувствовала, как пол стал уходить из-под ног. В ушах зашумело, грудь сдавило. Я попыталась сделать шаг назад, чтобы опереться на стену, но ноги не слушались.

В голове запульсировали два слова:

Сделка состоялась. Сделка состоялась... Сделка состоялась!

— Ты меня слышишь? — отец всё ещё смеялся, но я уже почти не различала слов. — Я с тобой разговариваю!

Меня замутило. Я рванула к двери, нащупала ручку, распахнула её и вылетела в коридор.

— Я не отпускал тебя! — заорал он мне вслед. — Стоять, я сказал!

Он настиг меня в два шага. Схватил за руку, но в этот раз не грубо, а наоборот — он мягко провёл большим пальцем по внутренней стороне моего запястья — по тому месту, где бился мой испуганный пульс — и притянул меня к себе.

— Каждый раз, когда ты поднимаешь глаза, я вижу её, — неожиданно произнёс отец. И я не поняла, кого именно он гладил в эту секунду — меня или мою мать. — Те же глаза. Та же упрямая складка у губ. Та же ядовитая красота. Ты даже пахнешь как она. Но вот волосы...

Он взял прядь моих волос, пропустил между пальцами, поднёс к носу и жадно вдохнул.

— Но вот волосы... другие, — выдохнул он. — Совсем другие.

Его ладонь скользнула по моей щеке, спустилась на шею и крепко сжала её. Так крепко, что я стала задыхаться.

— Это настоящая пытка... видеть Клару в своём доме, — он замолчал, сглотнул, и сильнее сжал пальцы на моей шее. — Это настоящая пытка... видеть и не иметь возможности прикоснуться к ней, а мне так хочется провести носом по вот этой ложбинке и снова почувствовать этот сладковатый аромат спелой вишни...

Он провёл кончиком носа по моей скуле — вверх, потом вниз. Как зверь, который проверяет: своё или чужое.

— Ты не представляешь, как я ждал этого дня. Как я хотел, чтобы тебя наконец-то забрали. Потому что рядом с тобой я схожу с ума, ведь ты — живое напоминание о том, чего у меня никогда не было. И никогда не будет.

Он отстранился, и я увидела в его зелёных глазах такую тоску и такую ненависть, что отшатнулась.

— Убирайся, — сказал мой отец едва слышно. — Пока я не задушил тебя! Нежно и с любовью. Как и заслуживала твоя мать.

И я побежала. Ступеньки мелькали под ногами, в горле стоял комок, который не получалось проглотить. Сердце колотилось где-то в ушах, перед глазами плыли чёрные точки, но я не останавливалась.

Я вылетела в холл. Грудную клетку жгло. Лёгкие горели. По рукам и ногам разливалась противная дрожь, но я хотя бы перестала задыхаться — потому что больше не ощущала его запаха.

Сделала один глубокий вдох и подняла глаза. В углу холла, у барной стойки, я увидела Нину — любимую шлюху нашего отца. Она стояла спиной ко мне и что-то сыпала в бутылку. В ту самую, которую открывал только отец. Chivas Regal 18... Никто больше в этом доме не имел права прикасаться к этой бутылке кроме Винченцо Монтальто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И Нина, конечно же, об этом знала.

Она резко обернулась. Её глаза расширились, а длинные ухоженные пальцы судорожно сжали горлышко бутылки.

— Луиза... — выдохнула она таким тихим голосом, которого я никогда от неё ранее не слышала. — Прошу тебя, Луиза... это не то, что ты подумала.

Я промолчала и перевела взгляд обратно на бутылку в её руке.

— Луиза... — Нина сделала шаг ко мне, протянула руку, но я не двинулась с места. — Это витамины. Просто витамины. Ему прописал врач, ты же знаешь, у него сердце...

Я продолжала молчать, а она продолжила говорить — про заботу, про то, как она его любит. Её голос дрожал, глаза бегали, а руки тряслись так, что бутылка позвякивала о столешницу.

— Пожалуйста, — Нина уже почти плакала. — Пожалуйста, не говори ему. Он меня убьёт. Ты же знаешь, он... Луиза, умоляю. Я сделаю всё, что скажешь. Всё...

Я подошла к ней и взяла бутылку в свою руку.

— Как оно должно подействовать? — спросила я, глядя прямо в каштановые глаза этой блондинки. — Только правду.

Нина сглотнула. Её пальцы дрожали, но она не отводила от меня своих глаз. И впервые, наверное, за все годы нашего общения в её глазах не было презрения и насмешки.

— Медленно. Этой дряни нужно постепенно накопиться в крови. Он даже не поймёт, будет чувствовать только усталость.

— Как он умрёт?

— Сердечный приступ. Но чтобы было точно, нужно повторить. Через пару недель.

— У тебя есть ещё эта дрянь, чтобы повторить?

Нина кивнула. А я поставила бутылку обратно в бар. На то же место, где она всегда и стояла.

— Прошу тебя, только не рассказывай ему. Умоляю, Луиза.

Я ничего не ответила этой стерве. Развернулась и пошла вверх по лестнице — в сторону спален и кабинета отца...

Противный звук моего мобильного вырывает меня из воспоминаний. Я не вздрагиваю, только медленно выдыхаю последний остаток дыма и нажимаю на кнопку принятия вызова.

— Что это за срочность такая? — спрашивает меня голос Микеле. Я молчу на его слова, но тут же вскакиваю на ноги и отхожу от окна к стеллажам, не понимая, что мой брат имеет в виду. — Ты хотела мне рассказать, так говори.

— О чём это ты?

— Говори, что ты хотела мне рассказать о Вике Салери. Я получил от тебя сообщение. Так что ты за тайну хотела мне рассказать?

Я молчу на его слова. Я ничего ему не отправляла! Я бы никогда не решилась ему рассказать правду!

— Понятия не имею, о чём ты говоришь! — бросаю я. — Я... мне нечего тебе рассказать о нём.

— Слушай, Луиза, ты должна понять: если ты не вернёшься сюда по своей воле, это не избавит тебя от брака с Виком. Я знаю, о чём говорю. И я давно знаю о плате, что наш отец получил от семьи Салери. И то, что Салери имеют право сами забрать тебя, ведь ты уже совершеннолетняя. Всё, на что меня хватило убедить их, — это дать тебе возможность закончить обучение.

— Ты... ты знал? — выдыхаю я. — Знал, что всё давно уже решено?

— Да, — отвечает мне Микеле.

— А Сальваторе?

— Нет. Ты же знаешь, какой у него характер. Этому чёртовому холерику плевать — он просто пойдёт и перережет всех Салери.

— Может, так и надо было сделать? — еле слышно спрашиваю я в ответ.

— Это точно говорит моя маленькая сестрёнка? — смеётся Микеле в ответ, а потом берёт паузу. — Ты прекрасно знаешь, что нельзя. Мы не можем убивать по личным причинам. Но если есть то, о чём я не знаю, и то, что может разорвать союз, — говори мне. Так о чём ты мне хотела таком важном рассказать? Какую такую тайну?

А вдруг Микеле уже знает? Он всегда всё знает! Нет, не может этого знать! Тогда может догадывается? Чёрт!

— Не о чём, — честно отвечаю я, ведь я не писала ему этого. — Я лишь хотела сказать, что... что я люблю вас. Обоих.

— Луиза, я прошу тебя, не надо так, — вздыхает Микеле. — Ты разбиваешь мне сердце быстрее, чем тот рыжий кот из «Шрека» с его дурацкими огромными глазами.

Внутри всё сжимается в тугой комок и я отключаю телефон. Прислоняюсь спиной к книжному стеллажу и медленно сползаю вниз, пока не упираюсь ягодицами в холодный пол.

В ушах шумит. Я пытаюсь выровнять дыхание — вдох, выдох, вдох. Не получается.

Телефон снова вибрирует. Если Микеле сейчас напишет мне, что он тоже меня любит, но ничего не может сделать — у меня разорвётся сердце.

Я смотрю на экран. Новое сообщение. И мои пальцы тут же немеют, когда я вижу от кого оно пришло.

Неизвестный номер

Я даю тебе ещё один шанс начать слушаться. Но если ты не сделаешь этого, то в следующий раз я отправлю твою исповедь голосовым сообщением твоему брату.

И по традиции тут же приходит и ещё одно.

Неизвестный номер

Я всё ещё жду тебя в старом корпусе. И будь любезна — больше никаких выходок. Иначе я за себя не отвечаю.

Глава 16. ПРИНЦЕССА

Мои ноги ходят ходуном.

И теперь я точно знаю, что чувствует животное, которого ведут на убой.

Пустота.

Там, где ещё минуту назад был комок страха, теперь дыра. Такая огромная, что в неё проваливается всё — надежда, мысли и даже последние попытки придумать план.

Единственное, о чём я думаю, — мне нужно было всё-таки поговорить с Сальваторе. Нет, не для того, чтобы попросить у него помощи или рассказать, какая я на самом деле дрянь, а для того чтобы ещё раз услышать его голос, на прощание, так сказать.

Ведь я абсолютно не знаю, что на этот раз этому психу придёт в голову...

Несмотря на то, что солнце ещё не успело полностью спрятаться за горизонт, вокруг меня темнота, ведь окна в старом корпусе плотно забиты. Но я знаю, куда мне нужно идти — я вижу тусклый свет лампы в самой дальней аудитории.

Делаю последние шаги и замираю на пороге, потому что я сразу же встречаюсь с ним.

Он сидит на стуле в расслабленной позе хищника, который давно загнал добычу и теперь позволяет себе лишь наслаждаться тем, что происходит.

В той же позе, в том же месте. На секунду мне даже кажется, что он вообще никуда не уходил и лишь ждал того момента, когда наша игра продолжится.

Замечаю на его коленях пачку

Marlboro

, конечно же, она моя. И это даже забавно, хоть мне сейчас совершенно невесело. Ведь он это сделал так же, как и я, когда стащила свою первую пачку из комнаты Сальваторе.

Медленно, с особой издевкой, он подносит сигарету к звериной пасти и делает глубокую затяжку. Только когда сигарета вспыхивает ярче, я вижу его глаза. А в них — холодное спокойствие палача.

— Знаешь, что чувствует человек во время погони? — его хриплый баритон заставляет меня вздрогнуть всем телом. Я хочу убежать, но он вовремя поднимает цепочку с кулоном моей матери, напомнив мне, почему я вообще согласилась на всё это дерьмо.

— Мне плевать, — еле слышно шепчу я, и мои ноги начинают дрожать сильнее прежнего.

— Это как укол адреналина. Жар в груди перекрывается звоном в ушах, но весело только до первой ссадины, — отвечает он мне, выпустив густые клубы дыма из своего рта.

— Я же сказала — мне плевать, — повторяю я, не сводя глаз с кулона моей матери.

Я не хочу смотреть на него, но больше — я не хочу, чтобы он видел, как мне страшно рядом с ним.

— А знаешь, что чувствует человек во время преследования? — Я молчу на его вопрос. — Это как вспышка дофамина. Это то самое быстрое удовольствие. Грязно и азартно, но тоже отпускает слишком быстро.

— Если мне будет интересно, что чувствуют шизики, — шиплю я ему, и, набравшись смелости, поднимаю глаза прямо на его маску, — то я просто это «погуглю».

На мои слова этот псих довольно хмыкает, а потом, сделав ещё одну затяжку, продолжает:

— Мне нужно говорить тебе, что человек чувствует во время убийства, или ты сама расскажешь мне, принцесса?

Какой же он ублюдок...

— Чистый эндорфин, — отвечаю ему я, вспомнив те ощущения, которые испытала, глядя на мёртвое лицо Корнелло Витале. — Но эйфорично только первые пару минут, ведь дальше... приходит осознание своей отвратительности.

— Верно, принцесса!

И я снова вздрагиваю всем телом, когда этот псих начинает аплодировать мне. Кажется, ему явно пришёлся по вкусу мой ответ.

Он делает три громких хлопка, а я, стараясь сдержать вскрик, прикусываю уголок губ так сильно, что чувствую во рту металлический привкус, от которого меня начинает мутить.

Я никогда не боялась крови, наоборот — кровь всегда завораживала меня, с того самого момента, когда я нашла окровавленную блузку моей матери, аккуратно висевшую в шкафу в её комнате. Я понятия не имела, зачем мой отец хранил её, но я несколько часов водила пальцами по красным засохшим пятнам. Кровь... она совершенна, а вот её вкус… меня всегда от него тошнило.

— Поэтому ты не убьёшь меня, — дополняю я свой ответ, а он после моих слов выпрямляется во весь рост и делает шаг вперёд. — Потому что это...

— Слишком неинтересно, — договаривает он за меня мою мысль.

Он делает второй шаг, а я два назад.

Его тень накрывает меня целиком. Тусклый свет лампы теперь падает только на его спину, а я оказываюсь в полной темноте — в его темноте.

И он делает третий шаг, подходя вплотную. А я снова начинаю задыхаться. Почему? Почему я задыхаюсь от аромата его тела?

Моя голова кружится. Всё вокруг плывёт. Мне жизненно необходимо сделать вдох.

Пальцы дрожат, но я развязываю этот дурацкий бантик на лифе платья, освобождая шею, и наконец вдыхаю полной грудью. Но вместе с воздухом приходит и его аромат, который наполняет лёгкие до краёв.

И теперь мне становится ясно, почему я каждый раз задыхаюсь, когда чувствую его запах.

Я ошибалась. Он не пахнет горьким миндалём. От него веет чистым цианидом. Той самой отравой, которая убивает ещё до того, как ты вдохнёшь её полной грудью.

Хочу снова отступить, но моя спина упирается в дверь, которую он, как оказалось, тихо закрыл секунду назад. Его грудь почти касается моего лица, потому что я рядом с ним — коротышка. Моя шея вынуждена задраться вверх, и это движение делает меня ещё более уязвимой перед ним. Я чувствую его дыхание на своих волосах и молчу, ведь если сейчас открою рот — из него вырвется не слово, а всхлип.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он наклоняет голову чуть вбок и еле слышно выдыхает мне прямо на ухо:

— Но когда жертва сама идёт к тебе, зная, что ты собираешься с ней сделать… это чистейший окситоцин, который круче любого оргазма.

И перед моими глазами появляется кулон моей матери.

— Почему луна, принцесса? — спрашивает он, сделав ещё одну глубокую затяжку. — По мне, так Вселенная была бы прекрасна, если бы этот тусклый свет не портил её тьму.

Он медленно выдыхает, и серые клубы дыма летят прямо мне в губы. Чёрт! Мне жизненно необходима эта доза успокоительного никотина. Я еле сдерживаюсь, чтобы не начать жадно вдыхать эти клубы.

— Вер...ни мне его! — рычу я, несмотря на страх и свои желания. — Можешь делать с моей одеждой и бельём всё... — Я стараюсь изо всех сил, но ровно слова не идут. — Всё, что хочешь, но его... его ве-верни мне!

Я хватаю его за руку и резко дёргаю за цепочку, но его пальцы вцепились в неё так сильно, что выдернуть кулон не получается.

— Обязательно, — шипит он мне в ответ. — Но сначала мы сыграем. И тебе сегодня лучше быть послушной девочкой. Ведь у меня… — он наклоняется к самому моему уху, — очень плохое настроение. Твоя выходка в том баре расстроила меня.

Он убирает цепочку в карман брюк. Достаёт чёрные кожаные перчатки. Я перестаю дышать в тот момент, когда он начинает медленно натягивать их на пальцы.

— Ты больше не прикоснёшься ко мне! — шиплю я, но голос предательски вибрирует.

— Посмотрим, детка, — ухмыляется он в ответ.

Да сколько можно? Меня уже мутит от этой слащавой ухмылки, которую так отчётливо видно даже сквозь прорезь волчьей пасти на его чёрной маске. Если он ещё раз так сделает — меня вывернет наизнанку прямо на его дорогие туфли.

Он хочет эффектное зрелище? Так пусть сделает это ещё раз, сегодня я щедрая!

— Что тебе нужно от меня? — выдавливаю я, когда его указательный палец в перчатке очерчивает линию моего подбородка и останавливается на той самой ямочке.

Я стесняюсь её. Всегда стеснялась. Ведь это является генетическим сбоем, который напоминает мне, что всё моё тело не идеально. Но он водит и водит по ней пальцем.

Крепко сжимаю челюсть, но он не убирает палец, а наоборот — надавливает чуть сильнее, заставляя мою голову запрокинуться. Теперь я смотрю на него снизу вверх.

— Правда, — наконец отвечает он.

— Только пра-правда?

— Да. Не сложно ведь — быть честной?

— Но зачем? — буквально скулю я. Мой собственный голос царапает мне горло, как битое стекло.

— У меня встаёт на твои исповеди, — отвечает он без какого-либо стыда.

Я застываю. Открываю рот, но не могу выдавить из себя ни единого звука.

— Шучу.

Шутит? После всего, что он сделал со мной, он решил пошутить? А у меня от его шуток лишь увеличилось желание разбить что-нибудь о его такую близкую морду.

— У тебя дерьмовое чувство юмора! — выплёвываю я, хотя знаю, что он

не пошутил.

— Согласен. Но в другом я идеален, — продолжает этот псих, не сводя с меня своих тёмных глаз. — Может, хочешь узнать меня поближе?

— Нет!

Его рука ложится на мою шею. Он делает резкое движение и моя спина врезается в дверь.

— Правда или действие? — выдыхает он, заботливо убрав прядь волос мне за ухо.

— Правда! — решаюсь я, ведь мне уже нечего терять.

— Зачем ты причиняешь себе боль? — спрашивает он, резко опустив взгляд на мою руку.

Что? Я, конечно, в курсе, что мир — это большая помойка. И я видела ещё и не таких уродов, но если его заводит «эта правда», то ему явно давно пора в психушку.

— Так легче, — честно отвечаю ему я, а он наклоняет голову в сторону, продолжая разглядывать рану на моей ладони. — Так я могу быть самой собой.

Он берёт мою руку в свою и начинает с жадным интересом рассматривать её.

— Нет, принцесса, — шепчет он мне, и горячий воздух обжигает мою рану. — Вот это настоящая ты. — От его слов у меня обрывается дыхание. — У тебя красивый оттенок крови. Цвет спелой вишни, в которую добавили пару капель чёрной краски. Чёрная в глубине, алая на свету. Такая же, как ты сама. Я мог бы смотреть на это вечность. Знаешь, у каждого свой цвет. И ты красивая изнутри.

Он говорит это так спокойно, что у меня сводит живот. Не от страха. От отвращения к тому, что я чувствую его слова как комплимент.

И это лучший комплимент в моей жизни.

Я красивая внутри.

— Всё? — рычу ему в ответ, толкнув в грудь. — Отдай мне кулон и подрочи в наслаждение!

И я тут же замираю, потому что мои ладони, только что с силой впечатавшиеся в его пиджак, нащупали то, чего там быть не должно. Под дорогой тканью что-то есть. Что-то твёрдое, и оно опоясывает весь его торс.

Верёвка? Зачем?

Я впервые вижу, как его тёмные глаза растерянно мечутся. Он тут же резко меняет тему — мой голос заполняет пустую аудиторию:

«Вик Салери. Его зовут Вик Салери. Про...простите...я не могу. Не могу вам об этом рассказать».

— Правда или действие? — холодно переспрашивает он.

— Действие, — решаюсь я.

— Раздевайся, принцесса, — спокойно отвечает мне этот псих. — Это дерьмовое платье всё равно тебе не идёт.

Я отрицательно качаю головой, но кажется, ему плевать на правила этой игры.

Он делает шаг ко мне, потом второй. Хватает пальцами лёгкую ткань и дёргает вниз. Я остаюсь полностью обнажённой перед ним. Руки сами взлетают к груди, прикрывая то, что он уже и так увидел.

— Правила здесь устанавливаю я, — шепчет он мне в губы, сжимая в кулаке остатки от платья. — Запомни это, принцесса. Правда или действие?

— Правда, — теперь отвечаю я, боясь, что он может сделать на этот раз.

— Кто такой Вик Салери? И какого хрена твой голос так дрожит на его имени?

Снова отрицательно качаю головой и в его руках появляется тот самый нож.

— Неужели я так плохо старался, что есть тот, кто сделал тебе больнее? Кто он, мать его такой? — рычит он и наносит резкий удар кулаком о дверь прямо возле моей головы. — Отвечай!

— Мой… мой друг де-детства, — выдавливаю я первое, что приходит в голову. — Мы были очень близки, а… а потом он уехал. Я оч-чень тяжело переносила разрыв. Даже разговаривать пе-рестала.

Мне плевать, верит он мне или нет, но его глаза… они смотрят иначе. В них больше нет ярости. В них явное непонимание.

— Я сказала пра-правду. О-отдай кулон и отпусти меня.

И к моему большому удивлению этот псих отступает. Он вкладывает цепочку мне в руку. И даже любезно открывает дверь передо мной.

Неужели сработало?

Не знаю. Я забираю кулон, забираю из его рук то, что осталось от платья и делаю шаг в коридор. Спина ждёт удара, но он его не наносит. И это самое страшное. Потому что ложь во имя спасения работает только до тех пор, пока тот, кого ты обманываешь, сам хочет в неё верить.

А когда перехочет…

Резкая боль пронизывает затылок. Мне нужно несколько секунд, чтобы понять, что произошло. Глаза пылают от боли, и только когда меня силой затягивают обратно, я осознаю, что его рука крепко вцеплена в мои волосы у самых корней.

Я начинаю отчаянно сопротивляться, но он толкает меня вперёд и придавливает лицом к стене. Холодная штукатурка впивается в мой живот.

— Ты конченый мудак! — громко выкрикиваю я, и он засовывает мне в рот... о чёрт! свои пальцы. Два, или три — я не могу разобрать, но они заполняют всё. Он вдавливает их глубоко, до самого горла.

Грязно и пошло — в его стиле, что тут ещё скажешь?

— Если хочешь оскорбить меня, то делай это красиво, принцесса. Делай это так, чтобы я восхитился. За всё остальное я буду затыкать твой ротик. Снова и снова, пока ты не поймёшь, что грубость — это скучно. А скучное я не люблю.

Какая же я везучая! Из всех психопатов на планете — мне попался извращенец с тонким вкусом!

— Укусишь меня — и я не пожалею ни миллиметра твоего тела, — шипит он мне на ухо.

И я замираю, хоть и мысль такая у меня была. Потому что знаю, что он не шутит.

Его свободная рука поднимает мою руку вверх, ту самую, на которой свежий шрам от пореза, и с особой нежностью вспарывает уже слегка подзатянувшийся рубец.

Мне не больно. Мне действительно становится страшно от того, что сколько бы вариантов этой встречи я ни расписывала в своей голове — того я не могла представить.

Моё тело трясёт. Я хочу кричать, но крик застревает в горле и выходит наружу только жалким, придушенным мычанием.

Кровь выступает не сразу. Сначала только тонкая красная нить, а потом тёплые капли начинают капать по моему предплечью.

Резким движением он разворачивает меня к себе лицом, и я чувствую липкое прикосновение на коже моего живота — он начинает выводить буквы... Моей кровью.

Я сопротивляюсь из последних сил, но он намного сильнее меня.

— Ты так красиво мычишь, — шепчет он почти ласково. — Продолжай.

И я мычу, не потому что хочу ему угодить, а потому что не могу иначе.

— А вот дёргаться не нужно, — уже шипит он мне прямо в губы. — Расслабься, принцесса.

Я замираю и чувствую каждое движение его пальца.

Буква. Пауза. Ещё буква. Ещё...

ЛГУНЬЯ

Он отстраняется и его пальцы наконец-то выскальзывают из моего рта. Он смотрит на свою работу, как художник перед своим законченным творением. Потом он наклоняется ко мне и проводит языком по своим пальцам — тем самым, что были у меня во рту. Я не могу дышать от этой картины. Он делает это так, будто я — редкое вино, а он — ценитель, который знает толк в извращениях.

— Терпеть не могу ложь, — говорит он шёпотом.

Он наклоняется ещё ближе, так сильно вдавливая себя в меня, что у меня темнеет в глазах.

Пожалуйста, просто отпусти меня... Просто отпусти...

— Но я знал, что ты солжёшь, принцесса. Знал ещё до того, как ты открыла свой прелестный ротик. Хочешь узнать, как? Я заметил одну интересную вещь... когда ты говоришь правду — ты не заикаешься, детка. Ты говоришь чётко, без единой запинки. — Он щёлкает зажигалкой, и в темноте вспыхивает огонёк. — А теперь беги, принцесса. Ты должна спрятаться так, чтобы я не нашёл тебя до того, как эта сигарета догорит. А если я найду тебя раньше... — Он подносит сигарету к губам, делает первую затяжку. А потом медленно выдыхает дым, и серые клубы летят в мою сторону, — я научу тебя рассказывать правду. И поверь мне,тебе не понравится этот урок.

Глава 17. ПРИНЦЕССА

Холодный каменный пол обжигает и царапает мои босые ступни, но я не чувствую боли. Всё, что я ощущаю — страх, который гонит меня вперёд. Я должна выбраться отсюда. Он не должен меня поймать.

Я выбегаю обратно в коридор, сворачиваю налево, потом направо, потом снова налево. Перед глазами одна пустая аудитория сменяет другую, но я не ищу места, чтобы спрятаться. Мне нужен только выход.

Солнце уже начинает медленно опускаться за горизонт. Внутри старого корпуса становится всё темнее, но я ещё могу различать очертания стен и дверей. Однако я знаю, что времени у меня мало. Скоро здесь станет совсем темно, и тогда я потеряю последнюю возможность ориентироваться.

Останавливаюсь возле лестничной площадки, пытаясь перевести дыхание. И именно в этот момент я слышу шаги за своей спиной. А ещё чувствую запах сигаретного дыма. Его чёртова сигарета всё ещё дымится.

Я передумываю идти наверх и забиваюсь под лестницу.

Что будет, если его сигарета догорит, а он так и не найдёт меня? Отпустит? Нет, конечно. Он не из тех, кто отпускает.

— Меня здесь нет, — шепчу я еле слышно, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Меня здесь нет. Меня здесь нет...

Я закрываю глаза, пытаясь раствориться в темноте, и тут же вздрагиваю — от голоса моего отца:

— Где она, мать её? Она нужна мне! Найдите её! Быстро!

Слёзы быстрым потоком катились по моему лицу, а я суматошно вытирала их маленькими ладошками. Я знала, зачем он искал меня. Я снова должна была принести «пользу» семье. В тот день к нему должен был приехать «друг» из Сицилии, которого мой отец постоянно называл «грёбаным мудаком»...

Лестница скрипит прямо над моей головой, и меня передёргивает — точно так же, как тогда, когда я услышала, как скрипнул пол прямо возле моей кровати, под которой я пряталась от моего отца.

Моё тело замирает, ведь я так отчётливо слышу его шаги прямо над собой. Он идёт вверх по лестнице, и я выдыхаю. Кажется, мне впервые везёт в этой дерьмовой игре.

Но воспоминания не отпускают, ведь сейчас я чувствую то же самое, что и тогда, когда покрывало резко сорвалось с моей кровати и я увидела два зелёных глаза прямо перед собой...

— Двигайся, — прошептал мне Микеле. — Только тихо.

Я сделала, как он сказал, и мой брат улёгся рядом со мной под кроватью. А потом перед моим лицом появилась его рука с моими любимыми мармеладными мишками.

— Сейчас он взбесится и пойдёт искать тебя в комнате нашей матери, — прошептал мне Микеле. — А ты быстро выбежишь через задний вход в сторону сада. А дальше ты сама знаешь, куда идти.

— К маме? — еле слышно выдохнула я, и Микеле покачал головой в ответ.

— Он никогда не ходит на могилу нашей матери.

С этими словами мой брат поцеловал меня в лоб и, прежде чем вылезти обратно, добавил:

— Запомни, Луиза. С мудаками нельзя играть в честные игры...

Быстро выскальзываю из-под лестницы и бегу, уже не замечая ничего вокруг. У меня есть время, пока он спустится сверху.

Я лечу вперёд, не разбирая дороги, натыкаясь на стены, спотыкаясь о собственные ноги. Всё, что я вижу — это тёмный коридор, который, кажется, не хочет заканчиваться. Моё дыхание сбивается, лёгкие горят, но я не останавливаюсь. Я не могу остановиться.

Пробую снова вспомнить, откуда я зашла в это здание, но паника стирает всё, что я знала. Поворачиваю направо, и в тот момент, когда мне на глаза попадается та самая дверь, через которую я вошла в этот кошмар, — я резко во что-то врезаюсь.

От неожиданности я вскрикиваю, но звук застревает где-то в горле, превращаясь в сдавленный хрип. Мои руки инстинктивно упираются во что-то такое твёрдое и слишком горячее. Я поднимаю голову и вижу вишнёвый огонёк, который вспыхивает ярче, а потом тухнет.

Я проиграла.

— Почему ты никогда не играешь по правилам? — его голос звучит слишком устало.

Вот это да! Кажется, я действительно разочаровала его!

— Потому что я ненавижу правила! — рычу я ему в ответ и резко бросаюсь вперёд.

Я не жду его реакции. Я просто бегу, из последних сил, в сторону той самой двери.

И я даже удивляюсь, что он не бросается за мной вслед.

Неужели получилось...

А потом я слышу свист. Я не успеваю понять, что это, но что-то пролетает в миллиметре от моего уха и впивается в стену с глухим стуком. Металлический звук разносится по коридору, и моё сердце пропускает удар.

— Мы не закончили игру! — кричит он мне в спину.

Не проходит и секунды, как я слышу ещё один свист. Маленький нож... Он вонзается в стену прямо рядом со мной. Я отшатываюсь, спотыкаюсь, но продолжаю бежать.

— Игра закончится только, когда я скажу, что она завершилась!

И в тот самый момент, когда я оказываюсь у двери, я снова слышу свист. Я дёргаюсь влево и ошибаюсь. Ещё один нож пролетает так близко ко мне, что я чувствую жгучую боль в руке. Острый край прорезает кожу, оставляя за собой тонкую красную полосу. Он порезал меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Всё внутри переворачивается, страх уходит, и остаётся только ярость.

Разворачиваюсь к нему лицом и вытаскиваю этот маленький нож из стены. Теперь я иду к нему сама.

Я убью его, раз нет другого способа завершить эту дерьмовую игру!

— А вот это уже интересно, — говорит мне этот ублюдок, и в его голосе появляется новый оттенок — смесь удивления и одобрения.

Я подхожу к нему вплотную.

— Запомнила, куда нужно бить, да? — Он берёт мою руку в свою и прикладывает её к своей шее. Я чувствую его кожу под своими пальцами. Я чувствую, как бьётся его пульс. — Я умею держать своё слово, принцесса. Давай... Убей меня. И ты выйдешь отсюда. По-другому эту игру не остановить.

И я бью. Я вонзаю нож в место между шеей и плечом.

Сталь входит в его тело без сопротивления. На мгновение мне кажется, что я ударила в пустоту. А потом моя рука ощущает что-то тёплое и липкое. Кровь. Её запах заполняет всё пространство между нами.

А он даже не вздрагивает. Он просто замирает на мгновение, и на его губах появляется довольная улыбка.

— Отличный удар, — шепчет он мне с восхищением. — Но не смертельный, увы.

После этих слов он резко разворачивает меня к себе спиной и прижимает лицом к стене. Холодная штукатурка касается моей щеки, и я чувствую, как он накидывает верёвку на моё горло.

— Ты ведь помнишь, что верёвкой можно задушить? — его голос звучит на удивление спокойно, и я чувствую, как он натягивает её — не сильно, но достаточно, чтобы я поняла: он не шутит.

Мои руки дрожат, но я не пытаюсь сопротивляться, я лишь закрываю глаза и просто дышу, пытаясь унять панику.

— Молчание приравнивается к согласию, принцесса, — шепчет он мне на ухо.

От его слов по моей коже пробегают мурашки, я вздрагиваю, чувствуя, как он натягивает верёвку сильнее, а следом резко шлёпает меня по заднице. Жар разливается по телу. Не от страха, а от того, что я чувствую это прикосновение глубже, чем должна.

— Давай, принцесса, — говорит он, и его голос становится жёстче. — Сопротивляйся сильнее. Мне нравится, когда ты борешься.

Он натягивает верёвку так, что моя голова запрокидывается назад, а дыхание перехватывается. В глазах темнеет, я пытаюсь вдохнуть, но воздух не идёт. А он снова шлёпает меня по заднице. Сильнее. Ещё раз. И ещё.

— Десять, — считает он, и я чувствую, как верёвка немного ослабевает. Я судорожно хватаю ртом воздух, но он тут же затягивает её снова. — Девять...

Его ладонь снова опускается на мою задницу, и я слышу, как он удовлетворённо выдыхает. Моё тело содрогается от удара, я вскрикиваю, но звук застревает в горле.

— Восемь, — шепчет этот псих. — Ты так красиво реагируешь на боль, принцесса. Продолжай. Борись со мной.

Я пытаюсь вырваться, дёргаюсь в его руках, но он держит меня слишком крепко. Мои руки скользят по стене, я пытаюсь оттолкнуться, но он прижимает меня сильнее, и я чувствую, как его ладонь снова опускается на мою кожу.

Он наносит ещё удар и по моему телу пробегает озноб.

— Семь, — считает он. — Ты чувствуешь это, да? Боль и желание. Они всегда идут рядом. Шесть...

Я закрываю глаза и позволяю себе провалиться в это ощущение.

— Пять... Четыре... — он шлёпает меня снова и снова. — Три, — и уже его голос дрожит от возбуждения. — Ещё немного, принцесса.

Моё тело становится ватным. Я теряю контроль над собой и всё, что я желаю — чтобы он, мать его, задушил меня, потому что я уже не знаю, чего я хочу. Чтобы он остановился или продолжил? Но я знаю, что я не могу удержать стон, который вырывается из моего горла!

— Два. Осталась одна секунда.

Его ладонь опускается на мою задницу в последний раз, и я чувствую, как верёвка натягивается до предела.

— Один. Ты справилась.

Верёвка ослабевает, и я падаю на колени, хватая ртом воздух. Я кашляю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Его кожаные перчатки касаются моего затылка, и я слышу его голос:

— Какая послушная девочка, — говорит он, и в его голосе так четко слышно это чёртово удовлетворение. — Ты сделала это. А теперь, принцесса… я покажу тебе, что приобрёл для такой плохой девочки, как ты.

Маленький сюрприз.

Глава 18. РЫЦАРЬ

Правило 4. Формирование условного рефлекса.

Жертва не должна научиться справляться с болью самостоятельно.

Если она найдет способ терпеть или подавлять страдание — власть будет утеряна.

Боль должна быть полностью под контролем исполнителя.

Только исполнитель решает, когда ей прийти.

Только исполнитель решает, когда ей отступить.

«Le Code du Silence»

Я зол. Я чертовски зол на неё!

А ещё... я сгораю от ревности!

Мне не нравится, как она реагирует на это имя! А ещё то, что у неё есть тайна, которая связана с ним, и то, что она не хочет рассказать мне о ней! А я хочу изучить каждую грань настоящей Луизы.

И я хочу проломить череп этому мудаку по имени Вик Салери! Но это позже, а сейчас...

Сейчас Луиза отчаянно брыкается, бьётся в моих руках, но я сильнее этой малышки, поэтому я всё-таки усаживаю её на стул и даже привязываю её тело к нему — в той самой позе, которая мне нужна.

И я бы, возможно, пожалел её сегодня, но Луиза решила побыть дерзкой. Слишком дерзкой девочкой, которая забыла, что врать — плохо, а убивать — вообще нехорошо.

А дерзость выжигают только одним способом — демонстрацией власти.

Быстро поправляю воротник водолазки, разглаживаю лацканы пиджака, а потом приглаживаю свои волосы, которые немного растрепались, пока я пытался усмирить эту девчонку.

Я люблю этот момент. Мои жертвы заслуживают, чтобы к ним приходил кто-то безупречный. В моей работе главное — эстетика. Хаос пусть остаётся тем, кто не умеет держать себя в руках.

А я умею.

— Точно умею, — шепчу себе под нос, но в голосе ни хрена нет уверенности, потому что перед моими глазами снова стоит воспоминание о её заднице. Эта идеальная, круглая и такая наглая задница, которая была прямо возле моего паха. Луиза сопротивлялась, а её задница двигалась так, будто хотела, чтобы я сорвался. И я почти сорвался! Ещё бы одно движение бёдрами — и я бы набросился на неё. Вжал бы её прекрасное личико в стену ещё сильнее и трахнул. Грубо и чертовски грязно. Я бы трахнул её так, как я мечтаю это сделать.

Луиза заслужила, чтобы я вошёл в неё так глубоко, как только можно. Чтобы отшлёпал её так, чтобы потом она неделю не могла сидеть нормально, и при этом хотела ещё.

Луиза Монтальто — порочная девочка. А я — чокнутый на всю голову извращенец, желающий трахать её мозг так же сильно, как и тело. Мы — идеальная пара. Мы — два психа, созданные самой природой друг для друга. Но… Блять! Наш мир говорит нам «нельзя».

Я затягиваю последний узел, проверяя, чтобы ничего не перетягивало её тело. Ведь я не садист. Садисты — чёртовы психопаты. Они ломают, потому что были сломаны когда-то сами. Или может, потому что им делать не хер? Да чёрту их!

Луиза сидит ровно посередине стула на её тело накинута моя рубашка, спина прямая, ноги разведены так широко, насколько позволяет анатомия, — левая лодыжка притянута к левой задней ножке, правая — к правой. Колени зафиксированы так, что их теперь невозможно ни сдвинуть, ни сомкнуть. Таз чуть подан вперёд.

Изящные запястья скрещены за спиной крест-накрест, локти сведены. Я не зафиксировал её голову — она может откинуть её назад, если ей так будет легче.

Многие думают, что шибари — фетиш и извращение. Но нет, шибари — это возможность получить то, в чём каждый из нас так отчаянно нуждается.

Это та самая свобода. Потому что только когда ты полностью беспомощен, ты можешь наконец отпустить себя. Перестать контролировать, перестать думать и бояться. Ты можешь просто быть собой.

Я медленно обхожу её. Я хочу рассмотреть её со всех доступных мне сторон.

Она прекрасна, мать её!

— Тебе понравится, — говорю я ей, присев напротив неё. И спокойно прикрепляю к её телу последнюю деталь.

Несмотря на верёвки, Луиза снова сопротивляется. Дёргается, рычит, а я понимаю, что мне надоело это слушать, и я хочу услышать что-то более порочное. И я знаю, что если сегодня я хорошо постараюсь, то я услышу её стон.

Мать её, как же я хочу его услышать...

Делаю глубокий вдох и присаживаюсь на стул напротив неё — на то место, где открывается идеальный обзор.

— Отпусти меня! Чёртов мерзавец! — выкрикивает она мне, но я уже нажимаю на кнопку на пульте. — Ублюдок! Отпусти!

Ещё одно слово — и я вставлю в её дерзкий ротик мой член. И я не выну его, пока она не запомнит правила. Все до единого.

В следующий миг гул вибрации заливает аудиторию. Её дыхание мгновенно перехватывает, и наконец-то эта девчонка больше не может говорить мне гадости. Луиза пытается сжать ноги, чтобы унять дрожь, но легче ей не становится. И она не может сдержать свой вскрик.

Это мой первый подарок ей, и я надеюсь, что она никогда его не забудет.

Я долго выбирал его, перебрал много вариантов. Я даже читал отзывы, и смотрел характеристики, потому что мой подарок должен ей идеально подходить. Он должен касаться именно там, где нужно. Должен вибрировать так, чтобы сводить с ума, чтобы она задыхалась, выгибалась, плакала и, главное, молила меня остановиться, не желая сама останавливаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кстати, а почему она никогда не плачет? Я что, плохо стараюсь?

Отрываю взгляд от её лица и опускаю его на мой подарок, который закреплён скотчем — крест-накрест — к её самой чувствительной точке.

Я сглатываю, чувствуя, как мой член упирается в ширинку брюк. Сегодня ей будет приятно, а мне будет больно. Чертовски больно, но я выдержу. Ведь другого варианта у меня нет.

Луиза должна остаться девственницей. Технически. Она должна отдать себя какому-то подонку, который, возможно, будет даже хуже меня. А я могу только надеяться, что она хотя бы иногда будет вспоминать о том психе, который так мечтал видеть её настоящей.

— Нет! — скулит она, извиваясь, когда я увеличиваю скорость. — Выключи! Выключи!

Несмотря на её просьбы, я медленно опускаюсь на стул напротив. Беру упаковку её

Malboro

— я, кстати, угадал! Чиркаю зажигалкой и делаю глубокую затяжку. Я не фанат сигарет. Эта дрянь убивает медленно и слишком болезненно — это не мой вариант. Если я решу сдохнуть, то сделаю это тем способом, который будет намного быстрее.

Пистолет, например

. Но её сигареты пахнут ею, да и сейчас мне нужно успокоиться, ведь перед моими глазами сумасшедшая картина.

Я затягиваюсь ещё раз, не сводя глаз с шедевра, который создал. Дым медленно выходит через ноздри двумя белыми струйками вверх, так красиво украшая картину перед моими глазами.

— Правда или действие? — говорю я максимально безэмоционально.

— Выключи! — кричит она.

— Правда или действие, — повторяю я, чуть тише.

— Выключи! Выключи!

Упрямая, но я упрямее!

— Правда или действие? — продолжаю я, добавив немного скорости.

Молчание, а потом Луиза, стиснув зубы, выдавливает из себя:

— Действие...

Сучка!

Я ухмыляюсь. Она ведь знает, что её ждёт.

— Хочу, чтобы ты кончила, детка! — озвучиваю я её действие.

— Не смей называть меня...

Луиза не успевает договорить, ведь воздух резко заканчивается в её лёгких, и всё потому, что я ставлю скорость вибратора с минимальной на среднюю.

Она вздрагивает всем телом — но не может сдвинуть бедра. Мышцы её живота напрягаются. Грудь поднимается чаще, а я продолжаю медленно увеличивать скорость.

Щелчок — вибрация становится глубже.

Ещё щелчок — она всхлипывает и скулит, что я сволочь.

Да, я такой, но в этом, наверное, и есть моя привлекательность.

Её глаза закатываются. Она пытается отодвинуться назад, но не может.

— Ещё? — спрашиваю я. В моём голосе нет жестокости. Только любопытство. — Или, может, всё же выберешь правду? — ухмыляюсь я, не сводя глаз с пылающих щёк Луизы.

Но она лишь что-то невнятное скулит в ответ.

Как много всего я хочу с ней сделать! Но я сдерживаюсь и увеличиваю скорость. Ещё и ещё. Её спина выгибается дугой, голова запрокидывается, рот открывается. Принцесса на грани.

Ну же, давай!

Давай, принцесса!

Молю тебя!

И...

— Правда... правда! — неожиданно ломается она в тот самый момент, когда я уже начинаю сомневаться в своей победе.

Я убавляю вибрацию. Луиза дрожит крупной дрожью.

— Хорошо, — говорю я тихо, встав со стула и подойдя к ней. Наклоняюсь к самому её уху и закатываю глаза от удовольствия, когда чарующий аромат вишни и розы, переплетённый с запахом её пота, ударяет мне в нос. — Тогда ответь мне. Кто такой Вик Салери?

Она замирает.

— Я не...

— Не ври мне, Луиза.

Она молчит. Глаза бегают по старой аудитории, ищут выход, которого нет.

— Это тот, кому я должна достаться, — шепчет она наконец. — Но я дала слово, что он... он никогда меня не получит.

— Не получит? — переспрашиваю я.

— Не получит того, что желал. Он не получит меня, — эхом отвечает она и добавляет едва слышно: — Потому что таковы правила. А правила в нашем мире мужчины не любят нарушать.

В моей голове щёлкает механизм. Я понимаю всё мгновенно. И от этого понимания кровь стынет в жилах.

— Ты не девственница, — еле слышно выдыхаю я, вспомнив слова, которые сказал мне Фабьен в своём кабинете четыре года назад.

Она не отвечает, только ещё крепче сжимает челюсть. Я хватаю её за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Кто этот ублюдок? — рычу я. — С кем ты сделала это? Назови мне его имя!

Я сегодня же выпущу ему кишки!

Луиза смотрит на меня, а потом неожиданно растягивается в улыбке, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Вы, мужчины, слишком много на себя берёте, — говорит она тихо, почти ласково. — Но, увы, многие из вас настолько ничтожны, что иногда девушки выбирают сделать это сами.

Я не сразу понимаю. А когда понимаю — отпускаю её лицо, как будто оно обожгло.

—

Сама

, — произношу я свои мысли вслух.

— Сама, — подтверждает она. — Вы, мужчины, из-за своей дурацкой уверенности, что вам всё можно, загоняете нас в такие рамки, что единственное, что у нас остаётся, — распорядиться своим телом, пока вы его не украли.

— Тогда почему тебя до сих пор не выдали замуж? — спрашиваю я и сам слышу, как шумно сглатываю.

— Мой брат думал, что пока я учусь, семья Салери откажется от брака. Но он не знал, что мой отец давно получил своё вознаграждение за меня от их семьи.

Я ни хрена не понимаю! Мы оба варимся в одном дерьме, но у меня хотя бы всё всегда намного проще.

В насколько дерьмовом мире, чёрт возьми, она родилась?

— Как только я вернусь домой, — продолжает она, и её голос становится тише, — мне останется лишь считать последние дни.

Я сглатываю снова. В горле пересохло, как в пустыне.

— Зачем ты это сделала, принцесса? — выдыхаю я. Я опускаюсь перед ней на корточки и оказываюсь лицом к её разведённым бёдрам.

— Иногда лучше умереть, чем терпеть муки всю оставшуюся жизнь, — говорит она, и её голос не дрожит. А вот мои руки — мать его, ещё как дрожат!

— Поэтому ты была на той крыше?

— Да...

Я закрываю глаза на секунду. Кажется, теперь передышка явно нужна уже мне.

— Что сделают с тобой, когда узнают? — спрашиваю я глухо.

— Он убьёт меня. Вик Салери убьёт меня, — отвечает Луиза. — Таковы дерьмовые правила мира, в котором я родилась.

Она смотрит на меня. И в её глазах нет страха. Только усталость. Такая глубокая, что меня самого начинает пошатывать.

Медленно достаю сигарету. Затягиваюсь. Дым смешивается с её запахом, с её потом и с её правдой.

Я ещё никогда не курил ничего настолько горького!

И тут я замечаю, что её бёдра начинает бить крупная дрожь. Чёрт, я забыл, что не отключил вибрацию полностью! А Луиза всё это время говорила правду на грани оргазма.

— Выключи, — шепчет она, и впервые в голосе появляется не приказ и не мольба, а что-то другое. Стыд? — Прошу. Выключи. Не позволяй мне это чувствовать, когда я рассказываю, насколько я ужасна. Насколько я ничтожна. Пожалуйста...

Но уже поздно.

Я вижу, как дёргается надпись на коже её живота, и как она закусывает губу до крови, пытаясь сдержать то, что уже не сдержать.

— Не надо... не надо... пожалуйста, — скулит она, но тело принцессу предаёт. Её спина выгибается, голова запрокидывается. — Я не хочу кончать от этого, не хочу, когда говорю тебе правду, — всхлипывает она.

— Ты прекрасна, — шепчу я ей, — ты самое прекрасное порочное существо, которое я только встречал.

— Это неправильно... это...

Она не договаривает. Потому что её накрывает. Она стонет. И я уверен, что это то самое тёмное удовольствие.

А я... мне настолько больно, что я готов выть от жара, который разливается по всему моем телу.

Я наклоняюсь ещё ближе, и еле слышно выдыхаю:

— Я солгал тебе, принцесса. Твои исповеди — это единственное, что сейчас возбуждает меня. Это как трахаться без презерватива — когда ты чувствуешь каждую клетку тела, каждый дрожащий мускул. Это запретно, но, мать его, так приятно, что попробовав однажды, больше никогда не захочется делать это иначе...

Она обессиленно откидывает голову назад, и я вижу, как бьётся жилка на её шее.

— Спроси меня, — шепчет она, и её голос срывается. — Задай мне свой дерьмовый вопрос. Задай ещё один. Молю...

Я беру её лицо в свои руки, и аккуратно поднимаю её голову. Я хочу видеть её глаза и чувствовать её дыхание. Я хочу видеть, как расширены её зрачки и как дрожит её нижняя губа! Я хочу это видеть, сука!

— Это был твой самый страшный грех, принцесса?

Она смотрит на меня. Долго. Так долго, что я начинаю забывать, где я и кто я, а потом еле слышно шепчет:

— Нет.

Глава 19. РЫЦАРЬ

Правило 5. Запрет на реализацию личных целевых установок.

Никаких собственных целей, мотивов или предпочтений в рамках взаимодействия с объектом.

Любое действие, инициированное исполнителем самостоятельно, является нарушением.

Даже если исполнителю кажется, что его личное действие не противоречит заданию, оно подлежит безусловному запрету.

«Le Code du Silence»

Вик Салери.

Вик Салери.

Вик, мать его, Салери!

Это грёбаное имя пульсирует в голове, перебивая даже ритм моего пульса, а он бьёт так, что уши закладывает!

Я стою в тёмном переулке, привалившись спиной к мокрому от недавнего дождя кирпичу, и прижимаю нос к вороту своей рубашки. Той самой, которую я снял с Луизы, прежде чем заботливо уложил обессиленное женское тело в постель.

Её запах — единственное, что сейчас существует для меня. Он перебивает всё, кроме двух слов:

Вик Салери.

Я делаю глубокий вдох. Так жадно, будто хочу отравиться её запахом. Этот розовый перец — он придаёт её аромату совсем новый акцент. Та самая остринка, что скрывалась от меня всё это время. И мне чертовски нравится, как щиплет кончик языка.

— Я мог бы давно тебя арестовать, — слышу мужской голос прямо у себя за спиной. Крепкая, тяжёлая рука ложится мне на плечо, резко вырывая меня из транса. Меня накрывает раздражением — мужской аромат перебил её запах! — Нет, не так. Я должен был давно тебя арестовать.

Медленно поворачиваюсь, сразу же натянув на своём лице широкую, хищную улыбку. Такую, что уголки губ разъезжаются, обнажая клыки.

«Как у вампира», — всегда смеялась Мими.

Я вытягиваю руки перед собой, демонстративно скрещиваю запястья.

— Так арестуй. — Немного сиплым голосом произношу я. — Разве это проблема? Обещаю, что не буду сопротивляться.

И если он решится, я действительно сдержу своё слово.

Но вместо того чтобы сделать то, что ему велит долг, Алекс вставляет сигарету в угол рта и прикуривает её от моей. А я лишь молча наблюдаю, как огонь переползает с одного фильтра на другой.

— Ты ведь не курил, насколько я помню. Никогда, — говорит он, медленно выпуская дым из своего рта. — Нервы шалят?

Я игнорирую его слова и всё ещё жду, что он наденет на меня чёртовы наручники.

— Эмилия не одобрила бы.

Имя сестры вонзается в грудь острым ножом в ту самую точку, которая до сих пор кровоточит, но я всё ещё стою с улыбкой на лице.

— Она бы много что сейчас не одобрила, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как горчит слюна. — Но её нет. А вот всё дерьмо вокруг меня — есть. — Я поднимаю на него тяжёлый взгляд и, игриво подвигнув, добавляю: — Ну так ты арестуешь меня?

— Арестовать тебя? Легко, конечно! Но разве друзья так поступают? — Алекс толкает меня в плечо, и я приваливаюсь к стене. В его глазах снова загораются те весёлые искры, которые когда-то я видел во взгляде соседского парня, с которым мы купались в фонтане Сен-Мишель, а потом вместе убегали от жандармов. — Так что убери на хрен свои руки!

Я ухмыляюсь. По-настоящему, без иронии. Разжимаю кулаки, прячу руки в карманы. Алекс прислоняется спиной к холодной кирпичной стене рядом со мной, а потом он суматошно расстёгивает две верхние пуговицы на рубашке. Шумно выдыхает. Прикрывает глаза и выпускает серые клубы дыма через ноздри — так курят только те, кто устал быть сильным.

Алекс наконец-то даёт себе слабинку.

Его работа ему не подходит. Мы оба это знаем.

Он всегда был плохим мальчиком, и я так и не понял — какого чёрта он решил перебежать на светлую сторону?

— Ты принёс то, что я просил? — спрашиваю я серьёзным голосом, прижимаясь затылком к стене. Холод кирпичей хоть немного сбивает пульс.

Но это чёртово имя... Словно все девять букв на сетчатке глаза выжгли!

— На кого ты работаешь, Марсель?

— Ты принёс то, что я просил? — повторяю я, не глядя на него.

— Может, в этот раз информация на информацию? — игриво улыбается Алекс, скинув с лица прядь густых каштановых волос.

Они ему достались от его матери. И я всегда считал его счастливчиком, ведь он, в отличие от меня, хоть знал, кто была его мать. Вот только время и горе разделили нас на два лагеря. Когда он увидел труп своей матери с дыркой в левой стороне груди — за неотданный кошелёк — Алекс ушёл на сторону правосудия. А моя история… хоть и похожа на его, но настолько ничтожна, что не стоит того, чтобы её пересказывать ещё раз.

Мы на разных сторонах, но это не меняет того факта, что нас слишком многое связывает.

— У меня есть кое-какие предположения, но я хочу, чтобы ты рассказал мне сам.

Я молчу на его предложение, ведь чувствую, как от него попахивает дерьмецом.

— Марсель? — зовёт меня Алекс. Не прозвищем, которое мне дал мой Босс, а настоящим именем. И мне не нравится, как моё тело реагирует: по моей спине бегут мурашки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты мне друг? — Я поворачиваю голову и смотрю ему прямо в его большие зелёные глаза. Алекс кивает, не отводя взгляда. — Так вот и оставайся им. Не задавай мне те вопросы, которые могут разрушить нашу дружбу.

— Ты хотел сказать — которые заставят тебя меня прикончить?

В горле встаёт ком. Я делаю вид, что просто откашливаюсь. Алекс молчит несколько секунд, а потом резко протягивает мне конверт.

— Скажу так: тебе чертовски везёт, — Алекс гасит окурок о сырой кирпич, не замечая того, что пепел осыпается ему на пальцы, и застёгивает две верхние пуговицы на рубашке — снова надевая на себя образ доблестного хранителя порядка. — Этот тип приехал в Париж две недели назад. Остановился в

Ritz

на Вандомской площади. В президентском люксе под номером 18. Мы знаем о всех плохих парнях, которые пересекают границу, но это... Тут всё намного сложнее.

Алекс замолкает, а меня дико раздражают его трагичные паузы.

— Ну?

— Это изысканный экземпляр. Все эти итальяшки вымазаны в одном и том же дерьме. Рэкет, проституция, порошок, но тут — торговля людьми, Марсель. И у его семьи огромный трафик — начиная с Дальнего Востока и заканчивая Южной Европой.

Я внимательно слушаю Алекса, но глаза уже скользят по фотографии, которую он достал из конверта. На меня смотрит мужское лицо с тяжёлой челюстью и холодными, пустыми глазами. Такие не боятся боли, ведь они привыкли причинять её другим.

И я довольно ухмыляюсь, когда представляю, как громко этот ублюдок будет кричать.

— И мы бы с радостью запросили арест на этого ублюдка, но Италия… — он криво усмехается. — В общем, ты понял, какие у этого мудака связи.

— Ты говоришь всё это таким тоном, как будто мне нужно его бояться!

— Я не знаю, какие цели ты преследуешь, но ты должен его бояться и не лезть в это дерьмо.

Мне плевать, кто этот мудак. Я не боюсь мальчиков с большими амбициями! Социальный статус ничего не решает в тот момент, когда тебе в лоб направлено дуло пистолета.

— Здесь больше, чем обычно. За срочность, — протягиваю я конверт Алексу, игнорируя его слова.

Он не берёт.

— Не делай из меня корыстную сволочь! — и теперь со мной говорит уже не мой давний друг, а настоящий офицер жандармерии. — Я ведь не мог не заметить, что после наших встреч в мире на одного ублюдка становится меньше. И мне плевать, по какой именно причине!

— Ой, я тебя умоляю! — отмахиваюсь я от Алекса и направляюсь к своей машине. Открываю дверь и сажусь за руль. — Как будто ты преследуешь какую-то благую цель, когда приносишь мне информацию.

Он не отстаёт. Резко обходит машину, распахивает водительскую дверь. Его пальцы вцепляются мне в шею, притягивают ближе. Мы соприкасаемся лбами, дышим одним воздухом. В его глазах — бешенство. Но не на меня. На себя.

— Крыс никогда не переловить, ведь они слишком быстро плодятся, — цедит он сквозь зубы. — Но они всегда могут загрызть сами себя. Я надеюсь, что эти твари когда-то перережут друг друга. Поэтому я не препятствую тебе. Но в этот раз я прошу тебя не лезть.

— Спасибо за информацию, Алекс, — пытаюсь я быть любезным.

— Эмилия... Она бы не одобрила то, чем ты занимаешься!

— Мими больше нет! — кричу я. — И твоей матери — тоже нет! Их, мать твою, нет! Они не смотрят на нас с небес! Не переживают! Все эти дерьмовые слова для слабаков — чтобы запудрить мозги тем, кто не знает, как жить дальше, и лишь удержать процент самоубийств. Их нет, Алекс. Мы давно с тобой одни, и всем на нас плевать!

Алекс хватает меня за грудки и тут же отпускает, словно обжёгся.

— Ты любил её, — тихо говорю я, и мы оба знаем, что я говорю не о его матери.

И я давно с этим смирился. Тогда бесился. Теперь — нет.

Алекс ничего не отвечает, он лишь вздрагивает. И это громче любых слов.

В юности я ревновал Алекса к своей сестре. Мне не нравилось, как надолго его взгляд замирал на ней, когда он заходил в наш дом. Но сейчас… я был бы даже не против.

— И я бы нашёл того ублюдка, — шипит он в ответ. — Только если бы ты рассказал мне всё, как было на самом деле! А ещё… показал бы, где ты её захоронил.

Я отрицательно качаю головой.

— Я хочу знать, где она! — почти кричит он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я тогда не смогу сделать то, что должен. — Я поднимаю на него глаза. Спокойные, скорее даже мёртвые. Точно такие же, какими смотрела на меня в последний раз Мими. — Я не хочу, чтобы ты наказал его по закону. К чёрту твой закон! Он не восстанавливает справедливость. Смерть может искупить только смерть! И ты не сможешь меня в этом переубедить!

Алекс отшатывается.

— На кого ты работаешь, Марсель?

— Сегодня — ни на кого, — лгу я и резко нажимаю педаль газа.

Сегодня я работаю на мою порочную принцессу.

Глава 20. РЫЦАРЬ

Лифт захлопывается. Кнопка «6» загорается красным.

Чтобы подняться на самый высокий этаж, мне нужно не больше пятнадцати секунд, и я мысленно начинаю вести счёт.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Лифт плавно набирает высоту. Я смотрю на цифры над дверями — они медленно меняются, но я всё равно считаю. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Где-то между одиннадцатой и двенадцатой лифт замедляется. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

Поправляю край рубашки на горле, приглаживаю прядь волос, что сбилась на лицо.

Двери разъезжаются, и я выхожу в тихий, пустой коридор. Здесь пахнет ковролином, кондиционером и чужими деньгами.

Мне сразу же на глаза попадается дверь из тёмного дерева с золотой табличкой. Долгожданные апартаменты под номером восемнадцать.

Я впервые без маски. Я специально снял её — ведь я хочу, чтобы моё лицо стало последним, что он увидит в своей жизни.

Останавливаюсь напротив двери. Возле неё стоят двое мужланов с каменными лицами, похожие на плохих ребят из криминальных фильмов 80-х. Раздражённо закатываю глаза, не сдержавшись. Что у них за внешний вид? А ещё говорят, что итальянцы — законодатели моды!

— А где девочки? — спрашивает тот, что справа, пройдясь языком по пересохшим губам.

— У нашего Босса сегодня дерьмовое настроение, — продолжает тот, что слева, покрутив зубочистку в зубах. — А французские милашки — это единственное, что ему настроение поднимает.

Я молчу на их слова.

— Ты вообще понимаешь английский или только на своём картавом можешь болтать? — на ломаном английском с режущим слух акцентом продолжает итальяшка. —

Don't keep the man waiting, asshole!

(англ. Не заставляй мужика ждать, мудак)

Не заставлять ждать? Ну ладно.

Резко прижимаю рукой шею того самого, кто выбесил меня сильнее, и делаю чёткий выстрел — ровно между глаз его дружку.

— Что за...

Не успевает больше ничего сказать тот, кто ещё жив. Ведь мой пистолет уже в его рту.

—

I have perfect English,

— шепчу я прямо этому типу на ухо. —

E italiano perfetto.

(англ. У меня отличный английский)

(ит. И прекрасный итальянский)

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его глаза. Улыбаюсь, чувствуя, как он дрожит.

Поправляю стволом его челюсть, заставляя смотреть на меня снизу вверх.

—

Mais je préfère le français. Il est trop compliqué pour des idiots comme toi.

(фр. Но я предпочитаю французский. Потому что он слишком сложен для таких идиотов, как ты)

Он, конечно же, не понял ни слова.

И не думая больше ни единой секунды, нажимаю на спуск курка. Карие глаза закатываются, и этот идиот падает назад. Его грузное тело медленно стекает вниз по стене.

—

Les idiots ne vivent pas vieux,

— шепчу я трупу и вытираю кровь со ствола об его рубашку. —

C'est la vie.

(фр. Идиоты не доживают до старости)

(фр. Такова жизнь)

Знаю, что за собой нужно убрать, но это президентский люкс на весь этаж, и возле таких номеров никогда не устанавливают камеры, чтобы на их владельцев не было компромата.

Перешагиваю через этих полиглотов, толкаю дверь ногой, и мне в нос бьёт плотный, тяжёлый запах. Смесь сигаретного дыма, виски и пота с лёгким оттенком дорогого одеколона.

Всю свою жизнь я убирал богатых ублюдков. И они все пахнут одинаково отстойно.

Чувствую, как уголки губ сами собой расползаются в волчий оскал. Во мне просыпается зверь, который по запаху узнал жертву раньше, чем увидел её.

Прохожу по длинному коридору и вхожу в большую комнату, похожую на гостиную, из которой льётся громкая музыка. Чайковский. Шестая симфония, финал. Та музыка, которую он написал за несколько дней до смерти. Символично.

Комната обставлена так, словно это один из экспонатов Лувра. В самом центре стоит огромный диван, перед ним — шест. Создатели отелей знают: такие апартаменты потянут только законченные мудаки.

И под эту красивую музыку крутится обнажённая девушка на шесте.

Я никогда ещё не видел большего надругательства над искусством!

Её глаза закрыты, лицо расслаблено. По обе стороны от мужчины, который сидит ко мне спиной, стоят двое высоких громил. Одинаковые костюмы, одинаковые стрижки, и я уверен, что и взгляды у них тоже одинаковые. Они не отрываются от тела девушки на шесте.

Я не двигаюсь, а девушка неожиданно открывает глаза. Её взгляд скользит по комнате и натыкается на меня. Она замирает, а я поднимаю руку и прикладываю палец к губам. Девушка незаметно кивает мне, и тогда я делаю выстрел.

Сначала первому громиле — в затылок. Тот падает, так и не поняв, что произошло. Второй дёргается, но поздно, ведь я делаю ещё один выстрел, и он оседает на колени, а потом утыкается лицом в ковёр.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Жестоким кивком головы показываю девушке, чтобы она убиралась. Она срывается с места, хватает свои разбросанные вещи, и когда она проходит мимо меня, я молча протягиваю ей несколько крупных купюр.

— Забыла, что видела, — шиплю я ей. — И тогда будешь жить долго и счастливо.

Она вырывает деньги и выбегает прочь. Дверь за девушкой закрывается.

А этот мудак так ни разу и не двинулся с места.

Не спеша я обхожу диван и встаю прямо напротив того самого Вика Салери.

И скажу честно, на фотографии он выглядел намного представительней.

Лицо у него то, что называют «породистым». Тонкие, почти женственные черты, острый подбородок, губы, которые привыкли кривиться в надменной усмешке. Шея худощавая, с едва заметным кадыком, который ходит ходуном, когда он сглатывает. Кожа бледная. Чёрные волосы идеально зачёсаны назад, узкие плечи подрагивают в такт его глубокому дыханию.

Он сидит, откинувшись на подушки. Абсолютно обнажённый. В одной руке — сигарета. В другой он держит бокал с виски. На щуплом теле блестит пот, а между ног… Я присматриваюсь. Надо же! А говорят, у итальянцев всё большое!

Скрыть свою усмешку я уже не в силах, и на мой громкий хмык он открывает глаза.

Секунда — и его пистолет смотрит мне в лоб.

— Кто ты такой? — взволнованно спрашивает он меня.

А я спокойно подхожу к колонке, которая стоит на тумбочке. Нажимаю кнопку, желая сменить композицию, и комната наполняется мелодией той самой знаменитой песни группы The Verve.

«Cos' it's a bittersweet symphony this life...»

(англ. Жизнь — это горько-сладкая симфония)

— Хороший вкус, Вик, — спокойно говорю я.

— Я задал тебе вопрос — кто ты, мать твою, такой?

Возможно, я должен ему ответить, но я продолжаю наслаждаться хорошей музыкой.

— Я задал тебе вопрос — кто ты, мать твою, такой? — Вик тычет пистолетом в мою сторону, но я вижу, как сильно дрожит его рука. — Марко! Чезаре!

Но на его слова приходит лишь тишина.

— Марко! — громче ещё раз пробует Вик, и я вижу, как сильно запульсировала вена на его лбу. — Что ты сделал с моими ребятами? — рычит он мне.

Я бы мог ему подробно рассказать, как пробил им башки, но я не беседы пришёл с ним вести.

И я дёргаюсь вперёд и резко вставляю нож ему в глаз. Нож входит легко — веко рвётся, а когда лезвие упирается в кость, я не останавливаюсь. Я проворачиваю его. Медленно. С особым наслаждением, а в голове всё это время звучит голос принцессы:

«Он убьёт меня. Вик Салери убьёт меня...»

Достаю окровавленный нож и присаживаюсь на корточки напротив него.

— Чезаре, мать твою! — громко скулит Вик, обхватившись рукой за лицо. Пальцы трясутся. Из-под ладони сочится кровь. — Чезаре...

Вик заваливается набок, но не теряет сознание.

— Не ори, — мягко говорю я. — Никто не придёт сюда. Так что времени у нас с тобой, Вик, — я медленно обвожу рукой комнату, — предостаточно.

Вик Салери бледнеет. Я вижу, как капля пота медленно сползает с его лба на щёку и смешивается с кровью на его лице.

— Я должен тебе кое-что сказать, — продолжаю я прямо ему на ухо. — Я люблю убивать быстро, не люблю мучать своих жертв. И я бы мог убить тебя практически безболезненно, но быструю смерть заслуживают не все. Такая сука, как ты, заслуживает муки.

Он не успевает даже полностью осознать мои слова, как мой кулак влетает ему в висок. Вик падает лицом вниз на диванные подушки. Ткань под ним моментально наливается алым.

Я хватаю его за затылок и прижимаю окровавленную морду к белому бархату. Так сильно, что он начинает задыхаться.

«Well I never pray... But tonight I'm on my knees, yeah...»

— поёт мужской голос из колонки, и эта музыка идеально ложится на хруст его позвоночника под моей рукой.

(англ. Обычно я не молюсь... Но сегодня я встал на колени)

— Она никогда не будет твоей, — шепчу я ему в ухо.

Вик скулит. Да-да. Скулит, как побитый пёс.

— Кто? О ком ты? — Вик дёргается. Пытается вывернуться, но я держу крепко. — Кто ты такой, а? — орёт он, захлёбываясь слюной и кровью. — Чёртов псих! Отпусти!

— Я же сказал — не ори. Мне нравится эта песня.

Я отпускаю его затылок. Рывком переворачиваю на спину. Вик всхлипывает, хватает ртом воздух.

— Ты хотел сделать ей больно, но теперь больно будет тебе.

Я беру его за горло. Другой рукой медленно провожу лезвием танто по его груди. От ключицы вниз. По животу. И ещё ниже. Вик замирает, когда я убираю руку с его горла и перехватываю нож удобнее.

— Лежи смирно, ведь я хочу преподнести принцессе подарок. И я уверен, что он

ей понравится.

Глава 21. ПРИНЦЕССА

Каждый год в один и тот же день я возвращалась сюда. Ускользала тайком вот уже девять лет подряд. Но в этот раз я опоздала на целую неделю. И я даже не знала, стоило ли мне делиться с ней причиной своего опоздания. Внутри всё бурлило от сомнений, смешанных с виной — а вдруг она осудит меня, даже оттуда?

Кладбище встретило меня гробовым молчанием и сладковатым запахом увядших цветов. Я шла по узкой тропинке среди старых надгробий, и впервые не знала, с чего начать разговор.

Здесь я всегда могла говорить свободно — делиться самым сокровенным и тем, чего никогда не рассказала бы своим братьям. Мужчинам никогда не понять, от чего мучается женская душа. А мама… Она всегда понимала. Пусть и молчала в ответ, но мне казалось, что понимала. Однако в тот день я точно знала: моему рассказу она бы не обрадовалась.

Я перебирала ногой в новом кеде листья. Сердце колотилось в груди, а в горле стоял ком сомнений — я никак не могла решиться начать свой монолог.

— Ма…

И вдруг я подняла глаза. Сердце замерло, когда я увидела прямо у могилы моей матери мужчину. Его чёрный плащ окутывал фигуру, делая похожим на зловещую тень, вырвавшуюся из ада. Он склонился над белыми розами, которые сам же и возложил, и подушечками пальцев провёл по лепесткам, лаская их с такой интимностью, что меня захлестнула волна ревности.

— Ты приходишь сюда каждый свой день рождения, — внезапно обратился он ко мне, оторвав взгляд от надгробного камня, и его низкий голос пробил меня насквозь, заставив кожу покрыться мурашками. — Почему опоздала в этот раз? Хотя не отвечай. Восемнадцатилетие нужно праздновать с размахом!

— Откуда… — выдохнула я. Голос дрогнул, а слова и вовсе застряли в горле, когда он обернулся.

Он был высоким, с густыми светлыми волосами, что падали на лоб, подчёркивая резкие черты лица — сильный подбородок с ямочкой, пронизывающие глаза, полные того же возраста, что и у моего отца, но с той зловещей привлекательностью, что заставляла сердце биться чаще от страха и… любопытства. Мне никогда не доводилось видеть его раньше.

— Я тоже прихожу сюда в каждый твой день рождения. Стою вон там, в паре могил отсюда.

— Извините, но я ни разу не видела вас.

— Да, ты всегда слишком занята разговорами со своей матерью.

— Откуда вы знаете, что она моя мать? Вы всё это время подслушивали то, о чём я говорила ей?

— Да, — легко признался он в ответ.

— Знаете, что… — недовольно зарычала я, скрестив руки на груди.

— Это некрасиво, я знаю.

— Зачем вы это делали?

— Мне было интересно… как… как ты живёшь.

— Как я живу? Но мы ведь даже незнакомы!

На мои слова незнакомец ухмылялся и закурил.

— Я знаю тебя, Луиза Монтальто, с самого твоего рождения. И я, как вижу, дела твои не очень. — Он посмотрел на мою ладонь, перевязанную бинтом. А я быстро завела руку за спину. — Винченцо. Твой… отец. Он обижает тебя?

— Нет, — честно ответила я. — Он просто…

Не успела я подобрать слова, как мужчина затушил сигарету о ладонь. Он приблизился вплотную, его статная фигура заслонила падающий свет, и я опешила от этой внезапной близости. Но ещё сильнее меня смутила та нежность, с которой его рука легла на мою голову. Его пальцы скользнули по моим волосам, погладив их.

По-особенному нежно.

— Не злись на него, — прошептал незнакомец, поднимая мою голову за подбородок. — Винченцо просто не знает, что такое любовь. Он сжигает всё вокруг, как пожар, уничтожая даже то, что пытается защитить.

— Вы знаете моего отца? — спросила я, сглотнув.

На мой вопрос незнакомец лишь усмехнулся тёмной, загадочной улыбкой.

— Я хочу дать тебе совет словами твоей матери. Когда я не видел выхода в жизни, она говорила мне это… Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния.

— Жан-Поль Сартр.

— Ты много читаешь, — наградил он меня довольной улыбкой. — Как и твоя мать. Но не рановато ли его творчество для такой юной девушки?

— Вы хорошо знали мою мать? — выдохнула я, чувствуя, как слёзы обожгли глаза.

Только вот я не могла понять, от чего именно мне захотелось плакать. От необъяснимой ласки в его словах? Или от холода, проникающего под кожу?

Незнакомец вновь оставил мой вопрос без ответа и лишь кивнул на прощание, устремляясь быстрым шагом в направлении леса.

— Как вас зовут? — окликнула я мужчину вслед, заставив обернуться.

— Каро.

Каро — любимый в переводе с итальянского... никогда не слышала это имя.

— Кто вы такой?

Но он больше не произнёс ни слова, лишь улыбнулся в ответ. Вот только уже печально…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он назвал меня прекрасной… именно тогда, когда я была такой неидеальной. Он назвал меня прекрасной, когда я была плохой. И вот парадокс: оргазм захлестнул меня не от физического контакта, а от дикого, первобытного восторга.

Восторга осознания, что

я прекрасна.

Любой книжный червь скажет, что обожает классику. Толстой, Достоевский, Бронте, даже Шекспир. Но у всех у нас где-то в самом укромном уголке припрятаны те романы, которые все осуждают, но читают. Принуждение? Боль? Контроль? На страницах книги это захватывает. Но я и представить себе не могла, как личный психопат может так искусно поднять своей жертве самооценку.

Это оказалось слишком приятно — быть избранной психопатом…

Я сижу на своей кровати. Тело обессилено, но я не сплю. Я просто сижу, крепко обхватив колени руками, и смотрю в одну точку на стене.

Меня выворачивает от отвращения к самой себе.

Впервые за долгие годы мои щёки обожгло солёным потоком слёз. Я плачу не от страха и не от стыда. Я плачу от того, что мне это нравится. Нравится чувствовать себя настоящей. Без маски идеальности и без фальшивой скромности.

И мне страшно от этого.

Я настоящая. И я себе нравлюсь.

Моё тело дрожит. Сердце колотится где-то в горле, руки трясутся так, что я едва могу удержать телефон, но я делаю глубокий вдох и набираю номер Сальваторе.

— Луиза! — его низкий голос врывается в тишину вокруг меня.

— Сальваторе, — едва слышно шепчу я в ответ, понимая, что он слышит не только своё имя, но и мои всхлипывания.

— Луиза, прошу тебя, просто выслушай меня. Не говори ни слова. Я знаю, что тебе сейчас больно…

Он даже не представляет, как мне больно!

— Я хочу, чтобы ты знала: наши люди проголосовали, и я принял их решение. Да, я мог отказаться, но мне пришлось согласиться. И я буду жить этой жизнью до конца своих дней, но не потому, что мечтал о ней, нет! Я презираю её так же сильно, как и ты, но у меня была жизненно важная причина на то, чтобы согласиться…

После этих слов он берёт паузу, и я слышу, как мой брат шумно выдыхает. Он курит. Он слишком много курит! И мне уже не вспомнить, когда он начал травить свой организм этой дрянью. Кажется, после того, как умерла наша мать…

— Ты — та самая важная причина, — набравшись смелости, продолжает мой старший брат. — Я стал тем, кем стал, лишь для того, чтобы уберечь тебя — мою безупречную маленькую сестрёнку! Я хотел лишь видеть, как ты дальше становишься лучше — светлее, добрее и идеальнее, а не тонешь в темноте. Ведь в нашей семье нет более прекрасного человека, чем ты, Луиза!

Но… я уже в ней утонула.

— Я… мне страшно.

— Ты хочешь, чтобы я спел тебе колыбельную? — спрашивает меня Сальваторе.

Хочу! Очень хочу!

И он не ждёт моего ответа. Он просто начинает петь ту самую песню, которая всегда помогала мне уснуть, когда я посреди ночи бежала в его комнату и забиралась к нему в кровать. Маленькая, напуганная, ещё не умеющая притворяться.

—

Ninna nanna, ninna oh. Questo bimbo a chi lo do? Lo darò alla Befana. Che lo tenga una settimana…

(ит. Баю-баюшки-баю. Этого малыша кому я отдаю? Отдам его Бефане. Пусть она позаботится о нём...)

В этот момент я слышу, как ручка входной двери моей комнаты медленно поворачивается, и в комнату входит высокая мужская тень.

Я зажимаю свой рот рукой, а Сальваторе продолжает петь:

—

Se lo do ad un bambino, se lo tiene un momentino. Se lo do alla sua mamma, gli fa fare tanta nanna...

(ит. Отдам ли его ребёночку, он позаботится о нём немножечко. Отдам ли его маме, она уложит его спать...)

Мой личный демон

медленно подходит к моей кровати. Он не торопится, потому что точно знает, что жертва никуда не денется.

Он садится рядом со мной на кровать, и мне в нос ударяет знакомый запах.

Тот самый.

Который я чувствовала в гостиной нашего дома в ночь, когда мамы не стало. Тот, который я чувствовала от Сальваторе, когда он заходил в мою комнату посреди ночи, желая проверить, не мучает ли меня кошмар.

От него веет смертью.

И я вижу в его руках подарочную коробку, перевязанную красивой тёмно-бордовой лентой. Идеальная упаковка для чего-то, что явно не предназначено для подарка.

Он осторожно наклоняется к моему уху.

— Ты можешь рассказать ему обо мне, — шепчет он мне. — Завтра меня убьют, и всё закончится.

Его большой палец ложится на мой подбородок и проводит по линии челюсти, останавливаясь на этой чёртовой ямочке. Но в этот раз он не давит. Он просто… владеет.

— Ты можешь остановить всё это, пока у тебя есть возможность, принцесса. Но прежде чем ты примешь решение, я хочу, чтобы ты знала: я всё-таки хочу умереть от твоей руки. Ты ведь запомнила, куда нужно бить, верно?

Я положительно качаю головой, не отводя глаз от его лица, которое спрятано под маской.

— Вот только я хочу попросить, чтобы в следующий раз ты била прямо в сердце. Сейчас я сосчитаю до десяти. Я даю тебе время остановить меня, потому что если ты сама этого не сделаешь — я сам не остановлюсь.

Я понятия не имею, что он имеет в виду. Сердце колотится где-то в горле, в глазах темнеет от страха.

— Один, — шепчет он мне на ухо, и его дыхание обжигает кожу. — Скажи просто

«нет»

. Всего одно слово.

— Два, — его голос становится ниже, в нём появляется металл. — Ты же хочешь остановить меня, правда? Ты ведь не хочешь, чтобы я зашёл слишком далеко?

Я открываю рот, пытаюсь выкрикнуть хоть что-то, но слова застревают в горле. Я не могу дышать, не могу думать. Я даже не знаю, что он собирается делать.

— Три. Тебе не понравится то, что будет на

«десять».

Я честно тебя предупреждаю. Останови меня, принцесса.

Я слышу, как он медленно выдыхает, и его голос становится почти нежным, отчего становится ещё страшнее.

— Четыре. Ты ведь знаешь, что я могу сделать с тобой? Но я даю тебе шанс. Скажи

«нет».

Я чувствую, как его рука ложится мне на затылок, пальцы перебирают волосы.

— Пять. Ты всё ещё молчишь. Значит, ты либо очень смелая, либо тебе нравится то, что я делаю с тобой. Я склоняюсь к последнему.

— Шесть. Ты знаешь, что будет на

«десять»

? Я оставлю на твоём теле следы, которые не сойдут никогда, принцесса.

Его пальцы сжимаются, он тянет мои волосы назад, заставляя запрокинуть голову.

— Семь. Я чувствую, как ты дрожишь. Ты хочешь, чтобы я остановился? Или хочешь, чтобы я продолжил?

Я не знаю, что я хочу.

— Восемь. Я даю тебе последний шанс.

Я чувствую, как он приближается к моему уху, и я слышу, как бьётся его сердце.

— Девять. Остался один шаг. Останови меня. Пожалуйста...

Я сжимаюсь в комок.

— Десять.

Тишина. Я не дышу. Я слышу только стук собственного сердца и его тихий, довольный смех.

— Ну что ж, принцесса... Я всё понял.

Он бережно забирает телефон из моих рук и выключает его. А я не останавливаю его, сама не зная почему. Видимо, я всё-таки мечтаю убить его сама.

— Я приготовил для тебя подарок, — шепчет он, заботливо убрав прядь волос мне за ухо. С этими словами он протягивает коробку. — Развяжи ленту.

Коробка лёгкая. Подозрительно лёгкая. Мои пальцы дрожат, когда я тяну за бант, и я вздрагиваю, когда лента падает мне на колени. Открываю крышку и вижу внутри ткань. Чёрный бархат. А на нём…

Я не сразу понимаю, что это.

Сначала просто месиво, но потом начинает вырисовываться полноценная картинка.

Это член. Член, мать его! Отрезанный мужской член.

Рвотный спазм подкатывает к горлу мгновенно, без предупреждения. Я отшвыриваю коробку в сторону, отворачиваюсь, хватаюсь за край кровати, но меня всё равно мутит. Тошнота поднимается из самого низа живота, обжигая горло кислотой.

Хриплый звук вырывается из моего горла, и я не могу его остановить.

— Угадаешь, чей он? — спокойно спрашивает он. — Того самого Вика Салери.

Его голос такой ровный, будто он только что сообщил мне погоду на завтра.

— Теперь ты свободна.

Свободна.

Слово врезается в череп, пробивая панику, тошноту и ужас. Я медленно поднимаю голову. Смотрю прямо в его глаза, в которых нет ни грамма сожаления.

— Ты… — мой голос не слушается. — Ты убил его?

— Я сделал то, что ты должна была сделать сама, но ты выбрала другой выход из ситуации, и всё потому, что внутри тебя всё ещё живёт та девочка, которая любит совершать глупости.

Он наклоняется, поднимает коробку с пола. Закрывает крышку.

— Ты не выйдешь за него, принцесса. — Я сжимаю пальцы в простыне так сильно, что ткань трещит. — Я позаботился об этом.

— Ты чудовище, — шепчу я.

Он наклоняется вперёд и его маска почти касается моего лица. Чёрные глаза смотрят прямо в мои.

— Я твоё преданное чудовище, принцесса.

С этими словами он накрывает меня собой, как тьма, которая не спрашивает разрешения. Его тяжёлое тело нависает сверху, а у меня дыхание обрывается.

— Твоя последняя правда, — шепчет он, и его голос становится хриплым, почти молящим. — Она свела меня с ума. Я теперь не могу спокойно жить. Я закрываю глаза и вижу это. Слышу это. Чувствую это на своей коже.

Он прижимается лбом к моему виску, и я чувствую, как он дрожит.

— Твои пальцы, принцесса... Я постоянно представляю, как ты двигала ими. Как твоё дыхание сбивалось. Как ты кусала губу, чтобы не закричать. Я вижу это каждую чёртову секунду.

Его рука находит мою. Пальцы переплетаются. Я не сопротивляюсь.

— Я хочу увидеть это, — шепчет он мне прямо в губы. — Прямо сейчас. Хочу смотреть и сходить с ума ещё больше.

Он достаёт тот самый нож и вкладывает его мне в ладонь. Сжимает мои пальцы на рукояти.

— Покажи мне. Сделай это для меня.

Я отрицательно качаю головой.

— Принцесса, будь милосердна ко мне, — ухмыляется он на мой отказ. — Это моё желание, которое ты мне осталась должна.

Но я снова отрицательно качаю головой. Это же настоящее безумие!

И тогда он накрывает мою руку своей. И медленно, глядя мне в глаза, опускает нож вниз. Я не останавливаю его. Я вжимаюсь в кровать, но не от страха, а от того, что внутри всё начинает плавиться.

— Ты была с мужчиной после того, что натворила? Не как с тем типом в баре, а по-настоящему?

Сглатываю и делаю жест головой, означающий «нет». Его чувственные губы изгибаются в довольной улыбке. Мой ответ явно пришёлся ему по вкусу.

— Тебе было приятно в тот раз? — спрашивает он меня. — Только честно, принцесса.

Я даю понять, что не было.

— Чтобы было приятно, — шепчет он, и его дыхание обжигает мою щёку, — надо, чтобы стало

влажно.

С этими словами он снимает

саю

с ножа и проводит лезвием по собственной ладони. Кровь выступает сразу. Тёплые капли падают на мою кожу. Одна. Вторая. Третья. Растекаются по животу, стекают вниз по внутренней стороне бёдер.

Я чувствую его кровь на себе и с ужасом понимаю, что это заводит меня сильнее, чем любые прикосновения.

— Чувствуешь? — шепчет он. — Это я. И я дам тебе почувствовать то, что ты должна была испытать в свой первый раз.

Его пальцы, влажные и липкие от крови, приподнимают край моей юбки, потом ласково скользят по моему бедру и ложатся на то самое место, где каждая клетка пульсирует от желания. Он проводит по мне с пугающей нежностью, размазывая свою кровь по каждому сантиметру моей возбуждённой плоти.

Потом он надевает

саю

обратно на лезвие ножа и я начинаю чувствовать, как она осторожно раздвигает меня в том самом месте, где жар стал почти невыносимым.

Нож.

Гладкий, тёплый от его ладони, скользкий от крови… Он просто нежно вводит его в меня, позволяя мне почувствовать каждую его грань.

Я вздрагиваю. Не от боли, а от того, насколько это неправильно. И от того, насколько правильно это чувствуется.

— Тш-ш-ш, — успокаивает он меня прямо в губы. — Расслабься, принцесса.

Я послушно выдыхаю.

— Хорошо. Ещё чуть-чуть.

И когда я глубоко вдыхаю и откидываю голову назад, он резко замирает и лишь наблюдает за тем, как страх начинает превращаться во что-то другое.

— Вот так, — продолжает он в самое ухо. — Умница. Ты приняла мой нож почти полностью, и ты даже не представляешь, какая ты сейчас красивая.

Я не открываю глаз. Чувствую только, как его рука накрывает мою и он заставляет мои пальцы сжать рукоятку.

— А теперь двигайся, — шепчет он мне. — Сама. Не думай ни о чём, принцесса, а просто двигайся...

Я делаю первый робкий толчок. Нож входит глубже. Я закусываю губу.

— Ещё. Не останавливайся.

И я, как истинная послушная девочка, двигаюсь ещё. Сначала медленно, потом быстрее. Теряю ритм, нахожу снова, сбиваюсь, но он не поправляет. Он просто смотрит и от его взгляда внутри всё горит так, что нож кажется ледяным.

— Да, — выдыхает он. — Вот так. Вот так, принцесса.

Я чувствую, как внутри всё сжимается, и как волна поднимается откуда-то из самого низа живота. Ещё немного — и я сорвусь.

— Смотри на меня, — шепчет он мне. Я поднимаю глаза. — Не отводи взгляд, когда будешь кончать.

Он убирает руку. Оставляет нож во мне. И теперь я продолжаю двигаться сама — быстро, отчаянно, почти больно. А он просто смотрит. И в его глазах — бездна, в которую я обязательно сегодня сорвусь.

— Какая послушная девочка, — шепчет он мне, нежно погладив меня по волосам. — Так хорошо двигаешься. Так правильно. Ты даже не представляешь, как это завораживающе. — Его голос становится тише. — Ещё. Не останавливайся. Я хочу видеть, как ты теряешь себя. — Он проводит рукой по моему бедру. — Ты вся в моей крови, принцесса. И это самое эротичное, что я когда-либо видел.

Каждое его слово — как удар под дых. Как поцелуй туда, где больно.

— Двигайся, принцесса. Делай так, как тебе хочется.

И я двигаюсь быстрее, и он улыбается. Той самой довольной улыбкой зверя, который наконец-то получил то, что хотел.

— Ты даже не представляешь, как я хочу трахнуть тебя по-настоящему, — выдыхает он мне прямо в губы. — Такую порочную, такую настоящую и такую прекрасную Луизу.

Я прекрасна... Я прекрасна...

Слова пульсируют в голове в такт каждому движению.

Я прекрасна. Прекрасна!

— Этим ножом я кастрировал Вика Салери, а потом убил его. Он кричал, принцесса. Он мучился от боли.

Его слова — это лучшее, что я когда-либо могла услышать.

И моё тело начинает плавиться.

Горячая волна поднимается от пальцев ног, сжимает внутреннюю сторону бёдер, впивается в низ живота. Я хочу закричать, но могу только выдохнуть. Хочу сжать ноги, но они уже не слушаются.

Он убил его. Ради меня.

Это отвратительно. Это безумно. Это…

— Нет, принцесса, — слышу я его голос, когда он замечает, что я больше не в силах сдерживаться. Его рука ложится мне на затылок. Он притягивает меня ближе, и я чувствую его дыхание на губах. — Ещё рано, ты должна услышать кое-что ещё.

— Пожалуйста, — шепчу я.

— Что, принцесса? Что ты хочешь сказать?

Я не могу. Слова застревают в горле.

— Пожалуйста, — снова прошу я. — Я больше не могу...

И тогда он наклоняется ещё ближе и еле слышно шепчет мне:

— Когда этот ублюдок умирал, я шептал ему твоё имя на ухо. Чтобы он знал, за что умирает. Чтобы последним звуком для него было твоё имя, принцесса.

Он шептал моё имя.

Это самое порочное, самое тёмное и самое прекрасное, что я когда-либо слышала.

Его рука обхватывает рукоятку ножа, и он делает резкий толчок вперёд. Так, что у меня темнеет в глазах.

— Сейчас, — шепчет он, заметив, как я вся превращаюсь в одну пульсирующую точку.

— Да, — выдыхаю я.

Я не прошу остановиться. Я не молю о пощаде. Я просто хочу...

— Да, — повторяю громче, когда волна накрывает меня с головой, и мир рассыпается на тысячу осколков, каждый из которых отражает его чёрные глаза.

— Вот так это должно было быть, — шепчет он, когда я обмякаю. — Порочно. Откровенно. И без каких-либо сожалений.

Он медленно, очень медленно вынимает нож.

— Ты прекрасна. Самая прекрасная грешница, которую я когда-либо видел.

Я не могу двигаться. Не могу дышать. Не могу думать. Моё тело больше не принадлежит мне — оно растворилось где-то между стыдом, ужасом и наслаждением.

А потом я чувствую прикосновение его губ на своём влажном лбу.

Не поцелуй. Нет. Это что-то большее. Что-то, от чего сердце пропускает удар и падает куда-то вниз, в самую глубокую бездну.

Его горячие губы замирают на моей коже всего на несколько секунд. Он целует меня так, как целуют то, что боятся потерять.

— В мире, где все молятся на святых, я выбрал своего демона. И это ты, моя принцесса. И я хочу вложить в твои изящные руки свою падшую душу. Хочу, чтобы ты навсегда стала её хозяйкой...

С этими словами он надевает кулон моей матери мне на шею. Он отстраняется, и его тень больше не накрывает меня. Я остаюсь одна в тишине.

А мне нужно время, чтобы осознать, что только что произошло.

Глава 22. РЫЦАРЬ

Её тело трясёт. Пухлые губы судорожно хватают воздух, грудь вздымается, и я мысленно стону, представляя, каково это — быть сейчас в ней. В разгорячённой до предела Луизе Монтальто. В той, которая дрожит под тобой и сжимается от каждого моего движения. Я понятия не имею, каково это — быть в женщине. Полноценно. И я до боли во всём теле хочу узнать это именно с ней.

Я медленно опускаюсь в кресло напротив её кровати, не сводя глаз с её пылающего лица.

Закуриваю.

Серые клубы дыма поднимаются вверх, так красиво очерчивая её силуэт на кровати. Луиза всё ещё тяжело дышит, но как бы плохо ей ни было, останавливать нашу игру я не желаю. Она слишком хороша в этой роли. В роли моей падшей принцессы.

— Поднимись, — приказываю я ей.

Но она снова не слушается меня. Луиза отрицательно качает головой и смотрит на меня из-подлобья.

Господи, её непослушание заставляет меня делать плохие вещи. Слишком плохие вещи, от которых мы оба потом не можем отказаться.

Я беру в руку свой телефон, который всё это время стоял на её прикроватной тумбочке, и нажимаю на кнопку «

Воспроизвести

». Поворачиваю экран к её лицу и показываю ей то самое видео, где она сама трахает себя моим ножом.

Луиза замирает, смотря на экран, и я вижу, как её лицо покрывается румянцем. Этот румянец сводит меня с ума. Он как ягодный сорбет в знойную жару, в который так и хочется вгрызться зубами. Прикусить нежно, оставить след зубов, а потом зализать эту боль. Чтобы к утру она помнила мой вкус на своей коже, даже когда румянец уже сойдёт...

А я нажимаю на кнопку «

Поделиться

».

— Сама выберешь, кому именно? Микеле или Сальваторе? — спрашиваю я, не отводя глаз от её лица. — Или, может, сразу обоим?

Луиза должна была ещё больше оскалиться, но почему-то на мои слова она лишь игриво улыбается мне. И эта улыбка заставляет моё сердце забиться ещё быстрее.

— Поднимись, — снова говорю я, и на этот раз она подчиняется. — Будь послушной девочкой.

Она медленно садится на кровати. Золотистые локоны стекают по обнажённым плечам, рассыпаясь по спине, как расплавленное золото. В этот миг она — та самая богиня, что родилась из морской пены, и я никогда не хотел так сильно осквернить божество, как сейчас.

Я срываю со своих брюк ремень и бросаю его ей.

— Затяни его на своей шее. Сама.

Луиза наклоняется и поднимает ремень, лежащий у её ног. Проводит по нему кончиками пальцев, а потом поднимает глаза на меня.

Я нажимаю на кнопку «

Воспроизвести

», и её стоны заливают маленькую комнату.

Мне больше не нужно её ни о чём просить — Луиза сама оборачивает ремень вокруг своей шеи.

— Возьми конец в зубы и ползи ко мне, как истинная плохая девочка.

— Я задушу тебя этим ремнём, — шипит она мне.

— Неинтересно, детка.

Луиза опускается на колени. С достоинством, которое она пытается сохранить, но я вижу, как её руки дрожат, опираясь на пол. Прикусывает свободный конец ремня и начинает медленно ползти в мою сторону.

Она останавливается у моих ног. Поднимает голову. Румянец теперь заливает не только щёки, но и спускается на её грудь.

Я наклоняюсь. Хватаю конец ремня, который свободно свисает с её шеи, и наматываю его на кулак. Дёргаю на себя — принцесса подаётся вперёд, её руки обхватывают мои ноги, чтобы удержать равновесие.

— Молодец, — хвалю я её. — А теперь возьми мой нож в руку, — приказываю я, — и пройдись языком по всей его длине.

Луиза отрицательно качает головой, но я вижу, как её дыхание становится глубже.

— Ты хочешь посмотреть, как я вылижу твой нож? — спрашивает она, и её слова бьют мне прямо в пах. Мои пальцы сжимают подлокотник кресла, и я, кажется, сейчас отключусь от перевозбуждения.

Господи, она бросила кости первой. Она взяла на себя смелость вести эту игру. И, чёрт возьми, я готов подчиниться её правилам.

Я положительно киваю, выпустив клуб дыма вверх, и тогда она ставит своё условие:

— Тогда я тоже хочу посмотреть. Расстегни свои брюки.

Мать её...

Я зажимаю сигарету крепче между своими губами и расстёгиваю ширинку.

— Готов поиграть по моим правилам? — её голос звучит с той самой вибрацией, от которой у меня темнеет в глазах.

Я отрицательно качаю головой, хотя мой разум кричит ей «ДА!» — когда она опускается на колени передо мной и берёт нож в свои руки.

Мои пальцы сжимают подлокотник кресла, и я чувствую, как внутри меня всё закипает.

Если она сейчас кастрирует меня этим ножом, то я хочу, чтобы сначала она трахнула меня. И тогда я совершенно не буду жалеть о содеянном ею. Я лишь прошепчу ей: «спасибо...»

— Повторяй за моими движениями, — шепчет она мне, и её язык медленно скользит по сае, оставляя влажный блеск на дереве.

Я делаю плавное движение рукой в такт её языку, не сводя глаз с её лица. Луиза слизывает мою кровь, смешанную со своим возбуждением, не сводя своих голубых глаз от моего члена. И этот её порочный взгляд бьёт электрическим разрядом по всему моему телу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он нравится тебе? — шепчу я ей, откинувшись назад, но ремень из руки не выпускаю.

— Я должна сказать приятные слова твоему члену? — улыбается она мне. — У тебя неполноценность в этом плане?

— Какая же ты сучка, Луиза Монтальто... — выдыхаю я. Она смеётся, но я вижу, как её дыхание становится глубже.

Она вновь медленно проводит языком по ножу, и я повторяю её движение, проводя рукой по своему члену. И у меня перехватывает дыхание.

— Я хочу тебя, — выдыхаю я. — Так, как никогда никого не хотел, принцесса.

— Тогда не останавливайся.

И её язык снова собирает всё, что осталось на моём ноже. Моё дыхание сбивается, сигарета дрожит между моими губами, и я чувствую, как моя рука сама собой начинает двигаться быстрее.

— Я сказала повторять за мной, — недовольно шипит она мне. — А не делать так, как тебе нравится.

Впервые в жизни я позволяю женщине управлять моим телом. Впервые в жизни я не сопротивляюсь. Луиза — единственная женщина в этом мире, которой я всегда добровольно отдаю инициативу. И мне это, мать её, так нравится, что я слушаюсь её.

Я смотрю на неё снизу вверх, и внутри меня разливается странное, тёплое, опасное чувство. Я хочу, чтобы она продолжала. Я хочу, чтобы она взяла меня всего.

Она вновь проводит языком по ножу, медленно, с особым наслаждением, и я повторяю её движение, проводя рукой по своему члену. Моя голова запрокидывается назад, я выпускаю облако дыма через ноздри, и слышу её стон. Она стонет, мать её. Я хочу наклониться к ней, сорвать с неё всё, что ещё осталось, и взять её прямо на этом ковре, пока она водит языком по моему ножу.

— Соси его, — рычу я, и она подчиняется. Она не раздумывая, берёт мой нож в рот. Луиза сосёт его так, будто это продолжение моего тела — глубоко, ритмично, с каждым движением всё более уверенно.

Голубые глаза темнеют, и я вижу, как она начинает получать от этого удовольствие. Её дыхание становится глубже, она прикрывает глаза, и внутри меня всё закипает от этого зрелища. Моя рука ещё крепче сжимается вокруг члена, и я следую за каждым движением её рта. И с каждым новым движением её рта, мой ритм становится всё быстрее и быстрее.

Всё грубее и отчаяннее...

Я смотрю только на её губы. Я слышу, как она стонет, и этот звук пронзает меня насквозь.

Её губы, её дыхание, её стоны... они убивают меня.

Закрываю глаза, но продолжаю чувствовать её. И я стону, не в силах сдерживаться, ведь я уже стою на краю пропасти, и, мать её, впервые по-настоящему счастлив.

Я максимально близко притягиваю её голову к себе за ремень и чувствую её дыхание на своём лице.

Она больше не делает то, что я приказал ей, и мне плевать. Мне плевать на нож, на правила и на игру. Я больше не могу думать. Я позволяю себе раствориться в этом моменте.

Она — единственное, что осталось в моём мире. И я готов потерять всё, лишь бы она не исчезла.

— Убей меня, — шепчу я, и мой голос срывается на шёпот. — Убей меня этим ножом, принцесса. Я хочу чувствовать, как ты входишь в меня, в тот самый момент, когда я буду кончать.

Я знаю: если она сейчас сделает это, я благодарно приму смерть, потому что я хочу умереть только от её рук.

С закрытыми глазами я нащупываю нож в её руке. И она уже, конечно, обнажила лезвие. Его холод касается моих пальцев, и моя рука сжимается поверх её, направляя остриё к моей груди.

— А теперь бей, принцесса, — шепчу я. — Я всё равно умру, и я хочу, чтобы именно ты подарила мне смерть.

Я поднимаю наши соединённые руки к своей груди, чуть левее центра.

— Вот сюда. Нужно ударить между третьим и четвёртым ребром. Не бойся. Главное — сделать правильный толчок. Удар должен быть резкий и короткий.

Я искренне желаю, чтобы она сделала это.

Я хочу ощутить её руку, проникающую в моё тело.

Я хочу почувствовать, как её пальцы коснутся моего сердца.

— Ты справишься, — стону я, продолжая удовлетворять себя, и я уже чувствую, что приближаюсь к краю. — Просто толкни от плеча, и тогда я лишь успею вспомнить о том, как забавно морщится твой носик, когда ты злишься.

Я сильнее сжимаю её пальцы на рукояти, заставляя приставить остриё к нужной точке на своей груди. А другая моя рука движется лишь быстрее, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается.

— Ну же! Бей! — рычу я, и в тот же момент я чувствую, как меня накрывает волна. Я изливаюсь на свой живот, но удара так и не ощущаю. Вместо него я чувствую её губы прямо возле моих, и я жалею, что они скрыты под намордником, ведь если бы его не было на моём лице, то я бы точно поцеловал её.

Луиза наклоняется ко мне ещё ближе, и её дыхание касается моей кожи.

— Если ты вышлешь моё видео, то я покажу своим братьям и твоё.

Я плохо соображаю, но всё же приоткрываю глаза. Перед моим лицом я вижу её телефон. А на включённом экране — себя, стонущего с расстёгнутыми штанами.

Луиза всё это время снимала меня.

— Думаю, по твоему наморднику они быстро определят, на кого ты работаешь...

Медленно убираю руку со своего члена, и на моём лице появляется довольная ухмылка.

— Ты переиграла меня, принцесса, — шепчу я, резко схватив её за волосы. Делаю два тугих оборота вокруг пальцев и притягиваю к себе, вжимая её затылок в свою грудь. — Я очень доволен тобой, и...

— И? — ухмыляется Луиза в ответ, не смотря на то, что я причиняю ей боль.

— И это, мать твою, было слишком приятно, — отвечаю я, отпуская её волосы.

Я поднимаюсь с кресла. Поправляю брюки, застёгиваю ширинку. Поправляю пиджак. Забираю свой нож и ту чёртову коробку.

— Глупая. Совсем глупая принцесса... Почему ты не убила меня? — спрашиваю я, оставляя на её кресле свою рубашку для неё.

— Потому что ты этого хотел, — отвечает она. — А я никогда не играю по правилам.

Я беру её за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Я уже понял. Но последний свой секрет ты всё равно мне расскажешь.

— Нет. Не дождёшься.

Я бы с радостью поспорил с ней, но меня всё ещё пошатывает. И поэтому всё, что я могу, — снова схватить за ремень и притянуть её к себе. Я делаю это так резко, что Луиза падает вперёд.

Теперь она не просто стоит на коленях передо мной, она молится мне. И она лучшая из грешниц, что когда-либо ползала у моих ног.

— То видео... — шепчу я ей, — я снимал его для себя, а не для нашей игры.

Мои пальцы скользят по её затылку, спускаются ниже — туда, где бьётся пульс. Я чувствую, как он ускоряется, но она не отворачивается.

— Я хочу, чтобы ты включала это видео каждый раз, когда будешь оставаться одна. Чтобы смотрела на меня. Чтобы слышала мои стоны. И чтобы кончала под него так же сильно, как я кончаю, думая о тебе.

Я отпускаю её и выхожу, оставляя дверь открытой. Нам обоим нужно время, чтобы переварить то, что только что произошло.

Глава 23. РЫЦАРЬ

Правило 6. Контрактные обязательства.

Задание — это контракт. Подписывая его, исполнитель соглашается на то, что его жизнь становится залоговым обеспечением сделки. Нет результата — заказчик вправе забрать залог.

Полный провал задания равен ликвидации исполнителя.

«Le Code du Silence»

Мы совершили грех.

Не тот, за который жгут на кострах, а тот, после которого костёр кажется наградой.

Мы совершили грех.

Прекрасный настолько, что он даже не нуждается в искуплении.

Мы совершили грех.

И если это дорога в ад, то я пойду по ней с улыбкой.

Мы совершили грех.

И я, мать его, не раскаиваюсь. Я просто не понимаю, как так получилось...

Затягиваю верёвку вокруг рёбер. Туже. Ещё туже. Дышать уже практически невозможно, а я делаю ещё один оборот. Мне должно быть больно, но я улыбаюсь. Кровь течёт по животу, капает на пол, а я не останавливаюсь.

Туже, ещё туже, но улыбка не сходит с моего лица. Она становится лишь шире.

Мы совершили грех.

И мы понесём за него наказание...

Мой мобильный разрывается от звонков, а на экране пульсирует имя моего Босса. Я не боюсь ответственности за провал задания, нет. Просто не хочу портить себе кайф, ведь давненько мне не было так хорошо.

Швыряю телефон в угол. Натягиваю толстовку, которую забыл Ноа. Она мне узковата и облепляет каждую мою мышцу — не мой стиль, но свою я пачкать в крови не хочу.

Выхожу в коридор. Общежитие почти полностью вымерло. Даже утром здесь теперь не услышать ни криков, ни смеха, даже голосов. Выхожу на улицу и встаю под проливной дождь. Впервые за долгие недели холодных дождей я не проклинаю эту дерьмовую погоду. Мне нужно это. Нужно, чтобы ледяные капли били по лицу, чтобы холод пробрался под кожу и заглушил то, что там горит, потому что если я сейчас не остыну — я сгорю заживо.

Но вода не помогает. Она стекает по лицу, по шее, забирается под воротник, а внутри всё равно пылает. Потому что пламя — не снаружи. Оно в груди. Там, где раньше была пустота, теперь бушует огонь. И я даже не знаю, хочу ли я его тушить.

В нашей игре больше нет логики. Нет правил. Нет страха. Больше нет и самой игры, потому что прошлой ночью произошла полная капитуляция. Я сдался. Принцесса выиграла.

И я рад этому проигрышу...

Делаю глубокий вдох и открываю глаза. Моё тело тут же замирает, когда я вижу хрупкую фигуру, медленно двигающуюся по извилистой дорожке к выходу с территории кампуса. Теперь Луизу Монтальто мне не с кем и никогда не спутать. Даже в таком непривычном для неё наряде: в чёрном облегающем платье длиной до щиколотки. И как я не заметил это платье в её гардеробе?

Несмотря на чёрный цвет, она похожа на ангела, сошедшего с небес, к которому так хочется протянуть руку и уйти с ним.

И я забываю обо всём, о чём думал всего несколько секунд назад, а мои желания по отношению к ней становятся только ещё более порочными.

Импульс толкает меня вперёд. Я накидываю на голову капюшон толстовки и тихо ругаю себя за глупость, которую совершаю.

Она уверенным шагом идёт вперёд, а я, как зачарованный, следую за ней. Не замечая ничего и никого вокруг.

Куда она идёт? И без зонта. Да ещё и в таком наряде.

Я двигаюсь за ней, не отдавая себе отчёта. Узкие улочки Парижа медленно утопают в серебристом потоке дождя. Огни витрин расплываются, теряя чёткость в мокрой дымке. Замечаю, что её розовые кеды насквозь промокли, как и лёгкая ткань платья, плотно облепившая тело, подчёркивая каждый её изгиб. Густые пряди золотистых волос осели под тяжестью воды и прилипли к плечам и шее. Но Луиза, в отличие от меня, не придаёт этому значения и продолжает идти дальше. А я плетусь за ней, нога в ногу, пока она вдруг резко не замирает. Мне приходится приложить усилия, чтобы не врезаться в неё.

Отшатываюсь, делая несколько бесшумных шагов назад.

Забыв обо всём на свете, я слепо следовал за ней, поглощённый лишь её образом. И вот, очнувшись, я наконец-то осматриваюсь. Я и не заметил, как быстро мы оказались в 18-м квартале. Мой взгляд поднимается вверх, и по телу разливается жар. Она стоит у подножия высокой лестницы, устремлённой ввысь, словно к вратам самого Рая. Прямо перед ней возвышается базилика

Сакре-Кёр...

Вот ирония судьбы! Я Марсель Леклерк. Я тот самый грешник, стою у порога храма.

И кто бы мог подумать, что через столько лет я вновь подойду к порогу этого священного места.

Я вернулся не по своей воле. Случайно. Но я вернулся.

Усмехаюсь.

Когда-то я хотел быть божьим слугой. Но я не предатель, нет. Это Бог отвернулся от меня раньше, чем я от Него. Он не спас Мими. Не спас и меня.

А теперь я не нуждаюсь в Его спасении. Я сам стал тем, кого вызывают, когда Бога уже нет рядом.

Вот только за каким таким спасением пришла в это место Луиза Монтальто?

Я замечаю в руках Луизы кружевную чёрную вуаль, которую она медленно опускает на себя. И теперь лёгкая ткань полностью скрывает её лицо, плечи и половину фигуры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Зачем она ей? Я никогда не видел женщин с такой вуалью. А я всё-таки знаю, о чём говорю, — когда-то давно бабушка, Мими и я каждое воскресенье посещали это место. Бабуля даже говорила, что один из наших предков был священником в этом месте.

Вот кто, наверное, больше всего разочаровался во мне! Прости, прадед, но если у тебя был выбор, то у меня его никогда не было!

Делаю неуверенный шаг вперёд. Из распахнутых дверей базилики доносится тихое пение. Преодолев длинную лестницу, Луиза входит в зал и занимает одно из свободных мест. Я застываю у входа. Моя закрытая поза, чёрная толстовка и капюшон на голове — всё кричит о том, что я заблудшая душа. И всё же мне комфортно и даже тепло. Это пение… Давно я не слышал его.

Непроизвольно прикрываю глаза, когда до меня доносятся слова, которые когда-то я знал наизусть:

Jésus se retourna, et voyant qu'ils le suivaient, il leur dit: Que cherchez-vous? Ils lui répondirent: Оù es tu?

(фр. Иисус обернулся и, увидев их идущими за Ним, сказал им: «Чего ищете?» Они ответили Ему: «Где Ты?»)

Воспоминания уже не удержать. Я помню всё до мельчайших деталей: её нежный голос, тепло руки и даже аромат масла, которым она была помазана.

— А где он был, Мими?

— Прямо перед ними.

— Он что, был невидимкой?

— В тот момент для них — да.

— Тогда как они могли идти за ним, если не видели его?

— Они видели лишь плоть Равви, но увидеть Божью истину мог только тот, кто последовал бы за Ним.

— Ничего не понятно, Мими!

— Это подобно любви: её не разглядеть, пока не начнёшь идти вслед за ней. То же самое с добродетелью — ты не превратишься в хорошего человека, если не ступишь на правильный путь...

—

Venez, leur dit-il, et voyez

, — тихо повторяю я за священнослужителем.

(фр. «Идите и увидите»)

Я пошёл по той дороге, с которой нет возврата, и я впервые за всё это время задумываюсь, а что было бы, если бы в то утро я послал на хрен Фабьена? Как бы сложилась моя жизнь? Я не знаю...

Проклятие! Зачем я пошёл за Луизой? Ведь я давал себе слово никогда больше не переступать порог этого места!

Слишком много бесполезных мыслей накатило на меня! Плохим людям не следует анализировать свою жизнь, потому что тоскливые размышления загоняют всегда в бездну...

Аккорд органа пронзает тишину, и верующие спешно покидают зал. Я пытаюсь слиться с толпой, надеясь остаться незамеченным, но вдруг оказываюсь лицом к лицу с Луизой. Она идёт прямо на меня.

Чёрт!

У меня есть всего мгновение на раздумья. И, не задумываясь, я ныряю в ближайшую исповедальную кабинку, бесшумно захлопывая за собой дверь. Сердце с бешеной скоростью колотится в груди, а в голове царит хаос.

Стараюсь успокоиться, глубоко вдыхая, но в этот момент слышу, как открывается дверца с той стороны кабинки, а затем и её тяжёлое дыхание, которое мне теперь не с кем другим не перепутать.

— Я не знаю, с чего начать, — неуверенно начинает она.

— Чтобы начать, ты должна сказать: «Простите, святой отец, но я согрешила», — помогаю я ей, сам не зная, зачем я это делаю.

— А я пришла сюда не за божьим прощением, — легко отвечает Луиза.

— Прощение нужно всем, — парирую я, но мне нравятся её мысли.

— Возможно, но это слишком лицемерно — просить о прощении своих грехов. Если не можешь их не совершать, то и не нужно ждать, что кто-то сверху тебя похлопает по головке, когда совесть начнёт заедать. За содеянное нужно уметь принимать наказание.

— И ты не боишься адового суда?

— Зачем мне его бояться? Я знаю, что он не минуем, ведь дети платят за грехи своих родителей, так что меня ещё при рождении поставили в очередь в ад.

— Нечестно.

— Согласна! Но родителей не выбирают.

— И то правда... Так зачем же ты сюда пришла, грешная душа?

— У меня есть вопрос, и я пришла сюда за ответом.

— Продолжай.

— Я проявила слабость к самому порождению зла. Я встретила… дьявола в человеческом обличье. В его руках я должна была чувствовать к нему лишь презрение, отвращение, злобу и страх. И я всё это испытывала, пока не испытала рядом с ним… тепло. Тепло, которое я никогда не чувствовала, но о котором мечтала всю жизнь. Рядом с ним тепло, как в в том самом родительском доме.

Моё дыхание перехватывает от этих слов. Её хрупкие пальчики касаются деревянной решётки кабинки. Я судорожно сглатываю, а она продолжает:

— Я пришла сюда за ответом на вопрос, который не могу дать сама. Разве ад может быть приятнее Рая? — Она говорит обо мне... — Почему мне рядом с ним тепло?

Я молчу. Не в силах подобрать слова.

Слышу, как Луиза недовольно хмыкает и дёргает за ручку, собираясь уйти, но я этого не хочу. Я хочу продолжить наш разговор.

— Только если он не был дьявольским порождением, или… — неуверенно начинаю я и слышу, как Луиза возвращается на своё место, плотно захлопывая дверцу. Напряжение в кабинке становится почти осязаемым.

— Или?

— Или же ты настолько же порочна, насколько и он.

Я вижу лишь пару золотистых прядей сквозь решётку, но знаю, чувствую — она улыбается.

— Ты улыбаешься. — Она молчит в ответ. — Что означает твоя вуаль? Я никогда ранее не встречал такой у прихожанок.

— Это традиция. Чёрная вуаль — знак того, что ты перестаёшь принадлежать себе. В моей семье её надевают те, кто готов принять судьбу.

— Ты приняла свою судьбу?

— Да. Я больше не боюсь. Мой грех — это я. И я принимаю себя такой. Если это проклятие, то я хочу быть проклятой. Если это ад, то я останусь в нём.

— Ты можешь отпустить свои грехи, ведь ты осознала их. — Мой голос дрожит, несмотря на все мои старания оставаться спокойным.

— Здесь нельзя лгать, верно? — Я киваю утвердительно в ответ. Луиза, конечно же, этого не видит, но, кажется, ощущает меня не хуже, чем я её. — Потому что мне нравится это чувство.

От её слов моё лицо вспыхивает, кровь приливает к щекам.

— Теперь улыбаетесь вы.

Я опять киваю в ответ, снова позабыв, что она не видит меня. Моё сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно на другом конце базилики.

— Что тебе нравится больше? Осознание того, что ты — грешница? — решаюсь я, сглотнув. — Или чувствовать приятную сладость порока?

Мой голос настолько тих, что я сам с трудом разбираю слова, которые произношу.

— Всё, — легко отвечает мне она. — Мне нравится быть неидеальной. В его руках я перестаю быть «правильной». А неидеальная я — это и есть настоящая я. И это счастье — знать, что есть тот, кому нужна я именно такая. Но самое пугающее — я сама хочу быть для него только такой. Потому что никто и никогда не смотрел на меня с таким восхищением, как эти два тёмных глаза в прорезях маски.

Её слова… они бьют мне прямо в сердце. Я резко отодвигаю грёбаную дверцу между нами и удивляюсь тому, что Луиза не бежит.

— Ты…

— Я. И я хочу, чтобы ты покаялась в своём последнем грехе, принцесса.

— Нет…

— Покайся, детка, сделай мне приятно.

— Назови своё имя — и тогда я расскажу тебе свой грех.

— Ты научилась шантажу у меня?

Она вплотную придвигается к моему лицу и еле слышно выдыхает:

— Шантаж действителен только тогда, когда вторая сторона поддаётся ему. Ты уверен, что я всегда сопротивлялась?

Мать твою!

Я хватаю её за шею и резко притягиваю к себе. Сквозь лёгкую ткань, покрывающую её лицо, я вижу, как на её губах расползается озорная ухмылка.

Кончик моего носа скользит по её волосам. Я закатываю глаза от этого безумного сочетания. Я открыл новую ноту.

Кардамон

. Терпкий, жгучий и почти невыносимый.

— Мы больше не играем, принцесса, — шепчу я ей, сжимая пальцы на её шее чуть сильнее. — Всё. Игра закончена.

— И кто же победитель? — выдыхает она.

— Ты, принцесса. Ты выиграла. Ты рада?

— И что же я выиграла?

Я наклоняюсь к её уху, касаюсь губами кожи, чувствую, как она вздрагивает.

— Мою душу... Теперь ты можешь делать с ней всё, что захочешь. Сломать. Спасти. Потерять. Продать. Она твоя. Я отдаю её тебе. Сделай с ней что-нибудь стоящее. — Она улыбается. Я чувствую это, даже не видя её губ. — А теперь я прошу лишь об одном — покайся в своём грехе.

— Нет.

Она выскальзывает из моих рук. Открывает дверцу исповедальни и вылетает в пустой зал базилики. Её чёрное длинное платье, промокшее под дождём, тяжело колышется. Вуаль слетает с головы и остаётся висеть на деревянной перегородке — Луиза даже не замечает этого.

А я сжимаю её вуаль в кулаке и бросаюсь за ней.

И если после смерти меня спросят, почему я выбрал ад, то я, не задумываясь, отвечу: потому что она ждала меня у входа.

Глава 24. ПРИНЦЕССА

Я бегу по узким каменным коридорам. Шаги эхом разлетаются в тишине, но я понятия не имею, чьи это шаги — мои или его. Чтобы узнать, бежит ли он за мной, я должна обернуться, но я не оборачиваюсь. Нельзя оборачиваться. Потому что те, кто оборачиваются, никогда не доходят до конца.

Винтовая лестница закручивается вверх. Я то и дело спотыкаюсь на каменных ступенях, но остановиться так и не позволяю себе. Потому что если я замру — он меня догонит. А если он поймает меня — он выбьет из меня правду, и тогда я умру от отвращения к самой себе!

И я боюсь. Нет, я не боюсь того, что он может сделать со мной. Я боюсь, что та, другая Луиза, снова заговорит, и тогда я не выдержу. Я разобьюсь о собственные слова...

Я сглатываю и продолжаю бежать, но эта чёртова лестница, которая казалась мне бесконечной, заканчивается слишком внезапно, и я вылетаю на открытую площадку. Замираю. Дальше некуда идти. Я стою на самой вершине высокой башни.

Ветер бьёт в лицо, но даже он не успокаивает моё сердце.

Медленно оборачиваюсь, хоть и знаю, что этого делать нельзя.

Он стоит в проёме лестницы. Я впервые не вижу его страшной маски, но и не вижу его глаз, ведь он держит лицо слегка опущенным вниз под массивным капюшоном. И он совсем другой. Нет больше дорогого костюма, а эта чёрная университетская толстовка сидит на нём слишком плотно. Так плотно, что я вижу не только идеальный мужской мускулистый торс, но и странный рельеф, проступающий под тканью вместе с тёмными влажными пятнами.

Это кровь. Его кровь...

Он делает шаг вперёд.

Я делаю шаг назад. Моя спина касается холодного камня парапета.

Он снова делает шаг.

Мне больше некуда бежать.

Я делаю последнее движение и откидываюсь назад. Смерть будет намного безболезненней, чем моё признание.

И в этот раз я не думаю, я просто отталкиваюсь ногой, но вместо полной свободы чувствую резкую хватку на своём платье. Ткань натягивается и останавливает падение. Я замираю.

— Не так быстро, принцесса... Ты либо должна была дождаться меня, либо не делать этого вовсе. Неужели ты думаешь, что я позволю тебе уйти в пустоту без меня? Нет, детка.

Его руки крепко держат моё платье, ткань натягивается так сильно, что впивается мне в бёдра. Но он не тянет меня обратно.

А я хочу сказать ему, чтобы он не называл меня «деткой», но не могу. Ведь всё, что я могу, — обжигать своё горло короткими вздохами ледяного воздуха.

Воздух режет лёгкие, паника сжимает грудь. Я пытаюсь дёрнуться, но теперь он полностью управляет моей жизнью.

Его пальцы сжимают ткань ещё сильнее, и я чувствую, как он медленно начинает задирать подол моего платья вверх свободной рукой. Холодный ветер касается обнажённой кожи, и меня пробивает дрожь.

— Правда или действие, принцесса? — шепчет он мне.

— Нет... — неразборчиво отвечаю я, пытаясь снова дёрнуться. И мне плевать, что я могу сорваться. Я хочу сорваться. — Ты... ты не притронешься ко мне... в таком месте...

Он усмехается.

— Ты думаешь, это будет моим самым большим грехом? О нет, принцесса. Нет.

Он замолкает на секунду, давая тишине повиснуть между нами. А потом я снова слышу этот дерьмовый вопрос:

— Правда или действие?

— Действие, — шепчу я, впервые не боясь последствий. — И я молю тебя... загадай, чтобы я сорвалась вниз.

Но вместо того, чтобы отпустить меня, он резко набрасывает мне на шею мою же чёрную вуаль и плотно обматывает её вокруг моей шеи. Я замираю, не дыша. А потом он тянет за концы вуали. Ткань натягивается, заставляя меня податься вперёд.

Теперь я смотрю не в небо. Теперь я смотрю на него.

— Ты доверяешь мне? — спрашивает он меня.

— Нет, — честно отвечаю я.

И он резко отпускает ткань из своей руки.

«Спасибо» — мысленно благодарю я его.

На секунду мне кажется, что я сейчас полечу вниз, но вместо падения я чувствую, как кружевная ткань снова натягивается на моём горле, а пальцы его свободной руки впиваются в мои бёдра, удерживая меня на месте. И теперь я вишу вниз головой прямо над бездной.

Беззащитная и полностью в его власти.

Не проходит и секунды, как я чувствую — что-то влажное и настойчивое врезается прямо в мой клитор.

Без предупреждения.

Без нежности.

Но так отчаянно горячо, что у меня темнеет в глазах.

Твою ж мать, он вылизывает меня. Он вылизывает меня так, будто я — та самая порция шоколадного мороженого, которую он ждал долгие месяцы диеты. Он вылизывает меня, как оголодавший.

Всё тело отзывается дрожью, руки хватаются за воздух, и я не могу остановить предательский стон, который вырывается из груди.

Не проходит и секунды, как он снова проходит по мне языком. А потом ещё раз и ещё.

— Ты... как мёд... — выдыхает он, впиваясь в меня снова. — Как солёная карамель...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его язык входит глубже, и я слышу, как он сглатывает.

— Ты пахнешь жарой... и паникой... и чем-то таким запретным, что я готов умереть за это.

Он снова вжимается в меня ртом, обводит языком клитор, сжимает его губами.

— Ты на вкус как что-то, что нельзя пробовать, но невозможно перестать, — шепчет он, не останавливаясь. — Ты самый вкусный порок, который я пробовал.

Он резко втягивает воздух, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг его языка, и усмехается прямо в мою пульсирующую плоть.

— Ты — мой грех, принцесса.

Его язык движется быстрее, а я уже не могу дышать. Всё тело пульсирует в такт его движениям, кровь стучит в висках, и мир сужается до одной единственной точки — там, где его язык касается меня.

А я всё так и вишу вниз головой, и ничего не вижу, кроме серого неба.

Он жадно поедает меня, а я уже не могу контролировать своё тело. Мои бёдра сами дёргаются, пытаясь то ли отстраниться, то ли прижаться к нему ещё сильнее. Мне уже этого не понять.

— Каждый твой стон — это исповедь. Каждая дрожь — это покаяние. И ты знаешь, что я не отпущу тебя, ведь теперь я знаю, что ты любишь этот грех не меньше меня.

Я хочу крикнуть «нет». Я хочу солгать, но слова застревают в горле, потому что каждое его движение выбивает из меня правду, оставляя только предательские стоны.

А потом он останавливается. Его дыхание всё ещё касается меня, но его язык замирает.

— А теперь я больше не буду задавать тебе вопросы. Ты должна это сделать сама. Сделай это, как настоящая плохая девочка.

Я молчу. Секунду. Две. Холодный ветер бьёт по лицу, а внутри всё горит от жара, который разливается по телу, как расплавленный свинец. Я чувствую его пальцы на своих бёдрах, слышу его дыхание, чувствую, как он ждёт. И я не могу отказать ему в его просьбе.

— Мой отец... — начинаю я, и голос сразу же срывается. — Он умрёт. Умрёт из-за меня.

Я закрываю глаза, чувствуя, как в горле встаёт ком.

— В первый раз... его приступ случился в кабинете. Я стояла в дверях и просто смотрела. Смотрела, как он задыхается. Как хватает ртом воздух, как его пальцы царапают горло, как он молит... он молил меня что-то сделать. Позвать кого-то, но я продолжала смотреть на него.

Я открываю глаза и смотрю в небо, ощущая, как слёзы начинают течь по вискам.

— Я просто наблюдала за его муками. Смотрела, как он умирает, и думала о том, что он заслужил то, что с ним происходило. Я стояла и ждала, когда он перестанет дышать.

Мои слова повисают в воздухе. Мне нужна передышка, чтобы осознать то, что я только что решилась рассказать ему — мою самую большую тайну, которую я носила в себе столько лет.

— Продолжай, принцесса. Ты ведь не всё мне рассказала.

Его голос проникает под кожу, оседает где-то внутри. Я чувствую, как его пальцы сжимают мои бёдра чуть сильнее.

— Это я... — выдыхаю я. — Это я подливала ему в каждую новую бутылку коньяка ту отраву. Я... я забрала её у Нины. И я получала наслаждение от этого, — шепчу я, и в голосе появляется то самое облегчение. — Я видела, как он слабеет с каждым днём, и я чувствовала... я чувствовала себя живой, ведь месть — это не злость. Месть — это тихое, сладкое удовольствие. И я мстила ему не за себя. Я мстила ему за мою мать...

Воздух не идёт в лёгкие, грудь сдавливает паника, и я задыхаюсь от собственной ничтожности, от той грязи, которую только что выпустила на свободу.

— Мне было приятно осознавать, что он умрёт от моей любви к ней. А теперь... отпусти меня, — молю его я. — Просто отпусти. Дай мне упасть. Дай мне закончить это.

— Моя прекрасная падшая принцесса, — стонет он в ответ на мою просьбу. — Никогда... Я никогда не отпущу тебя.

Рывок — он разводит мои бёдра широко в стороны. И без какого-либо предупреждения его язык входит в меня настолько глубоко, насколько это возможно.

Его язык начинает грубо трахать меня, и при каждом новом толчке его рта я лишь сильнее откидываюсь назад. Я вишу над пропастью, и теперь я понятия не имею, какой толчок выкинет меня вниз, но я готова принять любой. Потому что если я умру, то умру в нём. И это лучшая сделка, которую я когда-либо заключала.

Я хочу, чтобы он разрушил меня до основания...

Его пальцы впиваются в мои бёдра так сильно, что я чувствую, как кровь выступает на коже, и он жадно вылизывает меня изнутри. А потом резко останавливается. Всё моё тело содрогается от этой внезапной пустоты, и я издаю тихий, сдавленный стон.

— Ты исповедовалась, — выдыхает он прямо в мою разгорячённую плоть. — Теперь моя очередь... Рядом с тобой, Луиза Монтальто, я нарушил все десять священных заповедей. Я сотворил себе кумира в образе тебя, Луиза, и постоянно произношу имя Господа, проклиная его за то, что однажды свёл наши дороги вместе.

Его язык снова ныряет в меня. До той точки, где кончается моя воля и начинается его власть. И он снова двигает им во мне. И я уже не знаю, где заканчивается его язык и начинается моё падение.

— Я лгу себе. Я сексуально помешался на тебе, я помешался на девушке, которая никогда не должна была принадлежать мне, и я готов не то, что украсть тебя, я готов убить, Луиза, ради тебя, — снова шепчет он мне, остановившись. — И я убью ещё раз и ещё, если это понадобится. Только если кто-нибудь решит забрать тебя у меня. Только если кто-нибудь посмотрит в твою сторону, Луиза. Только если кто-нибудь прикоснётся к тебе, Луиза. Кто-нибудь, кроме меня.

Его губы падают на мою кожу, он находит пульсирующую вену на моём животе и впивается в неё зубами. Он не целует. Он вгрызается в меня. А я не кричу. Впервые я не пытаюсь вырваться. Я громко стону, отдаваясь каждому его движению.

— Рядом с тобой я позабыл обо всём, — его голос становится хриплым. — О своей вере, о своём происхождении, и всё, что я желаю, — быть Богом, чтобы навсегда заставить тебя быть рядом со мной. Чтобы видеть тебя на коленях передо мной, молящейся, рыдающей, улыбающейся — одновременно любящей и проклинающей меня.

Я не вижу его лица, но я чувствую, как дрожит всё его тело.

— А ещё я готов стать твоим рабом, — его слова врезаются в моё тело вместе с жадным поцелуем его губ у меня между ног. — И если вдруг тебе вздумается спалить весь этот мир дотла...

— Только не говори мне, что ты... подожжёшь его... для меня... Ведь это так... банально.

— Конечно, нет, — выдыхает он с усмешкой. — Потому что я знаю, что ты и сама это можешь сделать, принцесса. Я лишь подолью бензина, чтобы тебе понравился масштаб этого безумия.

Он снова начинает грубо трахать меня своим языком, а я уже не в силах сдержать себя — громко стону на каждый его толчок внутри меня.

— Ты моя. Навсегда. Я буду убивать каждого, кто посмеет посягнуть на тебя. И знаешь, ты соберёшь целую коллекцию из отрезанных членов всех, кто только решит забрать тебя у меня. Всех, кто посмотрит на тебя. Всех, кто дотронется до тебя. Они все будут умирать, слыша твоё имя.

Кровь стучит в висках, и всё, что я хочу, — накричать на него. Заорать, чтобы он, мать его, не останавливался. Но я молчу. Потому что на самом деле я хочу, чтобы он продолжал говорить. Чтобы его голос проникал в меня глубже, его язык. Я хочу, чтобы он не замолкал. Никогда.

— Нам нельзя быть вместе, — эти слова звучат как приговор, который он сам нам вынес. — Ты никогда не станешь моей девушкой, невестой... женой. Но ты всегда будешь моей маленькой, прекрасной грешницей, которая молится, когда я вхожу в неё, и проклинает меня, когда я выхожу. — Его голос становится ниже, почти шипящим. — Ты будешь той, на кого я буду молиться, ненавидеть и обожать. Ты будешь моим грехом, который я никогда не захочу исповедовать. Ты будешь моим проклятием и моим спасением. Ты — моя падшая принцесса... И я не отпущу тебя. Никогда. Даже когда мы оба будем мертвы... Ты будешь моей даже в аду...

От его слов, впервые в жизни я чувствую, что моё существование имеет хоть для кого-то какой-то смысл.

— А теперь... кончай, принцесса, — шепчет он, и я слышу в его голосе отчаяние. — Кончай, принцесса, потому что мне нельзя. Ты должна сделать это за нас обоих. Потому что только тогда я смогу остановиться. А если я продолжу — мы сорвёмся вместе. Только ты можешь нас удержать.

Кровь стучит в висках. Его руки трясутся на моих бёдрах, и я чувствую, как он пытается остановиться, но не может. Его язык уже живёт своей собственной жизнью. Он лижет меня с такой одержимостью, что я задыхаюсь от этого ощущения. Снова и снова он проникает в меня, и я слышу его прерывистое дыхание, его сдавленные стоны. Он хочет остановиться. Но не может. И я не хочу, чтобы он останавливался.

— Я должен остановиться, — рычит он прямо в мой клитор. — Я должен...

Он резко выпрямляется. Обхватывает моё запястье своей рукой и запускает мою руку под свою толстовку. Мои пальцы касаются его кожи, и я чувствую грубую верёвку, которая опоясывает его торс. Она врезается в тело так сильно, что я чувствую каждую набухшую борозду, оставленную грубыми волокнами на его коже.

— Натяни её, — шепчет он, — Я прошу тебя, принцесса. Натяни её, чтобы я остановился.

Я запускаю пальцы под верёвку и резко натягиваю её — верёвка врезается в его кожу глубже, буквально разрывая его плоть.

Он выпускает громкий стон, но не от боли, а от облегчения.

— Сильнее... — шепчет он, и его голос срывается почти на мольбу. — Я должен вспомнить, кто я такой... Прошу.

Я сжимаю пальцы под верёвкой ещё сильнее. Его тело напрягается, и я чувствую кровь на своих руках. А потом я чувствую, как два его пальца резко входят в меня.

Грубо. Властно. Без какого-либо предупреждения.

Я выгибаюсь ещё сильнее назад, впиваясь зубами в нижнюю губу, чтобы не закричать.

— Кончай, принцесса, — шепчет он, и его пальцы начинают двигаться внутри меня, а я чувствую, как мир начинает распадаться на мелкие, горячие осколки. — Пожалуйста. Кончай. Ты должна это сделать... Молю тебя, принцесса...

И я чувствую это.

Тягучая волна рождается где-то в самом низу живота. Она разливается по телу, сжимает грудь, перехватывает дыхание, стирает все мысли, все страхи, всё, кроме него. Она захлёстывает меня с головой, и я тону в ней.

Моё тело выгибается дугой, пальцы ног сводятся судорогой, я сжимаюсь вокруг его пальцев, разрываясь на части.

Он резко выходит из меня, и в тот же миг его руки хватают меня, затягивают наверх. Мир вокруг меня снова переворачивается.

Я хватаю ртом воздух, но лёгкие отказываются работать. Всё тело дрожит, и меня тошнит от резкой смены положения.

— Нет... Завтра меня отдадут тому, у кого условия договора будут более выгодными для моей семьи. Моя судьба будет такой же, как была бы с Виком. И как бы красиво ни звучали твои слова, ты ничего не сможешь сделать,

Леклерк

.

Он резко хватает меня за руку, пальцы сжимаются на запястье с такой силой, что я чувствую, как кожа на руке начинает гореть.

— Откуда ты знаешь моё имя? — его голос становится низким.

Я медленно поднимаю руку, скидываю капюшон с его головы. И я наконец-то вижу его.

Он красивый. Чертовски красивый. Чёрные, чуть влажные волосы впервые не приглажены, а спадают на лоб. Высокие скулы, чёткая линия челюсти напряжена от запыхавшегося дыхания, а на щеках выступил яркий румянец от того, что мы только что пережили. Его чёрные глаза смотрят на меня с такой смесью ярости и недоумения, что у меня перехватывает дыхание.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри разливается странное спокойствие.

— Я давно уже знаю, — отвечаю я ему. — В тот момент, когда ты вылил свой вишнёвый латте на мои любимые кеды, я заметила маленький шрам на твоей левой брови. Те, кто хочет остаться незамеченными, всегда совершают одну ошибку — они слишком стараются быть невидимыми. А ты был слишком идеальным. Слишком тихим. Слишком вовремя появлялся и исчезал. Но шрам... про шрам ты забыл.

Его пальцы на моём запястье слегка ослабевают. Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Правда... я так и не поняла: зачем и главное кто представил тебя ко мне, но я всю жизнь буду ему благодарна за этот мерзкий поступок.

— Ты... — начинает он, но я перебиваю.

— Я не твоя принцесса, Леклерк. И ты не сможешь меня спасти, даже если очень захочешь. Мне жаль. Мне действительно нравилось слышать те слова, что ты мне говорил. И я даже почти поверила в них.

Я выдёргиваю руку из его хватки. Разворачиваюсь и делаю шаг к лестнице.

— Луиза! — слышу я его голос за спиной.

— Спасибо... — искренне благодарю я его, но не останавливаюсь, потому что знаю: мою жизнь не изменить и уж точно не спасти.

И я срываюсь вниз.

Я бегу так быстро, как только могу. Спотыкаюсь, хватаюсь за перила, и каменный край скользит по моей ладони, оставляя тонкий порез, но я даже не замечаю боли. Потому что я должна уйти. Потому что если он догонит меня — я не выдержу и полностью поверю ему.

Вылетаю из базилики и бегу по извилистым дорожкам. Моё дыхание сбивается, но я не оборачиваюсь, хотя внутри всё кричит: остановись.

В ушах шумит, ноги дрожат, но я заставляю себя бежать вперёд и позволяю себе замереть только тогда, когда достигаю общежития.

Вбегаю внутрь. Толкаю дверь своей комнаты и с силой захлопываю её за спиной. Прижимаюсь спиной к холодной поверхности.

Я впервые хочу, чтобы он догнал меня. Я хочу, чтобы он ворвался в мою комнату. Я хочу, чтобы он ещё раз произнёс моё имя...

Дыхание рвётся наружу, но вдохнуть полной грудью не получается — каждый глоток воздуха царапает горло. Слёзы подступают к глазам, но я заставляю себя не плакать. Я должна дышать. Я должна успокоиться. Я должна вспомнить, что Монтальто не плачут.

Делаю глубокий вдох. Нащупываю выключатель, и свет заливает комнату.

Я лихорадочно ищу глазами телефон. Комната расплывается перед глазами.

Я хочу, чтобы Микеле забрал меня отсюда. Прямо сейчас!

И из темноты раздаётся спокойный мужской голос:

—

Bon pomeriggiu, signurina.

(сиц. Добрый день, синьорина)

Это сицилийский диалект...

Я замираю. Сердце на мгновение останавливается, а потом начинает биться в ускоренном ритме — так быстро и тяжело, сбивая дыхание. Я медленно, очень медленно поворачиваю голову в сторону голоса.

На моей кровати сидит мужчина. Чёрные волосы зачёсаны назад, открывая чёткие линии лица и высокий лоб. На нём — чёрное летнее пальто, идеально отутюженные брюки и рубашка. Так одеваются все мужчины, с которыми я выросла.

Дорого. Строго и со вкусом.

Я знаю его.

Энцо. Один из солдат нашего клана. Правая рука Луки, если верить слухам. Я видела его всего пару раз.

— Ваш Дон ждёт вас, — произносит он спокойно, поднявшись с моей кровати.

Я резко щипаю себя за руку. Нет, не для того чтобы начать ровно говорить, а для того, чтобы убедиться, что я не сплю. И я не сплю.

— Почему мой брат не приехал сам? — мой голос звучит твёрже, чем я ожидала.

Энцо медленно подходит ко мне и встаёт прямо напротив меня.

— Потому что он вызывает вас не как ваш брат, синьора, — говорит он, и его голос становится чуть ниже. — Он вызывает вас как ваш новый Дон.

Я всё сразу же понимаю. Настал мой час исполнить свой долг.

И это странно, но я чувствую

облегчение.

Глава 25. ПРИНЦЕССА

Кортеж из чёрных автомобилей бесшумно подъезжает к центральному входу в дом. Я вздрагиваю, когда моторы глушатся, и одна за другой начинают открываться двери. Люди в строгих костюмах выходят на гравийную дорожку, но я не тороплюсь выходить. Я сижу на заднем сиденье и смотрю на дом через тонированное стекло.

Особняк семьи Монтальто. Трёхэтажный, выложенный тёмным камнем, с высокими окнами и коваными балконами. Он стоит здесь уже больше пятидесяти лет, и каждый его камень пропитан кровью, слезами и обещаниями, которые никогда не выполняются.

Если бы меня спросили, где находится ад на земле, я бы указала на этот дом, не раздумывая ни секунды.

Я провожу пальцем по стеклу, будто пытаюсь стереть этот дом с лица земли. Но нет такой силы, которая может уничтожить зло. Добро побеждает только в сказках. А в реальности — оно всегда проигрывает.

А этот дом не изменился — такие же тяжёлые двери, та же плитка на дорожках, те же тяжёлые шторы, которые всегда задёрнуты, чтобы никто не видел, что происходит внутри.

Возвращаться сюда оказалось сложнее, чем я могла себе представить...

Дверь передо мной открывается, мне подают руку, и я вынуждена выйти прямо на лужайку перед домом. Поднимаю голову вверх — знаю, что окна кабинета главы семьи выходят сюда. На секунду мой взгляд встречается с разноцветными глазами, и тяжелая штора мгновенно дёргается.

Он ждёт меня.

— Меня не нужно сопровождать. Я знаю этот дом как свои пять пальцев, — безэмоционально говорю я этим собакам в похоронных костюмах.

Голос звучит ровно, но я чувствую, как внутри меня всё сжимается, ведь мужчины делают вид, что не слышат меня, и смыкаются вокруг плотным кольцом, придавая моим шагам навязанный ритм.

Меня вводят в дом не как долгожданного гостя, а как пленницу.

В горле встаёт ком. Я не хочу здесь находиться, но жизнь никогда не спрашивает меня о моих желаниях.

Делаю глубокий вдох. Воздух здесь по-прежнему тяжёлый. Я вернулась в клетку, из которой мне позволили сбежать. Но теперь я понимаю, что предоставленная мне свобода была лишь иллюзией.

Меня проводят по длинному коридору, не давая ни секунды на передышку. Я вхожу в кабинет хозяина этого дома и сразу же вижу его. Новый Дон семьи Монтальто во всей своей красе.

Он стоит возле окна и всё, что я могу сказать — Сальваторе такой же, каким я видела его в последний раз. На нём снова надеты идеально отутюженные брюки и одна из его любимых чёрных рубашек от

Kiton

, которая сидит на нём как вторая кожа — идеально, подчёркивая каждую мышцу, каждый миллиметр его безупречного тела. Ткань облегает плечи, грудь, руки, повторяя каждый изгиб. Я всегда говорила ему брать рубашки на размер больше, но Сальваторе любит, чтобы ткань облегала его так, будто он родился в ней. И даже его чёрные волосы всё так же слегка взъерошены! Они всегда у него были слишком непослушными. Я улыбаюсь, вспомнив как однажды подарила ему на Рождество расчёску... Вот только выправка стала другой. Он стоит не так уверенно, как всегда. Как будто новый титул Дона давит на плечи сильнее, чем он мог себе представить.

Я смотрю на него, и мне кажется, что ничего не изменилось с нашей последней встречи. Ничего, кроме одного — изменились мы.

Он оборачивается, но шаг в мою сторону не делает. Вот как обязательства меняют людей. А я делаю вид, что его реакция никак не задевает меня, и опускаюсь на стул. Но внутри всё дрожит.

Позволяю себе взять паузу и замечаю, что у него возле глаз появилось несколько новых морщинок — и нет, он не полюбил улыбаться, ему просто через несколько месяцев должно исполниться тридцать один.

Он нервничает, я вижу это по тому, как он сжимает переносицу, как его пальцы чуть дрожат. А я — как ни странно — нет.

Мне даже интересно, что он скажет мне. Но он молчит и не сводит с меня глаз. Его разноцветные глаза смотрят в упор, и я не знаю, что он видит во мне. Возможно, нашу мать, если, конечно, он не забыл, как она выглядит.

— Почему ты не приехал в аэропорт? — начинаю я, раз ему не хватает смелости делать это первым. — Почему не встретил меня?

— У меня плотный график, — лжёт он мне в ответ.

— И чем же ты так занят?

— Тебе это вряд ли понравится, если расскажу.

Нет, ему не хватает смелости рассказать мне правду! Я вижу, как он отводит взгляд.

— Тогда лучше не рассказывай, — говорю я, и опускаю глаза, боясь, что он увидит в них слёзы.

Он опускается в кресло и закуривает. Запах моего любимого терпкого табака заполняет комнату. А я смотрю на его пальцы — когда-то они гладили меня по голове, когда я была маленькой, и мне становится по-настоящему больно.

— Курение убивает, — говорю я.

— Я не боюсь смерти, — отвечает Сальваторе, и уголки его губ искривляются в усмешке.

— Зато её боятся твои близкие.

— Только ты, Луиза. Только ты боишься моей смерти.

И он прав. С самого детства я боялась потерять его и ещё второго засранца с таким же оттенком волос. Эти двое были моим миром, моей защитой. И мне теперь даже не понять, когда этот мир стал рушиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты мог бы позвонить, — мой голос срывается, — и я бы сама прилетела. Не нужно было отправлять за мной своих людей.

— Луиза…

— Я бы приехала! — кричу я, вскакивая со стула.

— Нет! — он тоже поднимается, и я вижу, как в его глазах вспыхивает что-то жёсткое. — Ты бы не приехала! Я заключил сделку! Ты — часть этой сделки!

— Нет! — выкрикиваю я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Нет! Ты не можешь так поступить!

— У каждого из нас есть своя обязанность, — от его голоса меня передёргивает, потому что в эту секунду я слышу в нём тональность голоса нашего отца. — Нам пора заключить мир с Романо. Ты — единственная женщина в нашей семье.

Я замираю.

Романо. Прекрасно. Просто великолепно. Если бы я составляла список самых отвратительных вариантов, этот был бы на первом месте. Я думала, что после Вика хуже уже быть не может, но я ошибалась. Он продал меня семье, которая уничтожила нашу мать!

— Что? — шепчу я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Романо? Только не говори мне, что ты пообещал мою руку... Альдо — больной извращенец! Они убили нашу мать!

Чёрт... слёзы обжигают глаза. В этом доме нельзя плакать, но я ничего не могу поделать с собой. Они катятся по щекам, и я ненавижу себя за это.

— Нет... — шепчу я, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Ты обещал мне...

Я опускаюсь на колени перед ним и обхватываю его ноги руками. Пальцы впиваются в ткань его дорогих брюк, я чувствую, как он дрожит — или это я? Мне уже не различить.

— За кого угодно, — шепчу я, глотая слёзы. — Только не за этих ублюдков!

— Это обещание я давал тебе как брат, — говорит он, и его голос становится хриплым. — А не как глава семьи. Моей ошибкой было то, что я сразу не объяснил тебе, какое будущее тебя ждёт.

— Мне плевать на эту семью! Я не хочу этого!

Его пальцы резко сжимают мой подбородок. Я чувствую острую боль. Крупные мужские пальцы впиваются в кожу, и я знаю, что они оставят следы, которые будут гореть ещё долго. Очень долго.

Сальваторе впервые причиняет мне боль. Не случайно, не по неосторожности, а намеренно. Так, как делал это наш отец, когда мы были детьми. И в этот момент я понимаю: он стал им. Настоящим Доном. Тем, кто готов переступить через любовь ради... да хрен его знает ради чего!

— Ты — член семьи Монтальто! — его голос срывается на крик. — Нам не позволено жить так, как хочется! Мы следуем законам Коза Ностры!

— Прошу тебя, Сальваторе, — шепчу я, чувствуя, как слёзы начинают душить меня. — Прошу тебя...

— Я заключил сделку, сестра. Ты выйдешь замуж за Альдо Романо. Это решение твоего Дона.

Сальваторе смотрит на меня с той холодной жёсткостью, которую я видела только у отца.

— Я не приносила тебе клятвы! — кричу я. — Я не подчиняюсь тебе!

Я сопротивляюсь, пытаясь вырваться, пытаясь заставить его посмотреть мне в глаза, но он отворачивается.

— Ты стал таким же, как он... — рычу я ему и знаю, что мои слова оставят следы намного глубже, чем его пальцы на моём лице.

В этот момент дверь кабинета распахивается, и наши люди входят внутрь.

— Отведите вашу синьорину в её детскую комнату, — приказывает Сальваторе. — И не отходите от её двери. Ей нельзя выходить из комнаты.

Что? Он совсем свихнулся?

Я кричу. Я бьюсь в мужских руках, но они сильнее. Эти мужланы тащат меня по коридору, а потом силой заталкивают внутрь спальни и захлопывают дверь прямо перед моим лицом.

Падаю на пол. Прижимаюсь спиной к холодной поверхности и чувствую, как слёзы обжигают щёки. Дыхание рвётся наружу, но я не даю себе плакать.

Я поднимаюсь и осматриваю комнату.

Всё такое же, как и раньше. Кровать с балдахином, старый комод, который я ненавидела, а на полках стоят книги, которые я обожала. На стенах так и висят мои детские рисунки.

Сердце пропускает удар.

На каждом из них девочка с длинными золотистыми волосами, а рядом с ней тёмное пятно. Оно везде. Оно стоит рядом со мной, оно смотрит на меня, оно следит за мной из каждого угла. Я вижу его на каждом листе. На одном я бегу, и оно догоняет меня. На другом я лежу, и оно наклоняется надо мной. На третьем я стою, а оно — позади меня, и его руки лежат на моих плечах.

Я хватаю первый рисунок и разрываю его. Потом второй. Третий...

Каждый рисунок — это дерьмовое воспоминание. Каждый из них — это ночь, проведённая без сна, когда я сидела и рисовала то, что не могла объяснить словами.

И тут я слышу резкий звук выстрела. Потом ещё одного. А потом дверь распахивается, и я, не глядя, хватаю со стола ножницы и швыряю их в сторону входа.

— Пошли все вон! — ору я.

И мои ножницы пролетают в сантиметре от мужского лица.

— Вот это бросок! — слышу я голос Микеле, который грациозно уворачивается от ножниц, чуть отступив в сторону. Ещё один мой брат стоит в проёме, и за его спиной я вижу два трупа мужчин, у каждого из которых красная дырочка во лбу.

Микеле переводит взгляд на них, затем на меня.

— Не убирать их, — говорит он кому-то за спиной. — Пусть этот говнюк видит, что будет с каждым, кого он поставит возле двери нашей сестры!

Он поворачивается ко мне, и в его голосе появляется теплота, которую я так давно не слышала.

— Как же я соскучился по своей маленькой сестрёнке! Тебя ведь не будут напрягать эти двое возле твоей двери?

Как ни странно — нет. Я привыкла к тому, что происходит в этом доме. Кровь, трупы, приказы, которые не обсуждаются. Это часть этого проклятого места.

Микеле подходит ко мне и крепко прижимает к своей груди. Мне в нос бьёт этот родной аромат — табак, мята и его одеколон. В эту секунду я готова разрыдаться.

— Издеваешься? — рычу я, отталкивая его от себя. — Это всё ты! Ты во всём виноват!

Микеле недовольно хмурится и засовывает руки в карманы брюк своего чёрного костюма, который, как и всегда, надет на голое тело. Он снова без рубашки, и он всегда так ходит, потому что ему всегда плевать на правила.

Пиджак на нём расстёгнут и открывает грудь, покрытую татуировками.

Да что там грудь? Всё его тело ими покрыто! Новые мелкие рисунки постоянно появляются на его коже, перебивая старые. Иногда мне кажется, что он остановится только тогда, когда на его теле не останется ни одного свободного миллиметра кожи.

Но тот рисунок, который у него под самым сердцем, снова заклеен плёнкой. Он снова его обновил. Я замечаю это сразу. Я знаю, что там. И я знаю, почему он его обновляет.

— Это ты во всём виноват! — кричу я. — Ты и твои двойные игры! Это ты уговорил его выдать меня за этого ублюдка!

— Луиза! — рычит Микеле, делая шаг ко мне. — Нет!

— Я знаю, что это ты! Только вот ты не рассказал ему причину своего желания мира с Романо! Нет? Так я сама скажу ему!

Я вижу, как его ядовито-зелёные глаза расширяются, и как он бледнеет. Внутри меня всё дрожит. Слёзы снова подступают к глазам. Я хочу, чтобы он снова обнял меня. И я хочу, чтобы он ушёл.

Он резко хватает меня за руку и дёргает на себя, заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты дала слово, что не расскажешь никому о том, что видела, — хриплый голос Микеле становится низким, почти угрожающим.

— А ты что, будешь моей защитой? — выкрикиваю я, вырывая руку. — И ты предал меня, Микеле!

— Я? — его брови взлетают вверх.

— Не строй из себя дурака! Миротворец чёртов! Ты предал меня!

Я начинаю бить руками по его груди, а он резко хватает меня за руку и силой выводит из комнаты. Я пытаюсь вырваться, но он не отпускает.

— Микеле! — кричу я, задыхаясь от слёз. — Пусти меня! Слышишь? Отпусти! Клянусь, я всё равно всё расскажу ему! Потому что вы — два чёртовых говнюка, которые только и умеют лгать!

Но он молчит и ведёт меня на третий этаж — туда, где всегда были гостевые комнаты. Мы подходим к одной из комнат. Я поднимаю голову и замираю.

В одной из комнат — стеклянная стена. А за этой стеклянной стеной — девушка.

Она сидит на полу, полностью обнажённая и смотрит в своё отражение в зеркале.

Я вижу её лицо. Оно красивое. Но в нём нет жизни, только пустота.

Её руки лежат на коленях, пальцы сжаты в кулаки. Вокруг неё на полу разбросаны белые листы с бумагой.

— Я не предавал тебя, сестра, — говорит Микеле у меня за спиной. — Вот та, за кого он заплатил тобой.

Я смотрю на девушку за стеклом. Её обнажённое тело покрыто синяками, но это не от побоев. Это следы от чьих-то губ. Это засосы.

— Она из семьи Романо? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Нет, бери меньше, — отвечает Микеле, и в его голосе появляется злость. — Это Ангелия Вереск. Не слышала о такой писательнице? — Я отрицательно качаю головой на его вопрос. — Та шлюха, на которую у нашего брата встал член одновременно с Альдо. И теперь эти два придурка, не могут поделить кто трахнет её первый.

Сальваторе сошёл с ума...

Я медленно поворачиваюсь к Микеле.

— И теперь у Альдо должен встать на меня?

— Я ничего не знал, Луиза, — отвечает мне Микеле, проигнорировав мой вопрос. — Я понятия не имел, что наш брат задумал и что он знал, что Вика убили. Этот засранец никогда не интересовался такими делами, ведь ему всегда было плевать. Но всё, мать его, вышло не вовремя! — Микеле проводит рукой по лицу, пытаясь успокоиться. — Я только хотел поздравить тебя со смертью Вика, а мне сообщили, что ты уже на полпути домой.

Я смотрю на него, и внутри меня всё замирает.

— Ты вообще в курсе, что Вика больше нет? — спрашивает меня Микеле.

Я молчу. Мне нечего сказать.

— Мы не знаем, кто это сделал, — продолжает Микеле, и я слышу, как его голос срывается. — Но это сделали с особой виртуозностью. Представляешь, этот ублюдок так кому-то насолил, что его кастрировали. Он просто истёк кровью и сдох от болевого шока. Заслуженно, что тут скажешь.

Внутри меня всё переворачивается, но я не показываю этого.

— Ты слышишь меня, Луиза? — голос Микеле становится резче.

— Марс Леклерк, — шепчу я, чувствуя, как это имя обжигает губы.

— Что? — переспрашивает Микеле, хмурясь.

— Вика убил Марс Леклерк. Ты слышал это имя?

— Вот ведь чёрт, Луиза!

Я молчу на его слова.

Микеле проводит рукой по лицу. Он молчит пару секунд, переваривая услышанное.

— Так ты знаешь, кто он такой?

— Впервые слышу это имя, Луиза, — отвечает он мне, и в его голосе появляется та стальная нотка, которую я так хорошо знаю. — Но, кажется, нам с тобой нужно серьёзно поговорить, пока мы ещё не улетели на Сицилию.

— Кажется, что да. Только я не собираюсь ничего тебе рассказывать. Так же, как и ты не собираешься говорить мне правду.

Микеле резко дёргает меня за руку.

— Если он... лишил тебя девственности, Луиза, я лично вырежу ему яйца! Хотя нет, я отдам его Фабьену, я наслышан о том, что он делает со своими людьми! — Как они могли так поступить со мной... Предатели! — Хочешь расскажу тебе?

Он сжимает мою руку так сильно, что кожа на ней начинает пылать. Но я не отдёргиваю руку назад.

— У нашего друга Фабьена есть огромная оранжерея и всех дерьмовых сотрудников он закапывает живьем прямо в ней. А знаешь, что человек чувствует в этот момент? Когда земля доходит до диафрагмы — он начинает задыхаться. Каждый вдох требует чудовищного усилия. Лёгкие сдавливаются, а в груди нарастает жжение — это кислородное голодание. Клетки начинают умирать. Сначала в конечностях, потом во внутренних органах.

Микеле показывает на свою шею.

— А когда земля добирается до шеи, человек больше не можешь дышать. Воздух заканчивается, и организм начинает использовать последние запасы кислорода в крови. Последнее что чувствует человек — головокружение, тошноту, потемнение в глазах...

— Хватит... — шепчу я, вырвав свою руку и закрыв свои уши руками.

— Почему ты побледнела, сестра? Что он сделал с тобой? — шипит мне на ухо брат. — Отвечай!

— Он не сделал этого, кретин! — кричу я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Он... он просто сдержал своё слово, в отличие от тебя и Сальваторе.

Глава 26. РЫЦАРЬ

Я смотрю на часы. Цифры на циферблате расплываются, и я вижу только стрелку. Она спотыкается о каждую секунду, и эти рывки — точная копия того, как бьётся мой пульс. Я заставляю себя дышать реже, но у меня, мать его, ничего не получается! Ведь я понятия не имею, где она и что с ней делают эти ублюдки, которые называют себя её родственниками. Всё, что я успел увидеть, — как она села в машину и как кортеж из чёрных автомобилей выехал с территории общежития.

Я срываю с запястья свои любимые часы и с силой швыряю их об асфальт. Стекло разбивается, но механизм не затихает. Часы продолжают тикать.

У меня больше нет сил смотреть на них, но я опять продолжаю наблюдать за стрелкой.

И почему-то именно в этот момент я вспоминаю об инструкции. Если следовать ей, то сейчас я должен был уже лежать с простреленной башкой в гостиной дома Фабьена... Но я стою в тёмном переулке, прижавшись спиной к холодной стене, и жду, когда из-за угла появятся фары белого Peugeot. Я жду конверта с данными на всю семью Монтальто.

— Ты опоздал! — рявкаю я, как только вижу мужской силуэт, входящий в переулок. — Я же просил как можно быстрее!

Я бросаюсь вперёд, но Алекс молчит и лишь недовольно вскидывает бровь. Эта его привычка всегда меня раздражала! Но я быстро облегчённо выдыхаю, когда замечаю в его руках конверт.

— Ты сильно ограничил меня по времени, — голос моего друга звучит ровно. — А на эту семейку информации больше, чем ты можешь себе представить.

— Я же сказал, что увеличу плату вдвое! — цежу я сквозь зубы, не сводя глаз с конверта.

Алекс делает шаг ко мне, но конверт не отдаёт. Он нервно крутит его в пальцах, а мне кажется, ещё секунда, и мои внутренности начнут плавиться от переполняющей меня ярости.

— Куда ты так торопишься, Марсель? — спрашивает меня Алекс, небрежно привалившись спиной к холодной стене. — Поговори со мной.

— У меня нет времени на разговоры, Алекс! — рычу я и сжимаю переносицу пальцами, пытаясь унять нервную дрожь. — Я наберу тебя позже, обещаю, как только...

— Как только что?

Я запрокидываю голову и делаю глубокий вдох, чтобы не заорать на весь переулок.

— Алекс... Просто отдай мне этот грёбаный конверт!

Но Алекс не выполняет мою просьбу. Он спокойно достаёт из нагрудного кармана своей белоснежной рубашки пачку сигарет. Чиркает зажигалкой и глубоко затягивается, не сводя с меня своего пристального взгляда.

— А я вот хочу всё-таки поговорить, — начинает он, и его голос приобретает тот самый оттенок, с которым говорят все следователи жандармерии. Меня аж передёргивает. Терпеть не могу этот высокомерный тон. — Пару дней назад меня назначили ответственным за одно дело. На первый взгляд казалось, что ничего сложного и особенного. Всё сделано строго по жанру, так сказать.

Он протягивает одну сигарету мне, но я качаю головой. На хрена он мне это рассказывает?

— Три выстрела в голову одному подонку, который в своих кругах имел отличную репутацию. — Алекс щурится. — Когда-то давно он работал с гоструктурами, и у него сохранились связи. Благодаря им чёрные денежные потоки становились светлыми. Такие, как он, ценятся в тёмном мире, я ведь прав?

Я молчу. Скрещиваю руки на груди и прислоняюсь плечом к холодной кирпичной стене. Хотя внутри всё кипит.

— Законно? Нет. Справедливо? Да. — Он делает паузу и поднимает на меня глаза. — Мир стал чуточку чище, ведь на одну сволочь стало меньше. Хотя статус дерьма в обществе никому не даёт права убивать его, но это моральная точка зрения. А я всегда был с моралью в плохих отношениях.

Я молча слушаю его слова, уже точно понимая, к чему Алекс всё это начал. И сам того не ожидая, растягиваюсь в улыбке.

— И мне бы было плевать, — продолжает Алекс, стряхивая пепел на асфальт. — Я бы даже замял это дело, но там был ещё один труп. Тоже с аккуратной дырочкой во лбу. Стреляли из «Зиг-Зауэр P226» с интегрированным глушителем — дорогая игрушка, которая есть только у профессионалов.

Алекс усмехается, а я подмечаю, что мой друг стал настоящим профи за это время.

— Тридцать два года. Примерный семьянин с чистейшей репутацией, даже налоги платил вовремя. — Алекс смотрит на меня в упор. — По тому, как идеально ровно вошла пуля в лоб, я сразу понял — у исполнителя сильно набита рука. И мы бы никогда не вычислили того, кто это сделал, ведь он сработал слишком чисто, но оказался свидетель.

Меня пробивает током. Я чувствую, как холод скользит по позвоночнику, поднимается к затылку, сковывает челюсть. Но я, мать его, продолжаю улыбаться ему, как ни в чём не бывало.

— Свидетель описал молодого высокого мужчину в идеальном чёрном костюме. — Алекс переводит взгляд на мой костюм. — Да сколько таких ходит по нашему городу, правда, Марсель?

Я молчу на его вопрос и лишь сильнее стискиваю зубы.

— Вот только

Жюли Бошан

, — от этого имени меня пробивает волна холода, потому что я уже знаю, чем закончится эта встреча, — запомнила одну маленькую деталь. У мужчины в маске волка был маленький шрам в форме полумесяца на брови.

Алекс отталкивается от стены и вплотную подходит ко мне. Он упирается указательным пальцем прямо в белую полоску старого рубца на моей брови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вот прямо точно такой же, какой я оставил своему другу Марселю Леклерку, когда в детстве промазал ногой по мячу и зарядил ему в бровь.

Я закрываю глаза и шумно выдыхаю, чувствуя, как воздух обжигает горло. Конечно, я знал, что рано или поздно это случится. Но почему это случилось именно тогда, когда у меня нет права остановиться?

— Ты стал хорошим

фликом

, Алекс, — произношу я, забрав сигарету из его рта.

Мне плевать на последствия, которые мне светят, и плевать на то, что мой друг теперь будет считать меня чудовищем. Я боюсь только того, что теперь я должен буду сделать с ним. Потому что Алексис Леру навсегда останется моим единственным лучшим другом.

— Ты арестован, Марсель Леклерк, — произносит Алекс немного дрожащим голосом. — За убийство Теодора Бошана, Леона Кастеля и Виктора Салери. А также ты подозреваешься ещё в двадцати аналогичных преступлениях и связи с семьёй Вальмон, которая, по нашим данным, координирует деятельность сети наёмных убийц «

Стая Ночных Волков

».

Его слова вызывают у меня приступ смеха. Такого искреннего, что мне самому становится не по себе.

— Ты сейчас пошутил, да?

Алекс не отвечает, и я слышу металлический щелчок — он надевает на мою левую руку наручник.

— Мне жаль, Марсель, — его голос срывается на мгновение, но он берёт себя в руки. — Но ты перешёл грань, когда убил невинного человека. Он был инженером. Простым, мать его, инженером! Я должен был сделать это в присутствии жандармерии. Но ты ведь... — Алекс мнётся, и я вижу, как дрожит его нижняя губа, — ты мой лучший друг.

И мне было бы плевать на то, что я попался. В любой другой раз — плевать. Но только не сейчас.

Я медленно засовываю свободную руку в карман своего летнего пальто и нащупываю холодную рукоятку того самого «

Зиг-Зауэр P226

».

— Мне жаль, Марсель, — продолжает Алекс, поднимая глаза. — Но я думаю, что Эмилия простила бы меня за это. Ведь так я смогу дать тебе шанс...

— Больше полусотни, — шиплю я, и мои пальцы ставят пистолет на взвод.

— Что?

Я делаю глубокую затяжку, докуриваю сигарету почти до самого фильтра и тушу её о кирпичную стену за спиной Алекса.

— У меня было больше полусотни заданий, — поясняю я ему. — А если быть ещё точнее, то пятьдесят восемь, и я не провалил ни одного. И я могу заверить тебя — многие из них были такими же хорошими людьми, как и Теодор Бошан. Вот только они встали на пути у плохих людей.

— Марсель...

Он не успевает договорить, как я приставляю пистолет к его голове. Дуло упирается прямо ему в лоб.

— Мне ведь грозит пожизненное, верно? — Алекс медленно кивает на мой вопрос. — Но ты ведь предпочёл бы, чтобы такая тварь, как я, сдохла.

— Нет, — неожиданно выдыхает он. — Никогда. Ты ведь мой...

И я нажимаю на курок, потому что следующие его слова я уже не смогу выдержать.

Да! Я мерзавец. Но из всех возможных способов этот — самый гуманный. Ведь если бить в сердце, полная электрическая тишина наступит лишь через две минуты, и человек около двадцати секунд будет чувствовать боль и осознавать, что произошло. А если сразу поразить мозг, то он уйдёт мгновенно, даже не успев ничего осознать.

Нет. Я не дал Алексу милость. Я просто не хотел, чтобы он хоть что-то понял. Чтобы он осознал, какая я тварь. Чтобы в его последние секунды в глазах промелькнуло разочарование — или, что ещё хуже, прощение...

Моё тело вздрагивает, когда я чувствую, как пальцы Алекса разжимаются и его тело тяжело оседает вниз. Но повернуть голову в его сторону я не решаюсь.

И впервые я отворачиваюсь.

Я не хочу видеть плоды своей работы.

Я смотрю в стену напротив. На мокрый кирпич. На разводы грязи. На облупившуюся штукатурку. На что угодно, только не на него.

Мой кадык дёргается. Я нервно сглатываю, и впервые за многие годы я чувствую солёный привкус на своих губах. Последний раз я плакал почти десять лет назад. Это было в ту ночь, когда не стало Мими...

Опускаюсь рядом со своим мёртвым другом на колени и кладу ладонь на ещё тёплое мужское плечо.

Когда-то Мими рассказала мне поверье, в котором говорилось о том, что душа умершего навсегда привязывается к тому месту, где лежит его тело. Тогда я не придал этому значения. Сейчас я молюсь, чтобы это было правдой.

— Я закопал её в могиле нашей бабушки, — шепчу я Алексу и крепко прижимаюсь лбом к его лбу. Его кожа уже холодная, но я не отстраняюсь. И мне плевать, что на моей коже останется его кровь! — И я надеюсь, ты встретишь её там, друг мой. Передай ей привет от меня...

Мой голос ломается окончательно, когда я провожу рукой по бледному лицу Алекса, закрывая ему глаза.

— А потом, когда я приду к вам... я хочу, чтобы ты набил мне морду. — Я горько усмехаюсь и беру в руки этот чёртов чёрный конверт. — Ведь я это заслужил. За всё. За неё. За себя. За то, что я не смог по-другому. За то, что я выбрал эту жизнь. За то, что ты верил в меня до самого конца... а я оказался тем, кто тебя предал.

Глава 27. ПРИНЦЕССА

Тёплый морской воздух касается моей кожи, но я не чувствую того облегчения, которое всегда испытывала раньше. Внутри меня — ледяной ком, который не может растопить даже яркое сицилийское солнце.

Семейный особняк Монтальто расположен в самом красивом уголке пригорода Сиракузы. Для многих это место казалось бы Раем — большие апельсиновые сады, скалистый берег с видом на море, бесконечное небо, которое сливается с водой на горизонте.

В детстве я была в этом доме всего несколько раз. Нет, я не гостила здесь у дедушки с бабушкой, и нет, мне не хотели устроить здесь хорошие летние каникулы.

Я приезжала сюда вместе с семьёй. И вся наша «семья» всегда собирается здесь только по нескольким причинам: либо похоронить старого

Дона

, либо избрать нового, либо выдать замуж ту, кого лучше бы было похоронить.

Мы никогда не приезжаем сюда просто так.

Но, как ни странно, мне всегда тут нравилось. Наверное, потому что здесь все забывали обо мне окончательно...

— Когда мы сможем вернуться в дом?

Я подняла на высокого мужчину взгляд из-подлобья, достраивая очередной песчаный замок. Уже пятый за тот день.

Дядя Джорджо сделал вид, что не расслышал меня, и продолжил флиртовать с очередной туристкой.

— Я хо-хочу есть, — продолжила я.

Но Джорджо снова сделал вид, что не расслышал моих слов, и продолжил рассказывать историю про Этну симпатичной девушке.

— Видишь вон ту гору? — он махнул рукой в сторону Этны, которая возвышалась на горизонте. — Говорят, что под ней заточён гигант Энкелад. Он бросил вызов самим богам, и Афина придавила его этой горой. С тех пор он пытается вырваться — дышит огнём, и сотрясает землю, — Джорджо сделал паузу, посмотрел на девушку. — А ещё говорят, что те, кто поднимается на вершину, слышат его стоны. И если прислушаться, можно услышать, как он шепчет твоё имя…

Девушка придвинулась к нему ближе.

— А вы поднимались? — спросила она, заворожённо глядя на горную вершину.

Джорджо усмехнулся и затянулся сигаретой.

— Я? Я слышал не только его стоны. Я видел, как земля открывается и поглощает тех, кто слишком любопытен...

Я закатила глаза. Какая же чушь.

— Я сказала, я хочу есть! — мой голос стал резче. — И если я умру от голода, Сальваторе вспо-вспорет тебе горло сегодня ночью!

Я резко ударила Джорджо ногой по коленной чашечке. Он вздрогнул, едва не потеряв равновесие.

— Это твоя дочь? — на отвратительном итальянском спросила иностранка, опустив солнечные очки на переносицу.

Дядя Джорджо немного растерялся, а я успела взять всё в свои руки:

— Да, я его дочь. И у него есть жена и ещё трое сыновей. А ещё его разыскивает Интерпол за незаконный оборот оружия и...

Я не успела договорить, как крупная мужская рука закрыла мне рот. Девушка недовольно наморщила нос и быстро зашагала в сторону набережной, выкрикнув Джорджо:

— Мерзавец!

— Ах, ты маленькая лгунья! — прошипел мне Джорджо. — Я клеил её почти два часа!

— Про Интерпол я, вообще-то, не солгала, — рассмеялась я, как только он снова открыл мне рот. — И она бы всё равно тебе не дала.

— Что? Где ты нахваталась этих словечек?

— Я слышала, как Микеле говорил Сальваторе, что девушка даёт тому, кто умеет забирать, а не тому, кто ждёт, когда ему дадут.

На мои слова Джорджо громко рассмеялся.

— Этот мелкий засранец слишком много знает для своего возраста. Что ты хочешь, маленькая чертовка?

— Я хочу есть. Когда мы сможем вернуться в дом?

— Когда твой отец разрешит. Сейчас там собрание.

— Что ещё за собрание?

— Тебя это не касается!

— Отвечай, — потребовала я, грозно топнув ногой, — иначе я буду портить тебе весь этот день! Ни одна больше не подойдёт к тебе.

Джорджо тяжело вздохнул, и его лицо стало серьёзным.

— Потому что глава семьи умер, и мужчинам нужно выбрать нового. И хоть мы зовём Винченцо Доном уже несколько лет, но наша семья никак не может определиться. И если всё пойдет хорошо, сегодня ты станешь дочерью нового Дона.

— А если плохо?

— Тогда нас всех перережут тут, — от его слов мне стало дурно. — Да-да, не делай такие большие глаза. Тебя тоже, маленькая чертовка, ведь ты носишь фамилию Монтальто. Если кто-то решит, что сын Марчелло недостоин статуса Дона, то никто из его потомков не выживет. И если ты не прикусишь свой язычок и не отстанешь от меня, я отдам тебя первой на кровавое месиво.

— А мои братья? Они там?

— Да.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему я не могу быть с братьями? Даже твой сын с ними. А мне нельзя. По-почему?

— Потому что там могут быть только мужчины. — Он медленно повернулся и посмотрел на меня. В его взгляде была та самая усмешка, от которой меня всегда начинало мутить. — А ты, к сожалению, родилась без яиц между ног.

— Тогда почему я не могу быть с бабушкой? Со всеми другими женщинами, которые ждут решения?

— Потому что твоя бабушка не хочет с тобой быть.

Я опустила палку, которой рисовала линии на песке. Глаза защипало, но я не позволила слезам пролиться.

— Я хочу есть, — снова произнесла я. — И мне скучно, потому что ты ужасный собеседник, Джорджо.

— Ты тоже, маленькая чертовка, — сказал он в ответ, усмехнувшись. — Ты ведь половины слов не можешь произнести до сих пор!

Я почувствовала, как ярость вспыхнула в моих венах, и я тут же ударила палкой его по животу.

— Господи, — выдохнул Джорджо, потерев место удара, — ты — копия своего отца.

— Все говорят, что я похожа на маму!

Джорджо покачал головой на мои слова.

— Нет, маленькая чертовка. Ты — точная копия своего отца. Он тоже бил меня, когда я дразнил его!

— Разве мой отец заикался, как и я?

— Пошли, маленькая чертовка, я накормлю тебя чем-нибудь...

Я задыхаюсь. И не потому, что моё тело затягивают в корсет, а потому что мне в нос бьёт тот самый запах, который всегда казался мне таким родным. Лилия и свежесть океана. Так пахнет единственная женщина в моей семье, которую я знаю, и которая никогда не может найти для меня времени.

Слышу за своей спиной её размеренный шаг, а потом меня резко разворачивают за руку.

— Знаешь, в нашей семье есть традиция, — голос бабушки звучит ровно, без единой эмоции. — Если мать обрезает подол традиционного платья своей дочери, то брак будет счастливым. Твой брат послал меня к тебе, чтобы я сделала это. — Она держит в руке ножницы, а потом вкладывает их в мою ладонь. — Но мы обе знаем, что твой брак обречён на несчастье. Поэтому я и пробовать не буду.

— Я не выйду за него замуж, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё закипает.

С этими словами я резко вонзаю ножницы в своё предплечье. Кровь быстрым потоком бежит вниз, оставляя красные следы на белом кружеве этого проклятого платья.

— За кого угодно, но не за Романо! — кричу я. — Они убили мою мать! И если моим братьям плевать на это, то мне — нет. Это позор — лечь под Романо!

И мне было бы плевать, кто убьёт меня в брачную ночь. Но только не Романо!

Одна из девушек хватает белую простыню с моей кровати, отрывает от нее кусок и перевязывает им мне руку.

— Красивый жест, — говорит бабушка, глядя на мою кровь. — Но только дуры убивают себя из-за мужчин.

Она не сводит глаз с того, как красные пятна расползаются по белой ткани, а женщины начинают торопливо стирать их и с платья, в которое меня затянули.

— Нужно больше румян! — выкрикивает моя бабушка одной из женщин. — Эти ублюдки любят, когда лицо у девушек пылает. А ты из-за кровопотери стала слишком бледная.

— А то, что я выгляжу как шлюха тебя,

nonna

, не волнует? — я морщусь от резкой боли, когда мою руку ещё раз перетягивают, стараясь остановить кровь.

(ит. Бабушка)

— Это традиция, милая, — голос бабушки становится ледяным. — И всем плевать на то, что ты думаешь и тем более чувствуешь.

Она всегда была ко мне холодна. Но я помню, как ночью она заходила в мою комнату, садилась рядом со мной на кровать и молчала, думая что я сплю. А я так хотела, чтобы она заговорила.

— Я вот собиралась замуж по любви, — продолжает

nonna

, подходя к моему окну. И она впервые такая разговорчивая со мной. — И многие мне завидовали. Меня называли счастливицей, ведь брак по любви в нашем мире — редкость.

—

Sono molto felice per te, nonna

, — язвительно отвечаю я ей.

(ит. Я очень рада за вас, бабушка)

— Сейчас другие времена. И вы все — по-настоящему счастливицы. Вы даже не представляете, сколько крови пролито, чтобы вы могли иметь хоть какие-то права. Вы можете ненавидеть своих мужей, но вам не нужно молить их о пощаде в подвале дома.

— Права? — смеюсь я в ответ, не слыша ничего, что она говорит после этого дерьмового слова «права». — Возможно, у вас они и были, раз вы были так счастливы в ожидании свадьбы с моим дедом, но у меня...

— Ты не знаешь, о чём говоришь, девчонка! — рявкает мне Джулия в ответ. — А я тебе расскажу, — я делаю шаг вперёд к ней. Так близко, что мне кажется кончик моего носа соприкоснётся с её. Мне даже интересно делается! — Да, я собиралась замуж по любви. Но это был не Марчелло Монтальто. Я терпеть не могла его нелепые ухаживания, да и его семья предлагала моей семье за меня немногое. И тогда этот ублюдок пошёл на то, что общество принимало как ту самую гнилую норму. Его люди похитили меня. Они удерживали меня в течение семи дней в подвале этого чёртового дома. И все эти дни... — её голос срывается, и я вижу, как в её зелёных глазах загорается старая боль, которую она не смогла погасить. — Марчелло Монтальто насиловал меня. Его семья знала. Все знали. Но всем было плевать. Именно здесь, в подвале этого дома, я и забеременела Винченцо.

В комнате повисает мёртвая тишина.

— Через семь дней он явился к моему отцу и любимому жениху и объявил, что я опозорена. По законам того времени общество могло принять меня только если этот позор будет смыт — а именно браком с насильником. Мой отец, конечно же, согласился.

Бабушка замолкает, и я вижу, как её лицо становится каменным.

— Эта практика была нормой. Любой ублюдок мог получить женщину, которая ему понравилась. Вот только через пару лет... восемнадцатилетняя Агнес скончалась в одном из таких подвалов. И только тогда мужчины ввели за это кровную расплату. Это теперь твои братья могут ворваться в дом твоего мучителя и перерезать ему глотку. Раньше этого делать было нельзя. Нельзя было начинать войну... из-за женщины.

Я понятия не имела, что мой дед так поступил. Да, я слышала, что он был способен на многое, но чтобы так поступить со своей женой... И мы все вынуждены носить его фамилию!

— Мы многое отдали, чтобы с вами хотя бы обращались не как со скотом.

Она поворачивается к окну, которое выходит в сад. Оттуда доносится тихий женский голос:

— Прошу, нет... Прошу, Сальваторе, нет...

А за ним — женский стон. Бабушка неодобрительно качает головой.

— Теперь на это у них есть шлюхи. И вот один из них развлекается, а ему бы давно отстрелили его член, если бы эта девчонка была дочерью уважаемого человека. Твои братья — такие же ублюдки, ведь в них течёт кровь этой чёртовой семьи Монтальто.

Она подходит ко мне и берёт моё лицо в свои руки.

— Они думают, что правят миром. Но пока они трясут пушками перед носом друг друга, мы мстим тихо.

Я чувствую, как слёзы подступают к глазам.

— Ты выйдешь за Альдо, — говорит она без капли сомнения. — А потом родишь сына, но не для него, а для себя. Ты родишь сына, который будет предан только тебе. Никому из Монтальто. Никому из Романо. А когда он подрастёт, ты разберёшься с этим ублюдком.

Я чувствую, как внутри всё холодеет.

— О чём это вы? — еле слышно спрашиваю я, хотя мне и так всё становится ясно.

— Я вот своего просто задушила подушкой, — с каким-то особым удовольствием в голосе произносит Джулия. — И всем было плевать, кто это сделал. У Марчелло Монтальто было так много врагов, что никто даже разбираться не стал. И запомни главное — нужно уметь плакать правдоподобно. Так, чтобы никто ни на секунду не усомнился.

Она накидывает на мою голову белую вуаль.

— Мы все идём под венец со своими тайнами, милая, — говорит бабушка, поправляя складки вуали на моих плечах. — И я уверена, что у тебя она не легче моей. Но знаешь, что нас объединяет?

Я чувствую, как её пальцы касаются моего подбородка, чуть приподнимая моё лицо.

— Мы все идём под венец с разбитым сердцем. И они знают об этом и они думают, что сломали нас. Но они забывают одну вещь: чем мельче осколки, тем острее они режут.

Глава 28. РЫЦАРЬ

Все сказки пишутся по одному сценарию: рыцарь должен отыскать замок, взобраться по лестнице, убить дракона, и только тогда он может поцеловать принцессу. В нашей дерьмовой истории всё оказалось проще — я, мать его, не рыцарь, и поэтому мне просто нужно перерезать глотки всем, кто называет себя её родственниками.

Я не свожу глаз с высокого особняка, утопающего в ночной тьме. И если верить информации, которую достал Алекс, она здесь, ведь личный самолёт семьи Монтальто покинул Нью-Йорк и вылетел на Сицилию. На борту этого самолёта находились две женщины. Одна из них летела с документами — это была Луиза.

Выхожу из тени, перепрыгиваю через забор и приземляюсь на мокрую траву. Такие ребята никогда не заботятся о видимой безопасности своих домов. У них нет камер и высоких заборов, потому что они знают: ни один здравомыслящий человек не полезет в их осиное гнездо. Но я никогда не считал себя здравомыслящим.

Ставлю пистолет на взвод в кармане своего пальто и делаю шаг вперёд. Выхожу на гравийную дорожку. Этот дом кишит мужчинами в чёрном, и если мне повезёт, я смешаюсь с толпой и отыщу свою принцессу, не пролив ни капли крови. Хотя я знаю: удача — не мой конёк...

Я быстро сканирую фасад здания. В таких домах спальни всегда располагаются на самом верхнем этаже. Но шторы в этом доме плотно закрыты везде, кроме холла, в котором идёт подготовка к чему-то явно грандиозному. По количеству цветов — здесь готовятся к чему-то грандиозному. В доме, где цветы занимают каждый угол, всегда ждут либо невесту, либо покойника.

И я уже почти теряю надежду, когда на самом верхнем этаже резко дёргается штора — и я вижу её.

Моя принцесса.

Она не замечает меня. Она открывает окно настежь, садится на подоконник и закуривает. А я вспоминаю, как она пахла в тот момент, когда я в последний раз держал её в своих руках.

Сладкая обжигающая смесь — как грех, который ты пробуешь и понимаешь: ты не жил до этого. Ты лишь ждал, когда он сожжёт тебя.

Моя порочная принцесса...

Я смотрю на неё, и внутри меня всё замирает. Она жива, я успел.

Моя рука с пистолетом в кармане сжимается в кулак, и я делаю шаг вперёд. Ещё один. Я иду как заворожённый, не в силах отвести от неё глаз.

— Эй, ты, иди сюда! — кричат мне в спину на итальянском. Я замираю. Штора дёргается и снова закрывается, и я теряю её из виду. Чёрт! — Ты один из шавок Романо, я прав? Иди сюда и выпей с нами!

Оборачиваюсь. В просветах между апельсиновыми деревьями замечаю небольшую компанию подвыпивших мужчин. Они стоят в кругу, передают друг другу бутылку.

— Не бойся нас! — смеётся один и протягивает мне бутылку. Я беру её в руку. — Или это у вас у всех Романо в крови — бояться Монтальто?

Они приняли меня за кого-то другого, и явно пытаются задеть.

— Выпей за наш союз! — рычит один, уверенным шагом подходя ко мне вплотную. Мне силой суют бутылку в руку. — Если свадьба нашей

синьорины

состоится, мы будем одной семьёй! Но это только если всё пойдёт по плану. А если нет — мы всех вас тут перережем! — он скалится и хлопает меня по плечу. — Но ты не переживай, ты мне нравишься. Я убью тебя быстро.

Мужчины обступают меня кругом.

— Что значит «не по плану»? — уточняю я на их родном языке.

На мой вопрос они начинают смеяться.

— А у Романо совсем всё плохо с кадрами? Ты ведь не итальянец! Нанимают теперь кого попало!

—

Cosa significa «non secondo i piani»?

— недовольно рычу я.

(ит. Что значит «не по плану»?)

— Ну не обижайся.

— Что значит «не по плану»? — повторяю я. Опять...

— Ты видел нашу

синьорину

? — шепчет мне один из компании. — С такой задницей, как у неё, ничего не может не пойти по плану. Думаю, Альдо останется доволен, только если... Я слышал, у вас есть традиция, — он облизывает губы. — Если девушка оказывается не девственницей, то её не убивают... а отдают солдатам, так сказать, на растерзание, я прав?

Я сглатываю. Во рту пересыхает. И я чувствую, как внутри меня всё закипает. Его слова бьют прямо в центр моей ярости.

— И почему у нас нет такой традиции? — подхватывает ещё один из толпы.

— Я вот ни один раз думал о том, стоила бы моя жизнь того, если бы я зажал нашу

синьорину

где-нибудь в тёмном коридоре, — говорит третий, поправляя ремень. — Породистые девчонки чаще всего дикие, но я бы быстро научил её, как правильно стоять на коленях.

Первый скалится, кивая:

— Сначала — боль, потом — слёзы, а потом они сами умоляют тебя не останавливаться. Мы знаем, проходили.

Они смеются, но их взгляды скользят по мне, проверяя мою реакцию. Я улыбаюсь и крепче сжимаю бутылку в своей руке.

— Зря вы это сказали... Очень зря.

Первый перестаёт смеяться, его лицо искажается от удивления:

— Что? С какого хрена ты нам угрожаешь? — Я делаю резкий удар и разбиваю бутылку об дерево. — Ты кто, мать твою, такой?

Не думая ни секунды, я вонзаю розочку от бутылки ему в горло. Кровь брызгает мне на пальто. Чёрт... а хотел без крови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне в голову тут же утыкается несколько стволов, и тогда я достаю нож.

Мой любимый нож.

Почему я выбрал

танто

? Потому что если сделать верный размах, то одним ударом можно вспороть глотки сразу двоим. И я умею правильно с ним обращаться.

Два трупа падают к моим ногам. Я хватаю за горло последнего уцелевшего и придавливаю его мордой к траве.

— Ты кто, мать твою, такой? — сипит он мне, когда я придавливаю его шею ногой.

Одной рукой я расстёгиваю пиджак, другой — вытягиваю из внутреннего кармана трусики моей принцессы. Набрасываю их на его горло, как удавку, и натягиваю.

— Как бесшумно пройти в комнату твоей

синьорины

? — рычу я.

Он хрипит, но находит в себе наглость усмехнуться:

— Если ты из людей Романо... это предательство. Тебя...

— Отвечай на вопрос! — шиплю я, лишь сильнее натягивая ткань так, что она врезается ему в кадык.

Он синеет и на последнем вздохе выдавливает:

— Пошёл ты...

Сука! Я затягиваю петлю до конца. Снимаю трусики с его мёртвой шеи, аккуратно складываю их и прячу обратно в карман. Поправляю волосы, идеально приглаживаю виски, и в ту же секунду слышу сухой металлический лязг. Кто-то передёрнул затвор за моей спиной.

Оборачиваюсь и вижу в темноте сада вишнёвый огонёк и мужской силуэт.

— Кажется, в нашем саду завелась крыса...

Мятный дым бьёт в ноздри. В ту же секунду я чувствую резкий удар в затылок. Колени подкашиваются, и я падаю вперёд прямо на траву.

Мужской силуэт щёлкает пальцами, и тут же тяжёлый ботинок влетает мне в висок. В ушах дико звенит, но, несмотря на острую боль, я поднимаю голову от травы.

— Это тебе за то, что убил наших людей, — снова доносится голос из темноты сада.

Я бросаюсь в сторону силуэта, но меня хватают за руки. Двое, а может, трое. И я опять слышу щелчок пальцев, а следом за ним — резкий удар в висок. В глазах вспыхивает белый свет, и я чувствую, как ноги подкашиваются.

— Нападать со спины — трусость... — бросаю я в темноту. — Выйди из темноты!

— Какой красивый французский акцент, — отвечает он мне. Щелчок пальцев — и меня снова бьют ногой в голову. Я сглатываю, чувствуя, как кровь стекает по горлу. А этот ублюдок смеётся.

— Выйди из темноты! — шиплю я уже сквозь зубы.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

И я чувствую ещё один удар. Эти парни знают, куда нужно бить!

— Позови главу этой семьи, — цежу я сквозь сбитое дыхание.

— Ох, малыш, поверь, моя компания намного приятнее компании того шизика. И с главой семьи может говорить только тот, кто на одном уровне с ним. А ты... как я понимаю, именно та крыса, которая ползает под ногами. Фабьен знает, что его маленький крысёныш решил, что способен на что-то грандиозное?

— Я пришёл по поводу... Луизы. — Наступает тишина. Я поднимаю голову, но уже ни черта не могу разобрать — в глазах плывёт. — Я хочу забрать её.

Он что-то шипит на итальянском, мне уже не понять, и меня резко толкают вперёд, так что я падаю к ногам этого ублюдка.

— По вашим дерьмовым законам я имею право забрать её... — из последних сил выдыхаю я, и он взрывается.

Он бросается в мою сторону и начинает бить ногами. И делает это, мать его, слишком профессионально. Никаких хаотичных ударов — он бьёт ровно в голову, в ту самую точку, где каждый удар отдаётся жгучей болью во всём теле. Чёрт, если бы меня не удерживали, то я бы врезал ему в ответ, но я не могу даже мышцей шевельнуть!

А этот ублюдок бьёт и бьёт.

Мир вокруг начинает расплываться, и единственное, что я успеваю понять, — он не остановится, пока я не перестану дышать.

— Это тебе за то, что подкатил свои яйца к моей сестре!

— Он убьёт её... так что тебе лучше согласиться... — из последних сил выдавлию я.

И он наносит ещё один удар. Прямо мне в лицо.

— Сука! — рычит этот мужик и отходит в сторону.

Я снова чувствую этот мерзкий мятный дым.

«Что за дерьмо он курит?» — проносится в моей голове, хотя я понятия не имею, откуда взялась эта мысль. Кажется, мои мысли совсем поплыли. На хрена я сейчас об этом думаю?

— Кто бы мог подумать, что моя сестрёнка сломает весь мой план! — его голос разносится по ночному саду, а громкий смех бьёт по перепонкам, заставляя меня зажмуриться. — И я слишком сильно люблю эту маленькую сучку!

Я открываю один глаз, чувствуя, как по лицу стекает кровь.

— Знаешь, если бы я считал Альдо отличной парой для неё, я бы пристрелил тебя на месте. Но тебе повезло, потому что я его терпеть не могу.

Голова гудит, но я всё ещё слышу его голос.

— Если выживешь — заберёшь её. И то только если Луиза решит уйти с тобой.

Меня отбрасывают в траву между деревьями. Я падаю лицом вниз. Всё тело горит. Голова раскалывается, а каждый удар сердца отдаётся в висках гулкой пульсацией. Я чувствую, как тёплая, липкая жидкость стекает по моему лицу. Я пытаюсь дышать, но каждый вдох отдаётся болью в рёбрах.

— Этому ублюдку не оказывать никакой помощи. Воды не предлагать. Посмотрим, насколько он живуч. — Он замолкает на секунду, затем добавляет:

— Трупы собрать. Дону — ни слова. Я скажу ему то, что меньше всего его взбесит. Например, что ты связался со мной и попросил лишь въехать на территорию. И если моя сестрёнка выберет уйти с тобой, я даже добавлю, что ты мне понравился, малыш.

— Пошёл ты... — еле слышно рычу я.

— Это ведь, твой

Bugatti

стоит на соседней улице? Хороший вкус, малыш.

Этот тип делает глубокий вдох и еле слышно выдыхает:

— Блять, как же сильно я люблю свою сестру!

Глава 29. ПРИНЦЕССА

В большом зале душно. Так душно, что мир начинает плыть. Я пытаюсь вздохнуть полной грудью, но сделать этого не могу. И я понятия не имею, от чего именно.

От огромного количества фатина, в которое замотано моё тело? От корсета, который так сильно сдавливает рёбра, что кажется, я сейчас отключусь? От тех слов, которые произнёс мой брат, когда скрестил мою руку и руку Альдо? Или от спёртого воздуха, пропитанного запахом свежей крови, которой залит пол большого зала?

Я вжимаюсь в стену за своей спиной, не сводя глаз с изуродованных трупов мужчин на полу. Их кровь смешивается с вином, разлитым по мрамору, и этот запах ударяет в голову сильнее любого алкоголя. Я чувствую, как к горлу подступает тошнота, но я продолжаю смотреть.

Эти дикари только что перерезали глотки друг другу за повязку невесты, которую Альдо стащил с моей ноги. За кусок ткани...

Видимо, я уже успела забыть, в каком дерьмовом мире родилась!

Беру себя в руки и перевожу взгляд на ту, кто не сводит глаз с того, что видела и я. Эта девушка, которую мой брат ни на секунду не отпускает от себя, кажется в таком же шоке, как и я. Её глаза широко раскрыты, дыхание сбито. И как бы плохо мне ни было, я продолжаю изучать её лицо. Она красива. Светлая кожа, чёрные длинные волосы, слишком правильные черты. Лицо, как у одной из моих фарфоровых кукол, которых мне дарили в детстве. А я терпеть их не могла! Помню, как любила разбивать их счастливые, идеальные лица о пол. И сейчас, глядя на неё, я понимаю: я хочу услышать этот звук снова.

Острый горький привкус расползается по моему языку. Я сглатываю, чувствуя, как желчь поднимается к горлу.

Как выглядит предательство? Вот так! Когда человек, который всегда был твоим спасением и защитой, теперь стоит в стороне и даже не смотрит в твою сторону. Когда человек, который когда-то клялся, что никто не посмеет тронуть тебя, продаёт тебя врагу.

Предательство... Вы счастливцы, если никогда не встречались с ним лицом к лицу! А вот мне теперь никогда не забыть эту улыбку палача, который собрался отрубить мне голову со словами:

«Я делаю это ради твоего же блага»

...

Я смотрю на Сальваторе и чувствую, как что-то ломается в груди.

Мне хочется закричать, а ещё я хочу, чтобы он посмотрел на меня и я увидела в его разноцветных глазах хотя бы каплю вины. Но он не смотрит.

Я отворачиваюсь и вцепляюсь пальцами в бархатную ткань портьеры, но меня сразу же дёргают назад с грубой силой.

Лицо Альдо — да сдохнет он как можно быстрее! — возникает в сантиметре от моего. Я вижу каждую пору на его коже, бешеный блеск в зрачках и эту отвратительную, самодовольную кривую улыбку. Его пальцы смыкаются на моём запястье, и я не знаю, что сейчас придёт на ум его больному воображению. Да что угодно, лишь бы не ещё один его мерзкий поцелуй! Потому что я больше не могу чувствовать этот приторно-сладкий привкус апельсиновых драже во рту!

— Ты должна поцеловать победителя. Это наш обычай, — шипит он, наклоняясь ещё ближе к моему лицу.

— Мне плевать на твои обычаи, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, рывком высвобождая свою руку. — Я не буду целовать пса Романо!

Но Альдо не отступает и силой разворачивает меня к мужчине, который весь залит кровью.

— Хочешь, расскажу тебе истинную причину, почему я согласился на это дерьмовое представление? — неожиданно шепчет он мне на ухо.

Я молчу в ответ на его вопрос.

— Знаешь, мне плевать на ту шлюху, которой увлёкся твой братец. Она меня ни разу не возбуждает. Просто это его «новое увлечение» сделало всё проще.

Я пытаюсь вырваться. Всё моё тело напрягается, но этот ублюдок держит меня мёртвой хваткой.

— Я нашёл тело Томмазо, — продолжает Альдо ровным голосом. — Мой братец лежал на кровати в своей комнате с распоротым горлом. А рядом с ним я увидел твоего братца. И я должен был позвать людей, но я...

— Вы первые начали, сволочи! — рычу я ему, пытаясь вырваться. — Вы убили мою мать!

— Тише, жена моя. Не перебивай своего мужа. Так на чём мы остановились? Ах, да... И я должен был позвать людей, но я не стал этого делать и даже позволил твоему братцу тихо уйти. И всё потому что я был... благодарен ему. Ведь наконец-то я смог стать первым. Не запасным. Не тем, на кого не смотрят. А первым. Я наконец-то стал единственным сыном! Но вот дерьмо... — его голос срывается на злой шёпот. — Мой отец перед своей смертью завещал, что я смогу получить титул Дона, только если исполню эту сраную вендетту. Только если убью того, кто убил его драгоценного первенца.

— Мне плевать!

— Нет, не плевать, милая моя. Ведь ты и станешь моей вендеттой. Семья одобрила твою кандидатуру. Так что женой моей ты пробудешь совсем недолго.

Всё внутри обрывается.

— Но я думаю, мы ведь всё равно должны узнать друг друга получше. Хочешь, я расскажу тебе о себе, жена моя? — шепчет он, и я чувствую, как его губы почти касаются моего уха. — У меня есть хобби. Я обожаю коллекционировать красивых существ. И сегодня я привёз одно для тебя.

Горло пересыхает. Его пальцы сжимаются на моей талии сильнее, и я вся превращаюсь в один сплошной комок ледяного страха.

— Надеюсь, у тебя низкий болевой порог, — продолжает он. — Потому что сегодня я хочу познакомить тебя с ними. Лично.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пусть всё закончится. Пусть этот адский маскарад закончится, и я окажусь где угодно, только не в его руках...

— А теперь целуй его. Целуй, я сказал! Быстро!

Я хватаю нож для масла с праздничного стола и приставляю его к шее этого ублюдка.

— Я сказала — нет! — мой голос срывается на крик. Я чувствую, как дрожит моя рука, но не отвожу взгляда.

Альдо замирает. На его лице появляется противная ухмылка. Ему нравится. Ему чертовски нравится, что я сопротивляюсь.

До меня доносится сухой металлический щелчок. Один. Второй. Третий. Четвёртый.

Его шавки в масках взводят курки и смыкаются вокруг нас.

И я знаю, что люди Монтальто больше не вступятся за меня, ведь я больше не в их семье.

Альдо наклоняет голову набок, разглядывая меня, как диковинную зверюшку. Он делает шаг вперёд, и лезвие упирается в его кожу, оставляя тонкую белую полоску, которая тут же наливается красным.

Но я не отступаю. Он тоже.

— Какая ты у меня дерзкая, жена, — ласково мурлычет он мне. — Это так заводит. Ты даже не представляешь, как заводит.

Он улыбается, обнажая зубы, и я вижу в его зрачках то самое бешенство, которое не предвещает ничего хорошего.

— Ты думаешь, эта игрушка тебя спасёт? — он кивает на мой нож, и его голос становится тише, почти интимным. — Милая моя, не нужно так реагировать, а вдруг тебе понравится наша брачная ночь?

Он резко перехватывает мою руку, и его пальцы смыкаются на моём запястье с такой силой, что я слышу хруст своих костей. Я вскрикиваю, но он уже притягивает меня к себе.

— Знаешь, я обожаю женские тела, — выдыхает Альдо с особым наслаждением, и я чувствую, как его язык оставляет влажный след на коже моей шеи. — Но больше всего я люблю доводить их до совершенства.

Он резко прижимает меня к себе, и я чувствую его возбуждение через тонкую ткань моего платья. Мерзость окатывает меня с головы до ног.

— И знаешь, что я хочу с тобой сделать? Я покрою твоё тело ранами. Я вырежу на тебе десятки своих символов. Кровавое

Альдо Романо

на каждом сантиметре твоего тела. Ну разве это не прекрасно, жена моя? — продолжает он, и его голос становится хриплым. — Я буду чувствовать, как твоё тело содрогается от боли, как ты кричишь мне в лицо, как твои ногти впиваются в мою спину, пытаясь оттолкнуть, но я не остановлюсь. Я буду двигаться в тебе, жена моя, с каждым толчком чувствуя, как ты угасаешь…

Я не дышу. Я не могу дышать.

Я знаю, что он не блефует. Он сделает это.

— Я хочу поговорить со своей сестрой, — слышу я голос, который заставляет слёзы выступить на моих глазах.

Шавки в масках расступаются. Альдо наконец-то отпускает меня. Его пальцы разжимаются на моей талии, и я чувствую, как кровь снова начинает циркулировать, принося колючую боль по всему телу.

— Микеле, — выдыхаю я.

Он оттаскивает меня в сторону. В голове шумит, ноги дрожат, но я стою. Я держусь. Только не перед ним. Только не сейчас.

— Тебе плохо? Принести воды? — голос Микеле звучит искренне встревоженно.

— Пошёл ты, — рычу я. — Передай стакан вон лучше ему! — я киваю в сторону Сальваторе, чувствуя, как ненависть обжигает горло. — Чтобы он хоть немного остудил свои мысли, которые прыгают в его глазах, когда он смотрит на эту шлюху!

Микеле усмехается. Он делает шаг ближе и еле слышно говорит мне:

— Хочешь, я немного расскажу тебе о крысах?

Я прожигаю его взглядом.

— Ты издеваешься?

— А ты всё-таки выслушай, сестра, — его пальцы сжимаются на моём запястье, не давая мне возможности уйти. — Думаю, тебе понравится мой рассказ. Они умеют проникать тихо, но как только их глаза находят жертву — их мозг отключается, и именно это приводит их к смерти.

Микеле наклоняется ещё ближе. От него пахнет мятным табаком, и этот запах — единственное родное в этом Аду.

— Если сможешь выбраться, — шепчет он, — то беги через сад.

— Сад? — переспрашиваю я.

— В нашем саду завелась крыса, Луиза, — продолжает Микеле. — И, как оказалось, она слишком живучая. Я бы с радостью помог тебе, сестра, но вы оба, мать его, сломали все мои планы!

Я не успеваю переварить его слова, ведь в следующую секунду сильные руки подхватывают меня за талию, и мир переворачивается. В нос бьёт запах этой чёртовой апельсиновой карамели.

Альдо вскидывает меня на плечо.

Я пытаюсь вырваться. Бью кулаками по широкой спине под крики людей Романо:

— Кровь! Кровь! Мы хотим увидеть кровь!

Если выберешься, беги через сад. В нашем саду завелась крыса.

Крыса...

Крыса!

И я снова бьюсь в руках этого ублюдка, только сама не понимаю, почему я делаю это намного сильнее. Но меня уже затаскивают внутрь дома.

— Отпусти! Отпусти! Нет!

— Куда? — слышу я голос Альдо сквозь собственный крик.

Я поднимаю голову и вижу, как моя бабушка кивает ему в сторону одной из спален. И впервые я вижу Джулию такой бледной.

Альдо вносит меня в комнату и швыряет на кровать. Я ударяюсь спиной о матрас и вжимаюсь в изголовье кровати, вцепляясь пальцами в резные деревянные столбики.

Я перестаю дышать, когда вижу в руках Альдо боевой нож.

Он подходит ближе. Его пальцы скользят по моей щеке. Я отворачиваюсь, но он перехватывает мой подбородок и заставляет смотреть не на него, а на клетку.

— Луиза... — шепчет Альдо. — Такая же прекрасная, как твоя мать. И такая же несчастная. — Я молчу, потому что мои глаза прикованы к его ножу. — Я бы с радостью сделал всё просто, — продолжает он, — но правила гласят, что месть должна быть красивой.

Я чувствую, как его рука скользит вниз по моему телу, нащупывая подол платья, и он задирает его до талии, обнажая мои бёдра. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он прижимает меня к постели, наваливаясь сверху.

— Это будет больно, — говорит он, и его губы растягиваются в довольной улыбке. — Но потом ты станешь по-настоящему прекрасна, жена моя.

Лезвие касается моей кожи, и мой дерьмовый муж рассекает мою кожу чуть ниже пупка. Жгучая боль пронизывает мой живот.

— Прекрасная, прекрасная Луиза, — шепчет мне Альдо, наклоняясь к моему уху, и я чувствую, как его язык проводит по моей шее, оставляя влажный след. — И такая несчастная.

Он проводит пальцем по только что сделанному разрезу и нажимает на край раны. Я чувствую, как струйка крови скатывается вниз, оставляя горячий след на моей коже.

«Ты помнишь, куда нужно бить?»

— неожиданно проносится в моей голове.

— Не помню, — шепчу я.

И в следующую секунду мои руки обхватывают его запястье с ножом. Я сжимаю его пальцы, направляя лезвие туда, куда хочу больше всего — а именно в моего новоиспечённого супруга.

Нож входит в его руку.

Я отталкиваю этого ублюдка от себя. Он падает на колени рядом с кроватью, но я не смотрю на него. Мне плевать на него!

Сад..

. Мне нужно в сад.

Я выбегаю в коридор и слышу, что Альдо бросается за мной.

Сердце колотится где-то в горле, лёгкие горят, ноги подкашиваются от страха и адреналина. Но я бегу и не слышу ничего, кроме одного слова, которое поставилось на повтор в моей голове.

Сад... Сад... Сад...

Оно гонит меня вперёд, не давая остановиться.

И наконец-то я выбегаю в наш

сад

, и мой взгляд сразу же цепляется за высокий мужской силуэт.

Я знаю эти плечи, эту осанку...

— Луиза, — слышу я голос Сальваторе. Мне абсолютно плевать на него, как и ему было на меня!

Холодный ночной воздух бьёт по моему пылающему лицу, а я бегу к этому тёмному силуэту, и я не знаю, к чему это приведёт, но я, мать его, хочу ещё раз ощутить то тепло, которое мне дают только руки

Марса Леклерка

.

Даже сама не верю в то, что говорю, но это так!

—

Принцесса

, — еле слышно выдыхает он, когда я падаю в его объятия.

И тепло разливается по моему телу.

Он разворачивает меня к себе спиной. Его нож распарывает корсетную ленту и это дерьмовое платье падает к моим ногам.

Я наконец-то делаю глубокий вдох, когда чувствую, как руки в кожаных перчатках смыкаются на моей талии. Они подхватывают меня и усаживают на сиденье машины. Я обессиленно откидываюсь на спинку, прикрывая глаза.

Ворота перед машиной разъезжаются.

И я бы могла сделать ещё один вдох, но не могу, потому что знаю, что всё получилось слишком просто.

А в жизни ничего ценного не достаётся легко.

Глава 30. РЫЦАРЬ

Тишина. Я не знаю, сколько она уже длится между нами.

Достаю из кармана брюк пачку

Marlboro

и протягиваю ей последнюю сигарету. Луиза молча зажимает её между своими пухленькими губами, и я чиркаю зажигалкой. Она быстро раскуривает её, и терпкий аромат дыма, перца и вишни заполняет мою машину.

Я делаю глубокий вдох, и наконец-то мои руки перестают дрожать.

Она рядом. И мне теперь плевать на всё, что будет дальше.

Моя принцесса рядом...

Отвожу взгляд от дороги и перевожу на неё.

— Зачем ты приехал? — выдыхает Луиза вместе с клубами серого дыма.

Я молчу.

— Почему ты ждал меня? — продолжает она.

Но я снова молчу.

— Зачем тебе это всё? Зачем тебе я и все эти проблемы? Ты ведь понимаешь, что у тебя теперь будут проблемы? Зачем они тебе?

И я опять молчу. А теперь и она вместе со мной.

— Куда мы едем? — спрашивает Луиза после слегка затянувшегося молчания. — Ты вообще собираешься мне отвечать?

Она поворачивается ко мне, и я чувствую её прожигающий взгляд на своём лице.

— Ты что, оглох? Или онемел?

Я резко бью по тормозам. Машина визжит и останавливается возле небольшой церквушки, которую едва видно в свете луны.

— Что ты делаешь? Куда ты? — рычит она мне, но я уже выхожу из машины и блокирую двери, запирая принцессу внутри. Луиза дёргает ручку, колотит кулаком по стеклу, кричит что-то, но я не оборачиваюсь.

Вокруг ни единой души. Слышно только, как стрекочут цикады в тёплой сицилийской ночи.

Я бью в старую деревянную дверь, но мне не открывают. Я бью снова и снова, пока дверь не приоткрывается, и я не встречаюсь с немного усталым лицом мужчины с взлохмаченными седыми волосами.

— Вам нужна помощь? — немного растерянно спрашивают меня на итальянском.

— Есть разрешение на венчание?

— Простите, но вам лучше прийти после восхода солнца, и тогда я смогу...

Я навожу пистолет прямо священнику в лоб. Его сонливость исчезает, как по волшебству.

—

C'è il permesso per la cerimonia nuziale in chiesa?

— переспрашиваю я, и что-то подсказывает мне, что теперь он даст мне нужный ответ.

(ит. Есть разрешение на венчание?)

— Да, — бормочет он. — Есть разрешение, его выдали мне...

Он смотрит на дуло, потом на меня. Его рука тянется к нагрудному карману. Он достаёт Библию, из которой вынимает сложенный лист бумаги.

— Верю на слово, — отвечаю я и хватаю мужчину за ворот его одежды.

Я тащу его к машине. Священник спотыкается, пытается замедлить мой шаг, но я слишком крепко держу его.

— Я, конечно, дерьмовый человек. Но церковь, говорят, прощает даже таких грешников, как я. Или я ошибаюсь?

— Я... нет... то есть да...

— Вот и славно, — довольно улыбаюсь я.

Моя улыбка становится шире, когда я вижу выражение лица Луизы. Она в шоке.

Открываю дверь машины.

— Выходи, — бросаю я, но она не шевелится. — Выходи, я сказал, принцесса. Или мне заставить тебя это сделать?

— Я не боюсь тебя, — отвечает она мне, недовольно скрестив руки на груди.

— Тогда выходи.

И Луиза выходит.

— Читай, — рычу я священнику, указывая дулом пистолета на Библию в его руке.

Он мешкается. Переводит взгляд с меня на Луизу, на пистолет и снова на меня.

— А... девушка? Она согласна?

Я ставлю пистолет на взвод.

— Читай! — повторяю я, утыкая дуло прямо ему в лоб. — Читай, мать твою!

Мужчина вздрагивает и начинает тараторить священные строки. Его голос дрожит, но он читает, потому что знает, что если перестанет читать, то быстро отправится на ковёр к своему Боссу.

— А если девушка не согласна? — шепчет мне Луиза, когда я опускаю руку с пистолетом и делаю шаг к ней.

Господи, как же мне нравится этот малиновый оттенок на её губах, когда она нервно прикусывает их. Я бы смотрел на это вечно...

— Так останови его, — отвечаю я ей.

Но в ответ на мои слова Луиза выпускает лишь судорожный вдох, потому что я аккуратно стягиваю чёрное пальто с её плеч. Тяжёлая ткань падает к стройным женским ногам, и я наконец-то могу насладиться этой прекрасной картиной.

Луиза Монтальто, облачённая в белое кружевное бельё и белые чулки, которые так красиво сидят на её бёдрах...

Эта девушка оказалась не просто самой красивой женщиной, которую я видел в своей жизни. Она стала моей единственной молитвой, которую я осмеливаюсь произнести вслух. Которую я хочу читать не для искупления души, а для того, чтобы сгореть в аду вместе с ней...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мои пальцы начинают скользить по её плечам, находят тонкие бретели и слишком аккуратно стаскивают их вниз. Кружевной бюстгальтер сползает, обнажая женскую грудь, и я слышу, как священник запинается на середине фразы.

— Читай, — рычу я, не отрывая взгляда от лица Луизы, которое вспыхивает румянцем.

—

Ti prendo come mia sposa...

— шепчет священник, только вот его голос уже звучит для меня словно из-под воды. —

Davanti a Dio e a questi testimoni...

(ит. Я беру тебя в жёны... Перед лицом Бога и этих свидетелей...)

И я довольно улыбаюсь, когда вижу, как соски её прекрасной груди твердеют от тёплого ночного ветра.

— Останови его, — шепчу я ей. — Скажи «нет», и я отпущу тебя. Скажи «нет», и это всё прекратится. Скажи «нет», и ты будешь свободна. Свободна от меня.

—

Che i cieli benedicano questa unione...

— продолжает священник. —

E possa questo sacramento diventare per voi fonte di grazia...

(ит. Да благословит небо этот союз... И пусть это таинство станет для вас источником благодати...)

— Останови его, принцесса, — выдыхаю я, опустившись перед ней на колени. — Пока ещё не поздно.

Но Луиза не произносит ни слова и лишь не сводит своих больших прекрасных глаз с моего лица. И в этом молчании — не доверие и не вызов, а то самое безумие, которое давно связало нас крепче любых священных слов.

Я беру её ногу и аккуратно кладу себе на плечо. Медленно стягиваю с неё чулок. Чувствую, как Луиза вздрагивает, когда мои губы почти касаются её колена. Потом снимаю и второй.

— Останови его, — повторяю я ей, когда мои руки ложатся на её бёдра.

Но она молчит, и я, уже не думая ни о чём, стягиваю с Луизы трусики. И тут же слегка оборачиваюсь, когда слышу странный звук — священник едва не роняет Библию.

—

Padre...

— шепчу я. — Продолжайте.

Он нервно сглатывает и продолжает читать.

Я поднимаюсь на ноги и начинаю сам медленно снимать с себя одежду. Сначала ремень, за ним брюки, и бельё. Мне нравится, как меняется её выражение лица, когда она замечает, что я уже чертовски возбуждён.

Мои пальцы расстёгивают пуговицы рубашки, и лёгкая ткань быстро падает к её стройным ногам. И её большие голубые глаза сразу же начинают изучать мою грудь, а точнее — шрамы, которые украшают мою кожу.

Луиза стала единственным человеком в моей жизни, который увидел их.

—

Che tu possa essere benedetto e felice

, — наконец-то заканчивает священник.

(ит. Да будете вы благословенны и счастливы,)

— Благодарю, святой отец, — шепчу я священнику, не отрывая взгляда от принцессы. — Я обязательно сделаю пожертвование.

Он не отвечает мне, но я слышу, как быстро он бежит обратно в свою церковь.

— Теперь я ответил на все твои вопросы?

— Теперь у меня их стало лишь больше, — еле слышно отвечает в ответ Луиза. — Кто... кто ты такой?

— Плохой человек, которого представили к тебе не менее плохие люди, — честно отвечаю я. — Но всё, что я делал с тобой, я делал вопреки заключённому договору и только по своей воле.

— Я не об этом... — выдыхает Луиза, когда я медленно укладываю её обнажённое тело на капот своего автомобиля. Она вздрагивает, но не отводит от моего лица своего взгляда. — Кто ты теперь мне?

— Я твой муж, — отвечаю я, нависая над ней. Мои руки сжимаются на её бёдрах, притягивая её к себе.

— По законам

Коза Ностры

— нет.

— Да плевал я на твою

Коза Ностру

! — рычу я прямо ей в шею. — Есть только одно существо, перед которым Дьявол готов встать на колени — это Бог. А Бог только что сделал тебя моей.

Она открывает рот, чтобы ещё что-то сказать, но я не даю ей этого сделать.

Не в силах больше вести этот разговор, я резко подхватываю ее под бёдра и глубоко вхожу в неё. Без предупреждения и какой-либо книжной нежности.

Она выгибается подо мной, её голова запрокидывается назад, обнажая шею.

— Он немного больше моего ножа, — шепчу я ей в губы, чувствуя, как острые ноготки впиваются в кожу моих плеч. И я надеюсь, что на моей коже останутся алые полумесяцы. — Но я думаю, ты справишься.

Я делаю глубокий толчок бёдрами и сам замираю от ощущений, которые получаю.

Как же это невероятно — быть внутри женщины. Теперь я понимаю, почему это было

запрещено.

Моя принцесса дрожит подо мной, и я вижу, как она закусывает губу, чтобы не закричать.

— Не смей сдерживать себя, детка, — говорю я и просовываю два пальца ей в рот, заставляя открыть его. — Я хочу услышать твой крик. Мне он жизненно необходим.

Тихий, сдавленный звук вырывается из её горла, и я чувствую, как её тело расслабляется, принимая меня ещё глубже.

Нет, не то... мне нужен крик. Я мечтаю о крике её наслаждения. И я снова делаю толчок бёдрами. Луиза выгибается подо мной, её голова запрокидывается назад.

И теперь я понимаю, почему Адам махнул рукой на Рай. Потому что то, что происходит между нами, намного слаще всякого Рая...

Мои руки начинают жадно гладить её тело, скользя по её бёдрам, по животу, и груди. Я чувствую, как она вся напрягается, когда мой палец случайно касается пореза на её животе.

Он свежий. Мать его! Свежий ножевой порез. Те ублюдки сделали моей принцессе больно!

Во мне закипает ярость. Я беру нож, который лежит на капоте рядом с нами, и резко вспарываю её кожу ещё сильнее — прямо по старому разрезу.

— Твоя боль — только моя. Твой страх — только мой. Каждая твоя отрицательная эмоция принадлежит мне, — рычу я, входя в неё ещё глубже и жёстче. — Потому что только я могу забрать их и вернуть тебе как самое сладкое наслаждение.

И я надавливаю лезвием ещё сильнее, не просто углубляя порез, а делая его своим.

Именно в этот момент Луиза громко вскрикивает. Именно в той тональности, которая мне была нужна.

— Послушная девочка, — шепчу я ей, и её тело начинает двигаться в такт со мной. — И ты была права, принцесса. Сегодня мы нарушили все возможные правила. И это оказалось чертовски

приятно

.

Я ускоряю темп. Каждый толчок в ней становится лишь отчаяннее.

Луиза Монтальто горит подо мной. А я горю вместе с ней.

— Ты... ты когда-нибудь снимал её? — запыхавшимся голосом шепчет мне Луиза, и её пальчики впиваются в верёвку на моём торсе.

— Нет, — честно отвечаю я.

— Зачем она... тебе?

— Она напоминает мне, кем я должен быть.

— Ты когда-нибудь снимал её?

— Нет.

— Даже когда был с женщиной?

— Я никогда не был с женщиной... полноценно, — честно отвечаю я, и она замирает подо мной. — Я никогда ни с кем не был так, как сейчас с тобой, Луиза.

— Но... Но ты не можешь быть девственником...

Мы замираем. Она смотрит на меня, пытаясь понять, шучу я или нет.

— Миньет? Кунилингус? Флагелляция? Петтинг? Фистинг? Стим? — От этих слов Луиза краснеет ещё сильнее. — Они считаются потерей девственности?

Она смотрит на меня, приоткрыв рот.

— Ты просто перечислил всё, что знал?

— Я перечислил всё, что пробовал с женщинами, — честно отвечаю я.

— Не знаю. Наверное, нет.

— Тогда пару минут назад я был девственником, — ухмыляюсь я в ответ, сделав резкий толчок бёдрами в ней.

Луиза снова вскрикивает, но уже не от боли.

— Ты шутишь? — не смотря на наслаждение, выдыхает она.

— Нет. Мне нельзя было этого делать по профессиональной инструкции.

И Луиза забирает нож из моей руки. Её пальцы обхватывают рукоятку, и она вспарывает верёвку на моём торсе, позволяя мне впервые за многие годы сделать полноценный вдох.

Она освобождает меня...

— Зря ты это сделала, детка, — выдыхаю я. — Без них я больше не смогу сдерживать себя.

— И не нужно.

Её слова действуют на меня как красная тряпка на быка. Я выпускаю утробный рык, обхватываю принцессу руками и меняю позу — ставлю это прекрасное создание на четвереньки на капоте моей машины.

— Повтори это ещё раз, — шиплю я ей на ухо, намотав её золотистые волосы себе на кулак.

— Не сдерживая себя, — послушно выдыхает Луиза.

Наконец-то я могу сделать это так, как я мечтал. Я начинаю грубо трахать принцессу. И теперь мне нравится то, что я слышу, ведь она не только кричит, она молит меня... молит не останавливаться.

И я не останавливаюсь.

В этот момент она похожа на прекрасную дикую кошку. Её тело изогнуто, голова запрокинута назад, и каждый мускул её спины напряжён, как перед прыжком.

Её бёдра поднимаются мне навстречу, и я чувствую, как она сжимается вокруг меня, притягивая глубже, не желая отпускать.

Я слышу, как её дыхание становится прерывистым, как она пытается сдерживать стоны, но не может. Её пальцы скребут по капоту, и я знаю, что она оставит свои следы на моей машине. И я хочу, чтобы они там были!

От такого бешеного ритма Луизе не нужно много времени. Её тело начинает дрожать подо мной и она громко кончает, впуская меня ещё глубже. И в этот момент я теряю себя. Всё внутри меня сжимается, а потом взрывается осколками, разлетаясь по ней.

Всё, что я сдерживал годами — я отдаю ей. Я кончаю в свою принцессу. А она жадно принимает каждую частицу меня в себя.

Я отдаю ей всё — не только тело, но и ту часть души, которую никто никогда не видел.

— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал... —

Она стала моей самой тёмной комнатой, в которой я запер все свои желания. И сегодня я сломал замок. И теперь я не хочу выходить. Никогда.

— Последствия будут ужасны, — шепчу я, утыкаясь лицом в её волосы.

— Да...

Я поднимаю её голову за волосы — мягко, но властно, заставляя её запрокинуть голову назад.

— Меня зовут Марсель.

— Марсель?

— Это моё настоящее имя. Не рабочий псевдоним. А то самое имя, которое мне дали при рождении. И то, которое я похоронил много лет назад.

— Марсель, — повторяет она, пробуя моё имя на вкус. — Марсель... Красиво, но звучит как погибель.

— Твоя гибель будет самой красивой, принцесса, обещаю, — отвечаю я ей, оставляя поцелуй на её влажных от пота волосах.

— Что будет дальше с нами, Марсель?

— Понятия не имею, — честно отвечаю я. — Но кажется, я нашёл нам дом.

Она приподнимает голову, опираясь на локти, и смотрит туда же, куда и я. В конце дороги, среди оливковых деревьев, освещённых луной, стоит небольшой дом. Белые стены, местами облупившиеся, потрескавшаяся черепица на крыше. Это место явно давно не навещали хозяева.

— Там?

— Там.

— Они найдут нас. — Её голос звучит устало, но в нём нет паники. — Мои братья контролируют каждый дюйм этой земли.

— Мне неважно, что будет завтра, — отвечаю я, прижимая её к себе.

Я обхватываю её руками и аккуратно снимаю с машины. Подхватываю её на руки. Луиза прижимается щекой к моей груди.

Принцесса наконец-то стала доверять мне.

И эта ночь могла бы стать самым лучшим временем в моей жизни.

Если бы не одно «но».

Я наконец-то нашёл его.

Того, кого искал всю свою жизнь.

Того, кто поставил меня на этот грешный путь.

Того, кто разрушил мою семью.

Я нашёл убийцу своей сестры.

Я увидел его в саду того дома, в тот самый момент, когда Луиза бросилась в мои объятия.

Он стоял в тени деревьев, всего в нескольких метрах от меня.

И судя по его лицу, он тоже узнал меня.

Глава 31. ПРИНЦЕССА

Он — запретный. Он — порочный. Он — чокнутый. Но есть одно решающее «но»: рядом с ним мне тепло. И я всю свою жизнь искала это тепло, но вот безумие — я нашла его в руках истинного сумасшедшего.

Он знает мои тайны, знает, кто я есть на самом деле. Он знает Луизу Монтальто не по её фамилии и родословной. Он знает меня настоящую, без масок и прикрас. И он получает особенное удовольствие от меня настоящей. Извращённое, но такое искреннее.

Ему нравится, что я порочная. Нравится настолько, что он решил сделать меня своей...

Крепкие руки подхватывают меня за талию, и я чувствую, как мир переворачивается. Я не сопротивляюсь. Я вцепляюсь пальцами в его плечи, прижимаясь к обнажённой мужской груди, чувствуя, как его сердце бьётся под моей щекой.

Он вносит меня в дом, который случайно заметил в гуще деревьев. Мне в лицо ударяет запах пыли. Марсель аккуратно ставит меня на ноги, и только когда мои ступни касаются пола, я поднимаю голову и замираю.

Нет, меня не оттолкнули потрёпанные стены. Я перестаю дышать от надписей.

Все стены этого дома исписаны одним и тем же символом — переплетённые между собой две буквы

С&С

. Они вписаны друг в друга, как два тела в одном объятии. И написаны они кровью.

Стены. Окна. Разбитые зеркала. Даже потолок и пол. Везде. Десятки, а может, и сотни раз — лишь

С&С

. Снова и снова.

— Вау, — выдыхает Марсель, оглядываясь. — Отличное дизайнерское решение. Тот, кто это делал, явно хотел запечатлеть своё безумие навечно.

И среди этого безумия я натыкаюсь на единственную комнату, которая не помечена символами. Она абсолютно пустая, как и все остальные, — ни мебели, ни вещей. Но в самом её центре стоит большая старинная ванная на ножках-лапках.

Я делаю шаг к окну и замечаю на стекле снова два этих символа. Но в этот раз они взяты в сердце. Так аккуратно, будто тот, кто их рисовал, не просто оставлял знак, а выводил молитву.

— Это был некто, помешанный на любви, — еле слышно выдыхаю я, подойдя вплотную к окну.

Провожу пальцами по контуру кровавого сердца и чувствую, как по телу пробегает дрожь.

С&С...

— Как ты думаешь, чья это была кровь? Того, кто любил, или того, кого любили? — шепчу я, не оборачиваясь.

Марсель подходит ближе. Я чувствую его присутствие за своей спиной.

— Неважно, чья именно, важно лишь то, что им обоим было больно, — отвечает он мне, а я снова медленно провожу пальцами по контуру красного сердца на стекле.

И я чувствую, как на моей коже выступает испарина, потому что каждое моё прикосновение к этому стеклу отдаётся пульсирующей болью во всём моём теле, словно я касаюсь собственной оголённой раны.

Я буквально ощущаю, как лезвие касается моей кожи и как оно располосовывает вену на моей руке.

Такое невозможно, но я чувствую это. Каждую каплю, которая стекает по чужой руке. Каждый удар сердца, которое билось в этой комнате. Будто я — и есть та, кого любили до безумия, и та, кого убивали любовью...

— Что с тобой? — слышу я голос Марселя, но он доносится до меня словно издалека.

Я не отвечаю. Я смотрю на свои пальцы, которые снова касаются стекла, и так отчётливо ощущаю, какими липкими они становятся. Хотя они чистые. Но я чувствую чужую кровь на своей коже.

Как? Как это возможно?

— Луиза? — снова зовёт меня Марсель. Его голос становится ещё ближе, но я не оборачиваюсь.

Меня трясёт от страха. Пальцы дрожат, дыхание сбивается, сердце колотится где-то в горле. Но при этом меня завораживает то, что я вижу. Я не могу отвести взгляд. Я не могу остановиться. Я чувствую то же самое, что чувствовала тогда, когда водила пальцами по окровавленной блузке моей матери...

— Обними, — шепчу я, не отрывая глаз от надписи на стекле, через которое так хорошо видно дорогу, ведущую к этому дому. — Прошу тебя, обними меня...

Крепкие руки смыкаются на моей талии. Я чувствую его тепло, его дыхание на своей шее, но я всё равно не могу успокоиться.

— Послушай, Луиза. Я не хочу этого делать, но я должен... — как-то слишком аккуратно начинает Марсель. И его пальцы сжимаются на моей талии чуть сильнее. — Я должен задать тебе это вопрос... В том саду, когда ты бежала ко мне... кто был в том саду ещё, кроме нас?

— Зачем ты задаёшь мне этот вопрос? — шепчу я, чувствуя, как внутри разрастается холод.

— Не спрашивай это. Просто ответь мне, принцесса, — мужской голос становится почти умоляющим. — Кто был в том саду?

— Только мои братья, — честно отвечаю я. — Только Микеле и Сальваторе.

— Ты уверена?

— Да.

Мужское тело напрягается за моей спиной. Каждый мускул становится каменным, и я слышу, как у Марселя сбивается дыхание.

Я решаюсь поднять свои глаза на него.

— А кто-то из твоих братьев когда-то бывал во Франции? — сглотнув, продолжает Марсель.

— Микеле как-то взбунтовался и уехал жить в Европу, — говорю я, сама не понимая, почему каждый слог обжигает мне горло. — Он рассказывал, что на какое-то время оседал в Париже. Но это было давно... А почему ты спрашиваешь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но он молчит в ответ, а я уже вижу, как его глаза заполняет такая знакомая мне темнота.

Я видела её в тот момент, когда он вырезал язык тому парню из ночного заведения.

И я видела её, когда он вложил в мои руки коробку с отрезанным членом Вика Салери...

— Микеле, значит, — ухмыляется он на мои слова. — Дай-ка угадаю. Он курит дерьмовые ментоловые сигареты?

Я положительно киваю головой на его вопрос и вижу, как его зрачки расширяются ещё сильнее, поглощая весь оставшийся свет.

— Марсель... — шепчу я. — Почему ты спрашиваешь меня об этом?

Но он молчит. А потом резко отпускает меня из своих рук.

Он выходит в другую комнату. И тишина, которую он оставляет за собой, становится громче любых его слов.

Меня начинает трясти. Я пытаюсь успокоить себя, обхватить себя руками, но ничего не выходит. Мне становится холодно. Так холодно, что я перестаю ощущать свои пальцы.

И всё потому что я чувствую холодное дыхание на своей коже.

Оно касается моего плеча, скользит по шее, забирается под кожу, туда, где бьётся сердце. Я не слышу звука. Я не вижу никого рядом. Но я знаю — оно здесь.

Смерть дышит мне в затылок.

Говорят, люди умеют предчувствовать несчастье.

Я не знаю, правда ли это, или это просто выдумки, чтобы оправдать слабость. Но сейчас я чувствую его.

Оно дышит мне в затылок. Оно ждёт меня. Оно ждёт нас обоих.

Глава 32. РЫЦАРЬ

Я не свожу глаз со спящей Луизы. Её влажные золотые пряди разметались по деревянному полу. Она вздрагивает во сне, и я вижу как красиво на её лбу выступает испарина.

Она снова мучается во сне, борется с кем-то.

А я понятия не имею с кем. И как бы мне не нравилось то, что не я - источник ее агонии, но мне чертовски нравится видеть то, что я вижу.

Луиза Монтальто разбудила во мне самые мерзкие потребности, и я, мать её, никогда ещё не чувствовал себя так охренительно. Она не просто сломала меня — она вырезала себе место в моей тьме.

И я не просто наблюдаю за ней. Я наслаждаюсь. Как хищник, который уже насытился своей жертвой сполна и теперь просто смотрит, как она красиво бьётся в агонии

Её дыхание становится прерывистым, и я слышу, как она тихо стонет, пытаясь вырваться из своего кошмара. Я снова делаю резкий толчок бёдрам.

Луиза что-то бессвязно шепчет в ответ, её губы дрожат, и я наклоняюсь ближе, чтобы услышать её слова.

— Громче, детка, — шепчу я ей, снова глубоко входя в неё. И я чувствую, как её тело подчиняется моему ритму. — Скажи мне то, что я хочу услышать.

— Нет… — выдыхает моя принцесса, но я чувствую, как её тело хочет большего.

— Детка, скажи! — рычу я, начиная срываться на бешеный ритм.

— Марсель… — наконец выдыхает Луиза.

— Умница, — шепчу я, чувствуя, как моё тело взрывается.

И я бурно изливаюсь в свою принцессу.

— Что только что произошло? — еле слышно шепчет Луиза, приоткрыв глаза, и я вижу в них ту же смесь страха и желания, которая всегда появляется у неё после таких моментов.

— Ты кончила, детка, во сне, — отвечаю я, и моя улыбка становится шире. — Дважды.

Я медленно, очень медленно, выхожу из неё, чувствуя, как она сжимается вокруг меня в последний раз. Луиза выгибается, запрокидывает голову назад, и её глаза закатываются от удовольствия, а на её щёках сразу же вспыхивает этот чёртов яркий вишнёвый румянец.

Я не знаю, почему она краснеет так красиво. Но я уже так крепко подсел на это, что мне уже никогда не слезть.

— Тебе снова приснился кошмар?

Луиза кивает на мой вопрос.

— Мне сно-сно... снова снился

он

. Я думала, что моим демоном был ты, но это…

— Я — твой демон! — рычу я, впиваясь пальцами в её волосы. Я притягиваю её лицо к своему. — И я не позволю никому другому забирать твои кошмары. Они мои. Ты — моя. И даже в Аду ты будешь видеть только меня!

Оставляю поцелуй в её влажный от пота лоб и опускаюсь рядом с ней на пол.

Я понятия не имею, сколько времени мы уже провели в этом доме. Но, сказать по правде, мне кажется, ей нравится это место намного больеш, чем мне. У моей принцессы странный вкус — но, чёрт возьми, какой интересный! И несмотря на весь этот странный дизайн, я бы тоже с радостью остался в этом проклятом доме навсегда, потому что каждая проведённая с ней секунда была настоящим раем, вход в который навсегда был мне закрыт.

Но рай всегда быстро сменялся адом, когда Луиза задавала мне один и тот же дерьмовый вопрос.

И вот Луиза снова тяжело вздыхает.

— Марсель, — произносит она моё имя, именно в тот момент, когда я касаюсь губами её обнажённого плеча. — Ты так и не ответил мне. Зачем ты спрашивал о Микеле?

Я замираю.

Я всегда знал: семейная жизнь — штука тяжёлая. Но я и представить себе не мог, что настолько.

Брат моей сестры оказался тем, кого я должен убить. И мне не нравится, что наша история начала быть похожей на тот самый малобюджетный бразильский сериал, который всегда хотелось выключить, но приходилось смотреть дальше — потому что нужно же было узнать, чем закончится эта мелодрама.

Родственники...

Теперь я понимаю фразу, что иногда они хуже врагов!

И я понятия не имею, что мне теперь делать...

Днём я смотрю в большие бездонные глаза женщины, ради которой я готов сжечь весь мир. А ночью, стоит мне только на секунду провалиться в сон, я вижу мёртвые глаза своей сестры.

Она смотрит на меня из темноты.

Она ждёт.

И если я с лёгкостью нарушил клятву, которую дал Фабьену, ради Луизы, — то ту, что дал на могиле сестры, я уже не смогу нарушить...

Я прикрываю глаза, шумно выдыхая, и я снова готов взвыть от звука, который разрывает мои перепонки. Я слышу этот чёртов хрип. Все, кого душат, издают его перед тем, как покинуть этот мир. И Мими тоже издала его, только уже после того, как её глаза перестали реагировать на мой голос.

— Марсель, — слышу я голос Луизы.

«Марсель,»

— шумно проносится хриплый голос Мими в моей голове.

Марсель!

Марсель!

Марсель!

Марсель...

Вот чёрт!

Вскакиваю на ноги. Я должен вернуться в тот проклятый дом. Я должен найти его. Я должен заставить его заплатить.

Я должен дать Мими покой.

—

Марсель

, — снова слышу я голос Луизы. — Что с тобой? Ты весь горишь!

Я поворачиваюсь, но поднять свои глаза на Луизу не решаюсь. Сможет ли она простить меня за то, что я сделаю? Скорее всего, нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Марсель, прошу тебя, расскажи мне то, что ты никак не можешь сказать. Я хочу знать правду.

— Прости, но я не могу. — Я беру её за подбородок и провожу большим пальцем по маленькой ямочке.

— Прошу тебя...

Но я отхожу в сторону от неё — туда где сложена моя одежда. Натягиваю на себя брюки, хватаю свою «рабочую сумку», но обернуться на Луизу так больше и не решаюсь. Потому что знаю — если ещё раз увижу её глаза, я не смогу уйти. А я должен идти.

—

Правда или действие

? — слышу я голос за своей спиной, прямо за секунду до того, как моя рука касается дверной ручки.

Её слова прошибают меня током.

— Нет, детка. Мы не меняем правила игры.

— Но мы и больше не играем, — рычит она мне в ответ. — Правда или действие?

Я оборачиваюсь и вижу в её руке зажигалку. Она чиркает ей, освещая своё лицо дрожащим оранжевым светом.

— Ты серьёзно? — усмехаюсь я, поставив сумку на пол.

Луиза заинтриговала меня. Чёрт возьми, она всегда умела это делать!

Я беру стул и сажусь напротив неё. Скрещиваю руки на груди и смотрю на неё в упор.

— Действие, — уверенно отвечаю я. — Давай. Сделай со мной то, что может заставить меня говорить. Или, возможно, даже остановиться.

Она не произносит ни слова. Моя принцесса просто смотрит на меня, а потом медленно встаёт с пола, подходит ко мне и садится на мои колени — лицом к лицу.

— Только давай сразу обсудим правила, принцесса, — рычу я ей на ухо. — Если ты не сделаешь то, что у тебя пару секунд назад сверкнуло в голове, я тебя

накажу

. И в этот раз я за себя не ручаюсь. Ведь я уже настроился, и я терпеть не могу, когда меня обламывают.

Голубые глаза снова темнеют, в них вспыхивает тот самый огонь, который я обожаю. Она медленно подносит зажигалку к моей груди.

— Правда или действие? — снова пробует Луиза.

— Я не меняю ответа, — отвечаю я, не сводя своих глаз с её лица. —

Действие

. Сделай со мной то, что захотела.

На мои слова Луиза не произносит ни слова, а холодный металл уже касается моей кожи, и я чувствую, как жар впивается в мою плоть. Острая, обжигающая боль разливается по груди, но я не шевелюсь.

— Да, детка, — выдыхаю я, но уже не от боли, а от удовольствия. — Выжги на мне то, что ты хочешь. Сделай это!

И она снова проводит пламенем по моей груди. Моя кожа шипит, и едкий запах палёной плоти бьёт мне в нос, но я не останавливаю её, потому что я просто не могу оторвать своих глаз от неё. От её сосредоточенного лица, от её глаз, которые темнеют с каждым новым прикосновением пламени к моему телу, и от её губ, которые она так сексуально прикусывает.

Она делает ещё одно прикосновение.

Моё дыхание становится глубже, и её тоже.

И ещё одно.

Моя грудь резко поднимается на вдохе и медленно опускается на выдохе, и её тоже.

— Господи, не останавливайся, — шиплю я ей, чувствуя, как её бёдра слегка сжимаются. — Тебе нравится, да? Ты вся горишь, детка.

Луиза замирает.

— Не останавливайся, детка, — приказываю я, но она, мать её, не продолжает.

— Я продолжу, если только ты выберешь правду.

Вот это поворот!

Её рука с зажигалкой застывает над моей грудью, и я чувствую, как воздух между нами накаляется до предела.

— И у кого же ты такого нахваталась? — усмехаюсь я ей, не обращая никакого внимания на боль.

— Почему ты спрашивал о Микеле? — дерзко бросает она мне, игнорируя мой вопрос. — Говори! Или я остановлюсь.

Я закрываю глаза. Боль от ожогов пульсирует в такт с моим сердцем, и желание снова почувствовать её прикосновение становится просто невыносимым.

— В квартале Ла-Шапель есть улица, — решаюсь я произнести вслух то, что никогда не решался. — Рю де ла Шапель. Грязная, узкая, там воняет мочой, дешёвым табаком и жареным мясом из забегаловок. Именно на этой улице и прошло моё детство. В одном из обшарпанных многоквартирников я и жил вместе с моей

сестрой

... которую в одну из дождливых осенних ночей изнасиловали прямо на кухонном столе нашей квартиры.

От моих слов Луиза замирает. Её рука опускается, и я вижу, как её лицо бледнеет.

— Продолжай! — приказываю я ей. — Я ведь выполнил условие.

И я беру её руку в свою и чиркаю колёсиком зажигалки.

— Продолжай, — уже молю я её. — Потому что так моя душевная боль перестанет чувствоваться. Только так...

Я сжимаю её пальцы, направляя пламя к своей груди. Кожа начинает снова гореть, боль разливается по телу, но это именно то, что мне и нужно.

— Трое... на одну, — выдыхаю я. — Мне никогда не забыть потную рожу того ублюдка. Он так, мать его, увлёкся моей сестрой, что даже не услышал, как я расправился с его дружками...

Кожа пульсирует. Боль становится почти невыносимой, но толко благодаря этому я могу продолжать говорить дальше:

— Я убил их. Одного за другим. Но главного ублюдка... я упустил.

Я прикусываю губу, чувствуя, как капли крови начинают стекать по моей груди. Боль разливается по телу, смешиваясь с жаром от ожога. Заметив моё состояние, Луиза останавливается, а я так и не успеваю сказать самого главного. Я беру её руку и заставляю её пальцы вдавиться в то, что она нарисовала на моей груди.

— Но вот он успел доделать начатое... Он задушил мою сестру, а я поклялся на её могиле, что найду его и отомщу.

Я заставляю её провести по контуру того, что она нанесла на мою кожу, и меня пробивает током, когда её движение очерчивает две буквы...

М&L

И теперь эти две буквы пульсируют у меня в голове намного сильнее, чем шрам на моей коже.

М&L

— И вот я наконец-то встретил его... — продолжаю я, взяв себя в руки. — Через десять лет я встретил его в саду того дома, из которого увёз тебя.

Лицо Луизы бледнеет. Зажигалка выпадает из её руки и с глухим стуком падает на пол.

— Нет... — выдыхает Луиза. — Ты ошибся...

— Этого ублюдка я бы никогда ни с кем не спутал.

— Это был не Микеле... Он не мог этого сделать! Ты ошибся... Микеле не мог этого сделать!

— Да? — усмехаюсь я в ответ. — Твои братья отдали тебя на растерзание животному. И чтобы ты мне ни говорила, я слышал твои крики из спальни, куда он затащил тебя. И они оба слышали их тоже. И ни один не вошёл туда и не остановил его. Пока ты сама не вышла оттуда.

Луиза вскакивает с моих ног и отбегает от меня в дальний угол комнаты. И я впервые вижу, как слёзы быстрым потоком начинают бежать по её лицу.

Она плачет.

Господи, моя принцесса плачет.

— Ты ошибся... — шепчет она мне сквозь всхлипы. — Ты ошибся!

— Нет. Это исключено. И ты сама подтвердила, что твой брат жил во Франции. И ты сама сказала, что в том саду были только они двое!

— Но ты ведь тоже не вошёл...

— Только потому что люди твоих братьев держали пушку возле моей головы, — честно отвечаю я ей. — И знаешь, мне всегда было плевать, под каким небом разлетятся в разные стороны мои мозги, но мне сказали, что если я сдохну — тебя затащат силой обратно к этому ублюдку по имени Альдо.

— Нет... — снова шепчет Луиза, и я вижу, как её тело медленно сползает вниз, забиваясь в угол. — Они — всё, что у меня есть!

— Эмилия была тоже всем, что у меня было!

— Нет! — кричит она. — Прошу тебя...

Я подхожу к ней. Она дрожит, сжавшись в комок, а я сажусь на корточки перед ней. Мои пальцы аккуратно стирают слёзы с её щёк.

— Я прошу тебя, Марсель... Он же мой брат.

Рана на груди всё ещё пылает. И я знаю, что она будет гореть ещё сильнее, когда я вернусь к ней после того, что сделаю.

Я наклоняюсь к Луизе и касаюсь губами её лба.

— Знай, принцесса, ты имеешь право никогда не прощать меня за то, что я сделаю. Но это не исправит того, что ты моя. Навсегда.

Глава 33. РЫЦАРЬ

Ночной воздух кажется таким тяжёлым, что мне приходится дышать с долгими, глубокими остановками. Внутри меня всё дрожит. Каждая клетка моего тела трепещет, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Адреналин пульсирует в венах.

Сердце бьётся где-то в горле.

Пальцы сжимаются в кулаки, готовые к тому, что должно случиться.

Я долго шёл к этому моменту. И теперь я не могу позволить себе ошибиться.

Есть много красивых высказываний о мести. О том, что она разрушает душу. О том, что она сжигает сердце, или что она не принесёт покоя. Умные люди говорят правильные вещи. Они рассуждают о прощении, о принятии, о том, что боль нужно отпускать. Но я скажу нечто другое.

Месть — самое сильное обезболивающее.

И нет, это не холодное блюдо, которое подают с улыбкой. Это горячий укол, который ты делаешь себе в самый разгар боли, чтобы хоть на мгновение забыться.

И ты чувствуешь облегчение. Чистое, почти эфемерное. Как будто кто-то снял с твоих плеч груз, который ты тащил слишком долго. И вот ты наконец-то можешь вдохнуть полной грудью, и тебе даже кажется, что ты снова можешь быть собой, но... ты знаешь, что это иллюзия, ведь это облегчение продлится недолго. А тьма, которую ты впустил в себя, уже останется с тобой навсегда...

Я иду по каменной дорожке сада этого проклятого дома. Вокруг ни души. Ни охранников, ни обслуживающего персонала, ни одного ублюдка в чёрном костюме. Теперь этот дом больше похож на большое кладбище, чем на родовое гнездо сицилийского мафиозного клана.

Подхожу к парадному входу и толкаю тяжёлую деревянную дверь. Она поддаётся настолько легко, что мне на мгновение кажется, будто меня здесь ждали.

Внутри — как и снаружи — никого.

Странно. Я ожидал, что меня встретят пулями, а не тишиной. Что за плохое гостеприимство? Я даже обиделся.

Обвожу взглядом первый этаж. Вокруг беспорядок, который мог бы стать декорацией к одному из высокобюджетных блокбастеров. Пол засыпан осколками, в некоторых местах разбиты окна, дорогая мебель изрешечена пулями, а семейные портреты, висящие на стенах, залиты кровью, которая уже успела засохнуть.

Всё-таки праздник закончился кровавой резней.

Если этот ублюдок уже мёртв, я никогда себе этого не прощу!

Убедившись, что первый этаж полностью пуст, я поднимаюсь наверх по лестнице. Выхожу в длинный коридор — и сразу же замираю, потому что слышу чьи-то тихие шаги.

Кто-то здесь всё-таки есть. Я двигаюсь на звук и останавливаюсь перед слегка приоткрытой дверью.

И кто бы это ни был, надеюсь, у него есть хороший ответ на вопрос, где этот ублюдок. Потому что у меня плохое настроение, и я не люблю, когда меня заставляют ждать.

Бесшумно толкаю дверь вперёд и сразу же замираю.

В спальной комнате, возле распахнутого окна, стоит женщина. Её тёмные волосы разметались по плечам, ветер колышет ткань лёгкого белого халата, делая её похожей на призрака, который застрял между жизнью и смертью.

И я сразу же понимаю её намерения, когда замечаю, как близко её босые ноги стоят у края окна.

— Мне нужен Микеле Монтальто, — выплёвываю я это имя с особым отвращением, и мне плевать, что эта женщина решила сделать с собой. — Где я могу отыскать эту тварь?

На мои слова женщина оборачивается, и к моему удивлению, на её лице появляется улыбка.

— Ты — тот самый, кто увёз Луизу? Я права?

— Мне нужен Микеле Монтальто, — повторяю я и передёргиваю затвор пистолета, но женщина даже не вздрагивает.

— Меня не напугать этим, мальчик. Я всю жизнь прожила с ублюдками намного интереснее тебя, — отвечает она, сделав шаг в мою сторону. — А зачем тебе мой внук?

— Мне нужен Микеле Монтальто, — цежу я сквозь зубы, ставя пистолет на взвод.

— Давай так: если твоя история мне понравится, я расскажу тебе, где он. — Я усмехаюсь. Ну и старая же стерва! — А если ты пришёл мстить за то, что он разбил твою смазливую физиономию в нашем саду, то...

— Я пришёл сюда не беседовать, — говорю я и делаю шаг вперёд. Я хватаю её за халат и притягиваю к себе так, что ухоженное женское лицо оказывается в сантиметре от моего. А она даже не сопротивляется. Она улыбается, чёрт бы её побрал. — Где он? — рычу я, чувствуя, как внутри меня начинает закипать всё, что я сдерживал годами. — Где этот ублюдок?

— Как там Луиза? — говорит она, и я слышу в её голосе то, что не хочу слышать.

Я сжимаю ткань её халата ещё сильнее.

— Что? Вы хотите знать, как она, после того как сами отдали её этому ублюдку?

Женщина усмехается. Но в этой усмешке — столько горечи, что у меня во рту появляется привкус пепла... от её сожжённой жизни.

Горько и мерзко настолько, что мне хочется прополоскать свой рот... водкой.

— Неправда. Я любила эту девочку. Намного больше, чем её братьев. И всё потому, что в ней не было ничего от Монтальто. Но я не могла находиться рядом с ней, потому что от неё веяло предательством. Предательством того, кого я вырастила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— О, мадам, — отвечаю ей я, закатив глаза, — вам бы мемуары написать про вашу нелёгкую жизнь, я уверен, у вас нашлось бы много фанаток. Но меня не волнуют ваши душевные терзания. Просто скажите мне, где ваш внук, и тогда вы сможете сделать то, что хотели.

— Зачем он тебе?

— Я хочу убить его, — честно отвечаю я этой женщине, разговор с которой уже начал меня утомлять. — И если вы просто пытаетесь оттянуть время, то мне придётся нарушить все ваши планы.

Я киваю в сторону окна, от которого она отошла пару минут назад.

— Вы умрёте с дыркой во лбу. И это будет не так эстетично, как прыжок. Так что выбор за вами.

Она молчит. А потом я замечаю, как уголки её уставших глаз становятся влажными.

Ну за что мне всё это? Я терпеть не могу мелодрамы!

— Луиза не простит тебя, если ты убьёшь его, — выдыхает эта женщина, сама сделав шаг ко мне. — Она всегда была слишком привязана к своим братьям. Наверное, потому что в её жизни больше никого и не было.

Я шумно выдыхаю, чувствуя, как на моей коже снова пылают те буквы, что Луиза оставила на мне.

— Хочешь, дам тебе совет, мальчик?

— Нет.

— Принимать решения нужно такие, чтобы дорогие тебе люди не страдали от них.

Я горько усмехаюсь на её слова.

— А как же страдания от того, на что однажды ты не решился?

Женщина смотрит на меня, и я вижу в её зелёных глазах понимание. Она знает это чувство. Она знает, о чём я говорю.

— Согласна. Но лучше всегда всё делать на холодную голову.

— Это говорите мне вы? — смеюсь я, кивнув в сторону распахнутого окна.

— Я давно должна была это сделать, — шепчет она мне в ответ. — Но из-за моей трусости в мире добавилось на три ублюдка больше. Мой сын и его сыновья... они уничтожают всё, к чему прикасаются. А Луиза... ей просто не повезло. Ни одной женщине, что вошла в семью Монтальто, никогда не везёт. И я даже рада, что ты забрал её, ведь она никогда и не должна была расти в этом аду.

Моя рука сама отпускает лёгкую ткань женского халата.

— И я всю жизнь жалела, что не сделала это, пока мой сын Винченцо был у меня в животе. Я могла бы остановить всё это. Оборвать род Монтальто, пока он не успел пустить корни. Пока он не успел отравить мир своими ядовитыми плодами. Монтальто приносят только смерть всем, кого встречают на своём пути. — Её голос срывается, и я слышу в нём ту самую боль, которую она носила в себе десятилетиями. — Я могла бы спасти Клару. И Луизу.

Женщина протягивает руку и касается моего лица. Я чувствую холод её пальцев на своей коже, но не скидываю её руку. Я смотрю в её глаза и вижу там ту самую пустоту, которую знаю слишком хорошо. Пустоту человека, который уже попрощался с жизнью.

— Помоги мне, — неожиданно просит она меня. — Прошу тебя, сделай это. Я не могу сделать это сама, потому что самоубийцы отправляются в ад, а я не хочу встречаться там со своим мужем. Но вот зато мученики уходят в рай... Я прошу тебя, сделай это. Я по глазам вижу — ты умеешь делать это профессионально.

— Услуга за услугу, мадам, — шепчу я ей, снова притянув её за лёгкую ткань к себе.

Она ухмыляется на моё предложение.

— Микеле нигде никогда не оседает надолго. Он, в отличие от своего брата, всегда ставит голову выше эмоций. Но до меня дошли сплетни, что последнее время он не вылезает из одного из своих пристанищ. Говорят, у него там завелась любимая игрушка.

Я подтягиваю её ещё ближе. Бабушка Луизы наклоняется к моему уху и шепчет мне адрес этого ублюдка.

Уверенным движением руки я разворачиваю её лицом к окну. Она не то, что не сопротивляется — она даже не вздрагивает. И я резко бью ногой ей в спину.

Женское тело летит вперёд — без крика и какой-либо мольбы.

—

Grazie

, — это всё, что она успевает сказать мне, ведь всего через пару секунд я слышу глухой, тяжёлый звук ударяющегося тела об землю.

(ит. Спасибо)

Скажу честно, я, чёрт возьми, всё-таки надеялся, что она выживет, отделавшись только переломами. Но, по стечению обстоятельств, она насадилась на этот проклятый пик. И кажется, жизнь к ней сегодня была благосклонна.

—

È stato un piacere aiutare, Signora.

(Был рад помочь, синьора.)

Глава 34. РЫЦАРЬ

Несколько часов за рулём — и я стою около пентхауса, адрес которого мне назвали.

Всё время, пока я ехал сюда, я думал лишь о том, как именно я это сделаю.

Я хочу не просто убить его. Я хочу, чтобы он прочувствовал то, что чувствовала Мими.

Я хочу видеть страх в его глазах. Настоящий, животный страх, который появляется только тогда, когда человек понимает, что выхода нет. Я хочу слышать его хрип. Тот самый звук, который издаёт тот, кто уже не может дышать, но ещё пытается. Я хочу увидеть мольбу в его глазах. Ту самую, которую он не видел, когда она умоляла его остановиться.

С

коро. Осталось всего ничего...

Поднимаюсь на самый высокий этаж. Я нервно сглатываю, когда двери лифта разъезжаются перед моим лицом. К моему большому удивлению, дверь в пентхаус оказывается распахнутой настежь, и я, не раздумывая, вхожу внутрь.

Вкус у этого ублюдка, как у всех Монтальто, — хороший. Это трудно не заметить. Панорамные окна, мрамор, дизайнерская мебель...

И никакой охраны.

Слишком самоуверенный тип.

Делаю ещё один шаг, и по перепонкам сразу же бьёт коктейль из мерзких звуков. Шлепки, стоны и рычание. И как бы меня ни мутило от этой какофонии, я всё равно иду на звук.

Прохожу мимо пустой гостиной, где панорамные окна открывают вид на Вечный город. Выхожу на открытую террасу. И замираю.

Посреди пентхауса, прямо под открытым небом, идёт бой. И первое, что бросается в глаза — мокрый от пота и крови мраморный пол, а на нём двое мужчин, которые дерутся друг с другом, как животные.

Высокий, лысый, в рубашке, которая уже не белая, а бурая от крови и пота, активно наносит удары по лицу широкоплечего мужика, одетого в одних чёрных брюках.

Моё внимание приковывает его тело. Оно всё покрыто бессвязными разноцветными рисунками, словно кто-то превратил его кожу в карту чужого безумия.

Черепа, змеи, надписи, а между ними — трещины.

Он стоит ко мне спиной, но даже так я вижу, что эти трещины идут с того места, где у него находится сердце. Они расходятся по всему его телу, как следы от удара, который разбил его изнутри.

И его снова бьют в лицо, а этот псих смеётся, мать его. Он явно получает от происходящего особое удовольствие.

Я останавливаюсь в тени арки и слышу, как остальные собравшиеся тихо начинают перешёптываться именно в тот момент, когда лысый бьёт кулаком в челюсть татуированного. Он сплёвывает кровь на мрамор и громко выкрикивает:

—

Più forte, cazzo!

(ит. Сильнее, блядь!)

Лысый усмехается и наносит удар этому психу прямо в печень. Но вместо всхлипа я снова слышу смех.

—

Ancora!

— рычит татуированный. —

Ancora!

(ит. Ещё! Ещё!)

И я сразу же узнаю его по голосу.

Это он.

Микеле Монтальто.

— Скучно, — громко рычит братец Луизы и резко бьёт с ноги в голову лысому. Тот отлетает и падает спиной на пол. — Ты сегодня решил расслабиться, Марко?

Марко мычит что-то нечленораздельное, пытаясь встать на четвереньки, но ноги его больше не слушаются.

— Кто следующий? — спрашивает этот ублюдок, расставив руки в стороны.

Один из мужчин делает шаг вперёд и начинает быстро расстёгивать пуговицы на рубашке.

— Если мне не будет приятно, я сломаю тебе шею, Алессандро, — предупреждает его хозяин дома.

Новый противник снимает с себя рубашку и швыряет прямо в голову лысому, который больше уже даже не пытается подняться. И, не медля ни секунды, он наносит этой татуированной твари удар кулаком в челюсть.

Микеле слегка трясёт головой, а потом резко обхватывает нападавшего рукой за шею.

Алессандро начинает хрипеть и синеть.

— Я же просил сделать мне приятно! А ты... Ну слишком банально, Алессандро!

Эта тварь делает резкое движение, и даже сквозь музыку я слышу треск, но шею он ему так и не ломает. Только оставляет Алессандро корчиться на полу, схватившись за плечо.

— Есть ещё желающие? — спрашивает Микеле Монтальто, обводя взглядом террасу, но никто не решается. И он обессиленно падает в кресло, которое стоит неподалёку от меня.

Братец Луизы поднимает с полу бутылку с янтарной жидкостью. Делает жадный глоток, а потом расслабленно откидывается на спинку кресла.

Я сжимаю нож в кармане пальто и делаю шаг вперёд, но сразу же замираю, когда этот ублюдок делает призывающее движение указательным пальцем.

Оборачиваюсь и замечаю девушку. Она стоит в дверном проёме в одном белье и медленно выпускает клубы серого дыма вверх, не сводя своих больших зелёных глаз с этого мерзавца. Эта блондинка похожа на модель того самого знаменитого бренда нижнего белья, в которую вложили столько ретуши, что она перестала быть реальной.

Девушка подходит к Микеле и медленно опускается перед ним на колени. Она смотрит на этого мерзавца с той же смесью обожания и покорности, с которой собаки смотрят на своего хозяина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Незнакомка зажимает свою сигарету между пальцами и вставляет между его губ, а потом медленно проводит языком по мужской ключице, слизывая капельки пота и крови, оставшиеся на коже после боя. А этот ублюдок проводит ладонью по её голове. Так гладят любимую собаку, которая всегда знает, как вести себя рядом с хозяином.

Хрупкие женские пальцы касаются того места, где находится сердце, хотя я и сомневаюсь, что оно есть у этого мерзавца. Но он резко хватает её за запястье, заставляя убрать руку. А потом, не давая ей опомниться, надавливает на голову, пригибая к своему паху.

А эта девушка знает, что нужно делать!

Мне всегда плевать на сексуальные пристрастия людей вокруг. Каждый имеет право на реализацию своих тёмных фантазий. Но...

Интересно, она знает, какому дерьмовому существу сейчас отсасывает?

— Мария, — выдыхает этот мерзавец. — Твои синяки зажили, и ты снова поистине прекрасна.

Он проводит большим пальцем по женской скуле, оставляя лёгкий кровавый след. А потом резко подхватывает девушку под бёдра и выносит её с террасы.

Я следую за ними и невольно становлюсь свидетелем настоящей семейной драмы, когда Микеле зажимает ее в тёмном углу прямо в коридоре дома.

— Знаешь... Есть в этом что-то охренительное. Трахать женщину старшего брата. Это грязно. Это порочно. И до мурашек приятно, мать его.

— Тогда почему ты не сделал это, пока я была с твоим братом?

— А ты хотела, чтобы я сделал это с тобой за его спиной?

Девушка отворачивается, а он начинает жёстко трахать её.

— Говори, Мария!

— Нет... — выдыхает она, и её голос срывается на стон. — Не за спиной. Мне всегда было интересно, каково это — принадлежать обоим братьям Монтальто одновременно.

Он рычит что-то ей на ухо, и блондинка вскрикивает, когда его зубы оставляют укус на её шее. Кровь выступает на коже, но она не отдёргивается. Она только сильнее прижимается к нему.

— Говори, Мария!

— Я ведь видела, как ты смотрел на меня... Я видела, как твои глаза скользили по моему телу, когда я выходила из его комнаты. И как ты сжимал зубы, когда я проходила мимо.

Девушка прикусывает губу.

— И я хотела, чтобы вы владели мной одновременно. Чтобы вы оба были во мне. Я хотела, чтобы он видел, как ты кончаешь в меня, и знал, что я принадлежу не только ему. Я хотела, чтобы он ревновал меня к тебе.

— Вот поэтому, Мария, я и не стал этого делать.

С этими словами он кончает в неё.

А я зеваю. Мне надоели эти грязные разговорчики. Я пришёл сюда не для этого.

— Козёл! — рычит эта Мария, резко отталкивая его от себя.

Он громко смеётся и утыкается головой в стену, шумно выдыхая:

—

Che cazzo sono stanco...

(ит. Как же я заебался...)

Я пользуюсь моментом и делаю шаг вперёд. В следующую секунду моя рука уже сжимает его шею. Я прижимаю этого ублюдка к стене.

— Знаешь, это очень благородно с твоей стороны — дать мне кончить, а потом пробить мне башку, — его голос сочится сарказмом. — Умирать с полными яйцами мне бы не хотелось. Спасибо, что позаботился о моём комфорте перед тем, как отправить меня в ад.

— Скажу тебе, как специалист в кастрировании — вырезать полные яйца слишком неприятное занятие. Не люблю возиться с этой липкой массой... Так что я не заботился о тебе, чертов ублюдок.

Он усмехается на мои слова.

— Я заметил тебя ещё когда ты только вышел на террасу. Ты что, обиделся на меня, малыш, за то что я немного разукрасил тебе физиономию?

Грёбаный ублюдок!

Я утыкаю дуло пистолета ему в затылок.

Сейчас я нажму на курок, и его мозги мелкими влажными кусками разлетятся по стене. Кровь, кости, серое вещество — всё смешается в одну тёплую кашу, которая оставит красивый след на этой штукатурке.

И я безумно хочу увидеть это. Увидеть, как этот ублюдок превращается в ничто.

Мне нужно сделать всего одно нажатие, и он станет тем, во что превратил Мими. И только тогда я почувствую облегчение, которого я ждал все эти годы...

— Ну? Почему ты замолчал? Скажи что-нибудь. — Я прижимаю дуло ещё сильнее, чувствуя, как он вздрагивает. — Я хочу запомнить твой последний звук. Я хочу, чтобы он снился мне каждую ночь. Девять лет я слышал её крики каждую ночь. Теперь я хочу слышать твои. Хочу запомнить, как звучит твой страх.

Он пытается повернуть голову, но я не даю ему этого сделать.

— О чём ты, малыш? Ты хоть объясни, за что ты мне сейчас башку-то проломишь!

— Я помню каждую деталь той ночи. Я помню, как ты держал её за волосы. Как ты прижимал её лицом к столу. Как она кричала...

— У тебя всё в порядке с головой?

С этими словами он оборачивается вполоборота, и я, мать его, охреневаю. Это не он.

Не те глаза. Не тот нос. Не та линия челюсти.

— Ты что, замер? Продолжать уже не будешь? — спрашивает меня Микеле, полностью развернувшись ко мне.

Я делаю шаг назад, а потом бросаюсь на него.

— Кто ещё был в том грёбаном саду? Отвечай! Ты был там. Кто ещё? Кто был там?

— Да отвали ты! — говорит он, вырываясь из моей хватки. — Ты что, малыш, чуть не грохнул меня, перепутав с кем-то? А Фабьен уверял меня, что ты у него профессионал!

Слова застревают в горле, потому что я не могу поверить в то, что я ошибся.

Но я видел его! Я видел!

— О, твою ж мать, — выдыхает он, видя моё лицо. — Я бы сгорел со стыда, если бы так глупо сдох.

Я медленно опускаюсь вниз, обхватываю голову руками. Я пытаюсь дышать, но воздух застревает в груди.

Чёрт! Я же видел его! Видел!

Микеле присаживается рядом со мной. Я слышу, как щёлкает колёсико его зажигалки, и через секунду брат Луизы протягивает мне сигарету.

— Я не курю, — говорю я, не поднимая головы. — Тем более такое дерьмо.

Он пожимает плечами и затягивается сам, выпуская дым в потолок.

— А Луиза знает, что ты хотел сделать со мной? — любопытно интересуется Микеле, но я не отвечаю на его вопрос. — Вот маленькая сучка! И она даже не остановила тебя?

И я снова молчу. Я не знаю, что сказать. Я смотрю в пол, а перед моими глазами всё ещё стоит образ того ублюдка в саду.

— Но ты всё-таки передай моей сестре: ей нужно приготовить траурный костюм, — говорит Микеле, и я поднимаю голову. Его лицо становится серьёзным. — Наш отец умер. Она должна быть на прощальной церемонии. И ты, малыш, тоже. Ты ведь почти член семьи, как ни крути.

— Дай угадаю: от сердечного приступа? — спрашиваю я, не сдержавшись.

— Не угадал, — довольно улыбается мне Микеле, и его зелёные глаза темнеют, как у хищника.

— Она не поедет. Мы оба не поедем.

— Твоё мнение никто не спрашивает, малыш.

— Ещё раз назовёшь меня так — и я точно размажу твои мозги об стену.

— Мне плевать на твои чувства, малыш.

С этими словами он выпрямляется и спокойным шагом направляется в сторону террасы. А я беру в руки пистолет и резко выпускаю пулю ему в голову. Микеле в этот момент оборачивается, и пуля пролетает мимо, попадая в стену рядом с его головой.

— А теперь ты мне действительно стал нравиться! — искренне выкрикивает он мне. — Но вот моему старшему брату — нет. И знаешь, он никогда не простит тебя за то, что твой маленький французский член побывал в нашей сестрёнке.

Я не могу сдержать усмешки. И он знает, почему я улыбаюсь. Я видел его член. И... кто бы говорил, мать его?

— Вот только скажи сейчас что-нибудь! — рычит он мне.

Я закрываю рот на невидимый замок.

— Она должна приехать, — продолжает Микеле, застегнув ширинку на своих брюках. — Сальваторе любит красивые картинки. Хочешь быть с ней — привези её туда. Познакомишься с Доном, покажешь ему, что очень хочешь войти в нашу семью. И думаю, что мой братец примет тебя.

— С чего бы это?

— Альдо сдох, и у него сейчас хорошее настроение. Так что...

Микеле протягивает мне маленькую чёрную коробочку. Я открываю её и вижу кольцо с небольшим голубым камнем.

— Ты что это? Я не отвечу тебе взаимностью!

Микеле закатывает глаза, ухмыльнувшись.

— Принесёшь это Дону. Это наши правила, и только соблюдая их, ты сможешь претендовать на неё.

— Луиза и так моя, и я не хочу входить в вашу дерьмовую семейку. И мне плевать на вашего Дона.

— А придётся. Иначе наш Дон уже завтра бросит своих людей на поиски Луизы. А вот тебе... я советую размяться перед этим хорошенько. Ведь, как ты сам сказал, вырезать полные яйца — слишком неприятное занятие. Кстати, куда ты увез её?

Я ухмыляюсь и показываю ему средний палец.

— Сука, — рычит Микеле, но при этом довольно улыбается. — И ещё... — добавляет Микеле, уже повернувшись ко мне спиной. — Мне нужно поговорить с Луизой. Я должен кое-что узнать у неё.

— Какое «кое-что»?

— Это не твоё дело, малыш. Это семейное. А ты пока ещё не семья.

Он уже делает шаг к выходу на террасу, но тут я кричу ему в спину:

— Микеле!

Брат Луизы оборачивается, и я резко бью головой ему в нос. Он отшатывается назад, зажимая лицо рукой. Кровь сочится сквозь его пальцы, а я чувствую, как внутри меня разливается удовлетворение.

— Значит, всё-таки обиделся! — говорит он, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Один-один.

— А ты стал нравиться мне ещё больше!

Глава 35. ПРИНЦЕССА

Моё тело дрожит, и я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть, когда дверь в ванную комнату открывается и на пороге появляется он. Его идеальное лицо искажено усталостью, а руки покрыты засохшей кровью.

И у меня внутри всё переворачивается.

Меня учили быть преданной семье, но моя душа стала предана ему. И это предательство сжигает меня заживо.

Я никогда не смогу выбрать между двумя огнями, но если я сгорю, то пусть это будет в его пламени...

Он входит в ванную комнату, и я чувствую, как воздух становится тяжелее. Я смотрю на него, и чувствую, как пистолет начинает тяжелеть в моих руках.

В эту секунду я не знаю, что хочу больше — убить его или прижать к себе так сильно, чтобы снова почувствовать тепло, в котором я сейчас так нуждаюсь.

Но мои пальцы сжимаются на спусковом крючке, и пуля пролетает прямо рядом с его головой.

— Скажи мне, что ты этого не сделал, — шепчу я и снова нажимаю на спусковой крючок. И эта пуля тоже пролетает всего в нескольких сантиметрах от его лица.

Слёзы начинают душить меня, но я не плачу. Потому что Монтальто никогда не плачут, и сейчас перед ним стоит именно Луиза Габриэлла Монтальто —

принцесса дома Монтальто

.

— Скажи, что ты этого не сделал, — намного громче повторяю я, и снова нажимаю на спусковой крючок.

— Луиза, — по-особенному нежно выдыхает он моё имя.

— Не подходи, — шиплю я и опять выпускаю в него пулю, только вот в этот раз ему под ноги. — Не подходи ко мне!

Я хочу, чтобы он остановился, но он не останавливается и входит в ванну, которая заполнена ледяной водой.

Марсель подходит ко мне вплотную, и дуло пистолета упирается теперь ему в грудь.

— Скажи, что ты этого не сделал! — кричу я, и слёзы быстрым потоком всё-таки начинают течь по моему лицу. — Скажи мне!

Его рука касается моей, и он переплетает наши пальцы.

— Ты уже решила, куда именно ты пристрелишь меня? Нет? — он наклоняет голову, и я вижу, как его глаза темнеют. — Тогда я хочу дать тебе совет: лучше всего целиться в лоб. Мозг умирает сразу, как по щелчку пальцев. Без боли и страха. Я даже ничего не успею почувствовать. Но я... я хочу это прочувствовать. Поэтому лучше — в глотку. Это намного дольше и мучительнее. Я буду захлёбываться в своей крови, не сводя глаз от твоих глаз, принцесса. Я буду чувствовать, как жизнь уходит из меня с каждым новым выдохом. И это, мать твою, будет так интимно, что я скорее отключусь от наслаждения, чем от потери крови.

Марсель говорит это так спокойно, как будто он уже пережил это.

Он берёт мою руку с пистолетом и приставляет дуло к кадыку.

Я не хочу причинять ему боль.

Я не хочу убивать его...

— Но раз ты решила это сделать, то я хочу, чтобы ты получила от этого истинное удовольствие, принцесса, — выдыхает Марсель прямо в мои искусанные до крови губы, и я чувствую, как наши переплетённые пальцы спускаются вниз и касаются моего бедра.

Я вздрагиваю, но только уже не от холода.

Наши переплетённые пальцы скользят по внутренней стороне моего бедра, и он сразу же находит меня. Пальцы — мои или его, мне уже это не понять, — касаются моего клитора и начинают массировать его, медленно, но слишком уверенно. Он всегда делает это с такой тёмной нежностью, что мне становится одновременно тепло и страшно.

Я ещё крепче сжимаю пальцы на рукоятке пистолета, дуло которого держу у его кадыка, стараясь не рассыпаться на мелкие осколки прямо в эту же секунду.

— Я сосчитаю до десяти, и ты нажмёшь на курок, жена моя, — рычит мне Марсель. — Только ты должна кончить. И не забудь, что всё должно произойти одновременно.

Это моя последняя воля.

Дёргаюсь назад, пытаясь сопротивляться. Я хочу остановить его руку, которая полностью контролирует мою, но у меня ничего не выходит. Мои пальцы, которые находятся полностью под его контролем, начинают двигаться лишь быстрее.

Ноги дрожат, ледяной пот заливает мою кожу.

Слёзы быстрым потоком текут по моим щекам, а Марсель наклоняется ближе, и его язык касается моей кожи, жадно слизывая каждую пророненную мной слезинку.

Он пробует мою боль на вкус.

— Ты даже не представляешь, как прекрасны твои слёзы на вкус, — шепчет он мне. — Я хочу пить их вечно.

Мой прекрасный чёртов шизик... Прекрасный, как падение в бездну, из которой нет возврата.

Я закрываю глаза, не выдерживая ощущений, которые он приносит мне — как движениями пальцев, так и своими словами.

Его голос становится более требовательным и тёмным.

— Нет, не закрывай глаза, принцесса! Смотри только на меня.

Я открываю глаза, и я вижу, как его глаза горят той же тьмой, которая живёт внутри меня.

— Просто ответь… — снова молю я его. — Просто скажи мне, что ты не убил его…

Но Марселю плевать на мои слова.

— Продолжай, детка, — говорит он, убирая свою руку, и я чувствую, как его пальцы исчезают, оставляя меня на грани. — Теперь сама.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Дьявол! — шепчу я из последних сил. — Просто скажи мне, что ты его не убил… Скажи это, Марсель!

— Продолжай, детка, — рычит он мне, резко притянув мою голову к себе, так что мы соприкасаемся лбами. — Последнее желание дают даже конченным ублюдкам. Так исполни моё желание, раз ты всё-таки решила прикончить меня!

И я продолжаю теперь делать это сама. Мои пальцы двигаются в такт с моим дыханием, и теперь я не закрываю глаза не потому, что он приказал мне так не делать, а потому что сама не могу отвести взгляда от него, ведь он с безумным наслаждением в глазах наблюдает за мной.

Марсель Леклерк был создан Всевышним для того, чтобы помочь мне пасть!

Я мастурбирую, держа пистолет на взводе прямо возле его горла, и нет лучше слов для подтверждения того, что я сказала ранее.

Мои пальцы двигаются быстрее, и я чувствую, как моё тело начинает дрожать.

— Восемь, девять… — продолжает он свой дерьмовый счёт. — Введи в себя два пальца, детка.

— Нет…

— Быстро!

Я слышу его голос, но думать, а тем более анализировать, я больше не могу. И я делаю так, как он сказал.

В этот момент он резко дёргает меня за шею, и наши губы встречаются.

Марсель Леклерк жадно целует меня.

Он впервые целует меня.

И это не просто поцелуй. Это взрыв. Его язык врывается мне в рот и начинает исследовать его изнутри так жадно, что мне кажется, он пытается высосать не только моё дыхание, но и мою душу.

Наши дыхания смешиваются, и когда я начинаю отвечать ему, я слышу, как он стонет прямо мне в рот.

И этого хватает, чтобы я сразу же сорвалась вниз с обрыва в бездну, из которой мне уже никогда не выбраться. Я хочу разбиться о него. И я знаю, что в этом падении есть что-то освобождающее. Что-то, что я искала всю свою жизнь.

— И… я не убил твоего брата, — шепчет он прямо мне в губы, разорвав наш поцелуй. Он делает это в тот самый момент, когда всё моё тело содрогается от оргазма.

И я роняю пистолет. Он падает в воду, и я вцепляюсь в него, прижимаясь к этому мерзавцу всем телом.

Я дрожу, а его руки крепко обнимают меня, не давая мне возможности рухнуть в ледяную воду.

— Повтори… — шепчу я, желая услышать это ещё раз.

— Я не убил твоего брата, — послушно повторяет Марсель, заботливо скинув влажную прядь волос с моего лба. — Это был не Микеле Монтальто.

— Я когда-нибудь точно убью тебя, Марсель Леклерк!

— Я не сомневаюсь в этом, детка.

— Ты ужасный человек, Марсель Леклерк, — из последних сил говорю ему я.

— Я знаю, — отвечает он, касаясь губами моего лба. — И ты выиграла в самую дерьмовую лотерею, ведь эта тварь досталась именно тебе. Я забрал твою боль и сделал её своей, а ты забрала мою тьму и сделала её своей. Мы — идеальный хаос, детка, который никто и ничто не сможет разрушить. Поэтому я с тобой навсегда…

Марсель медленно опускается в ванную. Его тело погружается в воду, и он обессиленно откидывает голову назад, закрывая глаза.

Я смотрю на него, и я не в силах отвести глаз.

На самом деле Дьявол не носит рогов. Он прячет их за тёмными волосами и чёрными глазами, которые смотрят на тебя с такой нежностью, что ты сам просишь его забрать твою душу...

— Ты делаешь со мной ужасные вещи...

— Но тебе же нравится это, — перебивает он меня. — Поэтому не оправдывайся.

Моё дыхание снова сбивается и я сглатываю.

А его рука резко дёргает меня за запястье, усаживая меня спиной к себе в ледяную воду. Я даже не вздрагиваю — мне нужно сейчас охладиться. Нам обоим это нужно.

— Давай, расскажи мне, — говорит он мне, вкладывая мне в рот свои пальцы. — Я обожаю, когда ты мне рассказываешь о своих пороках.

И мой язык начинает жадно слизывать каждую каплю моего довольствия...

Если в Аду есть иерархия, то он точно затянет меня в самое пекло!

— И не красней так, — шепчет мне Марсель, касаясь губами моего уха. — Иначе я продолжу.

И я краснею...

— Луиза, Луиза... Зачем ты провоцируешь меня, Луиза?

— Мне страшно от того, как сильно мне это нравится, — признаюсь я. — Но я хочу, чтобы ты знал: когда ты делаешь со мной эти грязные, порочные вещи, я чувствую себя собой. Я чувствую себя той, кем всегда была. Просто ты первый, кто не побоялся увидеть это...

— Ты действительно хотела убить меня, детка? — голос Марселя звучит низко и почти лениво, но я слышу в нём ту же тёмную усмешку, которая всегда появляется, когда он играет со мной и остаётся победителем.

— Если бы я хотела, то выпустила бы тебе пулю в лоб ещё в тот момент, когда ты открыл дверь, — отвечаю я.

— Ты ведь промахнулась, — ухмыляется он. — Или нет? А, детка?

— Я не промахнулась, — честно отвечаю ему я.

Он смеётся, и я чувствую, как кончик его носа утыкается мне в шею.

Его дыхание обжигает мою кожу, и Марсель прижимается ко мне, как будто я — единственное, что у него есть.

— Микеле живой? — уточняю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри меня всё дрожит.

— Живее всех живых, — отвечает мне Марсель. — Но нам всё-таки придётся выйти из этого дома, как бы я ни желал обратного.

— Тебе ведь не нравится дизайн!

— Да, сплошная безвкусица, — отвечает мне Марсель, обводя взглядом все кровавые сердца вокруг нас на стенах и потолке. Его глаза скользят по ним, как по карте, которую он уже выучил наизусть. — Но…

— Почему тогда ты не хочешь выходить? — перебиваю я, хотя ответ и так знаю.

Он замолкает на мгновение, и я чувствую, как он прижимается ко мне ещё крепче.

— Потому что я знаю, что наш мир уничтожит нас, — говорит он, и я слышу в его голосе ту же тьму, которая живёт внутри меня. — Ты ведь тоже это знаешь, Луиза. Мы не можем убежать от того, кто мы есть.

Тяжело вздыхаю, чувствуя, как его слова оседают где-то глубоко внутри.

Я знаю, что он прав. Я знаю, что мы не можем убежать от нашего мира. Но я также знаю, что я не хочу убегать.

Я хочу быть с ним.

В этом хаосе.

В этой тьме.

В этом мире, который мы создали сами. Вместе навсегда...

— Как минимум потому что тебе всё-таки нужно купить траурный наряд.

— Что?

Эти слова бьют меня ровно в солнечное сплетение.

Моё сердце начинает биться быстрее, воздух застревает в горле.

Я пытаюсь вырваться из его рук, пытаюсь освободиться, но он не даёт мне, прижимая меня к себе ещё крепче.

— Твой отец умер, Луиза.

Глава 36. ПРИНЦЕССА

Меня немного потряхивает, и я никак не могу понять — от холода или от того, что я только что увидела в гробу человека, которого ненавидела.

Я ждала этого момента всю свою жизнь.

Я ждала смерти человека, который превратил мою жизнь в Ад всю свою жизнь.

Но почему-то я не чувствую облегчения и радости. Я ощущаю лишь пустоту, которая заполняет каждую клетку моего тела.

И нет. Мне не жаль этого мудака. Я лишь разочарована тем, что эта чёртова дрянь, которую мне дала Нина, так долго не могла подействовать.

Винченцо Монтальто был дерьмом. А как известно, дерьмо быстро не гниёт.

И почему все мерзавцы живут долго? Наверное, чтобы остальные не забывали, что Рай — это всего лишь отсутствие таких, как они...

— Он умер,

mammina

, — еле слышно шепчу я, склонившись возле неприметного надгробного камня. — И я надеюсь, ты никогда не встретишься с ним там. Никогда,

mammina

! Никогда! И я надеюсь, что его душу заберут в Ад!

(ит. Мамочка)

— Вот это кудри, — слышу я знакомый мужской голос. — Кажется, твои волосы стали ещё гуще и непослушнее. — Я не оборачиваюсь, хотя уже знаю, кто стоит за моей спиной. — Прямо как у твоей…

— Матери, я знаю, — отвечаю я, не отводя взгляда от выгравированного имени моей матери на могильном камне.

Человек подходит ближе, и мне в нос бьёт такой знакомый цитрусовый аромат.

Мне приходится незаметно ущипнуть себя, чтобы прогнать чувство дежавю, ведь я точно чувствовала этот аромат раньше, но вот только вспомнить, кто так пахнет, никак не могу.

— Тебе не показалось, что церемония была слишком скомканной и безлюдной для такого человека, каким был он? — говорит мужчина, и я слышу в его голосе лёгкую насмешку.

— И вам день добрый, Каро, — отвечаю я, так и не обернувшись.

— Ты считаешь его добрым?

— А почему нет? — отвечаю я, наконец посмотрев на мужчину. — Я люблю дождь и тучи. Они честнее, чем солнце. Солнце — это обман. Оно дарит иллюзию тепла, пока мир гниёт. А дождь и тучи не прячут дерьма, а делают его частью пейзажа.

Каро ухмыляется на мои слова, откидывая свои светлые волосы на одну сторону, с лица.

— Ты изменилась. Повзрослела.

— Вы тоже. У вас появилась лёгкая седина.

— Да, время никого не делает красивее, кроме молодых. Но вот Винченцо повезло, — он кивает в сторону свежей могилы моего отца.

— Вы считаете смерть везением?

— Его душа наконец успокоилась, а мне ещё нужно ждать. И тебе бы лучше показать траур, он ведь был твоим отцом, — говорит Каро.

Надеюсь, что душа Винченцо никогда не успокоится...

— Я должна плакать? — спрашиваю я, чувствуя, как мои губы растягиваются в лёгкой усмешке.

— Знаешь, обычно дети плачут, когда хоронят своих родителей. Это считается нормой.

— Значит, я не нормальная.

Каро усмехается на мои слова.

— Ты действительно удивительная, Луиза, — отвечает он мне.

— Зачем вы постоянно приходите к моей матери? — наконец-то решаюсь спросить его я.

— Сегодня я пришёл не к ней. Я пришёл посмотреть, как Винченцо закопают в землю.

— Так почему вы не стояли в первом ряду? Все, кто ждал этого момента, всегда идут поближе, чтобы разглядеть получше.

Каро не отвечает мне и я снова опускаю взгляд на вензельные буквы.

Clara Montalto

— Он обижает тебя? — неожиданно спрашивает этот мужчина после немного затянувшегося молчания, кивнув на красную ленту, которую Марсель завязал на моей ноге.

— Все мужчины обижают, — отвечаю я ему без каких-либо эмоций. — Просто некоторых мы прощаем, а некоторых — нет.

— Не прощаем мы только тех, кого любим до безумия.

— Или того, кто сделал слишком больно, чтобы мы могли забыть.

— Но если этот мальчик переборщит, — Каро так резко меняет тон голоса, что я вздрагиваю, — я пристрелю его. Договорились?

Он говорит мне то, что должен был хотя бы раз сказать мне мой отец. Те слова, которые я ждала всю жизнь, но так и не услышала от того, кто должен был защищать меня. И я не знаю почему, но в этот момент я хочу плакать.

— Поверьте мне, но это я могу сделать и сама.

Каро подходит ко мне ближе и заботливо убирает прядь моих волос за ухо.

— Послушай меня, Луиза, — шепчет он мне на ухо, — оставайся в том доме.

— Простите, что?

Я пытаюсь отстраниться от него, но Каро резко хватает меня за руку и дёргает на себя так, что между нами не остаётся ни одного миллиметра.

— Оставайся в том маленьком домике, — снова шепчет Каро мне на ухо. — Там безопасней всего. Никто не знает о нём, кроме двух людей. Один из них уже мёртв, а второй слишком дорожит тобой, чтобы хоть кому-то рассказать. Ни при каком условии не выходи из него, пока всё не осядет, — он поднимает на меня свои большие голубые глаза. — Ты поняла меня,

маленький цветочек

?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я опускаю глаза на его руку и вижу на запястье шрам.

C&C

Меня словно кипятком ошпаривает.

Буквы, вырезанные на его запястье, те же самые, что я видела на стенах дома.

C&C

— Откуда это у вас? — еле слышно выдыхаю я, проведя указательным пальцем по его шраму.

Это те самые буквы...

— Ни при каком условии не покидай его, пока всё не осядет, — снова повторяет Каро, не обращая внимания на мой вопрос. — И никому не рассказывай, где ты осела, даже своим братьям. Скоро будет суд, и они вынесут решение ни в чью пользу, и только от тебя будет зависеть, что будет дальше с нашими семьями. — Каро оставляет поцелуй на моём лбу. — Ни при каком условии,

маленький цветочек

. Ни при каком…

Этот мужчина делает глубокий вдох, втягивая в себя мой аромат, а потом быстро скрывается в лесу.

И вот теперь слёзы быстрым потоком начинают течь по моему лицу.

У него на запястье были те же самые буквы.

C&C

… Те же, что и на стенах того дома.

Я хочу как можно быстрее покинуть это место. Воздух здесь становится слишком густым, чтобы дышать, и даже ветер не приносит облегчения.

Направляюсь к машине, где ждёт Марсель, но на полпути врезаюсь в чью-то фигуру.

— Твой мальчик отыграл на все пять с плюсом!

Я поднимаю голову.

Передо мной, облачённый в безупречный траурный костюм, стоит Микеле. И я впервые вижу его в чёрной рубашке, застёгнутой на все пуговицы, с галстуком, который так непривычно смотрится на его шее. Сегодня этикет взял своё.

Похороны — это когда даже трупы становятся частью этикета. Что уж тут говорить о живых?

— Откуда это кольцо? — спрашиваю я, и мой брат усмехается. — Ты его купил? — Я снимаю кольцо с красивым сапфиром с пальца и протягиваю его ему. — У тебя отвратительный вкус, Микеле.

— Наш Дон доволен и теперь он уверен, что у тебя всё будет хорошо, — отвечает мне Микеле, и я слышу в его голосе удовлетворённость. — Поэтому он готов наконец-то к последнему фарсу. И это значит, что мы все отыграли хорошо. А всё остальное неважно.

— Фарсу?

— В нашем мире никто не играет честно, — отвечает Микеле, пряча в карман своих брюк кольцо, которое Марсель надел на мой палец, прося моей руки у Сальваторе. — А кто пробует — всегда проигрывает.

И я слышу в голосе брата усмешку, которая всегда появляется, когда он говорит о правилах нашей жизни.

Микеле попросил Марселя сделать всё так, как нужно было — просить прощения, просить моей руки, согласиться на все условия Сальваторе. Вот только зачем, я так и не поняла.

— Я не играла, — отвечаю я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я бы действительно хотела, чтобы так было. Чтобы Марсель стал моим мужем по нашим традициям. Чтобы мои братья перестали играть в свои дерьмовые игры. Чтобы всё это закончилось. Чтобы от меня просто все отстали и забыли моё имя. Чтобы я перестала быть принцессой и при этом ничего не имела общего с Романо.

— Но этого не будет, — спокойно отвечает мне Микеле. — И мы оба это знаем.

— Но какая твоя роль в этой игре, Микеле?

— Я просто хочу, чтобы это всё закончилось, — отвечает он, и я слышу в его голосе усталость, которую он редко показывает. — Я действительно хочу, чтобы эта кровавая резня прекратилась. И как бы мне не нравился твой крысёныш, но…

— Конечно, он не может тебе нравиться, как минимум потому что тебе по душе рыженькие. А Марсель...

— Как минимум потому что у него яйца между ног, сестра, — перебивает он меня и тут же серьёзно хмурится. — И ты обещала мне, Луиза.

Я давно знаю его истинные мотивы. И я знаю, что он играет свою игру, в которой никто не выигрывает.

— Как вы оба могли так поступить? — спрашиваю я, и мой голос срывается. — Как ты мог позволить ему выдать меня замуж за Альдо?

— Я не позволил, как видишь, — спокойно отвечает мне Микеле. — Твой брат много дерьма натворил за это время. Нарушил все правила, что существовали. И теперь нам нужно расхлебать всё это. Скоро будет суд. И скорее всего, все возьмут паузу. А затишье всегда заканчивается бурей. И эта буря будет кровавой. Сальваторе думает, что его история закончилась. Но она была лишь завязкой ко всему, что произойдёт дальше.

— Паузу?

— Да, — шипит Микеле и делает шаг ко мне, — чтобы убедиться, что у Романо нет наследника.

— Наследника нет, — уверенно отвечаю я.

— Я надеюсь, твой крысёныш знает, от чего получаются дети, Луиза, — усмехается Микеле в ответ.

— У Романо наследника нет, — повторяю я, не сводя с брата своего взгляда.

Я хочу уйти от него. Но он не даёт мне. Его рука резко дёргает меня за локоть, и он притягивает меня к себе, не оставляя мне ни малейшего шанса на побег.

— Я очень люблю тебя, Луиза, — шепчет он мне на ухо, и от его тёплого дыхания на коже я готова разрыдаться. — Ты это знаешь, но ты должна кое-что понимать. Если они узнают, что ты ждёшь ребёнка, то есть только два исхода. Если им нужно будет, чтобы он выжил — его вырежут прямо из твоего живота, когда он сможет сам дышать. А если они решат, что он им не нужен — они перережут ему глотку, как только он вздохнёт.

Меня начинает колотить от слов Микеле.

Холод пробегает по моей спине.

Я не могу дышать, не могу думать, не могу ничего, кроме как смотреть на него с ужасом.

— И да, ты для них Луиза больше никакого интереса не представляешь, — продолжает Микеле, и его пальцы только крепче сжимаются на моей коже. — И если они дадут тебе право жить, то только для того, чтобы дать жизнь тому, кто станет разменной монетой. Поэтому будь аккуратной, Луиза. Не делай лишних переменных в этой дерьмовой игре.

Я вырываю руку и бегу в сторону машины. Я бегу так быстро, как только могу. И я буквально падаю в объятия Марселя, который уже вышел из машины, почуяв неладное.

Крепкие руки обхватывают меня.

Я утыкаюсь лицом в его грудь.

— Прошу тебя, Марсель, — шепчу я, чувствуя, как слёзы начинают течь по моим щекам. — Увези меня! Увези меня домой.

— Домой? — переспрашивает он.

— Я хочу вернуться в тот дом. Прошу тебя. Давай вернёмся домой.

— Что он сказал тебе? — голос Марселя звучит низко, и я слышу в нём ту же тревогу, которая заставляет моё сердце биться быстрее.

— Я прошу тебя... Давай просто уедем.

— Но…

— Пожалуйста, не задавай мне вопросов, на которые я не смогу тебе ответить! Просто увези меня. Как можно дальше отсюда.

— Хорошо, моя принцесса.

Глава 37. РЫЦАРЬ

Она не разговаривает со мной.

С того самого момента, как мы сели в машину и покинули то кладбище. Прошло уже несколько недель, а моя принцесса молчит и просто смотрит в одну невидимую точку.

И я понятия не имею, что стоит за её таким странным поведением. Я не знаю, что происходит в её голове, и это сводит меня с ума...

Луиза сидит на подоконнике и пальцами водит по буквам, написанным кровью на стекле.

С&C.

Снова и снова.

Будто эти буквы — единственное, что ещё держит её в этом мире.

А я схожу рядом с ума.

Я больше просто не могу смотреть на неё! На её всё так же прекрасные, но такие мёртвые глаза.

Я не могу дышать в этой пустоте рядом с ней. Она заполняет всё пространство, и душит меня.

— Луиза, — шепчу я ей, медленно опускаясь перед своей принцессой на колени. — Пожалуйста, вернись ко мне. Я не могу так больше.

На мои слова Луиза снова молчит. Но её пальцы не останавливаются — они продолжают скользить по засохшей крови.

— Что тебе сказал твой брат? — рычу я, не сдержавшись, ведь знаю, что в её состоянии виноват тот татуированный засранец.

Но ответа опять не получаю.

— Луиза! Что тебе сказал твой брат? — снова пробую я, и мой голос срывается на крик. Я трясу её за плечи, пытаясь вытащить из этой бездны, в которую она провалилась. — Скажи мне! Что он сказал тебе?

Я хватаю её за руку и разворачиваю лицом к себе. Голубые глаза на мгновение встречаются с моими.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Скажи мне.

Луиза отрицательно качает головой. И её молчание ранит меня сильнее, чем любой удар ножом.

Встаю на ноги. Подхватываю её под бёдра, снимаю с подоконника и усаживаю на стул.

Сам сажусь напротив неё.

— Правда или действие?

— Нет… — слышу я. Наконец-то! За столько дней молчания моя принцесса наконец заговорила.

— Правда или действие? — не отступаю я.

Луиза отворачивает лицо, пытаясь спрятаться от моего взгляда, но я не даю ей этого сделать. Резко обхватываю её подбородок пальцами, заставляя снова посмотреть на меня.

— Правда или действие?

— Не делай этого, Марсель, — шепчет она. — Прошу тебя...

— Правда или действие?

— Нет…

— Правда или действие, принцесса?

— Действие, — сдаётся Луиза.

Я резко дёргаю стул, на котором она сидит, разворачивая его к большому зеркалу, висящему на стене. А сам остаюсь сидеть позади неё.

И я замечаю, как её взгляд падает на зажигалку, которая лежит на полу.

— Ты действительно хочешь это сделать, принцесса? Будет больно. — говорю я и беру зажигалку в свои руки. — Но ты ведь не боишься боли, я прав?

— Я боюсь правды! — решается Луиза, и я вижу, как по её лицу начинают течь слёзы.

— Правду нужно уметь принимать, — шепчу я ей на ухо, аккуратно собирая слёзы кончиками пальцев. — Даже если она навсегда оставит шрамы.

Беру её руку в свою, и наши пальцы переплетаются. Луиза пытается отстраниться, но я не позволяю ей этого сделать.

И я заставляю её пальчики крутануть колёсико на зажигалке.

Пламя вспыхивает.

Я начинаю медленно расстёгивать пуговицы на моей рубашке, в которую она одета. А Луиза даже не пытается остановить меня. Она не сводит глаз с огня в зеркальном отражении.

— Ты поможешь мне? — сделав глубокий вдох, спрашивает меня Луиза.

— Я помогу тебе. — Её прекрасные глаза всё ещё прикованы к огню. — Скажи мне, что тебя мучает, — продолжаю я. — Скажи мне, что он сказал тебе.

Луиза отрицательно качает головой и сама опускает руку к своей груди. Пламя замирает прямо напротив того места, где бьётся её сердце.

Я вижу, как сильно её пальцы сжимаются на зажигалке. Костяшки белеют, рука дрожит, но она не отводит взгляда от огня.

— Ты должна это сделать, — шепчу я её. — Ведь ты выбрала действие. И ты слишком хорошо знаешь правила этой игры. Правила, которые мы оба приняли, когда решили играть в неё.

Пламя касается её плоти, и я слышу, как Луиза тихо выдыхает, но не издаёт ни звука.

Она не кричит.

Она просто принимает боль. Так красиво принимает её, будто всё это время она ждала этого момента, чтобы почувствовать что-то ещё, кроме пустоты.

— Давай, детка, — рычу я. — Оставь этот шрам на себе навсегда.

Пламя начинает оставлять ожоги на её груди, и я чувствую, как её тело напрягается, но Луиза не останавливается.

А я лишь направляю её руку, чтобы линии были ровными, чтобы они были красивыми.

Я помогаю ей...

Первая буква моего имени появляется на её коже.

Луиза прикусывает губу, и я слышу, как она тихо стонет, но не сводит глаз с капелек крови, которые выступили на её груди.

— Он… он ска-сказал, что это только начало, — наконец-то решается принцесса. — Я никогда не смогу выйти из этого дерьмового мира, в котором родилась…

Рука Луизы замирает, но я снова направляю пламя к её груди. Когда оно касается её кожи, она выдыхает, и я чувствую, как её тело расслабляется, принимая боль.

— Ты умница, — шепчу я ей на ухо, и снова направляю пламя в её грудь. — Продолжай, принцесса.

— Он сказал, что

Синдикат

даст время, чтобы убедиться, появился ли наследник у Романо. Им всем нужно убедиться, что я не беременна. И...

Моя принцесса шумно сглатывает и выводит верхнюю линию буквы

L

на своей груди.

Я знаю, что физическая боль не может перекрыть душевную.

Физическая боль не заглушает душевную, а душевная не отменяет физическую. По отдельности они убивают. Но вместе —

они создают гармонию, в которой можно выжить...

— И? — спрашиваю я, чувствуя, как моё сердце начинает биться быстрее. Оно колотится о рёбра так, будто пытаясь вырваться наружу.

Но Луиза не продолжает, но её рука уже без моей ещё сильнее вдавливает огонь в свою плоть.

Её кожа шипит. Я знаю, что ей чертовски больно, и я уже готов остановить её, но принцесса сама заканчивает рисунок на своей коже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

M&L

Моя принцесса обессиленно откидывается на спинку стула, прижимаясь горячей щекой к моей груди. Я обхватываю её лицо руками.

— Продолжи, Луиза, — говорю я, не в силах больше ждать той правды, которая убивала её все эти дни.

— Я беременна...

— Что ты сказала? — переспрашиваю я, чувствуя, как воздух застревает в моих лёгких.

Я не могу дышать. Я не могу думать. Я лишь хочу услышать ещё раз то, что она сказала.

— Я беременна, — повторяет Луиза. — Я беременна, Марсель.

Я смотрю на неё, и я не знаю, что я чувствую.

Шок.

Гнев.

Страх.

...Любовь.

Всё это смешалось в одном хаосе, который разрывает меня изнутри.

— Ты уверена?

— Марсель, не задавай мне вопросы, которые вызовут у меня рвоту. Может, ещё спросишь, как это получилось?

— Я знаю, как это получается.

— Тогда зачем ты спрашиваешь, уверена ли я? Думаешь, женщина будет говорить о таком, не будучи уверенной?

— Нет, — отвечаю я, и мои губы растягиваются в лёгкой усмешке. — Я просто хочу услышать это от тебя ещё раз.

— Я беременна, Марсель…

Я замолкаю.

Я смотрю на неё и чувствую, как мир начинает рушиться вокруг меня, но в то же время он становится яснее, чем когда-либо.

— Я буду дерьмовым отцом, — говорю я первое, что приходит мне в голову при мысли... о ребёнке.

— Скорее всего — да, — отвечает моя принцесса, — но проблема не в этом.

— Я буду отцом, мать его! — снова вырывается у меня. — Я буду отцом! Дерьмовым, ведь так?

— Да, но…

— Я буду отцом, дерьмовым отцом, я знаю, — перебиваю я Луизу, и мои руки сами собой опускаются на её живот.

Я обхватываю её живот, совершенно такой же по размеру, как и всегда, но теперь он кажется мне бесконечно важным.

И я замираю, осознавая, что внутри неё —

прекрасное порождение запретной любви, которое мы создали вопреки всему.

— Я буду отцом, — повторяю я почти шёпотом. — Дерьмовым, но я буду им.

— Это не самое страшное, — говорит мне принцесса.

— Нет?

— Они решат, что это ребёнок Альдо.

— Что? — я чувствую, как моё сердце пропускает удар. — Нет! Я — отец!

— Ты, — говорит Луиза. — Но официально я была его женой, а теперь — я его вдова.

Поднимаю глаза и смотрю на неё, чувствуя, как её руки ложатся поверх моих. А я ещё крепче сжимаю её живот, прижимая ладони к тому месту, где зародилась новая жизнь.

Он — мой, мать их! Мой грех, моя кровь, моя плоть. И мне плевать на их правила, на их игры, на весь их дерьмовый мир.

И я буду нести наш грех, как самое святое, что у меня есть. Как проклятие, которое я выбрал сам. И как спасение, которое никто не сможет у меня отнять.

— Никто не должен знать об этом, — говорит мне моя принцесса. — Никто, кроме тебя и меня. Пообещай мне, Марсель.

Я наклоняюсь к её животу и еле слышно шепчу ему:

— Ты — мой грех. И я буду нести тебя с гордостью, несмотря на то, через какой Ад нам суждено будет пройти.

Глава 38. ПРИНЦЕССА

«Ninna nanna, ninna oh,

Questo bimbo a chi lo do?

Lo darò alla Befana,

Che lo tenga una settimana…»

Мои пальцы нежно гладят мой уже хорошо округлившийся живот, и я чувствую, как

он

шевелится под моей ладонью. Этот маленький человечек всегда так делает, стоит мне или Марселю положить на него руку.

«Ninna nanna, ninna oh,

Questo bimbo a chi lo do?

Lo darò alla Befana,

Che lo tenga una settimana…»

Мысленно пою я ему, хоть и знаю, что он ещё не понимает моих слов, но я знаю, что он чувствует меня.

Мою любовь.

Мою боль.

И мой страх...

Ведь я знаю, что не смогу защитить его, и что они придут за ним. Как только он родится,

Синдикат

решит, что это наследник дома Романо. И они заберут его. Они заберут моего сына, и я ничего не смогу сделать.

«Ninna nanna, ninna oh,

Questo bimbo a chi lo do?

Lo darò alla Befana,

Che lo tenga una settimana…»

Моя ладонь скользит по тому месту, где живот выпирает больше всего, и маленькая ножка упирается в мою руку, а потом резко бьёт меня в ладонь.

«Ты уже показываешь свой характер, да?» — шепчу я ему.

Он ещё не родился, но я знаю, что у него будет характер его папочки. Такой же упрямый, такой же своенравный, такой же собственнический...

И вот снова по моей спине бежит холодок, когда я позволяю себе думать о том, о чём никогда не должна была думать.

Я хочу, чтобы он никогда не родился.

Это неправильно, но в этом есть своё облегчение. Ведь если он не родится, он будет в безопасности.

Я не хочу, чтобы он родился в мире, который уже готов его уничтожить. Я не хочу, чтобы он узнал мир, в котором родилась сама.

Я лишь хочу, чтобы он остался там, где его никто не сможет тронуть. Внутри меня.

И тогда я смогу любить его

вечно

.

Знаю, что это эгоистично и что неправильно. Но я хочу оставить его себе. Только себе...

Закрываю глаза, и я позволяю себе просто быть в этом моменте с ним.

«Ninna nanna, ninna oh,

Questo bimbo a chi lo do?

Lo darò alla Befana,

Che lo tenga una settimana…»

(ит. Баю-баюшки-баю,

Этого малыша кому я отдаю?

Если отдам его Бефане,

Она позаботится о нём…)

— О чём ты думаешь? — слышу я голос Марселя, который всё это время не сводит с меня глаз.

Он лежит рядом со мной на полу, и я чувствую, как его пальцы смещаются со шрама, который уже успел затянуться на моей груди, и медленно скользят вниз по моей коже.

Его рука ложится на мой живот, и наш ребёнок начинает активно бить Марселя в руку.

Мне нравится, как наш ребёнок реагирует на его прикосновения.

Марсель улыбается, а внутри меня всё сжимается, ведь он снова задает мне это вопрос:

— Так о чём ты думаешь, Луиза?

— Ни-ни о чём, — лгу ему я, переплетая пальцы наших рук на моём животе. — Ни о чём…

«Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя. Даже когда они заберут тебя. Даже когда я не смогу быть рядом с тобой. Я буду любить тебя. Всегда.»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 39. РЫЦАРЬ

Я просыпаюсь от звука скуления, смешанного с прерывистым, почти невнятным бормотанием.

— Нет... нет...

— Детка, — шепчу я, ещё в полусне. — Спи. Там никого нет.

Веду ладонью по подушке, но пальцы натыкаются лишь на пустоту.

Осознание бьёт резким ударом под дых.

Луизы нет.

Я мгновенно просыпаюсь, чувствуя, как страх пронзает меня, начиная от затылка и заканчивая кончиками пальцев.

Луизы нет.

— Детка? — мой крик срывается на хрип.

— Нет… пожалуйста, нет…

И впервые за многие годы я испытываю чувство

дежавю.

То же самое шептала Мими, когда я видел её в ту ночь последний раз.

Те же слова. Та же интонация. Тот же обречённый шёпот, который врезался в мою память и остался там навсегда.

— Нет… пожалуйста, нет… — слышу я голос Луизы, а перед глазами стоят пустые глаза Мими.

Я вскакиваю с матраса на полу, который давно заменил нам постель, и выбегаю из комнаты.

Сердце колотится о рёбра, воздух застревает в лёгких.

Мои руки начинают лихорадочно открывать дверь за дверью, заглядывая в каждую комнату. И как по иронии, мою принцессу я нахожу на кухне.

Забившейся в самый дальний угол полупустой комнаты.

А рядом с ней я вижу высокого мужчину, лицо которого скрыто под балаклавой. Он одет во всё чёрное — чёрная куртка, чёрные брюки, чёрные перчатки. А в его руке — окровавленный нож.

— Что за хрень? — рычу я, бросившись к нему.

Всё, что я сейчас хочу, — разорвать эту тварь на части, ведь я знаю, что он причинил боль ей!

Он пытается увернуться, но я хватаю его за горло и прижимаю к стене.

— Кто ты такой? — рычу я и резко бью его головой об стену. — Что тебе нужно?

Этот ублюдок пытается вырваться, но я не позволяю ему сделать это. И я снова бью его головой об стену, видя, как его кровь оставляет красный след на стене.

А я, мать его, хочу, чтобы на ней остался отпечаток его мозгов!

— Кто ты, мать твою, такой? — повторяю я и бью его ещё сильнее, чувствуя, как кости его черепной коробки хрустят под моими руками. — Отвечай, тварь!

Его голова откидывается назад, и я вижу, как его глаза закатываются.

Но этот ублюдок продолжает молчать, а потом и вовсе теряет сознание на мгновение.

Я встряхиваю его, приводя в сознание.

— Отвечай, сука!

— Они… — хрипит он, и я вижу, как его глаза начинают стекленеть. — Они…

— Ну! Продолжай!

— Они всё равно убьют их… — наконец-то выдыхает эта тварь, и я вижу, как его губы кривятся в усмешке. — Они убьют и девчонку, и её ребёнка...

— Не дождётесь! — рявкаю я и наношу такой сильный удар его башкой об стену, что его тело тут же обмякает.

Я отпускаю его, и грузное тело падает на пол к моим ногам.

— Нет, пожалуйста... — снова я слышу голос Луизы.

— Луиза! — выкрикиваю я, бросившись к ней. Я падаю перед своей принцессой на колени, обхватываю её лицо руками и провожу пальцами по её мертвенно-бледной коже. — Что он сделал? Луиза! Что он сделал с тобой?

Луиза скулит, словно маленький щенок, вжавшись всем своим телом в угол.

И мне в нос бьёт резкий, металлический запах.

Её руки в крови.

— Детка, — выдыхаю я, судорожно сглотнув. — Что произошло?

Но Луиза не отвечает на мой вопрос. Она снова повторяет:

— Нет, по-пожалуйста…

— Что, мать твою, произошло? — рявкаю я и резко трясу её за плечи, пытаясь вытащить из шокового состояния.

— Марсель… — наконец-то шепчет она мне.

— Что случилось, детка?

— Он умирает, Марсель... — отвечает она мне еле слышно и крепко обнимает свой окровавленный живот. — Он умирает...

— Не говори глупости, детка!

И тогда Луиза слегка приподнимает рубашку. Я вижу глубокий ножевой порез прямо внизу её живота.

— Твою ж мать, — вырывается у меня.

— Он умирает...

— Тише, — шепчу я Луизе, проведя рукой по её влажным от пота волосам. — Тише, принцесса.

— Марсель… — От того, как Луиза произносит моё имя, у меня внутри всё обрывается. Так звала меня Мими перед тем, как покинула меня навсегда. — Он умирает, я чувствую это.

Мой пульс замирает, превращаясь в ровную линию.

Я прижимаю её к себе и чувствую, как её тело дрожит в моих руках.

— Нам нужно в больницу, слышишь? Слишком много крови, Луиза.

— Нет, нам нельзя… Они...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Луиза громко стонет, ещё крепче обхватив свой живот руками.

— Сделай что-нибудь! Пожалуйста! — хрипит она, и в её глазах, обычно полных упрямства, сейчас лишь застывший страх и ужас. — Сделай что-нибудь, иначе он умрёт. Прошу… Прошу тебя, Марсель!

Осознание приходит мгновенно. Если я не вытащу ребёнка сейчас, они оба умрут.

Я срываюсь с места и выхватываю нож из мёртвой руки того ублюдка.

На мгновение перед глазами всё плывёт. Я знаю: я могу убить их обоих. Но если я не сделаю этого, шанса выжить у них может больше и не быть.

Падаю перед Луизой на колени.

— Прости меня, — шепчу я ей, чувствуя, как сильно дрожат мои руки.

Раньше распороть кому-то глотку или ещё что-нибудь никогда не вызывало у меня страха. Но сейчас... Сейчас я боюсь как никогда ранее.

Я прижимаю лезвие к её животу и делаю плавное движение рукой — заставляя нож распороть её кожу.

Луиза вскрикивает, и я чувствую, как всё её тело содрогается под моими руками.

— Тише, — шепчу я слова успокоения, хотя даже представить себе не могу, какую боль она сейчас испытывает. — Тише, принцесса. Просто не своди от меня своих глаз. Я молю тебя, смотри на меня.

И я снова нажимаю на рукоятку ножа. Так сильно, что теперь лезвие разрезает и её мышцы. Мои пальцы становятся мокрыми от крови моей принцессы.

Я многое делал в своей жизни. Кастрировал, вырезал языки и глаза, вспарывал животы и вытаскивал кишки, пока жертва ещё дышала. Но это кажется детским садом по сравнению с тем, что я делаю сейчас. Это не просто рабочая рутина. Сейчас я пытаюсь спасти того, кого люблю.

— Марсель, — обессиленно выдыхает принцесса именно в тот момент, когда её плоть поддаётся, и мои пальцы нащупывают крошечное тельце.

Я вынимаю его из Луизы.

И к моему большому удивлению, его кожа, ещё мгновение назад синеватая, розовеет, и он издаёт свой первый крик, который эхом разносится по комнате.

Мальчик.

Живой.

Наш сын.

Живой.

— Принцесса, посмотри, он…

Слова застревают в горле, потому что, когда я поднимаю глаза на Луизу, я вижу то, от чего у меня практически останавливается сердце. Моя принцесса лежит неподвижно. Белая рубашка на её теле стала багровой. Кровь пропитала ткань насквозь. Её глаза закрыты, дыхание почти не ощущается — только едва заметное движение груди говорит мне, что она всё ещё рядом со мной.

— Нет, нет, нет! — кричу я, и паника, которую я никогда ранее не знал, захлёстывает меня с головой.

Я выбегаю с ребёнком на руках в другую комнату и хватаю простыню. Возвращаюсь к Луизе, падаю на колени и вдавливаю простыню в её рану.

Но лицо Луизы становится ещё более бледным.

К чёрту правила! К чёрту всё!

Подхватываю свободной правой рукой её пугающе лёгкое тело. Она почти ничего не весит, и это пугает меня сильнее, чем любая кровь. Я выхожу из дома так быстро, как только могу.

Аккуратно опускаю её тело на переднее сиденье моей машины. Голова Луизы обессиленно падает на подголовник.

В этот момент мир рушится вокруг меня...

Запрыгиваю на водительское сиденье и сжимаю руль так сильно, что мои костяшки белеют.

Машина вылетает на пустынную дорогу, а я как молитву повторяю одни и те же слова ей:

— Ты не умрёшь. Слышишь меня, моя принцесса? Ты не умрёшь. Я не позволю тебе уйти.

Я мчусь вперёд, и я не знаю, сколько времени у нас осталось.

Треск цикад.

Гул мотора машины.

Громкий крик моего сына.

И короткие вздохи, которые делает Луиза.

Мне никогда не забыть этот звук...

— Ты не можешь умереть! — повторяю я. — Ты не можешь оставить меня! Нет! Не можешь...

Слова застревают в горле, когда я наконец-то вижу неоновый свет креста.

Я глушу машину возле небольшой пригородной больницы.

Вылетаю из машины, подхватываю свободной рукой свою принцессу и врываюсь с ней и нашим сыном на руках в пустынный холл приёмного покоя.

Яркий свет режет глаза, полностью дезориентируя меня.

—

Vite! Elle a besoin de soins immédiats!

— кричу я на французском, абсолютно позабыв, что здесь скорее всего меня никто не поймёт.

(фр. Быстро! Ей нужна немедленная помощь!)

В холле появляется заспанная медсестра.

—

Signuri, chi succidiu?

— спрашивает молодая женщина, и она мгновенно просыпается, когда её взгляд падает на мои руки и грудь, залитые кровью Луизы.

(сиц. Синьор, что случилось?)

— Быстрее, мать твою! — ору я.

—

Oh Diu, signuri!

(сиц. О Господи, синьор!)

Медсестра вскрикивает и быстро о чём-то начинает говорить по телефону.

А я снова еле слышно повторяю Луизе:

— Ты не можешь умереть. Ты не можешь оставить меня. Не можешь...

И я даже не понимаю, откуда так быстро выбегают врачи и вылетает каталка.

Тело Луизы забирают из моих рук и увозят в один из кабинетов.

В холле больницы наступает точно такая же мёртвая тишина, которая была до того момента, пока я не появился на её пороге.

Ты не можешь умереть. Ты не можешь оставить меня. Не можешь...

— Можно? — слышу я голос за своей спиной, но не оборачиваюсь, продолжая смотреть в закрытую дверь, за которую увезли Луизу.

Ты не можешь умереть. Не можешь...

— Прошу вас, синьор, ребёнка тоже нужно осмотреть.

Я чувствую, как чья-то рука тянется к моему сыну.

Ты не можешь оставить меня. Не можешь...

— Возможно, ему тоже нужна помощь, — продолжает женщина, и только тогда я оборачиваюсь.

Я киваю на слова женщины. Мои руки дрожат, когда я позволяю ей забрать моего сына.

И я падаю на колени, не сводя глаз с её крови на своих руках. А в моей голове так и крутится фраза, которую сказал тот ублюдок:

«Они всё равно убьют их… Они убьют и девчонку, и её ребёнка…»

Глава 40. РЫЦАРЬ

Я не свожу глаз с её бледного лица.

Моя принцесса лежит на кровати неподвижно. Её руки безжизненно раскинуты в стороны, грудь едва поднимается. Она делает слабые короткие вдохи. А вместе с ней и я, по какой-то непонятной мне причине уверенный в том, что они помогут ей.

— Она потеряла много крови, — слышу я женский голос за своей спиной. — Состояние девушки тяжёлое, но стабильное.

Я смотрю на свою принцессу, пытаясь найти хоть один признак жизни, кроме писка датчиков, которые напоминают мне, что она не бросила меня...

— Буквально ещё несколько минут, и всё бы закончилось для неё. Но вы успели вовремя.

Не оборачиваюсь и продолжаю смотреть на Луизу, и мои пальцы ещё сильнее сжимаются на её руке.

— Вы должны знать, синьор, что при таких ситуациях мы обязаны сообщить в местную полицию, ведь…

Я склоняюсь ещё ближе к своей принцессе и заботливо убираю несколько прядей с её лица.

Мои пальцы дрожат, когда я касаюсь её холодной кожи.

— Я многого тебе не сказал, — шепчу я ей еле слышно, вплотную придвинув своё лицо к её. — Слишком многого…

Мои губы почти скользят по её ледяным губам. Её слабое дыхание касается моего лица, и я сжимаю её руку ещё крепче в своей.

— Я не сказал тебе самого главного, — продолжаю я. — И я обязательно скажу это тебе, когда ты снова сможешь ответить мне. Ведь я так хочу увидеть, как ты сначала недовольно сморщишь свой носик, ведь я ляпну банальную вещь, а потом забавно покраснеешь, потому что тебе понравится эта банальщина.

— Синьор, нам нужно знать что произошло, — снова слышу я на фоне своих мыслей женский голос, но не обращаю на него никакого внимания, — хотя бы для того, чтобы понимать, как…

— Это твоя мотивация, моя принцесса, открыть свои глазки, — продолжаю я, и чувствую, как мои губы растягиваются в печальной, но такой искренней улыбке. — Ты должна их открыть, чтобы услышать, как я ляпну ерунду.

Я оставляю поцелуй на её ледяном лбу, и перед тем как отстраниться от Луизы, делаю глубокий вдох.

Турецкая роза, сладкая вишня и розовый перец…

Все эти часы, пока я ждал, когда меня позовут к ней, я думал о том, что мне никогда нельзя было приближаться к ней. Я думал о том, что если бы тогда я сдержал себя и не пошёл в её комнату, ничего бы этого не произошло. Но сейчас, снова ощутив её аромат, я знаю, что я бы ничего не стал менять. Ничего. Потому что если бы я не пошёл в её комнату, я бы никогда не узнал, что значит быть рядом с ней. Я бы никогда не узнал, что значит бояться потерять её. Я бы никогда не узнал, что значит держать её в своих руках и знать, что я готов уничтожить весь мир ради неё.

Я бы никогда не узнал, что значит...

любить её

.

— Я не жалею ни о чём, принцесса. Я лишь жалею только о том, что не решился сказать тебе то, что так хочу сказать. И я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Даже если это займёт

вечность

.

— Нам нужна информация, синьор. Хотя бы имя девушки. Возможно…

— Что с ребёнком? — перебиваю я эту назойливую женщину за своей спиной, обернувшись.

Молодая женщина в белой форме растерянно хлопает ресницами на мой вопрос.

— Что с ребёнком? — рычу я сквозь крепко стиснутые зубы, и мой голос срывается на хрип, когда я чувствую, как паника снова начинает сжимать мою грудь.

— С ним...

Она делает паузу, и в этот момент весь мир вокруг меня сужается до одной точки.

Я и часа не держал его на руках!

— Что с ребёнком? — повторяю я, сделав перед этим глубокий вдох.

— С ним всё тоже в полном порядке, синьор, — наконец отвечает медсестра. — Чудом, конечно, но вот только у ребёнка остался небольшой шрам на брови.

Я не могу сдержать ухмылки.

Маленький боец.

Мой сын.

Он решил быть похожим на меня, а я уж слишком дерьмовый образец для подражания.

— Я хочу увидеть его.

— К нему сейчас нельзя. Новорождённым…

— Я хочу видеть его! — отрезаю я как можно тише, ведь Луизе нужен покой. — Я хочу хотя бы посмотреть на него.

— Хорошо, но... может, вы хотя бы скажете, кем эта девушка вам приходится?

Я медленно поворачиваюсь к Луизе.

— Она моя жена.

Мадам Леклерк.

И я хочу увидеть ребёнка.

Медсестра кивает на мои слова, когда я отрываю взгляд от Луизы.

Мы выходим в длинный белый коридор и останавливаемся перед стеклянной стеной, за которой — ряд прозрачных кувезов, в которых лежат новорождённые.

Я сразу узнаю его. Маленький комочек с тёмными, как ночь, волосами, которые уже сейчас кажутся такими же непослушными, как у меня. И да… у него тоже есть шрам. Тот самый, который он получил в первый час своей жизни.

Он прекрасен. Если бы только Луиза знала, как он прекрасен.

— Ваш… — начинает медсестра, но я перебиваю её.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я знаю, где мой.

В этот момент мне становится больно, ведь Луиза даже не видела его. Она даже представить себе не может, какое маленькое чудо мы создали.

В это сложно поверить, но два абсолютно тёмных героя породили нечто чистое и прекрасное.

Он не похож на нас.

Он — свет, который мы не заслужили, но который мы получили.

Он — надежда, которую я так ждал, но не осмеливался иметь.

— Я хочу, — начинаю я, но меня тут же перебивают.

— Прими мои поздравления, Марс, — слышу я знакомый голос у себя за спиной, и я тут же замираю, ведь я сразу же узнаю этот тон. — Кто бы мог подумать, что сам Марс, второй человек после Босса, лучший в своём деле, бросит всё ради

вот этого

.

Последние два слова он произносит с такой брезгливостью, что меня начинает мутить.

Я медленно поворачиваюсь, и по моей спине пробегает холод.

— Фабьен, — еле слышно выдыхаю я, не веря своим глазам. — Что ты...

— Не хорошо было уходить, даже не попрощавшись, друг мой, — говорит мне мой уже точно бывший Босс, проведя рукой по идеально зачёсанным тёмным волосам назад. — Неужели ты думал, что так просто сможешь покинуть нашу семью? Неужели ты забыл последнее правило?

И я помню все правила, как бы ни хотел их забыть. Знаю каждое наизусть.

— Фабьен, — уже предупреждающе рычу ему я, потому что именно в эту секунду за его спиной появляются два наших человека.

Морис и Доминик.

Я лично когда-то обучал их, и я знаю, что означает их стойка. Всего пара секунд, и они перейдут в нападение, и я бы с лёгкостью проломил им черепа, если бы при мне было ещё хоть что-то. Но при мне, мать его, только мои брюки.

У меня нет никакого шанса на равный бой!

— Что тебе нужно? — шиплю я, и делаю шаг назад. Я прижимаюсь спиной к стеклу, инстинктивно закрывая собой то самое место, где лежит мой сын.

— Ничего особенного, — усмехается Фабьен. — Просто в этой игре все фигуры должны двигаться так, как им положено. Только короли могут нарушать правила. А она… — он кивает в сторону палаты, где лежит Луиза, — она обязана вернуться на свою клетку, где её должны сожрать.

Мой Босс делает паузу, и я вижу, как его улыбка становится шире.

— Только прикоснись к ней, и я убью тебя.

— Луиза не моё дело, — отвечает Фабьен, и я слышу в его голосе ледяное спокойствие. — А вот ты… Ты, Марс — просто фигура, которая забыла своё место. И пришло время навести порядок в этой игре. Чтобы все заняли свои места. Чтобы никто не пытался быть тем, кем не является.

И я чувствую резкий удар в голову с правой стороны. Такой точный и безжалостный, что мир вокруг мгновенно распадается на сотни мелких осколков.

Чёрт... с ноги в висок...

Я пытаюсь удержаться, но ни руки, ни ноги больше не слушаются, и я падаю на колени.

Звуки затихают, и я слышу только гул в ушах.

Третий. Конечно. Мы всегда берём троих людей, когда противник может оказать сопротивление.

И я отключаюсь, успев произнести лишь одно слово:

— Луиза.

Глава 41. ПРИНЦЕССА

Слабость пронизывает каждую клетку моего тела. Голова раскалывается от тупой, пульсирующей боли, которая отдаётся в висках. Всё, на что хватает мне сил, — слегка приоткрыть глаза.

— Марсель, — выдыхаю я, но в ответ лишь тишина.

Я судорожно сглатываю, пытаясь собраться с мыслями, но они расплываются.

— Марсель, — повторяю я.

Мои руки скользят по животу, и я ощущаю лишь пустоту. Та лёгкость, которая должна была стать освобождением, сейчас приносит только ужас.

Его там больше нет.

— С пробуждением,

la bella Luisa

, — слышу я мужской голос, и мой взгляд цепляется за тёмный силуэт возле большого окна. Осознание бьёт мне под дых. Это не Марсель. — Как ты себя чувствуешь?

(ит. Прекрасная Луиза)

Несмотря на сильную боль, я вскакиваю в постели. Тело пронзает острая вспышка, но я заставляю себя двигаться.

Я жмурюсь от света хрустальной люстры, который мягко разливается по комнате. Но он не приносит тепла. Только холод, который проникает под кожу, заставляя каждую клетку моего тела дрожать ещё сильнее.

Это не больница. И это не тот дом, в котором я провела последние месяцы. Комната вокруг меня наполнена роскошью — тяжёлые портьеры, антикварная мебель, дорогой паркет.

— Кто вы такой? — рычу я, не сводя глаз с мужчины. — Где я нахожусь?

— Ты дома, — отвечает он и наконец-то оборачивается.

А моё дыхание сразу же обрывается.

Передо мной стоит высокий мужчина в идеально сидящем чёрном костюме. Широкоплечий, с мощной, почти звериной статью. Его лицо... Конечно же, я сразу узнала его лицо!

Тоби. Тоби Кросс. Правая рука Альдо Романо.

— Нет, — шепчу я ему в ответ. — Нет… только не ты… Нет!

Тоби ухмыляется на мои слова, и я вижу, как шрам на его лице искажается, делая его и без того грубое лицо ещё более угрожающим.

— Тише, тише, прекрасная Луиза, — говорит мне Тоби. Он подходит ко мне ближе и ласково гладит по голове, пытаясь успокоить, но мне становится лишь страшнее. — Тебе нельзя сейчас нервничать. Ты ведь просто чудом выжила.

Я скидываю его руку с моей головы и снова вижу, как эта тварь ухмыляется.

— Где мой ребёнок? Где он? Что с ним случилось? — кричу я, не в силах сдержать боль, которая заполнила мою грудь. — Что вы сделали с ним? Это ведь были вы! Вы послали того человека! Сволочи Романо!

— Успокойся, Луиза, — спокойно отвечает мне Тоби. — У тебя мальчик.

— Мальчик, — повторяю я.

— Да.

— Живой? — спрашиваю я, чувствуя, как моё сердце замирает.

— Да, прекрасная Луиза. Живучий, как вы все в семье Монтальто.

У меня сын. Живой.

— Где он? Что вы сделали с ним?

— Он там, где ему и положено быть, — продолжает Тоби. — Он со своей семьёй.

— Нет!

— Да. Он член семьи Романо. И ты сама это знаешь.

— Он не сын Альдо! — выкрикиваю ему я. — Ты слышишь меня? Он не его!

Но Тоби не отвечает на мои слова. Он спокойно выпускает клуб серого дыма прямо мне в лицо, и его дыхание, смешанное с дымом, оседает на моей коже липким мерзким прикосновением.

Низкий жест.

— Где Марсель? — спрашиваю я, и я знаю, что эта тварь знает, о ком я говорю. — Где он?

— Ты хочешь услышать правду? — Тоби делает паузу, и его глаза прожигают меня насквозь. — Но я не думаю, что она тебе понравится.

— Где Марсель? — шиплю я ему сквозь крепко стиснутые зубы.

Тоби медленно затягивается, а я мечтаю о том, чтобы эта тварь задохнулась никотином и сдохла прямо у меня на глазах.

— Мне очень жаль, Луиза, — отвечает мне Тоби, и я слышу в его голосе холодную насмешку. — Но такие мелкие крысы, как он долго не живут.

Его слова разрывают меня изнутри, оставляя только пустоту. Он лжёт! Это неправда! Не правда...

— Нет, — шепчу я, и слёзы начинают течь по моим щекам.

— Тише, тише. Не нужно плакать, прекрасная Луиза. Оставь слёзы слабым.

— Ты лжёшь, — рычу я этой твари в ответ. — Лжёшь!

— Знаешь, это было так забавно наблюдать за вами, — продолжает Тоби, не обращая внимания на мои слова, и его улыбка становится только шире. — Такая прекрасная порочная связь... Ты действительно думала, что сможешь быть с ним?

— Нет… — снова шепчу я, чувствуя, как мои ноги подкашиваются. Не в силах больше держаться, я падаю на колени. — Он не мог...

— Но он мёртв, — уверенно отвечает мне Тоби.

— Нет! — кричу я и бросаюсь к двери.

Я вылетаю из комнаты.

Я не знаю, почему я бегу и даже куда. Но я хочу, чтобы это всё закончилось. Чтобы я снова оказалась в том маленьком домике. Рядом с ним...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Из последних сил я бегу вниз по винтовой лестнице. Моё дыхание становится прерывистым. Сердце колотится в груди, готовое выпрыгнуть наружу.

Я бегу, желая лишь одного — вырваться отсюда. Из этого Ада.

Сама не понимаю, как оказываюсь в большом холле. Замираю. Большая комната забита мужчинами в чёрных балаклавах.

Я никогда не боялась этих тварей. Потому что я всегда была выше их и знала, что они никогда не посмеют тронуть меня. Но сейчас я чувствую, как страх заставляет мои ноги дрожать, ведь эти твари смыкают круг вокруг меня.

И как только я решаюсь рвануть вперёд, я слышу щелчок пальцев за своей спиной. Один из мужчин поднимает руку. И я слышу выстрел, а потом жгучую боль. Пуля входит мне в руку.

Мой вскрик смешивается с тишиной, которая становится ещё более тяжёлой.

— Ты не пленница в этом доме, — слышу я голос Тоби за своей спиной. — Не похищенная. Но и как с принцессой с тобой никто тут не будет обращаться. Ещё раз решишь проявить инициативу, и я прострелю тебе коленную чашечку,

la bella Luisa.

(ит. Прекрасная Луиза)

— Зачем? Зачем всё это? — скулю я от физической и душевной боли, крепко сжимая своё раненое плечо. — Зачем тебе я и мой ребёнок?

— Сначала мы решили, что вы должны оба умереть, — говорит Тоби, медленно спускаясь вниз по лестнице ко мне. — Нет наследников у Романо, нет Дона у Монтальто. Всё сложилось бы идеально для того, чтобы я смог взять то, что так давно хотел. Но совсем недавно мы узнали, что этот засранец Сальваторе обманул нас всех. А потом твой мальчишка и ты выжили. И тут я подумал — а почему бы не создать драму? Её ведь все любят, я прав?

— Что? Мой брат? При чём здесь мой брат?

— Ты ничего не знаешь, я прав? — Я молчу на его слова, чувствуя, как боль ещё сильнее сдавливает мне руку. — Он решил, что сможет уйти из игры, похоронив пустой гроб. Как красиво, да? Он думал, что мы поверим в эту постановку, но мы не идиоты, мы любим всё проверять. Хотя его сука слишком правдоподобно рыдала по нему.

— О чём ты говоришь?

— Сальваторе заплатит за то, что откинул мою руку, — продолжает Тоби. — Слишком дорого заплатит. Он думал, что сможет перехитрить меня, но он ошибся. Я уничтожу его. Я уничтожу всё, что ему дорого.

— Я ничего не знаю. Я не хочу играть в ваши игры. И я никогда не буду на твоей стороне! Никогда! Просто верните мне моего… сына.

— Ты ведь даже не видела его, я прав? — спрашивает этот ублюдок, когда люди перед ним расступаются и он входит в круг.

Я отрицательно качаю головой, и Тоби нежно проводит пальцем по моему подбородку, так нежно, что меня начинает тошнить.

— Знаешь, ребёнок обретает особую связь с матерью с того самого момента, когда к нему в плоть поступает её кровь через пуповину, — говорит мне этот подонок, и его голос звучит так, будто он читает мне лекцию о том, что я и так знаю, но боюсь признать. — Мать же становится зависима от него, как только он прикасается к её груди.

С этими словами чьи-то крупные руки ложатся на мои плечи. И грубым рывком мужские пальцы разрывают сорочку на моей груди, обнажая меня перед десятком мужчин.

Альдо был конченым извращенцем и садистом — все это знали. Тоби был его лучшим другом. И мне становится страшно от осознания того, что у них, скорее всего, были схожие увлечения.

И я бы оттолкнула его от себя или врезала бы ему по морде за такое обращение со мной, но у меня прострелена рука, мать её!

А его крепкая рука уже скользит по моей шее и спускается на мою обнажённую грудь.

— Ты будешь испытывать боль, — шипит мне Тоби прямо на ухо, и я слышу в его голосе извращенное предвкушение. — Ты будешь нуждаться в своём сыне ещё больше.

С этими словами он резко сжимает мою грудь.

Он сжимает её так, как сжимают плод, проверяя, не переспел ли.

У меня темнеет в глазах.

Боль вспыхивает под крупной мужской ладонью. А я отчаянно давлюсь своим криком, не желая, чтобы он услышал, как мне в этот момент становится больно.

— Ты будешь сходить с ума от этой боли. — Тоби наклоняется, и я чувствую его мерзкое дыхание на своей груди. — И получишь своего сына только тогда, когда примешь правильную сторону в этой игре.

И тут его губы смыкаются на соске моей пульсирующей груди.

Нет...

Тоби начинает жадно сосать мою грудь.

Мне больно. Мерзко. Отвратительно.

Тошнота подступает к горлу, и я чувствую, как желчь поднимается, обжигая пищевод. Я готова выблевать прямо себе на ноги от всего, что он делает со мной.

Он сосёт мою грудь!

Я бьюсь в крепких мужских руках. Я пытаюсь вырваться, отстраниться. Я хочу закончить всё это дерьмо, но у меня ничего не получается. И я лишь молюсь о том, чтобы всё это закончилось. Как можно быстрее закончилось!

Зажмуриваюсь, не в силах выдержать ни того, что со мной делают, ни этих пристальных взглядов мужских глаз.

Пожалуйста, пусть это всё закончится...

И наконец-то Тоби отрывается от моей груди. А я вижу его влажные губы, по которым он с довольной улыбкой на лице проводит языком.

Он смотрит на меня сверху вниз с лёгкой, едва заметной улыбкой. Так смотрят на должника, который только что понял условия сделки.

— Прекрасная Луиза, — шепчет он мне, и в его голосе слышится удовлетворение. — Прекрасная не только снаружи, но и на вкус.

Я не могу дышать. Я пытаюсь сделать вдох, но воздух не проходит. Горло сжимается, потому что его слова встают комом.

— Знаешь, он плачет, Луиза. И он не понимает, почему мамочка не приходит. — Тоби делает паузу. — И если у тебя есть хоть капля мозгов в голове, ты примешь правильную сторону. Не мою, Луиза. Его. И если ты сделаешь это, то тогда, возможно, однажды, я позволю тебе его увидеть.

— Никогда... Никогда!

— Посмотрим, — довольно улыбается мне в ответ этот ублюдок. — А теперь уведите её в лучшую спальню в этом доме. Ты ведь всё-таки не пленница, Луиза. Ты хозяйка.

Глава 42. ПРИНЦЕССА

Он плачет. Я слышу его.

Это самый чистый и самый страшный звук во вселенной.

Он плачет, а я схожу с ума.

И я понятия не имею, как этот ублюдок сделал так, что я слышу плач моего ребёнка так чётко.

Он зовёт меня. Его крик пронзает стены вокруг меня. А я мечусь по комнате, словно дикий зверь, запертый в клетке.

Всё, что я сейчас хочу — прижать моего сына к себе и тихо прошептать ему, что я здесь, что я не бросила его и что я никогда не брошу его. Потому что только тот, кто вырос в пустоте, знает, как в ней холодно. А я не хочу позволить ему чувствовать то, что чувствовала я.

—

Ninna nanna, ninna oh. Questo bimbo a chi lo do?

— еле слышно пою я ему слова колыбельной. И нет, я не пытаюсь успокоить себя. Я хочу успокоить его. Я хочу, чтобы он знал, что я есть у него. —

Lo darò alla Befana. Che lo tenga una settimana

… Я рядом, малыш. Я рядом…

Дверь в комнату распахивается. Я замираю. В комнату входит молодой мужчина, и я вижу в его руках медицинскую сумку.

— Синьора, — говорит он с уважением и отвращением одновременно. — Нужно достать пулю из вашей руки.

Эта тварь Романо делает шаг ко мне, а я — два назад.

— Что вы делаете с ним? — рычу я. — Почему он постоянно плачет?

— Нужно достать пулю, синьора, — спокойно отвечает человек Тоби. — Всё остальное…

— Что вы делаете с ним? — перебиваю его я. — Я спрашиваю тебя, мать твою! Что вы делаете с моим сыном?

Но он молчит на мои вопросы, а потом резко хватает меня за повреждённую руку и дёргает на себя. От жгучей боли я жмурюсь. А этот пёс Романо силой усаживает меня в кресло.

— Я хочу увидеть сына! — снова требую я, но он продолжает игнорировать мои слова. Этот человек открывает сумку и начинает спокойно перебирать инструменты. — Что вы делаете с ним? Где он? Где мой сын?

Я вскакиваю на ноги, и мой взгляд тут же падает на скальпель в его открытой сумке. Не раздумывая, я хватаю скальпель и приставляю лезвие к мужской шее.

— Где он? — шиплю я. — Я спрашиваю тебя в последний раз. Где мой сын?

— Ты хоть умеешь этим пользоваться, красотка? — ухмыляется мне молодой парень в ответ. — Или тебе подсказать?

Я не отвечаю на его вопрос и с силой провожу лезвием по его горлу. Тёплая кровь брызгает мне в лицо, оставляя алые следы на моей коже. И нет, я не чувствую отвращения. Наоборот — я чувствую удовлетворение, ведь в нашем дерьмовом мире стало на одного ублюдка меньше.

— Меня уже научили, — выплёвываю я ему в тот момент, когда его глаза, ещё секунду назад сверкавшие наглостью, расширяются от ужаса.

Этот ублюдок хватается за горло, пытаясь остановить кровь, но мне плевать на него. Я отбрасываю скальпель в сторону и бегу к двери.

Выбегаю из комнаты и бросаюсь прочь по коридору, открывая дверь за дверью, заглядывая в каждую комнату.

Я не знаю, куда мне нужно бежать, но я знаю, что я должна найти своего сына. Ведь он зовёт меня, он просит меня прийти. И я знаю, что значит плакать, когда никто не слышит. Я знаю, что значит быть одной в тёмной комнате, когда твои слёзы смешиваются с тишиной и ты понимаешь, что никто не придёт. Я знаю, как это больно — чувствовать себя ненужной. И я не позволю ему чувствовать то же самое.

Я здесь, маленький. Я здесь. Ты не один. Я никогда не брошу тебя. Никогда...

Открываю очередную дверь, и моё сердце тут же замирает. В центре рабочего кабинета стоит детская колыбель, в которой лежит маленький плачущий комок. Его крошечное тело едва заметно под тонким одеялом.

А рядом с ним стоит Тоби.

— А вот и наша

mammina

, — произносит Тоби с особой усмешкой в голосе. — Хочешь, расскажу тебе, какого цвета у него глаза?

(ит. Мамочка)

Я молчу на его слова, не сводя глаз с колыбели.

— Голубые, — продолжает этот мерзавец. — У него твои прекрасные глаза. И он так нуждается в матери. Точно так же, как и ты сама когда-то нуждалась в ней, Луиза.

Я делаю шаг вперёд и вижу в руках Тоби пистолет, который он прикладывает к голове моего ребёнка.

Моё сердце делает кульбит и тут же замирает.

— Что я тебе говорил о проявлении инициативы, Луиза?

И снова слышу детский плач. Не в силах больше сдержаться, я падаю на колени прямо возле двери.

— Знаешь, Луиза, я имею полное право перерезать ему горло или выпустить пулю в лоб, — продолжает свою пытку Тоби. — Скажу тебе честно, я еле сдерживаю себя от этого. Но прострелить голову этому сопляку было бы слишком неинтересно.

— Что ты хочешь? — еле слышно выдыхаю я и до острой боли впиваю ногти в свои ладони. Кровь выступает на коже, но я не чувствую ничего, кроме страха, который сжимает мою грудь.

Тоби усмехается и медленно проводит языком по своим пухлым от природы губам. А у меня внутри всё переворачивается. Я сразу же вспоминаю то, что он сделал со мной... этим языком.

— Я хочу видеть что-то более интересное, — отвечает он мне. — Расскажи мне, Луиза, на что ты готова пойти ради жизни своего сына?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я молчу, не в силах подобрать слова. Они застревают в горле, как осколки стекла.

— Так на что ты готова пойти ради него? — снова повторяет Тоби, и я слышу, как он взводит пистолет в своей руке. — Отвечай!

— На всё… — еле слышно отвечаю я. — На всё…

— Громче! — рычит он и ещё крепче сжимает пальцы на рукоятке пистолета.

— На всё! — кричу я в ответ. — Только не трогай его. Прошу тебя, Тоби! Только не трогай его!

Тоби немного медлит, а потом выдыхает:

— Тогда раздевайся...

А я начинаю громко смеяться в ответ. И вместе со смехом по моим щекам начинают течь слёзы, ведь я смеюсь не от того, что мне, мать его, весело. А от того, что я не верю в тот кошмар, что происходит вокруг меня.

Моя реакция явно ему не нравится, ведь Тоби недовольно поднимает бровь вверх.

— Раздевайся, — повторяет он.

И только громкий плач моего сына снова возвращает меня в реальность.

Ну да, что ж ещё мог попросить порождение Дьявола с оружием в руке у беззащитной девушки? И почему все ублюдки действуют по одному и тому же плану?

Сначала запугать, потом унизить, потом сломать.

Иногда мне кажется, что они все читают один и тот же учебник по тому, как быть отвратительным.

Я поднимаюсь на ноги и самовольно снимаю её с себя, не отводя своего прожигающего взгляда с лица Тоби.

— Ты ведь знаешь, что будет с тем, кто увидел синьору обнажённой, — шиплю я ему.

— Знаю, — довольно улыбается в ответ Тоби.

— Мои братья убьют тебя.

— Попытаются, — отвечает он мне. — Не более того. А теперь сядь на мой стол и раздвинь ноги. Раздвинь свои идеальные ножки… для меня.

Я сглатываю, а он сразу же реагирует на моё замешательство:

— Быстро, я сказал!

Ватными ногами я подхожу к большому деревянному столу. Сажусь. Сглатываю, прикусывая дрожащую губу. Раздвигаю ноги, и глаза этого ублюдка покрываются тёмной пеленой.

— Шире, синьора, шире, — командует он мне.

Конечно же, я подчиняюсь.

Когда ты на грани отчаяния, многие уходят к Богу, как мой старший брат. Кто-то становится рабом Сатаны, как средний. А я… я просто пытаюсь выживать в одиночку.

Тоби убирает пистолет от головы моего сына, отходит от люльки и встаёт между моими ногами. Его мощное тело нависает надо мной, полностью лишая меня воздуха.

— Прекрасная, такая прекрасная Луиза…

Мне в нос бьёт его запах. Сладковатый. От него пахнет как от гниющего трупа, который хочет казаться живым. Этот запах оседает на моей коже, и меня начинает тошнить.

А его ухмылка становится шире.

И возможно, я бы врезала ему по голове той самой статуэткой, которая стоит на его столе, но у этого ублюдка мой сын.

— И такая несчастная, — продолжает Тоби прямо мне на ухо, и я чувствую, как его рука опускается мне между ног. — Очень жаль смотреть на то, как глупые поступки мужчин разрушают жизни таких прекрасных созданий. Твой брат сделал всего одну ошибку с той писательницей, и пострадала ты. Тот французишка поддался влечению, и снова пострадала ты. Твой средний брат давно ведёт двойную игру и готов на всё, лишь бы не пострадала та, кто ему дорога, но не ты. Твой отец возненавидел за предательство твою мать, и страдала ты.

Он делает паузу, а у меня ком в горле встаёт от его слов.

Потому что это правда.

— Давай сделаем так, чтобы теперь страдали они? — С этими словами Тоби начинает активно массировать ту часть моего тела, к которой никогда не должен был прикасаться. — Вместе...

— Нет, — шепчу я, начиная извиваться под ним, стараясь увернуться от его действий. — Никогда! Нет!

А его рука ещё сильнее начинает мастурбировать меня. И это самое ужасное, что он мог сделать. Он пытается заставить моё тело предать меня. Он пытается заставить моё тело чувствовать удовольствие в руках того, кто вызывает только отвращение!

— Ты только представь лицо своего братика, когда он узнает, что всех его любимых женщин уничтожили люди Романо.

— Нет! — рычу я, а он всё активнее массирует меня между ног.

— Ты не тому предана, Луиза, — шепчет Тоби мне прямо в ухо, и его голос проникает в меня, как яд. — Твой сын — единственный мужчина в твоей жизни, кто будет предан тебе, только если ты станешь предана ему. Предана той семье, к которой он принадлежит.

— Нет!

Я пытаюсь вырваться из его хватки, пытаюсь откинуть его руку от себя, но его тело слишком крепко придавило меня к этому чёртовому столу. А этот мерзавец кладёт свою свободную руку мне на шею, сдавливая её так, что практически полностью перекрывает мне дыхание. Перед глазами начинает всё плыть.

Я пытаюсь скинуть его тело с себя, но у меня ничего не получается.

А Тоби продолжает свою пытку:

— Обожаю, когда девушки сопротивляются. Но сколько бы ты ни сопротивлялась, твоё тело всё равно работает на физическом уровне. Ты только представь, насколько низко ты падёшь, если кончишь подо мной. Я вот думаю об этом все эти дни, как только привёз тебя в этот дом.

— Ты не сломаешь меня, — шепчу я из последних сил.

А Тоби продолжает:

— Я мог бы трахнуть тебя. Я думаю об этом, правда. Но взять женщину — это не власть. Власть — это заставить её кончить под тем, кто ей отвратителен. Заставить её тело предать её разум. Заставить её запомнить меня навсегда. Не как насильника. А как того, кто сломал её изнутри.

— Ты можешь делать со мной что угодно, но ты не сломаешь меня. Я не перейду на твою сторону.

— Посмотрим, — усмехается он в ответ и резко убирает свою руку с моей шеи. А потом силой разворачивает моё лицо в сторону колыбели.

Я поднимаю глаза и вижу ещё одного человека — он стоит прямо возле моего сына. Я понятия не имею, кто он и откуда он взялся, но я чётко вижу нож в его руке.

— Пожалуйста, нет! — кричу я, и мой голос срывается на хрип.

А Тоби продолжает истязать мою плоть, и я чувствую, как его пальцы надавливают сильнее на мой клитор, а я впиваюсь ногтями в деревянную поверхность под моей спиной, царапая её, чтобы ни в коем случае не дать ему то, что он хочет.

Ни при каких условиях...

— Падшая… падшая принцесса, — шепчет он мне. — Интересно, как ты будешь чувствовать себя, когда всё это закончится… И ещё более интересно, что будут чувствовать твои братья, когда об этом всё узнают.

Падение приятно, но только тогда, когда рядом с тобой тот, кто готов гореть в Аду не только рядом, но и вместо тебя. Потому что тот, кто грешит тобой по-настоящему, не отводит взгляда, когда ты падаешь. Он прыгает следом. И сгорает первым...

Марсель превращал моё падение в освобождение. Он не боялся моих шрамов, он не боялся моей боли. Он боялся только одного — потерять меня.

Тоби превращает моё падение в клетку. Он не хочет спасать меня — он хочет запереть меня в этом падении и сделать его вечным, чтобы я никогда уже не смогла подняться.

Марсель…

Его имя проливается тёплой волной по всему моему телу, как будто я снова чувствую его руки на своём теле.

Он не мог нас оставить. Не мог…

— Ну давай же, — добивает меня словами Тоби до конца. — Давай… Если ты сейчас станешь послушной, никто не тронет его. Обещаю. Давай, произнеси то, что я хочу услышать… На что ты пойдёшь ради него?

— На всё… — сдаюсь я, и я чувствую, как внутри меня что-то обрывается. — На всё…

— Тогда докажи мне это, иначе твой ублюдок сейчас сдохнет!

— Нет!

— Быстро! — рычит Тоби мне в ответ и резко шлёпает меня по измученной им плоти.

— Нет!

— Я сказал, давай!

— Нет!

— Кончай, принцесса. У тебя нет другого выбора.

И я падаю… Не по своей воле. И это падение, мать его, совсем не похоже на освобождение.

—

Добро пожаловать в семью, Луиза

, — еле слышно выдыхает Тоби мне прямо на ухо в тот самый момент, когда я начинаю ненавидеть своё тело, ведь оно всё начинает подрагивать. Не от удовольствия, нет. А от того, от чего хочется как можно быстрее отмыться. — И помни: мы, Романо, — конченные мерзавцы, но мы честные люди. И мы не предаём свою семью, в отличие от Монтальто.

Глава 43. ПРИНЦЕССА

Мои пальцы впиваются в колени, оставляя на коже красные следы.

Я сижу, забившись в самый дальний угол комнаты, и не свожу глаз с высокой мужской тени, которая стоит у двери.

Он не двигается. Он снова не говорит ни слова. Он снова просто смотрит на меня.

— Уходи! — выкрикиваю я, и я ещё крепче сжимаю кожу на своих ногах. Я хочу переглушить душевную боль физической болью, но у меня не получается. Всё сломалось. Мне больше ничего не помогает. — По-пошёл вон! У меня больше нет се-секретов! Уходи!

Но на мои слова он не реагирует. Он не двигается и не отвечает.

— Чего ты хочешь? — кричу я. — Почему ты не оставишь меня в покое? Если ты хотел разрушить меня, то у тебя получилось! Я отвратительна, и это больше не секрет! Я ужа-ужасна! — Мой крик эхом разносится по комнате. — Я отвратительна, и я не знаю, зачем я появилась на этот свет. Видимо, для того, чтобы уничтожать всё, что мне так ценно!

Эти слова повисают в воздухе, оседая вокруг меня, как пепел после пожара. А затем наступает оглушительная тишина. Но она не приносит облегчения.

И я впервые слышу, как он тяжело вздыхает. Словно он не порождение моего больного разума, а настоящий человек. Человек, которому мои слова сделали больно.

Он подходит ко мне, и я ещё сильнее вдавливаюсь спиной в стену позади меня.

Крупная мужская рука аккуратно берёт мою повреждённую руку. Он достаёт пинцет из кармана своей толстовки. А я, словно заворожённая, не свожу глаз с его лица, которое скрыто под большим капюшоном.

— Кто ты такой? — теперь шепчу ему я.

Но он не говорит мне ни слова и молча начинает доставать пулю из моей раны. И он делает это так уверенно и профессионально, что я практически не ощущаю боли. А когда я начинаю чувствовать лёгкое жжение, он начинает успокоительно дуть на то место, откуда только что извлёк пулю.

Его тёплое дыхание касается моей кожи, и оно заставляет меня забыть не только о боли, но и о страхе, который я всегда раньше чувствовала рядом с ним.

— Кто ты такой? — повторяю я, когда он заканчивает. — Я хочу знать…

Но вместо ответа его крупная рука ложится мне на голову и начинает успокаивающе гладить меня по влажным от пота волосам.

— Ты не скажешь мне, кто ты и зачем ты приходишь? — шепчу я, чувствуя, как мои слёзы начинают течь по щекам.

А он продолжает молчать. Его пальцы всё ещё касаются моей головы, и я позволяю себе закрыть глаза и просто быть в этом моменте.

Я не знаю, кто он. Я не знаю, почему он здесь. Но я впервые не хочу, чтобы он уходил.

Но он резко отстраняется от меня, когда за дверью слышится гул шагов. Он встаёт так, что, когда дверь открывается, его абсолютно не видно.

И я не знаю, прячется ли он за дверью или уже исчез, как всегда раньше исчезал… Я вообще запуталась во всём в своей жизни. А может быть, я просто сошла с ума, и я создала его в своей голове, чтобы чувствовать себя в безопасности. Может быть, я просто хочу верить, что кто-то есть рядом, кто-то, кто не хочет причинить мне боль...

В комнату входит один из псов Романо.

— Синьора, Тоби ждёт вас.

— Что? — обессиленно переспрашиваю я, оторвав взгляд от двери. — Зачем?

— Тоби сам вам всё объяснит. Пришло ваше время помочь семье.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 44. ПРИНЦЕССА

Мои ноги ходят ходуном. Я нервно прикусываю губу и стучу в дверь погрузившегося в сон дома.

А в голове так и крутятся слова Тоби:

«Два часа, Луиза, и ни секунды больше. И если ты не сделаешь то, что я сказал, или попытаешься обмануть меня… твой сын умрёт. И ты будешь знать, что это ты убила его. Выбор за тобой, Луиза. Но помни: у тебя есть только один шанс».

И я снова прикусываю губу.

Мне становится так больно, что я тихо скулю. И я не знаю, что в этот момент болит сильнее — ранка на губе или моя душа.

«Пожалуйста, не открой», — мысленно повторяю я и снова стучу в дверь. — «Просто не открой…»

Я не хочу, чтобы эта дверь открылась, потому что как бы сильно я ни была обижена на хозяина этого дома, я не хочу ничего, что будет дальше.

«Просто не открой…»

Но я уже слышу за дверью шаги, вот правда, тот, кто стоит за дверью, явно не торопится открывать её.

И правильно делает.

«Пожалуйста, не открой», — опять повторяю я и оборачиваюсь на чёрный внедорожник, припаркованный неподалёку на сонной уличке.

И почему они не сделали всё сами? Ах, да, Тоби хочет драму. Он хочет увидеть, как Монтальто сами уничтожат себя...

— Луиза? — слышу я голос за спиной и чувствую, как моё сердце пропускает удар.

Делаю глубокий успокоительный вдох и встречаюсь с двумя разноцветными глазами — один зелёный, другой голубой.

И я не выдерживаю. Я падаю ему на грудь, и его руки тут же обхватывают меня, прижимая к себе так, как он всегда обнимал меня раньше — стараясь защитить меня от всего мира.

— Помоги мне, Сальваторе… — шепчу я хриплым голосом. — Помоги… они забрали моего новорожденного сына.

Но я не чувствую тепла, которое я всегда чувствовала раньше в его объятиях. Сейчас я чувствую лишь, как быстро всё начинает рушиться внутри меня.

—

Santa Madonna,

— шепчет Сальваторе, и его руки так крепко сжимаются на моей талии, что мне становится нечем дышать. — Чёртовы собачьи выродки!

(ит. Святая Мадонна)

И я с ним полностью согласна. Но наше взаимопонимание не вернёт мне то, что у меня эти выродки забрали.

Сальваторе приподнимает меня одной рукой и заносит в дом. А мне становится ещё больнее. Ведь в его доме не только уютно, в нём

тепло

…

Он вносит меня на кухню и аккуратно опускает на один из стульев. Молча подходит к одному из деревянных шкафчиков и достаёт из него сухой растворимый горячий шоколад. Я смотрю на банку, и у меня перехватывает дыхание. Это тот самый шоколад, который нам привозил из Рима дядя Джорджо.

Сальваторе заваривает мне большую чашку моего любимого шоколада.

— Ты правильно сделала, что нашла меня и пришла, — говорит он мне и оставляет горячий поцелуй на моём лбу.

А меня ещё сильнее начинает трясти.

Нет! Это самая моя большая ошибка, что я пришла к тебе.

— Пей. Тебе нужно успокоиться. А я пока созвонюсь с Микеле. Я знаю, что этот засранец где-то здесь неподалёку осел.

Я киваю, но к шоколаду так и не прикасаюсь. Я просто смотрю на вытатуированные буквы девиза нашей семьи на его спине.

Sangue. Onore. Vendetta.

Слёзы подступают к глазам, и я отворачиваюсь, не в силах больше смотреть даже ему на спину.

— Они нарушили перемирие! — кричит Сальваторе в динамик своего телефона. — Ты должен, мать твою, приехать! Это приказ, мать твою! Это приказ твоего Дона!

С этими словами его мобильник летит в кресло.

— Микеле скоро будет, — бросает мне Сальваторе и садится за стол напротив меня.

А я наконец-то осмеливаюсь поднять на него свои глаза.

Он изменился.

Семейная, спокойная жизнь ему явно оказалась к лицу. Как его сестра, я искренне рада за него. Как его сестра, мне искренне больно, что сегодня это всё закончится для него.

Господи, как же я хочу сказать ему правду. Очень хочу, но я не могу...

— У тебя красивый дом, — наконец-то решаюсь я хоть на что-то. И я не лгу, ведь его дом и вправду такой. — Намного лучше, чем наш семейный особняк. Я всегда хотела жить в таком.

Сальваторе тяжело вздыхает.

— Как же так вышло, Луиза? Ты ведь говорила мне, что у тебя ничего не было с Альдо.

— И я не солгала тебе, — честно отвечаю я. — Мой ребёнок не имеет никакого отношения к семье Романо.

— Значит, постаралась та французская крыса, — ухмыляется Сальваторе, а потом тихо выругивается себе под нос. — Только вот где он сейчас?

— Он... он... — никак не решаюсь я сказать те слова, что произнёс Тоби.

— Он сбежал? — рычит Сальваторе.

— Нет... Нет!

— Они что, грохнули его? — От слов Сальваторе по моей спине бежит мороз. — Луиза?

Я крепче сжимаю чашку в руках, и я надеюсь, что он не заметил, как сильно дрожат мои пальцы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тебе холодно? — спрашивает Сальваторе.

Заметил.

— Расскажешь, как всё произошло?

Я положительно качаю головой и начинаю рассказывать Сальваторе о том доме, о том, как мы жили там вместе с Марселем... Вот только я говорю только то, что мне разрешили.

— Подожди. После того, как ты пришла в себя в той больнице…

Крепко прикусываю губу, боясь услышать то, что он хочет спросить у меня. И нет ничего больнее, чем впиваться в то место, которое уже болит.

Я жду его вопроса.

И меня спасает только то, что мы оба оборачиваемся на звук открывающегося замка входной двери. Не проходит и минуты, как на кухне появляется Микеле.

— Твой замок — дерьмо, — растягивается в довольной улыбке ещё один мой брат.

— Что? Как ты это сделал, мать твою?! — тут же взрывается Сальваторе. — Ты что, взломал мою дверь?

— Вот это компания! — выкрикивает Микеле, игнорируя претензию старшего брата. И несмотря на всё дерьмо, которое нас окружает, у него — единственного — почему-то хорошее настроение этой ночью. — И кто бы мог подумать, что мы снова вот так будем сидеть на кухне!

Хотела бы я просто сидеть на кухне, как раньше...

— Сестра, — говорит мне Микеле и оставляет поцелуй на моём лбу. — Брат! Живой и невредимый! И как же это возможно? — театрально продолжает он, и теперь Микеле целует и Сальваторе в щеку, за что сразу же получает толчок в грудь.

— Какого хрена ты такой довольный? — рычит Сальваторе, недовольно нахмурившись. — Ты вообще слышал, о чём я тебе говорил?

— А почему я должен печалиться? — отвечает Микеле, подходя к холодильнику. — В нашей семье прибавление! И я, конечно, хочу мира, но заварушки я люблю больше! Знаете, мне ещё никогда не было так скучно, как весь этот год.

— Что ты там забыл, мать твою? — рычит Сальваторе, и я вижу, как его руки сжимаются в кулаки.

— Я хочу есть! — заявляет Микеле, засунув голову в холодильник — А ты, мать твою, оказался совсем не гостеприимный!

Сальваторе недовольно закатывает глаза и тихо просит

Мадонну

дать ему сил не перерезать глотку своему родному брату.

А я и представить себе не могла, что уже так соскучилась по их перепалкам.

— Что это? — недовольно морщит свой нос Микеле, доставая тарелку из холодильника. — Разве такое вообще съедобно?

— Это римские сэндвичи, — отвечает Сальваторе. — Я готовлю их для Ангелины.

— Готовишь ты не очень, конечно, — усмехается Микеле в ответ и, поставив тарелку обратно в холодильник, садится за стол. — Ну и раз уж я остался голодный, то начнём. У тебя есть идеи, куда эта тварь могла увезти ребёнка? Навряд ли он будет держать его здесь, в Италии, вот только если не захочет использовать его как приманку.

— Тише, я прошу тебя только тише, — говорит Сальваторе, и я слышу в его голосе тревожные нотки. — Ангелина в соседней комнате. И я не хочу, чтобы она что-то знала. Мне нужно как-то аккуратно сказать ей обо всём. Ведь я обещал ей, что мы никогда не вернёмся в тот мир, откуда я сбежал.

— Вот это да! — усмехается Микеле. — Неужели нашёлся тот человек, кого сам Сальваторе Монтальто искренне боится?

— Моя жена — русская, и ты не представляешь, на что она способна, когда в гневе!

Сальваторе придвигается ближе к Микеле и добавляет:

— Рядом с этой женщиной я всегда переживаю за сохранность своих яиц. Она уже трижды угрожала мне кастрацией. И я не уверен, что она шутила. Рядом с ней я всегда чувствую, что моя жизнь висит на волоске. Особенно когда она говорит по-русски.

— А эта девчонка всегда мне нравилась! — отвечает ему Микеле. — И будет нравиться ещё больше, если она всё же сделает это!

— Сальваторе,

amore mio...

(ит. Любовь моя)

Мы одновременно оборачиваемся на женский голос. В дверях небольшой кухни появляется женский силуэт в лёгком белом сарафане.

— Почему ты не спишь, ангел мой? — откликается Сальваторе, встав на ноги. И он быстро заключает хрупкое женское тельце в свои крепкие объятия. Он держит её так, словно она — самое ценное, что у него есть.

— Я никак не могу заснуть без тебя, — отвечает Ангелина.

Эта девушка практически не изменилась, вот только её чёрные волосы стали ещё длиннее с того момента, когда я видела её в последний раз. Она выглядит так, будто сошла с картины, которую я когда-то видела в детстве, — где ангелы спускаются на землю, чтобы подарить людям надежду.

И моё сердце замирает, потому что я вижу, что Ангелина глубоко беременна.

— Микеле? Луиза? Что здесь происходит, Сальваторе?

И хоть Ангелина задаёт вопрос, я по её встревоженному взгляду вижу, что она уже и сама поняла: случилось нечто плохое.

— Ангел мой, — начинает Сальваторе. — Ты ведь помнишь, что сегодня закончился год ожидания, которое дал нам Синдикат?

— Нет, — прерывает его Ангелина, и я вижу, как она бледнеет.

— Романо решили не идти по мирному пути — они украли сына Луизы.

— Нет, — снова повторяет Ангелина.

— Я должен вернуться. Я должен помочь своей сестре.

— Ты же обещал мне, любовь моя.

— Да, но я не могу отказаться! — выкрикивает Сальваторе, и его лицо искажается от отчаяния.

— Ты говорил, что Микеле станет новым Доном, так пусть они все разбираются сами! Без нас! — кричит Ангелина ему в ответ. — Мы мечтали о спокойной жизни, ты не можешь всё вот так разрушить! Нет!

«Правильно! Останови его», — мысленно стону я. — «Останови его!»

Сальваторе пытается взять Ангелину за руку, но она резко откидывает его руку от себя, и они оба переходят на русский. Я ни слова не понимаю, но со стороны это выглядит

опасно

.

Сальваторе оказался прав. Ведь если итальянки — это огонь, то русские женщины — это ядерный взрыв!

— Мне показалось, или она пригрозилась отрезать ему член? — шепчет мне Микеле, не отрывая глаз от этой парочки.

Я пожимаю плечами и отхожу к окну. И я снова вижу чёрный внедорожник, припаркованный на сонной уличке. А рядом с ним — тёмную фигуру. Лори. Заметив меня, он указывает на часы на своём запястье.

И моё сердце начинает биться быстрее.

Господи, она ведь беременная…

Сальваторе никогда мне этого не простит.

— Да простит меня мой ребёнок, — шипит снова на итальянском Сальваторе и резко поднимает Ангелину на руки.

— Отпусти меня! Нет! Это не решение проблемы! — кричит Ангелина. — Мы договаривались, что мы будем обсуждать проблемы, а не…

— Одно другому не мешает! Обсудим прям в процессе! — выкрикивает Сальваторе в ответ и наконец-то вспоминает и про меня с Микеле:

— Дайте мне пять минут! — кричит нам Сальваторе и уходит с Ангелиной на руках на второй этаж дома.

— Не позорь нашу фамилию, — кричит ему в спину Микеле. — Продержись хотя бы шесть!

Я снова отворачиваюсь к окну и замечаю книгу, которая лежит на подоконнике.

«В объятиях тёмного короля».

А на обложке — жёлтый стикер с надписью, выведенной аккуратным почерком:

«Совершать ошибки — просто. Но исправлять их — гораздо сложнее. Ведь за каждую ошибку приходится платить. И иногда цена оказывается слишком высокой».

— Кто это сделал? — слышу я шипение возле своего уха, и книга выпадает из моих рук, глухо ударяясь об пол. — Сальваторе сказал мне, что ты очнулась в больнице и не контактировала с Романо. Тогда кто это сделал?

Микеле силой разворачивает меня лицом к себе, и его палец скользит по синякам, которые оставили пальцы Тоби на моей шее.

— Что ты утаиваешь, Луиза?

— Ни-ничего, — неуверенно отвечаю я.

Слишком неуверенно!

А если он сейчас всё поймёт? Что будет тогда? Кто убьёт меня первым? Мои братья или Тоби?

— Ты знаешь, что ты заикаешься только тогда, когда лжёшь? — спрашивает меня Микеле. — Я ещё раз спрашиваю, что ты…

— Начнём с того, что найдём того, кто виноват в этом всём дерьме, — резко прерывает нас запыхавшийся голос Сальваторе.

Мы оба оборачиваемся и видим Сальваторе в его фирменном виде — чёрные брюки и его любимая чёрная рубашка.

— Дон семьи Монтальто возвращается! — выкрикивает ему Микеле. — Скажи мне, что ты скучал по всему этому дерьму!

— Не скажу! — отмахивается Сальваторе, застёгивая последнюю пуговицу на своей рубашке.

— Он скучал, — слышу я женский голос, и на кухне снова появляется правда уже немного взлохмаченная Ангелина.

Мой брат — дикарь, но он нашёл себе ту, которая любит приручать зверей.

— И с чего ты так решила, ангел мой? — довольно ухмыляется Сальваторе на её слова.

— От нас сбежало три дизайнера, потому что ты каждому грозил оружием, а последнему вообще засунул пистолет в рот.

Микеле фыркает на слова Ангелины, и кажется, наконец-то полностью забывает обо мне.

— Но тебе же не понравился цвет стен, который этот идиот сделал! Как я должен был ещё реагировать?

— Я же сказала — он скучал, — снова подтверждает Ангелина.

— Ты знаешь меня намного лучше, чем даже я сам себя, любовь моя, — отвечает ей Сальваторе и притягивает её к себе за руку, заключая в крепкие объятия. — Наши люди скоро будут. Они обеспечат твою безопасность и безопасность Луизы. А я вернусь как можно быстрее. Никто в этот раз не пострадает, я обещаю тебе, ангел мой.

Я смотрю на них, и моя грудь сжимается от боли.

Я знаю, что он говорит это для того, чтобы успокоить её. Но я знаю, что он не сможет защитить её.

— У меня плохое предчувствие, — еле слышно выдыхает Ангелина.

— Не переживай, ангел мой. Всё будет хорошо.

С этими словами Сальваторе оставляет поцелуй в её волосы и, сделав глубокий вдох, выходит из дома вместе с Микеле.

В доме повисает глубокая тишина, точно такая же, как и до моего прихода.

И я понимаю, что не могу сделать то, за чем меня сюда отправили.

— Чёрт, — шепчу я себе под нос и, как только собираюсь рвануть к двери, Ангелина протягивает мне в руки чашечку со свежесваренным кофе.

Зачем же ты это сделала?

— Какой у тебя срок? — спрашиваю я у неё почти шёпотом.

— Как говорят врачи, самый опасный, — отвечает мне Ангелина. — А твой брат уж слишком серьёзно эти слова воспринял и теперь относится ко мне как к хрустальной вазе.

— И как тебе жизнь с моим братом?

— Сальваторе — моё наказание и моя награда. И я сама выбрала этот Ад, потому что только в нём я чувствую себя живой.

Сальваторе никогда не простит меня. Никогда.

— Прости меня, — еле слышно шепчу я ей и запускаю руку в карман пальто, в которое я одета.

— За что? О чём ты, Луиза?

— Прости… — повторяю я, и я резко вкалываю шприц с лекарством Ангелине в шею.

Глава 45. ПРИНЦЕССА

— Ненавижу вас всех! Отпустите меня! Отпустите!

Громкие женские вопли режут мне перепонки так, что я не могу сдержать слёз. Они катятся и катятся бесконечным потоком по моему лицу.

«Монтальто не плачут. Монтальто никогда не плачут», — мысленно твержу я себе.

Но, кажется, я больше никакого отношения не имею к этой фамилии. Ведь я предала её. Я предала всё, что было мне дорого. И я больше не знаю, кто я такая.

— Ублюдки! Отпустите меня! — снова слышу я крик Ангелины. — Сальваторе убьёт вас! Убьёт вас всех!

Не в силах больше это выдержать, я закрываю уши руками, но это не помогает. Её крик всё равно проникает в меня, как яд, уничтожая меня изнутри.

Я всегда знала, что я была в толпе дерьмовых представителей семьи Монтальто. Но только сейчас я осознала, что даже среди монстров есть тот, кто хуже всех.

И это я.

Мужская рука ложится мне на спину. Лори подталкивает меня вперёд, и я, в последний раз, решаюсь поднять глаза на девушку, которую уводят в другую сторону по коридору.

Ангелина делает то же самое. Наши глаза встречаются, и мне больше никогда не забыть её взгляд.

На меня ещё никто не смотрел с таким презрением, как это делает она.

И в этот момент я слышу дерзкое слово на русском в свой адрес:

—

Suka!

Скорее всего, она как-то меня оскорбила.

Лори снова толкает меня в спину. Я делаю глубокий вдох и вхожу в кабинет хозяина этого дома, чьё место сейчас занимает Тоби.

— Браво! — выкрикивает Тоби и театрально начинает хлопать в ладоши, как только дверь за моей спиной захлопывается. Его аплодисменты эхом разносятся по комнате, делая пространство вокруг меня ещё более тесным. — Сказать честно, я думал, что ты не сможешь. Но твоя душа,

la bella Luisa,

оказалась куда чернее, чем я мог представить.

(ит. Прекрасная Луиза)

Я сглатываю огромный ком, который сдавил моё горло так сильно, что мне стало нечем дышать.

И в этот момент я мечтаю о том, чтобы сегодняшней ночью моя вина задушила меня.

Безжалостно.

— Зачем она тебе? — решаюсь я спросить то, что не решилась сделать ранее.

— Тебя это не должно волновать, — отвечает мне Тоби, прищурившись.

— Что будет с ней?

— Ну, раз ты так переживаешь, то скоро увидишь всё своими глазами, — с этими словами Тоби встаёт с кресла и подходит ко мне вплотную.

Этот ублюдок закуривает и, вместо того чтобы снова выпустить дым мне в лицо, как он делал все эти дни, он протягивает эту сигарету мне. Я отрицательно качаю головой. Он отвратителен мне.

Мой поступок ему, конечно, не нравится.

Тоби хмурится, и его пальцы резко дёргают меня за подбородок, чтобы мои глаза встретились с его бездонными глазами, в которых нет ничего, кроме пустоты.

— Скажи мне, почему я вижу в твоих глазках печаль,

la bella Luisa?

(ит. Прекрасная Луиза)

— Что будет с ней? — повторяю я. — Зачем она тебе?

— Сальваторе любит тебя — это правда, — говорит Тоби, и я слышу в его голосе истинное удовольствие. — Он всегда чувствует некую ответственность за тебя, как хороший старший брат. Но она… — он делает паузу, и я снова слышу крик Ангелины. А потом он резко взвизгивает и затихает, как после грубой пощёчины. — Она самое дорогое и ценное в его жизни. И он обязательно прибежит за ней. И будет играть по тем правилам, которые продиктую ему я.

— Он уничтожит всё.

— Да, именно так он и сделает. На это я и рассчитываю. Но главное — он уничтожит и себя. Вот только представь его лицо, когда он узнает, что сделала всё это его любимая младшая сестрёнка?

— Ты заставил меня…

— Не лги ни себе, ни мне, Луиза. Разве ты не этого хотела, когда видела, как любовь единственного человека, который искренне любил тебя, досталась другой?

— Что ты сделал с Марселем? — рычу я, резко скинув его руку с моего лица. — Отвечай мне! Скажи мне правду!

Я боюсь услышать ответ, но я хочу его знать. Мне нужно его знать!

— Я уже всё сказал тебе по поводу него. Знаешь, крысы очень отважны. Они бросаются на всё, что больше их, сильнее их, опаснее их. А храбрость, как известно, убивает быстрее, чем страх.

Адовая боль пронизывает всё моё тело. Она не спрашивает разрешения. Она разливается по венам, заполняет каждую клетку меня.

Он был самым ужасным и самым прекрасным, что было со мной. Он был моим прекрасным чудовищем. Он был моим...

Я смотрю в пустоту, и чувствую, как что-то внутри меня умирает. И мне плевать. Пусть умирает. Всё равно уже нечего спасать...

Тоби отступает в сторону, и я вижу колыбель. Моё сердце замирает.

— Ты можешь подойти к нему, — шепчет он мне на ухо Тоби. — Наша семья держит слово, в отличие от этих мерзких Монтальто.

Не веря в то, что я слышу, я всё равно делаю шаг. И медленно подхожу к колыбели.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Еле сдерживаюсь, чтобы не рухнуть перед колыбелью на колени. Он кажется копией Марселя, пока не поворачивает свою голову в мою сторону.

Тоби не солгал — у него мои голубые глаза.

И он — самое прекрасное, что я когда-либо видела в своей жизни.

Если вы читали об искренней любви — о той, что может убить и воскресить, — вы читали сказки. Нет ничего сильнее материнской любви. Она не убивает и не воскрешает. Она заставляет тебя жить, когда ты хочешь умереть. И она заставляет тебя убивать ради того, кто должен жить...

— Хочешь взять его на руки? — слышу я мерзкое дыхание возле своего уха.

Хочу…

Я положительно качаю головой.

— Ты можешь взять его на руки, Луиза, — продолжает Тоби. — И даже спеть ему свою любимую колыбельную. Ты заслужила это.

Заслужила.

Я предала свою семью.

Я предала всё, что было мне дорого.

Я предала Сальваторе, который всегда защищал меня.

Я предала Ангелину, которая ни в чём не виновата.

Я предала себя.

Но я заслужила.

— Скажи спасибо, Луиза, — снова слышу я голос Тоби, не сводя глаз с моего сына. — Ведь я дал тебе то, что ты так хотела. Я не солгал тебе.

Чтобы ты сдох, Тоби. Чтоб ты сдох. И я буду надеяться, чтобы это было больно.

Глава 46. РЫЦАРЬ

Холодный мелкий дождь бьёт по моему лицу. Он смывает кровь с моего лица и пот, и я благодарен ему за то, что больше не чувствую этой жгучей боли на моей коже.

Я всегда любил весну. Она была единственной, кто напоминал мне о том, что в этом дерьмовом мире всегда есть место для чего-то прекрасного.

Запах дождя, смешанный с прекрасным сладковатым запахом только что распустившихся цветов.

Лилии… Слишком терпкие, но такие притягательные. Они пахнут смертью и жизнью одновременно.

И всё бы мне нравилось, если бы я не слышал звук лопат, раскапывающих сырую землю.

— А я считал тебя действительно своим другом, — слышу я голос Фабьена где-то недалеко от меня. Я приоткрываю глаза и вижу его морду прямо перед моим лицом. А Фабьен действительно расстроен. — Но всем предателям всегда одна расплата, как бы дороги они нам ни были.

Знаю, что он прав. И я бы усмехнулся, если бы каждая моя мышца на лице не горела от боли.

— Знаешь, много лет назад я совершил ошибку, — говорит Фабьен, и я слышу в его голосе холодное спокойствие, которое всегда появлялось, когда он готовился сказать что-то, что должно было разрушить всё. — Я думал, что падшие души — лучший вариант для службы Дьяволу. Но я ошибся. Я нарушил договор и забрал тебя. А нужно было всё-таки закопать тебя вместе с твоей сестрой.

А вот теперь мне уже делается не до смеха. Ведь даже несмотря на помутнение в голове, я чётко осознаю, что именно имел в виду этот мудак.

— Тот, кого ты искал всю жизнь, послал меня к тебе, чтобы не осталось ни одного свидетеля. Я всегда знал, кто убил твою сестру, Марсель Леклерк.

— Сука, — шиплю я ему ублюдку в ответ.

Фабьен усмехается.

— Доминик, закапывай его, — рычит эта тварь, и моё обессиленное от побоев за все эти дни тело кидают в вырытую специально для меня могилу.

Я падаю на дно. И мне в лицо сразу же летит первая порция мокрой земли. Ощущения не очень приятные, скажу я вам.

Закапывать живьём — это не просто убийство. Это способ дать предателю время. Время пожалеть о том, что ты сделал.

Но я не жалею ни о чём.

Смерть для многих всегда является облегчением. И я бы принял её с достоинством, если бы теперь в моём мире не было двух людей, ради которых я должен существовать.

— Прости, Марс, — как можно тише шепчет мне тот самый Доминик, кидая ещё одну порцию земли мне в лицо.

Я снова прикрываю глаза и так отчётливо слышу:

Треск цикад.

Гул мотора машины.

Громкий крик моего сына.

И те короткие вздохи, которые делала моя принцесса...

— Мне действительно жаль, что так вышло, — голос Доминика заставляет меня вновь открыть глаза. — Ты был для меня настоящим братом, Марс. И я...

Доминик ещё что-то говорит мне, но я уже не слышу его. Потому что в этот момент я замечаю пистолет, который висит всего в нескольких сантиметрах от моей руки.

Адреналин заливает мои вены. Моё сердце начинает биться быстрее. Я собираю последние силы, и в тот самый момент, когда Доминик отворачивается, я выхватываю пистолет из его кобуры.

— Мне тоже жаль, Доминик, — говорю я и резко выпускаю пулю в голову Доминику.

А мне сегодня везёт — его ствол оказался с глушителем.

Тихий, короткий хлопок, и его грузное тело падает на меня.

Теперь могила, где должен был никогда не найти покой Марсель Леклерк, становится его.

Треск цикад.

Гул мотора машины.

Громкий крик моего сына.

И те короткие вздохи, которые делала моя принцесса...

Собираюсь с силами и вылезаю из могилы. Каждый мускул горит, но я не останавливаюсь и уверенным шагом направляюсь по идеально подстриженной лужайке в дом Фабьена.

Я расстреливаю всех, кто попадается мне на пути. Один. Второй. Третий.

Когда ты профессионал, тебе не нужно навороченное оружие, чтобы хорошо исполнять то, что ты умеешь. Тебе нужно только одно — цель. И я иду к своей цели. Я иду за этой сукой.

Вхожу в дом и не могу сдержать своей улыбки. Улыбки от осознания того, что в этот момент я похож на ожившего зомби из моего любимого сериала. Кровь, грязь, мокрые волосы, прилипшие к лицу, и пистолет в руке, из которого я только что выпустил не одну пулю.

Эпичное, мать его, появление.

Люди Фабьена встают на моём пути до того самого момента, пока я не подхожу к большой двери центрального зала. Того самого, в котором любит проводить вечера эта тварь. Не раздумывая, я толкаю дверь вперёд.

Фабьен сидит в своём любимом кресле. В маске вожака нашей стаи.

Я жду каких-либо действий от него, ведь уже знаю, что у этого ублюдка хороший, почти звериный слух, но он, мать его, не шевелится, хотя я уже стою прямо у него за спиной.

Медленно приставляю пистолет к его голове.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Имя, — шиплю я ему, взводя пистолет. — Скажи мне его имя.

— Всех убил? — тихо вздыхает Фабьен в ответ.

Я молчу на его вопрос.

— И всё это ради той девочки? — снова спрашивает он. — Не будь наивным. Её всё равно не спасти, Марс.

— Имя! Назови, мать его, имя! Иначе я сейчас размажу твои мозги по этому грёбаному полу!

— Не так, Марс, — говорит мне Фабьен. — Разве этому я учил тебя?

Фабьен встаёт с кресла и подходит к комоду. Он достаёт оттуда мой танто.

Эта тварь была в сговоре с теми, кто прислал человека в ту ночь к Луизе.

Я уже готов выстрелить прямо ему в лоб, но Фабьен вкладывает мой любимый танто мне в руку.

— Давай, покажи мне, кого я вырастил, — довольно усмехается он мне в лицо. — Докажи мне, что я совершил всё-таки верный выбор.

— Имя! Скажи мне имя! — кричу я, схватив его за грудки. — Имя!

— Всё должно быть красиво, — шепчет он мне.

Фабьен снимает маску со своего лица и надевает её на моё.

Мне становится абсолютно нечем дышать.

А этот ублюдок берёт мою руку и делает резкое движение — лезвие входит в его живот. И в уголке его рта появляется красная капелька.

— Да, вот именно сожаление я и хотел увидеть в твоих глазах, друг мой, — шепчет он мне из последних сил. — Тоби… Тоби Кросс убил твою сестру.

— А Луиза? — говорю я, и мой голос срывается на хрип. — У кого сейчас Луиза?

— У него же, — отвечает Фабьен.

Его слова проходят по моему телу электрическим разрядом. Таким сильным, что мои пальцы разжимаются, и я отшатываюсь от него, позволяя Фабьену рухнуть на пол.

— Что?

— Я не знаю... зачем она ему, но она у него... Но там замешан её старший брат... И помни, что всё должно быть красиво. Не опозорь нашу семью...

С этими словами Фабьен отключается. И я слышу мерзкое цоканье когтей по полу.

Любимые французские бульдоги Фабьена вбегают в большой зал. С виду милые животные. Не очень умные, правда. Но Фабьен и из них вырастил тварей. Он умел превращать невинность в жестокость. И делал это с удовольствием.

Они знают, что нужно делать, ведь они почуяли кровь.

Я сажусь посреди пола, залитого кровью, и обессиленно моя голова опускается вниз.

И несмотря на то, что Фабьен был тварью, я так и не решаюсь повернуть голову в сторону чавкающего звука.

Тоби Кросс.

— Я выиграл, мать твою! — слышу я громкий мужской голос. — Гони мои бабки!

За моей спиной слышатся чьи-то уверенные шаги. По звуку их двое.

Я не оборачиваюсь. Я не могу. Моё тело отказывается слушаться.

— Давай, давай! Я выиграл спор!

— С виду не очень-то похож на живого, скорее на воскресшего.

— Деньги на бочку!

Перед моими глазами появляются две пары дорогих туфель.

Крупная рука тянется к моему лицу и снимает с меня маску. Но я так и не могу сделать глубокий вдох. Воздух застревает в моём горле.

— Я же сказал — живой! Гони мне двадцатку, Сальваторе!

Я наконец-то поднимаю голову и вижу перед собой двух братьев Луизы. Старший передаёт младшему деньги.

Они поспорили на мою жизнь!

— Твоих рук дело? — спрашивает меня Сальваторе, но я не отвечаю.

— А где Фабьен? — похихикивает Микеле.

Я киваю в сторону трупа.

— Твою ж, мать… — шипит старший брат Луизы.

— Как же эпично! — выкрикивает второй с каким-то особым больным удовольствием в голосе. — Но Фабьен мне нравился! И его люди не выполнили то, что я им уже оплатил!

Сальваторе недовольно закатывает глаза.

Через пару секунд перед моим лицом появляется раскуренная сигарета, которую мне вставляют между губ. Я делаю затяжку.

И этот горький дым заставляет моё сердце забиться быстрее.

Мальборо.

Любимые сигареты моей принцессы...

— А ты вообще знаешь, что теперь место Фабьена принадлежит тебе? — продолжает Микеле, опустившись на пол рядом со мной. — Поздравляю с повышением!

— К чёрту всё это дерьмо! — рычу я, выпустив клубы дыма вверх. — Я просто хочу забрать Луизу и моего сына.

— Но всё же, можно как-то моё дело выполнить первым. Мы же всё-таки родственники. А то я…

— Луиза у нас, — перебивает его Сальваторе, и эти слова проходят по моему телу электрическим разрядом.

— Что ты сказал?

— Луиза у нас, — повторяет он. — Но…

Звонок мобильного Микеле прерывает Сальваторе. И его глаза приковываются к лицу Микеле.

— А мой сын? — спрашиваю я, но мне никто не отвечает.

Сальваторе не сводит глаз с лица Микеле, на котором больше нет довольной ухмылки. И я впервые вижу этого типа таким серьёзным.

— Сальваторе, кажется, всё пошло не по плану, — говорит Микеле, сбросив вызов. — Наши люди… Они не нашли в том доме ни Луизу, ни…

Сальваторе бросается вперёд и хватает своего младшего брата за грудки.

— Продолжи! Продолжи, мать твою!

— Ни Ангелину, — после небольшой паузы решается Микеле.

— Где они? — рычит Сальваторе. И я теперь только понимаю, почему многие боятся произносить имя Сальваторе Монтальто вслух. Этот мужик и впрямь страшен в гневе. — Кто посмел это сделать? Кто из этих тварей Романо сделал это?

— Их забрал...

— Тоби Кросс, — отвечаю я Сальваторе вместо Микеле. — Ты ведь знаешь такого, я прав?

— Знаю.

Глава 47. РЫЦАРЬ

«Номер не в зоне доступа».

Он набирает один и тот же номер. Снова и снова. Но ответ всегда одни и те же слова:

«Номер не в зоне доступа».

Сбрасывает. Делает глубокий вдох, закрывает глаза на мгновение, и я слышу, как он тихо молится на итальянском.

Я начинаю отбивать нервный ритм пальцами по своей ноге, а он закуривает. Горький дым оседает вокруг всех нас, заполняя салон, и напряжение становится ещё более тяжёлым.

Опускаю взгляд на телефон в его руке, и его пальцы снова набирают номер. Гудок. Ещё один. И снова...

«Номер не в зоне доступа».

Снова отворачиваюсь к стеклу иллюминатора, в котором раскинулся очередной сонный город, который мы пролетаем.

Задумываюсь о том, что мир где-то там внизу продолжает жить. А я пытаюсь сделать так, чтобы у меня снова появился смысл жить. Потому что без смысла я — ничто. Без неё я — ничто.

И снова слышу:

«Номер не в зоне доступа».

Прикрываю глаза и шумно выдыхаю. Я на пределе. Если я снова услышу это — я не выдержу. И тогда я сделаю то, о чём буду жалеть.

— Я пристрелю тебя, если она пострадает, — рычит Сальваторе и наконец-то убирает свой мобильный в карман брюк.

— Я тут ни при чём! — выкрикивает Микеле ему в ответ. — Я сделал так, как ты и сказал. Это был твой план — оставить их там! И он, как видишь, оказался дерьмовым, Дон!

— Пристрелю, ей-богу, — повторяет Сальваторе.

И тут я не выдерживаю. Я достаю пистолет и направляю его в голову этого доминантного мужика.

Я всегда имел низкий порог терпения и всегда плохо себя контролировал. Что уж тут поделать. Никто не идеален. У всех есть свои минусы.

— Моя Луиза пострадала из-за тебя, — рычу я Сальваторе прямо в лицо. — Значит, я имею право прошибить тебе мозги, раз тут действуют такие правила.

— Из-за меня? — переспрашивает он меня, ухмыльнувшись.

Взвожу пистолет на взвод.

— Проблема не в том, что ты трахнул мою сестру, — рычит мне Сальваторе, игнорируя то, что я всего в одном движении от того, чтобы застрелить его. — Проблема в том, что ты, видимо, до сих пор не знаешь, что от этого бывают последствия. Сюрприз, придурок!

— Ты, кажется, тоже, — усмехаюсь я ему в ответ, и я вижу, как его лицо искажается от гнева. — И из нас всех здесь ты накосячил больше всех.

— Чёрт, — шипит Микеле, закатив глаза. — Он терпеть не может, когда его тыкают рожей в его же дерьмо.

— Какие же мы нежные, — добавляю я.

И этот тип резко хватает меня за грудки.

— Моя сестра никогда не станет твоей женой, — рычит Сальваторе мне в лицо. — Я не дам разрешение на брак.

— Можешь засунуть своё разрешение себе в зад, — отвечаю я.

— Ты дал слово Дона, Сальваторе, — снова вмешивается Микеле, не отрывая глаз от огней ночного города. — Дон не может забрать слово, которое дал.

— Тогда я просто скину эту французскую крысу, и проблема решена. Моя сестрёнка переплачет, уж я в этом уверен. Микеле! Открывай дверь!

— Да пошли вы, сами разбирайтесь без меня, — отвечает Микеле, отмахнувшись от нас рукой. — Я теперь не могу мыльные оперы!

Я не жду, пока Сальваторе сделает следующий шаг. Я резко отталкиваю его от себя и бью головой в нос самому Дону семьи Монтальто.

И я мечтал это сделать с того самого момента, когда увидел Луизу в свадебном окровавленном платье.

Кровь брызгает на мою кожу, стекает по его лицу, но он сразу же наносит мне ответный удар кулаком в лицо.

Больно, мать его!

— Прости, Дон, но я поставлю сотку на французишку, — снова слышу я голос Микеле, который так и не отводит глаз от окна. И я вижу, как его губы растягиваются в игривой ухмылке. — У него отменный удар головой, а ты всегда хреново бьёшь справа. Так что не обижайся. Это просто моя меркантильность.

Сальваторе Монтальто шипит что-то невнятное на итальянском и снова бьёт меня в морду. Боль пронзает, как вспышка. Но я не остаюсь в долгу и сразу же отвечаю ему тем же.

— Ну что, легче стало? — спрашивает Микеле.

— Да пошёл ты! — одновременно выкрикиваем я с Сальваторе.

Микеле закатывает глаза и тяжело вздыхает.

— Вот и отлично, — говорит он и протягивает Сальваторе белый платок. — Вытрись, Дон. У тебя кровь на лице. И это, знаешь ли, не позволительно. В твоём статусе кровь можно иметь на себе только чужую.

Сальваторе выхватывает платок из его рук и прижимает к носу.

Микеле первый покидает вертолёт. А мы... мы, кажется, оба даже не заметили, что приземлились.

— Удар и впрямь неплохой, — неожиданно начинает Сальваторе, когда мы остаемся только вдвоём. — Я, конечно, не назову его хорошим, но...

— А твой удар справа и впрямь полное дерьмо, — отвечаю я ему, и перед моим лицом появляется рука.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сальваторе протягивает мне свою окровавленную руку для пожатия.

— Мы оба идиоты, — говорит мне Дон Монтальто.

— Знаю, — отвечаю я и жму его руку в ответ. — Но в семью я в вашу никогда не войду. С меня хватило «семей». Теперь только Луиза — моя семья.

Я жду, что он снова меня пошлёт куда подальше, но вместо этого Сальваторе одобрительно кивает.

И кто бы мог подумать, что он вот так просто согласится!

Мы ещё раз жмём друг другу руки и оба покидаем вертолёт.

Я спрыгиваю на землю последним. Холодный воздух касается моего лица. Я жмурюсь, когда травмированная кожа вспыхивает огнём. И эта боль — единственное, что напоминает мне, что я ещё жив.

— Как я выгляжу? — спрашивает Сальваторе, обернувшись к брату. Он проводит рукой по лицу, стирая остатки крови, и нервно поправляет ворот чёрной рубашки.

— Как всегда, дерьмово, — отвечает Микеле.

Сальваторе закатывает глаза и неразборчиво что-то шипит себе под нос на итальянском.

А я понятия не имею, где мы находимся.

Какой-то город.

Какая-то крыша.

Стеклянные перила, дорогой бетон и вид на огни сонного города внизу — судя по всему, этот вертолёт приземлился на крышу какого-то пентхауса.

— Они уже знают?

— О чём именно? О том, что их Дон чудесным образом воскрес?

Сальваторе в ответ прожигает взглядом Микеле.

Мы доходим до двери и быстрым шагом начинаем спускаться по винтовой лестнице вниз.

— Они знали изначально, что это фарс, Сальваторе.

— Что? Мы же договаривались, что будем знать только ты и я.

— Вот скажи мне, ты действительно думал, что не вернёшься?

— Вообще-то, да.

Наши быстрые шаги гулко отдаются в бетонных стенах.

— Наивный.

— Я уйду. И это не обсуждается.

— Наивный, — снова повторяет Микеле, и эта длинная лестница, ведущая куда-то вниз с крыши, наконец-то заканчивается.

Микеле набирает код на замке тяжёлой металлической двери и сразу же отступает, уступая брату дорогу. Дверь распахивается, и мне по перепонкам бьёт бит ритмичной, тягучей музыки. Я сразу узнаю эту песню.

The Weeknd. «Often».

«Часто, часто, детка, я делаю это часто…»

Я вхожу следом за Микеле в большую гостиную современно обставленного дома с приглушённым красноватым светом. А точнее — я попадаю, мать его, на неплохую такую оргию. Действительно неплохую. А я, мать его, знаю в них толк.

Десятки тел, сплетённых в ритме одной мелодии. Кто-то на диване. Кто-то на полу. Кто-то у окна.

Мне в нос тут же бьёт коктейль из самых запретных ароматов. Дорогой парфюм, не менее дорогой алкоголь и что-то ещё, что я предпочёл бы не идентифицировать.

«Детка, я могу заставить твою киску извергаться, часто…»

— Это что, мать твою, за хрень? — шипит Сальваторе на ухо своему младшему брату, не сводя глаз с ритмично двигающихся людей. — Ты, мать его, заменял меня всего год, и во что ты превратил нашу базу?

Я усмехаюсь и вижу, как шея этого самца заливается красным — прямо в тон света в комнате.

«Часто, часто, детка, я делаю это часто…»

— Мальчикам же нужно было как-то развлекаться! — отвечает ему Микеле. — Целый год тишины! Мы чуть с ума не сошли все от скуки!

— У вас что, дел не было?

— Рутина. Банально до тошноты. Но финансовые цифры у нас красивые, так что мы имеем право на развлечение!

— Доставай! — шипит Сальваторе Микеле, протянув ему руку. — Быстро!

— Ты знаешь, что ты токсичный? — отвечает он ему, даже не шевельнувшись. — И как твоя девчонка тебя терпит?

— Доставай, я сказал! — рычит Сальваторе.

— Хороший вкус, — усмехаюсь я, похлопав Микеле по плечу.

— А вот нормальные люди оценили! Слышишь, Сальваторе?

Но он уже не слышит. Дон этой разгульной группировки поднимает

MP5

, который протянул ему Микеле, вверх и резко выпускает дробь пуль. Всё затихает в одну секунду, и остаётся только:

«Часто, часто, детка, я делаю это часто...»

— Энцо! — громко выкрикивает Сальваторе. — Энцо, мать твою!

И из группы людей выходит обнажённый молодой мужчина.

— Дон, — растерянно шепчет он, быстро прикрыв «своё достоинство» руками.

— Ты занял место Луки, потому что умел контролировать себя во всех делах так же, как и он. Это что, мать твою, такое?

— Мы вот от скуки немного решили…

— Вам скучно, мать вашу? Хотите, развеселю? — С этими словами Сальваторе открывает огонь прямо по своим людям.

Человек пять он точно кладёт.

Эффектно. Кроваво. Впечатляюще. Но слишком предсказуемо.

— Взбодрились? Или вам всё ещё скучно? — уже не рычит, а орёт Сальваторе. — Вы просрали мою жену! Моего ребёнка! Сестру и моего новорожденного племянника! А вам всё скучно, мать вашу? Разве моя сестра не должна была быть под вашей защитой?

И он снова обрушивает пули на своих людей, и как только снова наступает идеальная тишина, устало добавляет:

— Энцо! Одень трусы и докладывай, мать твою!

Этот Энцо суматошно начинает искать своё бельё, а Сальваторе брезгливо откидывает чьи-то красные кружевные стринги с одного из стульев и садится на него в центре большой гостиной.

— Девочки, свободны, — лениво тянет он, закуривая.

— В том доме было просто пусто, Дон, — начинает Энцо, стараясь никак не отреагировать на то, что одна из девчонок, прежде чем покинуть гостиную, отправляет ему воздушный поцелуй. — Мы даже подумали, что Микеле адрес не тот нам дал.

— Пусто? И даже…

— Никаких следов сопротивления? — спрашиваю я, не выдержав.

Я не видел свою принцессу уже чёрт знает сколько времени. Я не знаю, где она. Я не знаю, что с ней. Я не знаю, жив ли мой сын. Я не знаю ничего. И это неведение хуже любой боли. Я схожу с ума, и единственное, что я сейчас хочу — найти их. Или умереть, пытаясь.

— Перебивать Дона нельзя, — шипит мне на ухо Микеле.

Да мне плевать!

У каждого свой допинг. Мой — она. И всё, что я сейчас хочу, — умереть от передозировки. Ведь я так долго был без неё. Слишком долго...

— Ну пусть застрелит меня, — спокойно отвечаю я Микеле.

Сальваторе оборачивается на меня, и в этот момент Энцо отрицательно качает головой за его спиной.

— Это пиздец как странно, — озвучивает мои мысли Микеле.

«Детка, я могу заставить твою киску извергаться, часто…»

— Да выключите вы это дерьмо! — рычит Сальваторе, и его голос срывается на хрип, заполняя собой всё пространство.

— Классная песня, — шепчет Микеле за его спиной.

— Заткнись!

Музыка обрывается на полуслове, и наконец-то идеальная тишина накрывает комнату.

И в эту тишину врезается вибрация его мобильника. Сальваторе смотрит на экран, и я вижу, как его лицо меняется. Он бледнеет.

— Ангел мой, — говорит Сальваторе, приняв вызов на динамик.

Тон его голоса меняется мгновенно. Он больше не Дон. Он — мужчина, потерявший то, что ему было слишком дорого.

— Сальваторе, — слышится слабый женский голос из динамика. —

Amore mio….

(ит. Любовь моя)

— Где ты, ангел мой? — выкрикивает он в ответ. — Где ты? Не молчи! Молю тебя! Где ты?

Наступает долгая пауза. А потом разносится уверенный мужской голос:

— Она со мной.

— Тоби, мать твою, — шипит в динамик своего телефона Сальваторе. — Если ты тронешь хоть волос на её голове, я обещаю тебе, что ты будешь умолять меня о смерти. Ты будешь молить меня, подлая ты сука.

— Ну не горячись. Ещё не время, — спокойно отвечает ему этот ублюдок. — Ты лучше взгляни на то, что я для тебя приготовил.

С этими словами на мобильный Сальваторе приходит уведомление.

— Открой то, что я тебе отправил, — говорит Тоби. — Уверен, ты останешься доволен.

Сальваторе быстро проводит пальцем по экрану мобильного.

«Нет! Отпустите! Нет!»

«Он закрыл такую прекрасную картину, которую создал Альдо. Но шрамы, ангелочек, на то и шрамы, что их всегда можно вспороть заново».

«Нет! Прошу, нет!»

Я решаюсь поднять глаза на экран его телефона. Всё, что я вижу, — это женская татуированная спина. И мужской палец, который скользит по одному из шрамов под чёрной краской.

На этом видео обрывается, и снова слышится мужской голос:

— Знаешь, Сальваторе, из всех женщин, что побывали в том подвале в доме Альдо, твой ангелочек кричал громче всех. И я уже успел даже соскучиться по ее голоску.

— Я найду тебя, тварь...

— А нужно было просто дружить со мной. Но ты решил, что ты умнее. Ты решил, что можешь играть по своим правилам. Так вот, Сальваторе. Я играю всегда только по своим правилам.

— Я приду за тобой, — рычит Сальваторе. — Я приду за тобой. И я заставлю тебя заплатить за каждую секунду её боли.

— Конечно, придёшь, — отвечает Тоби. — А я как раз к этому моменту позову одиннадцать свидетелей. Так что приходи. Приходи один. Мы ведь оба знаем, что по-другому нам не решить наши вопросы.

— Не смей думать об этом, — рычит Микеле своему брату. — Он провоцирует тебя! Он знает, чем это закончится. Романо нельзя доверять!

— Я обещаю, Сальваторе, что мои люди не тронут тебя. Мы проигравших никогда не добиваем.

С этими словами Тоби обрывает разговор, и повисает глубокая тишина. Воздух в просторной гостиной становится слишком тяжёлым. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает в горле. И я знаю это чувство. Такое бывает только перед… смертью.

Проходит минута. Ещё одна.

Я смотрю на Сальваторе. Сальваторе смотрит на Микеле. И последний резко выкрикивает:

— На пол! Быстро все на пол! — Мы переглядываемся. — Быстро на пол, мать вашу! Быстро, я сказал!

И тут это начинается.

Сначала — тихий свист. Потом — гром. Стёкла взрываются. Окна разбиваются одно за другим, и осколки разлетаются по комнате.

Что за... д

ерьмо!

Глава 48. РЫЦАРЬ

Я сижу на полу, засыпанном осколками стекла всё той же гостиной, привалившись спиной к бетонной стене.

В воздухе висит запах пороха.

Разбитые окна, опрокинутая мебель, тела, которые ещё не убрали.

Вокруг — всё ещё хаос. Но зато наконец-то тишина. А в этой тишине, словно поставленная на повтор запись, я слышу:

Треск цикад.

Гул мотора машины.

Громкий крик моего сына.

И короткие вздохи, которые делает Луиза...

Я слышу это так чётко, будто это происходит прямо сейчас.

Я сломлен. И я даже представить себе не мог, что когда-нибудь найду что-то настолько важное и ценное для меня, что буду скучать.

До встречи с моей принцессой, как оказалось, я ничего не знал.

Я не знал, что такое настоящая тоска. Я не знал, что такое истинная пустота. Я не знал, что такое — хотеть кого-то так сильно, что это становится болью.

Ты научила меня. Ты, детка. Ты научила меня всему.

И я скучаю по тебе...

В ушах гудит. Перед глазами ещё всё плывёт. Моё тело горит огнём от каждого малейшего движения, но я всё же беру в руки сигарету, которую протягивает мне Сальваторе. Он сидит напротив, держась за окровавленную правую ногу.

Сальваторе щёлкает зажигалкой, и мы одновременно выпускаем клубы дыма вверх.

— Подай бутылку, — шипит Сальваторе Микеле.

— Помнишь — сначала в себя.

Сальваторе берёт бутылку из рук брата и делает жадный глоток. А потом льёт виски на свою окровавленную ногу, в которой сидит пуля.

Алкоголь обжигает рану, и лицо этого итальяшки искажается от боли. И конечно же, он не позволяет себе закричать. Но мы все знаем, что именно об этом он мечтает в данный момент.

Микеле протягивает Сальваторе нож. Старший брат Луизы делает глубокий вдох и вонзает нож в свою раненую ногу. Кровь брызгает на пол. Но её тут так много, что она практически не заметна.

Сальваторе двигает лезвие, расширяя рану. А потом пальцами сам извлекает из раны пулю, не проронив ни единого звука, лишь только я, сидевший рядом с ним, замечаю, как сильно бледнеет его лицо.

Делаю ещё одну затяжку, и мои перепонки взрываются от неожиданного выкрика:

— Вспомнил! А я всё думаю, что я забыл рассказать тебе. — Микеле забирает бутылку из рук Сальваторе и делает жадный глоток. — Наша бабуля Джулия умерла.

— Что? — хриплым голосом переспрашивает Сальваторе.

— Да, осенью ещё. Говорят, она сама это сделала.

— Что сама сделала?

— С окна выпрыгнула.

— Она выпрыгнула из окна?

— Ага.

— Туда ей и дорога, старая грымза, — заканчивает Сальваторе.

— Справедливо, — подмечает Микеле и делает ещё один глоток.

А я решаю не вмешиваться в их разговор. Кому нужны всякие там подробности!

— Сколько мы потеряли? — спрашивает Сальваторе, не отрывая глаз от трупов своих людей на полу.

— Почти всех, — отвечает ему Микеле.

— Выводи людей из Катании, — говорит Сальваторе, недовольно перед этим закатив глаза. — Нам нужно сохранить хотя бы…

Вибрация мобильного на полу прерывает его. И у меня снова гудит в голове. После такой встряски нужна тишина. Просто тишина. Иначе я не вывезу.

— Как ты думаешь, кто это? — нервно усмехается Микеле. — Ставлю сотку, что это Алессандро. — Он поднимает телефон, и я вижу, как его улыбка становится шире. — Я выиграл! Ты мне торчишь ещё две сотки.

— Чёрт, — шипит Сальваторе и снова морщится, но уже не от физической боли, а скорее от отчаяния.

Кажется, этим ребятам крайне не везёт в этой игре. Не везёт ещё больше, чем мне. Бедолаги.

— Готов охренеть, Дон? — спрашивает Микеле, наконец-то отключив телефон.

— Нет, — отвечает ему Сальваторе с усталым видом.

Он тушит одну сигарету о пол рядом с собой и тут же прикуривает новую.

— На нашей базе в Катании случилось то же самое. Мы потеряли половину людей.

— Превосходно! — выкрикивает Сальваторе, и его губы растягиваются в чём-то, что похоже на улыбку.

— Но…

— Давай удиви меня!

— От базы Агридженто не осталось ничего.

— Восхитительно, мать твою!

— И от Чефалу тоже.

В этот момент уцелевшие люди Монтальто начинают выносить трупы своих людей из гостиной. И их потери оказываются намного больше, чем я думал, когда пришёл в себя.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

— Неужели Мадонна меня услышала и я больше не Дон? Только вот мать её — почему так не вовремя? — усмехается Сальваторе после немного затянувшегося молчания. — И я теперь даже не знаю, радоваться мне или рыдать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Одиннадцать. Двенадцать... Я сбиваюсь со счёта...

— У меня вот только один вопрос — откуда эти твари узнали их расположение? — продолжает Сальваторе, не сводя своих разноцветных глаз с трупов его людей.

— Понятия не имею, но…

— Кто-то свой играет против нас, — уверенно произносит Сальваторе, и почему-то именно в этот момент моё дыхание снова сбивается. Прямо как в ту секунду, когда я открыл глаза, лежа на этом бетонном полу.

— Это невозможно! — выкрикивает Микеле. — Наши люди не наёмники! Мы выращены в ненависти к Романо. Нет!

— Кто-то свой играет против нас, — продолжает уверенно настаивать на своём Сальваторе. — Я чувствую это. А моя чуйка...

— Она всегда тебя подводит!

Микеле отмахивается от своего Дона, даже не поворачивая головы. И тут же уворачивается от бутылки, которую Сальваторе кинул ему в голову.

Наблюдать за разборками этих двух забавно. Но даже это шоу не может прогнать мысль, которая сразу закрутилась в моей голове, как только Сальваторе заговорил о предательстве.

Лишь бы принцесса не натворила глупостей!

Детка, будь умной. Прошу тебя...

— Эй, ты вообще живой? — обращается ко мне Микеле, похлопав меня по плечу. — Слабенькие вы на это, да? Это вам не лягушек ножами разделывать!

А я не успеваю послать его куда подальше, ведь гостиную заливает оценивающий всё вокруг свист. А за ним слышится слегка хрипловатый мужской голос:

— Хорошая работа. Качественная.

Я поднимаю глаза и вижу высокого мужчину в чёрном длинном дорогом пальто. Он оценивающе проходит взглядом по всему залу, а потом разворачивается к нам спиной и медленно опускается в одно из изрешечённых пулями бархатных красных кресел.

Незнакомец откидывает копну золотистых коротких волос на бок. Закуривает.

На вид ему чуть больше пятидесяти. Но взгляд у него такой, словно он прожил на этом свете намного дольше.

— Вы совсем ещё мальчишки. Полюбить женщину — может каждый. А вот защитить — единицы, — мужчина произносит эти слова с такой надменностью и болью одновременно, что я не знаю, что должен чувствовать, ведь я никак не могу разобраться — мне дали совет или посмеялись надо мной?

— Кто ты такой? — шипит Сальваторе, поднявшись на ноги.

— Какого хрена ты здесь забыл? — рычит этому мужчине вслед за своим братом Микеле.

Но мужчина не отвечает. Его взгляд продолжает бродить от вещи к вещи. От разбитого окна к опрокинутой мебели. От тела на полу к кровавому пятну на стене. А потом от лица Микеле к лицу Сальваторе. И наконец-то он останавливается на мне.

И он ухмыляется. Недовольно наморщив свой нос. А потом быстро отводит свой взгляд.

А я не могу перестать думать об одном — кто-то в моей жизни тоже так недовольно морщил нос. Эта мысль застряла в моей голове, как заноза.

Вот только кто, я вспомнить не могу. И это пугает меня больше, чем всё остальное.

— Я спрашиваю — какого хрена тебе надо? — снова шипит Микеле, и я слышу, как он взводит пистолет в своей руке.

— Расскажешь ему, кто я такой? — наконец-то отвечает незнакомец, кивнув в сторону Сальваторе. — Ну же? Почему ты молчишь, Микеле Монтальто?

— Убирайся к чёртовой матери, Каро! — рычит Микеле прямо в лицо мужчине.

— Каро? — растерянно спрашивает Сальваторе. — Кто это? Чей он человек, Микеле?

— Я из клана Романо, и я ненавижу всё, что связано с вашей семейкой, — спокойно отвечает этот Каро. — А теперь ты продолжишь, Микеле? — Но Микеле лишь сильнее сжимает пистолет в руке. — Ну же? Почему ты молчишь? Или мне это нужно сделать самому?

— Я убью тебя. Если ты произнесёшь хоть слово — я прострелю тебе башку! — кричит Микеле и резко бросается на этого мужчину. Он делает это так быстро, что я едва успеваю проследить за его движением.

Микеле хватает этого мужчину за ворот водолазки и так сильно натягивает её, что кажется, ещё пара усилий, и он задушит его.

Каро не сопротивляется, наоборот же довольно улыбается ему в лицо.

— Ого, у тебя что, яички выросли, мальчик? — усмехается Каро. — В прошлый раз ты не решился на это. На твоём месте я бы и сейчас так не горячился.

Каро стряхивает пепел со своей сигареты и еле слышно добавляет:

— Ты ведь знаешь, что и она тоже там.

Микеле бледнеет от его слов.

А я и явно Сальваторе понятия не имеем, о чём эти оба разговаривают.

— И ты сам знаешь, что если ты переступишь порог дома Романо, она встанет на их сторону. И не потому, что захочет этого, а потому что должна будет встать. А может, и захочет? Как ты думаешь? — продолжает Каро. — Нет? Значит, ты всё ещё надеешься... Всё ещё надеешься...

— Вы издеваетесь? — выкрикивает Сальваторе, резко дёрнув своего брата за локоть. Он пытается оттащить своего брата назад, но у Микеле оказывается слишком крепкая хватка. — О ком он вообще говорит? Какого хрена у тебя всегда от меня тайны, Микеле?

Каро резким движением откидывает руки Микеле с себя.

— Луизу я вывезу, — говорит Каро. — Её ребёнка — уже сложнее достать. Тоби поставил к нему постоянную охрану. А твоя сучка, Сальваторе, меня никак не интересует. Сам с ней разбирайся.

Он встаёт с кресла. Поправляет пальто и спокойным шагом идёт к тому дверному проёму, откуда и пришёл.

Но прямо возле двери Каро останавливается и оборачивается на меня.

— У женщин в семье Монтальто слабость на запретных мужчин, — говорит он, и я снова вижу, как недовольно он морщит свой нос.

— Заткнись! — рычит Микеле. — Заткнись, сукин ты сын!

— Кто ты такой? — повторяет Сальваторе.

— Я сказал, что Луизу я привезу, — отвечает Каро. — Уж слишком ценен для меня этот цветочек. Всё остальное — ваши проблемы.

И тут я вспоминаю, кто так недовольно морщит свой нос. Такой милый маленький носик.

Этот Каро уходит, а я не в силах больше сидеть сложа руки и ждать сам не понятно чего. Я резко встаю на ноги, не обращая никакого внимания на боль во всём теле.

Если он знает, где моя принцесса, значит, нужно идти за ним!

Мои глаза встречаются с растерянными глазами Сальваторе. И кажется, мы думаем с ним про одно и то же, ведь я вижу, как он мне незаметно кивает.

— Собери всех оставшихся наших людей! — рычит он Микеле.

— Но...

— Быстро! Это приказ! Всё остальное — позже!

Я протягиваю Сальваторе руку, и мы насколько можем быстро выходим из этого дома.

— Есть что-то неприметное? — спрашиваю я у него, обводя взглядом машины, которые стоят около дома.

Чёрные внедорожники, спортивные купе, бронированные седаны.

— Неприметное — это не для меня. Если уж убьют, то пусть так, чтобы весь Синдикат содрогнулся. Чтобы они запомнили, кого лишились.

Я усмехаюсь на его слова. Но мне нравится ход его мыслей.

Глава 49. ПРИНЦЕССА

Подушечка моего пальца скользит по мягкой щёчке, и я впервые за всё это время искренне улыбаюсь.

Он больше не плачет. Он тихо посапывает, а я каждый раз вздрагиваю всем телом, когда его дыхание касается моей кожи.

И я просто не могу налюбоваться этим прекрасным созданием.

Я смотрю на него, и я улыбаюсь. Искренне. Впервые за всё это время, ведь он так похож на

него

.

Когда теряешь что-то ценное, нет ничего ценнее, чем увидеть это снова...

Дверь со скрипом открывается, и я машинально прижимаю сына к себе.

Я не хочу оборачиваться. Но мне в нос бьёт этот отвратительный сладковатый запах, смешанный с тяжёлым мужским парфюмом.

— Прекрасная Луиза, — шепчет мужской голос прямо за моей спиной, — ты хорошо себя вела и получила свою награду. Скажи мне, ты счастлива?

От его мерзкого голоса я забиваюсь в угол вместе с ребёнком на руках.

Я молчу на его вопрос, а Тоби щёлкает пальцами. И из моих рук тут же вырывают моего ребёнка.

— Верни мне его! — кричу я. — Я сделала всё, что ты сказал!

Я бросаюсь вперёд, но моего сына уже уносят. И я снова слышу его плач.

Я не выдержу больше этого...

— Подойди сюда, — спокойно говорит мне Тоби, похлопав ладонью по большому деревянному столу.

Эти удары проходят по моему телу электрическим током. И я бы с радостью вылила сейчас себе на голову стакан воды. Чтобы все чувства и эмоции замкнули. Чтобы всё остановилось, и я перестала думать о том, что он собирается снова сделать.

— Мне есть о чём рассказать тебе, прекрасная Луиза. — Тоби снова хлопает по столу. И мои ноги становятся ватными. — Подойди сюда!

— Что ты хочешь? — выкрикиваю я. — Что тебе ещё нужно от меня? Ты и так забрал всё, что у меня было! Любовь! Семью! Достоинство!

— Нет. Ты сама это потеряла, — отвечает мне Тоби и ещё сильнее бьет ладонью по столу. — Подойди сюда!

И я снова слышу плач моего сына. И у меня снова нет выбора.

Поэтому я делаю то, что должна, — я сажусь на этот проклятый стол.

— Ты знаешь, что я хочу, — повторяет Тоби, расплывшись в тошнотворной смазливой улыбке.

А я сама дрожащими пальцами спускаю бретели дорогого платья, которое его люди выдали мне, с своих плеч вниз. Блестящая чёрная ткань слетает, оставляя мою грудь обнажённой.

— Какая послушная синьора, — ухмыляется Тоби, не сводя глаз с моей груди.

Его крупные руки ложатся мне на шею и сдавливают её так крепко, что я сразу же начинаю чувствовать нехватку кислорода. И я не могу ничего сделать. Я не могу спасти себя. А он с большим наслаждением убьёт всё, что у меня осталось.

Тоби опускает голову вниз. Моё тело инстинктивно отстраняется, и он резко дёргает меня за шею на себя.

Я чувствую, как его губы касаются моей обнажённой груди.

— Благодаря тебе, Луиза, мы практически уничтожили семью Монтальто, — выдыхает Тоби с особым удовольствием. — Хочешь, расскажу тебе подробнее?

— Нет, — шепчу я ему, судорожно ловя воздух ртом.

Я не хочу ничего знать.

Я не хочу, чтобы его слова стали ещё одной гниющей раной на моей душе.

— А я всё же расскажу, — шепчет мне Тоби. — Твой любимый старший братец ранен.

Моё горло сжимается, а Тоби всё сильнее сжимает пальцы на моей шее, и я чувствую, как его язык касается моей груди, а следом и его губы сжимаются на моей коже.

Он снова это делает. А я не отстраняюсь и просто смотрю в потолок, снова считая трещины на нём. Две крупные. Четыре мелкие. Мне становится абсолютно безразлично, что он сделает дальше со мной, ведь от этой грязи мне уже никогда не отмыться.

Его рот издевается над моим телом. А его руки... Он душит меня.

И я каждый раз не знаю, в какой именно момент он задушит меня. И возможно, я бы отблагодарила его за это. Но эта пульсирующая боль вместе с пустотой, которую я чувствую, когда он уходит, заставляет меня жить дальше.

Парадоксально, но правда.

Тоби оказался прав.

Теперь моё тело стремится жить — чтобы быть рядом с тем, кто нуждается во мне. Вот только Тоби так ни разу и не дал мне сделать это. И это — его самая жестокая пытка.

Я никогда не жалела себя, но сейчас я делаю это впервые. Хотя вряд ли я имею право на это, ведь Тоби каждый день предлагает мне уйти по собственной воле из этого дома. А я всегда отказываюсь...

И тут наконец-то его руки отпускают мою шею, и я наконец-то чувствую, как его рот отрывается от моей груди. Воздух врывается в мои лёгкие, обжигая горло. И я просто прикрываю глаза, потому что не хочу видеть то, что я вижу каждый раз.

Его влажные губы.

Его довольную ухмылку.

И то, как сильно этот мудак возбудился от всего этого ужаса.

Чувствую, как его пальцы заботливо натягивают бретельки обратно на мои плечи. Я бы должна была как минимум вздрогнуть, но нет. Я не двигаюсь. Я открываю глаза и смотрю на потолок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ещё одна трещина. Пятая. Она тянется от угла к центру, прям как трещина, которую он оставил в моей душе.

— Ты ведь хотела узнать, зачем я забрал сучку Сальваторе? — слышу я хриплый голос Тоби. — Пришло теперь её время.

Его крупная рука силой ставит моё обессиленное тело на ноги, и он выводит меня из кабинета.

Я запинаюсь в длинном подоле вечернего платья. Но Тоби не обращает на это никакого внимания и тащит меня вперёд за собой и заводит в большой зал, который забит мужчинами в дорогих костюмах.

Это люди

Синдиката

. Я не могу ошибиться, ведь от этих ухоженных, статных мужчин всегда так отчётливо веет смертью.

И все они собрались здесь явно что-то отпраздновать.

— В наших рядах пополнение! — выкрикивает Тоби этим созданиям, похожим на людей.

Тоби дёргает меня за руку, и я оказываюсь в центре гостиной.

— Луиза Монтальто сделала правильный выбор! — продолжает Тоби. — Она предала свою дерьмовую семейку и своего братца. И вступила в ряды тех, кто ненавидит Сальваторе Монтальто!

Это ложь. Тоби говорит неправду! Я люблю своих братьев.

— И благодаря Луизе я практически уничтожил семейку Монтальто. Сальваторе лишился всех своих баз. И я надеюсь, что когда будет суд, вы встанете на мою сторону.

Я хочу закричать. Я хочу сказать всем этим людям, что он лжёт, но Тоби не даёт мне этой возможности. Он резко хлопает в ладоши.

— А теперь, друзья мои, у меня есть для вас подарок. Подарок, который я получил только благодаря стараниям прекрасной Луизы.

В гостиную вводят зареванную Ангелину, и у меня полностью перехватывает дыхание, прямо как на том столе в кабинете Тоби. Я делаю несколько шагов назад и цепляюсь рукой за тяжёлую бархатную занавеску, чтобы не упасть на пол.

Что же я натворила…

— Скажи, ты успела соскучиться по нам? — Тоби делает паузу и медленно начинает обходить Ангелину кругом. — Скажу тебе по секрету, я — да, ведь знаешь, из всех, кого привозили в тот подвал, ты кричала громче всех.

Я вижу, как её начинает лихорадить, но Ангелина находит в себе силы и поднимает голову вверх.

— Можешь не отвечать, я знаю, что ты скучала,

ангелочек,

— отвечает ей Тоби, и мужчины Синдиката громко смеются на эти слова.

Ангелина сглатывает и обхватывает руками свой живот.

— Я вижу, ты теперь не боишься смотреть в глаза, — Тоби делает паузу, и его палец скользит по её подбородку. Ангелина скидывает его руку со своего лица. — А как ты реагируешь на это?

Этот ублюдок чиркает зажигалкой прямо перед её лицом.

— Ну, ангелочек? Чего же ты молчишь?

— Пошёл ты! — рычит она ему и резко плюёт в лицо Тоби.

И теперь никто не смеётся. Повисает тяжёлая, густая тишина.

А мне делается по-настоящему страшно.

Тоби достаёт платок из кармана брюк, вытирает своё лицо и подаёт кому-то знак указательным пальцем.

Один из шавок Романо разрывает лёгкий сарафан на спине Ангелины.

Я вздрагиваю всем телом, когда вижу её спину, которая покрыта чернильными перьями, а под ними шрамы.

— Сальваторе закрыл ту красоту, что создал Альдо, — продолжает Тоби, проведя пальцем по одному из шрамов на спине. — Но такую красоту прятать нельзя. Давай, встань на колени и моли меня остановиться, — шепчет он Ангелине, но делает это так, что слышат все вокруг. — Давай же!

Но Ангелина не двигается.

— Кто хочет? — Тоби осматривает мужчин, собравшихся вокруг него. — Может, ты, Джузеппе Капелло? Ты ведь слишком многое потерял, когда этот засранец убил Розалину!

Из собравшихся мужчин выходит седовласый, но отлично сохранившийся мужчина возраста моего отца. Я слышала о нём, и я знаю, каким дерьмом он занимается. И он является отличным доказательством того, что даже под приятной внешностью может скрываться монстр.

Джузеппе достаёт нож из кармана своего отлично отутюженного пиджака и проводит лезвием по коже Ангелины, вскрывая один из затянувшихся шрамов.

Ангелина тихо скулит на его действия.

— Вот теперь по-настоящему красиво, ангелочек, — шипит ей на ухо Тоби.

— Нет! Прекрати! Не трогай её! — выкрикиваю я, бросившись в сторону Ангелины.

— Хочешь занять её место? — спрашивает Тоби. Я молчу на его вопрос, а моё сердце разрывается на части. — Ну же! Хочешь занять её место?

Я смотрю на беременную Ангелину и, не думая ни секунды, отвечаю:

— Да. Хочу.

Тоби усмехается на мои слова.

— Вот скажи мне, Луиза, ты истинная дура или по-настоящему отважная?

Скорее всего, дура, но не в этот момент.

— Я хочу сделать тебе предложение, — неожиданно говорит Джузеппе Тоби. — Нам нужно поговорить. Думаю, тебя оно заинтересует.

Тоби кивает, и они оба покидают зал. А я, абсолютно не обращая внимания на шепчущихся вокруг мужчин, подбегаю к Ангелине. Я пытаюсь прикрыть её спину тем, что осталось от её лёгкого сарафана.

— Прости меня, — шепчу я ей. — Я просто не могла поступить иначе.

Ангелина поднимает на меня свои красивые шоколадные глаза. Вот только сейчас весь белок вокруг них стал ярко-красный от пролитых слёз.

— Мне плевать на тебя, — говорит она с безразличной интонацией. — И прощение ты будешь просить не у меня, а у Сальваторе. И я надеюсь, что он никогда не простит тебя.

Я не успеваю ничего ответить, как двери в гостиной снова открываются. В зал входят двое мужчин в балаклавах. Один из них подходит к Ангелине и быстро выводит её из комнаты. Другой подходит ко мне. И меня тоже ведут к выходу.

«Он никогда меня не простит», — мысленно повторяю я сама себе.

Никогда...

Холодный воздух бьёт мне в лицо, и я только в эту секунду осознаю, что меня вывели на задний двор. Я не успеваю ничего сказать, как меня силой кидают на заднее сиденье какой-то машины.

— Нет! — кричу я, когда машина трогается. Только в этот момент я понимаю, что мой сын остался в этом чёртовом доме, а меня уже вывезли за его территорию.

Я дёргаю ручку. Бью по стеклу. А мужчина в балаклаве даже не оборачивается.

— Выпусти!

Но тот, кто ведёт машину, спокойно следует за двигающейся впереди машиной, как будто на заднем сиденье машины ничего не происходит.

— Мой сын остался там! Нет!

Я бью по стеклу, дёргаю ручку, пытаюсь открыть дверь, но у меня ничего не получается. И я снова бью, ведь если нужно будет выпрыгнуть из машины на ходу — я выпрыгну, потому что не могу оставить его одного там с теми мужчинами!

И тут машина резко сворачивает в лес. Мужчина в балаклаве бьёт по тормозам, и машина останавливается.

Он выходит из машины и открывает заднюю дверь.

Я начинаю сопротивляться, когда он силой вытаскивает меня из машины и усаживает на капот.

Все мужчины

Синдиката

, неважно какую фамилию они носят, — ублюдки. И у них никогда ничего хорошего не может быть в мозгах!

— Отпусти! — кричу я, но он не отпускает. Он затыкает мне рот рукой.

И тут я замечаю нож у него в кармане.

«Ты помнишь, куда нужно бить?»

— отчётливо я слышу голос Марселя.

«Да…»

Я резко выхватываю нож из кармана его толстовки и бью им прямо ему в шею. В то самое место, куда когда-то показал мне Марсель.

— Цветочек, — выдыхает мужчина, отшатнувшись от меня на шаг назад. И он снимает балаклаву со своего лица.

По всему моему телу пробегает липкий мороз, потому что я вижу...

— Каро?

— Хороший удар, — усмехнувшись, шепчет он мне.

Кровь сочится сквозь его пальцы, которыми он сжимает горло, но он не смотрит на неё. Он смотрит на меня.

— Вы… вы были одним из Романо?

— Мне так жаль, маленький цветочек, — снова шёпотом говорит он мне, и я слышу, как его дыхание становится тяжелее. — Мне так жаль, но это был я… Это всегда был я...

— О чём вы говорите?

— Та тень, которую ты видела, — это был я, — из последних сил отвечает мне Каро, задыхаясь своей кровью. — Это я приходил к тебе по ночам. Ведь мне так хотелось видеть, как ты растёшь. Ты страдала в одиночестве, но ты никогда не была одна. Никогда. У… у тебя всегда был я.

Слёзы быстрым потоком начинают течь по моему лицу.

Каро кладёт свою окровавленную руку мне на щёку и гладит мою кожу указательным пальцем. Точно так же нежно, как я гладила сегодня своего сына.

— Я… я не понимаю.

— Мне так жаль. Дети, рождённые в порочной связи, всегда несчастливы. Жаль, что только никто об этом не думает, когда совершает грех. Винченцо не отдал тебя мне. Ведь тогда ему бы пришлось признать, что Клара выбрала меня, а не его.

Это не может быть! Не может быть…

Я начинаю руками закрывать дырку на его шее. Тёплая кровь сочится сквозь мои пальцы, но я отчаянно пытаюсь изменить то, что сама же и натворила.

Я хочу побыть с ним ещё. Мне нужно побыть с ним ещё. И я сама не знаю, зачем я это хочу.

Каро кладёт свою руку на мою, и я снова вижу эти две буквы, вырезанные на его запястье.

С&C

. И теперь я знаю, что значат эти буквы.

Clara & Caro.

—

Papà…

— шепчу я на итальянском. Я называю его так, как никогда не звала того, кто...

— Это самое лучшее, что ты могла сказать мне напоследок, — улыбается мне Каро. — Прости меня, если сможешь. И свою мать. Нас всех. — Каро кашляет. — И я прошу — не возвращайся в тот дом… тебе…

— Но там мой сын!

Каро молчит. Он смотрит на меня, и я вижу, как его глаза наполняются чем-то, что так похоже на боль, на сожаление и на любовь.

— Теперь ты знаешь, кто ты такая. Ты не принцесса Монтальто и никогда ею не была. Ты — дочь Каро Каруана. Лучшего убийцы семьи Романо. И мне не нужно объяснять тебе, что нужно делать, ведь в тебе течёт моя кровь!

— Но…

— Тоби тот ещё ублюдок, но он — мужчина, а у всех мужчин всегда есть только одна слабость — красивая женщина. А ты так похожа на свою мать. Только вот волосы…

— У меня твои, — плачу я.

— Да… Мой маленький прекрасный цветочек…

Каро не успевает договорить. Его тело обмякает, и он падает на землю.

Каро умирает, а вместе с ним во мне умирает что-то, что было мной.

Глава 50. ПРИНЦЕССА

Быть лишней переменной — это когда ты всю жизнь пытаешься вписаться в уравнение, которое имеет решение только в том случае, если тебя нет. И тебе никогда не найти своё место. Потому что ты здесь не потому, что нужна. А потому, что тебя сначала случайно вписали, а потом просто забыли вычеркнуть. И ты всегда будешь ошибкой в чьих-то расчётах...

Мои ноги дрожат. Руки трясутся. А по лицу бьёт холодный дождь. Он давно смыл кровь Каро с моих рук, но ему никогда не смыть правду с меня.

Каждый шаг даётся с трудом, будто я иду по битому стеклу, а не по холодным мраморным ступеням этого проклятого дома.

Прохожу мимо людей, которых собрал в этом доме Тоби. Им всем абсолютно плевать на меня. Они уже получили то, за чем пришли. Для них я — просто расходный материал, который использовали и выбросили. А то, насколько ценным был этот материал, — это уже не их забота. Это забота того ведра, в которое его бросили.

Иду к лестнице и медленно поднимаюсь по ступеням вверх. Со стороны, наверное, получается даже слишком грациозно, хотя мне сейчас совершенно не до грации.

И я сама открываю дверь его кабинета.

В нос бьёт сразу же этот мерзкий запах, от которого меня будет тошнить даже на том свете.

Тоби стоит спиной ко мне и смотрит в окно, медленно выпуская сигаретный дым вверх. Он делает это с таким спокойствием, словно считает, что уже давно победил в этой игре. И возможно, так оно и есть. Ведь при его виде меня начинает трясти всем телом. Мои руки начинают ещё сильнее дрожать. Ноги подкашиваются. А в горле появляется огромный ком. И я знаю, что даже если он спросит меня о чём-то, ответить я точно не смогу.

Чтобы решиться войти внутрь, я незаметно щипаю себя за руку. Боль пронзает, как вспышка, но облегчения снова не приносит.

— Ты могла сбежать, но ты вернулась. И есть только несколько причин, почему ты могла вернуться обратно, — говорит Тоби, не оборачиваясь. — Ты либо поняла, что такое преданность, либо пала настолько низко, что сама вернулась к тому, кто превратил твою жизнь в Ад. Либо ты пришла сделать нечто плохое. — Тоби тушит сигарету и оборачивается. — И, судя по твоим глазам, — это третье.

Я не отвечаю ему и сама сажусь на его стол.

Тоби ухмыляется, а я спускаю бретельки платья со своих плеч и сразу же замечаю, какое удовольствие он получил от того, что я сделала. Тоби так сильно вздрогнул, что я даже заметила, как лёгкая ткань на его брюках задрожала.

Он уверенным шагом подходит ко мне вплотную. Крепко сжимает мои скулы своими длинными, немного худощавыми пальцами, а я думаю лишь о том, чтобы то, что я прячу за резинкой своего белья, не выпало прямо к его ногам.

— Знаешь, что разрушает наш мир? — шепчет Тоби прямо в мои губы. — Правила. Мы живём без правил для всего мира вокруг. Но внутри — мы слишком скованные ими. Я не имею права касаться таких, как ты. Зато могу делать всё, что захочу, с другими. Но именно запретное манит сильнее.

Его руки ложатся на мою талию и крепко сжимают её. Он дёргает меня на себя. Пальцы одной руки быстро опускаются между моих ног. Проводят по моим складочкам и сразу же находят ту самую точку, от которой мышцы живота напрягаются и все внутренности стягиваются тугим узлом.

А я чуть не рыдаю от этих мерзких ощущений. Меня снова мутит.

— Скажи мне, что хочешь меня, синьора, — хрипит он мне на ухо Тоби, продолжая усердно давить на мою самую чувствительную точку, массируя. — И тогда мы создадим отличный тандем, а я даже верну деньги за тебя Джузеппе.

Тебя? Нет! Я в своей жизни хотела только одного мужчину, и пусть он был подонком, возможно и покруче тебя, но ты не стоишь даже мизинца на его ноге!

— Я хочу тебя, — выдыхаю я, с трудом сглотнув. А перед моими глазами стоит лицо Марселя… и два мужских пальца резким движением входят в мою плоть.

В этот момент я разбиваюсь на сотни мелких осколков, а Тоби начинает двигать рукой, и я слышу его тяжёлый стон. Отвратительный стон. Тоби отвратительный. Всё это отвратительно.

— Как же это охренительно — трахать ценную женщину своего врага... Чувствуешь,

la bella Luisa

? Это уже не твоё тело. Это его слабость, — выдыхает он в кожу моего плеча и ещё глубже входит в меня пальцами, а у меня словно все нервные окончания атрофируются.

(ит. Прекрасная Луиза)

Мне, в отличие от него, лишь мерзко.

Тоби утыкается носом в мою шею, делает глубокий вдох, а я, воспользовавшись этой секундой его слабости, аккуратно запускаю руку себе под резинку белья.

Мои пальцы дрожат, но я заставляю их двигаться. И когда я нащупываю рукоятку небольшого ножа, крупная рука резко хватает меня за запястье. Его пальцы смыкаются на моей руке. Он выкручивает её, и нож выскальзывает из моих пальцев, падает на пол.

А его пальцы другой руки ещё глубже входят в меня. Так глубоко, что я вскрикиваю от боли.

— Думала, что сможешь обдурить меня? — шепчет Тоби мне на ухо. — Думала, что я такой идиот? Наивная сучка.

Я ничего не успеваю ответить, как его обе крепкие руки ложатся на мою шею. Его пальцы смыкаются на моём горле.

Воздух застревает в моих лёгких.

Я начинаю терять сознание. Я бьюсь в агонии, пытаюсь вырваться. Я вцепляюсь ногтями в его руки, оставляя глубокие царапины на его коже, но он даже не вздрагивает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Несмотря на агонию во всём своём теле, я мысленно считаю секунды.

Десять.

Одиннадцать.

Двенадцать.

Тринадцать...

В этой секунде Тоби всегда уже разжимал свои пальцы. Но сейчас он этого не делает. Он сжимает их лишь сильнее.

Чувствую, как моё тело становится тяжёлым. Мой пульс замедляется. Веки смыкаются.

Я перестаю бороться. Я просто жду тишины и того, по кому я так сильно скучала всё это время. Я жду того, кто обещал мне гореть рядом со мной в

Аду.

И я надеюсь, что он сдержит своё слово.

Пятнадцать...

Шестнадцать...

Моё сознание на грани. Всё вокруг плывёт. Я больше не чувствую своего тела и даже боли. Я больше не чувствую ничего.

И последнее, что я вижу — две пары чёрных глаз. Тех самых глаз, встречи с которыми я так ждала.

Марсель.

Глава 51. РЫЦАРЬ

Треск цикад.

Гул мотора машины.

Громкий крик моего сына.

И короткие вздохи, которые делает Луиза…

Меня всего колотит. Я сжимаю руль так сильно, что мои пальцы немеют. И всё потому, что если я отпущу его — я сорвусь. Если я сорвусь — я потеряю её. Если я потеряю её — я потеряю всё.

Я не свожу глаз с особняка, на территорию которого въехала несколько часов назад машина того Каро. А в голове так и крутится:

Треск цикад.

Гул мотора машины.

Громкий крик моего сына.

И короткие вздохи, которые делает Луиза…

Большой дом из тёмного камня стоит в конце длинной, тёмной аллеи, окружённый высокими кипарисами. А я не свожу глаз с окон и мысленно думаю: в какой из этих комнат находится она?

— Это точно дом того мудака? — спрашиваю я, продолжая смотреть на тёплый свет из окон.

В прошлый раз мне повезло, и я увидел ее, в этот раз, кажется, все будет намного дерьмовее.

Сальваторе кивает мне и, выпустив клубы серого дыма вверх, отвечает:

— Это когда-то было любимое место Розалины. Небольшая загородная усадьба, можно так сказать. Но я как понимаю, этот ублюдок успел уже всё имущество этой семейки забрать себе.

Все эти помпезные имена и мафиозные разборки меня никак не интересуют. Всё, что я сейчас хочу, — ещё раз обнять свою принцессу.

— Ты знаешь, где здесь чёрный вход?

— Мы не пойдём через чёрный вход.

— Нет?

— Знаешь, кто это? — Сальваторе очерчивает взглядом припаркованные дорогие машины возле особняка. — Ублюдки, которые терпеть меня не могут. И я думаю, им будет интересно посмотреть на то, что будет, когда Дон семьи Монтальто войдёт в этот дом через центральный вход, да ещё и без оружия.

— Слушай, я люблю помпезность, но не сейчас. Мне нужно найти Луизу и своего сына. А они ведь сразу нас положат!

Дон Монтальто усмехается на мои слова.

— Не смешно, — отвечаю я. — Я не готов умереть до того, пока не найду их. Не знаю, насколько ценная для тебя твоя девчонка, но моя Луиза…

Сальваторе резко хватает меня за грудки.

— Ты хочешь знать ценность моей женщины? — шипит он, и его голос звучит так низко, что его вибрация отдаётся даже в моей груди. — Много лет назад я продал свою душу Дьяволу. А она вернула её мне. Не молитвами, нет. А тем, с каким придыханием шептала моё имя во сне. И теперь она носит частицу моей гиблой души у себя под сердцем. Как ты думаешь, есть ли то, чем я могу измерить ценность этой женщины?

Я молча, но резко скидываю его руки от себя и выхожу из машины.

Холодный ночной воздух ударяет мне в лицо, но легче мне не становится.

Сальваторе выходит следом. Он делает глубокий вдох, и я вижу, как его плечи расправляются. Он больше не раненый мужчина. Он — Дон семьи Монтальто, именно такой, каким я впервые увидел его на том кладбище. Вот только на его лице теперь ещё и появился звериный оскал.

— Слышал что-нибудь о

«La Morte Bianca»

? — Я молчу на его вопрос, продолжая сверлить взглядом центральный вход в дом. — Этот закон говорит о том, что член

Синдиката

имеет право убить члена

Синдиката

, только если сделает это голыми руками. Высшая степень наказания тогда будет отменена, и всё, что получит убивающий, — благородное изгнание. Это правило работает только в том случае, если убийство было совершено на глазах у одиннадцати свидетелей. Они должны подтвердить, что убийца не использовал оружие. Здесь стоит одиннадцать дорогих машин. Думаешь, совпадение?

(ит. «Белая смерть»)

— Можете резать глотки друг другу, сколько хотите и как хотите. Я лишь заберу то, что принадлежит мне, и уйду, ведь больше мне ничего не нужно, — отвечаю я и первым делаю шаг к входу в дом.

Слышу, как Сальваторе что-то шипит на итальянском себе под нос, но всё равно идет за мной.

И мы беспрепятственно входим на территорию дома. Свободно проходим мимо людей в балаклавах, которые вместо того, чтобы напасть, лишь провожают нас свирепыми взглядами. Заходим в дом и сразу же попадаем в большой гостиный зал.

— Тебе не кажется, что всё слишком просто? — еле слышно спрашиваю я Сальваторе.

— А почему в жизни всегда должна быть какая-то засада?

— Это одна из основ бытия.

— Ты тоже веришь в него, да?

Сальваторе поднимает палец вверх, указывая туда, где должен сидеть тот мужик, которого зовут Бог.

— Верил, — честно отвечаю я. — Но он сделал всё, чтобы я потерял эту веру.

Я замолкаю в тот самый момент, когда десять пар мужских глаз устремляются на нас. Разговоры мгновенно стихают.

Если Сальваторе думал, что мы сможем смешаться в толпе этих людей, то чем он думал, мать его? Мой голый торс весь залит чьей-то уже засохшей кровью. Я выгляжу как человек, который недавно выбрался из могилы. Что, в общем-то, правда.

— Сальваторе Монтальто воскрес! Да восславится Мадонна! Такое могут только либо святые, либо те, кто умеет вовремя притвориться мёртвым. — Сальваторе ухмыляется на слова одного из мужчин в дорогом костюме. — А я ведь даже отсылал венок на твою могилу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это мило, Пино, — говорит Дон Монтальто самому болтливому из мужчин. — И какие же ты слова написал на траурной ленте?

— «Спи спокойно, ублюдок. Мёртвый ты мне нравишься гораздо больше».

Сальваторе искренне улыбается на его слова.

— Смело, Пино. Очень смело. Я запомню это. И когда ты умрёшь, я лично прослежу, чтобы на твоей ленте написали что-нибудь... не менее остроумное.

— Ты что, пришёл без оружия, Монтальто? — спрашивает ещё один из толпы мужчин, и почему-то он нервно сглатывает.

— А ты так сильно обиделся за смерть Розалины, что тоже пришёл сюда, Джузеппе?

— Ты разорил меня! — шипит лысый мужик, и его лицо становится багровым. Он вплотную придвигается к Сальваторе.

— Нет, нет, — отвечает ему Дон Монтальто. — Разорил тебя не я. Разорил тебя тот факт, что ты — дерьмовый бизнесмен. Вот и всё. Это же надо было умудриться разориться на самом прибыльном и востребованном деле. Даже идиоты на этом зарабатывают, ведь шлюхи всегда всем нужны. Это единственный бизнес, который не знает кризисов. А ты — умудрился.

— Ублюдок, — рычит этот Джузеппе прямо в лицо Сальваторе.

— И горжусь этим, — усмехает он в ответ.

Сальваторе берёт стакан с виски из рук Джузеппе и делает глоток.

— И как ты можешь дружить с ним, а, Джузеппе? — говорит Сальваторе, брезгливо вылив всё содержимое из стакана на пол. — Он ведь таким дерьмовым пойлом даже поит вас!

Мужчина, которого он назвал Пино, бросает взгляд на выход.

— Не торопись уходить, — бросает ему Сальваторе, сразу же заметив это. — Ты ведь пришёл сюда явно за чем-то интересным. — Пино замирает. — Что такого интересного он вам показал, м?

— Красивого ангелочка, — усмехается в ответ Джузеппе, и все мужчины заходятся смехом. — Правда, вот с опалёнными крылышками.

Лицо Сальваторе тут же бледнеет. А потом — резко заливается яркой красной краской.

— Где одиннадцатый? — спрашивает он и начинает расстёгивать пуговицы на своей рубашке. — Только одиннадцать человек могут подтвердить факт свершения и потом встать на защиту в суде. Куда делся одиннадцатый?

Он скидывает свою рубашку на пол.

— То, что ты задумал, Монтальто, давно не практикуется, — говорит ему один из мужчин.

— Люблю везде быть первым, — отвечает Сальваторе. — А теперь отвечайте мне. Где эта тварь?

В гостиной повисает тишина. И один из мужчин едва заметно поднимает глаза вверх. И я сразу же бросаюсь на лестницу, не в силах больше выдерживать все эти напыщенные разговоры!

Я вбегаю на второй этаж, и мой взгляд сразу же цепляется за слегка приоткрытую дверь, из которой доносятся те звуки, которые я всю свою жизнь пытался забыть.

Хрип…

Я, мать его, так отчётливо слышу хрип и чьё-то тихое поскуливание, что мне становится плохо. Сердечный ритм ускоряется. В голове начинает так сильно гудеть, что все шумы вокруг меркнут, и остаётся только чей-то тихий хрип.

Знаю, что я должен ускориться, но я не могу заставить себя это сделать, ведь я боюсь увидеть там то, что я уже когда-то видел.

Боюсь по-настоящему.

Но я всё же подхожу к комнате, откуда идет звук. Приоткрываю дверь, и всё моё тело пронзает током, ведь я вижу то, что видел много лет назад.

Большой стол.

Самого дорогого мне человека.

И… я эту тварь. И теперь я знаю его имя.

Тоби Кросс.

Тоби, мать его, Кросс!

Тоби Кросс уничтожил всё, что было мне дорого много лет назад, и Тоби Кросс пытается уничтожить всё, что мне стало дорого сейчас.

Моя принцесса лежит на большом деревянном столе, придавленная телом этой твари, и отчаянно пытается скинуть крепкие мужские руки со своей шеи. Она царапает своими красивыми пальчиками по его руке. А я вижу, как он начинает быстро расстёгивать ширинку на своих штанах, когда лицо моей принцессы становится чертовски бледным.

В этот момент я ясно ощущаю, как моё сердце останавливается. И только вот этот ясный хрип, смешанный со стоном, заставляет его завестись заново.

Я делаю шаг вперед и иду на этот звук, как заворожённый, пока полностью не оказываюсь за его спиной.

Мои глаза встречаются с любимыми голубыми глазами.

— Марсель, — читаю я своё имя по её бледным губам.

И этим она отключает во мне всё человечное, что сама и разбудила год назад.

Я издаю утробное рычание, и эта тварь замирает.

Мне плевать на всё, что будет дальше. Я хочу лишь одного — сделать то, что не сделал в прошлый раз. Я хватаю его за шею. И нет, я не отталкиваю его от неё. Я, наоборот, надавливаю ему на шею так сильно, что он вплотную наклоняется к её бледному лицу. И я резко бью его башкой об этот грёбаный стол.

Но эта тварь шею Луизы не отпускает и лишь сильнее сдавливает её в своих руках. И я снова бью. Бью и бью так сильно, что бледное лицо моей принцессы заливается кровью этого ублюдка.

— Отпусти, сука! — рычу я и снова наношу удар его головой об этот грёбаный стол.

Но у него, как всегда, слишком крепкая хватка.

И я силой скидываю его руки с горла Луизы и откидываю его грузное тело от своей принцессы. Этот ублюдок ударяется спиной об стену.

Видок у него охренительный. Штаны расстёгнуты. Член обмяк и свисает наружу. Морда разбита вхлам...

— Я всю жизнь ждал нашей встречи, — шиплю я и сам резко сжимаю руки на его горле.

— Узнал, значит, — ухмыляется мне Тоби. — Знаешь, это было очень приятно — дважды принести кому-то боль. И я даже не знал, кого я больше ждал в этом доме: тебя или Сальваторе.

Я сжимаю пальцы ещё сильнее и чувствую, как его тело напрягается. Но он не борется. Он смеётся мне в лицо. И от этого смеха что-то внутри меня ломается окончательно.

— Ты ведь до сих пор слышишь хрип своей сестрёнки по ночам, да? — хрипит мне Тоби. — А она сама виновата. Нельзя дерзить плохим парням. Но скажу тебе — она была так себе. Хоть и девственница.

— Заткнись! Заткнись, ублюдок! — рычу я и ещё крепче сжимаю его шею в своих руках.

Я чувствую, как его тело начинает слабеть, но он не замолкает.

— Но ты не обижайся, — продолжает Тоби, и я вижу в его глазах ту же улыбку, с которой он убивал Мими. — Просто так совпало, что обе твои любимые женщины оказались подо мной. И скажу тебе честно: я люблю киски поуже, но, знаешь, твоя Луиза всегда так красиво роняла слёзы на моё лицо, и так красиво сопротивлялась, что мне даже понравилось пару раз...

Я не даю ему договорить и резко бью его головой об стену.

Один раз. Второй. Третий. Но этот ублюдок снова лишь смеется. Смеётся, даже когда его зубы окрашиваются в красный.

— Убьёшь меня — и тебе никогда не дадут быть с ней, — хрипит он, и его голос звучит так, будто он всё-таки победил. — Только Сальваторе может иметь право на

«La Morte Bianca»

. Только он может убить голыми руками и остаться безнаказанным. А ты… ты никто. И если ты убьёшь меня — они убьют тебя. Или хуже. Они заберут её у тебя. И на этот раз — навсегда.

— Да плевал я на ваши правила, — рычу я и сжимаю его шею ещё сильнее, что я начинаю ощущать, как его гортань хрустит под моими пальцами.

И мне приходится в самый последний момент взять себя в руки, когда я вспоминаю про ту грань в пару секунд, когда ты хочешь продлить время мучения жертвы. Ту самую грань, когда тело уже мертво, но мозг всё ещё работает.

Останавливаюсь. Поднимаю нож, который лежит рядом со столом. И не раздумывая, отрезаю нахрен его вялый член, а потом засовываю ему его в глотку. Так глубоко, что ему оказывается нужно всего пару секунд чтобы задохнуться.

Я отстраняюсь.

Мои руки дрожат.

И да, я знаю, что хрипы моей сестры никуда не денутся, но теперь они навсегда останутся приглушёнными звуками захлёбывания этой твари.

Каждый раз, когда я буду слышать её хрип, я буду вспоминать его хрип.

Каждый раз, когда я буду вспоминать её последний вздох, я буду вспоминать его последний вздох.

Каждый раз, когда я буду думать о ней, я буду думать о том, что я отомстил за неё.

И это — не искупление. Это — тот самый баланс, который я так долго ждал.

Разворачиваюсь и медленно подхожу к принцессе. Она лежит на столе. Бледная, но она дышит.

— Детка, — выдыхаю я, обхватив её бледное лицо окровавленными руками.

— Я умерла? — шёпотом отвечает мне Луиза.

Я отрицательно мотаю головой.

— Но ты ведь умер.

— Кто тебе сказал такую глупость? — усмехаюсь я, чувствуя, как края моих глаз намокают. Я плакал в последний раз на том кладбище, и теперь я снова готов плакать, вот только уже не от боли, а от облегчения. — Меня убить может только одна вещь — ты, детка.

Луиза слабо улыбается мне в ответ, и я замечаю, как по ее всё ещё бледным щекам начинают течь слезы. А я, больше не выдержав, сгребаю ее своими руками и крепко прижимаю её к себе.

— Скажи мне... Скажи мне то, что я так хочу услышать...

— Всё. Всё закончилось, — шепчу я ей. — Я рядом.

Я зарываюсь носом в её густые золотые волосы и наконец-то втягиваю свой любимый аромат.

Турецкая роза. Спелая вишня. Розовый перец...

— Вот ведь чёрт! — слышу я голос Сальваторе прямо у нас за спиной. — Ну нахрена ты это сделал? Мать твою! Нам теперь живыми отсюда не выйти!

— Сальваторе, — еле слышно выдыхает Луиза, обернувшись. Я чувствую, как её тело напрягается в моих руках. — Я… Прости меня…

— Где Ангелина? — рычит он, не обращая внимания на слова Луизы. — Где он её держит? Надо уходить! Быстро!

— Прости меня…

— Где Ангелина, Луиза? — орёт он, и его голос эхом разносится по комнате. — Нам надо срочно уходить отсюда! Твой француз не имел права на

«La Morte Bianca»

!

— Я не знаю… Прости меня, прошу тебя!

— Кто был одиннадцатым свидетелем? — орёт Сальваторе. — Кого он пригласил одиннадцатым? Из какой семьи?

— Прости меня... — снова повторяет Луиза, словно обезумевшая.

— Я. Одиннадцатый свидетель — это я. — Женский голос эхом проходит по маленькому кабинету. Мы все оборачиваемся на дверь.

— Карина? — выдыхает Луиза, и её голос звучит так, будто она увидела призрака.

— Привет, подруга, — говорит та самая болтливая одногруппница Луизы — Карина.

И она тут же поднимает пистолет в своей руке и направляет его ровно в лицо моей принцессы.

А я же говорил, что не может быть всё так просто. Я же говорил, мать его!

Глава 52. ПРИНЦЕССА

В то, что происходит, отказывается верить мой мозг, но я вижу перед собой Карину, которая направила дуло пистолета прямо мне в лоб. И я никак не могу поверить в то, что передо мной стоит девушка, которую я четыре года считала близким себе человеком.

В голове крутятся десятки вопросов. Даже сотни, но всё, что я могу, — лишь тихо, почти беззвучно выдохнуть:

— Карина…

— А мне казалось, что мы стали с тобой подругами, Луиза, — отвечает она мне дрожащим голосом. Но эта дрожь — не от страха. Она явно — от животной ярости, которая копилась ко мне тоже годами. — А ты уехала. Даже не попрощавшись со мной.

— Карина, что ты…

Я пытаюсь сделать шаг в её сторону, но я тут же чувствую, как рука Марселя крепко сжимает мой локоть. Он запрещает мне это делать и буквально силой оттаскивает меня как можно ближе к себе.

— Что я делаю? — переспрашивает Карина, и её пухлые от природы губы растягиваются в злой улыбке. — Пытаюсь сделать тебе так же больно, как ты сделала мне.

— Разве я хоть раз обидела тебя?

Я слышу, как Карина ставит пистолет на взвод.

— Мы познакомились с ним, когда мне было всего пятнадцать, — говорит Карина, и её голос становится тише, но от этого только страшнее. — Две одинокие души, встретившиеся в самом дерьмовом баре с самой дерьмовой выпивкой, но прямо в центре Парижа. Он всегда говорил, что если бы он не был наследником всего того состояния, которое было у его семьи, я бы никогда не взглянула на него. Но он всегда любил себя недооценивать. — Карина ухмыляется на свои же слова, явно вспомнив то, о чём рассказывает мне. — Хотя о какой корысти можно было говорить? Пятнадцатилетняя девочка, которая никогда никому была не нужна. И семнадцатилетний наследник мафиозного клана, который всегда хотел сбежать из того мира, в котором родился. Где здесь корысть?

Я понятия не имею, о чём она говорит. И не знаю, о ком она говорит.

— Когда он рассказал мне о тебе, — продолжает Карина, и последнее слово она произносит с такой брезгливостью, что мне впервые становится неуютно в своём же теле. — Я ушла от него. Но продержалась я недолго. Я никогда не могла сопротивляться ему. Он был моей болезнью, и мне так нравилось уничтожать себя им.

— О ком ты говоришь, мать твою? — вмешивается Сальваторе. — Кто это вообще такая?

— Меня зовут Карина Дебу, — с какой-то особой гордостью отвечает ему моя бывшая одногруппница.

— И?

Сальваторе делает шаг вперёд, и Карина тут же переводит дуло пистолета ему в лоб.

— Ещё раз шагнёшь — и я прострелю тебе голову. Он научил меня делать это метко. Так что лучше не делай глупостей, Дон Монтальто.

— Кто ты такая? — рычит он ей в ответ, но больше шагов не делает.

— Идеальная Луиза, — продолжает Карина, проигнорировав вопрос моего брата, и снова переводит пистолет на меня. — Идеальная во всём. Он даже не знал, что я специально поступила на ту же специальность и сблизилась с тобой. А я всё это время искала в тебе любой изъян. Я надеялась, что его семья откажется от тебя. Что ты окажешься недостойной. И я узнала о твоём изъяне. Но было уже слишком поздно. Я сама связалась с Романо. Ведь враги должны держаться вместе.

Она делает паузу. И я вижу, как её красивые глаза наполняются слезами.

— Давай, покажи своему братцу своё настоящее лицо! Говори, иначе я пристрелю тебя прямо здесь! Говори! Расскажи ему, кто помог Тоби вывезти его женщину из того дома!

И я сразу же чувствую на себе тяжёлый взгляд моего брата. Он буквально прожигает меня своим фирменным взглядом исподлобья, и я впервые вижу, чтобы его зелёный глаз так пылал. Он никогда так раньше не смотрел на меня. В его глазах я больше не его любимая младшая сестрёнка, в его глазах я стала монстром.

— Ты можешь не отвечать, — шепчет мне на ухо Марсель, но я чувствую, как крепко его руки смыкаются на моей талии. — Просто молчи. Надо лишь её отвлечь, и тогда я смогу…

— Говори! — кричит Карина.

— Нет, ты можешь промолчать, — продолжает Марсель.

— Ты знаешь, да? — еле слышно шепчу я Марселю, подняв на него глаза. Он не отвечает мне, а я по взгляду знаю, что он давно уже всё понял.

— Ты можешь…

— Луиза! — рычит мне Сальваторе. — Скажи мне, кто это сделал?

Я снова разворачиваюсь к Сальваторе и понимаю, что я не могу больше молчать.

— Это была я, — честно отвечаю я.

— Что ты сказала? — шипит Сальваторе, и я чувствую, как его рука крепко сжимает мой локоть и он со всей силы дёргает меня на себя.

— Это я сделала, — повторяю я. — Я!

— А вот вам и настоящее лицо прекрасной Луизы! — довольно выкрикивает Карина. — Ну как тебе, Дон Монтальто, а?

— Как ты могла так поступить? — рычит Сальваторе, и его пальцы на моей руке смыкаются так сильно, что я еле сдерживаю себя, чтобы не взвизгнуть. — Как ты могла?

Я вижу, как мощная челюсть моего брата сжимается. И не знаю, что будет дальше, но я чётко знаю, о чём он сейчас мечтает — он хочет убить меня.

— А кто рассказал Тоби о местоположениях баз семьи Монтальто? — продолжает Карина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тоже я! — снова выкрикиваю я, и я слышу, как Карина разрывается от громкого смеха. И если бы не крепкие руки Марселя на моей талии, я бы давно рухнула на пол. — Прости меня…

Я пытаюсь взять Сальваторе за руку. Я хочу, чтобы он услышал меня. Я хочу, чтобы он знал, что я не хотела делать этого. Что у меня не было другого выбора. Но он резко откидывает мою руку от своей и отворачивается спиной ко мне.

А я понимаю, что в этот момент вся моя жизнь окончательно разрушилась, ведь в ней никогда никого не было кроме двух моих братьев.

— Не такая прекрасная, да? — подливает Карина масло в огонь. — Тебе бы было к лицу не «прекрасная Луиза», а «мерзкая Луиза».

— Сальваторе, — шепчу я ему в спину. — Прошу тебя...

— Ну выбирай, — усмехается Карина. — Кто из них тебе дороже?

Я не успеваю сориентироваться, как Карина сначала направляет дуло в лоб Марселю, потом на Сальваторе. И если Марсель напрягается всем телом, то Сальваторе сейчас явно не до этого. Ведь я ещё никогда не видела его таким отчаянным.

— Зачем тебе это? — кричу я. — Зачем?

— Я хочу, чтобы тебе было так же больно, как мне! — кричит Карина в ответ. — Когда я узнала, что один из этих ублюдков убил его…

— Кого?

— Моего Вика!

Вика…

О господи… Она говорила всё это время о Вике Салери.

— Выбирай, я сказала! — кричит Карина, и дуло пистолета в ее руке начинает метаться между Марселем и Сальваторе.

Сальваторе.

Марсель.

Сальваторе.

Марсель.

Я теряюсь. Мои глаза начинают бегать. Я не знаю, что делать, и понятия не имею, что ещё сказать ей, ведь по ее лицу вижу, что она больше не станет слушать ни единого моего слова.

И тут изнутри дома начинают доноситься выстрелы. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Я слышу крики и чей-то топот.

До этого мгновения мне казалось, что Ад был здесь, но теперь он появился и во всём доме.

— Что это? — шепчет мне Марсель.

— Выбирай! — снова кричит Карина, не обращая внимания на шум.

— Что это за хрень? — снова повторяет мне на ухо Марсель, и в этот момент дверь за спиной Карины распахивается, и я вижу Микеле.

Он, как всегда, принимает решение мгновенно. Он тут же выстреливает в спину Карине. Её хрупкое тело дёргается, а потом обмякает и падает на пол.

Но всего за секунду до этого я также слышу ещё один резкий щелчок.

Мыслить? Нет. В такие секунды ты никогда ничего не осмысливаешь. Ты не думаешь. Ты не анализируешь. Ты не взвешиваешь. Ты просто делаешь то, о чём велит тебе твоё сердце.

И я делаю всего один шаг. Один единственный шаг в сторону своего старшего брата.

Острая боль пронзает меня, как вспышка. Силы тут же покидают моё тело. И в это же мгновение я чувствую, как крепкие руки Сальваторе подхватывают меня.

Я падаю в его объятия.

— Луиза, — шепчет он, опускаясь на колени вместе с моим телом на руках. — Что ты сделала? Что ты натворила?

Я молчу на его слова. Я не могу говорить. Я не хочу говорить.

Я лишь знаю, что это — правильно. Это — справедливо.

— Ты бы... ты бы... никогда не простил меня, — шепчу я ему, чувствуя, как кровь подступает к горлу.

— Нет,

tesorina

! — выкрикивает Сальваторе в ответ и как можно крепче прижимает меня к себе.

(ит. Сокровище)

Я сглатываю. Пытаюсь дышать. Но пытаться — не значит мочь.

— Я бы не смогла дальше жить, зная, что ты... ты бы никогда не простил меня, — шепчу я из последних сил. — Ведь мы оба... оба знаем, что Монтальто не прощают... предателей...

— Нет! Нет, Луиза! Я бы простил! Я бы простил всё! Слышишь меня? Всё!

Сальваторе лжёт. Мы оба знаем, что он лжёт. Ведь если бы всё было иначе, он бы не простил. Никогда бы меня не простил.

— Отдай её мне! Отдай её мне! — кричит Марсель. Я знаю, что он стоит где-то рядом. Я чувствую его руки. Я чувствую даже его дыхание на своей коже. Но его голос доносится до меня так далеко, словно я заблудилась в густом лесу. И я действительно в нём заблудилась. В лесу из боли, лжи и страха. — Детка! Прошу тебя! Детка! Нет!

Я чувствую, как его крепкие руки обхватывают мою шею. Он начинает засыпать мое лицо мелкими поцелуями.

— Его зовут Кларенцио, — шепчу я прямо в губы, которые так мечтала поцеловать все это время, проведенное в этом проклятом доме. — В честь моей матери. У него её глаза. Не мои, а её. Прошу, вырастите из него не... подонка, ведь у него такая плохая... наследственность.

В голове проносятся сотни мыслей, а перед глазами сотни мгновений, которые я успела прожить. Я вижу лицо Марселя в ту первую ночь, когда он вошёл в мою комнату. Я вижу лицо Сальваторе в двенадцатилетнем возрасте, когда он пел мне ночью колыбельную. Я вижу лицо Микеле, когда он тайком проникал в мою комнату по ночам с пачкой тех самых моих мармеладных мишек. И снова лицо Марселя, когда он сделал меня своей возле своей машины той глубокой сицилийской ночью. Я вижу лицо своего сына, за которого я отдала всё, лишь бы он был на этом свете.

И последнее, что я вижу, — чёрные глаза. Те самые, которые подарили мне всё то, о чём я и мечтать не могла. Они подарили мне мою историю. Нашу историю. Историю, которая будет разбивать сердце каждому, кто с ней соприкоснётся.

— Прошу тебя, Сальваторе, спой мне колыбельную, ведь я так боюсь... засыпать...

Умирать не страшно, если твоя смерть была во благо для кого-то.

Умирать не страшно, если ты знаешь, что тот, кого ты любишь, будет жить.

Умирать не страшно, если ты знаешь, что твой грех искуплен.

Уравнение может быть решено, только если лишняя переменная будет удалена. Я была этой переменной. Я была ошибкой. И теперь я исправлена. Не потому, что они меня вычеркнули. А потому, что я сама позволила это сделать. И это — единственное правильное, что я сделала в своей жизни.

Глава 53. РЫЦАРЬ

—

Ninna nanna, ninna oh. Questo bimbo a chi lo do? Lo darò alla Befana. Che lo tenga una settimana…

Он повторяет эти слова снова и снова. Под нечеловеческий вой Микеле.

—

Ninna nanna, ninna oh. Questo bimbo a chi lo do? Lo darò alla Befana. Che lo tenga una settimana…

Где-то вдалеке слышны крики. Выстрелы. Топот. Но вокруг нас — только тишина и боль. Такая сильная, что я готов разорвать руками свою грудную клетку, лишь бы больше не чувствовать то, что я ощущаю в данный момент.

Пустота. Её больше нет.

Боль. А я всё ещё здесь.

Страх. И я не знаю, как мне жить без неё.

— Открой глаза, детка, — шепчу я, не сводя глаз со своей принцессы. — Прошу тебя. Открой свои глаза. Посмотри на меня. Пожалуйста. Просто посмотри на меня.

Но она не открывает их.

Я прижимаю её к себе и начинаю засыпать каждый сантиметр её бледного лица поцелуями.

Лоб, щёки, нос. И такие ледяные губы...

— Не уходи, — шепчу я ей, гладя её по золотистым волосам. — Не оставляй меня. Пожалуйста. Я не смогу без тебя. Слышишь? Не смогу. Я просто теперь не умею жить без тебя. Я не знаю, как мне жить дальше без тебя. Ты — моя жизнь. Ты — моё всё. Слышишь? Я не смогу. Не смогу...

Но моя принцесса не отвечает мне. А я снова повторяю ей одни и те же слова и молю ответить мне, хотя уже прекрасно понимаю, что она никогда больше не ответит мне.

Никогда.

И Сальваторе снова начинает тихо петь строки той колыбельной, которую так любила Луиза.

— Ninna nanna, ninna oh. Questo bimbo a chi lo do? Lo darò alla Befana. Che lo tenga una settimana…

Я видел смерть много раз. Я лично с ней знаком. Я смотрел ей в глаза и даже держал её за руку. Но я никогда раньше и представить себе не мог, что она может быть настолько жестокой.

Она забрала у меня всё, что имело значение. И она даже не позволила мне попрощаться с ней.

— Не уходи. Не оставляй меня. Пожалуйста. Прошу тебя, детка...

Микеле наконец-то затыкается. А вместе с ним и Сальваторе.

Я слышу ещё один голос. Кто-то докладывает, что дом зачищен. Что ребёнок в порядке и что та девушка по имени Ангелина так и не найдена. Но я никак на это не реагирую и лишь крепче прижимаю её хрупкое тело к себе. А осознавать мир вокруг начинаю только тогда, когда из моих рук забирают её.

— Нет! — кричу я, осознав, что я больше никогда её не увижу. — Нет! Не трогайте её! Она моя! Моя!

Я бегу за людьми, которые вырвали её из моих рук. Вылетаю из этого проклятого дома.

Холодный ночной воздух ударяет мне в лицо, но я не чувствую его. Я не чувствую ничего, кроме пустоты в своих руках.

Я кидаюсь за ней, но чьи-то руки крепко обхватывают меня, чтобы я не побежал за той машиной, в которую забрали мою принцессу.

— Она моя! Моя! Верните мне её! Верните! — ору я. — Отпустите! Нет!

И меня отпускают, но только тогда, когда машина скрывается в темноте сонной улицы.

Я потерял свою принцессу. Потерял её навсегда...

— Послушай, — слышу я хриплый голос за своей спиной.

— Послушать? — усмехаюсь я, развернувшись к этому мерзавцу. — Нет, это ты послушай! Я бы с радостью сейчас убил тебя, сукин ты сын, но я... я не стану это делать. Ты будешь жить с этим, лишь потому что я хочу, чтобы ты мучился! Всю жизнь мучился от осознания того, что это ты виноват в ее смерти! Это ты! И дело не в том, что она закрыла тебя собой! А в том, что ты каждый раз приносил её в жертву своих интересов! А теперь живи с этим дальше, Сальваторе Монтальто. Живи как можно дольше и мучайся как можно чаще. Я надеюсь, что её звонкий смех в твоих снах сведёт тебя с ума! Наслаждайся, мать твою! Больше мне нечего тебе сказать.

Не в силах больше смотреть в его лицо, я сажусь в первую попавшуюся машину. И я прихожу в себя только тогда, когда машина останавливается возле той самой церквушки. На той самой дороге, где она стала навсегда моей.

Выхожу из машины и захожу внутрь абсолютно пустой церкви.

Останавливаюсь в самом центре, прямо напротив алтаря. И нет, я не начинаю проклинать его или просить всё изменить, я начинаю громко смеяться.

— А знаешь, у тебя дерьмовая квалификация, — говорю я, не сводя глаз с его наглой физиономии на распятии. — Такие дерьмовые сценарии пишут только для дерьмовых мыльных опер.

Но в ответ на мои слова я слышу лишь тишину.

— Молчишь, да? Но я-то тебя раскусил! Ты думал, что я приползу к тебе на коленях, да? Ты думал, что сломаешь меня и я вернусь к тебе, да? А вот не дождёшься! Я обещаю тебе, что сделаю всё, чтобы больше никогда не встретиться с тобой!

И тут неожиданно раздаётся:

— Синьор, чем могу быть вам полезен?

Я оборачиваюсь и вижу того самого седовласого мужчину, который читал священные слова надо мной и Луизой в одну из самых счастливых ночей моей жизни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ах, это вы! — говорит он, и я вижу, как его лицо светлеет. — Благодарю вас за пожертвования, которые вы регулярно приносили. — Я никак не реагирую на его слова. — Так с какой целью вы пришли на этот раз? Неужели та девушка сбежала от вас, и вы пришли за новым благословением?

Я отрицательно качаю головой.

— Не сбежала.

— А взгляд у вас такой, будто вы потеряли что-то очень ценное.

— Сначала обрёл, но потом... да, я потерял. Потерял навсегда. Но она не сбежала.

Мужчина кивает мне и опускает глаза в пол с таким лицом, будто чувствует какую-то вину передо мной.

— Так зачем вы пришли сюда, синьор?

— Хотел кое-что понять.

— И что же?

— Неважно.

— Но всё же. Я готов выслушать вас, как видите, мой график абсолютно свободен сегодня.

Мужчина очерчивает взглядом пустые скамейки и жестом приглашает меня занять место на одной из них. Но я не решаюсь этого сделать.

— Вот скажите мне! На кого на самом деле работает ваш Босс? Ведь то, что сделал он со мной, даже Дьявол бы мог позавидовать его виртуозности! Он сначала дал мне Рай, а потом отправил меня в Ад. И я бы с радостью принял его волю, если бы он оставил её со мной рядом. Но, как я уже сказал, виртуозности у него...

Священник молчит, а потом наклоняется ко мне ближе и еле слышно шепчет мне на ухо:

— Не вините его. Да, мы приходим сюда по его воле, но живём по своей. Он лишь может указать нам путь. А уж как мы его пройдём — это уже наши старания. Но знаете... многие бы многое отдали, чтобы хотя бы на секунду испытать то, что вы испытали в ту ночь рядом с той девушкой. Кхм, на капоте вашей машины.

Я молчу на его слова, а по моему телу бежит приятный озноб, точно такой же, как в ту самую секунду, когда я впервые почувствовал ее.

— Вам сложно, я вижу это, — продолжает мужчина, и его голос становится мягче, — но если вам нужно будет с кем-то поговорить, то двери этой...

— Нет, — ухмыляюсь я в ответ священнику. — Нет. Говорить я больше ни с кем не буду. Все слова, что у меня остались, — они только для неё. Ведь я всё-таки так и не успел ей сказать самое главное.

Глава 54. РЫЦАРЬ

Правило 7. Снятие всех обвинений и обязательств.

Если исполнитель провалил задание и остался жив — его кровь принадлежит Семье.

Если исполнитель провалил задание и был убит — его кровь уже не имеет значения.

Если исполнитель провалил задание, но сам лишил себя жизни — все обвинения с него снимаются и договор считается исполненным.

«Le Code du Silence»

Холодный дождь бьёт по моему лицу, а я не свожу глаз с окон дома, координаты которого мне скинули пару часов назад.

Лёгкая штора на окне наконец-то дёргается. И через несколько минут я замечаю на дорожке дома мужской силуэт. В чёрном траурном костюме.

Достаю из кармана пачку сигарет и закуриваю.

Мальборо… Её любимый Мальборо.

И теперь я не могу остановиться, ведь каждый раз, когда я затягиваюсь, я чувствую её вкус на своих губах.

«— Мальборо, я прав? Разве девчонкам вроде тебя не нравится яблоко или ментол?

— Люблю пожёстче.»

Ухмыляюсь, вспомнив, как всего одна брошенная ею фраза снесла мне голову на той крыше.

— Я знал, что ты придёшь, — голос Микеле возвращает меня из моих воспоминаний.

И чувствую бешеное раздражение. Последние дни я стараюсь не выныривать из них. Ведь если я окажусь в реальности — я сойду с ума...

Брат Луизы протягивает мне руку для дружеского пожатия, но я не жму её. Теперь мне мерзко всё, что носит фамилию Монтальто.

— Мы все проиграли в этой игре, — говорит он, и я слышу в его голосе дикую усталость. Микеле убирает руки в карманы и закидывает голову вверх, но я всё же успеваю заметить, что края его глаз намокают. — И все заплатили огромную цену. Но ты… ты заплатил больше всех нас. И я даже представить не могу, как ты, Марсель, ещё держишься.

Я молчу на его слова.

Я не держусь.

— Я хочу увидеть моего сына, — безэмоционально произношу я, делая глубокую затяжку. Горький дым заполняет мои лёгкие, и на мгновение я чувствую, как что-то внутри меня успокаивается. Что-то, что уже давно не имеет значения.

Микеле отрицательно качает головой на мои слова.

— Нет. Судьба ребёнка будет решаться на суде. И пока Коза Ностра не определит, что будет с ним, его нельзя никому видеть. Да и Сальваторе, не думаю, что будет согласен на…

— Не смей произносить его имя! — срываюсь я, схватив брата Луизы за грудки. — Не смей произносить это имя при мне! Ещё раз произнесёшь его имя — и я пристрелю тебя!

Микеле положительно качает головой. И я знаю, что в другом месте и в другое время он бы уже попытался сломать мне руку, но сейчас он не делает этого.

— Я хочу увидеть моего сына! — рычу я ему прямо в лицо. — Просто увидеть! Я даже не прошу забрать его, ведь знаю, что ваша дерьмовая Коза Ностра мне его не отдаст! Я лишь хочу хоть раз подержать его на руках столько, сколько мне хочется, а не столько, сколько разрешила мне судьба!

Микеле делает глубокий вдох, но снова отрицательно качает головой.

— Пойми меня! — уже кричу я. — Я хочу ещё раз взглянуть в любимые глаза, ведь у него её глаза!

— Хорошо, — наконец-то сдается он. — Только недолго. На втором этаже, вторая дверь справа. Охрана пропустит тебя.

Я положительно киваю на его слова. Быстро тушу сигарету о подошву ботинка и бегу в сторону чёрного входа в дом.

Сердце начинает бешено стучать в горле. Ноги становятся ватными, но я ни в коем случае не замедляю шаг, потому что не хочу потерять ни одной секунды времени, которое мне дали.

— Марсель! — кричит мне в спину Микеле, заставляя замереть перед самым входом. — Он знает, что ты чувствуешь. Ведь он так и не нашёл Ангелину.

— Нет, он не знает! — шиплю я в ответ. — У него есть надежда, а у меня её больше нет!

— И он знает, что ты пришёл. И он сказал передать тебе, что тебе следовало бы осесть где-нибудь в тени на пару лет. Синдикат ищет тебя, ведь ты убил вожака Романо. И я думаю, что он бы хотел поговорить с тобой. Вам точно есть что обсудить.

Да плевать я на него хотел! Мне не о чем с ним разговаривать!

Я не отвечаю на слова Микеле и быстро скрываюсь в доме.

Вбегаю вверх по лестнице и сразу же захожу в ту комнату, куда мне сказал Микеле.

Детская. В персиковых тонах, а на стенах висят рисунки. Маленькая девочка с длинными золотистыми волосами, за спиной которой стоит чёрная высокая тень.

Мне не нужно долго размышлять, чтобы осознать, кто это девочка и чья это детская комната.

Это комната моей принцессы.

Делаю глубокий вдох, но так и не решаюсь подойти к детской кроватке, которая стоит в самом центре комнаты. Ведь даже с такого расстояния я ощущаю до боли в сердце любимый аромат. Тот самый аромат, от которого всё внутри стягивает тугим узлом.

Спелая вишня. Турецкая роза, но вот только вместо розового перца — топлёное молоко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он пахнет ей.

Делаю шаг вперед.

Дрожащими руками беру своего сына на руки, и он сразу же поднимает на меня свои глаза. Точнее, её глаза.

Кларенцио…

Конечно же, мне не нравится имя, которое Луиза для него выбрала. Но она имела право назвать его так, как хотела. Ведь она отдала за него слишком многое. Намного больше, чем я.

— У тебя мамины глаза, — шепчу я ему, разрешив себе провести пальцем по его пухленькой щечке. — И я надеюсь, что и характер у тебя будет тоже мамочкин. Упрямый, но такой притягательный.

Мой сын что-то лепечет мне в ответ на своём ещё неземном языке. А я впервые понимаю, что всё, что произошло с нами, было не зря. Ведь наша история теперь будет иметь продолжение в его лице.

— Мы с твоей мамочкой наделали много ошибок, — шепчу я ему, и слышу, как мой голос срывается на последнем слове. — Слишком много. Но ты, сынок, старайся их не совершать.

Мой сын недовольно морщит свой носик — точно так же, как это делала Луиза. А потом он растягивается в улыбке. И я надеюсь, что это значит, что он понял то, о чём я сказал ему.

— Прости меня. Но я надеюсь, что когда ты вырастешь — ты поймёшь, почему я принял такое решение. Ведь в нашем дерьмовом мире есть только одна вещь, за которую можно добровольно отдать свою жизнь —

за любовь…

Оставляю поцелуй на его лбу и аккуратно опускаю его в кроватку. А потом бесшумно выхожу из комнаты.

Я не оборачиваюсь. Ведь знаю, что если обернусь — не смогу сделать то, что должен сделать...

Выхожу на улицу и иду в сторону густого леса.

И в этот момент у меня нет никаких мыслей. Совсем ничего. Я лишь слегка чувствую, как подрагивает моя спина от предвкушения встречи… с ней.

Монтальто — сволочи, но Микеле сдержал слово, которое мне дал. Он дал мне шанс на то, чтобы ещё побыть с ней.

Вхожу на пустынное кладбище.

Дождь усиливается, но я не чувствую его. Я не чувствую ничего, кроме неё, ведь я уже вижу её.

Подхожу к белому гробу, который стоит в самом центре кладбища.

— Детка… — еле слышно выдыхаю я, чувствуя, как моё сердце замирает. — Как же я соскучился...

Я больше не могу ждать, ведь я так долго был без нее.

Резким движением открываю эту чертову деревянную крышку, а потом облегчённо выдыхаю, ведь я снова вижу её.

Моя принцесса… Всё такая же прекрасная.

Моя Луиза...

И не думая ни о чём, кроме того, насколько она прекрасна, я наконец-то делаю то, о чём мечтал все эти дни.

Я ложусь к ней и как можно крепче прижимаюсь к ней своим телом.

— Ты ведь ждала меня — я знаю. И я пришёл, — шепчу я ей, начиная засыпать её прекрасное, пусть и бледное лицо лёгкими поцелуями. — Ты ждала меня, потому что помнила, что я так и не сказал тебе самого главного. Я наговорил тебе много ерунды, но главное так и не сказал...

Опускаю голову на её плечо и касаюсь губами её шеи.

— Я люблю тебя, детка. Слышишь?

Я люблю тебя

. Люблю...

Я прижимаю её к себе так крепко, насколько могу это сделать, и наконец-то чувствую, как всё внутри меня успокаивается. Ведь я сказал ей то, что так давно хотел.

— Ты помнишь, да? Вместе навсегда. Даже в Аду. Тебе никогда не отделаться от меня.

И я нажимаю на курок пистолета, который пару секунд назад приставил к своему виску.

Вместе навсегда. Даже в Аду.

Рыцарь не имеет смысла существования без своей принцессы.

Навсегда в плену своей падшей принцессы.

КОРОЛЬ

Гулкие шаги эхом разносятся по мраморному полу. Я нервно поправляю галстук, который так адово сдавливает мою шею, что моё тело при каждом коротком вздохе окутывает слабость.

Вернуться в этот проклятый дом стало непростым испытанием для меня. Но только так я могу найти то, что потерял.

Мой ангел

… Я понятия не имею, где она.

Мои люди перевернули все базы, все дома, где хоть когда-то мелькала фамилия этих ублюдков Романо, но она словно растворилась.

И последние дни мне стало казаться, что её никогда и не было в моей жизни. Что всё, что происходило с нами, было сном.

Прекрасным и отвратительным одновременно.

Застываю возле входа в большую гостиную. И моё дыхание снова сбивается, когда эта чертова дверь открывается перед моим лицом. Не выдержав больше этих ощущений, я срываю галстук со своей шеи и тут же чувствую, как на моё плечо опускается тяжёлая рука.

— Давай, Сальваторе! Нам нужно это сделать. — Я поднимаю глаза на Микеле. — Только держи себя в руках. Прошу тебя.

И я бы обязательно сдерзил ему в ответ. Но сейчас у меня нет настроения.

Вставляю сигарету между своих губ. Закуриваю, и только когда горький дым болезненно оседает в лёгких, я решаюсь сделать шаг вперёд и войти в гостиную. И я приятно удивляюсь, ведь здесь уже успели навести идеальный порядок. Словно и не было той заварушки, которую устроил Микеле и наши люди в ту ночь, когда...

Когда я потерял всё.

В ту ночь наши люди перемолотили друг друга в мясорубке через мелкую насадку ненависти и вражды.

Микеле знал, что я поведусь на слова Тоби. Но координаты дома я всё-таки скинул ему. Так сказать, на всякий случай.

И теперь я больше не нуждаюсь в мире. Я лишь хочу найти её. Найти единственную дорогую мне женщину. Ведь остальных я уже потерял.

Мама… Луиза…

Все эти долгие дни моя жизнь разделилась на две части. В одной я сижу с книгой в руках. Я перечитываю снова и снова строки, которые написала Ангелина. А во второй части я сижу рядом с могилой Луизы и молю её о прощении.

Моя глупая, маленькая, но такая храбрая сестрёнка боялась, что я не прощу её. А теперь я вымаливаю у неё прощение...

Мой взгляд скользит по массивным деревянным столам, выставленным буквой «П», где в самом центре сидят всё те же три ублюдка.

Пабло Сантьяго. Франческо Моретти. И… эта тварь Джузеппе Капелло.

Вокруг них толпятся люди Романо. А точнее, то, что от них осталось. И потери у них в этот раз даже превысили наши.

И я ощущаю лёгкое чувство

дежавю

. Вот только настроение у меня совсем другое. В прошлый раз я ликовал, предвкушая свою новую жизнь. Сейчас же я хочу лишь выть от того, что стало с моей жизнью...

Мне жестом показывают сесть на стул в середине комнаты. Но я остаюсь стоять. И не потому, что хочу снова сдерзить. Просто если я сделаю это — если я сяду — моё тело расслабится. И тогда они увидят то, что не должны видеть. Они увидят не Дона Монтальто. А просто мужчину, который потерял всё.

Пабло усмехается и теперь подзывает одну из шавок Романо.

Человек в балаклаве выходит из толпы людей и становится рядом со мной. И я бы с радостью прострелил этой твари мозги. Ведь я сразу же узнаю эту чёрную толстовку. Эта шавка перебила кучу моих людей в ту проклятую ночь.

Но между нами — к несчастью, а может, и наоборот — встает Микеле.

— Мы искренне соболезнуем семье Монтальто, — начинает Франческо. — Это всегда больно — видеть, как наш мир уничтожает прекрасных созданий. Каким Луиза и была.

— Засуньте это себе в зад, ублюдки, — еле слышно шипит рядом со мной Микеле.

— Но мы также знаем, что в вашей семье появился новый член семьи, — продолжает Франческо, игнорируя слова Микеле.

— Сын Луизы не от Альдо! — выкрикиваю я, не сдержавшись. Мой голос эхом разносится по залу, заставляя стихнуть даже шёпот вокруг нас.

— Мы знаем, — отвечает мне Франческо. — В этом ребёнке не течёт кровь Коза Ностры. А значит, с ним всё будет максимально просто. Ты сам, Сальваторе, знаешь, что мы делаем с такими внебрачными детьми.

— Нет! Он — Монтальто! — кричу я, сделав шаг вперёд. — И вы даже пальцем к нему не прикоснётесь!

— Нет, — вмешивается в наш разговор Пабло.

— Что за дерьмо ты несёшь? — рычу я, вплотную подойдя к центральному столу. Я знаю, что это нарушение субординации, но мне уже плевать. — Луиза — моя сестра! Она — дочь Винченцо Монтальто! — ору я и резко наношу удар кулаком по их столу. — И Марсель получил разрешение от меня на брак с ней! Мальчик законный!

— Луиза — твоя сестра, да, — говорит Франческо. — Но не дочь Винченцо.

Его слова обрушиваются на меня ледяной водой.

Это неправда! Нет! Я знал Луизу с момента её рождения! Я был там, когда она делала первый шаг и произносила первое слово! И всё это она сделала в доме Монтальто! Нет!

— Закрой свой дерьмовый рот, Франческо! — шиплю я, не смотря на то, что всегда хорошо относился к этому типу. — Ты ведь знаешь, что я могу перерезать вам глотки за осквернение чести моей матери!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Можешь, — уверенно отвечает мне Франческо. — Но это не изменит того, что Луиза — не Монтальто. И никогда ею не была.

— Какого хрена ты молчишь? — выкрикиваю я, обернувшись к Микеле.

И по его виноватому взгляду я вижу, что идиот в этой комнате оказывается только один — это я.

— Нет! — выкрикиваю я. — Моя мать…

— Он говорит правду, Сальваторе, — наконец-то вмешивается мой брат.

Я достаю пистолет из пиджака. Мои руки и ноги трясутся, но я возвращаюсь на то место, где и стоял, и прикладываю дуло ствола к горлу Микеле.

— И ты знал это, да? — шиплю ему я.

Микеле молчит. Но я по его роже вижу, что конечно же он знал. Знал всё это время. Знал и молчал.

— Гад! — рычу ему я, ещё крепче сжимая пальцами рукоятку пистолета. — Как ты мог мне не сказать? Как ты мог!

И я снова слышу голос Пабло:

— Мы не знаем, какую цель преследовал Винченцо, когда оставил девочку в своей семье. Может, он хотел скрыть позор Клары. А может — и свой.

Пистолет выпадает из моих рук. И я не в силах больше сдерживать себя, обхватываю голову руками, и из моей глотки вырывается вой. Я вою так, словно я — тот самый дикий зверь, который во время охоты загнал не жертву, а самого себя...

— Почему ты такой бледный, Сальваторе? — издевательски спрашивает меня Джузеппе. — Ты действительно теперь выглядишь как оживший труп.

Я год не участвовал в делах Коза Ностры.

Я знаю, что потерял авторитет в их глазах.

— Куда же делась твоя дерзкая ухмылка, Монтальто? — продолжает Джузеппе, наслаждаясь каждой секундой.

— Знаете, пошли вы все к чёрту! Горите вы в аду вместе со своей Коза Нострой! Отдайте мне мою жену, а дальше делайте что хотите! Вы ведь знаете, где она! Я по вашим довольным рожам вижу, что знаете!

— Понятия не имеем, о ком ты говоришь, Сальваторе, — усмехается Джузеппе, и его улыбка становится шире.

— А я, кажется, знаю, — говорит Пабло, и его голос звучит так, будто он наслаждается каждой секундой. — Он о своей сучке, Джузеппе.

Не думая ни секунды, я снова подхожу к центральному столу. Достаю ещё один пистолет и отпускаю пулю в голову этого дерьма. Грузное тело Пабло вздрагивает и тут же оседает.

Ну вот я снова вернул свой статус.

— Ну? Кто следующий? — рычу я, обводя взглядом всех присутствующих. — Если хоть раз ещё кто-нибудь назовёт мою жену так, то следующий будет он.

— Нарушение! — орут люди Романо. — Суд должен быть остановлен!

— Она ведь у тебя, да? — шиплю я в наглую рожу Джузеппе. — Ты единственный был в том доме!

— Если бы у тебя было две дорогие женщины, ты бы стал их хранить в одной шкатулке, Сальваторе? — усмехается мне эта тварь в ответ.

— Говори, где она! — рычу я. — Я вырежу нахрен твоих людей! Каждого, если ты не скажешь мне, куда ты её увёз!

— Хватит! — обрывает всех Франческо. — Пора это заканчивать. Вот наше решение. Пора объединить ваши семьи. Потому что больше эта резня не может продолжаться. Вы разрушаете

Синдикат

изнутри, а это неприемлемо!

Он делает паузу. И я вижу, как его тонкие губы растягиваются в довольной улыбке.

— Микеле Монтальто должен жениться. — произносит Франческо, и я думаю, от этих слов охреневаю не только я. — И женится он на тебе, Изабелла. Так как ты осталась последней из Романо.

— Что? — слышу я молодой женский голос за своей спиной, на который сразу же оборачиваюсь.

И та шавка в чёрной толстовке срывает со своей головы балаклаву, рассыпая по своим плечам густые рыжие локоны.

Девчонка. Охренеть, это была девчонка! И она смотрит на Микеле так, будто готова его убить. Прямо здесь и сейчас.

— Никогда! — выкрикивает она. — Я никогда не выйду за него! За кого угодно, но только не за него!

А я замечаю, как губы моего младшего брата растягиваются в кошачьей улыбке. И этот сучок даже не пытается скрыть её!

Микеле резко дёргает девчонку за локоть на себя и достаточно громко говорит ей:

— А я ведь говорил тебе, что ты станешь моей, лисёнок

— Нет! — рычит девчонка в ответ и сразу же влепляет пощёчину Микеле по морде, а у его улыбка становится лишь довольнее.

Ему нравится. Ему чертовски нравится решение

Синдиката.

— Ты ведь, Изабелла, могла не вести своих людей за Тоби, — говорит Франческо этой девочке. — Но ты сделала это. Поэтому считай это наказанием. И главное условие этого брака — ребёнок. Через год мы должны увидеть наследника, который свяжет эти две семьи.

— Никогда! — рычит рыжая девочка. — Я перережу ему горло, если он только прикоснётся ко мне!

— Ты всегда так говоришь, лисёнок, — усмехается Микеле. — Всегда…

И я уже не удивляюсь его словам. Мой младший брат оказался колодцем, наполненным тайнами.

Франческо переводит взгляд на меня.

— Что касается тебя, Сальваторе. Ты останешься Доном своей семьи. И мы настоятельно тебе рекомендуем завести наследников. Ведь если ты не женишься — твоя семья может исчезнуть.

— Я уже женат, — рычу я в ответ.

— Нет, — говорит Франческо. — Твоя писательница — не твоя жена. Ты всё пытаешься узаконить отношения с той, кто по праву не может стать твоей супругой. Только девушка уважаемого человека может составить партию Дону. Только девушка, на которую ты получишь разрешение от ее семьи.

— Ангелина беременна! — кричу я. — И я не признаю ни одну больше женщину рядом с собой!

— Этот ребёнок будет незаконнорождённым, — отвечает мне Франческо. — Пойми же ты. Ты можешь наслаждаться своей девчонкой столько, сколько хочешь. Но даже если ты оставишь её рядом с собой — Коза Ностра никогда не вступится за неё. Она и ваш ребёнок всегда будут разменной монетой для Коза Ностры. А у Дона не может быть тех мест, на которые можно давить. Не создавай лишние переменные, Сальваторе, в этой дерьмовой игре...

— Нет! — кричу я ему в ответ.

— Если ты не примешь условия суда, — говорит Джузеппе. — То твоя девчонка умрёт. И ребёнок умрёт. И ты будешь знать, что это ты убил их. Своим упрямством.

В зале повисает тишина. Такая гулкая, что я слышу собственное сердце. Оно бьётся где-то в горле. Отдаётся в висках и заглушает всё остальное.

— Решение за тобой, Сальваторе. Мы будем ждать.

С этими словами дверь в гостиную открывается, и в зал вводят Ангелину.

А я даже сдвинуться с места не могу, когда вижу ее. Измождённая, в разорванном сарафане, залитом кровью.

Воспоминания нахлынывают на меня, ведь я вижу снова того сломленного ангелочка, которого вытащил из подвала в доме Альдо год назад. Она поднимает на меня свои большие шоколадные глаза, не произнося ни слова, и я вижу, как по ее щекам начинают течь слезы.

Я не выдерживаю и бросаюсь к ней.

— Прости меня, — шепчу я ей на русском, чтобы эти твари не поняли ни единого слова. — Прости меня... Прости!

Но она не отвечает мне и лишь обессиленно падает в мои объятия. Я подхватываю ее крупное измождённое тело, и мне больше ничего не нужно, всё, что я хочу — вычеркнуть всю эту дерьмовую

Коза Ностру

из ее жизни.

— У тебя есть сутки, Сальваторе, на принятие решения, — напоминает мне Франческо, когда я подхожу к выходу из гостиной с Ангелиной на руках. — Всего сутки.

КОРОЛЬ .

Я не свожу глаз с бледного женского лица. Ангелина лежит на большой кровати. А я стою в дверях, не решаясь сделать и шага, хоть и еле сдерживаю себя от желания броситься к ней.

Я хочу упасть на колени перед кроватью, взять её руку, прижаться губами к её пальцам, и хотя бы на секунду снова почувствовать её дыхание на своей коже.

Но я не могу, потому что в моей голове так и крутятся слова Франческо:

«У тебя есть сутки на принятие решения. Не создавай новых переменных в нашей дерьмовой игре…»

А сутки завершаются ровно через несколько часов. И я должен сделать выбор.

Либо я принимаю их условия. Либо… я даже боюсь думать, что будет, если я откажусь.

Я тушу сигарету и тут же достаю новую.

Прикуриваю. Дым заполняет мои лёгкие, но не приносит облегчения.

И наконец-то доктор Конти жестом показывает мне, что он закончил.