Цугцванг. Разумовский

Глава 1. Отцовский наказ

«Цугцванг — это позиция, в которой любой возможный ход только ухудшает положение. Иногда, чтобы выиграть, нужно сначала всё потерять».

Григорий

Батька вызвал меня в кабинет сразу после завтрака. Я тогда ещё не знал, что он задумал, но по тому, как он хмурил брови и молчал, разрезая яичницу, чуял: дело нечисто. Старый пёс, что лежал у его ног, поскуливал, будто тоже понимал — сегодня что-то изменится. Я сидел за столом, вертел в пальцах дедов перстень и ждал. Батька никогда не спешил, когда речь шла о важном. Он любил потянуть, пожевать губу, постучать пальцами по столу, а потом выдать такое, от чего земля из-под ног уходила. Я привык. Почти.

— Зайди, — бросил он, откладывая вилку.

Я поднялся, одёрнул рубашку и пошёл за ним. Каблуки сапог глухо стучали по паркету. В кабинете пахло табаком и старыми книгами — запах, который я помнил с детства. На стенах висели портреты предков: дед в казачьем башлыке, прадед с шашкой, ещё кто-то с Георгиевским крестом. Все они смотрели на меня строго, будто спрашивали: «А ты достоин?» Я до сих пор не знал ответа.

Батька сел за стол, тяжело, по-стариковски, хотя ему только шестьдесят с хвостиком. Он был ещё крепок, но что-то в нём надломилось после того, как он казнил своего брата — дядю Виктора, кто убил мать. Я видел эту казнь. Я до сих пор слышал, как бахнул выстрел. И после этого батька стал другим. Ушёл в себя. Перестал улыбаться. А теперь, кажется, решил уйти совсем.

— Садись, Григорий, — сказал он, кивая на стул напротив.

Я сел. Спину держал прямо. Руки положил на колени, чтобы не крутить перстень. Батька этого не любил. Он вообще не любил, когда я нервничал. «Ты — Разумовский, — говорил он. — Мы не дёргаемся».

— Я уезжаю, — произнёс он без предисловий. — В станицу. К Надежде. Она ждёт меня.

Я ждал чего угодно, только не этого. Надежда — простая женщина из дальней станицы, вдова, с которой батька познакомился прошлой осенью. Я думал, это так, блажь. А оно вон как обернулось.

— Совсем? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Совсем, — он кивнул. — Я устал, сына. Устал от крови, от интриг, от всего этого. Ты молодой, сильный. Ты справишься. А я хочу пожить для себя. Хоть немного.

Он говорил спокойно, но я видел, как его пальцы сжали подлокотник. Ему было трудно. Трудно уходить, трудно оставлять меня, трудно признать, что он больше не Хозяин. Но он решил. А если батька решал что-то, его ничто не могло остановить.

— Клан остаётся на тебе, — продолжил он. — Я передаю тебе печать.

Он открыл ящик стола и достал небольшую шкатулку. Внутри лежала печать — тяжёлая, серебряная, с выгравированным гербом Разумовских: два скрещённых колоса и казачья шашка. Этой печатью скрепляли все важные документы, приказы, договоры. Она была символом власти. И сейчас батька протягивал её мне.

— Держи, — сказал он. — Теперь ты — Хозяин.

Я взял печать. Она оказалась тяжелее, чем я думал. Или это не печать была тяжёлой, а груз, который она на меня возлагала. Я сжал её в ладони и почувствовал, как металл холодит кожу.

— Слухай сюда, — батька посмотрел мне прямо в глаза. — Ты горячий, Гришка. Всегда был горячим. Как и я в молодости. Но горячность до добра не доводит. Я из-за неё много дров наломал. И мать твою не уберёг. Ты должен быть умнее. Холоднее. Думай головой, а не кулаками.

— Я понял, бать, — ответил я, хотя внутри всё кипело. Какой, к чёрту, холод? Как можно быть холодным, когда вокруг враги, когда старая гвардия воротит нос, когда каждый день приносит новые проблемы?

— Не понял, — он покачал головой. — Но поймёшь. Жизнь научит. А пока — слушай. У тебя есть Каттька. Она теперь Вяземская, но она — Разумовская по крови. Не забывай об этом. Держись за семью. Семья — это всё.

Я молча кивнул. Слова застряли в горле.

— Ну, вот и добро, — батька встал, обошёл стол и обнял меня. Крепко, по-мужски, хлопнув по спине. — Не подведи. Я верю в тебя.

— Не подведу, — выдавил я.

Он отпустил меня, взял со стула свою старую кубанку, надвинул на лоб и вышел. Я остался в кабинете один. В руке — печать. На стене — портреты предков. В голове — пустота.

Подошёл к окну. Во дворе уже стояла машина — старая «Нива», которую батька любил больше, чем все свои внедорожники. Рядом с ней — Надежда, обычная округлая женщина в платке, с добрым лицом и натруженными руками. Она не пыталась быть хозяйкой, не лезла в дела, просто была рядом с батькой, когда ему это было нужно. Я уважал её за это. Батька вышел, обнял её за плечи, и они сели в машину. «Нива» затарахтела и покатила по аллее, поднимая пыль. Я смотрел, как она исчезает за кипарисами, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Я остался один.

— Ну шо, Григорий Сергеич, — раздался голос за спиной. — Теперь ты тут главный.

Я обернулся. В дверях стоял Дядько, наш начальник охраны, старый казак с седым оселедцем и лицом, изрезанным морщинами. Он служил ещё моему деду, потом отцу, а теперь, видать, будет служить мне. Если захочет.

— Выходит, так, — ответил я.

— Добро, — он кивнул. — Я за тебя, Григорий Сергеич. Ты парень горячий, но справедливый. Это главное. А горячность… ну, остынешь.

Я хмыкнул. Легко сказать — остынешь. После того, что я видел, после того, что сделал батька, после того, как Катя уехала в Питер и стала Вяземской, а я остался здесь разгребать дерьмо… Нет, горячность была частью меня. Она кипела в крови, как молодая буза в бочке. Но батька прав: надо учиться её сдерживать. Иначе сожрёт.

Я сел за стол. Положил печать перед собой и долго смотрел на неё. Потом обвёл взглядом портреты. Дед, прадед с шашкой. Все они были Хозяевами. Все они прошли через кровь, через войны, через предательства. И никто из них не сломался. Неужели я слабее?

— Ну шо, деды, — прошептал я, глядя на портреты, — принимайте в свою компанию. Только вы уж не судите строго. Я тока учусь.

В кабинете повисла тишина. Только часы тикали на стене да где-то вдалеке лаяли собаки. Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Впереди было много дел. Нужно было разобраться с «Новыми», которые совсем обнаглели. Нужно было доказать старой гвардии, что я не мальчишка. Нужно было заслужить уважение. И ещё — нужно было найти себе жену. Батька намекал, что пора. Клану нужен наследник. А я… я даже думать об этом не хотел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2. Новая метла

Утро началось с дурных вестей. Я еще кофе не допил, а Дядько уже стоял в дверях кабинета и мял в руках какую-то бумажку. По его лицу было видно — ничего хорошего не жди. Я отставил чашку и откинулся в кресле. Перстень деда привычно лёг в ладонь, и я закрутил его пальцами.

— Ну, шо там? — спросил я.

— Поставщики, Григорий Сергеич, — Дядько вздохнул. — Те, что из Новороссийска. Говорят, цены поднимают. На десять процентов. И ещё «Новые» к ним наведывались. Теперь они боятся с нами работать.

Я сжал перстень так, что он впился в кожу. Десять процентов — это не просто цифры. Это удар по всему хозяйству. Виноградники, зерно, портовые перевозки — всё завязано на этих поставщиках. Если они сейчас сорвут контракты, мы потеряем кучу денег. А «Новые» — те самые ублюдки, что объявились с месяц назад, — видать, решили подмять под себя и наших партнёров. Сучьи дети.

— Собери совет, — сказал я, поднимаясь. — Через час. Всех старейшин. И Нестеренко чтоб был обязательно.

— Будет сделано, — Дядько кивнул и вышел.

Я остался один. Подошёл к окну и уставился на виноградники. Солнце только вставало, красило лозы в золотой. Красиво, аж дух захватывает. Но мне было не до красоты. В голове крутились мысли, одна другой гаже. Поставщики. «Новые». Старая гвардия, что воротит нос от «мальчишки». Батька уехал, оставив меня одного, и теперь каждый, кому не лень, проверяет меня на прочность. Шо ж, пусть проверяют. Я им покажу, кто тут Хозяин.

Через час в большом зале усадьбы собрались старейшины. Длинный дубовый стол, за которым когда-то сидел дед, потом отец, теперь занял я. По бокам расселись казаки — старые, битые жизнью, с седыми усами и выцветшими глазами. Некоторые помнили ещё деда, некоторые воевали с батькой в девяностые. И все они смотрели на меня с той особой смесью уважения и сомнения, от которой у меня сводило челюсти. «Ну-ну, мальчик, покажи, на что ты годен», — читалось в их глазах.

Во главе стола, справа от меня, сидел атаман Нестеренко. Ему было под шестьдесят, но выглядел он крепко — сухой, жилистый, с длинным седым оселедцем и усами, что свисали ниже подбородка. Одет в бешмет и кубанку, которую не снимал даже в помещении. Он был правой рукой отца, его советником, его другом. Но ко мне он относился… как к щенку, которого надо ещё дрессировать.

— Ну шо, Григорий Сергеич, — начал он, не дав мне и рта раскрыть. — Докладывают, поставщики бунтуют. Цены поднимают, работать с нами не хотят. Как ты с ними договаривался?

— Я с ними не договаривался, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Я с ними только встретился. Они сразу выдвинули условия.

— Условия, — Нестеренко хмыкнул и переглянулся с соседом. — А ты им шо? Согласился?

— Нет. Сказал, что подумаю.

— Подумаю, — он покачал головой. — Батька твой не думал. Он сразу ставил на место. А ты думаешь.

Я сжал челюсти. Хотелось врезать кулаком по столу, но я сдержался. Нельзя. Если сорвусь — они увидят слабость. Горячность — это не то, что им нужно показать.

— Батька мой, — произнёс я медленно, чеканя слова. — Работал в другое время. Сейчас другие люди, другие правила. Если мы будем давить, мы потеряем партнёров. Нам нужно договариваться. Это не слабость, это стратегия.

— Стратегия, — Нестеренко скривился. — Слышь, Григорий, ты мальчишка ещё. Ты думаешь, что всё можно решить словами? А вот «Новые» слова не понимают. Они понимают только силу. И поставщики твои тоже. Дай им понять, что с нами шутки плохи. А ты — «договариваться». Э-эх!

Он махнул рукой, и несколько старейшин согласно закивали. Я обвёл их взглядом. Все они смотрели на меня — кто с сочувствием, кто с презрением. И в каждом взгляде читалось одно: «Не дорос». Я сжал перстень в кулаке так, что он проткнул кожу. Хотелось крикнуть: «Слухайте сюда, старые черти! Я — Хозяин! Меня батька поставил!» Но крик — это слабость. Я должен доказать делом.

— Добро, — сказал я, вставая. — Я услышал вас. Совет окончен. Расходитесь.

— А поставщики? — не унимался Нестеренко. — Шо с ними делать будешь?

— Разберусь. По-своему.

Они переглянулись, но спорить не стали. Поднялись, загремели стульями, потянулись к выходу. Я стоял и смотрел, как они уходят. Спины, сгорбленные годами, седые затылки, старые кубанки. Они уважали моего отца. Меня — пока нет. И это надо было менять. Не словами — делами.

Когда зал опустел, я вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось высоко и палило нещадно. Я стянул рубашку, оставшись в одной майке, и пошёл через виноградник. Мне нужно было проветрить голову. Мысли путались, и я надеялся, что физическая усталость их хоть немного приведёт в порядок.

Я шёл между рядами лоз, и солнце уже припекало так, что рубашка липла к спине, а по вискам катился пот. Гроздья наливались соком, тяжёлые, тёмные, почти чёрные на изломе, и я срывал попадавшиеся под руку ягоды, давил их в пальцах, чувствовал, как сок затекает под ногти. Липкий. Сладкий. Такой же, как в детстве, когда батька впервые привёл меня сюда, в этот самый виноградник, и сказал: «Слухай, Гришка, земля — она всё помнит. И людей помнит, и кровь, и пот. Ты к ней с уважением — и она тебе ответит». Я тогда пацаном был, не понимал, о чём он. Теперь понимаю.

Батька, по ходу, был прав. Горячность — мой враг. Я сколько раз уже срывался за этот месяц? Не сосчитать. То на поставщиков рыкну, то кулаком по столу так, что чернильница подпрыгивает, то с Нестеренко на совете чуть не сцепился, прямо при всех. А Нестеренко, бисов сын, только рад. Смотрит на меня своими выцветшими глазами, ус крутит и ухмыляется, мол, ну что, щенок, доигрался? Думает, раз батька уехал, так он тут хозяин. Думает, я не вижу, как он под меня копает, как шепчется с казаками за моей спиной. Вижу. Всё вижу. И злюсь так, что в глазах темнеет. Но батька сказал: «Думай головой, а не кулаками». А я, как назло, только кулаками и умею. Но ничего, научусь. Заставлю себя. Потому что «Новые» уже обнаглели вконец — лезут на наши станицы, пугают фермеров, жгут склады. Им бы только слабину мою увидеть, и всё — сожрут с потрохами. Так что держись, Гришка. Держись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Батька намекал, и не раз: «Пора, Григорий. Клану нужна хозяйка». А у меня как представлю, что в дом войдёт чужая женщина, сядет на место, где мать сидела, так всё внутри переворачивается. Да и была у меня одна. Давно. Вера. Смешливая, с косой до пояса, с глазами, как кубанское небо в августе. Я её с шестнадцати лет любил, думал — женюсь, как только встану на ноги. А её убили. Не по-людски убили — из-за бати, из-за каких-то разборок, из-за того, что клан наш тогда на ножах был с соседями. Я её хоронил и клялся, что больше никогда. Никого. Сердце, думал, вместе с ней в землю лёг. Ан нет. Сердце помнит. И болит. Так болит, хоть волком вой. Но нельзя. Нельзя показывать. Потому что Хозяин не может быть слабым. Потому что батька учил: «Боль — это внутри. Снаружи — только холод». Ну и хожу я, значит, со своим холодом. А думаю про то, что, может, и правда пора. Может, хватит уже себя хоронить вместе с ней. Может, клан важнее. Выбора у меня, по сути, и нет.

Думал я это все, думал, и тут увидел её.

Она стояла в дальнем конце виноградника, у самого края, где начиналась станица. Девушка лет двадцати, с русыми волосами, что выбивались из-под платка. Простое ситцевое платье, босые ноги, корзина с виноградом в руках. Она наклонилась, чтобы поднять упавшую гроздь, и я замер. Солнце просвечивало сквозь тонкую ткань платья, обрисовывая её фигуру, и у меня перехватило дыхание. Не было в ней ничего от тех холёных женщин, что крутились вокруг нашего клана. Никакой косметики, никаких украшений. Только чистая, нетронутая красота.

Она выпрямилась, откинула волосы назад и вдруг заметила меня. На мгновение её глаза расширились. Серые. Как грозовое небо. Девушка замерла. Корзина чуть качнулась, но она удержала её. Мы стояли друг напротив друга, разделённые рядами лоз, и я не мог отвести взгляд. Сердце толкалось где-то в горле, и я, бисов сын, впервые за много лет почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Добрый день, — сказала она тихо, и голос её был мягким, с той самой кубанской певучестью.

— Добрый, — ответил я и удивился тому, как хрипло прозвучал голос. — Ты кто такая? Я тебя раньше не видел.

— Я Анька, — она чуть улыбнулась. — Дочка Панаса. Мы тут недалеко живём, за станицей. А Вы — Григорий Сергеич? Хозяин?

— Можно просто Григорий, — сказал я и сам не узнал себя. Обычно я требовал уважения, а тут — «просто Григорий». Шо ж ты делаешь со мной, девка?

— Григорий, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Греческое.

— Турецкое, — поправил я. — У меня бабка турчанка была.

— Ой, — она прикрыла рот ладошкой, и я заметил, как щеки покраснели. — Простите, я не хотела…

— Ничего, — я шагнул ближе. — Ты не бойся меня. Я не кусаюсь. По крайней мере, без предупреждения.

Она засмеялась — тихо, переливчато, и этот смех ударил по мне сильнее любого вина. Я стоял и смотрел на неё, как дурак. Она была невысокой, стройной, с тонкими запястьями и длинными волосами, спадавшими с плеч. На щеках — лёгкий румянец. И пахло от неё виноградом и ещё чем-то сладким, полевым. Я вдохнул этот запах и почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Ты работаешь на виноградниках? — спросил я, просто чтобы что-то сказать.

— Да, помогаю бате, — она пожала плечами. — Тут всегда нужны руки. Я с детства тут.

— А не тяжело? — я кивнул на корзину. — Ты такая хрупкая.

— Хрупкая? — она снова засмеялась. — Ой, не скажите. Я мешки с зерном таскала, когда у бати спину прихватило. Так что я крепкая.

Я усмехнулся. Крепкая. Да, видно, что не из неженок. И от этого она нравилась мне ещё больше. Анька — дочь простого фермера. Не из кланов, не из донов. Обычная кубанская девка. Но что-то в ней было такое, что заставляло моё сердце биться чаще. Может, её простота. Может, её искренность. А может, то, как она смотрела на меня — без страха, без заискивания.

— Шо ж ты, Анька, — сказал я, и голос мой прозвучал ниже. — Будь осторожна. Тут иногда бродят всякие. Молодые, наглые. Ты если что — сразу к нам, в усадьбу. Мы защитим.

— Спасибо, — она кивнула, но в её глазах мелькнула искорка. — Но я и сама могу за себя постоять. Меня батька научил.

— Чему?

— Ну, — она замялась. — Пару приёмов показал. И ещё у меня дробовик есть.

Я расхохотался. Дробовик! Эта хрупкая девчонка с дробовиком — картина, от которой я не мог оторваться.

— Ладно, Анька с дробовиком, — я подмигнул ей. — Давай знакомиться. Я Григорий, как ты уже знаешь. А ты, значит, Анна.

— Анна Панасовна, — она присела в шутливом реверансе. — Будем знакомы.

— Будем, — я протянул руку, и она вложила свою ладошку. Тёплую, сухую, с мозолями от работы. Я задержал её на мгновение и почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Нет, это не просто симпатия. Это что-то другое. Одержимость, бисов сын. Одержимость.

— Мне пора, — она мягко высвободила руку. — Батя ждёт. Рада была познакомиться, Григорий Сергеич. Заходите в гости, если будете в наших краях. У нас всегда рады хорошим людям.

— Зайду, — пообещал я. — Обязательно.

Она развернулась и пошла по тропинке, легко, как лань. Я стоял и смотрел ей вслед, пока фигура не скрылась за кипарисами. Потом глубоко вдохнул и потёр костяшки пальцев. Ну, Гришка, ты попал. По самые уши.

Я развернулся и быстрым шагом пошёл к усадьбе. В голове крутилось только одно. И я знал, что сегодня не усну. Потому что она уже заняла все мои мысли. И от этого было страшно. Страшно — и в то же время хорошо. Так хорошо, как не было уже много лет. После всей этой крови, грязи и потерь вдруг появилось что-то чистое. Что-то, ради чего хотелось жить.

И я, Григорий Разумовский, Хозяин Кубани, поклялся себе: я найду её снова. И сделаю своей.

Глава 3. Звонок сестре

Ночь после встречи с Анной я не спал. Ворочался, как медведь в берлоге, скидывал подушку, снова клал, вставал пить воду, опять ложился. Ничего не помогало. Перед глазами стояла она — русые волосы, серые глаза, и эта её улыбка тихая, смущённая. Я лежал и представлял, как провожу ладонью по её волосам, как касаюсь губами шеи, как она вздрагивает и краснеет. От этих мыслей становилось жарко, и я, бисов сын, не мог ничего с собой поделать. Член стоял колом, и сколько бы я ни ворочался, он не желал утихать.

— Та шо ж ты делаешь со мной, Анька, — прошептал я в темноту.

Ответа не было. Только цикады трещали за окном да где-то далеко лаяли собаки. Я перевернулся на спину и уставился в потолок. Мысли путались. С одной стороны — дела, «Новые», старая гвардия, Нестеренко, что воротит нос. С другой — она. Девка из простых, дочка бедного фермера, что и мешка-то с зерном, поди, не поднимет. Но я не мог выкинуть её из головы. Хотел. Пытался. Не выходило.

Под утро я встал, умылся ледяной водой, натянул джинсы и рубашку. Дядько уже ждал меня внизу, но я махнул рукой — потом. Сначала нужно было поговорить с Катей. Она — моя сестра, и она поймёт. Может, совет даст. А может, просто выслушает.

Я прошёл в кабинет, закрыл дверь на ключ и набрал её номер. Гудки шли долго, и я уже решил, что она не возьмёт — время раннее, у них там, в Питере, ещё, поди, спят. Но на четвёртом гудке раздался щелчок, и её голос, сонный, но уже встревоженный, произнёс:

— Гриша? Что случилось?

— Ничего не случилось, Кать, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто поговорить хотел.

— В такую рань? — она хмыкнула, и я услышал, как она зевает. — Ты меня разбудил, братец. У нас тут ночь ещё, вообще-то.

— Прости, — я усмехнулся. — Забыл, что вы там, на севере, поздно встаёте.

— Мы не поздно встаём, мы поздно ложимся, — парировала она. — У меня тут муж, знаешь ли, который не даёт спать по ночам.

— Катя! — я чуть не поперхнулся. — Не надо мне подробностей.

— Ты сам начал, — она рассмеялась, и смех у неё был такой же, как в детстве, звонкий, переливчатый. — Ладно, говори, что случилось.

Я замолчал, собираясь с мыслями. Крутил перстень на пальце — туда-сюда, туда-сюда. Потом выдохнул и сказал:

— У нас тут проблемы, Кать. «Новые» объявились. Молодая группировка, наглая, беспредельная. Они поставщиков моих запугивают, цены взвинчивают, людей сманивают. И старая гвардия меня не слушает. Нестеренко в открытую говорит, что я мальчишка и не справлюсь. А ещё… — я запнулся. — Ещё батька уехал.

— Знаю, — тихо сказала Катя. — Он мне звонил. Сказал, что ты справишься.

— Справлюсь, — я кивнул, хотя она не видела. — Но мне нужна помощь, Кать. Мне нужен кто-то, кто умеет думать. Стратег. Как ты там справлялась с Иваном? Он же у тебя гений.

— Он у меня ледяной принц, — она снова усмехнулась. — Но да, стратег. Я поговорю с ним, Гриш. Он пришлёт кого-нибудь. У нас есть один человек — Гера Барятинский. Он умный, хитрый и умеет договариваться. И ещё он друг Ивана. Думаю, он подойдёт.

— Гера? — я хмыкнул. — Это шо за имя такое?

— Аристократическое, — она засмеялась. — Ты там с ним поаккуратнее, он нежный.

— Я с ним по-нашему, — ответил я. — Спасибо, сестра. Ты меня выручаешь.

— Это мой долг, — сказала она серьёзно. — Ты мой брат, Гриша. Мы — семья. Если что-то нужно, звони. Всегда.

— Добро, — я помолчал. — А как ты там вообще? Как Иван? Как…

— Как Вяземские? — она тихо рассмеялась. — Я привыкла, Гриш. Тут холодно, но люди тёплые.

— Ты всегда была горячей, — сказал я. — Пошла в нашу породу.

— А ты? — вдруг спросила она. — У тебя кто-то есть?

Я замер. Крутить перстень перестал. Сердце забилось быстрее.

— Есть одна девка, — сказал я хрипло. — Дочь фермера. Анна.

— О, — в её голосе мелькнул интерес. — Рассказывай.

— Нечего рассказывать, — буркнул я. — Я её только раз видел. Но… не могу забыть, бисов сын. Она мне покоя не даёт.

— Ты влюбился, — констатировала Катя, и я прямо слышал, как она улыбается. — Это хорошо, Гриш. Тебе давно пора.

— Я не влюбился, — возразил я, но сам себе не поверил. — Просто хочу её. Сильно. До дрожи.

— Это одно и то же, — она помолчала. — Слушай, если она тебе нравится, не упусти. Жизнь короткая. Я это поняла, когда чуть не потеряла Ваню. Не жди, пока станет поздно.

— Я не жду, — сказал я. — Я уже всё узнал про неё. Она — младшая дочь Панаса, фермера из станицы. У него ещё три дочери старше. Я поеду к нему сегодня. Предложу выкуп.

— Выкуп? — Катя поперхнулась. — Гриш, двадцать первый век на дворе. Какой выкуп?

— По-нашему, — я усмехнулся. — Традиция. Я же Хозяин. Мне положено.

— Ладно, удачи тебе, — она засмеялась. — Только не напугай девочку. Ты, когда серьезный, страшный.

— Я не серьезный, — я хмыкнул. — Я просто… решительный.

— Вот именно, — она вздохнула. — Ладно, братец, я позвоню насчёт Геры. А ты там… будь осторожен. И передай от меня привет виноградникам.

— Передам, — пообещал я. — Спасибо, сестра.

Я отключился и откинулся в кресле. Разговор с Катей немного успокоил. Всё-таки семья — это главное, что у меня есть. И то, что она готова помочь, давало мне силы.

Но мысли об Аньке не уходили. Я снова вспомнил её — как она стояла в винограднике, как поправляла выбившуюся прядь, как улыбалась, прикрывая рот ладошкой. И снова возбуждение ударило в пах. Я сжал челюсти. Нет, так дальше нельзя. Надо ехать. Сегодня же.

Вызвал Дядько и велел готовить машину.

Ферма Панаса находилась в трёх километрах от усадьбы, за старой мельницей. Я ехал и смотрел, как проплывают за окнами виноградники, поля, перелески. Но я не замечал красоты. Думал только о ней.

У ворот меня встретил сам Панас — сухой, жилистый старик с обветренным лицом и натруженными руками. Он был из тех, кто всю жизнь пахал землю и ничего не просил у власти. Увидев мой внедорожник, он нахмурился, но страха в его глазах не было. Только настороженность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Доброго дня, Григорий Сергеич, — сказал он, снимая кубанку. — Чем обязаны?

— Доброго, Панас, — я вышел из машины и протянул руку. Он пожал её, крепко, по-мужски. — Разговор есть. Важный.

— Ну, заходите, — он кивнул на хату.

Я вошёл. В хате пахло борщом, хлебом и травами, которые свисали под потолком. Простая обстановка: деревянный стол, лавки, икона в углу. И девушки. Четыре дочки Панаса сидели за столом и перебирали фасоль. Увидев меня, они замерли. Три старшие — крепкие, румяные, с любопытством разглядывали гостя. А младшая, Анна, спряталась за спину отца и опустила глаза. Её щёки горели, и она теребила край передника.

Моё сердце пропустило удар. Она была ещё красивее, чем в прошлый раз. В простом домашнем платье, с косой, уложенной вокруг головы, босая. И этот её взгляд исподлобья, робкий, испуганный. Меня прям вставило. Я сглотнул и заставил себя отвернуться.

— Панас, — сказал я, глядя на старика. — У меня к тебе дело. Я хочу взять в жёны твою дочь.

Фермер замер. Потом медленно перевёл взгляд на дочек, потом снова на меня.

— Которую? — спросил он осторожно.

— Младшую. Анну.

В хате повисла тишина. Анна ахнула и совсем спряталась за отца. Старшие сёстры переглянулись. Панас нахмурился.

— Григорий Сергеич, — начал он медленно. — Вы — Хозяин. Для нас это великая честь. Но Анька младшая. Ей тока восемнадцать исполнилось. Она ещё дитё.

— Восемнадцать — это не дитё, — отрезал я. — Это взрослая девка.

— У меня три старшие дочери, — Панас указал на них. — Вот Оксана — ей двадцать пять. Хорошая хозяйка, работящая. Или Настя — двадцать три. Или…

— Мне нужна Анна, — перебил я.

Панас замолчал. Я видел, как он колеблется. Ему не хотелось отдавать младшую, это было ясно. Но он был беден, и приданое для старших дочерей было для него проблемой. Я решил надавить.

— Слухай сюда, Панас, — я заговорил тихо, но веско. — За Анной я даю хороший выкуп. Очень хороший. Такой, что ты сможешь выдать замуж всех трёх старших с богатым приданым. И ещё останется. Породниться с Разумовскими — великая честь. Ты это знаешь.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись гордость и нужда. Я ждал. Анька за его спиной дышала часто-часто, и я чувствовал её страх. Это заводило. Я представил, как она будет так же дрожать в моих руках, и член снова дал о себе знать. Я сжал челюсти и заставил себя думать о деле.

— Я согласен, — выдавил Панас. — Но есть условие. Вы не тронете её до свадьбы. Она должна привыкнуть. Она боится Вас.

— Добро, — я кивнул. — Я даю слово. До свадьбы я к ней не прикоснусь. Она будет жить в усадьбе, в гостевом крыле. Я буду заботиться о ней. А когда придёт время, мы поженимся.

Анна выглянула из-за отца. Её глаза были огромными, и в них стояли слёзы. Но я видел и другое — любопытство. Она боялась меня, но что-то в ней тянулось ко мне. Это было видно по тому, как она кусала губу, как её пальцы теребили передник. Она хотела меня. Может, сама ещё не понимала, но хотела.

— Анна, — я обратился к ней напрямую, и она вздрогнула. — Ты не бойся. Я тебя не обижу. Ты станешь хозяйкой усадьбы. У тебя будет всё, что захочешь. Платья, украшения, слуги. И я буду рядом. Всегда.

Она молчала, опустив глаза. Потом едва заметно кивнула.

— Добро, — сказал я. — Значит, договорились.

Я повернулся к Панасу и протянул руку. Он пожал её, и я почувствовал, как его ладонь дрожит. Он отдавал мне дочь, и это было для него тяжело. Но он знал, что так будет лучше. Для неё. Для всех.

Я вышел из хаты и сел в машину. Сердце колотилось, и я, бисов сын, улыбался, как дурак. Анька. Моя невеста. Моя будущая жена.

Через неделю она переехала в усадьбу. Я поселил её в гостевом крыле, как и обещал. Выделил служанку, купил новые платья, показал виноградники. Она была тихой, робкой, прятала глаза, когда я проходил мимо. Но я не давил. Я ждал.

И каждую ночь, лёжа в постели, я представлял, как однажды она перестанет бояться. Как сама придёт ко мне. Как я проведу ладонью по её волосам, как коснусь губами шеи. Как она застонет и прижмётся ко мне.

От этих мыслей я не мог уснуть. Член стоял, и я, бисов сын, ворочался до рассвета. Но я дал слово. И я сдержу его. Даже если это будет стоить мне всех нервов. Потому что она того стоила. Моя Анна.

Моя будущая жена.

Моя любовь.

Глава 4. Сестра

Катя

Я положила трубку и ещё долго сидела, глядя на погасший экран телефона. За окном петербургская ночь разливалась молочной белизной — белые ночи, которые я когда-то ненавидела, а теперь любила. Они напоминали мне о том, как всё изменилось. Как я приехала сюда запуганной девочкой, дрожащей от каждого звука, а стала женой самого опасного человека северо-запада. И как мой брат, Гришка, которого я помнила горячим, вечно влипающим в неприятности мальчишкой, теперь сидит в усадьбе Разумовских и пытается удержать клан. Один. Без батьки.

Я вздохнула и провела ладонью по животу. Уже заметному, округлившемуся. Ваня говорит, что я стала ещё красивее с тех пор, как забеременела. Он вообще говорит мне много такого, от чего я до сих пор краснела, хотя мы женаты уже почти год. Он изменился. Ледяной принц растаял. И теперь, когда я смотрела на него, я видела не холодного стратега, а мужчину, который готов на всё ради семьи. Ради меня. Ради нашего будущего ребёнка.

Разговор с Гришей не выходил из головы. Он никогда не просил помощи. Никогда. Даже в детстве, когда его задирали старшие мальчишки, он отбивался сам, до крови, до синяков, но не звал на помощь. А тут — позвонил. Значит, совсем прижало. Я слышала в его голосе ту самую нотку, которую так хорошо знала по себе: отчаяние, смешанное с гордостью. Ему нужен был кто-то, кто поможет не силой, а умом. Стратег, как он сказал. И я знала, кто может им стать.

Я поднялась с кровати, накинула халат и вышла из спальни. Иван, как всегда, работал допоздна. Его кабинет находился в конце коридора, и я шла босиком по мягкому ковру, чувствуя, как под ногами поскрипывают старые половицы. Особняк Вяземских на Каменном острове никогда не спал. Где-то внизу дежурила охрана, на кухне, наверное, ещё горел свет — Анна Дмитриевна любила засиживаться с книгой. Но здесь, на втором этаже, было тихо, только ветер шумел за окнами да где-то вдалеке гудел катер на Неве.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я заглянула внутрь и увидела его. Иван сидел за столом, склонившись над бумагами. Свет от лампы падал на его лицо, подчёркивая резкие скулы и твёрдый подбородок. Он был в одной рубашке, без пиджака, с закатанными рукавами. На правой руке, как всегда, поблёскивал перстень с чёрным алмазом. Он не снял его даже в нашу первую брачную ночь, и я до сих пор помнила, как этот холодный металл касался моей кожи.

— Ты не спишь? — спросил он, не поднимая головы. Конечно, он заметил меня.

— Не сплю, — я вошла и села в кресло напротив. — Гриша звонил.

Теперь он поднял глаза. Серо-голубые, холодные, но когда он смотрел на меня, в них всегда загорался огонь. Он отложил ручку и откинулся в кресле.

— Рассказывай.

Я рассказала. О «Новых», о старой гвардии, о том, что батька уехал и оставил Гришу одного. О том, что ему нужен советник. Стратег. Кто-то, кто научит его думать головой, а не кулаками.

— И ты хочешь отправить к нему Геру, — произнёс Иван, когда я закончила. Это был не вопрос.

— Да, — я кивнула. — Гера — лучший из всех, кого я знаю. Он умеет договариваться, он умён, он…

— Он только что женился, — перебил Иван. — И Вера беременна.

Я замолчала. Я знала, что прошу о многом. Гера Барятинский, друг семьи, правая рука моего мужа, только недавно женился на тихой, красивой девушке из хорошей семьи. Она ждала ребёнка, и Гера был счастлив, как никогда. На свадьбе он сиял, как начищенный самовар, и всё повторял, что «наконец-то нашёл ту, ради которой стоит жить». А теперь я должна попросить его оставить жену и ехать на Кубань, в самое пекло.

— Я знаю, — сказала я тихо. — Но, Вань, Гриша — мой брат. Если мы не поможем ему сейчас, он потеряет всё. Клан, усадьбу, виноградники. А если он потеряет клан, это ударит и по нам. Ты же понимаешь, что Разумовские — наш южный форпост. Если они падут, следующей мишенью станут наши порты.

Иван долго молчал. Я видела, как он крутит в пальцах ручку — единственный жест, выдававший его напряжение. Потом он встал, подошёл к окну и уставился на залив.

— Гера — мой друг, — сказал он глухо. — Мы прошли через многое вместе. Он вытаскивал меня из таких передряг, о которых ты даже не догадываешься. Если я пошлю его туда и с ним что-то случится…

— Я знаю, — повторила я, и на глаза навернулись слёзы. — Но если мы не пошлём его, и с Гришей что-то случится, я себе не прощу. А ты — ты же сам говорил, что семья превыше всего.

Он обернулся и посмотрел на меня. Долгим, тяжёлым взглядом. Я уже знала этот взгляд — так он смотрел, когда принимал самые трудные решения. Когда взвешивал все за и против и приходил к выводу, который ему не нравился, но был необходим.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поговорю с Герой. Но предупреждаю: он поедет только если сам захочет. Я не могу ему приказать. Он не солдат, он — мой друг.

— Он захочет, — я встала и подошла к нему. — Он любит приключения. И он любит тебя. Ты же знаешь, он тебя за отца считает.

— Я младше его на два года, — буркнул Ваня, но уголки его губ чуть дрогнули.

— Это неважно, — я положила ладонь на его грудь и почувствовала, как бьётся его сердце. — Ты для него — авторитет. И для меня тоже.

Он взял моё лицо в ладони и поцеловал. Медленно, глубоко, и я растаяла, как всегда таяла под его губами. Его руки скользнули вниз, на талию, и прижали меня к себе.

— Ты опасная женщина, Катя Вяземская, — прошептал он, отрываясь. — Ты заставляешь меня делать то, чего я не хочу.

— Я просто твоя жена, — я улыбнулась. — И сестра своего брата.

Он покачал головой и снова поцеловал меня. А потом отстранился, взял телефон и набрал номер.

— Гер, — сказал он коротко. — Завтра зайди ко мне. Есть разговор.

— Это срочно? — донёсся из трубки ленивый голос Геры. — А то я тут занят. У меня, знаешь ли, жена беременная, и мы выбираем цвет для детской. Между прочим, это очень ответственное дело. Вера говорит, что цвет «слоновой кости» слишком скучный, а я считаю, что он элегантный. У нас тут целая дискуссия, знаете ли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Завтра, — уступил Иван. — В десять..

— Будьте любезны, — Гера явно улыбался на том конце. — Приду, куда ж я денусь. Только, чур, если разговор будет долгим, ты угощаешь завтраком. Короче, жди, ледяной принц.

Он отключился, и Иван посмотрел на меня.

— Ты слышала. Завтра всё решим.

— Спасибо, — я обняла его и прижалась щекой к груди. — Я знала, что ты поможешь.

— Я помогаю не Григорию, — он провёл ладонью по моим волосам. — Я помогаю тебе.

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. В его глазах горел тот самый огонь, который когда-то пугал меня до дрожи, а теперь стал самым желанным зрелищем на свете. Я приподнялась на цыпочки и поцеловала его жарко, страстно, забывая обо всём. Он подхватил меня на руки.

— Кабинет или спальня? — прошептал он.

— Спальня, — я обвила его шею. — У нас ещё есть время до рассвета.

Он понёс меня по коридору, и я смеялась, как девчонка. Впереди было много дел, много проблем, много опасностей. Но сейчас, в его руках, я была просто женщиной. Любимой, желанной, защищённой.

И где-то вдалеке, на Кубани, мой брат ждал помощи. Завтра Гера поедет к нему. И всё изменится. А пока — только мы, тишина белой ночи и его губы на моей коже. Я закрыла глаза и отдалась этому мгновению. Потому что оно того стоило. Всегда стоило.

Глава 5. Уроки стратегии

Партию выигрывает не тот, кто сильнее, а тот, кто знает больше. Каждый ход противника, каждое его колебание — это подсказка. Великий стратег сначала видит, потом просчитывает, и только потом ходит.

Григорий

Гера приехал на следующий день после моего звонка Кате. Я ждал его у ворот, опершись на старую кирпичную кладку, и смотрел, как по аллее катит чёрный седан, вылизанный до блеска. Из машины вышел человек, который выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Как потратить миллион, не напрягаясь». Высокий, светловолосый, в пальто песочного цвета, хотя на дворе стояла кубанская жара, и в начищенных ботинках, на которые страшно было смотреть — вдруг пыль сядет.

— Ну, здравствуй, Григорий, — произнёс он, растягивая слова, и улыбнулся той самой ленивой улыбкой, которая, как я потом узнал, была его визитной карточкой. — Катя просила передать, что ты — её любимый брат, и если я тебя не научу уму-разуму, она меня сама кастрирует. Так что, будь любезен, не подведи. У меня, знаешь ли, большие планы на будущее, и они включают в себя многократное продолжение рода.

Я расхохотался. Вот это да. Вот это прислала сестра. Не советника — циркача. Но я уже знал от Кати, что этот циркач — один из лучших стратегов, каких она встречала.

— Добро, — сказал я, протягивая руку. — Будем знакомы, Гера. По-нашему, без церемоний.

— По-нашему так по-нашему, — он пожал мою ладонь крепко. — Веди в дом, Хозяин. Показывай свои владения. И рассказывай, что тут у вас за «Новые» такие объявились. Катя говорила, они тебе покоя не дают.

— Не то слово, — я усмехнулся. — Они, как саранча: жрут всё подряд и не подавятся.

— Ну, саранчу мы потравим, — Гера затушил сигарету о подошву своего дорогущего ботинка и улыбнулся. — У меня есть пара идей. Но сначала — обед. Я голодный, как волк. И, будьте любезны, скажите, у вас тут кормят чем-нибудь кроме шашлыка? А то я, знаете ли, привык к более изысканной кухне. Хотя от хорошего шашлыка тоже не откажусь.

— У нас и борщ есть, и сало, и горилка, — я хлопнул его по плечу так, что он чуть не покачнулся. — Пошли, питерский, будем тебя к кубанской жизни приучать.

За обедом мы проговорили часа три. Гера слушал, задавал вопросы острые, точные, и я видел, как в его голове крутятся шестерёнки. Он не был похож на моих казаков. Те всё больше полагались на силу, на авторитет, на старые связи. А этот — на логику. На анализ. Он выспрашивал про каждого старейшину, про каждого поставщика, про связи «Новых», про их лидера Фиксу. И по мере того, как он говорил, я начинал понимать, почему Катя его прислала.

— Значит, так, — сказал он, наконец, откидываясь в кресле и закуривая очередную сигарету (к тому времени пепельница уже была полная). — Твоя главная проблема не в «Новых». И не в Нестеренко. Твоя главная проблема в том, что ты мыслишь как боец. Ты привык бить прямо врагу в морду, без затей. Это по-нашему, это по-кубански, и это вызывает уважение. Но этого недостаточно.

— А как надо? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Внутри закипало раздражение, но я сдерживал его.

— Пойдём, покажу.

Он встал и направился в бильярдную. Это была старая комната в западном крыле, которую батька оборудовал ещё в девяностые. Массивный стол зелёного сукна, ряды киёв на стене, пара кожаных кресел. Я редко туда заходил — всё времени не было. Гера обошёл стол, провёл ладонью по сукну и взял кий.

— Смотри, — сказал он и расставил шары. — Вот ты, — он указал на биток, — а вот враг, — он ткнул кием в дальний шар. — Ты хочешь ударить прямо. Чтобы сразу и насмерть. Так?

— Так, — я кивнул.

— А теперь смотри, что будет, если я ударю прямо. — Он прицелился, ударил — шар пролетел мимо цели и стукнулся о борт. — Мимо. Почему? Потому что враг этого ждёт. Он уже выстроил защиту против прямого удара. А теперь смотри сюда.

Он снова расставил шары и на этот раз ударил не по целевому шару, а по соседнему. Тот отлетел в борт, рикошетом задел второй, третий — и целевой шар сам скатился в лузу. Я уставился на стол, не веря глазам.

— Враг думает, что ты ударишь прямо, — сказал Гера, улыбаясь. — А ты ударь с отклонением. Пусть он сам подставится. Пусть его же защита станет его слабостью.

— И как это применить к «Новым»? — спросил я, всё ещё глядя на шары.

— Очень просто. Ты не можешь победить их в открытом бою — у них численное преимущество и поддержка извне. Но ты можешь заставить их совершить ошибку. Разделить их. Поссорить между собой. Для этого тебе нужна информация. Полная, абсолютная. Кто с кем спит, кто кому должен, кто на кого обижен. Ты должен знать о них всё. И тогда ты сможешь ударить не по самой сильной их точке, а по самой слабой.

Я молчал, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Сеть осведомителей, — произнёс я. — В каждой станице, на каждом хуторе. Чтобы каждый чих докладывали.

— Именно, — Гера просиял. — Ты меня понял. У тебя уже есть система — те люди, что разосланы по станицам для защиты фермеров. Пусть они теперь ещё и слушают. Пусть каждый казак, каждая бабка на базаре знают: если кто-то из «Новых» появится, об этом сразу станет известно тебе.

— Добро, — я хлопнул ладонью по столу. — Это я сделаю. А что с Нестеренко?

— С Нестеренко сложнее, — Гера затушил очередную сигарету. — Он — старая гвардия, у него авторитет, его просто так не убрать. Но его можно обезвредить. Покажи ему, что ты не мальчишка. Докажи делом. И самое главное — пока не трогай его. Пусть думает, что ты его боишься. А когда он расслабится — тогда и ударишь. С отклонением.

Я усмехнулся. Мне нравился этот питерский хлыщ. Он говорил дело.

— Ладно, Гера, — сказал я, поднимаясь. — Давай выпьем. За знакомство. По-нашему.

— По-нашему, — он кивнул. — Только, будьте любезны, не из горла. У меня, знаете ли, аристократическое воспитание.

Я расхохотался и налил нам по рюмке. Горилка была холодной, обжигающей, и пилась легко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— За победу, — сказал я.

— За победу, — повторил он.

Мы чокнулись и выпили. А потом ещё по одной. И ещё. К полуночи мы сидели в креслах, и Гера рассказывал мне о Петербурге, о Вяземских, о том, как Иван когда-то сломал нос Борису Орлову. Я смеялся, как не смеялся уже много месяцев.

— Знаешь, Гриш, — сказал он вдруг, становясь серьёзным. — Ты мне нравишься. Ты горячий, но не дурак. И у тебя есть то, что редко встретишь в нашем мире. Ты справедливый. Это дорогого стоит. Не растеряй это.

— Не растеряю, — пообещал я.

Он кивнул и затушил последнюю сигарету. Мы разошлись по комнатам, и я впервые за долгое время уснул спокойно. Потому что теперь у меня был не просто союзник — у меня был учитель. И я собирался учиться у него всему, что он мог мне дать.

На следующий день я вызвал Дядько и изложил ему план с осведомителями. Он выслушал, почесал оселедец и кивнул.

— Добро, Григорий Сергеич. Сделаем. Будет вам полная картина.

— Не мне, — я покачал головой. — Нам. Всем нам. Потому что если мы проиграем, «Новые» сожрут не только меня, но и всех вас. Понял?

— Понял, — он кивнул. — Слухаюсь, Хозяин.

И пошёл раздавать приказы. А я остался стоять у окна, глядя на виноградники, и думал о том, что Гера прав. Стратегия — это не просто сила. Это умение ждать. Умение бить с отклонением. И я, Григорий Разумовский, научусь этому.

Вдалеке, за лозами, мелькнул лёгкий силуэт. Анна шла по тропинке, и её платье развевалось на ветру. Она была так прекрасна, что у меня перехватило дыхание. Я знал, что она делает — помогает отцу на виноградниках. Я знал, что она каждый день проходит мимо усадьбы, опуская глаза, чтобы не встретиться со мной взглядом. И сегодня я не пошёл за ней. Не окликнул. Не попытался догнать.

Я дал слово её отцу. До свадьбы — ни прикосновения. Но это не значило, что я не мог смотреть. И я смотрел жадно, ненасытно, пока её силуэт не исчез за кипарисами.

Только тогда отвернулся и пошёл в кабинет. Работы было много. Но теперь у меня была цель. И стратегия.

Глава 6. Ухаживания

Панас привёз Аньку в субботу, на рассвете. Я специально выбрал это время — хотел, чтобы она увидела усадьбу в первых лучах солнца, когда виноградники кажутся золотыми, а воздух ещё прохладный и пахнет росой. Стоял на крыльце, сложив руки на груди, и смотрел, как старенький «Москвич» фермера подкатывает к воротам. Дядько махнул охране, и створки медленно открылись, пропуская машину во двор.

Из «Москвича» первым вышел Панас. Он был в своей единственной выходной рубахе, выглаженной, но всё равно мятой, и в старой кубанке, которую держал в руках, нервно теребя край. За ним, нерешительно, как птичка, готовая вспорхнуть, выбралась Анна. На ней было скромное голубое платье, то самое, в котором я видел её в церкви на Пасху, и белый платок, повязанный поверх косы. Она подняла глаза на усадьбу, и я увидел, как в них мелькнул страх пополам с любопытством.

— Добро пожаловать, — сказал я, спускаясь с крыльца. — Панас, Анна. Дом открыт. Будьте как дома.

— Спасибо, Григорий Сергеич, — пробормотал фермер, и я заметил, как его пальцы дрожат. Он не хотел отдавать дочь, но нужда заставила. И я, бисов сын, пользовался этим. Но совесть меня не мучила — я знал, что дам Аньке всё, о чём она даже не мечтала. И защиту. И заботу. И любовь.

Я провёл их в дом. Анна шла, прижимая руки к груди, и её взгляд бегал по сторонам. Она никогда не была в таких домах — с высокими потолками, картинами и хрустальными люстрами. Я видел, как она разглядывала портреты предков, и вдруг понял, что хочу, чтобы когда-нибудь её портрет тоже висел здесь. Рядом с моим.

В гостиной Панас замялся, не зная, куда деть руки. Я жестом пригласил их сесть, но Анна осталась стоять, спрятавшись за отца. Она была такая хрупкая, такая юная, что у меня щемило в груди. И в то же время желание, тёмное, жгучее, скручивало живот. Я представил, как распускаю её косу, как касаюсь губами шеи, и мне пришлось сжать челюсти, чтобы не выдать себя.

— Анна, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Пойдём, я покажу тебе твою комнату. А Панас пока отдохнёт с дороги.

Она посмотрела на отца, тот кивнул. Я взял её за руку, и она вздрогнула, когда мои пальцы коснулись её руки, повёл наверх, в гостевое крыло. Комната, которую я для неё приготовил, была светлой и уютной: большая кровать с кованым изголовьем, кружевное покрывало, ваза со свежими цветами на подоконнике. Я специально велел поставить розы — Анна как-то сказала, что любит их. Я всё запомнил.

— Тут ты будешь жить, — сказал я. — Если что-то нужно — скажи. Служанка придёт, поможет. Ванная в конце коридора, там горячая вода. В шкафу — платья. Я купил несколько, на первое время. Если не подойдут — перешьём или купим что захочешь.

Она стояла посреди комнаты и смотрела на меня. Глаза огромные, серые, как грозовое небо. Я видел, как она напугана, и это одновременно и возбуждало, и причиняло боль. Мне хотелось подойти, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но я дал слово её отцу — не прикасаться до свадьбы. И я, Григорий Разумовский, своё слово держал. Даже если это разрывало меня изнутри.

— Спасибо, Григорий Сергеич, — прошептала она, опуская глаза.

— Просто Григорий, — поправил я. — Мы же договорились.

— Григорий, — повторила она, и от звука моего имени из её уст у меня снова перехватило дыхание.

Я кивнул и вышел, оставив её одну.

Прощание Панаса с дочерью было трогательным. Старик плакал, не стесняясь, обнимал Анну и что-то шептал ей на ухо. Она тоже плакала, уткнувшись в его плечо. Я стоял в стороне, крутил перстень и ждал. Нельзя было мешать. Наконец Панас отпустил дочь, вытер глаза рукавом и подошёл ко мне.

— Береги её, — сказал он глухо. — Она у меня младшая. Самая… самая дорогая.

— Поберегу, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Слово даю.

Он кивнул, сел в свой «Москвич» и уехал. Анна стояла на крыльце, глядя вслед машине, пока та не скрылась за кипарисами. Потом повернулась ко мне и спросила:

— А можно я пойду в свою комнату? Я устала.

— Конечно, — я кивнул. — Отдыхай. Вечером я приглашаю тебя на ужин. На винограднике. Хочу всё правильно сделать. По-нашему.

Она чуть улыбнулась впервые за весь день и ушла.

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату и небо окрасилось в цвета запёкшейся крови и золота, я повёл Анну в виноградник. Там, на небольшой поляне между рядами лоз, я заранее расстелил плед, поставил корзину с едой и бутылку нашего лучшего вина. Анна шла рядом, и я краем глаза наблюдал за ней. Она была в одном из тех платьев, что я купил, — светло-зелёном, под цвет листвы, и с распущенными волосами, которые мягкими волнами спадали на плечи. Я впервые видел её такой. Не девочкой с фермы, а молодой женщиной. Красивой. Очень красивой.

— Тут так хорошо, — сказала она, оглядываясь. — Я и не знала, что у Вас такие красивые места.

— Это наше, — я пожал плечами. — Теперь и твоё.

Мы сели на плед. Я разлил вино по бокалам, протянул один ей. Она взяла, но пить не стала — просто держала, глядя на закат.

— Ты не пьёшь? — спросил я.

— Я почти не пью, — призналась она. — Папа не разрешал.

— Папа далеко, — я усмехнулся. — А тут ты со мной. И я разрешаю. Один глоток, для храбрости.

Она улыбнулась, поднесла бокал к губам и сделала глоток. Потом ещё один. Я видел, как она расслабляется, как уходит напряжение из плеч. Мы говорили о пустяках: о винограде, о погоде, о её детстве. Она рассказывала смешные истории о том, как они с сёстрами воровали абрикосы у соседа, и я смеялся, как не смеялся уже много лет. Её смех был заразительным, переливчатым, и от него у меня теплело на душе.

Я потихоньку придвигался ближе. Сначала незаметно, на пару сантиметров. Потом ещё. Моя рука легла на плед рядом с её рукой, и я, делая вид, что поправляю складку, коснулся её пальцев. Она вздрогнула, но руку не отдёрнула. Я продолжил пить вино и рассказывать какую-то байку про Геру, а сам осторожно поглаживал её ладонь. Она была тёплой и мягкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ань, — сказал я, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом и небо стало лиловым. — Можно я тебя поцелую?

Она замерла. Посмотрела на меня своими серыми глазами и медленно кивнула. Я наклонился, очень осторожно, боясь спугнуть, и коснулся губами её губ. Они были мягкими, податливыми, с привкусом вина и какой-то сладости. Я целовал её нежно, едва ощутимо, и она отвечала неуверенно, робко, но отвечала. Моя рука легла на её талию, притягивая ближе, и она не сопротивлялась. Её ладони скользнули по моим плечам и обхватили шею.

Я медленно уложил её на плед, продолжая целовать. Она была такой тёплой, такой желанной, что у меня кружилась голова. Я попытался углубить поцелуй, и тут она вдруг напряглась, упёрлась ладонями в мою грудь и испуганно отстранилась.

— Нет! — выдохнула она. — Пожалуйста, не надо.

Я тут же отпустил её. Она вскочила, пошатнулась — вино дало о себе знать, и чуть не упала. Я подхватил её, бережно, как хрусталь, и помог устоять.

— Тише, тише, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Это просто поцелуи. Ты чего испугалась? Я же не кусаюсь.

Она посмотрела на меня, и в её глазах был страх пополам с чем-то ещё. Может, с желанием. Может, с любопытством. Я не знал. Но я понимал, что давить нельзя.

— Пойдём, — я взял её за руку. — Я провожу тебя в дом.

Мы шли через виноградник, и она молчала. Я тоже. Только где-то вдалеке стрекотали цикады и лаяли собаки.

— Это было… — начала она, но запнулась.

— Это было хорошо, — закончил я. — Но ты не готова. Я понимаю. Я подожду.

— Правда? — она подняла на меня глаза.

— Правда, — я кивнул. — Я слово дал твоему бате. И своё слово я держу. Но учти, Анна, — я наклонился к её уху и прошептал. — Однажды ты сама захочешь. И тогда я уже не остановлюсь.

Она покраснела, но ничего не ответила. Только ещё крепче сжала мою ладонь. И это было лучше любого ответа.

У дома нас встретил Гера. Он сидел на крыльце с сигаретой и, увидев нас, широко улыбнулся.

— О, вот и наши голубки! — он театрально зааплодировал. — Я уж думал, вы там до утра. А вы, оказывается, просто гуляли. Или не просто?

— Гера, заткнись, — буркнул я, но улыбка сама лезла на лицо.

— Понял, заткнулся. — Он затушил сигарету и подмигнул Анне. — Вы, Анна Панасовна, будьте с ним построже. Он у нас горячий, но отходчивый. И, между прочим, отличный парень. Я бы за такого сестру отдал. Если бы у меня была сестра. Но у меня только двоюродный брат, да и тот в Лондоне.

Анька засмеялась, прикрыв рот ладошкой, и упорхнула в дом. Я проводил её взглядом и повернулся к Гере.

— Ну шо, — сказал он, передразнивая мой говор. — Рассказывай. Как прошло?

— Нормально, — я пожал плечами, стараясь говорить спокойно. — Я её поцеловал. Она испугалась. Я не настаивал.

— И правильно, — Гера кивнул. — Женщины — они как вино. Им нужно время, чтобы раскрыться. А ты, Григорий, прямо на глазах превращаешься из дикого казака в галантного кавалера. Катя была бы в шоке.

— Катя меня ещё не таким видела, — я усмехнулся.

— Кстати, — Гера затянулся и выпустил дым в сторону. — Я тебе ещё не рассказывал, как я сам женился? На Вере. Мы познакомились два года назад на каком-то благотворительном вечере. Я тогда был в ударе: произносил тосты, танцевал, флиртовал со всеми подряд. А она сидела в углу, тихая, как мышка, и читала книгу. Представляешь? На балу — книгу! Я подошёл, спросил, что читает. Она говорит: «Толстого». Я говорю: «Льва?» А она: «Алексея Константиновича». И тут я понял, что пропал.

— Почему? — я заинтересованно подался вперёд.

— Потому что я сам люблю Алексея Константиновича, а никто его не знает! — Гера развёл руками. — Это была судьба, понимаешь? Я тут же пригласил её танцевать, и мы полночи говорили о литературе. А через месяц я уже стоял на коленях с кольцом. И знаешь что? Я ни разу не пожалел. Мы женаты год, а я до сих пор чувствую себя как в медовом месяце. И скоро я стану отцом. Это, скажу тебе, меняет всё. Ты начинаешь думать о будущем, о том, что оставишь после себя. И о том, ради кого стоит жить.

Он замолчал, глядя на звёзды. Я тоже молчал, переваривая его слова. Потом спросил:

— А как ты понял, что она — та самая?

— Я не понял, — Гера улыбнулся. — Я почувствовал. Вот здесь. — Он прижал руку к сердцу. — Когда ты смотришь на неё и не можешь оторвать взгляд. Когда ты готов ждать, сколько нужно. Когда её смех — лучшая награда, а её страх — самая страшная боль. Ты её любишь, Григорий. Это видно. И она это чувствует. Просто дай ей время.

— Дам, — сказал я, глядя на окна, за которыми горел свет. Там, в своей комнате, Анна, наверное, уже легла спать. И я надеялся, что ей снятся хорошие сны. Может быть, обо мне.

— Вот и добро, — Гера хлопнул меня по плечу. — А теперь пошли спать, Хозяин. Завтра тяжёлый день. «Новые» опять что-то мутить начали.

— Шо ж они никак не угомонятся, — я вздохнул и поднялся.

Мы разошлись по комнатам. Я лёг в постель, закрыл глаза и представил Анну. Её губы, её пальцы на моих плечах, её испуганный вздох. Член снова дал о себе знать, и я, бисов сын, промучился полночи. Но я дал слово. И я сдержу его. Даже если это будет стоить мне всех нервов. Потому что она того стоила. Моя Анна.

Глава 7. «Новые»

Григорий

Утро началось с новостей, которые мне принесли Дядько и Гера. Я ещё кофе не допил, а они уже стояли в кабинете, разложив на столе карту Кубани. Карта была испещрена красными флажками — каждый обозначал место, где отметились «Новые». В станице Староминской они перевернули трактор деда Панасюка и потребовали дань. На хуторе под Тимашевском избили фермера, который отказался платить. В Новороссийске перехватили наш обоз с зерном и заставили возчиков отдать товар. И это только за последнюю неделю.

— Они наглеют, Григорий Сергеич, — проговорил Дядько, постукивая пальцем по карте. — С каждым днём всё больше. Чуют, что власть ослабла, вот и лезут.

— Власть не ослабла, — я отставил чашку и крутанул перстень на пальце. — Просто они ещё не поняли, с кем связались.

Гера, сидевший в кресле с неизменной сигаретой, задумчиво пускал дым в потолок.

— Их тактика — страх, — сказал он. — Они не хотят воевать с тобой напрямую. Они хотят запугать твоих людей, чтобы те начали сомневаться в тебе. Это классика. Они бьют по основанию, чтобы рухнула вся конструкция.

— Значит, нам нужно не дать им бить, — я поднялся и подошёл к карте. — Дядько, усиль посты во всех станицах, где были нападения. Пусть мои люди будут на виду. Не прячутся, а стоят открыто, чтобы каждый фермер знал: Разумовские здесь, и мы их не бросим. И пусть докладывают каждый вечер. Я хочу знать, кто из «Новых» где появляется, с кем говорит, сколько пьёт и с кем спит. Всё, до мелочей.

— Будет сделано, — кивнул Дядько и вышел.

Я остался с Герой вдвоём.

— Это правильный ход, — сказал он, затушив сигарету. — Покажи людям, что ты их защищаешь. Что ты — Хозяин не только на словах. Но этого мало. Нужно нанести удар по самим «Новым». Не сейчас. Сначала собери информацию. А когда они почувствуют себя в безопасности — тогда и ударишь. С отклонением.

— С отклонением, — повторил я, вспоминая тот бильярдный шар, что залетел в лузу рикошетом.

День прошёл в делах. Я мотался по станицам, разговаривал с людьми, смотрел, как мои казаки обустраивают посты. Фермеры встречали меня по-разному: кто-то с благодарностью, кто-то с опаской. Но главное — они видели, что я здесь. Что я не прячусь в усадьбе, а выезжаю лично. Это стоило потраченного бензина.

К вечеру я вернулся в усадьбу уставший, пропылённый, но довольный. В голове зрел план первых ударов по «Новым», но сейчас мне хотелось только одного: увидеть Анну.

Она ждала меня в гостиной, как я и просил. Сидела в кресле, поджав ноги, и читала какую-то книгу. Увидев меня, отложила её и встала. На ней было зелёное платье, волосы, заплетённые в косу. Она выглядела такой юной, такой свежей, что у меня перехватило дыхание.

— Добрый вечер, Григорий, — сказала она тихо.

— Добрый, — я подошёл и, не удержавшись, коснулся её щеки. Она вздрогнула, но не отстранилась. За эти дни она уже немного привыкла ко мне. — Как прошёл день?

— Хорошо. Я помогала на кухне. И гуляла в саду.

— Молодец, — я улыбнулся. — Слухай, Анна, поужинай со мной. По-простому, без церемоний. Просто ты и я.

Она кивнула, и мы прошли в малую столовую. Ужин был тихим и уютным. Я расспрашивал её о книге, она рассказывала о детстве, о том, как они с сёстрами бегали на речку. Она уже меньше боялась меня, и это радовало.

После ужина я набрался смелости.

— Анна, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, — приходи вечером ко мне в комнату.

Она замерла. Щёки её залились румянцем.

— Зачем? — прошептала она.

— Просто приходи, — я взял её за руку. — Я ничего не сделаю, если ты не захочешь. Просто побудь со мной. Я устал, и мне нужно… отвлечься.

Она долго молчала, теребя край скатерти. Потом подняла на меня глаза и тихо сказала:

— Хорошо. Я приду.

Когда стемнело, я сидел в своей комнате и ждал. Сердце колотилось, как у мальчишки. Я не знал, придёт ли она. И если придёт — что я буду делать. Я дал слово её отцу. Но каждый раз, когда я смотрел на неё, тело на нее реагировало.

В дверь тихо постучали. Я открыл. Анна стояла на пороге в длинной ночной сорочке, поверх которой был накинут халат. Её волосы были распущены, глаза опущены. Она дрожала.

— Проходи, — я отступил, пропуская её.

Она вошла, встала посреди комнаты, сжимая руки. Я закрыл дверь.

— Не бойся, — сказал я.

— Я не боюсь, — ответила она, хотя голос её дрожал. — Просто… Григорий, я знаю, зачем ты меня позвал. И я думаю… может, пусть это случится сейчас. Поскорее. И я забуду.

Я замер. Потом шагнул к ней и взял за подбородок, заставляя посмотреть на меня.

— Забудешь? — переспросил я, и голос мой прозвучал ниже, чем обычно. — Ань, то, что случится, ты никогда не забудешь. Если ты боишься меня — напрасно. Я не сделаю тебе больно. Я покажу тебе, как может быть хорошо. По-настоящему хорошо.

— Но ты обещал меня не трогать, — прошептала она, и в её глазах блеснули слёзы.

— Я тебя и не трону, — я провёл большим пальцем по её губе. — Удовольствие можно получить иначе. Ложись на кровать.

Она вздрогнула, но не двинулась с места.

— Григорий…

— Ложись, — повторил я жёстче, и она подчинилась. Легла на спину, глядя на меня испуганными глазами. Я наклонился, упёрся ладонями в матрас по обе стороны от её плеч. — Сейчас я тебе кое-что покажу. И если ты захочешь, чтобы я остановился — скажи. Я остановлюсь. Но я хочу, чтобы ты узнала, каково это.

Она молча кивнула. Я провёл ладонями по её ногам — медленно, от щиколоток до колен, и она задрожала. Затем раздвинул её бёдра. Она попыталась сжать их, но я удержал. Медленно, очень медленно, я задрал подол её сорочки. Кожа была бледной и нежной. Я наклонился и прижался губами к внутренней стороне её бедра. Она ахнула.

— Расслабься, — прошептал я, даже не поднимая головы. — Я не сделаю тебе больно.

Я целовал её бёдра, живот, опускаясь всё ниже. Она тихонько стонала, впиваясь пальцами в простыни. Её дыхание стало частым, прерывистым. А потом я прижался ртом к самому сокровенному. Она вскрикнула и выгнулась. Язык скользнул по влажным складкам, и я почувствовал её вкус — сладкий, пьянящий. Я ласкал её медленно, ритмично, давая ей привыкнуть. Её стоны становились громче, она уже не сдерживалась. Я ускорился, чувствуя, как она дрожит, как её бёдра сжимаются.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Григорий… — простонала она. — Я не…

— Можешь, — прошептал я, не отрываясь. — Давай. Отпусти.

И она отпустила. Её тело выгнулось, и она закричала громко, отчаянно. Я чувствовал, как волны оргазма проходят через неё, и продолжал ласкать, пока она не обмякла, тяжело дыша. Потом я поднялся, вытер рот и посмотрел на неё. Анька лежала, раскинув руки, и смотрела на меня огромными, ошеломлёнными глазами.

— Это было… — прошептала она, но не закончила.

— Это было только начало, — я укрыл её одеялом. — Оставайся на ночь. Я обещаю — больше ничего не будет. Просто останься.

Она помолчала, глядя на меня. Потом вдруг села и, протянув руку, коснулась моего лица. Её пальцы были тёплыми и мягкими. Затем, не говоря ни слова, она притянула меня к себе и поцеловала. Этот поцелуй был другим — не робким, как на пикнике. Страстным, жадным. Она обхватила мою шею руками, прижалась всем телом, и я почувствовал, как мой член мгновенно твердеет. Я застонал ей в губы, и она ответила тем же.

— Анна… — выдохнул я, пытаясь сдержаться. — Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — прошептала она и прижалась бёдрами к моему паху. Я был в одних брюках, и она явно чувствовала моё возбуждение. Она потёрлась об меня, и я чуть не сорвался. Боже, эта девочка сводила меня с ума.

— Ты меня с ума сведёшь, — прорычал я, хватая её за бёдра. — Я же обещал…

— Я знаю, — она снова поцеловала меня, на этот раз нежно, почти невесомо. — Но я хочу… хочу быть рядом. Просто обними меня.

Я выдохнул, борясь с собой. Потом лёг рядом, притянул её к себе и укрыл нас обоих одеялом. Она уткнулась носом в моё плечо, и вскоре её дыхание стало ровным. Я лежал, гладил её по волосам и смотрел в потолок. Мой член всё ещё ныл от желания, но я не шевелился. Я дал слово. И я сдержу его. Даже если это будет стоить мне всех нервов.

Перед сном я думал о том, что Гера был прав. Я влюбился. И эта любовь делала меня не слабее — сильнее. Я готов был разорвать любого, кто попытается причинить ей вред. А завтра я начну охоту на «Новых». И они пожалеют, что перешли дорогу Хозяину Кубани. Но это завтра. А сегодня — тишина, её дыхание и её пальцы, сжимающие мою ладонь. Это было лучше всего, что я знал.

Глава 8. Свадьба

Григорий

Утро свадьбы началось не с кофе, а с дрожи в руках. Я, Григорий Разумовский, Хозяин Кубани, человек, который голыми руками ломал носы и не морщился под пулями, стоял перед зеркалом и не мог застегнуть рубашку. Пальцы не слушались. Я матерился сквозь зубы, пока Гера, сидевший в кресле с неизменной сигаретой, наблюдал за мной с откровенным удовольствием.

— Ты бы видел себя со стороны, — произнёс он лениво, пуская дым в потолок. — Грозный дон, гроза «Новых», надежда Кубани — и не может справиться с пуговицами. Это, знаешь ли, очень трогательно. Вера бы прослезилась.

— Заткнись, Гера, — буркнул я, наконец справившись с запонками.

— Не заткнусь, — он улыбнулся. — Я, между прочим, свой долг выполнил: научил тебя стратегии, помог с осведомителями, даже карту Кубани тебе разрисовал. Теперь имею право наслаждаться зрелищем. Кстати, Катя звонила. Просила передать, что вы с Анной — её любимая пара, и если ты её обидишь, она лично приедет и…

— Кастрирует, — закончил я. — Знаю, она уже угрожала.

— Нет, на этот раз — задушит голыми руками, — Гера хмыкнул. — Говорит, что кастрация — это для слабаков. А она теперь Вяземская, так что шутки кончились.

Я невольно улыбнулся. Катя изменилась. Раньше она боялась собственной тени, а теперь грозила мне расправой. И это было правильно. Она нашла свою силу. И я, кажется, нашел свою.

Мы выехали в станичную церковь рано. Я настоял на скромной церемонии: никакой помпы, никаких толп гостей. Только самые близкие. Дядько, Гера, пара моих верных казаков, сёстры Анны с женихами, Панас. Маленькая церквушка на краю станицы, где меня крестили, где венчались мои родители. Белые стены, облупленные временем, старые иконы, запах ладана и воска. Сквозь узкие окна лился солнечный свет, окрашивая всё в золото.

Я стоял у входа в церковь и ждал. Сердце колотилось так, что я слышал его в висках. Гера, стоявший рядом в качестве свидетеля, чуть толкнул меня локтем.

— Дыши, — шепнул он. — А то в обморок грохнешься. Будет неудобно перед невестой.

Я глубоко вдохнул и выдохнул. Подъехала машина, дверь открылись, и вышла Анна.

Она была в простом белом платье, которое заказала у лучшей швеи в Краснодаре. Никаких кружев, никаких стразов. Просто белый шёлк, облегающий её хрупкую фигуру, и длинная фата, что струилась за спиной, как облако. Волосы, заплетённые в низкий узел, украшали живые цветы — белые розы, которые она так любила. Она шла медленно, опираясь на руку отца, и я видел, как дрожат её пальцы. Но когда она подняла на меня глаза, я не увидел в них страха. Только трепет. И надежду.

Панас подвёл её ко мне и вложил её ладонь в мою. Рука у него была шершавая, мозолистая, и он смотрел на меня с той смесью гордости и боли, которую я слишком хорошо понимал.

— Береги её, — прошептал он.

— Поберегу, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Слово даю.

Священник, старый отец Михаил, начал службу. Его голос был низким и хриплым, но слова лились, как мёд. Я слушал вполуха, потому что всё моё внимание было приковано к Анне. Она стояла рядом, такая близкая, такая прекрасная, и я чувствовал тепло её ладони в моей. В какой-то момент она подняла на меня глаза и чуть улыбнулась — робко, одними уголками губ. И в этой улыбке было всё, ради чего стоило жить.

— Объявляю вас мужем и женой, — произнёс священник. — Можете поцеловать невесту.

Я повернулся к Анне, взял её лицо в ладони и поцеловал. Нежно, трепетно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Она ответила, и её губы были мягкими и тёплыми. Где-то за спиной Гера зааплодировал, а Дядько крякнул, сдерживая слёзы.

После церемонии мы вернулись в усадьбу. Я приготовил небольшой пир: столы ломились от кубанских угощений, казаки пили горилку, сёстры Анны танцевали с моими людьми. Даже Гера, который обычно держался особняком, пустился в пляс, выделывая такие коленца, что все покатывались со смеху. Аня сидела рядом со мной, раскрасневшаяся, счастливая, и я то и дело касался её руки, просто чтобы убедиться, что она настоящая. Что это не сон.

Когда гости разошлись и усадьба погрузилась в тишину, я взял Анну за руку и повёл в нашу спальню. Она шла молча, но её пальцы сжимали мою ладонь крепче обычного.

— Ты боишься? — спросил я, останавливаясь у двери.

— Нет, — она покачала головой, но глаза её были широко раскрыты. — То есть… немного. Но я знаю, что ты не сделаешь мне больно.

— Никогда, — я коснулся губами её лба. — Сегодня я покажу тебе, как сильно я тебя люблю. И ты поймёшь, что это не страшно. Это прекрасно.

Мы вошли в спальню, и я закрыл дверь. В камине уже горел огонь, бросая тёплые блики на стены. Я повернулся к ней и начал медленно расстёгивать пуговицы её платья — одну за другой, не отрывая взгляда от её глаз. Когда платье упало к её ногам и она осталась в тонкой сорочке, я замер.

— Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — прошептал я, и это было чистой правдой. — Моя жена. Моя Анна.

Она покраснела, но не отвела взгляд.

— Я тоже тебя люблю, Григорий, — сказала она тихо. — Я, наверное, давно любила. Просто боялась признаться.

— Теперь не бойся, — я прижал её к себе и поцеловал.

Этот поцелуй был глубоким, страстным, полным обещания. Я чувствовал, как её тело дрожит, и обнял её крепче. Медленно стянул с неё сорочку. Она осталась передо мной полностью обнажённой, и я залюбовался ею. Её кожа мерцала в свете камина, грудь вздымалась часто-часто.

— Иди ко мне, — прошептал я, увлекая её на кровать.

Я уложил её на спину и навис над ней, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Мои губы прошлись по её шее, ключицам, груди. Она стонала, выгибаясь навстречу, и её пальцы запутывались в моих волосах. Я целовал каждый дюйм её тела, спускаясь всё ниже, пока она не начала дрожать от предвкушения.

— Ты готова? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло.

— Да, — выдохнула она. — Я хочу тебя.

Я раздвинул её бёдра и вошёл. Медленно, очень осторожно, давая ей привыкнуть. Она ахнула, вцепившись в мои плечи, но тут же расслабилась, принимая меня. Я замер на мгновение, давая ей время, а потом начал двигаться. Сначала медленно, почти нежно, но постепенно ритм ускорялся, и её стоны становились громче. Она обхватила меня ногами, притягивая глубже, и я стонал от наслаждения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Анна… — выдохнул я, чувствуя, как приближается развязка.

— Гриш… — простонала она в ответ, и это стало последней каплей.

Я взорвался внутри неё, и она кончила следом, выкрикивая моё имя. Волны оргазма проходили через нас одновременно, и я прижимал её к себе, пока дрожь не утихла. Потом лёг рядом, притянул её к себе и укрыл одеялом. Она уткнулась носом в моё плечо и тихо всхлипнула.

— Ты чего? — я встревоженно заглянул ей в лицо.

— Это от счастья, — прошептала она, улыбаясь сквозь слёзы. — Я и не знала, что так бывает.

— Так бывает, — я поцеловал её в висок. — И так будет всегда. Обещаю.

Она прижалась ко мне крепче, и вскоре её дыхание стало ровным. Я лежал, гладил её по волосам и смотрел в потолок. За окнами пели цикады. Виноградники спали под луной. Где-то вдалеке лаяли собаки. А я, Григорий Разумовский, Хозяин Кубани, чувствовал себя самым счастливым человеком на земле.

Завтра будут новые бои. Завтра «Новые» снова попытаются нанести удар. Но сегодня я держал в объятиях свою жену. И ради неё я готов был разорвать любого. Потому что она была моей. Моей любовью. Моей жизнью. Моей Анькой.

— Вот так, — прошептал он и поцеловал меня в шею. — Я хочу, чтобы все знали, что ты моя.

Моё сердце упало. «Моя». Прекрасное слово. Сказанное не тем мужчиной.

ЧИТАТЬ "ГАЛСТУК" (18+):

Кого же она выберет?

Глава 9. Первый удар

Григорий

— Григорий Сергеич, беда!

Дядько ворвался в кабинет, даже не постучав. Я оторвался от карты, на которую наносил новые пометки, и по его лицу сразу понял — случилось дерьмо.

— Говори.

— «Новые» атакуют порт. Склад номер четыре, где зерно на экспорт. Там сейчас человек двадцать наших, но этих, сучьих детей, раза в три больше. Они подъехали на фурах, перекрыли ворота и пытаются прорваться внутрь.

Я вскочил так резко, что кресло отлетело к стене. Перстень деда больно впился в ладонь, когда я сжал кулак. Двадцать наших против шестидесяти — это не бой, это бойня, бисов сын.

— Поднимай людей, — рявкнул я, на ходу застёгивая куртку. — Всех, кто есть в усадьбе. И свяжись с теми, кто на постах в станицах — пусть выдвигаются к порту. У нас максимум полчаса.

— Будет сделано, Хозяин, — Дядько кивнул и выскочил за дверь.

Я вытащил из сейфа пистолет — старый ТТ, прошедший со мной не одну передрягу, проверил обойму, сунул за пояс. В коридоре столкнулся с Герой. Лицо, как всегда, спокойное, только глаза горели тем самым огнём, который я уже научился распознавать.

— Я с тобой, — сказал он без предисловий.

— Не надо, Гера. Ты не боец.

— Я не боец, — согласился он. — Но я умею думать на ходу. И, знаешь ли, моя Вера меня проклянёт, если я отпущу тебя одного. Ей нравится Анна, они вчера по телефону болтали полночи. Так что, будь любезен, не спорь.

Я хмыкнул и хлопнул его по плечу.

— Тогда не отставай. И если что — падай. Ты отцу нужен. Сыну.

— Я в курсе, — он улыбнулся, но улыбка вышла кривоватой. — За меня не бойся. Я живучий.

Через десять минут мы уже мчались к порту. Три внедорожника, два десятка казаков, полный боекомплект. Я сидел на переднем сиденье, сжимая в руках автомат, и смотрел, как за окнами проносятся виноградники. Мысли были холодными и чёткими. Где расставить людей. Как зайти с фланга. Кого взять живым, чтобы потом допросить.

— Не горячись, — тихо сказал Гера с заднего сиденья. — Они этого и ждут. Чтобы ты сорвался, начал палить во все стороны и допустил ошибку. Действуй холодно.

— Я спокоен, — ответил я, хотя внутри всё клокотало.

— Врёшь, — он усмехнулся. — Но это хорошо. Значит, ты уже учишься.

Мы прибыли к порту, когда бой был в самом разгаре. Со стороны складов доносились выстрелы, крики, грохот падающих ящиков. Я выскочил из машины и сразу оценил обстановку. Наши держали оборону у главных ворот, но «Новые» уже прорвались через боковой проход и подожгли ангар с зерном. Пламя лизало стены, и в его свете метались тени.

— Дядько, бери пятерых и обойди слева, — скомандовал я. — Остальные — за мной. Гера, ты держись позади и не лезь под пули.

— Слушаюсь, командир, — пробормотал он, но в его голосе не было обычной иронии.

Мы ворвались на склад через служебный вход. Первого «нового» я увидел сразу — он стоял ко мне спиной и палил куда-то в темноту. Я не раздумывал. Два выстрела в спину — и он рухнул, даже не вскрикнув. Следующий появился слева — я ушёл в сторону, чувствуя, как пуля обжигает плечо, и ответил короткой очередью. Он упал.

Дальше всё смешалось. Мы пробивались через ангары, зачищая проход за проходом. Я стрелял, уклонялся, перезаряжал, снова стрелял. Рядом дрались мои казаки, и я слышал, как они перекрикиваются, матерятся. Бой — это всегда хаос, но в этом хаосе была своя логика. Своя музыка. И я её слышал.

— Гриш! — раздался крик Геры откуда-то справа.

Я обернулся и увидел, как он падает, сбитый с ног здоровенным бугаём. Гера был умным, но в рукопашной он, конечно, слабоват. Я бросился к нему, даже не думая. Бугай уже занёс кулак, но я ударил его прикладом по затылку, и тот рухнул, как мешок. Гера, тяжело дыша, поднялся на ноги и отряхнул пальто.

— Благодарю, — произнёс он, поправляя воротник. — Кажется, я испачкался. Вера будет недовольна.

— В следующий раз слушайся и не лезь под пули, — бросил я, но на душе отлегло. Живой.

Бой закончился так же внезапно, как начался. «Новые», потеряв половину людей, начали отступать. Мы преследовали их до ворот, но дальше не пошли — у нас самих были потери. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел, как пламя на ангаре догорает, залитое пеной из огнетушителей. Казаки вокруг перевязывали раненых, считали убитых. Наших полегло пятеро. Ещё семеро были ранены. Но склад мы отстояли.

— Григорий Сергеич, — ко мне подошёл Дядько, и по его мрачному лицу я понял, что новости плохие. — Там, у дальней стены… Миколу убили. И ещё Хведора. Они только вчера из станицы вернулись.

Я сжал челюсти. Микола был молодым, лет двадцати пяти, с женой и двумя детьми. Хведор — старый казак, служивший ещё моему отцу. Я знал их обоих. Я помнил, как Микола вчера шутил у костра, а Хведор рассказывал байки о деде. А теперь они лежали на бетонном полу, и их кровь смешивалась с зерном.

— Похоронить с честью, — сказал я глухо. — Семьям — по миллиону. Детям Миколы — образование за мой счёт. И найти мне того, кто командовал нападением. Я хочу знать, кто отдал приказ. Лично знать.

— Будет сделано, — кивнул Дядько и ушёл.

Я стоял у стены и смотрел на кровь. Гера подошёл и встал рядом. Он молчал, и это было красноречивее любых слов. Потом закурил и выпустил дым в сторону.

— Ты как? — спросил он наконец.

— Зол, — коротко ответил я. — Очень зол.

— Это нормально. Но не дай злости затуманить разум. Они этого и ждут. Сегодня был пробный удар. Они проверяли нашу реакцию. Узнали, сколько у нас людей, как быстро мы реагируем, какие у нас слабые места. И завтра они ударят снова. Только уже сильнее.

— Я знаю, — я сжал кулак. — Но я не буду ждать. Я сам ударю.

— Ударишь, — Гера кивнул. — Но не сейчас. Сначала остынь. Потом подумай. И когда будешь готов — мы разработаем план. Не месть, Григорий. Стратегия.

Он положил руку мне на плечо и ушёл к машине. Я остался один. Смотрел на догорающий ангар, на кровь на бетоне, на лица убитых казаков, которых уже уносили санитары. И чувствовал, как внутри закипает холодная, ледяная ярость. Не та, что бросает в бой с голыми руками. Другая. Та, что учит ждать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Слушайте сюда, сучьи дети, — прошептал я, глядя в темноту, куда ушли «Новые». — Вы думаете, что выиграли? Вы думаете, что я испугаюсь? Нет. Вы просто разбудили во мне зверя. И теперь я буду охотиться на вас. Методично. Холодно. Без жалости. И когда я доберусь до вашего главаря, он будет молить о смерти. Но я не дам ему помереть быстро. Нет. Сначала он увидит, как падают все, кого он любит. Как горит всё, что он построил. И только потом — когда он потеряет всё — я приду за ним.

Я развернулся и пошёл к машине. Впереди было много дел. Похороны. Планы. Допрос пленных — одного «нового» мы взяли живым, и он уже сидел в подвале усадьбы, дожидаясь меня. Я был зол. Но зол — не значит глуп. И я, Григорий Разумовский, собирался доказать это всем. Особенно «Новым». Особенно их лидеру, чьё имя я узнаю этой же ночью.

В машине Гера сидел на заднем сиденье и молча смотрел в окно. Я сел рядом с водителем и захлопнул дверь.

— Ты был прав, — сказал я, не оборачиваясь. — Они ждали, что я сорвусь. И я почти сорвался. Но теперь я буду холодным. Как ты учил.

— Вот и добро, — тихо ответил Гера. — Потому что война только начинается. И она будет долгой.

Я кивнул. Машина тронулась, унося нас обратно в усадьбу. Где меня ждала Анна.

Глава 10. Беременность Анны

Перед решающей атакой всегда наступает тишина. Гроссмейстеры называют это затишье перед бурей. Игрок уже видит мат, но ещё не объявляет его.

Домой я вернулся глубокой ночью. Усадьба спала, только в окне нашей спальни горел свет — Анька ждала меня. Она всегда ждала. Сколько бы ни было времени, как бы поздно я ни возвращался, она сидела с книгой или вышивкой, пока не услышит шум мотора, и выбегала на крыльцо. Так было и теперь.

Я вышел из машины, придерживая раненое плечо. Пуля прошла по касательной, разорвала рукав, оставив длинную царапину, которую наспех перевязали прямо в порту. Но боль была терпимой. Гораздо страшнее было вспоминать лица убитых казаков, их кровь на бетоне и запах гари. Я сжал челюсти, чтобы не выдать себя. Нельзя, чтобы Анна видела меня сломленным.

Она выскочила на крыльцо, кутаясь в шаль, и бросилась ко мне, не обращая внимания на грязь и кровь. Её руки обвили мою шею, и я замер, чувствуя, как она дрожит.

— Ты ранен! — её голос сорвался. — Я так боялась… Гера сказал, что всё кончено, но я всё равно…

— Тише, — я прижал её к себе здоровой рукой, вдыхая родной запах лаванды и свежего хлеба. — Это просто царапина. Жить буду.

— Пойдём в дом, — она потянула меня за руку. — Немедленно. Я промою и перевяжу как следует.

Я не сопротивлялся. Она была такой решительной, что спорить не хотелось. Мы поднялись в спальню, и она усадила меня на стул. Я стянул рваную рубашку, поморщившись от боли, и Анька ахнула, увидев рану.

— Это не царапина, Гриш, — прошептала она, и в её глазах блеснули слёзы.

— Царапина, — упрямо повторил я, но она уже взяла таз с тёплой водой, бинты и мазь, которые держала наготове. Её пальцы были осторожными и нежными, когда она смывала запёкшуюся кровь. Я смотрел на неё, склонившуюся надо мной, и чувствовал, как внутри разжимается тот тугой узел, что скрутил меня после боя. Она была моим покоем. Моим домом.

— Ты чего молчишь? — тихо спросил я, когда она закончила перевязку.

— Думаю о том, что если с тобой что-то случится, я этого не переживу, — сказала она, не поднимая глаз.

Я взял её лицо в ладони и заставил посмотреть на меня.

— Ничего не случится. Слышишь? Я тебе обещал. Я всегда буду возвращаться.

Она кивнула, но слеза всё-таки скатилась по щеке. Я стёр её большим пальцем и, не удержавшись, поцеловал. Она ответила сразу — жадно, как будто ждала этого весь день. Мои руки скользнули по её спине, прижимая ближе, и она застонала мне в губы.

— Я грязный, — прошептал я, пытаясь отстраниться.

— Плевать, — выдохнула она и потянула меня к кровати.

Мы рухнули на смятые простыни, и я забыл обо всём: о боли в плече, о «Новых», о погибших. Осталась только она: её губы, её тело, её пальцы, что расстёгивали мой ремень с нетерпеливой дрожью. Я стянул с неё платье, просто рванул ткань, и она ахнула, но тут же прижалась ко мне, горячая, желанная. Я покрывал поцелуями её шею, грудь, живот, спускаясь всё ниже, и она стонала, выгибаясь навстречу.

— Я хочу тебя, — прошептала она. — Сейчас. Пожалуйста.

Я не заставил просить дважды. Вошёл в неё глубоко, и она вскрикнула, обхватывая меня ногами. Мы двигались в бешеном ритме, забыв обо всём. Она была мокрой, горячей, и каждый толчок выбивал из неё стон. Я рычал, чувствуя, как приближается развязка, и она кончила первой, сжавшись вокруг меня с криком, который перешёл в хрип. Я последовал за ней, изливаясь глубоко внутри, и рухнул рядом, тяжело дыша.

— Это было… — она попыталась что-то сказать, но замолчала, уткнувшись носом в моё плечо.

— Это было то, что доктор прописал, — усмехнулся я, и она слабо ударила меня кулаком в грудь.

Мы лежали, сплетаясь пальцами, и я чувствовал, как уходит напряжение. Она была моим лекарством. Самым сладким в мире.

Проснулся я поздно, когда солнце уже заливало комнату. Анька спала, положив голову мне на грудь, и её волосы разметались по подушке. Я смотрел на неё и не мог насмотреться. Во сне она казалась ещё моложе, совсем девчонкой, но я знал, какая страсть скрывается за этой невинностью. Она была моей женой. Моей женщиной. И я хотел её снова.

Я провёл ладонью по её спине, чуть сжимая ягодицы. Она зашевелилась, что-то пробормотала, но не проснулась. Тогда я наклонился и поцеловал её в плечо, медленно спускаясь ниже. Она вздохнула, открыла глаза и сонно улыбнулась.

— Доброе утро, — прошептала она.

— Доброе, — я поцеловал её в губы. — Я соскучился.

— Мы же только вчера…

— Мало.

Я опрокинул её на спину и навис сверху. Она обхватила мою шею руками, и её глаза загорелись тем самым огнём, который я так любил. На этот раз всё было медленнее, нежнее. Я целовал каждый дюйм её тела, и она отвечала, не скрывая наслаждения. Мы двигались, как одно целое. На этот раз я довёл её до оргазма дважды, прежде чем кончил сам. Она лежала, обессиленная, но счастливая, и я гордился тем, что могу дарить ей такое удовольствие.

— Ты ненасытный, — прошептала она, когда мы, наконец, отдышались.

— Только с тобой, — ответил я и поцеловал её в лоб. — Пойдём завтракать.

Дни летели незаметно. Мы работали, любили друг друга, снова работали. Я наносил точечные удары по «Новым», сжимая кольцо вокруг них. Анька занималась домом, помогала на кухне, гуляла по саду. Она расцвела. Из застенчивой девочки превратилась в уверенную женщину, и я не мог нарадоваться. По вечерам мы запирались в спальне, и она сама тянулась ко мне, училась новому, раскрывалась, как цветок. Я показывал ей всё, что знал, и она была прилежной ученицей.

Однажды, когда я вернулся с очередного объезда вместе с Герой, она встретила нас на крыльце. Её глаза сияли, и я сразу понял — что-то случилось. Что-то хорошее.

— Пойдём в сад, — она взяла меня за руку и потянула за собой. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Гера понимающе улыбнулся и остался у машины, а я пошёл за ней. Она привела меня к старой скамейке под яблоней, усадила и села рядом, держа мои руки в своих. Сердце забилось быстрее. Я уже догадывался, что она скажет, но боялся поверить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Гриш, — начала она, и голос её дрожал. — У нас будет маленький.

Я замер. Потом вскочил, схватил её в охапку и закружил по саду, как сумасшедший. Она смеялась, кричала, чтобы я поставил её обратно, но я не мог остановиться. Я кружил её, пока у самого не закружилась голова, и только тогда опустил на траву, встал на колени и прижался ухом к её животу.

— Там… уже… — прошептал я.

— Ещё ничего не слышно, — она улыбнулась, гладя меня по волосам. — Но доктор сказал, что всё хорошо.

— Я стану батей, — повторял я снова и снова, всё ещё не веря. — Бисов сын, я стану батей!

Я снова обнял её, на этот раз бережно, как хрусталь, и она прижалась ко мне. Мы сидели так, на траве под яблоней, и мир казался совершенным.

Тут к нам подошёл Гера. Он стоял, прислонившись к стволу, и улыбался той самой ленивой улыбкой.

— Я так понимаю, поздравления принимаются? — спросил он. — Ты станешь папашей. Представляешь, Григорий? Ты, который гонял «Новых» по всей Кубани, будешь менять пелёнки.

— Заткнись, — сказал я, но в голосе не было злости. — Я буду лучшим отцом.

— Не сомневаюсь, — он подошёл и хлопнул меня по плечу. — Поздравляю, брат. Анна, Вы сделали этого сурового казака счастливейшим человеком на земле.

Анька засмеялась и протянула руку Гере. Он пожал её, а потом вдруг обнял меня, по-мужски, крепко.

— Только учти, — сказал он тихо, чтобы Анна не слышала, — теперь ты должен быть ещё осторожнее. Враги не дремлют. Но с другой стороны, у тебя теперь есть ради кого жить.

— Знаю, — ответил я, глядя на Аньку, которая снова положила ладонь на живот. — Я их всех разорву, если они попытаются тронуть мою семью. Всех.

— Не сомневаюсь, — повторил Гера и закурил. — А пока — давайте устроим праздник. Я лично приготовлю ужин. Научу вашего повара готовить настоящий питерский бефстроганов. Это, знаете ли, искусство.

Мы пошли к дому, и я держал Аньку за руку, боясь отпустить. Я был счастлив. Так счастлив, как никогда.

Глава 11. Визит к врачу

Григорий

Утро началось с того, что Анька стащила с меня одеяло. Я потянулся, чтобы вернуть его, но она уже сидела на краю кровати, полностью одетая, и смотрела на меня с той хитрой улыбкой, которую я так любил.

— Вставай, соня, — сказала она, легонько толкая меня в плечо. — Мне сегодня к врачу, забыл?

— Не забыл, — я сел, потянулся, разминая затёкшие мышцы. — Просто надеялся, что ты передумаешь и останешься со мной.

— Не передумаю. Это важно. Хочу увидеть малыша.

Она положила ладонь на свой ещё плоский живот, и я, глядя на этот жест, почувствовал, как внутри разливается тепло. Мой ребёнок. Наш ребёнок. Я всё ещё не мог до конца поверить.

— Я бы сам тебя отвёз, — я взял её руку и поцеловал пальцы. — Но эта чёртова встреча…

— Знаю, — она кивнула. — Гера мне всё рассказал. Эти поставщики из Новороссийска, да? Те, что хотят поднять цены?

— Они самые, — я помрачнел. — Если мы не договоримся, потеряем кучу денег. А сейчас, когда «Новые» давят со всех сторон, каждая копейка на счету.

— Тогда поезжай и реши, — она провела ладонью по моей щеке. — А я съезжу к врачу и вернусь. Это всего на пару часов.

— Одну я тебя не отпущу.

— Я не одна. Со мной будет Гера.

Я вздохнул. Гера, конечно, не телохранитель, но голова у него светлая, и в случае чего он сможет договориться. К тому же он сам вызвался, когда узнал, что я не могу поехать. «Не волнуйся, довезу как хрусталь», — сказал он вчера за ужином. И я ему верил.

— Ладно, — сдался я. — Но будьте осторожны. Если что — сразу звони. И не задерживайтесь.

— Не будем, — она поцеловала меня в щёку и встала. — Пойду собираться. А ты иди завтракать, а то Дядько уже заждался.

Я оделся и спустился вниз. За завтраком Гера был в своём репертуаре: шутил, рассказывал какие-то питерские байки, Анька смеялась, прикрывая рот ладошкой. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается покой. Вот оно, моё. Моя семья, мои люди. Ради этого стоило жить.

После завтрака мы вышли во двор. У крыльца уже стоял мой внедорожник, который Гера должен был вести. Анька была в светлом платье и лёгком платке, повязанном поверх косы. Такая красивая. Я подошёл и обнял её, прижимая к себе. Она была тёплой, родной.

— Возвращайся скорее, — прошептал я.

— Вернусь, — она улыбнулась. — Ты тоже там не задерживайся. И не ругайся сильно с поставщиками. Помни, что Гера говорит.

— Помню, — я усмехнулся и поцеловал её. Долго, нежно, не обращая внимания на то, что вокруг люди.

— Ну всё, голубки, — раздался голос Геры. — Давайте прощаться, а то мы так до вечера не уедем. Анна Панасовна, прошу в экипаж.

Он открыл дверь и галантно подал Анне руку. Она села, поправила платье и помахала мне через стекло. Я стоял и смотрел, как машина выезжает за ворота. Солнце уже поднялось высоко и заливало виноградники золотом. День обещал быть хорошим.

— Не волнуйся, — Гера высунулся из окна и подмигнул мне. — Довезу как хрусталь. У меня у самого жена беременная, мой Верунчик. Так что я знаю, что такое ответственность. Вернёмся через три часа, максимум четыре. И не вздумай без нас обедать.

— Не начну, — пообещал я.

Машина тронулась, и я смотрел вслед, пока она не скрылась за кипарисами. Потом повернулся к Дядько, который уже ждал меня с отчётами.

— Ну шо, поехали, — сказал я, садясь во второй внедорожник. — Пора решать вопросы.

Встреча с поставщиками прошла лучше, чем я ожидал. Я был спокоен, собран и говорил так, как учил Гера: не давил, но и не уступал. Мы договорились о компромиссе: цены поднимаем, но не на десять процентов, а на пять, и с отсрочкой платежа. Они остались довольны, я — тоже.

Возвращаясь в усадьбу, я чувствовал странную лёгкость. Война с «Новыми» ещё не закончена, но дела налаживались. Анька ждала ребёнка. Гера, мой друг и советник, был рядом. Всё шло так, как должно.

Я даже не подозревал, что через несколько часов моя жизнь расколется на «до» и «после».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12. Засада

Жертва королевы — самый драматичный и редкий ход в шахматах. Её отдают, когда на кону стоит вся партия. И никогда не знают наверняка, оправдана ли эта жертва.

Гера

Они выехали из Краснодара в отличном настроении. Анна сидела на переднем сиденье, пристегнутая ремнем, как я и велел, и без умолку щебетала. Её глаза сияли и я, глядя на неё, невольно улыбался. Вера была бы в восторге от этой девочки. Они бы поладили. Может быть, когда-нибудь, когда все эти войны закончатся, мы будем собираться семьями: я с Верой и сыном, Григорий с Анной и их малышом. Сидеть на веранде, пить вино и смотреть, как дети играют в винограднике.

— Ты уже думала, как назовёте? — спросил я, выруливая на просёлочную дорогу, что вела от усадьбы.

— Ещё нет, — она улыбнулась. — Гриша хочет, если будет мальчик, назвать в честь деда. Сергеем. Или Николаем, в честь прадеда. А я… я ещё думаю. Может, Александр. Красивое имя, правда?

— Красивое, — согласился я. — Верунчик у меня тоже ещё не решила. Говорит, что имя должно прийти само, когда увидит ребёнка. Женщины в таких вопросах мудрее нас.

— Твоя Вера… она какая? — Анна повернулась ко мне, и в её глазах был искренний интерес.

— Она — чудо, — я улыбнулся. — Тихая, спокойная, но если разозлить — может и тарелкой запустить. Мы познакомились на благотворительном балу. Я тогда был в ударе: танцевал, флиртовал со всеми подряд, а она сидела в углу и читала книгу. Представляешь? На балу — книгу! Я подошёл, спросил, что читает. Она говорит: «Толстого». Я говорю: «Льва?» А она: «Алексея Константиновича». И тут я понял, что пропал.

Анна рассмеялась звонко, переливчато. Захотелось улыбаться еще шире.

— Ты её очень любишь, — сказала она.

— Больше жизни, — честно ответил я. — И знаешь, что самое смешное? Я никогда не думал, что стану отцом. Мне казалось, что это не для меня. Что я слишком легкомысленный, слишком… ну, ты знаешь. А теперь я считаю дни до родов. Вера говорит, что я стал сентиментальным. Может, так и есть.

— Мне кажется, это хорошо, — Анна положила ладонь на свой живот. Когда ребёнок рождается, мы тоже рождаемся заново. Так мама говорила.

— Мудрая у тебя мама, — я кивнул.

— Да. Я по ней скучаю.

Мы замолчали. Машина катила по пыльной дороге, и солнце играло в листве старых тополей, что росли вдоль обочины. Я смотрел на дорогу и думал о том, что жизнь, несмотря на всё дерьмо, которое в ней случается, всё равно прекрасна. У меня будет сын. У Григория — ребёнок. Мы оба станем отцами. И это, пожалуй, лучшее, что могло с нами случиться.

Я заметил грузовик первым.

Он стоял поперёк дороги, перегораживая проезд. Старый «Урал» с грязным тентом. Я сначала подумал — фермеры, сломались, но что-то в том, как он стоял, было неправильным. Слишком ровно. Слишком точно, чтобы быть случайностью.

— Анна, — сказал я, и мой голос прозвучал спокойно, хотя внутри уже всё сжалось, — держись крепче.

— Что случилось? — она непонимающе уставилась на меня.

— Делай, что я говорю.

Она послушалась, и в этот момент из-за грузовика вышли люди. Сначала двое. Потом ещё трое. Все в масках, с оружием. Я ударил по тормозам и рванул руль вправо, пытаясь развернуться, но сзади уже подъезжала вторая машина — чёрный внедорожник, перекрывший путь к отступлению. Мы оказались в ловушке.

— Гер… — голос Анны дрогнул.

— Слушай меня, — я говорил спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Сейчас я выйду и попробую с ними договориться. Ты оставайся в машине. Что бы ни случилось — не выходи. Поняла?

— Не ходи! — она вцепилась в мою руку. — Не смей! Они тебя убьют!

— Возможно, — признал я. — Но я попробую. У меня, знаешь ли, талант к переговорам. Может, получится.

Я улыбнулся через силу, но она этого не заметила. Потом отстегнул ремень и вышел из машины.

Их было шестеро. Молодые, наглые, с оружием, которое они держали уверенно, но не профессионально. Я поднял руки и медленно пошёл им навстречу.

— Господа, — начал я с той самой интонацией, которую оттачивал годами на светских приёмах, — позвольте полюбопытствовать, чем мы заслужили такое внимание? Если это вопрос денег, мы можем договориться. Назовите сумму.

— Заткнись, — бросил один из них, видимо, старший. — Ты — Барятинский?

— Допустим, — я не стал отрицать.

— Тогда ты покойник. И девка твоя — тоже.

Внутри всё оборвалось. Они знали, кто я. Знали, кто такая Анна. Это была не случайная засада. Это был заказ.

— Послушайте, — я сделал ещё один шаг вперёд, прикрывая собой машину. — Если вам нужны деньги, я могу предложить больше, чем тот, кто вас нанял. Значительно больше. Миллион. Два. Назовите цену.

— Ты не понял, — старший оскалился. — Дело не в деньгах. Это война.

Я услышал щелчок предохранителя. Адреналин ударил в кровь, и время вдруг замедлилось. Я успел подумать о Вере. О том, что она сейчас делает. Наверное, сидит у окна, читает книгу и ждёт моего звонка. И я ей обещал позвонить на обратном пути и все рассказать. Обещал, что вернусь. Обещал.

— Анна, пригнись! — крикнул я и бросился обратно к машине.

Я услышал грохот, свист, звон разбитого стекла, визг металла, крик Анны. Дверца машины распахнулась, и я упал на неё, прикрывая своим телом. Новая очередь, и я почувствовал, как что-то горячее входит в спину. Раз. Другой. Третий. Боль была ослепительной, но я держался. Я должен был держаться.

— Гера! — Анна плакала, её голос дрожал. — Гера, пожалуйста…

— Тише, — прошептал я, хотя губы уже не слушались. — Всё хорошо. Они сейчас уйдут. Просто лежи тихо. Не шевелись.

Я чувствовал её сердцебиение. Быстрое, отчаянное. Она была жива. Я прикрыл её, и она была жива. Это главное. Я смотрел на разбитый экран телефона, который выпал из моей руки и лежал рядом. Там, на заставке, была фотография Веры. Она улыбалась — та самая улыбка, которую я видел каждое утро. Я хотел сказать ей, что люблю её. Что всё будет хорошо. Что наш сын вырастет сильным и умным, как его отец. Хотя, может, пусть будет больше похож на мать. Так будет лучше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Выстрелы стихли. Послышались шаги — они уходили. Потом завёлся мотор, и машины уехали. Я лежал, прижимая Анну к сиденью, и чувствовал, как жизнь уходит из тела. Боль уже почти не ощущалась. Только холод. И усталость.

— Гера, — её голос был далёким, как из-за стены. — Гера, пожалуйста, не умирай…

— Я… не умираю, — прошептал я, хотя знал, что это неправда. — Просто… устал. Ты… ты в порядке?

— Кажется, да, — она всхлипнула.

— Хорошо, — я выдохнул и закрыл глаза. — Это хорошо.

Я чувствовал, как её сердце бьётся под моим телом. Живое. Сильное. Я уберёг её. Успел. Григорий будет жить дальше. У него будет ребёнок. У меня… у меня тоже будет. Просто я не увижу, как он родится. Но он будет знать, что его отец был не просто шутом. Он был тем, кто сдержал слово. Уберёг.

Я смотрел на фотографию Веры, которая всё ещё светилась на разбитом экране. И она улыбалась мне. И я улыбался ей. В последний раз.

«Уберёг». Это была моя последняя мысль. И она была правильной. Я сделал то, что должен был. И теперь — всё.

Тишина. Покой.

Верунчик, сын. Я люблю вас. Прощайте.

Глава 13. Боль

Григорий

Время тянулось, как мед. Я сидел в кабинете, пытался читать отчёты, но буквы расплывались перед глазами. Анька и Гера должны были вернуться час назад, потом два, потом три. Я звонил ему — телефон не отвечал. Звонил ей — длинные гудки, и тишина. Я говорил себе: может, задержались у врача, может, пробка на въезде в Краснодар, может, ещё что. Но внутри уже скреблась ледяная лапа тревоги. Я крутил перстень на пальце, пока он не начал жечь кожу. Дядько заглядывал в кабинет, но я отмахивался. Ждал.

А потом зазвонил телефон. Не мобила, а городской, старый аппарат, что стоял в кабинете ещё при деде. Я схватил трубку, и голос на том конце был чужим, сдавленным:

— Григорий Сергеич, беда. Там, на просёлочной… машина…

Я не дослушал. Бросил трубку, вылетел из кабинета. Дядько что-то кричал мне вслед, но я уже не слышал. Завёл внедорожник, вдавил педаль в пол и помчался, не разбирая дороги. В голове стучало: «Нет, нет, нет, только не это, Господи, пожалуйста, только не это».

Я узнал место сразу. Старая просёлочная дорога, обсаженная тополями. По которой мы с Анькой ездили на пикник. Она смеялась, запрокидывая голову, и её волосы развевались на ветру. Теперь здесь стояла тишина. Мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая только стрекотом цикад.

На дороге стояла наша машина. Изрешечённая пулями, как сито. Стёкла выбиты, дверцы распахнуты.

Я выскочил из внедорожника, даже не заглушив двигатель. Вокруг стояли мои люди. Не двигались, не подхзодили к машине. Ноги стали ватными, в груди что-то оборвалось и рухнуло вниз, в ледяную пропасть.

Удушливый, сладковатый запах крови, смешанный с жарой и пылью.

— Аня! — мой крик разорвал тишину, но ответа не было.

Я подбежал к машине. Тело Геры лежало на Анне, прикрывая её. Он так и не отпустил её до конца. Вся спина в крови. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, и я знал — он сделал то, что обещал.

Я оттащил его, осторожно, как мог, хотя руки дрожали. Под ним была Анька. Моя Анька. Её глаза были открыты и смотрели перед собой. Серые, как грозовое небо. Только теперь в них не было ни страха, ни боли. Вообще ничего. Пустота. Я схватил её за плечи, прижал к себе, тряс, звал по имени. Но она не отвечала. Её голова безвольно запрокинулась. Ее спина и коса, которую я так любил распускать, была пропитана кровью.

— Ань, — прошептал я. — Ань, открой глаза. Пожалуйста. Ну пожалуйста, родная. Ты же обещала вернуться. Ты же обещала.

Она молчала.

И тогда я закричал. Не слова — вой. Дикий, животный вой, который вырвался из самой глубины души. Я держал её на руках и выл, раскачиваясь из стороны в сторону, как раненый зверь. Слёзы текли по моему лицу, и я не вытирал их. Я целовал её холодный лоб, её безжизненные губы, её пальцы, которые ещё утром гладили мою щёку.

— Я люблю тебя, — шептал я. — Я так люблю тебя. Прости меня. Прости, что не уберёг. Прости, что отпустил.

Боль была невыносимой. Она разрывала меня изнутри, дробила кости, выжигала сердце. Я думал, что после всего, что я пережил: смерть матери, предательство дяди, войну с «Новыми» — меня уже ничем не проймёшь. Но это… это было хуже всего. Хуже пыток. Хуже смерти. Я держал в руках свою жену, свою любовь, свою жизнь — и не мог ничего сделать. Ничего.

Подъехали машины. Казаки выходили, крестились, отворачивались. Дядько подошёл, снял кубанку и молча стоял рядом.

— Найдите их, — сказал я, и голос мой был чужим, хриплым. — Найдите всех, кто это сделал. Всех, кто причастен. Всех, кто знал. Я лично буду с ними говорить. Лично.

— Будет сделано, Хозяин, — прошептал Дядько.

Я не ответил. Я смотрел на Анну, на её бледное лицо, на застывший страх в её глазах. И вдруг заметил, что она лежит на чём-то. Я осторожно приподнял её и увидел телефон Геры. Разбитый экран, залитый кровью. Но заставка ещё светилась. Фотография Веры. Она улыбалась.

Я сжал телефон в кулаке. Боль понемногу уступала место другому чувству. Холодному, тёмному, неумолимому.

— Я убью их, — прошептал я, глядя на Анну. — Всех до единого. Я разорву их голыми руками. Я заставлю их страдать так, как страдаю сейчас. Клянусь тебе, Анна. Клянусь.

Я наклонился и поцеловал её в последний раз. Потом встал. Ноги дрожали, но я заставил себя идти. Потому что теперь у меня была цель.

Единственная цель в жизни. Месть. И я не остановлюсь, пока не завершу её. Даже если это будет стоить мне самому жизни.

ЧИТАТЬ новинку "БОЙСЯ МЕНЯ" прямо сейчас

— Сливки. Взбитые. Любишь?

Я растерянно моргнула. При чём тут сливки?

— Ну... да. Люблю.

— И я люблю, — он отпустил меня и направился к холодильнику. Я смотрела, как он открывает дверцу, как достаёт оттуда баллончик со взбитыми сливками — самый обычный, с пластиковой насадкой, — и как, встряхивая его, возвращается ко мне. — И сейчас я хочу их попробовать.

Я уставилась на баллончик, потом на него. Что за бред? Он привёл меня сюда, чтобы поесть сливок? Просто поесть сливок? От облегчения и абсурдности ситуации я чуть не рассмеялась. Ну, конечно. У богатых свои причуды. Может, он просто сладкоежка.

— Садись на стол, — скомандовал он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14. Похороны

Григорий

Петербург встретил меня серым небом и дождём. Я стоял у подъезда старого дома на Петроградской стороне, сжимая в руке разбитый телефон Геры, и не мог заставить себя войти. Я, Григорий Разумовский, Хозяин Кубани, который голыми руками ломал врагов и не дрожал перед смертью, сейчас боялся. Боялся поднять глаза, позвонить в дверь, увидеть лицо женщины, которой я должен сказать, что её муж больше не вернётся.

Дядько предлагал полететь со мной, но я отказался. Это я должен был сделать. Я. Потому что Гера погиб, защищая мою жену. Потому что он был моим другом, моим советником, моим братом не по крови, но по духу. И я был ему должен. Должен посмотреть в глаза его вдове и сказать то, что она имеет право услышать от меня, а не от чужого человека по телефону.

Я нажал кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу, будто она ждала. Вера стояла на пороге — невысокая, хрупкая, с огромным животом, который говорил о том, что её сын должен появиться на свет уже скоро. Её лицо было бледным, но спокойным. Она посмотрела на меня, на мой мятый костюм, на синяки под глазами, на разбитый телефон в моей руке — и всё поняла. Её губы дрогнули, но она не заплакала. Она просто отступила в сторону и сказала:

— Проходите.

Я вошёл. Квартира была маленькой, но уютной. На стенах — фотографии: Гера и Вера на свадьбе, Гера в своём дурацком пальто, Гера с бокалом вина и неизменной сигаретой. На столике у дивана лежала книга — та самая, которую он читал ей вслух по вечерам. Вера опустилась в кресло и жестом пригласила меня сесть.

— Рассказывайте, — сказала она тихо.

И я рассказал. О том, как он вызвался отвезти Анну. О том, что я сам не мог поехать. О засаде. О том, как он прикрыл её своим телом. О том, что он умер мгновенно, не мучился. Это было не совсем правдой, но я не мог сказать ей, что он истекал кровью на пыльной дороге, глядя на её фотографию. Это было бы слишком жестоко.

Она слушала молча, не перебивая. Её руки лежали на животе, и я видел, как под тонкой тканью платья иногда проступают движения ребёнка. Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Потом Вера подняла на меня глаза — серые, как у Анны, и сказала:

— Я знала, что это может произойти. Когда ты живёшь с таким человеком, как Гера, ты всегда знаешь. Но я надеялась… — её голос дрогнул. — Я надеялась побыть с ним подольше. Надеялась, что наш сын увидит отца.

Я молчал. У меня не было слов. Да и какие слова могли утешить женщину, потерявшую мужа за месяц до родов? Я сидел, опустив голову, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Я не плакал с тех пор, как нашёл Анну. Но сейчас, глядя на эту хрупкую женщину, которая держалась с таким достоинством, я не мог сдержаться.

Вера встала, подошла ко мне и положила ладонь на мою голову. Как мать. Как сестра.

— Не вините себя, Григорий, — сказала она тихо. — Он сделал то, что считал нужным. Он всегда делал то, что считал нужным. Я горжусь им. И Вы должны гордиться. А теперь — слушайте меня.

Я поднял голову. Её лицо было всё таким же бледным, но в глазах горел огонь.

— Найдите их, — сказала она, и голос её стал твёрдым, как сталь. — Найдите тех, кто это сделал. И убейте. Убейте всех. Чтобы мой сын никогда не узнал их имён. Чтобы они никогда больше не причинили боль ни одной семье. Сделайте это. Обещайте мне.

— Обещаю, — прошептал я.

Она кивнула и отошла. Разговор был окончен.

Хоронить обоих решили на Кубани. Я вернулся тем же вечером. Вера не полетела со мной — врач запретил ей перелёты на таком сроке. Но она обещала приехать, когда родит. Я обещал ждать.

Двойные похороны прошли в тот же день. Мы хоронили их на старом кладбище, у церкви, где всего месяц назад я венчался с Анной. Два гроба — один большой, второй поменьше, как будто для ребёнка. Но в том, маленьком, лежала моя жена. Моя любовь. Вся моя жизнь.

Я стоял у гроба Анны и не мог отвести от неё глаз. Она была такой же красивой, как в день нашей свадьбы. Только теперь она не улыбалась. Она лежала, сложив руки на груди, и лицо её было спокойным. Я положил на её ладонь цветок — белую розу, которую сорвал в нашем саду. Ту самую, что росла у скамейки, где она сказала мне о ребёнке. Больше я ничего не мог ей дать.

Казаки подходили, прощались, крестились. Сёстры Анны плакали. Панас стоял у гроба дочери и молчал. Я подошёл к нему и сжал его плечо.

— Прости меня, — сказал я. — Я обещал тебе беречь её. И не уберёг.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я не увидел ненависти. Только пустоту.

— Ты не виноват, — сказал он. — Ты любил её. Я видел. Она была счастлива с тобой. Это главное.

Я отошёл, не в силах говорить. Язык не слушался.

Подъехали ещё машины. Из первой вышли Иван и Катя. Она обняла меня, прижалась, и я почувствовал, как она дрожит.

— Я здесь, Гриша, — прошептала она. — Мы здесь.

Я не ответил. Я просто стоял и смотрел, как гроб Анны опускают в землю. Комья сырой земли глухо ударяли по крышке, и каждый удар отдавался в моём сердце.

Потом мы пошли ко второму гробу. Гера. Мой друг. Мой учитель. Мой брат. Я стоял над ним и думал о том, что так и не сказал ему спасибо. За всё. За уроки в бильярдной. За шутки, от которых я смеялся. За то, что он верил в меня, даже когда я сам в себя не верил.

Иван подошёл и встал рядом. Его лицо было каменным, но я видел, как он сжимает кулаки. Для него это была не просто потеря друга. Гера был его правой рукой, его голосом разума, его связью с нормальным миром. Теперь его не стало. И я знал, что Иван винит себя. Так же, как я винил себя.

— Ты знаешь, что делать, — сказал он, не глядя на меня.

— Знаю, — ответил я.

— Тогда делай. Мы с тобой. До конца.

Он положил руку мне на плечо тяжело, по-мужски. Я кивнул. Слёз больше не было. Была только ярость. Холодная, ледяная, просчитанная. Я знал, кто это сделал. «Новые». И их лидер, Фикса. Я найду его. И тогда он пожалеет, что родился на свет.

После похорон мы вернулись в усадьбу. Катя и Иван остались на несколько дней. Мы сидели в гостиной, молча пили чай и смотрели в окно. За ним шелестели виноградники, и солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в цвета запёкшейся крови. Я смотрел на это небо и думал о том, что теперь оно всегда будет напоминать мне о ней. Об Анне. О моей потерянной любви. Потерянном счастье.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Она ждала ребёнка, — сказал я вдруг.

Катя вздрогнула и подняла на меня глаза.

— Гриша…

— Она хотела назвать его Александром. Если мальчик. Или Александрой, если девочка.

— Хорошее имя, — прошептала Катя.

— Да, — я кивнул. — Она была хорошей. Слишком хорошей для этого мира.

Я встал и вышел из комнаты. Прошёл в нашу спальню, где ещё пахло её духами. Сел на кровать и взял в руки её платок — тот самый, который она повязывала поверх косы. Прижал к лицу и вдохнул запах. Я сидел так долго, пока за окном совсем не стемнело. А потом встал, умылся ледяной водой и пошёл в кабинет.

У меня были дела. У меня была месть. И я не собирался откладывать её ни на минуту. С меня хватит слёз. Хватит скорби. Теперь — только дело. Только война. Только победа. За них. За Анну. За Геру. За всех, кого я потерял. И я, Григорий Разумовский, клянусь: они ответят. Все. До единого. Сполна.

Глава 15. Тень друга

Степан

Я сидел в старой беседке на краю виноградника, курил одну за другой и смотрел, как солнце садится за кипарисы. В кармане лежали деньги — тридцать тысяч рублей, которые мне передали люди Фиксы за последнюю информацию. Тридцать тысяч. Я помнил времена, когда мы с Грихой на эти деньги могли бы гулять месяц, снимать девчонок, заливать горилку. Теперь это была цена предательства. И, бисов сын, я уже не мог остановиться.

Всё началось не вчера. Оно зрело годами, как гниль в дупле. Мы с Грихой росли вместе: бегали по виноградникам, воровали абрикосы у соседей, дрались с мальчишками из соседней станицы. Он всегда был первым. Первым в драке, первым в гонках на мотоциклах, первым, кого хвалил батька. Я стоял за его спиной и улыбался, получая свои крохи славы. Тень Гришки Разумовского. Так меня называли за глаза. И, по правде, так оно и было.

Когда батька уехал и Григорий стал Хозяином, я думал — ну всё, теперь-то он вспомнит обо мне. Даст мне должность, доверит людей, сделает правой рукой. А он взял этого питерского хлыща, Геру, и посадил рядом с собой. Меня же оставил на вторых ролях. «Ты мой друг, Стёпа, — сказал он тогда, хлопнув меня по плечу. — Но стратегия — это не твоё. Ты лучше в поле, с казаками». В поле, значит. С казаками. Как будто я не достоин сидеть за одним столом с Великим Хозяином.

Я затушил сигарету и полез в карман за новой. Руки дрожали. Всегда дрожали в последнее время, стоило только подумать о том, что я делаю. Но я гнал эти мысли. Я убеждал себя, что это ради общего блага. Что Гриха зарвался. Что он слишком мягок, слишком слушает пришлых, слишком не похож на батьку. Клан катится в пропасть, а он этого не видит. И кто-то должен его остановить.

— Стёпа, — раздался голос за спиной.

Я вздрогнул и обернулся. У входа в беседку стоял Шуруп. Он был одним из связных «Новых». Я не любил его. От него пахло дешёвым табаком и страхом. Но он платил деньги. И этого было достаточно.

— Чего тебе? — буркнул я.

— Фикса ждёт. Поехали.

Я кивнул и поднялся. Мы сели в старую «Ниву», которая ждала за углом, и поехали в сторону леса. Там, на заброшенной ферме, Фикса устроил временный штаб. Я бывал здесь уже трижды. И каждый раз клялся, что это последний. Но каждый раз возвращался.

Фикса ждал меня в доме, сидя за грубо сколоченным столом. Перед ним стояла бутылка коньяка и два стакана. Он был молод, едва за тридцать, но в глазах у него уже поселился тот самый холод, который бывает только у людей, прошедших через многое. Бывший спортсмен, боксёр, он двигался легко, как хищник, и говорил тихо, почти ласково. Но я знал: эта ласковость обманчива. Фикса был жесток. Очень жесток.

— Садись, Стёпа, — сказал он, кивая на стул. — Выпьешь?

— Не откажусь, — я сел, взял стакан и осушил залпом.

— Молодец, — он улыбнулся, сверкнув золотой фиксой. — Ну, что у тебя?

— Завтра Григорий едет в Новороссийск. В порт. С ним будет человек десять, не больше. Маршрут — через станицу Староминскую. Если вы перехватите его там…

— Перехватим, — Фикса кивнул. — Это хорошая информация. Очень хорошая.

Он выдвинул ящик стола и достал пачку денег. Бросил на стол. Я взял, не считая, и сунул в карман.

— Ты молодец, Стёпа, — повторил Фикса. — Ты нам очень помогаешь. Когда всё закончится, ты получишь своё. Место рядом со мной. Долю в бизнесе. Всё, что захочешь.

— Мне не нужна доля, — я покачал головой. — Мне нужно, чтобы Григорий понял. Понял, что он не прав. Что он губит клан.

— Поймёт, — Фикса усмехнулся. — Обязательно поймёт. Перед смертью все всё понимают.

Я вздрогнул. Смерть? Я не думал о смерти. Я думал, что они просто… остановят его. Заставят уйти. Но Фикса говорил о другом. По спине скатилась ледяная капля. Я впервые по-настоящему испугался. Не за себя — за Гриху. За того мальчишку, с которым мы бегали по виноградникам. За человека, который, несмотря ни на что, был моим другом.

Но я ничего не сказал. Просто кивнул и вышел.

По дороге домой я думал. Думал о том, что натворил. О той засаде, где погибли Гера и Анна. Я не знал, что так будет. Когда я передавал Фиксе информацию о том, что Гера повезёт Анну к врачу, я думал, что они просто… поговорят. Припугнут. Но они убили их. Обоих. И теперь я был соучастником убийства. Убийства невинной женщины и её нерождённого ребёнка. Убийства человека, который никогда не сделал мне ничего плохого.

Я остановил машину на обочине, вышел, и меня вырвало прямо на пыльную траву. Я стоял, согнувшись, и меня трясло. Я хотел повернуть время вспять. Хотел взять свои слова обратно. Но было поздно. Они умерли. Из-за меня.

— Ты чё, Стёп? — раздался голос Шурупа из машины.

— Ничего, — я вытер рот рукавом. — Поехали.

Я сел обратно и крутанул руль. В голове крутилась одна мысль: «Я не предатель. Я просто хотел как лучше. Я хотел спасти клан». Но спасают не так. Спасают не ценой крови невинных. И где-то глубоко внутри я знал, что Гриха, если узнает, не простит. Никогда.

А значит, у меня был только один путь. Идти до конца. Слить ему последнюю информацию. И надеяться, что Фикса сдержит слово. Хотя, бисов сын, я уже понимал: такие, как он, слов не держат. И когда Григорий падёт, я паду следом. Потому что предателей не любят нигде. Даже те, кто ими пользуется.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16. Ярость

Григорий

Я закрыл дверь кабинета на ключ и повернулся к портрету деда. Тот смотрел на меня с укором, как всегда. «Не пей, — говорили его глаза. — Не смей раскисать. Ты — Разумовский». Но мне было плевать. Впервые в жизни мне было плевать на всё. На клан, на честь, на память предков. Я потерял её. Мою Анну. Мою любовь. Мою жизнь. И теперь я хотел только одного — забыться. Хотя бы на пару часов. Хотя бы на минуту.

Я достал из шкафа бутылку горилки — старую, ещё батькину, которую он прятал на случай «особых гостей». Отвинтил крышку и сделал глоток прямо из горла. Обожгло. Хорошо. Потом ещё. И ещё. Я пил, не останавливаясь, пока бутылка не опустела наполовину. Голова закружилась, и мир поплыл. Я опустился в кресло, уставился в тёмный угол комнаты и стал ждать. Я знал, что она придёт. Она всегда приходила, когда я был на грани.

Первый день прошёл как в тумане. Я пил, спал, просыпался, снова пил. Дядько стучал в дверь, кричал что-то, но я не отвечал. Катя тоже приходила — я слышал её голос, её всхлипы. Но я не мог открыть. Не мог видеть никого. Только её.

И она пришла. Когда солнце село и кабинет погрузился в сумерки, я увидел её в углу. Она стояла, прислонившись к книжному шкафу, в том самом зелёном платье, в котором я водил её на пикник. Волосы распущены, на губах — лёгкая улыбка.

— Анька, — прошептал я, и голос сорвался.

— Гриш, — ответила она, и звук её голоса был таким родным, таким тёплым, что у меня перехватило дыхание. — Ты чего пьёшь? Ты же обещал мне, что будешь сильным.

— Я не могу, — я закрыл лицо руками. — Я не могу без тебя. Прости меня. Прости, что не уберёг.

— Ты не виноват, — она подошла ближе, и я почувствовал родной запах. Её ладонь легла на мою голову, и я замер, боясь спугнуть это видение. — Ты сделал всё, что мог. А теперь ты должен жить дальше. Ради Кати. Ради тех, кто остался.

— Я не хочу, — прошептал я. — Я хочу к тебе.

— Не сейчас, — она улыбнулась. — Ещё рано. Ты ещё нужен здесь. Найди их, Гриша. Найди и накажи. И тогда, когда-нибудь, мы встретимся. Обещаю.

Я поднял голову, чтобы заглянуть ей в глаза, но она уже исчезла. Только запах её духов ещё витал в воздухе. Я потянулся к бутылке и сделал ещё глоток.

На второй день я уже не мог отличить явь от бреда. Анна сидела в кресле напротив, поджав ноги, и читала книгу. Я лежал на диване и смотрел на неё, боясь пошевелиться. Она перелистывала страницы, иногда поднимала на меня глаза и улыбалась. Мы говорили о пустяках: о виноградниках, о погоде, о том, что скоро пойдут дожди. Я рассказывал ей смешные истории из детства, и она смеялась, запрокидывая голову. Её смех был таким настоящим, что я почти верил.

— Ты помнишь, как мы впервые встретились? — спросил я.

— Конечно, — она отложила книгу. — Ты стоял в винограднике, как грозный дон, а я чуть не уронила корзину.

— Ты была такая красивая, — я улыбнулся. — Я тогда подумал: «Вот она. Моя. Навсегда».

— И я твоя, — она встала и подошла ко мне, опустилась на колени рядом с диваном. — Я всегда буду твоей, Гриш.

Я потянулся, чтобы коснуться её щеки, но рука прошла сквозь пустоту. Она исчезла. И я снова остался один.

На третий день горилка кончилась. Я сидел на полу, прислонившись спиной к столу, и смотрел в потолок. Голова гудела, тело ломило, но мысли стали ясными, как никогда. Я знал, что Анна больше не придёт. Что всё это было лишь пьяным бредом, попыткой мозга защититься от боли. Но я также знал, что она была права. Я должен найти их. И наказать.

Я с трудом поднялся на ноги, пошатнулся, ухватился за край стола. Перстень деда, который я не снимал даже в этом запое, тускло блеснул в свете лампы. Я сжал его в кулаке, до боли. Потом подошёл к двери, отпер замок и вышел.

В коридоре было тихо. Наверное, все уже спали — или просто боялись подходить к кабинету. Я дошёл до ванной, умылся ледяной водой, посмотрел на себя в зеркало. Оттуда глядел чужой человек. Осунувшийся, с красными глазами, с трёхдневной щетиной. Но во взгляде было что-то новое. Холод. Лёд. Тот самый, о котором говорил Иван.

Я переоделся в чистое, натянул сапоги и спустился в гостиную. Там, у камина, сидели Иван и Катя. Они о чём-то негромко говорили, но, увидев меня, замолчали. Катя вскочила, бросилась ко мне, обняла.

— Гриша! — прошептала она. — Ты вышел. Слава Богу.

— Вышел. И больше не уйду.

Иван поднялся, подошёл ко мне. Он смотрел на меня тем самым взглядом, которым смотрел на врагов: холодно, оценивающе. Потом кивнул.

— Ты готов? — спросил он.

— Готов, — ответил я. — Я разорву их на части. Всех до единого.

— Вот и добро, — он положил руку мне на плечо. — Тогда за дело. У нас есть план. Гера оставил кое-какие наработки.

При упоминании Геры внутри что-то сжалось, но я сдержался. Я больше не мог позволить себе слабость. Только холод. Только расчёт. Я сел за стол, и мы начали обсуждать стратегию. Война продолжалась. И на этот раз я не собирался проигрывать. Потому что теперь у меня не было ничего, кроме мести. И она будет страшной. Очень страшной. За Анну. За Геру. За всё.

Первый удар мы нанесли через неделю после похорон. Я не спал почти всё это время — готовил людей, составлял карты, перебирал отчёты осведомителей. Иван работал рядом, молча, сосредоточенно, и я видел по его глазам, что он тоже не спит. Его горе было тихим, запрятанным глубоко под ледяным панцирем. Но я знал: там, внутри, пожар. Такой же, как у меня. Мы стали двумя хищниками, которые охотились на одну добычу.

Осведомители донесли, что Фикса — лидер «Новых» — прячется где-то под Тимашевском, на старом элеваторе. Там у них была перевалочная база: зерно, горючее, оружие. Дядько предложил взять элеватор штурмом, но я покачал головой. Штурм — это шум, жертвы, и Фикса наверняка успеет сбежать. Мы должны были действовать тихо. Как волки в ночи.

— Мы возьмём их по одному, — сказал я, глядя на карту. — Отрежем щупальца, а потом доберёмся до головы. У нас есть список. Начнём с тех, кто был в засаде.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Список полный? — спросил Иван, не отрываясь от бумаг.

— Почти. Мои люди выбили имена из того ублюдка, что мы взяли в порту. Он долго не хотел говорить, но в конце концов раскололся. Их было шестеро. Трое уже мертвы — мы положили их при зачистке. Ещё трое в бегах. Мы найдём их.

Первой целью стал парень по кличке Клык. Он прятался у любовницы в станице Староминской. Мы приехали ночью, тихо окружили дом. Я сам вошёл внутрь. Он спал, развалившись на кровати, и даже не проснулся, пока я не сжал ему горло. Его глаза расширились от ужаса, когда он узнал меня.

— Ты знаешь, кто я, — сказал я, и голос мой прозвучал спокойно, почти ласково. — Значит, знаешь, зачем я здесь.

— Я ничего не делал! — захрипел он. — Это Фикса приказал! Я просто…

— Ты просто стрелял в мою жену, — перебил я, сжимая пальцы сильнее. — Ты просто убил моего друга. Ты просто отнял у меня всё. И теперь ты заплатишь.

Я не стал его пытать. Просто смотрел ему в глаза, пока он не перестал дышать. Это было не ради удовольствия — ради справедливости. Такой, как я её понимал.

Второго мы взяли через два дня в Краснодаре, на вокзале. Он пытался сбежать на поезде, но мои люди уже ждали его. Шуруп — мелкий, вёрткий, с бегающими глазами. Он сразу начал плакать и умолять о пощаде, но я не слушал. Я спросил только одно:

— Кто ещё был в засаде? Назови имена.

Он назвал. Дрожащим голосом, захлёбываясь слезами. Я записал каждое слово и кивнул Дядько. Шурупа уволокли в подвал усадьбы, где он должен был дожидаться своей участи. Я не казнил его сразу — он мог ещё пригодиться. Но все знали, что живым он оттуда не выйдет.

Третьего мы нашли через неделю. Он прятался в горах, у дальних родственников. Мы шли по следу, как гончие псы, и когда, наконец, настигли его, он попытался отстреливаться. Я уложил его одним выстрелом в голову, без колебаний. Он рухнул на землю, и я стоял над ним, глядя на мёртвое лицо. Внутри была пустота.

После каждой операции мы с Иваном возвращались в усадьбу и садились за карту. Красных флажков на ней становилось всё меньше. «Новые» метались в панике, теряли людей, теряли влияние. Но Фикса всё ещё был жив. И я знал, что последний бой будет самым трудным.

Однажды вечером, после очередной зачистки, мы сидели в подвале. Там, прикованный к стулу, сидел один из бригадиров «Новых» — здоровенный бугай с выбитыми зубами и страхом в глазах. Его взяли при новом налёте на склад, и теперь он был моим гостем.

— Расскажи мне о Фиксе, — сказал я, присаживаясь напротив.

— Я ничего не знаю, — прохрипел он.

— Знаешь, — я крутанул перстень на пальце. — Ты работал на него три года. Ты знаешь, где он прячется, кто его покрывает, какие у него слабости. Расскажи — и я, может быть, сохраню тебе жизнь.

— Ты всё равно меня убьёшь.

— Убью, — согласился я. — Но могу сделать это быстро. А могу — долго. Очень долго. У меня, знаешь ли, сейчас много времени. И я никуда не спешу.

Он смотрел на меня и видел правду в моих глазах. Я не блефовал. Я действительно был готов потратить столько времени, сколько потребуется, чтобы выбить из него всё. Потеря сделала меня таким. Холодным. Безжалостным.

Он сломался через час. Рассказал всё: явки, пароли, слабые места. Фикса, по его словам, прятался в заброшенном ангаре под Новороссийском. Там у него был схрон: оружие, деньги, пара верных людей. Он ждал момента, чтобы сбежать из страны, но мы с Вяземскими перекрыли все порты, и теперь он был загнан в угол.

— Добро, — сказал я, вставая. — Ты был полезен.

Я кивнул Дядько, и он увёл бригадира. Больше я его не видел. Иван, всё это время стоявший у стены и молча наблюдавший, подошёл ко мне.

— Ты справился, — сказал он.

— Я только начал, — ответил я. — Фикса — последний. Я возьму его лично.

— Я с тобой, — он положил руку мне на плечо. — Мы закончим это вместе.

Я посмотрел на него. Ледяной принц Петербурга. Мой союзник. Мой друг. Он понимал меня. Понимал, что такое потеря. Что такое боль. Что такое жажда мести. И я был благодарен ему за это. Хотя и не говорил вслух. Такие вещи не говорят. Их просто знают.

Глава 17. Суд

Григорий

Сарай встретил меня запахом старого дерева и пыли. Я вошёл первым, провёл ладонью по шершавой доске, что служила нам когда-то столом для «военных советов». Всё осталось как прежде: ржавый фонарь, карта «сокровищ», нарисованная углём, ящики вместо стульев. Мы со Стёпкой провели здесь половину детства. Он был моим братом. Ближе, чем кровным. И теперь я ждал его здесь, чтобы судить.

Он вошёл, как всегда, чуть сутулясь. На лице — та самая улыбка, с которой он встречал меня все эти годы.

— Здорово, Гриха, — сказал он, оглядываясь. — Чего это ты меня сюда позвал? Ностальгия замучила?

— Садись, Стёп, — я кивнул на ящик. — Разговор есть. Долгий.

Он сел, и я устроился напротив. Крутил перстень на пальце, собираясь с мыслями. Он ждал, и в его глазах я видел лёгкое беспокойство, которое он пытался скрыть.

— Тяжело мне, Стёпка, — начал я, опуская глаза. — Очень тяжело. Аньки нет. Геры нет. Каждый день просыпаюсь — и пустота. Ты же знаешь, я не из тех, кто жалуется. Но тебе могу сказать. Ты — мой друг. Мой брат. Единственный, кому я доверяю.

— Грих… — он подался вперёд, и я заметил, чир его пальцы дрожат. Он тут же убрал руку.

— Молчи, — я поднял руку. — Дай скажу. Я думал, после всего, что случилось, мы станем только сильнее. Думал, ты будешь со мной рядом. Я хотел дать тебе хорошее место. Настоящее. Не в поле с казаками, а рядом с собой. Ты заслужил. Ты всегда был верным. Всегда был моей тенью, моей правой рукой, моим… — я сделал паузу. — Братом.

Он молчал, и его глаза бегали. Я видел, как он кусает губу, как теребит край куртки. Он не знал, что мне известно. И я продолжал.

— Знаешь, что самое хреновое? — я поднял на него глаза. — Самое хреновое — это когда тебя предают. Когда тот, кому ты верил, всаживает нож в спину. Не какой-то там враг. Свой. Близкий. Тот, с кем ты делил хлеб и воду.

— Гриха, я… — он запнулся.

— Что — ты? — я посмотрел ему прямо в глаза. Игра закончилась.

Я смотрел на него, и мой взгляд стал тем самым, от которого враги бледнели и начинали заикаться. Степан знал этот взгляд. Он видел его в бою, видел, когда я допрашивал пленных. Но на себе — никогда. И теперь он замер, как кролик перед удавом.

— Рассказывай, — сказал я, и голос мой стал спокойным, почти ласковым. — Всё. С самого начала. Про «Новых». Про Фиксу. Про засаду. Про деньги. Всё, Стёпа. Не упускай деталей.

— Ты… ты знаешь? — прошептал он.

— Я знаю всё, — я откинулся назад, скрестив руки на груди. — Но хочу услышать от тебя. Давай. Покайся.

И он заговорил. Сначала запинаясь, потом всё быстрее, захлёбываясь словами. О том, как завидовал. Как злился, что я взял Геру, а не его. Как встретился с Фиксой. Как передавал информацию. Как думал, что всё обойдётся. Как не хотел крови, но когда пролилась — уже не мог остановиться. Он вывалил на меня ушат дерьма, которое копил все эти годы, и с каждым словом его лицо становилось всё бледнее, а голос — всё тише.

Я слушал. Спокойно. Без эмоций. Когда он закончил, в сарае повисла тишина. Только муха билась о стекло да где-то вдалеке лаяли собаки.

— Брат, — сказал я наконец, и он вздрогнул. — Ты сделал то, что считал нужным.

Я встал и подошёл к нему. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах была надежда. Глупая, детская надежда на то, что я прощу. Я хлопнул его по плечу и притянул к себе, обнимая. Он на мгновение замер, а потом обнял меня в ответ. Крепко, искренне, как в детстве, когда мы клялись быть братьями навек.

Похер.

Выстрел грохнул, и Степа дёрнулся. Я выстрелил ему в живот — туда, где бронежилет не прикрывает, где пуля рвёт кишки и приносит долгую, мучительную боль. Он отшатнулся, упал на колени, схватился за рану. Кровь хлынула сквозь пальцы, заливая пол.

— Ну вот, — сказал я, глядя на него сверху вниз. — Я хотел быстро. По-дружески. В голову. Но после того, что ты рассказал… Ты будешь истекать кровью ещё пару часов. А я буду смотреть.

— Гриха… — прохрипел он, заваливаясь на бок. — Грих, пожалуйста…

— Ты ещё можешь быть полезен, — я присел рядом на корточки. — Если хочешь покаяться в чём-то ещё. Или сдать кого-то. Сейчас самое время.

Он дышал тяжело, с хрипом. Кровь расползалась по деревянному полу мерзким пятном, и запах её смешивался с запахом старой пыли. Он смотрел на меня, и в его глазах был страх. Настоящий, животный страх. Не тот, что бывает в бою, а тот, что приходит, когда ты понимаешь: это конец. И ничего уже не исправить.

— Готовится… покушение, — выдавил он. — На тебя. Через неделю. В порту. Они хотят убрать тебя. Я должен был… должен был открыть им ворота.

— Кто именно? — спросил я спокойно.

— Нестеренко… и ещё двое. Я не знаю имён. Клянусь, не знаю. Они связывались через Фиксу.

— Добро, — я кивнул. — Это полезно. Спасибо.

— Ты… ты пристрелишь меня? — прошептал он.

— Нет, — я покачал головой. — Ты уже труп. Пуля в кишках — это смерть. Медленная и хреновая. Но в уважение к нашим прошлым дням и дружбе, которую ты растоптал, я не брошу тебя. Я буду с тобой рядом. Пока ты будешь умирать.

Он закрыл глаза. По его щекам текли слёзы. Я сидел на ящике, крутил перстень на пальце и смотрел, как он уходит. Прошло два часа. Может, три. Я не считал. Когда его дыхание стало прерывистым, а потом и вовсе стихло, я встал, перекрестился и вышел из сарая.

— Похоронить с почестями, — сказал я Дядько, что ждал меня у входа. — Как казака. Гроб закрытый. Никто не должен знать, что он предатель. Семью обеспечить.

— Будет сделано, Хозяин.

Я кивнул и пошёл к дому. Виноградники шумели, солнце клонилось к закату. Я думал о Стёпе. О мальчишке, с которым бегал по этим полям. О друге, который стал врагом. О брате, которого я только что убил.

Мы больше не дети. Игры кончились. Осталась только Кубани земля, клан, и я — Хозяин.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18. Конец Фиксы

Григорий

След Фиксы мы взяли под Новороссийском. Осведомители донесли, что он прячется где-то в промзоне, у старых элеваторов. Я выехал немедленно, взяв с собой пятерых казаков и Ивана, который молча сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Он не говорил ни слова, но я знал: он ждал этого так же сильно, как я. Фиксы был последним. Головой змеи. И я собирался раздавить эту голову собственными руками.

Трое суток мы прочёсывали портовые закоулки. Промзона была огромной: ржавые ангары, заброшенные склады, горы металлолома, старые краны, что застыли на фоне серого неба. Пахло мазутом, солью и гнилью. Мы шли по следу, как гончие псы, опрашивали бомжей, проверяли каждую дыру. Дважды мы натыкались на его людей — короткие перестрелки, трупы, и дальше. Но сам Фикса ускользал, как крыса, которую загнали в угол, но ещё не схватили за хвост.

На третью ночь мы, наконец, вышли на него. Один из осведомителей сообщил, что Фикса прячется в старом ангаре у самого причала, где раньше ремонтировали рыболовецкие суда. Мы выдвинулись затемно. Я не спал почти сутки, но усталости не чувствовал. Внутри горел холодный огонь. Тот самый, что зажёгся в день смерти Аньки и не гас до сих пор.

Мы окружили ангар. Иван взял на себя западный вход, Дядько — восточный. Я пошёл через главные ворота. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Пахло рыбой, мазутом и ржавчиной. Где-то размеренно капала вода. Я шёл медленно, держа ТТ наготове, и вслушивался в тишину. Где-то в глубине ангара скрипнула дверь.

— Фикса! — крикнул я, и мой голос разнёсся под сводами. — Выходи! Хватит прятаться!

Ответа не было. Я сделал ещё несколько шагов и вдруг услышал сзади шорох. Резко обернулся, но было поздно: Фикса выскочил из-за груды ящиков и бросился на меня. Он был крупнее, тяжелее, и мы рухнули на бетонный пол, сцепившись в драке. Его кулак врезался мне в скулу, и в голове вспыхнула боль, но я не выпустил пистолет. Я ударил его рукояткой в висок, и он на мгновение ослабил хватку. Этого хватило, чтобы я вывернулся и вскочил на ноги.

— Стоять! — крикнул я, наводя ТТ. Но Фикса , бисов сын, уже рванул в дальний конец ангара, где была приоткрыта задняя дверь. Я выстрелил, но пуля ушла в стену. Он исчез в темноте.

Я бросился следом. Погоня шла через лабиринт ржавых конструкций, через горы мусора, через старые лодки, что валялись вверх дном. Я слышал его шаги, его хриплое дыхание. Он уставал, но не сдавался. Мы выскочили на причал. Вода была чёрной, как нефть, и в ней отражались огни порта. Фикса замер у края, тяжело дыша. Бежать было некуда.

— Всё, — сказал я, подходя ближе. — Конец.

Он обернулся. В свете прожекторов я увидел его лицо — грязное, потное, с безумными глазами. Он был молод, этот Фикса. Моложе меня. Бывший спортсмен, боксёр, который решил, что старые законы — это пережиток. Что можно прийти на чужую землю и диктовать свои правила. Что можно убивать женщин и детей. Я смотрел на него и думал: «И вот из-за этого ничтожества я потерял всё».

— Шереметев? — прохрипел он, пытаясь отдышаться. — Или как тебя там… Разумовский? Ты думаешь, что победил? Думаешь, что всё кончено?

— Для тебя — да, — ответил я, и голос мой был спокоен.

— Ты ничего не понимаешь! — он вдруг засмеялся, и смех этот был безумным, лающим. — Я лишь пешка! Меня наняли! За мной стоят люди, о которых ты даже не догадываешься! Ты убьешь меня — придут другие! Вы все — динозавры, вы все вымрете, старые кланы…

— Заткнись, — перебил я. — Мне плевать, кто за тобой стоит. Ты убил мою жену. Ты убил моего друга. Ты убил моего нерождённого ребёнка. И за это ты ответишь. Лично. Сейчас.

Я бросил пистолет на бетон. Он стукнулся и затих. Фикса посмотрел на оружие, потом на меня. В его глазах мелькнуло удивление.

— Ты что, хочешь драться? — он осклабился. — Я тебя уделаю, казак. Я мастер спорта.

— Давай, — сказал я, сжимая кулаки. — Покажи своё мастерство.

Он атаковал первым. Боксёрский удар, быстрый, резкий — я едва успел уйти. Второй задел плечо, и я почувствовал боль. Он был силён, этого не отнять. Но ярость, которая кипела во мне, была сильнее. Я пропустил ещё один удар — в корпус, но устоял и ответил. Мой кулак вошёл ему в челюсть, и он отлетел назад, врезавшись в старый кнехт.

— Это за Анну, — сказал я, подходя.

Он попытался встать, но я ударил снова — в лицо, разбивая губы.

— Это за Геру.

Он упал на колени. Я схватил его за грудки и поднял. Его лицо было залито кровью, но он всё ещё был в сознании. Смотрел на меня с ненавистью.

— Это за моего сына, — прошептал я и ударил лбом в переносицу. Что-то хрустнуло. Он обмяк. Я держал его за горло и смотрел, как гаснет свет в его глазах. Сжимал пальцы, пока не почувствовал, что он перестал дышать. Потом отпустил. Тело рухнуло на бетон.

Я стоял над ним и тяжело дышал. Руки были в крови, костяшки разбиты. Я смотрел на труп и ждал. Ждал облегчения. Ждал, что боль отступит.

Но ничего не происходило.

Пустота. Только пустота.

Месть свершилась, но она не вернула мне Аньку, не воскресила Геру, не заставила сердце биться чаще. Она была как глоток воды в пустыне — утоляет жажду на миг, но не спасает от смерти.

Подошли Иван и Дядько. Они молча смотрели на тело. Я вытер руки о куртку Фиксы и повернулся к ним.

— Всё, — сказал я. — Конец.

Иван кивнул. Он не задавал вопросов. Он понимал. Мы пошли к машине, и я чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. Не радость. Не удовлетворение. Просто конец. Точка в долгой, кровавой главе. Но где-то в глубине души я знал: это ещё не всё. Фикса говорил о тех, кто за ним стоит. И я собирался выяснить, кто это.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19. Разоблачение кукловода

Григорий

Прошло две недели после того, как я своими руками прикончил Фиксу. Две недели, а легче не стало. Пустота внутри не заполнилась, только покрылась коркой, как запёкшаяся рана. Я работал, ел, спал, раздавал приказы — но всё это делала оболочка. Та, что осталась от Григория Разумовского, когда из него вынули сердце.

Иван и Катя уехали обратно в Петербург — там были свои дела, своя война. Но перед отъездом Иван сказал то, что заставило меня снова взяться за голову.

— Фикса не был главным. Ты же понимаешь это, Григорий? Он был инструментом. Опасным, дерзким, но инструментом. За ним кто-то стоял. Кто-то, у кого есть ресурсы, чтобы финансировать целую ОПГ, и влияние, чтобы прикрывать её от ментов.

— Кто? — спросил я тогда.

— Я не знаю точно. Но у меня есть подозрения. И я попрошу Андрея Шереметева помочь тебе с финансами. Он в этом деле гений. Если кто и сможет отследить денежные потоки, то это он.

Я согласился. И вот теперь, две недели спустя, я сидел в своём кабинете и смотрел, как на ноутбуке, который прислал москаль, загружаются файлы. Он работал удалённо — из Москвы — но его присутствие ощущалось в каждом документе, в каждой схеме, которую он выстроил. Ледяной стратег, как и мой зять. Они с Иваном были похожи: два хищника, закованных в броню из логики и расчёта. И сейчас они оба работали на меня.

Видеозвонок от Андрея раздался ровно в десять утра. Я открыл ноутбук и увидел его лицо — худощавое, в очках с тонкой золотой оправой, с аккуратно зачёсанными волосами. Позади него маячила его жена Алина, красивая, жесткая, по слухам. Она кивнула мне и села рядом.

— Ну шо, Андрей Константинович, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Раскапывай. Что нарыл?

— Очень много интересного, Григорий Сергеевич, — ответил он, поправляя очки. — Начну с главного. Деньги, которые получали «Новые», шли через три уровня подставных фирм. Первый слой — Новороссийск, второй — Ростов, третий — Москва. Конечный бенефициар — офшор на Каймановых островах. Но мы с Алиной проследили цепочку до конца. И знаете, чьё имя всплыло?

— Чьё? — я подался вперёд.

— Дона Воронцова.

Я замер. Воронцов. Старый дон, третейский судья, человек, которого все уважали и боялись. Тот самый, что председательствовал на совете донов. Тот самый, кого мой батька считал союзником. Кто пил на моей свадьбе и братался как старый друг. И он стоял за «Новыми»? Он финансировал ублюдков, которые убили мою жену и моего друга?

— Ты уверен? — спросил я, и голос мой стал глухим.

— Абсолютно, — Андрей переслал мне файл. — Вот выписки по счетам. Вот записи разговоров — мои люди перехватили их через спутник. Вот свидетельства двух арестованных бригадиров «Новых», которые дали показания. Всё сходится, Григорий Сергеевич. Воронцов хотел ослабить все кланы — и ваш, и Вяземских, и Шереметевых, чтобы самому возвыситься. Он финансировал «Новых», стравливал нас друг с другом, а сам сидел в тени и ждал, когда все ослабнут. И он едва не добился своего.

Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри закипает ярость. Ярость, которая требует не просто мести — справедливости.

— Есть ещё кое-что, — добавил Андрей, понижая голос. — Воронцов не действовал в одиночку. У него есть союзники. Старая гвардия. Те, кто недоволен новыми порядками. Те, кто считает, что Вы слишком молоды, слишком мягки, слишком… не похожи на отца.

— Нестеренко, — прошептал я.

— Именно, — кивнул Андрей. — Он был связным. Он передавал Воронцову информацию о ваших передвижениях. И он же прикрывал «Новых» перед местными властями. У нас есть доказательства.

Я закрыл глаза и медленно выдохнул. Нестеренко. Мой атаман. Правая рука батьки. Человек, которого я знал с детства. И он тоже предал. Как Степка. Как многие другие. Но этот был хуже. Этот действовал не из обиды — из холодного расчёта. Он хотел власти. И ради неё он готов был уничтожить всё, что я любил.

— Спасибо, Андрей, — сказал я, открывая глаза. — Ты сделал для меня больше, чем я мог просить. Теперь я знаю, что делать.

— Я пришлю все документы, — ответил он. — И если понадобится помощь — мы с Алиной готовы. Вы не один, Григорий Сергеевич. За вами — семья.

— Знаю, — я кивнул. — Спасибо.

Я отключился и остался сидеть в тишине. За окнами шумели виноградники. Солнце заливало кабинет золотым светом. Всё было так же, как в те дни, когда я сидел здесь с Анькой, когда Гера курил у камина, когда жизнь казалась почти счастливой. Теперь ничего этого не было. Но у меня была цель. И я собирался довести её до конца.

Я встал, подошёл к карте Кубани и снял последний красный флажок — тот, что отмечал базу Фиксы. Потом достал новый, чёрный, и воткнул его в Ростов. В особняк Воронцова.

— Ну шо, старый дон, — прошептал я, глядя на карту. — Ты думал, что ты умнее всех. Что ты можешь играть нашими жизнями. Но ты просчитался. Я иду за тобой.

Я позвонил Дядько и приказал готовить людей. Потом набрал Ивана. Он ответил сразу.

— Я знаю, кто за всем стоял, — сказал я без предисловий.

— Я уже в курсе, — ответил он спокойно. — Андрей переслал мне файлы. Воронцов.

— Да. И Нестеренко — его шавка. Я собираюсь нанести визит обоим.

— Не спеши, — голос Ивана стал жёстче. — Воронцов — не Фикса. У него власть, связи, деньги. Если ты просто придёшь и убьёшь его, это развяжет войну. Нужно действовать иначе. Через совет донов. Через закон кланов. Ты должен разоблачить его публично.

— Я знаю, — ответил я. — Но сначала — Нестеренко. Я хочу посмотреть в глаза человеку, который предал моего отца.

— Хорошо, — Иван помолчал. — Я приеду. Катя тоже захочет быть там. Это касается и её.

— Приезжайте. Вместе мы сила.

Я повесил трубку и посмотрел на портрет деда. Тот глядел на меня сурово, но в его глазах мне почудилось одобрение. Я кивнул ему и вышел из кабинета. Впереди было много дел. Но теперь у меня была ясная цель. И я не собирался останавливаться, пока не достигну её. Потому что Воронцов и Нестеренко заплатят за всё. И их падение будет громким. Очень громким. Так, чтобы слышала вся Кубань. Так, чтобы никто больше не посмел поднять руку на мою семью. Никогда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20. Чистка среди своих

Когда с доски убирают слабую фигуру, партия становится яснее. Но иногда слабая фигура — та, что стоит рядом с королём.

Григорий

Год. Целый год прошёл с того дня, как я стоял на коленях в пыли и держал на руках бездыханное тело моей Анны. Год, как я схоронил друга, который отдал за неё жизнь. Год, как я пил до беспамятства, а потом завязал — потому что холодная голова нужнее, чем пьяный туман. Теперь я просыпался на рассвете, обливался ледяной водой, работал до темноты и ложился спать без сновидений. Почти без сновидений.

Но иногда она приходила. Как сегодня. Мне снилось, что мы снова на нашем винограднике, солнце золотит её волосы, и она смеётся, запрокидывая голову. Я целую её, медленно, глубоко, а она отвечает, обвивая мою шею руками. Её кожа пахнет сладкими цветами, её губы — виноградом. Я опускаю её на плед, расстёгиваю платье, целую грудь, живот, спускаюсь ниже… Она стонет, выгибается, шепчет моё имя. «Гриша…» И я просыпаюсь. Один. В холодной постели. Стояк, бисов сын, такой, что джинсы трещат. И пустота. Опять пустота.

Я сел на кровати, потёр лицо. За окном занимался рассвет. Пора работать. Я больше не позволял себе валяться в постели и жалеть себя. Жалость — удел слабых. Я — Хозяин Кубани. Меня уважают. Меня боятся. И это правильно.

За год я изменился. Стал жёстче, холоднее. Казаки, что раньше воротили нос от «мальчишки», теперь смотрели мне в рот. Старая гвардия, кто выжил, признала мою власть. Я провёл чистки: убрал ненадёжных, наградил верных. Торговля зерном шла в гору, порты работали как часы. Я стал настоящим доном. Таким, каким был батька. Только вот счастья это не прибавило.

Я оделся, спустился в кабинет. Там уже ждал Дядько, держа в руках тонкую папку. Я сразу понял: опять дерьмо.

— Что на этот раз? — спросил я, садясь за стол и наливая себе чаю. Кофе я не пил — слишком возбуждает, а мне нужна была ясная голова.

— Нестеренко, — коротко ответил Дядько, протягивая папку. — Доказательства.

Я открыл папку и стал читать. Распечатки звонков, копии платёжек, расшифровки переписки. Всё то, что Андрей Шереметев и его команда аналитиков накопали за последние месяцы. Нестеренко, мой атаман, правая рука батьки. Он сливал информацию Воронцову. Он знал о засаде. Он был в доле. И теперь у меня были неопровержимые доказательства.

— Сволочь, — прошептал я, и чайная чашка хрустнула в моей руке. Я даже не заметил, как раздавил её. Чай пролился на стол, но мне было плевать.

— Прикажете взять его? — спросил Дядько.

— Нет. Я хочу, чтобы все видели. Созывай совет старейшин. Сегодня же. В большом зале. Пусть придут все. И Нестеренко пусть приходит. Я лично его обличу.

— Будет сделано, Хозяин.

Через два часа большой зал усадьбы был полон. Старейшины, бригадиры, верные казаки — все собрались. Я сидел во главе стола, в кресле, которое когда-то занимал батька, и ждал. На мне был чёрный костюм, белая рубашка без галстука. Перстень деда холодил палец. Лицо — каменное. Никаких эмоций.

Нестеренко вошёл последним. Он был всё тот же: сухой, жилистый, с длинным седым оселедцем, в бешмете и кубанке. Он оглядел собравшихся и усмехнулся.

— Шо за сбор, Григорий Сергеич? — спросил он, растягивая слова. — Никак опять «Новые» шалят? Так я могу своих хлопцев поднять, мы им быстро рога пообломаем.

— Садись, Нестеренко, — сказал я спокойно. — Разговор будет долгий.

Он сел, всё ещё ухмыляясь, но в его глазах мелькнула тень. Я видел: он нервничает. Правильно.

Я поднялся и обвёл взглядом зал.

— Господа старейшины, — начал я, и голос мой прозвучал ровно. — Год назад мы потеряли многих. Погиб мой друг Гера Барятинский, погибла моя жена Анна и наш нерождённый ребёнок. Погибли наши братья-казаки. Мы думали, что виноваты «Новые». Мы их уничтожили. Но всё это время среди нас был предатель. Крыса, которая сливала врагу наши планы. Которая навела убийц на машину с моей женой. И эта крыса — вот она.

Я указал на Нестеренко. Зал ахнул. Нестеренко вскочил, побагровев.

— Это ложь! — закричал он. — Мальчишка, ты чего удумал?! Я служил твоему батьке верой и правдой, когда ты ещё под стол пешком ходил!

— Сядь, — сказал я ледяным тоном, и он осёкся. — У меня есть доказательства. Дядько, раздай.

Дядько обошёл стол и положил перед каждым старейшиной по копии документов. Телефонные разговоры, финансовые отчёты, показания арестованных. Я дал им время прочитать. Тишина. Нестеренко лихорадочно перебирал бумаги, и я видел, как его лицо из красного становится белым.

— Это подделка! — выдавил он наконец. — Ты сам это сфабриковал!

— Подделка? — я взял со стола одну из распечаток. — Вот твой голос, Нестеренко. Ты говоришь Воронцову: «Завтра Гера повезёт девку к врачу. Маршрут такой-то. Берите». Ты это помнишь? Потому что из-за этого твоего звонка я потерял всё.

— Я… я не…

— Молчать! — рявкнул я так, что задрожали стёкла. — Ты, старый пёс, думал, что если убрать меня, то власть достанется тебе? Думал, Воронцов тебя наградит? Он тебя использовал, как использовал Фиксу. И теперь ты ответишь. По закону клана.

Нестеренко понял, что проиграл. Он вдруг дёрнулся, выхватил откуда-то из-за пояса нож — старую казачью шашку в миниатюре — и бросился на меня. Я ждал этого. Уклонился, перехватил его руку, вывернул — нож упал на пол. Он попытался ударить меня головой, но я был быстрее. Удар в солнечное сплетение, и он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Я схватил его за шкирку, поднял и бросил на колени перед старейшинами.

— Ты не достоин умереть от моей руки, — сказал я, глядя на него сверху вниз. — Я мог бы прикончить тебя прямо здесь, но это слишком лёгкая смерть. Ты будешь изгнан. Лишён имени, звания, защиты. Никто из казаков не подаст тебе руки. Никто не приютит. Ты умрёшь в одиночестве, как паршивый пёс. И никто не вспомнит твоего имени.

Он смотрел на меня, и в его глазах был ужас. Он понимал, что это хуже смерти. Без защиты клана его растерзают те, кому он задолжал. Или просто добьют бывшие соратники. Я отпустил его, и он рухнул лицом в пол. Казаки расступились, как от прокажённого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Увести, — приказал я. — И чтобы к вечеру его духу не было на Кубани.

Двое дюжих хлопцев подхватили Нестеренко под руки и поволокли прочь. Он не сопротивлялся. Только тихо скулил, как побитый щенок.

Когда дверь за ним закрылась, я обвёл взглядом оставшихся старейшин. Они смотрели на меня — кто с уважением, кто с испугом. Все молчали.

— Совет окончен, — сказал я. — Расходитесь.

Они стали расходиться, перешёптываясь. Я остался один в пустом зале. Подошёл к окну и уставился на виноградники. Закат окрашивал небо в цвета запёкшейся крови. Как тогда. Я сжал перстень и закрыл глаза. Анна, я сделал это. Отомстил за тебя.

Я открыл глаза и пошёл в кабинет. Работать. Потому что впереди был ещё один враг.

Глава 21. Падение Воронцова

Григорий

Я стоял у окна гостиницы в Ростове и смотрел, как солнце садится за старые купеческие особняки. В кармане лежала флешка, а на ней — всё, что мы с Андреем и Иваном накопали на Воронцова за последние месяцы. Разговоры, счета, распечатки звонков, показания свидетелей. Я ждал этого дня больше года. И теперь он настал.

— Ты как? — раздался голос за спиной.

Я обернулся. В дверях стоял Иван, одетый в свой обычный синий костюм. Рядом с ним — Андрей, худощавый, в очках, с планшетом в руках. Два стратега. Два моих союзника.

— Нормально, — ответил я, крутанув перстень на пальце. — Пора кончать с этим старым псом.

— Пора, — согласился Иван. — Только помни: Воронцов — не Фикса. У него до сих пор есть сторонники. Если ты просто застрелишь его, это вызовет волну. Действуй через совет. Публично. Пусть все увидят его падение.

— Я знаю, — кивнул я. — Готов. Андрей, документы?

— Всё здесь, — Андрей поправил очки и похлопал по планшету. — Я структурировал их так, что даже ребёнок поймёт. Распечатки, голосовые записи, цепочки транзакций. У Воронцова не останется шансов.

— Добро, — я хлопнул его по плечу. — Тогда пошли.

Усадьба, где проходил совет, была старой, ещё дореволюционной постройки, с колоннами и огромным залом, в котором когда-то танцевали балы. Теперь здесь собирались доны со всей страны: Вяземские, Шереметевы, Разумовские, Морозовы, Орловы и другие. Старые, молодые, матёрые. Воронцов сидел во главе стола, как всегда прямой, с надменным лицом. Он даже не подозревал, что этот совет станет для него последним.

Я вошёл, когда все уже расселись. В зале повисла тишина. Воронцов, увидев меня, чуть усмехнулся — он думал, что я всё ещё тот горячий мальчишка, которого можно использовать. Я прошёл к своему месту и положил папку на стол.

— Господа доны, — начал я, обводя всех взглядом. — Я просил собрать вас здесь, чтобы обсудить вопрос, который касается всех нас. Вопрос предательства.

Воронцов напрягся. Я видел, как его пальцы сжали край стола. Но он молчал, ждал.

— Последний год был трудным для моего клана, — продолжал я. — Мы потеряли людей. Мы потеряли друзей. Мы вели войну с «Новыми». И всё это время среди нас был предатель. Тот, кто финансировал врага, кто наводил убийц на мою жену и моего друга.

— Это серьёзные обвинения, — Воронцов покачал головой. — У вас есть доказательства, молодой человек?

— Есть, — я вынул из папки первый лист. — Вот выписка с вашего офшорного счёта на Каймановых островах. Вот переводы, которые вы делали Фиксе через три подставные фирмы. Вот записи ваших телефонных разговоров с Нестеренко, где вы обсуждаете маршрут моей жены в день её гибели. Узнаёте свой голос?

Андрей включил запись с планшета, и по залу разнёсся хриплый голос Воронцова, который знали все: «Завтра этот итерский повезёт девку к врачу. Маршрут скинул. Берите». Воронцов побледнел. По залу прокатился ропот.

— Это подделка! — вскричал он, вскакивая. — Вы сами это сфабриковали!

— Подделка? — я достал следующий лист. — А это показания вашего бухгалтера. Того самого, что вы пытались убрать, но мои люди нашли его раньше.

Двери открылись, и в зал вошёл щуплый мужичонка с бегающими глазами. Он бросил испуганный взгляд на Воронцова и зачастил, как по бумажке:

— Да, это правда. Дон Воронцов приказал мне переводить деньги на счета «Новых» каждый месяц. И он лично звонил Нестеренко. Я слышал.

— Ты!.. — Воронцов дёрнулся к нему, но двое казаков уже встали у него за спиной.

— Сядьте, — сказал я спокойно. — Мы ещё не закончили.

Я выкладывал доказательства одно за другим. Счета, переводы, распечатки, показания. Каждый новый документ был гвоздём в крышку его гроба. Когда я закончил, в зале стояла мёртвая тишина. Воронцов сидел, вцепившись в подлокотники, и лицо его было серым, как пепел.

— Вы хотели стравить нас, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза. — Вы думали, что мы — пешки. Что молодые доны не способны объединиться. Вы ошиблись. Мы объединились. И теперь Вы ответите.

— Что вы предлагаете? — спросил один из старых донов, Морозов.

— Изгнание, — сказал я. — Лишить его всех званий, активов, защиты. Пусть уходит. И пусть его судьба станет уроком для всех, кто думает, что можно играть против семьи.

Голосование было единогласным. Воронцова подняли с кресла и вывели из зала. Он шёл, не поднимая головы, и за ним закрылись двери.

После совета мы стояли втроём: я, Иван и Андрей на террасе особняка. Внизу, в саду, шумели гости, но мы были одни.

— Ну вот и всё, — сказал Андрей, поправляя очки. — Воронцов пал.

— Да, — кивнул я. — Но это ещё не всё. Нужно будет провести чистку среди его сторонников.

— Мы поможем, — сказал Иван. — Теперь у нас есть общая цель. И общая сила.

— Знаете, — я усмехнулся, глядя на звёзды. — Когда-то я думал, что сила — это кулаки. Возможность убить. А теперь я понимаю: сила — это союзники. Семья.

— Ты стал мудрым, Григорий, — Андрей чуть улыбнулся.

— Пришлось, — я пожал плечами. — Жизнь заставила.

И тут к нам подошёл Морозов. Он был из старых, но уважаемых донов — его слово всё ещё имело вес. Я насторожился, но он, казалось, не хотел конфликта.

— Григорий Сергеич, — начал он, чуть замявшись. — Простите, если это слишком рано. Я знаю, Вы потеряли жену. Но у меня есть дочь. Ей двадцать лет. Она умна, воспитана, и... я хотел бы предложить вам союз.

Я молчал. После смерти Анны я не думал о женитьбе. Но слова Морозова заставили меня задуматься. Клану нужен наследник. Мне нужна хозяйка в доме. И, может быть, пришло время двигаться дальше.

— Не слишком рано, — сказал я. — Я приеду на неделе к Вам. Познакомлюсь с Вашей дочерью.

Морозов просиял и пожал мою руку. Иван и Андрей переглянулись, но ничего не сказали. Потом, когда мы остались одни, Иван хлопнул меня по плечу:

— Значит, снова женишься.

— Похоже на то, — ответил я. — Жизнь продолжается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вечером, сидя в своём номере, я думал о предстоящей встрече. О новой женщине. О том, как она будет выглядеть, пахнуть, как будет звучать её голос. Я вспоминал Анну — её смех, её губы, её тело. И впервые за долгое время я почувствовал не только грусть, но и что-то ещё. Что-то похожее на желание. Желание жить. Желание любить.

Глава 22. Сватовство

После жертвы королевы партия не заканчивается. Пешка, дошедшая до края, становится новой королевой.

Григорий

В Ростов я ехал в смешанных чувствах. С одной стороны, решение было принято: клану нужен наследник, а мне — хозяйка в доме. С другой — я не знал, чего ожидать. Дон Морозов, седой и степенный, встретил меня с почестями, но без излишней лести. Он был из тех людей, что уважают силу, но не пресмыкаются. Я сразу это оценил.

Мы прошли в гостиную, где нас ждала его дочь. София. Она сидела в кресле у окна, сложив руки на коленях, и была так непохожа на ту девушку, которую я ожидал увидеть. Не было в ней ни надменности богатой наследницы, ни жеманства, ни наигранной скромности. Она была... живой. Настоящей.

Она поднялась, когда я вошёл. Волосы русые, мягкие, спадали на плечи. Губы пухлые, сочные — и я, бисов сын, сразу подумал о том, как они будут смотреться на моём члене. Мысль была непрошеной, грубой, и я разозлился на себя. Я приехал не за этим. Я приехал смотреть невесту, а не представлять её в постели.

— Моя дочь, София, — представил дон Морозов.

— Очень приятно, — сказала она, и голос её был мягким, с лёгкой хрипотцой, от которой у меня по все волосы на теле вздыбились.

— Взаимно, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Григорий.

— Я знаю, — она чуть улыбнулась, и на щеках появились ямочки. — О Вас много говорят.

— Надеюсь, хорошее?

— По-разному. Но я привыкла составлять собственное мнение.

Я чуть наклонил голову, признавая её выпад. Умная. Не боится. Это было приятно и неожиданно. Я ожидал забитую девочку, а встретил девушку с характером.

Дон Морозов оставил нас одних в гостиной, сказав, что ему нужно распорядиться насчёт обеда. Я проводил его взглядом и повернулся к Софии. Она сидела спокойно, но я видел, как её пальцы чуть теребят край платья. Всё-таки волнуется. Но виду не подаёт.

— София, — начал я, садясь напротив. — Вы знаете, зачем я здесь.

— Знаю, — она кивнула. — Мой отец рассказал. Вы ищете жену.

— И я не хочу Вас обманывать. Моё сердце… оно занято. Вернее, было занято. Моя жена погибла год назад. Я не могу обещать Вам любовь. Но я обещаю уважение, защиту и заботу. И я никогда не обижу Вас. Никогда.

Она долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:

— Я знаю о вашей потере. Мне очень жаль. Но я хочу, чтобы Вы знали: я не боюсь Вас.

— Все боятся, — я усмехнулся.

— Я — нет. Я выросла в этой среде, Григорий Сергеевич. Я знаю законы кланов. Я знаю, что брак по договору — это не сказка. Но я также знаю, что из уважения может вырасти что-то большее. Мой отец и мать начинали так же.

— И что? — я приподнял бровь.

— Они любят друг друга. Уже тридцать лет.

Я замолчал. Она говорила мудро, не по годам. И её спокойствие действовало на меня странно. Я сидел и смотрел на неё — на её ямочки на щеках, на её пухлые губы, которые она чуть прикусывала, когда нервничала, и чувствовал, как внутри что-то шевелится. Что-то, чего я не испытывал со смерти Анны. Не страсть — нет. Но интерес. И желание. Тёмное, мужское, первобытное желание, которое я задавил в зародыше.

— Вы очень красивы, София, — сказал я, и мой голос прозвучал ниже, чем обычно. — Я не хочу, чтобы Вы думали, что я не замечаю этого.

Она чуть покраснела, но взгляда не отвела.

— Спасибо, — ответила она. — Но красота — не главное.

— Согласен, — я кивнул. — Главное — вот это. — Я коснулся пальцем своего виска. — И вот это. — Я прижал ладонь к сердцу. — Если у Вас есть и то, и другое — мы поладим.

— Есть, — она улыбнулась, и на этот раз улыбка была шире. — По крайней мере, я так думаю.

— Тогда, — я поднялся, — я поговорю с Вашим отцом. Если Вы согласны.

— Я согласна, — она тоже встала и протянула мне руку. Я взял её ладонь и поднёс к губам. Кожа была тёплой и мягкой, и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание.

Я отпустил её и вышел, стараясь не думать о том, как её губы сомкнутся вокруг моего члена. Бисов сын, Гришка, что за мысли. Ты же дон! Веди себя достойно.

Но когда я ехал обратно, я уже знал: я хочу её. Не просто как жену для галочки. Как женщину. Это было неправильно, слишком рано, слишком эгоистично. Но я ничего не мог с собой поделать. София зацепила меня. И я собирался сделать её своей. По-настоящему. До конца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23. Первая ночь

Григорий

Дон Морозов приехал в усадьбу к полудню. Я ждал их на крыльце, одетый по-простому. Никакого официоза, никакой помпы. Я хотел, чтобы София видела меня таким, какой я есть. Не грозным доном, а просто мужчиной. Её будущим мужем.

Машина остановилась у ворот, и из неё вышел сначала Морозов-старший, степенный, с военной выправкой, в строгом костюме. А потом — она. София. В простом голубом платье, с распущенными волосами, которые мягкими волнами спадали на плечи. Она оглядела усадьбу, и я заметил, как её глаза расширились — то ли от восхищения, то ли от испуга. Но быстро взяла себя в руки и улыбнулась мне.

— Добро пожаловать, — сказал я, спускаясь с крыльца. — Рад видеть вас обоих.

— Взаимно, Григорий Сергеевич, — Морозов пожал мою руку. — София, поздоровайся.

— Здравствуйте, — она чуть наклонила голову, и её щёки порозовели.

— Здравствуй, София, — я взял её ладонь и поднёс к губам. Кожа была тёплой и мягкой, и в голове снова всплыли неприличные образы. Я отпустил её и повёл гостей в дом.

Мы пообедали в малой столовой. Говорили о пустяках: о погоде, о виноградниках, о том, как прошёл совет донов. София почти не ела, только ковыряла вилкой салат, я видел, как она нервничает. Её пальцы теребили край скатерти, и она старалась не встречаться со мной взглядом. Но когда я обратился к ней с каким-то вопросом, она ответила умно и впопад. У неё был острый ум, это чувствовалось. И это мне нравилось.

После обеда мы с Морозовым подписали договор. Официальный, с печатями, как и положено. София стала моей женой. Законной. Настоящей. Когда её отец уехал, оставив дочь в моём доме, она стояла у окна и смотрела вслед машине. Я подошёл и встал рядом.

— Не грусти, — сказал я. — Ты не в тюрьме. Это твой дом. Теперь.

— Я знаю, — она повернулась ко мне. — Просто… всё так быстро.

— Быстро — не значит плохо, — я усмехнулся. — Иди, отдохни с дороги. Вечером поужинаем вместе. А потом… потом будет ночь.

Она покраснела и опустила глаза. Я не стал давить. Просто проводил её до гостевой комнаты и ушёл заниматься делами.

Вечер наступил быстро. Мы поужинали при свечах, и на этот раз София была спокойнее. Мы говорили о книгах, о музыке, о её детстве. Она рассказывала смешные истории, и я смеялся — искренне, громко. Мне было легко с ней. Я не ожидал этого.

Когда часы пробили десять, я поднялся и протянул ей руку.

— Пора, — сказал я.

Она взяла мою ладонь, и её пальцы дрожали. Я повёл её в нашу спальню — ту самую, где когда-то любил Анну. Анна была моим прошлым. София — моим будущим.

В спальне горел камин, отбрасывая тёплые блики на стены. Я закрыл дверь и повернулся к ней. Она стояла посреди комнаты, сжимая руки, и её глаза были огромными от страха.

— София, — тихо сказал я, подходя. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно.

— Я… я не боюсь, — прошептала она, хотя её голос дрожал.

— Боишься, — я взял её за подбородок и заставил посмотреть на меня. — Это нормально. Но я обещаю: я буду нежен. Если ты захочешь, чтобы я остановился, — скажи. Я остановлюсь.

— Я не хочу, чтобы ты останавливался, — сказала она, и её глаза блеснули. — Я хочу быть твоей женой. По-настоящему.

Я наклонился и поцеловал её. Медленно, осторожно, давая ей привыкнуть. Её губы были мягкими и тёплыми, и она ответила сначала робко, потом увереннее. Мои руки легли на её талию, притягивая ближе, и я почувствовал, как она дрожит. От страха? От возбуждения? Я не знал. Но я собирался сделать всё, чтобы это было хорошо.

Я начал расстёгивать её платье медленно, одну пуговицу за другой. Она стояла, затаив дыхание, и только её грудь вздымалась часто-часто. Когда платье упало к её ногам, я замер. Она была прекрасна. Тонкая, хрупкая, с нежной кожей и маленькой грудью, что прикрывали тонкие кружева. Я коснулся её плеча, провёл ладонью вниз, и она вздрогнула.

— Ты красивая, — прошептал я. — Очень красивая.

— Спасибо, — прошептала она в ответ.

Я опустился на колени и стянул с неё трусики. Она ахнула, но не отстранилась. Я прижался губами к её животу, чувствуя, как напрягаются мышцы, и она запустила пальцы в мои волосы. Я целовал её медленно, спускаясь всё ниже, пока она не начала стонать. А потом я раздвинул её бёдра и прижался ртом к самому сокровенному. Она вскрикнула и пошатнулась, но я удержал её. Мой язык скользнул по влажным складкам, и я почувствовал её вкус — сладкий, пьянящий. Я ласкал её, пока она не забилась в моих руках, и когда она кончила с громким стоном, я поднялся и поцеловал её в губы.

— Теперь ты готова? — спросил я хрипло.

— Да, — выдохнула она.

Я подхватил её на руки и отнёс на кровать. Уложил на спину и навис сверху, опираясь на локти. Она смотрела на меня огромными глазами, и в них уже не было страха — только желание и доверие. Я стянул с себя джинсы и на мгновение замер, давая ей увидеть меня. Она сглотнула, но не отвела взгляд.

— Я буду нежен, — повторил я и медленно вошёл в неё.

Она ахнула, и её ногти впились в мои плечи. Я замер, давая ей привыкнуть, и она, тяжело дыша, обхватила меня ногами. Я начал двигаться медленно, осторожно, хотя это стоило усилий, она так сладко стонала, прижимаясь ко мне всё сильнее. Её тело отвечало, подстраивалось. Ритм ускорялся, и её стоны становились громче. Она выкрикнула моё имя, и я, бисов сын, не мог сдержаться. Я кончил глубоко внутри неё, и она сжалась вокруг меня, выгибаясь дугой. Её оргазм был ярким, и я держал её, пока дрожь не утихла.

Потом я лёг рядом и притянул её к себе. Она уткнулась носом в моё плечо и тихо всхлипнула.

— Ты чего? — я встревоженно заглянул ей в лицо.

— Это от счастья, — прошептала она. — Я и не знала, что так бывает.

— Так бывает, — я поцеловал её в лоб. — И так будет всегда.

Она прижалась ко мне крепче, и вскоре её дыхание стало ровным. Я лежал, гладил её по волосам и смотрел в потолок. Анна, прости меня. Я живу дальше. Но я никогда тебя не забуду. Никогда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А София… София была моим настоящим. И я собирался сделать её счастливой.

Глава 24. Медленное пламя

Григорий

Утро на Кубани — это святое. Солнце только-только поднимается над виноградниками, красит небо в розовый и золотой, воздух ещё прохладный, пахнет росой и свежей листвой. Я всегда любил это время. Раньше, до всего, я выходил на крыльцо с чашкой кофе и просто стоял, слушал, как просыпается усадьба. Потом, после смерти Анны, я перестал замечать рассветы. Они стали просто сменой тьмы на свет, не более. Но теперь… теперь что-то менялось.

София ворвалась в мою жизнь, как ураган. Нет, не так. Она не врывалась — она просочилась, тихо, незаметно, как весенняя вода. Она ничего не требовала, ничего не ждала. Просто была рядом. И от этого лёд внутри меня начал таять.

В то утро я проснулся первым. София спала, свернувшись калачиком на моём плече, её волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрылись. Она дышала ровно и тихо, и я, бисов сын, лежал и смотрел на неё, как дурак. Она была красива. Не так, как Анна — Анна была как солнечный свет, тёплый и родной. София была другой — более дерзкой, что ли. В ней горел огонь, который она не умела скрывать. И этот огонь потихоньку согревал меня.

Я осторожно высвободил руку, чтобы не разбудить её, но она тут же зашевелилась, зевнула и открыла глаза.

— Доброе утро, — прошептала она, улыбаясь.

— Доброе, — я поцеловал её в лоб. — Спи ещё. Рано.

— Не хочу, — она села, потянулась, и одеяло сползло с её плеч, открывая грудь. — Я голодная. Пойдём завтракать.

— Пойдём, — я усмехнулся. — Только оденься, а то Дядько заикой станет.

— Дядько — старый солдат, его ничем не проймёшь, — она засмеялась и накинула мой халат. Он был ей велик, рукава свисали почти до колен, но она выглядела в нём чертовски сексуально. Я поймал себя на том, что снова пялюсь на её ноги, на бёдра, на то, как халат распахивается при ходьбе.

— Ты чего? — она обернулась и заметила мой взгляд.

— Ничего, — я кашлянул. — Просто ты красивая.

— Ты это уже говорил, — она подмигнула. — Но я не против услышать ещё раз.

За завтраком мы сидели на веранде. Дядько накрыл стол: свежий хлеб, масло, сыр, зелень, горячие яйца. София ела с аппетитом, и я смотрел, как она откусывает хлеб, как облизывает пальцы от масла, как смеётся, когда я рассказываю ей байки про Геру.

— А Гера правда мог заговорить кого угодно? — спросила она.

— Мог, — я кивнул. — Он однажды уговорил мента не выписывать нам штраф, хотя мы втроём в машине без прав и с открытой бутылкой. Мент ещё и извинился.

— Как?!

— Сказал, что он похож на его любимого актёра. И что он тоже мечтал стать актёром, но пошёл в полицию, потому что семья не поддержала.

София расхохоталась, запрокинув голову, и от этого смеха у меня внутри что-то перевернулось. Я вдруг понял, что смеюсь вместе с ней. Что я, Григорий Разумовский, Хозяин Кубани, который год не позволял себе даже улыбки, сейчас хохочу, как мальчишка. И это было… хорошо. Правильно.

— Ты чего? — спросила она, отсмеявшись.

— Ничего, — я помотал головой. — Просто… рад, что ты здесь.

Она улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Потом она вдруг встала, обошла стол и села ко мне на колени. Я опешил, но руки сами легли на её талию.

— София?..

— Молчи, — она прижала палец к моим губам. — Ты слишком много думаешь, Григорий Сергеевич. Иногда надо просто жить.

И поцеловала меня. Не робко, не нежно — жадно, требовательно. Её язык скользнул в мой рот, и я застонал, чувствуя, как внутри просыпается голод. Я сжал её бёдра, притянул ближе, и она заёрзала на моих коленях, явно ощущая, как мой член твердеет под ней. Она оторвалась от моих губ и посмотрела на меня — глаза горели, на щеках румянец.

— Ты меня с ума сводишь, — прошептал я.

— Я знаю, — она улыбнулась и расстегнула пуговицы на моей рубашке. — Но это взаимно.

— Тут Дядько… — начал я.

— Дядько ушёл в станицу, — она прикусила мою мочку. — Я слышала, как он говорил. Его не будет до обеда.

Я зарычал и подхватил её на руки. Она обхватила меня ногами, и я понёс её обратно в спальню. Там, на ещё не заправленной постели, я опустил её на спину и навис сверху.

— Ты сама напросилась, — прошептал я, раздвигая её бёдра.

— Сама, — согласилась она, и её глаза сияли.

Я не стал медлить. Вошёл в неё сразу, глубоко, и она ахнула, выгнулась. Я двигался ритмично, сильно, и она стонала, впиваясь ногтями в мои плечи. Это было не просто сексом — это было утверждением жизни. После всего дерьма, что я пережил, я снова чувствовал. Снова желал. Снова жил.

Потом, когда мы оба кончили и лежали, тяжело дыша, она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Видишь? — сказала она. — Жизнь продолжается.

— Вижу, — я поцеловал её в лоб. — Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что вернула меня.

Она ничего не ответила, только прижалась крепче. И в этот момент я почувствовал, как лёд внутри меня треснул окончательно. Я не забыл Анну. Никогда не забуду. Но теперь в моём сердце было место и для Софии. И я был благодарен ей за это. За то, что она не побоялась меня. За то, что она осталась. За то, что она — моя.

Официальная свадьба была назначена через месяц, но мы с Софией уже начали медовый месяц. Да и какой смысл ждать, если она всё равно уже моя? Договор подписан, отец благословил, кольцо на пальце. А то, что в церкви ещё не обвенчались — так это формальность. Я, Григорий Разумовский, никогда не был особо набожным. Главное — перед людьми и перед собой мы муж и жена. И я был счастлив. Впервые за долгое, очень долгое время.

Дни летели как один. Я работал — клан требовал внимания, — но каждый вечер спешил домой, зная, что она ждёт. И она всегда ждала. Выходила на крыльцо, едва заслышав шум мотора, и махала рукой. Иногда в простом платье, иногда в моей рубашке, накинутой на голое тело. И у меня каждый раз перехватывало дыхание.

В то утро мы завтракали на веранде. София сидела напротив, пила чай и рассказывала какую-то смешную историю про свою тётку из Ростова, которая решила завести павлинов и теперь вся усадьба оглашается дикими криками по ночам. Я смеялся так, что чуть не подавился хлебом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты бы слышал этих павлинов! — она всплеснула руками. — Они орут, как резаные! Тётка говорит, что это они от счастья, но я думаю, они просто хотят её убить.

— Может, они тоже из «Новых»? — я подмигнул.

— Ой, — она прыснула. — Если так, у тебя новый враг. Павлины-террористы. Представь заголовки: «Дон Разумовский объявил войну пернатым».

Я снова расхохотался. С ней было легко. С ней я забывал о том, что ещё год назад был на грани, что убивал, что терял. Она возвращала меня к жизни, даже не замечая этого. Просто была собой. И я любил её. Может, не так, как Анну — та любовь была как пожар, сжигающий всё на пути. А с Софией было иначе. Тепло. Спокойно.

После завтрака она вдруг встала, потянулась, как кошка, и сказала:

— Пойдём гулять. Я хочу посмотреть на старый фонтан. Ты говорил, он ещё с дедовских времён?

— С прадедовских, — кивнул я. — Он уже лет сто стоит. Правда, воду мы туда недавно провели заново. Раньше он был сухой.

— Вот и покажешь, — она взяла меня за руку и потянула за собой.

Мы пошли через виноградники. Я показывал ей сорта: вот это «красностоп», это «цимлянский чёрный», это «мускат». Она слушала внимательно, задавала вопросы, и я видел, что ей действительно интересно. Не притворяется. Это было приятно.

Старый фонтан находился в глубине сада, в окружении кипарисов. Огромная каменная чаша, украшенная полустёртыми барельефами, и мраморная нимфа в центре, из кувшина которой текла вода. Когда-то это было место для свиданий — моя бабка, говорят, именно здесь впервые поцеловалась с дедом. Я привёл сюда Анну. А теперь привёл Софию. Жизнь делала круг.

— Тут так красиво, — прошептала она, оглядываясь. — Как в сказке.

— Да, — согласился я. — Бабка говорила, что нимфа исполняет желания. Надо только бросить монетку и поцеловаться.

— Правда? — она хитро прищурилась. — У тебя есть монетка?

Я порылся в кармане и нашёл десятирублёвую мелочь. Протянул ей. Она взяла, зажмурилась, что-то прошептала и бросила в воду. Монетка звякнула о каменное дно.

— А теперь поцелуй, — сказала она, поворачиваясь ко мне.

Я наклонился и поцеловал её. Нежно, медленно. Она ответила, и её руки обвили мою шею. Поцелуй становился глубже, жарче, и я почувствовал, как мои ладони сами скользят по её спине, прижимая ближе. Она застонала мне в губы, и этот звук ударил в пах.

— Григорий, — прошептала она, отрываясь. — Я хочу тебя. Здесь. Сейчас.

— Здесь? — я обвёл взглядом сад. — Тут могут пройти люди.

— Кто? — она усмехнулась. — Дядько в станице. Казаки на постах. Мы одни.

Я больше не раздумывал. Подхватил её на руки и усадил на широкий каменный бортик фонтана. Она была в лёгком сарафане, и я просто задрал его вверх, обнажая бёдра. Трусиков под ним не было. Я хмыкнул.

— Ты специально? — спросил я, раздвигая её ноги.

— Возможно, — она улыбнулась, и в её глазах плясали чёртики.

Я расстегнул джинсы, высвободил член, провел ладонью по ее складочкам, уже влажным и готовым, и вошел. Она ахнула и откинулась назад, опираясь на руки. Её голова запрокинулась, волосы рассыпались по плечам, и она была прекрасна — нимфа, сошедшая с постамента. Я двигался быстро, жёстко, чувствуя, как вода из фонтана брызжет на нас, как её тело дрожит от каждого толчка.

— Ещё! — стонала она. — Глубже, Гриша!

Я подхватил её под ягодицы и притянул ближе, входя до самого конца. Она вскрикнула и обхватила меня ногами. Ритм ускорялся, и я уже не сдерживался — вбивался в неё, рыча, как зверь. Она кончила первой, с громким криком, и я почувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня. Это стало последней каплей — я излился глубоко внутри неё, уткнувшись лицом в её шею.

Мы сидели так некоторое время, тяжело дыша. Фонтан журчал, птицы пели, и мир был прекрасен.

— Ты сумасшедшая, — прошептал я, целуя её в плечо.

— Я знаю, — она улыбнулась. — Но тебе нравится.

— Очень, — признался я. — И знаешь что?

— Что?

— Я, кажется, люблю тебя.

Она замерла. Потом её глаза наполнились слезами, и она прижалась ко мне.

— Я тоже тебя люблю, Гриш. С первого дня.

Я держал её в объятиях, и в этот момент всё было правильно.

Вечером мы сидели у камина. София читала книгу, я просматривал бумаги. Она положила голову мне на колени, и я гладил её по волосам. Иногда она засыпала так, и я сидел неподвижно, боясь разбудить.

Так прошёл месяц. Мы гуляли по виноградникам, пили вино, занимались любовью в самых неожиданных местах. Она часто проявляла инициативу сама, и это меня чертовски заводило. Однажды она стащила с меня штаны прямо в кабинете, когда я говорил по телефону с Иваном. Пришлось быстро закругляться. Иван, кажется, всё понял по моему сбившемуся дыханию и прислал потом ехидное сообщение.

Глава 25. Финальный разговор с отцом

Эндшпиль — заключительная стадия партии, когда на доске остаётся мало фигур и каждый ход решает судьбу. Короли выходят из укрытий и начинают сражаться сами».

Григорий

Батька приехал на рассвете. Я стоял на крыльце, смотрел, как его старенькая «Нива» подкатывает к воротам, и чувствовал странное волнение. Мы не виделись почти полтора года. Он уехал, когда я ещё был горячим мальчишкой, который не умел держать себя в руках. А вернулся — когда я стал Хозяином. Настоящим. Таким, каким он хотел меня видеть.

София ещё спала — мы с ней вчера допоздна гуляли по виноградникам, а потом, уже в спальне, она снова проявила инициативу, и я не смог отказать. Теперь она лежала в нашей постели, посапывая, и даже не подозревала, что её будущий свёкор уже здесь. Я не стал её будить. Пусть отдыхает. Ей понадобятся силы — сегодня вечером у нас с ней запланировано кое-что особенное. Я усмехнулся своим мыслям и пошёл встречать отца.

Сергей Николаевич Разумовский выбрался из «Нивы» с той же лёгкостью, с какой делал это десять лет назад. Он постарел, осунулся, но глаза остались прежними — цепкими, всё замечающими. Мы обнялись крепко, по-мужски. От него пахло табаком и полынью, как в детстве.

— Ну, здравствуй, сынок, — сказал он, отстраняясь и разглядывая меня. — Изменился. Возмужал. Седина вон на висках. Это хорошо.

— Здравствуй, бать, — ответил я. — Ты тоже ничего. Держишься.

— А шо мне сделается? — он усмехнулся в усы. — Надя за мной следит, кормит, как на убой. Скоро в дверь не пролезу.

— Проходи в дом. София ещё спит, но скоро встанет. Познакомлю.

— Добро. А пока — пойдём в кабинет. Поговорим. По-нашему, по-мужски.

Я кивнул и повёл его через гостиную. Он оглядывался по сторонам, замечая перемены: новые портреты на стенах, другую мебель, отсутствие старых ковров. Ничего не говорил, только хмыкал. В кабинете я налил ему горилки — себе, как всегда, чай. Он заметил это и приподнял бровь.

— Не пьёшь? — спросил он.

— Не пью, — подтвердил я. — Год уже. Холодная голова нужнее.

— Правильно, — он одобрительно кивнул. — Я сам в твои годы завязал. А потом, после смерти твоей матери, опять сорвался. Но ты держись. Горилка — она не друг. Она только прикидывается.

Мы сели. Батька отпил из стакана, крякнул и уставился на портрет деда. Я крутил перстень на пальце, ожидая, когда он начнёт разговор. Я знал, что он не просто так приехал. Не только ради свадьбы. Он хотел сказать мне что-то важное. И я был готов слушать.

— Я следил за тобой, — начал он наконец. — Дядько докладывал. И Катя рассказывала, когда звонила. Ты прошёл через ад, Гришка. Через такой ад, что я, признаться, боялся — не выдержишь. Сломаешься. А ты выстоял.

— Было близко, — признался я. — После смерти Аньки я чуть не ушёл в запой. Три дня пил, не просыхая. Видел её. Она мне являлась.

— Знаю, — он кивнул. — Мне тоже твоя мать являлась. Долго. До сих пор иногда приходит во сне.

Я поднял на него глаза. Он редко говорил о матери. Слишком больно было. Но сейчас, видимо, время пришло.

— Как ты справился? — спросил я.

— Никак, — он пожал плечами. — С годами боль притупляется, но не уходит. Ты просто учишься с ней жить. И ты научишься. У тебя теперь новая жена. Молодая, красивая. Дядько говорил, она с характером.

— С характером, — я невольно улыбнулся. — Ещё каким. Вчера закатила мне скандал из-за того, что я не дал ей поехать со мной на переговоры. Говорит: «Я твоя жена, а не комнатная собачка».

Батька расхохотался — низко, раскатисто.

— Вся в нашу породу! — выдал он, отсмеявшись. — Твоя мать такая же была. Я ей как-то запретил ездить на скачки — она взяла и сама поехала, без охраны, без ничего. Я потом орал, а она стояла и улыбалась. «Ну что, — говорит, — поорал? А теперь иди чай пить». Я и пошёл.

Я представил эту сцену и тоже засмеялся. Мы сидели в кабинете, два взрослых мужика, и ржали, как кони. Отец и сын. Два Хозяина. Два короля, что вышли из укрытий.

— Ты сделал то, чего я не смог, — сказал он вдруг серьёзно. — Ты сохранил честь. Я… я был слаб, Гриша. После смерти матери я отпустил вожжи. Старая гвардия делала что хотела. Я закрывал глаза на многое. А ты — ты навёл порядок. Убрал предателей. Похоронил врагов. И при этом не запятнал руки лишней кровью. Я горжусь тобой.

— Я сделал это ради семьи, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Ради Кати. Ради матери. Ради Геры. И ради моей Анны. Я должен был. Иначе их смерть была бы напрасной.

— Не была, — он покачал головой. — Они погибли, но их смерть не напрасна. Ты вырос, стал сильнее. У тебя теперь новая семья. Скоро дети пойдут. И ты передашь им то, чему научился сам. Это и есть жизнь, Гришка. Мы — мужики. Мы — Разумовские. На Кубани без силы никак. Но сила — это не только кулаки. Это ещё и ум. И сердце. Ты всё это сохранил.

Я молчал, переваривая его слова. Перстень холодил палец. За окнами шумели виноградники. Я думал об Анне, о Гере, о всех, кого потерял. И о тех, кто остался. О Кате, которая прошла свой путь и стала Вяземской. Об Иване, который из ледяного принца превратился в друга. О Софии, которая вернула меня к жизни.

— Я люблю её, бать, — сказал я тихо. — Софию. Не так, как Аньку. По-другому. Но люблю.

— Это хорошо, — он кивнул. — Анна навсегда останется с тобой. В твоём сердце. Но жизнь продолжается. И ты должен жить. Не выживать — жить. По-настоящему.

— Я живу, — сказал я. — Благодаря ей.

Отец встал, обошёл стол и обнял меня. Крепко, по-мужски. Я обнял его в ответ. Так мы стояли — два Хозяина, два Разумовских, и молчали. Слова были не нужны.

Потом мы вышли на веранду. София уже проснулась, вышла к нам в лёгком платье, с распущенными волосами. Она улыбнулась и чуть смутилась, увидев гостя. Я представил их друг другу, и батька одобрительно хмыкнул.

— Красивая, — сказал он мне вполголоса, пока София наливала чай. — И взгляд умный. Хорошая жена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я знаю, — я улыбнулся.

Они разговорились, и я смотрел на них, слушал их смех и думал: вот оно, счастье. Не такое, как я представлял. Но настоящее. Моё.

Вечером, когда отец уехал, а София уснула в моих объятиях, я лежал и думал о его словах. «Мы — мужики. На Кубани без силы никак». Да, это правда. Но сила — это не только то, что в кулаках. Это то, что в сердце. И я, кажется, наконец нашёл баланс.

Я поцеловал Софу в макушку и закрыл глаза. Завтра будет новый день. И я встречу его с чистой совестью и холодной головой. Потому что я — Хозяин. И я — счастлив. Наконец-то. По-настоящему. До конца.

Глава 26. Свадьба на винограднике

Партия считается выигранной, когда поставлен мат. Но иногда победа — это не мат. Это просто новый дебют.

Григорий

Мы с Софой уже полгода как женаты, но официальную свадьбу решили сыграть только сейчас — она хотела, чтобы всё было красиво, по-настоящему. Я не спорил. После всего, что она для меня сделала, после того, как вернула меня к жизни, я готов был выполнить любой её каприз.

Виноградник, где мы решили провести церемонию, был тем самым местом, где когда-то моя сестра Катя впервые поцеловалась с каким-то местным парнишкой, отец его потом отправил далече. Я знал это, но никогда не придавал значения. А София, когда я показал ей это место, сказала, что оно идеально. «Здесь всё дышит любовью», — заявила она. Я не стал спорить. В конце концов, она права.

И вот теперь я стоял под старой лозой, увитой лентами, и ждал, когда она появится. Вокруг собрались все: Катя с Иваном, их сын крутился у ног, Вера с маленьким Герасимом на руках, Андрей и Алина. Все кланы, все семьи. Моя семья. Наша семья. И я чувствовал себя... полным что ли. Цельным.

Она вышла из-за поворота, и у меня перехватило дыхание. Белое платье, простое, но элегантное, облегало её фигуру. Волосы распущены, на голове венок из виноградных листьев. Она шла, улыбаясь, и я видел только её. Только её.

Церемония была короткой. Священник говорил слова, мы повторяли клятвы, но я почти не слышал его. Я смотрел на Софию и думал только о том, как бы скорее снять с неё это чёртово платье. Она, кажется, чувствовала то же самое — её глаза горели, и она то и дело бросала на меня взгляды, от которых у меня всё сжималось.

Когда мы обменялись кольцами и нас объявили мужем и женой, выдохнул. Гости захлопали, закричали поздравления. Я взял бокал и поднял его.

— За тех, кто жив и кто не дожил, — сказал я. — За семью.

Все выпили. И начался праздник. Подавали закуски, лилось вино, играла музыка. Казаки танцевали, молодёжь веселилась. Я обходил гостей, принимал поздравления, но взглядом постоянно искал Софу. Она была в центре внимания, смеялась с Катей, обнималась с Верой, но когда наши глаза встречались, я видел в её взгляде то же нетерпение, что сжигало меня.

Наконец, когда стемнело и зажглись фонари, она подошла ко мне и, взяв под руку, прошептала:

— Пойдём в погреб. Мне не нравится вино, что подали к нашему столу.

Я удивлённо посмотрел на неё, но спорить не стал. Мы спустились по каменным ступеням в старый винный погреб. Здесь было прохладно и тихо, только лампы тускло освещали дубовые бочки и стеллажи с бутылками.

— Какое вино ты хочешь? — спросил я, поворачиваясь к ней.

— А нет, с вином всё ок, — она улыбнулась и подошла к дегустационному столику. Потом, глядя мне прямо в глаза, задрала подол своего свадебного платья. — Давай по-быстрому, а? Иначе я умру от возбуждения.

— Охренеть, — прошептал я, расстёгивая ремень. — Мне досталась лучшая жена!

— Ты даже не представляешь, насколько, — она подмигнула и оперлась руками о столик, чуть прогнувшись. Этот вид — её обнажённые бёдра, кружевные трусики, которые она предусмотрительно сдвинула в сторону, — ударил мне в голову похлеще самого крепкого вина. Я шагнул к ней, одним движением высвободил возбуждённую плоть и, не тратя времени на прелюдии, резко вошёл в неё.

— Да! — выдохнула она, запрокидывая голову. Я двигался быстро, яростно, без тени нежности. Это был животный, первобытный секс — мы трахались, как дикие звери, в винном погребе, пока наверху гремела музыка и веселились гости. Она стонала, я рычал ей в ухо, чувствуя, как напрягается каждая мышца в её теле. Вокруг нас покачивались пыльные бутылки, и я краем глаза заметил, как одна из них опасно накренилась.

— Блин, Соф, мы чуть не разбили «Мускат» девяносто восьмого, — прохрипел я, не сбавляя темпа.

— К чёрту «Мускат»! — простонала она и выгнулась ещё сильнее. Я чувствовал, как её тело начинает содрогаться, и это подтолкнуло меня к краю. Она кончила с громким криком, и я, не в силах больше сдерживаться, излился в неё. На несколько мгновений мы замерли, тяжело дыша, а потом она тихо рассмеялась.

— Ну вот, — прошептала она, поправляя платье. — Теперь можем возвращаться.

— Ты невероятная, — выдохнул я, застёгивая брюки. — Знал бы кто, чем мы тут занимались...

— Никто не узнает, — она подмигнула и, схватив с полки первую попавшуюся бутылку, сунула её мне в руки. — Вот, держи. Скажем, выбирали вино.

— Долго же мы его выбирали, — усмехнулся я.

— Зато выбрали лучшее, — она поцеловала меня в щёку, и мы, держась за руки, поднялись обратно к гостям.

Обняв жену за талию, повёл её танцевать. Гости ничего не заметили. Или сделали вид, что не заметили. Какая разница? Это был наш день. Наша свадьба. И мы были счастливы. По-настоящему. До конца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог. Хозяин Кубани

В шахматах нет слова „конец“. Есть „мат“, „пат“, „ничья“. Но настоящие гроссмейстеры знают: после любой партии можно расставить фигуры заново. И начать новую игру. С теми же фигурами. Но с другой стратегией.

Григорий

Три года. Три года прошло с тех пор, как я стоял на коленях в пыли и держал на руках бездыханное тело моей Анны. Три года, как я похоронил друга и вырвал сердце из груди того, кто его убил. Три года, как я пил горилку, не просыхая, а потом бросил. Три года, как я снова научился улыбаться. И всё это время рядом со мной была она. Софа. Моя жена. Моя королева.

Я стоял на крыльце усадьбы, пил кофе и смотрел, как солнце поднимается над виноградниками. Кофе был горячим, чёрным, без сахара — как я любил. Вдалеке шумели лозы, птицы пели, и воздух пах летом, землёй и чем-то ещё — может, счастьем. Я не знал точно. Я вообще перестал анализировать счастье. Просто принимал его, как принимал когда-то боль. Всё в этой жизни имеет свою цену. И я свою заплатил сполна.

На веранду вышла София. Она держала на руках нашего сына — крошечный свёрток, который тихо посапывал, уткнувшись в её грудь. Ему было всего три месяца. Я назвал его Сергеем, в честь батьки. София сначала хотела Александром, но я настоял. Батька заслужил, чтобы его имя жило. И когда я сказал ему об этом — старик, бисов сын, чуть не прослезился. Хотя виду не подал, конечно. Он же Разумовский.

— Доброе утро, Хозяин, — София улыбнулась, и на её щеках появились те самые ямочки, от которых я до сих пор терял голову.

— Доброе, — я подошёл, обнял её за талию и поцеловал в висок. — Как спалось?

— Твой сын, — она чуть нахмурилась. — Решил, что три часа ночи — самое время для прогулки. Так что спалось так себе.

— Дай мне его, — я протянул руки, и она осторожно передала мне свёрток. Серёга завозился, приоткрыл глаза — серые, как у матери, и снова засопел. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. Мой сын. Моя кровь. Моё продолжение.

— Ты с ним такой нежный, — заметила София, прижимаясь к моему плечу.

— Только с ним, — я усмехнулся. — И с тобой. Для остальных я — грозный дон.

— Знаю, — она улыбнулась. — Именно поэтому я тебя и люблю.

Со двора донёсся радостный визг, и я обернулся. По траве, спотыкаясь, бежал Герасим — сын Геры и Веры. За ним, размахивая руками, мчался Дядько, изображая страшного медведя. Парень заливался смехом, и его светлые волосы — вылитый отец — развевались на ветру. Вера привезла его погостить на пару недель, и я был рад. Этот мальчик был частичкой моего друга. Частичкой, которая осталась жить.

— Дядя Гриша! — закричал Герасим, увидев меня. — Смотри, я от медведя убегаю!

— Вижу, — я кивнул. — Ты молодец. Только не споткнись о корень.

— Не споткнусь! — он снова завизжал и побежал дальше.

Я смотрел ему вслед и думал о Гере. О том, как он сидел на этом самом крыльце с сигаретой, улыбался и говорил: «Жизнь, знаешь ли, удивительная штука». Он был прав. Удивительная. И жестокая. И прекрасная. Одновременно.

У ворот зашумел мотор. Я поднял голову и увидел, как к усадьбе подъезжает чёрный внедорожник. Из него вышли Иван и Катя. Она держала на руках их младшую дочку, которой только исполнился год, а старший сын — ему уже четыре с половиной, — выскочил первым и побежал к Герасиму. Иван помог Кате выйти, и она, заметив меня, помахала рукой.

— Принимай гостей, братец! — крикнула она, и я пошёл их встречать.

Мы обнялись. Иван, как всегда, был сдержан — только уголки губ чуть дрогнули, что у него означало бурную радость. Катя обняла меня крепко и долго, и я чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от эмоций.

— Ты стал совсем седым, — сказала она, отстраняясь и разглядывая меня.

— А ты стала ещё красивее, — парировал я. — Иван, ты там следи за ней. Такую жену уведут.

— Пусть попробуют, — ответил он спокойно, и я знал — он не шутит. Ледяной принц никуда не делся. Просто стал отцом семейства. Но горе тому, кто попробует тронуть его семью.

Мы прошли в дом. София хлопотала на кухне, Вера помогала ей. Дети носились по двору. За столом мы говорили о делах, о планах, о будущем. Клан Разумовских креп, порты работали, виноградники давали урожай. Я был Хозяином. Настоящим. Таким, каким меня хотел видеть батька.

После обеда мы вышли на веранду. Я стоял, опираясь на перила, и смотрел на виноградники. София подошла сзади и обняла меня.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том, что я всё-таки счастлив, — ответил я, не оборачиваясь. — Странно, да?

— Нет, — она поцеловала меня в плечо. — Ты заслужил. Мы все заслужили.

Я повернулся и прижал её к себе. Моя жена. Моя королева. Моя жизнь.

— Ты знаешь, — сказал я, глядя ей в глаза, — я раньше думал, что сила — это кулаки. Возможность убить, раздавить, уничтожить. А теперь я знаю: сила — это вот это. Семья. Дети. Люди, которых ты любишь и которые любят тебя. И пусть только кто-то попробует это отнять. Пусть только попробует.

— Не попробует, — она улыбнулась. — Все знают, что с Хозяином Кубани шутки плохи.

— Вот именно, — я усмехнулся и поцеловал её.

Солнце клонилось к закату. Где-то вдалеке лаяли собаки, и ветер шевелил виноградные лозы. Я стоял на своей земле, держал в объятиях свою жену и знал: всё было не зря. Потери, боль, кровь — всё это привело меня сюда. К этому моменту. К этой жизни.

Я — Григорий Разумовский. Хозяин Кубани. И так будет всегда. Пока я жив. Пока жив мой сын. Пока живёт наш род. Наш клан.

Шах и мат. Партия окончена. Но игра продолжается. Всегда продолжается. И я в ней — король. До самого конца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец