Санта-Муэрте: страсть по-мексикански. Серия: Рабыня страсти фильм

Глава 1. Обратный отсчет

– Просыпайся, ублюдок чертов! – я наставила на него его же пистолет и щелкнула предохранителем.

Он нехотя открыл сначала один глаз, потом второй. Ехидная улыбка, вечно игравшая на его губах, медленно, но уверенно стиралась по мере того, как он осознавал происходящее.

– Воу-воу, полегче, детка! Эта штука, может выстрелить!

– Ты, правда, думаешь, что дочка босса картеля не умеет стрелять? – я подняла пистолет чуть выше и выстрелила в раму картины, висящей над кроватью. Кусок дерева щелкнул его по голове, и он поморщился. – Объясни, откуда эти разводы? Только не говори, что это моя кровь, я знаю, как она должна выглядеть! – я указала дулом на перепачканные простыни и подушки.

Он приподнялся и обернулся, провел пальцем по грязной ткани, и я увидела, как размылись и подстерлись татуировки на его шее и спине.

– Хм, кажется, вчера ночью ты заставила меня попотеть.

Удивительное самообладание, мне не знакомое.

– Куда делись твои татуировки?! Кто ты, черт возьми?! Отвечай, иначе я отстрелю тебя яйца! – я прицелилась, куда сказала. – У тебя есть три секунды, чтобы сказать правду.

– Неужели все было настолько плохо? – он продолжал со мной шутить, зря, очень зря.

– Раз!

– Ладно-ладно. Хорошо. Я все расскажу. – он поднял руки. – Эвита, я…

***

За две недели до этого

Солнце разливалось по старому университетскому двору тягучим медом. Воздух был густым от запаха перегретой пыли, цветущих кустов бугенвиллии и человеческого пота – сотни выпускников в черных мантиях переминались с ноги на ногу, ожидая заветных слов декана. Ветви старых колониальных арок, покрытых трещинами и мхом, отбрасывали рваные тени на каменные плиты. Где-то неподалеку журчал фонтан – его вода казалась единственной прохладой в раскаленной докрасна Гвадалахаре.

Я стояла в очереди и чувствовала, как тяжелая мантия липнет к спине. Академическая шапочка с черной кисточкой, которая при каждом движении била меня по виску, начинала раздражать несмотря на всю свою торжественность. Четыре года я мечтала о той минуте, когда меня назовут по имени, и я сделаю шаг вперед под аплодисменты. Теперь эта минута была невероятно близка, и я ждала ее с нескрываем нетерпением.

На импровизированной сцене у фонтана стоял декан факультета – пожилой сеньор с седой бородой, в красно-золотой мантии университета. Его голос, усиленный динамиками, разносился над площадью, перекрывая гул толпы. Он называл имена. Одно за другим. Вокруг вспыхивали камеры, родители свистели, дети бегали между ног выпускников. Гвадалахара праздновала выпуск новых искусствоведов, художников, музыкантов, философов и литераторв.

– Эва Кастильо де ла Вега, с отличием! – провозгласил декан, и мое сердце забилось чаще.

Я вышла вперед, чувствуя, как мантия развевается на ветру. Каблуки цокали по камню – слишком громко, как мне казалось. Декан улыбнулся, вручая мне красную папку с золотым тиснением. Я взяла ее, и пальцы сжались с такой силой, что костяшки побелели. В этой папке была моя душа. Четыре года. Бессонные ночи над работой о братстве Прерафаэлитов, споры с преподавателями о символизме картин, бесконечное перечитывание Рескина и Уайльда. Все это теперь было в ее руках.

Я повернулась к зрителям, и аплодисменты накрыли меня волной. В первом ряду я увидела своих подружек – Валентину и Софию. Они тоже были в мантиях и академических шапочках, их лица сияли. Валентина, высокая и яркая, с копной крашеных рыжих кудрей, размахивала своим дипломом, как флагом на матче. София, миниатюрная и серьезная, с длинными темными волосами, плакала, но улыбалась, прижимая красную папку к груди.

Мы учились на одном потоке. Вместе ночевали в библиотеке, вместе истерили перед экзаменами, вместе пили дешевое вино и клялись, что покорим мир искусства. И вот мы сделали это. Все трое получили дипломы с отличием.

– Эвита, иди сюда! – заорала Валентина, выбегая вперед. – Давайте сфоткаемся вместе!

Она схватила меня за руку и потащила к фонтану. Мы втроем обнялись. Валентина сунула телефон в руки какому-то прохожему и закричала:

– Снимай на счет три!

Мы засмеялись и подкинули наши шапочки вверх. На снимке мы выглядели как три сумасшедшие пророчицы в черных рясах. Валентина тут же выложила фото в соцсеть с подписью: «Мы – искусство, чуваки».

– Мы гении! – София поправила очки. – Теперь официально можем кривиться в музеях и говорить, что «это плохо» с умным лицом.

– Мы поедем покорять Нью-Йорк! – подхватила я. – Метрополитен, МОМА, галереи в Челси. А потом вернемся сюда и откроем собственную выставку. Я уже вижу название: «Три ведьмы современного искусства».

– О да! Но сначала – вечеринка, – Валентина щелкнула пальцами. – Я заказала столик в «Кафе дель Арте». Там сегодня живая музыка – группа, которая играет боливийский рок. Маргарита по акции. Ты обязана напиться до состояния «Офелия, но живая и с дипломом».

Я открыла было рот, чтобы ответить «да». Представила теплый вечер, террасу с огнями, звон бокалов, смех. Мы будем сидеть до полуночи, говорить о Тернере, о том, как мы поступим в магистратуру, об общих планах. Я хотела танцевать, и я заслужила натенцеваться до упаду.

Но в этот момент я заметила темную фигуру в арке. Черный костюм, который даже в такую жару сидел безупречно. Квадратная челюсть, стрижка ежиком, бессмысленный взгляд человека, который привык ждать. Хесус. Мой личный водитель. И, по совместительству, шпион моего отца.

Он стоял неподвижно, скрестив руки, и смотрел на меня. Взгляд был безмолвным приказом: «Тебе пора».

Улыбка сползла с моего лица, как будто ее стерли влажной тряпкой. Валентина проследила за моим взглядом и вздохнула:

– О, нет. Только не он. Ты обещала, что сегодня вечер твой!

— Я так думала, – ответила я сквозь зубы. – Но отец, видимо, решил, что диплом – это не повод для радости.

– Этот человек всегда портит настроение, – проворчала София.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я подошла к Хесусу. Он не поздоровался. Никогда не здоровался.

– Сеньорита, босс приказал доставить вас домой немедленно.

– Что-то случилось? – спросила я, хотя знала, что он все равно не скажет правды.

– Я просто выполняю приказ, сеньорита.

Я повернулась к подругам. Валентина уже приготовилась бунтовать – она всегда была моей защитницей, но я остановила ее жестом.

– Девочки, простите. Он, видимо, хочет обсудить что-то важное. Я позвоню, как только смогу.

Валентина обняла меня, шепнула на ухо: «Если он тебя обидит –— только скажи, я приеду с бензопилой». София поцеловала в щеку и помахала своим дипломом.

– Мы будем пить за тебя! – крикнула она вслед.

Я поправила мантию, сняла шапочку – церемония уже закончилась – и пошла за Хесусом. Мы вышли за университетские ворота, и город Гвадалахара встретил меня вонью выхлопных газов, гудками клаксонов и криками уличных торговцев. Я сжала диплом, как талисман, и почувствовала, как внутри нарастает холод. Отец вряд ли вызвал меня домой просто так, чтобы сказать «молодец». Он никогда не делал этого.

Черный джип с тонированными стеклами ждал у тротуара. Хесус открыл дверь, и я нырнула в прохладную кожаную темноту салона. Я откинулась на сиденье и уставилась в окно, наблюдая, как город уплывает назад. Яркие фасады зданий, реклама текилы, группки людей на перекрестках. Гвадалахара была полна жизни, но я чувствовала себя отделенной от нее пуленепробиваемым стеклом.

Мысли путались. Я перебирала в голове все возможные причины поспешного вызова. Может, отец наконец согласился отпустить меня в магистратуру? Может, он решил инвестировать в мой проект? Или, наоборот? Я знала его характер: он был человеком, который никогда не ничего не делал просто так.

Особняк вырос передо мной, как белая крепость. Кованые решетки с узорами, высокие пальмы, ровные газоны – все идеально, как на фотографии в журнале про богатых людей.

Я вышла из машины и зашла внутрь. В доме пахло деревом, полиролью и розовым маслом – мама когда-то любила этот запах, теперь он был единственным напоминанием о ней. Тяжелые портьеры, массивная лестница с резными балясинами, старинные картины на стенах – вся эта нарочитая роскошь давила на плечи.

Я прошла к кабинету отца, в самое дальнее крыло. Дверь была приоткрыта, и я услышала его голос – низкий, холодный, с той стальной нотой, которая заставляла подчиненных судорожно сглатывать.

– …я сказал, что это решено. Она узнает сегодня. Все остальное – детали.

Я толкнула дверь и вошла.

Сеньор Эмилио Кастильо дела Вега сидел за массивным дубовым столом. На стене позади него висел портрет его отца, моего деда, с такой же хищной улыбкой. В кабинете царил полумрак – шторы были задернуты, но сквозь щели пробивался оранжевый свет. Пахло дорогим табаком и старой бумагой. Мои каблуки громко стучали по паркету.

– Сядь, – сказал он, нажимая кнопку отбоя на телефоне. У него был кнопочный, с крутой защитой, чтобы никто не отследил. Я с трудом выпросила у него смартфон, месяц его айтишники над ним возились, чтобы сделать максимально безопасным и, наверняка. Чтобы натыкать маячков и программ слежки для моего контролирующего папочки.

Я села в кожаное кресло, положив диплом на колени. Он откинулся и посмотрел на меня:

– Твое обучение окончено. Поздравляю.

– Спасибо, – ответила я с вызовом. Я ждала продолжения – на слове «окончено» он сделал странный акцент.

– Мне доложили, что твоя работа была оценена очень высоко. Ты умная девочка. Я всегда это знал.

– Но ты даже не улыбнулся, – заметила я. – Что-то не так?

Он вздохнул. Встал и подошел к окну, отодвинул штору и некоторое время смотрел на сад.

– Через два месяца, в конце лета, – сказал он, не оборачиваясь. – У тебя будет свадьба.

Я не сразу поняла. Его слова повисли в воздухе, как камень на краю скалы, который вот-вот упадет и раздавит все.

– Что? – переспросила я. – Какая свадьба?

– Твоя. Ты выходишь замуж за Андреса Наварро. Сына моего колумбийского партнера. Мы с ним уже обо всем договорились.

Я вскочила. Диплом упал на пол, раскрывшись на первой странице с золотыми буквами. Я не обратила на это внимания.

– Ты шутишь, да? Это какой-то розыгрыш?

– Я не шучу, Эвита. Андрес – достойный человек. Этот брак скрепит наш союз с колумбийцами. Мы контролируем логистику, они – товар. Две семьи станут одной.

– Да плевать мне на вашу логистику! – закричала я. – Я даже не видела его! Я не хочу замуж! Я хочу учиться! Я подала заявку в Колумбийский университет, а не в Колумбию! Ты, наверное, что-то перепутал, папа!

– Твоя заявка аннулирована, – спокойно сказал он.

Земля ушла у меня из-под ног.

– Что?

– Я связался с приемной комиссией. Сказал, что ты передумала. Ты не поедешь в Нью-Йорк. Ты останешься здесь и выйдешь замуж.

Я смотрела на него и видела чужого человека. Отец, который всегда был для меня авторитетом, теперь стал врагом.

– Ты не имеешь права!

– Имею, – отрезал он. – Я твой отец. Я долго потворствовал твоим играм, оплачивал их. Пришла пора повзрослеть и принять очевидное. Ты женщина – и твой диплом не имеет никакого смысла. Разве что, ты сможешь воспитать умных детей, как это сделала твоя мать.

– Я не могу поверить в то, что ты говоришь!

– Сядь! – рявкнул он, и голос его стал металлическим.

Я не села. Я стояла, сжимая кулаки, и чувствовала, как слезы подступают к глазам, но не давала им пролиться. Я не должна была показывать ему слабость, никому не должно была.

– Ты даже не спросил меня. Ты продаешь меня, как скотину, ради гребанных миллиардов. Мама бы ни за что не позволила этому случиться!

Это было запрещенное слово. Я знала, что нельзя упоминать маму. Но я сорвалась.

Отец побледнел, потом побагровел. Подошел ко мне так стремительно, что я отшатнулась. Его рука взлетела, но удара не последовало – он сдержался, но его глаза пылали яростью.

– Никогда больше не смей произносить ее приплетать! – прошипел он. – Твоя мать была прекрасной женщиной, и если бы она была жива, она поняла бы, что значит долг. А ты – неблагодарная эгоистка.

Он вернулся к столу и нажал кнопку интеркома.

– Пусть зайдет Тьяго.

Через минуту дверь открылась, и в кабинет вошел человек. Он был молод, до тридцати, очень высокий и мускулистый. Черная рубашка, черный костюм, черные туфли, очень короткая стрижка и татуировки картеля, покрывающие все тело, шею и даже заходящие на лицо – очередной папочкин пес. Поставить рядом с Хесусом – не отличишь. Его лицо было столь же непроницаемым, как и у моего водителя – тёмные глаза смотрели в пустоту, никаких эмоций. Он был как статуя, бесстрастный и почти неживой.

– Это Тьяго, – сказал отец. – Он будет твоим телохранителем до свадьбы. Он будет с тобой везде, где бы ты ни была. Т

– Ты хотел сказать надзиратель? – спросила я, переведя взгляд на отца. – Боишься, что я сбегу?

– Есть люди, которые хотят сорвать свадьбу. Враги колумбийцев. Они могут попытаться добраться до тебя. Тьяго опытный боец, он не даст тебя в обиду.

– Очередной пес, – бросила я с презрением. – Солдат с набитой мордой и полным отсутствием мозгов.

Тьяго не шелохнулся. Его взгляд остался пустым. Меня это разозлило еще больше – я хотела задеть его, вывести из равновесия, но он был глух.

– Выйди, Тьяго, – приказал отец. Тот по-военному развернулся и бесшумно вышел, прикрыв дверь.

Отец продолжил:

– Есть еще кое-что, – он несколько замялся, что было ему несвойственно. Тема, похоже, была не из легких. Согласно традициям, ты должна сохранить себя до брака. Иначе ты меня опозоришь. Надеюсь, с этим все в порядке? Если ты вдруг оступилась, мы должны успеть принять меры.

– Серьезно? – я переспросила с отвращением. – Я что, товар, который проверяют на целостность упаковки?

– Эва, я должен знать.

– Если это единственный способ избежать свадьбы, – сказала я медленно, смакуя каждое слово, – я сделаю все, чтобы потерять девственность еще до завтра. – я положила склонилась над столом, вставила средний палец в сомкнутые губы и вытянула его с характерным звуком.

Отец взорвался, схватил со стола массивное пресс-папье и швырнул его в стену. Если бы он хотел меня убить – не промахнулся бы. Но я была его единственной дочерью, а потому пострадали только шелковые обои.

– Знаешь что? Мне даже не нужно искать кого-то на стороне. Ты сам предоставил мне идеальный вариант. Твой новый пес, Тьяго, выглядит достаточно здоровым, чтобы доставить мне удовольствие. Может быть, я пересплю с ним. Прямо сегодня, пока ты будешь обсуждать свои сделки.

– Ты наивная дурочка, Эвита, – прошипел отец. – Тьяго – лучший из моих людей. Я лично проверял его верность и преданность. Он скорее застрелится, чем позволит тебе себя соблазнить. Ты для него – только объект охраны, а не женщина. Так что не надейся. Он не прикоснется к тебе даже под дулом пистолета, – он ухмыльнулся. – А теперь вон отсюда! И перестань тешить себя иллюзиями. Если ты только посмеешь посмотреть в сторону чужого мужчины – я велю своим врачам зашить тебя наглухо до самой свадьбы. Ты меня поняла?

Отец перешел все границы. Но я не убежала в слезах. Я медленно подняла с пола свой диплом и медленно вышла, громко хлопнув дверью. Тьяго стоял за ней. Прислонившись спиной к стене. Он, конечно, все слышал, но его лицо осталось каменным, как и полагается верному псу.

Глава 2. Попытка

Я лежала на кровати в своей спальне, и прохладный шелк простыней скользил по моим голым ногам, оставляя за собой едва ощутимые дорожки холода. За окнами сгущались сумерки, небо окрасилось в густой фиолетовый цвет, похожий на вчерашний синяк. Где-то вдалеке лаяли собаки, слышался гул машин, но здесь, в моей золотой клетке, царила тишина. Идеальная, гнетущая тишина, которая давила на уши, заполняла легкие и заставляла сердце биться медленнее, словно время застыло навсегда.

Отец не запретил мне выходить из дома, ведь в конце концов, я должна была готовиться к свадьбе, по его словам. Единственное условие – везде и всегда быть только с Тьяго, ах да, и никаких других мужчин на расстоянии пушечного выстрела, разумеется. В общем, условия были такими, что я выбрала добровольное заточение. Во всяком случае, в мою комнату папин верный пес заходить не имел права, и я могла не лицезреть его каменную морду.

Я перевернулась на бок, подтянула колени к груди и уставилась в телефон. Экран тускло светился в полумраке. Я листала ленту соцсети уже, наверное, второй час. Пальцы двигались автоматически и бездумно.

Я стремительно пролистывала чужие жизни: кто-то путешествовал по Европе, кто-то влюблялся, кто-то просто жил, не зная, что такое быть проданной, как товар. Валентина еще вчера выложила сторис из «Кафе дель Арте» – бокал маргариты, ее смех, София махала рукой, и подпись: «За Эвиту, которая не с нами». Я почувствовала укол вины и тоски. Я должна была быть с ними. Мы собирались обсуждать наши планы, наши мечты, наше общее будущее. Вместо этого я оказалась здесь, запертая, как принцесса из средневековой легенды, только вместо дракона был собственный отец, а вместо рыцаря – татуированный робот за дверью, который, по словам отца, скорее застрелился бы, чем прикоснулся ко мне.

Я перевела взгляд на стены комнаты. Здесь висели мои любимые репродукции – «Офелия» Милле, «Венера с зеркалом» Веласкеса, «Поцелуй» Климта. Я смотрела на них тысячу раз, но сейчас они казались мне насмешкой. Офелия, утопающая в воде, – вот кем я себя чувствовала. Красивая, трагичная, обреченная. Я вспомнила свою мать. Когда она была жива, эта комната была полна света. Она садилась со мной на кровать и рассказывала о картинах, о том, что искусство – это побег от реальности. Теперь реальность догнала меня, и бежать было больше некуда. Мама всегда говорила: «Никогда не позволяй мужчинам решать твою судьбу». И вот я позволяю. Только не мужчине – отцу. И если бы мама была жива, она бы выцарапала ему глаза за такую сделку. Но ее нет. И я совсем одна.

Я уставилась в потолок, пытаясь придумать план. Свадьба через два месяца. Я не могу ждать так долго. Я должна действовать сейчас. Но как? Отец контролирует каждый мой шаг, охрана повсюду, а этот Тьяго стоит за дверью, словно цербер. Он не спит, кажется, никогда. Я слышала его дыхание даже ночью. Он не отходил от моей комнаты ни на минуту. Как я могу сбежать, если он всегда рядом?

Я уже почти заснула, когда в ленте всплыло новое видео от Пабло, моего соседа. Вернее, сына наших соседей – семейства, владеющего сетью отелей по всей Мексике. Пабло был типичным прожигателем жизни. Он учился со мной в одном университете, но на другом факультете, и я всегда считала его пустым местом. Слишком самоуверенный, слишком громкий, слишком... Слишком весь из себя.

Но на его видео горели огни, сверкал бассейн, из динамиков орал реггетон, и толпа полуголых людей танцевала как в последний раз. Надпись гласила: «Вечеринка у бассейна. Всех жду. Без правил». Видео длилось всего пятнадцать секунд, но за эти секунды я увидела достаточно: море текилы, девушек в бикини и парней, которые смотрели на них как на добычу. В голове у меня тут же вспыхнула идея, от которой закружилась голова.

Я села на кровати. Сердце забилось быстрее, а кровь прилила к щекам. Это был шанс. Возможность сбежать, хоть на несколько часов, из этого ада. И не просто сбежать – использовать ситуацию. Я вспомнила вчерашний разговор с отцом. Его лицо, когда он сказал, что я должна быть девственницей. Его спокойную уверенность в том, что Тьяго неприступен. «Он скорее застрелится, чем позволит тебе себя соблазнить». Что ж, пусть. Он не единственный обладатель члена на этой земле.

Что, если я найду кого-то другого? Кого-то, кто не откажет? Кого-то, кто не будет верен отцу? Пабло не подходил – меня от него тошнило. Но на его вечеринках всегда было полно посторонних парней. Пьяных, наглых, готовых на все, нередко симпатичных и даже не тупых. Я могла выбрать кого угодно. Лишиться девственности сегодня, и тогда свадьба стала бы невозможна. Отец не смог бы выдать меня замуж, если бы я была «испорчена». Традиции нарушены, сделка под угрозой. И пусть он злится, пусть угрожает подвалом – это лучше, чем выйти замуж за незнакомца и стать вещью в чужой семье. В чужой стране. Далеко от всего, что я любила.

Я встала с кровати, и мои ноги коснулись прохладного деревянного пола. Я подошла к гардеробной – целой комнате, забитой дорогой одеждой, которую я редко носила, потому что мне некуда было ее носить. Я провела рукой по вешалкам, перебирая платья. Розовое? Слишком невинное. Белое? Еще хуже. Черное? Да. Маленькое черное платье, которое я купила в прошлом году в Мехико, но так ни разу и не надела. Оно облегало тело как вторая кожа, открывало плечи и спину, а юбка заканчивалась там, где начинались самые опасные мысли.

Я надела его. Ткань скользнула по бедрам, по талии, подчеркнув каждый изгиб. Я посмотрела на себя в зеркало. Темные волосы распущены, в глазах вызов, на губах – алая помада, которую я нанесла с особой тщательностью. Сегодня я не буду покорной дочерью. Сегодня я буду хищницей. Сегодня я выберу свою судьбу сама.

Я взяла сумочку, проверила, что там есть пульт от машины и телефон. Туфли на высоком каблуке делали меня выше и увереннее. Я была готова.

Моя комната находилась на первом этаже, прямо у сада. Окно было большим, французским, с деревянными рамами. Я открыла его бесшумно – рамы были старые, но смазаны, спасибо садовнику, который любил порядок. В комнату ворвался запах ночного жасмина, влажной земли и травы. Я перекинула ногу через подоконник, цепляясь каблуком за траву, и приземлилась на газон. Трава зашуршала под ногами. Лунный свет серебрил листья, и я видела каждый кустик, каждую тень. Вокруг было тихо, только цикады стрекотали, да где-то вдалеке слышались голоса охраны у ворот. Я кралась вдоль стены, прячась за кустами бугенвиллии с их яркими лиловыми цветами, которые в темноте казались почти черными, и добралась до гаража. Сердце колотилось, как бешеное. Но чувство опасности опьяняло меня больше, чем любая текила. Это был адреналин свободы, пусть и временной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я нажала кнопку на брелоке, фары моего ламборгини мигнули, двери открылись с мягким шипением. Я села за руль, чувствуя, как кожаное сиденье обняло мое тело, как двигатель проснулся с низким, урчащим звуком, похожим на рык дикого зверя. Я нажала на педаль газа и выехала из гаража на подъездную дорожку.

Но не успела я разогнаться, как в окно постучали. Резкий, требовательный стук. Я вздрогнула, и моя нога сорвалась с педали. Я повернула голову и увидела Тьяго. Он стоял у моей двери, его лицо, как всегда, было каменным, но в глазах я заметила тень раздражения. Он не улыбался. Он, наверное, никогда не улыбался.

Я опустила стекло, и ночной воздух ворвался в салон:

– Сеньорита, куда направляетесь? – спросил он, у него был низкий, бархатистый голос. Этот голос звучал бы приятно, если бы принадлежал кому-то другому.

– Хочу проветриться, – ответила я с вызовом, стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно. – Здесь слишком душно.

– Ночь на дворе, это опасно.

Я посмотрела на него сверху вниз, хотя он был выше меня на голову:

– Тебе приказано следовать за мной, а не останавливать. Так что, если ты хочешь выполнить приказ – садись рядом. Или оставайся здесь, мне точно все равно.

Он замолчал. На его лице не отразилось ни одной эмоции, но я видела, как напряглись его челюсти, как желваки заходили под татуированной кожей. Он колебался. Секунду, другую. Потом нажал кнопку на пассажирской двери и сел в машину. Кожаное сиденье скрипнуло под его весом.

На меня он смотреть не стал, уставился вперед, на автоматические ворота, которые уже поднимались, чтобы выпустить меня на волю. Я улыбнулась и надавила на газ. Машина взревела и вылетела на улицу, оставляя за собой запах жженой резины.

Я неслась по шоссе, ветер свистел в приоткрытое окно, и мои волосы развевались, как черное знамя. Тьяго молчал всю дорогу, и я тоже не желала заводить с ним разговор. О чем? Разве он что-то знал, например, о Климте?

Мысли роились в моей голове, как растревоженные осы. Я думала о том, что делаю. Я сбегала от отца, ехала на вечеринку, чтобы лишиться девственности с кем попало. Это было безумием. Это было опасно. Это разрушило бы все. Но именно этого я и хотела.

Через двадцать минут мы подъехали к дому Пабло. Это был особняк в современном стиле, утопающий в зелени, с огромным бассейном, подсветкой и пальмами, которые покачивались от ветра. У ворот уже толпились гости – девушки в коротких юбках и платьях, парни с бутылками в руках, смех, музыка, запах алкоголя и духов. Я припарковалась у самого входа, и все обернулись на мой автомобиль. Узнали номер. Узнали меня. Я чувствовала на себе десятки взглядов, но мне было все равно.

Пабло, услышав о моем приезде, вышел ко мне – растрепанный, в рубашке нараспашку, с наглой улыбкой, обнажающей белые зубы. Он раскрыл руки, как будто хотел меня обнять.

– Эвита! – крикнул он. – Ты же у нас хорошая девочка и не ходишь по вечеринкам! Что случилось, папа разрешил?

– Папа не знает, – ответила я с улыбкой, которая ничего не значила. – Я решила устроить себе праздник. Сегодня мой день.

– Замечательно! – он кинул взгляд Тьяго, который вышел из машины и стоял позади меня. — А это кто? Твоя охрана?

– Скорее надзиратель, – бросило я небрежно. – Но он будет ждать здесь. Он мне не нужен.

Я повернулась к Тьяго и бросила ему пульт от машины, он ловко поймал его на лету, точно пес любимую игрушку.

– Отгони машину подальше и жди меня в ней.

– Я должен быть рядом с вами, – ответил он спокойно. – Это приказ сеньор де ла Вега.

– Приказы сеньора де ла Вега здесь не действуют, вечеринка только для своих, – вступил Пабло, подходя ближе и глядя на Тьяго сверху вниз, хотя они были почти одного роста. – Ты понял, приятель? Жди здесь. Мы за ней присмотрим. Не беспокойся, – последние слова он произнес так, что Тьяго точно стоило побеспокоиться, но меня это мало волновало.

Тьяго перевел взгляд с Пабло на меня и передумал возражать. Вместо этого он кивнул. И медленно, неохотно, с таким видом, будто проглотил что-то горькое вернулся к машине.

Я вздохнула с облегчением и взяла Пабло под руку.

– Идем. Я хочу выпить.

Мы прошли через ворота, и меня накрыла волна звуков и запахов. Бассейн был подсвечен синим и зеленым, вокруг горели факелы, из колонок лилась музыка – тот самый реггетон, от которого все внутри начинало вибрировать. Люди танцевали, смеялись, целовались, кто-то уже упал в бассейн. Я взяла бокал с маргаритой у проходящего официанта и сделала большой глоток. Текила обожгла горло, разлилась теплом по животу, и я почувствовала, как первые нити расслабления коснулись моего напряженного сознания.

Мне нужно было напиться. Мне нужно было забыться. Мне нужно было перестать быть Эвитой, дочерью сеньора де ла Вега, и стать просто девушкой, которая хочет свободы. Я взяла второй бокал, потом третий. Алкоголь ударил в голову, и мир стал мягче, расплывчатее. Я танцевала, чувствуя, как ритм проникает в мои кости, как я растворяюсь в музыке. Это было похоже на побег.

Я пошла к бассейну, кивая знакомым, улыбаясь незнакомым. Валентина была уже здесь. Она подбежала ко мне, обняла, и я почувствовала запах ее духов – сладких, как карамель.

– Ты приехала! – крикнула она. – Я думала, тебя не отпустят!

– Меня и не отпустили, – шепнула я на ухо, смеясь. – Я сбежала.

Она закатила глаза и ухмыльнулась.

– Ты сумасшедшая. Мне это нравится.

Мы танцевали. Мое тело двигалось само собой. Я закрыла глаза и представила, что нет никакого отца, никакой свадьбы, никакого Тьяго. Есть только я и этот момент.

Но в глубине сознания я знала, что это иллюзия, а потому искала глазами того, кто поможет мне разрушить настоящую реальность. Я оглядела толпу. Парни были повсюду: высокие, низкие, мускулистые, худые. Но я отбрасывала одного за другим. Слишком юные, слишком пьяные, слишком наглые. Я хотела кого-то, кто будет достоин моей первой ночи, даже если я никогда его не увижу снова.

Наконец я заметила его в углу. Высокий, смуглый парень с хищным взглядом и дорогими часами на запястье. Он смотрел на меня, как волк на овцу. Он не подходил ко мне, просто ждал. Я подошла к нему, положила руку на плечо и сказала:

– Привет. Как тебя зовут?

– Алехандро, – ответил он. Его голос был низким, уверенным.

– Отлично, Алехандро. Пойдем, потанцуем.

Он обнял меня за талию, и я почувствовала его пальцы сквозь тонкую ткань платья. Мы пошли в центр танцпола. Он двигался хорошо, но меня не волновали его движения. Я смотрела на дом. Туда, где мы могли бы уединиться. Он перехватил мой взгляд и улыбнулся.

– Ищем тихое место? – спросил он.

– Да, – ответила я, чувствуя, как внутри поднимается волна решимости. – Идем.

Мы прошли через толпу, поднялись по лестнице, и он открыл дверь одной из спален. Просторная комната с кроватью под балдахином, приглушенный свет, запах лаванды. Я толкнула Алехандро на постель и села на него верхом. Он притянул меня к себе и жарко поцеловал ртом. Пропитанным текилой. Я не почувствовала ничего. Ни страха, ни волнения, ни желания. Только холодную решимость. Я позволила ему целовать себя, позволила его рукам скользить по моей спине, тянуть молнию платья. Я смотрела в потолок и думала: «Это того стоит».

***

Я стоял у машины и смотрел, как эта избалованная девчонка исчезает в толпе. Она шла рядом с этим надутым индюком Пабло, и смеялась, как будто весь мир принадлежал ей. Она оглянулась на меня на секунду, и в ее взгляде было торжество. Она думала, что переиграла меня. Она думала, что я просто тупой охранник, который будет ждать в машине, пока она развлекается. Идиотка. Если бы она знала, кто я, на самом деле – вела бы себя аккуратнее.

Я щелкнул пультом, сел в ламборгини и отогнал ее в самый дальний угол парковки, поближе ко второй калитке. На всякий случай, как учли. Кто знает, как нам придется сваливать отсюда. Эта капризная принцесса, похоже, всерьез решила испортить себе жизнь просто потому, что папочка напомнил ей о ее настоящем месте в этой жизни.

Я сжал кулаки и глубоко вздохнул. Спокойствие. Я должен сохранять спокойствие. Это всего лишь работа. Я пережил и не такое. Но эта девчонка действовала мне на нервы больше, чем кто бы то ни было. Она не знала, что такое настоящая опасность. Она думала, что ее бунт – это что-то важное. Но на самом деле она просто пешка в большой игре. И моя задача – не дать ей сломать эту игру.

Я не мог позволить ей остаться без присмотра. Сеньор де ла Вега приказал, чтобы она была под наблюдением каждую секунду. Враги колумбийцев могли быть где угодно, и если с ней что-то случится, моя миссия провалится. Да и на нее саму нельзя положится, она же ходячая катастрофа. Черт бы побрал эту девчонку.

Я вышел из машины и легко открыл калитку – замок был несложным, одинаковым во всем их богатом районе. И мне хватало одного ключа на всех. мимо охранников у входа. Я незаметно пробрался к бассейну и сел за барную стойку, чтобы видеть все и всех. Я заказал стакан апельсинового сока со льдом. Я не пил алкоголь на работе, а на работе я был всегда.

Я быстро нашел Эвиту в толпе, она почему-то слишком сильно отличалась от других девиц, и я не мог понять чем. Она танцевала в кругу подруг, с удовольствием плескаясь в мужском внимании. Я заметил троих, что не сводили с нее глаз, истекая слюной. Эвита была красива – этот факт я не мог не признать, как бы она меня не раздражала. Длинные черные волосы, тонкая талия, глаза с поволокой. Но за этой красотой скрывалась пустота, как и у всех ей подобных. Или все же нет?

Эвита громко смеялась над чем-то, запрокидывала голову, и я понимал, что она стремительно пьянеет. Она уже выпила три бокала, и ее походка стала менее уверенной. Значит, обратно я поведу. Замечательно.

Я сжал стакан, ощущая холод стекла. Я не позволял себе думать о ней как о человеке. Она была лишь объектом. Я отвел взгляд и посмотрел на толпу, сканируя лица. Вдруг среди гостей был кто-то подозрительный? Нет, не похоже. Только пьяные детки богачей. Не самая приятная картина, почти Босх.

Ко мне подсела девушка, вернее, она с размаху плюхнулась на соседний стул, и поставив локоть на стойку, подперла рукой голову. Девушка была пьяна в стельку, красное платье задралось и едва прикрывало ее бедра.

– Привет, красавчик, – сказала она. Кажется. Она была из тех, кто танцевал с Эвитой. — Ты какой-то скучный. Потанцуй со мной.

– Нет, – ответил я коротко и отвернулся к бассейну.

– Ну пожалуйста, – она навалилась на меня, и я почувствовал ее возбужденные соски через ткань нашей одежды. — Мне так одиноко. Все танцуют парами, а я одна.

– Сеньорита, я не танцую. И вы слишком пьяны.

– А кто бы не напился? – она засмеялась и прижалась ко мне сильнее. – Здесь все пьют, все веселятся. Ну же, всего один танец. Я не кусаюсь.

– Я сказал нет, – повторил я, чувствуя, как мое терпение начинает лопаться. Я посмотрел на толпу, боясь упустить Эвиту из виду. К счастью, она все еще танцевала, но ее глаза уже бегали по залу, ища что-то – или кого-то. Это меня насторожило.

Пьяная девушка продолжала виснуть на мне, что-то шептала, но я уже не слышал ее. Я видел, как Эвита отделилась от подруг и направилась к высокому смуглому парню, стоявшему у колонны. Они обменялись парой слов, и парень тут же обнял ее за талию. Она не оттолкнула его. Наоборот – придвинулась ближе, и я видел, как ее рука скользнула по его плечу. Они потанцевали минуту, а затем, не сводя друг с друга глаз, направились к дому.

Я мысленно выругался. Она все-таки решила отдаться первому встречному? Здесь, на глазах у всех? Я вскочил, отодвигая пьяную девушку. Она попыталась удержать меня, вцепившись в мою руку, но я резко дернулся. Она потеряла равновесие и с криком полетела в бассейн. Всплеск, визг, смех – все обернулись на шум. Я воспользовался суматохой и быстро прошел к дому.

Черт бы побрал эту девчонку. Чертову Эвиту. Чертову работу. Как так вышло, что я оказался хранителем девичьей чести? Какая чушь. Как унизительно. Но я не мог ей позволить все сорвать.

Я уже был в коридоре. Дом Пабло был огромным, как лабиринт, с белыми стенами, зеркалами и картинами на стенах. Музыка гремела повсюду, но я прислушивался к голосам на втором этаже. Я взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Я открывал одну дверь за другой. Пустые комнаты. Комнаты с парочками, комнаты с тройничкам, комнаты, укутанные сладковатым дымом. Но не с ней. Где она? Наконец, я услышал смех из одной из спален в конце коридора. Я резко дернул за ручку и распахнул дверь настеж. Картина, которая заставила мою кровь закипеть от ярости.

Эвита сидела верхом на парне. На том самом – с липким взглядом. Она целовала его, ее руки были в его волосах, и я видел, как его пальцы тянули вниз молнию на платье. Ее спина медленно открывался, и я видел, что на ней нет бюстгальтера.

Я не раздумывал. Ворвался в комнату, схватил ее за плечо и рывком стащил с кровати, а другой рукой ударил парня в лицо. Тот завалился на подушки, зажимая разбитый нос. Кровь. Крик.

– Какого хрена?! – заорал парень.

– Ты кто?! – крикнула Эвита, пытаясь вырваться из моей хватки, – Отпусти! Ты не имеешь права! Я взрослая! Я сама хочу! Это моя жизнь!

– Ты пьяная дура, – прошипел я, застегнул ей молнию на платье и забросил себе на плечо. Нести Эвиту на руках я не собирался. Ее кулаки барабанили по моей спине, но это было не больно. Только раздражало. Я шел к черному выходу, чтобы не привлекать лишнего внимания.

– Отпусти меня! – она продолжала молотить меня кулаками, и ее голос срывался на истерику. – Я Ты все испортил! Ты чертов пес! Ты не человек!

Я не отвечал. Я вышел через черный ход и направился к парковке. Музыка доносилась приглушенно. Я нес ее к машине, чувствуя, как ее тело извивается, в тщетных попытках соскользнуть. Она пиналась, но я держал ее крепко, одной рукой прижимая к себе, другой кликая на пульт, чтобы двери ее чертовой машины открылись. Глупые понты.

Я поставил ее на ноги у пассажирской двери, но она сразу же зашаталась и едва не упала. Я осторожно придержал ее за талию. Она вся дрожала, ее дыхание было прерывистым, слезы текли по щекам, размазывая тушь. Она выглядела жалко. И это бесило меня еще больше.

Наконец, дверца открылась, и я буквально запихнул ее на сиденье и пристегнул ремнем безопасности, чтобы не рыпнулась. Обошел машину, сел за руль и заблокировал замки.

Глава 3. Первый мужчина

Эвита будто бы смирилась, поняв, что сопротивление бесполезно. Она сидела, надув губы и сложив руки на груди, смотрела в одну точку перед собой, и всем своим видом показывала, что страшна обижена на меня.

– Послушай, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без эмоций. – То, что ты сегодня пыталась сделать — это огромная глупость.

Она не ответила, только всхлипнула и вытерла щеку ладонью, размазывая тушь по лицу. Я продолжал, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Я всегда не терпел женских слез – чертовы манипуляторши:

– Ты думаешь, что секс с незнакомцем решит твои проблемы? Что это остановит свадьбу? Что отец просто скажет: «О, дочка переспала с каким-то ублюдком, ну ладно, отменим сделку»? Ты наивна, Эвита. Ты не знаешь, как работает этот мир. Твой отец не отменит сделку из-за того, что ты лишилась девственности. Двадцать первый век на дворе, Эвита. Он отвезет тебя к своим врачам, они все вернут обратно, и потом тебя запрут в собственной комнате или в подвале, чтобы больше не наделала глупостей. Ты этого хочешь? Или хочешь взбесить отца настолько, чтобы врачи и вовсе зашили тебя наглухо, а жених в первую брачную ночь вскрывал ножом, как консервную банку? Это вполне реально, так делают с африканскими девочками.

Эвита медленно повернула голову и посмотрела на меня. В ее глазах все еще стояли слезы, но в них появилась искра злости – слабая, но настоящая.

– Ты не понимаешь. Ты не знаешь, каково это – быть вещью. Быть проданной, как корова, ради сделки, о которой я даже не знаю. Ты думаешь, я хочу этого? Я хочу свободы, Тьяго. Свободы! Я хочу учиться, а не слоняться днями и ночами по пустому дому, гадая приедет мой муж сегодня живым или его принесут мертвым.

– Ты запомнишь своего первого мужчину навсегда. Это останется с тобой до самой смерти. Неужели ты хочешь, чтобы в память врезался этот ублюдок с липким взглядом, для которого ты очередная «победа»? Ты хочешь его вспоминать каждый раз, когда будешь думать об этом? Ты хочешь, чтобы его лицо преследовало тебя всю жизнь, вставало перед глазами каждый раз, когда ты будешь с кем-то настоящим?

Она вздрогнула, и я увидел, как ее плечи напряглись. Она посмотрела на меня так, будто видела впервые, будто я был не охранником, а кем-то другим.

– Ты говоришь, как моя мама, – прошептала она, и в ее голосе была такая боль, что мне стало не по себе. – Она говорила точно так же: «Никогда не отдавай себя первому, кто попросит. Жди того, кто будет достоин».

Она вытерла глаза и продолжила:

– Я обещала ей, когда она умирала. Я держала ее руку, и она сказала мне: «Не давай и поцелуя без любви, Эвита. Твое тело – это храм, а не проходной двор. Ты запомнишь того, кому отдашь свою невинность, навсегда. Пусть это будет светлое воспоминание, а не позор». Я пообещала ей. И я держала это обещание долгие годы. Пока оно не стало совершенно бесполезным.

Эвита сглотнула, и я понял, что она борется с собой, чтобы не разрыдаться снова. Ее пальцы сжали край платья.

– Знаешь, однажды, я подумала, что вот он, тот самый. Это был один профессор, – сказала она тихо, почти шепотом. – На первом курсе. Он был старше, лет тридцати, с бархатными глазами и красивым голосом. Он разбирался в искусстве, он читал мне Лорку, он смотрел на меня так, будто я была самой красивой картиной, которую он когда-либо видел. Мы целовались на вечеринке в университете. Мой первый поцелуй. Я думала, что это начало чего-то важного, что я наконец нашла того, кого полюблю по-настоящему.

Эвита осеклась и посмотрела на меня взглядом полным горечи.

– А потом я увидела его с женой. И с дочкой. Маленькой девочкой, которая бегала вокруг него и смеялась. Он притворился, что не видит меня. Он даже не подошел поздороваться. А потом Валентина похвасталась, что целовалась с ним в аудитории. И ни мной, ни ей он не ограничивался. Позже я узнала, что несколько лет назад студентка забеременела от него, он заставил ее сделать нелегальный аборт, и теперь у нее никогда не будет детей. – она вздохнула, набрав в грудь по больше воздуха и продолжила, ей это давалось очень тяжело. – Тогда я решила больше не пробовать. Лучше учиться, чем разбивать себе сердце. Я зарылась в книги, в искусство, в свое исследование. Мне казалось, что я защищаю себя от мира. Что если я не буду никого любить, меня не смогут предать.

Она замолчала, и я почувствовал, как внутри меня что-то шевельнулось. Ее слова, ее боль – они проникали сквозь мою броню, и я не мог этому препятствовать. Я знал это чувство. Я тоже когда-то доверял людям и был предан. Я знал, как это – закрыться от мира и строить стены, чтобы никто не мог причинить тебе боль. Я выбрал оружие и одиночество, она – книги и искусство. Но мы оба были беглецами.

– Не все мужчины одинаковы, Эвита – сказал я, и мой голос прозвучал мягче, чем я планировал. Мягче, чем я позволял себе говорить с кем-либо. – Ты обязательно встретишь того, кто будет достоин тебя. Не обязательно в этом городе, не сейчас. Но он будет. К

Она слабо улыбнулась, и эта улыбка была такой горькой, что у меня сжалось сердце. Она была такой молодой и уже такой сломленной. В ней не было того высокомерия, что я подозревал в ней. Только усталость и тоска по чему-то, чего она никогда не знала.

– Больше мне искать и ждать не придется. — ответила она с иронией. – Андрес Наварро – мой рыцарь на белом коне.

– Ты не знаешь. Может быть, он не такой уж и плохой. Знаешь, наши бабушки и дедушки часто знакомились только в церкви, ничего как-то жили. Даже любили друг друга.

Она засмеялась. Коротко, горько, с истерическими нотками, и посмотрела на меня с вызовом:

– А как насчет тебя, Тьяго? – спросила она, и в ее голосе появились. – Ты считаешь себя достойным стать моим первым? Или ты настолько боишься моего отца, что даже не способен посмотреть на меня, как на женщину?

Я замер. Ее вопрос прозвучал как пощёчина. Я не ожидал такого поворота. Она придвинулась ближе, и я почувствовал запах ее духов, смешанный с запахом текил. Ее пальцы скользнули по моим татуировкам на шее. Ее лицо приблизилось и ее дыхание обожгло мою кожу. Я должен был оттолкнуть ее, остановить, но застыл, как парализованный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К счастью, меня спасла текила. Эвита вдруг скривилась и поспешила закрыть рот рукой, ее газа округлились и с мольбой посмотрели на меня. Ее тошнило. Я щелкнул замками, нажал на кнопку открывания дверей, но не успел – она сложилась пополам, и ее вырвало.

Я закрыл двери обратно, и опустил стекло, чтобы дать ей побольше воздуха, наверное, это стоило сделать раньше. Она сидела, согнувшись довольно долго, так что я забеспокоился.

– Эвита? – я коснулся ее плеча, но она не отвечала. Я осторожно вернул ее в вертикальное положение. Ее голова запрокинулась, дыхание стало прерывистым, поверхностным, из уголка губ стекала грязная, дурно пахнущая слюна. Она была на грани обморока.

Я выругался сквозь зубы. Ситуация была безвыходной. Вернуть ее домой в таком виде я не мог, дать где-то отлежаться – тоже. И то и другое вызвало бы гнев у сеньора Эмилио, а гнев сеньора Эмилио был непредсказуем. Мне приходилось рисковать собственной шкурой из-за этой идиоткой. Надо было вытащить ее из машины еще во дворе, силой.

После недолгих раздумий я забрал у Эвиты из сумочки телефон, вырубил его и вытащил симку, чтобы сеньор Эмилио не застал меня врасплох. Завел двигатель и поехал к своей студии, проклиная себя за то, что не смог увильнуть от работы охранником для взбалмошной девки.

Я припарковался у подъезда, вытащил Эвиту из машины и закинул на плечо, молясь, чтобы никто из соседей нас не увидел. К счастью, была ночь и было темно. Эвита почти ничего не весила, но ее тело было безжизненным, а голова моталась в такт моим шагам – это осложняло передвижение. Я поднялся на лифте на 15 этаж и приложил карту к двери.

Я включил свет в прихожей, Эвита застонала, но не открыла глаз. Она была почти без сознания. Я положил ее на кровать и осмотрел, как осматривают трупы: платье в желто-белых разводах от рвоты, волосы спутаны, макияж размазан – она выглядела как жертва насилия, насилия над собой.

Я не мог позволить ей уснуть в грязной одежде. Это было против всех правил, но у меня не было выбора. Я раздел ее, стараясь не разглядывать и почти не прикасаться к коже, но это было чертовски сложно. Я расстегнул застежки туфель, и они с грохотом упали на пол. Стянул платье, под ним были только черные кружевные трусики. Немного подумав, я снял и их. Эвита сильно запачкалась и по-хорошему ее следовало отвести в душ.

– Черт, – выдохнул я и, осторожно, взяв на руки понес в душ. Ее горячая кожа будила во мне давно забытые чувства, которые сдерживать было все сложнее. Но если мать Эвиты велела ей не давать поцелуя без любви, то мой отец строго наказывал – не брать ничего у женщины без спроса, особенно, когда она пьяна.

Я поставил ее под лейку, слегка придерживая, чтобы не упала. Я аккуратно ее поворачивал, касаясь двумя пальцами, и стараясь не намочить волосы – сушить их у меня было нечем. Вода стекала по ее груди, по бедрам. Я не мог на это не смотреть, я чувствовал нарастающее возбуждение, горячее и острое, и проклинал себя. Мне стоило просто уложить ее на кровать. Стоило.

Я закрыл глаза, сосредоточился на дыхании и выключил душ. Когда я вытер ее полотенцем и надел на нее свою футболку – она уже почти спала стоя. Я уложил ее в кровать, на бок, чтобы не задохнулась, если снова начнет тошнить и бережно укрыл одеялом.

А потом снова вернулся в душ. Я встал под ледяные струи и позволил холоду пронзить мою кожу, смыть жар, который поднялся во мне. Вода была такой холодной, что дыхание перехватывало, но я стоял и не двигался. Я стоял там несколько минут, дрожа, но не от холода – от злости на самого себя. Я пытался оправдать себя тем, что у меня слишком давно не было женщины. Нужно было кого-нибудь снять на днях, иначе аскеза грозила неприятными последствиями. Но когда, если я каждый день должен был быть при Эвите неотлучно?

Когда я вышел, я был чист и почти спокоен. Я лег на диван, положив руки за голову, и закрыл глаза. В комнате было темно и тихо. Я прислушивался к ее дыханию. Она дышала ровно, глубоко, с тихим посапыванием – мирно, как ребенок, который наконец уснул после долгого плача. Я почему-то подумал, что это лучшее, что я слышал в своей жизни.

Глава 4. В чужой постели

Голова раскалывалась, как будто внутри нее был маленький молоточек, который бил по вискам в такт какому-то безумному ритму. Я открыла глаза и увидела идеально ровный белый потолок. Не лепнину из моей спальни, не трещины на старом потолке университетской библиотеки, ни тени от люстры, которые я знала с детства. Просто белый, чистый, пустой потолок, как лист бумаги, на котором еще ничего не написано. Я несколько секунд пыталась понять, но мне это никак не удавалось.

Тело было тяжелым, как будто я спала не на кровати, а под водой. Я чувствовала каждый мускул, каждую косточку, и все они были какими-то чужими. Я повернула голову – медленно, чтобы не вызвать приступ тошноты – и увидела перед собой на тумбочке стакан воды. Вода была манящей и кажется холодной, на дне стакана лежал тонкий ломтик лимона, почти прозрачный, как стекло. Пузырьки воздуха прилипли к его краям, и он казался маленьким корабликом, затонувшим во время бури. Рядом со стаканом лежала таблетка аспирина и записка – листочек, вырванный из блокнота, испещренный ровными, красивыми буквами.

Я села в кровати, и простыня соскользнула с моих плеч, и я увидела на себе огромную черную футболку, которая доходила мне до колен. Мужскую футболку! Перепугавшись, я спешно себя ощупала и поняла, что белья под футболкой нет.

– Боже, – прошептала я, чувствуя, как краска заливает мои щеки. Кто-то раздел меня. Кто-то видел меня обнаженной. Кто-то прикасался ко мне. И судя по футболке эта была не Валентина.

Я взяла бросила таблетку в стакан, и жадно выпила шипучую жидкость. Лимон слегка горчил, но вода была приятно холодной. Я перевела взгляд на записку и увидела в стене нишу со статуэткой Санта-Муэрты. Под статуэткой стояла оплывшая черная свеча в подсвечнике, рядом лежало несколько сигарет и шот, вероятно, с текилой.

Я улыбнулась, такой алтарь был у каждого в картеле, даже у моего отца. Он бы никогда в этом не признался, но однажды я случайно заглянула в его тайную комнату за стеной кабинета. Отлично, значит, была у своих. Или могла на это надеяться.

Я вернулась к записке. Почерк был ровным, аккуратным, без единой помарки. Буквы – четкими, с легким наклоном вправо, как у человека, который привык писать много и часто. Я заметила, что буквы «р» и «к» были с красивыми закруглениями, а точки над «и» стояли строго над буквами, не сбиваясь. Странно, псы отца обычно не умели писать вообще или писали печатными буквами с кучей ошибок. А этот писал, как человек, который читал книги, учился, думал.

«Эвита,

Прости, что пришлось раздеть тебя и отвести в душ. Ты была почти без сознания, и я не мог оставить тебя в таком виде. Я постирал твое платье на деликатном режиме и повесил в душевой на вешалке – надеюсь, не испортил. Если хочешь есть – загляни в холодильник. Я повез твою машину в мойку – после вчерашнего ей понадобилась химчистка салона. Квартиру я запер, а твой телефон забрал с собой, чтобы ты случайно не спалилась. Прости за это тоже, но так безопаснее. Я скоро вернусь.

P.S. Твоя невинность на месте. Я спал на диване.

Тьяго»

Я перечитала записку три раза. Каждый раз я замечала что-то новое. Аккуратность. Вежливость. Забота. Он даже извинялся за то, что сделал необходимое. Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна стыда за вчерашнее. Мама была бы в шоке. Сеньориты не напиваются до тошноты и тем более не оказываются в чужих кроватях в бессознательном состоянии. Вчерашний вечер я помнила смутно: пила, танцевала, затащила какого-то парня наверх, а потом ворвался мой верный оруженосец, и все испортил. Или нет?

На всякий случай я прислушалась к своему телу: ничего не болело, не тянуло, не жгло. Только легкая слабость и пустота в желудке. Я чувствовала себя только уставшей и немного дезориентированной. Тьяго действительно не тронул меня, да и с парнем в доме у Пабло мы не дошли до самого интересного.

Я выдохнула, откинулась на подушку и прикрыла глаза. И вдруг поняла, что со дня смерти мамы никто и никогда так обо мне не заботился. Это было очень неожиданно, трогательно и мило. Я улыбнулась, несмотря на боль в голове. Отец был прав. Он говорил, что Тьяго – лучший, что он дисциплинирован и неподкупен. И это оказалось правдой. Он мог бы воспользоваться моментом, мог бы сделать что угодно – я была без сознания, беззащитная, и никто бы не узнал. Но он не сделал. Он поставил меня под душ, вымыл и уложил спать, как ребенка. Это было нечто большее, чем дисциплина. Это было... благородство. Слово, которое я никогда не связывала с людьми отца. Я думала, что все они – бездушные машины, выполняющие приказы. Но Тьяго, похоже, был другим.

Я спустила ноги с кровати и встала. Голова слегка кружилась, и я оперлась рукой о тумбочку, чтобы не упасть. Я оглядела студию Тьяго. Она была стерильной. Белые стены, серый ламинат, минимум мебели: кровать, тумбочка, шкаф, телевизор на стене, консоль под ним, диван со смятой простыней, почему-то черной. Постельное, на котором я спала было того же цвета. Такой стиль? Или просто практичность холостяка? На стенах – ни одной картины, ни одной фотографии, ни одной вещи, которая могла бы сказать: «Здесь живет человек». Даже часы на стене были слишком простыми – черными, без цифр, с тонкими стрелками. Это место не было домом, так номером в отеле, где никто не живет по-настоящему. Я представила, как он приходит сюда поздно ночью, включает свет, садится на диван и просто сидит в тишине. Без музыки, без книг, без всего, что делает жизнь жизнью. Мне стало почти жаль его.

Я открыла шкаф. Внутри висели черные костюмы, черные рубашки и черные футболки. Все одного фасона, без рисунков. Они были идеально выглажены и висели на одинаковом расстоянии друг от друга, как солдаты в строю. Никакой одежды другого цвета. Никаких джинсов, никаких цветных футболок, никаких аксессуаров. Даже носки были черными и аккуратно свернутыми. Что ж – беспроигрышный вариант.

Я закрыла шкаф и пошла на кухню. Небольшая, чистая, с белыми стенами и черной столешницей. На столе стояла капсульная кофемашина, простая и без следов использования. Я провела пальцем по ее поверхности – она была идеально чистой. Либо он никогда ей не пользовался, либо мыл после каждого раза до блеска. Я представила его – с его татуированными руками, с его серьезным лицом, стоящим на этой кухне и аккуратно вытирающим кофемашину. Это было так странно. Интересно, он вообще что-то чувствует? По студии так и не скажешь. На консоли под телевизором даже приставки не было. А ведь она обязана быть у каждого мальчика.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не хотела есть – при одной мысли о еде желудок сжимался, и к горлу поднималась тошнота, – но из любопытства я открыла холодильник. Там стояло несколько контейнеров с готовой едой – какие-то салаты, курица, рис. Все аккуратно упаковано, с датами на стикерах – сегодняшняя, вчерашняя, завтрашняя. Кажется, он не планировал проводить все свое время со мной. На дверце еще стояли две банки колы. Никакого алкоголя, не считая шота у Санты-Муэрты. Все было слишком рационально, слишком организованно. У него не было еды «просто так». Все было по расписанию. Как в армии.

Я прошла в ванную. Маленькая, но чистая. Белый кафель, простой душ, зеркало без рамы. Мое платье висело на вешалке, аккуратно расправленное, без единой складки. Я сняла его, и оно было лишь слегка влажным, как будто он только что вынул его из стиральной машины. Под платиком висели и трусики, о которых он тактично умолчал в своей записке. Я сняла футболку и наконец-то надела свою одежду. Ткань коснулась моей кожи, и я почувствовала себя немного более защищенной.

Я повернулась тк зеркалу и посмотрела на себя: темные круги под глазами, бледная кожа, взлохмаченные волосы. Я взяла его расческу – простую, черную, пластиковую – и провела по волосам. Это было странно – использовать его вещи, касаться того, чего касался он. Правда, возможно, она здесь лежала только на всякий случай, ведь на его голове расчесывать было решительно нечего. Закончив с волосами, я прополоскала рот, к счастью, у Тьяго был ополаскиватель, и вымыла лицо с мылом, молочко для снятия макияжа он, в своей ванной, конечно, не держал.

Я вышла из ванной и села на кровать. В голове все еще шумело, но аспирин начинал действовать, и боль отступала, оставляя после себя только легкую пульсацию. Я услышала какое-то шебушание за дверью, она вскоре открылась и в студию вошел Тьяго.

– Ты проснулась, – он не спрашивал, скорее констатировал факт.

– Да, – ответила я, чувствуя, что не знаю, как себя вести.

Тьяго достал из внутреннего кармана пиджака телефон и протянул мне.

– Он заряжен и выключен. Я никуда не звонил и не читал твои сообщения.

– Спасибо, – сказала я, и это слово было таким маленьким, таким недостаточным. Я взяла телефон, его поверхность была теплой, – Тьяго, я... прости, что доставила тебе столько хлопот. Я не должна была сбегать, не должна была напиваться, не должна была...

– Не бери в голову. Это моя работа.

– Но ты сделал гораздо больше, чем просто работу, – сказала я, и заглянула ему в глаза. Они, казалось, ничего не отражали. Но сейчас я все же заметила в них что-то человеческое. Может усталость. – Ты принёс мне воду, аспирин, постирал платье. Ты... ты не воспользовался моим состоянием.

– Эвита, нормальные мужчины так не поступают никогда. Оставим эту тему. Собирайся. Нам нужно вернуться домой, – его голос был ровным, почти безжизненным. – Я придумал историю. Ты скажешь отцу, что осталась в одной из гостевых комнат дома Пабло, потому что тебе стало плохо, а я сидел под дверью и охранял твой сон. Все остальное – детали.

– Я готова, – ответила я.

***

Дома нас встретили не с распростертыми объятиями. У ворот стояли три черных внедорожника с тонированными стеклами, а из холла доносились крики. Я вошла и увидела отца, который метался по коридору с телефоном у уха. Он был в ярости – его лицо было красным, жилы на шее вздулись, и он размахивал свободной рукой, как дирижер безумного оркестра. Вокруг суетились папины псы, но все они замерли, когда я вошла.

Когда отец увидел меня, он швырнул телефон в стену. Телефон разбился на куски, и пластик разлетелся по мраморному полу.

– Где ты была?! – заорал он так, что стекла в окнах задрожали. – Я послал людей искать тебя по всему городу! Я думал, что тебя похитили!

Я открыла рот, чтобы ответить, но Тьяго шагнул вперед, становясь между мной и отцом.

– Сеньор Эмилио, – сказал он спокойно и сдержанно. — Сеньорите стало плохо на вечеринке у Пабло Гутьерреса. Она выпила лишнего и не смогла дойти до машины. Я попросил Пабло выделить ей одну из гостевых комнат. Она была там, пока не проснулась. Я проследил, чтобы ее никто не побеспокоил. Стоял под дверью.

– Почему вы не отвечали на телефоны?! – заорал отец, переводя взгляд на Тьяго. Его глаза метали молнии. – Я звонил тебе и ей! Каждые пятнадцать минут!

– У Эвиты сел телефон, – ответил Тьяго ровно, без малейшего колебания. – А я случайно отключил звук. Я не услышал звонка. Простите, сеньор, это моя ошибка.

Отец посмотрел на него с подозрением, но Тьяго говорил так уверенно, так спокойно, что трудно было не поверить. Он не дрогнул, не отвел взгляда, не побледнел. Он стоял как скала.

– Почему ты вообще позволил ей уехать из дома посреди ночи? – прошипел отец, и его голос стал тише, но от этого еще более угрожающим.

– При всем уважении, сеньор. Вы не давали такого приказа, – ответил Тьяго, и я слышала сталь в его голосе. – Вы велели не отходить от нее ни на шаг. Я не отходил. Чтобы остановить ее, я должен был применить силу. Я посчитал, что лучше проследить за ней и уберечь от опасности, чем причинять вред. Вы же знаете, сеньор, я привык ломать кости, это могло бы кончится плохо.

Я видела, как отец борется с собой, чтобы не закричать снова. Его лицо было багровым, и я видела, как его рука сжимается в кулак, готовая ударить. Но он понимал, что Тьяго прав. Он не давал такого приказа. И он не мог наказать человека за то, что тот следовал его собственным инструкциям. Я смотрела на Тьяго и чувствовала уважение. Он был не просто сильным – он был умным. Он умел манипулировать словами так же хорошо, как оружием. Он использовал логику отца против него самого.

Отец перевел взгляд на меня, и его глаза сузились.

– С этого дня ты не выходишь из дома, – сказал он ледяным тоном. – Никаких вечеринок, никаких прогулок. Если ты попытаешься сбежать – разрешаю Тьяго сломать тебе палец или даже два, если это будет необходимо. А потом, слышишь, Тьяго? Ты должен будешь запереть ее в комнате или подвале, смотря что она будет заслуживать!

Тьяго сдержанно, по-военному кивнул.

– А если я захочу выйти в сад? – спросила я с вызовом, хотя внутри все дрожало.

– Только если Тьяго будет с тобой, – ответил он. – И теперь у него есть право применять силу, если ты попытаешься сбежать. Я даю ему это право. Если ты сделаешь шаг за ворота – он может скрутить тебя и запереть в твоей комнате. Ты поняла?

Отец подошёл ко мне, взял меня за подбородок и заставил посмотреть на себя:

– Ты думаешь, что можешь играть со мной в игры. Но ты ошибаешься. Я уезжаю на две недели по делам, и у меня нет времени на твои истерики. Завтра приедет свадебный организатор. Ты будешь заниматься подготовкой к свадьбе, чтобы у тебя не было времени на глупости. Это приказ. Если ты не подчинишься – ты пожалеешь.

Он отпустил мой подбородок и повернулся к Тьяго:

– Присматривай за ней. Если она сделает что-то, что может опозорить меня – ты ответишь головой. Понял?

– Понял, сеньор, – ответил Тьяго, и его голос был таким же ровным, как всегда. Он не дрогнул.

Отец взял свой пиджак, накинул его на плечи и вышел из дома, хлопнув дверью так, что дрогнули картины на стенах. В коридоре повисла тишина. Псы последовали за отцом, а я осталась стоять с Тьяго. Я ему прямо в глаза и подумала, что две недели в обществе этого человека не такая уж и пытка.

Глава 5. Благодарность

Я стоял под дверью комнаты Эвиты, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. В доме было тихо – сеньор уехал, псы разбрелись по своим постам, и только редкие шаги прислуги нарушали эту тягучую, как патока, тишину. Две недели. Четырнадцать дней. Четырнадцать дней почти наедине с Эвитой. Что она вытворит, как решит развлечься взаперти? Моя работа всегда требовала выдержки, но сейчас казалась особенно изматывающей. У меня была куча очень важных дел, но я не мог отойти на нее ни на шаг – это создавала проблемы. Я должен был найти выход и чем скорее, тем лучше.

Я услышал шаги за дверью. Легкие, быстрые, скользящие по полу. Я поднял глаза и увидел Эвиту, которая стояла в дверном проеме. Ее волосы были влажными, будто она только что приняла душ, и пахли чем-то фруктовым, легким и сладким, как леденец. На ней было простое белое платье, которое делало ее похожей на призрака – тонкую, почти прозрачную фигуру, слоняющуюся по дому без цели. Лицо ее было бледным, под глазами залегли тени от бессонной ночи, но она выглядела намного лучше, чем вчера, когда я привез ее к себе.

– Тьяго, – сказала она, опустив глаза. – Мне нужна твоя помощь. – было видно, что эта фраза далась ей нелегко.

Я вопросительно поднял бровь.

– Весь день я пыталась дозвониться до своей подруги Валентины, – продолжила Эвита. – Она не отвечала. Я уже начала волноваться, но только что она написала. Сказала, что поругалась с Пабло и он запер ее в доме «чтобы остыла». Естественно, она в бешенстве и просит ее вызволить.

– Пабло – это тот, у кого была вечеринка?

– Да.

– А у Валентины рыжие кудри? Она с тобой вчера танцевала?

– Верно. Вечно влипает в какие-то истории.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что вчера Валентина жаловалась на одиночество и вешалась на меня, из-за чего я едва не упустил тебя из виду.

– Вешалась? На тебя? – Эвита подавила смешок. – Как же сильно она была пьяна, что не заметила твоих татуировок? Кто из девушек нашего круга будет связываться с картельными псами? Это же безумие, – Эвита поймала мой взгляд и осеклась. – Прости, я не это хотела сказать.

– Ничего страшного мы тоже о вас невысокого мнения, – я натужно улыбнулся. – Ты уверена, что стоит лезть в эту историю? Может, у них с Пабло такие ролевые игры?

– У них с Пабло каких только игр нет. Они вообще друзья с привелегиями…

– Это как?

– Это когда вы не встречаетесь, но иногда занимаетесь сексом по обоюдному согласию, – Эвита немного покраснела, и этот нежданный румянец очень шел к ее побледневшей после вчерашнего коже.

– Я, кажется, отстал от жизни.

– Слушай, дело не в этом вообще. Я боюсь за нее. Пабло тот еще ублюдок, но мне кажется, что на последней вечеринке он пустился во все тяжкие, – Эвита неожиданно перешла на шепот, будто боялась, что кто-то из прислуги может услышать. — Вчера я выпила всего три бокала маргариты, а меня так развезло, будто я выпила бутылку текилы. Я не такая слабая, Тьяго. Если он пошел на это, что может грозить Валентине? Кстати, возможно вчера она приставала к тебе и осталась с Пабло тоже из-за этих странных коктейлей.

Я нахмурился. Эвита была права – Пабло Гутьеррес тот еще ублюдок. Я видел его вчера на вечеринке – наглый, самоуверенный, с репутацией человека, который привык брать то, что хочет, ни у кого ничего не спрашивая. Если он запер Валентину – это может закончится плохо, и неважно какие у них отношения.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил я, хотя уже догадывался, куда она клонит. Ее взгляд был слишком умоляющим, чтобы не понять.

– Помоги Валентине выбраться. Пожалуйста. Больше некому. Меня не выпустят, отец запретил. А Валентина моя лучшая подруга, Тьяго. Она всегда была рядом, когда мне было плохо. Я не могу ее бросить.

Я вздохнул. Последнее, что мне хотелось – это вызволять из запертых комнат девиц с привилегиями. Кроме того, я нарушал приказ сеньора Эмилио, что грозило последствиями. С другой стороны – это был легальный повод покинуть дом и кое-что сделать по дороге.

– Эвита, я не могу, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Моя работа – быть здесь, с тобой. Я не могу бросить тебя и уехать, даже если это касается твоей подруги. Если кто-то узнает, что меня нет, это будет нарушением приказа твоего отца. И мне придется отвечать.

– Я никуда не денусь, – Эвита не лукавила. — Я обещаю. Я, что не сделаю ни шагу из дома. Я благодарна тебе за вчерашнее – за то, что ты спас меня от той глупости. Мне больше не к кому обратиться, Тьяго. Ты единственный, кто может помочь. Пожалуйста! А что касается отца, что я ни за что не поверю, что ты не знаешь, как выскользнуть из дома незамеченным, – тут ее взгляд стал лукавым, как у любой женщины, которой что-то надо от мужчины.

– Хорошо, – не то, чтобы я повелся на этот взгляд, ее лесть или рвался стать спасителем Валентины, просто взвесив все «за» и «против» решил, что свалить из дома сейчас не так уж и плохо. – Я поеду. Но если ты попробуешь сбежать или что-нибудь вытворить – пеняй на себя. Придется прибегнуть к крайним мерам, например, переломать тебе пальцы, как разрешил дон Эмилио.

– Обещаю, что тебе не придется меня калечить, – Эвита сказала это таким тоном, что я почти почувствовал себя виноватым. – Спасибо, Тьяго. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Я никогда не забуду этого.

– А теперь иди в свою комнату и сиди там, пока я не привезу Валентину.

– Слушаюсь, – Эвита театрально мне поклонилась и вернулась обратно в комнату.

***

Конечно, я знал, как выскользнуть из дома незамеченным и легко это провернул. В нескольких кварталах в горшке с цветком меня ждал кнопочный телефон с предоплаченной симкой. Я его включил, отправил несколько сообщений, вынул батарейку и сломал симку. Теперь можно было заняться Валентиной.

Я поймал такси. Назвал адрес Пабло и откинулся на сиденье, чувствуя, как напряжение сжимает мои плечи. Я ненавидел такие ситуации – когда нужно было действовать быстро, полагаясь только на свою интуицию и силу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дом Пабло был таким же роскошным, как и вчера – пальмы, бассейн с подсветкой, мраморные дорожки. Но сейчас он казался мне башней, из которой нужно было вызволить пленницу. Я обошел ворота, заглянул в сад и увидел двух охранников у входа. Они были вооружены – у каждого на поясе висела кобура с пистолетом. Они стояли у дверей, лениво переговариваясь, и курили, не обращая внимания на окружающий мир. Один из них был крупным, с бычьей шеей и короткой стрижкой; второй – пониже, но жилистый, с нервными движениями.

Я оглядел территорию. Пройти незамеченным мимо них было невозможно – они стояли прямо у входа, и любой посторонний был бы сразу остановлен. Но я не был посторонним. Я был тем, кто умел решать проблемы, не привлекая внимания. Я решил действовать быстро и жестко.

Я вышел из тени и направился к ним прямо, с уверенным видом. Крупный шагнул вперед, преграждая мне путь.

– Эй, ты кто? – спросил он, щурясь. – Частная территория, проход запрещен.

– Я от сеньора Эмилио, – сказал я спокойно, приближаясь. – Мне нужно поговорить с Пабло. По важному делу.

Они переглянулись. Жилистый усмехнулся.

– Сеньор Эмилио? Мы не получали никаких указаний. Проваливай!

Я не любил, когда со мной так разговаривают. Моя правая рука взметнулась вверх, и ребро ладони врезалось в горло крупного. Он захрипел и начал оседать, хватаясь за шею, а я уже перехватил его падающее тело левой рукой, одновременно разворачиваясь к жилистому. Тот выхватил пистолет, но я был быстрее – схватил его за запястье, выкрутил вверх, и оружие выпало из его пальцев с глухим стуком. Удар кулаком в солнечное сплетение – и он сложился пополам, выдыхая воздух. Я подхватил его за воротник, резко дернул вниз и встретил его лицо коленом. Он отключился мгновенно.

Все заняло не больше пятнадцати секунд. Оба охранника лежали без сознания. Я забрал у обоих пистолеты и швырнул их в ближайшую клумбу – от греха подальше. Затем взял каждого за воротник и оттащил в кусты, чтобы они не привлекали внимания случайных прохожих. Я знал, что они очнутся через полчаса, но к тому времени я уже буду далеко.

Я направился к бассейну, где, по моим расчетам, должен был находиться Пабло. Я угадал – он лежал на шезлонге в шелковом халате, с бокалом вина в руке. Он выглядел раздраженным, как человек, которому только что испортили вечер. Я подошел к нему, не церемонясь, и схватил за воротник халата, поднимая с шезлонга. Он даже не успел понять, что происходит, как я уже прижал его спиной к ближайшей пальме.

– Ты что творишь?! – заорал он, пытаясь вырваться. Его лицо побледнело, вино выплеснулось из бокала на мрамор. – Ты с ума сошел?! Отпусти меня! Ты знаешь, кто я?

– Где Валентина? – спросил я, я смотрел ему прямо в глаза, и я знал, что он видел в них то, что заставит его задрожать.

– Какая Валентина? – Пабло попытался изобразить непонимание.

– Я знаю, что ты запер ее в доме, – сказал я, сжимая его воротник сильнее, так, что ткань начала трещать. – Отпусти ее, или я заставлю тебя пожалеть. Я не буду повторять дважды.

– Это не твое дело! – закричал он, брызгая слюной. – Ты – всего лишь охранник де ла Веги! С каких пор ты лезешь в мои дела? Ты кто такой, чтобы указывать мне? Я позвоню сеньору Эмилио и расскажу, что ты напал на его соседа! Он вышвырнет тебя на улицу! Это в лучшем случае!

Я усмехнулся. Я был готов к этому.

– Позвонишь сеньору Эмилио? – переспросил я спокойно, мой голос был ледяным. – Отлично. Я давай это сделаем прямо сейчас, и я расскажу, какими коктейлями ты поил его дочь на вечеринке и для чего. Как ты думаешь, что он сделает, когда узнает? Он не любит, когда кто-то трогает покушается на его единственную дочь.

Пабло побледнел еще больше. Его глаза расширились, и я видел, как он просчитывает варианты. Эвита была права – он и, правда, что-то намутил с выпивкой. Я видел, как страх парализует его, как он судорожно сглатывает.

– Хорошо, – сказал он дрожащим голосом, почти шепотом. – Хорошо, я отпущу ее. Только отпусти и не говори никому о коктейлях.

– В этот раз я так и быть промолчу, но не вздумай провернуть эту штуку снова. Этот город принадлежит сеньору Эмилио, он не потерпит таких вольностей от какого-то щенка, – я отпустил его, и, будто случайно, отодвинул полу пиджака, чтобы он видел – моя пушка при мне, и не делал глупостей. – Веди меня к ней. Быстро.

Пабло шел впереди, и я следовал за ним через холл, в котором еще не убрали следы вчерашней вечеринки. Он поднялся по лестнице на второй этаж и открыл одну из дверей ключом. Валентина как будто только этого и ждала: с воплем «Ну, наконец-то!» она бросила мне на шею и поцеловала в щеку. Это было абсолютно лишним.

– Ты представляешь, что он сделал? Он просто захлопнул дверь и ушел! Как будто я какая-то вещь! – защебетала она на ультразвуке, как это случается с некоторыми женщинами от волнения. Пабло досталось по лицу сумочкой, зато меня она отпустила.

– Пошли, – рявкнул я, оттаскивая ее от Пабло.

– Ещё раз так сделаешь – я позвоню твоему отцу! – она продолжала кричать на своего друга с привилегиями, пока я тащил ее за локоть по ступенькам вниз.

– Твоя машина на парковке? – спросил я у Валентины, когда мы оказались на улице.

– Да.

– Тогда ты поведешь, ты же не пила сегодня? – она не уверенно помотала головой, но до дома де ла Веги все равно было недалеко, и я решил ей довериться, хотя никакого доверия она не заслуживала. Но мало было улизнуть из дома незаметно, нужно было еще и тайком в него вернуться.

Валентина села за руль, а я сел на заднее сиденье, за тонированными стеклами меня не было видно, а машину Валентины досматривать не стали б. Она же лучшая подруга сеньориты Эвиты. Мой план сработал, когда она припарковалась у главного входа, я смог выскользнуть из ее машины и вернуться в холл незамеченным.

Эвита, конечно, не сидела в комнате, она мерила шагами холл в ожидании нашего возвращения. Увидев Валентину она подбежала к ней и обняла, прижав к себе. Я наблюдал за ними со стороны, чувствуя странное удовлетворение от хорошо сделанной работы.

– Валентина! Ты в порядке?! Он не сделал тебе ничего плохого? Ты не пострадала?

– В порядке, – сказала Валентина, закатывая глаза. – Просто обижена. Но твой охранник приехал и пригрозил ему. Это было... захватывающе. Он сказал, что расскажет твоему отцу, что Пабло опоил тебя, и тот сразу сдулся. Круто, правда? Он просто взял его за шкирку, как нашкодившего щенка.

Эвита обернулась и посмотрела на меня. В ее взгляде я увидел что-то, чего не видел раньше. Не просто благодарность. Что-то более глубокое. Что-то, что заставило меня почувствовать, как внутри поднимается волна тепла. Она смотрела на меня так, будто я был не просто охранником, а кем-то особенным.

– Спасибо, Тьяго, – сказала она тихо, почти шепотом, и в ее голосе было столько искренности, что я почти смутился. – Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Ты спас мою лучшую подругу, и я никогда не забуду этого.

– Не бери в голову, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Это моя работа.

– Ты всегда так говоришь, – сказала она с легкой улыбкой, которая осветила её лицо. — «Моя работа». А может, ты просто хороший человек?

Я не ответил. Я не был хорошим человеком. Я лгал всем, даже себе. И в этот момент, когда она смотрела на меня с таким доверием и благодарностью, я чувствовал, как внутри что-то ломается. Наверное, стены, которые я строил годами.

Валентина и Эвита ушли в комнату Эвиты, продолжая тихо говорить друг с другом. Я слышал, как Валентина рассказывала, что видела из окна, как я дрался с охранниками. Эвита тихо смеялась, и ее смех разносился по коридору, легкий и чистый.

Глава 6. Укол в сердце

Утро началось с того, что я услышала гул мотора где-то за окном. Я лениво приподняла голову и выглянула в окно – ворота медленно открывались, пропуская незнакомый серебристый седан. Охрана у ворот уже знала эту машину – значит, отец предупредил их заранее. Машина плавно заехала во двор и остановилась у парадного входа.

Я опустила голову обратно на подушку, рассчитывая, что приехали не ко мне. Но через минуту, когда в холле раздались стук каблуков и женский голос, громкий и уверенный, я поняла, что ошиблась:

– Здравствуйте, сообщите сеньорите де ла Вега, что приехала Кармен Луна, свадебный организатор.

Услышав это, я застонала и уткнулась лицом в подушку. Рядом со мной заворочалась Валентина – она осталась ночевать после вчерашнего, и мы проговорили до утра, обсуждая ее отношения с Пабло.

– Кто там? – пробормотала она, не открывая глаз, и ее голос был сиплым и сонным.

– Свадебный организатор, – сказала я, чувствуя, как внутри все сжимается. – Папа прислал.

– В смысле «свадебный организатор»? – спросила Валентина, приподнимаясь на локте.

Я замерла. Я не говорила ей о свадьбе. Я просто сказала, что у меня проблемы с отцом, что он меня запер, но не упомянула главного. Я не знала, как сказать ей, что меня продают, как корову. Это было слишком унизительно. Слишком больно. Слишком реально.

– Эвита, объясни, что происходит.

Я села, вздохнула и посмотрела на нее. Валентина была моей лучшей подругой, но она была слишком импульсивной, слишком громкой. Если бы я рассказала ей правду, она бы устроила скандал, вызвала полицию, влезла бы в дела, которые могли бы ее уничтожить. Я не могла позволить ей пострадать из-за меня.

– Я выхожу замуж, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно, хотя внутри все сжималось. – Жених – давний друг семьи, хороший человек, ты его не знаешь. Мы были знакомы с детства, потом ему пришлось уехать в Колумбию. И вот, недавно мы возобновили отношения. Он сделал мне предложение, и я согласилась.

Валентина нахмурилась, и я видела, как она переваривает эту информацию. Радости в моем голосе было мало, она явно догадалась, что все не так просто. Но также Валентина прекрасно знала, что моя семья не похожа на другие. Она видела мой дом, мою охрану, мою жизнь. Она знала, что есть вещи, которые лучше не трогать.

– Ладно. Не буду спрашивать, почему-то ты не поделилась такой зашибенной новостью с лучшей подругой, — сказала она, и в ее голосе прозвучало сомнение, смешанное с беспокойством. —Но давай посмотрим, что там за организаторша.

Мы оделись и спустились вниз. На мне было простое летнее платье, которое я надела, не думая о том, как выгляжу. Валентина была в джинсах и футболке – она всегда была более расслабленной, чем я. Мы выглядели как две студентки, которые только что проснулись, а не как невеста и ее подруга, готовящиеся к важному событию.

В холле уже крутилась женщина лет тридцати, с идеальной укладкой – темные волосы, собранные в низкий пучок, ни одной выбившейся прядки. Она была одета в строгий бежевый костюм, который сидел на ней безупречно, подчеркивая тонкую талию и длинные ноги. Ее лицо было ухоженным – легкий макияж, подчеркивающий глаза, аккуратные стрелки, которые делали ее взгляд более пронзительным. Теплая улыбка, которая не сходила с губ, делала ее доступной и одновременно профессиональной. Она была красивой. Той спокойной, уверенной красотой, которая не кричит о себе, но заставляет обернуться и посмотреть еще раз.

Женщина сразу же шагнула ко мне, протягивая руку, и я заметила, что ее маникюр был идеальным – неброским, но дорогим.

– Сеньорита Эвита! Какая вы очаровательная! Сеньор Эмилио говорил, что вы красавица, но я даже не представляла... – ее голос был тёплым и обволакивающим, как шелк. – Я Кармен, ваша свадебная помощница. Мы с вами будем работать в ближайшие недели, так что давайте познакомимся поближе.

Я пожала ее руку. Ладонь была сухой и прохладной. Она смотрела на меня с искренним интересом, но я чувствовала в этом взгляде профессионализм – она оценивала меня как клиента, как проект, который нужно реализовать наилучшим образом.

– Приятно познакомиться, – сказала я вежливо. – Это моя подруга Валентина.

Кармен улыбнулась Валентине, и тут же перевела взгляд на обстановку. Я чувствовала, что она уже мысленно измеряла холл, прикидывая, где можно разместить арку, а где – столы для гостей. Ее глаза скользили по пространству, отмечая каждую деталь.

– Сеньор Эмилио сказал, что свадьба пройдет здесь, в доме, – сказала она, оглядывая холл с профессиональной оценкой, как архитектор, рассматривающий здание для реконструкции. – Это прекрасное место, очень атмосферное. Старинный колониальный стиль, высокие потолки, сад – идеальное сочетание для роскошной церемонии. Нам не нужно выбирать зал, что упрощает задачу. Мы можем сосредоточиться на деталях – цветах, декоре, меню, платье. Я привезла образцы тканей и каталоги, и сегодня мы можем провести несколько часов, выбирая то, что вам по душе. Времени у нас достаточно, но лучше начать сейчас, чтобы все успеть.

Она говорила так легко и уверенно, что я почувствовала, как напряжение меня немного отпускает. Может, это было не так ужасно. Может, я могла просто насладиться процессом – выбирать цвета, ткани, украшения. Это было как искусство, только в реальной жизни. Я всегда любила создавать красивые вещи, и теперь у меня был шанс сделать что-то прекрасное.

– Давайте пройдем в гостиную, – сказала я. – Там удобнее, больше места для каталогов.

Кармен кивнула и пошла за мной, в руках у нее был кейс – большой, кожаный, который, судя по всему, был забит до отказа. Валентина последовала за нами, и я видела, как она украдкой разглядывает организаторшу, оценивая ее с ног до головы.

Когда мы уселись вокруг журнального столика, Кармен начала раскладывать на столе каталоги: десятки глянцевых страниц с фотографиями свадебных букетов, украшений, платьев, тортов, причесок и меню. Это было похоже на выставку, только в миниатюре.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Итак, – начала Кармен, потирая руки и усаживаясь напротив меня. – Давайте определимся с цветовой гаммой. Какие цвета вы любите, сеньорита Эвита?

Я задумалась. Я никогда не думала о своей свадьбе – это всегда казалось чем-то далеким, нереальным. Но сейчас, когда передо мной были сотни вариантов, я почувствовала, как во мне просыпается ценитель искусства.

– Я люблю нежные оттенки, – сказала я, перелистывая страницу с букетами и чувствуя, как бумага приятно шелестит под пальцами. – Пастельные тона. Розовый, персиковый, кремовый. Но не слишком сладко. Я хочу, чтобы это было элегантно, а не приторно. Чтобы гости чувствовали себя не на детском празднике, а на настоящем балу.

– Отличный выбор! – Кармен достала из кейса образцы тканей – стопку шелка, кружева и бархата. – Посмотрите на этот шёлк – он переливается на свету, как вода. И этот бархат – он добавит роскоши и глубины. Мы можем сочетать их в декоре столов и арки. Представьте: кремовый шелк на стульях, а на столах – бархатные дорожки. Свечи в хрустальных подсвечниках.

Валентина тут же вмешалась, пододвигаясь ближе и заглядывая в каталог через мое плечо:

– А я считаю, что нужен яркий акцент! Бордовый или темно-красный! Будет драматично! Представь – белый зал, а на столах – алые розы и свечи. Это будет как сцена из фильма. Или как картина Караваджо – свет и тени.

– Валентина, это не твоя свадьба, – засмеялась я, но в этом смехе не было обиды. – Но я учту твой вкус. Может, добавим несколько алых роз в букет? Чтобы был контраст – нежность и страсть. И в декоре тоже – немного благородного темно-красного в салфетках или лентах.

– Да, это будет прекрасно, – поддержала Кармен, делая пометку в планшете. – Контраст нежности и страсти. Я запишу. Это придаст вашей свадьбе глубину и драматизм.

Мы перелистывали страницы снова и снова. Валентина нашла картинку с невероятным тортом – шестиярусным, украшенным живыми цветами и золотыми листьями, который выглядел как архитектурное сооружение из сказки. Я ахнула и показала ее Кармен.

– Это потрясающе! – воскликнула я, чувствуя, как внутри поднимается искренний восторг. – Можно такой?

– Легко, – улыбнулась Кармен. – Это работа нашего кондитре. Он сможет повторить этот дизайн, даже улучшить его. Золотые листья – это съедобное золото, очень эффектно смотрится на фотографиях. Мы можем сделать их в тон вашим украшениям.

Потом мы выбирали меню. Кармен привезла отдельную папку с фотографиями блюд – от изысканных закусок до сложных десертов. Я смотрела на каждое фото, как на произведение искусства. Соусы, украшенные микрозеленью, тарелки с идеальной композицией, фужеры с шампанским. Я почти чувствовала вкус, представляя, как гости будут наслаждаться этим вечером.

– Мы должны подавать морепродукты, – сказала Валентина, тыкая пальцем в огромных лангустинов. – Это всегда праздник. И элегантно. И не слишком тяжело для желудка.

– Но мой отец не любит морепродукты, – заметила я. – Он всегда говорит, что это «пища для бедных» почему-то.

– Твоя свадьба, не его, – парировала Валентина.

– Хорошо, пусть будут и морепродукты, и мясо, – решила я. – Чтобы всем было приятно. И вегетарианские блюда тоже – мало ли кто из гостей против убийства животных или придерживается строгой диеты. Я хочу, чтобы никто не чувствовал себя обделенным.

Кармен записывала все в планшет, иногда задавая уточняющие вопросы. Она была внимательной и терпеливой, и я чувствовала, что между нами устанавливается деловой, но приятный контакт. Она не была навязчивой, но она направляла наш выбор, подсказывала лучшие варианты.

Когда мы перешли к платьям, я задержалась на одной странице. Белое платье с кружевным лифом и длинным шлейфом, украшенное вышивкой – как со старинной картины. Моя мама любила такие. Она всегда говорила, что свадебное платье должно быть не просто красивым – оно должно быть историей. Я почти слышала ее голос: «Это платье – как мечта, Эвита. В нем ты будешь не просто невестой, ты будешь героиней своей собственной сказки».

Я почувствовала, как внутри поднимается волна тоски. Мама никогда не увидит моей свадьбы. Она никогда не увидит меня в этом платье. И это было больно. Но в то же время я знала, что она была бы рада, что я хотя бы пытаюсь создать что-то прекрасное.

– Отличный выбор, – сказала Кармен, заметив мой взгляд и, возможно, уловив мою грусть. – Вы хотите примерить нечто подобное?

– Да, – ответила я, чувствуя, как голос слегка дрожит. – Я хочу выглядеть как Офелия, но живая. Как будто я сошла с картины прерафаэлитов. Нежность, воздушность и немного драмы.

– Я поняла, – улыбнулась Кармен, и в ее улыбке было понимание. – Привезу вам в следующий раз несколько вариантов и если надо – мы подгоним по фигуре

Время летело незаметно. Мы рассматривали картинки, спорили, соглашались, и к обеду стол был завален образцами, каталогами и набросками. Валентина несколько раз отвлекалась на телефон, но возвращалась к нам, и мы продолжали. Я чувствовала себя художником, который создает свой шедевр. И даже несмотря на то, что этот шедевр был нежеланной свадьбой, процесс приносил мне странное удовольствие. Каждая деталь, каждый цвет, каждая ткань – все это погружало меня в мир красоты, где я могла забыть о своей судьбе.

Наконец, Кармен взглянула на часы и закрыла свой планшет.

– Думаю, на сегодня достаточно, – сказала она. – У нас есть основа. Я подготовлю несколько вариантов, и мы встретимся снова через пару дней. Вы не устали, сеньорита?

Я покачала головой. На удивление, я не устала. А вот Валентину моя свадьба, похоже, утомила. Она потянулась и зевнула, и я заметила, как она смотрит на телефон, прикидывая не пора ли идти.

Мы встали, и я проводила Валентину к выходу. Валентина обняла меня на прощание, и я почувствовала тепло ее рук.

– Я позвоню тебе. И если этот организатор выберет что-то не то – ты мне скажи, я приеду и все исправлю. Свадьба должна быть восхитительно или ее не должно быть вообще!

– Хорошо, – улыбнулась я. – Будь осторожна.

– Я всегда осторожна, – ответила она, хотя я прекрасно знала, что это не так.

Валентина села в свою машину и уехала первой, помахав мне рукой в открытое окно. Я помахала в ответ и осталась стоять в дверях, глядя, как ее автомобиль скрывается за поворотом.

Кармен задержалась, собирая свои вещи. Я стояла в дверном проеме, готовая попрощаться и с ней. Но в этот момент Тьяго, наблюдавший за нами из угла гостиной, вдруг подал голос:

– Сеньорита Луна, я провожу вас до машины. Охрана ее перепарковала.

Кармен кивнула, помахала мне рукой на прощанье, и они вышли вместе. У ее машины Тьяго остановился и что-то спросил, она ответила, неодносложно. Я не слышала их слов – я стояла слишком далеко, и ветер относил голоса. Но я видела их лица. Тьяго рядом с ней не был таким напряженным, как обычно. Он слегка наклонил голову, слушая ее. Она засмеялась – тихо, но я видела, как ее плечи слегка дрогнули. Тьяго, в свою очередь, произнес что-то, и Кармен ответила, жестикулируя.

Я видела, как свободно они общаются – как будто между ними нет стен, как будто они давно знакомы и рады встрече. Тьяго улыбнулся – почти улыбнулся, но я заметила это. Его лицо, которое всегда было каменным, стало мягче. Он смотрел на нее с теплотой, которую я никогда не видела в его глазах.

Я наблюдала за ними. И в этом зрелище было что-то такое, что заставило меня замереть. Тьяго говорил с ней не как с посторонней, а как с человеком, которого он знает. Он был живым, настоящим. Не той безжизненной статуей, которую я видела каждый день.

Я не знала, сколько прошло времени – может, минута, может, три или пять. Наконец Кармен села в машину, помахала ему рукой и уехала. Тьяго постоял секунду, глядя ей вслед, потом развернулся и пошел обратно в дом.

Внутри меня закипало странное чувство – раздражение, смешанное с любопытством. Я не могла его контролировать.

Когда он вошел, я посмотрела на него. Я старалась, чтобы голос звучал ровно, но внутри все дрожало.

– Вы знакомы? – спросила я.

Тьяго посмотрел на меня, и его лицо снова стало бесстрастным, как будто он надел маску.

– Бывшая соседка, – сказал он коротко. – Жила в квартире напротив несколько лет назад. Мы случайно встретились.

– Вы долго разговаривали, – заметила я, стараясь, чтобы в голосе не было эмоций.

– Мы перекинулись парой фраз, – ответил он. – Это неважно.

– Парой фраз? – я усмехнулась.

– Эвита, это не имеет значения. Она здесь, чтобы делать свою работу, а я – свою.

– Почему ты не сказал мне, что знаешь ее? – спросила я, чувствуя, как все больше раздражаюсь и уже не могу это скрывать.

– Зачем? — он пожал плечами. – Что это меняет?

Я хотела возразить, сказать, что он – мой охранник, от которого зависит моя безопасность, и я имею право знать, с кем он общается. Но прикусила язык – оправдание было странным. Организатора же выбрал отец и пустил в дом – значит, она предельно безопасна.

– Сегодня ты была оживленной, – сказал Тьяго, меняя тему. – Ты улыбалась, спорила о цветах и тортах. Я думал, ты ненавидишь эту свадьбу.

Я застыла. Он был прав. Я действительно увлеклась процессом, и это казалось предательством самой себя. Я чувствовала вину перед собой за то, что позволяла себе радоваться.

– Я просто играла роль, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. – Мне надо чем-то заниматься, чтобы не сойти с ума. Не могу же я просто сидеть в своей комнате и ждать, пока меня продадут.

– Может, тебе стоит принять это, – сказал он ровно. – Если ты уже начала выбирать платье, значит, ты приняла неизбежное. Это хорошо неплохо. Может быть, Андрес не такой уж плохой человек. Поищи его в соцсетях, напиши ему. Узнай, кто он. Люди влюбляются и по переписке.

Его слова упали в тишину, как холодные камни. Я смотрела на него, пытаясь разглядеть в его глазах хоть что-то – ревность, беспокойство, желание, чтобы я не сдавалась. Но там была только пустота. Он не ревновал. Он не беспокоился. Он просто предлагал мне решение проблемы, как будто я была ему совершенно безразлична. Как будто я была просто еще одним пунктом в его списке задач. Хотя стоп. Почему я решила, что должно быть иначе? Почему?

– Хорошая идея, – сказала я ледяным тоном, чувствуя, что еще немного и взорвусь. – Может, так и сделаю. Надо подумать.

Я развернулась и пошла в свою комнату. Закрыла дверь спальни, упала на кровать и уставилась в потолок. Что вообще со мной происходит? Я попыталась выбросить его из головы. В конце концов, у меня были другие заботы. Свадьба. Жених. Отец. Тьяго был всего лишь частью этого кошмара, а не его решением. Но все равно я видела его лицо, когда он разговаривал с Кармен. Он улыбался. Он был живым. Почему с ней он был другим, а со мной – нет? Почему она могла заставить его улыбнуться, а я нет?

Глава 7. Стена

Вечер опустился на Гвадалахару, как тяжелая штора, затянув небо темно-синим бархатом с серебристыми пуговками звезд. Где-то вдалеке затихали звуки города, и только цикады начинали заполняли воздух своим монотонным стрекотом.

Я наблюдал за Эвитой, стоя, как и положено охраннику в самом темном углу гостиной. Она сидела на диване с планшетом в руках, ее пальцы проскользили по экрану, пока не остановились, чтобы увеличить какое-то изображение. Эвита внимательно разглядывала картинку, и на ее губах играла мягкая, почти мечтательная улыбка, которая делала ее лицо по-настоящему живым.

Любопытство одолело меня, я незаметно подошел поближе и заглянул в планшет Эвиты. На экране я увидел фотографию симпатичного молодого человека. Смуглый, с правильными чертами лица, в дорогом костюме, но без галстука. Он улыбался в камеру с уверенностью человека, который знает свою ценность и привык получать то, что хочет. Его глаза были пустыми, как у всех, кто носит маску, и кто привык притворяться.

Я был осторожен, но Эвита все равно заметила меня и обернулась. Ее взгляд был легким, почти игривым:

– Тьяго, это мой жених, ты был прав, он не так уж и плох.

Я почувствовал, как внутри закипает раздражение, и попытался подавить его. Она еще больше увеличила фото и поднесла его поближе ко мне. Андрес Наварро. Я знал его имя, но теперь я видел его лицо. И это лицо было таким же, как у всех тех, кто управлял этим миром – уверенное, фальшивое, бездушное. Я знал этот тип – они все одинаковы, эти наследники империй. Они улыбаются в камеры, говорят правильные слова, но за их спинами – грязь, кровь и деньги. Много денег. Столько мне никогда в жизни не заработать.

– Он весьма мил, правда? – сказала Эвита, и в ее голосе прозвучала легкая игривость, как будто она обсуждала не своего будущего мужа, а просто симпатичного парня на картинке. – У него степень бакалавра юриспруденции. А еще он экоактивист – борется против вырубки колумбийских лесов. Представляешь? Настоящий герой. Он спасает планету. И он такой серьезный на фотографиях, смотри, вот он на акции с плакатом.

Я сжал челюсти, стараясь не показать эмоций, но мои кулаки сжались сами собой, и я спрятал их в карманы, чтобы она не заметила.

– Экоактивист, – повторил я, и мой голос прозвучал холоднее, чем я планировал. – Ты знаешь, почему он выступает за сохранение лесов?

Эвита подняла бровь, удивленная моим тоном. Она отложила планшет на колени и посмотрела на меня внимательнее.

– Почему?

– Потому что в этих лесах скрываются поставщики и банда его отца, — ответил я, с трудом скрывая ярость. – Леса – идеальное прикрытие для незаконных операций. Логистика, склады, пути отхода, тайные аэродромы. Они не хотят, чтобы леса вырубали, потому что это лишит их убежища. Его «активизм» – это просто бизнес. Красивый фасад, за которым прячется грязная реальность. Он не спасает планету, он спасает свое наследство.

Эвита нахмурилась, и я видел, как она переваривает мои слова. Она перевела взгляд на планшет, на его фотографию, и ее лицо стало задумчивым. Она провела пальцем по его лицу, изучая его.

– Возможно, ты прав. Но по соцсетям и материалам в университетской газете он кажется добрым человеком. Он участвует в акциях, он говорит о защите природы. Может быть, он искренен. Может, он действительно хочет изменить мир к лучшему, а не просто притворяется.

– В картелях нет добряков, но есть хорошие актеры. И он – один из них. Все эти улыбки, все эти слова – маска. Ты не знаешь, кто он на самом деле. Ты видишь только то, что он хочет показать.

Эвита скрестила руки на груди и прищурилась:

– Откуда ты знаешь? Ты видел его? Ты знаешь его лично?

– Нет. Но я знаю таких людей. Я видел, как они сначала улыбаются в камеру, а потом приказывают кого-нибудь убить. Ты хочешь верить, что он другой, но это не так.

– Может быть, – сказала она, – Но я ведь тоже из такой семьи, я тоже наследница и ношу маску, но я верю в спасительную силу искусства и никогда не приказывала никого убивать. Андрес может оказаться таким же. Стоит дать ему шанс. В конце концов, он мой жених, и я должна хотя бы попытаться.

Она снова улыбнулась планшету, и это взбесило меня еще больше. А я ведь сам предложил ей найти жениха. Я сказал, что она может поискать его в соцсетях, написать ему, узнать, кто он. Но теперь, когда она это сделала, когда она смотрела на его фото таким взглядом, я злился. Злился и не понимал, почему.

– Ты права, – сказал я наконец, и мой голос был ровным, хотя внутри все кипело. – Это твой выбор. Можешь написать ему.

Я развернулся и вышел из гостиной, оставляя ее одну. Мне нужно было успокоиться. Я зашел в свою комнату и закрыл дверь. Прислонился к стене и закрыл глаза. Ее лицо, ее улыбка, ее слова о том, что Андрес «милый». Она смотрела на него с теплотой, которую я никогда не видел в ее глазах, когда она смотрела на меня. И это причиняло боль. Глупую, бессмысленную боль, которую я не мог объяснить. Я должен был быть равнодушным, но я не был.

Я пробыл в комнате несколько минут, пришел в себя и вернулся на свой пост в гостиной, к счастью, Эвита была на месте. Она продолжала листать планшет, и, кажется. Даже не заметила моего возвращения. Эвита привыкла к своей тени.

Часов в двенадцать она сказал, что пойдет в свою комнату готовиться ко сну, я проводил ее, а сам пошел проверить дом. Он был защищен лучше любой крепости и был полон охраны, но бдительность никогда не была лишней.

Когда я снова оказался у комнаты Эвиты, дверь в не оказалась приоткрыта. Сердце екнуло: «Неужели она решила сбежать». Я подошел ближе и услышал звук воды – к счастью, она принимала душ. Я хотел закрыть дверь, но случайно заглянул внутрь. И замер. Мой разум кричал мне отвернуться, но мое тело не подчинилось.

Эвита вышла из душа и скинула халат, оставшись полностью обнаженной. Ее волосы были влажными, и капли воды стекали по плечам, по спине, по бедрам, оставляя блестящие дорожки на коже. Свет от лампы падал на нее, подчеркивая каждый изгиб, каждую тень. Тонкая талия, изгиб бедер, грудь, которая мягко вздымалась с каждым вздохом. Она стояла перед зеркалом, поправляла волосы, касалась пальцами шеи, словно изучая себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не мог отвести взгляд. Я смотрел, затаив дыхание, как ее пальцы скользят по ключицам, по груди, как она медленно проводит рукой по животу, словно изучая себя. Я чувствовал, как мое сердце бьется где-то в горле, как кровь приливает совсем не к голове, как тело реагирует на то, что я вижу. Я знал, что должен уйти. Я знал, что это неправильно. Но я не мог остановиться. Я уже видел ее голой, но сейчас она выглядела еще прекраснее и еще более возбуждающей.

Внезапно она заметила, что дверь приоткрылась. Ее взгляд упал на щель в дверном проеме, и я поспешил отпрянуть. Я знал, что она не могла меня разглядеть под таким углом. Эвита шагнула к двери и закрыла ее, я услышал, как щелкнул замок, как она вздохнула, и ее шаги удалились вглубь комнаты.

Я стоял в коридоре и чувствовал, как жар разливается по телу, и как все сильнее пульсирует внизу живота. Возбуждение было таким сильным, что я почти не мог дышать. Каждая моя клетка кричала о том, что я хочу ее, и я не мог игнорировать этот крик. Я настолько потерял голову, что чуть-было не схватился за ручку ее двери и не дернул ее. Остановился лишь каким-то чудом.

Я быстро вернулся в свою комнату. В груди бушевало. Я слышал свое дыхание, громкое и прерывистое, как у зверя, загнанного в угол. Я быстро разделся и бросился в душ. На этот раз я не стал включать холодную воду. Я положил одну ладонь на кафель, а вторую туда, где пульсировала моя плоть.

Моя комната была стенка в стенку с комнатой Эвиты. Для безопасности, как сказал ее отец. Я знал, что с другой стороны этой стены – ее душ. Душ, в котором она только что была, душ, на стенках которого сохранился ее запах, следы ее кожи. Я закрыл глаза представил, что Эвита все еще там, и что никакой стенки между нами нет.

Я видел ее перед собой, мокрую, обнаженную, с каплями воды на коже. Я видел ее губы, слегка приоткрытые, ее глаза, полные желания, ее руки, которые тянутся ко мне. Я слышал ее голос, который шепчет мое имя, слышал ее дыхание, смешанное с шумом воды.

Я представил, как я беру ее за талию, прижимаю к себе, чувствуя тепло ее тела. В моей голове я целовал ее шею, ее грудь. Я представлял, как она стонет, как ее пальцы впиваются в мою спину, как я поднимаю ее и прижимаю к стеклянной дверце, и вода стекает по нашим телам.

Я ускорился, чувствуя, как напряжение нарастает с каждой секундой. Меня затрясло, дыхание сбилось. Я представил, как Эвита выгибается, как ее тело принимает меня, и, достигнув пика, не сдержавшись застонал. Я поймал себя на мысли, что хотел бы, что Эвита услышала меня, но это было вряд ли возможно, она, наверняка, снова разглядывала перед сном своего Андреса. И может быть, делала то же самое, что и я, только представляя рядом с собой его, а не меня.

Эйфория быстро сменилась бессильной злобой, и я ударил кулаком по кафелю. Так сильно, что сбил костяшки. Этого еще не хватало, она же спросит, что случилось, и что я отвечу? Сеньорита Эвита, я так сильно ревновал вас к вашему жениху, что чуть не разбил стену между нами? Я покачал головой, это было безумием.

Я вышел из душа. В зеркале я увидел свое отражение – мокрого, растрепанного, и совершенно потерянного. Следовало признать, я потерял контроль. Почти потерял. Я не узнавал человека, которого видел в зеркале, который позволил себе слабость, и который, кажется влюбился в совершенно не доступную женщину.

Я сел на кровать, не вытираясь. Вода стекала с меня на простыни, но я не замечал этого. Я должен был думать о работе. Но все мои мысли были о ней. Она стала моей слабостью. И это было опасно. Не только для меня, но и для нее тоже.

Я лег и долго лежал без сна на влажных простынях, слушая, как тикают часы на стене, и думал о том, что завтра начнется новый день. И не знал, смогу ли я выдержать его.

Глава 8. Искусство

За высокими окнами небо переливалось оттенками фиолетового и оранжевого, и последние лучи солнца просачивались сквозь кружевные шторы, рисуя на паркете причудливые узоры. В комнате пахло старым деревом, воском и едва уловимым ароматом роз, которые стояли в вазе на каминной полке.

Я сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в планшет, который лежал у меня на коленях. На экране сменяли друг друга репродукции картин прерафаэлитов – моя любимая «Офелия» Милле с её трагической красотой, «Благовещение» Россетти, где свет пронизывает фигуру Девы Марии, «Свет мира» Ханта, полный мистического символизма. Я перелистывала их снова и снова, и каждый раз сердце сжималось от восторга. Искусство всегда было моим убежищем, тем пространством, где я могла дышать свободно, где не было ни отца, ни его приказов, ни этого проклятого замужества. Здесь, среди красок и образов, я была собой.

Я думала о свадьбе. Эта мысль преследовала меня каждый день, как назойливая муха, которую не удается прогнать. Через несколько недель я должна буду выйти замуж за человека, которого никогда не видела живьем. Моя судьба была решена без моего участия, и я могла лишь наблюдать, как меня вталкивают в клетку, украшенную цветами и бантами.

Но вечером, когда дом затихал, я позволяла себе мечтать. Я представила свадьбу, которую хотела бы устроить, если бы у меня была свобода выбора. Свадьбу в стиле прерафаэлитов – воздушную, пасторальную, почти мистическую. Я видела себя в длинном белом платье с кружевным лифом и длинным шлейфом, украшенным вышивкой. Мои волосы были распущены, в них вплетён венок из полевых цветов – ромашек, васильков, колосьев. Я шла босиком к алтарю, который был устроен под старым раскидистым деревом. Вокруг меня были не сотни гостей, а лишь те, кто действительно дорог. Музыка – не громкий оркестр, а тихая арфа или лютня. И жених – не в чопорном смокинге, а в старинном камзоле, похожем на костюм рыцаря с картины Россетти. Это была бы свадьба-картина, живое полотно, которое можно было бы рассматривать бесконечно.

Я закрыла глаза, и образ стал таким ярким, что я почти почувствовала запах трав и дуновение ветра. Но когда я открыла глаза, я снова увидела гостиную, дорогую мебель, хрустальные люстры и тяжелые портьеры. Реальность была грубой, как наждачная бумага, и она царапала мои мечты.

– А может, получится сейчас? – прошептала я, сама не замечая, что говорю вслух. – Сделать свадьбу похожей на картину прерафаэлитов? Если я не могу выбирать жениха, то, может, мне удастся выбрать хотя бы декор? А вдруг отец согласится? Сделает мне такой подарок?

Вдруг, из глубины комнаты, раздался голос – низкий, ровный, с легкой насмешкой, которая, однако, не была злой:

– Если ты решишь появиться перед церковью верхом на коне и без платья – он вряд ли оценит.

Я вздрогнула и резко обернулась. В дверях стоял Тьяго. Я не слышала, как он вошел – он всегда двигался бесшумно, как тень. Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Свет от лампы падал на его лицо, и я видела ехидную ухмылку на его губах, которую он не позволял себе раньше. Его бритая голова поблескивала в полумраке, а татуировки на шее и лице казались еще более выразительными. Он выглядел одновременно пугающе и завораживающе.

– Что ты сказал? – переспросила я, думая, что ослышалась. Я отложила планшет и повернулась к нему всем корпусом.

– Леди Годива, – повторил он. – Ты же говорила о свадьбе в стиле прерафаэлитов? Я вспомнил Кольера, и подумал, что это слишком смелое решение для сеньора Эмилио. Он предпочитает более традиционные церемонии.

Я смотрела на него, широко распахнув глаза. Картельный пес знает леди Годиву? Прерафаэлитов? Это было настолько неожиданно, что я на мгновение потеряла дар речи.

– Как это возможно? Где ты видел эту картину?

Тьяго слегка пожал плечами:

– У меня был курс по истории искусства в колледже. Я учился на художника.

– В колледже?! Ты учился в колледже? На художника?

– Да, не понимаю, почему тебя это так удивляет? Иногда рисую эскизы для татуировок, когда парни просят.

Я смотрела на него с открытым ртом. Он учился в колледже. Он знал историю искусства. Он был не простым солдатом, который умеет стрелять и подчиняться приказам. Тьяго был образованным человеком. Я не могла поверить своим ушам.

– Я всегда думала, что солдаты картеля вроде тебя растут в трущобах и едва ли умеют читать и писать. Прости, если это звучит грубо, но я всегда считала, что вы все – просто машины для убийств. Ты – первый, кто что-то знает о живописи.

– Ты не так уж далека от истины, – сказал он, и в его голосе послышалась горечь. – Я вырос в бедном районе. Но у меня был учитель, который заметил, что я как я рисую. Он помог мне получить стипендию. Я думал, что вытащил счастливый билет и смогу вырваться из этого дерьма.

– И что пошло не так?

Тьяго никогда не говорил о себе. Я ничего о нем не знала. И вдруг он открывался мне, как будто снимая слой за слоем свою броню. Я видела, что ему трудно говорить об этом, но я хотела знать. Он немного помолчал, но почему-то все равно ответил.

– Моя сестра заболела. Ей нужны были деньги на лечение. Дорогое. Я не мог оплатить его, работая в колледже. Я бросил учебу и пошёл туда, где платят сразу и много. Лекарства помогли, но ненадолго, сестра умерла. Обратного пути уже не было, – Тьяго развел руками. Было понятно, что он давно смирился с тем, что случилось.

Я замерла. Его слова ударили меня, как молния. Тьяго пожертвовал своим будущим ради сестры. И он все еще был здесь, спустя годы, выполняя приказы людей, которые даже не знали его имени.

– Мне жаль, – сказала я тихо. – Я не знала.

– Ты не должна была знать, – сказал он, и его голос стал ровным, как будто он снова надел маску. – Это не имеет значения. Я здесь, и я делаю свою работу.

Я чувствовала, что он что-то недоговаривает. Было что-то еще, о чем он умолчал. Что-то, что захотел скрыть. Но я не стала допытываться, это показалось слишком жестоким по отношению к Тьяго.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но я не хотела, чтобы разговор заканчивался так. Я хотела узнать его лучше. Я хотела понять, кто он на самом деле, за этой татуированной броней. Я с удивлением осознала, что он гораздо глубже, чем кажется, и я хотела прикоснуться к этому.

– А какие художники тебе нравятся? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо. – Есть кто-то, кто тебя по-настоящему зацепил?

– Босх, – ответил Тьяго без тени сомнения. – Его «Сад земных наслаждений». Можно рассматривать часами, каждый раз находить что-то новое. Он странный, но именно это и интересно. В каждой детали – смысл. Каждый персонаж – история. Это как читать книгу, только без слов. Очень подходит для парней вроде меня, которые не умеют читать и писать, – Тьяго ехидно ухмыльнулся. Он снова меня подкалывал и, наверное, это был добрый знак.

Я ахнула. Босх. Он упомянул Босха. Это был не просто человек, который видел пару картин – это был человек, который понимал искусство. Который знал, что Босха нужно рассматривать, а не просто видеть. Я почувствовала, как мое сердце забилось быстрее.

– Невероятно! Я думала, что я единственная, кто любит Босха. Большинство людей считают его слишком странным. Слишком мрачным. А я считаю его гением. Его картины – это целые миры.

– Они полны символизма, – согласился он. – Я помню, как впервые увидел «Сад земных наслаждений» в книге. Я не мог оторваться. Мне казалось, что я вижу ад и рай одновременно. И это завораживало.

Мы говорили о Босхе, о его триптихах, о том, как он изображал грех и искупление. Я рассказывала ему о своей дипломной работе, о том, как анализировала символизм в картинах прерафаэлитов. Он слушал внимательно, задавал вопросы, и я понимала, что он действительно интересуется. Я видела, как он слушает, как его глаза становятся мягче, как он улыбается, когда я говорю о чём-то важном для меня. Это было так необычно – найти человека, с которым можно было поговорить о том, что хотелось мне.

Я не знала, сколько прошло времени, но мне хотелось, чтобы этот разговор длился вечно. Я поднялась с дивана и подошла к бару отца, который стоял в углу гостиной. Там было несколько бутылок дорогого вина. Я выбрала одну, которую помнила – отец хвалил этот год за тонкий букет.

– Хочешь выпить вина? – спросила я. – Мы можем посидеть здесь и поговорить еще. Мне так редко удается поговорить с кем-то, кто понимает искусство.

Тьяго посмотрел на меня, и я увидела, как он колеблется. Его взгляд скользнул по комнате, по бутылке в моих руках, по моим глазам.

– Я на работе, Эвита. Мне нельзя. Если кто-то увидит, что я пью с тобой…

– Здесь никого нет, – сказала я, делая шаг к нему. – Охрана на постах, прислуга в своих комнатах. Мы одни. Один бокал не повредит, Тьяго. Я не прошу тебя напиваться.

Он покачал головой:

– Я должен сохранять ясность ума. Это моя работа.

– Твоя работа – следить за мной, – возразила я, приближаясь еще на шаг. – Я здесь, рядом с тобой. Ты не за рулем, мы просто сидим в гостиной. Ты заслуживаешь хотя бы один бокал. Пожалуйста, Тьяго. Я так устала от этой тишины, от этих стен. Ты единственный, с кем я могу поговорить по-настоящему. Не заставляй меня пить в одиночестве.

– Ты умеешь быть настойчивой, – ответил он, ухмыльнувшись.

– Я умею добиваться своего. Это семейное.

Он вздохнул:

– Ладно. Один бокал. Но только потому, что ты обещаешь, что это останется между нами.

– Обещаю!

Я откупорила бутылку и разлила вино по двум бокалам. По комнате разлился насыщенный аромат пряностей и лакрицы. Я протянула один бокал Тьяго, и он взял его с легкой нерешительностью. Он поднес бокал к носу, вдохнул аромат, затем сделал маленький глоток. Я видела, как его глаза слегка прищурились – он оценивал.

– Это отличное вино, – сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее одобрение. –Твой отец знает толк в хороших вещах. Настоящее винтажное бордо, 1998 год, я полагаю? Не заметил, что на бутылке.

«Мой отец, конечно, знает толк. Но откуда знаешь ты? Этому тоже учили в колледже?» – вот, что я хотела спросить у Тьяго, но спросила другое.

– Ты разбираешься и в вине? – поинтересовалась я, вернувшись на диван.

– Немного, – сказал он, устраиваясь напротив меня, в кресле, но ближе, чем я ожидала. – Когда работаешь в таких домах, волей-неволей учишься. Мы много что слышим и много что помним, – он многозначительно подмигнул мне и сделал глоток. – Надеюсь, что тебе можно доверять и в моем бокале нет ничего кроме бордо.

Я фыркнула:

– Нет, Тьяго. Я не Пабло. Я не подмешиваю ничего в бокалы. Я просто… давно ни с кем вот так не разговаривала. С тем, кто понимает искусство, с кем можно говорить о Босхе и о том, что скрывается за его образами. Ты даже не представляешь, как это важно для меня.

Тьяго посмотрел на меня, и на мгновение его маска снова спала. В его глазах мелькнуло что-то – нежность? Или сочувствие?

– Я понимаю, – сказал он тихо.

– Я не думала, что у тебя есть вкус, – сказала я, отпивая глоток вина и чувствуя, как тепло разливается по телу. – Ты удивляешь меня. Ты совсем не похож на тех, кого я видела раньше.

– Я тоже не думал, что буду обсуждать Босха с дочерью босса картеля, попивая дорогущее бордо, которое мне не по карману, – на его губах снова заиграла ехидная, дерзкая ухмылка. – Жизнь полна сюрпризов.

Я засмеялась. В его глазах мелькнул свет, и я поняла, что он не просто красивый – он очаровательный, когда его маска спадает. Я видела, как он расслабился, как его плечи опустились, как он откинулся на спинку дивана, перестав быть настороже. Он был другим, и я хотела видеть его таким всегда.

– А мне кажется, что ты полон сюрпризов. Особенно, когда снимаешь броню.

– Броня нужна, чтобы выжить, – сказал он, и его голос стал серьёзнее. – Но иногда она утомляет. Иногда хочется просто быть собой, даже если это глупо.

Мы сидели ближе, чем раньше. Я чувствовала его запах – древесный, мужской, смешанный с запахом вина. Его рука лежала на спинке дивана, почти касаясь моего плеча. Я смотрела на его лицо, на его губы, на его глаза, которые теперь смотрели на меня с теплотой, которую я никогда не видела раньше. Я хотела, чтобы этот момент длился вечно.

Я не знала, что случилось. Но в какой-то момент наши лица оказались слишком близко. Я почувствовала его дыхание на своих губах, и мое сердце заколотилось. Я хотела, чтобы он поцеловал меня. Сейчас. Я хотела, чтобы он забыл о своей работе, о своем долге, о чертовой стене между нами. Я хотела, чтобы он повалил меня на диван… Я хотела Тьяго. Я первый раз в жизни по-настоящему хотела мужчину, так сильно, что задрожали колени.

Но в последний момент он отстранился. Резко, как будто его ударило током. Тьяго встал, и его лицо снова стало каменным, как будто он снова надел свою маску.

– Мне нужно проверить охрану, – сказал он, не глядя на меня. – Ночной обход. Уже поздно.

Тьяго поставил пустой бокал на стол, развернулся и вышел из гостиной, оставив меня одну. Мои губы все еще помнили тепло его дыхания. Я смотрела на дверь, за которой он исчез, и чувствовала разочарование, злость и даже боль.

– Какого черта? – прошептала я.

Я сделала еще один глоток вина, но оно уже не имело вкуса. Я думала о нем. И о том, что чувствовала к Тьяго. Я не знала, что делать с этим чувством. Оно было опасным. Но оно было настоящим.

Чтобы отвлечься я взяла свадебный каталог – тот самый, который принесла Кармен. Я листала страницы, рассматривая костюмы для женихов. Классические фраки, смокинги, костюмы с бабочками. Я смотрела на фотографиях и вдруг поняла, что я не представляю Андреса в них. Я представляла Тьяго.

Я представила его в костюме, который подчеркивал бы его фигуру, его татуировки, его мужественность. Я представила его стоящим у алтаря, ожидающим меня, представила его улыбку – ту самую, которую я видела сегодня. Настоящую.

Представила и тихо произнесла:

– Да, Тьяго, я согласна.

Глава 9. Первый раз

Прошло несколько дней с того вечера, когда мы сидели в гостиной и говорили о Босхе. Я пытался убедить себя, что тот разговор был ошибкой, что я позволил себе слишком много, что я должен сохранять дистанцию. Но я не мог забыть ее глаза, когда она смотрела на меня, слушая мои слова об искусстве. Я не мог забыть, как она смеялась, как ее пальцы касались бокала с вином, как она наклонялась ко мне, и я чувствовал ее дыхание на своей коже. Эти воспоминания преследовали меня каждую ночь, не давая уснуть, и я просыпался с мыслью о ней.

Между нами возникло странное напряжение – неловкое, но притягательное. Мы обменивались только короткими фразами, но иногда я замечал, как она смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. И каждый раз, когда наши взгляды встречались, я чувствовал, как внутри меня загорается огонь, который не мог потушить. Я замечал, как она поправляет волосы, как облизывает губы, как ее дыхание становится чуть глубже, когда я прохожу мимо. Это было мучительно и прекрасно одновременно.

Я не подходил к ней близко. Я боялся, что если позволю себе еще один такой вечер, то не смогу остановиться. Я боялся, что сорвусь и испорчу все – свою работу, свою жизнь, ее жизнь. Я знал, что должен держаться на расстоянии, но с каждым днем это было все труднее. Я надеялся только на возвращение сеньора Эмилио и то, что он меня переведет на другую работу. Считал дни до его приезда, оставалось два, когда я обнаружил Эвиту, уснувшей на диване.

Свадебные каталоги, которые она смотрела разлетелись по полу, как опавшие листья, создавая вокруг дивана пестрый ковер из глянцевых страниц. Один из них лежал у нее на груди, и она прижимала его к себе, словно игрушку. Ее волосы разметались по подушке, и в свете ночника они казались темным шелком, переливающимся мягким блеском. Свет падал на ее лицо, подчеркивая линии скул, изгиб губ, длинные ресницы, которые отбрасывали тени на щеки. Я смотрел на нее, чувствуя, как мое сердце замирает.

Спящая, она была такой беззащитной, такой юной. Ее лицо было безмятежным, без той дерзкой маски, которую она носила днем. Ее губы были слегка приоткрыты, и я слышал ее ровное мягкое дыхание, которое было как музыка. Она выглядела как картина – как та самая Офелия, которую она так любила. Только живая. Только настоящая. Я смотрел на нее и думал о том, как она выглядела бы, если бы у нее была возможность жить той жизнью, которую она хотела. Без каталогов, без свадьбы, без отца…

Я присел на корточки рядом с ней. Мои пальцы сами потянулись к ее лицу, и я убрал выпавший локон с ее щеки, заправив его за ухо. Ее кожа была теплой, мягкой, и я задержался на мгновение, касаясь ее пальцами. Она не проснулась, только вздохнула во сне и чуть повернула голову, будто ища мою руку. Я смотрел на нее и понимал, что больше не могу притворяться. Больше не могу делать вид, что она мне безразлична.

Эвита не должна была спать в гостиной, но и будить мне ее не хотелось. Я осторожно подсунул руки под ее тело – одну под спину, другую под колени – и поднял ее. Она была легкой, почти невесомой. Ее голова склонилась к моему плечу, ее дыхание касалось моей шеи, ее грудь прижималась к моей груди. Она пахла цветами и чем-то сладким, и этот запах заставлял мое сердце биться быстрее. Я шел медленно, наслаждаясь каждым мгновением, чувствуя ее тепло через ткань одежды.

Я вошел в ее комнату и осторожно положил Эвиту на кровать. Она вздохнула, но не проснулась. Я хотел выпрямиться и отойти, но ее руки вдруг метнулись вверх и ее цепкие пальчики схватились за воротник моей рубашки. Она была не такой сонной, как казалось. Её глаза открылись, и в них горел тот же огонь, который я видел несколько дней назад. Она притянула меня к себе, и наши губы встретились в поцелуе.

Поцелуй был страстным, жадным, как будто она ждала этого момента все эти дни. Ее губы были мягкими и горячими, и я понял, что не могу и не хочу сопротивляться. Хватит. Я слишком долго подавлял свои желания.

Я ответил на поцелуй, чувствуя, как все мои запреты рушатся, как стены, которые я строил годами, превращаются в пыль. Ее язык коснулся моего, и я почувствовал электрический разряд, который прошел по всему моему телу.

Я целовал ее так, как хотел уже очень давно. Она была такой теплой, такой живой, и я чувствовал, как ее пальцы впиваются в мои плечи, как она прижимается ко мне всем телом. Меня затягивало, словно в водоворот, и я не больше не хотел барахтаться.

С большим трудом, я смог оторваться от ее губ и посмотреть в ее глаза. Я должен быть понять, что она задумала. Эта игра избалованной девчонки или все, что я видел и чувствовал эти дни, мне не показалось. Замерев на мгновение, в ее глазах я увидел не просто желание – тоску, она изнемогала от разгоравшегося внутри огня. И она хотела меня. Не лишиться девственности с кем угодно, не сорвать свадьбу, не напакостить отцу. Она хотела меня, Тьяго, своего верного охранника.

Эвита облизнула губы и снова потянулась ко мне, но я ее остановил. Я хотел, чтобы она произнесла то, что я увидел ее в глазах.

– Ты уверена? – прошептал я, хотя мне казалось, что я слышу свой голос со стороны. Я должен был дать ей и себе последний шанс остановиться.

Но Эвита уверенно кивнула, и в ее глазах не было ни тени сомнения. Она смотрела на меня так, будто я был единственным человеком в мире, как будто, если я только посмею развернуться и уйти – она меня убьет. Что ж. Я тогда я понял все правильно, сеньорита Эвита. И раз ты так сильно хочешь меня, то сегодня ты будешь кричать то имя, которое знаешь. Я хочу услышать и увидеть, как с твоих губ сорвется «Тьяго».

А все остальное, пусть летит к черту. Утром я, конечно, пожалею о том, что сделал, но не сейчас.

***

Тьяго поднялся и закрыл дверь. Я слышала, как щелкнул замок, и этот звук прозвучал как приговор. Обратной дороги не было. Но остатки разума в моей голове затмевало желание. Незнакомое, всепоглощающее чувство, которое я еще никогда не испытывала ни к одному мужчине.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тьяго сел на край кровати и стал медленно раздеваться. Невыносимо медленно, словно показывал мне стриптиз. Но я догадывалась, что он делает не чтобы меня подразнить, а потому что все еще сомневается сам и дает время мне передумать. Но передумывать я не хотела, мне казалось, что еще мгновение, и если он не возьмет меня сейчас же – я потеряю сознание. Но мгновения длились, мое желание становилось все сильнее и спасительного обморока не наступало.

Тьяго снял мокасины, носки, брюки, пиджак… На пол рухнула кобура с пистолетом – это было невероятно сексуально. Я знала, что пистолет заряжен, как и Тьяго. Он расстегнул и снял рубашку, и я увидела его спину – на ней красовалась огромная и очень красивая татуировка Санта-Муэрты в сияющем ореоле. Мне страстно хотелось коснуться ее, но я сдержалась. Я боялась что-нибудь испортить и как-то его оттолкнуть. Я подумала, что, если сейчас он уйдет, у меня разорвется сердце.

Наконец, Тьяго оказался совершенно обнаженным. Он склонился надо мной и протянул руку к моей блузке. Он начал расстегивать пуговицы одну за другой – медленно, снова мучительно медленно, будто трепетно разворачивал рождественский подарок, который ждал целый год.

В его глазах было столько желания, что у меня кружилась голова. Я ждала этого момента несколько дней – с того вечера, когда мы говорили о Босхе, и он почти поцеловал меня. Я знала, что между нами есть что-то, что нельзя игнорировать. Я знала, что он тоже это чувствует. Знала и боялась, что он не сдастся.

Когда последняя пуговица была расстегнута, он снял с меня блузку, и я осталась в белом кружевном бюстгальтере. Его взгляд скользнул по моему телу, и я видела, как он наслаждается этой картиной. Потом он расстегнул мою юбку и осторожно стянул ее, открывая мои бедра и трусики, которые уже промокли насквозь.

Я была в его руках, и я знала, что он не причинит мне вреда. Я доверяла ему больше, чем кому-либо.

– Ты такая красивая, – прошептал он, и в его голосе было столько нежности, что мне захотелось ответить тем же, но сил говорить не было, с моих губ сорвался только слабый стон. Я боялась разбудить прислугу или потревожить охрану, а потому прикусила губу.

Он провел пальцами по моему телу, бережно, осторожно, словно я была хрустальной. Я изнемогала от нетерпения, я хотела его поторопить, но не могла, потому что каждая минута с ним была прекрасна, и закончить их счет побыстрее было бы большой ошибкой.

Тьяго взял мою руку и положил себе на грудь, давая мне изучить его тело. Мои пальцы скользнули по его татуировкам, по его коже, по его мышцам. Я чувствовала его тепло, и у меня перехватило дыхание от этой близости. Я касалась его, как будто изучала карту, и каждая линия говорила мне о нем что-то новое.

– Не бойся, – прошептал он. – Привыкай ко мне.

Под моими пальцами билось сердце Тьяго. И как я могла думать, что у него в груди камень? Тьяго был таким живым, таким настоящим. Моя рука спустилась ниже, но замерла в нерешительности где-то внизу его идеального пресса. Я никогда не видела голого мужчину так близко. Я никогда не прикасалась к мужчине так, и мне было страшно даже опустить взгляд ниже, ни то, что руку.

– Я хочу тебя, – прошептала я, и мой голос дрожал от желания. – Пожалуйста. Не останавливайся, – это было похоже на мольбу, обращенную к святому.

Тьяго наклонился и поцеловал меня – мягко, нежно, а его руки коснулись застежки моего бюстгальтера. Он расстегну, и я почувствовала, как ткань соскальзывает по моей коже. Его ладони легли на мою грудь – мягко, бережно, почти благоговейно, и слегка ее сжали.

Я закрыла глаза, доверяясь ему и своим ощущениям, он изучал руками каждый изгиб моего тела. Он целовал мою шею, мои плечи, мою грудь, и я чувствовала, как его дыхание становится более горячим, более частым. Это уже напоминало пытку, но слишком сладкую, чтобы ее прекращать.

Его большие пальцы коснулись края моих трусиков и потянули кружево вниз. Я была полностью обнажена перед ним, и это было одновременно пугающе и прекрасно. Я открыла глаза, чтобы увидеть, как он смотрит меня. Тьяго не подвел – его взгляд был полон желания и восхищения, он наслаждался тем, что наконец, открыл и не решался потревожить то, что возникло между нами. Он же прекрасно понимал, что мне скорее всего не очень понравится, и он боялся этого.

– Эвита, – прошептал он, и я слышала, как его голос дрожит. – Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Но будет больно. Это почти неизбежно.

Я кивнула. Мне было все равно. Я хотела его, и я знала, что он сделает это правильно. Я не чувствовала ни капли стыда перед ним, я чувствовала себя желанной, и это заводило меня до предела. Я была готова.

Он поцеловал меня снова, и я почувствовала, как его тело прижимается ко мне, как его руки обнимают меня. Я чувствовала, как он осторожно касается меня пальцами, готовя меня к тому, что должно произойти. Он с упоением ласкал меня, и я чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как я вот-вот взорвусь, так и не дождавшись самого главного. Я сжала зубы, чтобы удержаться, а он медленно вошел в меня.

Я почувствовала одновременно и острую боль, и облегчение, что он, наконец, оказался внутри. Я вдруг почувствовала себя по-настоящему целой, как будто раньше мне чего-то не хватало, одной важной детали, которая была только у него – у моего Тьяго.

– Все хорошо, – сказал он, и в его голосе было столько уверенного спокойствия, столько заботы обо мне, что он подействовал как обезболивающее. – Я с тобой. Я никуда не уйду. Просто дыши.

Я обняла его, обхватила ногами, мне хотелось слиться с ним, так чтобы нельзя было монять, где начинаюсь я, и где кончается он. Тьяго двигался медленно, бережно, и боль уходила, сменяясь чем-то другим – глубоким, горячим, невероятным.

Я забыла о свадьбе, об отце, о мире, который нас окружал. Были только мы – наши тела, наши сердца, наше дыхание. Я чувствовала, как он касается меня, как он целует меня, как он шепчет мое имя. Его голос звучал в моих ушах, и я чувствовала, как его руки гладят мои бедра, мою талию, мою грудь. Он двигался во мне, и каждое его движение приносило мне наслаждение, которое росло с каждой секундой.

Я застонала, он ускорился, проник глубже, у меня потемнело в глазах. Мои ногти впились в его спину, и меня накрыло. Я потеряла контроль и слишком громко простонала его имя. Ему пришлось закрыть мой рот рукой, и я не в силах сдержаться, закусила его пальцы, словно кляп. Мое тело содрогалось волнами, и его внутри меня тоже. Это было невыносимо прекрасно.

Когда все закончилось, он лег на бок и прижал меня к себе. Я лежала в его объятиях, чувствуя, как его руки обнимают меня, как его сердце бьется рядом с моим. Я чувствовала себя в безопасности. Я чувствовала себя дома.

Мы заснули, обнявшись, как будто никто нас не мог разлучить. Но я знала, что завтра ему придется уйти, и мое сердце разобьется на части.

Глава 10. Утро правды

Я проснулась от странного ощущения – липкого, влажного, непривычного. Солнце только начинало подниматься за окном, и его первые лучи просачивались сквозь щели в шторах, рисуя на стене золотые полосы. Я лежала, чувствуя, как моя кожа прилипает к простыням, и на мгновение я подумала, что мне просто жарко. Но потом я осознала, что это был не пот. Я вспомнила вчерашнюю ночь – его руки, его губы, его тело, слившееся с моим. Воспоминания нахлынули волной, теплой и сладкой, и я почувствовала, как внутри меня разливается счастье. Я была с ним. Я была его. И это было самое прекрасное, что случалось со мной за последнее время.

И тут я поняла, что заснула, не приняв душ. Мысленно отругав себя за это, я осторожно выскользнула из объятий Тьяго. Его рука, лежавшая на моей талии, упала на простыню, но он. К счастью, не проснулся. Будить Тьяго мне совсем не хотелось, во сне он был таким милым, красивым, почти трогательным. Спящий, он совсем не походил на солдата картеля, скорее на плюшевого мишку, только татуированного. Мне захотелось его поцеловать, но я удержалась – пусть поспит еще чуть-чуть. В конце концов, он заслужил.

Я пошла в душ и поняла, что ноги плохо меня слушаются от вчерашнего перенапряжения. Это было приятное ощущение. Я зашла в кабинку, включила воду и закрыла глаза. Я позволила своим рукам свободно скользить по телу, повторяя вчерашние прикосновения его рук. Я никогда не думала, что буду чувствовать себя настолько живой, любимой, желанной. Мне даже было немного жаль, смывать с себя его запах, но я надеялась, что буду чистой совсем недолго.

Я небрежно накинула халат и вернулась в комнату. Тьяго лежал на животе, и одеяло сползло с его плеча, открывая спину. Я подошла ближе, чтобы укутать его снова, и замерла в оцепенении. Его татуировка на спине – та самая Санта-Муэрте, которую я видела вчера, – выглядела странно. Края смазались, а на простынях и подушке появились следы – цветные разводы, как будто татуировка отпечаталась на них. Но ведь так не бывает? Тату так не стираются? Что происходит?!

Все еще не веря своим глазам, я наклонилась и осторожно провела пальцем по спине Тьяго – на подушечках остались следы. Я смотрела на свои руки, на следы на простынях, на его поплывшую Санту-Муэрте, и медленно осознавала, что татуировки Тьяго не настоящие – фальшивые. Он не отличался от картельных псов, он никогда им не был. Я могла бы догадаться. Ровный почерк, Босх, природная стать – Тьяго выдавал себя за кого-то другого. Все это время он мне врал!

Я отшатнулась от кровати, не понимая, что делать. Мой взгляд упал на кобуру с пистолетом, валявшуюся на полу. Дрожащими руками я вытащила ствол и направила его прямо на Тьяго.

– Просыпайся, ублюдок чертов! – мой голос сорвался на крик, и я щелкнула предохранителем.

Тьяго повернулся на спину и нехотя открыл сначала один глаз, потом второй. Дерзкая улыбка, которой он решил меня одарить, думая, что я шучу, медленно, но уверенно стиралась с его губ. Постепенно он осознавал происходящее.

– Воу-воу, полегче, детка! Эта штука может выстрелить!

– Ты правда думаешь, что дочка босса картеля не умеет стрелять? – я подняла пистолет чуть выше и выстрелила в раму картины, висящей над кроватью. Кусок дерева щелкнул Тьяго по голове, и он поморщился. – Объясни, откуда эти разводы? Только не говори, что это моя кровь, я знаю, как она должна выглядеть! – я указала дулом на перепачканные простыни и подушки. – Я жду, Тьяго.

Он приподнялся и обернулся, провел пальцем по грязной ткани, и посмотрел на свои пальцы, затем на меня. Его лицо стало серьезным.

– Хм, кажется, вчера ночью ты заставила меня попотеть, – удивительное самообладание, мне не знакомое.

– Куда делись твои татуировки?! Кто ты, черт возьми?! Отвечай, иначе я отстрелю тебе яйца! – я прицелилась туда, куда сказала. – У тебя есть три секунды, чтобы сказать правду.

– Неужели все было настолько плохо? – он продолжал со мной шутить. Зря. Очень зря.

– Раз!

– Ладно-ладно. Хорошо. Я все расскажу, – он поднял руки. – Эвита, я… Я полицейский.

Я засмеялась. Истерический, горький смех вырвался из моей груди. Я не могла поверить в то, что он говорит.

– Полицейский? Всей полиции Гвадалахары зарплату платит мой отец! Ты думаешь, я поверю в эту чушь? – я сжала рукоятку пистолета так, что стало больно.

– Я не из местной полиции. Я агент ФБР. – последнюю фразу он произнес по-английски с характерным американским акцентом. Долго тренировался? Или, правда, это был его родной язык?

– Ты хочешь арестовать моего отца? – я не знала, что и думать. От мысли, что отец попадет в тюрьму или, не дай Бог, будет убит, меня замутило. Каким бы он ни был, он был моим последним родным человеком. Единственным.

– Нет. Я думаю, ты сама прекрасно понимаешь, что это почти невозможно. У твоего отца блестящие адвокаты, широкие связи и целая гора денег. Я должен сорвать сделку.

– Сделку? Какую сделку?

– Твоя свадьба, Эвита, не только праздник. Под видом подарков и декора колумбийцы привезут беспилотники. Военные беспилотники. Колумбийские наемники переправляют их через океан, накапливают в лесах, а потом продают тем, кто захочет. Твой отец захотел очень много. Так много, что хватит на государственный переворот.

Держать пистолет на вытянутых руках было все тяжелее, но я не сдавалась, я должна была выяснить всю правду.

– Беспилотники? Не понимаю, о чем ты. Отец давно использует их для доставки, что изменилось?

– Эти беспилотники другие. Они готовые машины для убийства. Если они окажутся на улицах, погибнут сотни людей. Может быть, тысячи. Это очень опасно.

Похоже, на этот раз Тьяго не врал. И то, о чем он рассказывал, действительно пугало. Но зачем отцу такие беспилотники? Он же всегда был против необоснованного насилия. Для подстраховки?

– И что будет на свадьбе? – мой голос задрожал.

– Нас интересуют только беспилотники. Всех, кто будет в доме, мы передадим вашей столичной полиции, таков уговор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Будет штурм.

Тьяго кивнул и тут же добавил:

– Но я надеюсь, что стрельбы удастся избежать. Твой отец не захочет, чтобы ты пострадала.

– А вчерашняя ночь? – я нервно сглотнула. – Это тоже часть твоего задания? Ты должен был соблазнить меня, чтобы получить информацию?

Он посмотрел на меня с недоумением и разочарованием, как будто я его оскорбила. Но, простите, что я еще могла подумать?

– Нет, Эвита, – сказал Тьяго тихо. — Вчерашняя ночь не была частью задания. То, что произошло между нами, поставило под угрозу всю операцию. Ведь если кто-то узнает о нас, свадьба сорвется, и беспилотники уйдут в другое место. Мы можем потерять их след. Я нарушил все правила инструкции. Я сорвался, потому что… Эвита, ты мне не безразлична. То, что было вчера… Для меня это не был просто секс. Это было… Нечто большее… Извини, я плохо подбираю слова.

– Почему я должна тебе поверить? – спросила я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Как он мог? Как он мог так со мной поступить? Он же знал, что эта ночь будет значить для меня. Что я запомню ее навсегда…

– Ты не должна. Если ты считаешь, что я достоин казни, стреляй. Я умру самым счастливым человеком на земле, потому что вчера я был вместе с тобой, – Тьяго говорил спокойно и уверенно, и смотрел на меня прямо и с вызовом. Он был готов рискнуть.

Я медленно опустила пистолет и поставила его на предохранитель. Я просто не могла в него выстрелить, кем бы он ни был.

– Убирайся из моей комнаты, – сказала я тихо. – Немедленно.

Тьяго не шелохнулся.

– Эвита, я понимаю, что ты злишься. Но нам нужно сменить постельное белье самим и замыть все следы на матрасе, иначе прислуга заподозрит неладное. Там ведь не только краска, там еще твоя кровь и много других пятен… – он не сдержался и улыбнулся. Ему нравилось мне напоминать, что он вчера со мной сделал.

К сожалению, он был прав. Я вспомнила угрозы отца и по моей спине пробежал холодный пот. Мне не хотелось, чтобы меня заперли в подвале. И я не хотела, чтобы Тьяго убили. Я смотрела на него, и я понимала, что, несмотря на всю его ложь, я не хочу, чтобы он пострадал.

– Хорошо, – ответила я. Так странно, раньше такие простыни с гордостью вывешивали во дворе, а теперь приходится прятать. Тьяго не был моим мужем и, наверное, никогда не мог им стать, а жаль.

– Тогда я быстренько в душ, если позволишь? – он встал с кровати и наклонился ко мне, чтобы поцеловать. Я отстранилась и отвернулась, потому что от одного взгляда на его обнаженное тело, у меня закипала кровь в жилах. Тьяго был прекрасен, и наверняка это знал, гаденыш!

– Ладно, я понимаю, – в его голосе послышались нотки грусти.

Он ушел в душ, а я осталась наедине со своими мыслями. Я вернула пистолет в его кобуру, и начала стягивать с постели простынь. В глаза мне бросилось ярко-алое пятно, и слезы хлынули из моих глаз. Господи, за что? Ну, почему это случилось со мной? Почему ты решил наказать меня за вчерашнее наслаждение.

Я так увлеклась слезами, нытьем и уборкой, что заметила Тьяго только когда он заговорил:

– Хорошо, что в доме нет камер. Только снаружи. Иначе нас бы уже спалили.

Я обернулась – каким-то образом он успел уже одеться, сбегать в кладовую и принести оттуда новый комплект белья и пятновыводитель.

Он помог мне смыть пятна на матрасе и перестелить постель. Грязное белье мы запихали в мою спортивную сумку.

– Я знаю, как покинуть дом незамеченным, – сказал Тьяго, застегивая молнию. – Я вынесу это и утилизирую. Потом заеду подправить татуировки.

Только теперь я поняла, почему он всегда носил черную одежду, а в его квартире были черные простыни. Любая светлая ткань могла его нечаянно выдать. Почему я не догадалась?

– Верни пятновыводитель на место и ложись в постель. Спи до десяти. Встанешь, как обычно, и будешь вести себя так, будто ничего не произошло. Если тебе понадобятся средства личной гигиены – прячь их от прислуги. Надежно.

Я кивнула, самая сладкая в моей жизни ночь обернулась обсуждением средств гигиены. Он все продумал, или все же нет?

– И еще… – Тьяго замялся. – Прости, что я не предохранялся. Я слишком увлекся. Я должен был, но я не смог остановиться. Я могу купить таблетки в аптеке, если хочешь. У меня есть карта на чужое имя.

Я побледнела. Об этом я вообще не думала. Раньше не было повода, а теперь я не понимала, о каких таблетках речь. Их же вроде надо пить целый месяц, строго по графику…

– Все в порядке. У меня вторая половина цикла. Не переживай.

На самом деле, я вообще не помнила, что у меня с циклом. Я не следила за ним!

Тьяго кивнул и повернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался у двери. Он шагнул ко мне и поцеловал меня в лоб – мягко, нежно, как будто он прощался со мной.

– Я вернусь, – прошептал он.

Когда за ним закрылась дверь, я с удивлением поняла, что мы сейчас были похожи на мужа и жену – как будто он уехал на тренировку, а я его проводила. И я вдруг осознала, что хотела бы провести с ним всю жизнь, даже несмотря на то, что узнала. Даже несмотря на то, что он солгал мне. Я хотела быть с ним.

Я вздохнула, взяла пятновыводитель и унесла его на место. К счастью, прислуга еще не проснулась и не приступила к работе.

Глава 11. Осколки

День после возвращения отца был похож на спектакль, в котором я играла главную роль, но не знала своих реплик. Я сидела в гостиной, сжимая в руках чашку с остывшим кофе, и ждала, когда он появится. Мое тело все еще помнило ту ночь: каждое прикосновение Тьяго, каждый его шепот, каждое движение – все это впечаталось в мою кожу и память, наверное, навсегда. Но теперь эти сладостные воспоминания были отравлены: его ложью, его тайной и моим недоверием.

Я слышала, как хлопнула входная дверь, как загремели шаги в холле, как голос отца разнесся по холлу. У меня внутри все сжалось, когда я увидела его в дверях. Он выглядел уставшим, но довольным – как всегда после деловой поездки, которая принесла ему очередную победу. На нем был дорогой костюм, который сидел безупречно, он давно бы мог найти себе женщину, жениться на молоденькой модели, но он слишком сильно любил мою мать и меня, чтобы причинить нам такую боль. Он прошел в гостиную, снял пиджак и бросил его на спинку кресла, затем ослабил галстук и посмотрел на меня.

Я старалась выглядеть спокойной, безразличной, как будто ничего не произошло. Как будто я не провела ночь с агентом ФБР, как будто по-прежнему чиста и невинна, как будто не узнала, что моя свадьба – это еще и большая сделка со смертоносным оружием. Я сжала чашку так и заставила себя улыбнуться.

– Как дела? – спросил отец. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моей позе, он изучал меня, как детектив изучает улики. К счастью, годы жизни в одном доме с боссом картеля научили меня хорошо притворяться.

– Все хорошо, папа, – ответила я, и мой голос прозвучал почти весело.

Отец кивнул, и я видела, как его лицо чуть расслабилось. Он подошел к бару и налил себе виски, сделал глоток и только потом повернулся к стоявшему рядом Тьяго. Сегодня его татуировки выглядели безупречно, он успел их поправить и не успел стереть. Я посмотрела на его руки, сложенные на груди, и вспомнила, как эти руки касались меня. Это было совсем недавно, а казалось – в прошлой жизни. В жизни, где я не предавала отца.

– Докладывай, – приказал отец.

– Все в порядке. сеньор, – сухо доложил Тьяго. – Сеньорита себя прилично, не пыталась сбежать и не устраивала скандалов. Посторонних мужчин в доме не было, – сказав последнюю фразу, Тьяго бросил на меня украдкой многозначительный взгляд, который отец не заметил, делая очередной глоток виски. Мой отец был способен предусмотреть все, но поставить кота охранять мышь было его ошибкой. Большой ошибкой.

– Хорошо, что с организатором? – отец снова посмотрел на меня.

Я сделала глубокий вдох, нужно было вести себя нормально, чтобы не оказаться в подвале и чтобы у Тьяго был завтрашний день.

– Кармен приезжала, потом я несколько раз связывалась с ней по видеосвязи, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринужденно. – На днях она приедет снова с образцами, чтобы окончательно все утвердить и снять мерки для платья. Мы почти все выбрали – цвета, декор, меню. Осталось только утвердить детали.

Отец улыбнулся. Это была редкая улыбка, которая появлялась у него только тогда, когда он был мной доволен, а это случалось нечасто. Он подошел ко мне и поцеловал меня в макушку.

– Я рад, что ты все осознала, – сказал он тихо. – Что перестала брыкаться. Ты же знаешь, что я все делаю для твоего блага. Андрес — хорошая партия. Его семья уважаема, у них связи, деньги. Ты будешь жить как королева.

– Я знаю, папа. Я нашла его в соцсетях. Он кажется очень милым. Симпатичным. Он занимается благотворительностью.

Отец одобрительно кивнул, но я заметила, как взгляд Тьяго стал холоднее. Он смотрел на меня с тем же выражением, что и в тот вечер, когда я показывала ему фотографию Андреса. Ревность. Я видела ее в его глазах, и это было так заметно, что я почти улыбнулась. Мне льстило, что он ревнует.

Отец еще что-то сказал о свадьбе, о гостях, о том, что нужно успеть к сроку, но я почти не слышала его. Я смотрела на Тьяго, и я чувствовала, как между нами искрит. Мне хотелось, чтобы он подошел ко мне, поцеловал меня, повалил на диван или на стол… Моя фантазия устремилась слишком далеко, и я облизнула губы.

***

Вечером, когда дом затих, я сидела в своей комнате и думала, что делать дальше. Я не хотела сдавать Тьяго отцу и видеть его вышибленные мозги на белой стене в гостиной, я слишком много к нему чувствовала. Но еще меньше мне хотелось быть влюбленной дурочкой, которую используют и выкинут. Мне нужны были хоть какие-то гарантии для себя и для отца, его смерти я тоже не хотела.

Я уже приняла душ и готовилась ко сну, когда в дверь тихонько постучали. Я отворила, не спросив, кто там, потому что прекрасно знала, кто стучится, и не ошиблась – в коридоре стоял Тьяго. Я впустила его, и он закрыл дверь за собой. От раздавшегося щелчка мне стало почти физически больно, я слишком хорошо помнила, что означал этот щелчок в прошлый раз и понимала, что та ночь больше никогда не повториться.

Тьяго мялся, он явно хотел что-то сказать, но не решался. Наконец он шагнул ко мне и заговорил:

– Я пришел поблагодарить тебя. Ты не выдала меня, хотя могла. Я этого заслуживал, наверное. Но сегодня моя жизнь зависела от тебя, и ты решила ее сохранить.

– Я сделала то, что посчитала правильным. Но это не значит, что я тебе доверяю.

– Я понимаю, – сказал он с горечью. – Я сам в этом виноват. Но я хочу знать, это временное решение или окончательное? Ты еще сомневаешься или нет?

Я смотрела на него, и я чувствовала, как внутри меня поднимается волна боли. Я хотела сказать ему, что я люблю его. Я хотела сказать ему, что я не могу жить без него. Но я не могла. Я не могла произнести эти слова, потому что я была слишком зла на него.

– Я подумала, – сказала я ледяным голосом. – Я не буду тебя раскрывать, я даже готова тебе помогать, чем могу. Но я хочу награду.

– Какую?

– Грин-карту и место в магистратуре в Колумбийского. И чтобы мой отец не пострадал. Это мои условия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он посмотрел на меня с удивлением, однако оно быстро сменилось пониманием.

– Хорошо, я думаю, ты имеешь на это право. Я уточню у начальства. Думаю, они пойдут навстречу, это в их интересах. Но насчет твоего отца… Тебе придется уговорить его не открывать пальбу и как-то повлиять на колумбийцев. Спецназ не может идти на пушки картеля с голыми руками. Но если он сдастся сам – ему угрожает максимум условный срок.

– Договорились.

Тьяго наклонился и снова поцеловал меня в лоб, мягко, нежно, почти прощаясь. Я чувствовала его губы на своей коже, и я хотела, чтобы он остался. Я хотела, чтобы он обнял меня и сказал, что все будет хорошо. Но он отпустил меня и повернулся к двери.

– Я дам тебе знать, когда все узнаю. Спокойной ночи, – он приоткрыл дверь осторожно выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет – вышел. В конце концов, посещение охранника комнаты охраняемой сложно было назвать преступлением. Может, меня что-то побеспокоило…

– Спокойной ночи, – тихо сказала я закрывшейся двери. Я была разочарована, я ожидала продолжения, но, видимо, Тьяго решил, что наши отношения теперь будут только деловыми. И как мне его переубедить?

***

Мучимая неутоленным желанием я с трудом заснула и проснулась очень рано утром, когда за окном еще было темно. Мое тело горело – оно, буквально требовало его, требовало Тьяго немедленно. Я лежала в кровати, и понимала, что не успокоюсь, пока не окажусь в его постели.

Я вспомнила о потайной двери в душевой. Отец рассказал мне о ней недавно, когда показывал тайные проходы в доме. Он сказал, что о них почти никто не знает, что весь дом связан такими проходами, чтобы можно было незаметно перемещаться, если проникнет кто-то чужой. Я даже не думала, что это пригодится мне и пригодится так скоро.

Я встала, накинула халат и вошла в душевую. Я открыла дверь, которая была скрыта за стеллажом с полотенцами, и толкнула такой же стеллаж в его душевой.

Тьяго тоже не спал, он сидел на кровати, прислонившись к спинке, и читал книгу. Бумажную книгу из нашей домашней библиотеки. Я узнала обложку – это было собрание стихов Гарсиа Лорки. Свет от бра падал на лицо Тьяго, подчеркивая его татуировки. Он услышал, как я вошла и поднял глаза, на его лице отразилось изумление, о потайной двери он не знал, иначе наверняка бы ей воспользовался. На мгновение Тьяго замер, и я видела, как его взгляд скользит по моему халату, по моим волосам, по моему лицу.

– Как ты здесь оказалась? – спросил он.

Я подошла к нему, села на край кровати и улыбнулась. Мое тело требовало его прикосновений, и я знала, что не уйду, пока не получу их.

– Потайная дверь, – сказала я игриво.

Я придвинулась ближе, коснулась рукой его лица и прошептала:

– Я пришла за утренним сексом. Я прочитала в интернете, что это он особенный, и я думаю, что я готова к этому особенному наслаждению.

Я наклонилась, чтобы поцеловать Тьяго, но он отстранился и убрал мою руку со своего лица. Его взгляд был холодным, а пальцы сжимали мою руку не грубо, но довольно настойчиво.

– Эвита, – сказал он, и его голос был твердым, как сталь. – Я не хочу быть твоим секс-тренером. И не хочу исполнять твои прихоти.

Я замерла, чувствуя, как мои щеки заливаются краской. Я не ожидала такого отпора.

– Что ты имеешь в виду?

– Сейчас ты хочешь секса, а не меня. Ты хочешь утолить свое желание, но ты не хочешь быть со мной. Тебе сейчас все равно с кем, просто я под рукой. Я понимаю, я сам в этом виноват.

Я не понимала, о чем он говорит, я не хотела его слышать и слушать. Он что меня отвергает? Я к нему пришла сама, а он говорит: «Пошла вон»? Мне? Серьезно? Дак как он вообще смеет? Особенно после всего того, что случилось, после всей его лжи.

– Я здесь, в твоей комнате, на твоей постели. Разве этого недостаточно?

– Ты хочешь утолить похоть. Я больше не вижу в твоих глазах того, что было в ту ночь. Если ты не испытываешь ко мне того, что я испытываю к тебе, то лучше все прекратить. Прямо сейчас. И не портить друг другу воспоминания.

Он говорил это искренне и с болью. Это было действительно было важно для него, и увы, Тьяго был прав. Его ложь что-то во мне надломила, и я больше не знала, что я к нему чувствую, и сейчас я прошла сквозь потайную дверь только по зову тела, душевного порыва здесь не было.

– Уходи, Эвит. Пожалуйста. Оставь меня одного. Я не хочу, чтобы ты делала то, о чем потом пожалеешь.

Я встала и вылетела из его комнаты, захлопнув дверь в душевой, так что попадали полотенца. Внутри меня поднимается волна ярости. Я была зла на него. Я была зла на себя. Я была зла на весь мир.

Я схватила флакон духов, который стоял на прикроватной тумбочке, и швырнула его в стену. Он разбился на мелкие дребезги, и комната наполнилась запахом цветов – сладким, почти приторным. Я посмотрела на осколки, которые разлетелись по ковру, и по моим щекам потекли слезы.

Я упала на колени и зарыдала. Осколки врезались мне в кожу. Тьяго был за стеной, но бесконечно далеко от меня.

Глава 12. Живое-мертвое

Прошло несколько дней с того дня, когда я пришла к Тьяго за утренним сексом, а он оттолкнул меня. Несколько дней, которые я провела в своей комнате, прислушиваясь к его шагам в коридоре, надеясь, что он постучит в мою дверь. Но он не стучал.

Мы почти не общались. Он кивал, здоровался коротко, как с посторонней, его взгляд был пустым, как у любого охранника. Раз за разом я прокручивала в голове наш последний разговор. Его слова: «Если ты не испытываешь ко мне того, что я испытываю к тебе, то лучше все прекратить». Я злилась на него за то, что он сделал меня виноватой. Но в глубине души я понимала, что он был прав. Я не знала, действительно, ли я в него влюбилась, готова ли принять все его стороны, или мне нужен только секс с ним.

Утро, когда снова приехала Кармен, я проснулась с тяжелым сердцем. Я смотрела в окно, и думала о том, что еще один день начинается без него и, кажется, ничего страшного не происходит. Или происходит? Серебристый седан Кармен плавно заехал во двор, припарковавшись у самого входа. Сегодня я должна была продолжать играть роль послушной невесты, выбирать ткань и фасоны, улыбаться и делать вид, что счастлива.

Я оделась в простое струящееся и спустилась в гостиную. Я хотела выглядеть спокойной и уверенной, хотя внутри меня бушевали страсти. Кармен уже была там – такая же безупречная, как и в прошлый раз, с идеальной укладкой и в безупречном костюме. Рядом с ней стояла пожилая женщина в очках, с метром на шее и множеством образцов тканей в руках. Портниха. Я поздоровалась с ними, моя улыбка была натянутой, почти механической.

– Сеньорита Эвита. Я привезла все, что мы обсуждали. Сегодня окончательно утвердим детали и снимем мерки. Я так рада, что вы решили остановиться на этом дизайне, который вам! Будет просто великолепно! Ваше платье станет настоящим произведением искусства! – Кармен вела себя как любой человек, который хочет тебе что-то продать.

Я кивнула, стараясь выглядеть заинтересованной. Мы сели в гостиной, и портниха начала раскладывать образцы: шелк, кружево, атлас, органза. Кусочки переливались на свету, и я трогала их, чувствуя пальцами текстуру. Шелк был прохладным и скользким, кружево – нежным и воздушным, атлас – плотным и тяжелым. Я старалась сосредоточиться на выборе, но мои мысли были заняты другим. Я думала о том, что в комнате стоит Тьяго и смотрит не на меня, а сквозь. Я все испортила, или же он все испортил…

Мы обсуждали с Кармен и портнихой фасон платья, длину шлейфа, вырез, кружево. Портниха записывала что-то в блокнот, поправляла очки и задавала вопросы, на которые я отвечала почти механически. Кармен была профессиональной и внимательной, и я чувствовала, что она действительно хочет, чтобы у меня был идеальный день. Она показывала мне эскизы, предлагала варианты, и я кивала, соглашаясь на все, что казалось достаточно красивым. Внутри меня было пусто. Я выбирала платье для свадьбы с незнакомцем, а мое сердце принадлежало другому. Сердце или тело? Или и то, и другое.

– Вы будете выглядеть как королева, – сказала Кармен, и в ее голосе было искреннее восхищение. – Я уверена, что сеньор Андрес будет очарован. Это платье подчеркнет вашу красоту.

Я улыбнулась, но, конечно, я не хотела, чтобы Андрес был очарован. Я хотела, чтобы Тьяго смотрел на меня так, как смотрел на меня той ночью. Я хотела, чтобы он видел меня в этом платье, а не тот, кому меня продали.

Когда мы закончили, я посмотрела на Тьяго, но его взгляд скользнул по Кармен, а не по мне, и в этом взгляде мелькнуло что-то теплое. Кармен тоже заметила это и улыбнулась, как будто у них двоих был общий язык, которого я не понимала. Это было как удар под дых.

Тьяго снова вышел вместе с Кармен, чтобы проводить ее к машине, и я видела из окна, как они стоят на улице и разговаривают. Все повторялось. Соседка? Да неужели?!

Я почувствовала укол ревности. Она была холодной и острой, как нож. Я хотела выбежать и оттолкнуть ее от него. Я хотела сказать ей, что он мой, что он принадлежит мне. Но я ничего не сделала. Я просто стояла у окна и смотрела, как она садится в машину и уезжает, помахав ему рукой на прощание. Тьяго постоял секунду, глядя ей вслед, потом развернулся и пошел обратно в дом.

День тянулся медленно, как патока. Я сидела в своей комнате, пытаясь читать книгу, но буквы прыгали перед глазами. Я думала о том, что видела. Я думала о том, что он чувствует к ней. И я ненавидела себя за эту ревность. Я ненавидела себя за то, что я такая слабая.

Я с надеждой ждала вечера и возможности заснуть и больше не прокручивать все это в голове раз за разом. Но заснуть получилось с трудом, а ночью я проснулась от странных звуков. Они доносились из подвала – глухие удары, приглушенные крики, звуки, от которых у меня кровь стыла в жилах. Я знала, что в подвале отец иногда «разговаривает» со своими или чужими людьми, но обычно он был осторожен, и я ничего не слышала. Что изменилось? Что случилось, если отец решил это сделать в доме?

Я лежала в темноте, прислушиваясь, и чувствовала, сердце бьется быстрее. Звуки не затихали, и я не знала, как на них реагировать. Я знала, что не должна спускаться. Я знала, что это опасно. Но я не могла остаться в своей комнате, не зная, что происходит. Что-то внутри меня толкало меня вниз, как будто я должна была увидеть правду. Может быть, это было предчувствие. Может быть, это был инстинкт, который кричал мне, что происходит нечто ужасное.

Я накинула шелковый халат поверх пижамы и выскользнула из комнаты. Я так спешила и боялась быть услышанной, что не одела обувь. Холодный пол обжигал ступни, но возвращаться обратно, я не хотела. Я шла медленно, стараясь не издавать ни звука, но мое сердце колотилось так громко, что я боялась, что его услышат.

Я спустилась по ступенькам в подвал, и страшные звуки стали громче. Я слышала голос отца – яростный, хриплый, как у зверя. Я спряталась в темной нише за старым шкафом и прислушалась.

– Ты думал, что сможешь предать меня безнаказанно?! – ревел отец, и его голос эхом разносился по подвалу. – Ты думал, я не узнаю?! Ты работал на них! Ты был одним из них!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я слышала стоны – глухие, полные боли. Я слышала звуки ударов, от которых у меня начинала кружиться голова. Я прижалась к холодной стене и закрыла глаза. Это было ошибкой, потому что теперь я не только слышала лучше, но и чувствовала запахи: крови, пота, сырости – запахи смерти.

У меня перехватило дыхание. Все внутри сжалось в ледяной комок, и я чувствовала, как пол уходит из-под ног. Это Тьяго? Отец кричит на Тьяго? Он его сейчас убьет? Раздался выстрел, вернее хлопок, пистолет был с глушителем. Мои ноги подкосились, я с трудом удержалась, чтобы не упасть на колени.

Дверь страшной комнаты распахнулась, и я увидела, как солдаты картеля выволакивают в коридор безжизненное тело. Голова свисала на грудь, в затылке была дыра, ноги волочились по полу, оставляя кровавый след.

В полумраке я разглядела татуировки, и узнала каждую. Я не могла отвести взгляд. Я смотрела, как они тащат его мимо меня, и я понимала, что все кончено. Что теперь мне придется жить без него. Совсем без него. Тьяго больше не было. Нигде. Он был мертв.

Я закрыла рот рукой, чтобы не выдать себя и не закричать. Слезы потекли по моим щекам, и я вспомнила все. Его руки, когда он касался меня. Его голос, когда он шептал мое имя. Его глаза, смотревшие на меня с восхищением. Я вспомнила, как он целовал меня в лоб, как он говорил, что вернется. И вот, теперь его больше нет.

Я чувствовала, как моя душа умирает вместе с ним. Я не знала, как жить без него. Я не знала, как дышать без него. Я не знала, как существовать в мире, где его больше нет.

Мое тело дрожало от холода и страха. Но мне нужно было уходить, быстрее, пока никто меня не заметил. На не слушающихся ногах я поднялась по лестнице в свою комнату. Я двигалась как в тумане, как будто была мертв. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Я хотела, чтобы это был сон. Самый страшный кошмар. Я хотела проснуться и увидеть его рядом. Но я знала, что это реальность.

Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту. Я не хотела просыпаться. Я не хотела видеть этот мир без него.

Не знаю, сколько времени прошло, но я очнулась от оцепенения, услышав шаги в коридоре. Я затаила дыхание, прислушиваясь. Кто-то зашел в комнату Тьяго. Я поднялась с пола и тихо подошла к тайной двери в душевой. Я боялась того, что увижу, кого увижу за дверью. Призрак? Солдата картеля, который пришел перевернуть все вверх дном? Отца?

Я боязливо приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Там был он. Тьяго сидел на кровати, согнувшись, и его плечи вздрагивали. Я услышала тихие всхлипы, но он был жив. Жив!

Я не могла поверить своим глазам. Я смотрела на него, и я чувствовала, как внутри меня поднимается волна облегчения, которая смешивалась с болью. Он был жив. Тот, кого я любила, был жив. Я чувствовала, как мое сердце начинает биться снова, как жизнь возвращается в мое тело.

Я подбежала к Тьяго и прижала его к себе. Очень крепко, навсегда. Мне нужно было почувствовать его тело, его тепло. Он дрожал, и он обнял меня в ответ.

– Эвита, – прошептал он, положив голову мне на грудь, словно маленький ребенок. – Я думал, что умру. Я думал, что они убьют и меня. Я боялся, что не увижу тебя больше. Я боялся, что ты так и не узнаешь, как сильно я тебя люблю.

Я сжимала его в своих объятиях, и снова плакала, но теперь уже от счастья. Я слышала, как мое сердце бьется в унисон с его. Он был жив. Он был рядом. И я больше не собиралась его отпускать ни на секунду.

– Ты жив. Тьяго, ты жив! Еще несколько минут назад я думала, что потеряла тебя. Я хотела умереть, потому что без тебя и меня нет.

Тьяго поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были красными, опухшими, мокрыми. Он выглядел сломленным, как человек, который потерял все. И я поняла, что ему нужно выговориться. Ему нужно было выплакать боль, и я была готова его выслушать.

– Это был парень, которого я завербовал. Он помогал мне два года. Он знал, кто я, и умер с этой тайной.

Я гладила его по голове, по его бритой голове, и он постепенно успокаивался в моих руках.

– Я видел, как они били его, – продолжилТьяго, и его голос стал тише, как будто он говорил сам с собой. – Он смотрел на меня, а я ничего не мог сделать. Я просто стоял и смотрел. Я чувствовал себя трусом. Я чувствовал себя предателем. Я должен был спасти его, но я не сделал ничего, чтобы его спасти.

Я прижала его к себе крепче, чувствуя, как его слезы падают на мой халат, как они пропитывают холодную ткань.

– Ты не трус, не предатель. Ты выжил. Он хотел, чтобы ты выжил. Он отдал свою жизнь, чтобы ты мог закончить ваше дело. Ты должен продолжать. Ты должен завершить то, что вы начали вместе. Не позволяй его смерти стать напрасной.

Он снова поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах я увидела благодарность и любовь. Он поцеловал меня. Мы целовались, а его руки скользят по моему телу. Я знала, что ему нужно больше, чем просто утешение. Ему нужно было почувствовать, что он жив. Ему нужно было почувствовать, что он не один. Ему нужно было почувствовать, что есть то, ради чего стоит продолжать жить и бороться.

– Ты не один, – прошептала я, слегка отстранившись и взяв его лицо в свои руки. – Я здесь. Я всегда буду здесь. Я не оставлю тебя.

Мы снова слились в поцелуе меня, и его пальцы потянули за ленты моего халата. Тьяго сбросил мой халат на пол, потянул вверх топик, под которым ничего не было, и припал губами к моей груди. Я тихонько застонала и начала медленно расстегивать его рубашку. Я сняла ее с него, и провела пальцами по его груди, чувствуя, как его кожа покрывается мурашками от моих прикосновений.

Он снял с меня шортики, и мягко толкнул на кровать, я осталась обнажённой перед ним. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела желание и нежность. Он провел ладонью по моему телу, и я чувствовала, как каждая клетка откликается на его прикосновения.

– Ты такая красивая, – прошептал Тьяго, и в его голосе было столько любви, что у меня закружилась голова.

Он разделся сам и накрыл меня своим телом. Когда он вошел в меня, это было нежно и мягко, и очень красиво. Я любовалась им, я хотела смотреть на него, я не хотела закрывать глаза. Мне нужно было видеть все.

– Я люблю тебя, Эвита.

Мы двигались вместе, медленно, плавно, как будто танцевали вальс. Каждое его движение приносит мне наслаждение. Я чувствовала, как он целует меня, как его руки гладят мои бедра, мою талию, мою грудь. Я хотела, чтобы это длилось вечно. Мы не просто занимались любовью, мы исцеляли друг друга. Мы возвращали себе жизнь.

Я закричала его имя в темноту. Все мое тело содрогалось от удовольствия, и я чувствовала, что его – тоже. Он крепко прижал меня к себе, и я почувствовала себя в безопасности, как дома.

– Я не хочу тебя терять, – прошептала я.

– Я буду с тобой, пока ты позволяешь мне. Ты – моя семья. Я люблю тебя, и я буду бороться за нас.

Я закрыла глаза и улыбнулась. Я хотела быть с ним, что бы ни случилось, чего бы мне это не стоило.

Глава 13. Настоящее

Я лежал на кровати, чувствуя, как тело Эвиты прижимается к моему, как ее дыхание касается моей груди, как ее пальцы лениво чертят узоры на моей коже, оставляя за собой дорожки тепла, которые, казалось, проникали прямо в мою душу. После всего, что произошло сегодня ночью – я чувствовал себя более живым и настоящим, чем когда-либо. Она сделала это. Она вернула меня к жизни.

Эвита была здесь, и это было единственным, что имело значение. Ее присутствие было как лекарство, которое исцеляло мои раны. Я ее тело согревало меня, ее руки обнимали меня, ее голос успокаивал меня. Она была моим якорем в этом шторме.

Я повернул голову и встретил ее взгляд – мягкий, полный той нежности, которую я так боялся теперь потерять. Я хотел запомнить этот момент, впитать его в себя, сохранить навсегда. Она была прекрасна в этом полумраке, ее волосы разметались по подушке, глаза блестели от счастья, и она смотрела на меня так, будто я был самым важным человеком в ее жизни.

– Кажется, – сказала Эвита, и в ее голосе была легкая игривость. – Ты и в этот раз не был осторожен.

Я замер. Она была права. Я был так захвачен страстью, так поглощен ею, что забыл обо всем на свете. Я снова не подумал о последствиях. Эвита ведь не пила таблетки, как все другие мои женщины до нее.

Я притянул ее поближе и поцеловал ее в макушку, вдыхая запах ее волос – цветочный, сладкий, который я мог бы узнавать среди тысяч других. Я подумал, что наша дочь могла бы пахнуть так же. В конце концов, что случится, если Эвита забеременеет? До свадьбы около месяца – никто ничего не заметит, а потом я ее заберу.

– Если забеременеешь – я буду только счастлив. Потому что это будет, что между нами есть нечто большее, что мы связаны чем-то настоящим.

Эвита подняла голову и посмотрела на меня, ее губы слегка приоткрылись, и я видел, как она переваривает мои слова.

– Ты серьезно? – ее голос дрогнул. Она приподнялась на локте, чтобы видеть мое лицо.

– Да. Я серьезно. Я хочу этого, Эвита. Я хочу быть с тобой, я хочу, чтобы у нас было все: дом, семья, будущее. Я хочу, чтобы ты была моей навсегда. Но если тебя это беспокоит, я что-нибудь придумаю. Хотя, если честно, мне так нравится куда больше – обладать тобой на все сто процентов, чувствовать тебя кожей, чувствовать, как ты откликаешься на то, что я с тобой делаю…

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько доверия, что у меня перехватило дыхание. Это было одновременно и вдохновляюще, и пугающе. Я чувствовал, что она верит в меня больше, чем я сам в себя. Я теперь не мог подвести ее снова.

– Меня это не беспокоит, – тихо сказала Эвита. – Я верю тебе. Я знаю, что ты найдешь способ позаботиться о мне и о нашем ребёнке, даже если мы не сможем быть вместе.

Я нахмурился. Не можем быть вместе, но я только что сказал, что хочу этого больше всего на свете? О чем она?

– Что ты имеешь в виду? — спросил я, посмотрев в ее глаза, пытаясь прочитать ее мысли.

Эвита вздохнула и отвела взгляд. Ее пальцы перестали чертить узоры на моей груди, и она сжала мою руку, как будто искала опору.

– Тьяго, – сказала она слишком серьезно. – Ты – агент ФБР. А моя семья – часть мира, который ты пытаешься уничтожить. Я даже не знаю твоего настоящего имени. Мы вряд ли сможем быть вместе, если что-то не изменится, а я не знаю, готов ли ты, можешь ли ты что-то поменять. Ведь я точно не смогу перестать быть дочерью сеньора де ла Вега. Даже если он отречется от меня после всего, что я скоро сделаю – его кровь продолжит течь во мне и это изменить невозможно.

Эвита снова была права. Я хотел сказать ей, что она ошибается, что я найду способ, что я не позволю нам расстаться, но я прекрасно понимал, что и от меня зависит далеко не все.

Эвита продолжила:

– Но если у нас будет ребенок, он станет лучшим подарком для меня. Я буду знать, что часть тебя всегда будет со мной. Я буду знать, что наша любовь оставила след в этом мире. Даже если нам не суждено быть вместе, я буду видеть тебя в нем.

– После операции, Эвита, мне, правда, придется исчезнуть. На месяц, может быть, на три. В крайнем случае на полгода. Но обещаю тебе, что найду тебя. Что бы ни случилось, я найду тебя. Я не оставлю тебя, Эвита. Ты – моя. Ты – все, что у меня есть. Только не наделай глупости, хорошо?

Она кивнула, я взял ее лицо в свои руки и бережно поцеловал.

– Есть еще кое-что, – я отстранился и открыл ящик тумбочки. – Твои условия приняты, – я достал из ящика золотистый браслет и застегнул его на запястье Эвиты. – Грин-карта. Магистратура в Колумбийском университете. Это браслет с микрочипом, что-то вроде флэшки. Если вдруг при задержании возникнут проблемы – передай им браслет. Но вообще, все и так предупреждены. Все должно быть в порядке.

– Спасибо, – прошептала она.

Эвита подняла голову и поцеловала меня – долгим, теплым поцелуем, который сказал больше, чем любые слова. Я чувствовал, что она вложила в этот поцелуй всю свою благодарность, всю свою любовь, всю свою надежду. Я хотел, чтобы этот поцелуй длился вечно. Но у нее были другие планы. Она вдруг остановилась и, глядя мне прямо в глаза, спросила:

– Тьяго. О каком предательстве ты говорил тогда, в машине? Когда отговаривал меня лишаться девственности с кем попало?

Чувствовалось, что этот вопрос давно ее волновал, и она хотела знать ответ во чтобы то ни стало. А я совсем не хотел об этом говорить, особенно сейчас. Воспоминания нахлынули на меня – старые, болезненные, которые я пытался похоронить глубоко внутри.

– Это долгая история…

– Расскажи, – прошептала Эвита, прижимаясь ко мне и кладя голову на мою грудь. – Я хочу знать тебя настоящего. Ты даже не представляешь, как это важно. Все, что я знаю о тебе – это ложь. Твое имя, твоя внешность, твоя жизнь. Я хочу знать хоть немного правды.

Я вздохнул и закрыл глаза. Я понимал, что, если хочу, чтобы она доверяла мне, я должен открыться. Я должен показать свои шрамы, как бы не было больно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– У меня была невеста, – начал я, тяжело сглотнув. – Тоже агент под прикрытием. Мы работали вместе, мы доверяли друг другу. У нас был уговор – ни с кем не спать на заданиях. Мы строго придерживались его. Три года мы держались друг за друга. Мы были командой. Мы были парой. Я думал, что это навсегда. Мы собирались со всем завязать и пожениться.

Я ненадолго замолчал, переводя дух, и продолжил:

– Однажды я случайно зашел к нашему начальнику. Не вовремя. Он забыл закрыть дверь… Я должен был сдать отчет. Я не постучал, сразу вошел. И увидел ее с ним. На столе. Прямо в кабинете. Они даже не заметили меня сначала. Я стоял и смотрел на них, и я не мог поверить в то, что вижу. Я думал, что у меня галлюцинации. Но она была такой страстной. Она с таким вдохновением ему отдавалась… Я никогда не видел ее такой раньше.

Эвита сжала мою руку, и я чувствовал, как она сопереживает мне.

– Она потом пыталась оправдаться, – сказал я с горечью. – Говорила, что начальник заставил ее, что она боялась потерять работу, что у нее не было выбора. Но я быстро узнал правду. Они спали вместе уже очень давно. Это длилось месяцами. А она продолжала врать мне каждый день. Она смотрела мне в глаза и говорила, что любит меня, а потом шла к нему.

– Что она сказала тебе в итоге?

– Другую версию. Больше похожую на правду. Что она не любит его. Что она спит с ним ради продвижения по службе. Что это ничего не значит. Что таков план, – я усмехнулся. – Но для я не мог быть с человеком, который предал мое доверие. Я порвал с ней. И вписался в эту операцию. Самую долгую и опасную в моей жизни. С тех пор у меня никого не было.

– Два года?! – Эвита смешно вытаращила глаза.

– Не поверишь, но я подумал вызвать девушку только тогда, когда помыл тебя в душе. Не представляешь, каких сил мне стоило не наброситься на тебя, – я улыбнулся, вспомнив ту ночь. – А до этого момента я был слишком занят работой.

– И ты так никого и не вызвал? – она весело хихикнула.

– Я решил, что лучше добьюсь тебя, чем буду пытаться тебя заменить каким-то суррогатом, – я снова поцеловал ее в макушку.

– Я никогда так не поступлю,– произнесла она предельно серьезно. – Я никогда тебя не предам. Я скорее умру, чем причиню тебе такую боль.

– Я очень надеюсь на это.

Мы снова поцеловались, я почувствовал, что хочу ее снова, еще раз, я положил руки ей на бедра, прижал к себе, но Эвита легко выскользнула из моих объятий.

— Прости, мне нужно идти, скоро утро. Отец может постучаться в любой момент, – сказала она с грустью.

Эвита встала, и я смотрел, как она одевается. Пижама, халат – шелк скользил по ее коже, а мое сердце сжималось от мысли, что она уходит. Я бы предпочел сейчас видеть ее раздетой и не только видеть. Она поцеловала меня в щеку и ушла.

Я хотел верить, что она сдержит свое обещание, а я – свое. Но я знал, что мир, в котором мы живем, не прощает слабости. И я боялся, что моя любовь к ней станет самой большой слабостью. Я боялся, что она может разбить мое сердце снова, я боялся, что не смогу оправдать ее доверие.

Глава 14. Художник

Прошла неделя. Или больше. Я потерял счет времени. Каждую ночь, когда дом затихал, я слышал тихий скрип потайной двери в душевой. Эвита приходила ко мне. Она скользила в мою комнату, как тень, как призрак, как обещание, которое я боялся произнести вслух. Мы занимались любовью – тихо, страстно, жадно, как будто каждый раз мог быть последним. А под утро, она уходила. Я слышал, как закрывается дверь, как ее шаги затихают, и я оставался один, чувствуя ее запах на подушке, ее тепло на простынях, ее присутствие, которое пропитало мою комнату насквозь.

Я наслаждался каждым мгновением, каждым ее прикосновением, каждым ее вздохом, каждым стоном, который срывался с ее губ. Мы были только мы. Два человека, которые нашли друг друга в мире, полном лжи и опасности.

Но в эту ночь Эвита пришла не как обычно. Я видел по ее глазам, что она что-то задумала. На ней был только шелковый халат, завязанный на талии. Ее волосы струились по плечам, и в полумраке комнаты они казались темным шелком, переливающимся в тусклом свете ночника. А в руках она держала лист бумаги и карандаш с ластиком.

Она подошла ко мне сразу, как это обычно случалось. Она остановилась у двери, и я видел, как блестят ее глаза. Ее улыбка была загадочной, как у кошки, которая знает, что сейчас получит то, что хочет.

– Я хочу, чтобы ты нарисовал меня, – сказала она игриво. — Как в «Титанике». Я хочу, понять, какой ты меня видишь.

– Эвита, я хочу тебя, а не рисовать тебя. И потом, я же наврал тебе про художника, – я улыбнулся и попытался взять ее за руку, но она ловко увернулась.

Эвита прищурилась, она не поверила мне. Ни на секунду:

– Ты врешь сейчас. Я не верю, что ты не умеешь рисовать.

– Это была часть моей легенды. Ты же знаешь, я – профессиональный лжец. Это моя работа.

– Нет, ты художник. И я хочу, чтобы ты нарисовал меня. Сейчас! – она даже топнула ножкой по ковру, чтобы произвести на меня должное впечатление, но я с трудом подавил смешок, чтобы ее не обидеть.

– Откуда ты знаешь? – спросил я, и моя улыбка стала шире, как у чеширского кота. – Я умею. Я притворялся годами.

Она подошла ко мне и протянула лист бумаги и карандаш. Ее пальцы слегка коснулись моих.

– Нарисуй меня. Если ты такой плохой художник, как говоришь, то рисунок будет ужасным. И я больше никогда не буду просить тебя об этом. Я оставлю тебя в покое.

Я не мог не веселиться, глядя на нее. Она была такой настойчивой, такой уверенной в своей правоте. Я мог бы продолжать спорить, но я знал, что она не отступится. Она была как стихия – упрямая, неуправляемая, красивая. Я любил ее за это.

– Хорошо, я нарисую тебя. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал. Рисунок будет ужасным. Ты пожалеешь.

Она встала у кровати и сбросила халат. Он упал на пол, и она осталась стоять передо мной обнаженной, освещенной тусклым светом ночника. Единственное, что было на ней, – это огромный кулон из сапфира, который красиво лежал на ее груди, сверкая в полумраке. Камень переливался синим светом, подчеркивая смуглость ее кожи. Я замер. Я смотрел на нее, и не мог отвести взгляд. Она была прекрасна – совершенна, как картина, которую я хотел запомнить навсегда.

– Так, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал неуверенно, мне хотелось еще немного поиграть с ней. – Я даже не знаю, с чего начать. Это же сложно. Ты уверена, что хочешь это видеть? Это будет катастрофа.

Она легла на кровать, сама, без моей помощи, закинула ноги на изголовье, расправила волосы по одеялу и посмотрела на меня с вызовом. Ее роскошное тело было открыто для меня, и она смотрела на меня с теплотой и желанием.

– Рисуй, – приказала она.

Я сел в кресло напротив, положил лист бумаги на большую книгу и взял карандаш. Я смотрел на нее, на ее тело, на ее глаза, которые меня хотели, и чувствовал, как внутри разгорается огонь желания. Я начал рисовать, делая вид, что не умею. Я чертил неуверенные линии, а она наблюдала за мной внимательно и с нетерпением.

Я рисовал ее изгибы, ее бёдра, ее грудь, ее лицо, ее волосы, которые разметались по одеялу, как волны. Ее образ постепенно оживал на листе. Я чувствовал, как каждая линия приближает меня к ней, как каждое движение карандаша связывает нас сильнее.

Она лежала неподвижно, и я видел, как ее грудь вздымается и опускается, как ее дыхание становится более частым. Я чувствовал, как возбуждение нарастает во мне, как оно проникает в каждую клетку моего тела. Я смотрел на нее, и я хотел ее. Но я не торопился. У меня тоже был свой план.

Наконец я закончил рисунок. Он был прекрасен. Я был доволен тем, что получилось. Я нарисовал ее такой, какой она была в этот момент – живой, обнаженной, настоящей. Я протянул ей листок.

Она смотрела на рисунок, и я видел, как она восхищается им. Ее пальцы проскользили по линиям, как будто она хотела почувствовать каждую деталь.

– Врунишка! – она легонько хлопнула меня листком по носу. – Я была уверенна, что ты умеешь рисовать! Ты мог зарабатывать этим на жизнь!

Я улыбнулся, и я чувствовал, как моя маска спадает. Я больше не мог притворяться. Я больше не хотел притворяться.

– Я сыграл по твоим правилам, – в моем голосе появилась жесткость, которая заставила ее замереть. – А теперь ты будешь играть по моим.

Эвита посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло любопытство, смешанное с предвкушением. Она прикусила губу, и ее тело напряглось.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Замри, – приказал я и начал раздеваться. Я раздевался медленно, наблюдая за ней, за тем, как как ее зрачки расширяются от желания.

Я опустился на кровать и переложил ее ноги себе на плечи. Я вошел в нее резко, одним движением, и я она задохнулась от неожиданности.

– Теперь ты готова сделать это по-настоящему.

– Что это значит? – прошептала она, чуть испуганно.

– Раньше я тебя жалел, был нежным, потому что ты была новичком. Но сегодня все будет продолжаться до тех пор, пока ты не попросишь пощады.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как ее тело отвечает на каждое мое движение. Я смотрел на Эвиту, и видел, как ее глаза закрываются, как ее губы приоткрываются. Как она извивается подо мной, как ее пальцы сжимают простыни. Я слышала, как она шепчет мое имя. Я чувствовал, как она приближается к границе, и тут же сбавлял темп, давая остыть, а затем снова начинал двигаться. Я хотел, чтобы она просила, умоляла меня. Я хотел, чтобы она знала, кто здесь хозяин.

– Тьяго, – прохрипела она. – Пожалуйста…

– Что «пожалуйста»? Я не понимаю, – ответил я с усмешкой, замерев. – Мне кажется, ты все еще недостаточно хочешь.

– Я хочу! – она была в отчаянии. – Пожалуйста, не мучь меня больше!

Она изнывала от желания, она почти плакала, она была на пределе. Ее ногти впились в мои плечи, она пыталась меня удержать, она умоляла меня продолжить. Она плакала. Ее слёзы текли по щекам, она смотрела на меня с мольбой в глазах. Она была на грани, и я знал это. Ее стоны были громче, ее дыхание стало прерывистым.

– Тьяго! Пощады, умоляю! Тьяго, не будь так жесток ко мне!

Я сжалился. Я дал ей то, о чем она просила. Эвита забилась подо мной, удовольствие переполняло ее, она потеряла контроль. Она царапала мою спину, но я почти не чувствовал этого. Я чувствовал только то, что происходило у нее внутри. Я чувствовал, как мое собственное удовольствие нарастает, как оно становится невероятно ярким и почти болезненным, и я слышал, как она стонет мое имя…

Мы лежали долго, прижавшись друг к другу, не желая расцепляться. Я чувствовал, как ее сердце бьется рядом с моим, как ее дыхание постепенно успокаивается. Я гладил ее по голове, она прижималась ко мне и постепенно расслаблялась в моих объятиях. Она была моей.

Наконец я отпустил ее. Эвита с трудом села, подняла халат и накинула его на плечи. В ее глазах все еще стояли слезы, но она улыбалась. Она выглядела истощенной, но счастливой.

– Спасибо, – прошептала она, забрав рисунок с тумбочки.

Эвита встала и пошла к двери, едва переставляя ноги. Она обернулась на мгновение, и я видел, как она улыбается. Затем она вышла, и я снова остался один.

Глава 15. Чужая невеста

В день примерки свадебного платья Кармен и портниха явились ко мне домой с целой армией коробок, чехлов и образцов. Я стояла перед огромным зеркалом в гардеробной комнате, а портниха, пожилая женщина с вечно сбившимися очками, суетилась вокруг, то и дело поправляя кружево и складки. Кармен стояла в стороне, с планшетом в руках, делая пометки и одобрительно кивая, иногда подходя ближе, чтобы поправить ткань или предложить другой вариант. Она была профессионалом до мозга костей, и я знала, что она сделает все, чтобы моя свадьба была идеальной. Но я не хотела идеальной свадьбы. Я все еще хотела сбежать, и я надеялась, что мне это удастся.

Платье было прекрасным. Легкий шелк струился по моему телу, кружевной лиф облегал грудь, а длинный шлейф стелился по полу, как облако, готовое унести меня в небеса. Ткань была воздушной, и я чувствовала себя почти невесомой. Я смотрела на себя и не могла поверить, что это вижу свое отражение. Белое платье, идеально сидело по фигуре, а вышивка на корсете, напоминала мне о картинах прерафаэлитов – о том, что я так любила.

Я закрыла глаза и представила себя в церкви. Я шла по дорожке, усыпанной лепестками роз, и там, в конце, у алтаря стоял Тьяго. Он смотрел на меня с той теплотой, которую я видела только в редкие моменты нашей близости, и с той страстью, которая горела в его глазах, когда мы оставались наедине. Он улыбался мне, и я чувствовала, как мое сердце бьется чаще. Я представляла, как он берет меня за руку, как он шепчет мне на ухо, и священник воздевает над нами руки. Я представляла, как мы садимся в машину и уезжаем, оставляя позади все, что нас окружает…

Я открыла глаза, и вместо Тьяго я увидела пустое пространство, а в зеркале – свое бледное лицо, на котором застыло тоскливое выражение.

– Сеньорита Эвита, вы выглядите великолепно. Платье сидит идеально, но, думаю, нам нужно сменить кружево на рукавах. Оно оказалось слишком плотным, мне кажется, оно будет натирать. Я принесу другие образцы, более мягкие. У меня есть несколько вариантов с цветочным узором, которые будут выглядеть воздушно.

Я кивнула, чувствуя, как мои мысли возвращаются к реальности. Я провела пальцами по кружеву, пробуя его текстуру, и поняла, что она права. Оно было грубоватым, и если я проведу в нем весь день – останутся красные пятна. А я хотела, чтобы это платье было совершенным, несмотря на то, что свадьба была фальшью.

– Нужно принести образцы. Мы вернемся через несколько минут. Не снимайте платье, я хочу посмотреть, как ляжет новое кружево, – подтвердила Кармен, и они с портнихой вышли, оставив меня в гардеробной.

Дверь вдруг открылась и закрылась. Я подумала, что это вернулась портниха, но когда обернулась – увидела Тьяго. Он бесстыдно меня разглядывал и его глаза горели тем самым огнем, который я так любила. Он запер дверь за собой, щелкнув замком.

– Что ты делаешь? – спросила я шепотом. – Это плохая примета. Жених не должен видеть невесту в платье до свадьбы.

– Я не твой жених, – на его губах заиграла привычная дерзкая улыбка.— Так что примета не работает.

Он пришел, потому что захотел. Захотел меня. Его взгляд скользил по моему телу, по кружеву, по шлейфу... Я чувствовала, как его желание проникает в меня, и как оно заставляет мое тело гореть.

– Тьяго, скоро вернутся Кармен и портниха. Они будут здесь через несколько минут. Они сказали, что не задержатся…

– Я знаю, – сказал он, приближаясь ко мне. – Но я не могу ждать. Я хочу тебя. Прямо сейчас. В этом платье. Я хочу обладать чужой невестой. Не представляешь, как это заводит. Чувствую себя вором.

– Но ты давно украл то, что должно было достаться жениху, – улыбнулась я в ответ, соглашаясь на игру. Опасность заставляла и мою кровь бурлить. Я хотела, чтобы он сорвал с меня это платье. Я хотела, чтобы он побыстрее оказался во мне.

В этот раз Тьяго не медлил ни секунды и не дал мне опомнится, он рывком поднял меня и усадил на подоконник. Его руки задрали мою юбку, ткань шуршала под его пальцами. Он был возбужден до предела, и я чувствовала это.

– Ты такая красивая в этом платье, – прошептал он, и его руки скользнули по моим бедрам.

Он вошел в меня, и это было как удар молнии – внезапный, пронзительный, электрический. Мое тело выгнулось ему навстречу, как лук, натянутый до предела, и я почувствовала, как жар разливается по венам, как я таю его в руках. Я не сдержалась и застонала:

– Тихо, – прошептал он, закрывает мой рот рукой. – Мы не должны шуметь.

Это было быстро, ярко, невероятно. Меня накрыло волной наслаждения, и он прижался ко мне сильнее, будто желая окончательно стать со мной одним телом, одним существом. И ровно в этот момент я услышала стук в дверь.

– Сеньорита Эвита! – раздался голос Кармен. – Мы принесли образцы! Вы готовы?

Я была почти готова, я была рада, что мы успели и не придется прерываться на самом интересном месте. Тьяго резко отстранился, быстро натянул брюки и распахнул дверки шкафа. Это было похоже на дурной анекдот, но он спрятался среди одежды, словно любовник, застигнутый врасплох ревнивым мужем. Я быстро поправила платье, стараясь убрать следы нашего безумства.

Наконец, я открыла дверь и постаралась улыбнуться так, как будто ничего не произошло, хотя внутри меня все дрожало и горело от только что пережитого наслаждения.

– Извините, – сказала я, как можно спокойнее. – Я не хотела, чтобы кто-то заходил, пока я примеряю платье. А потом, видимо, задумалась, представляя себя перед алтарем.

Кармен и портниха, к счастью, ничего не заподозрили. Я стояла неподвижно, пока они обсуждали кружево, и я знала, что Тьяго смотрит на меня из шкафа. Я чувствовала его взгляд, и снова возбуждалась только от этой мысли. Я хотела все повторить, только медленнее и нежнее. Я хотела еще и едва дотерпела до конца примерки.

Закончив с кружевами и получив мое одобрение, Кармен и портниха снова вышли. Но сначала они помогли мне раздеться. Я осталась в одном белье и не спешила одеваться, ожидая, что Тьяго сорвет с меня и его очень быстро. Но Тьяго вышел и поцеловал меня в лоб.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Останься, – прошептала я, касаясь пальцами его шеи, его татуировок, которые он снова успел обновить. – Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты был со мной. Я хочу тебя снова. Я не могу ждать до вечера. Я хочу тебя прямо сейчас.

Я притянула его к себе и поцеловала. Я целовала его страстно, жадно, как будто это был последний раз. Но Тьяго мне почти не ответил, он убрал мои руки и отстранился:

– Не сейчас, – прошептал он. – Позже. Не стоит дважды испытывать судьбу.

Тьяго выпустил мои руки из своих и вышел из гардеробной, закрыв за собой дверь. Мое тело горело от желания, и я была разочарована, но он, наверное, был прав.

***

Я шел по коридору, стараясь успокоиться, после всего, что случилось в гардеробной. Мне нужно еще было поговорить с Кармен о деле, а она, увы была слишком проницательна. Она могла заподозрить неладное даже по моему взгляду.

Кармен была в гостиной, она собирала буклеты и проспекты, которые они просматривали с Эвитой в сотый раз. Но заметив меня, Кармен подняла голову и улыбнулась, слишком ласково для делового разговора, который обещала недавно.

– Тьяго, – сказала она мягким полушепотом. – Как у тебя дела?

– Все в порядке, – сказал я, напрягаясь. Она говорила так, когда что-то хотела от меня, и ее голос имел на меня гипнотизирующее воздействие. Всегда имел. – Что ты хотела мне сказать?

Она подошла ближе, и ее рука коснулась моей руки.

– Я соскучилась. Столько лет прошло… А я не могу выкинуть тебя из головы, – промурлыкала Кармен заглядывая мне в глаза. – Я люблю тебя, – ее рука сжала мою. – Я люблю тебя до сих пор. Я всегда тебя любила, даже когда ты думал, что это не так. – ее пальцы коснулись моей щеки, и я понял, что она все еще имеет власть надо мной. Все еще. И почему начальство решило, что именно ей стоит сыграть роль свадебного организатора? Неужели во всем ФБР не нашлось другой женщины?

– Прекрати. Нас могут увидеть или услышать. Давай поговорим в другое время и в другом месте.

Но она не послушала меня. Никогда не слушала. Кармен приблизилась ко мне и поцеловала меня. Я чувствовал, как ее губы касаются моих, и меня захлестнуло воспоминаниями о том, что было раньше. Но я не собирался отвечать. Она была прошлым, слишком болезненным, чтобы в него возвращаться. Но я не мог и оттолкнуть Кармен, это было бы слишком грубо, да и лишний шум мог привлечь внимание.

Кармен чувствовала, что я не хочу, что я не откликаюсь, но она лишь усилила напор, веря в свою неотразимость. И, конечно, ровно в этот момент, в дверях появилась Эвита. Я увидел ее краем глаза. Я увидел боль и горечь на ее лице, я подумал, что выглядел так же, когда застукал ту, что сейчас звалась Кармен, в кабинете нашего начальника. Эвита развернулась и выбежала из комнаты. Я слышал, как ее шаги затихли в коридоре. Я наконец разозлился и вырвался из цепких лапок Кармен.

Она снова заглянула в мои глаза и догадалась. Конечно, догадалась. Почти обо всем.

– Черт… У тебя кто-то есть! У тебя точно кто-то есть, – она схватилась за голову.

– Давай не будем это здесь выяснять. Мы должны работать!

– Кто она? – спросила она. – Кто та женщина? Ты же два года служишь сеньору де ла Вега. Прислуга? Секретарша? Кто?

Она перечисляла, а я молчал, боясь, что Кармен доберется до Эвиты. Она же была очень умной девочкой, одной из лучших в ФБР.

– Господи! Нет! Это же Эвита? Эвита, да? Она? Дочь босса? Верно? – я продолжал молчать, но Кармен все прочитала по моим глазам. – Я знала, что ты запрашивал для нее гринкарту у начальства, но я думала, что девочка хочет сбежать… А все настолько далеко зашло, – она мерила шагами комнату. – Постой, – Кармен повернулась ко мне, и я понял, что ее настигло очередное неприятное озарение, – Она сегодня так долго не открывала. Была странно возбуждена… Вы что трахались прямо в гардеробной? – от нее ничего нельзя было скрыть, за то она хорошо все скрывала от меня. – Ты сошёл с ума! Ты нарушил все правила!

– Не тебе говорить мне о правилах! – рассвирепел я. – Спать с начальником тоже против правил.

– Я доложу об этом. Наверху должны знать, что ты делаешь, – зашипела Кармен.

Я грубо схвати ее за запястье, она перешла все границы.

– Есть вещи важнее твоих чувств и мести мне. Если ты расскажешь, ты сорвешь всю операцию. Погибнут люди. И не только я. Ты же профессионал – не делай этого.

Она выдернула руку и гневно бросила:

– Я подумаю.

Но я знал, что она не станет рушить такую сложную операцию, я все равно никуда не денусь, и она найдет, как мне отомстить.

***

Вечером я ждал Эвиту в своей комнате. Я понимал, что она скорее всего не придет, но надеялся, что ей все же захочется поговорить. Но время шло, а Эвита не появлялась. Пришлось самому идти к ней.

Эвита сидела на кровати, злая, растрепанная, и с красными глазами. Она, наверняка плакала, и я был в этом виноват. Снова.

– Кто она? – спросила Эвита. – Кармен. Она – та самая невеста, о которой ты говорил? Ты все еще ее любишь?

Я молчал. Я не мог сказать ей правду. Но и врать я Эвите тоже не хотел. Я точно знал, что сейчас люблю только ее, но, черт возьми, я не мог относиться к Кармен, как к просто коллеге. Между нами столько всего было…

– Убирайся. Я не хочу тебя больше видеть, – голос Эвиты стал ледяным.

Я должен был упасть на колени, просить прощения, но я не смог. Я просто ушел. Я знал, что я должен был быть сильным, но я не был. Я был слабым. Я был человеком.

Глава 16. В шаге от

Я не разговаривала с Тьяго несколько дней. Я избегала его, как могла, – проходила мимо, не поднимая глаз, не отвечала на его приветствия, делала вид, что его нет. Но сбежать от собственной тени было сложно.

Внутри меня все кипело от злости. Он целовался с Кармен! Он скрыл от меня, кто она! Он снова мне врал! И он промолчал, когда я его спросила о чувствах к ней. Промолчал, потому что не мог сказать, что не любит ее. Значит, какие-то чувства к ней у него все еще остались. Я видела это по его глазам.

Я злилась на него, злилась на себя, злилась на весь мир. Если бы Тьяго не был агентом. Если бы я не была дочерью босса картеля. Если бы мы встретились в другой жизни, где не было бы ни лжи, ни опасности, ни стен между нами… Вечерами я представляла, как мы живем в маленьком доме у моря, как он рисует по утрам, как я готовлю завтрак, как мы смеемся и не думаем о том, что завтра может не наступить. Но это были только мечты. Реальность была жестокой и холодной, как мраморный пол в холле отцовского особняка.

Я не могла перестать думать о Тьяго. Но я не могла и простить его. Я не могла простить то, что он не сказал мне, что любит меня. Только меня. Не ее.

Я бы еще долго могла гонять эти мысли по кругу, если бы однажды на пороге моей комнаты не появился Хесус, настоящий пес отца. Хотя, кто его знает? Ведь Тьяго отец тоже считал «своим».

– Сеньорита, – сказал он ледяным тоном. – Сеньор Эмилио хочет вас видеть. Немедленно. В своем кабинете.

Внутри меня все сжалось. Отец вызывал меня не просто так. Я знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: если он вызывает меня в кабинет, значит, произошло что-то серьезное. Тем более, если он передает это через Хесуса, а не через Тьяго? Я поймала себя на мысли, что не видела Тьяго с прошлого вечера, и по моей спине пробежал холодный пот. Нет, только не это! Я вспомнила труп, который псы тащили по подвалу, и почувствовала, что земля уходит из-под ног.

Я с большим трудом заставила себя встать и пойти за Хесусом, Мои ноги были как ватные, и каждый шаг отдавался в ушах, как удар молота.

Отец сидел за столом, и его лицо было красным от ярости. Его кулаки были сжаты, а жилы на его шее вздулись. К счастью, рядом с ним стоял Тьяго. Он был жив, цел и не выглядел испуганным, у меня несколько отлегло. Значит, его по-прежнему не раскрыли, тогда что, черт возьми случилось? Я попыталась что-то прочитать на лице Тьяго, но оно было каменным, непроницаемым, как у статуи.

Отец швырнул на лист бумаги. Я узнала его – это был рисунок Тьяго. На нем я лежала на кровати, обнаженная, с кулоном матери на груди. Каждая линия была выведена с такой точностью, с такой любовью, что только человек, ничего не понимающий в искусстве, не мог догадаться, что его нарисовал мой любовник. К счастью, мой отец ничего в искусстве не понимал.

– Что это?! – заорал отец, и его голос эхом разнесся по кабинету. – Кто это нарисовал?! Кто тебя нарисовал?! И когда?!

Я смотрела на рисунок, и мой разум лихорадочно искал выход. Я не могла сказать правду. Я не могла сказать, что это Тьяго. Я не могла сказать, что мы были вместе. Я не могла сказать, что я люблю его. Я не могла сказать ничего, что могло бы нас выдать.

– Я жду! – рявкнул отец и ударил кулаком по столу. Стол задрожал и лампа, стоявшая на нем, пронзительно звякнула. – Тьяго говорит, что ты ни с кем не общалась последнее время. Значит, рисунок старый. Кто его нарисовал?! Отвечай!

Я посмотрела на Тьяго. Он смотрел в сторону и не собирался мне помогать. Я открыла рот, но слова застряли в горле. Я не знала, что сказать. Я не знала, как выкрутиться. Паника охватила меня, и слезы подступили к моим глазам.

И тогда мне пришло неожиданное озарение. Я дала единственный возможный в этом случае ответ.

– Это я. – сказала я тихо. – Я сама себя нарисовала. В зеркале.

Отец уставился на меня, и его глаза округлились. Я видела, как его лицо меняется – от ярости к удивлению, от удивления к недоумению.

– Что? Ты нарисовала себя? Обнаженной? С кулоном матери?

– Да, – сказала я более уверенно. – Я нарисовала себя. Потому что я молодая, красивая девушка, и у меня тоже есть желания! Я не могла их утолить иначе и взяла в руки карандаш!

– Не знал, что ты умеешь рисовать, – в его голосе сквозило недоверие.

– Да. Меня немного научили в университете.

Отец нахмурился.

– Ты вроде училась на искусствоведа, а не на художника…

Я на мгновение закрыла глаза и сжала кулаки: «Только бы он не устроил проверку…» Я, правда, немного умела рисовать, но вряд ли бы смогла повторить шедевр Тьяго. Он в отличие от меня был настоящим художником.

– У искусствоведов тоже есть уроки рисования, – возразила я. – Мы изучаем композицию, свет, тени. Я нарисовала себя, потому что мне было скучно и грустно, потому что я хотела почувствовать себя живой и красивой. И я не собираюсь извиняться за это!

Отец смотрел на меня долго. Я видела, как он борется с собой. Я видела, как он ищет в моих словах ложь. Наконец отец вздохнул и откинулся на спинку кресла. Его лицо расслабилось, и я тоже выдохнула.

– Хорошо, – сказал он. – Но надеюсь этого больше не повторится. Хорошо, что рисунок нашла горничная, а не кто-то из охраны. Они бы вряд ли принесли его мне… Мне даже думать противно, как они бы его использовали.

Я кивнула.

– И я не хочу, чтобы ты скучала и грустила, – улыбнулся отец. – Поэтому завтра приезжает Андрес. Мы с его отцом решили, что вам стоит познакомиться чуть раньше. До свадьбы неделя – достаточный срок.

Я замерла и мое сердце остановилось. Я была готова к любому наказанию, только не к этому.

– Что? – прошептала я, все еще не веря своим ушам.

– Андрес приедет завтра, – повторил отец, и его улыбка стала шире. – Ты будешь проводить с ним время. Узнаешь его получше. И я смогу наконец отпустит Тьяго, он вернется к своим основным обязанностям. Охранять тебя дополнительно больше не требуется. Так что у тебя будет больше свободы, ты довольна? Можете с Андресов даже съездить куда-нибудь. Покажешь ему город.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я посмотрела на Тьяго. Он был спокоен, как будто то, что сказал отец не имело значения. Как будто я не имела значения. А я не могла дышать. Я не могла думать. Я не могла поверить в то, что произошло.

***

Вечером я ворвалась в комнату Тьяго. Он сидел на кровати, и выглядел уставшим. Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькнуло что-то – боль? Сожаление? Я не знала.

– Почему ты мне не помог? – закричала я, и мой голос дрожал от злости.

– А что я должен был сказать? – спросил Тьяго, горько ухмыльнувшись. – «Сеньор де ла Вега, это я нарисовал вашу дочь, а потом трахал ее до тех пор, пока она не потребовала пощады»? Ты этого хотела? Чтобы твой отец убил меня на месте? Ты настолько разозлилась из-за Кармен?

– Заткнись, – прошептала я. – Просто заткнись.

Я подошла к нему и поцеловала его. Он ответил на поцелуй, и я толкнула его на кровать. Я села на него сверху, но он схватил меня за талию и перевернул. Теперь Тьяго был сверху, а я лежала на животе, уткнувшись лицом в кровать.

Он не был нежным. Он схватил меня за волосы, потянул и заставил меня встать на четвереньки, запрокинув голову. Второй рукой он дернул мои шортики, и нежная ткань порвалась. Я слышала, как он расстегнул ремень. Мое сердце заколотилось, как бешеное, и я почувствовала, как внутри меня поднимается что-то дикое, первобытное. Я не знала, что он собирается делать, но я хотела этого. Я хотела, чтобы он заставил меня забыть обо всем.

Он вошел в меня одним резким движением, и я вскрикнула – не от боли, а от переполнивших меня эмоций. Это было так грубо, так агрессивно, как будто он хотел что-то доказать и мне, и себе. Его ногти впились в мои бедра, оставляя глубокие следы на моем теле.

– Ты этого хотела?

– Да, черт возьми, да! Я так соскучилась по тебе!

Это было как шторм – яростный, беспощадный, сметающий все на своем пути. Он двигался, как зверь, и рычала, вторя ему. Он снова схватил меня за волосы и потянул, выгибая мою спину. Я застонала, он прижался ко мне всем телом. Я почувствовала, как его дыхание обжигает мою шею, как его зубы касаются моего плеча. Он кусал меня, он, буквально, ел меня – и я наслаждалась этим. Я хотела, чтобы он оставил на мне метки, чтобы я могла вспоминать эту ночь, когда его не будет рядом.

– Ты моя, только моя! Поняла, наконец?!

Я уже ничего не могла ответить, я была им поглощена, я была им проглочена. Он был во мне, а я была в нем. Его тело напряглось, и мое тоже, и нас накрыло одновременно так, что мы, кажется, оба перестали дышать.

Наконец Тьяго отпустил меня, и я упала на кровать, тяжело дыша. Он упал рядом, и мы лежали, пытаясь восстановить дыхание.

– Это была наша последняя ночь? – спросила я.

– Нет, – сказал он. – Это не последняя ночь. Я же обещал найти тебя, чтобы ни случилось.

– Но отец сказал, что завтра ты вернешься к прежней работе. А я не видела тебя здесь раньше…

– Я буду появляться в доме. Из-за сделки мне точно нужно будет сюда приходить. И я точно буду на свадьбе. Но я не смогу быть рядом так, как раньше. Мне придется завтра съехать из этой комнаты. В нее заедет Андрес, насколько я знаю…

От одной мысли, что Андрес будет жить в соседней комнате, меня замутило. Я надеялась, что отец не расскажет ему о потайных дверях.

– Я не хочу, чтобы ты съезжал, – прошептала я.

– Я знаю, – он поцеловал меня в лоб. – Но так нужно. Ты сильная, ты справишься. Потерпи чуть-чуть, и я заберу тебя. Уже навсегда. Договорились?

Я кивнула и уткнулась носом в его грудь, Тьяго крепко обнял и прижал меня к себе и сказал очень серьезно:

– Обещай мне. Обещай, что не влюбишься в жениха. И не будешь бегать ко нему через потайную дверь.

– Обещаю, – ответила я так же серьезно, хотя не верила, что он всерьез этого опасается.

Я закрыла глаза и позволила себе забыться в его объятиях. Я хотела запомнить этот момент. Я хотела запомнить его тепло, его запах, его любовь.

Завтра все изменится. Но сегодня он был моим, а я была его.

Глава 17. Другая

Сегодня приезжал Андрес. Сегодня я должна была познакомиться с человеком, которого мне навязывали в мужья, с человеком, которого я никогда не видела. Я не хотела этого. Но я знала, что должна играть свою роль. Должна быть послушной дочерью. Я должна была улыбаться. Я должна была делать вид, что все в порядке.

Я провела бессонную ночь, мы с Тьяго с трудом смогли оторваться друг от друга только под утро. Я с трудом встала с кровати, чувствуя, как усталость давит на плечи. Я приняла душ, оделась в простое платье и спустилась в столовую к завтраку, заранее понимая, что вряд ли кусок полезет в горло.

Отец сидел во главе стола, и его лицо было довольным, как у кота, который наелся сливок. Рядом с ним сидел молодой человек. Высокий, смуглый, с темными аккуратно уложенными волосами. Я сразу узнала его – в жизни он не слишком отличался от фото в соцсетях, разве что сменил прическу – волосы стали чуть длиннее. Это был Андрес Наварро. Он был одет в дорогой костюм, но без галстука, и на его запястье я заметила дорогие часы. Он выглядел как человек, который привык к роскоши, но не выставлял ее напоказ.

– Эвита, – сказал отец мягко и нежно. – Познакомься с Андресом. Андрес, это моя дочь, Эвита.

Андрес встал и улыбнулся тепло и искренне. Он подошел ко мне, взял мою руку и поднес к губам. И я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло.

– Очень приятно, Эвита, – сказал он. – Сеньор Эмилио много о тебе рассказывал. Я много слышал о твоей любви к искусству. Я сам немного интересуюсь живописью, но, боюсь, мне очень далеко до тебя.

– Мне тоже приятно познакомиться, – ответила я, несколько смущаясь от его изучающего, но приятного взгляда.

Андрес отодвинул для меня стул, и я села. Отец смотрел на нас, и его глаза сияли от удовольствия.

– Ты ведь писала диплом о прерафаэлитах, верно? Кажется, они рисовали женщин с длинными рыжими волосами и трагическими глазами?

Я засмеялась, не ожидав такого вопроса. Оказывается, Андрес мной всерьез интересовался, думал над темами для разговора… Мне даже стало немножко стыдно, за то, что я так не подготовилась.

– Если понимать картины буквально, то да. Но вообще, они искали красоту в прошлом, в мифах, в легендах. Они хотели вернуть искусству искренность, которая, как им казалось, была утеряна.

– Значит, они были романтиками, – сказал Андрес, отпивая сок. – Я тоже немного романтик. Я верю, что в мире еще есть место для искренности. Даже в нашем мире.

Отец одобрительно кивнул, но я видела, что он не понимает, о чем мы говорим.

– Андрес, расскажи Эвите о своих проектах. Признаться, я был удивлен твоей погруженностью в вопросы благотворительности.

– Я занимаюсь защитой лесов. Мы работаем с местными общинами, чтобы сохранить территории, которые находятся под угрозой вырубки. Это долгий процесс, но он важен. Леса – это легкие планеты, дом для множества животных, насекомых, растений и мы не можем бесстрастно наблюдать, как их уничтожают.

Звучало очень искреннее и романтично. Тьяго был не прав, когда говорил о том, что экоакции лишь прикрытие для бизнеса.

– Звучит вдохновляюще. Я бы хотела посмотреть на твои мероприятия и проекты.

– Обязательно, – сказал Андрес, улыбнувшись. – Насколько мне известно, прерафаэлиты большое внимание уделяли изображению природы, внимательно относились к каждому растению. Их полотна даже называли пособиями по ботанике Британских островов. Так что у наших увлечений гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд.

– Ты действительно знаешь, как произвести впечатление на искусствоведа. Я польщена.

– Мне было интересно узнать о художниках, о которых я раньше ничего не слышал, – Андрес пожал плечами и отправил в рот кусочек жареного бекона.

Завтрак продолжался, Андрес рассказывал истории о своих путешествиях, о людях, которых он встречал, о местах, которые он видел. Он был обаятельным, но не навязчивым. Он слушал так же хорошо, как говорил. И я почувствовала, что расслабилась, перестала играть роль его невесты и стала сама собой. А мы ведь могли бы и, правда, стать неплохой парой, познакомь бы нас раньше и по-человечески. Но теперь у меня был Тьяго, и я не могла и подумать, чтобы на кого-то его променять.

– А кто твой любимый художник? Не считая, прерафаэлитов? – спросил Андрес, отодвигая тарелку. – Боюсь, что мне надо надолго запастись темами для разговоров и полазить по интернету побольше, чтобы не разочаровать тебя очень быстро своей ограниченностью, – он иронично усмехнулся.

– Брось, Андрес! Я вижу, что ты хорошо образован, и мне очень интересно слушать о твоих приключениях в колумбийских лесах. Говорить об искусстве круглосуточно.

– И все же?

– Босх, – сказала я, не задумываясь. – Каждую его картину можно рассматривать часами и постоянно находить что-то новое.

– Босх? – Андрес поднял бровь. – Это тот, который рисовал монстров и ад? Я видел его картины в музее в Мадриде. Они меня напугали.

– Они не должны пугать. Они должны заставлять думать. Босх изображал грехи и их последствия, но он также изображал красоту. Его картины – это предупреждение, но также и напоминание о том, что мы должны быть лучше.

– Ты говоришь о нем так, будто знаешь лично, – пот тону Андреса нельзя было понять шутит он или искренне восхищен моими познаниями.

– Иногда мне кажется, что знаю. Искусство – это еще и способ понять людей, которые жили до нас. Босх жил в другое время, но вопросы о добре и зле актуальны до сих пор. Только теперь мы отвечаем на них несколько иначе. Может быть зря.

– Я рад, что у меня будет такая умная жена.

Слово «жена» больно кольнуло меня и вернуло в реальность. Действительно, нам с Андресом предстояло вступить в брак. Я этого не хотела, но что думал он? Впервые я задумалась о чувствах Андреса, и мне стало не по себе. Не хотелось бы разбивать сердце такому хорошему, на первый взгляд человеку.

Отец встал из-за стола, вытирая губы салфеткой:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

–Эвита, покажи Андресу город. Тьяго вас отвезет, потому что Хесус съел буррито не в том месте и не в то время, – он засмеялся. – Но Эвита, можешь не волноваться, он не будет вам мешать, останется в машине.

Я замерла – последнее что мне хотелось, это ехать в одной машине с Тьяго и Андресом. Особенно тогда, когда я должна играть роль невесты второго, и не подставить под удар первого, выдав своим истинные чувства к нему.

Но делать было нечего, если бы я попросила сменить водителя – это бы выглядело подозрительно. Я пошла переодеваться в свою комнату, и поймала себя на том, что выбираю платье получше. Я надела легкое летящее платье, которое подчеркивало мою фигуру, и я сделала макияж поярче. Мне не хотелось выглядеть для Андреса замарашкой, мне хотелось быть сногсшибательной рядом с ним.

В машине Андрес сел рядом со мной, так, что я чувствовала тепло его тела. Тьяго был за рулем, и по его лицу нельзя было догадаться, что он чувствует, на самом деле.

– Ты знаешь, – сказал Андрес, наклоняясь ко мне, – я не ожидал, что ты будешь такой... настоящей. Многие девушки из нашего круга – как куклы. Они улыбаются, говорят правильные слова, но за этим ничего нет. А ты – другая. Живая. И мне это нравится.

– Спасибо, – я почувствовала, как мои щеки покраснели. – Ты тоже не такой, как я ожидала.

– И какой же я? – спросил он с явным интересом.

– Ты... искренний и романтичный. Как и сказал.

Андрес засмеялся, и его смех был звонким и заразительным.

– Подожди, ты еще не все обо мне знаешь. Я могу быть очень скучным. Я могу говорить о своих проектах часами, и никто не может меня остановить.

– Я люблю слушать о проектах. Особенно если люди ими реально увлечены, как ты.

– Тогда я расскажу тебе о проекте, который мы запускаем в Колумбии. Мы хотим создать музей под открытым небом в одном из заповедников. Местные художники будут рисовать на деревьях, на камнях, на скалах. Это будет искусство, которое живет в природе.

– Это звучит потрясающе! Я бы хотела увидеть это!

– Увидишь, – Андрес взял меня за руку. – Когда мы поженимся и приедем в Колумбию – я покажу тебе все.

Его пальцы переплелись с моими, и я не решилась отстраниться, я позволила нам стать ближе. Ноя поймала в зеркале заднего вида взгляд Тьяго. Он злился, он сжал челюсти и вцепился в руль так, что вены вздулись на руках. Что ж, я ведь не могла отказать жениху… И да, мне было приятно, что Тьяго ревнует. Моя маленькая месть за Кармен, о которой я не забыла.

Мы вышли из машины на главной площади. Тьяго остался в машине. Андрес предложил мне руку, и я взяла ее. Мы шли по площади, и я показывала ему старые здания, рассказывала о их истории.

– Ты знаешь так много, – в голосе Андреса прозвучало восхищение. – Я не понимаю, как можно столько всего запомнить.

Мы гуляли, Андрес смешно шутил, интересно рассказывал истории, и я потеряла рядом с ним счет времени, и даже едва могла понять, где мы находимся. Мы забрели в парк, довольно далеко уйдя от машины, ноги у меня уже гудели, и я предложила сесть на скамейку. Андрес согласился.

Мы сидели молчали, смотрели на переливающиеся струи фонтана, и я понимала, что даже молчать рядом с Андресом мне тепло и приятно. Молчание с ним не тяготило.

Но Андрес прервал его первым.

– Эвита, – сказал он, и его голос был тихим и очень серьезным. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Что-то очень важное.

– Что такое? – спросила я, начиная беспокоится.

Он посмотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькнула боль.

– У меня есть другая, – сказал Андрес. – Я познакомился с ней на экологическом мероприятии год назад. Мы любим друг друга до безумия. Настолько, что она согласна стать моей тайной женой, без права хоть когда-нибудь выйти в свет в этом статусе…

Я замерла, не зная, как реагировать.

– Прости меня, – продолжил Андрес. – Я знаю, это ужасно. Это нечестно по отношению к тебе. Но я не могу жениться на тебе по-настоящему. Я не могу предать свою любовь. Нам придется пожениться, потому что так хотят наши отцы. Но я смогу только играть роль твоего мужа, и никогда не смогу стать им в полной мере. Я думаю, этот театр необязательно продолжать долго. Через пару лет, можно подать на развод. Так бывает, люди расстаются, мы тоже можем. Ты будешь свободна. Ты сможешь уехать. Ты сможешь жить своей жизнью. Собственно, я и в браке, не смею тебя ограничивать, лишь бы внешне все выглядело прилично

– Господи, какое облегчение! Просто гора с плеч, Андрес, – воскликнула я. – Ты даже не представляешь, как я рада это слышать. Я тоже влюблена. И не в тебя. Я не хочу выходить за тебя замуж. Я хочу быть с тем, кого люблю.

Андрес был ошеломлен таким признанием, и было видно, что он чувствовал в этот момент тоже что и я – нам обоим не придется делать друг другу больно.

– Правда?

– Правда! – кивнула я в ответ.

Андрес тут же обнял меня, поднял и закружил. Я засмеялась, чувствуя, как радость переполняет меня.

– Пойдем в бар, – сказал Андрес, когда опустил меня на землю. – Мы должны это отметить.

– Я знаю хорошее место.

Мы поймали такси и поехали в «Кафе дель Арте».

– Ну, конечно, что еще ожидать от искусствоведа, – улыбнулся Андрес, услышав название, которое я продиктовала таксисту. – Надеюсь, там наливают текилу, а не только картины рассматривают…

– Там наливают много текилы, искусствоведы не такие заучки, как ты думаешь! – я рассмеялась.

С текилы мы и начали, когда добрались.

– За свободу, – сказала я, подняв шот.

– За свободу, – повторил Андрес, и мы выпили текилу залпом. Она обожгла горло, и я почувствовала, как тепло разливается по телу.

– Знаешь, – сказал Андрес, – я боялся, что ты будешь в ярости или в истерике. Я очень не хотел тебя обидеть, но и врать тебе было бы преступлением.

– А вышло, как нельзя лучше! Я тоже боялась тебя задеть, сказав, что не хочу свадьбы. И, как хорошо, что мы оба ее не хотим, – последние фразы я произнесла почти шепотом.

Мы выпили еще. И еще. Алкоголь ударил в голову, и мир стал проще, понятнее, уютнее, что ль.

— Расскажи мне о нем, – сказал Андрес. – О том, кого любишь.

Я не знала, что ответить. Я не могла рассказать ему правду. Но я могла рассказать о своих чувствах.

– Он... сложный. Он не такой, как все. Он закрыт для всех, но я знаю, что скрывается под его панцирем.

Алкоголя было много, слишком, кажется, я быстро набралась на радостях, а Андрес был чуть осторожнее. В голове шумело, перед глазами плыло, и я не поняла, как оказалась в машине. Кажется, Андрес позвонил отцу и попросил нас забрать.

Я так устала, что заснула на плече у Андреса, чувствуя, как его рука обнимает меня. Мне было хорошо с ним, спокойно, безопасно, и понятно. Совсем не так, как с Тьяго и было бы глупо это отрицать.

Глава 18. Это конец

До свадьбы оставалось три дня. Три дня, которые должны были стать самыми счастливыми в моей жизни, но которые я встречала с чувством, будто меня ведут на эшафот. Сад был полон людей, воздух пах свежесрезанными цветами, лаком и землей, а я стояла посреди этой суеты и чувствовала себя чужой. Все эти люди готовили торжество для меня, но я его не хотела. Не здесь, не сейчас, не с другим человеком…

Я смотрела, как рабочие поднимают тяжелые деревянные арки и устанавливают их вдоль дорожки, по которой я должна была идти к алтарю. Я смотрела, как они вешают гирлянды из белых роз и лаванды, как расставляют стулья с белыми чехлами, как кладут ковровую дорожку – кремовую, мягкую, как облако. Все было красиво. Все было идеально. Все было так, как должно было быть на свадьбе моей мечты. За одним исключением – жених и невеста не собирались быть вместе. Они любили вовсе не друг друга.

Кармен была рядом. Она командовала рабочими, проверяла каждую деталь, делала пометки в своем планшете. Настоящий профессионал, я не могла не признать этого, она делала свою работу и делала ее хорошо. Вернее, обе своих работы. Теперь я понимала, что таится в куче коробок и ящиков, и что скрывает Кармен.

Между нами висело напряжение – густое, как сироп. Мы обе знали, что за этим стоит, и мы обе молчали об этом. Похоже, она знала о нас с Тьяго. И она ревновала. Я видела это в ее глазах, в том, как она сжимала губы, когда смотрела на меня, в том, как ее голос становился холоднее, когда она обращалась ко мне. Она ревновала к тому, что Тьяго выбрал меня. Она ревновала к тому, что я была моложе, красивее, что я была дочерью босса картеля, а она – всего лишь рядовым агентом. Похоже, несмотря на роман с начальником, ее карьера не продвинулась, раз она не сидела в офисе, а по-прежнему играла в эту опасную игру.

– Сеньорита Эвита, – сказала Кармен, подходя ко мне с образцами лент. – Какой оттенок вы предпочитаете для арки? Кремовый или слоновая кость?

– Кремовый, – ответила а я, не глядя на образцы.

– Хорошо, – она сделала пометку. – А для столов? Я думаю, что лаванда будет красиво смотреться.

– Да, лаванда, – сказала я. – Как скажете.

Кармен посмотрела на меня, прищурившись. Она была умной женщиной, и она видела, что я не вовлечена. Она видела, что мне все равно. И это ее раздражало. И тем сильнее, чем больше она понимала, что виной всему, прежде всего, ее бывший жених.

– Вам совсем неинтересно? Что-то случилось? Это ваша свадьба. Вы должны быть счастливы. Это самый важный день в жизни женщины, – она прекрасно понимала, что это не так, и знала почему, но все равно проговаривала эти дежурные фразы, чтобы меня позлить.

– Я счастлива, – сказала я, даже не пытаясь скрыть отсутствие этого самого счастья. – Просто устала. Слишком много всего.

Кармен кивнула, но я видела, что она не поверила. Она отвернулась и пошла к рабочим, оставив меня одну. Я смотрела на нее и злилась. Ведь у Кармен могла быть свадьба с Тьяго, и она добровольно от нее отказалась. А я не знала, смогу ли когда-нибудь стать его женой. Я не знала, чем, на самом деле, закончится это торжество, я даже не знала выживет ли кто-то из нас. Я не хотела быть здесь. Я не хотела видеть ее. Я не хотела видеть этот сад, эти арки, эти цветы... В моих ушах уже звучали автоматные очереди, а цветы и ленты орошались кровью… Удастся ли этого избежать? Удастся ли мне не стать женой Андреса официально?

Я решила, что с меня достаточно и пошла в дом, чтобы больше не общаться с Кармен и не мешать ей работать. Я развернулась и направилась к дверям, чувствуя, как каблуки утопают в мягкой траве. Трава была влажной от утренней росы, и я чувствовала, как холод проникает через тонкую подошву туфель.

Я почти дошла до двери, когда увидела его. Тьяго стоял у стены дома, прислонившись спиной к стене, и наблюдал за тем, как рабочие таскают большие тяжелые ящики на кухню. Там должно было быть вино, но, вероятно, там было вовсе не оно, а беспилотники, о которых говорил Тьяго. Он вроде бы выглядел так же, как всегда, но что-то было не так. Его лицо было еще более мрачным и напряженным, чем обычно, а его глаза были темными и пустыми, как будто он смотрел на мир через толстое стекло.

Я не видела его несколько дней – с тех пор, как он отвез нас с Андресом в город. С тех пор мы не разговаривали – он не появлялся в доме. А я понимала, что нужно поговорить, объяснить, что все, что он видел тогда в машине было только игрой, и что Андресу эта свадьба так же нужна, как и мне – то есть никак.

Тьяго повернул голову и увидел меня. Наши взгляды встретились. Но его остался холодным. Он коротко кивнул, как будто я была никем, как будто между нами ничего не было. Кажется, я немного переборщила, желая вызвать в нем ревность.

Тьяго медленно отлип от стены, повернулся ко мне спиной и пошел вглубь сада. Я не могла поверить, что после нескольких дней разлуки, он даже не попытается ко мне подойти. Злость, обида, боль – все это смешалось во мне, и я схватила его за руку.

– Тьяго, что происходит? – тихо спросила я оглянувшись и, проверив, что за деревьями нас никто не увидит.

– Все в порядке. Работаю, – сухо ответил он, высвобождая руку и тоже оглядываясь. Я не понимала, он блюдет свое прикрытие или…

– Не ври мне. Что случилось? Почему ты ведешь себя так, будто меня не существует?

– Потому что я все знаю, – он процедил это сквозь зубы.

– Что ты знаешь? – мое сердце упало, кажется, было что-то еще, кроме невинного флирта в машине.

– Эвита, я был в той машине, черт возьми! Я видел, как ты с ним ворковала, как вы держались за руку. Видел, как он кружил тебя в парке…

– Ты что, следил за нами?!

– А не должен был? – он горько усмехнулся. – Ты была с ним знакома один день… Один день… А потом вы вместе напились, и он отнес тебя в твою комнату. И вы там были вместе… Я похож на идиота, да?

Его слова, словно нож, вонзались в меня медленно, но верно. Я не помнила, что Андрес принес меня в комнату… Господи, неужели я настолько напилась?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Тьяго, я была пьяна. Я ничего не помню. Я проснулась одна. Он не был там. Он не прикасался ко мне…

– Ты хорошо играешь роль невесты. Может быть, слишком хорошо… Твой отец остался доволен. Правда, он, в отличие от меня, думает, что вы не зашли слишком далеко.

– Тьяго! Но я ведь, правда, не должна вызывать подозрения! Это и в твоих интересах тоже! Я делаю это для тебя! – ком застрял в горле.

– Для меня? Для меня ты спишь с другим и даже не можешь об этом вспомнить? Я все понимаю, вы с Андресом одного круга. Одного происхождения. Одного образования. Он – твой жених. Он – тот, кто тебе действительно подходит. А я – художник недоучка из трущоб. Вы отлично смотритесь вместе, как настоящая пара. Было очень глупо с моей стороны думать, что я смогу выиграть у него.

– Не говори так! Ты – тот, кого я люблю. Ты – тот, кто показал мне, что я могу быть свободной. Это имеет значение, а не происхождение!

– Свободной? – его лицо исказилось странной гримасой. – Мы заигрались, мы пребывали в иллюзиях. Ты никогда не будешь свободной, Эвита. Ты – дочь босса картеля. Ты –к часть этого мира. Ты не можешь просто уйти. И я не могу просто взять тебя и уехать. Это нереально. Мы ошибались. Я ошибался…

– Но ты же обещал! – я потянулась к нему. – Мы можем бороться. Мы можем быть вместе.

Он резко отстранился:

– Ты тоже обещала не влюбляться в жениха. Но ему и суток не потребовалось, чтобы уложить тебя в постель, – Тьяго покачал головой. – Я надеюсь, что, нарушив одно обещание, ты не нарушишь второе, и уговоришь отца не стрелять. Я не хочу, чтобы пострадала ты или кто-то еще из невиновных, а спецназ не станет экономить патроны, если их жизни что-то будет угрожать.

Я замерла. Его слова были как удар в живот.

– Тьяго! У нас ничего не было с Андресом! Он любит другую! Именно это он мне сказал в парке, и я ему сказала, что мое сердце занято. Поэтому он кружил меня, от радости, что мы оба не хотим этой свадьбы!

– Хорошая история. Сейчас придумала или готовилась?

– Тьяго!

Тьяго посмотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькает боль. Но он не сказал ничего.

– Тьяго, – я снова схватила его за руку. – Скажи мне, что это не конец. Я люблю тебя. Я не могу без тебя.

– Можешь. Еще как. Ты очень недолго по мне скучала.

Все мои слова, будто разбивались о камень. Тьяго, кажется, все уже решил, и у меня не было и шанса его вернуть. Зачем Андрес оставался со мной в комнате? Что произошло той ночью? Я была уверенна, что мы не спали друг с другом, но что тогда было? Андрес не мог воспользоваться моим состоянием, он не такой. Он очень хороший человек, и потом, его невеста…

– Если это конец, – сказала я, и мой голос дрогнул, – тогда исполни мою последнюю просьбу. Дай Андресу уйти. Он заслуживает счастья. Он не сделал ничего плохого. Пожалуйста, Тьяго.

– И после этого ты по-прежнему будешь утверждать, что ничего не было?

Да, это звучало максимально странно и неправильно, но вряд ли у меня будет второй шанс попросить.

– Хорошо, я подумаю, – добавил Тьяго, не дождавшись моего ответа. – Только выполни свою часть уговора. Если не будет стрельбы – все останутся живы, и я придумаю, как увести Андреса из-под ареста, раз он так тебе дорог. Я в конце концов не сволочь, чтобы оставлять тебя совсем одну. Пусть он позаботиться о тебе, у него хорошо получается.

Тьяго усмехнулся, развернулся по-военному и пошел прочь. Я стояла посреди сада, смотря ему вслед, и мое сердце разрывалось на части. Я хотела бежать за ним. Я хотела кричать. Я хотела упасть на колени и умолять его остаться. Но я знала, что это не поможет.

Слезы текли по моим щекам. Я чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Что-то, что я не могла вернуть. Я не знала, как жить дальше. Я не знала, как дышать без него.

Я смотрела на сад, на арки, на цветы, которые готовили для моей свадьбы. И я думала о том, что все это было ложью. Вся моя жизнь была ложью. Я была невестой без жениха. Я была влюбленной без любимого. Я была дочерью без отца, который бы меня понимал.

Тьяго был прав. Андрес был тем, с кем я могла бы построить жизнь. Мы могли бы быть хорошей семьей. Мы могли бы смеяться, путешествовать, растить детей. Но у него была другая. А я, отдавая ему должное, его не любила. Какие удивительные повороты судьбы… Удивительные и очень печальные.

Глава 19. День свадьбы

Этот день начался с рассвета. Я не спал всю ночь. Лежал на кровати, смотрел в потолок и считал часы до начала операции. Я знал, что это будет последний день рядом с ней. Я знал, что сегодня потеряю ее окончательно. Навсегда. И это страшное «навсегда» лежало на мне бетонной плитой.

За окном медленно светлело. Небо над Гвадалахарой переливалось оттенками розового и золотого, и первые лучи солнца скользили по крышам домов, отражаясь в окнах. Город просыпался, и его шум – далекий гул машин, лай собак, крики уличных торговцев – проникал в мою комнату через приоткрытое окно. Я лежал неподвижно, слушая этот шум, и думал о том, что сегодня все закончится. Сегодня я либо выполню свою миссию, либо умру.

Я встал с кровати и оделся в черный костюм, который приготовил заранее. Ткань была дорогой, итальянской, и сидела идеально. Я проверил пистолет, спрятанный под пиджаком. Я проверил гарнитуру, которая должна была связать меня с командой, но для всех была обычным инструментом охранника. Я снова всем врал и врал превосходно. Я был лучшим вруном в Гвадалахаре.

Я выпил кофе, хоть раз пригодилась моя кофемашина, и спустился вниз. У подъезда меня ждало арендованное бмв, на котором я должен был приехать в дом Эвиты в последний раз. Я потянул за ручку двери и почувствовал, что не хочу. Не хочу садиться за руль и ехать на ее свадьбу с этим чертовым Андресом. Не хочу, но должен. Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и распахнул дверцу. Я не имел права сорвать операцию, ради которой работал два года.

Когда я добрался – двор был еще пуст. Только несколько машин охраны и джип босса. Гости стали съезжаться позднее. И пока никого не было в доме, я бродил по нему и по саду, смотря, как Эвита превратила особняк своего отца в произведение искусства. Это было невыносимо. Это должна была быть моя свадьба. Я должен был встретить Эвиту у арки и услышать от нее «да». Но она выбрала другого, а мне не было места на этом празднике.

Когда гости собрались в саду в ожидании жениха и невесты, босс велел мне проверить посты в доме и ящики на кухне. Я прошел мимо наших комнат, и мое сердце забилось быстрее. Я вспомнил, что происходило за этими дверями, и у меня пересохло во рту.

Но дверь в сою бывшую комнату внезапно распахнулась, и я увидел Андреса. Он был в идеальном костюме, с бабочкой, с уложенными волосами. Он выглядел как настоящий жених, как человек, который готовится к самому счастливому дню своей жизни. Андрес не был похож на того, кому эта свадьба поперек горла. Он не был похож на меня. Значит, Эвита соврала. Но зачем? Хотела заполучить и мужа, и любовника? Еще и из ФБР? Полезные связи для жены наследника криминальной империи.

Я замер. Эвита просила его спасти. Или сейчас или никогда. Что я выберу? Честь и благородство или пошлую месть? Хороший ли я человек? Или плохой агент? Нет, агент я точно некудышный, исправляться уже абсолютно бесполезно.

– Андрес, – сказал я. – Нам нужно с вами поговорить. Это вопрос безопасности.

– Что случилось? – спросил он ровным голосом.

– Не здесь. Зайдем в комнату.

Андрес посторонился и пропустил меня в мою бывшую комнату. Он запер дверь на замок, а меня обдало запахом Эвиты. Неужели она приходила сюда? Неужели ей было все равно, кто за потайной дверью? Я или он?

– Вы должны срочно покинуть свадьбу. Через несколько минут здесь будет спецназ. Если вы останетесь, вас арестуют или убьют. Не спрашивайте, откуда я это знаю, и что будет с другими. Просто уходите. Поверьте – это лучшее решение.

Андрес пристально посмотрел на меня, будто изучая. Он не выглядел напуганным или сильно удивленным, он будто бы знал, что так и будет.

– Ты – тот человек, о котором она говорила? — спросил он. – Тот, кого она любит?

Я нервно сглотнул: «Какого черта? О чем он? Что происходит?»

– Что? – спросил я, холодея.

– Эвита перебрала с алкоголем в наш первый день знакомства. Она болтала без умолку. Она сказала, что человек, которого она любит, не художник, как она сказала в баре, а очень опасный человек. Что он только делает вид, что работает на ее отца. И что она боится, что из-за него я могу пострадать, а я не должен, потому что она считает меня хорошим.

Я не мог поверить в то, что слышу.

– Я остался с ней в комнате, пока она не заснула, – продолжил Андрес, – чтобы она не проговорилась кому-то еще. Она сто раз сказала, как любит этого человека, как готова рискнуть для него всем… Тебе очень повезло с ней, дружище. Хотел бы я, чтобы моя невеста говорила обо мне так.

– Невеста? А Эвита разве не твоя невеста?

Андрес грустно улыбнулся:

– Ты же знаешь, что эта свадьба фарс и балаган. Я люблю другую.

Я ошибся. Андрес притворялся не хуже меня. Он очень правдоподобно изображал счастливого жениха Эвиты. Детки боссов быстро учатся носить маски и делают это весьма эффектно. Как я мог об этом забыть? Но со мной, сейчас Андрес был искренен. Врать мне не было никакого смысла. Он все знал, даже больше, чем мне бы хотелось. А я ведь не мог представить, что кто-то может отказаться от Эвиты добровольно. Я думал, что она лжет. Я так запутался в собственной паутине вранья, что перестал отличать фальш от правды.

– Я рад, что свадьба не состоится, – сказал Андрес. – Я рад, что никому не будет больно. Эвита заслуживает счастья. И ты, я вижу, тоже.

Я не знал, что сказать. Я был неправ. Я был так неправ. Я не поверил ей. Я не поверил, когда она сказала, что Андрес хороший человек. Я не поверил, когда она сказала, что он любит другую. Я слишком привык к предательству.

– Как мне уйти? – спросил Андрес.

– Через черный ход. За кухней. Переоденься в обычный костюм и вставь в ухо гарнитуру. Все решат, что ты новый охранник, и ты спокойно выйдешь на улицу. У тебя есть пять минут, чтобы выбраться. Может, чуть больше.

Андрес кивнул, подошел ко мне и протянул руку:

– Спасибо.

Я пожал его руку и быстро вышел, оставив его одного. Я направился в уборную, чтобы умыться. Мне нужно было прийти в себя. Мне нужно было собраться с мыслями. Слишком много всего на меня обрушил Андрес. Слишком много, чтобы сохранять спокойствие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вошел в гостевую уборную на несколько кабинок, к счастью, она была пуста. Я подошел к раковине и включил холодную воду. Наклонился и умыл лицо, чувствуя, как холодная вода обжигает кожу. Я поднял глаза и столкнулся со своим отражением в зеркале. Лучше б я его не видел – я походил на зомби.

В коридоре послышался стук каблучков, и я повернулся к дверям. Эвита стояла в проеме. Она была в свадебном платье – белом, шелковом, с кружевным лифом и длинным шлейфом, который стелился по полу, как облако. Я вспомнил, как уже видел ее в этом платье, и не только видел… Я сжал кулаки, почувствовав, как нахлынувшие воспоминания, пробуждают во мне и желание, которому очень сложно противостоять.

Но тогда платье еще не было готово, а теперь – теперь оно было идеальным. Она была идеальной, прекрасной, восхитительной. Но теперь не моей. Волосы Эвиты были завиты и распущены, их украшали живые цветы – белые розы и лаванда. На ее лице был легкий макияж, который подчеркивал ее глаза, ее губы, ее скулы. Она была как картина прерафаэлитов. Она была как сон, который не хотелось прерывать пробуждением.

Я потерял дар речи. Я не мог сказать ничего. Я не мог двигаться. Я просто стоял и смотрел на нее, желая запомнить такой, зная, что больше я ее не увижу.

Эвита заметила мое замешательство и воспользовалась им. Она подошла ко мне и толкнула меня в одну из кабинок прежде, чем я успел что-то сообразить. Она закрыла дверь кабинки и опустилась передо мной на колени.

– Эвита, что ты задумала? – прошептал я, но она не ответила.

Она расстегнула мой ремень и потянула молнию вниз. Она все взяла в свои руки, и я не стал сопротивляться. Я хотел ее. Я хотел ее больше, чем что-либо в мире.

Ее губы были теплыми и мягкими, ее язык двигался медленно, дразняще. Она начала медленно, почти нежно, как будто у нас было всё время мира, хотя никакого времени у нас не было. Она двигалась ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, и эти вибрации проходили через все мое тело, заставляя меня дрожать. Это было неправильно. Это было опасно. Спецназ мог ворваться в любую минуту. Но я не мог остановиться. Я не мог оттолкнуть ее.

Я запустил пальцы в её волосы, чувствуя, как шелк прядей скользит между пальцами. Мое дыхание стало чаще, мое сердце забилось быстрее. Я был на грани. Я чувствовал, как волна нарастает, как она поднимается из глубины моего тела, и я знал, что не смогу долго сопротивляться. Я закрыл глаза и позволил себе забыться. Я позволил себе забыть о мире, о свадьбе, о спецназе. Я позволил себе забыть обо всем, кроме нее. Я чувствовал, как ее язык скользит по моей горячей коже, как ее губы касаются меня, как ее руки ласкают мое тело.

Она завладела мной, она управляла мной, она довела меня до пика, и не отстранилась. Осталась со мной до конца, чтобы насладиться моментом, когда я совершенно беспомощный, полностью в ее власти, и мне так хорошо, что я едва не теряю сознание. Мне пришлось упереться в стены кабинки, чтобы не упасть.

– Прости меня, – сказала она, наконец-то меня отпустив.

– Не надо было это делать так, – сказал я, с трудом шевеля языком. – Иначе все время придется просить прощения подобным образом. Мне слишком понравилось, – я улыбнулся.

Она стояла на коленях передо мной, в свадебном платье, с растрепанными волосами, с грязным ртом, и с идеальным макияжем – его специально делают так, чтобы выдержал все. Так мне рассказывала когда-то Кармен. Но вряд ли ее визажисты учитывали то, что произошло сейчас.

– Это ты прости меня, — сказал я. — Я не поверил тебе, но Андрес мне все рассказал.

– Ты дал ему уйти? – спросила Эвита, и ее глаза были полны благодарности.

– Да, – ответил я.

– Спасибо.

Я поправил одежду и опустился рядом с ней на колени. Я взял ее лицо в свои руки и поцеловал. Вкус помады и мой – это было странно, но это было приятно. Я бы хотел запомнить этот момент навсегда.

– Спецназ будет здесь с минуты на минуту. У нас нет времени. Тебе нужно бежать к отцу, чтобы тут всех не положили.

В ее глазах мелькнул страх.

– А ты? А мы?

– Я должен работать. Сейчас главное – не допустит перестрелки. А потом, я что-нибудь придумаю. Обещаю. Я больше никогда не усомнюсь в тебе и твоих чувствах. Если ты пьяная с другим мужчиной говорила только обо мне – тебе можно доверять, – я снова улыбнулся.

Эвита хотела что-то ответить, но я прижал палец к ее губам.

– Беги.

Она кивнула, поцеловала меня в последний раз и выбежала из уборной.

Глава 20. Мелкое недоразумение

Я бежала по коридору, шлейф свадебного путался в ногах, каблуки скользили по мраморному полу, а сердце выпрыгивало из груди. Платье было тяжелым – натуральный шелк, кружево, сотни мелких жемчужин, которые портниха пришивала вручную. Оно было прекрасным, но сейчас ужасно мешало. Как жаль, что я не подумала об этом заранее… Нужно было заказывать брючный костюм или балетную пачку. Я подхватила юбку руками, чтобы не упасть, и побежала так быстро, как только могла.

Я не оглядывалась. Я не хотела увидеть его глаза, поддаться им и остаться. Я боялась, что брошусь к нему, обниму, и уже никогда не отпущу. Но каждая секунда была на счету. Только от меня сейчас зависело, погибнут ли люди или нет. И меня беспокоила жизнь каждого, даже треклятых колумбийцев – ведь они были семьей Андреса, и он бы страдал из-за их гибели.

Коридор был длинным и пустым. Гости уже собрались в саду, и дом казался вымершим, только где-то вдалеке играла музыка. Я бежала мимо портретов предков – суровых мужчин с усами и женщин в темных платьях, которые смотрели на меня с осуждением, ведь фактически, я была предательницей. Я бежала мимо старинных ваз, мимо дверей, которые вели в комнаты, где когда-то жила моя мать. Я бежала и чувствовала, как с каждым шагом прощаюсь с прошлым, с домом, с отцом… Он вряд ли простит мне свой арест, даже если никогда не узнает о роли Тьяго и о моей связи с ним.

Я мельком увидела свое отражение в зеркале – растрепанные волосы, испуганные глаза и идеальный макияж, выглядевшей маской на моем лице. Это было забавно, и я нервно хихикнула.

Я влетела в холл и почти столкнулась с Кармен. Она выходила из кабинета отца, и выглядела примерно так же, как и я. Только ее помада не была такой стойкой, и я она не успела поправить то, что размазалось. Ее больше волновала блузка, застегнутая не на те пуговицы. На губах Кармен играла довольная улыбка. Она выглядела как женщина, которая только что получила то, что хотела.

Я остановилась и с ужасом осознала, что Кармен, вероятно, делала примерно то же, что и я несколько минут назад. Только она была не с Тьяго, она была с моим отцом. Я смотрела на Кармен и чувствовала, как внутри меня закипает злость. Я вспомнила, как она смотрела на Тьяго, как она улыбалась ему, как целовала его в гостиной, как прижималась к нему. А теперь Кармен забралась под стол к моему отцу! Она мне мстила? Она хотела его использовать? Она слила ему Тьяго и всю операцию? Или все сразу?

Отец всегда говорил, что память моей матери священна, что никто не смеет даже упоминать ее имя всуе. А теперь он был с Кармен. Это только сегодня? На моей свадьбе или их роман длится уже давно… Конечно, мой отец был еще молод, богат и красив, но с Кармен? Серьезно?

Я вспомнила, как мама умирала. Я держала ее за руку, и она сказала мне: «Не давай и поцелуя без любви, Эвита. Твоё тело — это храм, а не проходной двор». Я вспомнила, как она говорила мне, что любовь – это самое важное в жизни, что без любви все остальное не имеет смысла. Я вспомнила, как она смотрела на отца, как она любила его, как она верила ему. И он променял память матери на эту суку? Не мог найти более достойную?

Я хотела сказать ей, что она – ничто, что она грязь под ногами. Я хотела на нее накричать, выцарапать ей глаза и выдрать волосы, но у меня не было на это времени. Я оттолкнула ее и ворвалась в кабинет отца.

Отец сидел, развалившись в кресле, с блаженным выражением на лице. Похоже, ему понравилось, Кармен была умелой, не то, что я… Я представила то, что происходило в кабинете, и меня замутило.

Рубашка отца была расстегнута, галстук висел на шее, заметив меня он переменился в лице и поспешно застегнул ширинку. Он быстро взял себя в руки: выпрямился, одернул рубашку и посмотрел на меня с таким видом, будто ничего не произошло. Он был мастером маскировки. Он умел скрывать все – эмоции, слабости, страхи. Но сейчас я застала его врасплох, и он едва справился.

– Эвита, что ты здесь делаешь? Вы с Андресом уже должны быть в саду.

– Папа, – я набрала в грудь побольше воздуха и выпалила все разом. – Через несколько минут здесь будет спецназ. Они пришли не за тобой. Они пришли за товаром, который привезли колумбийцы. Если никто не будет стрелять, все обойдется. Ты должен приказать своим людям не открывать огонь.

Отец смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. Ужас, недоверие, злость – все это смешалось в его глазах.

– Что? – переспросил он. – Какой спецназ? Откуда ты знаешь?

– Неважно. Просто поверь мне. Не стреляйте и никто не пострадает.

– Эвита, ты должна сказать мне, откуда у тебя эта информация? Что ты задумала? Ты просто хочешь сорвать свадьбу?

– Папа, пожалуйста. У нас нет времени. Они будут здесь с минуты на минуту.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет ворвался Хесус. Его лицо было бледным, а глаза – расширенными от ужаса. Он тяжело дышал, как будто бежал через весь дом, и его рука лежала на кобуре.

– Сеньор! – прохрипел он. – Охрана видит спецназ! Они окружают дом! Они уже у ворот! Что делать? Стрелять?

Отец замер. Я видела, как он борется с собой. Я видела, как он думает о своей гордости, о своей власти, о своей репутации. Ведь сдаться – значит проявить слабость. Простит ли ему это картель? Но я также видела, как он думает о своей жизни, о моей жизни и о жизни своих людей.

– Нет, – сказал он наконец, и его голос был твердым. — Не стреляйте. Мелкое недоразумение. Не повод для перестрелки. Наверняка, какая-то ошибка, которая скоро прояснится.

– Но, сеньор, они же арестуют всех. Мы должны защищаться. Мы должны показать им, что не боимся и не играем по их правилам

– Я сказал, не стрелять! — рявкнул отец, и его голос эхом разнесся по кабинету. – Иди и передай всем. Никто не должен открывать огонь. Это приказ. Если кто-то выстрелит, я сам его застрелю.

Хесус кивнул, но я видела, что он не согласен. Он предпочел бы умереть за отца, а не оказаться в наручниках. Но Хесус подчинился, потому что в отличие от Тьяго, был настоящим верным псом. Он вышел из кабинета.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Что, черт возьми, происходит, Эвита? – отец был в ярости. – Что ты натворила?

– Ничего, за что мне было бы стыдно, папа. Нам нужно спешить выйти в сад. Мы должны убедиться, что колумбийцы в саду тоже не будут стрелять, и спецназ не положит всех.

Отец кивнул, и мы вместе ринулись в сад. За нашими спинами уже было шумно – крики, топот берцев по мрамору и звуки защелкивающихся наручников. Хватит ли их на всех?

Мы выбежали в сад, и я увидела, как гости разбегаются в разные стороны. Женщины кричали, мужчины хватались за оружие, дети плакали. Оркестр замолчал. Музыка стихла. Остался только шум, хаос, паника. Я видела, как официанты бросают подносы, как цветы падают на землю, как гирлянды, которые я выбирала с такой любовью, рвутся и свисают с арок, как тряпки.

Отец громко крикнул:

– Не стрелять! Это недоразумение! Не стрелять!

Он упал на землю и убрал руки за голову, все гости повторили за ним, и я тоже. Колумбийцы несколько сомневались, но, увидев спецназовцев в дверном проеме, тоже рухнули на газон.

Я лежала на земле, чувствуя, как трава щекочет мое лицо, а мелкие камешки впиваются в ладони. Я смотрела в сторону дома, пытаясь разглядеть Тьяго. Я искала его лицо среди спецназовцев, среди гостей, среди хаоса. Но я не видела его. Его не было. Его нигде не было.

Спецназовец подбежал ко мне и схватил меня за руки. Он завел их за спину и защелкнул на них наручники. Металл был холодным, и он больно врезался в неестественно вывернутые запястья. Я не сопротивлялась.

Я лежала лицом в землю, с наручниками на руках, в свадебном платье, которое теперь было испачкано травой и грязью. Я лежала и думала о Тьяго, как он целовал меня в туалете, как он просил прощения. Я думала о том, что, возможно, я больше никогда его не увижу. Я думала о том, что, возможно, он уже уехал, что он уже выполнил свою миссию и уже забыл обо мне.

Я была довольна собой. Я сделала то, что просил Тьяго, я спасла десятки людей, я помогла сбежать Андресу. Я сделала все правильно, и это меня утешало. Даже если я больше никогда не увижу Тьяго – мы встретились не зря.

Эпилог. Дома

Прошел месяц. Целый месяц с того дня, как спецназ ворвался в сад, на моих руках защелкнулись наручники, а мир, который я знала, рассыпался на осколки. Целый месяц, который тянулся, как вечность, и в то же время пролетел, как одно мгновение.

Отца выпустили под залог. Я узнала об этом от адвоката, потому что сам он мне не позвонил. Он не разговаривал со мной. Он даже не пожелал встретиться, когда я заходила за вещами – заперся в своем кабинете и переложил все заботы на прислугу. Я хотела с ним объясниться, честно рассказать, что случилось, почему и как, но время еще не пришло. Отец был слишком зол, слишком расстроен и разочарован, чтобы понять. Для него я была предателем, не заслуживающим прощения.

К счастью, у меня были деньги. Еще до начала моей учебы в университете отец передал мне офшорный счет. Он сказал, что это на черный день, если вдруг до нас кто-то доберется и все его счета будут арестованы. Сейчас отец, наверное, жалел о том своем решении, он бы с большим удовольствием выкинул бы меня на улицу без гроша в кармане. Но, увы, он был слишком хорошим отцом.

На эти деньги я сняла маленькую студию в Гвадалахаре, в районе, где меня никто не знал. Студия была крошечной, но я не планировала оставаться в ней на долго. Меня ждал Нью-Йорк. ФБР улаживали формальности, договаривались с университетом, и мне нужно было где-то жить.

На удивление, агентство держало слово, мне даже не понадобился браслет. Мой арест закончился почти сразу, как я оказалась в участке. Агенты задали несколько уточняющих вопросов и прикрепили меня к Саре – мужеподобной женщине, которая отвечала на все мои вопросы односложно, и не говорила ничего лишнего. Я даже не пыталась спрашивать у нее о Тьяго, чтобы не вызвать подозрений, и с той встречи в гостевом туалете мы с ним больше не виделись, он, как сквозь землю провалился.

Однажды я отважилась заглянуть к нему в квартиру, я запомнила адрес. Поднялась по лестнице, постучала в дверь и подождала, но никто не открыл. Я стояла и прислушивалась к тишине, в студии не было слышно ни шагов, ни шорохов – ничего, что говорило бы о ее обитаемости.

Меня заметила его соседка – пожилая женщина с добрыми глазами и морщинистым лицом. Она сказала мне, что Тьяго съехал, и что квартира снова сдается. Она сказала, что он пропал несколько месяцев назад, даже не забрал вещи, но хозяину квартиры перевел оплату и написал, что студия, как и вещи ему больше не понадобятся. Соседка назвала это поведение «странным» и сказала, что у меня, верно, есть повод для беспокойства о друге. Я поблагодарила ее и ушла, понимая, что вряд ли Тьяго мог поступить иначе.

Тьяго исчез из моей жизни, как будто его никогда в ней и не было. Он не выходил на связь, не звонил, не писал. Как будто все, что было между нами, было нелепым сном. Я уговаривала себя, что он вернется, что он найдет меня. Ведь он обещал. Но шли дни, недели, и он не возвращался. И я начала терять надежду. Я начала думать, что он лишь использовал меня. Я начала думать, что он никогда не любил меня.

Но потом я вспоминала его глаза. Я вспоминала, как он смотрел на меня, когда рисовал. Я вспоминала, как он держал меня после секса. Я вспоминала, как он сказал, что я — его семья. И я знала, что он не лгал. Я знала, что он любил меня. Я знала, что он вернется.

***

Я стояла в аэропорту Нью-Йорка, в очереди на паспортный контроль, нервно сжимая в руке свои документы. Я смотрела на людей вокруг – туристов, бизнесменов, студентов, – и чувствовала, как волнение нарастает во мне. Я была здесь. Я сделала это. Я уехала. Я начала новую жизнь, я должна была радоваться, но мне было страшно. Мне казалось, что я чужая, что я прикидываюсь кем-то другим, и что вот-вот меня раскроют и вышвырнут за шкирку обратно в Мексику. Ведь я по-прежнему была дочерью босса картеля. То, что он со мной не разговаривал, не значило, что он от меня отрекся.

Очередь двигалась медленно. Я смотрела на офицера за стойкой – большого черного мужчину в форме, с суровым лицом и холодными глазами. Он проверял документы одного пассажира за другим, ставил штампы, говорил «следующий». И когда очередь дошла до меня, я почувствовала, как мое сердце ушло в пятки. Вдруг что-то не так?

Я протянула ему документы. Он взял их, посмотрел на меня, потом на документы. Он листал страницы, изучал фотографии, проверял что-то в компьютере. Он делал это долго. Слишком долго. Гораздо дольше, чем со всеми прочими. Я слышала, как за моей спиной очередь начинает возмущенно и настороженно перешептываться. Мои ладони вспотели, и я тихо спросила:

– Что-то не так?

Офицер поднял на меня глаза, и я увидела, что в его взгляде что-то изменилось. Он смотрел на меня не как на рядового пассажира. Он смотрел на меня как на подозреваемую, как будто я была опасна и не внушала доверие.

– Мисс, вам придется пройти со мной для личного собеседования и досмотра, – ответил он ровным стальным голосом.

Я замерла. Мое сердце остановилось. Я не понимала, что происходит. Вообще, в аэропорту меня должна была встретить Сара, я стала озираться по сторонам, надеясь ее увидеть, но ее нигде не было.

– Пройдите, пожалуйста, за мной, – офицер вышел из своей будки, оставив в ней табличку с сообщением о кратком перерыве. Очередь недовольно загудела, кто-то переместился к другой будке, кто-то остался ждать, рассчитывая, что все скоро закончится, а я поспешила выполнить приказ, боясь, что в противном случае меня потащат силой.

Я шла по коридору, чувствуя, как страх сжимает мое горло. Я не знала, что делать. Браслета с флешкой у меня больше не было. Я не могла доказать, что работала на ФБР. Я не могла доказать, что я не преступница.

Офицер привёл меня в маленькую комнату-аквариум с опущенными жалюзи. В комнате стоял стол, два стула и камера под потолком. Стены были серыми, и свет был холодным, флуоресцентным. Пахло дезинфекцией и пылью. Офицер жестом указал мне на стул и вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась одна.

Я сидела на стуле и смотрела на закрытую дверь. Я дрожала всем телом. Я слышала, как тикают часы на стене, как гудит кондиционер, как стучит моя кровь в висках.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я провела так несколько минут, а, может, и несколько часов – я потеряла счет времени. Потом дверь открылась, и в комнату вошел мужчина. Он был в балаклаве, которая закрывала его лицо, и в обычном белом поло и джинсах. Он не был похож на офицера, он не носил форму, у него не было даже бейджика с именем. Это пугало еще больше. А что, если это колумбийцы? Я слышала от адвоката, что им досталось куда больше, чем отцу. Может, они решили отомстить и подкупили кого-то в аэропорту?

Он подошел к окну и повернул жалюзи так, что свет снаружи перестал проникать в кабинет окончательно, но главное – никто не мог подсмотреть, что происходит внутри. Он подошел ближе и посмотрел на меня, я видела только его глаза – темные, холодные, пустые.

– Вы должны полностью раздеться для личного досмотра, – холодно приказал он.

Внутри меня все похолодело, зачем он это требует? Что он хочет со мной сделать?

– Обыскивать женщину должна женщина, – попыталась возразить я. – Это незаконно. Я буду жаловаться. Я буду звонить в посольство. Я буду звонить адвокату…

– Я врач,– усмехнулся мужчина. – Вы можете не стесняться. Это стандартная процедура.

Кажется, я оказалась в ловушке. Я не могла выйти – он бы не дал. Я не могла позвать на помощь – меня бы вряд ли кто-то услышал. А телефон и документы остались у офицера, который привел меня сюда. Я была абсолютно беспомощна и беззащитна. И этот мужчина в балаклаве мог сделать со мной все, что ему вздумается.

Желая выиграть время, я подчинилась, встала и начала раздеваться. Мои руки дрожали, я с трудом расстегнула блузку, и она упала на пол. Я стояла перед ним в бюстгальтере, чувствуя, как его взгляд скользит по моему телу, а мое лицо горит от стыда.

– «Полностью» – значит полностью. Бюстгальтер тоже придется снять, – сказал он.

Я закусила губу, осторожно расстегнула застежку и тут же прикрыла грудь ладонями, пытаясь хоть как-то спрятаться от его животного, пожирающего меня взгляда.

– Если вы будете прикрываться, – сказал мужчина совершенно дежурно, – то не сможете снять юбку и трусики. Не мне же это делать? – он сложил руки на груди и приготовился наблюдать за этим стриптизом дальше. Это было уже слишком.

– Я буду жаловаться, – прошептала я. – Что вообще происходит? Кто вы такой? Почему вы делаете это со мной?

Мужчина подошел ко мне вплотную и взял меня за подбородок. Он пристально посмотрел мне в глаза, и я отвернулась – его взгляд был невыносим.

Он засмеялся. И толкнул меня спиной на стол. Я подставила руки, чтобы не удариться, и моя грудь со вставшими от волнения сосками осталась беззащитной.

Он сильно сжал ее в своей руке, и я вскрикнула от боли. На досмотр я уже и не надеялась, мужчина в балаклаве явно не собирался его проводить. Если бы тут был Тьяго или мой отец – никто не посмел бы и пальцем меня тронуть. Но теперь я была совсем одна, и никто не мог обо мне позаботиться.

– У вас очень красивая грудь, – сказал мужчина, склонившись надо мной. – Она мне всегда нравилась. Прикрывать ее не следует. Ей надо хвастаться.

«Всегда нравилась?! Что?» – я с ужасом пыталась вспомнить, кто и где мог видеть мою голую грудь, но он опередил меня, резко сдернув балаклаву.

– Тьяго… – выдохнула я, еще не до конца осознавая, кто передо мной.

Я смотрела на него и не могла поверить своим глазам. Я смотрела на его лицо, на его глаза, на его улыбку и чувствовала, как слезы текут по моим щекам.

– Ты, – прошептала я.

– Я, – сказал он, и его улыбка стала шире.

Тьяго рывком задрал мою юбку, быстро стащил с меня трусики. Мгновение, и он был внутри меня. Это было как удар током. Стол под нами тревожно скрипел, и я вцепилась в его плечи, чувствуя, как он движется во мне. Он двигался быстро, жестко, как будто хотел что-то доказать. Как будто хотел показать, что я только его и что он никому меня не отдаст.

Его руки сжимали мои бедра, его пальцы впивались в мою кожу, его дыхание обжигало мою шею… Он нежно шептал мне в ухо, и я слышала его голос, который так долго ждала.

– Я соскучился. Я обещал тебя найти. И нашел. И теперь больше никогда не отпущу.

В тот момент, когда я была на грани, когда я была на самом краю, он вдруг остановился и замер. Я была готова умолять его продолжить, но он зачем-то полез в карман поло. Но прежде, чем я успела задать вопрос, Тьяго прижался ко мне, нашел своей рукой мою руку, и снова начал двигаться. Я тяжело задышала, предчувствуя яркое окончание, и тут что-то холодное коснулось моего пальца.

– Ты выйдешь за меня? – спросил Тьяго, входя в меня так глубоко, как только было можно, и по-моему телу пробежала сладкая, невероятно прекрасная судорога.

– Да! – почти прорычала я, содрагаясь от того удовольствия, что он мне доставил

Тьяго засмеялся и прижал меня к себе. Он шептал мне, что я умница, что я ответила правильно, и заслужила на награду.

А в моем затуманенном мозгу вспыхнула дурацкая мысль, что такое предложение руки и сердца не выложишь в соцсети. Оно навсегда останется с нами и между нами.

– Ты подловил меня, – сказала я, чуть придя в себя.

– Таков был план, любимая, – он поцеловал меня в губы, и я почувствовала себя самой счастливой женщиной на земле.

Конец