Чего ты ждёшь? Целуй меня или Как меня ебали

Глава 1 Светлана

— Лан, идём в актовый. Через десять минут уже представят нового ректора.

Поднимаю голову от бумаг и устало вздыхаю.

— Мила, как думаешь, нормальный мужик этот Лавров? Что, если он бюджет сократит? И я не смогу защитить докторскую? Столько сил уже вложено.

— Да ты чего! Говорят, он очень суровый, но нормальный. Если что, можно будет к нему лично сходить, попробовать поговорить по-человечески.

Я только хмыкаю.

— Я так устала с кем-то бесконечно разговаривать и что-то улаживать. Честное слово, иногда хочется от мужиков в Тимбукту уехать. Сил уже нет. Каждый считает себя пупом Земли.

Мила смеётся.

— Ну руководитель твой, Соловьёв, вроде нормальный.

— Конечно. Ему семьдесят. Его в этой плоскости уже ничего не волнует. Только наука. За это я его и люблю.

— Смешная ты. Тридцать — прекрасный возраст. Если бы перестала всех мужчин воспринимать в штыки, давно нашёлся бы тот, кто смог бы дать тебе больше, чем разовый перепихон раз в месяц.

Закатываю глаза.

— Может, меня устраивает такое положение дел?

— Ага, рассказывай сказки.

— Да ну тебя!

Милка хватает меня за локоть и буквально затаскивает в актовый зал. Здесь уже яблоку негде упасть. Она каким-то чудом замечает два свободных места с самого края последнего ряда и уверенно ведёт меня туда. Пока пробираемся между людьми, замечаю, что многие вообще остались стоять, хотя стулья ещё можно было поискать.

Смешные. Даже человека ещё не видели, а уже готовы из кожи вон лезть, лишь бы попасться ему на глаза. Наверняка рассчитывают, что новый ректор запомнит самые преданные лица. Будто это действительно работает.

В зале постепенно становится тише. Гул голосов стихает, преподаватели рассаживаются по местам, кто-то торопливо выключает звук на телефоне.

Я почти перестаю обращать внимание на происходящее. Мысли снова возвращаются к докторской. До защиты еще далеко, но самая тяжелая часть работы сейчас в самом разгаре. Если новый ректор решит перераспределить финансирование, сменить научные приоритеты или просто затеет очередную реформу ради красивого отчета, я могу потерять несколько лет жизни. И нового научного руководителя уже не найду. Соловьёву семьдесят. Он не вечный.

На сцену выходит проректор, произносит долгую речь о непростом времени, преемственности традиций и новом этапе развития университета. Я слушаю вполуха, машинально крутя в пальцах колпачок от ручки.

— ...решением Министерства науки и высшего образования... — доносится до меня.

Дальше снова мимо.

— ...новым ректором университета назначен...

Аплодисменты вспыхивают раньше, чем я успеваю услышать фамилию.

Я поднимаю взгляд.

На сцену уверенной походкой выходит высокий мужчина в темно-сером костюме. Сначала вижу только силуэт. Потом — широкие плечи. Прямую осанку. Спокойную походку человека, который привык входить в помещение так, что разговоры сами собой затихают.

Он подходит к трибуне, поднимает голову.

И я перестаю дышать.

Нет.

Нет...

Этого не может быть.

Сердце с такой силой ударяет в грудную клетку, что у меня начинает шуметь в ушах. Лицо стало взрослее. Жестче. У висков появилась едва заметная седина. Морщинки пролегли возле глаз. Но взгляд...

Этот взгляд я узнаю сразу.

Холодный.

Спокойный.

Пронзительный.

Меня будто одним движением выбрасывает на десять лет назад. Теплый океан. Соленый ветер. Его пальцы, переплетенные с моими. Обещания. Планы. Разговоры до рассвета. А потом...

Моя истерика посреди чужой страны.

И администратор, равнодушно качающий головой:

— Постояльца с таким именем у нас никогда не было.

Я столько лет запрещала себе вспоминать тот день. Но сейчас все возвращается разом. До мельчайших деталей. Даже запах влажного дерева после ночного дождя.

Меня начинает мутить.

— Свет...

Слышу где-то рядом голос Милы.

— Лан...

Я не отвечаю. Не могу.

Потому что мужчина на сцене смотрит прямо в зал. Его взгляд спокойно скользит по лицам сотрудников. И вдруг останавливается.

На мне.

Время словно перестает существовать.

Мы просто смотрим друг на друга несколько долгих секунд. Я вижу, как на его лице исчезает привычное невозмутимое выражение.

Он тоже меня узнал. В этом нет никаких сомнений.

Его челюсть едва заметно напрягается. Пальцы сильнее сжимают край трибуны. Всего на мгновение. Потом лицо снова становится непроницаемым. Словно ничего не произошло. Словно перед ним не женщина, которую он десять лет назад бросил в чужой стране, а обычный преподаватель.

Меня накрывает такой волной злости, что хочется немедленно подняться и уйти.

Вот он.

Живой. Здоровый.

Сделал карьеру. Поднялся до ректора.

Я столько лет была уверена, что стала для него всего лишь очередной дурой, которую удобно использовать и выбросить.

Господи… Он теперь мой ректор.

От этой мысли внутри все холодеет. Докторская. Гранты. Командировки. Публикации. Финансирование лаборатории. Любое серьезное решение теперь в конечном итоге проходит через него. Через человека, которого я ненавижу всей душой.

Нет. Я не смогу.

Просто не смогу каждый день видеть его в этих коридорах. Слушать его выступления. Ходить к нему на подпись.

Я скорее уволюсь.

И тут же сама себя одергиваю.

Уволюсь? После шести лет работы?

После бессонных ночей над исследованиями? После сотен часов в лаборатории? После всего, что уже сделано ради докторской?

Я не имею права. Из-за него — не имею.

Аплодисменты снова заполняют зал. Люди один за другим поднимаются со своих мест. Кто-то уже торопится поближе к сцене, чтобы первым пожать руку новому ректору.

Я не двигаюсь, пока Мила не касается моего локтя.

— Ты чего такая белая?

— Голова разболелась.

Это единственное, что приходит в голову.

— Может, в медпункт?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет... Просто хочу к себе.

Она смотрит с сомнением, но не спорит.

Я почти ничего не вижу перед собой, пока иду по коридору обратно в корпус. Все вокруг кажется каким-то приглушенным, будто меня накрыли толстым стеклянным колпаком. Голоса коллег доносятся откуда-то издалека. Кто-то восторженно обсуждает нового ректора, кто-то уже строит догадки о грядущих переменах.

Мне плевать.

Я захожу в свой кабинет, закрываю дверь и тяжело опускаюсь на стул. Нужно успокоиться. Это просто совпадение. Десять лет прошло. Мы взрослые люди. Скорее всего, наши пути вообще не будут пересекаться.

Я только успеваю сделать глубокий вдох, как в дверь негромко стучат.

— Войдите.

На пороге появляется секретарь из приемной ректора.

— Светлана Андреевна?

— Да.

— Георгий Романович просил вас подняться к нему. Сейчас.

Глава 2 Светлана

— Георгий Романович, — передразниваю её за спиной, складывая губы в кривую усмешку. — Да хоть Папа Римский! У нас что, мало университетов? Почему именно в наш?

Мало того что теперь я от него зависеть буду, так ещё и общаться вежливо придётся. А у меня из цензурного в запасе сейчас только одна фраза: “Я увольняюсь”. И то боюсь, что, если он ещё пару раз посмотрит на меня своим ледяным взглядом, я скажу это прямо посреди собрания, не дожидаясь конца его вступительной речи.

Как, скажите на милость, так случилось? Чем я провинилась перед вселенной? Неужели жизнь решила, что десяти лет пытки неизвестностью недостаточно и мне обязательно нужно получить продолжение этой истории? Второй акт? Финальный сезон?

Я делаю шаг за секретарём и останавливаюсь у стеклянной витрины с грамотами. Смотрю на своё отражение в стекле и вижу не Светлану Андреевну, кандидата наук и доцента, а ту девчонку, которая стояла на пирсе в мокрой футболке и смотрела на море. Надеялась, что он вернётся.

Я зажмуриваюсь на секунду, прогоняя картинку.

— Светлана Андреевна, вы идёте? — секретарь уже у двери, придерживает створку рукой.

— Иду, иду я, — отвечаю, хотя на самом деле не очень-то и хотелось.

Заставляю себя двинуться дальше. Коридор наполняется запахом свежего ремонта. Новый ректор, видимо, успел сменить не только табличку, но и интерьер. Раньше здесь стояли казённые шкафы, а теперь — мягкие кресла для посетителей и живой фикус почти до потолка. Уютно. Дорого. Чужеродно.

Почему из всего педагогического состава он прицепился именно ко мне? Почему вообще решил вызвать сразу после представления? Среди сотни преподавателей — я. Не завкафедрой, не профессор с многолетним стажем, а я. Та, кого он не искал целое десятилетие.

Ладно я.

Десять лет гадала, неужели я настолько глупая и страшная, что меня можно было так просто кинуть. Пыталась убедить себя, что сама виновата: слишком быстро поверила незнакомому мужчине, придумала себе красивую историю о случайной встрече на острове, а он просто воспользовался удобным случаем. Никакой романтики. Обычный курортный роман.

Но он-то…

Он ведь смотрел на меня в актовом зале. Я видела этот взгляд. Узнала. В нём не было равнодушия, которое бывает у людей, встретивших случайного знакомого через годы. В нём была та же жёсткая, гипнотизирующая внимательность, что и тогда, в гостиничном номере, когда он впервые спросил: “Ты уверена?”

Если он тоже помнит тот остров, те ночи, зачем сейчас позвал меня к себе? Чтобы сказать, что я ошибалась? Что он не врал? Или чтобы сделать больно ещё раз — теперь уже официально, по-ректорски?

От этой мысли ладони снова становятся ледяными, а в голове — шум приливной волны. Прямо как тогда, когда я проснулась в пустом номере и поняла: его вещей нет.. Как будто он был галлюцинацией.

Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы секретарь не заметила дрожи, и останавливаюсь перед дверью. На ней новая табличка.

“Ректор. Георгий Романович Лавров”.

Я смотрю на буквы. С каких пор он стал Георгием?

Он называл себя Егором. Идиотка. Я повелась. А теперь оказывается, что всё это время он представлялся мне чужим именем?

Значит, я не ошиблась тогда. Я действительно искала его — человека, которого знала как Егора. Проверяла списки туристов, звонила в гостиницы. И нашла ноль. Потому что “Егора Лаврова” не существовало в документах. Был только Георгий Романович — тот, кто утром после нашей последней ночи просто стёр себя из моей реальности.

От этого открытия становится ещё хуже.

Я ненавидела его за ложь. За то, что позволил мне полюбить вымышленного человека.

— Заходите, — говорит секретарь, открывая передо мной дверь. — У него никого нет, он вас ждёт.

— А по какому поводу, вы не знаете? — голос звучит хрипло, и я прочищаю горло.

Секретарь пожимает плечами. В её глазах — любопытство пополам с жалостью.

— Не говорил, — отвечает она тише. — Но у него на столе лежала ваша папка. С личным делом. И какая-то старая фотография.

У меня перехватывает дыхание.

Старая фотография. Какая? Моя? Его? Та, на которой мы были вместе? Нет, он не мог… Или мог?

— Спасибо, — выдавливаю я и переступаю порог.

Дверь закрывается за моей спиной с мягким щелчком. И я остаюсь с ним наедине.

Кабинет просторный, с высокими окнами в пол. Солнечный свет падает на паркет жёлтыми полосами, и в этих лучах танцуют пылинки.

Он сидит за массивным столом из тёмного дерева, просматривая какие-то бумаги.

Он поднимает голову, когда слышит шаги. Я ещё не произнесла ни слова, а он уже смотрит. Тёмный взгляд из-под чуть нахмуренных бровей. Он рассматривает меня медленно, как дорогую вещь, которую собирается купить или, наоборот, выбросить. И в этом взгляде нет ни тени официальности.

Он буквально с порога раздевает меня. Так откровенно, без стеснения, будто мы не в ректорском кабинете, а в той самой гостинице на берегу моря. Я чувствую его взгляд на своей шее, на ключицах, на том месте, где блузка слишком плотно облегает грудь.

По спине пробегает острая, почти болезненная дрожь.

И это ощущение настолько странное, что я сама не понимаю, что со мной происходит. Я ведь была уверена, что за десять лет во мне ничего, кроме ненависти, не осталось. Ни тоски. Ни сожаления. Ни той безумной, почти животной тяги, которую я чувствовала к нему в двадцать лет.

Я всё это похоронила. Вместе с тем островом. Пустым гостиничным номером. Последней надеждой когда-нибудь снова его увидеть.

Он не встаёт. Просто откидывается на спинку кресла и складывает руки перед собой. Длинные пальцы, которые я помню на своей коже, лежат неподвижно.

— Здравствуй, Лана, — говорит он. И голос такой же — низкий, чуть хрипловатый, как будто он только проснулся. Или как будто ему тяжело говорить. — Присядь.

Он называет меня так, как называл тогда, когда я лежала у него на плече и слушала его сердце.

Я должна сказать что-то острое. Должна осадить. Но слова застревают в горле, потому что я вижу: на его столе, рядом с моей папкой, лежит ракушка. Маленькая, витая, с обломанным краем. Та, которую я подарила ему в наш последний вечер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он сохранил её.

Десять лет он её хранил.

Я сжимаю пальцы в кулак, делаю вдох и всё-таки говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Для вас, Георгий Романович, я Светлана Андреевна. Чем обязана?

Он молчит. Смотрит на меня. И я понимаю: он знал. Знал, что я здесь работаю. Знал, что я не замужем. Может, знал, что я всё ещё ношу ту самую цепочку, которую он купил на рынке?

Я сама только сейчас это замечаю: моя рука непроизвольно коснулась шеи, где под блузкой скрывается тонкая серебряная нить. Подарок, который я так и не выбросила.

Он переводит взгляд на мои пальцы. Улыбается, как тогда, в баре, когда впервые предложил мне выпить.

— Садись, Лана, — повторяет он тихо, не отводя глаз. — Я не для того звал тебя, чтобы стоять.

И я сажусь. Потому что ноги больше не держат.

Глава 3 Светлана

Скребу ногтём юбку там, где колено, будто бы на ткани какое-то противное пятно, которое нужно стереть во что бы то ни стало. На самом же деле просто не хочу встречаться взглядом с Лавровым. Потому что если я ещё раз увижу это его спокойное, наглое, всезнающее лицо, то либо разревусь, либо запулю в него чем-нибудь тяжёлым. И то и другое — непозволительная роскошь в ректорском кабинете в первый же день его работы.

Я до сих пор нахожусь в какой-то прострации. Мысли скачут, как перепуганные зайцы: то погружаюсь в панику о том, как мне теперь работать в одном здании с этим человеком и не сорваться на каждом совещании, то проваливаюсь в прошлое — туда, где пахнет морем, солью и его кожей. Никак не соберусь, чтобы выглядеть неприступной, холодной и абсолютно равнодушной. А ведь это — моя единственная защита. Если он увидит, что я всё ещё помню, всё ещё чувствую, — он сожрёт меня за завтраком.

Я краем глаза замечаю, как он наклоняет голову чуть вбок, рассматривая меня. Наверняка видит, в каком я раздрае. Мои пальцы сжимают край юбки, дыхание слишком частое, щёки горят. Он всегда умел читать меня, как раскрытую книгу. И он обязательно этим воспользуется. Что от него ещё ожидать? Ну не человеческого же отношения, в самом деле.

— Лана, кхм, Светлана Андреевна, — поправляется он, и я замечаю эту оговорку. — Хочу обсудить ваши дальнейшие перспективы работы в университете.

Я поднимаю голову. Встречаюсь с ним взглядом и тут же жалею об этом. Потому что его глаза — это как шаг в тёмную воду. Неизвестно, что там на дне.

— Знаете, Георгий Романович, — начинаю я медленно, чтобы голос не дрожал, — это выглядит по меньшей мере странно.

Он приподнимает бровь. Один плавный, едва заметный жест. В остальном — невозмутимая статуя. Сидит в своём кожаном кресле, как на троне, и смотрит на меня сверху вниз, хотя мы почти на одном уровне. Мне хочется стереть эту полуулыбку с его лица. Или, наоборот, прикоснуться к ней. Я не знаю, что хуже.

— Вы же понимаете, — продолжаю я, стараясь говорить чётко, разделяя слова, — что я всего лишь обычный преподаватель. Рядовой. Без званий, без особых заслуг, без связей. То, что вместо проректора или заведующего кафедрой вы вызвали меня в первый же рабочий день — прилюдно, между прочим, — вызовет вопросы. У коллег. У студентов. У всего университета.

— Пусть обсуждают, — пожимает он плечами, и этот жест такой небрежный, такой царственный, что я почти слышу звон монет в его карманах. — Мне до этого нет никакого дела. Я здесь не для того, чтобы угождать общественному мнению.

— То есть вы задерживаться здесь не планируете? — вырывается у меня.

Я буквально готова похлопать в ладоши от этой мысли. Неужели повезло? Неужели он приехал только на год-два, чтобы попиарить свой бренд, отчитаться перед министерством и сбежать обратно или за границу?

— Я планирую… — говорит он и замолкает.

Я жду продолжения. Смотрю на его губы. На то, как они двигаются, когда он собирается произнести следующее слово.

И в этот момент он опускает взгляд на мою грудь.

Я чувствую это физически, как его глаза касаются ткани блузки, как скользят по линии ворота, задерживаясь там, где пуговица натянута чуть сильнее, чем положено. Не мимолётно, не случайно, а нарочито медленно, смакуя. Как будто он имеет на это право.

Да чтоб у тебя не вставал! — ору я внутри себя, заливаясь краской от шеи до корней волос. Чёртов извращенец. Мы же в кабинете рабочем. Документы на столе. Табличка на двери. А он смотрит на меня так, будто собирается прямо сейчас перегнуться через стол и…

Я резко одёргиваю себя и сжимаю пальцы в кулак под столом. Ногти впиваются в ладонь, оставляя красные полумесяцы. Боль помогает сфокусироваться.

Его, похоже, ситуация не смущает совсем. Он даже не моргнул. Сидит с тем же выражением лица — лёгкая полуулыбка, чуть прищуренный взгляд, пальцы, сложенные домиком на столе. Меня буквально прожигает насквозь глазами. Снизу вверх. Снова по губам, по шее, по груди. Ни на секунду не отводя взгляда.

И это бесит до зубного скрежета.

А я-то тоже хороша! — мысленно издеваюсь над собой. — Стоило ему только посмотреть, и ты уже растекаешься по креслу. Держи себя в руках, дура!

Но тело не слушается.

Потому что внизу живота ворочается тягучее, хорошо знакомое чувство. Оно разливается теплом, тянет канатики мышц, заставляет сглотнуть и прикусить губу. Возбуждение. Глупое, неуместное, предательское возбуждение, которое я похоронила вместе с ним десять лет назад. Оно вернулось. Оно помнит его прикосновения, его дыхание, его шёпот в темноте.

Ну какого чёрта? — спрашиваю я себя, судорожно пытаясь придумать, куда смотреть, чтобы он не заметил, как у меня расширяются зрачки. — Какого чёрта я реагирую на этого гада, который бросил меня, не сказав ни слова?

Он словно чувствует мою растерянность. Откидывается на спинку кресла, и я краем глаза замечаю, как складка его пиджака расправляется на плечах. Широкие плечи. Я знаю их на ощупь. Мои пальцы помнят каждый сантиметр его спины, и сейчас они мелко дрожат, лёжа на коленях.

— Светлана Андреевна, — говорит он снова, и в голосе появляются стальные нотки, которые возвращают меня в реальность. — Я планирую остаться здесь надолго. На несколько лет минимум. У меня большие планы на этот университет. И в этих планах — вы.

Я замираю.

Он не отводит взгляда. И теперь я понимаю, что в нём нет ни капли смущения. Ни стыда за то, что он только что пялился на мою грудь. Ни извинения за то, что исчез. Ни объяснения.

Он просто берёт мою папку, открывает её, пробегает глазами по моей фотографии и говорит:

— Я хочу предложить вам должность заместителя декана по научной работе. С повышением ставки и служебной квартирой. Мне нужны надёжные люди.

Он не ушёл от ответа. Он просто перешёл к делу. К работе. К тому, за чем пришёл.

А я сижу, сжимая юбку, и понимаю, что не знаю, что мне делать: соглашаться и видеть его каждый день или увольняться и сбегать, как когда-то сбежал он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я смотрю на его пальцы, лежащие на моём личном деле, и думаю: хранил ли он ту ракушку специально?

Глава 4 Светлана

Он перешёл к работе сразу же. Даже не дал мне опомниться, не позволил ни спросить про прошлое, ни потребовать объяснений. Просто взял и перекрыл кислород деловым предложением. Наверное, заранее навёл справки об интересующих его преподавателях. Пробил меня по всем базам, изучил публикации, посмотрел на фотографию в личном деле.

Так что мечтай, Ланочка, мечтай. Лапшу себе на уши заранее развесь, чтобы напрягаться не пришлось.

Десять лет ведь прошло, о чём говорить? Это ты как нежная тургеневская барышня могла себе позволить мечтать о нём, перебирать в памяти каждое прикосновение, каждое слово, каждую улыбку. А у мужиков такой функции не заложено в принципе.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом с его одеколоном. Тот же запах. Словно он и не уезжал. Словно эти десять лет — просто дурной сон, от которого я сейчас проснусь и увижу его улыбающимся на соседней подушке.

Так что завязывать надо с наивностью. Доставать плётку и каблуки. Будем защищаться.

Поднимаю подбородок чуть выше и смотрю ему прямо в глаза. Тёмные, глубокие, с лёгкой хитринкой на дне. Он смотрит на меня в ответ, и я вижу, как его взгляд на секунду задерживается на моей шее, на том месте, где под блузкой бьётся пульс.

— Что, если я откажусь от вашего предложения? — спрашиваю я с вызовом.

Лавров чуть наклоняет голову. На его губах та самая полуулыбка, которая когда-то сводила меня с ума. Она и сейчас действует не хуже. Он не отводит взгляда. И в этом молчании — целая вечность.

— Вторая кандидатура — Ивашкевич, — произносит он спокойно, почти равнодушно. Но я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять: он давит на меня. Испытывает. Хочет увидеть, сорвусь ли я.

Чёрт.

Я не могу отказаться, понимаю это сразу же. Ивашкевич — это катастрофа. Он считает себя пупом земли и гениальным специалистом примерно во всём, прямо как Трамп. Компетенций на все сферы ему, естественно, не хватает, но самооценка — за троих. Косячить он будет регулярно и с абсолютным покерфейсом. И не дай бог кому-то придёт в голову не выказать ему своего восхищения. Тогда он устроит такой скандал, что вся кафедра сядет на транквилизаторы.

Нет у меня никаких других вариантов, кроме как согласиться.

Да и это же повышение, считай, развитие карьеры. Не собирается Лавров меня увольнять, радоваться надо. И диссертации моей ничто не будет угрожать — он же ректор, у него связи в министерстве, его слово весит тонну. С этой должностью защищусь за год, без неё — буду стоять в очереди ещё три.

Надо быть полной дурой, чтобы послать его. Даже если его взгляд сейчас буквально раздевает меня на глазах, проходясь по каждому изгибу, задерживаясь там, где ткань блузки натягивается сильнее.

Я сглатываю. Ком в горле мешает дышать.

— Я согласна, — говорю я, и слова вылетают торопливо, почти жадно. Словно я боялась, что он передумает.

Я слышу только своё дыхание и едва уловимый скрип его кресла, когда он чуть меняет позу.

— Так быстро, Светлана Андреевна? — переспрашивает он, и в голосе появляется что-то новое. Хрипотца. Та самая, от которой у меня тогда, на острове, подкашивались колени. — Тогда может, вы и на обед со мной согласитесь?

Я вскакиваю.

Это уже выходит за рамки делового общения. Обед — это интимно. Это не протокольные встречи и не рабочие переговоры. Это — продолжение. Шаг в ту сторону, которую я отгородила от себя стеной из ненависти и обиды.

Я опираюсь ладонями на его стол, сминая край какой-то бумаги, наклоняюсь вперёд, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. Теперь я смотрю на него сверху вниз и чувствую запах его одеколона, тепло его тела, исходящее через столешницу, как отражённый жар.

Я должна что-то сказать. Что-то острое, колкое, осуждающее. Но слова застревают где-то в груди, потому что я смотрю на него и вижу, как он поднимает лицо, чтобы встретить мой взгляд. Его глаза скользят по моим губам медленно, смакуя. Как будто он пробует меня на вкус ещё до того, как я сказала хоть слово.

Георгий Романович тоже поднимается.

Он знает, что заставляет меня ждать, и получает от этого удовольствие. Он выпрямляется во весь рост, выше меня почти на голову, и теперь я вынуждена запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

Мы зеркалим друг друга. Одинаковые позы. Одинаковое напряжение, искрящееся в воздухе между нами. Я чувствую его близость каждой клеткой, где-то там, внизу живота, уже знакомым, предательским теплом.

Опускаю взгляд на его губы.

Я даже не пытаюсь это скрыть. Пусть видит. Пусть знает. Потому что что с меня взять? Конкретно этот шикарный мужик с первого дня знакомства был моей слабостью. И десяти лет ненависти оказалось недостаточно, чтобы вытравить из меня эту глупую, запретную память.

Наши дыхания смешиваются в воздухе между столами. Я вижу, как слегка расширяются его зрачки. Как на секунду замирает грудь. Он держит паузу, идеально выверенную, чтобы я сошла с ума.

— Лана, — говорит он вполголоса, и это имя звучит уже не как обращение к коллеге. Это — прикосновение. Ласка. Обещание. — Ты дрожишь.

И я действительно дрожу. Пальцы на столе мелко вибрируют, сердце колотится где-то в горле, по спине бегают мурашки от его голоса, от его дыхания, от того, как близко он сейчас стоит.

Я чувствую, как жар приливает к щекам. Как блузка на груди становится тесной. Как каждое нервное окончание в моём теле натянуто, как струна, и он тянет за неё одним только взглядом.

— Я не дрожу, — говорю я, но голос срывается, выдавая меня с головой. — Мне просто холодно в вашем кабинете. Кондиционер слишком мощный.

Я вижу каждую ресницу на его глазах, каждую морщинку у рта, каждую тень, падающую от скул. Его рука, лежащая на столе, почти касается моей. Если я чуть сдвину пальцы, они соприкоснутся.

— Кондиционер? — переспрашивает он, и в голосе — улыбка. Такая тёплая, такая знакомая, что мне хочется вдохнуть её целиком, без остатка, даже если это будет стоить мне последней капли гордости. — Тогда, может, согреться? Тут недалеко подают отличный суп. И кофе. И десерты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я молчу. Смотрю на его пальцы. Они лежат так близко к моим. Я помню их на своей коже. Помню, как он проводил ими вдоль позвоночника, вдоль рёбер, по внутренней стороне бедра.

— Нет, у меня много дел.

— Как скажешь, Лана, — шепчет он.

И я понимаю: я проиграла. С первой же минуты, как переступила порог этого кабинета.

Потому что я всё ещё хочу его. Так же отчаянно, как десять лет назад. И он это знает.

Глава 5 Светлана

— Лан, ну так что он от тебя хотел? — возбуждённо шепчет Мила, едва я успеваю переступить порог кафедры.

Она возникает рядом, будто всё это время караулила меня. Мила явно пыталась работать, но после моего ухода её интерес к документам закончился. Теперь она смотрит на меня во все глаза и даже не делает вид, что собирается возвращаться к своим делам.

Я ставлю сумку на край стола.

— Ты хотя бы дай мне дышать.

— Не могу. Я должна знать.

Она придвигается ближе и заговорщически понижает голос, хотя вокруг нас никого нет. За дверью кто-то проходит по коридору, слышится приглушённый смех студентов, хлопает дверь соседнего кабинета.

Она у нас натура романтичная, легко влюбляющаяся. Любительница любовных романов, где одна встреча перерастает в бурю чувств, затем герои мучительно выясняют отношения, мирятся под дождём, признаются друг другу в любви, и через пару глав у них свадьба и пятеро детишек. Причём Мила способна найти романтический подтекст даже в просьбе заведующего кафедрой принести ему отчёт.

К чему я клоню? Да к тому, что она уже успела нафантазировать себе чёрт знает что. Именно поэтому не может ждать ни минуты и прискакала на кафедру в тот же момент, как я вернулась.

Я смотрю на неё и невольно усмехаюсь.

— Предложил должность зама декана по научной работе.

— Ух ты…

Потом её глаза становятся ещё больше.

— А ты?

— Согласилась.

— Умничка! — тут же выдыхает она и хлопает ладонью по столу. — Кто же отказался бы на твоём месте?

— Да кто угодно, если бы был выбор.

— Не поняла, — Мила откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. — Чем ты недовольна?

Я открываю рот, чтобы привычно отмахнуться, но останавливаюсь. Сказать, что именно меня беспокоит, или снова сделать вид, что всё нормально?

Взвешиваю все за и против и решаю не секретничать. Да и вряд ли эта новость надолго останется тайной. Такие назначения в университете разлетаются быстрее любых официальных приказов.

— Это мой бывший, — наконец произношу я и кривлюсь так, будто лимон съела.

Мила сначала просто смотрит на меня, потом медленно складывает руки на груди в каком-то умильном жесте и вдруг расплывается в улыбке.

— Ох… И бывает же такое. Прямо как в книгах.

Я прикрываю глаза.

— Мила, ты о чём?

— Ну как о чём? — Она даже разворачивается ко мне всем корпусом. — Представила, что он до сих пор тебя ждал, а ты его, и теперь у вас появился шанс!

— Шанс потрепать друг другу нервы? А то!

Мила фыркает, но улыбку не убирает. Наоборот, ещё сильнее поджимает губы, будто изо всех сил пытается не рассмеяться.

— Ты прекрасно поняла, о чём я, не притворяйся.

— Поняла.

Мила качает головой и театрально вздыхает. Потом тянется за своей чашкой, делает глоток и морщится — кофе, видимо, окончательно остыл.

— Ты хотя бы не думала о том, почему он именно тебя назначил?

Я отвожу взгляд. Конечно, думала.

С того самого момента, как секретарь произнесла его просьбу зайти в кабинет, я прокручиваю это в голове. Он мог выбрать любого преподавателя. Должность не горит настолько, чтобы хватать первого попавшегося человека. И всё же он выбрал меня.

Почему?

Я вздыхаю и присаживаюсь на край стола.

— Может, потому что я действительно подхожу.

— Конечно, подходишь, — неожиданно серьёзно отвечает Мила. — Ты лучший специалист на кафедре. Я просто думаю, что жизнь иногда очень странно умеет устраивать людям вторые шансы.

— А я думаю, что жизнь иногда просто издевается.

Она тихо смеётся.

— Ладно, — Мила снова берётся за чашку. — Но если что-нибудь интересное произойдёт, ты мне расскажешь?

— Нет.

— Лан!

— Ничего интересного не произойдёт.

— Ты сама в это веришь?

Слова Милы оказываются прямо-таки пророческими. Ситуация, в которую я попала вместе с Лавровым, очень даже попахивает книжным вайбом. Ну прямо классика: он, она, пустой лифт в опустевшем здании и внезапная поломка.

Только я не собираюсь ни ахать, ни охать, ни тем более дрожать от страха. Темноты я не боюсь. Лаврова — тем более. Да и охранник сейчас или через минуту обнаружит, что лифт застрял, и нас отсюда вытащат. Чего переживать?

Свет над головой несколько раз моргает, после чего гаснет, оставляя нас в густом полумраке. Где-то под ногами тихо щёлкает механизм, а затем наступает такая тишина, что я отчётливо слышу собственное дыхание.

Рядом стоит Лавров. Слишком близко.

В темноте я не вижу его лица, но прекрасно чувствую присутствие. Тепло его тела, запах дорогого парфюма, едва слышное движение ткани, когда он меняет положение.

И вот это мне нравится гораздо меньше, чем темнота.

Я нажимаю кнопку вызова диспетчера. Ничего.

Нажимаю ещё раз.

— Не работает, — спокойно замечает Лавров.

— Я заметила.

— Можете не нервничать.

В его голосе слышится знакомая интонация. Та самая, от которой десять лет назад мне хотелось одновременно спорить с ним и улыбаться. Сейчас улыбаться не хочется совершенно.

— Если не собираетесь меня раздражать, Георгий Романович, лучше молчите.

Он тихо усмехается.

— А я думал, вы меня уже не боитесь.

— Вас? Нет.

— Тогда почему так напряжены?

Я машинально расправляю плечи.

— Потому что лифт застрял.

— Только поэтому?

Именно в этот момент я понимаю, что охранник действительно может не появиться ни через минуту, ни через пять. Здание почти пустое. Рабочий день закончился, большинство сотрудников уже разошлись, а мы находимся где-то между этажами в старом лифте.

Я чувствую его дыхание. Оно ровное, спокойное. Я запомнила этот ритм. Он не изменился.

— Вы знаете, — говорит он негромко, и его голос в темноте звучит иначе — глубже, интимнее, — когда я увидел вашу фамилию в списке преподавателей, я не поверил.

— И что же? — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Решили проверить?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет. Я знал, что это вы. Просто не думал, что вы останетесь здесь.

— А где мне, по-вашему, быть? — фыркаю я, хотя внутри всё сжимается от того, как он произносит “вы” с какой-то странной, ласковой интонацией. — В Париже? На Бали?

Он молчит. Я слышу, как он делает шаг. Всего один. Но этого достаточно, чтобы воздух между нами стал тягучим и горячим.

— Ты злишься, — говорит он, переходя на “ты”. — Я помню эту твою интонацию. Когда ты злилась, у тебя голос становился ниже. И ты начинала дышать чаще.

Он прав. Я дышу чаще. И ненавижу себя за это.

— Прекратите, — цежу я сквозь зубы. — Это было десять лет назад. Я уже не та девушка.

— А я и не говорю, что ты та же, — отвечает он, и я слышу, как его голос приближается. Он стоит совсем рядом. Волоски на руках встают дыбом, и я не могу это контролировать. — Я говорю, что помню.

У меня перехватывает дыхание. Я задерживаю его на секунду, пытаясь взять себя в руки. Но в темноте это почти невозможно, потому что я не вижу его лица, но чувствую его каждой клеткой. Он где-то здесь, в этих нескольких сантиметрах, и я знаю, что если сделаю шаг вперёд, то упрусь в его грудь. Прямо в то место, где бьётся его сердце.

— Вы издеваетесь? — выдыхаю я, и мой голос срывается. — Сейчас, в лифте, вы решили вспомнить старые времена?

— Я просто хочу, чтобы ты знала: я не забыл.

Где-то за стеной снова щёлкает механизм, но свет не включается. Чувствую, как его рука едва касается моего локтя. Случайно или нет, я не знаю.

Я замираю. Мы стоим в темноте, не касаясь друг друга, но между нами электричество. Оно искрит в воздухе, обжигает кожу, заставляет дышать чаще, глубже, отрывистее.

— Отойдите, — говорю я, но голос звучит не как приказ, а как мольба. — Пожалуйста.

Он не двигается. Его дыхание становится чуть глубже. Я чувствую его на своей шее, на ключицах, на том месте, где бьётся пульс. Я знаю, что он может просто сжать пальцы, притянуть меня к себе. И я не знаю, успею ли я остановить его. И захочу ли.

Я сглатываю. Горло пересохло. Мои пальцы сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь, но боль не помогает. Потому что он слишком близко.

Я делаю шаг назад. Упираюсь спиной в стену лифта. Он делает шаг вперёд. Теперь он почти нависает надо мной. Я чувствую его дыхание на своей щеке. Моя рука поднимается, чтобы оттолкнуть его, но я не могу заставить себя коснуться его. Я просто замираю, глядя в темноту, и чувствую, как он склоняется ниже так, что его губы оказываются в паре сантиметров от моего уха.

— Не трогай меня, — выдыхаю я, и мой голос ломается.

Он убирает руку. Но отступает только на полшага.

— Ты всё ещё хочешь меня, — говорит он, и это не вопрос. Это констатация. — Как и я тебя.

Я открываю рот, чтобы ответить. Чтобы сказать ему, что он ошибается. Что он просто сумасшедший. Что прошлое прошло и никогда не вернётся. Но слова застревают в горле.

А в следующую секунду свет включается.

Яркий, резкий, ослепительный. На мгновение я моргаю, щурясь, и вижу его лицо так близко, что могу сосчитать ресницы. Его глаза смотрят на меня, и в них — темнота. И желание. И то, что я боюсь назвать даже мысленно.

Лифт дёргается и начинает медленно опускаться.

Глава 6 Светлана

Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг в сторону. Моя спина всё ещё горит, руки слегка дрожат, дыхание никак не хочет выравниваться. Отвожу взгляд и смотрю на дверь, на тусклые цифры этажей, на металлическую панель с кнопками — куда угодно, лишь бы не видеть его лицо.

Лифт наконец вздрагивает и останавливается. Двери с тихим звоном разъезжаются в стороны, впуская в кабину яркий свет коридора.

— До свидания, — резко бросаю я и вылетаю наружу, даже не оборачиваясь.

Почти бегу по коридору, чувствуя, как дрожат колени. Только сворачиваю за угол, замедляюсь и захожу в пустую аудиторию. Прикрываю за собой дверь и прижимаюсь спиной к стене. Закрываю глаза, пытаясь отдышаться. Блузка прилипла к спине, сердце всё ещё колотится, а в ушах звучит его голос, произносящий те самые слова, от которых хочется одновременно провалиться сквозь землю и вернуться обратно в лифт.

“Я помню”, — сказал он.

“Ты всё ещё хочешь меня”, — сказал он.

Дурак.

Самоуверенный, наглый, невыносимый дурак.

Я медленно сползаю взглядом на пол, словно там могу найти ответ на вопрос, который сама себе боюсь задать. Прав. Чёрт возьми, прав. Я могу сколько угодно убеждать себя, что десять лет ненависти способны убить всё, что было между нами. Могу повторять, что он для меня давно чужой человек. Но стоит ему оказаться рядом, стоит услышать этот голос и почувствовать знакомый запах, как моё тело предательски вспоминает то, что я сама так старательно пыталась забыть.

И я совершенно не знаю, что с этим делать.

А ещё Мила со своими розовыми пони уже успела основательно накидать их в мою многострадальную голову. Ну как вообще можно предположить, что из нашей встречи сейчас может получиться что-то хорошее? Между нами десять лет молчания, обида, злость и столько невысказанного, что, кажется, на отдельную докторскую хватит.

Я закрываю лицо ладонями и тихо стону от собственного идиотизма.

Нет. Никаких вторых шансов. Никакой романтики. Никаких счастливых совпадений, которыми Мила так любит украшать свои книжные истории.

Есть только я, мой бывший, который внезапно оказался моим ректором, и совершенно неуместное желание снова оказаться рядом с ним.

Домой я топаю пешком, хотя обычно после работы предпочитаю транспорт. Мне нужно проветрить голову и хоть немного прийти в себя. К тому моменту, когда закрываю за собой дверь квартиры, я уже настолько устала от собственных мыслей, что даже готовить ничего не хочется.

Ужин отменяется.

Вместо него решаю принять горячую ванну. Это единственное, что почти всегда помогает мне расслабиться. Набираю воду, добавляю пену, выключаю яркий свет и опускаюсь в горячую воду, надеясь, что вместе с напряжением смоется и весь сегодняшний кошмар.

Но почему-то первой мыслью оказывается вовсе не работа, а Лавров. И это мне совершенно не нравится.

Я выбираюсь из ванной распаренная и сонная, едва волоча ноги. Горячая вода сделала своё дело — мышцы расслабились, голова слегка кружится, и единственное желание, которое во мне осталось, — рухнуть в кровать и провалиться в забытьё до самого утра. Никаких мыслей. Никаких Лавровых. Никакого прошлого, которое упорно лезет в настоящее.

На мне только махровый халат. Я запахиваю его поплотнее, на ходу завязывая пояс, и направляюсь в спальню, как вдруг слышу звонок в дверь.

Кто это может быть в десятом часу вечера? Мила? Но она обычно предупреждает. Соседи? Вряд ли. Я не заказывала еду, не ждала курьера, не договаривалась ни о чём.

Звонок повторяется настойчивее, требовательнее.

Я вздыхаю, поправляю мокрые волосы, которые всё ещё капают на халат, и иду открывать. Босиком по холодному полу, оставляя влажные следы на ламинате. Щёлкаю замком, поворачиваю ручку и открываю дверь.

И застываю.

Передо мной стоит Лавров.

В тёмном пальто, расстёгнутом, под которым виднеется строгий костюм. Волосы чуть влажные, кажется, он тоже недавно был под душем. Он смотрит на меня сверху вниз.

— Ты? — выдыхаю я, и голос звучит хрипло. — Как ты узнал мой адрес?

— У меня есть доступ к личным делам, — отвечает он с лёгкой усмешкой.

Я хлопаю ресницами, пытаясь осознать происходящее. Он приехал ко мне домой. Ночью. Без предупреждения. И стоит сейчас на моём пороге, как будто это в порядке вещей.

— Это уже слишком, — говорю я, отступая на шаг и хватаясь за край двери, чтобы захлопнуть её. — Ты не имеешь права…

Но он быстрее.

Он пихает ногу в проём, ботинком упирается в дверь, не давая мне закрыться, и проскальзывает внутрь. Я отступаю, пятясь назад, и он закрывает дверь за собой, щёлкает замком.

— Ты с ума сошёл? — выпаливаю я, пытаясь говорить твёрдо, но голос срывается. — Я вызову полицию. Я…

Он не слушает.

Он просто смотрит на меня с головы до ног, медленно, смакуя. На мои мокрые волосы, которые липнут к вискам и шее. На халат, который запахнут наспех и держится на одном поясе. На мои босые ноги, оставляющие следы на полу. На моё лицо, раскрасневшееся от горячей воды, с влажными ресницами, на котором написано всё: испуг, злость, растерянность и ещё что-то, что я отчаянно пытаюсь скрыть.

Он делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад. Упираюсь спиной в холодную стену прихожей. Халат прилипает к влажной коже, и я чувствую, как по спине бегут мурашки — от холода? От него? Я сама не знаю.

Он приближается. Его рука ложится на стену рядом с моей головой, другая — опускается на моё плечо. Я пытаюсь оттолкнуть его, толкаю его в грудь ладонями, но он не двигается. Он тяжелее, шире, сильнее. Я чувствую это каждой клеткой.

— Убери руки, — цежу я сквозь зубы, но голос дрожит.

Вместо этого он одним движением спускает халат с моего плеча. Ткань скользит по обнажённой коже, обнажая ключицу, плечо, влажную от воды и пара шею. Холодный воздух из прихожей касается разгорячённого тела, и я вздрагиваю остро, судорожно. Он смотрит на моё обнажённое плечо, на капли воды, которые всё ещё стекают с волос, оставляя дорожки на коже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он держит меня на месте, наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание. Горячее, с лёгким запахом мятного чая или зубной пасты. Он так близко, его губы почти касаются моих.

Я замираю. Не дышу. Сердце колотится где-то в горле.

Он останавливается. Застывает напротив моих губ. Смотрит прямо в глаза, но близко-близко, так что я вижу каждую искру в его зрачках. И в этой тишине слышно только моё тяжёлое, прерывистое дыхание и стук крови в ушах.

— Чего ты ждёшь? — говорит он шёпотом, почти касаясь губами моих губ. — Целуй меня.

Я смотрю на него.

Секунда. Две.

А потом я отворачиваю голову в сторону, упираюсь ладонями в его грудь и говорю, чётко, звонко, вкладывая в каждое слово всю десятилетнюю обиду:

— Я скорее жабу поцелую!

Глава 7 Светлана

Он не отстраняется. Он просто смотрит на меня — чуть наклонив голову, чуть прищурившись. Его дыхание касается моей щеки, моей шеи, моей ключицы. И я чувствую, как его пальцы слегка сжимаются на моём плече.

— Жабу, значит, — повторяет он. И в голосе — смесь удивления, удовольствия и усмешки, от которой у меня подкашиваются колени. — А ты не изменилась.

Его рука отпускает моё плечо. Он отступает ровно на шаг. Оказывается в моей прихожей, засунув руки в карманы пальто, и смотрит на меня сверху вниз. На спущенный халат, на мою обнажённую кожу, на мои пылающие щёки.

— Значит, не хочешь, — говорит он. — Хорошо.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то колкое, что-то, что поставит его на место, но слова застревают в горле.

Потому что он не отпускает меня.

Его рука скользит вниз по моей руке медленно, обжигающе, перехватывает мою ладонь и прижимает её к стене рядом с моей головой. Второй рукой он обхватывает мою талию и одним резким, нетерпеливым движением притягивает меня к себе.

Я врезаюсь в него грудью, чувствую твёрдость его тела через ткань пальто, слышу, как он сорвано, хрипло выдыхает. Мои пальцы, прижатые к стене, сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь, но я не чувствую боли. Я чувствую только его.

— Ты думаешь, я поверил? — говорит он, и его голос — уже не шёпот, а рык, низкий, вибрирующий. — Думаешь, я не чувствую, как ты дрожишь?

Он не ждёт ответа. Он просто наклоняется и целует меня.

Это дикий, развратный, требовательный укус. Его губы врезаются в мои, грубо, жадно, без спроса, без разрешения. Он врывается в мой рот языком, и я слышу, как стону сама, тихо, отчаянно, не в силах сдержаться.

Моё тело перестаёт мне подчиняться.

Колени подгибаются, и я повисаю на нём, на его руке, которая держит меня за талию, на его губах, которые выцеловывают меня так, будто он хочет выпить до дна. Я чувствую, как его пальцы впиваются в моё бедро сквозь тонкую ткань халата, как он прижимает меня к стене, вжимается своим телом, и между нами только эта тонкая, безумная преграда.

Где-то на периферии сознания я понимаю, что должна остановить его. Должна оттолкнуть.

Но я не могу.

Потому что его рот двигается по моей шее вниз, к ключице, туда, где халат уже спущен, к влажной от воды коже. Его дыхание обжигает, его зубы слегка прикусывают, и я выгибаюсь в его руках, глухо вскрикивая. Внизу живота разливается такое острое, горячее желание, что я почти теряю сознание. Я чувствую, как влажно становится между ног, как тело предательски подаётся ему навстречу, как тает последняя крупица здравого смысла.

Его рука скользит по моему бедру выше, под халат, касается горячей кожи, и я слышу, как он стонет мне прямо в шею низко, сдавленно, так, что по моей спине пробегает электрическая волна.

— Хочешь? — шепчет он на выдохе. — Скажи, что хочешь.

Я открываю рот. Я хочу сказать “да”. Я хочу сказать “пожалуйста”. Я хочу, чтобы он не останавливался, чтобы сорвал этот дурацкий халат и взял меня прямо здесь, у стены, в прихожей, на холодном полу — мне всё равно. Мне ничего не важно, кроме него, кроме его рук, его губ, его дыхания.

Но он замирает.

Его тело напрягается, он с трудом отрывается от моей шеи, его дыхание становится рваным, тяжёлым. Он смотрит на меня, и я вижу его глаза. Тёмные, безумные, горящие. Его зрачки расширены, губы припухшие, влажные. Он на грани. Я вижу это.

Но он отступает.

Одно резкое, мучительное движение, и он отпускает меня. Смотрит на меня растрёпанную, раскрасневшуюся, почти голую, с халатом, спущенным с обоих плеч, с приоткрытым ртом и бешено бьющимся сердцем.

Я стою, вжавшись в стену, и чувствую, как между ног пульсирует, как халат прилип к влажной коже, как всё моё тело кричит об одном: чтобы он вернулся.

Он молчит. Смотрит на меня в упор. Его грудь тяжело вздымается под пальто. На лбу выступила испарина. Он сжимает кулаки в карманах, и я вижу, как напряжены его челюсти, он сдерживается изо всех сил.

И потом он улыбается развратной, самоуверенной улыбкой, которая сводила меня с ума десять лет назад. Наклоняет голову, окидывает меня ещё одним долгим взглядом с головы до ног, задерживаясь на влажных бёдрах, на спущенном халате, на моём лице.

— Посмотрим, как ты будешь и дальше играть неприступную недотрогу, вспоминая то, что едва не кончила от одного моего поцелуя.

Он даёт мне прочувствовать каждое слово. Даёт мне понять, что он знает. Всё знает.

— Спокойной ночи, Лана, — произносит он и разворачивается.

Открывает дверь.

— В понедельник жду тебя на совещании. В десять.

Дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Я прижимаю ладони к лицу и медленно сползаю по стене вниз. Сажусь прямо на пол, поджав ноги. Халат разъехался, обнажая грудь, колени, бёдра. Мне холодно. Мне жарко. У меня внутри всё дрожит от желания, от злости, от унижения, от того, что он снова, чёрт возьми, оказался прав.

Я едва не кончила. От поцелуя. От его дыхания. От того, как он прижал меня к стене.

Я убираю руки от лица и смотрю в потолок, пытаясь унять дрожь в руках.

— Я тебя ненавижу, — шепчу я в пустоту. — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Но даже собственный голос звучит неубедительно. Потому что тело помнит его поцелуй. И продолжает хотеть, только сильнее, острее, отчаяннее, чем десять лет назад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8 Светлана

Я погорячилась. И, похоже, очень сильно переоценила собственные силы, когда решила, что смогу работать с Лавровым ради докторской. Мне казалось, что достаточно просто поставить между нами стену. В кабинете он — ректор, я — его подчинённая. Мы обсуждаем работу, говорим исключительно по делу, киваем друг другу и расходимся. Никаких воспоминаний, никаких эмоций, никаких взглядов.

Наивная.

Сейчас совершенно очевидно, что я так не могу.

Стоит ему оказаться рядом, и вся моя тщательно выстроенная защита рассыпается. Я будто снова возвращаюсь в тот самый первый день, когда его представили университету. Снова вижу, как он выходит на сцену, как наши взгляды встречаются, и внутри всё переворачивается. Снова те же мысли, те же сомнения, та же злость, от которой хочется либо развернуться и уйти, либо сделать что-нибудь совершенно безрассудное.

Хуже всего то, что я до сих пор не понимаю, что именно он чувствует.

Ему плевать на то, что я чувствую. Это очевидно. Он просто похотливый самец, который возьмёт меня, стоит только дать слабину. И я даже не дам отпор. Ровно как тогда, во время нашего поцелуя.

От одной этой мысли бросает в жар.

Так больше нельзя.

Мне нужен человек, который сможет привести мои мозги в порядок. Желательно тот, кто знает меня достаточно хорошо, чтобы не позволить мне окончательно свихнуться.

Я беру телефон и набираю Милу.

— Лан? — отвечает она почти сразу.

— Мила, мне срочно нужен мужененавистнический женсовет. Приезжай.

— О, ну тогда я скоро буду. Жди меня в компании мартини!

Вот за что я её люблю. Ни одного лишнего вопроса.

Спустя каких-то сорок минут раздаётся звонок в дверь. Я даже не успеваю дойти до неё, как Мила снова нажимает на кнопку, словно боится, что я передумаю пускать её внутрь.

Открываю.

— Ну наконец-то! — заявляет она, вваливаясь в квартиру с пакетом в руке.

Я закрываю дверь и бросаю взгляд на её ношу.

— Мила, мы столько не осилим! — округляю глаза, глядя на две бутылки мартини.

Она невозмутимо разувается и проходит на кухню.

— Ты недооцениваешь нас, дорогая.

— Я вообще-то рассчитывала на один бокал.

— Один бокал — это не женсовет. Это дегустация.

Смеюсь впервые за весь вечер.

Мила по-хозяйски распоряжается на моей кухне, открывает холодильник, достаёт сыр, оливки, какие-то овощи, которые я покупала ещё несколько дней назад, и начинает раскладывать всё по тарелкам. Я прислоняюсь бедром к столешнице и наблюдаю за ней.

На кухне постепенно становится уютнее. Тёплый свет над рабочей поверхностью, негромко работающий холодильник, звяканье бокалов и запах кофе, который почему-то всё ещё стоит в кофемашине с утра.

Она достаёт лёд, бросает несколько кубиков в бокал и щедро наливает мартини.

— Ну, за нас, красивых, Лан.

Чокаемся.

Я делаю глоток и ставлю бокал на стол.

— Всё, теперь я готова внимать.

Мила устраивается напротив, подперев подбородок ладонью.

— Я вся внимание.

— Лавров заявился ко мне домой.

У Милы приоткрывается рот.

— Охренеть...

Она даже перестаёт жевать.

— Ты выгнала его?

— Хотела, но...

— Да...

Я криво усмехаюсь.

— Не успела.

— Продолжай.

— Он набросился на меня и целовал.

Мила медленно опускает вилку.

— Ты согрешила, мать?

— Нет.

— Точно?

— Мила!

— Всё-всё. Продолжай.

Я делаю ещё один глоток, надеясь, что алкоголь поможет мне произнести следующие слова без желания спрятаться под стол.

— Но если ты думаешь, что я расцарапала ему лицо и спустила с лестницы, то только в мечтах. А на деле, Мил, я таяла, как воск.

Закрываю лицо руками.

— Позорище какое!

Несколько секунд Мила молчит. Потом спокойно делает большой глоток из бокала, закидывает в рот оливку с сыром и только после этого произносит:

— Пока что не вижу причин убиваться.

Я отнимаю ладони от лица.

— Какие ещё причины тебе нужны? Я не могу с ним пересекаться больше, а он заявил, что какое-то собрание в понедельник утром будет.

Мила задумчиво крутит бокал в пальцах.

— Пф-ф-ф.

Я смотрю на неё с подозрением.

— Что?

— Юбку покороче, помаду красную на губы, блузку расстегнуть. И пусть Лавров боится из-за стола встать, а не ты краснеешь перед ним.

— Мила...

— Что “Мила”? Ты шикарная, Ланка. Так что это он пусть локти кусает, что упустил такую.

— Ты же знаешь, что я ни разу не роковуха. Я в жизни не смогу изображать женщину, от одного взгляда которой мужики забывают собственное имя.

— А зачем изображать?

— В смысле?

— Просто надень то, в чём сама себе нравишься.

Я замолкаю.

В этом есть смысл. Но только я слишком хорошо знаю себя. Если надену короткую юбку и красную помаду исключительно ради Лаврова, весь мой великолепный план закончится тем, что я буду весь день думать, как выгляжу в его глазах.

— Весь этот маскарад едва ли поможет, — наконец говорю я.

— А вообще, кто сказал, что ты тоже не можешь воспользоваться мужиком и кинуть его? М?

Я медленно поднимаю брови.

— Отомстить, так сказать...

— Это как-то фу. Низко.

Мила откидывается на спинку стула и пожимает плечами.

— Нда? А я считаю, что кобелей только их способом и можно наказать. Как часто они чувствуют себя использованными? Да примерно никогда. Так что это максимально коварно и беспощадно.

Я смотрю на неё несколько секунд, а потом не выдерживаю и смеюсь.

— Знаешь, Мил, я тебя уже боюсь. Если какой-то мужик тебе перебежит дорогу, от него останутся только рожки да ножки.

— Вот именно, — совершенно серьёзно кивает она.

Но почти сразу её лицо меняется.

Улыбка постепенно исчезает, взгляд становится рассеянным. Она поворачивает голову к окну и какое-то время просто смотрит в темноту.

Я замечаю это сразу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мил, ну ты чего?

Подхожу к ней и обнимаю за плечи. Она сначала напрягается, а потом расслабляется и тихо вздыхает.

— Да так... вспомнила одного.

Я немного отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Если хочешь, можешь рассказать мне о нём.

Мила пожимает плечами.

— Кобель он и есть кобель, Лан. Ты же знаешь, я слишком влюбчивая и верю в настоящую любовь. Вот только попадаются на моём пути всякие животные. Козлы, бараны да свиньи.

— Звероферма какая-то.

Она улыбается, но глаза остаются грустными.

— Иногда такое отчаяние накатывает. Что, если я никого стоящего в своей жизни не встречу?

— Даже не думай, — тут же отвечаю я. — Я уверена, что такого быть не может.

— Откуда такая уверенность?

Я беру свой бокал, делаю глоток и вдруг решаю, что одного разговора недостаточно. Если уж мы сегодня собрались спасать наши несчастные личные жизни, то будем делать это со всем размахом.

Ставлю бокал на стол, выпячиваю глаза и начинаю смешно размахивать руками.

— Вот увидишь, я тебе колдую настоящую любовь прямо сейчас.

Мила начинает смеяться.

— Только не говори, что ты ещё и ведьма.

— Тихо. Не сбивай магическую концентрацию.

Делаю несколько совершенно бессмысленных пассов руками, потом резко хлопаю ладонями.

— Готово.

Складываю руки на груди и с важным видом киваю.

— Всё. Теперь мужчина твоей мечты где-то уже почувствовал необъяснимое желание тебя найти.

— Посмотрим, насколько сильны твои ведьминские чары, Ланка.

Она прищуривается и берёт свой бокал.

— А я тебе тогда колдую, чтобы ты со своим Лавровым всё-таки поговорила и вы разобрались в прошлом.

Я сразу перестаю улыбаться.

— Не начинай.

— Уверена, что ты узнаешь что-то интересное.

— Например?

Мила пожимает плечами.

— Например, что всё было совсем не так, как ты думаешь.

Я отвожу взгляд.

Вот только именно этого мне и хочется меньше всего.

Потому что если всё было не так, как я думаю, мне придётся пересмотреть последние десять лет своей жизни. А я не уверена, что готова узнать правду.

— Он всё равно мерзавец.

— Возможно.

— Не “возможно”. Точно.

— Хорошо, — легко соглашается Мила. — Точно.

Но почему-то её улыбка говорит мне, что она всё равно не поверила ни единому моему слову.

— После вашего совещания жду подробный рассказ, Лан, — подмигивает мне.

***

Мои хорошие,

У меня вышла завершенная новинка, и я буду очень рада, если вы заглянете в неё!

"2 плюс 1. Проект на троих"

Никогда не теряйте ничего в кабинете своих боссов! Особенно своё нижнее бельё.

Теперь два невероятно горячих начальника зовут меня на выездной проект в уединённый коттедж. Только мы втроём.

Как мне сохранять самообладание, если каждый их взгляд разжигает пожар внутри, а тело сгорает от желания, которое я тщетно пытаюсь скрыть? Кажется, мои боссы смотрят так, будто уже всё поняли...

Глава 9 Светлана

Остаток выходных меня жёстко мотает от желания воплотить в жизнь совет Милы до полного игнора Лаврова, насколько это вообще возможно. Я почти убеждаю себя, что надо перестать строить из себя гордую девственницу и показать ему, что он больше не способен выбить меня из равновесия. Затем смотрю на себя в зеркало и понимаю: нет, спасибо. Мне и без этого приключений хватает.

К чему я в итоге прихожу? Юбку одеваю довольно консервативную, чуть выше колена. Помадой крашусь красной. Блузку оставляю наглухо застёгнутой. Неприятна сама мысль, что кто-то будет заглядывать мне в декольте. Особенно если этот кто-то — Лавров. Нет уж. Пусть любуется на воротничок и учится терпению.

Перед выходом ещё раз смотрю на себя в зеркало. Выглядит всё вполне прилично. Даже скучно. Именно то, что нужно.

Совещание общее, так что один на один с Лавровым я не останусь. Хоть один плюс. Насколько я поняла, будут деканы, заместители, заведующие кафедрами и ещё целая толпа людей, которым есть что сказать. В такой компании вероятность того, что Георгий Романович снова решит проверить мою выдержку, стремится к нулю.

Во всяком случае, я на это надеюсь.

В кабинет захожу вместе с Милой и практически сразу жалею, что вообще сюда пришла.

Стоит мне переступить порог, как я замечаю на себе его тяжёлый взгляд. Лавров сидит во главе стола, перед ним лежат какие-то бумаги, но складывается впечатление, что в этот момент ничего вокруг него больше не существует. Только я.

Что толку, что оделась я довольно целомудренно, если ощущаю себя сейчас полностью голой? Словно вся ткань на мне растворилась силой его мысли. Красная помада вдруг кажется вызывающей, юбка — неприлично короткой, а застёгнутая до последней пуговицы блузка вообще не спасает ситуацию.

Вот же зараза.

Перевожу взгляд на Милу и замечаю, что она показывает мне поднятый вверх палец. Она ещё умудряется едва заметно улыбнуться, будто хочет сказать: “Я же говорила”.

Я мысленно обещаю ей очень многое. В основном то, что нельзя произносить в приличном обществе.

Лавров к этому моменту начинает что-то говорить, и я заставляю себя посмотреть на него. Вот только это оказывается моей второй ошибкой за последние тридцать секунд. Я, как глупая гусыня, лишь вижу ходящий под кожей кадык, лёгкую щетину на подбородке да шевелящиеся губы. Слова проходят мимо, не задерживаясь ни на секунду.

Я ведь взрослая женщина. У меня докторская на носу, должность, опыт, здравый смысл наконец. Но стоит этому мужчине открыть рот, и мой мозг объявляет забастовку.

Внизу живота разливается знакомая тяжесть, от которой хочется ругнуться.

Это что за диверсия?

Я резко выпрямляюсь и заставляю себя сосредоточиться на документах перед собой. Смотрю на первую страницу. Потом на вторую. Пробегаю глазами несколько строк и понимаю, что вообще не представляю, что там написано.

Гениально, просто образец профессионализма.

— Светлана Андреевна?

Я вздрагиваю и поднимаю глаза.

Лавров смотрит прямо на меня.

— Да?

В кабинете на секунду становится подозрительно тихо. Кажется, все уже что-то обсуждают, а я каким-то чудом умудрилась пропустить не только половину совещания, но и, возможно, вопрос, который мне только что задали.

— Я спрашиваю, есть ли у вас предложения по этому пункту.

— Конечно.

Лавров слегка приподнимает бровь.

— Какие?

Вот теперь я его ненавижу.

Нет, правда. Совершенно искренне.

Потому что он прекрасно понимает, что я не слышала ни слова.

Мила рядом тихо кашляет, пряча улыбку.

Я бросаю на неё короткий взгляд, потом снова смотрю на Лаврова.

— Предлагаю вернуться к этому вопросу после того, как мы получим полные данные по финансированию.

Кто-то напротив согласно кивает.

— Разумно, — произносит Лавров.

И всё. Он снова переводит взгляд на бумаги.

Кажется, я только что спасла себя от позора исключительно благодаря многолетней привычке отвечать на рабочие вопросы так, чтобы никто не догадался, что внутри у меня паника.

Совещание тянется ещё около сорока минут. Я сижу, вцепившись пальцами в край стола, и заставляю себя слушать, запоминать, кивать в нужных местах. Получается с переменным успехом. Лавров больше не смотрит на меня, по крайней мере, я не ловлю его взгляд, упорно уставившись в бумаги. Но я чувствую его присутствие каждой клеткой. Он где-то там, во главе стола, и воздух вокруг него будто вибрирует.

Наконец совещание заканчивается. Стулья скрипят, люди поднимаются, начинают собирать папки, переговариваться. Я тоже встаю, хватаю свои бумаги и уже делаю шаг к выходу, когда слышу его голос:

— Светлана Андреевна, задержитесь на минуту.

Я замираю. Сердце пропускает удар, а затем начинает биться с удвоенной силой.

Мила проходит мимо, и я ловлю её взгляд. Она поднимает брови и почти беззвучно шепчет: “Ого”. Я мысленно обещаю ей припомнить этот взгляд потом, когда выживу.

Дверь за последним сотрудником закрывается. Я остаюсь одна. В кабинете. С ним.

Он уже идёт ко мне. Не спеша, плавно, но с такой хищной грацией, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты специально так оделась? — спрашивает он низко. Останавливается в шаге от меня.

— Нет, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но он всё равно выдаёт меня.

— М-м-м, допустим, — тянет он, и его голос стелется по коже, как бархат. Он поднимает руку и тыльной стороной ладони касается моего живота чуть выше пупка.

Моё дыхание сбивается, мышцы живота непроизвольно сокращаются под его прикосновением. Он ведёт рукой вниз, и я чувствую, как жар разливается по телу, как влажно становится между бёдер.

Я стискиваю их судорожно, надеясь, что он не заметит.

— Я могу идти? — выдавливаю я, глядя куда-то в район его шеи. Я не могу смотреть ему в глаза. Если я посмотрю, я пропала.

— Нет.

— У вас ко мне какие-то вопросы?

Блузка начинает казаться удушающей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Есть всего один, — произносит он, и его ладонь ложится на мою талию поверх юбки. Пальцы слегка сжимаются.

— Какой? — спрашиваю я, всё ещё глядя куда-то в сторону. На его галстук. На пуговицу рубашки. На кадык, который ходит под кожей, когда он сглатывает.

— Я не могу выбросить тебя из головы, — его голос становится ниже. — Почему ты такая?

Я сглатываю.

— К-какая? — выдавливаю, с трудом ворочая языком.

— Сексуальная, желанная, — он наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание у своего виска. — У меня стоит с первой секунды. Я работать не могу в твоём присутствии.

Я хочу сказать что-то острое, колкое, уничтожающее. Хочу напомнить ему, кто он, кто я, что между нами десять лет молчания и мы уже не дети. Но слова не приходят.

Потому что он разворачивает меня за плечи спиной к себе. Резко, будто я кукла в его руках. Прижимает меня бёдрами к краю стола, и я чувствую его, твёрдого, горячего, через ткань юбки. Он так близко, что я слышу каждый его вздох, каждый стук его сердца.

Громкий всхлип срывается с моих губ. Я в панике, я не знаю, что делать, не знаю, куда бежать. Я шепчу, почти захлёбываясь:

— Нам надо поговорить!

— Потом, — выдыхает он в мою шею. — Всё потом.

Глава 10 Светлана

Его губы касаются моей кожи у основания шеи. Он вдыхает мой запах, его дыхание обжигает. По ладонями становится горячо. Его руки уже на моей талии, скользят выше, к рёбрам, почти касаются груди.

Я пытаюсь вывернуться, но он прижимает меня к столу сильнее. Вжимается в меня бёдрами, и я чувствую его тепло через тонкую ткань юбки. Я задыхаюсь, хватаю ртом воздух, но вместе с воздухом в лёгкие врывается его запах — такой знакомый, такой до одури родной, от которого у меня кружится голова.

Он целует меня в шею. Медленно, со вкусом. Его язык касается кожи, рисует влажные дорожки. Он прикусывает там, где бьётся пульс.

Я сжимаю кулаки на столе, закрываю глаза. Голова пустая, в ушах только стук крови и его дыхание. По телу пробегают волны дрожи, и я уже не понимаю, что я чувствую. Злость? Желание? Отчаяние?

— Мы не можем так, — шепчу я, пытаясь собрать последние крошки воли.

— Можем, — отвечает он, и его голос сорванный, как будто он сам на грани. — Ты только скажи “нет” — и я отпущу. Скажи.

Я молчу. Потому что не могу произнести это слово. Потому что я хочу, чтобы он не останавливался. Потому что я хочу его, как никогда никого не хотела.

Он снова прикусывает мою шею чуть сильнее, и я вскрикиваю, выгибаясь в его руках. Мои пальцы сами собой сжимают край стола. Голова запрокидывается назад, и я чувствую, как его рука скользит по моему бедру, задирает юбку, касается горячей кожи.

— Лана, — шепчет он, и в этом имени — всё: десять лет молчания, ненависть, боль, желание.

Его губы находят мой рот. И я таю. Моя рука поднимается, чтобы коснуться его лица, чтобы запутаться в его волосах, притянуть ближе. И я целую его в ответ отчаянно, жадно, так, как будто это последний поцелуй в моей жизни.

Он сдавленно стонет мне в губы. Его руки сжимаются на моей талии, притягивают меня к нему так сильно, что между нами не остаётся ни миллиметра воздуха. Он теряет контроль, и это заводит меня ещё больше.

Я просто притягиваю его за шею и целую снова так, чтобы он понял всё без слов.

Этого достаточно.

Он подхватывает меня под бёдра и усаживает на край стола. Бумаги летят на пол, папки разлетаются в стороны, но нам плевать.

Его пальцы нетерпеливо расстёгивают пуговицы на моей блузке одну за другой. Я помогаю ему, трясущимися руками хватая ткань и стягивая её с плеч. Остаюсь перед ним в одном кружевном белье.

Он замирает. Смотрит на меня — на мою грудь, которая тяжело вздымается от дыхания, на тонкое кружево, почти не скрывающее соски, в мои глаза, которые умоляют его не останавливаться.

— Боже, — выдыхает он, и это звучит как молитва. — Ты такая красивая.

Я хочу сказать что-то острое, что-то, что вернёт мне контроль. Но его рука уже ложится на мою грудь поверх кружева и требовательно сжимает её. Я выгибаюсь навстречу, прикусывая губу, чтобы не застонать слишком громко.

Он наклоняется и целует меня в шею, в ключицу, покрывает поцелуями грудь сквозь ткань. Зубами прикусывает затвердевший сосок, и я не сдерживаюсь. Громкий стон вырывается из меня.

— Тише, — шепчет он, хотя сам едва сдерживается. — Услышат.

— Мне плевать, — выдыхаю я и тяну его за галстук к себе.

Он усмехается и целует меня так, что я забываю, как дышать. Руками скользит по моей спине, расстёгивает лифчик, стягивает его с плеч. И когда я чувствую его ладони на своей обнажённой груди, в голове становится пусто.

Он опускается ниже, целует мой живот, водит языком по краю юбки, которую я так и не сняла. Я вцепляюсь пальцами в его волосы. Всё внутри сжимается в тугой, горячий узел. Я хочу его, внизу живота пульсирует. Позорно всхлипываю, готовая умолять.

Он поднимается, смотрит на меня. Его глаза горят, на лбу блестит испарина. Он расстёгивает ремень, спускает брюки, и я вижу, как сильно он возбуждён. Меня прошивает электричеством от одной мысли о том, что сейчас произойдёт.

Он прижимается ко мне, его руки ложатся по обе стороны от меня на стол, и я чувствую его готовность. Он замирает на секунду, глядя мне в глаза, и я вижу вопрос в его взгляде. Последний вопрос.

Я обхватываю его ногами за бёдра и притягиваю к себе. И он входит в меня.

Оба стонем одновременно. Я запрокидываю голову, он утыкается лицом в мою шею, в мои волосы. Он медленно двигается внутри меня, его руки сжимают мои бёдра, его дыхание становится рваным, горячим. Каждый его толчок отдаётся во мне вспышками блаженства, и я слышу, как стону отчаянно, не стесняясь.

— Лана, Лана, я…

Я царапаю его спину через рубашку, обхватываю его ногами сильнее, притягивая глубже, ближе.

Мы движемся вместе, словно всё это время мы только и ждали этого момента. Мои пальцы скользят под его рубашку, касаются горячей кожи, и он вздрагивает от моего прикосновения. Он ускоряется, и знакомое тепло начинает нарастать где-то внутри, мышцы сжимаются, готовясь к кульминации.

— Я сейчас…

— Давай, — выдыхает он, и его голос хриплый, молящий. — Со мной. Давай.

Я теряю последнюю нить реальности. Он вжимает меня в стол сильнее, его пальцы до боли впиваются в мои бёдра, и я чувствую, как он напрягается, как его дыхание становится прерывистым, как стон срывается с его губ, и я взрываюсь.

Мир разлетается на осколки.

Я чувствую каждую клетку своего тела, пульсирующую в унисон его движениям. Кричу, не в силах сдержаться, и он заглушает мой крик поцелуем.

Он кончает в меня, и мы замираем.

Я сижу на его столе, а он стоит между моих ног, прижимаясь лбом к моему лбу, всё ещё тяжело дыша. Мои руки лежат на его плечах, его руки всё ещё держат мои бёдра.

А потом реальность возвращается.

Я открываю глаза и смотрю на него. На его раскрасневшееся лицо, на его влажные губы, на его глаза. И я чувствую, как внутри меня всё обрушивается.

Я только что переспала с ним. На столе. В кабинете. Прямо посреди рабочего дня. Мой ректор, мой бывший, человек, который исчез из моей жизни без объяснений и оставил меня с разбитым сердцем на десять лет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я чувствую его внутри себя.

И мне становится страшно.

Так страшно, что я начинаю дрожать от ужаса. Что я наделала? Зачем я позволила этому случиться? Я же должна была держаться подальше. Я же знала, что он разрушит меня снова.

Я медленно отстраняюсь, отталкиваю его от себя. Смотрю на свой лифчик на полу, на блузку, на разбросанные бумаги. На то, как он стоит передо мной, такой же растерянный, как я. Такой же сбитый с толку.

— Нет, — шепчу я, и голос дрожит. — Нет-нет-нет.

Я сползаю со стола, пытаясь прикрыться руками, хотя это бессмысленно. Я не могу слышать его голос, не могу видеть его лицо, не могу чувствовать его запах. Не сейчас.

— Это была ошибка, — говорю я, поднимая блузку и прижимая её к груди. — Мы не должны были… это было глупо. Это ничего не меняет.

Он делает шаг ко мне. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в дверь.

Я надеваю блузку трясущимися руками, путаюсь в пуговицах. Поправляю юбку. Всё это время он смотрит на меня. Молчит.

Я открываю дверь и выхожу, не оборачиваясь.

Иду по коридору пошатываясь, едва переставляя ноги. Захожу в туалет, закрываю за собой дверь на замок и опускаюсь на колени перед унитазом. Меня тошнит от осознания, от страха, от того, что я хочу его снова.

Слёзы текут по лицу, и я не могу их остановить.

Что я наделала?

Что, чёрт возьми, я наделала?

Глава 11 Светлана

— Лан, ты чего? — Мила хватает меня за локоть и тащит в сторону от преподавателей, которые уже начинают откровенно на меня пялиться.

Я только сейчас замечаю, что вокруг нас люди, вижу эти любопытные взгляды.

— Мне нужно написать заявление на увольнение.

Мила резко останавливается.

— С ума сошла? Он что-то сделал, да?

Я открываю рот, но слова застревают в горле. Как объяснить то, что сама до сих пор не могу осмыслить?

— Я позволила ему, сама виновата, Мил. Я такая дура...

— Ты с ним что, сексом занялась? Прям там?

Глаза Милы становятся просто огромными.

Смотрю на неё и понимаю, что ситуация настолько патовая, что придумывать отговорки бессмысленно. Поэтому только киваю.

Мила несколько секунд молчит, переваривая услышанное.

— Ой, чучундра... — наконец выдыхает она. — Но и он тоже хорош. Не мог тебя с работы забрать и куда-нибудь отвезти...

Я смотрю на неё.

— Например, в отель?

— Да хоть бы и...

— Как любовницу, да? — обиженно всхлипываю я.

— Ты прости меня, Лан. Я просто в шоке. Конечно, вообще не надо было тебя трогать.

Я отворачиваюсь и провожу ладонью по лицу. Щёки до сих пор горят.

— А ведь это была твоя идея — вырядиться. Но я сама тебя послушала, поэтому твоей вины в этом нет. Дура тут только одна.

— Не дура ты никакая, — тут же возражает Мила. — Просто не забыла ты этого Лаврова, хоть и куча лет прошла. А он и рад воспользоваться.

От этих слов становится ещё противнее.

Потому что я и сама понимаю: если бы мне было всё равно, ничего бы не произошло. Можно сколько угодно обвинять Лаврова в наглости, давлении и самоуверенности, но я ведь не остановила его. Не оттолкнула. Не ушла.

Наоборот.

Я стояла и таяла в его руках.

Позорище.

— Я решила, что плевать на всё, — говорю я наконец. — Найду новую работу.

Мила моментально выпрямляется.

— Пусть сам уходит.

Я невесело усмехаюсь.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что это он ректор, Мил. Не я.

— Ну и что? Ректор — тоже человек.

— Очень влиятельный человек.

— Может, мне самой с ним поговорить? — предлагает Мила после паузы. — Ты-то опять растечёшься, чего доброго.

— Ага. И вылетишь вместе со мной.

— Почему это?

— Потому что после такого разговора он, скорее всего, решит, что в нашем университете слишком много проблемных женщин.

Мила фыркает. Несмотря ни на что, я тоже улыбаюсь.

— Нет, это не вариант.

Мы бы и дальше продолжили болтать, но в коридоре раздаётся звонок.

— Чёрт! Я же опаздываю, — суетится Мила.

— Иди.

— А ты?

— У меня тоже лекция.

Мила уже отходит, но вдруг возвращается, хватает меня за плечи и заглядывает в глаза.

— Только заявление сгоряча не пиши.

— Ничего не обещаю.

— Лан.

— Хорошо. До вечера хотя бы подожду.

Она чмокает меня в щёку и убегает по коридору.

Я провожаю её взглядом, поправляю волосы и несколько раз глубоко вдыхаю.

Пора работать.

Как ни странно, лекции действительно помогают отвлечься. Стоит закрыть за собой дверь аудитории, увидеть перед собой студентов и открыть конспект, как мозг наконец переключается на привычный режим.

Я говорю о пищевых компонентах, объясняю взаимосвязи между рационом и обменом веществ, отвечаю на вопросы.

Обычный учебный день. Никакого Лаврова.

Я даже начинаю расслабляться.

На следующей паре ловлю себя на том, что увлечённо спорю со студентом о популярном сейчас мифе в области нутрициологии и совершенно искренне злюсь на его аргументы. И только когда он сдаётся и садится на место, понимаю, что последние сорок минут ни разу не вспомнила о ректоре.

Жаль только, что лекций всего четыре, поэтому расслабиться надолго мне не удаётся. Последняя пара заканчивается, студенты постепенно высыпают из аудитории, а вместе с ними будто заканчивается и моя временная отсрочка от реальности.

Я собираю бумаги, убираю ноутбук в сумку и ещё несколько секунд стою у кафедры, глядя на пустеющую аудиторию.

Всё.

Рабочий день закончен.

Давлю на корню порыв всё же распечатать заявление на увольнение и собираюсь домой.

За целый день от него не было никаких вестей.

Ни звонка. Ни сообщения. Ни секретаря с очередной просьбой зайти.

Я делаю вполне логичный вывод: он свою жажду утолил.

Что и требовалось доказать.

У него просто зудело от незакрытого гештальта. Нужно было убедиться, что я всё ещё реагирую на него так же, как десять лет назад. Убедился. Получил желаемое и успокоился.

Ничего больше. Все остальные предположения были одно наивнее другого.

Я сама себя накрутила, а потом ещё удивляюсь, почему больно. Конечно, никакой великой любви он всё это время не хранил. Никаких бессонных ночей, поисков и страданий. Просто увидел женщину, с которой когда-то было хорошо, понял, что между нами всё ещё искрит, и решил проверить.

Вот и проверил.

В моём возрасте пора бы уже перестать верить в сказки.

Если бы ему действительно было нужно, он бы нашёл меня.

Десять лет — огромный срок, но не настолько, чтобы невозможно было найти человека. Особенно человеку с его возможностями и связями. Значит, не искал.

Всё просто.

Я натягиваю пальто, закидываю сумку на плечо и выхожу из здания.

На улице уже темнеет. Воздух прохладный, влажный, и я с удовольствием вдыхаю его полной грудью. После душных университетских коридоров даже запах мокрого асфальта кажется приятным.

Итак.

Что я делаю сегодня вечером?

Правильно. Сегодня у меня вечер очередного приложения для знакомств.

Месяца три туда не заходила. И к чему это привело? К катастрофе.

Организм, оказывается, тоже имеет своё мнение по поводу моего образа жизни и периодически напоминает о себе совершенно неподходящими способами.

Свои физиологические потребности надо удовлетворять, чтобы не случилось повторение сегодняшней катастрофы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я прекрасно знаю, что долгосрочные отношения там не найти. По крайней мере, я туда за ними и не хожу. А вот небольшое развлечение на короткий срок — вполне себе. Не впервой.

Буду вышибать клин клином.

Желательно найти такого, который не будет знать, как меня зовут, где я работаю и всё такое. И уж точно не станет смотреть на меня так, будто имеет на меня какие-то права.

Я спускаюсь с крыльца и бреду в направлении парковки, перебирая в голове варианты. Может, сегодня даже не буду долго выбирать. Поставлю нормальную фотографию, открою приложение, посмотрю, кто попадётся.

А там разберёмся.

На парковке почти пусто. Несколько машин стоят в дальнем ряду, под фонарём собирается небольшая лужа, отражая жёлтый свет. Я достаю телефон из сумки, уже представляя, как вечером устроюсь на диване с бокалом вина и начну листать анкеты.

И тут меня слепят хищно моргнувшие фары какой-то машины.

Я щурюсь и прикрываю глаза ладонью.

— Вы издеваетесь?

Машина стоит прямо передо мной. Двигатель работает, свет фар бьёт в глаза.

Я пытаюсь рассмотреть того, кто так нагло меня останавливает.

Дверь открывается. Из машины выходит мужчина.

Уверенная походка, знакомый силуэт, пальто, которое сидит на нём так, будто его специально шили под эту фигуру.

У меня внутри всё моментально обрывается.

Лавров закрывает дверь и направляется ко мне.

Я застываю на месте, сжимая телефон в ладони.

Он останавливается в нескольких шагах. Смотрит на меня.

И в этот раз в его взгляде нет ни намёка на безразличие, которым я успела себя успокоить.

— Поехали?

Глава 12 Светлана

— Ты издеваешься, Георгий Романович?

Нет, ну это просто верх наглости? так себя вести! Я что, давала повод думать, будто я какая-то собачка на привязи и теперь по первому его зову буду бежать к машине?

Лавров спокойно выдерживает мой взгляд. Ни тени смущения. Стоит передо мной, засунув руки в карманы пальто, и выглядит так, будто совершенно не понимает, почему я возмущена.

Или прекрасно понимает, но ему всё равно.

— Хочу поужинать с тобой.

— А я с тобой — нет.

Уголок его губ дёргается.

— Ну это же уже прогресс. Мы снова на “ты”.

— Нет никакого прогресса.

Я скрещиваю руки на груди, стараясь выглядеть гораздо спокойнее, чем чувствую себя на самом деле.

— Я ясно дала понять, что в продолжении не нуждаюсь.

— А если нуждаюсь я?

— Перетопчешься.

Он тихо усмехается и качает головой.

— — Да что ж ты агрессивная такая? Вроде трахнул тебя как следует, кончила охренеть как мощно. Может, не хватило тебе? Так я это исправлю.

Я мгновенно вспыхиваю. Вот же мерзавец.

— Это была ошибка.

— Ошибка, которую ты не слишком-то пыталась остановить.

Я сжимаю зубы.

Ненавижу его за эту спокойную уверенность. За то, что он произносит вслух то, о чём я сама стараюсь не думать. За то, что каким-то образом умудряется выставить всё так, будто между нами ничего страшного не произошло.

— Не переходи границы.

— Я их и не переходил.

Он делает шаг ближе, и я автоматически отступаю на полшага.

Он замечает. В его взгляде мелькает что-то похожее на раздражение.

— Я просто хочу поговорить.

— Тогда говори.

— Не здесь.

— А где? В твоём кабинете? Чтобы потом весь университет обсуждал?

— В ресторане.

Я коротко смеюсь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу с тобой ужинать.

Лавров смотрит на меня несколько секунд.

— Надеюсь, что ты передумаешь.

Я отвожу взгляд.

Нельзя реагировать. Нельзя позволять ему увидеть, что эти слова на меня действуют.

— Не передумаю.

— Хорошо.

Он неожиданно легко соглашается.

Я даже настораживаюсь.

— Хорошо?

— Хорошо. Значит, сегодня не ресторан. Можем поехать ко мне.

— Вау. Какая честь.

Стараюсь вложить в голос как можно больше яда.

— Готов меня к себе пригласить?

Лавров смотрит исподлобья. Улыбка исчезает.

Вот теперь ему не нравится, что я показываю зубы.

Да только как мне ещё защищаться от него?

Я не могу поднять лапки и позволить ему снова разломать меня на части. Второй шанс дают, когда есть надежда на то, что человек изменился. Исправился. Хотя бы понял, что сделал.

Что понял Лавров?

Судя по всему, только одно: мной по-прежнему можно играть безнаказанно.

— Нет, — говорю я уже тише. — Никуда я с тобой не поеду. Ты вообще не понимаешь, что тогда со мной сделал.

На несколько секунд между нами повисает тишина.

Лавров медленно выдыхает.

— Именно поэтому я и хочу поговорить.

— А я не хочу.

— Боишься?

— Тебя?

Я усмехаюсь.

— Нет. Себя рядом с тобой.

Я разворачиваюсь и иду по парковке, чувствуя его взгляд между лопаток.

— Лана.

Останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Что?

— Я не собираюсь тебя отпускать.

— Это уже не тебе решать, Георгий.

— Егор.

До машины остаётся не так далеко, когда слышу его голос за спиной.

— Можешь звать меня Егор.

Замираю и медленно оборачиваюсь.

— Издеваешься?

Лавров стоит в нескольких шагах от меня и смотрит совершенно спокойно.

— Нет.

— Это даже не твоё имя!

— Моё.

— Ты...

От возмущения у меня на секунду заканчиваются слова.

— Меня так зовут в семье, — поясняет он так буднично, будто сообщает какую-то совершенно незначительную деталь.

Я несколько секунд просто смотрю на него.

— Охренеть. Вот это новость.

В голове моментально складывается картинка.

Егор.

Не Лавров Егор. Просто Егор. Домашнее имя, которым его называют близкие. И я всё это время даже не подозревала, что человека, которого я пыталась найти после того кошмара, вообще искала не под тем именем.

Десять лет назад я перерыла всё, что могла. Искала гостиницу, спрашивала людей, пыталась найти хоть какие-то сведения о нём. Конечно, я искала Лаврова. Пыталась выяснить, существует ли такой человек, где он живёт, работает, откуда приехал.

А он всё это время назывался иначе.

Наверняка специально.

Чтобы, если я вдруг решу его искать, все концы оказались в воде.

Ну кто будет разбираться в таких нюансах? Для ланкийцев это абсолютно разные имена. Как и для меня.

Я вновь чувствую жгучую злость.

— Ты специально так сделал?

— Что именно?

— Представился другим именем.

Он хмурится.

— Я не представлялся другим именем. Меня так называют.

— Какая удобная формулировка.

Я поднимаю ладонь, останавливая его.

— Никак я тебя называть не хочу. Давай остановимся на этом. Будем сохранять деловые отношения, не более.

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— То есть моё мнение тебя вообще не интересует?

— Выслушай меня.

— Да что ж такое! Ты меня послушать не хочешь для разнообразия? — взрываюсь я. — Что непонятного? Не хочу я с тобой никаких дел иметь.

Он смотрит на меня так, будто мои слова для него ничего не меняют.

— Придётся, Лан.

Как же он меня бесит!

Так бы и расцарапала ему лицо.

Я стискиваю пальцы и чувствую, как ногти впиваются в ладони. Только бы не сорваться. Только бы не показать ему, насколько сильно он всё ещё способен меня задеть.

Сердце разрывается от того, как легко он может перевернуть мою жизнь с ног на голову.

Уже перевернул, по сути.

Стоило ему появиться в университете, и всё, что я строила годами, оказалось под угрозой. И теперь он ещё решил, что имеет право распоряжаться мной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не позволю.

Ни за что.

Я показываю ему средний палец.

— Иди ты!

Разворачиваюсь и бегу в сторону машины.

Вернее, пытаюсь бежать.

Потому что эти каблучищи очень быстро решают меня подставить. На первом же шаге нога предательски подворачивается, и я едва не лечу на асфальт.

— Чёрт!

Приходится сбавить скорость.

За спиной слышатся быстрые шаги.

— Лана!

— Отстань от меня!

Я пытаюсь ускориться, но каблуки явно работают на стороне противника.

Через несколько секунд он догоняет.

Я успеваю только обернуться, прежде чем Лавров подхватывает меня и легко перекидывает через плечо.

— Поставь меня на место!

Я начинаю колотить его руками по спине, извиваюсь, пытаюсь ухватиться хоть за что-нибудь.

— Немедленно!

Он даже не сбивается с шага.

Вот что особенно бесит.

— Лавров!

— Успокойся.

— Я тебя сейчас сама успокою!

Я снова бью его ладонью по спине.

Никакого результата.

Мужчина он огромный. Сильный. И прекрасно это знает.

А я в этот момент чувствую себя не взрослой женщиной, человеком, а каким-то мешком, который совершенно бесцеремонно куда-то тащат.

— Поставь меня!

— Когда перестанешь убегать.

— Никогда!

— Тогда придётся нести.

Я от возмущения даже на секунду теряю дар речи.

Снова колочу его по спине, уже исключительно из принципа.

Я могу злиться сколько угодно. Могу кричать, ругаться, посылать его куда угодно.

Но он всё равно физически сильнее.

И от этой мысли меня прошибает такая ярость, что хочется завыть.

— Я тебя ненавижу!

Он неожиданно перестаёт улыбаться.

— Знаю.

Глава 13 Светлана

Мы приближаемся к его машине, и Лавров усаживает меня на заднее сиденье. Я тут же вжимаюсь в сиденье, надеясь хотя бы таким образом сохранить между нами приличную дистанцию. Он захлопывает дверь, и на пару секунд я остаюсь одна.

Только успеваю обрадоваться, что мне хотя бы не придётся сидеть рядом с ним, как с другой стороны открывается дверь.

Лавров садится следом.

Вот зараза.

Дверь закрывается, отрезая нас от парковки, и меня тут же пробирает нервной дрожью. Я стараюсь вжаться в дверь, будто несколько сантиметров лишнего пространства способны меня спасти.

— Я не кусаюсь, Лана.

— Но и отпустить меня не хочешь.

Он смотрит на меня спокойно, без тени смущения.

— Ты зря убегаешь. Я уже сказал, что хочу всего лишь поговорить.

— У тебя весьма странные представления о разговорах.

Ёрзаю на сиденье, потому что чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Машина кажется слишком тесной, воздух — слишком тёплым, а его присутствие рядом занимает всё свободное пространство.

Может, если сделать вид, что мне действительно интересно узнать, что он хочет от меня, мы быстрее закончим?

В конце концов, ванна с пеной сама себя не сделает.

— Слушаю.

Георгий, он же Егор, он же Жора, некоторое время молчит. Потом кладёт руку на сиденье рядом с моей. Опасно близко. Так, что между нашими пальцами остаётся всего несколько сантиметров.

Я замечаю этот жест.

И он, похоже, тоже замечает мою реакцию.

Смотрит на меня внимательно, проверяет, отодвинусь ли я.

Не дождётся.

— Я хочу попробовать ещё раз.

Я даже не сразу понимаю, о чём именно он говорит. А когда понимаю, коротко фыркаю.

Ещё чего.

Только через мой труп.

— Вот это видел?

Показываю ему фигу прямо перед лицом.

— Я могу идти?

— Ты всегда такая ласковая?

— Только с особо одарёнными.

— Ясно.

Он откидывается на спинку сиденья, но взгляд не отводит.

И именно тогда замечаю в его глазах что-то новое. Опасный огонёк.

На секунду мне кажется, что я понимаю, что он задумал. Но я слишком взвинчена и возмущена, чтобы придать этому значение.

И очень зря.

Потому что уже в следующую секунду Лавров наклоняется ко мне, и я инстинктивно отшатываюсь.

— Ты чего…

Он замирает в паре сантиметров от моего лица. Смотрит. И я чувствую этот взгляд, тяжёлый, голодный. А потом наклоняет голову и прикусывает подушечку моего пальца. Того самого, который я так и не удосужилась спрятать. Зубы острые, движение резкое, и я вздрагиваю.

Он не отпускает. Проводит языком торопливо и жадно, будто пробует на вкус что-то запретное. Молния бьёт прямо между ног. Сердце срывается в галоп, и я слышу его в ушах гулко, часто, как удары в барабан.

Это запрещённый приём. Так нельзя. Это нечестно.

Я дёргаю руку, пытаюсь отнять, но он перехватывает запястье. Держит крепко. И смотрит прямо в глаза, не мигая. Держит на прицеле.

— Вкусная…

Голос низкий, хриплый. Он опускает взгляд и прикусывает другой палец. Так же медленно. Так же нагло. Я чувствую его зубы на коже, и по спине бежит дрожь.

— Мне пора, — говорю я. Голос чужой, сиплый. Свободной рукой нашариваю дверную ручку. Холодный пластик под пальцами — единственное, что держит меня в реальности.

— На сегодняшний вечер ты моя.

Я открываю рот, чтобы возразить, возмутиться, сказать что-нибудь колкое. Но не успеваю — он притягивает меня за шею, прижимает к себе, и его язык врывается в мой приоткрытый рот жёстко и требовательно. Без права на отказ.

Сознание плывёт. Меня уносит куда-то в жар, в темноту, в него. Его движения уверенные, наглые, точные. Он целует так, будто имеет на это право. Будто я всегда была его. Будто эти десять лет — просто досадная пауза.

Я не сопротивляюсь. Просто не могу. Он вкладывает в этот поцелуй всё — злость, голод, отчаяние. И я чувствую, что его самого штормит не меньше. Что он держится из последних сил.

Ручка двери отпущена. Я больше не помню, зачем она мне была нужна.

Он наваливается сверху, тяжёлый и горячий. Я чувствую его всего. Через одежду, через кожу, через этот дурацкий тонкий слой ткани, который сейчас кажется преступлением.

— Мы в машине, — говорю я, просто чтобы что-то сказать.

— Ага, — выдыхает он мне в шею. — И?

И ничего.

Он целует меня. Опять. И я снова таю. Как будто первый раз. Снова ничего не соображаю.

Его рука скользит под юбку. Пальцы по внутренней стороне бедра. Выше. Я выгибаюсь. Стукаюсь локтем о дверцу больно. Плевать.

— Не удобно, — бормочу я.

Он приподнимается. Смотрит. Тяжело дышит.

— Сядь сверху.

И я сажусь. Прямо так. Поперёк него. Коленями в сиденье. Юбка задралась куда-то к талии. Плевать. Мне уже на всё плевать.

Он расстёгивает брюки. Я помогаю трясущимися руками. Пуговица не поддаётся. Он смеётся тихо, хрипло, мне в ухо. Убирает мои руки. Расстёгивает сам быстро.

И я опускаюсь на него.

Сразу до конца, резко.

Он стонет громко, прямо мне в шею. Я чувствую его зубы на своей коже. Прикусывает. Держит.

Я начинаю двигаться. Медленно сначала, привыкая. Потом быстрее. Он подхватывает мой ритм. Его руки на моих бёдрах, и он сжимает их, направляя и помогая.

Стекло запотевает. Мы дышим так, что, кажется, весь воздух в машине стал нашим, горячим, влажным.

— Быстрее, — шепчу я.

Он ускоряется. Вжимает меня в себя. Я цепляюсь за его плечи. Ногти впиваются в ткань рубашки. Я чувствую, как внутри всё сжимается в предоргазменной судороге. Появляется ещё больше влаги, отчего шлепки тел становятся более отчётливыми. Ещё чуть-чуть.

— Я сейчас, — выдыхаю я.

— Давай, — рычит он. — Со мной.

И я взрываюсь. Прямо там, на нём, задыхаясь. Стискивая его так, что, наверное, синяки останутся.

Он кончает следом. Секундой позже. Я чувствую, как он пульсирует внутри. Как его пальцы впиваются в мои бёдра. Как он выдыхает моё имя хрипло, сорванно, почти беззвучно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я падаю ему на грудь. Голова кружится. В ушах шумит. Тело ватное.

И тишина.

Только наше дыхание. И запах того, что мы только что сделали.

Он гладит меня по спине, проводит пальцами по позвоночнику. Я чувствую, как он пытается выровнять дыхание. Как его сердце всё ещё колотится под моей щекой.

— Ты как? — спрашивает он тихо.

Я молчу. Потому что не знаю. Потому что всё, что я сейчас чувствую — это стыд. И страх.

Я отстраняюсь, слезаю с него. Поправляю юбку. Ищу глазами трусики. Они где-то на полу. Я не надену их сейчас. Плевать.

— Мне надо домой, — говорю я. И открываю дверь.

Холодный воздух бьёт в лицо, отрезвляя.

— Лана.

Я не оборачиваюсь.

Иду к своей машине. Сажусь. Завожу. Руки трясутся. Ключ не попадает в замок зажигания с первого раза.

Со второго получается.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Он стоит у своей машины. Смотрит мне вслед.

Я нажимаю на газ.

Дорога домой — как в тумане. Я не помню ни одного поворота. Ни одного светофора.

Помню только, как захожу в квартиру. Как закрываю дверь. Как сползаю по ней на пол. Как сижу в тёмной прихожей, прижав колени к груди, и чувствую, что между ног всё ещё влажно.

Падать ещё ниже просто некуда.

Мы опять не разговаривали, а вели себя как животные.

Может, теперь везде ходить вместе с Милой?

Глава 14 Светлана

На следующий день я иду к врачу и выпрашиваю больничный, ссылаясь на жуткую боль в шее, которая провоцирует мигрень. Врать особо даже не приходится. Шея действительно ноет, голова тяжёлая, а после последних событий я вообще удивляюсь, как ещё умудряюсь держаться на ногах.

Поскольку это не первый мой подобный визит, врач лишних вопросов не задаёт. Выслушивает мои жалобы, что-то записывает в карту, уточняет, принимала ли я то, что обычно помогает, и рекомендует продолжать привычное лечение. Потом выдаёт мне заветный листок и отправляет домой.

И всё.

Никаких сложных диагнозов, обследований и подозрительных взглядов.

Я выхожу из поликлиники с больничным в сумке и чувствую странное облегчение. По крайней мере, сегодня мне никуда не надо. Не придётся идти в университет, пересекаться с Лавровым, делать вид, что всё нормально, и одновременно следить за каждым его движением.

Что ж, неделя передышки у меня есть.

Конечно, я потеряю в деньгах, но сейчас это кажется наименьшей из моих проблем. Мне необходимо хотя бы немного прийти в себя и придумать, что делать дальше. Потому что так продолжаться не может.

Я не могу каждый рабочий день ходить по университету и гадать, где меня поджидает Лавров.

Не могу вздрагивать от каждого звонка секретаря.

Не могу пытаться одновременно сохранить работу, докторскую и остатки собственного здравого смысла, пока человек из моего прошлого методично лезет во всё это своими длинными руками. Красивыми и сильными руками… Тьфу ты!

Домой я возвращаюсь пешком. Погода сегодня вполне приятная, но я почти не замечаю ни солнца, ни прохладного ветра. В голове крутится один и тот же вопрос: что мне делать?

Уволиться?

Я уже рассматривала этот вариант. Но почему-то сейчас он кажется слишком простым. Уволюсь, и что дальше? Найду другое место, а Лавров через неделю опять появится в моей жизни? Или я всю оставшуюся жизнь буду менять работу каждый раз, когда он оказывается рядом?

Бред.

Тогда остаётся другой вариант.

Переезд. Я думаю о нём уже несколько дней, но раньше отмахивалась.

В другой город Лавров не станет кататься. Ну, может, один раз приедет. Два. А потом ему быстро надоест эта дистанция между нами. У него работа, дела, куча людей вокруг. Вряд ли он станет тратить часы на дорогу только ради того, чтобы снова вывести меня из равновесия.

А пока я здесь, ему ничего не стоит снова и снова появляться в моей жизни.

Стоит открыть дверь — он там.

Выйти из университета — он там.

Сесть в машину — и он опять возникает рядом.

У меня уже ощущение, будто Москва внезапно стала слишком маленькой.

Я захожу домой, бросаю сумку на стул и иду на кухню. Ставлю чайник, открываю холодильник, некоторое время тупо смотрю на его содержимое, хотя совершенно не понимаю, чего именно хочу.

Есть не хочется.

Зато мысли работают без остановки.

Можно уехать куда-нибудь поближе к морю. Или, наоборот, в небольшой город, где меня никто не знает. Найти университет, перевестись, договориться с новым научным руководителем...

Я наливаю чай и сажусь за стол.

Получается, ради чего я должна всё это разрушить?

Ради того, чтобы не встречаться с одним мужчиной.

Очень разумно, Светлана.

Просто блестящий план.

Я делаю глоток и закрываю глаза.

И ведь проблема даже не только в Лаврове.

Если бы я его действительно ненавидела и ничего больше к нему не чувствовала, всё было бы гораздо проще.

Но нет. Моё тело каждый раз предательски напоминает, что у него на этот счёт другое мнение.

Я сама становлюсь какой-то ведомой ланью, которая думает только одним местом.

Ну ладно. Двумя, потому что сердце тоже периодически подключается.

Но разве это делает ситуацию проще? Мозг-то в этом вообще не участвует.

Он пытается сохранить достоинство, карьеру и остатки здравого смысла, пока всё остальное дружно саботирует его работу.

К вечеру успеваю переделать все домашние дела, которые обычно откладываю на выходные, и наконец добираюсь до дивана. Смотрю на часы и понимаю, что день практически закончился. За окном уже темнеет, в квартире тихо, и впервые за долгое время мне некуда торопиться.

Я открываю шкафчик и достаю бутылку вина.

Стоит ли выпить бокал?

Больше я себе редко позволяю.

Сегодня, пожалуй, можно.

Хотя...

Может, лучше позвать компанию? Одной мне сейчас совершенно не хочется сидеть со своими мыслями.

Беру телефон и набираю Милу.

— Мила, ты сегодня чем занята?

В трубке слышится явно запыхавшийся голос.

— Ты где? В зале, что ли? — хихикаю. — Дышишь еле-еле. Тренер загонял?

На том конце повисает подозрительная пауза.

— Загонял, ага...

— Так ты закончила?

— Я... Лан, давай в другой день. Ой!

Я моментально навостряю уши.

Что за “ой”?

В трубке слышится какой-то шум, потом Мила торопливо добавляет:

— Всё, Лан, потом поболтаем. Пока!

И отключается.

Странная она какая-то. Загадочная больно.

— Ну ладно, — бормочу себе под нос.

Хотя любопытство уже начинает грызть меня.

Надо не забыть завтра выведать все подробности. Я перед ней как на ладони, так что и самой нечего скрывать, что у неё происходит. Я тоже, если что, и советом помогу, и вообще...

Кто знает, может, там действительно что-то интересное.

Я успеваю только налить вино в бокал и сделать небольшой глоток, как в дверь звонят.

Наученная горьким опытом, я не тороплюсь открывать. Ставлю бокал на стол и тихо подхожу к двери. Заглядываю в глазок.

Ну конечно. Снова Лавров.

Мёдом ему здесь, что ли, намазано?

Сказала же оставить меня в покое.

Я отхожу от двери и замираю, стараясь даже дышать тише. Может, постоит немного и уйдёт.

Звонок раздаётся снова.

— Лана, — доносится его голос с той стороны. — У тебя свет горит, конспираторша.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я закатываю глаза.

Ну и зачем я вообще включила свет во всей квартире? Идиотка.

Подхожу ближе и прислоняюсь ухом к двери. Может, постоит ещё немного и поймёт намёк.

— Лана, хватит прятаться. Если ты думаешь, что я не понял, что твой больничный липовый...

— Не липовый он! — выпаливаю я и тут же зажмуриваюсь.

Вот чёрт.

Из-за двери раздаётся смешок.

— Так я и думал.

Я мысленно бьюсь лбом о стену. Ну почему я не могу хотя бы немного промолчать?

— Тогда открой. Лечить тебя буду.

— Не надо!

— Я не уйду, Лана.

— Заночуешь на коврике, значит.

— Выломаю дверь и вытряхну тебя из твоей норки, — рычит он из-за двери.

Я невольно усмехаюсь.

— Боюсь-боюсь.

— Лана.

В дверь прилетает глухой удар.

Я вздрагиваю и отскакиваю на шаг.

— Соседи полицию вызовут, псих.

— Так открой. Сейчас же!

— Я с тобой наедине не останусь.

На этот раз он отвечает не сразу.

— Тогда поедем куда-нибудь.

Я хмыкаю.

— Как вчера?

— Нет.

В его голосе появляется что-то такое, от чего моя улыбка постепенно исчезает.

— Вчера я не сдержался.

Вот так просто. Не сдержался.

Мне бы сейчас просто лечь спать. Завтра проснуться, пережить следующий день.

— Ладно, — тяжело вздыхаю я. — Жди.

Глава 15 Светлана

У вас бывало такое, что вы точно знаете, что делаете что-то неправильное, но всё равно продолжаете? Я сейчас ощущаю именно такое. Не надо мне было соглашаться.

Чего я добьюсь? Очередного доказательства, что Лавров может управлять мной, как факир коброй? Будь я сто раз опасной и ядовитой, это не имеет никакого значения. Вся моя броня, которую я старательно наращивала, осыпается к его ногам, стоит ему только посмотреть на меня этим своим невозможным взглядом.

Получается, я добровольно снова и снова наступаю на те же грабли. Ну не дура?

Рассуждаю как заправский философ, а сама копошусь в шкафу, вытаскивая красивое платье. И туфли. И сумочку.

На секунду замираю посреди комнаты, глядя на всё это безобразие.

— Ты серьёзно? — спрашиваю собственное отражение.

Отражение, разумеется, молчит. Ещё бы. Оно вообще в последнее время подозрительно часто меня подставляет.

Одеваюсь и кручусь вокруг зеркала, пытаясь решить, достаточно ли я ослепительна, чтобы Лавров упал к моим ногам. Логика? А нет её, усвистала в неоплачиваемый отпуск.

Платье сидит хорошо. Даже слишком хорошо. Подчеркивает фигуру, открывает ноги ровно настолько, чтобы не выглядеть вульгарно.

Волосы распускаю. Потом собираю. Снова распускаю.

Чёрт.

Что я вообще делаю?

В конце концов оставляю их распущенными и добавляю немного теней, туши, помады и духов. Ничего особенного. По крайней мере, я очень стараюсь убедить себя именно в этом.

Поворачиваюсь перед зеркалом ещё раз.

— Просто ужин, — напоминаю себе.

Звучит настолько неубедительно, что хочется рассмеяться.

Просто ужин с мужчиной, от которого я последние несколько дней бегаю, как от огня. С мужчиной, который умудряется вывести меня из равновесия одним взглядом. С мужчиной, которого я ненавижу за то, что он сделал десять лет назад, и которого почему-то до сих пор хочу.

Слышу звонок в дверь и вздрагиваю так, будто за ней не Лавров, а налоговая с ордером на обыск.

Проверяю себя в зеркале в последний раз и тут же злюсь на себя за это.

— Спокойно.

Подхожу к двери, открываю замок и распахиваю её.

Лавров стоит на площадке, прислонившись плечом к стене. На нём тёмная рубашка с закатанными рукавами и брюки. Выглядит он так, будто совершенно не сомневался, что я в итоге открою.

Его взгляд скользит по мне сверху вниз.

Я моментально жалею о платье.

Нет, не жалею.

Чёрт.

— Ты долго, — произносит он, сглатывая.

— Я решала, стоит ли тебе открывать.

— И к какому выводу пришла?

— Пока ещё не решила.

— Тогда почему открыла?

Вот же зараза.

— Потому что ты грозился выломать дверь. Не хотелось объяснять соседям, почему ректор университета штурмует мою квартиру.

— Идём?

Он протягивает мне руку, и в момент, когда я касаюсь его, опять происходит какая-то чертовщина. Грудь становится такой чувствительной, наливается, что я боюсь: тугие вершинки не скрыть платьем. Хорошо, что в этот момент Егор смотрит мне в глаза. Только это и спасает от позора.

В салоне его машины я придерживаю полы платья, чтобы не демонстрировать ему ноги, а взгляд демонстративно увожу в сторону. Хотя прекрасно понимаю, что от него не скроешься ни за платьем, ни за собственным упрямством. Он сидит рядом, спокойно ведёт машину и будто специально не замечает моего состояния.

У ресторана, когда он подаёт мне руку, малодушно использую это, чтобы быть к нему ближе. Всего на несколько секунд. Просто чтобы не оступиться на каблуках, убеждаю себя.

За столиком кладу руку на салфетку, и Лавров тут же накрывает её своей.

От неожиданности дёргаюсь, но руку сразу не убираю. Тёплая ладонь, знакомое ощущение его пальцев, и внутри опять всё предательски сжимается.

— Тебе не кажется, что ты торопишь события?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Лана, мы потеряли десять лет. Я думаю, что это очень медленно.

— Мы потеряли их по твоей вине, на секундочку. Это ты исчез, не я! Да как у тебя совести хватает говорить мне сейчас такое?

Выдёргиваю руку и прячу под стол.

Он несколько секунд молчит, а потом тихо отвечает:

— У меня были обстоятельства непреодолимой силы, Лан. И я пытался тебя найти потом, но безуспешно.

— Ну-ну, рассказывай мне сказку про белого бычка.

— Это правда. И другой, к сожалению, не будет.

— Какие такие обстоятельства у тебя возникли, стесняюсь спросить? Жена рожала?

— Я не женат. И тогда не был.

Демонстративно складываю руки на груди, не веря ни единому его слову.

Егор впивается глазами в ложбинку, которую я только подчеркнула своим жестом.

— В глаза мне смотри! — рявкаю.

Он нехотя поднимает взгляд.

— Лана, меня срочно вызвали в Министерство образования, потому что в тот момент вскрылись очень неприятные подробности, касающиеся одного известного профессора. Если хочешь, я предоставлю тебе все доказательства.

Я хмурюсь.

— Кем ты там работал, что без тебя не могли справиться?

Он откидывается на спинку стула и несколько секунд молчит, словно решает, насколько подробно мне всё рассказывать.

— Я был советником одного из заместителей министра. Занимался как раз тем направлением, которое тогда оказалось под ударом.

— И что такого произошло, что тебя понадобилось срочно вызывать посреди ночи?

— Всплыла информация о том, что профессор, который считался одним из ведущих специалистов в своей области, на протяжении нескольких лет использовал государственное финансирование не по назначению. Деньги уходили через связанные с ним организации. Часть научных результатов была сфальсифицирована. А самое неприятное — он имел доступ к комиссии, которая распределяла крупные гранты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я слушаю молча.

— Но при чём тут ты?

— Я участвовал в проверке документов и готовил материалы для руководства. Ночью мне позвонили и сказали, что появились новые сведения. Нужно было срочно приехать в Москву, потому что утром должна была состояться закрытая встреча. Если бы информация утекла раньше времени, доказательства могли исчезнуть.

— И ты поэтому просто сорвался и улетел?

— Да.

Он говорит это так спокойно, что я почти начинаю злиться ещё сильнее.

— Мог оставить записку.

— Я оставил.

У меня перехватывает дыхание.

— Что?

— Записку.

— Где?

— В отеле.

Я смотрю на него так, будто он только что сообщил, что десять лет хранил мою фотографию под подушкой.

— Какую ещё записку?

— Я написал тебе, что меня срочно вызвали в Москву. Что я вернусь, как только смогу. Оставил её на столе рядом с телефоном.

— Никакой записки не было.

— Утром после моего отъезда на остров обрушился ураган. Связь практически исчезла. Аэропорт закрыли. Дороги перекрыло. Несколько населённых пунктов оказались отрезаны. Я пытался дозвониться тебе в отель, но телефон не отвечал.

— А потом?

— Потом я вернулся туда, как только появилась возможность.

Я смотрю на него, всё ещё пытаясь найти несостыковку.

— И что ты узнал?

Он проводит ладонью по подбородку.

— Что тебя нет.

— Очень содержательно.

— Я искал тебя несколько дней. Потом подключил людей, которых мог. Проверяли больницы, списки эвакуированных, гостиницы, аэропорт. Но тебя нигде не было.

— И ты решил, что я погибла?

Он медленно кивает.

— Да.

Я вспоминаю тот день. Разбитый номер. Свой кошелёк, в котором не осталось ни одной купюры. Телефон, который почти разрядился. Администратор, который смотрел на меня с полным непониманием, когда я спрашивала про Егора.

— В твоём отеле сказали, что такого постояльца не было.

Он смотрит на меня очень внимательно.

— Потому что я был зарегистрирован под другим именем, полным. Георгий Лавров. Егор — имя, которым меня называют дома. На отдыхе я почти всем представлялся Егором. Не думал, что это когда-нибудь станет проблемой.

Я сжимаю пальцы под столом.

— Но деньги?

Он хмурится.

— Какие деньги?

— Мои деньги исчезли. И с карты сняли всё, что там было. Я проснулась, а тебя нет. Никакой записки. В номере пусто. В твоём отеле говорят, что Егора не существует. Что я должна была подумать?

Он смотрит на меня так, будто наконец понимает масштаб того, что произошло.

— Ты решила, что я тебя ограбил.

— А что мне ещё оставалось думать?

— Я не брал твои деньги, Лана.

— Тогда кто?

— Не знаю. Но если ты сохранила хоть какие-то документы, выписки, сообщения из банка, всё, что осталось с того времени, я хочу это увидеть.

— Зачем?

Он наклоняется чуть ближе.

— И я хочу понять, кто это был.

Я смотрю на него и впервые за все эти годы чувствую не только злость.

Сомнение.

Самое страшное из всех чувств.

Потому что если он говорит правду, получается, что десять лет я ненавидела человека за то, чего он не совершал.

Я совершенно не готова к тому, что моя тщательно выстроенная ненависть сейчас начинает рассыпаться.

Глава 16 Светлана

Остаток ужина проходит в какой-то прострации. Я вроде с Егором, но в то же время витаю в облаках. Он что-то говорит, я отвечаю, даже иногда улыбаюсь, но всё это происходит будто само по себе. В голове крутятся совсем другие мысли.

Мне до дрожи жалко себя ту, маленькую и испуганную, которая десять лет назад осталась одна в чужой стране и была уверена, что её предали. Я помню это чувство так хорошо, будто всё случилось вчера. Растерянность, страх, обида, унижение. И главное — полное непонимание, как человек, которому я так доверилась, мог просто исчезнуть, забрав мои деньги.

В тот момент я решила, что со мной что-то не так. Что я сама виновата в своей доверчивости. Что нельзя позволять мужчине становиться настолько важным, потому что потом обязательно будет больно.

И ведь именно это повлияло на всю мою дальнейшую жизнь.

Я больше не могла довериться никому, как бы сильно мне ни хотелось. Это было выше моих сил. Стоило мужчине приблизиться чуть больше, чем позволяла безопасная дистанция, как тут же срабатывал сигнал тревоги. Я сама отталкивала людей, ещё до того, как они успевали сделать мне больно. А потом убеждала себя, что мне и так хорошо.

Теперь я понимаю, откуда это взялось.

По дороге домой я почти не разговариваю. Сижу рядом с Егором и смотрю в окно на проплывающие мимо огни. Он тоже молчит. Это даёт мне возможность немного прийти в себя.

Видимо, Егор считывает моё состояние, потому что мало того что больше не пристаёт ко мне, так ещё и даже не пытается поцеловать на прощание.

Мы поднимаемся к моей квартире. Я достаю ключи, открываю дверь и оборачиваюсь.

Он стоит напротив и смотрит на меня.

Раньше он бы наверняка что-нибудь сказал или просто притянул бы к себе. Но сейчас он только кивает.

— Отдыхай, Лан.

И уходит.

Я так и остаюсь стоять у открытой двери, пока слышу его шаги на лестнице.

Вот тогда меня и накрывает.

Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Боже…

Мне хочется кинуться вслед за уходящим Лавровым. Догнать его, схватить за руку и потребовать своё. Объяснений. Десяти лет, которые у нас украли. Тех чувств, которые я похоронила, потому что была уверена: мужчина, которого я любила, бросил меня.

Даже если Егор действительно выяснит, куда пропали мои деньги и документы, глобально это ничего не поменяет.

Да, нас разлучили обстоятельства и недомолвки. Возможно, чья-то подлость. Возможно, ошибка, которую уже невозможно исправить. Но есть ещё одна вещь, о которой неприятно думать.

Мы сами виноваты.

Тогда никто из нас не думал о будущем. Мы жили здесь и сейчас, наслаждались каждым часом и были уверены, что этого достаточно. Когда предаёшься безумной страсти, разве хочется обсуждать документы, фамилии, работу, планы и то, как вы будете жить после возвращения домой?

Нам казалось, что наш кокон никогда не лопнет.

Глупо, ведь так?

Но скажите, когда вы влюблены и ни о чём другом думать не можете, разве вспоминаете вы о какой-то параллельной реальности, которая существует где-то за пределами вашего маленького мира?

Мы не думали.

Я не думала.

Он, видимо, тоже.

И теперь расплачиваемся за это десятью годами.

Получается, Егор хотел меня вернуть ещё тогда. Он действительно собирался вернуться. Искал меня. Пытался найти.

Значит, он тоже был как минимум влюблён.

От этой мысли становится одновременно тепло и больно.

Потому что я столько лет жила с совершенно другой версией нашей истории.

В моей версии всё было просто. Мужчина получил то, чего хотел, а потом исчез. Я оказалась недостаточно важной, чтобы он хотя бы попрощался.

А теперь выясняется, что, возможно, всё было совсем не так.

Но сейчас…

Сейчас мы изменились.

Сложно сказать, кто больше. Наверное, оба. Просто по-разному.

Я научилась быть самостоятельной. Научилась никого не ждать, ни на кого не рассчитывать и никогда не показывать, насколько мне бывает страшно. Построила вокруг себя стены и привыкла считать их защитой.

И между нами всё ещё есть это безумное притяжение.

Только теперь за ним стоит десять лет обиды.

Я закрываю лицо ладонями.

Мне больно снова открываться. Уж тем более доверять.

Потому что доверие для меня теперь не означает просто поверить человеку на слово. Для меня это значит снова отдать ему ту часть себя, которую я так долго защищала.

Всхлипываю и сама удивляюсь тому, сколько во мне накопилось слёз. Я ведь думала, что давно всё пережила. Что похоронила ту девочку, которая когда-то без памяти влюбилась в мужчину на далёком острове.

А оказывается, она всё это время жила во мне.

Ждала.

Надеясь, что однажды всё объяснится.

Я вытираю мокрые щёки.

— Ну вот и дождалась, — шепчу в пустую квартиру.

Егор пропадает на целую неделю.

Не появляется в университете ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду. К четвергу я уже начинаю нервно поглядывать на дверь, когда слышу шаги в коридоре, а к пятнице ловлю себя на совершенно идиотской мысли: вдруг он опять исчез?

И ведь головой я понимаю, что это глупость.

Секретарша упорно твердит, что Георгий Романович всего лишь уехал по делам.

Каким таким делам? Почему тогда нельзя было предупредить хотя бы меня?

Хотя… с какой стати он вообще должен передо мной отчитываться?

Вот только после того, что произошло за последние недели, обычная логика почему-то перестаёт работать.

Я уже один раз его потеряла. Теперь Егор снова исчезает, и я опять остаюсь один на один с этой мучительной неизвестностью.

Что ждать от меня, если я один раз уже через такое прошла?

Я пытаюсь заниматься работой, читаю статьи, разбираю документы, отвечаю на письма, но мысли всё равно возвращаются к нему. Иногда открываю телефон и сама не понимаю, зачем проверяю экран. Никаких сообщений.

В пятницу вечером я окончательно сдаюсь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он точно уехал по делам? — спрашиваю у его секретарши по телефону.

— Да, Светлана Андреевна. Георгий Романович предупредил.

— А когда вернётся?

— Не знаю.

— Конечно, — бормочу я. — А зачем нам вообще знать хоть что-нибудь?

Кладу трубку, а потом заставляю себя успокоиться.

Он взрослый человек. Он не обязан докладывать мне о каждом своём шаге.

И всё-таки мне так страшно.

Вечером я даже не включаю телевизор. Сижу на диване с книгой, но уже минут двадцать читаю одну и ту же страницу. За окном темнеет, в квартире тихо, и от этой тишины становится не по себе.

Когда в дверь звонят, я вздрагиваю так сильно, что книга едва не падает на пол.

Поднимаюсь, подхожу к двери и смотрю в глазок.

Егор.

Просто стоит там, будто ничего особенного не произошло.

Я открываю дверь и начинаю плакать.

Вот просто сразу.

Без предупреждения.

Слёзы сами катятся по щекам, а вместе с ними вырывается вся злость, страх и то напряжение, которое я копила целую неделю.

— Ты… — голос предательски дрожит. — Ты опять…

Егор быстро заходит в квартиру и закрывает дверь за собой.

— Иди ко мне.

Он притягивает меня к себе, прижимает к широкой груди, и от знакомого запаха, от тепла его тела меня накрывает ещё сильнее.

Я упираюсь ладонями ему в грудь.

— Ты опять пропал, Егор!

— Я знаю.

— На целую неделю!

— Знаю, Лан.

— Я ничего не знала! Ни где ты, ни что с тобой, ни когда ты вернёшься! Ты хоть понимаешь, что со мной делается?!

Он крепче обнимает меня, но я всё равно пытаюсь вывернуться.

— Не надо меня успокаивать!

— Хорошо.

— И вообще, ты мог хотя бы предупредить!

— Мог.

— Мог?! — всхлипываю я. — Ты опять это делаешь! Опять исчезаешь, а я должна сидеть и гадать, что произошло!

Он на секунду закрывает глаза.

— Прости, Лан.

Я вытираю щёки ладонью и смотрю на него сквозь слёзы.

— Ты хотела узнать, что случилось с деньгами и документами, я узнал.

***

Мои хорошие,

У меня появилась новинка!

Я буду очень рада, если вы заглянете в неё. История выложена полностью.

"Друг отца. Ты мне принадлежишь"

— Ты спас меня, но я не просила…

— Спас, — спокойно перебивает Роман, его взгляд тяжелый и холодный. — А теперь ты моя. Долги не прощаются.

— Чем… я могу расплатиться?

Он усмехается, медленно подходя ближе.

— У тебя нет ничего ценнее самой себя. И я беру то, что принадлежит мне по праву.

Глава 17 Светлана

Егор тянет меня за руку в комнату и устраивается на диване, вынуждая меня приземлиться прямо на его колени. Я немного ёрзаю, пытаясь устроиться поудобнее, но он тут же кладёт руку на талию и фиксирует меня на месте, не давая больше двигаться.

— Чуть позже, Лан. Будешь скакать на мне так, как захочется.

— Пошляк!

— Да ладно, девочка, думаешь, я поверю в то, что ты сейчас там совсем не мокренькая? — шутливо приподнимает бровь, и в уголках его губ прячется знакомая до боли усмешка.

— Хочешь верь, хочешь не верь, но мы собрались тут для другого, — хмурюсь, хотя щёки уже горят, и я прекрасно понимаю, что он видит это предательское пламя.

— Ла-а-адно, — понижает тон, окидывая меня очень-преочень горячим взглядом, от которого по позвоночнику прокатывается волна, и мне приходится прикусить изнутри щёку, чтобы сохранить хоть каплю невозмутимости.

Так что у меня никаких шансов не остаётся, чтобы остаться равнодушной, и я правда становлюсь предательски влажной для него, а ведь всё, что он сделал, — это посмотрел на меня. Без шансов, в общем. Попала я.

Вздохнув, сжимаю бёдра, что, конечно же, не укрывается от его взгляда. Он хмыкает, а затем кладёт руку на мою ногу, но упирается в препятствие — ткань юбки, натянувшуюся между нами. Недовольно сжав руку, поглаживает кожу большим пальцем, вызывая учащённое сердцебиение и заставляя облизать губы, потому что я больше не могу думать ни о чём, кроме этого движения.

Ну давай уже, не томи, Лавров.

— Кхм, так о чём мы?

— О том, Егорушка, что ты выяснил.

— Ага. В общем, всё, как я и думал. После урагана начался хаос, и в норму всё вернулось очень нескоро. Особо предприимчивые ланкийцы, особенно работники отелей, воспользовались ситуацией. Обокрали очень многих. В том отеле, где был твой номер, около десяти номеров пострадали.

— И что, никого не искали? Неужели полицию не завалили заявлениями?

— Завалили. Но им было не до того. Они предпочитали искать пропавших, а не разбираться с мелкими кражами. Откровенно забили на это.

— Но документы-то что им сделали?

— Так ты сосредоточилась на их восстановлении, а деньги были уже не главным фактором. Расчётливые и хитрые проныры.

— Мда…

— Кстати, поэтому когда я начал тебя искать, они стали юлить и скрывать информацию. Испугались, что что-то выяснится и их посадят. Зато соврать вышло на ура. К тому же выяснять детали приходилось издалека, и они осмелели ещё больше. Лан, мне стоило поднажать, знаю, но я тогда поверил в то, что мне сказали. Представить не мог, что в такой ситуации мне навесят лапшу на уши.

— Да, должен, — задумчиво вожу пальцами по его шее, чувствуя, как под кожей бьётся тёплая жилка, и эта простая близость пьянит сильнее с каждой минутой. — Но какая теперь разница?

— Мне правда не было плевать на тебя, девочка. Я сутками не спал тогда, пытаясь разорваться между работой и поисками. Веришь?

В его взгляде столько искреннего сожаления, что во мне просыпается тонна чувств, и я просто обнимаю его и прижимаюсь всем телом, утыкаясь носом в шею и вдыхая этот запах, который преследовал меня десять лет.

— Егор, я поверить не могу, что мы потеряли десять лет.

— Не грусти, Лан. У нас впереди гораздо больше.

Он говорит это тихо, почти шёпотом, но в голосе столько уверенности, что я на секунду верю ему безоговорочно. Его ладонь, всё ещё лежащая на моей ноге, начинает медленно двигаться выше, и я чувствую, как большой палец очерчивает круги на внутренней стороне бедра. Это простое движение мгновенно вытесняет из головы все мысли о прошлом.

— Знаешь, что я вспоминал все эти годы? — спрашивает он, и его голос становится ниже, глубже, обволакивая меня, как густой мёд. — Как ты утром потягивалась в постели. Медленно, лениво. Как кошка. И этот твой тихий стон, когда я проводил рукой по спине.

Я замираю, чувствуя, как от его слов низ живота наполняется знакомой тяжестью, и внутри всё сжимается, требуя продолжения.

— Егор…

— А ещё, — продолжает он, и его рука уже на моём бедре, прямо под юбкой, и там, где его пальцы касаются кожи, всё горит, — как ты смотрела на меня, когда хотела. Ты никогда не говорила прямо, но я всегда чувствовал. Вот как сейчас.

Он наклоняется и проводит губами по моей шее едва касаясь, невесомо, так, что это почти пытка. Я запрокидываю голову, давая ему больше доступа, и слышу, как моё собственное дыхание становится частым и прерывистым.

— И что ты чувствуешь сейчас? — шепчет он мне в ухо, обжигая тёплым дыханием

Я чувствую, как от этого шёпота по всему телу разливается дрожь.

— Скажи.

— Что ты… — я сглатываю, пытаясь собрать хоть какие-то слова. — Что ты невыносимый.

— Невыносимый, — соглашается он, и я чувствую его улыбку на своей коже. — Но ты всё равно на моих коленях, дрожишь и не можешь оторваться. Так что, может, ты просто скажешь мне, чего хочешь?

Его рука скользит выше, и я инстинктивно подаюсь навстречу, но он останавливается у самой границы, там, где терпение превращается в настоящее испытание. Я всхлипываю от этого.

— Скажи, Лан, — повторяет он, и в голосе — сталь, обёрнутая бархатом. — Чего ты хочешь?

— Тебя, — выдыхаю я, потому что больше не остаётся ни сил, ни гордости, ни желания сопротивляться. — Хочу тебя. Прямо сейчас.

— Вот так бы сразу, — усмехается он, и в его глазах вспыхивает что-то тёмное.

Он перехватывает мою руку, подносит к губам и целует костяшки медленно, по одной, не отрывая от меня взгляда. Затем разворачивает мою ладонь и прижимает к своей груди, где сердце бьётся так же бешено, как и моё.

— Чувствуешь? — спрашивает он тихо. — Ты со мной делаешь это. Всегда делала.

Я провожу пальцами по его груди, чувствуя под ладонью жар и неровный ритм. Мне хочется сорвать с него рубашку, прижаться кожей к коже, раствориться в нём без остатка. Но он перехватывает мою руку и снова прижимает к себе.

— Не спеши, — говорит он. — У нас теперь есть время. Правда, много времени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он снова наклоняется и целует меня глубоко, неспешно, заставляя забыть обо всём на свете. Его язык скользит по моей нижней губе, потом по верхней, дразня и обещая нечто большее. Я вцепилась пальцами в его плечи, и он подхватывает меня под бёдра, приподнимает и усаживает удобнее.

— Егор, — стону я ему в губы, и он отвечает тихим рыком, от которого внутренние мышцы сжимаются.

— Я знаю, — выдыхает он. — Я тоже. Но всему своё время.

Его руки ложатся мне на спину, скользят вверх, к лопаткам, потом вниз, к пояснице, и каждое движение оставляет за собой огненный след. Он прижимается губами к моему виску, к брови, к закрытым векам, и от этой нежности перехватывает дыхание.

— Ты дрожишь, — замечает он, и в голосе слышится удовлетворение.

— Это ты виноват.

— Виноват, — соглашается он покладисто. — Но ты не просишь остановиться.

Я и не прошу. Я вообще больше не могу говорить, только дышать часто и неровно и прижиматься к нему. Ждать, когда он снова поцелует меня, потому что без этих поцелуев я уже не могу. Он находит мои губы снова, и на этот раз поцелуй длится так долго, что у меня кружится голова и подступают слёзы от переизбытка чувств, от напряжения, от того, как сильно я его хочу.

Когда он наконец отстраняется, я всхлипываю и притягиваю его обратно за воротник рубашки, но он перехватывает мои руки и мягко опускает их на колени.

— Тише, — говорит он. — Я никуда не ухожу. Я здесь. Весь твой. Но сначала ты мне кое-что скажешь.

— Что? — выдыхаю я, готовая на всё.

— Что ты меня прощаешь.

Я смотрю на него, на его серьёзное лицо, на то, как он ждёт ответа, и понимаю, что за всей этой игрой, за всеми этими словами и прикосновениями он прячет страх. Боится услышать “нет”. Боится, что я так и не смогу отпустить прошлое.

И тогда я беру его лицо в ладони, притягиваю к себе и говорю:

— Прощаю.

Он выдыхает с облегчением, и в следующую секунду целует меня с такой нежностью, что я с ума схожу.

Это только начало. Долгое, томительное, бесконечное начало.

Глава 18 Светлана

Всю ночь мы не могли оторваться друг от друга. Казалось, за эти десять лет между нами накопилось столько невысказанного, столько непрожитых чувств, что теперь мы пытаемся наверстать упущенное одним махом. И каждый раз, когда мне кажется, что пора остановиться и хотя бы немного поспать, Егор обнимает меня, целует, и я забываю обо всём на свете.

Уснули мы лишь под утро. Причём я даже не помню, в какой момент окончательно отключилась, уютно устроившись у него под боком. Помню только его руку на своей талии, тепло его тела и совершенно идиотскую мысль, что, оказывается, засыпать в объятиях мужчины может быть так хорошо.

Поэтому будильник утром оказывается для меня страшным наказанием.

Я с трудом разлепляю глаза, нащупываю телефон и, не глядя, пытаюсь выключить эту адскую трель. Получается не сразу. В конце концов мне удаётся попасть по нужной кнопке, и я с облегчением падаю обратно на подушку.

— За что… — хрипло стону я, натягивая одеяло на голову.

— Проснись и пой, Лан. Кофе готов.

Подозрительно бодрый Егор заходит в спальню и наклоняется, чтобы поцеловать меня. Я издаю невнятный звук протеста, но от поцелуя не уворачиваюсь. Даже наоборот, на секунду задерживаю его рядом с собой, пока окончательно не вспоминаю, что мне вообще-то хочется спать.

— Ты киборг? Терминатор? Может, пришелец? — щурюсь на него, позволяя себе открыть только один глаз.

Хорош, чертяка. Будто спал полноценные восемь часов, а не несколько жалких часов после бессонной ночи. Волосы немного растрёпаны, на лице довольная улыбка, а в глазах столько энергии, что мне хочется немедленно накрыться подушкой и потребовать не приближаться ко мне до обеда.

— Я просто счастливый и удовлетворённый мужчина, поэтому встал чуть раньше, чтобы порадовать тебя завтраком в постель. Ты готова?

— Да, — отвечаю я, тут же забывая о своей сонливости и потягиваясь.

Правда, делаю это слишком резко и тут же морщусь. Тело напоминает, что ночь была весьма насыщенной. Егор замечает мою реакцию, и его улыбка становится ещё шире.

— Даже не смей, — предупреждаю я, тыча в него пальцем.

— Что именно?

— Вот это твоё самодовольное выражение лица.

— А какое мне нужно сделать? Скорбное?

— Желательно. И желательно где-нибудь подальше от моей кровати.

— Боюсь, это невозможно. Я слишком счастлив, чтобы скорбеть.

— Господи, за что мне это?

— За то, что десять лет назад решила влюбиться в меня.

Я замираю, собираясь ответить какой-нибудь колкостью, но слова застревают в горле. Он произносит это легко, с улыбкой, однако между нами вдруг повисает что-то совсем не шуточное.

Десять лет.

Целых десять лет мы жили каждый со своей версией того, что произошло. Я считала его предателем, он думал, что потерял меня навсегда. А теперь он стоит передо мной в моей спальне, растрёпанный, довольный жизнью и совершенно невозможный.

И я не знаю, что с этим делать.

Егор, кажется, замечает перемену в моём настроении. Его улыбка становится мягче, и он не пытается продолжить шутку. Просто проводит ладонью по моим волосам и целует в лоб.

— Не думай сейчас об этом, Лан. Хорошо?

— А когда думать? — тихо спрашиваю я.

— Когда выспишься. На голодную голову и после бессонной ночи серьёзные решения не принимают.

— Удобно ты устроился.

— Стараюсь.

Я фыркаю, и напряжение понемногу отступает.

Егор выходит из спальни и возвращается с завтраком. Заносит тарелку с яичницей и овощами, ставит рядом кружку кофе, от которой поднимается аппетитный аромат.

— Прошу.

Я сажусь, подтягиваю одеяло к поясу и с подозрением рассматриваю тарелку.

— Ты это сам приготовил?

— Нет, Лан. Заказал повару из соседнего дома. Конечно, сам!

— Просто уточняю. Вдруг у тебя обнаружился ещё один скрытый талант.

— У меня их много. Но сегодня решил начать с кулинарии.

— А завтра что? Вязать носки?

— Если попросишь, свяжу.

— Розовые. С сердечками.

— Договорились.

Я смеюсь и тянусь за кружкой. Кофе именно такой, как я люблю: крепкий, без лишней горечи. От первого глотка по телу разливается приятное тепло, и я наконец начинаю чувствовать себя человеком.

Егор устраивается рядом на краю кровати и наблюдает, как я принимаюсь за яичницу.

— Что? — спрашиваю я, поймав его взгляд.

— Ничего.

— Ты на меня смотришь.

— Имею право.

— С чего это вдруг?

— Потому что соскучился.

Я перестаю жевать.

Вот ведь умеет. Только что дурачился, отпускал шуточки, а теперь выдаёт такое.

Я опускаю глаза к тарелке, старательно делая вид, что меня куда больше интересуют помидоры, чем мужчина рядом. Но губы растягиваются в улыбке.

— Ты всегда был таким невыносимым?

— Нет. Раньше я был молодым и скромным.

— А теперь?

— Теперь я знаю, чего хочу.

Он произносит это уже без улыбки, и я невольно смотрю на него.

— И чего же?

— Тебя, Лан.

Сердце делает какой-то совершенно ненужный кульбит.

Вот только не надо. Не с утра. Не тогда, когда я ещё толком не проснулась и моя способность сопротивляться мужскому обаянию находится на критически низком уровне.

— Ешь свою яичницу, — бурчу я.

— Я уже позавтракал.

— Тогда займись чем-нибудь полезным. Например, найди себе работу.

— У меня есть работа.

— Прекрасно. Вот и иди на неё.

Егор смеётся, но с места не двигается.

— Ты меня выгоняешь?

— Я пытаюсь вернуть свою жизнь в привычное русло.

— И как успехи?

Я обвожу взглядом спальню, собственную кровать, тарелку с завтраком и Егора, который сидит рядом и смотрит на меня так, будто ему здесь самое место.

— Пока катастрофа.

— Значит, будем исправлять.

Он наклоняется и целует меня в висок. Я прикрываю глаза всего на секунду, позволяя себе насладиться этим простым, почти домашним жестом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И именно в эту секунду понимаю, что опасность вовсе не в том, что я снова могу потерять голову от Егора.

Опасность в том, что мне начинает нравиться не только то, что происходит между нами за закрытой дверью спальни.

Мне нравится просыпаться рядом с ним. Нравится его голос по утрам, его дурацкие шутки, кофе, приготовленный специально для меня. Нравится, что он никуда не торопится и просто сидит рядом, пока я завтракаю.

Мне нравится ощущать себя не только женщиной, которую хотят, а женщиной, о которой заботятся.

И вот это уже гораздо серьёзнее.

Потому что страстью можно оправдать многое. Даже собственную глупость. А вот привыкнуть к человеку, снова впустить его в свою жизнь, начать ждать его по вечерам и искать взглядом по утрам — это совсем другая история.

Я слишком хорошо знаю, чем может закончиться доверие.

Но, глядя на Егора, который сейчас старательно убирает с моей щеки крошку, ловлю себя на мысли, что, возможно, хочу попробовать ещё раз.

Не забыть прошлое. Не сделать вид, что ничего не случилось.

Просто поверить, что у нас может быть будущее.

— О чём задумалась? — спрашивает он.

Я поднимаю на него глаза.

— О том, что ты мне должен ещё одну чашку кофе.

Егор улыбается.

— Будет исполнено, госпожа.

— И не забудь про носки.

— Розовые, с сердечками?

— Именно.

Он наклоняется и целует меня. На этот раз я сама обнимаю его за шею и отвечаю на поцелуй, забыв и про кофе, и про завтрак.

Эпилог. Егор

Год спустя

— Марина, найди мне срочно замену себе. Я что, тебя в роддом из приёмной повезу? — ругаю секретаря, которая официально уже должна быть в декрете.

— Георгий Романович, ищу я, ищу.

— Так быстрее ищи. Или мне придётся самому себе кофе варить. Для меня это скоро будет жидкость, из которой я должен буду состоять на сто процентов.

— Скажете тоже, — хихикает она. — Может, у вас будет спокойная малышка.

С трудом верится. По опыту друзей, скорее наоборот, будет хуже, чем я представляю.

Но я готов.

И, честно говоря, даже рад, что всё закрутилось так быстро. Не успела Лана толком втянуться в нашу новую жизнь, перестроиться, привыкнуть к тому, что я снова рядом, как уже показывала мне дрожащими руками тест с двумя полосками.

Я тогда, кажется, забыл, как дышать.

А потом схватил её за плечи, поцеловал и, кажется, раз пять переспросил, точно ли она уверена.

После чего радостно потащил подавать заявление в ЗАГС онлайн, пока она не передумала.

Хотя до этого я уже предлагал ей выйти за меня замуж. Практически сразу после того, как мы наконец разобрались с прошлым. Но Лана упёрлась.

“Хочу повременить. Нам надо привыкнуть друг к другу”.

Привыкнуть.

Десять лет друг без друга, а теперь, оказывается, нам нужно ещё немного времени, чтобы привыкнуть.

Пришлось идти другим путём.

Нет, я не читерил. Никаких проколотых резинок. Мы просто ими не пользовались. Не знаю, почему она сама не настаивала на предохранении. Может, тоже где-то глубоко внутри хотела ребёнка. А может, просто настолько доверилась мне, что перестала ждать подвоха.

В любом случае всё сложилось как нельзя лучше.

Теперь у нас будет дочь.

Я до сих пор не могу привыкнуть к этой мысли.

Сегодня она должна зайти ко мне, как только закончится пара. А пока у меня есть ещё несколько дел.

В том числе — разобраться с Костей.

Сам заношу чашки с кофе в кабинет и ставлю одну перед Харитоновым.

Он берёт её, но даже не благодарит.

— Хреново выглядишь, брат.

— Да, — подтверждает он то, что и так видно невооружённым глазом.

Я сажусь напротив.

Я и так знаю, что у него недавно погиб брат. Но сейчас Костя выглядит ещё хуже, чем тогда, когда только узнал эту новость.

— Поделишься?

Он долго смотрит в чашку.

— Это пиздец, Егор. Я с ума схожу.

Ничего не отвечаю. Жду.

Костя такой человек: если начать вытягивать из него слова клещами, он замкнётся окончательно. Поэтому проще дать ему возможность самому дойти до того, что его мучает.

Наконец он поднимает глаза.

— Скажи, я мудак, если я хочу его невесту?

Я даже бровью не веду.

— Попользоваться? — уточняю невозмутимо.

— Дурак? Хочу попробовать с ней…

— Вопрос сложный, но в целом почему нет?

Костя смотрит на меня так, будто ожидал чего угодно, кроме этого ответа.

— Это выглядит дерьмово.

— Не очень, согласен. Но ты ведь сделаешь это с её согласия, так?

— Допустим.

— И не сразу, а спустя какое-то время. Ты ведь ничего такого, пока они вместе были?

— Я её даже не знал.

— Тогда я не вижу здесь причины читать тебе мораль.

Он снова замолкает.

— У меня нет права тебя подталкивать или запрещать, — продолжаю я. — Думаю, ты загнался уже и без моей помощи. Если считаешь, что между вами может что-то получиться, пробуй. Лучше сделать и жалеть, чем всю жизнь гадать, что было бы, если бы решился.

Костя выпивает эспрессо одним глотком и подходит к окну. Некоторое время молча смотрит на парк под окнами.

Мы оба понимаем, что сейчас он стоит перед выбором, который никто за него не сделает.

В дверь кто-то тихонько скребётся.

— Заходите.

Дверь приоткрывается, и на пороге появляется Лана.

Смотрю на неё и улыбаюсь.

Вот как это работает.

Можно иметь самый тяжёлый день, сотню проблем, нерешённые вопросы, людей, которые требуют внимания, а потом она просто входит, и всё остальное отходит на второй план.

— Ой, Егор, ты не один.

Она подходит ко мне, легко целует в щёку, потом проделывает то же самое с Костей.

— Придёшь к нам на ужин в субботу?

— Если только обещаешь не стоять у плиты, — кивает на её живот.

Лана тут же возмущённо фыркает.

— Я мясо на гриле пожарю, с тебя алкоголь, — вкидываю ему условия.

— Да, приду тогда.

Костя неожиданно отрывается от окна.

— Только… вы не против, если я буду не один?

Лана удивлённо смотрит на него.

Она прекрасно знает, что Костя у нас одиночка. Однолюб, социофоб или просто чокнутый — кого это волнует? Мы все давно принимаем его таким, какой он есть.

— Кость, у тебя кто-то появился?

— Нет.

Он мнётся, что для него вообще явление почти сверхъестественное.

— Это просто… мне надо кое-кого отвлечь.

Лана смотрит на меня, потом снова на него.

— Бери её. Мы с Егором не против.

Она кладёт ладонь мне на плечо, и я тут же накрываю её руку своей.

Костя кивает, а потом уходит.

Я провожаю его взглядом до двери и только после этого перевожу внимание на Лану.

— Иди сюда.

Она подходит, и я усаживаю её к себе на колени.

— Устала, девочка моя?

— Есть немного, — вздыхает она.

Я провожу ладонью по её спине.

— Хочешь, ножки тебе помассирую?

— Прямо тут?

— Начальник я или где?

— Ты вообще-то ректор.

— Тем более.

Усаживаю её на диван и снимаю с неё туфли.

Стоит мне только начать разминать её пальчики, как она довольно выдыхает и закрывает глаза.

— Егор-р-р… Это просто божественно… Ум-м-м…

Я завожусь с полоборота.

Ещё совсем немного, и желание разложить её прямо тут становится практически невыносимым. Но я держусь.

Мои девочки достойны того, чтобы нам было удобно.

И сейчас я говорю не о груди, хотя, признаюсь, смотреть на то, как изменилась Лана во время беременности, мне очень нравится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Просто мы ждём нашу дочку.

Лику. Анжелику, если быть точным.

Имя выбирали долго. Лана хотела одно, я другое, потом мы оба неожиданно сошлись на Лике.

Хорошо, что долгих десять лет я не знал, чего меня лишили. Иначе, наверное, действительно разнёс бы всю Шри-Ланку. На этот остров я теперь вообще ни ногой.

— Лан, поедем домой? — спрашиваю хриплым голосом.

Она открывает глаза.

— Только если ты обещаешь продолжить массаж.

— И массаж, и луну с неба, и всё, что захочешь, любимая.

— Тогда ладно.

Она начинает подниматься и вдруг останавливается.

— Ой, Егор, мне ведь завтра ещё на вручение диплома идти. Надо хорошо выспаться.

Лана наконец-то защитила свою кандидатскую и теперь получит об этом официальный документ.

— Выспишься, обещаю, — говорю совершенно серьёзно.

Ну почти.

Лана прищуривается.

— Егор?

— Что?

— Ничего.

Она обнимает меня за шею и прижимается животом.

— Просто люблю.

Я замираю на секунду.

Кажется, после десяти лет разлуки я всё ещё не привык слышать это от неё.

Но привыкать, пожалуй, и не надо.

Есть вещи, которые хочется слышать всю жизнь.

***

Мои хорошие,

Надеюсь, вы хорошо провели время за чтением этой книги.

Мне будет очень приятно, если вы оставите комментарий и поставите звездочку :)

Также приглашаю вас в свою группу ВК, в поиске нужно ввести название "Ада Греховцева/Соня Янс/любовные романы". Там регулярно выходят интересные видео и арты по книгам.

Ваша Ада.

Конец