Друг отца. Ты мне принадлежишь или Меня изнасиловал друг мужа

Глава 1 Юлия

— Юлька, куда собралась? — из комнаты показывается уже заметно подвыпившая мама. Глаза у неё мутные, но в них по-прежнему проскальзывает стальная строгость, знакомая с детства.

— Меня Наташа позвала в клуб, — отвечаю честно, хотя заранее знаю, чем закончится разговор.

— Я тебя не отпускаю. — Мамин голос дрожит, но в нём всё ещё слышится командный тон. — Она ноги раздвигает перед каждым встречным. Ты у меня должна найти хорошего мужика, беречь себя для него!

— Я всего лишь хочу потанцевать. Вернусь не сильно поздно.

— Никуда ты не пойдёшь, я сказала! — мама, покачиваясь, проходит мимо и загораживает собой дверь. Запах вина тянется от неё тёплой волной, обволакивает, и мне становится тяжело дышать.

— Когда ты возьмёшь себя в руки и перестанешь выпивать? — срываюсь. Слова звучат жёстче, чем я планировала.

— У меня горе, ты прекрасно знаешь, — её губы кривятся, взгляд падает куда-то в пол. Она сникает, словно вся сила, ещё секунду назад державшая её на ногах, испарилась.

— Прошло полтора года. Пора взять себя в руки. А пока мне не хочется смотреть, как ты снова напиваешься. Даже если делаешь это «культурно» и одна. Пропусти.

— Много ты понимаешь! — мама кричит, голос ломается. — Вот когда потеряешь мужа, как я…

Я не выдерживаю. Отодвигаю её в сторону и выскальзываю за дверь, чувствуя на себе её взгляд — тяжёлый, обиженный. На секунду хочется вернуться, обнять её, сказать что-нибудь примирительное… но ноги сами несут прочь.

Наташа наверняка уже ждёт у клуба, а я задерживаюсь. Одёргиваю короткое платье, которое она мне одолжила, и ловлю в отражении витрины своё нервное лицо. Щёки раскраснелись, руки слегка дрожат. Хочется вздохнуть полной грудью, скинуть с плеч груз маминого горя, который она так щедро перекладывает на меня.

Прыгаю в подошедший троллейбус. Металлический скрежет дверей, мерное качание салона и чужие равнодушные лица помогают собраться. Спустя полчаса я уже бегу по вечерним улицам, ощущая, как холодный воздух освежает кожу.

— Привет, Натусь, не замёрзла? — целую её в щёку, и привычное тепло её улыбки немного успокаивает.

— Самую малость. Пойдём внутрь.

Охранники узнают нас сразу, кивок — и мы уже внутри.

Гул музыки бьёт в уши, стробоскопы резанут глаза белыми вспышками, и всё вокруг превращается в хаотичный калейдоскоп: смех, крики, запах алкоголя, перегретого воздуха и чужих духов.

Наташа уверенно ведёт меня к бару, пробираясь сквозь толпу.

— Два мохито, один безалкогольный, — говорит она бармену.

Я отворачиваюсь и вдруг встречаюсь взглядом с мужчиной. Он стоит чуть в стороне, прислонившись к стене, словно не принадлежит этой суете. Его глаза — тёмные, тяжёлые. В них нет обычной клубной хищности или пьяного веселья, только пристальное внимание. Он смотрит так, будто видит меня насквозь.

Я замираю. Обычно такие взгляды вызывают у меня раздражение, отвращение, желание отвернуться. Но сейчас по спине пробегают горячие мурашки. Чужой интерес словно материализуется в воздухе, становится осязаемым.

Я торопливо наклоняюсь к Наташе, чувствуя, что щеки предательски горят.

— Пойдём на танцпол?

— Коктейли почти готовы. Дождёмся?

— Я вернусь минут через пять.

— Ты чего такая взбудораженная? — она косится на меня с удивлением.

— Не знаю… чувствую себя неуютно. Пойду потанцую.

Не дожидаясь реакции подруги, я выскальзываю в толпу и медленно пробираюсь к танцполу. Музыка бьёт в грудь тяжёлыми ударами баса, свет дробится на ослепительные всполохи, и каждый шаг будто отдаётся в теле вибрацией. Людей уже много, тела двигаются близко друг к другу, сливаются в единый пульс.

Я не лезу в самую гущу. Останавливаюсь у края и поднимаю руки вверх, прикрываю глаза. Двигаюсь плавно, чувственно, покачиваю бёдрами в ритм, позволяя себе немного свободы, но не до конца. Всегда держу внутри невидимую границу, ту самую, которая не даёт мне раствориться полностью. Опыт давно научил: слишком откровенные движения привлекают ненужное внимание. И каждый раз я готова охранять своё право танцевать для себя, а не для кого-то.

Но сегодня вокруг странное спокойствие. Никто не пытается ухватить за руку, приблизиться или втиснуться рядом. И всё же я чувствую чужое присутствие, будто взгляд прожигает спину. Это ощущение липкое, навязчивое, и с каждой секундой оно становится всё тяжелее.

Я стараюсь отмахнуться, заставляю себя двигаться в ритм, но дыхание сбивается, мышцы напрягаются. В конце концов, не выдержав, я резко разворачиваюсь к барной стойке и открываю глаза. И — снова он.

Тот мужчина. Стоит там же, у стены. Его фигура выделяется даже в полумраке: мощные плечи, узкие бёдра, рост — выше всех вокруг, будто он создан, чтобы возвышаться над толпой. Люди мельтешат рядом, но они словно прозрачные для него. Его взгляд снова прикован только ко мне.

По коже бегут мурашки, и не из приятных. Это уже похоже на сталкерство. Я ведь ни словом, ни жестом не дала понять, что заинтересована.

Нужно срочно, чтобы он переключился. Я спрыгиваю с танцпола, пробираюсь сквозь толпу обратно к Наташе и наклоняюсь к ней.

— Слушай, видишь того мужчину у стены? Высокого.

— Ага, — кивает она, скользнув взглядом. — Давно тут стоит.

— Тебе не кажется, он странный? — шепчу, стараясь не показывать волнения.

— Неа. Просто ищет девушку на вечер. — Наташа пожимает плечами и хитро улыбается. — Кстати, симпатичный.

— Он слишком взрослый, — морщу нос, чувствуя, как внутри растёт тревога.

— Так это же плюс! Значит, опытный. Юль, ты отстала от трендов. Что тебе может дать тот же Петров? Ноль. А такой мужик — всё.

Я закатываю глаза.

— Ладно, рассматривай тогда его сама. Я — в туалет.

Я спрыгиваю со стула и направляюсь в тёмный длинный коридор. Музыка досюда почти не доносится. В конце коридора мерцает подсвеченная арка — единственный ориентир, ведущий к туалетам.

Делаю несколько шагов, и пространство будто сжимается. Людей меньше, шум гаснет, становится слишком тихо. Я ускоряюсь, но на полпути слышу за спиной тяжёлые шаги. Медленные, размеренные. Сначала не придаю значения — здесь постоянно кто-то ходит. Но звук не исчезает, наоборот, нарастает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вдруг они догоняют меня. Широкая мужская ладонь неожиданно ложится на мой локоть. Сердце подпрыгивает к горлу. Я даже не успеваю вскрикнуть — дыхание перехватывает. Мужчина рывком распахивает боковую дверь, которую я раньше не заметила, и буквально вталкивает меня внутрь.

Я спотыкаюсь, ударяюсь плечом о дверной косяк, и всё вокруг меняется.

Мы оказываемся в небольшом кабинете: чужой запах табака, дорогого парфюма и пыли смешивается в одном тяжёлом облаке. Мужчина щёлкает выключателем, и лампа над столом вспыхивает слишком ярко. Свет обжигает глаза, заставляя зажмуриться на секунду.

— Вы кто такой? — голос у меня дрожит, но я стараюсь держаться. — По какому праву вы меня сюда притащили?

Он стоит напротив, высокий, напряжённый, и смотрит на меня так, будто сам не понимает, что делает. На лице — неподдельное удивление, искреннее и сбивающее меня с толку.

Я замолкаю, не зная, чего ждать. Все мысли путаются, адреналин шумит в ушах.

— Ты Дружинина? Юля?

Глава 2 Юлия

— Да, — внимательно смотрю на него, совершенно не понимая, откуда он может знать меня.

— Изменилась сильно, — Роман медленно скользит взглядом по моему лицу. — Но всё равно на отца похожа.

Его глаза задерживаются на моих губах, и от этого внутри всё сжимается. Неужели именно они — та часть, которая напоминает ему папу? Мысль кажется абсурдной, но избавиться от неё я не могу.

— Вы его знали?

— Можно на «ты», воробушек. — Его губы трогает еле заметная усмешка. — Меня зовут Рома.

— Это как-то слишком. Я вас не знаю, — я машинально делаю шаг назад, но он не двигается, только наблюдает, будто оценивает мою реакцию.

— Мы с твоим отцом когда-то вместе работали, — произносит он спокойно, почти буднично. — Как он?

Я стискиваю пальцы в кулак, с трудом сдерживая дрожь.

— Он погиб. Полтора года назад.

Тень пробегает по его лицу, черты на миг каменеют, но он быстро собирается, словно прячет всё лишнее под маской.

— Соболезную, — коротко кивает.

В воздухе повисает густая тишина. Я почти слышу, как громко дышу, и мне кажется, что он это тоже замечает. Всё во мне требует немедленно прекратить этот разговор.

Я дёргаюсь в сторону и пытаюсь пробраться к двери. Даже если он когда-то видел меня, какое мне до этого дело? В каждом движении, в каждом взгляде я ощущаю опасность. От таких, как он, лучше держаться подальше — как можно дальше.

— Всего хорошего, — выдыхаю и тянусь к ручке.

Но его рука оказывается там быстрее. Сильная, тяжёлая, с выступающими жилами. Она накрывает ручку двери и блокирует мою единственную возможность сбежать.

У меня моментально потеют ладони. Я делаю невольный шаг назад, и между нами становится чуть больше воздуха — но не свободы.

— Я хочу уйти, — поднимаю на него взгляд, заставляя себя встретиться с его глазами.

В его глазах полыхает обжигающий огонь — настолько яркий, что я почти физически ощущаю, как он перекидывается на меня, окутывает изнутри, пробирается под кожу. Щёки мгновенно вспыхивают, пылают, будто я стою под прожектором. Грудь неприятно царапает ткань футболки, вершинки предательски твердеют, и внизу живота собирается тугой горячий ком, от которого становится невыносимо жарко. Я не понимаю, что со мной происходит и почему именно на его близость тело реагирует так остро.

Да, он красивый. Даже слишком. В нём есть та самая грубая мужественность, которая притягивает. Суровые черты лица, крепкий подбородок, резкий профиль. И эта межбровная складка, едва заметная, но такая выразительная, появляется каждый раз, когда он улавливает моё намерение сбежать. Она делает его лицо ещё жёстче, придаёт ему вид человека, привыкшего приказывать и добиваться своего. Широкие плечи подчёркнуты чёрной рубашкой, ткань плотно облегает рельефные мышцы. Я готова поклясться, под ней скрываются идеальные кубики пресса.

Но всё это не имеет никакого значения. Я прекрасно помню: те, кто уходят из госструктур, подобных той, где работал папа, редко выбирают честный путь. Папа всегда повторял: «Запоминай, Юлька, у таких людей сила — их оружие. Но чаще всего они направляют её не туда»

.

И сейчас передо мной именно такой человек. Внутреннее чутьё кричит, что прямо за спиной Романа будто висит огромный красный транспарант с надписью “Рэд Флаг”.

Он делает шаг вперёд, и я рефлекторно отступаю назад, пока не упираюсь спиной в дверь. Дышать становится тяжело, лёгкие будто сжимаются.

— Я тебя не отпускал, Юля. — Его голос низкий, рокочущий, словно раскаты грома. Каждое слово царапает душу, пробирается вглубь и вызывает дрожь, от которой не спрятаться. — Хочу, чтобы ты провела этот вечер со мной.

— Меня ждут, — в отчаянии цепляюсь за слабую отговорку.

— Это не проблема. — Его губы трогает лёгкая усмешка. — Я предупрежу твою подругу.

— Мне нельзя надолго оставаться, — торопливо добавляю, чувствуя, как сердце готово выскочить из груди.

— Почему?

— Я обещала вернуться не поздно, — почти шепчу.

— Без проблем, — уверенно отвечает он. — Я отвезу тебя домой.

Я сжимаю зубы. Господи, какой он упёртый! Это же просто кошмар. Нужно срочно придумать, чем его отвлечь, заболтать…

— У меня парень есть! — выстреливаю в отчаянии, надеясь, что это станет барьером.

Но он только усмехается.

— Не стена, подвинется.

Его рука ложится мне на талию — большая, тяжёлая, сильная. Я моментально понимаю: если он решит, я не смогу даже шелохнуться. Вырваться не получится. Это осознание пробирает до костей. Но вместе с тем, и это самое страшное, горячие всполохи внизу живота откликаются на прикосновение, пульсируя и разгораясь сильнее.

Звонкий стук в дверь раздаётся так неожиданно, что я вздрагиваю всем телом. Мы оба одновременно отшатываемся в стороны, словно нас застукали за чем-то запретным.

Дверь распахивается, и в кабинет входит шкафообразный охранник, перекрывая собой половину дверного проёма.

— Роман Андреевич, там драка в зале.

Роман бросает на меня короткий, тяжёлый взгляд, словно припечатывает к месту.

— Посиди пока, я скоро вернусь, — произносит он с такой уверенностью, будто я и правда собираюсь остаться. Затем выходит вместе с охранником, и дверь за ними закрывается.

Я стою посреди кабинета и чувствую, как бешено колотится сердце. Посидеть и ждать? Да нужно быть безумно наивным, чтобы так поступить. У него в глазах было слишком явное намерение — взять, забрать, поиграть. На одну ночь. И выбросить. А у меня… у меня ведь даже опыта нет. Никакого. И уж точно начинать прямо сегодня, с ним, я не собираюсь.

Выхожу из ступора. Подхожу к двери, осторожно приоткрываю её и выглядываю в коридор. Пусто. Только мерцающий свет вдалеке и приглушённые удары музыки из зала. Я прислушиваюсь: никаких шагов, никаких голосов.

Я решаюсь. Выскакиваю и почти бегом двигаюсь к лестнице, каблуки гулко стучат по плитке. Кажется, что этот звук слышат все, но никого нет. На лестничной клетке холоднее, пахнет сыростью и табачным дымом. Я слетаю вниз по ступеням и выскакиваю наружу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Свежий воздух обрушивается на лицо, и я делаю глубокий вдох. Без раздумий направляюсь к остановке, ловлю первый попавшийся троллейбус. Двери захлопываются, и я только тогда позволяю себе немного выдохнуть.

Сквозь дрожащие стекла города проплывают огни. Я лихорадочно достаю телефон и пишу Наташе короткое сообщение: «Со мной всё нормально. Уехала пораньше.» — и убираю телефон.

Тридцать минут спустя стою у своей квартиры. Ключ в руке, но, сделав шаг, я замечаю — дверь приоткрыта. В щель пробивается слабый свет. Я замираю. Мы всегда закрываем дверь. Но если мама снова выпила, могла забыть… Это единственное объяснение, которое приходит в голову.

Я толкаю дверь. Она распахивается со скрипом, и в этот миг у меня всё тело сводит холодом.

— Мама? — голос срывается. — Мам!

Глава 3 Юлия

— Стоять! — низкий рык разрывает воздух, и я замечаю мужчину, притаившегося за маминой спиной. Его рука, огромная и грубая, сжимает её горло так плотно, что костяшки белеют.

Я застываю. Не потому, что он приказал. А потому что сам вид этой сцены парализует. Горло сжимает спазм, лёгкие будто наполнены острыми иглами, и вдох становится пыткой.

Мама хрипит, её лицо багровеет, она дёргается в его захвате, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Каждое её судорожное движение бьёт по моему сердцу, оставляя кровавые раны. Мне страшно даже пошевелиться, я вижу по глазам незнакомца, что он без тени сомнения свернёт ей шею, если я сделаю что-то не так.

— Кто вы? Что вам нужно? — мой голос едва слышен, сорван, а слёзы уже обжигают глаза.

— Кто я, тебе знать необязательно, куколка, — ухмыляется он, и от этого «ласкового» прозвища у меня по коже бегут мурашки. — Но если ты думаешь, что я уйду отсюда без того, что мне нужно, глубоко ошибаешься.

— Но у нас ничего нет! — слова срываются сами, прерывисто, отчаянно.

И это чистая правда. Мы живём скромно, после смерти папы еле сводим концы с концами. У нас нет ни денег, ни драгоценностей, ни техники, ради которой стоило бы рисковать тюрьмой. И я не понимаю, зачем он здесь, что ему может понадобиться у нас.

— Зря думаешь, — его голос становится тягучим, опасным. — Твой папаша был умным мужиком. И слишком умным, чтоб всё держать в одном месте. Я облазил каждый угол, и если ничего не нашёл, значит, последнее хранилище здесь. У вас.

Я сглатываю, едва удерживаясь от истерики.

— Тогда вы знаете, что папа умер. Мы с мамой никак не связаны с его работой. Пожалуйста, отпустите её, вы делаете ей больно!

— Это не боль, это стимул, — он сильнее сжимает мамину шею, и она сипло выдыхает. Его губы растягиваются в кривой ухмылке, обнажая тонкий шрам в углу рта. — Чтобы ты пошевелила своими аппетитными булками побыстрее.

Я вздрагиваю, прижимаю ладони к груди, чтобы унять дрожь.

— Хватит трещать, киса. У тебя полчаса. Дальше — пеняй на себя.

— Но… что я должна делать? — слова застревают в горле.

— Не строй из себя дуру, — его глаза сверкают холодом. — Дружинин всегда прятал компромат. Документы, флешки, диски, да хоть камень с выцарапанной надписью. Он был осторожен. У него здесь тайник, и тебе лучше знать где. Ищи.

Он делает паузу, склонив голову чуть набок, и в его лице появляется что-то хищное, животное.

— Моё терпение на исходе. А когда я злюсь… я дико хочу трахаться. — Последние слова он почти рычит, и от этого меня прошивает ледяной ужас.

Папа никогда не делился с нами тем, что происходит у него на работе. Всегда говорил одно и то же: «Так будет безопаснее для вас». Но вот результат — никакая его секретность нас не спасла. И теперь я стою перед этим монстром и понимаю: я даже не знаю, где искать. Ни малейшей догадки.

Сказать ему правду нельзя. По глазам видно — он уже на взводе, и одно неверное слово может стать последней каплей. Намёк он дал достаточно прозрачный: мама для него просто заложница.

— Хватит разговоров, пошла! Полчаса у тебя, киса, — рык обрушивается на меня, сбивая с толку и заставляя панику выйти на новый уровень. Он сильнее сжимает мамину шею, и в её глазах на мгновение появляется ужас пустоты — она перестаёт дышать совсем. Я невольно вскрикиваю, делаю шаг вперёд.

— Телефон! — рявкает он. — Доставай и бросай ко мне.

И только сейчас меня пронзает осознание: я ведь могла набрать полицию… Я держала его в руке в троллейбусе, писала Наташе. Могла. Но теперь поздно.

Дрожащими пальцами вытаскиваю мобильный из сумки и кидаю под его тяжёлые ботинки. Металлический глухой звук отзывается в груди. Всё. Связь с внешним миром оборвана.

— Умница, — он скалится, и это слово звучит как издёвка.

Я осторожно отступаю назад, каждый шаг отдаётся в коленях дрожью. Спиной упираюсь в дверной косяк, разворачиваюсь и почти неслышно выскальзываю в коридор.

Где мне искать то, что ему нужно?

Я понятия не имею. В голове сумбур: тумбочки, ящики, шкафы, папины старые книги… Может, документы, может, флешка, может, вообще какой-то код, спрятанный на видном месте. А может, это просто блеф, и никакого тайника здесь нет.

А время уходит. Каждая секунда, которую я трачу на бессмысленные мысли, отнимает у мамы кислород.

Я захлопываю за собой дверь в мамину спальню и на мгновение прислоняюсь к ней лбом. Дышать тяжело, грудь будто стянута железным обручем. В голове звенит один и тот же вопрос: где? где? где?

Я бросаюсь к комоду, открываю верхний ящик, вытряхиваю всё на кровать: бельё, старые чеки, какие-то квитанции — ничего. Второй, третий — пусто. В шкафу тоже только одежда. Слёзы подступают к глазам, руки трясутся. Времени нет, а я как идиотка просто перерываю наш дом.

И тут память подсовывает картинку: папа сидит на кухне с кружкой чая, улыбается и говорит мне: «Запоминай, Юлька, самое надёжное место — то, куда никто и не подумает заглянуть». Тогда я смеялась и крутила пальцем у виска. А он только загадочно усмехнулся.

Сердце начинает колотиться ещё сильнее. Я врываюсь на кухню и останавливаюсь посередине. Куда никто не подумает заглянуть? Под плиту? В холодильник? За кафель?

Открываю морозильник — ледяной воздух обжигает руки. Мороженое, овощи, мясо в пакетах. Но вдруг под поддоном… Нет, пусто.

Я лихорадочно оглядываю стены, тянусь к полке с банками — соленья, варенье. В одной банке вместо компота странный мутный осадок. Я хватаю её, ставлю на стол. Крышка замотана изолентой. Срываю ногтями — и слышу, как стекло глухо звякает о что-то твёрдое внутри.

Мои пальцы дрожат, когда я достаю узкий металлический цилиндр, похожий на контейнер для документов или флешки. Он холодный, тяжёлый — и пахнет железом.

Неужели это то, что он искал?

Я сжимаю цилиндр в руках так, что костяшки белеют.

Отдать или нет?

Если я отдам — возможно, он освободит маму. Но разве такие люди отпускают свидетелей? Холод пробегает по спине. Папа доверил эту тайну не зря. Я не могу просто так предать его память.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сердце бьётся в горле. Стиснув зубы, я запихиваю находку обратно в банку и быстро ставлю её на полку, туда, где она стояла. Секунда — и будто ничего не было.

В этот момент раздаётся звонок в дверь. Громкий, резкий, неуместный. Мужчина в гостиной вздрагивает, сжимает шею мамы ещё сильнее.

— Чёрт! — рявкает он. — Иди открой. Скажи, что никого не ждёте, и пусть убирается к чёртовой матери. Живо!

Я сглатываю, иду к двери, едва держась на ногах. Рука тянется к ручке, и я открываю.

На пороге стоит Роман.

Я застываю, не в силах произнести ни слова. Он видит мой испуганный взгляд, бледность кожи, и его глаза мгновенно темнеют. Одним движением он заталкивает меня обратно в квартиру, сам входит следом.

Взгляд Романа падает на маму, зажатую в руках бандита. Тот мгновенно напрягается, словно пружина. В глазах — узнавание и ненависть.

— Вышел. Немедленно, — голос Романа звучит низко и хищно. — Пока я добрый.

— Да ты кто такой, чтоб мне указывать? — мужик сильнее сжимает шею мамы, прикрываясь ею как щитом. — Думаешь, если на тебя работают слухи, я струхну?

Роман делает шаг вперёд.

— Отпусти женщину. Последний раз повторяю.

— Или что? — ухмыляется тот, хотя по дрожи в его руке ясно: страх уже грызёт изнутри.

В следующее мгновение всё происходит слишком быстро: Роман, как будто зверь, бросается к нему, вырывает маму из его хватки и, пока бандит теряется, врезает кулаком прямо в челюсть. Раздаётся громкий хруст. Мужчину разворачивает, он врезается в стену, едва удерживаясь на ногах.

— Я сказал: вышел, — спокойно, но ледяным тоном повторяет Роман, шаг за шагом прижимая его к двери. — Или я сам помогу.

— Тебе конец, понял? — шипит тот, вытирая кровь с губ. — Зря ты встал у меня на пути.

— Попробуй, — бросает Роман с такой уверенностью, что даже мне становится страшно.

Бандит всё же пятится к двери, но уходя, наклоняется ко мне так близко, что я чувствую запах железа от его крови.

— Ещё раз попадёшься — живой не уйдёшь.

И только тогда вылетает за дверь, хлопнув так, что стёкла дрогнули.

Я бросаюсь к маме, хватая её за плечи. Она тяжело дышит, всхлипывает, и я тоже не могу сдержать слёз. Мы обе дрожим, словно земля под ногами рушится, и вцепляемся друг в друга так, будто одно наше прикосновение способно защитить от всего мира.

— Всё хорошо, мам, всё уже закончилось, — шепчу, хотя сама не верю своим словам.

— Юля, выйдем, — голос Романа звучит твёрдо, без права на возражения.

Я не хочу отпускать маму, но встречаюсь с его взглядом и понимаю — спорить бесполезно. Осторожно разжимаю руки, поднимаюсь и выхожу на кухню.

Через минуту он появляется в дверях, спокойный, словно только что не разметал в клочья здоровенного мужика. Садится напротив меня.

— Ты спас меня, но я не просила… — мой голос едва слышен, но я обязана это сказать.

— Спас, — перебивает Роман. Его взгляд тяжёлый, холодный, и от него по коже бегут мурашки. — А теперь ты моя. Долги не прощаются.

Я прижимаю руки к груди, стараясь не показать, как сильно трясусь.

— Чем… я могу расплатиться?

Он усмехается, медленно поднимается со стула и подходит ближе. Широкие плечи заслоняют свет.

— У тебя нет ничего ценнее самой себя. И я беру то, что принадлежит мне по праву.

Глава 4 Юлия

Он же это несерьёзно? Так не бывает в жизни. Какое право? У нас не средневековье, чтобы распоряжаться людьми, как вещами.

— Я не продаюсь, — выдавливаю сквозь сжатое горло.

— И я не покупаю, — отвечает Роман спокойно, слишком спокойно, словно в этой беседе всё решено заранее.

В его глазах вспыхивает странное пламя, обжигающее, требовательное, и я прекрасно понимаю, о чём он сейчас думает. И хотя его близость заставляет живот болезненно и вместе с тем волнующе запульсировать, словно внутри завёлся огонь, всё происходящее кажется неправильным, чуждым.

— Тогда зачем? — выдыхаю, надеясь услышать хоть какой-то разумный ответ.

— Позже узнаешь обязательно, — в его голосе нет сомнений. — А пока проверь, всё ли хорошо с мамой. Если ей нужна помощь, отвезём сначала в больницу.

— А потом? — мне страшно услышать ответ, но я должна.

— Соберёшь вещи и поедешь ко мне.

— Но у меня учёба… и я не могу оставить маму одну, — отчаянно ищу аргументы, хоть что-то, за что можно зацепиться.

Роман прищуривается, и уголок его губ дёргается в тени усмешки.

— Я не собираюсь сажать тебя на цепь. Что ты вообразила обо мне? Что я хуже, чем тот, кто едва не убил вас обеих?

У меня нет ответа. Откровенно говоря, я вообще ничего пока не думаю, мозг отказывается работать. Я всё ещё в шоке: сначала от встречи с ним в клубе, потом от сцены дома. Пульс грохочет так, что слышу его в висках. Мне нужны хотя бы пара часов тишины, чтобы прийти в себя, но у меня их нет. Даже пяти минут нет.

Роман своей внушительной фигурой занимает слишком много пространства в нашем доме. Словно стены сузились, и воздух стал густым. Кажется, что рядом с ним я могу дышать только с его разрешения. И мысль о том, что придётся находиться с ним под одной крышей постоянно, вызывает панику.

Я что, всерьёз соглашусь на его требование? Но какие у меня варианты? Он знает, где я живу, знает, что у меня огромные проблемы, и надавить на меня ему сейчас ничего не стоит. Мама едва держится на ногах, ей нужно время, чтобы прийти в себя и восстановить нервы. А если она увидит, что и я сама на грани, сделаю только хуже.

— Роман, могу я попросить вас об одном одолжении? — слова вылетают прежде, чем я успеваю всё обдумать.

Он приподнимает бровь, явное удивление мелькает в его взгляде. Кажется, он рассчитывал, что я буду всеми силами вырываться, лишь бы избежать переезда к нему.

— Ещё об одном?

— Оно не будет вам стоить ничего, — спешу пояснить.

— Юля, — он качает головой, уголки губ дрогнули в хищной улыбке. — Всё в этой жизни чего-то стоит. Вопрос только в валюте.

От этих слов внутри пробегает неприятная дрожь, но я сглатываю и продолжаю:

— Вы же понимаете, мама сейчас на нервах… я бы не хотела беспокоить её ещё больше. Поэтому, пожалуйста, давайте скажем, что мы встречаемся? Я представлю вас как своего мужчину. Тогда мой внезапный переезд будет выглядеть… ну, совсем по-другому.

Роман на несколько секунд замирает. Его взгляд уходит в сторону, к окну, за которым в темноте виднеются редкие огоньки соседних домов. Я почти перестаю дышать, только бы не отказал…

— Хорошо, — наконец произносит он. — Сообщи матери, что уезжаешь сегодня ко мне.

— Может, дадите мне хотя бы день? — голос звучит слишком тихо, почти умоляюще.

Он резко переводит на меня взгляд. В глазах — сталь.

— Чтобы ты себя ещё больше накрутила? Нет. Едем сегодня. У тебя пять минут, чтобы проверить, как мама.

Он отодвигает стул, переворачивает его спинкой вперёд и садится верхом. Руки расслабленно ложатся на спинку, а затем он чуть отодвигает рукав, открывая циферблат явно недешёвых часов. Кончиками пальцев мерно постукивает по стеклу, словно отбивая ритм.

— Тик-так, — его голос звучит лениво, но каждая клеточка внутри сжимается от давления. — Ты ещё тут?

Я возвращаюсь к маме. Она сидит прямо на полу, прижимая руки к горлу и мелко дрожа всем телом. Лицо бледное, взгляд остекленевший. Сердце сжимается от жалости и бессилия.

— Мам, тихо, всё уже позади, — шепчу, обхватывая её за плечи и помогая подняться. Она послушно встаёт, но ноги подгибаются, и мне приходится почти тащить её к дивану.

— Сядь… вот так. Я сейчас.

На кухне я поспешно ставлю чайник, достаю из аптечки капли, которые врач прописал ещё после того что случилось с папой. Руки дрожат так, что пузырёк едва не падает на пол. Стараюсь дышать ровно, чтобы не разрыдаться сама.

Вернувшись, протягиваю ей чашку и осторожно капаю в неё успокоительное.

— Пей. Это поможет.

Она делает несколько глотков, сжимая чашку так крепко, будто та единственная опора в этом мире. Минуты тянутся мучительно медленно, но постепенно взгляд мамы проясняется. Она моргает, словно возвращаясь из далёкой тьмы.

— Юлечка… — голос срывается, она хватает меня за руку. — Кто это был? Зачем он пришёл?

— Неважно, мам, он больше не вернётся. Главное, что ты цела, слышишь? — я глажу её по ладони, не позволяя себе показать, насколько самой страшно. — Но нам нужно… кое-что изменить.

Она смотрит настороженно, и я чувствую, как внутри поднимается паника. Но выхода нет.

— Мам, я… я перееду. К Роману.

— Что? — её глаза распахиваются, в них ужас. — Нет! Юля, ты с ума сошла? Кто он вообще тебе?

Я делаю вид, что смущённо улыбаюсь, стараясь, чтобы голос звучал мягко и спокойно.

— Мам… он мой мужчина. Мы недавно вместе, просто я не говорила, чтобы не волновать тебя. А теперь так вышло, что скрывать нет смысла. Со мной он, значит, всё под контролем.

— Юля, ты не можешь… — она мотает головой, но я перебиваю её, обнимаю и прижимаю к себе, словно уговариваю маленькую девочку.

— Мамочка, всё будет хорошо. Ты же сама видела, он спас нас. С ним я в безопасности. Пожалуйста, не переживай, ладно? Это правильно.

Она смотрит на меня с болью, но я чувствую, что сопротивление уходит. В глазах остаётся лишь усталость.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не знаю… я боюсь за тебя.

— А я — за тебя, — отвечаю искренне. — Но именно так мы обе будем в безопасности.

Собравшись с духом, я поднимаюсь и выхожу в кухню.

— Рома! Иди сюда.

Он появляется в дверях, высокий, мрачный, словно заслоняет собой всё пространство.

— Мам, это Роман, — я заставляю себя улыбнуться. — Мы встречаемся.

Он кивает матери и произносит низким уверенным голосом:

— Добрый вечер. С Юлей всё будет в порядке, я обещаю.

Мама лишь молча смотрит на него, но в её взгляде ясно читается — она не верит ни ему, ни мне. При этом её глаза словно цепляются за черты его лица, она рассматривает его дольше обычного, будто пытается вспомнить, где могла его видеть раньше. На секунду мне даже кажется, что она вот-вот что-то скажет, но в итоге тяжело вздыхает и бросает эту затею, опуская взгляд.

А я сжимаю её руку, делая вид, что всё идёт так, как задумано. Хотя внутри всё кричит, что я только что заперла себя в клетке.

Я успеваю собрать только самое необходимое: документы, немного одежды, телефон с зарядкой. Как раз застёгиваю молнию, когда дверь в комнату приоткрывается, и в проёме появляется Роман.

— Нам пора, — его голос твёрдый, безапелляционный. Ни намёка на то, что он готов подождать или дать мне шанс передумать.

Глава 5 Юлия

Пообещав маме позвонить по видеосвязи и показать, как я устроилась, выхожу на улицу. Вечерний воздух прохладный. Мои вещи уже аккуратно уложены в багажник. Роман стоит рядом с машиной, и, заметив меня, без слов открывает передо мной дверь.

Я замедляю шаг, каждый метр даётся с трудом. Подсознательно оттягиваю момент, когда окончательно окажусь в его власти. В груди теплится детская надежда: может, он в последний момент улыбнётся, отмахнётся и скажет, что это всё шутка, что я могу вернуться домой, к маме, к привычной жизни. Но, конечно, ничего подобного не происходит.

Собравшись с духом, я забираюсь в машину и сажусь на соседнее с водителем кресло. Салон пахнет свежестью кожи и чем-то терпким, мужским. Когда Роман садится рядом, пространство будто сжимается, становится тесно, и я инстинктивно вжимаюсь в спинку, стараясь отдалиться хотя бы на пару сантиметров.

— Долго будешь так сидеть? — его голос низкий, спокойный, но в нём чувствуется скрытая усмешка.

Я непонимающе моргаю. Сам же усадил меня сюда, чего он ещё хочет? Он не дожидается ответа, просто тянется рукой куда-то за меня, и лишь в этот момент до меня доходит, что я не пристегнулась.

— Я и сама могу… — начинаю бормотать, но запоздало.

Он наклоняется так близко, что его плечо почти касается моего. Горячее дыхание обжигает висок, и от этого у меня перехватывает горло. Господи, он так пахнет. Даже не духами, а чем-то собственным — смесью тепла, силы и чего-то ещё неуловимого. Я вдыхаю полные лёгкие и вдруг ловлю себя на эйфории, будто это наркотик, и мне хочется ещё и ещё.

Его лицо оказывается рядом. Взгляд сам падает на губы — грубоватые, чётко очерченные, такие, что им хочется верить, даже когда он говорит самые страшные слова.

— Самой надо было раньше, — его губы двигаются медленно, и я, заворожённая, ловлю каждое движение.

Он наконец откидывается на спинку, и я почти выдыхаю с облегчением, но вопрос сам срывается с моих губ:

— Какими духами вы пользуетесь?

Роман разворачивается ко мне, и его карие глаза пронзают насквозь. Взгляд тяжёлый, цепкий, будто он читает меня по буквам. Внутри всё дрожит, кровь разгоняется по венам, щеки горят. Чёрт меня дёрнул спросить об этом. Тебе что, Юль, скучно живётся?

— Я не пользуюсь духами, — его голос обволакивает, а я понимаю: теперь он точно понял, что я его нюхала.

Я в панике мечтаю о спасении: о люке, через который можно провалиться вниз, о катапульте, выстреливающей куда угодно, подальше отсюда. Даже огромные солнцезащитные очки в пол-лица подошли бы, лишь бы спрятать то, что у меня на лице написано всё сразу.

Я резко отворачиваюсь к окну, делая вид, что ужасно увлечена видами за стеклом. Трава, фонари, редкие прохожие — всё становится бесконечно важным, лишь бы не встречаться больше с его глазами.

Всю дорогу я не решаюсь повернуться в его сторону. Сердце стучит слишком громко, ладони скользят от пота. Мне кажется, стоит лишь ещё раз взглянуть на него — и он сразу прочтёт меня, до самой глубины. А я не готова.

Интересно, как скоро мужчина может забыть неосторожную фразу девушки? Полгода? Год? Мне кажется, Роман из тех, кто не забывает вовсе.

Как только машина останавливается у высокого кованого забора, я не выдерживаю и сразу же выскакиваю наружу, только бы вдохнуть воздуха. Судя по всему, мы сейчас на восточной окраине города, в одном из тех дорогущих коттеджных посёлков, о которых я раньше могла только мечтать или смотреть картинки в интернете. Дома здесь словно сошли с рекламных буклетов: высокие фасады, аккуратные газоны, фонтаны у ворот. Это другой мир, в котором явно нет места мне.

Получается, Роман не просто обеспеченный. Он богат. Настолько, что обычная жизнь, с маршрутками, с общежитиями и с экономией на каждой копейке, кажется здесь чем-то из параллельной реальности.

И тогда во мне просыпается вопрос: зачем ему понадобилась я? Без опыта в отношениях. Без опыта в сексе. Даже готовить толком не умею. Что я могу дать мужчине, у которого есть абсолютно всё? Может, он пошлёт меня обратно, как только поймёт, насколько я бесполезна?

Роман спокойно проходит вперёд, набирает код на массивных воротах и распахивает передо мной двери.

— Проходи. Чувствуй себя как дома.

Это шутка такая? «Как дома» — в доме, где даже ступени лестницы стоят дороже всего, что у нас есть в квартире вместе взятое. Я делаю шаг внутрь, но с каждым движением чувствую себя всё более чужой. Здесь пахнет дорогим деревом, а мне хочется спрятать руки за спину, чтобы случайно не задеть что-то и не разбить.

Роман заносит мой чемодан наверх так легко, будто он пустой. Я слышу, как открывается дверь, как ставится чемодан на пол, и через минуту он снова появляется внизу. Одним движением избавляется от куртки, бросает её на спинку стула и начинает медленно закатывать рукава рубашки.

Я не могу оторвать взгляд. Хочется совершенно по-детски закрыть глаза ладонями, оставив маленькую щёлку между пальцами, чтобы всё-таки наблюдать. У него такие мускулы, словно он не человек, а скульптура, отлитая из металла. На запястье кусочек татуировки, уходящей вверх под ткань. Вязь замысловатых линий напоминает скандинавский узор, и мне вдруг хочется узнать, что скрывается дальше, под рубашкой.

— Ю-ля, — протягивает он моё имя, словно пробует его на вкус. — Мне раздеться?

Я едва не задыхаюсь. Это шутка или проверка?

— Простите… я пойду разложу вещи, — слова слетают с губ, и я хватаюсь за перила лестницы, чтобы ускользнуть наверх.

— Стой, — его голос останавливает меня.

Замираю, не смея обернуться. Пальцы намертво сжимают дерево перил.

— Ты что, мужчин раньше не видела?

— Видела, конечно, — отвечаю слишком поспешно.

Он прищуривается, и мне кажется, что он прекрасно видит мою ложь. Я-то видела мужчин… максимум на экране ноутбука. Но ему об этом лучше не знать.

— Тогда нечего падать в обморок при виде моего тела, — он делает шаг ближе, и его взгляд прожигает кожу. — Тебе ещё предстоит рассмотреть его как следует.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я едва сдерживаю стон смущения. Он нарочно это делает. Нарочно доводит меня до состояния, когда кровь стучит в висках, а внутри всё сжимается от противоречивых чувств.

— Ладно, — наконец произносит он и отходит в сторону. — Жду от тебя ужин. Продукты в холодильнике.

— Я… не умею готовить, — признаюсь тихо.

— Как же ты дожила до стольки лет?

Я пожимаю плечами.

— Ладно, — Роман смотрит на меня внимательно, словно решает, насколько можно доверить нож в мои руки. — Будем готовить вместе.

Я моргаю, не сразу понимая, шутит он или нет. Но он уже открывает холодильник, достаёт мясо, овощи и выкладывает всё на массивный дубовый стол. Двигается уверенно, словно делает это каждый день, и я понимаю: для него кухня — не чужое место.

— На, — он протягивает мне доску и нож. — Порежь лук.

Я берусь за нож неуверенно, пальцы дрожат. Нож острый, тяжёлый, и я больше думаю о том, как бы не порезаться, чем о самом луке.

— Тише, — Роман встаёт рядом, его ладонь ложится поверх моей, направляя движение. От его близости сердце сбивается с ритма. — Не дави так.

Я кусаю губу и киваю. Он отходит к плите, включает огонь. Пока я пытаюсь справиться с луком, он сам ловко шинкует перец, мясо, кидает всё на сковороду. Запах сразу начинает меняться: сначала лёгкий аромат поджарки, потом насыщенный, густой, от которого сводит живот.

— Посоли, — кивает он на сковороду, и я торопливо выполняю задание.

Он контролирует каждое моё движение, но сам ни на секунду не выпускает процесс из рук.

Через какое-то время аппетитный запах разносится по всей кухне. Я вдыхаю его и ловлю себя на том, что слюна наполняет рот.

— Подойди, — Роман поворачивается ко мне, поддевает лопаткой сочные кусочки овощей и протягивает прямо ко рту. — Попробуй.

Глава 6 Юлия

От овощей идёт густой пар, тёплыми клубами касающийся лица, поэтому я не решаюсь сразу попробовать. Осторожно дую на вилку, наблюдая, как капельки масла блестят на лопатке.

— Горячие, — виновато улыбаюсь, поднимая взгляд.

Зря это делаю. Встречаюсь с глазами Романа, и перехватывает дыхание. В них нет ничего, кроме откровенной жажды. Взгляд тяжёлый, прожигающий, такой прямой, что я чувствую себя пойманной. Наивная, я думала, его действительно интересует, вкусно ли у нас получилось.

Не знаю, какая муха меня кусает, но я решаю принять правила этой странной игры. Хочет смотреть, как я ем? Пусть. В общем-то, в этом нет ничего постыдного… если не учитывать, как он на это смотрит.

Я обхватываю губами горячий кусочек, прикусываю и осторожно стягиваю его с лопатки. На языке мгновенно взрываются вкусовые рецепторы: кислинка томатов, лёгкая горечь перца, сладость моркови, тёплая пряность чеснока и мягкая солёность. Сочетание оказывается таким неожиданным и насыщенным, что я прикрываю глаза, позволяя вкусу разлиться по нёбу.

— Боже… — вырывается тихий непроизвольный стон.

Я поспешно открываю глаза, смущённая, но уже поздно. Роман смотрит так, будто я только что призналась в самом сокровенном.

— Очень вкусно, — спешу добавить, пряча смущение за улыбкой.

— Я рад, — отвечает он низко, бархатно, и тут же резко отворачивается к плите, будто тоже понял, что момент затянулся. Но его плечи напряжены, и по сжатой линии челюсти я замечаю — он себя сдерживает.

— Что-то ещё нужно сделать? — голос мой чуть выше обычного.

— Нет, — коротко бросает он, не оборачиваясь. — Посиди пока. Минут через десять всё будет готово.

Я послушно усаживаюсь на барный стул, упираюсь ладонями в край столешницы и пытаюсь сосредоточиться на чём угодно, кроме его широкой спины.

Я стараюсь сидеть спокойно, но взгляд сам по себе скользит по нему, как будто у меня нет никакого выбора. Роман стоит у плиты, слегка наклонившись вперёд, и его рубашка натягивается на плечах и спине. Каждое движение подчёркивает рельеф мышц, не показных, а настоящих, выработанных годами тренировок и дисциплины.

Он тянется за сковородой, и ткань на его рукаве поднимается, оголяя сильное запястье, чуть выступающие жилы. Я вдруг понимаю, что смотрю на него так же внимательно, как он недавно смотрел на меня. И это осознание заставляет сердце забиться быстрее.

«Он идеальный», — мелькает мысль, и я тут же пытаюсь её отогнать. Нельзя. Неправильно. Но тело предательски реагирует само: в животе распускается горячая слабость, по коже бегут мурашки. Я невольно сжимаю колени, чтобы хоть как-то унять это напряжение, но от этого только становится хуже — внутри возникает странная пустота, требующая заполнения.

Роман поворачивается, и на миг наши взгляды встречаются. Я не успеваю опустить глаза. В них — всё: и голод, и обещание, и твёрдая уверенность, что он получит то, что хочет. И я вдруг ловлю себя на мысли, что часть меня этого боится до дрожи, а другая… жаждет, чтобы он подошёл ближе.

Он ничего не говорит, снова возвращается к готовке, а я остаюсь сидеть, тихо задыхаясь от собственных мыслей и ощущений. Кажется, воздух между нами становится гуще, тяжелее, и каждый вдох даётся с трудом.

Роман снимает сковороду с плиты и, не торопясь, раскладывает еду по тарелкам. Его движения удивительно спокойные, выверенные, почти ритуальные — будто сам процесс для него имеет особое значение. Я слежу за каждым жестом, и чем дольше наблюдаю, тем сильнее в груди расползается тревожное волнение.

Он ставит передо мной тарелку. Пальцы его едва касаются моих — лёгкое, почти случайное прикосновение, но от него по коже пробегает горячая искра. Я резко втягиваю воздух и сжимаю вилку в руке, будто это способ удержаться на месте.

Роман тянется к буфету, достаёт бутылку красного вина и два бокала. Без лишних слов откупоривает пробку, и глубокий терпкий аромат заполняет кухню. Вино переливается в бокале, как жидкий рубин. Он ставит его рядом со мной, взглядом давая понять, что отказаться невозможно.

— Пробуй, — его голос низкий, чуть хрипловатый. Он садится напротив, и пространство между нами будто сжимается.

Я киваю, беру бокал обеими руками и делаю первый осторожный глоток. Тёплая кислинка вина растекается по губам и языку, обжигает горло и оставляет после себя бархатное тепло. Вкус еды, когда я возвращаюсь к тарелке, становится ещё насыщеннее, пряности раскрываются ярче. И всё же мне трудно сосредоточиться на ужине, каждый раз, когда я поднимаю глаза, Роман уже смотрит на меня. Его взгляд притягивает, как магнит.

— Очень вкусно.

Он слегка улыбается краем губ.

— Я умею заботиться о том, кто принадлежит мне.

Я напрягаюсь, уставившись на тарелку. Это слово — «принадлежит» — слишком отзывается внутри. И всё же я решаю рискнуть:

— Роман… а как надолго я здесь? Когда смогу вернуться домой?

Он не спешит отвечать.

— Ты останешься здесь, — произносит он медленно, — пока я так захочу.

Холодно от его прямоты. Не «пока безопасно», не «пока всё не уляжется». Просто пока он хочет.

— Но… — я начинаю, но он тут же перебивает:

— Не строй иллюзий, Юля. Ты уже не живёшь по своим правилам. Теперь — по моим.

Я не нахожу слов. Вилка дрожит в руках, а он спокойно ест, будто сказал что-то совершенно обыденное. И только его глаза, темнеющие при каждом взгляде на меня, выдают истинное напряжение.

Каждое моё движение он отмечает взглядом: как я подношу кусочек ко рту, как облизываю губы после вина. Это внимание душит и одновременно заводит так, что в груди становится тесно.

— Ты смотришь так, будто я твоя добыча, — не выдерживаю.

Роман откладывает вилку, медленно наклоняется вперёд. Его локти упираются в стол, и он приближается ко мне так, что я чувствую исходящее тепло.

— Так и есть.

Я застываю. Он говорит это тихо, но с такой уверенностью, что спорить бессмысленно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рука его тянется через столешницу, пальцы обхватывают мой подбородок и чуть поворачивают лицо к себе. Его прикосновение твёрдое, властное, но не грубое. Я замираю, не зная — оттолкнуть или позволить.

— Привыкай, воробушек, — в его голосе рокочет низкий металл. — Здесь я решаю.

Он отпускает, а я уже не могу нормально дышать. Вино горит в крови, тело предательски отзывается жаром на каждое его слово.

Роман встаёт, собирает наши тарелки и уносит их в мойку. Его движения спокойные, выверенные, но от этого только сильнее ощущается контраст: будто шторм скрыт в каждой его мышце. Он возвращается и встаёт совсем близко, так что я вынуждена поднять голову, чтобы встретиться взглядом.

— Ужин окончен, Юля. Теперь — остальное, — тихо произносит он, и в этих словах нет двусмысленности.

***

Мои хорошие,

Сегодня у меня действует скидка на завершенный рассказ

"2+1. Проект на троих"

Никогда не теряйте ничего в кабинете своих боссов! Особенно своё нижнее бельё.

Теперь два невероятно горячих начальника зовут меня на выездной проект в уединённый коттедж. Только мы втроём.

Как мне сохранять самообладание, если каждый их взгляд разжигает пожар внутри, а тело сгорает от желания, которое я тщетно пытаюсь скрыть? Кажется, мои боссы смотрят так, будто уже всё поняли...

Глава 7 Роман

Уверен, что кажусь Юле злом во плоти. Это видно по всему. Она вздрагивает каждый раз, когда я оказываюсь близко, смотрит настороженно, тщательно фильтрует речь. В её глазах я читаю не только страх, но и то, как сильно её тянет ко мне.

И вроде всё это оправданно. Я далеко не ангел. Жизнь закалила меня, превратив в человека, который привык держать всё под контролем. Я жёсткий и нетерпимый к тем, кто пытается идти против моих правил. Но именно поэтому и умею защищать тех, кто оказался под моим крылом. Юля, сама того не осознавая, уже здесь. И раз уж я её туда взял, назад дороги нет.

Я не позволю прошлому её отца добраться до них с матерью. Я меньшее из зол. Пусть она этого пока не понимает.

И всё же есть то, что я не могу игнорировать. Меня тянет к этой девочке.

Я ловлю её украдкой скользящие взгляды. Сначала она думает, что я не замечаю, но я читаю её тело лучше, чем она сама. Плечи выдают напряжение, дыхание становится сбивчивым, зрачки расширяются, когда я оказываюсь слишком близко. Это не просто страх. В её реакции есть желание — робкое, смущённое, ещё неосознанное. Но оно есть.

Пусть это чистая физиология, но кто сказал, что это плохо? Женское влечение — лучший компас, и Юля уже направляет его на меня.

Я знаю, чем отличается спонтанная страсть от холодного расчёта. Временные женщины приелись — лёгкие связи, одноразовый секс, где всё быстро и без обязательств. Это как фастфуд: утоляешь голод, но через час снова пусто. А в Юле есть то, чего давно не было в моей жизни. Она — не дешёвая закуска. Она — тот самый стейк с дымком, который стоит того, чтобы ждать, чтобы наслаждаться каждой секундой.

Обижать её у меня и в мыслях нет. Сломать — легко, но зачем? Гораздо интереснее раскрыть.

Я хочу, чтобы она перестала прятать глаза, перестала вздрагивать от моего прикосновения. Чтобы её стон вырвался не случайно, а потому что она сама этого жаждет. Чтобы не я заставлял, а она просила.

Да, опыта у неё мало. Но это даже лучше. Чистый лист куда приятнее заполнять самому.

Я уверен: скоро Юля не только перестанет смущаться своих реакций, но и сама протянет руку, сделает первый шаг, попросит большего. Нужно лишь чуть подтолкнуть.

И этот момент ближе, чем она думает.

— Ужин окончен, Юля. Теперь — остальное.

Её дыхание сбивается, становится поверхностным, как у загнанного зверька. Щёки мгновенно покрываются румянцем, она кусает губы.

— Уже сегодня?.. — шепчет едва слышно, взгляд зелёных глаз мечется от моих губ к глазам, словно ищет там ответ, оправдание, отсрочку.

— Я не привык ждать, — голос звучит низко, и от этого она ещё больше краснеет.

Медленно поднимается из-за стола.

— Подойди.

Она делает неуверенный шаг, останавливается.

— Я жду.

Тишина звенит. Понимаю, что сама она так и не решится. Поэтому подхватываю на руки. Она испуганно всхлипывает, но не сопротивляется. Тело напряжено, словно камень, мышцы будто деревянные. Почти не дышит.

Но шаг за шагом ледяная сковывающая паника отступает. Юля решается закинуть руки мне на шею. Тонкие пальцы дрожат, но касаются кожи — и это прикосновение оставляет обжигающие следы. Когда её щека прижимается к моей груди, сердце срывается с привычного ритма, грохочет так, что, кажется, её ухо улавливает каждый удар.

Её запах — тонкий, едва уловимый, но от него кружится голова. Он пьянит сильнее дорогого вина. Я хочу её так, как не хотел никого прежде. Внутри рвётся наружу зверь, требующий взять её прямо сейчас, грубо, резко, без права на протест. Но я собираю волю в кулак. Мне нужно больше, чтобы ей понравилось. Чтобы она сама захотела повторить.

Я осторожно опускаю её на широкую кровать. Белоснежное покрывало под её телом кажется почти символичным — хрупкая, чистая, готовая стать моей. Я смотрю на её тонкую, изящную фигурку, и желание только растёт.

— Снимай одежду. Медленно.

Её пальцы в нерешительности замирают, дыхание сбивается ещё сильнее. Она поднимает на меня взгляд — полный и страха, и смущения, и неосознанного влечения. И это лучшее предвкушение.

Вена на её шее бешено пульсирует, выдавая и страх, и возбуждение.

— Юля, тебе понравится. Доверься.

Она ловит мой взгляд всего на секунду, а затем дрожащими пальцами тянется к низу футболки. Медленно стягивает её через голову, и я вижу каждый миллиметр открывающейся нежной кожи. Белоснежный бюстгальтер, простой и скромный, подчёркивает её невинность так, что у меня перехватывает дыхание.

Она колеблется, но всё же расстёгивает молнию джинсов, стягивает их и бросает на пол. Я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться прямо сейчас — мой ствол уже рвёт молнию, истекая каплями влаги. В этой девочке будет рай, настоящий, первозданный.

Под моим взглядом она спешно прикрывается руками, крест-накрест.

— Тебе нечего стесняться, воробушек, — твёрдо произношу, убирая её руки в сторону.

Сдвигаю бретельку в сторону, затем другую, и чашечки плавно сползают вниз, обнажая грудь идеальной формы. Капельки с острыми вершинами будто зовут меня, дразнят. Нежные, тёмно-розовые, они туго собираются от моего прикосновения. Я накрываю их большими пальцами, и Юля тихо вздыхает, её тело покрывается мурашками.

— Смотри на меня, — командую, и голос не допускает возражений.

Она поднимает глаза, и в этот миг между нами будто проскакивает электрический разряд. Чистая, жгучая энергия, от которой я сам едва держу себя в руках. Эта девочка — бриллиант, нетронутый, редкий. Мне чертовски повезло забрать её, пока никто другой не коснулся.

Провожу пальцами по кругу, наблюдая, как она непроизвольно прикрывает глаза.

— Не закрывай.

Она резко вздёргивает подбородок, глядит на меня с вызовом, и это только разжигает мою жажду.

Я наклоняюсь, беру вершинку в рот, играю с ней языком, одновременно лаская соседнюю. Она потрясающе пахнет — чистой кожей, тёплой и живой, без искусственных запахов. От этого я сам низко стону, прикрывая глаза на мгновение, словно подросток, впервые вкусивший запретный плод.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Спустя несколько минут её тело дрожит подо мной, она издаёт жалобный, задушенный стон — борется с собой, с желанием, которое уже невозможно остановить.

Меня пронзает молния. Я отрываюсь от её идеальных горошин и накрываю её рот жадным, хищным поцелуем. Всё — тормоза сорваны.

Глава Юлия

Во мне будто вулкан проснулся, он выбрасывает лаву ощущений, с которыми я не в силах справиться. Я задыхаюсь от этой смеси удовольствия и стыда. Как я могу позволять себе быть такой слабой рядом с мужчиной, которого знаю едва ли несколько часов? И всё же его поцелуи, его прикосновения делают со мной что-то, от чего я не в состоянии закрыться.

Между бёдер горит, там так влажно, что я боюсь, он сейчас почувствует запах моего желания. Я отчаянно сжимаю ноги вместе, будто это поможет спрятать правду. Сердце бьётся где-то в горле.

Язык Романа властно раздвигает мои губы, и я плыву в этом поцелуе, теряясь, забывая, как дышать. Он уверенно ведёт, а я лишь следую за ним, как будто это самое естественное в мире.

И вдруг он останавливается. Нависает надо мной, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от моей головы. Его глаза тёмные, горящие, и в них что-то новое.

— Давай поменяемся ролями, Юля, — звучит низко, как рокот.

Я не понимаю. Что значит поменяться? Взглядом задаю немой вопрос, и он улыбается уголком губ. Потом встаёт, устраивается на спине посередине кровати и похлопывает ладонью по простыне рядом.

— Теперь ты будешь сверху.

Меня обдаёт жаром. Что он хочет, чтобы я сделала? Я ведь… я ведь совсем ничего не умею. Стыдно признаться, но он первый мужчина, к которому я так прикоснулась.

— Не стесняйся, воробушек, — его голос тянет меня, как магнит. — Делай всё, что посчитаешь нужным.

— А если я сделаю что-то не так? — вырывается у меня, и я кусаю губу.

— Я направлю, — в его тоне нет ни сомнения, ни осуждения. Только уверенность.

Грудь тяжело вздымается, я решаюсь — завожу руки за спину, расстёгиваю бюстгальтер. Тонкие лямки сползают с плеч, и я остаюсь в одних трусиках, чувствуя, как его взгляд буквально обжигает.

— Помоги мне снять джинсы, — его голос хриплый.

Я подползаю к нему ближе, пальцы дрожат, когда я хватаюсь за пряжку ремня. Она будто сопротивляется, а я сама словно каменею от того, что он наблюдает за каждым моим движением.

— Давай я сам, — легко размыкает ремень и пуговицу, словно ничего проще в мире нет.

Мне остаётся только взяться за молнию. Медленно тяну её вниз, боясь даже вдохнуть. Ткань шуршит, джинсы соскальзывают по его бёдрам, и я осторожно стягиваю их вниз.

И тут взгляд сам собой поднимается выше. Тёмные боксёры натянуто обрисовывают его член, огромный, нереально большой. Горячая волна стыда и страха накрывает меня. Как такое вообще может уместиться во мне? Это же невозможно. Я чувствую, что должна сказать, предупредить его, что я девственница, иначе…

Но слова застревают в горле, когда он спокойно, почти лениво произносит:

— Ну же, Юля, он не кусается. Положи руку сверху.

Я тянусь рукой и касаюсь его через ткань боксёров. Пальцы ложатся вдоль твёрдого ствола, и в тот же миг он дёргается, будто от моего прикосновения прошёл ток. У меня сердце выскакивает в горло. Это… он так реагирует на меня?

Смелости хватает только сжать его чуть сильнее, затем провести рукой вверх и вниз. Движения нерешительные, но даже от них дыхание Романа становится чаще, тяжелее. Я замечаю, что его руки сжаты в кулаки по обе стороны от тела,— он будто едва держит себя в руках.

И в голову тут же приходит мысль: а что, если он заставит меня снять боксёры и взять его в рот? От одной только картины внутри всё вспыхивает пожаром. Я краснею так сильно, что щеки будто горят огнём, а внизу пульсация становится мучительной. Кажется, трусики уже пропитаны насквозь.

Собравшись с духом, я перемещаюсь, усаживаясь прямо на его бёдра. Горячая сердцевинка прижимается к его возбуждённому члену сквозь ткань, и он ощущается теперь ещё более внушительным, пульсирующим и невыносимо твёрдым. От этого контакта внутри меня всё сжимается и ноет.

Я решаю использовать этот момент и начинаю изучать его тело. Ладони ложатся на его торс, и я замираю, поражённая — мышцы словно высечены из камня, каждую могу пересчитать пальцами. Провожу руками медленно вверх, ощущая подушечки кубиков, упругость груди, ширину плеч. Всё в нём кричит о силе.

Меня бросает в дрожь, кончики пальцев покалывают, как будто я трогаю не просто тело, а что-то запретное и бесконечно манящее. Хочется исследовать каждый миллиметр этой мускулистой поверхности, запомнить её, прижаться.

Роман не мешает, только смотрит на меня своими тёмными глазами. Его взгляд такой тяжёлый, что дышать трудно. Он не подгоняет, не хватает меня, хотя я чувствую — ему это стоит огромных усилий.

Меня тянет к его лицу. Я дотрагиваюсь до губ кончиками пальцев — мягкие, упругие. Внутри у меня такой вихрь, что я уже не знаю, как это вынести. Инстинктивно начинаю покачиваться бёдрами, и от трения о его твёрдость во мне взрывается сладкое электричество. С губ вырывается жалобный стон, я поспешно прикусываю губу, но звук уже прозвучал.

— Прости… — шепчу виновато и украдкой смотрю на него снизу вверх.

Роман напрягается, в глазах вспыхивает дикая искра. В следующий миг он, словно потеряв терпение, роняет меня на себя и захватывает рот поцелуем. Жадным, требовательным, таким, что я перестаю что-либо соображать. Его язык властно вторгается внутрь, подчёркивая — теперь он полностью управляет ситуацией.

Я дрожу всем телом, понимая, что дальше он захочет большего, и ужас в перемешку с желанием захлёстывают меня. Силы сопротивляться нет. И всё же на последней крупице воли я шепчу, почти умоляю:

— Пожалуйста… может, не надо?..

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9 Роман

Такая нежная, неискушённая девочка — редкость в наше время. Слишком чистая для этого мира, слишком неподготовленная к тому, что в нём творится. И именно поэтому — драгоценность. Та, которая подходит мне идеально на физическом уровне и при этом совпадает буквально во всём — бриллиант, один на миллион.

Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что мы не пара. Она слишком молода, с наивным взглядом, в котором ещё слишком много доверчивости и иллюзий. А я слишком циничен, слишком давно привык жить в режиме выживания, резать правду без сантиментов и брать то, что считаю своим. Мы не можем дать друг другу того, что нужно в отношениях. Но сейчас, в этот момент, я не могу отказаться от неё. Именно потому что инстинкты кричат: она — моё.

То, как она течёт от одного моего прикосновения, чувствуется даже сквозь тонкие слои одежды. Каждый её вздох отдаётся мне в паху, её запах, терпкий, пряный кружит голову сильнее, чем любой алкоголь. Я едва держу себя в руках, чтобы не вжаться в неё сильнее, не впиться жёстко в её бедра. Приходится сдерживать хватку, чтобы на нежной коже не осталось моих отметин.

— Пожалуйста… может, не надо?.. — её голос дрожит, но это не отказ, а скорее отчаянная попытка убедить саму себя, что ещё можно отступить.

— Расслабься, — отвечаю я низко, и в моём тоне нет ни тени сомнения.

Принуждение в сексе — не моё. Но я умею считывать женщин лучше, чем они сами понимают себя. И сейчас я вижу: она хочет, даже если язык ещё сопротивляется. Тело же выдаёт всё без остатка — пульс, дрожь пальцев, то, как бедра сами ищут моё тепло.

Тонкие руки вдруг тянутся ко мне, обвивают шею, прижимают ближе. Её коготки едва ощутимо впиваются в предплечья, и это похоже больше на мольбу, чем на протест.

— Роман… Рома… — шепчет она, и моё имя звучит так, будто она впервые пробует его на вкус.

Я замираю на секунду, потому что в её голосе столько искренности, что внутри у меня всё переворачивается. Если она будет звать меня так всегда, я готов сойти с ума.

— Вы у меня первый, — выпаливает она вдруг и тут же стыдливо опускает глаза, будто сказала что-то непозволительное.

Мир вокруг стирается, остаётся только она. Её признание обрушивается на меня тяжёлым грузом, заставляя сердце пропустить удар. И в то же время поднимает волну неистовства: такая девочка досталась мне, и я не позволю никому другому коснуться её после.

Джекпот, Комиссаров. Я не фанат девственниц — с ними обычно слишком много суеты, нервов и пафоса. Каждая придаёт первому сексу космическое значение, будто от этого зависит вся её дальнейшая жизнь. Плюс страх боли, крови — всё это стандартный набор.

Но правда в том, что боль — не обязательный спутник. И я знаю, что моя девочка сейчас настолько готова, что не почувствует ничего, кроме удовольствия. Даже если бы я захотел иначе — а желания причинить ей боль у меня, разумеется, нет.

— Больно не будет, Юль. Поверь мне.

— Ага… разве что ты знаешь какие-то секретные техники, как впихнуть… — тараторит она, запинаясь, и вдруг, не замечая, переходит на

«ты»

. От страха сбросила все маски.

Я усмехаюсь уголком губ.

— Знаю.

Мои пальцы скользят к ластовице. Ласкаю так мягко, что она сперва замирает, а потом голова отключается, и тело само начинает подаваться навстречу, издавая тихие, сдавленные стоны.

Только тогда я стягиваю трусики. Теперь нет ничего, что скрывало бы её от меня. Возвращаюсь к её влажным, припухшим губкам — горячим, пульсирующим, зовущим.

— Ах… — вырывается у неё, и этот звук словно запускает меня на новую орбиту.

Кожа к коже — это совсем другое. Теперь и она знает разницу.

Моё собственное нетерпение на пределе. Если я не продолжу, то рискую потерять контроль, а я дал обещание — без боли. Обещания я привык выполнять.

Сдвигаю ткань боксёров вниз. Мой напряжённый ствол рвётся наружу, пульсируя от накопившегося желания. Беру его рукой и веду к её сердцевине. Смазываю её соками, скользя вверх и нарочно задевая крохотный, но такой чувствительный бугорок. Стоны становятся громче, прерывистее.

Погружаюсь медленно. Чуть, ещё чуть. Она тугая, горячая — рай подо мной. Хребет ломит от желания двинуться резко, вбиться глубоко, но я держусь. Это первый раз, он должен быть другим.

Я почти святой. Двигаюсь осторожно, наблюдая из-под прикрытых ресниц каждую её реакцию. Сначала она напряглась, приготовившись к боли. Но боль не пришла. Зато удовольствие стало сильнее, плотнее, глубже. Юля удивлённо выдохнула и, наконец, расслабилась.

И в этот момент я совершаю толчок. Сильный. В самый центр.

Она раскрывает рот, выгибается дугой, прижимается ко мне всем телом.

— Больно? — спрашиваю хрипло.

— Н-нет… непривычно. Так туго…

— Тихо, сейчас… — шепчу ей в волосы.

Я начинаю двигаться медленно, почти незаметно. Слышу её дыхание, чувствую, как мышцы постепенно поддаются. Влаги становится так много, что она стекает по её бёдрам, делая движения всё легче.

Шлепки становятся громче, когда я вхожу до конца. Она задыхаясь стонет, губы прикушены, глаза закатываются, и её тело отвечает мне уже без сопротивления.

Я меняю угол — и её стон превращается во вскрик. Я попал в нужное место. Каждый толчок туда сводит её с ума, ломает остатки её контроля.

Я едва держусь. Плечи горят, по спине стекает пот. Внутри сжимается пружина, готовая взорваться.

И когда она резко вскрикивает и сжимает меня так, что я теряю контроль — я кончаю глубоко, мощно, полностью отдаваясь ей.

Сваливаюсь на кровать, тяжело дыша, прижимая её к себе.

— Рома… ты кончил внутрь, — её голос тихий, полусонный, чуть возмущённый, но без настоящего протеста.

Мне слишком хорошо, чтобы отвечать. Я улыбаюсь краем губ и закрываю глаза. Завтра решим.

Утром проблема застаёт меня в постели. На миг хочется остаться и посмотреть, как Юля спит: волосы разбросаны по подушке, грудь ровно поднимается и опускается в медленном ритме. Но мысли про нас — и про внезапно свалившуюся на меня проблему — не дают ни минуты покоя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я быстро одеваюсь, стараясь не шуметь. На прикроватной тумбочке беру ручку и жирным, ровным почерком пишу записку:

“Юля, чувствуй себя как дома. Бери всё, что нужно. Я скоро вернусь. — Р.”

Скользя по квартире, кидаю записку на стол, целую её в макушку и, не дожидаясь пробуждения, выхожу.

В машине мотор урчит, мысли крутятся, как шестерёнки. На телефон поступает звонок.

— Роман Андреевич, проверка уже тут. Им срочно нужно всё закрыть, они не хотят ждать.

— Где вы? — коротко спрашиваю, пальцы крепче вжимают руль.

— На входе уже стоят, люди в форме… говорят, что с проверкой из вышестоящих органов.

— Слушай меня внимательно, — голос мой принимает спокойный, но опасный тон. — Я еду. Ничего не решаем без меня. Никому ног не давать заходить до моего приезда. Понял?

— Да, понял. Но они уже на пороге.

— Мне плевать, как ты это сделаешь, Олег, но пока я не приехал, их ноги не должно быть внутри.

Глава 10 Юлия

Просыпаюсь в постели одна. Простыня ещё хранит его тепло и запах, немного терпкий, мужской. Не то чтобы я ожидала какой-то романтики от Романа, но в глубине души надеялась увидеть его утром хотя бы мельком. Это ведь первое моё утро в его доме. Всё вокруг чужое, непривычное.

Но мечтать некогда, организм настойчиво напоминает о самом земном. Я тут ничего не знаю, даже банально где ближайший туалет. А мне туда надо, вот прям очень.

Беру с кресла халат, накидываю его на голое тело и выскальзываю в коридор. Широкий, с ковровой дорожкой и картинами в массивных рамах.

Иду босиком, пританцовываю на месте, открываю каждую попавшуюся дверь, молясь, чтобы не ошибиться. Одна — спальня, другая — какой-то кабинет с полками книг, следующая — гардеробная, где вещей больше, чем у меня и мамы вместе взятых. Катастрофа всё ближе, а туалета нет.

Наконец, распахиваю очередную дверь без каких-либо опознавательных знаков и чуть не охаю от облегчения. Успела.

Пока делаю свои дела, начинаю оглядываться по сторонам. Моих знаний хватает лишь на то, чтобы сделать однозначный вывод: здесь всё очень дорогое. Холодный блеск плитки, сверкающая фурнитура, мраморная столешница — всё намекает на то, что хозяин этого дома живёт в другом измерении. Настолько, что это уровень даже не среднего класса, а самого что ни на есть высшего. Я подобное вижу впервые в жизни.

Папа всегда говорил, что самое ценное — это честь. Был слишком честным, гордился тем, что за всю жизнь ни разу не брал взятку. Это, конечно, сказывалось на нашем уровне жизни. Нет, я не мечтала об огромном доме, золотых унитазах и прочей чепухе. У нас было всё необходимое. Но сейчас, сидя в этой ванной, я не могу удержаться от того, чтобы с раскрытым ртом рассматривать то, как живут другие люди — те, для которых деньги вообще не проблема.

А потом замечаю её. Джакузи. Не просто большая, а огромная, как мини-бассейн. В ней вполне могут поместиться минимум четыре человека, и то без толчеи. Форсунок столько, что я теряюсь в их количестве. Стоит включить — и тебя со всех сторон обдаст теплом, пузырьками, струями, будто кто-то одновременно делает массаж целому телу. Я уже мечтаю её опробовать. Представляю, как горячая вода окутывает кожу, снимает усталость, а меня мягко подбрасывает в потоке пузырьков. Когда ещё смогу рассчитывать на такое удовольствие? Кто знает, когда Роман даст мне пинка под зад?

Мою руки, поправляю халат и тихо выскальзываю в коридор. Следующая цель — кухня. Желудок напоминает о себе громким урчанием.

Ой! Надо же маме позвонить, сообщить, что со мной всё в порядке. Бегу обратно в комнату, шарю по тумбочке в поисках телефона. На экране десять процентов заряда. Набираю номер, стараюсь звучать бодро.

— Мам, со мной всё хорошо, не волнуйся. Ты как?

— Да что со мной будет, в порядке я, — отвечает она коротко, но в интонации слышится усталое напряжение. — Твой мужчина… кхм… как он к тебе относится?

Я слышу в её словах то же, что и в себе: попытку не показывать страх и нежелание лишний раз тревожить. Интересно, а он правда может устроить, чтобы её осмотрел врач, как обещал? Меня бы это успокоило.

— Роман… Рома — хороший. Сейчас уехал на работу, — говорю я, подбирая универсальную формулировку, которой смогу прикрыть любые вопросы.

— А где он работает?

Чёрт. Что я о нём знаю? Встретила в клубе — и всё. Работает ли он там? Владелец клуба? Скорее всего не рядовой сотрудник. Но врать прямо не хочется, и я просто говорю самое неопределённое:

— У него свой бизнес, — и это звучит правдоподобно, потому что я правда не знаю подробностей.

— Мне кажется, я его где-то видела. Только вспомнить не могу…

— Ладно, мам, я побегу, на связи если что, — торопливо завершаю разговор.

После звонка в голове появляется мысль: надо узнать о нём больше. Кто он такой? Фамилия — это уже отправная точка. Знание — значит преимущество. И ещё — мне нужно понять, с кем я живу.

Выходит, тут есть охрана — это уже хорошо. Значит, можно попытаться выведать хоть что-то у людей у ворот. Быстро переодеваюсь во вчерашнее, и смело выхожу из дома.

Территория вокруг дома приличная: аккуратно подстриженный газон, гравийная дорожка, высокая кованая калитка. У ворот стоит маленький домик — сторожка. Именно туда мне и надо. Подхожу, осматриваюсь: окно в сторожке приоткрыто, но внутри темно. Дёргаю за ручку — заперто. На секунду колеблюсь, потом стучу кулаком в дверь: сначала тихо, потом громче, чтобы на меня обратили внимание.

Слева вдалеке слышится лай собаки, где-то — шум машин на дороге, но на территории тишина. Наконец в двери слышен скрежет — кто-то сдвигает задвижку и приоткрывает щель. Голос, будто со сна:

— Кто там?

Я собираюсь с храбростью и говорю уверенно, но тихо:

— Это я, Юля. Я живу в доме у Романа. Можно с вами поговорить?

Щель становится чуть шире, и я различаю суровое, но не враждебное лицо мужчины лет сорока: щетина, морщины у глаз, взгляд утомлённо-настороженный. Он оценивающе смотрит на меня, затем ещё раз поглядывает в сторону дома.

— Подожди минуту, — слышу, как он отходит, и дверь с глухим отрывистым звуком приоткрывается шире. — Сейчас выйду.

— Юлия? Что вы хотели? — охранник выглядывает наружу и окидывает меня взглядом сверху донизу. Подтянутый, уверенный, в движениях нет лишнего.

Я почти сразу замечаю — за поясом у него кобура. Ого. Значит, оружие при нём реально есть. Сердце делает скачок: если вздумаю сбежать, всё придётся продумать до мелочей. Просто рвануть к воротам не вариант.

— Эээ… тут такое дело, — начинаю неуверенно. — А как вас, кстати, зовут?

— Илья, — коротко отвечает он, прищурившись.

— Так вот, Илья… думаю, вы в курсе, что я тут новенькая, и… мне немного не хватает информации. Вы же поможете?

Он чуть меняется в лице.

— Помогу. Что-то ищете?

— Ага. Какая у Романа фамилия? — спрашиваю, будто между делом.

Он щурится ещё сильнее, будто пытается понять, не подстава ли это. Я понимаю, как со стороны звучит: живу у человека и даже фамилии не знаю. Но ведь это правда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Комиссаров, — отвечает наконец, после паузы. — Надеюсь, Роман Андреевич не будет против, что я сказал.

— На этот счёт не переживайте. Если что, я возьму всю вину на себя, — пытаюсь улыбнуться

— Хм. Не стоит, — отрезает он, но в голосе слышится не грубость, а скорее осторожное предупреждение: меньше болтай, девочка.

Я решаю рискнуть ещё немного:

— Раз уж мы с вами поладили, можно спрошу кое-что ещё?

— Спрашивай, — кивает он, опираясь плечом о косяк.

— У Романа Андреевича есть девушка, жена?

— Нет, — отвечает Илья, даже не задумываясь. — Официально он не состоит в отношениях.

Я выдыхаю чуть громче, чем следовало бы. Это же хорошо. Значит, я не любовница, не вмешиваюсь в чужую жизнь. Какая-то странная радость распирает грудь.

— Спасибо вам, Илья, — благодарно киваю.

Разворачиваюсь и иду обратно в дом. Теперь у меня есть фамилия. Уже немало. В гостиной нахожу зарядку для телефона, подключаю его к розетке и прямо там, на полу, вбиваю в поисковую строку: «Комиссаров Роман».

Пальцы дрожат. Сейчас я увижу, кто он на самом деле.

Глава 11 Юлия

Открываю первую же ссылку, и сразу попадаю на какой-то желтушный сайт, где в красках мусолят подробности личной жизни Романа. Фотографии, сплетни, скандальные заголовки. Я скептически морщусь, но начинаю читать.

Так и узнаю, что он был женат. Давно. Его жена погибла во время похищения. Оказывается, это была та самая операция, которую он вёл, работая в отделе по борьбе с организованной преступностью. Но всё пошло не по плану, и цена оказалась слишком высокой. После этого он ушёл из органов и начал свой бизнес. Вот оно что. Вот почему мой отец и он могли знать друг друга.

Я невольно задерживаю дыхание. Потеря жены, да ещё такая — это наверняка сломало его навсегда. Возможно, именно поэтому он такой жёсткий, хмурый, будто весь мир должен ему.

Чем дальше читаю, тем больше нахожу информации о его личной жизни. Женщин у него было немало, но, если верить сайту, серьёзных отношений так и не сложилось. Все короткие романы, интрижки. Его спутниц фотографировали на вечеринках, курортах, в ресторанах. Сайт приводит даже целую галерею, около десятка разных женщин.

И я не могу оторваться от разглядывания их всех. У всех у них одна общая черта: они ухоженные, яркие, дорогие. С идеально уложенными волосами, в брендовых платьях, на шпильках. Они выглядят так, будто принадлежат его миру. И ни одна из них и близко не похожа на меня.

Простой свитер, джинсы, минимум косметики. Девушка из обычной семьи, у которой больше забот, чем возможностей. Зачем ему я? Лишняя головная боль. Я — дворняжка, которую подобрали на улице, когда вокруг хватает породистых сук.

В горле застревает ком. Я изо всех сил пытаюсь отогнать глупые мысли, но чувство неполноценности гложет изнутри. Конечно, хочется верить в сказку про Золушку, которая встретила принца, и её жизнь круто изменилась. Но я слишком хорошо знаю: в реальной жизни всё работает иначе. Если он рядом, значит, у него есть свои мотивы. И мне их никто не озвучит.

Вывод очевиден: нельзя обольщаться. Тем более нельзя влюбляться. Ни-ни.

И ещё одно. Я будущий юрист. Хочу стать адвокатом, помогать людям, работать на стороне закона. А если его бизнес действительно связан с серыми схемами? Всё, что я сейчас прочитала, указывает именно на это: расследования по уклонению от налогов, истории о том, что он скупал мелкие фирмы, чтобы перепродать дороже. Это конфликт интересов в чистом виде. Когда-нибудь мы можем оказаться по разные стороны баррикад.

Хорошо, что я узнала всё это сейчас. Не будет лишних иллюзий.

Когда дверь наконец открылась, и он вошёл, я уже успела приготовить максимально простой ужин — отбивные и гречку. Поставила на стол, поела сама, потому что кто знает, во сколько он вернётся?

Теперь сижу за книгами, делаю вид, что погружена в конспекты, но то и дело поглядываю на часы. Слишком уж сильно тянет внутренне ждать его, даже когда разум шепчет: не стоит.

— Воробушек, не скучала? — Роман садится напротив.

— Нет, — отвечаю, стараясь звучать буднично. — Я нашла себе занятие.

Он хмыкает.

— Просидела весь день тут?

— Осмотрелась немного, приготовила ужин, а потом готовилась к парам. — Говорю честно, хотя в груди всё ещё тянет: всё-таки я обошла дом, заглянула в джакузи и немного потерялась в роскоши. — Будете есть?

— Юль, давай на «ты». После того, что было, как-то странно «выкать» мне, тебе не кажется?

Сама не ожидала, что смущусь, но его открытый взгляд действует словно прожектор.

— Мне непривычно, — признаюсь, опуская глаза. — Я попробую. Так будешь ужинать?

— Нет, я уже перекусил, — коротко. — Но я всё ещё голоден.

Голос у него становится чуть ниже, и в нём слышится намёк, поэтому щиплет между бёдер так, что я непроизвольно сжимаю ноги. Горячий взгляд недвусмысленно говорит о том, какой именно голод его преследует.

Пытаюсь сменить тему, смягчить напряжение.

— Может, сегодня просто поговорим? Или дашь мне пару уроков по самообороне?

Он поднимает бровь, в уголках губ играет лукавая улыбка.

— Откуда ты знаешь, что я могу тебе их дать? — спрашивает он, но в голосе нет удивления — скорее интерес.

— Разве ты не работал с папой? — заикаюсь, и в моём вопросе слышится не только любопытство, но и попытка найти причину, объяснение всему происходящему.

— А Пётр тебя не учил? — спрашивает он подозрительно, словно подловив меня на чем-то.

— Учил, — честно говорю я, — но я мало что умею.

Роман какое-то время молча рассматривает меня, а потом решительно поднимается.

— Ладно, воробушек. Раз хочешь — устроим экспресс-занятие прямо сейчас.

Он протягивает мне руку, и я автоматически кладу свою ладонь в его. Теплая, сильная, как будто не даёт мне выбора. Роман легко тянет меня за собой в центр комнаты, и я оказываюсь перед ним, растерянная и немного взволнованная.

— Первое, — его голос звучит близко, — ты должна понимать, что нападающий почти всегда крупнее и сильнее. Но сила — не главное.

Он становится за спиной и берёт меня за запястья, плавно заводит руки вверх. Движения уверенные, но не грубые, от них у меня по коже бегут мурашки. Его грудь касается моих лопаток, дыхание ощутимо щекочет ухо.

— Если тебя схватили вот так, — его пальцы крепко фиксируют мои, — не нужно тянуться силой. Нужно выкрутиться. Вот так… — он ведёт мою руку вниз и в сторону, мягко, но настойчиво направляя, пока я не понимаю механику.

От его близости у меня пересыхает во рту. Стараюсь сосредоточиться на движении, но чувствую каждое его касание — на запястьях, плечах, талии.

— Ещё раз, — шепчет он прямо возле уха. Его голос вибрирует внутри меня.

Я повторяю, он снова поправляет, а его ладонь задерживается чуть дольше, чем нужно. Прикасается к бедру, к линии талии, поправляя стойку. Сердце начинает стучать быстрее, и я уже не понимаю — это урок или игра.

— Расслабь плечи, воробушек, — его ладонь ложится мне на шею, пальцы легко массируют кожу у ключицы. Я едва дышу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пытаюсь отшутиться:

— С таким тренером я точно забуду, что нужно делать.

Он тихо смеётся и резко разворачивает меня к себе.

— Не забудешь. Твоё тело уже запоминает, — шепчет, прижимая меня ближе.

Мы стоим почти вплотную. Я смотрю на него снизу вверх, и в его взгляде нет и намёка на игру, только концентрированное желание. Его пальцы скользят вдоль моего подбородка, поднимают его, заставляя встретиться глазами.

— А ещё, — произносит он тихо, — нужно уметь использовать момент, когда противник близко.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, его губы накрывают мои. Поцелуй властный, требовательный, как и он сам. Его рука крепко удерживает меня за затылок, вторая ложится на поясницу, прижимая к себе.

Я теряю остатки контроля и отвечаю, чувствуя, как напряжение всего дня растворяется в этой близости.

Глава 12 Юлия

Роман прижимает меня к стене, и я теряю дар речи. Его ладони горячие, сильные, держат меня так, что у меня подкашиваются колени. Я вся дрожу, дыхание сбивается, сердце колотится, как сумасшедшее.

— Ты понимаешь, что провоцируешь меня, воробушек? — его голос низкий, хриплый, и от этих слов меня бросает в дрожь.

Я хочу что-то ответить, но он вдруг накрывает мои губы поцелуем. Горячим, требовательным, жадным. Я задыхаюсь, цепляюсь за его плечи, будто мне нужно за что-то держаться, иначе я просто утону в этих ощущениях.

Его тело прижимается к моему, и я ясно чувствую, насколько он твёрдый. Внизу всё пульсирует, трусики становятся влажными, и мне так стыдно, что я не могу скрыть свою реакцию. Я всхлипываю, но ноги сами обвиваются вокруг его бёдер.

— Скажи, что ты этого хочешь, — шепчет он, прикусывая мою губу.

— Я… хочу, — выдыхаю я, сгорая от смущения.

Он подхватывает меня на руки и несёт в кровать. Я пытаюсь прикрыться руками, когда он стягивает с меня одежду и бельё, но Роман убирает их и прижимает к матрасу. Его взгляд такой жадный, что я не могу пошевелиться.

— Ты красивая. Не прячься, — говорит он и накрывает губами мою грудь.

Я выгибаюсь дугой, зажимая губы, но стоны всё равно прорываются. Его поцелуи опускаются ниже, и когда он касается языком там, где мне горячо и влажно, я теряю контроль.

— Ах… Рома… — вырывается у меня.

Я пытаюсь прикрыть рот рукой, но он убирает её.

— Хочу слышать тебя, — приказывает он, и его язык дразнит меня всё сильнее.

Я больше не могу сдерживаться. Волна наслаждения накрывает меня, ноги дрожат, и я кончаю, громко вскрикнув.

Он приподнимается, смотрит на меня с хищной усмешкой.

— Теперь ты готова.

Я смотрю, когда он стягивает боксёры. Его размер пугает, хоть я и понимаю, что у нас всё уже было. Роман целует меня, входя медленно.

Я вскрикиваю и вцепляюсь в его плечи, чувствую тугое ощущение наполненности. Мне страшно и приятно одновременно. Он двигается осторожно, давая мне привыкнуть, и я постепенно расслабляюсь.

А потом он делает толчок чуть глубже, и я теряю голову. Мои стоны становятся громче, я уже не думаю о том, что стыдно. Всё тело отвечает на его движения, выгибается, просит большего.

— Роман… Рома… — шепчу я, дрожа от наслаждения.

Он ускоряется, и я чувствую, как внутри снова всё сжимается, будто пружина. Я не выдерживаю и кончаю во второй раз, громко вскрикнув. Его толчки становятся жёстче, и в тот же миг он сам вздрагивает и зарывается лицом в мою шею, сдавленно выдыхая.

Мы падаем вместе, тяжело дыша. Я чувствую, как его руки обнимают меня, гладят по волосам.

— Моя девочка, воробушек, — шепчет он.

Я закрываю глаза и улыбаюсь, чувствуя себя в безопасности.

Прислушиваюсь к его дыханию, ровному, глубокому. Оно отзывается в моей груди вибрацией, будто я сама становлюсь частью его спокойствия. Его рука всё ещё лежит на моей талии, тяжёлая и уверенная, и от этого прикосновения меня накрывает странное чувство защищённости. Осторожно провожу пальцами по его торсу, чувствуя, как под ними перекатываются напряжённые мышцы.

— Роман, — шепчу, не сразу решаясь продолжить.

Он открывает глаза и поворачивает голову ко мне. В полумраке комнаты его взгляд кажется ещё более цепким.

— Я переживаю за маму. Что, если кто-то вернётся за тем, что искали?

Его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее — не больно, скорее, чтобы успокоить.

— На этот счёт можешь не переживать, — отвечает спокойно, с той уверенной интонацией, которая всегда обезоруживает. — Я оставил там охрану.

— Спасибо, — шепчу, и слова получаются такие искренние, что в горле встаёт ком. Даже и подумать не могла, что он по своей инициативе сделает что-то для мамы.

— Тогда могу я попросить тебя ещё кое о чём?

— Давай, — он слегка поворачивается ко мне всем корпусом, и я оказываюсь почти в кольце его рук.

— Мама ни за что не признается, что чувствует себя плохо. По её голосу я поняла, что её всё же что-то беспокоит. Могу я с ней сходить ко врачу?

Он смотрит на меня какое-то время молча, будто взвешивая, а потом кивает.

— Да, я вас отвезу или Илья. Когда ты хочешь?

— Завтра.

— Без проблем.

Я устраиваюсь на его плече удобнее, щекой касаюсь тёплой кожи шеи и ощущаю его запах — смесь табака, древесных нот и чего-то собственного, такого мужского, надёжного. Сердце почему-то бьётся быстрее.

— Расскажи что-нибудь о себе, — прошу тихо. — Я тебя совершенно не знаю.

Он напрягается, и это сразу чувствуется: его тело под моей ладонью становится каменным. Я уже жалею, что завела разговор. Сейчас он закроется, я потеряю этот тонкий контакт, что только-только появился.

— Что ты хочешь узнать?

— Ты же знал папу? Расскажи, как вы познакомились.

Он медленно выдыхает и, кажется, немного расслабляется. Его пальцы лениво скользят по моей спине, будто сам он и не замечает этого движения, а я едва не мурлычу от каждого касания.

— Всё просто. Я закончил университет МВД, прошёл специальную подготовку и меня направили в отдел на стажировку. Там главой был твой отец. Именно благодаря ему я быстро освоился и пошёл вверх по карьерной лестнице.

— Он был хорошим руководителем?

— Лучшим, — уверенно отвечает Роман. — Мне повезло больше своих однокурсников.

— А почему ты пошёл учиться именно в университет МВД?

Он усмехается уголком губ.

— Был идеалистом. Хотел спасать мир.

— А сейчас?

— Со временем понял, что мир спасти невозможно. Забросил эту идею.

Я тяжело вздыхаю. В его голосе столько усталости, что у меня сердце сжимается. Поглаживаю пальцами его грудь, будто хочу стереть этот след разочарования. Если сложить его рассказ с тем, что прочитала в интернете, то картина вырисовывается совсем уж безрадостная. Мне его даже жаль. Только я понятия не имею, что могу сделать для него.

— Не грузись, Юль, — он чуть сжимает меня в руках, притягивая ближе. — Я большой мальчик, всё в порядке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Некоторое время мы молчим. Я слушаю, как бьётся его сердце, как равномерно шумит за окном ночной ветер. Но долго молчать не могу, слишком много вопросов крутится в голове.

— Роман, — поднимаю голову и ловлю его взгляд, — что у папы могла быть за информация спрятана?

Глава 13 Роман

Не стоит воробушку знать обо всей той грязи, что всплывает, когда начинаешь копать под людей. Нет ни одного, кого можно назвать безгрешным, а те, кто попадает на прицел отдела по борьбе с организованной преступностью — у них уже два-три пожизненных билета в кармане. Это не про чёрно-белую справедливость — это про систему, где кровь и деньги переплетены так глубоко, что вытащить одно — значит распутать узел из кучи трупов и предательств.

Я не в курсе всех деталей того, что нашёл её отец, но мне хватает фамилий. Пётр последний год копал под Колесова — человек широко известный в узких кругах. Часть торговли оружием шла через его схемы. Колесов «сделал» Дружинина, но поздно: материалы оказались вескими, и Колесова посадили. В тюрьме он не прожил и года, обстоятельства его смерти мутные: то ли конкуренты, то ли «свои» подсуетились. Факт остаётся фактом, у тех, кто был в теме, есть серьёзный мотив выудить то, что Пётр прятал у себя. И если там действительно лежит нечто такое, что может посадить ещё пару людей пожизненно — они будут рвать всё к чертям, чтобы это уничтожить или отнять.

Поэтому проверка СЭС в моём клубе — не просто неприятность. Это целенаправленная провокация. Нынешний глава «их» команды захотел подложить мне свинью, увести внимание, посеять хаос в день, когда я отдыхал с воробушком. Хороший ход, если бы не одно «но»: я ненавижу, когда макают в дерьмо. Это удар по репутации, а в нашем деле репутация — валюта. Я найду момент и отдам ответку. С информацией Дружинина или без неё, вопрос принципа.

Поворачиваюсь, смотрю на Юлю. В тусклом свете лампы её кожа сияет, волосы растрёпаны, губы распухли от поцелуев.

Она тянется ко мне и прижимается плотнее. Я чувствую, как её дыхание выравнивается под моё, и это даёт мне ещё одну цель — пока я решаю вопросы там, вне этой комнаты, она должна быть в безопасности и не знать лишнего. За дверью — шум, интриги, проверки; здесь — тёплое тело, тоска и доверие. Я сжимаю её сильнее, обещая себе: отмою репутацию. Возьму реванш. И когда придёт время — сделаю так, чтобы те, кто ступил на мою территорию, сами пожалели о своей наглости.

Я устраиваю её на своём плече так, чтобы рука сама лёгла на её бедра, прикрывая «сладкие булочки» ладонью. Она ёрзает, смеётся нервно, я шлёпаю её лёгонько, не больно, просто напоминание о том, кто здесь главный.

— Ой! — возмущённо пищит она, замирая, а её глаза блестят от лёгкого шока и смущения.

— Я не знаю, Юль, что за информация, — отвечаю ровно, стараясь убрать из голоса напряжение. — Твой отец не делился этим со мной. Но это связано с делом, которое он расследовал последним.

Она прикусывает губу, в её взгляде столько упорства, будто она пытается сама сложить пазл быстрее меня.

— Там наверняка что-то важное. Иначе зачем нам угрожают? — говорит тихо, глядя на меня так, будто ищет в моём лице готовое решение.

— Если ты не в курсе, где это хранится, то лучше бы найти. Тогда можно будет использовать, чтобы заткнуть этих ребят, — бросаю спокойно, а сам уже выстраиваю стратегию.

Юля замирает, её ноготок лениво царапает мой пресс, словно невинное движение, но я чувствую за ним скрытое напряжение. Она не так проста, как хочет казаться. И то, что она промолчала перед Козловым, — вовсе не потому, что не знала, а потому, что оценила ценность того, что имеет. Маленькая лиса, осторожная и умная.

— Рома, если я найду, то скажу, хорошо? — её голос мягкий, почти невинный, но в глазах пляшет хитрый огонёк.

Вывернулась. Чистая дипломатия.

— Конечно, — подыгрываю ей. — Я тебя не тороплю.

Она тут же расслабляется, и я пользуюсь этим, притягивая её к себе ближе, чтобы на этот раз взять медленно и обстоятельно. Беру её, наслаждаясь каждым её вздохом, каждым изгибом. Не понимаю до конца, каким чудом эта девочка сумела зацепить меня, но точно знаю одно — она мёд. Чистый, тягучий, такой, от которого не оторваться.

С её появлением дом ожил. Тишина, которая раньше душила, теперь разбавлена её лёгким голосом, её смехом, ароматом еды, что тянется с кухни. Я возвращаюсь домой не для того, чтобы упасть без сил, а чтобы отключить голову и раствориться в этом тепле.

Раньше позволить себе такого не мог. Тишина давила — приходилось снова и снова прокручивать кадры прошлого, рабочие провалы, чужую кровь. Теперь всё изменилось — будто кто-то повернул ключ и запустил механизм, который давно заржавел. Я перестал задерживаться на работе, заблокировал все контакты женщин, с которыми прежде сбрасывал пар. Веду себя так, будто я примерный семьянин. Даже сам себе не верю.

Что я чувствую к ней? Не знаю. Но то, что мне с ней хорошо — это факт. И этого достаточно. Зачем давать названия? Зачем вешать ярлыки? Это нужно не мне.

Через неделю Юля отпрашивается навестить маму. Возвращается задумчивая, её взгляд цепляется за меня дольше, чем обычно. Я чувствую её раздумья, не выдерживаю:

— Юль, говори сразу. Что? Я мысли читать не умею.

Она мнётся.

— Не знаю, как ты к этому отнесёшься. Ты же помнишь, что для мамы мы с тобой пара?

— Само собой, — отвечаю спокойно.

— Она расспрашивала о тебе. И теперь хочет, чтобы мы с тобой пришли в гости.

Её слова повисают в воздухе, а я лишь чуть приподнимаю бровь. Вот это поворот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14 Юлия

Почему-то мне кажется, что мысль о семейном ужине Романа если не пугает, то как минимум напрягает. В его лице проскакивает лёгкое напряжение, не то чтобы паника, но не хочется устраивать спектакль перед мамой. Ему сейчас предстоит не просто провести вечер в компании мамы, но и изображать пару, играть роль, в которую он не привык вживаться.

Мне самой притворяться несложно. Я ведь умею улыбаться, говорить нужные слова, быть той, кого от меня ждут. И, признаюсь, несмотря на очевидную неправду во всём этом «мы — пара», ко мне тянет к этому суровому мужчине. Его поведение, слегка грубое, подчёркнуто мужское, действует на меня как какой-то тёплый щит. Не могу сказать, что это любовь, скорее — ощущение защиты, которой мне так не хватало после гибели отца.

Я прогоняю в голове мысли о «потом»: о том, что рано или поздно я ему надоем и он отправит меня обратно. Но если уж так получилось, почему не взять от этого момента максимум? Не о деньгах речь — это мимолётно. Я говорю о тепле, о внимании, о том, чтобы просто позволить себе быть защищённой. Это чувство дорого стоит, и его не купишь ни за какие деньги.

Вижу, как Роман сжимает челюсть, в его взгляде мелькает напряжение, и я понимаю, что торопиться с мамой было не лучшей идеей. Пытаюсь прервать затянувшуюся паузу.

— Извини, — тараторю, стараясь звучать легко, — наверное, я поторопилась сказать маме, что ты не будешь против. Давай я позвоню ей и скажу, что у тебя появились срочные дела. Ничего страшного.

Он вскидывает бровь, а в ответ слышу только короткое:

— Ладно.

— Ладно?.. — переспрашиваю, потому что его интонация заставила меня сомневаться.

— Съездим. Только ненадолго.

От облегчения у меня почему-то распирает грудь, и я не удерживаюсь, клюю его в щёку, как обычно делаю в порыве радости. Он смотрит на меня удивлённо, и это смущает. Снова не понимаю, как себя вести: быть откровенной и тёплой или держать дистанцию и контролировать каждый жест? Я по натуре — тактильный человек: обожаю обниматься, целоваться, держать за руку.

— Я тогда позвоню маме, предупрежу, — говорю, отворачиваясь — ощущаю, как его взгляд скользит по моей спине. Он наблюдает. Я беру телефон и набираю номер.

— Мам, это снова я. Мы заедем сегодня.

— Отлично, — слышу в трубке её бодрый голос. — Я что-нибудь приготовлю.

— Это необязательно. Может, нужно что-то привезти?

— Если захватите с собой красненького, посидим по-человечески, — смеётся она.

Я вздыхаю. Сколько я с ней не разговаривала на эту тему — убеждала, просила, даже выливала запасы в раковину. Всегда одно и то же — обвинения в «плохой дочери», через день — то же самое. Мама не считает, что у неё проблема. Но я-то вижу: дряблая кожа, пустые глаза, забывчивость, вечный запах вина на одежде. И мне страшно.

— Нет, мы привезём тебе хороший чай.

— И что мне с ним делать? — её голос стал резко-практичным.

— Пить, мам. — Сжимаю губы.

— Всё с тобой понятно. Жду. — И она бросает трубку.

Телефон гаснет в моей руке, и я снова проваливаюсь в чувство вины, такое знакомое и давящее. Кажется, если б я только могла больше, если б я была настойчивее, умнее, сговорчивее, может, всё выглядело бы иначе.

— У тебя всё в порядке, воробушек?

Роман поднимает ладонь и касается моей руки.

— Да, — отвечаю чуть тише. — Обычная ситуация. Мама после папиной смерти никак не придёт в себя. Я испробовала всё. Я не знаю, что теперь делать. Она не напивается литрами, но вино дома не переводится.

— Можно отправить её в рехаб.

— Разве для этого не нужно её согласие?

— Нужно, — отвечает он, — но в особо тяжёлых случаях принимают и без него.

Мне хочется тут же воскликнуть, что мама никогда не подпишется, что в её глазах всё это жестоко. И он это понимает.

— Сам увидишь, она проблему не признаёт, — говорю я почти безнадежно.

Он подходит ближе и обнимает меня.

— Юль, — его голос низкий, спокойный, но в нём чувствуется сила. — Ты сама её не вытянешь. Я видел десятки таких историй. Если человек не хочет меняться, то всё будет бесполезно.

— Но это же моя мама… — в горле встаёт ком. — Я не могу просто… махнуть рукой.

— Никто не говорит махнуть. Но и ломать себя ради того, кто не готов бороться, нельзя. Ты устанешь быстрее, чем она признает проблему.

Я молчу, потому что он прав. И больно от этой правды до слёз. Поворачиваюсь к окну, чтобы скрыть их. Роман какое-то время молчит, а потом тянется рукой и кладёт ладонь мне на затылок, осторожно притягивая к себе. Его губы касаются моей макушки.

— Воробушек, не держи всё в себе. Я рядом. — Простая фраза, но в ней столько тепла, что меня пробивает окончательно.

Я прижимаюсь к нему щекой, вдыхаю запах его кожи.

— Ты даже не представляешь, как я боюсь за неё, — шепчу.

— Я представляю, — отвечает он и проводит ладонью по моим волосам. — Я знаю, что такое терять близких.

Я чувствую его дыхание, тепло его руки на своём плече, ощущаю, как от этого близкого контакта по телу пробегает дрожь. Его глаза скользят к моим губам, и сердце у меня предательски подпрыгивает.

Я ловлю себя на мысли: если он поцелует меня сейчас — я не оттолкну. Более того, сама тянусь вперёд.

Роман вдруг наклоняется ближе, его ладонь ложится на мою щёку. Его взгляд цепкий, тёмный, и я будто растворяюсь в нём. Он не торопится, просто смотрит, как будто ждёт моего согласия. Я делаю крошечный кивок, и он целует меня. Медленно, требовательно, так, что у меня перехватывает дыхание. На секунду я теряю связь с реальностью и забываю, что мы должны ехать к маме.

Но он резко прерывает поцелуй, чуть отстраняется, будто берёт себя в руки.

— Воробушек, поехали. Твоя мама ждёт.

Я только киваю, хотя внутри всё пылает. В машине он молчит, сосредоточен, и я не мешаю ему своими вопросами.

Мама встречает нас у двери. На лице привычная улыбка, но взгляд цепляется за Романа. Она приглашает нас за стол, суетится, накладывает еду, а потом вдруг замолкает. Смотрит на него долго, так, что у меня холодок пробегает по коже. Её глаза наполняются слезами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это ведь он… — голос дрожит, и она указывает на Романа. — Он виноват! Из-за него Пётр погиб!

Глава 15 Юлия

Я в таком шоке, что просто перевожу взгляд с Романа на маму и обратно. Горло сжимает так, что не могу сказать ни слова. Даже мысли путаные: откуда она это взяла? С чего вдруг? Да и стал бы он нам помогать, если бы действительно был виноват?

Неужели мама успела до нашего приезда принять на грудь? Я скольжу взглядом по столу, по шкафчикам, по раковине. Чисто. Ни одной бутылки. Может, спрятала?

Роман не оправдывается. Стоит прямо, плечи расправлены, руки в карманах, и только брови сдвинуты так, что между ними залегла резкая складка. Словно высечен из камня. Ни единого лишнего движения. Он будто специально не реагирует, ждет, когда все карты будут выложены.

А воздух вибрирует от напряжения. У меня руки трясутся. Не так я себе представляла знакомство мамы с ним. Да что там, я даже в самых безумных догадках не могла вообразить, что она обвинит его в смерти папы.

Я подхожу к ней, беру под руку, чувствую, как она дрожит, и наклоняюсь ближе:

— Мам, ты откуда это взяла? Нельзя голословно обвинять человека. Ты же знаешь, именно благодаря его защите от нас отстали те ищейки.

— Вспомнила… — она мотает головой, глаза наполняются слезами. — После смерти Пети было расследование. Ходили, спрашивали… Тогда и выяснилось, что Комиссаров был как-то связан с Колесовым. И через него утекла информация о деле. А дальше Колесову не составило труда потянуть за ниточки и заказать Петра…

Меня будто ледяной водой окатило. Если это правда, то что он делает здесь? Зачем поехал за мной? Ведь он знал больше, чем говорил. А я всё время верила только своим чувствам и крупицам информации. Получается, он манипулировал мной?

— Рома… — голос срывается, я не узнаю сама себя. — Это всё правда?

— Не совсем.

— Как это? — не понимаю. — Разве можно быть виновным в гибели человека… только наполовину?

Мама оседает у меня на руках, и я вместе с Романом подхватываю её. Его ладонь тёплая, крепкая, поддерживающая, но я не могу сейчас на это отвлечься. Мы усаживаем её на диванчик на кухне. Я капаю валерьянку в стакан, подношу к губам мамы, заставляю сделать глоток.

Сама краем глаза всё время смотрю на Романа. В нём нет растерянности, нет попытки оправдаться. И нет ни капли облегчения, что его не стали добивать. Только сталь и мрачная тень в глазах.

Если бы он мучился чувством вины, он выглядел бы иначе. Был бы сломленным. Но он держится так, будто уверен в себе. Ему всё равно? Или он действительно здесь не при чём?

— В моём подчинении много людей. Конечно, я проверяю всех, служба безопасности составляет досье на каждого. Но тут случился прокол: в охрану устроился человек Колесова. Поскольку мы с Петром периодически пересекались, этот засланный казачок тянул информацию и сливал её Колесову. Тот был расчётлив, не пустил всё сразу в дело. Дождался, когда бдительность ослабнет. А когда Петра убили, той крысы и след простыл.

У меня внутри всё схватывается узлом.

— То есть тот человек остался безнаказанным? Ты даже не знаешь, кто он? — выдавливаю едва слышно.

Он хмыкает, и по его лицу бегает странная тень. Комиссаров словно забавляется моими вопросами, хотя мне совсем не смешно.

— Обижаешь, воробушек. Все давно получили заслуженное наказание.

— Так он в тюрьме? — надеюсь на простоту ответа, на удобную точку опоры.

Он улыбается не по-доброму.

— Юль, не будь такой наивной, из тюрьмы его бы вытащили быстро.

Моё сердце падает куда-то в пятки.

— Тогда… о боже! — беззвучно, потому что мысль, до которой я вдруг дошла, ужасает.

— Нет, так меня ещё не называли, — отвечает он хладнокровно.

— Ты не мог бы уйти?

— Напоминаю, ты живёшь со мной, — говорит резко.

— Я от своих слов не отказываюсь. Но один вечер ты можешь дать? Если тут итак охрана… — прошу, пытаясь выиграть немного времени.

Роман кивает, бросает взгляд на часы, затем куда-то в окно, проверяет, на месте ли его люди.

— Хорошо. Но только сегодня. С утра тебя заберёт водитель. И, Юль… — вместо слов просто приобнимает меня и целует прямо при маме.

— До свидания, Анна Вадимовна, — говорит он спокойно и уходит.

Мама сидит, смотрит на него как на привидение, в её лице читается всё — шок, растерянность, усталость. Она бледная, губы сжаты. Я подхожу ближе:

— Тебе плохо?

— Голова разболелась, — отвечает она сухо.

— Я сейчас посмотрю в аптечке, — говорю и встаю.

Руки у меня дрожат, но я стараюсь действовать быстро. Как назло, подходящего лекарства нет.

— Я до аптеки добегу, скоро вернусь.

— Только осторожно.

— Конечно, мам.

Выскальзываю из подъезда и бегу через двор к соседнему магазину. Я специально оглядываюсь: никого из охраны рядом не видно.

Пара минут, и я возвращаюсь с пакетиком таблеток. Заворачиваю за угол.

В этот момент всё происходит слишком быстро. Сзади хватают. В рот засовывают вонючую ткань, которая гасит крик, и руки, сильные, жёсткие, не дают дёрнуться. Балаклава закрывает мужчине лицо; я чувствую только тяжесть дыхания и металл его пальцев.

— Будешь мешать — вырублю, — голос ровный, угрожающий.

Кричать бесполезно: рот забит, воздух с трудом поступает в лёгкие. Меня подхватывают, словно мешок, и тащат к машине. Где охрана? Почему никто не заметил?

Меня бросают на пол фургона, и я слышу, как глухо захлопывается дверь. Тьма накрывает мгновенно, шум вибрирует в ушах, вонючая ткань в горле мешает дышать.

Внутри фургона — духота, запах бензина, смесь пота и резины. Слёзы текут сами собой, страх холодит сердце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16 Роман

Поскольку в охране у меня только проверенные люди, я решаю дать возможность Юле побыть с мамой. Пусть побудет, поговорят, им обеим это нужно. В конце концов, она всё время на связи, а рисков я не вижу. Да и это всего один вечер.

Дав короткие, но жёсткие указания — не спускать глаз с дома, а особенно с Юли, — возвращаюсь к себе.

Странно, но отсутствие рядом кого бы то ни было, казалось бы, должно было подарить облегчение. Я наконец один: могу расслабиться, растянуться на диване, налить себе виски, включить кино или просто посидеть в тишине. Но сегодня это не срабатывает.

Неуютно. Тревожно. Будто где-то в доме спрятан тихий, но постоянный источник напряжения, и я не могу его вычислить. Всё вроде как обычно, свет в коридоре, ровный гул холодильника, привычный порядок. За исключением одного… нет воробушка.

Что это? Помешательство? Она всего несколько дней рядом, а дом уже кажется пустым. Словно из него вынули жизнь. Как будто мы семейная пара, прожившая вместе не год и не два, а десятилетие, и вдруг её вырвали из привычной картины мира.

Я усмехаюсь себе же. В тридцать пять лет не ожидал от себя такого. Чёрт, это ведь дочь моего друга. Хорошо ещё, что он не видит этого. Уверен, он бы не стал разбираться в мотивах и сразу заехал бы мне по челюсти.

Да и её мать явно не в восторге. Но я кого обманываю? Какая пара? Никакой пары нет. Я фактически вынудил Юлю быть со мной, забрал, поставил перед фактом. Даже сегодня отпустил лишь на время, с оговорёнными сроками. Вернулась бы она сама? Сильно сомневаюсь.

Не стоит строить иллюзий. Воробушек упорхнёт, как только я приоткрою клетку. Или, что вероятнее, когда сама научится открывать замки. Мне остаётся только смириться с этой неизбежностью, как с любой другой потерей в жизни.

Дома я понимаю, насколько вымотан. Тело гудит от усталости, в голове шумит. Сколько уже ночей я сплю урывками, постоянно держу ухо востро? Слишком много. Пора дать себе передышку. Решаю: никаких дел, душ и сразу в постель.

Горячая вода немного расслабляет, смывает остатки напряжения, и стоит мне коснуться подушки, и я мгновенно проваливаюсь в темноту. Сон без сновидений, в полной отключке.

И всё же покой длится недолго. Над ухом начинает навязчиво жужжать вибрация. Сначала я пытаюсь не реагировать: пусть звонит. Но кто-то упорно не сдаётся. Жужжание прерывается на секунду, будто выжидая, а потом возобновляется с новой силой.

Сердце нехотя, но ускоряется. Я понимаю: если звонят в такое время, то причины на то серьёзные.

Не глядя, нажимаю на громкую связь и сжимаю телефон у уха.

— Да, Комиссаров, — говорю коротко, в полусне.

— Роман Андреевич, у нас форс-мажор.

Открываю глаза. Я рычу в трубку:

— Что там? Не тяни кота за яйца.

— Юлия пропала.

Я сажусь на кровати так резко, что комната кружится. Мозг отказывается принять слово «пропала» как реальность, ведь у меня не один человек в охране, а четыре. Четверо, у которых инструкции, камеры, рации… как такое вообще возможно?

— Какого… куда вы смотрели?!

В трубке толпа голосов, сбивчивые объяснения:

— Она вышла из дома, не предупредив. Саша пошёл за ней, его нашли у соседнего дома без сознания, с большой шишкой на голове. Девушки нигде нет.

Сердце леденеет. Я слышу собственное дыхание, быстрое и ровное. Действовать нужно сейчас.

— И вы, конечно, мне сразу позвонили, как это обнаружили? — сжимаю зубы.

— Мы пытались сначала сами её найти… — голос в трубке звучит виновато.

— Поувольняю всех к чёртовой бабушке! Я вам плачу не для того, чтобы вас как щенков раскидали!

Тон в трубке меняется, слышу извинения:

— Мы сделаем всё, чтобы найти её. Извините.

— Засуньте себе эти извинения… — бросаю я, скидывая звонок.

Первый раз охрана подводит меня так серьёзно. Эти ребята — не случайные, не пузатые деды с пивом, это тренированные люди. Если они промахнулись — значит, где-то огромный косяк в цепочке. Значит, кто-то должен ответить. И отвечу я. Сейчас не время искать виноватого — надо действовать.

Натягиваю на себя первое, что попадается: джинсы, футболка, куртка. Сердце бьётся, руки не дрожат, в таких моментах тело знает алгоритм. Еду к дому Юли. На месте уже и охрана, и полиция, и мать Юли, Анна. Свет фар рассекает ночь, издалека видны мигалки.

Охрана толпой у ворот. Гриша подбегает.

— Роман Андреевич, мать настояла, — говорит он быстро, в полголоса.

Как будто полиция способна быстро реагировать, смешно. Их бюрократия хороша для протоколов. Тем не менее сейчас мне нужен их ресурс.

Подъезжаю ближе, осматриваю двор: фонари, два автомобиля полиции, люди в штатском, пара патрулей возле подъезда. В дверях стоит мать Юли. Она бледна, глаза как будто выжженные тревогой. Когда я подхожу, она сразу бросается ко мне.

— Явился… — начинает она. — Убийца. Что, и дочь у меня теперь заберёшь? — Анна Вадимовна прямо полосует меня взглядом, и в нём смешаны страх и обвинение.

— Анна Вадимовна, вы прекрасно знаете, — говорю ровно, — что ваш муж во время службы ходил по лезвию ножа. Он мешал серьёзным людям. При таком раскладе было вопросом времени, когда к нему придут.

Она злобно мотает головой:

— Красиво в уши льёшь, да что толку?

— Толк будет, когда перейдём от слов к делу, — отвечаю, не давая эмоциям взять верх.

Инспектор вмешивается:

— Мы задали периметр, отрабатываем контакты, опрашиваем соседей. Делаем всё по протоколу.

— Полиция и пусть занимается, — Анна резко. — А вы езжайте.

— Вам важнее доказать, что я виноват, или найти Юлю живой? — спрашиваю прямо, потому что время — главный ресурс.

Видно, как ей тяжело выбирать между правдой и жизнью дочери.

— Ну хорошо… ищите. Найдите её живой, пожалуйста.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17 Юлия

Мы долго едем куда-то. По времени как будто целую вечность. Я уже перестала считать повороты. Всё, что вижу в окна, — размазанные пятна фонарей, их редкий свет прорезает тьму и тут же исчезает, будто этого света никогда и не было. У меня в голове гул, как в тоннеле метро, только здесь этот гул — мои собственные мысли.

Я не понимаю, почему меня не вырубили, не накачали чем-то. Неужели они настолько уверены, что я ничего не увижу, не услышу? Или просто не считают нужным скрывать? Это страшнее всего.

Недолго поразмыслив, прихожу к выводу: в живых меня оставлять не собираются.

Холодно становится не только снаружи, но и внутри. Но тогда зачем я им? Если это те же самые люди, которые искали папин компромат, чем я могу быть полезна? Всё ведь дома. Разве что они уверены, что я знаю, где искать.

Машина останавливается так резко, что меня бросает вперёд. Сердце уходит в пятки. Я сжимаюсь в угол, стараясь стать невидимой. Страх накрывает так, что я уже похожа не на человека, а на маленького зверька, притворяющегося мёртвым, чтобы его оставили в покое. Я не шевелюсь, едва дышу, чтобы не привлечь внимания.

Дверь со скрипом открывается. Высокий мужчина, широкоплечий, в чёрной куртке, выхватывает меня за руку и тащит наружу.

— Что вы от меня хотите? Зачем я вам? — голос мой звучит чужим, дрожащим.

— Тихо! Не ори. Приедет хозяин, всё расскажет, — хрипло бросает он, запах табака и дешёвого одеколона ударяет в нос.

— Я же вам не нужна, может, договоримся, и вы меня отпустите? — слова срываются сами, в них сквозит отчаяние.

— А потом получу за тебя пулю в лоб? Щас, разбежалась. Топай давай, — толчок в спину заставляет меня едва не упасть лицом в гравий.

Мы явно где-то за городом. Вокруг — тьма, такая густая, что кажется, можно руками зачерпнуть. Ни одного фонаря, только чёрная земля, редкие силуэты деревьев и звенящая тишина. У меня закрадывается мысль, что здесь нет вообще никого. Или это какая-то старая промзона.

Я спотыкаюсь пару раз, но продолжаю идти. Это крыльцо. Значит, жилой дом? Сердце бьётся в висках.

— Как вас зовут? — спрашиваю, пытаясь выиграть хоть немного человечности в этой ситуации.

— Для тебя, крошка, Иван Дмитриевич, — отвечает он с усмешкой.

— Иван Дмитриевич, мне очень хочется пить. У вас есть вода?

— Потерпишь. Не в дом отдыха приехала, — рявкает он.

Я вздыхаю, с трудом сдерживая слёзы. Перед глазами почему-то всплывает Роман, его тёплые сильные руки, уверенность, с которой он мог одним взглядом прогнать всех демонов. Вспоминается его поцелуй, запах кожи, как с ним было хорошо и безопасно. Сердце сжимается так, что боль скручивает внутренности. Неужели больше никогда этого не будет?

Иван Дмитриевич ведёт меня по коридору, свет у него только от пляшущего в руках фонарика. Вижу лишь немногое: бетонный пол под ногами, пятна сырости на стенах, сколы штукатурки, какие-то старые двери с облупившейся краской. Под конец он сворачивает к лестнице вниз. Спускаемся. Я держусь за деревянные перила, чтобы не навернуться, а он нетерпеливо подгоняет меня.

В самом низу он подводит меня к металлическому столбу, вбитому в пол. Холод от него чувствуется ещё до того, как он меня к нему пристёгивает. Наручники щёлкают.

— Устраивайся поудобнее, — выдыхает он мерзко, с каким-то довольством.

Он не утруждает себя объяснениями. Просто разворачивается и уходит, запирая за собой тяжёлую дверь.

Сначала я храбрюсь. Сажусь на пол, обхватываю себя руками, повторяю про себя, что Роман наверняка уже ищет меня. Совсем скоро он приедет. Совсем скоро. Это как мантра. Но чем дольше тянется время, тем призрачнее становится надежда. Если бы они нашли меня, я бы не сидела тут.

Что, если мои похитители оказались слишком умными? Что, если всё было предусмотрено? Что, если Роману и неинтересно, что со мной? В конце концов, я для него — просто временная любовница. Не жена. Не семья. Может, он решит, что я того не стою.

Моего самообладания хватает ненадолго. В тишине и одиночестве всё рушится. Паника железной рукой сжимает горло, вырывая из лёгких всхлипы. В горле сушь, губы потрескались, а глаза мокрые от слёз. Они бегут неровными дорожками по щекам, и я их уже не контролирую. Всё, что есть — это страх и бессилие.

Я так не хочу умирать. Мне всего девятнадцать. Я ещё ничего толком не успела.

Сколько прошло времени — не знаю. Кажется, что вечность. Тело затекло, я сворачиваюсь калачиком на холодном полу. Где-то между рыданиями и шепотом молитв сон всё-таки вырубает меня.

Просыпаюсь я резко, от хлопка двери.

Окно высоко под потолком, узкое и закопчённое, но именно оно даёт понять — ночь позади, начался новый день. Лучи едва пробиваются сквозь мутное стекло, падают на пыльный бетонный пол, не рассеивая темноту, а лишь подчеркивая её. Воздух спертый, пахнет сыростью и чем-то ржавым.

— Ну здравствуй, куколка. Помнишь меня? — голос раздаётся из полумрака, и сердце сжимается от ужаса: слишком хорошо я его помню.

— Да, — отвечаю тихо, понимая, что врать бессмысленно.

Он выходит ближе к свету, и я вижу знакомое лицо, не то чтобы совсем отчётливо, но достаточно, чтобы воспоминания обрушились на меня, как ледяной душ. Сколько ночей я прокручивала этот голос в голове, пытаясь забыть.

— Что ж, — ухмыляется он. — Вопросы мои не изменились. Только теперь ставки будут выше. Я спрошу у тебя ещё раз: где твой отец прячет собранную информацию?

— Я не знаю.

— Вась.

Щека мгновенно загорается огнём, хлёсткая пощёчина разворачивает голову в сторону. Вкус крови ощущается на языке, и кажется, что в ушах звенит.

— Ну что, готова запеть соловьём?

— Я не знаю, о чём идёт речь, — слова слетают с губ еле слышно, но всё же достаточно, чтобы он понял.

Он поднимает руку снова. Вторая пощёчина ещё сильнее, меня мотает, и если бы не наручники, я бы рухнула на пол. Глаза наполняются слезами, но я упрямо моргаю, не позволяя им упасть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В голове проносится только одно: если я скажу хоть что-то, он может пойти к маме. Я не прощу себе, если из-за меня она пострадает.

— Ты не слишком-то разговорчивая, — скалится он. — Что ж… давай поиграем. За каждый неправильный ответ Василий будет ломать тебе один палец. Двадцать попыток у тебя есть. Щедро, правда?

Я молчу, потому что просто не знаю, как отвечать. Сколько я выдержу? Один палец? Два? Или я сорвусь раньше?

Рома… Ромочка, где же ты?

— Чего нюни распустила? — его голос тянется мерзко и лениво. — Только не нассы мне тут в штаны от страха.

— Шеф? — вступает Василий, топчущийся рядом.

— Да, давай.

Он подходит, его грубая ладонь сжимает мою руку. Я отчаянно дёргаюсь, упираюсь, но он силён. Пальцы мои в его ладони выглядят тонкими и беспомощными.

— Сопротивляется, сучка, — шипит он сквозь зубы.

— Не церемонься, — равнодушно бросает шеф.

Я зажмуриваюсь, стараясь не видеть, как его толстые пальцы обхватывают мою кисть. В голове — только одна мысль: пожалуйста, Рома, успей…

— Стой, — резко приказывает мужчина. Его голова поворачивается к двери, и он замолкает. Прислушивается.

— Сходи посмотри, что там, — наконец бросает он коротко.

Василий отпускает мою руку, и я тут же прижимаю её к груди, дрожа всем телом. Наручники впиваются в кожу, но я благодарна даже за эту крошечную передышку.

Глава 18 Юлия

Когда снаружи раздаются громкие голоса, а затем тяжёлые, глухие удары, я вся сжимаюсь в крошечный комочек. Зажимаю рот ладонью, чтобы случайно не вырвался всхлип или стон. Только бы меня сейчас не пристрелили под шумок. Только бы не сорвалось с языка ни слова, за которое потом придётся заплатить жизнью.

Мужчина, имени которого я до сих пор не знаю, тоже напрягается. Он на секунду замирает, скосив глаза в сторону двери, решает: то ли продолжить издевательски смаковать мою беспомощность, то ли всё-таки проверить, что происходит снаружи. Я ощущаю его замешательство каждой клеточкой кожи.

Видимо, решив, что со мной ещё успеется, он роняет короткую инструкцию:

— Сиди тихо. Будешь орать — вернусь и пристрелю.

Я киваю поспешно и тут же втягиваю голову в плечи. Он выходит, дверь глухо хлопает, и я остаюсь одна, в тягостной тишине, нарушаемой только отдалёнными звуками возни.

Я как мантру повторяю про себя снова и снова: «Если Рома придёт… если он всё-таки придёт за мной… я больше никогда не буду думать о нём плохо. Никогда. Я прямо спрошу его обо всём, что меня мучило, и постараюсь дать ему всё, чего он ждёт».

Именно сейчас, когда моё будущее туманно и непонятно, увижу ли я следующий рассвет, я вдруг ясно осознаю: Роман мне искренне дорог. Он не просто человек, с которым я связана обстоятельствами. Нет. Я хочу его. Я не хочу его терять.

Вот только… вряд ли он испытывает то же, что и я. Наверное, я для него просто забота, обязанность, тягостная ответственность.

Минуты тянутся, как вечность. Тело словно каменеет, затекает от неудобной позы, но я не могу сдвинуться ни на миллиметр. Кажется, стоит пошевелиться, и в ту же секунду дверь снова распахнётся. Поэтому я жду, секунду за секундой, цепляясь за тоненькую ниточку надежды.

И когда дверь вдруг действительно распахивается, я зажмуриваюсь так сильно, что темнеет в глазах. В этот миг я проживаю самые страшные мгновения в своей жизни.

Но вместо боли — сильные руки. Тёплые, надёжные, крепко прижимающие меня к себе. Я слышу голос, до боли знакомый:

— Юля, Юленька, ты в порядке? У тебя что-то болит?

Я распахиваю глаза и вижу перед собой Рому. Такой реальный, живой, сильный.

— Как ты меня нашёл? Я и не думала, что ты будешь так быстро…

Он бережно стирает слёзы с моих щёк большими пальцами, его прикосновения такие осторожные, будто я хрустальная.

— Я очень спешил, — хрипло отвечает он. — Не плачь, слышишь? Если с тобой что-то сделали, я…

— Нет, — торопливо перебиваю я, качаю головой. — Всё в порядке. Они не успели, только собирались. Это от счастья, что ты здесь.

Он кивает и сразу переключается на наручники.

— Юль, сейчас найду чем открыть, потерпи.

Рома отворачивается, и я позволяю себе его рассмотреть. Теперь в комнате не так темно: дверь осталась приоткрыта, и тусклый свет из коридора ложится на его лицо. Я видела его всего несколько часов назад, но не могу насмотреться. Он красивый, мужественный… и совсем не старый, как мне казалось. Наверное, я ждала именно его. Только его. И потому отталкивала от себя всех остальных, просто потому что никто и близко не дотягивал.

На полу валяется перочинный ножик, выпавший из куртки одного из моих похитителей. Рома хватает его и, нахмурившись, сосредоточенно ковыряется в замке. Несколько секунд, и металлический браслет с тихим щелчком поддаётся.

Я свободна.

Инстинктивно бросаюсь к нему, обвиваю руками его шею и прижимаюсь всем телом.

— Ром, Ромочка… — осыпаю его лицо поцелуями: щеки, нос, лоб, даже подбородок.

Он застывает, в шоке от моего напора, но спустя мгновение его руки сжимаются вокруг меня. Он тоже отвечает на мои неумелые поцелуи, тяжело дыша.

— Юлька… я боялся, что опоздаю, — глухо выдыхает он.

Я, будто обезьянка, обхватываю его бёдра ногами и висну на нём. Рома подхватывает меня легко, как пушинку, фиксирует в своих руках и, не отпуская, идёт к выходу. Мир вокруг перестаёт существовать. Только он и я.

Игнорируя всё и всех, он выносит меня из этого проклятого места. Дверь большого внедорожника хлопает, и он аккуратно усаживает меня на сиденье. Через секунду сам оказывается рядом, и только теперь я позволяю себе выдохнуть.

Его поцелуи такие голодные, дикие, будто он ждал этого целую вечность. Роман срывает их с моих губ один за другим, глубокие, жадные, с лёгким прикусыванием, как хищник, который наконец добрался до своей добычи. И я сама такая же — кусаюсь, царапаюсь, цепляюсь за его плечи ногтями, льну к нему, движимая чистыми инстинктами, без мыслей и сомнений. Всё тело дрожит, тянется к нему, ищет его тепла. Он сильный, он защитил. Он мой остров, моя защита. Я в безопасности с ним.

С дрожью в руках помогаю ему снять с меня футболку. Я тихо ахаю, когда горячий, влажный язык касается моей груди, скользит по соску, а затем мягко прикусывает его. В животе разливается лавина жара, тонкая молния пробегает вниз, в самый центр, и я нетерпеливо ёрзаю на нём, почти задыхаясь от предвкушения. Хочу его, не просто хочу, а нуждаюсь в нём. Хочу, чтобы заполнил пустоту, чтобы стер всю боль, страх, одиночество, чтобы мы стали одним целым.

Он тоже горит, чувствую это всем телом. Его член упирается в меня сквозь одежду, твёрдый, как камень. Рома подхватывает меня, усаживает сверху, и теперь его сильные руки на моих бёдрах, он сам задаёт ритм, направляет, заставляет меня скользить по нему снова и снова, чувствовать каждое движение даже через тонкую ткань.

— Ром… пожалуйста, — выдыхаю я хрипло. — Я хочу…

Он не говорит лишнего, секунды, и я уже без нижнего белья. Дрожащими пальцами он расстёгивает свои джинсы, достаёт напряжённый, тёмный от прилива крови ствол. На миг проводит головкой по моим губкам, собирая влагу, и у меня перехватывает дыхание.

— Чёрт, Юль, — срывается у него. — Ты такая горячая, такая влажная… Хочу тебя.

Одним уверенным толчком он входит в меня полностью. Я вскрикиваю от невыносимого чувства наполненности, от удовольствия, которое обрушивается волной. Он не бережёт меня, двигается ритмично, мощно, глубоко. Пошлые звуки соединения наших тел наполняют машину, подогревая искры внизу живота, раздувая пожар, который невозможно уже контролировать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы дышим шумно, прерывисто, сбиваясь, иногда почти рыча. Мои пальцы скользят по его спине, оставляют красные полосы, я сама не замечаю, как начинаю постанывать всё громче, выше, пока не перестаю контролировать себя вовсе.

Он меняет угол, и я буквально взрываюсь, рассыпаюсь в оргазме, судороги проходят по телу, и мне кажется, что я растворяюсь. Следом он, с глухим стоном, кончает, прижимая меня к себе.

Я падаю на его мощную грудь, прижимаюсь ухом к его сердцу, слышу его бешеный ритм и мечтаю, чтобы нас никто не беспокоил. Чтобы этот момент был только нашим.

— Юль, нам нужно ехать, — мягко напоминает он, проводя рукой по моим волосам. — Твоя мама ждёт.

Совсем забыла обо всём на свете! Волна стыда и смущения накрывает меня.

— Я ужасная дочь, да?

— Вовсе нет. Мы оба перенервничали. Нужно было сбросить пар. Сейчас приведём себя в порядок и поедем.

Он достаёт из дверцы влажные салфетки и заботливо помогает мне вытереться, стирая с кожи следы нашей близости. Затем бережно протягивает одежду. Мы вместе выходим из машины, пересаживаемся на передние сиденья.

Кажется, что все вокруг знают, чем мы занимались. Я ловлю на себе воображаемые взгляды, и мне становится неловко.

— Расслабься, воробушек, — усмехается он, кладя ладонь мне на колено. — Они слепы и глухи, когда это не касается безопасности.

Хотелось бы верить…

— Ром… — шепчу я, глядя в окно. — Ты же не бросишь меня?

Он поворачивается ко мне, задерживает взгляд.

Глава 19 Юлия

— Ты что там себе навыдумывала, пока ждала меня, воробушек? — голос Ромы звучит мягко.

— Ничего такого, просто… — я отвожу взгляд к окну, разглядывая мелькающие деревья за стеклом. — Я слишком проблемная, ты же видишь. Тебе скоро надоест это всё.

— Как думаешь, я бы приехал за тобой, если бы мне не было до тебя дела? — он бросает взгляд на меня сбоку, прищурившись.

— Я… не знаю, — выдыхаю я, чувствуя, как грудь сжимает невидимая рука.

Мне хочется, чтобы он сказал сам, чтобы признался, что неравнодушен ко мне. Но такие мужчины, как Комиссаров, не умеют в признания, они действуют, а не говорят. И мне, наверное, не стоит ждать от него слов, которых я так жажду. Не стоит ожидать большего, чем у нас уже есть.

Машина медленно сворачивает во двор. Мой взгляд ловит знакомые окна. Сердце бьётся так, будто я бежала несколько километров, а не просто сидела всё это время.

Стоит машине остановиться, как мама, будто поджидала нас, выбегает на крыльцо. Она выглядит усталой, волосы растрёпаны, глаза красные. Едва я выхожу, она бросается ко мне, сжимая в объятиях так сильно, что мне даже больно, и плачет.

— Юль, я так испугалась… — её голос дрожит. — Чёртова полиция, мало того что забрала у меня Петю, так ещё и чуть тебя не лишила. Ненавижу их!

— Мам, но меня украли совершенно другие люди, — шепчу я, гладя её по плечу.

— Не просто так, — она отстраняется, смотрит мне в глаза. — Но ведь они не нашли то, что искали, значит, вернутся.

Да, я тоже уверена в этом. Даже если всех, кто был в том доме сейчас, Роман нейтрализовал, найдутся другие. Тогда всё начнётся сначала. Но я знаю, где спрятано то, что они искали. Это знание жжёт меня изнутри, как клеймо. Сказать ли Роме? Уверена, он найдёт, как этим воспользоваться. Но стоит ли?

Мама отходит на шаг, вытирает слёзы тыльной стороной ладони и внимательно, с вызовом, смотрит на Романа. Меня накрывает ощущение, что сейчас решается что-то важное, от чего может зависеть наше будущее.

— Спасибо тебе, что вернул мне мою девочку, — говорит она тихо. — Я очень благодарна за это. Но ты же понимаешь, что я никогда не буду рада твоему присутствию в моём доме?

— Анна Вадимовна, вы слишком категоричны, — Рома остаётся спокойным.

— Я справедлива, — мама гордо вскидывает подбородок. — И имею право решать, кого приглашать к себе. Извини, но ты в их число не входишь.

— Мам! — я хватаю её за руку. — Но ты же даже не дала шанс ему объяснить, как всё было. Пожалуйста, выслушай его.

— Ты что, теперь на его стороне что ли? — она резко отдёргивает руку, будто я её обожгла. — Продалась предателю? Может, ты ещё и ноги перед ним раздвинула?

От её слов в глазах защипало, я прикусываю губу, чтобы не расплакаться. Я и так не позволяю себе принять свои чувства к Роме полностью, не имею права. Но слышать, как мама вот так отзывается обо мне… это больно так, что хочется исчезнуть.

— Анна Вадимовна, я не советую вам разговаривать с Юлей в таком тоне.

Рома делает шаг ко мне, обнимает за плечи, притягивая к себе.

— Тьфу! — мама отворачивается, будто её тошнит.

— Вы не хотите слышать ничего о том, почему так случилось. И да, я действительно виноват, что вовремя не заметил крысу, — Роман говорит уже спокойнее. — Но Пётр не хотел слышать моих предупреждений о том, что под него уже копают. Был слишком беспечен. Вы можете обвинять кого угодно, если это облегчит вашу боль…

— Ничто не облегчит! — мама резко садится на лавочку возле дома, уперев локти в колени.

— Мам, — я тихо присаживаюсь рядом, беру её за руку, — я не знаю, как тебе помочь. Но я беспокоюсь, что ты всё чаще и чаще выпиваешь.

— Если вы не против, — мягко вмешивается Роман, — то я могу подыскать варианты клиники, где вам помогут.

— Мам, пожалуйста… — я сжимаю её ладонь. — Ради меня.

— У вас будет своя отдельная комната и не будет ограничений в посещениях, — добавляет Роман, смотря прямо ей в глаза.

Мама задумывается. Я вижу, как на её лице борются гордость, боль и усталость. Это даёт мне надежду, такую сильную, что сердце замирает.

— Я буду навещать тебя каждый день. Помогу тебе. Только соглашайся, — я почти шепчу, но каждое слово — мольба.

— Ладно, — выдыхает она наконец.

Облегчение, которое я испытываю, не описать словами. Словно камень падает с души. Я обнимаю маму, а сама благодарно смотрю на Рому. Если бы он не предложил, не знаю, что бы я делала дальше.

— Мам, ты возвращайся домой, — тихо говорю я. — Я хочу поговорить с Ромой.

Мы возвращаемся в машину. Всё кажется таким обычным, что трудно поверить: ещё несколько часов назад я была в ловушке. На этот раз я сажусь на переднее сиденье, рядом с Ромой.

— Ты можешь мне помочь с той информацией, которая была у папы? — спрашиваю я, глядя на свои сжатые пальцы. Голос предательски дрожит. — Использовать её по назначению? Мне кажется, что тогда смерть папы перестала бы быть напрасной.

Рома переводит взгляд на меня. В его лице нет удивления, но глаза становятся внимательнее.

— Так ты знаешь, где она? — я чувствую, как он напрягся.

— В тот момент, когда тот мужчина заставил меня искать, я наткнулась на неё, — слова даются мне с трудом, я почти шепчу. — Но отдать не решилась.

На мгновение в салоне становится тихо.

— Ты умничка, Юль, — наконец говорит он мягко. — Конечно, я смогу передать её туда, где она будет полезной.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть накатившие слёзы. Салфетки под рукой нет, и я просто обмахиваюсь ладонью, сушу их.

— Иди ко мне, воробушек, — вдруг тихо говорит Рома, но это звучит не как просьба, а как приказ.

Он берёт меня за руку и легко пересаживает на свои колени. Я оказываюсь в капкане его рук, сильных, тёплых, пахнущих кожей, сигаретами. Носом утыкаюсь в его шею. Она горячая, и пахнет так вкусно, что у меня перехватывает дыхание.

Рома гладит меня по спине медленно, уверенно, успокаивающе. Я думаю о том, что хотела бы вот так всегда, чтобы было тихо, безопасно, чтобы было хорошо именно с ним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Будет, Юль, — говорит он глухо, и его ладонь крепче ложится мне на поясницу.

Я вскидываю голову, испуганно всматриваюсь в его глаза — серьёзные, такие близкие.

— Ой! — вырывается у меня.

— Я тоже хочу быть с тобой, — Роман смотрит прямо на меня, будто проверяет, верю ли я.

Он накрывает мои губы тягучим, возбуждающим поцелуем. В нём нет спешки, только тепло, власть, обещание. Всё моё тело отзывается на него: дрожь в животе, мурашки по коже, пальцы сами цепляются за его рубашку. Не верится даже, что этот мужчина сказал такое.

Пусть всё у нас получится. Я обещаю себе, что сделаю всё для этого, неважно, какой ценой.

Эпилог. Юлия

Три года спустя

— Комиссарова Юлия Петровна, — торжественно произносит ректор, протягивая мне диплом и пожимая руку.

Я едва удерживаю улыбку, чувствуя, как внутри всё дрожит от переполняющих эмоций. Свет софитов бьёт в глаза, музыка звучит торжественно, и я словно стою не в актовом зале университета, а где-то на сцене большого театра. В ладони — красный диплом, тот самый, о котором мечтала все последние годы.

Папа бы гордился мной. Я точно знаю. Наверное, сидел бы сейчас в зале, аплодировал громче всех, а потом сказал бы, что у него самая умная и красивая дочь. Я даже на секунду представляю его взгляд, тёплый, немного ироничный, с той едва заметной улыбкой, за которую я когда-то его так любила.

Но вместо папы меня встречает Рома — мой муж, мой защитник, мой самый надёжный человек. Стоит у выхода, высокий, уверенный, в идеально сидящем костюме и с букетом кустовых роз в руках, моих любимых.

— Воробушек, ты сегодня самая красивая, — говорит он, протягивая цветы и, не обращая внимания на десятки чужих глаз, наклоняется и целует меня.

Вокруг кто-то тихо ахает, кто-то улыбается. Рому невозможно не заметить, он будто из другого мира. Студенческая публика в мантиях, фотографы, родители — и он, воплощение силы, зрелости и уверенности. За три года с момента нашего знакомства он стал ещё притягательнее: чуть больше морщинок у глаз, немного седины на висках — и от этого только солиднее, сексуальнее, ещё более мой.

Я, как и в первый день, не могу привыкнуть к тому, как реагирую на него. Стоит ему посмотреть на меня чуть внимательнее, и я краснею, сердце скачет, а внизу живота будто распускается жаркий комочек.

— Только сегодня самая красивая? — шучу я, хлопая ресницами.

— Вчера, сегодня, завтра. Всегда, — отвечает он без колебаний, тихо, но с той уверенностью, от которой мурашки бегут по спине.

— Так-то лучше, Ром, — смеюсь я, чувствуя, как напряжение спадает, и счастье буквально распирает грудь.

— Ой, лиса, — усмехается он, целуя меня в висок.

Мы поженились год назад, тихо, без пышных церемоний. Только я, он и мама. Тогда, когда мама наконец выбралась из своей темноты. Это стоило нам всем немалых сил. Она срывалась, злилась, избегала разговоров. Но всё-таки справилась с собой, с болью, с прошлым.

Теперь она работает в кризисном центре для подростков, помогает тем, кто, как и она когда-то, оказался на грани. Я горжусь ею. Её строгий характер и привычка всё держать под контролем там оказались на вес золота. Говорят, подростки идут именно к ней, не потому что она мягкая, а потому что чувствуют в ней настоящую, сильную женщину.

Жаль только, что к Роме она так и не смогла оттаять. Он сделал для нас больше, чем кто-либо, но в её глазах до сих пор есть тень прошлого. Может, время всё исправит. Я на это надеюсь.

Сегодня мы решили отпраздновать мой выпуск небольшой семейной встречей. Никаких шумных компаний, только мы трое. Я теперь дипломированный юрист, и это звучит гордо. Ещё вчера я была студенткой, а сегодня уже чувствую себя взрослой женщиной, готовой менять мир. Ну, или хотя бы начать с малого.

Но, как сказала бы мама, всему своё время.

— Привет, мам! — подхожу и целую её в щёку. — Смотри!

Я гордо кладу перед ней диплом, и мама на секунду замирает, будто не верит. Её глаза блестят, и она быстро смахивает слёзы.

— Ой, Юль… Не верится даже, — говорит она тихо, улыбаясь. — Ты у меня такая умничка. Уже решила, куда пойдёшь работать?

Мы сидим за столиком в небольшом уютном ресторане. Рядом Рома.

— Да, — киваю я. — Мне предложили место у Примакова. Помнишь, преподаватель по гражданскому праву?

Мама одобрительно качает головой.

— Очень уважаемый человек. Хорошее начало, — говорит она, и я вижу — гордится.

— Только… — я делаю паузу, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Мам, Рома… Я хотела вам кое-что сообщить.

Мама бледнеет, пальцы непроизвольно сжимают салфетку, а Рома, напротив, выглядит абсолютно спокойным, только глаза у него чуть темнее обычного, и в них читается волнение, едва прикрытое самообладанием. Он накрывает мою руку своей широкой ладонью, тёплой, уверенной, как будто говорит без слов: «Я рядом. Всё хорошо».

Я делаю вдох, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Медленно открываю сумочку, достаю тест на беременность с двумя чёткими полосками и кладу его на стол между нами.

— Я буду бабушкой? — голос мамы дрожит.

Рома тянется к тесту, берёт его осторожно.

— Юль… — произносит он хрипло, и я вижу, как он на секунду застывает, будто не верит. Его взгляд скользит от теста ко мне, к моему животу, снова к лицу.

— Рома?.. — неуверенно улыбаюсь.

Он не отвечает, просто притягивает меня ближе, целует в висок.

— Я так рада за вас, — тихо говорит мама. Она смотрит на меня с каким-то новым, тёплым, почти нежным выражением, таким, которого я не видела с самого детства. Её руки слегка подрагивают, но в глазах — ни капли осуждения. Только радость.

— Правда? — спрашиваю я неуверенно. В груди всё ещё ком подступает — я ведь боялась этого разговора. Боялась, что между ней и Ромой всё испортится ещё сильнее.

— Конечно, — кивает она. — Я давно хотела поговорить с вами обоими. Видишь ли, я всё это время наблюдала, как Рома на тебя смотрит… как ты на него. Это не просто увлечение, я вижу. И, пожалуй, пора мне перестать оглядываться на прошлое. Тем более теперь, когда скоро у вас появится мой внук. Или внучка, — она улыбается, прижимая мою ладонь к своей.

Я не выдерживаю и обнимаю её. Горячие слёзы текут по щекам, но теперь они совсем другие, не от боли, не от обиды, а от облегчения и счастья.

— Мам, спасибо тебе. Мне очень хотелось это услышать.

Рома кивает, всё ещё сжимая мою руку.

— Анна Вадимовна, я рад, что вы приняли правильное решение, — говорит он спокойно, но в его голосе чувствуется глубокое уважение.

— Да, кстати, — мама вдруг оживляется. — Юль, я недавно встретила мужчину. Очень интересный человек, кстати. Хочу вас с ним познакомить. Приедете ко мне в гости в субботу?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Конечно! — улыбаюсь я, и Рома соглашается лёгким движением головы.

Я и не думала, что этот вечер сможет стать таким светлым. Казалось, счастье уже достигло предела, но сейчас, когда всё стало на свои места, когда мама впервые за долгое время говорит спокойно, даже с улыбкой, я понимаю: вот оно, настоящее.

Когда мы возвращаемся домой, не успеваем толком закрыть за собой дверь, как Рома притягивает меня к себе. Его поцелуи, жадные, горячие, будто в них скопилось всё то, что он сдерживал с самого ресторана.

— Юль… Юленька… — его голос низкий, хриплый, пропитанный чувством. — Хочу тебя. Очень. Когда услышал, что ты беременна… — он на мгновение останавливается, касается лбом моего. — Я просто не знал, что сказать. Любимая, я счастлив.

Я улыбаюсь сквозь слёзы, проводя ладонью по его щеке.

— И я, Ром. А как думаешь… кто у нас будет?

— Мальчик, — отвечает он уверенно, но через секунду добавляет, смеясь: — Или девочка. Не важно. Всё равно ещё два раза в роддом пойдём.

— Как это два раза? — смеюсь я, хлопая его по груди. — Я даже первый боюсь рожать!

— Не бойся. Я буду рядом, — серьёзно говорит он. — Держать тебя за руку, дышать вместе с тобой. И разрешу меня материть, если захочешь.

— Очень соблазнительное предложение, — хихикаю. — Хотя нет, я лучше буду паинькой.

— Посмотрим, воробушек, — он целует меня в губы, мягко, почти благоговейно. — Когда родится наш первый, ты обо всём забудешь.

Я замираю у него на груди, слушая, как ровно бьётся его сердце.

— Ром… — тихо зову.

— Что?

— Спасибо тебе… за всё. Что тогда приехал за мной. Из клуба.

Он проводит пальцами по моим волосам, прижимая к себе.

— Я не мог иначе, воробушек, — шепчет он. — Ты ещё тогда зацепила меня так, что выбора у меня не осталось.

И я верю ему. Потому что в этот момент, в его руках, я чувствую: у нас действительно начинается новая жизнь.

Конец