SexText - порно рассказы и эротические истории

Неизбежность. Книга 5. Осознание. Глава Секс книга










 

Глава 1. Буря.

 

Неизбежность. Книга 5. Осознание.

 

Это так красиво

 

Когда двое против всех и всего мира

 

Нам не хватит, ну и пусть сгорят дотла

 

Все мосты и города, где мы с тобой не вместе

 

Не вместе навсегда

 

Norma Tale - Красиво.

 

Глава 1

 

«Кто-то приходит, когда его не ждут. И это меняет всё»

 

Окраины Тэраса.

 

Восемь месяцев спустя

 

Сильвана

 

1

Прошло восемь месяцев.

Я не считала дни. Они сами утекали, как снег сквозь пальцы, оседали где-то позади, заметая дорогу, по которой я уехала. Иногда я ловила себя на том, что смотрю в окно и жду. Не его. Нет. Просто… жду. Как ждут перемены погоды. Как ждут, когда заживает рана, оставленная не ножом, а чем-то куда более глубоким.

Дом стоял на окраине Тэраса. Маленький, каменный, с просевшим крыльцом и печью, которая дымила, если ветер дул с востока. Но он был наш. Мой и отца.

Роланд нашёл его через каких-то своих знакомых, помог с бумагами, дал денег. Сказал, что так надо. Что мне нужно тихое место. Что море лечит.Неизбежность. Книга 5. Осознание. Глава Секс книга фото

Наверное, он был прав. Море действительно лечило. Просто не от того, от чего я надеялась.

Первые месяцы были самыми трудными.

Я просыпалась среди ночи и не понимала, где нахожусь. Тянулась рукой в пустоту, искала его — но рядом была только холодная простыня. Потом лежала, глядя в потолок, и слушала, как за окном шумит прибой. И в этом шуме мне слышался его голос. Не слова. Просто интонация. Та самая, с которой он говорил: «Ты моя».

И от этого становилось ещё тоскливее.

Я не плакала. За все месяцы — ни разу. Ни когда выходила из машины на побережье. Ни когда распаковывала вещи. Ни когда поняла, что оставила в Ниамате ту, прежнюю себя.

Слёзы просто не приходили. Будто внутри что-то пересохло. Будто я разучилась.

И это было страшнее любых рыданий.

Роланд и Лианна побыли с нами какое-то время.

Они сделали для меня всё, что могли. Нашли дом. Помогли с деньгами. Посидели со мной в те первые, самые пустые недели, когда я не могла есть, не могла спать, не могла говорить. Роланд шутил, как всегда. Лианна молчала, как всегда. И оба смотрели на меня так, будто я могла рассыпаться в любой момент.

Возможно, так и было.

А потом они вернулись в столицу. Роланд сказал, что им нужно обратно. Не потому, что хотели. А потому, что, как он выразился, «у этого психа совсем крышу снесёт, если я не вернусь». Он говорил о Диаманте. И в его голосе, под привычной насмешкой, я слышала то, что он не договаривал: он всё ещё любил его. Как брата. Как друга. Как человека, которого не бросают, даже когда он сам себя разрушает.

Я не стала спорить.

Проводила их до машины. Лианна плакала, обнимая меня. Роланд курил и смотрел на море. Потом потрепал меня по волосам, как ребёнка, и сказал:

— Если что — приезжай. Дверь всегда открыта. Ну, или окно. Ты же у нас по окнам мастерица.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время.

Они уехали. Я осталась.

Вдвоём с отцом.

Мы жили тихо. Он чинил крыльцо. Я варила кофе. Он читал газеты, которые привозил из города. Я возилась в маленьком саду, который так и не вырос. По вечерам мы сидели у печи, и он рассказывал о Колтрейне — сказки, легенды, просто интересные истории.

Я слушала. Иногда — улыбалась. Иногда — просто смотрела в огонь.

Он никогда не говорил о Диаманте. Знал, что не нужно. И я была благодарна ему за это. Потому что если бы он спросил о нём — мне пришлось бы соврать.

А врать отцу я не хотела.

Те двое, что ехали за нами во второй машине, в столицу так и не вернулись.

Тибор и Гаральт числились дезертирами. Оба понимали, что за это полагается, и оба рассудили, что королевский гнев переживёт их отсутствие легче, чем их присутствие. Сарай на улице кожевников они с отцом сняли в первый же месяц. К осени у них стояла очередь: кому замок починить, кому клинок наточить, кому подогнать ножны по руке. Отец говорил, что в мастерской отдыхает: там никто не спрашивает, чей ты отец и почему у твоей дочери живёт кот с королевским именем.

Тибор женился в конце лета. Невеста приехала из-под Бьорна с двумя сундуками и с тёщей; свадьбу играли во дворе мастерской, на вертеле крутился целый баран, а Гаральт, который до того в рот не брал, к полуночи плясал с метлой. Тибор поднимал тост за тостом и каждый раз начинал одинаково: «Моя жена», будто до сих пор не мог поверить.

Иногда они приезжали к нам — пропахшие железом и маслом, с гостинцами вроде нового точильного камня. Тибор называл меня леди нарочно, чтобы позлить. Гаральт садился у печи, долго молчал, потом спрашивал, не нужно ли чего по хозяйству, и чинил, не дожидаясь ответа.

Про Диаманта при мне они не заговаривали. Только раз Гаральт обмолвился, что в столице, слышно, всё по-прежнему, и тут же замолчал. Я не стала спрашивать. Мне было легче не знать.

Я не смогла отпустить.

Это не было навязчивой мыслью. Не было болью, от которой невозможно дышать. Нет. Это было что-то тихое, как шум прибоя. Оно всегда было где-то рядом. В запахе дождя. В скрипе половиц. В том, как снег ложился на ветки.

Я не ждала его. Но и не забывала. Я просто жила. И каждый день помнила.

Помнила, как он улыбался, когда думал, что я не вижу. Как он пел у костра. Как его пальцы касались струн, а потом — моей шеи. Как он трахал меня так, что я забывала собственное имя. Как он, уже после, лежал рядом и молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Я помнила всё. И это никуда не уходило.

Но я жила.

Он снился мне.

Не часто. Раз в месяц. Иногда — реже. Но каждый раз это было так ярко, так осязаемо, что, просыпаясь, я не сразу понимала, где нахожусь. Его руки. Его голос. Его запах. Всё это возвращалось, как прилив. И отступало, оставляя после себя мокрый след.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Той зимой, под Новый год, я сидела у окна и смотрела, как падает снег.

Он был густым, тяжёлым, будто небо решило вывалить на землю всё, что копило годами. Дом дышал теплом. Печь потрескивала. Где-то в соседней комнате тикали часы.

Отца не было. Он уехал накануне, сказал, что вернётся до бури. Но буря пришла раньше. Я не тревожилась. Он был осторожен. И дороги пока что были проходимыми.

Просто сидела, укутавшись в плед, и слушала, как за окном воет ветер.

В такие вечера особенно остро чувствовалось одиночество. Не то, которое пугает. А то, которое напоминает: у тебя есть прошлое. И оно не отпускает.

Я налила себе чаю. Он был горячим, терпким, с привкусом мяты. Я пила медленно, глядя, как снежинки бьются в стекло, как ветер раскачивает голые ветви, как сугробы растут у крыльца. Где-то вдалеке, наверное в порту, гудел корабль. Низкий, протяжный звук, похожий на стон. И в этом стоне было что-то до боли знакомое.

Я не хотела думать о нём. Но, как всегда, не могла не думать. Снова и снова я вспоминала те вечера. В Рокуэлле. В Морвене. В лагере во время войны. Боль. Страсть. Любовь. И в этой памяти было столько тепла, что оно обжигало сильнее холода.

Я поставила чашку на подоконник. Подошла к печи, подбросила дров. Огонь вспыхнул, загудел, и по комнате разлился жёлтый, дрожащий свет. Я села на пол, ближе к теплу, обхватила колени. Кот, спавший на кресле, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня, потом снова зажмурился.

За окном темнело. Буря набирала силу.

А я сидела и слушала, как воет ветер, как трещит огонь, как тикают часы. И не знала, что эта ночь изменит всё. Не знала, что он уже в пути. Не знала, что снег не остановит его. Не знала, что через несколько часов я услышу скрип тормозов. И выйду на крыльцо. И увижу его.

Но до этого ещё было время.

А пока — только снег. И я. И тишина, которую я научилась переносить.

2

Я готовила ужин.

Ничего сложного: овощи, немного мяса, хлеб, который ещё вчера привёз отец. Нож мерно стучал по доске, и этот звук был почти уютным. За окном уже окончательно стемнело, и снег валил так, что не видно было ни дороги, ни пейзажа вокруг. Только белая, дрожащая стена, в которой изредка мелькали тени деревьев.

Я включила телевизор.

Он стоял на кухне, на полке у окна. Экран мигнул, засветился, и по комнате поплыл негромкий голос диктора. Передавали погоду. Снова. Уже третий раз за вечер.

«…снежная буря усиливается. В ближайшие часы дороги будут заметены. Движение на восточных трассах будет закрыто. Водителям рекомендуется оставаться дома и не выезжать за пределы населённых пунктов…»

Я вытерла руки полотенцем, подошла к окну. Снег не просто падал. Он летел как сумасшедший, застилая всё. Ветер то стихал, то налетал с новой силой, и тогда стекло дрожало, как живое.

Я поёжилась. В такие вечера особенно остро чувствуется, что дом — это не просто стены. Это то, что отделяет тебя от белого, воющего небытия.

Телефон зазвонил.

Я вздрогнула. Потом усмехнулась — сама над собой. В этом доме, в этой тишине любой резкий звук казался событием.

— Да, — сказала я, прижав трубку к уху.

— Сильвана.

Отец. Голос глухой, с лёгким треском помех. Где-то рядом с ним шумел ветер.

— Ты где? — спросила я.

— В городе. Точнее, собирался выехать, а дорога уже встала. Вон, даже связь перебивается.

— Ты успеешь?

— Нет. — Он помолчал. — Я у Гаральта, в мастерской. Пережду бурю. Завтра с утра попробую вернуться.

Я выдохнула. Облегчение. И лёгкий укол одиночества.

— Хорошо, — сказала я. — Только не вздумай ехать ночью.

— Не вздумаю. — Он хмыкнул. — Я слишком стар, чтобы застревать в сугробе.

— Ты не старый.

— Знаю. Но осторожный.

Я улыбнулась. Он всегда так говорил, когда хотел меня успокоить.

— Дом в порядке? — спросил он.

— Да. Топлю печь. Ужин готовлю. Кот дрыхнет.

— Кот — умный.

— А я — нет?

— Ты — моя дочь. Поэтому точно не глупая. Просто иногда слишком смелая.

— Это комплимент?

— Это предупреждение. — В его голосе слышалась улыбка. — Не выходи из дома. Буря сильная. И если свет вырубится — не пугайся, свечи в верхнем ящике.

— Я помню.

— Вот и славно.

— И скажи Гаральту, чтобы не доставал настойку, — добавила я. — Я помню, чем это кончилось на свадьбе Тибора.

— Он уже достал, — вздохнул отец. — Но я держусь.

Мы помолчали. Слышно было, как за его спиной воет ветер, как хлопает какая-то дверь.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже, — ответила я.

Он отключился.

Я ещё несколько секунд стояла, прижимая телефон к уху, хотя там уже шли гудки. Потом медленно опустила руку и оглядела кухню.

Тёплая. Тихонько булькал суп на плите. Телевизор всё ещё говорил о погоде. Кот спал, свернувшись клубком.

Я была одна. И эта мысль не была горькой, но и не была сладкой. Просто факт. Как снег за окном. Как ночь, которая наступила слишком быстро.

Я выключила телевизор. Налила себе ещё чаю. Подошла к окну.

Там, за стеклом, бушевала белая стихия. Снег уже не падал — он летел, кружил, застилал всё. Дорога исчезла. Только сугробы, которые росли на глазах.

Дом скрипел. Старое дерево, осевшее под порывом ветра. Я провела ладонью по стеклу — оно было ледяное. Там, за окном, ничего. Только снег. Только тьма. Только белая, слепая ярость зимы.

Я прошла по дому, проверила замки. Больше по привычке, чем из страха. Здесь, на окраине, редко случались беды. Но отец всегда говорил: «Запертая дверь — это не трусость. Это уважение к собственному покою».

Я улыбнулась, вспомнив.

В гостиной было тепло. Печь гудела, как живая. Я подбросила ещё дров, посмотрела, как пламя лижет тёмные поленья. Кот проснулся, спрыгнул с кресла, потёрся о ногу. Я наклонилась, погладила. Он замурлыкал, как маленький моторчик.

— Ну что, — сказала я, — будем ждать.

Он не ответил. Только прищурился.

Я устроилась в кресле у печи, укуталась в плед. Взяла книгу, но читать не стала. Просто сидела, слушала, как воет ветер, как трещит огонь, как снег бьётся в окна.

Тишина не была пустой. Она была полной. Полной прошлого, воспоминаний, того, что я так и не смогла отпустить.

Часы тикали. Снег всё усиливался. И где-то глубоко, под рёбрами, росло смутное, беспричинное предчувствие. Такое, какое бывает перед грозой. Или перед чьим-то появлением. Похожее на то, что возникло в Колтрейне, в то утро, когда меня захватили люди Диаманта. Я тут же отогнала эту мысль.

Я не знала, чего жду.

Но ночь обещала быть долгой.

3

Я услышала его раньше, чем увидела.

Звук мотора. Низкий, злой, как рык зверя, пробирающийся сквозь вой бури. Он был чужой для этого места. Громкий. Резкий. Наглый для этой тишины, в которой я научилась жить.

Я остановилась у печи, не донеся полено до огня. Рука повисла в воздухе. Пальцы сжали дерево так, что кора впилась в ладонь. Сердце сжалось, а потом стукнуло — быстро, неровно, будто почуяло то, во что я не позволяла себе верить.

Нет.

Я не думала. Не смела. Но тело уже знало. Оно всегда знало раньше меня.

Скрип тормозов.

Короткий, визгливый, с металлическим воем. Так резко может остановиться только тот, кто не привык ждать. Кто не боится ни снега, ни тьмы, ни чужого покоя.

Я поднялась. Полено выпало из руки и стукнуло о пол — глухо, как удар сердца. Кот, дремавший в кресле, вскочил, прижал уши и метнулся под стол. Я не стала его успокаивать.

Медленно, как во сне, я подошла к двери. Отодвинула засов. Холодный воздух ударил в лицо, и снег ворвался внутрь, как белый дым. Он обжёг щёки, ресницы, горло. Я вдохнула — и не почувствовала холода.

Потому что уже знала, кого увижу.

Во дворе было светло от снега.

И в этой белой, дрожащей пелене стоял он.

Машина — чёрная, низкая, как хищник, припавший к земле, — ещё дымилась паром. Фары резали ночь, высвечивая кружащие снежинки. Дверца была распахнута. А он уже шёл ко мне.

Диамант.

Он выходил из бури, как порождение самой зимы. Высокий. Собранный. Снег путался в его чёрных волосах, оседал на плечах, на ресницах. Он был в том самом чёрном пальто, которое я помнила, с тёмным шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи. Ни перчаток. Ни шапки. Как будто холод не имел над ним власти.

Ярко-голубые глаза — те самые, от которых я когда-то не могла отвести взгляд, — смотрели прямо. Без смущения. Без вины. С той самой холодной, порочной красотой, которую невозможно было ни забыть, ни простить.

Идеальные черты лица, точёные скулы, губы, изогнутые в лёгкой усмешке.

Он был такой же, как всегда. Слишком красивый. Слишком уверенный. Слишком… свой.

Он остановился в шаге.

— Привет, — сказал он.

Просто.

Будто мы расстались вчера. Будто не было этих восьми месяцев. Будто он не выгонял меня. Будто я не уезжала. Будто ничего не случилось.

Я не могла пошевелиться. Смотрела на него, как смотрят на видение. Сердце частило. Несмотря на морозную свежесть, стало нечем дышать. Всё, что я похоронила за это время, поднималось разом — злость, боль, голод, тоска. Они вскипали во мне, как лава, и я не знала, что сделаю раньше: ударю его или разрыдаюсь.

Он смотрел на меня. Тем самым взглядом. Ленивым, цепким, с прищуром человека, который знает, что ему рады. Даже если в это не верят.

— На улице холодно, — произнёс он, не дождавшись ответа.

Я молчала.

— Но я так и быть разрешаю тебе зайти внутрь. — В голосе его была знакомая до мурашек насмешка. — И не говори, что не скучала. По глазам вижу, скучала.

Он шагнул вперёд. Толкнул меня плечом — не грубо, но так, что я качнулась. И вошёл в дом. Просто. Как будто имел на это право. Как будто этот дом был его.

Я осталась стоять в дверях. Снег залетал внутрь, ледяными крупинками касался лица, но я не чувствовала холода. Внутри всё кипело. Шок. Злость. И то самое, невысказанное, что я так долго пыталась задавить.

Он здесь. После всего. Без предупреждения. Без объяснений. Без единого «прости». И ведёт себя так, будто не прошло ни дня.

— Закрой дверь, — донеслось изнутри. — Или хочешь, чтобы дом замело?

Я сглотнула. Руки дрожали. Не от холода. От него. От его присутствия. От того, как легко он вошёл в мою жизнь — и как легко она, оказывается, снова ему подчинилась.

Я медленно закрыла дверь. Задвинула засов. И шагнула внутрь.

4

Колени тряслись, голова шла кругом. Я держалась за стену, чтобы не потерять равновесие — не от холода, от него. От того, как легко он вошёл в мой дом. В мою жизнь. В меня.

Он уже стоял посреди кухни, как хозяин, который вернулся после долгой отлучки и теперь оценивает, не развалилось ли всё без него. Снег таял на его пальто, оставляя на полу тёмные капли. Он не спеша оглядывался — по-хозяйски, лениво, с той самой усмешкой, от которой у меня в груди всё закипало. Скинул пальто и не глядя бросил его на кресло.

— Мило, — сказал он. — Уютно. Печка. Кот. Прямо идиллия.

Кот, будто поняв, что говорят о нём, высунул нос из-под стола и тут же спрятался обратно.

Я сжала кулаки.

— Зачем ты здесь? — спросила я.

Он не ответил. Вместо этого подошёл к плите, заглянул в кастрюлю.

— Овощи, — протянул он. — Мясо. Хлеб. Идеальный ужин для примерной домохозяйки. Только вот беда — домохозяйка у нас, как выяснилось, с норовом.

— Ты не имеешь права…

— А как же. — Он потянулся, снял крышку, вдохнул. — Я голоден. Дорога была долгой. Снег, буря, ни одного приличного трактира. Пришлось ехать к тебе.

— Пришлось? — Я шагнула к нему. — Ты приехал, потому что тебе пришлось?!

— Ну, — он пожал плечами, — не потому же, что соскучился.

— Тогда уезжай, — сказала я. — Прямо сейчас. Садись в свою машину и уезжай.

— В бурю? — Он приподнял бровь. — Как негостеприимно.

— Мне плевать на гостеприимство.

— А на меня?

— Особенно на тебя.

Он усмехнулся.

— Врёшь, — сказал он. — Если бы тебе было плевать, ты бы уже вытолкала меня за дверь. Точнее, попыталась. Но ты стоишь и смотришь. И злишься. А это значит только одно.

— И что же?

— Ты всё ещё моя.

Я задыхалась.

— Я не твоя! — выкрикнула я. — Я давно не твоя! Я уехала! Ты сам меня выгнал!

— Я не выгонял. Я отправил тебя в Морвен.

— Под охраной! Как преступницу!

— Как женщину, которая не умеет сидеть на месте. — Он пожал плечами. — И, как видишь, я был прав. Ты даже до Морвена не доехала.

— Потому что не хотела!

— А я не хотел, чтобы ты уезжала совсем. — В его голосе, впервые за вечер, прорезалось что-то похожее на серьёзность. — Но ты снова всё сделала по-своему. Ну сколько можно?

Я смотрела на него. Внутри всё бушевало. Он говорил так, будто это я была виновата. Будто это я сбежала. Будто это я сломала всё.

— Ты не имел права, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ни тогда. Ни сейчас. Ты выбросил меня, как вещь. Как игрушку, которая надоела. И это уже не в первый раз.

— Я не выбрасывал.

— А как это называется? — Я шагнула к нему. — «Мне никто не нужен»? «Завтра ты уедешь»? Это не выбрасывание?

— Это была защита, — он не отвёл взгляда.

— Защита? — Я рассмеялась. Зло. Нервно. — Ты защищал меня, отсылая прочь? Или себя?

Он молчал.

— От чего ты бежал, Диамант? — продолжила я. — От меня? От того, что я видела тебя сломленным? От того, что я нужна тебе?

— Я не бежал.

— Ты бежал. И бежишь до сих пор. Только теперь тебе некуда.

Он смотрел на меня.

В его глазах, под слоем холода, что-то дрогнуло. Но он не ответил. Просто подошёл к столу, рухнул на стул, закурил. Так, будто этот ужин, этот дом, этот вечер — всё было устроено ради него. Будто я ждала его всё это время, чтобы теперь подать на стол.

— Можешь накладывать, — сказал он, откидываясь на спинку. — И не забудь вино. Если, конечно, у тебя есть что-нибудь, кроме кислятины.

Я не выдержала.

Бросилась на него. Всё, что копилось месяцами — гнев, боль, одиночество, невысказанные слова, — рванулось наружу. Я ударила его. Кулаком. В грудь. Потом ещё. Ещё. Я била как сумасшедшая, не разбирая куда.

— Садист! — кричала я. — Насильник! Ненавижу! Ненавижу тебя!

Он не оттолкнул. Только перехватил мои запястья, сжал, удерживая. Хватка была крепкой, но не грубой. Он не давал мне вырваться, но и не причинял боли. Просто держал. И смотрел. И в этом взгляде, спокойном, как ледяная вода, было что-то, отчего я выдохлась быстрее, чем от собственных ударов.

— Ненавижу, — повторила я, уже тише.

— Знаю. — Он чуть сжал мои руки. — Но ты всё ещё здесь. И, судя по глазам, рада меня видеть.

— Ты ошибаешься.

— Я никогда не ошибаюсь.

Я рванулась. Он не отпустил. Только притянул ближе, так, что мои кулаки упёрлись ему в грудь. Я почувствовала его запах — мороз, кожа, его одеколон. И от этого голова пошла кругом.

— Пусти, — шепнула я.

— Нет. — Он смотрел на меня в упор. — Сначала посмотри на меня.

— Я смотрю.

— Нет. Ты злишься. А я хочу, чтобы ты увидела.

— Что?

— Что я здесь. Что я приехал. Что ты не одна.

Я стояла, не шевелясь. Внутри всё дрожало. Его лицо было так близко, что я видела, как снежинка тает на его реснице. Как блестят его глаза. Как приоткрыты губы, те самые, которые я столько раз целовала.

— Ты придурок, — выдохнула я.

— Знаю. — Он улыбнулся. — Поэтому и приехал.

Он отпустил мои руки. Медленно. Будто нехотя. Я осталась стоять, всё ещё сжав кулаки, но уже не бросалась. Просто смотрела на него, пытаясь понять, что чувствую. Злость не ушла. Она всё ещё кипела под кожей. Но где-то под ней, как подземная река, текла та самая запретная радость, которую я не могла признать.

Он здесь. После всего.

— Если ты наконец закончила меня бить, — сказал он, — давай поужинаем и поговорим.

Я не ответила.

— Ты пугаешь кота, — добавил он. — И заставляешь меня голодать.

Я смотрела на него. Он улыбался.

И я поняла, что проиграла.

5

Я стояла, сжимая кулаки, и смотрела на него.

Он сидел за моим столом, в моём доме, с таким видом, будто все эти месяцы я только и делала, что ждала его к ужину. Злость всё ещё кипела во мне, но я понимала: спорить бесполезно. Он не уедет. Не в эту бурю. Не сейчас. Он приехал, и теперь его не выставишь, как надоедливого гостя.

— Надеюсь, ты подавишься, — сказала я, направляясь к плите.

— Какая забота, — отозвался он. — Ты всегда умела выражать чувства.

Я с грохотом поставила тарелки на стол. Он даже не вздрогнул. Только откинулся на спинку стула, наблюдая за мной с той самой ленивой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Мясо у тебя, смотрю, подгорело, — заметил он. — Впрочем, я не удивлён. Ты всегда была вспыльчивой. Даже еда боится твоего характера.

— Заткнись.

— А хлеб чёрствый? — Он приподнял бровь. — Или ты его специально для меня берегла?

— Я вообще не для тебя готовила.

— А для кого? — Он обвёл кухню взглядом. — Для кота?

Я резко обернулась.

— Для отца, — сказала я. — Если тебе так интересно. Он должен был вернуться сегодня, но остался в городе из-за бури.

— А, — Диамант кивнул, будто это всё объясняло. — Значит, ужин на двоих, и я занял его место. Очень кстати. Правда, боюсь, он не обрадуется.

— Ничего не кстати. Ты вообще не должен был здесь быть.

— И тем не менее, — он развёл руками, — я здесь. Сижу. Жду еды. Как старый друг семьи.

— Ты не друг.

— А кто? — Он ухмыльнулся. — Родственник?

Я задохнулась от возмущения.

— Ты…

В этот момент кот, до того тихо сидевший под столом, вдруг прыгнул.

Прямо на меня. Взлетел по ноге, по спине и устроился на плече, вцепившись когтями в воротник.

— Диамант, прекрати! — выкрикнула я.

Кот не шевельнулся.

А вот человек за столом поперхнулся.

Я обернулась. Он смотрел на меня. Секунда. Другая. А потом — захохотал. Громко. Открыто. Так, как смеялся редко, — по-настоящему, не сдерживаясь. Его плечи тряслись, голова откинулась, и в этом смехе было столько всего — удивление, восторг, какая-то безумная радость, — что я на мгновение забыла о злости.

— Ты назвала кота в мою честь? — выдохнул он, не переставая смеяться.

— Нет!

— Назвала! — Он хлопнул ладонью по столу. — Ты назвала кота Диамантом!

— Это просто совпадение!

— Совпадение? — Он заржал ещё громче. — Ты живёшь с котом, которого зовёшь моим именем! Ну, Сильвана, это даже для тебя слишком!

Я чувствовала, как горят щёки.

— Он… он чёрный, — бормотала я. — И наглый. Поэтому.

— Поэтому ты назвала его в честь меня? — Он всё ещё смеялся. — Или потому, что он спит с тобой?

— Он спит в ногах!

— Ну да, конечно.

— И он не в твою честь! — Я развернулась, пряча лицо. — Я… я не знаю, почему это имя пришло в голову. Просто у него такой взгляд. Как у тебя. Будто он здесь главный.

— Значит, точно в мою честь. — Он откинулся, довольный, как сытый змей. — Кот-Диамант. Звучит.

— Это не смешно.

— Это лучший комплимент, который ты мне сделала за всё время нашего знакомства.

— Я не делала тебе комплиментов!

— Сделала. Косвенно. Котом.

Я сжала ложку так, что пальцы побелели. Кот, будто почувствовав, что его обсуждают, заурчал и потёрся о мою щёку. Я осторожно сняла его, посадила на подоконник. Он обиженно спрыгнул и ушёл в гостиную.

— Не смей, — сказала я, не оборачиваясь.

— Что?

— Не смей делать из этого что-то.

— Я и не делаю. — Он всё ещё ухмылялся. — Это уже что-то. Готовое. Наглое. С усами.

— Замолчи.

— И имя ему дала ты. Не я.

— Я не специально.

— Ну да. Так я и поверил.

— Диамант…

— Что? — Он приподнял бровь. — Я весь внимание.

— Зачем ты приехал?

— Ужинать.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Он взял вилку, подцепил кусок мяса. — Дорога долгая. Проголодался.

— Ты проехал через всю страну, в бурю, на своей чёртовой машине, — сказала я. — И хочешь, чтобы я поверила, что дело в еде?

— А что, еда у тебя и правда неплохая, — он прожевал. — Почти съедобная.

— Почти?

— Ну, — он пожал плечами, — соль бы не помешала. И, может, чуть меньше ненависти.

— Ты её заслужил.

— Возможно. — Он не спорил. — Но я всё ещё голоден. И ты тоже. Так что можешь наложить и себе.

Я медленно выдохнула. Спокойно. Ещё раз. Ещё. Потом наложила еду. Села напротив.

— Я готовила для отца, — сказала я, глядя ему в глаза. — Он должен был вернуться. Но буря спутала планы.

— Значит, мне повезло, — он улыбнулся.

— Тебе всегда везёт.

— Не всегда. — Он смотрел на меня. — Иногда я сам создаю своё везение.

— И сейчас?

— И сейчас.

Он продолжал есть. Неторопливо. С удовольствием. Будто действительно приехал ради ужина.

И я, глядя на него, поняла, что злюсь уже не так сильно. Что-то тёплое, предательски тёплое, разливалось под рёбрами. Я ненавидела это чувство. И не могла от него избавиться.

— Зачем ты приехал? — спросила я снова.

Он поднял на меня взгляд.

— Ты знаешь, — сказал он.

— Нет.

— Знаешь.

— Я хочу услышать.

Он медленно откинулся на спинку стула, не сводя с меня глаз.

— Тогда, — сказал он, — я скажу. Но после ужина.

Я сжала вилку.

— Ты невыносим.

— И это тебе нравится.

Я не ответила.

Но отчего-то не могла отвести взгляд.

Диамант

 

1

Я откинулся на спинку кресла и закурил.

Втянул носом аромат вишнёвых сигарет. Он заполнял кухню, смешивался с запахом еды и снега, и на какое-то мгновение мне стало почти уютно.

Почти.

Потому что напротив сидела она — злая, взъерошенная, с горящими глазами. И это было лучше любого огня.

— Давай так, — сказал я, выпуская дым. — У тебя три попытки угадать, зачем я приехал. Если угадаешь — с меня приз.

— Мне ничего от тебя не надо, — отрезала она.

— Ну, — я усмехнулся, — это ты сейчас так говоришь. А потом передумаешь.

— Не передумаю.

— Посмотрим.

Кот — тот самый, с моим именем, — осторожно выглянул из-за стула.

Я поманил его. Он недоверчиво повёл усами, но подошёл. Я погладил. Он заурчал, потёрся о мою руку. Потом, осмелев, прыгнул на стол и сунул морду в мою тарелку.

— Ну и наглец, — сказал я. — Весь в тебя.

Сильвана сжала губы, но промолчала. Только взгляд стал ещё злее.

— Убери его, — попросила она.

— Он ест твой ужин.

— Пусть. У него хотя бы аппетит хороший.

— Это твоя тарелка.

— Уже нет.

Кот, будто поняв, что его не прогонят, деловито вылизывал мясо. Я смотрел на него с умилением, которое, признаться, сам от себя не ожидал. Впрочем, я всегда любил животных. Больше, чем людей.

— Как назвала, так и живёт, — заметил я. — Берёт своё. Не спрашивая.

— Это не про тебя.

— Конечно, не про меня. Меня хотя бы мясо из чужой тарелки не интересует.

— Зато интересует всё остальное.

— Что именно?

— Всё, что плохо лежит.

Я засмеялся. Негромко, но искренне.

— А ты, смотрю, за эти месяцы научилась огрызаться ещё лучше, — заметил я.

— У меня был хороший учитель.

— Разумеется.

Кот, доев, запрыгнул мне на колени, свернулся клубком. Я почесал его за ухом. Он зажмурился, как от высшего блаженства.

— Ему нравится, — сказал я.

— Он просто голодный.

— Или чувствует родственную душу.

— Ты и кот — это уже слишком.

— А по-моему, идеально. — Я выпустил дым. — Один берёт еду, второй — женщин. Оба чёрные. Оба с характером.

— Ты неисправим.

— И это уже не в первый раз за вечер.

— Потому что ты не меняешься.

— А зачем? Мне и так неплохо. Я вроде уже говорил об этом.

Она не выдержала.

— Как ты вообще узнал, где я? — спросила она, и в голосе звенела плохо скрытая боль.

Я затянулся. Выпустил дым. Посмотрел на неё.

— Роланд, — ответил я.

Она перестала есть.

— Роланд? — повторила она. — Он рассказал?

— Не сразу. — Я стряхнул пепел. — Пришлось… постараться.

— Ты пытал его?

— Нет. — Я усмехнулся. — Просто задал вопрос. И он понял, что я не отстану.

— Предатель, — прошептала она.

— Не вини его. — Я покачал головой. — Он не хотел говорить. Держался до последнего. Но когда узнал, зачем мне это, — раскололся.

— И зачем же? — Она подняла на меня глаза.

Я выдержал её взгляд.

— Потому что я люблю тебя, — сказал я.

Тишина.

Кот перестал мурлыкать. Снег за окном, кажется, перестал идти. Только сердце колотилось о рёбра — громко, как барабан.

Она смотрела на меня. А я — на неё.

И мне не хотелось ни шутить, ни язвить, ни прятаться за цинизмом.

Я сказал правду. И теперь ждал, что она с ней сделает.

 

 

Глава 2. Скажи Ещё Раз.

 

«Она сказала „да“. Он сказал „люблю“. Кот сказал „мяу“. Всё было решено»

Сильвана

 

1

Я смотрела на него.

Он сидел в моём кресле, в моём доме, курил и смотрел на меня так, будто только что не сказал того, от чего у меня всё внутри перевернулось. Его слова всё ещё висели в воздухе, как дым.

«Потому что я люблю тебя».

Просто. Жёстко. Как приговор.

В голове было пусто. Совсем. Ни одной связной мысли. Только звон. И его голос, который звучал снова и снова, как заевшая пластинка.

Я поднялась. Подошла к нему.

Он не шевелился, только следил за мной взглядом, в котором плясали отблески огня. Я остановилась перед ним. Протянула руку. Прижала ладонь к его лбу.

Он приподнял бровь.

— Жара нет, — сказала я, убирая руку. — Значит, твоё безумие прогрессирует.

Он хмыкнул.

— И с чего ты взяла, что я безумен?

— А как ещё объяснить то, что ты несёшь? — Я скрестила руки. — Говорила же, что пьянство и беспорядочные половые связи не доведут тебя до добра. Вот и результат.

— Логично. — Он выпустил дым. — Но, боюсь, ты ошибаешься.

— В чём?

— В диагнозе.

Я прищурилась.

— То есть ты хочешь сказать, что нормален?

— Для психа — вполне. — Он усмехнулся. — Но в целом — да. Я нормален. Настолько, насколько это возможно для человека, который восемь месяцев пил и трахался, пытаясь забыть одну упрямую суку.

Я сглотнула.

— Не называй меня так.

— А как? — Он наклонил голову. — Любимая? Невеста? Будущая жена?

— Ты сошёл с ума.

— Уже было.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Он затянулся, выпустил дым. — И, поверь, я бы не поехал через всю страну в такую бурю, чтобы признаваться в любви, если бы был не в себе. Ну, или поехал бы. Но не с такими намерениями.

Я смотрела на него.

Потом отвернулась. Подошла к столу. Коснулась края. Дерево было тёплое от огня. Реальное. Я смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Едва заметно, но дрожали.

Всё это было по-настоящему. И он был настоящий. И его слова — тоже.

Меня начала трясти. Не от холода. От осознания.

Восемь месяцев я жила с этой пустотой внутри. И теперь он сидел здесь и говорил то, что я не надеялась услышать.

— Ты правда это сказал? — спросила я, не оборачиваясь.

— Я редко повторяю, — донеслось сзади. — Но для особо одарённых, а возможно, ещё и глухих — повторю.

Пальцы впились в столешницу.

— Я люблю тебя, Сильвана.

Воздух исчез.

Я прижала ладонь к груди.

Сердце билось так, будто хотело вырваться. Внутри всё переворачивалось, ломалось, собиралось заново. Я не знала, плакать мне или смеяться. Не знала, верить или бежать. Я вообще ничего не знала.

Но потом — поняла.

Это правда. Не сон. Не бред. Не очередная жестокая игра. Он сказал. Он приехал. Он здесь. И смотрит на меня так, как не смотрел ни на кого. Как смотрят на человека, без которого невозможно дышать.

И я вдруг осознала, что всё это время — я не жила. Я ждала. Не его. Нет. Я ждала вот этого мгновения. Его голоса. Его глаз. Его слов. Я ждала, что он вернётся и снова сделает меня своей.

Не потому, что я слабая. А потому, что без него я — лишь половина.

Я повернулась.

Он всё ещё сидел в кресле, но теперь не курил. Забытая сигарета догорала в его пальцах. Он смотрел на меня. И в этом взгляде, поверх его вечной насмешки, я видела то, что он так долго прятал.

Любовь.

Не ту, что в книжках. Не ту, что обещает покой. А ту, что жжёт. Что не отпускает. Что делает всё вокруг безумным. Нас.

Я сделала шаг. Потом ещё. Подошла. Опустилась перед ним на пол, прямо к его ногам. Взяла его руки. Они были тёплые. Реальные. Его.

— Скажи ещё раз, — шепнула я.

Он наклонился. Свободной рукой убрал прядь с моего лица.

— Я люблю тебя, — сказал он.

2

Ноги держали плохо. Всё внутри дрожало, и я не знала, как унять эту дрожь. Она шла откуда-то из глубины — из тех мест, которые я все эти месяцы училась не трогать. Из тех мест, где жили его руки, его голос, его запах. Из тех мест, где я прятала его так тщательно, что сама почти поверила: там пусто.

Я встала, подошла к окну. Оперлась ладонями о подоконник. Стекло было ледяное, но я не чувствовала. За окном бушевала буря. Снег бился в стёкла, будто хотел попасть внутрь. Деревья гнулись. Дороги не было видно. Только белая, воющая пустота.

Я смотрела в эту пустоту и думала: вот так же было внутри меня. Всё это время. Белая, воющая пустота. И только сейчас, когда он сидел позади, в моём кресле, с моим котом на коленях, она начала наполняться. Опасно. Больно. Живо.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Голос прозвучал тихо, но он услышал. Я знала. Он всегда слышал.

— До сих пор, — продолжила я. — Безумно. Так, что не могу дышать, когда тебя нет. Так, что эти месяцы были не жизнью, а… ожиданием. Я не забыла. Не отпустила. Не смогла.

Я замолчала. Слова давались тяжело. Выходили рваными, как дыхание человека, который слишком долго молчал.

Я вспомнила, как лежала ночами, глядя в потолок. Как слушала прибой и слышала в нём его голос. Как просыпалась от того, что тянулась к нему — а рядом была только холодная простыня. Как выходила на крыльцо и смотрела на дорогу. Не ждала. Нет. Просто смотрела. Просто дышала. Просто жила.

Жила. Слово было неправильным. Я выживала. Как выживают после того, как от тебя отрезали половину.

— Я не смогла, — повторила я шёпотом, и слова упали в тишину, как камни в воду.

— Но я боюсь.

Он не перебил. Я знала, что он слушает. Чувствовала его взгляд между лопатками. Тяжёлый. Внимательный. Так смотрят на человека, который стоит на краю.

— Боюсь, что ты снова отвернёшься. Снова уйдёшь. Снова выгонишь. Что это твоя очередная жестокая игра. Что ты просто хочешь проверить, можно ли вывернуть меня наизнанку ещё сильнее. Что тебе скучно и ты приехал за развлечением. Что скажешь «люблю», а потом снова исчезнешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сглотнула. В горле пересохло.

— Я не переживу этого, — сказала я. — Не в этот раз. Я слишком устала. Слишком много раз падала. И каждый раз поднималась только потому, что верила: ты вернёшься. А теперь ты здесь. И я не знаю, что страшнее — поверить или снова остаться ни с чем.

Я вспомнила ту ночь в Урабасе. Как он ворвался, пьяный, злой. Как брал меня. Как я прижималась к нему после и говорила, что стерплю всё. А он молчал. А потом сказал, что отсылает меня прочь. И тогда я поняла, что можно умереть от чужого безразличия.

Я не хотела умирать снова. Но и без него я не жила.

За окном выл ветер. В доме было тихо. Только огонь в печи потрескивал, как живой.

Я стояла, вцепившись в подоконник, и не оборачивалась. Потому что боялась увидеть его лицо. Боялась, что он улыбается. Или, наоборот, что в его глазах — скука. Что он уже придумывает, как бы поязвительнее ответить. Что всё это — только слова. Дым. Пустота.

Он молчал.

Долго. Так долго, что я уже начала думать, что он встал и ушёл. Что пока я стояла и выворачивала себя наизнанку, он просто взял и вышел — в бурю, в ночь, в свою чёртову машину. Потому что он всегда так делал. Уходил, когда становилось слишком. Слишком честно. Слишком больно. Слишком близко.

Но потом я услышала, как он поднимается.

Шаги. Медленные, тяжёлые. Он подошёл ближе. Остановился за спиной. Я почувствовала его присутствие, как жар от огня. Ближе, чем было позволено. Ближе, чем я могла выдержать.

— Тогда придётся идти на крайние меры, — сказал он.

Я замерла.

Обернулась.

Он стоял в шаге от меня. Лицо спокойное, но в глазах — то самое, от чего у меня перехватило дыхание. Не усмешка. Не холод. Что-то другое. Твёрдое, как сталь.

— Какие? — спросила я.

Он не ответил.

Вместо этого опустился передо мной на одно колено.

Мир остановился.

Я смотрела на него — на Диаманта Валентайна, короля трёх империй, главу Инквизиции, человека, который заставлял города гореть и людей умирать, — стоящего на одном колене в моей кухне, на дощатом полу, между печью и столом. Кот, спрыгнувший с кресла, сидел в стороне и смотрел на нас обоих, как на сумасшедших.

А он смотрел на меня.

Снизу вверх.

Так, как не смотрел никто и никогда.

И я поняла, что сейчас он скажет что-то, что изменит всё. Что бы это ни было. И что я не готова. Но что я всё равно это услышу. Потому что не могу иначе. Потому что я ждала этого — все эти месяцы, всю жизнь, всегда.

Диамант

 

1

Я опустился на одно колено.

Медленно. Не потому, что нервничал. Нет. Я не нервничал. Я никогда не нервничал. Просто хотел, чтобы она запомнила. Этот момент. Этот жест. Меня — у её ног.

Она смотрела сверху вниз, и в её глазах было столько всего, что я на секунду забыл, зачем вообще затеял этот разговор. Впрочем, нет. Не забыл. Просто дал себе секунду.

Пол был холодный. Доски скрипели под коленом. Где-то за окном завывал ветер, снег бился в стёкла, и в этом вое было что-то почти торжественное. Будто сама буря затаила дыхание, чтобы посмотреть, что я сделаю.

Я взял её за руку. Пальцы у неё были холодные, как у человека, который слишком долго стоял у окна. Я сжал их.

— Выходи за меня, — сказал я.

Без пафоса. Без цветов и прочей ерунды. Просто. Так, как умел.

Она молчала.

— Замечу, — продолжил я, — что я не привык стоять на коленях. Делаю это в первый и последний раз. Насладись зрелищем и поторопись с ответом.

Она всё ещё смотрела на меня. В её глазах что-то дрожало. То ли слёзы, то ли безумие. Я так и не научился различать.

— Но если согласишься, — добавил я, — сама знаешь, жалеть не придётся. Так что, Сильвана Этвуд, мятежница из Колтрейна? Хочешь быть женой тирана? Станешь моей королевой?

Она выдохнула.

Потом вдруг дёрнулась вперёд, бросилась на меня так, что я еле успел удержать равновесие. Мы оба рухнули на пол — я на спину, она сверху. Колено отозвалось болью, но я не заметил.

— Да! — выкрикнула она. — Да! Я люблю тебя, павлин самовлюблённый! Псих! Придурок! Я люблю тебя! Тысячу раз да!

Я засмеялся. Не сдержался. Она висела на мне, вцепившись, как в последний шанс, и кричала эти слова, как проклятия. И это было лучшее, что я слышал за последнее время.

— Ну, — сказал я, прижимая её к себе, — если ты так настаиваешь.

— Заткнись! — Она ударила меня кулаком в плечо. — Просто заткнись и поцелуй меня!

Я подчинился.

Впервые за всё время — по-настоящему. Глубоко. Жадно. Так, как целуют, когда уже нечего терять. Её губы были солёные от невыплаканных слёз, но она отвечала. Ещё как отвечала. Её пальцы вцепились в мои волосы, притягивали ближе, будто она боялась, что я исчезну.

Я не собирался. Больше — нет.

Мой язык ворвался в её рот, столкнулся с её языком, и она застонала — низко, гортанно, так, что у меня всё сжалось внизу живота. Я прижал её крепче, одной рукой сжал её затылок, другой — талию. Она была тонкая. Слишком тонкая. Я чувствовал под пальцами её рёбра, её позвоночник, её хрупкость, которую она так отчаянно прятала за дерзостью.

— Ты похудела, — сказал я, отрываясь от её губ.

— Восемь месяцев без тебя, — выдохнула она.

— Плохо питалась?

— Плохо жила.

Я снова поцеловал её. Жёстче. Глубже. Она застонала мне в рот, и я почувствовал, как её бёдра подались навстречу. Она хотела меня. Так же, как я хотел её. Все эти месяцы, все эти дни, все эти бессонные ночи — всё вело к этому.

— Ты хоть понимаешь, что я чувствовал, когда ты исчезла? — шепнул я, не отрываясь от её губ.

— А ты понимаешь, что чувствовала я, когда ты меня выгнал?

— Понимаю.

— Тогда к чёрту разговоры.

Она толкнула меня, заставляя лечь на спину, и оседлала. Её волосы рассыпались по плечам, платье задралось, и я увидел, как она возбуждена. Как соски натянули ткань. Как она смотрит на меня — сверху вниз, с этой своей проклятой дерзостью, от которой у меня сносило крышу.

— Знаешь, — сказал я, сжимая её бёдра, — я думал, что после столь долгой разлуки ты хотя бы начнёшь с прелюдии.

— Обойдёшься.

— Какая ты скупая на нежность.

— Садист упрекает в отсутствии нежности, — фыркнула она. — Пчёлы против мёда. Между прочим, ты сам меня такой сделал.

— Не садист, а доминант, — поправил я. — Между прочим, я объяснял разницу. И вообще, я гений.

— Ты павлин.

— Самовлюблённый, — подсказал я. — Именно.

Она наклонилась. Её губы снова накрыли мои, и я позволил себе на секунду расслабиться. Просто чувствовать. Её вкус. Её жар. Её вес, прижимающий меня к полу.

Она была здесь. Со мной. Моя.

— Я не отпущу тебя, — сказал я, когда она отстранилась.

— А я и не прошу.

— И не проси. Всё равно не поможет.

— Тогда докажи.

— Что?

— Что я твоя.

Я перевернул её. Резко. Она ахнула, оказавшись подо мной. Я навис, глядя в её глаза, и впервые за восемь месяцев почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не до конца. Но достаточно, чтобы дышать стало легче.

Когда я ехал сюда, то не сомневался в её ответе. Не сомневался, что она примет меня. Ну… может быть, чуть-чуть нервничал. Совсем немного. Но эту тайну, как и остальные, я унесу с собой в могилу.

— Докажу, — сказал я. — И не раз.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, ради которой я и приехал.

Сильвана

 

1

Поцелуй перестал быть просто поцелуем.

Он углубился, стал жадным, почти жестоким. Его язык ворвался в мой рот, зубы слегка прикусили губу, а руки уже блуждали по телу — по талии, по спине, по бёдрам. Он приподнял меня, не прерывая поцелуя, и прижал к полу. Я ахнула, почувствовав, как твёрдо он прижимается ко мне. Всё его тело было напряжено, как тетива. И это сводило с ума.

— Ты даже не представляешь, как я скучал, — шепнул он, опаляя дыханием шею.

— Представляю, — выдохнула я, выгибаясь.

Его губы скользнули ниже — по шее, по ключице, оставляя влажные, горячие следы. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как дрожат его руки. Он был возбуждён. Так, что я ощущала это каждой клеткой. Его пальцы задрали моё платье, скользнули между ног.

И замерли.

— Надо же, — сказал он, и в голосе прорезалась знакомая мне до мурашек ехидная интонация. — У тебя снова волосы. Поросло травой место наших встреч...

Я вспыхнула.

— Некому было проводить сеанс эпиляции, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он усмехнулся.

— Исправим. — Его пальцы медленно прошлись по влажным складкам. — Прямо сейчас.

Он поднялся и огляделся по сторонам. Потом посмотрел на меня сверху вниз.

— У тебя есть щипчики для бровей? Или что-то в таком духе.

Я моргнула.

— Что?

— Щипчики. Для бровей. Пинцет. Что угодно.

— Зачем?

— Затем.

Я приподняла бровь, изображая полное непонимание. Он вздохнул, как человек, которому приходится объяснять очевидное ребёнку.

— Сильвана.

— Что?

— Не придуривайся. Ты знаешь, зачем.

— Понятия не имею.

— Принеси. Живо.

Я смотрела на него ещё секунду. Потом медленно поднялась. Платье упало на бёдра, и я, не торопясь, пошла к шкафчику в углу кухни. Он смотрел мне в спину. Я чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Голодный. И от этого идти было труднее, чем следовало.

Я достала маленький металлический пинцет. Вернулась. Протянула ему.

Он взял, повертел в пальцах.

— Сгодится.

Перед глазами вспыхнуло.

Пыточная в Рокуэлле. Полумрак. Факелы. Кожаные ремни, врезающиеся в запястья и лодыжки. И он — надо мной, с пинцетом в руке. Холодный металл, ловящий отблески огня. Его голос, низкий, обволакивающий: «Это избавит тебя от этого маленького недостатка. Ненужных волос там, где я хочу чувствовать только тебя. Только кожу. Только жар».

Я помнила всё. Каждый щипок. Каждый вскрик. Каждую секунду этого мучительного, унизительного, невыносимо возбуждающего процесса. Как он наклонялся ближе, как его губы почти касались моего уха. Как его пальцы сжимали мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Как он снова провёл ладонью между моих ног — уже после, когда всё было кончено, — и замер, ощутив, как я теку. «Твоё тело говорит правду. Кричит о том, что тебе нравится. Что ты хочешь. Что ты — моя».

Воспоминание ударило, как пощёчина.

Я застонала. Ноги подогнулись. Жар растёкся по телу, низ живота налился тяжестью, и я всем телом прижалась к нему, ища опору. Он подхватил меня, прижал крепче, и я почувствовала, как его член, твёрдый, как камень, упёрся мне в живот.

— Нравится, — шепнул он.

— Да… — выдохнула я.

— Я знаю.

Он снова поцеловал меня. Грубо. Глубоко. Его рука всё ещё была между моих ног, пальцы двигались, раздвигая мокрые складки, проникая внутрь. Я всхлипнула, вцепилась в его волосы, застонала ему в рот. Всё исчезло: дом, буря, разлука. Остался только он. Его запах. Его руки. Его голос.

— Ты течёшь, — сказал он, отрываясь от моих губ.

— Это ты виноват.

— Знаю. — Он усмехнулся, и его пальцы вошли глубже. — И мне это нравится.

Он поднялся. Потянул меня за собой. Я встала, покачиваясь. Он оглядел кухню, потом — меня. И вдруг скривился.

— Кровать, — сказал он.

— Что?

— Кровать. У неё есть столбики?

Я моргнула.

— Нет.

Он вздохнул так, будто я лично его подвела.

— Сложнее будет привязать. — Он сказал это скорее себе, чем мне. — Придётся импровизировать.

Я хотела сказать что-то язвительное, но он уже смотрел на меня — тем самым взглядом, от которого у меня перехватывало дыхание.

— Сними платье и бельё, — приказал он. — И ложись на кровать.

Я подчинилась.

Платье упало на пол, за ним нижнее бельё. Я прошла в спальню — маленькую, с низким потолком, кроватью у стены, окном, за которым всё ещё бился снег. Легла. Простыни были холодные. Я смотрела, как он входит. Как оглядывается. Как ищет глазами то, что можно использовать.

Он подошёл к окну, дёрнул верёвку, на которой сушилось бельё. Потом ещё одну. Скрутил их. Посмотрел на меня.

— Раздвинь ноги, — приказал он.

Я подчинилась. Он присел на край кровати. Взял моё запястье. Привязал к спинке кровати — не грубо, но крепко. Потом второе. Потом занялся лодыжками. Пришлось повозиться: столбиков не было, и он привязывал верёвки к ножкам кровати, затягивая узлы так, чтобы я не могла вырваться.

Я приподняла голову, посмотрела на верёвки.

— Это верёвки для сушки белья, — заметила я.

— Знаю.

— Мне будет стыдно перед отцом.

— Твоему отцу будет стыдно за другое.

— Например?

— Например, за то, что его дочь лежит голая, привязанная к кровати, и ждёт, когда её трахнут.

Я хотела ответить. Но он уже взял пинцет.

И сел между моих ног.

Провёл ладонью по внутренней стороне бедра — медленно, дразня. Я вздрогнула. Потом — выше. Кожу обдало холодом металла.

— Не дёргайся, — сказал он. — Иначе будет больнее.

Он наклонился. Я почувствовала его дыхание. Горячее. Ровное. Пинцет коснулся кожи. Первый щипок. Резкий, короткий. Я вскрикнула — не от боли. От неожиданности.

— Тихо, — прошептал он. — Я только начал.

Он работал медленно. Слишком медленно. Каждый волосок вырывался отдельно. Каждый — с крошечным, острым уколом. Я чувствовала, как он наклоняется ближе, как его пальцы раздвигают складки, чтобы добраться до самых нежных мест. Как его дыхание касается кожи. Как он останавливается, чтобы посмотреть на меня.

— Смотришь? — выдохнула я.

— Смотрю, — ответил он. — Ты красная. И мокрая.

— Это от боли.

— Это от желания. Я знаю разницу.

Он снова наклонился. Пинцет зажал очередной волосок. Я задержала дыхание. Он потянул. Я вскрикнула. Он усмехнулся.

— Считай, — сказал он.

— Что?

— Считай волоски. Мне интересно, на каком ты сломаешься.

— Я не сломаюсь.

— Посмотрим.

Я не сломалась.

Даже когда он перешёл к самым нежным местам. Когда пинцет касался кожи у самого клитора. Когда он тянул — нарочито медленно, — и я чувствовала, как из глаз текут слёзы, а низ живота наливается жаром. Я считала. Сбивалась. Начинала снова. Он молчал. Только иногда проводил пальцами по влажным складкам — не чтобы ласкать, а чтобы проверить.

— Мокрая, — констатировал он. — Каждый раз, когда я тяну, ты становишься мокрее.

— Ты это специально, — прошипела я.

— Разумеется.

— Садист.

— Доминант, — поправил он. — По крайней мере с тобой. Мы уже обсуждали.

Он закончил. Отложил пинцет. Провёл ладонью по коже — там, где ещё секунду назад были волосы. Гладко. Кожа покраснела. Мои щеки тоже.

Я вздрогнула. Он наклонился. Коснулся губами. Я застонала — громко, не сдержавшись.

— Вот так, — сказал он. — Теперь ты чувствуешь.

— Я и раньше чувствовала.

— Не так. Теперь — каждая клетка. Каждое прикосновение. Каждый вдох.

Он поднялся. Посмотрел на меня — привязанную, голую, с красными от слёз глазами, с мокрыми бёдрами, с раздвинутыми ногами.

— Трахни меня, — прошептала я.

— Уже? — Он приподнял бровь.

— Сейчас.

— Какая нетерпеливая. — Он прикусил моё бедро, и я застонала. — Но я не против.

Он подхватил меня под бёдра, оторвал от кровати — верёвки натянулись, но выдержали. Я попыталась обхватить его ногами, но чертовы верёвки не позволили. Он засмеялся и прижался ко мне. Его член тёрся о мои мокрые складки сквозь кожаные штаны. Ещё немного — и он войдёт. Ещё секунда — и я снова буду его.

— Хочешь, чтобы я поимел тебя, как в первый раз? Жёстко, грубо? Тебе ведь нравится, когда тебя насилуют?

Я сглотнула. Воздух стал густым, как перед грозой. Я смотрела ему в глаза и понимала: он не шутит. И я не хотела, чтобы шутил.

— Только если это делаешь ты, — выдохнула я.

Он ухмыльнулся.

— Ну, — сказал он, — раз просишь.

2

Он развязал верёвки, подхватил, прижал меня к стене и поцеловал так, что из лёгких выбило весь воздух.

Не было ни нежности, ни прелюдий — только голод. Столько времени без него, и теперь этот голод вырывался наружу, как зверь, которого слишком долго держали в клетке.

Стена за спиной была холодная. Штукатурка царапала лопатки. Я не чувствовала. Я чувствовала только его — тяжёлое тело, вжимающее меня в камень, руки, сжимающие мои бёдра, губы, которые двигались по шее, по ключице, по груди, оставляя влажные следы.

— На колени, — приказал он, отрываясь от моих губ.

Я опустилась.

Пальцы дрожали, но я знала, что делать. Тело помнило. Всегда помнило. Даже когда я пыталась забыть.

Он расстегнул штаны.

Его член был твёрдый, налитый, с блестящей от смазки головкой. Я обхватила его, провела языком по стволу — сначала неуверенно, потом смелее. Вкус был знакомый. Его. Немного солёный, немного терпкий.

Я сжала губы, втянула. Он застонал, запуская пальцы в мои волосы.

— Глубже, — сказал он.

Я подчинилась. Он вошёл до конца, и я захлебнулась. Слёзы брызнули из глаз, слюна потекла по подбородку, но я не отстранилась. Только сильнее сжала губы, позволяя ему двигаться.

Он трахал мой рот жёстко, без жалости. Я мычала, давилась, но не отталкивала. Потому что это был он. Потому что я хотела этого. Потому что за столько месяцев я забыла, как это — быть нужной.

— Вот так, — шептал он. — Принимай. До конца.

Он вошёл так глубоко, что я почувствовала его у самого горла. Глаза закатились. Я вцепилась в его бёдра, стараясь не упасть. Он держал меня за волосы, направлял, задавая ритм. Грубо. Быстро. Властно.

Потом вынул. Я закашлялась, хватая ртом воздух. По подбородку текла слюна, смешанная с его смазкой.

Он наклонился, взял меня за подбородок, заставил поднять голову.

— Открой рот, — приказал он.

Я открыла. Он плюнул мне на язык. Я сглотнула.

— Умница, — сказал он. — Тело помнит.

— Я не забывала, — выдохнула я.

— Вижу.

Он поднял меня, развернул, прижал грудью к стене.

Я почувствовала, как его пальцы скользят между ягодиц, смоченные моей влагой. Я затаила дыхание. Внутри всё сжалось.

— Расслабься, — шепнул он.

Я кивнула. Он надавил. Медленно. Неумолимо. Я застонала, когда его палец вошёл. Потом второй. Он растягивал меня осторожно, не торопясь, и от этой осторожности мне хотелось плакать. Потому что я знала: он боялся причинить мне боль. Он, который всегда брал, не спрашивая, теперь сдерживался.

— Ты отвыкла за столько времени, — сказал он. — Я не хочу тебя разорвать.

— Мне не нужно, чтобы ты был нежным, — выдохнула я. — Возьми меня. Жёстко.

— Не сегодня.

— Я хочу.

— А я хочу, чтобы ты могла ходить завтра.

— Плевать.

— А мне — нет.

Он вошёл.

Сантиметр за сантиметром. Я кусала губы, стонала, вжималась в стену. Он был большой. Слишком большой после долгого воздержания. Но я хотела его. Всего. Целиком.

Он дал мне время привыкнуть, а потом начал двигаться. Сначала медленно, глубоко. Потом быстрее. Жёстче. Его руки сжимали мои бёдра, его дыхание обжигало затылок.

— Ты такая узкая, — шептал он. — Такая тугая. Будто я снова трахаю тебя в зад первый раз.

— Значит, у тебя есть шанс сделать это незабываемо, — выдохнула я, выгибаясь.

Он засмеялся — низко, хрипло, и от этого смеха по спине пробежала дрожь.

— Какая дерзкая. — Он вбился глубже. — Всё такая же сука.

— Я твоя сука, — ответила я. — И ты это знаешь.

Он ускорился. Грубо. Глубоко. Его пальцы впились в мои ягодицы. Я стонала, выгибалась, подавалась навстречу. Боль была острая, режущая, но под ней, глубже, разливалось что-то другое. Что-то, от чего ноги дрожали, а низ живота сжимался тугим узлом.

Боль была везде. В растянутых мышцах, в горящей коже, в глубине, куда он входил снова и снова. И от этой боли я чувствовала каждую клетку. Каждый нерв. Каждое движение его тела внутри меня.

Я закричала.

Не от ужаса. От того, что меня вынесло — от боли, от полноты, от него. Тело содрогалось, сжималось вокруг него, и я не могла остановиться. Волна шла за волной, и я тонула в ней, хватаясь за стену, за воздух, за что угодно.

Он кончил следом. Глухо, с рычанием, вколачиваясь до упора. Горячее семя заполнило меня, и я почувствовала, как его тело дрожит.

Он не вышел сразу.

Остался внутри. Прижался лбом к моему затылку. Дышал.

Я тоже. Впервые за долгое время мне не было страшно.

— Ты моя, — сказал он.

— Всегда была, — ответила я.

3

Мы упали на пол.

Я лежала на нём. Тяжело дыша, всё ещё дрожа.

Он курил. Одной рукой лениво гладил мою спину, другой держал сигарету. В доме было тихо, только огонь в печи потрескивал, как живой.

— Ну, — сказал он, выпуская дым, — как ты теперь?

— Терпимо, — ответила я, не открывая глаз.

— Терпимо? — Он хмыкнул. — Я тебя только что трахнул в зад так, что кот, наверное, подумал о конце света. А она — «терпимо».

— До конца света ты не дотянул.

— Значит, есть куда расти.

— Всегда есть.

Он усмехнулся, провёл ладонью по моим волосам.

— Скажи, — сказал он, — что тебе больше всего нравилось из того, что я с тобой делал?

Я приоткрыла глаза. Его лицо, подсвеченное огнём, было расслабленным, но в глазах — тот самый знакомый блеск. Ему действительно было интересно.

— Всё, — ответила я.

— А если конкретнее?

Я молчала.

— Порка, — сказала я. — Принуждение. И… — я запнулась, — золотой дождь.

Он приподнял бровь.

— Золотой дождь. — Он повторил, будто пробуя на вкус. — Всё ещё?

— Да.

— И что именно тебе в нём нравится?

— Унижение. — Я не отвела взгляда. — Ощущение, что я твоя настолько, что ты можешь делать со мной всё. Даже это.

— Даже это. — Он затянулся. — А если я скажу, что хочу больше?

— В каком смысле?

— Не только в рот. — Он посмотрел на меня. — И не только на лицо.

Я сглотнула. Внутри стало жарко.

— Ты про…

— Да, — перебил он. — Между ног. И в тебя.

Я не сразу смогла ответить. Сердце билось быстрее. Он смотрел на меня, не отводя глаз, и в этом взгляде было то, что всегда выбивало у меня почву из-под ног. Он знал. Он всегда знал, чего я хочу, ещё до того, как я сама это понимала.

— Я хочу попробовать, — шепнула я.

— Знаю.

— Это… грязно.

— Поэтому и возбуждает.

— Ты прав.

— Я всегда прав.

Я тихо засмеялась.

— И когда? — спросила я.

— В первую же ночь после свадьбы. — Он выдержал паузу. — Обещаю.

У меня перехватило дыхание.

— Это будет…

— Незабываемо, — закончил он.

Я снова прижалась к нему, чувствуя, как между ног разливается жар. Он обещал. И я знала: сдержит.

— А сейчас, — сказала я, — выпори меня.

Он опустил руку с сигаретой.

— Что?

— Ремнём. — Я подняла на него глаза. — Я хочу. Сейчас.

— С чего такая срочность?

— Я восемь месяцев ждала.

Он усмехнулся.

— Это нужно заслужить.

— Я заслужу.

— Да? И как?

— Скажи.

Он отложил сигарету. Потом поднялся, протянул мне руку. Я встала, чувствуя, как дрожат ноги.

— Сначала — вылижи меня, — сказал он. — Спереди. И сзади.

Я опустилась на колени.

Он стоял передо мной, уже снова твёрдый.

Я взяла его в рот. Медленно, глубоко, с той самой тщательностью, которая заставляла его стонать. Мой язык обвёл головку, скользнул по уздечке, спустился ниже, к яйцам. Я втянула их по очереди, чувствуя, как он напрягается, как его пальцы сжимают мои волосы.

— Глубже, — шепнул он.

Я подчинилась. Он вошёл до самого горла, и я захлебнулась. Слёзы брызнули из глаз. Слюна текла по подбородку, по шее, между грудей. Но я продолжала. Работала языком, втягивала щёки, сжимала губы, потому что мне это нравилось. Я хотела этого.

Он вбивался в мой рот, как в тугую дыру, и от этого я текла всё сильнее.

— Хорошая сука, — простонал он. — Вот так. Бери до конца.

Он кончил мне в горло. Горячая сперма заполнила рот, и я глотала, захлёбываясь, не успевая. Когда он вышел, по подбородку стекла густая нить. Я не вытерла. Смотрела на него снизу вверх, ожидая следующего приказа.

— А теперь — сзади, — сказал он.

Я подчинилась. Обхватила его бёдра, провела языком ниже. Его анус был тугой, солёный, пахнущий им. Я вылизывала его медленно, настойчиво, не помня себя от возбуждения. Широкие движения. Потом — быстрые, по кругу. Потом — глубоко, проникая языком. Он стонал, вжимался в меня, и от этих звуков я текла, как никогда.

— Достаточно, — выдохнул он наконец.

Он отстранился, взял ремень.

Я не двигалась. Только смотрела, как он складывает кожу вдвое, как пробует её на ладони. Моё тело уже дрожало. Не от страха. От предвкушения.

— На кровать. — Он кивнул. — Лицом вниз.

Я подчинилась. Легла, развела ноги, сжала простыню.

Первый удар обрушился на ягодицы. Я вскрикнула. Боль вспыхнула, растеклась по коже, и в ту же секунду между ног стало мокро.

— Считай, — сказал он.

— Один, — выдохнула я.

Второй. Третий. Четвёртый. Он бил по ягодицам, по бёдрам, по внутренней стороне. Каждый удар — точный, выверенный. Я считала, стонала, выгибалась. Слёзы текли по щекам, но я не просила остановиться. Наоборот — подавалась навстречу.

— Десять, — стонала я. — Одиннадцать…

Он остановился. Провёл ладонью по горящим следам. Я вздрогнула.

— Ты течёшь, — сказал он.

— Да…

— Тебе нравится.

— Да…

Он развернул меня, навис сверху. Его глаза горели. Я видела в них всё: голод, власть, обожание.

— Теперь, — сказал он, — я трахну тебя так, что ты забудешь, как дышать.

И сдержал слово.

Он вошёл в меня спереди.

Резко. Глубоко. Я закричала. Он не остановился. Трахал меня, как зверь, вбиваясь до упора. Я царапала его спину, кричала его имя, умоляла не останавливаться. И он не останавливался. Пока я не кончила — с криком, выгнувшись, содрогаясь всем телом. Потом он кончил сам. Глубоко. Заполняя меня до краёв.

И мы оба рухнули на простыни. Дыша. Дрожа. Живые.

Диамант

 

1

Она лежала на моей груди.

Тёплая. Дышащая. Живая. Её пальцы лениво чертили круги по моему животу, и от этого простого прикосновения внутри разливалось что-то, чему я не хотел давать названия. Но знал. Знал слишком хорошо.

Я курил. Смотрел в потолок. В доме было тихо, только огонь в печи потрескивал, и где-то на кухне телевизор всё ещё бормотал о погоде. Снег за окном то стихал, то налетал с новой силой, и в этом шуме было что-то успокаивающее. Словно весь мир притих, давая нам эту передышку.

Я не заслужил её. Ни тишины. Ни её. Ни кота, который дрых где-то в углу. Но почему-то она была. И я не собирался задавать вопросы. Пока.

— Ну, — сказал я, выпуская дым, — как тебе наше примирение?

— Ты про секс? — уточнила она.

— Про всё.

— Всё было… — она помолчала, — в твоём духе.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Я усмехнулся.

— Значит, тебе понравилось.

— А по-твоему, я бы стонала так, если бы не понравилось?

— Ну, — я затянулся, — ты умеешь притворяться.

— Не с тобой.

— Знаю.

Она приподнялась, оперлась на локоть, посмотрела на меня. Волосы растрёпаны, губы припухшие, на шее — следы моих пальцев. Красивая. До одури.

— А тебе? — спросила она.

— Что — мне?

— Понравилось?

— Ты же сама чувствовала. — Я хмыкнул. — Я кончил так, что до сих пор ноги ватные.

— Это я заметила.

— Вот и не задавай глупых вопросов.

Она улыбнулась. Той самой тихой, почти счастливой улыбкой, которую я так долго не видел. И от этого внутри что-то сжалось. Не больно. Скорее наоборот.

— Знаешь, — сказала она, снова укладываясь, — я всё это время думала, что если ты однажды вернёшься, я, наверное, убью тебя. Или упаду в обморок. Или закрою дверь.

— А что в итоге?

— В итоге — дала тебе ужин, кота и себя.

— Звучит как сделка века.

— Ты ещё и торгуешься.

— Я всего лишь констатирую факт, — передразнил я.

Она тихо засмеялась. Из-за этого смеха я и приехал. За этот смех я бы сжёг ещё три города. Но не стал говорить. Не потому, что не хотел. Просто не было слов. А те, что были, звучали бы слишком… по-человечески. А я не умел. Пока.

В этот момент на кровать запрыгнул кот.

Он приземлился прямо между нами, прошёл, задрав хвост, потоптался на моих рёбрах, будто проверяя, достоин ли я лежать рядом с его хозяйкой, и улёгся так, что его пушистый зад оказался в опасной близости от моего лица.

— Ну, — сказал я, — и этот здесь.

— Он соскучился.

— Он просто ревнует.

— Тебя? — Она хмыкнула. — С чего бы?

— Я занял его место. Тёплое.

— Он отойдёт.

— Не уверен.

Кот урчал, как маленький моторчик, и нагло тыкался мордой в мою руку. Я погладил его. Не потому, что хотел. Просто чтобы заткнулся.

— Надо же, — заметила Сильвана. — Ты и с котом ладишь.

— Он единственный, кто не спорит.

— Потому что не умеет говорить.

— Идеальный собеседник.

— Ага. — Она потянулась, провела пальцами по моей щеке. — Ещё и волосатый.

— Как и ты местами. — Я покосился на неё. — Была.

— Ну, ты исправил это недоразумение.

— Пожалуй, буду делать так всегда. Не брейся сама. Теперь это моя зона ответственности.

— Может быть.

— Не «может быть», а «да, Господин». Ты ведь едва не кончаешь от одного только процесса.

— Это было унизительно.

— И возбуждающе.

— И то, и другое.

Я затянулся, выпустил дым.

— В нашу брачную ночь, — сказал я, — покажу тебе ещё кое-что новое. И с продолжением. В виде «Колыбели Иуды».

Она сглотнула.

— Ты умеешь обещать.

— И сдерживать.

— Знаю.

Кот, разморённый лаской, свесил лапу мне на живот. Я не скинул. Только перевёл взгляд на телевизор. Тот всё бубнил. Где-то на кухне шипело, будто ветер пробрался в щели.

Я прислушался. Диктор говорил о занесённых дорогах, о закрытых трассах, о том, что до утра лучше не высовываться.

— Кажется, возвращаться нам придётся только завтра, — сказал я.

— Зато навсегда, — ответила она.

Я повернул голову, посмотрел на неё. Она лежала с закрытыми глазами, но улыбалась. Легко. Спокойно. Так, как не улыбалась уже очень давно.

— Навсегда, — повторил я.

И впервые это слово не показалось мне приговором.

Снег всё шёл. Дом дышал. Кот мурлыкал. А я лежал, прижимая к себе женщину, ради которой, кажется, и затеял всё это.

И впервые мне не хотелось никуда уходить.

Сильвана

 

1

Я лежала, слушая его дыхание.

Оно было ровным, спокойным, как шум далёкого моря. Его грудь поднималась и опускалась под моей щекой, и от этого внутри разливалось тепло. Настоящее. Живое. То, по которому я тосковала всё это время.

За окном бушевала буря. Ветер выл, бился в стёкла, гнул деревья. Снег заваливал дороги, заметал следы, отрезал нас от остального мира. Но здесь, в доме, было тихо. Только треск огня в печи. Только его дыхание. Только стук моего сердца, который постепенно замедлялся, успокаивался, входил в ритм.

Внутри было тихо.

Не пусто. Именно тихо. Так, как бывает после долгой бури, когда понимаешь, что выстояла. Что дом уцелел. Что всё, что было, — позади.

Я приоткрыла глаза.

Он лежал рядом, раскинув руку, на которой покоилась моя голова. Ресницы чуть подрагивали, губы приоткрыты. Он выглядел… расслабленным. Почти беззащитным. И от этого у меня сжалось в груди.

Это не сон.

Я повторяла это снова и снова, как заклинание. Не сон. Не бред. Не очередная жестокая игра. Он здесь. Он приехал. Он сделал мне предложение. И я сказала «да».

Я улыбнулась. Тихо. Для себя.

Но где-то глубоко, под этим счастьем, всё ещё жил страх. Маленький, цепкий, как заноза. А вдруг я проснусь? Вдруг всё исчезнет? Вдруг это окажется лишь красивым сном, который развеется с рассветом? Я знала, как это бывает. Я научилась не верить хорошему. Научилась ждать подвоха. Научилась просыпаться от собственного счастья — и обнаруживать, что его нет.

Я шевельнулась.

И почувствовала боль.

Ту самую. Сладкую, тянущую, между ног. Мышцы ныли. Ягодицы горели после порки и анала. Внизу всё пульсировало, как напоминание. Как доказательство.

Он был здесь. Он брал меня. Грубо. Глубоко. До крика. До слёз. До дрожи. И эта боль — лучшее доказательство того, что всё реально. Что он настоящий. Что мы снова вместе.

Я прижалась к нему крепче. Он не проснулся, но рука его инстинктивно легла мне на спину, притягивая ближе.

Я зажмурилась.

Счастье было острым, почти невыносимым. Я не привыкла к нему. Я забыла, каково это — когда внутри не воет пустота. Когда не хочется выть вместе с ветром. Когда хочется просто лежать и дышать.

Я счастлива.

Эта мысль пульсировала во мне, как вторая кровь. Она была такая простая и такая невозможная, что хотелось плакать. Но слёз не было. Только тишина. Только его дыхание. Только снег, укутывающий дом.

Я вспомнила, как ещё вчера лежала в этой же кровати. Одна. Слушала, как ветер скребётся в окно, и думала, что больше никогда не увижу его. Что он остался в том дворце, среди золота и разврата, и не вспомнит. Что я — лишь страница, которую он перевернул.

А теперь он здесь. Спит. Дышит. Держит меня. И, кажется, не собирается отпускать.

Я провела кончиками пальцев по его груди.

По татуировке, которая темнела на плече. По шраму у ребра — раньше его не было. Он появился, пока мы не были вместе. Как и у меня. Мы оба изменились. Я стала тише, осторожнее, научилась жить без него — точнее, думала, что научилась. Он стал жёстче, темнее, научился прятаться от себя — точнее, думал, что научился.

Но, лёжа рядом, я чувствовала: главное осталось.

Он — мой. А я — его.

— Я счастлива, — шепнула я в его грудь.

Он не ответил. Но я знала: он слышал. Даже во сне.

Кот, спавший в ногах, приподнял голову, посмотрел на меня, потом снова уронил. Ему было всё равно. Он давно понял то, до чего я доходила столько времени: дом — это не стены. Дом — это когда тебя ждут.

Я улыбнулась. Я не боялась будущего.

Потому что оно было — с ним.

 

 

Глава 3. Семейная Легенда.

 

«

Есть условия, которые нельзя выдвинуть. Их можно только принять»

 

Диамант

 

1

Я не спал.

Просто лежал, слушая её дыхание, и думал о том, что впервые за долгое время не хочу никуда уходить. Странное чувство. Оно сидело где-то под рёбрами, тёплое, непривычное, почти раздражающее. Я не привык к такому.

Огонь в печи почти догорел. Угли тлели, отдавая последнее тепло. За окном серело. Снег перестал валить стеной — теперь падал медленно, мягко, будто тоже устал бушевать. Её голова лежала на моей груди, рука — на животе. Волосы разметались, щекотали кожу. Она дышала ровно, глубоко, как человек, который наконец спит без снов.

Я не хотел её будить. Вообще не хотел двигаться. Но была одна проблема.

Мне хотелось курить.

Я осторожно убрал её руку со своей груди. Поднялся. Не стал одеваться — холодный воздух коснулся кожи, но это было даже приятно. Прошёлся по комнате, разминая плечи, и направился к столу, где оставил пачку.

Пусто.

Я встряхнул её, заглянул внутрь, будто сигареты могли появиться сами. Нет. Разумеется. Пусто.

Я сжал пачку в кулаке. Швырнул на пол.

— Блядь, — сказал я.

— Доброе утро, — раздалось с кровати.

Я обернулся.

Сильвана лежала, подперев голову рукой, и смотрела на меня. Глаза сонные, но в них уже тот самый знакомый блеск. Она не стеснялась. Кажется, я наконец отучил её от этого. И сейчас разглядывала меня, как произведение искусства, которое только что выиграла в лотерею.

— Утро было добрым ровно до того, как я понял, что сигареты кончились, — ответил я.

— Загляни в ящик стола. — Она потянулась, не сводя с меня глаз.

— С чего бы?

— Ну, — она улыбнулась, — я держала на всякий случай.

— На какой?

— На этот.

Я подошёл к столу, выдвинул ящик.

Внутри — пачка. Моя. Длинные, тонкие, с вишнёвым ароматом. Невскрытые. И рядом — бутылка абсента.

Я перевёл взгляд на неё.

— Ты держала в столе мои сигареты и абсент? — спросил я.

— Ну, — она пожала плечами, — вдруг ты объявишься.

— И что, часто я объявлялся?

— За восемь месяцев — первый раз. Но всё сошлось.

Я усмехнулся. Вытащил пачку, прикурил. Дым сладковатый, с вишнёвой нотой. Затянулся, выпустил. Она смотрела.

— Ты ненормальная, — сказал я.

— Знаю.

— И запасливая.

— Тоже.

Она поднялась, накинула халат. Я сделал ещё затяжку, наблюдая.

— Абсент, — сказал я, кивнув на бутылку.

— Тебе нельзя. — Она качнула головой. — Ты за рулём.

— Я за рулём уже двадцать два года, — я выпустил дым. — Я имею в виду за рулём этой жизни. А машину вожу с четырнадцати. И в любом состоянии доеду куда надо.

— Это не аргумент.

— Это факт.

— И всё же.

— Абсент, — повторил я.

— Ты собираешься везти нас через полстраны.

— И что? — Я приподнял бровь. — Я могу пить и вести одновременно. Это у меня получается лучше, чем у трезвых водителей.

— Ты невыносим.

— Знаю.

— И самоуверен.

— И это тоже.

Она уже застёгивала халат. Я остановил её.

— Нет, — сказал я.

— Что?

— Не одевайся.

— Холодно.

— Мне нравится смотреть на тебя. — Я затянулся. — Особенно такую.

Она посмотрела на меня. Потом медленно сняла халат, оставаясь в одной короткой сорочке, которая почти ничего не скрывала. Я смотрел. Она не отводила взгляда.

В воздухе между нами снова натянулось знакомое электричество.

— Тогда, — сказала она, — налей мне тоже.

— Тебе можно. Ты не за рулём.

— А кто повезёт?

— Я.

— Ты будешь пьян.

— Я буду в порядке, — отрезал я. — Мы это уже обсудили.

Она хотела что-то сказать, но я поднял руку. Властно. Коротко. И она замолчала. Только смотрела, как я наливаю.

— За что пьём? — спросил я.

— За возвращение, — ответила она.

— И за то, что ты снова моя.

— Я и не переставала быть твоей.

Мы чокнулись. Абсент обжёг горло. Я откинулся на стуле, не сводя с неё глаз. Она смотрела на меня. И в этом взгляде было всё.

— Ну, — сказал я, — думаю, в связи с грядущими переменами нам нужно кое-что обсудить. Начнём.

2

Свет погас.

Просто — раз, и всё. Будто кто-то сверху щёлкнул выключателем и решил, что на сегодня хватит. Печь ещё тлела красным, но её углей хватало только на то, чтобы выхватить из темноты силуэты: стол, кресло, её плечо, её колено.

— О, — раздалось рядом. — Как интересно.

— Ничего интересного, — сказал я.

— А по-моему, очень даже. — Я услышал, как она подошла, как зашуршала сорочка. — В темноте, знаешь ли, тоже неплохо. Даже лучше. Ничего не видно, ничего не стыдно. Можно делать всё, что угодно.

— Именно этого я и не хочу.

— Чего?

— Делать что угодно и не видеть. — Я нашарил на столе зажигалку. Огонёк вспыхнул, и я на секунду увидел её — растрёпанную, улыбающуюся, с этой её наглой ямочкой. — Я, знаешь ли, предпочитаю смотреть. У меня, может, весь интерес в этом.

— В чём?

— В том, как ты краснеешь. Как кусаешь губу. Как делаешь вид, что тебе всё равно, а на самом деле уже течёшь.

— Диамант!

— Что? Я честно. — Я затянулся, и красный уголёк сигареты осветил её лицо. — В темноте ты превращаешься в какое-то бесформенное существо. Я не подписывался трахать бесформенное существо.

— Ты невозможен.

— Взаимно.

— И вообще, — она села, и я услышал в голосе вредность, — что ты предлагаешь? Сидеть и мёрзнуть?

— Предлагаю найти свечи. — Я выпустил дым в темноту. — Ты же у нас запасливая. Наверняка и свечи припрятала. На случай, если я объявлюсь и мне понадобится романтическое освещение.

Она помолчала.

— В верхнем ящике, — сказала она наконец. — Слева.

— Вот. — Я поднялся. — Видишь, как всё просто. А ты говоришь — в темноте неплохо.

— Я говорила, что неплохо. А не что лучше.

— В следующий раз, когда захочешь меня соблазнить, — я нашарил ящик, выдвинул, — хотя бы выключи не свет, а что-нибудь другое. Себя, например.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это как?

— Меньше слов. — Я достал свечи, спички, поставил на стол. — Одевайся.

— Зачем?

— Затем, что мы идём на улицу.

— На улицу?! — Она аж подскочила. — Там буря!

— Там рубильник. Свет вырубило не просто так. Где-то вышибло пробки. — Я чиркнул спичкой, зажёг первую свечу. — Или, может, мне тебя на руках нести? Мне не сложно. Но тогда ты точно выйдешь на улицу голой.

Она фыркнула, но поднялась. Начала шарить в темноте, искать одежду.

— Одевайся быстрее, пока я не передумал и не решил, что свет нам не нужен.

— Ты же сам сказал, что хочешь смотреть.

— Хочу. Но не в темноте и не в этой дыре, где окна продувает. У меня, знаешь ли, есть планы на ближайшее время, и больничная койка в них не входит.

— У тебя есть планы?

— У меня всегда есть планы.

Она оделась. Я натянул штаны, рубашку, пальто. Застегнулся, накинул на неё свой шарф — она утонула в нём, как в одеяле.

— Идём, — сказал я.

Мы вышли на крыльцо.

И тут же ветер швырнул нам в лицо горсть снега. Сильвана взвизгнула, вцепилась мне в руку. Я выругался. Свеча, которую я взял с собой, зашипела и погасла.

— Отлично. — Я выдохнул. — Просто отлично.

— Может, вернёмся? — предложила она.

— Нет.

— Диамант…

— Нет. — Я покрепче взял её за руку. — Идём. Где твой рубильник?

— Там. — Она махнула куда-то в сторону. — За домом. В деревянном ящике. Отец туда ходит, когда выбивает.

— Что за ящик?

— Обычный. С проводами.

— С проводами. — Я выдохнул. — Прекрасно. Я специалист по проводам.

— Ты правда разбираешься?

— Нет.

— Тогда зачем мы идём?

— Потому что я не собираюсь сидеть в темноте и слушать, как ты мне рассказываешь, что в темноте тоже неплохо. — Я шагнул в снег первым. — И потому что мне, блядь, хочется увидеть, как ты будешь дуть на пальцы.

Мы обошли дом.

Ящик стоял на столбе, прикрученный к нему, и правда был деревянный, старый, с облупившейся краской. Протянул Сильване зажигалку, чтобы она держала её рядом, и откинул крышку.

Внутри было… много всего. Провода — толстые, тонкие, разноцветные, перепутанные, как змеи в банке. Рычаги — штук десять, каждый со своим положением. Что-то громко щёлкало, что-то тихо гудело. Пахло старой резиной и пылью.

Я смотрел на это и понимал: я не понимаю ничего.

— Ну? — сказала она.

— Что «ну»?

— Ты же специалист.

— Я специалист по другим рычагам. Например, по тем, с помощью которых приводят в действие пыточные инструменты. — Я покосился на неё.

— Диамант!

— Что? Я объясняю. Профессиональная этика.

Она прыснула.

— Ладно. — Я закатил рукава. — Метод научного тыка ещё никто не отменял.

Я дёрнул первый рычаг.

В глубине ящика что-то щёлкнуло, зажужжало, и… ничего.

— Не то, — сказала Сильвана.

— Погоди.

Я дёрнул второй. Третий. Четвёртый. На пятом что-то заискрило, сверкнуло, и я почувствовал, как по пальцам прошёлся лёгкий удар током. Я выругался и отдёрнул руку.

— Ты цел? — Сильвана схватила меня за запястье, начала дуть на пальцы.

— Вот. — Я усмехнулся. — Вот то, зачем я сюда шёл.

— Что?

— Ты дуешь на мои пальцы.

— Ты ненормальный.

— Я просто предсказуемый.

Она засмеялась. И в этот момент где-то в доме щёлкнуло.

Мы оба замерли. Обернулись.

В окнах загорелся свет. Жёлтый, тёплый, живой.

— О! — сказала Сильвана. — Получилось.

— Разумеется, получилось, — сказал я, стряхивая с рукава снег. — Кто у нас гений?

— Ты дёргал всё подряд и случайно попал.

— Главное — результат.

— Ты даже не знаешь, какой рычаг.

— И знать не хочу. — Я взял её за руку. — Идём. У меня планы.

— Какие?

— Сначала — отогреть твои пальцы. Потом — мои пальцы. Потом — всё остальное.

Она смотрела на меня. Снег ложился ей на ресницы, на губы, и она улыбалась — той самой улыбкой, ради которой стоило тащиться через буран к дурацкому ящику с проводами.

— Ладно, — сказала она. — Но если ты опять будешь про тык…

— Буду. — Я потянул её к дому. — Обязательно буду. Идём, пока я не передумал и не решил проверить, что там ещё за рычаги.

— Не надо.

— Тогда вперёд. Не думаю, что Диамант-младший фанат «Одного в темноте».

— Свет уже включился. А ты, оказывается, любишь компьютерные игры?

— Только когда под рукой нет той, с кем хочется играть в реальные, — ухмыльнулся я.

Сильвана

 

1

Мы вернулись в дом, и я первым делом стянула с себя мокрые сапоги.

Диамант прошёл мимо, скинул пальто на спинку стула, налил абсента — себе и мне. Поставил бутылку на стол, сел напротив. Свет горел ровно, тепло, и после улицы дом казался особенно уютным. Кот уже вернулся на кресло и делал вид, что никуда не уходил.

— Так, — сказал Диамант, откидываясь на стуле, — насколько я помню, перед наступлением темноты мы собирались кое-что обсудить?

Я взяла бокал, сделала глоток. Абсент обжёг горло.

— Тогда начну я, — я вскинула голову.

Он приподнял бровь.

— Любопытно. — Он не сводил с меня глаз. — Валяй.

Я сделала ещё глоток. Горько. Обжигающе. Но это помогало собраться.

— Я хочу попросить у тебя свадебный подарок, — начала я.

— Уже? — Он усмехнулся. — Мы ещё даже не поженились, а ты уже требуешь подарки. Входишь во вкус.

— Заткнись и слушай.

— Слушаю.

Я поставила бокал. Посмотрела ему прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы ты обращался со мной как с рабыней, — сказала я. — Даже после свадьбы. Не как с женой.

Он не удивился. Только смотрел на меня, и в его глазах, под слоем вечной насмешки, разгоралось что-то, тёмное, понимающее.

— Ты понимаешь, что это называется lifestyle? — спросил он.

— Нет, — честно ответила я. — Объясни.

Он затянулся сигаретой, выпустил дым.

— Это не просто игры в спальне, — сказал он. — Это система. Постоянные правила. Подчинение не только в сексе, но и в жизни. Наказания — реальные. Контроль — полный. Это не то, что можно снять, как платье, когда надоест. Это навсегда.

— Навсегда, — повторила я.

— Именно. Я, признаться, никогда особо этого не практиковал. Кроме как с Эрджебет.

— С твоей мачехой? — Я прищурилась.

— С моей мачехой, — подтвердил он. — Давно. Ей это нравилось. Но у нас это было… иначе. Не любовь. Скорее удобство. Она получала боль и контроль, я — власть. Но больше такого не было. Я не знаю, как это будет с тобой.

— А я знаю.

— Уверена?

— Мне плевать на терминологию. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Для меня это называется — я люблю тебя.

Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Потом медленно усмехнулся.

— Тогда я согласен, — сказал он. — Но у меня будут условия.

— Какие? — спросила я.

— Я не стану хранить тебе верность. — Он выдержал паузу. — Даже в браке. Мне не позволяет темперамент. И если я буду направлять всю свою энергию только на тебя, я тебя просто покалечу. А тебе ещё рожать мне наследников.

Я не отвела взгляд.

— Ты ходячая гормональная катастрофа, — сказала я.

— Знаю. — Он ухмыльнулся. — Но зато честный.

— Согласна. — Я сделала глоток. — Но при одном условии.

— Каком?

— Ты будешь делиться. — Я выдержала паузу. — Как с Зейнаб. И с Лианной.

Он приподнял бровь.

— Вот как. — Он протянул это медленно, с интересом. — Значит, тебе понравилось.

— Не отрицаю.

— И ты хочешь продолжения.

— Иногда.

— Ну, — он выпустил дым, — я не против. Если ты будешь хорошо себя вести.

— А если не буду?

— Тогда будешь смотреть.

Я сглотнула. Внизу живота стало горячо.

— А теперь, — сказал он, — спроси себя: что для тебя неприемлемо?

Я опустила бокал.

— Что? — переспросила я.

— Что для тебя нельзя. — Диамант наклонился, сжал мой подбородок, заставил смотреть прямо в глаза. — Ты просишь меня быть твоим господином. Но даже у господина есть границы. Твои. Потому что если их не будет, я разрушу тебя. А я не хочу.

Я смотрела на него. Внутри всё переворачивалось.

— Я не знаю, — шепнула я.

— Плохо.

— Мне… всё нравится.

— Всё?

— Всё, что ты делаешь.

— Сильвана.

— Кроме одного, — выдохнула я. — Ты предлагал… поделиться мной. С другими мужчинами.

— Предлагал, — он не отвёл взгляд. — И что?

— Это неприемлемо, — сказала я. — Ты был у меня первым. И единственным. Я хочу, чтобы так и оставалось.

Он молчал. Потом медленно кивнул.

— Принято, — сказал он.

— Правда?

— Я не шучу. Если ты против — этого не будет. Никогда.

Я выдохнула. Даже не заметила, что всё это время не дышала.

— Всё остальное — на твоё усмотрение, — сказала я. — Я полностью тебе доверяю.

Он смотрел на меня. И в его глазах было то, что он редко показывал. Что-то глубокое. Почти нежное.

— Тогда, — сказал он, — договорились.

— За наш будущий брак, — сказала я.

— За наше будущее, — поправил он.

Мы чокнулись. Абсент был горький.

Но теперь — почти сладкий.

2

— Знаешь, — сказал он, отставляя бокал, — раз уж мы заговорили о браке, у меня есть идея.

— Очередная гениальная? — Я приподняла бровь.

— Разумеется. Других у меня не бывает. — Он затянулся, выпустил дым. — Свадьба будет в пыточной Рокуэлла.

Я не сразу нашлась с ответом.

— Что? — переспросила я.

— В пыточной, — повторил он, глядя мне прямо в глаза. — Там, где мы познакомились. Где я впервые тебя увидел. Где всё началось.

Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Нет. В его глазах был тот самый, холодный, но живой блеск. Он говорил серьёзно.

— Ты хочешь жениться на мне в пыточной, — медленно сказала я.

— Хочу.

— Ты ненормальный.

— Мы это уже выяснили.

Я покачала головой. Внутри всё смешалось: шок, абсурд, смех, который поднимался откуда-то из живота. В пыточной. В той самой, где он стоял надо мной, как божество, с плетью на поясе и ледяными глазами.

И вдруг я вспомнила.

Дверь отворилась с протяжным, мучительно медленным скрипом. В проём хлынул холодный свет, на миг выбелив всё. И он. Высокий. Стройный. Чёрные волосы — цвета воронова крыла — падали на плечи. Лицо, будто вырезанное из мрамора. Губы — цвета спелой вишни. И глаза. Ярко-голубые, как зимнее небо. Бесстрастные. Острые. Смотрящие сквозь.

— Ты вошёл тогда, — сказала я, — весь такой в чёрном, с плетью. И я забыла, как дышать.

— Ну, — он усмехнулся, — я такой. Умею произвести впечатление.

— Это было нечестно.

— Что именно?

— Ты был слишком красив, — призналась я. — И от этого ещё страшнее. Я смотрела на тебя и не могла понять, чего боюсь больше: тебя или того, что я чувствую.

— И чего же ты боялась больше? — Он подался вперёд.

— Того, что мне не было так страшно, как должно было быть.

Он смотрел на меня. Потом медленно улыбнулся — не ядовито, а по-другому, почти тепло.

— А в первую ночь? — спросил он. — Когда тебя привели ко мне после пыточной. Что ты почувствовала тогда?

Я прикрыла глаза.

Комната. Бархат. Зеркала. Запах абсента, гвоздики и корицы. Он — в кресле, как на троне. Я — у двери, дрожащая, но не сломленная.

— Ты сидел в кресле, — начала я. — Полулежал. С бокалом. И смотрел на меня так, будто я уже была твоей.

— А ты?

— А я хотела запустить в тебя вазой.

Он засмеялся.

— Хотела? — переспросил он. — Ты её бросила.

— И промахнулась.

— Нет. — Он качнул головой. — Ты не промахнулась. Я ушёл в сторону.

— Значит, я почти попала.

— Почти. — Он затянулся. — И это было… впечатляюще.

— Впечатляюще? — Я приподняла бровь. — Я пыталась тебя убить.

— Именно поэтому. — Он усмехнулся. — Ты была первой, кто осмелился. И последней.

— И что ты почувствовал?

— Удивление, — признался он. — А потом — интерес. Ты не сломалась. Даже когда я ждал. Даже когда всё было против тебя. Ты всё равно бросила.

— А потом?

— А потом я решил, что ты будешь моей. То есть я решил это уже в пыточной, но это детали.

— Так просто?

— Так… неизбежно.

Я смотрела на него. Внутри снова всё переворачивалось. Он говорил о том, как сломал меня. Но в его словах не было торжества. Только констатация. Будто это было написано где-то задолго до нас.

— Я боялась тебя, — сказала я.

— Знаю.

— И хотела.

— Тоже знаю.

— Ты смаковал это.

— Разумеется. — Он выпустил дым. — Твой страх был… сладким.

— Ты чудовище.

— И ты согласилась выйти за меня.

Я не нашла ответа. Потому что он был прав. Снова.

— Так что? — сказал он. — Свадьба в пыточной?

— А жить мы будем? — спросила я.

— В Морвене. В Сианоне.

— А Колтрейн?

— Ненадолго. — Он затянулся. — На свадьбу.

Я сглотнула.

— Мне интересно вернуться, — призналась я.

— Знаю.

— Это будет… странно.

— Это будет незабываемо, — пообещал он. — Я устрою.

Я смотрела на него. На этого человека, который когда-то был моим палачом. И теперь должен был стать моим мужем.

— Согласна, — сказала я.

— Разумеется. — Он усмехнулся. — Ты же моя.

И я не стала спорить.

— Знаешь, — сказала я, — а можно мы задержимся в Колтрейне подольше?

Он приподнял бровь.

— Подольше? — переспросил он. — Зачем?

— Это моя родина. — Я пожала плечами. — Я хочу показать тебе. Или хотя бы сама пройтись по тем местам, где выросла.

— Романтично. — Он выпустил дым. — Но есть нюансы.

— Какие?

— Во-первых, — он загнул палец, — там ужасная погода. Вечно серо, сыро, и ветер такой, что сносит не только шляпы, но и само желание жить.

— Ну, не всё же время.

— Почти всё. Во-вторых, — он загнул второй, — консервативные нравы. Люди до сих пор крестятся, когда я проезжаю мимо. И крестятся не от восторга.

— Ты преувеличиваешь.

— Нисколько. В-третьих, — третий палец, — дороги. Сколько бы я ни отдавал приказов приводить их в порядок, там всё равно одни колдобины и… выебоны.

Я поперхнулась.

— Выбоины, — поправила я.

— Именно. — Он даже не моргнул. — Ещё и выебали кого-то.

Я засмеялась.

— Ты издеваешься.

— Ничуть. — Он смотрел на меня с тем самым невинным выражением, от которого у меня всегда одновременно сводило скулы и поднималось настроение. — Просто констатирую состояние дорог. И нравов.

— Ты неисправим.

— А ты всё равно хочешь туда со мной.

— Хочу.

— Тогда будь готова, — он затянулся, — что каждый встречный будет пялиться на нас, как на пришествие дьявола.

— Я привыкла.

— А я — нет. — Он поморщился. — Терпеть не могу, когда на меня пялятся. Если только это не делаешь ты. И не снизу вверх.

Я сглотнула.

— Снизу вверх? — переспросила я.

— Именно. Когда ты стоишь на коленях. Или когда я сижу, а ты у моих ног. Вот тогда — пожалуйста.

— Ты говоришь это так, будто это часть брачного договора.

— А разве нет?

Я почувствовала, как по телу пробегает дрожь.

— Может, и да, — сказала я.

Он улыбнулся, как змей, почуявший добычу.

— Значит, решено, — сказал он. — Сначала — Рокуэлл. Потом — Колтрейн. Потом — Морвен.

— А потом?

— А потом, — он поднял бокал, — наша жизнь.

Мы чокнулись. И в этом звоне было наше будущее.

3

Мы молчали какое-то время.

Абсент согревал изнутри, и этот жар мешался с тем, что всё ещё тлело между нами после этой ночи. Я смотрела на него, а он — на огонь. В доме было тихо. Только снег за окном, только дыхание, только слова, которые я наконец решилась произнести.

— Эти месяцы были… пустыми, — сказала я.

Диамант не обернулся.

— Пустыми, — повторил он. — Хорошее слово.

— Я жила. Ела. Спала. Даже смеялась. Иногда. Но всё это было как… как если бы я смотрела на свою жизнь со стороны. Будто кто-то другой.

— А ты? — Он покосился на меня.

— А я ждала, — призналась я. — Не признаваясь себе. Но ждала.

Он затянулся. Выпустил дым. Посмотрел в окно, за которым мело.

— Я пил, — сказал он. — Трахался. Сжигал дни. Иногда в буквальном смысле. Бывало, что сутками не выходил из кабинета. Бывало — не выходил из чужих постелей.

— Без разбора?

— С разбором. — Он усмехнулся. — Я всё-таки король. Но да, — он сделал паузу, — это не помогало.

— А Роланд?

— Роланд вытаскивал меня. Из кабаков. Из ям. Из чужих домов. Из моей собственной головы, где я тонул быстрее, чем в вине. Он приходил, орал, выливал на меня воду, пару раз дал по морде. Пару раз — до крови.

— Он тебя бил? — Я удивлённо подняла бровь.

— А ты думала, он только шутит? — Диамант хмыкнул. — Однажды я сказал ему, что ему лучше уйти. Что я и без него справлюсь. Знаешь, что он ответил?

— Что?

— «Конечно, справишься. Сдохнешь красиво, но справишься». И остался.

Я не сдержала улыбки.

— Он тебя любит, — сказала я.

— Знаю. — Диамант не спорил. — И это раздражает.

— Почему?

— Потому что я не заслужил.

Я смотрела на него. Он не шутил. В его голосе, впервые за этот разговор, прозвучало что-то похожее на горечь.

— Ты многих спас, — сказала я.

— Я многих убил.

— И многих спас. Роланд знает.

— Роланд — дурак.

— Роланд — твой друг.

Он не ответил. Только выпустил дым, и тот поплыл к потолку, как серая, медленная мысль.

— Кстати, — сказал он, — раз уж мы о прошлом. Я отправил Эрджебет на плаху.

Бокал остановился на полпути ко рту.

— Что?

— На плаху, — повторил он. — Она пыталась интриговать в Сианоне, пока я был в Ниамате. Собирала вокруг себя недовольных. Плела что-то с послами Тэраса. Думала, что я не узнаю.

— И ты узнал.

— Разумеется. — Он затянулся. — Я всегда узнаю.

— Она была твоей мачехой.

— Была. — Он не отвёл взгляда. — И первой женщиной, которая научила меня, что власть — это единственное, чему можно верить. Она предала меня дважды. Первый раз — когда вложила мне в руки плеть. Второй — когда попыталась отнять то, что я построил. Я не прощаю такого.

Я молчала. Смотрела на него. Ждала, что внутри поднимется что-то — осуждение, жалость, ужас. Но не поднималось ничего. Только тишина. И странное, лёгкое чувство, которое я не сразу смогла назвать.

— Ты не осуждаешь, — произнёс он, наблюдая за мной.

— Нет, — призналась я.

Он приподнял бровь.

— Почему?

Я не ответила сразу. Сделала глоток абсента. Обожгла горло. Потом поставила бокал и посмотрела на него.

— Потому что она была единственной женщиной, которая вызывала у тебя хоть что-то, — сказала я. — Я ревновала к ней. Даже когда её не было рядом. Даже когда она была далеко. Она была в тебе. В твоих словах. В том, как ты говорил о ней. Ты никогда не говорил о ней плохо. Даже когда рассказывал, что она сделала. Она была частью тебя. И я знала, что не смогу её вытеснить.

Он молчал.

— А теперь, — продолжила я, — её нет. И мне… легче.

Я ждала, что он усмехнётся. Что скажет что-то язвительное. Что сведёт всё к шутке.

Но он не усмехнулся.

— Ты знаешь, что это значит? — спросил он.

— Что?

— Что я действительно избавился от неё. Не потому, что она угрожала трону. А потому, что она угрожала тебе. Точнее, тому, что есть между нами. Я не думал об этом, когда отдавал приказ. Только потом понял.

Я смотрела на него. Внутри что-то дрогнуло.

— Ты убил её ради меня, — сказала я.

— Не только ради тебя. — Он покачал головой. — Она была опасна. Она плела интриги. Она могла ударить в любой момент. Но если честно…

Он замолчал.

— Если честно, — наконец продолжил он, — когда я подписывал приказ, я думал о тебе. О том, как ты смотрела на меня, когда я говорю о ней. Как замолкала. Как уходила в себя. Я знал, что она мешает. Не действиями. Присутствием. Она была тенью, которая стояла между нами. И я убрал эту тень.

Я сглотнула. В горле пересохло.

— Спасибо, — прошептала я.

Он посмотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— А ты? — спросил он, не глядя на меня. — Что ты делала, когда было совсем плохо?

Я помолчала.

— Читала, — ответила я. — Гуляла. Кормила кота. Иногда говорила с отцом. Но чаще просто сидела и вспоминала.

— Что вспоминала?

— Тебя.

Он повернул голову. Я выдержала его взгляд.

— Я вспоминала, как ты порол меня, — сказала я. — Как приковывал. Как брал, не спрашивая. Как я кричала, а потом выгибалась под тобой, не в силах сдержаться.

— И?

— И я поняла одну вещь.

— Какую?

— Под твоей плетью я чувствовала себя в большей безопасности, чем где-либо и когда-либо.

Он пожал плечами.

— Потому что под моей плетью тебе не нужно было притворяться, — сказал он. — Не нужно было быть сильной. Ты могла просто отдаться. И знать, что я держу всё.

— Да.

— Это и есть твоя природа, Сильвана. — Он затянулся. — Подчинение. Доверие. Боль, которая оборачивается удовольствием. Это не слабость. Это то, кто ты есть.

— А ты?

— А я — тот, кто берёт. Кто ломает. Кто требует. И получает.

— Значит, мы созданы друг для друга.

— Мы созданы не для ванили, — он усмехнулся. — Это уж точно.

— Ваниль, — повторила я. — Звучит скучно.

— Потому что скучно.

Я улыбнулась.

— Я не хочу скучно, — сказала я.

— И не получишь. — Он поднял бокал. — Со мной — никогда.

Мы чокнулись. И в этом звоне было что-то похожее на клятву.

4

Я смотрела на него.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, с дымящейся сигаретой в одной руке и бокалом в другой. Взгляд — ленивый, сытый. Таким я видела его редко: расслабленным, почти умиротворённым. Но в этой расслабленности всё равно чувствовалась та самая вечная настороженность хищника, который никогда не спит по-настоящему.

— Ты упомянул о наследниках, — сказала я.

Он перевёл на меня взгляд.

— Упомянул.

— Ты действительно хочешь детей?

Он затянулся. Выпустил дым. Молчал.

— Кто-то должен унаследовать три короны, — сказал он наконец. — У меня хватает бастардов по всем трём королевствам и не только. Они бегают где-то, растут, воруют, болеют, взрослеют. Я их никогда не видел. И не увижу.

— Почему?

— Потому что они — не наследники. — Он пожал плечами. — Они — последствия. А мне нужен официальный. Тот, кто продолжит род Валентайнов. Тот, кого я признаю.

— И кого, возможно, увидишь.

— И кого, возможно, увижу, — согласился он.

Я помолчала.

— Мне страшно представить тебя отцом, — призналась я.

— Серьёзно? — Он приподнял бровь. — А мне казалось, из меня выйдет замечательный родитель.

— Ты?

— А что? — Он развёл руками. — Я умею наказывать. Умею устанавливать правила. Умею требовать. Чем не отец?

— Ты умеешь пугать.

— Это тоже воспитание.

— И чему ты научишь ребёнка?

— Выживать. — Он пожал плечами. — Это полезнее, чем молитвы и вышивание.

Я не сдержала усмешки.

— А если он спросит, как мы с тобой познакомились? — спросила я, глядя на него.

— И что?

— Не рассказывать же про пыточную.

— А почему нет? — Он склонил голову.

— Серьёзно?

— Вполне. Шикарная же история. И главное — правдивая.

— Ну да. — Я фыркнула. — «Ваш отец едва не довёл меня до истерики и возбуждения в пыточной. Потом отправил на дыбу. А на следующую ночь трахнул так, что я ходить не могла. И да, я пыталась обороняться, запустив в него вазой».

— По-моему, звучит отлично. — Он ухмыльнулся. — Особенно про вазу. Пусть знает, что его мать — не робкого десятка.

— Ты псих.

— А ты выходишь за меня.

— Это взаимные обвинения.

— Это взаимное согласие.

Я засмеялась. Он тоже — негромко, но искренне. И от этого внутри стало тепло.

— А если серьёзно, — сказала я, — что мы скажем детям?

— Правду. — Он затянулся. — Но в той форме, какую они смогут принять.

— И какую же?

— Ну, — он сделал глоток, — «Папа встретил маму, когда она была очень смелой и очень глупой. Мама хотела убить папу. Папа решил, что это забавно. Потом папа понял, что мама — единственная, кто не сломался. И решил, что она будет его». Дальше — по обстоятельствам.

— А про плеть?

— Про плеть — когда подрастут.

— И про дыбу?

— Про дыбу — лет в двенадцать.

— А про вазу?

— Про вазу — с рождения. Это семейная легенда.

Я покачала головой, всё ещё улыбаясь. Кот, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз, посмотрел на нас, потом снова зажмурился. Я перевела на него взгляд.

— Мы возьмём его с собой? — спросила я.

— Кого?

— Диаманта младшего.

Диамант посмотрел на него. Потом на меня.

— Ты серьёзно?

— А что? — Я пожала плечами. — Он мой. Я не брошу.

— Куда мы его денем? В Морвене полно слуг, но кот — это не просто вещь.

— Вот именно. Поэтому он поедет с нами.

— Он будет драть мебель.

— Он воспитан.

— Он вчера съел мой ужин.

— Ты сам позволил.

— Он наглый.

— Весь в тебя.

Диамант хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Пусть едет. Но если он обоссыт мои сапоги, я лично сделаю из него воротник.

— Ты не посмеешь.

— Попробуй проверить.

Кот, будто поняв, что речь о нём, спрыгнул с подоконника, подошёл ко мне, потёрся о ногу. Я взяла его на руки. Он заурчал.

— Он останется, — сказала я.

— Останется. — Диамант кивнул. — Но под присмотром.

— Чьим?

— Твоим. И, возможно, Роланда.

— Роланд его полюбит.

— Роланд его уже боится.

Я засмеялась.

— Кстати, о детях, — сказала я. — Ты правда не боишься, что они вырастут… такими же?

— Какими?

— Как ты.

Он посмотрел на меня. В его глазах блеснуло что-то — не злое. Скорее задумчивое.

— Я трахаюсь с тринадцати лет, — сказал он. — И не вижу в этом ничего плохого. Раннее взросление — не порок. Это преимущество.

— Ты серьёзно? — Я прищурилась.

— Вполне. — Он затянулся. — Чем раньше учишься понимать своё тело, тем лучше. Чем раньше узнаёшь, что такое власть, тем меньше шансов, что тебя сломают.

— Это не так работает.

— Это работает так, как я сказал.

— А мораль?

— Мораль, — он усмехнулся, — это сказка для тех, кто боится собственных желаний. Я уже говорил об этом.

— Ты невыносим.

— И снова ты это говоришь.

— Потому что ты снова такой.

— А ты всё ещё сидишь рядом.

— Потому что люблю.

— Значит, всё правильно.

Я не нашлась с ответом. Потому что спорить с ним было бессмысленно. Потому что он всегда выворачивал всё так, что я оказывалась неправа. Или, наоборот, права, но это не имело значения.

Между тем за окном светало.

Снег всё ещё шёл, но уже не так густо. Ветер стихал. И тишина, которая висела над домом всю ночь, медленно отступала.

— Слышишь? — сказала я.

— Что?

— Буря заканчивается.

Он прислушался. Потом кивнул.

— Да. Пора.

Я улыбнулась. И мне не было страшно.

5

Дверь открылась неожиданно.

Я вздрогнула. Диамант даже бровью не повёл. Только лениво повернул голову, как человек, которого невозможно застать врасплох. А вот у меня всё сжалось внутри.

На пороге стоял отец. Он был всё ещё в дорожном пальто, с плеч которого осыпался снег. Лицо — усталое, осунувшееся после ночи в чужом доме. Он явно не ждал, что дома его встретит такая сцена.

Взгляд прошёл по кухне: по разбросанной одежде, по бокалам, по бутылке абсента, и наконец — по Диаманту, который сидел за моим столом, как хозяин. А потом по мне — босой, в одной сорочке, с синяками на шее и растрёпанными волосами.

Пауза. Тяжёлая. Плотная. Как снег, что набился в дом.

— Ну, — произнёс Джейкоб, и голос его звучал ровно, но я слышала, как под этим спокойствием дрожит что-то опасное. — Здравствуйте.

— Доброе утро, лорд Этвуд, — отозвался Диамант, не меняя позы. — Замечательная погода. Просто идеальная для семейных сцен.

— Я вижу. — Отец закрыл дверь. — Вы, кажется, устроились.

— Вполне. — Диамант улыбнулся. — Ваша дочь — отличная хозяйка. И не только.

Я мысленно застонала.

Отец медленно снял пальто, повесил. Потом повернулся. Его взгляд снова прошёл по комнате. По бокалам. По моей сорочке, которая ничего не скрывала. По коту, который нагло сидел на коленях у Диаманта.

— Что здесь происходит? — спросил он.

— Ужин. — Диамант выпустил дым. — Переходящий в завтрак.

— Я не с вами говорю.

— А зря. Я лучше формулирую.

Отец медленно выдохнул.

— Сильвана. — Он посмотрел на меня. — Что он здесь делает?

— Мы поженимся, — выпалила я.

Тишина. Даже кот, кажется, перестал мурлыкать.

Джейкоб смотрел на меня. На Диаманта. Снова на меня. Его лицо не менялось, но я видела, как под кожей заходили желваки.

— Что? — переспросил он.

— Мы поженимся, — повторила я, уже тише. — Я согласилась.

— Ты… — он задохнулся. — Ты согласилась выйти замуж за него?

— Да.

— За человека, который держал тебя в пыточной? Который бил тебя? Который выгнал?

— Это сложнее, чем ты думаешь.

— Это не сложнее! — Он сделал шаг вперёд. — Это безумие!

— Ну, — подал голос Диамант, — безумие у нас в крови.

— Вы! — Джейкоб развернулся к нему. — Вы не имеете права!

— Права на что? — Диамант скрестил руки на груди. — На вашу дочь? Она уже не ваша. И, между прочим, давно.

— Она моя дочь!

— И моя невеста. — Он усмехнулся. — Не находите, что я выбрал удачный момент?

Отец сжал кулаки. Я видела, как он борется с собой. Как хочет то ли ударить, то ли выйти, то ли схватить меня и увести. Но он стоял. И это было страшнее всего.

— Папа, — сказала я.

Он не обернулся.

— Папа, я люблю его.

Он закрыл глаза. Медленно. Как человек, который молится о терпении.

— Это я уже слышал, — произнёс он.

— Это правда.

— Правда. — Он открыл глаза. — И что мне с ней делать?

— Смириться, — подсказал Диамант.

Отец посмотрел на него.

— Вы, — сказал он, — когда-нибудь ответите за всё.

— Обязательно. — Диамант поднял бокал. — Но не сегодня.

— И вообще, — продолжил он, — я лишил вашу дочь невинности. Причём во всех смыслах. Так что, пожалуй, как порядочный человек, я просто обязан на ней жениться.

Джейкоб поперхнулся воздухом.

— Вы… — он задыхался. — Вы и порядочность — вещи несовместимые!

— Возможно, — Диамант ничуть не смутился. — Но я стараюсь. В меру своих скромных сил.

— Скромных?! — Отец вскинулся. — Да вы самоуверенный, наглый, развратный…

— Продолжайте. — Диамант откинулся на стуле. — Мне нравится, когда меня описывают точно.

— Ублюдок!

— А вот это не совсем точно. Я родился в законном браке. Но эмоционально — да, пожалуй, ублюдок.

— Вы хоть понимаете, что творите?

— Понимаю. Я забираю вашу дочь. Насовсем. И, поверьте, ей это нравится.

— Да как вы…

— Тихо. — В его голосе вдруг прорезалась сталь. — Не при ней.

Джейкоб осёкся.

Я смотрела на них, не зная, вмешаться или нет. Отец тяжело дышал. Диамант был спокоен, как замёрзшее озеро. И в этой разнице была вся их война.

— Папа, — снова позвала я.

Он повернулся. В его глазах было столько всего — боль, гнев, усталость, — что у меня сжалось сердце.

— Ты правда этого хочешь? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Правда.

— И ты, — он перевёл взгляд на Диаманта, первый раз позволив себе «тыкать», — правда хочешь?

— Я здесь. — Диамант выдержал паузу. — Разве этого мало?

Отец смотрел на него. Долго. Потом медленно качнул головой.

— Ладно, — произнёс он. — Раз уж так… я, пожалуй, выпью.

— Вот это правильный настрой. — Диамант усмехнулся. — Присоединяйтесь.

И он налил ему абсента.

Диамант

 

1

Мы сидели за столом.

Я — во главе, как и положено. Сильвана — справа, укутанная в мой плащ, который я всё-таки накинул на неё, когда Джейкоб начал слишком красноречиво смотреть на её сорочку. Джейкоб — слева, с таким лицом, будто его заставили выпить яд, а он, так уж и быть, согласился, но страдает достойно.

Признаться, я получал от этого удовольствие. Не от чужого страдания — хотя и от него тоже. А от того, как он держался. Он не кричал. Не бросался. Не проклинал. Сидел, сжимал бокал и смотрел на меня так, будто прикидывал, сколько времени займёт, чтобы меня придушить. Уважаю. На его месте я бы уже кого-нибудь убил.

— Абсент, — сказал Джейкоб, глядя в свой бокал, — не напиток для женщин.

— Это ещё почему? — спросила Сильвана.

— Потому что он слишком крепкий.

— И что?

— И тебе, — он сделал паузу, подбирая слова, — не следовало бы…

— Я ей разрешил, — перебил я.

Джейкоб поперхнулся.

— Разрешили? — переспросил он.

— Именно. — Я сделал глоток. — Ей можно. Мне — тем более.

— Вы собираетесь вести машину!

— Собираюсь.

— В таком состоянии?

— В каком? — Я приподнял бровь. — Я не пьян.

— Вы пили всю ночь!

— Мы не только пили. — Я усмехнулся. — И, поверьте, для того чтобы я был пьян, нужно гораздо больше.

— Вы безрассудный, распутный мальчишка, — процедил Джейкоб.

— Мне двадцать два, — напомнил я.

— И что?

— Мальчишка, — я покатал слово на языке. — Это про тех, кто не умеет удерживать власть. А я, заметьте, удерживаю. Три короны. И вашу дочь.

— Кстати, об этом. — Джейкоб отставил бокал. — Как вы вообще здесь оказались?

— На машине.

— Я не про транспорт!

— А жаль. — Я затянулся. — Мог бы рассказать про подвеску.

Он стиснул бокал. Я видел, как он борется с желанием то ли ударить, то ли выйти. Но он держался. И это, признаться, начинало мне нравиться.

— Вы, — сказал он, — ворвались в мой дом. Без предупреждения. Без приглашения.

— Ваш дом? — Я приподнял бровь. — Вообще-то, это дом моего телохранителя.

— Это ничего не меняет!

— Ну, — я пожал плечами, — как скажете. В любом случае, я здесь. И, как видите, не с пустыми руками.

— Вы привезли абсент? — Он скривился.

— Я привёз предложение. — Я посмотрел на Сильвану. — И, судя по всему, она его приняла.

— Она сказала.

— Вот и славно.

— Но я не давал согласия!

— А оно и не требуется. — Я выпустил дым. — Ей двадцать, если вы забыли. Она совершеннолетняя. И, между прочим, уже не девочка.

— Вы…

— Я. — Я наклонил голову. — И, поверьте, я знаю это лучше вас. Во всех смыслах.

Сильвана покраснела, но не отвела взгляда. Джейкоб задохнулся от негодования.

— Вы хоть понимаете, — сказал он, — что я могу просто запретить?

— Можете. — Я не спорил. — Но она не послушает. Она у вас упрямая. Вся в отца.

— Я не…

— Вся, — повторил я. — И это, кстати, одна из причин, по которой я здесь.

Джейкоб прищурился.

— Что вы имеете в виду?

— А то, — я откинулся на стуле, — что вы когда-то стояли в моём замке, в цепях, и кричали мне, что моё господство падёт. Что народ Колтрейна восстанет. Что я умоюсь кровью. Ну и прочую пафосную дребедень.

Он побледнел.

— Я помню. Я говорил правду, — он не отвёл взгляд.

— Вы говорили слова. — Я усмехнулся. — А правда в том, что сейчас я предлагаю вам встать на моё место. Ну, почти.

— Что?

— Наместник в Колтрейне. — Я выдержал паузу. — Вы. Вместо цепей — власть. Вместо подземелья — дворец. Вместо криков о свободе — реальная работа.

Он смотрел на меня. Долго. Будто не верил.

— Это шутка? — спросил он.

— Я не шучу, когда речь о власти.

— Но почему я?

— Потому что вы — единственный, кто не пытался меня убить за последний год. Ну, почти.

— Почти? — Он прищурился.

— Были попытки. Но вы сдержались. Это уже достоинство.

— Вы серьёзно?

— Вполне. — Я затянулся. — Мне нужен человек, который будет держать Колтрейн. Не из страха. Из долга. Вы подходите.

— А если я откажусь?

— Тогда Колтрейн достанется кому-то другому. — Я пожал плечами. — Возможно, тому, кто не знает его. И тогда ваши соотечественники будут страдать. А вы будете сидеть здесь, пить абсент и ворчать.

Он молчал.

Я видел, как в его голове идёт борьба. Как гордость воюет с разумом. Как злость уступает место чему-то, похожему на осознание.

Я не торопил. В таких делах нельзя торопить. Либо он согласится сам, либо не согласится вовсе. А мне нужен был именно он. Не сломленный. Не запуганный. Тот, кто сможет держать Колтрейн не потому, что я приказал, а потому, что сам решил.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

— Думайте. — Я не стал давить. — Но учтите: я не люблю ждать.

— Я заметил.

— И ещё. — Я сделал паузу. — Если согласитесь, вам придётся перестать ворчать.

— Это условие?

— Это просьба. — Я усмехнулся. — Почти. Условие, впрочем, тоже будет.

— Я так и знал. — Джейкоб с презрением посмотрел на меня.

— Выслушайте сначала. Дороги. Я хочу, чтобы вы привели в порядок эти блядкие дороги. Мне сказали, там кого-то выебали. Я, конечно, не против, но вот коренное население, — я кивнул на Сильвану, — не в восторге.

Джейкоб посмотрел на Сильвану. Та кивнула. Едва заметно, но он увидел. Потом перевёл взгляд на меня.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен.

— Вот и славно. — Я поднял бокал. — За Колтрейн.

— За Колтрейн, — повторил он.

И выпил. Без энтузиазма. Но с достоинством.

Сильвана

 

1

Мы вышли из дома.

Снег скрипел под ногами. Воздух был холодный, колючий, но уже не такой злой, как ночью. Буря ушла, оставив после себя белые сугробы, тишину и бледное, выцветшее небо. Я куталась в плащ, сжимая на руках кота, который недовольно щурился.

— Садись, — бросил Диамант, распахивая дверцу.

— А кот?

— Кот сядет сзади.

— Он будет орать.

— Переживу.

Я устроила кота на заднем сиденье. Тот, вопреки ожиданиям, не заорал, а деловито улёгся, будто всю жизнь ездил в таких машинах.

— Весь в тебя, — заметила я, садясь вперёд.

— Наглый и красивый? — Он усмехнулся.

— Самодовольный.

— Тоже.

Он завёл мотор. Тот рыкнул, низко, хищно, и машина плавно тронулась. Дорога была пустая — только снег, только ели, только бесконечная белизна. Я откинулась на сиденье, впервые за долгое время чувствуя, как внутри разливается что-то похожее на покой.

Диамант включил музыку. Из динамиков полилась знакомая мелодия — Twilight Guardians, La Isla Bonita. Я не сдержала улыбки.

— Ты серьёзно? — спросила я.

— А что? — Он покосился на меня. — Хорошая песня. Особенно в тяжёлой обработке.

— Ты слушаешь такое?

— Я слушаю всё, что потяжелее. — Он пожал плечами. — Особенно когда это заводит.

Я засмеялась. Но смех застрял в горле, когда его ладонь легла на моё бедро. Медленно. Властно. Я почувствовала, как по телу пробежала дрожь.

— Теперь, — сказал он, — сделай мне минет.

Я посмотрела на него, не веря.

— Что? Здесь? Сейчас?

— А что тебя смущает?

— Ты за рулём. — Я посмотрела на него. — Это опасно.

— И что?

— Мы можем разбиться.

— Я не разобьюсь. — Он даже не взглянул на меня. — Я умею делать два дела одновременно.

— Ты сумасшедший.

— А ты — моя рабыня. — Он наконец повернулся, и его глаза блеснули. — Ты сама просила обращаться с тобой так. Так что давай. Работай.

Я сглотнула. Внизу живота уже тяжелело. Я ненавидела его за это. И хотела. И не могла отказать.

Я скользнула под приборную панель, устраиваясь между его ног.

Медленно наклонилась. Его рука скользнула мне на затылок, но не давила. Просто лежала — тяжёлая, горячая, собственническая.

Я расстегнула его ширинку. Пальцы дрожали. От возбуждения. От страха. От того, что мы ехали по заснеженной дороге, а я собиралась взять его в рот.

Его член уже был твёрдый. Я обхватила его, провела языком по всей длине — медленно, снизу вверх. По стволу, по набухшим венам, по уздечке, где он был особенно чувствителен. Он застонал, и я почувствовала, как его бёдра напряглись.

— Не дразни, — шепнул он.

Я сжала губы вокруг головки, втянула, посасывая. Он был горячий, солёный, и я застонала, чувствуя, как между ног становится влажно.

Я взяла глубже. Ещё глубже. Пока головка не упёрлась в нёбо. Потом — в горло.

— Да, — выдохнул он. — Вот так.

Я двигалась медленно, но уверенно. Язык работал, губы скользили. Слюна текла по подбородку, по его стволу, по моим пальцам, сжимавшим основание. Я чувствовала его пульс на языке, его вкус, его запах. И от этого текла всё сильнее.

Он вёл машину, но я чувствовала, как он напряжён. Его бедро под моей ладонью было твёрдое, как камень. Пальцы на руле побелели. Иногда он чуть сбавлял скорость, когда я делала что-то особенно глубоко, и это осознание — что он сдерживается, чтобы не кончить слишком быстро, — заводило ещё больше.

— Глубже, — приказал он.

Я взяла до конца. Он вошёл в горло, и я захлебнулась. Слёзы брызнули из глаз. Слюна потекла ручьём. Но я лишь сильнее сжала губы и двигалась быстрее.

— Хорошая сука, — прошипел он. — Моя сука.

Я мычала. Вибрация шла ему в ствол, и он стонал.

Я ускорилась. Он вбивался в мой рот, не отрывая глаз от дороги, но я знала: он сейчас не здесь. Он был во мне. В моём рту. В моей покорности.

— Ещё, — шептал он. — Почти…

Я взяла ещё глубже. Его пальцы сжали мои волосы. Я почувствовала, как он напрягся, как его член пульсировал на моём языке.

Он кончил. Горячая сперма ударила в горло, заполнила рот. Я глотала, захлёбываясь, но не отстранялась. Несколько капель вытекло из уголка рта, потекло по подбородку, на шею. Я облизнула губы, собирая остатки.

Он выдохнул. Медленно. Тяжело. Посмотрел на меня.

— Ну, — сказал он, — с возвращением.

— Ты невыносим, — выдохнула я.

— Знаю. — Он снова посмотрел на дорогу. — И тебе это нравится.

Я не ответила. Только прикрыла глаза, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует.

Кот на заднем сиденье громко мяукнул.

— Даже он согласен, — заметил Диамант.

— Он голоден.

— Мы все чего-то хотим.

Я скользнула назад на пассажирское сиденье и улыбнулась.

И мы поехали дальше.

Диамант

 

1

Я заметил, как она зевнула.

Едва заметно. Прикрыла глаза, потом снова открыла, пытаясь казаться бодрой. Но я видел: её разморило. Снег, дорога, музыка, тепло в салоне — всё это убаюкивало. И, честно говоря, я не был против.

— Поспи, — сказал я, не отрывая взгляда от дороги.

— Я не хочу, — она мотнула головой.

— А я говорю — поспи.

— Ты не можешь мне приказывать спать.

— Могу. — Я покосился на неё. — Я твой господин. А господин заботится о своей рабыне.

— С каких пор?

— С сегодняшнего утра.

Она слабо усмехнулась.

— А если я не засну?

— Тогда я остановлю машину и помогу. — Я снова посмотрел на неё. — И, поверь, после этого ты уснёшь быстро.

Она сглотнула.

— Ты чокнутый.

— Знаю.

Она откинулась на сиденье, всё ещё борясь со сном.

Я сбавил скорость. Совсем чуть-чуть. Дорога была пустая, белая, бесконечная. Снег мягко ложился на стекло, и дворники смахивали его мерно, как дышат.

— Завтра в это время, — сказал я, — мы уже будем в Рокуэлле.

— И что?

— И ты будешь моей женой. — Я сделал паузу. — Так что спать не придётся.

Она приоткрыла глаза.

— Ты это сейчас как — как обещание?

— Как предупреждение. — Я усмехнулся. — И как повод поспать сейчас.

Она тихо засмеялась. Потом вздохнула, устраиваясь удобнее. Её рука легла мне на бедро, и она прижалась щекой к моему плечу.

— Ты всё-таки умеешь быть заботливым, — пробормотала она.

— Только не говори никому.

— Не буду.

Я убавил музыку. Почти до шёпота. Салон наполнился тихим, тёплым ритмом, и я услышал, как её дыхание становится ровнее.

Она заснула.

Я вёл машину. Снег всё шёл. Дорога была пустая. Где-то впереди, за сотни миль, нас ждал Рокуэлл. Пыточная. Свадьба. Новая жизнь.

Я посмотрел на неё. Она спала, прижавшись ко мне. Ресницы подрагивали. Губы приоткрыты. Кот на заднем сиденье тоже развалился, как у себя дома.

Я улыбнулся. И поехал вперёд.

В голове, против воли, всплывали картины.

Как она стояла в той пыточной. Как смотрела на меня. Как бросила вазу. Как дрожала. Как отдавалась. Всё это было — и всё это привело нас сюда, в эту машину, на эту дорогу.

Я вспомнил её лицо, когда вошёл в пыточную в первый раз. Бледное, упрямое, с этим взглядом — как у загнанного зверя, который не собирается сдаваться. Я тогда подумал: интересно. Просто интересно. Ещё одна, которая думает, что сможет меня переиграть. Таких было много. Все они ломались. Рано или поздно. Я умел ждать.

Но она не сломалась. Даже когда я ждал. Даже когда всё было против неё. Даже когда я сам был готов признать, что ошибся. Она не сломалась — она перестроилась. Нашла в себе что-то, чего я не ожидал. И это «что-то» оказалось сильнее меня.

Я не признаюсь ей в этом. Никогда. Но это так.

Она шевельнулась во сне, что-то пробормотала. Я накрыл её руку своей, прижал. Она затихла.

Я ещё немного сбавил скорость.

Нам некуда было спешить.

 

 

Глава 4. Кровь И Память.

 

«Добро пожаловать домой».

 

Сильвана

 

1

Я проснулась от пощёчины — не сильной, не такой, чтобы вспыхнуло перед глазами или зазвенело в ушах, а просто резкой и короткой, как щелчок. Достаточно, чтобы вырвать из сна, тёплого и вязкого, где не было ни самолёта, ни страха, ни его.

Я открыла глаза.

Он сидел напротив, в кресле, откинувшись, с бокалом в руке. Тёмный силуэт на фоне иллюминатора, за которым тянулась бесконечная выцветшая белизна. Волосы падали на плечи, как всегда — чёрные, тяжёлые, будто только что из-под воды. На губах — знакомая до тошноты усмешка.

— Через двадцать минут садимся в Колтрейне, — сказал он.

Я медленно села. Щека горела, но не от боли — от унижения. Я подняла руку, коснулась пальцами кожи. Следа, наверное, не осталось, но это не имело значения.

— Ты ударил меня, — сказала я.

— Разбудил.

— Ударил.

— Технически — да. Но с добрыми намерениями.

Я смотрела на него, и внутри всё кипело. Не потому, что было больно, а потому, что он сделал это так легко и буднично, будто имел право. Будто это было частью договора.

А может, и было.

Я не помнила, как мы оказались в самолёте — всё слилось в одну длинную мутную полосу: Ниамат, лимузин, аэропорт. Я не спала почти двое суток. Сначала дорога, потом город и замок, потом ещё одна дорога. Нас вёз его водитель, я спала урывками, потом был аэропорт — огромный, стеклянный, холодный, — трап, самолёт. Я села в кресло, закрыла глаза и провалилась.

И вот — пощёчина.

— Ты мог просто толкнуть меня в плечо, — сказала я.

— Мог.

— Или позвать.

— Тоже мог.

— Но ударил.

— Ударил. — Он отпил из бокала. — Потому что мне так захотелось. Потому что по-другому ты бы всё равно не проснулась. А если бы проснулась — злилась бы, что я тебя трогаю. Так что я выбрал самый эффективный вариант. И вообще у меня сегодня свадьба. Не хотелось бы, чтобы ты её проспала.

— Эффективный, — повторила я.

— Именно.

Я отвернулась к иллюминатору. За стеклом — облака, плотные, серые, как мокрая вата. Где-то под ними — Колтрейн, страна, которую он оккупировал. Страна, где я родилась. Замок, где он держал меня в пыточной. Пыточная, где всё началось.

— Ты сама просила, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Обращаться с тобой как с рабыней. Я предупреждал, что это навсегда. Ты согласилась.

— Я помню, что говорила.

— Тогда не удивляйся.

Я снова посмотрела на него. Он был спокоен, абсолютно, как человек, который делает то, что должен, и не сомневается ни на секунду.

— Я просила обращаться со мной как с рабыней, — произнесла я, чеканя каждое слово. — Но не как с вещью.

Он приподнял бровь.

— А в чём разница?

— В том, что вещь можно выбросить. — Я выдержала его взгляд. — А рабыня — собственность. Разница есть.

Он смотрел на меня долго, дольше, чем нужно, так, будто взвешивал каждое моё слово на невидимых весах. За иллюминатором тянулась белизна облаков, ровная, без единого разрыва. Моторы гудели низко и монотонно, как огромное спящее животное.

— Ты права, — сказал он наконец. — Разница есть.

Он поставил бокал на столик, медленно, словно давая мне время осознать, что он только что сказал.

— И ты не вещь, — добавил он.

Я смотрела на него и не находила слов. Не потому, что это было нежно, и не потому, что это было признание, а потому, что он сказал это без игры, без усмешки, без подтекста. Просто. Как факт.

Это было хуже любой пощёчины.

— Тогда зачем? — спросила я.

— Что — зачем?

— Ударил. Если я не вещь.

Он откинулся в кресле и посмотрел на меня.

— Потому что ты спала, — сказал он. — А я не люблю, когда меня игнорируют.

— Я не игнорировала. Я спала.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Для меня — да.

Он взял бокал, сделал глоток и посмотрел на меня поверх стекла. И снова — та самая усмешка, ленивая, знакомая, раздражающая.

— И вообще, — добавил он, — ты сама подписалась под этим. Рабыня — это не только постель и плети. Это ещё и мелкие неудобства. Например, быть разбуженной не так, как тебе нравится.

— И часто будет так?

— Как получится.

— Ты невыносим.

— А ты выходишь за меня. Добровольно. Что это говорит о тебе?

Я хотела ответить что-то резкое, что-то, что поставило бы его на место, но слов не было. Потому что он был прав. Я сама это выбрала. Сама сказала: «Хочу, чтобы ты обращался со мной как с рабыней». Сама подписалась. И теперь злилась на него за то, что он делал именно то, о чём я просила.

Это было почти смешно.

— Сядь, — сказал он. — Мы садимся.

Я не двинулась. Просто смотрела на него — на его профиль, на то, как он стискивал челюсти, на то, как его пальцы, длинные, красивые, опасные, барабанили по подлокотнику. Он не смотрел на меня, смотрел в иллюминатор, но я видела: он чувствовал мой взгляд. Чувствовал, что я не подчинилась. И ждал.

— Я сяду, — сказала я. — Но не потому, что ты приказал.

— А почему?

— Потому что мы действительно садимся. И я не хочу разбиться из-за твоего упрямства.

Он усмехнулся, не оборачиваясь.

— Упрямство — моё второе имя.

— Я думала, первое — «самовлюблённый павлин».

— Тоже вариант.

Я вернулась в кресло, пристегнулась и отвернулась к иллюминатору. Внизу, сквозь разрывы облаков, уже проступала земля — серая, изрезанная реками, покрытая лесами. Колтрейн. Я узнала бы эти очертания где угодно. Даже спустя год. Даже спустя десять лет.

Я вернулась. Туда, где всё началось. Туда, где он держал меня в подземельях. Туда, где я потеряла всё — и нашла себя. Туда, где была жертвой. И туда, куда возвращалась теперь — как жена палача.

Я закрыла глаза, и внутри всё сжалось.

Я не знала, что будет дальше. Но знала, что не сбегу. Потому что бежать некуда. И потому что я не хотела.

Самолёт качнуло ещё раз, шасси коснулись земли — мягко, почти нежно. Я открыла глаза. Впереди, за иллюминатором, тянулась взлётная полоса, и где-то там, в конце этой полосы, за лесом, за городом, ждал Рокуэлл. Пыточная. Свадьба. И всё, что должно было случиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Добро пожаловать домой, — сказал он.

Я не ответила.

Но, кажется, это было правдой.

Диамант

 

1

Я открыл шампанское. Пробка хлопнула громко и резко — и она едва заметно вздрогнула. Улыбнулся, налил в два бокала, один протянул ей.

Она не взяла.

— Не хочу, — сказала она, глядя в окно.

— Это шампанское, а не яд.

Она не ответила, продолжала смотреть в окно. Лимузин мягко катил по дороге, но чем дальше мы уезжали от аэропорта, тем хуже становилось покрытие — я чувствовал каждую выбоину (слово, над которым я сегодня уже пошутил, и повторять шутку не собирался), каждую трещину, и, судя по лицу Сильваны, она тоже.

— Ты всё ещё злишься, — заметил я.

— А ты всё ещё самодовольный.

— Это не проходит. Проверено годами. Советую смириться.

Она фыркнула, не оборачиваясь. И я подумал, что, пожалуй, мне это нравится. Не её злость, не её упрямство, а то, что она всё ещё злится, всё ещё огрызается, всё ещё — она сама.

Я смотрел на неё: на то, как она сидит — прямая, напряжённая, сжав руки на коленях, — на то, как её платиновые волосы падают на плечи, ловя свет из окна, на то, как она дуется, как ребёнок, у которого отняли игрушку. И это было забавно. Не в том смысле, что я хотел её унизить, а в том, что она была живая, настоящая, не сломленная, не покорная. Та самая, которая бросила в меня вазу и промахнулась.

За окном тянулся Старый Колтрейн.

Я видел его каждый раз, когда случалось проезжать мимо, и каждый раз — одно и то же. Разрушенные дома с провалившимися крышами, гнилые улицы, в которых стояли лужи грязной воды. Люди, которые ходили по этим улицам медленно, сгорбленно, будто каждый шаг отнимал у них последние силы. Дети, игравшие в грязи, потому что больше играть было не во что. Женщина с пустым ведром. Старик на ступенях — он не двигался, может, спал, может, нет.

Я смотрел на это и ничего не чувствовал. Не потому, что я чудовище, хотя, возможно, и поэтому, а потому, что этот город был не мой. Я его не брал, не завоёвывал, не сжигал. Его взял мой отец, который подавил сопротивление и население, сжёг половину Старого города и насадил здесь свою власть, как флаг на чужой земле.

Мне он достался вместе с короной. Как наследство. Как долг, который я не просил.

Я управлял им, держал в узде, наказывал мятежников, отправлял людей в подземелья, и делал это хорошо. Не потому, что любил этот город, а потому, что не любил беспорядок. Колтрейн был мой — и я не собирался его терять.

А Сильвана — чувствовала.

Я видел, как она смотрела на эти улицы, как её пальцы сжимались сильнее, как она поджимала губы. Она знала здесь каждую улицу, каждый дом, каждого человека. Она выросла среди этого, помогала выжившим, прятала повстанцев, рисковала жизнью ради этих людей. И, наверное, поэтому она всё ещё злилась. Не только на меня — на всё. На то, что её родина вот это. На то, что она не могла ничего изменить. На то, что вернулась сюда не как спасительница, а как жена палача.

Палача, который, в общем-то, даже не был палачом. Просто наследником. Просто королём.

— Мне приятно вернуться, — сказала она вдруг.

Я повернул голову.

— Что?

— Приятно вернуться, — повторила она. — Это моя родина. Как бы там ни было.

Она смотрела в окно, и в её голосе было что-то, чего я не ожидал: не злость, не горечь, а что-то тихое, настоящее.

— Джейкобу, наверное, будет ещё приятнее, — заметил я. — Он теперь наместник.

Она обернулась.

— Да, — сказала она. — Я так и не спросила.

— О чём?

— Почему ты отдал ему эту должность. У вас совершенно разные убеждения. Он — мятежник, ты — король. Он ненавидит всё, что ты делаешь. Ты… — она запнулась, подбирая слова, — ты не ненавидишь. Ты просто не замечаешь.

Я усмехнулся.

— Ты права. Я не замечаю. Это часть моего обаяния.

— Диамант.

— Что?

— Скажи честно.

Я отпил шампанского, посмотрел на неё — на то, как она ждала ответа, не игриво, не с вызовом, просто ждала.

— Потому что он любит Колтрейн, — сказал я.

Она нахмурилась.

— Что?

— Джейкоб. Он любит этот город. Каждую улицу, каждый камень, каждого человека. Он знает здесь всё. Он родился здесь, сражался за это, готов умереть за это. И, что важнее, он готов жить за это.

Я сделал ещё глоток.

— А я — нет. Я не люблю Колтрейн, не знаю его и не хочу знать. Он мне достался. Как мебель. Как ковёр, который висит на стене и на который никто не смотрит. Я не завоёвывал его — мой отец завоевал. Он установил здесь свои порядки и оставил мне.

Я поставил бокал.

— И я управлял им так, как умел. Через страх, через силу, через пытки и казни. И, должен признать, у меня неплохо получалось. Город не бунтует, мятежники сидят в подземельях, порядок есть. Но чёртову мораль… её сложнее вытащить из коренного населения. А я ненавижу моралистов.

— Порядок, — повторила она. — Ты называешь это порядком?

— А как это назвать? — Я приподнял бровь. — Ты видишь бунты? Голодные толпы на улицах? Ну, не считая этих, — я кивнул на Старый Город за окном. — Но они виноваты сами. Сдохнут с голоду, держась за свои скрепы, но не примут прогресс. А в самом королевстве тишина. Тишина — это порядок. Помнишь Бьорн? Ты сама говорила, что раньше там всё кишело разбойниками.

— Тишина — это страх.

— Одно и то же.

Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не хотел видеть: не гнев, не презрение, а что-то другое, чего она, кажется, сама не ожидала.

— Но ты отдал его отцу, — сказала она. — Если ты так уверен в своём порядке — зачем?

Я откинулся на спинку.

— Потому что мне надоело.

— Что?

— Колтрейн. Эти дороги, эти улицы, эти люди, которые смотрят на меня как на чужого. Я король трёх королевств. У меня есть Леброн, есть Тэрас, есть дела поважнее, чем чинить дороги в стране, которую я не хотел.

— И ты отдал её отцу.

— Да.

— Чтобы избавиться.

— Чтобы не тратить на неё время. Но я не отказываюсь от Колтрейна. Джейкоб будет править под моим началом и все решения согласовывать со мной.

Она молчала долго. Я видел, как она переваривала, как в её голове что-то складывалось, что-то, что ей не нравилось.

— Ты отдал ему Колтрейн, — сказала она, — потому что тебе всё равно.

— Я бы сказал иначе. Потому что у меня другие приоритеты.

— Это одно и то же.

— Возможно.

Она снова отвернулась к окну, и я подумал, что, наверное, это было честно. Впервые за долгое время — честно. Я не притворялся, не играл, сказал как есть. И это было легче, чем я ожидал.

Лимузин подскочил на особенно крупном ухабе. Меня бросило вперёд, шампанское из бокала плеснуло на рубашку. Я ругнулся — громко, коротко, по-лебронски.

И услышал смех.

Сильвана смеялась. По-настоящему, не фырканье, не усмешка, а смех — звонкий, лёгкий, неожиданный даже для неё самой. Она смотрела на меня, на пятно от шампанского, на моё лицо, на бокал, который я держал в руке как дурак, — и смеялась.

Я смотрел на неё и впервые за весь день, за весь год, наверное, чувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не голод, не власть, а что-то другое, чему я не хотел давать название.

— Дороги, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я, кажется, подписывал указ о ремонте. Трижды.

— И? — Она всё ещё улыбалась.

— И, судя по всему, указ до сих пор лежит в чьём-то ящике.

— Может, его съели.

— Кто?

— Кто-нибудь. Здесь, в Колтрейне, едят всё.

Я смотрел на неё. Она улыбалась, и это было хорошо. Не потому, что она перестала злиться, а потому, что позволила себе улыбнуться. Мне. Здесь. В этом городе. После всего.

— Может, — сказал я, — хотя бы у почтенного лорда Этвуда получится привести эти чёртовы дороги в порядок.

— Может, — согласилась она. — Он упрямый.

— Это в него ты такая?

— В него.

Я усмехнулся, отпил шампанского, посмотрел на неё. Она смотрела в окно, но теперь иначе — не напряжённо, не зло, просто смотрела. И в её взгляде было что-то, от чего мне становилось не по себе. Не плохо, не хорошо, а просто по-другому.

— Ты знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я думала, что не смогу смотреть на этот город. Всё, против чего я боролась: голод, нищета. Думала, что когда снова увижу это, буду чувствовать только злость.

— И?

— И ничего. Я смотрю на эти улицы — и не чувствую ничего. Только… — она замолчала.

— Что?

— Только то, что я вернулась.

Я не ответил. Просто смотрел на неё, на то, как она смотрела в окно, как её лицо смягчилось, как она впервые за день перестала быть натянутой струной. И думал: «Этот город не мой. Я его не брал. Он достался мне вместе с короной. И мне плевать. А ей — нет. Она здесь родилась, она знает каждую улицу. И, может быть, именно поэтому она вернулась. Не потому, что я её привёз, а потому, что она сама хотела. Даже если не признаётся».

Лимузин снова подскочил. Я ругнулся. Она снова засмеялась.

— Знаешь, — сказал я, — а я ведь не хотел сюда ехать.

Она обернулась.

— Что?

— В Колтрейн. Я не хотел. Думал, что будет… — я замолчал, подбирая слово, — скучно.

— И?

— И ошибся.

— Почему?

— Потому что ты здесь.

Она смотрела на меня долго, и в её глазах было что-то, чего я не заслуживал. Что-то тёплое. Настоящее. И я подумал: «Чёрт. Кажется, я влип».

— Это было почти нежно, — сказала она.

— Не привыкай.

— Я не привыкну.

— Врёшь.

— Возможно.

Я снова посмотрел на неё. Она улыбалась, тихо, для себя. И я подумал, что, наверное, это и есть счастье. Не когда всё хорошо, а когда всё плохо, но ты всё равно улыбаешься.

Лимузин ехал дальше. Старый Колтрейн тянулся за окном — разрушенный, серый, убогий. Но где-то там, впереди, был Рокуэлл. Пыточная. Свадьба. И она.

Всё остальное было не важно.

Сильвана

 

1

Лимузин остановился у ворот, и я увидела его.

Рокуэлл.

Он не изменился ни на йоту: те же чёрные стены, те же узкие окна, тот же герб над воротами — змея, обвившая меч. Камень, пропитанный сыростью и чем-то ещё, чему я не могла дать названия.

Может, страхом. Может, памятью.

Я медленно вышла из машины. Ноги коснулись камня — холодного, шершавого, знакомого.

И в этот момент меня накрыло.

Здесь меня держали. Здесь пытали. Здесь я висела на дыбе, кожа лопалась под плетью, и я кричала так, что сорвала голос. Здесь я увидела его впервые — высокого, в чёрном, с плетью на поясе, — и потеряла голову. Здесь я бросила вазу и промахнулась. Здесь он трахал меня на своей огромной кровати, и я смотрела в зеркальный потолок и видела себя — голую, прикованную, беспомощную. И мне это нравилось.

Здесь всё началось.

Я стояла и ждала, что внутри поднимется ужас, или гнев, или хотя бы отвращение. Что-то, что должно было быть. Что-то правильное.

Но ничего не поднималось. Только глухая, тяжёлая злость. Не на него — на себя. За то, что вернулась. За то, что добровольно. За то, что где-то глубоко, под всей этой злостью и памятью, мне было почти приятно.

Приятно стоять на этом камне. Приятно видеть эти стены. Приятно знать, что сейчас я войду внутрь — не как пленница, не как гостья. Как невеста.

Я ненавидела себя за это.

Диамант вышел следом — спокойный, деловитый. Он даже не смотрел на замок, будто это был не его дом, а просто здание, которое нужно проверить. Поправил манжету, оглядел двор и пошёл к воротам. Я — за ним, потому что не знала, что ещё делать.

Нас встретили. Слуги выстроились в две шеренги, головы опущены. Охрана — по стойке смирно, руки на оружии. И впереди — лорд Вестан. Наместник.

Я помнила его. Пожилой, сухой, с вечно поджатыми губами и глазами, которые смотрели на всех как на мебель. Он правил Колтрейном почти год, привык к власти, привык к тому, что его слушают.

Диамант остановился перед ним.

— Лорд Вестан.

— Ваше Величество. — Вестан поклонился. — Мы не ждали вас так скоро.

— Я заметил. — Диамант оглядел двор, как хозяин, который проверяет, не развалилось ли хозяйство без него. — С этого дня вы свободны.

Вестан посмотрел на него, не понимая.

— Простите?

— Свободны, — повторил Диамант. — Хутор ждёт. Бабочки. Пенсия.

— Но… Ваше Величество, я…

— Это не обсуждается.

Голос ровный, спокойный. Он даже не повысил тона — просто сказал, и всё. И Вестан, который год правил здесь, который привык отдавать приказы и чувствовать себя важным, побледнел. Медленно, как человек, у которого только что отняли всё.

— Я… — он сглотнул. — Я служил вам верой и правдой.

— Знаю. Поэтому и не отправил в подземелья.

Вестан замолчал, поклонился, отошёл.

Я смотрела на это и думала: «Он даже не повысил голос. Ему не нужно. Он просто сказал — и всё».

Я знала его силу, знала, на что он способен. Но одно дело — знать, другое — видеть. Как он стирает человека с лица земли одним предложением. Без крови, без пыток. Просто — «свободен».

И я шла рядом с ним. Как невеста. Как жена. Как та, кто выбрала это.

Диамант не смотрел на меня — он вообще не смотрел ни на кого. Просто шёл вперёд, и толпа расступалась сама. Слуги, охрана, все.

Я шла за ним по знакомым коридорам, мимо знакомых факелов, мимо знакомых дверей.

Здесь меня вели в подземелья. Тогда я не знала, что будет дальше, тогда я боялась. И, как ни странно, это было почти сладко, потому что страх — он живой, он заставляет чувствовать.

Теперь я не боялась. И это было хуже.

Я узнавала каждый поворот, каждую трещину на камне, каждую дверь. Вот здесь — комната, где меня держали после пыточной. Вот здесь — коридор, ведущий в подземелья. Вот здесь — лестница на балкон.

Я могла бы пройти этот путь с закрытыми глазами.

И где-то там, внизу, была пыточная.

По знакомым ступеням лестницы я поняла, что мы спускаемся именно туда. Я почувствовала её раньше, чем увидела: запах — сырость, железо, гарь. Запах крови, которая впиталась в камни и осталась там навсегда.

Я замедлила шаг. Остановилась.

Диамант не обернулся, но тоже остановился.

Я стояла перед дверью в пыточную. Закрытой. Тяжёлой. Той самой.

Внутри всё оборвалось, воспоминания накрыли разом: дыба, ремни, его голос, мои крики. Я слышала их так отчётливо, будто это было вчера. Я чувствовала боль — тупую, тянущую, в плечах и запястьях. Я чувствовала его руки на своей коже. Я чувствовала, как он входил в меня — жёстко, без подготовки, — и как я выгибалась, и как мне было больно, и как мне было хорошо.

Я стояла и не могла двинуться.

Диамант ждал. Молча, не торопил, не подгонял. Он просто стоял спиной ко мне, и я знала: он чувствует то же, что и я. Или почти.

Я сделала шаг. Потом ещё.

Дверь осталась позади. Он пошёл дальше, я — за ним.

Мы поднялись наверх, прошли ещё несколько коридоров и остановились у его спальни. Той самой. С зеркальным потолком.

Я узнала дверь. Я помнила, что за ней: кровать с резным изголовьем, зеркала, бархат, запах абсента, гвоздики и корицы.

Он обернулся.

— Три часа, — сказал он.

— Что?

— У тебя три часа. Привести себя в порядок. — Он смотрел на меня ровно, без эмоций. — Потом я представлю тебя народу Колтрейна. Как свою жену. Потом — венчание в пыточной.

Я кивнула.

— Я помню, что ты говорил.

— Хорошо. Тогда не заставляй меня повторять.

Он отвернулся, подошёл к двери и, прежде чем войти, бросил слугам, которые стояли чуть поодаль:

— Отведите её в её комнату. Ту, где она жила раньше.

Он вошёл. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Я осталась стоять в коридоре. Слуги ждали — молчаливые, с опущенными глазами. Они не смотрели на меня. Наверное, боялись. Или не хотели видеть. Или просто привыкли не смотреть на тех, кого приводит хозяин.

Я пошла за ними. По знакомому коридору, мимо знакомых дверей, к комнате, которую я помнила слишком хорошо.

Дверь открылась, и я увидела её.

Кровать. Зеркало. Кресло. Столик. Тот самый. Ящик, в котором когда-то лежали мои вещи. Окно, выходящее во двор.

Всё как было. Всё как я оставила. Будто год ничего не изменил. Будто я никогда не уезжала.

Я стояла на пороге и не могла войти. Слуги ждали, я слышала их дыхание за спиной. Мне нужно было сделать шаг. Один шаг. Войти в комнату. Закрыть дверь. Остаться одной.

Я сделала этот шаг. И, когда дверь закрылась, прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

Здесь я была счастлива. Впервые. В этой комнате. С ним. Здесь я впервые почувствовала, что значит хотеть и быть желанной. Здесь я впервые увидела его настоящим — не королём, не чудовищем. Мужчиной. Здесь же я потеряла себя. Растворилась в нём. Стала его.

И теперь я вернулась. Не как пленница. Не как гостья. Как невеста. Как жена. Как та, кто выбрала это. Добровольно. Сознательно.

Я сидела на кровати и смотрела в окно. За ним — двор. Тот самый двор, и то самое окно, из которого я когда-то любовалась им, несмотря на то, что накануне он отправил меня на дыбу. Во дворе ничего не изменилось — только серый камень и снег.

Три часа.

Я успею. Привести себя в порядок. Надеть платье. Собрать волосы. Выйти на балкон. Встать перед народом. Потом — пыточная. Венчание. Жрец. Кровь. Клятва.

Я успею. Только мне нужно не просто привести себя в порядок. Мне нужно решить, кто я. Жена? Рабыня? Госпожа?

Я не знала. И это было страшнее всего.

За окном шёл снег. Медленно, тихо, будто ничего не случилось. Будто мир не перевернулся. Будто я всё ещё та девочка, которая когда-то сидела на этом полу и плакала.

Я поднялась, отряхнула платье, подошла к зеркалу.

Оттуда смотрела незнакомая женщина: платиновые волосы, зелёные глаза, бледное лицо. Клеймо на животе. Ошейник на шее. Следы его пальцев на запястьях. Тени под глазами. Но сами глаза блестели.

Я отвернулась от зеркала, открыла шкаф. Внутри висели платья — те самые, лебронские, роскошные, оставляющие мало пространства для скромности.

Я выбрала красное. Ярко-красное, как кровь.

Потому что невеста. Потому что рабыня. Потому что госпожа. Потому что я не знала, кто я. Но знала, что в этом платье буду выглядеть так, как нужно.

Для них. Для него. Для себя.

Три часа. Я успею.

2

Служанки вошли через десять минут после того, как я осталась одна.

Их было трое: молодые, с опущенными глазами, с руками, сложенными перед собой. Они принесли украшения, воду, масла. Всё, что нужно, чтобы подготовить меня к вечеру.

Я стояла у окна и смотрела на двор. На серый камень, на снег, на людей, которые сновали внизу: слуги, охрана, кто-то ещё. Все были заняты. Все готовились.

— Госпожа, — произнесла старшая. — Позвольте помочь вам одеться.

Я обернулась.

— Я сама.

— Но…

— Я сказала — оставьте.

Они переглянулись — не с испугом, а с жалостью. Та самая, старшая, смотрела на меня, как смотрят на больного. Или на сумасшедшую. Или на ту, кто не понимает, куда попала.

Я знала этот взгляд. Год назад я сама так смотрела на себя в зеркало. До того, как всё изменилось. До того, как я перестала понимать, где я и кто я.

— Госпожа, — снова начала она, — Его Величество приказал…

— Я знаю, что он приказал. И я сделаю это. Но одна.

Она помолчала, потом кивнула и увела остальных.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Прошлась по комнате. Коснулась стен. Пальцы скользнули по камню — холодному, шершавому, знакомому. Я знала каждую трещину, каждую неровность. Я провела здесь не одну ночь: в страхе, в ожидании, изнемогая то от страсти, то от ужаса.

Я остановилась у кровати.

Легла на спину и посмотрела вверх. Здесь потолок был обычный, не зеркальный, как в его спальне.

А в его спальне он был зеркальный. Я знала его. Знала каждую царапину, каждое пятно, каждый отблеск. Я смотрела в него много раз: когда он брал меня, когда я была связана, когда выгибалась под ним и видела себя — голую, растрёпанную, с ним. И мне это нравилось.

Я ненавидела себя за это. И продолжала смотреть.

Я закрыла глаза.

«Здесь я была никем, — подумала я, — и стала всем. Здесь я была жертвой — и стала его. Здесь я потеряла себя — и нашла. Я не знаю, что из этого правда. Может, и то, и другое».

Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Я просто лежала с закрытыми глазами.

И вдруг — мысль.

Лягушка.

Я не знала, откуда она взялась. Просто всплыла — яркая, чёткая, почти осязаемая.

Он рассказывал мне когда-то. Давно. В ту ночь, когда мы сидели в его спальне и я доставала его вопросами в надежде узнать получше. Мы говорили о детстве.

Он сказал: «В одиннадцать я угнал отцовскую машину. Утопил её в болоте. И на меня прыгнула лягушка. С тех пор я их ненавижу».

Я тогда засмеялась. Он — нет. Он был серьёзен. Даже слишком. Я помнила его лицо — брезгливое, злое, будто это было вчера.

Я села. Сначала не поверила себе. Потом улыбнулась — впервые за день.

Лягушка.

Он — король трёх империй. Он сжигал города, отдавал приказы на казнь, держал людей в подземельях и пытал их для собственного удовольствия, заставлял их кричать. Он был тем, кого боялись все.

И он боялся лягушек.

Это было… идеально.

Я встала, подошла к двери, открыла.

В коридоре было пусто: служанки ушли, охрана стояла где-то дальше. Я выскользнула и пошла.

Я не знала, куда иду. Точнее — знала. Где-то за замком был пруд. Подогреваемый. Я видела его из окна — пар поднимался над водой даже в мороз. Лягушки там были всегда.

Я помнила это. Откуда-то из прошлого.

Я шла по коридорам — узким, тёмным, с низкими потолками, — мимо кухонь, где пахло едой и дымом, мимо кладовых, набитых припасами, мимо задних лестниц, которые вели куда-то вниз.

Никто меня не останавливал. Слуги, попадавшиеся навстречу, опускали глаза и отступали к стене. Я была невидима. Или, наоборот, слишком заметна — и от этого опасна.

Я не останавливалась. Только ускорила шаг.

И подумала: «Скоро. Но не сейчас. Сейчас — лягушка».

Пруд был там, где я помнила: за замком, в небольшом саду, который давно одичал. Деревья стояли голые, чёрные, с обломанными ветками. Снег лежал ровным слоем, и только вокруг пруда таял, превращаясь в грязную кашу.

Пар поднимался над водой — тёплый, влажный, он пах тиной и чем-то ещё, живым, тёплым, почти уютным.

Я подошла к краю. Вода была тёмная, но не чёрная — скорее тёмно-зелёная. В ней что-то двигалось. Я видела рябь. Слышала кваканье.

Я присела на корточки. Платье коснулось воды — я не заметила. Смотрела в воду. Ждала.

И вот — она. Лягушка. Большая, зелёная, с блестящей кожей. Сидела на камне, который торчал из воды, и смотрела на меня. Спокойно. Будто знала, что я пришла за ней.

Я протянула руку.

— Иди сюда, — шепнула я.

Она не двигалась.

— Ну же.

Она прыгнула. Не в мою сторону.

Я бросилась за ней — и промахнулась. Рука ударила по воде, брызги полетели в лицо. Я ругнулась.

— Чёртова…

Она теперь сидела на другом камне. Смотрела. Будто издевалась.

Я снова протянула руку. Медленно. Осторожно.

Она не двигалась. Я почти коснулась её — и она прыгнула. Прямо мне на плечо.

Я взвизгнула — не от страха, от неожиданности. Она сидела на моём плече, мокрая, холодная, и смотрела на меня как на дуру.

— Ладно, — выдохнула я. — Хорошо. Ты главная. Но ты мне нужна.

Я сняла её с плеча. Осторожно, двумя руками. Она не сопротивлялась. Только смотрела. И в этом взгляде было что-то, от чего мне стало смешно.

— Ты станешь символом сопротивления диктатуре одного красивого длинноволосого мальчишки, — шепнула я. — Мы ему ещё покажем. Он нас надолго запомнит.

Лягушка молчала. Значит, согласна.

Я оглянулась по сторонам, и мой взгляд нашёл коробку. Маленькую, деревянную, будто специально валявшуюся рядом с прудом. Я подобрала её, стряхнула снег, открыла.

Лягушка смотрела на меня. Я — на неё.

— Ты не представляешь, — сказала я, — куда ты попадёшь.

Она не ответила.

Я посадила её в коробку, закрыла и спрятала в карман платья.

Коробка была лёгкая. Лягушка внутри сидела тихо. Будто понимала.

Я вернулась в замок тем же путём — мокрая, растрёпанная, с коробкой в кармане. Слуги снова отводили глаза. Кто-то, кажется, хотел меня остановить, но не решился.

Я дошла до своей комнаты, вошла, закрыла дверь.

И посмотрела в зеркало.

Оттуда смотрела молодая женщина: мокрая, растрёпанная, с блестящими глазами и улыбкой на губах. Платиновые волосы прилипли к лицу, платье облепило тело, на плече — мокрый след от лягушки.

Но она улыбалась.

— Посмотрим, — произнесла я, обращаясь к зеркалу, — как ты отреагируешь, Ваше Величество.

Внутри было почти счастье.

Я села на кровать, достала коробку, приоткрыла. Лягушка сидела внутри — тёмная, тихая, будто спала.

Я закрыла крышку.

И стала ждать.

Три часа. Нет, уже меньше. Скоро за мной придут. И я выйду на балкон. Встану перед народом. Потом — пыточная. Венчание.

Но сначала — лягушка.

Я улыбнулась.

Диамант

 

1

Я вышел из спальни ровно в срок.

Три часа. Я дал ей ровно три часа — ни минутой больше. Не потому, что торопился, а потому, что хотел посмотреть, успеет ли. Хотел проверить: сломается ли она под давлением времени, или соберётся, или найдёт третий вариант.

Я шёл по коридору, и слуги расступались передо мной, как вода перед носом корабля. Они кланялись, опускали глаза, прижимались к стенам. Я не смотрел на них — я вообще редко смотрел на слуг, не из презрения, просто они были частью интерьера. Как факелы. Как ковры. Как камень под ногами.

Я остановился у её двери, не стучал, просто открыл.

Она стояла у окна. Ярко-красное платье. Волосы распущены. Спина прямая. Она не обернулась, когда я вошёл, только чуть повернула голову — так, чтобы видеть меня краем глаза. И в этом жесте было больше достоинства, чем в иных поклонах.

Я оглядел её, медленно, от макушки до подола. Платье шло ей. Слишком. Я никогда не говорил ей этого. И не собирался.

В кармане платья что-то было. Я заметил — небольшая выпуклость, что-то деревянное. Я не спросил. Не потому, что не хотел знать, а потому, что хотел, чтобы она сама сказала. Если захочет.

— Ты готова? — спросил я.

— А если нет? — Она наконец обернулась, полностью, встретилась со мной взглядом.

— Тогда всё равно пойдёшь. Но я спрашиваю из вежливости.

— Вежливость, — повторила она. — Это новое.

— Не привыкай.

Она не ответила. Только смотрела. Долго.

— Пойдём, — сказал я и вышел.

Она шла за мной.

Я слышал её шаги — ровные, твёрдые. Она не семенила, не спотыкалась. Шла так, будто этот замок был её. Или так, будто ей было всё равно, чей он.

Коридор тянулся вперёд — длинный, тёмный, освещённый только факелами. С каждым шагом людей становилось больше. Слуги выходили из дверей тихо, беззвучно. Охрана выстраивалась вдоль стен — по стойке смирно, руки на оружии. Все смотрели. Все молчали.

Я чувствовал их взгляды на себе. И на ней. Особенно на ней. Они смотрели на неё с любопытством, с жалостью, с чем-то ещё — может, со страхом, может, с восхищением. Трудно сказать. Толпа всегда многолика.

Мы вышли к лестнице, ведущей на балкон. Я поднялся первым, не оборачиваясь. Знал, что она идёт. Знал, что не отстанет.

Она никогда не отставала.

Балкон был открытый — камень, перила, ничего лишнего. За ним — внутренний двор, залитый светом факелов и жаровен. Внизу — толпа. Сотни людей: слуги, охрана, горожане, которых пустили внутрь. Все они стояли, запрокинув головы, и смотрели вверх. На нас.

Я вышел на балкон.

Толпа ахнула — один короткий, глухой звук, как выдох. Потом — тишина. Абсолютная. Даже факелы, кажется, перестали трещать. Даже ветер стих. Только снег — мягкий, медленный — падал на камни.

Я стоял и смотрел на них. Сверху вниз. Как хозяин. Потому что я и был хозяином.

Потом обернулся.

— Иди сюда, — сказал я.

Она вышла.

И толпа снова ахнула — теперь громче. Потому что она была красивая. Потому что она шла с прямой спиной и не опускала глаз.

Она остановилась рядом со мной, чуть позади, справа. Я чувствовал её присутствие — тепло, запах, напряжение. Она стояла близко. И не касалась меня.

Специально.

— Встань на колени, — сказал я.

Она замерла.

— Что?

— На колени. Сейчас.

Она смотрела на меня, долго. В её глазах вспыхнула ярость — настоящая, жгучая, живая. Я видел, как у неё напряглись скулы, как её пальцы сжались в кулаки, как она боролась с собой. С желанием ударить. Или уйти. Или что-то сказать.

Я ждал. Не давил. Не повторял. Просто ждал.

И она подчинилась.

Медленно опустилась на колени. Камень был холодный. Платье коснулось пола. Она не смотрела вниз. Только на меня. И в этом взгляде было всё: ярость, боль, унижение.

Я выдержал. Потом повернулся к толпе.

— Это моя рабыня, — сказал я. Голос ровный, спокойный, без пафоса. — И ваша госпожа. Ваша королева. Смотрите. Запоминайте. И не смейте забыть.

Никто не аплодировал. Никто не кричал. Никто не двигался. Только снег падал, и факелы трещали, и сотни глаз смотрели вверх — на неё, на коленях, и на меня, стоящего над ней.

Я видел, как она дрожала. Мелко, едва заметно. Не от холода. От унижения. От ярости. От того, что она не могла ничего сделать. Что она сама это выбрала. Что она сама сказала: «Обращайся со мной как с рабыней».

Она держалась. Она всегда держалась.

И это, пожалуй, было единственное, что я в ней любил.

Кроме всего остального.

Я поднял руку — короткий жест.

Толпа начала расходиться. Слуги уходили первыми, потом охрана, потом горожане. Никто не оборачивался. Никто не смотрел назад.

Двор опустел.

Я повернулся к ней. Она всё ещё стояла на коленях. Смотрела прямо перед собой. Не на меня. Просто в стену.

— Вставай, — сказал я. — Пойдём.

Она поднялась. Сама. Не взяла мою руку, не оперлась. Просто встала, отряхнула платье и посмотрела на меня.

— Ты доволен? — спросила она. Голос ровный, слишком ровный. Как у человека, который держит себя в руках из последних сил.

— Нет, — ответил я.

Она моргнула.

— Что?

— Я не доволен, — повторил я. — Но это было нужно.

— Нужно? — Она сделала шаг ко мне. — Унижать меня перед всей толпой — это нужно?

— Да.

— Зачем?

— Потому что они должны знать, кто ты. И кто я.

— Они и так знают.

— Не знают. — Я покачал головой. — Они думают, что ты пленница. Что я привёз тебя силой. Что ты игрушка. Они жалеют тебя. А мне не нужна жалость. Ни к тебе. Ни к себе.

Она смотрела на меня.

— И что теперь? — спросила она. — Они перестанут жалеть?

— Они станут понимать. — Я выдержал паузу. — А это лучше.

Она молчала, долго. Я видел, как ярость уходила из её глаз — медленно, неохотно, как вода из треснувшего сосуда. Оставалось что-то другое.

— Ты мог просто сказать мне это, — произнесла она. — Без коленей. Без толпы.

— Мог, — согласился я. — Но ты бы не поняла.

— Я бы поняла.

— Нет. Ты бы решила, что я щажу тебя. А я не щажу. Я никогда не щажу. И ты это знаешь.

Она не ответила.

Я протянул руку.

— Пойдём. Нас ждёт пыточная.

Я видел, как она боролась с собой. Взять или не взять. Принять или отказаться.

Она выбрала третье.

Просто пошла. Не коснувшись меня.

Я опустил руку. Не показал, что это меня задело. Потому что не задело. Или задело, но я не собирался это признавать.

Мы шли по коридору — вниз, к пыточной. Я впереди. Она за мной.

И в этом порядке было что-то, от чего мне становилось не по себе. Не потому, что она шла сзади, а потому, что я знал: если она захочет — она ударит. В спину. Ножом. Или чем-то ещё, что лежало у неё в кармане. Я не знал, что это. Но знал, что это не просто так.

Мы остановились у двери в пыточную.

Я положил руку на холодное дерево, почувствовал под пальцами знакомую резьбу. Здесь всё началось. Здесь она стала моей сама того не зная.

Я обернулся. Она стояла, прямая, смотрела на дверь. И в её глазах — я видел это — не было страха. Только что-то другое, что я не мог прочитать.

И это раздражало.

— Готова? — спросил я.

— А если нет?

— Тогда всё равно войдёшь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Банальная вежливость.

Я толкнул дверь. Она открылась. Внутри было темно. Пахло сыростью, железом, прошлым.

Я вошёл первым.

Она — за мной.

Сильвана

 

1

Я вошла и остановилась.

Первый вдох — и всё вернулось разом, не по кусочкам, не постепенно, а как удар под дых, как падение с высоты, как вода, которая накрывает с головой.

Дыба.

Она стояла в центре, та же самая: деревянный круг, натянутый на раму, ремни, свисающие вниз, как мёртвые змеи, пятна на камне под ней — тёмные, старые, въевшиеся в поры. Их не отмыть. Никогда.

Я знала эти пятна. Одно из них было моё.

Я помнила всё. Как меня привели сюда. Как он вошёл — высокий, в чёрном, с плетью на поясе. Как остановился. Как посмотрел на меня, будто я была не человеком, а вещью. Интересной вещью, которую можно разобрать на части.

Я помнила, как он приказал привязать меня к дыбе. Как кожа лопнула. Как я закричала. Как он не остановился. Как я не сдалась. Даже тогда. Даже когда было больно так, что я теряла сознание.

Я не сказала ни слова. Ни одного.

Тело помнило всё. Плечи ныли — фантомная боль, тянущая, тупая. Запястья горели. Кожа под платьем — на спине, на бёдрах — вспыхивала, будто её снова рвали плетью.

Я стояла на пороге и не могла двинуться.

Диамант прошёл вперёд, не обернулся, не ждал. Он шёл по пыточной так, будто это был тронный зал: спокойно, деловито, как хозяин, который проверяет, всё ли на месте.

Жрец ждал.

Он стоял у дыбы — сгорбленный, сухой, в тёмной мантии, которая почти сливалась со стенами. Лицо у него было как пергамент, глаза — как угли. Он держал в руках книгу, старую, в кожаном переплёте, с потёртыми страницами, и смотрел на меня так, как смотрят на тех, кого привели на заклание. С жалостью. Или с чем-то, что я приняла за жалость.

Диамант обернулся.

— Встань рядом, — сказал он. Голос ровный, без эмоций, будто он говорил не в пыточной, а в пустой комнате.

Я сделала шаг. Потом ещё. Ноги не слушались. Камень под ними был холодный, я чувствовала его через тонкие подошвы туфель. Каждый шаг — как по битому стеклу.

Я остановилась рядом с ним.

— Я стою, — сказала я.

— Хорошо.

Он посмотрел на жреца и кивнул.

И жрец начал.

Обряд совершался по лебронскому обычаю. Слова странные, тягучие, на языке, которого я не знала. Или знала — но забыла. Что-то древнее. Что-то, что читали веками.

Я не слушала.

Я смотрела на дыбу. Не могла отвести взгляд, будто она держала меня. Будто ремни, которые когда-то разрезали мою кожу, всё ещё были здесь. Будто я всё ещё висела на них.

Вот здесь меня привязывали. Здесь я кричала. Здесь я не сдалась.

Я не понимала, о ком думаю: о себе год назад или о ком-то другом. О той девочке, которая была здесь до меня. Или после. Или вместо.

Жрец читал, его голос гудел в тишине, как шершень. Диамант стоял рядом, я чувствовала его тепло.

И это тепло было страшнее холода.

Я отвела взгляд в сторону — просто чтобы оторваться от дыбы.

И увидела.

В дальнем углу, там, где раньше была пустая стена, теперь стояла конструкция.

Я перестала слышать жреца.

Это была колыбель. Деревянная, с высокой спинкой, с резными ножками, с мягкой обивкой внутри. Обивка тёмно-красная — как бархат. Как тот, что в его спальне. Как тот, что в потайной комнате, где он впервые взял меня по-настоящему.

Но это была не просто колыбель.

Я видела ремни. Много ремней, свисающих с боков, с изголовья, с изножья. Широкие, кожаные, с пряжками. Для рук. Для ног. Для шеи. Для всего.

Я видела блоки и верёвки, и раму, которая могла подниматься. Колыбель стояла на полу, но её можно было подвесить — и тогда она будет качаться. Медленно. Как настоящая.

Я видела желоба по бокам, куда что-то стекало. Или откуда что-то капало.

Я видела крюки — маленькие, изогнутые, приделанные к дереву, на разной высоте. Для разного.

Я видела свечи — толстые, восковые, в металлических держателях. Они стояли вокруг, как вокруг алтаря.

«Колыбель Иуды».

Я вспомнила. Он говорил об этом. В домике, когда мы лежали на кровати и говорили о будущем. Он сказал: «В нашу брачную ночь. Обещаю».

И я тогда не поняла. Или поняла, но не до конца.

А теперь — поняла.

Это было не просто устройство. Это был обряд. Это было посвящение. Это было то, что он готовил заранее. Для меня.

Тело пронзило разом — страх и желание, оба острые, оба живые. Я качнулась.

Страх — потому что знала, что это будет. Больно. Унизительно. Долго. Он не станет щадить. Он никогда не щадил.

Желание — потому что знала, что это будет с ним. Для него. Под ним. И где-то глубоко, в самой тёмной части себя, я хотела этого. Хотела почувствовать его власть. Его контроль. Его всего.

Я не знала, чего больше. Я не хотела знать.

Я вздрогнула.

И Диамант заметил.

Его рука легла мне на спину — тяжёлая, горячая, собственническая. Он наклонился, губы почти у моего уха.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я не могла. Я смотрела на «Колыбель». На ремни. На крюки. На свечи. На всё, что он приготовил для меня.

— Смотри на меня, — повторил он, настойчивее и тише.

Я повернула голову, медленно, будто это было тяжелее всего остального. Тяжелее, чем войти в эту дверь. Тяжелее, чем встать на колени на балконе. Тяжелее, чем жить.

Я посмотрела на него.

Он смотрел на меня прямо, без усмешки, без холода, без игры.

И в его глазах я увидела то, чего не ожидала. Не торжество. Не голод. Не власть. Что-то другое. Что-то, что я видела один раз — в домике, когда он опустился на колено и сказал: «Выходи за меня». Когда ждал ответа.

Он волновался. Или что-то похожее. Что-то, что я не могла назвать. Что-то, что делало его не королём, не чудовищем, не палачом.

Человеком.

И от этого мне стало страшнее, чем от «Колыбели».

Потому что с королём можно бороться. С чудовищем можно сражаться. С палачом можно умереть.

А с человеком — можно только жить.

А я не знала, умею ли я.

Жрец читал, слова текли, факелы трещали, снег падал где-то там, за стенами.

И в этой пыточной, где когда-то началась наша история, стояли мы. Я и он. Рабыня и господин. Невеста и жених. Женщина и мужчина.

И я смотрела на него. И не отводила взгляд.

Как тогда. Как всегда.

И, кажется, впервые за день, я знала, кто я.

Я — та, кто смотрит.

И не отводит глаз.

2

Жрец читал.

Голос ровный, монотонный, будто он делал это сотни раз. Может, и делал. Слова текли, как вода, я не понимала их и не пыталась. Просто стояла рядом с Диамантом — в пыточной, с кровью на камнях, с «Колыбелью» в углу. И ждала.

Жрец подошёл.

Он двигался медленно, шаркая по камню, будто каждый шаг стоил ему года жизни. Остановился передо мной, взял мою ладонь, перевернул. Долго смотрел на неё, будто читал, будто видел там что-то, чего я не видела.

Потом достал нож — маленький, с костяной рукоятью, потемневшей от времени. На лезвии была гравировка, тонкая, стёртая. Я не успела разглядеть.

— Не бойтесь, — произнёс он. Голос сухой, как бумага. — Больно не будет.

Он резал не глубоко, по линии жизни, медленно, аккуратно, будто рисовал. Кровь выступила сразу — тёмная, густая. Собралась в тонкую линию, потом набухла и потекла по ладони к запястью, вниз.

Я не вздрогнула. Смотрела на нож, на свою кровь, на его руку, которая держала мою, и думала: «Это всё. Сейчас будет больно. Наконец-то что-то простое. Понятное. Больно — и всё».

Но боли не было. Только тепло. Странное, растекающееся, будто что-то открылось. Что-то, что было долго закрыто.

Жрец отпустил мою руку и повернулся к Диаманту.

Тот протянул свою ладонь сам. Не ждал, не морщился — просто протянул.

Жрец резал. Кровь — его — такая же тёмная, такая же густая. Она капала на камень, медленно, ровно, и я смотрела, как она падает. На те самые пятна. На те самые следы, которые остались здесь навсегда.

Жрец взял мою руку, взял его, соединил.

Кровь смешалась — тёплая, липкая, его и моя. Одна и та же.

Я чувствовала, как его пальцы сжимают мою ладонь. Крепко, но не грубо.

— Кровь — это клятва, — произнёс жрец. — Клятва — это кровь. Вы связаны. Теперь и навсегда.

Он замолчал, посмотрел на нас. Потом на «Колыбель» в углу, снова на нас. И я увидела, как его лицо дрогнуло — едва заметно, как у человека, который хочет что-то сказать, но не решается.

— Кровь — это не только боль, — добавил он тише. — Это память. Теперь вы будете помнить друг друга. Всегда. Даже когда захотите забыть.

Он отпустил наши руки и отступил.

Тишина. Только факелы трещали, только кровь капала с наших ладоней на камень, только дыхание — моё, его, жреца.

Диамант посмотрел на жреца.

— Всё, — сказал он. — Ты свободен.

Жрец помедлил.

— Но…

— Свободен, — повторил Диамант, настойчивее и тише.

Он сделал шаг к жрецу. Один. Всего один. Но этого хватило.

Жрец отступил — старый, сухой, с книгой в руках. Он боялся, я видела это. Даже здесь, даже в пыточной, даже во время обряда. Он боялся Диаманта так, как боятся огня, как боятся зверя, как боятся того, кто может убить, не повышая голоса.

— Уходи, — сказал Диамант.

Жрец поклонился — быстро, мелко — и пошёл к двери, шаркая, сгорбившись. Открыл её, тяжёлую, деревянную, и вышел.

Дверь закрылась.

Мы остались одни.

Я стояла, смотрела на дверь, потом на свою ладонь. Кровь уже подсыхала — тёмная, тонкая линия. Как клеймо. Как память. Как всё, что он мне оставил.

Я подняла глаза.

Диамант смотрел на меня. Не на «Колыбель», не на дыбу, не на кровь на камнях. На меня.

Я сделала шаг назад — не от страха, от чего-то другого, от того, что не могла контролировать.

— Ты… — начала я и замолчала. Не знала, что сказать.

Он не двигался. Просто смотрел.

— Я думала, ты что-то скажешь, — сказала я наконец.

— Скажу.

Он шагнул ко мне. Один шаг. Я не отступила. Не могла.

— Ты принесла что-то в кармане, — сказал он. — Я видел. На балконе.

Я промолчала.

— Что это?

Я смотрела на него — на его лицо, на его глаза, на кровь на его ладони. И вдруг всё стало просто, будто что-то щёлкнуло, будто я нашла ответ на вопрос, который мучил меня весь день.

Кто я? Жена? Рабыня? Госпожа? Или та, кто бросила вазу и промахнулась?

Я — та, кто принесла лягушку.

— Свадебный подарок, — сказала я.

— Подарок? — Он приподнял бровь. — Ты уверена, что сейчас подходящее время?

Я улыбнулась.

— Абсолютно.

И вытащила коробку из кармана.

3

Я вытащила коробку, медленно. Деревянную, маленькую, лёгкую. Держала в ладонях и смотрела на него.

Он смотрел на коробку. Не понимал.

— Что это? — спросил он.

— Подарок.

— Какой?

— Сюрприз.

Он приподнял бровь, но в глазах была настороженность. Он всегда насторожен, даже когда не показывает.

Я улыбнулась и открыла крышку. Резко, одним движением. И швырнула.

Коробка полетела. Лягушка — мокрая, зелёная, испуганная — прыгнула в воздухе. Прямо в него. Прямо в лицо.

Он отшатнулся и крикнул. Не по-королевски, не сдержанно, не холодно, а громко, высоко, почти визгливо. Как мальчишка, который увидел паука в собственной постели. Как человек, который на секунду забыл, что он король трёх империй.

Лягушка приземлилась ему на плечо. Сидела. Смотрела. Будто всегда там была. Будто это было её законное место. Мокрая, зелёная, с блестящими глазами. И абсолютно спокойная.

Он замер, посмотрел на неё, потом на меня, снова на неё.

И ругнулся — коротко, резко, как человек, который не сдержался.

— Блять. Сука. Твою мать.

Он рванул лягушку с плеча двумя пальцами, держал её перед собой, как что-то опасное.

Она смотрела на него, спокойно, будто знала, что он её не убьёт.

Я засмеялась.

Сначала тихо, просто фыркнула. Потом громче. Потом взахлёб. Я не могла остановиться. Слёзы текли по щекам, я сгибалась пополам, держалась за живот. Смеялась так, как не смеялась уже очень давно. Может, год. Может, всю жизнь.

Он смотрел на меня — мокрый, потому что лягушка оставила на его рубашке влажный след, злой, потому что на бледном лице с идеальными чертами проступили красные пятна. Лягушку он по-прежнему держал в руке, и она, кажется, наслаждалась происходящим.

И вдруг его лицо дрогнуло.

Уголок губ. Едва заметно. Потом сильнее. Потом он запрокинул голову.

И захохотал.

Громко, открыто, так, как я не слышала никогда. Ни в лагере, ни в Морвене, ни в домике, нигде. Это был смех человека, который смеялся в последний раз в детстве. До матери. До отца. До всего. До того, как стал тем, кем стал.

Он смеялся. Я смеялась. Лягушка сидела у него в руке и, кажется, наслаждалась.

Мы стояли в пыточной — там, где всё началось, — и смеялись.

А потом смех пропал.

Резко, будто кто-то выключил свет. Просто оборвался на середине.

Его лицо застыло.

Медленно, как во сне, он опустил руку с лягушкой, посмотрел на неё, потом на меня.

И я увидела.

Это был не он. Не тот, кто смеялся. Не тот, кто опускался на колено в домике. Не тот, кто вёз меня через бурю.

Это был Инквизитор.

Тот самый, которого я увидела в первый раз — в этой самой пыточной. Ледяные глаза. Бесстрастное лицо. Смотрящий сквозь.

Он смотрел на меня так же. Тем же взглядом. Без тепла, без игры, без насмешки.

Только холод. Только власть. Только что-то, от чего внутри стало холодно — как тогда, как в первый раз.

Он отпустил лягушку. Она упала на пол, мягко, неловко, и отползла в сторону, куда-то под «Колыбель».

Она больше не была смешной.

Ничего смешного больше не было.

— Знаешь, — сказал он. Голос ровный, спокойный, не громкий, но в этой тишине он звучал как приговор. — Я ведь говорил, что накажу тебя.

Я сглотнула.

— Говорил, — шепнула я.

— Я передумал откладывать.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила — не потому, что смелая, а потому, что не могла. Ноги приросли к камню. Как тогда. Как в первый раз.

— Ты принесла лягушку, — продолжил он, подходя ближе. — В пыточную. На нашу свадьбу. Ты думала, что это сойдёт тебе с рук?

— Я думала… — начала я и замолчала. Потому что не знала, что думала.

— Ты думала, что я посмеюсь, — сказал он. — И я посмеялся. А теперь — наказание.

Он остановился в шаге от меня, посмотрел вниз, потом на «Колыбель» — на ремни, на свечи, на всё, что он приготовил, — потом снова на меня.

— Я накажу тебя прямо сейчас, — сказал он.

И я почувствовала, как что-то внутри оборвалось. Не страх, не желание, а что-то глубже. Что-то, что я не могла назвать.

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего — только тьма, только холод, только тот, кем он был до меня.

И кем — я вдруг поняла — он всегда будет.

Инквизитор.

И он сделал ещё один шаг.

Я не отвела взгляд. Он был близко. Так близко, что я чувствовала его дыхание — холодное, ровное, как у человека, который никуда не спешит.

 

 

Глава 5. Колыбель Иуды.

 

«

Я знала, что будет больно. Знала, что будет страшно. Знала, что он не пощадит. Но я также знала, что он не причинит вреда. Потому что он — мой. И я — его».

 

Сильвана

 

1

— Я накажу тебя прямо сейчас, — сказал он. И замолчал.

Я стояла и ждала. Ждала удара, приказа, чего угодно. Он не двигался. Просто смотрел, и от этого взгляда у меня стыла спина.

Я знала этот взгляд. Год назад он смотрел так же: ледяные глаза, бесстрастное лицо, взгляд сквозь меня, как сквозь пустое место.

Инквизитор.

Я знала, что он вернётся. Тот другой — который смеялся над лягушкой, запрокинув голову; который опускался на колено в домике у моря; который вёл машину сквозь буран, сжимая руль и глядя только вперёд, — был не навсегда. Где-то под ним, глубже кожи и голоса, жил тот, кто держал меня на дыбе. Тот, кто приказывал. Тот, кто не прощал.

Вот он и вернулся. Стоял передо мной и ждал.

Я готовилась. Как перед ударом. Как перед прыжком в холодную воду: вдохнуть, собраться, не закрывать глаза. Я знала, что будет больно. Знала, что будет страшно. И была готова.

Он не ударил.

Отступил на шаг, будто никуда не спешил. Каблук сухо стукнул о камень, и этот звук я услышала громче собственного дыхания. Повернулся. Подошёл к стене, где на столе лежали ножи, плети, крюки — всё, что я помнила по прошлому разу.

Среди инструментов стоял флакон. Тёмное стекло, синяя жидкость. Она светилась слабо, будто дышала.

Он взял его, вернулся и протянул мне. И посмотрел так, что я почувствовала себя разложенной на части: холодная, тщательная оценка, без тепла и без насмешки. Он прикидывал, как глубоко я готова зайти. И что от меня останется, когда я дойду до конца.

— Пей, — сказал он.

Я не взяла. Смотрела на флакон, на него, снова на флакон. Синий. Как лёд. Как всё, что он мне показывал, и всё, что скрывал.

Только не как его глаза. Те были ярче, и я видела их каждый раз, когда закрывала глаза, — даже во сне, даже когда просыпалась одна в холодной постели, в доме у моря, где не было никого, кроме отца и кота. Кота я назвала его именем и в этом не признавалась даже себе.

— Что это? — спросила я. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

— Стимулятор. Алхимики постарались. Ты не потеряешь сознание, даже если я стану живьём сдирать с тебя кожу.

В его глазах не было ничего. Холод. Лёд. Тот, что был до меня и останется после. Даже когда он смеётся. Даже когда опускается на колено. Даже когда называет меня своей.

— Ты собираешься это сделать? — спросила я.

— Подумаю.

Тишина между нами стала густой, как перед грозой. Я слышала, как воск капает со свечи на металл. Как платье шуршит о камень, когда я переступаю с ноги на ногу.

— Ты боишься? — спросил он.

— Нет.

— Врёшь.

— Проверь.

Он приподнял бровь. Едва заметно. Уголок губ. Или что-то в глазах — трещина в безупречной корке льда, микроскопическая. Год назад я бы её не заметила. Теперь я видела всё. Или думала, что видела.

— Если ты хочешь напугать меня, — сказала я, — у тебя не выходит.

— Я не хочу тебя напугать.

— А что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты чувствовала.

— Что?

— Всё.

Он поднёс флакон ближе. Тёмное стекло блеснуло в свете факелов, и синяя жидкость качнулась медленно, тягуче, как кровь, только что выпущенная из вены. Я не взяла. Смотрела на его лицо — резкое, красивое, чужое, — на губы, которые я помнила на своей шее, на глаза, ярко-голубые и ледяные. Под этим льдом было что-то ещё. Он прятал это. Я видела.

И потому доверяла ему больше, чем себе. Больше, чем отцу. Больше, чем всем, кто когда-либо появлялся в моей жизни.

— А если я не выпью? — спросила я.

— Тогда мы закончим здесь. И ты уйдёшь. Одна. В ночь. В снег. И я не буду тебя искать.

— Ты не сделаешь этого.

— Проверь.

Я смотрела на него долго, дольше, чем нужно. Под его взглядом воздух становился плотнее, и платье на мне вдруг стало тесным. Он не шутил. Если я откажусь, он отпустит. Не потому, что хочет, а потому, что не прощает. Не терпит. Не держит. Он отпускал меня дважды и сделает это снова — не оттого, что не любит, а оттого, что любит и боится этого больше смерти.

И я не хотела уходить. Никогда.

Я взяла флакон. Стекло холодное и гладкое, как его пальцы, когда он ведёт ими по моей спине.

Открыла крышку. Пахло металлом и мятой, и ещё чем-то живым, что я не могла назвать. Так пахли травы, которыми в Колтрейне выхаживали раненых: те жгли горло и заставляли сердце биться чаще. Только это было сильнее. Гораздо сильнее.

Я посмотрела на него в последний раз. Он не отводил взгляд.

Я выпила. Одним глотком.

Жидкость обожгла горло. Потом пошло тепло: язык, нёбо, гортань, грудь, живот. А потом будто что-то проснулось — то, что я прятала, то, что знала о себе и не хотела признавать.

Оно поднималось медленно, как вода в половодье. Каждый нерв стал острее. Кожа стала тоньше. Я чувствовала, как шёлк платья скользит по телу — каждую складку, каждый шов, каждую нитку; как воздух ложится на лицо и шею; как его дыхание достаёт до меня через разделявший нас шаг, тёплое и ровное, и оседает на коже.

Я вернула ему флакон. Пустой.

Он взял его, посмотрел на меня, и что-то в его взгляде сдвинулось. Едва заметно: уголок губ или что-то в глазах. Будто он увидел то, чего не ждал. Будто я сделала шаг, которого он не предвидел.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь начнём.

Внутри меня просыпалось и обострялось то, чего я боялась.

Свет факелов стал ярче. Пламя жило, тянулось, лизало воздух. Запахи ударили разом: железо, сырость, воск, его кожа, его дыхание — и его страх, который он прятал под холодом и который я теперь чуяла, как чуют бурю по тяжести воздуха.

Я слышала, как бьётся его сердце. Или своё. Уже не различала. Может, оно всегда было одно.

Я знала, что будет больно. Знала, что будет страшно. Знала, что он не пощадит. Но я также знала, что он не причинит вреда. Потому что он — мой. И я — его. И это было единственное, в чём я была уверена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Начинай, — сказала я.

Он улыбнулся и сделал шаг.

Воздух между нами стал плотным. Его сапоги касались камня — раз, два, три. Каждый шаг отдавался во мне: в позвоночнике, в груди, низко в животе. Я не отступала. Не могла. Не хотела.

Он остановился так близко, что я почувствовала тепло его тела. Оно не грело. Оно жгло, как лёд, которым прижигают.

Его рука поднялась. Пальцы легли на подбородок, холодные и сухие, и приподняли моё лицо, чтобы я смотрела прямо. Не на «Колыбель». Не на дыбу. Не на кровь на камнях. На него.

И я смотрела.

Где-то глубоко, под страхом и желанием, улыбалась та девочка, которая когда-то бросила в него вазу и промахнулась. Она знала. Всегда знала: это её место, её человек, её выбор.

И она не отвела взгляд.

2

Он подошёл вплотную и остановился.

В руке у него был нож — маленький, с тупым концом и костяной рукоятью, потемневшей от времени, от чужой кожи, от чужой крови. Я узнала её: та же, что у ножа жреца, или похожая. Тот же мастер. Та же тьма, которая их создала.

— Разденься, — сказал он. — Сама.

Лезвие оказалось холодным. Тупое, но если приложить силу, если захотеть, если решиться — оно могло бы резать. Я провела по нему пальцем: кожа не разошлась, только царапнуло, только напомнило о том, что находится на другой стороне.

Он отступил, не отрывая взгляда, прошёл через пыточную — мимо дыбы, мимо факелов, мимо «Колыбели» — и сел в бархатное кресло у стены. Откинулся. Взял со столика стакан с водой, выпил и стал смотреть.

Я стояла с ножом в руке. Он ждал. Он всегда умел ждать, и это было хуже всего: в его ожидании не было ни нетерпения, ни сомнения, только уверенность в том, что я сделаю то, что он сказал.

Я подняла нож к вороту. Дорогой лебронский шёлк не поддался сразу. Лезвие вошло медленно, с противным звуком: ткань сопротивлялась, как живая, как что-то, что не хотело умирать. Разрез пошёл вниз, от ворота к груди, и прохладный воздух лёг на кожу. После флакона каждый его ток был ощутим: он обтекал грудь, трогал живот, шевелил волосок у самого низа. Каждый звук стал громче — его дыхание, треск факелов, шорох падающей ткани.

Лезвие задело кожу на шее. Тонкая красная линия вспыхнула острой, почти сладкой болью, будто по мне провели раскалённой нитью, и я резала медленнее, чтобы почувствовать больше. Боль была честнее всего остального.

— Ты всегда так делаешь? — спросила я.

— Что? — Он отпил воды, спокойно, будто мы говорили о погоде.

— Раздеваешь женщин ножом.

— Только тех, кто заслужил.

— Это дорогое платье.

— Не для меня.

— Тем более.

Он усмехнулся — едва заметно, уголком губ, — и я видела это, потому что видела всё, или мне так казалось. Я резала дальше: по рукаву, по боку, по подолу. Царапины появлялись одна за другой — на плече, на груди, на животе, — маленькие, красные, как линии на карте, и каждая отзывалась теплом, которое стекало ниже, к бёдрам.

Платье упало. Я осталась в тонком чёрном белье. Он не торопил и ничего не говорил. Просто смотрел. Я подняла нож к белью.

— Ты не боишься, что я промахнусь? — спросила я.

— Ты не промахнёшься. Ты же бросала в меня вазу.

— И промахнулась.

— Именно. Так что режь аккуратно.

Я засмеялась и срезала бельё. Лезвие скользнуло по коже, по бёдрам, по животу. Ещё царапины, ещё красные линии, которые я чувствовала так остро, будто кожа стала прозрачной. Холод коснулся груди, соски натянулись сами, и я поняла, что стою перед ним мокрая.

Бельё упало.

Я стояла голая. Не прикрывалась и не отводила взгляд. Он смотрел на меня долго, медленно, будто оценивал — как товар, как вещь, как что-то, что принадлежало ему. Взгляд шёл по шее, по груди, по животу, по бёдрам, по ногам, не спеша, и там, где он проходил, кожа горела, будто он и правда её касался.

Я стояла не двигаясь. В этом была моя сила и его власть. Он едва заметно кивнул.

— Ложись.

Я обернулась и пошла к «Колыбели», чувствуя спиной его взгляд между лопаток и ниже. Медленно. Будто он касался меня, но не касался. Остановилась перед ней, посмотрела на дерево, на бархат, на ремни — на всё, что он приготовил.

Бархат оказался мягким и тёплым, почти нежным, будто колыбель ждала меня, будто её создали для меня, будто я всегда должна была здесь оказаться.

Он поднялся, подошёл, остановился надо мной. Смотрел сверху вниз, потом взял первый ремень — левое запястье, — затянул крепко, но не до боли, проверил, потянул. Потом правое. Потом лодыжки. Потом бёдра.

Он развёл мои ноги широко и натянул так, что тело выгнулось дугой: руки в стороны, ноги в стороны. Я была открыта целиком — как книга, как рана, как что-то, что можно прочитать и закрыть или не закрывать никогда. Прохладный воздух пыточной лёг между ног, и я почувствовала, как влага выступает на складках.

Он отступил и смотрел на то, что сделал, и на то, что я позволила. Я смотрела на него и не отводила взгляда. Была открыта, как никогда, и не боялась: это был он, это была я, это были мы. Что бы ни случилось дальше, я это выдержу. Потому что я — его, и он — мой.

— Что дальше? — спросила я.

Он улыбнулся.

— Дальше, — сказал он, — мы начнём с чего-то лёгкого.

3

Диамант стоял надо мной, а я лежала в «Колыбели» и чувствовала ремни: на запястьях, на лодыжках, на бёдрах. Не до боли, но достаточно, чтобы каждое движение отзывалось натяжением, чтобы тело помнило, что оно не принадлежит себе. Руки разведены, ноги разведены. Я открыта, как книга, которую раскрыли на самой откровенной странице.

Он смотрел. Долго. Не торопился. Так смотрят на то, что принадлежит по праву: не купленное, не отнятое, а выбранное. От этого взгляда внутри сжималось и разжималось, как кулак.

— Начну с чего-то лёгкого, — повторил он. В голосе не было ни усмешки, ни игры, только констатация, будто он говорил о чём-то обыденном. Будто это было не про меня, не про нас.

Он отступил, не отрывая взгляда, и я чувствовала, как растёт расстояние между нами, как холодеет воздух, как что-то во мне тянется за ним. У стены стояли свечи: толстые, восковые, в металлических держателях, с неровными дрожащими огоньками. Воск уже натёк на металл жёлтыми застывшими дорожками, как следы чего-то, что было раньше и осталось навсегда. Он взял одну и поднёс ближе.

Я смотрела на огонь, потом на него, снова на огонь. Всё во мне напрягалось, и это был не страх. Жидкость из флакона делала мир резче: свет ярче, тепло горячее, запах воска гуще. Я слышала, как потрескивает фитиль, как капает воск, как бьётся моё сердце — громко, отчётливо, будто оно было единственным звуком в комнате.

Он приблизился и наклонил свечу.

Первая капля упала на грудь, прямо на сосок. Горячо — так, что перехватило дыхание. Воск растёкся и застыл, тело выгнулось, ремни натянулись. Больно было до слёз, и от этой боли внизу живота разливалось тепло, тяжёлое и густое. Я не сдержала вздох: длинный, дрожащий, почти стон.

Он ждал. Следующая капля упала рядом, потом ещё. Он вёл свечой по груди медленно, будто рисовал, будто оставлял на мне знаки, которые нельзя стереть. Воск ложился белыми дорожками между грудей, на соски, в ямку под горлом. Я не отстранялась и не просила остановиться. Смотрела прямо и вызывающе, потому что глубоко под болью и под всем, что я когда-то считала правильным, я хотела этого. И он знал, что я хочу.

— Это всё, на что ты способен? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Он приподнял бровь — едва заметно.

— Нет, — ответил он. — Это только начало.

Свеча пошла ниже, по животу, медленно и тщательно. Воск капал на кожу и застывал, и я чувствовала каждую каплю, каждую дорожку, будто кожа стала прозрачной, будто он касался меня изнутри, будто между нами не было ни ремней, ни свечей, ни этого замка. Потом он опустил свечу между ног.

Первая капля упала на клитор.

Я вскрикнула — не от боли, хотя было больно, — от того, что тело отозвалось сразу везде. Ремни натянулись. Он не отводил взгляда. Следующая капля легла рядом, потом ещё одна. Он вёл свечой по моим складкам медленно, тщательно, будто изучал, будто запоминал; горячий воск смешивался с влагой, стекал и застывал тонкой коркой. Я стонала громче, чем хотела, выгибалась, подавалась навстречу. Не отстранялась. Не просила пощады.

— Тебе нравится, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение.

— Да, — выдохнула я. — И что?

— Ничего. Просто отмечаю.

— Отмечай молча.

Он усмехнулся и наклонился ближе, так, что я почувствовала его дыхание на коже. Она горела под воском, покрылась белыми дорожками, и его близость мучила, потому что он не касался меня. Но я чувствовала его всем телом, каждой клеткой, каждым нервом, который после флакона стал обнажённым.

— Ты дерзкая, — сказал он.

— Я твоя, — ответила я. — А ты — мой. Так что имею право.

Он кивнул, будто соглашаясь. Потом снова наклонил свечу, и капля упала прямо на клитор. Я вскрикнула и засмеялась — сквозь стон, сквозь боль, сквозь всё, что было между нами.

— Ещё, — попросила я. — Ещё.

Он не ответил. Он наклонял свечу, и воск тёк — медленно, долго, — пока не застыл на коже белой коркой, пока я не начала дрожать, пока стоны не стали хриплыми, пока боль и наслаждение не смешались в одно.

Он отставил свечу и посмотрел на меня — на то, что он сделал, на то, что я позволила. В его глазах было что-то, чего я не ожидала.

— Это было легко, — сказал он. — Теперь — сложнее.

Я смотрела на него: лицо, глаза, ярко-голубые, ледяные. В них не было ни торжества, ни власти, а что-то другое — то, что он прятал, что было глубже слов и сильнее всего, что он мне показывал. И я поняла: это не наказание. Это разговор — особый, на его языке, на языке боли и воска, и я училась понимать его, как училась понимать самого Диаманта.

— Тогда продолжай, — сказала я.

Он улыбнулся.

4

Он смотрел на меня, и это было хуже прикосновения.

На воск, застывший на коже — белый, шершавый, — на груди, на животе, между ног. На всё, что он сделал. На всё, что я позволила. Пауза тянулась слишком долго, и в этой тишине было что-то, что возбуждало сильнее любого прикосновения.

Он не двигался и не говорил. Просто стоял и смотрел. Каждый удар сердца отдавался в висках и в кончиках пальцев, которые я не могла сжать в кулаки: ремни держали их разведёнными.

Потом он сказал — тихо, ровно, как произносят обещание, данное давно:

— Я кое-что обещал тебе.

Я ждала. Сердце билось в горле. Ремни натянулись так, что кожа под ними вспыхнула, — я даже не заметила, как дёрнулась навстречу его словам.

— Золотой дождь. Внутрь.

Я не шевельнулась. Не от страха — от того, что поднималось из глубины живота и растекалось по венам, как тепло, как яд. Я помнила, как он говорил об этом в домике у моря, когда мы лежали на кровати и говорили о будущем, как о чём-то, что ещё можно выбрать. Как я сказала, что хочу попробовать — не смело и не вызывающе, а шёпотом, в его плечо, как признаются в постыдном. Как он ответил: «В первую же ночь после свадьбы. Обещаю».

Я думала, это игра. Что он забудет. Что это останется словами, брошенными в темноту, как всё, что говорят перед сном и забывают к утру. Но он не забыл. Он никогда ничего не забывал.

Он начал раздеваться — медленно, будто у него не было причин спешить.

Чёрная шёлковая рубашка расстегнулась пуговица за пуговицей. Я видела грудь, твёрдые мышцы под кожей, плечи, татуировку на правом плече — уроборос, змея, пожирающая свой хвост. Бесконечность, у которой нет ни начала, ни конца, как всё, что было между нами. Рубашка упала на пол. Потом штаны: кожаные, чёрные, ремень расстегнулся медленно, и они сползли вниз. Он остался голым. Передо мной.

Я не отводила взгляд. Он был красивый — я знала это с первого дня, с той минуты, когда он вошёл в пыточную и свет выбелил его лицо. Но сейчас было по-другому. Не король. Не чудовище. Мужчина, который хотел меня. Который собирался меня иметь. Который сделает со мной всё, что захочет, и я позволю.

Он подошёл — медленно, так, что каждый шаг отдавался по камню, — и встал между моих разведённых ног.

Смотрел на меня. На то, что видел. На то, что было открыто целиком. Взял в руку уже твёрдый член, приставил головку ко входу — и отпустил.

Тепло. Резкое, неожиданное, живое. На клитор, на складки, внутрь. Струя была сильная и ровная, и он не торопился, не сбивался, отпускал всё, что у него было, всё, что обещал. Я чувствовала каждую каплю: как тепло растекается по коже и проникает глубже, как смешивается с моей собственной влагой, как становится частью меня.

Унизительно. Остро. Возбуждающе. Я не сдержала стон — длинный, дрожащий, почти жалобный. Выгнулась, ремни натянулись, тело вытянуло, как тетива, как что-то, что вот-вот лопнет. И подалась навстречу: не отстранилась, не попросила остановиться. Хотела этого. Всего. До последней капли.

— Ты… — выдохнула я, и голос сорвался на хрип. — Ты действительно это делаешь.

— Я всегда делаю то, что обещал.

— Ты обещал много чего.

— И всё выполню. — Он не улыбнулся, просто смотрел. — По очереди.

Тепло растекалось по животу, по бёдрам, по камню под колыбелью. Я чувствовала, как это — его — остаётся на мне, впитывается в кожу, становится чем-то, что нельзя смыть. Что нельзя забыть. Я была так близко. Так чертовски близко. Я почти кончила. Почти. Но он не дал. Не сейчас.

Он закончил — и отступил.

Смотрел на то, что сделал. На моё лицо. На моё тело — как я дрожала, как воск трескался при каждом движении, как ремни врезались в запястья и по коже под ними уже расходились красные полосы.

Потом он обошёл колыбель. Я слышала каждый шаг. Он зашёл сзади и встал над моей головой, так, что я видела его член — твёрдый, налитый, с блестящей головкой и венами, которые пульсировали в такт его сердцу. Прямо над моим лицом.

— Открой рот, — приказал он.

Я подчинилась.

Он вошёл медленно, глубоко, до самого горла, и я захлебнулась. Слёзы навернулись на глаза. Я не отстранилась, только сильнее сжала губы и начала двигаться. Это было всё, что я могла. Всё, что от меня требовалось. И всё, чего я хотела — его, здесь, так, без нежности, без слов, без всего, что могло бы смягчить.

Он трахал мой рот жёстко, без жалости, будто я была не человеком. Будто я была дырой. Его дырой. Его вещью. Я стонала, мычала, давилась. И принимала. Всё. До конца.

Язык работал, губы скользили. Я чувствовала его вкус — солёный, терпкий, живой, его запах — мускус, пот и что-то, что было только его, его пульс на своём языке, быстрый и сильный, будто он был внутри меня, а не в моём рту. И от этого текла сильнее. Между ног. По бёдрам. Смешиваясь с тем, что он оставил на мне.

— Не останавливайся, — прошептал он.

Я и не собиралась.

Он ускорился: глубже, жёстче. Пальцы вцепились в мои волосы — не больно, но властно. Он направлял меня и задавал ритм, который я не могла не принять. Я принимала всё. Каждый толчок. Каждый сантиметр. Каждую секунду.

Он кончил прямо мне в горло. Горячая сперма заполнила рот, я глотала, захлёбываясь и не успевая. Несколько капель вытекло из уголка рта, потекло по подбородку, по шее, смешиваясь со слюной и всем, что было на мне.

Он вышел. Посмотрел на моё лицо — мокрое, раскрасневшееся, с его семенем на губах. На моё тело — открытое, натянутое, дрожащее. На воск, который трескался на коже.

— Хорошая девочка, — сказал он.

Я смотрела снизу вверх, и в этом взгляде было всё: унижение, желание и что-то ещё, чему я не хотела давать имя.

— Я не девочка, — выдохнула я.

— Ты моя девочка. — Он наклонился ближе. — Моя сука. Моя жена. Всё сразу.

— И что дальше?

— Дальше? — Он улыбнулся медленно, как змей, почуявший добычу. — Дальше самое интересное.

Он отошёл к стене, где стоял пульт: металлическая панель с кнопками, которую я не видела раньше — или не замечала, потому что всё, что я видела до этого, был он.

Нажал что-то.

Подо мной всё загудело. Я почувствовала, как внизу, под колыбелью, что-то движется — медленно, механически. Металл. Что-то, что приближалось. Что-то, что он приготовил заранее. Для меня. Для этой ночи.

Я замерла. Страх и предвкушение разом, так остро, что я забыла, как дышать.

— Что это? — спросила я.

Он обернулся и посмотрел на меня — на моё лицо, на мои глаза. В его глазах, ярко-голубых, ледяных, не было ничего, кроме того самого. Того, что я видела в первый день. Того, чего я боялась и хотела одновременно.

— Это, — сказал он, — «Колыбель Иуды».

5

Гул. Низкий, механический, снизу, из-под колыбели.

Я почувствовала, как что-то движется — медленно, подо мной, внутри дерева, внутри чего-то, что было здесь всегда и чего я не замечала, потому что не хотела. Посмотрела вниз. Между моих разведённых ног из колыбели выходил штырь: толстый, металлический, острый на конце, отполированный до блеска. Он ловил свет факелов так, что казалось, будто светится изнутри. Поднимался медленно, сантиметр за сантиметром, как что-то живое. Как что-то, что ждало.

Штырь остановился прямо у моего входа. Не касался, но был близко. Очень близко. Я чувствовала его холод — гладкий, опасный металл. От этого холода по телу расходились мурашки, будто кто-то проводил по коже ледяным пером. Влага стекала по складкам, и каждая капля, коснувшись штыря, превращалась в тонкую струйку и уходила по металлу вниз, к основанию. Я видела, как моё тело предаёт меня: готовится, раскрывается, ждёт. И не могла ничего с собой сделать.

Он подошёл. В руке — плеть. Та самая, многохвостка, с металлическими шариками на концах; они тускло блестели в свете факелов, как маленькие злые звёзды. Он держал её и смотрел на меня, на штырь, на то, как я смотрю на штырь. На то, как я дрожу — мелко, часто, будто внутри что-то билось о рёбра, будто каждая мышца знала, что будет, и не могла дождаться.

— Если во время порки ты дёрнешься, — сказал он ровно, спокойно, будто объяснял правило игры, — сядешь на него.

Я посмотрела на штырь, потом на него, снова на штырь — на остриё, которое было так близко, что я чувствовала его тень на коже. И кивнула. Едва заметно. Я поняла.

Он ударил.

Первый удар пришёлся по груди, по соскам, всё ещё покрытым воском. Воск треснул и впился в кожу острыми осколками; плеть рассекла воздух с коротким свистом и обрушилась.

Я вскрикнула. Тело дёрнулось, ремни натянулись, кожа под ними вспыхнула, будто её подожгли. Штырь — чуть ниже. Почти коснулся. Я вжалась в бархат, дыхание оборвалось где-то в горле. Воск на груди трескался при каждом вдохе, осколки впивались глубже, кожа горела, и от этого огня по всему телу расходилось тепло — тягучее, медленное, как лава.

Второй удар — по животу, по воску, по коже, которая уже горела. Ещё больнее. Плеть оставила длинную красную полосу, и я чувствовала, как она набухает, как кровь приливает, как жар разливается по телу. Я выгнулась, заскулила. Штырь — ближе. Кончик почти вошёл. Я чувствовала его у самого входа: холодный, твёрдый.

Третий удар — по влагалищу. Прямо. Сильно. Плеть хлестнула по клитору, по складкам, по всему, что было открыто и беззащитно.

Я закричала, тело содрогнулось, и штырь вошёл. Слегка. Кончиком. Остриё проникло в меня медленно, неумолимо, как что-то, что нельзя остановить. Больно. Так больно, что темнело в глазах и дыхание застревало в горле, что каждая мышца внутри сжалась вокруг холодной стали.

И так хорошо, что я стонала, не сдерживаясь, не стыдясь, не думая ни о чём, кроме этого. Этого растяжения. Этого холода, который почему-то обжигал. Этой боли, которая почему-то была наслаждением. Металл входил в меня на сантиметр, на два, настолько, что я не могла сказать, где заканчиваюсь я и начинается он. Тело принимало его — нехотя, медленно, но принимало, — и от этого внутри поднималась волна, которую я не могла остановить.

Он заметил. Остановился.

Смотрел на штырь — как он блестит, покрытый моей влагой. На меня — как я дышу, рвано и тяжело, будто воздух стал слишком густым; как дрожу; как смотрю на него снизу вверх, с мокрыми от слёз глазами, с приоткрытым ртом. Его взгляд прошёл по воску, который потрескался и осыпался, по красным полосам от плети, по штырю, который входил в меня. И что-то в его глазах изменилось. Тёмное. Голодное.

Потом он отложил плеть.

Опустился между моих ног и начал лизать — по складкам, по клитору, вокруг штыря. Осторожно. Медленно. Будто изучал. Будто пробовал. Будто хотел запомнить вкус: мой, металла, воска — всего, что смешалось между ног в одну густую, тягучую массу. Я чувствовала его язык, горячий, мокрый, живой. Как он скользит по коже, как обводит клитор, как проникает между складок, собирая всё, что стекало, всё, что было моим и его.

Я стонала. Громко. Выгибалась. Подавалась навстречу. Ремни натягивались. Штырь входил глубже — на миллиметр, на два, — и этого хватало, чтобы боль вспыхнула снова. Острая. Яркая. Как молния, которую нельзя заглушить.

Он чередовал. Язык. Плеть. Язык. Плеть. Удары сыпались на грудь, на живот, на бёдра, на влагалище — каждый раз в новое место, каждый раз неожиданно. А между ними его язык, его губы, его пальцы скользили по коже, собирая влагу, размазывая её, втирая в потрескавшийся воск. Я больше не могла сдерживаться. Тело требовало. Просило. Умоляло. Я насаживалась сильнее — сама, — скуля от боли, от удовольствия, от того, что не могла и не хотела остановиться. Металл входил глубже, тело растягивалось вокруг него, мышцы сжимались и разжимались, и что-то внутри поднималось, росло, набухало, как волна, которая вот-вот обрушится.

Он видел. Это заводило его. Он поднялся, встал надо мной, склонил голову и начал лизать мою грудь — сосок, воск, кожу, которую сам же исполосовал. Язык шёл по красным полосам, по осколкам воска, по поту, и от этого я чувствовала себя чем-то, что можно съесть, выпить, поглотить. Потом снова вниз. Языком по клитору — медленно, долго, тщательно, — пальцами в анус. Осторожно. Растягивая. Я чувствовала, как его пальцы входят — один, потом два, — как двигаются внутри, готовя, и от этого всё сжималось ещё острее, ещё ближе к краю.

Я взорвалась.

Меня снесло — внезапно, мощно, ослепительно. Тело содрогнулось, ремни натянулись до предела, врезаясь в запястья, в лодыжки, в бёдра. Штырь вошёл глубже, и я почувствовала его целиком. Всего. Как что-то, что стало частью меня. Я закричала. Долго. Хрипло. Счастливо. Мышцы сжимались вокруг металла ритмично, судорожно, будто пытались вытолкнуть его и не могли; влага текла по нему вниз, к основанию, на дерево, на камень. Боль и наслаждение смешались в одно и перестали быть отдельными. Они стали чем-то третьим, что не имело названия.

Он смотрел. Не отводил взгляд. Запоминал. Всё.

А потом я услышала, как он снова нажал кнопку.

Гул. Механизм. Штырь двинулся. Вышел. Я почувствовала, как он покидает меня — сантиметр за сантиметром, — как пустота заполняет то место, где он был, как мышцы сжимаются вокруг ничего, как возвращается холод.

Он смотрел на меня, и в его глазах было нечто, от чего по спине шёл холод.

— Это ещё не всё, — сказал он.

Я смотрела на него. И не отводила взгляд. Потому что знала: что бы ни было дальше, я это выдержу. Потому что я — его. И он — мой. И это было сильнее всего.

Диамант

 

1

Я смотрел, как она кончала.

Она лежала в «Колыбели»: руки разведены, ноги разведены, тело натянуто, как тетива, как что-то, что вот-вот лопнет. Штырь был внутри — глубоко, так глубоко, что я чувствовал его через дерево и через её тело. Она содрогалась. Ремни натягивались, врезаясь в запястья, в лодыжки, в бёдра и оставляя красные полосы, которые я запомню. Она кричала. Долго. Хрипло. Счастливо.

Я смотрел и запоминал: каждую секунду, каждую дрожь, каждый звук. Потому что это было моё. Только моё.

Потом я поднялся — медленно, так, что каждый шаг отдавался по камню, — и посмотрел на неё сверху. На её тело. На то, что я сделал и что она позволила. Воск — белый, потрескавшийся, осыпавшийся. Красные линии от плети — длинные, набухшие, будто кожа вот-вот лопнет. Соль. Пот. Её влага. Моё семя. Всё смешалось в густую массу, которая покрывала её, как вторая кожа.

Я взял свой член в руку и начал дрочить — медленно, смакуя, — глядя на неё. Как она лежит. Открытая. Натянутая. Вся моя. Тепло поднималось от основания к головке, кровь приливала, тяжесть наливалась в ладони.

Не прекращая, я подошёл к панели и нажал кнопку.

Штырь двинулся глубже. Сантиметр за сантиметром. Я следил за её лицом и дыханием: не травмировать, не порвать, не сломать. Только растянуть. Только заполнить.

Она стонала. Выгибалась. Подавалась навстречу. Ей было больно. И хорошо. Я видел это по зрачкам, по тому, как сжимались мышцы на животе, как влага стекала по металлу вниз, к основанию. И это заводило меня сильнее.

Я снова взял плеть.

Удары сыпались — по груди, по животу, по бёдрам, по влагалищу, — сильно, без пощады, с той расчётливой жестокостью, которая была моей второй натурой. Она вздрагивала. Скулила. Но не просила остановиться. Не отстранялась. Принимала. Всё. Кожа под ударами набухала, выступали тонкие капли крови, красные линии переплетались с воском и потом в узор, который я не мог прочитать, но который запоминал.

Я отложил плеть. Взял со стола маленькую чашу. Соль — крупная, серая, будто пришла с моря, из другой жизни. Я взял щепотку и размазал по её ранам. По красным линиям. По воску. По коже, которая уже горела.

Она вскрикнула, тело дёрнулось. Соль разъедала. Жгла. Она смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.

Я отставил чашу, подошёл к её лицу и встал над её головой.

Смотрел. На её лицо — мокрое, растрёпанное, с моим семенем на губах, с солью на коже, с воском на теле. На глаза — зелёные, прозрачные, полные слёз.

Я дрочил быстрее. Смотрел на неё. На то, что я сделал. На то, что она приняла. И кончил ей на лицо. На волосы. На грудь. Густо. Долго. Не отводил взгляд. Запоминал каждую каплю. Каждую дорожку, которая стекала по её коже.

Она лежала. Не вытиралась. Смотрела на меня.

И вдруг заговорила.

— Войди в меня.

Я покачал головой.

— Рано.

Она дёрнулась. Ремни натянулись, штырь во влагалище — глубже.

Я отошёл к панели и нажал кнопку.

Штырь вышел. Медленно. Из влагалища. Опустился. Ниже. К анусу.

Я смотрел, как металл касается её, как она замирает, как дышит, как ждёт.

Штырь вошёл в её анус. Растягивая. Заполняя.

Она стонала. Громко. Тело выгибалось.

Я подошёл снова и встал между её ног. Смотрел, как штырь сидит в ней, как она принимает, как дрожит.

Наклонился. Пальцами — по клитору. Медленно. Кругами. Чувствуя, как она набухает под пальцами, как влага стекает по ним, как тело сжимается вокруг штыря.

Она стонала громче. Подавалась навстречу. Почти. Почти.

И я убрал руку.

Она дёрнулась, ремни натянулись, штырь в анусе застыл. Не двигался. Не выходил. Просто стоял внутри. Она смотрела на меня умоляюще. Впервые за всю ночь — умоляюще.

— Пожалуйста, — шепнула она.

Я смотрел и наслаждался. Её лицом. Её голосом. Её беспомощностью.

— Просишь? — спросил я.

— Прошу.

— Хорошо. Скажи это ещё раз.

— Войди. В меня. Пожалуйста.

— Умница.

Я нажал кнопку.

Штырь двинулся снова. Вошёл глубже. Растянул. Заполнил.

И я вошёл в неё. Спереди. Резко. Глубоко.

Она вскрикнула. Я застонал.

Двойное проникновение. Штырь в заднице. Я — в ней. Оба внутри. Оба двигались в унисон, заполняя, растягивая. Я чувствовал штырь через стенку — холодный металл с одной стороны, моё тепло с другой, — и от этого внутри сжималось, как кулак. Она была тесной. Горячей. Мокрой. И принимала меня всего, до основания. Я чувствовал, как её тело сжимается вокруг моего члена, как мышцы пульсируют, как что-то внутри неё поднимается, растёт, набухает.

Она кончила. Снова. С криком. С содроганием. С чем-то, что я не мог назвать.

Я кончил следом.

Несколько минут спустя вышел. Отключил штырь. Тот опустился и исчез в дереве.

Я посмотрел на неё. На то, что осталось. На то, что я сделал.

— Ты… — выдохнула она. — Ты сделал это.

— Сделал.

— Почему?

Я смотрел на её лицо. На её глаза. На всё, что она отдала. И на всё, что я взял.

— Потому что ты моя, — сказал я. — И потому что я хотел, чтобы ты запомнила.

Она смотрела на меня долго.

— Я запомню, — сказала она.

Я наклонился. Отстегнул первый ремень, потом второй, потом остальные. Она лежала. Не двигалась. Смотрела на меня.

Я поднял её на руки. Она была лёгкая. Слишком лёгкая. Будто что-то из неё ушло. Или, наоборот, пришло — что-то, что сделало её ещё более моей.

Я нёс её через пыточную. К двери. Мимо дыбы. Мимо факелов. Мимо крови на камнях.

Вышел в коридор. Она прижималась ко мне. Мокрые волосы. Пот. Соль. Моё семя. Всё.

И я нёс её. В свою спальню. В свою постель. В свою жизнь.

И знал, что не отпущу. Никогда.

 

 

Глава 6. Навсегда.

 

«

Это — всё. Не конец. Не начало. Всё. Всё, что было. Всё, что будет. Всё — здесь».

 

Сильвана

 

1

Он нёс меня на руках.

Коридоры тянулись длинные и тёмные; редкие факелы бросали на стены дрожащие тени. Я не чувствовала ни холода камня, ни сквозняков, ни тяжести собственного тела. Чувствовала только его руки: крепкие, уверенные. Его тепло шло через кожу, через мышцы, растекалось внутри медленно, как вода, как кровь. Дыхание, ровное и спокойное, касалось моего виска, и от этого по телу расходилось что-то похожее на покой.

Я разбита. Но не сломана. Потому что он держал меня. И не отпускал.

Мы вошли в спальню, и я увидела зеркальный потолок. Впервые за долгое время он не был свидетелем, который смотрит сверху и запоминает каждое движение, каждый стон, каждую гримасу боли и наслаждения. Он был просто знакомым. Почти родным. Отражением себя, которое я знала слишком хорошо, чтобы бояться.

Мимо кровати он меня пронёс. Мимо той самой постели с резным изголовьем, где когда-то началось всё, что я теперь не могла остановить. В ванную.

Мрамор. Свечи. Большое окно, за которым ночь — чёрная, глубокая, с редкими звёздами, чужими на этом небе.

Тишина.

Он поставил меня в ванну на ноги, и я почти не стояла: ноги дрожали, мышцы не слушались, тело было как чужое, будто оно принадлежало кому-то другому, кто прошёл через всё это, а не мне. Я бы упала, если бы он не держал. Но он держал. И я стояла в его руках, по его воле.

Он открыл кран. Горячая, почти обжигающая вода пошла вниз, наполняя ванну и комнату паром. Пар поднимался к потолку и оседал на мраморе, на свечах, на окне, превращая всё в мягкое, размытое, как сон. Пахло травяным — мятой и чем-то ещё, что напоминало о доме, который я наконец обрела.

Он взял мыло, губку и начал мыть меня.

Сам. Молча. Спину — медленно, кругами, снимая с кожи воск, пот и соль, всё, что впиталось за эту ночь. Плечи — осторожно, будто они были чем-то хрупким. Руки — каждую отдельно, от плеча до кончиков пальцев, словно запоминая. Грудь — там, где ещё оставались красные линии от плети и горели под горячей водой. Живот — где воск оставил тонкие белые дорожки и они таяли под губкой. Бёдра — медленно, тщательно, будто он хотел смыть всё, что было, и оставить только себя. Между ног — осторожно, нежно, смывая мою влагу, его семя, мочу, соль и кровь.

Я смотрела на его лицо: сосредоточенное, спокойное, без усмешки, без холода, без всего, что он обычно носил как маску.

Он не смотрел на меня. Смотрел на то, что делал. Будто это была работа. Будто ритуал. Будто что-то, что он должен был сделать не для меня, а для себя.

Вода уносила всё: воск, соль, пот, кровь, мочу, его семя. Всё, что оставалось на моей коже, уходило в слив вместе с паром. Я смотрела, как она стекает по телу — сначала розовая, потом прозрачная, чистая, — и чувствовала, как что-то внутри смывается вместе с ней.

Я не выдержала первой.

Тишина была слишком интимной. Слишком настоящей. Я боялась её больше, чем боли, больше, чем штыря, больше, чем всего, что было до.

— Ты хотел меня напугать? — спросила я.

Он не отвёл взгляда от губки. Продолжал мыть, медленно и спокойно.

— Я хотел, чтобы ты почувствовала, — сказал он.

— Я почувствовала.

— Знаю.

Вода текла. Пар поднимался. Свечи дрожали, и огоньки метались по стенам, как что-то живое, как что-то, что смотрело на нас.

— Ты не сломалась, — сказал он.

— Ты знал?

— Знал.

— Всегда?

— С самого начала.

Он наконец посмотрел на меня. И в этом взгляде не было ни холода, ни льда.

— Ты всегда всё знаешь, — сказала я.

— Почти всегда.

— А если бы я сломалась?

Он замер. Губка остановилась в его руках.

— Тогда я бы тебя собрал, — сказал он. — По кусочкам. И снова сломал. Пока не научилась бы не ломаться.

— Это… романтично.

— Я не умею романтично. Я умею честно.

— И что, честно?

Он выключил воду, взял полотенце — большое, мягкое, тёплое — и обернул меня. Прижал к себе. На секунду дольше, чем нужно. Молча.

Я чувствовала его сердце. Оно билось быстро, быстрее, чем он позволял себе показывать. И я поняла: он тоже боялся. Не меня. Себя. Того, что чувствовал. Того, что не мог контролировать.

— Честно, — сказал он, — ты была великолепна.

— Ты тоже.

— Я знаю.

— Самовлюблённый.

— Ты повторяешься.

Я улыбнулась и вдруг поняла: он не просто меня трахал, не просто наказывал, не просто брал. Он любил. Может быть, впервые я это почувствовала. Не умом и не сердцем. Кожей. Каждой клеткой.

Он поднял меня на руки. Снова. Понёс в спальню, и я прижималась к нему, мокрая, тёплая, чистая, уже его.

Он положил меня на кровать — на ту самую, где когда-то лишил невинности не меня, а ту глупую девочку, которая сама не знала, чего хотела. Я смотрела вверх и видела нас: его, склонившегося надо мной, и себя в полотенце, разбитую, но живую. Я улыбнулась. Это был не конец. Это было начало.

2

Он поднялся, и я видела, как двигаются мышцы под кожей, как перекатываются от плеч к пояснице, как свет свечей скользит по его телу и оставляет тени, которые я запоминала против воли. Отошёл к тумбе. Открыл ящик, достал баночку — маленькую, стеклянную.

Мазь внутри была зеленоватая и густая, а когда он открыл крышку, по комнате пошёл травяной запах: мята и что-то ещё, что росло в Колтрейне, на земле, которую я знала с детства. Может, он выбрал её специально. Для меня. Чтобы я чувствовала не только боль, но и заботу — тонкую, спрятанную за грубостью, но настоящую.

Он сел рядом так близко, что я чувствовала тепло его бедра, его руки, его дыхание. Открыл баночку.

— Повернись на живот.

Я подчинилась — медленно, потому что тело всё ещё болело и каждое движение отдавалось в мышцах, в коже, в костях, — и легла, уткнувшись лицом в подушку.

Он начал втирать мазь. Пальцы касались кожи, тёплые и осторожные, и прохладная зелень смешивалась с жаром его рук, впитывалась в красные линии от плети, в синяки, в те места, где ещё горело от воска.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Спина. Плечи. Медленно, тщательно, не пропуская ни одного следа, ни одной полосы, ни одного места, где он оставил свой знак.

Бёдра. Внутренняя сторона ног, где кожа была самой тонкой, самой чувствительной, самой беззащитной. Он втирал осторожно, почти нежно, будто боялся сделать больно.

Я лежала, закрыв глаза, и чувствовала его руки. Не те, что держали плеть, не те, что сжимали штырь, не те, что входили в меня. Другие. Почти нежные. Почти человеческие.

И в этот момент — прыжок.

Кот. Диамант младший, но не менее вредный. Приземлился прямо между нами, потоптался, улёгся и посмотрел на Диаманта с явным неодобрением: «Ты опять здесь. Опять занял моё место. Опять трогаешь её. Мою. Не твою».

Я засмеялась. Тихо, впервые за ночь по-настоящему: не сквозь слёзы и не сквозь боль. Просто смех. Лёгкий. Живой.

Диамант — нет. Он смотрел на кота, хмурился, пытался согнать — рукой, бедром, взглядом, — но кот не уходил. Наоборот, укладывался удобнее, вытягивал лапы, смотрел на него нагло, будто это было его место. Будто он был здесь всегда.

— Убери его, — попросил он.

— Сам убери.

— Я занят.

— Я вижу.

— Сильвана.

— Что?

— Он на меня пялится.

— Он восхищается твоей красотой. И он тебя любит.

— Он меня не любит. Он меня терпит. И то с трудом.

Кот, будто поняв, что говорят о нём, повернулся, посмотрел на Диаманта, медленно моргнул — раз, другой, — и улёгся головой ему на колено. Будто это было его право. Будто он был здесь главным.

Я расхохоталась. Смех вырывался из груди, из живота, из горла, и я не могла его остановить и не хотела: в нём было что-то, что я потеряла и что вернулось ко мне.

Диамант смотрел на меня. На кота. Потом снова на меня. И улыбнулся.

— Ладно, — сказал он. — Пусть остаётся. Но если он обоссыт мне ногу — я сделаю из него воротник.

— Ты не посмеешь.

— Попробуй проверь.

— Ты уже говорил это.

— И что?

— И он всё ещё жив.

— Это временно.

Я смотрела на него: на его лицо, на то, как он смотрит на кота — с раздражением, с усталостью и с чем-то ещё, что прятал за грубостью, — на его руку с мазью, которая лежала на моём бедре, тёплую и осторожную. Он не сгонял кота. Не мог. И я думала: не сгонит. Потому что не может. Потому что кот — это я. Наглая. Упрямая. Не уходит, даже когда гонят. Особенно когда гонят.

Он продолжил смазывать — медленно, тщательно. Кот спал у него на колене, свернувшись клубком и уткнувшись носом в собственный хвост, и его тихое дыхание смешивалось с моим.

Я лежала и видела нас в зеркальном потолке: его, склонившегося надо мной с баночкой мази, с котом на колене, и себя — разбитую, но живую, в полотенце, которое он накинул на меня после ванной. И думала: вот оно. Счастье — не когда всё хорошо, а когда всё своё. Кот. Мазь. Абсент. Он. Всё моё. И я — их. Больше, чем я могла мечтать.

Он закончил, закрыл баночку, поставил на тумбу и посмотрел на меня.

— Всё, — сказал он.

— Спасибо.

— Не благодари.

— Почему?

— Потому что это не благородно. Это эгоистично. Я хочу, чтобы ты была целой. Потому что ты моя, и я не хочу, чтобы моё имущество портилось.

— Имущество, — повторила я.

— Именно.

— Ты невыносим.

— И всё равно ты меня хочешь.

Я улыбнулась. Он смотрел долго, так долго, что тишина стала плотной, осязаемой, как что-то, что можно потрогать. Потом наклонился и поцеловал. Медленно. Нежно. Не так, как в пыточной. Будто это был первый раз. Будто последний. Будто это было всё, что есть.

Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.

Ему было всё равно.

3

Мы пили абсент — молча, не спеша, будто у нас было всё время мира, будто эта ночь не должна была закончиться никогда.

Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, с бокалом в руке. Свет единственной свечи дрожал на его лице — на резких скулах, на тёмных ресницах, на губах, которые я всё ещё чувствовала на своей коже. Терпких, тёплых, с привкусом полыни. Я лежала на кровати, укутавшись в одеяло, которое пахло им — кожей, потом, абсентом, — и смотрела так, как смотрят на то, что боятся потерять и не могут не отпустить. Пламя дрожало, тени ходили по стенам медленно, тягуче, как что-то живое, что дышало вместе с нами.

За окном серело. Близился рассвет — тот самый, которого я когда-то боялась, потому что он означал, что всё закончилось, что он уйдёт, что я останусь одна. Теперь я его не боялась. Потому что знала: он не уйдёт. Или потому, что знала: если уйдёт — я пойду за ним.

Абсент был терпкий. Знакомый. Как в первый раз — в Рокуэлле, когда он сказал: «Трах. Боль. Власть. Всё остальное — пыль». А потом — по-другому. Когда показал, что не только пыль. Что есть что-то ещё. Что-то, что я не хотела видеть. Но видела. Всегда видела. Даже когда закрывала глаза. Даже когда пыталась забыть.

— Мы вернёмся в Леброн, — сказала я.

Это не было вопросом. Это было утверждением — потому что я знала ответ, потому что я знала его, потому что за эти месяцы научилась читать его так, как читают книгу, перечитанную сотни раз.

Он отпил. Кивнул.

— Вернёмся. В Морвен. Там моё место. Три короны требуют моего присутствия.

— Я поеду с тобой.

Он посмотрел на меня долго, так долго, что воздух в комнате стал плотнее и тяжелее. Потом усмехнулся.

— Знаю.

— Ты самоуверен.

— Я всегда прав.

Я улыбнулась — тихо, для себя, — и он встал, подошёл, сел на край кровати, наклонился.

Поцеловал.

Сначала медленно: губы в губы, тепло, мягко, будто пробовал, будто запоминал, будто это было в первый раз. Потом глубже — его язык скользнул внутрь, и я почувствовала вкус абсента, терпкий, знакомый, его, который смешался с моим собственным. Его рука легла на затылок, пальцы запутались в волосах и потянули. Я застонала. Он усмехнулся прямо в поцелуй, и я укусила его губу. Он ответил сильнее, прикусил мою до крови, и я почувствовала металлический привкус, горячий, живой, и что-то ещё, от чего низ живота сжался. Он отстранился, посмотрел на мои губы, на кровь, и улыбнулся.

— Ты кусаешься, — сказал он.

— Ты тоже.

— Я знаю.

Он наклонился снова, поцеловал шею — прямо под челюстью, туда, где кожа была тонкой, где бился пульс, где я была уязвимее всего. Я почувствовала его зубы — острые, дразнящие, — а потом язык, горячий, мокрый, который медленно прошёлся по коже. Я выгнулась, не сдерживаясь, не стыдясь, не думая ни о чём.

И вдруг — кваканье.

Я замерла. Звук был отчётливый, громкий, наглый — со стола. Я посмотрела и увидела коробку. Ту самую. Деревянную. Ту, в которой я принесла лягушку в пыточную. Крышка была приоткрыта, и внутри что-то было — зелёное, мокрое, живое. Лягушка.

Я уставилась на неё. Потом на него. Он — нет. Он был спокоен, будто ничего не произошло, будто лягушка в спальне — это норма, будто это было обычное дело.

— Ты притащил её? — спросила я.

Он отпил абсента — медленно, не торопясь.

— Ну я же не мог забыть про твой свадебный подарок. Она наглая.

— Что?

— Наглая. И у неё нет почтения к королю трёх королевств.

— Почтения?

— Именно. Она сидела на моём плече и смотрела на меня так, будто я — её подданный.

— Может, она просто лягушка.

— Не просто. Она замышляет заговор. Я видел, как она смотрела на мою корону.

— На тебе не было короны.

— У меня их целых три. И она хотела их украсть.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Государственная измена. Суд. Приговор.

— Какой приговор?

— Смертная казнь. Через утопление.

— Она и так живёт в воде.

— Вот и отлично. Утопим в её родной стихии. Символично.

Я смотрела на его лицо — спокойное, серьёзное, без тени улыбки, без намёка на игру, — и испугалась. По-настоящему. Встала, одеяло упало на пол, подошла к столу, взяла коробку и прижала к груди. Лягушка внутри дёрнулась и квакнула.

— Ты не можешь её убить.

— Могу. У меня есть право. Я король.

— Диамант.

— Что?

— Отпусти её.

— Нет.

— Она безобидная.

— Она покушается на мою власть.

— Она квакает.

— Это заговор.

— Пожалуйста.

Он смотрел на меня, потом отставил бокал. Встал. Подошёл. Остановился передо мной.

— Ты просишь? — спросил он.

— Прошу.

— Хорошо. Скажи это ещё раз.

— Отпусти лягушку, пожалуйста.

— А что мне за это будет?

— Что ты хочешь?

— Много чего. Но начнём с малого. Скажи: «Ты самый великий король из всех, кто когда-либо правил».

— Ты самый великий король из всех, кто когда-либо правил.

— И самый красивый.

— И самый красивый.

— И самый скромный.

— Это уже перебор.

— Ладно. Лягушка живёт.

Я выдохнула. Даже не заметила, что не дышала.

Он смотрел на меня — ещё секунду, две, три, — потом улыбнулся. Медленно. Как змей.

— Но завтра ты выпустишь её. В пруд. Подальше от меня. Чтобы я её не видел. Никогда.

— Договорились.

— И ещё. — Он наклонился ближе. — С тебя причитается.

— За что?

— За спасение лягушки. Я помиловал её никчёмную жизнь. Ты мне должна.

— Что ты хочешь?

— Потом узнаешь.

Он отстранился и смотрел на меня. А потом вдруг рассмеялся. И я поняла: он играл. Всё это время. Мрачное чувство юмора, и я попалась. Как всегда.

Я поставила коробку обратно на стол. Лягушка внутри квакнула — будто согласилась. Или, наоборот, возмутилась.

Я обернулась, подошла к нему и поцеловала — в губы, крепко, долго. Он ответил жадно, притянул меня за талию и прижал к себе, и я почувствовала, как его член, твёрдый и тяжёлый, упирается мне в живот. Я застонала. Он тоже — тихо, в поцелуй. Потянул меня за волосы, запрокинул голову, поцеловал шею — туда, где укусил и где была кровь, — и слизнул её. Я вздрогнула.

— Ты невозможна, — сказал он.

— Я знаю.

— Я тебя не отпущу.

— Знаю.

— Никогда.

— Знаю.

Он смотрел на меня, и в его глазах — поверх льда, поверх холода, поверх всего — что-то дрогнуло.

— Тогда иди сюда.

Он подхватил меня на руки и понёс обратно к кровати. Я прижималась к нему, мокрая, тёплая, чистая, счастливая, и кот на подушке приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.

4

Он опустил меня на кровать, на спину, медленно, так, что я почувствовала, как прогибается матрас, как прохладные гладкие простыни касаются разгорячённой кожи, как измученное тело наконец расслабляется хотя бы на секунду. Сам сел рядом, так близко, что я чувствовала тепло его бедра, его руки, его дыхание, и смотрел. Долго. Я лежала в одеяле, ещё влажная, разбитая, но живая, и чувствовала, как его взгляд скользит по мне: по лицу, по шее, по плечам, которые он только что смазывал мазью.

— Пожалуй, возьму с тебя долг за спасение лягушки прямо сейчас, — сказал он.

Я смотрела на него.

— Что ты хочешь?

— Тебя.

— Я и так твоя.

— Не так.

Не так. Не как рабыню. Не как собственность. Как жену. Как женщину. Как ту, кого он хочет. Не потому, что должен. Потому что хочет. Потому что я — это я. И он — это он. И это было между нами. Только наше.

— Сильно болит? — спросил он. — Внутри?

Я прислушалась к себе. Тело ныло — мышцы, кожа, что-то глубоко, там, куда входил штырь, где всё ещё пульсировало тупой, тянущей болью. Но это была не та боль, что останавливает. Не та, что заставляет просить пощады.

— Терпимо, — ответила я.

Он кивнул.

— Хорошо. Тогда ложись на спину. И раздвинь ноги.

Я смотрела на него. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты помешан на сексе.

— Я не помешан. — Он приподнял бровь. — Я последователен.

— Это одно и то же.

— Нет. Помешанный — это тот, кто не может остановиться. Я — тот, кто не хочет. Разница есть.

— И в чём же?

— В том, что я контролирую. Всё. Всегда.

— Кроме меня.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло — едва заметно, но я видела, потому что видела всё, или потому, что хотела видеть.

— Кроме тебя, — согласился он.

Я легла на спину. Раздвинула ноги — медленно, не отводя взгляда. Он смотрел на меня, на то, что было открыто. Полностью. И в этом взгляде было что-то, от чего перехватывало дыхание.

Он наклонился. Языком — по складкам, медленно, тщательно. Сначала по краю, потом глубже, по клитору, круговыми движениями, потом снова по краю, потом внутрь. Язык скользнул в меня — горячий, мокрый, живой, — и я застонала, выгнулась, пальцы вцепились в простыню, потому что это было слишком, слишком много, слишком хорошо.

Он не торопился. Лизал. Сосал. Дразнил. Вводил язык глубже и глубже, и я чувствовала его дыхание на коже, его губы, его зубы, и от этого внутри всё сжималось и разжималось, как что-то, что жило своей жизнью.

Потом — пальцы. Один, второй, третий, растягивая и заполняя, и я стонала громче, подавалась навстречу, не сдерживаясь и не думая ни о чём. Он не отводил взгляда, и это заводило сильнее всего: я видела, как он смотрит, как запоминает, как что-то в нём меняется.

А потом — рука.

Он ввёл её медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром, и я почувствовала, как растягиваюсь, как заполняюсь, как что-то внутри — то, что было закрыто, — открывается. Полностью. Он следил за моим лицом, за дыханием, за тем, как я принимаю. Я принимала. Всё. До конца. До запястья. Чувствовала его костяшки, его пальцы, его пульс внутри себя, и это было так близко, так чертовски близко, что я не могла думать ни о чём, кроме этого.

— Не останавливайся, — шепнула я.

— Я и не собираюсь.

Он двигался — вперёд, назад, вращал, растягивал, — и я чувствовала каждый сантиметр. А потом нажал большим пальцем снаружи, по клитору, одновременно, и меня снесло. Опять. Везде. В груди. В животе. В голове. Я кричала, долго, хрипло, счастливо, тело содрогалось, его рука была внутри, его взгляд был на мне, и это было всё, что имело значение.

Он выждал, пока я не выдохнула и не обмякла, потом вытащил руку.

И вошёл сам.

Спереди. Резко. Глубоко. Я вскрикнула. Он застонал — глухо, сдерживаясь, — и начал двигаться: медленно, потом быстрее, глубже. Я чувствовала каждый толчок, каждый сантиметр его внутри, будто это было в первый раз, будто в последний, будто это было всё. Он смотрел на меня, я на него, и в этом взгляде было что-то, что связывало нас крепче любых клятв.

— Ещё, — шепнула я.

— Просишь?

— Требую.

Он засмеялся — хрипло, низко — и ускорился.

Я кончила снова — с криком, с его именем на губах. Он — следом. Глубоко.

Потом он остановился, наклонился, поцеловал меня — медленно, долго — и вышел. Лёг рядом, притянул к себе. Я прижималась к нему, разбитая и счастливая, и закрывала глаза: его руки, тёплые и осторожные, его дыхание, ровное и спокойное, его сердце под своей ладонью. Оно билось быстро, быстрее, чем должно.

Я засыпала без страха и без боли. Просто сон.

И перед тем, как провалиться, я подумала: вот оно. Счастье. Не когда всё хорошо. А когда он — здесь. Когда я — его. Когда мы — вместе. И это было сильнее всего.

Навсегда.

5

Я проснулась раньше него.

Глаза открылись сами, без усилия, и первое, что я увидела, был серый свет: он пробивался сквозь тяжёлые портьеры и ложился на стены мягкими размытыми полосами. Тело ныло приятно и тягуче, как после долгой дороги, как после ночи, которая оставила след не только на коже, но и глубже. Я лежала не двигаясь и слушала тишину — не пустую, наполненную его дыханием, его теплом, его запахом на простынях, на подушке, на моей коже.

Я повернула голову.

Он лежал рядом и спал. На спине, раскинувшись, будто ему принадлежала не только эта кровать, но и весь мир: одна рука закинута за голову, другая на животе, ресницы подрагивают, будто снится что-то, чего он не хотел бы показывать. Губы приоткрыты, волосы разметались по подушке — чёрные, шелковистые. Я смотрела на него долго, так долго, что дыхание стало ровным, как у человека, который нашёл то, что искал всю жизнь, и боится спугнуть.

Я улыбнулась. Тихо. Для себя.

Потом спустилась ниже, под одеяло — медленно, осторожно, чтобы не разбудить, — и нашла его член. Мягкий, тёплый, живой даже во сне. Я взяла его в руку и чувствовала, как он наливается под пальцами, как отзывается на прикосновение, как что-то в нём просыпается раньше, чем он сам. Провела языком по стволу — снизу вверх, медленно, собирая вкус, который был только его, — потом по головке, по краю. Потом взяла в рот. Медленно. Глубоко. Он застонал во сне, тихо, и его бёдра напряглись, потянулись ко мне даже сквозь сон.

Он проснулся.

Я почувствовала это по тому, как его рука легла мне на затылок — тяжёлая, горячая, собственническая, — но не давила, не направляла, просто лежала, будто говорила: «Я здесь. Я знаю. Продолжай».

— Доброе утро, — сказал он. Хрипло. Сонно. Так, как говорят люди, которые только что вернулись откуда-то, где их не было.

Я не ответила, только продолжила — языком, губами, глубже, — и он застонал громче. Пальцы запутались в моих волосах и потянули, не сильно, но властно. Внутри что-то поднималось и сжималось, будто становилось его.

И в этот момент — стук в дверь.

Я замерла с его членом во рту и посмотрела на дверь. Потом на него. Он не двигался, смотрел на меня; глаза метнулись к двери, во взгляде мелькнуло раздражение.

— Ваше Величество, — донёсся из-за двери дрожащий голос слуги. — Гости прибыли.

Я отстранилась — медленно, нехотя, — и посмотрела на него.

— Какие гости?

Он взглянул на меня. Потом улыбнулся.

— Сюрприз. Но сначала доведи дело до конца.

Я посмотрела на него, на дверь и снова на него — и засмеялась. Тихо. Потому что это было абсурдно: слуга стоял за дверью, гости ждали, и всё это было невозможно, безумно и именно поэтому правильно.

Я взяла его в рот снова. Быстрее. Глубже. Он застонал — громче, не сдерживаясь, не прячась, — и я поняла, что ему плевать. На слугу. На дверь. На всё. И мне тоже.

Слуга за дверью мялся. Я слышала его шаги — неуверенные, тяжёлые, — он не уходил, ждал.

А мы продолжали. Я двигалась быстрее — языком, губами, горлом, — а он держал меня за волосы и задавал ритм, который я принимала: это было всё, что я могла, и всё, чего хотела. Он кончил мне в горло, и я глотала всё до капли. Потому что это было моё. Потому что он был мой. В этом я была уверена.

Потом я облизнула губы. Посмотрела на него. Улыбнулась.

— Так какие гости?

— Увидишь.

Он встал и пошёл к шкафу. Одевался быстро и деловито, как человек, который знает, что его ждут, и потому не торопится. Я смотрела на его спину: уроборос на правом плече, мышцы, перекатывающиеся под кожей, всё, что принадлежало мне, хотя он, конечно, с этим не согласится. Потом встала сама, оделась в чёрное, простое, без украшений, и вышла за ним.

Мы шли по коридору, он впереди, я за ним, и я не знала, что там, внизу, кого он привёл и зачем. Знала только, что это он. Его. И я была готова.

6

Мы вышли в холл — и я остановилась.

Я стояла на ступеньке, рука на перилах, ноги приросли к мрамору. Не от страха — от неверия. Внизу были люди. Много. Знакомые лица. Родные. Те, кого я потеряла, кого оставила, кто был со мной. Свет свечей дрожал на мраморных стенах, на их лицах, на их одежде, и всё это было как во сне: не могло быть правдой, но было. Они стояли там, смотрели на меня, улыбались, плакали, ждали.

Роланд — у окна, скрестив руки, с той самой ухмылкой, которую я знала так хорошо, что могла бы нарисовать по памяти.

Лианна рядом с ним: русые волосы, голубые глаза, повзрослела, но осталась той же девочкой, которая когда-то украла чертежи вместе со мной, держала меня за руку в плену и выбрала свободу.

Зейнаб — в синем шёлке с драконами, с той же лукавой полуулыбкой и осанкой королевы, которая никогда не была королевой.

Рядом её муж, граф Дайсон: высокий, сутуловатый, с добрыми усталыми глазами, которые смотрели на неё так, как смотрят на то, что любят больше жизни.

Рейн и Мия. Те самые дети из Лардиллы. Спасённые, подросшие: Рейн вытянулся, Мия тоже подросла.

И отец. Джейкоб: седые волосы, усталое и гордое лицо, прямая спина даже здесь, в замке врага. Он стоял, смотрел на меня, и в его глазах были слёзы. Он не скрывал их. Не прятал. Не отводил взгляда. Просто стоял и смотрел.

Я не верила. Все, кого я потеряла, кого оставила, кто был со мной, стояли здесь, в Рокуэлле, в замке, где всё началось. Приехали ко мне.

Он привёз их. Для меня.

Я бежала.

Не помню, как спустилась, как оказалась среди них, — только руки, объятия, слёзы, тепло.

Первой — Лианна. Бросилась навстречу, обняла крепко, заплакала, засмеялась одновременно, и её голос дрожал так, что я едва разбирала слова.

— Ты… — она задыхалась. — Ты жива. Ты здесь. Он тебя не убил.

— Не убил, — я смеялась сквозь слёзы. — Пока.

Потом Роланд. Хлопнул по плечу, рассмеялся, сказал что-то ироничное, но глаза у него были влажные, и он отводил их: не умел быть серьёзным. Хотя ему было не всё равно. Я это знала, и он знал, что я знаю.

— Роланд…

— Я, — он ухмыльнулся. — Живой. Красивый. Всё ещё лучший телохранитель в трёх королевствах.

— Ты ушёл.

— Я вернулся.

— Почему?

— Потому что ты — моя подруга. А этот псих — мой друг. И вы оба — идиоты. Но я вас люблю.

Потом Зейнаб: поцеловала в щёку, улыбнулась и тут же подколола Диаманта. Я обернулась. Он стоял у лестницы, смотрел и молчал.

— А, изверг, — сказала она. — Живой.

— Зейнаб, — отозвался он. — Ты всё ещё замужем за этим скучным графом?

— Он не скучный. Он надёжный. Это разные вещи.

— Для тебя — одно и то же.

— Для меня — нет. Я выросла.

— Ты постарела.

— А ты всё ещё мерзавец.

— Стабильность — признак мастерства.

— Стабильность — признак застоя.

— Ты приехала. Значит, скучала.

— Я приехала ради Сильваны. Не ради тебя.

— Разумеется.

— Изверг.

— Взаимно.

Потом Рейн и Мия. Бросились ко мне, обняли, засмеялись, и я не могла поверить, что это те самые испуганные дети, которых я прятала в подвале.

— Госпожа Сильвана!

— Рейн! Ты вырос!

— Я скоро буду почти как вы!

— Он глупый, — добавила Мия. — Зато сильный.

— Это не помогает.

Я смеялась, обнимала их крепко и чувствовала, как что-то внутри меня — то, что было сломано, то, что я считала потерянным, — встаёт на место. Они живы. Они выжили. Они счастливы. И это было больше, чем я могла надеяться.

У дверей, в стороне от всех, стояли ещё двое, и я не сразу их узнала: чистые рубахи, стриженые бороды, ни грязи, ни дорожной пыли. Тибор — с новым синим платком через лоб, будто платок ему выдали насильно. Гаральт — рука всё ещё на перевязи, только перевязь теперь была не лазаретная, а аккуратная, домашняя.

Они не знали, куда деть руки. Среди свечей и серебра оба выглядели так, будто пришли чинить крышу и случайно попали на приём.

— Леди, — Тибор поклонился, неловко и слишком низко. — Простите, что без приглашения. Нас ваш… — он покосился на Диаманта, — пригласили. Письмом.

— С печатью, — подтвердил Гаральт.

Я обняла Тибора, потом Гаральта, осторожно, чтобы не задеть руку. От обоих пахло железом и маслом, как в мастерской.

— Как вы здесь оказались?

— С твоим отцом приехали, — сказал Тибор. — Нас, между прочим, за такие поездки вешают. Мы дезертиры.

— Повесят, — согласился Гаральт. — Может, и не повесят. Ещё не решили.

— Ваше Величество, — Тибор выпрямился, — разрешите доложить: солдаты мы так себе, но кормите вы хорошо.

Диамант смотрел на него сверху, будто взвешивал.

— Скажешь ещё что-нибудь про мою кухню, будешь мыть посуду.

— У меня рука, — Тибор поднял ладонь, которая у него никогда не была перевязана, и кивнул на приятеля. — И у него.

Гаральт молча показал свою.

И потом — отец.

Он стоял и не двигался. Я подошла медленно: ноги дрожали, сердце билось где-то в горле, потому что это был он, мой отец, который ненавидел Диаманта, проклинал его и говорил, что лучше смерть, чем такое. А он стоял здесь, в его замке, среди его людей, и не уходил. Я остановилась перед ним и смотрела. И он обнял меня. Крепко. Молча. Так обнимают, когда не могут сказать: всё в руках, в тепле, в том, что он здесь.

Я плакала. В его плечо. Как в детстве. Как всегда.

— Отец…

— Я знаю, — он гладил меня по голове. — Я всё знаю. Я здесь. Я с тобой.

— Я боялась, что ты не приедешь.

— Я бы приехал. Даже если бы пришлось идти пешком. Через всю страну. Да и пора приступать к должности наместника, а то твой муж не оставит меня в покое.

— Я люблю тебя.

— Я тоже. Всегда.

Я отстранилась и посмотрела на его лицо — усталое, но живое. Он улыбнулся, тихо, для меня. И я поняла: он здесь, он мой отец, и я его дочь. Всегда.

Диамант стоял в стороне, у лестницы. Он не умел быть с людьми, не умел быть в толпе, не умел быть частью. Но он был здесь. Он сделал это для меня. Это было больше любых слов.

Потом был ужин.

Его накрыли в холле: огромный стол, свечи, серебро, вино, дымящиеся блюда, запах еды, смех, голоса. Мы сидели все вместе, и я не помнила, когда в последний раз было так тепло, так шумно и так по-настоящему. Диамант сидел во главе стола, я справа, и его рука под столом держала мою. Никто не видел. Только я. Этого было достаточно.

Роланд поднял бокал.

— За Сильвану. Которая выжила. Несмотря на этого.

— Несмотря на меня? — Диамант приподнял бровь.

— Благодаря тебе. Но не прими за похвалу. Ты станешь несносным.

— Я и так невыносим.

— Именно.

Все засмеялись. Роланд отпил, Лианна тоже, а Зейнаб — нет. Она смотрела на Диаманта, прищурившись, будто видела его насквозь и наслаждалась этим.

— Знаешь, Сильвана, — сказала она, — я всё думала — как ты его терпишь?

— Привыкла.

— К нему нельзя привыкнуть. Только смириться.

— Я всё слышу, — сказал Диамант.

— Надеюсь, — ответила Зейнаб.

— Он не такой страшный, как кажется, — вставила Лианна.

— Он именно такой, — Зейнаб покачала головой. — Просто ты видела его мало.

— Зейнаб, ты становишься скучной, — заметил Диамант.

— А ты — предсказуемым.

— Оба замолчите, — Роланд поднял вилку. — Дайте поесть.

— Ты всегда думаешь только о еде, — сказала Зейнаб.

— Нет. Иногда о женщинах. Но Лианна запрещает.

Лианна покраснела. Все засмеялись. Граф Дайсон наклонился к ней.

— Он всегда так? — спросил он тихо.

— Всегда.

— И вы выжили?

— Пока.

Потом поднялся Тибор. Он уже ополовинил кубок и держался за край стола, чтобы не покачивало.

— Я скажу, — объявил он. — Я человек простой, меня за стол с королями не сажали. Так что скажу как есть.

— Тибор, — предупредила я.

— Что? Я коротко.

Он поднял кубок.

— За королевскую пленницу. Дожили: теперь её возят, как казну.

Смех пошёл по столу, и Тибор, ободрённый, добавил:

— Моя жена не поверила, что меня пустят в такой дом. Я ей писал: король сам пригласил. А она: король тебя повесит. Так что, Ваше Величество, за вами должок. Скажите ей, что я тут был.

— Скажу, — ответил Диамант. — И уточню, что ты мыл посуду.

— Не было такого.

— Будет.

Гаральт, сидевший от него по левую руку, сказал тихо, ни к кому не обращаясь:

— Он всегда так. Сначала говорит, потом думает.

— А ты всегда молчишь, — отозвался Тибор. — Сначала думаешь, потом всё равно молчишь.

— Меньше ошибок.

Рейн потянулся к бутылке вина.

— А можно мне?

— Тебе нет, — отрезала Мия.

— Мне уже двенадцать!

— И что?

— Я взрослый!

— Ты ребёнок. Пей сок.

— Дай ему вина, — сказал Диамант. — Пусть учится.

— Ваше Величество, не вмешивайтесь, — Мия посмотрела на него.

— Я король. Я вмешиваюсь. Всегда.

— Тогда я вмешаюсь в вашу личную жизнь.

— Попробуй.

— Вы боитесь лягушек.

Пауза. Диамант посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.

— Кто тебе сказал?

— Все знают.

— Сильвана.

— Я не говорила, — я пожала плечами.

— Ты думала. Я слышал. И я их не боюсь. Я их недолюбливаю.

— Он боится, — сказала Зейнаб.

— Изверг боится лягушек. Это лучшая новость за год.

— Замолчите все, — Диамант медленно выдохнул.

Все засмеялись — громко, открыто, — и даже отец, даже граф Дайсон, даже слуги, стоявшие у стен, прятали улыбки.

Я смотрела на них — на всех. Роланд шутил, Лианна смеялась, Зейнаб подкалывала, Мия ругалась с Рейном, отец молчал, но улыбался. А Диамант держал меня за руку под столом, крепко и тепло, и я думала: это семья. Настоящая.

Ужин тянулся медленно и тепло: вино лилось, истории сменяли друг друга. Роланд рассказывал, как они добирались, Лианна краснела, Зейнаб комментировала, Диамант отвечал, Рейн и Мия — как живут и с кем. Я слушала и понимала: это мои дети. Не по крови, по чему-то другому. По тому, что я их спасла. По тому, что они здесь.

А потом свечи догорели и все начали расходиться по комнатам. Отец обнял меня на ночь, крепко и молча. Роланд хлопнул по плечу, Лианна поцеловала в щёку, Зейнаб подмигнула, Рейн и Мия убежали.

И мы остались. Я и он.

Он смотрел на меня, потом взял за руку.

И повёл наверх в нашу спальню.

7

Я вышла из ванной в халате, с мокрыми волосами, которые тяжёлыми прядями прилипли к плечам, и увидела его.

Он сидел на краю кровати и ждал. В руке — плеть, та самая многохвостка с металлическими шариками на концах.

На столе лежала анальная пробка: металлическая, с широким основанием, гладкая, холодная на вид.

Он смотрел на меня. Молча. Долго. Не двигался.

— Иди сюда.

Я подошла — медленно, босиком по холодному полу, который обжигал ступни, — и остановилась перед ним.

— Сними халат, — сказал он.

Я развязала пояс — медленно, не спеша, — ткань скользнула с плеч и упала на пол. Я осталась голой.

Он осмотрел меня: от лица к шее, к груди, к животу, к бёдрам, к ногам.

— На кровать. — Он выдержал паузу. — На четвереньки.

Я подчинилась: забралась на кровать, чувствуя, как матрас прогибается под коленями, и встала на четвереньки спиной к нему. Колени утопали в матрасе, пальцы вцепились в простыню. Прохладный воздух касался спины, ягодиц, внутренней стороны бёдер, и от этого каждое прикосновение становилось острее, каждый звук громче. Я чувствовала, как он смотрит. На меня. На то, что было открыто.

Он подошёл: скрипнул матрас, за спиной стало тепло — тяжело, близко, неотвратимо. Его рука легла мне на спину и провела по позвоночнику, от шеи к пояснице, от поясницы к ягодицам. Пальцы скользнули между ними, легко и дразняще. Я вздрогнула.

— Считай, — сказал он.

И ударил.

Первый удар пришёлся по ягодицам, металлические шарики впились в кожу. Больно. Остро. Обжигающе. Я вскрикнула, тело дёрнулось, но с места я не сдвинулась.

— Один, — выдохнула я.

Второй — по бёдрам, чуть ниже, туда, где кожа тонкая. Я шипела, пальцы сильнее вцепились в простыню.

— Два.

Третий — по спине, по лопаткам. Шарики оставили горячие красные следы, кожа лопалась, выступали мелкие капли — кровь или только ощущение. Я знала: следы останутся.

— Три.

Четвёртый — по ягодицам. Сильно. Я содрогнулась, но не сдвинулась.

— Четыре.

Пятый — по внутренней стороне бедра, совсем близко. Я кричала, тело выгибалось, но колени оставались на месте.

— Пять.

Он остановился. Дышал он ровно и спокойно, будто это была работа, будто ритуал. Ждал и проверял, не сдвинулась ли я. Я не сдвинулась.

Он снова ударил. Шестой — по ягодицам. Седьмой — по пояснице. Восьмой — по бёдрам. Девятый — по спине. Десятый — снова по ягодицам.

Каждый удар оставался на коже, в памяти, навсегда. Сколько их было, я не знала: растворялась в них, отдавшись ощущениям и его власти.

Потом он отложил плеть: она упала на пол, металл звякнул о камень. Стало тихо. И его рука легла между ног.

Пальцы скользнули по складкам. Я почувствовала его дыхание на спине — горячее, ровное.

— Ты течёшь, — сказал он.

— Знаю.

— Хорошая девочка.

Он убрал руку, отошёл, и я услышала, как он взял что-то со стола. Металл звякнул. Холодный. Тяжёлый. Пробка.

Он вернулся. Встал за мной. Я почувствовала, как его пальцы коснулись моего ануса — смазка, холодная, — и он начал наносить её медленно, круговыми движениями. Я сжималась.

— Расслабься, — сказал он.

— Я пытаюсь.

— Не пытайся. Просто расслабься.

Я выдохнула. Он надавил. Кончик пробки вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, — металл растягивал и заполнял, и я чувствовала каждый миллиметр: как что-то чужое входит в меня, как тело принимает и сжимается вокруг.

— Ещё, — выдохнула я.

— Просишь?

— Требую.

— Как хочешь.

Он ввёл до конца. Пробка села, основание прижалось к коже. Я чувствовала, как она заполняет меня целиком, и стонала, выгибаясь, вцепляясь пальцами в простыню.

Он выждал секунду, другую — и вошёл. Спереди. Резко. Глубоко. Одним движением.

Я закричала, тело содрогнулось. Чувствовала его целиком, каждый сантиметр и каждую вену, и пробку сзади, твёрдый холодный металл. И его впереди: горячего, живого. Двойное заполнение. Растяжение. Везде.

Он начал двигаться: медленно, потом быстрее, глубже, жёстче. Каждый толчок отдавался как удар, пробка двигалась с ним, в унисон. Я чувствовала всё.

— Ещё, — просила я. — Ещё.

— Не останавливайся.

— Я и не собираюсь.

Он ускорился, руки сжали бёдра, пальцы впились в кожу. Я этого не чувствовала. Чувствовала только его внутри и пробку — и то, как они двигались вместе, во мне.

Я кончила — взрывом, в груди, в животе, в голове. Тело содрогалось, пробка двигалась внутри, он тоже, не останавливался и продолжал, пока я не выдохлась, не обмякла и не перестала кричать.

Он кончил следом. Я чувствовала, как его семя растекается внутри, как пульсирует, как что-то горячее, живое, его.

Он медленно вышел, потом осторожно вытащил пробку. Я почувствовала пустоту, холод и что-то ещё — что-то, что осталось внутри.

Он лёг рядом и притянул меня к себе. Я прижималась, мокрая и разбитая, а его руки обвили меня крепко и молча, будто он боялся, что я исчезну.

Я закрыла глаза и чувствовала его сердце под своей ладонью.

Мы вместе.

Отныне и навсегда.

8

Я не спала. Лежала и смотрела в зеркальный потолок, который помнил всё, что здесь происходило, — каждое движение, каждый стон, каждую гримасу боли и наслаждения, — и видела нас в отражении: его спящего и себя рядом. И это было правильно. Это были мы. Не идеальные, не счастливые в том смысле, в каком счастливы люди, у которых всё хорошо. Но настоящие.

Я вспоминала.

Колтрейн. Старый город, разрушенный, серый: нищета, которая въелась в стены, в лица, в воздух. Люди. Мятежники. Отец. Тед. Всё, что было, всё, что я потеряла и всё, что нашла.

Я помнила эти улицы — гнилые, мокрые, — по которым ходила с детства, зная каждый камень, каждую трещину, каждую дыру в заборе, через которую можно было срезать путь. Помнила людей, сломленных, но живых, которые смотрели на меня с надеждой: потому что я была дочерью Этвуда, потому что прятала их сыновей и мужей, потому что рисковала жизнью ради них. Я была никем. Дочерью мятежника. Тенью. Пылью. И думала, что это всё, что мне отведено.

А потом появился он.

Пыточная. Дыба. Боль, которая разрывала тело на части, которая заставляла кричать так, что срывался голос, которая должна была сломать меня — и не сломала. Я не сдалась, и он запомнил. Это было первое, что он во мне увидел. Не красоту, хотя она была. Не покорность, которой не было. Упрямство. Силу. Что-то, что не ломалось, как бы сильно его ни сжимали. Может, поэтому он не смог меня отпустить. И не захотел.

Первая ночь. Комната, бархат, зеркала. Ваза. Я бросила — и промахнулась. Он улыбнулся. И потом — всё остальное: боль, страсть, что-то, что я не могла назвать, но чувствовала каждой клеткой. Может, тогда я и поняла: это не просто насилие. Это что-то большее. Что-то, чего я не хотела видеть. Но видела. Всегда.

Колтрейн. Я вернулась сюда не как жертва, хотя когда-то ею была, и не как гостья, хотя могла бы. Как жена палача. И как та, кто может что-то изменить, что-то сделать, что-то оставить после себя. Это была моя родина, разрушенная, серая, забытая всеми, и я вернулась. Потому что должна была.

Морвен. Замок, белый, лёгкий, сотканный из облаков и света. Зейнаб. Граф Дайсон. Разговоры в оранжерее. Она знала его другим: не короля, не чудовище, а человека, который может быть с кем-то. С ней. Со мной.

Морвен был другим, не как Рокуэлл и не как Колтрейн. Там было легко. Там было тепло. Там он был человеком, и я была почти счастлива. Тогда почти. А сейчас по-настоящему.

Война. Зигфрид. Пять тысяч солдат. Долина, зажатая между холмами и рекой, которая стала красной. Кровь. Огонь.

Я помнила, как рубилась — как училась в Старом городе, грязно, быстро, без правил, — как убивала, как шла вперёд и не отступала. Как он рубился рядом. Как прорывался к Зигфриду. Как убивал. Мы были вместе, впервые не как господин и рабыня, не как палач и жертва. Как равные. Как воины. Как те, кто сражается спина к спине.

Я помнила, как бросилась к нему, как закрыла его собой, как пуля прошла мимо — или не мимо, я так и не узнала, — как упала, как он смотрел на меня, не зная, что делать. Впервые. И как он казнил Зигфрида. Как отрубил голову. Как смотрел, потому что знал: я вижу. Всё вижу. И не отворачиваюсь.

Лягушка в пыточной. Он испугался. Я смеялась. Он смеялся. Впервые в этом месте, где всё началось, где всё должно было закончиться — а стало началом. Нашим. Моим. Его.

Роланд. Лианна. Зейнаб. Рейн. Мия. Отец. Все здесь. Все живые. Все мои.

И он.

Он. Который держал меня на дыбе. Который пытал меня. Который взял меня силой. Который выгнал. Который вернулся. Который опустился на колено. Который смеялся над лягушкой. Который любил. Любит. Всегда.

И я — его. Несмотря ни на что. Вопреки всему.

Я засыпала рядом с ним и не боялась ничего: ни его, ни себя, ни будущего. Потому что будущее было с ним. И это было всё, что мне нужно.

9

 

Леброн. Замок Морвен.

 

Десять месяцев спустя.

Я рожала.

Десять часов — или больше, я потеряла счёт, потому что время текло, как кровь: густо, медленно, неостановимо. Каждая волна боли сменяла другую так быстро, что я не успевала выдохнуть, как накрывало снова. Разрывало изнутри. Распирало. Жгло.

Я не думала, что может быть так. Не как на дыбе, не как под плетью, не как под штырём. По-другому. Глубже. Страшнее. И важнее.

Лекари суетились вокруг: служанки меняли простыни, пропитанные потом и кровью, кто-то подносил воду, кто-то полотенца, кто-то травы, которые пахли мятой и чем-то ещё. Всё было как в тумане. Я видела только потолок — балки, тени, отблески свечей — и слышала только свой голос: крик, который вырывался из горла без моего участия, и тихое настойчивое бормотание лекарей про раскрытие, про схватки, про то, что нужно тужиться.

Я тужилась. Кричала. Ждала.

Диамант был рядом.

Сидел у изголовья — там, где для мужчины обычно нет места, где роженицы остаются одни или с матерью, — и держал меня за руку. Не отпускал, хотя я сжимала его пальцы так, что хрустели кости, хотя ногти впивались в ладонь, оставляя полумесяцы, хотя мог бы уйти и не видеть этого. Он не уходил. Держал. И язвил. Всё время.

— Ты рожаешь наследника трёх империй, — сказал он, и голос его был ровным, почти скучающим, будто он говорил о погоде. — Это не должно быть легко.

— Заткнись, — выдохнула я.

— Не могу. Ты же знаешь, я не умею молчать.

— Тогда уйди.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты держишь меня за руку. И если я попытаюсь её выдернуть, ты сломаешь мне пальцы. Это будет неудобно.

Я засмеялась — сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь всё, что разрывало меня изнутри, — и этот смех был коротким, хриплым, почти истерическим, но настоящим. Он сжал мою руку крепче.

— И вообще, — добавил он, — ты любишь боль. Так что наслаждайся.

— Я тебя убью.

— После. Сначала роди.

Новая волна. Я закричала. Выгнулась — насколько могла выгнуться на этих подушках, которые пахли травами и потом, — и лекари засуетились быстрее, громче, настойчивее.

— Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Он наклонился ближе, так, что губы почти касались моего уха и я чувствовала его дыхание, тёплое и живое. Голос, который обычно был ровным и холодным, как лёд, стал другим.

— Давай, — шепнул Диамант. — Ещё раз. Для меня.

Я посмотрела на его лицо — бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, которых раньше не было, — и в его глаза: ярко-голубые, ледяные, которые сейчас не были ледяными. Живые. Испуганные. И счастливые. Он боялся.

Он, который не боялся ни смерти, ни войны, ни богов, ни людей. Боялся за меня. За ребёнка. За нас. Я тужилась. Ещё раз. Последний.

И — крик.

Не мой. Другой. Тонкий. Громкий. Живой. Ребёнок.

Лекари подняли его, обернули, протёрли, и я услышала плач. И всё. Боль ушла. Разом, будто её и не было. Я упала на подушки — обессиленная, счастливая, — и мне дали ребёнка.

Мальчик. Чёрные волосы, как у него. Ярко-голубые глаза. Как у Диаманта.

Я смотрела на сына и плакала. Тихо, беззвучно, слёзы текли по щекам, и я не вытирала: пусть текут. Мне было всё равно. Он был его. И мой. И наш. Я не знала, что можно так любить. Не за что-то. Просто потому что. Потому что он есть. Потому что он здесь. Потому что он наш.

И потом он взял ребёнка.

Медленно, осторожно, как что-то хрупкое, что можно разбить. Он держал его на руках, смотрел, молчал, и я видела, как что-то в нём менялось: трескался лёд, открывалось то, что он прятал даже от себя. Потом он прижал сына к себе, к сердцу. Будто боялся, что кто-то отнимет. Будто боялся, что это сон и он проснётся, и ничего не будет: ни сына, ни меня.

Но это был не сон. Это была реальность. Наша реальность.

Он поднял глаза и посмотрел на меня. В его глазах были слёзы. Он не скрывал их, не прятал. Просто смотрел. Молча.

— Он… — начал он, и голос сорвался. — Он наш.

— Наш, — согласилась я.

— Чёрные волосы. Как у меня.

— Глаза — твои.

— Да. Голубые. Как лёд.

— Как небо.

— Как ты.

Он смотрел на меня долго, потом снова на сына: на его лицо, на крошечные пальцы, сжимавшиеся в кулачки, на его дыхание. На всё, что было — впервые. И всё, что будет.

— Я не знал, — сказал он тихо, — что можно так.

— Как?

— Так. — Он посмотрел на меня. — Бояться. Не за себя. За кого-то другого. За вас.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — медленно, нежно, не так, как всегда. Я закрыла глаза и чувствовала его тепло, тепло сына, тепло всего, что было. И думала: вот оно. Не конец. Не начало. Всё. Всё, что было. Всё, что будет. Всё здесь. В этих руках. В этих глазах. В этом тепле. И я не хотела ничего другого.

Никогда.

Диамант

 

1

Я смотрел на неё.

Она лежала рядом — разбитая, мокрая, счастливая, — волосы разметались по подушке, губы приоткрыты. Дышала ровно и тихо, будто не она только что кричала десять часов подряд, выворачивая мне пальцы и ломая связки на руке, которую я не отпустил ни на секунду. Я смотрел долго, не двигался. И держал сына.

Он спал у меня на руках — крошечный, тёплый, живой. Чёрные волосы, как мои. Глаза ярко-голубые, как небо над Морвеном. Он дышал медленно и спокойно, будто ничего не случилось, будто мир не перевернулся. Но мир перевернулся. Сегодня. Для меня. Навсегда.

Я не знал, что можно так: держать кого-то и бояться. Не за себя — за него. За неё. За всё, что было и что будет. Я, который не боялся ничего — ни смерти, ни войны, ни богов, ни людей, ни собственного отца, — боялся. Сейчас. Здесь. С этим крошечным существом на руках, которое весило меньше моей короны и уже значило больше, чем все три короны вместе. Это было унизительно. И правильно.

Я смотрел на него — на его лицо, на пальцы, сжимавшиеся в кулачки, на то, как он морщился во сне, — и думал: это он. Мой. Наш. Не наследник. Не продолжение рода. Не долг перед короной. Он. Просто он.

Мальчик, который будет расти, смеяться, плакать, жить. И я буду рядом: смотреть, учить, защищать. Любить.

Любить.

Я, который говорил, что любовь — это смерть. Что привязанность — это петля. Что тот, кто отдаёт себя, кончает, как моя мать: с верёвкой на шее, в одиночестве, отвергнутая тем, ради кого жила. Я говорил это. Верил. И вот держу сына, смотрю на жену и не чувствую ничего, кроме страха. Кроме тепла. Кроме чего-то, что не могу назвать, но знаю. Слишком хорошо знаю.

Это оно. То, от чего я бежал всю жизнь. То, что убило мою мать. То, что я клялся никогда не допустить.

Оно здесь. В этой комнате. В этих руках. В этом тепле. И я не бегу. Не хочу бежать. Не могу бежать. Потому что она здесь. Потому что он здесь. Потому что я здесь. С ними. Впервые. Целиком.

Я вспоминал пыточную. Дверь. Свет. Её: смотрит на меня, не отводит взгляд. Я тогда подумал — интересно. Просто интересно. Ещё одна, которая думает, что сможет. Таких было много, и все они ломались. Рано или поздно. Я умел ждать. Но она не сломалась. Не сдалась. Не исчезла. Она здесь. Со мной. Навсегда.

И думал: это всё. Не конец. Не начало. Всё. Всё, что было. Всё, что будет. Всё здесь. В этих руках. В этих глазах. В этом тепле. И я не хотел ничего другого. Никогда.

Хотя, если честно, я бы не отказался от бокала абсента. Но теперь у меня были другие приоритеты: мальчик, жена, три короны, ответственность. Кто бы мог подумать. Диамант Валентайн. Инквизитор. Палач. Чудовище. Стал отцом. Мужем. Человеком. Если об этом узнают, придётся кого-нибудь убить. Для восстановления репутации.

Но не сегодня.

Сегодня — только они. Только тепло. Только сон.

Завтра — я снова король. Снова холод. Снова маска.

А сегодня — просто я. Просто муж. Просто отец. Просто счастлив.

Может быть, впервые за всю жизнь.

 

 

Эпилог.

 

Диамант

 

1

Я дочитал последнюю строку.

«И я не хотела ничего другого. Никогда».

И закрыл книгу — медленно, осторожно, как закрывают то, что боятся разбить, хотя книга была вовсе не хрупкая: тяжёлая, в кожаном переплёте. Я сам заказал этот переплёт пять лет назад: чёрная кожа, тиснение со змеёй, обвившей меч. Наш герб. Её просьба, не моя.

Я положил книгу на колени, откинулся в кресле и посмотрел на огонь. Камин, Морвен, где мы живём, где растут наши дети, где она писала это по ночам, когда думала, что я сплю.

Но я не спал. Точнее, не всегда. Я знал, что она делает.

Прошло десять лет.

Мне уже тридцать три. Ей — тридцать один. Мы молоды, ещё молоды, но уже не те, что в пыточной при первой встрече, не те, что в первую ночь. Другие. Но вместе. Всё ещё. Всегда.

Я помнил всё. Каждую секунду. Пыточную. Дыбу. Первую ночь. Вазу. Балкон. «Колыбель Иуды». Штырь. Плеть. Соль. Лягушку. Ванную. Мазь. Кота. Войну. Казнь Зигфрида. Роды. Сына. Её.

Она помнила иначе — я знал это, всегда знал, — но только сейчас прочитал, как она видела, как чувствовала, как запомнила.

И это было страшнее. Потому что я знал: это правда. Её правда, не моя.

Она писала о боли — о страхе, о ненависти, о том, как я держал её на дыбе, как брал силой, как выгонял, как возвращался, как ставил на колени, как входил в неё, как заставлял кончать, как заставлял просить.

Она писала о любви — о том, как впервые почувствовала, что живая, как впервые захотела, как впервые выбрала, как впервые осталась: не потому, что не могла уйти, а потому, что не хотела.

Она писала о счастье — о коте, о лягушке, о ванной, о мази, о детях, о том, как держала сына, как я взял его на руки, как впервые заплакал, как сказал: «Я не знал, что можно так».

Она описала меня. Каждую мою слабость. Каждую трещину. Каждый раз, когда я боялся. Каждый раз, когда я не отпускал. Каждый раз, когда я отпускал.

Она писала о нас.

Я дочитал — всё, от первой строки до последней, — и последняя строка была:

«И я не хотела ничего другого. Никогда».

Я сидел долго, не двигаясь, смотрел на огонь и слушал, как трещат дрова, как где-то в другом крыле спят дети, как она за стеной, в нашей спальне, тоже, наверное, не спит. Ждёт.

Я знал: она ждёт. Всегда ждёт, даже когда делает вид, что нет, даже когда спит, даже когда злится. Ждёт, что я приду. Что я рядом. Что я — её.

Я поднялся, взял книгу и пошёл.

Она сидела в постели с чужой книгой в руках — той, которую читала, — и, увидев меня, улыбнулась. Той самой улыбкой, которая осталась. Несмотря на всё. Несмотря на годы. Несмотря на меня.

— Дочитал? — спросила она.

— Дочитал.

— Ну?

Я смотрел на неё. На волосы — платиновые, без седины, всё ещё те самые, что в ту ночь в моей спальне, когда она бросила вазу и промахнулась. На глаза — зелёные, прозрачные, такие же. На руки. На клеймо. На ошейник, который она всё ещё носила: не потому, что я заставлял, а потому, что хотела.

Я сел рядом, положил книгу на колени и посмотрел на неё — долго, как тогда, в пыточной, когда решал: взять или отпустить.

Она осталась. Тогда. И сейчас.

— Неплохо, — сказал я.

— Неплохо? — Она приподняла бровь.

— Вполне неплохо. С твоей стороны вполне.

Она засмеялась.

— С моей стороны? — переспросила она. — А ты хотел бы добавить что-то своё?

Я посмотрел на её улыбку, на её глаза, на всё, что она написала, и на всё, что не написала. Потому что не знала. Потому что была внутри, а я снаружи. И у меня была своя правда. Не лучше. Не хуже. Другая.

Я улыбнулся.

— Непременно, — сказал я. — Вставлю кое-что от себя. И заодно напишу конец истории.

Она смотрела на меня — долго, — потом улыбнулась. И протянула руку. К книге. К своей книге. Которая теперь — наша.

2

Ну что, дочитали?

Хорошо. Теперь послушайте меня. Она написала свою правду, а я напишу свою. Не потому, что её правда неправильная, просто она её. А это моя. И раз уж вы дошли до конца, до последней страницы, до последней строки, вы заслужили право услышать обе.

Начнём с главного. Я садист. Тот, кого вы, наверное, уже успели возненавидеть. Или полюбить. Или и то и другое, как она. Я не буду оправдываться — не умею. Я умею говорить как есть. Итак.

У нас трое детей: двое сыновей и дочь. Старший — Эйден, ему девять. Второй — Кириан, ему шесть. И младшая, Аэлис, ей три. И я, чёрт возьми, обожаю эту маленькую дрянь. Она моя копия, как и оба сына: чёрные волосы, голубые глаза, резкие скулы. И мой характер. Сильвана говорит, что это несправедливо: она вынашивала их девять месяцев, рожала в муках, кормила, не спала ночами, а получились все как я. Она надеется, что хотя бы четвёртый будет похож на неё. Хотя бы немного. Хотя бы глазами. Я не спорю. Пусть надеется. Надежда полезна. Особенно когда не сбывается.

Роланд всё ещё мой телохранитель. И друг. Хотя, если честно, я до сих пор не понимаю, зачем он это делает: мог бы уйти, стать кем угодно, жить спокойно. Но он здесь. Всё ещё. Рядом. Женился на Лианне, у них родилась дочь — Марен: русые волосы, голубые глаза, вся в мать. И, слава богам, не в отца. Потому что второго Роланда я бы не выдержал.

Джейкоб всё ещё наместник в Колтрейне. Ему уже под шестьдесят, но он держится. Как всегда. И, что самое удивительное, он восстановил дороги. Все. До единой. Я сам не верил, пока не проехал по ним. Скажу честно: я был впечатлён. Он сделал то, чего я не смог, потому что любил этот город. А я нет. Видимо, поэтому у него получилось, а у меня нет. Я не завидую. Я просто констатирую.

Тибор и Гаральт до сих пор числятся дезертирами. Прощение я им так и не подписал, просто перестал напоминать. У них мастерская на улице Кожевников, в Колтрейне: подковы, ножны, замки на двери. Очередь на полгода вперёд. Тибор женился, обзавёлся сыном и назвал его Мартином — в честь того парня, который в ущелье пошёл в первую линию с перевязанной рукой и не вернулся. Об этом он написал мне сам, в письме, где половина строк — счёт за подковы для дворцовой конюшни. Я заплатил. Не из щедрости: Тибор единственный, кто до сих пор пишет мне как человеку, а не как короне. Хотя и как короне тоже. Обычно в одном и том же письме.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Гаральт по-прежнему молчит. За десять лет от него пришло два письма. В первом он сообщал, что настойку больше не делает. Во втором — что делает, но пьёт её Тибор, а не он. Больше я о нём ничего не знаю, и меня это устраивает: если человек не пишет, значит, у него всё в порядке.

Амаранта ушла в монастырь. Сама. Я не отправлял её и не запрещал: ей некуда было идти, кроме того места, откуда её когда-то вынули для меня. После долины, после лагеря, после того как её отец остался лежать без головы, у неё не осталось ни Тэраса, ни родни, ни ребёнка. Я плачу за её содержание. Она молится за меня — так мне передали. Надеюсь, не о моей смерти: у неё, в отличие от меня, молитвы могут сработать.

Среди всех, кого я сломал, она единственная, кого я отпустил. Не потому, что стало жаль: она перестала быть нужной, а мёртвый груз я сбрасываю, пока он не утянул на дно. Так я думал тогда. Теперь думаю, что это была единственная милость, которую я оказал человеку, не желая того.

Зейнаб всё ещё замужем за своим занудным графом Дайсоном. Всё ещё скучным. Всё ещё надёжным. И, что самое интересное, она счастлива. Или делает вид. Я не спрашиваю — не потому, что не хочу знать, а потому, что не важно. Она выбрала и живёт. С ним. С его унылыми вечерами и скучными разговорами о политике.

Хотя иногда, раз в месяц, а бывает и пару раз, мы вспоминаем старое. Я, Сильвана и Зейнаб. Втроём, как тогда в Морвене, в спальне. Только теперь без боли и без плетей. Плети, грубый секс — всё, что я умею и чего не может дать ей муж. Но, пожалуй, не стану делиться подробностями: их и так слишком много в этой книге. Дайте волю воображению. Надеюсь, оно у вас есть.

Теперь о том, что вы, наверное, не ожидали услышать.

Я признался Сильване. Давно, года три назад. В том, что мой внутренний зверь — тот самый, которого вы видели в пыточной, — иногда выходит из-под контроля. Не потому, что я слаб, а потому, что он часть меня. Если его не кормить, он съест меня. А я не хочу быть съеденным: у меня дети. И жена. И три короны. И кот, который, кстати, всё ещё жив. Слава богам, в которых я не верю.

Чтобы накормить зверя, я спускаюсь в пыточную и мучаю до смерти тех, кто виновен в тяжких преступлениях. Убийц в основном. Тех, кто заслужил. Невиновных я не трогаю. Никогда. Это не игра, это необходимость. Я не получаю от этого удовольствия. Или получаю, но не такое, как вы думаете. Это не похоть. Это голод. И я его утоляю. Как утоляют жажду. Как дышат.

Сильвана приняла это. Как приняла других женщин в моей постели. Как приняла всё остальное. Потому что знает: я всегда возвращаюсь. К ней. К детям. К нашей жизни. К нашему дому.

Как ей это удалось? Я не знаю.

Повторюсь, я садист. Хотя предпочитаю термин «доминант». Я тот, кто держал её на дыбе. Кто брал силой. Кто выгонял. Кто возвращался. Кто ставил на колени. Кто заставлял просить. И вот — я отец троих детей. Муж. Король. Человек. Как? Не знаю. Не спрашивайте.

Может, дело в ней. Может, в том, что она не сломалась. Может, в том, что она бросила вазу. И промахнулась. И осталась. Может, в том, что она сказала: «Я люблю тебя», и не убежала, когда я выгнал её. Может, в том, что она вернулась. Сама. Не потому, что я приказал, а потому, что хотела.

Может, дело в детях. В Эйдене. В Кириане. В Аэлис. В том, что они смотрят на меня и верят. Что я хороший. Что я сильный. Что я их. И я не могу их подвести. Не могу сломать. Не могу стать тем, кем был. Потому что они не я. Они лучше. И я хочу, чтобы они остались лучше. Насколько это возможно с таким отцом.

А может, любовь просто разная. Не такая, как в книгах и сказках. Не такая, как в ваших головах. Любовь — это не розы, не конфеты и не стихи. Любовь — это кровь. Боль. Власть. Подчинение. Доверие. Свобода. Любовь — это когда ты держишь кого-то на дыбе, а потом отпускаешь. И он остаётся. Потому что хочет. Потому что может. Потому что твой. Навсегда.

Наши отношения остались прежними. Ни я, ни Сильвана не признаём ваниль. Она по-прежнему моя рабыня, я по-прежнему её господин. Она по-прежнему стоит на коленях, я ставлю её туда. Она по-прежнему говорит «да, Господин». Не потому что я её заставляю, а потому что это её суть.

Но под этим, под всем этим, есть другое. То, чего не было в пыточной, на дыбе, в первую ночь. То, что появилось потом. Исподволь. Незаметно. Как снег за окном. Как рассвет. Как жизнь. Это мы. Настоящие. Не король и рабыня. Не господин и собственность. Не палач и жертва. Он и она. Мужчина и женщина. Муж и жена. Отец и мать. Два человека, которые выбрали друг друга. Несмотря ни на что. Вопреки всему. И благодаря всему.

Я не знаю, что вы думаете обо мне. О ней. О нас. Мне плевать, если честно. Вы можете ненавидеть меня, презирать, бояться, восхищаться — мне всё равно. Я не для вас. Я для неё. Для детей. Для себя. И если вы дочитали до этой строки, значит, что-то зацепило. Что-то отозвалось. Что-то осталось. Может, это любовь. Может, тьма. Может, просто история, которую она написала. И я дописал. И теперь закрою.

Но прежде — последняя мысль. Та самая, которая останется с вами, когда вы закроете книгу, выключите свет, уснёте и проснётесь утром. В своей жизни. Со своими проблемами, радостями, страхами, надеждами.

Любовь разная. Она не бывает правильной или неправильной: она бывает твоей. Или чужой. И только ты решаешь, какую выбрать. Кого держать. Кого отпустить. Кого любить. Кого ненавидеть. Кого бояться. Кого впустить. Остаться навсегда или уйти и никогда не вернуться.

Мы остались. Несмотря ни на что. Вопреки всему. И благодаря всему. Потому что выбрали друг друга. Тогда, в пыточной. Когда она бросила вазу и промахнулась. И я улыбнулся. И сказал: «Ты будешь моей».

И она стала.

Навсегда.

Конец

.

Конец

Оцените рассказ «Неизбежность. Книга 5. Осознание»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 19.01.2026
  • 📝 312.2k
  • 👁️ 73
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Саша Ром

Глава 1.


Этим вечером на Сицилии было особенно жарко.
Солнце тонуло в море, а сады пахли цветами и пылью. По вечерам здесь решения принимались так же легко, как проливалась кровь врагов. В этом мире Алекс Росси знал своё место. Он был мрачной тенью за троном — рукой, которая не дрогнет, если прид...

читать целиком
  • 📅 01.10.2026
  • 📝 460.5k
  • 👁️ 4
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 МегаМегафон

Глава 1


Лике двадцать четыре. Она работает в отделе закупок, пьёт растворимый кофе из бумажных стаканчиков и каждое утро гладит блузки. Она красивая, но не знает об этом. Она скромная, но не потому, что стесняется, — просто привыкла, что её не замечают.
До сегодняшнего дня.
Настя ворвалась в кабин...

читать целиком
  • 📅 27.08.2025
  • 📝 221.3k
  • 👁️ 17
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Divi

Пролог


Ирина всегда знала, как пахнет утро в деревне: сырым сеном, парным молоком и печной золой. Когда ей было пять, она носила бабушке воду в кованом ведёрке, спотыкаясь о корни и смеясь — и бабушка ворчала, что «женская доля — это труд и терпение». Ирина росла тихой, мягкой, с тёплыми руками, к...

читать целиком
  • 📅 28.08.2025
  • 📝 301.3k
  • 👁️ 210
  • 👍 2.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Милена Блэр

Пролог


— Ты опять задержалась, — голос мужа прозвучал спокойно, но я уловила в нём то самое едва слышное раздражение, которое всегда заставляло меня чувствовать себя виноватой.
Я поспешно сняла пальто, аккуратно повесила его в шкаф и поправила волосы. На кухне пахло жареным мясом и кофе — он не лю...

читать целиком
  • 📅 11.11.2025
  • 📝 432.0k
  • 👁️ 8
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Жемчужина Аделина

Глава 1: Похищение


Сара
Я мечтала только о кровати и тишине. Университет выжал меня досуха: конспекты, семинар, кофе на голодный желудок — полный комплект. Я расплатилась с таксистом последними купюрами, вылезла на холод и… застыла.
У нашего подъезда стояли две чёрные, нагло блестящие машины. Так...

читать целиком