Он должен был меня убить. Тематика: Как меня ебали

ГЛАВА 1. ЭВА. Ты забыла застегнуть шлем.

Эта книга относится к жанру

extreme dark romance

и содержит крайне тяжёлые, жестокие и морально неоднозначные темы. Она

не предназначена

для всех читателей и может нанести психологический вред людям с травматическим опытом.

Возможные триггеры:

абьюзивные отношения (крайне токсичные, манипулятивные)

графическое насилие (включая пытки, членовредительство)

графическое описание крови и ран

kidnapping / похищение

murder / убийства

noncon / принудительный секс

dubcon / сомнительное согласие

extreme degradation / крайнее унижение

breath play / игры с удушением

blood play / игры с кровью

knife play / игры с ножом

sexual violence / сексуальное насилие (в том числе on-page)

stalking / преследование

torture / пытки

trafficking / торговля людьми

Это

не полный список

— уровень жестокости высокий, моральные границы героев сильно размыты. Если у тебя есть личные триггеры (особенно связанные с сексуальным насилием, пытками или потерей близких) — лучше пропустить эту книгу.

Конец рабочего дня. Часы на стене показывают 18:47. Глаза горят, будто в них насыпали песка. В голове — гул от десятка вкладок, бесконечных скриншотов и трёх банок энергетика за последние два часа. Слова на экране распадаются на пиксели, будто я смотрю не на расследование, а на помехи. Кабинет маленький, душный, пахнет вчерашним кофе, пылью из вентиляции и этой проклятой плесенью, которая въелась в стены ещё до моего прихода. Кондиционер давно умер — только старый вентилятор на шкафу хрипит, гоняя тёплый воздух по кругу. Клавиатура липнет к пальцам. Спина ноет между лопатками, как будто там кто-то воткнул тупой нож и медленно проворачивает. Я ловлю себя на том, что скриплю зубами. Сижу, уставившись в экран, пока буквы не начинают плыть. Я моргаю слишком редко. Глаза щиплет. Я даже не замечаю.

Дверь открывается без стука — резко, как будто кто-то пнул её ногой. Джон Адамс, мой начальник, вечно в одной и той же мятой голубой рубашке с пятном от кетчупа на манжете. На щеке — бородавка, из которой растёт жирный чёрный волос, торчит в сторону, как антенна. Я каждый раз ловлю себя на мысли, что хочу вырвать его ногтями. Вместе с бородавкой. Лицо у него такое, будто ему только что сообщили, что рейтинг упал на 0,3 %, а спонсор уходит к конкурентам. Он останавливается в проёме, скрещивает руки на груди, заполняя собой весь дверной проём.

— Ну что там с материалом, Эва? Ты обещала мне бомбу. Где она, чёрт возьми?

Я откидываюсь на спинку стула, потираю виски так сильно, что кажется, сейчас кожу сдеру.

— Всё будет, мистер Адамс. Я собираю доказательства. Уже почти всё на руках. Скоро наш канал выпустит репортаж, от которого у зрителей челюсти отвалятся. Я разнесу прайм-тайм к чёртовой матери.

Он хмыкает — коротко, скептически. Но в глазах мелькает что-то живое. Интерес? Страх? Жадность? Трудно разобрать, когда человек привык прятать всё за этой своей маской «я устал от жизни».

— Я верю в тебя. Иначе не выделил бы бюджет на эту хрень. Ты хоть понимаешь, во что влезла? Это не какая-то там коррупция в мэрии или подставные тендеры. Это люди, которые покупают и продают живых людей. Как мясо на рынке. И если ты ошибешься…

— Я не ошибусь, — обрываю я его. Голос спокойный, хотя внутри всё сжимается в комок. — Я понимаю, что делаю. Лучше, чем вы думаете.

Он делает шаг вперёд, опирается ладонями о мой стол. Пальцы оставляют влажные следы на стекле. Я смотрю на эти отпечатки дольше, чем на его лицо. Жирные, расплывчатые. Как клеймо. Он всегда так — метит территорию, даже если это всего лишь мой стол.

— Нам сейчас очень нужен рейтинг, Эва. Очень. Спонсоры нервничают, совет директоров дышит в затылок. Если это взлетит — мы все в шоколаде. Если нет… — он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза, — тебя выкинут первой. И не просто уволят. Сожгут репутацию. Никто не возьмёт на работу журналистку, которая обвинила людей с деньгами, связями и охраной в торговле людьми и обосралась.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Хочется врезать ему по этой самодовольной роже.

— Тогда не мешайте мне работать, Джон. И не дышите мне в лицо перегаром. Я закончу. И вы получите свою бомбу. А потом я свалю отсюда к чёртовой матери.

Он усмехается — криво, почти по-отечески.

— Смелая девочка. Ладно. Три дня. Максимум неделя. Потом я сам решу, выпускать это или нет. И не вздумай держать что-то в одиночку. Как только у тебя появится что-то, что можно выпустить в эфир, — тащи ко мне. Поняла?

— Поняла, — цежу я сквозь зубы.

Адамс кивает, разворачивается и выходит. Дверь хлопает чуть громче, чем нужно — как будто он специально напоминает, кто здесь главный.

Я выдыхаю так резко, что кажется, лёгкие сейчас вывернутся. Закрываю ноутбук, засовываю его в рюкзак вместе с зарядкой, флешками, диктофоном и пачкой распечаток, которые прячу в боковой карман — подальше от чужих глаз. Телефон — в задний карман джинсов. Куртка на плечи. Всё привычными движениями, почти на автомате.

В голове крутится одна мысль, как заезженная пластинка:

Старый мудак. Каждый день спрашивает про материал, будто я ему лично должна оргазм рейтинга. Терпение, блять… После этого репортажа я свалю на другой канал. Попрестижнее. С нормальным бюджетом. Без этого запаха плесени и без его потных ладоней на моём плече каждый раз, когда он «по-дружески» хлопает. А ещё лучше — свалю в другой город. Детройт меня прилично уже заебал. Хочу видеть небо, а не только серые крыши и дым из труб.

Я выхожу в коридор. Свет в офисе уже приглушённый — вечер, половина столов пустые, только пара ламп горит над столами ночных монтажёров. По дороге к лифту меня ловит Лиза. Она стоит у кофемашины, в руках картонный стаканчик, на губах ехидная улыбка, но глаза тревожные.

— Ну что, подруга, как расследование? Опять героиня-одиночка?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Двигаюсь к финалу, — отвечаю я, не останавливаясь.

Она отрывается от стены и идёт рядом, цокая каблуками по линолеуму.

— Я не пойму. Ты готова раскрыть крупную сеть торговли людьми — и всё ещё жива. Тут два варианта: либо тебя убьют. Либо ты это всё придумала, чтобы не работать и выглядеть круто.

Сучка знает, как меня задеть. Знает идеально. Но я не сержусь по-настоящему. Это её способ заботиться — через яд и сарказм.

— Спасибо за поддержку, Лиза. Очень мотивирует. Может, ещё скажешь, что я зря трачу жизнь?

Она хохочет, но смех выходит нервный, надтреснутый.

— Серьёзно, Эв. Я видела твои скриншоты вчера, когда ты оставила экран включённым. Имена, даты, фото грузовиков с затемнёнными номерами, аудио из даркнета… Это не просто «подозрительные типы в дорогих машинах». Это люди, которые покупают и продают других людей, как мебель. Как… вещи. И ты всё ещё ходишь одна по вечерам? Без охраны? Без хотя бы перцовки нормальной?

Я пожимаю плечами, нажимаю кнопку лифта. Двери не открываются сразу — старый механизм скрипит, как будто издевается.

— Я осторожная. И у меня есть нож в ботинке.

— Нож в ботинке, — повторяет она саркастично, закатывая глаза. — А если они приедут на пяти машинах? С автоматами? С людьми, которые ломают кости как сухие ветки? Ты думаешь, твой ножик спасёт?

— Тогда у меня будет очень стильная смерть, — говорю я, глядя ей в глаза. — Мой репортаж выйдет посмертно. Рейтинги взлетят до небес. Адамс будет рыдать над моим портретом в студии.

Лиза качает головой, но уголок рта всё-таки дёргается в улыбке.

— Ты ненормальная. Полностью чокнутая. Но… я тобой горжусь. Правда. Только… будь осторожна, ладно? Позвони мне, когда доберёшься домой. Хотя бы одно сообщение. «Жива, сука». Окей?

Я смотрю на неё секунду. В груди что-то сжимается — не страх, а что-то тёплое, почти забытое.

— Ладно. Обещаю. Одно сообщение.

Двери лифта наконец открываются. Я вхожу, оборачиваюсь. Лиза стоит в проёме, прижимает стаканчик к груди, как будто он её спасёт.

— Эв… если что-то пойдёт не так… ты же знаешь, где меня найти?

— Знаю. Не драматизируй.

Двери закрываются. В лифте тишина. Только гудение механизма и мой собственный пульс в ушах — громкий, настойчивый. Я смотрю на своё отражение в металлической стенке. Волосы растрёпаны, под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию. Но глаза горят. Я близко. Очень близко. И это чувство — как наркотик. Страшный, но чертовски сладкий.

Лифт останавливается на первом этаже. Выхожу в холл, толкаю тяжёлую стеклянную дверь на улицу. Вечерний воздух холодный, бьёт в лицо, пахнет мокрым асфальтом, выхлопами и чем-то металлическим — может, дождём, может, кровью из чьей-то разбитой жизни.

Ускоряю шаг. Рюкзак бьёт по спине, как напоминание: не расслабляйся.

Металл ножа давит на лодыжку. Я проверяю его на месте — привычный вес. Единственное, что у меня есть, кроме упрямства.

Парковка. Холодный ветер сразу хлещет по щекам, как пощёчина. Асфальт мокрый от дневного дождя, лужи отражают неоновые вывески и фонари — всё в радужных разводах от масла и грязи. Ботинки чавкают. Рюкзак тяжёлый, режет плечи.

Подхожу к своему байку — чёрная Yamaha MT-09, потрёпанная, но моя. Снимаю шлем с руля, надеваю. Внутри пахнет потом, бензином и моим шампунем — знакомый, успокаивающий запах. Почти как дом.

Телефон в кармане вибрирует — коротко, настойчиво. Сообщение от неизвестного номера. Снова.

Достаю телефон. Экран светит слишком ярко. Слова будто выжжены. На секунду кажется, что кто-то стоит совсем рядом — слишком близко, чтобы видеть целиком, но достаточно, чтобы чувствовать.

“Ты опять забыла застегнуть шлем. Застегни.”

Сердце пропускает удар. Оглядываюсь. Никого. Только в соседней машине гаснет экран — будто кто-то только что убрал телефон. Вокруг обычные лица спешащих людей, кто-то курит у входа в бар напротив, кто-то разговаривает по телефону.

Опять чьи-то шуточки. Возможно, кто-то из офиса. Может, Лиза решила подколоть. Или тот придурок из монтажа, который вечно лезет в чужие вещи. Но почему-то внутри холодеет. Нож в ботинке вдруг кажется слишком маленьким, слишком игрушечным.

«Успокойся, Эва. Кто-то из офиса. Ничего больше. Они знают, что ты всегда забываешь застегнуть шлем. Просто кто-то увидел и решил поиздеваться.»

Но пальцы всё равно дрожат, когда я застёгиваю ремешок. Туго. До боли в подбородке.

Ключ в замок зажигания. Поворачиваю. Мотор рычит сразу — низкий, злой, готовый рвать. Вибрация отдаётся в ладонях, в бёдрах, в груди. Между ногами по седлу проходит глухая дрожь — не эротическая, а живая. Напоминающая, что я не только мозг и расследование, а мясо, кости, нервы. Это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой после десяти часов за компом. Чувствовать себя свободной.

Конечно, лучше бы машину купила. Тёплый салон, музыка, кондиционер. Но нет. Я хотела байк. Мечту. Теперь плачу за неё кредит каждый месяц, как за любовника, который бьёт и трахает одновременно. Зато когда еду — ветер в лицо, адреналин в крови. Никто не догонит.

Первая передача. Газ. Байк рвётся вперёд, шины визжат по мокрому асфальту. Я выезжаю на дорогу, вливаюсь в поток машин. Фары слепят, гудки, кто-то сигналит — пошёл на хуй. Не люблю опускать визор шлема, поэтому ветер хлещет по щекам, выжимает слёзы из глаз. Город мелькает: вывески баров, бомжи у мусорок, светофоры, которые я пролетаю на жёлтый — на красный уже страшно.

Вот и мой райончик. Milwaukee Junction area. Неблагополучный — это мягко сказано. Бывшая фабрика, переделанная под лофты и студии для тех, кто не может позволить себе нормальное жильё. Кирпичные стены в граффити, разбитые окна на первом этаже, запах мочи, сигарет и жареного лука у подъезда. Фонарь над входом дёргается в судороге, вспыхивает и гаснет, будто не может решить — жить ему или уже окончательно перегореть. Но мне нравится здесь. Нравится этот вайб — грязный, честный, без фальши.

Паркуюсь у самого входа — место зарезервировано для меня и ещё пары байкеров. Снимаю шлем, волосы липнут к шее от пота. Оглядываюсь. Никого. Только ветер гоняет мусор по асфальту и где-то вдалеке лает собака. Но ощущение взгляда на затылке — как иголка под кожу. Я резко оборачиваюсь — слишком резко. Шея хрустит. Сердце подскакивает. Никого. Только пустота, которая кажется чуть плотнее, чем должна быть. Я трясу головой. Паранойя от усталости. Или от того сообщения.

Захожу в подъезд. Дверь тяжёлая, скрипит, как в старом ужастике. Лифт не работает уже третий месяц. Кнопка вызова всё равно светится — кто-то нажимал её недавно. Поднимаюсь по лестнице пешком, шестой этаж. Каждый шаг отдаётся в икрах. Запах плесени, облупившейся краски, прогорклого жира и сигарет. На площадке четвёртого этажа кто-то опять насрал в углу. Я перешагиваю, морщусь, задерживаю дыхание.

Дверь квартиры — железная, с тремя замками. Открываю, захожу. Включаю свет. Лампочка мигает, потом загорается тускло-жёлтым. Квартира — одна большая комната: кровать, стол с компом, кухонный уголок, ванная. Всё в беспорядке — бумаги, пустые банки из-под энергетиков, грязная одежда на стуле. Сразу достаю ноутбук, включаю. Впереди еще часы работы.

А пока — в душ. Сбрасываю куртку, ботинки, джинсы. Вода холодная, как всегда, пока не прогреется. Стою под струёй, упираюсь руками в кафель. Кафель холодный, даже сквозь горячую воду. Лоб касается плитки — и на секунду кажется, что если я просто останусь так стоять, всё исчезнет. Работа. Усталость. Город. Вода смывает пыль, напряжение дня. Но не мысли. Я близко. Слишком близко. Чужие подписи, тёмные счета, номера фур, закрытые склады. И видео — где девушки сидят в клетках, как товар на складе. Желудок сжимается. Я закрываю глаза — но вижу их всё равно. Голые лампы, металлические прутья, их лица — пустые, как у кукол. Они знают, что я копаю. Скорее всего знают. Но я не остановлюсь. Не после того, что видела. Я вытащу это на свет. Или сдохну пытаясь.

Выключаю воду. Вытираюсь старым полотенцем, которое уже пахнет сыростью.

Телефон вибрирует на раковине. Неизвестный номер. Опять.

Беру трубку. Тишина. Только дыхание. Не сбивчивое. Не пьяное. Контролируемое. Как будто он специально даёт мне время услышать каждую паузу. И как будто он улыбается — не голосом, а этим дыханием.

— Кто это? — спрашиваю тихо, но голос дрожит.

Ответа нет. Только дыхание. Глубокое. Ровное. Почти… довольное.

— Хватит дышать мне в ухо, блять! — рявкаю я, уже не сдерживаясь.

Ядовитый смешок — короткий, низкий. Мужской. От него по спине бегут мурашки.

Колени на секунду подкашиваются. Я хватаюсь за раковину. Пальцы скользят по мокрой эмали.

Щелчок. Гудки.

Я стою, глядя на телефон, как будто он может меня укусить. Это уже не первый звонок. И не второе сообщение. Сначала думала — коллеги шутят. Завидуют, суки, моему будущему успеху. Но теперь… теперь это уже не смешно.

Сердце колотится в горле.

Дышу. Глубоко. Медленно.

«Успокойся, Эва. Это просто пранк. Завтра спрошу у Лизы и у этого придурка из монтажа. Кто-то из них. Точно.»

Телефон снова вибрирует — коротко, настойчиво, как будто издевается. Я даже не смотрю на экран, хватаю его, подношу к уху и рычу:

— Гондон, хватит мне звонить, блять! Узнаю, кто ты, и все пальцы тебе переломаю, чтобы нечем было на кнопки нажимать, мудак!

На том конце — тишина. А потом тихий, дрожащий голос, от которого у меня внутри всё обрывается:

— Эва… доченька… у тебя всё хорошо?

Мама.

Я смотрю на экран — «Мама». Чёрт. Я её напугала. Сильно.

Голос мгновенно меняется — лепечу, как девчонка, которую поймали за руку:

— Да, мамуль, всё хорошо… просто… много работы. Устала, вот и сорвалась. Прости.

Она молчит секунду — слишком долго. Я слышу, как она выдыхает, пытается успокоиться.

— У тебя проблемы? — спрашивает тихо, но в голосе та самая материнская тревога, от которой хочется одновременно обнять и сбежать. — Ты знаешь, что всегда можешь вернуться домой. Мы с отцом… мы всегда рады. Дверь открыта.

Я кривлюсь — не видно ей, но внутри всё сжимается. Детройт — не предел мечтаний, но деревенская жизнь с родителями — это вообще тюрьма. Куры, огород, бесконечные разговоры о погоде и соседях, которые «так хорошо живут». Нет, спасибо. Я уже пробовала. Не моё.

Отвечаю бойко, стараюсь, чтобы звучало убедительно:

— Не переживай. Всё отлично. Возможно, скоро меня повысят, если подготовлю материал, который планирую. Большой репортаж. Может, даже премию дадут.

Мама вздыхает — не верит, но не спорит.

— Надеюсь, ты меня не обманываешь, Эва… Я что звоню-то… Ты приедешь на день рождения Роуз?

Роуз — моя младшая сестра. Ей скоро девятнадцать. Я не видела её уже полгода. Скучаю так, что горло перехватывает, но…

— Не знаю ещё, мам. Надеюсь. Я соскучилась безумно, но работа есть работа. Если всё сложится — приеду. Обещаю.

Мы перебрасываемся ещё парой слов — о погоде, о том, что отец опять сломал газонокосилку, о том, как Роуз поступила в колледж и теперь «всё время в телефоне». Обычный разговор. Безопасный. Но каждый раз, когда мама говорит «будь осторожна, ладно?», я чувствую укол — как будто она знает больше, чем я говорю.

— Ладно, мамуль. Я пойду. Спокойной ночи. Люблю вас.

— И мы тебя любим. Позвони, если что. В любое время.

Гудки.

Я кладу телефон экраном вниз, как будто он может снова ожить и укусить. Как будто если не видеть экран — не будет и угрозы. Детская логика. Но сегодня я согласна на любую иллюзию безопасности.

Закутываюсь в полотенце, выхожу из ванной.

ГЛАВА 2. МРАК.  Тебя никто не видит.

Я сижу в полумраке, капюшон низко надвинут, лицо скрыто тенью. Комната тёплая от техники, но мне холодно. Я двигаю челюстью, разминаю шею. Щёлкают позвонки. В темноте слышно только лёгкое жужжание системного блока и мой собственный вдох — слишком медленный, слишком ровный. Мониторы горят холодным синим светом, освещая только мои руки и нижнюю часть лица — губы, подбородок, шрам на скуле. Телефон с трекером лежит рядом — зелёная точка мигает стабильно, она уже дома. Отлично.

В её телефоне давно стоит программа — тихая, незаметная, жрёт батарею всего на 2–3 % в сутки. Я поставил её ещё месяц назад, когда она оставила сумку без присмотра в кафе. Каждый шаг, каждый звонок, каждое сообщение — у меня. А ноутбук… ноутбук — это вообще подарок. Веб-камера транслирует всё: что перед экраном, что на экране, даже микрофон ловит каждый вздох. Она думает, что это просто камера. Обычная. Она не знает, что я вижу её каждый вечер. Каждую ночь. Каждую минуту, когда она одна. Этого было достаточно, но я установил в её отсутствие ещё пару камер для дополнительных ракурсов — крошечные, в детекторе дыма на кухне и в бра над кроватью. Теперь у меня нет слепых зон. Теперь я вижу её со всех сторон, как бог, который следит за своей любимой игрушкой.

Нажимаю клавишу. Камера на её компе оживает.

Она выходит из душа в одном полотенце. Слишком маленьком, чтобы скрыть её прелести. Вода ещё стекает по шее, по ключицам, собирается в ложбинке между грудей. Капли блестят под тусклым светом лампы, как будто кто-то нарочно подсветил их для меня. Волосы тёмно-рыжие, мокрые, тяжёлые, липнут к плечам и спине. Веснушки — не только на лице, как я думал сначала. Они рассыпаны ниже — по груди, по ключицам, по плечам, как звёздная пыль. Она достаточно высокая — такую можно выпускать на подиум, длинные ноги, прямая спина. Но всё равно ниже меня. Я здоровый пиздец. Когда я встану над ней вплотную, она будет вынуждена задирать голову, чтобы посмотреть мне в глаза. И это заводит ещё сильнее.

Уголки моих губ ползут вверх. Улыбка кривая, голодная.

— Милая… зачем это полотенце? — шепчу я экрану. — Тебя ведь никто не видит. Кроме меня.

Эва подходит к окну, задвигает шторы — плотные, чёрные, без единой щели. Она разворачивается спиной к объективу. Ткань скользит по коже, задерживается на бёдрах. Полотенце падает на пол. Звук — мягкий, почти неслышный. Но я слышу его так, будто он раздался у меня в комнате. Медленно.

Я тянусь к пачке Dunhill. Красная полоска на чёрной упаковке блеснула в синем свете мониторов.

Щёлк. Зажигалка вспыхивает на секунду, отражаясь в её коже на экране.

Первый вдох — глубокий, медленный. Дым наполняет лёгкие, гасит резкий всплеск внизу живота. Горький табак оседает на языке. Вкус спокойствия.

Я выдыхаю — струя дыма плывёт к потолку, размывая её изображение на секунду.

— Спокойно… — шепчу я себе.

Её спина — гладкая, с лёгкими следами от лямок лифчика, который она носит весь день. Поясница изгибается красиво, почти театрально. Задница — тугая, круглая, идеальная. Когда она наклоняется за бельём, я вижу всё: её киску — влажную, сочную, чуть приоткрытую от горячей воды. Мышцы напрягаются, ягодицы сжимаются — она даже не подозревает, что я смотрю.

— Блять… сучка… — выдыхаю я, голос хрипит.

Член мгновенно набухает в джинсах, болезненно, до боли в яйцах. Каждый раз одно и то же. С тех пор как её заказали — «убрать тихо, без шума» — я должен был просто наблюдать. Собрать инфу: как далеко она зашла в расследовании, с кем общается, есть ли помощники, компаньоны, свидетели. Передать партнёрам и покончить с ней. Чисто. Профессионально. Но эта стерва идёт уверенно. Слишком уверенно. Одна. Без охраны. Без брони. И она почти у цели. Ещё чуть-чуть — и она доберётся до меня. До нас. Это должно пугать. Но вместо страха — возбуждение. Жгучее. Как будто она делает это специально. Дразнит. Провоцирует.

Она открывает комод. Достаёт чёрные стринги — тонкие, как нитки. Надевает их медленно. Ткань врезается между ягодиц, обхватывает губы снизу. Я вижу всё в высоком разрешении 4K — как она поправляет резинку, проводит пальцами по бедру, чуть задерживается, будто чувствует мой взгляд. Потом бесформенная серая футболка — свободная, но тонкая. Ещё влажные соски проступают сквозь ткань, твёрдые, торчащие, как будто она правда чувствует, что за ней смотрят.

Она идёт на кухню. Ставит кофеварку. Шипение, аромат — я слышу и почти чувствую запах через экран.

— Слишком много кофе, милая… — бормочу я в пустоту. — Ты и так на взводе. Зачем ещё подливать масло в огонь? Хочешь, чтобы я пришёл и выебал тебя прямо на этом столе? Чтобы ты кричала моё имя вместо этих долбаных файлов?

Она возвращается к столу. Садится. Камера направлена прямо на неё — и на грудь. Я наблюдаю за её лицом. За тем, как она хмурится. Веснушки на коже, лёгкий румянец от горячей воды. Она не понимает, что каждое её движение я уже просчитал. Её маршруты. Её привычки. Её страхи. Я знаю, когда она моргает чаще — когда нервничает. Я знаю, сколько секунд проходит между глотками кофе.

Она тянется за чем-то за ноутбуком — футболка натягивается, сосок почти касается объектива. Экран заполняется её сиськой. Крупный план.

Я смеюсь — коротко, хрипло.

— Сука… я же задрочусь насмерть, блять.

Рука сама тянется к ширинке. Расстёгиваю молнию медленно, наслаждаясь моментом. Член выскакивает — уже мокрый на головке, вены набухли, пульсируют в такт сердцу. Обхватываю его ладонью — грубо, сильно. Начинаю двигать. Медленно сначала. Смотрю, как она делает глоток кофе, глядя на экран. Как её пальцы бегают по клавиатуре. Как она хмурится, кусает нижнюю губу — сильно, до белизны. Чуть наклоняется вперёд — грудь качается под футболкой.

Я ускоряюсь. Дыхание сбивается. В голове — её крик, когда она будет подо мной. Её сопротивление — зубы впиваются в мою руку, ногти рвут кожу на спине, кулаки бьют по груди. Её слёзы — солёные, горячие. Её оргазм — когда она сломается и попросит ещё, шепча «пожалуйста» сквозь зубы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты моя, Эва… — шепчу я, почти рычу в экран, хотя она не слышит. — Моя жертва. И ты даже не представляешь, как близко ты ко мне. Я уже внутри тебя. В твоём телефоне. В твоём ноуте. В твоей голове.

Движение руки становится быстрее. Жёстче. Я представляю, как впиваюсь зубами в её шею — до крови, оставляя метки. Как прижимаю её к стене, как она царапает мне спину, но всё равно раздвигает ноги. Представляю её глаза — злые, испуганные, возбуждённые одновременно. Как она ненавидит меня. Как она хочет меня.

Член дёргается в руке. Горячая волна поднимается от яиц вверх. Я стискиваю зубы, чтобы не зарычать вслух.

— Блять… давай, сучка… кончай со мной…

Я вижу, как её соски трутся о ткань — твёрдые, набухшие. Представляю, как беру их в рот, кусаю до крови, пока она не выгнётся дугой и не закричит.

Всё. Конец.

Сперма выстреливает на стол, на клавиатуру, на монитор. Горячие струи — раз, два, три, четыре. Я дышу тяжело, как после драки. Рука всё ещё сжимает член, выдавливая последние капли. На экране Эва всё ещё сидит, ничего не подозревая, листает файлы, хмурится, делает заметки.

Я вытираю руку полотенцем. Ткань тёплая, влажная.

Да — с тех пор как начал за ней следить, полотенце всегда рядом. Нужно же куда-то девать результаты.

Улыбка растягивает губы. Кривая. Зубастая.

— Скоро, милая… скоро я приду за тобой.

Это всё фантазии.

Я должен её убить.

Не обязан. Не по инструкции.

Просто люблю это делать.

Люблю, когда кровь горячая. Когда брызги на лице. Когда жертва ещё дышит — а уже понимает.

Иногда — грязно. С литрами крови, криками и хрустом костей.

Иногда — тихо. Без шума. Без тела. Просто ещё одно имя в списке пропавших.

Для сети удобно, если этим занимается свой человек.

А я не просто свой.

Я часть сети.

Я — один из тех, кто её держит.

Второй монитор горит прямо передо мной. Её рабочий стол — каждый клик, каждое движение курсора, каждая новая строка в заметках. Она идёт прямо по следу. Моему. Ещё немного — и окажется там, где обычно заканчивают.

— Рыжая тварь… слишком смело для девочки, которой жить да жить, — шепчу я, голос хриплый, как будто горло обожжено кислотой. — Ещё чуть-чуть — и ты сдохнешь. Тихо. Без свидетелей. И нож в горло будет мой.

Я хмыкаю. Смех выходит низкий, вибрирующий в груди.

Но что если…

Улыбка медленно расползается по лицу — зубы обнажаются, как у зверя перед прыжком.

— Что если мы немного отодвинем твою смерть… и ты зайдёшь ко мне в гости, м? И все эти фантазии станут реальностью…

Я провожу языком по зубам. Смакую мысль.

Голос опускается до рычания.

— Да, милая. Ты же хотела всё увидеть. Узнать. Потрогать. Я дам тебе это. Полностью. До последней капли крови и слёз. А потом… потом ты будешь просить ещё.

Она вдруг дёргается от звонка. Отвечает уставшим голосом:

— Да… Прости, Лиз, я забыла позвонить. Со мной всё хорошо… работаю, как ты догадалась?

Смеётся — коротко, устало.

— Да иди ты в жопу, Лиз… давай, спокойной ночи.

Она улыбается. Улыбка красивая — искренняя, тёплая, с ямочками на щеках. Я хочу видеть её слёзы больше. Хочу слизывать их с её кожи. Хочу, чтобы эта улыбка исчезла, когда она поймёт, что я уже здесь. Что я всегда был здесь.

Я наклоняюсь ближе к экрану. Провожу пальцем по её изображению — по губам, по шее, по груди.

— Скоро, рыжая. Очень скоро.

Я знаю, во сколько она ляжет. Во сколько проснётся — проспит как всегда. Знаю когда выйдет из дома.

Она уже движется по линии, которую я для неё нарисовал.

Она моя.

И клетка давно захлопнулась.

ГЛАВА 3. ЭВА. Я хочу подойти ближе.

Я просыпаюсь резко, как от удара током. Сердце колотится, будто кто-то только что вломился в дверь. Подушка мокрая — липкая, тёплая, пропитанная слюной. Ночью, похоже, пускала слюни, как ребёнок после сладкого сна, или как пьяная после дешёвого виски. Щека горит — на коже чёткий отпечаток пуговицы наволочки: четыре маленькие вмятины, будто кто-то поставил штамп прямо на моём лице. В голове гудит тяжёлый бас — вчерашний кофе, энергетики и бессонница всё ещё бьются в висках, как похмелье без алкоголя. Горло сухое, язык прилип к нёбу.

Протягиваю руку к телефону на прикроватной тумбочке. Экран загорается — 8:17. Блять. Опаздываю уже на семнадцать минут. И ещё одно непрочитанное сообщение от неизвестного номера. Сердце делает лишний, болезненный удар. Желудок сжимается, как от падения в лифте.

«Доброе утро, рыжая. Опять кофе до полуночи? Не опаздывай.»

Что за…

Пальцы холодеют мгновенно. «Рыжая» — это не из офиса. Там все зовут меня Эв или просто Эва, даже когда злятся. Про кофе до полуночи — тоже никто не знает, кроме меня и этих чёртовых банок, которые валяются по всей квартире, как трупы после вечеринки. Я смотрю на время ещё раз. 8:18. Блять, блять, блять.

Может, правда кто-то шутит. Сейчас не время паниковать. Тролль. Бывший. Кто-то скучающий. Разберусь позже.

Подскакиваю с кровати — и сразу спотыкаюсь об пустую банку энергетика. Она катится по линолеуму с противным металлическим звоном, врезается в ножку стула, присоединяясь к остальной армии — вся квартира ими засрана, как после бомбёжки. Пол усыпан серебристыми цилиндрами, некоторые ещё липкие от пролитого энергетика.

Кофе попью на работе.

Одеваюсь на ходу: белая футболка — «fuck them all» жирными чёрными буквами через грудь, ткань уже тронута желтизной от бесконечных стирок. Поверх — кожаная куртка в нашивках, потёртые джинсы, ботинки с высоким голенищем.

Взгляд падает на ноутбук. Он включён. Экран светится тускло-синим, как будто ждал меня всю ночь. Как будто смотрел. Я же выключала его вчера. Точно выключала — помню, как нажала кнопку питания и дождалась, пока вентилятор затихнет. В последнее время он странно себя ведёт: сам просыпается посреди ночи, вкладки открываются без моего участия, курсор иногда двигается сам по себе. После расследования отнесу в мастерскую. Может, вирус подцепила. Или просто старая рухлядь сдаёт позиции — как и я.

Хватаю сумку, рюкзак с ноутом, ключи от байка. Вылетаю из квартиры, не закрывая дверь на все три замка — времени нет. Подъезд встречает привычным коктейлем: плесень, жареный лук, сигаретный дым и лёгкий запах мочи с четвёртого этажа. Дверь тянет звук, ржавый и надсадный, будто металл трётся о кость. На улице — серое небо, низкое, тяжёлое. Похоже, серость для Детройта в базовых настройках. Дождя нет, и то хорошо.

Парковка. Мой байк стоит целый. Я плачу местным наркоманам и алкашам, чтобы присматривали. Охранники, блять. Мои рыцари, ордена шприца и бутылки. Усмехаюсь криво, почти зло. Осматриваюсь по сторонам — уже привычка. Мало ли. Ничего подозрительного. Пустая парковка звенит от утренней тишины. Где-то металлическая дверь хлопает сама по себе, и звук отскакивает от стен, как эхо выстрела. У мусорных баков копошится что-то тёмное, шуршит. Потом замирает. Как будто решает — выйти или подождать.

Ключ в замок. Двигатель схватывает со второго оборота. Глухой, тяжёлый звук прокатывается по раме, дрожь идёт через руль в запястья — короткий, трезвящий импульс. Как будто байк чувствует мою злость и подпитывается ею.

Газ. Вихрем врываюсь в поток. Город мелькает: серые дома с облупившейся краской, граффити на каждом углу, разбитые витрины, люди, спешащие по своим серым делам, сгорбленные, как будто несут на плечах весь этот город.

В студию влетаю через полчаса после начала смены. Не считается — я же не на заводе. Адамс уже мечет искры — стоит в коридоре, руки в боки, лицо красное, как будто его только что облили кипятком. На левой щеке — та самая бородавка. Крупная, блестящая. Из неё торчит жирный чёрный волос — длинный, упругий, как антенна. Когда он орёт, волос мелко подрагивает, будто ловит сигнал с Марса.

Подходит ко мне быстрым шагом, от него несёт потом, вчерашним перегаром и мятной жвачкой, которой он пытается заглушить вонь изо рта.

— Хиллс! Где материал? — орёт он так, что слюна долетает до моего лица мелкими каплями, горячими и противными. Волос на бородавке вздрагивает вместе с каждым криком, как будто тоже участвует в истерике.

Я стараюсь держать тон, хотя внутри всё кипит. Больше всего хочется выдрать этот волос вместе с бородавкой. Прямо с корнем. И посмотреть, будет ли он орать так же громко. А еще хочется послать его на три буквы, как минимум. Как максимум — дать пинка под короткие ножки и посмотреть, как он покатится по коридору.

— Вы спрашивали у меня вчера вечером, мистер Адамс. Сейчас утро. Я только пришла.

— Мне нужны результаты, Хиллс! А не болтовня! — он тычет пальцем мне в грудь, чуть не попадая в надпись на футболке. — Если через три дня не будет ничего конкретного, я закрою проект. И тебя вместе с ним. Поняла?

Он разворачивается и уходит, мелко семеня, как злая крыса. Я выдыхаю сквозь зубы, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Ко мне тут же подворачивает Лиза — с двумя стаканчиками кофе в руках, улыбка ехидная, но глаза тревожные, как всегда в последнее время.

— О, привет, подруга. Сегодня почти вовремя. Прогресс?

— Я работала… — бурчу я, беря протянутый стаканчик. Аромат бьёт в нос — спасение, как глоток воздуха после долгого погружения.

— Да знаю, знаю, опять сидела до полуночи в обнимку с кофе или банкой энергетика, — она кивает на мою футболку. — Будешь?

Делаю глоток. Горячий, крепкий. Жизнь возвращается — хотя бы на пару минут.

— Слушай, а что он такой злой с утра? — киваю в сторону кабинета Адамса.

Лиза понижает голос, оглядываясь:

— Я точно не знаю, но ему кто-то звонил из инвесторов. И кажется, спрашивали про тебя. Про твой материал. Конкретно — «как продвигается расследование Хиллс». И ещё что-то про «риски». Он после этого ходит, как будто ему яйца прищемили.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я молчу. Внутри что-то холодеет — медленно, как лёд в стакане. Повисает пауза, тяжёлая, как мокрый асфальт. В груди становится тесно.

Лиза сначала щёлкает языком, как будто собирается что-то сказать, но не решается. Потом всё-таки:

— Слушай, Эв…

Я поворачиваюсь к ней полностью. Она продолжает, почти шёпотом:

— Я вчера возвращалась от Майка, через твой район. Поздно. И под твоими окнами стоял огромный джип. Я в них не разбираюсь, но прям большой. Чёрный, матовый — гроб на колёсах.

Я делаю ещё глоток, стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё сжимается:

— Дай угадаю: тонированные стёкла, как в боевиках, ага? И через них видно мышцы пяти человек с автоматами.

Она не смеётся. Даже не улыбается. Глаза серьёзные.

— Стёкла правда тонированные. Но там был один. Он стоял у машины, опёршись на бампер. Курил. И смотрел вверх — на твои окна. Не просто мельком. Долго. Я проехала мимо — он даже не повернулся.

Я прищуриваю глаза:

— Лиз, скажи, это какой-то розыгрыш, да? Вы всей студией надо мной смеётесь? Присылаете сообщения, эти звонки с дыханием. Теперь джип… Ну может, что-то новенькое уже придумаете?

Она делает обиженный вид — искренний:

— Я не знаю, кем ты меня считаешь, если думаешь, что я могла бы так шутить с тобой. Особенно после всего, что ты мне рассказывала.

— То есть это не ты? Клянись!

— Клянусь своей силиконовой грудью — это не я и не кто-то из студии. Потому, что я бы знала. И сказала бы тебе сразу.

Она делает паузу, смотрит мне в глаза — долго, серьёзно:

— Эв… Ты не думаешь, что это фан-клуб твоего расследования? Копаешь под таких крутых ребят... Может, пора хоть раз не лезть в пекло, а?

Я отмахиваюсь — слишком резко:

— Нет. Просто придурок какой-то. То звонки, то смс. Опасные типы так не действуют. Они не предупреждают. Они делают.

Вижу, как Адамс открывает дверь кабинета. Вздыхаю:

— Слушай, я побегу. Не хочу ему попадаться до конца рабочего дня. Иначе он меня отравит своей слюной, если ещё раз будет так орать.

Лиза кивает:

— Иди уже. А то сейчас опять прилетит «Хиллс!» и его антенна на щеке начнёт вибрировать.

Хихикаю. Убегаю.

Я сижу в кабинете, пытаюсь работать. Сопоставляю факты, фотографии, даты, маршруты грузовиков. Что-то сходится, что-то нет. По моим данным между похищениями и отправкой заказчикам есть промежуточное звено — что-то вроде тюрьмы. Место, где жертв «готовят» для будущих «хозяев»: ломают волю, дрессируют, делают послушными, как животных. Если бы мне удалось выйти на это звено — всё бы сошлось в одну цепь, как пазл. Я закрываю глаза. Иначе они лопнут от нагрузки — от экрана, от напряжения, от этого бесконечного гула в голове.

Телефон вибрирует. Сообщение. Открываю.

«Ты сегодня в белом… Белый тебе идёт. Но красный будет смотреться лучше. И я сейчас не про одежду.»

Я злюсь так, что пальцы белеют на телефоне:

— Вот что за нахер… как же ты меня достал.

Не нажимаю «ответить» — знаю, что номер не существует. Пробовала уже. То же самое со звонками — гудки, а потом тишина. Возможно, кто-то видит меня сейчас. Смотрю в окно. Обычный город: машины, люди, серость. Ничего необычного. Я успокаиваю себя: особого вреда в этих сообщениях нет. Чей-то прикол. Не больше. Опасные типы взорвали бы мою квартирку вместе со мной. Ну, в фильмах так. Я усмехаюсь, но почему-то не весело — смех выходит сухим, как треск старой плёнки.

Обеденный перерыв. Сижу в столовой, ковыряю вилкой подвявший салатик — листья как будто умерли ещё вчера. Ко мне подсаживается Лиза. У неё полный комплект: горячее, гарнир, десерт — нормальная еда нормального человека. Она смотрит на мой одинокий салат:

— Если ты не будешь нормально питаться, то прожжёшь дыру в желудке энергетиками и кофе. Серьёзно, Эв.

Я лишь хмыкаю:

— Это всё временно…

Лиза начинает есть, жуёт медленно:

— Слушай, Эв, давай сходим в бар после работы? Выпьем немного, развеемся… Что скажешь? Давно ведь не сидели с бокалом хорошего пенного. Просто поболтать. Без работы.

Я чеканю:

— Не могу. Много работы.

Она делает хитрый вид:

— У меня есть кое-какая информация по твоему делу.

— Хорошо. Давай. Какой бар? — соглашаюсь, даже не подумав.

Лиза делает хищный вид, глаза блестят:

— Вот сучка ты, Эва. Не можешь просто встретиться с подругой, а если это касается работы — готова в любое время. Променяла подругу на расследование. Мужика уже нет из-за работы, скоро и меня потеряешь.

Я закатываю глаза:

— Лиз, не нуди… Ты же знаешь, мы с Джейкобом расстались, потому что я сняла его буквально с какой-то шлюхи. А тебя я обожаю. Говори, какой бар.

— И ты приедешь посидеть со мной или узнать информацию?

— С тобой, конечно… ну и ты мне что-то расскажешь. У тебя ведь есть информация, да?

Она делает вид, что замахивается в шутку — кулачок пролетает мимо моего плеча. Мы смеёмся — коротко, нервно, но искренне.

После работы мне надо заехать в пару мест, поэтому договариваемся встретиться уже на месте.

Уже вечер. Оставляю байк на стоянке возле бара — The Skip Bar, маленькое, прокуренное место с неоновой вывеской, которая мигает буквой «p», оставляя на асфальте рваные розовые пятна света.

Захожу. Лиза уже машет из-за столика у окна — два пива уже стоят. Заказываем крылышки, картошку, орешки. Разговоры о репортажах, о мудаке Адамсе, о коллегах, о том, как Майк опять забыл купить презервативы. Атмосфера расслабляет — пиво холодное, пузырьки лопаются на языке, музыка играет тихо, не давит. Я не тороплю Лизу. Реально в последнее время почти забила на всё — и на дружбу тоже. Чувствую себя виноватой.

Лиза делает очередной глоток:

— Всё, я дала тебе шанс побыть нормальной подругой. Теперь возвращаемся к твоим маньякам. Слушай…

Я готова впитывать — наклоняюсь ближе, локти упираются в стол, пиво в руке слегка дрожит от напряжения.

— Не знаю, насколько это тебе подходит, но в Чикаго, говорят, девушка пропала две недели назад. Жила одна, молодая. Ушла вроде как в ночной клуб — и всё. Ни следа.

— Ага, поняла. И опять никаких зацепок, да?

— Вообще ничего… Даже не сразу спохватились. Якобы она какое-то время отвечала на сообщения. Родные думали — уехала с парнем или что-то такое. А потом — тишина.

Я киваю, медленно, переваривая:

— Похоже на то, что мне нужно… И если это оно — подтверждает мою догадку.

— Какую?

— Есть похожие похищения в других штатах, но большинство относительно недалеко от Детройта. И ни одного в самом Детройте. Хотя логично было бы делать именно здесь — большой город, много людей, легко затеряться.

— И что это означает?

— Это означает, что они здесь. Их логово или центр. Прямо в Детройте… Они не срут там, где живут.

Лиза хмыкает, отпивает пиво:

— В этом есть логика… Жуткая, но есть.

Мы замолкаем на секунду. И в этот момент вдоль дороги паркуется большой чёрный джип. Матовая краска поглощает свет фонарей, как бездонная яма. Лиза кивает на него, не отрывая взгляда:

— Вот примерно такой стоял у тебя под окнами…

Я приглядываюсь. Chevy Suburban — действительно гроб на колёсах, матовый чёрный, без единого блика. Открывается водительская дверь. Выходит мужчина. Здоровый. Теперь понятно, почему он ездит на такой машине — другая просто натёрла бы ему плечи.

Он заходит в бар. Одет в чёрные свободные карго, чёрное худи с глубоким капюшоном, который закрывает почти всё лицо. Кожаная куртка сверху. На ногах чёрные ботинки. Походка странная: левая нога не сгибается до конца, из-за этого он шаркает — ш-ш-ш… шаг… ш-ш-ш… шаг. Звук режет уши, как нож по стеклу, и от него по позвоночнику бегут мурашки. Табунами.

Лиза сканирует его взглядом, чуть прищурившись, губы кривятся в полуулыбке.

— Ничего себе… Вот это глыба, — она не шепчет, но голос ниже обычного, с хрипотцой. — Он же, блять, как холодильник на ножках. Метр девяносто пять? Два? Я бы под ним потерялась.

Я оцениваю молча, стараюсь не показать, как внутри всё сжимается.

— Почти два, — тихо говорю я. — Или ровно два.

— Такой одной рукой уложит в кровать, а второй ещё и прижмёт, чтоб не дёргалась, — фыркает Лиза, но в голосе странное восхищение, почти голодное. — Посмотри на шею. И на руки. Это не «я хожу в зал три раза в неделю», это «я ломаю людей по выходным и даже не потею».

Проходя мимо нашего столика, он встряхивает запястьем — браслет на руке издает металлический звук: тинг… тинг… Чёткий, холодный, как предупреждение.

Лиза провожает его глазами, чуть прищурившись, ноздри раздуваются — она явно ловит запах.

— Ммм… вот это уже интереснее. Чувствуешь парфюм? Nasomatto. Что-то тёмное. Black Afgano, может. Не каждому подойдёт. Слишком тяжёлый. Дымный. Таким пользуются либо психи, либо те, кто точно знают, что могут себе это позволить.

Я смотрю на его спину.

— Тебя заводят психи?

— Меня заводят дорогие психи, — усмехается она, но глаза блестят чуть ярче обычного. — А этот… блять, Эв, посмотри на него. Ему вообще не нужно спрашивать разрешения. Он просто берёт. И всё. Ты бы отказала такому?

Я молчу. Потому что внутри уже отвечаю. И ответ мне не нравится.

Смотрю на него. Он садится за барную стойку — спиной к нам, но чувствуется, что он знает, что мы смотрим. Nasomatto мне ни о чём не говорит, но я отчётливо чувствую шлейф: густой дым, сигареты, кофе, каннабис. Ещё привкус опасности — как будто запах, который предупреждает: «не подходи, если не готова умереть». Он обволакивает, как тяжёлая штора — душный, сладко-горький, с привкусом дыма и чего-то запретного. От него хочется одновременно отвернуться и вдохнуть глубже. Мурашки бегут по спине волнами, соски твердеют под футболкой — от холода, от страха, от этого проклятого запаха, который лезет под кожу. Колени чуть дрожат, и я невольно сжимаю бёдра, пытаясь унять это странное, предательское тепло внизу живота.

Мы ещё перебрасываемся парой фраз — даже не запоминаю, о чём.

Я стараюсь слушать Лизу. Правда стараюсь. Но взгляд тянет в сторону — к нему.

Он сидит спиной, не двигаясь, и всё равно давит сильнее, чем если бы смотрел прямо в глаза. Пространство вокруг него будто схлопнулось. Как будто он центр тяжести, а весь бар — просто фон.

Незнакомец пьёт виски со льдом — медленно, не торопясь, крутит стакан в пальцах, лёд тихо звенит, почти гипнотически. Каждый поворот стекла отдаётся у меня в груди, как эхо. Я знаю, что должна отвернуться. Знаю, что нужно просто допить пиво, попрощаться с Лизой и уехать домой. Но ноги не слушаются. Или слушаются слишком хорошо — потому что я вдруг ловлю себя на мысли: «Я хочу подойти ближе. Хочу посмотреть ему в лицо. Хочу понять, почему от одного его запаха у меня внутри всё переворачивается».

Это глупо.

Это опасно.

Это не я.

Но я всё равно хочу.

Я заставляю себя отвести взгляд, делаю большой глоток пива — холодное, горькое, отрезвляющее. Но тепло внизу живота не уходит, оно пульсирует, как второе сердце. Лиза что-то говорит — я киваю, не вслушиваясь. В голове крутится только одно: «Подойду к стойке — просто закажу закуски с собой. Ничего больше.».

Я встаю. Медленно. Как будто проверяю, выдержат ли ноги.

Сердце стучит в горле, каждый удар отдаётся в ушах громче музыки в баре.

«Я же не дура. — повторяю я про себя, как мантру. — Я просто проверю. Один взгляд вблизи. Увижу лицо — и всё. Пойму, что это обычный урод из Детройта, и успокоюсь. Ничего страшного. Просто закуски. Крылышки. Картошка. Всё.»

Делаю шаг, потом ещё один. Пол под ботинками липкий, как будто кто-то пролил пиво и не вытер. Каждый шаг приближает меня к нему. Запах усиливается — густой, дымный, смолистый, с привкусом каннабиса и чего-то жжёного, как старая церковь после пожара. Он лезет под кожу, заставляет соски твердеть сильнее, а бёдра снова невольно сжиматься.

«Прекрати, — шиплю я мысленно. — Это просто парфюм. Дорогой, но просто парфюм. Ты не животное. Ты не течёшь от запаха постороннего мужика.»

Но тело не слушается. Оно уже знает что-то, чего я ещё не готова признать.

Подхожу к стойке. Делаю заказ — что угодно, лишь бы голос не дрожал. Бармен кивает, пробивает стоимость. Я стою боком к нему, но чувствую: он знает. Он видит каждое моё движение.

Я смотрю на него. Первое, что бросается в глаза — старый, замотанный скотчем телефон. На такой машине ездит, а телефон как у бомжа после драки. Странно. Взгляд скользит к лицу — его почти не видно под капюшоном. Только нижняя часть: губы с изогнутыми вверх уголками — не улыбка, а привычка.

Незнакомец чуть поворачивает голову в мою сторону — не полностью, всего на десять-пятнадцать градусов, но этого хватает, чтобы воздух между нами потяжелел, как перед грозой. Не смотрит прямо, но я знаю: видит.

Он проводит языком по внутренней стороне щеки — медленно, демонстративно. Потом губы расплываются в оскале — зубы белые, острые, с увеличенными клыками, как у зверя, который уже выбрал жертву и просто ждёт, когда она сама подойдёт ближе.

Меня передёргивает. Холодный пот пробегает по спине.

«Уходи. Сейчас же. Развернись и уходи.»

Я делаю шаг назад. Колени подкашиваются, но я заставляю себя стоять прямо.

Бармен окликает:

— Вы забыли заказ.

Хватаю пакет, не глядя на него. Поворачиваюсь — и на долю секунды ловлю его взгляд в отражении зеркала за барной стойкой.

Глаза скрыты тенью капюшона. Тёмные, неподвижные, как две дыры в ночи. Он не моргает. Он смотрит прямо на меня — через отражение, через стекло, через весь этот прокуренный бар. И в этом взгляде нет ничего человеческого. Только голод. Спокойный, терпеливый, уверенный.

Я отворачиваюсь резко, почти спотыкаюсь. Возвращаюсь к Лизе, сажусь, стараюсь дышать ровно. Пакет с едой шуршит, как будто смеётся надо мной.

— Странный тип…

Лиза пожимает плечами:

— Ничего странного. Обычный житель Детройта. Здесь таких полно.

Я молчу. Хочу поскорее домой.

Мы ещё немного общаемся — о пустяках, о планах на выходные. Прощаемся. Незнакомец за это время ни разу не повернулся к нам — но я чувствую его взгляд на затылке, как холодный палец.

Выходим из бара. Уже поздно. Ночь тяжёлая, душная, как дыхание за спиной.

Я застегиваю куртку.

Лиза, доставая ключи из сумочки:

— Доедешь — позвони, хорошо?

Я уже не спорю:

— Хорошо…

Она отходит в сторону своей машины. Я оборачиваюсь к бару.

Просто рефлекс. Хочу убедиться, что он всё ещё сидит за стойкой.

И буквально вздрагиваю.

Незнакомец стоит напротив меня. Прямо за оконной рамой. Нас отделяет только эта тонкая, грязная преграда — и ничего больше.

Он выше. Намного. Смотрит на меня сверху вниз. Глаза — тяжёлые, неподвижные, как два чёрных камня на дне колодца.

Медленно, очень медленно, он поднимает руку. Пальцы — длинные, сильные, с коротко стриженными ногтями — касаются стекла. Кончики пальцев проводят вниз, потом в сторону, издавая тихий, но отчётливый скрежет: скр-р-р… скр-р-р… Как когти по доске. Звук режет уши, проникает прямо в кости, заставляет зубы сводить.

Он не отрывает взгляда, наклоняет голову чуть вбок. Улыбается — медленно, уголки губ ползут вверх, обнажая те самые острые клыки. Скрежет продолжается ещё секунду — намеренно, демонстративно, — потом пальцы замирают, прижатые ладонью к стеклу. Как будто он хочет пройти сквозь него. Как будто уже прошёл.

Желудок подкатывает к горлу. Ноги сами делают шаг назад, потом ещё один. Я отшатываюсь, почти спотыкаюсь о бордюр. Сердце колотится так, что кажется, сейчас вырвется через рёбра.

«Беги. Просто беги. Не смотри. Не оборачивайся.»

Я разворачиваюсь. Бегу. К парковке. К байку. К единственному, что сейчас кажется безопасным.

Опускаюсь на байк.

Мотор просыпается с хриплым рёвом — грубым, успокаивающим.

Я выжимаю газ.

Ночь разрывается передо мной, фонари пролетают, как вспышки. Ветер хлещет по щекам, глаза слезятся, но я не сбавляю.

Меня в детстве пугали бабайкой: мол, не спишь — придёт, заберёт в мешок. Вот и пришла, сука, с опозданием лет на двадцать. Вместо мешка — дорогая тачка. Вздыхаю сквозь зубы. Знаю, это просто реакция организма: страх ищет выход, переводит всё в юмор, чтобы не сойти с ума. Но от этого легче не становится.

В зеркале заднего вида мелькает чёрный джип. Тот или уже другой — не понятно. Фары слепят на миг, потом исчезают за поворотом. Или мне кажется. Я газую сильнее. Домой. Только домой.

Паркуюсь на своём месте. Под единственным живым фонарем тусит местная «элита» — те же лица, те же запахи: травка, дешёвое пиво, пот и отчаяние. Курят, бухают, ловят кайф. Всё как обычно. Только сегодня кажется, что они смотрят чуть дольше, чем обычно.

Голос раздаётся из темноты, хриплый, привычный:

— Эва, любовь моя, как дела? Надо за байком посмотреть?

Джефф. Местный наркоман. И что-то вроде местного авторитета среди таких же. Сидит на ящике, ноги вытянуты, в руках бутылка из-под пива, в зубах сигарета.

Я подхожу ближе, стараюсь дышать ровно:

— Привет…

Отсчитываю несколько баксов — привычная взятка за «охрану». Протягиваю.

— Да. И чтобы ни одна обдолбанная крыса к нему не подошла ближе метра.

Джефф улыбается — гнилые зубы блестят в свете фонаря. Берёт деньги, прячет в карман куртки, не считая.

Моё внимание приковывает сигарета в уголке его рта. Dunhill International Red. Я знаю эти сигареты — такие же курил местный депутат перед тем, как дал мне интервью. Красная полоска на пачке режет глаз. Моя профессиональная память запоминает даже такие мелкие детали: запах табака, способ, как он держал сигарету двумя пальцами, как выдыхал дым через ноздри. Табак с сухой, благородной горечью — не для Джеффа.

Я говорю, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Dunhill? Серьезно? Это что, теперь твой новый уровень? Или кто-то решил, что ты достоин королевского табака?

Он делает долгую затяжку, выдыхает дым мне в лицо — медленно, почти нежно.

— Не-а. Днём один парень здесь был. На чёрном джипе, просто стоял, просто смотрел. Я у него хотел стрельнуть одну сигаретку. Он дал мне целую пачку. Охуенные сигареты.

В животе холодеет, как будто кто-то сунул туда руку и сжал матку.

Я боюсь своего вопроса, но всё же спрашиваю:

— Такой высокий, в чёрном и капюшон на пол-лица?

Джефф кивает, не отрывая глаз от моих:

— Ага…

Он улыбается шире, как будто знает, что я сейчас услышу то, от чего мне станет ещё хуже.

— Сказал: «Передай рыжей привет. И скажи: скоро мы познакомимся поближе. Очень близко.» Я подумал — он под кайфом. Но пачку оставил. Хороший мужик.

Я стою, не двигаясь. Чувствую, как запах дорогих сигарет смешивается с тем, что всё ещё висит на моей коже — дым, кофе, каннабис.

Он был здесь. Днём. Пока я была на работе.

Он был здесь. И оставил мне привет. Сука.

И он не торопился.

Я разворачиваюсь, иду к подъезду. Дверь скрипит громче обычного. Я не оборачиваюсь. Но знаю: Джефф смотрит мне вслед, ухмыляясь гнилыми зубами.

ГЛАВА 4. МРАК. Ракурс

Я приехал раньше нее к ее дому. Знаю короткий путь через подворотни.

Стою достаточно близко, чтобы видеть, как напрягается её челюсть.

Но не настолько, чтобы она решила, что это снова «тот самый» джип.

Чёрных машин в этом городе — десятки.

Пусть выберет неправильную.

Фонари здесь давно мёртвые — перегорели или их разбили. Тьма густая, маслянистая, липнет к стеклу. Моя тонировка съедает даже тот слабый свет, что пытается пробиться.

Сигарета тлеет в пальцах, дым лениво поднимается к потолку. Звук через телефон: каждый её шаг, каждый вздох.

Она разговаривает с местным наркоманом. Я вижу её через лобовое стекло — маленькая, напряжённая фигурка в свете единственного работающего фонаря. Эва отсчитывает деньги, протягивает. Он растягивает губы, обнажая редкие, потемневшие зубы — как будто гниль сама просится наружу. Она замечает сигарету в его рту. Dunhill International Red. Пачка, которую я дал ему днём.

Улыбаюсь — медленно, уголки губ ползут вверх.

— Внимательная девочка… Посмотрим, что ещё ты заметишь.

Микрофон работает идеально. Она спрашивает про сигареты. Голос чуть дрожит, но старается звучать насмешливо. Джефф отвечает — как я и просил: «Один парень на чёрном джипе… дал целую пачку… сказал передать Рыжей привет...»

Она замирает. Я вижу это даже отсюда — плечи напрягаются, рука с деньгами останавливается в воздухе. Сердце у неё сейчас колотится так, что я почти слышу его стук через микрофон.

Переключаюсь на камеры в квартире. Выводится сразу четыре ракурса: кухня, спальня, ванная, коридор. Она ещё не дома, но я уже жду. Закуриваю вторую сигарету подряд, затягиваюсь глубоко, выпускаю дым через зубы. Горький, тяжёлый вкус табака смешивается с её запахом — тем самым, что остался на её красных трусиках, которые лежат сейчас у меня на пассажирском сиденье.

Вот она.

Эва заходит в квартиру. По глазам видно — насторожена до предела. Даже не раздевается: куртка на плечах, ботинки не сняты. Осматривается — быстро, резко, как загнанный зверёк.

Стоит посреди кухни и не двигается. Втягивает воздух, будто проверяет его на вкус.

И да — он здесь. Мой запах въелся в её подушку, в шторы, в мягкий ворс ковра.

Не фантом. Не фантазия.

Телефон заметно дрожит в ее руках.

Голос тихий, но твёрдый:

— Лиз, со мной всё хорошо, я дома… только… — пауза, она принюхивается, морщится, — запах. Парфюм того парня в баре. Как будто он тоже был здесь. Отчётливый запах дыма, кофе, каннабиса…

Я комментирую в пустоту, глядя в экран:

— Умничка. Я был, да.

Лиза в трубке:

— Так, спокойно. Следы взлома есть?

Эва, осматриваясь:

— Нет. И я посмотрела. Никого в квартире.

Я усмехаюсь, выдыхаю дым прямо на стекло планшета:

— Какой взлом, милая? У меня давно есть дубликаты ключей от твоей квартиры.

Лиза:

— Слушай, может тебе полицию вызвать?

Эва, издав сдавленный смешок:

— Что я скажу полиции? У меня дома пахнет как от парня, что был в баре? Они подумают что я ширнулась и ловлю приход.

Она пытается шутить, но голос ломается.

Лиза интимным голосом:

— А возможно недоеб… Ты когда трахалась в последний раз, Эв?

Эва возмущается:

— Это ещё при чём!? Это вообще никак не связано!

Голос Лизы низкий, с ленивой усмешкой:

— Эв, ты серьёзно? Тебе чудится запах того громилы из бара. Того, от которого у тебя в баре трусы промокли и это никак не связано?

Эва шипит:

— Лиз, заткнись. Это не смешно.

Я наклоняюсь ближе к динамику. Прищуриваюсь.

— О, она права. Ты текла. Я это почувствовал.

Лиза хмыкает, явно наслаждается:

— Ой, да ладно. Я же видела, как ты на него пялилась. Соски через футболку торчали, бёдра сжимала, будто он уже тебя трахал взглядом. А теперь дома — и запах его парфюма везде. Может, это твой мозг сигналит: «Эва, пора трахнуться, а то свихнёшься».

Я провожу языком по губам.

— Давай, подруга. Продолжай. Разожги её. Пусть вспомнит, как хотела меня у стойки.

Голос Эвы дрожит от злости и стыда:

— Это не… Это просто… блять, Лиз, ты невыносимая.

Лиза понижает голос. Говорит почти шёпотом, интимно:

— Слушай, подруга. Когда в последний раз у тебя был нормальный оргазм? Не от руки под одеялом, а такой, чтоб ноги подкашивались? Ты же не трахалась с тех пор как вы расстались с Джейкобом. Может, тебе чудится этот тип, потому что тело уже орёт: «Дай мне хоть что-то толстое и твёрдое, пока не поздно».

Смеюсь тихо.

— О да. Представь меня, рыжая. Я уже здесь. Скоро войду по-настоящему. Глубоко. До крика.

Эва сдавленно:

— Иди ты на хуй.

Лиза смеётся тихо, но тепло:

— Вот именно. Иди и возьми свой любимый дилдо. Самый большой. Встань под душ, представь, что это он — тот двухметровый псих из бара. Пусть войдёт в тебя по самые яйца, пока ты не кончишь так, чтоб стены задрожали. А потом расскажешь, помогло ли. Я серьёзно, Эв. Тебе нужно разрядиться, иначе эта паранойя сожрёт тебя живьём.

Я смотрю в экран с хищным оскалом:

— Девочка моя... Я хочу это увидеть. Я же видел твои игрушки. Помастурбируй для меня, рыжая.

Эва молчит секунду. Дыхание тяжёлое.

— Ты больная.

Лиза мягко:

— Может быть. Но я права. Иди уже. И не забудь: кончать надо так, чтобы соседи вздрагивали и крестились. Шучу. Или нет.

Эва фыркает:

— Спокойной ночи, извращенка.

Лиза:

— Спокойной, моя мокрая подруга. Сладких снов… с ним.

Эва наконец снимает куртку, обувь. Идёт к шкафу, открывает ту самую коробку с вибраторами и дилдо. Выбирает один — на присоске. Идёт в душ.

В моих штанах тут же реакция.

— Думала, я оставлю тебя без внимания, пока ты будешь трахать себя резиновым членом? Нет, я иду с тобой, мое рыжее солнышко.

Пока я был у неё днём, поставил еще одну камеру. В вытяжке, прямо в душевой кабине — ракурсы просто пиздец какие. Переключаюсь на неё. Параллельно расстёгиваю штаны. Член уже готов. Сжимаю медленно, не тороплюсь. Жду, когда она зайдёт в ванную.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А вот и она…

Моя. Эва.

Раздевается. Кидает грязное бельё в корзину. Замечает. Моя рыжая — она всё замечает. Нет красных трусиков, в которых она была вчера.

Я кручу их на пальце сейчас:

— Милая, я взял небольшой трофейчик. Ты же не против?

Сжимаю их в руке, вдыхаю. Этот запах — охуенный. Её.

Она явно не понимает, но отмахивается, заходит в душ. Сначала просто моется. Но я уже вижу, как её рука всё больше трётся о грудь. Вот она её уже сжимает. Рот приоткрывается, я слышу её дыхание — тяжёлое, вязкое.

Сам начинаю двигать рукой вдоль члена, медленно, в такт её движениям, сжимая её красные трусики в кулаке.

Эва берёт дилдо — чёрное, толстое, с реалистичными венами, почти как живое. Цепляет его к стене на присоске, чуть наклоняется вперёд, упирается ладонями в мокрый кафель. Вода стекает по её спине ручьями, собирается в ложбинке над копчиком, потом срывается вниз по внутренней стороне бёдер.

Она пристраивается задом — медленно, осторожно опускается. Резиновый член раздвигает её губы, входит сантиметр за сантиметром, растягивая блестящую от воды и соков плоть. Она выдыхает — низко, с хрипотцой, которую я слышу через микрофон как будто она шепчет мне на ухо.

— Да, сучка… вот так… глубже, — бормочу я в пустоту салона. Ткань ее трусиков как будто ещё тёплая — её запах смешивается с моим парфюмом и сигаретным дымом. Головка моего члена пульсирует под пальцами, скользит по собственной предэякуляции — я двигаю рукой медленно, в том же ритме, что она.

Она задаёт темп — сначала плавный, почти ленивый, чувствуя каждый сантиметр внутри. Потом быстрее. Сжимает свои груди обеими руками — сильно, до белых следов от пальцев на коже. Оттягивает соски, крутит их, тянет — они набухают, темнеют, торчат вперёд, мокрые от воды, как спелые вишни. Рот приоткрывается — губы припухшие, блестят, из горла вырывается низкий стон, почти рычание, которое эхом отдаётся в моих наушниках.

Я представляю, как это будет со мной: ты будешь насаживаться на мой член вот так же — жадно, без команды, упираться ладонями в стену, пока я буду держать тебя за бёдра и вгоняться до упора. Твои сиськи будут биться в моих ладонях, соски твердеть под пальцами, пока ты выгибаешься и хрипишь: «Ещё… пожалуйста…». Я буду шлёпать тебя по заднице, оставлять красные отпечатки, пока ты не кончишь — мокро, судорожно, сжимаясь вокруг меня так, что я не выдержу и заполню тебя до краёв.

Дрочу жёстко, болезненно, сжимая трусики так, что костяшки белеют.

Эва останавливается. Дыхание уже рваное. Снимает дилдо со стены, опускается на колени, крепит его к полу прямо под струями. Садится сразу до упора — член исчезает в ней целиком, она вздрагивает, выгибает спину. Начинает вгонять его в себя резко, всем телом — поднимается и падает, задница издаёт влажные, сочные шлепки об кафель каждый раз, когда она садится до конца. Звук — как пощёчина, смешанная с хлюпаньем воды. Одна рука сжимает грудь, пальцы впиваются в плоть. Другая — между ног, трёт клитор быстрыми, жадными кругами — средний и безымянный скользят по набухшему бугорку, потом ныряют внутрь вместе с дилдо, растягивая её ещё сильнее.

О, девочка… ты будешь прыгать на мне вот так — рыча, выгибаясь, пока твоя задница не покраснеет от моих ладоней. Будешь тереть клитор, пока не кончишь громко, с дрожью во всём теле, пока твои соки не потекут по моим бёдрам и не смешаются с моей спермой.

Я ускоряюсь — вдохи растягиваются, выдохи срываются. Она вдруг вскрикивает — коротко, надрывно, откидывает голову назад, замирает. Тело бьёт мелкой дрожью — мышцы влагалища сокращаются вокруг дилдо, бёдра трясутся, вода стекает по ним ручейками, смешанными с её выделениями.

Мой член тут же выстреливает горячие ленты на руль, на приборку, на её трусики в моей руке. Я издаю низкий рык, смешанный со стоном. Улыбка медленно ползёт по лицу. По виску бежит капелька пота.

Она встаёт медленно. Резиновый член — блестящий, покрытый её густым соком, её влагой. Она моет его бережно, почти нежно, пальцы скользят по венам, как будто это часть её тела.

Я смотрю и улыбаюсь шире.

Скоро, рыжая.

Скоро ты будешь делать это со мной. Не с резиной. Со мной. И я заставлю тебя кончать снова и снова. Заставлю слизать каждую каплю спермы с моих пальцев — медленно, языком, пока не попросишь ещё. Будешь глотать, смотреть мне в глаза и шептать «я твоя шлюха». А потом я буду брать тебя снова и снова — мокрую, липкую, помеченную мной с ног до головы.

В это время я пытаюсь влажными салфетками отмыть руль, приборку, штаны…

Усмехаюсь в экран:

— Блять, как подросток в пубертате… Мрак, который ломает девок для клиентов, обкончал всю тачку, подглядывая за своей рыжей в душе. Это пиздец.

Я возвращаюсь к своей Эве. Она уже вытирается полотенцем. На щеках румянец — не от горячей воды. Сейчас я просто любуюсь ею. Смотрю на её аккуратную полоску волос на лобке. Мой натуральный рыжик. Везде.

— Милая, только не сбривай их… Это чертовски сексуально.

Она надевает стринги — смешные, с Микки Маусом. Закуриваю, выпускаю кольцо дыма. Дым медленно поднимается, растворяется в темноте салона, и я чувствую, как адреналин всё ещё пульсирует в венах — не от оргазма, а от неё. От того, как она двигается, не подозревая, что каждый её жест — для меня.

Проходит несколько минут. Она выходит из ванной — уже в коротких шортах и свободной футболке, волосы влажные, прилипли к шее. Идёт на кухню. Свет лампы над столом падает мягко, обрисовывает её силуэт. Готовит какой-то салат — режет помидоры, огурцы, рвёт листья салата. Движения точные, привычные, но в них всё ещё сквозит напряжение — плечи чуть подняты, взгляд то и дело скользит к окну, к двери.

Закуски из бара так и стоят нетронутыми на столе — пакет смятый, крылышки остывают. Я усмехаюсь в темноту.

— Я так и знал, что это был всего лишь повод подойти ко мне ближе.

На минуту просто залипаю на её ноги. Длинные, ровные, мышцы слегка напряжены, когда она тянется за миской. Представляю, как они будут смотреться у меня на спине — обвитые вокруг талии. Или согнутыми и прижатыми к её ушам, пока я вхожу в неё до упора, пока она не закричит — сначала от боли, потом от удовольствия.

Я выдыхаю дым, смотрю, как она ест — медленно, почти механически. Вилка звякает о тарелку. Она не голодна. Она просто пытается отвлечься. От запаха. От меня.

Пальцы сами тянутся к планшету — увеличиваю изображение. Её губы блестят от масла в салате. Хочется провести по ним языком. Хочется увидеть, как они дрожат, когда она поймет, что выхода больше нет.

Я откидываюсь на сиденье. Член снова тяжелеет в штанах — медленно, лениво, как будто знает, что времени ещё полно.

— Ешь, милая. Набирайся сил. Скоро они тебе понадобятся.

Докуриваю сигарету, тушу окурок в пустой банке из-под энергетика — её банке, которую забрал из квартиры днем. Улыбаюсь.

Всё идёт по плану.

Открываю бутылку с минералкой, делаю глоток — и вдруг слышу её надрывный вопль.

Давлюсь водой, откашливаюсь.

Смотрю.

Я сначала даже не понимаю, что происходит. Потом доходит — паук. Маленький, чёрный, на стене возле раковины.

Блять, она увидела паука…

Начинаю ржать — громко, до хрипа. Вытираю рот и штаны уже от минералки.

Она подпрыгивает, как будто он ей в трусы залез.

Отшатывается. Берёт кружку, аккуратно накрывает паука, подсовывает под неё лист бумаги и выносит за дверь.

Странно… так боится — и не убивает.

Может, она просто не любит убивать тех, кто не может сопротивляться. Хороший принцип. Я вот не такой.

Смеюсь в экран:

— Боишься пауков и не боишься копать под крупную криминальную сеть. В этом вся ты, Эва.

Моя девочка.

Совсем не чувствует, что настоящий паук уже сплел сеть вокруг неё. Не на стене. Не в углу ванной. А в её телефоне. В её замках. В её привычках.

И она уже попалась. А паук сейчас просто раскачивает паутину.

Моя рыжая стоит на кухне ещё пару секунд, будто прислушивается к квартире. Потом берёт телефон. Набирает.

Я вывожу звук на динамик.

Голос на том конце — ленивый, маслянистый:

— Эва, лапуля, привет…

Я замираю, прислушиваясь к каждому оттенку.

На экране она проводит пальцем по нижней губе — привычка, когда нервничает. Челюсть сжата. Потом короткий вдох.

— Привет, Чарли. Нужна твоя помощь.

Чарли хмыкает:

— Цены знаешь, лапуля. Информация — тоже товар в наше время.

Она опускается на край стула. Колено начинает покачиваться — едва заметно, но я вижу. Пальцы сильнее сжимают телефон.

— Знаю… Скину на карту. Мне нужно, чтобы ты пробил похищение девушки в Чикаго. Две недели назад. Связано ли это как-то с моим делом…

Пауза. На том конце слышно, как кто-то щёлкает зажигалкой.

— Ну не знаю, крошка… Я, конечно, постараюсь. Но всё зависит от суммы, сама понимаешь.

Она выдыхает:

— Тогда договорились.

Гудки.

Я откидываюсь на сиденье.

Настырная сука.

— Посмотрим, что же даст тебе твой информатор…

Параллельно пересылаю своему помощнику номер Чарли.

“Пробей его. Полностью. До костей.

Хочу знать, кто суёт нос в мои дела.”

Экран всё ещё показывает её кухню.

После лёгкого перекуса она не открывает ноутбук. Хорошая девочка. Слишком устала. Слишком на нервах.

Идёт в спальню.

Натягивает старую пижаму с пингвинами — детскую, нелепую. Ложится. Обнимает плюшевого медведя.

У меня был такой же в детстве.

Пока отец в очередном приступе не вспорол ему брюхо ножом и не оторвал голову. Анна сшила его обратно — криво, толстыми нитками. Но это продержалось недолго. В следующий раз он его сжёг.

Смотрю, как она устраивается в кровати. Медленно переворачивается на бок. Поджимает под себя колени. Прижимает к груди медведя — слишком крепко для человека, который «уже расслабился».

Я улыбаюсь, проводя большим пальцем по экрану — по её плечу, по изгибу шеи.

— Нет… так не пойдёт, милая.

Щёлкаю зажигалкой. Пламя на секунду освещает салон — мои губы, шрам, отражение глаз в стекле. Делаю первую затяжку глубже обычного. Дым выходит медленно, густо.

Пепел стряхиваю в банку, не глядя.

Набираю её номер.

Гудок.

Ещё один.

Она отвечает не сразу.

— Алло…

Голос хрипловатый. Сонный. Но в нём уже натянута струна.

Я молчу. Только дышу. Чуть ближе к микрофону.

На другом конце — пауза. Потом слышу, как она втягивает воздух сквозь зубы.

— Сука, я тебя найду и заставлю сожрать свой же телефон…

Я улыбаюсь шире. Перекатываю сигарету в пальцах. Специально подношу её к губам ближе к микрофону. Делаю затяжку — медленно. Дым проходит по горлу. Выдыхаю.

Она слышит. Я знаю, что слышит.

— Не надо меня искать, рыжая… — голос опускаю ниже, мягче. — Я сам приду. Скоро.

На секунду тишина.

Потом — почти незаметный сбой её дыхания.

— Кто ты, мать твою?

Я стучу пальцем по рулю. Раз. Два. Три. Медленно, как метроном. Наслаждаюсь, как пауза тянется, как её страх наливается густотой.

— Тот, кто знает, как ты дрожишь.

Щелчок.

Гудки.

Я не убираю телефон от уха ещё пару секунд. Слушаю пустоту.

Сбросила. Трусишка.

Я смотрю на экран. Она сидит на кровати. Плечи напряжены. Медведя прижимает к груди так, что пальцы белеют.

Губы двигаются — она что-то бормочет сама себе. Успокаивает.

Я наклоняюсь ближе к планшету.

— Всё правильно… — шепчу. — Так и должно быть.

Провожу языком по зубам.

— Ты будешь бояться дышать без моего разрешения.

Прежде чем уехать, я беру её красные трусики — с моей подсохшей спермой. Иду к её байку, кладу их между рулём и стеклом. Возьму потом другие — те, в которых она сейчас. С Микки Маусом.

Улыбаюсь в темноту.

Скоро, рыжая. Очень скоро.

Возвращаюсь в машину.

Блять, эту тачку пора менять. Уже примелькалась, да и салон в сперме, крови и сигаретах — в нашу химчистку отвезу. А завтра возьму другую.

Я отъезжаю медленно.

У мусорных баков свет фар выхватывает пацана лет шести. Он сидит на перевёрнутом ящике, колени поджаты к груди. Синяк под глазом свежий, губа разбита.

Торможу, открываю окно.

— Почему не дома, малой?

Он поднимает голову, голос тихий, но без слёз:

— Мама в ночную. Отчим с дружками бухает. Сказал — не мешай, иди на улицу поиграй.

Блять, сколько я так сидел у помоек... сука...

Воспоминания вспыхивают — как ожог.

Паркуюсь. Глушу мотор.

Подхожу к нему. Молчу секунду.

— Считать умеешь?

Мальчишка кивает, недоверчиво.

Я ржу коротко, хрипло:

— Тогда будешь считать зубы, которые будут на полу. Пошли… с папкой познакомишь

Он встаёт. Я беру его за плечо — крепко, не нежно.

Идём к подъезду.

ГЛАВА 5. ЭВА. Он поднимается.

Я просыпаюсь резко, будто кто-то выдернул меня из сна за волосы. Сердце колотится так, что кажется — сейчас вырвется из груди. Подушка влажная от пота, простыня прилипла к спине. В голове — эхо ночного звонка. «Тот, кто знает, как ты дрожишь.». Голос низкий, спокойный. Я повторяю эти слова про себя, как будто если скажу вслух — они потеряют силу. Но от этого только хуже — горло сжимается, в груди холод.

Сажусь на кровати. Тишина давит. Слишком тихо. Даже холодильник не гудит. Я прислушиваюсь — ничего. Только собственное дыхание, слишком громкое. Проверяю телефон. Никаких смс. Но почему то не легче. Наоборот.

Встаю. Ноги дрожат. Босиком иду к двери — проверяю замки. Все закрыто. Ключ в замочной скважине, как я оставляла. Одеваюсь машинально. Надевая ботинки, стараюсь не смотреть в зеркало — боюсь увидеть своё лицо. Беру куртку, сумку, шлем. Открываю дверь медленно, прислушиваясь. Лестница пустая. Запах плесени, мочи и жареного лука. Всё как всегда.

Выхожу на улицу. Туманное утро, холодный воздух бьёт в лицо. Парковка. Байк стоит на месте. От вида моей ямахи всегда легче, как будто на ней можно унестись от всех проблем. Подхожу ближе. Опять голуби насрали… Присматриваюсь. И похоже не только голуби.

Между рулём и стеклом — красные трусики. Мои. Те самые, которые пропали из корзины с грязным бельем. Они небрежно воткнуты, как будто кто-то специально смял их так, чтобы я сразу заметила. Ткань слегка влажная — от росы. И от чего-то другого. Я догадываюсь, от чего.

Руки дрожат, когда я беру их. Касаюсь пятна — белёсого, подсохшего. Пальцы цепляют засохшую корку. Она крошится под ногтем. Липкая, как старая слюна.

Я резко отдёргиваю руку — как будто обожглась. Вытираю руку о джинсы.

Запах — его. Тот же дым, кофе, каннабис. И ещё что-то… солёное, мускусное.

Его сперма.

Я стою, не дыша.

Звук смс в кармане — как иголка в сердце. Достаю телефон. Открываю.

«Я вернул тебе трусики с маленьким бонусом. Попробуй на вкус. Тебе надо привыкать».

Вот же ублюдок…

Но как?

Как, сука, ты это сделал?

И вдруг вспоминаю вчерашнее утро. Я вылетела из квартиры, как бешеная. Закрыла дверь на один замок, но не дёрнула ручку, не проверила, защёлкнулся ли до конца.

А Джефф… он всегда торчит в подъезде. Если дверь была приоткрыта хоть на сантиметр — он мог зайти. Увидел корзину с бельём. Стащил трусики. А потом поменялся с этим психом из бара на пачку сигарет. Именно поэтому Джефф смотрел на меня так — с ухмылкой.

Всё сходится.

Это не он проник. Это Джефф. Просто Джефф, обдолбанный и вечно голодный до сигарет.

Я выдыхаю — коротко, резко, почти со всхлипом.

Значит, не всё так страшно. Значит, я не в полной жопе.

Так… А запах в квартире?

Возможно, просто впитался в одежду в баре и дома я это почувствовала.

Логично?

Логично.

Почти.

Я держу белье двумя пальцами. Хочется разорвать. Выбросить. Но я просто сую их в карман куртки — как доказательство, что я не схожу с ума и как вещь стоимостью пятьдесят баксов.

Сажусь на байк. В зеркале мелькает моё отражение — бледная, под глазами синяки, волосы растрёпаны. Выгляжу как после драки. Или как после ночи, которую лучше забыть.

Я приезжаю в студию, паркую байк у заднего входа — подальше от всех глаз.

В коридоре сразу натыкаюсь на Лизу. Она стоит с папкой документов у стойки администратора. Увидев меня, замирает. Глаза расширяются.

— Эв… блин, ты что, всю ночь с призраком трахалась? — голос тихий, но с ехидной искрой. — Выглядишь как будто тебя грузовик переехал, а потом ещё разок для верности.

Я останавливаюсь. Смотрю на неё. Губы шевелятся, но выходит только одно слово, хриплое, как будто вырвалось само:

— Это он…

Лиза не понимает. Тянет меня за рукав в сторонку, ближе к стене, чтобы никто не слышал.

— Давай поподробнее, подруга. Кто «он»?

Я выдыхаю сквозь зубы. Смотрю ей в глаза. Вижу, как она пытается собрать пазл.

— Тот чувак в баре. Похоже, это и есть мой сталкер. Который дышит мне в ухо по телефону. Который шлёт все эти идиотские сообщения.

Пауза. Я сглатываю.

— А ещё он достал мои трусы… и обкончал их, блять.

Лиза делает круглые глаза. Рот приоткрывается.

— Ты серьёзно? Вот он? Тот огромный шкаф? — Она прищуривает глаза. — А ты уверена, что это твои трусы?

Я киваю. Достаю трусики из кармана — двумя пальцами, как ядовитую змею. Поднимаю перед её лицом. Белые пятна на красной ткани кричат громче любых слов.

— Лиз, да! Это мои трусы! Он воткнул их туда, где я точно найду. Между рулём и стеклом. И сообщение прислал: «Попробуй на вкус. Тебе надо привыкать».

Лиза смотрит на трусики, потом на меня.

Мимо проходит женщина из бухгалтерии — я даже не знаю её имени. Она закатывает глаза, цокает языком, всем видом даёт понять: «Демонстрировать грязное бельё в коридоре — это уже слишком».

Я прячу трусики обратно в карман. Тяну Лизу за руку.

— Пошли покурим.

Лиза морщится.

— Ты же бросила.

— Да плевать. Начну снова.

Мы выходим через заднюю дверь и поворачиваем направо — вдоль боковой стены тянется старый металлический балкон. Перила ржавые, пол бетонный, местами потрескавшийся. Здесь курят почти все, кто не хочет светиться у главного входа. С балкона открывается вид на парковку, на улицу, на окна напротив. Воздух пахнет мокрым бетоном и сигаретным дымом от чьей-то пачки.

Зажигаю. Затягиваюсь глубоко. Дым обжигает горло, но хотя бы возвращает ощущение тела.

Лиза курит молча. Пауза натянутая, как струна.

Потом она осторожно:

— То есть твой воздыхатель и тот парень из бара — одно лицо?

— Похоже на то, — киваю.

Лиза прищуривается.

— Хорошо. Допустим. Но ты никак это не связываешь со своим расследованием?

Я выдыхаю дым в сторону. Смотрю на мокрый асфальт внизу.

— Нет… Если честно, это совсем никак не вяжется.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лиза делает глоток воздуха, как будто собирается с мыслями.

— Так в чём тогда проблема? Потрахайся с ним.

Она улыбается — криво, но с искрой.

— Я бы сама с ним зависла. Если у него такой рост… ты представь, что там в штанах.

Я кривлюсь. Отмахиваюсь сигаретой.

— Ты с похмелья такие идеи выдаёшь? Ну вот не до этого совсем. Я у финиша в деле, а он мешается как хрен в компоте. Да и прыгать в постель не понятно к кому — не мой стиль.

Лиза делает томное лицо, прикрывает глаза.

— Ты только представь… Ты идёшь по своему райончику… подъезжает он на крутой тачке… зажимает тебя в тёмном углу… и трахает грубо, до слёз…

Я замираю. Сигарета выскальзывает изо рта, падает на бетонный пол, рассыпает искры.

— Лиз, ты ёбнулась…

Она смеётся — коротко, нервно. Я подхватываю. Смех выходит сухим, но живым. На секунду становится легче.

Она говорит уже серьёзнее, тушит сигарету о перила.

— Если это не по твоему делу, то выглядит не так уж опасно. Можно даже сообщить в полицию, если тебя так напрягает. Но я бы не торопилась… Такой парень на тебя внимание обратил. Надо пользоваться моментом, подруга, — она хихикает почти нервно.— По крайней мере этот тип лучше, чем тот столетний дед, что запал на тебя в прошлом году.

Она вдруг делает старческий кряхтящий голос, лезет руками к моей заднице:

— Эва, иди ко мне, зайка…

— Дура… Он умер уже, наверное, — я отмахиваюсь от её рук, смеюсь уже в голос.

Лиза хихикает:

— Ага, задрочился по тебе.

Мы смеёмся обе — громко, истерично, как будто это единственный способ не разрыдаться прямо здесь.

Лиза затягивается, выдыхает медленно — будто пытается успокоиться вместе со мной. Потом встряхивает головой, возвращает привычную деловитость, но в голосе всё ещё тревога:

— Слушай, дай мне свой телефон… Помнишь, я на твой фотографировала расписание тренировок? Мой тогда сел. Ты же не удаляла?

Я даю телефон.

— Ищи…

Лиза листает фотки. Пальцы быстро скользят по экрану.

Звук смс.

Лиза замирает.

— О, сейчас почитаем…

Она молчит пару секунд. Потом тихо:

— Эв…

Поворачивает экран ко мне.

Сообщение:

«Ты так красиво смеёшься, рыжая… Но я хочу слышать этот смех только тогда, когда ты одна. И когда думаешь обо мне.»

Мы переглядываемся.

Внутри меня что-то щёлкает — резко, горячо. Не страх.

Злость

. Чистая, острая, как лезвие.

Я выхватываю телефон из её рук, перечитываю ещё раз. Губы сами кривятся в злой усмешке.

— Сукин сын… — выдыхаю я почти с удовольствием. — Он нас видит. Прямо сейчас.

Лиза бледная:

— Подруга… это уже не шутки.

Я сжимаю телефон так, что костяшки хрустят. Но вместо того чтобы испугаться — я чувствую, как внутри разгорается что-то твёрдое. Осматриваюсь: улица, машины, люди… Ничего подозрительного.

— Пусть смотрит, — говорю я тихо, но жёстко. — Пусть видит. Он пожалеет, что вообще открыл на меня рот.

Лиза смотрит на меня как на сумасшедшую.

А я… я улыбаюсь.

— Пошли работать, Лиз…

В кабинет вхожу молча. Сажусь за стол. Открываю ноут. Экран загорается — слишком ярко. Глаза режет. Я не моргаю.

Сижу, смотрю в экран. Вкладки открыты — мои файлы по делу. Всё, что я накопала. А теперь кажется, что кто-то уже смотрел. Кто то кроме меня. История браузера частично удалена. Я сама это сделала? Или нет?

Дверь распахивается с такой силой, что ручка бьётся о стену — там уже приличная вмятина. Адамс влетает, лицо красное, вены на шее вздулись.

— Хиллс! — орёт он так, что стекло в окне вибрирует. — Ты где шляешься?! Материал где, блять?! Инвесторы на проводе сидят, ждут результатов, а ты тут… — он тычет пальцем в меня, слюна летит мелкими каплями, — …ты вообще понимаешь, что на кону?!

Я поднимаю взгляд. Медленно. Смотрю на него. Вижу, как его рот открывается и закрывается, вижу движение губ, вижу ярость в глазах. Я вижу слюну в уголках рта. Вижу, как на шее дёргается жилка. Вижу сраный черный волос, который растет из бородавки. Хочу его не выдрать — сжечь вместе с Адамсом ко всем чертям.

Адамс продолжает орать. Я не реагирую. Просто смотрю. Как будто он — картинка на экране. Как будто это всё происходит не со мной.

Слова не доходят. Они тонут где-то в шуме в моей голове. Запах дыма, кофе, каннабиса. Его походка ш-ш-ш… шаг… ш-ш-ш…, звук от браслета. Трусики с его спермой в кармане куртки. Его голос в трубке. Но кто он? просто извращенец или кто похуже?

Адамс замолкает. На секунду. Смотрит на меня, как будто видит впервые.

— Хиллс… ты вообще здесь? — уже тише, почти растерянно.

Я молчу. Потом медленно киваю.

— Здесь.

Но внутри вспыхивает: “

Заткнись, жирный. Меня прессует какой-то изврат, а ты орёшь про материал.”

Адамс замолкает. Видит что-то в моих глазах. Отступает на шаг.

Выдыхает. Разворачивается. Уходит. Дверь хлопает.

Работать не получается. Буквы плывут. Мысли — тоже. Я встаю. Иду на выход, по пути пишу Лизе: «Ушла с работы. Нужно кое-что сделать. Прикрой перед Адамсом. Созвонимся позже.»

Приходит ответ: «Ок. Позвони обязательно вечером.»

Двери лифта открываются. Захожу. Нажимаю кнопку парковки.

Теперь я выдыхаю. Полностью. Как будто весь день держала дыхание.

Если вокруг меня собирается какое-то дерьмо — будь то психопат, который дрочит на мои трусы, или сеть, которая хочет взять меня за задницу, — я должна выгребать сама. Я должна работать. Я должна дожать. Но мысли об этом уроде с бара не дают мне покоя.

Завожу байк. Пора бы дать немного газу, чтобы проветрить голову. Чтобы не стоять на месте. Чтобы не думать.

Я выезжаю из студии.

Ветер бьёт в лицо — холодный, влажный, с привкусом асфальта и выхлопов.

Сначала просто еду. Без цели. Без маршрута.

Мне нужно движение. Нужно, чтобы скорость выдула из головы этот гул.

Набережная — первая мысль. Там всегда пусто. Там можно разогнаться и проверить, одна я или нет.

Даю газ. Двигатель рычит глубже.

В зеркале — чёрный джип.

Сердце делает короткий, злой удар.

Он держится позади. Не приближается. Не отстаёт. Просто едет.

Я ускоряюсь.

Джип тоже.

Или это совпадение?

Или я уже вижу его в каждом чёрном кузове?

Сворачиваю в центр — узкие улицы, светофоры, машины впритык. Если он за мной — ему придётся показаться.

В зеркале мелькают фары.

Потом — пустота.

Джип исчезает.

Или растворяется в потоке.

Или его никогда там не было.

Я выдыхаю слишком резко.

Но пальцы на руле всё равно белые от напряжения.

Заезжаю в первый попавшийся магазин — подвальный, тесный, пахнет пылью и дешёвым кофе.

Беру перцовку — самую большую, какая есть.

Потом нож. Складной. С фиксатором. Лезвие — тонкое, острое, как обещание.

Кассир смотрит косо. Молодая девчонка, с круглыми глазами. Наверное, думает: ещё одна психичка решила поиграть в героиню.

Я не объясняю.

Плачу наличкой.

Пакет шуршит в руке, как сухая кожа.

Я готовлюсь.

К нему?

К ним?

Или к тому, что уже началось и теперь не остановится?

Предчувствие не плохое.

Оно гнилое. Липкое. Как грязь под ботинками, которая не отмывается.

Начинается дождь. Ну конечно.

Капли мелкие, злые — секут по визору шлема, размазывают город в серое пятно.

Я сбрасываю скорость. Видимость дерьмовая, а нервы и так натянуты до хруста.

К тому моменту, как добираюсь до подъезда, я уже промокла до нитки: куртка тяжёлая, как мокрая шкура, джинсы липнут к бёдрам, волосы прилипли к шее и щекам.

Залетаю в подъезд — дверь хлопает за спиной гулко, слишком громко.

Поднимаюсь по лестнице, ступени скрипят под ботинками. Пальцы скользят по ключу — не сразу попадаю в замок. Руки трясутся.

Наконец открываю. Вваливаюсь внутрь.

Пакеты падают на пол. Перцовка катится по линолеуму, нож в чехле глухо звякает — звук неприятно отдаётся в висках.

Стягиваю одежду прямо в коридоре. Куртка шлёпается тяжёлым мокрым комом, джинсы сползают следом.

Стою голая, зубы стучат. Холод лезет под кожу.

Полотенце — грубое, жёсткое. Я вытираюсь быстро, почти зло, как будто могу стереть вместе с влагой весь этот день.

Натягиваю сухие штаны, футболку. Тепло возвращается медленно, по миллиметру.

Иду на кухню.

Блять.

Кофе закончился.

Чая тоже нет.

А хочется чего-то горячего — чтобы обжигало изнутри.

Смотрю в окно. Дождь уже стих, только лужи блестят под фонарями.

Ладно.

Беру куртку. Телефон в карман.

Снова вниз.

Лестница кажется длиннее, чем была. Асфальт мокрый, кроссовки почти сразу промокают, начинают чавкать.

Холод всё равно пробирается под куртку, скользит по лопаткам.

Звонок. Смотрю на экран — Чарли. Мой информатор. Бывший зэк, скользкий как удав. Помогал раньше — за деньги, конечно. Придётся отвалить ему немалую сумму за инфу по Чикаго.

— Давай, порадуй меня… — отвечаю, голос хриплый от холода и усталости.

Чарли говорит радостно, с придыханием:

— Привет, лапуля! Хорошие новости, я кое-что нарыл по Чикаго…

Я оживаю — на секунду забываю про холод и мокрые кроссовки.

— Ты серьёзно?! Вот сейчас не шутка, да?

— Нет, милая… Мне пришлось попотеть, но вот что я узнал. Человека, который поставляет элитных шлюх, в определённых кругах знают как Мрак. И он в Детройте.

Я чуть ли не подпрыгиваю — адреналин бьёт в голову.

— Да! Ещё на шаг впереди!

Чарли смеётся:

— Если ты выйдешь на него — дожмёшь своё расследование. Только как ты его найдёшь — не мои проблемы. Хочешь больше информации — плати, милашка.

Я выдыхаю — пар изо рта в холодном воздухе.

— Чарли, я на мели сейчас… Но ладно. Спасибо и за это. Попробую выйти на него сама.

Сбрасываю.

Захожу в супермаркет. Двери шипят, впуская меня внутрь, как будто я возвращаюсь в аквариум.

Пахнет мокрым картоном и дешёвыми сосисками.

Беру кофе. Потом чай — на всякий случай. Пару яблок, пачку сигарет.

Руки двигаются сами, будто это не я, а кто-то внутри меня просто выполняет программу.

Плачу. Не глядя на кассира.

Выхожу обратно в дождь. Он снова усиливается — мелкий, злой, бьёт по куртке, по лицу.

Иду домой медленно.

В голове — только одно имя.

Мрак.

Он в Детройте.

Я не ускоряюсь.

Плевать на дождь.

Плевать на холод.

Внутри всё вибрирует, как натянутая струна. Где-то в переулке все еще горит бочка — оранжевый отсвет пляшет по стенам, и оттуда доносятся звуки: то ли дерутся, то ли ебутся, по крикам не разобрать. Хриплый мужской рык, женский вскрик — половина Детройта так развлекается по ночам. Мне плевать. Мысли ползают под кожей, липкие и назойливые, каждая — острая, злая: Мрак. Мрак. Мрак.

Как же тебя найти, сука?

Еще этот псих на джипе. Надеюсь они никак не связаны между собой.

Телефон вибрирует в кармане.

Лиза.

— Ты опять забыла мне позвонить! — её голос быстрый, на фоне гул улицы.

— Прости, Лиз. Правда забыла. Со мной всё хорошо. Адамс обнаружил мое отсутствие?

— Не-а. Его самого вызвали куда-то. До конца дня не было.

Я замираю на секунду.

— Куда вызвали?

— Не знаю. Он даже секретарше ничего не сказал…

Связь вдруг трескается. Шорох.

— Лиз?

Тишина.

На экране — «нет связи».

Смотрю пару секунд на потухший экран.

Странно.

Но, может, просто погода.

Сую телефон обратно в карман.

Вот и мой дом.

Подъездный фонарь мигает — неровно, с паузами, как будто забывает, зачем вообще должен светить.

Я уже почти у двери, когда слышу двигатель.

Не резкий. Не агрессивный.

Медленный. Слишком медленный.

Звук держится у меня за спиной, не обгоняет. Просто едет. В моём темпе.

Кожа между лопатками стягивается.

Я отхожу в сторону, делаю вид, что ищу ключи. Давай, проезжай.

Мимо на малой скорости проплывает пикап — RAM 1500, чёрный, матовый.

Тяжёлый. Дорогой. Чистый.

Хмыкаю. Хорошая тачка.

Иногда жалею, что слишком хорошо разбираюсь в машинах — знаю, сколько стоит такая игрушка и кто обычно на них ездит.

Из окна высунута рука. Сигарета тлеет между пальцами.

Ничего особенного.

Пока я не чувствую запах.

Dunhill.

Замираю. Просто стою и смотрю.

Пикап неторопливо паркуется рядом с моим байком.

Двигатель замолкает.

Дверь открывается с тяжёлым, дорогим щелчком.

Выходит он.

Весь в чёрном: штаны карго, худи, кожаная куртка капюшон надвинут на глаза. Просто стоит. Сигарета в уголке рта.

Два пальца — указательный и средний — поднимаются. Подманивающий жест, ленивый, почти игривый. «Иди сюда».

Я тоже делаю жест. Чёткий, уверенный фак. Без улыбки. Без слов.

Он делает затяжку, выкидывает окурок — тот падает на асфальт, рассыпает искры. Выдыхает дым вверх — медленно, демонстративно. Улыбка — белая, широкая. От неё холодок бежит по позвоночнику вниз, до копчика, и одновременно между ног становится горячо и мокро. Можно кончить. Можно обосраться. Одновременно.

Он идёт ко мне.

Ш-ш-ш… шаг…

Ш-ш-ш… шаг…

Всё. Мне большего не надо, чтобы сорваться на бег.

Забегаю в подъезд — дверь хлопает за спиной, гулко, как выстрел. Первый этаж, второй, перепрыгиваю через спящего алкаша на площадке — он даже не шевельнулся, только тянет перегаром и мочой.

Третий этаж.

Замираю…

Слышу.

Он поднимается.

Господи...

Я вижу в пролёте его руку — длинные пальцы, браслет, тинг-тинг.

Бегу.

Четвёртый этаж. Пакет из магазина цепляется за какую-то херню на перилах — рвётся с треском. Яблоки срываются вниз, скачут по ступеням — глухие удары, неровные, как сбившееся сердце.

Моя квартира. Руки трясутся — не сразу попадаю в замочную скважину. Ш-ш-ш… шаг… уже ближе.

Открываю замок, захлопываю за собой дверь.

Прислоняюсь спиной к стене. Сердце колотится так, что кажется — сейчас вырвется через рёбра.

Дыхание рваное, горло горит. Хватаю нож — тот самый, новый, складной. Лезвие выскакивает с приятным щелчком. Держу его перед собой, как талисман.

Другая рука выхватывает телефон. «Нет связи».

Звонок в дверь.

Длинный. Наглый.

Я сжимаю рукоять ножа так, что костяшки белеют.

Ещё звонок. Стук — тяжёлый, неторопливый. Ручка дёргается вниз — резко, сильно. Дверь дрожит в коробке.

Я кричу, голос срывается на хрип:

— Пошёл нахуй отсюда! Я вызываю полицию!

Тишина. А потом — голос:

— Эва… любовь моя… это я.

— Блять, Джефф… — узнаю. Выдыхаю сквозь зубы. — Ты один?

— Да-а… — тянет он, икает.

Руки всё ещё трясутся. Открываю дверь на ширину ладони. Держу нож перед собой, как крест от вампира.

На пороге Джефф. Обоссанные штаны, глаза мутные, зрачки размером с монету. Он даже не может нормально сфокусироваться на мне.

— Эв… — ик, — есть пять баксов?

Я лезу в карман куртки, пальцы нащупывают смятые купюры.

— Да, конечно… возьми.

Сую ему пятёрку. Он берёт, улыбается гнилыми зубами.

Взгляд наконец цепляется за нож в моей руке.

— О… нож… ты что-то готовишь, любовь моя?

Я отвечаю коротко:

— Готовлю. Жаркое из мудака.

Джефф кивает, как будто понял глубокий смысл.

— О… прекрасное блюдо… — ик, — я, наверное, женюсь на тебе, Эв.

Закрываю дверь. Поворачиваю замки. Выдыхаю. Колени дрожат.

Через секунду — звонок.

Я беру телефон, подношу к уху. Голос в трубке — бархатный, низкий, с удовольствием:

— Думаешь, убежала, рыжая? Впереди ведь целая ночь…

Я рычу в ответ, сжимая нож так, что лезвие касается ладони:

— Только подойди ко мне — и я тебе яйца отрежу, сука.

Он смеётся. Низко. С хрипотцой. От этого смеха по коже бегут мурашки.

— Ммм… забавно… Но если я всё-таки рискну?

Смех становится откровенным, наглым. Сбрасываю звонок. Пальцы дрожат так, что едва попадаю по красной кнопке.

Сажусь на пол спиной к двери. Нож в одной руке, телефон в другой. Смотрю на телефон — связь появилась. Думаю:

Позвонить в полицию?

Свалить отсюда?

Но если он ждёт внизу?

Решаю остаться. Здесь хоть стены. Хоть замки. Хоть нож.

Сижу, слушаю тишину.

Она густая, тяжёлая.

Где-то внизу хлопает подъездная дверь.

Ш-ш-ш… шаг…

Ш-ш-ш… шаг…

Я сижу на корточках около двери, нож все еще в руке — холодный, тяжёлый, рукоять уже влажная от пота ладони. После его звонка руки всё ещё дрожат — мелко, противно, как будто внутри вибрирует провод под током. Кровь будто ушла куда-то в пятки, ноги тяжёлые, холодные, словно их отморозили. В груди — пустота, только стук сердца отдаётся в ушах, громче, чем шум улицы за окном.

Думаю. Нет, не думаю — в голове каша, но одна мысль ясная: сейчас мне нельзя выходить из дома. Это точно. Если он ждёт внизу — мне пиздец. Остаюсь здесь. Тем более успею позвонить в полицию, если он будет ломиться в дверь.

Встаю. Ноги слушаются через силу. Переодеваюсь в домашнюю одежду. Из мусорного ведра беру одну банку от энергетика. Насыпаю туда скрепки — горсть, сколько влезло, звякают, как мелочь в жестяной банке. Обматываю шнурками от старых кроссовок — плотно, крест-накрест. Вешаю на ручку входной двери — низко, чтобы банка упала при первом же движении. Если он дернет — услышу. Грохот будет как выстрел в тишине. Проверяю ещё раз — трогаю ручку изнутри. Банка дрожит, но не падает. Хорошо.

Возвращаюсь в комнату. Выключаю свет — все лампы, одну за другой, кроме ночника в виде грибочка. Квартира тонет в темноте. Сажусь на кровать — спиной к стене, колени подтянуты к груди. Нож в правой руке, лезвие смотрит в сторону двери. Телефон рядом, на подушке. Если банка упадёт — я услышу. Закричу. Вызову полицию. Если вломится — пырну его.

Звучит как план.

Смотрю в темноту. Секунды тянутся, как резина.

Я повторяю про себя, как мантру:

«Попробуй только прийти, ублюдок. Ещё пожалеешь, что для своих извращений выбрал именно меня».

Глаза привыкают к темноте. Контуры мебели проступают — стол, стул, шкаф. Всё знакомое. Всё моё. Но теперь кажется чужим. Как будто он уже здесь. Как будто воздух пропитан им — дымом, кофе, каннабисом, его дыханием.

Веки тяжелеют. Адреналин уходит — медленно, как воздух из проколотой шины. Тело сдаётся. Я борюсь — сжимаю нож сильнее, щипаю себя за руку, шепчу: «Не спи. Не смей». Но усталость сильнее. Она наваливается, как мокрое одеяло. Голова клонится вперёд. Нож выскальзывает из пальцев — тихо звякает об пол. Я дёргаюсь, пытаюсь схватить его снова, но пальцы не слушаются. Глаза закрываются.

Последняя мысль перед темнотой:

«Попробуй только прийти…»

И всё гаснет.

Я засыпаю.

С ножом на полу.

С ощущением, что он уже здесь.

ГЛАВА 6. МРАК. Я принес тебе яблоки...

Я мог бы догнать её в два прыжка. Простреленное колено и мой размер не делают меня медленнее — только злее. Прижал бы к стене подъезда, стянул штаны и трахнул прямо здесь, на грязных ступенях. Уверен, никто бы не вышел на её крики. Люди в этом доме давно научились не слышать.

Но я не спешу.

Стою этажом ниже, в тени, сжимаю в руках её яблоки — те самые, что она рассыпала, убегая. Красные, блестящие, ещё тёплые от её ладоней. Слышу всё: как она открывает дверь наркоману, который удачно вывалился из соседней квартиры, как голос дрожит, срывается на высокой ноте. Чёрт возьми, я слышу слово «нож». Моя девочка… ты хотела встретить меня с ножом?

Стискиваю зубы, чтобы не заржать в голос. Член дёргается в штанах — резко, болезненно. От одного слова. От мысли, что она стоит там, сжимает рукоять, ждёт меня. Готова драться. Это лучше любого порно.

Эва захлопывает дверь.

Я иду вниз, переступаю через алкаша на втором этаже.

По пути набираю её номер.

Отвечает.

Мой рыжик явно на взводе — обещает отрезать мне яйца.

Я уже не сдерживаю смех.

Сижу в машине. Планшет лежит на коленях, экран светится бледно-зелёным в темноте салона. Наблюдаю через скрытые камеры, как моя малышка трясётся от ненависти и страха. Картинка чёткая, звук кристальный — каждый её шаг по полу, каждый всхлип, каждый шорох одежды — всё у меня в ушах, в глазах, в крови. Пульс бьётся в висках в такт её дыханию.

Яблоки лежат на пассажирском сиденье — как трофей. Я верну их ей позже.

С лица не сходит улыбка. Я смакую каждый её вдох в тот момент — рваное, паническое дыхание, когда она поняла, что я близко. Видел, как рвался пакет, как яблоки катились по ступеням. Её страх — сладкий, густой, обволакивающий. Я сжимаю зубы, вдыхаю его через экран, как дым от хорошей сигареты.

Выдох.

Сейчас не время кончать в штаны. Надо поесть. Желудок урчит уже давно — сегодня я питался только её паникой.

Завожу двигатель. Машина оживает тихо, почти бесшумно — как хищник, который не хочет спугнуть добычу раньше времени. Выезжаю со стоянки, не сразу включаю фары. Еду в ближайший Mcdonald's — круглосуточный, на углу, с неоновой вывеской. Внутри пахнет пластиковой едой и остатками чьей-то повседневности. Делаю заказ. Беру бургер, большую колу, картошку — стандартный набор для тех, кто не спит по ночам.

Кассирши бросают взгляды — поправляют волосы, улыбаются. Я нравлюсь девушками. В любом виде — даже, когда выгляжу как бомж после запоя — с недельной щетиной и облаком перегара вокруг.

Улыбаюсь в ответ — вежливо, равнодушно.

Не надо, заюшки.

Не привлекайте моё внимание.

Одна уже привлекла.

Теперь будет расплачиваться за это.

Пока жду еду, наблюдаю за своей девочкой. Мое рыжее солнышко мастерит сигнализацию из банки со скрепками и шнурками. Пальцы дрожат, но она старается — упрямо, яростно.

Материт меня шёпотом — слова «ублюдок», «гандон», «я тебя убью» ласкают слух, как музыка. Смеюсь тихо. Она крутая, с зубами. Редкий экземпляр. Помню, когда увидел ее первый раз — она стояла у своего байка. К ней тогда подошли два гопника, один звонко шлепнул ее по заднице. Боже, что там было… Она отмудохала обоих мотоциклетным шлемом до кровавых соплей. Я ржал тогда как конь, сидя в машине через дорогу. И тогда же первый раз поймал стояк… Не на силиконовую грудь или задницу, а на нечто рыжее, всклоченное, орущее матом.

Люблю таких.

Слаще будет, когда я сломаю её окончательно. Она ведь думает, что я обычный сталкер-дрочер. Пусть думает дальше — мне это только на руку.

Забираю заказ.

Сижу уже в машине.

Откусываю бургер одним большим куском.

Телефон звонит. На экране — Генри.

Отвечаю по громкой связи, голос спокойный, низкий, как всегда.

— Да.

Генри начинает слишком бодро, как будто продаёт мне подписку на порно.

— Мрак, привет! По чикагской девочке… той, что две недели назад к тебе попала.

— Спецзаказ. Говори.

— Клиент спрашивает, когда будет готова. Платит за срочность двойной тариф.

Я делаю глоток колы — ледяная, шипит в горле. Отвечаю ровно:

— Уже готова. Глотает без рвотного рефлекса. Все дырки растянуты. Послушная. Я лично каждый день и каждую ночь доводил до кондиции. Ещё неделю тестируем на лояльность — и можно забирать.

Генри выдыхает — жадно, почти стонет.

— Ох, бля… клиент будет в экстазе.

— Возьми максимальный процент за моё личное участие и за ускорение. И напомни ему: если передумает — я заберу её обратно. Но уже не за полную цену. За полцены. И в том состоянии, в котором отдаю.

— Всё понял. Спасибо, Мрак.

Не прощаюсь. Сбрасываю.

Делаю вызов.

Тони. Мой помощник.

Отвечает сразу, голос напряжённый.

— Да, босс…

— Как обстановка?

Пауза. Слышу, как он сглатывает.

— Нормально… почти. Небольшой форс-мажор.

— Говори, блять.

— Я разрешил парням из охраны поиграть с девочкой из двенадцатой камеры. Перестарались — порвали ей задницу. Фиксер уже зашил, но товар на неделю подпорчен.

Убираю бургер в сторону, прикуриваю сигарету. Выдыхаю дым в потолок машины. Улыбаюсь — медленно, хищно.

— Блять. Скажи им — приеду и тоже порву им жопы, самым унизительно способом, за порчу товара. — делаю паузу, голос падает ниже, почти ласково. — И тебе заодно — за то, что не уследил.

Чувствую, как он напрягся через трубку.

Зассал.

Он меня знает. Молчит, только дыхание тяжёлое.

Я смеюсь:

— Расслабь булки, Тони — ты не в моем вкусе. Вам повезло, что это для аукциона, а не спецзаказ. Спецзаказы я не прощаю.

Тони тоже смеётся — нервно, вымученно:

— Не смешно, блять, Мрак.

Мои Пальцы стучат по рулю — один раз, два, три — как метроном. Улыбка остаётся, но глаза холодеют.

— Подготовь камеру. Скоро новая девочка.

— Кто-то из списка?

— Нет. Она не из списка. — Делаю затяжку, выдыхаю дым в сторону экрана планшета, где Эва сидит с ножом в руке. — Это мой личный бизнес-проект.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тони хмыкает, в голосе липкий оттенок:

— Новая игрушка… ага. Долго будешь с ней возиться?

— Столько, сколько захочу. Утром пришли мне двух наших. По-выносливее — девочка любит показывать зубы и удирать. И пусть захватят дозу кетамина. Среднюю — чтобы отключить тело, но разум оставался некоторое время функциональным.

Пауза. Тони не сразу отвечает — слышно, как он тянет сигарету.

— Босс… — голос тише, почти шёпотом. — Это же та журналистка, да? Та, которую нужно убрать?

Я выдыхаю дым, улыбаюсь в темноту салона.

— И что?

— Ты же не собираешься её… оставить? — он запинается, но продолжает. — Ты всегда заканчиваешь быстро, профессионально. Сеть хочет, чтобы ее не было.

Я молчу секунду. Пальцы сжимают руль сильнее.

— Не твоё дело, Тони.

Он выдыхает — нервно, но не отступает.

— Я с тобой с самого начала. Знаю, как это кончается, когда кто-то становится личным.

Я смеюсь — коротко, холодно.

— Подготовь всё. И заткнись.

Тони молчит ещё секунду.

— Понял, босс.

Я сбрасываю.

Снова откусываю бургер. Смотрю на экран. Моя рыжая борется со сном, веки тяжёлые, но держится. Глаза горят — ненавистью, злостью, отчаянием.

Шепчу в темноту салона:

— Давай, малышка… сдавайся. Тебе не выиграть.

Откусываю ещё кусок. Жую медленно. Улыбаюсь.

Я знаю её лучше, чем она думает. После холода и адреналина она неизбежно засыпает — как ни сопротивляйся. Её маленькая слабость.

Ночь длинная.

А я никуда не тороплюсь.

Тьма в комнате густая, почти осязаемая, как чёрный бархат. Нож уже выскользнул из ослабевших пальцев, звякнул о пол — жалобно, тихо, как последняя надежда, которую она так и не смогла удержать. Она потянулась за ним во сне, рука дрогнула, замерла, и веки сомкнулись окончательно.

Замерзла.

Устала.

Перенервничала.

Моё рыжее солнышко.

Я шепчу в пустой экран, где её силуэт уже неподвижен:

— Что ж… пора зайти к тебе в гости, моя милая. Я соскучился…

Доедаю бургер одним глотком — жирный, тёплый, чужой вкус на языке смешивается с привкусом её беспомощности. Завожу двигатель. Машина вздрагивает, как живое существо, и несёт меня сквозь ночь к её подъезду. Фары не включаю — еду на одних габаритах, как призрак.

Я возле ее дома. Решаю подождать еще немного, чтобы сон стал глубоким.

Поднимаюсь по лестнице медленно. В руках — те самые яблоки. Я даже их помыл, пока ждал. Открываю дверь своим ключом — бесшумно, как тень. Проволокой поддеваю банку со скрепками, которую она приладила вместо сигнализации. Металл тихо звякает, скользит в сторону. Захожу.

Отношу яблоки на кухню — аккуратно, почти заботливо кладу их в миску на столе. Рядом с её любимой кружкой, из которой она обычно пьет кофе по утрам.

Иду в комнату.

Пол скрипит под моим весом — один предательский звук в тишине. Она не просыпается. Спит крепко. С уголка губ стекает тонкая ниточка слюны, блестит в лунном свете, пробивающемся сквозь щель в шторах.

Мне смешно. Прикрываю рот ладонью, чтобы не смеяться в голос. Она сейчас такая… беззащитная. Маленькая. Сломанная уже наполовину, даже не зная об этом.

Поднимаю нож с пола. Лезвие острое, рукоять слишком тёплая для вещи, которая должна быть холодной. Наклоняюсь, вкладываю нож обратно в её пальцы. Она сжимает его во сне — инстинктивно, сильно, как будто всё ещё борется. Милый жест. Ты ведь готовилась. Ждала меня, да?

Сажусь на край кровати. Матрас прогибается подо мной. Убираю прядь рыжих волос с её лица — медленно, почти нежно. Она морщит нос, вздыхает во сне, но не просыпается. Кожа горячая, чуть влажная от пота.

На моих губах снова расползается хищная улыбка.

Провожу ладонью по её бедру — сначала легко, почти ласково, потом сжимаю сильно, до синяков. Кожа под пальцами упругая, нежная.

Она открывает глаза.

Сначала — непонимание. Мутный, сонный взгляд. Потом — узнавание. Ужас вспыхивает в зрачках, как молния.

Замахивается ножом — резко, точно. Я перехватываю запястье одной рукой, другой зажимаю ей рот. Ладонь плотно, до хруста челюсти.

— Помо… — успевает только выдохнуть.

Нож падает глухо на пол.

Она бьёт меня свободной рукой — кулаком в грудь, в лицо, ногтями царапает щеку. Я переворачиваю её на живот одним движением. Наваливаюсь сверху всем весом. Сто двадцать килограммов давят её в матрас, впиваются в каждую клетку. Её рёбра протестуют, лёгкие сжимаются, воздух выходит из груди с хрипом.

— Думаешь, можешь меня скинуть? — говорю со смехом в голосе. — Давай, попробуй. Я даже не напрягаюсь.

Крики тонут в моей ладони — приглушённые, отчаянные, вибрирующие прямо в мою кожу.

Она бьётся — отчаянно, яростно.

Свободная рука — уже не просто молотит, а целенаправленно ищет слабые места. Кулак летит в висок — я успеваю отклониться, но она задевает ухо, ногти впиваются в кожу за ухом, рвут вниз по шее. Кровь проступает сразу — горячая, тонкими струйками по моей ключице. Я рычу от удовольствия, а не от боли.

— О да, давай, царапай сильнее, малышка… — шепчу в её волосы, вдавливая сильнее.

Ноги дёргаются — бьёт назад, пытается попасть в пах. Я чуть сдвигаюсь — блокирую ее ноги между моих бёдер.

— Ещё раз попробуешь — и я сломаю тебе руку, — говорю спокойно, почти ласково. — Но продолжай. Мне нравится.

Тело выгибается дугой — пытается сбросить меня. Плечи напрягаются, мышцы дрожат от усилия. Простыня рвётся под её пальцами — она впивается в ткань, тянет, скребёт.

Это танец, где она дергается, а я жду, пока она выдохнется.

Всё бесполезно.

Она дёргается ещё раз — мощный рывок. Голова откидывается назад — резко, затылком бьёт мне в нос. Хруст, кровь течёт из моей ноздри — горячая, металлическая. Боль вспыхивает, но только заводит сильнее.

Я придавливаю её лицом в подушку — на секунду, чтобы она задохнулась, чтобы поняла: бесполезно. Она кашляет, хрипит, но когда я ослабляю хватку — снова бьёт локтем в рёбра. Силы уже тают — движения медленнее, слабее, но всё ещё злые.

Тело извивается подо мной — зря. Она чувствует мой стояк — твёрдый, тяжёлый, прижатый к её ягодицам сквозь ткань. Пищит в ладонь, как пойманный зверёк. Я наклоняюсь ближе, вдыхаю запах её волос — шампунь, кофе, страх.

Голос низкий, с хрипотцой:

— Чувствуешь? Это от твоей борьбы. Ты меня так заводишь, рыжая… особенно когда дергаешься.

Ногтями впивается мне в предплечье — глубоко, рвёт кожу, оставляя четыре красные борозды.

Я смеюсь — низко, хрипло.

— Хорошая девочка. Оставь свои метки. Я сохраню их.

Одной рукой ныряю под футболку. Хватаю грудь — грубо, жадно. Нащупываю сосок. Он уже твёрдый, чёрт возьми. Сжимаю сильно, выкручиваю. Ещё один приглушённый вопль — прямо в мою ладонь. Тело выгибается — уже не только от боли.

— Может, тебе не драться надо, а просто раздвинуть ноги и сказать спасибо?

Рука скользит ниже. В промежность. Щипаю сильно — клитор между пальцами, до боли. Она мычит, снова пытается скинуть меня.

Смешно.

Смешно, как быстро слабеет.

Движения становятся вялыми. Руки падают. Ноги перестают дёргаться. Дыхание — короткие, жалкие всхлипы.

Я наклоняюсь ближе. Провожу щекой по её волосам.

— Вот так… уже лучше.

Она ещё раз дёргается — последний рывок. Я чуть придавливаю сильнее. Хрипит.

— Тише, сука. Дыши.

Мой язык скользит по её шее — медленно, оставляя влажную, горячую дорожку из слюны и крови. Царапаю зубами мочку уха. Говорю низко, прямо в кожу:

— Думаешь, буду рвать тебя прямо сейчас? — шепчу я, зарываясь в её волосы.. — Буду. Но если пикнешь хоть раз — я перережу тебе горло, медленно, чтобы ты почувствовала каждый сантиметр. А потом продолжу.

Она замирает.

Я слышу как она плачет. Наконец-то.

— Молчи, сука. Поняла?

Кивает — коротко, судорожно.

Шепчу в самое ухо:

— Хорошая девочка…

Медленно убираю ладонь с её рта. Она молчит. Только тяжёлое, рваное дыхание — как после долгого бега. Слёзы текут по щекам, впитываются в подушку.

Так бы и взял её прямо здесь, жёстко, до крика, в её собственной кровати. Чувствую, как её тело дрожит подо мной — мелко, бесконтрольно. Но нет. Не сегодня. Сегодня — только напоминание. Я могу сделать все что захочу и когда захочу.

И сделаю…

Я чуть приподнимаюсь — ровно настолько, чтобы перевернуть её на спину. Она не сопротивляется — сил нет, только глаза горят ненавистью и чем-то ещё, что она ненавидит в себе. Медленно стягиваю шорты вместе с трусиками. Ткань цепляется за кожу, влажная, липкая. Трусики сразу отправляю в карман куртки. Она дёргается — жалкий рывок, — но я сажусь на неё верхом, коленями прижимаю её бёдра к матрасу, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Рукой держу её запястья над головой — одной хваткой, железной. Другой — придавливаю сильнее, и она замирает.

— Не дёргайся, малышка, — шепчу я, голос низкий, почти ласковый. — Ты же чувствуешь, как тебе мокро. Тело уже знает, кому принадлежит.

— Пошёл на хуй… — шипит она сквозь зубы, голос дрожит, но в нём всё та же злость. — Ты… конченый урод…

Пальцы скользят по внутренней стороне бедра — медленно, дразняще, оставляя следы её же соков. Она сжимается, пытается свести ноги, но мои колени не дают. Я раздвигаю её шире — грубо, безжалостно.

— Заткнись, блять, — бормочу я спокойно. — Твоя пизда уже говорит за тебя.

Пальцы находят клитор — набухший, горячий, чувствительный. Я щипаю его — сильно, до боли. Она выгибается дугой, приглушённый стон вырывается сквозь стиснутые зубы. Ещё один щипок — и она уже не может сдержать звук: короткий, хриплый, полный стыда.

— Ты… мразь… — шипит она, но слова прерываются стоном. — Я тебя… убью… ублюдок…

— Убьёшь? — говорю я ровно. — А пока ты течешь от моих пальцев, как шлюха. Слышишь, как хлюпает? Это твоё тело говорит «ещё».

Средний и указательный пальцы входят в неё одним толчком — глубоко, резко, до костяшек. Она вскрикивает — коротко, надрывно, — тело сжимается вокруг моих пальцев, как будто пытается вытолкнуть, но только сильнее втягивает.

— Вот так… хорошая шлюшка, — бормочу я, наклоняясь ближе. Нос почти касается её шеи, вдыхаю запах — влажная кожа, тёплая соль, возбуждение. — Тише, моя девочка. Или ты хочешь, чтобы соседи услышали, как ты кончаешь от неизвестно кого в своей постели?

Горячая, тесная, мокрая до предела. Я двигаюсь — медленно сначала, чувствуя каждый миллиметр её стенок. Потом быстрее. Жёстче. Большой палец находит клитор — круговые движения, давление, щипки. Она бьётся подо мной — не сопротивляется уже, а просто дергается от переизбытка ощущений. Бёдра сами раздвигаются шире, спина выгибается, грудь ходит напрягается под футболкой.

— Ненавижу… тебя… блять… — хрипит она, слёзы текут ручьём, но голос срывается на стон. — Перестань… уйди…

Она кусает губу — до крови, — пытается сдержать крик, но я ускоряюсь. Пальцы внутри — три теперь, растягивают её, давят на ту точку, от которой её ноги начинают дрожать бесконтрольно. Она уже не борется — только хрипит, только течёт, только кончает.

— Кончай, рыжая. Кончай для меня.— шепчу я.

Тело выгибается дугой, мышцы сжимаются вокруг моих пальцев так сильно, что больно. Она кончает — долго, судорожно, плачет беззвучно, но слёзы не останавливаются, рот открыт в немом крике. Я не останавливаюсь — продолжаю двигаться, выжимая из неё каждый последний спазм, пока она не обмякает полностью, задыхаясь, дрожа всем телом.

Я вытаскиваю пальцы — медленно, с влажным чавканьем. Они блестят от её соков. Подношу их к её губам.

— Открой рот, — приказываю тихо.

Она качает головой — слабо, но упрямо. Я сжимаю её челюсть большим и указательным пальцами — не сильно, но достаточно, чтобы рот открылся. Вкладываю пальцы внутрь — до корня языка, чувствуя, как горло сжимается в рвотном спазме. Она давится, слюна ползет по подбородку, смешиваясь со слезами и ее влагой. Я двигаю пальцами — туда-сюда, размазывая вкус по языку.

— Оближи. Хорошенько.

Она вынужденно проводит языком — коротко, судорожно. Я вытаскиваю пальцы, вытираю их о её щёку — оставляя мокрый, блестящий след.

— Вкусная, — говорю я, улыбаясь. — Запомни. Это теперь твой вкус, когда думаешь обо мне.

Встаю на колени над ней — прямо над её грудью. Расстёгиваю ширинку — медленно, демонстративно. Член уже стоит, тяжёлый, мокрый на головке от предэякулята. Она смотрит — глаза расширенные, полные ужаса, слёз и того стыда, который она ненавидит больше всего.

— Не смей… — шепчет она, голос хриплый, надломленный.

Я беру себя в руку — грубо, быстро. Дрочу прямо над её лицом, над приоткрытым ртом, над грудью, над животом. Дыхание сбивается — горячо, тяжело. Она пытается отвернуться — я хватаю её за волосы, рывком заставляю смотреть.

— Смотри, шлюшка, — рычу тихо. — Смотри, как ты меня довела.

Движения ускоряются. Подкатывает — резко, мощно. Кончаю — сильно, обильно, без предупреждения. Первая густая струя падает ей на щёку — горячая, тяжёлая, растекается к виску. Вторая ложится поперёк губ — толстым слоем, часть попадает в рот, она инстинктивно сплевывает, кашляет. Третья и четвёртая — на грудь, прямо на футболку, между грудей, пропитывая ткань насквозь. Ещё одна — ниже, на живот, где футболка задирается от её рваного дыхания.

Горячее становится липким почти мгновенно. Она чувствует, как оно медленно стекает — по щеке в волосы, по губам в уголок рта, по груди вниз, в ложбинку между рёбрами, оставляя холодеющие дорожки. Запах поднимается резкий, мускусный, животный — заполняет ноздри, несмотря на то что она дышит ртом, коротко, поверхностно, чтобы не вдыхать это глубже.

Я вытираю член о её нижнюю губу — медленно, размазывая остатки по коже, оставляя липкий след. Застёгиваю ширинку.

Она лежит — разбитая, мокрая от слёз, от своих соков, от моей спермы.

Я наклоняюсь последний раз — почти нежно убираю прядь волос с её лба.

— Я тебя посажу, тварь… — говорит тихим голосом, отдергивает голову от моей руки.

— Если только с собой в одну камеру, — шепчу со смешком. — И тебе это понравится, рыжая.

Встаю медленно.

Смотрю сверху вниз.

Она поднимает на меня глаза — полные ненависти, слёз. Губы закушены. Кровь проступила на нижней губе — тонкая алая ниточка.

Слёзы текут не только от унижения. Где-то глубоко внутри что-то треснуло — и ей страшно от того, как сладко это треснуло

Капюшон закрывает мое лицо и она видит только улыбку. Хищную, влажную — теперь с красной каймой по зубам и губам. Кровь капает с кончика носа, падает ей на грудь, смешиваясь с моим семенем.

Я вытираю свое лицо рукой небрежно, наклоняюсь ближе — почти целую, но вместо этого провожу окровавленным большим пальцем по её нижней губе, размазывая кровь по уже прокушенной ранке. Она шипит от боли, но я втираю сильнее, заставляя вкус железа смешаться с её собственной кровью и моим привкусом.

— Улыбнись мне в ответ, малышка. Покажи, как тебе идёт моя метка.

Улыбка моя становится ещё шире — зубы в красном, как у зверя после ужина.

Поворачиваюсь спиной. Иду к двери.

Слышу — наконец — шорох. Слабый, жалкий. Пальцы скребут по тумбочке, цепляются за телефон. Он соскальзывает, падает на пол с глухим стуком. Она тянется вниз — рука дрожит так сильно, что пальцы не слушаются, соскальзывают с корпуса.

Наконец берёт. Набирает — медленно, вслепую, кнопки нажимаются с паузами.

В трубке — голос оператора: «911… Слушаю вас…»

Она открывает рот — губы шевелятся, но звук не выходит. Только хрип. Слёзы капают на экран.

Голос оператора повторяет: «Алло? Вы в опасности?»

Она молчит. Вдохи короткие, быстрые, почти болезненные. Телефон выскальзывает из пальцев, падает снова. Экран гаснет.

Я останавливаюсь в дверях.

— Не советую, — говорю спокойно, не оборачиваясь. — Полиция не приедет так быстро, как тебе хотелось бы. А когда приедет… я уже буду далеко. А ты — нет.

Она не двигается. Только лежит, уставившись в пустоту. Телефон валяется рядом — чёрный, мёртвый.

— Ты быстро учишься, Эва…

Выхожу.

Дверь закрывается тихо.

Ночь снаружи холодная.

Она ещё не знает, но это только начало.

ГЛАВА 7. ЭВА. Конец игры.

Тишина в квартире — мёртвая, жирная, как пролитое машинное масло. Только гул холодильника на кухне да редкие вспышки сирен за окном. Минуты тянутся. Может, часы. Время в комнате смазалось.

Я лежу неподвижно, поджав ноги к груди и обхватив их руками.

Тело всё ещё не моё: ноги дрожат мелкой, бесконтрольной дрожью, как после удара током. Внизу живота тянет — тупо, ноюще, мышцы внутри сокращаются снова и снова, эхом того оргазма, который он вырвал из меня силой.

Между ног всё мокро — соки стекают по внутренней стороне бёдер, холодеют на воздухе, оставляя липкие, остывающие полосы. На внутренней стороне бедра уже наливаются синяки — пять тёмных овалов от его пальцев, как печать.

Горло горит — от его ладони, от пальцев во рту, от собственных приглушённых криков. Каждый глоток царапает, слюна смешивается с кровью из прокушенной губы и его вкусом, который всё ещё лежит на языке толстым слоем.

Сперма на лице подсыхает первой — стягивает кожу, превращается в тонкую корку, которая трескается при малейшем движении. Грудь ноет — соски воспалённые, торчат под мокрой тканью, каждый вдох трет футболку о них, как наждачкой. Сама футболка прилипла к коже — мокрая, тяжёлая, пропитанная потом, слезами, его спермой и кровью. Я чувствую, как всё это остывает, твердеет, становится частью меня — грязной, чужой, неизбежной.

Я кончила. От этого урода. Блять… кончила.

Слова в голове — как яд, который я глотаю снова и снова, чтобы не забыть ненавидеть.

Заставляю себя сесть. Матрас скрипит жалобно, пружины стонут подо мной. Ноги дрожат, подгибаются, но я встаю. Каждый шаг отдаётся болью между ног, в синяках на бёдрах, в запястьях, где он держал их одной рукой. Пол холодный, липкий под босыми ступнями.

Захожу в ванную.

Не смотрю в зеркало.

Не хочу видеть себя.

Пока не хочу.

Включаю воду. Горячую. Самую горячую, какую выдержит моя кожа. Пар поднимается сразу, густой, белый. Срываю футболку одним движением — ткань трещит, рвётся по шву. Швыряю в угол.

Хочется содрать с себя кожу заодно — вместе с его следами, с его запахом, с его дыханием. Но кожу не сорвёшь. И душу не отмоешь.

Я захожу в душевую.

Вода обжигает. Хорошо. Пусть жжёт. Пусть смоет.

Я стою под струёй, закрыв глаза. Горячие капли стучат по голове, по плечам, по груди. Сначала кажется, что работает — кожа краснеет, тепло проникает внутрь.

Открываю глаза.

Смотрю вниз.

Его сперма стекает по внутренней стороне бедра — медленно, белыми дорожками, смешиваясь с водой. Смотрю, как это уходит в слив, но кажется, что оно возвращается — вверх, по ногам, в меня.

Руки сами тянутся к мылу. Я намыливаю ладони — сильно, до пены. Тру шею, грудь, живот, соски. Каждое касание — вспышка боли и воспоминания. Его пальцы, выкручивающие. Его горячий и влажный язык по шее.

Тру сильнее. Кожа краснеет, царапаю ногтями. Хочу стереть следы. Хочу стереть себя.

Руки скользят ниже. Между ног.

Замираю.

Не надо…

Но тело уже помнит. Пальцы сами находят клитор — набухший, гиперчувствительный. Один лёгкий круг — и ноги подкашиваются. Я прислоняюсь спиной к холодному кафелю, чтобы не упасть.

Нет. Только не это.

Кусаю губу — до новой крови.

Но пальцы не останавливаются. Двигаются быстрее. Воспоминание: его пальцы внутри, большой на клиторе, давление, щипки, «кончай для меня».

Ненавижу себя.

Ненавижу свое тело.

Ненавижу, как низ живота тянет, как мышцы сокращаются, как дыхание сбивается.

Кончаю — резко, коротко, почти беззвучно. Только хрип вырывается из горла.

И сразу — тошнота.

Я падаю на колени под струю. Меня рвёт — желчью, слюной, остатками его вкуса.

Вода льётся на спину, смывает всё.

Но не внутри.

Внутри он остался.

Я сижу на полу душа, обхватив колени, смотрю на свои руки — красные, ободранные. На синяки на моей коже.

Шепчу в пустоту:

— Убью тебя, мразь…

Мне надо собраться, вытереть сопли и слезы.

Хватит.

Какого только дерьма не было в моей жизни. Очередной уёбок меня не сломает…

Выхожу из душа. Вытираюсь — грубо, больно.

Телефон вибрирует на тумбочке.

Экран треснутый, но имя «Роуз» светится ярко.

Почему-то накатывают слезы. Я всегда была для моей сестры “старшим братом”. Всегда дралась, защищая её и получала тоже за неё, прикрывая все её подростковые выходки. Она мой ангелочек, мой лучик, моя звездочка. Она не должна ничего почувствовать.

Соберись, Эв.

Беру трубку дрожащей рукой. Стараюсь делать голос спокойным.

— Привет, солнышко. Что так рано звонишь? У тебя что-то случилось?

Роуз щебечет.

— Эва, сестрёнка, прости меня. Мне просто стало так страшно и тревожно, я не знаю почему. Захотелось позвонить тебе… Надеюсь я тебя не разбудила…

— Все в порядке, я уже не сплю… Как дела у тебя, любимка?

— Все хорошо. Ты приедешь на день рождения? Мама сказала, что ты обещала!

— Конечно приеду. Как же без меня.

Пауза. Роуз стесняется, голос становится тише.

— А… что-нибудь подаришь?

Я усмехаюсь, знаю куда она клонит.

— Телефон новый хочешь?

Она явно смущается, я понимаю это, даже не видя ее лица.

— Телефон не надо — дорого. Просто деньги можешь подарить, я почти накопила — куплю сама.

Я смотрю на свой телефон — старый, с обшарпанным корпусом. Улыбаюсь сквозь слёзы, которые Роуз не видит.

— Я куплю тебе новый телефон. Обещаю. А накопленные деньги потратишь на что-нибудь другое.

Роуз пищит от счастья.

— Правда?! Ты самая лучшая сестра на свете!

Я закрываю глаза. Синяк на запястье пульсирует в такт сердцебиению.

— Правда. Люблю тебя, мой огонёчек.

— И я тебя!

Связь обрывается.

Слёзы текут тихо, без всхлипов.

—Так, перестань, — говорю сама себе злобно, смахивая слёзы. — Соберись уже, тряпка.

Вдох.

Выдох.

А теперь… я должна это сделать — посмотреть в зеркало.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поворачиваюсь — и зеркало возвращает мне его работу: синяки в форме пальцев на лице, на запястьях, на шее. На щеке — белёсый след спермы, который я не до конца смыла.

Сукин сын…

Хватаю мыло, тру лицо, шею, грудь — сильно, до боли. Мыло попадает в глаза, разъедает, слёзы текут — но мне похуй. Нужно смыть его. Смыть с кожи. Смыть из себя.

Минуту смотрю на свой телефон, без мыслей.

Набираю 911.

Гудки. Один. Два. Три.

— Девять-один-один, что у вас случилось?

Голос хриплый, равнодушный.

— Меня… изнасиловали. В моем доме.

Пауза. Оператор:

— Назовите адрес.

Я называю. Голос хриплый, чужой.

Пока едет полиция, решаю осмотреться. Сразу иду к двери. Следов взлома нет, моя сигналка из банки со скрепками стоит здесь же на полу. Сука, неужели у тебя есть дубликаты ключей. Проверяю замки несколько раз. Открываю, закрываю, замки прокручиваются легко. Их не взламывали.

Иду на кухню.

На столе — миска. В миске — три красных яблока. Те самые, которые я рассыпала, убегая от него по лестнице. Они лежат аккуратно, слишком красиво, как натюрморт в галерее для психопатов. Он подобрал их, принёс обратно и разложил. Как подарок. Как напоминание.

Смотрю на них секунд десять. Потом беру одно в руку. Подношу к носу — пахнет им. Тем же дымом, той же опасностью, той же близостью, от которой хочется одновременно блевать и кончить еще раз. Пальцы сжимаются — яблоко трещит, лопается, сок течёт по ладони, липкий, сладковатый, как кровь.

Я швыряю его в стену. Оно разлетается с влажным хлопком, мякоть бьётся об обои, стекает желтоватыми каплями. Ещё одно — туда же. Третье — в раковину, с такой силой, что ручка от чашки отлетает и падает с жалобным звоном.

Дыхание вырывается короткими всхлипами. Не плач. Нет. Это ярость, которая уже не помещается внутри, рвётся наружу через горло, через кожу, через каждую клетку.

Через десять минут в моей квартире уже двое полицейских. Один — толстый, даже обрюзгший, с красным лицом и тяжёлым дыханием, будто поднимался по лестнице в бронежилете. Второй — молодой, худой, с ехидной улыбкой и редкими усиками под крючковатым носом.

— Здравствуйте, мэм… Расскажите, что у вас случилось. — говорит толстый, доставая блокнот. Голос недовольный, будто я его разбудила посреди сна о пенсии.

Молодой сразу идёт к окну, раздвигает шторы — свет утреннего солнца режет глаза.

Я рассказываю все как было.

Толстый записывает. Карандаш скребёт по бумаге так громко, что кажется — он царапает не лист, а прямо по вискам.

После получаса разговоров, которые уже превратились в пытку они спрашивают всё по десятому разу.

— Мэм, расскажите ещё раз, поподробнее — говорит толстый.

Cтою у кровати, начинаю злиться.

— Я же уже всё рассказала… Он зашёл сюда ночью. Я спала. Навалился сверху. Схватил. Изнасиловал пальцами. Кончил на меня. Ушёл.

Молодой издаёт короткий смешок. Смотрит на меня сверху вниз, будто я — старая тряпка, которая вдруг решила, что она скатерть.

— И вы не запомнили, как он выглядит? Может, особые приметы?

Мысль бьёт, как пощёчина: «огромный, блять, член».

Выдыхаю сквозь зубы, отмахиваюсь от образа. Закипаю. Голос дрожит — но уже не от страха, а от бешенства.

— Капюшон на пол-лица. Темно было... Он высокий. Ездит на чёрном Chevy Suburban и на Ram 1500.

Молодой перебивает, откровенно усмехаясь. Переглядывается с напарником.

— На двух сразу? Номера машин, конечно же, не запомнили, да?

Кулаки сжаты до белых костяшек — ногти вгрызаются в ладони, но я продолжаю.

— Запах: каннабис, дым, кофе. Сильно хромает на левую ногу. Браслет на руке, — делаю паузу, улыбаюсь слегка, не весело. — Ещё нос разбит, возможно даже сломан. Должны быть свежие царапины на шее или щеке.

Толстый кивает, делает вид, что записывает.

— Мы конечно проверим всё… но это не будет быстро. Может, камеры видеонаблюдения в подъезде зафиксировали проникновение в вашу квартиру?

Я взрываюсь.

— Какие нахуй камеры?! В нашем подъезде из систем видеонаблюдения только спящий бомж на втором этаже, с подбитыми и отекшими объективами.

Толстый делает максимально уставший вид:

— Мэм, выбирайте выражения, когда разговариваете с сотрудниками полиции.

Я беру себя в руки — внешне. Сажусь на край кровати. Дыхание всё ещё рваное.

Молодой принюхивается театрально, наклоняется ближе.

— Травой и правда пахнет…

Толстый поднимает взгляд.

— Мэм, вы употребляли марихуану?

Я вскакиваю. Ноги дрожат, но я стою.

— Нет! Это от него! Господи, да почему так сложно?!

Молодой кивает на пол — мой нож лежит там, где я его уронила.

— А это что за нож?

— Мой. Для защиты.

Он поднимает брови.

— То есть он вас… трахал простите, пальцами, а вы даже нож не взяли? Уверены, что не хотели этого? — усмехается, смотрит на нож на полу, потом на меня. — А почему вы не кричали? Соседи бы услышали.

Я открываю рот — голос срывается.

— Он мне угрожал…

Толстый поднимает брови.

— Чем именно угрожал? У него было оружие?

Я мнусь. В голове каша — воспоминание о его ладони на моём лице, о весе его тела, о том, как он шептал: «Пикнешь — и я перережу тебе горло медленно».

— Он сказал… что убьёт меня…

Молодой наклоняется ближе, голос сладкий, липкий:

— Отвечайте на вопрос: у него было оружие? Нож? Пистолет?

Я качаю головой. Голос дрожит.

— Я… я не видела… Было темно… Он просто… был сверху…

Молодой разводит руками — театрально, как будто я сама себя загнала в угол.

— То есть он был без оружия. А у вас нож лежал рядом. И вы говорите, что вы жертва?

Я чувствую, как кровь приливает к лицу.

— Я пыталась… Я дралась…

Толстый вздыхает — устало, как будто я его утомила.

— Всё это выглядит… неоднозначно.

— Да посмотрите на меня, — мой голос уже переходит на крик. — Я вся в синяках! На кровати его кровь из разбитого носа!

Молодой добавляет, уже не скрывая ухмылки.

— Может, просто неудачный секс? Бывает. А потом «ой, мне не понравилось», — он осматривает меня сверху вниз, демонстративно задерживает взгляд на моей груди. — Я со своей девушкой, например, тоже люблю экспериментировать.

Меня уже несёт.

— С которой? С правой или левой?

Он на секунду замирает — будто не ожидал, что я ударю в ответ. Потом расплывается в ещё более широкой, кривозубой улыбке. Глаза блестят — не от злости, а от удовольствия, как будто я только что дала ему повод продолжить.

— Ого, у нас тут зубастая блядь. А ты уверена, что не сама его позвала?— Он делает театральный жест рукой, будто отмахивается. — Знаешь, сколько таких «жертв» у нас каждый месяц? Все с историей про «он взял меня силой».

Толстый хмыкает — не вмешивается, но и не останавливает. Просто переминается с ноги на ногу, как будто ему неловко, но не настолько, чтобы что-то сказать.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу — жарко, больно. Хочется врезать ему по этой ухмылке, но руки висят плетьми.

Отхожу быстро к окну. Стекло холодное, я прижимаюсь лбом. Слышу, как молодой говорит тихо, но так, чтобы я услышала:

— Тут всё очевидно. Парень и девчонка, покурили травы, потрахались. Ей не понравилось. Хочет его утопить. Следов взлома нет — сама его впустила. Её надо задержать до выяснения всех обстоятельств.

Толстый хмыкает в ответ. Я затылком чувствую, как он кивает. Закрывает блокнот демонстративно громко.

— И она ему разбила нос. Её слова.

Я выдыхаю, почти не разжимая губ:

— Да блять… этого только не хватало.

Оборачиваюсь к ним. Молчу. Слова кончились. Только злость — горячая и бесполезная.

Офицеры переглядываются. Толстый вздыхает.

— Мэм, мы не будем вас арестовывать сейчас, но если этот парень заявит на вас за нанесённую травму, то мы вернёмся, чтобы забрать вас в участок.

Они уже собираются уходить.

А я вдруг вспоминаю.

— Стоп. Смс! У меня полно сообщений от него!

Они останавливаются неохотно.

Я хватаю телефон. Пальцы дрожат так, что экран трясётся, но телефон как будто завис — не реагирует на прикосновения, только светится главным экраном.

Бормочу недоуменно:

— Что за хрень…

Молодой расплывается в едкой кривозубой улыбке:

— В следующий раз кричите громче. Или выбирайте лучше, с кем провести ночь.

Они уходят. Дверь хлопает — громко, окончательно.

Я стою посреди комнаты.

Это какой-то лютый пиздец…

Не хочу оставаться дома.

Кидаю в рюкзак все ценное: флешки, свою камеру, ноут. Туда же летит нож и перцовка — я еще верю, что это поможет.

Открываю дверь.

Холодный воздух подъезда бьёт в лицо.

Шаг. Ещё шаг.

И тут вижу.

На ступеньках — дорожка из капель.

Тёмно-красные, блестящие, уже слегка подсохшие.

Они тянутся вниз — от моей двери, через площадку, вниз по лестнице, исчезая в темноте пролёта.

Замираю.

Я знаю, откуда это.

Разбитый нос.

Мой удар головой.

Моя маленькая победа.

А он даже не пытался остановить кровь.

Просто оставил след.

Похоже я ему неплохо врезала.

Еду в студию, нарушая все правила дорожного движения — сейчас плевать.

Субботний день — в студии пусто, кроме охранника, который даже не поднимает глаз от телефона. Прохожу мимо, как тень. Подхожу к своему столу, открываю ящик, скидываю все флешки внутрь— одну за другой, быстро, будто они могут исчезнуть.

Если со мной что-то случится — хотя бы найдут материал. Опубликуют. Надеюсь, не посмертно.

Я не понимаю почему у меня такое гадкое предчувствие. Оно приходит не как удар, а как холодная капля, медленно скатывающаяся по позвоночнику. Будто кто-то в темноте провёл пальцем вдоль спины — легко, почти нежно, но с обещанием боли.

Звук сообщения на телефоне.

Я уже готова ко всему. Наверное…

Видео от неизвестного номера.

Неужели ты еще и снимал вчера все, мразь… Боюсь открывать сообщение. Если он все снял и теперь отправит моим друзьям? Или моей семье?

Открываю.

Кадр: кухня. Моя кухня.

Крупный план — моя любимая кружка — белая, с потертой надписью «Best Day Ever». Та, что подарила мне Роуз… Из нее клубится пар свежесваренного кофе.

Рядом пепельница, которую я закинула далеко в шкаф, когда бросила курить.

На стуле напротив сидит мой медведь, с которым я обычно сплю.

— Какого хрена…, — шепчу я в экран.

Мужская рука входит в кадр — большая, с выступающими венами и длинными пальцами. На запястье подсохшие кровавые полоски от моих ногтей.

Средний палец медленно обводит край кружки — один полный круг, второй, третий. Скрип фарфора — тихий, интимный, как ноготь по коже.

Его голос на фоне — ленивый, наглый, с лёгкой хрипотцой:

— Ну как ты, рыжик? Всё ещё горячо между ног?

Он берёт кружку. Подносит к губам.

Глоток — долгий, медленный.

— Кофе сегодня горький. Как твои слёзы прошлой ночью. Теперь это мой любимый напиток.

Слышно как он закуривает, делает глубокую затяжку. Я вижу кольцо дыма, которое распадается на нити.

— Ментов вызывать — грязный ход, моя девочка. Я разочарован…, — скидывает пепел в пепельницу.

— Но почему не сказала им правду до конца?

— Что сама насаживалась на мои пальцы, как последняя голодная шлюха? Что твоя киска сжималась вокруг них, пока ты не кончила — резко, мокро, с хрипом, который я до сих пор слышу в ушах? Почему не сказала, что твоё тело тряслось не от страха, а от того, как сильно тебе понравилось?

Он затягивается снова, делает паузу. Слышно, как он выдыхает дым через нос — коротко, с удовольствием. Потом — тихий, низкий смешок.

— Ты же мне чуть пальцы не вырвала с мясом, когда кончала. Сжималась так сильно, что я думал — сломаешь. — смеется уже в голос. — Эв, это ты меня изнасиловала.

— Ах, ты сука, — шиплю я сквозь зубы злобно, глядя в экран.

Его смешок повторяется — короче, но ещё ядовитее.

— Представь, если бы вместо пальцев был мой член. Ты бы меня кастрировала своим оргазмом, солнышко.

Он снова пьет кофе.

— Ладно. Я тебя прощу, если ты притащишь свою задницу домой и сядешь ко мне на коленки…, — переводит камеру на свое бедро. Хлопает ладонью по ноге — три раза, медленно, как будто зовёт собаку. — Помурлыкаешь мне в ухо… расскажешь какая ты у меня послушная шлюшка…

Пауза. Его голос падает до шёпота.

— Просто приходи. Я жду.

Он поворачивает объектив на себя. Так резко, что я вздрагиваю. Его улыбка — широкая, слишком широкая для нормального человека, с острыми клыками, которые кажутся чуть длиннее, чем должны быть.… Через губу и вверх по щеке идет свежая красная борозда. Он затягивается сигаретой, выдыхает дым прямо в камеру — кольцо касается объектива.

— Залижем друг другу ранки. Языком. Медленно.

Видео обрывается.

Он хочет, чтобы я приехала.

Хочет, чтобы я села на колени и мурлыкала блять.

А я хочу поехать и вонзить нож ему в горло.

Пальцы сами тянутся к экрану. Нажимаю «воспроизвести» снова. Не знаю зачем.

Кадры мелькают: кружка, пепельница, медведь. Его голос вползает в уши снова, как дым: «помурлыкаешь мне в ухо…».

Я ставлю на паузу.

На экране — его лицо. Крупный план в последние секунды видео. Капюшон отбрасывает тень, но рот и подбородок видны чётко.Улыбка — зубы белые, ровные, с чуть выступающими клыками, напоминает о том, что он может укусить нежно… или разорвать.

Я смотрю.

Секунду. Две. Десять.

Глаза не отрываются.

Внизу живота тянет предательски — тупая, горячая волна, которая не спрашивает разрешения.

Мышцы внутри сокращаются, как эхо ночи. Я сжимаю бёдра сильнее, чтобы остановить. Не помогает.

«Прекрати», — шепчу я экрану.

Но не выключаю.

Продолжаю смотреть на эту улыбку.

Рука поднимается — сама. Пальцы касаются экрана, проводят по его губам на паузе. Холодное стекло. Ничего живого. Но кажется, что он чувствует.

«Блять…», — выдыхаю я.

Резко щипаю себя за внутреннюю сторону предплечья — сильно, до слёз. Кожа краснеет мгновенно, остаётся белый след от ногтей. Боль вспыхивает — чистая, честная.

«Ты больная. Ты конченая больная сука», — говорю я вслух, почти рыча.

Слёзы жгут глаза, но я не даю им вытечь. Смахиваю тыльной стороной ладони.

Пока шло видео, я кое-что заметила.

Включаю ещё раз… Вот этот момент — он закуривает и… тень сбоку. Не его тень. Чья-то вторая. Высокая, неподвижная, как будто человек стоит чуть дальше от камеры и просто смотрит.

Он не один.

Усмехаюсь.

— Хочешь, чтобы я приехала? Хуй тебе за воротник, — говорю я спокойно уже в темный экран. — Я что дура в капкан свою задницу сажать?

Не поеду. Просто не поеду.

Сразу приходит мысль — острая, как нож в спину:

Он знает. Всё знает.

Про ментов. Про каждое слово.

У него есть ключи — не «скорее всего», а точно.

У меня дома... прослушка?

От этой мысли дыхание сбивается.

Нужно выйти.

Нужно воздух.

Еду на набережную — место открытое, публичное, где я смогу подумать, подышать, почувствовать хоть немного контроля.

Через пару часов уже сижу в забегаловке на набережной — обычной, потрёпанной, с пластиковыми столами и стульями, которые скрипят даже когда на них никто не сидит.

Внутри пахнет вкусно и жирно: жареная картошка, лук, котлеты, кофе из автомата, который уже сто лет не мыли. Запах домашний, уютный, такой, от которого у нормальных людей слюна течёт.

У меня — ничего.

Желудок сжат в комок, как будто кто-то туда кулак засунул и медленно поворачивает.

Передо мной пластиковый стаканчик с кофе — чёрный, без сахара, без молока. Горький до тошноты. Каждый глоток — как глоток собственной желчи. Я пью медленно, обжигаю язык, горло, грудь. Боль физическая — единственное, что сейчас кажется реальным.

Голова раскалывается. Не просто болит — будто внутри кто-то молотком стучит по вискам в такт воспоминаниям: его рука на моей шее, его дыхание в ухе, его голос из видео «помурлыкаешь мне в ухо… ». Но кто он? Боюсь, что не просто сталкер...

Телефон лежит на столе экраном вверх. Вибрация — короткая, как укол.

Лиза.

Открываю чат.

Она пишет:

«Эв, ты где пропала? Всё ок?»

Потом следом:

«У меня задержка. Кажется, залетела. Блять, я в панике, не готова к этому совсем ???? Позвони, а? Хочу твой голос услышать.»

Пальцы замирают над клавиатурой.

Хочу ответить правду.

Хочу написать: «Лиза, меня изнасиловали ночью. А потом был в моей квартире утром. Он следит за мной.»

Но вместо этого набираю:

«Привет! Всё норм, просто замоталась. Поздравляю, мамочка ???? Задержка — это ещё не приговор, тест купи. Позвоню вечером, ладно? Сейчас немного занята. Обнимаю крепко ❤️»

Отправляю.

Ложь ложится на грудь тяжёлым камнем.

Она отвечает смайликами, сердечками.

А я сижу здесь, с синяками под кофтой, с вкусом его спермы во рту, который до сих пор не ушёл, несмотря на три зубные щётки и литры воды.

Я должна позвонить.

Должна услышать её голос, пошутить, сказать «всё будет хорошо».

Но если открою рот — она услышит дрожь.

Услышит слёзы.

Услышит страх, который я не смогу спрятать.

Убираю телефон в сумку

Смотрю на реку за окном.

Вода тёмная, маслянистая, такая спокойная.

Красиво.

Как будто ничего не случилось.

Кофе давно остыл.

А я всё ещё не знаю, что делать.

Просто — не знаю.

И вдруг звонок, которого я точно не ждала.

Чарли.

Я беру трубку, голос хриплый:

— Да, Чарли…

Чарли сдавленным голосом, почти шёпотом:

— Привет, Эва. У меня есть информация по Мраку и криминальной сети…

Я молчу сначала, пытаюсь включиться. Потом:

— Ты же говорил, что вся информация платная. Что за акция невиданной щедрости?

Чарли уже ровнее, но в голосе дрожь:

— Я тоже хочу, чтобы ты взяла этого ублюдка за жопу.

Слышу звук — как будто глухой удар по телу. Скрип зубов Чарли. Он стонет сквозь зубы.

— Чарли?

— Да, Эв. Я это… споткнулся… Слушай внимательно. Сегодня ночью будет похищение девушки из ночного клуба Noise. Перед самым закрытием.

Я выдыхаю — спокойно, хотя внутри всё взрывается.

О таком я и не мечтала. Это возможность всё снять на камеру. Прямые доказательства. Живое похищение. Цепочка. Мрак. Хотя странно, что в Детройте, но да ладно.

Мой голос немного дрожит:

— Точная информация?

— Да. Можешь мне верить, только… — он как будто сглатывает. На фоне какой-то шум. — Приходи одна. Без полиции. Иначе все сорвется.

Мы прощаемся. Он сбрасывает первым — резко, как будто боится, что его услышат.

Опять странное предчувствие, как будто в груди заворочалось что-то. Не страх — инстинкт. Тот самый, что заставляет зверя замирать, когда хищник ещё невидим, но уже пахнет.

Я отчетливо понимаю, что ехать туда мне не хочется. Но, если это правда? Если это мой шанс?

Сижу, смотрю в чашку.

Руки не трясутся. Уже нет.

Сегодня ночью я буду там.

С камерой.

А потом возьмусь за ублюдка в капюшоне.

Уже вечер.

Домой мне сейчас нельзя. Ночью поеду в клуб, а завтра заеду домой, соберу вещи и свалю. Найду другую квартиру.

Я еду в мотель — самый дешёвый, самый дальний от центра, где даже вывеска Blue Moon Motel потертая, но луна здесь давно умерла, осталась только ржавая вывеска и запах сырости, который въедается в лёгкие с первого вдоха.

Ресепшн — крошечная будка с мутным стеклом. За ним сидит старик с жёлтыми пальцами от сигарет и глазами, которые ничего не видят и ничего не запоминают. Протягиваю наличку — пятьдесят баксов за сутки. Он даже не спрашивает имя. Просто кидает ключ с пластиковым брелоком в форме сердца — потрёпанным, как будто им уже открыли тысячу банок пива.

Комната на втором этаже. Дверь открывается с противным скрежетом. Внутри — гниль. Запах табака, плесени и чего-то сладковатого, как будто здесь когда-то умирали медленно и долго. Ковёр липкий под ногами, обои в жёлтых разводах, кровать провисает посередине, простыня серая от стирок и чужих тел. Занавески — грязно-жёлтые, как старые зубы. В углу — телевизор с треснутым экраном, который, наверное, не включался с девяностых.

Меня это сейчас не тревожит.

Кидаю сумку на стул — он качается, но держит. Сажусь на край кровати. Выдыхаю — долго, тяжело, как будто выталкиваю из лёгких весь этот день.

Если Чарли не обманул, то мне удастся заснять самую главную улику. Наконец-то взять за задницу эту сеть.

Всё.

Конец игры.

Выпущу материал в эфир и свалю куда-нибудь на Мальдивы на недельку.

Слова отдаются в голове эхом — громко, уверенно. Но внутри всё равно холодно. Потому что я знаю: если это ловушка — я в ней уже по горло. Если нет — то сегодня ночью я либо стану героиней, либо трупом в каком-нибудь контейнере на окраине.

Хорошо бы предупредить кого-нибудь. Хотя бы Лизу.

Беру телефон, открываю чат. Пальцы зависают над клавиатурой. Экран светится в темноте комнаты — единственный источник света, кроме уличного фонаря, который пробивается сквозь щель в занавесках.

«Лиза, если меня не будет завтра — знай, что я...»

Стираю.

Нет. Никаких сообщений. Никаких прощаний. Никаких «если». Сделаю всё тихо.

Убираю телефон в карман. Вдох. Выдох. Глубоко, до живота. Воздух здесь тяжёлый, пропитанный никотином и чужим отчаянием, но я заставляю себя дышать им. Дышать. Жить.

«Давай, Эва. Ты у финала. Не облажайся.»

Встаю. Подхожу к окну. Отодвигаю занавеску на сантиметр — ровно настолько, чтобы увидеть парковку. Байк стоит на месте. Никого. Ни чёрного джипа, ни теней, ни сигаретного огонька.

Сажусь за стол — шаткий, с пятнами от сигарет. Достаю ноутбук. Включаю. Экран загорается — слишком ярко в этой гнилой темноте. Открываю файлы. Смотрю на них. Всё это — моя бомба. Осталось только поджечь фитиль.

Смотрю на часы — 18:23. До открытия клуба Noise ещё пара часов. Времени хватит, чтобы подготовиться. И чтобы не сойти с ума от ожидания.

Ложусь на кровать — не раздеваясь. Просто ложусь на спину, смотрю в потолок. Пятно плесени над головой похоже на лицо — ухмыляющееся, с пустыми глазами. Как у него.

Закрываю глаза. Пытаюсь уснуть. Не получается.

Вместо сна — воспоминания. Его вес на мне ночью. Его рука на моей груди. Его дыхание в ухо: «Молчи, сука. Хорошая девочка…»

Тело снова реагирует — соски твердеют под футболкой, между ног становится влажно. Я сжимаю бёдра. Злюсь. На себя. На него. На это предательское тепло, которое разливается по венам, как яд.

«Нет. Не сейчас. Не здесь.»

Встаю резко. Иду в ванную — крошечную, с ржавым душем и зеркалом в трещинах. Включаю воду — она холодная, отрезвляющая. Мою лицо. Мою шею.

Смотрю на своё отражение — разбитое зеркало делает лицо в осколках. Как будто я уже сломана.

«Не сломаешься. Не сегодня. Никогда»

ГЛАВА 8. МРАК. Партия в шахматы.

Предупреждение: глава содержит графическое насилие, убийство, казнь, сексуализированное насилие и травматические воспоминания.

Заброшенный склад на краю промзоны Детройта — мой любимый театр для таких разговоров. Потолок протекает: кап-кап-кап — вода падает в ржавую лужу под ногами Чарли, ритм как метроном, отсчитывающий последние секунды. Сквозняк шевелит старые цепи наверху — они позвякивают тихо, почти ласково, как колокольчики на шее у послушной суки. Запах ржавчины, плесени, свежей мочи и моего дыма от Dunhill смешивается в густую, тошнотворную сладость.

Мои люди стоят в углу — двое здоровых ублюдков. Макс, с лицом, будто его молотом били, и со шрамом через щеку, который он получил в первом своём деле. Я сам ему лицо зашивал — наживую, без анестезии, пока он орал и дёргался. Получилось немного криво. Но блять, я ж не кутюрье. Теперь его улыбка несимметричная от слова совсем… до сих пор хвастается, что «это память». Рик, новенький, с татуировками на шее, которые ползут вверх, как чёрные вены, и взглядом, который всегда чуть ниже моего — инстинкт выживания. Они молчат, скрестив руки, дыхание ровное, но напряжённое. Ждут моего сигнала. Знают: когда я начинаю, лучше не вмешиваться. Иначе следующий шрам будет у них на горле.

Чарли стоит на старом деревянном стуле — одна ножка уже треснула, скрипит при каждом его движении. Петля из грубой верёвки обхватывает шею, цепляется за балку. Руки связаны за спиной, штаны мокрые спереди — он обоссался ещё до того, как я подошёл вплотную.

Только что он закончил говорить с Эвой. Голос у него дрожал, но он справился — передал приманку: похищение в Noise, сегодня ночью, перед закрытием. Я убираю его телефон от уха. Экран ещё светится — имя «Эва журналистка» в журнале вызовов.

Я слышу эхо её голоса в голове: «Точная информация?» — полный надежды, адреналина. Моя рыжая думает, что вышла на след. Думает, что выиграет. Это заводит сильнее, чем её слёзы.

— Хорошая работа, Чарли, — говорю я спокойно, голос низкий, как рычание в темноте. Прокручиваю запись звонка на телефоне, чтобы он услышал сам себя: «Да, Эв. Слушай внимательно. Сегодня ночью будет похищение девушки из ночного клуба Noise. Перед закрытием.» Выключаю. — Ты был убедителен. Даже дрожь в голосе — как будто правда боишься за неё. Или за себя?

Чарли смотрит на меня — капюшон низко надвинут, лицо в тени.

— Кто ты, чёрт возьми? Ты от Мрака? — шепчет он, голос срывается на писк.

Я медленно снимаю капюшон.

Чёрные глаза — пустые, бездонные, без малейшего проблеска света. Обычное лицо. Никаких уродств, только шрам через скулу — тонкий, уже заживший. Спокойствие. Абсолютное. Неподвижное. Как маска, под которой ничего нет. Пока я не улыбаюсь. Тогда маска трескается, и видно клыки.

Он видит.

Глаза Чарли бегают, зрачки расширяются до предела. Стул под ним скрипит громче, ноги дрожат. Он пытается отвести взгляд — не может. Понимает. Если я показал лицо — значит, он уже мёртв.

— Ты… Мрак? — голос срывается на хрип.

Я киваю — взгляд мёртвый, без тени эмоций.

— Ты догадливый. Это хорошо.

Он пытается выкрутиться, слова сыплются быстро, панически:

— Я ведь всего лишь имя сказал… Эта сучка до тебя бы не добралась. Тебя никто не знает, только твоё имя…

Я наклоняюсь ближе. Голос ровный, как лезвие:

— Моё имя не каждый может называть. Ты — не можешь. За сколько ты продал его ей?

— Пять… пять сотен…

Я улыбаюсь — медленно, зубы блестят в полумраке.

— Хорошо. Я отправлю эти деньги твоей семье. С процентами. Это ведь бизнес, да? Ничего личного.

Его лицо становится серым. Глаза стекленеют. Понимает окончательно.

— Ты… ты обещал не убивать, Мрак, — бормочет он, голос срывается на писк. — Я сделал, как ты сказал. Позвонил ей, передал инфу. Отпусти… пожалуйста. Я не скажу никому. Клянусь.

Я смеюсь — коротко, хрипло, эхо разносится по пустому залу, как в церкви для дьявола. Подхожу ближе. Провожу пальцем по верёвке, туго натянутой, чувствую, как она дрожит от его последнего сопротивления. Быстрые, отчаянные толчки. В отличие от моего пульса — ровного, как у зверя, который уже знает, что добыча не уйдёт.

— Обещал? — переспрашиваю, наклоняясь так близко, что чувствую его дыхание на своей щеке — прерывистое, воняющее перегаром. — Я обещал, что если сделаешь хорошо — не буду убивать долго. Ты сделал. Молодец. Но видишь ли, Чарли… ты слишком болтливый. А болтливые крысы — они тонут первыми.

Его глаза расширяются, зрачки — чёрные дыры, полные слёз. Он дёргается — стул качается, ножка скрипит громче, верёвка врезается в кожу, оставляя красный след.

— Нет… нет, Мрак, прошу! У меня семья… я не…

Я кладу руку ему на плечо — тяжёлую, как могильная плита. Сжимаю — сильно, чтобы он услышал треск своих собственных костей под кожей.

— Семья? Забавно. А у моей рыжей — сестра, Роуз. Ей девятнадцать. И мама, которая звонит по ночам. Ты знал? — Улыбаюсь шире, зубы блестят в полумраке. — Но ты всё равно продал моё имя ей. За что? За пару сотен? Информация убивает… Ты убил её, назвав ей моё имя.

Телефон Чарли начинает вибрировать. Экран загорается — входящий вызов. «Доченька ????». Мелодия — Enrique Iglesias, «Radio». Громкая, бодрая, сексуальная: «Súbeme la radio, tráeme el alcohol…»

Я просто держу телефон перед собой, как трофей. Начинаю двигаться.

Чарли смотрит на меня — глаза распахнуты до предела, как будто он уже мёртв, рот открывается и закрывается, как у рыбы на суше.

— Ответь… пожалуйста… дай мне сказать ей… — шепчет он, голос срывается.

Я качаю головой — нет. Продолжаю танцевать.

Бёдра вперёд — медленно, тяжело, в такт биту. Плечи покачиваются, левая рука скользит по воздуху, будто обхватывает её талию — тонкую, упрямую, ту, что выгибается подо мной в фантазиях. Дыхание выходит глубже, губы слегка разомкнуты. Глаза полуприкрыты — я не здесь. Я уже там, с ней.

В голове — Эва.

Её задница прижимается ко мне сзади, пока я держу её за бёдра. Она сопротивляется — царапает мне руки, но тело двигается в такт, мокрое, жадное. Я шепчу в ухо: «Танцуй, рыжая. Танцуй под мою музыку».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Макс в углу переглядывается с Риком. Макс говорит тихо, но весомо — голос низкий, грубый, с надрывом, будто горло разодрано сигаретами и криками.

— Блять, у босса уже хуй как камень. А она даже не здесь. Я теперь тоже хочу её попробовать…

Голос Рика дрожит от возбуждения, глаза блестят:

— Когда она окажется в клетке — он её разъебёт до костей. Будет ебать, пока она не забудет, как дышать без его члена в горле. А мы будем смотреть и дрочить в сторонке — пока он не разрешит её трахнуть.

Чарли хрипит, слёзы текут по щекам, смешиваются с соплями:

— Вы… все психи…

Вызов обрывается. Тишина. Только кап-кап воды и тяжёлое дыхание Чарли.

Я перестаю танцевать, открываю глаза. Смотрю на него наконец.

— Да, Чарли. Мы психи. Конченные.

Я подхожу ближе. Стираю все записи с телефона, любые упоминания об Эве, кладу его ему в нагрудный карман — экран ещё мигает от пропущенного.

— Я пришлю тебе венок…

Крик Чарли:

— Мрак! Нет!

Выбиваю стул ногой.

Хруст. Тело дёргается — судорожно, сильно. Ноги бьют по воздуху, руки цепляются за верёвку, пальцы белеют, ногти ломаются. Петля затягивается глубже. Лицо краснеет, глаза вылезают, язык вываливается. Он хрипит, блюёт — желчь вырывается изо рта, брызжет на мой ботинок и на пол.

— Ну блять, аккуратнее… — цежу я сквозь зубы, вытираю ботинок о его штаны и отхожу на шаг, пока он ещё конвульсирует.

Тело хлещет по воздуху в последних спазмах, верёвка скрипит, как старая кровать под нами с Эвой прошлой ночью.

Я стою и наблюдаю. Не тороплюсь.

Макс и Рик застыли в углу. Скалиться больше не пытаются. Теперь они просто смотрят — плечи напряжены, пальцы сжимаются в кулаки, взгляд прикован к телу, которое ещё дергается.

Макс тихо, почти шёпотом:

— Если босс слетит с катушек… опять… клетка будет адом. Для всех нас.

Через две минуты — тишина. Тело раскачивается — медленно, как колыбельная. Запах смерти — металлический, тяжёлый. Я выдыхаю дым прямо на Чарли. Обхожу его со спины.

Смотрю на его руки: пальцы всё ещё цепляются за воздух, будто он до последнего пытался вырваться.

Нет.

Не так.

Самоубийцы не висят с верёвкой на запястьях.

Я достаю нож.

Режу узлы — один за другим.

Верёвка падает на пол с тихим шлепком, смешиваясь с лужей под ним.

Руки Чарли повисают плетьми.

Теперь всё правильно.

Как будто он сам встал на стул.

Сам накинул петлю.

Сам шагнул в пустоту.

Как Эва однажды шагнёт ко мне — добровольно, потому что другого выхода не будет.

Улыбка сама ползёт по губам.

Даже смерть должна быть послушной.

Разворачиваюсь. Иду к выходу.

Ш-ш-ш… шаг…

Ш-ш-ш… шаг…

За спиной — снова вибрирует телефон Чарли. Тот же рингтон.

Улыбка появляется — медленно, обнажая клыки.

Пусть звонят. Пусть ждут.

Скоро моя музыка заиграет для неё.

Громче.

Ближе.

И она будет танцевать. Только для меня.

По-настоящему.

Наша машина останавливается в квартале от Noise — ещё день, но небо серое, тяжёлое. Я выхожу. Дверь машины хлопает тихо. Парней отправляю купить что-нибудь пожрать. Начинается дождь холодный и мелкий — капли стекают по капюшону, по шее, под воротник. Я не чувствую холода. Только височные артерии отстукивают — ровно, уверенно, как таймер.

Проверяю трекер. Эва едет в мотель. Все по плану — домой она сегодня не вернётся. И завтра тоже…

Иду к клубу. Он ещё закрыт, вывеска выключена. Публика появится только вечером — сейчас здесь пусто, как в морге до приёма трупов.

Я обхожу парковку. Открытая часть — под фонарями, слишком на виду.

Останавливаюсь, покачиваюсь с ноги на ногу. Думаю.

Эва слишком любит свой байк. Она не оставит его здесь — под фонарями, где любой долбоёб после клуба полезет на сиденье, сфоткается, уронит или просто поцарапает. Нет. Она спрячет его. В тени.

Обхожу всё вокруг неторопливо. Шаги глушатся дождём — мягкие, кошачьи, без единого звука.

Напеваю тихо, под нос, детскую песенку.

— К сожалению, день рождения только раз в году… — голос низкий, хриплый. Слова выходят с дыханием — пар смешивается с дождём.

Воспоминания вползают сразу, как холодный дым в лёгкие.

Мама ставила нам с сестрой советские мультики по старому видику — «Чебурашку», «Винни-Пуха», «Ну, погоди!». Пока отец был в пьяной отключке на диване, храпел, вонял перегаром и потом. Самое безопасное время — когда он спал. Мама включала звук потише, садилась между нами на пол, обнимала — её руки были тонкие, но тёплые. Она хотела, чтобы мы знали русский язык — её родной. Блять, как же я боялся этого крокодила с гармошкой… но песенку запомнил.

Прохожу мимо больших мусорных баков — зелёных, ржавых, воняющих гнилью и пивом. За ними — узкий проулок, тёмный, без фонарей. Заросли кустарников. Идеальное место. Байк можно загнать между баками и стеной — никто не увидит с дороги, никто не полезет. Она подумает: «В тени безопасно». Она всегда думает, что умнее всех.

Иду дальше — к главному входу.

Камера над дверью — старая, дешёвая модель. Я знаю её. Такими я оборудовал свою тюрьму, когда наша сеть по продаже людьми только набирала обороты. Маленький угол обзора, зерно ночью как снег, ночная съёмка лагает на быстром движении. Но даже это всё не важно, потому что камера не работает — нет красного огонька сбоку.

— И не ясно прохожим в этот день непогожий… — провожу языком по клыкам, как будто пробую вкус её крови. Выдыхаю пар в воздух. Пою дальше хриплым голосом:

— Почему я весёлый такой.

Мимо меня ко входу идет женщина в возрасте — потрёпанная растянутая кофта, пакет с каким-то хламом в руке, судя по всему, уборщица или посудомойка. Не глядя на меня, выдаёт монолог про наркоманов, которые только и умеют, что гадить… Милая женщина — желаю ей хорошего вечера.

Провожаю её взглядом, пока она не скрывается за дверью. Потом перевожу взгляд на парковку.

Я не идиот, чтобы тащить Эву в машину прямиком из клуба.

Мне нужно, чтобы она сделала всего один шаг.

Неверный.

Тот, от которого её колени подкосятся, а сердце ухнет в пятки.

Тогда капкан захлопнется.

И этот гадюшник под названием Noise я выбрал не случайно.

Парни забирают меня там же, где оставили. Едем на пустырь за старым складом.

Машина сворачивает с трассы на грунтовку.

Немного распогодилось, показалось низкое солнце — закат кроваво-оранжевый, небо горит, тени от контейнеров тянутся длинные, как пальцы. Машина стоит с открытыми дверями. Макс включает музыку — что-то электронное, тяжёлое, с басом, который бьёт по рёбрам: глубокий дроп, повторяющийся бит, как сердцебиение под кайфом. Не слова, только ритм — грубый, настойчивый, сексуальный.

Мы едим молча сначала. Бургеры горячие, жир капает на пальцы. Макс жрёт картошку горстями. Рик пинает ржавую банку — она катится с глухим стуком. Я сижу на капоте, свесив ноги, смотрю на закат. Кровавый свет падает на лицо — глаза горят красным.

Смотрю на Эву через камеру её ноута. Она ходит по комнате мотеля, кусает губу до крови, оглядывается на дверь. Нервничает. Сомневается.

Я улыбаюсь экрану — медленно, клыкасто.

Это как партия в шахматы, только мат я ей поставил ещё пять ходов назад. Теперь любое её движение — просто судорога в капкане. Даже если она не придёт в клуб — она уже моя.

Но она придёт.

Она не упустит шанс.

Упрямая стерва.

Наденет свой чёрный худи, спрячет диктофон в карман, камеру засунет в сумку. Сядет в углу клуба, возьмёт дешёвое пиво, будет пить маленькими глотками, чтобы не расслабляться. Сердце будет толкаться в горле — сильно, неумолимо. Она будет думать — это её триумф. Её момент. Не зная, что клетка уже готова. Что я стою за её спиной, в тени, и жду.

В это время начинает вдруг играть латино. Michel Telo — Ai Se Eu Te Pego.

Блять, как же в тему эта песня.

Я спрыгиваю с капота. Начинаю двигаться — медленно, тяжело.

Я закрываю глаза. Представляю: она в клетке — голая, цепи наручников впиваются в запястья, оставляя красные полосы. Синяки от моих пальцев на бёдрах ещё лиловые, не успели пожелтеть. Я подхожу сзади, беру её за волосы — резко, тяну голову назад, пока шея не выгибается дугой. Прижимаю её грудью к прутьям — холодный металл впивается в соски, она шипит от боли, но тело уже предаёт. Я вхожу — медленно, до упора, чувствуя, как она сжимается вокруг меня против воли. Она выгибается, дрожит, мышцы пульсируют, мокрые, горячие. Кончает — резко, с хрипом, который она пытается задушить в горле, но он всё равно вырывается — жалкий, влажный, как всхлип.

Танцую.

Макс тоже начинает танцевать. Толкает плечом, мы сталкиваемся, ржём.

— Когда рыжая будет у нас, — говорит Макс сквозь смех, — ты, босс, научишь её танцевать по-нашему! На коленях, с открытым ртом, и пусть крутит жопой, пока не проглотит весь бит!

Рик сидит в машине, ноги на приборке. Смотрит на нас, качает головой, делает вид «я не знаю этих придурков».

— Вы конченые уёбки, — бормочет он, но сам ухмыляется криво.

Макс хватает его за руку, вытаскивает из машины. Рик сопротивляется для вида, но потом сдаётся — начинает притоптывать, покачивает плечами.

Три дебила танцуют под латино. Мы ржём — громко, злобно, без причины.Орем: «Nossa, nossa»

— А потом мы будем с ней танцевать! — Макс хлопает Рика по спине. — Как думаешь, она сильно кричит, когда её дерут в задницу? Или ты предпочитаешь смотреть, как босс её рвёт пополам, а потом дрочить в углу, как всегда?

Рик фыркает, толкает Макса в плечо:

— Да пошёл ты на хуй. Я тоже её хочу…

Макс присвистывает.

Глаза Рика блестят.

— А потом мы её вымоем… языками, — голос Макса срывается на хрип, дрожит от возбуждения, как будто он уже чувствует вкус. Он сжимает кулак у паха, медленно проводит ладонью вверх по ширинке, глаза полузакрыты — будто представляет это прямо сейчас.

Я останавливаюсь. Они тоже замирают — чувствуют, что я сейчас скажу что-то.

Смотрю на них спокойно, голос тихий, но меня слышно хорошо:

— Когда мы её будем брать, — говорю я, не повышая тона, — вы её трогаете только чтобы сломать сопротивление.

Можете прижать лицом в асфальт, можете ударить по ребрам, можете сломать ей пальцы, если вырвется. Всё, что нужно, чтобы она перестала дёргаться.

Но без кайфа.

Без того, чтобы вам стало хорошо от её крика, от её дрожи, от её запаха страха.

Потому что если я увижу, что вы хоть на секунду получили удовольствие от её тела — я отрежу вам руки.

И заставлю вас смотреть, как я трахаю её этими же руками.

Макс замолкает мгновенно. Рик отводит взгляд — быстро, резко, будто обжёгся.

Я хлопаю Макса по плечу — сильно, но по-дружески.

— Расслабься, я ж шучу. Ну какие руки? Я же не мясник.

Макс хихикает — коротко, облегчённо, пытается вернуть ухмылку.

Я смотрю ему прямо в глаза. Лицо уже без эмоций:

— Я просто перережу вам горло. Обоим. Одним движением, если встанете кучнее.

— А потом заставлю вашу кровь стекать по её телу — как лубрикант.

Тишина.

Макс перестаёт хихикать. Улыбка сползает полностью. Он поднимает руки — сдаётся.

Рик сглатывает — звук влажный, тяжёлый, как будто подавился страхом.

Макс делает осторожный шаг назад.

— Так ты нам её не дашь? Босс… она что… особенная?

Я смеюсь — коротко, хрипло, эхо разносится по пустырю.

— Ёбнулся что-ли? Для меня нет особенных — я в каждой тёлке вижу шлюху и ценник на неё.

Просто… — пауза, улыбка становится шире, — с этой игрушкой я хочу поиграть один. И никто не будет мне мешать.

Уже достаточно темно. Мы сидим в машине. Негромко играет музыка. Макс залипает в окно, смотрит на мокрый асфальт, будто там ответы. Рик уткнулся в телефон, пальцы быстро бегают по экрану. Судя по масляной улыбке — переписывается с какой-то девкой. Обычная ночь. Обычная тишина.

Я смотрю на Эву. Она сидит на кровати, опять закусывает нижнюю губу. Точно так же кусала губу Анна, когда злилась на отца. Я не смог её защитить. Не успел. Не уберёг.

Теперь не повторю ошибку.

Ты умрёшь, Эва. Или будешь моей.

Я закрываю глаза — и проваливаюсь в воспоминания.

Только не это… нет…

Тот самый день, когда я потерял всех. Потерял её — Анну.

Я опять слышу крики — тонкие, детские, которые переходят в мокрый хрип. Бегу. Пол под ногами липкий, тёплый. Вижу уже безжизненные глаза мамы — зрачки расширены, белки в красных прожилках. Я беру нож — лезвие холодное, но быстро теплеет от крови. Удар. Ещё удар. Кровь брызжет — горячая, густая, попадает мне в рот, на язык. Вкус металлический, солёный, с привкусом железа и чего-то сладковатого — как будто гниль уже началась. Запах — тяжёлый, медный.

Я смотрю на лезвие — оно в багровых пятнах, жирных, липких. Кровь тянется нитями, когда я вытягиваю клинок из плоти.

Но я не успел...

Опять...

Я снова слышу голоса… они въелись в мозг, в кожу, в каждую клетку. Шепчут внутри черепа — мокро, булькающе, как будто рот полон крови и кто-то пытается говорить.

— Босс… Мрак…

Голос Макса вытаскивает меня обратно.

Я открываю глаза, встречаюсь с ним взглядом в зеркале заднего вида. Макс — здоровый мужик, но сейчас вздрагивает как девчонка.

— Мрак, ты в порядке?

Я молчу. Только сейчас замечаю: сигарета, которую я только что прикурил, смята в кулаке. Пепел и тлеющий табак прилипли к ладони, кожа уже покраснела, волдырь начинает набухать. Ожог пульсирует — боль острая, но далёкая, как будто это не моя рука.

Рик уже убрал телефон, смотрит на меня молча. Они оба ждут. Макс очень аккуратно, словно ступает по минному полю:

— Босс, ты уверен, что тебе не нужны больше препараты? В прошлый раз…

Я не отрываю взгляда. Говорю слишком спокойно:

— Я в полном порядке… А ты, если ещё раз полезешь с лекарствами, почувствуешь себя ровно так же, как Чарли. Только медленнее. Музыку я тебе включу…

Макс морщится — как будто его ударили по почкам. Рик кусает внутреннюю сторону щеки — губы белеют от напряжения.

Они знают.

Я знаю.

Боль в ладони от ожога пульсирует — медленно, как напоминание.

В этот раз я смогу соскочить с этих препаратов.

Закуриваю снова. Выдыхаю кольцо дыма. Оно медленно поднимается, растворяется в темноте.

— Игра окончена, Эва.

Готовь ротик.

И задницу.

И душу.

Ты хотела раскрыть сеть.

Ты раскроешь её.

Изнутри.

С моим членом в горле и моим именем на губах.

ГЛАВА 9. ЭВА. Рыжик, иди ко мне

⚠️ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ПЕРЕД ГЛАВОЙ ⚠️

Эта глава содержит ОЧЕНЬ тяжёлые и физиологически неприятные сцены: - графический секс в грязной обстановке - рвотные массы (с детальным описанием) - сильное унижение и деградация.

Не рекомендуется читать: за едой, людям с чувствительным желудком.

Слабонервным и чувствительным — пропускать без сожалений ????

18+ строго!!!

Продолжаем тьму на свой страх и риск.

Время подходит к полуночи. Глаза жжет, веки наливаются свинцом, но адреналин долбил в уши сильнее, чем литр кофе за вечер. Сердце стучит так, будто хочет вырваться из рёбер и убежать вперёд меня. Я чувствую, как дрожь пробегает по спине — то ли от усталости, то ли от предвкушения. То ли от предчувствия…

Если Чарли не обманул, то мне удастся заснять самую главную улику. Наконец-то взять за задницу эту сеть. Всё. Конец игры.

Меня подкидывает от этой мысли — как будто внутри разожгли костёр и подливают туда бензин.

Решаю ехать в клуб — не к закрытию, а пораньше. Так проще заметить детали, не упустить ничего важного.

Чёрное худи — самое то. Капюшон низко надвигаю, почти на глаза, чтобы лицо было в тени. Джинсы, ботинки — ничего яркого, ничего, что запомнится. Обычная девчонка, которая пришла потусить.

Беру в руки камеру Insta360 GO 3. Проверяю: батарея полная, объектив чистый. Она крошечная, почти незаметная — идеальная для того, что мне нужно. Отправляю её в рюкзак, в боковой карман, где до неё легко дотянуться. Диктофон следом — в нагрудный карман худи, кнопка записи нащупывается мгновенно, даже сквозь ткань. Перцовка и нож тоже ложатся в сумку.

Ноут придётся взять с собой. Оставлять его в мотеле — нельзя. Могут стащить, а там вся моя жизнь.

Руки слегка трясутся, когда я закрываю замок рюкзака. Пальцы холодные, будто кровь отлила.

Вдох-выдох.

Открываю сайт клуба на телефоне, листаю главную страницу.

Формат вечеринки: «Найди свою любовь — презервативы у бармена».

Смеюсь — нервно, коротко.

— Может нахер это расследование? — шепчу сама себе. — Вдруг найду там свою любовь… среди наркоманов и алкашей.

Покупаю билет онлайн — просто чтобы не стоять в очереди и не светить лицом на входе.

Экран мигает — «Оплата прошла».

Всё.

Я иду туда.

Подъезжаю к бывшему складу на окраине, где ржавые металлические ворота когда-то открывались для грузовиков, а теперь висят на одной петле. Над ними криво прибита табличка

Noise

— неоновая вывеска, где буква "i" давно перегорела, и вместо неё мигает только красный огрызок, похожий на каплю крови.

Снаружи — толпа курильщиков у самого входа, смех, мат, запах дешёвого парфюма и перегара. Репутация у места соответствующая: здесь могут трахнуть в туалете, напичкать дурью до передоза или просто убить за углом за косой взгляд. Я не удивлена, что именно здесь будет похищение. Идеальное место для тёмных дел.

Решаю не торопиться. Сначала нужно осмотреться.

Парковка освещена фонарями — слишком ярко, слишком открыто. Машины стоят плотно, такси мигают жёлтыми огнями, люди выходят, смеются, курят. Кривлюсь — я не хочу оставлять байк на виду. Обдолбыши его уронят, если увидят. Мой байк красивый, брутальный — всегда привлекает внимание.

Замечаю мусорные баки на краю парковки — где уже нет асфальта, подальше от фонарей. Подъезжаю ближе. Идеальное место. Байк можно загнать между ними и стеной — никто не увидит с дороги, никто не полезет. Глушу двигатель. Тишина режет уши после рёва мотора.

Далековато от входа, но зато надёжно.

Снимаю шлем.

С перцовкой и ножом меня в клуб не пустят — охрана точно обыщет. Перцовку прячу между рулём и стеклом — туда же, где этот урод воткнул мои трусики, измазанные в своей сперме. Закрываю глаза на секунду — хочется отмахнуться от воспоминания, но тело даёт реакцию сразу. Низ живота сжимается, тянет, становится влажно.

Шиплю себе сквозь зубы:

— Успокойся! Что ты за животное? Соскучилась по синякам? Или по тому, как тебе дерут вагину пальцами?

Снова реакция — резкая, болезненная.

Да блять…

Нож просто прячу в траву недалеко от байка — прикрываю небольшим камнем.

Иду ко входу.

Вывеска над входом мигает тускло: «ВИДЕОСЪЁМКА ЗАПРЕЩЕНА».

Плохо. Очень плохо. Моя камера — крошка, почти незаметная, но она профессиональная и, если охрана полезет в сумку, увидит — всё. Конец.

Думай, Эва, думай.

Останавливаюсь в тени, в нескольких метрах от входа. Достаю телефон — свет экрана режет глаза. Открываю рюкзак.

В рюкзаке всегда есть пачка тампонов. «На всякий случай».

Вытаскиваю коробочку — белая, с дурацким цветочком на крышке. Вытряхиваю тампоны на дно рюкзака — они падают мягко, как белые мыши. Камеру укладываю в середину — крошечная, чёрная. Сверху кладу пару штук обратно — для вида. Закрываю.

Хорошо.

Охранники на входе — два здоровых парня. Открывают мою сумку.

Один тянется к коробочке.

Я спокойно, голос ровный, но внутри всё сжимается:

— Там тампоны… если вам надо, возьмите конечно, могу ещё прокладку дать, если льёт как из ведра.

Они переглядываются.

Один кривится — как будто ему в лицо плюнули.

Второй машет рукой — быстро, раздражённо:

— Проходи.

Я прохожу.

Улыбаюсь внутри — коротко, зло.

Дверь — тяжёлая стальная, покрытая слоем граффити, облупившейся краски и чьих-то высохших плевков.

Толкаю ее — и меня сразу бьёт волна: густой, влажный жар, смешанный с запахом пролитого пива, сигаретного дыма, пота сотен тел и чего-то кисло-сладкого.

Дверь за мной захлопывается с металлическим лязгом, отрезая улицу. Внутри темнота почти полная — только вспышки стробоскопа и красный неон от бара прорезают мрак. Бас долбит так низко, что он ощущается в груди и в зубах, как будто кто-то бьёт по рёбрам молотком. Пол под ногами сразу цепляется: подошвы ботинок прилипают с чавкающим звуком, каждый шаг требует усилия, будто идёшь по свежему слою карамели вперемешку с грязью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Низкий потолок давит, покрыт чёрной краской и паутиной проводов, свисающих как кишки. Стены — голый бетон, в потёках конденсата и чёрных разводах плесени. По углам граффити: матерные надписи, чьи-то имена, нарисованные члены, пятна, которые могли быть кровью или просто старым пивом. В одном углу — импровизированная зона отдыха: продавленный диван с выдранной обивкой, на котором сидят люди в разных стадиях отключки.

Я смотрю на это:

— Огонь местечко.

Бар — длинная стойка из потемневшего дерева, вся в царапинах, ожогах от сигарет и липких кругах от стаканов. Бармен — типичный детройтский выживальщик: татуировки до шеи, взгляд пустой, наливает пиво из крана в пластиковые стаканы.

Иду к бару.

Протискиваюсь.

Пиво — светлое, мутное, стоит три бакса, но на деле, скорее всего, разбавлено водой из-под крана. Рядом с краном — банка из-под кофе, куда кидают чаевые, она уже переполнена мокрыми купюрами и окурками. За барной стойкой людно, но мое внимание падает на парня со шрамом через всю щеку. Отвратительный шрам, как будто кожу зашивали внахлёст. Он улыбается мне кривой улыбкой. Я отворачиваюсь.

— Пиво, — говорю хрипло, голос тонет в музыке.

Бармен — наливает, ставит стакан. Потом вдруг наклоняется ближе, будто хочет перекричать бас:

— Хотите яблоко?

Замираю.

— Что?

Он повторяет — спокойно, как будто это обычный вопрос:

— Яблоко. Красное. Хотите?

Внутри всё холодеет.

В голове вспыхивает картинка: три красных яблока на моём столе в миске, аккуратно разложенные.

— Яблоко к пиву? Серьезно?

— Символ сегодняшней вечеринки. Символ любви.

Я смотрю на бармена. Он улыбается — обычная улыбка, ничего особенного. Но глаза… слишком спокойные. Слишком внимательные.

— Нет, — отвечаю резко. Голос дрожит. — Не хочу.

Он пожимает плечами.

— Как хотите.

Ставит на барную стойку мое пиво.

Парень со шрамом подмигивает, улыбка становится шире и еще кривее. Меня передергивает. Не знаю почему. И тут вдруг на меня буквально наваливается другой парень, с татуировками на шее.

— БАРМЕН, ВИСКИ! — орет так громко, что перекрикивает музыку.

Слегка пихаю его, чтобы он наконец заметил.

— Осторожнее!

Парень смотрит на меня секунду, извиняется.

Забираю свое пиво.

Решаю выбрать место наблюдения.

Выбираю столик в углу — спиной к стене, обзор на вход, выход, танцпол и заднюю дверь. Сажусь. Пью маленькими глотками. Глаза шарят по залу.

Танцпол здесь — центр ада: бетонный, весь в трещинах, покрыт слоем чего-то чёрно-коричневого и липкого. Под ногами хрустит стекло, шуршит мусор — обёртки от презервативов, пустые пакетики из-под веществ. Бас из колонок долбит не ритмично, а агрессивно — raw Detroit techno с искажёнными 909-ми, от которых вибрирует грудная клетка и хочется либо танцевать до потери сознания, либо сдохнуть. Вспышки строба выхватывают лица: потные, пустые глаза, размазанная тушь, кто-то целуется жадно и грязно, кто-то уже лежит на полу, обхватив унитаз в мыслях.

Но самое мерзкое — это то, что несмотря на всю эту грязь, здесь живо. Тела трутся друг о друга, взгляды цепляются. Место отвратительное, но оно магнитит.

Стараюсь держать максимальный обзор. Пока ничего подозрительного. Девушки танцуют, парни лапают, бармен наливает, охрана лениво смотрит по сторонам. Только какой-то парень напротив — через танцпол, у другой стены, в чёрной куртке с капюшоном. Стоит неподвижно. Не танцует. Не пьёт. Просто смотрит. Прямо на меня. Он медленно поворачивает голову, когда я смотрю в его сторону.

Эва, ты параноик.

Я допиваю первое пиво, на вкус странное — горькое, с лёгким привкусом металла.

Через двадцать минут голова как будто становится легче.

Тепло разливается по венам медленно, густо, как горячая патока.

Оно спускается ниже, ниже… и вдруг взрывается между ног тяжёлым, влажным пульсом.

Клитор набухает мгновенно — так сильно, что каждый удар сердца отдаётся в нём острой, почти болезненной сладостью.

Влагалище сжимается пусто, жадно, и я чувствую, как из меня течёт — горячо, обильно, прямо в трусики. Ткань мгновенно намокает, прилипает к губам, и при каждом движении бёдер я слышу этот тихий, влажный чавкающий звук только внутри себя.

Соски твердеют до боли, трутся о ткань худи так, будто их щиплют чужие зубы.

Я сжимаю бёдра сильнее — бесполезно. Только хуже.

«Блять… что это? Я же не хочу… какого хрена…»

Но тело уже живет своей жизнью. Матка сокращается ритмично, как будто просит, чтобы её заполнили прямо сейчас, грубо, до слёз.

Я беру второе пиво — бармен улыбается той же спокойной улыбкой.

Сажусь за свой столик, но не тороплюсь пить. После первого пива мне как-то слишком хорошо. Слишком свободно... Странное ощущение.

Часы показывают 3:47. Закрытие в 5. Я жду.

Вдруг вижу: два парня волокут девушку к служебному коридору. Ноги её подкашиваются, голова болтается, как у тряпичной куклы. Один впивается пальцами в талию так, что кожа белеет вокруг синяков, другой толкает в спину — почти пинает. Она бормочет: "не надо… отпустите…" — или это мне кажется сквозь бас?

Внутри всё леденеет.

Это оно.

Цепляю камеру к худи. Включаю запись — крошечный красный огонёк мигает, как глазок в аду.

Иду следом — быстро, но не бегом. Толпа расступается лениво, кто-то лапает меня за зад, я даже не оборачиваюсь.

Они скрываются за дверью.

Захожу внутрь. Темнота густая, только тусклый свет лампочки без абажура выхватывает лестницу вниз. Спускаюсь, ступая бесшумно. Сердце колотит в уши.

Прислушиваюсь.

Сдавленные стоны. Шлепки. Хриплый смех за дверью справа.

Но крики — не от боли. От удовольствия. Глубокого, животного.

Я стою. Не врываюсь.

Жду.

Секунды тянутся, как резина.

Стоны громче. Ритмичнее. Девушка хрипит — резко, надрывно, как будто её рвут изнутри.

Парни ржут — низко, грязно.

Толкаю дверь.

Внутри — удар в нос: пот, сперма, пиво, дешёвые духи. Всё смешалось в один густой сироп.

Девушка на коленях — платье задрано до груди, колени чёрные от грязи и синяков. Один сзади — вгоняет резко, до упора, держит за бёдра так, что пальцы оставляют белые следы, шлёпает по ягодицам — звук мокрый, звонкий. Кожа краснеет мгновенно.

Второй спереди — член в её рту. Но он… не стоит. Мягкий, красный, обвисший, как кусок сырого мяса. Парень сжимает его рукой, дрочит быстро, нервно — лицо перекошено от злости и стыда, вены на шее вздулись.

Девушка стонет вокруг него — мокро, булькающе, слюна стекает по подбородку, смешивается с тушью.

Парень сзади рычит:

— Давай, детка, активнее.

Парень спереди замечает меня. Глаза мутные, зрачки огромные. Ухмыляется криво, зубы жёлтые.

— Помочь не хочешь? — голос хриплый, пропитый. — В два рта поднимете… или ты предпочитаешь смотреть?

Я стою как вкопанная.

Потому что мне действительно хочется. Хочется встать на колени рядом, взять этот обвисший, грязный член в рот, сосать, пока он не встанет, пока не кончит мне в горло.

Мотаю головой. Да что со мной такое…

Голос вырывается — дерзкий, злой:

— Пошёл ты на хуй. Сам себе помоги.

Он смеётся — коротко, зло.

— Да ладно тебе. Присоединяйся. Может, от твоего рта встанет. А то эта только помадой извазюкала и слюнями.

Он ускоряет руку — дрочит быстрее, лицо багровеет.

И вдруг — глаза округляются.

Давится.

Рвота вырывается — жёлтая, с кусками чипсов, пивной пеной и чем-то ещё.

Брызжет прямо на девушку — на лицо, в волосы, на грудь.

Она кашляет, отплевывается, — но продолжает стонать, как будто это часть игры. Бёдра дёргаются, она подаётся на член сзади, выгибается.

Парни ржут ещё громче.

— О, бро, ты её покормил! — орёт тот, что сзади.

— Ага, как мама-птица своего птенчика… — хрипит спереди, вытирая рот рукавом. — Ещё порцию?

Я разворачиваюсь.

Захлопываю дверь — с грохотом, от которого вибрирует пол.

Стоны, шлепки и ржание обрываются за спиной.

Прислоняюсь к стене в коридоре.

Лицо горит.

Смеюсь — коротко, хрипло, как будто подавилась собственной слюной.

Слёзы текут по щекам — горячие, солёные.

Не вытираю.

Молодец, Эва. Сняла улику.

Теперь у тебя есть контент.

Идиотка.

Руки дрожат.

Включаю запись.

Звук рвоты вырывается из динамика — громкий, влажный, с кусками и пеной.

Девушка кашляет. Парни ржут.

«Давай, детка, ещё разок… открой ротик шире».

Смотрю на экран.

Усмехаюсь — нервно, почти истерически.

— Надо будет отправить Адамсу, — шепчу. — Как раз в прайм-тайм. В мире животных, блять — про маму-птицу и её птенчика.

Начинаю смеяться в голос — громко, надрывно, пока слёзы не переходят в истерику. Смех рвётся из горла, как будто кто-то дёргает за ниточки внутри, и я не могу остановиться. Он эхом отскакивает от бетонных стен коридора, смешивается с басом из зала, с далёкими стонами за дверью.

И вдруг — тишина в голове.

Смех обрывается.

Остаётся только тяжёлое дыхание и стук сердца в ушах.

Я прислоняюсь лбом к холодной стене. Бетон влажный, липкий — наверное, чья-то слюна или конденсат. Не отстраняюсь.

Пусть.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь — криво, мокро от слёз.

Потому что да.

Мне здесь хорошо.

Мне здесь нравится.

Иду к своему столику — ноги ватные, как будто не мои.

Рядом с моим столом — лужица с кусочками непереваренной пищи.

Запах ударяет в нос — кислый, тошнотворный.

«Господи, ну что за флешмоб…»

Я заглядываю в шлем, который оставила на столе.

Осторожно.

Выдыхаю облегчённо — в шлем никто не блевал.

Хихикаю.

Слёзы текут сильнее.

Я их не вытираю.

Беру свой стакан с пивом, начинаю пить.

Зрение слегка плывёт, звуки отдаляются.

Надо умыться.

Туалет один на всех — отдельный кошмар. Дверь без замка, болтается на одной петле, скрипит, когда я её толкаю. Внутри кафель в жёлтых потёках, как будто кто-то годами мочился прямо на стену. Зеркало разбито — трещина идёт от угла к центру, делит моё отражение пополам. Раковина забита окурками, волосами и какой-то массой, которая уже засохла по краям коричневой коркой. Запах аммиака такой густой, что режет глаза, щиплет в носу, оседает на языке — металлический, прогорклый.

В туалете меня мутит и одновременно несёт на волне.

Холодная вода льётся на лицо, но тело горит изнутри. Соски болят — нестерпимо, как будто их выкручивают невидимые пальцы. Каждый раз, когда я наклоняюсь, они трутся о ткань худи, и острая игла удовольствия стреляет прямо в клитор.

Низ живота тянет так сильно, что я невольно выгибаюсь, прижимаясь лобком к краю раковины. Влагалище пульсирует — открыто, мокро, жадно. Я чувствую, как по внутренней стороне бёдер стекает горячая струйка — моя собственная влага, густая, тягучая. Трусики уже насквозь. Я ненавижу себя за это. Ненавижу, как тело течёт, как мышцы внутри сжимаются, требуя заполнения, как клитор набух так, что каждый шаг — это сладкая пытка.

«Что блять со мной… я теку, как сука в течке…»

Слёзы бегут, но это не от стыда — это от того, что я хочу, чтобы меня сейчас грубо схватили, прижали к стене и вошли резко, до самого конца, чтобы заполнили эту пустоту, которая жжёт внутри.

Смс.

«Рыжик, я соскучился. Хватит уже торчать в туалете. Выходи.»

Я читаю — раз, два, три.

Слова плывут.

Горло сжимается — как будто кто-то уже сдавил его рукой.

Это он.

Он здесь.

Он знает, что я в туалете.

Я встаю — мир качается.

Держусь за раковину, пока пол не перестаёт плыть.

Не боюсь его.

Сука, сейчас он у меня получит.

Выхожу в зал и вижу его сразу.

Он сидит за соседним столиком — капюшон надвинут, но я узнаю его.

Смотрит на меня — спокойно, с той самой клыкастой улыбкой.

Не двигается.

Просто смотрит.

Он поднимает руку — жестом зовёт меня.

Тихо, почти нежно:

— Рыжик… иди ко мне.

Ноги дрожат.

Хочу развернуться, уйти, хотя бы врезать ему по морде.

Но тело уже не слушается.

Шаг — и ещё один.

Каждый шаг — предательство.

Колени дрожат, бёдра трутся друг о друга, и от этого трения клитор дергается, как будто его уже ласкают.

«Стой. Развернись. Ударь его. Беги.»

Но тело уже не моё. Оно хочет ближе. Хочет почувствовать его запах, тепло, тяжесть.

Встаю напротив.

Близко. Слишком близко.

Он не встаёт — сидит расслабленно, ноги расставлены широко, взгляд снизу вверх, как будто я уже принадлежу ему.

Уголок рта дёргается в улыбке — той самой, от которой у меня всегда подгибались колени, а теперь — ещё и вагина сжимается в спазме.

— Садись, — шепчет он, голос низкий, обволакивающий, как дым. — На меня. Лицом ко мне. Сама.

Мотаю головой — слабо, почти незаметно.

Он не злится. Просто протягивает руки — медленно, уверенно — и кладёт ладони мне на бёдра.

Пальцы скользят вверх по джинсам, останавливаются на талии, сжимают.

Тянет вниз — не резко, а плавно, неотвратимо.

Я падаю.

Сажусь на него верхом — ноги широко раздвинуты по его бёдрам, моя текущая, горячая, набухшая киска прижимается прямо к выпуклости его члена через ткань.

Он твёрдый. Горячий. Толстый. Пульсирует в такт моему сердцу.

Я чувствую каждую вену, каждый изгиб — как будто он уже внутри.

Моя смазка хлещет — густая, обильная, пропитывает его джинсы мгновенно.

Он прижимает меня сильнее за бёдра — пальцы впиваются в мясо, фиксируют, не давая даже подумать о том, чтобы встать.

— Вот так, хорошая девочка, — бормочет прямо в мои губы, дыхание горячее, с привкусом каннабиса и металла. — Чувствуешь, какой у меня стояк на тебя? Сколько ночей я дрочил на твои видео, а теперь ты сама сидишь и течёшь мне на штаны.

Слова бьют как пощёчина.

Я хочу оттолкнуться — упираюсь ладонями в его грудь, но он только сильнее прижимает меня вниз, и мой клитор вдавливается в его член — вспышка такая острая, что я всхлипываю вслух.

Он притягивает меня за подбородок — грубо, пальцы впиваются в кожу, заставляют смотреть в глаза.

И врывается языком в рот — глубоко, жадно, как будто уже трахает меня там.

Длинно, настойчиво, врываясь до горла.

Я сосу его язык — сама, против воли, жадно, как будто это его член, и представляю, как он засовывает его везде: в глотку до слёз, в вагину до крика, в задницу до дрожи.

Представляю, как он лижет меня — грубо, втягивает клитор в рот, сосёт, кусает, пока я не кончу ему на лицо.

Он отстраняется на миллиметр — губы мокрые, блестят.

— Ты уже мокрая, девочка? — шепчет, облизывая мои губы. — Не отвечай… Я чувствую. По тому, как ты дрожишь. По тому, как ты хлюпаешь прямо мне на хуй. По тому, как ты сама трёшься об меня, хотя ненавидишь.

Я пытаюсь оттолкнуть — руки дрожат, запястья слабые.

Но ноги сами обхватывают его бёдра сильнее.

Он толкается вверх — резко, один раз — член вдавливается в клитор через ткань.

Внутри всё сжимается так сильно, что я почти кончаю.

Больно. Хорошо. Невыносимо.

Тело дрожит.

Соски болят так, будто их вот-вот разорвёт.

Влагалище пульсирует — открыто, жадно, пусто.

Я теку так обильно, что стыдно слышно — мокрый, чавкающий звук каждый раз, когда я двигаюсь.

Я ненавижу себя.

Я люблю это.

Я теку ещё сильнее.

— Что блять происходит?! — голос срывается на хрип.

Он сидит спокойно, улыбается шире.

— Пиво с бонусом, рыжик. Особый сорт для моей шлюшки. — целует мою шею, прикусывает кожу, оставляя мокрый след, — А то ты слишком серьёзная с этим расследованием. Всё копаешь, всё ищешь улики… Я уже устал ждать.

Вспышка — как удар током по позвоночнику.

Я отшатываюсь, спрыгиваю с его коленей на пол — ноги подкашиваются, но я держусь за стол, чтобы не упасть.

— Что ты сказал?! — голос срывается. — Кто ты, чёрт возьми?!

Он не торопится отвечать. Просто смотрит — спокойно, почти нежно. Облизывает нижнюю губу, как будто пробует мой вкус.

— Ты же знаешь, рыжик. — тихо, почти ласково. — Знаешь уже давно.

Дура. Какая же ты дура, Эва.

Глаза жжёт — слёзы ярости, стыда, бессилия.

Я хочу ударить его. Хочу вцепиться в горло. Хочу исчезнуть.

— Ты… из сети? — голос дрожит, хрипит, почти ломается.

Он улыбается — медленно, уголки губ поднимаются выше, обнажая клыки.

— Я и есть сеть, солнышко.

Я ждал, когда ты наконец придёшь ко мне. Сама.

И вот ты здесь. Мокрая. Готовая. Моя.

Моя новая игрушка.

Последние слова — почти шёпот, но они впиваются в мозг, как крюк.

Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в расставленные колени — поза расслабленная, но от этого ещё более угрожающая, как будто он уже загнал меня в угол, не вставая с места.

Его взгляд прикован к моим глазам, не мигает.

— Беги, рыжик…

Я разворачиваюсь — резко, мир кружится.

Хватаю шлем, рюкзак — пальцы не слушаются, всё плывёт.

Бегу к выходу — ноги заплетаются, пол уходит из-под ног, стены накреняются.

Каждый шаг — как в кошмаре.

Выбегаю из клуба — холодный воздух бьёт в лицо, как пощёчина, но немного отрезвляет.

Парковка почти пустая. У выхода стоит Cadillac Escalade — чёрный, тонированный, слишком дорогой для этого гадюшника.

Я иду мимо, стараюсь не смотреть. Но чувствую — изнутри кто-то смотрит.

К бакам — туда, где спрятала байк.

Шаги глухие по лужам, колени подгибаются. Падаю два раза — ладони в грязь, гравий впивается в кожу.

Вспоминаю, что прятала байк от обдолбышей — и вот он, самый главный обдолбыш, идёт к байку.

Смеюсь — похрюкивая. Щипаю себя за руку со всей силы — ногти впиваются в кожу, боль вспыхивает, но разум не возвращается.

За спиной тихо заводится мотор. Без фар.

Поворачиваюсь — медленно, мир кружится.

Машина едет за мной.

Сажусь на байк — руки дрожат, пальцы не сразу попадают в карман.

Ключей нет.

Пусто.

Паника вспыхивает — они должны быть здесь…

Джип останавливается напротив, двери открываются.

Выходят двое.

Один — со шрамом через щеку, тот, что смотрел на меня у бара.

Второй — с татуировками на шее, тот, что навалился на меня.

Со шрамом улыбается — криво, несимметрично.

— Ну что, рыжая, погуляла?

Татуированный идёт первым — медленно, уверенно.

— Пойдём к нам, мы тебя покатаем. Каждый по очереди, а потом вдвоём.

Нахожу ключ — наконец, пальцы скользят, но втыкаю.

Поворачиваю.

Татуированный уже рядом.

Хватает за руку — выкручивает. Кости трещат, боль белая, ослепляющая.

Успеваю схватить перцовку — между рулём и стеклом.

Выпускаю в глаза — шипит, жжёт.

Он орёт, отшатывается, трёт лицо:

— Сука! Блять, глаза! Макс, она мне глаза выжгла, сука!

Парень со шрамом хватает меня за шкирку — стаскивает с сиденья, как котёнка.

Кидает на землю — спина ударяется.

Дыхание вышибает, но боли… почти нет. Только тупой толчок, как будто тело не моё.

Рюкзак слетает с плеч, падает с глухим звуком.

Татуированный всё ещё орёт сзади, прижимая руки к лицу:

— Держи её, Макс! Не дай уйти, блять!

Встаю — быстро, злобно, но мир плывёт.

Бью кулаком в лицо — размашисто, не целясь. Попадаю в нос — хруст, кровь брызжет, горячая, липкая.

Он даже не моргнул.

Ржёт — громко, хрипло:

— Попробуй еще раз, малыш.

Я бью в пах — резко, коленом.

Это работает.

Он оседает — с хрипом, сгибается пополам, лицо искажается.

На адреналине хочу добить — коленом в голову.

Но он ловит моё колено одной рукой — легко, как мяч.

Заваливает на землю — всей массой, тяжело.

Заползает сверху.

Бью локтем в горло — наотмашь, вслепую. Он кашляет, но не отпускает.

Кусаю руку — до мяса. Кровь течёт в рот — солёная, металлическая.

Он рычит, но держит крепче.

Машу руками — молочу хаотично, без цели. Кулак попадает в челюсть, в ухо — что-то хрустит.

Он встаёт, поднимает меня как тряпку — мышцы горят от напряжения — и швыряет в кусты.

Прямо туда, где нож.

Пальцы нащупывают рукоять — холодную, липкую от тумана.

Здоровяк тянет меня за ногу — резко, больно.

Изворачиваюсь — машу ножом вслепую, размашисто.

Лезвие входит в бедро — не глубоко, но чувствую, как режет мясо, как кровь хлещет горячей струёй.

Он орёт — по-звериному, валится на колено.

Отпускает.

Сажусь на байк — ноги дрожат, руки не слушаются.

Натягиваю шлем — криво.

Даю газу.

Проезжаю мимо моего сталкера.

Он стоит неподвижно.

Улыбается — клыкасто.

Показывает жестом: «застегни шлем».

Показываю ему фак — это уже наша традиция.

Мир всё ещё качается, но руки сами ложатся на руль правильно, ноги находят подножки.

Внутренний автопилот включается — тот самый, который вытаскивал меня из баров в три ночи, когда я садилась за руль уже никакой.

«Не думай. Просто едь. Как всегда.»

В зеркале вижу: он идёт к джипу.

ГЛАВА 10. МРАК - ЭВА. Ей повезло, что у нее такой любящий муж.

МРАК. ЭВА.

***** МРАК *****

Я провожаю её взглядом — рыжая вспышка в ночи, байк ревёт на пределе, унося мою девочку.

Сучка, опять не застегнула шлем. И опять показала мне фак.

Обожаю её до дрожи в яйцах.

Подхожу к парням. Макс сидит на асфальте, прижимает ладонь к бедру — кровь сочится между пальцами, чёрная, густая в свете фар…

Он воет тихо, по-собачьи, скулит, как побитый пёс.

Я наклоняюсь, смотрю на рану — глубокая, рваная. Лезвие вошло под углом, хорошо вошло.

— Сладкая девочка с зубами… — голос мой дрожит от возбуждения, член снова напрягается — больно, сладко. — Она вонзила в тебя лезвие… и я чувствую это. Как будто она вонзила в меня.

Перевожу взгляд на Рика. Тот уже нашёл лужу, плещет воду в глаза, матерится, трёт лицо.

Моя малышка не побоялась двух здоровых мужиков. Хотя это было частью маленького представления — дать ей иллюзию борьбы, чтобы она поверила, что может выиграть.

— Это будет забавно, — шепчу я, глядя на нож, который валяется на земле в багровых пятнах. — Она не просто сопротивляется. Она метит территорию. Мою территорию.

Рик подходит, глаза красные, слёзы текут, голос дрожит:

— Мрак, блять, что это было?!

— Не что, а кто, — отвечаю спокойно. — Моё рыжее солнышко.

— Ты знал, что у неё нож?

Киваю, медленно, с удовольствием.

— Ага.

Макс, морщась от боли, хрипит обиженно:

— Бля… почему не сказал…

Повышаю голос до рычания, наклоняюсь к нему так близко, что он отшатывается:

— Потому что вы, два долбоёба, охуели. Получаете бабки за то, чтобы выполнять приказы, а не ныть, как девки в критические дни.

Вам девочка пиздюлей навешала, а вы скулите, как будто я вас наебал. Напомнить, сколько вам платят за то, чтобы вы не ссали в штаны от обычной перцовки?

Макс пытается оправдаться, голос тонкий от боли:

— Ну мы не хотели её сильно помять… Такой ведь был уговор…

Я хватаю его за воротник, рывком поднимаю к себе — лицо в лицо, его кровь капает мне на ботинок.

— Уговор был аккуратно. Не убивать. А не давать ей себя разъебать, как двух лохов.

Отпускаю — он падает обратно, стонет громче.

— Приходите в себя, блять. Ещё раз услышу нытьё — сам отрежу вам яйца и заставлю сожрать. Поняли?

Говорю уже в пустоту, мысли вслух:

— Надо сказать Тони, чтобы тщательнее кадры выбирал.

Рик молчит, только кивает, глаза опущены.

Макс хрипит, кровь всё ещё сочится:

— Бля, босс, я сдохну щас…

Я наклоняюсь, поднимаю её нож. Скалюсь — медленно, с наслаждением.

— Не сдохнешь. Но запомнишь навсегда.

Достаю зажигалку. Щёлкаю. Пламя лижет лезвие — металл краснеет через 30 секунд.

— Рик, держи его. Крепко.

Рик хватает Макса за плечи, прижимает к земле. Макс дёргается, глаза стеклянные от боли и страха.

Я прижимаю раскалённое лезвие к ране — шипение, запах горелого мяса, кожи, крови.

Макс орёт — надрывно, по-звериному, бьётся, но Рик держит.

Десять секунд, пятнадцать…

Кровь запекается, сосуды сворачиваются.

Отпускаю. Лезвие оставляет чёрный след вокруг раны.

Макс дышит тяжело, слёзы текут, но уже не скулит.

— Это её нож, — говорю тихо, вытирая лезвие о его штанину. — Теперь ты будешь хромать с её меткой. И каждый шаг будет напоминать тебе, кто тебя порезал. Моя сука. Моя, даже когда режет.

Достаю из аптечки хлоргексидин, лью на рану — Макс шипит. Накладываю повязку из стерильной марли — туго, но не до пережатия.

Вкалываю ему кеторол с антибиотиком.

— Вставай.

Он встаёт — медленно, морщась, нога волочится, но держит.

Глаза горят злостью.

— Эта стерва мне заплатит, босс…

Усмехаюсь уголком рта.

— Заплатит. Но не тебе. Мне.

Поднимаю её рюкзак с асфальта. Ткань порвана, молния расстёгнута. Открываю.

Нахожу камеру — маленькую, чёрную. Включаю. Навожу на себя.

Рот растягивается в довольной гримасе — медленно, хищно, показывая клыки.

— Привет, рыжая. Ты потеряла это сегодня. Но не переживай. Я сниму для тебя всё остальное.

Я сохраню каждый кадр. Каждый твой крик. Каждую твою слезинку.

Сажусь за руль.

Красная точка мигает — камера снимает мою руку на руле, мою улыбку, мою эрекцию, которая не спадает уже полчаса.

Фиксирую её на панели — объектив смотрит в окно, на дорогу.

Включаю трекер на телефоне.

Зелёная точка петляет — она мчится в промзону. Как я и предполагал.

Улыбаюсь — медленно, уголком рта.

Она думает, что там спрячется. Переждёт эффект. Обманет меня.

Милая…

Я вырос в этих трущобах. Знаю каждый угол, каждую яму, каждую ржавую арматуру, торчащую из бетона, как кости.

И она едет туда, как зайчик в логово удава.

— Сучка… куда же ты так летишь… — наблюдаю за ее перемещением, голос мой дрожит от нежности и ярости одновременно. — От меня ведь нельзя уйти. Ты уже внутри меня. Твоя кровь — в моей крови. Твой запах — в моих лёгких. Твои крики — в моей голове. Твоё тело — в моих руках. Ты не уйдёшь. Ты уже моя.

Закуриваю сигарету.

Затягиваюсь глубоко — дым обжигает горло, горький, знакомый.

Выдыхаю в салон медленно — дым клубится вокруг камеры, висит тяжёлым призраком, размывает красный огонёк записи.

Парни забираются внутрь. Макс хромает, ногу держит на весу, морщится от боли, но молчит — уже понял, что ныть бесполезно. Рик садится молча, глаза всё ещё красные от перцовки.

Завожу джип.

Мотор оживает низким, глубоким рыком — как будто это я сам дышу под капотом.

Начинаю неспеша, не тороплюсь догонять.

Пусть она ещё немного поверит, что оторвалась.

Пусть почувствует этот короткий, горький вкус свободы — как кровь во рту.

У свободы короткие ноги. А у меня — вся ночь впереди.

Пусть посмотрит в зеркало и увидит себя — разбитую, кровоточащую, но всё ещё красивую.

Сигарета медленно тлеет.

Выкидываю окурок в окно — искры улетают в темноту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она ещё не знает, что самая страшная клетка — это когда ты уже не хочешь из неё выходить.

— Скоро, милая. Скоро ты сама положишь голову мне на колени и попросишь не отпускать

Выворачиваю со стоянки.

Джип набирает скорость — плавно, уверенно.

***** ЭВА *****

У меня нет другого выхода, кроме промзоны.

Полиция? Под веществами — смешно. Меня посадят за наркоту быстрее, чем я успею открыть рот.

Домой? Он знает, где я живу. И у него есть ключи.

Мотель? Через весь город на дрожащих руках и ногах, где каждый светофор — это шанс, что меня остановят или он догонит.

Noise так близко к этому району — удача.

Там узкие проезды между складами, заваленные мусором, с ямами, арматурой, ржавыми трубами. Байк проедет. Огромный джип — нет.

У меня есть шанс. Обмануть. Уйти.

Улицы сужаются. Фонари исчезают. Остаются только силуэты ржавых ангаров, разбитых контейнеров, чёрные дыры окон заброшенных фабрик.

Байк ревет подо мной, вибрирует между ног — сильно, настойчиво, как будто мотор специально трахает меня через сиденье.

Наркотик возвращается волнами — каждый толчок отдаётся в клиторе, мышцы внутри сжимаются.

Кончаю два раза подряд — резко, стыдно, без предупреждения. Тело дёргается, слёзы жгут глаза, а я смеюсь — хрипло, до слёз, до истерики.

«Какая же я больная сука. Меня преследуют, а я кончаю от страха и вибрации».

Останавливаюсь.

Дышу тяжело — лёгкие горят, будто внутри разожгли костёр.

Смотрю в зеркало заднего вида: пусто. Ни фар, ни тени, только чёрная ночь глотает дорогу позади.

Сердце всё ещё колотит, но уже не так дико — как будто адреналин медленно оседает в венах.

Может, оторвалась. Может, они не поехали следом. Может, это всё и правда была просто игра, чтобы сломать меня страхом.

Но внутри я уже знаю правду: меня заказали. Всё это — приманка. Он мог убить меня сто раз, даже дома, когда трахал пальцами до дрожи, мог просто перерезать горло.

Но он ждал. Ждал, пока я сама приду к нему.

Только я,так просто ему не дамся.

Еду дальше — промзона глотает меня целиком: ржавчина, запах старого масла, сырости, гниющих досок.

Его нет.

Я улыбаюсь — криво, мокро от слёз и пота под шлемом.

Вдруг из переулка справа — визг колёс.

Чёрный джип выныривает, фары слепят, как прожекторы.

Он за мной.

Выкручиваю газ.

Байк подпрыгивает на кочках, удары отдаются в позвоночник, зубы клацают, боль вспыхивает в висках.

В зеркале — его улыбка.

Клыкастая, спокойная.

Он близко.

Сворачиваю в узкий проезд — контейнеры смыкаются, ржавые стены почти касаются колен.

Джип едет параллельно — по другой дороге, но не отстаёт.

Я выныриваю на пересечение.

Он снова сзади.

Впереди — старый шлагбаум, ржавый, полуопущенный, с узким зазором внизу.

В трезвом уме я бы даже не подумала.

Пригибаюсь к рулю — низко, ложусь на бак.

Металл проносится в сантиметрах над шлемом, ветер хлещет по спине, как плеть, оставляя жгучие полосы даже через куртку.

Пролетаю.

Останавливаюсь резко — через пару метров, разворачиваюсь в полоборота, грудь вздымается, дыхание рвётся сквозь зубы.

Джип подъезжает медленно, почти лениво, фары слепят — два белых глаза в темноте.

Он выходит.

Размеренно, как будто вышел покурить на свежем воздухе после долгого дня.

Прислоняется к бамперу, закуривает — затяжка долгая, дым поднимается вверх, смешивается с паром от дыхания.

Подходит к шлагбауму, берётся за ржавый металл рукой — покачивает раз, другой.

Шлагбаум скрипит жалобно, протяжно, будто умоляет не ломать.

Он смотрит на меня спокойно, свесив руки. Голос тихий, но проникает сквозь гул в ушах, как нож в мясо:

— Ну что, рыжая? Не устала бегать от меня? Или тебя это тоже заводит?

Мой голос надрывный, сорванный:

— Что тебе надо от меня?

Белые зубы блестят в полутьме — он улыбается.

— Ты. Мне нужна ты.

Делает подманивающий жест — пальцы шевелятся медленно, зовут.

— Иди ко мне, рыжик… сама приползёшь — не обижу.

И вдруг смеётся — низко, гортанно, от души.

— Хотя тебя сейчас надо по другому звать.

Соединяет средний и безымянный палец — делает ими волну, ритмично, медленно, как будто уже внутри меня, растягивает, дразнит.

Я резко сжимаю бёдра — мышцы сводит судорогой, жар пробегает по низу живота, предательский, стыдный.

Он замечает.

Смеётся ещё громче — с наслаждением, будто я только что разрешила ему разорвать меня на части.

Выкидывает окурок — искра гаснет мгновенно.

Наклоняет голову чуть вбок. Улыбка исчезает медленно, как будто кто-то стёр её пальцем.

Я вижу холодный, ледяной взгляд чёрных глаз — пронизывающий, пустой, как бездна, из которой уже не выбраться. Тишина между нами тяжёлая, вязкая — слышно только, как мой собственный пульс стучит в ушах.

— Не хочешь ко мне по хорошему? Ладно.

— Шлем только застегни, малышка.

Он разворачивается.

Садится в машину.

Включает заднюю скорость.

Потом он просто ждёт секунду — даёт мне осознать.

И до меня доходит: он не уезжает.

Он хочет разогнаться, чтобы снести эту ржавую херню одним ударом.

Бляяяять!

Я рву ручку газа — байк взревывает, прыгает вперёд, едва не сбрасывая меня с седла.

В зеркале вижу: он разгоняется.

Джип несётся на шлагбаум — металл скрипит, ломается с визгом, искры летят.

Шлагбаум крошится и валится, ржавчина осыпается пылью, металл стонет в последний раз.

Он едет за мной. Но уже без улыбки. Уверенно, как будто знает каждый мой поворот раньше, чем я его сделаю.

Я выжимаю сильнее, мотор захлёбывается, но промзона не даёт разогнаться.

Гравий хрустит под колёсами, обломки кирпича и арматуры бьют по шинам, лужи с маслом и грязью скользят предательски, будто асфальт превратился в жирную сковороду.

Колесо уходит вбок — руль дрожит в руках, я едва удерживаю равновесие. Каждый поворот — русская рулетка в ржавых декорациях: проеду или разобьюсь о бетон.

Фары вдруг сворачивают вправо — резко, без предупреждения, исчезают в подворотне.

Тишина падает тяжёлая, как крышка гроба, только мой мотор хрипит в ушах да дыхание в шлеме — мокрое, рваное, чужое.

Ноги касаются земли — дрожат так сильно, что байк кренится, будто вот-вот упадёт вместе со мной.

Что происходит?

Он отпустил?

Нет.

Он играет.

Он знает, что я здесь, в этой дыре, где крик утонет в стенах заброшек, а тело можно спрятать под любой плитой — и никто никогда не найдёт.

Дура, Эва.

Ты просто дура.

Осталась бы в клубе — там люди, камеры, свидетели. Пусть бы трогали, пялились, угрожали — но там бы ничего не сделали.

А ты поехала.

Как он и хотел.

Как он и рассчитывал с самого начала.

Достаю телефон — пальцы скользят по экрану, мокрые от дождя.

Хочу набрать хоть кого-то: полицию, Лизу, маму — кого угодно.

Экран мигает холодно: «Нет связи».

Да твою ж мать…

***** МРАК *****

Включаю заднюю скорость.

Рик орёт с пассажирского, голос срывается:

— Бля, Мрак, не надо!

Переключаю на первую. Колёса визжат по гравию, дым от покрышек поднимается белым столбом в фарах.

Макс воет сзади, как резаный:

— Босс, ты ёбнулся?!!!

Джип рвётся вперёд — дерзко, уверенно.

Шлагбаум встречает бампером с хрустом. Металл гнётся, скрипит, ломается пополам.

По стеклу — паутина трещин. Мне плевать.

Мне нужна она.

Рядом.

На мне.

Подо мной.

Везде.

Педаль газа в пол.

Догоняю.

Чёрт.

Она не сдаётся.

В штанах тесно — член стоит так, что больно дышать.

Каждый раз, когда она режет, плюёт, убегает — меня это заводит сильнее, чем любая покорная сука.

Хорошая будет игрушка.

Не сломается быстро.

Будет драться до последнего вздоха.

А потом сломается красиво.

Для меня.

Сворачиваю возле ангара — ржавого, с разбитыми окнами.

Останавливаюсь.

Тишина.

Только мотор тик-тик-тик остывает.

Смотрю на трекер — зелёная точка замерла.

Слышу через динамик: она достаёт мобильный.

Пальцы дрожат по экрану.

Улыбаюсь — от уха до уха.

— Нет, сладкая, — шепчу, щёлкая костяшками пальцев. — Ты уже никому не позвонишь.

Ставлю блок на её телефон — пара кликов в приложении.

На её экране “Нет связи”.

Член напрягается в джинсах до боли — от одной мысли, что она сейчас одна, в темноте, без выхода, и течёт от страха, как всегда течёт от меня.

— Ты уже часть меня, — выдыхаю тихо. — И будешь ею вечно.

Сзади стонет Макс — сипло, через зубы:

— Босс… кажется мне надо в больницу…

Рычу зло:

— Заткнись или я тебе эту ногу ампутирую к херам собачьим. Сам. Без наркоза.

Он замолкает.

Только тяжёлое дыхание и всхлипы.

Телефон в кармане вибрирует.

На экране — «Тони».

Отвечаю.

Мой голос ровный, спокойный.

Тони в трубке — радостно, с хриплым смешком:

— Всё готово, босс. Клетку подготовил. Скоро будете?

Открываю бардачок. Шприц лежит наготове — холодный, прозрачный, как слеза. Провожу пальцем по игле — острая, ждёт её вены.

Отвечаю холодно, без малейшего колебания:

— Да. Немного задержались. Скоро домой. Пожрать сообрази что-нибудь. И разбуди доктора Фиксера. У Макса ножевое. Надо будет починить.

Тони снова ржёт — громко, искренне:

— У Макса? Это она его? Мрак, ты кого там ловишь, блять? Дикарка, а не журналистка.

Скалюсь в зеркало заднего вида — зубы блестят в свете приборки.

— Скоро увидишь… Мой личный трофей.

Голос Тони становится интересным, с ноткой похоти:

— Попробовать дашь?

Отвечаю ледяным тоном:

— Нет.

— Даже поделиться не хочешь?

— Она не для дележки, Тони.

— Понял, босс… — голос становится тише, почти заискивающий. — Тогда жду. С завтраком и всем остальным.

Сбрасываю.

Рик хрипит от смеха, глаза всё ещё красные:

— Первый раз такая, босс. С ножом и перцовкой, блять. Ещё и воткнула в Макса.

Хмыкаю.

Знаю.

Для меня она идеальная.

Начинаю ехать медленно без фар — по срезу, который она даже не знает.

Джип выезжает на параллельную дорогу — ту, что она не видит.

Жду впереди.

За кучей мусора.

Мотор глушу загодя — пусть думает, что оторвалась.

Сигарета в пальцах.

Затягиваюсь глубоко.

Дым клубится в салоне.

Смотрю на трекер — зелёная точка приближается.

Она едет ко мне.

Сама.

Скалюсь тихо, чувствуя, как член снова наливается — предвкушая первый крик.

***** ЭВА *****

Я просто еду. Мой мотоцикл уже скрипит, подвеска скоро сдохнет. Уже должно светать, но из-за дождя небо чёрное и по-прежнему темно. Капли бьют по шлему, как гвозди. Холод пробирает до костей, но я его не чувствую. Адреналин жжёт вены, заглушает всё — боль, усталость, страх.

Осталось только одно: двигаться.

К центру города.

Найти патрульную машину.

Найти людей.

Людей, которые поверят.

Хоть кого-то.

Фары вспыхивают сбоку — слишком резко, слишком близко.

Я торможу.

Выкручиваю руль.

Заднее колесо идёт юзом по мокрому гравию — скользит, не слушается.

Лечу через руль.

Шлем слетает. Край его бьёт по виску — острая вспышка, как молния в голове. Мир на секунду гаснет, потом возвращается — ярче, больнее.

Что-то горячее течёт по лицу — кровь? слёзы? дождь? Всё смешивается.

Губы солёные, язык металлический.

Падаю на бок.

Мелкие камни рвут кожу на щеке, на локтях, на коленях.

Байк глохнет в двух метрах — мотор кашляет и замолкает.

Пытаюсь встать.

Руки скользят по мокрому щебню, колени подгибаются, рёбра ноют, как будто кто-то врезал ломом.

Дышать больно.

Вдох — нож в лёгкие.

Выдох — хрип.

Всё кружится.

Наркотик всё ещё держит — делает боль яркой, цвета резкими, каждый звук громче.

Между ног снова вспыхивает — стыдно, мокро, предательски.

Я ненавижу себя.

Машина медленно выворачивает ровно так, чтобы свет фар падал на меня.

Я как на сцене.

Как на операционном столе.

Он видит каждую царапину, каждую каплю крови, каждую дрожь.

Двери открываются.

Шаги.

Неспешные.

Шшш… шаг… шшш… по гравию.

Слишком громко.

Слишком медленно.

Каждый шаг — как удар сердца в черепе.

«Ры-жа-яяя…» — тянет он, низко, с нежностью, как будто шепчет на ухо в постели.

Только это не постель. Это конец.

Я цепляюсь пальцами за камни.

Пальцы соскальзывают, ногти ломаются.

Тело предаёт — тяжёлое, чужое, не моё.

«Нет… нет…» — шепчу я, но голос тонет в дожде, в хрипе, в биении крови в ушах.

Шшш… шаг… шшш…

Ближе.

Слишком близко.

***** МРАК *****

Смотрю на трекер — зелёная точка через минуту выйдет ко мне.

Газ в пол.

Выворачиваю руль.

Джип вылетает на площадку — ровно рядом с ней.

Она не ожидала.

Тормозит резко.

Байк идёт юзом по мокрому гравию.

Колесо срывается, руль вырывает из рук.

Я вижу, как она падает — красиво, медленно, как в замедленной съёмке.

Байк скользит по дороге, искры летят, металл визжит.

Она летит через руль, тело кувыркается, шлем слетает. Кровь брызжет с виска — красная дуга в свете фар, яркая, как на картине.

Улыбаюсь. Широко, до боли в скулах.

Это лучше, чем я представлял.

Она не просто упала — она разбилась.

Но не сломалась.

Ещё нет.

Разворачиваю машину ровно так, чтобы свет фар падал на неё со спины — делая её центром сцены, как прожектор на голой актрисе.

Она лежит в луже света — мокрая, грязная, кровь течёт по лицу, по шее, по куртке, смешивается с дождём.

Рёбра вздымаются тяжело, хрипло.

Руки скользят по грязи — хочет приподняться.

Не получается.

Отдаю её камеру Максу.

— Снимай всё. Зумь на глаза. Хочу, чтобы она потом увидела, как сломалась.

Он кивает. Берёт камеру дрожащими руками.

Хватаю шприц с кетамином — холодный, готовый.

Мы выходим.

Эва пытается встать.

Не может.

Руки тонут в щебне.

Тело сдаётся, дрожит — мокрое, бесполезное.

Она ползёт — как раненый зверь, оставляя кровавый след.

Я люблю её такой.

Сломанной снаружи, но всё ещё живой внутри.

Всё ещё борющейся.

Это доказательство — она как Анна.

Она не сдастся просто так.

И это делает её ещё желаннее.

Я хочу сломать её медленно — чтобы в конце она кричала от боли и удовольствия одновременно.

Тяну с удовольствием, мурлыкая:

— Ры-жа-яяя…

Шшш… шаг… шшш… по гравию.

Слишком громко.

Слишком медленно.

Я вижу, как она вздрагивает от каждого звука. Тянется к телефону — пальцы скользят по экрану, оставляя кровавые разводы.

Снова хочет звонить в полицию.

Хотела.

Рик ногой выбивает телефон из её рук.

Аппарат отлетает в сторону с глухим звуком.

Она взвизгивает — коротко, злобно.

Я рывком поднимаю её за волосы — рву так, что корни трещат, она кричит от боли.

Губы шевелятся — хочет что-то сказать, но выходит только хрип.

Швыряю её Рику.

Тот принимает с ухмылкой. Одной рукой зажимает ей рот — пальцы впиваются в щёки, сминают губы, она мычит, кусает.

Вторая рука сцепляет запястья за спиной — жёстко, она выгибается дугой от боли. Бьётся ногами, как в конвульсиях — один удар приходится по голени Рика, он матерится, но держит.

Зря она дергается.

Это только продлевает её боль.

И мою радость.

Макс снимает.

Чёртов Тарантино. Зумит на её лицо — смакует каждый момент.

Я подхожу.

Смотрю ей в глаза — полные ужаса, боли и ненависти.

Достаю её нож — медленно убираю прядь волос с её грязного лица, не касаясь лезвием.

Она цепенеет. Только дышит — короткими глотками.

— Не кричи, — говорю тихо, проворачиваю лезвие между пальцами играючи. — Кричать будешь потом… подо мной, когда я буду трахать тебя до отключки. А сейчас — тихо. Я хочу слышать, как ты дышишь.

Жестом показываю, чтобы Рик убрал руку с её лица.

Он убирает.

Эва отворачивается, дышит испуганными всхлипами. Голос срывается на плач, но она держится:

— Не трогай… меня… мразь…

Поднимаю её голову за подбородок — пальцы скользят по крови, по мокрой коже.

Глажу её по щеке — почти нежно.

Наклоняюсь ближе, шепчу тихо, ласково:

— Сколько раз я тебе говорил — «застегни шлем», дура?

Показываю ей свои пальцы — измазанные в её крови, блестящие от дождя.

— Смотри, что ты наделала…

— Да пошел ты... — кричит.

Плюёт кровавой слюной — прямо в лицо.

Я вытираю щёку пальцем.

Подношу к её губам.

Размазываю — коротко, резко.

Она снова пытается отвернуться, но Рик держит голову.

Слизываю кровь с пальца. Медленно.

— Вкус твоей крови мне нравится, малышка. — наклоняюсь ближе, почти касаясь её губ своими, выдыхаю. — Поверь, мне есть с чем сравнить…

Скоро попробую тебя всю.

Она бьется — снова.

Глаза вспыхивают — ненавистью, отчаянием, стыдом.

Рычит сквозь слёзы, голос ломается:

— Меня… будут искать…

Я отвечаю

тихо:

— Конечно будут.

Пауза, ухмылка шире.

— Как думаешь, найдут?

— Или просто решат, что ты уехала с каким-то парнем… поймать кайф… потрахаться… и забыла позвонить?

Продолжаю спокойно, с лёгкой улыбкой:

— Мы ещё в квартире следы оставим… твои отпечатки, твоя кровь, твоя дурь на столе, на простынях.

Шепчет — еле слышно, слова тонут в дожде и крови:

— Ты… сука… они… не поверят…

Говорю тихо, но твёрдо, в самое ухо. Дыхание горячее на её мокрой коже:

— Поверят.

Бармен из клуба скажет, что ты была под кайфом, шаталась, несла херню.

Охрана видела, как ты падала на парковке, пока пыталась уйти.

Расследование? Да не было ничего…

Ты всё придумала под дозой.

И ты просто… исчезнешь.

Как многие до тебя.

Её глаза вспыхивают — последний раз.

Ярость.

Она взрывается — резко, всем телом, как будто внутри сорвалась пружина.

Рик удерживает крепче, пальцы впиваются в её запястья до синяков, но она не сдаётся.

— Су…ка… — хрипит она сквозь зубы, кровь капает с губ.

Вырывает одну руку — ногти царапают его кожу, оставляя красные полосы.

Локоть летит назад — попадает ему в рёбра с глухим звуком, он шипит от боли, воздух вырывается сквозь зубы.

Но не отпускает. Снова захватывает руку — грубо, рывком, выкручивает за спину.

Она прогибается назад всем телом, позвоночник трещит, мышцы горят от напряжения, пытается вырвать обе руки разом.

— От…пусти… — выдыхает она, голос срывается на визг.

Запястья краснеют, кожа сдирается от трения, кровь проступает тонкими нитями.

Это именно то, что я люблю в ней больше всего.

Последний рывок.

Последняя искра.

Я смеюсь — тихо, низко, от удовольствия. Перехватываю её за волосы — резко, жёстко, рву голову назад.

Она кричит — коротко, надрывно:

— Нет!

Рик рычит ей в ухо:

— Остынь, красавица… а то иглу сломаешь… — зажимает рот, фиксирует голову.

Она пищит в ладонь Рика — коротко, отчаянно.

Глаза встречаются с моими — полные ненависти ко мне и последнего огня.

Я вдыхаю её запах тихо, с наслаждением.

Игла входит в вену на шее — чётко, без промаха. Она дёргается — пытается вырваться, игла колет глубже.

Нажимаю на поршень медленно, кровь смешивается с жидкостью в шприце.

Эва начинает обмякать. Зрачки расширяются. Тело тяжелеет.

Рик убирает руку с её рта — она пытается крикнуть, но уже не может.

Только стон.

— Макс, крупный план возьми, — командую.

Здоровяк подбегает ближе.

Камера фиксирует всё: кровь на лице, губы в крови, глаза полузакрытые, но ещё живые.

Ещё злые.

Она всё понимает.

Всё чувствует.

Я оттаскиваю её байк в яму — чтобы нашли не сразу или не нашли вообще.

Поднимаю её телефон.

Чищу от всех вызовов. От моих программ.

Кидаю в мутную лужу — он тонет с тихим всплеском.

Она видит.

Всё видит.

Рик поддерживает её, чтобы не упала.

Я подхожу.

Беру её на руки — лёгкая, мокрая, дрожащая.

Шепчу в самое ухо:

— Поехали домой, милая…

Там тебя ждёт клетка.

И никаких побегов.

Только ты.

И я.

Навсегда.

Она закрывает глаза.

По щеке бежит слеза — последняя слеза её свободной жизни.

Я несу её к машине.

Дождь льёт сильнее.

Мир тонет в темноте.

И она тонет со мной.

***** МРАК *****

Рик за рулём. Макс рядом — иногда стонет от боли. Я на заднем сиденье — она у меня на коленях, прижата к груди. Мокрая куртка липнет к моему худи, кровь с виска пачкает мне воротник.

Чувствую каждый её вздох. Грудь поднимается-опускается под моей ладонью. Сердце колотится — быстро, испуганно, как у птицы.

Смотрю на неё — глаза полузакрыты, дыхание рваное, но она ещё сопротивляется внутри.

Ещё чувствует.

Беру её руку — холодную, мокрую от дождя и крови.

Она слабо дёргается — инстинкт, жалкий.

Я прижимаю её ладонь к своей груди.

— Дай сюда свою ручку… — шепчу тихо, интимно. — Не бойся, не для кольца.

Перебираю её пальцы — медленно, один за другим. Целую кончики — нежно, как будто правда люблю.

Она пытается выдернуть руку — слабо, пальцы дрожат. Я держу крепче.

Достаю из кармана маленький пакетик — белый, герметичный, чистый.

Вкладываю ей в ладонь.

Она пытается разжать пальцы — бесполезно.

Я сжимаю её кулак в своей ладони — сильно, долго.

Чувствую, как её отпечатки вдавливаются в пластик.

Идеально.

Она бормочет — что-то неразборчивое.

Я держу её кулак в своей ладони — долго, пока не убеждаюсь, что отпечатки идеальные.

Потом аккуратно убираю пакетик обратно в карман.

Глажу её по щеке — той же рукой, которой только что сжимал дурь.

— Вот так, солнышко… теперь всё по-честному.

Твои пальчики. Твои отпечатки.

Твоя дурь.

Я прижимаю её голову к своей груди.

Провожу пальцами по её щеке — кровь уже подсыхает. Убираю мокрые волосы за ухо, открывая её шею и висок.

— Журналисточка моя… — шепчу тихо, в самое ухо, губы почти касаются мочки. Рука скользит по ее открытой шее едва касаясь. — Зачем ты влезла в это дерьмо?

Могла бы жить спокойно. Писать свои заметки. Пить кофе по утрам. А теперь… теперь ты здесь. Со мной.

Она дёргается — слабо, едва заметно. Пытается отвернуться.

Я прижимаю её крепче — одной рукой за талию, другой за подбородок. Поворачиваю её лицо к себе.

Смотрю прямо в глаза — мутные, но ещё злые.

— Поймала злодея, да? — шепчу медленно, с лёгкой усмешкой. — Раскрыла большую сеть? Спасла мир?

Героиня.

А теперь героиня лежит у меня на коленях, вся в крови и грязи, и даже сказать ничего толком не может.

Эва стонет — пытается плюнуть в лицо, но выходит только слабый кашель.

Я наклоняюсь ближе, нос почти касается её носа.

— Я буду готовить тебе завтраки… — говорю ласково, нежно, касаясь губами её холодной щеки — А ты будешь танцевать для меня. Голая. На кровати. На столе. Где захочу.

Ты же любишь танцевать, да? Я видел, как ты двигаешься под душем. Камера в вытяжке всё показывала.

Если не захочешь… — пауза, голос становится ниже. — Я просто переломаю тебе все пальцы. Один за одним.

Медленно.

Чтобы ты почувствовала каждый хруст.

А потом все равно заставлю тебя танцевать.

Посмотрим, как красиво это будет выглядеть.

Она хрипит — что-то злобное. Что-то пытается сказать. Я знаю что — «пошёл… на хуй…»

Уголки моих губ ползут вверх. Целую её в висок — туда, где кровь. Слизываю солёный вкус.

— Я тебя тоже люблю, солнышко...

В зеркале вижу, как Рик и Макс переглядываются. Рик хмыкает тихо:

— Босса кроет… хоть бы не сорвался…

Макс кивает — глаза круглые.

Я встречаюсь с ними взглядом в зеркале. Улыбка сползает с лица.

— Ещё раз так посмотрите — и нечем будет смотреть, — говорю ровно, спокойно. — Вырежу глаза, заморожу и буду кидать в свой виски вместо льда. Поняли?

— Думаете, я схожу с ума?

Рик отводит глаза. Макс молчит.

— Я в полном порядке, — продолжаю тихо. — Просто… нашёл свою игрушку.

И теперь она никуда не денется.

Я прижимаю её голову к своей груди.

Шепчу, касаясь губами её макушки

— Спи, рыжая. Скоро будем дома.

— Ты была такой хорошей. Такой живой. Теперь ты будешь моей. Навсегда. Я сломаю тебя. Сделаю своей. Ты будешь кричать. Будешь просить боли. Будешь жить только для меня. Только для моего удовольствия.

Она закрывает глаза. Слёзы текут молча.

Впереди — мигалки.

Полицейские машины.

Две.

Стоят по обеим сторонам дороги — проверка.

Останавливают.

Рик напрягается.

— Босс… что делать?

Я спокойно:

— Тормози.

Опусти окно.

Рик тормозит.

Джип останавливается.

Стекло опускается.

Подходит патрульный — молодой, мокрый от дождя, фонарик в руке.

Смотрит на разбитое лобовое стекло, на кровь на моей куртке, на Эву у меня на коленях.

— Доброй ночи. Документы, пожалуйста.

Рик протягивает права, техпаспорт, страховку — всё чистое.

Я улыбаюсь — устало, по-человечески.

— Доброй ночи, офицер. Извините за вид. Жена немного перебрала сегодня. Праздновали годовщину. Она устала и мы чуть поссорились…

Разбила машину, пока я отходил в туалет. Хотела уехать и врезалась в дерево.

Теперь везу домой. Дети ждут маму.

Патрульный светит фонариком на Эву.

Она лежит тихо — глаза закрыты, дышит ровно, кровь на лице, губы в крови.

Он морщится — сочувственно.

— Сильно напилась? поранилась?

Может, "скорую" вызвать?

Я качаю головой — мягко, заботливо.

— Нет-нет, все в порядке. Просто царапины. Из дома вызову.

У нас двое маленьких — пяти и трёх лет. Они сейчас с бабушкой, она звонила… Говорит дети без мамы плохо спят.

Нервничают.

Второй патрульный подходит — старше, смотрит на меня с пониманием.

— Бывает. Сам троих ращу. Знаю, как это.

Главное, чтобы дети не видели маму в таком состоянии.

Вы аккуратнее, ладно?

И жену в следующий раз не пускайте за руль.

Я киваю — виновато.

— Конечно. Спасибо, офицер.

Молодой патрульный:

— Мда, машину жалко конечно, дорогая… Жену только не ругайте сильно, бывает у всех.

Я улыбаюсь — устало, по-человечески, но в глазах что-то тёплое.

Глажу Эву по волосам — медленно, ласково, как будто правда переживаю.

— Не буду. Люблю её безумно… — голос тихий, но твёрдый.

Патрульный кивает — с пониманием.

— Ей повезло, что у неё такой любящий муж.

Езжайте осторожно. И… берегите её.

Они отходят.

Машут рукой — прощаются.

Рик выдыхает — тихо, нервно.

Когда мигалки исчезают в зеркале, Макс смеётся — нервно, с облегчением:

— Босс, где так научился заливать про семью? Даже я поверил…

Я откидываю голову на подголовник.

Закрываю глаза.

Голос без тени эмоций:

— В детском доме…

Тишина в салоне становится густой — только дождь по крыше и дыхание Эвы на моей груди.

_________________________________________________________________________

ГЛАВА 11. ЭВА. Я найду твоё слабое место.

ВНИМАНИЕ! TRIGGER WARNING

Эта глава — extreme non-con, torture, humiliation, blood play. Здесь есть:

изнасилование и угрозы изнасилования

физические пытки (соски, удушение, пощёчины, угрозы отрезать язык/зубы)

полное лишение свободы и контроля

психологический слом.

Если ты не готова к такому уровню жестокости — закрой главу прямо сейчас. Это не романтизация. Это дарк в самом чёрном смысле.

Сначала приходит звук. Далёкий гул вентиляции — как дыхание огромного зверя. Потом кап-кап воды где-то в углу. Потом свой собственный хрип — рваный, сбитый. Запах приходит следующим. Плесень, ржавчина, сырость и ещё что-то кисло-сладкое, металлическое — запах старой мочи, смешанной с кровью и потом десятков тел, который уже въелся в лёгкие и теперь каждый вдох заставляет горло сжиматься от омерзения.

Я чувствую сильную боль где-то в затылке — тупую, пульсирующую, как будто кто-то вбил туда ржавый гвоздь и теперь лениво, с наслаждением, проворачивает его на пол-оборота при каждом сердцебиении. Во рту сухость, язык прилипает к нёбу, горло саднит так, будто я глотала толчёное стекло вперемешку с песком; каждый глоток — новая царапина внутри, и слюны почти нет, только вязкая горечь. Пальцы скребут по чему-то шероховатому, грубому. Пытаюсь открыть глаза. Веки тяжёлые, слипшиеся коркой из засохшей крови и слёз. Получается не с первого раза — мир плывёт, двоится, цвета сливаются в мутную кашу.

Провожу ладонью по выбритому виску — шершаво, непривычно. Пластырь тянет кожу, напоминает о ране — под ним кожа пульсирует, горячая, воспалённая, и когда я нажимаю пальцем, вспыхивает острая, режущая боль, как будто под пластырем всё ещё сочится свежая кровь.

Тут же замечаю наручники с цепью между браслетами, не короткой, но все равно ограничивающей движения. На лодыжках такие же браслеты с цепочкой.

Приподнимаюсь на локтях. Рёбра отзываются острой вспышкой — каждый вдох словно рвёт меня на части, как будто кто-то уже наступил ботинком и теперь медленно проворачивает каблук.

Низ живота сводит — мочевой пузырь переполнен, давит болезненно, и я понимаю, что если сейчас не сдержусь, обмочусь прямо под себя.

Где я...

Решётка. Прямо перед лицом — толстые металлические прутья, ржавые, холодные.

Подо мной матрас — тонкий, продавленный, простыня серая, застиранная до дыр, пахнет так, будто её стирали тысячу раз в одной и той же мутной воде — запах застарелого пота, менструальной крови и спермы въелся так глубоко, что кажется, будто он исходит теперь и от моего собственного тела.

Через пульсирующий гул в затылке встаю. Колени подкашиваются, ноги волочатся, как чужие, будто мышцы забыли, как держать тело. Цепь между лодыжками натягивается с металлическим скрежетом, впиваясь в уже разодранную кожу; каждый шаг — рывок, от которого по щиколоткам разливается жгучий огонь, словно по венам пустили раскалённый провод. Мышцы бёдер дрожат от бессилия, внутренняя поверхность бедра липкая — то ли пот, то ли засохшая кровь из мелких ссадин, то ли что-то ещё, чего я не хочу признавать даже в мыслях.

Опираюсь на стену — бетон сырой, покрыт плесенью. Пальцы сразу тонут в мягкой, влажной зелёно-чёрной плёнке; она липнет к коже, холодная и скользкая, как гниль, и от одного прикосновения по спине бегут мурашки омерзения.

Комната маленькая, метров два с половиной на два. В углу ширма из грязной ткани, за ней унитаз — ржавый, в коричневых разводах, рядом крошечный умывальник с капающим краном.

Камера.

Тюремная.

Не могу вспомнить. Память — обрывки: ночной клуб, пиво, он, я у него на коленях, поцелуй голодный и жаркий, погоня, удар, падение, кровь во рту… а дальше… дальше пусто.

Подхожу к решётке. Руки дрожат, пальцы цепляются за прутья — холод металла обжигает кожу. Смотрю через решетку. Вижу коридор. И камеры напротив. Освещения почти нет и трудно разглядеть, есть ли там кто то. Кричу — голос хриплый, надтреснутый:

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Эхо возвращается, но ответа нет. Только гул вентиляции и плач из соседней камеры. Я кричу громче:

— Что происходит?! Выпустите меня!

Тишина. Плач становится чуть громче — женский, надрывный, как будто человек уже не надеется на помощь.

— Кто-нибудь! Блять!

Глаза привыкают к темноте. Я вижу другие камеры напротив и по бокам — в полумраке двигаются тени, кто-то сидит на матрасе, кто-то лежит, свернувшись. Все они в одинаковых серых хламидах — тонких, застиранных до прозрачности, с короткими рукавами и подолом едва до середины бедра. Ткань обвисшая, местами порванная или запачканная тёмными пятнами. Ни белья под ними, ни обуви — босые ноги с синяками и цепями. Они все выглядят одинаково: безликие, сломленные куклы в униформе.

Почему они молчат? Почему не кричат вместе со мной?

— Глухие все? — кричу ещё раз, голос срывается. — Ответьте мне кто нибудь

В камере напротив к решетке подходит девушка. Лет 22–23, волосы слипшиеся, губа разбита, нижняя часть лица в разводах из засохшей крови. На ней та же серая хламида, что и на остальных — грубая, колючая, с глубоким вырезом, который сползает с одного плеча, обнажая ключицу и верх груди. Ткань натянута на бёдрах, подол задран, видны следы синяков и свежие ссадины на внутренней стороне бедра. Она стоит, слегка сутулясь, как будто привыкла прятать тело, но прятать некуда — хламида слишком короткая, слишком тонкая.

Она поднимает голову, смотрит на меня пустыми глазами. Потом медленно прикладывает палец к разбитым губам — знак «тихо». Я уже тише, почти шёпотом:

— Что это за место?

Она оглядывается, как будто боится, что стены слышат.

— Нам нельзя разговаривать… это запрещено.

— Кто запретил? — рявкаю я, но уже не так громко. Слова отдаются эхом по коридору, и я чувствую, как по спине бегут мурашки.

Девушка говорит быстро, почти беззвучно, губы едва шевелятся:

— Это частная тюрьма… нас продадут заказчикам или с аукционов, когда мы будем готовы. Когда нас сломают… Когда мы будем послушными.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отказываюсь верить в это.

— Всегда есть выход. Даже когда продают — разве нельзя найти способ связаться с родными?

Она испуганно оглядывается по сторонам, голос опускается до шёпота:

— Обычно это частные острова или закрытые виллы. У нас нет документов. А наши личности мертвы. Кто-то признан мёртвым официально, кто-то пропавшим без вести.

Она делает паузу, потом продолжает, почти беззвучно:

— Если кто-то из девушек сбегает от заказчика — на неё открывают охоту. Ликвидируют быстро. Как бракованный товар. Обычно… — она запнулась, — это делает сам Мрак.

Опять это имя… Неужели… Это он...

Я качаю головой, голос дрожит:

— Нет… нет, это не про меня…

Девушка вздыхает — устало, без надежды:

— Просто совет. Будь послушной. Исполнительной. Это максимум, что ты можешь сделать.

Не выдерживаю. Голос переходит на рык:

— Хрена с два. Я не собираюсь здесь сидеть и открывать рот по команде, чтобы мне туда кончали по расписанию.

Из камеры слева от моей — сиплый, надтреснутый голос другой девушки:

— Да заткнитесь вы, иначе он придёт и накажет всех.

Тишина падает тяжёлая, как бетонная плита.

Все замирают. Даже плач в дальнем конце коридора становится тише, будто кто-то зажал себе рот рукой.

Девушка напротив смотрит на меня с жалостью и страхом.

— А ты кто?

— Я Эва Хиллс. Журналистка… я…

Не успеваю договорить. Она перебивает, глаза расширяются:

— Так они тебя всё-таки взяли. Пасли тебя довольно долго. Он лично. Охранники говорили…

Я открываю рот, но слова застревают в горле.

В конце коридора — скрип двери. Тихий, но отчётливый. Потом — напев. Низкий, почти беззвучный, детская колыбельная — «Спи, моя радость, усни…». Голос мужской, спокойный, но от него холодеет в костях. Напряжение в камерах нарастает мгновенно — все замирают, дыхание затаивают, кто-то тихо всхлипывает.

Шаги. Тяжёлые. Ровные. Ш-ш-ш… пауза… шаг… ш-ш-ш…

Мое сердце почти останавливается от страха и осознания. Мрак. Он идёт.

В свете тусклой лампы в коридоре появляются три силуэта. Один выделяется — высокий, в чёрном, капюшон низко надвинут. Он идёт медленно, уверенно. Другие двое — просто тени за ним.

Он останавливается у камеры напротив. Дверь открывается с лязгом. Оттуда сразу слышен всхлип, мольбы, паника, истерика. Девушка кричит:

— Нет, пожалуйста, не надо… я буду молчать, хозяин, я обещаю…

Удары — глухие, мясные. Хрип. Ещё удар. Она врезается в решётку своей камеры с такой силой, что прутья звенят. Кровь брызжет на пол — из носа, изо рта. Он хватает её за волосы, прижимает лицом к стене… Серая хламида задирается сзади от его движений, обнажая ягодицы и спину — там старые рубцы от ремня, свежие красные полосы. Ткань рвётся с тихим треском, когда он резко входит — она уже не кричит так громко, только сипит, тело дёргается в ритм, хламида комкается вокруг талии, как тряпка.

Он рычит тихо:

— Шлюха, забыла правила? Вы должны молчать блять!

Шлепки кожи о кожу, цепи звенят в ритм. Её тело дёргается, голова бьётся о стену. Он ускоряется, хватает за горло — она хрипит, глаза закатываются. Он кончает — рычит, тело напрягается. Потом отталкивает её — она падает на пол, сворачивается в комок, всхлипывает.

Мрак выходит из камеры. Даёт знак — двое других заходят туда же. Снова звуки — шлепки, хрипы, стоны. Он поворачивается. Идёт в камеру рядом.

Скрежет подошвы… пауза… шаг…

Звук шагов замедляется прямо у решётки слева от моей. Я прижимаюсь к стене, сердце колотится так, что кажется — сейчас вырвется из груди.

Дверь открывается с протяжным скрипом.

Он входит.

Голос — низкий, леденящий:

— Ты говорила. Запрещено. Опять кляп хочешь на сутки, тварь?

Девушка всхлипывает,:

— Я не… я только ответила… пожалуйста…

Он делает шаг вперёд.

— Правила простые. Молчать. Слушать. Подчиняться.

Слышно как он снимает ремень. Первый звук как выстрел в тишине.

Девушка кричит:

— Нет! Пожалуйста! Я не буду больше!

Он не отвечает. Очередной удар по телу. Девушка кричит — коротко, надрывно. Второй удар. Хруст. Третий звонкий — как будто по заднице или по лицу.

Затем сдавленный крик. Шлепки кожи о кожу, цепи звенят в ритм. Её горло издаёт булькающие звуки. Он рычит тихо:

— Молчи. Молчи, сука.

Она не может. Кричит. Он рычит сквозь зубы, как будто снова кончает.

Мрак выходит и останавливается у моей решётки. Смотрит на меня — долго, молча.

Я стою оцепенев, кулаки сжаты до боли, ногти впиваются в ладони.

Тишина.

Только всхлипы, удары и стоны из соседней камеры — охранники уже там.

— А вот и десертик, — его лицо искажается хищной ухмылкой.

Дверь моей камеры открывается. Звук металла о металл отдаётся в костях.

Я инстинктивно отхожу назад пока спина не упирается в холодный бетон..

Он входит. Губы чуть приоткрыты, дыхание тяжёлое. Капюшон низко, глаза в тени, но я вижу блеск — голодный, лихорадочный. Шаркающий шаг… пауза…, как будто он нарочно замедляется, чтобы я успела испугаться сильнее.

Он останавливается в центре камеры. Смотрит долго, молча.

Я вжимаюсь в холодную стене. Сердце колотится так, что кажется — он слышит.

Его губы медленно растягиваются в улыбку — хищную, звериную.

— Ну здравствуй, рыжая… — голос низкий, спокойный. — Надеюсь, ты уже поняла, кто я. Или мне представиться?

Мой голос дрожит от злости и осознания:

— Это ты… ты Мрак. Та сука, которая всё держит.

Он подходит вплотную, кладёт руки по обеим сторонам от моей головы. Ладони упираются в бетон — тяжёлые, горячие, пальцы чуть сгибаются, как будто уже держат меня за горло. Запах — дым, кровь, возбуждение — обволакивает, душит. Я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань, его дыхание на моей коже. Стена за спиной холодная, сырая, плесень липнет к лопаткам.

— Да-а...

— Ты заслужила моё личное внимание. Это ведь честь, не правда ли?

Я резко отворачиваю лицо в сторону — щека прижимается к холодному бетону, пытаюсь спрятаться от его взгляда, от его дыхания. Руки — скованные цепью — поднимаются инстинктивно, ладонями к груди, как щит. Пальцы дрожат, браслеты звенят тихо, жалобно. Я закрываюсь ими, насколько позволяет цепь — локти прижаты к телу, пытаюсь отгородить грудь, шею, лицо. Это жалкая попытка, детская, но тело делает это само — защищает то, что ещё осталось.

— Меня будут искать, мразь… Будут!

— Ага… — говорит он скучающим голосом, как будто это уже сотая такая сцена. — Хочешь видео посмотреть? Специально для тебя снял. Долго выбирал ракурсы.

Он достаёт из кармана телефон. Чёрный, дорогой, без единой царапины — не тот дешёвый со скотчем, который я видела в баре. Нажимает кнопку большим пальцем — движение привычное, уверенное. Экран загорается холодным светом, освещая его подбородок снизу, делая лицо ещё более звериным.

Не хочу смотреть, но он хватает меня за подбородок — пальцы впиваются в щёки, ногти оставляют красные следы. Поворачивает моё лицо к экрану так грубо, что шея простреливает болью. Экран теперь прямо перед глазами, всего в десяти сантиметрах.

— Смотри. Внимательно, — ядовитый смешок. — Я зря старался, что ли?

Видео начинается.

Знакомая обстановка. Моя квартира. Свет из окна — утренний, который всегда падал на кухонный стол, когда я пила кофе и писала статьи. Телефон в его руке трясётся чуть-чуть — от возбуждения, я теперь понимаю.

Сначала он берёт пакетик с белым порошком — тот самый, который он вложил мне в руку в машине, чтобы остались отпечатки. Разбрасывает по столу — небрежно, чтобы выглядело, будто я сама рассыпала в спешке. Дорожки на стекле, на деревянной поверхности, даже на полу — несколько белых линий, как будто я не успела убрать. Потом открывает ящик стола, достаёт мою старую косметичку — с потрёпанным зиппером, где я хранила тушь и помаду. Высыпает остатки порошка внутрь, закрывает, оставляет приоткрытой — как будто я прятала и забыла.

— Это не моё… — шепчу я, больше себе, чем ему. Голос дрожит. Желудок сводит так сильно, что кажется — сейчас вырвет прямо на пол камеры.

Потом он идёт в спальню. Камера следует за ним. Моя кровать — неубранная, простыня смятая. Он открывает ящик с бельём. Достаёт чёрные стринги — кружевные, которые я надевала, когда хотела чувствовать себя красивой. Подносит к лицу, глубоко вдыхает. Улыбается в камеру — прямо в объектив, показывает язык, как будто дразнит меня лично.

Потом медленно расстёгивает ширинку. Достаёт член — уже твёрдый. Начинает дрочить — не торопясь, смакуя. Камера крупным планом: его рука движется вверх-вниз, дыхание тяжёлое. Он кончает — густая белёсая струя падает на ткань, впитывается в кружево, стекает по резинке. Он ловит последние капли пальцами, размазывает по стрингам, как будто метит территорию. Вешает трусики на бра над кроватью — они висят, медленно покачиваясь, сперма капает на простыню толстыми каплями. Крупный план: белые нити тянутся вниз, впитываются в ткань. Он шепчет в камеру, тихо, почти ласково:

— Для тебя, солнышко. Чтобы ты помнила.

Я чувствую, как горло сжимается — вкус желчи во рту. Желудок бьётся в конвульсиях, но вырвать нечем — внутри пусто. Только спазм за спазмом.

Он поворачивает камеру к кровати. Там лежит мишка — мой мишка, с которым я сплю с детства.

— А вот и твой лучший друг… — он берёт его, прижимает к груди. — Такой милый. Такой невинный.

— Смотри, Эва. Он теперь будет спать со мной. Я буду рассказывать ему о тебе. Как ты кричала. Как ты текла. Как ты просила пощады.

Потом целует мишку в мордочку — медленно, с языком по плюшу.

— Он будет моим утешением, пока ты не научишься быть хорошей девочкой. А когда научишься… может, я верну его тебе. Чистым. Или нет. — смеётся тихо, удовлетворенно. — Он уже любит меня больше, чем тебя.

Дальше — бутылка виски. Он открывает ту, что я держала для особых вечеров. Делает глоток, потом выливает остаток на простыни, на подушку, на ковёр. Запах алкоголя даже через экран кажется реальным. Ещё одну бутылку, которую он принёс с собой, разбивает об пол — осколки разлетаются, блестят в утреннем солнце.

Поворачивает камеру на себя:

— Я забрал твою сумку, когда ты обдолбанная убегала от меня… — демонстрирует мой ноутбук, поворачивая его в руке. — Обо мне теперь там никакой информации. Ни в ноуте, ни в облаке. Флешки со студии я тоже забрал. Зато есть кое-что другое.

Ставит ноут на стол. Открывает. Пальцы быстро печатают. Экран загорается — куча вкладок с жёстким порно. Одна из них — “Челлендж. 10 членов во мне за один вечер”. Другая — групповуха с блондинкой. Третья — с рыжей девушкой, связанной цепями. Он скроллит медленно, чтобы я видела каждую обложку. Потом закрывает ноут, смотрит прямо в камеру:

— Теперь все увидят, какая ты на самом деле, шлюха.

Видео заканчивается. Экран гаснет.

Он убирает телефон в карман. Смотрит на меня — долго, молча, как будто ждёт, пока правда осядет во мне.

Я задыхаюсь. Не от боли в рёбрах. От ужаса. От того, что моя жизнь — та, которую я строила годами, — теперь вот это. Фальшивка. Наркотики. Алкоголь. Порно. Сперма на моих трусах.

— Теперь скажи, — шепчет он, наклоняясь так близко, что его губы почти касаются моих. Дыхание горячее, с привкусом табака и металла. — Кто поверит твоей версии, журналистка-наркоманка?

Сдурела от кокаина, трахалась с кем-то в квартире — даже не с одним, а с несколькими. Забила на свою жизнь, послала всех нахуй и уехала куда-то. Мама уже плачет, сестра звонит подругам в панике, коллеги шепчутся: «Мы же говорили, она слишком много работала, сорвалась…»

А ты… ты будешь здесь.

Со мной.

Слёзы текут по щекам, смешиваются с кровью из разбитой губы. Я пытаюсь сказать что-то — любое отрицание, — но выходит что-то беззвучное, жалкое.

— Зачем…, — говорю я, срываясь на плач. — Зачем ты это сделал?

Задыхаюсь.

Горло сжимается спазмом — каждый вдох как через ржавую трубу, воздух входит колючим, обжигает лёгкие.

— Ты… ты уничтожил меня… мою жизнь.

Он гладит меня по щеке — почти нежно. Пальцы скользят по мокрой коже, собирают солёную влагу. Потом внезапно впиваются в щёку — ногти вдавливаются, оставляя белые следы, которые тут же наливаются кровью.

— Нет, милая. Я просто… освободил тебя.

От всего старого.

От твоих репортажей, от твоей справедливости, от твоей гордости.

Теперь у тебя есть только я.

Потому что ты больше не вернёшься.

Не отпущу тебя, поняла?

Я смотрел твои репортажи. Ты так красиво говорила о справедливости… Я кончал на экран, когда ты смотрела прямо в камеру. Теперь ты будешь смотреть на меня так же.

Пытаюсь ударить ногой — цепь натягивается, рвёт кожу, боль взрывается по всей ноге, как удар током.

Он ловит мою ногу под коленом — хватка железная. Пальцы впиваются в кожу так глубоко, что я чувствую, как мышцу под его ладонью сводит судорогой, а ногти короткие, но жёсткие вдавливаются до мяса, оставляя полумесяцы.

Рывком тянет на себя и с разворотом кидает меня на пол. Я падаю на спину, затылок бьётся о бетон — вспышка боли, мир плывёт — в ушах звенит, а в затылке разливается горячая влажность.

Он нависает надо мной. Одно колено прижимает моё бедро к полу. Второе колено упирается точно в низ живота, прямо над лобковой костью, давит на мочевой пузырь так сильно, что я закусываю губу до крови, чтобы не закричать от позыва; мышцы промежности непроизвольно сжимаются, пытаясь удержать всё внутри, и от этого унижения слёзы жгут глаза сильнее, чем физическое унижение.

Рука ложится на моё горло — не сжимает сильно, но достаточно, чтобы почувствовать пульс под пальцами. Большой палец лежит точно по центру, чуть покачивается в такт глотательным движениям; я чувствую каждый его выдох — горячий удар табака и меди в нос, — он дышит мне в лицо, и от этого запаха желудок снова подкатывает к горлу.

— Ты особенная, Эва, — шепчет он, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на губах. — Ты не сломаешься быстро. Я дам тебе время. Но правила те же. Молчи. Слушай. Подчиняйся.

— Ты видела, что я сделал с другими — говорит тихо, с лёгкой улыбкой в голосе. — Наказание было быстрым. С тобой… — он делает паузу, наклоняется ближе, к самому уху — с тобой будет медленно.

Я плюю ему в лицо — кровь и слюна попадают на губы. Он не дёргается. Только улыбается шире. Вытирает щеку тыльной стороной ладони. Подносит к губам — язык медленно проводит по тыльной стороне ладони, собирая тёплую солёную влагу. Я вижу, как его зрачки расширяются от вкуса, как будто это афродизиак.

— Можешь плеваться сколько хочешь, — бормочет. — Это лучше любого наркотика.

Он хватает меня за волосы — рывком тянет голову назад так резко, что кожа на шее натягивается до предела, холодный воздух камеры обжигает обнажённые участки, где пульсируют жилы.

Поднимаю скованные руки — цепь звенит, браслеты впиваются в запястья, но я успеваю упереться ладонями ему в грудь. Толкаю изо всех сил. Мои пальцы впиваются в ткань его футболки, ногти скребут по коже под ней, пытаются найти хоть что-то — мышцы, рёбра, горло.

Но он даже не шелохнётся. Его тело — как стена, тяжёлое, неподвижное. Мои толчки только заставляют его усмехнуться — тихо, почти ласково.

— Бейся, рыжая. Мне нравится, когда ты пытаешься.

Другой рукой он проводит по моей груди — ладонь скользит по тонкой, уже пропитанной потом футболке. Ткань липнет к коже, обрисовывая каждый изгиб, каждый сосок, который уже предательски напрягся от холода и адреналина. Он находит правый сосок пальцами — большим и указательным — и сжимает. Не резко. Медленно. Постепенно наращивая давление.

— Убери… свою… грязную… лапу, — цежу я сквозь зубы, голос дрожит, но я заставляю его звучать твёрдо. — Или ты боишься, что я тебе яйца откушу, когда руки будут свободны?

Он замирает на долю секунды. Потом тихо выдыхает через нос — короткий, довольный звук. Уголки губ медленно поднимаются в улыбку — почти нежную.

— О, рыжая… — говорит он тихо, голос пропитан предвкушением. — Ты всё ещё думаешь, что можешь меня испугать? Это мило.

Сначала это просто давление — как будто кто-то взял пинцет и начал медленно закручивать. Потом боль вспыхивает: острая, режущая, как раскалённая игла, вонзившаяся прямо в нерв. Сосок сминается под пальцами, ткань футболки впивается в кожу, добавляя трения. Я чувствую, как он проворачивает его — чуть в одну сторону, чуть в другую, словно тестирует, насколько глубоко может зайти боль, прежде чем я сломаюсь.

— Давай, рыжая, — шепчет он, голос низкий, довольный. — Кричи. Царапай. Это только заводит сильнее.

Крик вырывается сам — короткий, надрывный, животный. Горло дерётся, голос становится сиплым. Но он не отпускает. Только усиливает хватку. Теперь это уже не просто боль — это пульсирующий огонь, который разливается от груди по рёбрам, в низ живота. Мышцы там непроизвольно сжимаются — влагалище сокращается в спазме, и я ненавижу себя за это мгновенное, предательское тепло между ног. Тело реагирует на насилие, на контроль, на его пальцы — как будто уже выучило урок, которого разум ещё не принял.

Но я всё равно пытаюсь — царапаю его шею, царапаю щёку, оставляю красные полосы. Он отпускает мои волосы и тут же ловит мои запястья одной рукой и прижимает их над моей головой к стене. Металл браслетов врезается в бетон, боль в плечах добавляется к огню в груди.

— Ты… конченый… урод, — выдыхаю я, пытаясь дотянуться зубами до его руки. — Думаешь… это меня сломает? Дрочи дальше… на свои фантазии… мразь.

Он не отвечает. Только ухмыляется — медленно, хищно. Потом резко наклоняется, прижимает мои губы своими — грубо, жадно, как будто хочет проглотить мой крик целиком. Вкус табака, металла и крови, моей или его — уже не разобрать, заполняет рот. Язык врывается, давит, вторгается. Я не сопротивляюсь — я кусаю. Зубы смыкаются на его нижней губе — сильно, до хруста. Кровь — горячая, солёная — течёт мне в рот. Он рычит — коротко, низко, от боли и удовольствия одновременно. Отстраняется резко, губа разорвана, кровь капает на мою щёку.

— Су-у-ука… — выдыхает он, но в голосе нет злости, только тёмное, довольное удивление. — Ты кусаешься… Люблю, когда кусаются.

Он проводит большим пальцем по своей разорванной губе, размазывает кровь, потом подносит палец к моим губам — медленно, почти нежно — и втирает мою же слюну с его кровью мне в рот.

— Попробуй на вкус, рыжая. Это теперь наш общий секрет.

Я сплёвываю его кровь ему в лицо — густую, тёплую, смешанную с моей слюной. Она стекает по его щеке, оставляя красную дорожку.

— Иди на хуй со своим секретом, — рычу я, голос дрожит, но я заставляю его звучать твёрдо. — Ты просто больной ублюдок, который дрочит на кровь. Кончай дальше, пока я не откусила тебе губу целиком.

Он замирает на секунду. Улыбка исчезает мгновенно, глаза темнеют. Рука отрывается от моей груди. Взлетает — резко, без замаха. Шлёпок по левой щеке — открытой ладонью, звонкий, как выстрел в тишине камеры. Голова отлетает в сторону. Щека вспыхивает огнём, в ушах — звон. Губа лопается снова — кровь заполняет рот густым, солёным вкусом.

— Ещё раз откроешь рот без разрешения — и следующий будет по зубам, — голос спокойный, почти скучающий, но в нём сталь. — А зубы мне пригодятся. Для других дел.

Он возвращается к соску — той же рукой, той же хваткой. Пальцы смыкаются снова, теперь жёстче, чем раньше. Проворачивает — медленно, с наслаждением, словно выжимает из меня последний стон. Ткань впивается, сосок пульсирует под пальцами. Я дёргаюсь — цепи звенят, но он держит крепко.

Сосок под его пальцами набухает сильнее — от прилива крови, от воспаления, от того, что он не отпускает. Кожа вокруг становится горячей, чувствительной до тошноты. Через футболку проступает тёмное пятно — пот, смешанный с чем-то ещё, может, крошечной каплей молока от стресса, а может, просто иллюзия, но я чувствую эту влажность, эту липкость, и от стыда хочется провалиться сквозь бетон.

Он наклоняется ближе. Его дыхание — горячее, липкое, с привкусом сигаретного пепла и железа — лижет щёку. Губы почти касаются уха, зубы чуть цепляют мочку.

— Ещё раз пикнешь без команды — и я тебе язык отрежу, — выдыхает он тихо, спокойно, как будто говорит о погоде. — А потом заставлю им же себя трахать. Поняла, рыжая?

Пальцы на соске сжимаются сильнее — рывок, поворот. Я дёргаюсь всем телом, цепи звенят, лодыжки и запястья рвутся в металл, свежая кровь течёт по рукам. Но он держит. Держит ровно столько, чтобы я почувствовала грань — ещё чуть-чуть, и я потеряю сознание от шока. Сосок горит, как будто к нему приложили сигарету. Потом отпускает. Медленно. Пальцы разжимаются, сосок остаётся торчать — воспалённый, багровый, проступающий сквозь мокрую ткань как отдельная рана.

Он отстраняется. Смотрит сверху вниз — на мою грудь, на дрожащие бёдра, на лицо, мокрое от слёз и его крови.

Я собираю остатки голоса — сдавленный, но твёрдый:

— Я никогда не буду твоей.

Слышишь? Никогда. Ты можешь держать меня здесь, резать, ломать, трахать — но я не стану твоей.

Я останусь собой. Даже если умру здесь.

Он замирает.

Смотрит долго, не мигая.

Потом улыбается — медленно, спокойно, без злобы.

Голос низкий, ровный, как будто объясняет ребёнку очевидное:

— Хорошо.

Не хочешь быть моей — будешь как все.

Все правила для тебя тоже.

Никаких поблажек.

Никаких отдельных условий.

Будешь сидеть в камере.

И когда сломаешься — я тебя продам.

Как остальных.

Он делает паузу — даёт словам осесть.

— Ты же видела их.

Они уже не кричат.

Они уже научились.

Ты тоже научишься.

Или сдохнешь.

Выбор твой.

Он поворачивается к выходу.

Перед тем, как уйти, тихо добавляет — почти ласково:

— Но я всё равно буду приходить. На тот случай, если ты передумаешь и приползёшь ко мне. Сама.

Он поворачивается к выходу.

Металлический звук от его браслета тинг… тинг… тинг…

Дверь закрывается.

Я лежу на матрасе, тело дрожит. Не от холода. От ярости. От боли. От страха.

Запястья в крови от цепей. Горло саднит от его хватки. Грудь горит от его пальцев.

Я шепчу в темноту — хрипло, злобно:

— Я убью тебя. Я выберусь. Я расскажу обо всём.

Но голос дрогнул на последнем слоге, и я сама это услышала. Предательство собственного горла.

В голове — его слова.

«Ты особенная. Я дам тебе время.»

Эти слова должны были оскорбить, но вместо этого где-то глубоко внутри шевельнулось что-то отвратительно похожее на облегчение — он не собирается убивать меня сразу.

В голове вдруг вспыхивает:

Мама звонит по ночам: «Эва, доченька, будь осторожна…»

Роуз смеётся в телефоне: «Сестрёнка, когда приедешь? Я соскучилась».

Лиза подмигивает в студии: «Ты ненормальная, но я тобой горжусь».

А теперь… что будет теперь?

Слёзы текут сильнее.

Они не поверят, они меня знают… Они будут меня искать…

Я просто сажусь в угол камеры. Мне холодно, как будто уже мертва.

Из камеры слева девушка уже не кричит — только тихо, ритмично постанывает, как будто тело само по себе дёргается в конвульсиях, даже когда он ушёл.

Из камеры напротив — шёпот: «Спи… просто спи… он не придёт сегодня…»

Кто-то бормочет молитву на незнакомом языке, но слова повторяются всё тише, пока не превращаются в бессмысленный стон.

Кто-то просто молчит.

Я не сломаюсь.

Я повторяю это про себя, как мантру, но каждый раз слова звучат тише, будто бетон их глотает.

Но в этой тишине, между ударами сердца, в голове вдруг вспыхивает холодная, ясная мысль:

«Я найду твоё слабое место, тварь.

У каждого монстра есть трещина.

Я её найду.

И вобью туда нож по самую рукоять.»

Эта мысль — как искра в темноте. Она не греет, но жжёт. Жжёт достаточно, чтобы я смогла сжать кулаки до боли, несмотря на кровь и цепи.

Я не сломаюсь.

Пока.

ГЛАВА 12. МРАК. Моя клетка...

Ночь — моё любимое время суток.

Когда все спят — я сижу в контрольной.

Экраны мигают холодным синим светом. Камеры показывают каждую клетку, каждую девушку, каждое дыхание. Но сегодня весь мир сжимается до одной камеры. До неё. До Эвы.

Она проспала почти сутки, после того как её привезли и все это время я смотрел.

А потом пришёл…

Так получилось, что она увидела как я отодрал сразу двух девок в воспитательных целях.. Что ж, это того стоило. Её страх как топливо для меня. А потом… как она сопротивлялась, как кулаки врезались мне в грудь — слабо, но с яростью. Но милая… я ведь заметил на секунду этот блядский огонёк в глазах, когда ты нащупала рельеф мышц под моей футболкой. Сучка… сама же будешь прыгать на мне, насаживаться по самые яйца. Вопрос времени.

Сейчас она свернулась в углу, обнимает колени, дрожит. Глаза закрыты, но я знаю — не спит. Камера в углу ловит каждую слезу, каждый вдох. Приближаю изображение — моя пятерня на её щеке чёткая, как клеймо, губы шевелятся:

«Я не сломаюсь… я не сломаюсь…»

Мои зубы обнажаются.

— О, милая… ты уже шепчешь это вслух. Как молитву.

Скоро будешь шептать другое. Моё имя. Пока слёзы текут по подбородку, а колени горят от ссадин.

Контрольная — моя комната. Здесь всё: мониторы, кофеварка, бутылка виски, пачка Dunhill. А теперь ещё и мишка, которого я забрал с квартиры Эвы. Он сидит на краю стола — плюшевый, потрёпанный. Пахнет ею: клубничным шампунем, кофе, и чем-то тёплым.

Провожу пальцами по плюшевой морде — медленно, как будто глажу её щёку.

— Уронили мишку на пол, — бормочу я тихо, проводя большим пальцем по чёрной пуговице-глазу. — Оторвали мишке лапу.

Пауза. Я наклоняюсь ближе к нему, голос опускается до шёпота.

— Всё равно его не брошу… потому что он хороший.

Оскал медленно расползается по лицу.

— Твоя хозяйка тоже будет хорошей. Я её научу.

Сижу в кресле, ноги на столе. Взгляд падает на монитор — Эва всё так же свернувшаяся в углу, подбородок на коленях.

Эта складка между бровей. Та же, что была у Анны, когда она пыталась не плакать.

Тот же огонь в глазах — злой, яркий, ещё не погашенный.

Она такая же.

Как будто Анна вернулась. Только теперь я не опоздаю.

И голоса — сразу, хором, как будто ждали этой мысли.

«Братик, почему ты не пришёл?»

«Слабак… выродок…»

Сжимаю виски. Ногти в кожу. Боль — единственное, что заглушает их на пару секунд.

Затихают.

На время.

Затягиваюсь сигаретой. Дым клубится в воздухе, смешивается с запахом кофе и моей собственной злости.

Я не повторю ошибку. Эва будет моей. Я защищу её. От мира. От всего.

Беру в руки её камеру — ту самую, которой она хотела снимать похищение. Главную улику. Губы растягиваются в оскале. Включаю видео захвата.

Смотрю снова: как её хватают, как она бьётся. Её крик — надрывный, злой. Падение — тело кувыркается, кровь брызжет.

Член уже стоит колом с первых секунд.

Расстёгиваю ширинку. Обхватываю — грубо, сильно. Двигаю рукой в такт её крикам на видео: когда она бьётся, я ускоряюсь.

Кончаю ровно в ту секунду, когда её щека встречается с асфальтом. Как будто это я её ударил. Как будто это моя сперма — вместо крови. Капли падают на стол, на клавиатуру, на её лицо на экране, размазываются по её рту.

Вытираю руку салфеткой, но запах не уходит — он живёт во мне, как и она теперь.

Шепчу в пустоту, глядя на экран:

— Моя девочка… Ты будешь самой послушной. Я научу тебя дышать только для меня.

Засыпаю в кресле, в обнимку с медведем, сигарета догорает в пепельнице. Сон короткий, беспокойный. Анна кричит. Отец бьёт. Я бегу, хватаю нож — но поздно.

Просыпаюсь от щелчка двери.

Тони приехал на работу. Значит, уже утро.

В отличие от меня он живёт почти обычной жизнью. Даже есть семья.

Он хлопает меня по плечу:

— Здорово, босс. Опять не спать ни хера?

Я потягиваюсь. Блять, я реально очень давно нормально не спал.

Поворачиваюсь к нему. Он сначала замирает — взгляд падает на моё лицо. Глаза расширяются, рот чуть приоткрывается.

— Еба-а-ать, что с рожей? — выдыхает он, уставившись на разорванную губу.

Я улыбаюсь — специально широко, до боли. Губа лопается снова, кровь льётся по подбородку тёплой струйкой, капает на футболку. Подношу палец к губе, собираю каплю, слизываю медленно. Вкус — солёный, металлический, с привкусом её ярости. Лучше любого виски.

— С Эвой целовался, — говорю довольно, со смешком. — Она меня грызанула.

Тони секунду молчит, потом хмыкает — коротко, нервно.

— Ну ты даёшь, босс… — он роется в кармане, достаёт салфетку, протягивает мне. — А когда вы потрахаетесь — ты будешь сидеть с одним глазом и без половины зубов? Или она тебе вообще яйца откусит и скажет «спасибо за внимание»?

Я беру салфетку, прижимаю к губе. Кровь пропитывает бумагу мгновенно.

— Да она давно грозится мне их отрезать, — отвечаю, не отрывая взгляда от его глаз. — Но вместо этого она будет их лизать. Медленно, причмокивая.

— Зачем ждать? Возьми её силой, как остальных. Или сразу в казарму на ночь. Пусть парни её разом размягчат, а ты потом заберёшь уже послушную.

Пауза. Закуриваю. Делаю затяжку, выдыхаю дым в лицо Тони.

— Нет, я сам займусь её воспитанием. Но сначала превентивные меры. Быть папашей — не мой стиль.

Тони тихо смеётся, ставит кофеварку.

Он моя правая рука, мой помощник, даже друг в некотором роде. Знает меня очень хорошо. Знает все мои слабости.

Окидываю взглядом мониторы.

Казармы с охраной — парни собираются, кто на дежурство, кто на тренировку. Все бойцы с опытом. Кухня — скоро завтрак, Линда уже готовит кашу, ставит подносы. Молчаливая, исполнительная, знает меня ещё с детского дома. Медицинский кабинет — доктор Фиксер как всегда на месте, заполняет бумаги, поправляет очки.

Тони ставит передо мной кружку кофе:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну покажи мне свою дикарку. Вы вчера как приехали, так ты её сразу Фиксеру отдал. Даже посмотреть не дал.

Я переключаюсь на её камеру. Эва всё так же сидит в углу.

Тони скептически:

— Сломалась уже что ли? Скучная… обычная… и что ты в ней нашёл?

Я делаю глоток кофе, затягиваюсь сигаретой:

— Нет. Она копит злость. Как зверёк в клетке — скалится, ждёт момента вцепиться.

Поэтому и вкусная. Я хочу почувствовать, как эта злость тает под моими пальцами… медленно.

Облизываю разодранную губу.

Тони снова уставляется на экран:

— Смотри, босс, не влюбись…

Отрываю взгляд от неё. Медленно перевожу глаза на него — холодные, как сталь.

— Тони, я воспитал сотни элитных шлюх, с упругими задницами, огромными сиськами и ногами от ушей… О какой любви ты говоришь?

Губы мои кривятся в искренней, но кривой усмешке.

— Я не знаю, что такое любить.

Тони смотрит на меня секунду, потом усмехается — почти издевательски, но в глазах страх не прячется.

— Да, босс… через тебя прошли сотни элитных шлюх. С сиськами размером с мою голову. Ты их всех ломал, трахал, продавал, иногда хоронил.

Он делает паузу, кивает на экран, где Эва всё ещё сидит в углу, обнимая колени.

— Но именно эту ты притащил сюда. Лично.

Голос у него становится тише, но язвительнее:

— У тебя ведь нет недостатка в бабах, наоборот передоз. Так нахуя тебе она?

Я молчу.

Делаю очередную затяжку. Дым медленно выходит через ноздри.

Впериваю в него взгляд — спокойно, но в глазах уже то самое холодное, что заставляет людей отводить взгляд. Мой голос скучающий, но стальной.

— Она тоже будет шлюхой, моей. Личной. Я выбрал её для себя.

Тони молчит секунду, потом тихо, почти шёпотом:

— Ты же знаешь, что её надо было убрать ещё две недели назад. Тихо. Без следов.

Если партнеры узнают — это удар по твоей репутации, по сети, по синдикату. Как минимум — разборки, раскол системы, как максимум — нас всех положат.

Я не отрываю глаз — холодно, но внутри что-то сжимается. Пальцы стискивают кружку так, что костяшки белеют.

— Если ты не будешь пиздеть, то никто не узнает, что она здесь.

Тони пытается спорить, но ссыт:

— Да без проблем, какое то время это можно скрывать. Но ты не сможешь держать ее здесь постоянно.

Рано или поздно кто-то из наших узнает. Или партнёры начнут задавать вопросы.

Я говорю ровно, без эмоций:

— Смогу. Она будет здесь, рядом со мной. Всегда. Тем более фактически я выполнил заказ — она исчезла.

Её поищут и объявят пропавшей без вести. Труп никому не нужен.

Он отводит взгляд, сглатывает, ставит кружку на стол чуть громче, чем нужно — звук эхом отдаётся в тишине.

— Ладно, босс, мы об этом ещё поговорим.

Скоро завтрак. Твоей рыжей особое меню сделать? Что она любит?

Я, играючи, перебираю страницы блокнота — там записаны её маленькие ритуалы за всё время слежки. Уже всё знаю наизусть.

— Она любит кофе, с сахаром и молоком. Яичницу с жидким желтком, тостами и сосисками, если не опаздывает на работу…

Усмехаюсь:

— Но не надо этого. Она пока не хочет быть моей. Пусть будет наравне с остальными шлюхами.

Пусть почувствует, что такое настоящий голод.

Тони хмыкает:

— Блять… жестоко…

Я отвечаю без эмоций:

— Потом пожалею её… а пока пусть наслаждается моим гостеприимством.

Говорю уже серьезнее, делая затяжку:

— Ладно, Тони, теперь по делу. Завтра прибудут ящики с оружием и товаром — два контейнера из Мексики. Наркота свежая, 50 кг чистого. Оружие — АК и пистолеты, как заказывали. Проверь, чтобы документы были чистые. Никаких следов.

Тони включается в рабочий режим:

— Хорошо. Сделаю.

Отрываю листок из блокнота, пишу имя, адрес — отдаю Тони.

— Этого надо пробить, возможно стукачок. Отправь пока парней, пусть проверят, последят. Если сигнал верный, то за жабры его и сюда ко мне — на тёплый разговор.

Тони забирает листок, кивает.

Стучу пальцами по столу, легко почти не касаясь поверхности:

— Девушка из 5-й… Она уже пустая — нужно готовить для курьера. Поддельные документы на неё забрать — паспорт на новое имя, виза в Саудовскую. Отправка послезавтра.

Тони ухмыляется:

— Быстро ты её выжал… — тыкает в экран. — А твоя рыжая? Думаешь, продержится дольше, чем эта?

Я киваю, не отрывая глаз от Эвы:

— Она не для быстрого. Я хочу растянуть. Хочу видеть, как огонь в глазах гаснет по капле. День за днём. Пока её губы не научатся говорить только “да, хозяин”.

Эва сидит неподвижно.

И вдруг картинка перед глазами плывёт…

Мир становится мутным, как будто кто-то наложил на объектив слой воды. Моя голова падает на руки. Звук пропадает — гул вентиляции, дыхание Тони, стук моего сердца — всё исчезает. Только тишина. Густая, давящая тишина, которой в моей голове обычно не бывает.

Пустота. Ни Анны. Ни отца. Ни её. Только я — и мне… спокойно.

Как будто я наконец умер.

И мне не страшно.

Хочу остаться здесь навсегда.

Голос Тони приходит откуда-то издалека, как через толстое стекло:

— Мрак… босс… Пауза. Алекс…

Он редко зовёт меня по имени, только, когда полная задница.

Трясёт меня за рукав. Я поднимаю голову — медленно, как из-под слоя мазута.

Тони смотрит на меня с тревогой, которую не может скрыть:

— Опять галлюцинации, да?

Я молчу секунду. Потом выдыхаю. Мир возвращается — резко, как будто кто-то включил его в розетку.

— Мрак… может ты снова начнёшь принимать препараты? — он даже не пытается скрыть настороженность в голосе.

Вот теперь злюсь. Заебали.

Цежу сквозь зубы:

— Я соскочил с героина, с кокса, с того дерьма, которое убивало меня по-настоящему. Прошёл через все ломки… Ты думаешь, я не смогу слезть с этой аптечной химии?

В этот раз смогу…

Тони замолкает. Знает, что сейчас можно попасть под горячую руку. В прошлый раз, когда я перестал принимать лекарства — почти отрезал ему ухо… Сейчас всё в порядке. Я себя контролирую.

Встаю.

Тони занимает моё место за мониторами — молча, без вопросов.

Мне надо привести себя в порядок.

Иду в свою часть бункера — небольшой блок, который я переоборудовал под квартиру. Гостиная, спальня, ванная, кухня. Всё в чёрном: стены, мебель, даже простыни. Свет тусклый — я не привык к яркому освещению. У меня есть дом, огромный на отшибе, с видом на собственное озеро, с бассейном. Я там почти не появляюсь. Потому, что живу в основном на работе.

Весь бункер — это вообще отдельная история. В лесу, недалеко от Детройта под землёй, несколько этажей вниз, в заброшенном бомбоубежище времён холодной войны. Мы с Тони восстановили всё: системы снабжения, вентиляцию, электрику, даже лифт, который скрипит, как старые кости. Теперь это частная тюрьма для девочек, склад для особых товаров — оружие, наркотики, фальшивки — и иногда пыточная, когда кто-то слишком много знает. Лабиринты коридоров — запутанные, с ложными выходами, где можно блуждать часами и не найти путь на поверхность. По документам — овощная база, с парой старых грузовиков на входе. Никто не копает — а если копнёт, то сам окажется в яме.

Сразу иду в ванную.

Скидываю с себя всю одежду. Ткань шуршит, падает на пол.

Включаю воду. Едва тёплая — специально. Теплее не ставлю, чтобы не расслабляться.

Вода бьёт по плечам, по спине, по члену.

Смываю кровь, которую не смыл вчера — она уже засохла коркой.

Смываю запах её слёз с пальцев — солёный, горький, въевшийся в кожу.

Смываю сперму с живота — вчерашнюю, от видео захвата.

Но её запах остаётся.

В носу. В горле. В голове.

Закрываю глаза.

Представляю, как она стоит под этой же водой. Мокрая. Злая. Дрожит. Я вхожу сзади, прижимаю к кафелю, держу за горло. Она рычит. Кусается. Пытается вырваться. А потом — тело предаёт её: бёдра раздвигаются, губы шепчут 'нет', но киска течёт. Так и будет.

Член снова встаёт полностью.

Твою мать.

Дрочу на свою рыжую по пять раз в день — и так уже месяцы. Плюс этих шлюх воспитывать. Скоро член облезет лоскутами, а я даже не остановлюсь.

Фиксер, этот очкастый хер в белом халате, твердит: отмена сделает меня ещё чувствительнее. Ещё злее. Полностью потеряю контроль.

Пошёл он нахуй. Зато я стану настоящим.

А моя рыжая… она сдохнет подо мной. В моей кровати. Я выебу из неё всю душу, всю злость, всю жизнь — пока она не станет просто моей куклой с пустыми глазами.

Сжимаю зубы. Делаю воду ледяной.

Холод обжигает, как будто кто-то хлещет по яйцам.

Потом резко горячую — кожа краснеет, пульсирует.

Отпускает. На миг.

Выхожу из душа.

Смотрю на своё отражение в запотевшем зеркале. Смахиваю конденсат рукой — стекло холодное, пальцы оставляют следы.

Скалюсь.

Зубы ровные, как с рекламы зубной пасты, клыки чуть увеличены — моя фишка. Улыбка белоснежная, хотя курю как ёбнутый.

Девочки меня любят, если не знают, кто я на самом деле.

А я… я никого никогда не любил, кроме сестры. Даже мать не любил. Она была слабой. Мама…

Трясущаяся женщина, которая лежала под отцом и стонала, пока он насиловал её прямо при нас. А потом он переключился на сестру... Мать стояла в дверях, плакала и шептала «терпите, дети, так проще». Ни разу не закрыла собой. Ни разу не ударила его. Ни разу не позвонила в полицию.

В тот день…

Я прибежал на крик, схватил нож… но было поздно.

Анна умерла у меня на руках.

Я жалею только об одном: что не зарезал отца раньше… и мать тоже.

Она была хуже отца. Отец был зверем. А она — тряпкой, которая позволила зверю сожрать своих детей и даже не пискнула.

Если бы у меня были дети, я бы рвал любого только за неправильное дыхание в их сторону.

В голове снова нарастает гул из голосов.

Смотрю на пачку препаратов, которые стабилизируют меня. Нет… Таблетки — это просто другая клетка. Только с белым халатом вместо шприца.

Я не хочу быть нормальным.

Я хочу быть собой.

Даже если это убьёт меня.

Открываю кран, плещу в лицо ледяной водой. Прихожу в себя.

Одеваюсь.

Чистая чёрная футболка плотно обтягивает грудные мышцы. Чёрное худи. Штаны карго. Ботинки — тяжёлые, с металлическими вставками.

Сажаю мишку на свою кровать, щелкаю его по носу легко:

— Мамочка скоро придёт… только сначала ей нужно научиться ползать на коленях.

Теперь можно и поработать.

Возвращаюсь в контрольную.

Тони уже разлил кофе по новой кружке. Ставит передо мной.

— Ну что, босс, готов к новому дню?

Горячая. Обжигает пальцы.

Рядом подталкивает тарелку — два бутерброда: толстый хлеб, колбаса, лук. Знает, что я люблю простую еду.

— Ешь, давай. А то сдохнешь… кто тогда мне будет платить зарплату?

Голос у него хриплый, но в нём сквозит что-то настоящее — не подхалимство, а забота, которую он прячет за грубостью.

Я усмехаюсь — криво, но искренне.

Беру бутерброд. Откусываю.

Колбаса солёная, жирная, хлеб чуть чёрствый — вчерашний.

Жую медленно.

Вкусно.

На секунду забываю про экраны, про Эву, про крики в голове.

Просто ем.

Как нормальный человек. Почти.

Потом взгляд падает на монитор — и всё возвращается. Вкус колбасы становится металлическим, как её кровь на моих губах.

Беру кружку.

Делаю глоток — горький, крепкий, как моя злость.

Переключаюсь на камеру охраны.

Они уже готовы.

Все в балаклавах — чёрных, без прорезей для рта, только для глаз. Такое правило. Никто не должен знать их лиц. Никто не должен запомнить.

Стоят в шеренге — пятнадцать человек. Плечи широкие, руки в перчатках, автоматы. В глазах — маслянистый блеск. Ждут команды.

Я нажимаю кнопку громкой связи. Голос мой — спокойный, мягкий, как будто рассказываю сказку детям.

— Доброе утро.

Пауза. Длинная. Пусть почувствуют.

— В пятнадцатой камере новая девочка.

Охранники в шеренге стоят неподвижно, но я вижу, как у одного из них чуть дёргается плечо.

— Пизда и жопа — мои. Запомните это.

Никто не трогает их хуями. Без моего прямого приказа — даже не думайте.

Они кивают — синхронно, как роботы на заводе. Ни звука. Только дыхание через балаклавы.

Мои губы ползут вверх в ядовитой гримасе. Улыбка такая, что даже Тони передёргивает — он отводит взгляд, делает вид, что смотрит на другой монитор, но я вижу, как у него пульс бьётся на шее.

Пауза. Ещё одна.

— Но всё остальное… — я понижаю голос до шёпота, хотя микрофон передаст каждое слово, — …можно. По моей команде.

В шеренге происходит едва заметное движение.

Высокий с тату на шее медленно облизывает губы под балаклавой.

Другой сжимает кулак — кожа перчаток скрипит.

Третий поправляет штаны, не скрывая, как уже стоит колом.

В глазах у всех — тот самый маслянистый, голодный блеск. Как у собак, которым бросили кусок свежего мяса, но велели ждать команды «фас».

Они не улыбаются. Не переговариваются. Просто кивают ещё раз — дисциплина на автомате.

Тони тихо выдыхает, почти неслышно:

— Мрак… они же её разорвут.

Я облизываю укушенную губу. Вкус крови всё ещё там — солёный, терпкий.

— Да… — отвечаю спокойно, не отрывая глаз от экрана. — Но я дам ей шанс.

Побыть хорошей девочкой за завтраком.

Может быть… смягчу её участь.

Если она не использует этот шанс — усвоит первый урок:

здесь всё зависит от моего настроения.

И от моего решения.

Но я знаю. Я вижу.

Сегодня рыжая девочка из пятнадцатой камеры будет кричать очень громко.

Перевожу камеру на кухню.

Нажимаю другую кнопку.

— Линда, ставь подносы на выдачу. Охранники скоро заберут.

Линда поднимает голову к камере. Кивает молча. Не спорит. Никогда не спорит. Поэтому и работает здесь.

Тони запускает сирену.

Короткий, резкий звук — как выстрел в тишине.

В камерах меняется освещение.

Лампы загораются ярче — холодный, белый свет, как в операционной.

Девушки просыпаются.

Кто-то вздрагивает. Кто-то тихо всхлипывает. Кто-то просто садится на матрас — уже знает, что кричать бесполезно.

Вижу, как Эва поднимает голову. Глаза — красные, опухшие. Она ещё думает, что это кошмар. Что проснётся и всё закончится.

Нет, солнышко. Это только начало твоей новой жизни. Со мной.

Эва смотрит на дверь.

Дрожит.

Правильно делает.

Скоро она узнает, что значит «всё остальное можно».

Я делаю глоток кофе.

Горячий. Обжигает горло.

Улыбаюсь в экран. Глажу её изображение пальцами.

— Доброе утро, моя рыжая шлюшка.

Сегодня ты начнёшь ценить моё внимание.

___________________________________________________________________________

Дорогие те, кто дошёл до этого момента.

Я хотела сделать эту книгу полностью бесплатной, чтобы тьма была доступна всем, кто ищет именно её. Но чем дальше мы уходим, тем яснее: это не для всех.

Здесь начинается настоящая мясорубка — non-con, dub-con, психологический слом, одержимость, которая не отпускает и не жалеет. Это может ранить, задеть триггеры, оставить след. Я не хочу, чтобы кто-то случайно забрёл сюда и получил травму от прочтения.

Поэтому я выбираю остановиться на заботе о вас. Выкладываю ещё 1 главу в полном объёме, без купюр — как финальный тест. Дальше главы будут реже, короче или с большим количеством предупреждений/пропусков. Когда я смогу открыть платный доступ, книга станет платной (это будет своеобразным фильтром от случайных читателей)

Спасибо, что были здесь. Если вы знаете, что хотите именно эту тьму, и готовы к ней — напишите в комментариях «останусь», «готов(а)», «хочу глубже». Это поможет мне понять, кто со мной в этом аду.

Ваш выбор. Моя ответственность. ????????

ГЛАВА 13. ЭВА. Они все будут...

⚠️ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ / CONTENT WARNING ⚠️

В этой главе присутствует:

Extreme non-con

(групповое сексуальное насилие) смягчённая, урезанная версия, но всё же...

Физическое насилие (удары, шлепки, хватка до синяков)

Кровотечение и боль.

Деградация, унижение, оскорбления и грязный мат.

Психологическое давление и слом героини

Описания страха, беспомощности и телесных реакций.

Версия на Литнете сильно смягчена, но всё равно содержит тяжёлые темы. Если ты чувствителен к сексуальному насилию, крови или жестокому унижению — лучше пропустить эту главу.

Дорогие читатели ❤️

Как я и предупреждала заранее, в этой арке начинаются по-настоящему жёсткие сцены. В бесплатной версии они будут сильно смягчены. Полная версия с настоящей мясорубкой появится позже — когда книга перейдёт в подписку или продажу.

Я понимаю, что кому-то такой формат может не понравиться или показаться «ломающим» погружение. Поэтому честно спрашиваю вашу обратную связь:

Устраивает ли вас такой подход (смягчённые сцены + полная версия позже), или он сильно портит впечатление и ожидания от истории? Буду благодарна за честные комментарии — это поможет мне понять, как лучше продолжать для вас.

Спасибо всем, кто остаётся и поддерживает именно такой extreme dark romance. Вы — моя настоящая бесстрашная аудитория, и я очень ценю ваше понимание.

С любовью (и тьмой), Sable Noir ????

ЭВА.

Я сижу в углу, раскачиваясь вперёд-назад мелкими, едва заметными толчками. Тело трясётся не от холода — бетон под задницей ледяной, но это терпимо. Это дрожь от другого: нервы натянулись, как струны, готовые лопнуть с тонким, рвущимся звуком. В висках стучит — раз, два, раз, два — в такт моему собственному сердцу, которое бьётся слишком громко, прямо в горле.

Сирена воет — коротко, пронзительно, как нож по стеклу. Все девушки в камерах вздрагивают одновременно, будто их дёрнули за невидимые нити. Освещение переключается: лампы вспыхивают холодным, операционным белым светом, режущим глаза. Теперь я вижу остальных ясно — бледные лица, пустые взгляды, опущенные плечи. Никто не смотрит на меня. Все смотрят в пол, в стену, в пустоту. Ни одна не смотрит прямо.

По коридору идут конвойные. Шестеро. Чёрная форма, балаклавы без прорезей для рта — только узкие щели для глаз. Тяжёлые ботинки стучат по бетону ритмично, как метроном смерти. Автоматы на груди, стволы чуть опущены, но пальцы лежат на спусковых крючках — расслабленно, привычно. Не спецназ. Хуже.

Громкоговоритель трескает, и голос Мрака заполняет пространство — спокойный, без эмоций:

— Завтрак. Приятного аппетита, девочки.

Камеры открываются по очереди. Металл лязгает, замки щёлкают. Охранники заходят парами. Один ставит поднос на пол, другой стоит в дверях, загораживая выход телом.

Я смотрю на свой поднос — металлический, с облупившейся серой краской.

Пластиковый стакан с мутной жидкостью — вода? Компот? Или что-то хуже, от чего потом будет тошнить весь день? Комок каши в алюминиевой миске — серо-жёлтый, слипшийся, с коркой по краям. Кусок чёрствого хлеба, уже подсохший по бокам. Запах ударяет в нос — жирный, тяжёлый, с привкусом прогорклого масла и чего-то затхлого. Желудок сводит судорогой. Я действительно голодна — так голодна, что кажется, внутри пустая дыра, которая жрёт саму себя. Но даже представить, как это взять в рот, невозможно. Слюна скапливается во рту, горькая, и я давлюсь ею.

Девушки в других камерах едят. Как будто это фуа-гра, а не тюремная бурда. Девушка напротив — та, что говорила со мной вчера — поднимает глаза на секунду и показывает знак: два пальца к губам — «ешь». Я мотаю головой — резко, упрямо.

Из соседней камеры — шёпот, едва слышный, чтобы не долетело до охранников:

— Новенькая… ты это. Ешь давай. Иначе тебя накормят принудительно — через трубочку в горло. И следующие сутки ни крошки не дадут. Поверь, лучше сожрать это дерьмо самой, — она ждёт пока мимо пройдёт охранник. — Будешь послушной — будешь получать нормальную еду.

Я сжимаю зубы. Хочу ответить — но горло перехватывает.

Охранники услышали. Один из них — тот, что был около её решётки, — внезапно поворачивается. Он шагает ближе, ударяет прикладом автомата по прутьям камеры — металл гудит, девушка внутри взвизгивает коротко, жалобно. Он рявкает что-то грубое — слов я не разбираю, но тон понятен: «Заткнись, мразь».

Потом он подходит к моей камере.

Наклоняется. Руки в чёрных перчатках просовываются через решётку — толстые, сильные пальцы. Он ведёт ими по металлу медленно со скрипом, как будто гладит мою щёку.

— Ну что, рыжая? Не хочешь кушать? — голос низкий, с хрипотцой, пропитанный удовольствием. — Может, мы тебя покормим по-другому? У нас есть чем.

Подходит второй. Встаёт рядом. Они теперь плечом к плечу, заполняют весь проём. Один наклоняется ниже, почти прижимается лицом к решётке.

— Говорят, ты кусаешься, — хмыкает он. — Босс отдал приказ насчёт тебя. Хочешь знать какой?

Запах от них — пот, кожа перчаток, оружейное масло, лёгкий металлический привкус возбуждения — лезет в ноздри, смешивается с запахом каши. Желудок скручивает ещё сильнее — теперь уже от тошноты.

Я игнорирую, стараюсь не смотреть на них.

Один из охранников смеётся — коротко, глухо.

— Рыжая… интересно, везде ли такая же яркая?

Подходит третий — небольшого роста, но крепкий.

Третий стучит ботинком по металлу:

— Сучка… посмотри на нас. Подними глазки свои красивые.

Я поднимаю взгляд. С паузой. Упрямо. Смотрю прямо в его прорезь — в маслянистые глаза, где плещется что-то тёмное и голодное.

— Пошли нахуй, уроды, — говорю тихо, но чётко, каждое слово как плевок. — Я не ваша шлюха.

Мгновение тишины. Потом первый хохочет — громко, зло, откидывая голову.

— Ого. Рыжая заговорила. Не наша шлюха, говоришь? Хорошо. Проверим.

Он проводит ладонью по ширинке — демонстративно, с нажимом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тебе сегодня конец, сука…

В конце коридора слышится шаркающий шаг. Тяжёлый, медленный, как будто кто-то тащит за собой тень. Охранники мгновенно расходятся — молча, быстро, как тараканы от света.

Шшш… шаг… шшш.

Теперь мне становится по-настоящему не по себе. Кожа покрывается мурашками, соски твердеют под тонкой тканью — тело помнит вчерашнюю хватку, помнит, как он сжимал грудь через одежду, как пальцы впивались в кожу. Между ног предательски становится горячо и влажно.

«Животное… что с тобой не так?» — думаю я, сжимая бёдра так сильно, что мышцы сводит.

Дверь открывается — тяжёлая, металлическая. Входит он. Высокий, здоровый, капюшон худи глубоко надвинут, глаза в тени — чёрные, голодные, блестят, как у зверя в темноте. Запах — сигареты, кофе, кожа — врывается в камеру раньше него.

Я отворачиваюсь, дышу рывками, пытаюсь сжать ноги сильнее. Соски горят, между бёдер предательски влажно — адреналин и страх смешиваются в одну гадость.

Он подходит близко — не спеша, ботинки стучат по бетону. Смотрит сверху вниз, как на трофей, который уже принадлежит ему.

— Доброе утро, солнышко, — голос спокойный, с хрипотцой, тягучий, как патока. — Как спалось в новой постельке?

Поднимаю голову — глаза в глаза, с ненавистью.

— Сам попробуй поспать на этой хуйне, потом расскажешь.

Он смеётся — мягко, будто я сказала что-то милое.

— Только если с тобой, моя милая.

Плюю ему под ноги:

— Пошёл ты!

— О, хорошая девочка. Всё ещё дерзишь. Мне нравится, когда ты хочешь казаться гордой.

Он опускается на корточки, хватает меня за подбородок, притягивает моё лицо к себе.

— Посмотри на меня.

Я пытаюсь вырваться, но он только сильнее сжимает.

— Ты уже мокрая, да? Только от одного моего голоса. Твоя пизда течёт, хотя ты орёшь, что ненавидишь меня.

Патетично.

Большой палец проводит по щеке, по нижней губе, надавливает — рот приоткрывается против воли. Он размазывает засохшую кровь по моей коже, как будто рисует.

— Ты такая красивая, когда пытаешься убедить себя в ненависти ко мне, — шепчет он, глядя прямо в глаза. — Но мы оба знаем, что это скоро пройдёт. Все мои девочки сначала злятся… а потом понимают, что я прав. Он не злится. Наоборот — улыбается. Медленно, влажно. Клыки блестят в холодном свете.

Пододвигает поднос ближе.

— Пора кушать, моя хорошая. Не потерплю, чтобы моя личная дырка ходила голодная и воняла слабостью. Ты теперь моя собственность, рыжая. А собственность должна быть в рабочем состоянии.

— Я не голодная, блять, — рычу я, голос срывается, горло сухое, как песок.

Он улыбается шире — глаза ловят отблеск ламп. Бьёт по щеке — открытой ладонью, не сильно, но звонко. Щека вспыхивает огнём, вкус крови во рту.

— Видишь? Опять грубишь, будто у тебя всё ещё есть право на голос. А я переживаю за тебя. О тебе ведь никто никогда не заботился по-настоящему, правда, Эва?

Взгляд темнеет, зрачки расширяются — как у хищника перед прыжком.

Хватает за волосы — рвёт голову назад. Шея хрустит, боль простреливает позвоночник до копчика. В другой руке — ложка с кашей. Подносит к губам.

— Ешь.

Я выбиваю ложку руками — с силой, сцепленные руки летят вперёд. Он успевает увернуться — движение плавное, как будто ждал именно этого. Ложка падает на матрас, каша размазывается серым пятном.

— Сука, я не буду есть из твоих рук, — шиплю, сжимая челюсть так, что зубы скрипят.

Он смотрит на меня. Скалится — лениво, уголками рта.

— Уверена? Я ведь настойчивый.

В следующее мгновение пальцы впиваются мне в челюсть — сильно, ногти в кожу, боль режет скулу, отдаётся в виски, в уши. Я вскрикиваю — коротко, непроизвольно. Он пользуется моментом — вталкивает ложку в рот, слишком глубоко, металл упирается в горло. Каша заполняет рот — горькая, вязкая, с привкусом старых тряпок, соли и старого жира. Я давлюсь, кашляю хрипло, надрывно. Каша вылетает хлопьями, попадает на его куртку, на пол, на мои колени. Слюна течёт по подбородку, смешивается с кашей.

Он не отпускает. Держит челюсть железной хваткой. Глаза под капюшоном блестят — жадные, довольные, член в штанах стоит колом — я вижу контур.

— Ещё ложечку? Или дальше сама справишься?

Я кашляю, слёзы текут по щекам от ярости. Выплёвываю остатки ему в лицо — густые хлопья летят на губы, на подбородок. Цепляю край подноса кончиками пальцев — рву вверх всем телом, как будто это последнее оружие. Всё содержимое летит на него: каша плюхается по куртке, хлеб падает на пол, мутная вода плещется на ботинки.

Он отпускает челюсть на мгновение — я пользуюсь этим, встаю быстро, готова пнуть его в голову, но он быстрее. Мгновение и он прижимает меня своей грудью к стене — холодный бетон впивается в спину, его тело — тяжёлое, слишком горячее.

Одним резким движением он просовывает голову между моими сцепленными запястьями — наручники и короткая цепь мгновенно оказываются у него на затылке. Из-за разницы в росте я буквально повисаю на нём — ноги почти отрываются от пола, тело вытягивается вверх. Металл впивается в запястья, режет кожу, болезненный спазм пронизывает руки до плеч.

Его лицо теперь в сантиметрах от моего. Я вижу каждую чёрточку: расширенные зрачки, влажные губы, белые клыки. Его горячее дыхание бьёт мне прямо в рот. Член упирается в меня — твёрдый, тяжёлый, пульсирующий. Чувствую каждую венку сквозь ткань.

— Вот так… — выдыхает он хрипло, в голосе слышится чистое возбуждение. — Теперь ты точно никуда не денешься, моя сладкая.

Я пытаюсь вырваться — дёргаюсь всем телом, но чем сильнее я дёргаюсь, тем глубже металл входит в плоть и тем плотнее я прижимаюсь к нему грудью и бёдрами.

Вишу на его шее, беспомощная, но всё ещё злая.

— Отпусти меня, ублюдок! — рычу я ему прямо в лицо, надломленным голосом.

Мрак издаёт низкий, довольный смешок.

— Ну и что ты будешь делать, рыжая? — спрашивает он с лёгкой насмешкой. — Ударишь? Плюнешь? Укусишь? Давай… попробуй. Мне всё понравится.

— Ненавижу тебя… — выдавливаю я сквозь зубы, почти задыхаясь от его близости.

— Знаю, солнышко. А еще знаю, что твои соски сейчас стоят, как у дешёвой шлюхи в течке.

Блять… он прав…

Я отворачиваюсь — насколько могу в таком положении. Отворачиваюсь от его лица, от его дыхания, от его глаз. Просто отворачиваюсь, как будто он перестал существовать.

Несколько секунд тишины.

Мрак тихо смеётся — низко, почти нежно, но в этом смехе сквозит что-то тёмное и опасное.

Он наклоняется ещё ближе. Язык не спеша, почти лениво проводит по моей нижней губе, собирая остатки каши и моей слюны. Ползёт выше — по шее, за ухо, оставляя мокрую, горячую дорожку, а в следующую секунду зубы впиваются в кожу — сильно, хищно. Он прикусывает так, что я чувствую, как кожа вот-вот лопнет. Я невольно вскрикиваю не только от боли и унижения. От того, что тело откликнулось на этот грубый, собственнический жест.

— Ну что за непослушная девочка… — шепчет он мне прямо в губы, почти целуя. — Чем сильнее ты дерёшься, тем больше я понимаю, как сильно ты на самом деле нуждаешься во мне.

Я тяжело дышу, дрожу в его руках, но молчу. Потому что боюсь, что если открою рот — из него вырвется не ругательство, а стон.

Он отстраняется на пару сантиметров, чтобы посмотреть мне в глаза, и проводит большим пальцем по свежему укусу на моей шее, надавливая на больное место.

— Чувствуешь, как стоит? Это всё из-за тебя.

Делает несколько медленных, грубых толчков бёдрами. Твёрдый толстый член тяжело скользит по моему животу вверх-вниз, давая почувствовать всю его длину и жар. Каждый толчок прижимает меня сильнее к стене.

Вишу на нём, как на крюке, и не могу даже отстраниться.

Я ненавижу себя за то, что мои бёдра слегка дрожат, за то, что клитор пульсирует в такт его движениям.

«Я его ненавижу… я его ненавижу… тогда почему моё тело реагирует иначе?»

Просто держит меня так несколько долгих секунд — наслаждается тем, как я пытаюсь и не могу скрыть свою реакцию. Наслаждается полным контролем.

Потом он быстро приседает и ставит меня обратно на ноги. Голова выходит из петли моих рук.

Отстраняется.

Смахивает ошмётки еды с куртки. Вытирает лицо тыльной стороной ладони — не спеша, смакуя. Подносит пальцы к губам — слизывает мою слюну, смешанную с кашей. Вздыхает, как будто пробует вино.

— Это был твой шанс, — бормочет тихо, с нежностью. — Ты проебала его… красиво, как всегда. Пока никаких пряников, солнышко — только кнут.

Смотрит в глаза — долго, молча. Наклоняется вплотную. Шепчет — так тихо, что я чувствую его дыхание:

— Ты не ешь из моих рук? Хорошо. Ты будешь просить. Будешь на коленях лизать крошки с пола. Будешь благодарить меня за каждый кусок. И знаешь что? Ты будешь кончать от одной мысли, что я кормлю тебя. Будешь течь, когда я буду пихать тебе еду в горло пальцами. А потом будешь сосать их начисто, как хорошая девочка.

Он выпрямляется. Ядовитый оскал расползается по лицу.

Разворачивается и уходит. Дверь лязгает за ним.

Я сползаю по стене на пол — в каше, в слюне, в его запахе. Дрожу. Но внутри что-то ломается — не полностью, но уже трещит.

Уже все поели. Девушки сидят на матрасах, глаза по прежнему опущены.

Снова голос Мрака из динамика — спокойный, ровный, как всегда:

— Душевые через 5 минут.

Один из охранников — чеканит без эмоций:

— Всем подойти к дверям. Глаза в пол. Руки перед собой. Нарушение — наказание.

Я встаю. Рёбра ноют — морщусь при каждом вдохе.

По коридору проходят конвойные. Один останавливается у моей двери. Рычит, голос приглушённый тканью:

— Особое приглашение надо? Встала у двери живо.

Подхожу к решётке. Лицом к двери. Глаза в пол — бетон в трещинах, пятна крови, старые следы от ботинок.

Эва, соберись. Это шанс посмотреть, как тут всё устроено.

Мысли о побеге бьются где-то в голове — как мухи в стекло. Я сбегу. Конечно, сбегу. Иначе быть не может… или может?

Все камеры открываются поочередно — как будто тюрьма вздохнула. Громкий голос от одного из конвойных:

— Выходим!

Я выхожу. Шаг. Ещё шаг. Цепи волочатся по полу. Коридор длинный, бесконечный. Камеры тянутся в обе стороны — десятки. Двери распахнуты, девушки выходят одна за другой. Побитые, униженные. Кто-то хромает, кто-то держится за живот, кто-то плачет тихо, почти беззвучно.

Я замираю на секунду — не могу отвести взгляд. Это не просто тюрьма. Это фабрика. Конвейер по производству сломанных людей.

Меня грубо хватает один из конвойных — хватка стягивает плечо. Встряхивает так, что зубы клацают.

— Ты блять не слышала, сука? Глаза в пол!

Я подчиняюсь. Опускать взгляд больно — как будто признаёшь поражение. Но я опускаю.

Нас выстраивают в шеренгу. Цепи звенят в ритм шагов. Звуки перезарядки автоматов — щелчок, щелчок, щелчок. Смешки охранников — низкие, грязные. Шлепки по задницам.

— Двигайтесь, шлюхи. Быстрее.

Нас ведут по коридору. Длинному, узкому, с тусклыми лампами.

Заводят в большое помещение — длинный коридор с металлическими крючками на стенах, каждый с номером. Запах сырости, ржавчины, хлорки бьёт в нос так, что хочется вырвать. Конвойные подходят к каждой, расстёгивают кандалы. Голос одного из охранников — давящий, как кулак:

— Раздевайтесь. Быстро.

Девушки начинают молча снимать с себя тюремную одежду — движения бездушные, привычные — уже не первый раз.

Руки сразу защёлкивают снова. Ноги оставляют свободными — видимо, чтобы не поскользнуться и не сломать себе шею.

Я стою. Не двигаюсь. Не раздеваюсь.

Один из конвойных — высокий, глаза прищурены — смотрит на меня. Голос липкий, как гной:

— Подойди сюда.

Я делаю шаг. Он хватает меня за запястье — пальцы давят, будто хотят продавить насквозь. Расстёгивает кандалы. Потом рвёт одежду. Футболка трещит по шву, ткань рвётся с мясом, обнажая грудь и живот. Бельё — трусики впиваются в промежность, резинка режет кожу, когда он тянет. Я вскрикиваю от жгучей боли, как будто между ног провели раскалённой проволокой.

— Тварь, руки убрал! — вырывается у меня — остатки той Эвы, которая когда-то жила в нормальном мире.

Он хмыкает — низко, грязно. В прорезях балаклавы вспыхивает тёмный, голодный блеск.

— Заходим!

Очередная комната. Мы заходим в большое помещение — огромное. Потолок низкий, ржавые лейки рядами. Под каждой — маленькая табуретка с куском серого мыла и мочалкой, пропитанной грязью и плесенью. Камеры под потолком — маленькие, чёрные, объективы блестят, как глаза. Всё на виду. Нет перегородок. Нет укрытий.

Вода включается одновременно.

Девушки расходятся под лейки. Я проскоскальзываю к самой дальней лейке, пытаясь прикрыть грудь одной рукой, а промежность — другой. Встаю под воду. Охранники медленно ходят между рядами голых, дрожащих девушек. Их тяжёлые ботинки шлёпают по мокрой плитке. Низкий, похотливый смех разносится эхом.

— Бля, посмотри на эту рыжую телку — сиськи как у породистой суки. Соски уже стоят, будто просит, чтобы их выкрутили.

— А эту мелкую уже готовят к следующему аукциону. Босс сказал — пальцем не трогать, только смотреть. Жаль, пизда у неё узкая, как у девственницы.

— Эй, рыжая! — внезапно рявкает голос прямо за моей спиной. — Нагнись и раздвинь булки. Покажи, что там у тебя за дырочки. Может, сегодня вечером тебя первым номером поставим.

Я стою неподвижно, сжимаю зубы так сильно, что челюсть сводит. Вода бьёт по лицу, но я не реагирую. Ни словом. Ни движением.

Рядом всхлипывает другая девушка — худенькая, с короткими тёмными волосами. Она пытается прикрыться руками. Это ошибка.

Охранники мгновенно переключаются на неё, как стая гиен на слабую.

— О, эта заплакала! Смотри, как дрожит.

Один грубо толкает её под струю воды. Девушка падает на колени, ударяясь о плитку. Второй сразу хватает её за мокрые волосы и резко дёргает голову вверх.

— Мыться, блядь! Или я сам тебя помою!

Третий подходит сбоку и с размаху хватает её маленькую грудь, сильно сжимает и тянет за сосок. Девушка кричит — тонко, жалобно, по-животному.

Они ржут. Громко. Грязно. Возбуждённо.

— Слышишь, как орёт? Ещё даже не начали, а она уже голосит.

— Давай, сука, намыливай свою щель. Покажи, как ты стараешься.

Я стою под своей лейкой и чувствую отвратительное, жгучее облегчение.

«Спасибо… спасибо, что не меня…»

Эта мысль вызывает новую волну тошноты. Я благодарна, что насилуют другую. Что сейчас ломают не меня.

«Какая же я мразь…»

Пока они заняты ею, я пытаюсь быстро помыться. Грубая мочалка царапает кожу, как наждачка, оставляя красные полосы на уже покрытых синяками местах. Мыло воняет дешёвой химией и прогорклым салом. Вода едва тёплая, но бьёт с такой силой, что каждая капля на ранах ощущается как удар иглы.

Я почти расслабляюсь на секунду.

Но потом чувствую его.

Тяжёлый взгляд в спину. Горячее дыхание сквозь балаклаву.

Один из них вернулся. Тот самый.

Я замираю. Сердце ухает куда-то вниз, в желудок.

Холодный металл автомата медленно ползёт вверх по моей лодыжке. Не спеша. Почти нежно. Ствол поднимается по внутренней стороне бедра, оставляя мокрую дорожку. Чем выше — тем тяжелее становится дыхание за моей спиной.

Ствол упирается прямо между ног.

Давит, раздвигая губы. Холодная сталь против горячей плоти.

Рядом уже стоит второй — я узнаю его по голосу. Ещё один, что стоял утром у моей камеры.

— Ты говорила, что не наша шлюха… — тянет он с удовольствием. — Повторишь еще раз?

Тот, что с автоматом, наклоняется ближе. Звериное дыхание пробивается через балаклаву.

— Повернись.

Я не шевелюсь. Сжимаю зубы до скрипа.

Он внезапно хватает меня за плечо — пальцы впиваются в свежие синяки — и разворачивает силой.

— Ты должна подчиняться, тварь.

Третий охранник подходит сзади. Его ладонь звонко шлёпает по мокрой заднице.

— Раз… за «пошли нахуй».

Я дёргаюсь. Они тут же зажимают меня в тесный круг.

Шлепки сыпятся один за другим — жгучие, тяжёлые.

— Два… за «уродов».

— Три… за то, что не слушаешься, шлюшка.

Кожа на заднице уже горит огнём. Я пытаюсь уворачиваться, но они держат крепко.

Один спереди грубо хватает меня за грудь, сильно сжимает сосок и крутит. Боль вспыхивает белой вспышкой. Я вскрикиваю сквозь зубы.

— Красивые сиськи, — хмыкает он. — Будут ещё красивее в синяках.

Тот, что сзади, прижимается ко мне всем телом. Я чувствую его твёрдый член через мокрые штаны — горячий, тяжёлый. Рука скользит вниз по животу, грубо раздвигает складки.

— Уже мокрая, шлюшка? — насмешливо тянет он. — Или это просто вода?

В следующую секунду пальцы входят резко, без всякой подготовки. Боль вспыхивает яркой, режущей вспышкой. Я выгибаюсь дугой, пытаюсь вырваться, но они держат крепко — трое со всех сторон, как тиски.

Дальше всё сливается в сплошной кошмар.

В какой-то момент я выкручиваюсь из хватки и впиваюсь зубами в руку, которая держит меня за волосы. Перчатка трещит, охранник орёт от боли и резко дёргает меня за мокрые пряди.

— Ах ты сука!

Приклад автомата летит мне в челюсть.

Мир взрывается белой вспышкой. Челюсть хрустит. Кровь мгновенно заполняет рот — густая, солёная. Ноги подкашиваются. Я падаю на колени. Вода льётся на голову, смывая кровь в сток красными ручейками.

Я не двигаюсь. Между ног пульсирует тупая, жгучая боль.

Охранники ржут — возбуждённо, почти рыча.

— Горячая сучка…

— Мрак предупреждал, что эта рыжая будет кусаться.

— Ничего, мы её быстро научим. Потом выебем как следует — все по очереди. Если босс, конечно, не пожалеет её.

Вода выключается резко, с громким металлическим щелчком. Холодный воздух сразу обхватывает мокрое тело, по коже бегут крупные мурашки. Я дрожу, зубы стучат.

— На выход, шлюхи!

Один из них грубо хватает меня за мокрые волосы у самого корня и рывком поднимает на ноги. Я вскрикиваю от боли — скальп горит.

— Вставай, блять. Я тебя даже не в пол силы приложил.

Он сильно встряхивает меня, как тряпичную куклу. Кровь и вода вылетают изо рта, пачкая плитку и его ботинки. Ноги предательски дрожат, едва держат вес.

Я стою голая, дрожащая, с кровью на лице и между ног, а они смотрят на меня с довольными, голодными ухмылками.

В голове крутится только одна мысль, от которой становится ещё тошнее:

«Они все будут… и Мрак это разрешит, если я не приползу к нему на коленях»

Я поднимаю голову. Смотрю прямо в одну из чёрных камер под потолком. Прямо в объектив.

Я знаю, что он там.

Я чувствую его взгляд — тяжёлый, голодный, липкий. Он не просто смотрит. Он

пьёт

меня. Каждую слезу, каждую каплю крови, каждую дрожь в моих коленях.

Слёзы текут по щекам тихо, почти беззвучно. Я не всхлипываю. Не кричу. Просто стою и смотрю в эту проклятую камеру, будто могу достать его взглядом сквозь стекло и провода.

«Наслаждайся, ублюдок… — думаю я, хотя губы не шевелятся. — Потому что когда-нибудь я заставлю тебя заплатить за каждый взгляд».

После душа мне выдают серую застиранную хламиду, которая едва прикрывает бёдра. Без белья. Без обуви. Ткань холодная и колючая на истерзанной коже.

Нас молча отводят обратно по камерам. Цепи волочатся по бетону, оставляя тонкий, царапающий звук. Я сажусь на тонкий матрас, прижимаю колени к груди и обхватываю их руками. Холодный воздух кусает мокрую кожу.

Одна из девушек, проходя мимо моей камеры, успевает быстро шепнуть, почти не разжимая губ:

— Сейчас будет «свободное время»…

Я бы рассмеялась над этой издёвкой, если бы не ледяной ком в животе.

Свободное время.

Как мило они это называют.

Тяжёлый металлический лязг раздаётся где-то в конце коридора — дверь блока открывается. Затем — тяжёлые, неторопливые шаги. Много шагов. Смех — мужской, грязный, пропитанный алкоголем и предвкушением. От этого звука у меня внутри всё сжимается.

Они идут прямо к моей камере.

Пять человек.

От них густо несёт перегаром, потом и сигаретным дымом. Один из них — тот самый, что совсем недавно раздирал меня пальцами в душе — останавливается у решётки. В руках у него только связка ключей. Автомата нет. Но от этого не легче.

Он наклоняет голову набок, разглядывая меня сквозь прутья, как товар на рынке. На губах играет мерзкая ухмылка.

— Соскучилась, рыжая? — голос хриплый, довольный, с пьяной ленцой. — А мы по тебе очень… Очень соскучились

Он демонстративно, без спешки вставляет ключ в замок.

Щелчок.

Дверь с тяжёлым скрежетом открывается.

— …и очень хотим продолжить то, что начали в душе.

Остальные четверо заходят следом. Дверь за ними захлопывается с громким, окончательным лязгом, от которого вздрагивает всё тело.

Они не торопятся.

Просто стоят полукругом и смотрят на меня сверху вниз. Пять пар голодных глаз. Я сижу на матрасе в одной тонкой, застиранной хламиде, которая ничего не скрывает.

Один из них — высокий, с чёрными глазами — делает шаг вперёд. Не торопясь, расстёгивает ремень. Металлическая пряжка звякает громко в тишине камеры.

— На колени, рыжая, — говорит он спокойно, буднично. — Сегодня будем учить тебя правильно разговаривать.

Визуал Мрака

Я попыталась воссоздать образ. Похож?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Визуал Эвы

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ГЛАВА 14. ЭВА-МРАК. Убил дедушку лопатой...

⚠️ ТРИГГЕР ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ДЛЯ ЭТОЙ ГЛАВЫ ⚠️

Эта глава содержит сексуальную сцену по принуждению (скрыто, но с очень подробными и тяжёлыми последствиями).

Тяжёлые триггеры:

Non-consensual sexual violence (принуждение, отсутствие согласия)

Полная дегуманизация героини (обращение как с объектом, вещью, животным)

Подробное описание телесных жидкостей и физиологических последствий (кровь, сперма, слёзы, пот, выделения и т.д.)

Принудительное медицинское вмешательство (медицинские манипуляции без согласия, осмотр, процедуры)

Крайняя психологическая и физическая травма, слом, унижение

Тяжёлые эмоциональные последствия насилия

Если у тебя есть триггеры на

насилие во время/после секса

,

дегуманизацию

,

медицинский контроль/насилие

или подробные описания телесных жидкостей —

пропусти эту главу

. Полная версия будет доступна позже в подписке/продаже.

⚠️ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ЧИТАТЬ ВО ВРЕМЯ ПРИЁМА ПИЩИ❗️❗️❗️

ЭВА-МРАК.

***** ЭВА *****

Я вскакиваю, голос срывается на надрывный, животный крик:

— Нет! Суки! НЕТ!!!

Рвусь в сторону, но меня мгновенно подхватывают сильные руки. Двое держат за руки, третий бьёт под колени — я падаю. Матрас волоком тащат на середину камеры и кидают меня на него лицом вниз, как кусок мяса.

Хламида разрывается с громким треском. Ткань летит в разные стороны. Наручники на секунду снимают, чтобы заломить руки за спину и защёлкнуть снова — ещё туже. Холодный воздух камеры обжигает голую кожу. Соски мгновенно твердеют — предательски, стыдно.

Меня грубо ставят на колени. Кто-то сильно раздвигает бёдра шире, чем я могу выдержать. Цепь на лодыжках натягивается до предела, впиваясь в разорванную кожу.

— Открой рот, шлюха.

Первый расстёгивает штаны. Толстый, тяжёлый член упирается мне в губы.

Я сжимаю челюсти изо всех сил.

Он бьёт меня по лицу — открытой ладонью, с размаха. Голова дёргается, в ушах звенит. Губа лопается, кровь заполняет рот.

— Ещё раз сожмёшь — выбью все зубы нахуй.

Второй грубо хватает меня за скулы, пальцы вдавливаются в щёки, разжимая челюсть. Член врывается в рот — сразу до самого горла. Он держит меня за волосы обеими руками и начинает жёстко, безжалостно трахать горло — каждый толчок бьёт глубоко, до рвотного спазма. Слюна и слёзы текут по лицу, капают на грудь. Дышать невозможно.

...

***** МРАК *****

Охранники один за другим молча выходят из камеры. Тяжёлые шаги, лязг двери, приглушённый смех, щелчки зажигалок. Я остаюсь последним.

Эва лежит на боку, свернувшись в маленький, дрожащий комок. Всё тело мелко трясётся. Лицо, волосы, грудь — покрыты густым слоем спермы, слюней и крови. Глаза полуприкрыты, взгляд мутный, почти отсутствующий.

Я медленно стягиваю балаклаву.

Холодный воздух касается лица… и сразу отдаётся острой, пульсирующей болью в члене.

Её зубы оставили глубокие следы — кожа в нескольких местах порвана, кровь уже запеклась.

Я провожу пальцами по укушенному месту и невольно улыбаюсь.

Больно. Но приятно.

Она всё ещё кусается.

И из всех она укусила только меня...

Хорошо.

Несколько секунд я просто стою над ней и смотрю.

Эва едва заметно шевелит ресницами. Поднимает тяжёлый, затуманенный взгляд.

Наши глаза встречаются.

Я вижу, как в её сознании медленно, с огромным трудом всплывает слабая, угасающая искра узнавания.

Губы дрожат, пытаются что-то сказать, но выходит только тихий, едва слышный стон.

Я опускаюсь на корточки рядом.

Очень спокойно провожу пальцами по её мокрой от спермы щеке, убираю прилипшую прядь волос.

— Тише, моя девочка… — шепчу почти нежно. — Ты сегодня очень хорошо постаралась.

Она пытается отстраниться, но сил уже нет. Глаза закатываются.

Я встаю, надеваю балаклаву обратно и выхожу из камеры, не оглядываясь.

В контрольной воздух тяжёлый от сигаретного дыма и кофе. Тони сидит в моём кресле, откинувшись назад. Его рука всё ещё лежит на расстёгнутой ширинке. На главном мониторе — крупный план 15-й камеры. Эва на матрасе.

Он даже не пытается сделать вид, что не смотрел.

Когда я захожу и снимаю балаклаву, Тони медленно поворачивает голову. В его глазах смесь возбуждения, зависти и лёгкого страха.

— Блять, босс… — выдыхает он хрипло. — Ты её сегодня реально разъебал.

Я подхожу к монитору, увеличиваю изображение. Эва едва заметно шевелится — то ли во сне, то ли в полубеспамятстве. Моя сперма всё ещё блестит на её лице.

— А ты что, дрочил? — спрашиваю я спокойно, не отрывая глаз от экрана.

Тони не отвечает сразу. Потом коротко усмехается, но без обычной наглости.

— А как не дрочить, когда такое шоу? Я думал, она там сознание потеряет прямо на твоём члене в глотке или на твоей руке. — смеётся низко. — А кто из вас бутылку принёс?

— Я. — отвечаю без эмоций.

Качает головой, с усмешкой:

— Босс, ты ёбнутый...

Он делает паузу, проводит рукой по лицу.

— Скоро курьер заберёт девочку с 5 камеры. Она хотела попрощаться с тобой.

Я сажусь в кресло рядом. Наливаю себе виски. Руки, в крови Эвы, всё ещё слегка дрожат — не от усталости, а от возбуждения, которое до сих пор не отпускает.

— Веди.

Тони кивает, уходит.

Через десять минут Тони заводит её.

Девушка из пятой уже совсем другая. Чистая, ухоженная, в чёрном облегающем платье. Глаза пустые, но послушные. Когда она видит меня, её губы начинают дрожать.

Она падает на колени перед креслом — без приказа.

— Хозяин… пожалуйста… не отправляйте меня. Я буду хорошей. Я люблю вас. Правда люблю. Я сделаю всё, что захотите. Только оставьте меня здесь… с вами.

Я смотрю на неё сверху вниз.

Протягиваю руку и медленно глажу её по щеке большим пальцем — почти нежно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она закрывает глаза и жадно прижимается лицом к моей ладони.

— Всё будет хорошо, милая, — говорю я спокойно и мягко. — Заказчик очень лояльный. Богатый. Не любит грубости. Будешь жить в хорошем доме. С бассейном. В идеальных условиях. Он обещал, что не будет делить тебя с другими.

Она всхлипывает, сильнее прижимается к моей руке.

— Я не хочу… Я хочу остаться с вами… Прошу…

Я продолжаю гладить её по волосам.

— Знаю. Но ты уже готова. Ты хорошо поработала. Теперь твоя очередь служить по-другому.

— И если будешь плохо себя вести — я лично приеду и сверну тебе шею. Медленно. Глядя в глаза.

Наклоняюсь ближе и тихо добавляю:

— А если будешь вести себя идеально… может быть, через пару лет я тебя выкуплю обратно. Если очень захочу.

Её глаза вспыхивают слабой, отчаянной надеждой.

— Правда?..

— Правда, — улыбаюсь я. — А теперь иди. Тони проводит тебя. Наклоняюсь, целую её в висок.

Когда она выходит, Тони смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты ей соврал.

Я пожимаю плечами и допиваю виски.

— Конечно соврал. Она мне не нужна.

Перевожу взгляд на монитор, где лежит Эва — разбитая, покрытая моей спермой, дрожащая даже во сне.

— А эта… эта ещё очень нужна.

Тони качает головой, но уже без особой надежды спорить.

— Только не потеряй голову, босс.

Он уходит.

Я остаюсь один.

Смотрю на экран.

Эва лежит неподвижно. Только грудь едва заметно поднимается и опускается.

Прошло несколько часов.

Я успел провести встречу с поставщиком из Мексики, подписать документы на новый контейнер и лично проверить, как готовят девушку из седьмой камеры для отправки в Дубай. Всё это время я думал только об одном — о ней.

Каждые двадцать минут я переключался на камеру 15-й.

Смотрел, как она лежит неподвижно. Как медленно, с трудом пытается свернуться в комок. Как дрожит. Как пытается вытереть лицо скованными руками, размазывая по коже засохшую сперму и кровь.

Каждый раз, когда она шевелилась, у меня снова вставал член.

Когда в 15-й камере сработал датчик движения, я уже был в контрольной.

Тони заходит следом, ставит кружку кофе на стол. На главном мониторе — крупный план. Эва пытается подняться. Руки дрожат, ноги не держат. Она падает обратно на матрас, тяжело дыша. Лицо опухшее, губы разбиты, волосы слиплись.

Тони хмыкает, но в этот раз без обычной насмешки.

— Живучая… После такого обычно сутки в отключке лежат.

Я молчу.

Смотрю, как она снова пытается сесть, опираясь на стену. Её движения слабые, неловкие, но в них всё ещё есть злость. Даже сейчас.

Я переключаюсь на комнату охраны и нажимаю кнопку громкоговорителя.

— Девочку из 15-й камеры отведите к Фиксеру.

Пауза.

— Аккуратно. Если будет сопротивляться — не калечьте. Просто держите крепче.

Тони смотрит на меня сбоку.

— Ты ей даже отлежаться не дашь?

Я откидываюсь в кресле, не отрывая глаз от экрана.

— Не дам.

Делаю глоток кофе.

— Фиксер заодно проверит, не порвал ли я ей что-нибудь там внутри.

Хочу, чтобы она была целая.

Насколько это возможно.

Тони качает головой, но уже молча.

Я смотрю, как двое охранников заходят в 15-ю камеру. Эва поднимает голову. В её глазах — усталость, боль и всё та же упрямая искра.

Улыбаюсь уголком губ.

— Давай, рыжая… Покажи мне, на что ты ещё способна.

***** ЭВА *****.

Сначала приходит вкус.

Густой, солёный, горько-металлический.

Сперма заполняет весь рот — вязкая, уже немного загустевшая, с привкусом моей собственной крови. Она прилипла к нёбу, обволакивает язык, стекает медленно по задней стенке горла. Каждый вдох я чувствую, как она там лежит. Стоит только сглотнуть — и меня начинает тошнить.

Я открываю глаза.

Камера плывёт. Свет тусклой лампы кажется слишком ярким. Я лежу на боку, свернувшись в тугой, дрожащий комок. Тело тяжёлое, чужое, будто его долго и грубо выворачивали наизнанку. Каждый вдох отдаётся тупой, пульсирующей болью внизу живота и глубже — в заднице.

Пытаюсь пошевелиться.

При малейшем движении боль простреливает плечи. Я медленно поднимаю голову.

Волосы тяжёлые, слипшиеся. Они тянут кожу на голове. Когда я провожу языком по губам, чувствую, как они потрескались и опухли. Вкус становится ещё сильнее — сперма, моя кровь, чужая слюна.

Желудок сводит судорогой. Очередной приступ тошноты.

Я пытаюсь сесть.

Первый раз — не получается. Руки не держат, локоть соскальзывает. Я падаю обратно на матрас, ударяясь щекой о грубую ткань. Вторая попытка. Третья. Наконец мне удаётся кое-как сесть, опираясь спиной на холодную стену.

Когда я наконец сажусь, мир качается. Между ног что-то тёплое и липкое медленно стекает по внутренней стороне бедра.

Опускаю взгляд, меня снова начинает тошнить.

Грудь, живот, бёдра — всё покрыто засохшими и ещё влажными белёсыми потёками. На сосках — укусы. Между ног — смесь крови и спермы, которая медленно стекает по коже. Задница особенно болит.

Я поднимаю дрожащую руку и провожу пальцами по лицу.

Корка. Густая, липкая, везде. В волосах тоже. На ресницах. Даже в одном глазу что-то засохло — я с трудом моргаю.

Вкус во рту не уходит.

Я пытаюсь сплюнуть — получается только слабая, тягучая нитка слюны с белыми хлопьями.

Шевелю языком — и сразу чувствую, как что-то липкое отлепляется от зубов. Вкус становится ещё сильнее. Я сглатываю рефлекторно — и горло сжимается в спазме. Меня выворачивает сухим, болезненным кашлем. Изо рта вытекает тонкая нитка смешанной со слюной спермы.

«Что… что они со мной сделали… Твари…»

Я смотрю на свои руки.

Кровь. Сперма. Грязь.

И тогда приходит воспоминание — обрывочное, тяжёлое, как удар.

Член в горле.

Горячие струи на лице.

Смех.

Слова «хорошая девочка» и «скажи спасибо».

Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают белые искры.

Слёзы текут по щекам, оставляя чистые дорожки в белом налёте.

Слышу шаги.

Двое охранников заходят в камеру.

— Вставай.

Я пытаюсь отползти назад, но сил почти нет. Один хватает меня за волосы, второй — за руку.

— Не трогайте меня… суки… — хриплю я сорванным голосом и пытаюсь ударить локтем.

Удар выходит слабым, жалким. Они только смеются.

— Тихо, блять. Ещё одна истерика — и понесём за волосы.

Меня выволакивают в коридор. Ноги подкашиваются, каждый шаг отдаётся болью внизу живота.

Я едва понимаю, куда меня ведут.

Меня заводят в ярко освещённый кабинет. Свет режет глаза после полумрака камеры. Запах стерильности — спирт, латекс, металл — бьёт в нос.

Посреди комнаты стоит гинекологическое кресло с металлическими фиксаторами для рук и ног.

За столом сидит мужчина лет 55–60 в белом халате. Когда он поднимает взгляд и видит меня — голую, грязную, покрытую засохшей спермой, кровью и синяками — даже он на секунду не может скрыть удивления.

— Здравствуй, — говорит он ровным, профессиональным голосом. — Меня зовут доктор Фиксер. Мрак предупреждал, что придёт «немного порванная» девочка… Но ты выглядишь как настоящий фарш, — дальше он задает привычный вопрос для него, но сейчас самый идиотский. — Где болит?

Я стою, пошатываясь. Ноги дрожат. Между ног и в заднице пульсирует тяжёлая, раздирающая боль.

— Где... болит?! — повторяю я его вопрос хрипло. — Доктор… вас когда-нибудь драли пятеро мудаков сначала пальцами, а потом бутылкой водки… в жопу?

Фиксер поправляет очки. Молчит пару секунд.

Я продолжаю, голос дрожит от злости и слабости:

— У меня сегодня был дебют… Этого достаточно для анамнеза?

Он кивает на кресло.

— Садись.

Конвойные, которые меня привели, грубо толкают меня вперёд. Я сажусь в холодное металлическое кресло. Сразу же они начинают пристёгивать меня — толстые кожаные ремни на запястья, предплечья, талию и щиколотки. Ноги разводят в стремена максимально широко. Руки фиксируют в стороны. Я оказываюсь полностью обездвиженной — растянутой, открытой, беспомощной.

— Зачем это?! — кричу я, дёргаясь в ремнях.

— Такие правила, моя хорошая, — спокойно отвечает Фиксер, надевая новые перчатки. Щелчок латекса звучит особенно громко в тишине кабинета.

Он подходит ближе.

— Сначала хотя бы оботрём тебя немного. А то я даже не вижу, где у тебя что.

Протирает меня влажной салфеткой — быстро, небрежно, затем включает яркий фонарик.

Сначала светит мне в глаза, потом опускает луч вниз — прямо между ног. Я инстинктивно пытаюсь свести бёдра, но фиксаторы не дают даже миллиметра.

Фиксер вводит два пальца в меня без предупреждения. Боль пронзает так резко, что я вскрикиваю — коротко, надрывно. Он растягивает, прощупывает, давит на матку. Каждый его движение — как нож внутри.

— Разрывы есть… Сегодня лучше не ставить, есть риск инфекции…, — говорит он спокойно.

Я дергаюсь в ремнях, голос срывается:

— Что не ставить?! Говори, мать твою!

Фиксер игнорируя меня, поднимает руку к наушнику, слушает.

— Да, босс… понял. Сегодня так сегодня.

Он смотрит на меня уже без всякого сочувствия.

— Мрак хочет поставить спираль прямо сейчас. Медную. Самую лучшую. Он никогда не жалел средств на контрацепцию для своих девочек.

Я стискиваю зубы. Плечи горят от напряжения. Ноги трясутся в стременах. Холодный воздух обжигает открытую, израненную плоть.

Фиксер берёт расширитель. Металл холодный, блестящий.

— Сейчас будет больно.

Он вводит расширитель.

Я кричу — громко, надрывно. Холодный металл давит, растягивает, раскрывает меня изнутри. Шейка матки сопротивляется. Боль режет, как нож.

А потом я слышу тихий жужжащий звук сверху.

Камера.

Маленькая чёрная камера на потолке делает зум.

Он смотрит.

Прямо сейчас, сука, смотрит.

Я поднимаю голову. Глаза горят от злости и слёз.

Поднимаю средний палец — насколько позволяют ремни.

Не просто показываю.

Я вбиваю его в воздух — резко, яростно, глядя прямо в объектив.

Губы шевелятся — беззвучно, но чётко:

«Пошёл… на… хуй… Мрак…»

Фиксер поднимает руку к наушнику. Слушает.

Кивает.

— Да, босс… сделать больнее?

…Хорошо.

Он смотрит на меня почти извиняющимся взглядом.

— Прости, девочка. Босс сказал — чтобы ты запомнила этот день.

Он берёт инструмент со спиралью. Не тот, который обычно используют. Другой — с более длинными и грубыми щипцами.

Вводит.

Не аккуратно.

С силой.

Шейка матки сопротивляется — я чувствую, как её рвут.

Боль — ослепляющая, ревущая, как будто внутри меня взорвали гранату.

Я кричу — громко, надрывно, в потолок, в камеру, в никуда.

Голос срывается на хрип, слёзы текут бесконечным потоком, тело выгибается дугой, цепи звенят.

Он не останавливается.

Только говорит — спокойно, профессионально, но уже с лёгким цинизмом:

— Ещё секунду.

Не дёргайся.

Спираль на месте.

Нити обрезаю.

Готово.

Он вытаскивает инструмент.

Кровь течёт — горячая, густая, по внутренней стороне бедра.

Я задыхаюсь.

Живот пульсирует — как будто внутри что-то живое бьётся, пытается вырваться.

— Всё. Теперь ты защищена от беременности.

Босс не любит сюрпризов.

Он смотрит на меня устало, почти равнодушно.

— Можешь ненавидеть меня сколько угодно. Но я просто делаю свою работу.

Меня наконец освобождают от ремней. Я едва держусь на ногах. Фиксер молча протягивает мне простые чёрные трусы и пачку прокладок.

— Будет кровить пару дней, — говорит он, оглядывая меня с холодным профессионализмом. — Хотя в твоём случае… возможно, и дольше.

Дверь открывается.

Входит мужчина.

Он в чёрной рубашке, верхняя пуговица расстёгнута, на шее виден маленький серебряный крестик. На пальце я замечаю обручальное кольцо. Блять, такие твари еще и женятся, наверное и дети есть… Его взгляд холодный, оценивающий. Он демонстративно медленно осматривает меня с головы до ног — голую, грязную.

Садится на кушетку, закидывает ногу на ногу и кивает Фиксеру, как будто меня здесь нет.

— Ну как она? Мрак спрашивает, сильно ли порвана после сегодняшнего «воспитания».

Фиксер не поднимает глаз от своих инструментов.

— Тони… вы с Мраком те еще бесы, девочек рвёте на лоскуты на раз два, но первый раз так — чтобы новенькую и сразу в пекло. Разрывы есть. Если не трогать, то заживёт быстро. Спираль поставил.

Тони поворачивается ко мне. Его взгляд медленно ползёт по моему телу — по груди, по животу, по бёдрам, останавливается между ног.

С лёгкой, ядовитой усмешкой он говорит:

— Я сегодня одно видео посмотрел… Как рыжую самочку через маленький ротик накачивали спермой. А она ещё и кончала, как последняя шлюха. Ноги дрожали, глаза закатывались. Красиво было.

Я стою молча, тяжело дыша. Горло саднит. Всё тело пульсирует болью.

Тони наклоняется чуть вперёд, улыбка становится шире:

— Зато сколько пафоса было…

Я чувствую, как внутри что-то ломается.

Голос выходит хриплый, сорванный, но полный ненависти:

— Не больше пафоса, чем у обычной шестёрки, которая хочет казаться чем-то значимым...

Тони смеётся — тихо, почти ласково.

— О, ещё и характер остался. Мрак будет в полном экстазе.

Он кидает мне серую хламиду. Я ловлю её машинально и быстро натягиваю — хоть какая-то иллюзия защиты.

Тони покачивает ногой, глядя на меня пристально.

— Послушай меня внимательно, рыжая.

Если будешь послушной и не будешь злить Мрака… то трахать тебя будет только он.

Ты ему нравишься. По-настоящему.

Он делает паузу, улыбка становится холодной и хищной.

— А если будешь вести себя плохо… то тебя будет драть вся охрана.

Вёдрами в тебя будут кончать. На ночь будут забирать в казарму и ебать по кругу до тех пор, пока ты не потеряешь сознание.

И даже это их, скорее всего, не остановит.

Сказать сколько человек?

Тони наклоняется ближе.

— Сегодня был детский сад, солнышко.

Запомни это.

Фиксер отвлекается — поворачивается к столику за антисептиком.

В этот момент я вижу его.

Скальпель лежит на краю столика — холодный, острый, блестящий под яркой лампой.

Последний шанс.

Я бросаюсь вперёд. Руки слабые, пальцы едва слушаются, но я успеваю схватить скальпель. Лезвие холодное и тяжёлое в ладони.

Рывком хватаю Фиксера за волосы — они седые, жёсткие. Притягиваю его голову к себе и прижимаю лезвие к горлу — прямо под кадыком.

Кожа врача тёплая, пульсирует под металлом. Он замирает. Дыхание останавливается.

— Выпусти меня… — голос мой хриплый, сорванный, срывается на визг. — Сейчас же… или я перережу ему горло, сука…

Тони соскакивает с кушетки. Он поднимает руки открытыми ладонями, но в глазах нет настоящей тревоги — только холодный расчёт.

— Тихо, тихо, девочка… Не наделай глупостей.

Конвойные, которые стояли у двери, напрягаются, но не двигаются с места. Они ждут команды.

Тишина становится тяжёлой, звенящей.

Я тяжело дышу. Рука дрожит. Лезвие слегка врезается в кожу Фиксера — появляется тонкая красная ниточка крови.

И тогда из динамика над головой раздаётся голос.

Низкий. Спокойный. До дрожи..

— Давай, рыжая. Режь.

Мрак.

— Только учти… если Фиксер сдохнет, я тебя не убью.

Я тебя буду держать живой очень-очень долго.

И каждый день буду напоминать, что ты убила единственного человека, который мог хоть немного облегчить тебе боль.

Голос Мрака звучит так близко, будто он стоит прямо за спиной.

Мои пальцы дрожат сильнее. Скальпель слегка скользит по коже Фиксера.

Тони делает маленький шаг вперёд. Голос у него ровный, почти скучающий:

— Эва… опусти скальпель. Ты же умная девочка. Не стоит делать из этого спектакль.

Я прижимаю лезвие чуть сильнее. Ещё одна капля крови скатывается по шее врача, пачкает воротник белоснежного халата.

Мой голос звучит уже ровнее:

— Не подходи… я серьёзно…

***** МРАК *****

Я сижу в контрольной, откинувшись в кресле, с бокалом виски в руке. На большом экране — кабинет Фиксера. Картинка чёткая, камера висит прямо над гинекологическим креслом.

И я вижу всё.

Эва — голая, грязная — стоит, дрожит, но сжимает скальпель у горла Фиксера так, что у того уже выступила кровь.

Я медленно скалюсь.

Тони стоит в двух шагах от неё с поднятыми руками. Видно, как у него напряглась челюсть. Он пытается выглядеть спокойно, но я слишком хорошо его знаю.

Тихо смеюсь — низко, почти беззвучно, и делаю глоток виски.

— Ну надо же… — бормочу себе под нос. — Тони зассал, хотя вида не подаёт. А Фиксер... Фиксера уже можно отпевать нахуй... белый стоит — как смерть…

На экране Эва тяжело дышит. Рука с скальпелем трясётся, но держит крепко. Глаза горят — злые, отчаянные, живые.

Я наклоняюсь ближе к монитору, будто могу дотянуться до неё сквозь стекло.

Мой член уже стоит — тяжело, болезненно, натягивая ткань брюк. Я провожу ладонью по ширинке, чувствуя твёрдость.

— Моя девочка… — шепчу с искренним восхищением. — Я знал, что у тебя есть яйца. Но такие…

Я качаю головой, не переставая улыбаться.

Она стоит там — после всего, что с ней сегодня сделали — и всё равно находит в себе силы бороться. Не сдаётся. Не ломает голос. Не умоляет.

Это… красиво.

Это блять… возбуждает.

Тони делает маленький шаг вперёд. Эва сразу прижимает лезвие сильнее. Ещё одна капля крови скатывается по шее Фиксера.

Я нажимаю кнопку микрофона и говорю спокойно:

— Давай, рыжая. Режь.

Пауза.

— Только учти… если Фиксер сдохнет, я тебя не убью.

Я тебя буду держать живой очень-очень долго.

И каждый день буду напоминать, что ты убила единственного человека, который мог хоть немного облегчить тебе боль.

Откидываюсь назад и делаю ещё один глоток виски.

На экране видно, как Эва вздрагивает от моего голоса. Её пальцы на скальпеле белеют.

Я тихо смеюсь.

— Вот это я и люблю в тебе, — говорю уже сам себе, глядя, как она пытается удержать контроль. — Ты всё ещё думаешь, что можешь меня победить.

Тони на экране стоит неподвижно. Я вижу, как у него слегка подрагивает уголок рта.

Увеличиваю изображение, чтобы лучше видеть лицо Эвы.

Потом, медленно, с паузами, почти напевая, тихо говорю, глядя прямо на неё сквозь экран:

— Рыжий… рыжий… конопатый…

убил дедушку лопатой…

Делаю глоток виски.

Улыбка становится шире, медленнее.

— Что ж…

пора идти спасать дедушку Фиксера… от рыжего и конопатого...

Я закрываю глаза на секунду, наслаждаясь пульсацией в паху и видом Эвы на экране — такой сломанной, такой живой, такой моей.

— Моя хорошая…

придётся снова тебя воспитывать.

Допиваю виски одним глотком, ставлю пустой стакан на стол и встаю.

— Мне кажется или ты напрашиваешься, моё солнышко?

Визуалы

ТОНИ

МРАК (поближе)

ДОКТОР ФИКСЕР

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ГЛАВА 15. ЭВА. Он другой.

ЭВА.

Дверь открывается без стука.

Входит Мрак.

Спокойный. Почти довольный. Походка лёгкая, слегка шаркающая, но кошачья. Улыбка тянется медленно, обнажая чуть удлинённые клыки. Он неспешно подходит и садится на край каталки, как будто пришёл на обычный осмотр.

Я сильнее прижимаю скальпель к горлу Фиксера. Врач уже почти обмяк в моих руках, тело мелко трясётся. Холодная капля пота скатывается по его виску и падает мне на запястье.

— Отпустите меня… — голос мой хриплый, дрожащий, срывается. — Сейчас же… или я перережу ему горло. Клянусь…

Мрак тихо хмыкает. Он скользит по мне взглядом — равнодушным, с лёгкой тенью интереса.

— Да брось, малыш, — голос мурлыкающий, тёплый и ласковый. — Вальни его, если так хочется. Думаешь, я не найду замену? Он всего лишь мясо в белом халате. Их много.

Фиксер судорожно сглатывает. Я чувствую, как его пульс бьётся под лезвием — быстрый, панический.

Тони стоит сбоку, глаза метаются между мной, Мраком и скальпелем. Он явно не понимает — блефует босс или действительно готов пожертвовать врачом.

Мрак поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Улыбка никуда не делась, но взгляд — ледяной.

— Эва… если хочешь бежать — беги.

Он делает ленивый жест рукой. Охранники у двери неохотно отходят в сторону, открывая проход.

— Но это всё зря, рыжая, — добавляет он с тихим, почти скучающим ядом. — Я всё равно тебя поймаю. И тогда накажу так, что ты будешь жалеть, что вообще родилась.

Он делает короткую паузу, улыбка становится шире.

— Но если сейчас опустишься на колени, приползёшь ко мне и поцелуешь мне ботинки… я, возможно, не сделаю из тебя месиво. Может быть, даже буду нежным.

— Решай быстро, солнышко. Время пошло.

В этот момент резкая, обжигающая боль скручивает низ живота — будто кто-то вогнал раскалённый прут внутрь и провернул. Спираль, свежие разрывы — всё вспыхивает одновременно. Ноги предательски подкашиваются. Пальцы скользят — кисть уходит в сторону.

Скальпель слегка чиркает по коже Фиксера, и тонкая горячая струйка крови течёт по его щеке.

Фиксер всхлипывает — тонко, по-бабьи.

Я понимаю: ещё секунда — и я просто рухну. Удержать врача и одновременно бороться с этой болью — невозможно.

Всё внутри кричит одно слово.

Беги.

Я с силой отталкиваю Фиксера от себя. Врач мешком валится на пол, хватаясь за шею. Не оглядываясь, я рвусь к двери и вылетаю в коридор.

Снова накрывает — острым, раздирающим изнутри. Каждый шаг — будто мне вбивают нож прямо в матку. Ноги предательски дрожат, зрение — мутная каша, но я продолжаю бежать — слепо, отчаянно, как загнанный зверь.

За спиной — тяжёлые, размеренные шаги шшш…. шаг… шшш. И над всем этим — мягкий, лениво растянутый голос Мрака, который разносится по коридору:

— Глупышка… ну побегай-побегай. Но ты уверена, что выживешь после этого?

Коридор тёмный, тусклые лампы едва выхватывают бетонные стены. Воздух холодный, сырой, пропитанный запахом плесени и металла.

Поворот.

Я на полной скорости врезаюсь в кого-то плечом.

Женщина.

Она стоит с подносом в руках — пожилая, в униформе. Кто-то из персонала. Увидев меня — почти голую, сжимающую скальпель дрожащими руками — её глаза расширяются от ужаса.

На долю секунды между нами повисает молчание.

— Помоги… — хриплю я, задыхаясь. — Пожалуйста… пожалуйста, помоги мне…

Она смотрит на меня. Видит кровь на моих ногах, видит мой живот, который я инстинктивно прикрываю свободной рукой. Видит отчаяние в моих глазах.

А потом… она отводит взгляд.

Но тут же быстро поднимает руку и показывает налево — в низкий, тёмный проход, который я бы и не заметила.

После этого женщина прижимается спиной к стене, опустив глаза в пол, как будто боится даже случайно коснуться меня.

Я ускоряюсь насколько это возможно. Несколько раз падаю на колени.

Сворачиваю влево, пригибаюсь, дальше — узкий коридор. Несколько метров — и передо мной возникает старый лифт.

Двери приоткрыты. Внутри — тусклый, болезненно-жёлтый свет.

Сердце колотится так, что кажется, вот-вот разорвётся.

Я влетаю в лифт и судорожно жму кнопку «закрыть двери».

Двери со скрипом и тяжёлым металлическим стоном начинают сходиться.

Внутри пахнет старым, заброшенным механизмом — резкой гарью пережжённой резины, застарелым машинным маслом, мазутом и чем-то кислым, металлическим, как ржавчина и пыль десятилетий. Запах такой густой, что першит в горле.

Двери наконец закрываются с глухим лязгом.

Я вжимаюсь спиной в холодную, покрытую царапинами стену. Несколько секунд просто стою, тяжело дыша, прижимая ладони к низу живота. Мне хочется верить, что если я замру здесь, не буду двигаться, не буду шуметь — меня не найдут.

Как будто это обычный лифт в обычном доме.

Как будто меня не ищут.

Как будто я ещё могу спастись.

Смотрю на панель с кнопками. Многие отсутствуют — на их месте зияют чёрные дыры с торчащими проводами. Некоторые кнопки потрескались, цифры стёрты. Я нахожу самую верхнюю, почти полностью облезшую, и отчаянно жму на неё.

Ничего.

Жму снова. Сильнее. Палец уже скользит от пота и крови.

— Давай… ну давай же, сука…

Лифт молчит.

В панике я нажимаю кнопку этажом ниже.

Сначала — тишина.

А потом лифт издаёт низкий, мучительный скрежет, словно старые тросы и шестерни протестуют против того, что их разбудили. Кабина резко дёргается, и начинает медленно, с тяжёлым стоном, подниматься вверх.

Я хватаюсь за поручень, чтобы не упасть. Каждый толчок кабины отдаётся новой волной боли внизу живота. Лифт едет так медленно, что сводит нервы.

Я закрываю глаза и шепчу, как молитву:

— Пожалуйста… пожалуйста, только едь… старая рухлядь…

Свет вдруг моргает раз, второй — и гаснет полностью.

Лифт останавливается с тяжёлым визгом механизмов где-то между этажами.

В полной темноте загорается только тусклая аварийная красная лампочка на панели кнопок. Её света едва хватает, чтобы обозначить контуры стен и мои мертвенные руки. Всё остальное тонет в багровом полумраке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вжимаюсь сильнее в шершавую стену — так сильно, что мышцы сводит. Несмотря на прокладку, кровь продолжает течь тёплыми, липкими струйками. Стекает по внутренней стороне бёдер, образуя уже маленькую лужицу. Ноги скользят на ней, как на масле.

Сверху, с этажа выше, раздаётся мужской смех — низкий, протяжный, довольный. За ним — ещё несколько голосов. Они просто ржут, перебрасываясь обрывками фраз. Им весело.

Вдруг — тяжёлый удар сверху.

Затем ещё один удар — кто-то прыгает на крышу лифта.

Кабина заметно качается.

Шаги. Медленные. Уверенные. Прямо над моей головой.

Я вскидываю скальпель вверх ослабевшей рукой, направив лезвие в потолок, будто это может меня защитить.

И тогда над головой раздаётся удушающий — как петля голос Мрака:

— Консервная банка… а где же моя рыбка?

От его голоса у меня внутри всё обрывается.

Вдруг — резкий, пронзительный скрежет металла.

Люк в потолке начинает отгибаться. Металл воет и трещит, словно его рвут зубами.

— Нет… нет, нет, пожалуйста… — шепчу я, слёзы уже катятся по щекам неконтролируемым потоком, я смахиваю их свободной рукой.

Люк с громким грохотом отлетает в сторону — я вскрикиваю коротко, зажимаю рот рукой, чтобы заглушить панику.

В тусклом красном свете аварийной лампочки сначала виден только чёрный квадрат проёма.

Секунда тишины.

А потом вниз прыгает тень.

Мрак приземляется прямо передо мной — тяжело, согнув колени.

Кабина резко дёргается, подняв облако пыли. Накренивается от тяжёлого удара.

Он выпрямляется медленно, не спеша, заполняя собой всё крошечное пространство лифта.

Его фигура кажется ещё больше в этом красном свете. Глаза блестят, отражая аварийный свет.

По моей спине бежит пот липкими дорожками. Скальпель в руке трясётся, как сухой лист.

Мрак наклоняет голову набок — смотрит на меня сверху вниз. Оскал медленно растягивается на его лице.

— Ну вот и рыбка, — тихо говорит он. — Попалась.

Я резко замахиваюсь скальпелем, целясь ему в лицо.

Но новый спазм ударяет так сильно, что рука не слушается, и лезвие лишь бессильно чиркает по воздуху в десяти сантиметрах от его груди.

Мрак даже не пытается увернуться. Он просто смотрит на меня с лёгкой, даже нежной улыбкой.

— Ой, какая ты грозная… — тихо бормочет. — А ручка-то дрожит... Как мило.

Он делает полшага вперёд. Я ударяю ещё раз, но он легко перехватывает моё запястье одной рукой. Не сильно, но точно. Пальцы смыкаются как стальные тиски.

— Брось игрушку, рыжик. Ты же знаешь, что она тебе не поможет.

Мои пальцы разжимаются против воли. Скальпель звонко ударяется о металлический пол.

Я собираю последние силы и выкрикиваю ему в лицо:

— Ты выродок! Как такие твари, как ты, вообще могут жить?!

Мрак резко отпускает мою руку, будто обжёгся.

Он отшатывается назад, глаза расшияются, становятся огромными. На секунду его лицо — совершенно пустое, а потом искажается, как будто внутри него что-то просыпается.

— Анна…? — выдыхает он едва слышно. — Это… ты?

Воздух в лифте будто сгущается.

Он несколько раз моргает, проводит ладонью по лицу, словно пытается стереть меня, как мираж.

— Нет… нет, ты не она… ты не она, сука…

Его голос ломается.

А потом он взрывается.

— БЛЯ-Я-Я-ТЬ!!!

Мрак с рыком ударяет кулаком в стену лифта. Металл прогибается с громким хрустом, оставляя вмятину. Второй удар приходится по панели с кнопками — он вырывает её с мясом, вместе с проводами и аварийной лампочкой. Раздаётся треск, пахнет горелой изоляцией и озоном. Голубые искры брызгают во тьму, на мгновение осветив его искажённое лицо — зубы оскалены, глаза безумные.

Теперь в лифте кромешная темнота.

Только дыхание — ломкое, сорванное и запах жжёной проводки.

Я ничего не вижу.

Сердце мчится бешено, дробя рёбра изнутри. Я не понимаю, кого боюсь больше — Мрака или того, в кого он только что превратился.

Я медленно сползаю по стене на пол, трясущейся рукой шарю по холодной плитке в поисках скальпеля.

Пальцы натыкаются на ботинок.

Его ботинок.

Он стоит прямо надо мной. Совсем близко.

— Потеряла что-то? — раздаётся его голос.

Совершенно спокойный. Ровный.

Мёртвый.

В ту же секунду он вцепляется мне в волосы у корней, резко дёргает вверх. Я вскрикиваю сквозь зубы. Он прижимает меня спиной к стене своим телом, держа пучок волос одной рукой, а второй дотрагивается чем-то холодным к моей щеке.

Скальпель.

Металл — ещё тёплый от моей ладони.

— А я нашёл… — тихо шепчет мне на ухо.

Его дыхание — горячее и неровное.

— Моя девочка… напугал я тебя, да?

Новый приступ боли ударяет так сильно, что ноги полностью отказывают. Я падаю вперёд, как кукла с вырванными суставами. Мир на секунду замолкает.

Но вместо удара о пол меня ловят сильные руки.

Мрак подхватывает меня на руки, прижимает к своей груди. Одной рукой он поддерживает меня под колени, другой — за спину.

— Тони! — рявкает он внезапно, голос всё ещё хриплый после крика. Пинает по стенке тяжёлым ботинком. — Запускай эту ржавую хрень! Вниз опускай… я, блять, кнопки сломал.

Через несколько секунд лифт начинает трясти. Жёлтое освещение моргает и включается — тусклое, но стабильное. Кабина медленно едет вниз.

Мрак не опускает меня на пол. Он продолжает держать меня на руках, прижимая к себе. Я чувствую, как быстро бьётся его сердце.

Он опускает голову ближе ко мне.

— Ты видела кое-что, правда? — шепчет он, медленно проводя носом по моей щеке, почти ласкаясь.

— Не бойся, солнышко… в этом состоянии я максимум могу перегрызть тебе горло… и то — не сразу.

Мрак несёт меня по коридорам медленно, бережно, как дорогую хрупкую вещь

Идёт ровно, почти не хромает. Иногда он опускает взгляд и смотрит на меня — долго, внимательно, словно ищет в моих глазах что-то очень важное.

Каждый раз я прячу глаза.

Сегодня я видела это.

Видела, как он сломался. Как его лицо превратилось в маску животной ярости и боли.

Кто такая Анна?

Почему она ему так важна?

Что довело его до такого состояния?

Сейчас думаю только об одном:

Если есть способ сломать Мрака — значит у меня есть шанс уничтожить его окончательно.

Мне нельзя сдаваться... не сейчас.

Он слегка прижимает меня ближе к себе, будто чувствует, о чём я думаю.

— Тише, солнышко… — произносит он едва слышно, с нежностью. Губы касаются моего виска — Если я сдохну… то заберу тебя с собой. В ад. В могилу. Куда угодно. Ты моя теперь — даже после смерти.

ГЛАВА 16. МРАК. Я забочусь о тебе, солнышко.

TRIGGER WARNING, ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ, дорогие мои.

Если вы дошли до этой главы — вы уже бесстрашные. Но на всякий случай: в этой главе будет очень грязно, очень больно и очень унизительно. Групповое насилие, медицинские процедуры без согласия, ⚠️ПОДРОБНОЕ ОПИСАНИЕ травм и крови.⚠️

⚠️⚠️ Крайне не рекомендуется читать во время приёма пищи!

Кто не готов — лучше остановиться здесь. Остальным — приятного чтения… насколько это возможно в таком тексте ????

Эта глава тяжёлая. Очень.

Но если вы уже здесь — знайте: Эва — не нежная фиалка. У неё есть зубы.

Просто иногда даже самые сильные девушки сначала должны упасть на дно.

МРАК.

Я несу Эву на руках по коридору.

Она лёгкая. Почти невесомая. Но я чувствую каждую её дрожь, каждую тёплую каплю крови, которая продолжает стекать по её бёдрам и пачкает мою футболку тёплыми, липкими пятнами. Запах поднимается вверх — густой, металлический, смешанный с кислой, уже начинающей портиться спермой.

Знаю, как сильно она меня ненавидит сейчас. За похищение. За унижение. За то, что мои люди драли её по моему приказу.

И всё равно прижимаю её к себе. Почти нежно, как ребёнка. Как будто боюсь, что она разобьётся.

Иногда опускаю взгляд — пытаюсь поймать её глаза. Но она каждый раз отводит их в сторону. Словно я — нечто грязное, на что нельзя смотреть дольше секунды.

Это бесит. И одновременно заводит так, что член снова начинает наливаться тяжестью.

Захожу в кабинет к Фиксеру. Резкий запах антисептика бьёт в ноздри, но он почти не перебивает тяжёлый, сладковато-гнилостный запах от Эвы.

Он уже обработал свои раны — на шее и щеке белеют свежие пластыри. Когда я вхожу с Эвой на руках, он едва заметно вздрагивает, но быстро берёт себя в руки.

Ставлю Эву на ноги всего на пару секунд — ровно на столько, чтобы сорвать с неё остатки одежды. Ткань липнет к ранам, и когда я дёргаю, она тихо шипит сквозь зубы, но не сопротивляется. Просто стоит, как сломанная кукла, с пустыми глазами.

Грубо хватаю её за бёдра и швыряю в гинекологическое кресло. Металл обжигает кожу — она выгибается всем телом — это максимум, на что она сейчас способна.

Раздвигаю ей ноги максимально широко, до хруста в тазобедренных суставах. Её промежность выглядит кошмарно — опухшая, ярко-красная.

Я фиксирую её щиколотки широкими ремнями, затягивая их до побеления кожи. Потом то же самое с запястьями — приковываю руки к подлокотникам так туго, что она не может даже пальцем шевельнуть. Ремни противно скрипят. Её тело теперь полностью открыто, беспомощно раздвинуто, как мясная туша на разделочном столе.

Эва дышит часто и мелко, лицо искажено от боли и стыда.

Пытается сжать ноги, но ремни не дают. В её глазах — не просто боль. Там растёт понимание, что её тело теперь полностью доступно нам. И она ненавидит себя за то, что не может даже закрыться.

Я делаю шаг назад и долго смотрю на это зрелище. Её вид — жалкий и грязный вызывает у меня тяжёлую, злую эрекцию.

— Посмотри, что там у неё, — обращаюсь к Фиксеру спокойно, почти небрежно.

— Чуть в обморок не упала в лифте.

Фиксер щёлкает латексными перчатками — резкий, неприятный звук. Он включает яркую лампу. Холодный, беспощадный свет бьёт прямо между её ног.

Я отхожу, ложусь на соседнюю каталку, одну руку закидываю за голову, второй достаю сигарету. Закуриваю. Глубоко затягиваюсь. Дым на секунду перебивает все остальные запахи.

Почему я сорвался?

Я пытаюсь найти ответ и не нахожу.

Когда я раньше пытался слезть с препаратов, срывы тоже были. Но это было… другое. Это было предсказуемо. Я знал причину.

А сейчас?

Что меня так вынесло?

То, что она назвала меня выродком? Нет. Это я слышу всю свою жизнь.

То, что она замахнулась скальпелем? Тоже нет. Я ждал этого. Даже хотел.

Тогда что?

Я выдыхаю дым и смотрю на неё — на её бледное лицо, на то, как она старательно смотрит в потолок, лишь бы не встречаться со мной взглядом.

Она увидела.

Увидела меня настоящего. Тот момент, когда я перестал быть Мраком и превратился в то, что прячется внутри. Когда потерял контроль над собой. Когда начал разрушать всё вокруг, как зверь, сорвавшийся с поводка.

Она стала свидетелем моей слабости.

И самое хуёвое — я до сих пор не понимаю, почему именно она смогла меня до этого довести.

Это был не просто приступ.

Это было сильнее. Глубже. Злее. Как будто она нажала кнопку, о которой я сам не знал.

Затягиваюсь снова.

Как только я пойму, что именно в этой рыжей суке меня так ломает… всё встанет на свои места. Я снова буду контролировать и её, и себя.

Пока Фиксер работает, я наблюдаю за Эвой. Каждый раз, когда он касается её ран, она бьется в кресле. Ремни натягиваются, скрипят, натерают кожу.

От неё идёт жар воспалённой кожи, смешанный с холодным потом страха.

В кабинет заходит Тони. На лице привычная кривая ухмылка.

— Поймал свою шлюху? — спрашивает он, кивая на Эву. — Выебал её прямо в лифте, пока она визжала?

Я не отрываю глаз от Эвы и отвечаю равнодушно, почти скучающе:

— Поймал. Всё остальное — не твоё дело.

Ухмылка медленно сползает с лица Тони. Он подходит ближе, наклоняется ко мне и говорит уже шёпотом:

— Это, конечно, тоже не моё дело… но ты там орал в лифте, как резаный… Опять приступ случился?

Я делаю затяжку, медленно выдыхаю дым через нос и наконец перевожу на него взгляд.

— Со мной всё в порядке, — вру спокойно.

Но внутри всё ещё шумит. Гулко. Непривычно. Как будто кто-то оставил включённый телевизор в соседней комнате, и я не могу найти пульт.

Тони не унимается.

— Ты панель в лифте выдрал… со всеми внутренностями. — он тоже закуривает сигарету. — Точно всё нормально, Мрак?

Молчу.

Тони больше не лезет. Знает — уже опасно.

Затягиваюсь глубоко и стряхиваю пепел прямо на пол.

Фиксер бросает на меня яростный взгляд, но держит пасть закрытой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Правильно, сука.

Он знает: я могу оторвать ему башку голыми руками и выебать в образовавшуюся дыру быстрее, чем он успеет вздохнуть. А я знаю: он — единственный здесь, кто ещё способен починить то, что я разъёбываю в фарш.

Проходит несколько долгих минут.

Фиксер работает молча. Каждый его инструмент издаёт металлический щелчок. Каждый раз, когда он касается её, Эва вздрагивает, но уже почти не издаёт звуков — только тяжело дышит через нос, словно боится, что если откроет рот, то закричит по-настоящему.

Я внимательно наблюдаю за её лицом.

Фиксер упоминает спираль — её зрачки тут же расширяются, а дыхание на секунду замирает. Она только сейчас по-настоящему осознаёт, что я залез к ней даже туда. Что теперь даже её матка принадлежит мне.

Её губы дрожат. Не от боли — от унижения. Она ненавидит своё тело за то, что оно теперь испорчено. Испачкано. Помечено мной.

Я перевожу взгляд на врача:

— Ну что там, дедушка Фиксер?

Фиксер заканчивает. Его перчатки полностью в крови. Вытирает лоб тыльной стороной запястья.

Вздыхает устало, но в голосе всё равно сквозит привычная язвительность:

— Значит так, внучек… — на слове «внучек» я невольно расплываюсь в улыбке. — Всё не так плохо. Кровотечение усилилось из-за того, что она бегала как бешеная. Спираль на месте, но матка в спазме. Я укрепил, что мог. Три дня девочку не трогать. Ни пальцем, ни членом, ни ремнём.

Он делает паузу, смотрит на меня, поправляя очки.

— Я ввёл ей кеторолак внутримышечно и местную анестезию. Этого хватит часа на четыре, может пять. Дальше — твоё дело. Могу дать сильные таблетки на ночь, но…

Молча смотрю на Эву, которая лежит в кресле, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Её лицо бледное, мокрое от пота, глаза полуприкрыты.

— Не надо, — говорю спокойно. — Остальное я решу сам.

Фиксер кивает — не спорит. Он знает, что спорить бесполезно.

— Тогда предупреждаю: когда действие укола закончится, будет очень больно. Особенно при ходьбе и от спирали. Не давай ей резко двигаться. И… следи за кровотечением. Если прокладка промокнет насквозь за час — тащи её обратно.

Я подхожу к креслу. Эва пытается отвести взгляд, но я беру её за подбородок и заставляю посмотреть на меня.

— Слышала, солнышко? Следующие несколько часов тебе будет относительно терпимо. А дальше… всё зависит от тебя.

Киваю Фиксеру:

— Можешь её освобождать.

Когда ремни снимают, Эва пытается сесть. Лицо мгновенно искажается от боли. Она шипит сквозь зубы, рука инстинктивно тянется к низу живота. Ноги дрожат.

Фиксер протягивает мне небольшую упаковку таблеток.

— Это на всякий случай. Трамадол. Но давай только если совсем будет плохо… или если захочешь её «наградить».

Беру упаковку и прячу в карман.

— И помыть бы её не мешало, — добавляет небрежно. — Особенно между ног.

Тони, стоявший у двери, оживляется. В его глазах мелькает знакомый маслянистый блеск:

— Давай я помою.

Я медленно перевожу взгляд на Тони. Тишина в кабинете становится тяжёлой, почти вязкой.

Подхожу к нему вплотную и смотрю ему в глаза сверху вниз.

— Ты охуел? — спрашиваю тихо.

Тони сразу поднимает руки, но улыбка не исчезает полностью:

— Мрак, ты не в себе… Я с ней ничего не сделаю, просто помою. А ты… ты можешь сорваться…

Мой голос становится ещё тише:

— Ещё одно слово — и я заставлю тебя смотреть на свои же кишки. Понял?

Тони сглатывает и отступает на шаг, поднимая ладони.

— Я тоже с ней ничего не сделаю, — говорю спокойно, без эмоций. — Не в моих интересах, чтобы моя игрушка ломалась слишком быстро.

Я поворачиваюсь к Эве. Она дрожащими руками пытается натянуть на себя тонкую хламиду, но у неё плохо получается — пальцы не слушаются.

Я молча беру со стола упаковку прокладок, открываю одну, достаю чистые трусы и прямо при ней прилепляю толстую прокладку. Затем подхожу ближе.

Эва инстинктивно пытается оттолкнуть меня — слабо, почти без сил. Я легко перехватываю её запястье одной рукой и смотрю ей в глаза.

— Успокойся.

Приседаю перед ней и медленно, почти заботливо надеваю на неё трусы, поднимая их по её дрожащим бёдрам. Эва вздрагивает, когда толстая прокладка плотно прижимается к её промежности. Я вижу, как её глаза на мгновение наполняются слезами. Не от боли. От осознания. Она ненавидит себя за то, что не может даже оттолкнуть мою руку по-настоящему. За то, что стоит здесь и позволяет мне надевать на себя бельё.

Выпрямляюсь, провожу большим пальцем по её нижней губе:

— Я о тебе забочусь, видишь? — произношу нежно, мягко. — Цени это, солнышко. Очень немногие доживают до того, чтобы я лично о них заботился.

Хочу поднять её на руки, но Эва мгновенно пытается оттолкнуть меня — слабо, почти без сил. Её ладони дрожат на моей груди.

— Не трогай… меня… — хрипит она. Голос срывается. — Ублюдок…

Но уже через секунду руки бессильно падают. Боль и усталость берут своё. Эва закрывает лицо ладонями, словно пытается спрятаться от всего этого — от меня, от запаха собственной крови, от унижения. Плечи её мелко дрожат. Но я всё равно вижу, как её дыхание сбивается. Она не просто стыдится — она тонет в отвращении к себе. К своему телу, которое теперь ноет от спирали, кровит и пахнет другими мужчинами. К тому, что она не смогла помешать ни одному из этих моментов.

И самое сладкое — она понимает, что это только начало.

Каждый вдох для неё — это новое унижение. И это чертовски красиво.

Я прижимаю её к себе, поднимаю на руки и направляюсь к двери.

— Пойдём мыться, моя девочка… — говорю ей на ухо, голос низкий, тягучий. — Сейчас я сам тебя отмою. Каждую складочку. Каждый шовчик. Каждый след от чужих рук и членов.

Ты же теперь моя любимая вещь. Самая дорогая.

Мы уже почти выходим, когда Фиксер окликает меня из-за спины:

— Мрак. Только не трогай её сегодня. Серьёзно.

Я даже не оборачиваюсь. Скучающим, почти ленивым голосом бросаю через плечо:

— Ага… да…

Выходим в коридор и шепчу так, чтобы только она слышала:

— Никого столько на руках не таскал, знаешь? Обычно тащу сук за волосы или кидаю на плечо, чтобы донести до багажника. А тебя… как хрустальную вазочку ношу. Нежно. Заботливо. Хотя внутри ты уже вся в трещинах.

И никакой благодарности, рыжая сучка.

Эва не отвечает. Только сильнее прижимает ладони к лицу, пряча слёзы и жгучий стыд. Каждое моё слово отдаётся новой волной боли и отвращения — ко мне, к себе, к тому, как беспомощно она сейчас выглядит в моих руках.

Я улыбаюсь уголком губ и продолжаю идти по коридору, легко неся её дальше.

ГЛАВА 17. ЭВА. Его тело...

ЭВА.

Так хочу вцепиться ему в горло… вонзить ногти и рвать, пока он не захрипит и не сдохнет.

Но сил совсем не осталось. Руки висят как плети, пальцы едва шевелятся.

Боль постепенно отступает — лекарства Фиксера делают своё дело, но стыд… стыд гложет так сильно, как никогда раньше. Он жжёт изнутри хуже любой боли.

Я чувствую себя использованной вещью. Грязной, сломанной, уже никому не нужной, кроме него.

Мрак несёт меня на руках по коридору. Легко и немного небрежно, будто я создана, чтобы лежать у него в руках. Иногда он тихо напевает себе под нос — какую-то странную, почти детскую мелодию. Спокойную. Нежную.

От этого звука у меня внутри всё сжимается.

Он несёт меня, как любимую игрушку, и при этом мурлычет, будто ничего страшного не произошло.

Сука.

Ненавижу его. Ненавижу так сильно, что внутри всё горит.

Мы подходим к какой-то двери. Он толкает её плечом. Заходим.

Абсолютная темнота.

Он ставит меня на пол всего на секунду — чтобы разуться. Я едва удерживаюсь на ногах, колени подламываются. Он тут же снова подхватывает меня на руки, словно боится, что я упаду.

Дальше — ещё одна дверь. Он открывает её, и свет внезапно бьёт в глаза — яркий, холодный, режущий. Я резко жмурюсь, прячу лицо у него на груди. Когда глаза наконец привыкают, я понимаю, где мы.

Это его ванная комната.

Чёрная. Дорогая. Холодная.

Чёрная матовая плитка на стенах и полу, массивная чёрная ванна, чёрные полотенца, огромное зеркало во всю стену. Всё дорогое, стильное и мёртвое — как гробница, в которой уже приготовлено место для меня.

Моё тело снова начинает трястись.

Он принёс меня в свою личную ванную.

Не в какую-то общую душевую для «шлюх», а именно сюда. К себе.

Это пугает даже больше, чем если бы он бросил меня в холодный подвал.

Мрак делает несколько шагов вперёд и останавливается посреди комнаты. Медленно опускает меня на ноги, но не отпускает — одна его рука всё ещё крепко держит меня за талию, не давая упасть.

Я стою перед ним голая, в одной только тонкой хламиде, которая едва прикрывает тело. Ноги дрожат. Запах — мой собственный запах крови, спермы и страха — висит вокруг меня тяжёлым, унизительным облаком.

Мрак смотрит на меня сверху вниз. Его глаза тёмные, внимательные. Он слегка наклоняет голову, словно изучает экспонат.

— Ну вот и пришли, — говорит он тихо. Его ладонь медленно скользит ниже, грубо обхватывая мою задницу. — Теперь будем тебя отмывать, моя грязная девочка.

Он вдруг отстраняется, делает шаг назад и… снимает капюшон.

Первый раз я вижу его лицо полностью, отчётливо, без полумрака и тени.

Он… красивый.

Сука, этот кусок дерьма ещё и красивый?!

Чёрные глаза в обрамлении длинных ресниц. Правильные, резкие черты лица. Чёрные как смоль волосы с выбритыми висками. Красивый. Опасно красивый. Как яд, который хочется лизнуть, хотя знаешь, что умрёшь.

Он ловит мой взгляд и медленно расплывается в широкой, белозубой улыбке. От этой улыбки у меня внутри всё холодеет. Я тут же отвожу глаза, чувствуя, как горят щёки.

— Раздевайся, — говорит мягко, с нежностью. Как будто мы любовники.

Руки не слушаются, но я стягиваю с себя тонкую ткань. Остаюсь только в трусах. Инстинктивно прикрываю грудь одной рукой, хотя понимаю, насколько это бессмысленно. Он уже видел меня всю. Раздвинутую, разорванную, в крови и сперме, с чужими потными членами во рту.

Я наблюдаю за ним украдкой.

Он стоит ко мне в пол-оборота. Снимает худи, потом футболку. Мышцы перекатываются под кожей — широкие плечи, мощная спина натянутая мышцами, как туго стянутая броня. Но не тело заставляет воздух застрять у меня в горле.

Шрамы.

Их очень много. Не просто шрамы — следы долгих, методичных пыток. Старые белые полосы пересекаются с более свежими, резкими. Ожоги, порезы, рубцы, которые накладывались друг на друга годами. Кожа в некоторых местах выглядит так, будто её сдирали и не давали нормально зажить.

А поверх всего этого — татуировка.

В центре спины — чёрный разлом. Не аккуратный круг, а именно рваная трещина, будто кожу разорвали изнутри и оставили так. Из этой бездны выползают толстые, ржавые цепи. Они расходятся во все стороны, как паутина, но это не паутина. Это капкан. Цепи обвивают плечи, спускаются по рукам, опоясывают предплечья почти до запястий. Одна ветвь поднимается вверх и обхватывает шею сзади, словно ошейник, который вот-вот затянется —

не хватает одного звена.

Внизу спины цепи уходят ниже поясницы, исчезая под поясом штанов.

Он поворачивается ко мне лицом.

На левом соске — пирсинг, а рядом грубо вырезанная буква «А», будто кто-то вырезал её ножом прямо в мясе.

Мрак снимает штаны.

Теперь вижу как цепи татуировки, обхватывающие его через поясницу, стягиваются в узел чуть ниже пупка. Я невольно опускаю взгляд еще ниже… и сразу отворачиваюсь. К горлу подкатывает тошнота — густая, едкая. Не от самого его члена, а от внезапной, острой вспышки воспоминания: как пять пар рук держали меня, как бутылка входила в меня грубо и безжалостно, разрывая плоть. И как это всё сопровождалось липким, унизительным ржачем.

Желчь поднимается к горлу. Сглатываю её с трудом, чувствуя, как тело покрывается холодным потом.

Я стою к нему спиной. Не слышу его шагов — только чувствую, как воздух между нами сгущается. Я знаю, что он стоит сзади, близко, очень близко… Кожа на спине покрывается мурашками ещё до того, как он прикасается.

Его взгляд — чувствую его физически. Тяжёлый, голодный, собственнический. Он скользит по моей мокрой коже, по дрожащим плечам, по изгибу позвоночника, по ягодицам, по следам крови между ног. Этот взгляд раздевает меня заново, хотя я уже голая. Он проникает глубже, чем любые руки.

Подушечки его пальцев едва касаются моей спины — едва-едва, почти призрачно. Но даже это лёгкое касание обжигает. Медленно, очень медленно они проводят вниз по позвоночнику, от шеи до копчика, считывая каждый позвонок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вжимаюсь в себя. Воздух не идёт.

— Девочка моя… — голос низкий, бархатный, пропитанный тёмной, неизбежной лаской. Он звучит так близко, что вибрация его слов проходит сквозь мою кожу. — Ты в трусах мыться собралась?

Его тёплые ладони ложатся мне на плечи — тяжёлые, уверенные, полностью обхватывая. Пальцы слегка впиваются в кожу. Он наклоняется ближе. Губы почти касаются мочки — так близко, что я чувствую тепло его рта и лёгкую щетину на щеке.

— Снимай.

Он, не дожидаясь моих действий сам стягивает белье вниз, не спеша, как будто смакуя. Потом подталкивает меня.

— Идём.

Мы заходим в душевую — большая часть комнаты, отделенная стеклянными стенами. Он включает тёплую воду. Берёт мочалку, свой гель для душа, который пахнет свежестью и ментолом. Сейчас этот запах кажется мне божественным. Густой пеной он покрывает мое тело.

Начинает мыть меня сам — медленно, методично, как будто это ритуал.

Руки скользят по моим волосам, смывая засохшие комки спермы. Потом по лицу, по шее, по груди. Пальцы обводят соски, спускаются по животу. Особенно тщательно он моет между ног — раздвигает складки, смывает остатки крови. Движения уверенные, собственнические, но без грубости.

Он поворачивает меня к себе спиной, смывает пену и вдруг останавливается.

Несколько секунд ничего не происходит. Только шум воды.

И внезапно обнимает меня сзади — крепко, жадно, прижимая спиной к своей груди.

Одна рука ложится на низ моего живота, прямо там, где с ритмом простреливает боль от свежей спирали. Вторая — на грудь, сжимая её так, будто имеет на это полное право.

Его твёрдый, горячий член упирается мне в поясницу. Толстый, тяжёлый, пульсирующий. Я чувствую каждую вздувшуюся вену, каждое мощное биение сердца в его члене. Головка — широкая, скользкая, горячая.

Он не двигается, просто прижимается, давая мне почувствовать всю его силу и возбуждение.

Я ощущаю жар его кожи даже через воду.

Меня начинает мелко неконтролируемо трясти. Страх смешивается с чем-то мерзким и стыдным.

Тихие всхлипы переходят в короткие, прерывистые рыдания. Паника — дикая, животная — заливает меня с головой.

— Пожалуйста… — говорю тихо. Голос дрожит от слёз, — не надо…

Он усмехается довольно, масляно.

— Пожа-а-а-луйста, — передразнивает меня. — Новое словечко. А где же “пошёл нахуй тварь”?

Мрак наклоняется ближе. Губы почти касаются моего мокрого уха. Голос низкий, тихий, почти нежный:

— Не бойся…

Три дня я тебя не трону.

Я же обещал…

Он сильнее прижимает ладонь к моему животу, словно успокаивая боль, которую сам же и причинил.

— …я не животное.

Пауза.

Затем надавливает — не сильно, но достаточно, чтобы боль вспыхнула ярче, отдаваясь в матке.

— Я намного хуже.

Он одной рукой берёт меня за горло, второй — под живот и приподнимает, прижимая спиной к себе так, чтобы я почти висела на нём.

Мои ноги не касаются пола.

Толстая головка члена скользит ниже, настойчиво упираясь между моих ягодиц — прямо у входа, но не проникая. Он начинает медленно двигаться — вверх-вниз, тереться всей длиной, размазывая воду, кровь и свой предэякулят по моей коже. Каждый толчок заставляет широкую головку давить на тугое кольцо ануса и скользить дальше, касаясь измученного влагалища.

Прижимает меня сильнее, практически насаживая на себя сверху, не проникая, но давая почувствовать всю свою длину и тяжесть.

Шершавая кожа его груди и живота трётся о мою спину всё сильнее. А холодный металлический пирсинг в соске царапет между лопаток — остро, настойчиво, будто маленький крючок, который цепляется за кожу и оставляет тонкие, жгучие царапины. При каждом движении металл холодит и одновременно жалит.

Рубцы и бугры шрамов жгут, будто наждачка по мокрой коже. Я ощущаю каждый шрам, каждую неровность — напоминание, что этот человек уже прошёл через ад и теперь сам стал им.

Закрываю рот руками, чтобы не сорваться на крик. Он замечает это.

— Шшш… тихо, девочка, — шепчет в ухо низко, почти нежно. — Я не войду.

Внезапно он наклоняется и сильно впивается зубами мне в плечо. Боль вспыхивает остро и глубоко. Я вскрикиваю в ладони, тело инстинктивно дёргается, но он держит меня железной хваткой, не давая вырваться.

Мрак ускоряется. Его член скользил между моих ягодиц всё быстрее, горячая головка бьёт по чувствительной коже, размазывая всё в одну скользкую, унизительную кашу.

Дыхание становится тяжелее, хриплым. Зубы всё глубже входят в кожу. Я чувствую, как она вот-вот лопнет.

Через несколько долгих, мучительных минут он напрягается, издаёт низкий, гортанный рык и кончает — мощные, густые струи горячей спермы ударяют мне на поясницу, заливают между ягодиц, текут вниз по бёдрам, смешиваясь с водой и моей собственной кровью. Зубы входят глубже, разрывая кожу. Кровь тонкой струйкой стекает по моей груди.

Он не отпускает меня сразу. Прижимает сильнее, почти до хруста рёбер, пока последние толчки не проходят через его тело.

Зубы всё ещё сжимают мою кожу. Потом он медленно разжимает челюсти и проводит языком по свежему укусу — медленно, почти с любовью, собирая выступившую влагу.

— Хорошая девочка… — шепчет он хрипло, удовлетворённо. — Теперь ты пахнешь мной.

Он проводит ладонью по моей пояснице, собирая свою сперму, и грубо размазывает её по моему животу, груди, потом вниз — между ног, втирая пальцами между ягодиц и у самого входа во влагалище, прямо в ноющие складки.

— Вот теперь… — его голос низкий, собственнический, — только моя сперма на тебе.

Ни одного чужого следа.

Ты снова чистая.

Моя чистая… грязная девочка.

Я чувствую как его сперма стекает по моей коже. Стыд и ярость смешиваются в одну удушающую волну.

Резко поворачиваюсь к нему лицом. Глаза горят сквозь слёзы.

Мрак смотрит на меня сверху вниз. В его взгляде мелькает что-то тёмное, хищное и откровенно заинтересованное.

— Что-то хочешь сказать мне, солнышко? — спрашивает он мягко, но в голосе уже сквозит холодная, смертельная опасность.

— Ты… чудовище, — выдыхаю я хрипло, голос дрожит, но злость уже прорывается наружу. — Ты больной, ёбаный ублюдок. Тебе нравится это, да? Сам скормил меня своим шакалам, смотрел, как меня рвут бутылкой и пальцами, пихают члены мне в горло, а теперь стоишь и отмываешь, будто ничего не было?!

Он слегка наклоняет голову, глаза сужаются в две чёрные щели. Уголок его рта дёргается — почти улыбка.

Я уже не могу остановиться, слова вырываются сами, с ненавистью и яростью:

— Так вот знай, сука… Я сбегу. Что бы мне это ни стоило. И когда выберусь — расскажу всем, вскрою твоё гнилое логово и ты загнёшься за решёткой, мразь.

Мрак буравит меня взглядом, уже без единой тени эмоции. Голос падает тихо, но каждое слово тяжёлое, как удар молота:

— Не сбежишь. Никогда.

Я посажу тебя на короткую цепь у своей кровати. Будешь спать на полу, как сука. Проситься в туалет будешь на коленях, виляя задницей. Ты будешь есть, спать, срать и раздвигать ноги только по моему расписанию. Без моего разрешения ты даже дышать будешь через раз. А перед сном будешь вылизывать мне яйца и жопу, пока я не разрешу остановиться. Это и будет твоя новая жизнь, Эва.

— Я тебя задушу этой же цепью во сне, — выплевываю я, злые слёзы текут по щекам, голос срывается. — А потом отгрызу нахуй твои яйца и засуну тебе их в глотку как можно глубже, пока ты будешь истекать кровью, тварь!

Он усмехается — медленно, зло, с настоящим удовольствием в глазах.

— Ох, как же я жду этого момента… Будет очень весело смотреть, как ты пытаешься.

А пока ты будешь пытаться — будешь моей личной дырой. Буду ебать тебя каждый раз, когда захочу: в горло, в пизду, в задницу. Будешь глотать мою сперму вместо завтрака, а вечером — вместо ужина.

— Я лучше сдохну! — выкрикиваю уже сиплым, надломленным голосом. — Лучше сдохну, чем стану твоей подстилкой, твоей ёбаной игрушкой!

Мрак делает крошечный шаг ближе. Теперь между нами почти нет расстояния. Его голос становится ниже, почти интимным, бархатным, от которого по коже бегут мурашки страха:

— Сдохнешь? О нет, солнышко… Ты не сдохнешь.

Ты будешь жить. Очень долго. И каждый день, каждую минуту ты будешь осознавать, что дышишь, жрёшь и раздвигаешь ноги только потому, что мне так угодно.

Твоя жизнь теперь — только для МОЕГО личного удовольствия. И чем сильнее ты будешь сопротивляться, тем приятнее мне будет тобой владеть.

Я сама не понимаю, как это происходит.

Моя рука взлетает и с громким, звонким шлепком врезается ему в лицо.

Пощёчина выходит неожиданно сильной. Его голова резко дёргается в сторону.

На секунду в душевой повисает тишина. Только шум воды и моё тяжёлое, прерывистое дыхание.

И в этот момент я осознаю, что наделала.

Только что в лифте я видела чудовище — настоящее, без маски, без контроля. Я видела, как внутри него что-то рвётся и вырывается наружу. А сейчас… я ударила его.

То же самое, что тушить пожар бензином.

Мрак медленно поворачивает голову обратно. На его щеке медленно проступает красный след моей ладони.

Он проводит языком по внутренней стороне щеки, пробуя вкус крови.

Его глаза становятся очень тёмными.

— Ох… — тихо, с нежно произносит он. — Вот это уже интересно.

Мрак делает шаг ближе. Я инстинктивно отступаю, пока не упираюсь спиной в холодную плитку.

— А теперь, солнышко… — говорит низко, с пугающей нежностью, — давай посмотрим, сколько тебе ещё осталось сил, чтобы меня бить.

Оскал от уха до уха — широкий, белозубый, совершенно безумный.

В следующую секунду он резко хватает меня за волосы у корней и сильно дёргает вверх, притягивая моё лицо к своему так близко, что наши носы почти соприкасаются. Я забываю, как дышать. Кажется, что он сейчас обглодает моё лицо. Его дыхание слишком горячее.

Глаза — чёрные, дикие, без единой капли человечности.

— Маленькая сучка… — выдыхает он мне в лицо низко и хрипло, улыбка не сходит с его губ. — Три дня… три дня ты можешь делать всё, что захочешь.

Можешь ненавидеть меня. Можешь плевать мне под ноги. Можешь даже ещё раз меня ударить…

Мрак сильнее сжимает пальцы в моих волосах, так что я тихо всхлипываю от боли.

— А потом… — его голос становится тихим, даже интимным, — я накажу тебя за каждый неправильный взгляд в мою сторону. За каждое слово. И эту пощёчину… я запомнил. Очень хорошо запомнил.

Он держит меня ещё пару секунд, глядя прямо в глаза. Улыбка медленно гаснет, оставляя только холодную, тяжёлую пустоту.

Потом резко отпускает мои волосы.

Я едва удерживаюсь на ногах, прижимаясь спиной к плитке. Сердце колотится на пределе.

Он выключает воду, выходит первым. Берёт большое чёрное полотенце и начинает вытирать меня сам — грубо, методично, без нежности. Особенно тщательно он вытирает между моих ног, заставляя меня вздрагивать от боли, когда ткань касается свежих ран.

Закончив, он берёт мои мокрые волосы в кулак, сильно оттягивает голову назад и смотрит мне прямо в глаза.

— Стоять, — приказывает он тихо, но твёрдо.

Включает фен на максимальную мощность. Горячий воздух обжигает кожу головы. Пока он просушивает мои волосы, он всё это время держит меня за волосы, как за поводок — сильно, собственнически, не давая даже слегка отвернуться.

Выключает фен и внезапно разворачивает меня лицом к огромному зеркалу во всю стену. Стекло холодное, безжалостное, отражает каждую деталь.

— Смотри, — приказывает, становясь вплотную сзади и прижимая меня спиной к своей груди. — Смотри внимательно, какая ты теперь.

Я инстинктивно пытаюсь отвернуться, но его пальцы железной хваткой впиваются в мой подбородок, заставляя смотреть прямо на своё отражение. Другая рука крепко держит меня за талию, не давая даже дёрнуться.

В зеркале — я. Голая. Разбитая.

Кровоточащий укус на плече — глубокий, багровый, с тонкой струйкой крови, которая медленно стекает по ключице и между грудей. Между ног — красные, воспалённые складки. Лицо опухшее, глаза красные, губы искусаны. Руки мелко дрожат. Я выгляжу именно так, как он меня хотел — использованной, помеченной, грязной.

— Красивая, правда? — шепчет он мне прямо в ухо, низко и бархатно. Его пальцы медленно проводят по моему животу. — Моя.

Посмотри, как хорошо ты выглядишь с моими следами на коже.

Я пытаюсь закрыть глаза, но он резко дёргает меня за мокрые волосы, заставляя голову запрокинуться и смотреть снова.

— Нет. Глаза открыты. Смотри.

Только представь… — его губы почти касаются моей мочки, голос становится ещё тише, интимнее, — через несколько месяцев ты будешь стоять перед этим зеркалом и уже не вспомнишь, как выглядела без моих меток. Без укусов. Без моей спермы на тебе. Без этого пустого, сломанного взгляда. Ты будешь искать мои следы на своём теле и пугаться, если их не будет.

Его рука медленно спускается ниже и тяжёлой ладонью ложится на низ моего живота. Он слегка надавливает. Боль от спирали вспыхивает тупо и глубоко.

— И даже здесь… теперь тоже я.

Ты больше никогда не сможешь забеременеть без моего разрешения. Никогда не решишь сама, будет ли в тебе жизнь. Каждый раз, когда у тебя будет задержка, каждый раз, когда живот потянет — ты будешь думать только обо мне. О том, как я решил, что даже твоя матка теперь принадлежит мне.

Я резко закрываю глаза, слёзы текут горячими дорожками.

Он мгновенно дёргает меня за волосы сильнее, так что я вскрикиваю от боли.

— Открыла глаза, сука. Смотри на себя. Запоминай каждую секунду.

Это теперь твоя новая реальность, Эва. Каждый день. Каждое утро, когда будешь мыться — ты будешь видеть мои укусы. Каждый раз, когда будешь раздеваться — будешь чувствовать мою сперму между ног. Каждый раз, когда будешь ложиться спать — будешь помнить, кому теперь принадлежит твоё тело, твоя пизда и твоя, блять, ничтожная жизнь.

Он наклоняется и целует свежий укус на моём плече — медленно, почти благоговейно, проводя языком по кровоточащей ранке и собирая мою кровь.

— А если будешь хорошей девочкой… — шепчет он ласково, — я иногда буду позволять тебе чувствовать себя почти человеком. Может быть, даже разрешу тебе кончать.

Его голос внезапно становится ниже, темнее, опаснее — от него по позвоночнику пробегает ледяная дрожь:

— А если нет… я буду напоминать тебе, кто здесь хозяин. Очень. Очень. Болезненно.

Я смотрю ему в глаза через отражение — голос спокойный, полный ненависти:

— Хорошо… ты будешь ебать меня когда захочешь. Но я каждый день буду искать способ тебя прикончить. И я его найду. Даже если на это уйдёт вся жизнь.

Мрак внезапно разворачивает меня лицом к себе. Одной рукой он крепко держит меня за подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза, а второй берёт мою дрожащую руку и прижимает ладонь к своей груди.

Кожа под моими пальцами — отвратительно шершавая, бугристая, изуродованная. Пулевые, ожоги, следы от гвоздей и крюков, глубокие рваные рубцы, которые когда-то рвали плоть. Каждый шрам рассказывает свою историю боли.

Он медленно ведёт мою ладонь вниз по своему телу — от груди к животу, заставляя почувствовать каждый бугорок, каждую впадину, каждый след пыток.

— Чувствуешь, солнышко? — голос низкий, но в нём сквозит тёмное, возбуждённое удовольствие. — Ты не первая, кто решил пойти против меня.

Многие пытались. Некоторые даже почти преуспели.

Он сильнее прижимает мою руку к особенно глубокому шраму под рёбрами — тому самому, который кажется самым старым и самым жестоким.

Его глаза блестят — не от боли, а от чистого, почти сексуального возбуждения.

— Они все думали, что смогут меня уничтожить.

А знаешь, чем всё закончилось?

Он наклоняется так близко, что его губы почти касаются моих губ.

— Их давно съели черви.

Пауза. Улыбка медленно, страшно растягивает его рот.

— А я стою здесь… и мою тебя.

Улыбается шире — медленно, хищно, без единой капли тепла.

— Так что бей меня. Царапай. Пытайся задушить во сне цепью.

Мне будет только приятнее.

С тобой я хочу играть долго. Очень долго.

Он замолкает. Потом вдруг поднимает руку и проводит большим пальцем по моей мокрой, заплаканной щеке — нежно, стирая слезу.

— Вы, девочки, любите поговорить о всякой розовой хуйне перед сном, да? — произносит он тихо, с тёплой, почти игривой насмешкой в голосе. — «Я тебя убью», «я лучше сдохну», «я никогда не буду твоей»…

Так мило. Так по-девичьи.

Он слегка наклоняет голову, будто действительно доволен разговором.

— А я даже поддержал беседу, как хороший мальчик. Не перебивал, не кричал… молодец я, правда?

Проводит пальцем по моей нижней губе, задерживаясь чуть дольше, чем нужно.

— Будем считать, что план «попиздеть по душам» на сегодня даже перевыполнен.

Он несёт меня по коридору. Обратно. В мою камеру.

Дверь открывается с тяжёлым металлическим лязгом. Он заходит внутрь и осторожно кладёт меня на тонкий матрас.

Присаживается на корточки передо мной. Его рука медленно убирает влажную прядь волос с моего лица.

— Приду, когда действие обезболивающего закончится, — говорит он тихо, буднично. — Когда тебе станет по-настоящему больно. Когда ты начнёшь скулить и просить, чтобы я что-нибудь сделал с этой болью.

Он замолкает на секунду, глядя мне в глаза.

— А пока… отдыхай, малыш.

Я вижу, как в его взгляде мелькает что-то странное. Почти… брезгливость? Нет. Не брезгливость. Отстранённость.

Мрак выпрямляется. Последний раз смотрит мне в глаза, затем разворачивается к выходу.

— Спи, пока можешь, — бросает он через плечо уже от двери. — Когда я вернусь… будет совсем по-другому.

Дверь закрывается за ним. Щелкает замок.

Я остаюсь одна в холодной, тёмной камере. С его запахом на коже и его словами, которые всё ещё висят в воздухе.

И впервые за всё время я понимаю одну простую, страшную вещь:

Он даже не собирается притворяться, что между нами может быть что-то человеческое.

Его «человеческое».

ГЛАВА 18. МРАК. Я же не зверь, солнышко...

МРАК.

Я возвращаюсь через несколько часов, насвистывая старую детскую песенку на русском, которую когда-то пела мне Анна. Что-то про книжки и усталые игрушки, которые спят. Слов не помню — только мелодию.

Прохожу мимо камер. Девочки жмутся в углы, не поднимая глаз. Правильно. Они уже знают: меня можно разозлить за секунду и нарваться на «дополнительные занятия». Но сегодня мне не интересна ни одна из них.

Кроме одной.

Подхожу к пятнадцатой камере.

Мой рыжик…

Лежит скрюченным комком на тонком матрасе, поджав колени почти к подбородку. Одна рука зажата между зубами — она кусает себя до крови, чтобы не кричать. Вторая судорожно комкает простынь, ткань под пальцами уже насквозь мокрая от пота. Из горла вырываются тихие, надрывные поскуливания — животные, беспомощные.

Обезболивающее давно отпустило. Боль вернулась в полную силу — рвёт её матку раскалёнными клещами, пульсируя в каждой клетке тела.

Я открываю дверь и захожу.

Она даже не поворачивает голову. Только сильнее вжимается лицом в матрас, будто пытается исчезнуть.

— Ну и где моя рыжая фурия? — говорю я насмешливо, подходя ближе. — Та, что совсем недавно била меня по морде и обещала отгрызть мне яйца?

Мне действительно смешно.

Она не отвечает. Только смотрит в стену. По её щекам тихо текут слёзы.

Я присаживаюсь на корточки рядом с матрасом. В одной руке — бутылка воды, в другой — две белые таблетки. Сильное обезболивающее и снотворное.

— Девочка моя… я тебе таблетки принёс.

Она медленно приподнимает голову. Поворачивается в мою сторону. Взгляд затуманенный болью. Сфокусироваться на мне ей удаётся с трудом.

— Я… не возьму… от тебя… ничего… — выдыхает она сквозь стиснутые зубы. Голос слабый, но всё ещё злой.

Я киваю, будто именно этого и ожидал.

— Хорошо.

Кладу таблетки обратно в карман и встаю.

— Тогда просто скажи «нет».

Делаю шаг к двери.

— И я уйду.

Останавливаюсь у порога и смотрю на неё сверху вниз.

— А ты будешь лежать здесь всю ночь.

С этой болью.

С этим ощущением внутри.

С кровью, которая течёт из тебя и уже пропитывает матрас.

С мыслью, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И послепослезавтра.

Я улыбаюсь уголком губ.

— Спокойной ночи, солнышко.

Уже почти закрыл дверь, когда услышал её хриплый, дрожащий голос за спиной:

— …Подожди.

Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь сразу. Даю ей несколько секунд помучиться в тишине.

— Ты что-то хотела? — спрашиваю спокойно.

Она молчит. Я слышу, как она тяжело дышит, пытаясь собраться с силами.

— Таблетки… — наконец выдыхает она. В голосе — чистая, жгучая ненависть к самой себе. — Дай… таблетки…

Я медленно поворачиваюсь.

Эва лежит на матрасе, вся в поту, с закушенной губой. Она смотрит на меня с такой смесью отчаяния и отвращения, что мне становится почти приятно.

Я облокачиваюсь на стену и показываю таблетки на ладони.

— Ползи, — говорю я тихо.

Она смотрит на меня так, будто я её ударил.

— Что?

— Ползи ко мне на коленях, — повторяю я спокойно. — И попроси. По-человечески.

Эва закрывает глаза. Новые спазмы проходят по её телу. Она тихо стонет сквозь зубы, впиваясь пальцами в матрас так, что ткань трещит.

Несколько долгих секунд она просто лежит, борясь с собой.

А потом… медленно, с видимым усилием, начинает ползти.

На коленях.

Каждое движение даётся ей с трудом. Лицо искажается от боли, когда колени трутся о грубый бетонный пол в камере. По бедру скатывается свежая капля крови. Она ползёт медленно, унизительно, оставляя за собой тонкий бордовый след.

Когда Эва наконец доползает до моих ног, останавливается. Голова опущена, плечи мелко дрожат.

Я приседаю на корточки перед ней, беру её за подбородок двумя пальцами и грубо поднимаю лицо вверх, заставляя смотреть мне в глаза.

— Проси, — говорю я мягко.

Эва смотрит на меня. Глаза красные, полные слёз и жгучей, животной ненависти. Нижняя губа дрожит.

— …Дай таблетки… пожалуйста… — шепчет она едва слышно. Голос ломается на последнем слове.

Я улыбаюсь — медленно, удовлетворённо.

— Хорошая девочка.

А теперь скажи полностью: «Пожалуйста, дай мне таблетки… хозяин».

Она замирает. Слёзы текут сильнее. Я вижу, как в ней идёт настоящая война — гордость, ненависть и невыносимая боль борются за каждое слово.

Несколько секунд она молчит, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы.

— Пожалуйста… — наконец выдыхает она, голос дрожит и ломается. — Дай мне таблетки… хозяин.

Сука… — почти выплевывает в конце. Тихо, как яд.

Я делаю наигранно хмурый вид, слегка приподнимая бровь.

— Так-так… что за самодеятельность, моя девочка?

Эва резко вскидывает голову. Глаза горят злостью сквозь слёзы.

— Пожалуйста, дай мне таблетки… хозяин, — повторяет она уже громче, но голос всё равно дрожит от ярости и унижения.

Она сразу тянется руками к моей ладони, но я мотаю головой.

— Нет. Сядь на колени. Спина прямо.

Открой рот.

Высунь язык.

Она цепенеет на секунду. Я вижу, как в ней что-то окончательно ломается. Потом медленно, с видимым усилием, она садится на колени, выпрямляет спину. Открывает рот и высовывает язык.

Я кладу обе таблетки прямо ей на корень языка. Потом подношу бутылку с водой к её губам.

Она пытается схватить бутылку руками.

— Блять, убери руки, или я тебе их сломаю нахуй, — рычу я тихо, без особой злобы, но достаточно жёстко.

Эва мгновенно опускает руки. Смотрит на меня таким взглядом, от которого у нормального человека могло бы остановиться сердце — чистая, концентрированная ненависть, смешанная с унижением и беспомощностью.

Я медленно вливаю ей воду в рот. Она пьёт жадно, захлёбываясь, вода стекает по подбородку, по шее, по груди, пропитывая тонкую хламиду. Ткань становится почти прозрачной, облепляя соски, выделяя тёмные ореолы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я на секунду засматриваюсь на это зрелище. Красивая сучка... даже сейчас — раздавленная и униженная. Чувствую, как член снова тяжелеет в штанах.

Когда она допивает, я убираю бутылку и провожу большим пальцем по её мокрому подбородку, размазывая воду и слёзы.

— Видишь? — говорю я тихо, почти нежно. — Стоило только попросить… и я сразу о тебе забочусь. Ну я же не зверь, солнышко.

Эва опускает голову. Плечи её снова начинают мелко трястись. Она ничего не отвечает.

Просто отползает назад и ложится на матрас, сворачиваясь в клубок.

Я смотрю на неё ещё несколько секунд, потом тихо выхожу из камеры и закрываю дверь.

Возвращаюсь в камеру примерно через час.

Эва уже крепко спит на боку — таблетки сделали своё дело. Она так и уснула комком, словно даже во сне пытается защитить самое больное место.

Я стою у решётки несколько секунд, просто смотрю на неё. Прижимаюсь лбом к холодному металлу.

Захожу внутрь. В руках у меня пачка прокладок и чистые трусы.

Подхожу ближе. Она спит глубоко, дыхание тяжёлое, ровное. Я стягиваю с неё белье медленно, осторожно. Прокладка полностью промокла — тёмная, тяжёлая от крови. Я морщусь от запаха и вида.

Прикрепляю новую прокладку на чистые трусы и так же медленно натягиваю их на её бёдра. Она даже не шевельнулась.

Я не хочу уходить.

Ложусь сзади неё.

Прижимаю её спиной к своей груди. Одна рука ложится на низ её живота, вторая просовывается ей под голову, обхватывая грудь.

Зарываюсь носом в её ещё влажные волосы и медленно вдыхаю.

«Пахнет мной… моим шампунем. Хорошо. Но недостаточно. Мне нужен её запах. Завтра принесу ей тот клубничный, которым она пользовалась раньше»

Эва во сне шевелится. Она вдруг медленно поворачивается ко мне лицом. Её тело инстинктивно прижимается ближе — голова почти касается моей груди, одна нога слегка закидывается мне на бедро.

Блять…

Я резко напрягаюсь. Рука почти отталкивает её — чистый рефлекс.

Сдерживаю короткий, сухой смешок — больше похожий на рычание.

«Хорошо, что не въебал с непривычки… — думаю, криво усмехаясь в темноте. — Представляю её лицо…»

Мне одновременно смешно и странно.

Я люблю поебаться, чтобы девка визжала и кусалась подо мной… Но спать в одной кровати, когда кто-то сопит в шею и пускает слюни мне на грудь… блять, это не для меня. Это чужое...

Медленно выдыхаю и всё-таки позволяю ей прижаться. Моя рука осторожно ложится ей на спину.

На секунду в моей голове вспыхивает картинка: она просыпается прямо сейчас, видит меня так близко и превращается в настоящую рыжую мигеру, изрыгающую проклятия и пожелания смерти.

Зажимаю рот рукой, чтобы не заржать в голос.

Сердце вроде успокаивается. Дыхание выравнивается.

Смотрю на её лицо — бледное, всё ещё мокрое от слёз. Вижу одну слезинку, застывшую на ресницах. Не спеша снимаю её языком.

— Спи, моя хорошая… — шепчу почти беззвучно. — Ты мне ещё нужна. Целая.

Я закрываю глаза.

Впервые за очень долгое время в моей голове почти тихо.

Нет чужих голосов.

Ни Анны, ни отца.

Тишина.

И я чувствую как проваливаюсь в сон.

ГЛАВА 19. ЭВА. Комната отдыха.

ЭВА.

Я просыпаюсь от острого, почти невыносимого позыва в мочевом пузыре — такого, будто внутри меня вот-вот лопнет что-то.

На мне снова кандалы. Холодный металл обхватывает запястья и щиколотки, хотя я точно помню, что засыпала без них.

С трудом сажусь. Тело ноет тяжело и глубоко, особенно низ живота — тупая, пульсирующая боль, которая не проходит, а только притаилась. Делаю два неуверенных шага до унитаза за ширмой, стягиваю трусы и сажусь.

Моча обжигает разорванные ткани так, будто в меня заливают кипяток с солью. Я шиплю сквозь зубы, впиваясь ногтями в собственные бёдра. Боль резкая, едкая, выворачивающая. Но вместе с ней приходит стыдное, почти болезненное облегчение.

Когда заканчиваю, смотрю вниз.

Прокладка влажная… но не насквозь. Не так, как вчера, когда кровь шла почти непрерывно.

Сердце начинает колотиться тяжело и часто.

Я сама не знаю почему.

Медленно подхожу обратно к матрасу. Я сплю у стены, но провожу рукой по краю, где обычно не лежу. Матрас тёплый. Не просто тёплый — он хранит чужое тепло. Человеческое.

Меня начинает знобить.

Наклоняюсь и, почти ненавидя себя за это, прижимаюсь лицом к матрасу и глубоко вдыхаю.

Запах

его

.

Тяжёлый. Мужской. С примесью ментола, дорогого парфюма, сигарет и чего-то тёмного, животного. Этот запах въелся в ткань.

Мурашки взрываются по всему телу — от затылка до пяток.

Элис из камеры напротив замечает мою растерянность. Она прижимается лицом к решётке и шепчет едва слышно:

— Мрак спал рядом с тобой. Всю ночь.

Почти до утра.

Лично надел тебе браслеты, пока ты спала. Ушёл всего минут двадцать назад.

Слова Элис падают в меня, как тяжёлые камни в тёмный колодец. Каждый следующий — глубже и больнее.

Он спал здесь.

Рядом.

Со мной.

В моей клетке.

На моём матрасе.

Я вспоминаю то странное тепло, которое почувствовала, проснувшись. Вспоминаю, как моё собственное тело инстинктивно прижималось к чему-то большому и горячему. Как будто я искала защиты… у него.

Как его дыхание касалось моих волос.

Как его рука, наверное, лежала у меня на животе.

Меня начинает мелко, неконтролируемо трясти. Желудок скручивает судорогой. К горлу подкатывает тошнота — такая сильная, что я едва сдерживаюсь, чтобы не вырвать прямо на пол.

Он был здесь всю ночь.

Держал меня.

Обнимал.

Дышал мной.

А я даже не проснулась.

Я ничего не почувствовала.

Я… доверчиво прижималась к нему во сне.

Открываю рот, чтобы спросить — хоть что-нибудь, — но в этот момент по коридору раздаётся тяжёлый, уверенный топот.

Громкий удар прикладом автомата по металлической решётке заставляет меня вздрогнуть всем телом.

— МОЛЧАТЬ, БЛЯДИ! — орёт охранник, останавливаясь точно между нашими камерами. Голос грубый, злой, пропитанный раздражением. — Правило номер один, суки: вы не люди. Вы — мясо. Молчать. Слушать. Подчиняться. Следующая, кто откроет свой ебаный рот — пойдёт на «воспитание» прямо сейчас, без очереди. И я лично прослежу, чтобы вас там разъебали во все дыры, пока не начнёте ссать кровью!

Элис мгновенно отскакивает от решётки, как ошпаренная, и заползает в самый дальний угол своей камеры, прижимаясь спиной к стене и обхватывая колени руками.

Я тоже резко замолкаю. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди.

Охранник стоит ещё несколько секунд, тяжело дыша сквозь балаклаву, потом поднимает низ маски, смачно сплёвывает на пол и идёт дальше по коридору, бормоча себе под нос:

— Совсем охуели… разговаривают, блять, как в салоне красоты…

После завтрака нас ведут в душевые.

Охранники идут сзади, лениво шлёпая девушек по задницам ладонями или прикладами. Каждый шлепок сопровождается душным, липким смехом. Я иду, втянув голову в плечи, стараясь стать как можно меньше. Но чувствую — все их взгляды уже прилипли именно ко мне. Комментируют, ржут, перебрасываются похабными фразами.

— Рыжик… боишься нас?

— Смотри, как ножки дрожат…

— Порвали малышке пизду вчера по полной, теперь боится даже мыться…

Паника накатывает тяжёлой, удушающей волной. К горлу подступают слёзы. Мне кажется, что стоит зайти в душевую — и они снова накинутся всей толпой. Как вчера.

Перед входом в душевую стоят еще двое охранников с автоматами. Нас заставляют раздеться, снимают кандалы. Я стягиваю с себя тонкую хламиду и трусы. Чувствую, как все взгляды скользят по моему телу — по укусу на плече, по синякам, по следам вчерашнего насилия.

Двое охранников начинают грубо мазать девушек вонючим кремом — для депиляции. Крем густой, белый, с резким химическим запахом, от которого сразу начинают слезиться глаза.

Они останавливаются около очередной девушки, с длинными густыми вьющимися волосами. Линия роста волос опускается чуть ниже висков.

Один морщится:

— Блять, тебе и лицо надо мазать, обезьяна.

Второй ржёт и с садистским удовольствием намазывает ей толстый слой крема на щёки. Девушка начинает тихо пищать от жжения, но сразу получает удар ладонью по затылку:

— Пятнадцать минут потерпишь, блядь! — рявкает охранник. — Не ной.

Теперь они подходят ко мне.

Один из них смотрит на меня сверху вниз, ухмыляется:

— О, наша рыжая знаменитость… Раздвигай ноги шире, красавица. Сейчас будем тебя делать гладкой, как у новорождённой.

Второй уже макает руку в крем и грубо проводит толстым слоем по моим ногам, потом между ног. Пальцы намеренно задерживаются на промежности, задевая раны. Жжение мгновенно становится невыносимым.

Он останавливается на анусе намного дольше, чем на остальных местах. Два толстых пальца с кремом медленно, но сильно втирают жгучую массу, слегка заходя внутрь. Жжение становится просто адским — будто мне в задницу залили кипящее масло. Я не могу сдержать короткий, сдавленный стон и дёргаюсь всем телом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тихо, тихо… — ржёт он. — Терпи, сука. Красота требует жертв. Щас будет щипать как надо.

Крем жжёт кожу так, что хочется содрать его ногтями. Запах химии стоит удушливый, едкий.

Один из них встаёт вплотную спереди. Я инстинктивно поднимаю руку, прикрывая грудь.

Второй, который только что мазал мне задницу, выпрямляется.

Тот, что спереди, кивает на свежий тёмный укус на моём плече и ухмыляется своему напарнику:

— Смотри-ка… босс уже начал развлекаться с ней. Метит свою игрушку. Красивый такой укус, глубокий. Значит, рыжая ему реально приглянулась.

Они оба ржут — низко, грязно, с пониманием.

— Тех, которые на продажу, не кусает… — добавляет второй. — Этот укус… это только начало. Дальше будет веселее.

Охранник, который спереди, медленно протягивает руку и убирает мою ладонь с груди. Я пытаюсь сопротивляться, но он легко, без усилий отводит мою руку в сторону, затем вытягивает вверх.

— Руки убери, красавица. Не прячь то, что нам положено видеть.

Второй охранник сзади мгновенно хватает мою вторую руку и тоже поднимает её вверх, фиксируя оба запястья в своей огромной, грубой ладони. Я теперь стою полностью открытая, вытянутая, как на растяжке.

Он снова макает руку в крем и начинает наносить его подмышки — толстым, жгучим слоем. Пальцы специально сильно втирают крем в кожу. Жжение усиливается.

— Стоять ровно, — рявкает тот, что сзади. — Босс любит, когда его личные шлюхи гладкие везде.

Тот что стоит передо мной съедает меня глазами, я не вижу его лица из-за балаклавы, но знаю эта тварь улыбается.

Он опускает взгляд на мою грудь и облизывается под маской:

— Сиськи просто охуенные… Натуральные, тяжёлые, упругие. Соски уже стоят торчком, как у течной сучки. Что, нравится, когда на тебя так пялятся, да? Нравится быть голой на обозрении?

Он протягивает руку и без всякого стеснения грубо хватает мою левую грудь, сжимая её в ладони, словно проверяет качество товара. Большой палец грубо проводит по соску.

— Мягкие… тёплые. Хорошая девочка… не зря босс в восторге.

Сердце колотится так, что в ушах стучит, но я молчу. Потому что знаю — стоит только открыть рот, и будет только хуже.

Отворачиваю лицо.

Он хмыкает.

— Вчера пятерым отсосала, как дешёвая портовая блядь, а сейчас отворачиваешься. Стесняешься, что ли? Или боишься?

Второй, заканчивая мазать меня кремом.

— Если босс нам тебя хоть на часок отдаст по-настоящему, мы тебя быстро отучим отворачиваться. Научим смотреть в глаза, когда тебе в рот и в глотку кончают. Хотя… судя по этим укусам, Мрак теперь сам тебя будет драть. Тогда точно всему научишься, рыжая.

Первый переводит взгляд на живот, потом на плечи, на лицо:

— Веснушек, блять, дохуя. Босс говорил, надо их убирать или как?

Второй, который только что грубо втирал крем.

— Не-а. Сказал только полоску на лобке убрать. Настроение у него сейчас «ебать рыжика с голой писькой».

Насчёт веснушек ничего не говорил. Значит, пока оставляем.

Первый кривится.

— Я б убрал…

Второй усмехается, проводя взглядом по моему телу:

— А мне нравится… Веснушки на сиськах и на пизде — это же как мишени. Красиво, бля. Прям хочется прицелиться и попасть.

Девушки вокруг начинают тихо поскуливать и всхлипывать от жжения крема. Звук тонкий, жалкий, почти животный.

Тот охранник, что стоит сзади меня, резко разворачивается. В его голосе чистая злость.

— Так, блять! — рявкает он на всю комнату. — Ещё хоть одна сука пикнет — высеку до мяса! Поняли?! Терпим, шлюхи! Молча!

Он бьёт прикладом автомата по металлической двери — громко, угрожающе. Звук разносится эхом.

Девушки мгновенно затихают. Кто-то зажимает рот рукой, кто-то вжимается лицом в стену, чтобы не издать ни звука. Только тяжёлое, прерывистое дыхание и тихое шипение крема на коже остаётся в воздухе.

Охранник, который всё время стоял спереди, наклоняется ближе к моему уху и шепчет с мерзкой ухмылкой:

— А ты молодец, рыжая. Молчишь. Боссу это понравится.

Крем продолжает жечь кожу между ног. Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть сводит. Слёзы текут по щекам, но я не издаю ни звука.

Нас наконец заводят в душевую комнату.

Включается вода во всех лейках одновременно — холодная, почти ледяная. Девушки буквально бросаются под струи, отчаянно пытаясь смыть с себя жгучий крем. Я тоже рвусь вперёд, но рука охранника мгновенно впивается мне в предплечье, пальцы сжимаются до боли.

— Твоё место там, — рычит он и буквально тащит меня к дальней лейке.

На первый взгляд всё как у всех: табуретка, кусок мыла, мочалка. Но я сразу замечаю.

На табуретке стоит мой шампунь.

Тот самый клубничный, которым я пользовалась каждый день в своей прошлой жизни.

Я замираю. Сердце сжимается так сильно, что становится трудно дышать.

Медленно, дрожащей рукой я беру бутылочку. Пальцы сжимают пластик так крепко, что белеют костяшки. Подношу её к лицу и глубоко вдыхаю.

Знакомый сладкий, ягодный запах ударяет в нос.

Дом.

Мама.

Сестрёнка.

Лиза.

Утренний кофе на кухне.

Обычная жизнь, в которой я была просто Эвой, а не чьей-то игрушкой.

Слёзы мгновенно заливают глаза. Горло перехватывает. Я прижимаю бутылочку к груди, как будто это единственное, что осталось от меня прежней. Запах клубники смешивается с запахом крови, химического крема и страха — и от этого контраста становится ещё больнее.

Из воспоминаний меня резко выдергивает грубый голос охранника:

— Хули ты встала? Помыть тебя, что ли?

Я тихо, сквозь зубы, выдыхаю:

— Себя блять помой, уёбок…

Он медленно разворачивается ко мне. Его руки сжимают автомат так, что скрипят перчатки.

— Ты что-то сказала?

Я быстро мотаю головой, опуская взгляд.

— Нет. Послышалось…

Он стоит ещё пару секунд, буравя меня взглядом, потом отходит.

Раздаются тихие, облегчённые стоны девушек, когда жгучий крем наконец начинает смываться с кожи. Я тоже чувствую это — тяжёлая, едкая пена медленно стекает с тела, но облегчение приходит только частичное. Раны между ног и в заднице всё ещё горят, особенно когда вода попадает прямо на них.

Я моюсь, стараюсь не думать сейчас ни о чём.

В другом конце душевой раздаются грубые смешки и всхлипы. Двое охранников уже прижали к стене очередную девушку — светловолосую, худенькую. Один держит её за волосы, второй что-то говорит ей на ухо, вызывая тихий, испуганный плач. Их смех низкий, довольный, липкий.

Вдруг вздрагиваю от голоса рядом.

Элис.

Я даже не заметила, что она моется рядом со мной:

— Мрак на тебя запал… тебе повезло.

Я резко разворачиваюсь к ней всем телом, вода заливает мне лицо.

— Повезло?! Ты серьёзно сейчас?

Элис смотрит на меня пустыми, выцветшими глазами. В них почти нет жизни.

— Да. Послушай… У меня уже билет в один конец. Меня скоро продадут какому-то ублюдку из Дубая.

А у тебя… у тебя есть шанс выйти отсюда.

— Ты имеешь ввиду сбежать? — выдыхаю я.

Элис качает головой. Её голос тихий, усталый, но очень чёткий.

— Нет. Не сбежать. Именно выйти. Через него.

Он псих. Но он мужчина. А когда мужики сильно западают на девушку — они начинают думать членом. Все до единого.

Включи обаяние. Подыграй ему. Сделай вид, что тебе нравится, когда он тебя трогает. Когда он тебя ебёт. Улыбайся. Стань для него не просто дыркой, а… любимой игрушкой.

Я взрываюсь шёпотом, голос дрожит от ярости и отвращения:

— То есть ты предлагаешь мне добровольно раздвигать ноги и сосать ему, будто мне это в кайф?!

Элис качает головой, в её голосе появляется усталый цинизм:

— Ты всё равно будешь сосать. И всё равно будешь раздвигать ноги. Вопрос только в том, будешь ли ты это делать, пока он тебя не разорвёт в клочья, или немного контролируя процесс.

Выключи эмоции. Подыгрывай. Делай вид, что тебе нравится. Может, тогда он тебя оставит при себе. Не убьёт. Возможно, даже даст какую-то свободу… Ограниченную. Но свободу.

В этот момент из дальнего угла душевой раздаётся громкий шлепок и приглушённый женский вскрик. Охранники там ржут ещё громче.

Я смотрю на Элис с ужасом и брезгливостью.

— Что ты, блять, несёшь?.. Ты серьёзно предлагаешь мне стать его шлюхой добровольно?

Элис тяжело вздыхает. На её лице появляется горькая, почти мёртвая усмешка.

— Это твой единственный шанс выйти отсюда и рассказать всем, что здесь творится.

Но если он поймёт, что ты его используешь… тебе пиздец.

Он сломает тебя так медленно и так страшно, что ты будешь умолять его убить тебя.

Элис замолкает на секунду, потом добавляет совсем тихо:

— Но другого варианта у тебя почти нет…

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент рядом раздаётся рык охранников.

Они подходят ближе. Один уже замахивается прикладом на Элис.

Я резко делаю шаг вперёд и закрываю её собой.

— Это я с ней говорила! — выпаливаю я дрожащим голосом. — Не она! Я начала!

Охранники останавливаются. Оба медленно переводят на меня тяжёлые, хищные взгляды.

— О, рыжая решила поиграть в героиню? — ухмыляется тот, что с автоматом.

Второй делает шаг ко мне, уже поднимая руку для удара.

В этот момент новый, резкий спазм скручивает низ живота так сильно, что ноги подкашиваются. Я невольно сгибаюсь пополам, хватаясь за живот, и издаю короткий, сдавленный стон.

Один из охранников прижимает палец к наушнику, слушает команду. Его лицо меняется.

— Да, босс… Понял. После душа отвести рыжую к Фиксеру.

Он продолжает слушать, кивает несколько раз, потом смотрит на своего напарника и говорит с мерзкой ухмылкой в голосе:

— Рыжую — к Фиксеру. А эту… — он кивает на Элис, — в комнату отдыха. К пацанам. Пусть хорошенько поработает. Скажи, что она сегодня особенно разговорчивая была.

Элис мгновенно леденеет.

На секунду она просто стоит, будто её парализовало. А потом её начинает трясти — мелко, неконтролируемо, всем телом. Руки взлетают к лицу, закрывая рот, но я вижу, как её глаза расширяются от настоящего, животного ужаса. Она

знает

. Она слишком хорошо знает, что там происходит.

— Нет… — выдыхает она едва слышно, почти без голоса. — Пожалуйста… не надо…

Тихий, надрывный всхлип вырывается у неё из груди. Элис медленно оседает на мокрый пол душевой, обхватывая себя руками, словно пытается стать меньше. Плечи дрожат. Она уже не пытается сдерживаться — из горла вырывается тихий, сломленный скулёж, как у собаки, которую ведут на убой.

Я стою согнувшись, тяжело дыша.

Я не героиня.

Я просто испугалась, что если они начнут бить её здесь — то потом доберутся и до меня.

И от этой мысли мне становится ещё гаже.

Я не спасла её.

Я сделала только хуже.

Теперь вместо того, чтобы просто побить или высечь, её поведут в комнату отдыха… К подонкам.

И там она точно отдыхать не будет.

Меня заводят в кабинет Фиксера. Я всё ещё мокрая после душа, тонкая ткань липнет к телу.

Фиксер стоит у стола и, увидев меня, сразу начинает быстро убирать всё колющее и режущее в металлический чемоданчик. Скальпели, ножницы, иглы — всё исчезает с характерным металлическим лязгом. Он не смотрит на меня, но движения резкие и раздражённые.

— Молодец, — бормочет он себе под нос. — Теперь я каждый раз буду это делать, когда ты приходишь.

Он кивает охраннику. Меня грубо сажают в гинекологическое кресло, широко разводят и фиксируют ноги в стременах.

Фиксер надевает перчатки и без предисловий направляет яркий свет.

— Раздвигай шире. Не стесняйся, мы уже видели всё, что можно.

Из динамика под потолком раздаётся низкий, ленивый голос Мрака:

— Ну как там моя рыжая? Как заживает моя киска? Когда уже можно нормально ебать?

Фиксер даже не поднимает головы. Он вставляет спекулум и начинает осматривать.

— Нормально ебать? — повторяет он вслух специально для меня. — Разрывы в трёх местах, один довольно глубокий. Если ты не удержишься и начнёшь её драть как обычно ты это делаешь — через неделю у неё будет хроническое воспаление малого таза. Тогда вообще ничего не сможешь делать месяца два-три.

Мрак хмыкает через динамик:

— Два-три месяца? Ты серьёзно?

Фиксер наконец поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде смесь раздражения и странного, почти профессионального восхищения.

— Серьёзно. Хотя девка живучая, надо отдать должное. Большинство после такого уже бы орали и ссались от боли.

Я не выдерживаю и тихо, но чётко спрашиваю:

— Доктор… скажите, а когда вы учились в медицинском, вы точно не думали, что будете работать на такого вот ублюдка и обрабатывать вагины девушкам, после того как их разорвали?

Фиксер замирает на секунду, потом коротко усмехается — без злости, почти с уважением.

— Ого. Язык ещё работает. Редко такое вижу.

Он достаёт новый тампон и начинает обрабатывать раны.

Из динамика под потолком раздаётся низкий, тихий смех Мрака. Он звучит мягко, но в нём чувствуется опасная хрипотца.

— Ублюдок? — повторяет он медленно, явно наслаждаясь словом. — Хорошо. Запомнил.

Продолжай в том же духе, солнышко. Мне очень нравится, когда ты злишься.

Это делает нашу следующую встречу… гораздо интереснее.

Слышно как Мрак затягивается сигаретой:

— Ответь ей, Фиксер. Девочке же интересно…

Фиксер вздыхает и спокойно говорит, продолжая работать:

— Когда я учился, я думал, что буду спасать жизни. И я спасал… До момента, пока на меня не повесили чужую смерть.

А ты, девочка… лучше думай не обо мне, а о себе. Потому что если твой хозяин не выдержит и нарушит мои рекомендации — я тебе уже ничем не помогу.

Он убирает инструменты и выпрямляется.

— Ещё минимум два дня полного покоя. Иначе последствия будут очень неприятные.

Мрак молчит несколько секунд, потом тихо, с нежностью, обращается уже явно ко мне:

— Слышала, солнышко? Два дня.

А потом… потом я буду любить тебя в полную силу...

Фиксер качает головой и тихо бормочет, будто про себя:

— Сумасшедший…

Голос Мрака становится нетерпеливым, с хищной ноткой:

— Ладно, хуй с ним, с воспалением. Что насчёт рта? Сосать она может?

Фиксер повторяет вопрос вслух, специально для меня, с холодной ухмылкой:

— Босс спрашивает, можешь ли ты сосать.

Он подходит к моему лицу. Меняет перчатки. Осматривает мои губы и горло, потом спокойно отвечает:

— Рот в порядке. Глотать может. Горло не повреждено.

Но если будешь слишком активно пользоваться — может появиться рвотный рефлекс и отёк.

Мрак тихо смеётся — низко, удовлетворенно.

— Хорошо. Значит, хотя бы рот работает.

В этот момент взгляд доктора скользит ниже — на моё плечо. Он замечает свежий, глубокий укус Мрака.

Фиксер хмыкает.

— Красивый укус. Глубокий. Края неровные. От бешенства бы обработать, честное слово… Хотя, судя по всему, уже поздно.

Из динамика раздаётся хриплый, ленивый смех Мрака.

— Я всё слышу, док, — говорит он весело, с явным удовольствием.

— Знаю, что слышишь, — спокойно отвечает Фиксер с улыбкой. — Поэтому и говорю.

Снимает перчатки и бросает их в урну.

— Дай ей хотя бы два дня, Мрак. Она никуда не денется.

Мрак выдыхает с раздражением:

— Два дня… Как будто я целку на первую брачную ночь берегу. Заебал ты меня, док.

Меня приводят обратно в мою камеру.

Камера Элис зияет пустотой.

Я знаю, где она. В так называемой «комнате отдыха».

Даже не хочу представлять, что там с ней сейчас делают. И всё это — из-за меня. Из-за того, что я открыла рот.

Проходит время.

Час… может, два. Я не знаю точно.

Нет окон.

Нет часов.

Только холод и собственные мысли, которые медленно меня пожирают.

Сижу, прижав колени к груди, и снова и снова прокручиваю в голове слова Элис:

«…Включи обаяние. Подыграй ему. Сделай вид, что тебе нравится, когда он тебя трогает… Есть шанс, что он тебя оставит при себе. Не убьёт.»

А потом в памяти — голос Тони:

«— Послушай меня внимательно, рыжая.

Если будешь послушной и не будешь злить Мрака… то трахать тебя будет только он.

Ты ему нравишься. По-настоящему.»

Я зажмуриваюсь.

Два пути.

Оба — в одну и ту же бездну.

Либо я продолжаю огрызаться, кусаться, ненавидеть его вслух… и тогда меня будут использовать все.

Либо я… начну играть.

Улыбаться.

Делать вид, что мне нравится.

Стану его «хорошей девочкой».

От одной только мысли меня начинает тошнить.

«Я не смогу… Не смогу притворяться…»

Но в голове снова всплывает тихий, надломленный голос Элис:

«Другого варианта у тебя почти нет…»

Время тянется вязко и медленно.

А потом в коридоре раздаются тяжёлые шаги.

К моей решётке подходит охранник.

Дверь в камеру открывается с протяжным скрипом. Он грубо хватает меня за предплечье, пальцы впиваются в кожу так сильно, что я морщусь.

— Вставай, рыжая.

Я пытаюсь вырваться, но его хватка железная.

— Куда ты меня тащишь?! — голос срывается на писк.

Он даже не смотрит в мою сторону.

— В комнату отдыха, — бросает равнодушно. — Босс соскучился.

Дальше меня ведут по коридору молча. Охранник держит меня за локоть слишком крепко, пальцы давят на кость.

Чем ближе мы подходим к тяжёлой металлической двери в конце коридора на другом этаже, тем громче становятся звуки.

Музыка.

Низкий мужской смех.

Приглушённые стоны.

Мокрые, ритмичные шлепки плоти о плоть.

Чей-то сдавленный, надрывный всхлип.

Ноги становятся ватными.

Охранник останавливается перед дверью, открывает её одним резким движением и буквально вталкивает меня внутрь.

Я едва удерживаюсь на ногах, спотыкаясь. Дверь за моей спиной тяжело захлопывается с металлическим лязгом.

Сначала ударяет звук — тяжёлый, низкий бит, от которого вибрирует пол под босыми ногами. Потом запах — густой, тяжёлый, почти осязаемый: виски, мужской пот, сперма, кровь и сладковатый химический дым от кокса и травы.

В углу комнаты, на широкой чёрной кровати, лежит Элис.

Полностью голая. Нос разбит, кровь тонкой струйкой стекает по щеке и шее. Ноги грубо разведены в стороны почти на шпагат. Один из парней Мрака стоит между ними и с силой, яростно долбит её. Каждый толчок сопровождается громким, влажным чавканьем. Из её влагалища выплёскивается белая пена, смешанная с кровью, стекая по бёдрам на простынь.

Другой парень крепко держит её за волосы и глубоко трахает в рот, загоняя толстый член до самого основания. Каждый раз, когда он входит полностью, тело Элис конвульсирует в рвотном спазме, горло судорожно сжимается, но она уже почти не сопротивляется — только тихо, надрывно булькает и дрожит всем телом.

Третий сидит сбоку и методично, сильно щиплет её маленькие соски, выкручивая их пальцами и оставляя ярко-красные, почти фиолетовые следы.

Чуть в стороне от кровати, стоит Тони с камерой на штативе. Он сосредоточенно снимает происходящее, иногда поправляя угол съёмки.

— Давай, Элис, улыбнись для заказчика, — говорит Тони ровным, будничным голосом, будто просит модель позировать. — Глаза на камеру… вот так, молодец. Глубже бери. Хорошо. Пусть видит, как ты стараешься.

Элис уже не кричит. Только слабо всхлипывает вокруг толстого члена, глаза полуприкрыты, пустые и стеклянные.

В центре всего этого, развалившись в большом кожаном кресле, сидит Мрак.

На нём только ботинки, расстёгнутое чёрное худи на голое тело и чёрные штаны, низко сидящие на бёдрах. Грудь и пресс блестят от пота и свежих брызг крови. В одной руке — почти пустая бутылка виски, в уголке рта — дымящаяся сигарета. Глаза прищурены, движения замедлены — он выглядит расслабленным и довольным.

Мрак медленно покачивается в такт тяжёлому биту, словно наслаждается каждым ударом.

Когда дверь за мной закрывается, он не спеша поворачивает голову.

Его взгляд находит меня мгновенно. Тёмные глаза слегка фокусируются. Улыбается — медленно, обнажая клыки. Укус на моём плече тут же вспыхивает пульсацией.

— Рыжик… — произносит он тихо, низким, бархатным голосом, от которого у меня по спине пробегает лёд. — Иди ко мне, солнышко.

Я стою как вкопанная. Ноги отказываются двигаться. Я не могу отвести взгляд от Элис — от того, как она безвольно болтается между тремя мужчинами, как густые белые потоки стекают по её подбородку, по груди, по бёдрам, смешиваясь с кровью.

Тони продолжает снимать, спокойно комментируя в камеру:

— Хорошо, Элис… умничка. Глубже. Твой будущий хозяин очень любит, когда у девочки глаза слезятся и текут слюни. Вот так… идеально.

Всего в комнате пятеро людей Мрака, не считая Тони. Все они — с голыми татуированными торсами, в чёрных балаклавах. Один сидит на диване напротив, наклоняется над журнальным столиком, приподнимает маску и быстро втягивает толстую белую дорожку кокса через скрученную купюру. Другой стоит рядом и лениво поглаживает свой уже твёрдый член через штаны, не отрывая от меня взгляда.

— О, рыженькая пришла… — протягивает он низким голосом. — Смотрите, как ровно ходит. Ещё даже не шатается.

— Пока не шатается, — хмыкает второй. — Босс быстро исправит.

Мрак делает большой глоток виски, ставит бутылку на стол, где белеют еще две толстые дорожки кокса и россыпь таблеток.

— Мне долго ждать? — спрашивает он спокойно.

Хлопает себя по бедру — один раз, требовательно.

— Садись ко мне на колени. Не бойся.

Внутри меня идёт настоящая война.

Слова Элис из душевой всё ещё звучат в голове: «Подыграй ему… есть шанс…»

А рядом — то, что уже сделали с ней. То, что могут сделать со мной в любую секунду.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Ноги ватные, колени дрожат. Каждый шаг как по лезвию.

Когда я подхожу совсем близко, Мрак протягивает руку, обхватывает меня за талию и мягко, но уверенно усаживает себе на колени. Моя голая кожа касается его горячего, влажного от пота тела. Я сразу чувствую, как его твёрдый, толстый член упирается мне в бедро через тонкую ткань штанов.

Он обнимает меня одной рукой за талию, прижимая ближе. Другой рукой медленно гладит по бедру, забираясь под край хламиды. Наклоняется и зарывается лицом в мои ещё влажные волосы, глубоко вдыхая.

— Ммм… — тихо, почти блаженно выдыхает он. — Клубника… Вот теперь правильно.

Проводит носом по моим волосам, вдыхая медленнее, глубже, словно пытается вобрать запах целиком.

— Раньше это был твой запах. Теперь он мой.

Каждый раз, когда будешь мыться, ты будешь пахнуть так, как я хочу.

Его губы касаются моего уха, голос становится ниже, интимнее:

— Ты с ума меня сводишь, девочка…

Я сижу напряжённая, как струна, едва дыша.

«Подыгрывай. Просто подыгрывай. Не зли его…»

В голове сразу вспыхивает:

«Ублюдок… тварь… сука… ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу…»

Эти слова жгут язык, рвутся наружу, но я с силой заталкиваю их обратно. Сейчас нельзя. Ни одного. Стоит только сорваться — и всё станет намного хуже.

Мрак проводит губами по моей шее и шепчет ласково:

— Фиксер сказал два дня не трогать тебя по-настоящему… Ни пальцем, ни членом.

Но ты же видишь… я сегодня немного расслабился.

Он слегка качнул бёдрами, сильнее прижимая свой твёрдый член к моему бедру.

— Интересно, сколько я смогу продержаться, прежде чем наплюю на его запреты…

От этих слов по спине пробегает ледяной, липкий ужас. Его рука на моём бедре медленно скользит выше. Пальцы уже забираются под край трусов, легко, собственнически гладят кожу.

Мрак улыбается мне в шею — тепло, расслабленно, но в этой улыбке что-то очень дикое.

— Что-то ты сегодня очень молчаливая у меня… — тихо произносит он, с ленивым удивлением. — Обычно ты уже давно посылала бы меня на хуй, пищала и царапалась. А тут сидишь так смирно… даже не дергаешься.

«Говори. Скажи хоть слово. Не молчи. Он этого не любит…»

Я сглатываю. Голос выходит едва слышно, дрожащий, почти шёпот:

— Я… просто боюсь…

Мрак скалится, явно довольный даже такой маленькой реакцией.

Пытаюсь сохранить хоть малейшую дистанцию, упираюсь ладонями ему в грудь.

Но руки скользят по тёплой, липкой крови.

Холодею, глядя на свои ладони — красные, мокрые. Моё дыхание учащается.

Мрак тихо, нежно усмехается. Его рука сильнее вцепляется в бедро, пальцы впиваются в кожу так, что наверняка останутся синяки.

— Это не моя кровь. Просто… немного поиграл с твоей болтливой подружкой. Ты же не против?

Я дёргаюсь, пытаясь оттолкнуться сильнее, но Мрак прижимает меня к себе ещё плотнее. Его член пульсирует у меня между ног, горячий даже через ткань.

— Тише, солнышко… — продолжает он ласково, убаюкивающе. — Фиксер ничего не говорил про то, чтобы ты просто посидела у меня на коленях… правда?

Я вдруг понимаю: он не просто пьяный — он глубоко под кайфом. Глаза слишком блестят, движения чуть замедленные, но при этом опасно расслабленные. Он действительно может наплевать на все запреты Фиксера прямо сейчас.

Перестаю его отталкивать.

Руки бессильно ложатся ему на грудь, пальцы скользят по тёплой, липкой крови Элис. Я тяжело дышу, опустив голову.

Мрак сразу это замечает. Его дыхание становится глубже, довольнее, почти мурлыкающее.

— Ты что, решила наконец быть хорошей девочкой, солнышко? — шепчет он мне на ухо с тёмным сексуальным удовлетворением. — Похвально… Очень похвально.

Я чувствую, как он напрягается подо мной еще сильнее, явно наслаждаясь тем, что я только что сопротивлялась, а теперь вдруг замерла и пытаюсь вести себя «правильно».

Быстро, почти панически, пытаюсь переключить момент. Голос выходит тихим и сломленным:

— Можно мне… попить? Пожалуйста…

Мрак останавливает взгляд на моём лице. Несколько секунд просто смотрит, будто смакует каждую секунду моей покорности. Потом медленно, с тёмной улыбкой, откидывается глубже в кресло и смотрит на меня сверху вниз.

— Ого… — тихо тянет он с явным удовольствием. — Уже «можно мне»? И даже «пожалуйста»…

Как быстро ты учишься, солнышко.

Улыбается шире.

— Воды нет, малыш. Есть только виски, кровь… и сперма.

Тебя чем напоить?

Я сглатываю. Сейчас любой словесный контакт с ним — всё равно, что ходить по минному полю. Голос едва слышно вырывается:

— …Виски.

Мрак тихо, довольным смешком выдыхает.

— Хороший выбор.

Он не даёт мне бутылку в руки.

Вместо этого он широко расставляет ноги и медленно начинает лить виски себе на грудь — прямо на кровь Элис. Густая янтарная жидкость течёт по его коже, смешиваясь с красным, стекая по прессу вниз, по татуировке цепей.

— Слизывай, — говорит он спокойно, даже нежно. — И не проливай. Каждый глоток — это твоё «спасибо», что я сегодня добрый.

Я смотрю на его окровавленную, мокрую от виски грудь. Губы дрожат.

«Не думай. Просто делай.»

Медленно наклоняюсь и прижимаюсь ртом к его коже.

Первый глоток обжигает горло. Вкус виски смешивается с металлическим привкусом крови. Я кашляю, рвусь назад, но Мрак мгновенно кладёт тяжёлую ладонь мне на затылок и сильно прижимает лицом к своей груди.

— Пей, — приказывает он тихо, но уже с жёсткой ноткой. — Пока я добрый.

Я продолжаю слизывать — медленно, трясясь всем телом.

Мрак тихо, удовлетворённо выдыхает и тут же запускает пальцы мне в волосы и прижимает моё лицо сильнее к своему левому соску.

— Языком по кольцу, — приказывает он низко. — Обхвати его. Пососи.

Холодное металлическое кольцо касается моих губ. Я вздрагиваю, но подчиняюсь. Язык обхватывает его, слегка тянет. Металл стукается о зубы.

Мрак тихо стонет от удовольствия и шепчет мне в волосы, голос хриплый и довольный:

— Ммм… Тебе тоже сделаем, солнышко. Оба соска лично проколю… — он делает паузу и выдыхает горячо в мою кожу, — ну и клитор, само собой. Клитор я проколю горизонтально. Сделаю большое кольцо, чтобы ты даже ходить нормально не могла, не думая обо мне. Чтобы каждый раз, когда будешь садиться, ссать или просто раздвигать ноги — сразу вспоминала, кому теперь принадлежит твоё тело.

От этих слов меня пробирает настоящая, животная дрожь.

— Сделаем тебе красивые кольца в оба соска… а потом длинные цепочки — от сосков через живот прямо к клитору. Будешь носить их под одеждой. Я сам буду регулировать длину. Хочу, чтобы ты всегда немного ныла от натяжения.

Я хочу отстраниться, но Мрак крепко держит меня за затылок, не позволяя даже чуть отодвинуться.

— Продолжай лизать, — говорит он мягко. — Не отвлекайся…

Один из парней, проходя к дивану, хмыкает:

— Смотри, как старается… вчера орала, а сегодня уже лижет босса, как преданная сучка.

Мрак усмехается и слегка тянет волосы назад, заставляя поднять лицо.

— Умничка, — говорит он мягко. — Теперь ниже.

Он уверенно опускает меня на колени между своих ног. Расстёгивает штаны, вытаскивает свой тяжёлый, полностью стоящий член и прижимает мою щеку к горячему стволу. Головка оставляет влажный, липкий след предэякулята на моей коже.

— Продолжай лизать, — говорит он нежно, мягко. — Лизать тебе можно же… Фиксер не запрещал. Только не кусайся. Будь хорошей девочкой.

На толстом, пульсирующем стволе я замечаю отчётливые следы зубов — свежий, глубокий укус, уже начинающий синеть. В душе я этого не заметила, а сейчас почти радуюсь, что хоть кто-то грызанул за хуй этого подонка.

— Лижи, — тихо приказывает он. — Член и яйца. Вылизывай всё. Как следует.

Смотрю на него с ужасом. Хочу отвернуться, но Мрак крепко держит за волосы.

Я не могу. Тело отказывается. Горло сжимается от отвращения.

Мрак замечает это. Его глаза слегка прищуриваются.

Он поворачивает голову к своим парням и говорит спокойно, с ленцой:

— Дайте девочке что-нибудь вкусненькое. Чтобы расслабилась. А то она сейчас вообще ничего не сможет.

Двое сразу подходят. Один грубо заламывает мне руки за спину, выворачивая их так, что я вскрикиваю от боли. Второй впивается пальцами в челюсть, сильно сдавливая с обеих сторон, заставляя открыть рот.

— Давай, сука, рот открывай. Сама.

Я взрываюсь.

Резко дёргаюсь в их хватке и кричу хрипло, с надрывом:

— Не надо! Отпустите меня, блять! Я не буду! Не трогайте!

Я бьюсь, царапаюсь, мотаю головой, пытаюсь укусить пальцы. Но они только сильнее сжимают. Один из них бьёт меня ладонью по щеке — не сильно, но унизительно.

Мрак откидывается в кресле и тихо смеётся — низко, с явным удовольствием.

— Вот она… моя девочка, — говорит он с довольной улыбкой. — Актриса из тебя полное говно, солнышко.

Он кивает парням.

Один мгновенно хватает меня за волосы на затылке и резко запрокидывает голову назад. Второй грубо вцепляется в нижнюю челюсть, сдавливая так сильно, что я чувствую, как хрустят суставы.

— Разевай пасть, сука!

Третий парень подносит белую таблетку и засовывает её мне глубоко на язык, почти в горло.

Я бьюсь ещё сильнее, пытаюсь выплюнуть. Мрак спокойно берёт бутылку виски и медленно вливает мне в открытый рот прямо с горлышка. Жгучая жидкость хлещет в горло вместе с таблеткой. Я захлёбываюсь, кашляю, виски выплёскивается из носа и рта, течёт по подбородку и шее.

Парень, державший челюсть, резко закрывает мне рот ладонью и зажимает нос другой рукой.

— Глотай, блядь. Не выплевывай.

Я рвусь в их руках несколько долгих, мучительных секунд. Глаза слезятся, в горле жжёт. В конце концов я судорожно проглатываю — таблетка и виски скользят вниз по горлу.

Только после этого они отпускают меня.

Ноги подкашиваются, и я заваливаюсь на колени прямо перед Мраком — жалкая и мокрая.

Мрак смотрит на меня сверху вниз с тёмным, возбуждённым удовольствием.

— Ну вот и всё… Теперь станет легче.

Он медленно протягивает руку и гладит меня по голове, как собаку — ласково, собственнически, пальцы зарываются в волосы. Затем тыльной стороной ладони он вытирает мне подбородок, размазывая слюни, виски и слёзы по щеке.

— Тебе, похоже, самой нравится, когда с тобой обращаются как с половой тряпкой, — произносит он с лёгкой ласковой усмешкой. — Пока по морде не получишь и в горло не зальют — ничего нормально делать не можешь.

Мрак убирает руку. А потом медленно поднимает ногу и носком тяжёлого ботинка поддевает мой подбородок, заставляя поднять голову. Я вынуждена смотреть ему в лицо.

— Глаза на меня, — говорит он тихо, но твёрдо. — Когда стоишь на коленях передо мной — смотришь в глаза. Запомни это. Повторять не буду.

Его взгляд тёмный, расслабленный и очень довольный. Он медленно водит носком ботинка по моей щеке, размазывая по ней влагу.

Один из парней в балаклаве рядом хмыкает:

— Вчера пять хуёв в горло пихали, а от одной таблетки чуть не сдохла. Вот что не так с этими бабами…

ГЛАВА 20. МРАК. Мне нужна её ненависть.

Она наконец проглотила.

Я вижу, как её горло судорожно дёрнулось, как по подбородку стекают густые нити слюны вперемешку с виски, как слёзы катятся по щекам. Ещё минуту назад она билась, орала и пыталась укусить пальцы парней, а теперь стоит на коленях между моих ног — красная, дрожащая, с пустым, стекленеющим взглядом.

Красиво. Чертовски красиво.

Кокс и алкоголь приятно гудят в голове, делают всё острее, ярче, вкуснее. Похоже, я снова подсяду на эту дрянь, но мне похуй. Мой член стоит так, что уже граничит с болью. Я смотрю на неё сверху вниз и чувствую, как внутри разливается тёплое, тяжёлое, почти животное удовольствие.

— Ну вот и молодец, — говорю я тихо, с нежностью. — Теперь будет легче.

Убираю ботинок от её лица и запускаю пальцы в волосы. Наматываю их на кулак и медленно, но сильно притягиваю её лицо к своему члену.

— Лижи.

Она колеблется. Губы дрожат в паре сантиметров от головки. Я вижу, как она пытается собрать последние остатки сопротивления.

Слегка качаю бёдрами, проводя мокрой, блестящей головкой по её щеке, размазывая предэякулят по коже.

— Не заставляй меня повторять дважды, солнышко.

Она наконец приоткрывает рот и неуверенно проводит языком по стволу — снизу вверх. Движения робкие и механические.

Я усмехаюсь.

— Обхвати головку губами. Только не насаживайся глубоко. Тебе пока нельзя, Фиксер запретил. Просто пососи…

Губы Эвы неохотно обхватывают головку. Я чувствую тёплую, влажную полость её рта, неловкий, дрожащий язык. Тихо выдыхаю от удовольствия.

— Вот так. Хорошая девочка. А теперь ниже… Лижи яйца. Вылизывай их полностью. Всасывай в ротик… да, вот так. Глубже. Помогай ручкой — гладь ствол, не останавливайся. Открой рот шире, блядь.

Её маленькая ладонь обхватывает мой член у основания и начинает неловко двигаться. Язык касается яиц — сначала осторожно, потом, под моим давлением, глубже. Эва неохотно открывает рот шире. Ей приходится сильно растянуть губы, чтобы захватить одно тяжёлое, горячее яйцо. Она всасывает его — медленно, с трудом. Язык неловко двигается внутри рта. Слюни обильно текут по подбородку, капают на пол.

Я невольно рычу низко, гортанно.

— Вот так… глубже. Не бойся. Чувствуешь, какие они тяжёлые? Это всё для тебя, рыжая.

Смотрю вниз и наслаждаюсь зрелищем: моя рыжая на коленях, с красным лицом, слюнями на подбородке, с трудом сосёт моё яйцо, пока её рука дёргает мой член. Глаза полны слёз и отвращения, но тело уже становится послушнее — наркотик берёт своё.

Я сильнее сжимаю её волосы и прижимаю лицо плотнее к своим яйцам.

— Хорошо… А теперь попробуй оба. Открой рот шире. Я хочу почувствовать, как ты давишься моими яйцами.

Эва издаёт придушенный звук — рот сильно растянут, она едва справляется. Я чувствую, как её горячий язык беспомощно двигается под моими яйцами.

— Умничка… пускай слюни текут сильнее. Не вытирай. Пусть всё капает на пол.

Я слегка приподнимаю член рукой и прижимаю её лицо ниже.

— Теперь ниже. Лизни промежность… да, вот туда. Языком глубже.

Она всхлипывает, но послушно проводит языком по чувствительной коже между яйцами и анусом. Я рычу от удовольствия и сильнее сжимаю её волосы, буквально водя её лицом по своим яйцам.

— И не останавливайся. Вылизывай каждый сантиметр.

Один из парней в балаклаве тихо ржёт:

— Смотри-ка, уже сосёт боссу яйца… Правда пока с таблеточкой....

Я улыбаюсь, не отрывая взгляда от Эвы.

— Скоро и без таблетки будет.

Эва продолжает работать ртом — тихие, влажные, причмокивающие звуки раздаются в паузах между ударами музыки.

Один из моих парней, сидящий на диване с бутылкой виски, вдруг хмыкает и проводит рукой по своему паху.

— Блять, у меня от этих причмокивающих звуков опять встал… — бормочет он низко. — Как она чмокает, сука…

Он встаёт, тяжело подходит к кровати, где лежит почти без сознания Элис.

Парень грубо хватает её за волосы, приподнимает голову и ухмыляется:

— Элис, зайчик… ты ещё живая? Отдохнула немного? Пора по новой работать.

Элис издаёт слабый, едва слышный всхлип. Парень ржёт и начинает расстёгивать штаны.

В этот момент ко мне подходит Тони. В руках у него телефон — он только что закончил разговаривать с курьером. Тони смотрит на Эву, стоящую на коленях у меня, и вдруг начинает тихо ржать.

— Бля, напоминает мем “хомяк и банан”, — говорит он через смех. — Смотри, чтобы не подавилась.

Я перевожу взгляд на Эву — и тоже начинаю смеяться, не отпуская волосы Эвы. Она продолжает сосать головку, издавая тихие, влажные чмокающие звуки.

— Не подавится, мы аккуратно. Пока. — отвечаю я. — Что там с курьером?

Тони кивает на телефон.

— Уже выехал. Будет через двадцать минут. Я встречу его на точке, заберу товар и проверю. Если всё чисто — привезу сюда.

Эва издаёт приглушённый звук — сучка, остатками разума снова пытается отстраниться, но я сильнее сжимаю её волосы и притягиваю обратно.

— Хорошо, — говорю я Тони. — Возьми с собой двоих. Курьер новый — всё проверь тщательно.

Тони бросает последний взгляд на Эву, которая послушно работает ртом, и хмыкает:

— Всё понял. Отдыхай, босс.

Он разворачивается и уходит.

Как только дверь за ним закрывается, я смотрю вниз на Эву. Её глаза полны слёз, губы растянуты вокруг моей головки, язык неловко двигается.

Через пару минут я чувствую, как напряжение в яйцах становится невыносимым.

Я резко вытаскиваю член из её рта, беру себя за основание и начинаю быстро дрочить.

— Открой рот. Язык высуни.

Эва, тяжело дыша, выполняет. Я кончаю — густыми, мощными струями прямо ей на лицо, на язык, на грудь и одежду. Сперма стекает по её щекам, капает с подбородка.

Она кашляет, давится, но я держу её за волосы, не давая отвернуться.

— Молодец… хорошая девочка.

Убираю член обратно в штаны и медленно застегиваю молнию. Эва всё ещё стоит на коленях, тяжело дыша, с размазанной по лицу и груди моей спермой. Глаза у неё мутные от слёз, но в них до сих пор горит ненависть — чистая, жгучая, неприкрытая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я наклоняюсь, беру её за подбородок двумя пальцами и поднимаю лицо вверх. Сперма капает с её ресниц на мои пальцы.

— Смотри на меня, — тихо говорю я, глядя ей прямо в глаза. — Ненавидишь? Хорошо. Мне это нравится.

Встаю, поднимаю её за запястье, как куклу. Она едва держится на ногах. Поворачиваю её лицом к парням.

Те уже, наигравшись с Элис, развалились на диванах с бутылками виски и косяками. Когда они видят Эву — всю в моих следах, с красным лицом, с мутным, сломленным взглядом — комната взрывается громким свистом и ржачем.

— Ооо, рыженькая вышла на сцену!

— Бля, смотри, как босс её уделал! Вся в сперме, как новогодняя ёлка!

— Даже без крови, пацаны! Босс заботливый!

Эва пытается опустить голову, отвернуться. Я не даю. Крепко держу её за волосы сзади, заставляя стоять прямо и смотреть на них.

Сам начинаю тихо смеяться. Наклоняюсь к её уху, прижимаясь губами почти вплотную, и шепчу:

— Испачкал я тебя, солнышко… Раздевайся.

Сам тяну мокрую хламиду вверх. Эва не сопротивляется — только дрожит. Ткань с влажным чавканьем отлепляется от кожи. Я снимаю её полностью и бросаю на пол.

Она остаётся в одних тонких трусах. Прокладка явно просвечивает сквозь ткань. Эва сразу пытается прикрыться руками, но я обхватываю её сзади за талию, сильно прижимая к себе. Мой всё ещё полутвёрдый член упирается ей в поясницу.

Кто-то из парней делает музыку громче — тяжёлый, басовитый бит заполняет комнату.

— Потанцуй для нас, рыжик… — шепчу я ей на ухо низко и ласково. — Не переживай, что прокладку видно. Пацаны ж всё понимают…

Одним движением я буквально втаскиваю её на большой журнальный стол перед диванами. Эва едва удерживает равновесие, слегка пошатываясь.

Парни оживляются ещё сильнее. Свист, улюлюканье, громкий ржач.

— Давай, рыжая, крути жопой!

— Покажи, какая ты красивая игрушка!

— Босс, а можно мы ей хоть сиськи потрогаем?

Я сажусь обратно в кресло, откидываюсь и закуриваю сигарету.

— Танцуй, солнышко. Красиво. Чтобы я видел каждую каплю, которую я на тебя оставил.

Она начинает двигаться — неловко, деревянно, пытаясь прикрываться руками. Тело слегка покачивается. Парни возбуждённо кричат, свистят, комментируют каждое движение.

Эва краснеет ещё сильнее. Движения становятся совсем скованными.

Мне не нравится.

Я встаю. Медленно снимаю ремень, складываю его пополам и со свистом бью по столу рядом с её ногой — громко, предупреждающе.

— Руки за голову. Танцуй нормально. Не зли меня.

Она вздрагивает.

Пытается двигаться, всё еще прикрывшись руками.

А мне всё еще не нравится.

Я улыбаюсь и с оттяжкой бью ремнём по её лодыжкам — не сильно, но ощутимо, чтобы кожа покраснела.

Эва вскрикивает, резко дёргается и поскальзывается на какой-то жиже на поверхности стола. Нога уезжает в сторону, она едва удерживает равновесие, нелепо размахивая руками.

— Танцуй нормально, — говорю я спокойно. — Так, как ты танцевала в тех ночных клубах, пока я за тобой наблюдал. В коротком чёрном платье, которое едва прикрывало твою задницу… как ты крутила жопой перед своим мужиком.

Только теперь ты моя шлюха. Руки за голову. Иначе я тебя выпорю прямо здесь.

Её глаза расширяются от шока и нового, глубокого стыда.

Она уже почти не сопротивляется — только всхлипывает и выполняет.

Покорно убирает руку от груди.

Мои парни мгновенно впиваются глазами в её тёмные, напряжённые соски. Комната наполняется похотливым гулом.

— Покажи, как ты раньше вертелась перед чужими хуями!

— Босс, а можно ей трусы снять? Пусть танцует по-настоящему!

Эва краснеет до корней волос, но начинает двигаться.

Она пытается смотреть в пол, но я вижу, как ей стыдно — каждое движение даётся ей с огромным усилием.

Я встаю, подхожу ближе и с размаху выплёскиваю остатки виски из бутылки ей на грудь и живот.

— Вот так… красиво.

Холодная жидкость льётся по её коже, стекает между грудей, по животу, пропитывает трусы.

Парни подхватывают — кто-то плескает виски из стакана, кто-то просто выливает бутылку. Эва вздрагивает, когда холодная жидкость льётся на неё. Виски стекает по телу, капает с сосков, стекает по ногам.

Она стоит на столе, волосы прилипли к спине, закрывает лицо ладонями.

Я смотрю на неё в упор и улыбаюсь.

Она выглядит жалко, мокро и невероятно возбуждающе.

— Прекрасно. Просто прекрасно.

Парни оживляются ещё сильнее.

— Бля, теперь она как глазированная! — ржёт один.

— Мокрая пизда в мокрых трусах — идеально!

— Босс, пусть ещё покрутит, пока не стёкло всё!

Я сажусь обратно в кресло. Делаю глубокую затяжку и выпускаю дым через нос.

— Продолжай танцевать. Медленнее. Крути задницей. Покажи какая ты послушная.

Её тело уже плохо слушается. Она слегка пошатывается, руки дрожат над головой. Каждый поворот бёдер заставляет виски и сперму густыми каплями стекать по коже ещё сильнее.

Я наслаждаюсь зрелищем несколько минут, пока телефон не начинает вибрировать.

Тони.

Отвечаю, не отрывая взгляда от Эвы.

— Что там?

— Мрак, проблема. Здесь менты, но свои. Хотят поговорить. С тобой лично.

Я раздражённо стряхиваю пепел в пепельницу.

— Блядь… Ладно. Выезжаю. Буду через двадцать-двадцать пять минут.

Сбрасываю звонок и встаю. Подхожу к столу, беру Эву за руку и грубо стаскиваю со стола.

Снимаю своё чёрное худи и набрасываю его на Эву. Оно огромное на ней — почти до середины бёдер, рукава свисают.

— Шоу закончилось, — говорю я тихо. — Не хочу, чтобы мои парни глазели на мою голую сучку, пока меня нет.

Эва молча запахивает худи плотнее. Оно всё ещё тёплое от моего тела и сильно пахнет мной — виски, кокс, сигареты, мой запах. Она выглядит в нём маленькой, потерянной и ещё более беспомощной.

Я провожу пальцем по её подбородку:

— Будь хорошей девочкой. Скоро вернусь.

Поворачиваюсь к Молоту, начальнику охраны. Голос становится ледяным:

— Девку не трогать. Под твою ответственность. Понял?

Молот кивает.

— Понял, босс.

Я последний раз смотрю на Эву — стоящую в моей одежде, босую и мокрую — выхожу из комнаты.

Тони ждёт меня на точке. Менты стоят у машины курьера. Разговор не напряжённый, скорее дружеский. Сообщают новую важную информацию. Я даю пачку денег лейтенанту за молчание и за «дружбу». Деньги всё решают. Как всегда.

Обратно еду молча. Прошло уже почти два часа.

Кокс начинает отпускать. Сначала появляется лёгкая тревога, потом — тяжёлая, вязкая злость. Голова болит, в висках стучит, настроение падает в пропасть. Еще этот хор из голосов в моей голове… Я чувствую, как внутри поднимается то самое «пиздец как плохо» — знакомое, гадкое состояние, когда хочется либо ещё принять, либо кого-нибудь разъебать.

«Не надо было так много, — думаю я, сжимая руль. — Я же слез с этой хуйни. Не хочу опять в это дерьмо.»

Но через пару минут понимаю, что дело не только в кокаине.

Два часа без неё.

И мне уже не по себе.

Не в том смысле, что я по ней «скучаю», как какой-то сентиментальный мудак. Нет. Мне не хватает её реакции. Её ненависти. Того самого взгляда, когда она смотрит на меня так, будто хочет убить, но понимает, что не может.

Я улыбаюсь в темноту салона, хотя улыбка выходит кривая и злая.

«Вот это уже пиздец, — думаю я. — Кокс можно бросить. А вот от этой рыжей суки я, похоже, уже подсел по-настоящему.»

Мне нужна её злость. Её слёзы. Её дрожь, когда она пытается меня оттолкнуть, но не хватает сил. Мне нужно видеть, как она ломается и одновременно продолжает меня ненавидеть. Это лучше любого наркотика. Сильнее. Глубже.

Я уже представляю, как возьму её по-настоящему, когда Фиксер снимет запрет.

Как зажму её лицом в подушку, как войду в неё одним резким толчком и буду ебать долго, жёстко, до тех пор, пока она не начнёт орать сквозь слёзы. Как кончу в неё так глубоко, что она будет чувствовать меня несколько дней. Как заставлю её смотреть мне в глаза, пока я буду в ней.

Может, стоит забрать её из камеры. Перетащить к себе в комнату. Пусть спит рядом. Пусть дышит мне в шею. Пусть просыпается от того, что я уже в ней.

Я хмыкаю и качаю головой.

Раньше я не мог спать с бабами в одной кровати. Ни с одной. Даже пару часов. Сразу начинало бесить — их дыхание, тепло, запах. Хотелось свернуть шею и выкинуть из комнаты. С некоторыми я именно так и поступал.

А с ней… я уже спал. Почти до утра. И не просто спал — мне было… спокойно. И я, блять, даже выспался.

Меня это настораживает. Но я хочу еще…

Если не смогу спать рядом с ней — сделаю проще. Прикую её на короткую цепь у кровати. Как собаку. Пусть спит на полу. Пусть просыпается, когда я потяну за ошейник. Пусть всегда будет рядом, даже если не в постели. Тем более я же обещал ей цепь, вот она её и получит.

Скалюсь.

Да. Я её заберу.

Пусть ещё больше меня ненавидит. Пусть сварится в своей ненависти как следует.

И если она ещё не готова перегрызть мне горло — значит, я плохо стараюсь. Мне нужна её злость. Не любовь и прочая хуйня. Это точно.

А ещё она должна понимать простую вещь: от меня теперь зависит вся её жизнь. Будет ли она спать в моей постели, стонать подо мной и кончать как послушная сучка… или будет в казарме с толпой моих пацанов, которые будут драть её как кусок мяса — решать только мне.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Сзади мелькают фары Тони.

Набираю его по громкой связи.

— Тони.

— Да, босс.

— Заедь в круглосуточный супермаркет. Купи гель для душа — бабский, чтобы вкусно пах, типа персика или клубники. Мочалку мягкую. Зубную щётку. Пару полотенец. И что там ещё девки любят… крем для тела или хуйню какую-нибудь. Необходимое. Всё остальное потом сам куплю.

Тони молчит пару секунд. Затем осторожно:

— Мрак, это для неё?

Тебе не кажется, что ты заигрался?.

Я чувствую, как внутри мгновенно вспыхивает ярость — отходняк от кокса делает её особенно острой и горячей.

— Заигрался? — цежу я сквозь зубы. — Ты серьёзно сейчас, сука?

Ты не мог сам с ментами порешать, заставил меня ехать посреди ночи из-за какой-то хуйни, а теперь ещё и мнение своё высказываешь?

Ты кто такой, чтобы мне говорить, заигрался я или нет? Забыл, на кого работаешь?

Тони быстро отвечает примирительным тоном:

— Понял, босс. Извини. Сейчас заеду и куплю всё.

Я выдыхаю, пытаясь унять злость, которая накатывает волнами.

— И не задерживайся. Всё, что купишь сразу ко мне неси.

Кладу трубку.

В машине становится тихо. Только шум двигателя, стук в висках и голоса.

Я снова смотрю на дорогу и думаю об Эве.

«Персик… пусть пахнет сладко. Чтобы когда я буду зарываться лицом ей в шею, мне хотелось её сожрать.»

Улыбаюсь сам себе — злой, голодной улыбкой.

Через пару минут пищит другой телефон — старый, потрёпанный, обмотанный чёрным скотчем. Этот номер знают только внутри синдиката. Очень немногие.

Я достаю его одной рукой, открываю сообщение на ходу.

Запоминаю адрес и время, сразу удаляю смс и кладу телефон обратно в карман.

Сходка верхушки синдиката. Основные авторитеты - четыре ублюдка и одна сука…

Очередная встреча. Очередной разбор дел…

Но я уже знаю — разговор точно коснётся Эвы, которую я должен был убрать

тихо и без следов.

Теперь мне придётся пиздеть им в глаза, что она мертва.

Что проблема решена.

Я крепче сжимаю руль. Не замечаю, как стрелка спидометра уже подползает к двумстам. Машина ревет, дорога летит под колёсами размытым пятном.

Только когда впереди появляется поворот, я резко сбрасываю скорость. 180… 160… 140…

Выдыхаю.

«Спокойнее. Нельзя сейчас ошибиться.»

Если они узнают, что она жива…

Если узнают, что я её оставил…

Тогда всем пиздец.

Эву грохнут медленно и грязно — чтобы я точно увидел.

Тони за компанию — потому, что был на моей стороне.

А меня, скорее всего, заставят копать могилу, а потом пустят пулю в затылок, когда я уже буду по пояс в земле.

Все вместе в одной могиле будем лежать.

Рядком. Красиво.

Зато Эва точно от меня уже никуда не денется.

Я тихо, сухо смеюсь. Смех выходит хриплый, почти безумный.

«Как романтично, блять.»

Через несколько минут сворачиваю с трассы на заброшенную грунтовку. Несколько километров по тёмной, разбитой дороге — и вот я возле старого, потрёпанного здания, которое снаружи выглядит как заброшенный склад.

Я не вижу своих пацанов, которые дежурят на входе, но они там. Такие условия — их не должно быть заметно.

Паркуюсь, выхожу из машины. Ночной воздух холодный, сырой. Быстро иду внутрь, чувствуя, как злость внутри только нарастает.

Захожу обратно в комнату отдыха.

Музыка всё ещё гремит, но уже тише. Парни пришли в себя — кто-то курит, кто-то допивает виски, кто-то ржёт над каким-то своим разговором.

Эвы нет.

Я сразу чувствую, как внутри начинает закипать холодная, тяжёлая ярость. Она поднимается медленно, но уверенно, вытесняя остатки кайфа.

— Где она? — спрашиваю я тихо, почти шёпотом.

Молот поднимает голову от телефона. Улыбка сползает с его лица, стоит ему увидеть моё выражение.

— Сказала, что в туалет хочет. Зуб повёл её.

Я вскипаю мгновенно.

— Какой, нахуй, Зуб? — голос у меня становится низким и опасным. — Этот салага, который всего пару месяцев у нас? Он вообще какого хуя здесь делает? Я ему разрешал заходить в эту комнату?

Молот выпрямляется, но всё ещё не понимает, почему я такой напряжённый.

— Он на две минуты зашёл… Девка ссать попросилась. Ну я его с ней и отправил. Всё нормально, босс, он просто проводит. Скоро вернутся.

Я смотрю на него несколько секунд. Ярость медленно поднимается, как кипящая смола, заполняя грудь.

— Если он её хоть пальцем тронет, — говорю я твёрдо, — то ты у меня сам ссать будешь… под себя. И кровью. Понял?

Молот сглатывает слишком громко. Телефон дрожит в его пальцах.

— Понял, босс…

Разворачиваюсь и быстро иду по коридору к туалету для персонала. Сердце уже стучит тяжело, злость пульсирует в висках.

Подхожу к двери — и слышу приглушённый, жалкий писк.

Эва.

Она зовёт меня.

Меня.

Не кого-то другого.

Меня.

Мем в тексте "хомяк и банан"

ГЛАВА 21. ЭВА. Теперь знаю куда воткнуть нож

Дверь за Мраком закрылась.

Я осталась одна.

С его шакалами.

С Элис, которая лежит на кровати почти без сознания.

Кутаюсь в его чёрное худи, как в броню. Ткань ещё тёплая от его тела и сильно пахнет им.

Пять пар не трезвых глаз смотрят на меня. Самого высокого и крепкого — с большой татуировкой на груди зовут Молот. Остальные для меня просто безликие тени в балаклавах.

Я всё понимаю… но как будто издалека.

Если они сейчас скажут «соси» — я буду сосать.

И уже не смогу остановиться. Тело стало чужим, тяжёлым и горячим. От этой мысли меня начинает выворачивать, но даже тошнота какая-то далёкая, приглушённая.

Молот откидывается на диване и ухмыляется, медленно разглядывая меня с ног до головы.

— Ну что, рыжик… босс уехал, а ты осталась. Не страшно?

Я заставляю себя ответить.

— …Немного.

Они все ржут. Громко, грязно, с пониманием.

— Ого, она ещё и разговаривает, — тянет жилистый парень с татуировками на шее. — Иди к нам, красавица. Мы тебя не съедим… сразу.

— Давай, садись, — подхватывает другой, хлопая ладонью по дивану рядом с собой. — Босс сказал не трогать. Мы и не будем. Пока.

Молот встаёт. Подходит ближе. Я отшатываюсь, но он быстро хватает меня за запястье и с силой усаживает на диван между собой и ещё одним парнем.

Теперь я зажата между ними.

Молот закидывает тяжёлую руку мне на плечо и прижимает ближе к себе. От него резко пахнет потом, виски, дымом.

Через секунду он будто опомнился, резко убирает руку и отодвигается, криво усмехаясь.

— Блять, как будто босса обнял… Страшно пиздец, — бормочет он.

Комната наполняется грубым, липким смехом.

Молот смотрит на меня, медленно облизывает губы под балаклавой.

— Рыжик… может ты снимешь кофту Мрака, а?

Мы тебя уже всю видели. Чего стесняться-то?

Он тянется пальцами к краю худи на моём бедре, но не касается — просто держит руку рядом, словно проверяя, насколько я позволю.

Я заставляю себя слабо улыбнуться, хотя от этой улыбки мне хочется вырвать себе язык.

— …Может, позже? — тихо говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягче.

Молот хмыкает. Его глаза под балаклавой блестят.

Парни постепенно расслабляются. Кто-то наливает виски, кто-то закуривает, кто-то начинает лениво перебрасываться фразами. На меня как будто перестали обращать внимание.

Время тянется. Я сижу молча, зажатая между Молотом и ещё одним парнем, и слушаю их разговоры. Они говорят о поставках, о каком-то «товаре», который должен прийти на следующей неделе. Смеются над кем-то из своих, кто вчера обосрался на разборке. Обычные разговоры обычных бандитов.

Вдруг один из них поворачивает голову в мою сторону и лениво ухмыляется:

— Рыжик, а ты чего притихла? Сидишь как мышка. Боишься нас или просто язык проглотила?

Все парни смотрят на меня. Воздух в комнате снова становится тяжёлым.

«Давай, Эва… сейчас или никогда. Ты же журналистка. Была когда-то… Нужно понять, с кем ты имеешь дело.»

Набираю воздуха и выпаливаю, сама от себя не ожидая:

— Я на Анну сильно похожа?

Парни замирают. Воздух в комнате будто густеет.

— На кого, блять? — резко спрашивает один.

Молот делает глоток виски, смотрит на меня прищуренно.

— На какую ещё Анну?

Я понимаю, что надо тащить до конца, хотя язык плохо слушается.

— Не знаю… Мрак иногда меня называет Анной, — нагло вру, стараясь держать голос ровным.

Молот молчит пару секунд, потом пожимает плечами.

— Хуй знает кто это… Его сестру вроде звали Анна. Но она умерла у него на руках, когда они были детьми.

Всё в один день произошло. Папаша завалил мать и дочь. Мрак зарезал отца. После этого его в детский дом и спихнули.

Один из парней, затягиваясь косяком, хмыкает:

— А дальше — вообще пиздец. Армия, война, плен. Там ему колено прострелили и… ну, не только колено. Потом попал в синдикат. Очередной заказ — убрать своего лучшего друга. Он его исполнил. А потом неделю бухал, как зверь.

Молот криво усмехается и добавляет тихо:

— За тридцать лет столько дерьма… У любого бы крыша поехала. А у него она слетела нахуй.

В этот момент с кровати в углу комнаты раздаётся тихий, надрывный стон. Элис приходит в себя. Она слабо шевелится, пытается свернуться.

— …Нет… пожалуйста… не надо больше… — хрипит она едва слышно, голос сломанный, почти неживой.

Парни на секунду замолкают, потом кто-то коротко усмехается.

Один из них делает глоток виски и лениво говорит:

— Элис, зайка… ты ещё живая? Мы идём к тебе...

Другой кивает на неё:

— В неё столько кончили, что там уже болото. Может подвесить её за руки, чтобы стекло нормально? А то противно уже в этой каше меситься.

Элис издаёт тихий, жалобный всхлип.

Двое парней встают почти одновременно. Они грубо поднимают обмякшее тело Элис и начинают привязывать её руки к крюку на цепи под потолком. Элис слабо стонет, но почти не сопротивляется — её ноги едва касаются пола.

Я отворачиваюсь. Мне не хочется смотреть.

Молот замечает это. Он наклоняется ближе, кладёт тяжёлую руку мне на плечо и тихо, с гадкой ухмылкой говорит:

— Смотри, рыжая… Это то, что тебя ждёт, если Мраку надоест с тобой нянчиться.

Я невольно поднимаю взгляд.

Элис уже висит на вытянутых руках. Один парень встаёт сзади и входит в неё одним резким толчком. Элис издаёт хриплый, надрывный стон. Второй парень поднимает одну её ногу и тоже входит спереди. Теперь они трахают её одновременно — жёстко, глубоко, синхронно. Каждое движение заставляет её тело дёргаться между ними, как тряпичную куклу.

Один из них рычит с удовольствием:

— Жопа совсем не сопротивляется… Растянули на славу. Как в масло вхожу.

Второй громко ржёт:

— Да такая же хуйня.

Элис уже почти не издаёт звуков — только тихо, надрывно всхлипывает при каждом толчке.

Молот проводит пальцем по моему бедру чуть выше края худи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Видишь? Пока босс тебя хочет — ты в безопасности. А как только перестанешь его интересовать… тебя тоже так же подвесят. И будут пользоваться, пока не надоест.

Он замолкает, а потом добавляет ещё тише, почти интимно:

— Так что улыбайся, рыжик. Веди себя хорошо. И соси прилежно.

В этот момент дверь комнаты отдыха открывается. Заходит невысокий, крепкий парень. В руке у него телефон.

— Молот, тут сообщение от внешнего поста, — говорит он, протягивая телефон. — Сказали срочно передать.

Молот берёт телефон, быстро читает и кивает.

— Понял. Скажи, что я скоро свяжусь.

Парень уже собирается уходить, когда я тихо произношу, едва слышно:

— Мне… нужно в туалет.

Молот смотрит на меня, потом на парня. Лениво машет рукой.

— Проводи её. И быстро обратно.

Парень кивает, но я замечаю, как у него в глазах мелькает что-то хищное и довольное. Он подходит и хватает меня за запястье — хватка крепкая, почти болезненная.

— Пойдём, рыжая.

Я пытаюсь выдернуть руку, но движения слишком вялые и слабые.

— Я… сама… — шепчу я.

— Не выёбывайся, — цедит он низко и тянет меня за собой к двери.

— Зуб, не торопи девочку, пусть поссыт нормально, — бросает кто-то нам вслед.

Зуб только ухмыляется шире и сильнее сжимает моё запястье, буквально волоча меня за собой.

Мы идём по длинному, плохо освещённому коридору молча.

Он держит меня за запястье слишком крепко — пальцы впиваются в кожу до боли. Наркотик начинает отпускать, и от этого становится только хуже.

Зуб тоже молчит. Только его дыхание — тяжёлое, возбуждённое. Я чувствую, как он смотрит на меня сбоку. Этот взгляд жжёт кожу.

Мы заходим в туалет для персонала. Здесь тусклый, желтоватый свет, одна лампа мигает. В унитазе постоянно бежит вода — громко, монотонно. Запах сырости и старого хлора.

Я останавливаюсь у двери и тихо прошу:

— …Можешь выйти? Пожалуйста. Я… сама.

Зуб закрывает дверь за нами. Щелчок замка звучит как выстрел.

Он медленно поворачивается ко мне. Ухмылка под балаклавой видна только по глазам — хищная, голодная.

— Сама? — переспрашивает он грубо, с насмешкой. — Ты серьёзно, сука?

Он делает шаг ближе. Я инстинктивно отступаю назад, пока не упираюсь спиной в холодную плитку стены.

— Пожалуйста… — шепчу я. Голос срывается. — Мне правда нужно…

Зуб подходит вплотную. Грубо хватает меня за подбородок, заставляя поднять лицо.

— Ты сейчас будешь делать всё, что я скажу. И начнёшь с того, что поссышь при мне. А потом я проверю, насколько ты узкая.

Его вторая рука уже задирает на мне худи Мрака. Пытаюсь оттолкнуть его.

— Я не общая шлюха… — шепчу, почти умоляюще. — Я принадлежу Мраку.

Зуб только смеётся низко и грязно. Он прижимает меня к стене, одной рукой уже стягивая мои трусы вниз.

— Заткнись. Я знаю, кто ты. Но Молот мне ничего конкретного не передал. Так что… если что — это он виноват. Не я. Расслабься — не так больно будет.

Толкаю его обеими руками в грудь — изо всех сил, которые ещё остались. Он чуть отшатывается, но тут же отвечает. Удар кулаком в лицо — резкий, тяжёлый. Голова откидывается назад. Я чувствую, как губа мгновенно лопается, а из носа тёплой струйкой течёт кровь.

Вскрикиваю и бью его коленом в пах. Попадаю. Зуб рычит от боли и сгибается.

Бросаюсь к двери.

Зуб ставит мне подножку. Падаю лицом вниз. Лоб и скула больно ударяются об кафель. Я пытаюсь ползти к двери, но он тянет меня назад за ногу. Мои пальцы скользят по полу, оставляя длинные кровавые следы.

— Куда, сука?!

Зуб наваливается сверху, прижимая меня к холодному полу всем своим весом. Ещё один удар — по затылку. Голова звенит, в глазах вспыхивают белые пятна. Я уже не кричу — только тихо, жалобно пищу от боли, как раненое животное.

— Лежи спокойно, блядь… — тяжело дышит он мне в затылок. — Кончу разок и пойдём назад.

Одной рукой он задирает на мне худи, второй грубо стягивает трусы вниз. Я чувствую, как он прижимается сзади, расстёгивая свои штаны. Горячая, твёрдая головка члена касается моей кожи.

— Мрак! — кричу я хрипло, срываясь на визг. — Мрак!!!

Время останавливается.

В этот момент дверь с грохотом вылетает из косяка.

Мрак.

Он в два шага оказывается рядом. Хватает Зуба за шиворот и с такой яростью рвёт на себя, что ткань трещит. Разворачивает и с размаху бьёт лицом об край умывальника. Раздаётся громкий хруст — керамика лопается, кровь брызжет на белый фаянс густыми, тёмными каплями.

Зуб хрипит, пытаясь вдохнуть. Мрак ставит его на колени, сдергивает балаклаву, чтобы видеть лицо. Тот смотрит на него мутными, полными животного страха глазами.

— Да ты охуел мои игрушки брать без спроса, — говорит Мрак спокойно, буднично.

Одним движением раскрывает нож-бабочку.

Резкий свист лезвия.

Перерезает ему горло от уха до уха — глубоко, уверенно, одним точным движением. Кровь хлещет мощным горячим фонтаном, заливая кафель, стены, мою руку и лицо. Зуб хрипит, булькает, судорожно хватает себя за шею. Мрак отпускает его волосы. Тот падает лицом вниз, дёргается несколько раз в конвульсиях и затихает в растекающейся луже собственной крови.

В туалете повисает тяжёлая, густая тишина. Только шум воды в унитазе и моё прерывистое, паническое дыхание.

Мрак медленно поворачивается ко мне. Его глаза — чёрные, бездонные, всё ещё горящие яростью и адреналином.

Он опускается на корточки передо мной, осторожно поднимает меня с пола.

Сначала молчит. Просто осматривает моё лицо. Его пальцы грубо, но уверенно ощупывают переносицу. Я вздрагиваю от боли.

— Нос не сломан, — бормочет он, почти как врач. Потом засовывает два пальца мне в рот, проверяя зубы. Я пытаюсь сжать челюсть, но он сильнее прижимает пальцы к языку.

— Все зубы на месте. Хорошо.

Вытаскивает пальцы, вытирает их о свою штанину и наконец смотрит мне в глаза.

Его взгляд — чёрный, безумный, но в нём мелькает что-то странное. Почти… облегчение.

Вдруг что-то тёплое и липкое касается моей босой ноги. Я опускаю взгляд.

Лужа крови Зуба. Она медленно расползается по кафелю, уже достигла моих пальцев. Тёплая. Густая. Ещё пульсирующая.

Меня передёргивает, я отворачиваюсь.

Мрак замечает это. Резко хватает меня за руку и тащит за собой. Я едва успеваю перебирать ногами, спотыкаясь. Мои ступни оставляют кровавые следы на полу.

Мы входим обратно в комнату отдыха.

Все парни замолкают мгновенно.

Мрак хватает меня за лицо одной рукой — сильно, больно — и поворачивает к Молоту, демонстрируя разбитую губу, кровь на щеке и распухший нос.

— Что это, сука? — спрашивает он тихо, почти шёпотом. Голос низкий, но от него по комнате пробегает холод. — Говори, блять.

Молот сглатывает. Сигарета выпадает у него из пальцев и падает на пол. Он пытается встать, но ноги не слушаются.

Мрак внезапно пинает журнальный стол с такой силой, что тот буквально разлетается в щепки. Бутылки, стаканы — всё с грохотом падает на пол. Дорожки кокса повисают в воздухе белым облаком. Парни панически жмутся глубже в диваны, как крысы.

— Не слышу ответа, — повторяет Мрак ещё тише. В его голосе нет крика. Только ледяная, звенящая ярость.

Молот с трудом выдавливает:

— Босс… Зуб… он просто… она сказала, что в туалет хочет… я подумал…

Мрак перебивает его одним взглядом. Молот мгновенно замолкает.

— Всё. Заткнись. Мне достаточно.

Придёшь ко мне в Контрольную. Там продолжим.

А пока иди… убери в туалете. Я намусорил.

Молот кивает и быстро выходит из комнаты.

Мрак всё ещё держит меня за лицо. Его пальцы дрожат от едва сдерживаемой ярости. Он медленно поворачивает меня к себе и смотрит в глаза.

Думаешь, я тебя спас? — шепчет он тихо, с фальшивой нежностью.

Пауза. Его большой палец медленно размазывает кровь по моей щеке.

— Нет, солнышко… Я просто ещё не наигрался с тобой.

Мы проходим коридоры, поднимаемся по лестнице. Заходим в его апартаменты.

Гостиная. Чёрная кожа, приглушённый свет, его запах — виски, табак, металл и что-то холодное. Он толкает меня на диван. Я падаю, прижимаясь спиной к мягкой спинке.

Мрак молча уходит в соседнюю комнату и возвращается с аптечкой. Встаёт передо мной на колени, грубо берёт меня за подбородок и начинает обрабатывать разбитую губу и щеку. Марля с антисептиком жжёт так, что я шиплю сквозь зубы.

Он не останавливается. Работает молча, сосредоточенно, как будто чинит сломанную вещь.

Смотрю на него.

Этот человек только что перерезал горло своему человеку.

Не дрогнув. Не задумавшись. Как будто это было так же естественно, как вытереть руки.

Если спросить его, сколько человек он убил — он, наверное, даже не ответит.

Уже давно не считает.

А сейчас он стоит передо мной на коленях.

Весь в чужой крови.

Обрабатывает мне лицо.

И Сейчас он либо убьёт меня… либо…

Я поднимаю дрожащую руку. Пальцы замирают в воздухе в нескольких сантиметрах от его щеки.

Сердце колотится так, что отдаётся в ушах. Но я всё равно осторожно, едва касаясь, провожу пальцами по его щеке.

Мрак замирает. Полностью.

На секунду его глаза закрываются. Он прижимается лицом к моей ладони — тяжело, жадно, отчаянно. Как человек, который всю жизнь умирал от жажды и впервые почувствовал воду.

А потом вдруг резко одёргивает голову в сторону. Глаза мгновенно становятся холодными.

— Что ты делаешь? — спрашивает он без всякой интонации.

Я не убираю руку.

Сглатываю и медленно запускаю пальцы в его волосы. Чёрные, жёсткие. Он выдыхает — низко, прерывисто. А потом медленно, тяжело, как будто борясь с самим собой, опускает голову мне на колени.

Его руки тяжело ложатся на мои бёдра, сжимают, но без похоти. Просто держат.

Веду ладонью по его спине. Даже через футболку чувствую рельеф рубцов. Он вздрагивает, как от удара током, но не отстраняется. Наоборот — сильнее прижимается, зарываясь лицом мне в живот..

И в этот момент я понимаю, насколько он сломан.

Насколько он

опасен

.

Потому что даже сейчас, когда он почти мурлычет под моей рукой, я чувствую — стоит мне сделать одно неверное движение, и он сломает мне шею быстрее, чем я успею вдохнуть.

Его дыхание тяжёлое, неровное.

Я вспоминаю слова, которые услышала от парней в комнате отдыха.

Про Анну. Про отца. Про то, как он потерял всё ещё ребёнком.

Этот человек никогда не знал прикосновений без боли.

Никогда не знал ласки, которая не переходит в удар.

Всё, что он делает со мной — весь этот ужас, собственничество, жестокость — это единственный язык, который он понимает.

Он не умеет любить.

Он умеет только

владеть

.

И вызывает ненависть, потому что только она ему знакома.

В этот момент мне становится по-настоящему страшно.

Не от того, что он может меня убить.

А от того, что я начинаю

понимать

его.

Зато теперь я точно знаю, куда воткнуть нож, чтобы он почувствовал хотя бы часть той боли, которую причинил мне...

Мрак вдруг резко выдыхает. Тело напрягается.

Он хватает меня за запястье — сильно, до боли — и отрывает мою руку от себя. Поднимает голову. Глаза снова холодные. Чёрные. Чужие.

— Хватит, — хрипло выдыхает он.

Встаёт. Отходит на два шага. Смотрит на меня сверху вниз, как на опасную, непредсказуемую вещь.

— Иди в душ. Помойся как следует. Потом в спальню.

Он идёт к выходу. Уже почти переступает порог, когда я говорю ровно:

— Не убивай Молота… пожалуйста.

Мрак останавливается.

Несколько долгих секунд стоит спиной ко мне. Плечи напряжены. Потом он медленно, тяжело выдыхает — звук получается низкий, почти рычащий.

Уходит, тихо закрыв за собой дверь.

Я выхожу из душа, завернувшись в чёрное полотенце. В спальне тихо и полутемно.

И первое, что я вижу — он.

Мой старый плюшевый мишка сидит ровно посередине кровати. Я медленно подхожу. Беру его в руки. Прижимаю к груди и зарываюсь лицом в мягкую морду. От него до сих пор слабо пахнет моей квартирой в Детройте — клубникой, кофе и немного пылью.

Запах дома. Запах меня прежней.

Слёзы текут сами. Я сворачиваюсь на кровати калачиком спиной к двери, крепко обнимая мишку, как будто он может меня защитить.

Через какое-то время слышу, как открывается дверь.

Мрак вернулся.

Слышу, как он раздевается, идёт в душ. Вода шумит долго.

Несколько секунд тишины.

А потом я слышу его голос — низкий, спокойный, деловой. Он говорит по телефону:

— Фиксер, там Молот в Контрольной… в отключке. Посмотри его, чтобы не сдох. Да. Нет, не надо.

Заходит в спальню.

Несколько секунд стоит молча. Потом подходит к кровати. Я чувствую, как матрас прогибается.

Внезапно сильная рука выдерает мишку из моих объятий.

— Нет… — вырывается у меня хрипло, жалобно.

Мрак держит мишку за одну лапу, как дохлую крысу. Смотрит на него с холодным презрением.

— Вцепилась, блять, — говорит он тихо и жёстко. — Всё ещё думаешь, что можешь держать хоть что-то своё?

Он с силой отбрасывает мишку в дальний угол комнаты. Тот ударяется о стену и падает на пол.

Хочу встать, но Мрак сразу наваливается на меня всем весом, прижимая к кровати. Горячее, тяжёлое тело полностью накрывает меня. Он грубо разворачивает меня спиной к себе и прижимает так сильно, что я едва могу дышать.

— Теперь я твой мишка, — шепчет он мне прямо в ухо, холодно и зло. — Правда не такой мягкий.

Его рука обхватывает меня за горло. Вторая ложится на низ живота. Нога закидывается сверху, полностью блокируя.

— Забудь про всё, что было до меня.

Он зарывается лицом в мои влажные волосы и тяжело выдыхает.

— Спи.

Горяченькое!!! Визуалы.

МРАК И ЭВА

ЗДЕСЬ МРАК БЕЗ ТАТУ, НО ЭМОЦИИ МНЕ ПОНРАВИЛИСЬ

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ГЛАВА 22. ЭВА. Мой новый дом.

Я просыпаюсь от резкого рывка — одеяло с меня срывают одним грубым движением.

Холодный воздух обжигает голую кожу. Я инстинктивно сворачиваюсь в клубок, прикрываясь руками.

Звонкий шлепок по заднице — не сильный, но унизительный, как по собаке.

— Подъём.

Мрак уже полностью одет. Чёрная футболка обтягивает плечи, тёмные штаны, волосы аккуратно уложены. От вчерашнего человека, который стоял передо мной на коленях и прижимался лицом к моему животу, не осталось и следа.

Он кидает мне свою чистую чёрную футболку. Ткань тяжело падает мне на грудь.

— Надень.

Я молча натягиваю её. Футболка огромная, пахнет им и дорогим стиральным средством.

Мрак уже идёт к двери.

— Давай блять быстрее. Завтрак остынет.

Он даже не смотрит, просто выходит из спальни.

Сижу на кровати ещё несколько секунд, пытаясь собрать себя по кусочкам. Тело ноет. На шее, кажется, остались следы от его пальцев.

Медленно встаю и иду за ним.

Кухня встречает меня чёрным мрамором, тёмными фасадами и холодным блеском металла. Всё дорогое, безупречное, без единой лишней детали. Там, где в нормальных домах должно быть окно с видом на улицу, здесь большая плоская лампа-панель с имитацией дневного света.

Сажусь за стол. Живот предательски громко урчит — так сильно, что мне становится стыдно. Я не ела нормально уже несколько дней. Передо мной тарелка с омлетом, тостами и аккуратно нарезанными фруктами.

Но я не двигаюсь. Просто смотрю в тарелку.

Мрак, сидящий напротив, спокойно отрезает кусочек омлета, насаживает на вилку и подносит к моим губам. Голос неожиданно мягкий:

— Открой рот, солнышко.

Отворачиваю лицо в сторону.

— Я не голодная.

Мгновение тишины.

Мрак не повышает голос. Не злится. Просто смотрит на меня спокойно, с лёгким интересом хищника. А потом тихо, буднично говорит:

— Открой рот. Или я эту вилку вгоню тебе в глотку вместе с зубами, блять.

Сердце ухает в пятки. Медленно открываю рот.

Он аккуратно кладёт кусочек мне на язык. Смотрит, как я жую. Потом отрезает следующий и снова подносит.

— На руках ношу… с вилочки кормлю, — тихо говорит он с лёгким презрением. — Ну что за пиздец.

Я ем. Молча. Со жгучим стыдом. Каждый глоток даётся через силу. Живот урчит ещё громче, будто издевается надо мной.

Когда тарелка уже наполовину пуста, Мрак кладёт вилку и откидывается на спинку стула.

— Всё, дальше сама. И не говори мне, что не хочешь жрать. У тебя в животе будто кит подыхает.

Он делает глоток кофе, смотрит на меня поверх чашки и добавляет с неприятной усмешкой:

— А врать мне — очень плохая идея, рыжая.

Продолжаю есть, опустив глаза. Еда действительно вкусная. А моя гордость уже где-то глубоко в заднице.

Краем взгляда я ловлю большую деревянную подставку с ножами у края стойки. Самый большой шеф-нож блестит под холодным светом лампы. Толстое, тяжёлое лезвие. Я быстро отвожу взгляд, но сердце уже стучит чаще.

Мрак ничего не замечает.

Или делает вид, что не замечает.

Завтрак заканчивается в тяжёлой, удушающей тишине. Я доедаю последний кусок, когда Мрак вдруг откидывается на спинку стула и смотрит на меня с лёгкой, неприятной усмешкой.

— Ну что… голова не болит после вчерашнего? — спрашивает он с издёвкой. — Ты вчера так старательно жопой крутила на столе, член с яйцами мне вылизывала, виски с моей спермой глотала… как дешёвая шлюха в отпуске.

Я сжимаю вилку в руке. Сердце бьётся чаще.

— Ты меня вчера наркотиками накачал, — тихо, но с вызовом отвечаю я. — Как, по-твоему, я должна себя чувствовать?

Усмешка Мрака медленно сползает. Теперь он смотрит на меня совершенно спокойно. Взгляд тяжёлый, холодный, оценивающий.

— Я вопрос задал, — говорит он тихо и чётко. — Голова. Болит?

Киваю, не отводя глаз.

Мрак несколько секунд молчит. Потом встаёт.

— Таблетку не дам. У меня есть другой способ. Да и мне самому не мешало бы размяться.

Он кивает в сторону выхода из кухни.

— Пошли. Спортзал.

Мрак идёт впереди, я — следом, как послушная шавка на невидимом поводке.

Он открывает тяжёлую металлическую дверь.

Спортзал большой, с высоким потолком. Здесь тяжело пахнет железом, старым потом и кожей. Свет тусклый, холодный — несколько ламп под потолком едва разгоняют темноту. В центре — полноценный боксёрский ринг с чёрными канатами. По стенам стоят тренажёры, тяжёлые мешки, стойки с гантелями. Всё тёмное, массивное, без единого яркого пятна. Как и всё в этом месте — функционально и безжалостно.

Мрак заходит внутрь, одним движением стягивает через голову футболку и бросает её на скамью у стены. Остаётся в одних тренировочных штанах низко на бёдрах.

Я невольно задерживаю взгляд.

Он огромный. Тяжёлый. Каждый мускул прорисован, при этом в нём чувствуется опасная, звериная сила. Даже с простреленным коленом он выглядит так, будто может разорвать человека голыми руками.

Пирсинг в его соске ловит отблеск ламп. Вчера этот пирсинг был у меня во рту. Я обводила его языком, всасывала, а потом Мрак заставил меня спуститься ниже… гораздо ниже.

От воспоминания по телу проходит жаркая, стыдная волна. Лицо мгновенно вспыхивает. Я быстро отвожу взгляд, но уже поздно.

Мрак ловит этот взгляд. Уголок его рта медленно ползёт вверх — понимающая, унизительная усмешка.

— Что пялишься? — спрашивает он тихо, с явным удовольствием. — Вспомнила, как вчера вылизывала мне яйца и чуть ли не в жопу языком лезла? Как старательно чмокала, будто ничего вкуснее в жизни не пробовала?

Чувствую, как лицо заливает краской. Сжимаю челюсти так сильно, что зубы скрипят, но ничего не отвечаю.

Мрак подходит ближе. Смотрит сверху вниз, явно наслаждаясь моим стыдом.

— Хочешь повторить? — добавляет он почти шёпотом, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. — Можем прямо здесь. На ринге. Я даже разрешу тебе встать на колени, как вчера.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Молчу, впиваясь ногтями в ладони так, что боль простреливает до запястий.

Он усмехается шире, явно довольный моей реакцией, и отходит к шкафчику.

Достаёт пару боксёрских перчаток меньшего размера и бросает их мне под ноги. Они тяжело шлёпаются об пол.

— Надевай.

Не спеша наклоняюсь и поднимаю их. Перчатки тяжёлые, пахнут старой кожей и чужим потом.

Мрак уже надевает свои — большие, чёрные. Сжимает и разжимает кулаки, проверяя посадку. Мускулы на руках и груди перекатываются под кожей. Потом кивает на ринг.

— Давай, рыжая. Ты же хотела мне морду разбить к хуям. Вот твой шанс.

Он легко перешагивает через канаты и заходит на ринг первым. Поворачивается ко мне и добавляет с мерзкой, хищной ухмылкой:

— Или ты только под кайфом смелая? Сейчас стоишь тут как испуганная сучка, которая боится даже посмотреть мне в глаза.

Я следую за ним, чувствуя себя нелепо в одной его футболке и огромных перчатках.

Мрак стоит напротив меня, слегка покачиваясь на ногах. Несмотря на травмы, движения у него лёгкие и уверенные. Тело блестит под тусклым светом — мышцы, старые шрамы, чёрные цепи татуировок.

— Давай, рыжик, — говорит он с ленивой, неприятной усмешкой. — Бей.

Я не двигаюсь.

— Не буду я с тобой драться, — тихо говорю я.

Мрак наклоняет голову. Делает шаг вперёд. Потом ещё один. Я отступаю, пока спина не упирается в канаты. Он ставит руки по обе стороны от меня, полностью запирая в ловушке. Голос становится низким, почти интимным, но с тяжёлым, ядовитым оттенком:

— А хочешь правду, Эва?

Он наклоняется так близко, что его горячее дыхание обжигает мне ухо.

— Ты меня хочешь. Даже после всего, что я с тобой сделал. Даже после того, как я смотрю на тебя как на свою вещь. Даже после того, как мои люди драли тебя и кончали на тебя.

Ты всё равно течёшь на меня, как последняя сука.

Мрак отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд тёмный, довольный, жестокий.

— Признайся хотя бы себе. Что трусы у тебя уже давно мокрые только от одного моего голоса.

Мои щёки вспыхивают. Злость и стыд ударяют одновременно, как кипяток.

Я с силой толкаю его обеими руками в грудь.

— Да пошёл ты…, — выдыхаю я сквозь зубы.

Мрак ухмыляется — медленно, хищно.

— Вот так уже лучше, — почти мурлычет он. — А теперь бей, сука. Или я сам начну. И поверь… тебе очень не понравится.

Он слегка приседает, открывая защиту, и добавляет с издёвкой:

— Давай, девочка. Попади хоть раз.

Я сжимаю зубы и делаю первый неуклюжий выпад — прямой в голову.

Мрак легко уходит в сторону, почти не двигаясь с места. Моя перчатка пролетает мимо.

— Слабо, — бросает он. — Ты вчера жопой вертела гораздо энергичнее.

Злость вспыхивает ярче. Я бью серию — двойку, потом хук изо всех сил. Он блокирует всё лениво, играючи, как будто я ребёнок.

— Мимо.

На последнем ударе он внезапно делает шаг вперёд и звонко шлёпает меня открытой ладонью по заднице — сильно, унизительно.

— Ой, а я попал, — смеётся он.

Я рычу и бросаюсь снова. Он уходит, контратакует и шлёпает уже по другому бедру — ещё больнее.

— Да ты по инвалиду, блять, попасть не можешь. — говорит он с насмешкой. — Жалкая.

Каждый его шлепок громкий и оскорбительный. Я начинаю задыхаться от злости и бессилия. Пот заливает глаза.

Мрак легко кружит вокруг меня, продолжая провоцировать:

— Ну же, рыжая. Ты же на районе всех наркоманов и алкашей за яйца держала. А с одним калекой справиться не можешь? Где твоя знаменитая ярость?

Я уже тяжело дышу, движения становятся рваными. Задница и бёдра горят от его постоянных шлепков. Перчатки кажутся неподъёмными.

Мрак это замечает. Он слегка опускает руки и смотрит на меня с хищным, но нежным интересом.

— Слушай, а помнишь тот вечер, когда тебя в камере «воспитывали»? — произносит он тихо, ласково. — Хочешь, я тебе кое-что напомню?

Я выдыхаю и опускаю руки.

— Я всё прекрасно помню, — говорю я хрипло. — Помню, как твои

пятеро

ублюдков в масках надо мной издевались.

Мрак делает маленький шаг ближе. Улыбка становится шире.

— Пятеро? — переспрашивает он с притворным удивлением. — Правда?

Я замираю. Что-то в его тоне заставляет меня похолодеть.

Мрак наклоняет голову и смотрит мне прямо в глаза.

— Их было четверо, солнышко.

До меня доходит не сразу. Я стою, тяжело дыша, и смотрю на него расширенными глазами. Лицо постепенно бледнеет.

— Ты… — голос срывается. — Ты хочешь сказать… что

ты

был пятым?

Мрак не отвечает сразу. Просто смотрит на меня с тихим, глубоким удовольствием.

Я делаю шаг назад. Голос дрожит от ярости и отвращения:

— Ты…

ты участвовал

?! Ты не просто смотрел, как они меня рвут… ты сам…

Мрак наконец кивает. Глаза блестят.

— Да. Пятым был я.

И это именно я засунул тебе все пять пальцев. Почти весь кулак в тебя вошёл, рыжик.

Это я тебя тогда разорвал.

И это я принёс бутылку, которой тебя потом ебали в задницу.

В этот момент внутри меня что-то ломается. Громко. С хрустом.

Он делает паузу, наслаждаясь каждой моей эмоцией.

— А когда ты меня за хуй укусила… до крови… — он улыбается шире, — я только сильнее возбудился.

Всё.

Я издаю короткий, яростный, почти звериный рык и бросаюсь на него со всей оставшейся силой — забыв про технику, про усталость, про страх.

Первый удар — тяжёлый, злой хук справа.

Мрак уходит в сторону, но уже не так лениво. Моя перчатка проходит в сантиметре от его скулы.

— Ого, — выдыхает он с удивлённой ухмылкой.

Я рычу и бросаюсь снова. Бью, бью, бью. Слёзы ярости и унижения текут по щекам, мешаясь с потом. Я уже почти ничего не вижу, кроме его лица.

Мрак блокирует все удары с ухмылкой.

Он видит очередной мой бросок, видит, как я вкладываю в него всю ненависть, весь стыд, всю боль… и вдруг не уклоняется. Наоборот — открывается.

Моя перчатка тяжело врезается ему в скулу.

Голова Мрака слегка дёргается в сторону. На скуле мгновенно проступает красное пятно.

В зале на секунду становится тихо.

Мрак медленно проводит языком по внутренней стороне щеки, пробуя кровь. Сплёвывает густую кровавую слюну прямо на пол ринга. Потом медленно поворачивает голову обратно ко мне. На его лице — странная, почти восторженная улыбка.

— Нихуя себе… — выдыхает он тихо, с искренним удивлением и удовольствием. — А ты можешь, когда по-настоящему злишься.

Я не слышу его. Лечу на него снова — ослеплённая, рычащая, почти невменяемая.

Мрак хочет уйти в сторону, но я резко ставлю ему подножку под левую, больную ногу.

— Ой, бля… — выдыхает он со смешком, подаваясь назад и потянув меня за собой.

Мы тяжело падаем на пол ринга. Я оказываюсь сверху.

Мрак смеётся. Громко, низко, с искренним безумным удовольствием. Он даже не пытается закрыться. Просто лежит и смотрит на меня снизу вверх горящими глазами.

— Давай, сучка рыжая… — выдыхает он сквозь смех. — Сильнее. Покажи, как ты меня ненавидишь. Ну же!

Не думая ни секунды, я бью что есть сил.

Раз. Перчатка тяжело врезается ему в губу. Кровь сразу брызжет.

— СУКА! — кричу я сквозь слёзы.

Мрак продолжает смеяться, глаза блестят от возбуждения и дикого, почти сексуального восторга. Он явно кайфует от каждого моего удара.

Я бью второй раз. Из носа хлещет кровь.

— МРАЗЬ!

Замахиваюсь третий раз, вкладывая в удар всю ненависть, всю боль, весь стыд...

Но Мрак внезапно ловит меня за запястья железной хваткой. Его тело мгновенно переворачивает нас — теперь он сверху, тяжело придавливая меня своим весом к полу ринга.

Я рычу, дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но он слишком тяжёлый. Его горячее, влажное, скользкое от пота и крови тело полностью накрывает меня, вдавливая в жёсткий пол ринга.

Одна рука ложится мне на горло, пальцы впиваются в кожу. Вторая с силой прижимает мои запястья к полу над головой.

— Ублюдок! Тварь ебаная! — хриплю я, захлёбываясь яростью и слюной.

Мрак сильнее вдавливает меня в пол, почти перекрывая дыхание. Горячая кровь с его разбитой губы капает мне на лицо — густая, тёплая, солоноватая. Одна капля попадает на губы. Я инстинктивно сплёвываю, но она всё равно оказывается во рту.

— Да… я ублюдок, — шепчет он мне прямо в ухо низким, тёмным, возбуждённым голосом. — Тот самый ублюдок, который смотрел, как тебя рвут и заставляют орать. Тот самый ублюдок, которого ты звала на помощь, когда Зуб хотел тебя выебать.

Он ещё сильнее прижимается всем телом, вдавливая меня в пол. Я чувствую его тяжёлый, полностью стоящий член через тонкую ткань штанов — он явно возбуждён моей ненавистью. Кровь продолжает капать — теперь уже на мою шею, ключицу, грудь.

Мрак проводит языком по моей щеке, слизывая собственную кровь, и почти рычит мне в ухо:

— И ты будешь принадлежать именно этому ублюдку.

До конца своей грёбаной жизни.

Он держит меня так ещё несколько долгих, тяжёлых секунд — полностью навалившись, прижимая, не давая даже вдохнуть свободно. Я чувствую каждый удар его сердца, каждое его дыхание, каждую каплю его крови на своей коже.

Только когда я полностью перестаю дёргаться, он ослабляет хватку на горле, но не отпускает полностью.

— На сегодня хватит, — говорит он спокойно, буднично, будто мы просто хорошо потренировались. — Ты хорошо разозлилась. Мне понравилось.

Он медленно встаёт, отходит на шаг и проводит тыльной стороной перчатки по разбитой губе, размазывая кровь по щеке. Смотрит на меня сверху вниз и вдруг громко, искренне ржёт.

— Блять, завтра придётся с разбитым ебалом на встречу идти, — говорит он, продолжая смеяться. — Ну ты и сука, рыжая.

Потом наклоняет голову и спрашивает с издёвкой:

— Ну что, голова прошла?

Я сижу на полу, тяжело дыша, и тихо, но со злостью цежу сквозь зубы:

— Прошла.

Мрак снова ржёт — низко, довольным смехом.

— Вот и отлично. Голова прошла, зато жопа теперь горит от моих ладоней. Ну ничего, это побочный эффект.

Потом проводит рукой по своему явно стоящему члену через штаны и добавляет с хищной ухмылкой:

— Блять, смотри, что ты со мной сделала. Из-за твоей злости у меня опять хуй стоит колом.

Он качает головой, явно довольный, и кивает в сторону выхода с ринга.

— Душ. Потом тебе принесут обед. По квартире можешь перемещаться свободно… но не вздумай делать глупости. Иначе выпорю так, что неделю на животе спать будешь.

ОБНОВЛЕНИЕ 28.05.

После душа я выхожу в гостиную. Тело ноет, особенно задница и бёдра. В голове до сих пор крутятся его слова, его кровь на моих губах, его низкий смех, когда я била его по лицу. Я чувствую себя грязной. Использованной. И при этом… странно живой.

Охранники стоят за дверью. Эта «свобода» — просто другая, чуть более просторная клетка.

Я решаю осмотреться. Захожу в спальню. Открываю шкаф — всё чёрное, безупречно сложенное, ни одной цветной вещи. Как будто даже цвета здесь под запретом. Проверяю ящики тумбочки. Какие-то карты, возможно план бункера. Несколько наручников. Медали. Препараты в таблетках — я в этом не разбираюсь, но явно что-то сильное, точно не аспирин.

В самом нижнем ящике, почти на дне, нахожу это.

Старая, потрёпанная фотография. На ней мальчик и девочка. Девочка немного старше. Они сидят в обнимку, пытаются улыбаться для камеры, но глаза… глаза у обоих слишком большие, пустые и испуганные. Особенно у мальчика. В руках у него потрёпанный плюшевый мишка — такой же, как мой.

Даже на выцветшем снимке видно — это Мрак.

Я переворачиваю фото. На обороте детским, неровным почерком написано:

«Алекс, братик, я всегда буду рядом. И я всегда буду тебя защищать. Анна».

Что-то внутри меня болезненно сжимается. Эта надпись кажется намного тяжелее, чем само фото. Я провожу пальцем по буквам. Они почти стёртые, гладкие — будто их трогали тысячи раз. Будто кто-то годами возвращался к этой фразе, как к последней ниточке, которая ещё держит.

В этот момент за спиной тихо раздаётся голос:

— Здравствуйте…

Вздрагиваю так сильно, что фото выскальзывает из рук и падает на. Сердце едва не выпрыгивает из груди. Резко оборачиваюсь.

В дверях стоит та самая женщина. Та, которая тогда, во время моего побега, молча показала мне направление к лифту.

— Я Линда, — говорит она спокойно, но смотрит на меня внимательно, изучающе. — Я вам обед принесла.

Она наклоняется, поднимает упавшее фото и на секунду задерживает на нём взгляд. Её пальцы слегка дрожат.

— Анна… — очень тихо произносит она. Почти шёпотом. — Бедная девочка… Бедные дети.

Линда аккуратно кладёт фотографию обратно в ящик — лицом вниз, будто понимает, что это не должно лежать на виду.

Я чувствую, как сердце колотится в горле.

— Вы… знали её?

Линда на секунду поднимает глаза. В них мелькает что-то очень тяжёлое, старое и болезненное.

— Её нет.

А его знала… ещё мальчиком.

Она резко замолкает, словно только сейчас поняла, что сказала слишком много. На её лице мелькает испуг.

Потом она поднимает на меня взгляд — усталый, очень осторожный и немного виноватый.

— Прости меня… — вдруг тихо говорит она. — За то, что тогда показала тебе на лифт. Я не должна была. Сбежать отсюда всё равно нельзя. На поверхности всегда охрана. Круглосуточно.

Я делаю шаг ближе к ней и спрашиваю шёпотом:

— Неужели только один вход?

Линда замирает. На секунду открывает рот, будто хочет сказать что-то важное. В её глазах мелькает борьба. Но потом она быстро опускает взгляд и едва заметно качает головой.

— Да… только один.

В этот момент в квартиру входят два охранника. Один из них сразу бросает на Линду тяжёлый, угрожающий взгляд.

— Линда, какого хрена ты так долго? У тебя было две минуты.

Линда мгновенно меняется в лице — становится маленькой, испуганной, покорной.

— Уже ухожу, — бормочет она. — Обед на кухне. Всё свежее.

Она быстро хватает пустой поднос и почти выбегает из спальни, не поднимая глаз. Охранники провожают её тяжёлыми, хищными взглядами.

Захожу на кухню. На столе уже стоит поднос с обедом — большой кусок запечённого лосося с овощами и травками, салат с авокадо и пармезаном, киноа с зеленью. Рядом стакан свежевыжатого апельсинового сока и маленький чизкейк с ягодами.

От запаха у меня сводит живот. Я действительно очень голодная.

Сажусь. Беру вилку. Но есть не спешу. Просто смотрю на тарелку.

В голове до сих пор крутятся слова Линды.

«Его я знала… ещё мальчиком.»

Я медленно начинаю есть. Лосось нежный, хорошо приготовленный. Но каждый кусок даётся с трудом.

Мысли путаются, как в лихорадке.

Вспоминаю, что говорили охранники в комнате отдыха. Про Анну. Про отца. Про то, что он сделал.

Я не должна его жалеть.

Не должна вообще думать о нём как о человеке.

Но самое страшное — я уже думаю.

Думаю о том, как вчера он стоял передо мной на коленях.

Думаю о том, как он спал, тяжело обнимая меня.

Думаю о том, что я

хочу

узнать его.

Почему я ищу в нём человека… хотя знаю, что он монстр?

Почему я не могу просто ненавидеть его так, как должна?

От этой мысли меня начинает тошнить.

Ненавижу его.

Ненавижу себя ещё сильнее.

Мне нужно прекратить это всё.

Любым способом.

Если выхода на поверхность нет — остаётся другой способ.

Взгляд снова прилипает к большой деревянной подставке с ножами. Они холодно блестят под светом. Самый большой шеф-нож стоит ближе всех — тяжёлый, широкий, с идеально острым лезвием.

Я перестаю есть.

Встаю.

Сейчас можно.

Просто взять один. Спрятать где-нибудь в спальне. Под матрасом. За тумбочкой. Где угодно.

Пальцы почти касаются холодной стали.

И замирают.

Нет. Не сейчас.

Это первый день, когда он разрешил мне свободно ходить по квартире. Если нож пропадёт — он сразу поймёт. Сразу заподозрит. Всё станет только хуже. Гораздо хуже.

Я должна показать покорность.

Должна заставить его поверить, что я сломалась.

Только тогда у меня появится настоящий шанс.

Я резко отдёргиваю руку и отхожу от стойки. Сажусь обратно за стол, обхватываю себя руками.

Терпение, Эва. Терпение.

Но внутри меня всё кричит. От отвращения. От стыда. От жгучей, невыносимой ненависти к самой себе.

День тянулся медленно и тяжело.

Где-то в коридоре раздались крики — женские, отчаянные, полные животного ужаса. Они быстро перешли в приглушённые всхлипы и мокрые стоны. Потом послышался тяжёлый, скрежещущий звук — будто кого-то волокли по бетонному полу за волосы или за ногу. Я села на диван в гостиной, крепко сжимая руки на коленях так, что ногти впились в кожу.

Через несколько минут раздался громкий, довольный смех. Мрак и Тони шли по коридору. Они явно были в хорошем настроении.

Дверь в квартиру открылась.

Мрак вошёл первым, за ним Тони. Мрак что-то тихо говорил, Тони кивал и посмеивался. На меня они даже не взглянули. Как будто я была частью мебели. Просто ещё один предмет в комнате.

Мрак снял худи, небрежно бросил его на спинку дивана и ушёл в спальню переодеваться. Тони остался в гостиной, достал телефон и начал что-то писать, периодически хмыкая себе под нос.

Я сидела неподвижно. Чувствовала себя невидимкой. Вещью, на которую можно просто не обращать внимания. Пустым местом.

Через пару минут Мрак вышел уже в кожаной куртке. Бросил Тони короткую фразу:

— Всё, поехали. Разберёмся с этим ублюдком и можешь домой, к жене и дочкам. На сегодня свободен.

Они оба ушли, даже не посмотрев в мою сторону.

Через какое-то время пришла Линда. С ней зашёл один из охранников — высокий, молчаливый. Он остался у двери, наблюдая за нами тяжёлым, подозрительным взглядом.

Линда принесла ужин. Быстро забрала посуду после обеда, почти не поднимая глаз. Когда она уже направлялась к выходу, я заметила, как она едва заметно покачала головой — то ли предупреждение, то ли тихое, беспомощное сочувствие.

Дверь за ней закрылась.

Я снова осталась одна.

Уже прошло много времени, когда дверь в квартиру наконец открывается.

Мрак входит. Усталый, с тяжёлыми тенями под глазами. На костяшках пальцев и манжетах куртки — засохшая, потрескавшаяся кровь. Он бросает на меня тяжёлый, долгий взгляд, будто оценивает, в каком я состоянии, затем молча снимает куртку и бросает её на спинку дивана. Не говоря ни слова, уходит в душ.

Я сижу на диване, напряжённая, как струна. Сердце колотится. Каждый звук воды из душа отдаётся во мне тревогой.

Через несколько минут он выходит. На нём только тёмные штаны. Вода ещё блестит на плечах и груди, стекает по чёрным цепям татуировки. Он выглядит одновременно уставшим и опасным.

Мрак подходит к бару, достаёт бутылку виски.

— Выпьешь? — спрашивает он, не оборачиваясь.

Я сглатываю.

— Тебе не с кем выпить? — тихо огрызаюсь я.

Мрак издаёт короткий, низкий, усталый смешок. Поворачивается, держа в руках два стакана.

— Не с кем. Как и тебе.

Он ставит стакан передо мной и садится на диван напротив. Между нами — тяжёлая, густая тишина. Мрак закуривает, делает глубокую затяжку, выпускает дым вверх. Затем делает большой глоток виски и смотрит на меня поверх стакана.

— Как дела, рыжик? — спрашивает он низко. — Соскучилась?

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Диалог с ним сейчас — как хождение по лезвию.

Мне нужно сбавить градус. Я слегка откашливаюсь и стараюсь, чтобы голос звучал мягче:

— Лучше, чем вчера… А ты выглядишь очень уставшим. Может, тебе нужно отдохнуть?

Мрак замирает со стаканом у губ. Потом медленно ставит его на стол. Уголок его рта дёргается в холодной, презрительной усмешке.

— Рыжик… — говорит он тихо и мягко, но с явным отвращением. — Не надо.

Он наклоняется вперёд, глядя мне прямо в глаза.

— Я слишком долго работаю с бабами, чтобы не видеть эту хуйню.

Те, что поглупее, начинают плакать и просить пощады.

Те, что поумнее — начинают делать вид, что я им нравлюсь. Улыбаются, спрашивают, не устал ли я, предлагают «помочь расслабиться»…

Мрак делает паузу, выдыхает дым в сторону и добавляет ещё тише:

— Так что даже не пытайся. Я эту игру чую за километр.

Давай без этого блядского театра, рыжая.

Чёрт… Всё. Он видит меня насквозь. Но я не могу остановиться. Мне нужно идти до конца. Иначе он меня просто разорвёт. Руками. Медленно и с удовольствием.

Я молчу несколько секунд, собираясь с силами. Потом тихо, но стараясь говорить твёрдо, смотрю ему в глаза:

— Да, никакого театра не будет. Я тебя ненавижу. По-настоящему.

Но я готова быть послушной.

Быть только твоей. При одном условии…

Мрак медленно ставит стакан на стол и откидывается на спинку дивана. Смотрит на меня с насмешливым, почти изумлённым интересом. Уголки его губ медленно ползут вверх, обнажая клыкастую улыбку.

— Условие? Мне? — произносит он с тихим, низким смешком. — Девочка моя, ты либо очень смелая, либо совсем ебанутая. А скорее и то, и другое.

Он делает паузу, наклоняется чуть вперёд и кивает, не сводя с меня глаз.

— Продолжай. Мне действительно интересно.

Набираю воздуха и говорю, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Я буду только твоей… если и ты будешь только моим.

Короткая пауза и Мрак начинает ржать — громко, искренне, весело, запрокидывая голову.

— Чего блять? — он смотрит на меня с откровенным изумлением. — Девочка моя, ты пьяная что ли? Пока меня не было, ты мой бар взломала?

Отрицательно качаю головой.

Мрак перестает смеятся. На секунду в его глазах мелькает искреннее удивление. Он медленно наклоняется вперёд, внимательно изучая моё лицо. Взгляд становится тёмным, тяжёлым, смертельным.

— Так… а это уже что-то новенькое, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Что ты имеешь в виду?

Мне страшно. Очень страшно. Выпаливаю всё на одном дыхании, пока не исчезла решимость:

— Ты больше не будешь трогать других девушек. Пусть это делают Тони и остальные. Но ты — только мой.

Мрак откидывается назад. Несколько долгих секунд смотрит на меня, будто пытаясь понять, серьёзно ли я говорю. Потом издаёт короткий, низкий смешок — в нём нет веселья, только холодное изумление.

— Ты сейчас серьёзно? — произносит он, качая головой. — Ты предлагаешь мне… моногамию? С тобой?

Хочешь, чтобы я стал тебе верным? Чтобы я больше не трогал ни одну из тех шлюх в камерах?

Я киваю, делаю большой глоток виски. Горло обжигает.

Мрак откидывается ещё глубже. Смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Усмешка медленно возвращается, но теперь она холодная и опасная.

— Ты понимаешь, о чём просишь, рыжая? Ты будешь меня «удовлетворять» за всех них? Думаешь, у тебя хватит сил и дырок?

Мрак делает паузу, проводит пальцем по краю стакана, будто размышляя.

— И что ты мне дашь взамен? Кроме своей покорной, мокрой пизды?

Или ты правда думаешь, что твоя щель настолько волшебная, что я из-за неё перестрою весь свой мир?

Он с одной затяжки докуривает сигарету, тушит её в пепельнице и сразу закуривает новую. Выпускает дым вверх, смотрит на меня сквозь серую пелену. Усмешка у него циничная и брезгливая.

— Рыжая… да ты совсем охуела.

Мрак сжимает стакан с янтарной жидкостью, медленно качает его, наблюдая, как виски стекает по стенкам. Затем переводит взгляд на меня. Голос становится ниже, но в нём слышится опасная, хищная нотка:

— И насколько далеко ты готова зайти, чтобы я принял это условие?

Залпом выпиваю виски. Морщусь от горечи.

— Я не знаю, насколько моя пизда для тебя ценная… — говорю я тихо, но твёрдо, глядя ему в глаза. — Но именно меня ты притащил к себе и держишь здесь, а не одну из тех шлюх, которые сидят в камерах.

Насколько далеко я готова зайти? Далеко. Ты уже разрушил мою жизнь. Мне почти нечего терять.

Он делает паузу и внезапно спрашивает с искренним любопытством:

— И зачем тебе это вообще, Эва? — в его голосе неподдельный интерес. — Я ведь могу ебать тебя когда захочу. Когда угодно. В любую дырку. И ты будешь только лежать и принимать. Так нахуя тебе это условие?

На секунду я опускаю взгляд. Потом поднимаю глаза и смотрю ему прямо в лицо.

— Потому что я не хочу быть одной из многих.

Если ты будешь трахать других — я всегда буду просто очередной дыркой в твоей коллекции.

А если ты будешь только моим… то я хотя бы перестану чувствовать себя куском мяса, который ты используешь и идёшь дальше.

Делаю короткую паузу, собираясь с силами, и продолжаю чуть тише:

— Взамен я дам тебе то, чего у тебя никогда не было. Я буду твоей… по-настоящему. Не из страха. Я буду стараться. Буду учиться твоему телу. Буду сосать так, как тебе нравится. Буду кончать, когда ты этого захочешь. Буду просить тебя трахнуть меня. Даже если я тебя ненавижу… я буду только твоей.

Мрак долго молчит. Потом медленно наклоняется вперёд, смотря мне в глаза.

— Я подумаю над твоим… предложением.

Он делает паузу.

— А ты пока будь очень-очень послушной девочкой.

Потому что если я откажусь… ты сильно пожалеешь, что вообще открыла рот.

Он откидывается назад, допивает виски одним глотком и добавляет почти шёпотом, не отводя от меня взгляда:

— Давай затестим то, что ты мне предлагаешь.

Медленно хлопает ладонью по своему бедру — один раз, требовательно.

— Сюда подошла.

Встаю. Ноги слегка трясутся. Подхожу и сажусь ему на колени лицом к нему. Его руки сразу ложатся мне на бёдра, сильно сжимая, потом скользят выше и грубо обхватывают задницу.

Я терплю. Сижу ровно, хотя внутри всё скручивается от отвращения и стыда.

Мрак смотрит на меня снизу вверх с лёгкой, издевательской усмешкой. Его пальцы продолжают мять мою попу.

Спрашиваю с наигранной покорностью, но с заметной издёвкой в голосе:

— И что… отсосать тебе?

Мрак издаёт низкий смешок. Его глаза блестят.

— Ты торопишься, рыжая? — говорит он ласково. — Поцелуй меня сначала.

Я наклоняюсь к нему. Он отстраняется на пару сантиметров, глядя мне в глаза с лёгкой, унизительной издёвкой.

— Ага, не блевани только.

Я зло выдыхаю сквозь зубы:

— Не блевану.

И целую его.

Сначала он почти не отвечает — просто позволяет, проверяя меня. А потом резко перехватывает контроль. Поцелуй становится жёстким, агрессивным, брутальным. Его язык грубо врывается в мой рот, забирая всё. Поцелуй мокрый, слюнявый, требовательный. Он больно кусает мою нижнюю губу, втягивает её в рот, потом снова глубоко целует, не давая ни секунды передышки. Одна рука сильно сжимает мою задницу, вторая держит затылок, прижимая меня к себе.

Я пытаюсь терпеть… но тело предаёт меня. Соски мгновенно твердеют, между ног становится горячо и влажно. От стыда и отвращения к себе меня бросает в жар.

Мрак чувствует это. Он слегка отстраняется, тяжело дыша, и смотрит мне в глаза с тёмной, довольной усмешкой.

— Потекла что-ли, девочка? — шепчет он низко. — А говорила, что ненавидишь меня.

Мрак внезапно хватает меня за бёдра и почти сбрасывает с себя на пол между своих ног. Я опускаюсь на колени на ковёр, едва успев выставить руки.

Он расстёгивает штаны, достаёт уже полностью твёрдый, тяжёлый член и проводит им по моим губам — медленно, собственнически, размазывая густой предэякулят.

— Ну что, рыжая… — говорит он низко, с тёмной усмешкой. — Ты же хотела, чтобы я был только твоим.. Покажи, насколько ты серьёзно.

Он запускает пальцы мне в волосы, но не тянет голову вниз. Просто держит, давая иллюзию выбора.

Я смотрю на его член прямо перед своим лицом. Сердце колотится. Тело всё ещё предательски реагирует.

Мрак слегка качает бёдрами, проводя головкой по моим губам, размазывая липкую влагу.

— Не тяни время, — говорит он тише, с лёгкой угрозой. — Или ты уже передумала быть послушной девочкой?

Я наклоняюсь и беру его в рот. Начинаю медленно двигаться.

Он откидывается назад и тихо командует:

— Про яйца не забывай. Как вчера.

Я опускаюсь ниже, обвожу языком его тяжёлые, тугие яйца, всасываю их по очереди. Мрак тихо выдыхает от удовольствия.

— Языком проведи под головкой… медленно.

Выполняю. Провожу языком по чувствительной полоске под головкой. Он слегка дёргается бёдрами.

— Рукой помогай себе. И в глаза мне смотри.

Обхватываю ствол рукой и начинаю двигать ею в такт. Поднимаю взгляд. Мрак смотрит на меня сверху вниз — тёмно, удовлетворённо, с хищной улыбкой.

— Вот так… хорошая девочка, — бормочет он. — Смотри на меня, когда сосёшь. Чтобы я видел, как ты стараешься… чтобы я был только твой.

Он сильнее сжимает мои волосы. Просто держит, контролируя ритм.

— Глубже… не бойся. Ты же вчера уже почти в горло брала.

Через некоторое время он шипит сквозь зубы, голос становится низким и злым:

— Глубже, блять.

Пытаюсь взять глубже, но горло мгновенно сжимается. Отстраняюсь, тяжело дыша, слюни тянутся от губ к его члену длинными нитями.

— Я… не могу глубже… — хриплю я.

Он усмехается — медленно, тёмно, даже ласково.

— Можешь.

Мрак внезапно хватает меня за волосы обеими руками и резко тянет голову вниз. Член грубо врывается глубоко в горло, до самого основания. Я захлёбываюсь, глаза мгновенно наполняются слезами, горло судорожно сжимается вокруг толстого ствола.

Он начинает трахать меня в горло — жёстко, безжалостно, почти яростно. Каждый толчок заходит очень глубоко. Я давлюсь, хриплю, кашляю, слюни и слёзы текут по подбородку и капают на его яйца.

— Не сопротивляйся, сука, — рычит он сквозь зубы. — Ты же хотела заменить мне весь мой гарем… Вот и соси как последняя шлюха. Моя. Личная. Шлюха.

Он держит мою голову крепко и буквально использует её как дыру. Воздуха почти нет. В глазах темнеет. Я хриплю, панически дёргаюсь, впиваюсь ногтями в его бёдра до крови. Слёзы текут рекой, смешанные со слюнями и соплями.

Мрак не останавливается. Он трахает меня в горло долго, глубоко, наслаждаясь каждым моим судорожным движением. Иногда он держит меня внизу по 12–15 секунд — до тех пор, пока я не начинаю биться в настоящей панике, пока горло не начинает конвульсировать. Потом резко отпускает на пару секунд, давая хрипло вдохнуть, и снова вгоняет член до самого основания.

— Вот так… хорошая девочка, — бормочет он хрипло, глядя мне в глаза. — Смотри на меня. Я хочу видеть, как ты давишься моим хуем. Как слёзы текут по твоему красивому личику.

Смотрю на него сквозь слёзы. Мрак улыбается — тёмно, удовлетворённо. Он явно получает огромное удовольствие от моего унижения, от того, как я задыхаюсь и плачу.

Он продолжает ещё долго, трахая меня в горло всё грубее и глубже, пока я уже почти не теряю сознание.

Я чувствую, как член в моём горле резко напрягается, становится ещё толще. Мрак сильнее вдавливает мою голову вниз и рычит низко, хрипло:

— Глотай, сука…

Он начинает кончать — сильно, обильно, длинными мощными толчками. Горячая, густая сперма заливает горло. Вкус резкий, горько-солёный, с металлическим оттенком. Я давлюсь, но пытаюсь глотать. Часть успеваю проглотить, но её слишком много. Она течёт по подбородку, по шее.

Мрак не вытаскивает член. Он держит мою голову крепко и через несколько секунд снова напрягается.

— Добавка для моего рыжего солнышка… — выдыхает он со смешком.

Второй оргазм ещё сильнее. Сперма хлещет мощными, густыми толчками прямо в горло. Я уже не успеваю глотать. Захлёбываюсь, кашляю. Сперма вырывается из носа, течёт по губам, по подбородку, капает на грудь.

Ком подкатывает к горлу.

Я в отчаянии вырываюсь из его рук, вскакиваю и бегу в туалет. Едва успеваю упасть на колени перед унитазом, как меня начинает выворачивать. Сильные, мучительные спазмы. Меня рвёт — спермой, слюнями. Долго, тяжело, до слёз.

За спиной раздаётся громкий, довольный смех Мрака.

— Вот это я понимаю… — говорит он сквозь смех. — Полный рот моей спермы — и сразу на колени блевать. Красота, блять. Идеальная картинка.

Я всё ещё стою на коленях, вцепившись в края унитаза. Меня продолжает выворачивать. Сперма, слюни, остатки ужина, который приносила Линда — всё выходит мучительными, болезненными спазмами. Горло горит, будто я проглотила кислоту. Нос забит, глаза слезятся. Я хриплю, кашляю, содрогаюсь всем телом.

За спиной раздаются спокойные шаги. Мрак подходит.

Он наклоняется надо мной, одной рукой собирает мои мокрые от пота и слёз волосы в грубый пучок и держит их, чтобы они не падали в унитаз. Второй рукой медленно гладит меня по спине — нежно, круговыми движениями, как будто действительно успокаивает.

Я чувствую резкий, кислый, тошнотворный запах из унитаза — смесь спермы и остатков еды. Новый спазм скручивает меня. Меня снова выворачивает.

Мрак продолжает гладить меня по спине, собирая волосы крепче.

— Вот так… хорошая девочка. Выворачивайся. Выплюнь всё, что я тебе в горло залил.

Видишь, как много проглотила? Старалась… молодец.

Новый спазм. Меня рвёт уже на пустой желудок — только желчь и тягучая слюна.

Мрак держит мои волосы, не давая им упасть, и продолжает гладить по спине, будто действительно заботится.

— Не торопись… — шепчет он. — Выпусти всё. А потом мы пойдём дальше. Ты же хочешь, чтобы я был твоим… Вот и начинай привыкать.

Когда спазмы наконец немного затихают, он наклоняется ближе и тихо спрашивает:

— Сказать что-то хочешь?

Я тяжело дышу, сплёвываю густую слюну. Голос хриплый, едва слышный:

— Сука…

Мрак тихо смеётся — низко, удовлетворённо.

— Умница.

Он отпускает мои волосы, но продолжает гладить по спине. Потом наклоняется ещё ближе и шепчет мне в ухо:

— Ошейник на меня хочешь надеть? — говорит он тихо и ласково. — А ты уверена, что выдержишь, когда я начну тебя на нём таскать?

Я ведь тебя ещё даже не ебал. Ни в пизду, ни в задницу.

Он проводит пальцами по моим мокрым от слёз щекам и добавляет нежно, но с тёмной усмешкой:

— Подумай хорошенько, рыжая. Потому что если я соглашусь… я буду драть тебя каждый день. Жёстко. Глубоко. Пока ты не начнёшь плакать и умолять меня остановиться.

Мрак небрежно отталкивает меня ногой в сторону от унитаза. Я падаю на холодный кафель, дыхание неровное, на глазах пелена из слез.

Он встаёт надо мной, вытаскивает член и начинает ссать — прямо в унитаз. Тихо посмеиваясь.

— Пожалел тебя… А мог бы и в рот нассать, как своей личной дырке.

Я дрожу, но молчу. Сил сопротивляться уже нет.

Мрак заканчивает, моет руки, потом наклоняется, подхватывает меня под руки и легко поднимает на ноги. Я едва стою, ноги подкашиваются. Он подводит меня к умывальнику, включает тёплую воду и начинает мыть мне лицо — грубо, но тщательно, будто отмывает испачканную вещь.

Пытаюсь отстраниться.

— Я сама…

— Сама ты будешь сосать в следующий раз, — обрывает он меня спокойно, буднично. — Без моей помощи.

Он заканчивает мыть мне лицо, вытирает его полотенцем и неожиданно целует меня в макушку — медленно, нежно, как маленькую девочку.

Затем внезапно тянет меня на кухню. Грубо усаживает на стул. Набирает воду в стакан, кидает туда шипучую таблетку и протягивает мне.

— Что это? — спрашиваю я недоверчиво.

— Блевать после моей спермы — это нормально, — говорит он с лёгкой, циничной усмешкой. — Пей маленькими глотками, рыжик. И не путай это с заботой. Мне глубоко похуй на тебя.

— Ты точно не подходишь на роль заботливого мужчины, — цежу я сквозь зубы.

Мрак издаёт низкий, довольный смешок.

— Сучка, даже сейчас ядом плюешься. Нравится мне это в тебе.

Пока я пью, он чистит банан и режет его на небольшие кусочки. Протягивает мне тарелку.

— Съешь немного. Потому что если твой желудок начнёт урчать ночью, я тебя нахуй задушу подушкой.

Он садится напротив, откидывается на стуле и наблюдает, как я неохотно впихиваю в себя кусочки банана.

— Выглядишь как дешёвая шлюха после хорошей ебли, — говорит он с лёгкой усмешкой. — Завтра куплю тебе нормальную одежду. А то ты мне все мои футболки обблюёшь.

Когда я заканчиваю, он встаёт, легко поднимает меня на руки и, даже не глядя, бросает:

— Спать пошли.

В спальне Мрак молча достаёт из шкафа чистую чёрную футболку и бросает её мне. Без единого слова.

Я быстро переодеваюсь и ложусь на самый край кровати, сворачиваюсь калачиком, спиной к нему, пытаясь занять как можно меньше места.

Матрас тяжело прогибается. Мрак ложится сзади.

Не говоря ни слова, он грубо притягивает меня к себе — одной рукой за талию, второй за бедро.

— Ещё бы под кровать от меня залезла… — бормочет он низко.

Тяжело наваливается на меня всем весом, будто хочет вдавить в матрас. Его рука обхватывает меня за талию, вторая ложится на грудь, сильно сжимая. Нога закидывается сверху.

Но через несколько секунд он недовольно хмыкает и резко разворачивает меня лицом к себе.

Теперь мы лежим грудь к груди. Он прижимает меня к себе ещё сильнее — одной рукой обхватывая за спину, второй — за затылок, зарываясь лицом в мои волосы. Его нога снова ложится сверху, полностью блокируя мои бёдра. Я едва могу дышать под его тяжестью. Его член прижат к моему животу — тяжёлый, горячий, всё ещё полутвёрдый.

Я чувствую каждый удар его сердца.

Мрак засыпает очень быстро. Его дыхание становится глубоким и ровным.

Я лежу с широко открытыми глазами в темноте. Его тепло, его запах, его тяжесть окружают меня со всех сторон. Осторожно пытаюсь выпутаться из его объятий, чуть отодвинуться.

Мрак во сне недовольно рычит — низко, гортанно, по-животному. Его рука мгновенно сжимается сильнее, нога придавливает ещё тяжелей. Он прижимает меня к своей груди и бормочет хрипло, почти неразборчиво:

— Не уходи…

Я замираю. Сердце колотится в бешеном темпе.

Он снова засыпает, но теперь держит меня ещё крепче, будто боится, что я исчезну посреди ночи.

Лежу неподвижно и ненавижу его.

Не от того, что он обращается со мной как с тряпкой.

А за то, что часть меня уже боится — если он отпустит… мне станет холодно и пусто.

И от этой мысли мне хочется выть.

Визуалы мистеров Х

Движемся к финалу, но еще будут два ключевых персонажа, от которых будут зивисеть повороты сюжета.

Оба хорошие? Или оба ублюдки? ))

Пока имен не раскрываю.))

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ГЛАВА 23. МРАК. Плохое предчувствие.

Самолёт мягко гудит на крейсерской высоте. Я сижу в кресле, откинувшись назад, и смотрю, как под крылом медленно проплывают облака. Чёрная рубашка, чёрные брюки, гладко выбритый, причесанный. Сегодня я Алекс Кейн — респектабельный, холодный бизнесмен. В руке — кружка с кофе. Уже третья.

Я ушёл, когда Эва ещё спала. Тёплая, прижатая ко мне всем телом, с застывшей слезинкой на реснице. Её рыжие волосы разметались по моей груди, дыхание щекотало кожу. Я лежал и смотрел на неё несколько долгих минут, борясь с первобытным желанием разбудить её, перевернуть на живот и выебать еще спящую — грубо, глубоко, до хрипа и слёз.

В голове до сих пор стоит вчерашний вечер.

Её дрожащий голос. Её полные ненависти и отчаяния глаза. Её ебанное предложение.

«Я буду только твоей… если и ты будешь только моим.»

Тихо усмехаюсь, провожу большим пальцем по краю кружки.

Маленькая рыжая сучка. После всего, что я с ней сделал — она предлагает мне эту хуйню. Как будто мы пара. Как будто я, блять, способен на такое.

Дура.

Делаю глоток кофе..

Но самое хуёвое — я думаю над этим.

Вспоминаю, как она стояла вчера на коленях. Как её горло сжималось вокруг моего члена, как слёзы и сопли текли по её лицу, как она захлёбывалась, когда я долбил её в глотку. Как потом её выворачивало в унитаз, а я стоял над ней, держал за волосы и гладил по спине, словно заботливый ублюдок.

Никогда так не делал. Никогда.

Мне всегда было похуй — кончил и ушёл.

Закрываю глаза.

В голове начинает нарастать знакомый шум. Сначала тихий, как помехи в старом радио, потом всё громче, агрессивнее, злее.

«Братик… почему ты не пришёл?.. Почему ты не спас меня?..» — шепчет Анна. Голос тонкий, детский, обвиняющий.

«Выродок… слабак… убийца…» — рычит отец.

Я сжимаю стакан так сильно, что стекло жалобно скрипит под пальцами. Ещё чуть-чуть — и оно треснет.

Когда Эва рядом — голоса почти затыкаются.

Когда её нет — они возвращаются. С каждым часом всё голоднее. Всё требовательнее.

Открываю глаза и смотрю в иллюминатор, на бескрайнее море облаков.

— Что ты со мной делаешь, рыжая… — бормочу я себе под нос. — Маленькая ебаная ведьма.

Чтобы заглушить нарастающий в голове шум, я открываю приложение с камерами.

Камеру на кухне я поставил сегодня утром, перед самым отъездом. Успел только одну, потому что, блять, тупо проспал.

Усмехаюсь, проводя пальцем по экрану.

Почти до утра провалялся, уткнувшись носом в её рыжие волосы. Как последний слабак.

На экране появляется Линда. Ставит поднос с завтраком — фрукты, тосты, яичница — и быстро уходит. Молодец. Я чётко сказал: с рыжей не разговаривать.

А вот и моя девочка.

Эва заходит на кухню сонная, растрёпанная, в моей чёрной футболке. Даже через экран видны свежие синяки на шее и бёдрах. Мои метки. Невольно улыбаюсь — тёмно, удовлетворённо.

Она садится за стол. Ест медленно, почти неохотно. Но взгляд то и дело возвращается к подставке с ножами. Долгий, тяжёлый взгляд.

Пока она ест — решаю купить ей нормальную одежду.

Я кладу телефон на стол, открываю на ноуте сайт с дорогим женским шмотьём и начинаю выбирать.

Короткие чёрные шортики — такие, что половина её аппетитной, покрытой моими засосами и синяками, жопы будет всегда на виду.

Облегающие белые маечки — тонкие, почти прозрачные. Чтобы её соски всегда торчали, как будто она постоянно возбуждена. Как дешёвая шлюха в ожидании хуя.

Пара чёрных прозрачных чулок с широкой кружевной резинкой — чтобы красиво впивалась в её бёдра, когда я буду раздвигать ей ноги.

Чёрное бельё — максимально пошлое. Трусики, которые можно сдвинуть в сторону, не снимая. Лифчики, которые едва прикрывают соски. Всё то, что хочется срывать зубами и рвать руками.

Отдельной строкой — прозрачный красный пеньюар. Представляю, как он будет трещать по швам, когда я в очередной раз навалюсь на неё и начну драть по-настоящему. Как тонкая ткань порвётся на её сиськах и бёдрах, пока я буду вбивать в неё свой член.

Беру два.

А потом взгляд цепляется за короткое чёрное облегающее платье с глубоким вырезом. Дорогое. Элегантное. Совсем не для бункера.

Я усмехаюсь, но всё равно кидаю его в корзину.

Рядом — чёрные туфли на высокой шпильке. Такие, в которых она будет ходить, покачивая бёдрами, и едва не падать.

Выгуливать её я не собираюсь…

Но зачем-то покупаю.

Всё летит в корзину без колебаний.

Оплачиваю и делаю срочную доставку на центральный офис в Детройте.

Закрываю обычный сайт с одеждой и перехожу на другой — закрытый, где продают совсем не то, что показывают жёнам и подругам.

Здесь всё по-другому.

На этот раз я выбираю не из общего арсенала бункера. Не то, что уже побывало на десятках других сучек.

Новое. Только для неё.

Выбираю быстро, с хищной улыбкой.

Тонкий чёрный кожаный ошейник с толстым серебряным кольцом спереди. Крепкий. Чтобы было удобно хватать, когда буду долбить её в глотку.

Ещё один — с маленькой табличкой «Моя рыжая сука».

Металлические наручники, грубые, тяжёлые — чтобы резали запястья, когда буду приковывать её к кровати или к кольцу в полу.

Виброяйцо с приложением на телефоне — большое, тяжёлое, мощное. Чтобы можно было включать на максимум, когда она будет сидеть за столом или ползать по квартире. Пусть дергается, течёт и стонет, когда я захочу.

Самое вкусное — серебряный пирсинг для сосков. Колечки с крошечными колокольчиками.

Никогда раньше не покупал такое дерьмо для одной конкретной девки.

А тут… впервые.

Я уже вижу, как эти колокольчики будут звенеть, когда я буду жестоко долбить её. Как она будет краснеть, вздрагивать и скулить от каждого движения, зная, что теперь даже её сиськи — моя личная собственность.

И, наконец, беру анальную пробку среднего размера с ярко-рыжим пушистым хвостиком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Представляю, как она будет стоять раком, а этот рыжий хвост будет торчать у неё из жопы — идеально под цвет её волос. Как настоящая послушная зверушка. Моя личная рыжая сучка.

Оплата. Доставка на тот же адрес.

Потом набираю Тони.

Он отвечает почти сразу. На фоне слышны приглушённые женские всхлипы, влажные шлепки по телу и низкий, довольный мужской смех. Тони явно занят «воспитанием» очередной шлюхи.

— Да, босс.

— Через два-три часа придёт доставка на центральный офис. Забери и отнеси Эве.

Тони на секунду замолкает.

— Мрак… ты серьёзно?

— Что? — голос у меня становится опасно тихим.

— Ничего… всё сделаю.

— И ещё. Сегодня вечером отведи её к Фиксеру. Пусть посмотрит внимательно и сразу доложит мне — можно ли уже драть её в полную силу. В пизду и в жопу. Без ограничений.

Тони коротко хмыкает:

— Понял, босс.

Я отключаюсь.

Откидываюсь в кресле и снова открываю камеру.

Эва уже поела. Встаёт. Подходит к стойке с ножами. Долгое время просто стоит и смотрит. Ножи не трогает. Затем резко отходит, обхватывает себя руками и возвращается к столу.

Я тихо, почти нежно усмехаюсь.

— Умная девочка… Очень умная.

Только попробуй взять хоть один — будешь выть от боли так, что весь бункер услышит.

В этот момент ко мне бесшумно подходит стюардесса — высокая длинноногая блондинка в обтягивающей униформе. Я сам её нанимал. С хорошей доплатой за «полный сервис».

— Что-нибудь ещё, сэр? — мурлычет она, облизывая губы.

Не глядя на неё, я расстёгиваю ремень.

— Да. На колени.

Девушка привычно опускается между моих ног, достаёт уже полутвёрдый член и сразу заглатывает его почти до основания. Тёплые, пухлые губы. Умелый язык. Отличная техника.

Но… блять, это просто мясо.

Я кладу руку ей на затылок и закрываю глаза. Перед глазами сразу встаёт Эва. Как она вчера давилась моим хуем, как слёзы и сопли текли по её лицу, как она хрипела и царапала мне бёдра, когда я долбил её в глотку.

Член мгновенно наливается кровью, становится каменным.

Стюардесса принимает это за похвалу и начинает работать ещё активнее — чавкая, пуская слюни, стараясь взять глубже.

Я тихо рычу сквозь зубы:

— Глубже, сука.

Сжимаю её волосы в кулак и начинаю сам трахать её в горло — жёстко, ритмично, до самых яиц. Девушка хрипит, давится, но не сопротивляется.

А я думаю только об одном.

О рыжей.

О том, как она вчера смотрела на меня снизу вверх — полная ненависти, слёз и беспомощности. Как она чуть не потеряла сознание, когда я кончал ей в глотку.

Стюардесса для меня сейчас — просто тёплая влажная дыра. Удобная. Но пустая.

Я ускоряюсь, долблю её жёстче, вбивая член по самые яйца. Она уже хрипит почти непрерывно, глаза красные, по подбородку текут густые нити слюней.

— Вот так… — выдыхаю я. — Соси, как будто от этого зависит твоя жизнь.

Но даже когда я кончаю — мощно, глубоко, прямо ей в горло — удовольствие выходит каким-то приглушённым. Не тем самым. Не тем, от которого у меня крышу сносит.

Я держу её голову прижатой до тех пор, пока она не начинает судорожно дёргаться от нехватки воздуха.

— Глотай. Всё до последней капли.

Она судорожно сглатывает несколько раз, морщится, но послушно проглатывает. Я вижу, как её горло работает. Остатки спермы всё равно текут у неё по губам.

— Покажи.

Она послушно открывает рот, высовывает язык. Я провожу головкой члена по её языку, размазывая остатки, и только потом отпускаю её голову.

— Кофе мне принеси. И умойся уже, блять. Выглядишь как общественный писсуар после часа пик.

Она молча кивает, быстро вытирает салфеткой лицо и грудь и буквально убегает в служебный отсек.

.

А я откидываюсь в кресле и снова смотрю в иллюминатор.

Даже после того, как она проглотила всё и показала пустой рот — никакого настоящего кайфа. Просто разрядка. Пустая и пресная.

Эва вчера давилась, царапала мне бёдра и смотрела на меня с такой ненавистью… Вот это было

пиздец

как сладко.

Я тихо выдыхаю и смотрю в иллюминатор.

Скоро Чикаго.

Скоро эта ебаная сходка главных ублюдков.

И у меня очень плохое предчувствие…

Самолёт мягко касается взлётной полосы в Чикаго. Я не дожидаюсь, пока стюардесса закончит свои ритуалы — сразу встаю и иду к выходу.

Чёрный бронированный Maybach уже ждёт у трапа. За рулём — мой человек. Молча киваю ему и сажусь назад.

По дороге я смотрю в тонированное стекло, но почти ничего не вижу. Мысли снова возвращаются к рыжей, которая осталась в бункере. Одна. Тёплая. С моими синяками на шее и бёдрах. С моим запахом на коже.

Вилла находится на окраине — огромный особняк в классическом стиле, окружённый высоким забором и тройным кольцом охраны. Сегодня здесь благотворительный вечер в поддержку диких животных. Красивая маскировка. Если вдруг начнётся мясорубка — слишком много свидетелей. Легко раствориться в толпе.

Машина останавливается у бокового входа. Я выхожу, поправляю воротник чёрной рубашки. Охрана кивает мне с уважением и пропускает внутрь.

Внутри — сплошной цирк. Женщины в леопардовых и золотых платьях, едва прикрывающих сиськи и жопы, раздают шампанское. Фуршетные столы ломятся от икры и морепродуктов. В центре большой поляны — сцена, на которой почти голые сучки в перьях и стразах изображают «дикую природу». Их тела блестит от масла, соски едва прикрыты. Шоу-балет, мать его.

Всё пафосно, дорого и до тошноты фальшиво.

Я беру бокал шампанского с подноса и медленно иду через зал, кивая знакомым лицам. Улыбки. Рукопожатия. Лживые, как блядские стоны.

— Алекс! — окликает кто-то с наигранной радостью.

Я машу неохотно, даже не поворачивая головы.

В голове только одна мысль, которая не отпускает:

Если на этой встрече что-то пойдёт не так — моей рыжей может очень сильно не повезти.

Медленно сканирую толпу.

Первым ловлю взглядом

Фантома

. Он стоит у стола с устрицами, запивает их шампанским. Тихий, бледный, почти незаметный. Хотя тот ещё ебанутый псих. Но до меня ему далеко. Он едва заметно кивает мне. Я отвечаю тем же.

Дальше.

Хантер

. Стоит чуть в стороне, разговаривает с какой-то длинноногой тёлкой. Наши взгляды встречаются меньше чем на секунду. Ни улыбки, ни кивка. Только холод. С этим мудаком у нас давние, глубокие терки, но мы вынуждены играть в одной упряжке.

Иду дальше.

Мне машет

Марго

— брюнетка в облегающем леопардовом платье, которое едва держится на её силиконовых сиськах. Улыбается медленно, хищно, проводит языком по губам, будто уже чувствует мой член у себя в горле.

Я подмигиваю в ответ.

Когда-то она умела меня завести. Сейчас это просто взаимовыгодный трах без обязательств. Ничего личного.

Наконец на открытой террасе я замечаю главного.

Крест

. Шестьдесят три года, но выглядит так, будто может одним взглядом отправить человека в могилу. У него на коленях сидит молодая девка, почти голая. Он лениво гладит её по бедру, как домашнюю кошку. Когда замечает меня — коротко кивает.

Все в сборе.

Я делаю глоток шампанского, но вкус кажется пресным. Внутри медленно закипает тяжёлое, неприятное напряжение. Нужно привести мысли в порядок.

Ставлю бокал на ближайший стол и направляюсь в туалетную комнату на втором этаже. Захожу, подхожу к раковине и споласкиваю лицо холодной водой.

Не проходит и десяти секунд, как дверь за моей спиной тихо открывается и закрывается.

Марго.

Она подходит сзади, прижимается грудью к моей спине и сразу запускает руку мне между ног, жадно обхватывая яйца через ткань.

— Ммм, наконец-то… — шепчет она мне в ухо низким, хрипловатым голосом, уже расстёгивая ремень. — Я уже вся теку от одной мысли о тебе.

Я перехватываю её запястье и резко отталкиваю.

— Отстань. Не до тебя сейчас.

Марго не отступает. Наоборот — улыбается ещё наглее и пытается опуститься на колени. В следующую секунду я хватаю её за горло и с силой впечатываю спиной в стену. Второй рукой грубо задираю платье и сильно сжимаю бедро, пальцы глубоко впиваются в плоть.

Марго выдыхает, глаза расширяются. Мой твёрдый, горячий стояк упирается ей в живот.

Сжимаю её горло сильнее, почти перекрывая воздух.

— Ты что, сука, совсем охуела? — тихо, с яростью цежу ей в лицо. — Я сказал —

отъебись

. Кокса вчера перебрал. Сейчас на таком взводе, что если начну тебя драть — могу реально сломать тебе шею или челюсть.

Несколько долгих секунд держу её так — прижатую к стене, как бабочку на булавке. Её соски твёрдо торчат сквозь тонкую ткань, дыхание прерывистое, в глазах смешанный блеск возбуждения и злости.

Потом медленно ослабляю хватку.

Марго тяжело дышит, на нежной шее уже проступают ярко-красные следы моих пальцев. Она облизывает губы и всё равно улыбается — дерзко, вызывающе.

— Жёстко… — хрипло выдыхает она. — Мне нравится, когда ты такой.

Делает шаг вперёд, проводит пальцами по моей груди и тихо говорит:

— Номер 1203 в «The Langham». Буду ждать вечером. Можешь прийти и выебать меня как захочешь… даже если сломаешь.

Быстро целует меня в губы, больно прикусывая нижнюю, и так же тихо выходит из туалета.

Я остаюсь один.

Смотрю на своё отражение в зеркале, провожу рукой по лицу и сплёвываю в раковину густую, вязкую слюну.

— Сука…

Даже с нормальной, злой эрекцией — никакого желания. Только раздражение и пустота.

Всё, чего я сейчас хочу — это вернуться к своей рыжей.

Если бы вместо этой суки ко мне сейчас подошла Эва, схватила меня за яйца и посмотрела снизу вверх своими полными ненависти глазами… я бы точно не отпустил её пару часов. Выебал бы до хрипа, до слёз, до потери сознания. Жёстко. Глубоко. В каждую дырку. Пока она не начала бы умолять меня остановиться.

Похоже, у меня уже настоящая ломка.

И не от кокса.

Выхожу на открытую террасу, достаю сигарету и прикуриваю.

Не проходит и минуты, как рядом появляется Хантер. Подходит не спеша, с бокалом в руке. Улыбается, но глаза — как два куска льда.

— Здорова, Мрак, — хлопает меня по плечу чуть сильнее, чем нужно.

Я не отвечаю на приветствие, только медленно выдыхаю дым вверх.

— Что надо?

Хантер становится рядом, откровенно разглядывая моё лицо. Усмехается.

— Да так… Просто смотрю, у тебя вся рожа расцарапана, губа разбита в хуй. Что, не справляешься со своими шлюхами? Они уже морду тебе дерут?

Медленно наклоняю голову и смотрю ему прямо в глаза. Усмехаюсь — нагло, зло, с вызовом.

— А тебе какое, блять, дело, Хантер? Ты давно уже не мой командир. Ты теперь даже за свой собственный наркотрафик нормально отвечать не можешь. Часть твоих обязанностей сняли и отдали мне. Помнишь?

Хантер прищуривается. Улыбка медленно сползает с его лица.

Я продолжаю, не давая ему открыть рот:

— Так что сиди тихо и не лезь в мои дела. Пока я делаю твою работу лучше, чем ты сам когда-либо делал.

Повисает тяжёлая, удушливая пауза.

Хантер делает шаг ближе, голос становится низким и ядовитым:

— Ты слишком много на себя берёшь, щенок. Если выяснится, что ты где-то облажался…

Резко перебиваю его, глядя в упор:

— Я раньше был щенком, пушечным мясом, которое ты отправлял в самое пекло, зная, что я там сдохну. А теперь я второй, а ты… третий. Так что закрой ебало и не тявкай. Щенок здесь теперь ты.

Хантер смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах кипит чистая, неприкрытая ненависть.

Но потом он вдруг тихо усмехается — холодно, гадко.

— Знаешь… я тут одно интересное видео посмотрел вчера.

Он достаёт телефон, включает запись и поворачивает экран ко мне.

Что за хуйня…

На видео — комната отдыха. Элис стонет, её имеют сразу двое. Третий щиплет за соски. Камера слегка трясётся. А на фоне отчётливо слышен мой голос:

«— Ты с ума меня сводишь, девочка…»

Запись обрывается. На последнем кадре видно только силуэт — кто-то сидит у меня на руках. Лица и цвета волос не разобрать.

Вот это блять поворот.

Хантер и заказчик Элис — старые друзья. Я должен был догадаться, что этот мудак не упустит возможности похвастаться новой покупкой.

Хантер убирает телефон и смотрит мне в глаза.

— Ну и кому ты там мурлыкаешь, м? Методы воспитания поменял? Теперь шлюхи у тебя на руках сидят, а не с твоим хуем во рту?

Он делает паузу, улыбка становится шире и гаже.

— Или это уже не просто шлюха?

Я смотрю на него несколько секунд, не моргая. Потом твердо отвечаю:

— Ты серьёзно суёшь свой нос в мои личные дела, Хантер?

Делаю шаг ближе, так что между нами остаётся меньше полуметра.

— Можешь приехать в любой момент. Выделю тебе самую лучшую камеру из всех одинаковых. Посидишь, посмотришь, как я работаю. Может, чему-нибудь научишься.

Хантер смотрит мне в глаза.

Ничего не отвечает. Просто разворачивается и уходит.

Я остаюсь на террасе, сжимая в кулаке уже сломанную сигарету.

Видео — полная хуйня. Ничего толком не видно. Силуэт, голос. Никаких доказательств. Ничего существенного.

Но осадок всё равно остался. Гадкий, липкий, как гниль.

Время тянется мучительно медленно. Меня начинает бесить абсолютно всё: фальшивые улыбки, запах дорогого парфюма, хор в голове, который с каждым часом становится громче и злее.

16:00.

Первым начинает двигаться Фантом. Он спокойно ставит бокал с шампанским на стол, ни с кем не прощается и, не оглядываясь, направляется внутрь виллы.

Через минуту за ним следует Хантер. Неторопливо тушит сигару в пепельнице, что-то говорит на ухо стоящей рядом девушке и только потом идёт ко входу. Проходя мимо меня, бросает короткий, тяжёлый взгляд.

Я жду ещё полторы минуты.

Потом допиваю шампанское, ставлю бокал и тоже направляюсь внутрь. Марго идёт чуть позади меня, на расстоянии. Крест поднимается последним — тяжело, но уверенно.

Мы поднимаемся на третий этаж по отдельности, стараясь не пересекаться на лестнице. Каждый сам по себе. Каждый следит за остальными.

Малый конференц-зал. Двери закрываются с тяжёлым, гулким щелчком, отрезая нас от музыки и шума вечеринки внизу.

Во главе стола садится Крест.

Я сажусь по правую руку от него.

Хантер занимает место по левую.

Марго тихо опускается рядом со мной.

Фантом бесшумно садится возле Хантера.

В комнате повисает такая густая, тяжёлая тишина, что кажется — ещё чуть-чуть, и она начнёт душить. Воздух вязкий, как кровь.

Крест медленно обводит всех взглядом — тяжёлым, старческим, но острым, как ржавый нож, которым уже резали не одну глотку. Задерживается на мне. Долго. Слишком долго. Потом на Хантере. И снова на мне.

Я чувствую, как в голове начинает набирать обороты знакомый хор. Анна шепчет что-то про кровь. Отец ржёт.

Заткнитесь, суки. Заткнитесь нахуй.

Крест откидывается в кресле, сцепляет пальцы и низким, прокуренным голосом произносит:

— Начнём, пожалуй.

Разбор дел.

Он снова поворачивается ко мне. Уголки его губ слегка приподнимаются — почти улыбка, но на самом деле это оскал старого волка, который учуял слабину.

— Мрак… что у тебя с лицом? Даже когда вы с Хантером в прошлом году сцепились, ты выглядел приличнее. А Хантер.... Хантер тогда вообще был похож на мясо после забоя.

Хантер поджимает губы, желваки на скулах резко выделяются. Видно, как ему хочется ответить, но он сдерживается.

Я улыбаюсь уголком разбитой губы, спокойно и нагло:

— Рабочие моменты. Ничего серьёзного.

Крест смотрит на меня ещё секунду — будто пытается заглянуть под череп. Потом кивает, не отводя глаз:

— Справляешься?

— Справляюсь, — отвечаю я твёрдо.

Он смотрит ещё мгновение, потом наконец переводит взгляд на Фантома.

Фантом начинает первым. Голос у него ровный, мёртвый, как у человека, который уже давно похоронил в себе всё живое:

— Поставки из восточного коридора просели на семнадцать процентов. Два каравана накрыли на границе с Индианой. Федералы работают плотнее, чем обычно. Кто-то сливает информацию.

Крест медленно кивает, не перебивая.

Я слушаю внимательно, хотя мысли постоянно возвращаются к Эве. К тому, что сейчас происходит в бункере. К видео, которое показал Хантер. К тому, насколько глубоко этот ублюдок готов копать, чтобы уничтожить меня.

Внутри всё сжимается от холодной, вязкой ярости. Но снаружи я — камень. Сижу ровно, смотрю на Фантома и коротко киваю.

Фантом продолжает всё так же спокойно, без единой эмоции, будто зачитывает некролог:

— Потери — около четырёх миллионов. Если в следующем месяце не восстановим маршрут, будем терять уже по десять-двенадцать. Нужны дополнительные средства из общака, чтобы укрепить сектор.

Он замолкает и откидывается назад, будто выключил себя.

Крест переводит тяжёлый, усталый взгляд на Марго.

— Что по твоим делам, Марго?

Марго закидывает ногу на ногу, откидывается в кресле и говорит ровным, деловым тоном, будто обсуждает поставки мяса на бойню:

— Выручка по борделям и эскорту выросла на девять процентов. Девочки из Восточной Европы хорошо заходят — молодые и свежие. Клиенты особенно любят, если сучки кричат по-настоящему, когда их рвут на части.

Пожимает плечами, будто речь о испорченном товаре.

— Но есть проблемы. За месяц потеряли шесть девочек. Две умерли от внутренних травм, троих пришлось отправить на утилизацию — слишком сильно разорваны. Одна повесилась после очередной групповухи… Видимо, не выдержала, когда её двадцать человек подряд в каждую дырку драли.

Марго делает короткую паузу, проводит пальцем по краю стакана с водой.

— Также в этом месяце удалось собрать качественный компромат на двух федеральных судей и одного сенатора. Материал очень сильный — видео, где они развлекаются со шлюхами. Можно будет использовать в следующем квартале для давления или продажи.

Переводит взгляд на Креста:

— По отмывке: через сеть салонов красоты и ночных клубов прогнали около семи миллионов. Проблем с налоговой пока нет, но в Чикаго снова активизировались ребята из FinCEN. Пришлось временно заморозить два канала.

Марго заканчивает отчёт и откидывается назад, довольная собой.

Крест медленно кивает.

Дальше слово берёт Хантер.

А эта дрянь Марго… даже не смотрит в его сторону. Вместо этого под столом её горячее бедро медленно, нагло прижимается к моему. Пальцы скользят по колену и уверенно ползут выше — бесстыдно, жадно. Она сжимает мышцу на внутренней стороне бедра, а потом её ладонь ложится прямо на мой член через ткань брюк и медленно сжимает.

Сука.

Не двигаюсь. Сижу ровно, лицо — без эмоций. Но внутри всё мгновенно вскипает чёрной, тяжёлой яростью.

Хантер говорит что-то про просевшие поставки, но его голос доносится будто из-под толстого слоя крови. Я почти не слышу слов.

В голове внезапно выкрутили громкость на максимум.

Голоса орут.

Анна плачет и визжит «братик, почему ты не пришёл?!», отец ржёт как безумный «выродок… слабак… убийца…». Всё сливается в сплошной, раздирающий череп хаос. Кровь стучит в висках, будто кто-то бьёт молотом изнутри.

Заткнитесь. Заткнитесь, блять. Заткнитесь нахуй.

Марго чувствует, как у меня встает от ее прикосновений, и начинает медленно, нагло массировать член через ткань, проводя пальцами по стволу. Она явно наслаждается моментом.

Сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Ногти впиваются в ладонь под столом до крови.

В следующую секунду я перехватываю её запястье и сжимаю с такой силой, что кости хрустят. Резко прижимаю её ладонь к своему твёрдому члену и начинаю сам водить ею — жёстко, грубо, почти трахая её кулак через брюки.

Наклоняюсь чуть ближе и тихо, почти беззвучно рычу ей прямо в ухо, обдавая горячим дыханием:

— Ещё раз полезешь без разрешения — обглодаю тебе все пальцы. По одному. Поняла, сука?

Марго вздрагивает всем телом, но не убирает руку. В её глазах вспыхивает возбуждённый, почти пьяный блеск

Голоса в голове становятся невыносимыми.

Анна визжит, мокро и надрывно: «Братик… почему ты позволяешь ей тебя трогать?!» Отец орёт, захлёбываясь гнилым смехом: «Выродок… слабак… убийца… даже сейчас хуй стоит от чужой руки, пока твоя сука сидит в клетке!»

Резко отталкиваю руку Марго, будто она обожгла меня.

Хватаю стакан с водой и выпиваю его залпом. Холод обжигает горло, но почти не помогает.

Несколько пар глаз в комнате поворачиваются ко мне.

Крест смотрит мне в глаза долго, слишком долго. Его взгляд тяжёлый, пронизывающий.

— Мрак, — произносит он низко, — всё нормально?

Он переводит взгляд на мои подрагивающие пальцы, потом снова на лицо.

— Ты опять на какую-то хуйню подсел?

В голове проносится:

Ага. На рыжую хуйню. На свою маленькую, злую, сломанную рыжую сучку. Подсел. По самые яйца.

Но внешне я остаюсь спокойным. Даже улыбаюсь уголком рта.

— Всё нормально. Кокса вчера перебрал. Ломка небольшая.

Крест смотрит на меня ещё секунду, потом тихо, хрипло усмехается. Взгляд остаётся тяжёлым, оценивающим.

— Кокса, значит… Раньше ты от него только сильнее зверел и становился опаснее. А теперь сидишь и трясёшься, как девка после первой по-настоящему жёсткой ночи.

За столом раздаётся несколько тихих смешков. Напряжение чуть спадает.

Марго мгновенно использует этот момент. Она кладёт руку мне на плечо, якобы успокаивающе, и медленно ведёт ладонью вниз по спине. Пальцы намеренно цепляются за старые шрамы, нажимая на них с ощутимой силой.

— Это после него все девки трясутся, — мурлычет она с лёгкой, похотливой улыбкой. — Зато потом клиенты очень довольны элитным товаром.

Сука… как же ты меня заебала.

Если бы не статус и не этот ебаный стол, я бы уже свернул ей шею — одним резким движением, с приятным влажным хрустом.

А рыжую… рыжую я не тронул.

Когда она провела ладонью по моей спине, я просто замер. Не оттолкнул. Не сломал ей руку. Не вбил её лицом в матрас и не разъебал до крови. Просто лежал, как ебаный домашний пёс, и позволил ей гладить мои шрамы.

Я ненавижу, когда трогают мою спину. Особенно эти рубцы. За такое прикосновение я обычно ломаю пальцы. Один за другим. Медленно. Чтобы человек успел прочувствовать каждый хруст и каждую секунду боли.

А Эва гладила меня.

Не зная, что делает.

Не зная, что за это я могу убить любого.

Выдыхаю резко и громко, так, чтобы Марго точно почувствовала — ещё одно движение, и я сорвусь. Прямо здесь. Прямо за этим столом.

Марго понимает. Она медленно убирает руку, но улыбается ещё шире — довольная, похотливая, как кошка, которая только что вылизала чужое молоко с чужой тарелки.

Крест смотрит на меня ещё секунду, будто взвешивает каждое моё движение. Потом медленно кивает.

— Ну говори тогда. Что по твоему сектору.

Я начинаю говорить. Голос ровный, уверенный, холодный. Только факты.

— В моём секторе всё стабильно. Клиенты довольны, особенно после последней партии. Наркотрафик выстроен, с копами рабочие отношения. Потери минимальные.

Делаю короткую паузу и специально добавляю, глядя прямо на Хантера:

— Те направления, которые мне передали от предыдущего куратора, уже вышли в плюс. Выровнял поставки, убрал утечки. В этом месяце плюс двадцать три процента по сравнению с прошлым кварталом.

Хантер мрачнеет. Его челюсть сжимается так, что желваки выпирают, будто хотят прорвать кожу. Кулаки под столом хрустят. Он смотрит на меня так, будто уже представляет, как вгоняет мне нож под рёбра.

Крест ничего не говорит. Просто смотрит. Тяжело. Оценивающе.

Потом медленно, почти лениво произносит:

— Журналистка… которая рыла под нас. Она мертва?

В комнате становится очень тихо. Так тихо, что слышно, как у кого-то из-за стола нервно скрипит стул.

Смотрю Кресту прямо в глаза и отвечаю твёрдо, без единой дрожи в голосе:

— Да. Эва мертва. Тело уже не найдут. Я лично проследил.

Но я уже чувствую взгляд Хантера. Горячий, липкий, как кровь на пальцах. Перевожу на него глаза.

Мы встречаемся взглядами.

Его зрачки медленно расширяются. Он смотрит слишком долго, слишком глубоко. Будто внутри его головы щёлкнул пазл и всё встало на свои места. Эта сука знает меня слишком хорошо. Знает, когда я вру. Знает, когда я скрываю что-то важное.

Блять.

Он понял. Или почти понял.

Не отвожу взгляд. Если отведу — проиграю. Если моргну — он почует слабину.

Воздух между нами становится наэлектризованным, тяжёлым, будто перед ударом молнии. Вся комната замолкает. Все смотрят на нас. Даже Крест.

В голове снова взрывается хор. Анна визжит: «Он её найдёт… он её сломает… как меня…» Отец ржёт: «Тебя всё равно прикончат, выродок. И твою рыжую сучку сначала будут ебать всем синдикатом, пока ты будешь смотреть.»

Крест тяжело вздыхает и произносит низким, усталым голосом:

— Блять, вы опять хуями меряетесь? Мы же, вроде, всё закрыли.

Хантер отводит взгляд первым. Но я успеваю поймать эту еле заметную, хищную искру в его глазах. Уголок рта чуть дёрнулся. Совсем чуть-чуть.

Но я тоже слишком давно его знаю.

Он только что принял решение.

Теперь эта сука начнёт копать. Не сегодня — так завтра. Не сам — найдёт кого-то, кто будет рыть за него. Глубоко, грязно, методично.

Пока не наткнётся на Эву… или на что-то, что сможет использовать против меня.

Внутри медленно, но уверенно разворачивается тугая, холодная пружина. Готовая в любой момент сорваться.

— Нет. Нет проблем, — цедит Хантер сквозь зубы.

— У меня тоже нет, — отвечаю я ровно, без единой эмоции.

Крест оглядывает нас обоих долгим, тяжёлым взглядом, будто прикидывает, кого из нас первым придётся пристрелить, чтобы не мешал остальным.

— Хорошо. Тогда продолжим.

Мы ещё разговариваем почти два часа. Сухие цифры, задачи, проблемы, решения. Всё как обычно.

Но напряжение в комнате так и не спадает.

Крест тяжело вздыхает и закрывает папку перед собой.

— На сегодня всё. Дальше работаем по плану.

Крест встаёт первым. Все остальные поднимаются следом.

Он смотрит на меня и Хантера по очереди долгим, тяжёлым взглядом.

— И чтоб я больше не слышал про ваши личные разборки. Ещё один конфликт — и обоих засуну в одну яму. В могиле, блять, помиритесь. Ясно?

Мы одновременно киваем.

Крест выходит первым. За ним — Фантом, потом Марго, которая на прощание бросает мне быстрый, многозначительный взгляд — полный голода и обещания.

В комнате остаёмся только мы с Хантером.

Несколько секунд мы просто стоим и смотрим друг на друга. Воздух между нами густой, тяжёлый, будто перед ударом ножа.

Хантер внезапно делает шаг вперёд, оказывается почти вплотную ко мне.

— Сказать ничего не хочешь, сука? — шипит он мне в лицо, брызгая слюной. — Игрушку себе новую завёл? А Кресту не сказал? Думаешь, я не увидел, как ты дёрнулся, когда речь зашла о той журналистке?

Я улыбаюсь нагло, почти весело, и отвечаю тихо, но с ледяной угрозой:

— Тебя это не ебёт, кого я себе завёл. Если есть, что сказать — иди и скажи Кресту.

Делаю шаг на выход.

Хантер с рыком дёргает меня за плечо, пытаясь развернуть.

Я мгновенно отвечаю — с силой впечатываю его спиной в стену. Моё предплечье упирается ему в горло, вдавливая кадык так, что он хрипит.

— Ещё раз тронешь меня — я тебе ебало сломаю прямо здесь, — рычу ему в лицо, почти касаясь лбом.

Хантер рычит в ответ, его руки в жёсткой сцепке на моих руках. На секунду кажется, что сейчас польется кровь и кто-то из нас сегодня не выйдет из этой комнаты живым.

В этот момент в комнату влетает Марго. Она резко протискивается между нами и с неожиданной силой толкает нас обоих в грудь, разводя в стороны.

— Вы совсем охуели?! — злым шёпотом шипит она. — Крест ещё даже с этажа не спустился! Хотите, чтобы он увидел это дерьмо?

Она смотрит на Хантера, потом на меня — жёстко и предупреждающе.

— Остыньте оба. Сейчас же.

Я выхожу первым, не сказав ни слова. Иначе разнесу здесь всё к хуям, если меня накроет. Марго что-то пытается сказать мне вслед, но мне похуй. Больше не хочу здесь оставаться ни секунды.

Выхожу из виллы, сажусь в Maybach и коротко бросаю водителю:

— В аэропорт. Быстрее.

Всю дорогу молчу, глядя в чёрное окно. В голове крутится одно.

Я возвращаюсь к своей рыжей.

В самолёте я откидываюсь в кресле, в руке — стакан виски. За иллюминатором — ночь.

Хантер не знает на сто процентов, что Эва жива. Он подозревает, но доказательств у него нет. В бункер он не войдёт. Даже если Крест узнает — это моя территория. Мой дом. Моя клетка.

Пока Эва остаётся там — никто никогда не заберёт её у меня.

А она никогда оттуда не выйдет.

Если надо будет — я прикую её к ноге. К кроватной ножке. К стене. К себе. Куда угодно.

Она будет моей.

Только моей.

Я делаю большой глоток виски и криво усмехаюсь.

Моя рыжая сучка.

Мне интересно… вдруг она сейчас на кухне.

Открываю приложение с камерами. Переключаюсь на кухню.

Эвы нет.

Но что-то не так.

Я присматриваюсь ближе.

Ножа нет. Не самого большого — она взяла маленький. Тот, который меньше бросается в глаза. Маленькая, хитрая, упрямая дрянь.

Сука.

Тварь.

Она всё ещё сопротивляется.

Она хочет уйти.

От меня.

В висках резко начинает стучать кровь — тяжело, болезненно, будто кто-то бьёт молотом изнутри по раскалённому железу. Дыхание становится прерывистым, горло сжимается так, что каждый вдох — как глоток битого стекла. Перед глазами слегка плывёт. Руки начинают мелко, предательски дрожать. Я сжимаю подлокотники кресла так, что кожа трещит и рвётся под пальцами.

Голоса в голове взрываются с новой, нечеловеческой силой.

Анна кричит. Отец хохочет. Всё сливается в сплошной, раздирающий череп ор.

В этот момент ко мне подходит стюардесса.

— Ещё что-нибудь желаете?

Я медленно поднимаю на неё взгляд. Зрачки расширены. Дыхание тяжёлое, почти рычащее.

— Беги.

Она не успевает даже удивиться.

Меня накрывает.

Я вижу Анну.

Она стоит прямо передо мной — маленькая, босая, в своей старой пижаме с медвежатами. Вокруг — наша обшарпанная квартира. Всё залито кровью. Стены, пол, её белые носочки — всё красное, густое, тёплое. Мои руки по локоть в крови. На пальцах — куски плоти.

Я тянусь к ней дрожащей рукой.

— Анна… сестрёнка… прости…

Она смотрит на меня детскими глазами, но голос — взрослый, полный яда и боли:

— Ты не успел. Ты всегда не успеваешь.

Она разворачивается и уходит за дверь.

Я бросаюсь за ней, колочу кулаками в эту ебаную дверь так, что костяшки лопаются и оставляют кровавые следы на дереве. Кровь стекает по запястьям.

— НЕТ! НЕ УХОДИ! БЛЯТЬ! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ!! АННА!!! АННА, ВЕРНИСЬ!!!

В кармане звонит телефон. Звук выдергивает меня на секунду.

Достаю. На экране — «Фиксер». Принимаю, оставляя на стекле кровавый развод.

Молчу.

Фиксер говорит ровным, но напряжённым голосом:

— Босс, посмотрел я рыжую. Можешь трахать её куда хочешь. Разрывы зажили. Только аккуратно и со смазкой первое время.

Я тяжело дышу, не отвечая.

— Мрак… — голос Фиксера становится осторожнее. — У тебя приступ?

— …Да.

— Таблетки. Тебе нужно….

— Доктор… иди на хуй.

Сбрасываю звонок.

Меня начинает отпускать. Медленно. Неохотно.

Я оглядываюсь.

Дверь, ведущая к пилотам, вся в свежих глубоких царапинах и кровавых потёках. Я драл её. Орал. Видимо, пытался выломать.

За дверью тихо, сдавленно всхлипывает стюардесса.

Хорошо, что убежала…

Иначе я бы её убил. Прямо здесь. Разорвал бы ей горло зубами и выебал в кровавую дыру, пока она ещё дёргалась.

Я встаю. Ноги дрожат. Подхожу к двери, дергаю её. Закрыто.

Память какого-то хуя вырывает фрагмент из детства — как мы с Анной смотрели мультик про волка и козлят…

Мне становится смешно…

Аккуратно стучу в дверь разбитыми костяшками пальцев.

На русском, почти ласково, детским, певучим голосом говорю:

— Козлятушки, ребятушки…

Отопритеся, отворитеся…

Из-за двери доносится панический, приглушённый вой.

Слышно, как матерятся пилоты.

Они наверное думают, что я вызываю сатану.

Я начинаю тихо ржать. Смех выходит мокрый, хриплый, почти животный. С нижней губы капают слюни, смешиваясь с кровью на подбородке и капают на пол.

Хуй знает откуда кровь на подбородке. Может я падал… Может я себя укусил. Мне похуй.

— Бляяять… — выдыхаю я, вытирая рот тыльной стороной ладони и размазывая кровь по щеке. — Мало того что в крови, так ещё и в слюнях… Красавец, сука.

Я стучу снова, уже сильнее. Голос становится ниже, почти игривым, ласковым:

— Ваша мать пришла — молока принесла…

За дверью уже настоящая истерика. Сдавленные рыдания, паника, кто-то из пилотов молится.

Я улыбаюсь. Широко. Кроваво. Сажусь на пол спиной к двери, запрокидываю голову и продолжаю улыбаться, глядя в потолок.

Ведь я услышал самое главное.

Фиксер дал добро.

Я могу ебать свою девочку. По-настоящему. Жёстко. Глубоко. До крови. До слёз. До хриплого воя. Разъёбывать её дырки, пока она не начнёт умолять и кончать от боли и ненависти.

Сука, мне дали лицензию на неё.

Я начинаю ржать снова — громче, мокрее, почти в голос. Смех переходит в низкое, животное рычание, которое эхом отдаётся в салоне. Смеюсь так сильно, что из глаз текут слёзы, смешиваясь с кровью на лице.

Иду по коридору бункера. Медленно. Тяжело. Как зверь, который вернулся после долгой охоты и теперь идёт жрать.

Приступ дал сильный откат на старую травму, поэтому я буквально волочу левую ногу, цепляясь рукой за холодную стену. Кровь с разбитых пальцев пачкает бетон, оставляя за мной тёмный, влажный след.

Захожу в квартиру.

Эва ещё не спит. Сидит на диване с книгой в руках. Она видит меня — и буквально соскакивает. Книга падает на пол.

На ней те самые короткие чёрные шортики, которые я ей купил. Надела всё-таки. Сидят идеально. Ноги голые, гладкие — охуенные. От вида её бёдер и этой тонкой ткани кровь мгновенно отливает от мозга и резко приливает вниз.

Член встаёт так быстро и тяжело, что кажется, пуговица на брюках отлетит нахуй.

Стою в дверях. С размазанной по лицу слюной и кровью. Глаза безумные. Улыбаюсь.

Тебе пиздец, рыжая.

Я ведь целый день не трахался.

Глотка стюардессы не в счёт.

А ещё меня отпустило не до конца…

Она смотрит на меня — и в её глазах вспыхивает настоящий, животный страх.

Блять. Это охуенно.

— Мрак… — выдыхает она дрожащим голосом.

Эва делает шаг назад. В её глазах — чистый, неподдельный ужас.

Я медленно иду к ней, оставляя кровавые следы на полу.

Шшш… шаг… шшш… шаг…

Улыбаюсь ещё шире, так что с нижней губы тянется длинная нитка слюны и капает на пол.

— Здравствуй, солнышко… — голос хриплый, мокрый. — Иди сюда. Я принёс тебе подарок… себя.

ГЛАВА 24. ЭВА-МРАК

ЭВА-МРАК.

*** ЭВА ***

Судя по всему, уже вечер. Охранники заводят меня в квартиру. Грубо толкают в спину, но сегодня хотя бы не лапают. Дверь за мной закрывается с тяжёлым щелчком.

Между ног всё ещё холодно и ноет после инструментов Фиксера. Он сказал, что теперь «можно». Эти слова до сих пор стоят в ушах, как приговор. Теперь Мрак сможет взять меня по-настоящему. Без ограничений. Без жалости. До крови. До крика.

Единственное, что немного успокаивает — я слышала, как охранники говорили, что сегодня его не будет. Хоть одну ночь я проведу без него.

На столе в гостиной стоят два пакета. Один — красивый, с эмблемой дорогого бренда. Второй — чёрный, матовый, без надписей. Он выглядит… опасно.

Тони принёс их ещё днём, но посмотреть, что внутри, я решаюсь только сейчас.

Сначала я открываю первый.

Одежда. Короткие шортики. Облегающие маечки. Красивое, но очень откровенное нижнее бельё. В другой жизни я бы, наверное, даже порадовалась таким вещам.А сейчас мне хочется завернуться в старый мешок и спрятаться. От него. От его взгляда. От его рук.

Я откладываю пакет в сторону и с замиранием сердца тянусь ко второму.

Открываю.

И сразу понимаю — зря.

Сверху лежит чёрный кожаный ошейник с толстым металлическим кольцом. Тяжёлый. Крепкий. Такой, за который удобно хватать и держать, пока тебя ебут.

Ниже — наручники. Грубо, холодно, без подкладки.

А ещё ниже — большая анальная пробка с ярко-рыжим пушистым хвостом.

Я вытягиваю её двумя пальцами, будто это ядовитая змея.

— Бляяяя… — вырывается у меня шёпотом.

Пробка тяжёлая, холодная, с толстым основанием. Рыжий хвост качается перед глазами, будто издевается надо мной. Идеально под мои волосы. Я уверена он специально выбрал этот цвет.

У меня перехватывает дыхание. Руки начинают трястись так сильно, что я едва не роняю эту мерзость.

Я быстро запихиваю всё обратно в пакет, будто эти вещи могут меня укусить. Сердце колотится так, что в ушах стучит кровь. Во рту появляется противный металлический привкус.

Бегу в спальню, почти на цыпочках, как будто боюсь, что Мрак уже где-то рядом. Открываю шкаф и засовываю пакет на самую нижнюю полку с полотенцами, как можно глубже. Глупо. Очень глупо. Он всё равно найдёт. И что-то мне подсказывает — именно с этой проклятой рыжей пробки он и начнёт.

Я ложусь на кровать. Она огромная, чужая. Обнимаю своего старого плюшевого мишку — он чуть не расползся по швам после того, как Мрак швырнул его об стену. Прижимаю его к груди, зарываюсь лицом в потрёпанную шерсть. От него всё ещё чуть-чуть пахнет моей старой жизнью — клубникой и домом.

Не могу уснуть. Сна нет совсем.

В голове крутится одна мысль: Это, возможно, последняя спокойная ночь.

Он вернётся.

И тогда… всё начнётся по-настоящему.

Я злюсь. На него. На себя. На то, что лежу тут и обнимаю дурацкого потрёпанного мишку, вместо того чтобы придумать хоть что-то. И на то, что где-то в глубине, в самой тёмной части меня, шепчет предательская мысль:

Без него… как-то пусто. Холодно.

Я резко отгоняю её.

— Блять, Эва… — шепчу я себе под нос, сжимая мишку сильнее. — Спи давай. Просто спи. Не смей о нём думать.

Но глаза не закрываются. Сон окончательно пропал. В груди — тяжёлая, липкая тревога. Каждый звук в квартире заставляет вздрагивать.

Я встаю. Ноги голые, холодные. Иду на кухню. Подхожу к стойке с ножами. Сердце стучит так, что отдаётся в висках.

Если он вернётся… если вдруг сорвётся и решит меня убить… хотя бы будет чем ударить. Хотя бы один раз. Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни.

Быстро хватаю не самый большой, но острый нож. Лезвие холодное, тяжёлое. Возвращаюсь в спальню и прячу его под подушку. Как будто так не страшно. Как будто я всё ещё могу хоть как-то себя защитить.

Сна нет совсем. Сажусь на край кровати и, после долгой внутренней борьбы, всё-таки решаюсь примерить то, что он мне купил. Выбираю чёрные шортики и тонкую облегающую маечку.

Надеваю.

Шортики сидят неприлично коротко — половина жопы буквально вываливается наружу. Стоит чуть наклониться — и всё будет на виду. Маечка тонкая, почти прозрачная, плотно обтягивает грудь, так что соски отчётливо проступают сквозь ткань. Смотрю на себя в большое зеркало и тихо, горько хмыкаю.

Он хочет, чтобы я ходила перед ним вот так? Как дорогая, но уже сломанная шлюха? Как его личная игрушка, которую можно разглядывать, трогать и использовать когда угодно?

Уже собираюсь сорвать всё это с себя к чёртовой матери, но вдруг останавливаюсь.

Эта одежда… она даёт странную, болезненную иллюзию нормальности. Будто я не пленница. Будто просто осталась ночевать у кого-то и надела домашнюю одежду. Будто у меня ещё есть хоть какой-то выбор в этой жизни. Будто я всё ещё человек, а не вещь.

Оставляю всё как есть.

Раз спать всё равно не хочется, решаю хотя бы почитать. В нижнем ящике тумбочки я видела какую-то книгу. Достаю — Sable Noir, «Не райский остров». Подходящее название для моего нынешнего «рая».

Беру книгу и иду в гостиную. Сажусь на диван, поджимаю ноги под себя. За дверью слышны приглушённые голоса охранников. Они стоят там круглые сутки. Иногда заходят. Не трогают, но глазами буквально раздевают и трахают. Ублюдки.

Пытаюсь сосредоточиться на строчках, но буквы расплываются. Какое-то странное, липкое предчувствие не отпускает. Хотя он не должен сегодня вернуться… но внутри всё равно сжимается холодный комок.

Вдруг в коридоре раздаётся какая-то возня. Голоса охранников резко затихают.

Дверь в квартиру распахивается с такой силой, что ручка ударяется о стену и оставляет глубокую вмятину.

Мрак.

Но это не он.

Это что-то другое.

На его лице засохшая кровь. Глаза совершенно безумные, зрачки расширены до предела. С нижней губы тянется длинная, блестящая нитка слюны и медленно капает на пол. С пальцев правой руки тоже капает кровь — густо, тяжело, оставляя тёмные точки на полу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вскакиваю с дивана. Книга падает из рук. В этих чёрных шортиках я чувствую себя голой. Уязвимой. Как мясо на разделочном столе.

Он смотрит на меня.

На мои голые ноги.

На эти чёрные шортики, которые можно спутать с трусами.

На соски, которые отчётливо проступают через тонкую маечку.

Его взгляд — голодный. Безумный. Животный. Такой, от которого хочется бежать и одновременно застыть на месте.

— Мрак… — выдыхаю я дрожащим шёпотом.

Делаю шаг назад. Сердце бьётся так сильно, что кажется, сейчас разорвёт грудную клетку.

Он, почти церемонно закрывает за собой дверь. Щелчок замка звучит как выстрел.

Медленно идёт ко мне. Шаг. Шорох подошв. Ещё шаг. Кровь капает. Слюна тянется. Он улыбается — широко, безумно, по-детски жутко, обнажая зубы.

— Здравствуй, солнышко… — его голос хриплый, мокрый, почти ласковый. — Иди сюда. Я принёс тебе подарок… себя.

Целиком.

Со всеми потрохами.

*** МРАК ***

Я иду за ней. Не спеша. Как зверь, который знает — добыча никуда не денется.

Чёрная ткань едва прикрывает её упругую жопу. Тонкая маечка обтягивает грудь так, что соски торчат, будто просят, чтобы их искусали до крови.

Она обходит диван. Я за ней.

Она ускоряет шаг. Я тоже.

На секунду она поворачивается ко мне спиной.

Её жопа в этих коротких шортиках — идеальная, круглая. Как мишень. Как кусок свежего, тёплого мяса, в который хочется вонзить зубы и рвать.

Рычу низко, почти беззвучно. Слюна снова капает с губы.

— Беги… — хриплю я, улыбаясь широко. — Беги, солнышко. Мне так нравится, когда ты пытаешься убежать от меня.

Она вздрагивает всем телом и ускоряет шаг, но я уже знаю — сегодня она от меня не уйдёт.

Мы кружим вокруг диванов. Я не отвожу от неё голодного взгляда. Член стоит так, что больно. В голове только одно — как я сейчас сорву с неё эту тряпку и вобьюсь в неё по самые яйца. Жёстко. Глубоко. До слёз. До хриплого воя.

Эва почти срывающимся голосом выпаливает:

— Мрак… подожди… у меня… у меня месячные сегодня начались. Правда. Пожалуйста… не надо сейчас…

Я останавливаюсь.

А потом начинаю смеяться — низко, мокро, почти рыча. Смех выходит хриплый, животный, с мокрым причмокиванием.

— Месячные? — повторяю я, облизывая окровавленную нижнюю губу. Слюна и кровь тянутся длинными нитями и капают на пол. — Ты серьёзно думаешь, что это меня остановит, рыжая?

Она начинает двигаться в другую сторону. Я за ней.

— Я ебал девок и в крови, и когда они визжали от боли, и когда у них текло из всех дыр сразу. Думаешь, твоя маленькая кровавая пизда меня отпугнёт? Наоборот…

Не спеша расстёгиваю рубашку.

— Мне сейчас особенно хочется. Я вылижу тебя всю. До последней капли. А потом выебу так, что кровь будет брызгать на стены и на пол. Ты же хотела, чтобы я был только твоим? Вот и получай. Всю ночь ебать тебя буду. В каждую твою дырку. Пока ты не начнёшь выть подо мной…

Её глаза наполняются слезами отвращения и безысходности. Она спотыкается.

Я усмехаюсь.

Снимаю рубашку полностью, держу в руке.

— Я сегодня очень голодный, солнышко. И ты будешь моей первой настоящей едой после долгого дня.

Вижу, как её взгляд скользит по моей груди, по шрамам, по напряжённым мышцам.

Маленькая дрянь…

Сейчас ты получишь за весь этот пиздёж про месячные.

За то, что заставляешь меня думать только о тебе.

За то, что после всего, что я с тобой сделал, ты всё ещё смеешь сопротивляться.

Ускоряю шаг. Теперь уже не иду — почти бегом обхожу диван с другой стороны.

Смех вырывается из меня сам — хриплый, переходящий в рычание. Я смеюсь, потому что вижу, как она пытается убежать от меня в этих крошечных шортиках, и это выглядит так жалко и так охуенно одновременно.

Эва вздрагивает от моего смеха и ускоряется. Но я уже ближе. Гораздо ближе.

Она на секунду поворачивает голову — и наши взгляды встречаются.

В её глазах смесь ужаса и чего-то ещё.

Страх.

Отвращение.

И это едва заметное, предательское

желание

.

Она ненавидит себя за это. Но я вижу как её тело реагирует. Соски твёрдо торчат под тонкой маечкой. Дыхание прерывистое. Щёки горят.

Маленькая лживая сучка… Ты меня хочешь. Даже сейчас. Даже когда боишься до смерти.

Я улыбаюсь ещё шире, почти до ушей. Слюна капает с губы на пол.

— Я вижу, солнышко… — хриплю я на ходу, голос мокрый и голодный. — Ты смотришь на меня так, будто ненавидишь… а сама уже течёшь в эти свои новые шортики. Твоя киска уже знает, кто сейчас её будет драть.

Мы кружим вокруг диванов уже третий круг. Я ускоряюсь, она тоже. Её дыхание сбивается.

Вдруг я резко останавливаюсь.

Эва по инерции тоже. Мы стоим друг напротив друга. Она тяжело дышит, смотрит на меня широко раскрытыми глазами — полными ужаса, отчаяния и этого предательского, еле заметного блеска.

Я улыбаюсь. Медленно. Кроваво.

— Что за ебанная карусель, Эва — хриплю я низко. — Сюда иди.

Эва мотает головой.

Боится меня, сука.

Правильно.

Сминаю окровавленную рубашку в тугой, тяжёлый комок, усмехаясь уголками губ.

— И от дедушки ушел и от бабушки ушел… А от волка не ушел.

Резко кидаю этот комок ей в лицо.

Эва инстинктивно вскидывает руки. Рубашка попадает ей прямо в лицо, на секунду ослепляя тканью.

В этот момент я мощно отталкиваюсь и перепрыгиваю через диван одним движением. Журнальный стол. Еще один диван…

Она только успевает отбросить рубашку в сторону, как я уже рядом.

Моя рука мгновенно хватает её за горло, вторая — грубо обхватывает талию. Я с силой прижимаю её к себе, нависая всем телом.

— Попалась… — рычу я ей в лицо, почти касаясь губами её трясущихся губ. Слюна капает с моего подбородка на её щёку. — Теперь я тебя съем, рыжая.

*** ЭВА ***

Рубашка падает на пол.

Я только успеваю моргнуть — и он уже здесь.

— Попалась…

Мрак мгновенно хватает меня за горло и с силой прижимает к себе. Я чувствую его член — твёрдый, горячий, готовый проткнуть меня насквозь. Его тело липкое от крови, горячее, как печка. Запах железа, пота и чего-то дикого, животного бьёт в нос так сильно, что кружится голова.

— Нет… — выдыхаю я дрожащим шёпотом.

Не отвечает. Только рычит низко, почти по-звериному, и резко стягивает с меня маечку. Ткань трещит. Мои груди выскакивают наружу. В следующую секунду он наклоняется и жадно впивается зубами в сосок — сильно, до боли, до белых искр в глазах.

Я вскрикиваю. Пытаюсь вырваться.

Он грубо заваливает меня на пол и медленно опускается на колени передо мной. — Мрак… пожалуйста… — шепчу я.

Не слушает. Смотрит на меня сверху вниз — взгляд тёмный, безумный, голодный. Наклоняется ко мне. Улыбается. С нижней губы капает слюна.

Я упираюсь ногами ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Моя стопа упирается прямо в шрамированную букву «А» на его груди.

Он переводит взгляд на мою ногу, потом медленно поднимает глаза ко мне. Улыбка становится ещё шире.

— Пинайся… — хрипит он. — Меня это, блять, заводит.

Резко сбивает мои ноги в стороны и грубо стягивает шортики. Ткань зацепляется. Мрак шипит сквозь зубы от нетерпения, хватает шорты обеими руками и

резко рвёт

вместе с трусами. Ткань трещит с громким, противным звуком. Шортики разлетаются в стороны, оставляя меня полностью голой.

Холодный воздух бьёт по мокрой, уже предательски текущей киске. Я инстинктивно пытаюсь сжать ноги, но он жёстко раздвигает их в стороны, полностью открывая меня.

— Не прячь… — рычит он, глядя вниз с безумной, голодной улыбкой. — Сегодня всё моё. Каждая капля.

Он смотрит пару секунд и усмехается.

— Так и знал, что напиздела про месячные. Но кровь всё равно будет. Твоя… и моя.

Его горячий, мокрый рот мгновенно прижимается к моей киске. Язык грубо проходит по складкам, потом он жадно впивается зубами в клитор — сильно, до боли, до белых вспышек в глазах.

— А-ааа!

Два длинных, жилистых пальца резко входят в меня — глубоко, без всякой подготовки. Он начинает двигать ими жёстко, быстро, одновременно сильно всасывая клитор губами и покусывая его.

Я пытаюсь свести бедра, но он держит меня железной хваткой, не давая сомкнуть ноги.

— Нет… не надо… — всхлипываю я, извиваясь под ним. Я бью его кулаками по плечам, царапаю ногтями шею, пытаюсь вырваться, но он только сильнее прижимает меня к полу.

Он рычит между моих ног, вибрация проходит прямо по клитору. Пальцы двигаются всё быстрее, глубже, почти яростно. Язык работает без остановки — грубо, жадно, злобно.

Я чувствую, как против своей воли начинаю течь. Сильно. Мокро. Стыдно. Слёзы текут по щекам.

— Я не хочу, блять… — шепчу я сквозь рыдания, но бёдра сами собой начинают дрожать и раздвигаться ему навстречу.

Мрак отрывается на секунду. Его губы и подбородок блестят от моей влаги. Он смотрит на меня сверху вниз безумными глазами и хрипло выдыхает:

— А я хочу.

Снова пытаюсь сжать ноги, отчаянно вырываясь и царапая его плечи.

Мрак мгновенно впивается зубами в мягкое внутреннее бедро — сильно, до боли, до того, что я вскрикиваю и дёргаюсь. Горячая болезненная вспышка разливается по коже. Он не отпускает, держит зубами, пока я не перестаю сопротивляться.

— Не смей закрываться от меня, — рычит он. — Ты будешь течь для меня, даже если не хочешь. Поняла, сучка?

И снова впивается ртом в мою промежность — ещё глубже, ещё жёстче, будто пытается сожрать меня целиком.

Сильно всасывает клитор губами — так жадно, что я выгибаюсь и громко стону. Два пальца продолжают трахать меня, задевая чувствительную точку внутри. Третий палец присоединяется, грубо расширяя вход. Боль смешивается с противным, стыдным удовольствием.

— Блять, сука! Ненавижу тебя! — шепчу я, пытаясь оттолкнуть его голову руками.

Его зубы снова покусывают клитор — сильнее, чем раньше, гранича с настоящей болью.

— Отойди! — всхлипываю я, но таз сам собой подаётся ему навстречу, бёдра пытаются раскрыться ещё шире.

Он добавляет четвертый палец, растягивая ещё больше.

— Посмотри на себя, шлюха, — хрипит он, не отрываясь. — Слышишь, какая ты мокрая? А говорила «месячные»… Твоя киска честнее тебя, рыжая. Она уже хочет мой член. Сжимается вокруг моих пальцев, как голодная сука.

Я чувствую, как теку всё сильнее. Мокрые звуки раздаются в тишине комнаты. Слёзы текут по щекам.

— Нет… нет… нет… — шепчу я сквозь слёзы, но тело выгибается ему навстречу против моей воли.

Он ускоряет движения, грубо долбит меня уже четырьмя пальцами — глубоко, жёстко, растягивая меня до жжения и боли. Пятый палец сильно и быстро массирует клитор, почти шлёпая по нему. Язык и губы продолжают жадно всасывать и покусывать чувствительный бугорок, иногда больно прихватывая зубами.

Внутри меня нарастает волна — горячая, стыдная, разрушительная. Чавкающие, хлюпающие звуки раздаются в тишине комнаты. Мои бёдра мелко дрожат, мышцы внутри сжимаются вокруг его пальцев спазмами.

Мрак шипит сквозь зубы.

— Кончай. Кончай, блять, мне на язык, сучка. Сейчас же.

И в этот момент он резко приподнимает меня за лобковую кость, сильно надавливая пальцами изнутри вверх, одновременно жадно всасывая клитор.

Очередной спазм накрывает меня с такой силой, что я выгибаюсь дугой и визжу — громко, надрывно, в голос:

— А-ааааа!!!

Оргазм бьёт меня тяжёлыми, унизительными толчками. Тело содрогается, киска сильно сжимается вокруг его пальцев, обильно истекая. Я кончаю ему прямо на язык, громко, мокро, стыдно. Горячая жидкость течёт по его подбородку, по моей промежности, по внутренней стороне бёдер. Слёзы текут ручьём. Ноги трясутся и пытаются сомкнуться, но он держит меня, не давая уйти, продолжая жадно пить и вылизывать каждую каплю.

Мрак рычит от удовольствия, выжимая из меня всё до последней капли.

Я всхлипываю, пытаюсь отползти, но он не отпускает.

— Вот так… хорошая девочка… — хрипит он, не отрываясь. — Кончай ещё. Я ещё не наелся.

Когда волна наконец начинает отступать, я лежу на полу обессиленная, вся мокрая от слёз и своих соков. Ноги трясутся. Дыхание прерывистое.

Мрак медленно поднимается надо мной. Стоит в полный рост, смотрит сверху вниз. Рассматривает. На его лице улыбка. Глаза всё ещё дикие. Он вытирает рот тыльной стороной ладони и тихо, хрипло говорит:

— Хорошо кончила… Мокрая сучка.

Он медленно расстёгивает ремень. Звук металла и кожи звучит особенно громко в тишине.

— Сейчас хуй блять дыру в тебе сделает… — рычит он, доставая толстый, тяжёлый, венозный член. — Глубокую. До самой матки. Чтобы ты неделю нормально ходить не могла, а только ковыляла, как ебаная шлюха после хорошей случки.

В панике пытаюсь отползти назад, упираясь пятками в пол. Но Мрак делает шаг вперёд и ставит тяжёлый ботинок мне на грудь, грубо прижимая к полу. Давление такое, что я едва могу вдохнуть.

— Куда собралась, тварь? — усмехается он сверху. — Лежи. Я ещё не наигрался с тобой.

Я лежу, придавленная его ботинком, и в панике набираюсь последних сил. Голос дрожит, но я всё равно шепчу:

— Мрак… подожди… пойдём на кровать… пожалуйста… не здесь… не на полу…

Мрак смотрит на меня сверху вниз долгим, тяжёлым взглядом.

— На кровать? — повторяет он тихо и вдруг начинает смеяться — низко, мокро, почти рыча. — Ты сейчас серьёзно пытаешься мной управлять, рыжая сучка?

Он наклоняется, хватает меня за горло и резко приподнимает голову. Пальцы сильно сжимаются, почти перекрывая воздух.

— Запомни раз и навсегда. Ты не просишь. Ты терпишь. Где я захочу — там и будешь лежать с раздвинутыми ногами, как дешёвая шлюха.

Он скользит взглядом по моему голому телу, задерживается между ног и криво усмехается.

— Хотя… Фиксер сказал быть с тобой «нежнее». Ладно, Рыжик… — он наклоняется ещё ближе, почти касаясь губами моего уха. — Идём на кроватку. Раз ты так просишь.

В следующую секунду он отпускает мою шею и резко хватает меня за лодыжку. Сильно дёргает на себя.

Я вскрикиваю и пытаюсь вырваться, упираясь свободной ногой в пол. Но Мрак слишком сильный. Он начинает тащить меня за ногу через комнату, как мешок с мясом. Я цепляюсь пальцами за ковёр, но только скольжу, оставляя следы на полу.

— Мрак! Ты животное! — кричу я, извиваясь.

— Ага… Гав-гав нахуй. — хрипит он с усмешкой и вдруг начинает напевать детскую песенку на русском — тихо, ласково, почти игриво. Я не понимаю ни слова, но от этого жуткого, неуместного пения у меня по коже бегут мурашки.

Дотащив меня до спальни, он с лёгкостью закидывает меня на кровать. Я падаю на спину, воздух со свистом выходит из лёгких. Мрак полностью раздевается, залезает на кровать не спеша. Нависает надо мной, грубо раздвигает мои ноги коленями и пристраивается между ними. Его толстый, тяжёлый член уже упирается в мой вход, горячий и пульсирующий.

Я в панике делаю рывок рукой под подушку.

Обхватываю рукоятку ножа и с силой упираюсь лезвием ему в грудь, прямо напротив сердца.

— Я тебе не кусок мяса с дырками для ебли, блять — хриплю я от злости и отчаяния.

Он медленно переводит взгляд на нож, прижатый к его груди, затем снова смотрит мне в глаза. Усмехается — медленно, холодно, даже нежно. Эта улыбка страшнее любого рычания.

— О, а вот и нож, — говорит он задумчиво, ласково. — Спасибо, что напомнила, солнышко.

*** МРАК ***

Я чувствую холодное лезвие ножа у своей груди — прямо напротив сердца.

Эва смотрит на меня снизу вверх. Глаза полны слёз, ярости и отчаяния. Рука дрожит так сильно, что нож слегка вибрирует у моей кожи.

На секунду в комнате становится абсолютно тихо.

Улыбаюсь.

Широко. Кроваво. Безумно.

— Давай… — хриплю я и медленно начинаю входить в неё только головкой. — Воткни нож глубже. Я хочу почувствовать, как ты меня убиваешь… пока мой хуй будет внутри тебя.

Медленно, очень медленно прижимаюсь грудью к лезвию. Кожа продавливается, потом лопается с тихим влажным звуком. Горячая кровь сразу начинает капать ей на грудь, стекая по ложбинке между сиськами.

Эва вздрагивает всем телом, глаза расширяются от ужаса.

— Ты что блять делаешь… — шепчет она дрожащим голосом, но нож держит.

Я не останавливаюсь. Надавливаю сильнее. Кровь течёт обильнее, тонкой струйкой стекает по её руке, по её животу вниз, к её мокрой киске.

— Глубже… — рычу я, глядя ей в глаза. — Режь меня, пока я тебя ебу. Я хочу кончить, чувствуя, как ты перерезаешь мне горло.

Я вижу панику в её глазах. Она не может. Не может нажать.

А мне

не больно

. Мне похуй.

Если она меня убьёт — я скажу ей спасибо.

Это будет самая сладкая смерть — кончить в неё и сдохнуть одновременно.

Жаль только, что у неё стоит эта ебаная спираль…

Залетела бы от меня и носила бы под сердцем маленького ублюдка. Моего.

Я беру её дрожащую руку своей ладонью и медленно, с нажимом веду лезвие вверх — от груди к своему горлу, прочерчивая глубокую багровую борозду. Кровь течёт сильнее, капает ей на лицо, на губы, на ресницы.

— Вот сюда бей, — шепчу я ей, прижимаясь к ножу. — Прямо сюда. Перережь мне горло и я сдохну на тебе… но ты всё равно кончишь. Снова. Как последняя шлюха. Моя.

Эва плачет, рука трясётся так сильно, что нож едва не выпадает. Её глаза полны чистого, животного ужаса.

Спокойно обхватываю её дрожащую руку своей ладонью и легко вынимаю нож из её пальцев. Она даже не сопротивляется.

— Дай сюда, блять… ещё сама порежешься, — говорю я с ядовитой усмешкой.

Подношу лезвие к губам, медленно слизываю с него свою кровь, глядя ей в глаза. Вкус железа, её страха и моей ярости. Охуенный блять коктейль.

Бросаю нож на пол. Звон металла по бетону звучит как финальный аккорд.

Она смотрит на меня снизу вверх — глаза мокрые, губа искусана, моя кровь на ней. Дрожит. Всё тело дрожит. Красиво.

Я улыбаюсь и резко вхожу в неё одним мощным толчком — до самого конца.

Она вскрикивает, выгибается подо мной. Её киска сильно сжимается вокруг меня, горячая, мокрая, всё ещё текущая после моего языка.

Рычу от удовольствия и начинаю долбить её жёстко, глубоко, без всякой жалости.

— Не смогла… — хриплю я ей в ухо, продолжая яростно трахать. — Не смогла меня прикончить. Значит, будешь жить для меня. Выть подо мной. Кончать от моего хуя. И сдохнешь только тогда, когда я позволю.

Эва всхлипывает, её тело напрягается подо мной. Глаза полны слёз и отчаяния. Она пытается упереться ладонями мне в грудь, оттолкнуть, но руки скользят по теплой крови.

— Нет… Мрак… пожалуйста… — шепчет она срывающимся голосом. — Не так… не так жестоко…

Я только усмехаюсь и начинаю долбить её по-настоящему — тяжело, глубоко, без всякой пощады. Каждый толчок — сильный, грубый, до самой матки, вгоняет её глубже в матрас. Кровать скрипит и стучит о стену.

Её тело дёргается подо мной, грудь трясётся, слёзы текут по щекам.

— Именно так, — хриплю я ей в ухо, не сбавляя темп. — Именно так я тебя и хотел. Жёстко. Глубоко. Чтобы ты чувствовала каждый сантиметр. Чтобы запомнила, кому теперь принадлежишь.

Эва всхлипывает громче, пытается сжать бёдра, но я грубо раздвигаю их шире, вбиваясь ещё глубже. Её киска горячая, мокрая, сильно сжимается вокруг меня — то ли от боли, то ли от вынужденного удовольствия.

— Больно… — выдыхает она сквозь слёзы. — Мрак… слишком глубоко… пожалуйста…

Я только рычу и ускоряюсь, долбя её так, что звук шлепков разносится по комнате. Хватаю её за волосы, запрокидываю голову и шепчу прямо в приоткрытые дрожащие губы:

— Терпи, солнышко. Ты привыкнешь. Утром отпущу тебя… если будешь достаточно хорошо выть подо мной.

Эва плачет уже в голос, но её тело начинает предавать — киска пульсирует и течёт сильнее, обволакивая мой член. Она ненавидит это. Ненавидит себя. И это делает меня только злее и тверже.

Я наклоняюсь и грубо впиваюсь зубами в её шею — сильно, оставляя глубокий багровый след. Эва вскрикивает, выгибается.

— Моя… — хриплю я ей в кожу, не останавливаясь. — Вся моя.

Я перехожу выше, жадно целую её в губы — почти кусаю, засовывая язык глубоко в рот, как будто пытаюсь выебать и её горло. Поцелуй получается мокрым, злым, жадным. Она пытается отвернуться, но я держу её за волосы и не даю.

Отрываясь от её губ, я сразу опускаюсь ниже и жадно впиваюсь зубами в сосок — сильно, до боли. Эва стонет, её пальцы впиваются мне в плечи. Я сильно сосу и покусываю оба соска по очереди, оставляя на них красные следы зубов, пока они не становятся твёрдыми и болезненно чувствительными.

— Больно… — всхлипывает она.

— Хорошо, — рычу я и снова вбиваю в неё член особенно глубоко. — Будет ещё больнее.

Я продолжаю трахать её жёстко, одновременно покусывая шею, грудь, ключицы — оставляя на ней свои метки. Каждый укус сопровождается мощным толчком.

— Ты моя сучка… — рычу я ей в ухо. — Моя текущая, плачущая, кровавая сучка.

Эва вдруг отворачивается от меня, закрывает глаза и просто начинает терпеть — лежит бревном, сжав губы, пытаясь мысленно отстраниться от происходящего.

Я усмехаюсь. Низко, мокро, почти рыча.

— Бревном решила прикинуться? — хриплю я. — Со мной это не пройдёт, Буратино.

Резко отстраняюсь, не вынимая член, и впиваюсь пальцами в её талию — сильно, до синяков. Приподнимаю её бёдра и буквально начинаю

насаживать

её на свой член — грубо, глубоко, полностью контролируя каждое движение.

Эва вскрикивает, выгибается дугой, пальцы судорожно цепляются за влажную простыню.

— А-ааа! Мрак!.. Ублюдок! — кричит она.

Я шлёпаю её по бедру —

сильно

, звонко, оставляя ярко-красный отпечаток ладони.

— Сука, терпи, блять! — рычу я, продолжая жёстко насаживать её на себя. —. Чувствуешь, как глубоко? Как твоя пизда растягивается под мой хуй? Это теперь твоя новая жизнь. Каждый день. Каждый раз, когда я захочу.

Шлёпаю по другому бедру, ещё сильнее. Эва визжит.

— Вот так… кричи громче, солнышко. Мне нравится, когда ты воешь подо мной.

Я не останавливаюсь, продолжая жёстко насаживать её на себя, вбиваясь до самого конца каждым мощным движением. Она всхлипывает и закрывает лицо руками.

— Ну нет… — рычу я и резко отрываю её руки от лица, прижимаю за запястья к кровати над головой. — Не вздумай прятаться от меня. Я хочу видеть каждую твою слезинку. Каждую гримасу. Каждое сжатие твоей пизды, пока я тебя ебу.

Я продолжаю жёстко драть её, чувствуя, как её киска начинает сильно пульсировать. Она уже на грани. Её дыхание сбивается, тело извивается, глаза закатываются, пальцы судорожно цепляются за простыню.

Я вижу, как она вот-вот кончит.

И резко останавливаюсь. Полностью. Глубоко внутри неё, но без единого движения.

Эва всхлипывает, её тело судорожно дёргается, бёдра пытаются двигаться, чтобы получить хоть немного трения.

— Нет… — выдыхает она дрожащим, отчаянным голосом. — Пожалуйста… не останавливайся… Мрак… пожалуйста…

Я улыбаюсь. Широко. Безумно.

— Что, сучка? — хриплю я, наклоняясь ближе. — Уже хотела кончить от моего хуя? А я ведь тебе… не разрешал.

Держу её неподвижно, не давая ей ни миллиметра движения. Её киска отчаянно сжимается, горячая, мокрая, голодная, но я остаюсь каменным.

— Будешь кончать только тогда, когда я позволю. Поняла?

На секунду в ней вспыхивает злость. Она упирается ладонями мне в грудь и пытается оттолкнуть, хотя сил почти нет.

— Ненавижу тебя… — выдыхает она осиплым, полным слёз голосом. — Ненавижу… тварь…

Но уже через пару секунд её тело предаёт её окончательно. Она ломается и шепчет почти беззвучно, сгорая от стыда:

— Пожалуйста… — шепчет она почти беззвучно, голос срывается. — Я больше не могу…

Её тело мелко дрожит от неудовлетворённого желания и глубокого унижения. Она пытается шевельнуть бёдрами, но я крепко держу её за талию, не давая ни единого движения.

Я смотрю ей в глаза, шепчу хрипло, мокро, с наслаждением:

— А мне похуй. Терпи.

— Пожалуйста… — говорит она почти шёпотом. — Пожалуйста… дай мне кончить… я прошу тебя…

Я медленно провожу языком по её мокрой от слёз щеке и шепчу ей в ухо:

— Запомни этот момент, солнышко… Как низко ты пала. Как умоляла ублюдка, который тебя насилует, чтобы он не останавливался.

Она молчит. Я вижу, что она сдалась.

Усмехаюсь уголками губ.

Потом беру её за бёдра. Резко переворачиваю на живот.

Она вскрикивает — коротко, надломленно.

Прижимаю её лицом в подушку — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала вес. Одной рукой хватаю за волосы — собираю в кулак у корней, натягиваю голову назад. Шея выгибается красиво. Другая рука подхватывает бёдра, поднимает задницу выше.

Она в идеальной позе. Как сука. Как моя.

Наклоняюсь. Зубы касаются кожи ниже линии роста волос — там, где самцы держат самок, чтобы те не вырывались.

— Это тебе за пиздёж про месячные, — рычу я и резко вгрызаюсь в её загривок, как зверь.

Жадно. Глубоко. Кожа лопается под давлением, кровь хлынула — горячая, солёная, с металлическим привкусом её страха и пота.

Она делает рывок — резкий, отчаянный. Орёт в подушку, тело бьётся в конвульсиях, но я не отпускаю.

Держу укус — чувствуя, как её пульс бьётся под зубами, быстрый, панический. Кровь течёт мне в рот, я глотаю её, как вино — густое, живое. Вдыхаю её запах — страх, пот, кровь, возбуждение. Всё смешалось в один густой аромат, который бьёт в голову сильнее любого наркотика.

Пытается вырвать волосы из моего кулака, оттолкнуться локтем назад. Бесполезно. Я только сильнее натягиваю, зубы впиваются глубже. Она рычит в подушку — низко, животно, смесь боли и ярости. Я чувствую вкус её капитуляции. Это лучше любого оргазма.

Вхожу жёстко. Один толчок — до упора.

Она кричит в подушку — хрипло, надломленно.

Начинаю двигаться. Волосы в кулаке натянуты, шея выгнута, попка поднята — она сама подаётся навстречу, даже если разум кричит «нет». Тело уже знает, что делать.

По моим вискам текут капельки пота, одна зависает на носу. Я вытираю её плечом и продолжаю долбить её — тяжело, глубоко, безжалостно.

Эва упирается руками в матрас, пытается отползти — пальцы скользят по простыне, оставляя мокрые следы. Прижимаю её сильнее, вдавливаю в кровать всем весом. Кровать скрипит под нами, шлепки тела о тело — ритмичные, мокрые, громкие. Её дыхание — рваное, с хрипом, всхлипы переходят в стоны. Она злится — вижу по тому, как она впивается ногтями в ткань, как пытается сжать бёдра, но только сильнее обхватывает меня внутри. Её влага течёт по бёдрам, пропитывая простыню.

Я улыбаюсь сверху, глядя на это всё: попка поднята, пальцы рвут простыню в клочья, бёдра дрожат, влага делает всё скользким и громким. Это та же самая рыжая, которая плевалась мне в лицо, которая дралась и посылала меня на хуй. Теперь она стонет подо мной, как последняя текущая шлюха.

Я чувствую, как она начинает сжиматься вокруг меня — сначала слабо, почти незаметно, потом всё сильнее и отчаяннее. Её киска пульсирует, будто пытается вытолкнуть меня и одновременно втянуть глубже.

Эва закусывает губу до крови, пытаясь сдержаться. Глаза крепко зажмурены, брови сведены, лицо искажено от злости и стыда.

Но тело её уже не слушается. Мышцы внутри сжимаются ритмичными, предательскими волнами. Я замедляю движения, но продолжаю глубоко входить — ровно настолько, чтобы держать её на самом краю.

— Хочешь кончить? — хриплю я ей в ухо, наслаждаясь каждой её судорогой. — Тогда проси. Громко.

Она молчит. Я полностью останавливаюсь, оставляя член глубоко внутри.

Перехватываю её горло одной рукой — не пережимая полностью, но достаточно сильно, чтобы она почувствовала мою власть. Большим пальцем давлю на сонную артерию. Второй рукой грубо накрываю её грудь, сильно сжимая, пальцами впиваясь в мягкую плоть и выкручивая сосок.

— Проси, сучка. Или я так и оставлю тебя здесь — текущей, но не конченой.

Эва закусывает свою руку, ломаясь окончательно. Её слёзы пропитывают подушку.

— Мрак… — шепчет она надломленным, полным ненависти к себе голосом. — Разреши мне кончить… пожалуйста…

Улыбаюсь и резко вбиваю в неё член несколько раз — глубоко, жёстко, точно попадая в нужную точку, усиливая хватку на горле.

— Кончай, — рычу я. — Разрешаю, блять.

И она ломается.

Её киска внезапно сжимается вокруг меня с такой силой, будто хочет выдавить всё до последней капли. Волна за волной — мощные, конвульсивные спазмы. Ноги Эвы дрожат, она выгибается дугой, впиваясь пальцами в простыню так, что ткань трещит.

Из её горла вырывается хриплый, придушенный крик — надломленный, животный. Она пытается вдохнуть, но я держу горло крепко, не давая полной свободы. Крики переходят в длинные, дрожащие стоны, полные ярости и унижения.

— А-ааа… блять… — вырывается у неё почти рыдание.

Она ненавидит себя в этот момент. Ненавидит каждый звук, который вырывается из её рта, ненавидит то, как её тело жадно сжимается вокруг меня, как бёдра сами подаются навстречу, как она течёт и кончает под тем, кого презирает.

А я улыбаюсь шире, глядя сверху на это прекрасное зрелище.

— Вот так… — рычу я ей в ухо. — Кончай подо мной, сучка. Кончай, девочка.

Не останавливаюсь. Сильнее сжимаю её грудь, почти до синяков, и продолжаю трахать через оргазм, не давая ей ни секунды передышки. Каждый толчок — жёсткий, глубокий, будто я пытаюсь пробить её насквозь.

Только когда последние сильные спазмы проходят, я чуть ослабляю пальцы на её горле, позволяя ей жадно, со всхлипом вдохнуть.

Наклоняюсь ближе, прижимаясь окровавленной грудью к её спине, и хриплю ей прямо в ухо, голос дрожит от дикого напряжения:

— Кстати… я подумал над твоим предложением… Я согласен…

В следующую секунду вбиваю в неё член глубоко и жёстко — до самого упора, до боли.

— Теперь я только твой… — рычу сквозь зубы, начиная кончать.

Яйца сильно сжимаются, подтягиваются, и первый мощный, густой толчок выстреливает глубоко внутрь неё. Я продолжаю долбить — коротко, яростно, каждым движением выжимая из себя следующую порцию. Сперма выливается горячими, тяжёлыми струями, заполняя её до предела. Я чувствую, как её стенки пульсируют вокруг меня, выдавливая излишки наружу.

— Сука… прими всё… — хриплю я, не останавливаясь. — До последней капли… Это всё для тебя…

Тело содрогается в сильных, судорожных толчках. Я вбиваюсь в неё снова и снова, выжимая себя до дна, пока сперма не начинает вытекать из неё густыми, белыми потоками с каждым толчком, стекая по её бёдрам, пачкая мои яйца и простыню.

Я опускаюсь всем весом, полностью придавливая её к матрасу. Кровь с моей груди густо размазывается по её спине. Мой пот смешивается с её. Моё дыхание горячее и тяжёлое.

Несколько долгих секунд я остаюсь внутри, пульсируя, выдавливая последние капли. Только потом медленно вытаскиваю член.

Густая, молочно-белая сперма сразу начинает выливаться из её растянутой киски — толстыми, вязкими потоками, стекая по бёдрам.

Я смотрю вниз и тихо, удовлетворённо рычу.

Двумя пальцами грубо собираю вытекающую сперму и резко запихиваю её обратно глубоко внутрь. Эва вздрагивает и тихо всхлипывает.

— Не вытекай… — шепчу я хрипло, продолжая трахать её пальцами, загоняя сперму как можно глубже. — Я много в тебя вылил, солнышко. Почувствуй, сколько я тебе дал. Теперь ты полная мной… изнутри.

Вытаскиваю пальцы и подношу к её губам. Она зажмуривается и отворачивает лицо.

Хватаю её за челюсть, сжимая так, чтобы рот приоткрылся.

— Открой.

Она трясется, сопротивляется. Я медленно провожу пальцами по её нижней губе, размазывая сперму.

— Я сказал —

открой

.

Когда она наконец приоткрывает рот, я засовываю пальцы глубоко, почти до горла.

— Соси. Попробуй, какая теперь ты на вкус. Какие мы вместе на вкус.

Эва всхлипывает, но я не вынимаю пальцы, медленно трахая ими её рот. Она вынуждена облизывать и глотать.

— Хорошая девочка… — шепчу я ей в ухо. — Теперь ты всегда будешь пробовать меня. Каждый раз, когда я кончу в тебя — ты будешь это вылизывать. Поняла?

Я вытаскиваю пальцы, вытираю их о её щёку и удовлетворённо выдыхаю.

Она лежит неподвижно. Только мелко дрожит. Только дышит рвано.

Провожу ладонью по её животу, слегка надавливая, чтобы она ощутила тяжесть и тепло внутри.

— Теперь ты точно моя.

Моё безумие медленно отпускает меня. Голоса в голове затихают один за другим. Тишина.

Но я всё равно ёбнутый. И без них. Может, даже хуже.

Медленно наклоняюсь и поднимаю нож с пола. Лезвие тускло блестит в свете лампы.

— А теперь… — шепчу хрипло, почти ласково, — теперь я накажу тебя за нож, Эва.

Эва вздрагивает всем телом, дыхание сбивается. Она пытается повернуть голову, но я крепко держу её прижатой лицом в подушку.

— Не двигайся, солнышко.

Упираюсь острием чуть ниже линии роста волос, точно между свежими следами от своих зубов. Держу секунду, чтобы она почувствовала холод металла. Чтобы поняла, что сейчас будет.

Нажимаю.

Кожа расходится с тихим, влажным звуком. Тонкая красная линия появляется на шее.

Эва внезапно начинает яростно сопротивляться — дёргается, бьёт ногами назад, пытается вырваться из-под меня.

— Нет! Не смей! Сука! — кричит она, голос захлёбывается от паники и ярости.

Я рычу, резко наваливаюсь на неё всем весом и сильно придавливаю лицом в подушку, одной рукой жёстко фиксируя затылок.

— Блять, не дёргайся, — говорю ей в ухо злобно и опасно. — А то вместо буквы «А» у тебя на шее получится «ХУЙ».

Эва замирает, дышит поверхностно, всё её тело мелко трясётся от страха и бессильной злости.

— Вот так… умница, — выдыхаю ласково. — А теперь не шевелись.

Я медленно, почти старательно вырезаю маленькую, аккуратную букву «А». Лезвие идёт неглубоко, но достаточно, чтобы кровь сразу начала стекать тонкой горячей струйкой по её шее, по ключице, капает на простыню.

Эва тихо, надломленно стонет от боли, пальцы судорожно сжимают уже порванную простынь. Слёзы текут ручьём.

— Вот так… — выдыхаю я с тёмным, почти благоговейным удовлетворением. — Это навсегда. Теперь каждый, кто увидит эту букву, будет знать — ты принадлежишь Алексу. Не Мраку. Мне. Мне настоящему.

Наклоняюсь и медленно провожу языком по свежему порезу, слизывая кровь. Горячая, солоноватая, с привкусом её боли и страха.

— Запомни. Ещё раз возьмёшь нож не для того, чтобы мне пожрать приготовить — я тебе на лбу «ШЛЮХА» вырежу. Поняла меня?

Отстраняюсь, смотрю на свою работу сверху вниз. На неё. На всё это безумие.

Сперма густо вытекает из её киски, смешиваясь с кровью на бёдрах и простыне. Кровь из моей груди и из свежей буквы «А» на её шее. Синяки от моих пальцев. Следы зубов. Она вся — в моих метках.

Я довольно шлёпаю её по заднице — звонко, сильно.

— Не подыхай, девочка. Я всего один раз кончил… Если ты сейчас сдохнешь, тебе это точно не поможет.

ГЛАВА 25. ЭВА. Ненавижу себя

Трясущейся рукой я тянусь к свежей ране на шее. Пальцы касаются мокрой, горячей кожи, и меня пробирает дрожь. Нет. Этого не может быть. Эта сука действительно вырезала на мне букву.

Мрак мгновенно перехватывает моё запястье и грубо отводит руку в сторону.

— Красиво получилось, — говорит он с лёгкой, почти нежной усмешкой, проводя пальцем по краю свежей буквы. Кровь сразу окрашивает его подушечку. — Ровно. Чётко. Как и должно быть.

Он поднимается с кровати — весь в крови и моей влаге — и идёт к шкафу. Я лежу, тяжело дыша, и молюсь, чтобы он просто взял полотенце.

Но вдруг раздаётся глухой стук.

Чёрный пакет падает на пол. Тот самый, который я так тщательно спрятала.

Мрак замирает. Потом медленно поднимает его и заглядывает внутрь. Усмехается.

Достаёт анальную пробку — большую, чёрную, с густым рыжим хвостом. Следом — широкий кожаный ошейник с толстым металлическим кольцом спереди.

Моё сердце падает куда-то вниз. Лицо мгновенно становится ледяным.

Мрак поворачивается ко мне. И начинает ржать — громко, искренне, с низкой хрипотцой.

— Рыжик… — выдыхает он сквозь смех, вертя пробку в пальцах. — Ты серьёзно пыталась это спрятать? В

моём

же шкафу? Какая ты у меня умная девочка…

Он подходит ближе, всё ещё продолжая смеяться.

— Мда… С тех пор, как ты попала ко мне, вся твоя жизнь действительно пошла через задницу. Видать, это твоя судьба.

Мрак садится на край кровати, проводит пальцами по пушистому рыжему хвосту и смотрит на меня сверху вниз с тёмной, довольной улыбкой.

— Ну что… давай примерять.

Он смачно плюёт на пробку, густо размазывает слюну по чёрному основанию, а потом медленно проводит языком по всей длине, глядя мне прямо в глаза.

Кладёт ошейник на кровать точно перед моим лицом.

Я пытаюсь отползти, но он мгновенно хватает меня за бедро и резко дёргает обратно.

— Лежать, — рычит он уже без смеха. Голос становится низким и тяжёлым. — Ты сегодня уже достаточно нарезвилась с ножиком. Теперь будешь хорошей девочкой.

Прижимает ладонью между лопаток и широко раздвигает мне ноги коленом.

— Жопу выше.

Я собираю последние силы и отталкиваю его ногой, когда он тянется ко мне с этой мерзостью.

— Не трогай меня… — хриплю я.

Зацепляюсь руками за край матраса и буквально скатываюсь с кровати. Ноги дрожат, между бёдер противно стекает его сперма вперемешку с кровью. Пытаюсь встать, но падаю на четвереньки и начинаю отчаянно ползти к двери.

— Иди к чёрту… — шиплю я.

За спиной раздаётся новый взрыв смеха.

— Лисичка, ты куда? — ржёт Мрак. — Хвост забыла, рыжая!

Я подползаю к двери квартиры, цепляюсь руками за косяк и пытаюсь встать. Ноги подкашиваются. Царапаю дверь, дёргаю ручку, но пальцы скользят.

Закрыто.

Скребу ногтями по дереву, дёргаю ручку снова и снова, но всё бесполезно.

За спиной — тишина. А потом я слышу, как Мрак спокойно выходит из спальни и идёт в гостиную.

Поворачиваю голову.

Он сидит на подлокотнике дивана — полностью голый, весь в крови. Нога закинута на ногу. В одной руке — пробка с рыжим хвостом, в другой — ошейник. Он смотрит на меня с лёгкой, почти ласковой улыбкой.

— Рыжик, ну ты чего? — говорит он спокойно, почти нежно, но в голосе сквозит насмешка. — Куда ты собралась?

Я прижимаюсь спиной к двери. Дыхание прерывистое, почти паническое.

Мрак медленно поднимает руку и подзывает меня пальцем.

— Иди сюда сама. Будь послушной девочкой. Тогда будет только хвостик.

Он делает паузу, усмешка становится шире и темнее.

— А если я сейчас встану и сам тебя поймаю, а я поймаю… тогда будет и хвост, и член. Глубоко. И долго. Выбирай.

Руки скребут по двери за спиной, но я знаю — бежать некуда.

Мрак сидит расслабленно, покачивая пробкой в руке, и ждёт. Рыжий хвост медленно качается из стороны в сторону, словно дразнит меня.

— Ну же, солнышко… — говорит он тихо, с лаской в голосе. — Не заставляй меня вставать.

Медленно, с огромным усилием, я делаю шаг к нему.

Мрак наблюдает за мной пару секунд, потом вдруг поднимает руку.

— Нет-нет, — говорит он с насмешливой нежностью. — Не так. Ползи как от меня только что уползала. На четвереньках. Покажи мне, какая ты послушная сучка, когда очень-очень хочешь, чтобы я не злился.

Я замираю. Стыд обжигает лицо так сильно, что мне становится физически плохо.

— Пожалуйста… — шепчу я едва слышно, опускаясь на четвереньки.

— Ползи, — повторяет он уже жёстче, с холодной улыбкой. — И выше жопу, рыжая. Я хочу видеть, как ты стараешься.

Я опускаю голову ещё ниже, выгибаю спину и медленно ползу к нему на четвереньках, задрав задницу выше, как он требует. Каждый метр — это новое унижение. Я чувствую себя животным. Полностью сломленным.

Мрак тихо, удовлетворённо рычит, не отрывая от меня взгляда.

— Вот так… Хорошая девочка.

Я подползаю к нему на четвереньках, останавливаюсь у его ног, не поднимая глаз.

Мрак несколько секунд молча смотрит на меня сверху вниз. Потом медленно протягивает босую ногу и проводит пальцами по моей мокрой от слёз щеке — почти ласково.

— Видишь, как быстро ты учишься?

В следующую секунду он резко наклоняется, хватает меня за волосы у корней и сильным рывком поднимает. Я вскрикиваю. Он перекидывает меня через широкий подлокотник дивана, так что верхняя часть тела оказывается на сиденье, а задница высоко задрана.

Мрак сразу прижимает мою голову к дивану тяжёлой ногой, вдавливая щёку в мягкую ткань. Я не могу даже повернуть голову. Задница оказывается полностью открытой и поднятой вверх.

— Вот так… идеально, — удовлетворённо рычит он.

Я чувствую, как он смачивает пробку своей слюной, а потом холодное, скользкое основание прижимается к моему анусу.

Мрак начинает медленно вдавливать.

Я сжимаюсь изо всех сил и хриплю сквозь зубы:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я… я в туалет хочу…

Мрак замирает на секунду, а потом начинает громко ржать — низко, искренне, почти рыча от удовольствия.

— В туалет? — повторяет он, продолжая смеяться. — Ох, рыжик… Ты такая милая, когда пытаешься врать.

Он сильнее надавливает пробкой, заставляя меня тихо застонать от давления.

— Не пройдёт это со мной, солнышко. А если вдруг случится «конфуз»… — он наклоняется ближе, голос становится тёмным, почти нежным, — то ничего страшного. Я не буду любить тебя меньше. Ты же теперь моя девочка. Моя грязная, текущая, вонючая маленькая сучка.

Он резко шлёпает меня по заднице раскрытой ладонью и толкает пробку глубже.

— Жопу расслабь, блять. Это тебе не та бутылка, которой тебя тогда драли. Сегодня ты будешь носить красивый рыжий хвостик. И ещё спасибо мне скажешь.

Я пытаюсь сжаться, но он сильнее прижимает мою голову ногой к дивану и начинает медленно, но настойчиво вдавливать толстое холодное основание пробки в меня.

— Ааа!.. — я невольно вскрикиваю.

Боль острая, жгучая. Пробка большая, гораздо толще всего, что во мне было до этого. Мышцы сопротивляются, горят, растягиваются с неприятным, рвущим ощущением. Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но Мрак крепко держит меня.

Он продолжает медленно вкручивать пробку, растягивая меня.

— Тише, тише… — почти ласково говорит он. — Не дёргайся, рыжая. Ты же хотела быть моей хорошей девочкой? Вот и терпи в жопу, как положено послушной сучке.

Я всхлипываю, слёзы текут по лицу. Ощущение, будто меня снова разрывают. Жжение становится невыносимым, когда самое широкое место пробки проходит через кольцо мышц. Я громко стону, пальцы судорожно царапают диван.

— Больно… пожалуйста… — хриплю я.

— Потерпишь.— усмехается Мрак. — Красивая девочка должна иметь красивый хвост.

Ещё одно сильное нажатие — и пробка наконец проходит до конца. Мышцы смыкаются вокруг узкого основания. Боль немного отступает, но вместо неё приходит тяжёлое, непривычное ощущение

полноты

. Будто внутри меня что-то огромное и чужое. Рыжий хвост касается моей кожи, неприятно щекочет.

Мрак дёргает пробку за основание, проверяя, как она сидит, и довольно рычит:

— Вот так… Теперь у тебя настоящий рыжий лисий хвостик торчит. Красиво, блять. Будешь ползать — он у тебя будет качаться. Все сразу поймут, какая ты у меня грязная зверушка.

Он проводит ладонью по моей заднице и слегка шлёпает по пробке, от чего я вздрагиваю.

— Как ощущения, солнышко? Полная жопа? Привыкай. Теперь это твоя новая норма.

Затем он довольно проводит пальцами по рыжему хвосту, который теперь торчит у меня из жопы, и тихо рычит от удовольствия.

— Красиво… Теперь осталось завершить комплект.

Мрак берёт широкий кожаный ошейник, наклоняется и грубо надевает его мне на шею. Кожа холодная и тяжёлая. Он затягивает его довольно туго — так, чтобы я постоянно чувствовала давление, но ещё могла дышать. Щелчок металлического замка звучит как приговор.

— Вот так… — шепчет он с тёмным удовлетворением. — Теперь ты выглядишь как надо. Моя личная сучка с хвостом и ошейником.

Дёргает кольцо вверх, заставляя меня приподнять голову, а потом отпускает. Я падаю лицом обратно на диван.

Не давая мне ни секунды передышки, Мрак встаёт позади, широко раздвигает мне ноги и пристраивается. Его толстый, уже полностью твёрдый член упирается в мою мокрую, распухшую киску.

— А теперь… — хрипло выдыхает он, — будем ебать лисичку.

И одним мощным, безжалостным толчком вгоняет себя до самых яиц.

Я громко стону, впиваясь пальцами в диван. В этой позе он входит особенно глубоко. Пробка в жопе делает всё ещё теснее и чувствительнее. Каждый толчок отдаётся сразу в двух местах.

Мрак мгновенно хватает меня за ошейник, сильно натягивает кожаную петлю, пережимая горло, и начинает жёстко, по-скотски трахать — глубоко, тяжело, сильно дёргая меня назад на каждый выпад.

— Вот так, блять… — рычит он. — Получай, рыжая. С хвостом в жопе и ошейником на шее — как настоящая домашняя блядь.

В какой-то момент он внезапно хватает пушистый рыжий хвост и резко дёргает его на себя, выворачивая пробку изнутри.

— Ааа! — я громко вскрикиваю от неожиданной острой боли и давления внутри.

Мрак низко, довольно хихикает — почти по-детски весело, но с тёмным садистским оттенком.

— Ох, сука… Смотри-ка, хвостик у тебя внутри шевелится, когда я тебя долблю. Пиздец, как смешно. — Он продолжает яростно ебать мою киску и периодически дёргает за хвост сильнее. — Когда я в пизду вхожу — он в жопе крутится. А когда дёргаю — твоя дырка вокруг моего хуя сжимается, будто просит ещё.

Он дёргает сильнее. Пушистый хвост при каждом его толчке качается и касается его живота, слегка щекоча кожу.

— Блять, ещё и живот мне щекочет, этот твой хвост, — ржёт он, явно получая от этого дополнительное удовольствие. — Такая вот хуйня… Ты у меня теперь полноценная рыжая зверушка на хую. Шлюшка-зверушка. Хвостом меня ласкаешь, пока я твои дырки разъёбываю.

Он ускоряет темп, одной рукой мёртвой хваткой держа ошейник, второй продолжая дёргать за хвост. Каждый рывок — вспышка боли и унизительного, стыдного удовольствия. Я дрожу всем телом, всхлипываю и уже не могу сдерживать громкие, сломанные стоны.

Внезапно Мрак резко останавливается, полностью засадив член до упора, и тяжело дышит мне в затылок. Несколько секунд он просто наслаждается тем, как я судорожно сжимаюсь вокруг него.

Потом тихо, почти ласково рычит:

— Хватит на этом диване. Пойдем обратно в кроватку.

Он медленно вытаскивает член. Не давая мне опомниться, Мрак хватает меня за ошейник, рывком поднимает и легко закидывает на плечо, как мешок.

Я вскрикиваю, оказавшись вниз головой. Рыжий хвост пробки болтается прямо перед его лицом. Мрак громко ржёт и звучно шлёпает меня по заднице, оставляя красный след.

— Блять, я как с охоты с дохлой лисой на плече, — говорит он весело, направляясь в спальню. — Только вместо дохлой — текущая и стонущая. Ещё лучше.

Я беспомощно болтаюсь у него на плече, кровь приливает к голове. Хвост пробки неприятно покачивается при каждом его шаге.

В спальне он сбрасывает меня на кровать. Я едва успеваю перевернуться, как он уже садится на край, широко расставив ноги. Его толстый, блестящий от наших соков член торчит, как оружие.

Мрак хватает меня за кольцо ошейника и резко притягивает к себе.

— Садись, — приказывает он низким, тяжёлым голосом. — На меня. Сама.

Я пытаюсь упереться руками ему в грудь, но он сильнее дёргает за ошейник, заставляя меня нависнуть на ним.

— Садись на хуй, рыжая. Глубоко.

Он одной рукой держит ошейник, второй грубо направляет головку мне между ног и резко тянет меня вниз за кольцо.

Я громко, протяжно стону, когда он входит до самого конца. Пробка в заднице делает всё невыносимо тесным. Мрак рычит от удовольствия, притягивая меня ближе, пока наши лица почти соприкасаются.

— Вот так… — выдыхает он мне в губы. — Теперь работай.

Он держит меня за ошейник одной рукой, второй крепко сжимает бедро и начинает насаживать меня на себя глубокими, тяжёлыми толчками. Я прыгаю на нём, с этой проклятой пробкой, которая при каждом движении давит и растягивает меня изнутри.

Смотрю на него сверху. На его полуоткрытые губы, на румянец на скулах, на эти чёрные, горящие глаза.

Какая же ты тварь…

— бьётся в голове.

Мрак смотрит на меня в ответ и медленно улыбается — так, будто точно знает, о чём я думаю.

— Что, рыжик? — выдыхает он, продолжая насаживать меня на себя. — Живой член лучше, чем тот резиновый дилдо, с которым ты так любила запираться в душевой? Ещё и пальчики себе вместе с ним засовывала… Я чуть не задрочился насмерть, смотря на это шоу.

Пытаюсь отстраниться, но он резко дёргает меня вниз, вбивая член особенно глубоко и болезненно.

— А с тем своим бывшим… — продолжает он с мерзкой усмешкой, — ты же только симулировала. Ни разу не кончила, да? Я заебался смотреть на ваши театральные стоны и конвульсии. Жалкое зрелище.

Я замираю. Внутри всё обрывается.

— Это ты подстроил? — выдыхаю я дрожащим голосом. — Чтобы я его застукала с другой…

Мрак громко, злорадно ржёт.

— Конечно я. Но он, сука, и сам с радостью залез на мою подстилку. А ты просто удачно зашла в нужный момент.

Я не выдерживаю.

Размахиваюсь и с силой бью его по лицу.

Пощёчина выходит звонкой. Голова Мрака дёргается в сторону. На скуле проступает красный след.

Он медленно поворачивается обратно. Глаза горят тёмным, возбуждённым огнём.

— Ого… — выдыхает он с хищным удовольствием.

Я бью ещё раз. И ещё. Он только улыбается, продолжая жёстко насаживать меня на свой хуй.

От ненависти, ярости и этого проклятого влечения — резко наклоняюсь и впиваюсь зубами в его нижнюю губу, прокусив до крови.

Отстраняюсь, прерывисто дыша.

Мрак проводит языком по ране, пробует свою кровь и усмехается.

— Сдавайся, рыжик…

Я бью его ещё раз. Его губа лопается сильнее, на щеках горят отпечатки моих ладоней.

Мрак продолжает долбить меня, крепко держа за ошейник, и смотрит прямо в глаза с тёмной, победной улыбкой.

— Рыжик, будь честной хотя бы сейчас, — выдыхает он между толчками. — Ты ведь захотела, чтобы я был только твоим, потому что сама

хочешь

быть моей сукой. Потому что даже с этой пробкой в жопе и моим хуем внутри ты течешь для меня.

Он дёргает меня за ошейник вниз, вбиваясь особенно глубоко. Наши губы так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже.

— Завтра будешь меня ненавидеть. Будешь плакать и мечтать перерезать мне горло. А сейчас… просто расслабься. Перестань врать себе.

Я смотрю на него сверху — на его чёрные глаза, на разбитую губу, на следы от моих пощёчин.

И срываюсь окончательно.

Резко наклоняюсь и целую его — глубоко, яростно, почти зверски. Впиваюсь зубами в его нижнюю губу, проталкиваю язык ему в рот, целую так, будто хочу укусить, проглотить, уничтожить. В поцелуе — вся моя ненависть, стыд, отчаяние и это чёртово, ненавистное влечение.

Мрак на секунду замирает… а потом рычит мне в рот и отвечает ещё жёстче — грубо, властно, кусая в ответ. Одна рука держит ошейник, вторая впивается в мою задницу, помогая насаживаться быстрее и глубже.

Я отрываюсь на пару секунд, тяжело дыша, смотрю ему в глаза — и снова целую. Ещё глубже, ещё злее. Наши зубы стукаются, слюни смешиваются, дыхание сбивается. Я целую его так, будто это война, которую я одновременно проигрываю и выигрываю.

Мрак смеётся мне в губы — низко, торжествующе.

— Вот она, блять… Моя настоящая рыжая сучка наконец-то вылезла. Проснулась, сука. Доброе утро нахуй.

Мрак внезапно рычит мне в рот, резко переворачивает нас и придавливает меня своим весом к кровати. Теперь я лежу на спине, а он сверху — тяжёлый, горячий, весь в крови и поту. Пробка в жопе вдавливается ещё глубже, вызывая острую, распирающую боль при каждом его движении.

Он не отрывается от моих губ.

Поцелуй становится совсем животным — мокрым, злым, слюнявым. Мы кусаем друг друга за губы до крови, языки грубо трахают рты, слюни текут по подбородкам и шеям. Я чувствую вкус его крови. Он — вкус моих слёз и ненависти.

Я сама, почти не осознавая, закидываю ноги ему на спину, скрещивая их в замок. Пальцы впиваются в его израненную спину, царапают глубоко, оставляя новые красные полосы поверх старых шрамов и татуировки.

Мрак рычит мне в рот — громко, низко, почти болезненно.

— Да… вот так… — хрипит он, не прекращая жёстко долбить меня. — Царапай меня, сучка… Сильнее.

Я царапаю ещё глубже, до крови. Он ускоряется, вбиваясь в меня короткими, яростными толчками. Пробка в заднице при каждом движении давит и усиливает всё до предела.

Мы оба уже на грани.

Мрак отрывается от моих губ, смотрит мне прямо в глаза — зрачки полностью расширены, взгляд безумный.

— Кончай… — рычит он. — Кончай со мной, рыжая.

Я не выдерживаю.

Оргазм накрывает меня с такой силой, что я выгибаюсь дугой и кричу ему в рот — громко, надрывно, почти рыдая. Киска сильно сжимается вокруг его толстого члена, пульсируя и выдавливая горячую влагу. Ноги дрожат, тело бьётся в конвульсиях, пальцы впиваются в его спину так, что ногти ломаются.

В ту же секунду Мрак рычит, как раненый зверь, вбивается в меня до самого конца и начинает кончать — мощно, горячо, длинными густыми толчками.

Мы кончаем одновременно — дрожа, кусаясь, царапаясь, тяжело дыша друг другу в губы. Слюни, кровь, слёзы — всё смешалось.

Мрак тяжело падает на меня сверху, полностью придавливая своим весом. Его член всё ещё пульсирует внутри, выдавливая последние капли спермы.

Его сердце бьётся так сильно, что я чувствую его сквозь грудную клетку.

Несколько долгих секунд мы просто лежим, тяжело дыша, мокрые, окровавленные, соединённые.

Мрак лежит на мне, тяжело дыша мне в шею. Его член всё ещё внутри, медленно пульсирует. Я чувствую каждую каплю его спермы, которая продолжает вытекать из меня. Пробка в заднице давит тяжёлым, постоянным, унизительным напоминанием.

Наконец он приподнимается на локтях и смотрит на меня сверху. Взгляд уже не такой безумный, но всё равно тёмный и собственнический.

Он медленно тянется к ошейнику, расстёгивает его и снимает с моей шеи. Кожа под ним горит и пульсирует. Мрак бросает ошейник в сторону.

— Пока хватит… — тихо говорит он.

Переворачивает меня как куклу на живот и наклоняется, внимательно рассматривая свежую букву «А» у меня на шее. Кровь почти остановилась, но рана блестит, воспалённая и злая. Он проводит пальцем по краю пореза. Я вздрагиваю от боли.

— Не двигайся, — тихо приказывает он.

Мрак встаёт, уходит в ванную и возвращается с аптечкой. Садится рядом, смачивает ватку антисептиком и начинает аккуратно обрабатывать рану. Жжение адское. Я шиплю сквозь зубы, но даже не пытаюсь отодвинуться — сил совсем нет.

— Терпи, рыжик, — бормочет он почти ласково. — Красиво получилось. Моя метка. Не хочу, чтобы загноилась и испортила вид.

Пока он обрабатывает рану, его пальцы странно нежные. Почти заботливые. Но я прекрасно помню, что это та же самая рука, которая несколько минут назад душила меня за ошейник и яростно дёргала за хвост, торчащий у меня из жопы.

Когда он заканчивает, его взгляд скользит ниже — на рыжую пробку, всё ещё глубоко сидящую во мне. Мрак усмехается уголком разбитой губы.

— А это пусть остаётся. Надо постепенно растянуть твою жопку, иначе я её порву, когда захочу туда залезть.

Я ничего не отвечаю. Внутри — звенящая, страшная пустота. Даже сил спорить или ненавидеть вслух уже нет.

Мрак встаёт, уходит на кухню и через пару минут возвращается с простым бутербродом. Садится на край кровати, легко подтягивает меня к себе, прижимая спиной к своей горячей груди, и подносит еду к моим губам.

— Ешь.

Я открываю рот и механически жую. Молча. Как дрессированное животное

Другой рукой он медленно гладит меня по растрёпанным рыжим волосам — почти ласково.

— Видишь, как всё просто, когда ты не дерёшься, — тихо говорит он. — Но мне, если честно, больше нравится, когда ты пытаешься…

Он некоторое время молчит, продолжая гладить меня по голове, словно любимую зверушку. Потом вдруг говорит почти буднично:

— Завтра можешь сходить в спортзал сама. Без охраны.

Я едва заметно вздрагиваю. Это первый раз, когда он предлагает хоть какую-то свободу передвижения.

— Но если попробуешь сделать что-то глупое… — продолжает он тем же спокойным, почти ласковым тоном, — я тебя на поводок посажу. И этот хвостик из жопы уже не выну. В твоей заднице постоянно будет либо он, либо мой член. Поняла?

Я молча киваю, не открывая глаз.

— Можно мне в душ… — прошу я почти беззвучно, севшим голосом.

— Нет, — отвечает он сразу, без раздумий. — Сейчас в душ нельзя. Пусть пока всё моё остаётся на тебе и внутри тебя… как и должно быть. Моя сперма, моя метка, мой запах. Хочу, чтобы ты чувствовала это всю ночь.

Я тяжело сглатываю.

— А попить…

Мрак несколько секунд молчит, потом легко проводит пальцами по моим волосам.

— Хорошо, — говорит он мягко, даже ласково. — Сейчас принесу.

Он аккуратно сдвигает меня с себя, встаёт и уходит на кухню.

Я остаюсь лежать одна в тишине. Закрываю глаза.

Я сдалась.

Сегодня я действительно сдалась.

И самое страшное — часть меня уже даже не знает, хочет ли она на самом деле сопротивляться дальше…

ГЛАВА 26. МРАК. Если я решу...

Я захожу в комнату с большим стаканом воды и уже открываю рот:

— Рыж…

Но не заканчиваю.

Эва уже спит.

Лежит на боку, свернувшись в маленький, беззащитный комок — колени подтянуты к груди, рыжие волосы разметались по подушке, как пламя. Лицо бледное, измождённое, с тёмными кругами под глазами.

На шее ярко алеет свежая буква «А» — моя метка, моя собственность.

По внутренней стороне бедра всё ещё видны засыхающие дорожки моей спермы, смешанной с её кровью и соками.

Я медленно ставлю стакан на тумбочку и несколько секунд просто стою, глядя на неё сверху вниз.

Моя.

Беру сигареты, закуриваю и сажусь на край кровати рядом с ней. Первая затяжка — глубокая, почти жадная. Дым выпускаю через нос, медленно.

Какого хуя со мной происходит?

Почему я не могу насытиться этой рыжей сучкой? Почему даже сейчас, когда она спит, я не могу отвести от неё взгляд?

Дотрагиваюсь до своей разбитой губы и тихо усмехаюсь. Эта дрянь сегодня чуть не пырнула меня ножом. А сколько раз уже пиздила меня при любой возможности — и словами, и руками, и взглядом. Даже сейчас, после всего, что я с ней сделал, она всё ещё пытается огрызаться.

Тони был прав. Надо было убить её сразу — там, в квартире, или на пустыре возле клуба. Быстро и чисто. А теперь вот сижу тут, как… последний мудак, и смотрю, как она дышит. Как её грудь медленно поднимается и опускается. Как дрожат ресницы.

Замечаю, что моя рука сама собой гладит её по бедру. По тому самому месту, где ещё остались следы моих пальцев.

Блять.

Отрываю руку, как от раскалённого железа.

Я уже привязываюсь к этой рыжей сучке, как последняя ебаная собака. Как щенок, который нашёл своего хозяина и теперь готов срать от счастья каждый раз, когда она на него смотрит. Это полный пиздец. Я никогда ни к кому так не привязывался. Никогда.

А теперь эта мелкая тварь каким-то образом пролезла мне под кожу, забралась в голову и засела там, как заноза. И чем сильнее она сопротивляется, чем яростнее пытается меня ненавидеть и царапать — тем сильнее я хочу её сломать… и тем сильнее хочу, чтобы она осталась рядом. Навсегда.

Тушу сигарету о край пепельницы так, что искры летят, и ложусь рядом. Похуй на душ. Похуй на то, что я весь в крови, поту и её соках. Осторожно, чтобы не разбудить, притягиваю её к себе спиной, прижимая горячим телом.

Моя ладонь ложится ей на живот — прямо там, где когда-нибудь будет мой ребёнок, если я решу. Или просто будет болеть после того, как я снова разъебу её до крови.

Эва вздрагивает во сне, тихо скулит, когда моя рука невольно сжимается. Рыжий хвост пробки, которая всё ещё сидит у неё в жопе, упирается мне в живот. Я чувствую, как она там, внутри неё — моя. Напоминание, что даже когда она спит, её тело принадлежит мне.

Я зарываюсь носом в её затылок, глубоко вдыхаю запах — пот, сперма, страх и её сладкая, ебаная кожа. Мой член, несмотря на то что я только что кончил в неё как бешеный зверь, снова начинает тяжелеть и наливаться. Блять. Я не могу остановиться. Даже сейчас, когда она полностью вымотана и сломана, я хочу засунуть в неё ещё раз. Медленно. Глубоко. Чтобы она проснулась от боли и снова начала рыдать, материться и царапать меня.

Но я сдерживаюсь. Пока.

Вместо этого я чуть раздвигаю её ноги своей коленкой и просовываю пальцы ниже — туда, где её пизда всё ещё горячая, распухшая и липкая от моей спермы и её собственных соков.

Она тихо стонет во сне, бёдра дёргаются. Я медленно провожу двумя пальцами по её щели, размазывая всё это дерьмо по клитору и вокруг входа.

— Тихо, рыжая… — шепчу ей в волосы. — Спи. Я просто проверяю, что моё.

Она прижимается ко мне сильнее, будто даже во сне понимает, кто теперь её хозяин. Это пиздец как заводит. Я чувствую, как внутри меня что-то тёмное, голодное и уродливое растёт и требует большего. Не просто траха.

Я хочу, чтобы она сломалась по-настоящему. Чтобы перестала огрызаться, перестала мечтать меня убить и начала смотреть на меня так, как смотрят одновременно на бога и на самого страшного своего демона.

Я убираю руку, вытираю пальцы о её бедро, размазывая наши соки по бледной коже, и крепче обхватываю Эву, прижимая спиной к своей груди. Моя метка — ярко-красная буква «А» на её шее — даже в полумраке выглядит вызывающе. Завтра будет глубокий синяк. Послезавтра — шрам. И она будет носить его всегда. Как клеймо. Как доказательство, что эта рыжая сучка — моя собственность.

Я закрываю глаза.

Но сон не приходит сразу. В голове снова начинает шевелиться та хуйня, которую я обычно давлю сигаретами, алкоголем и кровью. Анна. Отец. Всё то дерьмо, из-за которого я стал тем, кто я есть. И теперь эта рыжая сучка каким-то образом заткнула все голоса.

Она опасна.

Она — слабость.

И я всё равно не могу её отпустить.

Прижимаюсь губами к её затылку и тихо, почти беззвучно рычу:

— Ты уже никогда не будешь свободной, Эва. Даже если сбежишь… я найду тебя. И тогда будет намного, намного хуже. Обещаю.

Она вздрагивает во сне, будто услышала, и прижимается ко мне ещё сильнее, ища тепла. Хорошая девочка.

Моя ладонь снова ложится ей на низ живота — прямо над маткой. Горячая кожа. Ещё слегка вздрагивает после того, как я несколько часов назад долбил её как ёбнутый.

А что, если…

Мысль приходит внезапно — тёмная, тяжёлая, как удар ножом под рёбра.

Что, если я уже кончил в неё так глубоко и обильно, что спираль просто не выдержала? Что, если прямо сейчас внутри неё уже начинает расти мой ребёнок?

Я медленно провожу пальцами по её животу, надавливая чуть сильнее, будто пытаюсь почувствовать то, чего ещё нет. Представляю, как её плоский живот начнёт округляться. Как она будет ходить с моим ребёнком внутри, зная, что уже никогда не сможет от меня избавиться. Никуда не сбежит. Никуда не денется.

Это будет идеальная цепь. Лучше любого ошейника, пробки или поводка. Невидимая. Неотвратимая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я представляю, как она будет ненавидеть меня за это. Как будет плакать, кричать, что ненавидит меня и этого ребёнка. Как будет умолять сделать аборт. А я буду только сильнее хотеть её. Буду ебать её уже с круглым животом — жёстко, глубоко, держа за волосы и шепча на ухо, что теперь она навсегда моя. И внутри, и снаружи.

— Спи, рыжая… — едва слышно шепчу я ей в затылок. — Ты сегодня хорошо постаралась. Очень хорошо.