Любимая, я хочу открыть брак. Хочу стать шлюхой

1. Я не хочу с тобой разводиться

— Доброе утро, — шепчет мой муж Павел, и его теплое дыхание касается моего виска.

Его губы оставляют на коже сухой, почти целомудренный поцелуй.

Я на автомате вручаю ему кружку с кофе. От напитка поднимается густой, маслянистый пар с горьковато-шоколадной нотой. Зеваю, прикрывая рот ладонью:

— Доброе.

Подхватываю тарелку с яичницей со стола. В воздухе витает аппетитный, чуть подгоревший запах растопленного сливочного масла.

Паша тоже зевает. На его глазах выступает прозрачная влага, и он жмурится. Делает глубокий и долгий глоток кофе. Кадык медленно двигается под кожей.

Он садится за стол, и я на автомате ставлю перед ним тарелку с яичницей, кладу вилку. Металл вилки звякает о керамику.

Сама опускаюсь на стул напротив.

Люблю смотреть на моего мужа по утрам, пока он еще не окончательно проснулся и пока не надел маску властного босса.

Одет в костюм из темно-серой шерсти с едва заметным диагональным рубчиком. Под пиджаком — белая, безупречно отутюженная рубашка, с накрахмаленным воротником.

Манжеты рубашки скреплены матовыми платиновыми запонками. Весь его образ выверен: простой, сдержанный, но строгий.

Выбрит до синеватого блеска на скулах, волосы аккуратно зачесаны в правую сторону, и одна непослушная прядь на виске выбилась.

Он у меня красивый.

Ему сорок пять, и время облагородило его лицо. Резкая линия челюсти, благородный нос с аккуратной горбинкой, аристократичная переносица.

В его бровях с острым изгибом у внутренних уголков глаз пробились редкие седые волоски, похожие на тонкие нити стекловолокна, а в уголках глаз пролегли едва заметные веером морщинки.

В юности он был горячим и пугающе ярким, с рваными и агрессивными движениями.

Сейчас время придало его внешности пугающей монолитности и строгости, а каждое его движение стало выверенным и сдержанным.

Мне всегда говорили, что мне повезло с мужем, а подруги честно признавались, что завидуют мне., ведь урвала такого красавчика.

И нашему браку с ним уже двадцать пять лет! Как быстро время бежит.

— Я хотел тебе кое-что сказать, — Паша отставляет кружку с кофе.

Он берет вилку. Уверенно режет яичницу. Вилка входит в поджаристый белок, и я слышу хруст корочки, а затем золотистый желток, такой яркий, словно маленькое солнце, лопается и аппетитно растекается по тарелке вязкой, тягучей лужицей.

Я терпеливо жду, обводя пальцем край своей чашки.

Мой муж любит начать разговор, а потом взять паузу. По молодости я психовала и я начинала торопить его, но сейчас привыкла и воспитала в себе терпение.

Паша обязательно продолжит разговор, а я пока могу спокойно насладиться последними глотками моего черного чая с миндальным молоком.

Удивительное и благородное сочетание вкусов: тонкая горчинка чая, которая оседает на языке, а затем мягкий, ореховый, чуть сладковатый привкус миндаля, который стекает по горлу теплым, успокаивающим потоком.

Павел заканчивает яичницу. Он неторопливо двигает челюстью, и на виске у него пульсирует голубая жилка.

Он вздыхает. Его плечи, обтянутые серой шерстью, слегка опускаются. Делает несколько бесшумных глотков кофе. Затем он ставит кружку и несколько секунд просто смотрит на меня. В его глазах, цвета темного янтаря, я не могу ничего прочитать.

— У меня к тебе есть предложение, — его голос звучит ровно, но в нем появляется низкая, вибрирующая нота.

Он вновь делает паузу. Я замираю с кружкой чая у приоткрытого рта.

— Я всё серьёзно обдумал, — Паша немного прищуривается.

Вот тут я напрягаюсь. Мои мышцы спины сводит, и по позвоночнику пробегает холодная дрожь. Я слышу в голосе мужа твердые и требовательные нотки, которые обычно появляются только в его деловых разговорах, когда он не терпит возражений.

— Какое предложение? — спрашиваю я. — Не пугай меня так.

— Я хочу открыть наш брак, — говорит Паша.

Я зависаю. Словно кто-то нажал кнопку «пауза» в моей голове. Я не понимаю, о чем говорит мой муж.

Открыть брак? Что это такое? Я смотрю на лицо Паши, пытаясь найти в нем малейший намек на ответ, но его челюсть сжата, а глаза не моргают.

— Паша, — я медленно отставляю чашку с недопитым чаем. — Я не совсем поняла тебя.

— Ты такая милая в своё незнании, — Паша мягко и снисходительно улыбается.

Он отодвигает от себя пустую тарелку.Поправляет манжеты рубашки, его длинные пальцы, с четкими суставами, на мгновение задерживаются на платиновой запонке.

Он приглаживает рукава пиджака, стряхивая невидимую пылинку, и вновь смотрит на меня, снова прямо, не отводя взгляда.

— Мы разрешим друг другу… — он делает паузу, и я вижу, как он подбирает правильные слова, словно я его студентка на экзамене, — быть с другими. Понимаешь?

Я медленно моргаю. Нет, не понимаю. Я, кажется, даже перестаю сейчас дышать. Грудная клетка сжимается, словно в ней создался вакуум.

Мой взгляд задерживается на крошках хлеба, лежащей на скатерти, и я считаю количество этих крошек, лишь бы не смотреть на мужа.

— Свидания, секс, — отстраненно и по-деловому говорит мой муж. — Флирт. И никаких секретов друг от друга. Никакой лжи. Прозрачность, Вероника. И уважение.

Я наконец шумно выдыхаю. Воздух вырывается из легких с таким свистом, что я сама пугаюсь этого звука.

Машинально встаю. Я подхватываю кружку. Иду к раковине, не осознавая свои действия.

Открываю кран, и вода, ледяная, ударяет в мою ладонь, обжигая холодом. Я выливаю остатки чая, он спиралью уходит в слив.

Мою кружку. Вытираю руки о полотенце.

Я чувствую, Паша стоит за моей спиной. Я оглядываюсь через плечо, и наши взгляды пересекаются.

— Зачем ты такое говоришь мне…

Меня начинает трясти мелкой дрожью. Мелкие, быстрые вибрации проходят от пальцев рук до локтей, затем спускаются в колени. К горлу поднимается тошнота — комок кислоты и горечи. Мне холодно под взглядом мужа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не хочу с тобой разводиться, — терпеливо говорит мой муж Павел, — я тебя люблю и ты мой самый родной человек. Мы прошли с тобой через многое, но…

— Но ты хочешь других женщин? — сипло спрашиваю я.

— И ты будешь открыта к новым… впечатлениям, — Паша касается моей руки, — мы устали друг от друга за столько лет, Вероника

— Я так не смогу…

Вот и всё, что я могу сказать. Мой голос пресекается, и я замолкаю, глядя на его пальцы. Я всё ещё в шоке. Я не понимаю, что происходит. Мои мысли путаются, рвутся

Он говорит это так буднично, так правдиво, что я теряюсь и чувствую себя дурочкой.

— А развод… зачем он нам? — заглядывает в мои глаза. Сжимает мою ладонь. — Но я понимаю. Тебе надо всё это переварить и обдумать.

Я отмахиваюсь от его руки. Отступаю на шаг.

— До вечера, — Павел подходит, целует меня в висок и выдыхает в ухо, — у тебя будет время обо всём подумать.

— До вечера, — Павел подходит.

Он опять целует меня в висок. Его сухие, теплые губы касаются моей кожи ровно на секунду. Затем он наклоняется к моему уху и выдыхает. — У тебя будет время обо всём подумать.

Он уходит. И забираетс собой весь воздух. Я стою посреди кухни, в пушистом халате, босиком на холодном полу и это утро я запомню на всю жизнь.

2. Разве не любопытно?

— Мам, — моя дочка Ира хмурится, — выдыхай…

Я слушаюсь, как покорнаякукла. Делаю глубокий, судорожный вдох. Набираю в лёгкие сухой, чуть пыльный воздух гостиной, смешанный с тонким ароматом жасмина от диффузора на каминной полке.

Выдыхаю и сглатываю. Трясущимися, непослушными пальцами вытираю мокрые дорожки слёз.

— Сейчас к открытому браку многие приходят, — дочка мягко улыбается.

Она сидит на краю дивана, поджав под себя ногу. На ней свободный свитер цвета пыльной розы, мягкий, с высоким горлом и узкие джинсы.

— Это один из возможных путей пережить кризис.

— Ты не понимаешь, — возражаю я.

Мой голос звучит сипло, будто у меня ангина. Я сжимаю пальцы на колене в попытке успокоиться.

— Понимаю, — Ира пожимает плечами. — И это… здорово, что папа решил быть с тобой честным, а не стал, как обычные мужики, гулять по-тихому.

Я открываю рот, чтобы возмутиться, но затем шокировано закрываю рот. Я ждала от дочки поддержки, а она совсем не видит проблемы.

— Сейчас другое время, — поясняет дочка, и в её голосе проскальзывает терпеливая снисходительность учительницы. — В моногамию уже никто не верит.

— Что за глупости? — медленно моргаю, и веки мои кажутся тяжёлыми, налитыми свинцом.

Солнечный зайчик скользит по стеклянной вазе с сухоцветами, стоящей на журнальном столике. Сегодня такой красивый солнечный день, а на душе гадко.

— Мам, — Ира накрывает мою ладонь своей. — Ну, правда… Вы же с папой слишком друг для друга стали родными.

— Ты сейчас говоришь как твой отец… — шепчу я, и голос мой срывается.

Я отвожу взгляд к высокому окну, где за стеклом — апрельское, слепящее солнце, и слезы вновь застилают глаза, превращая свет в расплывчатое пятно.

— Вы даже внешне стали похожи, — Ира неодобрительно хмурится, и её ноздри слегка раздуваются, — как брат и сестра. Вы уютные, милые, но… когда у вас в последний раз был спонтанный секс? Когда экспериментировали?

Я растерянно распахиваю глаза. Мои щёки заливает жгучим, невыносимым жаром, и я физически чувствую, как краснею: от шеи до самых ушей.

Отшатываюсь от дочери. Да, она уже взрослая. Да, ей уже двадцать четыре, и она прекрасно осведомлена, что мы с Пашей не нашли её в капусте, но обсуждать с дочкой наш с Пашей интим — это за гранью…

— Прекрати меня о таком спрашивать! — выдыхаю я.

— Мам, — Ира прищуривается, и её карие глаза, такие папины, темнеют от серьёзности. — Но я говорю правду. И вы не одни такие. Ваше поколение… Вы все такими становитесь. И знаешь, на это страшно смотреть.

— Но иметь связи на стороне — не страшно? — мой голос дрожит.

— Нет, если вы всё обсудили, — Ира вздыхает. Она проводит ладонями по волосам и поправляет хвост на затылке. — Обговорили правила. Иначе это будет просто измена, мам, а так — честный договор.

Я в глубоком шоке. Наше поколение и правда другое.

— Или ты готова к разводу, мам? — Ира приподнимает бровь. — Никто тебе не может запретить сейчас истерить, скандалить, выгонять папу из дома, но… а если попробовать? Ты ничего не теряешь.

Я молчу. В ушах шумит. Я чувствую собственное сердцебиение — толчки в горле, в запястьях, в висках.

— Вдруг понравится, — Ира легко и беззаботно улыбается.

— Мне такое не понравится! — охаю я, прижимая ладонь к груди.

— Дома муж, который обеспечивает и который решает все проблемы, — Ира поправляет ворот свитера, — а на стороне… — она прищуривается, и её голос становится вкрадчивым, почти заговорщицким, — романтика, адреналин, мужское восхищение… и всё это можно, мам. Всё это тебе разрешили, понимаешь?

— Но ведь и твой папа… — пытаюсь я, но голос мой гаснет.

— А как тебе развод поможет? У него всё равно теперь будут бабы, — дочка разочарованно хмыкает. — С разводом и без, а ты с разводом будешь без мужа. Если хочешь быть слабой и предсказуемой для отца, то кто тебе запретит?

— Я хочу от тебя поддержки… — мой шёпот звучит жалко, и я ненавижу себя за эту слабость.

— Я тебя и поддерживаю, — Ира резко встаёт с дивана. Она мрачно смотрит на меня сверху вниз.— Поддерживаю, чтобы ты не размазывала слёзы и сопли. Удиви папу и согласись на его условия. И давай посмотрим, что из этого получится.

Я нервно отбрасываю мятый и влажный от слёз платок в сторону и вдруг начинаю громко щёлкать суставами пальцев.

Дурная привычка, которая вернулась спустя столько лет. Щёлк-щёлк. Звук сухой, резкий, будто ветки ломаются.

Я даже боли не чувствую — только механическое напряжение в суставах, только этот ритмичный, успокаивающий треск.

— Мам, — дочка садится передо мной на корточки. Она обхватывает мои ладони. — Развод никуда не убежит, в конце концов. Почему бы не повеселиться? У тебя только папа был…

— Но это и правильно… — шепчу я, глядя на её глаза.

— Нет, — Ира хмурится, и свет падает на её скулы, подчёркивая юную свежесть кожи. — Вокруг столько интересных мужиков, мам. Мам, они даже целуются по-разному. Пахнут по-разному…

— Прекрати маме такое говорить, — выдыхаю я, и мой голос звучит глухо, будто из-под воды.

— Разве тебе никогда не было любопытно, как оно бывает с другими мужчинами? М? — она наклоняет голову. — Только честно.

Я хочу соврать. Хочу сказать, что никогда об этом не задумывалась, но не могу врать дочери. Многие женщины задаются этим вопросом. Кто-то ищет ответы в книгах. Кто-то на ночь фантазирует, а кто-то… кто-то изменяет.

Моё любопытство заканчивалось только на вопросах. Ответы я не искала и стыдила себя за подобные мысли. Я люблю мужа. Мне его всегда было достаточно.

— Ты можешь теперь быть с другими и… это безопасно, ведь ты всё ещё замужем, — Ира продолжает, и голос её звучит спокойно, деловито. — Будут проблемы с каким-нибудь придурком — папа эти проблемы решит, как твой муж.

— Ты говоришь ужасные вещи… — я отнимаю одну руку и провожу по лицу. — Он будет решать проблемы с моими любовниками?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он же твой муж, — Ира хмыкает, и я не могу спорить с этой странной, пугающей логикой. — А мужья защищают жён. В этом ведь и весь смысл.

— Ерунда какая… А ты сама… Неужели… — запинаюсь яэ

— Я встречаюсь с двумя, мам, — неожиданно честно признаётся Ира. — И да, они знают друг о друге. Мы… полиаморы.

Она встаёт на ноги, и я вижу. Солнечный свет красиво обрисовывает её фигуру — стройную, гибкую, такую взрослую и чужую сейчас.

Я в ужасе смотрю на неё. Ира расслабленно выдыхает и смеётся:

— Фух, теперь ты знаешь, а то мне надоело врать, что у меня никого нет, лишь бы тебя не пугать и не слышать твоё осуждение.

3. Я всё обдумала

Читаю новые сообщения на форуме, на который пришла за советом после разговора с дочерью:

А я бы согласилась! И ещё бы мужу рассказала про других мужиков, раз он завёл шарманку про честность!

А почему бы и да! Найти молодого и красивого любовника! Они как раз не против замужних. Проблем меньше, а муж будет смотреть и думать: а почему жена такая довольная ходит?

Сразу нескольких любовников, девочки! А то привыкли эти мужики думать, что мы все такие скромницы верные и терпилы тупые!

Я тоже за веселье! Ваша дочка права. Мир изменился, а женщины тоже любят потрахаться с огоньком!

Ваш муж думает, что вы откажетесь, вся такая гордая и верная, и он получит индульгенцию на свои измены, а потом без проблем выйдет из брака. Никакого развода этому козлу и ветвистых рогов.

Я сама бы так не смогла, но я за то, чтобы вы наказали мужа!

Вздыхаю, захлопываю ноутбук и несколько минут смотрю перед собой.

На женском форуме тоже почти все единогласно согласны с тем, что стоит попробовать открытый брак назло мужу. И когда женщины успели стать такими смелыми и агрессивными?

Но надо признать: сейчас во мне намного меньше обиды и растерянности. Злость во мне стала ярче и проснулось женское любопытство. Оно слегка покалывает кончики пальцев и заставляет сердце биться чаще, быстрее, словно я стою на краю высокого обрыва и смотрю вниз.

Что будет длаьше?

К чему вся эта история приведёт? Любви в моём сердце к мужу сегодня стало намного меньше — она истончилась. Мне хочется, чтобы он пожалел о своём предложении.

Развод его, похоже, не расстроит, но, возможно, моё согласие и перспектива увидеть чужие засосы на моей шее его отрезвят?

Представляю его лицо — желваки на скулах, побелевшие пальцы, сжатые в кулак, и эта картинка отдаётся сладкой, опасной дрожью где-то внизу живота.

Вздрагиваю всем телом, когда срабатывает таймер на духовке. Звук резкий, металлический.

Курочка готова. Отношу ноутбук в гостиную. Я аставляю его на журнальном столике, рядом с вазой с сухоцветами.

Через десять минут стол накрыт к ужину. Я расставляю тарелки, кладу столовые приборы, поправляю салфетки. Золотистая курочка, посыпанная розмарином и чесноком, лежит на блюде, и от неё поднимается густой, пряный пар с маслянистыми, тёплыми нотками, которые смешиваются с запахом запечённых овощей и свежего хлеба.

Я слышу, как хлопает входная дверь в глубине дома, и у меня внутри всё сжимается.

— Вероника, это я! — голос мужа разносится по прихожей, и в нём слышится привычная, будничная бодрость.

— Ужин уже на столе, — отвечаю я и торопливо снимаю передник и я комкаю её в руках, не зная, куда деть.

Руки трясутся — мелкая, нервная дрожь пробегает от пальцев до локтей, заставляя мышцы неприятно подрагивать. Бездумно запихиваю передник в один из ящиков.

Сжимаю кулаки и медленно выдыхаю.

Да, соглашусь на открытый брак. В моём муже должен проснуться собственнический инстинкт! Он же в молодости был невероятно ревнивым.

Я помню, как он кинулся в драку с моим однокурсником только за то, что тот меня рассмешил.

Так странно: ревнивый собственник теперь готов делить меня с другими, словно я стала старой, удобной вещью, которую можно одолжить соседу.

— Вкусно пахнет! — отвечает мне муж. — Сейчас руки помою!

Его голос звучит приглушённо, из глубины коридора, и я слышу, как открывается и закрывается дверь в гостевой ванной на первом этаже, а затем — шум воды.

Смотрю на отражение в зеркальной поверхности холодильника. Гладкий, чуть прохладный металл показывает меня немного искажённой.

Чёрт! Растрёпанная, заплаканная и в простом домашнем платье из тонкого хлопка! Ткань мягкая, хорошо знакомая телу, она облегает мои бёдра и грудь, но оно очень простенькое.

Надо было к такому важному ужину и непростому разговору подготовиться.

Торопливо расчёсываю волосы пальцами. Они путаются, цепляются, и я зло дёргаю пряди до боли. Ловко собираю их в пучок и закрепляю тремя шпильками, которые нахожу на подоконнике.

Вытягиваю две пряди у виска, которые выгодно подчёркивают мои скулы и отвлекают взгляд от опухших век. Пальцы дрожат, когда я поправляю тонкие, почти невесомые локоны.

Кусаю и остевренело растираю губы подушечками пальцев. Губы наливаются теплом, становятся более чувствительными.

Чуть получше. Даже… я бы сказала, что я сейчас трогательная. Видно, что плакала, но в то же время есть акценты на искусанные пухлые губы и на небрежные локоны страсти.

Я когда-то читала в одном женском журнале, что мужчинам нравятся заплаканные женщины. Не сами истерики и громкие слёзы, а следы от них — припухшие веки, влажный блеск в глазах, лёгкая краснота на скулах.

Якобы это показывает уязвимость, слабость и даёт мужчине чувство нездоровой власти, которая их возбуждает.

И отчасти я соглашаюсь с этим, ведь у меня самой есть в памяти несколько моментов, когда Паша брал меня после моих молодых и глупых истерик.

Передёргиваю плечами, потому что… сейчас мне неприятно и даже гадко от этих воспоминаний, но тогда… я сама кончала и говорила подругам, что главное — правильно заканчивать ссоры. А они кивали и хихикали.

— День сегодня бешеный, — Паша заходит на кухню. Он движется мягко, бесшумно

Он вытирает руки полотенцем, которое затем отбрасывает в сторону на край раковины, где оно повисает, чуть влажное, с тёмными пятнами от воды.

— Честное слово, я сегодня был готов некоторых товарищей задушить, — он ослабляет галстук, и потом он аккуратно накидывает петлю галстука на спинку стула во главе стола.

Затем он спокойным, ровным шагом движется ко мне.

Ни чувства вины, ни сожаления о сегодняшнем утре я в нём не чувствую. Его уверенная, расслабленная походка говорит о том, что он полностью доволен собой и своей жизнью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пока я тут умирала, пока пыталась понять, как мне быть дальше, его жизнь шла своим чередом без лишних мыслей и сомнений.

— Привет, моя хорошая, — он протягивает руку и касается ладонью моей правой щеки.

Он наклоняется и легко, почти невесомо целует меня в левую щёку.

— Привет, — тихо отвечаю я.

— Плакала? — спрашивает он, и его большие пальцы касаются моих опухших нижних век.

Он проводит по ним мягко, почти нежно, и я чувствую, как кожа под его пальцами натягивается, становится горячей и болезненно чувствительной. Его взгляд скользит по моему лицу, изучая каждую мою морщинку.

— Это всё лук виноват, — слабо улыбаюсь.

— Шутишь? — он одобрительно хмыкает, и в его голосе слышится лёгкое, снисходительное удивление, словно он не ожидал от меня такой находчивости. — Это хороший знак.

Я вглядываюсь в его глаза, в тёмный янтарь радужек, который при свете кухонных ламп становится почти чёрным, с золотистыми искрами у зрачков.

Он немного прищуривается, и его веки слегка опускаются, делая взгляд более тяжёлым, проницательным и предупреждающим.

Он сейчас меня анализирует и оценивает.

Отстарняется.

— Я сейчас, наверное, быка сожру, — смеётся Паша и садится за стол.

Он расстёгивает запонки с лёгким, сухой щелчком металла. Затем закатывает рукава, открывая крепкие, жилистые руки с выступающими венами и темными волосками.

Сажусь напротив. Мои руки вновь начинают дрожать, и я прячу их под стол, сжимая пальцы в замок. Даю себе передышку в несколько секунд.

Он берёт нож и вилку, тянется к курице и начинает разделывать румяную тушку.

Мясо поддаётся легко, с влажным, сочным звуком, и из разреза вырывается струйка пара с пряным, маслянистым запахом. Ножку себе, а крылышко — мне на тарелку.

Когда он жуёт очередной кусочек курицы, я замечаю, как пульсирует жилка на виске.

Он не смотрит на меня, полностью сосредоточенный на еде. Весь такой отстранённый и деловитый… Беру инициативу в свои руки.

— Паша, — хрипло говорю я. — Я подумала над твоим предложением

— И? — он отправляет в рот новый кусочек курицы и заедает его ложкой салата.

— Я согласна.

4. Не молчи

Я жду, что в глазах моего мужа вспыхнет возмущение и ревность. Я жду хотя бы искры мужского негодования, но… Но ничего.

Паша медленно поднимает на меня взгляд. Его глаза абсолютно спокойны. Ни удивления, ни раздражения. Ничего.

— Вот как, — говорит он ровно.

Он подхватывает куриную ножку пальцами и с голодом вгрызается в мясо. Золотистая шкурка тихо хрустит под его зубами, сок сочится и стекает по его пальцам, оставляя блестящие маслянистые дорожки.

Он жуёт с аппетитом, смачно, причмокивая, и я смотрю на это с отвращением и с каким-то онемевшим ужасом.

Я тут едва дышу, а у него… у него всё в порядке. Аппетит отменный. Желудок требует еды. Сердце бьётся ровно.

Он отрывает кусок румяной корочки, медленно жуёт, прикрыв глаза. Глотает. Шея дергается, кадык идёт вниз и вверх.

Затем он берёт белую, льняную и накрахмаленную салфетку и тщательно вытирает жирные губы, пальцы, каждый по отдельности. Паша небрежно комкает её и кладёт рядом с тарелкой.

Делает глоток смородинового морса из высокого стакана.

Накалывает на вилку картошку с чесночной корочкой, чуть присыпанную розмарином.

Он отправляет картошку в рот. Жуёт. Да, мой муж любит поесть.

— Согласна и вопросов по поводу правил нет, что ли? — спрашивает он, и в голосе проскальзывает лёгкая, почти снисходительная насмешка.

Я чувствую себя дурой. Я для него глупая, предсказуемая, маленькая женщина, которая сидит и хлопает глазами.

— Ты такая милая, — смеётся он.

Смеётся!

— И на всё согласная, — хмыкает.

Его пальцы, длинные, с чёткими суставами и тёмными волосками на тыльной стороне, снова тянутся к вилке. Он накалывает ещё один кусок курицы, макает в горчичный соус.

Бесшумно выдыхаю. Девочки на форуме были правы.

Паша уверен в том, что в открытых отношениях я буду терпилой. Он уверен, что я не смогу переступить через себя, что я не решусь, что я сломаюсь от одной только мысли о другом мужчине.

Он свято уверен в том, что привилегии открытого брака теперь будут только у него, а я… я милая дурочка, которая будет сидеть дома, варить супы, гладить рубашки и вытирать слёзы, пока он развлекается.

Он ведь изучил меня за двадцать пять лет. Каждую мою морщинку. Каждую мою привычку. Все мои страхи.

Он знает, что я — обычная предсказуемая тётка сорока пяти лет. Зашуганная, закомплексованная, пугливая. Жена-табуретка, на которую приятно закинуть ноги.

— Главное правило, Вероника, — Паша отправляет в рот ещё одну картофелину, и я вижу, как его челюсть двигается, как под кожей на скулах перекатываются желваки.

Он жуёт медленно и смакуя. Я жду. Терпеливо, как приученная собака.

Проводит языком по зубам, и я жду, пока он продолжит. Выбора у меня нет.

— Мы не должны скрывать, что мы в браке, — наконец говорит он, и его голос становится деловым. — Кольца не снимаем. Честно признаёмся, что мы в браке. Ты же согласна, что если мы друг друга не обманываем, то и других не надо вводить в заблуждение.

Он смотрит на меня в упор. Его глаза не моргают. Тёмный янтарь, холодный, застывший.

— Я… не знаю, — честно отвечаю я, и мой голос звучит тонко, почти по-детски. — Я вообще не в курсе, как оно бывает в такой ситуац…

Я запинаюсь. Слова путаются, липнут к нёбу.

— Второе правило, — Паша прищуривается, и его глаза становятся ещё темнее. — Тоже очень важное. Мы предохраняемся.

Он берёт стакан с морсом, снова делает глоток. Его адамово яблоко , медленно и размеренно двигается под кожей. Он ставит стакан, и капелька тёмно-рубиновой жидкости стекает по стеклу, оставляя влажный след.

— Ты, наверное, не хотела бы, чтобы у меня внезапно случился ребёнок на стороне, — жестоко и цинично хмыкает он. — И я бы тоже не хотел, чтобы ты залетела от другого.

Господи…

Как он может говорить такие отвратительные вещи таким будничным тоном? У меня холодные мурашки бегут по коже — сначала по рукам, потом по спине, до самого копчика. Меня трясёт мелкой, незаметной и противной дрожью, но я молчу. Слова застревают в моих лёгких, как не могут вырваться наружу.

— Третье правило, — Паша откладывает вилку. — Свои встречи не скрываем, Вероника. Мы же про честность, верно?

Он подаётся вперёд.

— Мы обговариваем наши общие планы, вписываем в них наши… назовём их встречами… — он снова прищуривается, и в уголках его губ появляется едва заметная, снисходительная улыбка. — Ты же предупреждаешь меня о посиделках с подругами? Предупреждаешь. Предупреждаешь о шопинге? Предупреждаешь. Предупреждаешь о косметологах? Предупреждаешь. И я в свою очередь тебя тоже предупреждаю о том, когда у меня, например, теннис с партнёрами…

— Я тебя поняла, — тихо отвечаю я.

Как же мне трудно сейчас смотреть на моего мужа. Как же больно. Каждое слово — удар. Каждый его непринуждённый жест — пощёчина.

Но я запоминаю каждое слово, каждое движение, каждую ухмылку.

— Если есть спорные моменты и что-то мешает нашим общим планам, мы всё обсуждаем, как и любую другую ситуацию.

Я коротко киваю. У меня нет сил говорить. Мой язык прилип к нёбу, и я могу только моргать, только кивать, только смотреть на него и чувствовать, как внутри меня что-то ломается. Что-то трескается.

— Четвёртое правило, — продолжает Паша. — Никаких имён. Мы в курсе о наших встречах, но мы не обсуждаем тех, с кем спим.

Я опять киваю. А что мне остаётся? Я же согласилась.

— Допросы и слежка остаются под запретом, — Паша не отводит взгляда и замолкает.

Я чувствую себя под микроскопом. Я чувствую себя маленькой, глупой, беспомощной.

— Ты что-нибудь предложишь? — Павел разочарованно хмурится. — Я должен понимать, что ты осознаёшь происходящее. не молчи, Вероника. Я готов тебя выслушать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

5. Ещё одно правило

— Неужели ты ничего не хочешь сказать? — спрашивает Паша. — Ты бы не хотела сама назвать для нас правило?

Я сжимаю кулаки под столом сильнее. Ногти впиваются в ладони. Боль немного отрезвляет.

Я не сплю. Этот ужин не галлюцинация.

Я судорожно думаю, перебираю в голове все возможные варианты, пытаюсь найти что-то, что можно было бы поставить Павлу в противовес.

Я тоже должна ему что-то запретить. Я должна оставить в этой грязи хотя бы кусочек чего-то неприкосновенного. Святого. Для себя. Чтобы окончательно не сойти с ума.

— Мы не должны никого приводить в наш дом, — наконец говорю я. — И в нашу спальню. Никого. И никогда.

Я медленно оглядываю нашу кухню. НБелые фасады шкафов, мраморная столешницу, ваза с сухоцветами на подоконнике, наши фотографии на холодильнике — мы на море, мы в горах, мы смеёмся.

Это наш дом. Наш. И я не хочу, чтобы чужие люди переступали этот порог. Чтобы чужие женщины сидели на моём стуле. Чтобы чужие руки касались моих простыней.

— Согласен, — Павел кивает, и его лицо остаётся бесстрастным. Он подхватывает стакан с морсом и поднимает его, словно для тоста. — Предлагаю даже выпить за это, Вероника. Хорошее правило. Ценное.

Он улыбается. Лёгкой, дружеской, почти братской улыбкой, и в этот момент в моей голове, сквозь ледяной ужас и ревность, впервые отчётливо кристаллизуется совершенно тёмная, опасная мысль.

Он уверен, что полностью контролирует эту игру. Он думает, что я соглашаюсь от безысходности. Он даже не подозревает, что его правила теперь работают в обе стороны. И если он открыл эту дверь, то я войду в эту дверь.

Я войду.

Он делает глоток морса, мягко опускает стакан на скатерть и откидывается на спинку стула с видом человека, который только что закрыл успешную бизнес-сделку. Его плечи расслабляются. Он поправляет ворот рубашки ленивым жестом.

Эти руки скоро будут ласкать другую женщину.

— Что же, — говорит он, — тогда я спрошу. У тебя сегодня есть на меня планы?

Я машинально и отрицательно покачиваю головой. Какие планы? Посмотреть фильм? Сходить на прогулку? Или поехать на колесо обозрения и полюбоваться ночной Москвой?

Я смотрю в его спокойные глаза, и внутри меня поднимается тёмная, тягучая волна обиды.

Он опять загнал меня в ловушку.

— Раз у тебя на меня планов нет, — Павел поднимается на ноги, и его стул легко, бесшумно отъезжает назад, — то я на три часа съезжу, проветрюсь в баре.

Он смотрит на наручные часы: чёрный циферблат, серебряный браслет. Затем переводит на меня равнодушный, пустой взгляд:

— В одиннадцать вернусь.

И я понимаю. Понимаю всё. Он едет знакомиться с другими женщинами. Прямо сейчас. Он поедет искать ту, которая будет моложе, свежее, веселее.

Вот так сразу.

— А я… — мой голос срывается, и я делаю глубокий вдох, чтобы собраться. — А я тоже могу… устроить себе вечер новых впечатлений?

Паша застывает на секунду. Он смотрит на меня сверху вниз, и удивлённо моргает, будто уже забыл обо мне. О моём существовании

— Просто скажи, когда вернёшься, чтобы я не волновался, — отвечает он, и в его голосе звучит убийственная отстранённость. — Я понимаю, ты ещё не знаешь, как себя вести…

— Неужели тебе настолько всё равно, что я могу сегодня с кем-то быть? — вырывается у меня. Слова летят раньше, чем я успеваю их обдумать.

Они горькие, колючие. Слёзы снова подступают к глазам, как жжёт в горле.

Паша вальяжно подходит ко мне. Он кладёт одну руку на спинку моего стула, наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание у своего виска.

— Ты же не удивляешься тому, что я не буду переживать, если моя сестра проведёт сегодня хороший вечер с каким-нибудь приятным мужчиной, — говорит он тихо, почти ласково. Он не отводит взгляда. — И не буду против, если моя мама повеселится с отцом. Аналогию улавливаешь, Вероника?

Он улыбается мягко и по-дружески.

— Кажется… теперь я поняла… — шепчу я обречённо.

Я перестала быть для Паши женщиной. Я стала родственницей. Подругой. Сестрой. Но не желанной женой. Не той, которую хотят, которую ревнуют, за которую готовы драться.

— Вот и умничка, — он целует меня в лоб. Он отстраняется и снова заглядывает мне в глаза. — Ночуем дома.

— Это ещё одно правило?

— Да, — Паша мягко улыбается, и его спокойная, уверенная и отеческая улыбка окончательно добивает меня. — Это нас с тобой будет дисциплинировать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

6. Неужели... я могу?

— Он ушёл, — говорю я в трубку.

Я облизываю пересохшие губы. Они солёные от слёз.

— Мам, — дочка тяжело вздыхает в трубке, — ты сейчас опять начнёшь…

Я перебиваю, торопливо, потому что если остановлюсь, то захлебнусь:

— Он и меня отпустил, — говорю я и поправляю лямку платья. — Сказал, что я тоже могу до одиннадцати повеселиться.

Слова "повеселиться" в моём рту кажутся грязными, липкими и кислыми. Я сглатываю, но всё также мерзко и противно.

— То есть вы открыли отношения? — удивлённо уточняет Ира.

Я закрываю посудомойку, и она издаёт мягкий, влажный звук. Внутри что-то звякает. Я распрямляюсь.

— Да, — отвечаю я. Я резко и жадно набираю в лёгкие воздух. — Я… Ир, если я согласилась, то… Я не должна сидеть сейчас и ждать твоего отца, пока он там с кем-то гуляет.

Я произношу это и сама не верю своим ушам. Моя ладонь ложится на грудь, туда, где под тонкой тканью домашнего платья отчаянно колотится сердце. Я чувствую его быстрые и неровные удары.

— Да, стрёмно, тут не буду спорить, — говорит дочка тише. — И какие планы?

— Никаких! — восклицаю я, и мой голос срывается почти на крик. — Ира, я домохозяйка!

Я осекаюсь, зажмуриваюсь. Мне гадко от самой себя — от того, как дрожит мой голос, от того, что я такая жалкая и что в отчаянии опять позвонила дочке.

Она же у меня прогрессивная и смелая. Она носит узкие джинсы и кожаные куртки. Она… встречается с двумя парнями и ничего не стесняется.

Я хотела сначала позвонит подруге Лене, но поняла, что это опасно. Я всё ей расскажу, разревусь, а она растащит все мои секреты дальше. Не со зла, но многие узнают о том, что мы с мужем открыли брак и что я… что я жалкая истеричка.

Нельзя сейчас плакать перед теми, кто годами завидовал моему браку и тайно вздыхал по моему мужу.

— Значит, согласилась… — задумчиво повторяет Ира и хмыкает. — Мам, а ты не такая уж тихоня, да?

— На словах, — фыркаю я и чувствую. Я хватаю влажную тряпку. — Это твой отец может пойти в бар, а я? Я что? Для меня это опасно!

Я в ярости протираю стол. Моя рука двигается резко, яростно. Тряпка скользит по гладкой поверхности, оставляя за собой мокрый след, который тут же начинает испаряться.

— Не психуй, — Ира вздыхает, и я слышу в этом вздохе усталость. — Согласна, папу сейчас ждать… это слишком патриархально. Слишком унизительно.

— Ты мне поможешь?

По позвоночнику пробегает дрожь. Я боюсь своего же вопроса.

— Странная ситуация, конечно, — говорит Ира, — но я сама виновата. Я же поддержала эту идею.

— И поддержала с большим энтузиазмом, — напоминаю я, и мои пальцы сжимают тряпку так сильно, что из неё вытекает вода и капает на пол. — Но только отцу не надо говорить, что я… тебе звонила.

— Ух ты, секретики от папы, — Ира коротко смеётся. — Главное, чтобы ты не проболталась.

Я медленно опускаюсь на стул. Мои ноги подкашиваются. Я откидываю тряпку, и она падает на пол с мокрым, тяжёлым звуком.

Я упираюсь лбом в ладонь. Кожа на моём лбу горячая, а ладонь — прохладная, и этот контраст меня немного успокаивает.

— У нас правило: никаких допросов, — говорю я в тишину.

— Хорошее правило.

Ира замолкает, и я молчу. Только кусаю губы и жду совета от смелой современной дочери.

Этим вечером я не буду сидеть дома и плакать. Я не буду сидеть и ждать, когда Павел вернётся с запахом чужих женских духов и алкоголя. Я не буду!

Если он не против того, чтобы я была с другим, то я буду с другим мужчиной. Эта мысль пульсирует у меня в висках тупой болью.

— Есть один вариант, мам, — наконец говорит Ира. — Думаю, точно выгорит.

Выхожу из кухни.

Иду через гостиную, и через минуту стою у зеркала в холле. Смотрю на себя. Я вижу сейчас какую-то бледную уродину.

— Говори.

— Помнишь моего тренера по айкидо?

Ира в восьмом классе решила бросить танцы и пошла в айкидо. Сказала, что танцы для девочек — это уже не современно. Мы с Пашей спорить не стали.

А помню ли я тренера? Смутно. Он был высоким.

Помню его голос — низкий, мягкий. И улыбку. Да, он много улыбался. Я вспоминаю, как забирала Иру после тренировки и видела его в дверях зала — в белом кимоно.

Он улыбался мне, а я вежливо прощалась..

— Александр, — говорю я вслух, пробуя имя на вкус.

Оно кажется мне чужим, но приятным.

— Я его вот на днях случайно встретила, — продолжает Ира, и я слышу, как она откусывает что-то хрустящее. — Про тебя спрашивал. Как у тебя дела… И всё такое.

— Как странно.

Я поворачиваюсь к зеркалу боком, рассматривая свои бёдра, свою талию. Я не толстая и не худая.

Я просто женщина, чьё тело знало роды, знало годы жизни.

Я провожу рукой по животу.

— Мам, ты серьёзно? — Ира усмехается. — Он же на тебя тогда запал.

— Глупости не говори.

Я чувствую, как внутри что-то ёкает. Тёплая, липкая волна проходит от груди вниз, к животу. Кто-то видел во мне женщину? Хотел меня?

— Ты смешная, — дочка фыркает. — Он же реально на тебя слюни пускал. И постоянно меня доставал расспросами о тебе. А я, между прочим, была в него влюблена. Я же поэтому тогда с тобой много ругалась.

Я удивлённо моргаю. Я вспоминаю те дочкины вспышки агресси, её колкости, её крики. И теперь это всё встаёт на свои места.

— Короче, номер телефона он не менял, — Ира зевает. — Позвони ему. Я думаю, что он согласится с тобой вечер провести. Закроет свой гештальт. до сих пор помнит тебя. Я его опять чуть ли не послала.

— Я так не могу…

— Значит, сиди и жди папу, — Ира раздражённо цыкает и сбрасывает звонок.

Я остаюсь одна в тишине. В ушах гудит. Я напряжённо смотрю на телефон. Экран погас, и в нём отражается моё лицо.

Не могу… не могу… не могу…

А после, ведомая новой вспышкой ярости я включаю телефон.

Мои пальцы дрожат. Я ищу среди сотни контактов "Александр Айкидо". Это Павел чистит все контакты, а я не удаляю даже номер телефона первой учительницы Иры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И не зря.

Александр Айкидо на месте. Мой палец лишь на секунду задерживается над экраном, а потом подушечка пальца касается холодного стекла.

Я прикладываю смартфон к уху и слышу длинные гудки. Три гудка. Четыре.

И я слышу хриплый мужской низкий, с лёгкой хрипотцой голос.

— Это сон? Мне звонит Вероника-Красивая-Мама-Злой-Иры?

Я молчу всего лишь секунду. Слышу его ровное и спокойное дыхание, и вдруг, неожиданно для самой себя, я улыбаюсь.

Мой голос, когда я говорю, звучит ниже, чем обычно, почти мурлыкающе:

— Это я так у вас записана, Александр?

В моём голосе давно не было таких низких и вибрирующих тональностей.

— Если честно, то немного иначе, — смеётся он.

— Как?

Смотрю на своё отражение. Не такая я уж и уродина.

— Вам не понравится. Женщины на такое обижаются.

— Как? — повторяю я с нажимом.

— Вероника-Ебабельная-Мама-Злой-Иры.

По моим рукам пробегает волна слабости, такая сильная, что я опираюсь о стену.

— Грубо, — говорю я.

— Я же сказал, не понравится.

— Но это то, что мне нужно, — честно отвечаю я, и каждое слово даётся мне с трудом. — Сегодня я обижаться не буду… — еще одна пауза и решительное предложение, — я хочу встретиться.

— Приезжай, — коротко говорит Александр. — Сейчас скину адрес.

Сбрасывает звонок, и через минуту приходит сообщение с адресом. Делаю вдох и выдох в попытке успокоить бешеное сердцебиение.

Закусываю губы до боли, зажмуриваюсь.

Неужели я поеду?

Неужели осмелюсь?

Неужели откажусь от привычной роли тихой домохозяйки и приличной жены?

7. Хобби

Такси останавливается у третьего подъезда, а я медлю. Пальцы судорожно сжимают ручки сумочки из мягкой, тисненой кожию

Быть смелой и современной женщиной, которая готова согласиться приехать к незнакомому мужчине, сложно и… страшно. В горле пересыхает, а под ложечкой сосет пустота.

Успокаиваю себя тем, что моя дочь знает, куда я поехала и с кем буду сегодня вечером. Для меня это тонкая ниточка безопасности.

— Мы приехали, — говорит таксист и чешет мясистую шею.

В салоне пахнет приторным вишневым освежителем и бензином. Меня мутит. Уговариваю себя, что я смогу… смогу сегодня подпустить к себе другого мужчину.

Таксист смотрит в зеркало заднего вида, и наши взгляды пересекаются. Неожиданно он улыбается, обнажая желтоватые зубы, и говорит:

— Замечтались, да?

Я удивлённо моргаю. Он со мной сейчас заигрывает! Я так привыкла отстранённо смотреть на мужчин, игнорировать их знаки внимания, что этот мужской мимолётный флирт меня шокирует.

Кожа на затылке начинает зудеть от неловкости. Крепче сжимаю ручки сумочки.

— Да, — я слабо улыбаюсь, и мои уголки губ предательски дрожат.

— Вот теперь мне интересно, — таксист подмигивает мне через зеркало заднего вида, — о чём может мечтать такая женщина… или о ком?

И правда флиртует, гад! Обалдеть, как безошибочно работает чуйка у мужиков на отчаянных женщин, которые оказались жертвами жестоких мужей.

Видимо, они чувствуют нашу тоску и обречённость на уровне хищных инстинктов. Обиженная женщина — лёгкая добыча.

От осознания этой правды мне становится не по себе, потому что я всегда романтизировала мужчин, но реальность довольно жестока. Для многих из них женщины — это просто дырка между ног, и самое страшное, им нужно разнообразие этих дырок. Одной дырки — им мало.

Я опять злюсь. Угрюмая злость разливается по венам горячим металлом, выпрямляет спину, приподнимает подбородок. Я мило и очаровательно улыбаюсь таксисту.

— Пусть мои мечты останутся для вас секретом.

Я вижу в зеркале заднего вида, как зрачки таксиста расширяются. Он купился на мою улыбку и совсем не ожидал того, что я отвечу ему на его флирт, а я ответила.

На миг я чувствую над ним власть — крошечную, жалкую, но всё же власть.

Хочу открыть дверь, но таксист говорит:

— Сидите, я сейчас. Секундочку…

Он энергично выскакивает из машины, обегает её и открывает с моей стороны дверь. Подаёт руку. Настоящий джентльмен. Опираясь на его сухую широкую ладонь я выныриваю из салона. Наши взгляды вновь встречаются. Ночной воздух окутывает лицо прохладой.

— Благодарю, — говорю я тихо.

Он совершенно не в моём вкусе. Лет пятьдесят, коренастый, с лишним весом, но по широким плечам и толстой шее можно сделать вывод, что раньше занимался спортом. Возможно, тяжёлая атлетика.

Глубокие залысины, крупный нос и небольшие уши, но глаза… красивые. Немного растерянные. Наверное, именно эта растерянность придаёт таксисту определённую привлекательность. На нём простенькая рубашка с коротким рукавом, и помятые брючки.

Я ощущаю кожей его настойчивый взгляд — он раздевает меня, оценивает. И от этого по позвоночнику пробегает холодок.

— Вы, наверное, к мужчине приехали, да? — спрашивает он.

— Возможно, — неопределённо отвечаю я, и пальцы сами собой теребят край сумочки.

Он всё ещё держит мою ладонь. Опускает взгляд на мои пальцы. Обручальное кольцо под светом фонаря вспыхивает жёлтой искрой.

— И вряд ли это ваш муж, — таксист поднимает взгляд.

Несколько секунд назад его глаза были удивлённые и растерянные, а теперь в них я вижу ревность и осуждение. Всего одна моя улыбка, а таксист уже ревнует. В нём взыграла чувство собственничества к незнакомой женщине лишь из-за глупого флирта.

Вот как бывает.

Его пальцы сжимаются чуть крепче. Не хочет меня отпускать.

— Простите, но мне пора, — я вытягиваю руку из ладони таксиста. — Оставлю вам щедрые чаевые и обязательно поставлю пять звёзд.

Этими словами я напоминаю, что он для меня всего лишь таксист.

Он вздыхает, захлопывает дверь и с разочарованным видом обходит машину. Исчезает в салоне, и чёрный хэтчбек мягко трогается с места, оставляя после себя сизый выхлоп. Я остаюсь одна.

Оглядываюсь по сторонам. Обычный двор в обычном спальном районе без претензий. Всё вокруг заставлено припаркованными машинами. Детская площадка непростительно маленькая для нескольких многоэтажек: одни единственные качели на цепи, две горки, песочница, в которой вместо песка серая грязь.

Чуть в стороне от трансформаторной будки стоят мусорные баки. Заполнены, и часть мусора просто лежит рядом в мешказ.

Мне тут неуютно. Слишком тесно и слишком мало зелени. От газонов у подъездов одно название: узкие полосы с пожухлой травой и одинокими полудохлыми кустами, которые я не могу идентифицировать.

Где-то лает собака, где-то орет телевизор, и надрывный женский голос пробивается сквозь стекло — скандал, очередной скандал.

Хочу убежать. Хочу обратно в свой большой красивый дом с ухоженным цветущим садом, уютным прудом и несколькими беседками. Там пахнет розами и мокрой землёй, там тихо стрекочут сверчки, и там я могу красиво поплакать над несправедливой жизнью.

А здесь даже дышать почти нечем. Воздух сухой, загазованный, оседает на языке металлическим привкусом, а от мусорки тянет кислой тухлятиной.

Я приехала туда, где живут обычные люди, которые покупают квартиры в ипотеки, и это совсем другой мир. Хочу ли я с этим миром познакомиться?

Не знаю… Возможно, плакать в джакузи с ароматной пеной не так уж и плохо?

Сглатываю, и уже лезу в сумочку за телефоном, чтобы вызвать новое такси и вернуться домой, но железная дверь третьего подъезда открывается.

На крыльцо выходит… Александр. Пусть я его не помню, но узнаю. В домашних тапочках, серых спортивных штанах и белой майке, которая обтягивает его развитую крепкую грудь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Майка застирана, почти прозрачная и сквозь неё проступают контуры мышц.

В зубах сигарета. Щёлкает зажигалкой, и маленький, оранжевый огонёк освещает его резкое с высокими скулами лицо.

У него глубоко посаженные глаза, тёмные брови вразлёт, и на подбородке щетина, которую он давно не брил.

Его пальцы уверенно сжимают зажигалку. Руки у Александра крупные, жилистые, с выпуклыми венами. Он глубоко затягивается, глядя на меня, а затем выдыхает клубы дыма.

До меня долетает горький запах табака.

— Привет, мама Иры.

Когда он вновь подносит сигарету ко рту, мышцы на руках красиво перекатываются в полумраке: предплечья, бицепсы, трицепсы…

— Ты куришь? — удивляюсь я.

— А ты против? — Александр снисходительно хмыкает, и его губы растягиваются в ленивой усмешке.

Кроме запаха табака я улавливаю резкие нотки мужского пота.

— Запах неприятный.

— Дыши через рот.

— Странный разговор, — говорю я.

— Жизнь вообще странная, мама Иры, — Александр опять выдыхает дым в мою сторону.

— Вероника, — делаю шаг к крыльцу. — Меня зовут Вероника.

— Как скажешь, — Александр затягивается, на секунду задерживает дым в лёгких, и я вижу, как под майкой напрягаются мышцы пресса. Он явно надо мной издевается.

Его стальные, холодные глаза скользят по моей фигуре, по обтягивающим тёмным брюкам, по моим рукам, которые дрожат.

Вздрагиваю, когда в сумке начинает вибрировать телефон. В голове пролетает шальная мысль, что это Паша. Что он одумался. Что он вернулся домой, не застал меня и сейчас ищет меня, но… это Ира. На экране высвечивается её имя.

— Мне папа позвонил, — говорит она, когда я принимаю звонок.

— Зачем? — тихо спрашиваю я, прикусывая губу.

Александр тем временем делает последнюю затяжку, откидывает окурок и спускается ко мне. Окурок падает на асфальт, издаёт слабый шипящий звук.

— Сказал, чтобы я приехала к тебе и побыла с тобой, ведь вы поссорились, — Ира фыркает.

— А ты что сказала?

Александр тем временем подходит ко мне. Приобнимает с ленцой хищника. Я возмущённо смотрю на него, а он вскидывает бровь, будто не ожидал, что я буду против его руки на моей талии.

— Я сказала, что я уже тебе звонила и что хотела заехать поболтать, — говорит Ира, — а ты ответила, что у тебя планы и что тебя дома нет.

Несколько секунд всматриваюсь в наглые серые глаза Александра. В них нет ни капли смущения, только хищный блеск и любопытство.

Я позволяю ему направить меня в сторону крыльца. Его рука опускается чуть ниже, к бедру, и я задерживаю дыхание. Я хочу сбросить его руку, но не стану этого делать.

— А папа что ответил?

— Сказал «Ясно», — Ира зевает, протяжно, — и всё.

Вот как. Ему всё ясно. Ну что ж… тогда и мне всё ясно.

Я сбрасываю звонок, прячу телефон в сумочку.

Он подводит меня к входной двери. Я торможу и решительно смотрю на него, пытаясь придать голосу твёрдость:

— Я должна тебя по правилам предупредить. Я замужем, — с угрозой прищуриваюсь и показываю обручальное кольцо на пальце. — Развод мы с мужем не планируем. Мы просто решили разнообразить нашу семейную жизнь. Открыть брак…

Боже, неужели это реальность? Разве так можно? Разве это я?

Александр наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание на своих губах — терпкое, табачное, с горчинкой. Его рука ложится на мою шею, чуть сжимает, заставляя меня смотреть прямо в глаза.

— Меня всё устраивает, Вероничка, — выдыхает он в мои губы. — И это то, что мне нужно. Это моё хобби трахать замужних дамочек.

8. Самообман

ПАВЕЛ

Ресторан, который я выбрал, идеально подходил для сегодняшнего вечера. Первого вечера моей мужской свободы.

Я хотел в бар, а потом… мне пришла идея попытать счастья с той, кто была первой в моём списке жертв.

Мы сидим в общем зале, за столиком у высокого панорамного окна, откуда открывается вид на ночной город, усеянный огнями.

Полумрак рассеивают тяжелые серебряные канделябры на каждом столе – их живые огоньки отражаются в зеркальных панно на стенах, создавая игру теней.

В углу зала томно играет рояль, и его бархатные ноты переплетаются с тихим звоном хрусталя, шепотом соседних столиков и приглушенным женским смехом.

— Не ожидала, что вы меня, Павел, сегодня пригласите, — смущённо щебечет Леночка из отдела маркетинга.

Я её давно приметил.

Милая миниатюрная блондинка с пухлыми губами и ангельскими глазами.

В маркетинг пришла сразу после университета.

На ней сейчас простое, но дьявольски облегающее черное платье из плотного шелка, которое подчеркивает каждый изгиб её хрупкой фигуры. Тонкие бретельки открывают идеальные ключицы, а глубокий вырез дразняще приоткрывает ложбинку между грудей, которая так и манит мой взгляд.

Она выглядит невинно и порочно одновременно. Я хочу дотронуться до её кожи, провести пальцем от шеи до ключицы, почувствовать её дрожь…

Выдыхаю.

Вокруг нас, за соседними столиками, кипит своя жизнь. Бизнесмены с уставшими глазами и их эскортницы, голодно ловящие каждое их движение.

Старые супруги, давно не разговаривающие друг с другом, молча пережевывающие устриц под кислое «Шабли».

Шумная молодая компания, которая громко смеётся над чем-то своим, привлекая всеобщее внимание.

Официанты в безупречных фраках скользят бесшумными тенями между столами, мгновенно улавливая взгляды посетителей.

Я делаю глоток терпкого красного вина, не отрывая взгляда от Леночки.

Она чем-то неуловимо смахивает на Веронику в юности. То ли очаровательной улыбкой, то ли изгибом бровей.

— Я не знала, соглашаться или нет, — Лена наивно хмурится. — Вы же женаты…

Она кидает беглый взгляд на моё обручальное кольцо и вновь смотрит на меня. Ждёт ответа от меня.

Объяснений, а я не тороплюсь.

Я наслаждаюсь вином, наслаждаюсь тихими звуками пианино, наслаждаюсь самой Леной.

Это тот самый момент моей свободы, о котором я думал последние несколько месяцев.

И мне хорошо.

У меня есть статус женатого мужчины и есть выбор, с кем сегодня быть. Со скучной женой или с молодой свежей девочкой.

И нет, я не чудовище и не мерзавец, ведь я позволил выбирать и Веронике. Она же тоже скучает в нашем браке, который давно стал болотом.

И мужчину она давно во мне не видит. Она, конечно, сегодня для приличия поплакала, но… когда в последний раз она проявляла в нашей кровати инициативу.

Или когда в последний раз действительно от меня возбуждалась и кончала, а не имитировала, чтобы не обидеть меня?

Давно.

И секс с ней стал действительно просто долгом и обязанностью, от которой мы оба увиливаем под разными предлогами.

Я хотя бы честный, а Вероника… Женщины любят ложь. Они врут мужу, подругам, детям, себе лишь бы не признать, что мужа приятно только обнимать, но не сосать его.

И это нормально.

Родственника противоестественно хотеть и трахать.

Я смотрю на Лену и чувствую, как кровь приливает к паху. Она даже не представляет, как сильно я хочу содрать с нее это дурацкое платье!

Прямо здесь, на бархатной скатерти. Мне хочется запустить пальцы в её волосы, откинуть её голову назад и впиться в эту шею, пахнущую ванилью.

Я хочу услышать, как она скулит, когда я буду сжимать её бедра.

Я представляю, как она будет извиваться подо мной, и от этого мой член становится твердым, но… я должен выдержать паузу, поиграть с ней, как кот с мышкой.

Да… Моя жена эти мысли точно не одобрила бы…

Так. Надо бы прогнать тень заплаканной Вероники из головы. Плакать и обижаться — это её выбор.

Возможно, у неё и не хватит смелости быть с другим, но это уже не моя проблема. Она не должна ограничивать меня, если перестала быть в нашем браке желанной женщиной.

Пусть ищет чем себя развлечь по вечерам. Многие женщины в её возрасте начинают, например, вышивать под слезливые сериалы.

Мне кажется, это в стиле Вероники. Тихий, уютный вечер, иголка, нитки и глупая любовная трагедия на экране нашего большого телевизора.

— Павел, — Леночка слабо улыбается.

— Моя жена в курсе того, что у меня сейчас очень интересный вечер, — я прищуриваюсь. — Я от неё ничего не скрываю.

— В каком смысле? — Лена хмурится.

— У нас открытый брак, — спокойно поясняю я.

Лена молчит. В глазах пробегает разочарование, ведь она ожидала слезливую историю о том, что у меня проблемы с женой и что я весь такой бедный-несчастный устал от брака.

Женщины любят такие сказки, потому что они обещают иллюзорный шанс стать для страдальца новой любовью.

— Очень… современно, — неуверенно подытоживает Лена.

— Я просто хочу сегодня хорошо провести вечер, — поясняю и отставляю бокал.

Мне любопытно. Как поведёт себя Лена. Я знаю, что я ей нравлюсь, но я слишком честный.

Я сейчас её жёстко приземлил и очертил строгие границы дозволенного. Я не ищу серьёзных отношений и связанных с ними проблем. Не для этого я открыл брак, чтобы опять ограничивать себя из-за женского эгоизма и глупости.

Есть два варианта.

Первый: Лена говорит, что вечер окончен и уходит.

Второй: Лена обманет саму себя и останется с наивной надеждой, что у неё обязательно получится спасти его из несчастного брака. Что она сможет увести меня от жены и что она особенная.

Ставки высоки. Я богат, успешен и у меня много власти, и она хочет всего этого. Я могу стать её шансом выйти на другой уровень. И от этой жадности и желания быть женой богатого мужика она проигнорирует мою честность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она же самая умная. Самая хитрая, а я — дурачок, которого она приберёт к рукам.

— Признаюсь честно, Павел, — Лена слабо улыбается, — я в шоке.

Не ушла. Поверила в себя и свои силы.

Через пару часов после ужина в ерсторане я её трахну прямо в машине. Надо лишь немного её расслабить. Подхватываю бутылку и подливаю ей в бокал вина.

Пьяненькая баба даётся проще и кончает громче.

— Как ваша жена смогла вот так просто согласиться? — Она берёт бокал и делает глоток, печально на меня глядя.

Ага, решила пойти по классике. Решила обрабатывать меня в сторону того, что жена у меня плохая.

Так предсказуемо.

— Она вас не любит, наверное, — Лена вздыхает и торопливо делает новый глоток.

Не хочу говорить о моей жене. Её сейчас для меня не существует.

Она сейчас, наверное, рыдает и рассказывает подругам, какой я мерзавец, а эти подруги её успокаивают, но мысленно фантазируют о том, как с восторгом раздвигают ноги передо мной.

то-нибудь из них обязательно попытается прыгнуть на меня после того, как узнает о том, что мы с Вероникой открыли брак.

Я откидываюсь на спинку стула и позволяю себе откровенно разглядывать Леночку. Мой взгляд медленно скользит от её испуганных глаз вниз, к пухлым губам, к шее, к груди, которая вздымается от волнения. Я представляю, как тяжело она будет дышать, когда я войду в неё.

— Или наоборот так сильно любит, что не хочет ограничивать, — хмыкаю я, — но я тут не для того, чтобы говорить о моей жене, Лена. Это совсем не помогает мне расслабиться.

Лена оставляет бокал. Виновато прижимает салфетку к губам.

— Сегодня я хочу смотреть только на тебя, слышать только тебя, — проникновенно шепчу я, вглядываясь в глаза Лены. — Сейчас для меня есть только ты.

И это срабатывает. Она краснеет, а зрачки расширяются.

Меня ждёт хороший вечер, а мою жену?

Сбежала к подругам или, может, просто соврала дочери, что её нет дома, а сама заперлась в ванной комнате и плачет.

Пусть поплачет. Женщинам полезно плакать. Слёзы помогают им потом быть покорными жёнами.

9. Приличная потаскушка

Как только Саша вальяжно закрывает за нами входную дверь, он тут же накидывается на меня.

Я успеваю лишь мельком зацепиться взглядом за небольшую прихожую: стены выложены декоративным кирпичом, на потолке висит минималистичная люстра в форме квадрата. На вешалке висит пара курток, а на полу небрежно расставлена мужская обувь.

Роняю сумку.

Никаких вопросов, никакой лишней вежливости, никакой неловкости. Грубым рывком притягивает меня к себе. Одной рукой зарывается в волосы, второй до боли стискивает бедро.

Целует.

Нет, он пожирает мой рот. Я возмущенно и испуганно дёргаюсь, но Александр не отпускает. Его поцелуй становится настырнее и глубже, а хватка сильнее и крепче.

В нём столько сейчас возбуждения, чистой мужской похоти и энергии, что я захлёбываюсь в ней.

Паша давно меня так не целовал!

Александр не отпустит, не позволит оттолкнуть и сбежать. Он хочет меня, и сейчас в его мире существую только я.

И моё тело отзывается на этот голод, на эту жажду, на этот терпкий запах возбуждённого мужика на уровне инстинктов. Низ живота наливается тяжелым пульсирующим жаром.

Я лишь для приличия теперь дёргаюсь. Александр вжимает меня в кирпичную стену, отстраняется всего на несколько сантиметров и ухмыляется:

— Я же знаю, зачем ты пришла.

Вдыхаю его горький табачный выдох.

— Я не могу…

— Можешь, — хмыкает Саша.

И опять захватывает мой рот наглыми губами и языком.

Вот как должны целоваться мужчина и женщина. Самозабвенно, яростно и глубоко. Образ моего мужа исчезает из моей головы с каждой новой секундой.

Исчезает и стыд.

Александр торопливо расстегивает мои брюки, не отрываясь от моих губ, и дергает их вниз вместе с трусиками.

— Правило… ещё одно правило… — я пытаюсь избежать голодного рта Саши. — Только с защитой…

— Я же тебе не девственник, — хмыкает Саша в губы. — Мне тоже лишние проблемы не нужны, Вероничка.

Он тянется к кожаной куртке на вешалке. Ныряет в карман и вытаскивает фольгированный квадратик презерватива.

Зубами его открывает.

На секунду я трезвею. Понимаю, что меня сейчас реально отымеет незнакомый мужик. Александр это чувствует.

Он быстро вытаскивает презерватив. Отшвыривает упаковку. Приспускает штаны.

— Многие поэтому и не любят резинки, — Александр пальцами правой руки зажимает кончик презерватива, а левой ладонью вновь хватает меня за волосы. — Могут испортить момент, да?

Запрокидывает мое лицо и смачно проводит горячим влажным языком по шее от ключицы до моего уха:

— Я тебя всё равно трахну, Вероничка.

От его пошлости темнеет в глазах. Одной рукой, как истинный мастер в плотских утехах, он раскатывает презерватив.

На выдохе он разворачивает меня лицом к стене. Щека прижата к шершавым кирпичам. Одним мощным и грубым движением берёт меня.

До основания.

Из меня вместе с громким выдохом брызжут слёзы от распирающего давления, от забытого ощущения горячей заполненности, от волны слабости и жара.

Александр не церемонится, но от его грубости и резкости мне хорошо. Это то, чего я давно хотела, но не признавалась себе.

Я соскучилась по этому темному мужскому желанию. По мужской несдержанности. Меня хотят до утробного рыка, и я хочу в ответ.

Это самая настоящая синергия мужского и женского тела и инстинктов, и мы с Павлом давно её потеряли.

Перестали быть друг для друга мужчиной и женщиной.

Движения Александра становятся глубже, резче. Внизу живота зарождаются болезненные спазмы, и я выгибаюсь в громком стоне на грани крика. Александр дёргает меня за волосы, чтобы открыть шею и впиться в неё ртом с клокочущим рыком.

Мы кончаем одновременно. В одну и ту же секунду мы взрываемся спазмами и судорогами, которые будто переплетаются в одну мощную волну.

Александр отпускает мои волосы, отстраняется и с хриплым вздохом выскальзывает из меня.

— Похоже, тебя давно не трахали, — говорит он.

Я разворачиваюсь, приваливаюсь к стене и с трудом натягиваю трусики и брюки, но застегнуть ширинку и пуговицу уже нет сил.

Мутным взглядом наблюдаю за тем, как Саша стягивает заполненный презерватив с опадающего члена.

Цинично думаю о том, что габариты Паши и Александра соизмеримы, но по форме всё же немного отличаются.

У Александра он немного искривлён в левую сторону, а у моего мужа он прямой. Делаю вдох и выдох.

Сегодня я потеряла мою верность мужу. Сегодня во мне побывал чужой член, и я… кончила.

Кончила без чувств и привязанности. Я думала, что не могу, но я могу. Это шок для меня.

Это трагедия для меня.

Точка невозврата.

— Вот бабу, которая кончила, сразу видно, — Александр смотрит на меня с легкой насмешкой и плотно завязывает презерватив. После подтягивает штаны. Он весь такой непринуждённый, расслабленный и спокойный, что начинает раздражать. У меня вся жизнь перевернулась, а для него я — обыденность. Я у него такая, замужняя дама, не первая и не последняя.

Шагает прочь в глубину квартиры.

Сдуваю локон со лба и прижимаю ладони к вискам, в которых начинает пульсировать тупая боль.

— Чай будешь? — спрашивает Александр.

— Я должна вернуться домой до одиннадцати. Боль усиливается от осознания того, что мне придётся возвращаться домой к мужу со следами чужих поцелуев.

Александр оглядывается через плечо:

— Так я тебя до одиннадцати еще несколько раз трахну.

— Какой же ты отвратительный…

— Но вы так громко от таких нас отвратительных кончаете, — Александр смеётся, — приличные потаскушки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

10. Честно и грубо

Кухня Саши соединена с небольшой гостиной. Обставлена она без излишеств, но здесь по-холостяцки уютно.

Мы сидим за барной стойкой, которая заменяет обеденный стол, и цивильно пьём чай.

— И я скучаю, Малыха, — говорит Александр и невозмутимо отхлебывает чай, — завтра всё в силе.

Я не могу дышать от мужской циничности. Пять минут назад Саша выбрасывал уже третий использованный презерватив в урну, а сейчас с улыбкой общается с какой-то Малыхой и обещает, что завтра он её точно удивит.

Вот какие они.

Перевожу взгляд на капающий кран позади Александра.

Мне бы уйти, но мне надо передохнуть. Меня буквально ноги не держат, а между ними всё пульсирует глубоким жаром.

Я в третий раз кончила, и мой мозг сейчас никак не может это принять. Мозг же против такого!

Если получать удовольствие, то только по любви!

— Всё, отключаюсь, — голос Саши становится ниже и тише, — целую во все сладкие местечки…

— Саша, перестань! — до меня долетают обрывки девичьего голоса.

Я медленно моргаю и перевожу взгляд на Александра, который сбрасывает звонок. Зевает и опять делает глоток чая. Тоже смотрит на меня.

— Это твоя девушка? — наконец, спрашиваю я.

— Может, однажды станет, — Саша пожимает плечами, — а пока я её просто окучиваю. Сопротивляется.

— И пока она сопротивляется, ты спишь с замужними дамами?

Саша отставляет кружку, подается ко мне и переходит на шёпот:

— Вот с хуяли ты мне начинаешь ебать мозг, Вероничка? — он прищуривается. — Ты тут ради моего члена и чая. И всё. У тебя есть целый муж, чтобы его воспитывать.

Честно и грубо.

Я сглатываю. Хочется заплакать, но понимаю, что это будет жалко даже для меня самой. И лицемерно.

Чтобы успокоиться, я отвожу взгляд от Саши, и цепляюсь глазами за фотографию, которая стоит на тумбе у телевизора.

На ней Саша держит на руках смеющуюся трёхлетнюю девочку в розовом платье. Саша с любовью смотрит на малышку и поправляет рюши на коротком рукаве-фонарике.

Такая милая и трогательная фотография, что я даже не могу сдержать улыбку. Саша замечает и поясняет:

— Дочка.

— Дочка?! — охаю я и в таком изумлении смотрю на Сашу, будто он не тот человек, от которого можно родить такую очаровательную девочку.

Будто… он мужик с членом, но без функции оплодотворения.

Мужик-кукла.

Я сама пугаюсь своих мыслей.

— Да, прикинь, у меня есть дочь, — Саша хмыкает.

Я ошарашенно моргаю. Мне надо было уйти уже после первого секса с Сашей, но не из-за стыда.

Нет.

Я задержалась и слишком многое о нём узнала. Он перестал быть мужчиной-функцией. Он — человек со своим прошлым, со своей жизнью, со своими ошибками.

Я вновь оглядываю гостиную и замечаю другие следы существования его дочери. Большой плюшевый мишка на диване и детский розовый столик в углу.

Я опять в шоке смотрю на Александра.

— Она спит, — говорит он. — В соседней комнате.

Я аж вскрикиваю от ужаса, прикрываю рот ладонью и соскакиваю с высокого стула. Я ведь так громко кричала и стонала!

Саша смеётся.

— Я пошутил, — смех становится громче, — Алинка сейчас с мамой до выходных.

Ему весело, а я отдышаться не могу.

— Да что с тобой не так? — возмущенно шепчу я.

— А с тобой? — Саша вскидывает бровь.

— Вызови мне такси, — оскорблённо приказываю я, позабыв, у кого я в гостях.

— Ты ничего не попутала, королева? — Александр подпирает лицо кулаком. — Пусть твой муж оплачивает твои покатушки к ёбарям.

Опять слишком грубо и честно, и это бесит.

Я в который раз упрямо пытаюсь перетянуть Александра на ту сторону, на которой он бы стал не просто «ёбарем». Моя женская психика опять и опять безуспешно тянет к Саше глупые эмоции.

Я в его квартире всего пару часов, а хочу нашу близость перетянуть из категории «потрахушки» в категорию «Встретились два одиночества», но Саша не позволяет мне этого.

Он — циничный мужик, который не видит во мне женщину, для которой можно заплатить за такси.

В меня не надо вкладываться. И он совсем не хочет этого, потому что трезво смотрит на этот грязный мир.

— Забавно, — говорю я с глупым вызовом, — вот для моего мужа совсем не проблема оплатить такси для женщины.

Уверена, что свою шлюху он и накормит в ресторане, и отвезёт домой. Потому что вот такой он. Даже с женщинами в случайных связях он будет соблюдать джентльменские привычки.

А вот Саша другой, и я не имею никакого права сейчас обижаться. Он, правда, ничего мне не должен, а я вполне могу сама заказать такси на деньги мужа.

— Забавно, что ты от такого хорошего мужа прибежала ко мне, — Саша с усмешкой прищуривается. —И забавно, что такой хороший муж взял и узаконил ваши блядки.

— Даже в блядках, — я приближаю к нему лицо, — надо оставаться джентльменом.

— У меня опять стояк, Вероничка, — заявляет Саша и нахально подмигивает мне.

Я оскорблённо фыркаю, и на нетвердых ногах иду прочь, но Саша не позволяет мне просто так уйти.

Он меня нагоняет, валит на диван.

В борьбе против его рук, губ я сама завожусь. И опять через несколько минут под мои стоны на пол летит использованный презерватив в следах моей густой смазки.

Я выползаю из-под Александра, в который раз натягиваю на себя брюки и трусики и в который раз приглаживаю волосы.

— Пора домой, к муженьку под крылышко, — потягивается Саша на диване и зевает. — Нехорошо нарушать правила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

11. Забыл, что я мужик

ПАВЕЛ

— Я не хочу с тобой сейчас прощаться, — горячо шепчет мне в губы моя очаровательная Леночка.

— Правила есть правила, — отвечаю я и зарываюсь пальцами в её шелковистые волосы.

С ней было очень сладко.

Я совсем забыл, какие на вкус молодые губы. Забыл, что женские трусики могут быть насквозь мокрыми.

Совсем забыл, как тело в твоих руках вздрагивает от каждого твоего толчка.

Забыл эти громкие стоны на грани бесстыдных криков.

Забыл, как может отключаться мозг на пике экстаза, который заполняет каждую клеточку и вымывает из тела любые мысли.

Я забыл, что в близости с женщиной можно быть свободным.

Забыл, что во мне много тестостерона, энергии, силы, желания и жизни. Я совсем, забыл, что я мужчина, который, мать вашу, любит трахаться!

— Отмени эти правила, — капризно и пьяно шепчет Лена. — Нам было мало…

Согласен.

Нам было мало.

Один раз в туалете ресторана.

Один раз в гардеробной, куда я затянул пьяненькую Леночку, когда хостес отвлеклась на зануду, который хотел с ней познакомиться.

Один раз в машине на заднем сиденье.

Как же я соскучился по спонтанной близости вне спальни! По этому адреналину, который заставляет сердце биться чаще и дышать глубже.

— Мне не нравятся эти правила, — Лена пытается потянуть меня к подъезду. — Дурацкие правила…

И надо признаться, что я с ней согласен. Мне было мало. Я хочу остаться с этой заводной шлюшкой в черном платье на тонких бретельках на ночь, но…

Я сам установил правила, и Вероника дома ждёт. Я не должен быть в её глазах тем, кто говорит о строгих правилах, а сам их нарушает.

— Я должен вернуться к жене, — говорю я тихо.

Это немного отрезвляет Лену. В глазах вспыхивает девичья обида и ревность. Боже мой, она такая миленькая сейчас.

Да, я обязательно повторю встречи с Леной. Она этого заслуживает.

— Тебе тоже пора баиньки, — обхватываю её милое личико ладонями, — ты же не хочешь опоздать завтра на работу.

— Я никогда не опаздываю, — с вызовом отвечает она. — И в этот раз тоже не опоздаю.

Она мягко, но решительно отстраняется.

— Тогда я завтра тебя с утра к себе вызову, — строго заявляю я.

— По какому поводу? — Лена приподнимает подбородок, и я вижу, как она под тусклым светом фонаря краснеет.

— Побеседуем об итогах и успехах твоей работы, — многозначительно хмыкаю, — о твоих перспективах…

Я намекаю глупой Леночке о повышении. Ещё один крючок, который она с большим аппетитом проглотит.

Да, я сейчас нагло манипулирую. Сначала напомнил о моей жене, от которой я не хочу и не буду уходить, а потом, чтобы не упустить сладкую рыбку, предложил конфетку.

— Я очень талантливый и усердный сотрудник, — Лена немного покачивается и со смехом утыкается мне в грудь. — Я такая пьяная, а ты мной воспользовался…

— Может быть, — я тоже смеюсь и обнимаю её.

Кроме усталости и возбуждения на меня накатывает волна умиления. Лена такая молодая и такая неопытная.

Она верит в сказки, что ей обязательно встретится принц. А, может, этот принц — это я, ведь ей рядом со мной так хорошо.

Я вновь целую Лену. Долго, глубоко и без спешки. Наслаждаюсь её губами, запоминаю их вкус.

— Всё, иди, — отстраняюсь. — Ты должна выспаться.

Лена смущённо кивает и торопливо на носочках бежит к крыльцу, поправляя платье на бёдрах.

Медленно выдыхаю. Хочется кинуться за ней и отыметь в подъезде, но я себя сдерживаю.

Важно всё же «не переедать», а то сладкая девочка станет до тошноты приторной и я потеряю интерес.

Нет ничего хуже для мужчины чем терять интерес.

Лена прикладывает магнитный ключ к домофону, отпирает подъездную дверь, оглядывается и посылает мне воздушный поцелуй.

Исчезает за дверью, я сажусь за руль. Хороший вечер, но надо возвращаться к Веронике.

Стискиваю челюсти, завожу машину и уговариваю себя быть терпеливым к жене. Скорее всего она встретит меня с тихой истерикой и молчаливыми обидами, но я не должен срываться.

Со временем Вероника привыкнет. Со временем Вероника примет наш открытый брак и моё мужское право на удовольствие и свободу.

В конце концов, это её вина, что я потерял к ней интерес. Настоящие женщины умеют удерживать внимание мужей. Не все, конечно, но есть такие. Редкие экземпляры среди обычных истеричек, которые думают, что муж — их собственность.

Через тридцать минут я паркую машину под навесом у гаража. Ещё через три минуты я захожу в дом:

— Милая, это я.

Мне никто не отвечает. На полу валяется сумка Вероники и туфли. Со второго этажа доносится шум воды.

Принимает душ?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

12. Кем была?

ПАВЕЛ

Захожу в спальню. Перешагиваю через разбросанные вещи Вероники: брюки, мятую блузку, бюстгальтер.

Останавливаюсь перед бежевыми кружевными трусиками.

В ванной комнате продолжает шуметь вода, но самой Вероники не слышно. Обычно она напевает что-нибудь в душе, и меня это в последнее время сильно раздражало.

Наклоняюсь, ведомый необъяснимым порывом, и подхватываю трусики Вероники. Ластовица влажная и склеилась.

Я удивлённо приподнимаю бровь и осторожно разворачиваю трусики. Они мокрые от обильных прозрачных выделений.

Я хмурюсь, будто не понимаю, что вижу.

Но я же прекрасно понимаю.

Откидываю трусики в сторону и шагаю по направлению к ванной комнаты. Бесшумно открываю дверь, и на меня потоком накатывает влажный цветочный воздух.

За стеклянной душевой в потоках ароматного пара стоит моя жена, подставив лицо под струи воды.

Глаза закрыты, руки держит у груди, будто кому-то сейчас молится.

Нет, не рыдает, как я ожидал.

Наоборот, её лицо очень умиротворённое, что меня вновь сбивает с толку. Мозг отказывается переваривать полученные факты: мокрые насквозь трусики со следами обильных выделений и спокойное , немного усталое лицо моей жены.

Кажется, Вероника чувствует моё присутствие. Она открывает глаза , медленно поворачивает лицо в мою сторону, и наши взгляды не успевают встретиться, потому что стеклянная дверца запотевает от потока пара.

Я шумно выдыхаю и сглатываю.

Слышу, как Вероника отключает воду.

Стеклянная дверца открывается , и она выходит ко мне в облаке густого ароматного пара.

Я делаю шаг к полотенцу, но останавливаюсь, раздумав подавать. Она сама тянется к крючку, и наши пальцы почти сталкиваются. Она настороженно смотрит на меня, но потом всё же забирает полотенце.

Молча наблюдаю, как она промакивает влажные волосы. Вода скатывается тонкими ручейками по шее вниз к ключицам.

Мой взгляд следует за каплями.

Я вижу багровое пятно на шее у ключицы. Мой мозг сразу классифицирует эту отметину как засос, но дальше обдумывать эту информацию отказывается, поэтому мой взгляд идёт ниже.

Я вижу небольшие синяки на талии, на бёдрах, будто кожу несдержанно сдавливали сильные пальцы.

А потом… потом я несколько секунд смотрю на опухшую промежность моей жены. Аккуратная короткая стрижка не может скрыть от меня налитые кровью складки.

Я делаю вдох и опять выдыхаю.

Мозг перескакивает через лишние разгадки, объяснения и мысли и выдаёт мне итог: моя жена была с мужчиной.

Я поднимаю взгляд и спрашиваю:

— Хорошо провела вечер?

Вика заворачивается в полотенце и прячет часть следов от другого мужика, но засос на шее от этого становится ещё ярче и отчётливее.

— Ну… — она пожимает плечами и честно отвечает: — я бы сказала… он прошёл познавательно.

Проходит к раковине у зеркала и подхватывает баночку с кремом.

— А у тебя как вечер прошёл? — спрашивает она и откручивает крышку с баночки.

Я внимательно вслушиваюсь в её голос и не слышу прежних ноток обиды, обвинений и разочарования.

Всё исчезло. Будто мою жену похитили инопланетяне и… вытрахали всю дурь.

Пока не понимаю, как на это реагировать.

— Неплохо, — говорю я и скидываю с плеч пиджак и начинаю расстёгивать рубашку. Тоже надо бы принять душ. — Да, неплохо.

Образ прекрасной Леночки смазывается в голове. Его вытесняет засос на шее моей жены.

Но ревную ли я?

Нет, это не ревность.

Это удивление. Моя жена была с другим. Разве такое возможно? И откуда этот другой в её скромной жизни взялся?

Или ей кто-то помог найти сегодня себе приключения? И кто это был?

Подруги?

— Кстати, духи у твоей «неплохо», — Вероника макает пальцы в баночку и косится на меня через отражение, — слишком приторные. Без обид, но ей стоит сменить парфюм.

Говорит Вероника эти слова всё с теми же безэмоциональными и уставшими нотками.

— Паш, я серьёзно, — начинает медленно размазывать белый густой крем по лицу, — даже я понимаю, что для любовниц такие духи — моветон. Есть приличия.

— Раз ты начала про приличия, — я снимаю рубашку и отбрасываю в сторону, — то твоему «познавательно» не стоит оставлять такие засосы на шее. Это тоже моветон.

Вероника смотрит на засос в отражение, касается его пальцами и вздыхает:

— Согласна, моветон.

Размазывает остатки крема на лбу и шее и разворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга в молчании несколько секунд и будто видим друг друга впервые.

— Ты же меня не ревнуешь? — спрашивает Вероника тихо.

— Нет, — говорю я. — Я просто удивлён… Да, я удивлён, что ты так быстро себе нашла…

— Ёбаря? — грубо перебивает меня Вероника и не моргает. — Оказалось, это совсем не проблема. И да, ты оказался прав. Это были действительно новые впечатления…

Она подходит ко мне, заглядывает в глаза и улыбается одними уголками губ:

— И мне правда с тобой повезло. Другие мужики просто гуляют на стороне и жён обманывают, а ты… ты другой.

Я молчу.

А что я могу сказать? Всё, что мог сказать, я сказал на нашем семейном ужине.

Вероника подаётся в мою сторону и невесомо касается губами моей щеки. Губами, которые сегодня целовал другой мужик.

— Надеюсь , ты был сегодня джентльменом, — говорит Вероника и выходит из ванной комнаты.

— А ты сегодня кем была? — я оглядываюсь на Веронику.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

13. Не буду

Я чувствую запах другой женщины от Павла. Сладковатый, с нотками травяной свежести.

Я хотела себе похожий парфюм, но решила, что я уже по возрасту не могу таким пользоваться. Он для молодых и энергичных девушек.

Поэтому я делаю вывод, что Паша сегодня был с юной феей.

Глаза его полны мужской сытостью и удовлетворением, а движения лишены привычной резкости и агрессивной решительности.

Значит, вся его энергия вышла через его детородный орган.

Мне с трудом удаётся играть для него усталую меланхолию. Каждый вдох отдаётся в груди болью.

Сладковатый парфюм отравляет меня, разъедает изнутри, но…

Разве я имею сейчас право на боль и обиду, когда у меня всё тело ноет после Саши?

Забавно.

Я теперь не смогу себе позволить прожить трагедию моей любви к Павлу, потому что я свою верность, принципиальность и честь запятнала связью с тем, кто даже пожалел вызвать мне такси.

Да, сегодня я лишила себя привилегии плакать над жестокостью Павла, привилегии кричать на Павла, привилегии обвинять его и привилегии ненавидеть его.

— А ты сегодня кем была? — спрашивает Паша.

Я оглядываюсь.

Он стоит в ванной, обернувшись на меня через плечо.

Мне горько это признавать, но он сейчас после другой женщины красивый в своём физическом удовлетворении.

И…

Это совсем нелогично.

Совсем неправильно.

И совсем аморально с точки зрения прежней меня, но…

Я хочу, чтобы он сейчас испытал ко мне лютую ревность, которая кинула бы его ко мне. Я бы хотела, чтобы он в мужском бешенстве и уязвлённом чувстве собственничества наказал меня самыми грубыми словами и самой жестокой и грязной близостью, на которую способен.

Я хочу, чтобы он вновь через боль и мой страх показал, что я ЕГО женщина и больше ничья.

Я хочу, чтобы в нём сейчас заговорили самые глубокие, тёмные и звериные инстинкты самца, который в ярости может даже убить меня.

Когда я ловлю себя на этой острой мысли, я не пугаюсь.

Сегодня я очень многое о себе узнаю, а завтра узнаю ещё больше. И сейчас я хочу своего мужа.

Это больное чёрное желание женщины, которая хочет хотя бы через унижение вновь хотя бы на несколько минут принадлежать мужчине и иметь власть над ним.

Возможно ли это?

— Кем я была? — переспрашиваю я.

С моей точки зрения, я сегодня была той, кто решила взбунтоваться против наглого мужа, который решил, что знает меня. Который решил, что я либо добьюсь истериками развода, либо смиренно без лишнего роптания приму его гульки на стороне.

С точки зрения Саши, я — «приличная потаскушка», которая от скуки залезла на чужой член.

А с точки зрения Павла, кем я была? С точки зрения того Павла, который не раз бесился в юности из-за внимания к моей скромной персоне?

— Я сегодня была шлюхой, — говорю я, не отрывая взгляда от Павла, и медленно скидываю с себя на пол влажное полотенце.

Прохладный воздух потоком касается моей кожи. Я чувствую, как от перепада температуры напрягаются и вытягиваются мои соски.

Я жду от мужа, затаив дыхание, первобытной ярости.

Я ведь долгие годы была только его. Только его губы целовали меня, только его руки оставляли на мне синяки в моменты экстаза. Только его член был во мне.

Он же должен это вспомнить.

Должен вспомнить, как мы до нашей свадьбы громко ссорились из-за его обвинений, что я ношу слишком короткие платья. Должен вспомнить, как я назло надевала платья ещё короче и как он эти платья срывал и как наказывал меня за непослушание.

Я ведь вспомнила.

— Меня беспокоит тот факт, — говорит Павел, не отрывая взгляда от меня, — как быстро ты нашла мужика. Может, этот мужик у тебя уже был?

Нет, той ярости, которой я от него жду, я не чую. Есть искра ленивого возмущения, но к ревности она не имеет никакого отношения.

Паша сейчас негодует, что я могла иметь любовника до открытия нашего брака, и тогда мои приключения сегодня говорят ему лишь о моём лицемерии.

Если был любовник, то какого чёрта, дорогая, ты сегодня утром разыграла передо мной такую сцену трагедии?

— Нет, — отвечаю я и прищуриваюсь с угрозой. — Не было у меня мужика до этого вечера. Теперь есть.

— Рад за тебя, — говорит с лёгкой насмешкой Павел. Подходит к двери, обхватывает своей ладонью ручку. — И надо признать, Вероника, ты уже не такая зануда.

Я на долю секунды теряю самообладание. Ресницы вздрагивают, сердце сбивается с ровного ритма, и дыхание перескакивает на прерывистый вдох.

Я стою перед ним голая с торчащими сосками, а он цинично радуется за то, что я перестала быть занудой.

Что это значит?

— Согласна, — хмыкаю я. — И ты не ворчишь на меня.

Я по вечерам к нему приставала со сплетнями от подруг, с разговорами о сериалах, с возмущением о соседских собаках, которые опять насрали у нашей калитки, или о том, что мой косметолог ушёл в отпуск.

А он терпеливо слушал, а потом напряжённо говорил: «Ника, ты слишком драматизируешь. Может, тебе об этом с подружками поговорить? А я устал для этих бабских разговоров».

Ну что же. Никаких тебе больше бабских разговоров.

— Всё, я тоже в душ, — устало заявляет Паша, — ложись. Я скоро буду.

Я хочу спросить о том, что «неужели мы будем спать в одной кровати теперь после всего», но не спрашиваю.

Будем, ведь, похоже, интрижки на стороне не отменяют общего сна на супружеском ложе, но только сна.

На большее я могу не рассчитывать.

Паша закрывает дверь, а я прикрываю лицо рукой.

Кто первый из нас не выдержит? Или… же я опять зря нагнетаю, и в итоге опять я буду истеричкой, которая требует развод?

Нет.

Не буду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

14. Потребители

За чашкой чая задумываюсь над тем, а стоит ли мне ждать сообщений от Саши с просьбой о встрече.

Вероятно, нет.

Опять инициатором должна быть я, потому что это не классические отношения, в которых мужчина берёт на себя ответственность даже за простые сообщения по утрам.

Да и не отношения это вовсе.

Зачем я опять пытаюсь впихнуть потрахушки с Сашей в рамки отношений? Как от этого избавиться?

Поднимаю взгляд на Павла, который с аппетитным хрустом кусает тост с сёмгой и густым соусом из яичного белка. Облизывает губы и что-то пролистывает на смартфоне.

Мы спали в одной кровати, и внезапно… ничего особенного. Просто заснули, проснулись и теперь завтракаем, как и в любые другие дни.

Никакого апокалипсиса не произошло.

Я жива, а у моего мужа как всегда всё хорошо с аппетитом.

— Я хочу обновить гардероб, — внезапно говорю я и оставляю кружку с чаем.

Выходит слишком громко и несдержанно.

Павел поднимает на меня взгляд. Надкусанный тост замирает у его губ.

— Хорошо, — отвечает он и вновь смотрит в экран телефона.

— Только ты не удивляйся сообщениям с банка, — хмыкаю я с вызовом.

Паша вновь смотрит на меня:

— Я когда-то ограничивал тебе в тратах?

Никогда этого не было. Он даже в шутку однажды своим друзьям говорил, что это ради меня он начал так впахивать. Ради моих капризов, ради моей красоты, ради моей тяги к дорогим красивым безделушкам и ради моих желаний красиво отдыхать.

— Просто я хочу сегодня потратиться, — пожимаю плечами. — Отдам всё старьё на благотворительность.

Старьё у меня не совсем старьё. Вещи дорогие, брендовые и слишком приличные. Слишком скромные. Слишком усреднённо элегантные, если можно так сказать.

А ещё я сейчас опять проверяю границы дозволенного.

— Это ты так стараешься ради другого мужика? — Паша кусает тост.

Ловко языком подцепляет тонкий ломтик жирной сёмги и жуёт, не отрывая от меня изучающего взгляда.

— Возможно.

— Я от этого тоже выиграю, — Паша вновь смотрит в смартфон, — для мужчины важно, чтобы жена была хорошо одета. Чтобы выделялась среди остальных.

— Неужели ты не ревнуешь? — вырывается у меня против воли.

Паша тяжело и раздражённо вздыхает.

Откладывает надкусанный тост и смотрит на меня долго. Я до боли прикусываю кончик языка.

— Я не скажу, что в восторге от того, что тебя кто-то вчера оттрахал, — вдруг честно заявляет Паша, — потому что я ожидал от тебя другого.

Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Но мои ожидания — это только мои проблемы, — он хмурится. — Я осознаю, что это я тебе сделал предложение открыть брак. Ты его приняла и не стала себя ограничивать. Разочарован ли я? Возможно, Вероника, но я никогда не был самодуром, который заключает сделку, а потом рвёт на себе волосы от того, что партнёр использует договор в свою пользу в рамках оговоренных правил.

— Но ты разочарован…

— Ну, у меня были наивные мысли о том, что ты не такая. Мужчины любят идеализировать жён.

— Такая.

— Я принял это к сведению, — сдержанно улыбается Паша. — Никаких к тебе претензий нет. Хочешь купить кружевные трусики, чтобы порадовать другого мужика… покупай, — жёстко пожимает плечами. — Я себя тоже не стану ограничивать, чтобы радовать своих женщин красивым бельём.

Не могу сдержать горькую усмешку. Это я хотела унизить сегодня за завтраком Пашу, но вышло так, что унижена я.

Это не мужчина будет тратить деньги ради меня, а я ради мужчины.

Паша знает, что я всегда меркантильно уважала мужчин за их способность зарабатывать большие деньги и эти большие деньги тратить на женщин.

И он сейчас ловко меня вывел на чистую воду.

Я связалась с тем, кто любит потреблять, но не тратиться ради этого потребления. А зачем? Я сама такси закажу, сама красивые трусы куплю, сама новое платье куплю, сама назначу встречу.

А вот Паша — потребитель с деньгами.

Он и на жену, которую не хочет, потратится, и на любовниц, и никого на хуй за оплату такси он не станет посылать.

Потому что он не ёбарь замужних отчаявшихся тёток.

Он скучающий альфа, которого после сорока его женщина перестала удивлять, удовлетворять и стала слишком родной. Её торчащие соски не возбуждают больше.

Вдруг я понимаю, что какая-нибудь из его любовниц обязательно захочет меня подвинуть.

Многие хотят сытую жизнь. Многие хотят не думать о деньгах рядом с мужчиной, который берёт на себя полную ответственность за обеспечение жены.

— Но с другой стороны я рад, что ты избавила меня от истерик, — Павел делает глоток кофе. — У меня не вышло, но у другого получилось выбить… — он делает паузу и усмехается, — выебать из тебя эту дурь, — ещё одна пауза, — кстати, ты же не забыла, что у нас в пятницу корпоративный вечер.

— Забыла, — хмурюсь.

— Вот и для этого вечера тоже прикупи что-нибудь, — Паша подхватывает тост и прищуривается. — Ты должна хорошо выглядеть, Вероника.

— Я тебя поняла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

15. Не цепляйся

— Мам, ты только не цепляйся за Сашу, — дочка прикладывает к моей груди плечики с провокационным платьем из алого шёлка на тонких бретельках. Прищуривается, — и в принципе ни за кого не цепляйся.

В зале тихо. Консультантка у высокой стойки наливает нам по бокалам розовое игристое вино.

Вот ещё одна прелесть денег.

Никакой толпы в торговом зале, никаких очередей к примерочным и никаких драк за скидки.

Элитные бутики открывают свои двери только для элитных клиентов и балуют розовым Dom Pérignon.

На тонкой ножке бокала играет благородный лососевый оттенок с золотистыми искрами.

Консультантка бесшумно отходит, оставив бутылку со знаменитым винтажным щитом охлаждаться в серебряном ведёрке. Напиток богов, который не пьют на бегу.

— Именно это желание — увидеть в каждом мужике того самого — играет против нас самих, мам, — она вручает мне плечики с платьем.

Консультантка подходит к нам с подносом, на котором стоят изысканные бокалы на тонких ножках.

Ира подхватывает один и щурится на меня:

— Мужики все поголовно эгоистичные сволочи, — прищуривается с угрозой и делает глоток игристого вина, — почему бы и нам не быть такими же? Почему бы нам тоже не полюбить секс, не полюбить адреналиновые встречи, не полюбить свободу?

Я с сомнением смотрю на платье из тонкого алого шёлка.

— Ира, — поднимаю взгляд на дочку, — это неприлично для официального корпоратива…

— Кто сказал? — Ира перебивает меня.

— Есть негласные правила и приличия. Жена генерального директора не может…

— Может, — Ира пожимает плечами. — А что в нём неприличного?

— Да оно как ночнушка, — тихо охаю я.

— Мам, ты такая зануда.

Я замолкаю.

Меня и Паша назвал занудой, а я всегда себя считала женщиной, которая воспитала в себе благородную сдержанность и аристократичные приличия, которые сама себе придумала.

— Извини, — Ира теряется под моим растерянным взглядом и прячется за бокалом. Торопливый глоток, — было грубо.

— Нет, — отвечаю я. — Это было честно.

Ира опускает бокал и удивлённо приподнимает бровь. Не верит, что я с ней согласилась.

— Раньше ты бы психанула, — говорит Ира. — Бросила бы тут всё, убежала и пожаловалась бы папе, который бы потом позвонил мне и потребовал, чтобы я извинилась, а голос у него был бы таким, будто он не хочет жить.

— Всё меняется, — невесело хмыкаю я и шагаю к гардеробной комнате с хрустальной люстрой и зеркальными стенами.

Когда я задёргиваю за собой тяжёлую портьеру, я на секунду закрываю глаза, а после говорю:

— Ир.

— Да?

Увы, мне больше не у кого брать советы. Только у дочери. Я с ней согласна, что цепляться за Сашу нельзя и чревато моими глупыми привязанностями и эмоциями, но останавливаться я не хочу.

Если муж толкнул меня на кривую дорожку, то я красиво по ней пройдусь.

К тому же… мне любопытно.

Я не хотела в себе этого признавать, но после завтрака с Пашей во мне проснулся злой азарт.

Смогу ли я зайти дальше? Нырнуть глубже?

Вчера в отчаянии кинулась к Саше, но… смогу ли я с холодной головой принять решение о встрече с другим мужчиной?

И кто это будет? Кого я выберу? Кто меня выберет? И какая встреча будет? Смогу ли я отыскать романтика?

Саша был шоковой терапией. Саша показал, что меня может хотеть молодой самец, что я всё ещё физически привлекательна и что я умею получать удовольствие, а теперь можно поискать нечто другое. Флирт, романтику, красивую прогулку по вечерней Москве, внезапные сладкие поцелуи в укромном месте.

Внизу живота завязывается тугой узелок желания и испуга от своих мыслей.

— Мам, что ты хотела?

— Какие сайты знакомств сейчас популярны? — спрашиваю я.

Ира тут же удивлённо заглядывает ко мне в примерочную. Я смотрю на неё прямо и решительно.

— Папа ведь меня прикончит, когда узнает, что я тебе… — она смеётся и переходит на заговорщический шёпот, — помогаю с твоими блядками.

— Ему всё равно.

— В любом случае с сайтами знакомств надо быть осторожной, — Ира прищуривается. — И тебе точно не надо лицо светить. Для замужних тётенек там свои правила.

— То есть… — я медленно и шокированно моргаю, — замужние тётеньки…

Вот как. Я не одна такая.

— Добро пожаловать в реальный мир, мам, — Ира подмигивает. — Приличные замужние тётеньки тоже любят пошалить. Не удивляйся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

16. Кто ты?

— Значит, в Москве на неделю? — уточняю я и делаю глоток горького коктейля Бульвадье из бокала на высокой ножке.

Никогда не любила горечь в алкоголе, но сейчас… Сейчас она кстати. В общении с мужчинами она помогает контролировать ситуацию.

И такой коктейль даёт понять моему собеседнику: перед ним не легкомысленная девчонка с приторным сиропом, а женщина, которая сама выбирает правила игры.

— Да, — отвечает Виктор и не спускает с меня голодного взгляда.

Ему сорок. Высокий шатен с широкими плечами. Это та самая трапециевидная фигура, которую создают в залах вместе с тренером и со строгой диетой.

Этот мужик любит себя. Любит своё тело, своё лицо с правильными строгими чертами.

Чем-то напоминает моего мужа. В нём чувствуется власть, контроль и упрямое стремление быть на верхушке пищевой цепи.

Честно, я не думала, что такие мужчины есть на сайтах знакомств, но они есть. Просто я из-за своей неопытности могла бы пролистнуть сомнительную анкету с одной фотографией и без лишней информации о себе.

Я бы долго искала того, кто раскрыл бы всю свою душу в анкете, а дочка… дочка сразу Виктора раскусила.

Не понимаю. Я воспитывала её в строгости и девичьей скромности, а она ничего от моего воспитания не взяла.

Хотя она неплохо прикидывалась для меня и Паши тихой отличницей, а мы верили.

И вот я сижу перед ним в одном из уютных, но непростительно дорогих ресторанов на Малой Бронной. Высокая французская кухня с флёром мишленовского пафоса.

Виктор сразу отреагировал на мою инициативу в приложении и пригласил пообедать. Я согласилась.

Почему нет? К тому же проголодалась после шоппинга.

Официант бесшумно ставит перед нами тарелки.

Виктор заказал что-то основательное, мясное и с кровью, транслируя свою хищную натуру. Предсказуемо. Так бы поступил и мой муж.

Мой выбор изящнее. Сахалинский гребешок с фуа-гра.

Идеальный баланс нежности и скрытой тяжести.

Я аккуратно срезаю кусочек печени. Краем глаза наблюдаю за тем, как Виктор пытается считать мою реакцию.

Горечь Бульвадье на языке смешивается со сливочной текстурой блюда.

— Обожаю смотреть на то, как красивая женщина ест, — заявляет он с тихой хрипотцой.

Моё тело отзывается на эти низкие частоты его голоса. Пробегает жар, ныряет в живот. Чистая физиология.

Неопытная девочка назвала бы это «бабочками в животе» или «это тот самый», но реальность прозаичнее. Здоровая самка в овуляции реагирует на сильного здорового самца.

Грубо и цинично? Да. Но это лишь подстёгивает мой женский азарт самоуничтожения.

— Виктор, — я немного прищуриваюсь, — ты можешь лучше. Слишком предсказуемо.

Виктор смеётся. Скалит зубы, раздевает взглядом.

Хочет меня. Мне не надо видеть его стояк, чтобы понять это.

— Просто так тебя не удивить, да? — Виктор режет стейк, не спуская с меня взгляда.

— Думаю, что после моего мужа мало что может удивить, — провоцирую я.

И он, конечно же, купится.

Такие мужики любят конкуренцию, и Виктор обязательно решит меня удивить сегодня.

— Открытый брак… — говорит он задумчиво и хмыкает, — и правда… другой уровень. Очень смело для женщины.

— Что насчёт тебя? — я отправляю в рот кусочек гребешка, касаюсь кончиком языка зубчиков вилки.

Виктор это замечает. Сглатывает и отвечает:

— В разводе.

Врёт и повышает шансы на секс сегодня? Ведь всем мужикам известно, что женатики проигрывают в конкуренции.

Но я не стану сейчас докапываться до правды. Я была честной и приму то, что Виктор тоже со мной честен.

Главный вопрос мной был задан и ответ я получила. Он — свободен от обязательств в соблюдении верности перед другой женщиной.

Его честность — его зона ответственности.

— Да, вот я и хочу отвлечься от развода, — поясняет Виктор. — Одной командировки недостаточно, — хмыкает. — Хочется не только решать дела, но и немного романтики.

— Секса, — я перебиваю Виктора. — Тебе хочется секса, Витя.

— Я не люблю, когда меня называют Витей…

— А я не люблю лицемерие, — подаюсь в его сторону. — Витя хочет романтики, а Виктор хочет секса и сбросить напряжение после общения с такими же, как он.

Виктор напрягается. Стискивает челюсти и сжимает вилку и нож крепче. Я его разозлила.

Я посмела пойти против правил его игры. Посмела устанавливать свои.

Но в этом и прелесть моего сегодняшнего статуса. Мне не нужен мужчина для решения материальных проблем, для решения бытовых вопросов, для избавления от одиночества.

Я замужем и имею полное право не покупаться на иллюзию того, что Виктор якобы мой спаситель.

— А чего хочет Вероника? — Виктор идёт на манипуляцию.

— Зависит от того… — пожимаю плечами, — будет ли сегодня Виктор честным.

Жую нежный сладковатый гребешок. Уголки губ Виктора дёргаются в напряжении, и он наклоняется ко мне через стол:

— Хочу трахнуть тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

17. Воля случая

Я не кончила.

С Виктором я не кончила.

Вот теперь лежу я в роскошном номере отеля и озадаченно смотрю в потолок. Я мокрая, я возбуждённая, но… Виктор…

Слишком самовлюблённый болван.

Он трахался ради себя.

Трахался ради того, чтобы чтобы властно и страшно прорычать мне в ухо “Кончай”. Он трахался ради того, чтобы показать, какой он Альфа-самец.

Трахался ради того, чтобы сейчас лежать и сказать:

— Это было круто.

Он даже не понял, что я не успела кончить.

Я вздыхаю, закрываю глаза и довожу себя до финала пальцами сама. Буквально за десять секунд.

Выдыхаю и со стоном выпускаю из себя напряжение.

Красивый, богатый и невероятно зацикленный на себе и на том, чтобы быть с женщиной не в одном потоке, а с самим собой.

Нет, он не торопился и даже были прелюдии, но они были… “не от души”, а потому что так надо.

Потому что по правилам женщину надо целовать, гладить, ласкать и контролировать её, ведь женщины возбуждаются от власти.

Искусственно. Да, это была всё искусственно, выучено и реализовано лишь ради того, чтобы не быть плохим любовником.

Но… ирония в том, что он им и оказался, потому что секс случился лишь ради того, чтобы мне доказать, что он Альфа.

— Через часок повторим, — хмыкает сонно Виктор.

Я не спорю.

Виктор засыпает.

Я сажусь. Смотрю на Виктора.

Широкий разворот плеч, плавная, но мощная линия груди, рельефный рисунок пресса, который не исчез, даже когда он расслабленно спит. Каждая мышца его великолепно развитого тела выдаёт долгие часы дисциплины и работы над собой. Это безупречная анатомия.

Длинные сильные ноги, эстетичный половой орган. Не слишком большой, и не маленький. Не тонкий и не толстый. Хороший средний размер.

Смотреть на него спящего было гипнотически приятно. Вот же парадокс: его физическая форма манила, заставляла сердце биться чаще от одного лишь взгляда, но его эгоизм не подарит удовольствия.

Ладно, хоть вкусно накормил и напоил. Хоть что-то от мужика получила.

Я встряхиваю волосами.

Ещё несколько минут сижу в тишине и внимательно прислушиваюсь к себе. Вот я познала ещё одного мужчину, но пустоту он не заполнил.

Тоску по утраченной верности в браке не прогнал.

Меня начинает душить стыд, но я до острой боли прикусываю кончик языка и убеждаю себя, что жалею о том, что узнала Виктора в горизонтальной плоскости.

Он похож на Павла, но всё же мой муж умеет отдаваться сексу полностью, и его решительность и властность в сексе никогда не была наигранной.

Это его суть, и поэтому я забывала в его жадных и сильных объятиях своё имя.

Интересно, кто же теперь не может дышать от его поцелуев и стонет от его мощных и глубоких толчков.

Под Сашей я вспомнила, что умею получать удоволсьвтие.

Под Виктором я вспомнила, каким любовником был мой муж. Я потеряла не только любовь мужа, но и наше общее удовольствие. Наши общее дыхание.

Интересно, а кого Паша выбрал? И проживает ли он свою правду в постели с другой?

Собираю волосы в легкий пучок, бесшумно одеваюсь и покидаю Виктора.

Не хочу с ним больше встречаться, потому что в нём нет для меня глубины и загадки. Когда я выхожу из лифта в холл гостиницы с высокими потолками и мраморным полом, в руке вибрирует телефон.

Смотрю на экран.

Александр Айкидо.

Конечно, я принимаю звонок. Мне же любопытно. Да, оказывается во мне много женского любопытства.

— Привет, Вероничка, — хрипло здоровается Саша, — я тут внезапно освободился пораньше.

— Опять не срослось с упрямой малыхой? — хмыкаю я.

Услужливый улыбчивый швейцар вежливо улыбается мне и открывает передо мной двери.

— Типа того. Приезжай.

Не цепляться. Да, к этим эгоистичным придуркам цепляться нельзя.

— Сейчас не получится, — устало вздыхаю я. — Я должна успеть приготовить ужин мужу.

Молчание на той стороне. Видимо, Саша не ожидал, что и я посмею его вот так нагло продинамить ради мужа.

— Вероничка, разбиваешь мне сердце, — пытается отшутиться, но в голосе проскальзывает мужское раздражение на мою независимость.

Забавно. Он, правда, ждал, что я сорвусь и побегу к нему снимать его спермотоксикоз после его малыхи, которая не подпускает к телу.

Всё же, разбаловали Сашу замужние дамочки.

— У меня есть обязательства перед моим мужем.

— А у него какие обязательства? — язвительно спрашивает Саша.

— И у него передо мной, — выхожу на улицу. — Например, оплачивать моё такси.

Сбрасываю звонок, а после касаюсь строчки “Любимый муж”. Надо переименовать. Вслушиваюсь в гудки. Хочу уточнить, ждать ли Пашу на ужин.

Мало ли. Мы же не обсуждали в наших правилах совместные ужины.

— Ой, простите, — слышу испуганный девичий голосок. — А Паша в душе. Ему что-то передать?

Я не успеваю даже понять, что я сейчас чувствую. Слышу раздражённый голос Павла на стороне:

— Какого чёрта?! — несколько секунд и он угрюмо обращается ко мне в динамике. — Слушаю, Ника. Что случилось?

— На ужин, я так понимаю, тебя не ждать?

— Почему?

— Ты занят, — отвечаю спокойно и спускаюсь с крыльца отеля.

— Я вернусь домой вовремя, Ника, — вздыхает Паша. — Я бы тебя предупредил, если бы я решил задержаться.

Я неторопливо бреду по тротуару в сторону парковки с северной стороны отеля.

— Ты, что… в том же отеле была…

— Что, прости? — не понимаю я и останавливаюсь.

Какая-то неведомая сила заставляет повернуть и поднять лицо к четвертому этажу. Там у окна стоит мой голый муж.

Такое специально не сможет подстроить даже опытная стерва.

Такое может произойти лишь по воле случая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

18. Про любовь

Да, это Вероника там внизу.

Она поднимает ко мне лицо. Слишком далеко, чтобы я во всех подробностях смог увидеть эмоции на её лице.

Какого чёрта?

Она была в том же отеле? Она специально? Она… следит за мной?! Я шумно выдыхаю и теряюсь в своей мужской ярости, которая захлёстывает меня резко и неожиданно для меня самого.

— Я за тобой не слежу, — говорит она, будто угадав мои мысли. — Просто случайность.

— Ника, это ебаная Москва, — цежу я сквозь зубы. — Тут отелей дохуя и больше.

— Я даже по молодости за тобой никогда не бегала, — вздыхает она, и мне кажется, что она сейчас усмехается там внизу.

По молодости?!

Да она сукой всегда была!

Милая тихая девочка, которая устраивала мне провокации за провокациями. То с моими друзьями кокетничала, то юбки короткие надевала, то динамила меня под предлогом, что ей надо к экзаменам готовиться, а сама к подружкам убегала.

То отменяла свидания, потому что «папа заболел» или «бабушке надо на огороде помочь».

Сука!

И каждый раз, каждый ебаный раз: «Так получилось, Паша. Я же не специально. Не дуйся».

И только молодой Паша-идиот расслабится, только решит, что Вероничка усвоила урок, как она опять:

«Меня в городе нет, Паша. Я с Ваней на речку поехала рыбачить».

«С каким нахуй Ваней?!»

«С соседом. Ну, это же Ваня! Мы с ним с пяти лет дружим! Он мне как брат. Надо вас познакомить. Ой, клюёт! Ваня! Клюёт!»

А потом она обижалась, что я этому Ване зубы передние выбил.

Нахуя я на ней женился?!

— Ты что, злишься? — с давно забытой интонацией удивляется Вероника.

Вот она так же меня спрашивала и двадцать пять лет назад, когда я был готов убить ветеринара, который лечил её уебанского старого хомячка. Хомяк всё равно сдох через месяц, а ветеринар ей потом решил позвонить в одиннадцать вечера.

Вот же мразь.

Она опять проворачивает со мной те же фокусы, что и тогда, когда я был влюблённым придурком.

Только она больше не девочка.

Она потасканная баба, у которой скоро климакс и которая выходит в тираж. Да кому она нахуй нужна, кроме меня?!

Тупая старая блядина, которую трахают только неудачники. Только те, у кого нет других вариантов, как выебать несвежую потаскуху.

— Нет, не злюсь, — отвечаю. — Просто удивлён.

Я любил эту падлу и забыл, какая она тварь ядовитая.

Не специально! Случайно! Так получилось!

Ненавижу… Я ненавижу её. Сейчас, в данный момент, у окна я люто и бешено ненавижу мою жену, которая опять прикидывается дурочкой и делает вид, что просто так получилось…

Просто так, нахуй, получилось, что её выебали в той же гостинице, в которой и я решил расслабиться.

Она в очередной раз взяла и испоганила мне хороший день. Была успешная сделка, после которой старательная Леночка сегодня отсосала и дала в тугую девственную жопу в надежде, что её ждёт повышение и моя любовь вопреки.

Но… моя жена всё испортила.

Тысячи отелей в Москве. Тысячи!

Она решила трахаться именно в этом, и я должен поверить, что это случайно?

— Ты не против каре ягнёнка сегодня? — спрашивает Ника. — И запечённой картошки с розмарином.

— Не против, — отвечаю я.

Она собралась готовить ужин для меня! Я бы понял, если бы она психанула и решила устроить мне бойкот, но нет.

Никакого бойкота. Я потребовал не плакать и не истерить, и она согласилась, но… она всё это перевернула против меня.

— Хорошо, — говорит она.

Я спиной чувствую движение воздуха. Со спины ко мне подходит закутанная в простыню Лена. Приобнимает и тоже выглядывает в окно.

— Тогда по пути заедь и купи моё любимое Шато Марго, — Вероника ничего не говорит о Лене.

Игнорирует её существование, но она вот стоит рядом со мной. Красивая, молодая и сочная, а Вероника просит купить вина.

Она не отказывается от наших ролей.

Она готовит ужин, а я к нему покупаю вино. Так было годами. Так и останется. Возмущаться я не имею права, ведь именно этого я хотел, верно?

Но я забыл, на ком женат.

Я перевоспитал Нику, она подчинилась моей власти и моим ожиданиям, и за годы брака я уверовал в то, что моя жена стала той, кем должна была быть.

Женой, которая и не думает трахаться с другими, а после невинно спрашивает про ужин!

Нет!

Моя жена не стала бы скакать по хуям! Она бы либо смирилась, либо, в конце концов, гордо ушла!

Она сбрасывает звонок, прячет телефон в сумочку и прогулочным шагом продолжает свой путь.

— Это была твоя жена? — удивлённо воркует Лена. — У вас и правда… открытый брак, — задумчиво касается моего плеча, — не любит она тебя… Какая любящая женщина будет так спокойно смотреть на мужа рядом с другой?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

19. Рыхлая

— Как прошла твоя сделка? — задаю я дежурный вопрос Паше и делаю глоток вина.

Каре ягнёнка получилось на удивление идеальным. Сочным, нежным и сбалансированным по специям и соли.

И это иронично.

Мои душевные терзания и злые мысли о молодой любовнице Паши не помешали мне приготовить вкусный ужин. Мясо не впитало мою горечь и разочарование.

Паша не торопится отвечать.

Как обычно.

Он отправляет в рот последний кусок картошки и медленно жуёт. Убила бы.

— Я же по датам ничего не перепутала? — уточняю я.

— Нет, не перепутала, — наконец, отвечает.

Откладывает вилку, отодвигает тарелку с обглоданными длинными рёбрышками ягнёнка и вытирает рот салфеткой.

Тянется к вину.

Неужели его сделка провалилась? Во мне вспыхивает злорадство.

Я хочу услышать от Паши, что переговоры сорвались. Хочу. Хочу его неудач, хочу его злости, хочу его разочарований.

— Всё прошло хорошо, — он делает глоток вина, и наши взгляды встречаются.

Перед моими глазами вновь встаёт картинка: он голый, рядом с ним очаровательная молодая блондинка.

И я должна признать, что они хорошо смотрелись. Красивая зрелость и сочная юность. Да, конечно, это порочная связь, созданная из власти, денег, распутства и девичьей наивности, но… это было завораживающе и больно.

И я смогла это пережить.

Смогла увидеть, принять жестокую реальность, в которой мой муж трахается с молоденькой красавицей, осознать — и я… совсем не умерла.

— Подробности будут? — спрашиваю я.

— Какие подробности тебя интересуют? — в голосе Паши проскальзывает раздражение.

Прежняя я обиделась бы на то, что Паша избегает со мной диалога, но сейчас… я лишь отмечаю про себя, что у мужа едва заметно дёргается нижнее левое веко.

— Я тебя поняла, — неожиданно спокойно отвечаю я, — с вопросами не буду приставать. Прости. У тебя был тяжёлый день.

Паша пристально смотрит на меня и делает новый крупный глоток, а я поднимаюсь на ноги и собираю грязные тарелки и приборы.

Про то, как прошёл мой день, он не спрашивает.

Обычно всё же задавал этот дежурный и безэмоциональный вопрос, а мой ответ и вовсе не слушал.

Я исчезаю на кухне.

Расставляю тарелки в посудомоечную машину, мою руки, и мой телефон на столе у окна коротко вибрирует.

Это Александр Айкидо.

Очень любопытно. Я касаюсь экрана, открываю сообщение и замираю. Он прислал мне сообщение:

«Вспомнил о тебе».

А ниже — фотография его эрегированного члена.

Прошлая я испугалась бы, возмущённо удалила сообщение, передёрнула бы плечами… Но прошлая я была тихой приличной женщиной, а сейчас я вспоминаю, что по молодости ко мне часто в сообщения в социальных сетях залетали мужские половые органы от незнакомых мужиков.

Мы с девочками разглядывали всё это богатство и смеялись над тем, какие мужики озабоченные придурки.

Потом, после того как я официально стала девушкой Паши, я удалила все аккаунты в социальных сетях, ведь я нашла любимого, а любимый был очень ревнивым и агрессивным.

Я была только его девочкой. Его малышкой, и никого ко мне он больше не подпускал, и мне это нравилось.

Да, мне нравилась эта красивая и идеализированная идея принадлежать только одному.

Но всё это в прошлом.

Поэтому я спускаю бретельки моего домашнего платья, приспускаю мягкий лиф, открывая округлости моей груди. Приподнимаю их одной рукой, чтобы они смотрелись объёмнее.

Навожу на мои женские прелести камеру.

У правой груди выглядывает край розовой ареолы. Выглядит хорошо. Не пошло, но провокационно.

Фотографирую и чувствую, что на кухне не я одна. Я оглядываюсь.

В дверях стоит Паша. Он привалился плечом к косяку, а в руке держит бокал с вином. Смотрит на меня с холодной насмешкой.

Я не смущаюсь его присутствия.

Неторопливо возвращаю бретельки на плечо, поправляю лиф на груди и невозмутимо отправляю фото Саше.

— А ведь ты мне отказывала в таких фотографиях, — говорит Паша и вновь делает глоток вина.

Я разворачиваюсь к нему, опираюсь ягодицами о столешницу. Телефон из руки не выпускаю.

Тёмные волосы Паши чуть растрёпаны, на скулах играет жёсткий свет кухонной лампы, подчёркивая резкие линии лица.

Рубашка расстёгнута на несколько пуговиц, обнажая ключицы и яремную ямку. Рукава небрежно закатаны до локтей, открывая жилистые предплечья с тёмными венами.

Он чужой. Совершенно чужой. И от этого его мужская красота и сексуальность становится почти невыносимой.

Ещё неделю назад я могла бы подойти к нему и поцеловать, а сейчас… это невозможно.

— Как ты говорила? — он прищуривается. — Это слишком…

— Слишком по-плебейски и дёшево, — продолжаю я, — но времена меняются.

Я не ухожу в рассуждения, что с Пашей я не хотела нашу связь опошлять голыми сиськами и членами в телефоне. С Сашей можно.

Саша создан для таких бесстыдных снимков.

Сидит сейчас, наверное, и дрочит, а вот… Пашу я никогда не могла представить за грязным рукоблудием на мои фотографии. Это будто противоестественно для него.

В мужском самоудовлетворении я всегда видела слабость.

— Ну, либо ты стала дешёвкой, — вдруг заявляет Павел и прячет кривую ухмылку за бокалом вина, не спуская с меня тёмного взгляда.

— Возможно, — соглашаюсь.

Отталкиваюсь от столешницы, подхожу к мужу почти вплотную и нагло забираю свободной рукой у него бокал с остатками вина. Не разрываю зрительного контакта.

— А ты позволил этому случиться.

Я залпом выпиваю остатки вина и вновь мрачно всматриваюсь в разочарованные глаза мужа.

Мой телефон во второй руке настойчиво вибрирует несколько раз.

— И ведь тебе совсем не стыдно отправлять мужику свои возрастные сиськи, — выдаёт очередную грубость Паша и прищуривается. — Ника, даже мне перед ним неловко.

Телефон вибрирует ещё раз. И ещё.

— Может, ещё свою рыхлую пизду отправишь? — предлагает Паша, а после презрительно цыкает и уходит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Девочки, предлагаю отвлечься от таких жёстких страстей в семье Паши и Ники. На главном аккаунте Ариан Арская стартанула новинка в лёгком жанре романтическая комедия

❤️❤️❤️

“Босс не верит в Любовь”

❤️❤️❤️

— Трое детей, кредиты, съёмная квартира, просроченные штрафы, в разводе с уголовником, — перечисляет лениво мой босс Соколов Адам Аркадьевич и окидывает меня оценивающим взглядом, — лишний вес…

Я краснею от стыда и возмущения:

— Да, всё так и есть, — приподнимаю подбородок. — Когда я устраивалась, я ничего не скрывала…

— Да я не об этом, — Адам Аркадьевич недовольно отмахивается.

— Тогда о чём?

— Ты идеальный вариант для моей невесты на эти выходные, — Адам Аркадьевич скалится в хищной улыбке. — Ты настоящий кошмар и ужас для любых родителей жениха.

20. Про ответственность

— А поподробнее вы бы не могли рассказать? — спрашиваю я консультанта.

— Конечно! — живо и энергично отвечает женский голос в динамике телефона. — В комплексное омоложение входит лазерный интимный лифтинг и контурная пластика филлерами на основе гиалуроновой кислоты. Лазер подтянет стенки влагалища изнутри, а уколы вернут тканям девичью упругость и сузят вход. Всё абсолютно безболезненно, под анестезией.

Я припудриваю лицо.

Я та жена, которая всегда прислушивается к мнению мужа. Раз муж сказал, что у меня «пизда рыхлая», то я должна эту проблему решить.

Чтобы ему не было перед моими любовниками неловко.

И да, я с ним согласна. Я же ухаживаю за лицом и много времени провожу у косметолога.

Теперь буду ухаживать и за своей промежностью.

— Кстати, — интонация консультанта становится чуть тише, заговорщицки, — многие наши клиентки отмечают, что после курса лазера чувствительность возрастает в разы. Оргазмы становятся ярче.

— Как интересно, — закрываю пудреницу с тихим щелчком и подхватываю со столика чёрную подводку для глаз. — По цене сориентируйте.

Спрашиваю лишь для приличия.

Мне совершенно всё равно, во сколько обойдётся это баловство, ведь все мои женские штучки оплачивает муж.

Консультантка увлечённо рассказывает, сколько стоит одна процедура лазерного омоложения, поясняет, что потребуется курс из пяти сеансов, затем плавно переходит к стоимости швейцарских филлеров.

Я слушаю вполуха.

Общая сумма за лазер и уколы выходит около пятисот тысяч рублей.

Я аккуратно вывожу идеальную стрелку на правом веке. В конце концов, лицо требует вложений, так почему моя киска должна быть без внимания косметологов?

— Вас записать на следующий четверг? — сладко уточняет консультантка.

— Записывайте, — соглашаюсь я. — Есть время на утро? До одиннадцати? У меня потом запись на массаж.

— Конечно! Подберём для вас лучшее время.

Через две минуты я сбрасываю звонок и рисую вторую стрелку. Оцениваю результат и наношу лёгкие румяна.

Никогда не любила тяжёлый макияж. Да, лицо в отражении уже не восемнадцатилетнее, но и лишних морщин у меня нет.

Да, я выгляжу на свой возраст, и я не смогу притвориться, что мне двадцать пять лет, но я этого и не хочу.

Мне сорок четыре.

Я зрелая женщина, и я не стану прятать мою зрелость. Не буду стесняться того, что я прожила столько лет.

Я встаю с пуфика и прохожу к главному зеркалу в моей гардеробной. Сую ноги в туфли на высокой шпильке, а после разворачиваюсь к зеркалу.

Шёлковое платье на тонких бретельках струится по телу и выгодно подчёркивает мою стройность и открывает трогательные и беззащитные линии ключицы и груди.

Поднимаю волосы. У меня красивая и изящная линия шеи. Засос Саши за эту неделю сошел. остались только едва заметные розоватые точки на коже.

Нет, обойдусь сегодня без украшений.

Не хочу прятаться за бриллиантами и платиной. Не хочу отвлекать людей от самой себя.

Я хочу, чтобы видели сегодня в первую очередь меня, а не красивые серьги, браслеты и колье.

Только смелая женщина в моём возрасте может себе подобную наглость позволить. Либо отчаянная.

Хотя между смелостью и отчаянием много общего. Уж я-то знаю.

Через пять минут я звоню Паше, чтобы узнать, когда он за мной заедет, а он сухо отвечает:

— Я отправлю водителя.

Мы сегодня ночью опять спали в одной постели, а утром как обычно у нас был совместный завтрак.

За чашкой кофе Паша сказал:

— Я вчера выпил лишнего, Ника. Я не хотел тебя обижать.

— Ты меня не обидел, — ответила я. — Я и сама в курсе, что давно не девочка.

Несколько секунд он смотрел на меня, потом встал из-за стола и ушёл. Оставил меня без привычного поцелуя в щёку или в висок.

И вот я думаю. Это брезгливость в нём заговорила? Но это точно не ревность.

Я знаю его ревность, его бешеную энергию в такие моменты и желание крушить всё вокруг.

А сейчас его изнутри пожирает другая злоба, которую он пытается взять под контроль, ведь он сам привёл меня к тому, что я легла под других мужчин.

А он не может признать, что сам виноват.

— Хорошо, — говорю я, — когда ждать водителя?

— Через час.

— Поняла.

— Только я надеюсь, ты его не трахнешь по пути? — зло шутит Паша.

На секунду я теряюсь, а потом решаю поддержать его неуместный и глупый юмор:

— Найди женщину водителя, — придаю голосу лживую игривость.

Боже мой. Поверить не могу, что наш многолетний крепкий брак пришёл к такому итогу, но поздно отступать.

Моя дочь права.

Мужики привыкли к своей безнаказанности. Привыкли, что их наглость и бесстыдство остаётся без последствий.

Теперь я чётко и без иллюзий понимаю, какую роль мой любимый муж отвёл в нашем открытом браке.

Либо роль скромной и трусливой терпилы, которая в углу тихонечко плачет и ждёт его после гулянок.

Либо роль гордой идиотки, которая освобождает его от уз брака и ответственности за развод.

Хорошо устроился.

И я уверена, что он будет очень недоволен моим нарядом сегодня, но… сам виноват. Сам отказался приехать, проконтролировать мой выбор, и сам опять понадеялся на мою выученную в браке скромность.

Ненавижу.

— Мне пора, Ника, — говорит Паша.

— Скоро увидимся, любимый, — последнее слово я тяну с лёгкой едва заметной издёвкой.

И сбрасываю звонок.

На корпоративах и официальных вечерах меня привыкли видеть тихой, приличной и аристократичной дамой, которая не позволяет себе лишний раз громко засмеяться.

Положение обязывало быть рядом с Павлом интеллигентной женщиной без глубоких вырезов и всегда с кучей украшений, за которыми не разглядеть моих глаз.

Но всё изменилось.

Мужчин важно учить ответственности за семью и за жену.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

21. Про инстинкты

Машина подъезжает к главному входу бизнес-центра, и от стеклянных дверей по чёрной мраморной плитке энергично шагает мой муж Павел.

Брюки, пиджак, белая рубашка, тёмно-серый галстук. Как всегда, строгий и собранный. Я терпеливо жду.

Он подходит и распахивает дверь машины с моей стороны, а затем подает руку, о которую я мягко опираюсь и выныриваю из салона.

А потом…

Потом Паша окидывает меня быстрым взглядом и, на секунду опешив, спрашивает:

— Это что ещё такое?

Раздражённо захлопывает дверцу и вновь смотрит на меня. Машина с тихим шуршанием уезжает.

— Ты бы не мог конкретизировать свой вопрос, милый?

— Ты как одета, Ника?

— Тебе не нравится? — вскидываю бровь, а после грациозно поворачиваюсь вокруг своей оси, чтобы мой муж меня как следует рассмотрел.

Шёлк мягко струится по моему телу, и от движения правая бретелька соскальзывает с плеча.

Я останавливаюсь и не спешу поднимать бретельку.

— Это что за шлюший наряд… — выдыхает Паша, и его взгляд опускается на мои ключицы, на округлые линии моих грудей, очертания которых легко угадываются под тонкой тканью.

— Сейчас шёлк в моде и такой фасон, — говорю я и пожимаю плечами, отчего бретелька спадает ниже.

— Ты издеваешься, Ника, — Паша поднимает взгляд, и на лице его играют желваки ярости, — ты не можешь в таком виде показаться…

Подцепляю мизинцем бретельку и возвращаю её на плечо.

— Могу.

— Я тебя сейчас же отправлю домой, — рычит Паша и приближает ко мне своё разъяренное лицо.

Краем глаза замечаю, как стеклянная дверь приходит в движение, а после к нам шагает тёмная тень.

— Паш, — слышу знакомый надменный голос. — Нам с тобой через пять минут надо выйти…

Голос замолкает.

Я медленно поворачиваю голову.

Виктор.

Это, мать вашу, Виктор стоит у стеклянных дверей. Виктор!

Наши взгляды встречаются. С высокомерного лица на долю секунды слетает самодовольство под тенью растерянности и паники, но лишь на долю секунды.

Паша поскрипывает зубами, приобнимает меня за талию, и мы вместе с ним делаем синхронный мягкий шаг к Виктору.

— Моя жена, наконец, приехала, — Паша скалится в улыбке и с напускным самодовольством представляет меня, — Вероника.

Я бесшумно выдыхаю в попытке сдержать в себе истеричный смех. Такую нелепую и абсурдную ситуацию нарочно не придумаешь.

— Та самая Вероника, — хмыкает Виктор, и его растерянность исчезает.

Он тоже одет в сдержанно официальном стиле. Костюм, тугой галстук, дорогие платиновые часы.

— А это Виктор, — поясняет Паша, — это с ним мы смогли недавнюю сделку закрыть.

— Вот как? — улыбаюсь отстранённо. — Очень любопытно.

Наши взгляды опять пересекаются.

Я вспоминаю его слишком самоуверенные поцелуи, в которых не было истинной страсти к моему телу.

Вспоминаю своё недоумение, когда он кончил.

Вспоминаю, как он стянул презерватив и почти сразу отключился.

— Рад познакомиться, Вероника, — говорит Виктор, а после берёт мою руку и мимолётно целует кончики моих пальцев.

Меня неожиданно эта ситуация возбуждает.

Я бы не хотела испытывать то, что испытываю сейчас, ведь это новая грань моей чёрной распущенности.

Но…

Да, меня возбуждает тот момент, что мой любовник касается моих пальцев губами, пока тяжёлая и горячая рука моего разъярённого мужа лежит на моей талии.

Мозгами я понимаю, что ситуация крайне отвратительная и грязная, но моё тело реагирует ярким спазмом желания внизу живота.

И, вероятно, в этот момент меняется и мой запах, который на уровне инстинктов улавливает мой муж.

Паша не понимает, что происходит, но резко смотрит на меня и весь напрягается.

Да, её аналитический мозг, который привык работать только с фактами и открытой информацией, не может сейчас систематизировать свой отклик на моё возбуждение, вспышку подозрения в сторону Виктора, резкое напряжение…

Мужские инстинкты ему дали сигнал, что сейчас происходит нечто неладное, но разум ничего не понимает.

Он смотрит на Виктора, потом на меня, потом снова на Виктора. Взгляд у него тяжёлый, и в нём разгорается тревога, которая не находит объяснения.

— А Виктор настоящий джентльмен, — я улыбаюсь и вытягиваю пальцы из его ладони, а после смотрю на Пашу, поправляя узел галстука на его шее.

— Жена у тебя красавица, — Виктор подхватывает мою вежливость на грани кокетства.

— Жаль, что твоя жена не смогла быть с нами, — Паша, наконец, отрывает взгляд от моего лица. Перехватывает инициативу в разговоре и ставит Виктора на место, — но ей сейчас важно себя беречь, — вновь смотрит на меня и говорит, — лежит на сохранении.

Пусть Паша не понимает, но он чует, и сейчас он напряжённую ситуацию разграничил острыми линиями и дал чёткий сигнал о недопустимости фривольного общения между Виктором и мной.

— На сохранении? — охаю я и смотрю на Виктора со лживой обеспокоенностью.

Ну, всё так, как я и предполагала.

Виктор — отвратительный лжец. Все его разговоры о том, что он в разводе, — обычное враньё, чтобы побыстрее уломать женщин на секс.

Я не удивлена.

— Я думаю, что нам надо вернуться, — напоминает Виктор с холодной улыбкой. — Надо закончить официальную часть и всю эту занудную часть, — издаёт короткий смешок.

Он шагает к двери, оставляя после себя лёгкий шлейф древесного парфюма.

Я приподнимаюсь на цыпочки. Мои губы почти касаются уха Паши, и выдыхаю:

— Он ненадёжный. Будь с ним осторожен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

22. Ложь

Паша и Виктор вместе на сцене выглядят неплохо.

Два успешных красивых мужика рассказывают об удачной сделке, общих планах и будущих проектах.

Зал, утопающий в мягком неоновом свете и блеске панорамных окон, идеально подчёркивает масштаб момента.

Вокруг выстроена безупречная геометрия современного лофта: строгие колонны, хай-тек инсталляции под потолком, безупречно сервированные столы и официанты, бесшумно лавирующие между гостями с бокалами дорогого шампанского.

Виктор и Паша делятся впечатляющими цифрами и ловко перебрасываются шутками.

Звук от микрофонов рассеивается по просторному помещению и кажется объёмным и глубоким.

Подчинённые Паши в восторге.

Делегация Виктора, состоящая из десяти человек, не отстаёт в громкости смеха и аплодисментов.

Их столики взрываются овациями после каждой удачной реплики.

И я тоже смеюсь над шутками мужа за главным столиком у сцены.

И тоже аплодирую громким обещаниям, но… но от моего внимательного взгляда не ускользает то, что в Паше затаилось напряжение.

Вряд ли другие это замечают.

Для таких наблюдений надо с мужем прожить больше двадцати лет.

— Мне очень жаль, что сейчас рядом со мной нет моей жены, — Виктор улыбается и прикладывает руку к груди. — Ведь все мои успехи… Только ради неё, нашей семьи…

Вот же мудак.

Как красиво распинается о роли любимой женщины в жизни каждого мужчины, а сам при любом удобном случае готов присунуть другой.

— Раз мы заговорили о жёнах, — хмыкает Паша в микрофон, — то я должен похвастаться своей. Верно?

Опять все хлопают.

Аплодисменты оглушают, поднимается давление, кровь начинает приливать к вискам и стучит в такт каждому хлопку.

— Любимая, — Паша переводит взгляд на меня, — спасибо тебе за то, что всегда веришь в меня. Без твоей поддержки… я бы не был тем, кто я есть.

Десятки глаз направлены на меня, и я с улыбкой посылаю воздушный поцелуй мужу, который всегда в своих речах делает акцент на том, что его успех — это заслуга его амбиций и моей любви и заботы.

Только всё это красивые слова для глупых подчинённых, которые верят, что у них тоже есть шанс «подняться».

Только вот Паша не поднимался.

Паша из богатой семьи.

Паше папа открыл бизнес много лет назад и папа был его основным инвестором.

Да, Паша не дурак и не просрал папины деньги и бизнес, но все его речи всегда приукрашены.

Никому не понравятся рассказы от босса, что крупнейшая строительная компания основана на капитале его папы.

Лучше рассказать, что успешные мужчины достигают высот благодаря своей упорности и любви жены.

Тогда аплодировать будут громче.

Тогда будет проще управлять менеджерами, которые верят в сказки от успешных мужиков.

— Ты была со мной в самые сложные моменты… в любые кризисы…

Тут тоже много лжи.

Никаких сложных кризисов в компании Паши никогда не было, а если происходили спорные моменты, то ему не требовалась моя волшебная женская сила.

Он обычно говорил:

— Не забивай голову.

Но для посторонних людей, которые совсем не в курсе того, что у Паши сильная семья, сильные связи, которые передал ему отец, история будет другой.

Не будет он рассказывать, что у него дружба с высокопоставленными чиновниками, которые в детстве учили его правильно драться.

Не будет рассказывать, что он может посреди ночи позвонить мэру и попросить о внеплановой встрече, чтобы обсудить план застройки на Юго-Востоке.

И ему не откажут.

Он не тот, кто поднялся.

И не тот, чья жена могла быть частью его успеха и денег.

Женился бы на другой — и ничего бы не изменилось.

— Я люблю тебя! — громко говорю я.

Аплодисменты становятся громче.

Тошнота нарастает.

Я никогда не была успехом Паши или причиной его богатства.

Я была его любовью, его страстью, его одержимостью, его провокацией.

Не ради меня он вошёл в бизнес отца, но ради меня мог всё бросить, если бы меня не приняли в его семье.

Но это было очень давно.

Так давно, что мы оба забыли, как он до хрипа скандалил с отцом:

— Она будет моей женой, потому что я так решил! Я ТАК РЕШИЛ!

А для меня выйти замуж за Павла тоже стало вызовом, ведь меня все вокруг убеждали, что Паша наиграется и кинет меня.

Не кинул.

Но прогнул и заставил быть другой рядом с ним. И перестала я быть страстью и одержимостью. Стала женой.

— Я тебя тоже люблю, — говорит со сцены лживые слова Паша, а я всё равно реагирую на них.

Волна жара, дрожь, и стук сердца становится громче.

— Да, — соглашается Виктор, — верная любящая жена — это такая редкость сейчас, — похлопывает Павла по спине, — повезло тебе, дружище.

Вот же засранец.

Виктор сейчас с широкой хищной улыбкой в первую очередь унизил меня.

Красиво и витиевато назвал меня шлюхой.

Эта насмешка была адресована именно в мою сторону, и мне… мне неожиданно от неё становится холодно и липко.

Я чувствую чей-то напряжённый и ненавидящий взгляд.

Поворачиваю лицо и в полумраке зала среди остальных лиц узнаю ту, кто была с Пашей в отеле.

Она тут.

Если она тут, то… она работает в подчинении Павла.

Любопытно.

И эта девица с наглой скромностью улыбается мне, кивает, но глаза остаются чёрными от ревности и злобы.

Я не киваю и не улыбаюсь.

Отворачиваюсь и вновь смотрю на Павла, который неторопливо спускается со сцены.

Садится за стол, подаётся в мою сторону, и его губы почти касаются моего уха:

— Ты с ним трахалась, да?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

23. Мальчики

ПАША

— Отойдём, — похлопываю мягко и дружелюбно по плечу Виктора, который очаровывает улыбками и расслабленной харизмой женщин из проектного отдела.

— Да, конечно, — Виктор кивает и улыбается шире моим проектировщица, — прошу прощения, дамы.

Я веду его через весь зал.

Ника, которая сейчас у стола с закусками терпеливо слушает занудного главного архитектора и его жену, кидает в нашу сторону ленивый взгляд.

Вот же блядина.

Делает глоток шампанского и прищуривается.

— Паш…

— Тут шумно, — сдержанно отвечаю.

Я увожу Виктора из главного зала в коридор, и направляюсь в сторону малого конференц-зала «Асирус».

Днем здесь подписывали контракты, но сейчас, в разгар пятничнего корпоратива, в этой части коридора темно и безлюдно. Я толкаю тяжелую стеклянную дверь с матовым напылением.

Жалюзи опущены, и сквозь них полосами пробивается неоновый свет с улицы. По центру стоит огромный пустой стол для переговоров из темного дуба, вокруг — идеальный ряд пустых кожаных кресел.

— Чего хотел? — Виктор разворачивается ко мне.

— Ты трахался с моей женой? — тихо спрашиваю и сам удивляюсь, как спокойно звучит мой голос.

На мой вопрос Ника ответила: “Так получилось, Паша”.

Её любимый ответ, который снимает с неё любую ответственность. Она же тупая баба, поэтому за моё унижение если кто и должен отвечать, то Виктор.

Ника теперь для меня грязная и безмозглая шалава, к которой у меня ни осталось ни капли уважения.

— У вас же открытый брак, — Виктор тоже спокоен.

Не дёргается и не пугается. Видимо, наивно думает, что мы с ним на равных. Что он может не бояться меня. Что может трахать мою жену, а потом со сцены говорить мне о том, как мне повезло с Никой, которая раздвинула перед ним ноги.

Есть границы дозволенного даже в таких щекотливых ситуациях.

— Ты трахал мою жену, — теперь я не спрашиваю, а утверждаю.

— Ладно, — Виктор разводит руки в стороны, — я не знал, что она твоя жена.

Я хмыкаю.

Я сейчас чувствую совсем не ревность, а унижение, которое я не могу стерпеть. Я должен поставить на место Виктора. Должен напомнить его место. Должен вернуть себе контроль над ситуацией.

Это вопрос доминирования.

Он трахнул мою жену, и решил, что может ко всему прочему насмехаться надо мной при подчинённых.

Так нельзя.

Я такое не прощаю. Я, может, позволил ему думать, что мы полноправные партнёры, но в вопросах уважения и доминирования я не стану уступать.

— Я согласен, вышло неловко, — Виктор вздыхает, — но я никого не насиловал, Паша… Твоя жена буквально на меня сама накинулась…

Он не успевает договорить, потому что я резко и быстро бью ему в челюсть.

Костяшки пальцев в его подбородок. Голова Виктора дергается назад, он ошатывается на пару шагов, сбивая спиной тяжелое кожаное кресло. Оно с грохотом валится набок.

Виктор хватается за челюсть, на его губе мгновенно проступает багровая полоса, а в глазах расслабленная вежливость сменяется дикой, звериной яростью.

Он не собирается извиняться.

Он же думает, что мы равные соперники. Идиот.

Виктор бросается вперед, низко наклонив голову, и всем телом вжимает меня в массивный дубовый стол переговоров. Поясницу прошибает острой болью от удара о деревянный край.

Виктор бьет наотмашь, целясь в лицо. Первый удар приходится мне в скулу — в глазах на секунду вспыхивают белые искры, во рту разливается солоноватый вкус крови.

Второй удар я успеваю блокировать предплечьем. Мы сцепляемся в глухой, тяжелой хватке, тяжело дыша друг другу в лица.

— Это ты зря, — цежу сквозь зубы.

Силы равны. Но во мне сейчас горит чистый, концентрированный адреналин пополам с накопленной яростью и ненавистью.

А когда я ненавижу, то я разрушаю всё вокруг.

Я бью его коленкой в живот. Виктор хрипит, его хватка на секунду ослабевает, и я тут же наношу короткий, жесткий удар локтем ему в переносицу. Раздается отчетливый хруст. Из его носа брызжет кровь, заливая воротник его безупречно белой рубашки.

Но это его не ломает. Наоборот, боль делает его безумным. Перехватив мою руку, Виктор с силой толкает меня спиной на стол, опрокидывая навзничь, и наваливается сверху, сжимая пальцами горло. Воздух мгновенно перекрывает.

Глаза начинает заливать темная пелена, в ушах нарастает глухой шум, сквозь который я слышу его бешеное, хриплое дыхание над самым ухом. Я шарю ладонью по гладкой поверхности стола, пальцы слепо натыкаются на тяжелый металлический пульт управления проектором.

Не раздумывая, я наотмашь бью этим пультом Виктора по виску. Снова и снова.

Один из ударов рассекает ему кожу. Кровь заливает Виктору правый глаз, он теряет ориентацию и выпускает мое горло, хватаясь за голову.

Я судорожно вдыхаю воздух, переворачиваюсь и всем весом обрушиваюсь на него, увлекая за собой на пол.

Мы падаем.

Я перехватываю его за воротник пиджака, приподнимаю его голову над полом и с оттяжкой бью кулаком сверху вниз.

Виктор пытается закрыться предплечьями, но его движения становятся вялыми, медленными. Второй удар приходится четко в челюсть.

Он обмякает. Тяжело, со свистом дышит, сплевывая кровь на бок.

Я медленно поднимаюсь на ноги, поправляя разорванный воротник своей рубашки. Сердце колотится в самом горле. Унижения больше нет.

Я смотрю сверху вниз на это ничтожество, которое еще десять минут назад уверенно улыбалось моей жене.

— Уёбок, — говорю я.

Сделав шаг вперед, я с размаху, жестоко впечатываю носок туфли ему в ребра.

Виктор глухо, утробно стонет, перворачивается на живот и пытается подняться.

Я пинаю его ещё раз, и в этот момент в конференц-зал заходит Ника.

— Мальчики…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

24. Хищник

Я открываю дверь и замираю.

Сначала я вижу моего мужа. Он смотрит на меня исподлобья и вытирает тыльной стороной ладони кровь с подбородка.

Задерживаю дыхание. Крепче сжимаю холодную ручку двери.

На его безупречной рубашке оторвана пуговица, воротник перекошен.

Под его ногами хрипит Виктор. Но я едва бросаю на него взгляд. Мое внимание намертво приковано к Паше.

Внутри меня, где-то низко в животе, тугой спиралью скручивается мгновенный, обжигающий импульс.

Это дикое, первобытное возбуждение, которое отвечает на острый запах мужского пота и адреналина.

Грудь Паши тяжело вздымается, с лица еще не сошел его хищный оскал.

Паша сейчас великолепен в своей ярости. От него буквально разит первобытной, необузданной и очень опасной силой.

Эта комната за секунды пропиталась его доминированием, тестостероном и животной агрессией, и этот коктейль сводит мои инстинкты с ума.

Он смотрит на меня. Боже, как он смотрит!

В его глазах — чистая, концентрированная ненависть. Он презирает меня сейчас так же сильно, как и Виктора на полу.

И эта его злоба, направленная на меня, эта ледяная, опасная тьма в его зрачках действует как самый мощный афродизиак. Мне хочется сжаться под его взглядом, но одновременно… подойти ближе, коснуться этой разорванной рубашки, слизать кровь с его разбитой губы и впитать его безумный гнев.

Но он не подпустит к себе, ведь… в нём лишь отвращение ко мне.

Каждый его тяжелый и рваный выдох отдается во мне дрожью. Мой циничный, расчетливый муж вновь превратился в жестокого хищника, в которого я когда-то влюбилась до дрожи в коленках.

Я и опять его вижу.

Он не исчезал. Паша не потерял своего хищника. Это хищник заснул, закормленный в нашем браке однообразными буднями, безопасностью, вкусными ужинами, скучными разговорами и предсказуемыми отпусками.

Зверь проснулся и вернул себе власть. И эта абсолютная, беспощадная сила подчиняет меня без остатка. У меня перехватывает дыхание, а сердце начинает стучать в бешеном, неконтролируемом ритме.

Только одна проблема. Этот хищник больше не видит во мне сладкую добычу. Этот хищник не желает меня.

Этот хищник больше не видит во мне особенную жертву и добычу.

Я медленно закрываю за собой дверь, отрезая нас от звуков банкета, и делаю шаг вперед. Я заворожена этой опасной тьмой в зрачках моего мужа.

Он переводит тяжелый, остекленевший от адреналина взгляд с меня на Виктора.

Вдруг Паша резко наклоняется. Без капли жалости, грубо и по-животному он вцепляется пальцами в окровавленные волосы Виктора и одним мощным рывком приподнимает его голову над полом.

Виктор глухо хрипит, его лицо дергается от острой боли, из разбитого носа тянется густая струя крови, капая на порванный пиджак.

Он выглядит жалко. Беспомощный, сломанный, с раздувшейся багровой щекой и заплывшим глазом. В нем не осталось ни капли той холеной, лощеной харизмы, которая заставляла женщин из проектного отдела краснеть.

Паша держит его как охотничий трофей, а затем поднимает на меня свои бешеные, торжествующие глаза. В его голосе сквозит такой ледяной, уничтожающий сарказм, от которого у меня внутри все мгновенно переворачивается:

— Посмотри, какой лох тебя выебал, моя дорогая.

Эти слова бьют наотмашь, сильнее любого кулака.

Моё извращенного возбуждения рушится в ту же секунду при взгляде на Виктора.

На смену жару в животе мгновенно приходит ледяная, удушающая волна тошноты. Спазм подступает к самому горлу так резко, что я едва сдерживаю рвотный позыв.

Во мне просыпается такое дикое, омерзительное отвращение, что хочется содрать с себя кожу.

Мне вдруг становится стыдно. Стыдно за свою связь с Виктором, который не смог выстоять против моего мужа. Даже для интрижек женщина должна выбирать того, кто сможет ответить законному мужу любовницы.

Виктор не смог.

Паша избил Виктора для того, чтобы унизить меня. Чтобы показать, что я отвратительная шлюха, которая раздвигает ноги перед неудачниками, ведь истинный хищник не видит во мне достойную.

Не за мою честь Виктор пострадал.

Паша разжимает пальцы. Голова Виктора жалко покачивается.

Паша брезгливо вытирает руку о брюки, даже не глядя на своего соперника. Его взгляд снова направлен на меня.

И вот теперь до меня доходит вся глубина моей катастрофы.

Я чувствую себя распятой, раздавленной, максимально униженной. В глазах Паши нет ревности мужчины, который боится потерять любимую. В его глазах — ледяное, монументальное презрение к падшей, предавшей его суке.

В его глазах — лютое разочарование.

— Ты всегда был хорош в драках, — я пытаюсь вернуть власть над ситуацией в мои женские руки.

Он не должен увидеть, что мне сейчас мерзко от самой себя.

— И такому придурку ты свои сиськи отправила?

Я молчу. Я не говорю, что мои сиськи я отправляла не Виктору. Сейчас я не хочу, чтобы он знал, что у меня есть ещё кто-то.

Но он всё и сам понимает. Виктор — не единственный мой любовник.

Паша делает медленный, тяжелый вдох, словно сбрасывая остатки боевого транса. Затем он спокойно перешагивает через Виктора.

Я хочу отступить, спрятаться, раствориться в стенах этой проклятой переговорной, но ноги словно налились свинцом. Я замерла, парализованная его приближением.

Паша останавливается вплотную. От него веет горячим человеческим потом, дорогой парфюмерией и металлическим, резким запахом свежей крови.

Он возвышается надо мной, полностью перекрывая свет, и медленно, вкрадчиво заглядывает в мои глаза. Его зрачки расширены, в них я вижу бездонную, ледяную пустоту.

Паша поднимает руку. Его пальцы, испачканные в крови Виктора, аккуратно, почти нежно касаются моей щеки. Я невольно задерживаю дыхание, ожидая удара или удушающего захвата.

Он слегка наклоняет голову к моему уху и тихо, почти интимно, шепчет:

— Какая же ты жалкая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

25. Предсказуемо

Паша выходит. Стеклянная дверь с матовым напылением не хлопает, а лишь покачивается. Маятниковый механизм срабатывает бесшумно.

За матовым стеклом его силуэт мгновенно размывается, превращаясь в серое пятно, а затем исчезает совсем.

Виктор неуклюже садится.

Сплёвывает кровь и хрипло дышит.

Жалко ли мне его?

Нет.

Это мужской мир, и он должен был сегодня рассчитать все риски, когда решил поглумиться над Пашей на сцене.

Виктор пытается стереть кровь под носом, но кривится, потому что ему больно. Лицо начинает заплывать.

Я подхожу к нему, сажусь на корточки.

Он пытается отмахнуться от меня с глухим рыком, но я умело и ловко ощупываю его челюсть, опухший нос и заглядываю под нижние веки в поисках нехороших кровавых пятен.

Я не раз вот так осматривала следы драк на Паше и знаю, когда стоит обращаться в больницу.

У Виктора нет серьёзных травм.

Да, крови много, но это лопнули сосуды и только.

Паша знает, как бить противника правильно. Знает, как унижать другого самца не критичными ударами, за которыми можно получить инвалидность.

Он бъёт показательно и так, чтобы человек оставался в сознании и помнил, каждый его удар.

— Жить будешь, — говорю я.

— Это ты его на меня натравила? — Виктор угрюмо смотрит на меня и с трудом фокусирует взгляд.

— Ты сам его на себя натравил, — прищуриваюсь я. — Сам, Витя. Давай-ка ты, как взрослый мужик, возьмёшь на себя ответственность, что, во-первых отымел жену партнёра, а после решил поиздеваться над ним. Ты же всё сам прекрасно понимаешь. Ты же почти его копия, — усмехаюсь, — но… чуток погадливее.

Виктор шумно выдыхает через нос, и на его губу вытекает вязкая струйка крови. Почти чёрная в полумраке конференц-зала.

Глаза темнеют, зрачки расширяются, в наэлектризованном воздухе вспыхивает новая искра горького адреналина.

Лицо Виктора искажается. Он кривится в бессильной, животной злобе. Издает глухой, клокочущий звук, утробный рык уязвленного эго.

Он делает резкий, яростный выпад вперёд и наваливается на меня всей своей массой. Тяжёлое, побитое тело обрушивается сверху, вжимая меня в пол. Спину обжигает холодный паркет конференц-зала.

Неуклюжие, дрожащие от ярости пальцы вцепляются в подол моего шёлкового платья.

Он действует грязно, хаотично. Пытается подавить, раздавить, компенсировать физическим весом то, что только что у него отнял Паша.

Достоинство.

Я не кричу. Во мне — ровное, холодное презрение.

«Как предсказуемо», — мелькает в голове отстранённая, почти скучающая мысль.

Внутри меня нет паники, только глубокая, ледяная брезгливость, которую я методично, словно скальпелем, препарирую прямо сейчас.

Запах пота, крови.

Когда у таких, как Витя, отбирают власть, статус и иллюзию превосходства, они всегда опускаются на самое дно.

Он не хочет меня как женщину. Ему нужно отыграться за своё унижение. Месть, попытка растоптать, уничтожить, доказать самому себе, что он всё ещё может подчинять. Мерзкая, тёмная, жалкая изнанка, которую я принимаю как данность.

Забавно, но я ожидала такой реакции от Паши. Ожидала и надеялась, ведь это отчасти вернула бы мне власть над ним, но он вне моей власти.

Виктор хрипит, слюна вперемешку с тёмной кровью капает мне на подбородок. Его пальцы грубо дёргают край моего белья, пытаясь сорвать, стянуть трусы. Он слишком увлечён своей мнимой победой, слишком уверен в моей беззащитности.

Я перехватываю дыхание, группируюсь и резко, с оттяжкой, бью основанием лба точно по спинке его уже разбитого носа.

Хруст хряща под моим черепом отдаётся глухой вибрацией. Виктор захлебывается собственным криком, его ведёт в сторону, тяжёлая хватка мгновенно слабеет.

Этому удару меня научил Паша.

«Голову чуть назад, подбородок прижми и бей верхней частью лба, там самая крепкая кость, прямо в переносицу. Сила не важна, важна жёсткость точки», — отчётливо звучит в моей памяти молодой и дерзкий Паши.

На мгновенье, когда мой лоб встречается с носом Вити, я чувствую фантомное прикосновение теплых пальцев молодого Паши на коже у линии волос.

Точно там, куда он мягко надавливал, фиксируя мою голову во время наших шутливых тренировок. Господи, как я была тогда счастлива!

Виктор заваливается на бок, зажимая лицо обеими руками.

— Сука! — хрипит Виктор.

Я поправляю трусики, спускаю подол платья. Я спокойно сажусь, затем поднимаюсь на ноги.

В этот момент в кармане брюк Виктора вибрирует смартфон.

С матами она выхватывает телефон. Экран вспыхивает и я отчётливо вижу на нём фотографию молодой брюнетки с красивой и мягкой улыбкой.

Внизу горит имя контакта:

«Любимая Жена❤️❤️❤️».

— Да твою же мать, — рычит Виктор, и в его тоне нет ни капли любви или стыда.

Телефон продолжает настойчиво вибрировать в его руках, подсвечивая его разбитое, жалкое лицо и пятна крови на полу.

— Ответь, — Я смотрю на него сверху вниз. — Она же волнуется, а беременным волноваться нельзя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

26. Может ли кошка съесть крокодила?

— Всё хорошо, Настюш, — со лживой лаской говорит Виктор в смартфон.

Я сижу в кресле у переговорного стола и, медленно покачиваясь, не спускаю взгляда с Виктора.

Он привалился спиной к стене, смотрит перед собой. Глаза пустые, а голос низкий и нежный.

— Что врачи говорят? — спрашивает он.

Конечно, он не поделится с женой правдой и вряд ли расскажет ей о том, что возникли серьёзные сложности в Москве.

Нет, не скажет. Такие мужики, как он, не ждут от жены поддержки и не хотят быть слабаками, у которых появились проблемы.

Я уверена, что жена никогда не узнает о приключениях Витюши. Никогда не узнает, что ему начистил морду тот, с кем велись долгие и сложные переговоры о сделке.

Он вернётся к жене, когда сойдут синяки.

Вернётся улыбчивым, с напускной уверенностью и очередными сказками, в которые беременная жена поверит, а любое подозрение Виктор задавит.

Думаю, очень много лет так проживут.

— Люблю тебя, — шепчет Виктор.

До меня долетает нежный, но усталый женский голос:

— Я скучаю…

— И я скучаю, — врёт Виктор.

Боже мой.

Два мира. В одном мире, мире иллюзий, беременная жена лежит на сохранении в больничной палате. Нет измен, нет обмана, есть любовь и ласковый шёпот.

Во втором мире, мире реальности, — грязь, высокомерие, ложь, любовницы, разбитый нос и я.

Ловлю себя на мысли, что хочу в мир иллюзий. Хочу в мир лжи. Хочу в мир, в котором я не знаю о том, что Паша разлюбил меня. Хочу в мир, в котором он меня любит, а я совсем не подозреваю о его изменах.

Лучше бы он по-тихому изменял, а я бы, из-за выученной тупости, его лжи верила и жила без этой жуткой правды о мужском мире.

Я поднимаюсь, шагаю к двери, и Виктор в тихой ненависти и злобе провожает меня взглядом. Один глаз совсем заплыл, кровь уродливыми пятнами застыла на его коже и потрескалась.

И этот человек станет отцом.

И этот человек будет рассказывать своим детям о любви к маме. Будет их воспитывать и учить жизни.

Жутко.

И Виктор — один из множества лживых, беспринципных, но невероятно успешных мужиков, которые правят этим миром.

Но только редкие женщины узнают их тёмную сторону.

Я выхожу в коридор.

Иду неторопливо. Мне некуда спешить или убегать. Притормаживаю у зеркальной стены по левую сторону главного пролёта, который ведёт к главному банкетному залу. Поправляю выбившиеся прядки, сбиваю кончиками пальцев волосы, придавая им смелый и немного дерзкий объём.

Вспоминаю.

Мы встречались с Пашей тогда всего месяц, и я тогда срезала свои тяжёлые косы на стильное каре. Мне хотелось перемен.

Я у Паши разрешения не спрашивала. Мне в голову тогда подобная мысль не приходила. Это же мои волосы.

Как он тогда психовал!

Он разгромил летнюю беседку кафе, в котором у нас было назначено свидание. Говорил, что я не уважаю его. Что я не имела права состригать волосы без его разрешения. Что он всегда любил длинные волосы. Что он подобного отношения к себе не потерпит. И что я не понимаю своего счастья, что он выбрал меня.

Я выслушала его оры, понаблюдала за тем, как он швыряет стулья, переворачивает стол, и ушла.

На прощание назвала его «психованным придурком».

Как мне тогда было обидно и горько! Я всё же надеялась, что Паша порадуется за мою смену имиджа, а он был оскорблён до глубины души.

Но я не плакала.

Моя подруга Алёна, с которой мы со школы дружим, тогда сказала, что я, правда, зря так поступила, но она всегда была на стороне Паши.

Потому что была влюблена в него.

И не только она. Все вокруг были влюблены в Пашу. Подруги, соседки, продавщицы в магазине.

Но он выбрал меня.

Правда, сначала он меня терпеть не мог. Я его выводила из себя одним лишь взглядом, а мой смех вызывал в нём угрюмую агрессию.

Он однажды спустя несколько лет шутливо сам признался мне: «Я же тебя убить был готов», — а после прижал меня к себе и ласково прошептал: «Теперь ты моя девочка. Только моя».

Вновь придирчиво окидываю своё отражение и продолжаю путь. Музыка, смех и гул голосов из главного зала становятся ближе.

Ещё несколько шагов — и двери банкетного зала открываются.

Выходит та самая милая блондиночка Паши.

Буду честной.

Она выглядит потрясающе. Высокие тонкие каблуки визуально удлиняют её и без того стройные ноги, придавая походке особую грацию.

Стильное платье, усыпанное мерцающими пайетками, ловит каждую каплю света из открытых дверей и вспыхивает миллионами искорок при каждом движении.

Светлые волосы уложены в безупречные мягкие кудри, которые свободно падают на плечи, обрамляя хорошенькое лицо. Образ завершает нежный нюдовый мейк, подчёркивающий её естественную красоту и юность, без намёка на вычурность.

Она замечает меня.

На лице пробегает тень удивления и растерянности, и я понимаю, что она ждала увидеть меня с Пашей, но Паши рядом со мной нет.

И, значит, Паши нет в главном зале.

Упс.

Юная хищница, которая прикидывается милой овечкой, потеряла свою жертву. Милой кошечке не стоит думать, что Паша — мышонок. Паша — крокодил.

— Вероника… — шепчет очаровательная блондиночка.

Сейчас мне кажется, что она чем-то смахивает на меня в юности.

Хотя многие говорят, что все блондинки друг на друга похожи.

Медлит секунду, хмурится и решительно шагает ко мне.

— Вероника, — повторяет она, — извините за наглость… а где Павел?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

27. Стерва

— Милая, — говорю тихо и спокойно, — тебе не кажется, что это перебор?

Конечно, я обескуражена наглостью Леночки, которая решила, что имеет право интересоваться у меня местоположением Паши.

— Я не хотела вас обидеть, — Лена виновато заглядывает в мои глаза, — но… мы с вами, Вероника, оказались в такой ситуации, что мы можем стать союзницами.

Я медленно моргаю.

— Что, прости?

— Союзницами, — повторяет Лена и пожимает плечами. — У вас же с Пашей открытый брак и… неловко такое говорить, но почему бы нам не объединиться?

Вот мой муж избил Виктора лишь за завуалированные насмешки. Витя ему не предлагал становиться союзниками.

Какой абсурд!

Но я Лену не затыкаю, потому что мне любопытно, а я всегда была любопытной.

— Жене выгодно дружить с любовницей, — Лена мило улыбается. — Меньше рисков… Для тебя и для меня. Ничего страшного, что я перешла на «ты»?

Из банкетного зала со смехом вываливаются девочки из бухгалтерии. Весёлые, пьяненькие и неуклюже идут на высоких каблуках в сторону уборных.

Машут Лене:

— Ленка, ты сегодня какая-то скучная!

— Мне одного бокала шампанского хватило! — отвечает Лена со милым смехом.

— Да ну тебя! — а потом обращаются ко мне. — Классное платье, Вероника! Вы только мужу не говорите, но наши логисты на вас пялились и слюни пускали.

Опять смеются и исчезают за поворотом.

— Ты согласишься, что мужчина должен быть под контролем, — Лена вновь переходит на тихие интонации.

Я позволяю себе впервые за этот вечер рассмеяться. Лена смешная. Её наглая молодость настолько забавная, что я умиляюсь.

Ох уж эта святая уверенность, что женщина может контролировать мужчину. Глупости всё это!

Контроль всегда на стороне мужика.

Когда он влюблён, то становится мягче, идёт на уступки ради любимой, меняется, но это всё временно.

Как только любовь уходит, мужик возвращает в свои руки бескомпромиссную власть и диктат.

Женщине с детства внушают, что мужиком можно манипулировать, что им можно вертеть и крутить, но забывают об одном важном нюансике.

Он должен быть в тебе заинтересован, а иначе все эти «женские хитрости» не будут работать.

— Он тебя не любит, — честно говорю я Лене.

Я сейчас не желаю укусить Лену побольнее. Не хочу её унизить. Не пытаюсь её задеть. Нет. Это не в моём характере.

Я всегда была прямой и никогда не играла в игры, в которых одна женщина доминирует над другой.

— И смысл открытого брака, Лена, для Паши не в том, чтобы найти постоянную любовницу, — я прищуриваюсь. — И насколько надо быть самоуверенной, чтобы подумать о том, что Пашу можно контролировать?

Лена злится. На шее проступают красные пятна.

— Ты понимаешь, — я подаюсь в её сторону и заглядываю в красивые глаза с длинными густыми ресницами, — что в некоторые моменты он даже сам себя не может контролировать?

— Я ведь поэтому и хочу с тобой…

— Ему, конечно, нравятся дерзкие и смелые, — хмыкаю я, — но ты… наглая, Лена. Это разное. Наглая притворщица.

— Я тебя не оскорбляла.

— Так и я тебя не оскорбляю, — качаю головой, — я тебе по доброте душевной указываю на твои ошибки, которые не позволят тебе занять рядом с Пашей постоянное место. Ты же этого хочешь, — поправляю лямочку платья на плече. Прищуриваюсь. — И союзницей я буду временной, потому что ты метишь на моё место. Тебе мало быть любовницей.

Лена поджимает губы.

— Но не тебе, не другим я не буду упрощать жизнь, — я склоняю голову немного набок, — и не стану упрощать жизнь моему мужу. Я сама не подам на развод. Будет слишком просто для вас.

— У тебя ни гордости, ни достоинства…

— Зато упрямства много, — вздыхаю я, — и любопытства. Кстати, может быть, у тебя было бы больше шансов, если бы ты его подольше помурыжила.

У Лены вся шея в красных пятнах ярости, но ей нечего мне сказать, потому что я — права.

И это злит.

Она сама прекрасно понимает, что у неё мало шансов перейти на новый уровень в отношениях с Пашей, который исчез в неизвестном направлении.

Поэтому она и предлагает стать союзницами. Думает, что у меня осталось немного власти над мужем.

Интересно, куда он отправился?

К кому? Кто сегодня будет успокаивать его разъярённого зверя?

И это… тревожный звоночек для Лены, потому что он не стал её подпускать к себе в таком уязвимом состоянии.

Она не та, с кем он сможет выдохнуть, сбросить это особое напряжение, родившееся из унижения, ненависти и агрессии.

Она не та, кто сможет его сейчас утихомирить. И дело даже не в сексе как таковом. Ему сейчас нужно женское тепло, уют, принятие, забота…

Да, Лена, вероятно, очень старательная девочка в постели, но просто трах сегодня Пашу не удовлетворит.

— Значит, ты думаешь… что он сейчас с другой? — до Лены, наконец, доходит, что происходит.

— Вероятно, — отвечаю я.

— С кем? — в глазах Лены вспыхивает ревность и женское чувство собственничества.

Она уже решила, что Паша будет её, и она не хочет так просто отказываться от планов стать сначала постоянной любовницей, а потом и женой, когда придёт время.

— С кем? — требовательнее спрашивает Лена.

— Откуда я знаю?

И я вновь во второй раз за этот вечер почему-то вспоминаю о моей подруге Алёне, у которой совсем беда с личной жизнью.

Сначала она встречалась с моим братом, но там не срослось, и она выскочила замуж за его друга, который в итоге через годы брака превратился в безработного алкоголика.

Пять лет назад она ушла от него, а после при каждой нашей встрече говорила о том, что мне невероятно повезло с мужем и что я совсем его не ценю. Что я привыкла к хорошей жизни и не понимаю, как другие женщины живут.

И с Пашей в последнее время они сдружились. Тихие разговоры, шутки, смех…

Нет, они никогда не уединялись, чтобы я могла сейчас говорить о их интимной связи, но… но… но…

Алёна может быть той, которая успокоит бешеного зверя. В ней много нежного терпения и успокаивающей заботы. Она может накрыть его тёплым крылом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И не зря именно о ней я сейчас думаю.

Женская чуйка всегда знает, куда уходит мужчина в поисках успокоения.

— По глазам вижу, что ты знаешь, — шипит Лена.

— Я не буду упрощать тебе жизнь, — усмехаюсь я и шагаю прочь, громко постукивая каблуками по мраморному полу.

— Будь я Пашей, то я бы тоже от тебя загуляла! Ты же такая стерва!

28. Ненавижу

ЛЕНА

Эта высокомерная сука Вероника со смехом общается с логистами. Шутит, принимает комплименты, с улыбкой пьёт шампанское и не совсем не паникует.

Ей всё равно, где Паша.

Любая другая жена не смогла бы так расслабленно отдыхать, пока её муж неизвестно где шляется.

Но Ника наслаждается вечером и общением.

На шутливые вопросы, где Вероника потеряла мужа, она пожимает плечами и с улыбкой отвечает:

— У моего мужа с Виктором второй раунд закрытых переговоров.

И все принимают этот ответ и верят, что Павел и Виктор могли продолжить переговоры, а я видела, как окровавленный и избитый Виктор вышел из конференц-зала.

Видела!

И избил его точно Паша.

Но за что?

Он ведь был так доволен тем, что он и Виктор стали партнёрами. У него были большие планы на их общее деловое будущее.

— Лен, ты чего такая кислая? — на моих плечах повисает офис-менеджер Карина, а потом смотрит туда, куда я смотрю.

На Нику.

Карина пьяно икает и шепчет:

— Шикарная тётка.

— Что в ней шикарного? — фыркаю я ревниво.

— Ну, — язык у Карины заплетается, — у неё отличный зад. Я бы тоже от такого не отказалась в сорок пять. Кстати, — она смеётся мне прямо в ухо, — Васька и Колька не прочь отыметь жену нашего босса.

Василий и Николай наши новые проектировщики на студенческой практике. Одному двадцать один год, второму двадцать два.

То есть они даже младше меня! Озабоченные придурки!

— Геронтофилы, — цежу я сквозь зубы.

— Геронто… кто? — Карина не понимает.

— Тот, кто любит трахать старух, — поясняю я.

Карина прыскает от смеха, едва не проливая на меня своё шампанское, но я её уже не слышу.

Мой взгляд намертво прикипает к двум фигурам, которые решительно отделяются от барной стойки.

Коля и Вася.

Наши «студенты-практиканты», которых наши дамочки постарше называют «очень талантливые мальчики».

Они плывут через плотную толпу подвыпивших коллег, уверенно лавируя между столами.

Они оба полны энергичной дерзость. Оба уже прилично пьяненькие, что только добавляет им наглости.

Вася — дикий, взъерошенный блондин с хищным разлетом бровей и острыми скулами.

Николай — брюнет с резкими, словно высеченными из камня чертами лица и тяжелым, уверенным взглядом.

Они симпатичные, и с каждым из них с удовольствием флиртовала, каждого дразнила и могла бы зайти чуть дальше, но я решила прыгнуть повыше.

Прыгнуть в руки Павла. Зачем мне бедные студенты, когда есть богаты и властный мужик.

Одеты оба нарочито небрежно: классические брюки сидят на узких бедрах, а воротники тонких хлопковых рубашек расстегнуты сразу на три верхние пуговицы, обнажая ключицы и шеи. Их голодные взгляды прикованы к Веронике.

Я не понимаю. Почему? Почему?! Она же старая! Да, выглядит она хорошо и ухожено, но видно, что ей за сорок!

Почему молодых голодных парней потянуло к тётке, у которой между ног всё сморщилось и высохло? Что это за магия такая?!

Они идут прямиком к ней, не замечая никого вокруг, словно гиены, почуявшие добычу.

Ника в этот момент стоит в окружении женщин из логистики, что-то со смехом им рассказывая и покачивая бокалом.

Она даже не подозревает, что к ней подбираются два молодых волка.

Или делает вид, что не подозревает? Или, может, она сама волчица, но лишь притворяется курицей?

У меня внутри всё переворачивается от жгучей, ядовитой смеси ревности и злости.

— Ты смотри, как хвосты распушили, — восторженно шепчет Карина, повисая на моем плече еще сильнее.

Вася и Коля действуют слаженно и красиво, словно хищники на охоте. Они текуче, бесшумно вклиниваются в полукруг логистов, ловко вставая по обе стороны от Ники. Внимание всей компании мгновенно перетягивается на двух обнаглевших студентов.

Коля что-то говорит, наклонив голову набок. Вася подхватывает фразу, белозубо улыбаясь, и логистки смеются.

И Ника тоже.

Она не думает смущаться, когда Коля липко и провокационно улыбается ей и встаёт ближе. Она принимает эту игру сразу, без колебаний, лишь чуть выпрямляя спину и лениво отпивая из бокала.

Она позволяет им лапать себя взглядами.

Коля смотрит сверху вниз, и его глаза медленно, с откровенным голодом скользят по изгибу ее шеи, затем опускаются ниже, к глубокому декольте платья, где в полумраке ресторана мягко поднимается и опускается зрелая грудь.

Ника делает вдох, и Коля шумно сглатывает, даже не пытаясь скрыть своего вожделения.

Вася в этот момент стоит так близко, что его плечо почти касается ее плеча. Он смотрит на ее губы — влажные от шампанского. Когда Ника смеется, запрокинув голову, Вася подается вперед, и его взгляд буквально впивается в ее рот, ловя каждое движение.

Между ними троими мгновенно рождается душное, порочное облако интимности.

И самое обидное… это то, что Вероника в этой своей женской провокации естественная и не пошлая. Это её природа. Её суть. Вот такая она.

В каждом ее мимолетном повороте головы, в полуулыбке чувствуется абсолютная власть зрелой, уверенной в своей неотразимости женщины над двумя изголодавшимися мальчишками.

Возможно, она сама не осознаёт своей власти над двумя студентами, которые явно хотят её трахнуть. Просто… просто вот такая она.

И жизнь ей подыгрывает. Позволяет быть смелой и уверенной женщиной, с которой мне не выйдет ни дружить, ни враждовать.

Я отхожу в сторону. В очередной раз вызываю Пашу, но он не отвечает.

А Веронике всё равно. Она что-то увлечённо рассказывает Коле и опять смеётся вместе с громкими логистками, которые не улавливают интимной химии между женой босса и наглыми практикантами.

Прижимаю смартфон к уху, вслушиваясь в гудки, и Ника ловит мой завистливый взгляд через толпу.

Мягко улыбается, а затем с насмешкой подмигивает.

Ещё ни одну суку я так не ненавидела.

А Паша не отвечает, и Ника не будет его искать. И она понимает, что я проиграла. Понимает, что не я буду той, кто сможет подвести Павла к разводу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

29. Не дура и дура

— Вась, ну нельзя так много пить в таком юном возрасте, — печально вздыхает главная бухгалтерша Екатерина и поглаживает одного и практикантов по спине, — беречь себя надо.

Екатерина — приземистая, полная женщина. Ей в этом году исполнилось пятьдесят лет.

Сегодня по случаю праздника на ней светлая нарядная блузка, густо усыпанная переливающимися пайетками, и темные брюк.

Весь её облик, от аккуратной короткой стрижки до мягких рук, излучает материнскую заботу.

Он сидит, низко опустив голову, бледный, с выступившим на лбу холодным потом, и только что из себя выпустил очередной мучительный поток рвоты прямо в урну у пропускного контроля.

Мальчик за своими попытками соблазнить меня не заметил, как нажрался. Да, поэтому юность и называют коварной.

В соблазнении кроме наглости и симпатичной мордашки, важен контроль.

— Вези его домой, — обращаюсь к разочарованному Николаю, который с трудом, но держится на ногах.

— Вероника, — он прижимает руку к груди, — я еще готов веселиться… Я полон сил и энергии… Давайте танцевать, Вероника!

И пытается мне подмигнуть. Я смеюсь и помогаю Екатерине поднять на ноги Васю, который тут же лезет ко мне обниматься:

— Вероника, вы… огонь…

Я ловко уворачиваюсь и мягко толкаю его к Николаю, который с разочарованным вздохом подныривает ему под подмышку и закидывает руку на плечо:

— Нахуя ты так нажрался? Время же ещё детское…

— Прости, братан. Сам не понял.

— Там ваше такси уже приехало, мальчики, — к нам по холлу твёрдо и прямо шагает менеджер по подбору персонала Анна. — Господи! Хорошо, что вас Павел Валерьевич не видит! Он бы вас завтра же вышвырнул!

Анне тридцать пять лет, и в компании она на хорошем счету за свою исполнительность и строгость.

Это высокая, тощая женщина, чья фигура полностью лишена мягких изгибов. Сегодня на ней зеленое атласное платье, ткань которого безжалостно подчеркивает её угловатую худобу.

Она пила только лимонад. Ни капли алкоголя.

— Да пошёл этот Павел Валерьевич, — фыркает Вася на плече у друга. — Козёл он.

Васю и Николая уводят.

У меня был неиллюзорный шанс сегодня переспать с двумя сопливыми студентами, которые довольно открыто намекали мне, что я могу с ними уединиться и повеселиться.

Но у меня не было никакого желания. Во-первых, это была та граница, за которую не стоит заходить.

Множество глаз следили за мной, и потом, если бы я решила сегодня пойти вразнос, то я стала бы шалавой для подчинённых Павла.

Вот это и был бы жалкий позор и унижение. Для меня. Для него. Но я не ищу позора. Я для других должна быть приличной женщиной, которую уважают.

И только паша будет знать, что я стала шлюхой.

Я сегодня на корпоративе выбрала быть лёгкой, общительной и открытой в окружении женщин. Рядом со мной всегда были строгие свидетельницы того, что я ни с кем не уединялась, ни с кем не сбегала.

Грязных слухов обо мне не будет.

Леночке, которая следила за мной весь вечер, не выйдет разнести на весь офис сплетни о том, что я с практикантами трахалась.

Я чую, когда не стоит отпускать себя с цепи. Но не ради Павла, а ради себя. Даже в моём положении важно сохранить немного самоконтроля.

Во-вторых, молодые и глупые студенты — совсем не мой вариант. Скучно, предсказуемо, бестолково.

Забавные лягушата.

Вот какая у меня ассоциация.

Мне достаточно того, что молодые парни хотят меня.

— Ой, мальчики уже уехали? — к нам плывет, громко цокая каблуками Лена.

— Еле как проводили, — Екатерина отступает от урны с подтёками рвоты Васи. — Мальчишки совсем не умеют пить. Такое только с возрастом приходит.

— Либо не приходит, — с осуждением вздыхает Анна.

— Я думала, что и вы с ними уедите, — заявляет со смехом Лена.

Ах ты, мелкая тупая инфузория.

Всё же решила меня укусить.

Тоже выпила лишнего и совсем мозги отключились?

— Не поняла? — я разворачиваюсь к Лене всем телом. Мой тон строгий и агрессивный. — Ты о чём?

— Да, о чём? — мой агрессивный выпад поддерживает Екатерина.

— Я тоже не поняла, — Анна хмурится.

Лена теряется. Чувствует враждебность. Её ядовитый удар кобры в мою сторону никто не понял, и она выставила себя дурой.

Выставила себя наглой идиоткой, которая посмела сделать некрасивый намёк в сторону жены начальника, а эта жена начальника весь вечер была мила, очаровательна и вежлива со всеми.

— Да я просто хотела… пошутить, — начинает оправдываться Лена, но закапывает себя глубже, — они же весь вечер к Веронике клеились…

Лягушата-то, может, и клеились, но я не давала повода усомниться в своём благочестии перед главными женщинами компании Павла.

— Шутки у тебя не смешные, Лена, — недобро прищуривает Екатерина, — тоже, похоже, лишнего перепила.

Наши взгляды с Леной встречаются. В её глазах вспыхивает ярость. Она ждала того, что я раздвину ноги перед лягушатами.

Она бы хотела, чтобы меня застукали с практикантами, например, в туалете, а лучше в одном из кабинетов.

Она бы хотела, чтобы наш разврат сняли камеры наблюдения.

Она бы хотела, чтобы потом это видео разошлось среди коллег. Это была бы карма для меня и для Павла, который сегодня посмел уйти и оставить её.

Но я же не дура.

— Извините, — сконфуженная Лена ретируется обратно в банкетный зал, где печально завывает наш старший инженер по электросетям.

— Да уж, — подытоживает Анна.

Мой телефон в руке вибрирует. Приехало и моё такси. Сверяю время. У меня ещё есть час до “комендантского” часа.

Может, я зря указала для такси адрес Саши? Но… я не хочу возвращаться сейчас домой.

Печатаю ему короткую смску:

“Через десять минут буду у тебя. Ненадолго.”

— Вы спасли этот вечер, Вероника, — вдруг признаётся Екатерина, поправляя блузку на объемной груди. — Спасибо, что не оставили нас без присмотра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

30. Что случилось?

ПАВЕЛ

— Паша? — Алёна удивлённо моргает.

Лучшая подруга моей жены.

В полумраке прихожей она выглядит особенно очаровательно. Миловидная шатенка с мягкими, словно слегка размытыми чертами лица, в которых угадывается тонкое изящество.

Большие карие глаза и аккуратный, плавный изгиб бровей, который придаёт взгляду открытое и немного беззащитное выражение.

Пухлые губы и аккуратный, прямой тонкий нос делают её удивительно похожей на утончённую француженку со старого снимка. Светлая, почти фарфоровая кожа словно светится изнутри.

Каштановые волосы перехвачены в небрежный, слегка растрёпанный пучок на затылке, и несколько непослушных прядей мягко обрамляют её лицо, падая на тонкую шею.

Она одета в тонкую белую сорочку, поверх которой наспех накинут тяжёлый бархатный халат глубокого зелёного оттенка.

По краям подола и широких рукавов идёт чёрное кружево.

— У тебя кровь… — испуганно шепчет она.

Она смотрит сначала на мою опухшую разбитую губу, потом на костяшки в багровых пятнах высохшей крови.

— Что случилось?

Она торопливо закрывает входную дверь на ключ и разворачивается ко мне. Я молчу. Пока не могу ничего из себя выдавить.

Только тяжело дышу.

— Паша, — Алёна заглядывает в моё лицо. — Что случилось? Где Ника? Она в порядке? С ней что-то случилось? Паша…

Не дождавшись ответа, она кидается к консоли у противоположной стены и хватает телефон. Хочет позвонить Нике.

Она действительно напугана кровью, моим молчанием и моим тяжёлым взглядом.

Алёна из мягких пугливых женщин, и эта черта её характера меня всегда забавляла, а Ника не понимала, как можно, например, испугаться дикого ежа до криков и слёз. Это же просто ёж.

Вот и сейчас она напугана.

Делаю несколько шагов. Захожу со спины, мягко и уверенно отбираю смартфон из слабой руки Алёны и делаю глубокий вдох её парфюма. Что-то тёплое, уютное и ванильное.

Возбуждения не чувствую, но я и не за трахом сюда приехал.

— Паша… — Алёна недоумённо оглядывается.

— С Никой всё хорошо, — отвечаю я глухо. — На корпоративе веселится.

— Почему ты не с ней? — спрашивает Алёна, а потом понимает, что мы стоим слишком близко друг к другу, и мило смущается.

И это не притворное смущение, как, допустим, у Лены, которая прятала в общении со мной свою хищную натуру, а истинная и неловкая оторопь.

И меня немного отпускает.

Мне нужна сейчас рядом женщина с природной слабостью и беззащитностью. Нужна та, которая всегда была и будет очаровательной и нерешительной жертвой.

Которая одновременно боится на уровне инстинктов меня и хочет быть рядом, но без какой-либо меркантильной цели и великого плана стать моей женой.

Алёна моргает и отступает:

— Я не понимаю. Вы поссорились с Никой?

— Нет, мы не ссорились, — откладываю смартфон Алёны в сторону.

Разуваюсь, снимаю пиджак, потому что в нём душно и тесно. Алёна его тут же забирает и вешает на вешалку.

Много лет назад, когда мы с Никой только начали встречаться, юная Алёна тайно призналась мне в любви. Даже расплакалась.

А я хотел только суку Нику, и чувства Алёны мне польстили, но ничего не тронули. Настолько не тронули, что я даже не стал об этом рассказывать моей будущей жене.

Настолько это было незначительно.

В меня многие влюблялись. Ничего особенного.

Потом Алёна спустя некоторое время извинилась за ту глупость и сказала, что её отпустило. Якобы с ней такое часто бывает. Слишком она чувствительная.

Потом она встречалась со старшим братом Ники, затем вышла замуж за его друга. Родила сына, потом развод…

С разводом помогал я по просьбе Ники. Нашёл адвоката и популярно объяснил бывшему мужу Алёны, чтобы не лез и не нарывался на проблемы.

Сам я ко всему этому не проявлял интереса, но Вероника не могла бросить подругу в беде.

Подругу, которая годами была в меня влюблена.

Поэтому я здесь.

Ника унизила меня, и я отвечу ей тоже унижением. Я приму сегодня влюблённость её подруги.

— Паш, — Алёна хмурится. — Вы меня пугаете. У тебя с Никой проблемы ?

Прищуриваюсь. Оцениваю, насколько Алёна сейчас со мной честная.

Лжи в её интонациях я не улавливаю. Неужели Ника не поделилась с Алёной, что мы открыли брак?

Не поплакалась ей? Не пожаловалась?

Не хотела признавать своё поражение в роли моей жены? Не хотела рассказывать, что она мне уже год как не отсасывала?

Не хотела позориться и понимала, что Алёна не поймёт того, что она шалава?

Да, Алёна бы не поняла её и не стала бы слушать про то, как Ника весело и задорно раздвигает ноги… перед тем, с кем я заключил крупную сделку.

— Просто я недавно звонила Нике, — говорит торопливо Алёна. — Хотела встретиться, поболтать, и она отказалась… И мне показалось, что что-то не так…

— Мы открыли брак, — говорю я.

Судя по взгляду, Алёна не понимает, о чём идёт речь.

Мысленно задаюсь вопросом, а трахну ли я в итоге Алёну сегодня или нет? Алёна по-своему истолковывает мой задумчивый взгляд и шепчет:

— Пойдём, я обработаю твои ссадины, — опускает взгляд на мои ладони с разбитыми костяшками и хмурится, — и ты мне всё расскажешь. С кем ты хоть подрался?

— С ёбарем Ники, — глухо отвечаю я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

31. Не рыпайся

— А вот и наша пицца приехала, — слышу приглушённый голос Саши за дверью.

Удивляюсь его интонациям. Мягкие, низкие, вибрирующие и глубокие.

До меня доходит, что он не один.

Но отступать поздно.

Щёлкает замок и распахивается дверь.

Саша смотрит на меня, я на него.

Белая футболка облегает его крепкую грудь и сильные руки, выгодно подчеркивая каждый изгиб натренированного тела, а простые черные джинсы идеально сидят на его ногах.

Его скулы сейчас кажутся еще более резкими в полумраке прихожей. На его губах застыла легкая полуулыбка, а в глубине внимательных темных глаз проскальзывает искра удивления.

— Чёрт, — выругивается он шёпотом.

Делает шаг ко мне, прикрывает за собой дверь и напряжённо говорит:

— Я не один.

Естественно.

Уж не думала ли я, что такой кобель будет скучать этим вечером один.

— Саш! — из глубины квартиры раздаётся кокетливый девичий голосок.

— Ошиблись дверью, — отвечает Саша и смотрит на меня. Опять переходит на шёпот, — ты зачем приехала?

— Я тебе писала, —тоже шёпотом отвечаю.

— Я занят был, блять, — огрызается Саша и хочет уйти, но к нам протискивается его юная и красивая гостья.

Ей на вид около двадцати пяти лет, не больше.

Натуральная брюнетка. Густые темные волосы мягкими волнами спадают на плечи, оттеняя безупречную оливковую кожу.

Особое очарование ее лицу придает аккуратный, чуть курносый носик, который контрастирует с чувственными, пухлыми губами. Большие карие глаза, черные брови.

Очень красивая.

Она одета в узкие черные леггинсы, подчеркивающие стройные ноги, и простую белую маечку. Поверх этого наряда наброшен уютный кардиган, который добавляет ее образу домашнего тепла, но ничуть не скрывает ее легкую, грациозную фигуру.

— Вы кто? — спрашивает он удивлённо и хмурится. — Вы явно не пицца.

Саша переводит на меня многозначительный взгляд, который просит, чтобы я подтвердила его ложь о том, что я якобы ошиблась дверью.

Отвратительная ситуация.

Даже в ситуации с Виктором, который пытался меня взять силой, я не была такой жалкой как сейчас.

Меня аж физически подташнивать начинает. От меня самой. От Саши. От молодости и красоты натуральной брюнетки.

— Женщина ошиблась, — говорит Саша с мягкой улыбкой. — Похоже, перепутала подъезды. Ищет какого-то Сергея.

Вот это да.

Это новый уровень мужицкой лжи и беспринципности. Я даже теряюсь на секунду. Даже Виктор с его попытками изнасиловать меня так не впечатлил, как Саша, который сейчас нагло врёт.

— Ты меня за дуру держишь, Саш? — тон брюнетки меняется на агрессивный и обиженный.

Она резко поправляет кардиган на плече и исчезает в квартире:

— Мудак.

— Малыха! — говорит Саша и кидается за девушкой, кинув на меня разъярённый взгляд.

— Пошёл в жопу!

Малыха выскакивает на лестничную площадку, обутая в массивные белые кроссовки, и небольшим рюкзаком в руках:

— Козёл.

Я отступаю в сторону.

В мою сторону она кидается оскорблениями. Я не достойна её гнева. Я в координатах её юности и красоты просто позорная тётка, которая пришла потрахаться.

Таких бессмысленно оскорблять.

Такие сами себя оскорбляют связью с такими как Саша.

— Да стой ты! — Саша выскакивает за Малыхой и пытается схватить её за рукав, но она уворачивается и бежит вниз по лестнице.

Саша стоит у ступеньки, угрюмо смотрит вслед Малыхе и шумно выдыхает. Я ему испортила вечер романтики.

— Да твою мать… — рычит он и двумя ладонями приглаживает волосы.

Смотрит в потолок несколько секунд и разворачивается ко мне:

— Какого хуя, Вероника? Ты знаешь, сколько я эту сучку окучивал?! — повышает он голос. — А ты пришла и всё испоганила, — он делает ко мне шаг. — Не дохуя ты на себя взяла, королева?

— Ты в следующий раз проверяй телефон…

В его глазах горит глухая, тупая злость хищника, у которого прямо из-под носа увели долгожданный трофей.

Я должна развернуться и уйти после всего того дерьма, что он мне высказал.

Но вместо этого я делаю шаг назад. Потом ещё один. Моя спина пересекает невидимую черту — порог его квартиры.

— Потрахаться приехала? — глумливо и зло спрашивает Саша, шагая следом за мной.

Он закрывает тяжёлую входную дверь. Щёлкает замок.

Внутри меня поднимается резкая паника. Воздуха резко перестаёт хватать. Что я делаю? Зачем я приехала?

— Я ухожу, Саша, — быстро говорю я и пытаюсь обойти его справа, чтобы дотянуться до дверной ручки.

Но он не даёт. Наотмашь, без предупреждения, его ладонь врезается мне в щёку. Хлёсткая пощёчина дезориентирует унижением и беспомощностью перед мужской агрессией.

Я шокирована. Я не ожидала. Я… разве со мной так можно?!

Не успеваю я вскрикнуть, как Саша сильно толкает меня в грудь.

Моя спина встречается со стеной прихожей. Саша тут же наваливается сверху всем своим весом, прижимая меня, лишая возможности дышать и двигаться.

Ярость на секунду побеждает страх. Я резко подаюсь вперёд, намереваясь со всей силы ударить его лбом прямо в переносицу, сломать этот его идеальный, наглый нос.

Повторить тот же фокус, который остановил Виктора.

Но Саша не Виктор. Он перехватывает движение на взлёте. Его тяжёлая, жёсткая ладонь упирается мне в лоб, перенаправляя импульс, и с силой толкает назад. Мой затылок с глухим стуком бьется о стену.

Он вжимает меня в стену ещё сильнее, фиксируя голову, наклоняется к самому лицу и хрипит прямо в губы:

— Не рыпайся, Вероничка. Ты обнаглела, а я наглых не люблю. Ты мне испортила вечер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

32. А чай?

— Ты не посмеешь, — шепчу я я в губы Александра, когда он, вглядываясь в мои глаза, скидывает с моих плеч тонкие лямочки свободной рукой.

Второй он продолжает удерживать за лоб.

Зрачки у Саши расширены от ярости.

Он не в себе.

И это меня… возбуждает.

Я ненавижу себя за мою слабость. Ненавижу тело, которое реагирует на Сашин тестостерон и агрессивный адреналин.

Тут нет чувств, логики или разума. Только инстинкты и животная похоть.

— Заткнись, — рычит Саша. — Ты же пришла за тем, чтобы я тебя трахнул, и я тебя трахну.

После он дёргает мое тонкое шёлковое платье вниз, оголяя грудь. Швы трещат. Я вскрикиваю, и Саша затыкает мой рот грубым злым поцелуем. В стальных пальцах сжимает соски.

Грудь пробивает острой болью и уходит под кожу электрическими импульсами. Я до крови кусаю Сашу за язык.

Он резко отстраняется:

— Ах ты сука…

— Пошёл ты! — хрипло отвечаю я.

Он наносит мне новую пощечину, которая выходит звонкой и без боли, и меня охватывает новой волной неконтролируемого возбуждения.

Он знает, что мне нужно сейчас от него.

Он знает, что ему нужно от меня.

Я с ним могу быть настоящей. И он может быть со мной настоящим. Ему не надо прикидываться романтичным мужиком.

Саша не уважает меня, но вместе с этим в нём нет лишнего глумления надо мной, как в Паше или Викторе. Над моими желаниями, над моей сутью, над моим отчаянием.

Он не уважает меня, но не насмехается.

И я его тоже не уважаю. И тоже над ним не насмехаюсь. Принимаю таким какой он есть. Два грязных и отчаянных человека.

Может быть, именно в этом и магия его сексуальности для меня.

— Заткнись, — Саша стискивает мою шею и вглядывается в глаза.

И вновь пожирает мой рот. Я чувствую на языке его солёную кровь, и я окончательно отпускаю себя.

Дрожащими руками я расстегиваю пуговицу джинсов Саши, а после и ширинку. Ныряю ладонью внутрь и бесстыдно обхватываю под стон Саши горячий ствол.

Шумно выдыхаю.

Шероховатая, плотная ткань расстегнутых джинсов Саши трется о тыльную сторону моей ладони, а внутри — живое, пульсирующее тепло, которое я крепко сжимаю в кулаке. Я чувствую его пульс через твёрдую плоть.

Его пальцы сильнее сжимают мою шею.

Я хочу Сашу.

Я знаю, какая на вкус его кровь, и теперь я хочу узнать насколько горькая его сперма. Ведь он курит, а никотин, говорят, придаёт мужчине вяжущую терпкость.

Давно мой рот не работал.

Давно мой не наполнялся слюной от предвкушения.

Стискивая одной рукой вздрагивающую плоть, второй я толкаю Сашу в грудь. Разворачиваю его спиной к стене. Его хватка на моей шее слабеет. Мы всматриваемся друг другу в глаза, и этот подонок без стыда и совести понимает меня без лишних слов.

Мы будто синхронизировались в этом бурлящем потоке похоти. Будто наши мысли стали общими.

Раньше так было с Пашей. Он угадывал мои желания, а я его, а потом… потом мы потеряли эту глубокую инстинктивную связь, которая заставляла его член пульсировать, а мою киску истекать густыми соками.

Саша убирает руку с моей шеи. Опускает на плечо и давит. Я, не разрывая зрительного контакта, опускаюсь на корточки и сглатываю.

Я опускаюсь ниже, и тепло его тела обдает мое лицо. Я направляю его пушку к губам. Саша прерывисто вздыхает над моей головой, его пальцы намертво впиваются в мое плечо, фиксируя меня в этом положении.

Я подаюсь вперед и обхватываю губами горячую головку. Чувствую резкий, соленый вкус предэякулята.

Влага мгновенно наполняет рот. Я толкаю язык вперед, очерчивая контур, а затем глубоко принимаю его в себя, насколько позволяет дыхание. Горло обжигает плотным, твердым напором. Саша резко дергает бедрами навстречу, заставляя меня глубже насадиться на его член, отчего у меня перехватывает дыхание, а в глазах на мгновение темнеет.

Его хватка перемещается с плеча на мои волосы. Он бесцеремонно сжимает пряди на затылке, самостоятельно задавая жесткий, рваный темп.

Мои губы плотно сжимают основание его плоти при каждом движении. густая слюна стекает по его стволу. Зубы то и дело случайно задевают натянутую кожу, но этот легкий укус лишь заставляет Сашу глухо и хрипло рычать сверху.

Каждое его движение отзывается внутри меня тупой, животной пульсацией. Мой рот работает на пределе, челюсть начинает сводить от напряжения, но я не останавливаюсь, отвечая на его грубый напор, растворяясь в ощущении его полной, подавляющей власти надо мной.

Его движения становятся совсем размашистыми и резкими. Заставляет мою голову дергаться в такт его рваным толчкам. Саша тянет меня за волосы вверх, заставляя выпрямить шею и принять его на всю длину.

Я не ожидала подобного, но он внутри. Распирает моё горле болью.

Из глаз брызжут непроизвольные слезы, но этот удушающий, жесткий ритм только подстегивает мое безумие. Я слышу его прерывистое, хриплое дыхание, переходящее в глухой рык. Ствол его члена становится каменным, вены на нем пульсируют так мощно, что я, кажется, чувствую их глоткой.

— Смотри на меня, — приказывает он низким, сорванным голосом.

Паша не знает и даже не подозревает, что чужой мужик приказывает мне подобное, а я подчиняюсь.

Я заставляю себя поднять глаза. Сквозь пелену слез встречаясь с его потемневшим, диким взглядом.

Этот горький, табачный привкус во рту становится невыносимо острым. Очередной его толчок до предела заполняет меня, и я чувствую, как Саша резко замирает, его бедра напрягаются, а пальцы до боли впиваются в мою голову, фиксируя в глубоком, удушающем замке.

Паша и подумать не мог, что его жена позволит отсосать другому с таким желанием.

Горячая, густая волна с характерной резкой горчинкой бьет в мои глубины. Саша дергается, изливается крупными, частыми толчками, а я, задыхаясь, судорожно сглатываю эту терпкие обжигающие волны.

Я подаюсь вперёд. Под низкий утробный клёкот я заглатываю пульсирующий ствол глубже, выпуская новую порцию слюны и слёз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ох, мать твою… — урчит надо мной Саша, вдавливая моё лицо в пах.

Саша медленно выскальзывает. Оставляет на моих губах влажный, липкий след. Мышцы челюсти сводит от перенапряжения, а рот плавится от горького привкуса табака и соли.

Силы покидают Сашу мгновенно. Его колени подкашиваются, и он медленно, тяжело сползает на пол прямо передо мной. Голова его откидывается назад, ударяясь о стену, глаза приоткрыты, а из груди вырываются свистящие выдохи.

Я остаюсь сидеть на корточках, тяжело дыша и вытирая тыльной стороной ладони подбородок.

Саша переводит на меня затуманенный взгляд. На его губах засыхает размазанная кровь. Он смотрит на меня долго, будто пытается разглядеть что-то в моих глазах.

Он тянет ко мне ослабевшую руку, едва касаясь пальцами моего колена, и хрипло, почти беззвучно шепчет:

— Так уж и быть, я тебя прощаю, Вероничка…

Я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя, как затекли колени и как гудит от напряжения каждая мышца лица. Я цинично усмехаюсь.

Внизу живота всё еще пульсирует остаточный тяжелое остаточное желание, но мой оргазм не сама цель сегодня.

Я уничтожаю себя ради Паши. Ради его разочарования во мне, в себе, в его решении открыть брак.

Ради того, чтобы я за всеми этими грязными встречами разлюбила его.

Я разворачиваюсь и делаю уверенный, размеренный шаг по направлению к двери.

— Уже уходишь? — спрашивает Саша. — А чай?

Я останавливаюсь и оворачиваю голову вполоборота.

— Я получила от тебя всё, что мне было нужно, — ровно и хладнокровно отвечаю я.

— Я же должен отомстить, Вероничка, — криво усмехается Саша.

И вдруг я понимаю ещё одно мое желание. Отвратительное и мерзкое.

Я обязана сегодня поцеловать Пашу. Да. После Саши я должна окончательно унизить моего мужа, который посмел назвать меня жалкой.

33. Вопрос

— Какой же он козлина, — шепчет Малыха, утирая слёзы у подъезда.

Шмыгает и кому-то что-то яростно печатает на смартфоне. Когда я выхожу из подъезда, она оборачивается и зло прищуривается.

Мимо к подъезду бежит курьер с огромным квадратным рюкзаком за спиной. От него тянет густым запахом пиццы.

Он успевает нырнуть в подъезд прежде , чем закрывается тяжелая дверь подъезда.

Жизнь идёт своим чередом.

Кто-то проживает предательство, кто-то в этот момент работает, кто-то сейчас смотрит сериал…

И именно эта обыденность, в которую вплелись чужие трагедии, пугает. Где-то человек умирает, а где-то ребёнок рисует каракули под внимательным взглядом матери.

Где-то скандал , а где-то звучат признания любви.

И моя личная история… одна из миллионов.

— Так быстро? — Малыха всё же вступает со мной в диалог.

— Дурное дело не хитрое, — спускаюсь с крыльца.

— Вот как, — кривится. — А вам совсем не стыдно.

— Нет, — поправляю волосы и перевожу уставший взгляд на Малыху. — А ты ждала, что он за тобой побежит?

Поджимает губы.

Конечно, она ждала, что Саша босиком кинется останавливать её. Ждала, что он будет пытаться вернуть её, что будет говорить красивые слова и что станет оправдываться.

А она бы сопротивлялась.

Она бы кричала.

Она бы отталкивала Сашу. Она бы его яростно оскорбляла, но…

Увы.

Это только женские фантазии и только женские ожидания. Это грустно, но такова реальность. У мужчин нет сердца. Они не умеют любить. Они — избалованные потребители.

Это женщины страдают вечерами с мыслями о “любимом”, а любимый в это время либо с друзьями зависает, либо играет, либо с другой.

— Вы типа… вместе… или… — Малыха хмурится.

— Нет, я замужем, — пожимаю плечами.

Малыха удивленно распахивает ресницы. Она даже забывает, что несколько секунд назад плакала. Какая красивая.

И эта красота, эта молодость, эта наивность имеет ценность лишь в плане “ебабельна ли сучка или нет”.

А остальное неважно.

Ни её слёзы, ни её обида, ни её разочарование, ни её душа.

— Замужем? — повторяет Малыха и не верит.

— У нас с мужем открытый брак, — поясняю я. — Саша…

Задумываюсь. Я Сашу даже не могу назвать любовником, потому что этот статус слишком серьёзный для него.

Он не тянет на любовника.

— Саша — ёбарь, — говорю я.

Грубо, но как есть. Идеальное слово для определения роли Саши в моей жизни.

— Как гадко, — подытоживает Малыха и шмыгает. Краем рукава кардигана вытирает дорожки туши под глазами. — Какой отврат. Господи… Теперь понятно, почему жена с ним развелась. Он мне заливал, что ей было мало денег. Что она бросила, когда он потерял работу… а он болел. У него была операция.

— А ты его пожалела?

— Господи, да он даже познакомил меня с дочкой! — Малыха повышает голос.

— Ясно, — ищу в телефоне приложение такси.

Честно, мне чужие обиды ни к чему. Мне бы со своей жизнью разобраться. Со своим мужем, которого… которого я не хочу отпускать.

Которому не желаю счастья с другой женщиной.

Он должен быть со мной не только в любви, но и в ненависти.

— Почему они такие? — всхлипывает Малыха.

— Не знаю, — пожимаю плечами. — А он, видимо, тебя зацепил, — хмыкаю, — и знаешь, если он даже в начале отношений такой, то потом… потом будет ещё хуже.

— Не будет никакого потом.

— Ты уверена ? — усмехаюсь я. — Ты до сих пор здесь, а Саша после минета ест пиццу , и ему насрать на тебя.

И из подъезда выходит курьер. Малыха останавливает его и тихо спрашивает:

— Он пиццу забрал? Из сто десятой квартиры?

— Да, — курьер кивает и торопливо шагает к мопеду, не оглядываясь.

— Вот видишь, — перевожу сочувствующий взгляд на Малыху, глаза которой вновь наполняются слезами обиды и разочарования.

Мне почему-то кажется, что Саша сможет её вернуть. Найдёт правильные слова, чтобы оправдать своё скотское поведение, а она поверит.

Потому что влюбилась. Потому что поверит, что такого мудака, как Саша, можно изменить. Что его можно перевоспитать.

Она придумает сотню причин, почему он такой. Будут виноваты детство, родители, бывшая жена…

Подъезжает моё такси. Белый хэтчбэк.

— Могу тебя подвезти, — предлагаю я Малыхе. — Уже поздно. Не надо тебе сейчас быть одной. Это опасно.

Та мотает головой. Прячет телефон в карман кардигана и собирает волосы:

— Не надо. Я у Саши забыла планшет. Надо забрать.

Ну что же. Малыха нашла свою причину вернуться к Саше и получить скандал, крики и эмоции.

И многие из нас так поступают в отношениях с мужчинами. Мы вынуждаем наших любимых хотя бы поссориться с нами, вступить хотя бы в такую эмоциональную близость.

Мы находим причины, чтобы встряхнуть мужика и получить хотя бы агрессию.

Лишь бы не равнодушие. Лишь бы не быть для них той, за кем лень даже бежать.

— А ваш муж… — Малыха оглядывается у подъездной двери, — знает о Саше?

— Конкретно про него не знает, — я шагаю к такси. Оборачиваюсь. — Смысл не в этом.

— А Саша… Саша знает, что вы замужем?

— Да, — киваю. — И именно это его и возбуждает.

Глаза Малыхи темнеют ревностью. Да, она вернётся и закатит Саше громкий скандал, который, может быть, закончится сексом.

Вероятно, незащищённым сексом, потому что эмоции всегда забывают о презервативах, а потом будет незапланированный залёт и опять много эмоций.

Но это не моя проблема.

Не мои заботы. Не моя ответственность.

Я возвращаюсь домой. К мужу.

Только вот вопрос.

Мой муж сегодня вернётся домой? Ко мне?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

34. Правила

ПАША

— Нет, — Алёна хмурится, — с таким Ника со мной не делилась.

Внимательно наблюдаю за её реакцией.

Она удивлена, обескуражена и в глубине её зрачков вспыхивает искра брезгливости. Ко мне? Или к Нике, которая, вероятно, с кем-нибудь на корпоративе потрахалась.

Если так… если я узнаю, что она с кем-то из моей кампании снюхалась и если пойдут слухи, то я её уничтожу.

Если над ней будут смеяться, если мне донесут, что она кому-то подставила свою пизду, то я не буду себя сдерживать.

Да, её связь с Виктором меня выбесила, но я поверил, что это просто отвратительная и мерзкая случайность.

Поверил.

Но если на корпоративе посмеет меня опозорить, то она пожалеет. Поэтому я её и оставил одну.

Насколько она наглая?

Насколько она тупая?

Забавно сижу на чужой кухне. Пьяный и злой.

Матовые графитовые фасады кухонного гарнитура до самого потолка сливаются со стеной, скрывая встроенную технику. На идеально чистой столешнице из искусственного камня под мрамор стоит только лаконичная немецкая кофемашина и минималистичный чёрный чайник.

Эту кофемашину, кстати, подарила Алёне Ника на день рождения.

— Паш, — голос Алёны выбивает меня из злых мыслей о Нике. — Прости, но… почему ты такое предложил Нике?

Конечно, Алёна сейчас для приличия сыграет передо мной женскую солидарность. Она не станет быстро отказываться от роли подруги Ники. Всё-таки она была с моей женой еще до моего появления в их жизнях.

— Мы год не трахались, — грубо отвечаю и опрокидываю в себя рюмку коньяка, — это уважительная причина для открытого брака?

Коньяк какой-то особенный. Алёна сказала, что мама наставивает его на лесной мяте, вяленой вишне и пустырнике. Пошутила, что это лучшее успокоительное.

Вкус странный, но

удивительно мягкий

. В нем нет резкой спиртовой обжигающей ноты, от которой хочется зажмуриться.

Густой вишневый аромат скрадывает плотную, глубокую горчинку пустырника, а мята оставляет на губах легкий холодок.

Алёна удивленно распахивает глаза и обескураженно моргает.

Год.

И самое гадкое в этом моём целибате, что последние четыре месяца мне уже было похуй.

Сначала моё неудовлетворение смазывалось проблемами в фирме, сложными долгими переговорами, сложными встречами, поездками к потенциальным инвесторам.

Усталость была дикая.

А моя жена, похоже, была только рада тому, что я перестал проявлять к ней интерес. Потом когда я немного приободрился после многомиллионных сделок, Ника начала меня мурыжить.

То не реагировала на мои редкие внезапные приставания, то ложилась спать раньше, то наоборот задерживалась в ванной комнате, то уходила на кухню и там часами возилась с какой-нибудь блядской закваской для утреннего свежего хлеба.

Потом у меня интерес к ней поутих.

Заёбывает плясать перед капризной бабой, которой лень даже подрочить мне. Я принял, что она меня не хочет.

Да и я сам тоже уже не видел в ней ту сладкую девочку, которую бы заставил кончать подо мной.

То есть… моё физическое возбуждение перестало быть направлено на Нику. Это была просто физиология и недотрах.

У меня был стояк, например, в пробках на дороге. Просто уловил среди гари нотки женского парфюма и всё, срабатывал механизм.

И секс с Никой по большей части теперь воспринимался ленивой и относительно доступной разрядкой, от которой я мог отказаться, если меня не допускали к телу.

Ещё лет пять назад я бы не позволил Нике утром уворачиваться от моих поцелуев с тихими словами:

— Паш, может, зубы почистишь для начала.

Я бы её рот заткнул и выебал, а в наказание за её попытки отказать отхлестал бы ее белую задницу.

Она бы визжала и кончала.

Теперь, блядина, кончает под другими мужиками. И ведь точно кончает, потому что она всегда заводилась с одного щелчка пальцев. Тихая скромница с мокрыми трусами.

Короче, шалава она с ангельскими глазами.

— Год? — удивляется Алёна и переходит на шёпот, — Паш, Ника никогда не говорила, что у вас такие проблемы.

Естественно.

И, вероятно, моя жёнушка могла свято верить, что у нас всё в порядке. В тот момент, когда я сказал об открытом браке, она ведь искренне возмутилась.

Бабы они такие.

Ника не особенная в своей тупости.

Бабы в многолетнем браке забывают, что задорно отсасывали мужу в начале отношений. Что любили эксперименты. Что были не против жесткой ебли в каком-нибудь подъезде.

Что сунуть пальцы в задницу и от этого кончали ярче.

Они забывают!

И потом, когда военный корабль затонул в болоте, они, захваченные жёны-пиратки, становятся ленивыми жабами и верят, что брак крепкий и что они с мужем-капитаном счастливы.

— Она говорила, что у вас всё… с этим в порядке, — Алёна говорит тише и мило краснеет.

— Любит Ника пиздеть, — я подливаю себе новой порции коньяка.

— Это очень грустно, Паша, — Алёна вздыхает, — но… я если честно не удивлена, что Ника согласилась на открытый брак.

Ага. Вот и начала Алёна красиво и аккуратно топить Нику.

— Она же всегда была… упрямой, — Алёна хмурится. — Своенравной. С годами она стала мягче, но… Ника это Ника. Ты же из-за неё не раз вот так психовал.

— Сейчас всё иначе, — глухо отвечаю я.

— Я согласна, Ника… переплюнула саму себя, — Алёна хмурится. — Я бы с тобой, Паш, развелась, — ага, начала набивать себе цену. — Я бы такое не стала терпеть. Было бы очень обидно, но… я бы просто ушла.

Ну раз она начала эту игру, то я подхвачу. Почему нет? Хочу увидеть насколько бабы могут быть лицемерными суками.

— Но ты не моя жена, — иду на жестокую манипуляцию, — однажды я выбрал не тебя.

Да, Алёна успокоила мой гнев. Успокоила и пробудила циничное любопытство. Я вновь контролирую ситуацию. Я вновь тот, кто определяет правила.

Глаза Алёны темнеют от накатившей обиды за мои слова. От ревности к молодой Нике, которую выбрал дерзкий мажор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она до сих пор этого не простила. Не смирилась, но сейчас она не станет поддаваться моим уловкам.

Она уже не девочка и может противостоять мужской жестокости.

— И хорошо, что не выбрал, Паш, — Алёна мягко улыбается.

— Правда? — хмыкаю я.

Между нами, на залитом мягким светом кухонном столе, стоит полупустая бутылка коньяка.

Я протягиваю руку через стол, сокращая разделяющее нас пространство. Алёна не успевает отпрянуть. Моя ладонь накрывает ее пальцы, лежащие рядом с бутылкой. Она вздрагивает, но руку не убирает, лишь замирает, глядя на наши соединившиеся кисти.

Я крепко сжимаю ее пальцы, заставляя почувствовать мою силу, возвращая себе контроль над ситуацией.

Показываю, что ее маска безразличия на меня не действует. А затем, заметив, как напряглись ее плечи, я медленно ослабляю хватку.

Мои пальцы начинают мягко и медленно перебирать хрупкие суставчики. Этот чувственный, контрастный переход от жесткости к пугающей нежности бьет без промаха.

Я пристально вглядываюсь в ее глаза, ловя каждую деталь. Зрачки Алёны расширяются, практически затапливая всю радужку густой, темной глубиной.

Ее напускное спокойствие рушится в секунду. Дыхание сбивается, становится прерывистым и неглубоким, а по шее и щекам разливается густой, предательский румянец, который не способна скрыть даже полумрак кухни. Её броня рассыпается от одного лишь прикосновения.

Она хочет меня. Лучшая подруга Ники хочет меня и готова предать многолетнюю дружбу.

— Прости, — полирую я свою наглость хриплым извинением, отпускаю пальцы Алёны и поднимаюсь на ноги, — я пойду. Мне пора.

Реальность плывёт перед глазами. Коньячок хорошо ударил по мозгам.

Так. Я должен устоят на ногах.

— Паша, — Алёна поднимается на ноги. — Ты слишком пьян. Ты с водителем?

На секунду меня пробивает внезапной растерянностью. Кажется, Алёна действительно беспокоится о моём состоянии.

Это очень трогательно.

— Я домой, — хмыкаю, — к жене.

Она хватает меня за предплечье и разворачивает к себе лицом:

— Ты в таком состоянии натворишь глупостей, Паша, — сжимает моё предплечье крепче, — я не могу тебя отпустить в таком состоянии.

— У нас с Никой правила.

Если я сам установил чёткие границы, то я буду их соблюдать. Такой я человек. Я не буду признавать, что мои правила — дерьмо собачье.

— Паша, — Алёна хмурится и прикладывает тёплую ладонь к моей щеке. — Тебе надо немного протрезветь. Я боюсь за Нику… и за тебя.

Алёна и правда милая.

— Я обещаю тебе, что я не наврежу Нике, — хрипло говорю я.

Взгляд Алёны темнеет. То ли от ревности, то ли от разочарования. Хуй угадаешь этих коварных сук.

— Да, тебе пора, — соглашается Алёна, — нам лучше не оставаться надолго наедине.

А я бы остался, но… Алёна пока тоже не готова бороться за меня. Не готова стать окончательно подругой-предательницей.

Для этого надо время.

Мне нравится эта игра, но я слишком пьян, чтобы эту игру сейчас контролировать. Ещё чуть-чуть и я просто вырублюсь.

35. Другая сторона

САША

— Поешь пиццы, котёнок, и успокойся, — говорю я и протягиваю Малыхе аппетитный кусочек пиццы с пепперони.

Отличная пицца.

Горячая, сыр идеально тянется, колбаска острая.

— Ты издеваешься?! — кричит Малыха почти на ултразвуке и кидает в меня подушкой отдивана. — Пицца?

Я в ответ уворачиваюсь от снаряда и пожимаю плечами. Затем под возмущенным взглядом кусаю кусок пиццы. Сыр красиво тянет.

— Урод! — шипит Малыха и продолжает что-то искать.

Швыряет на пол подушки, плед.

Я не тороплюсь ей мешать. Сейчас я должен пожрать, а потом я бы и спать завалился, но Малыха пришла побуянить.

Пусть побуянит.

Пусть покричит, какой я мудак и сволочь.

Пусть попсихует.

Девочкам это важно, и я позволяю Малыхе сейчас играть передо мной невероятно униженную и оскорблённую сучку.

Я, кажется, ещё есть надежда затащить эту строптивую скромницу под одеяло, поэтому я терпелив.

— Где мой планшет?! — Малыха разворачивается ко мне.

Красивая такая, когда злится. Злые глаза заплаканные, волосы растёпанные, щёчки покраснели от гнева.

Трахнул бы, но, блять, после отсоса Веронички сейчас не встанет. Надо ещё минут пятнадцать.

Да, Вероничка умеет заглатывать. Если честно не ожидал от ебабельной мамочки таких талантов.

— Саша!

— Что? — отвлекаюсь от мыслей о Веронике.

— Планшет!

— На комоде смотрела? — лениво спрашиваю я и доедаю кусок пиццы.

Облизываю пальцы, делаю несколько жадных глотков газировки и выпускаю из себя громкую отрыжку.

— Какой же ты мерзкий! — Малыха кривит своё хорошенькое личико.

— Вырвалось.

Тянусь к пачке сигарет.

Я щелкаю зажигалкой. Кончик сигареты вспыхивает ровным алым светом. Выдыхаю плотную струю дыма прямо в потолок, краем глаза наблюдая, как Малыха яростно топает в сторону окна, у которого стоит высокий комод.

Всем видом показывает, как она на меня обижена. Господи, они все такие одинаковые. Любят обижаться, но мало кто готов действительно исчезнуть.

Они могут об этом громко кричать, они могут скандалить, но истинной цели уйти — у них нет.

Прямо под тусклым, желтоватым светом настольной лампы лежит планшет, который Малыха сама же пару часов назад поставила на зарядку.

Малыха замирает на секунду, осознав, что выставила себя дурой, но тут же берет себя в руки. Скрывает конфуз она агрессией.

Она в ярости выдергивает вилку из розетки. Следом она с треском расстегивает молния рюкзака. Планшет летит внутрь, а за ним отправляется и несчастный провод вместе с вилкой.

Я лениво стряхиваю пепел в пустую банку из-под газировки.

Весь этот спектакль Малыхи вызывает у меня только сытую, циничную усмешку.

Злость ей к лицу. Движения резкие, угловатые, грудь красиво под тканью джемпера угадывается. Она разворачивается и шагает мимо меня к выходу. Вся такая гордая, неприступная, оскорбленная в лучших чувствах.

Меня эта драма вообще не трогает. Наоборот, внутри зреет приятная уверенность: никуда эта сучка не денется.

Ломается, кричит, швыряется вещами… а сама ведь прибежала сюда, ко мне. Сейчас перебесится, поплачет в подушку дома, а завтра-послезавтра я приду в гости с её любимой шоколадкой, убедительно сыграю раскаяние и… да, точно есть шанс Малыху хорошенько так отжарить.

Малыха резко замирает.Её спина напрягается, плечи вздрагивают от едва сдерживаемых рыданий, но она не уходит. Медленно, словно преодолевая сильное сопротивление, она разворачивается ко мне. Лицо искажено гримасой такой глубокой, жгучей обиды, что на секунду её даже становится жалко.

Господи, ну что ты так убиваешься? Ты же так не убьёшься.

— И сколько у тебя таких, как эта старуха? А? — её голос срывается на сиплый, дрожащий шёпот, полный яда и бессилия.

Я неторопливо делаю глубокую затяжку. Сигаретный дым приятно обжигает легкие. Я выпускаю плотную, сизую струю прямо в её сторону. Смотрю на Малыху сквозь этот полупрозрачный занавес.

Внутри меня вдруг поднимается глухая, неожиданная для самого себя волна раздражения. Какого чёрта она вообще устраивает мне этот допрос? Кто она такая, чтобы отчитывать меня?

Она держала меня на голодном пайке несколько месяцев. Только поцелуйчики были, а понты такие, будто я был её мужем лет тридцать

— А это тебя ебать не должно, — отрезаю я непривычно резко, с тяжёлой, давящей агрессией.

Малыху будто током бьёт от моих слов. Лицо моментально вспыхивает пунцовым цветом, глаза округляются от шока.

Секунду она хватает ртом воздух, не в силах переварить такое откровенное хамство, а потом её окончательно срывает с катушек. Она начинает дико, безумно психовать. Она швыряет свой рюкзак прямо в стену у двери.

Сраная истеричка.

— Ебать не должно?! — срывается она на пронзительный, истошный крик, захлебываясь слезами обиды. — Да я же верила тебе! Понимаешь ты, козёл, верила! Ты же мне пел, как тебе было плохо, рассказывал, какая твоя бывшая жена была стервой, как она тебе всю жизнь испортила, всю душу вымотала! Я же, дура, пожалеть тебя хотела, думала, ты нормальный, просто несчастный! А всё оказалось враньём! Никакая она не стерва, это ты... ты просто кобелина! Тварь похотливая! Она от твоего блядства и сбежала!

При упоминании жены внутри меня словно взрывается граната. Вся ленивая сытость и расслабленность испаряются в одно мгновение. Меня пробивает такой бешеной, ослепляющей яростью, что в ушах начинает шуметь кровь.

Никто не смеет говорить о моей бывшей жене. Никто, блять!

Сигарета в моих пальцах ломается пополам. Роняю горячий пепел прямо на джинсы, но я этого даже не замечаю.

Одно дело — её детские капризы и ревность к замужним дамочкам, которые захотели приключений со мной, и совсем другое — когда эта пигалица смеет открывать свой рот и судить мою прошлую жизнь. Жизнь, о которой она вообще нихуя знать не знает.

Я медленно поднимаюсь со стула. Малыха продолжает истошно орать, брызгая слезами и слюнями:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ненавижу тебя! Мерзкий, дешёвый бабник! Грязный урод!

Я делаю несколько тяжелых шагов вперед, сокращая расстояние между нами. Лицо Малыхи на мгновение искажается страхом, когда она видит мой взгляд. Но мне плевать на её испуг.

Наклоняюсь, жестко перехватываю лямку её рюкзака и, развернувшись, размашистым шагом выхожу в прихожую.

— Эй! Ты что делаешь?! Отдай! — летит мне в спину её сорванный голос.

Я с силой толкаю тяжелую входную дверь, распахивая её настежь, и одним мощным движением швыряю рюкзак далеко на лестничную клетку. По подъезду разносится глухой, страшный стук.

— Там планшет! Урод! Он же разобьется! — визжит Малыха, подлетая ко мне и пытаясь ударить меня кулаками по груди.

Вместо ответа я намертво перехватываю её чуть выше локтя. Одним резким, грубым толчком я выпихиваю её вслед за вещами в холодный подъезд.

Заебала.

Малыха спотыкается, взмахивает руками и едва удерживается на ногах и едва не влетает в стену. Ловит равновесие, судорожно хватает ртом воздух и в дикой ярости оглядывается на меня.

Я стою в дверном проеме, глядя на неё сверху вниз с ледяным, давящим презрением.

— Вот с моими старухами никаких проблем, — цежу я сквозь зубы — Задорно сосут и мозги ебут не мне, а своим мужьям.

Захлопываю перед её носом железную дверь и проворачиваю замок на два оборота. За дверью еще несколько секунд слышится её истеричный плач и глухие удары кулаками в обшивку, но мне уже глубоко насрать.

Она перешла грань.

Ярость медленно отпускает, оставляя после себя лишь глухую усталость. Я закидываю голову назад, разминаю затекшие плечи и с коротким, сухим треском похрустываю шеей. Хватит на сегодня драмы. Надо идти спать.

Завтра суббота и завтра я забираю дочку на выходные.

А с мелкой нужно много сил.

Мне надо быть завтра свежим, отдохнувшим и готовым играть роль идеального, терпеливого и любящего отца.

Мне надо быть бывшим мужем, которому женщина, несмотря на все прошлые обиды, без тени сомнений и страха доверяет самое дорогое — ребёнка.

36. Власть

Я скидываю туфли, одной рукой опёршись о стену. Дом тонет в зловещем полумраке и тишине.

Я так устала.

Вспоминаю, с какой радостью я возвращалась всегда домой, ведь здесь меня ждал уют, тихое счастье с любимым мужем и безопасный отдых.

Но теперь я этого не чувствую.

Дом кажется слишком пустым, холодным, враждебным и кричаще пафосным.

Холодные блики уличных фонарей прорезают темноту, оставляя на идеальном паркете длинные, уродливые тени.

Каждая деталь интерьера словно выросла в размерах, заявляя о своей запредельной стоимости и полном равнодушии к моему присутствию.

Белоснежные итальянские диваны выглядят нетронутыми, стерильными, как выставочные экспонаты в музее, где запрещено прикасаться к вещам. На глянцевых поверхностях дорогой мебели нет ни пылинки.

Мраморный камин, у которого мы с Паше проводили зимние вечера за чтение книг и просмотром комеди , сейчас кажется огромным черным зевом. От него веет могильным холодом.

Дом, который был крепостью нашей любви, переродился в бездушный и роскошный памятник разочарованию.

Я слышу, щёлкает входная дверь, и я выглядываю из гостиной.

Паша.

Он вернулся.

Неужели? А я думала, что он сегодня нарушит главное правило нашего открытого брака и не явится домой ночевать.

Но он дома.

От сильного удара сердца я непроизвольно сглатываю.

Паша стоит на пороге, застыв в полосе тусклого света, и от его обычно уверенной, статной фигуры сейчас веет непреодолимой, глухой угрюмостью.

В его опущенных плечах, в том, как тяжело и неровно он дышит, чувствуется огромная, давящая усталость.

Он медленно поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Его глаза, всегда такие живые и проницательные, теперь кажутся чужими, подернутыми мутной дымкой.

Я понимаю, что он пьян.

В этом долгом, невыносимо тяжелом взгляде больше нет той дикой, обжигающей ярости, с которой он всего несколько часов назад избивал Виктора.

Я ухожу от этого гнетущего зрительного контакта и непроизвольно опускаю взгляд на его руки.

Паша в правой руке сжимает связку ключей. Именно этим кулаком он подправил лицо Виктору.

Костяшки пальцев больше не кровоточат, а кровь Виктора смыта. Раны явно и очень аккуратно обработаны. Сам бы он не стал даже руки мыть.

Он явно был у женщины, которая покорно заботливо, нежными пальцами обрабатывала его опухшие окровавленные кулаки. Мне становится тяжело дышать.

Теперь злюсь я. Это была моя привилегия обрабатывать раны Паши после его драк. Моя! И это всегда было так интимно, так трепетно, что не всякий секс может подарить эту близость.

— Ты был у Алёны? — спрашиваю я прежде чем подумать.

Я не смогла себя сдержать.

— Какая проницательная у меня жена, — Паша кидает ключи на высокую консоль и стягивает туфли с ног.

От него волной идёт запах коньяка, когда он выдыхает. И во мне больше нет злорадства по поводу того, что я жадно и глубоко отсосала Саше.

Нет насмешки над мужем, с которым у меня давно не было оральных ласк. Ничего не осталось кроме саднящего горла и этого едкого горького вкуса табака.

Не знаю, заметил ли он то, что мои губы опухли. Догадается ли, что я сегодня позволила другому мужику трахныть мой рот?

— Кстати, твоя Леночка, — говорю я, — весь корпоратив переживала.

Паша шагает к лестнице. Спрашивает и даже не поворачивает головы в мою сторону:

— Она, что, через тебя пыталась…

— Да, — я перебиваю Пашу и выходит довольно истерично. — Очень липкая девица.

— Хорошо, я тебя понял, — Паша кивает и поднимается по лестнице, — я решу с ней вопрос.

— Что это значит?

Паша не отвечает. Поднимается по лестнице медленно, тяжело. Похрустывает шеей, и затем делает глубокий вдох и выдох.

Да, Алёна смогла его утихомирить.

И я хочу знать как именно?

Она раздвинула перед ним ноги? Прохожу напряженно к лестнице и смотрю в спину моего мужа.

Нет.

Грязной, животной близости у них не было. Я не могу объяснить, но я это чувствую.

Грязная и животная близость былу сегодня у меня, но не у Паши и Алёны, но именно это и делает мне больно.

— Зачем ты поехал к Алёне?

— Поболтать, — хмыкает Паша и оборачивается через плечо.

Немного покачивается.

Мы с ним так долго вместе.

Мы с ним срослись на уровне тёмном подсознательном уровне. Мы потеряли с ним физическую близость, душевную, но та связь, которая позволяет мне угадывать его слабости без слов, а ему понимать мои самые уязвимые точки, осталась.

Он знает, что я бы предпочла, чтобы он трахнул Алёну от переизбытка чёрных и гнилых эмоций.

Я бы предпочла, чтобы он всё свёл к сексу.

Но его между Алёной и Пашей не было, и эту куда унизительнее. И опаснее. Если мужчина сдерживает свои физические порывы рядом с женщиной, то ему важны моменты более высокого уровня.

— Я устал, — говорит Паша, — я пойду спать. Я, правда, выпил лишнего.

И исчезает в темноте на втором этаже.

Я… опять в этой игре потеряла власть.

Но я её себе верну.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

37. Грешники

Я захожу в спальню. Скидываю с себя платье, снимаю влажные трусики, которые неприятно липнут к нежным складкам.

Сегодня моё возбуждение я оставила для Паши.

Я разминаю плечи, шею будто перед дракой и бесшумно прикрываю за собой дверь.

Паша спит.

Есть у него одна особенность.

Когда он пьян, то спит крепко. Ему главное уснуть, а потом на часов восемь-девять он отключается.

Забавно, что он всё-таки вернулся домой, а не заснул в уютных и тёплых объятиях Алёны.

Наверное, он сейчас пытается сохранить хоть немного контроля над ситуацией, к которой привёл нашу семью.

Вот когда он решит нарушить свои же правила, то он примет решение о разводе. Пока… а пока он почему-то всё ещё не думает о том, чтобы разойтись со мной. Похоже, развод для него лишние хлопоты, лишние вопросы от семьи, лишнее любопытство от деловых партнёров.

Ну и плюс он упрямый.

Не может признать, что его предложение об открытом браке было чушью. Не может признать, что он хотел получить законный повод гулять. Не может признать, что не потянул. Что он обычный тупой придурок, который не умеет просчитывать риски и который не хочет быть честным с женой и с самим собой.

Ну и зря.

Я прислушиваюсь к громкому хриплому дыханию Паши. Он через три вдоха тихо всхрапывает и тяжело выдыхает.

Я сама понимаю, что мы больные.

Мы созависимые.

Мы моральные инвалиды.

Мы — грешники.

И именно в этот момент, в эту жуткую полночь я понимаю, что люблю Пашу, только любовь эта не о красоте, не о безопасности, не о светлом и тёплом.

Всё красивое в нашей любви осталось в прошлом.

Мы не ценили эти моменты, и они стали бытовухой, а теперь общий плед на двоих и глупая комедия кажутся невероятным чудом.

Мелочи, которые смазались в нашей жизни в серое и скучное нечто, сейчас сияют в моей памяти драгоценными камнями и золотом.

Я злилась на Пашу, когда он мешал мне готовить ужины и дурачился, задирая юбку и фартук, а теперь у меня слёзы текут из осознания, что этого больше не будет в нашей жизни.

Почему?

Почему человеческий разум так подло устроен?

Почему привыкает к хорошему, забывает хорошее, а после и вовсе отравляет жизнь скукой и разочарованием?

А потом только после взрыва мы очухиваемся и понимаем, что шутки мужа были смешные и что с ним было так тепло заснуть, когда он читал книгу.

Осознаёт ли то же самое Паша?

Или для него потребуется больше времени и больше грязи, чтобы понять утраченное счастье?

Или вовсе не поймёт, если Алёна правильно подсуетится без глупых ошибок Лены. Если сможет зацепит Пашу, то его внимание переключится и в его сердце так и останется только презрение ко мне.

Но про Алёну я подумаю завтра утром.

ей не стоит разевать вот так просто пасть на моего мужа в надежде, что я скромно отойду в сторонку.

Если эта сука после стольких лет нашей дружбы разрешила себе подумать, что имеет право быть с Пашей, то… это она зря.

Но об этом завтра.

Мои глаза постепенно привыкают к ночной тьме. Сквозь плотные шторы едва пробивается слабый свет уличных фонарей, проявляя из глухого мрака знакомые очертания комнаты. Я вижу силуэт нашей массивной кровати и тяжелый контур мужского тела под одеялом.

Я делаю шаг вперед. Двигаюсь совершенно бесшумно. Перешагиваю через брошенные на пол вещи Паши: смятые брюки, рубашка, пиджак.

Я приближаюсь к постели, как зловещий мстительный призрак.

Одним плавным движением стягиваю одеяло вниз. Делаю вдох тяжелый, терпкий запах коньячного перегара, аромат его терпкого парфюма и согретой кожи.

Он не принимал душ.

Он спит на боку, согнув одну ногу в колене.

Я осторожно кладу ладонь на его теплое плечо и мягко, но уверенно переворачиваю его на спину.

Паша глубоко вздыхает, что-то нечленораздельно ворчит сквозь сон, ведет головой по подушке, но не просыпается. Через секунду его дыхание снова становится ровным и тяжелым. Он полностью в моей власти.

В полумраке его лицо кажется непривычно беззащитным. Я опускаюсь на колени на края матраса, который проминается под моим весом.

Мои пальцы, едва касаются его лба. Я медленно веду подушечками пальцев вниз, очерчивая линию бровей, переносицу, приоткрыте губы. Кожа на его щеках чуть покалывает щетиной.

Этот контраст между моей гладкой ладонью и его жесткой мужской текстурой отзывается мгновенной дрожью где-то внизу живота.

— Паша, — шепчу я, чтобы окончательно убедиться в том, что он спит.

Он не отвечает.

Моя ладонь скользит ниже, к шее. Под пальцами отчетливо и размеренно бьется сильная, горячая жилка. Пульс Паши спокойный, глубокий. Я обхватываю его горло, чувствуя, как под ладонью приподнимается кадык, когда он делает очередной вдох. Это прикосновение балансирует на грани между неистовой нежностью и скрытой угрозой.

Зря он вернулся сегодня. Лучше бы нарушил это идиотское правило быть дома до одиннадцати вечера.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

38. Спокойной Ночи

Паша сегодня будет моим.

Я так решила. Когда он беззащитный, когда он ничего не решает, не понимает… Он будет моим.

Я перемещаю руку на его широкую, обнаженную грудь. Торс Паши вздымается в такт его дыханию.

Я медленно расправляю ладонь, ловя каждый удар его сердца. Тепло его тела проникает сквозь мою кожу. Пальцы скользят по рельефу мышц, задерживаются на ключицах, спускаются по ложбинке между грудными мышцами к упругому животу.

Кожа здесь более нежная, чувствительная. Паша едва заметно вздрагивает во сне, когда я очерчиваю кружок вокруг его пупка, но не открывает глаз, лишь глубже погружаясь в алкогольное забытье.

Мои движения становятся медленнее, словно время в этой темной спальне замерло специально для нас.

Каждое прикосновение выверено годами нашей близости, я знаю каждый миллиметр его тела, каждую точку, способную вызвать отклик даже в таком состоянии.

Моя рука спускается еще ниже, прослеживая дорожку темных волос, уходящую под край нижнего белья. Воздух между нами кажется наэлектризованным, а по моей коже волнами разбегаются мурашки от этого запретного, почти гипнотического ощущения обладания им.

Я наклоняюсь ближе, едва касаясь губами его теплого уха, и вдыхаю его запах. Сейчас, в этой темноте, он принадлежит только мне.

Мои пальцы скользят к резинке его трусов, и я плавным, осторожным движением приспускаю плотную ткань вниз, обнажая горячую кожу. В темноте спальни, я ориентируюсь на осязание и обостренные до предела чувства.

Кончиками пальцев провожу по его спящему органу. Тело Паши, даже скованное глубоким алкогольным сном, мгновенно и инстинктивно отзывается на это знакомое, мягкое прикосновение.

Я ласково поглаживаю его, едва касаясь, заставляя кожу покрываться новой волной мурашек.

Каждое движение наполнено той тягучей и осязаемой чувственностью, которая связывает нас двоих наперекор всему. Затем я уверенно и мягко обхватываю его ладонью.

От тепла моих пальцев и ритмичных движений его плоть начинает заметно наливаться кровью, тяжелеть и увеличиваться в размерах прямо в моей руке, пробуждаясь навстречу этой ночной, тайной близости.

Паша глухо и тяжело вздыхает, его дыхание на секунду сбивается, он что-то ворчит.

Пытается отмахнуться от меня, но я возвращаю его руку на матрас.

Он ведет бедром, словно бессознательно подаваясь навстречу моим пальцам, но тяжелый сон по-прежнему удерживает его в забытьи. Эта пульсирующая в моих ладонях сила кажется сейчас единственной реальностью во всей затихшей комнате.

Это доказательство того, что между нами все еще существует эта непреодолимая, магнетическая тяга, которую подавила скука и привычка.

Я замираю на секунду, вглядываясь в его расслабленное лицо, и это безумное, болезненное желание окончательно подчиняет себе мой разум.

Нарушая все границы, я принимаю решение. В этой комнате больше нет правил, нето морали, нет границ. Есть только мы и моё желание.

Я осторожно перекидываю ногу через его бедра и сажусь сверху, стараясь не переносить весь свой вес сразу, чтобы не нарушить его тяжелый, хмельной сон.

В темноте я нахожу его ладонями, направляю и медленно, с легким вздохом, опускаюсь на него. Горячая волна мгновенно прошивает тело от низа живота до самой макушки, заставляя затаить дыхание. Паша глухо, утробно стонет где-то в глубине горла, его брови на мгновение сдвигаются к переносице, но веки остаются плотно сомкнутыми.

Он лишь сильнее вжимается затылком в подушку. Потом он опять расслабляется.

Я замираю, давая нам обоим привыкнуть, а затем начинаю медленно двигаться вверх и вниз. Каждое скольжение дается с трудом из-за переполняющего меня напряжения, но я ловлю этот ритм, делая его плавным и непрерывным.

Мои пальцы впиваются в его крепкие плечи, удерживая равновесие. Я прогибаюсь в пояснице, полностью растворяясь в ощущениях, чувствуя, как с каждым новым движением внутри разгорается глухой, неистовый пожар. Это близость на грани отчаяния, где каждое движение — это попытка удержать то, что я давно потеряла.

Паша снова глухо мычит сквозь сон. В какой-то момент его тело инстинктивно дергается. Он пытается тяжело перевернуться на бок, чтобы уйти от настойчивого давления. Но я не позволяю ему этого сделать. Я сильнее упираюсь ладонями в его широкую грудь, удерживая его вес на спине, и продолжаю свои порывистые, непрерывные движения.

Его плоть внутри меня становится совершенно каменной, твердой до предела. Я чувствую, как напряжение между нами достигает наивысшей точки. Мое собственное, тихое и глубокое удовольствие накрывает меня изнутри пульсирующими волнами, и под этой ритмичной пульсацией тело Паши сдается.

Он судорожно вздыхает, его бедра едва заметно подаются вверх, и он выпускает из себя горячее пьяное семя.

Я мгновенно замираю сверху, крепко зажмурившись и до боли вжавшись в его бедра. Я сижу неподвижно, будто пытаюсь физически впитать в себя каждую горячую каплю, удержать этот момент и вернуть себе единоличное право на этого человека.

На самом пике этого глубокого удовольствия я низко наклоняюсь к его лицу.

Его губы пьяно приоткрыты, и я прижимаюсь к ним своими. Мой язык медленно проскальзывает внутрь, бережно и отчаянно касаясь его губ, проводя по ровному ряду зубов и переплетаясь с его горячим, неподвижным языком.

Это долгий, горьковатый от коньяка поцелуй, в который я вкладываю всю свою боль, любовь и злость. Паша отвечает лишь невнятным, глубоким выдохом мне в рот, так и не приходя в сознание.

Потом я улавливаю тонкие нотки мяты и вишни.

Эта стерва Алёна напоила его маминым коньяком, после которого и я могу заснуть крепко на несколько часов?

Спустя минуту я чувствую, как Паша внутри меня постепенно уменьшается в размерах, теряет былую жесткость и становится мягким. С тихим, едва слышным влажным звуком оно плавно выскальзывает наружу.

Я бесшумно сползаю с Паши на постель, тяжело и прерывисто дыша в темноте. Избавившись от моего веса, он на автопилоте выполняет свое намерение. Он тяжело вздыхает, утыкается лицом в подушку и окончательно переворачивается на бок, снова погружаясь в глухой пьяный сон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дотягиваюсь до прикроватной тумбочки. Стараясь не шуметь, я приоткрываю выдвижной ящик и нахожу на ощупь пачку влажных салфеток. Я достаю одну, зажимаю ее между ладонями и несколько секунд интенсивно тру, чтобы согреть холодный материал теплом своего тела.

После этого я осторожно тянусь к спящему мужу. Приподняв край одеяла, я максимально бережно и аккуратно вытираю его достоинство, убирая все следы нашей тайной ночной близости. Мои движения точные и быстрые. У Паши не возникнет абсолютно никаких подозрений.

— Вот теперь спокойной ночи, — злорадно шепчу я в ухо моего мужа, я натягиваю трусы на его ягодицы. — Нельзя тебе пить, Паша. Сколько раз я тебе об этом говорила, дурачок?

39. Идиот

ПАША

Голова гудит.Я с трудом разлепляю глаза. Во рту пересохло. По яркому солнечному свету в спальне понимаю, что уже около одиннадцати.

Похоже, я всё-таки вчера перепил. Голова раскалывается, а мозг октазывается воспринимать реальность. Он ещё цепляется за мутные, липкие и тёмные сновидения, которые никак не складываются в одну картинку.

Мне так плохо, что лучше бы я не проснулся.

— Доброе утро, — говорит светлое размытое пятно справа голосом Вероники.

Я прищуриваюсь и фокусирую взгляд на Нике.

Она стоит прямо напротив окна, и её силуэт полностью заслоняет полуденное солнце. Яркие создавая вокруг тела эффектное, живое свечение.

Каждый тонкий волосок, выбившийся из её причёски, вспыхивает чистым, золотом, образуя над головой Ники подобие невесомого, сияющего нимба. Этот золотистый контур непрерывно очерчивает плавный изгиб её шеи, ложится на хрупкие плечи и тонкими линиями сбегает вниз по силуэту, подсвечивая края её белого шёлкового халата.

Ткань на границе со светом кажется почти прозрачной.

Я не отвечаю ей.

Ника протягивает мне стакан воды.

Я выхватываю его и жадными глотками осушаю, а Ника мола исчезает в ванной комнате. Я провожаю её напряжённым взглядом.

Я помню, как вчера лёг спать и не стал даже принимать душ, и от меня сейчас воняет горьким потом и кислым перегаром.

Отставляю стакан, потираю переносицу и мои тёмные липкие сновидения начинают принимать отрывочные формы.

Кажется, мне снились потрахушки. Тёмная тень, пульсирующее давление на грани боли и никакого контроля над влажным глубоким сном. Я с такими сновидениями знаком: они посещали меня в подростковом возрасте, а потом вернулись год назад.

Не люблю такие сны. Они о мужской слабости и никчёмности. Тело требует, но не получает, и мозг начинает извращаться в беспамятстве.

Разрядки вчера не было, поэтому и снилось, что какое-то мутное пятно без лицо трахнуло меня.

Выдыхаю, прогоняю остатки сонливости и встаю. Немного покачиваюсь. Во мне ещё остался алкоголь.

Через минуту я исчезаю в душевой кабинет.

Ника чистит зубы.

— Ты должна была меня разбудить, — говорю я.

Я же не хотел вступать с ней в диалог. Не хотел ничего говорить, но слова сами вырвались.

— Я пыталась тебя разбудить в восемь, — она сплёвывает зубную пену. — ты же знаешь, Паш. Ты когда пьяный, тебя не разбудить.

— Плохо старалась, — отвечаю я.

— Нет, Паша, — хмыкает Ники, — я очень старалась.

Я выглядываю из кабинки, потому что меня что-то сильно напрягает в её издевательской интонации.

Будто она меня кастрировала, пока я спал, но мои яйца на месте. Я даже инстинктивно сжимаю их в ладони.

На месте.

Ника замечает это моё напряженное взаимодействие с моим достоинством и её высокомерное отражение поднимает на меня взгляд:

— Паш, — она улыбается и голосок такой ласковый и тихий, — ты, правда, крепко спишь, когда перепьёшь. И это не моя вина.

Вот поэтому я и не хотел с ней разговаривать.

Я исчезаю в душевой кабине и готов включить воду, но зачем-то опять открываю рот и заявляю:

— Ты бы лучше подумала о том, что мне расскажут сегодня в офисе о тебе.

— Расскажут, что я была невероятно очаровательной, — отвечает Ника спокойно. — Я была общительной, весёлой, но без лишних рисков.

— Да ну?

И я вспоминаю, какой она была вечером. Она явно вернулась после мужика. Она воняла мужиком, и губы… Да, губы были опухшие.

Либо её рот вот так кто-то обсосал, либо… она кому то отсосала.

Воду я так и не включаю. Стою под душевой лейкой и не шевелюсь. Медленно выдыхаю и пытаюсь дистанцироваться от правды о том, что моя жена-шлюха вечером кому-то отсосала.

Точно отсосала.

Я же эту суку знаю.

И кому? Кого, блять, вчера она порадовала своим ртом?

Ника хорошо сосёт.

Ведь у неё был хороший учитель. Это ведь я говорил, как правильно двигать языком, чтобы мне нравилось. Когда надо сильнее надавить, когда замедлиться или ускориться.

Вот же сука!

Вот же блядина!

Меня опять захлёстывает яростью и ненавистью к той, с которой был годами счастлив. Я ведь был!

Настолько был счастлив, что я рядом с этой стервой терял любой контроль и превращался в её тёплых ласковых руках в подтаявшее желе.

Я хотел в её руках мурлыкать и урчать.

В голове шумит, в висках стучит, а внутри всё сжимается в один тугой, чёрный ком. Я пытаюсь дышать глубже, но воздух будто застревает в горле.

Я поворачиваю голову.

Ника стоит почти вплотную к стеклянной стене кабинки. Только стекло разделяет нас. Она смотрит на меня. Внимательно и без тени вины. А я смотрю на неё.

Честное слово, лучше бы она сегодня ночью зарезала меня.

Я представляю себя с десятком ножевых ран, подо мной простынь почти черная от крови, на краю кровати сидит Ника с ножом и пустым взглядом смотрит перед собой.

О, да.

Даже такое развитие событий было бы для меня предпочтительнее.

— Можешь не переживать, — Ника немного прищуривается, — твои подчинённые не разнесут обо мне сплетни. Нет ни одной причины для этого. А вот ты… ты лишил меня подруги.

— Какая жалость, — криво усмехаюсь я.

— Думаю, — Ника немного прищуривается, — женщине выгоднее дружить не с женщинами, а с мужчинами.

когда мы с Никой только познакомились, она меня за несколько секунд вывела из себя. У меня всё началось не с возбуждения, интереса или желания поразвлечься.

Нет.

Она меня вынесла одним лишь взглядом и фразой, которую сказала с милой наивной улыбкой:

— Какой ты весь резкий и дерзкий.

И сказано это было с издёвкой, которую услышал только я.

После этих слов она вздохнула и ушла лёгкой походкой. Пока я очухался, она уже была в автобусе и смотрела на меня через окно.

Я спросил:

— Что это за сука такая?

Я же тогда уже знал, кто она. Знал же! Не заметил, как влюбился, и вот спустя столько лет я опять вернулся в исходную точку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Отец был прав. Я выбрал в жёны неправильную женщину.

Я — идиот.

— Что ты хочешь на завтрак? — уточняет Ника и улыбается чуть шире.

Да, лучше бы она меня зарезала.

И теперь мне интересно будет послушать отца насчёт того, какая женщина бы могла быть правильной?

В сорок пять я готов выслушать мудрость моего отца. Мальчик вырос и созрел.

— Я позавтракаю с отцом, — говорю я и включаю воду.

— Тогда я с Алёной позавтракаю, — невозмутимо отвечает Ника. — А то она давно напрашивалась.

40. Будет непросто

— Да, он выпил у меня, и я его отправила домой, — говорит Алёна и честно вглядывается в мои глаза.

Я для нашего девичьего завтрака выбрала тихое светлое кафе на Неглинской. Столик на втором этаже у панорамного окна.

Сюда, наверх, не долетает кухонный шум первого этажа. Лишь изредка доносится глухой, благородный звон фарфора, приглушённые голоса. Огромные окна в два человеческих роста ловят полуденное солнце.

Алёна сидит напротив меня, изящно откинувшись на плетеную спинку венского стула, и ее безупречный образ идеально рифмуется с интерьером.

На ней объемный джемпер молочного цвета с небрежно подвернутыми рукавами, который мягко подчеркивает хрупкость ее ключиц.

Благородно оттеняет её природную бледность и большие карие глаза.

Перед ней на кремовом мраморе столешницы остывает нетронутый бенедикт на пышной бриоши с лепестками трюфеля.

Она даже не прикасается к еде, лишь тонкими ухоженными пальцами медленно вращает за ножку хрустальный бокал, в котором мерно поднимаются золотистые пузырьки утреннего шампанского.

— Ничего такого, Ника, — говорит Алёна.

Я отправляю в рот нежный кусочек козьего сыра. Медленно жую.

— Он был немного не в себе, — продолжает Алёна, — страшные глупости говорил, — понижает голос, — что вы открыли брак… Ника, ты же говорила, что у вас в порядке…

Откладываю вилку. Вытираю губы и делаю глоток шампанского. Отставляю бокал и прищуриваюсь на подругу, которая, вероятно, была со мной сегодня честна лишь отчасти.

Я верю, что секса между Пашей и Алёной не было, но это не заслуга моей честной и приличной подруги.

Это, вероятно, было решение Паши не трахать вчера Алёну, ведь он правильно рассудил: обычные бездушные потрахушки с его стороны с Алёной меня бы так не тронули, как его разговоры по душам. Такая близость меня задела.

Что же. Признаю. Он смог мне отомстить за Виктора, но я думаю, что он продолжит сближаться с Алёной.

Как бы бабы не прикидывались дурочками, но они могут предугадать дальнейшее развитие событий. Жаль, что я только сейчас могу быть честной сама с собой.

Жаль, что только сейчас я могу осознавать происходящее. До открытия брака я была дурочкой и я так вжилась в эту роль, что могла бы до самой смерти быть слепой и тупой. Могла бы и дальше верить, что у нас с Пашей всё замечательно.

— Ника, я в шоке, не буду врать, — Алёна вздыхает. — И от того, что Паша открыл брак, и от того что у вас секса не было года…

Это звучит страшно. Год не было секса!

Но… бытовуха, скука, привычка, однообразие дней смазывает любой год в нечто неопределенное. Нечего вспомнить и никаких эмоций.

— И в шоке от того, что…

— Что я согласилась и решила повеселиться? — хмыкаю я и вскидываю бровь. — У меня ведь тоже целый год не было секса, — прищуриваюсь и зло цежу, — целый год меня никто нормально не отрахал.

— Ника! — Алёна округляет глаза. — Зачем ты такая грубая…

— То есть ты моего мужа пожалела, — не свожу взгляда с красивого утонченного лица Алёны, — а меня можно осудить.

— Останови свои фантазии обо мне и твоём муже, — голос Алёны вдруг становится строгим и злым. — Как ты можешь…

Прелесть.

Паша молодец.

Отыграл красиво и тонко.

Подругу потеряла, но открыто обвинить её в предательстве я не могу. Ведь ничего не было. Ведь Паша позволил Алёне сейчас быть передо мной возмущённоё, честной и приличной женщиной, которую я шокирую своей агрессией, разнузданностью и пустыми обвинениями.

— Я всегда была на твоей стороне, Ника, но сейчас… Сейчас я не стану лгать и прикидываться, что ты поступаешь правильно, — Алёна хмурится, — женщина всё же должна думать о рисках, а ты… ради чего ты ходишь и собираешь чужие бактерии?

— Ты этот же вопрос задавала Паше? — спрашиваю я.

— Ты, что, просто решила с Пашей посоревноваться? — Алёна смотрит на меня в упор.

— Нет, я решила быть послушной женой, которая принимает любое решение мужа, — хмыкаю и тянусь к шампанскому. — Он же меня перевоспитал за все эти годы. Вот результат. Предложил новые впечатления и я согласилась.

— И после такого ты ещё смеешь меня в чём-то обвинять? — Алёна распахивает свои красивые карие глаза.

— Я тебя, кстати, ни в чём не обвиняла, — прищуриваюсь, — ты сама уже в который раз это делаешь. Забавно.

— Я ухожу, — Алёна поднимается на ноги. — Знаешь, может, тебе к психологу сходить и обсудить всю эту ситуацию? А не со мной? Я тебе ничего не посоветую, потому что для меня такое дико и недопустимо.

— Я тебя пригласила на завтрак, чтобы сказать, — покачиваю в руке бокал, выпуская из шампанского последние пузырьки, — не думай, что будет просто.

— Ты о чём?

— О Паше. Не будет просто. Я не позволю, чтобы было просто, — скалюсь в улыбке. — Моя дочь права. Женщин всю жизнь учили быть удобными. И даже в изменах мужа надо быть удобной. Изменяет? Собери вещички и не мешай мужику. Гордо уходи, покажи, какая ты непримиримая, а суть-то одна. Будь удобной, лишь бы мужику и его новым бабам не мешала.

— Я тебе уже говорила… между мной и Пашей…

— Просто не будет, — повторяю я. — Он меня переделал под свои хотелки. Я стала такой, какой он хотел. Я подчинилась.

— Не прибедняйся, — Алёна наклоняется и вглядывается в мои глаза, — ты знала, ради чего менялась.

— Ради любви?

— Ради денег, — шипит Алёна.

Я хладнокровно, одним коротким взмахом выплескиваю остатки шампанского прямо в её ухоженное лицо.

Золотистая жидкость веером разлетается в воздухе. Алёна резко вскрикивает. Официант у терминала испуганно оборачивается.

Безупречный кашемировый джемпер Алёны испорчен. Дорогой трикотаж мгновенно впитывает липкий алкоголь, по светлой ткани у груди расползается огромное, темнеющее на глазах пятно.

— Ты что творишь?! — задыхаясь, выплевывает она.

Влажные пряди теперь жалко липнут к щекам. Алёна судорожно хватает со стола тканевые салфетки, едва не опрокинув тяжелую стеклянную вазу с пионами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она принимается яростно, до красноты тереть лицо, залитую шею и промокший джемпер на груди.

— Будет непросто, — повторяю я и очаровательно улыбаюсь шокированной Алёне.

41. Проклятье!

АЛЁНА

— Проклятье! — шепчу я.

Поджимаю губы и в растерянности смотрю через отражение на влажное пятно на груди. Мой любимый джемпер испорчен.

В уборную заходит молодая девушка, напряжённо косится на меня, и я слабо улыбаюсь.

Эта девушка за соседним столиком с подружками стала свидетельницей, как Ника тихо и спокойно плеснула в меня шампанским. Без криков.

Наверное, именно это и бесит больше всего.

Ещё и угрожать стала.

Сука.

Прижимаю пальцы к вискам и закрываю глаза.

Вот как так?

Почему мужчины выбирают в жёны таких стерв? Почему они влюбляются в таких? Почему?

Но надо отдать должное Нике. Она никогда не была открытой, агрессивной стервой. Нет.

Отличница, скромница, но вместе с этим умела цеплять парней, с которыми общалась поверхностно и отстранённо.

Близко не подпускала и умела незаметно даже для себя самой задеть любого. Так и случилось с Пашей.

И… я всё равно не понимаю, почему Паша в итоге так сильно влюбился в Нику. Почему решил быть с той, кто постоянно проверяла его на прочность и кто его выводила на резкие витки агрессии.

Годами наблюдала за их парой.

Годами недоумевала.

Теперь всё пришло к закономерному итогу.

Паше стало скучно. Удивительно, что он так долго продержался. Так долго был верен Нике и так долго не смотрел по сторонам.

Красивый, богатый, сексуальный мужик, вслед которому вздыхают женщины, столько лет был верен Веронике, которая, похоже, не сильно ценила свою семейную жизнь и не совсем понимала, как ей повезло с мужем.

Касаюсь влажного пятна на груди. Выхватываю несколько новых салфеток из коробки на стене.

— Чтоб тебе было пусто…

Как бы она сейчас ни выёживалась, она всё равно потеряет Павла. Она сама себя закапывает.

У неё был бы шанс вернуть его любовь только в том случае, если бы она смогла бы сохранить свою гордость и честь.

После предложения открыть брак ей стоило уйти, показать Павлу, что она чистая смелая женщина, и тогда бы, возможно, он бы вспомнил, почему однажды выбрал её. Стоило добиться развода. Стоило взбунтоваться!

Но Ника решила стать шалавой.

Они обречены.

И пусть.

Пусть она доведёт Пашу до края, и тогда он потеряет к ней всякое уважение, а без уважения он её уничтожит и оставит ни с чем.

Вот тогда она поплачет. Вот тогда она поймёт, что была не права, но будет поздно. У Паши в сердце ни искорки любви не останется к ней.

Там будет пусто.

Пусто — значит будет место для новой любви. Для настоящей любви. Для той любви, которая годами живёт и ничего не требует. Которая наблюдает и никак себя не выдаёт.

Выхожу из уборной в главный зал. Останавливаюсь у высокой пальмы в горшке.

У выхода Ника.

Стоит не одна. Рядом с ней переминается с ноги на ногу упитанный мужчина, по которому сразу видно, что он из богатых чинуш. На его запястье поблескивают массивные дорогие часы, плотный костюм явно сшит по индивидуальному заказу у итальянских портных, а на ногах красуются безупречно начищенные туфли.

Знаете, это тот самый типаж мужчин, которые любят быть щедрыми папиками. Которые дарят содержанкам бентли и квартиры в центре Москвы. Которые увозят любовниц на Мальдивы на частных самолетах.

Перевожу взгляд на Нику. Она одета в элегантное платье из тонкой зеленой шерсти, идеально сидящее по фигуре, и бежевые туфли на высоком каблуке.

В глазах Ники нет никакой заинтересованности.

А мужик в откровенном восхищении улыбается, заглядывая ей в глаза. Он будто видит перед собой богиню.

Она же лениво и нехотя что-то отвечает ему, а после, словно между прочим, плавно поднимает руку и показывает обручальное кольцо на пальце.

Очень интересно. Этого мужика она решила продинамить. По каким критериям она выбирает себе любовников? Или… или она сейчас, как обычно, мужика просто дразнит тем, что она чужая жена?

Мужчина разочарованно вздыхает, комично прижимает ладонь к груди, но затем послушно открывает перед Никой дверь. Он что-то очарованно говорит ей вслед. Ника оборачивается и весело смеется.

— Надеюсь, нас ещё судьба столкнёт вместе, — слышу мечтательные слова мужчины.

— Посмотрим, — отвечает Ника и исчезает за дверью.

Мужик возвращается за стол у барной стойки к завтраку. Провожает мечтательным взглядом силуэт Ники, которая неторопливо проплывает за окном.

Она его реально зацепила. Как? Вот как?!

Иду к выходу. На меня никто не обращает внимания, будто меня и не существует в этом мире. Никто не оборачивается, никто не гонится, чтобы познакомиться.

Не стоило вчера Пашу отпускать.

Что же.

Если он вновь проявит ко мне интерес, пусть даже из-за желания сделать Нике больно, то я воспользуюсь этим шансом.

Подруги у меня всё равно уже нет.

И пошла она к чёрту!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

42. Пугаешь, сынок

ПАША

— Ты, что, с похмелья? — спрашивает отец и недобро щурится на меня.

В свои шестьдесят шесть он выглядит так, что легко дает фору мужчинам на десяток лет моложе.

Это крепкий, подтянутый мужчина, чья безупречная осанка сразу выдает железную дисциплину и физическую силу.

Седина полностью выбелила его жесткие, аккуратно подстриженные волосы, и это выигрышно подчеркивает крупное волевое лицо.

Глубокие морщины на переносице и в уголках глаз результат того что он часто хмурится и подозрительно щурится. Мама однажды призналась, что в первую очередь влюбилась в фирменный отцовский прищур.

А Ника наедеине со мной шутила, что щурится мой папа как голодный варан. Пусть вараны и не умеют щурится, но я был согласен с моей женой.

Секрет отличной формы моего отца прост: он строго следит за питанием, каждое утро выходит на пробежки и трижды в неделю вкалывает в зале с личным тренером. Он всегда говорит, что нельзя себя распускать.

Сегодня на нем светлые брюки из тонкой шерсти и белоснежная, идеально отутюженная рубашка без галстука. Расстегнутый ворот добавляет образу легкую, уверенную небрежность, но ничуть не сбавляет градус его властности. Отец стоит неподвижно, заложив руки за спину, и этот его тяжелый, сканирующий взгляд не сулит мне ничего хорошего.

— У меня вчера был повод, — уклончиво отвечаю я.

— До меня птички донесли, что… — отец вздыхает, — ты вчера на корпоративе своему партнёру рожу подправил.

Я в курсе, что в моей компании есть шпионы со стороны отца. Он любит всё контролировать. Такой он, и его не исправить.

Сначала я боролся против этого. Вычищал тех, кто мог быть связан с моим отцом, а потом с возрастом стал понимать его логику.

И в какой-то мере мне стало жаль папу, который начал стареть и который очень боится потерять власть и контроль.

— Ну что ты с порога на него накинулся? — к нам выходит моя мама и с наигранным возмущением обращается ко мне. — Он всё утро бурчит.

Моя мама и в шестьдесят пять красавица. Статная и невероятно ухоженная женщина, которая знает цену своей элегантности.

Время словно пасует перед её мягкой, благородной красотой, в которой нет ни капли искусственности. Плавные движения, идеальная осанка и безупречно уложенные волосы выдают в ней привычку всегда следить за собой.

Даже дома она умудряется выглядеть так, словно готова к приёму гостей. Сегодня на ней уютные кашемировые брюки благородного оттенка бордо и свободная футболка из тонкого трикотажа, которая мягко идёт волнами при ходьбе.

Этот простой, на первый взгляд, домашний образ выглядит изысканно и дорого, подчёркивая её природный аристократизм. Мама мягко улыбается, пытаясь своим появлением разрядить сгустившуюся в комнате атмосферу, и встаёт между мной и отцом.

— Дай я тебя обниму, — мама обнимает меня, и я полной грудью вдыхаю её уютный парфюм с нотками бергамота и горького апельсина.

Она годами пользуется одними и теми же духами. А вот Ника любит менять парфюм каждые два месяца, и всё никак не найдёт свой запах. Странно. Никогда не сравнивал Нику с матерью, а сегодня сам не заметил, как сопоставил двух главных в моей жизни женщин.

— Какой-то ты грустный, — мама отстраняется и мягко сжимает мои плечи, внимателньо вглядываясь в глаза. — Что-то случилось?

Моя мать тоже недолюбливала Нику. Но если отец в открытую говорил мне своё недовольство, то мама выражала своё неодобрение моим выбором мягко и без громких оскорблений.

Конечно, спустя столько лет моего брака мои родители смирились с тем, что я полюбил “ сомнительную девицу рабочего класса” и даже поверили в то, что Ника смогла адаптироваться под общество нашего уровня и принять правила и идеологию нашей семьи.

Как же они ошибались. Сомнительная девица лишь мимикрировала под правила, чтобы стать частью того социума, который редко принимает подобных ей.

Не дождавшись моего ответа, мама мягко улыбается, и оглядывается на хмурого отца:

— Оставим вопросы. Для начала вас надо накормить, — вновь смотрит на меня и в её глазах загорается легкая обида, — ты так редко к нам приходишь.

Раньше бы я на её претензию агрессивно фыркнул бы и сказал бы, чтобы она перестала давить на жалость.

А сейчас… Я её обнимаю и говорю:

— Я знаю.

И я из-за Ники отдалился от родителей. Из-за Ники наши отношения перестали быть близкими и тёплыми.

Я выбрал жену. Я выбрал эту шлюху и сознательно оттолкнул тех, кто родил меня, воспитал и стал источником всех благ, которыми я щедро делился с неблагодарной женой.

И вдруг я вспоминаю тихий и мягкий вопрос мамы из прошлого: “Если бы ты был обычным мальчиком, Паша, она была бы с тобой?”

Ох, как я тогда возмутился. Ох, как я тогда зубы-то свои оскалил на мать! Ох, как я тогда грубо ей ответил и как громко хлопнул дверью!

Мама вновь всматривается в мои глаза. Я явно удивил её, что я отреагировал на привычную претензию иначе. Без агрессии, а с терпением и любовью.

— Ты меня пугаешь, сынок, — говорит она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

43. Совет

ПАВЕЛ

— Знала бы, что ты придёшь, сынок, то встречу отменила, — мама вздыхает и подливает мне в чашку кофе.

Она суетливо отставляет кофейник, решительно встаёт и говорит:

— А знаешь, я сейчас позвоню и всё отменю. Не пойду я в этот дурацкий читательский клуб.

— Мам, — я вздыхаю, — не надо ничего отменять.

Отправляю последний кусочек блинчика с малиновым джемом в рот и беру маму за руку. Ладонь у нее сухая, тёплая и очень уютная.

Ныряю в воспоминание, в котором мне пять лет и крепко держу маму за ее ладонь. Тогда её рука казалась такой большой.

— Да, не надо ничего пропускать, — отец сердито хмурится, — потом твои подружки устроят бесконечные звонки и забеги к нам.

Мама возмущённо моргает, открывает рот, чтобы защитить своих подруг по читательскому клубу, а потом в её глазах пробегает догадка.

— Посекретничать хотите? — она прищуривается.

После она наклоняется, целует меня в щёку и неторопливо выходит из столовой:

— Так бы сразу и сказали.

Отец провожает её взглядом и мягко хмыкает ей вслед. Делает глоток кофе и вновь смотрит на меня.

Я пытаюсь вспомнить громкие скандалы между матерью и отцом, но не могу. В нашем доме никогда не было криков, разбитой посуды, открытых слёз и оскорблений.

— Паша, я уже в уме перебрал множество вариантов, — папа хмурится. —Я начал с того, что кого-то убил, а закончил тем, что, возможно, ты пришёл меня убить. Что стряслось?

Ловлю себя на мысли, что мне будет неловко говорить отцу о том, что мы с Никой открыли брак.

Я бы лучше рассказал отцу, что кого-нибудь убил, чем поведаю ему о своём фиаско в семейной жизни, но… разговор с отцом мне всё равно нужен.

Его совет, его жизненная мудрость.

Он сумел сохранить брак без потрясений и некрасивых ссор.

— Паша, я сейчас ругаться буду, — папа хмурится.

— С Никой всё непросто, — уклончиво отвечаю я.

Папа хмурится сильнее, вглядывается в мои глаза и пытается найти в них дополнительные подробности.

— В каком смысле? — спрашивает он. — Нам-то с ней всегда было непросто. Поэтому… ты бы конкретизировал.

Я тяжело вздыхаю, накрываю лицо руками и упираюсь локтями о столешницу. Сижу так несколько секунд.

— Она, что, решила от тебя уйти? — озвучивает первую догадку папа.

Интересное, конечно, предположение. То есть папа не подумал о том, что это я могу уйти от Ники, а она.

— У нас всё куда сложнее, — глухо отвечаю я в ладони.

— Тогда поясни.

— Я не знаю, как.

— Словами.

— Ты не поймёшь, — убираю ладони от лица и зло смотрю на отца, будто он виноват во всём этом абсурде, который происходит со мной и Никой. И меня вырываются страшные слова, — я её ненавижу… я готов её убить… я хочу её убить… — меня начинает трясти. — Я бы её собственными руками расчленил.

Папа делает невозмутимы глоток кофе.

Он совершенно не удивлён моим словам, будто у него самого были такие мысли насчёт моей жены.

— Что она натворила, сынок? — спрашивает отец.

— Она… — усмехаюсь на грани истеричного смеха, — она лишь была послушной женой, — начинаю смеяться, а после резко замолкаю. Тихо продолжаю. — Сделала то, о чём я её попросил.

— Я всё ещё ни черта не понимаю, сынок, — папа отставляет чашку с недопитым кофе. — Ты говоришь ажурными загадками, а я в загадках плох. Они меня злят. Поэтому либо ты говоришь прямо, что стряслось, и я пытаюсь тебе помочь, либо мы заканчиваем этот разговор.

Он прав.

Либо я раскрываю все карты, либо заканчиваю это бессмысленное нытьё, но я не могу его закончить.

Мне надо выпустить из себя всю эту злобу, разочарование в себе и в Нике, растерянность от того, что я ничего не контролирую в моей жизни.

— Мы открыли брак с Никой, — хрипло признаюсь я.

У отца в глазах ни искры понимания.

— А он был закрытым? — папа вскидывает бровь.

— Ты не понял, папа.

— Не понял, — папа хмурится, — вы с Никой и так состоите в узаконенном браке много лет. Ни для кого это не секрет…

Я на секунду умиляюсь наивностью моего отца, который не в курсе открытых браков.

— Пап… — я откидываюсь на спинку стула и смотрю перед собой, — открытый брак подразумевает… — я подбираю простые слова, чтобы отец окончательно понял меня на этот раз , — подразумевает секс вне брака. Для двоих супругов. С чёткими правилами и без лжи. Никто не скрывается, не врёт…

И больше я ничего не могу сказать.

Позорище.

Блять, какое позорище! Я не должен обсуждать такие вещи с отцом! Не должен!

— То есть в открытую гульки устроили? — тихо и мрачно спрашивает папа.

Я молчу. Лишь шумно выдыхаю.

— И судя по твоей реакции, ты недоволен тем, что Ника погуливает.

Я резко разворачиваюсь к отцу и прерывисто вдыхаю новую порцию воздуха. Отец прищуривается:

— Очень не нравится, но… — папа прищуривается сильнее, — как ты и сказал, ты сам предложил ей гулять?

— Да, — честно отвечаю я и мне физически больно признавать своё поражение перед отцом.

Я сжимаю кулак, и больше не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Стыдно и противно от происходящего, но мне сейчас, как никогда, нужен отец.

Нужен мужик, который знает, как мне быть.

— Сына, — папа медленно откидывается на спинку стула и не мигая смотрит на меня, — а чего ты от меня хочешь?

— Совета?

— Много лет назад ты моего совета не послушал.

— Я знаю, — глухо отвечаю я.

— А теперь послушаешь? — папа вскидывает бровь.

Я не могу ответить.

— Разводись, — папа пожимает плечами. — Вот мой совет, — подаётся в мою сторону, вглядывается в мои глаза и с тихой угрозой говорит. — Женщину можно понять только если она поддалась чувствам, а иначе она просто грязная блядь без самоуважения.

Но легче мне не становится. Я всё ещё не могу сделать вдох.

— Но с другой стороны, — папа не отводит взгляд, — ты сам позволил ей такой стать, — следует долгая пауза, — как однажды я позволил твоей матери уйти к другому и оставить тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что? — я выпускаю из себя весь воздух.

44. Не верю

ПАША

Я жду от отца подробностей, а он молча допивает кофе, а затем невозмутимо тянется к кофейнику.

Может, я ослышался?

Не может мужчина с таким спокойствием говорить, что его жена в прошлом ушла к другому и оставила ребёнка.

Моя злость на Нику сменяется детской беспомощностью перед тайной нашей семьи. Лена, Алёна, Ника и её ёбари тускнеют, размываются и теряют свою резкость.

— Ты маленький был, — наконец, говорит папа, — тебе и года не было. Конечно, ты ничего не помнишь.

— То есть ты не шутишь? — сипло отзываюсь я.

— Нет.

— И почему ты такой спокойный?

— Сейчас мне точно вредно нервничать, — папа усмехается, — ты к этому тоже однажды придёшь.

И он опять замолкает.

Уминает новый блинчик, с аппетитом слизывает с ложечки джем, а я сижу оглушённый и не могу никак сосредоточиться.

— У твоей матери после родов мозги заклинило, — папа разминает шею. — Ну, — его взгляд немного теплеет, — беременность и правда была тяжелой для неё. Мы же сопливые были совсем, нас родители свели…

— Но вы говорили совсем другое.

Совсем другое! Нам с сестрой заливали о любви с первого взгляда! Я никогда не любил эти романтичные сопли в детстве и в подростковом возрасте, но потом я был очень рад, что мои родители женились по любви.

Я даже и подумать не мог, что между отцом и матерью были сложные ситуации.

— Добро пожаловать в реальный мир, сыночек, — папа прищуривается. — Родители редко рассказывают правду детям, чтобы не травмировать их нежные души.

— Но…

— Да у тебя и сейчас такая рожа, будто я твои кишки намотал на кулак! — папа зло повышает голос.

Потом он резко замолкает. раздувает ноздри и я по его тёмному взгляду понимаю, что ему тоже сложно говорить сейчас правду, которой он делится… ради меня.

Он мог остановится на том, что я должен подумать о разводе, но решил открыть мне и своё прошлое, в котором ему было очень непросто.

— Я просто не ожидал, — тихо говорю я.

— Твоя мать вбила себе в голову, что любит другого, — папа прищуривается. — Что рядом со мной она умирает.

По плечам и спине бегут холодные мурашки.

Не могу представить мою маму, которая уходит от отца. Я никогда не сомневался в её любви к отцу. В её заботе об отце. В её тоске, когда ему приходилось уезжать в командировке.

Я помню, как мы вместе с ней рисовали открытки для папы к его возвращению. И хорошо помню, как она улыбалась и смеялась, когда он сгребал её в охапку и целовал.

Я фыркал и отворачивался, а сестре закрывал глаза. Та отбивалась и кусалась.

— Я отпустил её, но с условием, что ты остаёшься со мной, — папа проводит рукой по щеке и шее. — И она ушла. Много плакала, конечно.

— Ушла? — шепчу я в ужасе.

Она меня бросила?

Маленького и беззащитного ради какого-то мужика?

Что за пиздец?! Я НЕ ВЕРЮ!

— Но потом вернулась, — папа смотрит на меня, и я… вижу в нём пожилого и холодного варана. — Три месяца и вернулась.

Я с трудом делаю вдох.

— И ты её принял?Я не знаю, что меня сейчас шокирует сильнее всего?

То, что мама сбежала от меня и отца?

То, что отец принял её обратно после такого предательства?

Или то, что после подобного они прожили много лет вместе и не собираются разбегаться.

— Во-первых, — говорит отец, — наши родители насели на меня. Во-вторых, я и сам рассудил, что тебе нужна родная мать, — вздыхает тяжело, — и, в-третьих… любил я твою маму. Я тогда не особо это понимал, но… любил. Задушить хотел. Закопать во дворе и поставить на том месте для тебя качели.

Я сам чувствую, как мое лицо перекашивает у гримасе шоке и растерянности. Я живо представил, как папа качает меня на качелях, под которыми скрыта могила мамы.

Я улыбаюсь, папа смеётся, а в скрипе петель качелей можно слышаться предсмертные женские стоны.

— Было тяжело, — папа переводит взгляд к потолку, возвращаясь мыслями в прошлое. — Я сказал, что если она вернулась, то больше не уйдёт. Живой не отпущу. Я был очень красноречив.

Я медленно моргаю.

— А потом… через годик твою сестру родили.

Переводит на меня взгляд:

— По молодости всё легче переносится, Паш. Там учишься жить, а вы с Никой… Поздновато. Я многое простил твоей матери из-за неопытности и молодости. Она мне многое простила по той же причине.

Я ничего не говорю. Я поднимаюсь. Ноги меня почти не держат, поэтому мне приходится опереться рукой о край столешницы. С трудом выхожу из-за стола.

— Я пойду, пап.

— Иди, — папа меня не останавливает.

Я выхожу в гостиную.

Я замираю. На диване в гостиной сидит моя мама. Она тихо плачет, и выглядит сейчас такой хрупкой, беззащитной, словно уменьшившейся в размерах.

Заметив меня, она торопливо вытирает слезы с бледных щек, поднимает на меня покрасневшие глаза и пытается судорожно, вымученно улыбнуться.

— Мам, какого чёрта? — это всё что я могу сказать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

45. Как там паша?

— Как там Паша? — мама подпирает лицо ладонью.

— Всё с ним в порядке, — неопределенно отвечаю я и наливаю себе в стакан воды.

Выглядываю в окно и делаю несколько глотков.

На детской площадке с весёлыми визгами и смехом бегают дети. Рядом с песочницей сидят молодые мамы с колясками.

О чём-то увлечённо болтают.

— Да что с твоим Пашей будет? — фыркает отец и с хрустом кусает крекер с солью.

— Переживаю я. Проснулась и сердце не на месте. Сон плохой приснился о Паше.

— Да что ты переживаешь? — папа с шумом отхлёбывает чай. — Тебе же сказали, что с ним всё в порядке.

— А вот ты никогда не переживаешь ни о ком, — с осуждением вздыхает мама.

— Я переживаю тогда, когда есть причина.

— А с чего ты взял, что причины нет?

Я закрываю глаза на несколько секунд.

Мои родители всегда разговаривают друг с другом на грани ссоры. Тональность их голосов всегда высокая и полна претензий, поэтому рядом с ними многим тяжело находиться.

— Тебе же сказали, что всё нормально!

— Да ты посмотри на неё! Какое это нормально?! — мама рявкает. — Ты что, не видишь?

— Не вижу!

— Посмотри повнимательнее!

Мои родители очень громкие и эмоциональные.

Раз пять уже точно разъезжались, подавали заявления о разводе, ругались, обвиняли друг друга во всех смертных грехах, а потом мирились и обратно сходились.

В детстве я боялась их скандалов.

Я верила, что они могут однажды взять и развестись. Когда мне было лет девять, мама забрала меня и брата и съехала в съемную квартиру.

Она тогда много плакала, обещала, что никогда и ни за что не простит папу и что без него нам будет лучше… но через четыре месяца мы опять были “крепкой счастливой” семьёй.

Потом опять ссоры.

Опять претензии на пустом месте.

Обиды по мелочам.

Между ними не было измен и лжи. Скандалили они не по поводу папиных любовниц или маминых любовников.

Нет.

Они могли разругаться в пух и прах из-за сломанного чайника. Или забытой игольницы на столе.

Или из-за грязной тарелки под диваном.

— Слава! Ну сколько от тебя крошек, в самом деле! — мама фыркает.

— Да дай мне чай попить нормально!

— Но убирать за тобой — мне!

Я оглядываюсь. Папа зло смахивает со стола крошки от крекеров и закидывает в рот под возмущённым взглядом мамы.

— Всё! Я убрал! — папа разводит руки в стороны. — Может, теперь успокоишься?!

Отец, которому в этом году исполняется шестьдесят семь лет, выглядит крепким, хотя возраст уже берет своё.

Седые, коротко стриженные волосы топорщатся на макушке, а в густых бровях всё ещё проглядывают прежние тёмные волоски. На его лице, изрезанном глубокими мимическими морщинами, застывает привычное выражение упрямого недовольства.

Несмотря на возраст и грузную фигуру, в его движениях всё ещё чувствуется сила.

Одет он просто и по-домашнему: в белую майку и серые трикотажные брюки. На ногах — мягкие тапочки.

Моя мама к шестидесяти пяти годам пополнела. Лишний вес её совсем не портит, скорее делает её образ мягким, домашним и уютным. Волосы, уже тронутые сединой, она аккуратно собирает в пучок на затылке.

Лицо у неё круглое, с добрыми чертами, но сейчас на нём проступает привычная обида.

— Что ты за человек, Слава? — мама хмурится, а потом она переключает своё внимание на меня.

Смотрит несколько долгих минут и шепчет:

— Ты какая-то сегодня сама не своя.

— Да отстань ты от неё! — папа отставляет кружку с чаем. — Чего пристала? Налей ей супчика лучше, картошечки нажарь! Со своими вопросами лезешь! Если не хочет говорить, то пусть не говорит!

— Вы с Пашей поссорились, да? — мама игнорирует недовольного отца.

— Помирятся, — папа отмахивается и возвращается к чаю.

Паша маме моей сразу понравился. Она его называла “такой фактурный и интересный мальчик” после первого официального знакомства.

А вот папа ничего особенного в нём не увидел. Вражды между отцом и Павлом никогда не было, но и дружбы тоже. Папа принял мою влюблённость и не протестовал против моего брака, а Паша никогда не вступал в конфликты с моим отцом.

Паша для него каким-то невероятным человеком не был. Паша был просто моим мужем. Любой другой мог бы им быть.

— А если не помирятся, — продолжает папа, — то разбегутся.

— Как у тебя всё просто, да?

— Зато у тебя сложно! — папа повышает голос. — Лишь бы поохать и поахать!

В глазах мамы вспыхивают слёзы, и она отворачивается от отца. Поджимает губы, а папа тяжело и виновато вздыхает.

Всё идёт по привычному сценарию.

Я возвращаюсь за стол.

— Вы не устали ссориться, — спрашиваю я.

— А кто ссорится? — папа вскидывает бровь.

— Может, ты правда картошечку будешь? — мама забывает о своих слезах. — Кстати… — слёзы окончательно высыхают, — Ванька сейчас у матери ремонт делает! О тебе спрашивал.

Ванька?

Не сразу понимаю, о каком Ваньке идёт речь, а потом…

Сосед, с которым мы крепко дружили. Сосед, с которым на великах гоняли на рыбалку. Сосед, к которому дико и неконтролируемо ревновал Паша.

Сосед, которому Паша выбил зубы в драке.

Сосед, с которым я жестоко оборвала дружбу ради великой любви. Ванька, с которым мы “поженились”, когда нам было по шесть лет.

Мы играли в куклы и заявили, что Ваня не может быть моим Маше и Даше папой, если мы не поженились.

Пришлось пожениться.

А потом вернулась его мама с работы. Мне вручила горсть конфет и увела моего мужа ужинать.

Мужем и женой мы побыли всего минуты три. На следующий день мы и забыли о нашем недолгом семейном счастье.

— Дрель нашу, надеюсь, вернёт, — папа сердито цыкает.

Я вдруг понимаю, что улыбаюсь.

— Сходи, забери дрель, — папа хмурится на меня. — Вот за дрель-то я свою переживаю.

— О людях надо переживать, Слава, о людях!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

46. Я так скучала

— Привет, Вань, — говорю и неловко улыбаюсь.

Ваня ошарашенно моргает на пороге родительской квартиры.

Он — крепкий, приземистый мужик, от которого так и веет основательной, грубой силой. Он всегда был очень плотным и коренастым.

Плечи у него от природы широкие, а руки крепкие, крупные и мозолистые сразу выдают в нём человека, привыкшего к тяжелому физическому труду.

Он стоит передо мной с открытым торсом, и его фигуру округляет мягкое, заметное пузико.

На этом расслабленном животе и широкой груди пробивается редкая растительность. Старые спортивные штаны, кое-где заляпанные въевшейся краской. Кожа на плечах, груди и руках покрыта белёсыми пятнами строительной пыли, будто он только что шкурил стены, а на голову повязана бандана, тоже сплошь серая от пыли.

— Ника? — удивлённо спрашивает Ваня.

Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь сквозь наслоения прожитых лет разглядеть лучшего друга.

В сорок четыре его лицо, конечно, уже совсем другое — оно по-мужски погрубело, обветрилось, а вокруг глаз и на лбу залегли глубокие, резкие складки. Щёки стали тяжелее, на подбородке пробилась жесткая, тронутая сединой щетина, а серая строительная пыль забилась в каждую морщинку, прочертив на коже причудливые светлые дорожки.

Но стоит Ване удивлённо вскинуть бровь, как лицо взрослого мужика исчезает. Сквозь взрослую тяжесть мгновенно проступает тот самый прежний балагур и хулиган, с которым мы искали приключения на свои детские задницы.

Глаза у него остались точно такими же живыми и тёплыми.

— Я настолько старая стала, что меня не узнать? — пытаюсь пошутить.

— Да тебе больше пятнадцати и не дашь, — хмыкает Ваня.

Он опять неловко замолкает, и я нагло спрашиваю:

— Я могу зайти?

— У меня тут ремонт полным ходом, — Ваня отступает, пропуская меня вперёд, — вся в пыли будешь.

— Нестрашно, — вздыхаю и прохожу внутрь квартиры, — меня отец подослал. Переживает за дрель.

— Надо сказать, дурацкая у него дрель, — Ваня с шутливым осуждением вздыхает. — Слабая.

Ваня прикрывает за мной массивную входную дверью

Я оглядываюсь. Соседская квартира, которую я помнила светлой и уютной, сейчас замерла на самом пыльном этапе ремонта.

Обои давно содраны, а стены коридора затянуты сплошным слоем грубой серой штукатурки.

Она уже полностью высохла и посветлела, и Ваня как раз занялся финишным выравниванием: местами на стенах видны белые мазки свежезатёртой шпаклёвки, а по краям — залысины от недавнего ошкуривания.

В воздухе стоит плотная, едкая взвесь, в которой лениво кружатся белёсые пылинки.

Мелкая крошка и строительная пудра ровным слоем покрывают всё вокруг: плинтусы, подоконники, выключатели, а под моими подошвами отчетливо хрустит на полу. В углу коридора, прямо на голом бетоне, сиротливо жмётся огромная гора строительного мусора в холщовых мешках и пара полупустых вёдер с налипшим сухим раствором.

— Шагай аккуратнее, под ноги смотри, — командует Ваня, обходя разложенные прямо на полу мешки с сухими смесями, строительные правила и затирочные тёрки с наждачкой.

Он уверенно увлекает меня вглубь коридора. У самого входа на кухню привычной деревянной двери не оказывается — вместо неё проём наглухо завешен плотной, мутной полиэтиленовой шторкой, прикреплённой к наличнику малярным скотчем, чтобы летящая от шкурения пыль не забивала живую зону. Ваня привычным жестом отодвигает шуршащий пластик в сторону и пропускает меня вперёд.

Здесь, на кухне, ремонта нет, но тут вовсю царит рабочий бардак.

на обеденном столе стоят пластиковые коробки с разнокалиберными шурупами и саморезами, а рядом сиротливо банка с недоеденной, уже подсохшей тушёнкой,в которую небрежно воткнута грязная вилка.

Разбросаны жесткие коричневые листы наждачной шкурки. Тут же расположились шпатель, пара мотков малярного скотча, огрызок простого карандаша для разметки и видавший виды электрический чайник.

На подоконнике лежит «виновница» моего визита — отцовская дрель.

Понимаю, что я могу забрать дрель и уйти, но… я не хочу. Я хочу остаться рядом с Ваней, поговорить с ним, вновь услышать как он смеётся и увидеть, как он улыбается.

Я оборачиваюсь.

Ваня тем временем подхватывает со стула старую выцветшую футболку и неловко натягивает её на себя. Замечает мой взгляд.

— Я хотел незаметно спрятать свое пузо, — фыркает он, а затем делает глубокий вдох и втягивает живот под футболкой. Сдавленно говорит, не выпуская воздуха. — Скажи же так лучше?

Я сначала улыбаюсь, а после… не могу в себе сдержать смех.

Футболка из-за того, что он втянул в себя своё добротное пузико и намертво заблокировал дыхание, его фигура приобрела совершенно неестественные, комичные очертания.

Грудь выкатилась колесом, плечи задрались к ушам, а сам он замер, словно каменное изваяние. Лицо Вани отчаянно и стремительно наливается пунцовым цветом, глаза округляются, а на лбу проступает забавная вена.

— Выдыхай, Вань, — сквозь смех говорю я.

Он держится ещё секунды две, упрямо сводя брови, а потом с громким, облегчённым свистом выдыхает скопившийся воздух. Живот мгновенно расслабляется, а ткань футболки мягко обтягивает его привычные округлые контуры.

И он всегда был таким.

Ваня абсолютно, на все сто процентов уверен в себе, и эта нелепость его ничуть не смущает.

Он смотрит на меня с той же обезоруживающей и легкой улыбкой, с какой в юности мог вытворить любую глупость.

Эта его врождённая, непрошибаемая харизма никуда не делась. Он не пытается казаться кем-то другим — он такой, какой есть.

— Хочешь чай? — суетливо спрашивает Ваня, а потом хватает банку тушёнки и протягивает мне. — Или, может, перекусишь?

Я забираю банку с тушёнкой и сажусь на табуретку:

— Перекушу и чай буду.

Останусь.

Раз сам предлагает.

Знал бы Паша, где я сейчас… Интересно, как бы он отреагировала на то, что я опять беззаботно и громко смеюсь от шуток Вани?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

47. Ещё одно разочарование

— Я Дину с мамой и младшими в Турцию отправил, — делится Ваня, — а старший сейчас в походе. Хоть спокойно ремонт маме закончу.

Я знала, что Ваня женат.

Знала, что у него старшему сыну двадцать один, среднему тринадцать, а младшей девочке восемь.

Мои мама и папа держали в курсе о жизни бывшего лучшего друга, но лично ни с женой, ни с детьми Вани не знакома.

Сейчас это кажется таким чудовищным упущением.

Паша решил, что Вани в моей жизни не должно быть, и я… решительно отказалась от этой части моей жизни.

А я бы хотела погулять на его свадьбе, хотела бы подружиться с его Диной, понянчить его детей…

— Как Колька вернётся из похода, то будет тут со мной, — Ваня шумно отхлёбывает чай. — Надо заканчивать весь этот бардак.

Я отправляю в рот последнюю ложку тушёнки. Жую, глотаю и чувствую, как в моей груди расползается чёрная зависть к чужому счастью, к чужой любви, к чужой семье. Я прикусываю кончик языка, чтобы задавить в себе это тёмное, липкое и холодное чувство, но Ваня показывает фотографии на своем смартфоне:

— Вот моя Динка и Каюшка с Лёшкой.

Вижу фотографию, которую сняли прямо у бортика отельного бассейна.

В самом центре кадра, по пояс в искрящейся воде, стоит его Динка — миловидная, улыбчивая женщина с мокрыми, зачёсанными назад волосами. На ней простые тёмные очки, на кончике носа белеет полоска солнцезащитного крема. Она улыбается.

С одной стороны к ней крепко прижимается тринадцатилетний Лёшка — вихрастый, загорелый пацан, который как раз во время съёмки умудряется строить в камеру смешную рожицу и показывать пальцами «рожки».

С другой стороны Катюшка хохочет, зажмурив глаза от брызг. На ней надет огромный надувной круг в виде розового фламинго.

Кадр живой, не постановочный — в углу видны чьи-то чужие проплывающие ноги, на заднем плане высится зелёная верхушка пальмы.

Все трое на снимке так неуловимо и сильно похожи на самого Ваню — та же открытость, та же тёплая, искренняя энергия.

Я… завидую этой женщине на фотографии, потому что Ваня сейчас нежно улыбается, разглядывая экран.

Завидую до дрожи, и эта жуткая зависть будит во мне противное желание уничтожить эту любовь.

Доказать самой себе, Ване, его жене и детям, что любви никакой не существует. Что все мужики… кобели.

Что… вся эта любовь Вани к жене, детям у него лишь на словах, ведь мужики так любят хвастаться, строить из себя приличных семьянинов, но сами они, когда выпадает возможность, совсем не против случайного перепихона.

— Оставили тебя одного, — говорю я и отставляю пустую банку из-под тушёнки на стол.

Затем я с мягкой улыбкой вытираю уголки губ кончиками пальцев, вглядываясь в лицо Вани. Этот жест очень интимный и провокационный.

На многих мужиках срабатывает.

Что же я творю?! Но остановится не могу. Я отравлена, и других я тоже должна отравить.

Ваня откладывает телефон в сторону.

— Да я их сам выгнал, — Ваня фыркает. — Они же не дадут мне спокойно работать.

Я подаюсь чуть вперед.

Мой взгляд скользит по его губам, поднимается выше, ловит его глаза. Я задерживаю на нём этот долгий, томительный взгляд из-под ресниц, мягко и тягуче улыбаюсь, чуть склонив голову набок.

Приподнимаю руку и медленно, с демонстративной неспешностью провожу кончиками пальцев по уголкам собственных губ, как будто невзначай стирая невидимый след от тушёнки.

Жест выходит откровенно интимным, дразнящим, с явным привкусом провокации.

Но Ваня… Ваня просто берёт со стола свой чай и делает очередной размашистый глоток. Его взгляд остаётся абсолютно спокойным, прямым и добродушным.

Он вообще не считывает подтекста. Мои «чары» разбиваются о его непрошибаемую реальность, как мыльные пузыри о кирпичную стену. Я ему неинтересна, как женщина.

Тут во мне включается хищный азарт.

Я меняю тактику. Чуть выпрямляю спину, позволяя волосам небрежно рассыпаться по плечам, и перевожу взгляд на отцовскуюу дрель, а потом снова на Ваню.

Слегка покусываю нижнюю губу, изображая глубокую задумчивость, и чуть слышно вздыхаю.

Ваня в ответ лишь опускает кружку на стол, задевая коробку с саморезами.

— Конечно, можно было заказать бригаду для ремонта, но сейчас цены такие, — как ни в чём не бывало говорит он.

Меня начинает изнутри подпекать глухой, раздражённый гнев. Какого чёрта?! неужели я для него совсем не женщина?

Но одновременно с этой злостью сквозь ядовитый туман зависти вдруг пробивается странное, щемящее чувство облегчения.

Ваня не среагировал. Он не повёлся. Его любовь к Динке, вся эта его семейная гордость — настоящие.

Напряжение внутри меня начинает медленно таять. Я уже готова мысленно выдохнуть, опустить руки, признать, что была не права, и согласиться с тем, что верные мужчины и настоящая любовь всё-таки существуют на этом свете…

Как вдруг из глубины квартиры, со стороны комнат, раздаётся весёлый, раскатистый женский голос:

— А чего дверь не заперта, Ванюш? Опять забыл?

Ваня тут же меняется в лице. Весь его расслабленный вид мгновенно улетучивается, глаза испуганно округляются, а челюсть едва заметно напрягается.

А шаги и сочный, хозяйский голос неумолимо приближаются к кухне:

— Ванюш, это я. Готова к труду и обороне. И не только к труду… Кстати, я уже розетки купила!

За плотной, мутной полиэтиленовой шторкой колышется размытое, плотное женское пятно. Пластик с резким шуршанием резко отлетает в сторону, и на кухню уверенно заходит женщина лет тридцати пяти.

Это невысокая, аппетитная, полненькая брюнетка с контрастно бледной кожей. На ней надета короткая джинсовая юбка, а трикотажная рубашка расстёгнута едва ли не до пупка, полностью выставляя напоказ пышную, тяжёлую грудь.

— Ванюш, может, пошалим сначала?.. — весело выдаёт она с порога, поднимая глаза.

И тут же осекается. Её взгляд натыкается на меня, сидящую за заваленным столом с пустой банкой тушёнки. Брюнетка комично распахивает глаза, рот у неё удивлённо приоткрывается, а на бледных щеках мгновенно вспыхивает пунцовый румянец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пару секунд она испуганно переводит взгляд с меня на окаменевшего Ваню, а затем её пальцы начинают лихорадочно, путаясь в петлях, торопливо застёгивать рубашку до самого горла.

Я перевожу абсолютно шокированный взгляд на Ваню… потом меня просто прорывает.

Я откидываюсь на спинку стула и начинаю безудержно, громко и до слёз хохотать на всю разгромленную квартиру.

— Кто эта сука?! — с запоздалым возмущением рявкает любовница Вани.

48. Дурацкие духи

— Я люблю Дину, но… мне и с Настей хорошо, — сказал мне Ваня перед тем, как я ушла с дрелью. — Слушай, Ника, ну… ты родителям своим ничего не говори, а то они всем тут всё растрепают.

Я офигела.

— У нас с Динкой всё хорошо. Пусть так всё и остаётся, — вздохнул Ваня на моё молчание.

— И Настя пусть остаётся?

— Да, — ответил мой бывший лучший друг, глядя мне в глаза с милой и обескураживающей улыбкой, — не усложняй, Ника.

После я вернулась к родителям, отдала дрель и поехала домой.

Я опять оказалась внутри чужой жизни с чужими тайнами.

Интересно. Если бы я вышла замуж за Ваню, то… пышная Настя с бледной кожей в его истории тоже появилась?

Закрываю глаза.

Да. Будь я женой Вани, то его обман и меня бы коснулся.

Женщинам нельзя думать, что они могут быть особенными. Это ловушка.

Вспоминаю растерянное лицо Вани, когда появилась его Настя с голыми сиськами наружу, и смеюсь.

В детстве и юности я и подумать не могла, что через много лет я окажусь в такой нелепой и отвратительной ситуации.

Но ведь я не думала тогда о многом.

Не думала, что мне будет однажды за сорок, например. Не думала, что буду отслеживать на голове седые волоски или о том, что однажды у моего мужа заклинит спину после спортзала.

Смеюсь громче.

Тогда я, кстати, не смеялась. Тогда, когда Паша неудачно нагнулся, замер и глухо заметерился от боли, я не испугалась.

Я почувствовала раздражение на него.

Он отвлёк меня от книги. От тупого романчика о любви между… Господи, да я даже не помню героев!

Я сыграла, конечно, нежную и заботливую жену, и почти сама поверила в то, что я действительно обеспокоена травмой Паши, но…

Сейчас я могу признаться, что это было враньё.

Я мазала спину Паши, задержав дыхание, потому что меня тошнило от резкого запаха мази.

Я помню, как неприятно скользила моя ладонь по жирной от мази пояснице Паши, и как долго я потом пыталась смыть этот запах с кожи, но это было зря, потому что мне потом пришлось спать рядом с покряхтывающим и вонючим Пашей.

Мой смех затихает.

И мне становится резко горько от моих воспоминаний, в которых я могла быть действительно заботливой и любящей женой, которая сначала приласкала, подлечила, а потом обняла и насладилась интимным моментом родной близости.

Я очухиваюсь от своих воспоминаний на дорожке к дому посреди кустов молодой сирени.

Я даже растерянно оглядываюсь на калитку в тени деревьев, будто не верю, что я уже почти дома, а потом потом выдыхаю и прижимаю холодные ладони к лицу.

А как тогда Паша забавно передвигался и был не в силах наклониться или развернуться корпусом.

Я бы могла тогда посмеяться, пошутить и увидеть в Паше очаровательную уязвимость живого человека, но… я раздражалась, наблюдая за ним.

Конечно, не в открытую.

Что вы.

Разве я могу открыто раздражаться на любимого мужа? Нет. Я улыбалась, играла заботливую курицу, а изнутри покрывалась гнилью.

И только сейчас, когда я напрямую столкнулась с двуличием, ложью, манипуляциями, беспринципностью, я могу признать в своём прошлом некрасивый самообман.

Я убираю ладони от лица, чувствую на себе пристальный и яростный взгляд. Поднимаю глаза.

В окне на втором этаже вижу Пашу.

Он смотрит на меня, а я на него.

Я готова сдаться.

Готова подняться к нему в кабинет и молить о том, что мы должны остановиться. Молить о том, что мы должны вспомнить, кем мы были друг для друга. Молить о том, что…

Что я хочу его себе обратно.

Этот мир отвратителен, мы отвратительны, но… мы ведь любили друг друга. И, может, ещё любим, раз с таким отчаянным садизмом терзаем друг друга и не согласны отпускать.

— Мам, — слышу голос дочери, которая выходит на крыльцо, — привет. Ты, как раз вовремя… Я ужин уже почти сварганила.

Паша отступает от окна, исчезает в глубине кабинета, и эта тонкая вибрирующая нить, которая родилась из моего отчаяния и протянулась к мужу, обрывается.

— Ира, почему ты здесь? — спрашиваю я.

— Заволновалась, — дочка спускается и вытирает руки о полотенце. — И не зря, похоже, — хмурится. — Папа со мной не разговаривает.

— Почему?

— Я не знаю. Просто молчит, — Ира пожимает плечами и переходит на шёпот, — и он, что, снюхался с тётей Алёной?

Я вскидываю бровь. Сердце будто останавливается.

— От него фонит её дурацкими духами, — Ири кривится.

Я поджимаю губы и ничего не говорю. Мои мысли о капитуляции сменяются гневом. Чёрт.

Как легко я могу стать слабой и уязвимой.

— Это стрёмно, что он пошёл по твоим подругам, — Ира подходит вплотную.

— Тёте Алёне не надо думать, что…

— Тётя Алёна — хитрая пизда, — перебивает меня Ира и с угрозой прищуривается. — Не допусти их постоянных встреч, мам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

49. Лавина

Он был с Алёной.

Я тоже чую её духи, а Паша… будто специально не принимал душ и не переодевал рубашку, хлопок которой впитал ваниль и тяжёлую амбру.

Он, как обычно, сидит во главе стола и сдерживаемой агрессией разделывается с запечёнными перепёлками.

Он делает это с пугающей, почти хирургической точностью. Тонкие длинные пальцы безжалостно разламывают хрупкие птичьи кости, а потом вонзает зубы в сочное мясо.

Его движения полны дикого голода, который никак не вяжется с его дорогими часами и безупречной осанкой.

В углах его губ поблескивает жир, но он даже не тянется к салфетке. Методично обгладывает крошечную ножку, а я делаю напряжённый глоток апельсинового сока.

Я чую инстинктами, что его ненависть сейчас направлена не на меня. Его изнутри пожирает не ревность ко мне, а разочарование, но в ком? В Алёне?

Вряд ли. Я думаю, что она пытался это разочарование притупить с помощью Алёны, но у него не вышло.

Отрываясь от очередного куска несчастно перепёлки, Паша медленно поднимает голову. На секунду наши взгляды пересекаются, и мне кажется, что он хочет чем-то со мной поделится.

Часто мужу не надо ничего говорить, чтобы жена поняла: ему погано и больно, но словами он не может ничего объяснить.

Я по этому мимолётному взгляду пытаюсь угадать, что его тревожит.

Он уехал на завтрак к родителям. Да… наверное, что-то произошло на завтраке, но у меня нет никакой догадки, а на прямой вопрос он не ответит.

Я перестала быть той женой, с которой можно поделиться своей болью.

Он делает паузу, удерживая мой взгляд, и медленно, демонстративно слизывает каплю сока с нижней губы. Потом вновь ломает очередную перепёлку.

— Что случилось? — первая не выдерживает Ира и разворачивается к отцу.

— Ничего, — Паша пожимает плечами.

Ира переводит на меня взгляд. Вероятно, она сейчас делает из ответа Паши свой вывод, который отчасти правдив: мы не вытягиваем открытый брак.

— Как у твоих родителей дела? — спрашиваю я.

Он опять поднимает взгляд. Да, я угадала. Дело в них. Неужели, кто-то умирает? Неужели… У меня слабеют руки от паники.

Да, у меня не вышло подружиться с ними, но я не хочу их скорых похорон.

— Они в порядке, — сухо отвечает Паша.

— Никто же не умирает? — Ира подхватывает мой испуг.

— Нет, — Павел обгладывает ножку, откладывает тоненькую кость на край тарелки, — это очень странный вопрос.

— У тебя вид такой, — Ира хмурится.

— Вы утомляете, девочки, — Павел вытирает пальцы и губы салфеткой. — Иногда лучше молчать, чем задавать глупые вопросы.

Ира тут же вспыхивает. Эта агрессивная эмоциональность ей досталось от отца. Я же часто выжидаю, давлю в себе эмоции, игнорирую их, а потом меня накрывает истерика.

Паша тянется к стакану с водой. Делает несколько глотков, а Ира шумно и обиженно выдыхает:

— Не будь козлом.

Начинается, и у меня совсем нет сил сейчас тушить конфликт. Я не смогу никого из них успокоить и примирить.

— А ты не будь идиоткой, — Паша переводит злой взгляд на Иру. — Если бы кто-то из моих родителей умер или умирал, я бы с вами поделился этой новостью.

Ира обиженно раздувает ноздри, и предпринимаю слабую попытки сгладить ситуацию:

— Может, время для десерта?

Но меня не слышат.

— Значит, я идиотка, раз меня волнует твоё унылое и недовольное лицо? — Ира прищуривается на Пашу. — Ты будто дохлую жабу сожрал.

А если бы паша сожрал живую жабу, то лицо было бы повеселее? Я едва сдерживаю истеричный смешок. Приходится прикусить кончик языка до острой боли.

— А тебя сегодня никто не ждал, — Паша цедит сквозь зубы, глядя в ошарашенное лицо Иры.

Так. Стоп.

Он может меня унижать. Он может меня ненавидеть. Он может во мне видеть врага, но я не позволю сейчас обижать нашу дочь. он не смеет говорить, что в нашем доме не рады нашей девочке.

Он совсем не чувствует границ дозволенного и оборачивается совсем мразотой из-за уязвлённого эго.

— Прекрати немедленно, — я со стуком отставляю стакан с недопитым соком и смотрю на Пашу угрюмо.

Паша медленно переводит взгляд на меня. Прищуривается:

— Ты ведь хотела десерт. Вот и займись им.

— Ты не вывозишь, — я не моргаю. — Ты не справляешься, Паша.

Он прекрасно понимает, о чём я говорю, и знает, что я права. Не вывозит. Не может. Он потерял жену, с которой мог разделить горести, но самое страшное, что он её потерял не после опрометчивого предложения открыть брак.

Он потерял её давно.

Не знаю, когда. Я не могу ответить на этот вопрос. Я не могу определить чёткую границу, когда именно я переполнилась глубоким раздражением к Паше. Это случилось незаметно, капля за каплей.

Но я хотя бы это смогла признать в себе. Смогла увидеть в прошлом настоящую себя. Смогла увидеть в своём идеализированном образе уродливую ложь.

Предлагал открытые отношения Паша уже и не жене по сути. По бумагам жена, конечно, но не по душевной близости.

И даже не по физической.

— Может, тебе сейчас лучше заткнуться? — Паша скалится в недоброй улыбке. — Может, твой рот и умеет другим сосать, но вот со словами совсем беда.

— Охренеть, папа, — Ира шумно выдыхает.

Мне это не остановить.

Я не смогу.

Я не в силах даже затормозить лавину, которая нас сейчас накроет. А, может, и не пытаться?

— Я набиралась новых впечатлений, как ты и говорил, — хмыкаю я. — И, кстати, раз ты так возмущён, то я тоже выскажусь. Трахать мою бывшую подругу было подло.

— А я ни о чём не жалею, — Паша хмыкает. — У Алёны явно давно не было нормального мужика, — потом он разворачивается и говорит кипящей изнутри Ире, — да, кстати, у нас с твоей мамой открытый брак.

Ира выдыхает через нос, подаётся к нему и шипит:

— Я в курсе, — в чистом концентрированном гневе всматривается в глаза Паши, — и это я посоветовала принять твоё предложение, папуля, — очаровательно улыбается, — моя мать не будет терпилой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глаза Паши вспыхивают черным огнём ненависти к родной дочери. К той, кому он пел колыбельные. Той, с кем строил песочный замки и крепости из диванных подушек.

Паша поднимается. Ира тоже встаёт со стула.

— И это я ей подсказала, с кем ей стоит повеселиться в первый день вашего открытого брака, — улыбка Иры становится шире. — Сюрприз!

И в этой безумной улыбке я узнаю себя. господи, это так жутко видеть в родном ребёнке переплетение тёмных ниточек, которые тянутся ко мне и Паше.

И он её сейчас убьёт. Или серьёзно покалечит.

Он делает резкое движение вперед, его плечи разворачиваются, и в это мгновение во мне срабатывает древний, слепой инстинкт.

Я сама не замечаю, как мое тело действует на опережение мыслей. Стул с грохотом отлетает назад. В какую-то долю секунды, смазанную и быструю, как выстрел, я преодолеваю разделяющее нас пространство

В этот же миг Пашина тяжелая ладонь срывается в резком замахе. Отпихиваю Иру назад, себе за спину.

Рука Паши замирает в каком-то жалком сантиметре от моего лица. Поток воздуха от этого удара бьет мне в щеку и шевелит выбившиеся пряди волос.

Паша застывает, его пальцы мелко дрожат у моей щеки. От него пахнет удушливой, чужой ванилью, сладковатым жиром от перепелок и раскаленным, животным гневом.

Не зажмуриваюсь.

Я поднимаю голову еще выше и смотрю прямо в его неадекватные, дикие глаза.

— На десерт тебя не приглашаем, — говорю я, а Ира позади меня напряжённо сглатывает. — Ты сладкого не заслужил.

50. Далеко-далеко

ПАША

Мать — предательница и шалава.

Жена — просто зажравшаяся шалава. Предательницей Нику я не могу назвать, ведь… она меня не обманывала в нашем “открытом браке”.

Дочь — предательница.

Как так вышло, что женщины в моей семье далеки от верности, любви и уважения? И как мне теперь с этим жить?

Как жить с тем, что я был готов ударить родную дочь со всей силы? И если бы я не остановился, если бы меня не отрезвил на мгновение яростный взгляд Ники, то я… наверное, на одной пощёчине не остановился.

Я… теряю связь с реальностью, теряю связь с самим собой и никак не могу заземлиться. Не могу почувствовать опору под ногами.

Я должен за что-то зацепиться. Или за кого-то. Кто-то должен меня притормозить на этой бешеной скорости, которая выбивает из меня все ограничения и предохранители. Я мечусь по кабинету из стороны в сторону и не понимаю, куда катится моя жизнь и почему я позволил всему этому случиться.

Это моя вина.

Ведь за женщин в семье отвечает мужчина.

Это я воспитал такую дочь. Это я, блять, пустил жену с душой шалавы на поле к мужикам.

Другие мужики не балуют дочерей. Тиранят девочек с малолетства, учат быть покорными и молчаливыми. Учат страху перед отцом, благоговейному уважению, а я? Я с этой неблагодарной идиотки пылинки сдувал, за все её косяки отвечал я, решал все проблемы…

Кто она без меня?

Кто она без моих денег, которые она тянет из меня сотнями тысяч на шмотки, на салоны красоты, на гулянки с друзьями, на путешествия?

Кто она без моих связей, которые помогли ей поступить в университет с плохими баллами?

Я её никогда не наказывал, не давил в ней упрямство и свободолюбие, а в итоге… в итоге она предала меня.

— Блять! — рявкаю я и смахиваю со стола раскрытый ноутбук.

Тот падает с грохотом. Экран вспыхивает и потухает. Легче не становится. Если бы я был уверен в благочестии матери, любви дочери, то… всё было бы иначе.

Мне бы не казалось, что я сейчас задыхаюсь.

Я не сразу понимаю, что в моём кармане вибрирует телефон. Замираю посреди кабинета. Вдох и выдох.

Замедляюсь, заземляюсь, и мир вновь обретает очертания.

Я даже не смотрю на экран.

На автомате принимаю звонок. Кто бы это ни был, он мне сейчас нужен [слово «мне» удалено, так как оно дублировалось]. Даже если это бот с рассылкой спама.

Я буду рад и ему.

— Паша, — слышу голос Алёны, — прости, что звоню… У меня сердце не на месте… Ты в порядке?

Да, я сегодня был у Алёны после разговора с отцом и после слёз матери с невнятными оправданиями, что она была слишком юна.

Я, если честно, не особо помню дорогу к ней, но помню, как стою посреди прихожей, а она меня обнимает и обещает, что всё будет хорошо и что она рядом.

Потом опять всё размывается, и я уже лежу на диване.

Нет, не голый.

В рубашке, брюках и даже туфлях. Просто лежу, смотрю в потолок, а голова Алёны — на моей груди.

Она ничего не говорит, в ширинку не лезет. Лишь слушает, как бьётся моё сердце.

Вероятно, она просто похитрее остальных.

Она понимает, что погнало меня к ней не похоть, а отчаяние и одиночество. И её хитрость… устраивает.

Её попытки стать ко мне ближе — это то, что мне нужно.

Почему?

Потому что в ней я всё ещё чувствую искру той живой любви и тоски, которую я давно не чувствую в Нике.

Алёна нуждается во мне, и она через года пронесла свою тихую влюблённость. Вот почему я оказался на её неудобном диване в уютной гостиной.

Нике я не нужен. Не нужен как мужчина. Как муж. Как глава семьи. И не нужен стал не только в момент открытия нашего брака.

Я это чувствовал давно, но понял только сейчас.

Я выдыхаю.

Это освобождает во мне часть напряжения.

Я хотел через открытый брак увидеть любовь Ники. Увидеть её преданность нашей любви, которую я принёс в жертву ради ответов.

Но она не любит. Поэтому и поскакала по другим мужикам. Вот что меня бесит. Её нелюбовь.

Она должна была доказать мне, что в ней её громкие и яростные чувства живы, пусть в итоге и ждал нас разрыв.

В параллельной реальности у нас всё иначе. Она меня любит, и эта любовь не позволяет ей остаться рядом со мной. Не позволяет признать право других женщин на моё тело и не позволяет подпускать к себе других мужчин, ведь ей горько и больно.

Ведь я уничтожил её. Она умирает от моей жестокости.

И я спустя какое-то время осознаю, каким идиотом я был, и… у меня всё плохо, но иначе. Совсем иначе.

В той реальности чище. В той реальности моя жена доказала мне, что любит и что ей, гордой и верной, не место рядом с таким мерзавцем, как я. О да, быть мерзавцем рядом с такой женщиной намного приятнее, чем рядом с моей Никой.

— Просто я… Паш, ты в порядке?

И всё же я оставил Алёну.

И вернулся в дом, в котором меня не уважают. И в котором я тоже теперь никого не уважаю.

Я теперь и дочь даже потерял.

Вернулся, и меня опять накрыло, как только перешагнул порог этого проклятого дома, стены которого пропахли запахом Ники. Как с этим справиться?

Всё же признать, что… я не хочу тянуть брак с Никой. Признать поражение? Сейчас, после того, как все мои иллюзии насчет жены, родителей и дочери были развеяны, я думаю, что можно принять и смерть моего брака.

Я устал.

Я говорил Нике, что люблю её, когда открывал брак. Я ошибался. Это была предсмертная агония.

Последняя попытка почувствовать в Нике её яркую любовь, пусть и в разводе.

— Я в порядке, — глухо отвечаю я.

— И я опять тебя отпустила в таком состоянии, — виновато говорит Алёна.

Я потерял трёх важных женщин в моей жизни: мать, жену и дочь.

И вдруг я чётко и конкретно понимаю, чего я действительно хочу. Женщину, которая хочет слушать мое сердце, женщину, которая хочет от меня моих объятий, женщину, которая тоскует в разлуке со мной.

Женщину, которая обещает, что всё будет хорошо и что я рядом с ней могу расслабиться. Женщину, которая задумчиво перебирает мои волосы, пока моя голова лежит на её коленях, а она читает книгу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вот почему я так долго продержался рядом с Никой без физической близости.

Секс не был моей целью. Я подменил свои истинные желания [слово «с» удалено] обманкой.

Потому что в сексе для мужика сила и контроль: если я хочу траха, то я — Альфа-самец.

А в желании ласки и заботы — слабость и беспомощность: если я хочу объятий и шёпота на ушко, а не наигранных завтраков с молчанием, я — чмошник.

Да, я жалкий чмошник.

Мы сначала потеряли любовь, нежность, истинную заботу, а потом и секс. Отсутствие секса проще всего заметить и проще всего от него отказаться на годик.

И легко им оправдать свой страх и одиночество.

— Ты опять молчишь, Паша, — Алёна вздыхает. — Хоть приезжай к вам, связывай тебя и увози. Далеко-далеко.

51. Боже!

— Он всегда был принципиальным, — Ксения, мама Паши, слабо улыбается. — Я все эти годы боялась, что он узнает…

Она всхлипывает и со слезами на глазах косится на своего мужа Валерия, который сердито молчит. Лишь поджимает губы.

А я сижу в шоке.

Идеальная семья Князевых в прошлом пережила такой кризис, который не всякая пара потянет.

А они потянули.

Ксения продолжает с обидой смотреть на мужа, и тот мрачно заявляет:

— Переживёт как-нибудь.

— Ты не должен был…

— Ты судишь с бабской стороны, — Валерий разворачивается к жене и снимает с кончика носа очки, — а ему нужна была эта правда.

— Теперь он меня ненавидит! — Ксения повышает голос.

Я даже забываю о лёгком дискомфорте между ног.

Три дня назад сходила омолодила свою матильду. Сначала отшлифовали, чтобы запустить неоколлагенез, чтобы вернуть тканям прежнюю упругость и тонус. Врач обещала, что это сузит стенки.

А потом всю обкололи. И снаружи, и внутри.

И вот эта физические ощущения странно контрастируют с той драмой, которая разворачивается прямо у меня на глазах.

Есть в этом немного абсурда.

— Это у нас семейное, — Валерий прищуривается, но взгляд тёплый и любящий. — Пусть психует. По делу же психует, в конце концов. Так надо.

— Я не понимаю, — Ксения прищуривается.

— Я тоже, — наконец, подаю голос.

Валерий переводит на меня взгляд:

— Ненавидит теперь не только тебя, — голос становится строже. — Теперь у него ты враг, я — враг, мать — враг.

— И дочка… — добавляю я.

— А она что успела натворить? — испуганно шепчет Ксения.

— Встала на мою сторону, — тихо отвечаю.

— Смотри, сколько врагов у Паши, — Валерий одобрительно хмыкает, — один он в белом пальто стоит красивый. Все пидарасы, а он — д’Артаньян.

— Валера, — Ксения вздыхает, — не ругайся.

— Я и сам такой был, — отец Паши пожимает плечами.

— Я бы сказала, — прищуриваюсь, — вы всегда были в белом пальто… — начинаю припоминать, — не вашего круга, не ту взял в жёны…

— А ты-то? — Валерию совершенно не стыдно за своё предвзятое отношение ко мне. — Овцой-то не прикидывайся, Вероничка. Пацана окрутила, против отца и матери настроила. Давай вспомним, как ты запретила нам приходить к вам на выписку с Ирой? И как наш Паша по твоему науськиванию выгнал нас из роддома. Выгнал, Вероника. Родных отца и мать. При персонале.

— Я не науськивала…

— Конечно, — Ксения хмыкает, — прямо ты ему вряд ли говорила, что надо нас прогнать. Об этом мы не говорим.

Я прищуриваюсь.

Что уж мне теперь терять, да?

Мы с мужем открыли брак. Я была с другими мужиками, а он уже больше недели шлятся к моей подруге за лаской и женской заботой. Возвращается вечером весь в её запахе.

Возвращается сытый, на наших совместных ужинах лишь пьёт вино или воду. Наказывает меня.

Я всё жду, когда он полезет в банковские транзакции по нашему семейному счёту. Обычно это происходит к концу месяца, а сегодня уже двадцать девятое число.

— Вы нам Иру несколько месяцев не показывали.

Выныриваю из мыслей о моём интимном омоложении.

Я уже во многом гадком сама себе призналась, пора, наверное, посмотреть на отношения с родителями Паши с иного угла.

Я была на них обижена, и да, я была против того, чтобы их видеть на выписке из роддома. Не хотела сближаться с ними, не хотела играть из себя невестку-терпилу, поэтому мягко подвела Пашу к тому, что после родов я хочу видеть только его.

— Ира нас до десяти лет ненавидела, — припоминает Ксения.

— Дети чувствуют… — начинаю я**,** осекаюсь под пристальными взглядами и тяжело вздыхаю.

Смотрю на свёкров, а они на меня.

Они мне всё так же не нравятся, как люди, но… что-то изменилось. Они раньше были идеальными для меня, а сейчас я вижу пожилых людей, которые много ошибались на своём пути. Ошибались так, что общество с большим удовольствием заклеймит их.

Вероятно, и я им продолжаю не нравиться и действовать на нервы, но…

Я тоже перестала быть идеальной. Той, кого Паша превозносил перед ними и кого всегда выбирал в любых конфликтах.

Да. Вот в чём его главная проблема. Он идеализирует всех. В его жизни обязательно должен быть идеал, который согревает его своим божественным сиянием.

Вы понимаете?

Я о том, что в нашем открытом браке я была обязана быть его идеалом.

Либо идеалом женского терпимости, покорности и подчинения. Мечта любого тирана-садиста. Идеальная жена-рабыня. Та, о которой грезят почти все мужики, но мало кому признаются.

Либо идеалом гордости, непримиримой любви и тоски. Тут, в принципе, всё ясно. Этот идеал чествуют и сами женщины, но жизнь сложнее, чем набор идеализированных образов жены, матери, дочери, подруги…

— Давай честно, Ника, ты та ещё сука, — Ксения неожиданно позволяет себе грубое ругательство и скрещивает руки на груди.

— Да и ты не одуванчик, — прищуриваюсь.

— И какой это сюрприз для Паши, — Валерий недобро усмехается. — Я ему, кстати, — смотрит на меня сурово, — посоветовал развестись с тобой. А ещё сказал, что ты грязная блядина.

Я вспыхиваю возмущением. Хочу вскочить, накричать на мерзкого старика и убежать.

— А он мне даже рожу не полез бить, — Валерий продолжает. — Но я всё равно не одобряю того, что ты к другим мужикам полезла. Не люблю шлюх.

— Лучше бы сработало, если бы ты одного нашла, — Ксения деловито закидывает ногу на ногу и не моргая смотрит на меня. — И постоянного. И сказала бы, что влюбилась.

— Иногда я жалею, что не придушил тебя, — Валерий возвращает очки на нос и тянется к книге, которая лежит на подлокотнике дивана. — Честное слово, Ксюш.

— Поздно уже пить боржоми, милый, — Ксения кладёт голову на плечо Валерия, но продолжает смотреть на меня. — Кстати, я не обещаю, что буду любить новую жену Паши.

Я смотрю на свекровь исподлобья.

— Я просто очень ревнивая, — продолжает она. — И меня будет бесить любая женщина рядом с моим мальчиком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Которого вы однажды бросили, — зло напоминаю я и тут же жалею о своих словах.

Я же обещала не судить Ксению за этот проступок в прошлом, но человеческая натура требует того, чтобы унижать тех, кто смел ошибаться.

— В этом, наверное, и проблема, — Ксения пожимает плечами. — И думаю, ты меня понимаешь.

И я понимаю.

Я ведь Пашей тоже пренебрегла из-за скуки и бытовухи, а теперь меня разрывает от больной любви и зависимости от него.

Если в итоге он не будет моим, то… я готова его похоронить. Живьём.

— Если это будет Алёна, — я сглатываю и в безумной чёрной надежде смотрю на Ксению, — то… размажьте её.

— Боже! — возмущённо повышает голос моя свекровь и резко отстраняется от мужа. В гневе смотрит на меня. — Твоя Алёна?!

— Да, — с трудом сдерживаю слёзы.

— Господи, — Ксения в шоке моргает и оглядывается на Валерию, — ты слышал, кого они нам приготовили на замену?!

— У меня нет цензурных слов, дорогая, — Валерий тяжело вздыхает.

— Я против, — Ксения смотрит на меня. — Ты с ума сошла? Да кто угодно, но только не эта малохольная!

Ксения прижимает пальцы к переносице и медленно выдыхает:

— Надо подумать.

— Я думаю, в этот раз нам надо сыночку поддержать в его выборе, — Валерий переводит взгляд на новую строчку. — Принять, Ксюш, а не дразнить, — он улыбается уголками губ, — надо дать мальчику, чего он хочет. А там он, может, поймёт, что ему действительно нужно по жизни. Это он в тебя, Ксюш, придурочный такой уродился.

52. Больная

ПАША

Моя дорогая жёнушка пять дней назад за одну оплату потратила четыреста девяносто пять тысяч рублей.

Изучаю данные транзакции. Мне эта клиника знакома из прошлых трат Вероники. Она у меня любит тратить деньги на массажи лица, пиллинги, лифтинги… Я никогда особо не вдавался в подробности трат моей жены, не требовал личного отчёта и не тиранил тем, что ей стоит быть экономной. Мой отец в своё время сказал, что экономия убивает в женщине женщину.

Если моей Нике нужна какая-нибудь очередная мезотерапия для волос, то значит нужна.

Но эта сумма под пятьсот тысяч рублей всё равно выбивается из привычных трат Ники. Будто… Будто она хотела, чтобы я зацепился за эту цифру и задался вопросом: на что она потратила эти деньги.

Это явно провокация.

Моя жена никогда ничего не делает просто так.

Я открываю приложение банка и нажимаю на эту строчку. Четыреста девяносто пять тысяч. Категория «Красота и здоровье».

Внизу экрана, прямо под картой с геометкой клиники, тускло горит серая плашка: «Посмотреть электронный чек».

Наш семейный счет оформлен на меня, а у Ники — дополнительная карта. Все фискальные данные стекаются в мой личный кабинет. И она об этом знает.

Одно касание по стеклу, и экран разворачивается длинной белой лентой цифрового чека.

Я лениво пробегаю глазами стандартные юридические строчки, ИНН, номер кассы, пока не упираюсь в перечень номенклатуры. Мой палец замирает.

Вместо привычных массажей или мезотерапии для волос там значатся позиции, от которых у меня перехватывает дыхание:

- Курс лазерного интимного омоложения (пакет VIP, 3 сеанса) — 290 000.00 руб.

- Контурная пластика аногенитальной зоны филлерами повышенной плотности (5 ед.) — 205 000.00 руб.

Итого: 495 000.00 руб. НДС не облагается.

— Вот же сука, — я не успеваю обдумать слова.

Они срываются с губ, прежде чем я могу осмыслить происходящее.

И это так в стиле Вероники.

— Что то случилось, милый? — спрашивает моя жена с противоположного конца стола.

Я аж забыл, что у нас завтрак. Потерялся.

Я поднимаю от экрана взгляд на Веронику. Она немного прищуривается, когда подносит чашку ко рту. У неё сейчас тот хитрый лисий взгляд, который меня раньше возбуждал.

Он обещал, что Ника хочет грандиозной ссоры, после которой будет разбита посуда, а потом я отымею её среди осколков и объедков.

Но сейчас траха не будет.

Она была с другими мужиками, и меня тошнит от неё. Я оказался брезгливым. Я знаю, что в неё совали члены. Я знаю, что она сосала члены.

И я уверен, что она глотала, ведь эта сука любит глотать. Эта шалава мне сама признавалась, что ей нравится вкус спермы.

Нравится этот момент пожирать часть мужика. Блядская богомолиха.

— Ты нервничаешь, — говорит она. — Что-то случилось?

Я не смогу больше её целовать.

В момент открытия брака меня не волновали наши поцелуи, будто я уверовал после этого холодного года взаимного раздражения и отстранения это неважно.

Будто больше и не должно быть в нашей жизни глубоких поцелуев с языком. Мы своё, как говорится, отцеловали.

Теперь же после других мужчин вопрос уже не в нежелании целовать надоевшую супругу.

Проблема в отвращении. То есть это точно конец. Даже если я захочу, я… не смогу. Меня затошнит.

И я чувствую сейчас… потерю. Словно я верил в то, что однажды мы вновь станем прежними.

Но не после чужих мужиков.

Да, я сейчас, как мужик, признаю очень мужскую, эгоистичную и очень неприятную для женщин правду. Я бы мог нагуляться на стороне и после множества ссор, обид, истерик Ники вернуться к ней, к её телу, к её губам, коже…

Но после других мужиков это невозможно.

Я теперь даже не хочу ложиться с ней в одну кровать. Я готов вычеркнуть одно из наших главных правил открытого брака.

Я… в принципе готов признать, что это была плохая идея и что пора разбегаться, ведь мне скоро будет дышать сложно рядом с Никой.

— Омолодилась, значит? — я выключаю смартфон.

— Ты против? — Ника спрашивает с явным вызовом.

— Это лучше, чем увидеть чеки на анализы ЗППП, — пожимаю плечами и чувствую как моё лицо растягивается в жуткой улыбке.

— Согласна, — Ника прищуривается и оставляет чашку с недопитым кофе.

— Тебе не противно от самой себя?

— Честно? — Никак прищуривается. Пауза, и она тихо продолжает. — Нет.

И она не врёт. То есть она трахается с другими мужиками, и ей совсем не стыдно и не мерзко.

— Тебе же не противно от самого себя, — Ника подпирает лицо ладонью. — Хотя должно быть, Паш.

Я не хочу продолжать этот разговор. Я опять потеряю контроль, и я не знаю, чем всё закончится.

Я предпринимаю попытку встать.

— Опять сбегаешь?

— Этот разговор окончен.

— Он даже не начат, — Ника тоже поднимается со стула.

— Я же тебя… пришью, — глухо говорю я, не спуская взгляда с бледного лица жены. — Неужели ты этого не понимаешь? У тебя совсем нет чувства самосохранения?

— Я готова, — Ника тоже смотрит на меня прямо, — к любому развитию событий. Потом закопаешь меня за заднем дворе, Паш. Но только закопай меня под моими любимыми пионами.

— Ты больная сука…

А сам я уже в мыслях выкапываю этот куст с алыми пионами, а рядом у ног лежит мёртвая Ника. Может, это, правда, выход?

Теперь я понимаю, почему в некоторых культурах женщин убивают, когда те позорят мужчину и семью.

Потому что сложно позволить некоторым тварям женского рода жить.

— О чём ты хочешь со мной поговорить? — с тихой угрозой спрашиваю я. — Как ты кончала с другими мужиками?

— Это физиология, Паш, — Ника хмыкает. — У меня же тоже не было секса очень и очень давно. И честно, с Виктором у меня не вышло, если тебе интересно. Лживые нарциссы… — с осуждением цыкает, — мне не нравятся. Начинают хорошо, а заканчивают плохо.

Ненавижу.

Убью.

— И ты был прав, — она продолжает на меня смотреть с убийственной жестокостью. — Мне был нужен открытый брак и нужны были другие мужчины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

53. Глупый Паша

Я вскрываю нарыв в надежде, что у нас с пашей ещё есть шанс вспомнить, кем мы были друг для друга.

Или… Или он меня убьёт. К этому варианту я тоже готова.

— Чего ты от меня хочешь? — глухо спрашивает Паша.

Предо мной стоит мужчина, которого я знаю до каждой морщинки, и одновременно — абсолютно чужой, опасный незнакомец.

Он весь напряжён. Плечи окаменели. Кулаки сжаты.

Его лицо изменилось за секунду, постарело и ожесточилось. Морщины у глаз, которые раньше появлялись только от его редкой, но искренней улыбки, теперь углубились.

Короткая щетина, тронутая ранней сединой, теперь резче и чётче очерчивает контур его подбородка.

Паша смотрит на меня сверху вниз, и в его потемневших глазах горит страшный огонь, который заставляет меня балансировать на грани между страхом за свою жизнь и странной, извращённой нежностью.

Он прав. Я — больная сука.

— Я хочу, чтобы ты был честным со мной.

Паша подходит ко мне. Я хочу отступить. Хочу сбежать, спрятаться, но я заставляю себя стоять на месте и смотреть в разъярённые глаза моего мужа.

— Ты мне отвратительная, — шепчет он мне в губы. — Противна. Вот тебе моя правда.

Я не отвечаю. Это было ожидаемо.

— И вот ещё тебе моя правда. Когда я предлагал тебя других мужиков, я не думал, что поскачешь по хуям, — Паша шумно выдыхает.

— То есть…

— Открытый брак должен был быть только для меня, — он скалится в улыбке. — Это же очевидно, Ника. Моё дело предложить, а твоё…

— Отказаться, — хмыкаю я.

— Да и не быть шалавой, — Паша медленно кивает. — Ты выбрала путь шалавы.

— А как ты красиво заливал… Но это всё не та правда, которая мне нужна, — с трудом держу себя на месте. — И ежу понятно, что вы, мужики, хотите свободы только для себя.

Паша молчит несколько секунд, а потом глухо и честно заявляет:

— Я ошибался.

— Что? — я аж теряюсь от его честности.

— Не свобода мне нужна была.

Вот она правда, которую я требовала от него, но я её боюсь, потому что я знаю и знала, чего он хотел. Только я не признавалась в себе.

В момент открытия брака он прятался за словами о любви ко мне, как к родному человеку, которого он идеализировал, но теперь прятаться не будет.

И я отступаю.

Признаю, мне страшно услышать его слова, но он хватает меня за запястье. Сжимает до боли и не даёт сбежать.

— Ты перестала быть мне женой, — говорит он. — Ты стала для меня просто декорацией. Красивая и дорогая декорация моего успешного успеха. Но не жена. Ты отлично смотришься рядом, отлично ладишь с людьми и знаешь, как себя вести на публике. Ты умеешь обольщать людей. Да, ты отличная декорация. Ты часть моего образа, часть моего успеха для других. Но не жена. А я перестал быть мужем. Я стал твоим спонсором, — он усмехается.

— Да, — я не спорю. — Стала декорацией. Я подчинилась твоим правилам. Идеальная домохозяйка, идеальная любовница, идеальная жена на выход. Идеальные завтраки, идеальные ужины, идеальный сад, идеальная улыбка, идеальный гардероб для скромной жены-домохозяйки. Идеальная!

Я вырываю руку и толкаю Пашу в грудь:

— Да я трусы себе выбирала не по своему вкусу, а по твоему!

— Ах бедная несчастная Вероника! — рявкает он.

— И самое отвратительное — это то, что мне нравилось подчиняться тебе! — я повышаю голос. — Я не знаю, как это объяснить, но это было приятно менять себя под твои ожидания, подстраиваться! Твои идеалы! Мне нравилась эта ублюдская идея быть идеальной женой! Чтобы ты любил, восхищался мной! Чтобы ты выбирал раз за разом только меня!

Паша прищуривается.

— Это было какое-то извращение! — говорю громче, почти кричу. — Я тебе с азартом подчинилась! Отшлифовала себя… И вот результат! Когда уже было нечего в себе улучшать, когда эта игра подошла к концу… я потеряла к тебе интерес.

Паша ошарашенно моргает.

Он не ожидал, что признаю свою холодную отстранённость.

— Я… покорила эту вершину, — я смотрю на Пашу пустыми глазами. — А потом ты решил реанимировать эту игру. Открыл брак. Я опять должна была стать для тебя идеалом и опять будто бы не по твоей воле, ведь так совсем неинтересно, а по своей. Вот и бесишься. Нет и не будет больше идеальной Ники, — подаюсь к нему и выдыхаю ему в лицо, — и теперь очередь Алёны играть для тебя идеал. Она заглотила наживку. Будет очень стараться соответствовать твоим ожиданиям… Чтобы ты выбрал её. Только это всё иллюзия.

— Ты разлюбила меня вот и всё, — отвечает Паша.

— Ты не понимаешь о чём я тебе говорю, — я прищуриваюсь. — И не хочешь понимать. Ты ничего не знаешь о любви, потому что ты себе выдумал правила любви. Выдумал эти ублюдочные идеалы любви.

Меня начинает подташнивать. Тошнота с каждой секундой нарастает. Наверное, кофе был слишком крепким.

— Алёну стоит, наверное, пожалеть, — сглатываю я, — она в долгую не потянет эту игру в идеальную дуру для тебя.

— Может, она не играет?

— Все играют рядом с тобой, — цежу в его злое лицо. — Даже твои родители играли под твои правила, Паша. Я не знаю, как у тебя это выходит. Не знаю!

Сейчас сблевану.

Я задерживаю дыханию, отворачиваюсь от Паши и медленно выдыхаю, а после остервенело почесываю сухое пятнышко за левым ухом у роста волос.

В ужасе замираю.

Паша не улавливает перемену моего настроения. Не чует моего напряжённого шока. Не проникается вспышкой паники, от которой переворачиваются все внутренности.

Он сейчас поглощён только своими эмоциями, только своей обидой, только своей яростью.

— Женщина и должна подстраиваться под мужа! Быть для него идеалом! Быть той, рядом с кем можно забыться!

Его претензии сливаются в один монотонный гул с редкими выкриками, в которых я не могу разобрать слов.

— Ты меня слышишь? Вот что мне от тебя нужно было! — он дёргает меня к себе и разворачивает к лицом. — И ты мне этого больше не можешь дать! Потому что… я и не хочу этого теперь от тебя! Ты была с другими!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тошнота подкатывает к корню языка. Сухое пятнышко за ухом зудит.

— Может, Алёна не умеет сосать как ты, но… и ты тоже ничего не умела, — хмыкает Паша и считывает моё шокированное молчание, как женскую беззащитность и поражение. Пытается добить меня. — И меня сегодня не жди вечером. У меня планы.

После этого он меня отпускает и широким шагом покидает столовую. Я молча провожаю его взглядом.

Паша… Паша, похоже, в нашей игре нет победителей.

Паша, мы ещё не выучили наш урок, а наша строгая учительница-жизнь решила усложнить задачки в наших тетрадках с ошибками и помарками новой переменной.

И Алёну мне, правда, отчасти жаль. Не вытянет он ни тебя, Паша, ни твоих родителей, ни меня, ни…

Так, вдох-выдох. Может, это просто приступ паники.

— Ты тоже не скучай, — звучит презрительный голос Паши из глубины дома. — Повыгуливай свою пиздёнку, за которую заплатил я.

Глупый Паша.

54. Всё будет хорошо

Я смеюсь и аж всхрюкиваю. Затихаю, прикрываю рот пальцами, пытаюсь успокоиться и опять смеюсь с истеричными похрюкиваниями.

Мой гинеколог, очаровательная Марина Ивановна, терпеливо ждёт, когда меня отпустит.

— Срок небольшой… — говорит она.

И я опять смеюсь.

И это точно от Паши.

Потом я резко замолкаю, накрываю лицо руками и шумно резко выпускаю из себя весь воздух.

Это пиздец.

Я не люблю ругаться матом, но иногда ни одно слово не может так ёмко описать ситуацию.

— Если хочется поплакать, то поплачь, Ника, — Марина Ивановна участливо вздыхает и придвигает ко мне коробочку с салфетками.

Я не хочу плакать.

В сорок четыре года я оказалась готова ко второму ребёнку. Да, это нелогично, учитывая какие у меня сейчас отношения с мужем, но, как мать, я готова. С Пашей или без я справлюсь.

Я истерика меня накрыла из-за того, что я представила лицо Паши, когда я ему вывалю эту новость.

Он весь такой на всех обиженный, оскорблённый и возмущённый. Он бегает к Алёне и действительно не понимает, как дальше ему жить. Как дальше быть мужчиной. Его сейчас с головой накрывает экзистенциальный кризис, а нашему ребёнку всё равно на его мужскую трагедию и на моё женское отчаяние.

Он решил прийти в этот мир, и его больше ничего не волнует.

Забавно, у малыша было столько возможностей зацепиться за этот материальный мир, но выбрал именно ту ночь моей обреченности и скорби о нашей с Пашей любви.

Если честно, то даже интересно, какой будет характер у этого мальчика или девочки.

Ира родилась из любви, и как же она дала нам с Пашей просраться, извините за выражение. Мы с ней прожили все её кризисы, которые только могут быть у ребёнка и подростка.

Паше вот она до сих пор нервы мотает.

А каким будет тот, который появился из тёмных и страшных эмоций?

Я собираю все заключения Марины Ивановны, результаты анализов и аккуратно прячу в пластиковую розовую папку.

Вчера Паша не вернулся ночевать. Я провела ночь одна. Не сомкнула глаз и ждала, что он всё же вернётся. Хотя бы посреди ночи, но нет.

Сегодня, я думаю, он будет на ужине.

Ему же надо посмотреть на результат моей бессонной ночи. Надо утвердить свою власть и мое унижение: он теперь гуляет в открытом браке без правил.

— То есть… рожать будем? — аккуратно спрашивает меня Марина Ивановна.

— Конечно, — без сомнений отвечаю я и смеюсь, — если мой муж меня не убьёт.

— Вот я теперь думаю, — подпирает лицо ладонью, — это ты, выходит, так удачно омолодилась? А то я вот против таких процедур. Может, зря?

— Омоложение было уже после…

— Ясно, — Марина Ивановна прищуривается. — Акушерки тоже полюбуются.

Я отмахиваюсь от неё со смехом.

Через час я подъезжаю к дому. У ворот стоит Леночка. Одета в узкие брюки, короткую футболку, поверх накинут синий джемпер.

Нервничает.

Не накрашена. Волосы собраны в небрежный хвост.

Я паркую машину у ворот. Заезжать на территорию дома не буду, а то эта дура увяжется за мной в дом.

Выныриваю на улицу.

— Ты довольна? — сразу начинает Лена с наезда. — Он меня уволил!

— Допустим.

Она решительно подходит ко мне, в ярости заглядывает в глаза и шепчет:

— Мы могли друг другу помочь. Реально сработать в команде. А теперь у него другая баба. И там, похоже, всё серьёзно. Ты такая идиотка! — рявкает на меня.

Я устало вздыхаю и приглаживаю волосы. Ничего не говорю. наслаждаюсь истерикой молодой дурочки, которая, наконец, начинает понимать то, что она была просто дыркой. Дыркой похожей на мою молодую дырку.

— Я её видела, ясно?! Видела! Они уже неделю вместе обедают! — шипит мне в лицо Лена. — И он… — глаза заполняются слезами. — Много смеётся. Ты это понимаешь? Или у тебя в голове вообще мозгов нет?

— Это моя подруга, кстати, — я не моргаю. — Да, Алёна не такая идиотка, как ты. Она возьмёт своё не тем, что будет раздвигать ноги по первому приказу.

— Твоя подруга? — в ужасе выдыхает Лена.

— Теперь проваливай, — прищуриваюсь я. — Мне надо ужин готовить.

— Ты дура? Нахуй ему теперь твои ужины!

— Ему-то, может, и нахуй мои ужины, — хмыкаю я, — но мне-то нет. Я свои привычки и свой распорядок дня не стану менять.

— Радует, что и ты проиграла, — Лена усмехается.

— В моей концепции мира нет победителей и проигравших, — я подаюсь в сторону Лены. — И… нельзя одержать победу в отношениях с Пашей. Нельзя, Лена. А теперь, — я мягко беру её за плече, разворачиваю к себе спиной и мягко толкаю в спину, - теперь гуляй.

— Почему ты такая спокойная? — она оглядывается. — Он же может тебя лишить всего!

— Господи, какая ты ещё молодая, — вздыхаю я и возвращаюсь в машину.

Жду когда разъедутся ворота. Лена смотрит на меня, поджав губы. Переваривает. Пытается понять, почему я так флегматично приняла ситуацию с Алёной.

Если он ещё не трахнул Алёну, то после сегодняшней новости, он её точно отымеет.

В эти дни Алёна выступала для него курицей-наседкой, под крылышко которой так приятно спрятаться от мерзкой и противной жены.

Он проворачивает с Алёной очень некрасивую игру. Он начинает её идеализировать.

Начинает возводить в абсолют женской мудрости и многолетней любви. Иначе он не умеет.

Он должен найти утешение в той, кого может мне противопоставить. Раз я разлюбила, то рядом должна быть та, кто любила и любит много лет.

А Алёна, дурочка, подыгрывает. Она хочет быть особенной.

Я тоже в своё время хотела быть особенной для Паши. Не такой как все. И я свято в это верила.

Что я — особенная.

А теперь я не хочу быть особенной. Я хочу быть просто женщиной, которую любят вот такую мерзкую и гадкую. Любят вопреки.

Любят, готовы понять, простить и признать, что я — сука, но любимая сука и что меня не надо менять, ломать, воспитывать.

Когда я захожу в дом, я набираю Пашу. Он отвечает не сразу, но отвечает:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Чего тебе?

— Сегодня ты должен быть на ужине.

— Я сам решаю, когда мне и где быть, — интонации Паши говорят мне, что он почувствовал власть над моментом.

— Если тебя не будет на ужине, то я тогда приеду к вам с Алёной на ужин, — спокойно отвечаю и прохожу на кухню. — И испорчу ваш романтичный настрой очень непростым разговором.

— Мне не о чем с тобой говорить, дорогая, — Паша не сдаётся. Паша продолжает думать, что у него есть власть и контроль. — С недавних пор ты мне наскучила окончательно.

— Я тебя предупредила, Паша, — говорю спокойно, хотя меня начинает всю изнутри трясти.

Сбрасываю звонок. Сжимаю телефон в руке и медленно выдыхаю:

— Всё будет хорошо. Я справлюсь.

***

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА!

ВТОРОЙ ТОМ ТУТ “ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВОПРЕКИ” ССЫЛКА

Внимание, финал планируется с Пашей. Если для вас подобное решение автора не приемлемо, то лучше чтение этой книги отложить.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА!

????‼️‼️‼️‼️ВТОРОЙ ТОМ ТУТ: «ЛЮБИМЫЙ, МЫ ЗРЯ ОТКРЫЛИ БРАК»

????‼️‼️‼️‼️

Внимание! Финал истории планируется с Пашей. Если для вас неприемлем такое решение автора, то лучше отложить чтение этой книги. Но если вы готовы пройти с Никой этот сложный путь до конца — добро пожаловать во второй том!

????‼️‼️‼️‼️

Конец