Выход Дракона

Часть первая. Годы Глава 1. Ника

Подхожу к могиле. Правая сторона немного обвалилась. Так и думал, хоть смотритель Толик пытался меня переубедить: «Да всё с ней нормально, не первый год могилы рою! Поставь лопату, давай лучше по одной — для блеску глаз и бодрого хода ноги». Смотрю на часы — похоронная процессия будет через полчаса. Время есть. Скидаю лопату в могилу и спрыгиваю сам. Начинаю выкидывать обвалившийся грунт и ровняю борт. В моих старых проводных наушниках Честер, солист Linkin Park, рвёт себе связки, а мне душу. Боже, чел, откуда в тебе столько боли? Тихо подвываю песне.

Готово. Чисто и ровно. Ничего лишнего. Смотрю на часы. Отлично, ещё пятнадцать минут. Не глядя привычным движением выкидываю лопату из могилы.

— В яблочко, блядь!

Женский голос. Кого там принесло? Рано же ещё.

Она подходит к могиле и встаёт по солнцу. Щурюсь, не вижу её толком. Контур девушки. Лучи подсвечивают стройный силуэт в чёрном платье и играют бронзой её рыжих волос. На платье вижу земляной след от моей лопаты. Блин, ну мне жаль. Глаза у неё то ли серые, то ли голубые, но точно злые. Сверлит меня взглядом.

— Простите, — говорю и прикрываю глаза рукой от солнца. — Я не видел.

Надо выбираться.

— Это не твоя могила, — говорит она с претензией.

Да ну?!

— Не претендую, — говорю я и начинаю выкарабкиваться. Рыжеволосая стоит надо мной и наблюдает.

Нога, упор, рывок — и я уже на поверхности, отряхиваюсь.

— С возвращением в мир живых, — говорит девушка.

— Ещё раз простите. Люди обычно раньше времени не…

— Проехали, — говорит рыжая, улыбается и заправляет локон волос за правое ухо. — Сама виновата. Просто хотела посмотреть, где упокоится моя крёстная, пока народу не набежало.

Теперь вижу её всю. На лице россыпь веснушек. Пухлые губки с лукавым изгибом. Глаза голубые всё-таки. Залипаю. То, как она говорит, как улыбается и как вот только что убрала именно правый локон своих бронзовых волос. Сделай она всё хоть чуть иначе, и эффект был бы другим. Или эффекта вообще бы не было. Но она сделала всё как надо. Рыжая обворожительно естественная. А ещё у неё брошка на платье. Это жук? Никого кругом. У могилы только я и она. Мне малость не по себе. Начинаю суетится, наводить порядок у могилы. Рыжая, ты прикольная, но лучше бы тебе уйти. Не люблю, когда за моей работой наблюдают.

— Я Ника, — говорит она и наблюдает за мной.

А я что? Улыбаюсь. Кретин… Хожу кругами. Молчу.

— А тебя зовут Ритуальная Служба, — говорит Ника, указывая на нашивку фирмы на моей рабочей куртке, и ухмыляется. — Интересное имя.

— Еврейское, — говорю я первую попавшуюся в голову чушь.

Ника молчит, а потом фыркает и взрывается хохотом. Я тоже начинаю улыбаться. Рыжая всё заливается хохотом. Я тоже похихикиваю. Так, всё, хорош!

Какая-то она не такая. Мда… А кто — такой?

— Веселитесь, молодёжь, — басит огромный бородатый Толик, внезапно появляясь из кустов смородины. Умеет он материализоваться неожиданно и из ниоткуда, особенно на кладбище, особенно в сумерках. Харон херов. В руках он несёт постамент для гроба.

— Здравствуйте, — говорит Ника.

— Привет, — отвечает Толик. Ход его ноги весьма бодрый, а глаза блестят. Радуются. Толик улыбается и говорит мне: — Едут, иди встречай.

Во главе процессии автомобилей к воротам подъезжает белый катафалк. Помогаю Толику установить постамент у могилы и иду к воротам. Ника увязывается за мной.

— Интересная у тебя работа, — говорит она. — А ты не слишком молод для неё?

— Работа как работа, — угрюмо говорю я и открываю ворота. — Вообще я моряк.

— Ага, — не скрывает скепсиса Ника. — Я иначе представляла себе моряков.

Из катафалка выходят близкие и родственники усопшей. Вижу, как из кабины водителя выбирается Дэн и тут же закуривает.

— В мореходке летние каникулы. Подрабатываю, — говорю, не оборачиваясь. Мол, разговор окончен. Подхожу к Дэну и жму его ручищу с вечно разбитыми костяшками. Ника идёт дальше, к скорбящим.

— Твоя? — ехидно спрашивает Дэн, смотря вслед моей удаляющейся попутчице, и многозначительно затягивается.

— Тихо ты, — осаживаю Дэн. — Не время и не место.

Мой друг Дэн славный малый, но не всегда чувствует такт. Что с лихвой компенсирует харизмой.

Дэн докуривает, бросает сигарету на землю, затирает окурок ногой и тоном бывалого произносит:

— Для этого дела всегда время и всегда место.

— Иди в жопу.

— Ага, — кивает Дэн, достаёт перчатки из своей рабочей куртки, надевает их и кивает в сторону собирающихся у задних дверей катафалка людей: — Ну, идём вместе тогда.

Тоже надеваю перчатки и покорно иду за Дэном. По пути, как и должно профессионалам, надеваем скорбные лица. Проще, чем рабочие перчатки. Навык. Профдеформация.

На парковке у ворот кладбища уже много автомобилей, и подъезжают ещё. Не толпа, но людей много. Хорошая, видимо, была женщина. Дэн открывает двери, забирается в салон и берётся за изголовье гроба. Я беру за изножье. В гробу умиротворённо лежит женщина, словно спит, если бы не эта её синеватая бледность и удручающий запах танатокосметики. Мы поднимаем гроб и несём к могиле. Люди следуют за нами. Кто-то плачет. Кто-то угрюмо молчит. Мы ставим гроб на постамент у могилы. Родные начинают прощание. Дэн здоровается с Толиком. Тот уже приготовил погребальные стропы и три лопаты.

Всё это время я чувствую на себе чей-то взгляд. Рыжая! Ну не время! «Всегда время», — проносятся в моей голове слова Дэна. Ухожу как можно скорее обратно к катафалку за деревянным крестом. По пути меня нагоняет Дэн.

— Как она смотрит на тебя, — стебётся он. — А ты сбежал.

— Дэн, у неё крёстная умерла.

Подходим к катафалку, и я залезаю внутрь.

— Капец, ты тугой, — ржёт надо мной Дэн. — Эмпат, джентльмен…

— Завали, а.

— …дрочила, аутист. Честное слово, иногда чувствую себя Томом Крузом из «Человека дождя».

Я подаю ему крышку гроба. Он поднимает её на руках и несёт обратно к могиле. Аккуратно достаю крест, кладу на плечо и иду следом. Только не думай о Голгофе. Не думай о Голгофе! Неуместная отсылка. А не думать о Голгофе — это как раз думать о Голгофе. Тупой зацикленный мозг.

У могилы наша начальница Наталья Евгеньевна уже произносит слова прощания:

— Разделяем боль невосполнимой утраты и выражаем искренние слова соболезнования…

Ставлю крест к крышке гроба у ограды и аккуратно разглядываю собравшихся людей. Молодые, старые, совсем дети. Всех их объединяла эта женщина. Кому мать, кому жена, кому подруга. Интересно, а кто придёт ко мне? Так, опять я проваливаюсь…

Ника пристально смотрит на меня и улыбается. Уголки моих губ тоже непроизвольно поползли вверх. Соберись! Что она делает? Это фак? Да, она показывает мне фак. И ржёт в ладошку. Вот дура. Милая, но дура. А как я должен реагировать? Так, так — похороны!

Перевожу взгляд на Наталью Евгеньевну. Очень кстати она говорит:

— А теперь наши сотрудники закроют гроб и опустят его в могилу.

Дэн толкает меня в бочину.

— Работаем, Ромео.

Спасибо, друг. Выручаешь.

Я кладу крышку на гроб и придерживаю, пока мужики заколачивают в неё гвозди. Мы берём стропы, проводим под гробом на постаменте, поднимаем гроб на стропах и опускаем в могилу — я и Дэн у изголовья, Толик у изножья. Верёвки медленно скользят в наших руках, гроб плавно опускается в могилу. Когда гроб ложится на дно, вытаскиваем стропы и отходим. Люди берут руками по горсти земли и кидают на гроб. Я подаю им влажные салфетки, чтобы они вытерли руки от грунта. Никто не задерживает на мне внимания, кроме, разумеется, Ники.

— Спасибо, — говорит она ехидно, берёт у меня салфетку и нюхает её. — Пахнет морем.

— Ника, угомонись, — строго говорит мужчина, стоящий прямо за ней. Рыжая мгновенно мрачнеет и отходит от меня. Строгий мужик подходит, неглядя вырывает у меня из рук салфетку и идёт за Никой. Он хватает её под руку, отводит в сторону и что-то тихо выговаривает. Ника опускает взгляд и сжимает кулаки. Жестковато, как по мне, но спасибо.

Так, ну вроде всё. Кладу остатки салфеток в карман. Мужики уже стоят с лопатами. Беру лопату и я. Закидываем могилу землёй. Бух, бух, бух — бухает земля о крышку гроба. Интересно, как это звучит изнутри? Люди начинают расходиться. Кто-то остаётся и наблюдает. Зачем-то ищу Нику глазами. Не нахожу. С одной стороны, и хорошо, с другой — почему-то жаль.

В три лопаты быстро закидываем могилу и формируем холмик. Я ставлю крест в ногах усопшей и вдавливаю его в ещё рыхлую землю. Трамбую. Кладём на холмик венки и цветы. Готово. Погребальная церемония закончена. Люди расходятся.

— Спасибо, мальчики, хорошо отработали. На сегодня всё, — хвалит нас довольная начальница и обращается отдельно к Дэну: — Денис, завтра снова церемония! Чтоб как штык!

— Так а я-то что?! Это вон у морячка праздник!

— Тебе напомнить, чего мне в тот раз тебя отмазать стоило? Я из зарплаты ещё не вычла…

— А чего вы Толику ничего не говорите?!

— Толик смотритель, а ты водитель. И я ни разу за пятнадцать лет работы из обезьянника его не вытаскивала, а тебя только за лето — уже дважды. Ты мне завтра нужен. Без глупостей!

— У меня, малой, кредит доверия, — ржёт Толик и закуривает. — И выслуга лет.

— А ты не расслабляйся, старый. С тебя могила на завтра.

— Да всё нормально будет, Наталья Евгеньевна. Не первый год могилы рою.

— Сегодня и правда всё хорошо было. Чисто и аккуратно.

Толик с сигаретой в зубах смотрит на меня, улыбается и кивает. Мол, я же говорил. Старый пройдоха.

Толик мнётся с ноги на ногу и говорит:

— Это, Наталья Евгеньевна, мне ж к дочке надо ехать…

— Ищу я человека тебе на замену, ищу. Всё будет, не пыли, — уверенно говорит начальница. — Так, ладно. Я поехала.

— Подвезите до города, пожалуйста, — прошу я.

Наталья Евгеньевна смотрит на меня.

— Тебе куда?

— Да просто до города.

— Поехали.

Жму руки мужикам.

— Бизнес-классом поедешь, — шуткует Толик.

— До завтра, — прощаюсь я.

— Вечером зайду. В фонтане не утони, морячок, — кричит в спину Дэн. Толик хихикает. Козлы.

Пока я прощался, Наталья Евгеньевна уже дошла до машины. Ускоряю шаг и нагоняю её. Садимся в машину. Я тут же пристёгиваюсь. Начальница заводит двигатель и трогается с места.

— Я хороший водитель, не переживай, — говорит Наталья Евгеньевна.

— После того случая я всегда пристёгиваюсь.

Наталья Евгеньевна крутит руль и понимающе кивает:

— Да, сильное у тебя получилось посвящение. В первый же день.

Я вспоминаю тот свой первый день: работали допоздна, ехали с кладбища домой, «Форд» на огромной скорости подрезал нас, выехал на встречку и лоб в лоб влетел в автобус. Оглушающий хлопок. Водитель в фарш, умер сразу. Пассажир с заднего долго умирал на капоте и смотрел на меня. Прости, друг, но это конец. Пустые бутылки из под вискаря, сладковатый запах алкоголя от разлитой повсюду крови. Девушка на пассажирском цела. Была пристёгнута. Отстегнулась, умоляла не говорить мужу и убежала в лес. Не догнали.

— Идиоты малолетние. Хорошо, автобус пустой был и водитель уцелел, — говорит Наталья Евгеньевна, закуривает и улыбается. — Полиция потом меня долго допытывала. Почему мы приезжаем на вызов, а твои бойцы уже на месте?

— Мы их и вызвали, — говорю и вспоминаю, как пялился на одинокий тапочек в крови у обочины. Как нелепо.

— Наталья Евгеньевна, я хотел аванс попросить, — перевожу тему.

— Неделю не терпит?

— Нет.

— А зачем?

— День Военно‑Морского Флота сегодня.

— Так ты же не служил.

— Ну, я учусь…

— Напьёшься?

Молчу немного. Чего греха таить?

— Да.

— Десятки хватит?

— Вполне.

Наталья Евгеньевна выкидывает сигарету и закрывает окно.

— Открой бардачок, вот, в сумке кошелёк. Бери.

Двумя купюрами отсчитываю себе десятку из толстой пачки в кошельке и кладу всё обратно.

— Здесь нормально будет?

Оглядываюсь. Край города.

— Да, как раз хочу прогуляться.

Наталья Евгеньевна останавливается.

— Спасибо, — говорю и выхожу из машины. — До свидания.

Почти закрываю дверь.

— Антон, утром завтра помоги Толику с могилой. Старый чего-то сдавать начал. Могу на тебя рассчитывать?

— Да, конечно.

— Отлично, Денис за тобой заедет. Ну, пока.

— До свидания.

Закрываю дверь. Наталья Евгеньевна давит на газ и мчится дальше по своим нескончаемым ритуальным делам. Люди рождаются — люди умирают. Цикл. Бизнес.

По голубому стеклу небосвода желток июльского солнца медленно стекает к горизонту, а я шагаю через свой маленький сибирский город. Знаю в нём каждую улочку, каждый переулок и каждого алкаша. Мне спокойно так, по-домашнему, в отличие от Питера, где за первый год обучения успел освоить только окрестности мореходки и дорогу до ближайшего метро. Мама говорит, в центре весь Питер, а меня не тянет. Суетно, просторно и как-то слишком, что ли. Не знаю. Привыкну, видимо. Обживусь.

В кармане приятно шуршат две купюры. Как же хочется напиться. Вечером зайдёт Дэн и отведёт меня в «Охирительное место! Настойки по сто, девчата на сто! Тебе надо развеяться. Избавиться от казарменного душка». Что ж, я и правда какой-то заторможенный стал.

У фонтана мужики в тельняшках и бескозырках шумно празднуют. Подойди, может? Не, служивые меня не сильно котируют. Шакал будущий, говорят. То, что я учусь на штурмана гражданского флота, объяснять бесполезно. Пытался. Если бы Дэн тогда не врезал тому бухому доходяге, то пришлось бы мне. Наверно. Не люблю драки. А Дэн обожает.

— Антон! — кричит кто-то. Оборачиваюсь и вижу Саню, друга детства.

— Здарова, Санёк, — жму ему руку.

— Как дела?

— Потихоньку.

— А ты чего? — спрашивает Саня и указывает на нашивку на моей куртке.

— Да, работаю в ритуалке. А ты чего?

— Я таксую. Слушай, а у вас есть места?

— Вроде как штат полный. Но я спрошу.

— Спроси по-братски.

— Хорошо, если что-то будет — отзвонюсь. Цифры те же?

— Да, не менял. Спасибо, ну ладно, я погнал.

— Давай.

Прохожу мимо магазина электроники и внезапно вспоминаю глаза-бусинки своей десятилетней сестры. Чёрные такие, смотрят на меня снизу вверх: «Антон, смотри, какой у девочки планшет». У меня тоже в детстве не было того, что было у других, малая. А, чёрт! Останавливаюсь. Думаю. Мне нравится эта идея. Улыбаюсь и захожу в магазин.

***

Дома я разуваюсь и иду в комнату сестры.

— Мелкая, — зову сестрёнку. — Смотри, что у меня есть.

А Мелкая сопит, развалившись всем своим маленьким тельцем на огромной кровати. Не по плану, ну да ладно. Тихо захожу в комнату и кладу новенький планшет у её подушки. Проснётся — обрадуется.

— Антон, — говорит Малая заспанным голосом. Услышала, блин.

Мелкая непонимающе смотрит на новенький планшет в упаковке и спрашивает:

— Это что?

— Это я тебе планшет купил.

— А, — говорит Малая, закрывает глаза, отворачивается к стене и дрыхнет дальше.

Вот говнюха! Ну ладно, так даже лучше. Тихо хихикаю и выхожу из комнаты. Мама на смене, так бы рассказал, чего Мелкая отчебучила.

Снимаю рабочую одежду и звоню Дэну, чтобы отменить встречу. Вся десятка ушла на планшет. Дэн не отвечает. Ну ладно, хер с тобой, золотая рыбка. Почему‑то рад, что избавился от денег. Меня бы они порадовали не так, как планшет порадует Малую.

Принимаю душ, съедаю заботливо оставленные мамой и заботливо не съеденные мелкой макароны, ложусь на шубу на полу в своей комнате. Старая мамина шуба, словно шкура зверя из былых, сытых, но опасных времён, теперь моё шикарное лежбище. Спать удобно и свежо. На полу же стоит телик и DVD‑проигрыватель. Включаю какой‑то фильм, пока жду Дэна. Вникаю в сюжет. Плыву. Вырубаюсь.

***

Характерный стук в дверь вырывает меня из сна. Дэн выбивает дебильный ритм из своего любимого рэпчика. Смотрю на часы. Проспал не больше часа. Встаю на ноги, открываю дверь.

Дэн стоит, сияет весь. Какого‑то хера в чёрном деловом костюме.

— Доброе утро, Вьетнам! — орёт Дэн и сразу врывается в квартиру. Без приглашения, как обычно. Дать ему ключи запасные, что ли? — Хватит харю топить! Пора вершить судьбу!

— Ты чего вырядился?

— А почему бы и нет? Костюм с выпускного весит, моль кормит. Сегодня праздник же. Прикинь, морячки удивятся, — хихикает Дэн. — В тельняшках все, в шапках своих тупых, а тут мы — бизнесмены.

— Ты больше на телохранителя похож.

— Тоже хорошо! Давай надевай свой костюм. Очки есть солнцезащитные? — говорит Дэн и берёт в руки белый витой провод моего домашнего телефона. — Ещё провод этот в ухо вставим, очки наденем и будем расспрашивать всех, не видел ли кто Киану Ривза?

Забираю у Дэна провод.

— Тебе делать нехер?

— Не душни. Хочу пьянку с сюжетом, интерактивную. Надевай костюм. Погнали!

— У меня нет костюма.

— Как это? А в чём ты на выпускном был?

— Я не ходил на выпускной. В пекарне работал в ночную смену, чтоб на билет до Питера заработать.

— А, помню, помню. Дебил, да.

Дэн заходит в мою комнату, открывает шкаф и разглядывает моё шмотьё.

— Вот! — Дэн достаёт чёрную рубашку. — Прикольная? Где взял?

— Тётя работает в прачечной в Англии. Полицейская. Забыл кто‑то. Почтой прислала.

— Подаришь?

— Нет.

— Жлобяра, — Дэн вручает мне рубашку. — Тогда сам надевай. Время не ждёт!

— Не‑не, Дэн, отбой, — говорю я ещё сонным, не сильно уверенным голосом. — Я тебе звонил. Чего трубку не берёшь?

— Занят был, — отвечает Дэн, абсолютно игнорируя моё нежелание выходить из дома. — Одевайся давай!

— Не вариант. Я потратил все деньги.

— Чего?! На что?!

Веду Дэна в комнату сестры. Малая проснулась, уже всё распаковала, включила и сидит, играет.

— Вот, — говорю. — Малой планшет купил.

— Привет, Мелкая, — говорит Дэн.

Малая отвлекается, бросает планшет, подбегает и обнимает меня.

— Спасибо, Антон, — говорит она и выталкивает нас из комнаты. — А теперь уходите.

Малая закрывает дверь перед нашими носами.

— Даже не поздоровалась, — Дэн поворачивается ко мне. — Всё, считай, нет у тебя сестры. Её поглотил онлайн, — разворачивается и идёт на кухню. — Собирайся!

— У меня денег нет.

У холодильника Дэн останавливается и смотрит на меня.

— Ты за кого меня считаешь? — Дэн обиженно надувает губки. — Зая, ты думаешь, я с тобой только из‑за денег?!

— Ну ты и придурок, — говорю.

Дэн открывает холодильник и изучает его содержимое.

— Придурок сегодня великодушно угощает. Отпразднуем закрытие твоего гештальта, — говорит Дэн, засовывая в рот бутерброд с колбасой и сыром.

— Ты откуда слова знаешь такие?

— Книфку щитаю одну, — Дэн проглатывает еду. — По психологии…

Дэн берёт второй бутерброд и отправляет вслед за первым. Не рот — а бездна.

— Ты?!

Дэн резко хлопает дверцей холодильника.

— Всё! Не пищди!

Смотрю на этого остолопа. Садится в кресло, жрёт мои бутерброды на утро и не собирается уходить. Ладно, хер с тобой…

***

Вечер пахнет летом и свободой. Низкое, алеющее солнце выглядывает из‑за домов и многолетних кедров. Идём с Дэном в магазин.

— Я начну, пожалуй, с холодной бутылочки «Сибирской Короны лайм». М-м-м… — предвкушает вовсю Дэн. — Тебе чего взять?

— Возьми то же самое.

— Отменный вкус, офицер.

Дэн снимает галстук, суёт его в карман брюк и расстёгивает две первые пуговицы рубашки. Теперь он похож не на телохранителя, а на придурка в костюме. Кем он, в принципе, и является. Я в джинсах и рубашке констебля города Шеффилд, но об этом никто не узнает — я давно спорол гербовые нашивки и надпись «полиция». От греха подальше.

— Вот она, жизнь! — говорит Дэн. — А ты дома хотел киснуть, книжки свои пыльные листать. Да, Питер тебя испортил.

Слова Дэна кольнули меня чувством вины за недочитанного ещё Ремарка. Хорошо начал, но потом в книге пошла жесть. Хорошо, что человечество научилось лечить туберкулёз.

Из Дэновых брюк доносится рингтон того самого тупенького репчика. Дэн достаёт мобильник из кармана и смотрит на экран.

— Опа! — говорит он. — Наталья Евгеньевна.

— Вывоз?

— По ходу, — Дэн смотрит на меня и мгновенно принимает решение. — Подзаработаем.

Дэн нажимает зелёную клавишу на своём бедолажном мобильнике и говорит:

— Доброго вечерочка, Наталья…

Наталья Евгеньевна перебивает и что‑то говорит. Не разберу, но догадаться легко.

— Трезв как дрозд! — отвечает Дэн и улыбается мне. — Готов. Тут и Антон рядом… Тоже трезвый… Так не успели, вы прям у магазина застали… Конечно! Говорите адрес… Ага… Тяжёлая?… Отлично, выезжаем.

Дэн кладёт трубку.

— Деньги, денюжки… — распевает Дэн.

— Ну что там?

— Бабуля. Старость. Здесь рядом.

— Надо переодеться…

— Да забей. У меня и ключи с собой, — Дэн достаёт из кармана ключи. — Я здесь рядом припарковался.

***

С носилками в руках заходим в квартиру.

— Сергей Леонидович, приветствую! — Дэн тянет руку участковому.

Участковый отвлекается от написания протокола и жмёт руку Дэну.

— Ты чего вырядился?

— Униформа теперь такая.

— Ну‑ну, — говорит участковый, жмёт руку мне и отдаёт Дэну копию протокола. — Там, в зале. Забирайте.

Захожу в комнату вслед за Дэном. В комнате — родственница. Плачет.

— Мамулечка, — тихо говорит женщина и смотрит на маленькую бледную старушку, лежащую на кровати. Умереть дома, рядом с родными, — хорошая, спокойная смерть, как по мне.

Дэну хватает ума не желать доброго вечера. Переключение с бесячей жизнерадостности на дежурное сочувствие у него происходит мгновенно.

Ставим носилки у кровати. Стоим немного, молчим.

— Мы заберём её, — тихо говорит Дэн родственнице.

— Куда? — спрашивает родственница.

— В морг, — так же тихо отвечает Дэн.

Женщина вытирает слёзы платком, смотрит на маму, кивает, встаёт на ноги и тихо произносит:

— Да, забирайте.

Надеваем перчатки, раскладываем на носилки чёрный мешок, берёмся за простыню с двух сторон. Одним движением перекладываем усопшую вместе с простынёй с кровати на носилки. Застёгиваем мешок, берёмся за носилки и выносим тело в подъезд. Аккуратно, все девять этажей вниз. Кладём на постамент в катафалк и крепим носилки. Садимся и едем в морг. Дэн всю дорогу молчит. Я тоже.

***

В морге холодный запах хлорки и чего‑то ещё — такого мягкого, обволакивающего запаха… Запаха чего?

Дэн орёт:

— Принимайте!

В конце коридора начинается какое‑то движение. Выходит здоровенный санитар в халате и идёт к нам. Кладём носилки на каталку.

— Старость, — говорит Дэн и вручает санитару копию протокола.

Санитар что‑то жуёт, берёт протокол, читает и молча забирает каталку.

— А теперь к Евгеньевне! — весело говорит Дэн. Как он так быстро переключается? — Сказала, можно деньги сегодня забрать. Три косарика на двоих за час работы — неплохо живём, а?

Дэн бьёт меня по плечу, идёт к «Газели» и напевает:

— «Сибирская корона» с л‑а‑а‑аймом!

***

О‑о‑о, моя башка… С трудом открываю глаза. Всё плывёт, слишком яркий свет, во рту словно связка бананов сгнила, в комнате амбре вчерашнего алкоголя.

Что это за красная хрень? Ловлю фокус. Читаю: «МЫ ОТКРЫЛИСЬ!» Кто открылся? К потолку прибит гвоздями огромный брезентовый баннер. Красным по белому на нём написано: «МЫ ОТКРЫЛИСЬ!» Какого хрена? Почему он в моей комнате? Почему на потолке? Почему гвоздями?

— Доброе утро, Вьетнам! — орёт Дэн. Чёрт, тише, тише! Морщусь от боли.

Вошёл без стука. Я всё‑таки дал ему ключи?

— Ты чего двери открытыми оставил? — спрашивает Дэн, смотрит на меня, а потом переводит взгляд на потолок. — О! Красиво висит!

Дэн заходит в комнату и смеётся:

— Сам повесил? Как ты изловчился? Ты же на ногах еле стоял.

Дэн садится на стул, смотрит на меня и хихикает. Я протираю глаза, сажусь на шубе и теперь сам вижу Дэна: под глазом у него фингал, губа разбита, а костяшки кулаков в свежих ссадинах. Я машинально хватаюсь за лицо.

— Да не с тобой, не боись. Своих не бью, — говорит Дэн и смотрит на свои кулачищ. — Это я уже после, когда отвёл тебя домой с этой вывеской. Ты залез по стене, как человек, мать его, паук! Теперь вижу, зачем она тебе так нужна была. Концептуально, концептуально, да. Только вот — нахуя?

Не понимаю и я. Тупо оглядываюсь по сторонам. Как же больно и бессмысленно.

— Дай угадаю — ничего не помнишь? — ржёт Дэн. — Как удобно. На, выпей.

Дэн протягивает мне бутылочку холодного пива. Меня аж передёргивает от отвращения.

— Да пей, пей, чудовище. Легче станет, — Дэн открывает бутылку и вкладывает мне в руку. — Это не банановый ликёр, который ты вчера хлестал как не в себя.

Так вот откуда этот мерзкий банановый привкус? Не хочу пива, но ужас как хочу пить. Делаю глоток, второй, третий…

— Пошла вода! — смеётся Дэн. — Собирайся, мне надо тебя до Толика довезти. Я шавуху купил, по дороге поешь.

Мне легчает. Спрашиваю:

— Зачем ты нянчишься со мной?

— Ты бы сделал то же самое для меня, — отвечает Дэн и смотрит на меня как‑то с нежностью, что ли. — Всегда хотел младшего брата‑аутиста.

Дэн ржёт и встаёт со стула.

— Собирайся, жду в машине.

Дэн уходит. Делаю ещё три глотка. Поднимаю голову.

«МЫ ОТКРЫЛИСЬ!»

Пиздец…

***

Дэн вертит руль, давит на газ и дёргает рычаг коробки передач яростнее, чем это необходимо. Играет в шашки он так, словно его права — просто бумажка из принтера.

— Куда ты так несёшься? — спрашиваю я Дэна. — Мы ритуальная служба, а не скорая помощь.

Я пытаюсь представить, о чём думают люди, когда мимо них на огромной скорости проносится катафалк.

— Курить хочу.

— Так кури, — говорю я.

— Друг мой! Для меня курить за рулём, — Дэн переключает передачу, — как аниме без субтитров.

— Это как?

Дэн смотрит на меня и улыбается во все тридцать два:

— Можно, но я не понимаю нихуя.

Я смеюсь. Люблю каламбуры. У Дэна хорошо получается. Иногда.

Июльский день обещает быть жарким. Похмелье чуть попускает, и если бы Дэн не давил на тормоз так резко, шаверме с курицей было бы совсем хорошо в моём желудке. Сойдёт. Говорят, в море бывает хуже. Скоро узнаю.

Дэн останавливается у ворот кладбища, выходит и мгновенно закуривает. Из кустов тут же материализуется Толик. Как?! Друид, блядь.

— А чего вы? — Толик протягивает мне руку. — Здорово.

— Здорово, — жму Толику руку. — Евгеньевна прислала к тебе в подмогу.

Толик и Дэн приветствуют друг друга так же рукопожатием.

— Понятно, — Толик задумывается на секунду. — Поди, говорит, что сдаю помаленьку?

— Помаленьку ты каждый день на грудь принимаешь, папаша‑медведь, — говорит Дэн и с сигаретой в зубах кидается Толику в ноги, пытаясь забороть. Сигарета тут же вылетает изо рта. Толик ржёт и валит Дэна наземь.

— Всё, всё, сдаюсь, — отступает Дэн и подбирает сигарету с земли.

— А вы чего помятые такие? Весёлая ночка?

— О да! Морячок учудил вчера.

— Да ну?! — Толик смотрит на меня удивлённо. — Рассказывайте.

— Ну вот пусть он тебе рассказывает, — Дэн бросает сигарету, затирает ногой и открывает двери. — Всё, я поехал. Копайте, братья. Чую, клад где‑то рядом.

Дэн запускает мотор и срывается с места. Если бы «Газель» могла дрифтить, он бы обязательно дрифтанул. Боги, надеюсь, его не посетит такая же мысль.

— Ну, пойдём, — говорит Толик.

Мы идём через всё кладбище к спрятанному в тайге домику Толика.

— Ну рассказывай, чего молчишь? — говорит Толик.

— Да… Я не помню ничего…

Толик ржёт.

— Это по‑нашему! Гуляй, рванина, — Толик оглядывается на меня. — А ты чего вдруг?

И правда, Толик, чего это я вдруг?

— Не знаю.

— А я знаю, — говорит Толик, не сбавляя шаг. — Работа у нас такая. Ты вроде отгородился, но скорбь всё равно проникает. Прямёхонько в душу и разъедает медленно. Потому душу и надо дезинфицировать время от времени. Только не увлекайся, а то сопьёшься, — Толик оборачивается на меня и лихо улыбается. — Как я.

Толик глухо хихикает и открывает амбарный замок на двери своего дома.

— Пойдём в дом, — говорит он. — Покажу кое‑чего.

Хозяин входит в свой ветхий, малость несуразный, но симпатичный домик и разувается. Я следую его примеру. Толик встаёт на колени, открывает люк погреба и ловко погружается в него половину своего большого туловища.

— Во! — говорит он, показывая мне извлечённую из глубин пыльную бутылку. — Смородиновка!

Толик встаёт на ноги и ставит бутылку на стол. Открывает шкафчик и достаёт две стопки.

— Садись, — говорит Толик, указывая на стул.

— Я не буду, спасибо, — говорю на опережение, но на стул сажусь.

Толик смотрит на меня как на недоумка.

— Ты попробуй сначала, а потом уже благодари.

С характерным «чпок» Толик открывает бутылку и нюхает пары настойки.

— А! Хороша! — говорит Толик и наливает по чуть‑чуть. — Просто попробуй. Моя гордость!

Радушие Толика меня подкупает. Я беру стопку и чокаюсь с хозяином. Выпиваю. Клянусь, на секунду мне кажется, что мой организм словно глубоко выдыхает. Умеренно сладкая, чуть терпкая, прохладным смолянистым облаком в меня проникает смородиновая феерия. Мозг мгновенно отстреливает в кровь серотонин, эндорфин и что-то там ещё. Из солнечного сплетения словно прорастает смородиновый куст. Ка-а-айф.

— Ну как? — Толик садится на стул рядом и внимательно вглядывается в меня.

По моей щеке течёт слеза. Странное дело. Кажется, теперь я люблю настойки.

— Хорошо, — отвечаю.

— Скажи! Вещь!

Толик наливает ещё по стопке.

— Толик…

— Да не пыли ты! По последней, и я пойду.

— В смысле?

— Ты посиди тут чуток, дух переведи. Приходи через час, я как раз половину могилы сделаю. А ты просто доделаешь. У тебя оконцовка лучше, чем у меня получается.

Я киваю. Вообще, да. Мне бы часок посидеть здесь, в прохладе старого домика.

— Думал, я не заметил, как ты ровняешь могилы перед самой процессией? — говорит Толик, вставая на ноги. — Правильно делаешь, молоток. Ну, давай, на ход ноги, для блеску глаз, и я пошёл.

Мы выпиваем ещё. Эффект чуть слабее, чем в первый раз, но тоже хорошо. Начинают играть старые дрожжи.

Толик берёт бутылку, кладёт в карман спецовки и говорит:

— Вон, на диванчике можешь покемарить. Шестнадцатый ряд, седьмая. Жду через час.

Толик уходит. Я ложусь в чём есть и закрываю глаза. Меня медленно качают волны смородинового моря. Сейчас бы Рыжую увидеть…

***

Открываю глаза. Как же хорошо. Смотрю на часы. Проспал всего сорок минут, а ощущение, словно неделю. Сон был такой мягкий, обволакивающий. Голова не болит. Промаргиваюсь, туплю немного и встаю на ноги. Пойду к Толику.

Выхожу из домика в полуденный зной. Воздух изрядно прогрелся. Снимаю куртку, возвращаюсь в дом к Толику и нахожу в его холодильнике бутылку воды. Старый обрадуется.

Иду сквозь кладбище и решаю сделать крюк, чтобы проведать могилку Никиной крёстной. Зачем? Ну просто. Время есть.

Вижу Нику издалека — как, видимо, и надеялся, но почему‑то не хотел признавать. Подхожу ближе. Меня не замечает. Шортики, белая футболка оверсайз, рыжие волосы собраны на затылке. На руке виднеется татуировка. Вроде жуки какие‑то. Стоит и просто смотрит на могилку. Тихо подхожу к ней.

— Привет, — говорю тихо.

Она переводит взгляд на меня.

— Привет, — говорит Ника, чуть заметно улыбается и снова смотрит на могилку крёстной.

Я тоже смотрю на могилку. Всё в порядке, поправлять нечего.

— Будешь? — протягиваю Нике бутылку с водой.

Ника берёт бутылку, открывает, пьёт из горла и возвращает мне.

— Вы были близки? — спрашиваю.

Ника кивает.

— Она была мне вместо мамы.

— А мама?

— При родах.

— Соболезную.

— Ага.

Ника смотрит на меня и улыбается с прищуром.

— А это не ты вчера бегал по городу с дорожным знаком «Стоп»?

Что? Нет! В комнате не было никакого знака. Может, сестре подарил?

— Не, не я.

Ника смотрит на меня с подозрением.

— В чёрной такой странной рубашке, — говорит Ника и подходит ближе. Чувствую запах её парфюма. — Да, это ты был!

— Что? Нет! — смеюсь. Фальшивенько, должен признать. — Зачем мне знак? Не в моём стиле.

МЫ ОТКРЫЛИСЬ! Боги…

— И зачем тебе знак?

Да какой ещё знак?! Я молчу, хочется уйти, но почему‑то стою на месте.

— Не знаю, — говорю я.

Ника пристально смотрит на меня, а потом улыбается.

— Да ладно, забей, — говорит Ника весело. — Часто ты на кладбище зависаешь?

— Частенько, — отвечаю и указываю рукой направление. — Там у смотрителя домик.

Ника кивает.

— Хорошо, — отвечает Ника и уходит. — Тогда до встречи.

Смотрю Нике вслед.

— Пока, — говорю.

Ника идёт, соблазнительно виляя бёдрами, и внезапно резко оглядывается. Не смотрю! Не смотрю! Разглядываю соседнюю оградку. Поправляю калитку. Ника улыбается и машет рукой. Машу в ответ.

Чёрт! Толик! Смотрю на часы. Опаздываю на пять минут. Прости, старый! Лёгким бегом, кое‑где срезаю через кусты. Шестнадцатый ряд, шестнадцатый ряд… Ага, вот он. Седьмое место. Вижу небольшой холмик. Иду к Толику. Смотрю на часы — три минуты, и я на месте. Неплохо.

Почему из могилы не вылетает земля? О боже! Старик! Такая жара! Неужто?! Бегу к могиле изо всех сил. В неглубокой могиле лежит тело Толика. О нет! Толик! Может, удастся откачать?! Хочу уже прыгнуть в могилу и тут замечаю рядом с телом Толика пустую бутылку от смородиновки. Ах ты! Появляется проблеск надежды. Быстро спускаюсь в могилу, опускаюсь на колени, прислушиваюсь… Фух! Дышит, старый боров.

— Толик! — трясу Толика, который дрыхнет пьяным сном и даже не подозревает, что, оказывается, находился на грани жизни и смерти. — Толик, блин!

Толик разлепляет глаза, пялится на меня удивлённо и улыбается.

— О, Антоха, а чего это раньше времени?

— Толик, ты нажрался и вырубился прямо в могиле.

— Кто?! Я?! Неее…

Я вылезаю из неглубокой могилы. Сука, он даже четверти не выкопал! Толик садится, оглядывается по сторонам, берёт пустую бутылку, смотрит на солнце и говорит:

— Видимо, у меня был солнечный удар.

— Ты в кепке!

Толик обнаруживает кепку у себя на голове.

— Действительно. Тогда разморило, — Толик встаёт на ноги и смотрит на меня. — Прости, малой. Не подрассчитал.

Я смотрю на часы. Церемония через полтора часа.

— Ладно, старый, иди домой, приходи в себя, я всё доделаю.

Толик вылезает и смотрит на могилу.

— Успеешь?

— Успею.

— Ну давай, — говорит Толик и уходит. — С меня обед.

Пью воду из бутылки, бросаю куртку на соседнюю оградку, достаю плеер, вставляю наушники, беру лопату, спрыгиваю в могилу по колено и начинаю рыть.

***

В подвальном помещении бюро ритуальных услуг пахнет цветами и немного сыростью. Я, Дэн, консультант‑продавец Вика и резчик по камню Юра ждём начальницу для получения разнарядки на день. Дэн что‑то рассказывает Вике, Вика улыбается, я и Юра угрюмо молчим. Слышно, как на улице шипит ливень.

— Как из ведра, — говорит чуть запыхавшаяся Наталья Евгеньевна, заходя в свой кабинет. Начальница садится за свой стол, выдыхает и продолжает:

— Так, дождь обещают целый день. Срочных работ нет — так что сегодня выходной, — говорит Наталья Евгеньевна. Вика начинает хлопать в ладошки.

— Но не у тебя! У тебя — переучёт. Мне нужно знать, что выставлено в зале.

Вика мгновенно поникает.

— Хорошо, — говорит она печально и уходит в зал.

Дэн срывается с места и идёт за ней.

— Викусь, я тебе помогу, — нежно говорит Дэн. — Но с тебя ужин.

— Ладно, — говорит Вика и хихикает.

— Наталья Евгеньевна, можно я в мастерской посижу? — спрашиваю я.

— Что ты там забыл?

— Я учусь по камню резать.

— Вот как? — Евгеньевна смотрит на Юру.

— Да, он приходил пару раз. Я показал ему, как инструментом работать. Ну, на списанном камне, — говорит Юра.

— И как?

— Ну, получается понемногу.

— Ну ладно, — улыбается Наталья Евгеньевна. — Дай ему ключи тогда, и сам можешь быть свободен.

Юра встаёт с кресла, даёт мне ключи и уходит.

— Всем пока, — говорит он уже в дверях.

В моих руках приятно тяжелеют ключи от мастерской.

— Что делать будешь? — спрашивает начальница.

— Пока учусь красиво слова выводить и простые рисунки гравировать.

— Нравится?

— Да, голову прочищает.

— Ну учись, учись. Только не сломай мне там ничего!

— Не сломаю, — говорю я, встаю со стула и ухожу.

В зале Дэн и Вика о чём‑то воркуют. Вика хихикает.

Я вылетаю под дождь и мгновенно промокаю.

***

Я не очень хорошо рисую, но жук мне удался. Нарисовал карандашом на бумаге брошку с платья Ники по памяти. Беру плитку чёрного мрамора с отколотым углом — из остатков материала после работы Юры — и аккуратно приклеиваю на скотч лист со своим рисунком. Алмазная головка гравера оставляет на многолетнем мраморе тонкие изящные следы. Убираю бумажный трафарет и вижу жука. Весьма недурно.

Меняю насадку на более широкую и дорабатываю детали. Жму рукой чуть сильнее там, где хочу отчётливый контур. С тенями и тонами работаю широкой цилиндрической насадкой — широкие движения без нажима. Повсюду мраморная крошка и пыль. Мне хорошо. Спокойно.

***

— Пиздец, допрыгался, — говорит сидящая на скамейке у бюро красная от злости Наталья Евгеньевна.

Рядом с ней стоит заплаканная Вика.

— Ты чем, блин, думала?! — рвёт и мечет начальница.

Вика молчит и всхлипывает. Наталья Евгеньевна нервно курит.

— Не башкой, точно.

Я подхожу, но на меня не обращают внимания.

— Ладно этот, дебил тестостероновый, но ты же замужняя! На фига ты его домой потащила?!

Разъярённая начальница смотрит на меня.

— Мне теперь ещё и водителя искать!

Вика хнычет.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Начальница затягивается.

— Эти вот устроили романтическое свидание, — говорит Наталья Евгеньевна и указывает сигаретой на Вику.

— Кто?

Начальница снова затягивается. Вика тихо воет. Меня наполняет нехорошее предчувствие.

— Дэн?

— В каталажке твой Дэн.

— В смысле?

— Да в прямом. С ментами подрался.

— Как?

— Руками! — психует Наталья Евгеньевна, тушит сигарету в банке для окурков и уходит в бюро.

— Вик, что случилось?

— Денис… — заикается Вика. — Помог мне вчера… Я на ужин его пригласила…

— Так.

— А Руслану соседи сказали… Что я какого‑то мужика привела…

— Мужу?

— Да… Он сорвался с дежурства… И домой примчался…

Я понимаю, к чему она клонит. Чёрт, Дэн, нет.

— С друзьями… Они пытались поговорить… А Денис как с цепи сорвался…

Дэн!

— Он начал их бить… Всех…

Придурок.

— И они его арестовали.

— Да… Палками… Перцем… Бедный Дени‑и‑ис…

Я молчу. Пиздец.

— Сильно он их?

Вика поднимает на меня заплаканные глаза и начинает выть ещё громче.

Дело плохо.

— Пойдём внутрь, тебе нужно водички попить.

Я завожу Вику внутрь, наливаю ей воду из кулера и иду к Наталье Евгеньевне. Она как раз закончила говорить и швыряет телефон на стол.

— Вот придурок!

— Что там?

— Триста восемнадцатая — сопротивление и применение насилия.

Я сажусь на кресло.

— Вы можете что‑нибудь сделать?

Наталья Евгеньевна смотрит на меня гневно.

— Пошёл он к чёрту! Я ему не мать…

— Наталья Евгеньевна, пожалуйста.

Начальница отрицательно мотает головой.

— Я подменю Толика, пока он у дочки.

Наталья Евгеньевна немного успокаивается, молчит. Кивает и спрашивает:

— А ты сможешь смотрителем работать?

— Да, мне Толик всё показал.

— Толик две недели просит.

— Не проблема.

Наталья Евгеньевна думает.

— Ладно, я попробую. Но Дэн в КПЗ своё отсидит!

— Ему на пользу, — говорю. — Считайте, всех в отпуск отправили, — пытаюсь разрядить обстановку.

— Мне водитель нужен.

— Я найду. У меня как раз друг про работу спрашивал.

— Адекватный?

— Не бухает, не дерётся.

— Хорошо. Собирайся, я за тобой заеду вечером.

Я киваю и ухожу. Но перед «командировкой» зайду к Дэну, успокою его маму и соберу ему передачку. Какую он книгу там читал? И своих положу. Пусть развивается. Времени у него будет предостаточно.

***

Толик с дорожной сумкой в руках ещё раз меня спрашивает:

— Ты всё понял?

— Да, всё нормально будет. Не первый год могилы рою!

Толик ржёт, жмёт мне руку и говорит:

— Если что — звони.

— Так точно. Хорошо отдохнуть.

Толик кивает, уходит, но оборачивается.

— Там, это, — говорит, — смородиновку можешь брать. Только всё не выжри!

— Ладно, — смеюсь я. — Постараюсь. Спасибо.

Толик уходит. Когда у него был последний отпуск? Видимо, никогда. Я остаюсь один, оглядываю уединившийся в тайге домик смотрителя кладбища. Теперь это мой приют. Неожиданный поворот, но мне нравится.

***

На новом месте так хорошо спится. Я просыпаюсь, выхожу из домика и иду справить малую нужду в тайгу. Благо до тайги рукой подать. Буквально. Утренняя прохлада, свежий хвойный воздух и абсолютная тишина. Ляпота.

Слышу шорох в лесу. Толик рассказывал что‑то про медведей, но людей они сторонятся. Только если это не медведица с медвежатами. Вот той всё равно. Не хотелось бы быть растерзанным на части с членом на голо. Экстренно ускоряюсь.

Для комфортного проживания у Толика, по его мнению, было всё. Еду он готовил на костре, туалетом служили любые кусты, а мылся он дождевой водой, что стекала с крыши по жёлобу в синюю пластиковую бочку. Еду обычно привозил Дэн. На стене висело ружьё, но больше для виду, потому что патронов отродясь не было. И этого действительно хватало. Мужчина в быту — как дикий кабан: если жить можно, значит, будет жить. Единственное — надо соорудить лавочку у костра.

Я раздеваюсь, моюсь холодной водой из бочки. Бодрит! Я заранее разжёг костёр и, вытираясь полотенцем, сразу иду к нему. Одеваюсь, готовлю яичницу на костре, ем и дико кайфую. Сегодня мне предстоит выкопать одну могилу и кое‑где поправить оградку. Ну и делать обходы по кладбищу «для порядку и дисциплины. А то ходят всякие».

Вспоминаю, как Толик рассказывал, как, копая могилу, он услышал пылкие стоны любовников: «Прикинь, прям рядом со мной. Не видели, что я копаю. Сумерки». И вот вылазит огромный бородатый Толик из могилы и рычит так, как в кино про зомби: «Агрх! Я тоже хочу!» Пацана как ветром сдуло, а девушка замерла. Но потом очухалась и тоже дала дёру. Ржу.

У Толика в диване нахожу целую библиотеку: Булгаков, Толстой, Горький, Паустовский, Хемингуэй, Паланик (неожиданно)… А старый не так прост, как хотел казаться. Но почему в диване?

***

Поздний вечер. Сижу у костра на сделанной мной лавочке, читаю «Мастера и Маргариту» и потягиваю смородиновку. Определённо, быть смотрителем мне нравится. Видимо, мне нужно было уединение. И природа. Много природы.

Сделал за сегодня всё, что планировал. И даже больше. В мышцах пульсирует приятная усталость, а в желудке плещется Толикова настойка. Что ещё для счастья надо? Спасибо, старый. Надеюсь, тебе тоже хорошо. Интересно, как там Дэн?

Снова слышу шорох. На этот раз отчётливо. В лесу кто‑то есть. Вскакиваю на ноги. Душа в пятки. Медведица? Ружьё! Патронов нет. Ну вот и всё…

Из тьмы леса на свет костра выходит… Ника?

— Привет. Напугала? — спрашивает Ника и улыбается.

Рыжая, блин!

— Нет, — говорю чуть выше, чем обычно. — Кхм, кхм. Ты чего ночью по кладбищу шастаешь?

Ника в облегающих джинсах и толстовке, капюшон натянут на голову. За спиной небольшой рюкзак.

— Гуляю, — Ника смотрит на лавочку у костра, на бутылку смородиновки, а потом на меня. — Уютненько у тебя тут. Можно с тобой посидеть?

— А тебя дома не потеряют?

— Нет, — с лица Ники пропадает улыбка. — Ладно, я пойду тогда.

Ника разворачивается и уходит обратно. В тёмный лес с голодными медведями!

— Стой! — кричу ей вслед. — Можешь… посидеть со мной.

В бликах костра вижу её улыбку.

— Мне будет приятна твоя компания, — впервые говорю то, что на самом деле чувствую. Та, о ком я думал последние пару дней, сама пришла ко мне из леса. Дриада, нимфа, галлюцинация. Просто перебрал с смородиновкой и вырубился у костра, как Толик на солнце?

Ника возвращается и вся сияет.

— Другое дело, — говорит Ника и садится на лавочку у костра. — Спасибо.

Я сажусь на бревно рядом. Что ж, если это сон, то я хочу увидеть его весь.

— Что пьёшь? — спрашивает Ника, указывая на мою кружку.

— Смородиновку.

— Ммм. Вкусно?

— А тебе…

— Зажал?

Встаю и молча иду за второй кружкой. Наливаю немного и даю Нике.

— За гостеприимство! — торжественно говорит Ника и поднимает кружку.

Поднимаю и я.

Выпиваем. Ника морщится, но видно, что ей нравится.

— Ух! Сладенькая такая, — говорит Ника и заглядывает в пустую кружку. — Смородиновка, говоришь?

Я киваю.

Ника смотрит на меня и спрашивает:

— А эта твоя мореходка, она где?

— В Питере.

— Так и думала. Обожаю Питер! Тоже буду поступать, — Рыжая явно кайфует. Что ж, приятно и мне. — А как ты понял, что хочешь стать моряком?

— А я не понял. Ещё. Наверно, — отвечаю и тянусь за смородиновкой. В бутылке больше половины. — Просто поступил туда, куда взяли. Мама мечтала, чтобы я учился в Питере.

Я наливаю Нике и себе. Совсем немного.

— А ты о чём мечтаешь? — спрашивает Ника.

— Мечтаю… — говорю я и поднимаю голову к звёздному небу. Малость театрально, но получилось как получилось. — Не знаю. Быть счастливым.

Ника понимающе кивает и говорит:

— Завидую я тебе. У тебя столько вариантов, столько свободы.

— А у тебя нет?

Ника не отвечает. Я спрашиваю:

— Ты‑то о чём мечтаешь?

Ника достаёт из рюкзака пачку сигарет.

— У меня всё чётко по плану, — говорит Ника и закуривает. — По плану отца. Буду лечить людям мозги. По‑настоящему, а не болтовнёй. Я стану нейрохирургом.

— А ты этого хочешь? — спрашиваю и тянусь за сигаретой. Ника даёт мне одну.

Ника кивает.

— Да, — Ника выдыхает дым в небо, пока я пытаюсь подкурить от лучины. — Мозг — очень хрупкий орган. В нём живёт личность. Душа, я бы сказала. Какая‑то опухоль или тромб — и всё: тебя нет. Понимаешь? Я стану высококлассным спецом и никогда никому не откажу в помощи.

— Благородно, — киваю я. — За тебя!

Мы выпиваем снова, и я тут же наполняю кружки. Чуть больше, но всё ещё немного.

Ника прикусывает губу и поднимает к небу мечтательный взгляд.

— Я тебе нравлюсь? — спрашивает она внезапно.

— Да, — отвечаю, не задумываясь. Алкоголь унял помехи между мозгом, языком и сердцем.

— Ого, как ты быстро ответил, — удивляется Ника. — Я думала, что ты снова начнёшь троить.

— Так а это всё не взаправду. Ты мне снишься. Поэтому я могу говорить всё, что чувствую, — говорю я и улыбаюсь. Да, бывает, я достигаю некой кондиции, когда внезапно во мне обнаруживается красноречие. Особенно когда такая красотка рядом. — Сама подумай: сижу один, и тут из леса девушка моих грёз… Стоп, что значит «троить»?

Ника берёт кружку и смеётся.

— Ну, когда мы встречались, ты так мило суетился.

— Неправда.

— Да правда, правда. Безбожно троил. Хорошо хоть сейчас в ударе.

Ника смеётся. Ей весело. И мне. И мне.

— У тебя на лице всё было написано. Я знала, что нравлюсь тебе. А почему ты мне не сказал?

— А что бы это поменяло?

— Ну, мне было бы приятно.

— Сейчас говорю. Ты мне нравишься. Приятно?

— Да, — чуть краснеет Ника. В свете костра не всё видно, но готов поклясться, так и есть!

— Ну… а… кхх… кхх… — вырывается из моего предательски саднящего горла. — А я… А я тебе нравлюсь?

Ника садится рядом и нежно целует меня. Какие вкусные губы! Моё сердце рвётся наружу, мозг утопает в гормонах, а к паху на кошачьих лапах подкрадывается возбуждение. Ника смотрит мне в глаза и говорит:

— Ты сам как думаешь?

Какой хороший сон!

— Думаю, нам надо ещё выпить, — говорю я, потому что нужно что‑то сказать.

— С удовольствием, — говорит Ника и остаётся рядом со мной.

Я наливаю уже как получается и протягиваю кружку Нике.

— Почему ты здесь? — спрашивает Ника.

— Подменяю Толика. Смотрителя.

— Надолго?

— Две недели.

Ника удовлетворённо кивает.

— Я буду навещать тебя. По ночам. Тайно. Как призрак.

— Буду рад.

— Только никому про меня не рассказывай. Иначе у меня будут неприятности.

— Ладно.

— Обещаю.

— Обещаю, что никому про тебя не расскажу.

Мы выпиваем. Ника ложится мне на руку.

— Ты спишь там? — спрашивает Ника, указывая на домик.

— Ага.

— Можно, я усну с тобой?

— Можно.

***

Уже не сплю, но не спешу открывать глаза. Какой хороший был сон, почти реальный.

***

Мочусь на куст и в лёгком похмельном отупении ото сна думаю: прям сон? Прям в таких деталях взял и приснился? Ночью ко мне приходила Ника. До сих пор чувствую вкус её губ.

Иду к костру и вижу следы нашей посиделки: пепелище, пустая бутылка, пачка из‑под сигарет и… Ника забыла сумку. Это был не сон…

Это был не сон! Мы выпили целую бутылку смородиновки и болтали допоздна. А потом? А потом пошли спать. Да, просто вырубились. Пьяные, в обнимку. «Можно, я усну с тобой?» Чёрт, конечно, можно! Хоть каждую ночь!

Ника ушла тихо, в ночи, как призрак. Может, она реально призрак? А что, романтично. Ну тогда этот призрак неплохо глушит настойку и дымит сигаретами…

Надо сделать вторую лавочку, напротив первой. Хочу видеть Нику.

***

— Вина?!

Саня смотрит на меня с удивлением. Пока Дэн пересматривает приоритеты в КПЗ, продукты мне привозит Санёк.

— Да, красного. И сыр.

— Сыр?

— Сань, ну не тупи. Вот деньги. Сделаешь?

Саня смотрит на деньги.

— Там сверху за бензин, — говорю я и добавляю: — И за хлопоты.

— Приглядел себе симпатичную жмуриху?

— Ёптить, Сань!

— Да что?! Ты тут третий день уже, может, от одиночества флаги полетели.

— Пожалуйста!

— Ладно.

Саня уезжает.

Нет, мой друг. Впервые я не чувствую себя одиноким. Вечером ко мне придёт Ника.

***

Уже четвёртый час ночи. Или утра? Как правильно? Ника не придёт. Ну а чего я хотел? Романтик на кладбище. Придурок! Допиваю бутылку и, шатаясь, иду спать.

***

И всё же следующей ночью я её жду. Правда, уже без вина. И сыр сожрал. Целый день ходил злой, но к вечеру сдался надежде. Она же не говорила, что будет меня навещать каждую ночь. Я просто подожду её…

— Слушай, — говорит она, выходя из леса. — Я ведь даже не знаю, как тебя зовут.

Я встаю на ноги и пытаюсь не показывать своего радостного возбуждения.

— Антон, — говорю и улыбаюсь.

— Ну, привет, Антон.

— Привет, — говорит Ника и достаёт что-то из сумки. — А я принесла кальян.

***

Мы лежим на старом покрывале на крыше дома и пялимся на звёзды. Первая бутылка валяется у костра — пустая, вторую мы взяли с собой: в ней пока половина. Кальян тоже с собой притащили. Мне кое‑как удалось его подготовить и раскурить. Главное — не поджечь крышу.

— А вон, видишь? — я наугад тыкаю пальцем в звёздное небо. — Видишь, красивая такая плеяда?

— Допустим.

— Это «Никины зубы». Там ровно тридцать звёзд.

— Э! Почему тридцать?

— А сколько?

Ника задумывается.

— Ну…

— Надо проверить, — говорю я и целую её. Она не сопротивляется.

— Ровно тридцать, — говорю. — Я только что пересчитал.

Ника смеётся, бьёт меня в плечо.

— Придурок.

Она ложится на меня и продолжает целовать.

— Ты мне очень нравишься, — говорит Ника.

— И ты мне, — отвечаю я.

Я рассматриваю её татуировку.

— А почему жуки?

Ника смотрит на жуков.

— Обожаю жуков.

— Серьёзно?

— Да! А что такого? Красивые, недооценённые создания.

— Согласен. А я твою брошку в камне вырезал.

— Правда? Покажешь?

— Конечно. Как Толик приедет. Встретимся в городе — и покажу.

Ника на время замолкает, размышляет. А потом мягко, чуть стесняясь, говорит:

— Мне нужна твоя помощь в одном… — Ника отводит взгляд, — деликатном деле.

— В каком?

Теперь Ника смотрит мне в глаза:

— Хочу, чтобы ты стал моим первым.

— В смысле?!

И тут Ника всё понимает.

— Ты девственник!

— Я? Нет… Я… Я… Да.

Ника мило смеётся.

— Отлично! Так даже лучше, — говорит Ника и берёт меня за руку. — Хочу стать твоей первой.

Ой‑ёй!

— Уверена?

Ника прикусывает губку, смотрит на меня игриво и активно кивает.

— Да.

***

— Ты посмотри на него! Дрыхнет!

Чей это голос?

— Антон!

Ника?

— Подъём!

Не Ника.

Открываю глаза. Надо мной стоит Наталья Евгеньевна.

— Ты что здесь устроил?

Я проспал? Резко подрываюсь. Ники рядом нет. Ушла. В ночи, как всегда, тихо.

— Как это понимать?! — спрашивает начальница. Она злая, но как‑то по‑доброму.

Трусы на мне. Отлично. Встаю и оглядываю обстановку: кальян, кружки, пустые бутылки, окурки. Вспоминаю. О да, нам было весело.

— Доброе утро, — говорю я спросонья.

Наталья Евгеньевна оглядывает меня и говорит с улыбкой:

— Доброе. Оденься. Жду на улице.

Я быстро нахожу штаны и футболку. Одеваюсь, впрыгиваю в тапки и выхожу из дома. Снаружи Наталья Евгеньевна смотрит на костёр, плед и ещё одну пустую бутылку. Чёрт, сколько мы выпили?

— Развлекаешься?

Молчу. Разглядываю свои тапки.

— Ладно, дело молодое. Работу ты выполняешь исправно.

— Наталья Евгеньевна, не говорите никому.

— Ладно, ладно. Не увлекайся только. И приберись к приезду Толика.

— Конечно.

— Пойдём, покажу, что надо сделать.

***

— Приеду в Питер, и мы будем жить вместе.

— Согласен.

— Я буду ждать тебя из морей.

— Я всегда буду возвращаться.

— Я рожу тебе сына.

— И дочку. Чтоб полный комплект.

— Ты мне нужен. Весь.

— Я твой.

— И сердце.

— Уже твоё.

— Душу хочу.

— Ага.

— И член.

— Только твой.

— Я люблю тебя.

— И я тебя.

Ника бросается в мои объятия. Мы целуемся, как в первый раз. Каждый раз как первый. Вся ночь наша, любовь моя. И вся жизнь.

***

Возвращаюсь с обхода и вижу серый внедорожник у дома. Кого нелёгкая принесла? Подхожу. Из дома выходит мужик — тот самый, что хватал Нику за руку. Отец?

— Здравствуйте, — говорю я.

— Ты Антон?

— Да.

Удар в челюсть прилетает мгновенно. Я теряю равновесие и валюсь на землю. Пока не больно. Мужик присаживается и хватает меня за горло. Теперь больно.

— Сучёныш, ты хоть представляешь, что делаешь?!

Не представляю. Пытаюсь дышать.

— Не приближайся к моей дочери!

Растерянность и страх во мне вдруг сменяются гневом. Я пытаюсь сказать: «Пошёл ты», но получается только кряхтеть. Мне нужен воздух.

— Понял?! — орёт мужик и сдавливает хватку сильнее.

Воздух! Страх снова возвращается. Я киваю.

Отец Ники отпускает моё горло, встаёт и идёт к своей машине. Я прихожу в себя и встаю. Дышать тяжело. Горло болит. Гнев возвращается. Даже не гнев — обида. Почему?!

— Мы любим друг друга! — кричу ему в спину, но как-то сдавленно.

Мужик резко разворачивается и быстро идёт на меня.

— Какая любовь?! — яростно орёт он.

Я пячусь, но останавливаюсь, когда подбираю с земли полено. Ну давай, гнида, подойди ближе!

Отец Ники останавливается и приходит в себя.

— Для тебя это развлечение, мелкий засранец. А для неё — жизнь! — отец Ники смотрит на меня злым и одновременно печальным взглядом. — Не приближайся к ней, иначе, клянусь Богом, — я убью тебя, — зловеще тихо произносит он.

Смотрим друг на друга. Мужик готов меня разорвать, но медлит. Он разворачивается и уходит. Садится в машину, заводит двигатель, едет на меня, но отворачивает и сносит наши с Никой лавочки у костра, разворачивается и стремительно уезжает.

Осматриваю наше раскуроченное гнёздышко.

— Мудак! — ору.

Но он не слышит.

***

В первый же день после возвращения Толика я принялся искать Нику: в интернете, через знакомых, через бюро…

— Зачем тебе эта девчонка? — спрашивает Наталья Евгеньевна, но ответ она и так знает.

— Пожалуйста, — прошу я. — Между нами.

— Ладно, я попробую что‑нибудь узнать.

Я надеялся на помощь Дэна. Он вроде вышел, но куда‑то пропал.

Ладно, сам найду Нику. Любой ценой!

***

Вечером звонит телефон.

— Антон, сейчас Саша за тобой заедет. Вынос, — говорит Наталья Евгеньевна.

— Хорошо.

Одеваюсь и выхожу на улицу. Через две минуты Саня уже здесь. Сажусь в «газель».

— С возвращением! — говорит Санёк. — Дэна видел? Я так‑то наработался уже. Атмосферка у вас, конечно.

— Не знаю, — отвечаю резко.

Саня правильно считывает моё настроение и всю дорогу до адреса больше не задаёт мне вопросов.

Обычный дом, обычный подъезд, обычная квартира. Всё как обычно. Только вот…

На своей кровати лежала красивая Ника. Мёртвая. Моя любовь…

— Такая молодая, — говорит участковый и протягивает мне протокол. — Аневризма. Жалко девчонку.

Я не обращаю внимания ни на что. Я смотрю на ту, которую так долго искал. Нашёл. Я ведь ни разу не видел тебя спящей. Ника! Это я! Открой глаза!

Я молчу.

Участковый пристально смотрит на меня:

— Знал её?

И хотел узнавать!

— Нет, — говорю я сухо, беру протокол, складываю пополам и кладу в карман. — Не знал.

Санёк пялится на Нику. Уёбок.

— Работаем, — жёстко дёргаю залипающего Санька. Тот очухивается.

Так всё привычно: носилки, чёрный пакет, молния... Такая лёгкая. Я мог бы на руках занести тебя в наш дом. Но я почему‑то…

Что‑то держало меня стальной хваткой. Лёгкие наливались свинцом, а сердце сбивалось с ритма. Я хочу кричать, но я молчу. Как и обещал, моя любовь, я никому про тебя не расскажу.

Кладём Нику на носилки в пакет. Слышу, как на кухне рыдает её отец.

— Сань, застегни молнию, — говорю. — Я…

Я не могу. Много раз делал, но сейчас не могу. Ни в одной из возможных реальностей я не мог себе представить лицо Ники, чёрный пакет, молнию…

Саня всё делает быстро. Берёмся за носилки и выносим… Нику.

***

— Что может спровоцировать? — спрашиваю.

— Смерть от аневризмы? — спокойно говорит санитар и опять что‑то жуёт. Сука, ты можешь хотя бы сейчас не жрать! — Да что угодно. Алкоголь, сигареты…

Санитар расстёгивает мешок и видит красивое лицо Ники.

— Секс, — похабно улыбается и пялится своими поросячьими глазками.

Я крепко сжимаю кулак и со всей силы впечатываю в его свинячью рожу.

— Антон, Антон! — кричит Саня и разнимает нас. — Успокойся! Ты чего?!

Прости, Ника.

***

Юра ушёл домой пару часов назад. Я один среди глыб мраморных и гранитных стел, цветников, подставок и поребриков. На чёрной мраморной плитке поместились ещё четыре жука. Всех выгравировал по памяти. Последний получается самым красивым.

— Привет, — говорит Дэн. Зашёл бесшумно.

Я оборачиваюсь на друга.

— Привет, — говорю я. — Где пропадал?

Дэн подходит к рабочему столу. Я продолжаю гравировать.

— Да так, дела были.

Я киваю.

— Рад, что ты вернулся, — говорю, не отвлекаясь. Последние штрихи требуют особого внимания. — Как отпуск?

— Хорошо, хорошо, — улыбается Дэн. — Спасибо за книги.

— Угу.

Гравер в моих руках жужжит, но разговаривать можно.

— Наталья Евгеньевна сказала, что ты уволился.

— Да.

Дэн кивает.

— Евгеньевна мне всё рассказала. Это та рыжая, да?

Молчу. Никто про тебя не узнает, моя любовь.

— Слушай, ты не виноват. Ты не знал. Она должна была тебе сказать про…

Готово. Сдуваю крошку.

— Да всё норм, — говорю и разглядываю свою работу. — Как тебе?

Дэн смотрит на плитку с пятью выгравированными на ней жуками.

— Хорошо получилось, — говорит Дэн.

— Согласен, — говорю я, снимаю защитные очки. Начинаю сметать со стола мраморную крошку и убирать инструмент.

Дэн молча за мной наблюдает. Я беру плитку и собираюсь уходить.

— Антон, как ты?

Я останавливаюсь у дверей.

— Я отлично. Слушай, закрой склад и передай ключи Юре. По‑братски. У меня есть одно дело.

Дэн смотрит на меня.

— Антон…

— Пожалуйста. Сделаешь?

— Да, брат. Сделаю.

— Спасибо.

Я ухожу.

***

У могилы Ники стоит её отец. Я его не боюсь. Мне жаль. Подхожу. Отец замечает меня и молча уходит. Спасибо.

С фото на деревянном кресте на меня смотрит Ника.

— Прости, что не был на твоих похоронах, — говорю я. — Я… Не мог.

Тишина.

— Смотри, вот, сделал. Показываю, как и обещал. Нравится?

Тишина.

Я кладу плитку с жуками на могилу, в которой лежит моя любовь.

— Прости.

***

Сентябрь в Питере всегда был мягче, чем в родном городе. Всё ещё летнее солнце пригревает нас, одетых в чёрную форму курсантов мореходки. Стоим на плацу строем — строго по курсам и факультетам. Справа — судоводители, судомеханики, судовые электрики. Все пацаны. Слева — гидротехники, менеджеры и реклама. По большей части девчонки.

В прошлом году я стоял там, где сейчас стоят первокурсники. Всё было иначе. Впереди ещё три года обучения.

Девчонка‑третьекурсница улыбается. Мне?

Нет, нет. Никогда больше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2. Ася

Бывает, во мне играет блюз. Не музыка в наушниках и не мелодия в голове. Такое настроение. Ощущение себя частью истории, которая вершится глазах, — той истории, что в умелых руках может стать грустной песней под двенадцать тактов.

В ней есть тоскливый надрыв.

Такт‑такт‑такт‑такт.

Простая история, но в ней есть жизнь.

Такт‑такт‑такт‑такт.

Настолько простая, что не имеет ценности.

Такт‑такт‑такт‑такт.

Возможно, но только она играет во мне блюз.

Кассандра, женщина‑бабочка, которая взмахом крыла может вызвать торнадо в голове любого. Безумное порывистое создание, имеющее свои совершенные представления об устройстве мира и старомодных правилах приличия. Её мы ждём на Сенной.

— Я придумал ей прозвище, — говорю я.

— Какое? — спрашивает Ася.

— Кассандра «Умножай‑на‑три».

Ася смотрит на меня с интересом.

— Если она говорит, что будет через десять минут, значит, будет через тридцать.

Ася смеётся. Есть что‑то в этой её манере опускать глаза во время смеха. С короткой причёской волной и в кожаной куртке она — один в один Одри Хепбёрн, если бы та родилась на шестьдесят лет позже, слушала гранж, читала Пелевина и работала в книжном магазине на Садовой, например.

На Питер опускаются робкие сумерки августа. Метро поглощает и извергает из себя потоки людей.

— Где Гена? — спрашиваю.

— Сказал, подходит.

— Хорошо. Он точно может провести меня на радио?

— Думаю, да. Почему ты так хочешь попасть на радио?

— У каждого идиота должна быть мечта, — говорю я и замечаю в толпе знакомый силуэт в куртке цвета хаки. Улыбаясь, к нам вприпрыжку мчится Кассандра.

— Привет, ребятки! — тараторит она, обнимая нас. — У, слушайте, у меня был такой секс! На работе я две бутылки разбила. А обещали дождь, даже зонт не взяла. Где Гена?

— Скоро будет, — говорит Ася. — Хочешь сидра?

— Ух ты! Яблочный?

— Да.

— Нет, спасибо.

Мы ждём. Кассандра с Асей о чём‑то чирикают, а мне хочется курить. Бывает, хочу курить только потому, что хочу курить. Не в привычке дело. Держать медленно тлеющую сигарету, выдыхать дым, чувствовать горечь — есть в этом какая‑то позёрская эстетика.

Гена появляется через десять минут. Большой человек с лицом, которое трудно представить грустным, смеётся и обнимает женщин. Асю он обнимает дольше, чем Кассандру.

— Антон, — представляюсь и жму руку.

— Геннадий, — представляется в ответ Гена.

На меня он производит хорошее впечатление. И всё. Больше зацепиться не за что. Дружно двигаем в сторону Невского.

— Куда мы идём? — спрашивает Гена.

— На хардкор‑диско‑холокост‑пати, — выпаливает Кассандра. — Сегодня Оледжи будет играть своё музло.

— Нет, Ксю, на хардкор‑зомби‑диско‑холокост‑пати, — поправляю я.

— А, точно.

— Ребят, так нельзя. Нельзя «холокост». Пусть будет «сенокос», — говорит Гена.

Кассандра задумывается и говорит:

— Хардкор‑диско‑сенокос‑пати? Звучит нормально. Да будет так!

— Зомби, Кассандра, ты забыла зомби, — не унимаюсь я.

— Мой зомби дома, работает, — отвечает Ксю нараспев.

Мы идём по вечерней Садовой и смеёмся без особых поводов. Когда тебе недавно восемнадцать — поводы особо и не нужны. Вечер тем временем медленно скатывается в ночь. В молодых лицах вокруг блестит жизнь. Кто‑то только решил напиться и идёт в бар, а кто‑то уже зарёкся не пить вообще никогда и кривой походкой возвращается домой. Питер такой… Питер.

— Гена, — говорю. — Ася сказала, ты работаешь на радио.

— Да, так и есть.

— Можешь устроить мне экскурсию? Мне очень интересно.

— Да, без проблем. Напиши мне, оговорим время, пожалуйста.

— Отлично! Давно хотел.

Мы шатаемся где‑то в районе Гостинки и ищем клуб, который не раз менял название. В переулке наряд полиции оцепляет трёх пьяных говнарей. Кого‑то, по‑видимому, «Мама Анархия» под окнами больше не вдохновляет. От говнарей мы и сами не сильно отличаемся, поэтому от греха подальше делаем ещё круг и возвращаемся к клубу. Ася и Гена заходить не хотят, а вместо этого, дабы не растрачивать времени зря, отправляются навстречу приключениям. Прямиком в «Фидель», который рядом с «Улиткой на склоне». Вечные бары. Уверен, они никогда не закроются.

Мы опоздали. Грустный — впрочем, как всегда — Оледжи сидит за столиком и кивает в такт ритмичному шуму своей головой с проседью.

— Оледжи, когда ты играешь? — спрашиваю, перекрикивая музыку.

Олег что‑то неразборчиво мычит и кивает в сторону сцены. На сцене яростно трясёт шевелюрой некий тип. Тип, очевидно, в трансе и лишь время от времени подкручивает что‑то на пульте.

Мимо меня проплывает миниатюрная барменша с высветленными волосами и заворачивает за угол. За углом туалет, а в туалете оказалась Кассандра.

— Ну, чего? — спрашивает она, вытирая руки.

— Оледжи уже отыграл, — отвечаю я и направляюсь к двери в клозет. — И это — не музыка!

— Просто ты ни хрена не смыслишь в постмодерне.

— А кто смыслит?

— Никто, на то он и постмодерн. Что дальше?

— Ну, это элементарно — кутить! — говорю я и дёргаю дверь на себя. Дверь оказывается открытой. Чудная попка барменши сияет, словно лик святого. Беленькая, как из фарфора. Я очарован! Женский крик доходит до меня чуть позже, как фоновый шум. Улыбаюсь, как недоумок, медленно закрываю дверь и говорю:

— Кассандра, валим!

Бежим и ржём. Кассандра не совсем понимает почему, но если весело — значит, надо.

На выходе Оледжи что‑то обсуждает со звуковиком клуба.

— Оледжи, — спрашиваю я, — как зовут барменшу?

— Света, — отвечает за него звуковик.

— Выходит, я видел Пятое Чудо Светы.

Пока Кассандра кормит грустного Оледжи печеньками из своей сумки, я звоню Асе и говорю:

— Возвращайтесь. Пойдём все вместе.

— Хорошо. Идите навстречу.

Оледжи отказывается и возвращается в клуб. Я и Кассандра идём по набережной канала Грибоедова, а вдали, в сумерках, виднеются силуэты Аси и Гены. Смотря, как они приближаются и о чём‑то говорят, я спрашиваю у Кассандры:

— Мне кажется, или Гена хочет Асю?

— А ты не очень умный, правда? Давно уже.

— А Ася чего?

— Не её романа герой.

Гена чего‑то рассказывает, Ася громко смеётся.

— Ребята, ребят, у меня есть идея и бутылка виски, — говорит Гена.

— Какая? — спрашиваю.

— «Рэд Лейбл».

— Нет! — смеюсь. — Идея какая?

— А! Распить «Ред Лейбл».

— Лучшая идея за весь вечер! — оживляется Кассандра.

Мы сидим у златокрылого Банковского моста, пьём виски из горла и весело обсуждаем пользу секса.

Пока Гена и Кассандра о чём‑то громко спорят, я обращаюсь к Асе:

— Видишь грифонов?

Ася смотрит и кивает.

— В первом классе у меня был альбом для рисования с грифонами Банковского моста. Я мечтал о том, что, когда вырасту, уеду жить в Петербург и увижу их вживую. И вот только сейчас, будучи бухим, понимаю: а мечта‑то сбылась.

Ася улыбается. Это та улыбка, ради которой мужчина готов из кожи вон вылезти, лишь бы увидеть её ещё раз. И ещё раз… И ещё…

Виски кончается. Резко холодает.

— Самое время посетить ПП! — говорю я.

— Что за ПП? — спрашивает Кассандра.

— Пьяный Периметр!

— Сказал бы сразу — Думская.

Гена говорит:

— Мне нужно снять наличку с карты.

— То же самое, — поддерживает Ася.

Мы с Кассандрой переглядываемся. Нет денег, нет проблем, да, подруга? Кроме той, что нет денег. Госэкзамены и диплом сожрали все мои сбережения. Мы идём в комнату с банкоматами. Там у Аси завязывается разговор со смуглыми белозубыми туристами. Гена стоит рядом и напряжённо слушает. Тяжело быть собственником, понимаю.

Я говорю Кассандре:

— Валим!

Кассандра кивает, и мы выходим на улицу.

— Асю клеят, — говорю Кассандре. — Посмотрим, как она выкарабкается.

— О, да!

Вскоре Ася и Гена выходят, и мы двигаемся в «Улитку».

— Хочу танцевать! Хочу танцевать! Хочу танцевать! — твердит Кассандра всю дорогу.

Мы усаживаемся за столик возле барной стойки и выбираем, что же выпить. Я не выбираю. Пью, чем угостят. У нашего столика объявляется тот же улыбчивый смуглый тип лет сорока, а за соседним столиком видим ещё двоих, помоложе. Он изъясняется с Асей на английском. Моё интуитивное знание английского, приобретённое упорным нежеланием учиться, подсказывает мне примерное направление разговора: мол, вы очень красивая, садитесь к нам, угостим. А те двое улыбаются и поддакивают. Я вижу в их манере держаться что‑то очень знакомое и оттого очень мне симпатичное.

— А ю сиаман? — спрашиваю у Смуглого.

— Ес, — улыбается вожак смуглых.

— Ми ту! — говорю я.

Ну и пошла пьянка! Коктейли, джин, коктейли! Связное восприятие реальности теперь даётся с трудом. Вожака зовут Орландо, и он из Акапулько. Второго тоже как‑то зовут, но он красив, сука, как тропический дьявол. Третий, добродушный, угощает всех нас. Откуда ты, мой щедрый друг? Мы пьём и играем в игру «Пойми меня, если сможешь». Не уверен насчёт всех, но я играю.

Орландо проводит активную разведку.

— Ис хи юор бойфренд? — спрашивает он у Аси, указывая на меня.

— Ноу, — отвечает развеселившаяся Ася. — Хи ис май бразер.

О как?! Интересная экспозиция. В эту ролевую мы с тобой ещё не отыгрывали.

— Окей, окей, — говорит он, а потом спрашивает у меня: — Ис ши юор систер?

Смотрю на Асю. В её глазах искрится азарт. Что ж, я в игре!

— Ес, — киваю я.

— Ноу! Ю а лаинг!

— Абсолютли тру, — говорю я и прилично отхлёбываю дармового джина из своего стакана.

— Окей, окей, — говорит он и шепчет что‑то тропическому дьяволу. Тот довольно улыбается. Я прикидываю перспективу — всё складывается довольно интересно. А где Гена?

Время от времени кто‑то куда‑то пропадает, а я сижу смирно, практикую плохой английский и пью, пью, пью. Оглянувшись, я вижу довольную Кассандру с «Сексом на пляже» в руках. Последняя порция джина переключает меня на философский лад.

— Как‑то раз в Баку один старый пограничник сказал мне: «Тебе не взять всё из того, что ты взял руками, но ты возьмёшь с собой всё, что брал глазами».

— Опять твои буддистские притчи. Слушай, я знаю тебя, ты не буддист. Перебесишься и поймёшь, какая это чушь.

Меня это задевает.

— Знаешь, почему ты пьёшь коктейль с трубочкой?

— Почему?

— Потому что красивых женщин пьют водкой.

— Ну ты и мудак.

— Знаю, пошли танцевать.

Подходит Гена и говорит:

— Ребят, здесь музыка не очень и места нет. Пошли в «Бермуды».

— Танцевать будем?

— Ещё как!

По пути я обнимаюсь с Орландо и кричу его имя на всю улицу, так мне нравится звучание: Ор‑лан‑до из Ака‑пуль‑ко! Остальных я не вижу, но дошли все.

В «Бермудах» мы накатываем ещё и отжигаем с Кассандрой на танцплощадке, как пьяные античные боги. Я насчитываю на себе четыре женских взгляда. Приятно, приятно.

— Всё, кролики, мне пора, — говорит Кассандра, допивая из чьего‑то стакана.

— Останься, стрекоза. Лето! Поём, пляшем, — уговариваю я.

Остальные меня поддерживают.

— Вы не понимаете — у меня любовь! — говорит она и выбегает в питерскую летнюю ночь. Как знаешь, Ксю, но сегодняшнюю ночь я не променяю ни на какую любовь.

Я танцую с Асей, с Орландо, с тропическим дьяволом, с девушками в коротких платьях на подоконниках. Ночь бьётся в руках, как огромная дикая рыба. Держу! О, как я её держу! А она бьётся и бьётся.

Ко мне подходит Дьявол и спрашивает, шюр ли я, что Ася — май систер. Я говорю, мол, ес, айм абсолютли шюр. Гоу эхеад! Аллилуйя!

Я хожу с Орландо по девушкам и перевожу им то, что он говорит. Я не силён в английском, и во мне прорва джина, поэтому перевожу, как чувствую. В основном — красиво поданные чертовски стильным пьяным слогом сальности. С одной блондой всё идёт весьма и весьма, но её подруга однажды вышла замуж, поэтому теперь портит всем кайф. Из принципа. Или из зависти. Говорю, мол, буду думать о тебе, белобрысая. А она просит найти её в сети и, уходя, кричит какое‑то имя и какую‑то фамилию. В поле моего зрения только Орландо и Щедрый. Не имею ни малейшего понятия, где Ася, Дьявол и Гена.

Мы пьём, танцуем и стреляем сигареты на входе. Из тьмы близлежащего двора выходит Гена и направляется к дороге.

— Эй, Гена, — кричу я. — Пошли двигаться!

Он не отвечает.

— Гена! Стой!

— Что?

Гена взволнован и не на шутку зол.

— Ты куда?

— Домой.

— Зачем? Время только, — всматриваюсь в циферблат своих часов и вижу какую‑то мазню из цифр, — детское!

Рядом останавливается такси. Всегда восхищался интуицией таксистов.

— Нет, я поехал. Пока, — говорит он, садится в машину и исчезает в ночи.

Что ж, ладно. Меня это не особо трогает. Несём потери, капитан! Свистать джин ко мне! Вообще, в таком состоянии меня мало что трогает. Вот я бы потрогал. Ту блонду. Как бишь её?

Следом за Геной из той же подворотни выходит Дьявол с Асей под ручку. Ага. В той подворотне что‑то и произошло. Очень похер.

Мы шатаемся по городу. Я обнимаюсь с Орландо, Ася — с Дьяволом, а Щедрый просто смеётся. Мой английский все хвалят. Пусть он и хромает на обе ноги, зато в нём есть шарм и лингвистическая наглость. Полагаю.

В каком‑то из баров я смотрю, как Дьявол целует Асю, и то ли злюсь, то ли радуюсь. А потом понимаю — это Ася целует Дьявола. Ночь — пора охоты. Из сочувствия к Дьяволу выпиваю залпом двойной джин. Внутри меня зреет задушевный монолог о жизни и женщинах, но лихо топлю его в бокале.

Мы куда‑то идём, идём, идём, и вот я сижу у сцены, а на ней — явление! Тонкая, с манерами змеи, бронзовокожая девушка топлес в тонких розовых трусиках, на высоких красных каблуках, выгибается и манит, словно галлюцинация. Никогда ещё так экстренно и приятно не трезвел.

Я смотрю влево и вижу своих друзей с похотливыми улыбочками на смуглых лоснящихся лицах. В руках — купюры. В глазах — голод. Она спускается ко мне, берёт за плечо и тихо так говорит:

— Мейби прайвэт данс фор ю?

Я глотаю заполнивший рот слюну, залихватски кладу ей руку на бедро и говорю:

— Я русский. Со мной ловить нечего, но вон те смугленькие ребята будут не против, я уверен.

— Понятно, — говорит и цокает каблучками.

— Но всё равно ты классная!

— Ага.

На сцене другая девушка, ещё тоньше, чем предыдущая, движениями походит больше на кошку. В них нет системы, словно в любой момент она может остановиться и уйти. Так танцуют для собственного удовольствия. И для моего. Достаю последнюю сотню из кармана. Сую ей в трусики. Ощущение, словно оргазм прошёл навылет. Спускается ко мне.

— Я местный, — говорю на опережение. — Прости.

Она улыбается.

— Но мои друзья хотят приват, зуб даю!

— Может, ты?

— Так, посмотрим, — я залезаю в карман. — У меня есть жетон метро. Опа! Даже два!

Она стоит рядом и смотрит с надеждой, словно я сейчас скажу, что пошутил, и достану пачку купюр.

— О, у тебя тату? Больно было? — перевожу тему.

— Нет, не очень.

— Я тоже хочу. Круг энсо…

— Круг энсо? Ты буддист? — приподнимает свои чёрные бровки.

— Ну нет, но изучаю. Не практикующий.

— Серьёзно? Ты не обманываешь?

— Нет. Зачем?

— И давно ты изучаешь?

— Только начал, если честно.

— И что ты мне расскажешь?

— Ну… Я будда! И ты, кстати, тоже будда. Вон тот бухой мужик в красной гавайской рубашке — кстати, классная, — он тоже будда. В каждом из нас есть будда. Просто… ну, просто нужно им стать… и всего делов. А вот как им стать — это уже личный вопрос каждого. Поэтому мне ближе дзен. Ну, знаешь, переживание личного опыта, накопление, взрыв? У просветления нет инструкции. Типа не путай Луну с пальцем.

— Думаешь, мы можем переродиться?

— Думаю. Но в индийском буддизме очень много мистицизма, символов, которые со временем стали идеями и практиками. Я понимаю сансару как… ну, знаешь, типа необходимо преодолеть в себе самом и войти в состояние нирваны. Проще говоря — успокоиться.

— Ира, этот парень — буддист!

— Серьёзно? — удивляется проходящая мимо Ира с густыми накладными ресницами и в коротких шортиках по самую попку.

— Да, да.

— И что ты мне расскажешь? — спрашивает Ира, подойдя ко мне поближе на своих длинных стройных ногах.

Женщины любят слушать, это верно.

— Ну, есть одно мондо. Притча, типа. В ней монахи двух монастырей постоянно ругались из‑за кошки. Типа одни говорили, что это их кошка и они давно её кормят. Другие говорили то же самое. Ага. Ну, попросили они великого учителя разрешить проблему. «Тот, кто осмелится утвердить, что кошка принадлежит ему, получит её», — сказал учитель. Монахи молчат, не догоняют. Тогда учитель разрезал кошку напополам и ушёл к себе. Монахи восхитились мудростью учителя и разошлись по монастырям.

Молчим. Неловко. Выпиваю.

— Это всё? — спрашивает Ира.

— Нет, — говорю я и продолжаю: — Через некоторое время к великому учителю пришёл другой великий учитель. Тот, когда услышал историю от первого, кивнул, надел свои сандалии на голову и вышел. Тогда великий учитель сказал: «Если бы ты решал тот спор, кошка осталась бы жива».

Они обе заворожённо молчат, видимо, ожидая продолжения.

— Теперь всё, — говорю я.

— А что с кошкой?

— Она переродилась человеком. Такая смерть благоприятна для кармы, — отвечает за меня Ира. — Очевидно.

— Стопудово! — соглашаюсь я.

— Ладно, этот танец для тебя, буддист, — говорит Ира, выходит на сцену и начинает танцевать.

— Кстати, я Зара.

— Зара? Красиво.

— Я цыганка. Вообще, знаешь, здорово встретить человека на работе, с которым можно поговорить. Здесь бывает скучно, особенно в будни.

Я смотрю на Иру, которая просто лежит на сцене, смотрит в потолок и гладит себя.

Не отрываясь от неё, я говорю:

— Вот читал книги, ходил на лекции в храм, размышлял, но никому это не было интересно. Думал ли я, что моим собеседником станет стрип… э‑э‑э… танцовщица? Нет! Люблю, когда жизнь выкидывает такие штучки.

И только сейчас замечаю, что всё это время глажу её гладкое тело Зары.

— Да! — подхватывает Зара. — Здесь, среди мужиков с похотью в глазах и стояком, ни за что не найти интересного собеседника. Знаешь что? Когда ты смотрел на меня, я не видела похоти.

— Ты права, я наслаждался тобой визуально. Словно своим танцем ты говорила мне что‑то, и, кажется, кое‑что я понял, — говорю и закидываю ногу на ногу, дабы не скомпрометировать себя. Очевидно, я в ударе.

— Не уходи, я скоро вернусь, — говорит Зара и уходит.

Ко мне подсаживается Ася.

— И чем ты так уболтал этих кисок?

— Не поверишь — мы говорили о буддизме.

— Да. Ребятки просто в шоке. Ты без денег, и вокруг тебя девушки. Они при бабле и одни.

— Да ладно. Каждый из них уже получил по привату.

— Да, и я тоже. Мне красавчик оплатил. Такая киска! Казашка. У‑у‑у…

— Тихо, тихо, не заводись.

— Поздно. Ребята собрались уходить.

— Ага, — оглядываюсь в поисках Зары. — Ну, погнали.

Мы собираемся и уходим. Я обнимаю Орландо, кричу его имя недолго, обнимаю Щедрого и благодарю за щедрость, обнимаю рельефного тропического Дьявола и… Въебать ему, что ли? Не, не! Дзен, Антон, дзен. Ася с Дьяволом воркуют немного, и всё — банда смуглых садится в машину и уезжает уже в свежее утро.

Мы с Асей обнимаемся и просто идём. Солнечная прохлада утреннего Петербурга плавно отрезвляет. Облачками пара из наших ртов испаряется — водка, виски, джин и молодость. Оранжевые машины поливают улицы. Мы выходим на Литейный мост и смотрим, как солнце медленно карабкается наверх. Под нами течёт витиеватая старая Нева.

— Вот это ночка! Спасибо тебе! — говорит Ася.

— Пожалуйста, конечно, но как‑то само всё получилось.

— Великолепно получилось! Был, конечно, один косяк.

— Какой ещё?

— Когда мы уединились с красавчиком во дворе, нас нашёл Гена.

— И что?

— А то, что мы трахались.

— М‑да, плакала моя экскурсия на радио.

— Вот так. Но я давно Гене говорила, чтобы не надеялся ни на что.

— Ну вот и не парься.

— А ты?

— А я праздновал жизнь!

— Знаешь, а мне не понравилось со смуглым. Впопыхах, у него маленький, и я…

Пауза. Ася смотрит на меня и улыбается.

— Что?

— Я всё время думала о тебе.

Смеюсь.

— Приятно, даже если врёшь.

— Не вру. Поехали ко мне.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Ася останавливается и смотрит на меня.

— Антон, я знаю, что ты сегодня уходишь в армию.

Я останавливаюсь.

— Кто сказал?

— Твоя сестра.

— Так ты же моя сестра, — смеюсь я.

Ася не смеётся.

— Вот мелкая говнюха! Не хотел делать из этого событие. Я просто куда‑то ухожу. В очередной раз.

Медленно идём по мостовой. Ася останавливается.

— Я ведь могу тебя дождаться…

— Ась… Не надо.

— Почему?

Я не отвечаю.

— Все эти годы… Почему мы не были вместе? Мы ведь могли…

— Не могли… — перебиваю я. — Прости…

— Почему?

Как ей сказать? Ведь я сам не понимаю. Или понимаю?

— Я не могу… Просто не могу. Не способен.

— Чего ты боишься?

Я молчу.

— Дай угадаю — дело не во мне? — Ася улыбается.

— Да, не в тебе. Спасибо.

Ася берёт на себя мои объятия, игриво заглядывает мне в глаза и нежно просит:

— Ну ладно. Всё равно поехали. Когда нам ещё выпадет шанс? Давай, как мы любим…

Кого‑то эта ночь разочаровала. А я просто хотел напиться хорошенько. Напоследок. Да, не надышишься, но я хочу дышать.

Нет, нет, никогда больше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3. Ирэна

Гостиница называется «Пляж» — старое послевоенное здание бывшего санатория для работников рыбопромышленности. К слову, до ближайшего пляжа примерно пять‑шесть километров.

Утром я просыпаюсь от шума маленького асфальтового завода под окнами моего номера, принимаю душ. Вода в нём по неведомым мне причинам меняет свой оттенок: игриво‑ржавый, ласково‑мазутный, нежно‑мутный… После душа пью растворимый кофе на балконе, разглядывая серые дирижабли дыма, пускаемые покосившимися от времени трубами заводика, и впитываю летнее солнце так, словно оно — жидкость в бутылке, а я вчера здорово перебрал.

Судоходная компания поселила меня здесь десять дней назад. Я должен сесть матросом на сухогруз «Лерик», но судно не пускают в порт. Бюрократия. Меня бы это расстроило, если бы не июль, Одесса, Чёрное море и тот факт, что чуть более месяца назад я топтал берцы, жил по уставу и радовался тазику с горячей водой. После службы в армии человека сложно выбить из колеи, если ему есть где поспать, что поесть и хоть какой‑нибудь смысл.

До полудня я обычно шатаюсь по Одессе. Иногда пристраиваюсь к многолюдным экскурсиям и слушаю, например, о том, почему бронзовый Пушкин «отвернулся» от здания городской администрации. Почти каждый день встречаю на Дерибасовской мужика, похожего на старого лысого грифа, который предлагает сфотографироваться со старым лысым грифом, сидящим у него на плече, за «смешную цену», убеждая всех, что это орлан. Гриф смахивает на чучело начинающего таксидермиста, а в его птичьих глазах видна вселенская усталость и абсолютное безразличие к происходящему. Через триста метров милая девушка предлагает сделать фото с белыми хвостатыми голубками вдвое дешевле. Что не так с этим миром?

После нехитрого обеда в какой‑нибудь попутной кафешке и неуклюжего флирта без чаевых с официанткой я иду на пляж. Людно, но дальше, за каменным молом, есть другой пляж — без раздевалок, платных шезлонгов и улыбчивых бабушек. Обычно я прихватываю что‑нибудь в гостинице с книжной стойки возле ресепшена. Сейчас это потрёпанный жизнью, как и сам автор, «Хлеб с ветчиной». Старик писал примитивно и правдиво, словно умело травил сальные байки собутыльникам. Мне не нравится, но нравится.

Вечерами я зависаю в барах, пытаясь завязать интересный разговор с какой-нибудь прелестной особой. Что-то вроде:

«МОЙ ТРИУМФ»

Сатира в одном действии.

Действующие лица:

Я — скучающий, подпитый словоблуд.

Она — личико, фигурка.

Качок — будь он проклят!

Место действия: барная стойка.

Время: вечер.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. И ПОСЛЕДНЕЕ.

Вечер. Бар. ОНА сидит у стойки и слушает. Я рядом — «закидываю удочку».

Я: Пусть наш диалог не захватывающий — зато живой.

ОНА (кажется, брюнетка; недоумевает): Что ты имеешь в виду? Тебе неинтересно?

Я: Конечно, интересно (нагло вру в своих интересах). Но я не об этом. Понимаешь, литературный диалог отточен и выверен. Ни единого лишнего слова. Он должен вести, увлекать. Но в жизни это не так. Слишком много воды. Мы говорим не для того, чтобы сказать, а для того, чтобы просто говорить. Когда я буду писать наш диалог, в нём останется только то, что по‑настоящему имеет значение.

ОНА (слегка приоткрывает ротик): Так ты писатель? (Широко раскрывает зелёные глазки.) Мы с тобой уже сорок минут говорим…

Я (хамовато; смотрю на неё своим фирменным взглядом из паспорта): Я не вырежу ни единого твоего слова, крошка.

К стойке подходит КАЧОК.

ОНА (Качку): Котя, представляешь, этот парень — писатель…

Качок смотрит на меня.

Хватаю свой джин и сваливаю.

Занавес.

Вечером возвращаюсь в гостиницу и играю допоздна в покер с глухонемыми подростками‑футболистами, которые приехали на какие‑то соревнования. Эти парни блефуют как боги и неплохо на мне зарабатывают. Мне нравится наблюдать за их общением: как пальцы складываются во фразы, как все ржут от шутки из пяти‑шести жестов. Ничего не понимаю, но ржу вместе со всеми. Двое из них стоят в коридоре и, не издавая ни звука, матерят друг друга. Самая несуразная и тихая драка на моей памяти.

Ночью пялюсь в монитор ноутбука, пытаясь вытащить из головы пару‑тройку дельных мыслей…

А, к чёрту! Я спать.

***

Сегодня обещают дождь, но небо чистое. Пойду на пляж, поваляюсь в теньке и добью «Хлеб с ветчиной», а ближе к вечеру выберусь в центр и сниму немного денег с карты. Я всё ещё плохо ориентируюсь в городе, но путь помню: из трущоб, вдоль трассы, через парк, мимо рынка, дальше — на шум моря.

Устраиваюсь на песке под одиноким пляжным зонтом, дочитываю книгу за два с лишним часа, смакую послевкусие, размышляю. Буквоски, сукин ты сын! Что‑то в этом есть. Решаю окунуться. Прыгаю в волну, и волна закручивает меня. Под водой слушаю море изнутри — гулкий далёкий шум сквозь собственный пульс. Выхожу из воды, разваливаюсь на песке и разглядываю волны.

По небу лениво плывёт мутная дымка рассеянных облаков, обтекая разгорячённое июльское солнце подобно тому, как лёгкое полупрозрачное платье обтекает женский силуэт. Ноги тонут в нагретом песке, с моря ветер нагоняет солёную прохладу. Я ощущаю нечто, что очень смахивает на счастье. А может, и само счастье. Вдали чернеют силуэты пароходов, стоящих на якоре. Около десяти. Один из них — мой. Не торопитесь, ребят. Я в полном порядке.

Прямо передо мной шлёпается белый волейбольный мяч. Я смотрю на него секунды три, а потом оглядываюсь. В мою сторону идёт мальчуган лет семи. Он подволакивает правую ногу, но идёт весьма резво. И смеётся очень звонко, но как‑то сдавленно, что ли.

— Мяик, мяик, — кричит пацан.

Когда мальчишка подходит ближе, я понимаю — с пацаном что-то не так. Правой рукой он бодро машет, но левая прижата к груди. Однако парнишка уже рядом и, не удостоив меня вниманием, несётся прямиком к мячу. Он обхватывает его двумя руками, но, когда начинает поднимать, мяч вываливается из рук. Кажется, вот‑вот, но белый мерзавец срывается и шлёпается в песок. Мне хочется помочь, но у пацана почти получается. Давай, малой! Я не вмешиваюсь и наблюдаю за парнишкой, и через пару минут он сияет улыбкой, крепко прижимая к груди белый мяч. Я тоже улыбаюсь во весь рот.

— Дежи, — смеётся мальчуган и кидает мне мяч.

Мне не удаётся поймать, и мяч катится по песку. Пацан заливается смехом. Я дотягиваюсь до мяча и бросаю обратно. Он тоже не ловит, но быстро догоняет мяч и подбирает его гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Мы обмениваемся пасами. Мальчуган смотрит мне за спину и улыбается:

— Мама, мяик!

— Молодец, Костик, — говорит она. Я оглядываюсь на голос. Не могу разглядеть её: стоит напротив солнца. Как…

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — отвечаю, щурясь.

Женщина обходит меня так, чтобы её можно было видеть.

— Смотрю, вы подружились с Костиком, — улыбается она.

Лицо с узким подбородком, чувственные губы. Широкополая соломенная шляпа, солнцезащитные очки. Я скольжу взглядом по её фигуре: стройные ноги, тонкая талия, худые плечи. Бикини. На подтянутом животе виднеется небольшой аккуратный шрам.

— Ваш сын здорово подаёт.

Костик пинает мячик по пляжу. Наблюдаю за ним и непроизвольно улыбаюсь.

— Я видела вас пару раз, — говорит она, — но не видела раньше. Вы на отдыхе?

— Что‑то вроде того, — отвечаю я. Хочется, чтобы так и было.

— А вы?

— Мы аборигены. Я присяду, вы не против?

— Нет, конечно, нет, — говорю я и стелю ей своё полотенце.

Эта ситуация напоминает…

Она снимает очки и наблюдает за сыном. Во взгляде её голубых глаз, кроме любви, читается что‑то ещё. Не пойму.

Костя нарезает круги по пляжу и хихикает.

— Антон.

— Ирэна.

— Ирэна?

— Да, не Ирина. Ирэна.

— Интересно, — говорю я и продолжаю наблюдать за мальчиком.

Она сидит рядом, вытянув красивые ноги на песке. В уме я прикидываю, насколько она старше меня.

— Я хотела бы освежиться. Не присмотрите за Костиком?

— Без проблем.

Она снимает свою широкополую шляпу. У неё короткие платиновые волосы. Идёт к морю и растворяется в нём. Между волнами показывается её голова. Я глубоко вздыхаю.

— Мама де? — спрашивает Костик.

— В море. Решила искупаться. А где твой мяч?

— Мяик! — спохватывается он и ищет мячик взглядом.

Мячик лежит метрах в тридцати от нас.

— Ну что? — спрашиваю я у него. — Кто первый до мячика?

Костик смотрит на меня понимающим взглядом.

— Кто первый до мячика — тот чемпион, — продолжаю я.

Костик тут же срывается с места и что есть сил несётся к мячику.

— Чемион! Я чемион! — кричит он, перебирая ножками по песку.

Я быстро ползу за ним на четвереньках. Он хватает мяч сразу, а потом просто убегает от меня. Он удивительно звонко смеётся.

— Веселитесь? — спрашивает Ирэна. Она наблюдает за нами. На её коже блестят искорки воды. Она вытирается моим полотенцем.

— Мама, мама, мооженое! — кричит Костик на бегу к маме.

— Ты хочешь мороженого?

— Да!

— Ну хорошо, — говорит она Костику, улыбаясь. А потом мне: — Позвольте угостить вас.

Я соглашаюсь. Я голоден и, чего скрывать, очарован этой женщиной и её пацанёнком. Мы поднимаемся от пляжа на пригорок и покупаем три эскимо в палатке. Костик носится вокруг меня.

— Вы ему понравились.

— Славный парень.

Мы гуляем по парку вдоль пляжа, обмениваемся дежурными фразами, чтобы сгладить неловкость и поддержать беседу на плаву. Тем временем солнце скатывается к горизонту, заметно свежеет. Костик притих.

— Ну что, парень, как самочувствие? — спрашиваю я.

Костик ничего не отвечает, лишь смотрит на маму.

— Давно он так не веселился. Устал, — говорит она с благодарностью. — Вы не проводите нас?

— Конечно, с удовольствием.

Я иду рядом с ними и думаю о чём угодно, только не о том, что буду делать дальше. Мы молчим. Она идёт рядом и изредка посматривает на меня. Говорят, мужчины любят загадку в женщине. Да, эта неопределённость заводит. Я ощущаю неясную нарастающую напряжённость в теле, словно во мне заводится пружина.

Начинается дождь. Я беру Костика на руки.

— Сюда, — говорит Ирэна. — Быстрей, почти пришли.

Мы порядком промокаем, прежде чем добираемся до места. Они живут в одной из высоток у побережья, на пятнадцатом этаже. В лифте я загораживаю собой кнопки этажей. Она берёт моё плечо и мягко отводит меня в сторону, чтобы нажать кнопку с цифрой «пятнадцать». Я слышу щелчки внутри себя. Пружина.

Мы выходим из лифта, она достаёт ключи и направляется к двери, открывает и входит. С Костиком на руках я захожу следом. Чувствую, как руки Ирэны забирают Костика из моих объятий. Она разворачивается и идёт в комнату. Не оглядываясь, закрывает за собой дверь. Насквозь мокрый, я остаюсь один. Мне уйти? Но такой ливень.

Я оглядываюсь. Высокие потолки, бежевые стены, белая мебель. Коридор прихожей и кухню разделяет арка. Снимаю старые кеды, прохожу на кухню и сажусь за стол. Значит, мужа нет. Или нет дома, думаю я и смотрю в окно сквозь дождь на затухающее в море солнце. Пора уходить. Я встаю.

Ирэна возвращается. Уже без шляпы и очков, в теннисных шортах и белой майке. Она смотрит, как я смотрю на неё.

— Костик уснул, — говорит она, доставая из холодильника бутылку джина.

Откуда она знает? Ладно, у многих дома стоит бутылка джина. Очевидно.

— Спасибо, — говорит Ирэна и режет свежий огурец тонкими слайсами.

Она ведёт себя естественно, словно мы давно знакомы. Достаёт лёд и два низких широких стакана.

— Лёд? — спрашивает она.

Я киваю.

Ирэна кладёт в стаканы лёд, ломтики огурца и наливает джин. Впервые вижу такой рецепт. Ирэна даёт мне стакан и берёт в руку свой.

— За тебя, — говорит она, и мы чокаемся.

Делаю глоток. Чёрт, вкусно! Надо запомнить.

— Ты весь мокрый, тебе нужно переодеться, — говорит она, прикусывая край стакана.

Я делаю ещё глоток, не отводя от неё взгляда. И она смотрит на меня. Продолжает наблюдать.

Я ставлю стакан на стол и встаю на ноги.

Она ждёт.

Стягиваю мокрую футболку.

— Там, на пляже, — говорит она.

Снимаю шорты.

— Ты просто смотрел, — продолжает она, медленно подходя ко мне.

Её рука ложится на моё плечо. Кожей чувствую твёрдость её ногтей.

— Ты просто смотрел.

Обходит меня, мягко царапая спину.

— Смотрел, как он старается.

Из‑за спины проводит ногтями по животу.

— Ты не стал помогать ему.

Она хватает меня за загривок и медленно произносит:

— Ты не стал вмешиваться.

Она передо мной.

— Никакой жалости, — говорит она, пьёт и целует меня так, что во рту я ощущаю лёд, а потом и мелкие его осколки.

Мгновение — и пружина во мне срывается. Волна закручивает меня. Крутит нас по всей кухне в первобытном танце с шаманским ритмом.

Нет, это не я хотел её. Это она хотела меня. Хотела и получила.

***

Мы лежим молча. По телу лениво пульсирует приятная истома.

Она приподнимается на локте и смотрит на меня.

— Мне хорошо, — говорит она и ложится обратно на мою руку.

Я глажу её волосы.

— Они думают, это милосердие, — продолжает она уже отрешённо, словно сама для себя. — Для них это очень важно. Они лезут со своей помощью, они сбегаются и кудахчут вокруг. Костик просто упал, но они сразу хватают его, поднимают, ставят на ноги, отряхивают, не давая ему опомниться. Почему они уверены, что мой сын не сможет встать сам? Не может сам взять мяч? Сам! Сегодня ты дал ему возможность, и он взял.

— Слушай…

— Я хорошая мать.

Я киваю.

Она залезает на меня и крепко целует. Та же самая волна. С той же силой. Крутит и крутит.

***

— Жалость делает жалкими, — снова говорит она. — Всех. Откуда им знать, что нам нужно? Что лучше для Костика? Эти их взгляды, подачки… Меня тошнит от этого. Лицемерие. Самообман. Помощь собственному самолюбию. Это унизительно. В мире почти нет настоящего сочувствия. Справедливого отношения. Лживая добродетель, порождённая подавляемым эгоизмом. Только искусственный стыд за собственное благополучие. Но ты не такой.

— Я…

Я не понимаю, что сказать.

Её напряжённый, испытывающий взгляд словно требует доказательств. Сейчас! Немедленно! Сама природа требует. Я целую её. Ещё раз волна крутит нас. Боги!

***

Она сидит рядом и наблюдает, как я просыпаюсь. В руках держит два стакана со старым добрым джином.

— Не очень похоже на кофе, — говорю я глухим спросонья голосом.

Как же всё болит. Она улыбается и даёт мне стакан.

— За доброе утро, — говорит она.

— За доброе, — отвечаю, и мы выпиваем.

Холодный джин с каждым глотком напитывает обезвоженный организм. Так и спиться недолго.

— Проведи этот день с нами.

— С удовольствием, — говорю я и лезу целоваться.

— Нет, сначала душ, — говорит она, отворачиваясь.

— Справедливо. Но сначала слезь с меня.

— Нет. Пока не допьём.

Мы допиваем, и я иду в душ.

Выхожу из душа и вытираюсь полотенцем. Ирэна сидит с опущенной головой, словно разглядывая пол. На столе лежит мой телефон.

— Слона бы съел, — говорю я. Она не реагирует. — Ну, или яичницу.

Ирэна поднимает на меня недобрый взгляд.

— Тебе пора, — холодно говорит она.

— Куда пойдём?

— Нет. ТЕБЕ пора, — твёрдо повторяет она.

— Не понимаю, — говорю я, оставаясь на месте.

— Тебе звонили, — говорит она, указывая на мобильник. — Твоё судно в порту, ты должен быть на нём через четыре часа.

— Ага… Ну и чёрт с ними, отбрешусь, — говорю я, пытаясь понять, какого чёрта она ответила на звонок.

Я продолжаю вытираться, как ни в чём не бывало. Судну предстоит погрузка, так что я могу задержаться до вечера как минимум.

— Тебе нужно идти, — медленно проговаривает она, не глядя на меня.

— Ирэна, я обещал провести сегодняшний день с вами, помнишь? — говорю я. Перемена в ней сбивает меня с толку. — Посмотри, ни облачка на небе. А насчёт меня не волнуйся. Я ждал две недели, они пусть подождут денёк.

Она смотрит на меня.

— Ты жалок, — говорит она с отвращением и встаёт со стула. — Убирайся.

Она собирает мои вещи в кучу и суёт мне.

— Что? Нет. Какого чёрта?! Я хочу остаться с вами.

Она молчит. А потом спокойно говорит:

— Жалость свою в задницу засунь. Ты такой же, как остальные. Суёте мне в нос свои подачки. Жертвуете чем‑то и смотрите сверху. И без вас справляемся. Убирайся. Убирайся сейчас же!

— Ирэна, послушай, — говорю я и двигаюсь к ней, чтобы обнять и успокоить.

Она отходит, берёт свой телефон и набирает номер.

— Куда ты звонишь?

Она молчит и смотрит на меня. Её глаза наполняются слезами.

— Ирэна, куда ты звонишь?!

Она молчит. А потом в трубку:

— Алло, полиция? Я хочу заявить об изнасиловании…

— К чёрту, — говорю я и сваливаю.

***

Погрузка закончилась к ночи, и мы вышли в море. Я стою на корме парохода и наблюдаю за удаляющимися огнями Одессы. Я не понимаю ничего. Что это было? Точно не жалость.

Ирэна. Да. Нам было хорошо. Почти как…

Нет, нет, никогда больше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4. Ты

Я вдрызг! И это зверски здорово. Это сакрально. Моментально. Всё так, и именно потому, что я пьян в Петербурге, а не где‑нибудь! И именно потому, что забыл зонт, — я мокр и извращённо счастлив. Чёрт! Я так долго был в море!

Всё правильно, старик Эрни, пиши пьяным. К чёрту редактуру! Всё наше пребывание в мире — сплошная редактура. В пекло! Только ошибки, только кляксы, только рок‑н‑ролл!

Вот ты, девушка, эй! Да, привет. Давай знакомиться. Я бродяга с большим… чемоданом добра и блага. Что? Где мой чемодан? Чёрт, опять забыл где‑то. Но я и вправду до жопы интересный. Знаешь, всё это адова алхимия, а мы — реагенты. Что будет? Да хрен знает! Давай попробуем! Стой, ясноокая, куда ты? Я люблю тебя! Уже пять минут!

Ну и чёрт с ним, с чемоданом. Главное — это хорошая обувь. Ноги должны любить болеть. Не от ходьбы, а от тоски по нехоженому. А ещё голод и одиночество. Великолепно сочетаются с этим городом, где нет обочин. Я сказал — ОБОЧИН НЕТ! Но не впадать в уныние, а бежать, двигаться. Динамика пустоты, и я в ней — сперматозоид. Оплодотворю своими намерениями матку эпохи. Чёртиии… Зачем вы прячете от меня слова? Словно нож от пьяницы. Вреда не будет, только непоправимая польза. Мало просто человека — подавай мне личность! Чтоб ум мозолистый и комплексов осознанных куча. Будем топить истину в пивных графинах. Будем орать друг на друга да так, что никто не услышит. Невежество? Ну разумеется! Финита! Баста! И… и… и… Бинго! Джекпот, мать вашу!

Да, играй свою музыку, погребённый под проспектом музыкант! И пусть запах мочи вторит ей. И это красота, ибо постоянна, правдива, как… как… как этот подземный переход! Не вороти нос, эстет. Черви культуры разлагают и тебя. Что? Да, я пьян. Что? Ну да. Шнурок развязан. С ним такое бывает. Но ты послушай — наша боль — это боль соответствовать. Боль и радость. Хватит противопоставлять, давайте начнём сопоставлять. И начнём с себя. Вот мир, а вот я в нём. И будет, чёрт возьми, благодать!

Стало быть, мне нужно ещё выпить. Куда идти в этом мире тупиков и баров простому носителю хаоса? Мне было видение. Огромный красивый космический корабль спустился с планеты под названием «Абсолютная истина» прямо ко мне. Открылась дверь, клубы пара, две нагие девственницы. Смотрели на меня. «Ты слишком трезвый», — сказали они и умчались обратно на свою планету. Но такой планеты нет! Абсолюта нет. Говорят, есть — Бог. Три, пять, нет — аж восемь основных богов. Да. Абсолютна только смерть. И жизнь. И сомнение. И вот эта бутылка. Понимаешь, мой случайный друг, всё это духовный сёрфинг. Да, да, а в воде снуют акулы сомнений. Волна, изгиб, и ты на гребне. Но вот твою плоть уже жрут твари с тремя рядами зубов.

Что? Ну прости, прости. Не пристаю я к твоей женщине. У меня у самого есть женщина! Где? Как и положено любой женщине, задерживается. Где‑то там, в светлом, но неясном будущем. Капуша, да. Тихо, тихо. Не буду я извиняться, пока у меня есть завтра. Завтра вообще великое понятие. Пока у меня есть завтра, у меня есть всё!

Я несу бред. Я не вывожу. Пожалуйста, вызовите мне такси…

***

Всё! Решаю твёрдо — того не стоит. Бросаю пить. Тратить время, деньги, эмоции, пытаясь проникнуться непроницаемым. Одиночество — мой удел. Храбро принимаю как факт!

Но тянет…

Хватит! Женщины в многообразии своём меня путают. Ну нет её такой, чтоб на душу легла сразу. Чтоб смотришь, как она смотрит, и уже неплохо. Чтоб над вами из жирной тучи чернейшего юмора хлестали молнии шуточек на грани фола. Да чтоб просто выложить ей всё как есть и не чувствовать себя раздетым.

Т‑я‑я‑я‑нет…

Сосредоточен на делах, покрываюсь коркой. Случайные встречи, невнятные симпатии; ни души, ни похоти. Молодой, злой, привередливый. К чёрту! Мне и одному неплохо! Но эти нудные мысли перед сном сверлом в мозгу. Что со мной не так?!

Ну тянет!

Дейтинг. Удобная штука. Продукт нашего времени. Боже, благослови личное пространство! Подходить на улице, в метро, в парке, в очереди и заговаривать вот так вот, сразу? У меня нет ни времени, ни навыка. Я занят, я выживаю.

В итоге — сижу, свайпаю. Вправо — всех подряд. Раньше приглядывался. Было интересно: «Какая такая? О, татуха?! Была в Италии?» Сейчас — похеру!

Письменное, при всей своей парадности, — честнее. Самая важная информация уже в конструкции предложений, в манере изъяснения. Это не лицом к лицу, когда на нервах можешь затупить, нагородить ахинеи и оседлать сумбур. Нет. В письме оголяет скелет сама суть. У тебя есть время. В твоём распоряжении весь твой словарный запас. Ну и Гугл. Партия началась. Ход. Ты тот, кем хочешь быть. Ход. Тебя не мажут эмоции. Ход. Чётко, осмысленно, чертовски умно! Именно тут потенциал человека, а не в пьяных разнузданных барных угарах. Хотя и такое полезно. Но не с каждой.

Просеиваю песок в поисках не куска чистого золота, но хотя бы интересной породы. Лениво так, как бы нехотя. Без излишнего энтузиазма. В автобусе, в туалете. Не пишу первым. Ибо сложилось устойчивое впечатление: написавший первым — покоряй! Мол, ну, дай мне шоу, бой. Если ты мил, остроумен и вежлив — то идёшь к чёрту. Не сразу. Взаимность? Лучше никакой, чем вялая.

А в чём парадокс? Создаю себе Елену, тырю фотки. Пишут мужики. В основном: «Привет, кис» и «Хочешь, приеду». Это должно работать? Серьёзно? Хотя кто я такой, чтобы судить? Люди, мы в дерьме! Прости, Лен.

Время идёт. Костенею. Утехи продажной любви и те теряют очарование и, глобально, даже смысл. В душе зреет смирение. На ум чаще приходит: «Лучше одному всю жизнь, чем найти свой дом и жить в нём с кем попало». Видимо, не моё. Не умею. Ладно. Забили. Забыли.

Но у событий есть инерция.

Приходит сообщение.

Читаю: «Да что со мной не так?»

Открываю профиль, листаю фото. Симпатичная.

Пишу: «А что с тобой не так?»

Она: «Почему никто не смеётся над моими шутками?»

Я: «Просто все привыкли: красивые не должны шутить».

Она: «Я красивая?»

Я: «Пин‑апная. Рисовал бы с тебя календари, если бы умел».

Она: «Но я хочу угорать!»

Я: «Тогда нам надо встретиться».

Она: «Пятница?»

Я: «Пятница».

Куда я опять лезу? Но всё так ладненько, понятно и уместно. Тянет! А вдруг?

И вот уже пятница. Перед зеркалом комбинирую прикид: серая тройка, белая рубашка, голубой галстук, коричневые оксфорды.

Опаздываю. Большой город, пробки. Нервничаю. Ладони потеют. Но это пройдёт. Главное — зацепиться языками. План прост: вкусно поесть, крепко выпить, импровизировать.

Захожу внутрь. Пахнет стейками. Они здесь что надо.

— Здравствуйте. Вас ждут?

— Здравствуйте. Да. Девушка. Я бронировал столик.

— Хорошо, проходите.

Тесновато, но уютно. Людей немного. Вижу её со спины: чёткие линии чёрной кофточки вычерчивают тонкий кошачий стан, светлые волосы, мастерской рукой пойманные в каре. Изящная.

Бесит.

Меня не видит. Раздеваюсь, вешаю пальто. Подхожу.

— Привет, — говорю.

— Привет, — улыбается.

Это свет, мягкий такой, неявный, интимный, — вся пропитана им. Там, с той стороны её больших зелёных глаз, словно плещется, льётся на меня. Её неон. Ощущаю. Греет. Странно. Приятно.

— Антон, — мешкаю.

— Лиза, — всё так же улыбается. Всё так же бесит.

Садимся.

Спрашиваю:

— Голодна?

— О да.

Заказываем два стейка и по бокалу красного. Переходим на «ты».

Наблюдаю за тобой. Тонкие руки, аккуратные движения. Наблюдаешь за мной. Взгляда не прячешь. Взгляд смелый, открытый, притворно кроткий. Читаю в нём желание быть раздетой мной. Либо меня раздеть. Либо я всё это надумал, что тоже неплохо. Это искры.

— В жизни ты лучше, чем на фото, — говорю.

— Спасибо. Ты тоже неплох.

— Это всё костюм.

— Костюм хорош, но не настолько, чтоб в нём я не заметила тебя.

Общаемся о ерунде. Дежурные фразы, бесхитростные комплименты. Дебильные шутки как способ нащупать границы. Всё так просто, без натуги и вымученности. Развлекаю тебя в той же мере, что и развлекаюсь сам. Преисполняюсь симпатией, о чём немедленно тебе сообщаю:

— Ты мне нравишься. С тобой легко.

— С тобой тоже. Этого не хватало. Естественности, что ли?

— Да. Искренности. Её мало. Всё какое‑то… Излишне сложное. Люди друг другом играются, примеряют роли, кажутся, не признают другого в себе, себя в другом. Не знаю. Аксессуарщина. Это неправильно.

— А что насчёт тебя?

— Стараюсь прислушиваться к нутру.

— И что оно тебе говорит сейчас?

Я смотрю на тебя. Улыбаешься. В глазах искрится интерес: что дальше? Мне интересно тоже. Впервые за долгое время.

— Нутро говорит, что пора нам хорошенько выпить.

— Хорошая мысль.

Слегка хмельные от вина и, видимо, друг от друга, едины в порыве раскрутить авантюру вечера, выходим и бодрым шагом следуем в заведение с живой музыкой и обширным баром.

— Такая банальщина, — говоришь и куришь.

— Ты о чём? — спрашиваю.

— Это всё. Знакомство в интернете, ресторан, выпивка. Схема.

— Согласен. Много раз уже было. Воспринимай это как русскую рулетку.

— Это как?

— Однажды выстрелит. И сегодня я заряжен.

Смеёшься. Мне так приятно слышать твой смех.

— Я тоже, — говоришь.

Пробираемся сквозь толпу. Люди. Улицы плотно набиты ими. Твой тёплый неон; декорации окружающего стынут в своей неважности. Максимально зациклен, полностью расслаблен, слегка озабочен. Держимся за руки. Ладони у обоих холодные. Вроде бы это что‑то значит, но как‑то неважно. Когда взялись? Не помню. Слегка придерживаю за талию, веду.

— От мужчины чего хочешь? Ну так, в ближайшей перспективе? — спрашиваю так, просто, как бы между делом.

— Хочу синергии и умения нести ответственность хотя бы за свои слова. Ну и как стартер‑пак — желание иногда выпить, иногда зачиллить перед просмотром на диване какой‑нибудь чернухи. А вообще, мужик — это не самоцель. Самой бы в своей голове разобраться, да и самореализоваться.

— Хорошо сказано, мне нравится.

Где‑то там, на просторах рыночных нагромождений, находим заведение. Заходим, садимся в углу. Уютно, лампово, атмосферно. Ощущение, что вот прямо сейчас зайдёт в красной засаленной такой бейсболке и грязных джинсах дальнобойщик из, не знаю, Небраски, закажет три пива и будет лапать официанток. Но людей немного.

На стол не раз и не два приземляется джин и «Егермейстер». Пьём за случайности, неслучайные. За редкие осколки искренности, что нет‑нет, да появляются. За симпатию. За нас.

Контуры плывут, зрачки расширены, ощущение тотального предвкушения. Очередной раз пьём. И в тот момент, когда только хочу тебя поцеловать, уже тебя целую. Ни ломок, ни сомнений. Прежде, чем зародилось намерение, мы уже наслаждались исполнением. Сначала в уголок губ, а потом и в сами губы. Потрясающе трепетно! Словно только‑только голову высунул, вдохнул, пробыв под водой целую вечность.

Открываю глаза. Я говорю:

— Хочу тебя. Снимем номер? Это мой самый честный комплимент.

Не скажу, что мои слова тебя удивляют, но с ответом тянешь.

— Не сегодня, — говоришь.

— Не сегодня, в смысле — никогда?

— Не сегодня, в смысле — не сегодня.

Пауза.

— Пойдём покурим, — говоришь.

Выходим. Накидываю на тебя своё пальто. Даёшь мне сигарету. Курим. Молчим.

— Прости, — говорю. — Не в моём стиле, честно. Это не голод… Хотя и он тоже.

Куришь, опустив взгляд. Распинаюсь:

— Просто впервые за долгое время ощутил абсолютное желание. Ну, знаешь, без «что я здесь делаю?» и «зачем это всё?». Хочу тебя. Всю. Не вижу смысла скрывать это. Не люблю усложнять: да — да, нет — нет.

Поднимаешь взгляд. Смотришь на меня. Плачешь.

— Эй, — говорю, обнимаю. — Ты чего?

Всхлипываешь у меня на груди. В руке тлеет сигарета.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Мне так не хватало этого всего, — говоришь. — Этой простоты, искренности, честности. Просто побыть собой. Не стараясь угодить.

Я смотрю на тебя, и мне хочется сжечь весь мир из‑за твоих слёз.

— Я так устала быть одна. Даже с другими — я одна. А с тобой… С тобой… — ты так смотришь на меня и с такой нежностью говоришь. — Ты — это ты. И мне так хорошо. Выговорить всё, резонировать, хотеть касаться, взглядом запоминать детали. Не знаю. Мне просто… хорошо, понимаешь?

— Ты даже не представляешь, насколько.

Беру тебя за плечи, заглядываю в заплаканные глаза. В них тоска. И радость.

Говорю:

— Как бы там ни было, ты уже нашла друга. Любовь, секс — это круто, конечно. Но что мы без дружбы? Простой и наивной, с отдачей, как у ружья? Эгоистичные, зацикленные на себе туловища. Малодушные твари.

Ты так трогательно внимательна к моим словам. Я продолжаю:

— Так уж устроен мир: женщины хотят быть женщинами, мужчины — мужчинами, но мало кто хочет быть человеком. Для этого нужно опуститься на самое дно одиночества, прохавать себя, прострадать себя, найти в себе силы оттолкнуться от дна и вернуться к людям. Уже другим. Самодостаточным. Но это неприятно. Поэтому — зачем? Ты человек. Мой человек. Поверь, я знаю, о чём говорю.

Целую твои слёзы.

— Пойдём выпьем ещё, — говорю.

Улыбаешься. Хихикаешь.

— Пойдём.

Почти до потери сознания: пьём, танцуем, целуемся.

Ночь не отпускает. Лежу на твоих ногах. Катаюсь на вертолёте.

— Слушай, — говорю. — Я сниму номер, пойдём в него спать. Тупо спать. Во мне прорва джина, я вряд ли что‑то смогу, даже если захочу.

Смотришь на меня. Вижу — тоже летишь рядом на своём вертолёте.

— Пошли.

Расплачиваемся, одеваемся, выходим.

Неведомым, пьяным образом бронирую номер. Ночной декабрьский воздух хорош. Дышим.

— Мой сел, — говорю.

— Ты про мобилу?

— Про вертолёт.

— А, мой тоже.

Идём в раскачку. Ржём. Плутаем. Автопилот. Не совсем соображаем, но действуем уверенно, целенаправленно.

Вот он! Этот точно! Нет? Пошли дальше. Проклятый навигатор!

Чувствую тебя. Не знаю как. Просто чувствую. Ты рядом, такая статная, красивая, улыбчивая. Первый раз тебя вижу, но ты моя от и до. Что ты делаешь? Прёшься куда‑то с кем‑то глубоко за полночь. Смелая, чёрт! Наверно, у тебя нож. Или баллончик. Это делает тебя опасной и ещё более привлекательной. Это вообще со мной происходит?

Нашли. В подъезде каком‑то. Что? Парадной? Точно. Платим. Заваливаемся в номер.

— Хоум, свит хоум, — ору.

Стягиваем верхнюю одежду. Пьяная грация, все дела.

Говоришь:

— Я первая в душ.

Гигиена! Муза разумной страсти!

— Тогда я второй.

Пока моешься, вешаю костюм на вешалку. Восемь тысяч слоёв, мать их! А что вообще происходит? В душе моется шикарная девушка, я в трусах жду своей очереди. Смущает? Неа. Если это не жизнь — то что жизнь?

Выходишь в полотенчике. Вся такая… Я взорвусь. Мозг задохнётся от оттока крови.

Врываюсь в душ. Яростно мылюсь. Счёт идёт на секунды. На башке шампунь, лицо в мыле, и тут — бум! — мысль! Не может быть всё так хорошо. Пока я здесь голый и беспомощный, ты обнесла меня и смылась. Шмотки, бабло, мобилу.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — ору.

— Ты чего? — спрашиваешь.

Твой голос. Сладенький. Ты ещё тут. А я проклятый параноик.

Помылся. Вытерся. А что делать? Импровизируй!

Выхожу.

Сидишь на кровати, коленки под себя, палец прикусываешь, улыбаешься. Медленно стягиваю с тебя полотенце. О‑о‑о, да! Импровизирую.

Слегка неуклюже, но страстно и честно творим друг с другом разное. В диапазоне от мерзкого до прекрасного. Пульсируем, дышим. В головах хмель тел. Звукоизоляция? Да неважно. Сгустки электричества в бесконечной пустоте. Ещё! И ещё! И ещё! Чёрт, да!

Размазанные пережитым, кое‑как засыпаем друг на друге.

***

Утро. Похмелье. Растрёпанные, но счастливые.

— Доброе, — говорю.

— Доброе, — отвечаешь задумчиво.

— О чём думаешь?

— Проснулась ночью, а ты рядом.

— А должен был уйти?

— Мог. Я бы поняла.

— Никуда я не пойду. Вчера, когда мылся, думал, ты прихватила мои бабосики, мою трубу и была такова. Я бы тоже понял.

Смотришь на меня. Расплываешься в улыбке.

— Но я тут.

— И я тут, — говорю.

— Утро, а нам не хочется разбежаться. Ведь не хочется?

— Пока не позавтракаем и не договоримся о следующей встрече.

— Разумно.

— Тогда в душ.

Обнимаемся. Целуемся. Без фанатизма. Всё‑таки утро, а мы бухали. Надо бы зубных щёток прикупить.

Мятые, как новогодние обёртки, завтракаем, смакуем ощущения ночи, угораем.

Уже в метро:

— Завтра?

— Завтра.

— А завтра — завтра?

— И завтра — завтра.

— Уверен, это навсегда.

— И я.

Расходимся по своим веткам. Еду и улыбаюсь.

Да! Когда, если не сейчас?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5. Море

Усталость имеет накопительный эффект. Подходит момент контракта, когда я уже устал, но функционировать ещё могу. Словно старый пылесос — с виду нормальный, пыжусь, но внутри мешок для мусора уже забит. Казалось бы, высыпаюсь, повар — бывший шеф ресторана, масса развлечений и даже спортзал есть. Но пресловутый «день сурка» исчерпывает меня постепенно, еле заметно, но ощутимо.

Всё это усугубляется тоской по тебе, родная. Да, есть хороший интернет, но какой мессенджер заменит объятия? Быть рядом с близким человеком — значит не замечать, как вас меняет время. Участвовать — значит делить участь, быть частью. И, несмотря на безусловную радость от встречи, каждый моряк замечает на лицах любимых новые для него морщинки. Замечает, как взрослеют дети. Это сожаление моряк носит в сердце до конца жизни. Или до тех пор, пока не решит уйти с флота. Такая мысль посещает каждого. И меня в том числе. А тем ли путём я иду? Та ли это жизнь, которую хочу прожить? Там ли я, где хочу быть? Не устанешь ли ты ждать, любовь моя?

Помимо дыма, в курилке частенько витает некая атмосфера загадочности. Так бывает перед любым важным событием на судне. Все курят и знают, что они-то знают, а кто-то вот не знает. Курят и надеются, что вот-вот забежит несведущий бедолага, и они незамедлительно его просветят. Прямо тут, на месте. Поделятся великим знанием, той информацией, что волей плутовки Фортуны открылась им первым.

Некурящий я частенько наведываюсь в курилку за актуальной информацией. Это гораздо быстрее, чем читать каждый рабочий имейл по отдельности. И, чего греха таить, куда веселее. Информация подаётся быстро, чётко, без лирики и лишних подробностей, но с мужицким колоритом и с обязательной издёвкой. Весь сок — в комментариях и эмоциях присутствующих. На твоих глазах может развернуться драма. Кто-то пустит слезу. Кто-то сорвётся на мат. А кто-то — и то и другое. Или же, наоборот, весь твой день будет заряжен смехом. Возможно, кто-то уже радостно пойдёт собирать чемодан домой. Хотя с этим лучше не торопиться. Плохая примета. Моряки суеверны.

Вот и в этот раз я не зря пришёл. Как та гусеница из книги о девочке Алисе, окутанный клубами дыма, на диване восседает боцман. По обе руки от него — два молодых матроса и ещё два совсем зелёных кадета. Перекур. Нерушимая традиция, что последними скрепами не даёт флоту окончательно развалиться. Или кофе-тайм. Кому как привычнее.

— О-о-о! — без промедления басит мне боцман. — А ты-то и не знаешь!

Он расплывается в довольной улыбке с подлым прищуром мудрейшего всезнающего.

Да, я не знаю. Зато чётко знаю, буквально каждую интонацию, какой монолог сейчас развернётся. То, что я чего-то не знаю, старый пройдоха уже сказал. Сейчас он мне скажет, что я опять всё проспал.

— Ты опять всё проспал!

Так, теперь он спросит меня, знаю ли я, куда мы идём.

— Ты хоть знаешь, куда мы идём?

Отлично! Теперь, не дождавшись ответа, он сразу начнёт рассказывать морякам, что штурмана только и умеют, что карандаши точить да вперёд смотреть.

— Ладно, ты мне перманентных маркеров выдал — садись, расскажу.

Что-то новенькое! Не думал, что маркеры меня выручат. Однако подозрительно, что боцман на этот раз обошёлся без своей фирменной жёлчи.

Я плюхаюсь на диван. Страшно воняет куревом.

Боцман, не вынимая изо рта сигареты, продолжает, обращаясь уже к парням:

— Правильно, откуда ему знать? Зато боцман знает! На этом судне работают только главный двигатель да я. Остальные — туристы залётные.

А, ну вот и жёлчь. Всё на месте. Сейчас он мне всё расскажет и будет следить за моей реакцией.

— Идём мы на ОПЛ. Будет четыре СТСа. Два веттинга. Потом в Нигерию, а там малярия, — разом выпаливает боцман и впивается в меня глазами, словно паук в муху, летящую прямиком в его паутину.

Разумеется, боцман предвкушает моё негодование. Вперемешку с бранью. Признаться, туда меня и ведёт. Чего душой кривить, я действительно надеялся, что после изнурительного рейса у нас будет недельки две перехода. Перевести дух, отоспаться, навести порядок в каюте. Но работа есть работа. Я решаю не тратить энергию и с наигранной хрипотцой в голосе отвечаю:

— У самурая нет цели. Только путь.

Все понимающе ржут. Универсальная фраза. Особенно на флоте.

Ну и понеслось. Это называется «пустить пулю». Кто-то где-то что-то скажет, в основном в курилке, и по языкам рикошетом в уши. Пока новость с моста спустится в машинное отделение, она изменит и детали, и действующие лица, и саму свою суть, а потом вернётся на мост неоспоримым фактом. Начальству приходится пользоваться стационарным судовым телефоном между собой, чтобы нивелировать эффект от телефона «поломанного». Так, через два дня после беседы в курилке кадет с умным видом рассказывает мне, что в африканской стране Малярия, кажется, лютует какая-то страшная болезнь, название которой он забыл.

—Может, это болезнь Либерия называется? — спрашиваю.

Кадет смотрит на меня, как на идиота. Ведь каждый знает, что Либерия — это страна.

Весь оставшийся путь до ОПЛ главной темой для обсуждений в курилке становится повар Валера. Ведь он, сволота такая, готовит так вкусно, что некоторые всерьёз переживают, как после этого рейса будут смотреть жене в глаза. Что касается меня, то мой чёткий, выверенный до мелочей план скинуть пару кило в рейсе плывёт так же плавно, как и мои бока.

Следующие десять дней пролетают как один. Час. Не считая первого СТС, который проходит хоть и чётко, но не без шероховатостей. Пару криков, пару неслыханных ранее витиеватых словообразований, которые тут же становятся культовыми. Ничего такого, чего нельзя назвать рабочими моментами. Остальные же СТС проходят без сучка и задоринки. Наш танкер, словно паук, мастер спорта по метанию паутины, метает стальные СТС-концы чётко в цель. В рабочей суете два веттинга слипаются в один и кажутся рингтоном на телефоне во время рейва под открытым небом. Отделываемся лёгким испугом и парой некритичных замечаний по судовым документам. И вот уже мы сдаём последний кранец на буксир. Капитан буксира, итальянец, всё время совместной работы стереотипно и экспрессивно машет руками и орёт что-то типа «вот ис вронг виз ю». С чего мы все (и россияне, и индусы, и малазийцы) ржём так искренне, что даже сам суетной капитан начинает хихикать, а потом и вообще, улыбаясь, машет рукой и желает нам «гуд воядж».

Гружёные под завязку, мы берём курс на Нигерию. Переход предстоит долгий, отчего все в приподнятом настроении. Я по обыкновению захожу в курилку. Там вовсю разгорается дискуссия.

— Да хрена лысого! — сквозь смех рычит боцман. — Я в Африку не первоход! И ничего — живой! Не буду я эти колёса пить! И тебе не советую.

— Так можно ласты склеить, — держит ответ четвёртый механик.

— Говорю тебе — брехня всё это! Ты быстрее от побочек зачехлишься. Ты читал о побочках?

— Ну, рвота, головокружение, диарея…

— Ага, вот нужны мне на палубе матросы с диареей? Они зелёные почти все. Они и без этого на последней швартовке чуть не обосрались.

— Ты в курсе, как таблетки действуют? — обращаясь ко мне, перебивает боцмана второй помощник.

— Не особо, — отвечаю я.

— Вся фишка в том, что если ты начнёшь принимать таблетки, ты должен будешь пропить весь курс, до конца. Курс прерывать нельзя, иначе толка не будет. Более того, эти таблетки не дают никакой гарантии защиты от малярии. И если ты заболеешь малярией, так как ты пил таблетки, никакие другие таблетки от малярии тебе не помогут. И уж тем более никаких гарантий, что ты не дашь дуба.

— Получается, если я пил таблетки и заболел, это то же самое, как если бы я вообще не пил таблетки и заболел?

— Грубо говоря, да. Кроме того момента, что если ты не пил таблетки и заболел, то ты можешь начать принимать таблетки от малярии, и они, возможно, тебе помогут. Ну, или облегчат симптомы.

— И печень посадишь, — вставляет свои пять копеек боцман.

— Да, теорема Эскобара, получается, — говорит четвёртый механик.

В курилке повисает недолгая пауза. Все пытаются осмыслить, казалось бы, простые тезисы. Однако в голове почему-то не укладывается. Все молчат.

Если я чего-то не до конца понимаю, я проговариваю это вслух. Мне это помогает структурировать и втиснуть информацию в голову. Помогает понять. И, судя по задумчивым лицам вокруг, такая помощь нужна не мне одному.

— Подытожим, — начинаю я. — Можно не пить таблетки и быть без гарантированной защиты от малярии, а можно пить таблетки и быть без гарантированной защиты от малярии, но с посаженной печенью.

— Ну, выходит, что так, — отвечает на мой вопрос второй помощник.

— Ну какая малярия?! Какие комары? — рычит по своему обыкновению боцман. — Мы даже в порт заходить не будем. Выгрузка через монобуй! Секонд, сколько миль от берега до монобуя?

— Миль шесть, примерно, — отвечает второй помощник.

— Ну вот какой комар будет лететь шесть миль в океан, где нет крови?

— Морской, модернизированный, дальнобойный, — без запинки проговаривает четвёртый механик.

— Всё, не могу я этот бред слушать, — говорит боцман и резко встаёт с дивана. — Не будет никаких комаров в океане. А ну, по работам, сукины дети!

Все расходятся по постам. Курилка в очередной раз пустеет, но лишь для того, чтобы через некоторое время наполниться вновь.

***

Идут дни, воды меняют свой цвет. Меняется и воздух. Меняется сама атмосфера. Не быстро, но, выходя на палубу в разные дни, я понимаю без единого визуального ориентира — место другое. Тот же горизонт с едва заметным изгибом, та же опостылевшая гладь, но совершенно иная точка на карте. Как говаривал один мой преподаватель в мореходке: «Каждый уважающий себя судоводитель должен точно знать, в каком примерно море он находится».

На какое-то время главной темой для обсуждения в курилке снова становится повар Валера. Ведь он, чертяка, готовит не только вкусно, но ещё и много. Бывали дни, когда мы, смотря на приготовленные Валерой яства, пытались выяснить — а у кого это сегодня день рождения? Внимательно изучали судовую роль, но нужной фамилии так и не находили. Ответ — ни у кого. Просто у Валеры такой стиль. Такой подход к работе. Но к хорошему быстро привыкаешь. Особенно быстро привыкает желудок. Кое-кому даже пришлось просить у боцмана новую робу. На размерчик побольше. А то и на два. Робы почему-то ну очень сильно садились после стирки. Бракованные, наверно.

***

В один из дней, уже на подходе к Нигерии, я наблюдаю на палубе боцмана. Боцман одет, как положено, в полный комплект защитного обмундирования: каска, роба, безопасная обувь, перчатки. Но моё внимание привлекает другая деталь, а именно — огромная шляпа с сеткой, закрывающей всё лицо. Если абстрагироваться, могло бы показаться, что по палубе ходит пчеловод.

— Боцман на пасеку пошёл? — не сдерживая смеха, спрашиваю я у своего вахтенного матроса.

— Ага. Но вряд ли за мёдом. Он вчера комара нашёл, — смеясь, отвечает мне матрос.

— До берега шестьдесят миль. Где он комара нашёл?

— Где-то нашёл. Комар настолько давно мёртвый, что даже засох.

— А шляпу эту он где откопал?

— Если боцману надо, он всё найдёт.

***

Весь путь до Нигерии в экипаже происходит аккумулирование всей информации, всех слухов, домыслов и предположений об этой африканской стране в коллективную бессознательную базу данных.

Самое авторитетное мнение, которое не подвергается никакому скепсису, — это мнение тех, кто уже бывал в Нигерии. Выясняется, что за любую просрочку на судне (от лекарств до мыла) властями Нигерии накладываются солидные штрафы. И безо всяких сомнений каюты будут перевёрнуты вверх дном. Я очень впечатляюсь рассказами более опытных товарищей и, сомневаясь, что где-то там, в самом дальнем и труднодоступном углу под шконкой, не лежит завалящий восьмилетний «Сникерс» или любой другой гостинец от предыдущего обитателя каюты, сам переворачиваю свою каюту.

Также много информации бережно, как воду в ладошках, приносят из неисчерпаемого источника знаний — интернета. Кадет старательно вбрасывает несвязанные между собой факты про замечательную страну Нигер. Поправлять его я, конечно же, не буду. Выясняется, что в Нигерии сильнейшее социальное расслоение. Богатые крайне богаты, и их крайне мало. Бедные крайне бедны, и их крайне много. Также, по прогнозам, лет через восемьдесят Нигерия станет второй после Индии страной по количеству населения. Ну и пиратство в Гвинейском заливе, разумеется. В дельте реки Нигер ведётся активная нефтедобыча, что делает эту акваторию такой привлекательной для пиратов.

***

Этот день настаёт, и мы прибываем в конечную точку маршрута. Не успеваем бросить якорь, а нас уже облепляют улыбчивые торговцы на утлых лодочках с мощными моторами. Местные бизнесмены предлагают нам невообразимо обширный ассортимент: от честных женщин до качественных лодок. Чтобы отделаться от них, я беру визитку у самого горластого и обещаю, что экипаж подумает.

После постановки на якорь мы снаряжаем парадный трап и ждём лодку с охраной с сопровождавшего нас военного катера. С лодки по трапу поднимаются девять чёрных крепких вооружённых парней в форме и беретах алого цвета. Все они нигерийцы, и их задача — защищать судно и экипаж от пиратов. Кто-то из экипажа высказывает смелое предположение, что, мол, охрана и пираты — это одни и те же ребята, которые просто меняют друг друга. Но сомнение и недоверие развеиваются тем же вечером, когда в комнате отдыха стихийно организуется товарищеский матч по футболу на приставке между сборной нашего экипажа и сборной охраны. Какими бы разными ни были мужчины, они навсегда пацаны. На каких бы языках они ни говорили — игра всегда поможет найти общий язык. Ну, или разругаться вдрызг. Как пойдёт.

В комнате отдыха всё идёт хорошо. После игры босс охранников делает небольшую скидку на сим-карты с интернетом, которые он любезно продаёт за наличку. У моториста налички не находится, но зато есть твёрдое намерение получить сим-карту с интернетом. Полночи он перебирает всю ветошь на судне и каким-то чудом откапывает и своими руками приводит в товарный вид три видавших виды комбинезона и, после долгих торгов, таки выменивает их у охраны на столь желанную сим-карту и счастливый растворяется в пространстве. С тех пор я вижу его только на обеде и иногда на ужине.

С охраной на борту мы стоим на якоре в ожидании проспектов ещё где-то дней десять. Всё спокойно, кроме назойливых рыбаков, которые, видимо, так увлекаются ловлей рыбы, что подплывают чуть ли не вплотную к борту нашего судна. Но вахта на месте, охрана бдит. После пары криков и воинственной демонстрации уставшего, но всё ещё грозного на вид автомата Калашникова рыбаки бодро заводят моторы своих лодок и отплывают подальше.

И вот, наконец, монобуй освобождается. Проводятся все проверки и тесты. На борт прибывает швартовая команда, лоцман, муринг-мастер и целая прорва различных представителей как грузоотправителя, так и грузополучателя. Мы снимаемся с якоря и под проводкой лоцмана и при ассистировании буксира следуем к монобую. В кооперации со швартовой командой принимаем через носовой клюз сначала швартовый конец, который соединён с цепью от монобуя. Потом выбираем весь швартовый конец, поднимаем через клюз цепь и фиксируем её в специальном креплении на палубе, накладываем сверху стопор и крепим его. Буксир на корме остаётся для страховки на всё время выгрузки. После этого приступаем к шланговке. Шланг от монобуя подвозит специальная лодка. Провизионным краном поднимаем шланг на палубу и подсоединяем к манифольду. Всё сработано чётко и профессионально. Ничего не происходит. Так почти всегда, когда помнишь про безопасность.

И вот, в очередной раз убедившись в правильности всех процедур, обсудив план выгрузки, мы получаем добро от терминала на выгрузку.

— Груз пошёл, — говорит заветные слова вахтенный матрос у манифольда.

Муринг-мастер оставляет чёткие инструкции по критерию ветра: при пятнадцати метрах в секунду — остановка грузовых операций, при восемнадцати метрах в секунду — отшланговка, отдача буксира и выход в океан для безопасного штормования.

Турбины крутятся, насосы работают, груз бежит по грузовым линиям через манифольд, по шлангу прямиком в приёмное сооружение на берегу. Рейд стабильный. Вахта на палубе докладывает об обходе грузовых линий и насосного отделения. Охрана докладывает об обходе по палубе. Дрейф не наблюдается. Ветер не более десяти метров в секунду. Всё идёт по плану. Кайф!

Надо будет написать тебе письмо. Много писем. Пусть между нами мили — морские и сухопутные, а ты словно здесь стоишь, слушаешь. Иногда даже отвечаешь. Флаги полетели? Гусей погнал? Возможно, возможно. Седьмой месяц в море, как‑никак. Какая разница, если от диалога с тобой мне теплее и спокойнее?

Так. Что это? Чую…

Грозовой фронт катится с берега. Яркие всполохи молний выхватывают из тьмы очертания гор. Ох ты ж! Мощный, сука!

Приказ с мостика поступает немедленно: «Выгрузка — стоп, отшланговка, отдача цепи монобуя, манёвр, отдача буксира, выход в открытые воды, штормование».

— Принято, — отвечаю в УКВ‑радиостанцию.

Шоу‑тайм! Ну, хотя бы после ужина. Встаю, натягиваю робу, сефети-шузы, каску, очки. Через плечо перекидываю УКВ‑рацию.

Вот как я буду объяснять значение этих слов в письме? Ты умница, из контекста всё поймёшь.

Перед выходом на палубу смотрю на куртку. Брать, не брать? Африка же. Ты бы сказала: «Бери!» Ты права. Возьму. Мало ли?

— Живче, парни! — доносится голос кэпа из УКВ‑рации на моей груди. — Ветер северный, уже восемнадцать метров. Фронт быстро приближается.

Как бы тебе объяснить, что такое ветер восемнадцать метров в секунду? Осенний питерский бриз. Терпимо, но бодрит.

Я выхожу на палубу, и мне тут же прилетает влажная приветственная оплеуха от берега Нигерии. Ветер херачит, родная! Да тут вся двадцатка! Натягиваю на себя куртку.

Три матроса уже на корме. Секонд видит мою реакцию и ржёт. Любите, девочки, простых романтиков, да… Пацаны в ожидании команды для отдачи буксира.

А моя банда уже на баке. В полной готовности, уверен. Ждут окончания отшланговки. Ну и меня. Я ж офицер.

Иду к манифольду. Да, именно к манифольду, представь. Мягкий знак в этом слове будто случайно оказался, словно кость куриная в зубах застряла. Что такое манифольд? Не будь это воображаемый диалог, ты бы так и спросила. Ну, это… Крышка нашего огромного, сука, бензобака. Туда вставляется огромный, сука, шланг, и закачивается или выкачивается нефть. Вроде понятно объяснил.

Донкерман и береговая швартовая команда уже отшланговываются. По радиостанции я докладываю обо всех действиях на мостик.

— Шланг отдали, протечек нет! — громко говорю.

Ветер усиливается! А вот первые капли дождя. Небо сверкает, как вечер премьеры на красной дорожке. Но где‑то далеко. В Голливуде… А хэв бэд филингс эбаут дзис, сууукаааа…

— Шланг на гаке, опускаем в воду! — уже перекрикиваю ветер.

А ветер уже гнёт нас к палубе. Ставлю ноги шире. Ну куда хуже‑то?!

Словно нечаянно какой‑то, видимо, неуклюжий кот самого, мать его, Зевса опрокидывает целое море с неба прямо на смертных нас. Осознаю смысл фразы «разверзлись хляби небесные». Сорвались с цепи звери стихии! Родная! Как хорошо, что я надел куртку!

— Шланг в воде, — ору во внутренний карман куртки, ведь именно туда я положил радиостанцию, чтобы её не залило водой. Сейчас никак нельзя терять связь с мостиком.

УКВ‑рация еле слышно бубнит голосом капитана из кармана:

— Хорошо! Боцман, кран в позицию. Остальные, выдвигайтесь на бак.

Зараза! Всё‑таки залило. Но ничего, главное — слышно.

— Принято! Выдвигаемся на бак, — докладываю, сплёвывая дождевую воду.

Ветер беснуется, мечется из стороны в сторону, словно истеричный ребёнок в магазине игрушек. Закручивается в воронки, разбивается о себя самого, рассеивается на новые вихри. Теребит и гнёт нас, но мы на ногах. Путь до бака будет нелёгким. У нас приказ. И мы идём. Фотовспышки молний всё ближе.

— Швартовая команда на баке, — докладываю.

Цепь монобуя то набивается, то провисает.

— Отлично! Когда цепь провиснет — цепь травить, — еле слышу я из радиостанции приказ с мостика.

— Принято! Травить цепь, когда появится слабина! — репетую команду.

Смотрю на цепь. С таким же успехом глаза под водой открывать — вроде видно, но смутно и неприятно. Ливень тупо висит в воздухе. Вглядываюсь сквозь тьму. Кажется… Ага!

— Слабина! — ору. — Отдать стопор!

Боцман резво скидывает стопор. Как? Да просто херачит по нему кувалдой.

— Стопор отдан. Травим цепь, — докладываю.

— До…р…о! — шипит УКВ‑рация в кармане.

Ага, «добро». Это слово специально используют. Сколько бы ни сожрали помехи, по остатку можно доуслышать.

— Травить! — ору, чтоб слышали.

На рычаге брашпиля стоит молодой матрос и ни хрена не слышит. О девушке, поди, думает. Ладно, понимаю.

— Травить, сука! — рву связки и машу рукой.

Услышал, увидел, травит. Цепь медленно ползёт в клюз.

Выглядываю в мокрую тьму за бортом. Вроде что‑то вижу… Ага, вот она!

— Цепь в воде, — докладываю.

— Отлично! Продолжаем травить!

Надо же, как чётко. Вообще без помех. Всегда бы так! Может, всё не так уж и серьёзно?

— Продолжаем травить, — репетую.

— Принято. Работаю назад. Внимательно, — говорит кэп.

Корпус затрясся. Двигатель начал работу на задний ход. И кормовой буксир тянет, помогает. Мы всё‑таки трёхсотметровая дура, не на лодочке уток в пруду кормить. Хотя лучше бы с тобой и утками в лодке, чем с этими остолопами здесь. Ладно, работаем.

Медленно, но отходим от монобуя. Швартового конца на палубе остаётся всё меньше и меньше. Медленно, но верно уходит в воду, в пучину, вслед за цепью.

Критически опасный момент позади. Всё чётко по плану. Работают профи! Но что за чувство сосёт под ложечкой?

А я говорил, что люблю тебя?

В метрах ста от меня резким росчерком, светящейся ломаной линией с самого пика огромной горы туч в пучину вспененных вод ныряет молния. И тишинааа…

Ш-ш-ш-ш…

То ли на доли секунды, то ли на месяцы, но всё замирает. Словно прожали паузу на пульте бытия.

И прямо над головой, будто в паре метров, словно разрывается килотонная бомба. Космических размеров пустая бочка с грохотом ударяется о небо планеты. Это я слышу. Вернее, я не слышу ничего. Слух перегружен.

Подобно всполохам молний, что освещают всё вокруг, в моей голове тоже всё проясняется. Ужас — вот что подспудно чувствую всё это время. Неописуемый ужас. Сковывающий первобытный страх. Раболепный трепет перед стихией.

Адски громыхает. А я ору, рву связки: «А‑а‑а!» На небо, на море, на, сука, матросов. От страха. Из адреналиновых реакций на опасность выбрал самую тупую.

А о чём я думаю? Да о тебе. Пусть это мой конец, но у меня была ты — а значит, всё не зря.

А‑а‑а!

Но это не конец. Душа отскочила от пяток и вернулась обратно. Работы ещё много. Мужики ржут надо мной.

— Швартов в воде, — докладываю на мостик.

— Отлично! На баке — все свободны! Третий, следи за шлангом. Как пройдёт форштевень — доложи на мостик. На корме — отдать буксир.

Голос кэпа бодрит. Всё‑таки хороший он мужик. Надо будет как‑нибудь пивка с ним выпить. На берегу, разумеется. На борту пить — это неуважение и к флоту, и к пьянству.

— Принято! Доклад, как шланг пройдёт форштевень! — подтверждаю команду.

Всех моментов как ветром сдуло. Теперь на баке я один. Куртка не пропускает воду, но вот в ботинках хлюпает вода. Две тёплые лужи. Даже если и обоссался со страху, то никто бы и не заметил. Даже я сам.

Я дышу, родная! О, как я дышу! Ливень всё так же хлещет. Ветер чуть поутих, но всё ещё треплет меня. Пальцы молний касаются воды то тут, то там, но уже не так близко. Небо грохочет, но уже где‑то вдали.

Какой контраст! Что это было? Откровение. Стало больше света, и я увидел, возможно, не всю картину целиком, но огромную её часть. Изо дня в день я словно вяз в себе самом. Плодил привычки как способ справиться с гнетущей серостью однообразных дней. Но большая часть таких привычек — это и есть гнетущая серость однообразных дней. Я был уверен, что где‑то там, впереди, всё самое лучшее. Нужно только пережить. Но нужно просто жить. Сейчас.

Я молод и здоров. Я — это то, что со мной происходит. То, чему я позволяю с собой происходить. Я иду именно тем путём, которым иду. Это именно моя жизнь, и я намерен прожить её всю. Да, я мог нежиться с тобой под тёплым одеялом, но я здесь, весь мокрый и уставший. В любой момент времени — я именно там, где должен быть. Ты меня любишь и ждёшь! Заработаю целую кучу денег и вернусь к тебе целым и невредимым.

Вижу в воде голову огромного монструозного червя. Это оконечность грузового шланга.

— Шланг прошёл форштевень, — докладываю на мостик.

— Принято. С бака можешь быть свободен!

Довольный, я шлёпаю по палубе в надстройку. Надо хорошенько просушиться. Завтра снова к монобую.

Я люблю тебя! Я буду писать тебе письма. А когда вернусь — заживём, родная!

Всегда! Всегда! Всегда!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Часть вторая. Глава 6. Выход первый

Привет, любовь моя!

Стоим на якоре в Ирландском море, а именно (смотрю на карту) на рейде Мо-й-лвр-е. Словно кто‑то вслепую провёл рукой по клавиатуре, но нет. Стоять нам ещё четыре дня, а связи нет. Чего я только не делал! Посейдон — свидетель, ибо ему я возношу самые яростные молитвы и готов принести отчаянные жертвоприношения.

Поэтому я и пишу тебе письмо. Большое. Почти рассказ. Рассказ о нас. Не жди связной структуры, ибо это поток чистого сознания… Опа, капитан зашёл…

Сделаю вид, что усердно печатаю какую‑нибудь штурманскую дребедень, ведь я на вахте. Главное — сосредоточиться, держать лицо. Сейчас он походит по мостику, словно охотник, высматривающий ведьм, — великий инквизитор безделья. Позадаёт дежурных вопросов, побурчит, какие мы все бестолочи, проверит почту и свалит. До чего дотошный! Если я стану таким же — покажи мне это письмо.

В наушнике играет наша песня. Прихожу в восторг от понимания, сколько нам предстоит нашего: наших песен, услышанных и ещё не услышанных; всяких безделушек, полезных и не очень; моментов, приятных и… всё равно приятных, ведь спустя время вспомнится, что ты была рядом, а не тот былой кошмар. Невольно балуюсь вырисовывающейся перспективой, крутя калейдоскоп будущих ситуаций; любуюсь узорами грядущего, хотя не так давно нервно хихикал, стоило мне заглянуть на пару дней вперёд. Тварь я дрожащая или тебя встретил? Теперь твари две. Дрожь унялась. Взаимно.

Просто знай — ты не одна. Теперь всё на двоих. Хотя со мной‑то на двоих… Ага, как же! Носит по миру, как бомжа по вокзалам. Рядом должен быть, делить невзгоды, прятать в объятиях, расцикливать порочный круг. Быть рядом с тобой и не замечать, как нас меняет время. Участвовать — значит делить участь, быть частью. Но, несмотря на это, я с тобой всей душой, резонирую с твоими волнениями сквозь моря и океаны.

С неистовой любовью,

Твой!

P. S. Перечитал написанное выше — и надо же: ни одного признания в любви! Ай‑яй‑яй! Люблю я тебя, женщина моей жизни. И скорее космос схлопнется, чем я устану это повторять. Помимо любви обыкновенной, похотливой, во мне клокочет любовь благодарная, простая. И когда стихают восторги по поводу твоих бесспорных достоинств, я просто тихо рад, что ты есть, открытая, вся для меня, со всеми своими недостатками, головняками и запарами. Смелая моя, продолжай быть собой. Позволь мне тебя любить полностью, позволь целовать твои слёзы, ибо только это и есть любовь: великий труд, великая радость, великий смысл. Говори со мной. Я тебя слышу и всегда буду слушать.

***

Смотрю на себя в зеркало. Кто этот незнакомый мне человек? Я? Почему я выгляжу именно так? Почему именно это лицо — моё лицо? Может, это и не я вовсе? Могу выглядеть как угодно, но выгляжу именно так. Словно много читал про себя, но сейчас, когда вижу героя, понимаю, что представлял себя иначе. Сильно иначе. Тот, кто обитает в моей черепной коробке, признаёт себя в этом теле? Кто ты вообще? Голова идёт кругом.

Питер накрылся циклоном. Словно бухой я одеялом с гусиным пухом, в очередной раз засыпая в пьяном бреду на дешёвом матрасе в пустой холодной квартире. Приятного мало. Уже пару дней город погружён в снегопад и лёгкий стресс. МЧС шлёт всем предупреждение: «Будьте внимательны и осторожны!». Улицы забиты пробками. Тарифы такси улетели в космос. Повсюду снуют снегоуборщики. Курьеры отчаянно пробиваются сквозь метель. Боюсь представить, сколько злых людей сейчас в Пулково.

Снег всё сыпется, как и моя нервная система. Полным ходом идёт украшение улиц города к Новому году. Там и тут свисают пёстрые плоды праздничных украшений. От столба к столбу лианами тянутся провода гирлянд. Люди способны пережить любую катастрофу, если уверены в том, что потом точно будет праздник. Сейчас же люди по привычке куда‑то раздражённо спешат.

Ну а я бухаю. С тех пор как меня бросила Лиза. Не то чтобы я хочу заливаться, но я заливаюсь. Могу себе позволить. Я в отпуске. Семь месяцев в море без единой капли алкоголя — это сложно. Всаживать по бутылке джина в день — это легко. Но не для печени. И психики. С этим нужно что‑то делать. Вот я и выползаю из конуры на встречу со своим психотерапевтом.

Ноги тонут в рыхлом снегу. Снежная стружка колет лицо. Купленная в Ливерпуле парка греет меня уже восемь лет. Надо бы в благодарность за надёжную службу сдать её в химчистку. И починить эту проклятую молнию, наконец. Приходится надевать куртку через голову. Выгляжу нелепо. А с чего это мне не насрать, как я выгляжу? Хорошая мысль. Запомню её. Наверное, это свежий воздух так на меня действует. Сама жизнь просачивается через лёгкие в мой череп, в котором, словно уродец в растворе, болтается в спирту мой воспалённый мозг. Жую лавровый лист. Говорят, помогает от перегара.

Четвёртый час дня. Неспешно, словно кто‑то медленно крутит диммер хмурого неба, в крахмале плотного снегопада над городом густеет день. Сплёвываю зелёную кашицу в сугроб. Та ещё дрянь. Спускаюсь в общем потоке людей в метро. Выберусь на поверхность уже в подсвеченный праздничными огнями сумрак.

Мне нужна помощь. Надоело ныть. Но нытиком быть не перестану. Слишком многое понимаю. Слишком многое не понимаю. Остаётся только ныть. Надоело себя жалеть. Но только опустившись на самое дно, я смогу от него оттолкнуться и выплыть на поверхность. И я на дне. Плыву в массе напряжённых людей. Снег тает на их одежде и обуви. Содержимое моего желудка просится наружу.

А мои мысли всё утыкаются в одни и те же слова.

Она говорит: «Я тебя больше не люблю».

Я говорю: «Ладно».

Она говорит: «Ты не понял. Я. Тебя. Больше. Не. Люблю».

Я говорю: «Ладно».

Знал, что такое бывает. Не знал, что это будет с ней. Со мной. С нами. Человек просто перестаёт любить. И всё. Она всё давно решила. Я не решал ничего.

Чтобы не опаздывать на встречи, я всегда тяну до последнего, дабы быть абсолютно уверенным в том, что уже опаздываю. Это заставляет двигаться быстрее. Стоит только допустить мысль, что времени ещё полно, — всё, считай, я уже опоздал. Неважно как, но это работает. Вот и сейчас смотрю на разбитый экран смартфона и прикидываю, что опоздаю минут на десять. Но я не опоздаю.

Осознаю, что мне комфортно в новом вагоне метро. Даже освещение не пропадает. А оно вообще пропадало? Или я брежу? Так уж мы устроены — хорошее просто есть. А плохое надо бы обвести, подчеркнуть, зациклить. Есть в нашем человеке неуёмная страсть быть угрюмым, несмотря ни на что.

Подобно зверю, чья нога зажата зубьями капкана, мне так же не вырваться из агонии мучительных воспоминаний. В отчаянии зверь способен отгрызть себе лапу. А на что способен я? Эта агония замкнута.

Я спрашиваю: «Как долго?»

Она отвечает: «Три года».

Я говорю: «Теперь я знаю. Мы справимся».

Она говорит: «Нет. Я не хочу».

Поднимаясь на эскалаторе, заглядываю людям в лица. Мужчины, женщины. Многие отводят взгляд. Но некоторые вглядываются в ответ, словно пытаются разглядеть во мне достойного собутыльника.

Выхожу на улицу, как и планировал, — в сумрак. Центр уже украшен. Всякого рода снежинки и гирлянды свисают со стен старинных домов и тянутся через весь Невский проспект от столба к столбу. Сквозь толщу снегопада огни игриво ловят гало и смешиваются друг с другом в размытую какофонию разноцветных пятен.

Вспоминаю, что люблю Питер. Всегда любил. Даже когда ещё ни разу в нём не бывал. Приехал раз — и навсегда остался. В сочетании с морскими походами Питер раскрывается иначе. Это любовь на расстоянии. В каком бы европейском городе я ни побывал, везде находил места, которые как в Питере. Мне всегда не хватает этого города, даже когда он надоел до чёртиков, а от осенней хандры хочется выть. В такие моменты я скучаю по морю. Особенно по Средиземному. Но возвращаюсь всегда в Петербург. Этот город никогда не скажет мне, что больше меня не любит.

По Невскому текут ряды автомобилей, мешая колёсами смесь снега и реагента. Быстро перебегаю дорогу на зелёный. Мимо храмов и баров, стрип‑клубов и булочных, пару раз дворами — и вот я на месте. Захожу внутрь. На ресепшене симпатичная девушка.

БЕСИТ!

Я не опоздал.

— Здравствуйте, — говорю симпатичной девушке. — Я к Денису.

— Добрый вечер, — говорит симпатичная девушка. — Снимайте верхнюю одежду, присаживайтесь. Вас пригласят.

Так и делаю. Через голову, нелепо, словно огромный уставший питон скидывает старую кожу. Вешаю куртку в шкаф.

Девушка симпатичная. Платиновые волосы, деловито пойманные на затылке заколкой‑крабом в изящные петли. Симпатичная. Большие зелёные глаза, на старый манер подведённые чёрными стрелками. Симпатичная. Не знаю почему, но я зол. Не подаю виду.

Подошедший к ресепшену широкоплечий мужчина мог бы без труда сойти за боксёра или вышибалу. Но нет — это мой психотерапевт.

— Здравствуй, Антон, — приветствует он меня своим басовитым голосом. — Пойдём.

— Приветствую, Денис, — отвечаю я и жму его широкую грубую ладонь. Следую за ним.

В маленьком уединённом кабинете не так много утвари: шкаф, столик, диван да пара кресел. Плюхаюсь на широкий удобный диван. Денис садится на кресло напротив меня и говорит:

— Рад тебя видеть, Антон.

— Взаимно, — отвечаю.

И я действительно рад. Насколько это возможно. Ужасающе медленное течение все эти дни неминуемо несло меня к моей собственной гибели. Страшно, долго и бессмысленно. Я не стал дожидаться и вышел из этих вод. Я открыл окно не чтобы прекратить боль, но чтобы впустить свежий воздух. Тогда я и решил, что мне нужна помощь. Решил написать своему психотерапевту. Сейчас я здесь. Сейчас я рад видеть знакомое лицо старого друга. Лицо с суровыми чертами, но добрыми глазами. Сколько мы не виделись? Месяцев восемь? Девять?

— Как твои дела? — спрашивает Денис. Пока я барахтался в своих мыслях, он, видимо, оценивал мой внешний вид.

— Ну как тебе сказать? Бывало и хуже, — говорю я.

— Врёшь, — почти ласково произносит Денис и улыбается.

— Вру, — сдавленно смеюсь я.

Денис всё так же дежурно улыбается, но я вижу его обеспокоенность.

Он говорит:

— Рассказывай.

Понимаю, что это будет очень сложно. Просто дышу.

Дышу.

Всё ещё дышу.

— Антон, вынужден тебе напомнить, что я не смогу тебе помочь, если ты сам этого не захочешь, — не выдерживает моего молчания Денис.

— Я понимаю.

— Просто начни.

— Ладно, — говорю я, решив выпалить всё разом. — Две недели назад я вернулся из рейса. Лиза встретила меня в аэропорту. Как и все разы до этого. Мы не виделись семь месяцев. Я был рад её видеть, а вот она меня… Не знаю. Сказала, что просто устала.

Денис внимательно на меня смотрит. Я продолжаю:

— Я и сам был измотан долгим перелётом. Мы поехали домой. И впервые за всё время у нас не было близости после долгой разлуки. Да и Лиза была дёрганной. Мы просто приняли душ, поужинали и легли спать. Перед тем как уснуть, я спросил, любит ли она меня. Она ответила: «Да».

Я слышу, как меняется мой голос. Слова плывут, а к горлу склизким осьминогом подползает мерзкий ком.

— Утром, как только я открыл глаза, она ответила: «Нет».

Денис протягивает мне коробку с платками.

— Прикалываешься? — удивляюсь я. — Никогда не плакал и не собираюсь.

Он понимающе кивает, ставит коробку на место и говорит:

— Продолжай.

Ком растворился, так и не успев дойти до горла. Дышать стало легче. Я продолжаю:

— Выяснилось, что она уже три года как несчастна со мной. Предложил ей перезагрузить отношения, раз уж я теперь тоже знаю о её состоянии. Я попросил ей сдать анализы на щитовитку. Попросил сходить со мной к семейному психологу. Она отказалась. Попросила освободить квартиру в ближайшее время. И просто ушла. Я снял жильё и переехал через пару дней.

Денис кивает. Я развожу руками, мол, вот так и оказался здесь.

— Что ты чувствуешь сейчас?

— Помимо невыносимой горечи? Я чувствую, что хочу жить. Но мне нужна помощь. Сам себе я помочь не в состоянии.

— И ты её получишь. Меня радует твоё желание жить. Но что ты подразумеваешь под невыносимой горечью?

— Мне жаль, что так вышло. Пять лет прекрасных отношений. Да, были некоторые проблемы. Последнее время чувствовал, что зреет некий кризис. Но я был уверен, что мы справимся. Докажем своё право перейти на новый этап отношений. Укрепимся в любви.

Денис внимательно меня слушает.

— Знаешь, у нас была традиция. Каждое воскресенье, после завтрака мы садились и говорили о своих чувствах.

— Что ты ей говорил?

— Правду. Что осознаю свою любовь к ней и с каждым днём, с каждой разлукой люблю её сильнее и сильнее.

— А она?

— Она радовалась, ведь чувствовала то же самое. Говорила, что я — мужчина всей её жизни.

— В последний ваш разговор Лиза сказала тебе, в чём причина её решения?

— Я прекрасно помню её слова, хоть и пытаюсь забыть. Она устала. Ей больно оттого, что она не могла всё это время давать мне такую же любовь, как и я ей. Она надеялась, что это просто блажь, но оказалось, что нет. Любви нет.

— Что ты почувствовал, когда она сказала тебе эти слова?

— Я не хотел верить. Много чего предлагал. Но ей ничего не подходило. Она всё решила.

— Антон, что ты почувствовал?

— Ничего. Мне было очень её жаль. Она мучилась всё это время.

Денис кивает, но я улавливаю его неудовлетворённость моим ответом. Он что‑то записывает, а потом спрашивает меня:

— Ты злишься на Лизу?

— Нет, — говорю я и вижу, как у Дениса меняется выражение лица. Он опять что‑то записывает.

— Ты её всё ещё любишь?

— Я… Я не знаю… Да.

— Ты принял её решение?

— Да.

— А сердцем?

— Да.

— Поэтому ты в таком состоянии?

— Мне нужна помощь, Денис.

— Ладно. Давай переключимся на твоё желание жить. Расскажи мне об этом желании.

— Сегодня я проснулся и понял, что хочу жить дальше. Но как жить без Лизы?

— Ответ в самом вопросе. Дальше надо жить без Лизы.

— Как?! Мне невыносимо больно. Я бухал. Боялся приходить в себя. Надеялся, что боль утихнет сама собой. Но каждый раз, когда я трезвел, боль хватала меня за глотку с новой силой. И я снова напивался, лишь бы не помнить.

— Первое время будет больно. И я не про «время лечит», хотя и про это тоже. Вспомни ту боль, что сопровождает тебя во время пробуждения после пьянки. Тебе больно открывать глаза, но это не значит, что ты продержишь их закрытыми до конца жизни. Ты их откроешь. Потому что хочешь видеть, несмотря на боль. Тебе понятна моя аналогия?

— Жиза, — болезненно хихикаю я. Денису не смешно. Он напряжённо смотрит на меня и повторяет вопрос:

— Тебе. Понятна. Моя. Аналогия? — напряжённо спрашивает Денис.

— Понятна, — говорю я. Мне немного стыдно. — Я не понимаю, как жить дальше.

— На данном этапе достаточно того, что ты просто этого хочешь. Ты пришёл в себя. И ты здесь. Ты вытащил себя из цикла.

— Что ты имеешь в виду? Я найду новую женщину и буду с ней счастлив? Да кому я нужен такой?! Лизе был. Теперь никому. Посмотри на меня!

Денис швыряет планшет с записями на стол.

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — вспыхивает Денис и вскакивает на ноги. — Всё, сеанс закончен. Я умываю руки.

Я удивлённо смотрю на Дениса.

— Чего уставился?! — нервно произносит Денис. — Я снимаю с себя полномочия твоего психотерапевта. У меня нет сил слушать эту чушь!

Я недоуменно моргаю. Денис берёт своё пальто с вешалки и быстро его надевает.

— Хрен ли ты расселся?! Вставай, давай! Надо выпить.

Я достаю смартфон из кармана и пытаюсь открыть приложение банка.

— Что ты делаешь? — спрашивает Денис.

— Я хочу за сеанс перевод сделать.

— В жопу себе перевод сделай, — говорит Денис и вырывает телефон у меня из рук. — Подъём! Мы идём в бар. С детства тебя знаю: если ты начал себя жалеть, есть только один способ это остановить.

Я сижу и не понимаю. Действительно, Дэн — мой старый друг. Как друг он выходил из себя множество раз. Но как психотерапевт — впервые.

— А ты не думал, что быть психотерапевтом — это не твоё? — спрашиваю я.

— Быть твоим психотерапевтом — это не моё. Но ты попросил помощи, и я согласился. Это была плохая идея, — говорит он и открывает дверь кабинета. — Какого хрена ты мне ничего не сказал?!

— Сейчас говорю.

— Отлично! Сколько бутылок спустя?

— Мне нужно было разобраться.

— Ну и как — разобрался?

— Нет.

Мы идём по коридору к выходу. На ресепшене всё та же симпатичная девушка. Всё так же…

БЕСИТ!

— Оля, я на сегодня всё. Спасибо, — говорит Денис Оле и выходит на улицу.

— Хорошо, — говорит Оля. Оля. Оля. Смакую. — До свидания.

— Хорошего дня, — говорю я сдавленно, словно мне что‑то мешает. Беру куртку из шкафа и следую за Денисом.

С неба валит снег. Денис сразу же закуривает.

— Ты пришёл ко мне как к терапевту. Спасибо за доверие, блядь! Но не пришёл как к другу, когда тебе действительно нужна была помощь, — выдыхая дым, говорит он сквозь кашель. — Ну и дрянь! Ношу с собой пачку самых отвратных. Напоминаю себе вкус, когда тянет покурить на нервной почве. Держи.

Денис протягивает мне сигарету. Впускаю гадость в лёгкие. Зачем? Рудиментарная привычка безмозглой юности. Но сейчас я курю. Кашляю. Медленно умираю в красивой позе.

— Дэн, вот мне сейчас вообще не хочется выслушивать подобное, — говорю я, выдыхая мутный грязный дым. С сигаретой в зубах натягиваю на себя куртку через голову. Чудом мне удаётся это сделать. Чёртова молния!

— Ладно, пошли пить, — говорит Денис, и мы выдвигаемся в ближайший бар.

— Вообще мне хотелось бы бросить пить, — говорю я.

— И ты бросишь. Но не сейчас. Я тебя давно знаю. В тебе будут вызревать умозаключения и неоднозначные выводы. Потом ты всё соберёшь в кучу и напишешь очередной рассказ о том, как именно ты оказался по уши в таком дерьме. И всё это под аккомпанемент оборотистых напитков, разумеется. В лучших традициях писателей старой школы, — говорит Дэн, обходя кучки снега на тротуаре. — Всегда бесила твоя почти театральная страсть к драме. Но ты напишешь о том, как ты выбрался из этой задницы, и по итогу это будет охренный рассказ. Я тебе помогу.

— Отлично. Тогда надо выпить. Всё‑таки быть другом у тебя получается гораздо лучше, чем терапевтом.

— Заткнись. Вернёмся к твоему желанию жить. Рассказывай.

Мы выходим на Невский проспект и уверенно лавируем в людском потоке.

— Да нечего рассказывать, — говорю я и выбрасываю окурок в ближайшую урну. Въедливая табачная вонь на пальцах и как будто бы в самих ноздрях. — Просто хочу, чтобы было как раньше.

— Тоха, как раньше уже никогда не будет. Ты это понимаешь?

Я молчу.

— Ни хрена ты не понимаешь.

— Молодые люди, добрый вечер! Заходите к нам отдохнуть! Самые красивые девочки в городе! Не пожалеете! — бойко зазывает нас молодой парень.

— Нет, не в этой жизни, — говорю ему грубо. Грубее, чем стоило бы.

Мы почти пришли, но Денис чуть отстаёт. Я чувствую, как он сверлит мой затылок взглядом.

— Что? — спрашиваю.

— Что тебя триггернуло на агрессию сейчас?

— Не понял.

— Ты наорал на пацана. Он просто выполняет свою работу. Или дело не в пацане?

— Давай выпьем, а потом ты будешь меня ковырять, — говорю я и тяну за бронзовую ладонь, которая на двери этого бара заместо ручки.

— Интересно, — говорит Дэн.

Заходим внутрь.

Бар небольшой. Барная стойка буквой «П», в центре которой суетятся бармены. У стен — высокие столики, больше похожие на длинные полки. Повсюду без определённого порядка расставлены барные стулья. Напротив стойки — огромное окно с сидушкой вместо подоконника и единственный нормальный стол. Туда и падаем. Повезло. Обычно тут битком народу.

— Как обычно? — спрашивает Дэн.

— Разумеется.

Дэн заказывает набор фирменных настоек.

— Пьём за мой счёт, — опережает Дэн моё предложение угостить его. — Бабки тебе ещё пригодятся. Тебе предстоит перекопать ещё много говна. Она уже подала на развод?

— Да. На следующий день.

— Понятно. Всё заранее подготовлено.

— Настойки готовы! — кричит бармен, и Дэн в два шага доставляет охапку настоек на наш стол.

— Будем!

— Будем!

Я залпом выпиваю. Арахисовая. Ласковая, как голос матери. Сытная, как подзатыльник отца. Алкоголь укутался во вкус арахиса, как транс в перья, но мой пропитый организм без всякого подвоха чувствует высокий градус.

— Я скучал, — говорит мне Дэн.

— Я тоже.

— Жизнь взрослого мужчины. Семья, работа.

— Всё ещё называешь ту хрень, которой ты занимаешься, работой? — подначиваю я Дэна по старой доброй традиции.

— Я помогаю людям.

— Ты помогаешь худеть их кошелькам. Психотерапевт?! Ты?! Сколько носов ты сломал? Сколько зубов потерял и выбил? Лично мне выбил два!

— Это были молочные. И не забывай — ты первый разбил мне нос.

— Ты издевался надо мной, маленький говнюк! Но после драки перестал. Нам было по восемь? Девять? Но ты рос и продолжал ломать лица.

— У меня были проблемы с агрессией. И мне помогли с ними справиться. Теперь и я помогаю людям справиться с их проблемами. Так что закройся.

— Узрите! Воистину! Путь искупления! — дурачусь я.

Дэн смеётся. Он действительно очень изменился с возрастом. Хулиган и задира прошёл свой путь и стал хорошим человеком. И хорошим специалистом, но этого ему никогда не скажу. Однако время от времени я вижу былой огонь в его глазах. Как сегодня, например. И я видел, как он его укротил.

— Ладно, — говорит Дэн, посмеиваясь. — Мне есть чем ответить. Но сначала выпьем.

В маленьком стеклянном сосуде плещется адская жидкость. Я опрокидываю стопку так же легко, как эта стопка опрокинет любую чрезмерно уверенную в своих силах малолетку. Малина‑чили, как конфетка с напалмом вместо начинки. Сладкая поступь дьявола в длиннющем плаще из пламенеющей боли, если бы дьявол был моделью, а твой рот — подиумом.

— Моя очередь, — говорит Дэн. По его покрасневшему лицу течёт скупая слезинка удовольствия. — Ты всегда был нытиком, сколько я тебя знаю. Книжный червь и умник. Тебе бы сидеть в душных аудиториях и преподавать литературу. Но нет! Ты решил в моря уйти! Начитался своих Лондонов с Хэмингуэями. Ну и что теперь? Ты такой же нытик, но ещё более оторванный от реальной жизни. Мир хочу посмотреть, говорил. Ну и как?

— Мир прекрасен.

— Дай угадаю! Но тебе в нём нет места?

— Типа того, — смеясь, говорю я.

— Ладно, что думаешь делать?

— Для начала бросить пить.

— Неплохо! За это надо выпить!

И мы пьём. Манго‑банан. На моём языке шествует тропический карнавал, а в голове поют попугаи. Да, в моей голове попугаи поют. Слегка даже приторная фруктовая мешанина скручивает мой возраст, как автобарыга пробег у уставшей иномарки. И вот мне снова пять лет, и всё невыносимо сладко и вкусно. Но крепкий градус возвращает меня обратно в реальный возраст, где мне просто — всё невыносимо.

— У Лизы другой?

— Нет.

— Уверен?

— Да. Признаться, мне бы хотелось, чтоб у неё был другой. Мне бы так проще было понять.

— Тебе проще было бы разозлиться.

— Да, наверное.

— А сейчас ты злишься на Лизу?

— За что? Ей так же плохо, как и мне.

— Это не значит, что тебе не стоит злиться.

— Во мне нет зла на неё, Дэн. Просто тотальное непонимание. И горечь.

— А обида?

— И обиды нет. Просто так случилось. Никто не виноват.

— Сильно сомневаюсь. Лиза действует в своих интересах. Допускаю, что когда‑то ей было плохо. Жаль, что тогда она не нашла в себе силы сказать тебе об этом. Зато она нашла в себе силы хладнокровно избавиться от тебя сейчас. Что насчёт квартиры?

— Оставлю ей.

— Ага, покупали вместе. А остаётся ей.

— Да. Она обещала компенсировать мою долю деньгами.

— Когда?

— Когда‑нибудь.

— Здорово. Смотри, что получается в сухом остатке. История старая, как само время. Люди расходятся. Лиза нашла в себе силы выбрать себя в конце вашей истории. Её право. Теперь дело за тобой. Чтобы найти в себе силы, тебе нужно прожить эту историю, а не прятаться в бутылке.

— Как?

— Я не знаю, друг. Для начала — осознай ситуацию.

— Я могу вернуть Лизу.

— Тоха, будешь пытаться вернуть Лизу — потеряешь себя. Всё кончено. Тебе нужно обрубить связь с ней.

— Как?

— А как на верфях последний строп обрубают, и судно несётся со стапелей в воды мира, чтобы уверенно идти своим путём, ведь в конечном итоге для этого оно и создано, — сам, видимо, удивившись себе, выдаёт Денис. — Переспи с другой женщиной. Например.

— Я никогда не изменял. И не буду.

— Изменять?! Кому, Тоха?! Кому? Лизе? В твоей жизни больше нет Лизы. Есть только ты и твоя боль.

— Ты прав, Дэн, — говорю я и беру очередную стопку. — Есть только я и моя боль. И боли много. Будь так любезен, друг мой, выпей со мной, дабы смягчить эту боль. Хотя бы на мгновение.

Дэн тоже берёт стопку, и мы чокаемся. Переворачиваю стопку в себя почти так же ловко, как это когда‑то делал мой отец, алкоголик и неудачник.

Свёкла‑шоколад. Бурое жидкое нечто течёт сквозь меня, как время течёт сквозь наши мечты. Нелепое, казалось бы, сочетание выкручивает мои вкусовые рецепторы до предела. Сладкая горечь обволакивает меня так же лукаво и ласково, как врачи в платных клиниках произносят итоговую сумму чека. Хочется плакать, но я почему‑то смеюсь.

— Тоха! Руби!

— Я не могу.

— Надо, Тоха. Клин клином.

— Возможно, ты прав. Но я не готов.

— Готовым надо было быть три года назад. Ты уже всё просрал. Теперь надо расхлёбывать. Ещё раз повторяю — выбирай себя!

— Выбирай себя, — повторяю я слова Дениса, разглядывая пустую стопку.

— Именно! А теперь, дружок, я вынужден тебя оставить. Меня ждут дома. Чувствую, скоро позвонит жена, — говорит Дэн, и в его кармане тут же начинает звонить телефон. — Ну вот! Извини.

Денис отходит поговорить с женой. Когда‑то и я делал так же. Нет, у меня не было секретов. Просто разговор с Лизой всегда для меня был интимным. Мне хотелось тишины, когда я слушал её голос. Может, расхерачить стопку об стену?

— Мне пора, друг. На данный момент могу посоветовать погулять по городу. Пообщаться с людьми. Когда тонешь в себе, полезно послушать других. Поверь, людям есть что рассказать тебе. Тех, кто ищет, всегда находят. И постарайся не нажираться в сопли. Пить ты бросишь, я знаю. Я помогу. Но это надо делать постепенно. А пока я подыщу тебе нового психотерапевта, — говорит мне Денис и протягивает руку для прощания.

— Спасибо, — говорю я и жму его здоровенную ручищу.

— В любое время, зануда, — говорит он и направляется к выходу. — И почини молнию на куртке. Всё! На связи.

Дэн выходит на улицу и, проходя мимо окна, выкручивает из кулака смачный фак. Специально для меня. Приятно.

Мой друг растворяется в толпе, а я начинаю растворяться в себе. Таять, как жир на раскалённой сковородке. Другие отвлекают нас от нас самих. Нет, мне нельзя оставаться одному. Воспользуюсь советом Дениса и отправлюсь на поиски историй. Может, и правда написать обо всём, что со мной происходит? Интересно, воспримет ли кто‑то это нытьё всерьёз?

На импульсе срываюсь с места. Привычно накинув куртку через голову, поспешно прощаюсь с барменами и вылетаю наружу. Снег сменил стиль, словно на панели управления небесного генератора снега кто‑то переключил режим с «колючая стружка» на «мягкие хлопья», а ползунок ветра убавил на минимум. Хлопья льда вальяжно вальсируют к земле. Сама атмосфера словно вязнет в слоумо. И я бы тоже замедлился, если бы не бурный поток людей по каменным руслам улиц. Нужно двигаться и мне.

Пусть тогда дорога ложится под ноги идущего. Курева при себе не ношу, но сигаретку бы сейчас выкурил. Стреляю одну у проходящего мимо парня. Прошу огня. Спасибо, добрый человек. О, ещё и с кнопкой! Ломаю капсулу в фильтре с приятным щелчком. Гадость становится фруктовой. Хитрый маркетинговый ход изобретательных умов табачных корпораций. Теперь смерть с вишней! Умри со вкусом! Спеши! Вдыхаю её. Смакую. Выдыхаю в небо.

Привожу свои ноги в движение. А во мне просто играет мотив, который я никак не могу разобрать. Словно слышу что‑то, и мне нравится, но никак не могу разобрать. Просто иду.

Беседа с Денисом помогла мне. Не совсем понимаю как, но помогла. Я сдвинулся с места. Или что‑то вроде того. Я по‑прежнему чувствую боль, но не чувствую её застывшей. Боль подвижна, а значит — может уйти. Если её выпустить. Должна уйти.

Углубившись в себя, я не замечаю, как докурил сигарету до фильтра. Выбрасываю окурок в урну и чувствую на себе чей‑то взгляд. Парнишка — промоутер, которому я недавно нагрубил, смотрит на меня с опаской. Очевидно, он не видит во мне потенциального клиента. Ну что ж, поможем ему. Пусть его история будет первой.

— Вечер добрый, — говорю парнишке, подойдя к нему поближе. — Говоришь, лучшие девочки в городе?

Парнишка меняется в лице и обрушивает на меня весь свой талант зазывалы:

— Разумеется! Заходите, не пожалеете! Ощутите на себе потоки сексуальных энергий! Узрите грацию танцев! Даже другие девочки приходят посмотреть на наших девочек! Зайдите, осмотритесь. Если не понравится, уйдёте. Экскурсия бесплатная.

Парень щеголяет словами. Мне это нравится.

— Я ни разу в жизни не бывал в стрип‑клубе, — смеюсь я.

— Тогда вы по адресу! Ваш первый раз будет шикарным! Вы в надёжных руках! — с азартом тараторит парнишка. — Добро пожаловать! Есть ли у вас купюры?

— Купюры?

— Да. Желательно мелкие. Можно и переводами, но в этом нет тактильности. И смысла.

— Понял тебя. Купюр нет.

— Здесь рядом банкомат. Могу провести.

— Как же ты оставишь пост?

— Мой коллега меня подменит.

— Отлично. Веди.

— Сюда, — говорит парнишка и указывает направление. Надо спросить, как его зовут.

— Дружище, как тебя зовут? — спрашиваю я парнишку.

— Кирилл, — отвечает мне Кирилл.

— Я Антон, — говорю ему.

— Приятно познакомиться, Антон. Хочу сказать, вам чертовски повезло! Первый раз и сразу к нам!

— А я хочу сказать тебе, Кирилл, что ты не зря ешь свой хлеб. У меня не было желания смотреть на голых дамочек, но вот я иду с тобой за наличкой. И ты же понимаешь, что я слукавил про первый раз?

— Разумеется, — отвечает мне Кирилл, обернувшись ко мне. — Но это не отменяет вашего везения. На всё есть свои причины. Причина вашего визита — удача. Открываясь миру, будьте уверены — мир даст вам шансы. Всё просто. Мы пришли.

Я захожу в небольшое помещение с банкоматами. Слегка мешкаюсь. Во мне по‑прежнему нет желания другой женщины. Даже просто смотреть. В каждой я буду видеть её. К чёрту! Пусть это будет удача. Чтобы это ни значило. Несколькими движениями извлекаю из ящика приличную пачку разноцветных купюр, кладу в кошелёк и выхожу обратно. На улице меня дожидается словоохотливый Кирилл.

— Ты говоришь про судьбу? — возобновляю я беседу.

— И про неё тоже. Просто получите удовольствие от сегодняшнего вечера. Ведь это вы вышли из дома, а значит — вы чего‑то ищете.

Кирилл прав. Я действительно чего‑то ищу. Ещё бы понять, чего именно? Пока понимаю лишь то, что не хочу оставаться один.

— Ты лихо крутишь словами. Тебе кто‑нибудь это говорил?

— Да. Я пишу тексты.

— Какого рода тексты?

— В основном заметки к фотографиям. Хотите, ссылку на канал скину?

— Да, давай. Почитаю на досуге. Я тоже писал. Рассказы.

— Почему перестали?

— Хороший вопрос. Ты не против, если я присвою наш диалог?

— Да, пожалуйста. То, что остаётся в памяти, — навсегда принадлежит нам.

— Сказано неплохо. Я знаешь, что заметил, Кирилл? В Питере редко бывает просто промоутер. Он либо музыкант, либо художник, либо кто угодно ещё.

— Я студент. Все хотят есть. Мы пришли.

— Спасибо за беседу, Кирилл. Начинаю верить в удачу. Последний вопрос — скажи мне, друг, ты в подштанниках?

— Зимой всегда, — смеясь, говорит Кирилл и задирает штанину. Под штаниной вижу чёрную ткань подштанников, плотно облегающую ногу. — Скажите, что вы от Кирилла.

— Так и сделаю, — говорю я и спускаюсь в помещение на цокольном этаже.

Меня встречает девушка‑хостес.

— Здравствуйте, — говорит девушка. — Добро пожаловать! Вы на экскурсию?

— Нет, — отвечаю. — Ваш промоутер Кирилл очень хорошо работает. Я сразу сяду за столик.

— Отлично! Депозит — одна тысяча рублей.

Я выдёргиваю из пачки в кошельке одну бумажку и отдаю хостес.

— Отлично! — говорит она и подаёт кому‑то знак. Игравшая музыка сразу сменяется другой, более энергичной. Ощущаю, как начинается едва заметная суета, словно в оркестровой яме дождались припозднившегося дирижёра. — Сюда, пожалуйста.

Девушка ведёт меня в зал. Вдоль стен расположены ниши со столиками, а в центре стоит пилон с тремя шестами, вокруг которых под музыку вьются красивые девушки. Смотрят на меня. Словно оценивают. Даже те, кто уже сидит с гостями. По моим прикидкам, кроме меня в зале ещё четверо мужчин.

— Ваш столик, — говорит девушка.

— Спасибо, — говорю я и сажусь.

Музыка резко меняется. На пилоне остаётся только одна девушка и сразу меняет танец. Две другие девушки подсаживаются ко мне за столик.

— Привет, — говорит первая. Блондинка. Волосы длинные.

— Привет, — говорит вторая. Брюнетка. Каре.

— Привет, — говорю я.

Девушки приятной наружности и по очевидным причинам расположены пообщаться со мной, но я чувствую некую робость в себе. И они, видимо, тоже. Поэтому девушки лучезарно мне улыбаются и изо всех сил хотят понравиться. И нравятся. Но я напряжён, словно перед дракой. Что это? Стыд?

— Ваш джин, — говорит официантка и ставит стакан на стол прямо передо мной. — За счёт заведения.

Работают профи. Процесс отлажен. Приятно.

— Спасибо, — говорю и приканчиваю порцию одним поднятием. Джин попадает в меня, как впервые попал много лет назад, — в самое сердце. Всегда попадает. И чем больнее сердцу, тем точнее попадает. Так повелось. Вчера ночью, в очередной раз упившись джином до полусмерти, сегодня вечером я радуюсь его вкусу, как ни в чём не бывало.

Ставлю пустой стакан на стол. По телу разливается лёгкая хмельная истома. Начало чего‑то приятного. Хотелось бы. Или я снова захлебнусь болью.

— Антон, — говорю я, словно сдавленно. — Меня зовут Антон.

— Лиза, — называет мне своё имя блондинка. Это имя меня дёргает, словно выстрел у самого уха. Подумаю об этом позже, а пока хочу ещё выпить.

— Милана, — произносит своё имя брюнетка. Это имя я хочу слышать и произносить.

— Очень приятно, — говорю и понимаю, что хочу сорваться с места.

Меня всё бесит. Однако Милана смотрит на меня своими голубыми глазами с необычным разрезом, и я решаю побыть тут ещё некоторое время. Во мне что‑то просыпается. Что‑то сонно рычит. Злое от пробуждения. Или от затянувшегося сна. Рука произвольно тянется к стакану, но в нём лишь талая вода.

Музыка вновь резко меняется. Девушки вскакивают и мчатся каждая к своему шесту. До меня доходит, как тут всё устроено.

Для создания нужного впечатления и чтобы вызвать в новых гостях заинтересованность, все девушки временно переходят в режим повышенной боевой готовности. Так было и со мной. Когда гости решат, остаться или нет, музыка сменится на другую, не парадную, и все разойдутся по своим местам. В скором времени так всё и произойдёт.

Я заказываю сразу бутылку джина, лёд и свежий, тонко нарезанный огурец. Красиво пить не запретишь. В одно мгновение на моём столике появляется лазурная, как слёзы ангелов, бутылка «Бомбея». Что ж, я не один, как и хотел. Всё лучше, чем глушить дома. Я с огромным удовольствием наливаю в низкий стакан, бросаю в него лёд, огурец и выпиваю всё залпом. И второй раз. Третий. На четвёртый музыка меняется, и к моему столику возвращается Милана.

— Извини, — говорит она, подходя к столику.

И почему‑то только сейчас я признаю, что Милана чертовски привлекательна. Словно концепт Барби, придуманный художником хентая. Большие голубые глаза, маленький вздёрнутый нос, маленький же рот с сочными губами, стройная шея, грудь — троечка, слишком тонкая талия, плоский живот, длиннющие ноги на высоких каблуках. Чёрные линии белья чуть прогибают под собой её фарфоровую кожу, контрастируя на ней, словно линии кузова на белом спорткаре.

Я хочу перейти на «ты».

— Ничего, — говорю, откровенно облизывая тебя взглядом. Мне нравится это нарастающее чувство во мне. Оно плещется в джине, как рыба в воде. — Присаживайся. Твоя подруга к нам не присоединится?

— Нет.

— Ладно, — говорю, осознавая свою радость от того, что удалось остаться с тобой наедине. — Выпьешь?

— «Секс на пляже», — говоришь.

Джин у большинства женщин не в почёте. К моей огромной радости.

— Хороший выбор, — говорю и перехватываю пробегающую мимо официантку. — Я тоже люблю пляж.

Бесстыдно смотрю тебе в глаза. Жду твоей реакции на ту откровенную чушь, которую только что произнёс.

Смеёшься. Изящно прикрываешь ротик тоненькой ручкой. Как в аниме.

Есть контакт.

Ты моя.

— Тебе кто‑нибудь говорил, что ты очень анимэшная? — спрашиваю я, удивляясь новому звучанию моего голоса. Он звучит иначе. Мне нравится.

Я не настолько пьян, чтобы не отдавать себе отчёт в том, что в подобных местах вряд ли стоит искать искренности. Но у меня и нет желания чувствовать искренность.

— Нет, — говоришь и улыбаешься. Похоже, тебе тоже нравится мой голос. — Что это значит?

У меня есть желание просто чувствовать. Хоть что‑то.

Я говорю:

— У тебя очень выразительная мимика. И большущие глаза! Какая в тебе кровь?

И я чувствую.

Ты говоришь:

— Ну, моя бабушка была японкой.

Слышу своё нутро.

Я говорю, смеясь:

— Теперь всё понятно.

Во мне пульсирует энергия.

Ты спрашиваешь:

— Что понятно?

И делаешь приличный глоток из бокала. Куда ты торопишься?

Ощущаю, как выправляются мои плечи.

Я говорю:

— Почему ты мне нравишься.

Всё во мне твердеет.

Ты спрашиваешь:

— Нравлюсь?

На хищных мягких лапах ко мне подбирается похоть.

Я отвечаю:

— А разве не видно?

Ты смеёшься. И пьёшь.

— Редко слышишь комплименты? — спрашиваю.

— Такие редко.

По твоему нарочито кокетливому взгляду вижу, что и я нравлюсь тебе. По естественным причинам, хоть мужчина для тебя чаще копилка, которую нужно хорошенько потрясти, чтобы были карманные деньги. Я долгое время был вне игры. И сейчас, словно вслепую, нащупываю струнки, нервы, слова и мотивы. Отчаянно импровизирую. Нарвался-таки на искренность. Чутьё ведёт меня тайными тропами. А стыд захлебнулся джином. Я наглею.

— Как тебя зовут?

— Милана.

— Как тебя зовут в реальной жизни?

— Милана.

— Не верю.

— Тебе паспорт показать?

— Покажи.

Ты срываешься с места, оставив на столе пустой бокал. Что ж, возможно, я тебя и спугнул. Тоже мне, птичка. Пока закажу ещё один «Секс на пляже». Не исключаю, что для тебя. Выпью, пожалуй.

Ты падаешь рядом со мной и говоришь:

— Вот.

Чувствую твой запах. Смотрю на первую страницу твоего паспорта. Читаю: «Милана».

Я говорю:

— Спасибо за искренность! В наше время это большая редкость. Особенно от красивых девушек. Давай выпьем!

Пробегавшая мимо официантка ставит большой коктейль перед нами. Когда я успел его заказать? Ладно.

Мы стучим стеклом об стекло и пьём. Краем глаза замечаю дату твоего рождения, когда ты закрываешь паспорт.

— Ты ещё и родилась в один день с моей матерью.

— Да ну?!

— Сам в шоке.

— Это знак! Выпьем!

— Выпьем!

И мы пьём. Занюхиваю джин твоими волосами. А ты и не против. Никогда не занюхивал джин ничем. Просто хочу нюхать твои волосы. Ты смеёшься.

Спрашиваешь:

— Нравится?

— Я окончательно обольщён, — говорю и беру тебя за руку. Разглядываю тату на твоём запястье. — Это дракон? Расскажи.

— Однажды нашла портвейн в бабушкином комоде и выпила всю бутылку. Потом пошла гулять по улице. Познакомилась с бомжом. Прикольный тип. Татуировщик. Попросила набить мне тату. И вот он — Дракоша.

— Очень рок-н-ролльная история.

— У тебя холодные руки, — говоришь ты, когда моя левая рука медленно ползёт по твоей талии. — У меня тоже.

Ты хватаешь меня за шею. Руки у тебя действительно холодные. Рядом падает ещё один коктейль. Пусть так.

Моя рука спускается на твоё бедро.

Ты улыбаешься.

Замечаю на твоих ногах зажившие следы от порезов. Маленькие алые линии. Одна за одной. Одна на другой.

— Лезвие? — спрашиваю.

— Да, — отвечаешь.

Глажу твои шрамы.

— Не справляешься? — спрашиваю.

— Иногда, — отвечаешь.

— У меня есть знакомый. Он может помочь. Его профиль.

— Ладно, — кротко говоришь и целуешь меня в щёку. — Приват?

— Конечно, — отвечаю.

Берёшь меня за руку и ведёшь в отдельную комнату, где мы будем одни. Успеваю прихватить с собой бутылку со стола.

В комнате я падаю на диванчик. Пью с горла, пока ты включаешь свою музыку. Пытаюсь осознать себя сейчас. Но сейчас просто есть и будет происходить.

Сквозь пьяную дымку по моим ушам начинают хлестать тяжёлые блюзовые аккорды. Это что, «BONES UK»? «Кто сказал, что девчонки могут играть на гитаре? Это биологически невозможно!»

…Раз. Раз. Раз…

Ты двигаешься под простой, но невероятно сексуальный ритм.

…Раз. Раз. Раз…

Твои бёдра гуляют, как маятник.

…Раз. Раз. Раз…

В такт ты перетягиваешь свои трусики из стороны в сторону по своей попке.

…Раз. Раз. Раз…

Лямка. Лямка. Лифчик на полу.

…Стук. Стук. Стук…

Кровь приливает под стук сердца.

Ты с разбегу прыгаешь мне на колени и целуешь меня в губы. Так можно?

Мне нравится.

Смеёшься и продолжаешь танец на мне. Изгибаешься. Манишь.

Хватаю тебя за груди. Тёплые и мягкие. Нежные, словно никогда не знали рук.

Если твоё тело — хайвэй, то мой инстинкт — кабриолет, за рулём которого я несусь за горизонт приличий, непростительно превышая скорость.

Хватаю тебя между ног. Чувствую жар.

Ты со вздохом открываешь свой ротик. Впиваешься своими губами в мои губы.

Музыка заканчивается. Ты ловко спрыгиваешь с меня. Чёрт! Нет!

— Всё, — говоришь. — Время вышло.

Не понимаю ни хрена. Теряю фокус. Кровь приливает обратно к мозгу. Прихожу в себя.

— Ты великолепна, — говорю. — Хочу знать твои цифры.

Смотришь на меня секунды две. Прикусываешь губу.

— Я никому не даю своих цифр, но для тебя — десять.

— Без проблем, — говорю.

Покачиваясь, встаю на ноги, достаю из кошелька две купюры. Поворачиваю тебя спиной к себе и нежно целую тебя в шею, провожу бумажками по твоему животу глубоко в трусики. Рукой чувствую жаркую влажность. Шлёпаю тебя по упругим ягодицам.

Ты хихикаешь и говоришь:

— Жди меня на улице. Я переоденусь и выйду.

— Хорошо, — соглашаюсь.

Выхожу в зал, заказываю ещё бутылку джина и прошу счёт. Оплачиваю и вылетаю на улицу.

Я пьян. Я заряжен. Я жив.

Дышу. Зимний воздух ментоловой конфетой освежает меня. Руку приятно отягощает бутылка «Бомбея». Снегопад густой, как и моё возбуждение. Кое-где в окнах домов уже висят гирлянды. Сильно заранее. Людям не терпится сменить одну цифру на другую. Оставить пережитое позади.

Со стены дома напротив на меня уставился неоновый дракон. Символ наступающего года.

— Что уставился? — спрашиваю.

Не реагирует.

— Думаешь, у неё всё-таки кто-то есть? — спрашиваю дракона.

Молчит.

— Пусть так. Она моя. Никто её у меня не отберёт.

Дракон одобрительно кивает.

— С кем ты разговариваешь? — спрашиваешь ты. На тебе шуба? Не понимаю. Но я рад тебя видеть.

Говорю:

— Со своим новым другом.

Хихикаешь. Ничего не понимаешь. Как и я.

— Пойдём, — говоришь и тянешь меня за руку. — Нас ждёт такси.

Такси? Когда я успел?

Нас обоих влечёт нечто скрытое в ночи. Сокрытое в нас. Заставляет двигаться вопреки разуму. Первобытная энергия правит наши тела. Как заведённые игрушки, мы просто совершаем заложенную в нас механику.

Я открываю бутылку. Делаю глоток. Протягиваю бутылку тебе. Ты делаешь глоток. Но на горлышке остались следы помады. Уже предвкушаю эти следы на себе.

Идти пришлось недолго. Падаем на заднее сиденье такси. Ты его заказала?

— Хочу тебя, — говорю, приблизившись к тебе на расстояние поцелуя. Уставился в твои японо-славянские глаза.

Грубо впиваешься в меня губами. Так же грубо, как и я уткнусь лицом тебе между ног. Таксисту что-то не нравится. А не разбить ли бутылку об его голову?

ДАВАЙ!

Мои руки заняты тобой. Не хочу прерываться. Сильно тяну тебя за волосы, выгибая твою шею назад. Постанываешь, словно сдерживаешься. Целую шею. Запускаю руку под короткую юбку, в трусики. Влажно. Жарко. Тропики.

Прибыли на место. Какой-то дом на какой-то улице.

— Сюда, — тянешь меня из машины.

Буквально вываливаюсь наружу. Стоп! Бутылка! Вот она. Хватаю. А потом хватаю и тебя. Пробираемся сквозь небольшие сугробы к парадной. Ключи. Двери. Лифт. Поднимаемся. Пьём. Целуемся. Слегка мерзко. Сильно приятно.

Дзинь! Наш этаж. Выходим. Суетишься с ключами. Дверь поддаётся не сразу. Да ты в сопли! Да я тоже.

Ничего не вижу. Уткнулся в тебя. Пышешь сексом. Поднимаю тебя на руки. Твой лобок упирается в мой. Многовато одежды. Избавляемся от неё, попутно круша всё, что попадается на нашем пути. Бросаю тебя на кровать. К этому моменту на тебе только юбка, трусики, лифчик и один ботинок на ноге.

— Пошёл к чёрту, — говорю, стягивая ботинок с твоей ноги.

Ты вцепляешься своими пальцами с чёрным маникюром в бляшку моего ремня. Ловко, словно это просто фокус, спускаешь с меня штаны и так же ласкаешь меня ртом. Ритмично и эффективно, как поршень в дизельном двигателе на начальных оборотах. Ускоряешься. Медленно. Быстрее!

Не так быстро!

Опрокидываю тебя на кровать. Срываю с тебя трусики и, словно в тепло южных вод, ныряю лицом тебе между ног. Мои руки прижаты чашечками твоего лифчика, но пальцам хватает пространства, чтобы выкручивать твои миниатюрные соски. Я творю безобразие в самом чувственном месте твоего юного тела. Терзаю тебя со всей возможной нежностью. Ты стонешь. Громче и громче. По нарастающей. Тебя слегка поддёргивает. Спазмы усиливаются. Ты сжимаешь мою голову ногами так сильно, что мне нечем дышать. Крепко хватаю твои ноги и вжимаюсь в тебя ртом ещё глубже. Это твой момент. Наслаждайся. Я пью твои соки и наслаждаюсь вместе с тобой. Тебя крутит. Крутит. Крутит. И отпускает.

Но я не дам тебе передышки.

— Где? — спрашиваю.

— В первом ящике, — говоришь ты с отдышкой.

Открываю ящик и беру из него презерватив. Аккуратно вскрываю упаковку. Ты уже стоишь на коленях передо мной. Помогаешь мне надеть его. Подключаешь ротик. Готово.

Я швыряю тебя на кровать и бесцеремонно ложусь сверху. Кусаю твои губы. С первой попытки вхожу в тебя. Тебя чуть скручивает. Ты выдыхаешь. Я медленно ускоряюсь и увеличиваю амплитуду.

Как ты танцевала передо мной.

…Раз. Раз. Раз…

Так и я возвращаю тебе все те импульсы.

…Раз. Раз. Раз…

Ритм самой жизни.

…Раз. Раз. Раз…

Ты рвёшь мне спину.

…Раз. Раз. Раз…

Ты громко стонешь.

…Раз. Раз. Раз…

Я вкладываю тебе в рот пальцы. Ты грызёшь их, словно голодная сука вкусную кость. Возможно, мне больно, но мой мозг плещется в море гормонов. Ему не до боли. Электроимпульсы носятся по раскалённым до красна нервным окончаниям с огромной скоростью.

Из глубины меня, словно из пустоты до Большого взрыва, медленно подступает нечто с сильнейшим зарядом. Моя маленькая смерть сжимает все мои мышцы в мясной ком. Я забываю дышать. Мои глаза выкручивает внутрь черепа. Я — Ничто! Я — Всё! Оргазм разрывает моё сознание, словно бронебойная пуля плоть. Дышать! Надо дышать!

Я дышу!

Дышу!

Дышу…

Смотрю на тебя. Вижу, что тебе не хватило самой малости. Выхожу из тебя и захожу снова, но уже двумя пальцами. Ласкаю с нажимом. Подбираю самую эффективную комбинацию движений. Тебе нравится. Ты стонешь. Громче. Громче. Громче! Ты хватаешь меня за руку. Ты не хочешь мне помешать, я знаю. Просто тебя швыряет, словно плюшевую игрушку в центрифуге. Все мышцы в тебе сжимаются. Ты кричишь и корчишься. Мне всё сложнее двигать пальцами. Так. Так. Так. Вот оно! Твоё тело в момент расслабляется, словно резко отрубило питание.

Я падаю рядом с тобой. Ты кладёшь мне руку на грудь. Тяжело дышим.

— Кайф, — говорю.

— Кайф, — говоришь.

Меня слегка мутит. Решаю выпить.

Слышу звук ключей в замочной скважине входной двери.

Ты напрягаешься. Интересно.

Дверь открывается.

— Милана, я дома, — говорит мужской голос.

На тебе нет лица. Понятно. Где бутылка?

— Милана? Ты где? Меня отпустили на два дня раньше, — произносит мужской голос.

Я встаю с кровати. О, вот и бутылка!

— Какого хрена?! — говорит молодой крепкий парень, входя в комнату. Он в верхней одежде. Его взгляд бегает от меня к Милане. От Миланы ко мне.

— Привет, — говорю и поднимаю бутылку с пола. — Как тебя зовут?

— Привет. Ян.

Я открываю бутылку и делаю три хороших глотка. Бодрит. Протягиваю открытую бутылку Милане. Он берёт её, но не спешит пить.

— Выпей. Не парься, всё будет хорошо, — пытаюсь подбодрить красивую нагую девушку, которая ещё не успела остыть от секса.

Я спрашиваю:

— Что ты видишь, Ян?

Ян молчит. Милана делает один большой глоток и отдаёт бутылку мне.

Я спрашиваю:

— Ты её любишь, Ян?

Протягиваю ему бутылку. Ян берёт бутылку на автомате и отвечает:

— Да.

Парень он большой, мускулистый. Я жду, пока он всё осознает.

Говорю:

— Я здесь, и знаешь, что это значит?

По нему видно, он понял. Ноздри раздулись и глаза заблестели.

— Это значит, она тебя не любит. Она теперь моя.

Ян стоит с бутылкой в руках как истукан.

— Выпей, — говорю.

Ян делает глоток и спрашивает:

— Ты кто такой?!

— Это не важно.

Ян переводит взгляд на меня. В голове у него творится чёрт знает что. Надо помочь ему разобраться.

— О чём ты думаешь? — спрашиваю я.

Он молчит. Он дышит. Глубоко и яростно дышит. Он делает ещё один глоток.

— Ты знаешь, что делать? — спрашиваю.

— Нет, — отвечает.

Его глаза влажнеют.

— Нет, нет, нет, мужик! Не та реакция. Соберись.

— Милана, — дрожащим голосом произносит он, смотря на неё. Она не отвечает. Ей страшно. Понятное дело.

Я забираю у Яна бутылку. Его руки теперь свободны. Ян стискивает зубы. Кажется, до него доходит.

— Смотри, что ты должен сделать, — говорю я. — Не смей прикасаться к ней. Для твоего же блага, понимаешь?

Ян сжимает кулаки. Наконец-то!

Я продолжаю:

— Всё просто, — говорю и делаю пару хороших глотков из бутылки. Меня слегка покачивает. — Ты должен меня хорошенько отделать. Ты обязан! Понимаешь? Иначе ты себя потеряешь!

Ян в ступоре. Его нужно подтолкнуть, и он меня порвёт. Я спокойно ставлю бутылку на пол и отвешиваю парню смачного леща. Удар в лицо прилетает незамедлительно. Я не защищаюсь. Зачем? Он бьёт сильно. А я упиваюсь болью. Удар. Удар. Удар. Я заслужил каждый. Чувствую, как кое-где на лице рвётся моя кожа.

Прости меня, Лиза! Прости, любовь моя!

Он валит меня на пол и продолжает, но уже ногами. Активный парень, спортивный. Однако подбородок у него постоянно открыт.

Прости, что причинил тебе столько боли, Лиза.

Рот, словно медных монет, полон. Странный вкус. Зрение мутится. Главное — не вырубиться.

Я виноват, любовь моя. Я виноват.

Удары Яна становятся реже. Парень устаёт.

А я, жалкий и голый, валяюсь в крови. Так мне и надо. По заслугам. Я мерзавец. Я должен быть уничтожен.

Мысли в голове путаются. Кажется, я отключаюсь. Темнеет.

ХЕР ТАМ! ОТКРЫТЬ ГЛАЗА!

Что?

СМОТРИ! ЭТО ЛИЗА! ОНА ТВОЯ! ТЫ НИКОМУ ЕЁ НЕ ОТДАШЬ!

Мне нравится этот злой голос. Я открываю глаза и вижу на кровати Лизу. Мою Лизу. Ей страшно. Я не отдам тебе её, ублюдок!

ВЫРУБИ ЕГО!

О да!

Я медленно встаю на одно колено. Перехватываю его удар правой и с резким рывком встаю на ноги. Выбрасываю вверх свою сжатую в кулак левую руку. Прямиком в его открытый подбородок. Он валится на пол, словно мешок с говном.

— Я! Не! Отдам! Тебе! Лизу! — ору я и кидаюсь на него. По инерции наношу пару ударов по его лицу. Но в этом нет смысла. Парень в отключке.

Я встаю на ноги. Смотрю на Лизу. Всё в моих глазах плывёт, но её вижу чётко. Она сидит на кровати и противно верещит.

— Лиза, — говорю ей. — Всё хорошо. Я тебя никому не отдам.

Трясу головой. Моё зрение проясняется. Образ Лизы растворяется, как мираж. Я вижу перед собой Милану. Она плачет и орёт:

— Что ты наделал?! Ты его убил!

Пытаюсь вспомнить, а кричала ли она, когда её парень делал из меня отбивную? Не помню.

ПРОВЕРЬ ПАРНЯ!

Подхожу к Яну и сажусь на корточки. Пульс есть. Дыхание есть. Голова не разбита. Упал на мягкий ковёр. Просто в отключке. Пару дней поноет подбородок.

Подбегает Милана и начинает выть:

— Ян! Ян! Очнись! Очнись!

— Лиза… Милана. Он в порядке.

ВЫЗОВИ СКОРУЮ! НА ВСЯКИЙ.

Я достаю свой мобильник из валяющихся на полу штанов. Открываю навигатор и узнаю адрес места, где нахожусь. Центр. Отлично.

— Какой номер квартиры? — спрашиваю у Миланы.

— Что?

— Номер квартиры какой? Я вызываю скорую. На всякий случай.

— Пятьсот шесть.

Набираю номер. Отвечают сразу.

— Алло, доброй ночи, — здороваюсь и проговариваю адрес. — Драка. Парень без сознания. Голова цела. Пульс есть. Дышит.

Кладу трубку. Этой информации им хватит.

Беру валяющуюся бутылку на полу. Чудом уцелела. Промываю рот от крови. Губы щиплет. А потом и лицо. Рассечений нет. Ещё одно чудо. А кровищи-то! Ничего не сломал, и на том спасибо. Главное, зубы на месте. Зубы — безумно дорогое удовольствие. Глаз заплывает. Собираю свои вещи, разбросанные по всей квартире. Облачаюсь. Прихватываю из ванной одно полотенце.

Подхожу к заплаканной Милане.

— Скорая в пути, — говорю я ей и сую ей в руку не успевшую похудеть пачку обналиченных на сегодня купюр. — Можно я возьму это полотенце?

Она смотрит на деньги в своей руке, а потом поднимает на меня глаза и орёт:

— Пошёл на хер из моей квартиры!

Ладно. Иду.

— Всё будет хорошо, красотка, — говорю, обернувшись через плечо.

— Убирайся!

И я убираюсь, прихватив с собой бутылку. Пока еду в лифте, смачиваю полотенце джином. Протираю лицо. Всё ещё щиплет. Но крови меньше.

Выйдя на улицу, собираю из снега плотный ком и заматываю его в алеющее от моей крови полотенце. Сажусь на скамейку у соседней парадной. Вызываю такси. Машина будет через десять минут. Приемлемо. Пью, пока жду такси. Наблюдаю, как приезжает вызванная мной скорая. Дадут нашатыря понюхать — сразу в себя придёт.

Бутылка скоро закончится. Отрубаюсь эпизодически. Бухой, наверное. Зато вечер провёл не один. Прогресс. О, вот и такси!

Падаю на заднее сидение. Обещаю таксисту не запачкать салон кровью. Он мне верит. Добиваю бутылку по дороге. В моменты, когда прихожу в себя.

Таксист толкает меня.

— Приехали, — говорит.

— Спасибо, — отвечаю и вываливаюсь на мороз. А где бутылка? О, вот она! Почти пустая.

Заваливаюсь домой. Достаю мороженую фасоль из морозилки. Валюсь на матрас. Допиваю джин. Кладу пачку фасоли в полотенце. Водружаю на лицо. Дом, милый дом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7. Выход второй

Здравствуй, Лизонька, душенька моя!

О как! Душенька! Стариной повеяло! Конной почтой, сургучом и долгими томными ожиданиями ответа. Хочется добавить «пишет тебе покорный твой слуга Никифор Ильич», но я всего лишь Антон, слуга не менее покорный. Ответа не нужно ждать два месяца, ибо 21-й век на дворе, а из конных только ты, грациозная моя кобылка, и я — твой конь морской, кочевой. Хотя насчёт ожидания ответа я погорячился: в этом отношении мы с тобой ещё там, в эпохе гусиных перьев и чернильных клякс.

Сон мне приснился до одури нежный и поэтичный. Опишу его в размазанных деталях, но соль не в деталях, а в эмоциях, которые я испытал. Итак, сон.

Куда-то мы идём. Лесами, горами. Поднимаемся куда-то. Ты, я и какие-то люди. По ощущениям не чужие нам люди. Молодые, судя по всему, наши друзья. И со мной что-то случается. Я теряю сознание, но как-то знаешь с уверенностью, что со мной ничего плохого не случится. Я без сил, но тревоги нет. И время от времени слышу твой голос. По нему понимаю, что ты тоже спокойна. Мы продолжаем путь, меня несут. И вот слышу, ты меня зовёшь ласково: «Антон! Антошик!» Прихожу в себя, а ты меня держишь на руках, и мы катимся на санках по снегу с крутого склона. Прямо в деревья летим на большой скорости. Я быстро сообразил и сгруппировался, и мы с тобой в обнимку между деревьями проскочили. И ржём! И остальные ржут. Хорошо так, солнце светит. И так спокойно. Эмоции такие светлые. Вот как-то так.

Расчехлив свой кустарный психоанализ сновидений, я пришёл к очевидному выводу, что весь этот сон, хоть и весьма в странных деталях, но про тебя. Точнее, про моё отношение к тебе. А если ещё точнее — про моё отношение к твоему отношению ко мне. Я попробую описать всю палитру испытанных эмоций одной фразой: «Ты в меня верила, была со мной, не бросила меня, когда я ослаб».

Думаю о тебе, листаю наши фотки. Отвыкаю. Типа, ох ты ж ёптыж, это ж моя женщина! У меня есть женщина! И сам себе как будто не верю. Ага, как же, такая, как она, с таким, как ты? Ну, ну, фантазёр. Но секундочку! Вот фотографии, вот полотна любви, а значит — ты у меня есть. Стоит ли говорить, что этот внутренний диалог происходит за одну секунду и я тут же становлюсь счастливым. Вот словно забыл, и тут резко вспомнил. Хорошая штука, это озарение очевидным.

Люблю тебя!

***

— Ты назвал её Лизой? — спрашивает меня Дэн. Его голос меня раздражает. Как и любой звук. И свет. И где вода вообще?!

Башка раскалывается. Во рту ощущение, словно сожрал всю известь в городе. Я валяюсь на матрасе, завернувшись в кучу тряпья. Рядом пачка растаявшей фасоли. От меня дико воняет. Наверное. Лицо пульсирует, но боли не чувствую. Пока что.

— Вроде как, — отвечаю хриплым голосом нежити. — Честно говоря, я плохо всё помню.

— Врёшь, — говорит Денис.

И он прав. Помню я хорошо. Только что закончил рассказывать Денису о вчерашнем вечере. С удивительной для меня самого точностью. Пригодится, если решу об этом написать.

— Ты сам сказал: найди людей, — говорю ему. С каждым новым вдохом моя физическая боль пульсирует всё сильнее. Зато душа не ноет. Клин клином. Боль болью.

— Я не совсем это имел в виду, но и это тоже результат. Как ты думаешь, почему ты назвал ту девушку Лизой?

— Не знаю. Я вроде как видел Лизу.

— Или ты хотел её увидеть?

— Чтобы что?

— Чтобы доказать себе, что сможешь за неё биться. Чтобы Лиза это увидела.

— Что за бред? Я просто поймал белку. Слушай, спасибо тебе, конечно. Но ты прав, в моей жизни Лизы больше нет. У меня башка трещит. Я не особо хочу разговаривать…

— Да вот хер ты закроешься! Слушай через боль. Ты сам не понимаешь, что вчера произошло?

— Ну, я нажрался.

— И?

— Вёл себя… агрессивно.

— Что не в твоём стиле. Из тебя выходят эмоции, которым не дал выхода. Нагнетал в себя стресс, как компрессор нагнетает сжатый воздух в баллон. Вчера у баллона сорвало клапан.

Я молчу. Понимаю, что действительно моё поведение было странным. Словно кто-то взял контроль на себя. Неизвестный из тени, но до боли знакомый. Почти родной. Было страшно. Но моментами приятно. Извращённо приятно.

— О чём задумался? — спрашивает Денис.

— О Лизе.

— Так-так.

— Знаешь, она ведь не дала мне шанса.

— Верно. Пережив всё внутри себя, она не дала такой возможности тебе. Ты жил в счастливом неведении, пока она проходила все стадии одна. Её выбор. Я сказал тебе вчера, что тебе нужно ПРОЖИТЬ эту ситуацию. Ты воспринял всё слишком буквально.

— В каком смысле?

— Ты смоделировал ситуацию. Твоя версия «а что если». Не намеренно. И, скорее всего, не осознанно. Начнём с чувства вины. Ты хотел, чтобы этот парень набил тебе морду, так как чувствовал себя виноватым. Виноватым перед Лизой.

Я молчу.

Денис продолжает:

— Полагаю, чувство вины вызвано двумя причинами. Первая — ты чувствуешь себя виноватым из-за того, что вовремя не почувствовал несчастье Лизы. Как тебе, возможно, кажется, ты оставил её одну, а сам жил счастливой жизнью, не подозревая о страданиях любимого человека. Сразу хочу сказать, что твоей вины тут нет. Тут нет ничьей вины. Лиза сама решила закрыться от тебя, скрывая свои истинные чувства. Это её решение. А ты утешал себя мыслями о том, что всё наладится, стоит лишь только преодолеть очередное препятствие на пути. Но имеем, что имеем.

Меня бесят слова Дениса. Они очень… болезненные. Хочется послать его ко всем чертям, но я помалкиваю. Хочу знать вторую причину.

— Вторая причина — это «измена». Так как Лизу ты ещё не отпустил, секс с другой женщиной воспринимается тобой как измена. Особенно в такой сложный период, когда нужно бороться за Лизу, а ты её как будто бы предал. Нанёс удар в спину. Но это не так. И ты сам это поймёшь. Со временем. У твоей психики такая реакция — тебе нужно было наказание. Показательная казнь. Тебе нужно было высвободить невыносимую вину. И вот ты, аки Иисус, подставил обе щеки сразу. И нос. И вообще, я в диком восторге от твоего перформанса.

— Пошёл ты! — говорю Денису. В моих словах нет зла. Наоборот, мне интересно, что он скажет дальше. — Продолжай.

— Ага, триггеришься! Значит, я бью рядом. Вся ситуация сложилась таким образом, что ты организовал собственное покаяние, а потом сразу казнь. Без антрактов. Когда ты насытился наказанием, ты разозлился и вступил в бой за воображаемую Лизу с воображаемым соперником. Ты говорил, что тебе было бы проще, если бы у Лизы был другой. У тебя нет возможности узнать наверняка, был ли другой. Поэтому ты его придумал. Спроецировал на парня. Кстати, хорошо, что он тебя первый отделал. Сильно сомневаюсь, что они на тебя заяву накатают. Так вот, тебе не был дан шанс побороться, а для мужчины это важно. Либо победа, либо позорное поражение. Третьего быть не может. Эта негативная энергия застряла в тебе, но искала выход. И нашла. Ты вступил в ритуальный бой и триумфально отстоял свою женщину. Закрыл гештальт. Я в восторге!

— От того, что мне морду набили?

— Разумеется, — смеётся Дэн. — Но гораздо больше от того, какую реакцию ты выдал. Понятно, что реакция не совсем здоровая, но она бурная. Она твоя! Ты буквально ПРОЖИЛ ситуацию. Лихо ты рубанул! От души! Это хорошо. Процесс пошёл. Поверь, скоро ты будешь в своей лучшей форме.

Денис упивается очевидной для него логикой, но его объяснения не укладываются в моей обывательской голове. Всё это словно история про другого человека.

— И что это было в итоге? — спрашиваю.

— Это гнев, друг мой.

— У меня никогда особо не было проблем с гневом.

— Ты можешь сколько угодно не признавать в себе гнев, но он всегда с тобой. Ты сам по себе сдержанный человек, но в тихом омуте черти водятся. Я это понял, когда ты мне тогда чуть глаз не выбил. Да, знаю, что я был говнюком. Ты долго терпел мои издевательства, а потом тебя как переключило. До сих пор передо мной те твои дикие глаза. Знатная была заварушка. Ты из тех, кто копит гнев. Ну а сейчас, когда твоя психика поплыла, тебя может подрывать.

— Бред.

— Ладно, ты же писатель. Расскажу тебе образно. До тебя так быстрее доходит. Моя мама всегда мне говорила, что внутри каждого из нас живёт Дракон. Дикий и необузданный зверь. Ты можешь попытаться укротить его или притвориться, что его не существует. Но это бессмысленно. До какого-то момента он не будет показываться. А потом — ой, а кто это испепелит и тебя самого, и твоих близких?

Вот как? Молчу. Денис продолжает:

— Единственный способ — это дружба со своим внутренним Драконом. Согласие. Признай его в себе. Люби его. Корми его. Пойми его. Дай ему простор. Это очень могущественный союзник на всю оставшуюся жизнь. Но имей в виду, что это очень долгая и тяжёлая работа над собой. И когда ты наладишь отношения с Драконом, к тебе придёт баланс и внутренняя сила. Только так твой гнев станет твоим оружием, а не твоим проклятием.

— Получается, у меня случился Выход дракона?

Дэн ржёт:

— Да! Как фильм с Брюсом Ли! Поздравляю! Твой Дракон показался.

— Судя по всему, он без ума от бухла и секса.

— О да! Похоть и алкоголь — лакомства для Дракона. Это всегда про расшатанную психику. Момент максимальной уязвимости. Судя по твоему рассказу, твой Дракон работает из засады. Выжидает. А потом без особого шума тупо берёт контроль на себя.

Меня подташнивает. От обилия информации в том числе. В голове гвозди. Слишком много слов для подобного утра. Мой организм требует влаги.

— Дэн, если честно, твоя мифопоэтическая херота меня не особо впечатляет.

— Я не стриптизёрша и не бутылка джина, чтобы тебя впечатлять. Я твой друг и звоню узнать, не спился ли ты в неизвестном направлении. Ты же понимаешь, что если не будешь справляться, то я тебя упеку на рехаб?

— Я не доставлю тебе такого удовольствия.

— И меня это вполне устраивает. Я рассказал Ане о твоей ситуации. Она приглашает тебя к нам на ужин.

— Вот уж нет.

— Согласен. Я не хочу, чтоб у моей дочки была психологическая травма от дяди Антона, который выглядит как сбитый фурой дикий кабан. Так что приводи себя в форму и ждём тебя. Когда будешь готов. Тебе пойдёт на пользу. У тебя кризис доверия. Что логично.

— Сейчас я готов только сдохнуть. Это точно пойдёт мне на пользу.

— Тоже вариант, но боюсь, как и окно — это не выход. Для начала помойся. Уверен, от тебя несёт, как от любителя поспать на теплотрассе. Я записал тебя на пробную фитнес-тренировку к своему тренеру. Жёсткий, но чуткий мужик. Он ждёт тебя в три. У тебя есть два часа. Рядом с тренажёрным залом есть ателье по ремонту одежды. Перед тренировкой сдай куртку, тебе починят молнию. Я всё узнал.

— С чего ты взял, что я буду всё это делать?

— Я не отбираю у тебя волю. Ты сам герой своего повествования. О чём будет эта история, решать только тебе. Ты просил помощи? Я даю тебе инструкции на первых парах. Я тебе помогаю. Если думаешь, что тебе моментально станет легче, ты сильно ошибаешься. Тебе предстоит много работы. И я даю тебе старт. Самое главное — начать что-то делать. Просто делать. Начать можно с мелочи. Почини молнию на куртке, а то ходишь как утырок. Потом займись здоровьем. Начни с физических нагрузок. Очень помогает прочистить голову. Поверь мне. И наладь питание. На бич-пакетах далеко не уедешь, а дорога длинная. Я могу лишь подсказать направление. Никто, кроме тебя самого, тебе не поможет. Войди во вкус, и всё наладится.

— Дэн, это какая-то чушь.

— С похмелья всё кажется чушью. Сейчас я тебе скину адрес тренажёрного зала и цифры тренера. И скоро в твою дверь позвонит курьер. Я заказал тебе воды. Уверен, у тебя бешеное желание высосать всю воду из крана. И установи приложение для знакомств. Я тебя уже зарегистрировал. Пароль от профиля скину сообщением. Тебе нужно общение с реальными девушками. За симпатию, а не купюры. Тебе будет полезно. Всё, на связи, зануда.

Дэн отключается.

Туплю в потолок.

Приложение для знакомств? Вот уж хер. Ничто не поднимет меня с этого матраса. Пусть даже Лиза позвонит и скажет: «Я пошутила. Приезжай».

Сука, как же хочется пить.

В домофон звонят. Курьер с водой.

Дэн! Ублюдок!

Подрываюсь так резко, что в глазах чуть темнеет. Боже, как же всё болит.

На полу валяется окровавленное полотенце. Пинаю его в сторону ванной комнаты. Даже не хочу на себя в зеркало смотреть. Я спал в одежде? Грязный сон. Обожаю. Поднимаю трубку домофона.

— Это курь…

Жму кнопку. Пи-пи-пи-пи…

Сижу в прихожей и жду живительной влаги. Думаю над словами Дениса. Теоретик, мать его. Я просто нажрался, потрахался и подрался. Ну, чисто персонаж Буковски. Да я так никогда раньше не делал. Видимо, мне это было нужно. Декаданс? Пусть так. Надо повторить.

Звонок в дверь. Открываю.

— Добрый день, — говорит парнишка-курьер и улыбается. — Ваша вода.

Он достаёт из своего короба несколько бутылок и даёт их мне. Он всё лыбится.

— Чего лыбишься? — спрашиваю.

— В описании заказа было написано: «Дверь откроет побитое чудовище. Не обращайте внимания на его угрюмость».

— Соответствую?

— Вполне. Ещё было написано: «Прихватите ему бутылку пива в ближайшем магазине. Чудовище улыбнётся», — говорит мне парнишка и протягивает бутылочку холодного пивка.

Я улыбаюсь.

Дэн! Мой ангел!

— Спасибо тебе, — говорю и не могу перестать улыбаться, как идиот. Ощущаю в руке приятную прохладу от бутылки.

— Пожалуйста, — говорит парнишка и уходит.

Я закрываю входную дверь. Ставлю бутылки с водой в холодильник, а бутылку пива бережно несу на кухню, будто чашу Господню. Кручу крышку. Резьбы нет. Где открывашка? Открываю ящики один за другим. Где она?! Осматриваю все шкафчики. Где?! Роюсь в кухонном хламе. Да похер! Резким движением открываю крышку бутылки об батарею. Пиво пенится и льётся через горлышко на руки, на ноги, на пол. Сосу пену. Давлюсь. Брызги летят из носа. Продолжаю жадно пить. Хмельная жидкость попадает в меня, и иссохший организм впитывает каждый миллилитр, словно почва пустыни дождевую воду. Сажусь на стул и вижу на столе перед собой открывашку. Лежит здесь уже не первый день. Почти по центру стола. У меня определённо проблемы с алкоголем. И гневом.

Лиза, Лиза, Лиза. Видела бы ты, во что я превратился. Делаю глоток. С каждым становится чуть легче. Как же так вышло? В чём моя вина? Дэн прав, вины нет. Просто случилась жизнь.

Самое время посмотреть на себя в зеркало. Подхожу, смотрю. Красавец! Рубашка в крови, лицо в корочках засохшей крови. На вид не так плохо, как ощущается. Бровь не рассечена, сама затянется. Под правым глазом кровоподтёк. Ну и верхняя губа — рваная долька сраного грейпфрута. Жить можно. Пью пиво. Гуляю по квартире.

Достойный хлев для такой скотины, как я. Не особо помню, как выбирал жильё. Нужно было как можно скорее и дешевле. И вот я здесь. Шикарный ремонт по меркам ранних девяностых. Настоящий мозаичный паркет. Газовая плита. Ванна. Туалет. Матрас, как та добрая проститутка из книг, примет меня любым. И мой старый чемодан, словно верный пёс, таскается за мной по всему миру. Здесь мне дышится легче. Эта квартира не омрачена моей наивной надеждой. Эти стены не пропитаны ядом воспоминаний.

Поднимаю телефон с матраса. Сообщение от Дениса с адресом зала. Совсем рядом. Тренера зовут Артур. И пароль от приложения. Дэн зарегистрировал меня на мой имэйл? Откуда он его знает? А мой адрес он откуда знает? Я уже жалею, что попросил у него помощи.

Надо ехать. После вчерашних движений неоднозначное послевкусие. Я так хотел почувствовать хоть что-то, кроме ноющей боли между рёбер. И я почувствовал. Целый коктейль ощущений. Я беззастенчиво происходил и свершался на отведённом мне таймлайне с приторным пафосом персонажа какой-нибудь паршивой книжки про пьянство, секс и боль. Куда приведёт судьба меня сегодня? Я не знаю. Но знаю, что нужно двигаться. Мне нельзя оставаться наедине с самим собой.

Я допиваю пиво. Снимаю испачканную собственной кровью одежду и иду в душ. Вода смоет с меня все былые грехи и отчистит моё тело для новых.

В душе, как обычно, в голову лезут мысли. Даже если у неё другой, то и хер с ним. Я сам вчера обрубил связь с ней. Теперь и у меня другая. Да хоть каждый день новая. Я свободен и никому ничем не обязан. Хотя нет, обязан. Как и у каждого человека в этом мире, с момента рождения у меня лишь одна святая обязанность перед самим собой — быть счастливым. И я буду. Осталось понять как.

Выхожу из душа, вытираюсь и яростно чищу зубы. Представляю себе, что выдыхаю смрад от грязи, которую творил ночью. Грязь ко мне не липнет. Хороший образ. Надо запомнить.

Роюсь в чемодане в поисках чего-нибудь спортивного. Видавшие виды спортивные штаны, одна из банальных чёрных футболок и хорошие кроссовки. Надо бы обновить гардероб. Складываю всё это в пакет, сверху бросаю бутылку воды из холодильника. Идеально. Одеваюсь. Сраная молния! Заказываю такси. Еду.

По дороге устанавливаю приложение для знакомств. Принцип не изменился. Нравится девушка? Лайк. Если ты ей тоже нравишься, вам дадут чат. Там можно и пообщаться. Просто. Эффективно. Так я познакомился с Лизой. Если увижу её анкету — влеплю лайк. Ха! Ебанат!

Листаю анкеты. Кого здесь только нет. Поистине, Вселенной нам дано великое разнообразие женщин. Бесконечное количество комбинаций ума и красоты. Судя по тому, что я вижу, чаще всего с перегибом в какую-то одну из сторон. Найти бы баланс. Прежде всего — в себе.

И действительно, прямо рядом с залом ателье по ремонту одежды. Сдаю куртку. Будет готова через час. В одной кофте бегу сквозь снегопад к фитнес-центру. Небольшое здание оказалось просторным внутри. Миловидная девушка встретила меня на стойке регистрации.

— Здравствуйте, я к Артуру. На пробную тренировку.

— Здравствуйте, — отвечает девушка. После недолгих формальностей она вручает мне ключ от шкафчика.

— Спасибо, — говорю я и направляюсь в мужскую раздевалку.

Прохожу турникет, поднимаюсь по лестнице на второй этаж и попадаю в нужное мне место. В густом море тестостерона плавают ругательства и запах чьего-то дешёвого одеколона. Однако атмосфера ощущается дружеская, несмотря на то, что кто-то ожесточённо спорит о пользе аминокислот.

Нахожу свой шкафчик, переодеваюсь в спортивное. Смотрю на себя в зеркало. Есть над чем поработать. Могло быть и хуже. Беру телефон и следую в основной зал с тренажёрами. У самого входа сгруппировались женщины разной степени бальзаковского возраста с ковриками для йоги.

— Добрый день, — говорю весело. — Позвольте просочиться сквозь.

— Добрый, добрый, — звучит озорной голос из толпы. — Пожалуйста! Можешь даже застрять.

Толпа взрывается ехидным смехом. Я тоже смеюсь. А мог бы сидеть дома и бухать в одного. Жизнь удивительна. Если относиться к ней с иронией и юмором, а не тонуть в себе день за днём.

Уже в зале набираю номер Артура. Оглядываюсь по сторонам. Вижу стройного, поджарого, лысого мужчину. Смотрит на экран своего телефона. Потом по сторонам. Замечает меня с трубкой у уха. Кивает. Контакт установлен.

— Приветствую! Артур, — говорит мне мужчина, протягивая руку для приветствия.

— Приветствую. Антон, — говорю и жму протянутую руку. Рукопожатие у Артура крепкое, а вот моя кисть прогнулась.

— Ну, рассказывай, — говорит мне Артур. — С чем пришёл?

— Денис не рассказывал?

— Он сказал, что тебе нужна помощь. Расспрашивать я не стал.

— Отлично. Ну, я в запое. И морально уничтожен. Чувствую, как медленно умираю. А хочется жить.

Артур кивает.

— И лучший способ почувствовать вкус жизни — через собственное тело. Тело — фундамент личности. Укрепишь физическое здоровье — укрепишь и ментальное. Доверился другу, а теперь положись на мой опыт. Сделаем из тебя полубога. Над чем бы ты хотел поработать?

— Руки. Плечи. Грудь. Ну и живот уменьшить.

— Есть опыт?

— В армии хаотично тягал штангу, висел на перекладине и брусьях.

— Результат был?

— Минуту, — говорю я и нахожу армейское фото в телефоне. Показываю Артуру. Ничего особенного.

— Вижу, мышечная база есть. Судя по твоей лысине и побитому лицу — тестостерона в тебе достаточно. Пива много пьёшь?

— Предпочитаю джин.

— Неплохо, но плохо. В пиве эстроген — антагонист тестостерона. А чем больше в тебе будет тестостерона, тем вкуснее будет твоя жизнь. И вообще, завязывай бухать, если хочешь результата. Алкоголь нарушает почти все процессы организма.

— В смысле, завязывай?

— В прямом. Никакого алкоголя.

— Никакого?

— Вообще никакого!

Смотрю в одну точку. Не имею желания воспринимать сказанное.

— Вино? — спрашиваю, но тренер смотрит на меня с укором.

— Антон, вообще никакого алкоголя. Если хочешь результата.

Молчу. Осознаю. Что я здесь делаю?

— Ну, вообще, пить я и сам подумываю бросить.

— Но не бросишь?

— Не в ближайшее время.

— Приемлемо. Тогда давай так. Я тебя тренирую, но результата ты сразу не заметишь. Но почувствуешь изменения в своём теле. И если они тебе понравятся, ты сам бросишь пить. Тогда и удовольствия будет больше.

— Меня устраивает.

— Супер! Тогда начнём со спины.

— А что ещё будет?

— Ноги и грудь. Будем чередовать мышцы-антагонисты.

— А можно без ног? Они у меня и так массивные.

Артур смотрит на меня, как на недалёкого.

— Антон, без низа не будет верха, — сдержанно произносит он. Понимаю, что на этот вопрос отвечать ему приходилось не впервые. — Плюс нагрузка на ноги увеличивает приток крови к тазу, что очень хорошо сказывается на эректильной функции.

— То есть?

— Да. Стоять будет долго и мощно. Многие и многие годы, если тренироваться регулярно.

— Тогда начнём с ног! Прямо сейчас!

— Не спеши, — смеётся Артур. — Начнём со спины. Мне нужно понять общий уровень твоей физической подготовки. Начнём с перекладины. Но сначала на весы.

Встаю на расположенные неподалёку весы. Вижу некрасивую цифру сто три. Говорят, при стрессе организм сжигает жир. Но мой, судя по всему, жир панически накапливает на случай ещё больше стресса. Видимо, мой образ жизни не вызывает у него доверия.

— Мощно, — говорит тренер. — Чувствуешь свой вес?

— Ощущаю нечто на боках и животе.

— Всё уйдёт. Со временем. Пойдём.

Я следую за тренером к специальной перекладине с ручками под разными углами. В армии мне хватало трёх сваренных между собой труб, вкопанных в землю.

— Сколько раз сможешь подтянуться?

— Раз пятнадцать. Мог. Сейчас без понятия.

— Запрыгивай.

Я запрыгиваю. Тут же ощущаю, что про пятнадцать раз я погорячился.

Тяну себя без особых усилий. Чувствую мышцы.

— Раз, — считает тренер. — Ровнее.

Тянуть себя становится не так легко. По мышцам разливается приятная боль.

— Два. Не бросай. Опускайся медленнее.

Тяну с большим усилием. Боль становится не такой приятной.

— Три. Без рывков.

Руки начинают трястись. Мышцы горят.

— Четыре. Смотри на линию перекладины.

Я больше не могу. Сил нет.

ДАВАЙ! ЧТО О ТЕБЕ ПОДУМАЮТ?!

— Пять. Давай ещё!

— Никак, — говорю я и разжимаю хват.

СЛАБАК!

— Что ты чувствуешь? — спрашивает Артур, глядя мне в глаза.

— Боль, — отвечаю с одышкой. — И злость.

— Отлично! Так и должно быть. Лишь преодолевая предел своих возможностей, ты поймёшь, что предела нет. Раз за разом. Только через боль и злость ты добьёшься результатов. Как в зале, так и по жизни. Ты готов?

О ДА!

— Да.

— Это мне и нужно было услышать. Как много ты вчера выпил?

— Весьма.

— Понял. Давай на дорожку. Разогрейся. Наклон пятнадцать градусов. Скорость три с половиной километра. Постепенно повышай. Десять минут. Держи пульс в районе ста двадцати — ста сорока ударов. Я подойду, — говорит Артур и уходит.

Встаю на беговую дорожку и выставляю заданные Артуром параметры. Начинаю идти.

Дышу ровно и размеренно.

Слегка мутит, но мне гораздо лучше, чем было утром. Лёгкая боль приятно пульсирует в моих руках, груди и спине. Не помню, как давно я так чётко ощущал свои мышцы. Будто вообще забыл про их существование. Вспомнил. И хочу помнить.

Кладу руки на два сенсора, встроенных в ручку, прямо передо мной. Пульс сто двадцать. Всё по плану.

Осознаю себя в моменте. Оглядываюсь по сторонам. В зале много людей разной комплекции и конституции. Все чем-то заняты. У каждого в голове свои мысли. Свои проблемы. Свои цели. Если так много людей тратят своё время на фитнес, видимо, в этом есть смысл.

Начинаю потеть. Улавливаю от себя неприятный запах с ярко выраженным спиртовым мотивом. Пульс сто тридцать. Нормально. Добавляю скорости.

Как я здесь оказался? Вчера только упивался джином и жалостью к себе. Бежал от боли, как трус. А сейчас перебираю ногами, как жирный хомяк в колесе. Бегу вместе с болью. И эта боль мне больше по вкусу, чем тот невыносимый зуд в сердце. Баланс. Мне нужен баланс. И кажется, это начало.

Обильно потею и тяжело дышу. В груди покалывает. Пульс сто сорок. Мне нравится. Ещё добавляю скорости.

В кармане вибрирует телефон. Сообщение. Кто-то лайкнул меня в ответ. Читаю анкету. Алина. Смотрю фото. Симпатичная, но с претензией.

Пишу: «Привет».

Банально. Не хочу заворачиваться, но добавляю: «Выпьем?» Не вижу смысла затягивать очевидное.

Пульс по-прежнему сто сорок. Футболка мокрая от пота. Воздух в лёгких словно раскалён. Осталось две минуты. Чуть добавляю скорости. Больше боли!

— Антон, ты как? — спрашивает вернувшийся Артур.

— Кайф! — отвечаю. — Мне плохо, но мне хорошо.

Артур смеётся.

— Хорошая реакция, — говорит он. — Пойдём к первому тренажёру.

Смотрю на таймер беговой дорожки и вижу, что уже пошла одиннадцатая минута. Нажимаю стоп. Спрыгиваю с дорожки. Подхожу к тренеру.

— Из тебя выходит много воды, — говорит он, глядя на взмокшего меня. — Попей.

— Это не только вода выходит, — говорю и пью из прихваченной с собой бутылки. Выходят токсины, что так старательно в себе накапливал.

— Ясное дело. Смотри, — говорит Артур, садится на тренажёр и вытягивает руками две ручки на тросах, — руки перед лицом. Двадцать раз. Понял?

— Да, — говорю и сажусь за тренажёр. Пытаюсь повторить незамысловатые движения.

— Вот, отлично! Лопатки своди! Вот так!

Начинаю чувствовать ещё мышцы в своей груди. С каждым сделанным повторением.

— Ого, — говорю.

— Что такое?

— Чувствую новые мышцы.

Артур смеётся.

— Это не новые мышцы. Это твои мышцы. Они были с тобой всегда. Сейчас ты их задействовал. Изолированно.

— Не понимаю.

— Тебе не нужно понимать. Понимание от лукавого. Чувствуй. Активизируй. В твоей голове будут образовываться новые нейронные связи. Всё больше и больше со временем. И вот это — реальный кайф. Двадцать! Закончили, — говорит тренер.

Я медленно возвращаю ручки в нейтральное положение. Артур продолжает.

— Пока будем работать по простой схеме для начинающих. Четыре упражнения, три подхода по двадцать, пятнадцать и двенадцать раз. Что чувствуешь сейчас?

— Ещё хочу!

— Отлично! Работаем. Попей сначала. Тебе в день литра по три воды надо выпивать, — говорит Артур и увеличивает вес на тренажёре.

Делаю три хороших глотка. Так же жадно вчера я хлестал джин. Ощущения разные.

Начинаю делать повторения второго подхода.

Артур считает:

— Раз, два, три, четыре. Ровнее!

Чувствую, как через мышцы груди и рук прокачивается кровь.

— Пять, шесть. Дави! Семь, восемь, девять.

Жму изо всех сил.

— Десять, одиннадцать, двенадцать.

Силы уходят. Мышцы горят.

— Тринадцать, четырнадцать. Давай!

Не могу!

ДАВИ, СУЧОНОК!

— Давай! — ору я, распыляя выдохом пот, стекающий по моим губам.

— Пятнадцать. Молодец! Закончили!

Бросаю ручки. Плитки веса с грохотом падают друг на друга.

Мне тяжело дышать, но мне легко быть. В голове никаких тревог. Только боль и радость от преодоления этой боли. Словно упёрся в себя и, не боясь последствий, себя же и ломаю. Только так!

— Ну как? — улыбаясь, спрашивает Артур.

— Ещё! — говорю я, заливая в себя воду.

— Ещё подход! Работаем! — говорит он и накидывает вес. — Через преодоление веса ты создаёшь в себе привычку сопротивляться. Двенадцать раз. Поехали.

Я с удовольствием хватаюсь за ручки.

ДАВАЙ!

Тяну изо всех оставшихся сил.

— Раз, два, три, — считает Артур. — Четыре, пять, шесть.

— А-а-а, — ору я, словно передо мной стоит Лиза. Стоит и тупо моргает своими тупыми большими глазками.

— Семь, восемь, девять.

СУКА!

— Сука! — ору, и брызги пота летят у меня изо рта.

— Десять, одиннадцать.

ПОЧЕМУ ТЫ СДАЛАСЬ?!

— А-а-а!

— Двенадцать! Закончили.

ПОДЛАЯ ДВУЛИЧНАЯ МРАЗЬ!

— Антон, достаточно.

ТРУСЛИВАЯ ТВАРЬ!

— Тварь! — ору я в последний раз и швыряю ручки. Пластины падают с громыхающим лязгом. Срываюсь с места и подхожу к окну. Ничего перед собой не вижу. Ничего, кроме белых пульсирующих пятен. Всё размыто.

— Антон, — говорит Артур некоторое время спустя. — Я не знаю, что у тебя случилось, но могу понять, что с тобой происходит. Неси всю злобу и гнев в зал. Выплёскивай их на железки. Заменяй деструктивную боль на конструктивную. Негативная энергия несёт в себе очень сильный заряд. Используй его с пользой для себя.

Артур кладёт мне руку на плечо.

— Для первого раза достаточно. Тебе нужно прийти в себя. Будет ли второй?

Я поворачиваюсь к нему и говорю:

— Конечно! Это то, что мне нужно! — говорю, вытирая пот со лба. — Когда?

— Отлично! Через день. Постарайся не пить.

— Я постараюсь.

Артур смотрит на меня без особого доверия и говорит:

— Скину тебе ссылки на спортивное питание. Купи всё по списку. Как купишь, я объясню, что и как правильно употреблять. Как ты питаешься?

— Как попало.

— Плохо. Также скину тебе сайт ребят. Они доставляют готовую еду в контейнерах. Удобно для того, чтобы наладить питание и сбросить вес. Выбери подходящий режим для себя.

— Спасибо, Артур.

— Пока не за что. Я лишь указываю ещё один путь, а уже ты выбираешь, каким идти. Будет сложно, но ты войдёшь во вкус. Главное — запустить процесс и хорошенько поработать. И ты сам не заметишь, как всё случившееся станет ещё одним неприятным воспоминанием, — говорит он и жмёт мне руку.

— Сколько я должен за тренировку?

— Нисколько. Это была ознакомительная тренировка. Оформи абонемент у девочек в офисе. Следующая тренировка уже будет платной. Увидимся послезавтра. В это же время.

— Понял. До встречи, — прощаюсь я и иду в раздевалку.

Принимаю душ, переодеваюсь и иду в офис. Там довольно быстро оформляю абонемент на пять месяцев. С запасом. Расплачиваюсь, сдаю ключи от шкафчика на ресепшене и выхожу наружу.

Быстро перебегаю улицу в ателье. Разгорячённое после физических упражнений тело ощущает холод отчётливее.

Вбегаю в ателье. Спрашиваю:

— Моя куртка готова?

— Готова. Проверяйте, — говорит женщина, протягивая мне куртку.

Надеваю куртку, застёгиваю молнию. Одно простое движение — и я одет. Никакой больше нелепой возни.

— Годится, — говорю и протягиваю карту для оплаты.

Она подносит терминал. Оплата прошла.

— Спасибо, — говорю. — Всего хорошего.

Такси уже на месте. Сажусь. Пока еду, приходит сообщение в приложении для знакомств.

Алина пишет в ответ на моё предложение выпить: «Привет. Без проблем. Сегодня?»

СЕГОДНЯ!

Пишу: «Можно и сегодня. Время? Предпочтения по локациям?»

Алина пишет: «В десять вечера. Название бара скину позже».

Отвечаю: «Договорились. Жду».

Девушка не любит переписываться, судя по всему. Хочет встретиться. Могу её понять. Посмотреть на человека в динамике. Прощупать личные границы. Понюхать. Мы животные. С другой стороны, ценю умение письменно презентовать себя. Показать фасад. Вкинуть интригу. Разжечь фантазию. Мы люди.

Какой тут может быть подвох? А если и есть, то и похер. Сейчас я сам один сплошной подвох. Вывезу любую грязь. Как ни крути, мне приятно внимание. Денис был прав, взаимная симпатия будет полезной для меня. Это зов судьбы, и кто я такой, чтобы его игнорировать? Мои двери открыты. Как минимум: я вкусно поем и крепко выпью. Постараюсь не напиваться.

В мышцах усталость, в голове — степенность, в сердце — покой. Что это? Счастье? Надолго ли? Растяну, насколько возможно, это приятное мимолётное ощущение. Мне так легко. Но я понимаю, что, замещая ту боль, с которой трудно справиться, болью, с которой справиться легко, не стоит наивно рассчитывать на длительный эффект.

Просто вспоминаю её имя, и моё сердце начинает ныть. По ком я тоскую? По Лизе? Или по-прежнему себе? Зря я так растворялся в ней. Беззаботно смещал свои личные границы, словно это не границы вовсе, а так, стены из подушек. Смягчал свои принципы, делая их обтекаемыми. В мнимом уюте я размяк и упустил саму свою суть. За что и поплатился. Легко ли быть рядом с человеком, который восхищал тебя тогда, но сейчас это просто человек? Просто живёт рядом. Пока я упёрся себе под ноги и фанатично строил надёжный фундамент большой будущей любви, она смотрела в небо и мечтала стать лёгкой, обрести счастье. Возможно, это так. Возможно, не так. Я не хочу растрачивать себя на понимание того, чего не желаю понимать. Это понимание не несёт мне ничего, кроме боли, боли и ещё раз боли.

Такси останавливается у моего дома. Прощаюсь с таксистом и покидаю авто. Вхожу в парадную и подхожу к лифту. Нажимаю на кнопку, смотрю на открывающиеся двери. Нет! С этого дня никакого лифта! Девять этажей. Не так уж и много. Раз уж я решил себя пересобрать, то пора выдумывать себе принципы и соблюдать их, несмотря ни на что. В этом нет особого смысла, но это сделает меня сильней.

Иду по лестнице. Этаж. Второй. Третий. Появляется одышка.

А смогу ли доверять так же, как доверял раньше?

Четвёртый. Пятый. Шестой. Покрываюсь испариной.

Подумаю об этом потом. Мне нужно время.

Седьмой. Восьмой. Девятый. Моя дверь.

Вхожу в квартиру. Дышу тяжело. Посмотрим, как я буду дышать дней через десять такого подъёма. Раздеваюсь. Бросаю вещи в стирку. Решаю не откладывать покупку спортивного питания. Щёлкаю по ссылкам от Артура. Протеин, казеин, глутамин, омега-3, магний. Неизвестные мне названия. Всё в корзине. Покупаю. Так, теперь еда. Захожу на сайт. Тысяча шестьсот калорий на день? Мне хватит. Заказываю на неделю вперёд. Оплачиваю. Доставка каждые два дня. Завтра будет первая. Отлично. Так всё быстро и легко. Всё незнакомое всегда кажется невероятно сложным, почти невыполнимым. Подготовка заняла куда как больше времени, чем исполнение. И так во всём. Незнание процессов сковывает меня параличом прокрастинации. Напишу об этом.

А какого хрена я постоянно откладываю? Начну писать прямо сейчас. Если возвращаюсь к себе, то пора бы вспомнить старые привычки. Почему я не писал все эти годы?

Достаю запылившийся ноутбук, включаю его и открываю текстовый редактор. Самое сложное в писательстве — это писать.

Итак, что я хочу рассказать?

Хочу рассказать свою историю. С чего начать? В голове ни единого слова.

Вспоминаю Нику, Асю, Ирэн… Как познакомился с Лизой, как скучал по ней в море, как писал ей письма, как вчера на меня из зеркала смотрел Некто. Смотрю на свой старый матрас на полу. На тёплое пуховое одеяло, от которого по всей квартире валяется гусиный пух и маленькие гусиные перья. Смотрю на необычно густой снегопад за окном. На большую красивую ёлку на площади во дворе. Как всё это связать смыслом между собой?

Главное — начать. Кладу руки на клавиатуру. Открываюсь словам. Поехали. Отправляю своё сознание в поток.

«Подхожу к могиле… Бывает, во мне играет блюз… Гостиница называется «Пляж»… Я вдрызг… Усталость имеет накопительный эффект… Смотрю на себя в зеркало… »

Я заканчиваю стучать по клавишам и дышу, словно собрал целую кучу жемчуга со дна моря и наконец-то вынырнул. Старое тёплое чувство наполняет мою грудь. Будто бы встряхнул пыль с вещи, которая всегда меня радовала. Радует и сейчас. Начало положено. Не буду анализировать правильность или ценность написанного. Не факт, что эти строки станут начальными или вообще останутся нетронутыми, но начало положено. Мой мозг возбуждён и генерирует тысячи возможных продолжений.

Смотрю на время. Скоро десять. Пора собираться. Алина скинула адрес бара. В центре. Разумеется. Иду потрошить чемодан в поисках чего-то если не приличного, то хотя бы нестыдного. Восхищаюсь людьми с чувством вкуса. Всегда с иголочки, на острие моды. Лёгкая маниакальность даже в мелочах. Однако мой чемодан набит исключительно практичными и долговечными вещами. Профессиональная деформация. Когда половина твоей жизни — это мытарства по портам и аэропортам, много пёстрого тряпья с собой не повозишь. Что ж, посмотрим. Свитер, свитер, свитер. О, чёрные брюки! Даже не мятые. Чёрная футболка, чёрная футболка, чёрная грязная футболка... Мятая льняная рубашка без воротника. Пойдёт. На мне чуть разгладится. Носки, трусы. В этом смысле мужчиной быть куда как проще. Побреюсь, помоюсь, побрызгаюсь одеколоном и в бой.

Принимаю душ. Облачаюсь в парадное. Парфюм. Такси. Еду.

За стеклом автомобиля праздничный Питер пестрит новогодними огнями. Получается, я еду на свидание? Давненько не бывал на свиданиях. Как сейчас принято себя вести? Какие новые табу? Ладно, выпью — разберусь.

Приезжаю на место. Вхожу в бар. Понимаю, что это ресторан. Помпезное, но по-своему уютное помещение с огромным количеством столиков. Свободный точно будет. Выбираю столик у окна. Со мной все любезны. Я любезен в ответ. Никто так и не скажет, что действительно творится в моей жизни.

Сообщение от Алины: «Я опаздываю».

Хороший знак. Красивым девушкам положено опаздывать.

— Что-нибудь выбрали? — спрашивает официантка.

— «Бомбей». Двойной. Лёд и свежий, тонко порезанный огурец, — говорю я по привычке. — Пока всё, спасибо.

Я в предвкушении встречи. Какой эффект Алина произведёт на меня вживую? Какой отклик даст моё тело? Успеет ли она до того, как я нажрусь? Лучше бы успела.

— Привет, Антон, — говорит она.

Высокая и стройная блондинка в вызывающе красном платье приветствует меня.

ОПА!

— Привет, Алина, — говорю я, вставая. Ещё до того, как осознать в себе желание обнять её, уже её обнимаю.

— О, привет, привет, — говорит она, слегка обнимая меня в ответ.

Всё происходит на импульсе, и никто не против. Проверка на симпатию пройдена успешно. Ни одна женщина не подпустит к себе неприятного ей мужчину так близко. Хорошее начало, но свой энтузиазм я, пожалуй, попридержу.

Мы садимся, и к нам тут же подходит официантка. Она ставит передо мной заказанную выпивку.

— Девушка что-нибудь желает? — спрашивает официантка Алину.

Алина смотрит на стакан передо мной.

— О, напитки покрепче, да? — смеётся она. — Ладно. Будьте добры «Бакарди» и салат из телятины. Спасибо.

— Приятно тебя видеть, — говорю, не заморачиваясь.

— Из всех орудий палишь, смотрю. Мне тоже приятно тебя видеть, раз уж на то пошло. Побитый. Небрежный. Чистый джин. Что за образ?

— Побитый пёс.

— Тебе идёт. Судя по твоим целым костяшкам на руках, ты больше принимал, чем выдавал. Второй парень своё получил в итоге?

— Ему понадобилось не так много.

Её это смешит. Да, было весело.

— За знакомство! — говорит она, как только официантка ставит перед ней ром.

Я берусь за свой стакан. Приветственное дзинь. Она выпивает залпом и просит повторить. Вечер начинает набирать комфортные для меня обороты. Делаю ещё пару глотков.

— Чем зарабатываешь на жизнь, Антон?

— Я моряк. И писатель.

— Какая интересная комбинация. И как? Хватает?

— Не жалуюсь.

Её взгляд бегает по мне. Меня откровенно оценивают. Волнительно, надо признать. Хочется выпить. Добиваю остаток джина одним движением.

Она подзывает официантку.

— Дорогая, будь добра, по бутылке того, что у нас в стаканах. И где мой салат?

— Сейчас будет.

Энергетика этой женщины сбивает меня с толку. Но не спешу с этим ничего делать. Залипаю на неё, как залипал на шторма в рейсах.

— Только что я решила, что проведу этот вечер с тобой. Тебе повезло, — говорит она.

— Охотно верю. Не могу сказать про себя того же.

— Что с самооценкой, дорогой?

— Сейчас исправим, — говорю точно к возвращению официантки. Она приносит две бутылки, как и было заказано. А чуть позже салат и ведёрко со льдом.

Наливаю себе и Алине.

— За везение! — говорю.

Мы чокаемся и выпиваем.

Наливаю заново.

Повторяем.

Наливаю.

— Полегче на виражах, — говорит Алина, смеясь. — Ты мне нужен в правильной кондиции. Пока что.

— Об этом не беспокойся, — говорю Алине и подзываю официантку. — Девушка, стейк, пожалуйста. Рибай. С кровью. Спасибо.

— Чем занимаешься? — спрашиваю.

— Собой, — отвечает.

— Чем зарабатываешь?

— Собой.

— Содержанка?

— Ну нет, — смеётся она. — Я царица.

— Понял. Выпьем?

— Разумеется. Иначе зачем это всё?

Пьём.

Приносят стейк. Мы едим молча, время от времени поглядывая друг на друга.

— У тебя большой член? — спрашивает она как бы невзначай.

— Жалоб не поступало, — отвечаю, не отвлекаясь от стейка.

Откуда во мне такая собранность и невозмутимость?

— Хорошо, — говорит она, вставая из-за стола. — Сейчас вернусь.

— Угу, — отвечаю. Жую стейк.

Смотрю ей вслед. Тонкий стан и отличная задница. Виляет бёдрами умело. Знает, что к ним сейчас прилипли почти все взгляды.

Доедаю. Пью. Смакую неопределённость вечера. Я готов к любому исходу. Мне всё равно.

Может, это и есть баланс?

События могут развиваться любым из возможных путей.

— Я сняла трусики, — говорит Алина по возвращении.

Вот один из них. Повезло?

— Добро! — отвечаю я, наливая ром в её стакан. — За свободу!

Алина смеётся.

Мы выпиваем.

Алина смотрит на меня взглядом женщины, которая всё для себя решила.

— Сейчас я оплачу счёт, — говорит она, не переставая смотреть на меня. — Мы поедем к девочкам. Я буду смотреть, как ты их трахаешь. И если мне понравится, ты трахнешь и меня.

ЗДРАВСТВУЙТЕ!

— Звучит заманчиво, — говорю без намёка на удивление. — Надо выпить.

И мы пьём.

В твоей отточенной манерности появились лишние движения, ритмика твоего тела стала ломаной. В тебе теперь не только алкоголь, так ведь, красотка?

Ты оплачиваешь счёт. Прихватив со стола бутылки, идём к машине. В салоне авто пахнет кожей. Есть мини бар. Разливаю алкоголь по стаканам.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? — спрашиваешь.

— Я не задаю вопросов.

— Именно. А почему?

— Ты расскажешь всё, что посчитаешь важным. Тогда, когда посчитаешь нужным.

Этот ответ тебя устраивает. Ты продолжаешь:

— Мне нравится тебя придумывать. Меня это заводит.

— Не стану тебе мешать, — говорю, протягивая тебе стакан с ромом. — Это поможет.

Ты берёшь стакан и делаешь пару глотков. Мы куда-то едем. Возможно, завтра меня будут доставать по частям из Фонтанки. Но это завтра. А сейчас я пью джин в компании красивой девушки с интригующим фетишем.

— Ты сломлен, — говоришь.

Я киваю.

— А кто нет?

Ты целуешь меня в губы. Медленно, словно берёшь пробу. Сдержанно отвечаю взаимностью. Моя кровь пока не кипит, но уже достаточно высокой температуры. Чувствую, как брюки становятся тесными.

— У тебя правильный запах, — говоришь ты.

Интересно, какой именно? Этот вопрос держу при себе. Слова сейчас не нужны. Передо мной играется спектакль. Зрителю не пристало болтать. Я возбуждён, но спокоен. Если во мне и живёт Дракон, то сейчас он также с интересом наблюдает.

Ты берёшь мою руку и разглядываешь её. Какие мысли в твоей голове? Чтобы ты ни хотела со мной сделать — я за!

Наливаю тебе. Пью сам.

— У тебя правильные руки, — говоришь ты и кладёшь мою левую руку к себе на грудь, словно примеряя. Грудь приятная на ощупь. Настоящая?

— У тебя правильная энергетика, — продолжаешь ты, нюхая мою шею. — Большая редкость в наше время. Мужчины одинаковые, понятные. Без ярко выраженной фактуры. А ты словно старый дуб с широкими крепкими ветвями.

— Ладно.

Во мне слишком много алкоголя, чтобы вдумываться в поток твоих слов. Просто продолжай меня гладить.

Автомобиль останавливается. Приехали? Ты быстро выходишь. Да, приехали. Выхожу следом. В каждом из карманов моей парки по бутылке. Удобно. Смутно знакомые дома, смутно знакомая парадная, смутно трезвый я. Бреду следом за тобой. Как ты ходишь в такой обуви? Слишком хороша, чтобы быть правдой. Суккуб! Я тебя не боюсь! Так, секунду. Этот лифт я уже где-то видел…

— О чём ты думаешь? — прерываешь ты вопросом мои подозрения.

— О твоих трусиках. Где они сейчас?

Ты достаёшь маленькую чёрную тряпочку из кружевов и ленточек.

— Вот они, — показываешь мне свои трусики.

ПОНЮХАЙ!

Нюхаю трусики прямо из твоих рук. Забираю их и кладу в нагрудный карман.

ГРЯЗЬ!

— На память, — говорю.

Что я вижу в твоих красивых карих глазах? И восторг, и похоть.

Ты прижимаешь меня к стенке и впиваешься в мои губы.

Тебе понравилось моё маленькое представление. И это твои овации. Что ж, ты мне тоже нравишься.

Вываливаемся из лифта. Звонишь в дверь.

— Девочки, — кричишь. — Это я. Открывайте!

Дверь открывает миниатюрная девушка с весёлыми раскосыми глазами. На ней короткий халатик.

— Алина, привет! — визжит она от восторга, бросаясь к тебе в объятия.

— Привет, привет. Я с другом.

— Привет, — машу рукой.

— Ох, привет, здоровяк. Я Лязат, — обращается она ко мне приветливо.

— Привет. Я Антон. Ты казашка? — спрашиваю её.

— Да, — хихикает она. — Заходите.

Мы заходим. Опрятная квартира. Две комнаты.

— Оксана! — кричишь ты. — Встречай, угрюмая сучка!

— Она на кухне. Курит, — говорит Лязат.

Ты небрежно скидываешь свою шубку. Идёшь на кухню в своих непрактичных красных туфлях на высоком тонком каблуке. Я снимаю обувь, снимаю куртку, достаю две бутылки из карманов. Всё это время Лязат не отрывает от меня взгляда.

— Блин, большой ты такой, — говорит мне казашка, лукаво подмигивая. — Айда!

Следую за Лязат на кухню. Квартира наполняется громким женским смехом.

Накурено, но окно приоткрыто. Ты обнимаешь Оксану.

Оксана брюнетка. На ней тоже короткий халатик. Обнимает тебя одной рукой, а в другой держит тлеющую сигарету. Она улыбается, но в её взгляде я отчётливо улавливаю грусть. Мягкое понимание буквально всего; тоска по нам всем голубеет в её зрачках. Она смотрит на меня с интересом. Пронзает меня взглядом так, словно мы уже не в первый раз знакомы, но в каких-то других жизнях. Моя эмпатия сбоит и бесится. Я запиваю эти ощущения. Джин возвращает меня в реальность, хотя из-за него же меня так и размазало. Когда-нибудь я брошу пить.

— Это Антон, — представляешь меня Оксане. — Проявите гостеприимство, девочки. Я отойду пока.

Ты цокаешь каблучками в сторону ванной комнаты и закрываешься там. Кто эти девушки? Подруги твоих прежних дней?

— Привет, Антон, — говорит Оксана и протягивает мне руку. — Меня зовут Оксана.

Её мягкий голос с еле слышной хрипотцой уверенно отзывается во мне.

Я ставлю бутылки на стол и протягиваю ей руку в ответ. Её ладонь тёплая и влажная на ощупь.

— Привет, — говорю, смотря на сигарету в другой её руке.

— Покурим? — спрашивает Оксана.

— Да, пожалуй, — отвечаю.

— Фу, куряки. Зачем вы пускаете в себя эту гадость? — смеётся Лязат. Почему-то забыл про неё, но вспомнить было приятно.

Оксана достаёт из пачки сигарету и даёт мне. Я беру со стола зажигалку и подкуриваю. Сажусь на диван. Девочки сидят на стульях напротив меня. По какой-то причине мне спокойно и уютно. Дышим дымом. Холодный воздух сквозняком гуляет по полу и нашим ногам. Затягиваюсь. Хороший вопрос, Лязат. Из раза в раз я впускаю в себя эту гадость. Зачем? Мне ведь даже не нравится. Фатализм. Позёрство. Но мне нравится быть здесь.

— Мне очень приятно быть здесь, — озвучиваю свои буквальные ощущения.

Лязат искренне смеётся, поглядывая то на меня, то на Оксану, словно пытаясь понять, только ли она ощущает симпатию ко всем в этой комнате. Оксана улыбается, делает последнюю затяжку и топит окурок в пепельнице. Встаёт со стула, достаёт с полки четыре низких стакана и ставит их на стол. Да, Лязат, эта комната полна симпатий.

— Ром? — спрашиваю, поочерёдно смотря на девочек. Обе кивают. Наливаю три стакана рома. Для них. Один стакан джина. Для себя.

Поднимаю бокал.

— Алина? — спрашиваю.

— Она подойдёт чуть позже, — говорит Оксана, смотря на меня пристально настолько, что кого-то это могло бы смутить. Но я пьян. Мне приятно всё, что сейчас происходит.

— Тогда за новые знакомства, — говорю я и тяну свой стакан девочкам. Мы чокаемся, и я опрокидываю в себя джин.

Девочки следуют моему примеру, но уже с ромом.

Лязат хихикает. Ей хорошо. Она скидывает халатик. Стройное маленькое тело с компактными грудками. На ней комплект красного белья с красными же чулками. Она встаёт на четвереньки и медленно ползёт ко мне. Оксана наблюдает, не спеша попивая из стакана. Лязат быстро справляется с моим ремнём и ширинкой. Мне тоже хорошо, но скоро станет ещё лучше. Маленькие ручки ловко извлекают наружу самую чувствительную часть моего тела и тут же без лишней возни делают то, что должны. Энергично и уверенно распоряжаясь мной, сама не без удовольствия, инициативная казашка делает мне приятно. Её тепло приятно контрастирует с прохладой от сквозняка в ногах. Я полностью расслабляюсь.

Оксана допивает и присоединяется к нам. Целует меня в шею, расстёгивает пуговицы одну за другой. Поцелуй за поцелуем, опускаясь всё ниже и ниже. Как круги на воде вокруг мест её поцелуев, по моей коже разбегаются мурашки. Лязат хихикает, когда Оксана игриво целует её щёки, словно просясь в игру. Казашка выпускает меня и, глубоко и вкусно поцеловав подругу с языком, передаёт эстафету. Один и тот же принцип действий, но абсолютно разные ощущения. Движения Оксаны неторопливы и нежны, так, словно я объект заботы, а не страсти.

Раскосые лукавые глаза Лязат и голубые, полные грусти глаза Оксаны смотрят на меня снизу вверх. Четыре тоненьких руки ласкают меня. Я бы мог никогда не увидеть этих лиц. Сквозь волны приятнейших ощущений мне открывается ещё один смысл выражения: «Всё, что ни делается…» Ещё как делается!

— Мужчина всегда только два из трёх, — говоришь ты. Увлечённый процессом, я не заметил, как ты вернулась из ванной. — Чувство юмора, большой достаток, большое достоинство. Всегда два из трёх, но никогда не три разом. Всегда есть взаимоисключения.

Уже какое-то время ты наблюдаешь за нами. Стоишь на своих высоченных каблуках и гладишь себя сквозь платье. Твои трусики в моём кармане.

— Он очень хороший мужчина. Богатый, и с юмором полный порядок. Даже его запах мне нравится. Я была уверена, что под мою теорию он никак не подходит. Он слишком хорош для неё. И без ума от меня.

ЧТО?!

Я сбился и отвлёкся. Выпал из процесса. Во мне заворочалась ярость. Но я слушаю.

Ты подходишь ближе. Девочки уступают тебе место и уходят в другую комнату. Ты слегка подбираешь платье на бёдрах.

— Он купил мне всё. Он мечта. Он позвал меня замуж, и я сказала да. Он идеален. Почти.

Ты садишься на колени.

— Я по-своему люблю мужа, но мне не хватает. У него очень маленький…

КАКОГО ХРЕНА?!

И вот уже твои губы очень близко. Я чувствую твоё дыхание. Но вместо твоего лица я вижу лицо Лизы. Я вижу, как она также стоит перед кем-то на коленях.

СУКА!

Я грубо отталкиваю твою голову.

— Любишь? — кричу. — Любишь? Лживая тварь! Почему ты здесь, сука?! Почему ты всё это говоришь мне?! Ему говори! Человеку, который тебя любит и доверяет тебе!

Я вскакиваю на ноги. Меня разрывает гнев. Уверенная поступь Дракона.

СУКА! СУКА! СУКА!

— Что? — ошарашенно спрашиваешь ты и неловко встаёшь на ноги. На свои нелепые каблучки. Боишься меня.

БОЙСЯ, ТВАРЬ!

— Ему скажи! Он имеет право знать всё! Это человек, которого ты выбрала! Дай шанс справиться, а не трусливо лги! Трахаешься украдкой! Чтоб что?! Где твоя честность?! Где твоя смелость заявить о своих желаниях? Где любовь? Где?! Жалкая эгоистка! Вся боль к тебе вернётся! Вся! Пошла вон!

В твоих глазах вспыхивает огонь.

— Ах ты ублюдок, — кричишь ты и пытаешься вцепиться мне в лицо. Я увожу твои руки в сторону и отталкиваю от себя к выходу. Замахиваюсь, но еле сдерживаюсь, чтобы не врезать тебе сочную пощёчину.

— Ты… Ты… — пытаешься сказать, но я не даю.

ПРОВАЛИВАЙ!!!

— Проваливай! — ору я и одним движением переворачиваю стол. С громким грохотом всё оказывается на полу.

Огонь в твоих глазах обращается страхом. Ты обращаешься в бегство. Прям так, без трусиков и шубы, вылетаешь из квартиры. Понятливая.

ПРОЩАЙ!

— Аля, — кричит Лязат ей вслед, а потом, повернувшись ко мне: — Ты больной?!

Она обувается, хватает шубу и вылетает вслед.

Я сажусь обратно на диван и хватаюсь за голову. Мне тяжело дышать. Мне больно.

Чьи-то тёплые руки касаются моего голого торса. Толкают меня на спинку дивана.

— Тихо, тихо, — говорит Оксана и садится на меня сверху. — Всё хорошо, дорогой.

Она целует меня так же нежно, как и до этого.

Дышать становится чуть легче.

— Ты правильно всё сказал. Она утомила меня своими «исповедями». Раз за разом одно и то же. Видимо, ей так проще смотреть мужу в глаза.

Оксана ласкает меня рукой. Дышу её воздухом. Я твердею.

О ДА!

— Она платит нам за то, чтобы мы делали своё дело и помалкивали. Хвастается своей удачей. Здесь побывало много мужчин, но ты первый, кто сказал ей правду в лицо.

И я уже в ней. Так нежно и просто.

ДА! ДА! ДА!

— Тихо, тихо, — говорит она, целуя меня. Она начинает двигаться на мне. — Тихо, дорогой.

Чувствую влажность и тепло. Ловлю её ритм. Начинаю двигаться в такт. Раз за разом проникаю всё глубже. Дышим тоже глубже. Раз за разом. Оксана постанывает.

ВОЗЬМИ ЕЁ!

Развязываю тонкий пояс на халате, и он тут же соскальзывает с плеч, оголяя большие упругие груди с изящными сосками. Сильно хватаю каждую из них. Сжимаю и разжимаю руками. Мну мягкость. Облизываю всё, до чего могу дотянуться языком. Сосу и покусываю соски. Наездница наслаждается поездкой, а я хватаю одной рукой ягодицу её большой упругой задницы.

ВОЗЬМИ ЕЁ!!!

Я поднимаюсь на ноги и бросаю её на диван. Теперь я сверху. Хватаю её за волосы на макушке и тяну вниз. Заставляю её смотреть. Быстрее и быстрее, словно мои бёдра на независимой от меня подвеске. Паттерн движения, заложенный в каждого самца эволюционным страхом собственной конечности.

— Да, — кричит она. — Быстрее. Быстрее!!!

Я словно пневматический механизм, пошедший в разнос. Вдалбливаю в неё весь свой гнев и всю свою любовь. Она кричит. Ей было бы больно, не будь так приятно. Это ощущение всегда на грани.

— Да, да, — стонет Оксана.

Её большие груди трясутся и дёргаются с каждым моим ударом. Её рот ищет мои пальцы.

СОСИ ПАЛЬЦЫ!

— Ещё, ещё! Пожалуйста! Я скоро!

И я скоро. Либо кончу, либо кончусь. Мне не хватает воздуха, но я не остановлюсь, пусть даже моё сердце остановится.

ДЕРЖАТЬСЯ!!!

— А-а-а, — кричит Оксана, впиваясь ногтями в мою спину.

Она кончает. Я сопровождаю её. Нежно подталкиваю, постепенно уменьшая силу и амплитуду. Выхожу из неё. Оставляю её в покое.

— Блин, ну ты псих, — говорит Лязат. Как давно она здесь?

ИДИ СЮДА!

Подхожу к ней и ставлю её на колени.

— Открой рот! — рычу.

Она послушно всё выполняет. Она принимает меня. Пришедшая в себя Оксана гладит меня по спине и ягодицам.

Я ослеп. Секунда. Две. Три. Меня трясёт. Умираю. Живу. Я пуст. Давление судорог спадает с моих мышц, давая им свободно налиться кровью вновь. Воздух снова имеет значение.

— Животное… — говорит Лязат, улыбаясь.

ЗОВИ МЕНЯ ДРАКОН.

Оксана подбирает целые стаканы с пола и чудом уцелевшую бутылку рома. Она разливает по стаканам. Я падаю на диван. Дышу. Оксана протягивает стаканы подруге и мне.

— Ну, за знакомство, сосед, — смеясь, говорит она.

НЕ ПОНЯЛ!

— Что? — переспрашиваю.

— Ты слишком много пьёшь, раз уж не узнаёшь соседок. Ладно, соседок. Но свой дом не узнать! Свою парадную!

Я выглядываю в окно. Площадь, а на ней большая красивая ёлка сияет искусственными огнями. Знакомый вид, но слегка под другим углом. Так вот почему лифт показался мне таким знакомым!

ХЕРА СЕБЕ!

— Точно! Ты же тот угрюмый парень с девятого этажа! — заливается восторгом Лязат. Она протягивает мне свой стакан. — Ну, привет, сосед!

НУ, ПРИВЕТ, ДЕВЧОНКИ!

Мы смыкаем стаканы. Звон стекла разливается по комнате.

Девчонки смеются и выпивают. Я следую за ними.

Такое бывает, видимо. Такое не придумаешь специально. Слишком видны белые нитки нелепых совпадений. Любой из возможных путей привёл меня сюда.

Я вижу весёлое лицо Лязат с вечной озорной улыбкой. Я вижу лицо Оксаны с добрыми грустными глазами. И никакой Лизы. Лизы нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8. Выход третий

Привет, сердце родное, душа моя! Привет, моя Лиза.

Ветер бушует. А внутри меня спокойно. Потому что где бы я ни был, мне впервые есть куда вернуться. Это вдохновляет и даёт силы. Как бы ни устал, на каком бы изломе ни был, чувство, что нужен кому-то, оправдывает всё. Сдвигает акценты с того, что со мной происходит, на то, что я хочу, чтоб со мной происходило. Я хочу, чтоб со мной происходила ты.

Разлука. Мы над ней ещё посмеёмся, но пока не до смеха. Она медленно изматывает, но и закаляет. Я без тебя совсем другой человек, чем тот, которым был вообще без тебя. Я лучше, спокойней, уравновешенней. А когда я с тобой, это вообще «Нимбус-2000»!

Куда-то слова деваются. Я знаю, что они хлынут, когда я окажусь рядом с тобой, когда увижу глазищи твои зелёные и слегка оглохну от крика моей птицы-гогочицы. Много чего будет, когда мы увидимся, но сейчас я хочу просто обнять тебя, уткнуть тебя носом в плечо и гладить по голове.

Люблю. Дождись.

***

— Сне-гу-ро-чка!

КАКОГО ХРЕНА?!

— Давайте все вместе! Громче! Сне-гу-ро-чка!!!

Белая горячка.

Крики, слишком громкие для галлюцинаций, слышатся через открытое окно.

Подрываюсь с матраса и подхожу к окну. Открываю шторы. Внезапно яркий солнечный свет обжигает мои глаза, мой мозг. Щурюсь, но не помогает. Какое-то время привыкаю. Смотрю в окно. В белом месиве слепых пятен начинаю различать очертания. Очертания складываются в осмысленную картинку — на площадке во дворе вокруг ёлки детишки водят хоровод под руководством Деда Мороза и Снегурочки.

Нет, это не горячка. Детский новогодний утренник на свежем воздухе. Славно. Сейчас бы и сам поводил хоровод, а потом распотрошил подарочный пакет со сладостями в поисках самых вкусных конфет. Каждый, кто рос в семье не единственным ребёнком, знает — это надо делать быстро и без свидетелей.

«Расскажи, Снегурочка, где была?!» — разносится из мощных портативных колонок на площади.

А где был я? Вспоминаю. Ага, у меня опять был нервный срыв. И нервный секс. И алкоголь как посредник. Три всадника моего личного апокалипсиса. Коллапс конченой личности. Надо бросать пить. И срываться. Блудить бы тоже.

Как ни странно, но голова не болит. Зато болят мышцы после вчерашней пробной тренировки и приятного кардио с двумя соседками. Мышцы просят нагрузки. Даже требуют. Мне нравится это ощущение. Это что-то про баланс. Завтра обязательно схожу в зал. Соседок пока лучше избегать.

Как бы там ни было, я чувствую себя лучше. Жизнь найдёт пути. И именно такими путями жизнь ко мне возвращается. Верится с трудом, но это происходит. Со мной. Сальные байки старого пройдохи боцмана в курилке, а не досуг молодого джентльмена. Пусть так. Однако впервые за долгое время мне хочется проснуться и почувствовать утро добрым. Боль по-прежнему со мной, но на фоне, как неприятный запах, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. Как там говорится? Всё, что нас не убивает, что? Правильно — повторять, пока не прикончит.

Где-то в бездне одеяла с гусиным пухом слышится рингтон моего телефона. Паршивенькая мелодия. Надо бы сменить. Роюсь, психую, нахожу. Читаю на экране «Дэн Душнила».

— Слушаю вас, — говорю деловито.

— О! Это что, жизнь в твоём голосе?! Ну, тогда доброго утра, мистер Хоббит.

— И вам доброго утра, мистер Гендальф.

— Юмор! Аня, он шутит! Антон вернулся! С возвращением! Рассказывай давай.

И я рассказываю.

— … а потом просто спустился на два этажа к себе в квартиру и лёг спать, — заканчиваю историю вчерашнего дня.

— Похождения харизматичного мерзавца. Мда. Избитое клише паршивеньких романов. Напишешь об этом?

— Разумеется!

Слышу смех Дениса через динамик телефона.

— Кто бы сомневался! Ну что я могу сказать. Судя по рассказанному тобой, это был очередной выход Дракона. Проживание мнимого предательства. Уверен, зрелище было яркое. Много огня и дыма. Разберём?

— Да в принципе и так понятно. Выговариваю всё, что на самом деле хочу выговорить Лизе. Закрываю гештальты через нервные срывы. Через гнев. Через Дракона.

— Ты его признаёшь?

— Как ты и сказал — мне нравится этот образ. Это часть меня, которую нужно уважать.

— Будешь налаживать с ним контакт?

— Да. Но не знаю как.

— Пока достаточно того, что ты его признал. Теперь просто наблюдай. Изучай закономерности, триггеры и паттерны.

— Опять твой сраный академический подход! Честно, без Дракона мне было проще.

— Он всегда с тобой был. Но он не был проблемой для тебя в силу устройства твоей психики. А вот для меня мой гнев всегда был проблемой. Тебе понравился образ Дракона. А когда я разбирался со своим гневом, я представлял себя мартышкой с гранатой. Говорил своему наставнику, что хочу избавиться от этой гранаты. Он говорил так: «Тогда ты станешь простой мартышкой без гранаты. Научись пользоваться своей гранатой, и тогда и ты сам будешь себя уважать, и другие мартышки будут тебя уважать. Потому что у тебя есть граната, и ты умеешь ей пользоваться».

Я искренне смеюсь.

— Образ Дракона мне ближе, — говорю.

— Потому что ты позёр. Бочка с тестостероном.

— Кто бы говорил.

— Не буду отрицать, но теперь я любящий муж и ответственный отец.

— Я тоже был любящим мужем, Дэн.

— Знаю, друг, знаю. Ты принял на себя эту роль, но в её пьесе это был не твой персонаж. Надо жить.

— Надо, надо.

— Как раз об этом. Оля, девушка на ресепшене, уже пару дней как аккуратно разузнаёт про тебя. Я участливо предложил спросить у тебя, имеешь ли ты желание ей позвонить. Имеешь?

Оля? Её платиновые волосы, милое личико, зелёные глаза, стрелки. Моя нездоровая реакция.

БЕСИТ!

— Имею.

— Хорошо. Я скину тебе её номер. Постарайся на этот раз без грязи.

— Дэн. Честно. Я не люблю грязь.

— Тем не менее ты та ещё свинья.

Вздыхаю. Аргументов против найти не удаётся.

Дэн продолжает:

— Она хорошая девушка.

— Хорошая девушка — ещё не значит, что у неё в шкафу не припрятан страпон для меня.

— Это вы уже сами разбирайтесь. Я тебе про то, что она создаёт у меня впечатление светлого и искреннего человека. Есть подозрение на синдром спасателя, но не критично. Возьму на себя роль сводника, ибо сейчас ты можешь впутаться только в блудняк.

— Смиренно соглашаюсь с твоими доводами, сэнсэй.

— Приятно слышать. Что с тренировками?

— Буду ходить. Заказал себе спортивные добавки и порционное здоровое питание, — говорю и убираю трубку от уха, чтобы посмотреть, который час. — Кстати, скоро привезут.

— Пишешь?

— Да. Буквально о том, что со мной происходит сейчас. Как самотерапия. Помогает.

— Дела идут на лад, да? Осталось бросить пить.

— Тут ничего обещать не могу.

— Понимаю. Когда придёт время, это будет исключительно твоим решением. Только так это работает.

Слышу, как еле слышно скулит домофон.

— Дэн, мне еду привезли. На связи.

— Ждём в гости первого января. Бывай, зануда.

Надеваю шорты и иду к двери.

Беру трубку домофона.

— Доброе утро, — говорю весело.

— Доброе. Курьер.

— Девятый этаж, — говорю и нажимаю кнопку.

Это утро один в один как вчерашнее, но ощущается совсем иначе. Похмелье тут ни при чём, хоть и сыграло свою роль. Мне и сейчас мутно, но как будто бы легко. Нащупываю себя прежнего. Себя осознающего и уверенного в каждом своём проявлении. Смотрю на себя в зеркало, как в тот день, когда стоял на этом же месте и не мог понять, кто же это смотрит на меня с той стороны моего восприятия. Теперь вижу! Да это же Я! Есть, был и буду.

Звонок в дверь. Открываю.

— Здравствуйте, — говорит курьер и протягивает мне зелёную коробку.

— Здравия и вам, — отвечаю весело и забираю коробку.

— Всего хорошего.

— И вам.

Закрываю дверь. Приятный мужик. Пожалуй, влеплю ему пять звёзд в приложении.

Открываю коробку. Внутри десять вакуумных контейнеров. Ага, пятиразовое питание. На два дня. Всё сходится. На каждом контейнере указан день, порядковый номер, название блюда и количество калорий. Удобно. Не нужно будет высчитывать. Достал контейнер, разогрел в микроволновке, съел, упаковку выбросил. Мечта холостяка.

Выкладываю контейнеры по порядку из коробки в камеру холодильника. Что у нас на завтрак? Овсянка с бананами и шоколадной крошкой. Звучит аппетитно. Разогреваю. Съедаю. Пустой контейнер в мусорку. Не наелся. Скоро придёт чувство насыщения. Пока продолжу писать. На чём я там остановился?

Читаю с экрана ноутбука: «Ты вцепляешься своими пальцами с чёрным маникюром в бляшку моего ремня». Неплохо. Или плохо? Похуй. Просто вплетаюсь в мир слов. Спускаю фантазию с поводка. Снимаю намордник с похоти. Пусть творится искусство. Варится в моём котелке на огне свежих впечатлений. Похоть и искусство — две основные энергии моей нынешней жизни.

Выхожу из потока. Первая вычитка. Мне нравится написанное. Но это пока. Ещё пару вычиток, и меня начнёт тошнить от этого текста. Когда слова только-только рождаются и складываются во фразы, это что-то новое и оттого приятное, словно маленькое открытие в большом мире, где всё всем давно известно. Но после того как эти слова и фразы начнут существовать, они тут же потеряют всё своё очарование для создателя. Смыслы и контексты размоют прелесть выстроенного ритма фразы, а синонимы растворят уникальность выбранного сочетания во всевозможных его вариациях. Утопая в сомнениях и творческих терзаниях, писатель сквозь самый страшный ад, сквозь себя самого проносит хрупкую идею, фразу или даже всего одно слово, дабы разделить с читателем радость этого маленького открытия. Подобрать правильную комбинацию слов для того, чтобы хотя бы на мгновение приоткрыть ум и сердце человека, — это талант, но чаще просто удача. Талант — ускользающее от меня понимание, но я пишу. А значит, и удача где-то рядом.

Откидываюсь на спинку стула и гоняю в голове разной степени ценности мысли.

ОЛЯ!

Точно! Надо позвонить Оле. Беру телефон, открываю сообщение от Дэна, копирую номер, вставляю в строку набора. Позвонить сейчас?

ЗВОНИ!

Чувствую импульс и немедленно ему повинуюсь.

Гудок.

Гудок.

Ещё один.

И ещё один.

КАКОГО ХРЕНА?!

— Алло, — отвечает смутно знакомый, но сразу приятный женский голос.

— Ольга, здравствуйте. Это Антон.

— Антон?

— Ну, угрюмый мужчина. Клиент Дениса.

— Ой, Антон, привет!

— Привет, привет. Ужин? Сегодня? Вечер?

Пауза. Что это за чувство? Почему потеют мои ладошки?

— Да, конечно. А где?

— Где-нибудь в центре. Я присмотрю место. В восемь вечера. Удобно?

— Вполне.

— Отлично! Тогда до встречи. Я напишу адрес.

— Жду. До встречи.

— Пока.

Судорожно ищу красную кнопку на экране смартфона. Нажимаю. Что это? Волнение? Похоже на то. В моей груди хмельной медовухой разливается радость от маленькой победы. Давно такого не чувствовал. Пожалуй, сегодня обойдусь без выпивки.

ПОСМОТРИМ.

Ну, или меньшим количеством выпивки.

Два вопроса: где поужинать и что надеть? Ответы на оба находятся во вчерашнем дне. Предыдущий ресторан был неплох: качественный алкоголь и вкусные стейки. Решено! Ну а из одежды выбор невелик. Где там моя льняная рубашка? Вот она. Чистая! Удивительно не видеть на ней своих соплей, учитывая, в какие сопли я вчера убрался. Даже на плечики её повесил. Менее мятой она от этого не стала, но не воняет особо. Вывешу на балкон, открою окно, будет как новенькая. Я мерзкий или практичный? В мужском мире это всегда вопрос с подвохом.

Нахожу в интернете адрес вчерашнего ресторана и отправляю его Оле.

В суете не замечаю, как наступает время выезжать.

Всё по старой схеме: бритьё, душ, одежда, парфюм, такси. Еду.

За стеклом автомобиля праздничный Питер пестрит новогодними огнями. Так, стоп! Это всё уже было. Снова в такси, снова еду на встречу с женщиной. И я снова напьюсь. Это цикл. Меняются лишь вводные. И что? Дальше так и будет? Каждый вечер я буду бежать из дома в поисках разнузданных пьянок и случайного блуда? Этого ли я хочу на самом деле? В этом нет баланса, только бесконечное разрушение своей психики и клеток своего мозга. Если это способ почувствовать жизнь, то это способ меня ни к чему не приведёт. От чего я бегу? От боли? От мыслей? Я трусливо прячусь в новых эмоциях и впечатлениях, вместо того чтобы разобраться со старыми. Нужно найти способ остановиться и позволить этой волне нагнать меня. Пусть поглотит и растворит во мне все страхи, как океан растворяет в себе соли. Мне нужно время. Я должен что-то понять.

ЛИЗЫ НЕТ!

Захожу в ресторан. Меня узнают. Со мной всё так же любезны.

— Вас ожидают, — говорит хостес и указывает на столик в углу.

За столиком сидит Оля. Улыбается мне. Красивая, хоть и не опоздала.

— Привет, — говорю я, подойдя к столику.

— Привет, — отвечает она, всё так же улыбаясь.

На ней уютный белый с бежевым свитер крупной вязки. Её личико тонет в высоком воротнике, но я всё равно понимаю черты её лица: высокие скулы, тонкий подбородок, прямой аккуратный нос и большие зелёные глаза под арками изящных бровей. Платиновые волосы собраны в свободную косу. Смотрю на неё и понимаю, что у меня нет слов. Нет мучительной потребности говорить. Тишина между нами не гнетёт меня. Я взволнован, но спокоен. Мы просто смотрим друг на друга. Молчим и улыбаемся.

В прошлую нашу встречу я почувствовал, как во мне неожиданно вспыхнул гнев. На кого? Теперь понимаю, что на себя самого. Почему? Это был контакт энергий. Касание взглядов. Обмен флюидами. Такое бывает, но бывает крайне редко. Возможно даже ни разу в жизни. Это нечто большее, чем просто симпатия. Это что-то про покой. Что-то про лучшую версию меня. Я был комком скрученных нервов и не имел ни силы, ни права на понимание подобного момента. Но сейчас все системы моего мозга перегружены от созерцания этой милой девушки. Тревоги и навязчивые мысли притихли. Им нет места в её эфире. Только так. Сейчас и здесь.

— У меня для тебя небольшой подарок, — говорит Оля и ловко достаёт из-под стола свёрток размером с книгу.

ПОДАРОК?!

— Оля, не стоило, — мямлю смущённо. — Я не готовил подарка.

КАКОГО ХРЕНА?!

— Ничего страшного, — отвечает она. — Это моё желание. Пожалуйста, прими его.

Я беру свёрток. Открываю его. Книга. «Человек для себя». Эрих Фромм.

— Спасибо большое. Я люблю Фромма. Но эту книгу не читал.

В ЖОПУ СЕБЕ ЗАСУНЬ!

— Пожалуйста! Мне чувствуется, что эта книга должна была прийти в твою жизнь. С наступающим Новым годом!

ПОШЛА В…

Подавляю импульс и говорю:

— Спасибо! И тебя с наступающим! Ты голодна?

— Да. Я бы перекусила, — говорит она и открывает меню.

Следую её примеру. Изучаю позиции меню. Ничего не привлекает моего внимания. Я рассеян. Пытаюсь справиться с закипающим во мне гневом. Почему?! Не понимаю. От этого злюсь ещё сильнее.

— Что-нибудь выбрали? — спрашивает официантка.

ДЖИН!

— Нет! — отвечаю Дракону.

— А девушка?

— Будьте добры, яблочный штрудель и капучино. Спасибо.

— Мне то же самое, пожалуйста, — так и не определившись, говорю я.

— Хорошо, — отвечает официантка и уходит.

Оля смотрит на меня. Она слегка смущена, но держится уверенно. Отчётливо понимаю, что ей хочется быть здесь. От неё исходит приятное тёплое свечение, невидимое глазом, но ощущаемое мной самим. Неон?

БЕСИТ!

Заткнись!

ДЖИН!

Нет!

— Чем ты занимаешься? — задаёт она вполне ожидаемый вопрос.

НЕ ТВОЁ ДЕЛО!

— Я моряк. И писатель.

— Ух ты! У меня сразу столько вопросов! Даже не знаю, с какого начать…

СПРОСИ, ДОВЕРЯЮ ЛИ Я ТЕБЕ?

— Я пишу прозу. Реализм. Местами грязный. Про себя, про свою жизнь, про жизни других. Но основной мой заработок — это море.

НЕ ДОВЕРЯЮ!

— Ты уходишь в плавания? Надолго?

КАКАЯ ТЕБЕ РАЗНИЦА?!

— Как получится. В среднем полгода. Иногда больше, иногда меньше. А ты чем занимаешься?

— Полгода — это долго, — говорит она, будто бы её расстроил мой ответ. — А я учусь на психолога. И подрабатываю в клинике администратором.

НА КОЙ ХЕР МНЕ ЭТА ИНФОРМАЦИЯ?!

— Получается, у тебя ко мне профессиональный интерес? — пытаюсь я сострить, втайне надеясь, что эта шутка не имеет ничего общего с реальностью.

СУЧИЙ ИНТЕРЕС!

— Нет, — смеётся она. — Ты мне понравился. Ну, понимаешь, так, словно ты должен был войти в ту дверь в тот день?

ЗА ИДИОТА ДЕРЖИШЬ?!

Заткнись!

ДЖИН!

Нет!

— Понимаю, — говорю я и, кажется, действительно понимаю. — Чуть больше, чем просто симпатия?

Она молчит. Улыбается.

— Да, — говорит с нежностью.

БРЕД!

Да заткнись ты!

ДЖИН!

— Ты мне тоже понравилась, но…

ПРИДИ В СЕБЯ!

— Но?

НАМ НИКТО НЕ НУЖЕН!

— Никаких но. Вот ты сидишь передо мной, и ты мне нравишься.

СЕЙЧАС БЛЕВАНУ!

Ей явно нравится мой ответ, несмотря на его приторность и нелепую поспешность. Но я сказал то, что хотел сказать. Искренне.

— Как ты проводишь свободное время? — спрашивает она.

БУХАЮ И ТРАХАЮ ВСЁ, ЧТО ПОПАДАЕТСЯ ПОД РУКУ!

Как тебя заткнуть?!

ДЖИН!

— Я пишу роман. Начал ходить на фитнес, — говорю я и подзываю к себе официантку.

— О чём будет роман?

О ТАКИХ ТУПЫХ СУКАХ, КАК ТЫ!

— О желании человека научиться опираться только на себя. О пересборке себя самого. О способности любить другого через любовь к себе самому, о гневе, — говорю я Оле, а потом обращаюсь к официантке. — Будьте добры, тройной «Бомбей» со льдом. Спасибо.

ДРУГОЙ РАЗГОВОР!

— Это будет интересный роман. Актуальный в наше время, как мне кажется, — говорит она с неподдельным интересом.

ТЫ ОХУЕЕШЬ НАСКОЛЬКО!

— Время покажет, — говорю я, жадно поглощая взглядом почти полный стакан джина в руках официантки. Она ставит его прямо передо мной.

ДА! ДА! ДА!!!

Надеюсь, это тебя заткнёт!

Оля слегка удивлённо смотрит на меня так, словно может слышать мой внутренний диалог с Драконом. Смотрит на меня своими большими зелёными глазами. Я ощущаю что-то приятное в себе. Как росток из семечки пробивается сквозь почву, точно зная, где свет и тепло, так и во мне сейчас началось движение. Сквозь тьму, на ощупь, но уверенно и сильно.

ХУЮШКИ!

— За знакомство, — говорю я и выпиваю тройную порцию разом, надеясь усмирить навязчивого Змея.

ТЕПЕРЬ МОЯ ОЧЕРЕДЬ.

Чёрт, нет!

ПОЗДНО.

— Институт брака — полная херня. Наше поколение в этом смысле чрезмерно разнуздано. Наш кругозор шире. Мы не осознаём себя в огромном количестве выборов, поэтому делаем их бездумно или не делаем вовсе, — говорю уже с иной интонацией и понимаю, что в попытке притушить пламя Дракона в своей голове я пустил туда горючие пары можжевельника. Идиот.

ДА ЛАДНО! БУДЕТ ВЕСЕЛО!

— Мы не умеем быть верными себе через свой выбор. Нам чужда ответственность. Мы просто что-то делаем, потому что надо что-то делать. Все же делают. Неистовое стремление обрести то самое Счастье подталкивает нас. Давай! Давай! Спеши жить! И мы хватаемся за ближних, даже если они не близки нам вовсе. А потом жалеем. Как так вышло?! Человек не имеет ничего общего с твоими фантазиями. Обиды. Слёзы. Боль, — выпаливаю я и заказываю ещё джина.

КАЙФ!

Слова прут из меня, как грязь из забитой ливнёвки:

— Где-то там точно будет лучше, уверенно думаем мы, тратя годы и годы на поиски внешнего, тогда как искать нужно внутри. А годы уходят. Остаётся лишь разочарование в людях, которых мы сами выбирали, руководствуясь своими иллюзиями.

Официантка ставит передо мной стакан, полный прозрачного напитка с запахом ёлки. Быстро. Уверен, бармен просто держит бутылку на стойке. Я делаю несколько глотков из стакана. Пить меньше не получилось. Всё это время Оля внимательно за мной наблюдает и слушает. Интересно, к чему я веду, да?

ТАК СЛУШАЙ.

— Вот я смотрю на тебя и вижу, что нравлюсь тебе. И ты мне нравишься. Мы испытываем друг к другу только самые лучшие чувства, верно? Искренне. Волей-неволей в голове складываются картинки будущего, где мы оба счастливы. Такова природа человека. Но!

О ДА!

Делаю ещё несколько глотков и продолжаю:

— Но пройдёт время, и тебе станет плевать на меня. Ты будешь носить в сердце обиды, хранить их в тайне, пока однажды не осознаешь, что от того огня, что грел тебя, не осталось ни единой искры. Ты молода, голодна и красива, но мёрзнешь у пепелища. Почему тебе нужно быть с человеком, к которому ты ничего не испытываешь, в то время как другие мужчины кружат тебя в комплиментах и внимании? И я никак не смогу на это повлиять. Таков недуг современного человека — жить в постоянной тревоге от мысли, что где-то там, буквально за углом, ждёт не дождётся вариант гораздо лучше. Настоящее Счастье!

Прерываюсь на джин.

ПРОДОЛЖАЮ.

— Говоришь, что я тебе нравлюсь? Скажи, а ты готова сохранить мои речи? Ты лживая тварь. Врёшь себе, убеждая меня, что в тебе нет подлости. Но любой твой мотив, пусть он и кажется искренним, подлый по своей сути. Ты не научилась уважать себя и свой выбор. Таких, как ты, большинство. Ты типичная расчётливая сука, ищущая очередного дурачка, чтобы повесить себя ему на шею и жить припеваючи, нашёптывая на ушко сказки о своей большой и искренней любви. А потом, обогатившись, исчезнуть. Умчаться на поиски нового счастья. Плавали, знаем.

Оля смотрит на меня, словно пытается понять, закончил ли я. По её щекам катятся маленькие слёзки — предвестники истерики. Она хватает мой стакан с выпивкой, выплёскивает мне в лицо и стремительно покидает меня.

ПИЗДУЙ!

Не самое плохое, что могло со мной произойти.

Я НЕ ДОПИЛ!

Прошу ещё джина.

Выпиваю, оплачиваю счёт и, надев куртку, выхожу наружу. Что ж, продолжим этот вечер. В привычном стиле.

Иду по центру города. Вглядываюсь в лица людей. Красивые и не очень. Мимо алкашей в праздничных колпаках. Мимо шумных компаний. Мимо баров. Один за одним, как годы моей жизни. Курить не хочется. Надоело. Пить тоже надоело, но хочется. Впаду в поток и посмотрю, куда он меня принесёт.

Тут и там попадаются Деды Морозы. Поздравляют с наступающим Новым годом. Год-то новый, но ты прежний. И не пытайся себя обмануть. Привычки. Привычки. Привычки. Из этого цикла не вырваться. Проспект украшен огнями, как зеркало актрисы в театре. Прорва лампочек. Каждый год их кто-то вешает, а потом снимает. А потом опять вешает. Снимает. Вешает. Цикл. Один Великий во множестве Мелких.

Город начиняется праздником, словно салют порохом, чтобы в единственный момент единственного вечера шмальнуть зарядом вымученного чуда, увидеть яркие всполохи сгорающих горестей в холодной пустоте уже январской ночи и спокойно вернуться к простым, понятным будням. Мысли, мысли…

Пусть будет этот.

Вхожу в бар.

Людно и шумно.

Протискиваюсь к барной стойке.

— Виски, — говорю бармену. — Джек, двойной.

Пора что-то менять. Начну с этого.

Вот уже стакан передо мной. Внутри плещется тёмное золото с еле уловимым запахом дубовой бочки. Наверное. Для меня Джек пахнет летом, юностью и побоями от дяди из-за выпитого мной импортного вискаря. Было вкусно. Вкусно и сейчас.

— С наступающим, — говорю я и выпиваю.

Терпкое тепло растекается по телу. Медленно, со скоростью крови.

— Ещё, — говорю.

Бармен слышит. Бармен кивает. Бармен не задаёт вопросов. Передо мной стакан. Всегда полный. Я не пессимист. И не оптимист. Я платёжеспособный. Пока что. Хорошее место. Как и любое другое, где мне наливают.

Трусливо избегаю осознания своего поведения с Олей. Потом. Я — это я. Сейчас хочу выпить.

ПЕЙ!

Пью.

Моё сознание достигает нужного блеска. Мне всё просто и понятно. Я всё могу. И ничего не боюсь.

ТА ДЕВУШКА СМОТРИТ НА НАС.

Симпатичная.

ПОДОЙДЁМ.

Но она в компании парней.

НУ И ЧТО?

Понял.

Пробираюсь сквозь толпу.

— Привет, — говорю девушке, игнорируя парней вокруг неё. — Выпьешь со мной?

Девушка улыбается. Или растеряна. Не суть важно.

— Друг, ты как-то не так начал, — говорит мне массивный парень с бородой. — Привет, я Андрей.

Смотрю на него. Красивый мужик. Приветливый.

— Выйдем? — спрашиваю я агрессивно, смотря прямо ему в глаза. Мой посыл очевиден.

Он встаёт со стула. Выше меня почти на голову. Мощный мужик.

— Хера ты здоровый! — говорю я, поднимая голову. — Выйдем!

— Тебе что надо? — говорит девушка. — Я на тебя даже не смотрела.

— Это уже не важно, — отвечаю, не смотря на неё. — Пойдём, выйдем!

— Мужик, иди гуляй, — говорит кто-то из компании. Его я знать не хочу. Зато хочу разнести рожу Андрюхе.

— Тихо, тихо, пацаны, — говорит спокойно Андрей басистым голосом. — Сейчас мы угостим нашего нового знакомого, а он скажет нам своё имя. Бармен, что пил наш друг? Повтори за мой счёт, пожалуйста.

Мне в руку суют стакан с Джеком.

— С наступающим, друг, — говорит Андрей и протягивает свой стакан, чтобы чокнуться.

Умиротворение меня только сильнее бесит.

Вся компания выпивает. Я выпиваю следом. Ставлю пустой стакан на барную стойку.

— Антон, — говорю я, протягиваю руку Андрею. Он крепко её жмёт. — Выйдем! Или ссышь?

— Ты себя видел? Андрюха тебя втопчет, — блеет чей-то голос из барной тьмы.

— Или я его. Шансы всегда равны. Никаких компромиссов. Даже перед лицом апокалипсиса, — говорю я, не отрывая взгляда от здорового Андрея. Мне страсть как хочется превратить в фарш его самоуверенную доброжелательную морду. — Пошли!

Андрей смеётся.

— Ну, пойдём, — говорит он.

— Андрей, не надо, — пытается кто-то отговорить его.

— Надо, — отвечает он.

ОЧЕНЬ НАДО!

Иду первым сквозь толпу. На улицу.

Выхожу спиной вперёд. Всякое может быть.

Отходим чуть подальше от входа. Проверяю почву под ногами. Скользко, но я меньше габаритами, поэтому мне это даже на руку. Ставлю ноги шире. Прижимаю локти к корпусу, но рук не поднимаю. Я готов, но не показываю этого. Первым бить не буду. Мне нужна его агрессия. Но он просто стоит и улыбается. Сука! Лезет в карман. Только бы не баллончик. Сигареты?

— Покурим, — говорит Андрей, протягивая мне пачку. — Рассказывай, Антоха, зачем ты так упорно нарываешься?

— Я вижу, что ты здоровый, но это не значит, что ты сам останешься целым, — отвечаю.

— «По-настоящему храбрым людям незачем драться на дуэли».

Знакомые слова сбивают меня с толку. Я теряю концентрацию на своих мышцах.

— Хемингуэй? — спрашиваю.

— Он самый.

Выхожу из стойки и беру сигарету. Андрей даёт мне зажигалку. Подкуриваю.

— Я не трус, — говорю спокойно и втягиваю дым.

— Вижу. Многие в этом убедились. Вопрос в том, почему ты так рьяно хочешь это продемонстрировать?

Крепко задумываюсь и глубоко затягиваюсь. И правда — зачем? Сука, я ведь даже не курю.

— Не знаю, — говорю.

— Понимаю, — говорит Андрей. — Много говна случилось, да?

— Есть такое.

— Нужно насилие?

— Наверное.

Андрей вздыхает и говорит:

— Это мужская история. У меня было нечто похожее. Я тоже лез на рожон. Хотел почувствовать силу в себе. Уверенность. Не самый лучший период моей жизни. Пока однажды не нарвался на человека, который меня не побоялся. Мы также вышли на улицу. Я сразу на него кинулся и сам не понял, как оказался на земле. Он меня поднял и кое-что мне сказал. То же самое хочу сказать и тебе, почти слово в слово, — говорит Андрей, выпуская дым в небо. — Антоха, по тебе видно, что ты нормальный пацан. Просто малость не справляешься. Неважно с чем: с эмоциями, с болью, с осознанием. Ты ищешь силы в себе самым примитивным образом — через насилие. Через поединок. Так решали вопросы раньше, но не сейчас. Истинная сила в том, кто справляется с собой. Сильный человек не видит необходимости прибегать к демонстрации силы. По нему сразу всё видно и понятно. Возможно, поэтому ты зацепился за меня. Трус бы не стал меня дёргать. Скажи спасибо моей повёрнутой на насилии мамаше за мою эмпатию. Я тебя считал, друг. Всё могло бы неприятно закончиться. К чему портить замечательный вечер банальным мордобоем? Найди покой в себе, друг. Найди точку опоры.

Лучше бы ты мне по морде врезал. Думаю.

— Я и есть точка своей опоры.

— Хорошо сказано.

— Мне нужен баланс.

— В том числе.

— Спасибо, Андрюх. Последняя просьба.

— Всё, что угодно, друг.

— Уеби мне как следует.

— Ты меня слушал вообще?

— Слушал. Потому и прошу.

— Тебе так надо?

— Надо. Без жалости.

— Ладно, — говорит Андрей и без лишних слов прописывает мне в бровь.

В глазах полыхают фейерверки. Сигарета вылетает из зубов. Хороший способ бросить курить. Меня разворачивает к стене. Я упираюсь руками и сползаю на одно колено. Заживающая бровь вновь кровит.

— Держи, — говорит Андрей и вкладывает мне в руку стакан с виски. — Обработай.

— Спасибо, — говорю я и встаю на ноги.

Заливаю лицо алкоголем. Это для тела. Остатки выпиваю. Это для души. Боли нет.

— Всегда пожалуйста, — говорит Андрей, смеясь. — Брутальный ты мужик, Антоха. Вычурно, как у Хемингуэя. Но с надрывом, как у Ремарка.

— Позёрство. Мой способ справиться с кризисом мужественности.

— Радикально ты.

— Лучше так, чем война.

— Не могу не согласиться. Мне пора к друзьям. Выпьешь с нами?

— Спасибо за приглашение, но мне пора, — говорю я и протягиваю Андрею руку.

Он смотрит на мою руку некоторое время, а потом крепко её жмёт.

— Ну, бывай, позёр, — говорит он с улыбкой. — Береги себя.

— Мне кажется, это начало прекрасной дружбы, — отвечаю ему финальной репликой своего любимого фильма.

Андрей смеётся и уходит с миром.

Кровь тонкой струйкой заливается в глаз. Беру снег и сдавливаю его в плотный комок. Прикладываю к ране.

Эта встряска была полезной. Мне стало легче. Как достать газовый баллон из пожара за секунду до взрыва. Андрюха выбил из меня тот комок сожалений, что медленно обволакивал моё сердце. Мне нужна физическая боль. Вынести иную у меня тупо нет сил.

Смотрю по сторонам. Вижу цветочный магазин. Захожу внутрь и покупаю два шикарных букета. Заказываю такси и еду домой. На полпути останавливаемся, и я покупаю бутылку «Егермейстера» в винном магазине. Настойка из трав, как мост между мужским и женским миром — почитается в обоих. С пустыми руками в гости ходить не пристало.

По дороге домой в голову иглами проникают мысли. Но мне нет дела до чувств других. Я и сам сейчас подвешен на крючьях своих собственных эмоций и не получаю от этого никакого, даже извращённого удовольствия. Весь я лишь один мотив — не быть в себе. Размазаться в собственных рамках. Размазать сами рамки. Открываю бутылку и пью из горла. Некрасиво, но вкусно и действенно.

А вот и мой дом. Площадь, ёлка, окна. У каждого района есть свой запах. Запах моего стал мне родным. Не скажу точно, чем именно пахнет, но сразу понимаю — я дома. Почти. Парадная. Лифт? Нет, пешком.

Этаж. Этаж. Этаж.

В кармане булькает жидкость, замкнутая зелёным стеклом своей тары.

Этаж. Этаж. Этаж.

В обеих руках шуршат объёмные букеты. Пахнет цветами.

Этаж. Этаж. Этаж.

Здесь живу я. Но мне выше.

Этаж. Этаж.

А вот и нужная мне дверь. Вдавливаю кнопку звонка.

Слышу движения с той стороны. В дверном глазке появляется свет, потом пропадает, потом снова появляется.

— Антон, — звучит с той стороны двери приглушённо радостный женский голос.

Дверь открывает Лязат. Она в том же халатике. Всё так же юна и непосредственна. Да, меня не ждали. Но, очевидно, мне рады.

— Привет, — чуть ли не поёт она. — Ого, это нам?! Заходи, заходи!

— Привет, привет, — говорю я и втискиваюсь с букетами в дверь.

— Оксана! — кричит Лязат. — Иди помогай.

Босоногая Оксана поспешно прибегает на клич подруги. Каждая берёт по букету. Стоят красивые, радуются. Радуюсь и я. Приятно видеть.

— Зачем? — спрашивает Оксана с мнимым скепсисом, но улыбка всё равно пробивается сквозь нагнанную серьёзность.

— Могу. Хочу, — отвечаю и достаю бутылку Егеря из кармана. — Выпьем?

— Конечно! Раздевайся! Проходи! — говорит Лязат. — Мы как раз скучаем.

Девушки уходят суетиться на кухню. Я раздеваюсь и следую за ними.

Букеты уже по вазам. На столе три стопки, фрукты и маленький торт. Недолго думая, разливаю настойку по стопкам и сажусь на своё привычное место, на диван.

Лязат упивается запахом своего букета, словно хочет снюхать всю пыльцу разом.

— Спасибо тебе, — говорит Оксана и целует меня в щёку.

Лязат следует её примеру. На обеих моих щеках влажнеет благодарность приятных мне девушек.

Оксана вручает стопку мне и подруге.

— За приятные сюрпризы, — говорит она, и мы чокаемся.

Я выпиваю.

И…

Меня взрывает.

Внутричерепное давление с колоссальной силой выжимает из моих глаз всё, что во мне копилось. Я рыдаю. Очищающий яд боли, гнева, печали, стыда и сожаления, что настаивался во мне все эти дни, бурным потоком исходит из моей души. Я не контролирую этот процесс. Я не контролирую ничего. Я хочу к маме.

— Ты чего? — спрашивает кто-то.

Кто-то меня обнимает.

Ещё кто-то меня обнимает.

Спасибо вам.

— Я устал, — говорю. — Я так устал.

— Тихо, тихо.

Четыре руки и много тепла.

Спасибо.

— Я мерзавец, мерзавец, — всхлипываю. — Я не хотел сделать ей больно… Но я… Не могу… Не могу…

— Чего не можешь, милый?

— Верить. Никому. Больше никогда не смогу.

— Тебе разбили сердце, дорогой?

— Я не могу. Ни любить. Ни верить. Не могу.

— Сможешь. Нужно время.

Я ложусь на нежные женские колени. Руки ласково плавают по моей спине и плечам. Мне так больно.

— Я не хотел делать ей больно. Но она так близко… Так близко… Такая красивая. Добрая. Я не могу. Никогда больше. Я не вынесу этого ещё раз… Я сказал… Не нужно было… Просто больно… И страшно…

— Расскажи нам.

И я начинаю рассказывать. Честно. Сквозь слёзы.

— Я верил ей. Она так смеялась от моих шуток. С таким упоением тонула в моих объятиях. Её волосы струились меж моих пальцев. Человек любит и оберегает тебя годами, и ты искренне отвечаешь тем же. Но пара фраз, стремительный момент — и всё рушится. Словно видеть, как целый город уходит под землю. Немыслимо. Для меня — как в замедленной съёмке. Для неё — лишь заученная реплика на пыльных руинах. Уничтожен. Без предупреждения. Без шанса на борьбу. Одним выверенным движением. В самое сердце. Оставлен один на один с мучительно медленным осознанием. Какое-то время моя любовь к ней ещё билась в предсмертных судорогах, как туша на скотобойне. А потом тишина…

Надрывная поэтика мерзавца. Чувствую дыхание двух девушек, неожиданно ставших для меня ближе всех на свете. Во мне меньше слёз. Я пустею. Боль иссекает капля за каплей. Я продолжаю:

— Откуда такая жестокость? Что за хтоническая сила выжигает весь совместно прожитый опыт? Меркантильность? Может быть, безумие? Но искать причину — как рыться в битом стекле голыми руками. Говорят, виноваты всегда двое. Моя вина лишь в том, что я верил её словам. Они отвлекали моё чутьё, убаюкивали мои тревоги.

Я поднимаю голову с колен Оксаны и откидываюсь на спинку дивана. Она берёт со стола бумажное полотенце, отрывает кусок и протягивает мне. Я пуст. Свободен. Нос забит, но душа очищена. Это ощущение. Оргазм иного рода. Мне легче. Гораздо, гораздо легче. Почему я раньше не плакал?

Лязат остаётся на моём плече. Мне приятно ощущать её миниатюрность и теплоту, словно на мне удобно устроилась ласковая кошка, чувствующая мою боль. Как же легко дышать.

— Часто вспоминаю, как у нас всё начиналось, — говорю я, вытирая слёзы. — Это было так просто и естественно. Логично. Я слушал своё сердце. Сердце пело мне. Мотивы грядущих счастливых дней.

— Ты боишься, что больше его не услышишь? — спрашивает Оксана.

— Я был уверен, что никогда его больше не услышу. Но сегодня. Оля. Красивая. Такая светлая. И добрая. И я почувствовал. Робко. Слабо. Сердце. Я услышал и… Так приятно, так ясно и понятно. Естественно и логично. Так хотелось верить. Как тогда. Но с новой силой. Удивительно. Лживое, лживое сердце. Как теперь верить ему? Мне стало страшно. Опять боль?! Нет! Никогда больше. Меня понесло. Я наговорил Оле много лишнего.

— Что именно? — спрашивает Оксана.

— Я ей не доверяю.

— Ты никому сейчас не доверяешь. Это нормально в твоей ситуации.

— Она меркантильная сука!

— Это тебе ещё предстоит выяснить.

— Она меня разлюбит. Что бы я ни делал. Я снова потеряю её.

— Антон, послушай меня, — говорит Оксана и обнимает моё лицо ладонями. Её большие грустные глаза так близко. — Ты смог почувствовать что-то после разрушительного опыта. Это чудесно! Посмотри на Лязат. Она уже три года безответно влюблена. И ничего не может с этим поделать.

Я смотрю на Лязат.

— Он говорит, что скоро уйдёт от жены, — говорит она, смотря перед собой, и крепче вжимается в мою руку.

— А я потеряла ребёнка на шестнадцатой неделе беременности. После чего мужчина всей моей жизни стал для меня чужим человеком. Я до сих пор люблю его и никогда никого так не полюблю. Но это не значит, что не полюблю вовсе.

Я обнимаю Оксану. Она говорит:

— Счастье — это ресурс. И как любой ресурс — счастье конечно. В бурном процессе не все способны держать эту мысль в голове. Мы просто получаем удовольствие. А потом рыдаем и собираем камни. Ты лелеешь утрату. Самую сильную и свежую эмоцию. Ты зациклен на мыслях о том, что ты потерял. Но подумай о том, что ты приобрёл. То время, когда тебе было хорошо и спокойно. Когда ты был счастлив. Благодаря этому времени ты сейчас тот, кто ты есть. Ты там, где должен быть.

Пытаюсь осмыслить слова Оксаны. Это правда. Я был вскормлен той любовью. Её энергия питала меня в самые тёмные дни моей жизни. Кем бы я был без неё? Где бы я был сейчас?

— Понимаю, — говорю я.

— Твоя жизнь не окончена. Она продолжается. Ты не знаешь, что будет дальше. Разобьют ли тебе сердце или ты сам разобьёшь кому-то. Реагировать на другого человека, обмениваться энергиями, чувствовать себя живым — это чудо в нашем мире боли и разочарований. И вдвойне чудо, когда твоё сердце после стольких мук снова даёт тебе отклик. Радуйся жизни. И ничего не бойся. В конце концов, у всех нас один и тот же финал, но идём мы к нему разными путями. Что на твоём? Обиды и печали? Или новые эмоции и чувства?

Я слушаю Оксану. Как красиво она говорит. Мне не хочется плакать, но слёзы всё равно текут по моим щекам. Маленькая Лязат похлипывает у меня на плече.

— Я не знаю, что Оля за человек, но не вываливай на неё дерьмо из своего прошлого. Это не её история. Слушай своё сердце. И может быть, только может быть, вы начнёте новую историю. Никаких гарантий, что больше не будет боли. Будет. Но будет и счастье. Редкий, желанный всеми зверь. Надо жить, слышишь? Иначе зачем мы здесь?

Я целую Оксану в губы и лезу к ней в трусики. На импульсе. На рефлексе. Я животное. Я жалок.

— Антон, — говорит она и отстраняется.

Мне становится стыдно. И за сейчас, и за все те разы, когда я прятался в сексе и алкоголе. Как шарлатан отвлекал своё сознание ловкими биохимическими фокусами мозга, вместо того чтобы помочь своему измотанному организму и искорёженной психике. Когда я размазывал себя, вместо того чтобы собраться и побыть с собой. Осмыслить пережитое и сформировать в опыт. Определиться. Дать себе силы. Дать себе опору.

— Извини, — говорю. — Спасибо тебе, Оксан. Кажется, я понял. Мне нужно подумать.

Я целую Лязат и ухожу домой.

Мне есть над чем подумать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9. Выход последний

Здравствуй, любовь моя!

В это время мы уже должны были быть у причала, но торчим на якоре. Лоцмана перенесли на утро. Надеюсь, в порту появится связь, и я отправлю тебе это письмо. Очень хочу напомнить о себе. Чтоб ты читала всю эту белиберду и улыбалась. Откровенно говоря, это моя основная миссия — твоя улыбка. Счастливая ты в моей жизни сглаживаешь всю остальную сумятицу. Ты — специя, что несносное обыденное делает восхитительно простым и душевным. Твоё присутствие меняет углы моего восприятия. Ты моё ласковое создание, что так нежно любит меня, а это совершенно новый для меня опыт. Опыт взаимного присутствия. Ведь сколько раз человек, будучи рядом, — рядом даже не присутствовал. Ты со мной, а я всегда с тобой, хоть и часто где-то там. Моя птичка, ты свила гнёздышко в моём сердце.

О себе писать нечего. Согласись, как-то не укладывается в сознание понимание того, что кому-то может быть досконально интересно, как там ты, о чём думаешь, чем живёшь. Себя самого и так невыносимо много. Поэтому на все вопросы всплывает пресловутое «нормально». Но у меня и правда всё нормально. Работаю, смотрю сериалы, фильмы, письма тебе чирикаю. С похвальным постоянством, стоит заметить. Крайне несвойственная черта для моей ветреной натуры. Но натура увлечена тоской по тебе, птичка моя, поэтому, одухотворённая мыслями о скором будущем и недавнем прошлом, натура клокочет и выплёскивается на виртуальную бумагу.

Читаю «Холодный дом» Чарльза Диккенса. Что ты, вероятно, уже подметила. Уж что-что, а копировать стиль письма мне удаётся. Отпустит, когда дочитаю.

Пишу тебе всё, зная, что ты меня поймёшь. Это талант — понимать. Сопереживать. В этом отношении нам повезло. Ведь если бы ты или я были не так посвящены друг другу, то это была бы совсем другая история.

Люблю. Скоро.

***

Тридцать первое декабря. До полуночи пару часов. Я поднимаюсь на поверхность через станцию метро «Гостиный Двор». В центре не так много людей, как в любой другой вечер, но всё равно достаточно людно. Лавируя среди праздных гуляк, я иду к Неве. У величавой реки я проведу ритуал. Новогоднее таинство. К полуночи я воззову к Дракону. Призову к ответу другую, тёмную часть моей личности.

Сегодня на тренировке Артур сказал мне: «Вкладывайся в своё тело, ведь только твоё тело по-настоящему тебе принадлежит. Тебя могут ограбить, ты можешь что-то потерять, всё может развалиться в любой момент, но твоё тело останется с тобой. Годы идут, ценности меняются, но ценность здоровья остаётся неизменной. Это дар, который мы принимаем как должное. Не развиваем, но беззаботно растрачиваем. Здоровое тело и психика — основа твоего личного мироздания. Только ты — точка отчёта своей вселенной. Никто иной. И пока это так — ты несокрушим. Ты целостен. Ты ценен. Для других в том числе».

Тренировка прошла хорошо. Натруженные мышцы приятно болят. Пульсируют под моей кожей, предвкушают новые нагрузки. Включаю тело, чтобы отладить биохимию мозга. Чтобы прочистить протоки для нейромедиаторов. Налаживаю питание. Бросаю пить. Бросаю курить. Так я нахожу в себе Силу. Так я помогаю себе.

Густой снегопад визуально смягчает углы и линии старинных домов. Размывает знакомые понятные очертания так, что для их распознавания ненароком подключается фантазия. И вот уже повсюду стелется дымка сказочных впечатлений. В тёмном небе висят тучи, словно обиталище грозного огнедышащего Зверя. Над Невой мой Дракон явит свой лик.

По обыкновению, Денис позвонил мне утром. Выслушав мою историю, он сказал мне следующее: «Ты не мерзавец и не плохой человек. Ты просто человек. Твоя агрессия — это защитная реакция твоей психики. Дракон защищает тебя, ибо должным образом сам защищаться ты не способен. Пока. Сейчас, когда ты изранен и уязвим, любой урон может стать критическим. Поэтому выходит Дракон. Твой гнев, твоё отчаяние, твоя обида. Когда ты всё проработаешь, ты исцелишься. Только через понимание себя ты сможешь вернуться к взаимопониманию с другими. Стать сочувствующим вновь. И то, что ты чувствуешь вину перед Олей, говорит о том, что ты уже исцеляешься».

Дэн пригласил меня на обед. Завтра познакомлюсь с его дочкой. Я буду хорошим, добрым дядькой. Обещаю. Я принимаю то, что со мной случилось. Принимаю свои эмоции. Все без исключения, даже самые неприятные. Особенно самые неприятные. Я даю себе право побыть неидеальным, неприемлемым, мерзким и асоциальным. Это мой опыт. Это мои реакции, но не они определяют меня как человека. Я приёмник. Я медиатор. И только через себя я нахожу Сочувствие. Так я помогаю себе.

Вижу издалека, как богато усыпана золотистыми огнями гирлянд хвойная соседка Александровской колонны. Вершина её увенчана пятиконечной звездой — символом защиты. Припорошённая снегом Дворцовая площадь испещрена следами ног и утыкана людскими силуэтами. Словно последователи популярного культа, собрались они вокруг огромной ёлки, ожидая обнуления долгого сложного года. Не только я решил выбраться на улицу в новогоднюю ночь. Но у меня особый повод. В новом году я начну новую жизнь.

Я плохо спал этой ночью, но хорошо проснулся. Долго не мог уснуть, гонял мысли в голове, пока в объятиях Морфея на меня не снизошёл понятный, почти осязаемый образ: я — забарахлившие карманные часы, и после долгой тряски зубчики моих шестерёнок наконец-то находят свои места, и ход моей жизни постепенно выравнивается. Проснувшись, сразу же бросился записывать, пока ещё этот образ не ускользнул из моего размытого, пограничного сознания. И, очевидно, идею я уловил. Сколько себя помню, всегда удивлялся пляске слов и смыслов в моей голове. Самопроизвольно они складывались во что-то осмысленное и не очень, приводя меня в восторг. Всё, что мне нужно было сделать, — это записать, зафиксировать. Испарялось всё так же быстро, как и появлялось. Сам не знаю почему, но я перестал это делать. С приходом женщины в мою жизнь всё вдохновение ушло. Пять лет я молчал. Виню только себя, ибо я заменил то, что радует во мне, на то, что радует в другом. Отвернулся от себя. Если я буду писать историю любви, то это будет история любви к себе. Ведь только через здоровую любовь к себе возможна гармоничная любовь к другому. И сейчас, когда снова пишу, я чувствую себя часами с правильным ходом. Так я помогаю себе.

Мне многие помогали, но сейчас я стою на середине Дворцового моста и вглядываюсь в тёмное, затянутое тучами небо над Невой. Только я могу спасти себя. Я начинаю ритуал.

— Я взываю к повелителю моего гнева!

Ничего не происходит. Тучи темны и неподвижны. Подключаю воображение.

— Услышь меня, о мой яростный защитник!

Тучи превращаются в клубы дыма, закручиваются и начинают движение. Дракон дышит. В темноте неба, сквозь пелену густого дымного дыхания я вижу, как разгорается пламя. Два огненных змеиных глаза открываются мне. Грозная шипастая морда показывается из темноты и дыма. Я слышу грозное рычание.

ЧЕГО ТЕБЕ?

— Я пришёл поблагодарить тебя!

ЗА ЧТО?

— За защиту. И заботу. Я признаю тебя. Но у тебя больше нет абсолютной власти надо мной! Я уважаю тебя и буду уважать до конца своих дней.

ТЫ СЛАБАК! ТЫ НАС ПОГУБИШЬ!

— Признаю, я был наивен. Я был глуп. И я поплатился. Никогда больше не дам себя в обиду.

ПОКЛЯНИСЬ!

— Клянусь тебе, о великий Зверь, повелитель моего гнева и защитник моей души, с этого дня и до конца всех дней, никогда больше я не отвернусь от себя и не потеряю себя в другом! Я обрёл источник силы, обрёл понимание сочувствия. Я вернулся к любимому делу. Я сам себе опора. Я свой внутренний баланс.

ДА БУДЕТ ТАК!

Грозная морда тает в дыму. Дым обращается в тучи. Я внушаю себе новую концепцию себя. Никогда больше! Тёмное небо то тут, то там освещают всполохи фейерверков. Новый год! Новый я. Ритуал окончен.

Я напишу Оле письмо. Попрошу у неё прощения. Путь из обиды обратно в мир требует смелости. Так я помогу себе.

Отныне во мне нет Дракона.

Отныне я и есть Дракон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10. Письмо

С Новым годом, Оля! И прости меня, если сможешь.

Ниже я вытаскиваю из себя вину и сожаление. Пытаюсь объяснить то, что пока сам едва понимаю, но верю всей душой. Если тебе неприятно такое читать, я пойму. Не читай. Я сделал тебе больно. Несправедливо и неоправданно.

Ты красивая, добрая и милая девушка, что меня невероятно бесит. Как только я увидел тебя впервые, меня охватило ощущение столь сильное, что перегрузило моё сознание. Короткое замыкание нейронных связей. Я не понял тогда, что со мной произошло, а человеку свойственно бояться того, чего он не понимает. Я был в ужасе. От моей реакции на тебя. Я замер, я не мог бежать, но я бил.

Вне всяких оправданий я повёл себя с тобой отвратительно. Мне жаль, что ты увидела мой срыв, но прошу тебя поверить — к тебе это не имеет никакого отношения. Ни единого слова из той тирады ты не заслужила. Это моя грязь, моя тревога, моя боль. Но сейчас я справляюсь. Спасибо друзьям и мне самому. Время действительно лечит. Я учусь чувствовать не только боль, хоть и прикипел к ней.

Я читаю книгу, которую ты мне подарила. «Человек для самого себя». Спасибо, очень кстати. Как ты поняла, что мне нужно? «Человек не свободен в выборе, иметь или не иметь ему "идеалы", но он свободен в выборе между разными идеалами: поклоняться ли разрушительным силам или разуму и любви». Разум любви. Я утратил способность любить, а потом и разум. Я упивался разрушительными силами. Я жалок. Был.

Кажется, я разобрался: не бесишь — нравишься. Ты мне нравишься. Именно ты, без контекста моего опыта. Он не имеет к тебе никакого отношения. Я жил на тёмной своей стороне, но вернулся и хочу познакомиться с тобой заново.

Напиши мне, если найдёшь в себе силы. Приму любой ответ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец