Умирающий лебедь для Миши

Глава 1. Цыпленок жареный

— На стол давай, живо!

«…А девчонку жаль. Наверное правда, дура, решила, что ее позвали танцевать. И все танцами и кончится».

Да как бы не так.

Я поморщился, хлебнул виски из своего бокала и отвернулся. На душе было гадко. И виски разбавленный, потому что лед растаял.

Сегодня Клуб Толстосумов меня разочаровал. Обычно в Клубе за закрытыми дверями перед солидными людьми выступали красивые, сочные, веселые девочки.

Солидные люди смотрели. Оценивали. И устаивали аукцион, с кем из них очередная красавица поедет. Кто больше дал, тот и папик.

Кстати, правило было таково, что максимальная ставка от человека была недельным заработком. Чистыми. Только твои денежки, которыми ты не должен был делиться ни с кем.

Проверить, конечно, нереально.

Но кто будет полгода копить, чтоб в один вечер спустить все для понта на случайную девку?..

Девки радовались и с огоньком зажигали.

Толстосумам и азарт, и понты, и ебля.

А сегодня система дала сбой.

Черт, я чувствовал себя извращенцем, когда смотрел на притащенную девку. Педофилом каким-то ощущал себя. Она вообще совершеннолетняя?..

Я в этом элитном заведении был тем, кого называли не уважительно по имени-отчеству, а емкой кличкой Молоток. И стоял я за креслом Марека, ближе к дверям, вместе с «быками». К столу мог подойти только по разрешению. Или по зову Толстосумов. Принеси-подай.

Но я был единственный из низов, кого иногда допускали до VIP-тел на равных с Толстосумами. Очень иногда, когда мне денег хватало, или Толстосумам девочка не вкатывала.

Или в виде поощрения. Просто благосклонно уступали.

Не много, ни мало — подачка с барского стола.

А и на том спасибо!

Потому что основателем Клуба был Марек, мой босс и друг детства по совместительству. А я, как бы пошло это не звучало, был его правой рукой. И этой правой рукой я ему помогал дрочить на вещи, куда более серьезнее смазливых девок.

Вообще, обычно смотреть на девок я любил. Особенно на VIP-девок. Из тех, что не стоят вдоль дорог и себя запросто не предлагают.

Но не на таких, как сегодня.

Я смотрел на… «это», и внутри меня поднималась горькая муть. Как гарь от сожжённых покрышек. Захотеть трахнуть это… Это все равно, что приволочь чистенького суточного цыпленка — вуаля, господа! Это основное блюдо!

Хищники им не насытятся. Да и есть такое, трогательное, хлопающее бусинками-глазками…

Девушка, юная, худенькая, чистенькая и беленькая, правда походила на цыпленка. В беленьком шелковом тонком платьишке на тонких лямках. В новых атласных туфельках. Прямо сейчас из балетного класса, от станка.

Она неловко прикрывала грудь руками, сжав хрупкие кулачки под подбородком. Сверкала перепуганными глазами. Рот от ужаса приоткрыт. В глазах слезы. Вот-вот разревется. Испуганный жалкий ребенок.

Серьезно?..

У кого на такое встанет?..

Слишком юная, слишком невинная. Бестолковая и неловкая. Она не пыталась кому-то понравиться. Не пыталась кого-то соблазнить, чтоб отхватить куш побольше. И больше всего на свете она хотела удрать

Ее «быки» подталкивали к столу, а она спотыкалась, как раненная антилопа.

Еле перебирала тонкими ножками в балетных туфельках-пуантах и озиралась кругом с ужасом.

Я смотрел на нее и так, и этак, пытаясь понять, что это вообще за существо такое. На кого похожа. И не мог сообразить.

Не видел ее души. Ее характера. Только страх в глазах.

«Все верно, милая, ты поняла все правильно. Ты попала в ад. И танцами дело не ограничится…»

Моду на «балетных» ввел тот же неугомонный Марек.

Вечно он с чем-то этаким совался, с какой-нибудь мудреной экзотикой…

— Знаешь, какая у них растяжка? — прицокивал он языком.

И глаза его делались похотливыми, масляными и скользкими.

Растяжка у балетных в самом деле была будь здоров.

Такую девку можно было вывернуть чуть не на изнанку. И если внимательнее вглядеться в разворот, то можно было б свет в конце тоннеля рассмотреть.

Который брезжил с другой стороны.

Мне из балетных нравилась Кобыла.

Здоровая, гибкая, сильная девка. Просто воплощение животной бесстыжей похоти. Пизда на ножках.

Не первый раз она выплясывала на столе, с характерным звуком топоча пуантами по лакированному дереву, нещадно царапая лакировку канифолью.

У Кобылы была длинная сильная шея. Красивые руки. Но абсолютно некрасивое, вытянутое лицо с красными щеками. Но несмотря на это, спросом она пользовалась. Еще как.

Она как-то по-особенному, по-балетному, неестественно сворачивала голову и смотрела на Толстосумов, оценивающих ее танец, свысока, ухмыляясь пухлыми красными губами.

Девка абсолютно бесстыжая. Ни капли сожалений. Ни капли сомнений. Только шпагат, как вертолетные лопасти. Суй хуй в винт и полетели.

Ебля нереальная.

Расставляя ноги широко, как циркуль, Кобыла на столе вставала на пальцы, а потом медленно садилась, раскорячив в разные стороны коленки и вывернув, раскрыв на всеобщее обозрение стройные бедра.

На них туго натягивались мышцы. Лобок и впадинку на нем, как вторая кожа, обтягивали трещащие мини-шорты.

Ляжки у Кобылы были что надо. Крепкие, сильные, стройные, мощные. Красивые, в общем, ноги. Очень красивые.

И задница что сталь.

По такой если влупить хорошенько, можно было руку отбить, а Кобыла только ржала.

Еще Кобыла устраивала свои приседы прямо на краю стола.

Практически тычась ароматной теплой промежностью в лица. Елозила нахально, глядя на уткнувшееся в ее тело лицо, и охотно подмахивала, если клиент увлекался.

И стояла она так близко к краю, что даже мне можно было ухватить ее за изящную лодыжку, перетянутую лентами, и погладить стальную тонкую напряженную икру.

От этого касания Кобыла улыбалась торжествующе, глядела прямо в глаза попавшемуся на ее прелести, и приседала еще ниже. Вплотную. Так, что на ее шортах можно было все швы пересчитать. Прямо между расставленных ног.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После этого томного, медленного, низкого приседа бесстыжую Кобылу охота было яростно жарить во все щели. Драть так, чтоб трусы на распухший вареник не налезли. Так, чтоб от нее неделю воняло спермой. Чтоб она иначе, как на раскоряку, и ходить не могла.

А потом сделать контрольный выстрел в жопу.

Кобыла это почему-то очень любила.

О, как она орала, как яростно и жестко подмахивала! После ебли с ней болело не только у нее. Все бедра у меня были деревянными…

Она смеялась во время секса.

В общем, никаких комплексов.

Глава 1. 2

Еще одна любимица моя была Цапля.

Ну, это был высокий балет!

Говорят, балерина Цапля неплохая. Пляшет, вроде, даже ведущие партии. Я в этом все равно ничего не понимаю.

У Цапли было тонкое, гибкое, сильное и упругое, как полоса стали, тело.

На столе она действительно танцевала, и посмотреть, кроме ее полупрозрачных крохотных трусишек под тонкой шелковой юбкой, было на что. Даже ее бритая пизда под насборенной сеточкой трусов не так интересовала, как ее танец.

Красиво. Завораживающе. Драматично. Как барахтающийся на суше осьминог, только еще лучше.

В сексе с ней тоже была сплошная драма.

Цапля билась, изгибалась, металась, раскидывая тонкие гибкие руки, делала страдающее лицо, словно доплясывала свою партию.

И тут главное было зафиксировать ее покрепче, чтоб попасть в нужное тебе стратегическое отверстие, пока Цапля не катается в простынях.

Цапля откровенно переигрывала.

Но бороться с ней было приятно.

И жарить ее — тоже.

Она давала странное чувство первобытной дикости, когда самку брали практически насильно.

Хрупкую и красивую самку…

После знакомства с Цаплей я, кстати, фишку Марека понял. У балетных мышцы были как сталь. Везде.

Очень приятный бонус. Люблю балетных.

Но не сегодня.

«А вот это, блядь, что такое. Что за призрак оперы, я вас спрашиваю. Что за Цыпленок на столе, спрашиваю я вас?!»

У меня даже в животе скучно заныло, потому что девчонка была не только юна — сколько ей, восемнадцать? Девятнадцать? — но и явно не хотела продолжения банкета. Ну вообще.

Кобыла, может, тоже не хотела, но вида хоть не показывала. Призывно улыбалась и корячила навыворот свои стальные округлые ляжки, пока у Толстосумов слюни не начинали капать на стол.

А вот эта мялась. Не хотела…

— Марек, ну наебаловом же пахнет, — вполголоса прошелестел я, чуть склонившись к тому. Для этого мне пришлось от дверей подойти к нему, к его креслу, хотя правилами это было запрещено.

Но Мареку можно. Император же, ебать. Его клуб, его правила.

И на это нарушение никто рыпнуться не посмел. Все смолчали.

А Марек посмотрел на Толстосумов как на говно. Гордо. Свысока.

— Ей что, не сказали, зачем ее зовут? Ты что, за износ хочешь загреметь? Или посадить кого вздумал, подложив ему… это? Еще и малолетка… Марек, ты в край ебанулся?!

Я обвел взглядом собравшихся.

Те пожирали глазами юную девушку, которую мордовороты-охранники подхватили под руки и взгромоздили-таки на стол.

Она топталась на месте, на блестящей поверхности дорогого длинного стола, с ужасом рассматривая Толстосумов и все так же беззащитно прижимая руки к груди.

— Не ссы, Молоток, — снисходительно ответил Марек, не сводя горящего взгляда с девушки. — Все пучком. Совершеннолетняя она. Уже два года можно ее драть в полный рост. Гля, какая, а?

И он кивнул на девушку, облизнув хищно губы.

— Никакая, — грубо ответил простой я. — Лучше б Кобылу позвал. А это Цыпленок… жареный.

Марек поморщился.

О моей привычке давать всем окружающим звериные клички он был в курсе.

Самое забавное, что данная мной кличка сразу же прилипала намертво.

— Совесть имей. Кобылу больно заездили, — ответил Марек, посмеиваясь. — Отдыхает она. Имеет право девушка отдохнуть?! А это не Цыпленок, это свежатина. Высший сорт!

— Девственница, что ли? — поразился я.

Я слова «целка» не любил. Как, впрочем, и материться. Матерился в очень исключительных случаях.

Как раз сегодня такой настал.

И я охотно расходовал годичный запас ругательств.

— Ну, а ты чего думаешь, почему она мнется? — заржал Марек. — Все она знает. Понимает, зачем шла. Просто первый раз в высший класс!..

Это себя он высшим классом называл? Хорек мокромордый…

Вообще, справедливости ради, надо отметить, что Марек был красавцем.

Холеным, лощеным. Носил очечки в золотой оправе. И девкам нравился.

Вот и эту наверняка он сторговал. Уломал. Соблазнил, обманул. И притащил на торг.

— Нафига она здесь?! Она ж бревно бревном, если девственница! — зашипел я в последней попытке предотвратить аукцион. Вид испуганной девки, озирающейся на Толстосумов, вызывал у меня рвотные позывы. А ее страх — липкий, ощутимый кожей, — просто напрочь отшибал всякое желание вообще когда-нибудь кого-либо ебать.

Не хотелось в этом участвовать от слова вообще.

Но Марек был неумолим.

Он-то, в отличие от меня, получит не только секс, если сторгуется. Я мигом понял — он хочет Толстосумам показать, сколько денежков в его кошелечке. Заработком хочет похвастаться. Сделать широкий купеческий жест. Это уже не девку облапать. Это всем Толстосумам писю к носу приложить.

И этого желания Марека не отменить.

А то, что денег у него много, я знал наверняка. Да что там — я знал всю сумму до копейки.

А значит, переубедить его не выйдет.

— Девчонка ребенок, — рычу я ему на ухо в последней попытке. — Зачем?! Другую не мог привести?

— Не нуди, Молоток, не нуди! Запихай свой облико морале знаешь куда? Чтобы распечатать ее, конечно. Вот зачем.

Марек возбужденно сверкал стеклами своих очечков.

Ну, ясно.

Сексуальные умения девушки Марека не интересовали.

Он просто хотел в очередной раз попробовать на вкус невинность. Замарать девчонку. Вывалять в грязи, чтоб вкусила правды этого мира. И показать ей, кто тут босс.

— Для себя, что ли, притащил? — спросил я. — Нравится? Запал? А Вероника-то Андреевна чего скажет? Бабы такое нутром чуют.

Выкладываю последний козырь. Но и он не помогает.

Марек переводит на меня взгляд, и я вижу в нем пьяное безумие. Его сейчас и бульдозером не остановить.

— Если ты ей не стуканешь, то ничего, — усмехнулся он и нетерпеливо придвинулся к столу. — Ну, давай, крошка. Ты обещала станцевать. Сделаешь это хорошо — получишь много денег.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2. Торг

— А музыка?..

Ее невинный вопрос вызвал просто взрыв скотского хохота.

Ржали все за столом, а балеринка так и стояла столбом, стыдливо закрывшись ото всех руками.

Марат Азатыч так до слез хохотал, утирая мокрые хитрые татарские глаза.

Марек тоже не удержался, хмыкнул. И глотнул еще алкоголя.

«Ну, дура… Где ж тебя, такую, Марек подцепил?»

Марек же улыбался, скрывая свое наглое ебло за переплетенными пальцами. Посверкивая на растерянную девчонку очечками.

Притащил дуру на растерзание. И сидит, лыбится, скотина…

Девчонка посмотрела на Марека почти умоляюще. У него она искала защиты и поддержки, в рот ему заглядывала. А он ржал так же цинично, как и все.

— Включите ей музыку, — велел он негромко, обернувшись к мордоворотам.

Вот же сукин сын!..

Подготовился.

«Интересно, зачем?» — только и успел подумать я.

Но тут заиграла музыка. Запиликала скрипка.

«Чайковский», — машинально отметил культурно подкованный я, обреченный слушать эти пиликанья.

— Танцуй, — негромко велел Марек.

И ноющая девчонка вдруг встряхнулась, взмахнула руками, и… пустилась в пляс, перебирая своими тонкими, но крепкими ножками так, как Кобыле и не снилось!

Я охнул и отпрянул от стола, как будто на нем вспыхнуло пламя.

Кто знает, плакала ли девчонка сейчас, кружась и перебирая ножками в пуантах так ловко, что в глазах рябило.

Но я не увидел слез. Я увидел чудо.

И не я один.

Толстосумы оживленно задвигались, зашевелились. Придвинулись к столу ближе, чтоб рассмотреть. Чтоб потрогать, если девчонка окажется близко. Прикоснуться… Но она ловко избегала их сальных касаний.

И это, думаю, заводило их еще больше. Недоступная…

А я как будто сидел в первом ряду в театре. Натурально.

И кружащаяся девчонка была словно лепесток пламени. Красивого, гибкого, светлого.

Я не видел всего того, на что обычно пялился. Ни сочных ляжек, ни трусов, ни распахнутой передо мной промежности.

Я видел только быстрые-быстрые ножки, отражающиеся в темном лакированном дереве, и невероятно красивые руки. Гибкое тонкое тело и нечто прекрасное.

«А-а-а, чтоб тебе… — мелькнуло в голове у меня, когда увидел, как Толстосумов обошел мордоворот с подносиком. — Поломают девчонку».

На поднос Толстосумы клали деньги. Много денег, азартно шлепая купюрами, как картами.

И, судя по номиналу купюр, юного гибкого тела теперь хотели отведать если не все, то многие.

Может, заставят голяком танцевать, когда наедине-то останутся. Прикольно же.

За спиной у Марека сразу остановился мордоворот с красным флажком. Молча.

Это значило, что Марек положил больше всех. И сколько б Толстосумы не добавляли, этот, с флажком, не уходил. Даже не двигался.

Значит, девчонка точно с ним поедет, с Мареком. Трахаться.

Я же внимания подносоносца не удостоился. Значит, ставки были сегодня очень высоки. Я такое не тянул. Да и уступать мне новенькую никто не собирался.

Талантище, красавица, девственница…

Свежак.

«Ну, ясен пень, Марек привез ее для себя-а-а, — протянул я мысленно. — Но показать всем. Похвалиться. Продемонстрировать. А потом выебать до нечеловеческого состояния. Чтоб даже говорить разучилась. И только мычала, как животное».

Девчонка продолжала кружиться на столе, как пламя над тающей свечой. Ее тонкая шелковая юбочка обнимала ее стройные тонкие ножки, и это было куда прекраснее, чем метания Цапли в простынях.

Она была просто очень красивая.

Это чувство, что вдруг рвануло душу, я высказать и объяснить не мог.

Смотрел на девчонку, слышал быстрый топоток ее туфелек, а скрипка словно распиливала надвое сердце.

«Дура, как тебя сюда занесло?.. — думал я обреченно. — Погубят же девчонку!»

Еще один Толстосум, Азатыч, вздумал перебить цену Марека.

Под медовую песню скрипки, во всеобщем молчании, он пальцем поманил подносоносца и, сопя, кинул поверх собранных денег еще несколько купюр. Верхняя губа его поблёскивала каплями пота.

Он кинул из-под нависших век острый, цепкий взгляд в сторону Марека и недобро усмехнулся. Обычно ставку Азатыча, если он реально впрягался, не мог перебить никто.

И сейчас флагоносец с каменной мордой прошествовал за его стул.

Мне показалось, что девчонка даже споткнулась на столе, увидев, кто пытается ее выкупить. А Толстосумы зашевелились, как черти во мраке, с интересом наблюдая битву кошельков.

Давненько такого напряженного молчания в клубе не было.

И такой денежной потасовки.

Азатыч девчонку захотел. Люто, как его предок, схватить, перекинуть через седло и умыкнуть. Утащить в свою юрту.

Измять ее тонкое юное тело.

Истискать ее крохотную грудь. Наставить сальными пальцами синячищ на стройных бедрах.

И девчонка, словно подстегнутая этим сытым, небрежным жестом, закрутилась еще быстрее, еще стремительнее. Еще ярче вспыхнула, выкладывая на всеобщее обозрение свою красоту, свежую юность, талант.

«Засранка! Что ж ты творишь?! Да они сейчас тебя!..»

Ее прекрасные руки, бьющиеся, как крылья, ранили точно в сердце…

«Напугалась. У Марека помощи просит… Ну, дура!»

Марек усмехнулся, и вместе с деньгами, кинутыми на поднос, за его спину вернулся красный флаг.

— Еще по тыщонке, Марат Азатыч? — задиристо спросил Марек.

Хотя я знал, что он блефовал. На сегодня карман его был пуст.

Однако, денег он выложил немало. Точнее — слишком до хуя.

Азатыч, конечно, игрок азартный и солидный. Но не настолько, чтоб повестись на такую провокацию. Так много денег за девку на один раз никто не был готов отдать, и я невольно присвистнул, понимая, что в семейном бюджете Марека образовалась большая такая брешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2. 2

Которую даже блондинка-Вероника, жена Марека и глава фирмы, где он числился финдиректором, может заметить…

Но Мареку было похуй. Победа и желание сорвали ему крышу. Думаю, он и обручальное кольцо снял и кинул бы на поднос, если б понадобилось. Так хотел всех умыть. И девку.

— Не-е-е, — протянул Азатыч, щуря свои хитрые глазки. — Пас, — дрожащими губами произнес он и поднялся с места, отирая взмокший лоб. Мысленно-то он уже дрочил на эту девчонку и, быть может, трахал ее в зад. — Девка хороша. Но не лучше денег. Забирай; твоя! Но в следующий раз уступишь ее мне.

Он проиграл. И досадовал, потому что тоже люто хотел попробовать ее невинности.

По-своему.

Но денег жалел.

Толстосумы заулыбались, зашевелились, переглядываясь и посмеиваясь.

Марек выкинул солидную сумму. Такую солидную, что даже Азатыч уважительно и завистливо кривил теперь губы.

Марек победил.

Теперь он не скрывал своих чувств. Он смотрел на девчонку хищно, люто.

Подавшись вперед.

На миг лишь отвернулся от стола, кинув какое-то слово мордовороту-шестерке.

«Красная», — кажется, велел готовить спальню.

«Драть будет», — мелькнуло у меня в голове.

Ремнем.

Марек это любил — чтобы его женщины вопили. Все равно от чего.

Девчонка будет просто жутко визжать, перепуганная до обсыкона. Так, как верещат в изумлении самые невинные. Тараща очумевшие от боли глаза. Не подозревающие даже, что в мире бывает такое зло.

Чистая, девственная, сегодня она захлебнется соплями, слезами, унижением, стыдом и болью.

В награду за свой красивый танец.

Совсем соплячка, н-да… И сразу так вляпалась.

Задвигались стулья.

Толстосумы, уважительно кланяясь Мареку, вставали из-за стола, переговариваясь, делясь испытанными острыми ощущениями.

А он вальяжно развалился на кресле с видом победителя. Холодно щурился, глядя, как догорает светлый огонек юной балеринки и потирал искусанные в нервном предвкушении губы.

Она танцевала только для него — и для меня, потому что я стоял рядом с ним.

И музыка затихала, отсчитывая последние мгновения балеринкиной свободы и невинности…

А ее тонкие ручки, плавные, красивые, заметно дрожали.

Она остановилась, словно споткнувшись. Снова стыдливо прикрылась руками и глянула на Марека чуть не плача.

— Ну что, Олюшка, — масляно, похотливо протянул Марек, так и пожирая девчонку глазами, ныряя алчущим взглядом ей под юбку. — Испугалась? Не бойся. Пошутил я. Никто б тебя не перекупил. А теперь знаешь, что? Поедем-ка, Олюшка, заюшка, со мной в сауну. Поедем, поедем!

Его глухой от возбуждения голос звучал властно и утверждающе. Не вопросительно.

Этим голосом он уже насиловал девчонку. Заставляя уже здесь и сейчас ощутить его власть. Словно раздевал прилюдно.

Его рука потянулась к столу. Знающий его привычки «бык» подсунул под нее понтовый бокал для коньяка, выточенный из натурального нефрита. Дорогая, солидная, красивая и бесполезная цацка.

Марек ее подхватил, так же неумолимо глядя на девчонку.

Девчонка в сауну не хотела.

Ее глаза метались, мучительно ища выход из этой позорной ситуации. А балетные ножки стояли так изящно, так изысканно, словно она была не куском мяса на прилавке, а наследственной герцогиней как минимум…

— Не хочешь? Могу тут тебя оставить, — сказал Марек, пережидая, пока ему наливали коньяка. Девчонка вздрагивала, сжимаясь в комочек от стыда. — Марата Азатовича можно позвать обратно. Ты ему, кажется, понравилась. Выбор за тобой. Могу сказать всем остальным, что торги продолжаются. Ну?

— Ни хочи-ит? — Азатыч почти ушел. Но уловив краем уха заминку, тотчас вернулся и ступил в круг света, ближе к столу. Ах ты, узкоглазый скунс… Яйца кипят, что ли? — У-у, какая! А со мной хо-очи-ишь? Поеде-ешь?

Девчонка молчала упрямо, как партизан.

Она даже головой отрицательно помотать не смогла.

Казалось, что ее крупная дрожь бьет. А в распахнутых глазах животный ужас.

И вместе с тем от нее веяло таким ужасом, такой брезгливостью, что я не вынес. Смотреть на это было выше моих сил.

Чуть склонил голову к плечу, я полуобернулся назад, к мордовороту с подносом, и мордоворот с подносом склонился ко мне.

— Чего-то нужно?

Он говорил это очень уважительно.

Потому что, во-первых, я стоял в иерархии выше них, «быков». Марек всюду меня с собой таскал. Личный карманный монстр. Особа, приближенная к императору.

А во-вторых, прекрасно знал, что если я ему заряжу в лоб за нерасторопность, он свалится тут же, в лучшем случае оглушенный. В худшем — с вышибленными мозгами. Так что лучше перебдеть, чем недобдеть.

«Ой, еблан! — выл про себя я, с невозмутимым лицом нащупывая за пазухой плотный сверток и зная, что сейчас сделаю. — Ой, блядь, рыцарь сраный! Ой, какой я еблан! Ну, она же дура. Потаскушка. Пофиг, что целка, — я с отвращением выплюнул нелюбимое словцо, — все равно потаскуха, раз сюда пошла. За деньги! Ну, щас переплачет, постыдится, и снова поскачет, вместе с Кобылой! Не в прок ей эти бабки! Не надо!»

Но рука сама выдернула пачку купюр, упакованную в полиэтиленовый пакет.

И я, залихвацки шлепнув этой увесистой пачкой по ладони, кинул ее на поднос, поверх всех денег.

— А в сауну с Олюшкой поеду я, — выдохнул я, сам себя не слыша, и не видя тонкого белоснежного силуэта на столе. — Моя девка. Сюда давай ее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3. Па-де-де

— Какого, блядь, хуя?!

Марек бежал вслед за мной, визжа и дергаясь. Растеряв весь свой богатый шик.

Как ебаный истеричный чихуа за флегматичным алабаем.

Выглядел он при этом жалко. Даже если догонит, девку из моих рук ему не вырвать. Кишка тонка. Не справится.

А я бежал от него, волоча к своей старенькой машинке свою ниебически дорогую балеринку в распахнутом сером сиротском тонком пальто, крепко вцепившись в ее локоть.

Она даже обуться не успела. Так и скакала по тающему грязному снегу в своих шелковых пуантах.

И молчала. И не сопротивлялась.

И слава Богу!

Я рывком распахнул дверцу своей машинки и балеринку запихал на заднее сидение. Появилось острое желание утрамбовать ее поглубже ногой, но удержался. В конце концов, она не просила оплачивать свободу ее письке…

Это моя инициатива. А инициатива, как известно, наказуема.

Тут меня и настиг Марек.

Схватил за грудки, впился, как клещ, размазал по дверце машины, и зашипел, яростно сверкая своими очечками:

— Ты что творишь, а, мразь! Я тебя загрызу сейчас, гнида похотливая!

Говорит, а у самого морда вся дергается, словно с ним эпилептический припадок случился.

— Что я творю? — хмуро произнес я. — Все по правилам. Кто заплатил, тот и в праве. Чего орешь-то? Сам такие правила установил. Одни для всех.

Балеринке отсчитали только десятую часть от собранных денег. По правилам клуба. Но и этого было до хрена. Она столько сроду в руках не держала. И вряд ли еще подержит когда-нибудь.

Азатыч сам запихал эти деньги в карманы пальто онемевшей девчонке, цокая языком и скороговоркой повторяя:

— Ай, Молоток! Ну, если Молоток, так уж Молоток! Ты далеко пойдешь, парень. Слушай меня. Далеко! Дерзкий ты, смелый, хитрый. И спокойный. В покер, небось, тоже хорошо играешь? Приходи; перекинемся.

Я играл. И хорошо. И приглашение Азатыча воспринял как знак признания и доверия.

«Надо будет воспользоваться», — подумал я и уважительно шаркнул ножкой.

Азатыч потому меня нахваливал, что Марека не любил. А я его умыл при всех.

Азатыч улыбался ему, доброжелательно беседовал о делах. Но в его хитрых глазках всегда было выражение злой, нехорошей настороженности. Как будто он искал подвох. И если найдет — просто кинется и откусит Мареку башку.

Остальные деньги, те, что балеринке не достались, пошли в фонд Клуба. На бухло и развлечения. Как обычно.

Вмешательство Азатыча и прочих членов Клуба было необходимо, чтобы не возникало спорных моментов. Потому что иногда перегревшиеся мужики могли и драку устроить. Вот как сегодня, например.

Мои деньги взяли. Пересчитали. Победу мою признали и девку я мог сейчас же взять. И никто б не рыпнулся ее оспаривать. Все по чесноку.

По крайней мере, в Клубе.

— Ты же понял, — шипел Марек, стискивая мою куртку, исступленно сверкая глазами и скаля зубы, — ну, понял же, что я для себя ее!.. Это моя девка! Моя! Я ее купил уже, понимаешь? Так какого хуя ты на нее поднял свой хвост! Какого хуя встрял между нами!..

Я стряхнул со своей груди руки Марека, как крошки. Глянул на него исподлобья, зло. Сверкнул глазами в сторону балеринки, сжавшейся в комочек в машине, на заднем сидении.

— Я понял, что ты ее притащил на аукцион, — рыкнул я. — Для всех. И я ее взял. Перебил твою цену. Все по правилам. Чо выебываешься? Хозяин жизни, ебать. За твои очечки я тебе должен уступить? Ага, держи карман шире. У меня тоже чешется.

Марек даже зажмурился, словно я его молотком по яйцам долбанул.

— Ты больной? — проорал он, отшатнувшись. — Тебе заплатили?! Кто тебя… Блядь! Деньги! Это же те деньги, что на машину? Для Него?! Да ты, блядь, ебнулся?! Это те деньги?!

Марек просто визжал, брызжа слюной и кидаясь на меня.

И я снова его отстранил, отодвинул.

Можно было б врезать, конечно, по еблищу. Тогда б очкарик сразу истерику прекратил. Но я сдержался. Все ж друг. Хотя после такого дружба врозь, я так понимаю…

— Это мои деньги, — произнес я железным голосом. Хотя, конечно, врал. Это я умею. — Успокойся.

— Откуда?! — заверещал с хохотом Марек.

— Заработал.

— Сука, ты нас обкрадываешь?! Ты чо, пиздишь?! Бабки наши пиздишь?!

— Это ты мне, как финдиректор, скажи, — усмехнулся я, глядя колючим взглядом в красивое интеллигентное лицо Марека.

Фирмой владела Вероника.

Баба, в общем-то, неглупая. Хваткая. По-деловому злая.

Но фирму сколотил ее отец, а Вероника лишь поддерживала ее на плаву.

Марек женился на них обеих — на фирме и на Веронике. Вероника взяла его на почетную роль финдиректора, но только… Марек не понимал в этом нифига.

А вот я понимал. И именно потому следовал за Мареком как тень.

Числясь охранником, я, по сути, тайком выполнял всю работу Марека, потому что имел высшее экономическое образование с красным дипломом и сек в математике почище Перельмана. Плюс имел просто звериное чутье. И умел концентрироваться и сосредотачиваться до состояния игольного острия.

Марек подобрал меня, можно сказать, на помойке. Что диплом, что чутье, когда в стране бардак. И я в благодарность сделал для него все, что мог.

Фирма расцвела. Марека превозносили, как человека с острым чутьем. Вероника гордилась мужем.

И никто б даже не подумал, что процветание фирмы зависит от… Молотка с его простоватым лицом, от Молотка в поношенной кожанке.

А гладенький пижон Марек это знал.

Пожинал лавры, делал важное лицо, вот и клуб Толстосумов основал, потому что хотел выделяться среди всех. Возвыситься — и в моих глазах в том числе.

Типа, самый умный, самый хваткий. Самый главный, уважаемый и башковитый… Таким прощают все мелкие гнусности.

И потому Марек не скупился на деньги для меня. Премии, бонусы, повышенные зарплаты… Реально щедро отслюнявливал. Всюду меня, своего карманного монстра, таскал с собой. Говорил — особо ретивый охранник. Бык. Но с умишком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поэтому мне позволялось многое. Сидеть вот с Азатычем, который золотишко мыл, на равных.

Лишь бы только имидж Марека как умного аналитика и стратега не страдал.

А сам он даже в шахматы не играл.

Так что он пальцем меня не тронет. Потому что без меня не выкарабкается.

— Гнида тупая, — выдохнул Марек, отшатываясь. — Ты меня пугать будешь, сука? Шантажировать?! Да я ж тебя одним пальцем размажу!

Я пожал плечами.

— Хочешь уволить меня? — уточнил я. — Выгнать? Убить? Давай. Убей. Уволь. И я посмотрю, да хоть с того света, как ты будешь плавать перед Вероникой и остальными. Как верблюжачье говно в проруби.

— Почему верблюжачье?.. — машинально спросил Марек.

— Потому что нереально! — рявкнул я. — Короче: я девку купил! Честно! По правилам! Бабок ввалил до хрена! Так что захлопни свой хавальник и отъебись!

— Тебе она нахрена?! — взвился Марек.

— Пляшет хорошо, — отрезал я. — Вдвоем будем круги нарезать. Па-де-де, ебать.

Я оттолкнул Марека и деловито направился к дверце у водительского сидения.

Марек проводил меня исступленным взглядом.

— Ты не тронешь ее! — дрожащим голосом произнес он. — Ты ее не трахнешь! Не посмеешь!

— Ага, как же, — хмыкнул Миша. — Подожду прям десять лет.

— У меня к ней серьезно, слышишь, ты! Я люблю ее! Чувства у меня к ней, понял? — завизжал Марек.

Я некультурно заржал.

— Так любишь, что выставил на торги? Если б Азатыч бабки не зажал, сегодня б твою любовь надули через курай в жопу, как лягушку. Мне-то про любовь не пизди. Ромео, епта…

— Я в первые в жизни втрескался!.. Серьезно!..

— Серьезно у тебя с Вероникой в ЗАГСе было, — перебил его я.

— Да кем ты себя возомнил! — заверещал Марек, снова сорвавшись на визг.

— Мужиком, блядь, — ответил грубый я и нырнул в машину, за руль.

Глава 4. План

— Куда?

Балеринка на заднем сидении сидела, сжавшись в комок, уронив пылающее лицо в ладони. Плечи ее вздрагивали.

Купюры торчали из карманов, и это выглядело… отвратительно. Так же пошло и грязно, как будто деньги были заткнуты за резинку трусов Кобылы.

Все-таки, пометили девчонку своей заразой, говнюки…

Я ругнулся про себя нехорошими словами, вдавил педаль в пол и автомобиль стартанул с заносом, лихо. Так же лихо, как увел девчонку у Толстосумов из-под носа. Залихвацки.

Знай наших!

Только на этот раз это была не рисовка, а вынужденная необходимость.

Марек, этот гандон штопанный, не отставал. Бежал вслед за тронувшейся машиной. Орал.

Ругался, колотил в стекло ладонью.

И я просто постарался поскорее от него убраться, попутно облив его с ног до головы снеговой серой кашей.

Если Азатыч это видел из окна — наверняка ржал во всю глотку.

Азатыч, старый хищник, Марека не любил. Понимал — не все чисто с этим гладким хитрым щеголем. Азатыч ведь с ним не раз пересекался. Говорил. На отвлеченные темы, конечно. Но не понять, что Марек пустое место, хитрый татарин не мог.

Как и не мог понять, каким образом этот фанфарон держится на плаву так уверенно… Чуял наебалово, старый пройдоха. Печенкой, нутром своим чуял. Но разгадать нашей с Мареком тайны не мог. Это было слишком фантастично.

Думаю, признайся я Азатычу — он не поверил бы. По крайней мере сразу.

Ну, да ладно.

Авто выкатилось из ворот, оставив позади оплеванного грязного Марека.

Я еще несколько раз глянул в зеркало заднего вида, наблюдая, как его фигура исчезает из поля зрения.

Дальше вел молча, слушая всхлипы балеринки. И только когда автомобиль выехал с территории базы отдыха, я осмелился обернуться к девчонке и немного сбросить скорость, чтоб на повороте не посшибать сосны.

— Так куда везти-то тебя? — снова грубо спросил ее.

Балеринка подняла зареванное лицо. Глаза ее были совершенно бессмысленными. Потухшими и темными, как бездонные колодцы.

— Я… — промямлила она. — Я-а-а…

«Ну да, ты, ты! Думала, что я купил тебя, чтоб распоряжаться? Смирилась, что незнакомый дядька чуть не вдвое тебя старше, сегодня задерет твою юбочку?»

— Я думала, что вы сами… решаете, что делать… и сауна…

Выплюнула эти слова и замерла, переживая стыд.

«Да, девочка, я купил тебя. Тебя любой из них мог купить. Что, мерзкие рожи? Не нравятся? Будешь знать, как соглашаться плясать за деньги приват перед кем попало! Сыкуха малолетняя!»

— Дура, что ли, — грубо ответил я. — Я на извращенца похож? Пальцем тебя не трону.

Глаза балеринки округлились.

— Но вы столько денег…

Я скрипнул зубами.

Да, денег проеб немало. И любое напоминание об этом ввинчивалось в мозг раскаленным сверлом. За эти деньги меня, скорее всего, намотают на винт корабля и отправят в кругосветку. Вот же еще головняк, где теперь их взять, чтоб не отправили… Ладно, разберемся.

— Не твоего ума дело. Считай, я твоя фея-крестная. Самолично везущая тебя домой с бала. Так куда прикажете?

Девчонка снова сквасилась.

— Успокойся. Сопли свои подотри и скажи толком, куда тебя везти. Где живешь?

Балеринка шумно втянула воздух и снова заскулила.

Из ее глаз брызнули прозрачные слезы. Она зажмурилась, замотала головой, закусила губы, чтоб не сбиться на вой. И я снова пережил приступ удушающей жалости, которая жгла и мучила сильнее утюга, поставленного на живот. И даже хуже паяльника в жопе.

Ее рев хватал странно, одновременно и за сердце, и за яйца. Жалко эту дуру было до слезливого зуда в носу. Хоть самому рядом с ней садись и реви.

И одновременно с этим хотелось остановить машину, девчонку сгрести в охапку, усадить на колени, спрятать под полами своей куртки и качать, гладя ее беленькое хрупкое тельце, пока не затихнет. Оттирать с нее налипшую Толстосумскую грязь, отряхивать пережитый ею ужас и шептать хриплым голосом неуклюжие нежные глупости.

Стар, что ли, становишься, Молоток? Сентиментален? Да вроде всего тридцать пять.

— Марек мне квартиру снимал, — прошептала она, утирая нос платком. — Из общаги меня выписали… Там девочка на мою койку…

— Ясно, — процедил я.

Идти, стало быть, ей некуда. Марек обрубил ей все концы. И по всему выходило, что девчонке всяко-разно пришлось бы сегодня под него лечь. Иначе он вытряхнул бы ее на улицу.

— Я не вернусь к нему! — выкрикнула девчонка, подтверждая мои догадки. — Здесь остановите! Я выйду!

— Куда ты выйдешь, — хмуро буркнул я, выруливая на трассу. — Не нагулялась еще, блядь?! Рот закрой и сиди спокойно, не рыпайся.

Балеринка замолчала и я, сердито сопя, нажал на газ.

— Тебя как угораздило-то? — спросил он.

Хотел ей нотацию прочитать о вреде разгульного образа жизни. Хотя уже понимал — не выйдет. Да и незачем. Девчонка не хотела себя продавать.

— Марек сказал, — всхлипнула балеринка, — что надо будет просто станцевать перед важными людьми. Просто станцевать. Красиво. Лучше, чем когда-либо. И тогда… Они много денег дадут.

— Так деньги нужны были? — грубо спросил я.

— В большом городе они всегда нужны, — тихо ответила девчонка. — Я здесь одна. Заработать не всегда получается. А жить на что-то надо.

Я кивнул.

«Ну сказал же — наебалово, — снисходительно вступил я в диалог с воображаемым Мареком. — Кого ты обмануть захотел, хорек мокромордый? Наплел девчонке с три короба. Квартирку снял. В любви клялся. А она, поди, не давала до свадьбы. Да? Вот и показал ей Толстосумов. Чтоб поняла, что ее любой может взять. Старый татарин, например. Рожа уголовная. Чтоб с испугу ноги перед тобой растопырила. И еще благодарна чтоб была, что там не оставил. Вот же черт…»

Я с силой потер ладонью лицо.

«Может, так и надо было б, — думал дальше с непонятным самому себе остервенением. — Ну, какого черта влез?.. Зачем впрягся? Ничего б страшного с ней не случилось. Всех трахают. И эту тоже трахнут. Рано или поздно».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но в зеркале заднего вида отражалась зареванная мордашка балеринки. Она почти успокоилась. И глазки ее уже приобрели осмысленное, живое выражение. Мертвенный страх из них исчез, и я невольно вздыхал с облегчением, понимая — девчонку-то спас.

Не сломали, не погасла. Напугалась, ценный урок получила. Но самого страшного не произошло.

Здесь и сейчас я ее спас.

— А куда мы едем? — спросила девчонка, утирая красный нос.

— Уже не все равно? — насмешливо спросил я. — Ко мне. Там пересидишь, пока не уляжется. Недельку-другую.

«Пока Марек не перебесится», — добавил про себя.

Девчонка заволновалась.

— Но мне надо на репетиции!.. — выкрикнула она.

— Дура, что ли, — грубо повторил я. — Тебе головенку свернуть могут, не поняла, что ли?! Какие репетиции? Дома посидишь, я сказал!

— Всю жизнь? Я не черепашка в коробочке! — резко выкрикнула девчонка.

Ого, Цыпленок. А ты мигом оперяешься! И уже не цыпленок вовсе! Орлица прям…

Хотя нет, не орлица…

«Но и не черепашка», — мысленно согласился с ней я, припоминая ее танцующие ножки.

Почему-то именно они потрясли мое воображение так, что я…

Проебал казенные деньги. Огромные деньги.

И вот этот момент спасением посторонней вляпавшейся девчонки уже не объяснишь.

«Да черт, — ругнулся я про себя в который раз. — Чо, запал, что ли? Да ну нафиг. Малолетка. Просто вблизи таких не видел никогда. Просто цыпленок…»

— Если я хорошо выступлю, — с решительной твердостью в голосе произнесла балеринка, — меня возьмут в состав спектакля на гастроли. Я уеду! Понимаете? Туда, где эти меня не найдут. Не будут же они гоняться за мной по городам?!

«Деньги там такие, что могут и погнаться, — резонно возразил про себя я. — Хотя, конечно, нафиг было б надо за девкой бегать… Нет, даже Азатыч не заседлает коня. Как бы ни кипело у него в трусах. Это выход. Уедет она — и никто ее не найдет. А она впредь умнее будет».

— Посмотрим, — неопределенно буркнул я.

Глава 5. Берлога

— У вас крутая машина.

Когда подъехали к городу, балеринка совсем освоилась.

Всхлипывая, успокаивается и сидит, разглядывает салон.

— Машина как машина, — дергаю плечом я.

У меня остроносая «японка», скользкая и маленькая, как рыба. Не самая понтовая, но самое то, чтоб потеряться в потоке машин.

Марек предпочитает тяжелые, громоздкие черные джипы. Впрочем, их сейчас все предпочитают.

Но это же понт.

На таком из притона Толстосумов незамеченным не скроешься. Отследить такую машину легче.

То ли дело верткая небольшая «японка»…

Таких намного больше в городе, чем «Джипов».

Но для балеринки и эта тачка предел мечтаний. Что-то невообразимое. Она, наверное, и не каталась в таких никогда.

— Вы охранником работаете? — осторожно спрашивает балеринка.

Кидаю на нее взгляд через зеркало заднего вида.

— У тебя, — бурчу. — С сегодняшнего дня.

Моя официальная хата в грязноватой многоэтажке, изукрашенной ржавыми потеками. Квартира из далекой, позабытой прошлой жизни.

Район настолько уебищный, что даже нетребовательная бедная Цыпа заметно съеживается на заднем сидении, испуганно озираясь.

Я усмехаюсь, тайком наблюдая за ней. Наверное, думает, что я завез ее в неведомые ебеня. Сейчас вот завернем за облезлые ржавый гаражи, и там-то я ее и расчленю.

— Не ссы, — говорю грубо. — Не съем.

Машину оставляю у последнего подъезда. Там же поднимаемся с Цыпой на самый последний этаж, упираемся в тупик.

Я киваю Цыпе на лестницу на чердак, и та останавливается, как вкопанная. В глазах ужас. «Ну, точно — расчленять будут», — наверняка думает она.

Тяжело вздыхаю.

— За нами же хвост, — поясняю я. — То ли от Марека, то ли от Азатыча. Тебе кто из них больше нравится?

Она испуганно мотает головой, хлопает глазищами.

— Никто!

Я удовлетворённо киваю:

— Тогда будем отрываться.

И лезу первым.

Цыпе деваться некуда.

Она следует за мной, перебирая по железным ступенькам лапками в раскисших мокрых пуантах.

На чердаке грязно, сыро, тепло и воняет голубями.

Цыпу приходится взять на руки и нести ее вдоль всего дома. Розовые шелковые пуанты и голубиное говно — две вещи несовместимые.

Пригибаюсь, чтоб не собрать башкой грязь с балок, злобно соплю, потому что тут душно, влажно и жарко.

А на руках нежный вес ее тела…

И крепкие сильные бедра под ладонями. На шее — ее сцепленные ручонки.

Сколько, сколько ей лет? Марек говорил — два года можно в полный рост… гхм… значит, двадцать. А на вид малолетка. Чистенькая, наивная, невинная.

Черт!

Даже не думай о ней в таком ключе!

Эта девочка не для меня.

«Вот выпутаемся из этой истории, — тяну я в мыслях деловито. — Ты отучишься на своего дохлого лебедя, уедешь на гастроли… По всему миру… Забудешь нас, нашу банду и этот день… Встретишь такого же чистенького, как ты сама, мальчика — вероятно, в белых колготках и в костюме принца. Он вывернет ноги на сто восемьдесят градусов от восторга и сделает тебе предложение. И все у вас будет ажурно, как в сказке. Гладенько, чистенько, культурно. А не как у меня — голубиное говно и злой Марек».

— Вы такой сильный, — восхищенно щебечет она, смущенно опуская глаза.

— Есть такое, — соглашаюсь я, лавируя между особо засранным участками.

— А куда мы сейчас? — шепчет.

— В мою тайную берлогу, — отвечаю я, вглядываясь в полумрак, отыскивая взглядом люк. — Спрятаться.

Цыпа вдруг раскисает, начинает шмыгать носом.

— Чего? — подозрительно спрашиваю я.

— Ботинки…— шепчет она, вдруг захлебываясь слезами. — Там оставила… а они у меня одни…

И снова утыкается мне лицом в плечо, чтоб не разреветься в голос.

Да уж… Для этой крохотной наивной девчонки даже потеря ботинок равносильна концу света.

— Фигня, — отвечаю я. — Новые купим. Не хнычь. Еще что-нибудь там оставила?

Она часто-часто кивает, глотая слезы.

— Сумку, — шепчет. — А там все… кошелек, деньги, ключи… Студенческий.

— Мать, — говорю, — у тебя карманы сейчас от денег лопнут, а ты по старой сумке убиваешься? Не хнычь. Это все пустяки. Восстановят твой студенческий. Ключи тебе не нужны, ты ж не собиралась возвращаться к Мареку? Ну, а кошелек сама себе купишь. Самый понтовый.

Понятно, что ревет оттого, что испугалась. Выплакаться ей надо. Но не сейчас. Позже.

— Давай, думай о позитиве, — велю я.

В первом подъезде спускаемся с чердака, сначала она, потом я. В темноте спускаемся наощупь по лестнице — лампочка снова разбита.

Моя хата на седьмом.

Прислушиваюсь к тревожной тишине, но не слышу чужого дыхания. Быстро поворачиваю ключ в замке, и мы вваливаемся в мои хоромы.

В хате пыльно, темновато и грязно.

Цыпа топчется на пороге, рассматривая полутемную засранную прихожую.

Серый от пыли абажур на тусклой желтой лампочке.

Газеты, наклеенные вместо обоев. Желтые от старости двери на кухню, с текстурным стеклом, испачканным по периметру краской.

Жуть.

— Что, не нравится? — усмехаюсь я, глядя на ее перепуганное лицо.

Да, это хреновое начало новой жизни — с незнакомым мужиком в засранной халупе. Согласен.

Такие девочки мечтают о других домах. О чистых и уютных. О светлых.

О домашнем муже, о диване, о персидском ковре на полу, о хрустале в серванте, о фикусе и книжке на журнальном столике.

Тут все не так.

Эту хату я навещаю нечасто. И ничего тут не трогаю.

Наверное, сентиментально храню память о той, прошлой жизни. Поэтому тут все… так.

Ай, ладно. Не думать.

— Ну-у, — неуверенно тянет Цыпа, стягивая с плеч пальто. — Не так уж ужасно. Здесь просто убраться надо. Есть веник и ведро?

— Куда! — я подхватываю ее пальто, почти снятое с плеч, и рывком возвращаю его обратно. — Мы тут на пять минут. Захватить кое-что надо. Снимай-ка лучше свои калоши.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Балеринка непонимающе хлопает глазами, но подчиняется.

Пуанты-то промокли насквозь. Как бы девчонка не заболела, проморозив ноги в талой воде.

Ножонки у нее крохотные.

Ступни натруженные, с выступающими венами. Пальцы перемотаны пластырями. Стерты до кровавых мозолей. Смотреть страшно.

И при таких вот ножонках она танцует. Невзирая на боль — танцует красивее всех.

Даже лучше Цапли.

— Пыльную работенку ты себе выбрала, — говорю я, наблюдая, как она осторожно натягивает на израненные ножки старые сапоги моей матери.

Они еще хорошие, ладные. Мама носила вещи аккуратно.

А эти, фирмовые, я ей подогнал почти перед самой ее смертью. Из серой замши, с кожаными носами. Аккуратные, крепкие, как ботинки для коньков.

Невиданная красота для нее.

Она их поначалу просто так надевала, дома. Застегивала и сидела, любовалась, крутя ногами туда-сюда.

— Работенка как работенка, — огрызается Цыпа, обуваясь и застегивая молнию. — А…чье это?

— Не ссы, не украл, — отмахиваюсь я. — Мамино. Ее больше нет.

— Простите, — шепчет.

— Да все нормально, — вздыхаю я. — Люди смертны. И внезапно смертны. Впору? Дарю, — великодушно говорю я.

— Спасибо, — шепчет Цыпа.

Пальто у нее сиротское, старое, серое. Нелепо длинное. Прямое, как шкаф. Из толстого гладкого вытертого драпа. С широкими рукавами на манжетах. С громоздким толстым воротником.

Подклад — линялый блеклый шелк, изодранный в клочья у подола.

— Крючками ботинок, — стыдливо говорит балеринка, замечая мой взгляд. — Ботинки у меня со шнуровкой, а крючки… ужасно цепляются.

Такое пальто в моде было лет пятнадцать назад.

Его, немного подумав, у нее тоже отнимаю.

Открываю шкаф в прихожей. Сдергиваю с вешалки мамино.

Парадное.

Тайком, в последний раз, вдыхаю знакомый запах ее духов, встряхиваю.

Мама напоследок успела походить красавицей.

Первые свои «бандитские» заработки я с восторгом тащил ей.

Тратил на нее, баюкая свою совесть. Оправдывался перед собой — ради нее. Она заслужила хоть немного пожить по-человечески.

Думал — еще успею свозить ее на курорт, куда-нибудь за границу. Под пальмы.

Не успел.

— Давай, вычищай карманы, — велел я девчонке. — Доставай кровно заработанные. Одежку свою — на свалку. Вот это примерь.

Девчонка молча повинуется, неумело складывая бумажки в пачку. В толстую такую пачку. Хороша подняла, да… А я вот здорово влип со своим широким жестом. Потратил не свои деньги.

Но об этом подумаю потом. Потом.

Пальто было светло-светло-голубое, приталенное, с роскошным песцовым воротником. Девчонке великовато. Все-таки, она тощая, как палка.

Но длина нормальная. И расцветка повеселее, чем это серое убожество.

Сам стаскиваю с себя привычную потертую кожанку. Кидаю ее, не глядя, в шкаф.

Надеваю теплую добротную дорогую дубленую куртку, застёгиваюсь по самое горло. Цепляю на нос черные очки. Критически оглядываю себя в пыльное зеркало, решаю, что маскировка удалась. Солидный мужик с нарядной бабой — это вам не бык с расхристанной босой девкой.

Пойдет.

Издали так никто нас не узнает.

— Пошли, — командую я, кивая на дверь.

— Куда? — спрашивает девчонка, сжимая в ладонях раскисшие балетные туфли.

— В Зазеркалье, — огрызаюсь я. — В нору ты уже прыгнула. Так что обратного хода нет. Тапки в карманы спрячь, не привлекай внимания.

Я чуть со смеху не сдох, когда мы с девчонкой вывалились из моего подъезда на мартовский снег.

«Японка» моя стояла далеко, и возле нее уже крутились какие-то типы. Один задирал голову, стараясь вычислить, где окна моей хаты.

Удачи вам, дорогие товарищи!

Ухватив девчонку под локоток, не думая о сохранности матушкиных замшевых сапог, я нырнул в арку, и наши шаги заглохли в снеговой каше.

За аркой — тихий безлюдный соседний дворик, засыпанный последним мартовским снегом. Его мы пересекли бодрой рысью.

Окна домов сюда почти не выходят. А те, что выходят, слепые — с картонками за стеклами, закрашенными краской, или подъездные, серые и непроглядные.

Под мокрыми тополями — коробка неприметного металлического гаража, облезшего, выкрашенного когда-то то ли голубой, то ли зеленой краской. Раньше все такой краской красили.

Поэтому сиротский позорный гараж сливается с серой действительностью как нельзя лучше.

Внутри он, конечно, намного приличнее. Обшит водонепроницаемыми панелями. Бетонированная смотровая яма. Словом, добротно.

Спешно отпираю его, киваю девчонке:

— Вперед.

— Что?! — изумляется она. — Машина? Еще одна?!

Машина — черный солидный джип, с черными тонированными стеклами. Как раз такой, какие любит Марек. И какой мне, скромному «быку», не положен по статусу.

Но если очень хочется, то можно.

Если б Марек увидел его, он бы сказал, что я хитрый тихушник и ушлый пиздюк.

Потому что он-то полагает, что все бабки, что он мне отстегивает, я просаживаю в злачных местах на девок и выпивку. Понты стоят дорого; а братва иногда тоже хочет расслабиться.

Только мне их расслабоны даром не нужны.

От дешевого пойла не только башка трещит, но и кони можно двинуть.

Так что денежки я давно уже складывал, копеечка к копеечке.

И покупки делал редко, но хорошие, добротные. Но не привлекая внимания тайных доброжелателей.

Зачем светиться лишний раз?

Я не часто эту машинку вывожу. Очень нечасто. В большинстве случаев — вот как сегодня, в вечер. Чтоб свидетелей как можно меньше. Так, прокатиться, подумать о будущем.

Странно, что на такой броской машине я как раз незаметен…

В гараже пахнет бензином. Девчонка устраивается на переднем сидении, все так же изумленно хлопая глазами.

— Кака-а-ая, — тянет она, восхищенно рассматривая черную солидную тачку.

Она размером, наверное, с однокомнатную квартиру.

Я усмехаюсь. Цыпино изумление приятно щекочет мне самолюбие.

Да, я веду очень тайную жизнь, детка. И то ли еще будет. Ты у меня еще хапнешь чудес.

Глава 6. Зазеркалье

В поселок въезжаем затемно.

Цыпа таращится на проплывающие мимо пейзажи и потом кидает изумленный взгляд на меня.

— Вы куда меня завезли? Это же… элитный район.

И она вдруг резко бьется в дверцу. Рвет ручку, словно попавшая в капкан рысь.

Хорошо, что дверцы заблокированы. Не то на всем ходу эта ненормальная вывалилась бы в талый крупчатый серый снег. С большей долей вероятности — переломала б ноги свои. Красивые.

— Выпустите! Выпустите меня отсюда!

Истерика накрывает ее с головой, и я еле успеваю затормозить перед чужими воротами, напуганный до усрачки ее воплями.

— Дура, что ли?! — ору, оборачиваясь к ней. — Какая муха тебя укусила?!

Цыпа сидит, забившись в дальний от меня угол сидения. Глаза ее злы, сощурены презрительно. Губы сжаты в тонкую полоску. В руке ее зажата промокшая балетная туфля. Ей, значит, отмудохать меня собралась, да?

— К кому из них вы меня везете?! — звонче утренних петухов кричит она. Ее голос в тесном салоне авто звучит резко. Аж уши закладывает.

Ах, вот оно что…

Я усмехаюсь. Отворачиваюсь к рулю и ржу во все горло, утирая катящиеся градом слезы.

— Я живу тут, дурочка, — снисходительно поясняю этой террористке.

Узкие щелочки ее глаз мгновенно расширяются до состояния полной луны.

— Живете? Здесь? — переспрашивает она оторопело. Ну да, после убитой хаты в серой многоэтажке элитный поселок кажется чем-то небывалым… Контраст так велик, что Цыпа просто потрясенно молчит, разглядывая яркие кирпичные заборы, кованные черные ворота и выложенные тротуарной плиткой подъездные дорожки.

— Живу, — киваю, снова заводя мотор. — Вон тот домик, с яркой коричнево-красной крышей — мой. Нравится?

В ответ все то же потрясенное молчание.

Указанный дом большой, двухэтажный. Точнее, трехэтажный — внизу цокольный этаж, с бильярдом, сауной, небольшими бассейном. Зона отдыха. Но снаружи этого не видно, конечно.

Окружен добротным забором, сложенным из кирпича. Во дворе колосятся сосны-ели, для свежего воздуха и уюта. Уже приличные, большенькие. Сам выбирал в питомнике. Пушистые, крепкие, с густыми ветками.

Двор устлан ровной тротуарной плиткой — паршивый понт. Если ее накроет первым влажным снегом, можно отлично пиздануться.

Зато красиво и аккуратно.

В общем, дом большого человека, а не Молотка.

— А та квартира — это что?..

— От матери досталась, — отвечаю честно. — Мать умерла. Давно. Три года.

На самом деле, три года — это ничего, совсем ничего. Я до сих пор не могу привыкнуть к мысли, что ее нет. И три года пролетели как один день.

Но это так, лирика.

Машину оставляю во дворе.

Закрываю за собой ворота и кивком велю Цыпе выходить. Но она окопалась в тачке, как партизан в окопе. Не вылазит. Да чтоб тебя… Все еще не верит, что дом мой?

Маленький замок с понтовой башней. С окнами из канадского дуба. В башне всего лишь винтовая лестница, ведущая на второй этаж. Но смотрится красиво и солидно.

Я вытряхиваю из кармана ключи, демонстрирую их Цыпе и, взбежав на крыльцо, отпираю входную дверь.

— Давай, не кочевряжься. Нету тут никого, кроме нас с тобой, — говорю я. — Выходи.

Цыпа высовывается из машины, как улитка из раковины.

Машу на нее рукой и захожу в дом сам. Погода на улице дрянь, ветер сырой и промозглый. Хочет мерзнуть — пусть мерзнет одна. Набегается досыта — сама придет, решаю я.

Но дома меня ждет сюрприз, о котором я совсем позабыл.

Точнее, не сюрприз, а конкретная баба, форма одежды свободная. На голове лохматый беленый хвост, стянутый яркой розовой резинкой, и наушники.

Баба дергается под ритмичную музыку, долбящую ей в уши, лихо смолит зажатой в уголке губ сигаретой и двигает по блестящему полу вопящий пылесос.

Самое время пылюку-то убрать, ну. Не раньше, не позже.

— Ты сегодня рано, — увидев на пороге меня, удивленно тянет она, натягивая сползающую футболку на плечо. Мою футболку.

Под футболкой, разумеется, ничего. Из белья — нитка между поджарыми крепкими булками. Картина маслом.

Эту барабашку зовут Лайма.

Красивая прибалтийская девочка, ехала поступать — не поступила.

Ну и подалась в обслуживающий персонал, спасибо — не в бляди.

По средам и субботам она является ко мне, прибирать дом. По пятницам закупает продукты по списку. Я оплачиваю ей услуги, такси и мыло, которое она измыливала об мои полы.

Сначала Лайма дико морозилась. Говорила только по команде, смотрела с преданностью в глаза, ловила каждое слово. Но мне ее напряженность не нравилась. Не душевно как-то.

Я и напоил ее привезенным ею же пивом.

Сближение двух культур происходило сначала на столе на кухне, потом стыковка продолжилась в спальне. И завершилась в душе.

В общем, неплохо посидели.

С тех пор Лайма меня не боится.

Обязанности свои исполняет хорошо, денег не тырит, готовит сносно. И, намекая на желательную встречу на орбите, является иногда вне установленного графика и разгуливает по дому в полуголом виде.

Но сегодня это ни к чему.

Цыпе не стоит видеть, как живет в свободное от разбойного ремесла время ее спаситель. Это слишком… по-земному, что ли. Без прикрас, по-скотски бесстыдно и просто.

А она девочка приличная. Таких, как Лайма, Цыпа могла б увидеть только в фильмах для взрослых. Интересно, смотря балеринки такие фильмы?..

Я отчего-то жутко волновался, чувствовал себя как пацан, которого мать застукала с девчонкой в койке. А нам еще экзамены выпускные сдавать.

— Накинь на себя что-нибудь, — зверски командую я. — У меня гости.

Лайма щурится, зажимает в тонких пальцах с ярким маникюром сигарету.

— Телку притащил? — ревниво уточняет она.

Бабы такое сердцем чуют.

Когда не просто случайная связь и не просто очередная телка.

Когда девушка.

— Не твоего ума дело. Трусы надень, кому сказано, шпротина.

Лайма злится. Сопит, раздувая ноздри. Понимает, что сегодня стыковки не будет; мой «Союз» поджидает другой «Аполлон». Не ее грузовую баржу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поэтому ей ничего не остается делать, как только развернуться и со психом рвануть в спальню, где она, собственно, и оставила свои трусы.

В последнее время Лайма появлялась у меня все чаще. Все чаще продукты покупала такие, какие хотелось ей, а не те, что были в списке. Все чаще пользовалась моим душем и заворачивалась в мои полотенца.

Чувствовала себя хозяйкой, по крайней мере — начинала.

Я в принципе был не против.

Жить одному уже остопиздело. А тут все ж живая душа. И, кажется, я уже начал смиряться с мыслью о том, что эта женщина останется тут навсегда. И, вероятно, с ней я встречу старость. Даже если она не затащит меня в ЗАГС.

Я пихаю ей вслед ногой ревущий пылесос.

— Гравицапу свою забери! — кричу ей вслед.

И тут открывается входная дверь и вплывает Цыпа.

Глава 7. Дома

Цыпа во дворе намерзлась. Потому что сырой мартовский ветер пробирает до костей, тут никакая шуба не спасет. А у нее тощие ноги в колготках прозрачных из сапог торчат.

В дом заходит как нашкодившая кошка, разве что уши не прижимает. А так все по-кошачьи. Чуть за угол не заглядывает, не притаился ли там кто. И в любой миг готова рвануть обратно.

Но дома пусто. Тихо. Темно.

Сразу видно, что никакой авторитет похотливый за углом не притаился. Цыпу не схватит и не выебет на пороге.

Только где-то наверху, в спальне, слышна остервенелая возня Лаймы. Психует, в джинсы узкие ножонки свои тощие втискивает. Пятками по полу грохочет нарочно.

— Это кто? — подозрительно спрашивает Цыпа.

— Домомучительница, — говорю. — Она уже уходит. А потом мы с тобой пошалим, Малыш.

В возможность пошалить Цыпа уже не верит. Наверное, потому что я не отшалил ее сразу же, в машине. Или на хате. Возможностей была гора. Но не было желания.

Цыпа Лайму не видит, ясен пень. Но по чуть слышной яростной воркотне и быстрым перебежкам в комнате наверху безошибочно определяет — та злится.

— Кажется, она обижена, — смотрит на меня укоризненно и вопросительно. — Ей не понравилось, кажется, что я здесь.

«Пиздишь ты, друг Молоток, — перевожу ее интеллигентское сопение на понятный мне язык. — Это баба твоя, и она психует, что ты телку под бочину ей притащил. Отменил монополию и создал нездоровую острую конкуренцию».

— У домработниц не спрашивают разрешения людей в дом приводить, — язвлю я. — Даже если они опасно натопчут на паркете. Давай, раздевайся, чего в шубе стоишь?

— Тогда чего она? — шепчет Цыпа, косясь в сторону лестницы и нерешительно берясь за пуговицы.

— Поджопник получила за несвоевременную уборку. Я об ее гравицапу запнулся. Давай, давай, скидывай одежу. Тут тепло, не замерзнешь.

Пока Цыпа снимала обувь и пристраивала свое новое пальто в стенном шкафу, сверху по лестнице скатилась Лайма.

Джинсы на ней в самом деле узкие. Как вторая кожа обтягивают зад и угловатые коленки.

Кофтенка какая-то пестрая, полупрозрачная, шифоновая. Под кофтенкой ничего. Сиськи торчком под рюшечками.

И ярко-вишневые ногти на ногах.

На босых ногах — как любая хозяйка, Лайма по дому шлялась босиком. Не признавала ни носок, ни тапок.

Она мерит Цыпу оценивающим взглядом. Морщит в издевательской улыбке губы.

— Молоток, — тянет она изумленно и издевательски, чуть отступая от девчонки, — это что?! Что за чудо в перьях?

— Танцевать мне будет на ночь, — огрызаюсь я. — Другим колыбельные поют, а мне вот пляшут. Давай, вали. Такси на окраине поймаешь, их там шесть машин жмется, ожидают. В субботу как обычно. И без опозданий давай.

Можно еще ободряюще шлепнуть ее по жопе. Типа, с намеком на то, что все остается по-прежнему. Не дрейфь, подруга.

Но почему-то не хочется давать ей очередную бесплотную надежду. Да и перед Цыпой неудобно.

Лайма фыркает, как болонка драная, и пулей выскакивает в прихожую.

А я Цыпу беру под локоток и увлекаю ее подальше от разбушевавшейся фрекен Бок.

— Не проводите ее?..

— Ага. Может, еще посидеть с ней на дорожку?

Топаю на кухню. Мне надо срочно выпить, прям, горит!

Мозг переключается с проблемы спасения невинных телок на основную проблему — проеб большой суммы денег. Вот это дело надо срочно обмозговать. Срочно!

Кухня у меня огромная. На половину первого этажа. С красивыми деревянными белыми фасадами, с матовыми стеклами. С рабочим столом во всю стену и барной стойкой вместо обеденного.

Мебельщики умельцы уверяли меня, что любая хозяйка будет в экстазе от этой красоты.

Не обманули.

Выгребаю из морозилки мешок с камнями. Нефрит, полированный до масляного блеска. Класс бриле. Ювелирный, качественный.

Бокал у меня такой же, как у Марека. Только баще. Тоже бриле — насыщенный яркий зеленый цвет, полупрозрачный. На свет — ровный, переливчатый.

Дорогой.

Марек привез эту фишку из Штатов. Бокалы, точеные из драгоценных камней, и кубики вместо льда. Говорят, это какая-то древняя скандинавская мода, кидать холодные камни в свое горячее хрючево. Типа, охлаждать.

Теперь добрались и до бухла.

Ну а чего? Камень в вискаре куда удобнее. Не тает, не разбавляет. Виски холодный, но не говенный, как телячье пойло. Самое оно.

Мода эта пока не особо распространена, но задумка интересная. Крутая. Пока что эксклюзив.

Понтовая, как вся наша картонная жизнь.

Мареку поездка под пальмы Лос-Анджелеса, мне — камешки в стаканчик.

Впрочем, я заказал себе камни в виде правильных и красивых кубов из нашего Байкальского прииска. По высшему сорту. Самые красивые, самые дорогие, самые родные.

Кидаю в бокал пару ледяных стылых камешков, наливаю виски. Перемешиваю холод камня и золотистый напиток и машу, не глядя, одним глотком.

Алкоголь прокатывается по телу огненной рекой.

Холод вымораживает все кипящие чувства. Спокойно, тихо, спокойно…

Наливаю еще. Нужно, чтоб мозг перестал кипеть и занялся обмозговыванием, откуда взять денег. Хату мамы продать? А, ч-черт, видимо, придется. Быстро и дешево, чтоб бабки вернуть.

Конец сентиментальным воспоминаниям, наверное, давно нужно было это сделать.

Наверное, мама была бы рада, что в ее доме снова кто-то живет, а не гудит электричеством в проводах мертвенная тишина.

Деньги эти Марек мне накануне выдал, чтоб я внес последний взнос за машину.

Отслюнявил, оставив себе как раз на сегодняшний торг за Цыпу.

На подарок для очень большого человека. Правительственный «Зил», блестящий шикарный танк на колесах. Тачка нереальная. Круче только у президента. Подгон от братвы, так сказать.

И две части мы уже выложили, оплатили.

Тачку пока шаманят. Проверяют ходовую, натирают воском до состояния алмазного блеска. И на днях я должен был оплатить последний взнос и забрать ее. Так что времени, чтоб выкрутиться, у меня кот наплакал. Думай, Молоток, думай!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я плюхаюсь в любимое кожаное кресло, в его прохладную обволакивающую мякоть. Ничего, Молоток. И не такое бывало. Прорвемся.

Завтра с утра звякну знакомому риэлтору. Пусть хату оценивает, тащит покупателей… Я уже большой мальчик, переживу утрату.

— Это что?

Приоткрываю один глаз, уже почти закатившийся на ночь куда-то в район мозга.

Цыпа с восторгом смотрит на бокал, зажатый в моей руке.

— Красиво… Это замороженный «тархун»?

Фыркаю так, что виски чуть из носа не выплескивается.

— Это виски, — поясняю снисходительно. — А это — камни. Нефрит.

На цыплячьей рожице брезгливое разочарование. Фу, алкоголь, как бы говорит она.

— Зачем камни?

— Охлаждать. Вместо льда. Не разбавляя.

Цыпа строго морщится.

— Вы слишком много пьете, — тихо замечает она.

— Да что ты! — притворно вскрикиваю я.

— У Марека вы тоже пили, — продолжает Цыпа менторским тоном, строго поджимая губы. — За руль сели пьяным.

— Я не пьян, — возражаю и нарочно еще глотаю из нефритового бокала. Большим глотком.

Кубики звякают друг о друга. Приятно тычутся в губы холодными углами.

— Папа говорит, что настоящий мужчина никогда не сделает такую глупость. Это безответственно.

Я удивленно таращусь на девчонку. Ты кто есть такая, сыкуха малолетняя, что мне проповеди читать?! Офонарела, пернатая?!

— Какой умный у тебя батя, — цежу с ухмылкой. — А он что-нибудь говорил о том, что настоящая женщина не будет путаться со взрослыми женатыми мужиками, которые деньги за танцы на столах предлагают?

Цыпа вспыхивает. Но не от стыда, а от злости. Во, характер полез.

— Я понятия не имела, — шипит сквозь зубы. — Откуда мне было знать, что Марек — это большая куча смердящего говна! Ну, давайте, упрекните меня в том, что я ему поверила!

Я снова ухмыляюсь. Не, ну по факту она права. Марек такой и есть.

— Поверила в сказку про Золушку? — уточняю я. — Милая, ты, вроде, взрослая для этого. Надо ж понимать, что принцы давно перевелись. И просто так в этом мире никакие солидные люди денег не платят. Ну, ты чего.

Цыпа вспыхивает еще ярче. Чисто светофор. И если раньше это был желтый, то теперь однозначно красный. Стой, не то сшибет.

— Тебя вообще как Марек сосватал-то? Где взял? — соображаю я, крутя нефритовый бокал так и этак. — Балетные все в курсе должны быть, на какие такие заработки он девок возит. Ты чего, с ними не общалась? Кобыла, вроде, тоже студентка.

— Ее зовут Лена! — выкрикивает Цыпа отчаянно.

Ага, с Кобылой все-таки знакома, раз поняла, о ком речь идет… И знакома хорошо, вон как за поруганную кобылью честь вступилась. Как оплеухой мне приложила.

Ну, характер…

Зря я ее увез. Эта бы похныкала, а потом освоилась и сама б Марека выдрочила. Чем под руку попалось бы. Тем же страпоном.

— Мне похуй, как ее зовут, — грубо отвечаю я. — Она что, не рассказывала, чем для нее пляски кончаются?

Цыпа молчит.

По ее молчанию трудно понять степень ее осведомленности.

— Она сказала, — хрипло ответила Цыпа, — что мне сразу повезло. Что Марек в меня влюбился. По-настоящему. Сразу. И что со мной…

— …Такого не случится? — подхватываю я снова хмыкаю насмешливо. Интересно, подлая Кобыла нарочно Цыпу наебала? Или тоже дура наивная? Оттраханная неоднократно во все дыхательно-пихательные, но все еще верит в сказку и ждет избавителя-принца?.. Или все ж хотела, чтоб Цыпу тоже по кругу пустили? Чтоб страдать, так не одной?

Черт знает. Кто их, баб, разберет. Смесь подленькой зависти и девчачьей веры в мечту и сказку в головешках. До конца будет повторять «а вдруг». Пока старость не накроет, и «вдруга» не случится.

— Мы сейчас не обо мне говорим, — снова рычит Цыпа. Неблагодарная. Я ее из такого замеса вытащил, а она меня воспитывает. — А о том, что не надо пить!

— Надо, — говорю я нарочно упрямо и довольно. — Работа у меня нервная. Иногда надо расслабляться.

— А если б попали в аварию?

— Не попали б.

— А если б остановило ГАИ?!

— Остановило? — таращусь на нее прямо, не тушуясь и не сводя взгляда.

Цыпа мнется, сбавляет обороты своих воспитательных речей.

— Вот и не кукарекай. Душ там, — указываю в сторону лестницы. — По левую руку. Гостевая спальня справа от душа. Спокойной ночи!

Глава 8. Утро

Я заснул там же, в кресле, удобно откинув голову на спинку и вытянув ноги

Бокал с недопитым виски остался стоять на подлокотнике. Отрубился я качественно, наглухо. И выспался поэтому хорошо.

Но с пробуждением в голову тотчас вползло гаденькое чувство вины. Как будто что-то не так, как будто в чем-то провинился. Как будто жизнь катится к ебеням.

Это мне вместо похмелья.

Частенько так бывает.

Еще глаз не успел разлепить, а мозг ловит сигналы извне.

Гремит посуда, льется вода. Деликатно звякают мытые тарелки, возвращаясь в шкаф.

Первая мысль была — Лайма как обычно не помыла посуду с вечера, сейчас исправляет косяк.

А потом я почуял ошеломительно вкусный запах еды и вспомнил, что с вечера Лайму выставил.

Так кто ж у меня на кухне хозяйничает?

Распахиваю глаза, сажусь торчком в заскрипевшем кресле.

Цыпа в утренних лучах солнца, в моей футболке, оставленной Лаймой, тряпочкой полирует белую блестящую столешню.

Ну, чисто переходящее знамя…

В мойке чистота, кафельный фартук над рабочей зоной отдраен. За что не люблю Лайму — у нее вечно все в потеках. Ну, красиво же все сделано, по уму. Только тряпочкой иногда шоркай. Так нет же — ей лень.

Как, впрочем, и готовить.

Кормит она меня в основном едой из красочных пластиковых упаковок. Что-то разогреть, что-то нарезать… Всколупнуть банку с заграничными ананасами…

А тут запах настоящей еды!

— Проснулись? Умывайтесь, и давайте завтракать, — буднично говорит Цыпа, дотирая последние разводы на столе. Как будто всю жизнь тут хозяйничала и жратву готовила.

И командовала…

Смотрю на нее внимательно. Это точно та раскисшая девка, которую я вчера из-под носа у братвы увел?

Цыпа сегодня спокойная. Собранная. Ладная, приглаженная, как на парад. Даже моя футболка смотрится на ней как накрахмаленная. Ничего небрежного в образе Цыпы нету. Все аккуратно и строго.

Даже светлые волосы вылизаны и сверчены на макушке в круглую фигу.

Железная дисциплина.

— А если не умоюсь, что тогда? — подкалываю ее. — Неумытым еды не дадут?

Цыпа снова морщит рыльце. Вытягивает шейку, поджимает красные маленькие губки. Полощет тряпку под краном, а вид такой, будто макает меня головой и чуток притапливает, чтоб был сговорчивей и не питюкал.

— Дадут, — безразлично отвечает она после долгой и многозначительной паузы. — Но я думала, что всякому цивилизованному человеку приятнее садиться за стол чистым, опрятным и… не вонючим.

Я ржу как конь. Не знаю, почему.

Наверное, потому что даже представить, что Цыпа строго меня обнюхивала, смешно. Ну и ее попытки меня воспитать тоже смотрятся забавно.

А еще с сердца будто падает камень. Чувство вины испаряется, как будто его не бывало. И я, отсмеявшись, топаю в душ.

Там долго отмокаю, встав под чуть теплые струи воды. Расслабляю напряженные плечи, смываю запах алкоголя и скребущих на душе кошек окончательно.

Мою голову, смывая с волос запах вчерашнего дня.

Гладко бреюсь опасной бритвой, брызгаю на чувствительную, тонкую выскобленную кожу туалетной водой «Живанши», ладонями стираю горячее жгущее раздражение со щек.

На кухню прихожу совсем другим человеком. Чистым, аккуратно причесанным, в плюшевом синем халате.

— Вот теперь с добрым утром, — говорит деловая Цыпа удовлетворенно, довольная моим внешним видом, и ставит на обеденный стол-стойку умопомрачительно пахнущую тарелку с домашним густым варевом. — Приятно иметь дело с опрятным человеком.

Но мне похуй ее одобрение. Я принюхиваюсь к разлитым по кухне ароматам.

— Это что? — строго спрашиваю я, заглядывая в тарелку, хотя и так понятно с первого взгляда. И с первого нюха.

В белой фарфоровой глубокой тарелке с тонкой золотой каемкой благоухает огненно-бардовая жижа, горячая, как лава, с тонущим островком белоснежной сметаны посередине.

Оранжевый слой жирка плавает поверх.

Листик лаврушки торчит из раскаленного варева как догорающий остов. Свежая резаная сочная зелень отдает все свои ароматы в общий котел.

Остро пахнет чесноком, перцем и приправой, знакомой с детства. Что за приправа — я не знаю. Только ею пахло дома всегда, когда мать варила суп. Может, морква жареная, я не разбираюсь.

Аромат от этого варева поднимается такой, что вышибает мне мозги и вызывает неконтролируемое слюноотделение.

Цыпа заметно волнуется, как школьница на уроке домоводства. Мнет полотенец, косится на предложенную мне еду.

Еще и сервировала для меня местечко, как в ресторане.

Салфетка, справа от тарелки серебряные ложка и нож. Слева — вилка.

Рядом, на плоской белой тарелке, парящий ароматным дымком кусок чуть обжаренного мяса из супа. В маленькой соуснице рядом желтая горчичка.

Тонкие тычинки свернутых бумажных салфеток в подставке.

И белый хлеб тонкими ломтиками в хлебной чаше.

— Это борщ, — пищит Цыпа тонко. — Вы не любите борщ?..

— Люблю.

Чинно присаживаюсь, встряхиваю салфетку, кладу себе на колени. Как в ресторане!

Хотел до конца сохранить строгое и невозмутимое лицо, чтоб Цыпа помучилась в неведении, зашло ли ее варево, или я из вежливости его не выплевываю.

Но после первой же ложки я сдаюсь.

Улыбка сама растягивается до ушей, я мотаю головой и мычу радостно, сигнализируя, что суп очень даже ничего.

Цыпа отмерла.

Облегченно вздохнула и уселась за стол тоже, придвинув и себе тарелку с борщом. Только порция заметно меньше.

— А тебе можно разве такое? — тычу в сторону ее тарелки куском хлеба.

Цыпа поднимает глаза и смотрит на меня как на дебила.

— Какое — такое? — уточняет она.

— Ну, я думал, ты одну воду обезжиренную ешь, — подкалываю я ее. — Ты ж балет. Тебе толстеть нельзя. Диета, все дела.

Цыпа презрительно фыркает.

— У меня махом все сгорает, не потолстею, — бурчит. — К тому же, чтоб танцевать, нужно много сил. Попробуйте попрыгать голодным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ест она тоже чинно, аккуратно. Даже церемонно как-то. Будто и не ест, а выполняет какой-то торжественный ритуал.

Ох, етидрит!

Я чуть языком не подавился, какое Цыпино варево вкусное!

Сто лет не ел домашний борщ.

Лайма такое не готовит. Не умеет и не понимает ничего в хорошем русском борще, шпротина канцерогенная.

После нескольких ложек включается мозг, и я с удивлением понимаю, что у меня в холодильнике, оказывается, были ингредиенты для борща?! Да откуда?!

Или Цыпа тачку взяла и на рынок поутру смоталась? Да ну нафиг. Она и водить наверняка не умеет.

— Где капусту взяла? — спросил я, с удовольствием хрупая вышеупомянутым вареным овощем.

— В холодильнике же, — удивленно ответила Цыпа и кивнула на помойное ведро.

Там покоилась пластиковая банка из-под квашенной капусты.

Той самой, что Лайма брала нам с ней на закусь под водофку. Н-да, как по-разному можно использовать один и тот же продукт…

— Молодец ты, Цыпа, — хвалю я ее, отодвигая пустую тарелку из-под борща и принимаясь за мясо. — Хозяйственная. Аккуратная. И готовишь отлично! Вот кому-то повезет с женой.

— Я не Цыпа, — огрызается она.

— Цыпа, Цыпа, — снисходительно отвечаю я, орудуя ножом. — Правильно ты живешь, Цыпа. Правильно все понимаешь. Мужика надо домашним кормить. Тоже батя научил? Молодец он у тебя. Слушайся его.

— Перестаньте паясничать! — стервозно шипит она, с яростью бросив салфетку об стол. Интеллигентские штучки. Я ухмыляюсь и продолжаю орудовать ножом, как ни в чем не бывало. — Как не стыдно! Взрослый образованный интеллигентный человек, а ведете себя как безграмотный невоспитанный дурачок!.. Зачем?

Я даже жевать перестаю и поднимаю на нее изумленный взгляд. Потом оборачиваюсь назад — где интеллигентный человек?! Где он притаился?

Цыпа снова морщится.

— Вот об этом я и говорю, — шепчет она чуть не со слезой.

— Ты с чего решила-то, что я образованный и воспитанный, — бурчу я, возвращаясь к недоеденному мясу. — Ты давай, сказки перелистывай. Я тебе не Чудовище. А ты не Красавица. Чуда не будет, расколдовать меня не получится. Я Молоток, чуешь? Такие прозвища интеллигентным не дают.

— Я что, глухая? — нервно вспыхивает Цыпа. — У вас речь грамотная. Без слов-паразитов. Даже когда вы слова нарочно коверкаете. Вы цитатами из хороших книг и фильмов сыплете. По этикету обедать умеете. Вы образованный!

В ее устах это звучит как обвинение. Так и тычет пальцем — на костер его, ату его, он читать умеет!..

Я смотрю на нее колючим, почти злым взглядом.

Пилю яростно мясо.

— В гостиную ходила? — свирепо рычу я.

— Да, — с вызовом отвечает Цыпа, вздернув голову. — А что, нельзя?

— Вдруг там невесты дохлые порубленные валяются, — язвительно говорю я.

— Что-то я синей бороды у вас не вижу, — в тон мне отвечает она. — Там шкафы с книгами.

— Так для понта, — отвечаю беспечно. — Красиво же. Солидно. На барахолке купил. Сейчас модно книги коллекционировать. Ты не знала?

— Они прочитанные, — уничтожающе шепчет Цыпа. — С закладками. Старые.

— Коллекционные, — хвастливо говорю я. — Советский раритет!

Книги я перевез из маминой хаты. Единственный способ делиться с ней мыслями, что ли, перелистывая прочитанные и обсужденные на сто раз страницы…

— «Мише в день рождения», — жестоко выдает Цыпа свой главный козырь, безжалостно глядя мне в глаза. — Это вам дарили, Миша. И вы это читали. Мама дарила?

Беспечность мою словно ветром сдувает. Чувствую, как говно закипает, аж есть тошно.

— Как ты меня назвала?..

— Миша. Вас Мишей зовут. Еще в квартире это поняла. Там у зеркала в прихожей записка к обоям приколота у зеркала. «Миша, купи мне лекарств». Значит, и книги не на барахолке куплены. Ваши они.

Аппетит окончательно испарился.

Сижу, как дикий щетинистый свин в яме, злой и опасный.

Это не Цыпа, это чисто мент в балетной пачке. Следователь. И следователь въедливый.

Она точно балерина?

Или младший лейтенант под прикрытием, которого внедрили в нашу веселую компанию на предмет пособирать компромата? А к ляжке у нее пистолет примотан?

— Цыпа, ты берега не теряй, — жестко говорю я. — Под кожу не лезь, да? Тебя туда никто не звал.

Цыпа с самым довольным выражением ебальца складывает ручки под подбородком.

— Так к чему этот цирк? — спрашивает она тихо. — Вы ведь умный.

— Не твоего ума дело, — рычу я, промокая губы салфеткой. — Все, я потопал. Спасибо за борщ.

— А я? А меня увезти? — вскакивает Цыпа.

— Куда?

— На репетицию! Мне нельзя пропускать!..

— Сегодня можно, — рыкаю я мстительно. — Дура, что ли. Там тебя в первую очередь будут искать. Пару дней тут посидишь. Не развалишься. Вон у окна встань, ногой помахай, если так нужно.

— А если она придет?

— Кто?

— Домработница ваша!

— Не открывай ей. Или вот что — скажи, что она уволена.

— За что?! Из-за меня? Я не хочу быть виноватой в ее глазах!

— За то, что посуду не моет и борщ не варит, — отрезал я. — Все, хватит хныкать. Мне пора.

Глава 9. Азатыч

Домой, на хату мамы, возвращаюсь тем же макаром, каким и пришел. «Японку» надо забрать, ну и разведать что как.

Колупая ключами в замке, я слышал, как разрывается за дверью телефон.

Ищут меня.

Интересно, кому с утра так приперло пообщаться?

В хату вхожу как на минное поле. Но там никого. А телефон трещит, не затыкаясь.

Осторожно беру трубку, словно она может взорваться у меня в руке.

— Весь во внимании.

— Молоток, ты чего не отвечаешь долго? — в трубке быстрый говорок татарина. Азатыча. Во как. Его-то я ожидал услышать меньше всего.

— Доброго утра, Марат Азатыч, — говорю вежливый я. — Какими судьбами?

Интересно, где он номер мой раздобыл? А главное, зачем?

Татарин кота за яйца тянуть не стал. Сразу вывалил, чего ему надо.

— Жалуется на тебя Марек-то, — произнес Азатыч. — Такое дело… Говорит — обманул ты нас. Дело-то щекотливое. Может, вернешь бабу? Денежки-то ты не за неделю заработал. А уговор есть уговор. Нехорошо его нарушать, некрасиво.

— Не мог он такого сказать, — в тон татарину сказал я. — Друг он мне. Зачем ему клеветать?

— Тогда расскажи мне, друг Миша, где это столько денег зарабатывают? Я бы тоже туда сходил. С ведром.

О как. Не Молоток — Миша. Похоже Азатыч копнул, справки навел, раз имя мое знает.

Ну все, приплыли. И о моем красном дипломе знает, и об образовании наверняка. Значит, настал момент истины. Придется исповедоваться, как попу.

— Честно? — спросил я.

— А как иначе, Миша! — искренне изумился татарин. — Конечно, честно.

— На бирже игранул, — ответил я.

— А! На бирже. И здоров же ты играть, Миша, раз заработал столько, — протянул Азатыч.

Врать и отпираться теперь было бесполезно. Да и уважаемому человеку врать — грех. Ангелы могут на небо не пустить. В ближайшую неделю.

— На самом деле, немного больше, — ответил я сдержанно. — Да-а, те, что Марек из кармашков оттопыренных доставал, тоже я заработал. Поэтому и знал, сколько у него денег. Поэтому и влез со своей ставкой. Знал, что Марек не перебьет, нечем. И вы, Марат Азатыч, уже отказались. То есть, девку я не проиграл бы ни при каком раскладе. Я всегда играю наверняка.

Татарин долго молчал. Похоже, информацию переварил и поверил мне сразу. Но, как говорится, доверяй, но проверяй!

— Ты же понимаешь, — проговорил Азатыч недоверчиво, — что мне проверить надо. На слово — так я не могу. Какие акции покупал?

— Зеленых, — ответил я. Кто понял, тот понял. — На неделе говорили. Обсуждали. Процюк сомневался, брать-не брать. Так вот не сомневайтесь. Берите.

— Так они сели.

Похоже, Азатыч держит руку на пульсе сильнее меня.

Только колебания пульса мало что ему говорят.

Статистику не умеет анализировать. Не видит причин. Узкоглазый пиздюк.

— Это потому, что я игранул, — ответил я прямо. — Скинул. Совсем немного сели. Завтра поднимутся.

— А-а-а, а-а-а! — протянул Азатыч тонким, высоким голосом, понимая. — Потому что игранул!.. А какие сейчас брать тогда советуешь?

— Вчерашние, — лаконично ответил я. Кто понял, тот понял. — Они скакнули хорошо. Просто они наращивали. К концу недели вырастут еще лучше.

— Часто играешь? — по-деловому осведомился Азатыч.

— Всегда, — отрезал я. — За себя и того брата. Фирма вкладывается в надежные активы.

— И-и-и, — тоненько провыл Азатыч. — И оба-два все вчера на девку спустили, да? Без штанов осталися?

— Ага, — просто ответил я.

— Ну, Марек — понятно. Он ишак шелудивый, дурной. А ты зачем так? Понравилась? — поинтересовался Азатыч.

Все еще хочет под юбку Цыпе влезть? Стрый похотливый скунс… Не уймется никак.

— Ага, — ответил я. — Запал. Влюбился.

— И-и-их, Мищ-щ-ща! Молодость! Был бы я молодой, хер бы вы за мной угнались! Но я старый. Обскакал ты меня. Молодец, Ма-ла-ток! — похвалил татарин. — Теперь понятно, как Марек дела свои ведет. Теперь ясно. Только, Мищ-щ-ща, нехорошо людей обманывать. Свои мозги за мозги Марека выдавать — нехорошо. Люди его уважают. А ведь не за что.

— Так что делать, Марат Азатыч, — вздохнул я. — Как не обманывать. Если велят. Работа у меня такая.

— Не обманывай больше, — внезапно сухо, зло и с нажимом произнес татарин. — Не люблю я этого. Баран тоже обманывал. Из него знаешь какой вкусный шашлык?

А он, похоже, велит мне уволиться, уйти от Марека и больше на него не работать, с изумлением понял я.

Завожусь с полоборота; уважение уважением, но какого ляда этот кривоногий сын степей чужим людям приказывает?

В край охуел, говнюк узкоглазый?! Ты кто есть такой, чтоб мне приказывать?! Еще и угрожать?! У меня есть кому на меня кинжалы точить! Нахуй иди…

Но вслух я этого не сказал.

— А что ж делать, Марат Азатович, — снова притворно вздохнул я.

— Ты, малай, уж большой, — залопотал татарин. — Отойди от плохого человека, он врать тебя учит! Не работай на него, он шайтан глупый! Сам что-нибудь придумай. Умная ж твоя голова.

— Головы мало, — резонно заметил я.

— Ну, я за тебя решать проблемы твои буду?

— Так у меня нет проблем, — вкрадчиво ответил я.

— Так я мальчиков пошлю — и будут, — сказал татарин лисьим сладким голосом.

Он мне прям серьезно угрожает, что ли?

У меня даже глаза на лоб полезли.

Старый пидор лысый.

Ты чо там себе возомнил? Я твоим головы не сворачивал только потому, что все было на мази, и наши фирмы не сцеплялись и не делили.

А вот зря; свернул бы пару головешек — ты б щас не быковал. Тоже мне, босс. Культурно разговаривать не обучен.

— Убью, — весело ответил я. — Я ж Молоток. Забыли, Марат Азатович? Это я тоже умею делать… очень хорошо.

— Ай, точно-о-о… И что хочешь, денег тебе дать на новые штанишки?

— Дайте, — согласился я покладисто и важно.

— На девок тратить большие деньги — это я понимаю, — брюзжал Азатыч. — Но на тебя!..

— Так я и не девка, — говорю. — И стою я дороже любой из них. Потому что умный и потому что сам могу выебать кого хочешь. И вширь, и вглубь. И мальчиков, и бизнес.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Азатыч помолчал.

— Денег пошлю с людьми, — холодно сказал татарин. — Ты их не бойся и не обижай. Все честно будет. И ты честен будь.

— Честно — это хорошо, это я люблю, — говорю. — Только вы поконкретнее обозначьте, так сказать, чего вы ждете за свои деньги. Точное техническое задание дайте. А то вдруг вы мне просто так денег даете. За мою красоту.

— За что уважаю тебя — ты действительно умный, — проговорил он после недолгой паузы. — Договориться с тобой можно. Молодец, Молоток. Делай так, и всегда будешь молодцом.

«Я не Молоток, — вдруг огрызнулся я мысленно. — Я Миша!»

Глава 10. Робин Гуд

Вываливаюсь в заснеженный крупчатый снежный двор.

Те, что сторожили мою «японку», видят меня и сразу соображают, что ждут не там. Машут друг другу руками. На меня указывают. Вот, мол, он, голубчик.

Я стою спокойно, не пытаюсь укрыть и спрятаться. Прикуриваю, ловлю бьющийся огонек пламени так, будто он сейчас важнее моей жизни.

Стоят, кивают мне круглыми башками как родному. Хотя родство-то отдаленное. Ребятки-то эти не наши, Азатычевы. Значит, это сын степей вчера так перевозбудился, что послал за мной хвост.

Ну, понятно. Одно дело принародно продуть Мареку, и совсем другое — мне, Молотку. Проиграть по деньгам, мать твою!

Это я вчера по запаре не понял. Да еще и Азатыч меня громко хвалил и восхищался, что я раскис, поверил в его восторги. А сегодня-то понимаю — так, как вчера, Азатычу давно уже стыдно не было.

Вот он и хотел догнать и… Вероятно, прихлопнуть меня. Пулю в лоб, и к стороне.

Нет, реакция-то его понятна, логична и справедлива.

Я б себя тоже за такое ушатал, чтоб не смел авторитет подрывать. Прям на месте, у стола. Но там был Марек и другие. Те, кто слово данное ценят. Наверное, поэтому я и остался жив.

За этими невеселыми размышлениями киваю Азатычевым в ответ — дратути, лебедей со мной нет. Церемонно кланяюсь, как Людовику. Шаркаю в снегу, машу руками, разгребаю снежную кашу башмаками. Те начинают смеяться, и я перестаю паясничать.

Замираю, стою смирно, курю, как будто спокойно и уверено жду гонцов с деньгами. И прям сразу по предъявлению счета дам координаты пруда, где белые лебеди полощут свои пуховые жопы. Ага. Разбежался.

Круглолобые радуются. Оживляются. Болтают оживленно меж собой. Расслабляются. Дурачки же.

А я еще не решил, как отмазаться от Азатычева предложения.

Если деньги возьмешь — все, не соскочишь. За девку Азатыч вон как напряг людей, а за деньги кровные, своими руками отданные, он меня сожрет без перца и без соли.

Сказать, что мало предложил?

Вариант.

Затягиваюсь сигаретным дымом и представляю, сколько Азатыч может заплатить. Татарин прижимистый. Вчера бабок впустую просадил до хрена, сегодня вряд ли выкинет столько же. А на меньшее смысла соглашаться нет. Было б больше — был бы резон продаться, особенно в свете наших последних с Мареком объяснений. Ведь Азатыч намекнул на то, что я должен бы свое дело открыть, с его-то гуманитарной помощью. От Марека, значит, отойти и заняться своими мелкими делишками. Ведь на крупные дела Азатыч точно не разорится.

Ларек мне, что ли, по его мнению открыть и «Сникерсы» продавать?

Наверное, моя физиономия фотогенично будет смотреться в окошке ларька. Как Бобик в будке. Да только я сладкое не люблю. Шоколадками татарин пусть сам торгует, пиздюк хитрый…

Помощь приходит оттуда, откуда не ждали

Пока я все это обдумываю, резко, без предупреждения, влетает во двор кортеж Марека. Три черных крупных и узнаваемых тачки. Его-то, Марека, я узнаю даже в аду по жареной жопе.

Аж приосаниться тянет. Типа, мой-то котел всяко будет круче.

Круглолобые затихают. Тихо сбиваются в кучку. Такого им не обещали. Да и мне тоже. Потому что это нифига не моя поддержка.

Марек тоже хочет со мной поквитаться.

Наверное, Вероника ему волоски на башке все же проредила за профуканные денежки. А профукал он их впустую, девку тоже не попробовал. Вот и бесится.

Я нехотя указываю место круглолобым на безопасное место за свой спиной — там прячьтесь, там не тронут. И шагаю навстречу приехавшим, топча весенний грубый снег. Закрываю собой Азатывычех. Они-то тут по работе, хуль им страдать.

Эти, круглолобые, сторонятся, затихают в ноль. Типа их тут нет.

Я стою, как дуб среди поля. Марек наезжает на мою серую действительность. Солидно, круто, угрожающе.

Нащупываю ствол за поясом. Чуть отступаю, чтоб тачка меня не переехала, и стою себе дальше.

Марек вываливается злобный и распаленный, запахиваясь в черное длинное пальто. Тачка еще не успевает остановиться, когда он выпрыгивает на подтаявший снег. Уделывая свои блестящие ботинки о серую снеговую кашу.

Рожа у него яростная. Волосики черные кучерявые взъерошены, как будто Марек всю дорогу торчал из люка против ветра. Очечки поблескивают диковато.

— Где она?! — орет он. — У тебя дома? В хате?

Я кидаю ему в руки ключи. Он их ловит на лету, у самой земли.

И застывает в этой униженной позе, злобно глядя на меня снизу вверх. Поклонился, кучерявый?

— Иди глянь, — тихо говорю я, глядя ему прямо в побелевшие от злости глаза. Сверху вниз. — Нет ее там.

Марек зло швыряет мои ключи одному из своих «быков». Резким кивком головы указывает на подъезд, типа, иди, проверь. «Бык» исчезает в темном провале за дверью, а Марек, чуть встряхнувшись, принимает вид босса, косится на Азатычевых.

При них лицо терять не охота.

Поэтому он прекращает вопить на весь двор, подходит ко мне вплотную.

— Где она?! Куда спрятал?

— Заткнись. Не твое дело. Она моя, по правилам. Ты ее проиграл. А за то бабло, которое я в нее всадил, могу хоть год на ней кататься.

Я снова прикуриваю потухшую сигарету, и Марек снова вынужден униженно меня ждать.

Все это видят. Все ждут, пока я прикурю, почешу бочину, подниму взгляд на Марека. Звезда истерики тут точно не он.

— Азатычу продался? — шипит Марек язвительно и насмешливо.

Я поднимаю на него удивленный взгляд. Не, я реально охуеваю от его наездов. Аж в горле перехватывает, и я несколько секунд не могу выдавить из себя ни звука.

— Продался? — повторяю я его презрительное словцо. — То есть, ты сдал меня Азатычу с потрохами, а я — продался? Это ты меня продал, друг Марек. Жалобными своими воплями татарину на ушко.

— А что я должен был сказать ему, после того, как ты пачкой денег начал размахивать? — нервно огрызнулся Марек.

— Правду, — веско отвечаю я. — Что, ссыкотно?

— Правду? — шипит Марек, кривя губы и чуть не плюясь от злости. — Ты что, хочешь, чтоб мне никто руки не подал после этой правды-то?..

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я пожимаю плечами.

— Азатыч велел мне соскочить с места фина в твой богадельне, — прямо говорю я ему.

— Откуда он узнал?! — оторопев, выдыхает Марек.

— Он спросил — я ответил. Признался. После этого финта ему нетрудно было догадаться. Звонил он мне, чтоб убедиться. Обещал прирезать, если упрусь. Топить тебя будет. Сильно ты ему глаза намозолил.

— Твою мать!.. Доигрался, серый кардинал?! Нахуя ты влез, с этой девкой-то?! Все беды из-за тебя… — шипит Марек, потирая лицо ладонью.

— Нет, это из-за тебя! Нахуя ты ее приволок!

— Это не твое дело! — взревел Марек. — Ты подписался на меня работать, а значит, должен был делать свое дело и не отсвечивать!

— Я подписался, — заорал я, — тащить на своем горбу твою чертову фирму! Детей насиловать я не подписывался!

Лицо Марека просияло.

— Не тронул ее? — спросил он быстро. Со звериной хищностью.

— Не твое дело, — грубо отвечаю. — Она моя, пока ее не трахну. Не лезь лапами своими.

Марк цветет.

И все прочие проблемы в сравнении с Олюшкой кажутся ему мелочными и неважными. Чо, реально так втрескался в балеринку? Серьезно, до юношеских романтичных соплей?

За нее готов просрать все — и деньги, и бизнес, и дружбу нашу многолетнюю, и жену-красавицу? Все?..

Впрочем, дружбе-то нашей давно конец. Как только мы встали на разные ступени иерархии. Как только он в первый раз потребовал ему поднести бокальчик с пойлом элитным. Как только указал мне на мое место.

Так, не дружба — вечное соперничество, переросшее в вынужденный взаимовыгодный союз.

— Ладно, — вдруг покладисто и великодушно говорит он. — Дам тебе ребят для охраны. Не доберется до тебя Азатыч. Если что — валите его братков наглухо. А то охуел, старый пень. Озверел, блядюга страшная.

Это тоже не об Азатыче.

Это — об Олюшке, заюшке.

Марек свой хвост не посмел бы на Азатыча поднять. Никогда. Ни при каких раскладах. Отшутился бы, дал заднюю. Заполз бы в безопасную раковинку и отсиделся б, если б Азатыч на него наехал.

А за Ольгу, выходит, готов рвать?

Тоже ведь понял, что Азатыч на нее запал. Видел, как татарин засуетился, захотел ценный приз себе забрать. Может, не столько понравилась, сколько самоутвердиться хочет. Чисто понты.

Да, Цыпа, ты даже не представляешь, какие тут страсти разгораются из-за тебя.

— Спасибо, разрешил, — огрызаюсь я. — Вон они стоят. Прям щас валить?

Марек оборачивается, смотрит внимательно на круглолобых, серьезно.

Затем снова на меня бросает взгляд.

— Конечно, разрешил. А как ты думал? За твою жопу теперь все впрягутся.

— Вся королевская конница, вся королевская рать, — вздыхаю я.

— Ты практически фин, — внезапно честно и спокойно отвечает Марек. — Все дела ведешь. Азатыч тебя щелкнет — нам всем конец. Разоримся, на лестницу церкви пойдём просить копейки. Я не потяну. Вероника тоже. Нового толкового фина найти в краткие сроки не выйдет. Думаешь, я этого не понимаю? Понимаю. Знаю.

— Знает он, — бурчу я. — Нафига тогда сам сдал меня татарину?

— Психанул, — истерично и едко признается Марек. — Из-за Ольги психанул. Сам тебя, скотину, порешить хотел. Если б не задержали меня, догнал бы и убил. Но коли не тронул ее, рыцарь, — он смерил меня насмешливым, неуместно высокомерным взглядом, улыбнулся криво, — то ладно, живи. Сделаю вид, как будто ничего не было.

Вот ты пиздюк позорный!.. Одолжение мне сделал, что ли? В ножки тебе за него не поклониться?

Из подъезда выныривает браток, посланный на разведку.

— Нету ее там, Марк Владиславович, — солидно говорит он. Орет на весь двор, и круглолобые вдруг оживляются. Бросают в талый снег недокуренные сигареты и с в темпе прыгают в тачку. О как. Так они Олюшку тут пасли, не меня? — Все обыскал — нету.

И тянет ручонку с ключами. Не мне, Мареку.

— Бери, — кратко велит Марек, мотая головой в сторону ключей.

— Да? Можно? — вежливо говорю я. — Спасибо.

Ключи забираю, наблюдаю, как круглолобые быстренько съёбываются с места, брызжась талой водой из-под колес.

— К хате больше не лезь, — говорю я Мареку. — Продаю я ее. Не моя она больше.

— Кому продаешь? — быстро спрашивает Марек.

Я вскидываю на него удивленный взгляд.

— Ну, ты идиот, что ли? Я откуда знаю, кому. Кого риэлтор приведет. Левым чувакам вообще. Вот по-человечески прошу сейчас, на берегу — не порть людям жизнь.

— Еще лежбище есть, да? — хищно скалится Марек. — Там Ольга? Хитрая ты сволочь, Миша…

— А сам как думаешь, — спокойно отвечаю я. — Уймись. Она моя. Пока не распечатаю — моя.

Марек хохочет натужно.

— Будешь ждать, когда повзрослеет? — уточняет он.

— Может, и буду. Твое какое дело?

Марек смотрит на меня с ненавистью.

— Что ж ты, друг Миша, такой завистливый, а, — шепчет он. — Всегда мне завидовал. Всю жизнь кусок у меня откусить пытался. Я ж тебя подобрал. Приютил…

Я пожимаю плечами.

— А ты мне всегда завидовал, — отвечаю. — Все хотел на моем горбу прокатиться. Моими мозгами прожить. И контрольную списать в детстве, и денег вот сейчас заработать. И покрасоваться потом перед всеми, хвастаясь моими результатами как своими.

Марек криво улыбается. Крыть ему нечем. По сути, сейчас мы друг другу высказали сейчас то, что, о чем думали, но молчали, то, что было между нами всегда.

— Михаил Александрович, мы к вам.

…Ну эти вообще не в тему лезут!

В такой душевный разговор вклиниваются!

Ну, быть же беде!

Марек всегда быстро заводится и первая его реакция как правило истеричная и неправильная. Он потом пожалеет.

Но наступившее «потом» уже ничего не исправить.

Пока мы с Мареком терли, Азатычевы спешные посланники с денежками подоспели. Конники на степных серых лошадках.

Оборачиваюсь — и столбенею. Смотрю на этого смельчака, что меж нами вклинился, и сердце от жалости замирает.

Хороший честный мальчик. Вчера со школьной скамьи. Юный и красивый, как Робин Гуд. Лицо какое-то знакомое. Наверное, с доски почета, «Ими гордится школка».

Та пара людей, что с ним притащилась — унылые трусливые пиздюки, спрячутся в багажнике если что. Этого юнца вперед послали, уроды. Увидев, какой тут серьезный замес, злой Марек с охраной. От него веет бедой, и Азатычевы людишки тоже на боевом взводе. Но прячутся за малолеткой.

Стоят и думают, что им ничего в этом замесе не будет. Если что, все шишки на Робин Гуда.

Ну, а он какого черта тут раскукарекался?.. По виду вроде не дурак, а голосит против взбешенного Марека, как ненормальный. Епта, герой! Понимание-то ситуасьён какое-то должно быть?!

— Пошел вон, Азатычева подстилка! — шипит на него Марек с ненавистью. — Не видишь, мы разговариваем? Куда лезешь, сопляк?

— Договор, — говорит этот честный юный сходу. И на меня смотрит большими глазами. Многозначительно так смотрит, типа, не приступим ли к покупке ваших дорогостоящих услуг. Вот прям щас.

Нетерпеливый какой.

— Я сказал — пошел вон! — взревел Марек, выдирая из кармана пальто пушку и наводя ее на мелкого. — Не понимаешь, с кем разговариваешь? Козлина малолетний!..

Дебил психованный…

Я хватаю его за холку быстрее, чем он успевает договорить.

Кидаю рожей в снег, придавливаю коленом. Марек ворочается в снеговой каше, но подняться не может.

Его вооруженная свита дергается ко мне, но моя пушка, направленная на них, быстро их останавливает.

— На месте стоять! — ору я. — Вообще ебнулся, на ровном месте стрельбу будете устраивать?! — тычу Марека злобно в шею. — Чтоб потом с Азатычем поиметь проблем? Остыли, остыли все! Все хорошо! Драки не будет!

И снова злобно тычу Марека в затылок.

— Уймись, ебарь-террорист, — зло шиплю я ему на ухо. — Вот прям щас хочешь войну начать? Ноги делай! — яростно ору этому, Робин Гуд который.

Он стоит, хлопает глазами.

А сам бледный, аж губы посинели. Допетрил, что чуть не словил пулю. Коротко кивает головой, стараясь сохранить лицо. Типа, понял, что не вовремя, исчезаю.

А вот его сопровождающие говнюки не так благоразумны, как он.

Я не увидел — чутьем ощутил, как эти тупоголовые вылезают из укрытия и пушки выдергивают. Зачем?! Стрельбу-то я предотвратил!

Но я же тоже опасный фраер. Шопиздец.

Первый мой выстрел был неудачен, получивший пулю отлетает, дернув простреленным плечом. Всего лишь легко ранен.

Второй лучше, сразу наглухо.

Марекова свита поспешно решетит первого.

А я чего-то за Робина Гуда переживаю. Маленький он еще.

Марека бросаю и рву к малолетке, который каким-то чудом устоял среди стрельбы и как будто б остался цел.

Его тоже валю на землю, и вижу его запрокинутое лицо с изумленно распахнутыми глазами. С живыми глазами, а не остановившимися от выстрелов.

— Какого черта началась стрельба?! — рычу я.

Тот переводит на меня взгляд.

— Марат Азатович велел вас валить, — шепчет. — Если деньги не возьмете, сразу валить. Без разговоров. А вы б не взяли при Мареке. Марек не дал бы взять. Они и исполнили…

Честно, говоришь, пиздюк узкоглазый?! Ну, прям аттракцион невиданной честности! Ну, Азатыч!..

В руке Робин Гуда намертво зажата ручка чемоданчика типа «дипломат». На коде. Я сбиваю замки пистолетом, не церемонясь. С мясом вырываю.

Денег мало.

Преступно мало. На такие бабки даже ларек приличный не откроешь.

Я хохочу, поднимаясь и отталкивая чемоданчик ногой. В общем, Азатыч сразу меня шлепнуть задумал. Гандонина хитрая, бэушная, нештопанная.

— Вставай, — говорю, — Робин Гуд. Ступай к боссу, скажи, что передача бабла сорвалась по независящим от тебя причинам. И еще скажи — чтоб больше с тобой дебилов не посылал. Какого шмалять начали, если ты еще слова не успел сказать? Надо было за угол отойти, погодить, когда все уляжется, а потом соваться. Понял? Запомнил? Иди давай. Наши не тронут…

«Наши» тем временем вытаскивали Марека из разъезженной колеи и отряхивали заботливо его от грязи.

Второе пальто за неделю Марек просирает в грязной луже. И очечки заляпывает. Они у него становятся мутными, кажись, стекла побиты. А без них Марек слепой, как дождевой червь.

— Этого валить надо! — выпалил Марек зло.

— Этот парламентер, — говорю я солидно, поворачиваясь к боссу и закрывая собой Робина Гуда. — Парламентеров убивать нельзя. Давай, дуй, быстроногий. И чем скорее, тем лучше.

***

Глава 11. Только я и Робин Гуд против зла в этом мире

Марек уезжает, заметя следы. Качественно и скоро. В этом его «быки» доки. Ни одного шлепнутого менты не найдут, даже если будут стараться. А стараться они ой как будут, Азатыч такое не проглотит. Он, поди, уже визжит, как резаный, слушая вести, которые ему Робин Гуд привез.

Я поднимаюсь домой, вызваниваю риэлтора, назначаю стрелку.

— Продажу хаты надо организовать в ближайшее время, — говорю. — Давай без пробуксовки. Бумажки какие надо, справки. Цена ниже рыночной. Чтоб сбыть скорее. Завтра жду с результатами.

Завтра, хм…

А сегодня мне куда податься? Здесь, что ли, ночевать? Как мне добраться до дома, сто пудов за углом стоят и ждут, когда я в тайное логово направлюсь. Олюшку-то Марек всяко хочет у меня из ручонок выцарапать. Или Азатыч. Они и будут следить.

Брожу по хате, смолю одну за другой сигареты. Думаю в очередной раз, как выкрутиться.

Смотрю на истоптанный пол, и становится очень противно. Тут все словно оплевано, изгажено. Осквернено.

Чужой теперь это дом, и о маме не напоминает ничего.

Хату надо скорее продать, чтоб ничто не напоминало и о позорном шмоне, устроенном мне Мареком-дружком. Тварь-то, а…

Поглядываю из окон, жду, когда стемнеет. Тогда попытаюсь перебежками до своего «джипа» добраться.

Ну, и стартануть.

Во дворе как будто б подозрительных рож не видно. А вот тачка чужая под окнами стоит. Раньше я ее не видел. Кто бы это мог быть?

И стоит давненько, уже и снеговой крупой ее усело припорошить.

И сидит в ней кто-то, кстати. На крыше тачки снег, а лобовуха чистая, для обзора, значит.

Ну, понятно, этот неизвестный меня ждет. Не к девчонке с первого этажа же нерешительный ухажер приехал.

Собираюсь, пушку проверяю, сую на привычное место, за пояс. И решительно пру знакомиться.

***

Решительно и резко распахиваю дверцу машины, заглядываю внутрь, готовый тут же двинуть кулаком в зубы для профилактики кому бы то ни было. И от удивления присвистываю.

— Робин Гуд! Снова ты? Какими судьбами?

Тот самый мальчишка, посланник Азатыча, сидит, нахохлившись, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. Видимо, до сих пор пребывает в неприятном удивлении от утреннего происшествия.

Впечатлительный какой…

И, однако ж, приехал ко мне снова. Опять с деньгами?

Я бесцеремонно обхожу его машинешку, так же нахально, не спросясь, открываю дверцу и шлепаюсь на сидение рядом с ним.

— Ну, чего приехал-то? Убивать меня? Так ты вроде не по этой части? — удобно устраиваясь, говорю я.

— Я чемпион обрасти по стрельбе! — рычит Робин Гуд. Я понимающе вскидываю брови — вот оно что! Вот почему его рожа мне кажется знакомой! Или по телеку, или в газетке видел. И вот откуда ассоциация с Робином Гудом. — Надо было б — я б не промахнулся!

— Чего ж не стрелял, если меткий такой? — ехидно спрашиваю я.

Моего издевательского тона хватает, чтоб переполнить чашу терпения юного Робина Гуда. Он нервно срывается, дергается, выкрикивая обрывки матов, экспрессивно колотит по рулю. Ну, чисто Марек-псих на минималках.

— Ну, ну, не нервничай, — снисходительно говорю я. — Эмоции учись контролировать. Не дело это — биться в истерике, как баба. Соберись и никому своего нутра израненного не показывай. Никогда. Ни своим, ни чужим. Ты кремень, Робин! Помни об этом, в подкорку запечатай. И не скули.

— Нельзя так, — глухо говорит он о чем-то своем. В глазах слезы, но Робин отважно с ними борется.

— Тю, — тяну я. — Что нельзя, шмалять? В нашем деле разбойном можно. И даже нужно! Кто первый шмальнул, того и правда.

Он испытующе смотрит на меня.

— Ну, вы же так не сделали, — говорит он. — Могли бы и меня вальнуть. И деньги забрать.

— За такую малость руки пачкать, — усмехаюсь я. — Вот еще. Ну, давай, рассказывай, чего приехал-то. Снова делать предложение, от которого я не смогу отказаться?

Робин Гуд снова мрачнеет.

— Не работаю больше на Марата Азатовича, — говорит он.

— Выгнал? — уточняю я осторожно.

— Сам ушел, — рычит мальчишка. Глаза его так и бегают. Все-таки, герой мой вот-вот расплачется. — Нельзя так! Не хочу так!

— Да как —так-то? — не понимаю я. — Чего там не так с Азатычем?

— Я слышал, как вы договаривались. Слышал, как он обещал «по-честному». А сам сразу велел валить. Деньги — это для отвода глаз. Я бы тоже за такую сумму не продался.

— Ушел… И что теперь делать собираешься? — спрашиваю я деликатно, игнорируя тот факт, что Азатыч его фиг просто так отпустит. Скорее всего, уже точит ножи булатные.

— С вами хочу, — упрямо говорит мальчишка. — Вы честный.

— Честный-то честный, — вздыхаю я. — Да видишь, в чем дело… небогат я.

— Один хрен, вам от Марека придется отпочковаться, — настырно цедит Робин Гуд. — Я слышал. Не даст он вам житья. И уже прощупывает почву на предмет спеца вместо вас. А вместе пробьемся.

Я ржу как конь.

— Ты так ценен? — говорю я, смерив его взглядом.

Он дергает плечом, неуверенно ухмыляется.

— Ну, вроде того, — говорит. — Я про вашу тачку знаю.

— Про какую такую тачку? — настораживаюсь я.

— Про «Зил», — говорит. — Кому и где ее подарить было решено.

— Ну так и что?

Робин Гуд вздыхает и бухает, словно в ледяную воду бросаясь:

— Можно раньше, типа, лично вручить. Вы Его ждете через неделю, а Он послезавтра в Москве будет. По-тихому явится. И первым делом пойдет в притон, — Робин Гуд напрягает память. — В этот, шикарный. Который с тузами на вывеске. Марат Азатыч там тоже будет, поэтому я знаю. Можно к Нему подкатить. С предложениями. Ну, вы-то лучше знаете, чо почем. Он еще круче Марата Азатыча не любит… посредников типа Марека. У Него надо помощи просить. Он не ушлый, не жадный, по мелочи врать не станет. Поглянетесь Ему — никто вальнуть не посмеет. Может, и к себе возьмет.

— А ты и правда ценный кадр! — восторгаюсь я Робином Гудом. — Не через Марека, а напрямую про фирму потолковать… М-да, это вариант.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А я буду у вас на подхвате, — говорит резвый вчерашний школьник. — В помощниках.

Вот хитрожопая молодежь пошла!

— Ну, ты стратег! — восхищаюсь им я. — Ладно. Считай, уговорил. А теперь, друг Робин Гуд, давай-ка поскачем и спрячемся от наших врагов. Машинка у тебя хорошая, неприметная. Не моя. За ней не станут следить. Чего глазами хлопаешь? Да, и тебя прятать теперь надо… Хоть элитный детский сад открывай, — ругаюсь я. — Называется «Коло-Моло-бок». Я от Марека ушел, от Азатыча ушел. Ты давай, Робин, рули, а я показывать дорогу буду.

— Меня Максом зовут, — сообщает мне Робин Гуд.

— Да мне похуй, — говорю. — Будешь Робином, и точка. Если живы останемся.

А остаться в живых очень хочется.

Особенно если вспомнить, что дома меня Цыпа ждет. Мысли перескакивают на нее, пока Робин тачку разворачивает и тихонько со двора выезжает.

Если меня шлепнут, то кто Цыпу защитит? Да элементарно кто накормит и из дома выпустит? Долго ли она там протянет, одна, на вчерашнем борще?

Оглядываюсь; хвоста, вроде, нет. Робин хорошо подсуетился, вовремя прирулил. Наверное, еще не успели спохватиться, что он у них из-под носа свалил. Резвый чувак, башковитый. Неопытный только, ну, да это дело наживное.

— Ты, Робин, лук и стрелы наготове всегда держи, — жестко велю, когда мы окончательно покидаем дворы спального района и я убеждаюсь, что слежки за нами нет. — Сегодня тебе повезло. Черт знает, каким чудом. Можно прям второй день рождения праздновать. А в другой раз не повезет. И живой останется тот, кто первый шмальнет. Понял?

Не знаю, почему я ему поверил. Наверное, чутье. Оно всегда у меня было отменное. От этого пионера за версту рыцарством несет. Как и от меня самого, если верить Мареку.

Вот и будем два рыцаря круглого… дурака.

— Элитка знаешь где?

— «Ельник», что ли? — удивленно спрашивает Робин.

Так наш район называют между собой, за усиленную озелененность хорошими сортовыми соснами, елями и кедрами. Туда абы кого не впустят. И живут там приличные люди. Мой дом, например, стоит между домом прокурора и какого-то крупного военного чина.

— Он, — киваю. — Рули туда. Там заныкаемся.

— У кого?!

— У меня, епта, — ругаюсь я. — Живу я там.

Снова думаю об оставленной дома Цыпе.

И вдруг ощущаю какую-то ревность. Не хочу, чтоб она видела юного и пылкого Робина Гуда. Не надо ему в доме появляться. Считаю, что я, потертый и потасканный, проигрываю ему в свежести.

— В бане у меня посидишь, — говорю. — Там печку растопишь, можешь попариться, смыть грехи. Жрачка там в холодильнике есть. Бухло. Диван. В общем, все условия. Сегодня отсыпайся, в себя приходи, а завтра по делам поедем.

***

Глава 12. На грани фола

Пока мой пионер-герой загонял тачку в гараж и устраивался в бане, я торопливо протопал на крыльцо и спешно открыл дверь. Сердце из груди выпрыгивает, руки трясутся, как будто за ней меня может ждать беда.

Я прижимаю к себе покрепче пакет со жратвой — по пути завернули в супермаркет, набрали всякого красивого и вкусного, — и осторожно вхожу в прихожую.

Тихо. Никто меня не подстерегает. Воплей и мычания связанной Цыпы тоже не слышно.

Да это и понятно.

Попробовали бы наши «быки» всем своим стадом устроить свои игры со стрельбой у лужайки прокурора — сразу б познакомились с брутальными танцорами маски-шоу особого назначения и отъехали б в ад ближайшим экспрессом. В нашем «Ельнике» не забалуешь.

И я выдыхаю с облегчением, стараясь унять беспокойно колотящееся сердце и вытряхнуть из головы страшные навязчивые мысли.

— Цыпа? — зову я неуверенно, вытягивая шею, как черепашка и стараясь определить по звукам место ее дислокации. — Я тебе вкусненького привез. Айда, поклюешь?

Цыпу я нашел в полутемной гостиной.

Она плотно задвинула шторы и свернула ковер на полу трубочкой, чтоб не мешал ей резвиться. Наверное, не хотела, чтоб ее прыжки увидели с улицы, со двора. Хотя кто там во дворе может ее увидеть, кроты, что ли. Да и для кротов рановато.

С моим приходом она, конечно, репетицию прекратила.

И теперь стояла на голом полу, мокрая, запыхавшаяся. В белых своих колготках, в толстых уродливых вязанных серых гетрах поверх них и в белом купальнике. Другой-то одежонки у нее нет. Только та, в какой я ее привез.

Уперев рук в боки, она нещадно ломала ногу об пол. Крутя ее так и этак, что та ужасно страшно изгибалась в месте сочленения лодыжки со ступней.

— Ты давай это… — произнес я, снова с облегчением вздохнув и устанавливая пакет с едой на сдвинутое ближе к стене кресло. — Без членовредительств.

— Что вы паясничаете! — снова вспыхивает Цыпа, опуская раскрасневшееся мокрое лицо. — Я просто репетирую. Разминаю и разогреваю ступни. Вы же сами разрешили.

— А мокрая чего? Наплясалась до седьмого пота? — насмешливо говорю я.

Она по обыкновению фыркает. Ну гадский же у нее характер, колючий! Слова доброго от нее не дождешься. Все с подвыподвертом, с подвохом, так и хочет тяпнуть побольнее!

— Для балетных это в порядке вещей, — отвечает тихо, отирая мокрую шею с тремя точками темных родинок белым банным полотенцем.

У Цыпы светлые волосы на висках вьются пружинками, пушатся красиво. Под ними тонкими каплями блестит пот.

А кожа у Цыпы глянцевая и нежная, как персик-нектарин. Такая же розовая и гладкая. И ротик алый, аккуратный, как вишенка. Точеный ровный носик гордо вздернут.

Глаза… стараюсь ей в глаза не смотреть. Черт знает отчего мне неловко перед ней и стыдно. Думаю — вот так гляну в глаза, и пропал.

— Ну, разрешил, — улыбаюсь я и присаживаюсь на подлокотник, скрещиваю руки на груди и любуюсь ею.

Она такая смешная в своих теплых вязаных штанах.

Где она их спрятала? В карманах, вместе с деньгами?

Это меня смешит, я не сдерживаюсь, фыркаю, представляя, как Цыпа ныкает бережно эти уродливые штаны наравне с деньгами.

Не выбрасывает. Сохраняет. Потому что они ей нужны и важны.

Она смотрит на меня рассерженно, обиженно, и я тотчас принимаю серьезный вид.

— А давай, изобрази чего-нибудь.

— Зачем? — резко вскидывает на меня взгляд Цыпа.

Ух ты! Глазища на пол лица!

И синие-синие…

У меня екает, и я снова улыбаюсь, как дурак, понимая, чего Азатыч с Мареком рогами бьются за Цыпу.

Цыпа невероятно красива. Своей нетронутой чистотой, своими правдивыми гневными глазами. Своей ершистой колючестью и нежеланием врать и заискиваться. Она настоящая, эта Цыпа…

— Ну, так, — говорю расслабленно. — Танцуешь ты красиво. Правда. Лучше Цапли даже.

— Это не Цапля! — сердито бубнит Цыпа. — Это Карина! И она танцует Жизель!

И Цаплю знает.

Ну, девка-дура…

Уж драматичная Цапля-то не могла не сказать, что за пляски происходят у Марека. Она должна была вывалить всю подноготную, с трагическим воем, размазыванием соплей и слюней и с заламыванием рук.

Но я пропускаю этот факт мимо собственного мозга, не позволяя ему пачкать светлый образ Цыпы. Даже если она знала, зачем едет, даже если была согласна — все равно, все равно… она моя непорочная и святая Цыпа.

— Все равно, — мягко говорю я. — Станцуй, а? По красоте.

Цыпа не спорит и не противится.

Она встает на пальцы, ноги ее вытягиваются в струнку, становятся еще тоньше, еще красивее. Бедра такие стройные, что я снова ловлю себя на мысли о ее чистой полудетской хрупкости.

А вот титьки… гхм… они говорят об обратном.

Небольшие, но отчетливо виднеющиеся приятными округлостями под тонкой тканью ее танцевального костюма. С маленькими пуговками сосков. Напряженных и острых. Она вся сейчас такая — напряженная, собранная, острая. Сильная, стремительная.

Я смотрю на нее как завороженный, провожаю взглядом ее тонкий силуэт, и беззастенчиво рассматриваю сокровенные изгибы ее прекрасного точеного женского тела.

От этого голова кружится. Самые пошлые, самые жаркие и сладкие мысли лезут в голову. И кровь быстрее бежит по венам, потому что я сознаюсь самому себе, что хочу эту девчонку до трясучки. Так же, как Марек и Азатыч ее хотят.

Хочу ее чистоты, чтобы она навсегда осталась со мной и моей. Такие вещи отпечатываются в памяти навсегда. Навечно.

Пуанты топочут и стукают об пол, на котором мечется Цыпина тень.

Цыпа плавно ведет волшебными, полупрозрачными руками, а у меня ледяные колючие мурашки бегут табуном по спине. И шерсть на затылке и за ушами болезненно встает дыбом.

Я заворожен ее танцем, как голодный бандерлог плясками Каа в пыли.

До космоса в глазах. До отключки инстинкта самосохранения. До отключки всех здравых мыслей. Как тогда, в Клубе, у стола…

С подлокотника я неслышно поднимаюсь и делаю скользящий шаг к Цыпе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Затем еще один, незаметный, но коварный.

И третий, после которого Цыпа делает шаг, стремительный поворот, цепляет меня выставленным коленом и налетает на меня со всего своего балетного размаха.

Так, что я вынужден ее схватить и прижать к себе, чтоб прекратить кружения, а не то она свалила б нас обоих.

И она проваливается в мои объятья, шумно и тяжело дышащая, такая живая, такая испуганная, такая…

Ее тело разгоряченное, твердое, влажное. Под руками оно трепещет, и я невольно думаю о том, что вот так же точно Цыпа будет дрожать в постели. После…

Когда все закончится.

И будет такая же мокрая и горячая.

От Цыпы пахнет потом, но не старческим и болезненным, а юным, сладковатым. Чистым, как березовый сок.

На миг мы встречаемся взглядами, и в ее огромных глазищах мелькает страх.

— Пустите! — пищит она, вцепляясь в мои руки.

И я обнаруживаю, что одной рукой держу ее за талию, а второй как бы невзначай облапываю ее точеную крепкую задницу. Потом веду пальцами по бедру, чуть касаясь. Сбоку вперед.

Чтоб коснуться ее лобка и плоского живота…

А самого меня трясет мелко, как суслика у норы. В которую надо б скользнуть, чтоб спрятаться, но слишком поздно. Спасения нет, я-таки вляпываюсь в Цыпин взгляд и склоняюсь ниже, чтобы рассмотреть в ее глазах то, о чем она думает.

Она внезапно рвется из рук с остервенением. Отворачивается почти с брезгливостью. И я разжимаю руки нехотя.

— Да не дрыгайся ты, — говорю с досадой, но отпускаю. — Просто посмотреть хотел вблизи. Никогда таких, как ты, не видел. Чего напугалась-то?

Она фыркает недоверчиво, снова подхватывает полотенце и прячется за ним. Это вызывает у меня злость и горькое сожаление. Как бы я себя не вел, что б ни делал — для Цыпы я все так же остаюсь таким же уродом, как Марек и как Азатыч.

— Видели, — говорит она резко, а сама смущенно трется полотенцем, словно хочет кожу с себя стереть. Или мои касания… — Лена и Карина такие же, как я! И, кажется, вы их рассматривали более чем близко и внимательно!

О, детка!

Знала б ты, насколько я внимателен был к Лене и Карине! И неоднократно!

Усмехаюсь, вспоминая свои страстные свидания, более чем красноречиво стираю большим пальцем с губ внезапно припомнившийся вкус этих девчонок.

Чтобы больше не вспоминать никогда.

И смотрю на Цыпу так, что самому страшно. Голодно, люто. Страстно. Почти безумно.

А она отступает. Отвергает упрямо меня. И исправить я этого не могу!

— Не-ет, — тяну я мягко, улыбаясь. А сам словно горькой хины нажрался. Во рту горит от злости и обиды. — Не такие. Они другие.

— Они просто поверили вам! — выпалила Цыпа сердито. — Вам всем! Им тяжело приходилось, они вынуждены были!.. Чтоб как-то выживать! А вы!..

Я согласно киваю головой.

А сам про себя вдруг думаю — на них мне было плевать. Это их выбор был, и я не думал даже вмешиваться и защищать их от Толстосумов. А вот тебя не позволил…

Тут я подавился собственными мыслями, соображая, что просто уже давно считаю эту девчонку своей.

Своей. СВОЕЙ.

Наверное, с первого взгляда.

Решил, что она моя, и поэтому с ней так нельзя.

Поэтому ей там делать нечего, на столе.

Поэтому и влез, выкупил, притащил ее к себе домой, как сокровище. Как статуэтку. Чтоб спрятать. Найти ей место в своей жизни, в своем доме, и установить туда.

И от ее брезгливых гримас горше, больнее и злее вдвое. Потому что я не знаю, как к ней подступиться. Не умею. Разучился, забыл.

А если и умею, то эту девчонку боюсь вспугнуть неловким движением. Вздохом громким. Неправильным взглядом. Не так сказанным словом. Как пацан, ей-богу.

С Кобылой просто.

Наподдал по заднице, кивнул налево — и она пошла.

А со своей женщиной как надо?..

— Почему вы так смотрите?! — выпаливает вдруг девчонка испуганно.

Оказывается, между нами давно повисла неловкая, тяжелая пауза, и я, витая в своих невеселых мыслях, все это время просто беспомощно пялюсь на девчонку, не зная, что сказать.

— Сама как думаешь? — вдруг хрипло произношу я и снова подступаю к ней.

Как собачонка на веревке. Будто кто силком тянет.

От страху уши прижимаю, потому что знаю — снова оттолкнет, посмотрит с ненавистью, как на мерзость. Как на кучу смердящую.

Но не подойти не могу. Тянет. И это влечение сильнее меня.

Ухватываю ее за плечи и отчаянно, неожиданно для себя самого, впечатываю ей в губы поцелуй.

Готовлюсь к тому, что сейчас все будет испорчено дракой, криками, и хинной ядовитой горечью вперемешку со стыдом и злостью. Вероятно, она мне еще и рожу ногтями расхлещет в кровь. И вместо ласки я получу печать извращенца и насильника.

Но девчонка внезапно млеет в моих руках.

Наверное, и не целовалась-то толком. И мое нападение оказалось для нее слишком… откровенным.

Ее голова на тонкой шее запрокидывается, и я сжимаю бережно ее плечи, удерживая Цыпу перед собой, чтоб не грохнулась в обморок.

Я целую ее жадно и торопливо, как перевозбужденный шестнадцатилетний сопляк, стараясь получить свое за несколько мгновений, пока моя барышня не пришла в себя и не надавала мне оплеух.

Прихватываю ее мягкие губы своими губами, жадно поглаживаю их языком и осторожно проникаю в ее рот.

Касаюсь ее мягкого языка своим.

На вкус девчонка сладкая, как натуральный сок, аж слезы их глаз брызжут.

И язык у нее мягкий, приятно расслабленный.

Она в шоке, поэтому податливая и слабая. Я бессовестно пользуюсь моментом, обнимая ее и оглаживая всю, и бока, и гибкую спину.

Спинка у нее узенькая.

Ну, чуть шире моей ладони. И гибкая — чуя мои пальцы, извивается, старается выскользнуть из рук. Но я не пускаю, не могу я ее отпустить, не напившись ее чистоты, не нацеловавшись ее губ до звезд перед глазами!

Справляюсь с ее слабым сопротивлением, снова притягиваю к себе ближе, крепче прижимаюсь к ее жаркому телу, ласкаю языком ее сладкий рот до головокружения.

До стояка, до жадной пульсации, почти до разрядки.

Жажда получить ее теплое, чистое тело вспыхивает так горячо, что мозги вылетают напрочь. Ухватываю Цыпу под бедра, жадно стискиваю и с размаху усаживаю ее на стол, сметая все, что там стояло.

Голодными жадными губами прижимаюсь к ее дрожащей шее, ниже — к тонкой ключице, ныряю лицом в вырез ее купальника.

Она молчит, ничего не говорит. Только дрожит под моими ладонями.

И ноги, обхватившие меня, неподвижные и словно застывшие в ужасе.

«Девственница же!» — огнем вспыхивает у меня в голове, и я отшатываюсь от нее, словно ожегшись. Мозги почти сразу на место встают.

Она сидит на столе, перепуганная. В глазах слезы. Рот красный, губы припухли. Так и тянет снова впечатать в них поцелуй, в их чистую свежую мягкость…

Облизываюсь, ощущая на своих губах ее аромат, ее вкус.

И снова пьянею почти до невменяемости, до темноты в глазах, до болезненного стона, потому что желание никуда не делось. И оно ломает меня изнутри, как жажда или голод.

— Прости, — хрипло бормочу я, отступая. — Да, с тобой так нельзя… Увлекся… Что-то нашло. Не-не, не бойся. Больше не трону. Это я так… что-то свое подумал.

И я позорно ретируюсь, матеря себя почем свет стоит.

***

Останься со мной

hM0C9THZ

alsoqgdt

KluOWRqc

ilJgb79s

9HgGD8oh

Глава 13. Один бокал на двоих

Вот за что люблю Цыпу — так это за выдержку!

Через час, свежеумытая, причесанная и строгая, она позвала меня обедать, и ни словом не обмолвилась о моей дикой выходке. Бровью не повела. Как будто ничего не случилось.

Ее поведение даже немного притупило мой стыд, я сумел найти себе оправдание. Ну, переволновался чуток после перестрелки, стал сентиментальным. Потянуло на ласку. Нервы игранули, ничего личного.

И меня отпустило. Я успокоился.

На обед — хорошие отбивные с овощами.

Колупая ножом мясо, я вспоминал, что его сам купил и прочил в шашлыки на природе. Но тогда не сложилось, и вот до замерзшей туши добралась маленькая Цыпа.

Такого мяса она, наверное, сто лет не видывала. Только распухшие ножки Буша по праздникам, какая уж говядина…

Однако, восторга на ее свежеумытой мордашке по поводу деликатеса не наблюдаю. Как раз наоборот — Цыпа выглядела подавленной, несчастной.

— Что за траур? — интересуюсь я.

Глотнуть вискаря не выйдет. Зловредная Цыпа спрятала куда-то и мой любимый бокал, и камни. А у меня руки трясутся. Нервы напряжены, вот-вот взорвусь.

А этого делать категорически не надо. Взорвусь, наговорю всякого… Нет, нельзя.

Цыпе вообще ник чему знать, какие страсти разгораются из-за нее. Точнее, это все зрело давно, но именно Цыпа стала спусковым механизмом.

— Я звонила в училище, — мрачно оповестила она. — И если я не появлюсь там завтра, мне конец.

— Значит, ты там появишься, — будничным тоном говорю я. — Не заморачивайся.

— Ага, не заморачивайся, — бубнит она сердито.

— Тебе же сказали — «если». Выполнишь это условие, и все будет в ажуре. Ну, побубнят немного. Забей и пляши дальше.

— Они не «немного побубнят», — сопит Цыпа. — Они мне весь мозг вынесут. Так, что танцевать невозможно.

— Ничего, — ободряю я ее. — Главное — уметь держать удар. В жизни еще не такое случается.

Цыпа вяло ковыряется в своем обеде.

Больше разрезала и распластала, чем съела.

Сидит, глаза опустила, губы дует, того и гляди разревется. Ресницы уже намокли, слиплись и потемнели. Похоже, все же оскорбилась?

Сейчас забьется в истерике, начнет выкрикивать «свободу попугаям!» и всячески выказывать свои страдания в моем доме.

— Ну, что еще? — терпеливо спрашиваю я.

Даже рот открываю, чтоб извиниться еще раз. Но дело оказывается вообще не во мне.

Цыпа бросает вилку, скрещивает пальцы, сцепляет их в замок перед лицом, отводит взгляд. Но и так видно, что она вот-вот заревет, губы у нее трясутся, на глазах слезы.

— Я, наверное, роль потеряю, — шепчет она.

Какие у нас с тобой схожие проблемы, Цыпа!

— С чего вдруг? — хмыкаю я.

— Эта… Кобыла нарочно, все нарочно!.. — взрывается Цыпа и подскакивает из-за стола. Тяжело опирается на спинку стула, снова истерично ломает ногу, крутя стопу так и этак.

— Ее же Лена зовут, — ядовитенько подсказываю я.

— Мне похуй, как ее зовут! — яростно орет Цыпа. Хватает стул и со всех сил швыряет его об пол.

Я перевожу взгляд на пострадавшую мебель. Ого, сегодня трудный день не только у меня?

— Где мой бокал? — строго спрашиваю я. — Кажется, нам обоим надо выпить.

— Мне не надо! — орет Цыпа, багровея. Лицо у нее просто малиновое, того и гляди — хватит удар. По щекам струятся слезы.

— Надо, надо, — говорю я. — Глотнешь, успокоишься, и объяснишь, в чем дело. Так где?

— В морозилке, — тихо отвечает Цыпа. Взрыв ярости отнимает у нее все силы, она опирается на стол, придвигает стул и плюхается на него, будто ее тело ничто больше не держит. Как будто стержень выхватили.

— В морозилке? Креативно, — хвалю ее я.

Виски получается ледяной. Даже вкуса не чувствуешь, когда его пьешь. То, что сейчас надо.

Подсовываю его Цыпе, и та, поупиравшись, делает небольшой глоток.

Алкоголь ей не нравится; запах бьет в нос, Цыпа кашляет и торопливо заедает мясом, макая его в подливку. Наверное, это первый кусок, что с утра ей в горло лезет. Со психа наверняка проскакала весь день голодная. Того и гляди, ляпнется в обморок.

Я снова усаживаюсь напротив, хлебаю из того же бокала и снова пялюсь выжидательно на жующую Цыпу.

— Ну?! — говорю я, когда Цыпа кое-как справилась с едой, торопливо набитой в рот.

— Я танцую Одиллию, — хрипло выдает она.

— Это круто или нет? — осторожно спрашиваю я, и Цыпа испепеляет меня яростным взглядом.

— Это круто! — выкрикивает она, словно что-то кому-то доказывая. Будто защищая свою роль ото всего мира. — Круче только главная роль, да и то… я считаю, что Одиллия ярче и сильнее.

Я киваю. У нас с тобой и роли похожие, Цыпа. Кто б мог знать, что у нас так много общего?

— Та-ак, с этим понятно. А Кобыла тут причем? — спрашиваю я.

Цыпа снова раскисает, и я ей двигаю бокал — наверное, как наказание. Типа, будешь ныть — заставлю пить огненную воду. И закуску отниму.

Но Цыпа берет бокал дрожащими пальцами, снова его пригубливает, морщась.

— Кобыла меня с Мареком познакомила, — глухо говорит Цыпа севшим голосом. Алкоголь делает свое дело моментально. Черты ее лица расслабляются, боль притупляется, и ненастоящее спокойствие опускается на ее голову. — Как сватья какая-то!.. Все его расхваливала, какой он хороший, как он на меня смотрит!.. А я тоже дура, поверила! Ну, и поехала с ним. Кобыла ж уверяла, что ничего дурного не случится. Типа, Марек ей говорил, что у него серьезно ко мне…

— Ну, эту песенку я уже слышал, — говорю я, отнимая у Цыпы бокал и наливая уже себе. — Дальше-то что?

— А то! — снова вспыхивает яростью Цыпа. — Она это нарочно! Нарочно сделала! Нарочно меня выбрала для Марека! Чтобы место мое занять! Звоню сегодня Змеюге Карловне…

— Змеюге?..

— Ну, это преподшу мы так между собой называем, — отмахивается Цыпа. Уже пьяненькая, глазки в кучу. — А трубку Кобылятина эта берет! И ржет, скотина! Спрашивает, могу ли я сидеть после того, что со мной Марек сделал, или стою нараскоряку! Понимаешь? Она знала! Знала наверняка! Она!..

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И Цыпа захлебывается слезами.

— Конечно, знала, — буднично пожимаю плечами я.

— Знала! И думала, что после Марека я не то, что в училище — на улицу постыжусь выйти! — взвизгнула Цыпа, утирая мокрый нос. — А сама побежала к Змеюге, выпрашивать мою роль! Меня под него подложить хотела, чтобы вместо меня станцевать!

— Ну, не подложила же, — замечаю я. — И стоять ровно ты можешь. Значит станцуешь сама.

— До спектакля еще надо дожить, — шепчет Цыпа. — Вы себе не представляете, какой ад меня ждет. Все уже в курсе, куда и с кем я поехала. Все будут смотреть косо, перешептываться. Смеяться. А Карловна… она так и вовсе не поскупится на комментарии. При всех. Я буду и шлюхой, и дыркой, и… Она орала, как резаная. Сказала, что я и так паршиво танцую, а несколько дней без репетиций мне вообще всю роль запорят!

Н-да, у девчонки вся жизнь наперекосяк, а тут я со своими поцелуями…

— Кобылу она так называла? — спрашиваю я. Цыпа только кивает. — Ну, дыркой? Вот видишь, она это пережила. Не сломалась. Наверняка хныкала, наверняка жалела себя. Но утром вставала и шла ногами дрыгать, как и раньше. И ты должна тоже взять себя в руки, и идти дальше. Все справедливо; роль получит та, которая не сломается. Которая сможет ее станцевать. Так? Значит, моги.

— У Кобылы были те, кто ее жалел, — горько ответила Цыпа. — Например, я. У меня таких не будет.

— Что, завистников много? — сочувствую я. — Ну, я тебя буду жалеть. Не ссы, Цыпа. Прорвемся!

Но Цыпа все равно киснет.

— Ко мне на премьеру даже никто не придет, чтоб поддержать, — шепчет она. — Мне билеты дают, для своих, а мне и позвать некого!

— Тю, — говорю я, — так я могу пойти. Сяду в первый ряд и буду хлопать так, что все лебединое озеро облезет от зависти. Хочешь?

Цыпа сморит на меня заплаканными глазами, как на инопланетянина… и вдруг заливисто хохочет, утирая последние слезы.

— Вы даже знаете, о каком спектакле речь! — восторгается она моими глубочайшими познаниями в области балета.

— Дак а то! — хвастливо отвечаю я.

— Только, — Цыпа нерешительно бросает взгляд на мои потрепанные джинсы, — в театр в таком не ходят… Надо прилично одеться.

— Да что же мы, без понятия, что ли, — говорю я. — Так и быть, нацеплю галстук. Ты, главное, не раскисай, Цыпа. Жизнь штука сложная. Надо бороться, Цыпа, надо бороться!

Глава 14. Решение Цыпиных проблем радикальным способом

Утром первым делом катим в Цыпину шарагу. Притом Цыпа так дергается, что снова хочется ей налить, чтоб успокоилась. Повторно.

Останавливает меня только то, что негоже являться поддатым на работу. Я так считаю.

Цыпа сидит на заднем сидении, кусает в кровь губы, нервно ломает пальцы. Эту картину я наблюдаю в зеркало заднего вида, но помалкиваю.

А Робин Гуд, который за рулем, так и вовсе ничего этакого не замечает.

— Это Цыпа? — спрашивает он с восторгом, кивая головой на девушку. — Та самая?

— Ну да, — нехотя отвечаю я. — Ты давай, на дорогу смотри. Нечего на девок пялиться.

— Да я просто, — радостно продолжает Робин, не замечая моего ревнивого тона. — Я ж с уважением! Такая девушка, эх! Как из-за нее все перебодались!

Это замечание отвлекает Цыпу от важного дела — от нервного колупания и кусания ногтей.

— Перебодались? — поднимает она голову. — Что это значит?

— О-о-о, — тянет с улыбкой словоохотливый Робин Гуд. — Вчера такой замес был! Я думал — все, крышка мне. Если б не Михал Александрович…

— Робин, — говорю я ласково, выразительно глядя на мальчишку. — Ну, ты б поменьше языком-то мел!

— Что вчера было? — выкрикивает Цыпа. Взгляд ее испуганно мечется с него на меня, словно выискивает незамеченные ранее повреждения. Синяки, ссадины, героически полученные раны.

Робин, понимая свою оплошность, сконфуженно замолкает. Ну, молокосос, что с него взять. Еще не понимает по молодости, по неопытности, что такими подвигами перед девками негоже хвастаться.

— Марат Азатыч и Марек поссорились, — говорю сдержанно. — И совсем не из-за тебя. Давно это зрело. Просто нервишки сыграли, наговорили друг другу гадостей… Ну, и всем приближенным досталось, конечно. Как и бывает — начальник свирепствует, подчинённые отдуваются.

Про трупы молчу и Робину отчаянно сигналю всей физиономией, чтоб помалкивал.

Цыпа, вроде, расслабляется. Выдыхает — хоть тут не ее косяк.

— Ты вот что, — воркую я, отвлекая ее мысли от стычки Азатыча и Марека. — Скажи мне лучше, друг мой Цыпа, до скольки плясать сегодня будешь?

— До пяти, — мямлит Цыпа.

— Значит, к пяти подкатим, — твердо заверяю ее я. — До того времени на улице одна не болтайся. Если Марек вдруг объявится — к нему ни ногой… если, конечно, не передумала и не простила ему все грехи.

— Я не простила, — тихо отвечает Цыпа. — Поняла. К нему не выйду.

— Мало не выйти! — назидательно говорю я. — Спрятаться надо так, чтоб он не нашел. Эх, Кобыла ж там еще… Похоже, мне придется все-таки туда зайти, перетереть кое с кем из твоей шараги. Кобыле скажу, чтоб тебя не сдавала Мареку. Ну, и у Змеюги твоей попрошу, чтоб сильно тебя не доставала. Или как там ее.

— Змеюга Карловна не прогнется, — задумчиво протянула Цыпа. — Когда ее просят, она словно нарочно звереет. И наоборот делает. Назло. Так что лучше не надо.

— Я аккуратно, — мягко, но настойчиво произнес я. — Все ж таки интеллигентный, образованный человек. И убедительным быть умею. Ты сама сказала. Включу все свое обаяние. Поулыбаюсь. Повинюсь, что тебя задержал. Объясню ситуацию. Попрошу слезно, на колени встану. Я знаешь какой дипломат?! Авось, помягчеет. Не зверь же она в самом-то деле.

— Вы ее просто не знаете, — спокойно ответила мне Цыпа, кажется, уже смирившись с неизбежным наказанием. — Как бы вам еще не досталось от нее. Она любит…

— Что любит? — я прищурился, чтоб Цыпа не заметила недоброго огонька в моих глазах и злобной усмешки. — Издеваться? Гадости говорить?

«Ну, это она зря любит. Я этого не люблю».

Цыпа не ответила. К окну отвернулась.

А я лишь упрямо кивнул.

— Если настаиваешь, — сказал, — не буду с ней говорить. Может, правда переживется легче.

***

На ступенях, ведущих в храм искусства, толпятся малолетние балеринки. Некоторых я хорошо знаю не столько по высокому искусству, сколько по поцарапанному канифолью столу.

Они смотрят, как я важно и чинно выгружаю Цыпу в ее новом пальто и фирмовых сапожках и морщат губы в презрительных усмешках.

Но Цыпа молодец.

Он гордо задрала голову и прошествовала мимо однокурсниц, как королева. Ее рука, лежащая на сгибе моей руки, даже не дрогнула.

— Привет, Молоток! — орет мне откуда-то справа Кобыла. — Марек тебя приставил свою шлюшку стеречь? Везде за ней таскаться будешь? Да не бойтесь, мы ее не съедим!

Взрыв смеха вспархивает за спиной Цыпы, но она по-прежнему хранит королевское гордое молчание.

— Робин, — я оборачиваюсь к мальчишке, еле поспевающем за нами. — Проводи Ольгу. Я тут задержусь.

Тот кивает, бежит вперед, услужливо распахивает перед Цыпой двери. А она все так же чинно, важно и гордо переступает порог и исчезает в здании. С подчеркнуто ровной спиной. Ай, молодца!

Я же неторопливо разворачиваюсь и иду к Кобыле, которая гаденько улыбается мне, чуть склонив голову набок.

Прихватываю ее за шею, за незащищенное горло так внезапно, что она широко разевает свой губастый слюнявый рот, так, что можно пересчитать все ее мелкие зубешки.

Несколько секунд смотрю внимательно в ее глаза — сама поймет, как себя надо вести, или все же придется разложить по пунктам?

— С ума сошел, Молоток?! — хрипит она. — За Марекову подстилку?..

Я встряхиваю ее так, что она трескается затылком о стену. Снова смотрю ей в глаза выразительно.

— Меня зовут не Молоток, а Михаил Александрович, — почти по слогам произношу я. — Запомнишь? Или вытатуировать на твоем лбу?

Она испуганно молчит, хлопает глазами, да рот разевает, как рыба, вытащенная на сушу. Только слюни из красногубого, трясущегося от страха рта мне на руку текут.

— Ольга — моя девушка, — отчетливо говорю я, глядя в кобыльи перепуганные глаза. — Не Марека. Моя. Еще раз дунешь в ее сторону — я тебе пизду зашью черными нитками. И нечем будет трясти на столе и денежков зарабатывать. Поняла?

Я брезгливо оттолкнул ее, напуганную, и так же брезгливо встряхнул руку. Воспоминания о столе внезапно очень резко ударили по нервам. Как будто кто-то окунул меня мордой в помойную яму. Вот настолько это стало мне отвратительно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты это, — протянул я, отступая от нее и оглядывая с ног до головы. — Давай ка, профессией лучше займись. Стол-то скоро тю-тю. Негде будет свой главный талант показывать…

Я вдруг с остервенением понял, что если вклинюсь в ряды Толстосумов, то сделаю все, чтобы в Клубе подобные развлечения прекратились раз и навсегда.

Девок пусть сами себе снимают.

Но не там, где приличные люди собираются.

А значит, Марека-сутенера сраного, придется из Клуба исключить…

***

Цыпу я нашел почти у самых дверей в ее класс. И то потому, что перепуганный Робин выскочил, как ошпаренный, из какого-то полутемного грязноватого закутка.

Да-а, в неприглядных условиях куется наше великое искусство…

Вот туда, вместо Робина, сунулся я.

И застал Цыпу с опущенной головой, с ярко горящей алым отпечатком руки на щеке.

Ага, к началу воспитательного процесса я чуток опоздал…

Напротив Цыпы стояла тетка неопределенного возраста. Ей могло быть как сорок, так и сто лет.

Это была гладко оструганная сушеная палка, наряженная в туфельки и синий костюм. На голове — гладенько зализанные в крохотный черный узелок на макушке волосы. Уши прозрачные, огромные торчат как у мыша. И мордочка такая же мелкая, сухая, нервная, как у мыша.

Только жутко злая.

— Малолетняя идиотка! — шипела змеиным низким голосом эта мышь.

Ну, тут не попрешь, согласно киваю. Цыпа такая. Это она заслужила.

— О чем ты думала?! Два дня прогулов из-за того, что ты с мужиками решила съездить развлечься?! Да я отчислю тебя к чертовой матери! Пойдешь пирогами торговать на вокзал! Улицы мести! Бестолочь, говно собачье…Ни на что не годная идиотка!

Не, а тут уже кобылий поклеп.

Цыпа, дурочка, на заработки поехала. Не на развлечения. Мысленно возмущаюсь несправедливости.

— И ты еще претендуешь на такую роль! — сушеная кобра задирает тощее рыльце к потолку. Экзальтированно топорщит тонкие, как карандаши, пальцы, потрясая ручонками. — Да я теперь тебя могу уничтожить одним словом! Твоя жизнь вот она, у меня в руке! — мотает костлявым кулаком у Цыпы перед носом. Цыпа молча отстраняет лицо от тычущегося в ее нос кулачка. — Понимаешь ты это?! Ты — никто, и звать тебя никак! И твоего вялого барахтания на сцене мало, чтобы ты что-то из себя представляла! Я — Бог для тебя!

— Господи Боже, — говорю я сдержанно. — Ну, хорош девчонку стращать. Неприлично вообще так выражаться.

— Быстро в класс! — шипит сушеная мумия, сжимая губы так, что кажется — еще одно небольшое усилие, и у нее рот срастется. На меня она не смотрит принципиально. Будто я пустое место. Труба, издающая звуки, когда в ней ветер играет. — Сегодня будешь работать вдвое больше! Проститутка малолетняя…

Цыпа с видимым облегчением ныряет в светлый прямоугольник дверей, а тетка яростно сопит и одергивает на себе одежду, словно только что дралась.

Последние поганые слова в адрес Цыпы она реально злобно шипит, как змея.

Нечленораздельно, но достаточно понятно.

Немка она, что ли?

Что-то такое исступленное, «истинно-арийское» чудится мне в ее ледяном злобном голосе.

«Их швайзе!» — слышится у меня где-то в подсознании, когда я смотрю в ее желчное нервное лицо, и у меня на генетическом уровне возникает огромная личная неприязнь к этой тетке.

Не люблю таких.

Деликатно кашлянув, снова пытаюсь привлечь к себе ее внимание.

Она оборачивается круто, резко. Словно и меня хочет наградить нелестным эпитетом.

На тонких губах — садистская усмешка. Прищур недобрый. Ну, ясен пень — Цыпу она сегодня планирует сожрать без соли и без перца. Да и сожрет, если ей не попортить аппетит…

— Чего вам? — резко выпалила она. — Если вы просить за эту… потаскуху, то зря стараетесь! Я не приемлю ничьих просьб, особенно от маргиналов с дегенеративной внешностью, которые думают, что все им принесут на блюдечке!

А вот за внешность мне обидно было.

Всегда считал себя прилично выглядящим человеком. Беспробудно я не бухаю, ни на чем не торчу. Не стар, мыт, причесан и гладко брит.

Какой я тебе дегенерат, кобра беззубая?!

— Зачем вы так, — укоризненно говорю я. — Ну, пропустила девчонка, ее косяк. Но оскорблять-то зачем? Юная, чистая девочка, а вы ее кроете, как будто реально проститутка с большой дороги.

— Потаскуны! Сутенеры! Развратники! — не слыша меня, упиваясь своей ненавистью, выплевывает эта сука. Ее голова дергается, как у нападающей кобры. — На самих пробы ставить негде, и девчонку истаскали! Ясно же, чем вы с ней занимались! — она смеется издевательски и истерично, словно ей завидно, что «ясно чем» занимались не с ней.— А мне тут шлюхи не нужны! У меня тут не публичный дом!

Не, ну этот цирк какой-то неинтересный. Быстро надоедает.

Я чуть киваю Робин Гуду:

— На стреме постой.

Хотя кого может занести сюда, в этот темный закуток, в короткую кишку узкого коридора до балетного класса?

Робин послушно отходит и встает поодаль от нас, закрывая и без того темное пространство своими плечами от посторонних нечаянных взглядов.

Я быстро шагаю к Змеюге, толкаю ее к стене, бесцеремонно ухватываю ее за острый сухой подбородок и дергаю его вниз, принуждая ее открыть рот.

В разверстое отверстие аккуратно вставляю дуло пистолета и доброжелательно смотрю во внимательно вытаращенные Змеюговные глаза.

Они у нее бледно-бледно-серого цвета.

Такие большие и потрясенные.

— Еще раз скажешь подобное в адрес Олюшки, — ласково говорю я, — и я те язык отстрелю. Вместе с башкой. Если узнаю, что руки распустила — переломаю каждую косточку. Поняла, Блядюга Карловна? Да и вообще, завязывай выражаться. Все ж культуру движешь в массы, а выражаешься как пьяный фельдфебель на плацу. Твоя задача какая? Ногами девок научить махать. Вот и учи. Насчет облико морале их не заморачивайся. О своем беспокойся. Поняла?

Змеюга мычит что-то. Мотает головой. Поняла, молодец.

Я вынимаю пистолет, обтираю слюни с его дула о синенькое плечо Змеюги. С толком, с расстановкой.

Она стоит, прямая, как сушеная доска, и рот не закрывает.

— Чавку подбери, — командую я. — Или ты надеешься, что я туда еще какой предмет воткну, поприятнее? Не воткну, не жди. И вот еще что, — припоминаю я. — Олюшка какого-то там лебедя должна танцевать. Если ты, блядь старая, ее этой рольки лишишь, сама мне ее станцуешь. На углях. Поняла?

Бледные глаза Змеюги наливаются ядовитыми слезами.

— Мне учить детей, — срывающимся драматичным голосом выдыхает она. — А вы в меня тычете оружием! Где мне взять сил, спокойствия, и…

— А детям плясать до вечера! — рычу я. — А ты оплеух им вешаешь! Чот себя вона как жалеешь! За свое спокойствие переживаешь. Вот еще: зайдешь и извинишься перед Ольгой, чтоб она не маялась ожиданием подлянок с твоей стороны. Вежливо, доброжелательно. Ну, поняла? Ты ж учишь деток быть артистами, роли играть? Вот, считай, сегодня твой бенефис. Сыграешь хорошую тетеньку. Скажешь — погорячилась, переволновалась. И попробуй только провалить сегодняшнюю роль. Поняла?! Ну, говори! Или снова дулом твой язык поганый пошевелить?

Змеюга молчит, гневно сжав рот.

Она смотрит на меня со странной смесью страха и презрения, как на сильного, но тупого дегенерата. И я не без удовольствия повторяю свой приказ на приличном немецком языке, отчего она нервно вздрагивает.

— О, ну вот. Понимаешь. Угадал же, — удовлетворенно отмечаю я. — Ты давай, гестапо, руки больше не распускай. И рот открывай только по делу.

Я ее отстранил, сунул привычно пистолет за пояс.

— Давай, не кисни. Увидимся еще.

Глава 15. Михаил Александрович

Ну вот, тётеньков напугали, теперь едем дяденьков шугать…

А дяденьки злые, не такие пугливые, как тетеньки. Тут постараться придется. Но сначала с хатой надо разобраться. Денежки-то нужны, как не верти. «Зила» выкупать перед тем, как на поклон к Нему идти. И дело уже не в Мареке и не в том, что он будет визжать, как истеричная шавка. Тут уже мой интерес, а для себя всегда можно расстараться чуточку больше, чем для других.

У подъезда уже толокся напряженный мной риэлтор и супружеская парочка вместе с ним.

Молодые, ясен пень, бедные. На хату наскрести им не судьба. А тут такой дар с небес — цена никакая.

Стоят, мнутся. В руках паренька — пакет из плотного разноцветного целлофана.

Квартирка может оказаться с подвохом, могут как наебать, так и вообще пристукнуть ни за что. Так что паря стоит, денежки сам держит. Охранник, защитник. Молодец какой, а…

— Ну, голова, жертва разбоя... Ты б еще бабки в авоську сложил, — сквозь зубы рычу я, выпрыгивая их тачки Робина.

С риэлтером здороваюсь за руку.

— Здоров, Шурик.

— А мы тут ждем вас, Михаил Александрович, — подобострастно блеет он.

Рука у него вялая, холодная, влажная. Патлы длинные, до плеч, на тонком носу — очечки. Ботан, в общем. Но башковитый и шустрый, хлеб свой не зря ест.

Я окидываю взглядом жмущуюся парочку. Они меня явно боятся, понимают, кто перед ними. В моей профессии у них явно сомнений нет. На полудетских чистых лицах тотчас вырисовывается страх и явное раскаяние оттого, что вообще сунулись сюда, понадеявшись на чудо. Парень как будто бы собирается дать заднюю, вон уже назад шагнул и собирается откланиваться.

— Не ссыте, — грубо говорю я. — Хата чистая. Моя личная, от матери досталась. Ремонта только нет. Но это уж сами как-нибудь. Айда смотреть.

Я подхватываю под руку парнишку, пока он не опомнился, не передумал и не сбежал, и вношу его в подъезд.

— Лифт хорошо работает, — бодро оповещаю я напуганную парочку. Вчетвером мы кое-как втискиваемся в кабину, но лифт не подводит. Не застревает, не устраивает игры с незакрывающимися дверями. — Соседи тихие. Все как у людей у вас будет.

У дверей парочка расслабляется. Может, оттого что двери добротные, красивые. А может, оттого что рядом с ними красуется лютая надпись, старательно выцарапанная гвоздем «Миха козел», не закрашенная с моих детских лет.

Значит, правда я тут жил, а не отжал у кого-то хату.

В прихожей я поспешно сдираю со стены с зеркалом приколотые мамины записки. Это слишком личное, сентиментальное. Цыпа вот сразу их увидела, просекла. И сразу под кожу полезла. Лишний раз испытывать такое удовольствие неохота.

Но девка, что пришла смотреть хату, такая же, как Цыпа. Сфотографировала глазищами эти бумажки мигом, и разулыбалась.

— Нравится хата? — спрашиваю у нее. Та башкой мотает и лыбится. — Да ты проходи, посмотри комнаты. Из окон глянь. Тут летом хорошо. Двор зеленый, деревья под окнами. Нижним этажам темно, а тут светло и тепло, как у Боженьки на ладони. Проходи, не стесняйся. Тут немыто, особо не натопчешь.

Девчонка все же шаркнула по коврику ногами, обтирая подошвы, и прошла на кухню.

На кухне чистенько. Кухню я отмарафетить до смерти мамы успел. Но вот она не успела попользоваться ею толком…

На кухне светлые стены, плотные дорогие обои с серебристо-бежевым рисунком. Новый модный кухонный гарнитур цвета беленого дуба, с резными фасадами, с матовыми белыми стеклами. Плита почти новая, хорошая. Блестящий изящный стол, понтовые табуретки, выточенные из крепкого дерева.

— Барахло отдаю бесплатно, бонусом, — говорю, глядя, как у девчонки восторженно вспыхивают глазки. — Мне оно даром не нать. Из спальни все можете повыкинуть прямо на помойку, вместе с занавесками, там лекарствами все пропахло.

Девчонка, освоившись, уже смелее прошла в спальню, потом в большую комнату. Заглянула и в ванную с туалетом.

— Все работает, — ответил я на ее немой вопрос.

Я сам лично перебирал всю сантехнику, чтоб мама горя не знала.

Ее муж нерешительно топтался на пороге, вытягивая шею, как гусь. Ему непонятны были все тонкости выбора жилья. Хата и хата; жить можно — остальное неважные подробности.

— Ну что, берем, Наташ? — настороженно спросил он у девчонки.

Та мотает согласно башкой, абсолютно счастливая.

— Да! — задыхаясь от радости шепчет она, сияя. — Тут так… здорово!

— Тогда быстро едем в кадастровую палату подписывать документы, — командую я. — После подписи вы мне деньги, я вам ключи, и расходимся, как в море корабли. Готово там у тебя? — киваю риэлтору.

Тот зачем-то начинает кланяться и потирать свои паучиные папки, нездорово хехекая.

— Нас там ждут, — скороговоркой ответил он. — Документы все готовы, только подписать. Документ о праве собственности будет готов через месяц.

— Ну, и отлично, — говорю я. — Пошли.

***

Из кадастровой палаты я вышел со смешанными чувствами.

Вроде, и из положения выкрутился, и получил даже сверх нужной суммы, даже рассчитавшись с риэлтором и отслюнявив подъемно-копытные Робину, а вроде и потерял что-то важное.

Огромный пласт жизни. Свое невинное прошлое.

Теперь его у меня не было. Я теперь вообще другой человек. Самому себе незнакомый. Усаживаюсь в машину Робина, на коленях у меня — тот самый нелепый кулек с деньгами. В кармане непривычная пустота, легкость — связки ключей от родного дома теперь нет…

И я вдруг очень остро почувствовал, что мамы больше нет. Нет той силы, что сдерживала меня, укрощала мою бешеную злобу. Ради нее только не расталкивал людишек на пути к цели. Человеком оставался.

Теперь, стало быть, ее совсем нет… Ушла из моей жизни.

Стыдиться теперь не перед кем. Укоризненный взгляд ловить не придется. Так что теперь мне по жизни зеленый свет. И работать можно жестче, хитрее, и никого не жалея.

— Куда теперь, Михаил Александрович? — спрашивает Робин. А сам руль послушно крутит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— К Мареку, — бросаю я. — Давно делами не занимался, надо бы уже хоть текущие просмотреть. Хотя стой… не к нему. Передумал. Это успеется. Давай сначала в магаз приличный. Прибарахлиться нужно. Цыпе ж обещал на спектакль сходить, а там театр, культура. Да и вообще, чувствую — я часто буду эту богадельню навещать.

На одежду я всегда смотрел просто. Лишь бы было удобно и тепло. Особого шика от шмотья не требовалось. А театр — это соввсем другое, туда в джинсах не явишься. Даже самые отпетые мерзавцы туда идут при параде. Чисто на свадьбу. А я чем хуже?

— Куда? — спрашивает Робин.

— Ну ты чо, бутиков не знаешь приличных? — фыркаю я.

— Прям в «Карден»? — удивляется Робин.

— А что, хорошая тема, — соглашаюсь я. — Карден фирма приличная. Для театра самое то.

Вспоминаю Цыпу, и рождается шальная мысль: а что, если и ее с собой взять? В клубешник, к солидным людям? Ей там только на столе не придется плясать, а так все то же. Пусть посмотрит на богатую жизнь изнутри. Ну а что? Баш на баш. Я к ней в театр, она со мной в клуб. Взаимовыручка и дружеская поддержка.

— Сначала в мужской бутик заедем, — командую я. — Потом в бабский.

Робин с изумлением оглядывается на меня.

— Для Цыпки, что ли?

Я киваю.

— Сюрприз ей сделаю, — говорю. — Красивых тряпок хоть поносит.

— А как же без нее-то… без примерки…

— Тю, ну ты темнота! Подбираешь продавщицу похожей комплекции и на нее напяливаешь все тряпки, меришь. Делов-то. Учись, Робин!

— А если там продавщица тетя Клава? — ржет Робин. — С жопой как у слона?

— В «Кардене»-то? — усмехаюсь я. — Ну, ты загнул. Там все девочки модельной внешности, хоть сейчас на показ мод. Их ногами метровыми можно длину ткани погоннной мерить. Это ж заведение для солидных людей! Красота! Культура обслуживания! А ты — тетя Клава… Эх, молодежь! Всему вас учить надо.

Бутики сияли надраенными до блеска освещенными золотыми огнями витринами, как новогодние елки. Модно прикинутым манекенам завидовало полгорода. Золотые вывески блестели над стеклянными дверями. Солидно и очень дорого. Бабки от таких заведений шарахались, как черти от ладана, словно деньги сдерут только за то, что лестничку заденешь полой.

В «Кардене» и верно был цветник. Табунок длинноногих томных красавиц на каблучищах на летел на нас с Робином, призывно улыбаясь.

— Галстучек желаете? — ворковали они голосами прожженных блядей, сверкая разукрашенными по последней моде глазами. Чисто индейцы на тропе войны. — Рубашечку на выход?

И подносят мне веселенький красненький галстук.

— Ну ты чего, дочь Монтесумы?! Я что, пионер? — морщусь, разглядывая это произведение искусства. — Да и начинать с галстука как-то странно. Ты давай, навостри свои стрелы и лети, тащи все барахло сюда. Мерить будем. Мне, девоньки, надо упаковать меня от сих до сих, — указываю на макушку, а потом на ноги. — Хочу быть красивым и солидным. Можно это устроить?

На разукрашенных мордашках появляется скепсис.

— Но это будет стоить вам… — тянут, ощупывая меня взглядами. Оценивают. Пакет мой задрипанный не внушает им доверия.

— Сколько будет, столько будет, — говорю я, и тяну в себе за полу близвисящее пальто. Хорошее, кашемировое. Черное, мягкое. — Вот это тоже надо. И ботинки, девочки! Такие, знаете, зеркальные, чтоб подставил ногу тебе сзади — и трусы в отражении увидел. Живо, живо давайте!

— Ой, вам размерчик побольше нужен, — щебечут девочки и разбегаются с конским топотом по бутику.

Уже через минуту прибегают обратно, таща несколько щегольских пальтишек в целлофановых чехлах, чтоб мухи не потоптали, и пару рубашечек.

— Девочки, ну что за распашонки? — пеняю им я, разглядывая веселенький розовый цвет сорочки. — Я что, пупсик? Ну, несерьезно…

— Самый модный цвет этого сезона, — обидчиво кривит губки продавщица.

— Милая, ну, я как людей убивать буду в розовой рубашке? — говорю я. Красотки заливаются ненастоящим смехом от моей дурацкой грубой шутки. — Ну, давай помрачнее, посолиднее!

Сговорились на классической белой сорочке. К ней мне впарили и серебристые запонки, и серый шелковый платок в кармашек костюма.

Костюм-тройка из темного серого материала сел на меня как влитой.

Материал — закачаешься. Пощупав его, пальцы сразу масляными, гладкими становятся, будто большую пачку денег облапал.

И, кстати, красный галстучек подошел, только не пионерский, а полосатый, бордово-алый, потемнее и посолиднее.

— Неплохо, неплохо, — смущенно ворчал я про себя, одергивая жилетку, рассматривая рядок пуговиц на рукавах и застегивая верхнюю пуговицу на пиджаке. — Прям на человека стал похож. А ну-ка, пальто подайте!

Черное кашемировое пальто мне две девки уважительно подавали, как мантию.

Оно было тонким, слишком тонким, чтобы в нем болтаться по весеннему слякотному холоду, и я понял, что отныне начинается моя жизнь на колесах. Солидные люди ведь пешочком в лакированных ботинках кашу снежную не месят.

Руки мои скользнули по прохладной шелковой подкладке, и я сразу ощутил себя как-то иначе.

Из зеркала на меня смотрел уверенный в себе солидный человек. Я даже рот открыл от изумления — реально, не узнал себя. Вот, значит, каким я могу быть…

— Высший класс, Михаил Александрович! — восхитился болеющий за меня Робин.

И завершили образ черные ботинки.

С узорным рантом, остроносые, щегольские. В таких неудобно будет бегать по перестрелкам. И падать мордой в пол тоже.

Однако…

Я смущенно кхекал, вертелся у зеркала так и этак, поправлял запонки, блещущие белым металлом, и Робин, сияя, как будто это его разодели как на праздник, суфлерски проорал громким шепотом:

— В парикмахерскую!

Я только кивнул.

— Вот сейчас ты прав, как никогда, Робин!

Глава 15. 2

После парикмахерской, весь такой красиво зализанный, залитый дорогим и хорошим парфюмом, научившийся где-то солидно выступать, я двинул за подарками Цыпе.

Во мне вдруг проснулся какой-то недобитый буржуй, притом такой наглый и вальяжный, что даже Робин это почуял.

В бутике, где торговали фирмовыми бабскими тряпкам, Робин первым взбежал на лестницу и открыл передо мной дверь, и я буквально вплыл, важно, вразвалочку, стаскивая с рук новые перчатки и поправляя надушенное кашне на шее.

И девочки фирмовые теперь не с галстучком ко мне побежали.

Теперь, такому дорогому и богатому дядечке, они готовы были предложить себя, с макушки до пяток, и мчались мне навстречу с распростёртыми ногами.

— Чего желаете, чего желаете, — шелестели они томными голосами, обступая нас с Робном. — Последние коллекции направо, верхняя одежда налево…

— Нужно девочку упаковать качественно, — ответил я, оглядывая ассортимент витрин, манекенов и вешалок. Девочки заулыбались, с готовностью заглядывая мне в рот.

И ни одна не пискнула, что по идее надо б девочку эту предъявить. Чтоб, значит, знать, кого одевать-то.

Испугались, что уплывет из рук такой жирный клиент.

— Стройся, — негромко скомандовал я, и девчонки вытянулись в шеренгу, прям по росту выстроились! Вот это я понимаю, вот это сервис! — Щас размер будем подбирать.

Я дважды прошелся мимо них, изучая их стройные тела, упакованные в фирмовую спецодежду в виде узких юбок и белых блуз.

Выбрал одну — она даже ростом была почти как Цыпа.

— Похожа, — оценил я под пристальными взглядами девок. — У Цыпы только жопа чуть побогаче.

Для полной уверенности ухватил ее за бока так, что она взвизгнула. Но противиться не стала.

— Вот на такую, — скомандовал я, поставив девицу на место, — все, от трусишек-чулочков до шубы. Живо!

Девицы бросились врассыпную, и скоро притащили мне столько трусов, что деже стыдно стало. Сроду столько рюшечек и бантиков не видел.

И приятно стало до дрожи, когда девки начали передо мной это все раскладывать. А я вдруг понял, что хочу увидеть Цыпу в черных чулках, в атласных трусиках, еле прикрывающих писюху, и в кружевном пояске с тонкими пажами…

Аж до уверенного стояка захотелось.

Ох, как секси она бы выглядела в постели в этой упаковке!

Можно было б выдрать ее, не снимая чулок, тиская шелковые бедра.

Очень манящие картинки проплывали у меня в мозгу, и на всех них Цыпа в самых разных позах, в шелковом бельишке.

Я засопел, как динозавр, ощущая, как у меня щеки пылают.

И молча ткнул пальцем в три комплекта.

— Классика, классика, — защебетали девицы, упаковывая в празднично блестящий и шуршащий целлофан черный, девственно-белый и телесного цвета комплекты.

— Ты, — я выбрал одну из суетящихся дев и подтянул ее к себе, подцепив пальцем за пояс ее юбки. — Вот тебе бабки. Гони в лавку напротив и купи парфюм. Этот… Розовая вода такая… мадемуазель…

— Мисс Диор, — внезапно подсказал Робин.

Я выразительно глянул на него. Тишь ты, дамский угодник какой!

— Откуда знаешь?

— Да вы что, Михаил Александрович! Самый шик! Все девчонки спят и видят!

Я перевел взгляд на деву:

— Поняла? Такое возьми.

— А аромат порезче, помягче, — заблеяла она, переминаясь с ноги на ногу.

— С ума сошла? Какое «порезче», это что, для бабки старой, что ли? Для молодой девушки, для балерины. Нежный аромат.

— Ну, кто-то и «Шанель» любит, — неуверенно ответила она. — А это самый писк…

— «Шанелью» только тараканов травить, — снова влез Робин.

— Ну вот. Тараканов травить, — строго сказал я. — Пищи сама. А нам «Мисс Диор» подавай. И смотри, чтоб упаковали хорошенько! Сдачу можешь себе оставить…

Спровадив девицу за парфюмом, я пошел выбирать платье.

И сначала даже растерялся, потому что в платьях-то я не понимаю ровным счетом ничего. И о вкусе Цыпы тоже не в курсах. Мало ли, может ей понравилось бы вот это, в горохах? Или вон то, черное, в мелкий цветочек? Все ж фирмовое, а они тут вроде как фуфла не шьют. Но, с другой стороны, такое вот наденет, и станет похожа на училку. Ну к черту…

Видя мое замешательство, девицы пришли в отчаяние.

— Ну а вы, — следуя за мной тенью, цокая каблучками, вопрошали они, — в чем хотели бы видеть вашу прелестную спутницу?!

— В чем, в чем, — ворчал я, запутавшись в каких-то невесомых тряпках и яростно от них отбиваясь. — Голой! В чем хотел бы видеть, то уже взял!

— Ну, может, подберем ей комбинезончик со штанишками? Из хорошего тонкого трикотажа… Очень модно в этом сезоне.

Комбинезончик поразил меня размером штанов.

— Не, это на клоуна какого-то, — проворчал я, разглядывая указанную вещь. — Это не годится.

Но тут я увидел его. И сразу понял, что мне нужно.

Красное платье из плотного шелка. Платье-футляр в пол, скромное и шикарное одновременно. Чуть приталенное, с прямой юбкой и разрезом до колена. Никаких кричащих вырезов до пупа. Никакой вычурной сексуальности и слепящего блеска по типу «дорохо-бохато». Максимально простой крой, чистые линии, почти геометрические, прямые. Но было в этом платье что-то, что вопило: «Высший класс!». И я был склонен верить этим крикам.

Такое платье не наденут на шлюху. Только на Женщину.

Давайте честно, кто из нас не хотел в юности потанцевать красивую девушку в красном платье с последующим грехопадением?

У меня аж слюни потекли, когда я это увидел. Ладони вспотели, сердце заколотилось с перебоями, будто я прыщавый подросток в темной дискотеке. А передо мной любовь всей моей мечты в красном шикарном платье.

— Вот это хочу, — прошипел я, оттянув удушающий меня узел галстука. — Есть размер подходящий?

Девку-манекен, выбранную мной, загнали в примерочную кабинку, закидали ее несколькими платьями, и оттуда она выплыла уже в алом, ладно сидящем на ее тоненьком тельце.

— Ух, хороша, чертовка!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Богом клянусь — была б тут Цыпа, я б ее обратно в кабинку затолкал, задрал бы это платье до самых титек и выебал бы до визга. Уже не вынес бы того зрелища.

— Ну, фирмачи, ну умельцы… А ну, повернись кругом!

Девица млела, поворачиваясь, как новогодняя елка на карусели, звонко цокая каблучками. Алый шелк жаркой волной тек по изгибам ее тела, делая их мягче и выразительнее, и даже отсутствие жопы у девки не так бросалось в глаза.

Вот что значит фирма.

— Заверните мне это! — скомандовал я.

— Туфельки еще надо, — подсказал вездесущий Робин. — Красные! Такие, знаете, на шпиле! Чтоб набойка золотая! И чтоб лаком блестело!

Я обернулся на него через плечо. И чуть не заплакал, вспомнив истерзанные ножки Цыпы. Ее перебинтованные пластырями стертые в кровь пальцы. Отстриженные по самое мясо ногти.

Тут не туфли, тут тапочки мягкие, с шерстяным носком…

— За еще одну мозоль она нам спасибо не скажет, — заметил я.

Девочки тотчас оживились. Эти клиента не упустят!

— Так есть отличные замшевые! — защебетали они. — Мягкие! Отличная удобная колодка! Хорошо даже на полную ножку!

— Какая, к черту, полная ножка у балерины-то? Сама понимаешь, Каланча, чего несешь? — обиделся я за Цыпу.

Каланча на кличку не обиделась. Даже наоборот — воодушевилась и начала болтать вдвое быстрее.

— Тем более! Тем более! Мягкая замша! Ими не натрешь… ну, сами посмотрите!

— Несите!

Притащенные туфли оказались черными.

Да, на вид хороши. Ножка Цыпы в них выглядели бы так охуенно, что от одного того, как она по лестничке будет спускаться, можно кончить. Ножки-то у нее ого-го, точеные. Шикарные ножки.

— Но они же черные, — осуждающе говорю я. — К красному-то платью.

— А мы ей сумочку черную подберем! И палантин на плечики, — щебечут девки. — И будет прекрасно сочетаться!

— Раскрутят они вас по полной, Михаил Александрович, — ржет Робин.

— Да уж чувствую, — ворчу я.

— А размер ноги у нее какой?

Я кивнул девице, исполняющей в красном платье роль манекена:

— А ну, дай сюда лапу!

Она махом скинула туфли, и ее ступня в шелковистых золотистых колготках, чуть влажная от долгого ношения туфель, скользнула в мою ладонь.

— На полпальца меньше, — говорю, померив ее ногу ладонью.

Девки тотчас притащили сантиметровую ленту и определили размер — тридцать седьмой.

И тут же притаранили и нужного размера туфли в нарядной коробке, и маленькую сумочку, и тряпку черную типа широкого шарфа, только нарядную.

— Ух, — у меня аж лоб взмок.

А эти пираньи почуяли кровь, тащат шубы на выбор.

— Вот норочка, канадская, — трясут передо мной черной блескучей шубой. — Самая лучшая. Самая дорогая и пушистая. Смотрите, как блестит подпушек? Выделка качественная. И прошивка аккуратная. Подклад очень аккуратно сделан. Ну, качество же!

У меня было такое лицо, что Робин так и покатился со смеху. Ржет, аж прихрюкивает, гаденыш мелкий.

А там на подходе песцы голубые! И, кажется, чернобурка…

— Стоп! — скомандовал я, выставляя вперед ладони. — На норке и остановимся! Налезет она на манекен?

Девку в красном платье уговаривать не надо. Только сказал — уже вертится в Цыпиной шубе черной. Форсит перед зеркалом.

— То, что надо, Михаил Александрович, — солидно подсказывает Робин. — В цвет прям.

— Что надо!.. — передразниваю я его, отсчитывая денежки из порядком похудевшей пачки. Как бы за лимит не выйти и снова в долгах не оказаться, ах-ха-ха-ха! — Много ты понимаешь!

Но Робина моей воркотней не проймешь.

Он кривит губы, всем своим видом выказывая уважение щедрости моих покупок.

— Да где там гонец-то с духами? — ворочу я, отступая от пираний. — Нарочно, что ли, так долго ходит?

А девки наступают, сладкими голосками предлагая мне всякую бабскую мелочь, перчатки, колготки, трусы.

Впрочем, на запыхавшегося гонца я зря крошил. В указанном бутике нужного аромата не было, она смоталась в другой, чуть подальше, но нужное нашла.

— Молодец ты, гонец! — сказал я, принимая от нее запечатанную коробочку и сваливая ее в фирмовый пакет к другим покупкам. — Держи еще бакинских. Купите с девочками конфетков, погрызете вечером…

И на этой позитивной ноте, весь обвешанный красочными кульками, я вывалился их этого магазина вон.

— Теперь на фирму? — Робин угодливо раскрыл передо мной дверцу машины.

Я ввалился в салон, покидал пакеты и некоторое время сидел, подсчитывая деньги и размышляя и так, и этак.

— А, гулять, так гулять! — решился, наконец, я. — Сейчас еще в одно местечко, а потом к Мареку.

Глава 16. Недружные супруги

— Марк. Где деньги?

Этот вопрос застал Марека в неудобном положении — он выгребал из сейфа наличку, яростно сопя то злобы и неудобного положения.

Сейф был большой, стоял под столом. И чтобы его открыть, под стол надо было нырнуть с головой.

Голос Вероники прозвучал так внезапно, что Марек вздрогнул, попытался вынырнуть из-под стола, и как следует долбанулся головой о столешню, отчего у него взгляд стал как у утопшего суслика.

— Марк, я знаю, что деньги в сейфе были. Много, — Вероника стояла посреди кабинета, нервно размахивая концом пояса, повязанного кокетливым бантом на талии, на роскошной меховой короткой шубки из огненно-рыжей лисицы. — И где они сейчас?

— Тебе что, мало тряпок и побрякушек? — огрызнулся Марек. — Не все еще бабло спустила в бутиках? Тебе что, мало?

— Не твое дело, — ответила Вероника спокойно. — Это моя фирма. Это мои деньги. Трачу, куда пожелаю нужным.

— Ты ни копейки не заработала! — взорвался Марек, подскакивая. — Ни копейки!

— Это моя фирма, — повторила Вероника стервозно. — А ты, милый мой, всего лишь наемный рабочий. Которого я в любой момент могу вышибить пинком под зад на улицу. Особенно если узнаю, что мои деньги ты тратишь на своих шлюх. Понял, милый?

Марек уставился на жену с ненавистью.

Вообще-то, Вероника баба красивая. Видная. Лицо, руки ухоженные, кожа свежая. Глазенки игриво блестят. Никаких морщин, ни тем более прыщиков, и чего там еще растет неблаговидного порой на рыльцах.

Волосенки, конечно, белит. Но от этого ее вид не становится более дешевым. Веронике блонд идет.

И одевается Вероника броско.

Любой мужик слюной захлебнется, глядя на ее задницу и бедра, обтянутые узенькими, в облипочку, брючками. Меховая роскошная шуба с металлическим изящным пояском делают ее ноги визуально более стройными и более длинными. А блестящие сапожки на высоких тонких каблучках вообще уводили эти ноги в бесконечность.

В общем, сочная баба.

Но Марек ее не любил. Гулял от нее по-черному.

И можно было б оправдывать его зверское блядство чем угодно — и чересчур большими соблазнами, и бушующим переизбытка тестостерона, только все было куда проще и прозаичнее.

Марек просто не лю-бил.

Может, был не способен.

А может, из-за того, что чувствовал себя в вынужденном положении. Все ж, он пошел на это шаг, на женитьбу с Вероникой, из-за того, что хотел фирму. Не наоборот.

— Не начинай, — задушенным голосом просипел Марек.

Его физиономия горела, как переспевший помидор, от стыда.

Стыда за то, что он треснулся башкой и предстал — хоть и всего на миг, — в неприглядном и смехотворном виде перед женой. Стыда за то, что она требует у него отчета о деньгах, хотя заработала их не она. Стыда за о, что она поймала его на очередной интрижке, ибо по виду Вероники было ясно: она совершенно точно знает, куда ушли деньги.

— Кто она? — Вероника плюхнулась на кожаный диван для посетителей, наманикюренными тонкими пальчиками выцарапала сигаретку из яркой модной пачки и сунула ее в налакированные алые губы. — Где ты подобрал такую дорогую шлюху? Подешевле нельзя было найти? Наш семейный бюджет не выдерживает содержания таких дорогих зверьков, милый.

Вероника совершенно точно знала о каждой интрижке Марека. О любой девке, которую он тискал. О любой шлюхе, которой он полировал живот в саунах.

Некоторых даже видела — и оставалась совершенно спокойна.

Черт знает, почему она прощала это Мареку и не гнала мужа-голодранца прочь. То ли действительно любила до умопомрачения, то ли считала эти его увлечения несерьезными.

Но на этот раз почуяла — это у его серьезно. Бабы такие вещи сердцем чуют…

— Какие еще шлюхи! — вспыхнул Марек. — Все деньги пущены в оборот! В дело! В работу!

— Знаю я твою работу, — бесцветным голосом произнесла Вероника, нервно закуривая и выпуская струю душистого дыма. — Говорят, ты в Клуб новую девку притащил. Именно ты. И в сауну хотел с ней прокатиться. М-м-м? Что скажешь?

— Прокатился? — задушенным голосом произнес Марек, сверля ревнивую супругу ненавидящим взглядом.

Вероника безразлично пожала плечами.

— Я откуда знаю.

— Ну, все остальное ты же знаешь, — сладеньким злым голоском произнес Марек. — А про сауну что, не доложили твои шпионы?

С минуту Вероника молча курила, закинув ногу на ногу.

Затем ткнула окурок в пепельницу, подняла на Марека глаза. Хоть и подкрашенные, а видно, что ревела.

— Чего тебе не хватает, Марек? — выдыхает она несчастным голосом. — Ну, серьезно. Все же при мне. Мужики шеи сворачивают, когда я мимо прохожу.

— Давай без трагедий, — желчно ответил Марек, сунув руки в карманы. — Сама что-то придумала, сидишь, ноешь. Скучно тебе живется? Захотелось пореветь? Чтоб я тебя пожалел, за ручку подержал? Да мне нахуй твои капризы не уперлись. Вероника, я работаю, из кожи вон лезу, чтоб ты и дальше покупала свои тряпки, бухала элитную алкашку и дымила импортными сигаретами, а ты ебешь мне мозг от безделья!

Губы Вероники дрогнули, она готова была разрыдаться.

А Марек все больше заводился. Кажется, ему показалось, что настал подходящий момент, чтобы красиво свалить в закат.

— Ну, хочешь, — нервно выкрикнул он, — я уйду? Сейчас уйду? Может, я тебе просто надоел? И ты просто ищешь повод от меня отделаться? Так я тебе облегчу задачу! Сегодня ж соберу свои носки и трусы, и вперед!

— Марек, нет! — Вероника подскочила на ноги. Вид у нее был жалкий, как у побитой собаки. — Ну, хочешь, я пережду? Наиграешься с ней, и все будет как раньше! Хочешь?

— Не хочу! — проорал Марек. — Потому что мне надоели твои сцены!

— Тогда ты уйдешь голым! — заверещала Вероника, топоча ногами. — Нищий потаскун!

И в этот момент в кабинет вплыл ничего не подозревающий я.

Красивый, разодетый я с пакетом, в котором безошибочно угадывалось красивое дамское платье.

Важный и солидный я, витающий в облаках своих грез.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ссор Марека и Вероники я видел миллион. Они не стеснялись сраться при мне, порой даже присутствия-то моего не замечали.

Поэтому я, довольный жизнью и нарядный, насвистывая песенку, прямым ходом двинул к столу и уселся в кресло, где обычно протирал штаны с биржевыми сводками, документами, договорами.

Пакет свой, который предназначался Цыпе, я бережно и аккуратно задвинул за кресло, себе за спину.

И только потом обнаружил, что оба супруга молчат и таращатся на меня, словно я нахальный взломщик, который обносит им офис в их присутствии.

— Молоток, — рыкнула Вероника, сжимая худенькие пальцы в кулачки. — Только посмей мне соврать! И ты точно полетишь за порог!

— Ага, — покладист сказал я.

— Марек, — ее голос дрогнул, словно сейчас она разревется, — таскался на днях в сауну? С девкой? С новенькой? Только не ври мне!

Я перевел взгляд на Марека, пытаясь определить, в какую сторону врать.

Марек шел пунцовыми пятнами. Ничего определенного по его внешнему виду я определить не смог.

— Но в сауну я катался, — осторожно ответил я, поднимаясь с кресла и осторожно приближаясь к зареванной Веронике. — С новой девочкой. Хорошая девочка оказалась. Девственница. Комсомолка, спортсменка, красавица. Женюсь я, наверное, Вероника Андреевна. Такие вот дела.

И я ей многозначительно указал на пакет с подарками.

Марек побелел, как стена.

Любое упоминание Цыпы для него было как раскаленный паяльник в жопе. Так же невыносимо больно и стыдно. Особенно в контексте со мной. С возможной связью со мной.

Интересно, чего его так колбасит? Поверить в то, что нахальный и циничный Марек реально втрескался в Цыпу и страдает теперь, будто ему яйца прищемили, я никак не мог.

— Пф-ф-ф, — Вероника фыркнула, будто шарик. Мое откровение почему-то ее шокировало. Как и мой вид.

Она вдруг отступила, оглядывая меня с головы до ног. Ее взгляд будто цеплялся за каждую пуговку на моем новом прикиде.

— А деньги, — проговорила она уже не так уверенно, — ты из сейфа выгреб на свадьбу, да? Прибарахлился за наш счет? Цацки своей потаскушке, тряпки дорогие за мой счет, да?!

Ее голос сорвался на привычный ей крик.

Ну, визгов Вероники я тоже на своем веку наслушался много, так что перенес ее истерику стоически. Спокойно пожал плечами, когда она замолкла, тяжело дыша.

— Так вот они, деньги, — я полез в пакет, достал пачку наличных. — Марек, скажи. Это на тачку. На подарок.

Вероника замерла, тараща глаза на лежащие на столе купюры.

— На какой еще подарок? — еле слышно произнесла она. — Кому подарок?..

— Важному человеку подарок! — огрызнулся Марек и бросился к деньгам — пересчитывать. — Я говорил тебе, но ты же все пропускаешь мимо ушей! У тебя одни мои бляди на уме! К-какого черта, Молоток… Почему ты не заплатил?!

У него заметно тряслись пальцы, когда он пересчитывал купюры. На щеках ходили желваки.

Вид у Марека был затравленный и злобный. Кажется, он всерьез хотел соскочить. Уйти от Вероники.

Но мое вмешательство разрушило его планы. Он как-то разом растерял решительность, и испугался. Испугался, что если сейчас заговорит о разводе, то придется высказать главный секрет — о нелюбви.

И за это Вероника его просто уничтожит. Растопчет. Натравит всех, кого сможет.

Так что меня за мою помощь он просто возненавидел.

— Потому что у них не все готово, — соврал я, не моргнув глазом. — Сказали — привезти бабло завтра. Вероника Андреевна, ну, чего себя накручивать? Зачем вы?

Вероника переводила взгляд с меня на него и обратно.

На ее нервном, издерганном лице расцветала неуверенная улыбка, кривая и жалкая. Она словно понимала, что мы ее наебываем и заставляем поверить в наши неуклюжие откоряки. И она верила. Потому что сама себя заставляла.

— Ладно, — произнесла она, шмыгнув носом и мазнув по лицу ладонью, стирая слезы и потекшую тушь. — Что-то я в самом деле развоевалась…

Она пробормотала что-то еще про плохой сон и погоду и выскочила вон из кабинета, оставив нас с Мареком наедине.

А вот теперь мне предстояло дать настоящий бой.

Потому что в него как демон вселился.

С шипением и рыком он налетел на меня, схватил за грудки.

Глаза его под стеклами понтовых очечков казались от злобы белыми.

— Ты кем себя возомнил, а? — шипел он. — Ты кто такой, а?!

— Руки убери, — негромко сказал я, взяв его за кисть и слегка сдавив. Ровно настолько, чтоб у него пальцы хрустнули, и он скривился от боли и отпустил меня. — А то костюмчик попортишь. А он знаешь, сколько стоит?

— Ты смотри-ка, как прибарахлился, — Марек встряхнул помятой кистью, заржал цинично, хотя казалось — он сейчас блеванет от злости. Его глаза не просто осматривали — они буквально ощупывали меня. И Марека корежило оттого, что я стою рядом с ним и выгляжу так же дорого, как он. И чувствовал он себя рядом со мной дешевкой, потому что пустозвон. — Жилеточка, галстучек! Только часов понтововых золотых на цепочке не хватает!

— Так ты подари, — негромко ответил я, набычась.

— Девочке понравиться хочешь? — вдруг очень остро, живо спросил Марек. — Впечатлить ее вздумал?

Так живо, по-настоящему болезненно он давно ни о ком и ни о чем не говорил. Неужели реально втрескался?..

— Хотелось бы, — спокойно ответил я.

— Ты же простой бык, Молоток! В какие тряпки не оденься. Ну, промотаешь бабло, а жить ты где с Цыпой будешь? По вонючим съемным коммуналкам таскаться? Я ж тебе больше-то бабла не дам. На красивую жизнь с Цыпой — не дам!..

Марек смотрит на меня с превосходством. Хоть и орет с истерикой, а все равно мнит себя лучше меня.

У него помимо общей с Вероникой квартиры на сто квадратов есть еще хата. Небольшая, но своя.

А я по его разумению нынче бомж, так как свою хату продал.

— Ну? — смеется он, издевательски глядя мне в глаза. — Квартирка-то мамина тю-тю? Продал? Я знаю, продал. Так что в своем фирмовом прикиде будешь ты на вокзале нынче спать! На картонке.

— У меня дом в «Ельнике», — брякнул я, глядя в его глаза. — Не переживай, найду, где голову преклонить.

— Пиздишь, сука, — оторопев, шепчет Марек.

Я лишь мотаю головой.

— Так ты воровал?.. Ты, гаденыш, все-таки воровал у нас?! — взревел Марек, тотчас забыв о размолвке с Вероникой и снова сливаясь с ней в священное супружеское «мы» и «нас». — Хуль нет, хату в «Ельниках» даже мы себе позволить не можем!

— Дурак ты, Марек, — снисходительно отвечаю я. — Ты все свои бабки на шмотки спустил и на поездки заграничные. А я все свои заработки тащил на биржу, в ценные бумаги. Так-то вот, друг.

Марек смолчал. Только тонкие губы его тряслись, как у Вероники. Готовой заплакать. И лицо было белее стенки.

— Подлюга ты, Молоток, — прошептал он. — Гандон ты завистливый, гаденыш! Тебе ведь эта девка-то не нужна. А вот отобрать у меня, — он долбанул себя кулаком в грудь, — ты ее хочешь! Только потому, что моя, только потому, что мне нужна! Ну, нахрена тебе девка? Позлить меня? Ну, считай, разозлил! Верни Цыпку. Хватит, наигрался в большого человека. Вижу, вижу я, что ты не пустое место. Ты этого хотел? Признания моего?

— Да мне нахрен твои признания не нужны, — грубо ответил я. — Я и без тебя знаю себе цену.

— Да кто ты есть такой, Молоток, против меня, — шипел Марек. — Ты чо, думаешь, я тебя теперь вышибить побоюсь за наглость твою? Да я Веронику на тебя натравлю, и тогда…

— Я финдиректор на этой фирме, — вдруг сказал я неожиданно для себя самого. — А вот кто ты есть такой, ряженый фанфарон — это большой вопрос. И хрен знает, кого Вероника-то вышибет, если ты свой рот раскроешь.

— Что?.. — Марек даже задохнулся от моей наглости, не веря своим ушам.

— Маска. Прикрытие ты мое, — отчеканил я, глядя в его взбешенную морду злого скунса. — Пугало. Вот кто ты есть. На столе, — я кивнул на документы, — куча сводок. Того, в чем ты ничерта не понимаешь. И мне надо работать. Так что взял руки в ноги и пошел отсюда… погулять, мальчик.

Глава 17. В люди

К театру я подкатил с помпой, на джипе, да еще и с кортежем.

Мои глаза, уши и ноги Робин, снабженный инструкциями, отыскал гараж, вывел тачку. И пригнал ее ко мне. Так что за руль я сел сам.

— Ты, Робин, сныкайся теперь, — велел ему я, перекладывая в машину пакеты с купленным шмотьем для Цыпы. — В бане заляг и не отсвечивай. Пока мы не приехали с Цыпой, в холодильнике пошуруй. Пивка возьми, хавки.

— Понял, — радостно ответил Робин и рванул в «Ельники».

Его машинку там уже знают, пустят.

А вот если Марек вздумает туда наведаться, Цыпу выкрасть, например, его прижмут еще на въезде и станут прессовать…

Но ссора ссорой, а ребятишки его получили приказ меня охранять.

И вместе со мной к театру подкатил кортеж, которому бы и Азатыч позавидовал.

А он и позавидовал; его бойцы тоже рядом терлись. Номерок машинки я считал, как сканером. Да и рожи знакомые больно.

Запахиваясь в новенькое пальто, с молчаливыми бойцами, следующими за мной по пятам, я мелком глянул на Азатычевых и продемонстрировал им факовую комбинацию из пальцев. Пошли вон, псы. Не видать вам Молотка, как своих ушей.

Небось, погремушку хотели приладить мне под днище?

Себе к жопе привяжите…

А что, быть солидным человеком мне нравилось

Начинаю привыкать.

В коридор, где давеча гонял Змеюгу, я вплыл как круизный лайнер в бухту. Быстро, но с достоинством. Ребятки по пятам бежали. Целая делегация, словом.

Юные балеринки щемились по стенкам и провожали нас восторженно-испуганными взглядами, гадая, карать мы явились или миловать. И кого.

Для них явление солидных грозных дядек было чем-то пугающе-романтичным. И каждая грезила, чтоб обратили внимание на нее. И увезли из серой жизни к сверкающим вывескам и вкусным коктейлям.

Змеюга стояла тут же, под дверями класса, и с кем-то что-то обсуждала. Скорее всего, утреннее происшествие, потому что руками она махала, как ветряная мельница. Ну, здравствуй, я твой Дон Кихот…

Увидев меня, она подавилась своими словами и замерла с раззявленным ртом, словно ожидая, что я снова туда что-то суну.

Кожей ощутил ее подобострастное желание согнуться пополам. Вот же сука старая…

Явись я к ней изначально в «фирме», она бы не посмела вякать, и свои гаденькие намеки про быдло оставила б при себе. Солидным людям не хамят.

Еще б башмаки мне облизала.

Так что я пронесся мимо, обдав ее ароматом дорого парфюма, на ходу дал ей легкий подзубатник, чтоб чавку ее гнилую захлопнуть.

— Я за Олей, — оповестил я Змеюгу холодно. — Свободна она?

— Д-да, — промямлила Змеюга. — Да!

В ее стеклянных глазах отразилось такое животное подобострастие, что меня аж чуть не вытошнило. Кажется, она даже хотела подскочить ко мне, чтоб извиниться за утреннее «недоразумение».

Но на мое счастье Цыпа выскочила из класса, как ошпаренная, и мне не пришлось со Змеюгой даже минуты находиться в ограниченном пространстве.

Цыпа была навзводе. Голова втянута в плечи, шаг спортивный.

Я еле успел ее подхватить под локоток, и мы, как зловещие всадники апокалипсиса, таким же бодрым аллюром выскочили из коридорчика.

Уже в машине, трогаясь с места, наблюдая в боковых зеркалах свой грозный кортеж, я мельком глянул на Цыпу и увидел фингал, расцветающий на ее скуле.

— Вот те раз, — растерянно произнес я. — Это что, это откуда?

— С Кобылой подралась, — буркнула Цыпа, ныряя носом в ворот пальто. Она просела на сидении, подтянула колени к груди, уперлась ногами в приборную панель. Налицо подростковый бунт.

— Ее зовут Лена, — подначил я.

— Мне похуй, как ее зовут! — выпалила Цыпа зло.

Я хмыкнул, еле сдерживая хохот.

— За что был бой, — говорю я, плавно выворачивая руль.

Цыпа зло смотрит вперед.

— Она сказала, что я подстилка! — выкрикивает звонко, аж в кабине глушно.

— Ну, мы же знаем, что это не так, — говорю я, успокаивая.

— А все теперь думают, что так! — орет Цыпа неистово. — Она при всех, при всех начала говорит, что со мной якобы сделали на столе!..

Я киваю головой.

— Это расплата за твою легкомысленность, — говорю я. — Урок тебе на всю жизнь. Не стоит верить людям. Притом настолько бесчестным. Кобыла же шлюха. Ты ж знала это — и повелась на ее сказки? Цыпа, такой глупой быть нельзя.

Цыпа зло сопит, смотрит вперед, перед машиной, злыми глазами.

Я снова бросаю взгляд на ее синеющую скулу. Цокаю языком с сожалением.

— Ну как так, — говорю с сожалением. — Фофан на пол лица. А я хотел тебя пригласить…

— Куда? — почти выкрикивает Цыпа.

— В приличное общество, — говорю.

— Как в клуб? — презрительно выкрикивает Цыпа.

Я согласно киваю.

— Да. С той лишь разницей, что плясать голяком на столе не надо. Другие плясать будут.

— А что надо?!

— Надо быть приличной девушкой солидного человека. Баш на баш, Цыпа. Ты сходишь со мной в клуб как моя спутница, а я схожу к тебе на премьеру. Как приличный человек, даже с цветами.

Цыпа бросает взгляд на меня, и прикипает, плывет. Замечает наконец мой прикид. Тачку. Мою солидную стрижку, красивое пальто, понтовую жилетку, которую за что-то возненавидел Марек!..

И пару черных тачек, следующих за нами на небольшом отдалении.

Чисто королеву в резиденцию везем. Хуле.

Я смотрю на изумленную Цыпу вскользь, потом снова перевожу взгляд на дорогу.

— Подстилок так не возят, Цыпа, — говорю я солидно. — Так лошади и скажешь.

— Это… что? — выдыхает она, вертясь и в восторге разглядывая кортеж в зеркалах бокового вида.

— Это твоя охрана, — вру я. Охрана-то моя. Но пох. — Так что насчет выхода в свет? Ах, синячина…

— Да ерунда, — говорит Цыпа живо, обнаружив на заднем сидении пакеты с платьем и шубкой. — Первый раз, что ли? Приложу холодное, замажу тоналкой.

— А поможет? — сомневаюсь я.

— Да! — выкрикивает Цыпа. — А что… что от меня-то надо?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ее пылающий решимостью взгляд на миг тухнет, и я киваю на заднее сидение.

— Это, Цыпа, ролька серьезнее твоего лебедя. Сыграть уверенную и важную девушку. И даже если Азатыч подползет, пнуть ему в зубы. Потому что он никто. А ты ниибаться королева. Но воспитанная и культурная. И со мной пришла. И никому ничего не должна.

У Цыпы даже дыхание остановилось.

— А если ко мне пристанут?.. Ну, как Марек?..

— Завалю, — кратко ответил я. — Наглухо. Любого.

Я мельком глянул на нее и повторил:

— Ты ниибаться королева должна быть. Если кто тронет — мочи сама, я добавлю. Сможешь?

Она перегнулась через сидение.

Я услышал шуршание картонных пакетов.

Ловил запах алого платья.

— Смогу, — ответила Цыпа уверенно.

— Годится! — легко согласился я, выворачивая руль. Впереди замаячил элитный поселок, пост и шлагбаум. — Банку пива тебе приложим к фингалу, и мои камешки. Пройдет авось…

Глава 18. Клин клином

Цыпа была на взводе, вот и согласилась на мое странное и дерзкое предложение.

Но дома она поостыла, и решимость ее поугасла.

Банка пива с ледяными камнями помогли решить проблему с ее фофаном, но Цыпа теперь с сомнением разглядывала себя в зеркало и прикидывала так и этак, во что она опрометчиво ввязалась.

— Но вы вон какой, — заметила она, разглядывая мой прикид. — А я… нет, я не смогу! Да у меня даже переодеться не во что!

— Глупая, — усмехнулся я. — Струсила, да?

— Ничего я не струсила! — вспыхнула Цыпа. — Просто не хочу, чтоб на меня смотрели, как будто я… бедная родственница! Я же понимаю. Думаете, нас просто танцевать учат? Нас учат соответствовать. И держаться с достоинством. А какое достоинство, если на мне только купальник и гетры?

Гетры эти толстые, грубые, из разномастной шерсти — отдельная тема. Я хмыкнул, представив Цыпу в них, и она еще сильнее надулась. Обиделась.

— Цыпа, — говорю я поучительно. — Ну, не ломай дурочку. Ты ж видела пакеты. Думаешь, алую тряпку я себе купил? Шторку в ванную? А ну, распакуй.

Цыпа, все еще обидчиво оттопыривая губу, послушно раскрыла пакет. Запустила руки, достала алый шелк и замерла, глядя на платье широко раскрытым глазами.

— Нравится? — спрашиваю. А сам вижу — она в ахуе просто. Не нравится — Цыпу просто выключило из этого мира. Она такого не носила никогда.

Даже в смелых своих мечтах.

Ее немного отпустило, она снова начала мяться, ерзая нервно плечами и сутулясь, пряча грудь.

— Цыпа, — строго осадил ее я, не дав даже слова против проблеять. — Я купил ВСЕ. От трусишек до шарфа. Ну, пошуруй резче в мешке-то! И давай, давай, примеряй. Если не по размеру будет, то поменяем.

— Размер как узнали? — зыркает она на меня глазищами. И не понятно, то ли стесняется, то ли злится.

— Бирка у метя торчит из-за шиворота, — ржу я. Цыпа злится еще сильнее, и я снисходительно сообщаю: — Да девку-продавщицу похожей комплекции нашел, на нее и подобрал. Ну, давай, Цыпа! Не тормози! Охота уже посмотреть на красоту неземную.

Цыпа, конечно, дуется, но баба есть баба.

Ей самой горит красивое платье надеть.

Она собирает все пакеты и бежит, топоча пятками, на верх по лестнице, в свою комнату.

А я, ослабив узел галстука, ссыпал камни, которыми Цыпа себе синяк полировала, в бокал и плеснул в них виски. Разумеется, ничего они не охладят, но привычка есть привычка. Без них пойло в глотку не льется.

Цыпа явилась скоро. Я даже заскучать не успел, только уселся и попытался перевести мысли о деле, как вот она, идет, красотка.

По лестнице застучали каблучки, я увидел длинную-длинную, стройную ногу в шелковом чулке, в черной туфельке на ступенях, под чуть приподнятым алым подолом. Цыпа сделала несколько шагов, встала посреди лестницы и улыбнулась абсолютно счастливой, безумной улыбкой.

— Ну, как? — прошептала она. — Мне… идет?

Я аж привстал, притом весь — в новых штанах тоже стало тесно, к Цыпе потянуло аж до поскуливания, до судорог в паху.

Хоть не трахать, так просто коснуться. Чтобы унять жгучее желание.

Провести по алой линии ее тела, коснуться плеча, повторить ладонью изгиб ее ключиц…

— Как же тебе хорошо, как алый цвет к лицу… А ну, повернись!

Цыпка напялила, я так понял, черное белье. Нюхом чуял. Словно просканировал ее платье, под которым живот максимально оголен, и крошечный клочок черной ткани держится на честном слове на лобке. Скрывая самое вкусное…

Ясно… черное. Под туфельки черные.

К тому же, это бельишко было самым красивым. Цыпа, стало быть, тоже оценила мой вкус. Хоть в этом мы совпадаем.

И волосы она распустила, не стала заморачиваться с прическами.

Ее светлые пряди лежали на алом шелке и казались еще светлее. Прямо-таки золотыми. Красивая женщина, дорогая. Породистая, сказали бы в прежние времена. Не ряженная матрешка, а такая… со статью, с осанкой, с достоинством.

Цыпка элегантно набросила на плечи палатин, повернулась туда-сюда, чтоб я рассмотрел ее хорошенько.

— Хорошо, — произнес я. Голос невольно хрипнул, и я, сам не помня как, оказался рядом я ней.

Ее голубые глаза — это все, что я видел перед собой. Кончики пальцев горели от желания коснуться ее. В голове ураган.

— А теперь последний штрих…

Я достал из кармана маленькую коробочку. Открыл ее. В свете электричества ярко сверкнули черные камни.

— Финальный штрих, — так же хрипло говорю я. — Тоже под твои черные… туфельки.

С трусами, похоже, угадал. Она нервно сжала бедра, словно мое желание и ей передалось. Словно потекла, намокла. Кажется, я даже уловил тонкий аромат ее чистого, возбужденного тела.

Так, спокойно. Умерь свои фантазии, Молоток.

— Это что?.. — спрашивает Цыпа, пялясь на украшения.

Белое золото, крохотна круглая подвеска, тонкая, как нитка, цепочка, сверкающие сережки. И все с черными, довольно крупными камешками.

То, зачем я поехал из бутика.

То, на что снял все свои сбережения. Цацки безумно дорогие, натуральные.

Вещицы абсолютно бесполезные, как по мне. Но бабы такое любят. И вот за эту любовь, за восторг в глазах Цыпы, их и стоило купить.

Ни разу в жизни еще не тратился так много и так бездумно. Улыбаюсь — потому что понимаю, что денег не жаль, чтоб глянуть на Цыпину радость. И на ее красоту.

— Это сапфиры, — говорю. — Черные. Настоящие. Как раз к твоим туфелькам.

«И к трусикам», — добавляю про себя. Эти слова хочется высказать вслух. Выкрикнуть вызывающе.

О, блядь, как же она хороша была б в черных чулках, в этих своих крошечных трусиках и в играющих на свету сапфирах в койке! Томно потягивающаяся, поджавшая колени, которые так охота растащить в стороны и уткнуться в ее теплое, ароматное тело лицом…

— Нравится?

Она часто-часто кивает головой. На лице самая счастливая улыбка.

От Цыпы пахнет теми самыми духами. Приятно и тонко.

Но я предпочел бы, чтоб пахло только ею одной. Ее кожей. Ее чистым горячим дыханием. Потайным влажным местечком меж ее ног…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Позволишь?

От касания к ее теплой спине меня словно током прошивает.

Я даже закрываю глаза, чтоб не видеть ее тонкую шею под приподнятыми золотыми волосами. Потому что охота впиться губами в нежную ямку под затылком, куснуть как следует, за то, что она причиняет мне столько мук — и так много кайфа, сладкого до дрожи, до головокружения, одним своим существованием…

Сам накидываю тонкую цепочку на Цыпу, сам застегиваю крохотный замочек, хоть пальцы и прыгают как спохмела.

Осторожно поправляю крохотную блескучую подвеску на ее груди.

На ладони подаю ей сережки, и она шустро вдевает их, уже не сопротивляясь и не отнекиваясь.

Я обнимаю ее за плечи, подталкиваю к зеркалу.

Она отражается в нем какая-то взбудораженная, с горящими глазами, но совершенно роскошная. В ней нет томного, профессионально сыгранного лоска дорогих, видавших виды баб. Но ее чистая свежая юность — карта посильнее любого лоска.

— Ты очень красивая, — говорю я, через силу убирая руки с ее плеч. Хотя мне охота вцепиться губами в ее шею и поцелуями считать бешеный пульс… — С такой женщиной в свете появиться — это уже…

Лихорадочно подбираю нужное слово, но на ум лезут одни маты.

Охуенно, пиздато, атас.

Но не хочется портить такой момент этими словечками. И я просто благоразумно затыкаюсь, слушая, как взволнованно и радостно сопит красивая Цыпа.

— А если еще и танцевать… ты же согласишься со мной танцевать там, при всех, м-м-м?

Она обернулась ко мне, сияя глазами. Ее тонкая рука скользнула по моему плечу, и это касание было бережным, словно она на правах подруги, жены снимала невидимую пушинку с моего пиджака.

Это так цепляет, что меня рвет от восторга на лоскуты. Я смотрю на нее, ошалевший от внезапно возникшей близости, и молчу, потому что сачкую. Потому что мне кажется, что я вижу в ее глазах ответ на все мои вопросы. И думаю, что это мне всего лишь кажется.

И боюсь получить этому подтверждение.

— Наверное, да, — тихо ответила она и рассмеялась, уткнувшись мне в грудь. — Я с удовольствием потанцую с вами, Миша.

Так, словно все ее нехитрые девчачьи мечты сбылись.

— Цыпа, — говорю, привлекая к себе. И мы покачиваемся под неслышную музыку, как в темноте на школьной дискотеке. А сам дрожу, как овечий хвост, голос хрипит, и лоб взмок. Словно мне и правда семнадцать лет, и я готов объясниться в любви, как в первый раз. — Знаешь… Я…

Сколько бы я еще блеял свое признание, сколько б мы еще обнимались, прижавшись, как малолетки, но тут нашу идиллию нарушил резкий телефонный звонок.

Притом звонок внутренней сети. От охраны на въезде в поселок.

Я не сразу его услышал, потому что от близости Цыпки у меня в ушах звенело и сердце из груди выпрыгивало. Поэтому он заливался долго.

— Да чтоб вам, — шиплю я. Шагаю к телефону, но не успеваю снять трубку.

Звонок обрывается, и голос охранника по громкой связи оповещает:

— Михаил Александрович, к вам гости.

— Кто? — ору я. Сдираю трубку, пальцами отыскиваю кнопку, чтоб переключить связь, но не получается. Как в дурном сне. Все мимо.

— Говорит, что друг. Марк, — отвечает охранник, и тут же в уши бьет вопль Марека.

— Оля, Оля?! — орет он пьянючим в говнище голосом, и оттого искренним и живым. На заднем плане слышится какая-то возня, словно его оттаскивают, а он продолжает орать. — Оля, ты там?! Не верь ему, Оля! Он денег у Азатыча взял! Он тебя ему!.. Оля! Беги!

Марека затыкают, трубка хрипит и замолкает. А меня накрывает яростью так, что я рычу, как голодный крокодил. Или кто там умеет рычать.

— Гнида тупорылая… Пидор кучерявый, петух гамбургский! Притащился сюда, отыскал, хотел прорваться — не смог. Дозвонился, решил скандал устроить…

Как же его корежит-то, а! Неужто действительно так втрескался? Так, что опустился до какой-то тупой, примитивной, скотской лжи?

Лишь бы выгрызть один миг, чтоб втиснуться между нами, забиться в щель.

Бьется, как загнанный в угол кусачий зверек. Яростно царапается.

Ну, вранье же, шитое белыми нитками!

Но этого достаточно для того, чтобы отравить все то, что между нами с Цыпой только что было.

— Цыпа, — говорю я, оборачиваясь к ней.

Но она отпрыгивает от меня. Словно я вмиг обратился в серую злобную крысу.

Даже полы платья подбирает так, словно грязное хищное животное – я, — сможет по ним взобраться и вцепиться ей в горло, в грудь.

Глаза ее делаются темными, страшными, черными провалами, словно она сама сейчас на меня напрыгнет и нос мне откусит.

— Да ё-маё! — в накатившей ярости ору я, шагая к ней. — Ты кому веришь, ты кого слушаешь?! Дура малолетняя! Кого ты опять слушаешь, хорька этого похотливого?!

Но она молча отпрыгивает еще дальше. Молчит страшно, люто, словно решившись на какую-то жуть. То ли ножом пырнуть, то ли чего похуже.

— Цыпа, в руки себя возьми! — ору я. — Почему ты вечно веришь каким-то проходимцам?! Чем я-то плох?! Почему меня нельзя слушать и делать, как я говорю?!

Она дрыгает ногами в разные стороны. Туфли летят в меня, а Цыпа, задрав алое платье чуть не до жопы, прыжками несется наверх, в спальню.

Трусы на ней реально черные. Те самые, на которые у меня стояк…

— Ну, это еще зачем…

С самыми дурным предчувствиями несусь за ней и настигаю ее, мечущуюся по столовой.

По столу; она, босая, взобралась на него, рвет раму.

Только ручку надо в другую сторону повернуть, а Цыпа этого не знает, и потому в истерике не может справиться. Барабанит по стеклу ладонями и едва слышно рыдает и орет, словно я ее уже паяльником разрисовываю.

Я столбом стою на пороге, боясь даже шелохнуться.

— Дура, что ли, — сиплю я, прошарив ее план.

Цыпа хочет прыгнуть из окна.

Только за окном — высокий забор из красного кирпича и кованная черная решетка пиками. Чтоб до них допрыгнуть, нужен просто невероятный прыжок.

Цыпа в свою балетную мощь верит. Она может долететь.

Но если ее со всего маха не наденет на пики, то ноги она свои сто пудов переломает.

— Напорешься на колья, — говорю я и выставляю вперед ладони. — Цыпа, давай так. Не прыгай. Хочешь уйти — иди, дверь открыта. Клянусь — пальцем не трону. Ну, не калечь ты себя, дура малолетняя! Ты ж потом даже ходить не сможешь!

Она оборачивается ко мне.

Взгляд страшный, мертвый. Аж холодом по морде мазнуло от него.

— Да лучше не ходить и быть калекой, — рычит она сквозь зубы утробным рыком волчицы, — чем с этим Азатычем!.. Чтоб меня больше никто из вас своими липкими грязными лапами не трогал!

— Верю, — киваю я. — Верю! Только с чего ты взяла, что я для него тебя упаковал?..

— Марек сказал! Только что! — рычит она люто. Мечется по подоконнику, как зверюга в ловушке, дергает ручку истерично. А я по шагу приближаюсь к ней, и поджилки у меня трясутся. Не дай бог окно поддастся, не дай бог она сиганет… Авось, успею подкрасться и ухватить.

— А я, дура думаю — откуда столько денег?! Это все стоит огромных денег! Это он дал! Он! Азатыч!..

От ужаса и омерзения ее трясет.

Она яростно срывает палантин и швыряет в меня, я едва уклоняюсь. Начинает теребить сережку, хочет из уха вырвать, я тут же шагаю к ней ближе.

И она бросает серьгу нерасстегнутой, снова визжит, как пойманный зверь, снова вцепляется в ручку окна, как в единственное спасение.

— Не трогай меня! — орет дурниной. Аж уши закладывает. — Не трогай!

— Цыпа, ты дура, — говорю я как можно спокойнее. — Ну, какой Азатыч? Я хату продал. Мамину хату. Вот оттуда и деньги.

Она перестает метаться, замирает. Смотрит на меня все теми же безумными от страха и отвращения глазами.

Я жалко улыбаюсь, развожу руками.

— Почему ты Мареку веришь? — снова горько спрашиваю я. — Разве я, а не он, тебя наебал, на стол приволок? Разве я тебя в сауну попер? Ради чего, Цыпа? Зачем бы я держал тебя тут?

— Чтоб продать подороже, — выдохнула она.

Я психую, злобно фыркаю, рву полу пиджака.

— На, смотри, — вытаскиваю документы, что носил ближе к сердцу.

Остатки тепла из прошлой жизни…

— Сегодня продал. Оттуда деньги. И все я на тебя спустил — ну, за исключением того, что вернул в казну.

Кидаю ей на стол.

Отступаю. Даже взгляд опускаю, потому что стыдно отчего-то.

На душе гадко, словно нажрался горького.

Цыпа осторожно, не отпуская спасительной ручки окна, склоняется и ловко подхватывает документы.

Хер она в них чо понимает.

— Договор купли-продажи смотри, — выдыхаю я устало. — Там имя мое. И дата сегодняшняя. Дура ты, Цыпа, если веришь этому гандону. Он же скользкий пиздюк. Он ни слова правды сказать не в состоянии.

Цыпа долго смотрит, бегает глазами по строчкам. Так долго, что я успеваю отступить, облокотиться о кресло и закурить. Пальцы трясутся, сигарета кажется удушливо-горькой.

— Марек ведь был твоим другом, — вдруг спрашивает Цыпа, вскидывая на меня взгляд. Глаза уже прояснились, уже не черные провалы на пол-лица. — За что ты его ненавидишь?..

— Ага, другом… Будь другом, насри кругом, — грубо отвечаю я, приканчивая сигарету в несколько затяжек.

— Что он сделал? — все так же настойчиво продолжает допытываться Цыпа.

— Тебе что за печаль?

— Я не хочу быть камнем преткновения, вещью, из-за которой вы друг друга порвете! Говори правду — что между вами не так?

От перепадов ее настроения крыша едет. Чувствую себя так, словно у меня инсультом отбило всю башку. В мозгах как стекла битые.

«Что он сделал?» — звенит.

— Зачем ты у него меня отнял? — не унимается Цыпа. — Это месть? За что?

— Да понравилась ты мне, — грубовато отвечаю я. — Не хотел, чтоб тебя ломали. Вот и все. Ну, иди ко мне! Слазь давай. А то мне ссыкотно, аж коленки трясутся.

Цыпа мотает головой. Смотрит на меня свысока, со стола, из-за занавесок, путающихся у меня над головой.

— Что он сделал?! — чеканит она, и я без сил привалился к креслу.

— Да ничего он не сделал… Мама у меня умерла, — говорю я, не чувствуя не губ, ни пальцев, подносящих новую сигарету к ним.

— И что?!

Я помолчал. Бросил взгляд на Цыпу, стоящую на столе. Снова, козявка, под кожу лезет, хлеще клеща.

— Я на Марека плотно работал тогда, — глухо ответил я. Пальцы так и дрожат, даже сильнее. — Мама за меня беспокоилась. Говорила — работай, сынок. Строй карьеру. Не прогуливай. Верила, что в люди выбьюсь. А сама уже болела. Меня успокаивала — давление, бывает в возрасте. А я торчал на чертовой фирме Марека днями и ночами. А Марек катался в Штаты, на курорты Испании, загорал…

Я щелчком кинул окурок на пол, придавил ботинком, растер черный пепел по полу.

— Я ночевал и дневал там, на фирме. Волочил ее благополучие. Дома не появлялся. Мама сама как-то жила, беспокоить не хотела. А я, дурак, не замечал, что она серьезно больна. А потом, когда ей совсем уж плохо стало, она сама позвонила… а Марек ей отвечал, что меня нет. Раз за разом. Когда я спохватился, ей пара месяцев осталась. Все, конец. Поздно. Марек, падла, портит и ломает все, к чему прикасается. Знал, что у меня мать умирает, и ни слова мне… Наоборот, меня успокаивал, чтоб я не сорвался. Говорил — скучает она. Старенькая. А я верил. Удобно было верить-то.

Я кинул на Цыпу взгляд.

— Вот и тебя не дал ему испортить, — глухо сказал я. — Сначала, конечно, пожалел. Теперь…теперь нравишься ты мне. Очень.

Глава 19. Любовь

— Люблю я тебя, Цыпа.

— Так тебе надо было об этом мне просто сказать, Миша.

Она протягивает мне руку, и я с облегчением сдергиваю ее на пол со стола.

Сжимаю в объятьях так, что ей наверняка больно.

— Дуры ты малолетняя, — шепчу чуть не со слезами, утыкаясь в ее шею.

Оттуда, из-под волос, оглушительно пахнет диоровской острой свежестью. Я сжимаю затылок Цыпы, целую ее в шею, крепко, насильно. И отстраняюсь, показывая, что она свободна.

Чувства чувствами, но насильничать Цыпу я не могу.

Но у нее на меня свои планы.

Глядя, как самый хищный крокодил, голодными угольками глаз, она хватает меня за галстук, крепко и грубо, и тянет к себе, не сводя хищного взгляда. Жмется ко мне, живот к животу.

И, привстав на свои пальцы, впивается мне в губы.

Обхватывает за плечи, виснет на шее. Ногами обвивает. Прижимается горячим животом.

Ее язык ныряет мне в рот, и этого достаточно, чтоб крышу мне сорвало в тот же миг.

Я с ревом задираю ее алое платье и зверски запускаю руку в ее трусы.

Под этот крохотный клочок черной ткани.

Черт, какая она там мокрая!

Мои пальцы жадно хватают ее мокрую писюху, толкаются внутрь. И Цыпа взвизгивает, подпрыгивая на кончиках пальцев.

— Ах, ты ж девственница… — шепчу я.

И опрокидываю ее на стол, раскидывая парадно расставленные стулья.

Цыпа лежит, раскрыв передо мной ноги и тяжело дыша, пока я сражаюсь с пряжкой ремня.

— Только не рви! — взмолилась она, когда я снова зверски прихватываю ее труселя. — У меня никогда не было таких… красивых.

Я мотаю головой — новые купим! Но наглядеться на ее плоский живот над этими крохотными трусами не могу.

Свожу вместе ее ноги, глажу белоснежную кожу на подрагивающем животе. Затем рывком раскидываю ее бедра, рвусь к ее телу, впечатываю поцелуй в ее губы, пока она сдирает с меня одежду.

Жаркая и жадная возня, тряпки, летящие в разные стороны… И распотрошенное алое платье, черт его дери, в котором так сладко иметь красивую бабу!

Эти треклятые чертовы черные трусы я стаскиваю с ее дрыгающихся бедер, с ее поджарой крепкой задницы аккуратно, и снова растаскиваю ее стыдливо жмущиеся бедра. Закидываю ее ноги себе на плечи.

Приникаю ртом к писюхе, целую и лижу, потеряв голову, так, что Цыпа сначала визжит, а потом стонет — глубоко, грубо, сквозь сжатые зубы, в голос, извиваясь на столе.

Мой большой палец надавливает на местечко, где должен быть вход в ее лоно. Но там запечатано. Но от этого не менее горячо и чувствительно.

Цыпа верещит. Ее ноги на моих плечах напрягаются. Икры просто железные, пальцы поджимаются, и я нещадно полирую ее клитор языком, толчками ощупывая пальцем ее писюху.

— Я не могу, не могу…

Мстительно вжимаю в ее тело палец. Он, наконец, проскальзывает внутрь, и Цыпа заходится в крике. Ее клитор набухает, становится упругим и жестким.

— Хватит! — верещит она, выгибаясь.

Ее задница тоже мокрая, и я жестко вонзаю ей палец и в зад, встряхивая ее мягкое тело.

— А ну, цыц, засранка. Получишь щас от меня!

Цыпа тут же кончает просто зверски. Корчась и рыча.

Пульсируют оба ее отверстия, она выдыхает свое удовольствие жесткими криками. Все ее тело вздрагивает, ее корежит от спазмов, и выглядит Цыпа просто полубезумной. Я чувствую, как ее тело спазмирует, сжимает мои пальцы, и с удовольствием продлеваю ее агонию, безжалостно ее нашампуривая обоими пальцами.

Цыпа сжимается в комочек, и я ее терзаю до тез пор, пока она не прекращает кончать и не расслабляется.

— Понравилось? — шепчу ей. Ухо у нее пылает, ответить она не может. Я усмехаюсь, стаскиваю ее со стола, переворачиваю на живот и прижимаюсь к ее заднице вставшим членом.

— Больно будет, — шепчет она, все еще вздрагивая от оргазма.

— Может, немного, — отвечаю я, раздвигая ее бедра.

Цыпа мокрая и расслабленная. Даже зад у нее расслаблен, заходи — не хочу.

Я дразню ее пальцами, и она еле постанывает, лежа на столе голым животом, в чулках с кружевными резинками, с задранной алой юбкой.

От этого вида у меня голова кружится. Стояк болезненный просто.

Я оглаживаю Цыпкину задницу — крепкую, упругую, розовую, — и приставляю член к ее мокрой, только что кончившей щелке. Цыпа протестующе мычит, но я заставляю ее замереть. Нажимаю сильнее, и член входит туго-туго, с болью. Горячее лоно его обтягивает, как резиновая перчатка, и Цыпа громко взвизгивает.

— Больно! — жалуется она.

— Мне тоже, — шепчу я, задыхаясь. А сам чуть не кончаю от первого же движения — так тесно и жарко у нее внутри.

Спускаю руку ниже, к ее набухшему клитору. Тереблю его, глажу настойчиво, и Цыпа стонет, пытается увернуться и присаживается мне на член глубже, полнее.

— Ч-черт, — рычу я, погружаясь в ее узкое горячее нутро по самые яйца.

Продолжаю теребить ее клитор, так, что она от острых ощущений снова верещит и снова сильно и жестко клюет задом, вбирая меня по самые яйца. И так несколько раз — сама трахая себя, приседая от жгучих ощущений.

— Хватит, хватит, — молит она.

— Да черта с два, — рычу я.

Мои пальцы мокрые.

Я глажу и терзаю ее до тех пор, пока она не сходит с ума, и сама не начинает насаживаться на мой член быстрее и чаще. Ее спина извивается, крепкая задница сердечком ерзает в моем паху так крепко, что я не выдерживаю.

Подхватываю ее под эту задницу и трахаю так, что она начинает вопить без остановки. Жестко, жарко, быстро.

Потом задираю ей бедро, снова проталкиваю пальцы к ее возбуждённому распухшему клитору. Глажу его, катаю, как горошину, и трахаю ее узкое горячее лоно, оглушенный ее криками и мучительными стонами — и опьянённый ее вторым оргазмом, от которого сжимаются все ее мышцы.

Я чувствую, как ее влагалище жмет мой член, чувствую, как пульсирует в ее животе, с трудом протискиваясь сильными толчками.

Кончаю сам, и чувствую, как жадно она принимает мой оргазм, продлевает его своими сладкими спазмами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отпускаю ее ногу, валюсь лицом в ее спину. Тяжело дыша, жарко хватаю губами ее шею — так, как хотел в начале вечера, — и слышу ее нежные стоны.

— Цыпка, я люблю тебя, — повторяю в порыве странной откровенности. — Теперь, Цыпка, я для тебя жить буду.

Глава 20. Для себя

— Жить надо для себя, Миша.

Цыпка шепчет, а я ухмыляюсь, уткнувшись ей носом в спину.

— Так я и буду для себя, Цыпа. Для тебя — значит, для себя. Чтоб были «мы». Чтоб все у нас хорошо было. По-людски.

— Что это значит?

Цыпа любопытно вертит головенкой. Я смеюсь, обхватываю ее крепче, прижимаю к себе и целую, целую, целую ее в затылок и в шею до тех пор, пока она хихикать не начинает.

— Ну, как — что… Дело нам свое нужно, чтоб денежков много приносило. Чтоб на курорты кататься. Чтоб тряпки покупать. Ребятишков завести.Хочешь ребятишков-то?

Цыпа смущенно хихикает, неопределенно дергает плечом. Ну, ясно. Это слишком далекие планы. Но она явно не против.

— Марек теперь тебя уволит, да? — спрашивает она.

Я снова ее тискаю, смеюсь от ее чистой наивности.

— Я сам его уволю, — шепчу ей на ухо, посмеиваясь. И Цыпа тает. Ее вера в то, что я могу решить любу задачу, справиться с любой проблемой непоколебима.

А я молча думаю с холодным, ясным пониманием, что Марека мне просто придется «уволить». Убрать. Все равно куда — либо сдать все его делишки Веронике, либо…

О втором «либо» думать не хотелось.

Но ради Цыпы, ради этой чистенькой наивной девчонки я сделаю все. Я отдаю себе отчет в том, что придется драться по-крупному. И я порву всех и каждого вообще не задумываясь.

Знала б ты, Цыпка, какого матерого зверюгу ты выпустила из клетки…

Наверное, нужно б братков прикормить.

Проехать по ушам. Денег дать. Поблажек. Показать, на кого работать выгоднее.

Немножко Марека переплюнуть.

Ну, и с Ним переговорить о совместных делишках.

Вот черт знает, что придумать, чтоб показаться ему полезным. Ну, да на месте сориентируюсь. Черт знает, может, в покер в нужный момент проиграть. «Зила» вручить помпезно — Марек, к слову, сам хотел это сделать.

Но ему лень было контролировать весь движняк с машиной. Он сбагрил это все на меня, планируя только лично подкатить к Нему, как принц на белом коне.

Ну вот я его обскачу. Завтра уже.

Вроде, как от нашей фирмы, а вроде как от меня лично.

Но это потом. А пока мы валялись в койке, блаженствуя, обнимаясь, ласкаясь друг к другу.

— А ты правда собрался меня… пригласить куда-то? — спрашивает Цыпа, сплетая свои пальцы с моими. — Или все это купил и подарил просто… чтоб подкатить?..

— Правда, — удивляюсь ее недоверию я. — Я, Цып, не обманываю в таких вопросах. Я ж не Марек, что сначала наобещать, а потом заднюю дать. Я вообще ничего обещать не стану, если не собираюсь или не могу выполнить.

— Давай Марека больше не будет в наших разговорах, — попросила Цыпа серьезно. — Его… слишком много. Я понимаю — он причинил тебе зло. Он как песчинка в глазу, мешает и раздражает. Но и от этой боли надо вылечиться, Миша. Понимаешь? Надо жить дальше.

И я тут же соглашаюсь, для самого себя говоря — да. Нужно. Давно пора. Хватит лелеять свою обиду. Марека не только из разговоров — из жизни своей пора давно выкинуть.

— Да, — отвечаю Цыпе, замалчивая свои кровожадные планы. — Ты права. Давай. Только мы с тобой, и никаких Мареков.

Перед тем, как мы со стола переместились в душ, а потом в постель, Цыпка аккуратно собрала и аккуратно разместила на вешалках все наши раскиданные вещи. Поправила и пригладила свое платье — надо ж, на совесть сшито, не порвалось.

Отыскала и свои трусы, которые так понравились нам обоим. Их я увидел на почетном месте — на прикроватной тумбочке, чуть прикрытые Цыпкиными толстыми вязаными штанами.

— Надень, — чуть севшим охрипшим голосом велел я. — И это… чулки. Черные чулки надень.

Цыпа багровеет до корней волос. Даже дальше. Ее алая кожа просвечивает сквозь золотые пряди, но она подчиняется.

Распаковывает, шурша, чулки, надевает. Натягивает трусишки и поворачивается ко мне. Прекрасная, порочная и невинная одновременно.

Смотрит исподлобья так, что меня пот прошибает.

Стыдливо жмет коленки, не знает, куда руки деть.

Но стоит, не прикрывается, позволяет мне рассмотреть ее идеальное, гибкое и тонкое тело. Стройные бедра, обтянутые широкими кружевными резинками. Торчащие сиськи со светлыми острыми сосками. И писюху, обрисованную черным чувственным шелком.

Зрелище такое, что стояк не заставляет себя долго ждать. В голове шум и звон от отлившей вниз крови.

— Ко мне иди.

Цыпа ступает ко мне, глядя все так же настороженно, по-хищному опасно, с вызовом. Понимает — ее сейчас снова будут трахать. Вероятно, жестоко. Но делает все, чтоб распалить меня.

Поэтому идет неторопливо. Красиво двигая бедрами.

Мой обостренный слух слышит, как трутся друг о друга кружева на ее чулках.

Я чувствую сладкий аромат ее возбуждения. Мне кажется, даже влажное пятнышко на ее трусах вижу.

И от этого просто зверею.

— Быстрее иди!

Цыпа усмехается, и следующий ее шаг не просто медленный — он долги-долгий, с выносом бедра, затем с игривым разгибанием колена и натянутой стопой, которой Цыпа, шаля, игриво касается кровати.

Упирается стопой в постель, чуть покачивает коленом, открывая мне заманчивые виды.

От ее белой кожи, от ложбинки меж ее ног можно слюной захлебнуться.

— Так и стой, умница, детка…

Я протягиваю руку и мои пальцы жадно скользят по ее животу, под резинку трусов. Цыпа ахает, ее бросает вперед, когда мои пальцы сжимают ее распухшую писюху.

— Смирно стой, — велю я, растирая ее влагу по узкой щелке. — Сама такую позу выбрала.

Цыпа выпрямляется и замирает; мои пальцы нащупывают ее клитор и начинают его катать, поглаживать под трусами, а Цыпа громко и глубоко сопит, глядя мне прямо в глаза.

— Посмотреть хочу, как ты кончишь, — говорю я, продолжая свое дело, наблюдая за тем, как меняется ее лицо.

Ее бедра начинают мелко дрожать. В трусах — потоп, клитор под пальцем упругий, жесткий, скользкий.

Я чуть надавливаю на него, и у Цыпки лицо становится беспомощным и умоляющим. Она шумно дышит, глядя мне в глаза просяще, но я лишь цинично усмехаюсь:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И не проси даже. Стой ровно.

Растираю влагу по ее мокрой горячей щелке, и Цыпа чуть заметно приседает, виляет бедрами.

Из горла ее рвется стон.

— Не-не-не, молчи.

Когда запрещают, особенно же хочется, да?

Помолчать Цыпка смогла лишь пару мгновений.

А затем снова присела, и я почувствовал, что ее сок так и брызнул мне на руку.

— Терпи-терпи давай.

Моя рука теребила ее беспощадно. Пальцы все мокрые; а дрожь ее тела только усиливалась.

Лицо у нее раскраснелось, она виляет бедрами уже совершенно беззастенчиво, и скулит уже оттого, что не может кончить — я отнимаю пальцы, как только замечаю ее напряженное замирание, готовность к оргазму.

— Иди-ка сюда…

Уже сам не выдерживаю.

Ухватив ее за пульсирующую плоть, тяну к себе, и она падает в постель, мне на грудь, к яростному и жадному поцелую, жалобно поскуливая.

— Пожалуйста, пожалуйста…

В наказание за то, что читает мне проповеди, прихватываю Цыпу и перекатываю ее тело на себя, кладу ее спиной к себе на грудь. Руками растаскиваю ее колени в разные стороны, заставляю держать так. Чуть сдвигаю в сторону черные трусы и с болезненным наслаждением засаживаю Цыпе член в горячее и тесное лоно. Где жарко, нежно и мокро.

Катаю горошину упругого возбужденного клитора, снова доводя Цыпу почти до пика.

Цыпа дрожит и выкрикивает, мечется, жалко скуля.

Ее беспомощность, ее такая откровенная слабость возбуждают похлеще умелой шлюхи. Потому что это — настоящее. Потому что она — хочет. И хочет именно меня. И кончить хочет от меня и со мной.

Это бьет в голову крепче вискаря. До звезд перед глазами.

Я ласкаю ее еще и еще, снова ловя момент ее напряженной неподвижности, которая случается у нее перед тем, как кончить.

Цыпа выгибается и на миг перестает дышать, затихает, и я ловлю первые мягкие спазмы ее тела. А затем быстро и бешено в нее вдалбливаюсь, под ее рычание, под жаркие выдохи ее наслаждения, и кончаю сам так, что кажется — член сейчас задымится.

— Еще, еще, еще, — рычит Цыпа, жестко подмахивая и своим руками удерживая свои ноги. Бесстыдно и откровенно. Потому что хочет натрахаться досыта. До полной отключки всех чувств. До животного воя.

Спазмами охвачено все ее тело. Она сжимается в комочек, ноги сжимает крепко, вздрагивает от каждого проникновения, и уже не кричит.

Утыкаюсь в ее сжавшееся тело мокрым лбом, еле переводя дух.

— Ну, разве плохо жить для тебя, Цыпа? — шепчу я. — Вот так вот оно… Вот так.

Глава 21. Три туза

В «Три туза» мы с Цыпой явились ну козырно.

Во-первых, на «Зиле», который предполагалось подарить.

Во-вторых, с кортежем. Ну, чисто по-королевски, по красоте.

Впереди важно Робин катил, на моем джипе. Это чтоб нам было на чем обратно катить потом, когда «Зила»-то вручим.

Комфорт внутри — не передать словами. Это не машина, это дворец на колесах. Крепость. Замок.

Я еще подумал, глядя в бронированное стекло авто, что если б даже Азатычевы мне погремушку приладили, машина это выдержала бы.

От места водителя можно отгородиться, просто подняв защитный экран. У меня даже мысль появилась, а не завалить ли красивую Цыпу тут же, на белом кожаном сидении и не оттрахать ли ее до визга.

Но удержался.

Все-таки, едем на важную деловую встречу. Это главное.

А игры горизонтальные потом.

Цыпа явно волновалась, это было очень заметно. И я шутливо щелкнул ее по носу.

— Цыпа-а-а, ты королева сегодняшнего вечера! На тебя все таращиться будут — кто это такой красивый приехал. Так что выше нос, и поглядывай на всех, как на плебеев!

— Я боюсь, — доверительно сказала она мне, в который раз одергивая шубку.

— Чего? — спросил я.

— Не чего, а кого! — Цыпа нервно дернула плечом. — Марека, других… того, хитрого тоже.

— Азатыча? — небрежно спросил я. — Так чего его бояться, охрана-то у тебя на что? А Марека не будет.

— Не будет? — осторожно переспросила Цыпа. — Почему?

— Потому что его в эту песочницу играть не звали, — усмехнулся я.

Впрочем, как и меня.

Но я о сходке знал, а Марек — нет.

Потому что о таких вещах обычно беспокоился я. Узнавал я. И Мареку потом передавал, снаряжая его на важное мероприятие. Готовил, так сказать, умные мысли ему в папочку собирал.

Сам он не очень беспокоился. Да и вряд ли вообще был способен самостоятельно пошевелиться.

У «Трех тузов» наш кортеж распался. Местечка было маловато, чтоб разместить «Зила» и сопровождение. Так что «Зила» мы подогнали ко входу, а прочие тачки я велел отвести на платную стоянку.

— Там разместитесь, — велел я, вкладывая в руку охранника несколько купюр. — Но смотрите, сильно не расслабляйтесь. Позже, когда обратно уедем, Цыпу довезем в «Ельник», можете и гульнуть. Но не раньше.

Верзила с непроницаемой каменной мордой деньги взял, глянул на меня остро.

— Что? — спросил я.

— Марк Владиславович никогда, — произнес охранник, неловко комкая деньги, — не давал на стоянку. Сами мотались, как говно в проруби, искали.

— Наступают другие времена, — ответил я. — Привыкайте. Я вам деньги, вы мне — железную дисциплину. И тогда денег будет много.

Больше уже выданной суммы я не дал.

Эти бабки нужно заработать, а заигрывать я ни с кем не собираюсь.

— А где, кстати, он? — вдруг оживился охранник.

Я пожал плечами.

— Дома, с женой? — предположил я.

— Ага, или с телкой в баньке, — подхватил другой, и оба-два заржали, как кони.

— Хорош ржать, — осадил их я. — Он все еще ваш начальник.

— А ваш?..

Я промолчал.

Ну, надо ли говорить, что я-то уже выпрягся из-под начла Марека. И нагло его подсиживаю, пользуясь его же средствами.

Точнее, нет. Не его. Средствами, которые я заработал. Каждую копеечку. То-то мне не стыдно совсем все эти фокусы крутить за Марековой спиной.

— А мой — это как сегодня карта ляжет, — процедил сквозь зубы я.

Дверцу перед Цыпой открыл, руку ей подал.

И она вылезла ну чисто на красную дорожку в Голливуде. Дива, а не Цыпа.

Даже если б меня не хотели пустить внутрь, то с такой шикарной дамой точно б передумали. Ее рука, лежащая на сгибе моего локтя, была вернее пригласительного билета. Ее стать, ее шикарная походка, ее спокойное достоинство — все говорил, что явилась как минимум внучка министра.

Так что двери перед нами не просто распахнулись — нам еще и поклонились, и во след тоже.

— Цыпа, они все в ауте от тебя, — шепнул я ей на ушко.

Цыпа зарделась, опустив голову, и стала еще красивее. Потому что ее смущение было настоящим, живым и трогательным.

— Может, от тебя, — шепнула она.

— Что я? Таких, как я, красавцев они видели пачками. А вот такую, как ты, в первый раз наблюдают.

«Три туза», понятное дело, это казино.

И абы кого туда не пускают. Только важных людей, которые за карточными играми решают очень деликатные вопросы, такие, какие по телефону не принято обсуждать.

Я там был несколько раз, с Мареком. Так что рожа-то моя им известна.

Прочие рожи — уважаемые лица нашего города. И не только нашего.

В фойе, у зеркал, сразу напарываемся на Азатыча. Татарин поправляет бабочку и приглаживает остатки волос на блестящей лысине, мурлыча песенку.

Но его хорошее настроение тотчас же улетучивается, как только он нас с Цыпой видит. На его смуглой физиономии прямо-таки дергается злобная досадливая гримаса, словно Азатыча током шибануло.

— Мищ-ща-а, — тянет он привычно-шепеляво, удивленно приподняв брови. — Здравствуй, малай. Какими судьбами? В картишки решил перекинуться? Да не слишком ли дорогое заведение выбрал?

И сразу же впивается взглядом в Цыпу.

— В самый раз, — отвечаю я спокойно. — Мне по карману.

Ее рука становится жесткой, больно впивается мне в локоть. Но Цыпа мужественно держит лицо и даже милостиво подает татарину руку для поцелуя.

Молодец, Цыпа.

— Ай, малай, какая красивая женщина с тобой, — бормочет татарин завистливо. Его масляные глазки раздевают Цыпу, в своих мыслях он уже наверняка стаскивает с нее платье. — Эх, какая женщина! Зачем ты с ним? Вот поехала бы со мной…

И он цокает разочарованно языком, словно Цыпа явилась не расфуфыренная в пух и прах, а голая и босая.

— Я думаю, что сделала правильный выбор, — отвечает Цыпа тихо, но твердо.

— Это только время покажет, — парировал татарин. Явно уже замыслил недоброе, говнюк старый. — Так чего приехал-то, Мищ-ща?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы же приглашали в покер рубануться, — беспечно отвечаю я, пока татарин истекает слюной, глядя на охуительную Цыпу. — Вот я и пришел.

— Я не сюда тебя звал, Мищ-ща, — тянет татарин холодно и зло. — Да и не звал вовсе. Это казиино для солидных людей. Ты немножечко зазнался, да. Не твое тут место.

— А чье, Марека? — усмехнулся я. — С ним играть приятнее?

Лицо татарина снова нервно дернулось, словно я ему в рожу плюнул. Ну а что, по сути, так и есть. При всей его нелюбви к Мареку татарин всегда перед ним лебезил. Улыбался ласково. Вынужден был сидеть рядом. Потому что кишка тонка была слово-то против сказать.

— Не хотите в картишки со мной играть — да и не надо, — так же беспечно продолжил я. — Навязываться не стану. Я тут, в общем-то, не ради вас. Свои у меня дела имеются.

— Что за дела? — спросил Азатыч быстро.

— Это вы, Марат Азатыч, у своих людей спрашивать станете, — ответил я, не меняя благодушного тона. — А я сам по себе, не ваш. Даже денег вы мне не довезли, еще и стрельбу устроили, ай-ай... Так что спрашивать с меня никакого права не имеете, ни по-человечески, ни по морали.

Азатыч нахмурился. Его хитрая лисья физиономия стала льстиво-жестокой, хищной, словно он мне вот-вот в глотку готов вцепиться.

— Ты, Мищ-ща, откуда узнал о сегодняшнем мероприятии, — сладенько проговорил он. — Никому ведь не сливали. Хотели собраться приличной компанией, большими людьми. Своими.

Ах, как ловко Азатыч мне на место указывает!

Не свой. Шестерка. И вообще из конторы малоуважаемого Марека! Которого, кстати, сюда не звали тоже.

Я не стал сдавать Робина, слившего мне инфу. Пусть татарин помается, поломает голову. Можно еще и пугнуть его, пиздюка лысого, чтоб не строил передо мной господина.

— А на это мероприятие не вы приглашения-то рассылали, — так же беспечно ответил я, и татарин снова дернулся. Этак он инсульт заработает… — И не вам решать, кто тут свой, а кто не очень.

— Он тебя позвал? — быстро и остро спросил Азатыч. — Зачем?

— Не ваше дело, — ответил я нагло, и, взяв покрепче Цыпу под локоток, обогнул растерянного сына степей.

Цыпа была в ужасе. Но рот благоразумно открыла только когда мы отошли на приличное расстояние.

— Ты зачем ему нахамил?! — зашипела она.

— Затем, чтоб привыкал со мной общаться на равных, — упрямо ответил я.

— Что за стрельбу он устроил? — шипела Цыпа.

— Да прошлое дело, — ответил я. — Этот говнюк выпилить меня хотел.

— А-а-а!

Цыпа в ужасе зажала рот руками.

И до ближайшего укромного уголка я тащил ее волоком.

Уединившись с ней на площадке пустой лестницы, я перевел дух и глянул в ее перепуганные глаза.

— Ну, вот что, Оля, — проговорил я внятно. — Ты все должна знать на берегу. Я бандюк; но хотел бы стать приличным человеком. Уважаемым. Стрелять мне надоело. Мозгами хочу зарабатывать, сам на себя, а не Марека и ни на какого другого дядю. Зачем я сюда и прибыл, понимаешь? Биться я буду за место под солнцем, и люто биться. Понимаешь? А если за нас двоих, за нас с тобой — то и вообще зверски. И тут всякое может быть. Или мы их, или они нас. Так что давай на берегу: захочешь уйти — отпущу. Денег дам, укрою. Охрану дам. Пойму. Не всякая такое выдержит. Не каждая смирится с тем, какой я, как живу. Не захочешь уходить — тогда мы с тобой навсегда. Навечно я твой.

Цыпа долго молчала. Смотрела мне в лицо расширенными от страха глазами и молчала. Только губы дрожали, будто вот-вот заплачет.

— Я с тобой, Миша, — сказала она наконец, тихо и твердо. — Я… принимаю тебя. И какой ты — тоже принимаю. Ты сильный и смелый. И я тоже должна такой быть, если с тобой. Тебе под стать.

— Молодец ты, Цыпка, — выдохнул я, рывком ее к себе притягивая и целуя ее горячие губы. — Просто молодец. Моя ты, Цыпка. Прям по душе себе нашел, надо ж…

Она молчала, ничего не говорила. Только отвечала на мои поцелуи с той же яростной решимостью, с какой ответила «я с тобой».

Глава 22. Разведка боем

Ну, и конечной точкой нашего путешествия был полутемный игральный зал со столами, с музыкой, с девочками на шестах и с юркими официантами, разносящими на блестящих серебристых подносиках шампанское в высоких бокалах.

Мы с Цыпой неторопливо прошли, я помог ей снять шубку и вручил ее для сохранности Робину. Можно, конечно, было и дальше в мехах форсить, тут половина баб в таком виде разгуливали, оплывая потом и поблескивая яркой массивной бижутерией.

Но Цыпа была упакована одинаково круто и снаружи, и внутри. Так что в отличие от местных красавиц в клочковатых крашеных мексиканских тушканах, она и в платье смотрелась сногсшибательно. Завистливые взгляды, которыми ее провожали местные «богини» были тому подтверждением.

Мы с ней взяли по бокальчику ледяного шампанского, и я принялся усиленно думать, как подкатить к главному виновнику торжества.

Вот так сразу подойти к Нему и торжественно, рисуясь и рассыпаясь в подобострастной лести, вручить ключи от машины, не годится.

Он, конечно, машинку возьмет — тем более, что это давняя его мечта. Об этом все знают. Даже поблагодарит и ручку пожмет, чего уж там. Воспитанный же. Испанец, кажется, благородных кровей.

А потом скажет — спасибо, мальчик, гуляй отсюда рысью. Не путайся под ногами. Ты кто вообще есть такой. Еще и Азатыч подосрет, скажет, что я никто и звать никак. Он не упустит шанс потопить меня, как только поймет, что меня сюда никто не звал, и что я ввалился реально нахрапом.

Не-ет, таких людей, как этот испанец, цеплять надо за живое. Под кожу влезть, чтоб саднило. Чтоб чесался и обо мне думал, не переставая, как о свежем сифилисе — мучительно и немного со стыдом.

После таких думок ему обязательно реванш захочется взять. И ему придется контактировать со мной намного больше, чем он планировал.

В карты, что ли, его надрать?

В карты я могу, при сопутствующей удаче-то. Играет он в карты?

Он в карты играл.

Высадив почти полбутылки шампанского за тяжелыми разздумьями, я сразу его увидел, у самого шикарного покерного стола. Прям, генеральское место ему отвели, и крупье, наверное, нарочно ему тузов подкидывает, чтоб все в ладоши били и восхищались его выигрышами.

Откровенно говоря, я от этого крутого дяди ждал какой-то шумной цыганщины. Какого-нибудь белого костюма на голое тело, чтоб испанский загар гуще казался, и волосы чернее.

Уж больно одиозной была его личность. Мало кто не пресмыкался при упоминании его имени, а Марек так вообще говорил его с придыханием, как имя любимой телки.

Но нет.

Дядя оказался очень сдержанным, аккуратно одетым во что-то, похожее на мой новый костюм. Серое, дорогое, качественное и неброское. Только платок в кармашке красный. Но цвет приглушенный, хороший цвет.

Молодец, испанец. Не фанфарон, значит.

Но к столу нас пустили только из-за Цыпы. Один я был бы в пролете.

Ай, молодец я какой, Цыпу с собой придумал прихватить!

Это прям наитие было, сам Боженька на ушко шепнул. Иначе шансов приблизиться у меня не было бы сто процентов.

Охраны вокруг игрового стола было понатыкано столько, что и президент бы позавидовал. Солидные люди сидели рядом с дорогим гостем, такие, к каким мне и подходить было нельзя. Или в очень исключительных случаях, и то на карачках.

На нашу пару смотрели взглядами, которые убивают наповал вернее пистолета.

А тут испанец Цыпу увидел, разулыбался.

Цыпа была в зале объективно краше всех.

И юна, и чиста, и на лице нет привычного потаскушьего флирта и масляной зазывной улыбки. Глазами с оценивающим видом по мужикам не стреляет. Мерзко и жеманно никому не скалится. Сиськи из платья не вываливает, себя не предлагает. Еще и держится с достоинством, какого у здешних баб поискать.

Не шлюха — девушка. Вот испанец и поплыл.

— Mi bella, mi bella, — с восторгом лопочет. И ручонки тянет. И башкой мотает — мол, пропустите.

Ну, охрана перед нами и расступилась.

И доступ к телу я получил. Но приуныл.

Испанец-то лопочет по-своему. А по-русски-то он понимает, нет? Я как ему лапшу вешать на уши буду, если он не бельмеса?

Пока я размышлял над этим печальным вопросом, испанец все тянулся к Цыпе, и та ему свою ручонку подала, чтоб, значит, присосался. Чисто дворцовые реверансы.

Испанец ручонку ее взял в ладони.

Глянул в лицо Цыпе так, что она покраснела и глаза опустила. И он склонился перед ней, как будто она не Цыпа из хореографического училища, а королева Англии минимум.

И я даже серьезно заревновал.

Возраста мы с испанцем были плюс-минус. Только он глаже, ярче, красивше и круче. Черные волосы, чуть тронутые сединой. Южный колорит.

Ручку Ольге он обмусолил с почтительным поклоном, весь такой галантный и воспитанный. Не то, что я.

Ну, как сомлеет девчонка и перекинется на этого пижона заграничного?..

— Играете? — меж тем произнес испанец на хорошем русском.

С акцентом, но слово произнес правильно. Даже ударение там, где надо.

— Не умею, — робко ответила Цыпа.

И испанец разулыбался еще шире. И ручонками посучил, как муха лапками.

Я такие жесты знаю; обычно они выказывают волнение. Возбуждение и предвкушение.

— Я играю, и довольно неплохо, — влез я, изо всех сил стараясь держать лицо.

А как тут его удержишь, если испанец кипящей слюной капает на Цыпу?

Прям, прикипел взглядом.

Черные глаза светятся восторгом. И меня он не слышит и не видит, словно я — болонка на Цыпиных руках.

Местных путанок испанец к себе не пустил.

Вежливо, но брезгливо.

А совсем без баб скучно. Перед кем красоваться-то, такому замечательному. А тут вот она, фея, гений чистой красоты… Приличная компания на вечер. А может, и чуть дольше…

А хуже всего то, что и Цыпа-то на него смотрит с восторгом.

Чуть рот не открывает. Интурист все-таки. Она такого живьем в первый раз в жизни видит.

Ай, ай, потеряю девку… Обмен, стало быть, будет любви на денежки? Если уступлю сейчас испанцу Цыпу — и вот он я, лучший друг нарисовался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Только вот отдавать-то не хочется. Прикипел я к ней намертво, с мясом отрывать придется. Не хочу… не могу! И не буду. Лучше уж сразу свалить. Раз так дело оборачивается. Ну его к черту, и испанца, и фирму, и все вообще.

Черт знает, чего я сразу скис.

Вдруг пришло на ум, что без Ольги-то и барахтаться особо не хочется, да и не надо. Нафига мне эта фирма? Денег я и так заработаю. Молотком.

Фирма и респектабельность — это для нее. Чтоб бед не знала. Чтоб муж у нее солидным человеком был, а не мальчиком на побегушках.

А сам, один, я тихо-мирно Молотком проживу. Может, недолго, но это уже неважно.

— Сыграем? — легко предложил мне меж тем испанец, указывая на стол.

— На что? — спрашиваю я, а сам дух перевожу. От ревности душно стало, я едва удержался от того, чтобы галстук не рвануть.

Испанец жарко глянул на Цыпу, так, что она невольно отшатнулась и за спину мне попыталась спрятаться.

Практически неприкрытая просьба.

Я лишь отрицательно покачал головой.

— На своих женщин не играю.

Испанец весело рассмеялся, скрывая свое смущение. Так запросто спалился, выдал свой неподдельный интерес к Цыпе, как мальчишка. Обаятельный, сука копченая… Смазливый. Такие дяденьки глупеньким девочкам нравятся.

Больно уж он ненашенский. Больно экзотичный.

Диковинка, что ли.

Девки на это и клюют.

— Да, эта девушка не для того, чтоб ее разыгрывали в карты. Так на что? На деньги? Ставки тут очень высокие.

Быки вокруг него захмыкали, загоготали негромко, закрутили стриженными головёнками.

Меня-то они знали, знали, что я Мареков «шестерка», и сейчас неприкрыто издевались надо мной, потому что я полез выше головы.

Они видели во мне наглого выскочку, которого сейчас мордой в говно ткнут, как нашкодившего глупого кутенка. Не зло, но так, чтоб на всю жизнь запомнил, что не стоит лезть куда попало.

Испанец-то вроде, с уважением говорит, а все равно ощущение такое же, как тогда, когда меня Азатыч носом тыкал, что не место мне тут.

Напряженные нервы трещали, как канаты в шторм.

— На машину, — небрежно ответил я, выкладывая ключи от «Зила».

Ну, тут я, конечно, откровенно охуел. Предлагать испанцу причитающийся ему подарок выиграть — это уже не наглость, это что-то другого уровня. Но мне терять было нечего.

А вот за его взгляды на Цыпу охота было ему в зубы заехать.

Или нос откусить, чтоб испанскую красоту и самоуверенность попортить.

Ну, на крайняк наебать хорошенько, чтоб меня от злости не тошнило. Чем я и занялся.

Испанец жест мой оценил. На минутку даже перестал на Цыпу пялиться. На его гладком красивом лице появилось выражение удивления и даже восторга.

— Это… подходящая ставка, — с уважением промолвил он. — Прошу!

Он сказал: «Поехали!». Он взмахнул рукой…

Глава 23. Бинго

Конечно, Марека Азатыч не любил.

Но то, что я, никчемный Молоток, вот так запросто был зван перекинуться партейку в картишки — это Азатычу было поперек горла. Даже его не звали, а мне — красная дорожка.

И почему?!

Потому что испанцу баба понравилась. Та самая, которую наглый Молоток так же увел у братвы из-под носа. Фактически поводил хуем по губам в самом глобальном смысле этого слова. Как чуял, что на эту приманку южного темпераментного гостя можно будет взять тепленького. И веревки из него потом вить.

Надо ж, прошаренный какой Молоток… Умный, хитрый, падла…

Этого Азатыч снести не мог.

То, что Оля сыграла в моей удачливости не последнюю роль, Азатыч просек моментально. Увидел. Звериным своим степным чутьем унюхал, хищник… И понял по-своему.

Так что пока мы собирались сыграть по маленькой в покер, он со всех ног помчался вниз, на первый этаж, где были подсобки, кабинет администрации, и отыскал там городской телефон.

Мареку он не просто звонил.

Протирая взмокшую от мыслительных усилий лысину, Азатыч с забормотавшим в трубке Мареком даже не поздоровался.

— Ты, малай, совсем дурной, — бухнул Азатыч тотчас, как услышал нетрезвый голос Марека. — Твои люди что делают? Что твой Молоток себе позволяет?! Явился не зван, игры сидит играет… с Ним… Да, да, ты не ослышался, дорогой. Играет. Беседы важные ведет. Как будто не ты, а он начальник. И знаешь что? Девочка красивая с ним. И знаешь зачем? Он на эту приманку Его поймал. Молоток ма-ла-дец, умный, хитры-ы-ый! Он заранее все придумал. Тогда еще. У стола. Девочку увез не просто так. Не любовь у него. Испанцу ее хочет предложить. Испанец ему за это спасибо скажет. Может, денег отсыплет. К себе приблизит. А мы все по боку, как шелудивые ослы. А все ты виноват, просмотрел Молотка. Волю ему дал. Теперь твой Молоток в люди выйдет, большим человеком станет, а ты будешь ему кланяться и руки целовать.

Марек, слушая эту быструю, темпераментную трескотню, ошарашенно молчал.

Даже не знаю, что его потрясло больше всего — то, что дорогой гость явился, и я об этом знал, а он нет, или то, каким расчетливым и ушлым я оказался, если верить Азатычу.

А еще «Зил», о котором Азатыч не знал, а потрясенный Марек подумал сразу же.

Я его должен был забрать и забрал наверняка, и вручил, иначе и быть не могло.

«Зила» с пафосом, широким купеческим жестом, Марек сам хотел подарить. При всех. Чтоб всем нос утереть и испанца порадовать.

От такого подарка все охренели бы в атаке, а испанец сто пудов воспылал бы благодарностью и дружескими чувствами. Теперь этими чувствами он пылать станет не к Мареку, стало быть, а ко мне…

Однозначно, я вырисовывался самым наглым и самым расчетливым говнюком, какого только можно было вообразить.

Если б Марек узнал, что подарочного «Зила» я пытаюсь испанцу проиграть, он бы просто свихнулся от уровня моей наглости.

— Так что ты давай, давай, — лопотал Азатыч, зыркая злыми глазенками, протирая потеющие лысину и шею, — вставай, надевай штанишки, приезжай и уйми своего зарвавшегося мальчика. Почему он посмел с уважаемыми людьми сидеть? Ты ему разрешил, или просто справиться с Молотком не можешь? Силенок не хватает? Ты голова или кто? Ай, ай…

— Почему мне никто не сказал, что Он приедет? — хрипнул в трубку Марек.

Его голос ломался не только от похмелья.

Мареку было нестерпимо стыдно и обидно до слез, что его обошли. Не посчитали нужным сказать, предупредить.

Тот же Азатыч смолчал. Наверняка нарочно, подленько освободив себе место около заграничного бизнес-воротилы.

Сам притащился башмаки испанские полизать, а Мареку ни гу-гу.

Азатыч на этот упрек озлился.

— А ты, малай, — стервозным голосом произнес он, — мне губы-то не дуй, слова обидные не говори. Потому и не позвали, что люди твои не слушают ни тебя, ни старших, делают, что хотят, а ты им не хозяин. Зачем ты? Ты не авторитет. Мальчик ты глупый.

— То есть, — не уступая в стервозности Азатычу, произнес Марек, — намекаете, что недостоин? Так, что ли?

— Не я это сказал, — сухо ответил Азатыч. — Сам ты все знаешь. Молоток вот молодец. Ай, молодец. Как он у тебя оказался… был бы у меня — рядом с сердцем его держал бы. Такой уж молодец он умный. Надо ж, сообразил, куда девку пристроить с выгодой для себя…

— Мою Олю, — хрипнул Марек.

Азатыч цинично усмехнулся.

— Не твоя она, — страшно сказал он, имея в виду что-то свое. — Молодец Молоток. Если поспешишь и его урезонишь, может, не успеет он подлизаться. Может, и девку заберешь. Если сможешь, конечно…

***

Складывать покерную карточную комбинацию и одновременно вести неторопливую беседу с испанцем, когда говно от ревности кипит — та еще задачка.

Вот вроде я по уму все сделал. И Оля помогла мне подойти к цели ближе.

А вроде и жалею, что этот пижон ей сейчас глазки строит.

Но я сжимал упрямо зубы и продолжал игру. В конце концов, не такие нервяки терпел. Не сдаваться! Главное — не сдаваться сейчас! Терпеть! Держаться!

Тем более, что Оля-то испанцу отвечать на его заигрывания перестала. Сосредоточилась на игре, заглядывая ко мне в карты. Прижалась щекой к моему плечу, замолчала, засопела так уютно, по-домашнему, что я невольно улыбнулся, глянув на нее. И в нос ее чмокнул, когда она прильнула особенно близко. Как ребенок к окну в трамвае.

Смотрит, глазки спокойные, и такая доверчивая, такая вся мягкая и расслабленная, словно нет здесь никого, кроме нас.

Цыпка ты, Олюшка-заюшка.

Ну, и чего я завелся-то?

Думал, что только мужики между собой решают?

Ан нет. Оля тоже…

Ее я в расчет не взял. А она на испанца поглазела, как на диковинку, да и потеряла к нему интерес. Ко мне по-родному жмется.

Моя она. И я — ее. Пара мы, вместе пришли. Вместе и уйдем.

И это уже не только мой выбор, но и ее.

Обо мне испанец сразу все вызнал, в ходе неторопливой беседы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А, фирма Веронички. Вероничка молодец. Красавица. Ми белла. Белла, красавитса. Много умеет. Много может. Много дает.

«Ты щас удивишься, дядя, но красавитса белла Вероничка — это я, — подумал я уже зло. — И кислорода дешевого, русского, вдоволь надышаться тебе даю я».

Но ему это не важно. Дают то, чего он хочет и за что заплачено, и ладно.

И все.

Ни фирма, ни Вероника, ни я испанцу особо интересны не были.

Предложить мне ему нечего. Рассказать — не о чем. Да он и слушать меня не хотел, я ему был так же неинтересен, как, собственно, и Марек.

Я просто серое пятно, человек на один раз, на партейку в картишки.

Нечем мне испанца зацепить. Я ему не нужен, ни в каком вопросе помочь и проконсультировать не могу. И это прям провал всей операции. Как бы усиленно я ни пыжился. Беда-а-а…

Ну ок, будем заискиваться, что тут еще делать.

Но только когда у меня собрался фулл-хаус — удача точно на моей стороне, — я вдруг понял, что должен был проиграть. Ну, чтоб испанец-то «Зила» выиграл и обрадовался. А вот только не получится. Карта у него хреновее, это сто пудов.

И блядь, как мне быть?

Как тут проиграешь, с такой-то картой и с его жалким каре?

И не скинешь ведь, вокруг народа до хрена. Увидят и харю набьют.

Дела, однако…

Тут вдруг вернулся Азатыч, потирая ручки и улыбаясь до ушей. Масляные глазки этого старого черта так и бегали, словно он богатое наследство от бабушки получил.

И с разбегу вклинился в разговор.

Прям, как будто его ценного мнения ждали.

Его восторженный, фальшивый визгливый голос ввинтился мне в уши:

— Наш металл самый лучший! Только скажите… вам только щелкнуть пальцами!.. и самый лучший аллюминий!..

Я поморщился.

Ну, ты-то куда лезешь, черт кривоногий? Ты-то что понимаешь в алюминии? Мыл золотишко — и дальше мой, каторжанин неумытый…

— Ми белла Вероничка поставила мне лучший алюминий, — испанец вроде как расщедрился мне на похвалу, что ли. Приятное, может, сделать захотел. А я даже похолодел, и карты на стол бросил. Руками закрыл, чтоб никто не увидел выигрышную комбинацию. — «Джиан и Ко». Хорошая марка. Высшее качество.

— Да «Джианы» наёбщики лютые! — только и мог сказать я.

Ошарашенно. Изумленно. И так громко, что все вокруг стихли.

Испанец смотрел на меня так, будто я ему петарду в зад затолкал и фитиль поджег. Того и гляди, стартанет на реактивной тяге.

— Вероничка обманула? — произнес он, чуть прищурив глаз.

Я мотнул головой, как застоявшийся конь в стойле, сглотнул подступивший к горлу ком, чтобы снова начать дышать.

Внутри меня все бурлило.

Вот оно, мое золотое дно, моя удача! Не какой-то «Зилок» перекроенный, а настоящее дело на миллион.

— Вероника, — как можно тверже и уверенней произнес я, — не занимается сделками по металлу. Этим занимается ее муж, Марк.

— И что не так с металлом? — продолжил допытываться испанец. — Плохое качество? Меня уверили, что качество самое лучшее. Анализ показал…

Я снова мотнул головой, перебивая испанца, что само по себе было просто верхом неуважения. Но страх уже ушел. Я ощутил привычное рабочее напряжение — такое, какое бывает, когда утрясаешь дела и сохраняешь прибыль.

— Качество прекрасное, — уверенно и спокойно ответил я. Слишком уверенно; так, как будто говорил с несмышленышем. Но моего напора хватило на то, чтобы все вокруг замолкли и слушали меня, глядя мне в рот. — Очистка хорошая. Наёбка в другом.

— В чем?

Я нервно потянулся за сигаретами, и мне — во дела! — как по мановению волшебной палочки поднесли и сигарету, и огонь, как будто я тут был главный.

И подождали вежливо, пока я соберусь с мыслями и сделаю первую затяжку.

— По документам, — сказал я, глядя прямо в испанские гневные очи, — «Джианы» поставляют не тонны, а места. Паллет. На паллете несколько болванок. Например, пятьдесят. Пятьдесят по двадцать кэгэ — это тонна.

— Ну? — непонимающе тянет испанец.

— Только у «Джианов» вес болванок плавает, — ответил я, нарочно картинно затягиваясь и щуря глаза от едкого дыма. — Не двадцать. А восемнадцать. Шестнадцать. Они впаривают меньший вес, а по документам все чисто. Там стоит не «тонны», а «места». И то, что вы платите за место, как за тонну — ваши половые трудности. Если партия небольшая, то обман быстро вскроется. А если большая, да неоднократная… при нынешнем бардаке… до ревизии не заметите. Спишете на воровство. Птички унесли в клювиках, мышки погрызли на складе. И все.

Судя по вытянувшимся харям многих из присутствующих, у «Джиана» покупал не только испанец.

— Вы это знаете как? — спросил испанец, переварив информацию и сурово засопев.

Я снова затянулся, холодно глядя ему в глаза.

Теперь он у меня на крючке был. Теперь не соскочит.

Бинго!

— Марек однажды купил партию, небольшую, — ответил я. — Я проверил документы, и эти «места» меня удивили. Считайте, моя природная въедливость. Велел перевешать. А там в каждом «месте» недовес килограмм по сто, по двести. Крупно нас наебали, короче. Возвращать деньги не хотели, по документам-то все чисто. Силой тоже денег не вышибешь, у них там целая армия головорезов кормится, за забором сидят, с вышек с автоматами смотрят. Ну, чисто мы сами виноваты, что лохи. А потом Марек еще раз купил… только уже большую партию.

Тут я замолчал.

Скандал с «Джианами» я помнил до сих пор.

Вероника тогда визжала так, что стекла дребезжали.

Полный состав фуфла-недовеса.

Огромная партия.

Потеря денег тоже огромная.

И все потому, что Мареку было искренне насрать.

Он просто забыл, что там не все чисто. А может, Вероничкины денежки с «Джианами» поделил.

В общем, я спохватился сразу тогда. Как только увидел договор. Но увидел я его слишком поздно… Плачу-то не я. Подписи ставлю тоже не я. И ручонку в кошелек фирмы запускаю не я.

А вот договор на заграничные поставки, да еще такому важному дяденьке — это вообще странно, что мимо меня проскользнул. Или не проскальзывал?..

Это я, стало быть, думал, что все идет гладко, а кое-кто все переиграл в свою пользу?..

Я напряг память, сопоставил. И по всему выходило, что испанцу-то мы должны были втюхать не «Джианов». А они все равно как-то просочились…

На таком уровне документы о поставках и закупках мог исправить только Марек. И уже злонамеренно.

Так вот кому он втюхал тот косячный состав…

А денежки, наверное, прикарманил, вот молодец.

— Вам должны были отгрузить, если не ошибаюсь, «Северную звезду», — задумчиво произнес я, перебирая в памяти все последние крупные сделки. — Там все чисто. А с «Джианами» фирма давно дел не имеет.

— Откуда вам известны внутренние дела фирмы? — вдруг резко спросил испанец.

И я услышал, как застонал, тонко, как закипающий чайник, застонал Азатыч, уменьшаясь в размерах.

— Потому что именно я, — важно и уверенно произнес я, все так же неотрывно глядя в глаза испанцу, — веду там дела. Я права подписи не имею. Я — ширма Марека. Так что, по сути, вы ведете дела… со мной. Не с Вероникой. Я ваша белла. Так вышло.

Сначала испанец молчал, таращась на меня.

Поверить в то, что я, такой обычный тип, тихушечник, и есть один из его крупнейших партнеров, вот так запросто было… не просто!

Не важный и холеный Марек в золотых очечках, а я. Молоток.

— Велите перевешать ваши «места», — подсказал я ошарашенному испанцу. — Подменить документы «Звезд» на «Джианов» Марек еще мог. Но у нас в документах стоят «тонны». Не «места». Этот момент он вряд ли додумался исправить. За недовес можно выкатить претензию.

— Не жаль своей фирмы? — спросил испанец. — Это большие потери.

— Она не моя, — ответил я спокойно, притушивая окурок сигареты в угодливо поднесенной пепельнице. Покосился — а этот хитрый татарин угождает, прислушивает. Ну, старый лис! Такой без мыла в жопу влезет! — Я лишь наемный работник.

Испанец улыбнулся уголком губ. За что я его зауважал — как дело коснулось бабок, так он сразу о Цыпе позабыл. С меня взгляда не сводит, как с иконы.

— За это вас могут уволить, — заметил испанец.

— Наверняка, — качнул я головой.

«И даже убить», — подумал я, снова глянув на татарина.

Тот тоже был злой, кусал нервно тонкие губы. Неужто тоже попал на разводилово «Джианов»?

— Не боитесь?

Я плечами пожал под его испытующим взглядом.

— Что ж теперь, молчать надо было? — произнес я. И вздохнул, ключи от машины ему подтолкнул. — Берите. Будем считать, что это компенсация от фирмы.

Испанец просто сверлил меня взглядом.

Под холеными усами его рот сам разъезжался в улыбку.

— А вы… как это говорится… наглец, — произнес он. Но ключи взял.

Может догадался, что машинка-то подарочная. Но ничего по этому поводу не сказал.

— Есть немного, — согласился я. Отпираться не стал.

— Можно ваш автограф? — он вдруг подтолкнул ко мне салфетку и протянул ручку. Дорогую, золотого «Паркера».

Я от важности даже щеки надул.

Откинулся на спинку стула, старательно вывел на салфетке свою фирменную загогулину.

— Это вам подарок, — испанец отклонил мою руку, когда я протянул ему перо обратно. — От меня лично вам. В знак признательности.

Салфетку он взял, свернул аккуратно и положил в нагрудный карман.

— Вероничке скажу, что буду вести с ее фирмой дела только если в документах будет стоять такая же подпись, — пояснил испанец и протянул мне руку.

Ну а я что?

Я пожал.

Глава 24. Марк

— Мою Олю… — выдохнул Марек дрожащим голосом. Нежно, с трепетом.

Но больно почему-то стало подслушивающей Веронике.

О ней он так никогда не говорил.

Не переживал. Не задерживал взгляд, с придыханием не произносил ее имя.

И она тотчас расклеилась, зарыдала беззвучно, зажимая руками рот, чтобы Марек, срущийся с Азатычем, не услышал ее горького бабьего воя.

— С-сука, Молоток… Завалю, суку… Я ему башку оторву, гниде тухложопой!

Эти слова Марек проорал на весь дом, с болью и яростью. Да так, что Вероника вздрогнула и сжалась в комочек, словно он ожег ее крепким ударом ремнем.

— Она моя! — рычал Марек злобно, комкая страницы записной книжки с важными номерами. Уже не таясь, не пряча от Вероники своей страсти. — Оля моя! Я сейчас переебу, нахуй, этого ебучего Молотка! Сучонок мелкий! Выблядок ушлый, пиздюк хитрожопый… Где вы?! А, да, в казино же… Я сейчас приеду! Я!..

— Поторопись, малай, — сухо ответил Азатыч. И дал отбой, не стал слушать Марековы угрозы. Зачем? Свое гаденькое дело он сделал. Что будет дальше, его интересовало больше, чем набор матерных фраз Марека

Вероника хотела смолчать и сейчас.

У нее оставалась призрачная надежда на то, что Марек получит свое о балеринки и перебесится. А значит, через недельку все вернется в свое русло, и будет по-прежнему.

Можно будет стать к Мареку понежнее, поигривее. Может, поэтому он и бесится — что Вероника его держит в ежовых рукавицах? Да еще и нет-нет, да отчитывает при людях?

Марек тогда молчит. Стекла очков яростно сверкают, когда он вздергивает голову, словно она ему по лицу хлещет, губы сжаты.

Но он молчит. Всегда молчит.

Долго это, конечно, не может продолжаться. Вероника и сама это знает. Кожей чувствует — терпеть такое отношение вечно невозможно.

Взрыв зрел давно, и, кажется, наступил этот миг. И она его просмотрела, упустила момент. Не взяла себя в руки, не поговорила по душам. Не уладила их вечные скандалы. Просто била наотмашь — иногда по лицу, иногда по гордости, по достоинству.

Хотела внимания выбить, дура… Слова любви. Выколотить любой ценой…

Она мазнула по лицу ладонью, стирая горькие слезы, шмыгая красным носом. Ну, него. Ничего. Пока Марек с ней, она все уладит.

Она верила в это.

Но ровно до тех пор, пока Марек не пронесся мимо нее, небрежно толкнув плечом, и бросился в кабинет, не удостоив Веронику даже взглядом.

У нее на сердце тотчас стало холодно-холодно, как в колодце. И мир встал неподвижно перед глазами. А из звуков осталось только собственное надсадное дыхание, словно она упала в прорубь, и стремительное течение уносит ее под лед.

А она судорожно делает свои последние вздохи, которые не спасут ее.

Марек ее не мог не заметить.

Не мог не понять, что она все слышала.

Не мог не увидеть, что ее лицо заплакано — тушь потекла, помада на искусанных вспухших губах размазалась.

Только ему было все равно. Он больше не боялся ни гнева Вероники, ни потерять ее. Ничего не боялся.

Его сорвало с катушек, Вероника отчетливо поняла, что настала точка невозврата, что воображаемый поводок, на котором она держала Марека, испарился. Исчез. Навсегда.

И теперь она не сможет его ничем приструнить.

Но хуже всего было то, что в кабинете загрохотал сейф.

Не тот сейф, где они хранили бабки.

Тот открывался тихо, после быстрого писка кнопок шифра.

А тот, другой, открывался ключом.

И в нем хранилось оружие. Разное. Холодное, огнестрельное. Тяжелое, пахнущее смазкой, опасное.

Вероника боялась хищных дул, глядящих смертельной чернотой, странным иррациональным страхом. Ей казалось, что если просто притронуться к пистолету, всего лишь коснуться, то неминуемо произойдет беда. Оружие выстрелит и убьет кого-нибудь. Словно оно живет своей жизнью, не подчиняясь рукам людей.

Поэтому она предпочитала не трогать эти тяжелые металлические смертоносные вещи.

Их там было то ли два, то ли три. И Марек иногда рисовался, брал их на стрелки.

Но никогда не стрелял. Обходилось.

А сегодня Вероника отчетливо поняла — не обойдется.

С криком она кинулась вслед за Мареком в кабинет. В голове копошилась странная, смешна мысль — запереть его там. Как будто запетая дверь могла удержать его, защитить от беды.

Но Марек уже летел обратно с непроницаемым каменным лицом, на ходу проверяя оружие, патроны в его магазине.

— Не пущу! — проорала Вероника, цепляясь ногтями в косяки дверей.

Марек не ответил.

Он смахнул ее со своего пути как ненужную пушинку. И Вероника, обломав свой красивый яркий маникюр, залилась слезами. Не столько из-за боли, сколько из-за бессилия.

— Из-за нее? — провыла она, семеня вслед за Мареком. — Лжец! Лжец! Ты говорил мне, что у тебя ничего нет с этой девкой! Ты лжец! Трепло! Пиздабол дешевый!

Марек остановился так резко и обернулся так круто, что Вероника налетела на него и оказалась с ним лицом к лицу. И таким она его не видела никогда.

Марек был бледен до синевы от злобы. Каждая его черта налилась какой-то страшной мертвой чернотой, прорисовавшей все морщины, все складки на его лице четче, и Веронике показалось — Марек уже мертв.

Она взвизгнула от ужаса, пытаясь прогнать это страшное видение.

Но это не помогло.

Марек смотрел на нее страшными остановившимися глазами, крепко сжав побелевшие губы, и Вероника вдруг подумала, что видит его живым в последний раз.

— Да, — четко и с напором произнес Марек, разглядывая Веронику так, будто видел ее в первый раз. — Я наврал. Я лжец. Я брехло. Я пиздабол. Я ухожу к ней. Довольна?

Впервые завсе время их супружества Вероника видела его таким напористым, таким смелым и сильным. Потому что сейчас он боролся за то, что ему было реально дорого. Может, впервые в жизни. Бесполезно было стращать его связями, солидными людьми и компаньонами, он все уже решил. И все ее аргументы перебил бы одним — пистолетом в своей руке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ма-арек, — завыла Вероника, заваливаясь на колени, отчаянно цепляясь за одежду мужа. — Ну, не надо! Не надо, Марек! Она не стоит… этого!

— Этого? — уточнил Марек мертвенно-спокойно, ткнув Веронике под нос пистолет. Та отчаянно затрясла головой, растрепывая рассыпавшиеся локоны. — Только она и стоит.

— А я? — шептала Вероника, заливаясь слезами. — А я как же?.. Мы же любили друг друга! Разве нет?!

Марек снова посмотрел на жену. Заглянул в ее зареванные глаза. На ее вспухшие губы. Кажется, последние дни Вероника заливала горе алкоголем, от нее пахло несвежим дыханием и перегаром.

Марек поморщился.

— Ты — дура, — грубо, с презрением, ответил он. — Ты вульгарная, тупая, разрисованная горластая базарная баба. Ты вечно орешь и понятия не имеешь ни об уважении, ни о приличиях. Тебя твой папаша воспитывал на помойке? Из тебя постоянно лезет эта дешевая высокомерная дурь, ты же не умеешь говорить с людьми прилично! И за спиной о тебе говорят ничем не лучше, чем о шлюхе с трассы. Тебе б на рынке селедкой торговать и ебаться с алкашами в подсобке. Это — твой уровень. Это твоя среда. Ты вообще не человек, ты безмозглое быдло. Только при деньгах. Но это тебе не помогает стать лучше.

В любой другой день Вероника оскорбилась бы. Закатила скандал, разоралась бы, надавала б оплеух, разбив Мареку лицо в кровь. Натравила б на него всех, до кого смогла б дозвониться.

Но не сегодня.

Сегодня она яростно и неистово цеплялась за уходящего мужа, стараясь спасти если не свой брак, то хотя бы его.

— Это ты дурак! — вопила она сквозь слезы, до боли стискивая на его одежде пальцы, которые Марек остервенело и безжалостно выкручивал, отцепляя от себя. — Ну, не ходи, Марек! Тебя ж убьют! Это же Молоток, а ему человека убить что сопли подтереть! Он же… он же страшный человек! Ты что, забыл?! Ты не знаешь, с кем связываешься?! Остынь, Марк! Умоляю, послушай меня хоть сегодня! Ну не ходи ты к ним! Тебя же убьют, глупый!

— Убьют – значит, убьют, — спокойно ответил Марек и оттолкнул Веронику с такой силой, что она отлетела, упала на пол и треснулась головой о косяк.

От удара она немного потерялась, резко смолкла, широко раскрыла невидящие глаза.

Марек не кинулся ее поднимать.

Обычно он боялся ее ударить, нечаянно толкнуть, задеть, потому что после этого последовали бы визг, крик, скандал. И какое-нибудь мелочное, но постыдное наказание. Поэтому после такой оплошности Марек сразу же бросался на помощь Веронике и пылинки с нее сдувал, чтобы она не выместила на нем злость.

Но не сегодня.

Воспользовавшись ее замешательством, Марек выскочил в коридор, оттуда — за дверь. И Вероника, заливаясь слезами, услышала только, как он яростно грохнул дверью.

— Марек! — провыла она, переворачиваясь, встав на четвереньки.

От удара у нее, кажется, случилось сотрясение мозга. Перед глазами все плыло, из носа сочилась кровь. Она и дурноту-то стряхнула с себя не сразу. Поднялась, кое-как справляясь с головокружением. Мир раскачивался и плясал перед ней, и поэтому она не сразу смогла добраться до телефона.

У стеклянной тумбы на золоченых ножках, на которой был водружен понтовый телефонный аппарат, она снова упала, размазывая по лицу кровь и слезы.

Кое-как набрала нужный номер.

— Андрей? — услышав в трубке знакомый голос, прошептала она. — Не выпускай Марека, он не в себе. Не выпускай… Опустите шлагбаум. Мы поссорились, и он…

— Он уехал, Вероника Андреевна, — ответил охранник. — Минуту назад буквально. Никого с собой не взял. Сказал, что поедет кататься.

Крупные слезы закапали из глаз Вероники на прозрачное стекло.

Она рыдала, уже не слыша, что бормочет трубка.

— Марек, Марек, — звала она.

Но…

Глава 25. Вероника

Беда не приходит одна.

Вероника не успела проплакаться, и кое-как уняла кровь из носа, как вдруг зазвонил телефон.

Его звонок терзал, мучил своей неуместно громкой трелью. До головной боли.

И Вероника не сразу сняла трубку, чтобы услышать новую весть. Она боялась.

Ей казалось, что с момента отъезда Марека прошло много времени, и этот звонок может быть из милиции. Из ГАИ. Марек наверняка не справился с управлением и врезался во что-нибудь.

Это Вероника боялась услышать. Трубку не брала. А телефон все не унимался. Звонил кто-то очень настойчивый. И Веронике пришлось ответить.

— Ми белла! — голос испанца впорхнул в уши бабочкой. — Ми белла, у нас с тобой небольшие неприятности. Недопонимание. Недоразумение.

Испанец говорил, странно коверкая слова. Как будто его только что научили, как нужно их произносить, а сам он не знал.

— Да, — сухими, ничего не чувствующими губами произнесла Вероника.

Она даже немного обрадовалась, что звонящий не из милиции.

«Значит, с Мареком все хорошо», — подумала Вероника.

Но радоваться было рано.

— Поставка металла, ми белла, — лопотал испанец. — Плохая партия. Недо… вес. Да. Недовес. Большие деньги, ми белла.

— Да? — прошептала Вероника, глотая слезы.

Этим металлом занимался Марек.

Вероника нервничала, как перед свиданием, когда дело касалось испанца. Сама все проверяла, даже за въедливым Молотком. Потому что именно этот партнер был для нее золотой жилой. Вероника гордилась, что была полезна такому воротиле, что вела с ним дела.

И поэтому в сделках с испанцем все должно было быть идеально.

Безупречно.

Марек это тоже знал.

Когда Вероника вылавливала какие-то мелкие косяки в документах, она лютым зверем взъедалась на Марека и орала так, что прочие работники разбегались, как тараканы, чтоб не попасть под горячую руку.

Марек принимал вид побитой собаки и клятвенно заверял ее, что этого не повторится. Но гадил по мелочи вновь и вновь.

Как будто мстил. Пакостил. Ревновал. И все портил.

На этот раз подставил крупно.

Испанец все лопотал и лопотал что-то о «Джиан и Ко», а Вероника рыдала, зажимая руками рот, чтобы ее самый главный партнер не слышал вопля, который рвал ее грудь.

Тот человек, которого она любила, которого хотела спасти, просто кинул ее.

Подделал документы — Вероника отчетливо понимала, что это не обычное Мареково разгильдяйство, не ошибка, не беспечность. Марек не мог забыть головомойку, которую получил за неудачную сделку с «Джианами».

Значит, сделал это во второй раз злонамеренно. Подсунул испанцу недовес.

А деньги… это ведь огромные деньги, которые он утащил из кармана Вероники, разница между тем, что стоил металл «Джианов» и металл «Звезды», он наверняка припас на такой вот случай. На случай, если нужно будет удрать. Бросить Веронику и уйти к своей балеринке.

Свозить ее на теплый пляж хватит. И осесть где-нибудь подальше, на теплом курорте той же Испании, тоже.

Ради нее.

Наверняка он решился на эту аферу, за которую в их кругах просто пристреливают, ради своей балеринки.

От этой ядовитой, горькой мысли Вероника билась и выгибалась еще сильнее, так, что мышцы трещали на напряженной шее. И ей казалось, что сейчас от злости она сама себя порвет. Выгнется так, что мускулы раскрошатся, как гнилые тряпки. Треснут жилы.

Деньги, которые озвучил испанец, и которые Вероника теперь была ему должна, были реально огромные. Не разорение, разумеется, но это если найдется толковый человек, который сумеет ее вытащить из той ямы, куда ее загнал Марек.

И, конечно, если от нее не отвернутся другие партнеры…

— Я заплачу, конечно, — кое-как выговорила Вероника, стараясь, чтоб ее речь была спокойной. — Между нами все должно быть на высшем уровне и честно. Это очень досадная ошибка. Мы ее устраним.

Странно, как ей это удалось. Ее корчило и ломало от боли, слезы и сопли лились рекой. Она раскрывала рот, как рыба, вытащенная на берег, и билась, потому что все ее тело крутили странные спазмы-судороги от психа.

Испанец помолчал, как показалось Веронике, сочувственно.

— Марк плохой работник, — вдруг внятно произнес он, прекратив кривляться и притворяться, что плохо говорит по-русски. — Я… не хотел бы больше с ним вести дела.

— Да, — кратко ответила Вероника. — Я вас понимаю.

Ну, вот, допрыгалась. Испанец от нее отказывается.

Вот это уже крах.

Чем займемся, красавица, когда фирму придется продать?

На рынке модными трусами торговать будем? А что. У нее этих модных трусов два шкафа. Даже еще не ношенных. Примерять будут на картонке, у палатки.

— Но я не хотел бы терять вас, ваши возможности и ваши неоценимые услуги, — продолжил испанец мягко.

Мягко стелет! Да наверняка жестко будет спать, не так ли?

Вероника уже смирилась с потерей фирмы. За несколько кратких моментов успела ощутить равнодушие. Самое-то главное она потеряла ранее. Поэтому уговоры испанца восприняла на удивление бесстрастно и почти без интереса.

— Я буду работать с вами дальше, если место Марка займет Михаил. Миша.

— Мо… Молоток?! — изумленно выдохнула Вероника.

И злобно осклабилась.

А, Молоток!..

Ее мозг работал странно, рывками, но анализировал все просто мгновенно, выдавая правильные ответы. Картинка сложилась как детский несложный пазл.

Кто, кроме Молотка, мог всколупнуть внутреннюю кухню фирмы? Сама Вероника не знала про подставу Марека. И испанец наверняка не знал. Молоток… трется там, возле испанца? Он и рассказал.

Молотку достаточно пары фраз, чтоб он въехал в смысл и стал ориентироваться в теме. Как акула на запах крови прибежит, хваткий. И чутье у него феноменальное. Этот далеко пойдет. Да уже пошел, раз сам испанец за него просит.

— Нет-нет, — усмехнувшись, ответил испанец. — Он не Молоток. Он Миша. Настоящий Русский Медведь.

— Медведь, — зло повторила за испанцем Вероника.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мы говорили с ним, — подтвердил испанец. — У него в руках есть ниточка от каждого из нас. Он знает все наши дела. Он их ведет, и ведет блестяще — от вашего имени. Если бы вы больше ему доверяли, таких досадных ошибок не было бы. Никогда. Я буду работать только с ним. Вы услышали мою просьбу, Вероника Андреевна?

Не «ми белла». Вероника Андреевна. Официально выдвигает свои требования.

— Да, конечно, — Вероника попыталась изобразить вежливый голос. На это у нее хватило сил. На то, чтобы подняться — нет. — Я всецело доверяю вам и вашему чутью.

— Чутье — хорошее слово, — одобрил испанец. — Чутье у Миши на грани фантастики. У него светлая голова. Если бы он работал на меня, я бы его побаивался. Нанимать такого работника — это своими руками растить себе прямого конкурента.

Вероника криво усмехнулась.

Светлая голова, прямой конкурент…

Они вот с Мареком не боялись. Потому что оба идиоты. Думали — Молоток, конечно, умный, но простоватый. Дурачок по жизни, лох, на котором можно кататься. Кто всерьез будет держать Молотка?

А он оказался не лох.

— Кстати, почему Молоток? — вдруг спросил испанец с любопытством.

— Что?.. — опешила Вероника. — Я… я не знаю. Это какие-то мужские игры, прозвища… Они между собой его так прозвали.

— Хорошо, спрошу у него самого, — весело сказал испанец. — Надеюсь, мы друг друга поняли? И наши отношения останутся такими же теплыми?

— Да, да, — поспешно ответила Вероника. — Конечно!

— Всего доброго, Вероника Андреевна.

Испанец не дождался, когда скажет «до свидания» она и дал отбой.

И только тогда Вероника, зажав намертво в руке телефонную трубку, завизжала, как кошка, которую варят живьем. Забила ногами, своротив и разбив стеклянную тумбу, закаталась по полу, воя и вопя.

— Тварь, Молоток! Тварь! — орала она.

Мысль о том, что он будет сидеть на месте Марека и уже официально решать все, что решал до сих пор от их с Мареком имени, была невыносима. Уж только потому, что Миша-то тоже все это замутил как раз тогда, когда появилась эта балеринка.

Жениться собрался.

Значит, для нее.

Оба эти идиота всю свою жизнь наново перекроили в кратчайшие сроки для нее.

Только вот Марек все потерял, а Молоток все у него отжал. И Веронике стало даже жаль неверного мужа.

— Все зря, все зря, — истерично расхохоталась она, мотая головой, вспоминая все его мелкие делишки, всю его ложь и недомолвки, все его прегрешения и последнее, самое крупное и самое опасное дело, которое он провернул даже под носом у бдительного Молотка, хапнув крупный куш.

А потом на Веронику накатила такая ярость, что она даже зарычала люто, и ена изо рта пошла, как у перелаявшей собаки.

— Да хрена с два он сядет на место Марека! — вопила она, поднимаясь с пола, скользя по битым осколком, раня ладони до крови.

Но ей это было все равно.

— Хрена с два! Залупу ему на воротник, пидорасу!

Словно пьяная, шатаясь и сшибая косяки, она рванула обратно, в кабинет. Там, где стоял страшный сейф, и лежало еще два страшных ствола.

— Я ему яйца отстрелю! — шептала Вероника, как одержимая. — Я ему мозги вышибу!.. Нет…

Подняв тяжелый пистолет, она вдруг расхохоталась совершенно безумно.

— Да я балеринку его пристрелю! — радостно сообщила она сама себе. — Наповал! Бах, бах, сука!

Вероника неумело прищурила глаз и прицелилась в пустоту.

— Ой, у тебя нет головы, какая досада! — пискляво, кривляясь, произнесла она. — Да у тебя ее с самого начала не было! Иначе б не полезла к моим мужикам!

Вероника снова злобно оскалилась, пытаясь представить себе соперницу, которую никогда не видела. Наверняка молодая и красивая. Юная. Свежая.

— Мне хуево, — грубо сказала Вероника, почесывая щеку дулом пистолета и напрочь забыв, что еще недавно боялась его до судорог, — и вам всем будет хуево. Может, и не сдохните, но жить будете в муках, корчах и пучах. Я вам это обещаю, говнюки…

Глава 26. Атака

К концу вечера мы с испанцем стали чуть ли не корешами.

Ясен пень, накидались, как сволочи, языки развязались. В картишки начали перекидываться.

Напитки нам смешивала Цыпа — кто б знал, что у нее такие таланты! Только ее виски с колой и со льдом я проглатывал не морщась. И пилось легко, и отвратно не было.

А она, такая красивая, такая важная и, главное, молчаливая была чисто хозяйкой вечера. Где надо — улыбалась. Где надо — не отсвечивала. И рука ее то и дело ложилась мне на плечо, когда она стояла за моей спиной.

Что за клад эта Цыпа! Сразу просекла, как себя вести надо.

Испанец начал интересоваться нашими фирмачами. Мол, с кем дела вести можно, на мой взгляд.

И к каждому его партнеру я смог найти ключик.

На каждого давал характеристику, рассказывал о фирме больше, чем испанец знал.

Рассказывал о подводных камнях и внутренней кухне. Я ж с ними работал уже долго. Иногда тянул по максимуму, на пределе возможностей. Вот об этих пределах я испанцу и поведал.

И они вынуждены были подтвердить мои слова, хоть моя осведомленность, конечно, их шокировала.

Ну так а чего удивляться, я ж с ним бок о бок сколько лет…

— Откуда вы знаете, Миша? — спросил испанец, когда я ему выболтал все секреты местной братвы. — Они ведь вам этого не говорили.

— Так и вы не говорили, какие у вас карты, — отозвался я спокойно. — Но это мне не помешало вас надрать.

И я выложил свою выигрышную комбинацию. Испанца я сделал как щенка, при всем моем уважении.

Испанец, впрочем, проигрышу не расстроился. Играли мы с ним на интерес, не на деньги, а чисто для поддержания беседы. И нынче удача была на моей стороне.

— Так вы не Молоток, вы Экстрасенс, — похвалил меня испанец. — С вами опасно иметь дело!

Я махнул последним глотком виски из бокала, даже не поморщился. Меня уже слегка развезло, скованность исчезла, и я сидел козырем. Не наглея, но и не заискиваясь.

— Не-е, — протянул я. — Я Молоток.

Молоток — молодец, ведь так?

— Кстати, почему? — спросил испанец с любопытством. Я пожал плечами.

— Был боевиком. Все с этого начинали.

— И все?

Взгляд испанца был пытливым. Так и лезет под кожу, любопытный. Впрочем, он тоже здорово накидался, жаждет аттракционов увеселительных от этих страшных русских. Ну, и почему бы и нет.

Я выразительно глянул на него.

— А экстрасенс-то, пожалуй, вы. Ну, попросите гвоздей принести. Потолще, посолиднее.

Пачку гвоздей по десять сантиметров притаранили, будто она лежала наготове.

Я распорол серую оберточную бумагу, с удовольствием коснулся пальцами металлических стержней. Грешен — несколько сцапал и в карман закинул.

Да вот черт знает, чем они меня так манят. Просто люблю гвозди, как некоторые любят карандаши и ручки.

Один, последний, гвоздь выбирал тщательно.

Прощупал и прогладил его пальцами. Как в медитации или в трансе проверил его ровность, зажал между указательным и средним пальцами.

Установил его острием на сукне игрального стола. Вдавил, скользнув пальцами по металлу почти до самого сукна. Крепко, сильно вдавил. Так, что острие гвоздя с еле слышным хрустом накололо дерево.

А потом со всего маха долбанул по шляпке гвоздя ладонью.

Гвоздь пробил сукно и дерево и вошел в стол наполовину.

— Прикажете довивать? — вежливо спросил я, небрежно встряхивая рукой. — Так-то можно вытащить и не портить стол.

— Добивайте, — в азарте тотчас ответил испанец.

И я вторым ударом ладони вколотил гвоздь вровень с сукном. И показал невредимую ладонь испанцу.

— Башку могу пробить с одного удара, — спокойно пояснил я, хотя чуял – глаза наливаются кровью. Вколачивание гвоздей всегда приводило меня в состояние боевой готовности. — Поэтому Молоток.

— Редкое сочетание силы и ума, — восхитился испанец.

Вот что мне в нем нравилось — не сачковал вообще.

Ну, понял же, что я ему череп из внешнего вида вынесу на раз, если что не так, и никто дрыгнуться не успеет, а не ссал. Мало ли, может, я засланный казачок. Особенно после «Джианов»-то.

Ну, можно с ним дела вести. Можно.

В этот-то самый час, когда мы так хорошо устроились, накушались и расслабились, и явился Марек.

Ну, то, что его с пушкой впустили, косяк охраны. Знали же уже, что за его проделки его тут не рады будут видеть. Однако остановить не посмели. Да он еще и рыкнул, когда особо ретивый бычара его за рукав ухватил.

— Руки убери! — рыкнул Марек и посмотрел на бдительного охранника так, что тот стушевался. — Место свое знай, скотина!

То, что Марек с пушкой был — ну, а кто без пушки, покажите такого. Тоже отобрать не посмели. Да и просто не обшмонали. Марека тут знали, он же не раз хаживал сюда, белым гоголем плавал между серыми утицами. Вот и сейчас подумали — припоздал, оттого и злится.

И пустили.

И зашевелились только мои люди. Те, кто раньше с Мареком ходил. Инфа о том, что он идет в зал, прилетела мне на ушко вместе с ним самим, эпично ввалившимся в двери.

На Марека смотреть было страшно. Да так, что я мигом протрезвел до ледяной собранности, хотя лил вискарь в рот, глядя Мареку в глаза.

Его колотило так, будто он жестко бухал и торчал пару недель и теперь на отходняках. Рожа бледная, краше в гроб кладут. Глаза черными провалами под очками темнеют.

И в этом зале, битком набитом людьми, он не видел никого, кроме меня.

Даже на Цыпу в ее красном платье не глянул.

Потому что не Цыпа его так виртуозно подсидела.

Не Цыпа втерлась в доверие к испанцу, не Цыпа сейчас сидела, развалясь, закинув ногу на ногу, в кресле на красном месте за покерным столом рядом с испанцем, потягивая лучший вискарь и дымя дорогими сигаретами.

Вообще не Цыпа.

— Молоток, с-сука наглая…

Я этих слов не слышал. Но угадать, что Марек шипит, было не трудно.

И кто Марека сюда вызвал, тоже было понятно.

Азатыч, гондон кривоногий, сразу почуял, что запахло жаренным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он как краб, бочком, скользнул за спины своих людей. Мельком я успел заметить, как его хитрая лисья рожа засияла недобрым удовлетворением. Ну, еще б! Если мы сейчас с Мареком перегрызем друг другу глотки, для него это будет наилучший расклад. И друг друга устраним, чтоб Азатычу глаза не мозолить, и фирму потопим. Вероника одна не потянет. Бабу в нашем деле мигом заклюют, если почуют, что за нее вступиться некому.

Быки? Ну, есть у нее людишки крепкие. Да только им отдавать приказы надо жесткие, смелые, чтоб от них толк-то был. У Вероники кишка тонка для такого.

Не справится.

И тогда Азатыч сунется первый на тепленькое место под крылышком испанца.

Вот же сука прошаренная, хитромордая… А какие дифирамбы мне пел, как восторгался!

Марек картинно, медленно шагнул к нам.

Он как-то сиротливо выглядел в своем модном пальто. Как на картине Репина «Не ждали». Та же растерянность и ненужность в каждом движении. На этот праздник жизни он сильно опоздал, у него даже одежу никто не принял, ибо уважения он не вызывал.

Да еще и после такого грандиозного позора с «Джианами».

Я рыпаться не стал. И скакать навстречу не стал, много чести ему. Только чуть повернул голову к человеку, стоящему за моей спиной, и негромко бросил:

— Цыпу давай огороди. Может стать жарко, ей этого не надо видеть.

Это было единственное движение в зале, и Марек на него обернулся. Проследил взглядом, как испуганную Цыпу заворачивают в понтовую шубку и горько усмехнулся.

Физиономия у него была как резиновая. Вся в складочку, как маска.

— Ты чего пришел-то? — негромко спросил я. — Тебя сюда не звали.

— Я чего пришел? — очень мягко и укоризненно переспросил Марек, изумляясь моей наглости. — Это ты какого хуя тут делаешь, гаденыш?

Он подступил ближе, сократив расстояние до трех метров.

— Ты кто вообще такой? — продолжил Марек уверенней. Все с интересом на него смотрели, и он воспринял этот интерес как поддержку. Да может, так и было. Это испанцу я понравился, потому что много обо всех знаю. А вот этим, чью подноготную я раскрыл, я не очень-то симпатичен. — Ты как посмел сюда явиться? Кто разрешил тебе от имени фирмы тут разговоры вести?

— Я сам себе разрешил, — мягко ответил я, картинно разведя руками. — Тебе-то, Марек, доверять совсем нельзя.

— Что ты несешь?! С каких это пор?!

— С тех самых, как ты начал приличным людям фуфло «Джианов» втирать, — негромко произнес я. — И на бабки их кидать. Ты, Марек, вообще, оказывается, пиздабол знатный. Святого-то у тебя ничего нет. Как, впрочем, и вообще ничего своего за душой. Может, поэтому ты чужим так бездумно разбрасываешься, м-м-м? Деньгами, друзьями, жизнями…

Марек затравленно оглянулся. Стекла его понтовых очечков вспыхнули тревожным белым светом.

Если до этого момента он пытался выглядеть угрожающе, то сейчас он струхнул. Даже присел, словно его по башке огрели. Потому что все на него смотрели и все теперь знали, что он наебщик.

— Что… Какие «Джианки»… — забормотал он, неумело делая вид, что не понимает, о чем речь идет.

— Да не дергайся ты, — я небрежно затушил сигарету в пепельнице. — И целку-то из себя не строй. Вероника уже в курсе, куда ты сбагрил фуфловый состав с металлом. Сейчас твои последние сделки перепроверять будут, чтоб все косяки устранить. Я сам и проверю, как приеду на фирму. Да там еще хрен знает, останется что от фирмы-то, если ты вон что вытворяешь. Сколько еще неустоек придется платить, а?

Я зло сплюнул.

Если окажется, что Марек такие схемы проворачивал не однажды, то придется активы распродавать. Все, что я складывал копеечка к копеечке, все, что нагреб в закрома. Вся моя работа коту под хвост, твою мать… И я рискую стать финдиректором на бобах. Черт… Ладно, прорвемся.

— Ты?! Проверишь?! Да ты кто такой, сволочь оборзевшая! Кто тебя пустит, проверять-то! Вы кого слушаете, это ж бычара обычный! — заверещал Марек, ошарашенно отступая от стола.

— Ага, — ответил я. — Бычара. На горбу которого ты едешь который год в светлое будущее.

На Марека смотреть было больно.

Он стоял, как оплеванный, затравленно озираясь на окружающих его людей. Губы его кривились в жалкой усмешке. В глазах блестели слезы. Ну, чисто школьник обосравшийся.

— Сдал, сука…

Я лишь кивнул, снова к себе бокал пододвинул. Может, со стороны и казалось, что я спокоен, но внутри меня все кипело.

— Мстишь?

Я снова кивнул.

Я мстил. Мстил за испуганную Цыпу на столе, мстил за одинокую больную маму, которую этот наебщик от меня отстранил.

Мне ведь тоже больно бывает. А некоторые раны не заживут никогда. Даже месть не залечит. Но хотя б станет немного легче.

— Тебе давно надо было еблище расколотить, — так же ровно ответил я. — Барин недобитый…

— Так чего ж не расколотил? — гадко усмехнулся Марек. От злости у него губа на губу не попадала. — Руки коротки? Ссал? Силенок-то у тебя маловато! Ну, конечно, за это я б тебя по головке не погладил. Ты б у меня махом оказался на улице с голой жопой… если не в асфальте за воротами кладбища.

— Чего ж не оказался? — усмехнулся я. — Руки у тебя коротки? Ссал, что сам-то не потянешь, мозги не хватит? Ну, вот он я. Давай, бей, если сможешь.

Марек стартанул, как пес на бегах.

Хотел налететь, кулачонками в меня потыкать.

Но ему надо было преодолеть эти три метра, а мне — только встать. И с размаху впечатать ему в башку бокал из-под виски.

Удар был такой, что тонкие стенки бокала взорвались у меня под рукой, и я почувствовал, как массивное донышко бокала в ладони лежит стеклянным треснувшим пятачком.

Марек слетел с копыт сразу же, потерялся, рухнул, как подкошенный. На башке — круглая резаная рана, сорванная шкура в крошеве стеклянном, кровища заливает рожу. Очечки понтовые на одном ухе висят. И осколки красиво так торчат. Чисто корона набекрень.

Его тут же сгребли, скрутили, хотя опасности он не представлял уже никакой. Болтался тряпкой в руках, с кровавой бессмысленной мордой.

— Нахрен его выкиньте отсюда, — грубо сказал я своим людям — бывшим Марековым! — брезгливо встряхивая окровавленной рукой. — И не пускайте больше эту блядину вороватую в приличные места.

— Махом же ты, Молоток, — прохрипел Марек, подняв рожу, — хозяином жизни себя почувствовал…

— Так а чего ждать-то, когда ты место уступишь? — ответил я. — Этак никогда не дождешься.

— Не Молоток, — вдруг подал голос испанец.

Он сидел, ухмыляясь, глядя на наши разборки. По-моему, шоу удалось. Ему понравилось.

— Не Молоток — Миша. Русский Медведь, — восторженно прицокнув языком, произнес испанец. — Барин. Вот как надо наказывать провинившихся нерадивых слуг. Вот как.

Марек, услыхав это, дернулся в руках удерживающих его быков. Наверное, сильно я ему башку повредил, если он собирался на испанца прыгать.

Но ему этого сделать не дали, торжественно вытащили это тело вон.

А я снова в креслице уселся, Цыпу кликнул.

— Кажись, руку порезал, — доверительно сообщил ей я, протягивая ладонь. — Перевязать бы. Ну, и вискаря плесни, а?

***

Марека вытолкали взашей его же люди. Его же собственные братки!

— Твари шкурные! — выл Марек, выгибаясь и упираясь, когда они его волокли к выходу. — С рук у меня ели, шавки подзаборные! Сучата!.. Я вас всех уволю нахуй! Пойдете говно лопатить, пидоры!

— Не уволите, — с холодком ответил один, тот, что открывал перед процессией двери. — Испанец велел Веронике Андреевне Мишу взять на твое место, кучерявый. И она согласилась. Так что ты теперь никто, очкарик. Вали давай, пока не добавили, — он кивнул на Марекову разбитую голову. — В больничку давай сбегай, что ли…

Марека вытряхнули на улицу, непочтительно наподдав пинка.

Он растянулся на асфальте, и заистерил, заорал, дрыгая ногами.

— Убью, суку! — выл он, кусая пальцы. — Всех поубиваю!

Потом он затих и долго лежал, пока холодный асфальт не выстудил его отчаяние.

С трудом поднялся. Зачерпнул горстью талого серого снега, отер кровавую рожу. Матерясь, повыдергивал из башки осколки. Но в больничку не побежал.

Он огляделся, оценивая пути отхода. Отошел чуть в сторону, перебежал через дорогу и притаился за сугробом в тени, под металлической пожарной лестницей.

Ждал долго, сидел тихо-тихо, даже не курил, хотя наверняка хотел. Да и дышал через раз.

Ближе к утру солидная наша компания начала расходиться.

Первыми вышли охранники. Марек, близоруко щурясь, высматривал знакомые лица. Ждал именно моих. Как только мои выйдут — следом и я, тепленький.

Мы с испанцем вышли вместе. Цыпа висела у меня на локотке и клевала носом. Она устала, но старательно доигрывала свою роль светской дамы до конца.

Рядом где-то отирался Азатыч, но он за нами не поспевал.

И совсем уж рядом со мной шагал верный юный Робин Гуд…

Испанец заметил, что на его щеголеватом ботинке развязался шнурок. Зажав сигарету в зубах, он наклонился, чтоб его завязать — и тут грянул выстрел.

Пуля ударила прямо над моей головой, и я, признаться, присел, почуяв, как смертушка холодными пальцами щекотнула мне затылок.

Охрана пришла в движение. Откуда стрелял, кто, в кого — так сразу не определишь. А я нюхом чуял запах крови, и сразу посмотрел туда, где был этот дурак.

— Мимо, — негромко произнес я. В общем гвалте не знаю, услышал ли Марек мое издевательское слово, но, надеюсь, у него говно закипело.

Я толкнул Ольгу себе за спину. И нащупал свою пушку, заткнутую по привычке за пояс.

Марек стоял, как герой блокбастеров, вытянув руку.

Подслеповатый, с пробитой башкой, стрелок он был так себе. Он и в добрые времена стрелял не очень, а тут вообще не понятно, на что рассчитывал.

— Еще попробуешь? — произнес я.

Понятное дело, что говорил я скорее сам с собой. Вряд ли он меня слышал.

Но, думаю, если не слышал, то понимал. Так же, как и я, шкурой чуял.

Почти сразу же грянул второй выстрел, нет, два. И Робин свалился мне под ноги, дернувшись, словно его долбанули доской по затылку.

— Да твою ж мать! Ты-то куда полез?!

Но Робин, конечно, не был виноват. Просто Марек стрелок поганый.

Ольгу, испанца, Азатыча втащили обратно в здание. Охрана с пушками наперевес кинулась через дорогу, сообразив, откуда идет стрельба, а я припал к земле, вцепился в Робина.

— Жив?! Где?! Куда попали?!

Робин дышал часто-часто, со свистом. Рукой прижимал кровавое пятно на груди.

— Легкое… прошил, — просипел он.

— «Скорую»! — завопил я, оглянувшись на двери. — Живо! Платонычу звоните, пусть надевает штаны и летит в операционную, штопать будет! Не дрейфь, Робин, прорвемся! До больнички дотерпи, а там починят, подлатают!

Робин не отвечал, корчась от боли.

— Рожи строишь — значит, жить будешь!

— Я попал, — вдруг сказал Робин. — Я тоже… попал в него. Я знаю. Я чувствую. Я всегда чувствую, когда попадаю.

— Да, да, — поддержал его я. — Ты молодец, Робин. Правильно все понял. Только научись стрелять первым, и все будет в ажуре.

Робин попытался улыбнуться, но не вышло. От кровопотери и холода его начало колотить, глаза его начали закатываться.

— Ты давай, Робин, не умирай, — велел я ему строго, чуть встряхнув. — И сознание терять не смей. Не спи, Робин! Не спишь — живешь! Не ты первый пулю словил. Держись.

— Ага, — пролепетал Робин. Где-то знакомо завыли сирены.

— Во, «скоряк» на подходе, — ободряюще произнес я, сжимая его холодные пальцы. — Быстро они. Давай, терпи.

— Ага, — ответил Робин совсем уж тихо.

А меня самого трясло, потому что я кожей ощущал, как у меня сквозь пальцы утекает жизнь этого мальчишки. И все почему? Потому что я полез вперед.

Вот чего стоит мой прорыв…

— Терпи, Робин, терпи! — сквозь зубы шептал я, понимая, что не прощу себе, если он помрет.

Глава 27. Сладкое утро

«Скоряка» Робин дождался, и Платоныча, хорошего опытного хирурга, из постели вытряхнули.

Дальше — все. Я ничем не мог помочь мальчишке, все, что мог — сделал.

Сделал… Под бой подвел, твою мать… Ну, в нашей разбойной профессии это дело частое, к сожалению.

Вернувшиеся охранники никого, дураки, не поймали.

Марек, видно, словил тачку и смылся, напев водиле, что его бандюки подстрелили. Повезло ему, конечно, не то порвали б в клочья прям на месте.

Робин был прав — пулю он в Марека все-таки всадил. В плечо, раздробив кость. Ребятки на месте стрелка нашли кровь, намного больше, чем накапало б его пробитой башки. Дорожкой капель в сторону, куда Марек ломанулся, схлопотав пуля.

Больно, кровищи много, но не смертельно.

Молодец, чемпион! В темноте, да с первого выстрела…

Надеюсь, этим выстрелом мальчишка выколотил из марековой башки всю дурь и отбил желание кидаться на людей. Ну, хотя б в ближайшее время.

Через полчаса отзвонился Платоныч.

Сказал, что мальчишка попался крепкий.

И все. Что там будет дальше, как операция пройдет, чем грозит Робину его дырка в груди — ни гу-гу. Но и те несколько слов, что он соизволил сказать, принесли мне облегчение.

Выдохнул, снова махнул вискаря, хоть и не чувствовал опьянения совершенно.

Теперь можно и по домам.

— Веронике беда, — заметил испанец. — Муж натворил столько дел. Принес горе в дом.

— Ничего, переживет, — отмахнулся я. — С нее-то какой спрос? Баба же. За свои пакости пусть он сам отвечает.

Он тоже ждал со мной звонка от Платоныча. Не уезжал, выказывая просто невероятные солидарность и уважение.

— Вот что, — сказал испанец, когда напряжение спало. — Едем ко мне? Я остановился в большом, хорошем загородном доме. Там охрана. Там камеры. Удобства. Тишина. Вам с Ольгой надо отдохнуть, успокоиться. Не безопасно в городе, пока этого сумасшедшего не успокоят. Устроить стрельбу, м-да… Сам сделал беду, сам не хочет отвечать за свои поступки. Недостойное поведение для мужчины.

Приглашал к себе отдохнуть, но на деле, кажется, просто хотел воспользоваться моими знаниями и проверить сделки с Вероникой. Да и черт с ним; от меня не убудет. Я сделал вид, что поверил в его гостеприимность, и нас с Ольгой торжественно усадили в того же «Зила», на котором мы сюда и прикатили.

В машине я, наконец-то, смог уделить время Цыпе.

— Испугалась, маленькая? — тихо произнес я, когда она прижалась щекой к моему плечу.

Она не ответила. Только тихонько шмыгнула.

— Ну, вот такая профессия у меня разбойная, — я погладил ее по волосам, обхватил за плечи и чмокнул в лоб. — Опасная.

— Привыкну, — храбрясь, ответила она, и я рассмеялся, уткнувшись носом в ее светлые пряди.

— К этому, Цыпа, не привыкнешь. Я вот никак…

***

«Большой дом», в котором испанец остановился, оказался элитным закрытым отелем такого высокого уровня, что ни мне, ни Цыпе туда доступа не было.

Ей, впрочем, был бы — если б Толстосум побогаче сделал ее постоянной любовницей.

И у меня вход туда теперь есть, как у друга и партнера испанца…

Растем, однако!

Несмотря на предрассветный час, обслуживающий персонал не спал.

Нас с Цыпой облизали со всех сторон, как иностранных дипломатов, только потому, что испанец отрекомендовал нас, как своих друзей и гостей.

Заселили нас в роскошный номер с огромной кроватью и шампанским в ледяном серебристом ведерке, как для новобрачных. И десять раз переспросили, не нужно ли чего.

— Нет. Нет, благодарю.

Я еле сдержался, чтоб не вытолкать взашей чересчур навязчивую администраторшу, которая все улыбалась и лепетала что-то сладким голоском. Когда закрыл за ней дверь, выдохнул с облегчением.

Цыпа откровенно сдалась, пала.

Она клевала носом уже на пороге, и шампанское проигнорировала. Я помог ей расстегнуть платье на спине и первым пошел в душ.

Вернувшись, я застал ее глубоко спящей.

Она даже тонко похрапывала, завернувшись в одеяло, и я порадовался, что она так просто и быстро успокоилась с учетом всего произошедшего.

Не нужней слезы утирать и успокаивать.

Честно — мне б самому успокоиться сейчас.

Самому мне было не до покоя.

Кровь так и кипела от одной только мысли о раненном верном Робине Гуде. Что ж так не повезло тебе, мальчишка…

Поэтому я надел халат, мягкие тапки, и вытащил шампанское изо льда в ведерке. Будем ждать вестей, как говорится.

Часов до одиннадцати серого темного утра я разгуливал по балкону, на весеннем остром влажном холоде, запивая свой жар ледяным вином.

После одиннадцати осмелился дозвониться Платонычу. По моему скромному разумению операция уже должна была закончиться, и я угадал.

— Да, полтора часа назад закончили, — быстрым говорком сообщил Платоныч. Было слышно, как он остервенело затягивается сигаретой, и та с тихим треском тлеет у трубки телефона.

— Ну, чего, как?!

Платоныч осуждающе засопел в трубку. В рамках воспитания.

— Нормально, — вызывающе прогудел он. — Крепкий мальчишка. Жить будет. Через недельку скажу точнее, чего как. Но рука у него теперь не очень-то рабочая. Правая, заметь. Верхушка легкого в клочья.

— Эх, жаль пацана… чемпион области по стрельбе, верная ж была рука. Жизнь мне спас, между прочим. Отстрелялся хорошо сегодня.

— Ты слышишь меня, мать твою, Молотище?! Какие стрельбы, забудь, это в прошлом! Я его внутренности по кускам собрал! Это ювелирная работа!

— Конечно, — важно и серьезно подтвердил я. — Никаких больше стрельб.

— Никаких! — верещал раненным свином Платоныч. — И я не шучу! Легкие вдребезги! Отдыхать и лечиться полгода минимум! Лечение ему как… словом, не будь свиньей, Молоток. Не бросай его. Шитье шитьем, а реабилитация поважнее операции будет. Сам сказал — он тебе жизнь спас. Так что будь благодарен!

Да разве ж я смогу теперь Робина бросить?! Это ж мой счастливый билет в жизнь!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Благодаря его наводке и помощи я теперь в ажуре! Так что нет, я теперь ему по гроб жизни должен!

— Лучший курорт Крыма, — послушно ответил я. — Не очкуй, Платоныч. Не просру твои труды. Подниму бойца.

— Молотище, пиздишь ведь, как обычно. Чо я вас, не знаю, что ли! Не смей мою работу похерить! Бойца он поднимет… Какого бойца?! Я, сука, старался! Я, сука, человека вернул! Вернул! ВЕРНУЛ, СУКА!

А, так у Робина сегодня второй день рождения.

Раз Платоныч истерит, значит, Робин чуть не отъехал.

Платоныч этого больно не любит. И поэтому старается и тащит раненных сильнее любого другого хирурга. И аще всего вытаскивает. За что и ценим.

— Михаил Александрович, — холодно сообщил я ему. — Или Миша. А не Молоток. Привыкай давай. Я все понял, Платоныч. Не переживай. Робина я сберегу. Вылечу. Не пизди. Он мне самому нужен, такой надежный парень. Бабки за Робина я тебе вечером передам, с надежными людьми. И вот еще что…

Помолчал миг, а потом продолжил, жестко и холодно.

— Робин в Марека стрелял. Попал, между прочим.

— В Ма… то есть, в…

— Да, ты все верно понял, — перебил его я не менее жестко. — С большой долей вероятности он к тебе явится лечиться. Больше-то не к кому. Ты давай, или у меня возьми охрану, или сдать его придется.

— Да в жопу тебя, — грубо сказал Платоныч. — Я его подлатаю. Я врач, а не твой личный мясник, Молоток Александрович.

Я чуть усмехнулся, кивнул головой.

Платоныч чинил всех, и чинил хорошо. Врачебному долгу был верен. Потому его братва не трогала. Ему все равно, из какой группировки был боец. Окажет помощь любому. Святой человек.

— А-а-а… Ты ж Гиппократу давал, понимаю и уважаю, — произнес я в трубку. — Но, дорогой мой человек, Марека надо будет нам сдать. Придется. Тут уж никак. Накосячил он шибко.

— Чего так? — недобро спросил Платоныч. — Чего перегрызлись?

— Кинул кое-кого Марек, сильно кинул, — ответил я пространно. — Ну, и стрельбу устроил. Мальчишку-то он подранил. Обоюдное у них, понимаешь ли. А целился-то Марек в меня. А рядом со мной шибко большие люди стояли. В общем, Марек нарвался. Всяко его уберут. Так что твое заступничество, Платоныч, тут не канает. Как бы ты сам не попал под бой с ним вместе.

Платоныч осекся и заткнулся.

— Я должен буду ему помочь, — ответил он через некоторое время.

Железный человек! Кремень!

— Дорогой ты моя, — произнес я с чувством. — Святой ты человек! Я ж тебя хочу защитить. Марек кусаться будет, как псина бешеная. Опасно это.

— Что ж теперь…

— Ну, ты звони, если что… Или вот ребятишков послать, чтоб твой домик охраняли?

Платоныч помолчал.

— Это можно, — со вздохом согласился он. — Чтоб хоть его оттащили, если он кинется.

— Платоныч, ты мне дорог. За Робина отдельное спасибо. Я тобой рисковать не хочу, поэтому посторожу тебя.

— Большой птицей стал, Миша?

Я подумал, почесал репу.

— Ну, вроде того, Платоныч.

— И что теперь, все кровью умоются?

— Да вот не хотелось бы, Платоныч.

— Ну, хоть так. Посмотрим, посмотрим…

Он отключился, не попрощавшись.

Ну, тем и лучше.

— Доброго отдыха и спасибо, — сказал я в быстрые гудки, и телефон загасил.

Охота было заорать, завыть от счастья.

Живой, Робин, живой, подлюга!

Живем, блядь!

Я скользнул к Цыпе под одеяло, притянул к себе, исцеловал всю — радостно и жадно, тиская ее теплое и мягкое спросонья тело.

— Что такое, — пробормотала она, обнимая меня за шею горячей рукой и прижимаясь ко мне, отвечая на поцелуи. — Что… что случилось?

— Робин жив! — радостно сообщил я ей, сонной, расслабленной и мягкой. — Выжил, сучонок малолетний! Жив, блядь!

Цыпа на миг напряглась в моих руках. В ее широко раскрытых глазах засияло изумление.

— Раненый мальчик? — уточнила она.

— Да! — ответил я, деловито раскладывая Цыпу под собой и стаскивая с нее трусы. Кровь во мне кипела, радость просто распирала меня, и требовала выхода. — Без потерь мы, короче.

— Ох, хорошо-то как, — прошептала Цыпа, обнимая меня за шею.

Мне ж некогда было миловаться.

Возбуждение требовало выхода, грозя меня разорвать, как воздушный шар, перекачанный гелием.

Я раздвинул ее ноги и нетерпеливо, жадно и жестко ей засадил — нарочно грубо, чтоб посмотреть, как она застонет, выгнув шею и грудь под мои поцелуи.

— Мы выиграли, Миша? У нас все получилось, ведь так? — дрожащим голосом вдруг произнесла она, перетерпев первое жесткое проникновение. — мы же приходили, чтоб стать своими, да?

Оно и для меня было болезненным, я едва не кончил от остроты ощущений.

— Да, — кратко произнес я и толкнулся в ее тело с силой, жестко и сильно. — Все, что задумали, мы сделали. И ты, Цыпа, здорово мне помогла. Мы выиграли, Цыпа. Большая жизнь впереди.

— Ай!

Цыпа заметалась в постели, а в меня как бес вселился.

В ее крепкую задницу я впился обеими руками, как в спелое яблоко, которое хотел пополам разломить.

Толкнулся в ее лоно еще и еще, сильно, жестко, на грани боли. В жаркую и влажную глубину, на дне которой наслаждение…

Перевозбужденный член ломило до боли от остроты ощущений, но это меня не останавливало. Охота было послушать ее вопли, и Цыпа порадовала меня ими очень скоро.

Я целовал ее горячие губы, ее стонущий ротик, толкаясь в ее мягкое, сливочно-влажное тело сильнее и сильнее, жесте и жесте, и она верещала, бесстыже ерзая мокрой распухшей мягкой писюхой на моем члене, подмахивая мелко и часто, теребя свои чувствительные точки.

— Сильнее давай, шевелись, — шипел я, подхватывая ее под бедра, усаживаясь и глядя, как Цыпа сама подмахивает и насаживается на член.

Смотреть, как наши тела соединяются, было отчего-то завораживающе.

Одной рукой удерживал ее трясущуюся напряженную крепкую задницу, а второй рукой теребил ее мокрый клитор, дразня и сжимая, и Цыпа чуть и не вырывалась из моих рук с воплями, изгибалась.

— Ты получил что хотел, Миша?

Я силой заставил ее согнуть ноги в коленях, упереться мне в плечи и жестко затеребил ее пальцами. Так, что ее мышцы под моими руками задрожали, как струны. Так, что она заерзала, завыгибалась сильнее, краснея от напряжения и возбуждения.

Почти насилие. Почти пытка.

Невыносимые ощущения — и невероятный по своей силе оргазм, с воплями и яростными попытками высвободиться. С острыми когтями на моей коже, с влажными частыми шлепками, с тяжелым возбуждением и быстрым, острым освобождением от него.

Если б не вынул из нее член — запекся б нафиг, так было жарко!

— Да! — горячо, задыхаясь, выдохнул я, приникая к ее уху. — Сейчас да, Цыпа. Мы без потерь вышли, понимаешь? Мы смогли. Мы сделали все верно!

— А потом? — шептала она.

— А потом как Бог даст, Цыпа.

— Да нихуя. Потом как вывезем, Миша, — грубо сказала она, куснув меня со всей силы в шею.

До синяка. Чтоб пометить свое.

Страстно, грубо и жарко.

Вот ты сучка опасная…

Смеюсь, а внутри все дрожит от того, с какой силой и страстью она в меня вцепляется. Как будто имеет право мне пиздячек прописать. Как будто повоок в ее руках, и она это знает…

— Да, Цыпа, — согласился я, перетерпя боль и целуя ее горячие губы. — Ты все верно поняла, рыбка моя.

— Я тебе не рыбка, Миша. И не Цыпа. Я твоя Медведица. А ты, сука, Медведь. Это все видели. Ты был Медведем сегодня. Так что давай, всегда им будь.

Я заржал от ее грубого голоса. Она, такая нежная, такая утонченная, такая тихая, вдруг заговорила с позиции силы. Это было забавно и необычно.

Ее пальцы жестко сомкнулись на моих яйцах, заставив меня охнуть, лаская и угрожая одновременно. И я, тут же заведясь снова, чуть не кончил в ее жесткую ладонь.

— А сможешь, золотая моя? Быть Медведицей?

— А ты быть Медведем? Сможешь, Миша? Тут не только от меня зависит. От обоих.

Мы лежали под воздушным горячим одеялом, голые и возбужденные. Заводящиеся снова. Лаская друг друга более, чем откровенно.

И я кусал губы, потому что каждое движение ее ладони грозило мне оргазмом.

Цыпа меня контролировала, ласкала и мучила, замирая каждый раз за миг до того, как я готов был со стоном кончить.

И за эту муку я готов был ее разорвать в клочья.

А под моими пальцами текла соком ее жаждущая писюха.

И она вопила, когда я начинал ее ворошить. Чуть не ссалась мне в руку, когда я ее жестко и часто дразнил. Пятками упиралась в постель и сходила с ума, тараща глаза в утреннюю серую полумглу, сходя с ума от наслаждения.

— Сможешь быть медведем всегда, Миша? На тебя все смотрят.

— Смогу, Цыпка.

Я растолкал ее колени, воткнул в нее пальцы, ухватили ее пятерней так, что Цыпа заверещала, извиваясь. Ее ладонь на моем члене ослабла, и это дало мне преимущество.

— Ну, что там нужно мочь?

Пальцами я ее встряхивал, брал так, что она поджала коленки и заорала во всю глотку, кончая.

— Ну, что там не так?

— Миша, Миша, — стонала Цыпа, обвивая мою руку ногами, извиваясь всем телом.

— Ответишь щас за свои слова! Медведица она…

Устанавливаю ее мягкое, извивающееся тело на коленки, раком.

По мягкой, влажной упругой заднице даю шлепок, нащупываю сжавшееся пятнышко ануса, чтоб Цыпа со стоном сжалась стыдливо в комок. А потом овладеваю ею, до визга стискивая ее бедра. Сразу на всю длину, в мокрую горячую писюху, сильным и долгим толчком.

Трахаю Цыпу, а она верещит, не замолкая.

Мокрая ее кожа скользит под моими руками, и я ее перехватываю, чтоб удержать крепче, и… долблю сильнее, на грани боли.

Кончаю так, что мозги отключаются.

Чувствую только сладкую пульсацию в теле и спазмы Цыпиного тела под своими руками.

Нащупываю ее сиськи с острыми вставшими сосками.

Разворачиваю к себе и валюсь мокрым лицом в ее грудь, жадно хватая соски губами.

— Хорошо, хорошо, Миша, — шепчет она, раскинув бесстыдно бедра и позволяя мне гладить ее живот, ее раскрытые ляжки и мокрую письку.

— Цыпа, не могу тобой насытиться, — жалобно сообщаю я, шершавым сухим языком вылизывая ее влажную кожу. — Не могу… трахал бы сутками… слушал бы, как верещишь… Господи, сладкая какая сучка…

Цыпа блаженно расплывается в нахальной улыбке, не открывая глаз.

Обеими руками берет мою руку и направляет мои пальцы вглубь своего тела.

— Трахай, — велит она бесстыже — и тут же млеет, тонко стонет от ощущений внутри себя.

Я смотрю в ее лицо, вижу, как тонкие капли пота выступают над ее верхней губой, вижу, как она проваливается в наслаждение, с готовностью раскрывая передо мной бедра шире, и понимаю, что сейчас будет еще один заход.

— Похоже, тут надолго, — шепчу я, бессовестно втыкая ей в зад палец.

Цыпа жалко стонет, но мне похуй.

Охота ее всю сожрать, измучить, что сидеть не могла.

Чтоб со всех сторон чесалось!

Чем, собственно, я и занялся…

Глава 28. Два выступления

К Веронике мы с испанцем зарулили после того, как я Цыпу отвез на репетицию. Собрались с самого с ранья.

Поспели вовремя, тика в тику. Точность — вежливость королей.

Ну, а то, что вчера день проебали — звиняйте. Были очень заняты!

Впрочем, вряд ли кто-то посмел бы теперь Цыпе хоть слово по этому поводу сказать.

Мы с ней таким кортежем подкатили — будьте-нате. Своя охрана, да еще испанская. В театре все просто охренели, и даже Кобыла не посмела больше иго-гокнуть.

Шлюх с такой помпой не возят по городу. Шлюхи не носят таких дорогих шубок и драгоценностей. Ну, может, очень дорогие шалавы и носят. Сейчас пошла такая мода, выгуливать свои денежки в виде цацок на девках-манекенах.

Только это не про нас было. Все видели, что не шлюху привезли, и Цыпу провожали завистливыми взглядами.

— Давай-ка, беги за ней, — велел я одному их охранников, спохватившись, когда Цыпа уже скрылась за дверями. — Будешь Цыпин ящик с одеждой охранять.

— Чтоб шубу не сперли?

— Да хрен с ней, с шубой. Чтоб говна какого в тапки не насыпали. Бабье же завидущее, сам не понимаешь, что ли? Наколотят стекол и ссыплют в пуанты. И прощай, ролька волшебная в спектакле!

Ну, и потом, на обратной дороге к испанцу, я навестил Робина в больничке.

Приставил почетный караул к его палате. Шторки на его окошечках закрыл — мало ли.

Робин был живой, но шибко помятый, бледный, словно его на недельку из преисподней выпустили, и завтра уже обратно.

Черты лица его заострились, детские щеки сдулись, кожа складками провисла. Платоныч не стал озвучивать степень серьезности ранения, но я сам все понимал. И то, что хирург как мантру повторял «крепкий мальчишка», и то, как выглядел Робин, все Робиновы потери красноречиво демонстрировало.

— В рубашке ты, Робин, родился, — поправляя халат на плечах, произнес я, усаживаясь на табуретку у его постели. — Собрал тебя Платоныч обратно.

Ребятишки мои, которые теперь следовали за мной постоянно, набивали деликатесами его старый, дребезжащий холондос, притулившися у окна и громыхающий старыми внутренностями из последних сил. Апельсинки там, дефицитная жрачка…

— Ага, — усмехнулся Робин криво. — В рубашке… Шальную пулю схлопотал, везунчик.

— Зато долг свой выполнил, — веско сказал я. — Нужный ты человек Робин. Мне так совсем драгоценный. Эх, жаль только, на Цыпины танцы ты теперь не сходишь! А то б сидели завтра мы с тобой в первом ряду, как короли.

Робин, хоть и был рад меня видеть, на этих моих словах скис. Глаза опустил.

— Отстрелялся я, — сказал он после небольшой заминки.

Честно, смело. Не набивая себе цену, не стараясь утаить последствия Марекова выстрела. Не цепляясь за соломинку надежды.

Молодец. Люблю таких. Этот до скулежа, до нытья и попрошайничества не опустится.

Вот почему мы сошлись — похожи друг на друга.

— Что так? — прищурился я.

— Рука… Врач сказал — будет действовать с ограничением…

Ага, инвалидность, значит.

Ну, Марек, ну, пидор слепошарый, искалечил мне мальчишку!

— А не единой стрельбой мы, Робин, живы, — ответил я легко. — Ты, Робин, и без стрельбы хорош. Умный ты, Робин, и надежный. Так что не ссы, не бросим мы тебя. В Крым, в хороший санаторий тебе место тепленькое выбьем. Там подлечишься, подышишь воздухом полезным, и снова в бой.

— Мама плачет, — сказал вдруг Робин, подняв на меня глаза. — За меня теперь боится.

Как ножом по сердцу полоснул.

Мамы — они такие. Всю душу своими слезами вытряхнут.

— Ну, раз плачет — значит, надо успокоить, — произнес я веско. — Не ссы, Робин. Завяжем с криминалом. Давно уже надо. Причесать только надо шибко ретивых, кто прилично себя вести не умеет. Но это я уже сам, пока ты Крымом дышать будешь.

— Это как? — недоверчиво спросил Робин.

— Да перестреляю к хуям всех несогласных, — ответил я весело, и Робин через силу заржал, принимая мое заявление за шутку.

Однако, я нихуя не шутил…

— А с Мареком что?

Я вздохнул, размышляя.

— Плохо теперь с Мареком, — ответил я. — Его и менты, и братва ищут. Натворил он дел своими ночными стрельбами. Тебе вон охрану приставили, чисто как фараону, чтоб Марек не пристукнул. Под окнами бродят, курят. Под дверями сидят. Так что не сомневайся, убережем тебя. Ну, поправляйся. А мы пойдем Марековы свинства исправлять.

Мы с испанцем проверили все ближайшие сделки, что прокручивал Марек. Посчитали каждую циферку.

Наебок, больше этой, не было, конечно.

Но по мелочи этот сучонок все равно нагадил. Там, где финальная его подпись стояла, он умудрялся документы подменять. Денежков на роскошную жизнь ему не хватало, Вероника держала его на коротком поводке. Вот он и пиздил потихоньку.

Не знаю, на что он рассчитывал.

Не выболтай это я — все равно вскрылось бы. Тем более, на одну сделку уже пришла претензия. Испанские бухгалтера отложили маракасы и кастаньеты и что-то заподозрили.

Выглядело это легкой ошибкой, ну, бывает, можно исправить.

Но этих ошибок нашлась горсть, как блох на помойной кошке.

С чем, собственно, испанец и прикатил в Москву. Позадавать вопросов и поисправлять недоразумения, как он выразился.

Поисправлял…

Как давно, сколько и у кого еще Марек пиздил — этого никто не знал.

Это надо все сделки поднимать. А у меня глаза уже внутрь черепа пытались закатиться от проделанного объема работы.

Ну, и взгрустнул я немного.

Перед испанцем было шибко неудобно за такой проеб, да и понимал я, что придется распродавать кое-что из активов фирмы, чтоб рассчитаться.

А еще надо будет поднять старые сделки и все проверить.

Сука, обидно-то как…

На Веронику теперь смотреть будут как на прокаженную.

С ее фирмой вряд ли кто захочет иметь дело, даже с учетом того, что она все выплатит, и в кресло финдиректора официально сяду я. Порушенная репутация стоит очень дорого. А почетное звание наебщиков теперь не скоро забудется…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Единственное, что мне поможет обелить честное имя и остаться на плаву — это если испанец меня не кинет.

Конечно, он меня шибко благодарил, ручку мне жал и улыбался во все свои белые испанские зубы. Но кто знает, как обернется его благодарность и вечная дружба народов, в которой он мне клялся, после устранения долгов.

Мог пинка наподдать и мне, и Веронике, и фирме.

А я просить меня защищать и поддерживать не научен.

Слова в глотке застревают, и я кашляю, как раненный бегемот.

Вот и с испанцем не стал давиться слюнями, смолчал.

Не стал просить.

Выполнит свои цветастые темпераментные обещания — будет молодцом. Не выполнит — ну что ж, совесть моя чиста. Я-то за правду бьюсь. Наебщиком в глазах людей быть не желаю.

Просто выполняю свою работу.

Ну, и про устранение конкурентов я подумывал, конечно.

Люто, уверенно так подумывал. Обещал же Робину перестрелять всех? Обещал. Если Толстосумы залупятся и начнут меня задвигать в сторонку, я лично каждого пулями накормлю через рот.

А фирмочки осиротевшие, так и быть, под свое крылышко возьму.

Это я умею… Хорошо умею.

К Веронике на фирму мы явились с испанцем плечом к плечу, как два брата-акробата.

Испанец даже с цветами. Утешительный приз для проигравшей стороны.

Пока он целовал Вероничке ручки и бормотал что-то ободряющее, я прошлепал на свое место и шумно выдохнул, заметив на своем столе кипу бумаг от секретаря.

Многие партнеры требовали проверить на чистоту сделки. Звонили и в панике предъявляли претензии, которых и быть-то не могло.

— Этого в жопу, с ним я лично разбирался от и до, — бормотал я, перебирая бумажки. — Этого проверить быстро, там всего пара сделок… Ну, а этот-то пидор куда лезет, сам же стлался, аж ссался, как хотел с нами дела вести?!

Вероника смотрела на меня опухшими от слез глазами с ненавистью.

Испанцу она улыбалась, и, кажется, искренне. Его участливое внимание ей нравилось. Она даже кокетливо поправила локон, выбившийся из прически, и засмеялась на его шутку.

Но на меня смотрела лютым зверем.

Была б ее воля — она бы меня за волосы выволокла вон из кабинета. Пинками проводила до выхода. Когтищами рожу исполосовала.

Но она не могла.

Испанец мягко, но непреклонно требовал денег. А Вероника, тупая коза, понятия не имела, где их можно было взять.

В ее понимании деньги — ее личные, — лежали в банке, на счету, и в сейфах в чулке. Но чулочных денег не хватило бы покрыть Мареков финт.

Продавать хату?

Вероника мне в рот заглядывала, когда я озвучивал активы фирмы, которые можно продать и рассчитаться.

— Вот еще, — я потряс перед ее лицом пачкой бумаг, — требуют компенсации.

У Вероники глаза от ужаса расширились.

Правильно, бойся.

Я не стал ей говорить, что там не так уж много тех, кто действительно имеет на это право. Пусть ссыт. Крепче за меня держаться будет.

— Не критично, Вероника Андреевна, — ободряюще сказал я. — Неприятно, понимаю. В деньгах теряем прилично. Но по миру не пойдем.

— Ми белла, — произнес испанец, ласково пожимая ее руку в знак поддержки. — Не надо слез. Все уладится! Миша большой молодец. Он вырулит, он все поставит на ноги. Как было. Все будет хорошо.

И Вероника снова ему улыбалась, а на меня смотрела злыми глазами.

А еще — еще, когда она, в последний раз шмыгнув носом, уселась за свой стол и чуть приоткрыла верхний ящик, я понял, что она меня пристрелила бы, если б не испанец.

Который, к слову, уже собирался уходить. Не вечно ж он со мной будет нянчиться.

— О, как жаль, что наша встреча произошла при таких неприятных обстоятельствах, — произнесла Вероника пылко утешающему ее испанцу. — Простите, я сегодня такая… Для меня вся эта история — огромное потрясение. Я даже соображаю с трудом, а как мне стыдно — не передать словами. Господи, — она вдруг закрыла руками лицо, — я даже не могу вам предложить никакой культурной программы! Стыд-то какой!

Понятное дело, не можешь.

Этими вопросами Марек занимался. А ты только волосики красивые причесывала.

— Я уже позаботился об этом, — невежливо встрял я, еще раз указывая на свою нужность и полезность. И на бесполезность Вероники. — Завтра идем в театр, на «Лебединое озеро». Места самые лучшие.

— О, балет! — восхитился испанец. — Это невероятное зрелище! Всегда хотел быть в балете! Миша, вы такой культурный человек!

Ну, ясен пень, хотел. Марек-то тебя таскал по злачным местам, показывал широту русской души, богатства Москвы, водка-икра-балалайка-матрешка. Сладко жрать да много пить — вот Марековы представления о культуре.

Вероника посмотрела на меня так, что я физически ощутил этот режущий отточенной сталью взгляд.

— Ваша невеста танцует? — произнесла она фальшивым вежливым голоском.

— Да, — ответил я.

— О, какая неожиданность! — снова завопил счастливый испанец. — Ольга — русский балерина?!

— Да, — ответил я. — За вчерашним разговором я этого вам не сказал…

— Вот откуда эта стать! Королевское величие! — рассыпался в комплиментах испанец. — Я очень хочу это увидеть! Вы меня удивляете каждый день, Миша!

Вероника криво улыбалась и даже что-то прощебетала про то, какой я молодец. Подсуетился, предусмотрел.

А сама просто чуть не выла люто от ненависти.

Испанец прощался, жал мне руку, кланялся Веронике, а я чувствовал, как воздух электризуется. Прямо-таки потрескивает.

А Вероника сует узкую ладонь в ящик стола. Тихо так, медленно, по миллиметру. Горя жаждой коснуться холодного ствола кончиками пальцев.

И я смотрел на нее так, чтоб она понимала — я знаю про пушку.

В конце концов, у меня тоже есть.

Только достать ее из-за спины будет неудобно. И не быстро.

Не при испанце же пиджачок задирать… Хороши партнеры, собираются перестрелять друг друга к хуям.

Но я полу красноречиво откинул и ответил на яростный взгляд Вероники спокойным и уверенным. Давай, болонка крашенная, посмотрим, на что ты способна.

Испанец вышел, дверь за ним закрылась, но выстрела не последовало, хотя я услышал звук металла, стукнувшего о дерево стола. И свой ствол я из-за спины потянул, но осторожно и медленно. Мало ли. Накроет Веронику истерика, и она нажмет на спусковой крючок по нервяку.

Вероника крепко держала пистолет и целилась в меня через стол.

Ну, расстояние небольшое, пуля стол, конечно, прошибет. Вероника имеет все шансы отстрелить мне яйца. Очень неприятная ситуация.

Мне же в бабу стрелять как-то не с руки было.

Не воюю я с бабами, и не воевал никогда. Стыдоба какая.

Поэтому надо б договориться попробовать.

— Ты чего придумала, Вероника Андреевна? — весело спросил я, глядя на нее благожелательно. — Ручку-то, дура, отшибешь. А то и вовсе сломаешь. Стрелять-то уметь надо. С предохранителя сняла?

— Говнюк скользкий! — прошипела она, нервно завозившись. Пистолет действительно был тяжел для ее тонкого запястья с непривычки. Она ухватывала его тонкими пальцами крепче, направляя в меня, и мне даже смешны стали ее попытки угрожать. — Сняла, не переживай… Это ты Марека под бой подвел! Ты его испанцу сдал! Крыса!

Я удивленно приподнял брови.

— То есть, воровал деньги он, а крыса я? — уточнил я у Вероники. — Интересная у тебя логика.

— Твое дело было бумажки перебирать и помалкивать! — рыкнула Вероника злобно. — Ты нам служить должен был!

— Купи собаку, — огрызнулся я, осторожно привстав. — Она тебе служить будет. Но не я. Я — работаю. И работаю на себя, на свою репутацию и на свое доброе имя. С вами, мошенниками, мне не по пути.

М-да, как-то не так пошли мои мирные переговоры, совсем не так…

Вероника оскалилась, выдернула пистолет из ящика, перехватила его обеими руками.

Теперь его дуло смотрело прямо на меня. Куда-то в район башки.

Это хорошо.

В такой мелкий предмет у Вероники шансов попасть меньше.

— Ты что, правда думаешь, что я тебя посажу в это кресло? — прошипела она радостно. — Думаешь, сделаю финдиректором? Не-ет, дорогуша. Ничего ты не получишь. Я тебя выкину на улицу! На помойку! На свалку! Только с долгами рассчитаюсь, только испанец свалит, и все. Тебя тут не будет.

Я присел на крышку стола, скрестил на груди руки, с интересом рассматривая Веронику.

— Не убьешь — уже лучше, — произнес я. — Ну, а чего сама-то делать будешь?

— У меня муж есть, — огрызнулась Вероника. — А у него люди. Они тебя…

— Твой муж прошлой ночью стрелял в человека, — перебил я ее, немало удивляясь тому, что ей еще не донесли это замечательную весть. — Почти убил. А рядом с подстеленным вот этот самый испанец стоял. Люди твоего мужа теперь меня слушаются. Даже не тебя. Как думаешь, кто первым твоего мужа найдет, братва или менты?

Вероника мотнула головой, словно отгоняя надоедливую муху. Брови ее нахмурились, почти сошлись на переносице от тяжелого мыслительного процесса.

— Что? — только и смогла выдавить из себя Вероника.

Пистолет ее качнулся в воздухе и медленно опустил свое хищное черное рыло к полу.

Я перевел дух. И шевельнулся чуть ближе к этой самке с пушкой.

Мне даже стало жаль ее, вот так обнаружившую, что ни мужа, ни поддержки у нее больше нет.

— Что слышала, — грубо ответил я.

— Да мало ли Марек раньше стрелял, — неуверенно вякнула она. — И все всегда обходилось…

— Мало, — так же грубо ответил я. — И в основном по мелкоте. А сегодня он в испанца начал палить.

— Он не мог!..

— Конечно, не мог. Целился-то он в меня. А испанец рядом стоял. Мальчишку вот совсем уж невиновного подстрелил.

— И ты сдал его ментам?! — завопила Вероника, подскакивая на ноги. — Из-за какого-то пацана?! Не мог замять?! Нарочно топить стал, да?! Повод подвернулся?!

— Это был мой человек, — грубо ответил я. — Нехуй в моих людей палить.

— Сука ты шелудивая!

Вероника вскинула пистолет, глаза ее были абсолютно белыми от злобы.

Первый же выстрел больно рванул ей кисти рук, пуля с визгом пролетела над моей головой, ожгла мне волосы и впилась в стену под самым потолком.

Второго выстрела не последовало.

Я навалился на Веронику и выкрутил пистолет из ее ослабевших рук. Тычком ладони в мокрое от слез в лицо отбросил ее на место, в кресло, где она развалилась, как раскисшая под дождем тряпичная кукла, рыдая от боли в запястьях.

— Дура тупая, — прорычал я, откинув пистолет на свой стол. — Ты в край ебнулась, что ли?! Думаешь, человека убьешь — и все с рук тебе сойдет? Да кто за тебя впрягаться-то будет, полоумная?!

— Да мне похуй! — проорала Вероника, извиваясь в своем кресле, словно ее на сковороде черти жарили. — Это все из-за тебя и твоей потаскушки! Это все ты!

Ну, в свой адрес наброс говна я как-нибудь пережил бы.

Но в сторону Ольги я этой овце срать не позволил.

Шагнул к ней, всей пятерней цапнул ее за глотку, да так, что она забулькала под моими пальцами, и я вовремя сообразил, что ломаю ей горло. И хватку ослабил.

— Слышь, ты, — прошипел я, для порядка встряхнув Веронику и глядя в ее насмерть перепуганные глаза. — Ты мне чужих грехов не приписывай. И на Цыпу не гони. Она не шлюха. Не она Мареку твоему мозги пудрила. Не она на стол плясать лезла. Наверное, все так вышло из-за нее. Скорее всего, из-за нее. Я за нее впрягся. Она катализатор. Но притащил ее твой блудливый Марек. Он девчонке мозги пудрил, люблю-куплю-полетим. Подстилку хотел сделать из чистой юной девочки. И вся эта грязь, что всплыла — тоже из-за Марека. Не из-за кого-то другого. Так что уймись и захлопни пасть, поняла? А не то я тебе мозги вышибу, и скажу, что так и было!

Вероника рыдала, а я отступил к своему столу, уселся на него, нервно закурил, глядя на нее.

Мимо моего слуха пролетали встревоженные крики людей, сбежавшихся на выстрел, но я не мог ответить на их испуганные вопросы.

В голове теперь сидело это — Вероника с пистолетом, которая во всем винит не своего бестолкового мужика, а Цыпу.

Вбить, что ли, ей гвоздь в череп прямо сейчас, чтоб не создавала проблем в будущем?

Но жалость, чтоб ее, снова сжала мне грудь так, что вздохнуть было трудно.

Все ж баба. Все ж страдает — Марека-то она любила… Да и сейчас любит. Потерять мужа, репутацию, деньги в один момент — это испытание не каждый потянет. Да и черт теперь знает, как Марекова жизнь дальше сложится. Лучше б, конечно, менты его накрыли. Ну, сядет — так хоть жив будет.

За стрельбу по испанцу, чтоб выслужится перед иностранным партнером, братва Марека на тряпки порвет.

И будет в лучшем раскладе Вероничка Мареку передачки на зону таскать. Сигаретки рассыпухой, конфетки без фантиков. Колбаску, опять же.

Такие вот пироги…

Глава 28. 2

С бумажками, которые секретарша мне передала, я поехал по адресам — утрясать вопросики. Кому мир, дружба, а кому и свинцовый пирог.

За базар надо отвечать; я ответить готов был. А вот те, с претензиями, не совсем.

Зареванную Вероничку я велел из офиса не выпускать.

И к ней никого не пускать — мало ли.

С дури и со злобы презентует фирму кому-нибудь. Ушлого адвокатишку наймет, и за моей спинкой все профукает, пока я буду кататься и добровольно унимать взбесившихся кредиторов.

Получается, уже на чужого дядю. Которому я нафиг не нужен и против которого у меня нет никаких инструментов воздействия, получается.

Я этого не хотел бы.

Вечерком вернусь, даст Бог, все в сейфах запру, чтоб Вероничка ни бумажки не выудила. И охрану приставлю, чтоб она ручонками своими поганенькими не лазила куда попало.

То, что она больше никто, только по бумагам хозяйка, Вероника поняла в самом скором порядке. Как только я выпотрошил сейф с деньгами и раздал на нужды трудящимся.

— Давай, Кота и его ораву подтяни, — велел я молчаливому секьюрити, отмусоливая ему пачку. — И этого, Крокодил который. Разговор будет серьезный, нам его пиликанье очень пригодится.

Вероникин пистолет я тоже прибрал. И это ей не понравилось особенно, потому что я взял его в перчатках. И не сунул небрежно в карман, а с почтением поместил в кобуру.

Вероника махом поняла, что, значит, он может выстрелить где-то в городе. И может остаться лежать там, с ее, Вероникиными, пальчиками.

Вероника сидела в кресле и только хлопала глазами, понимая, как глубоко влипла. Мог ли я ее подставить? Да. И глазом бы не моргнул.

— Ты какого хуя деньги мои лапаешь? — в изумлении пробормотала она, глазами отсчитывая каждую купюру, которую я вкладывал в ладонь своего помощника.

Я мельком на нее глянул.

— Это не твои деньги, Вероника Андреевна, — ответил я кратко. — Это деньги фирмы. И они сейчас ой как нужны, чтобы защититься самыми радикальными способами. Не то без штанишков останешься.

— Да я лучше без трусов буду, чем дам тебе что-то на твои бандюжьи дела!.. — взвилась Вероника.

Ее парни мгновенно окоротили.

Безо всякого уважения приземлили обратно, задницей в кресло, и молча и многозначительно наставили на ее беленую башку стволы.

Те самые, которые еще вчера работали на нее. И те самые, которых я сегодня перекупил с потрохами.

— На наши бандюжьи дела, Вероника Андреевна, на наши с тобой, — ответил я сквозь зубы. — Я делаю ровно то, что велел бы Марек сделать. Что, не ожидала? Не видела изнанку-то своего благополучия? Очень далека ты от народа, Вероника. А вопросики наши иногда и так решаются. Так что ты заляпана с ног до головы. Не думай, что чистенькая. Это я поверю, что ты ничего не знала, потому что знаю, какая ты тупая. А менты нет.

В глазах Вероники, полных слез, поплыл липкий удушающий страх.

— Вот ты как со мной, Молоток, — одними губами прошептала она. — Докатился… с бабами воевать начал!

Я снова на нее посмотрел, на сей раз — не без смеха.

— Воевать? — повторил я за ней. — Вот ты реально тупая, Вероника Андреевна. Я еще ничего дурного тебе не сделал, пальцем не тронул, несмотря на стрельбу твою. Тебе головенку-то патлатую за этот выстрел любой свернул бы. Я вот простил. Пользуйся моей добротой, Вероника. И помни ее. А пока тихо посиди. Пожри, что ли, чего-нибудь. Кофею попей. А я пойду проблемы решать. Ну, пожелай мне удачи!

— Чтоб ты сдох, — прорычала Вероника сквозь зубы. Ее трясло так, что слюни сквозь сжатые летели в разные стороны, и в целом смотреть на нее было страшно.

— К черту, Вероника Андреевна! К черту!

И Вероника осталась одна.

Совсем одна.

Даже ментов к ней не пустили.

В окно она увидела, как ребятишечки их встретили. Менты наверняка хотели поинтересоваться у нее, а какого черта ее муж бегает по городу с пистолетом. И это наверняка грозило бы тем, что Веронику увезут в отделение. А там она с перепугу и по злобе сдала б и мои недобрые намерения.

Мне этого не надо было вообще.

Поэтому я велел всем врать, что Вероника где-то дома. Не здесь.

Хотел попрятать ее недельку. Авось и не пришлось бы с ней ничего делать…

Явление ментов напугало и отрезвило Веронику.

Почему-то ей показалось, что вместо Марека ее могут арестовать. Посадить. Обвинить ее во всех грехах фирмы — и кто знает, не подал ли жалобу о мошенничестве ушлый испанец?

Вероника вжалась в кресло, расширенными от ужаса глазами глядя, как братва спроваживает ментов. Кажется, даже вызвались прокатиться с ними до дома Вероники. Будут, значит, изображать помощь следствию…

А потом?

Что потом, когда ментов повозят по всем возможным адресам, по хатам и дачам, и они поймут, что Вероники там нет? Если ментам сильно прижмет, они и ОМОН вызовут, и вынесут все двери в офисе, чтобы ее, Веронику, достать.

И хитрый Молоток, конечно, не станет отстреливаться, чтоб ее спасти.

Смоется с денежками, которыми набил полные карманы…

Вероника лихорадочно бросилась к телефону, сорвала трубку. Звонить! Кому?! Кто настолько влиятелен и силен, чтоб не бояться Молотка?!

Нет, Азатыч не был первым в этом списке.

Пара первых, самых важных Толстосумов, Веронике просто не ответили. И она рыдала в трубку, слушая долгие гудки, понимая, что от нее все отвернулись из-за Марековых выходок.

Был еще небольшой шанс, что именно в этот момент Молоток сворачивал кому-то из них головы, и потому они ответить не могли. Но это мало утешало Веронику.

Третьим по списку был Азатыч.

Он претензий на фирму не присылал, голову ему никто сворачивать не должен был. Да и вообще, Азатыч был очень любопытен. К тому же, он хотел увидеть крах — если не фирмы, то наглого Молотка.

Поэтому не отвечать Веронике у него не было.

— Марат Азатыч, — проскулила Вероника в трубку. — Спасите Христа ради…

— Что случилось? — кратко буркнул татарин.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мо… Молоток меня запер, — шептала, давясь слезами, Вероника. — Сам уехал… Меня велел не выпускать, и ни с кем видеться нельзя…

— Куда поехал? — деловито осведомился татарин.

— Не сказал, — ответила Вероника. — К кому-то, кто претензии слал… Ругался матом, говорил, что там все чисто… Кота какого-то позвал и Гену…

— Крокодила? — уточнил Азатыч.

— Да, да! Его! Денег взял… много денег.

Азатыч многозначительно помолчал.

— Пизда тем, к кому он поехал, — выдал он, наконец. — Молоток страшный человек. Надо ж, какие черти водятся в этом тихом омуте…

Вероника, услыхав это, взвыла.

— Он пистолет взял, — продолжила она.

— Какой-то особенный? — удивился Азатыч.

— Да, да, — закивала Вероника, будто татарин мог ее увидеть. — Я… из него стреляла я.

— В кого?!

— В Молотка… промахнулась, — Вероника стухла. Закрыла лицо руками и молча слушала, как сопит татарин.

— Ага. Взял пистолет и на стрелку поехал? Хитер, — оценил Азатыч. — Вот так на крючок попадают, Вероника…

Она шмыгала носом, поскуливая от страха.

— Ну, так а от меня-то что требуется, Вероника Андреевна? Охраняют тебя, говоришь? Так я ж не могу твою контору штурмовать, — в голосе татарина послышался смех. — Очень я тебя уважаю. Ты красивая женщина, всегда тобой любуюсь. Но перестрелять ради тебя Молотковых людей — это средневековщина какая-то.

«Боится, ублюдок, — с раздражением подумала Вероника. — Молоток вон сейчас в чужие фирмы вламывается, и стрелять будет, если понадобится. Нихрена не боится…»

— Спасите! — выла Вероника, от своих мыслей еще больше озлобляясь и пугаясь. — За мной за первой приедут, если Молоток пистолет скинет! А он… все по его указке в один голос ментам скажут, что не было меня на фирме! Да Молотковые люди уже поехали ментов катать, меня разыскивать!

— М-да, хитро, — оценил Азатыч. — Ловко он тебя подставил, Вероника. Ловко. Умный, шайтан… Ладно, не вой. Ты сейчас у себя в офисе?

— Да…

— Где сидишь? На втором этаже? Четвертое окно от проезда?

— Да!

— Посмотри там, не стерегут тебя?

Вероника с телефоном, прыгая через натянувшийся шнур, метнулась к окну.

— Ни души во дворе, Марат Азатыч!

— Значит, так. Сейчас мои ребятки подъедут, тряпочку натянут. Ты на эту тряпочку к ним и десантируешься, Вероника Андреевна.

— Что?! Прыгать?! — в страхе отшатнулась от окна Вероника.

— Так ведь совсем невысоко, — уговаривал Азатыч. — Ну, страшно, понимаю. Зато алиби у тебя будет. Я за тебя поручусь. Впрягусь. Скажу, что ты со мной была, чай пила, в жилетку плакалась. Никого не убивала. Решайся, Вероника Андреевна.

— А взамен? Взамен что?

— За что люблю тебя, Вероника Андреевна, так это за ум, — похвалил Азатыч. — Правильно говоришь. Ничего даром не бывает.

— Так что?

— Если Мищ-ща отобьется, — грубо ответил Азатыч, — если фирма твоя уцелеет, то испанец будет у вас частым гостем. Дорогой человек, важный. Почти Бог. Хочу, чтоб ты меня с ним поближе свела. Тоже меня в гости приглашала, когда испанец у тебя будет.

— Хорошо, — кратко ответила Вероника.

Теперь она понимала, что Азатыч назойливо лезет в конкуренты ей.

И, скорее всего, хочет перетянуть внимание испанца на себя.

И перетянет, оставив Веронику ни с чем. Практически разорив ее. Заставив ее похерить все усилия Молотка.

Но жизнь и свобода для Вероники стоила дороже. И месть — тоже.

— Можете завтра с ним пересечься, — внезапно для самой себя проговорила Вероника.

— Где? — тотчас оживился Азатыч.

— В театре… Мишкина балеринка завтра «Лебедя» танцует, — усмехнулась Вероника, дрожащим руками отыскивая на столе пачку сигарет и прикуривая. — Мишка туда повезет испанца, культурная программа, мать ее…

— А! — обрадовался Азатыч. — Молодец ты, Вероника! Спасибо за наводку!

— Надеюсь, вы меня не кинете, получив то, что хотели, — криво усмехнулась она.

— Ну, что ты, — обиделся Азатыч. — Разве я похож на кидалу? Жди, через часик ребята подъедут. Но на будущее: ты ж баба, Вероника. Должна знать, что сначала надо получить то, что тебе надо, а уж потом давать. Это я тебе по дружбе говорю, ты не обижайся. Напоминаю. Закон природы такой. Если от бабы получил свое, она больше не нужна. Понимаешь, малайка?

Вероника от унижения и стыда скрипнула зубами.

— Понимаю, Марат Азатович, — произнесла она послушно.

— Вот и умница, — похвалил он развязно, почуяв над ней власть. — Скоро увидимся. Не плачь и не бойся.

Глава 28. 3

Когда я вернулся в офис, Вероники в кабинете уже не было.

Окно было распахнуто настежь, талый снег внизу истоптан. На подоконнике — черные черкаши от набоек ее каблуков.

— Да чтоб тебя, — ругнулся я, глядя вниз. — Удрала, сука. И нашелся же у тебя рыцарь в блестящих доспехах, спас…

Спас, хорошенько подосрав мне.

Мы съездили прилично. Недовольных и недоверчивых у фирмы больше не было. В людские головы было крепко вколочено, что со мной лучше дружить, ведь я теперь главный на фирме Вероники.

И все обязательства перед нашей фирмой следует исполнять в полном объеме.

За чистоту сделок я лично поручился. Именем своим поклялся.

Веронике оставалось только закорючку поставить в приказе о моем назначении на должность финдиректора.

А она удрала…

И это было плохо.

Схема вырисовывалась такая: нет Вероники — нет подписи — нет сделок — нет денежков. Все мои труды коту под хвост…

— Да хорошо ж съездили, — попытался меня утешить веселый и довольный жизнью боевик.

Я глянул на него искоса — рожа румяная, глава блестят, рот до ушей в улыбке. Косая сажень в плечах, рост гренадерский. Спортсмен бывший, что ли. Разбил пару ебальников, довольный. Силушкой богатырской прихвастнул, плечи размял, кулачищи почесал.

А думать и беспокоиться — пусть Миша голову ломает.

— Хорошо, — хрипло ответил я, разминая в пальцах сигарету и закрывая окно. Весенний ветер и так выстудил кабинет до невозможного. — Ты это… Крокодила кликни.

Закурив, я первым делом нырнул в сейф.

Документы на фирму, печати, все юридические бумажки — все было на месте.

Похоже, Вероника так обоссалась от моего резкого порыва, что готова была выпрыгнуть без трусов. Не подумала даже защитить фирму от моих цепких ручек. Сама спасалась, дура…

— Ну, и то хлеб, — бормотал я, щурясь от едкого сигаретного дыма и перебирая документы.

Крокодил — Геннадий Петрович, — был юристом хватким, умным, грамотным, понимающим и злым. Лазейку в законе ему было найти что два пальца обоссать. Я мог прийти, дать кому-нить в грызло, вывернуть ему карманы, а Крокодил подкатил бы законное основание, почему я имел право так сделать.

И ничего б мне не было.

Поэтому Крокодила боялись, как чумы. Его и называли за глаза так же — Чума. Потому что, если он приходил без приглашения, сладко улыбаясь и помахивая бумажкой, да с молчаливыми суровыми ребятишками, это означало лишь одно: ничего хорошего.

Либо выкосят, либо ограбят.

Крокодил, усталый и зловещий, тощий и черный, как головня, надувая пузыри из импортной жвачки, устало вполз в кабинет.

— На, держи, — я ему кинул папку с документами. — Красиво давай все оформи, чтоб я хозяином сделался.

— Да это можно, — ответил Крокодил. — Но подпись хозяйки-то все равно нужна. Ну, разве что ее больше нет… — и он многозначительно обвел взглядом кабинет с беспорядочно разбросанными ветром по полу бумажками.

— Да есть она, — ответил я. — А если нету, то я тут не причем.

Крокодил понимающе кивнул.

— Ну, ищи свою подружку, — сказал он. — Если не найдешь — тогда придумаем чего-нибудь. А пока давай набросаю приличный мирный план.

— Давай, — согласился я.

Крокодил посмотрел на меня голодными злыми глазами из-за стекол очков.

— Мне домой на трамвайчике ехать? — едко уточнил он, складывая бумажки в свой портфель.

— Да не ной ты, — отмахнулся я. — Ты когда на трамвайчике в последний-то раз катался, страдалец?

Крокодил гадко усмехнулся во все свои тридцать два зуба.

— Давно, — ответил он тихо.

— Ну и все. Эй, там! Геннадия Петровича сопроводите до дома! Не кисни давай.

***

К театру подъехали уже затемно.

Я чертыхался; мне чудилось, что Цыпа не дождалась меня и рванула домой одна. И где-то в городе ее выловил бродящий, как бешеный зверь, Марек. Раненный, обозленный, опасный.

От мыслей таких не только мозг — говно начинало закипать.

Но все решилось наилучшим образом.

Когда я влетел в коридорчик, где располагался вход в учебный класс, оказалось, что Цыпа еще репетирует.

В приоткрытые двери я видел, как Блядюга Карловна ее гоняет и тычет ей в коленки тонкой длинной палкой.

— И еще! Еще! Сильнее! — брякала железным немецким голосом Блядюга.

Цыпа была мокрая, как мышь под метлой.

Волосы извилистыми потемневшими от пота дорожками прилипли к шее, к блестящему лбу. Щеки ее были пунцовыми, глаза сосредоточенно смотрели куда-то вне пространства. Цыпа только губы не кусала, и то, наверное, оттого что уже все сгрызла. Они, вспухшие, багровели на ее лице. Держу пари, что каждая жилочка тонкого Цыпиного тельца дрожала и грозилась вот-вот порваться.

Но я не посмел вмешаться в процесс.

Работа у нас с ней такая — до точки выкладываться.

Когда эти скачки и мытарства под музыку, наконец, прекратились, и Блюдюга, наконец, позволила Цыпе остановиться, та даже голову не могла держать прямо.

Стояла, понурившись, тяжело дыша и вздрагивая, и Блядюга, смягчившись, тихо произнесла:

— Вот если завтра станцуешь так же, тебя будет ждать успех. Меньше, вполсилы — не надо. Вполсилы — это значит все зря. Это значит, что все это не твое. И ты не хочешь этим заниматься. Поняла?

— Да, — тихо ответила Цыпа.

— Иди, — кратко бросила Блядюга. — Все будет хорошо.

Цыпа выскочила как ошпаренная. Чуть меня не снесла.

— Куда так спешишь, красавица? — я подхватил ее под локоток. И только тогда она меня заметила, до этого прикосновения погруженная в свои мысли.

В мысли о будущем, надо полагать. О своем будущем. О карьере. О славе. Я даже укол ревности почувствовал, как-то разом поняв, что в ее жизни есть не только я, но и более важные для Цыпы вещи.

— О, Миша, — только и смогла она выговорить, вытирая вздрагивающую от ударов пульса шейку полотенцем. Полотенце тоже хоть выжимай.

— Вы сегодня задержались, — произнес я, отводя с ее щеки прилипшие мокрые волосы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так премьера завтра, — пролепетала Цыпа. Глаза — как бездонные колодцы, от волнения по шилдырнадцать копеек. От нее веяло жаром, болезненным, тяжелым. — Давно ждешь?

— Нет, — ответил я. — Совсем нет. Тоже сегодня дел было много, своего рода генеральная репетиция. Недавно освободился. Давай, споласкивай душу, и поедем домой.

— Я быстро, — ответила Цыпа.

— Да не торопись.

Я присел тут же, в коридорчике, на подоконнике, рядом с дохлым цветком.

Появился охранник, которого я оставлял Цыпины тапочки стеречь.

— Ну, как отстоял? — поинтересовался я для порядка.

— Нормально, — солидно ответил тот, явно гордясь собой. — Вы прям провидец Михаил Александрович. Девки-то точно лажу какую-то хотели устроить, вертелись в раздевалке, пока я у шкафчика не сел и спиной его не подпер.

— Это к гадалке не ходи, — ответил я. — Премьера завтра. Они ж надеются, что хоть мизерный шанс им выпадет. Одно неловкое движение примы — и на ее место десять штук претенденток.

Прима.

Цыпа-то у меня прима, не абы кто.

— Значит, так, — распоряжаюсь я. — Давай, сбегай… скажи Вадику, завтра с утра кортеж нужен солидный. Приму повезем до театру. Не абы кого. И цветов свежих надо. И до спектакля, и после. Чтоб все красиво было.

Тот кивнул, метнулся исполнять. А я вздохнул, расслабился. Уселся на его табуретку колченогую, подобрал полы пальто, подпер спиной шкафчик Цыпы и устало прикрыл глаза.

Ну, завтра великий день.

Цыпа, наконец-то, спляшет свою партию, а я… либо найду Веронику, либо нет.

***

С утра мы подкатили к зданию театра с помпой.

Это был самый роскошный кортеж, который я составлял в последнее время.

И Цыпа в нем была роскошная — в новой шубке, небрежно наброшенной на плечи, в драгоценностях, со свежим букетом темно-красных розы. Я лично перед ней дверь открыл и помог выйти.

Она оперлась на мою руку, выскользнула из авто в серую промозглую весну.

И на нас тотчас налетели фотографы. Как стервятники! Ребята наши с трудом их оттеснили, чтоб мы могли пройти.

Ну, не могли остаться наши телодвижения с машинами и охраной без внимания. Наверное, Цыпу уже давно репортеры пасли, и нынче отрывались по полной. Представляю завтрашние заголовки в желтушной прессе…

«Любовница богатого человека. Купила себе место в спектакле или настоящий талант?».

Это если самая суть в двух словах.

Наверняка и ее коллеги-балеринки уже постарались, понарассказывали интересующимся…

Цыпа это тоже понимала. Не могла не понять.

К ней в последнее время было много внимания. Наверняка та же Блядюга нет-нет, да тыкала ее тем, что Цыпа танцует только потому, что Блядюга мне ствол облизала.

Так что доказать заслуженность своего места было для Цыпы делом чести. Станцевать так, чтоб все заткнулись.

Я-то думал, что она будет утром хныкать у меня на плече. Трястись и по-цыплячьи пищать.

Но хуй там плавал; Цыпа была собрана, спокойна, молчалива и даже… свирепа как будто бы.

Из машины вылезла не юная балеринка-дебютантка, а просто Терминатор в юбке. Жесткая баба, знающая себе цену и готовая отгрызть любому еблище, кто в ней усомнится.

Правильный настрой. Хороший. Рабочий.

Даже каблуки ее обуви загремели по сырому асфальту жестко, словно она гвозди ими вколачивала.

Охрана далеко оттеснила от нее неугомонных репортеров. Впрочем, они успели настряпать фоток — и то, как я ее под локоток веду по ступеням, и то, как она букетик держит. А следом за ней, на мокром блестящем асфальте, горит алый отблеск платья. Да и черт с ними.

— Скажите, вам нравится, чтобы за вас платили?!

Какая-то неугомонная толстая тетка, замотанная в сифозный полосатый шарф по уши, семенила рядом и визжала свои вопросы голосом заколотого порося.

Она была как танк. Тяжелая, толстая. И такая же твердолобая. И наглости ей было не занимать.

Как просочилась сквозь охрану — черт знает. Наверное, на карачках проползла под руками, под ногами. Но как-то влезла; наверняка не зря свой хлеб ела.

Я попытался отстранить ее рукой, но она ловко увернулась и снова полезла Цыпе в лицо, как помойная назойливая муха.

Даже похожа на эту зеленую тварь…

На круглом носу черная тяжелая огромная оправа.

Под толстыми линзами — злые бесцветные глаза с крохотными точками зрачков. Оскал-улыбка, как у жующей свиньи. Рот улыбается, но он квадратный, и зубы стучат жутко.

— Вы считаете правильным спать за деньги?! — вопила она Цыпе в лицо, преследуя нас, скача прямо рядом по ступеням. — Не противно ли после такой оплаты принимать из рук благодетеля роли? Внимание можно купить, но какого оно будет качества? Может, лучше в кан-кан, ляжками махать? Это хоть привычнее для вас! А кто ваш спутник?..

Цыпа посмотрела на нее уничтожающе… и ничего не сказала.

Просто повернула царственно голову, глянула в ее злые глаза, молча, холодно, уничтожающе, и тетка взорвалась следующими, не менее скользкими и вонючими вопросами:

— С кем надо переспать, чтобы…

Я не стал дожидаться окончания ее фекального выброса. Чот у меня закипело все внутри, аж до горечи во рту.

Какая-то злобная неудачница с забытого богом канала типа «Сто плюс» прямо Цыпу проституткой называла, ну что за нахрен!

Со всей дури ухватил ее пятерней за лицо, сжал пальцами ее рыхлые толстые щеки.

Она заверещала, маша руками, и я даже сквозь перчатку ощутил ее грязный, мясистый, горячий рот. Как будто горсть говна черпанул…

Я крепче схватил ее за челюсть, потянул головешку и швырнул с лестницы вниз. Вслед за ней отравилась моя перчатка. Черт знает почему, но ощущение говна между пальцев было абсолютным. Избавиться от него хотелось незамедлительно, оно жгло руки.

— Рот закрой, сука!

Она заскакала по ступеням на жопе, как мяч.

Ее истошный визг затих где-то внизу, а мы с Цыпой, не сговариваясь, прибавили шагу.

Вот так слава и начинается… И завтра разберут по косточкам мою Цыпу при любом раскладе, как бы она ни сплясала. Найдутся и те, кто все равно скажет: «Насосала!».

А после этого еще больше репортеров набежит. Будут тыкать в лицо своими грязными слюнявыми микрофонами, задавать вопросы паршивее проктолога в венерическом отделении.

Да уж, веселенькая жизнь у Цыпки настанет… Только успевай журнашлюшкам пасти зашивать.

До гримерки я ее проводил и лично проверил комнатку, чтоб никого лишнего не было.

Цыпа молчала, жестко сжав губы, наблюдая мою возню. Только смотрела на свое отражение в зеркале, как будто видела в первый раз.

— Ну, давай, — я все осмотрел, никого не нашел и подошел к ней, обнял за плечи. — Ни пуха, ни пера, что ли. Наряжайся, грейся и в бой.

— К черту, — ответила она. — Спектакль в пять начинается. Не опоздай.

— Да что ты, — успокоил ее я. — Тебя поддержать обязательно надо. И испанца ж привезу. Тут опоздать я не могу ни в каком раскладе. Только за цветами съезжу.

— Да, да.

Голос у нее тоже был твердый, решительный, хотя мордашка озадаченная и немного растерянная.

— Хорошо, — ответила она. И отвернулась к зеркалу снова. Настроиться, побыть наедине с собой и приготовиться к главному событию в ее жизни.

Я тихонько вышел и закрыл за собой дверь.

Дальше помочь Цыпе я ничем не мог.

Дальше мы каждый сам по себе делали свою работу.

Глава 29. Балет

Не бывает такого, чтоб человек из окна выскочил, а никто его не видел.

Обязательно кто-то заметил! Надо только найти этого кого-то. И это дело времени и терпения.

Пока я делал вид, что все хорошо, возил испанца по магазинам с цветами, пока нам собирали корзину, которую не стыдно было б вручить Цыпе, мои ребятишки бегали по близлежащим конторам, по домам, стучась в квартиры с бдительными старушками. Ну, не говорить же партнеру, что хозяйка фирмы сбежала, и дела встали колом, как замороженные…

И это заняло много времени. Корзину с цветами собрали гораздо быстрее.

Еще мы славно отобедали в недурном ресторане, делишки наши будущие обсудили.

Время от времени я отлучался — типа, раздать ценные указания. На деле — позвонить в офис и узнать о результатах поиска.

Конторы не оправдали доверия; видели машину, неприметную серую, но марку не запомнили. Номер тем паче. Сажали туда прихрамывающую женщину — да.

Но и только.

Бабки, которым мои ребятишки презентовали «за помощь следствию» богатые продуктовые наборы, смогли уточнить цвет машины — не просто серый, а темно-серый, как асфальт, — и время побега, что мало мне что давало. Полдня убили на эти расспросы.

И только одна старуха, самая слепая и самая близкоживущая, окна в окна с конторами на первом этаже здания, в котором был наш офис, оказалась настолько бдительна, что и номер рассмотрела, и записала его в тетрадочку.

Шаркая разбитыми тапками по чистенькому полу, устеленному вязанными из распущенных на ленточки разноцветных тряпок, она сползала за своей шпионской тетрадкой, крошащейся от многочисленных прикосновений ее рук.

Там ее аккуратным почерком было написано и время, что совпадало с другими показаниями, и машина — темно-серая «девятка», — и номер.

— Да как же ты рассмотрела, мать?! Как опознала?! — поразился ее наблюдательности радостный гонец.

«Мать», жуя сухонькими морщинистыми губами, посмотрела огромными глазищами сквозь толстые линзы очков.

— Тридцать лет в школе. Привыкла все замечать. Оделась, вышла, — ответила она. — Запомнила номерок и пошла домой. Думала, похищают женщину. Она в окне стояла долго, не могла насмелиться прыгнуть. Потом посидела в снегу, зашиблась. Ее под руки поднимали, а она снова падала. Вот я и успела сходить.

— Ай, да мать! Ты как Штирлиц! — восхитился ею гонец. — А позвонить-то можно от тебя?

— Звоните, — великодушно разрешила бабка. — Жалко, что ли.

Гонец дозвонился в офис сразу.

К тому времени я уже сидел на телефоне сам, и эта инфа мне была что золото. Аж от сердца отлегло. Ну, теперь-то мы отыщем беглянку.

— Денег бабке дай, — хрипло велел я, выслушав бодрый отчет гонца. — Много. Она нас спасает, эта бабка. Заслужила.

— Будет сделано! — отрапортовал гонец и дал отбой.

Пробить машинку у ментов не составила труда. Свои люди и там были, чего уж. И работали за хорошие деньги, быстро и четко.

Когда я уже намыливался в театр, пришел ответ, чья машинка укатила Веронику в туманные дали.

— Владелец Юра Малина, — ответил на мой запрос мент. — Кличка Юра Дятел. Еще называют Ебливым или Стремным.

— Азатычева шестерка, что ли?! — у меня аж дыхание перехватило.

— Угу. Натворили чего в этой машинке?

— Да нет… крутились под окнами, — соврал я. — Подозрительно долго. Ну, спасибо за службу! Помог.

А вот и «рыцарь» в блистающих доспехах, значит! Салават Юлаев тыгында, пулемет «Максимка» тра-та-та… Вероничку похитил сын степей?

Я прямо-таки ощутил приступ удушья от ярости, дернул ворот, освобождая горло.

Да что ж этот Азатыч все мне поперек дороги лезет?! Какого черта играет против?! И все исподтишка, меленько подсирает, но собирается это меленькое в огромную смердячую кучу.

На прочность проверяет?

Или реально противопоставляет себя мне?.. Западло ему с Мишкой Молотком вести дела? Брезгует, не хочет руку подавать?

А придется, черт кривоногий. Придется.

Я те глазенки-то ножиком расширю, чтоб уважаемых людей лучше рассматривал, если наступит такая необходимость.

— Ну, тут уж, черт кривоногий, кто кого, — немного успокаиваясь, пробормотал я. — Не обессудь и не серчай. Сам выбрал бороться. Ну что ж…

Да в самом деле. А фиг ли нервничать.

«Рыцарь» известен. Ребятишек ща разошлю по всем точкам, где Азатыч может прятать пташку, и мигом найдем.

— Его «девятка», — угодливо вдруг забормотал мент в трубке, — отметилась на северо-западном направлении. Штрафанули его за превышение скорости. Ну, если это важно.

Ну это просто подарок небес! Практически указатель, куда увезли искомый объект!

— Вот это спасибо так спасибо, — ответил я. — Давай, не теряйся. Ты помог шибко. Спасибо.

— Только давай чтоб эту машину завтра не нашли в кювете, — неприязненно произнес мент. — Я за нее спрашивал, значит, и спросят с меня.

— Да она мне нафиг не нужна, жечь ее и в овраг скатывать, — ответил я. — Просто знать надо было, кто пасся у нас рядышком. И только.

Я положил трубку, рукой разогнал над головой смог, сотворенный бесчисленным количеством выкуренных мной сигарет, и стал соображать.

Что там у нас, на северо-западе?

— Ну, дача ж Азатычева, — хрипнул я, мысленно представляя район. — Ага…там Веронику держать удобно. И шлепнуть, если что, с концами тоже, в реку вон кинуть, и утащит льдом… Ага…

Ну, вот теперь можно булки расслабить. Заслать гонцов, чтоб проверили, чего там, на даче, не привлекая внимания. Покараулили чтоб. И спокойно заняться своими делами.

Я встал из кресла, с треском рванул раму, чтоб проветрить комнату.

На резкий звук прибежали те, кто стоял за дверями.

Глядя, как я проветриваю офис, они нерешительно замялись на пороге.

Растерялись. Думали, я тут со злобы бессильной буяню и мебеля крушу? Ан нет, дядя Миша как раз спокоен и радостен.

— Нужно что-нибудь, Михаил Александрович?

— Ага, — я сплюнул в распахнутое окно затухающую сигарету. — Наблюдателей пошустрее на Азаычеву дачу, пару-тройку. Там Вероника сидеть может. Ее б сохранить, чтоб татарин ее нечаянно под лед не спустил. А остальные со мной. В театр поедем. Давайте, цветов организуйте самых экзотичных, редких, красивых, кроме корзинки. Корзинку испанец подарит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Орхидеи?!

— Да хоть хуедеи. Главное, чтоб красиво. Живо давайте.

***

Сто лет не бывал в театре.

Цыпины билеты позволили нам с испанцем расположиться на самых лучших местах. Цветы мы поставили в ноги — они ужасно мешались, но зато сцена была как на ладони.

От звуков труб вибрировал воздух. И я вместе с ним. Или это поджилки у меня тряслись, будто это я сейчас должен дрыгать ногой и крутиться на виду у всех.

— О! А когда белла Ольга появится? — спросил испанец, жадно рассматривая сцену.

Театр его потряс. Ну, еще бы — потрясающие декорации, много света, сверкающие ложи.

— Потрясающе! — бормотал он, нетерпеливо ерзая в кресле, утраиваясь поудобнее и изящно поддергивая наглаженные штанины. — Этот театр сам по себе зрелище!

— Не раньше третьего акта, — рассеянно ответил я. — Черный лебедь. Зло во плоти.

— О! — вскричал темпераментный испанец. — Это так интересно! Белла Ольга такая… светлая. Интересно, как она будет злая? Как это возможно?

— Самому интересно, — пробормотал я. Вот же черт!

Похоже, это не трубы. Это действительно я сам трясусь, как овечий хвост!

Дожидаясь начала, я нервно перечитал программку.

О, знакомые имена… Цапля-Карина, оказывается, танцует главную роль, белую лебедь Одетту. Цыпа говорила, что она хорошо танцует, да я и сам это видел там, на столе. Цыпа была второй в этом соревновании.

А вот как танцует Цыпа, я не очень-то и представлял. И оттого серьезно волновался. Даже пальцы тряслись.

Я нервно постукивал носками ботинок, и прекратил только когда понял, что похожу на зайца, колотящего по пеньку. Как-то несолидно.

Мысли вернулись почему-то к столу, и я засопел.

Все-таки, Марек истаскал таких хороших девок. Талантливых, красивых. Хрупких и слабых. Что там эта Цапля, она и клюв открывала тихо. Сломалась, смирилась. Танцевала на столе всерьез. Наверное, репетировала. Даже на столе — репетировала. Ей ведь дальше карьеру строить. Пробиваться по карьерной лестнице, несмотря на стыдные подработки и похотливых Толстосумов.

А Цыпку я не дал…

Как-то неудобно перед Цаплей стало. Надо было б ей купить цветов тоже… Ну кто б знал, что она тоже пляшет.

Сам спектакль меня мало интересовал, пока Цыпы там не было. Я человек простой; тем более, барахтания Цапли я уже видел сто раз, а теперь, когда она была в таком хрупком образе, перед ней было вдвойне стыдно.

Так что я больше смотрел по сторонам, чем на сцену.

Наверное, Марека искал.

Его одержимость Цыпой мне не забывалась. И я нутром чуял, что он может выкинуть нечто такое. Назойливо притащиться в людное место снова.

Но это была моя паранойя и играющий нервяк. Марека, разумеется, я по соседству не увидел. Зато сын степей — Азатыч, — вот он. Сидел не на таких шикарных местах, через проход двумя рядами дальше, но все ж сидел!

На сцену таращился, как завзятый театрал, зараза! И ебло такое культурное скроил, как будто испокон веков по вечерам в юртах его предки балет смотрели.

— И хватило ж наглости притащиться, после того, как поднасрал мне, — прорычал я, испепеляя его взглядом. — Ты что, старый лис, думаешь, что я тебе это с рук спущу? Думаешь, я не знаю, что ты сделал? Думаешь, я не в курсе, куда Вероника делась, м-м-м?..

Азатыч тоже был с цветами. И подарить он их собирался, разумеется, не Кобыле, отплясывающей в кордебалете.

Он сидел, сложив руки на выпуклом животике, крутя большими пальцами и щурясь, как кот на сметану. Ну, до чего мерзкий говнюк!

В темноте зала мне показалось, что он глянул на меня, и его глаза недобро сверкнули. С вызовом.

Хочет у меня все оттяпать. Веронику, фирму, Цыпу.

Не потому, что Цыпа ему уж так сильно нравится. И он уж точно не влюблен.

Нет, старый пиздюк вряд ли способен чувствовать что-то кроме похоти. Просто Цыпа чужая. Моя, точнее. А кочевники, набегая на города неприятеля, забирали все и угоняли женщин.

И Азатыч хочет сделать то же самое.

Я вежливо кивнул ему, встречаясь с ним взглядом.

Но он сделал вид, что не видит меня.

***

В антракте перед актом, в котором должна была появиться Цыпа, я был уже настолько на взводе, что бегал по театру и искал Азатыча целенаправленно.

Об испанце я и не думал, а он таскался за мной, думая, что я ему показываю внутренне убранство театра.

Но накрыли мы татарина вдвоем, в буфете, куда я потащил испанца махнуть коньяку, вспомнив о правилах гостеприимства.

Азатыч, кажется, пригубил уже третью рюмочку. И меня, пыхтящего, как бык, он встретил с благодушной улыбкой. Но со взглядом свысока.

Твою ж мать!

Ну что ж я как мальчишка за ним бегаю!.. Вот же стыдоба, повелся, не вынес, психанул и дал слабину. А солидные люди так не делают.

Мне и говорить ничего не нужно было. Один этот взгляд все сам мне сказал.

Ну, что ж, попробуем сохранить хотя б остатки чувства собственного достоинства.

— Какая встреча, Марат Азатыч, — произнес я, подгребая к нему ближе. — Искусством интересуетесь?

— Так же давно, как и ты, Мищ-ща, — сладко ответил он, закусывая лимончиком.

С испанцем Азатыч раскланялся церемонно, и я чуть не треснул от злости. Я ему еще и испанца привел!

Никогда не чувствовал себя таким идиотом.

Испанец восторгался театром, и предложенным коньячком, но мне казалось — он с интересом смотрит на разворачивающийся перед ним спектакль.

Где в главной роли я.

Самое время дрыгать ногой…

И выбирать то, что я буду отбивать у Азатыча этой самой ногой, испанца или Цыпу.

— А что, культура — это хорошо. Мне тоже коньяку, — расслабленно попросил я, небрежно швырнув на стойку купюру. — Цветочки принесли, смотрю? Это здорово. Там Цапля пляшет. Надо б порадовать девчонку.

Азатыч дернулся, словно я ему в рожу плюнул.

Ну еще б. Мищ-ща ему указывает, кому цветы дарить.

— Я бы хотел их Оленьке подарить, — так же сладко ответил старый лис, не теряя самообладания. — Из уважения, разумеется.

Я только прицокнул языком, чувствуя, как рот наполняется ароматом коньяка.

— Не-не-не, — произнес я. — Ольге не надо.

Азатыч удивленно вскинул свои плешивые редкие брови.

— Это отчего так? — холодновато спросил он.

— Негоже чужим невестам цветы-то дарить, Марат Азатыч, — весело ответил я. — Я ведь ревнив. Я решаю, кто может дарить моей женщине цветы, а кто нет. Так что в этот раз я не разрешаю этого делать. Не сегодня. И так нехорошие вещи об Ольге говорят, а вы человек солидный, большой. Видный. Подумают еще, что вы ее тайный спонсор. Так что не надо цветов. Я запрещаю. На свадьбу нашу ей подарите. Я вас приглашу.

— О ля-ля! — воскликнул испанец. — Репутация женщины это свято!

У Азатыча губы задергались.

Он стал похож не на лиса — на помойного драного и опасного кота.

— Хорошо, — сухо ответил он, промокая губы салфеткой и нервно кидая ее на стойку. — Я подумаю.

Подумай, подумай, колченогий. Надеюсь, ты меня услышал.

***

Когда Цыпа появилась на сцене, я забыл думать об Азатыче, и об испанце, и об Веронике с ее Мареком. Словно обухом вышибло. Ведь такой я Цыпу не видел никогда. И не знал, что она такой может быть.

Ее хорошенькая мордашка была инфернально хороша в ярком гриме.

Глаза на пол-лица, тонкий острый нос. Жесткая линия губ в циничной улыбке. Острый жесткий подбородок, тонкая гибкая шея… Взгляд опасный и даже страшный. Руки — гибкие и пугающие. И яркие черные звезды драгоценностей, подаренных мной, горящие в ушках и на шейке.

Не сняла, значит. Как талисманы…

Черт знает, как из мягкой Цыпы гримеры вылепили этого притягательного монстра. Но это было великолепно.

Цыпка была в черной пачке, ушитой черными перьями. На голове — плюмаж из черных роскошных перьев.

Это все делало ее еще тоньше, еще более стройнее.

Но в ее движениях было много силы. Такой острой, жесткой, дерзкой и притягательной, что барахтанья Цапли-Карины казались безжизненными и вялыми по сравнению с резвостью отчаянной Цыпы.

Похоже, не один я ждал ее выхода. Да что там — весь театр нетерпеливо ждал третьего акта, когда появится скандальная дебютантка.

И она не подвела.

Партнер, сжимая ее талию, установил ее не сцену, словно она была хрупким сосудом, черным хрустальным волчком. Ладони его разжались, и Цыпа покатилась по сцене, сильно, свободно, с вызовом.

— Да как такое возможно, — выдохнул испанец, когда Цыпа черной юлой прокатилась по сцене, накручивая белыми быстрыми стройными ножками фуэте и стягивая на себя все возможное внимание, словно тонкий газовый шарф.

Мне казалось, что через рев оркестра я слышу каждый удар ее туфельки в пол сцены, будто она подкована железом, чувствую каждый сильный рывок ее хрупкого тела, ощущаю ее дыхание — и жесткое упрямство в нем.

Вот за это Цыпу взяли на эту рольку. Вот за это свирепую упрямую силу я ее и полюбил.

Вот это и было ее талантом — показать в нужный момент, чего она стоит, и что она думает о тех, кто считает ее всего лишь маленькой девчонкой, безотказной телкой и мясом, которое можно купить с витрины.

— Ай, да Цыпа! — задыхаясь от восторга, шептал я, глядя, как Цыпа порхает по сцене, влюбляя в себя всех — и принцев, и зрителей. Признаться, глядя, как она нахально флиртует, я даже слегка заревновал. Ну, невозможно не соблазниться, когда женщина смотрит на тебя так. — Ну, зажгла напалмом! Давай, рви их! Никто не посмеет сказать, что ты не заслужила!

Где-то рядом мне почудилось лицо Блядюги Карловны в ее синем костюмчике, с белоснежной манишкой. То ли в зале, то ли за кулисами. Но где-то рядом она совершенно точно маячила. Даже немецким нафталином от нее разило.

Она неотрывно смотрела на сцену, на танец Цыпы, поджав сухие губы.

И Цыпа ее тоже видела. Чуяла, распаленная танцем и душевным подъемом. И, как мне казалось, присутствие Блядюги только больше раззадоривало ее.

Блядюга ведь не хотела ее выпускать. Черт знает почему; объективно — Цыпа танцевала отлично. Но тут было что-то личное, глубинное. Какая-то старая рана на дряблом сердце Блядюги. Как будто однажды Блядюга проиграла эту роль. И сегодня проиграла ее снова, потому что Цыпа не только ее выдрала через «не хочу» Блядюги, но и исполнила ее так, что все поняли: она лучшая.

И Блядюга тоже это поняла.

Она отвела от сцены глаза, поджала губы еще сильнее и опустила голову, признавая свое поражение. А Цыпа танцевала все жестче, все сильнее и безбашенней, словно на шабаше.

— Ведьма, — прошептал я безотчетно, мотая головой и не смея отвести глаз. Музыка не просто играла для Цыпы — она меня надвое распиливала, дергая за каждый нерв. И я отсчитывал такты вместе с танцующей Цыпой.

Зал взорвался аплодисментами и воплями, когда эта злобная соблазнительная чертовка выкатилась на край сцены, застыла и раскинула руки, словно даря всю себя всем. Всю свою энергию и красоту. Инфернальную силу.

Нахально позволяя любоваться и восхищаться ею.

Эта ее сила подкинула меня на ноги и заставила колотить в ладоши до жжения. От увиденного мурашки бежали по спине так, что коже было больно.

— Она великолепна! Она прекрасна! Magnífico! Maravilloso! — орал испанец. Он тоже колотил в ладоши стоя. — Браво! Браво!

Я мельком глянул на Азатыча.

Он хлопал в ладони сдержанно, но в его лице было что-то такое дикое, злобное, неуемное, будто его, помоечного опасного голодного кота за хвост от кормушки оттягивают. Не к добру.

Глава 30. Азатыч

Когда артистам дарили цветы, Азатыча среди особо благодарной публики не было.

Наши с испанцем цветы Цыпа приняла, изящно опустившись на колено, раскланиваясь перед публикой. Овации не прекращались еще долго, и я с трудом дождался, когда опустят занавес, чтобы пойти и высказать свой восторг Цыпе.

Не то меня просто разорвало бы от переизбытка чувств.

За кулисами я ее подхватил, обнимая, целуя, потрясенный и ошарашенный увиденным.

— Так такая крутая, Цыпа! — шептал я, целуя ее набеленную щеку. — Ты невероятно крутая!.. Ты!..

Цыпа млела, сжимая в руках целый ворох роз и мои желтые орхидеи в фиолетовую крапинку.

— Тебе понравилось? — шепнула она, заглядывая мне в глаза. Словно вымаливая похвалу.

— Цыпа, — ответил я с чувством, — ты — украшение этого балета. Ты самая крутая. У меня до сих пор шерсть дыбом стоит, Цыпа. Честно — не ожидал такого… эффекта. Я не из самых чувствительных, но твой танец меня до печенок пронял.

Цыпа засмеялась, от избытка чувств всхлипнув и едва не разрыдавшись. Она была потрясена премьерой и собственной смелостью не меньше меня.

— Не реви, Цыпа, — шепнул я, целуя ее руки. — Ты сегодня королева. Номер один. А королевы не плачут!

— Да, да! — ответила она, кивнув головой, смаргивая слезы. От них ее глаза засияли еще ярче, как сапфиры в сережках.

— Давай, переодевайся, — кратко бросил я, снова обняв ее, погладив ее вздрагивающие плечи. — Я пока испанца спроважу, а потом за тобой вернусь. Дома мы твой успех отпразднуем. Цыпа, это однозначно успех! Это, Цыпа, было ах… очень круто. Невероятно.

— Хорошо, — шепнула она, просияв. — Я мигом! Пятнадцать минут!

— Мне тоже пятнадцати минут хватит.

За эту четверть часа я успел распрощаться с испанцем, организовать ему почетный караул, как у вечного огня. Оставил себе лишь пару ребяток поумнее и вернулся в театр.

Цыпы не было.

Поглядывая на часы, я ощутил легкий укол тревоги. Она обещала быть готовой очень быстро, но обещания своего не сдержала.

И Азатыча, к слову, у театра в числе уезжающих я тоже не видел… А ведь он должен был приползти поручкаться на прощание с испанцем. Но не пришел…

— Вот ведь блядь! — ошарашенно выдохнул я. — Неужто полез к Цыпе все-таки, крыса узкоглазая?!

Тревога уже не покалывала — она взрывалась алым огнем в голове. И я сам не заметил, как припустил рысью туда, куда утром сопровождал Ольгу в гримерку. Ребятки мои за мной, не понимая, куда это мы ломимся такой бодрой толпой.

Но вопросов они мне не задавали…

Я проник за кулисы, тропой, проторенной ещё утром. Но мне там были не рады.

У Ольгиной комнатки, переводя дух после бега, где ее утром оставил одну, я неожиданно и неприятно обнаружил толпу чужих мальчиков, не желающих пустить меня в гримерку.

Пара шкафов и мелкий ушастый пиздюк.

— Не положено! — прогудел один из них, заступая мне путь. Лоб каменный. Рожа самоуверенная, злая.

А мелкий пиздюк чуть слышно хохотнул. Этот ржач мне как серпом по яйцам. Потому что ржущий надо мной потешался. Издевался. Считал, что я лох последний.

Юра Стремный…

Жилистый мужик с серым стервозным еблом. Хуй знает, как он такой по улице ходит, никем не убитый. У него ж на лбу написано — «я вас всех ненавижу и давить буду».

Смотрит мерзко, самоуверенно, ухмыляется. Наверняка гиеной подхихикивал Азатычу, когда Веронику умыкнул у меня из-под носа, урод клювастый.

— Здорово, ебик, нифига ты умный, — произнес я, щурясь. От ухмылок Стремного от стыда аж глаза защипало. — Сюда танцуй ко мне галопом. Чего кем не положено? Ты еще меня к моей бабе не пусти, пидорасина дешевая.

— Не положено! — окрысился этот пустоголовый. Аж слюни веером полетели из злобной оскаленной чавки. Самоуверенный пиздец. — Заворачивая лыжи, Молоток, когда большие люди велят.

— Это ты большой человек, Дятел ебливый?..

— Да уж побольше тебя буду, — выплюнул он мне в лицо. Стоит, трясется, тонкие злые губешки дрожат.

Поэтому я просто шагнул вперед и выстегнул его одним ударом в горло.

— Да какого хуя!..

Шкафы кинулись на нас, но у нас уже было численное преимущество, плюс у меня говно закипело. А мощнее топлива для лютой драки, когда глаза до слепоты адреналиновой кровью заливает, я не знаю.

Я раньше так рубился. Насмерть, безбашенно. Меся соперников в кровь. Когда от злости даже переломов не чуешь, и тела считаешь, когда берсерк адреналиновый спадет.

Одного измолотил, как грушу, рожей воткнул его в стену, оставив алый памятный отпечаток.

Второго мои бойцы заломали, руки выкрутили.

— Этих гандонов связать как шарики на Первомай, — прорычал я, стирая ладонью кровавую пелену с потом с глаз, со лба.

А сам наподдал пинка в закрытую дверь и ввалился в гримерку, узкую и длинную, как вагон.

И обнаружил там Азатыча.

Эта старая желая окаменевшая гнида целовала Цыпины пальцы и приветливо скалилась.

Цыпа сидела за гримировальным столиком с лицом в гриме. Все такая же опасная и инфернально прекрасная. Поблескивая черными сапфирами в ушках и блестками на черной пачке.

Но никакой грим не мог скрыть отвращения и ужаса, с которым она смотрела на старого ловеласа, наседающего на нее.

А он тянул ее руки к себе, как осьминог скользкими щупальцами, и лип, так же удушливо, как этот морской гад.

— Нет, нет, нет!

Ускоряю шаг, почти бегу. Потому что слышу уже не только вопли Цыпы. Обостренным до состояния опасной бритвы слухом слышу грязные липкие хватания Азатыча. Слышу, как его потные ладошки чавкают о тонкие запястья Цыпы.

И от этого колотящееся сердце едва не выскакивает изо рта. «Прохлопал девчонку, блядина тормозная», — ругаю я себя.

Меня мутит от одной мысли о вонючих приставаниях Азатыча, а Цыпе каково?..

Премию ей выпишу. Внутриматочно. Потом.

За стойкость!

— Отпустите меня! Не трогайте меня! Вы мне противны! Нет, нет, нет!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Далее — вязкая возня с влажными звуками оплеух.

У Азатыча, наверное, рожа масляная, потная. Цыпа нагребет с нее полные ногти старого прогорклого сала и приставшей черной пыли.

Ладно, денежков дам на маникюр, педикюр и чего там надо еще…

Выбегаю в свет ламп на ее столике как олень на битву, драматично, низко опустив башку.

Выход солиста, епта.

За своими похотливыми действиями распаленный Азатыч не слышит ни возни за дверями, ни моих шагов. Или думает, что ему никто не смеет помешать. Или… Этих «или» может быть миллион.

Он стоит ко мне спиной и ломает сопротивление Цыпы, хватая ее и за руки, и за грудь. Костюм балетный ощипан, ломанные перья висят на лоплях. А темные руки Азатыча шарят по цыплячьей грудке по-хозяйски.

— Тебе хор-рошо будет, глупая… — скрипучим голосом тянет он. Думает, что Цыпа ему поверит?

И не отольются ему ее слезки?

Итог один — татарин сильно ошибается.

Сбавляю шаг и целый миг, длящийся вечность, наблюдаю, как Азатыч хватает Цыпу. Миг длинной в вечность!

Этого мига хватает, чтоб у меня по новой говно вскипело.

Уже привычная острая точная злость, боевой кровавый берсерк шибает в голову, застя свет в глазах. Я уже знаю, что буду делать.

Я ведь быстро соображаю. Мгновенно.

Сую сбитые руки в карманы и перевожу дух, чтоб не задохнуться от злости и чтоб ядовитой желчью не вырвало.

Кличу негромко своих ребяток через плечо. Вместе с «военнопленными».

А потом переключаюсь на татарина.

— Добрый вечер, Марат Азатович! Все никак мы не разойдемся сегодня, а?

Вроде, сказал негромко, приветливо, а Азатыч с визгом подскочил, будто у него под ухом из пистолета шмальнули.

Оборачивается — маленький, жалкий, кривоногий, пузатенький. Головешка втянута в плечи чуть не по самый нос. Глазки испуганно бегают. В натуре, суслик чахлый после зимовки. Ниже меня на полторы головы.

Куда ж ты, сморчок сушеный, лезешь…

— Что же вы, Марат Азатыч, — говорю, неторопливо, вальяжно приближаясь к нему, — на бабу чужую вскарабкаться собрались, а ребятишков всего двое, да еще один плевок чахоточный, взяли с собой? Двое ребятишков — это ведь мне одному на один зубок. Ай, ай. Надо как-то лучше предохраняться. А то, не ровен час, залететь можно.

Азатыч затравленно озирается, откинув тонкие запястья Цыпы так поспешно, словно они его жгли. Ни дать, ни взять — поймали на горячем.

Он переводит взгляд на мои руки, и тотчас понимает, почему я их прячу. Немножко повоевал. Сбил в кровь; Цыпе на такое смотреть негоже.

— Что с моими людьми?! — выкрикивает визгливо.

— Ничего, — отвечаю я. — Упаковали, на бочок положили. Я сегодня добрый.

— Бычара тупой… Пошел вон, щенок! — цедит Азатыч, отступая от меня. Наступающего. Ну, чисто балет продолжается! Смертельное па-де-де. — Ты кто такой, что позволяешь себе?!

— Я — акушер, — говорю спокойно. — Роды у вас ща принимать буду. Залетели вы, Марат Азатыч, от чужой-то бабы. Тужьтесь.

Азатыч скалится. Чисто степной волк. Опасный, жестокий.

Правда, бравада его скоро испарятся. Против моего молчаливого спокойствия он — крыса облезлая.

— Баба твоя «нет» говорить не может, — скалится он злобно, издевательски. — Обещается уважаемым людям. Зачем?

— Неправда! — вспыхивает Цыпа. Кричит отчаянно, яростно.

Я перевожу на нее взгляд — спокойный, твердый, — и она послушно умолкает. Понимает меня с полувзгляда. Вспоминает, что когда мужики базарят, бабе лезть вообще нельзя. Особенно если говорю я. Понятливая. Золото, не баба.

— С нее мой спрос, не ваш, — спокойно говорю я. — Баба, что с нее взять. Цыпленок. Не будете же вы с ней воевать, Марат Азатович? Но, кажется, я до вас лично доносил, что она моя. Прямым понятным текстом. Помните? В антракте? Вот. Так какого, простите, хуя, я вас с нее стаскиваю сейчас? Тоже не умеете «нет» говорить? Какое из слов «эта женщина моя» вам не понятно? Или память подводит? Склероз, деменция, Альцгеймер? Так вам в больничку, а не по бабам ползать.

От моих издевательств Азатыч реально верещит, как суслик. Вроде, по-русски говорит, а ни слова не понятно. Вроде, угрожает. Или обещает денег. Или жалеет, что в свое время денег пообещал и не дал. Хуй его разберет, слюнявого.

— Кидала! — верещит он. — Денег просил, а сам!..

А, вот чего он вспомнил. Думал, за его бабки я продал бы себя с потрохами. Весь твой; и бабу уступлю тоже. Промолчу трусливо, не возникну. Не посмею.

Щас.

Я пожал плечами.

— Вы просили на Марека не работать — уточнил я. — Я на него не работаю, даже без ваших вливаний. Таков был уговор. Все честно.

— За эти бабки ты у меня с рук есть должен! — верещит Азатыч.

— Зоопарк в другой стороне, — зло отрезаю я. — Осликов с рук морковкой кормить — это туда. А я выполняю только то, о чем договорено было. И за что заплачено. Не больше. Мои услуги пиздец дорогие, Марат Азатович. А вы мне нихуя не заплатили. Только поднасрали вонюче, а я говном не беру.

Азатыч тяжело сопит, переводя дух. Он за минуту наорался так, что его ноги не держат.

— Тебя размажут, — шипит он зло, буравя меня взглядом. А у самого глаза заплыли страхом. — Тебе никто руки не подаст, мальчишка! Сопляк!

— Могу сделать так, что руки никто не подаст вам, — очень спокойно отвечаю я. — И место ваше обозначится только у параши. Фокус такой. Хотите, покажу?

Татарин скалится. Жутко. Люто.

— За бабу? — смеется он и кивает на испуганную Цыпу. — Да я ее пальцем не тронул! Не за что меня осуждать. Никто не осудит. Заткнись, Мищ-щ-ща! Ничего ты мне не сделаешь! Никто тебя не послушает! Ни один уважаемый человек.

О ней-то, о бабе, мы в перепалке забыли.

А Цыпа с ногами забралась на полированную крышку столика, рассыпав и пудру, и крема, как будто по полу шныряет толстая крыса. Сидит, шмыгает носом.

— Нет, не за бабу, — спокойно отвечаю я.

Хотя знаю — именно за нее.

За ее порванную грудку в перышках. За блестяшки, разлетевшиеся с ее испорченной пачки по полу.

За ее красные мокрые щеки и потекшую тушь.

Ее слезы, Азатыч, пиздец дорогие. Дороже моих услуг в этом мире.

— Цыпа, убеги-ка по-шустрому. Или нет, отвернись. Просто отвернись. Послушать будет полезно.

Цыпа исполняет мой приказ моментально. Отворачивается, плечи ее вздрагивают.

Вот и ладно.

Мои ребятки втаскивают его людей.

Вид у них все-таки лютый. Морды расколочены в кровь, рты заклеены. Глаза от боли бессмысленные.

Я ощутил, как злоба снова закипает во мне с новой силой. Так, что мозги из башки выбило враз.

Очень медленно подхожу к Азатычу, зловеще позванивая пряжкой ремня.

Он смотрит на меня как на привидение. Пятится, пока не натыкается на стену. Дальше отступать некуда.

— Ты что задумал? — не говорит. Шипит, выхрипывает. Говорить не может.

— Вы ж секса хотели, Марат Азатыч, — киваю на Цыпу. — Так я ща устрою. Я же как-то говорил вам — могу выебать и мальчиков, и бизнес. Щас вот вашу жизнь поганую ебать буду. Снимайте штанишки-то. Чего, перехотели?

— Шайтан! Ишак шелудивый!

Азатыч снова порет какую-то колоритную национальную злобную чушь.

Пидором обзывает.

Но я не слушаю его. Мозг отключен.

Иначе б татарин уже лежал тут грудой переломанных костей.

— Чего, — говорю, — черт кривоногий, в жопу жахаться перехотел? Тогда просто отсосешь. Я сегодня романтически настроен.

В ярости ухватываю его пятерней за черноволосую головенку и с ревом швыряю его об пол. Со всей дури. Со всей силушки, что Бог дал.

А Бог дал щедро. Спасибо ему за это!

Кажется, Азатыч падает, как лягушка.

Либо отбился весь, либо кости переломал. Лицо точно расколотил.

Вот так одним щелчком, Миша ломает цельного человека. Потому что — Миша. Уже не Молоток.

Молотком только палец можно отбить. Ну, руку.

Медведь же заломает целиком.

Склоняюсь над еле возящимся туловищем в дорогом костюме, снова хватаю его пятерней за башку, как яблоко. Вонзаю пальцы в его скальп, сжимаю, как в тисках. Кажется, у него череп трещит в моей хватке. Но мне похуй.

Татарин болтается на своей головешке, беззвучно раскрывая рот. Нос, кажется, сломан, дышать Азатыч не может.

Встряхиваю его, вздернув в воздух. Впечатываю его еблище себе в пах. С садистским удовольствием тычу его несколько раз, вслушиваясь в его хрипы боли и унижения.

— Хреново сосешь, гнида!

С отвращением его откидываю. Снова со всей дури, доламывая, как куклу из клееного картона.

Татарин гремит костями по полу, а я с омерзением оттираюсь выдернутым из кармана платком от его слюней и соплей.

Его люди стыдливо и испуганно отводят глаза. Если отпустить их сейчас — они просто убегут. Спрячутся. Уедут в ебеня, лишь бы не отсвечивать. За Азатыча не впрягутся. Потому что он — все.

Опущенец позорный.

Можно еще обоссать его для пущей красоты. Умыть окровавленное еблище почище. И в рот ему отлить, чтоб таблеточку от давления запил.

Но Азатыч решил это дело сам.

Приподнявшись на локтях, глянул на меня. Глаза его гуляли; взгляд был мутный, почти бессмысленный.

— Все равно ничего у тебя не выйдет, — прохрипел он упрямо.

— Тю, — присвистнул я. — Ты чего, дурак старый, думал, я Веронику не найду? И не узнаю, что она на дачке твоей сидит? Зря, зря. Все я узнал, еще с утра. И все у меня выйдет. Щас твоих ребяток отпустим, и они всему городу расскажут, как тебя тут выебали. И завтра никто будешь ты. Даже меньше, чем никто.

Татарин сник.

— Убей, малай, — шепчет он.

Жить с позором не хочет.

Гордый; ну, надо было раньше о гордости думать, когда на чужую бабу пер.

— Лучше убей, Мищ-щ-ща... не то…

Все еще пытается угрожать.

Но я не хочу с ним спорить. И видеть его больше не хочу.

Жалею только о том, что мы не сговорились. Я ведь его уважал.

Но Азатыч сдулся. Во мне человека не увидел. Жаль.

Откидываю полу пальто, достаю пистолет сзади, из-за пояса.

Звонко передергиваю затвор и без колебаний наставляю пушку ему прямо в лицо.

— Как скажешь.

Глава 31. Господин финдиректор

— Гандон плешивый! Всю премьеру обосрал вонюче… — сплевываю сквозь зубы.

Отпраздновали, блядь. Порадовались в тесном семейном кругу. Вот те и шампанское, вот те и перепела.

Цыпа лежала в моих объятьях еле живая.

От потрясения ее нервы сдали, она обмякла и почти не могла говорить. Слишком много на нее навалилось. И премьера, на которой она выложилась вся, и стрельба, и этот скакун низкожопый, возжелавший ее изнасиловать.

Нет, Азатыч все-таки сука. Остыл, но все равно воняет, гад плешивый.

— Ты его убил, Миша? — всхлипывает у меня на плече Цыпа. — Он мертв?

Я отвечаю не сразу. Но когда отвечаю, голос мой тверд.

— Да.

Чего юлить. Цыпа должна знать наверняка, с кем связалась. Я — убийца. Давно уже. Убийца лютый, быстрый. И сегодня она видела часть моей работы.

О том, что Азатычевых тоже пришлось вальнуть, и всю компанию закопать в песчаном карьере, я смолчал.

Пока втискивал Цыпу в нормальную одежду, Азатычевы люди драили ее гримерку, оттирали его мозги от стены. Дятлу я еще въехал пинком в бочину, чтоб старался больше. А то чот как-то брезгливо потроха босса собирался и все щерился на меня волком.

— Ты не смей пялиться на меня, сука дохлая, — рычал я, пинками меся его тощее тело, метя ему в рыло, которое меня так бесило своим злобно-брезгливым выражением. Гудок ему распинал в кровь, и его пасть наконец-то перестала так мерзко кривиться. Хоть на человека стал похож.

И этот человек оказался совсем не глупым.

О том, что ему осталось совсем чуть, понял сразу. В глазах это высветилось.

— О душонке своей грязной подумай, — посоветовал я, тяжело дыша, оставляя его в покое. — Небось, кликухи позорные тебе не просто так дали.

— Твоя душонка не чище моей, — прошепелявил он кровавым ртом. С той же лютой ненавистью.

Тут моих пиночей маловато, чтоб все дерьмо из него выколотить.

— Не чище, — кивнул я. — Но сегодня твоя очередь молиться. Не моя.

Азатыча торжественно завернули в штору, содранную с окна, и запеленали ну чисто как Тутанхамона.

Свезли за город и расписали без реверансов.

Откопают их, может, лет через сто.

На них пару «Камазов» песка высыпали, а потом и вовсе сверху полкарьера осыпалось.

Похоронили сына степей тоже чисто как фараона — на глубине двадцати метров.

Цыпа вцепляется в меня сильнее, жмется, словно она больной ребенок. Словно ее пожирает температура, и она видит тревожные, тяжелые, нездоровые сны.

— Так ему и надо.

— Да.

Мы немного помолчали, и я решил Цыпу ободрить.

— Зато знаешь, какие завтра будут газеты, кого завтра по телевизору будут показывать! — шепнул я ей на ухо.

Она беспокойно завозилась, чуть застонала, словно все ее маленькое хрупкое тельце болело.

— Да-а, — простонала она. — Их было много… репортеров. Я о них не подумала. А они, знаешь, налетели, давай снимать… интервью брать. Долго фотографировали. Поэтому я так долго провозилась… а ты успел.

От этих слов у меня сердце чуть не останавливается.

Благослови Бог этих репортеров, которые обычно как мухи на говно лезут! А сегодня прям удружили. Спасли девчонку, задержали. Не то она проскакала б ланью в свою комнатешку, а там ее уже Азатыч дожидался.

И я б не успел, раскланиваясь с испанцем.

— Хорошо, что есть репортеры, — с чувством, до дрожи, произнес я.

— Хорошо…

Дома Цыпе пришлось вызвать «скоряк», чтоб они вкололи ей успокоительное, и чтоб она могла поспать. А то она все время порывалась разрыдаться. И все спрашивала, точно ли Азатыча больше не будет в ее жизни.

— Нет, не будет, — мягко уверял ее я. — Никогда.

После укола она успокоилась и уснула.

Всю ночь я был рядом, вслушивался в ее чуть слышное дыхание. Не спал; не мог уснуть. Даже если б лег, все равно ничего не вышло б.

Под утро поплелся в душ, включил обжигающе-холодную воду.

Смыл ночное спутанное сознание, в голове прояснилось.

Пока Цыпка спала, я оделся, причесался, выпил кофе.

Неспешно обзвонил всех — и разведчиков, которые пасли дачу Азатыча, и Крокодила. К моменту, когда Цыпа проснулась, я был готов к выходу, спокоен, собран и сосредоточен.

— Ты куда? — испуганно охнула она, появляясь внизу, в прихожей, завернутая в одеяло.

— Да по делам надо съездить, — туманно ответил я, натягивая туфли.

Те самые, которыми я вчера месил Дятла.

Надо б сменить… Туфли еще целы, но воспоминания неприятные.

В глазах Цыпы мелькнул ужас.

— Миша, опять?!

Вчерашний выстрел наверняка все еще звучал в ее ушах. И она прекрасно понимала, что стрелять могут и в меня.

— Подписать документы, — слишком поспешно ответил я, подхватывая папку, привезенную от Крокодила, и демонстрируя ей. — Просто подписать документы! Ну, чего ты всполошилась? Все тихо, мирно, спокойно. Не бойся. Это не опасно.

Она сверлила меня взглядом.

А глаза ее изменились.

Прозрачные, светло-синие, теперь они выглядели ледяными, жесткими. Опасными.

— Обещаешь? — произнесла она.

— Слово даю, — твердо ответил я. Шагнул к ней, обнял за плечи, прижал к себе этот горячий кокон из одеяла. — Ничего не случится со мной. Разборки позади. Не с кем больше разбираться. Съезжу по-быстренькому, и к обеду буду дома. В конце концов, нам надо отпраздновать твой дебют! Забыла?

Цыпа в моих руках расслабилась, засопела.

— Тебе правда понравилось? — тихонько спросила она.

— Цыпа! — я даже рассмеялся. — Ну, ты серьезно? Мне понравилось? Да там все были на ушах, даже самые тупые! Ты была божественна.

Цыпа не ответила, замотавшись в одеяло с головой. Но я почувствовал, как она улыбается.

— Ладно, — проворчала она, оттаяв. — Только обещай мне, Миша, что ты… больше не станешь стрелять.

Нервы у Цыпы были что надо.

Даже побывав в кровавом месиве, она сумела сохранить спокойствие. Не забилась в истерике. Хладнокровно пережила все это. Нутром чуяла — нападающих бей, не можешь бить — беги. Потому что если догонят, или если не сможешь ударить — придется голяком плясать на столе за корку хлеба. Закон выживания таков.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не буду, — легко согласился я. — И никто не будет. Незачем это. Бумажки будем ворошить, договариваться. Говорить. Не надо нам стрелять.

***

Азатыч научил меня одной простой, но важной вещи: не суетиться самому. Мне до сих пор стыдно перед ним за то, что я сам бежал впереди своих людей и сам махал кулаками.

Разумеется, я могу это делать лучше многих.

Но большие люди так не делают. И если я хочу стать большим человеком, мне надо научиться двум вещам: спокойствию и выдержке.

Я должен сидеть и ждать, когда посланные мной ребятишечки найдут, отлупят кого надо и притащат результат. Я должен терпеливо дожидаться, когда охрану на дачке положат носом в пол, а передо мной откроют взломанную дверь, чтоб я спокойно вылез их тачки и прошелся по садовой аккуратной дорожке до дома.

Я должен молча и спокойно ждать, когда обшмонают дом и вытащат верещащую Веронику из постели, замотав ее в халат.

Молча я должен ждать, когда ее вдвоем спустят с лестницы, вопящую и растрепанную. И только после этого указать на стул перед собой. Чтоб туда ее посадили.

— Доброе утро, Вероника Андреевна, — мягко произнес я, скрестив руки на животе и глядя, как она лихорадочно натягивает атласный Азатычев халат, расшитый драконам. Он ей был велик, она замоталась в него, обернув вокруг себя чуть не два раза. И все равно складки провисали над поясом.

— Ты какого черта тут, — Вероника захлебнулась страхом, оглядев нервную обстановку.

Трое ее охранников, оставленных Азатычем, лежали мордами в пол.

Сам домишко, двухэтажный, деревянный, с простым деревенским уютом был перевернут кверху дном.

— Сдал, зараза, — прошипела Вероника, скаля зубы и злясь на Азатыча. — Сколько запросил хоть? Не продешевил?

В ее голосе послышалась похабная злая бравада.

И ее мне надо было перетерпеть, смолчать. Большие люди не психуют, как мелкие собачонки.

За науку спасибо, Азатыч. Блинков поем за упокой твоей души, кривоногий злобный черт.

— За тебя, — чеканю я, — я не дал бы ни копейки. Так что все бесплатно, Вероника Андреевна. Давай поговорим, что ли.

Я беру стул, ставлю его перед Вероникой, но садиться не спешу.

Лицо мое холодно, а внутри все кипит. Поэтому надо успокоиться, чтоб не влепить ей оплеуху. Незачем это. Но сильно хочется — за ее идиотский побег, за то, что все у меня в руках рушится. Когда что-то создаешь, а кто-то другой это ломает, из-за своей дурацкой прихоти, из-за капризов, ты чувствуешь опустошение и отчаяние.

Потому что ты знаешь созданному цену, а эта тупая сопливая разрушительница — нет.

— Вероника, — очень мягко сказал я, изо всех сил тщательно выбирая слова из матерных междометий, которые бултыхались у меня в башке. — Я хочу, чтоб ты правильно меня поняла. Ваша семейка меня заебала.

У Вероники кривятся и дрожат губы.

Глаза ее тонут в слезах, но она упрямо продолжает хорохориться.

— Вот как заговорил, Молоток, — шипит она с презрением. — Это мы-то тебя заебали, сука?! Кусаешь руку, которая тебя кормит, неблагодарная тупая сволочь!..

Я подбираю полы пальто и сажусь на стул верхом, как на коня, сложив руки на его спинке.

— Ну вот, уже не поняла. Начнем заново, — произношу я спокойно. — Вы оба, и ты, болонка патлатая, и твой мокромордый хорек-муж заебали меня. За твоего Марека всю работу делал я. Получая, как бык, как шестерка, все волок на себе я. Марек был просто моим аватаром. Неужели ты даже не догадывалась?..

— Я прекрасно это знала! — выкрикнула Вероника. — Ты что, думаешь, я совсем дура?! Я жила с этим человеком! Я не могла не заметить, что он не сечет в экономике, да он даже сводки биржи ни разу не открыл! И всюду тебя с собой таскал! Два и два сложить нетрудно!

Я присвистнул.

— Тогда ты должна бы понимать мое недовольство, — культурно заметил я. — Ты удрала, бросила фирму пропадать. Фирму, которую я поднял. Мне это очень не нравится.

— Ты жадное, злобное чмо! — выкрикнула Вероника. — Такой же наемник, каким и был! Только тебе не надо было кулаками махать и на стрелки ездить! Сиди себе, циферки считай!

— Вот возьми и посчитай, — стервозно ответил я. — Циферки-то. На досуге. Сама.

Вероника хотела крикнуть что-то еще, но прикусила язык, стушевалась. С циферками у нее отношения тоже были не очень.

— Я пахал на вас как раб на галерах — чтобы ты имела возможность жарить жопу на испанских югах, а Марек мог ебать девок всех мастей, — продолжил я, пользуясь ее молчанием. — И оба вы не особо заморачивались, как к вам приходят денежки. Но вот настал тот миг, когда мне все это остопиздело. Вы оба охуели до предела. И с меня хватит.

— Чего ты хочешь, Молоток? — выдохнула Вероника.

— Миша, — поправил ее я. — Меня зовут Миша. Запомни это. Хватит отбеленных мозгов-то в головенке, чтоб запомнить?

Я неуважительно ткнул ее пальцем в висок несколько раз. Вероника нервозно, упрямо и истерично отдернула голову.

— Здесь я только потому, что фирму мне бросать жаль. Она давно уже мое детище. Она моя. Я знаю ее от и до. Каждый крохотный винтик в ее управлении был воткнут моими руками. Каждый контракт я выстрадал, вынянчил. Каждого инвестора я тянул за яйца, умасливая всеми возможными способами, предлагая всевозможные блага. Марек твой только подпись ставил. Поэтому я сейчас договариваюсь с тобой, а не бросаю все к чертям. Если я уйду, бизнес твой посыплется, как карточный домик. Потому что ни ты, ни твой хорек нихрена не сечете.

— Чего тебе надо, — трясущимися губами повторила Вероника. Кажется, она поняла, куда я клоню.

Я коротко кивнул.

— К делу.

Перед ней на стол шлепнулась папка с документами, и Вероника расширенными от ужаса глаза глянула в бумаги. Словно перед ней на скатерти королевская кобра извивалась.

— Что это?

— Подписывай, — жестко велел я, выцарапывая из кармана пачку сигарет. Зажигалки не нашлось, и я дернул ящик Азатычева стола. Кажется, там болтался спичечный коробок.

Ящик перекособочился, застрял, но я сумел его выдернуть.

Коробок точно был там.

И спичка там была — последняя осталась. Символично…

— Что это?! — взвизгнула Вероника.

— Это мое назначение на должность финдиректора вместо Марека, — невозмутимо ответил я, прикуривая и размахивая рукой, чтоб затушить пламя на спичке. — И назначение меня основным совладельцем фирмы. С правом подписи, конечно. Я теперь хозяином буду. Тебе это выгодно, потому что у меня репутация есть, а у тебя — уже нету. Давай, передавай дела мне, и все будет пучком.

— Что?! — вскричала Вероника, подрываясь на ноги.

Мои «быки» ухватили ее за плечи, рывком вернули обратно, кинули жопой об стул так, что она потерялась на миг.

— Это грабёж!.. — выдохнула она. — Ах ты, бандитская рожа, мудак жадный…

Я молча прослушал набор ее незамысловатых ругательств и кивнул головой.

— Хочешь, чтобы я сейчас ушел? — уточнил я. — Потонешь же через полгода, дура!

— Ты думаешь, один такой умный? — расхохоталась Вероника, закинув голову.

— А ты думаешь, что запросто найдешь в краткий срок толкового финдиректора? — спокойно уточнил я. — Такого, чтоб не запорол тебе работу, чтоб во всем разобрался, и… чтоб с ним согласились работать?

— Что?.. — насторожилась Верника.

— Что слышала, — я нахально пустил ей дым в лицо. — Грасиас твой испанский ясно же сказал — работать будет только со мной. Точка. А с тобой даже говорить не будет, потому что ты дура. Марек его наебал на огромные бабки — будь здоров. Так что надеяться тебе не на что. Тебя просто уничтожат.

Я, прищурившись, пустил ей дым в лицо. Хотелось, конечно, свистнуть ей хорошего леща по полированной морде, чтоб собирала зубы по полу, за ее выкрики и оскорбления. Но я сдерживался. Потому что если сорвусь с катушек — убью наверняка. А мне этого не нужно.

Надо уметь терпеть.

Вероника опустила полные страха глаза в бумаги.

— Да ты не дрейфь, болонка драная, — подбодрил ее я. — Я ж не отбираю ничего. Как сидела в креслице, так и будешь сидеть. Сколько получала, столько и будешь получать. И владелицей числиться будешь. Я ж не ворюга какой. Я не обижу. Не будешь выеживаться — проживем и проработаем с тобой душа в душу много-много лет. Заработаем много-много денежков. Пока смерть не разлучит нас. Подписывай давай.

Я подтолкнул к ней бумаги.

Один из «быков» подал ей «Паркер», и Вероника сжала на пере свои дрожащие пальцы.

— Давай-давай, — подбодрил ее я. — Пиши.

Она подписала.

Все, что ей подсунули, — подписала.

Пробежав глазами цифры, которые я запрашивал себе в качестве зарплаты, Вероника просто-таки позеленела.

— Сколько?! — выдохнула она. — Да это просто обдиралово! Столько даже Марек не получал!

— Он столько и не работал, — небрежно ответил я. — Пиши давай.

— Ты кинешь меня, — отчаянно и обреченно произнесла Вероника, тиская в трясущихся пальцах ручку. — Ты же кинешь меня, сволочь! Выдоишь досуха и кинешь!

— А чего испугалась-то, — усмехнулся я. — Только что готова была все за бесценок кому попало отдать, лишь бы мне не досталось. Пиши давай!

И она подписала.

Бросила перо, как будто оно ее жгло, зажала ладони между коленей и уставилась на меня огромными испуганными глазищами.

— Ну вот и молодец, вот и умница, — похвалил ее я, поднимаясь со своего стула и внимательно просматривая, чтоб не было пропущено ни одной бумажки.

— И… что дальше? — испуганно выдохнула она.

— А дальше работа, Вероника Андреевна! Работа, как и прежде, — я аккуратно уложил бумаги в папку и застегнул ее. — Завтра совещание. Попрошу не опаздывать и не проебывать. Попробуй только не явиться.

— Ты указывать мне будешь?! — яростно выкрикнула она.

Я кивнул.

— Буду, Вероника Андреевна, — стервозно подтвердил я. — Буду! Потому что ты меня заебала. Я уже говорил. Ты будешь сидеть на каждом совещании и вникать в курс дела. Внимательно. Разборчиво. Ты у меня, Вероника Андреевна, научишься в деле разбираться. И хлеб свой отрабатывать будешь честно.

Вероника прищурилась; в ее заплаканных глазах плескалась ненависть. Ей, хозяйке, впервые говорили такое. То, что на своей фирме деньги еще надо отработать.

— А если нет? — насмешливо произнесла она.

— Тогда я уберу тебя, — мягко ответил я. — Из фирмы.

— Что?! Не посмеешь!

— Еще как посмею. Подниму вопрос о твоей некомпетентности у инвесторов, у партнеров фирмы, и уберу к хуям. Без пенсии. Пойдешь на вокзал беляшами торговать. Умеешь стряпать беляши-то?

— Гнида! — сквозь зубы зарычала Вероника, снова подрываясь со стула. — Кем возомнил себя, говнюк подзаборный?!

Она замахнулась на меня.

В ее руке был зажат перочинный нож, неумело и слабенько. Видно, прятала в рукаве, дуреха. Черт знает, как проглядели.

Так что я отнял у Вероники железяку без малейшего труда, слегка выкрутив ей кисть.

И отбросил ее на место смачной пощечиной, от которой Вероника ахнула и залилась по-бабьи горькими слезами.

Думаю, в лицо ее никто еще не бил. Карманный хорек ее вряд ли на такое осмелился бы.

Да и я перестарался.

Губы ей разбил.

На щеке Вероники, под рассыпавшимися белеными волосами, расплывалась глянцевая опухоль.

— Еще раз такое, — свирепо рычу я, — и в моей руке будет гвоздь.

Гвоздь тоже болтался у меня в кармане.

Последний. Из тех, что я вбивал, рисуясь перед испанцем в «Тузах».

Я зажал его меж пальцев, высоко, под шляпку, и долбанул ладонью о стол.

Гвоздь вошел как в масло.

Видно, говно во мне здорово закипело, придавая говняной мощи. Дай кирпич — думаю, и его б зубами раскрошил.

Шляпка гвоздя чуть возвышалась над столом.

И я основанием ладони в один взмах добил его заподлицо.

— Поняла? — спокойно произнес я, пока Вероника в ужасе таращилась на стол со вбитым гвоздем. — Вот и славно. До завтра, Вероника Андреевна.

Она нервно дернулась. Взгляд ее заметался по сторонам.

— А я… а как я отсюда до города доберусь? — истерично выкрикнула она. — Мне надо одеться, собраться… Молоток, ты чего, бросаешь меня здесь?! Вези меня в город!

Я обернулся, злобно на нее зыркнул.

— Я финдиректор, а не извозчик. И не я тебя сюда привозил. Сама сюда прикатила; сама как-нибудь и выберешься. Азатычеву тачку вон в гараже возьми. Ребятки вот тебе помогут, — я кивнул на «военнопленных». Убивать их не было нужды, мы ж никого не убили, свидетелей нам подчищать ни к ему.

— Ему она теперь без надобности, — интимно шепнул я на ух Веронике.

Вероника даже дышать перестала. В глазах ее промелькнуло понимание, почему я тут, а Азатыча нет.

— Ты… ты его завалил?! — прошептала она тихо-тихо. Я скорее угадал ее вопрос, чем услышал.

Я лишь кивнул.

— Хоть слово пикнешь — и тебя вальну, — грубо ответил я. — Ну все, не кисни. Бывай.

Глава 32. Корпоратив

Вероника насмелилась вылезти из Азатычевой берлоги и явиться в город только через два дня. И то, наверное, потому что Азатыча усиленно искали, и ее с места согнали его люди.

Трогать не посмели — все ж его гостья.

Но вежливо попросили на выход. А то, не ровен час, Азатычево семейство о ней прознает. Некрасиво получится.

Из их разговоров, пока собиралась и натягивала штанишки, Вероника узнала масштаб потерь в лагере Азатыча и ужаснулась. Троих бойцов потеряли, и босс с ними. Ну, не может же быть, чтоб их хлопнули всех троих. Небось, не дети же.

Но… все может быть.

У Азатыча были свои делишки и разборки, о которых посторонние, типа меня, не знали. Так что у ребятишечек Азатыча еще была надежда, что тот просто залег на дно, не поделив что-то с очередным серьезным конкурентом.

На то, что успокоил его я, да ни где-нибудь — в театре, — никто и не подумал.

Между нами никогда разногласий не было. Азатыч не раз восхищался моими подвигами, и я относился к нему уважительно.

За ребятишек, что он ко мне посылал, Азатыч мне не предъявлял, потому что положил их Марек. Это не мой грех, с Марека спрос.

Повздорили С Азвтычем мы единожды — в театре, — и разобрались там же. Быстро и внезапно.

Делишки свои мы обтяпали чисто, это я умею. С учетом знакомых ментов так и вообще комар носа не подточит.

Азатыч пропал как корова языком слизнула.

Все, кто был в курсе главного нашего разногласия — похищения Вероники, — лежали рядом с боссом в карьере.

Ее саму, кстати, приняли за Азатычеву очередную интрижку, пассию, так сказать. Красивая приличная замужняя женщина, не проститутка какая-нибудь. Вполне могла замутить с татарином ради выгоды. И он мог повестись на ее красоту.

Потому и попросили ее убраться вежливо, чтоб жена кривоногого не накрыла постороннюю женщину в супружеской постельке.

Вероника же про то, что знает, что Азатыча шлепнули, и кто его шлепнул, благоразумно смолчала.

Иначе б ее порезали на тонкие ремешки прямо там, за мои грехи. А до меня, может, и не добрались бы. Так что она с местью мне повременила, а вот убраться прочь поспешила.

Оделась и удрала несмотря на то, что до трассы ей пришлось топать по тающим сугробам пешком, портя красивые лаковые сапожки и модные штанцы.

В офис она явилась уставшая, растрепанная, несвежая, помятая.

Как с недельного бодуна; только глаза пьяные не от вискаря, а от ужаса.

— Сука, Молоток… Ты нарочно меня там оставил, да? Чтобы они меня убили? Чтоб все тебе досталось?! А сам бы отбоярился?! Отстрелялся?!

Я, удобно сидя в новом креслице, лениво поднял на нее взгляд.

Вероника, похожая на немытую лохматую проститутку, трясла неловко собранной грязноватой белой гривой, и ее щегольские кожаные штаны в облипку были по колено в грязных брызгах.

— Ну, не убили же, — небрежно ответил я. — Кому ты нужна, убивать тебя. За что?

— За Азатыча, вот за что! — нервно взвизгнула она.

— Ты меньше его имя ори, — тихо и серьезно посоветовал я. — И никто тебя не тронет. Пасть захлопни, дура. Я тебе одолжение сделал великое; Азатыч тоже рынок алюминия начал тишком осваивать, притом шустро, хорошо. Свои подвязки у него были. Сейчас он пропал; пока искать станут, пока фирму его наследники поделят — ты, дура, будешь самым крупным поставщиком за границу. Могла б спасибо сказать, между прочим. Никакого от вас с Мареком толку… ничего не знаете, ни на что не влияете… Только жрете и серете, одноклеточные!

Ну, о том, что Азатыч пошел нам в конкуренты, я узнал сам недавно, в «Тузах». Потому и Марека туда не звали. Опрокинуть его хотели вместе с Вероникой.

— Так что радуйся, дура. Деньги рекой потекут. Был контракт Азатыча — станет наш. Испанец у нас будет брать. Только у нас. Мы уже все с ним утрясли, пока ты там на дачке загорала.

Вероника огляделась, словно видела этот кабинет впервые.

Все, что осталось от Марека, я велел убрать.

Его фотографии, его хвастливые грамоты в рамочках, безделушки, которые ему дарили. Стены стали голыми, шкафы — полупустыми, и Вероника, опешив от такой быстрой обстановки, без сил шлепнулась на зад на стул посетителя, нервно сжимая руками грязную сумочку.

— Марек еще вернется, — пробормотала она. — Марек еще придет, а ты уже все велел повыкинуть! Хозяйничаешь тут!.. Это его кабинет!..

— Это мой кабинет, — огрызнулся я. — Кабинет финдиректора. Финдиректор — я. А Марека ты сама уволила, своей подписью. И это забыла, Вероника Андреевна? Тебе б башку полечить. Что-то провалы у тебя в памяти, наверное, перетрудилась. Придет Марк — заберет свои игрушки, — грубо ответил я. — А хозяйничаю я тут потому, что ты сама подписала мое право тут хозяйничать. Чо орешь-то теперь?

Она лишь покачала головой, отшатнувшись.

— А я могу все переиграть, — прошептала она. — Я в милицию пойду! Я скажу, что ты угрозами меня заставил!.. Ты меня бил!

— А ты в меня стреляла, — перебил я ее. — Давай, иди. А и Марек твой стрелял. В человека попал. Беги, чего встала?

Я неторопливо отодвинул документы, демонстративно закурил, глядя в ее перепуганное лицо.

— Фирма работает и без вас с Мареком, — продолжил я, пуская дым в сторону Вероники. — Ты не нужна мне даже для подписи. Ты мне в моем деле новом вообще не нужна. Держу тебя из жалости. Все ж, хозяйка бывшая. Если б ты брякнула про Азатыча, тебя бы прям там порешили, это ты верно подметила. Ну, или потом. Помучили бы, утюгом бы погладили. Так что молодец, что смолчала. Ты и дальше лучше молчи, веди теперь себя хорошо, чтоб с тобой что-нибудь не случилось, будь паинькой и слушайся меня. Мы с тобой оба теперь по уши замазаны. Чистенькой выйти не выйдет. Поняла?

— Специально, да… Ты меня специально, — простонала Вероника.

— Но ты же умничка, не сказала ничего. Вот и дальше помалкивай.

— А если я все же расскажу про Азатыча?! Не его людям, ментам!

Я пожал плечами.

— Ты сейчас шантажировать меня вздумала? Валяй. Давай. Я твой пистолет-то с ним рядом похоронил — помнишь о таком? Анонимку закачу в ментовку, местечко укажу, и замаешься доказывать, что это не ты его грохнула. Никто тебе не поверит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

У Вероники дрогнуло лицо, кровь отлила от щек, и она сделалась страшной, серой и старой-старой. Словно ей все шестьдесят лет было.

Вероника замолкла, ссутулилась, съежилась на своем стуле.

— Кстати, через четыре дня корпоратив, — сжалился над ней я. — Ты давай, отмойся, отоспись, волосики накрути, и красивая приходи в «Оазис». Хорошее заведеньице за городом. Ну, ты должна помнить, там охотничий клуб. Повеселимся. Все ж хозяйка заведения.

— Корпоратив?! — выдохнула Вероника. — Да с какой это стати?! Кто велел?!

— Я велел. Забыла? Мое назначение же будем отмечать, — ответил я. — Веселиться. Пить и танцевать.

Я демонстративно открыл при ней сейф и начал вытаскивать деньги.

Вероника расширенными от ужаса глазами отсчитывала пачки.

— Куда так много, Молоток?! — еле вымолвила она заплетающимся языком. — Ты в край охуел?!

— Я тебе за «Молотка» сейчас язык вырву, — спокойно ответил я. — Михаил Александрович, и никак иначе. Запомнишь? Или на бумажечке написать? А деньги на корпорат. Людям на подарки, на зарплаты… тринадцатые.

— Да ты ебнулся, Михаил Александрович?! — зло взвилась Вероника, подскакивая на ноги. — Это же… столько денег я…

— Да, да, этой зимой на пляжик жопу жарить не полетишь, — стервозно ответил я. — Дома, у окошечка посидишь, чай с баранками попьешь, на снежок посмотришь. Зато все вокруг будут знать, что у нас в фирме все хорошо — вот зачем. Партнеры поймут, что у нас денежки есть. Спецы классные от нас не сбегут, а то уже слушки поползли. Об увольнении люди заговорили. После Марековых-то выкрутасов. Опять же, верность людей я хочу купить. Чтоб они знали — я им все оплачу. Чтоб они за мной и в огонь, и в воду.

Вероника насмешливо кривила губы.

— Щедрый дяденька какой нашелся, — прошипела она.

— Да, щедрый, — ответил я просто. — А ты жадная дура, Вероника. Тянула все до копеечки с людей, лишний раз премию никому не выпишешь — лишь бы новые трусы купить для пляжа. Хозяйка жизни, ебать, госпожа! Я тебе урезал, кстати, отпускные-то. Нафига они тебе у окошечка с баранками. За своего мужа-растратчика тебе перед фирмой ответственность нести.

— Мне?!

— Так а кому? Неужто мне?

Веронику то злобы трясло. Но она молчала.

— Вот, теперь бухнем хоть по-человечески. Не из пластиковых стаканчиков. Угостимся вкусно. Кстати, Азатычу я тоже приглашение заслал на корпорат, в числе прочих.

Вероника тупо смотрела на меня.

— Зачем?! — выдохнула она.

— Ну, ты дура, что ли? Всех Толстосумов пригласил. Его тоже. Я же не знаю, что он мертв. Просто созываю уважаемых людей. Так что на корпорат, — мой голос стал жестким, я ткнул в сторону Вероники пальцем, — ты явишься сюда нарядной, веселой и красивой. В платье, в туфлях. Будешь всем улыбаться и меня поздравлять. Если приспичит всплакнуть или там трусы обмочишь от страха — скажешь, что по Мареку убиваешься. Мол, пропал, и нет вестей. Очень беспокоишься. Поняла?

Вероника поняла.

Она сидела, как студентка, которую отчисляют за прогулы по поводу кучи абортов, сжавшись в комок и испуганно хлопая на меня глазами. Даже не плакала.

— От Азатыча все равно гонец будет, — заметил я. — Прислушиваться будет, вынюхивать. Ему скажешь, что меня назначила потому, что я умный. Нужный. Мареку помогал. Марека не стало — больше некому фирму тащить. Про это можешь ему уши прожужжать. Про Азатыча не полслова.

— За что ты его? — вдруг тихо спросила она. — Азатыча за что? Вы же с ним вась-вась, всегда мирно все решали?

Я косо на нее взглянул.

— Не твое дело. Меньше знаешь, крепе спишь.

На глазах Вероники блеснули слезы, она криво, жалко улыбнулась.

— За меня? За то, что он меня увез?

Я усмехнулся, закатил глаза к потолку.

— Тогда за девку, да? Ну, больше ведь не за что, — назойливо, с болезненной настойчивостью продолжила она. — Я для тебя ничего не стою, значит, из-за другого! Да?

— Иди, — сухо ответил я. — Домой иди, Вероника. Отдохни. Поспи. И не задавай лишних вопросов.

Вероника тихо поднялась и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.

По конторе она шла — и словно все видела впервые.

Люди работали, были заняты своими делами, и совершенно в ней не нуждались. Она в своей конторе была лишним звеном, как мусор, который веником выгоняю за порог.

Зачем она зашла в свой кабинет — кто бы знал. Дел никаких у нее там не было. Работу вел злобный Молоток, и, кажется, ему это нравилось — чтобы все проходило через его руки, и выходило правильным, проверенным, идеальным.

Вероника, крадучись, прошла к своему столу, села в тихо заскрипевшее кожей кресло.

На крышке стола привычно стояла ее личная печать, лежала понтовая, привезенная из США, авторучка. Помада, которой Вероника в течение рабочего дня подкрашивала губы. Ну, и все.

Даже документы, что лежали ей на подпись, Молоток стащил.

Сам подписал, своим золотым «Паркером», изящной размашистой подписью, переходящей в строку мелких кудряшек, заканчивающихся жестким росчерком.

Вероника поджала губы, чувствуя, как на глаза ей наползают слезы. Даже телефон ее молчал. Никому до нее не было дела.

Поэтому, когда в тишине резко прозвучала трель звонка, Вероника подпрыгнула от неожиданности и вцепилась в трубку.

— Слушаю! — выпалила она, отирая мокрые щеки и стараясь придать своему голосу прежнее выражение, холодноватое, властное.

— Вероника?

Голос Марека в трубке был сух. Словно Марек давно умер, и говорит не он, а бессильный призрак.

Услышав его, Вероника не выдержала, разрыдалась, одновременно с этим смеясь от громадного облегчения и счастья, тиская руками трубку.

— Марек! — выкрикнула она. — Марк, боже мой, какое счастье!..

Марек молча выслушал ее радостные излияния. У него не было сил даже на то, чтобы перебить страстный, влюбленный слезный шепот Вероники, перекричать его своим вопросом.

И он молча слушал ее признания в любви и заверения, что она его дождется. Откуда б не пришлось ждать.

В общем-то, глупо.

— Марк, что ты молчишь? — всхлипнув очередной раз и утерев мокрый нос, вдруг спросила Вероника, сообразив, что говорит в пустоту. — Ты же не затем позвонил, чтоб молчать?! Что ты молчишь, Марк, что случилось?!

— А ты не знаешь? — серым, ничего не выражающим голосом ответил он. — Я ранен. Плохо мне.

— Ох-х-х! — выдохнула Вероника, зажимая рот ладонью.

О том, что Марек палил в людей, ей все уши прожужжали.

А вот о том, что он ранен — умолчали. Нет, не специально. Просто он был слишком мелкой сошкой, чтоб о нем кто-то шибко заботился.

— Ты… сильно пострадал? Где ты?! — заботливо забормотала Вероника в трубку.

— Только сейчас об этом задумалась? — сухим, каким-то бумажным шуршащим голосом произнес Марек. — Я звонил тебе. Все эти дни. И сюда, и домой. Ты не отвечала. Где ты была?

В его больном голосе послышались гневные, пылающие яростью ноты. Таким голосами мужья с неверных жен спрашивают отчета, застав глухой ночью на пороге.

И Вероника осела в кресле, раскрывая рот и давясь словами оправданий.

Она спасалась сама. В ее побеге было больше инфантильного упрямства и истерики, чем реального страха. И в своем стремлении насолить Молотку она даже не подумала о том, что Мареку может быть намного хуже, чем ей. И что ему может понадобиться помощь — тоже не подумала.

— Где ты была?! — прорычал Марек с напором. — Когда мне нужна была помощь, где ты таскалась несколько суток, ёб твою мать?!

— Марек, — пробормотала Вероника, холодея, — я не виновата… Молоток меня… Марек…

— Что — Молоток? — брякнул Марек злобно.

— Он меня в заложниках держал, — пробормотала Вероника, словно извиняясь. — Он запер меня! Мне бежать пришлось! В окно прыгать!

— Нахуя, дура?!

От этих слов Вероника ощутила, как в груди ее все леденеет. Стало горько, и не только оттого, что Марк грубо ткнул ее носом в ее ошибку, в бесполезность ее побега.

— Ты не защитил меня, Марк, — грубо выдохнула она. — Ты оглох? Молоток мне угрожал. Со своими быками. Что я могла сделать, по-твоему?

— А по-твоему, выпрыгнуть в окно — это единственно верное решение? — ядовито ответил Марек. — С какими такими своими быками, дура, что ты мелешь? Как давно они стали его быками, а? Это наши люди. Твои, дура, люди. Ты хозяйка фирмы, ты им зарплату платишь. Ты серьезно не стала им приказывать Молотка на улицу выбросить?..

Вероника сидела, как оплеванная, сгорая от стыда и злости, ловя ртом воздух.

На щеках ее горели пунцовые пятна, словно у нее вдруг открылась аллергия непонятно на что.

— Да как я могла приказать!.. — выпалила она злобно, огрызаясь, отбиваясь от обвинений, которые казались ей несправедливыми. — Они ему в рот заглядывали, они меня не слушались!

— Деньги, — произнес Марек тяжелым, стальным голосом. — Ты могла помахать у них перед носом деньгами, и они сделали б все, что ты приказала. Ты реально такая тупая, а? Единственный раз в жизни! — хрипло выкрикнул он, не выдержав, сорвавшись на истерику. — Единственный! Раз! Мне понадобилась твоя помощь! А ты повела себя как идиотка! Сидя в офисе, ты не смогла управиться со своими людьми!

— Ты сейчас мне предлагаешь с Молотком бодаться?! — взвизгнула Вероника яростно. — Драться с ним предлагаешь?! Да он Азатыча… — она закашлялась, но Марек понял, что она хотела сказать. — И глазом не моргнул. Его все боятся. А ты мне предлагаешь с ним сраться?! Ты что-то путаешь, Марк. Сильно путаешь. Это ты меня должен защищать, а не я тебя! Я женщина, а ты мужик, в конце концов! Зачем ты вообще устроил эту пальбу!

Впрочем, этот вопрос она могла не задавать.

Пальба по ненавистному Молотку была из-за нее. Из-за чертовой балеринки. Из-за того, что Марек проворовался, желая раздобыть денег побольше, чтоб пустить пыль в глаза новой возлюбленной.

Эта балеринка зло. Все из-за нее. Все беды…

От этих мыслей, от злобы вперемежку с ревностью и отчаянием, Вероника чувствовала, как сердце бешено колотится, а сама она чуть не валится в обморок. Кожа будто отслаивалась. Давление, наверное, хватануло…

— Я не могу тебя защищать, — едко ответил Марк. — Я же сказал — я ранен. Серьезно ранен. И в этом своем незавидном положении я здорово рассчитывал на помощь своей жены, которая хозяйка фирмы. Думал, она пошлет кого-нибудь, чтоб меня отмазали. Найдет юриста, адвоката, даст всем денег, чтоб заткнуть рты. А оказалось, что она никакая не хозяйка. Скисла, как маленькая капризна девочка. Пустое место. И мне, больному, подстреленному, предлагает идти и рисковать жизнью, бодаясь с Молотком.

У Вероники от злости перед глазами темно стало.

В общем-то, она привыкла к эгоистичному цинизму Марека. Но не до такой степени. Не до такой.

Ради любовницы натворить таких дел, и требовать помощи от жены, словно она должна, словно она виновата!..

— Ты охуел, дорогуша?! Ты же меня бросил и убежал за другой девкой гоняться! А я должна была сидеть на пороге и ждать, когда ж тебе понадобится твоя помощь?! Ты на меня наплевал! Не защитил меня от Молотка! — в истерике проорала Вероника, перебивая стервозный бубнеж Марека. — Вот он настоящий мужик! Гнида злобная, но мужик! Них… нихуя не боится. А ты… ты меня на эту девку променял! Бросил меня одну среди этого зверья, одну! И помощи требуешь?! А кто мне помог?!

— Понятия не имею, — ответил Марек зло. — Но кто-то ж помог. К кому ты там сиганула в окно? Чем расплатилась, м-м-м? Дала спасителю, а? Деньгами-то тебе ведь не пришло в голову расплатиться? Деньги-то жальче, чем пизду?

— Тварь, — сквозь сжатые зубы выдохнула Вероника, трясясь от унижения и злобы. — Какая ж ты тварь… Кто б говорил про пёзды, гаденыш мелкий…

Марек в трубке хохотнул.

— Что, неужто верна мне осталась? Верная жена — это прям сокровище по нынешним временам.

— Ты что, позвонил чтоб гадостей мне наговорить? — произнесла Вероника, еле ворочая языком. От рыданий у нее потекла тушь, она дышала частыми рывками, и с остервенением отирала мокрое лицо платком, словно оттираясь от грязных слов Марека.

— Да нет, — ответил он снова тускло и почти безразлично. — Просто хотел твой голос услышать.

Это была ложь.

Вероника отчетливо поняла, что каждое его слово дальше будет ложью. Те слова, что он посвятит ей — все, все будут ложью. Он скажет любое приятное, лишь бы выудить из нее, размякшей и расслабившейся, нужную ему информацию.

И Вероника с твердой уверенностью поняла, что не позволит ему влезть в ее жизнь. Если у него ничего не выйдет, если он останется один, без вожделенной балеринки, он снова приползет и попросится обратно.

Но она его не пустит. Нет.

«Дальше мы каждый сам по себе, —захлебываясь, подумала она. — Вот так бывает — был муж, и нету мужа».

— Где ты? — спросила она уже спокойнее. — Я сейчас свободна. Я могу приехать за тобой.

— Не нужно, — ответил он. — Со мной теперь все в порядке. Подлечился.

— Марек! Давай без обиженных поз и без геройства! Где ты?

— Неважно, — он помолчал. — Лучше скажи мне, дорогая, чего там Молоток поделывает. Вот на него я хотел бы посмотреть. Он один?

Вот оно.

Вероника замерла, вслушиваясь в эти странные, осторожные и какие-то назойливые слова.

Марек звонил, чтоб узнать что-то о Цыпе.

Он больше не хотел видеть Веронику.

Даже если все будет хреново — он не приползет обратно. Вот так…

— Молоток сидит в твоем кабинете и работает, — ответила она ровным голосом.

— Один? — назойливо повторил Марек, и Вероника прикрыла измученные глаза.

— Балеринки с ним нет, — ответила она прямо. — Не видела, по крайней мере.

— А-а-а — протянул Марек разочаровано.

— Но я могу сказать, где она будет точно, — вдруг произнесла Вероника.

На что надеялась? Что Марек скажет «нет, не хочу знать»?

Это особый вид мазохизма — надеяться и знать, что так не будет…

— Где? — деловито спросил Марек. Не упустит своего шанса, ага…

— Молоток корпоратив хочет устроить, — ответила Вероника. — С размахом, с шиком. Шиковать он любит, как я посмотрю.

— Ближе к делу!

— Закажет «Оазис» через четыре дня, — устало ответила Вероника. — Для всех работников. Много бабла хочет всадить. Всем пыль пустить в глаза.

— Что ж, я тоже часть коллектива, — хохотнул Марек. — Приду.

Вероника чуть помолчала. Она отчетливо поняла, что этот разговор с Мареком — последний. Больше она его никогда не увидит и не услышит. Этого веселого корпоратива он не переживет. Не сам Молоток, так охранка изловит и подстелит.

— Марек, это ведь опасно. Ты же понимаешь, что Молоток тебя закопает живьем за твой выстрел?

— Не закопает, — хорохорясь, ответил Марек.

— Тебе что, спермотоксикоз последние мозги отбил? — разъярилась Вероника. — Я серьезно говорю! Это будет последнее место, куда ты вообще придешь в этой жизни!

— Ты меня не знаешь, — напыщенно ответил Марек, и по серому лицу Вероники снова потекли блестящие дорожки слез. — Ты никогда меня не знала. Недооценивала. Вы все думаете, что я ничтожество. Но это не так. Я вам всем докажу…

Любимых людей терять больно. Особенно вот так — нелепо, когда они упрямо рвут все сами. Когда идут навстречу своей гибели, оставляя после себя зияющую пустоту со рваными кровоточащими краями.

Веронике захотелось сказать что-то еще, что царапнуло бы Марека. Вызвало бы в нем бурю эмоций, злости и ревности. Что могло бы его остановить. Задержать. Заставить бороться за нее, Веронику. Она ведь его жена. Ну, пусть он ее не любит — но ведь ревнует же!

— Знаешь, Молоток тоже меня по-своему защищает, — произнесла она в трубку. — Пугает, орет. Угрожает. Но никому не позволит меня тронуть. Из своих соображений, не из любви, конечно. Я для него дойная корова. Но даже свою корову он не позволит тронуть никому. Ты — нет. Размазня жалкая.

— Желаю вам с Молотком всего самого наилучшего! — ядовито ответил Марек. — Совет да любовь!

И повесил трубку.

Глава 32. 2

Вероника, пошатываясь на сбитых, оцарапанных о крупчатый снег каблуках спускалась с лестницы, когда навстречу ей, снизу, с какими-то горячими пирожками, вихрем внеслась Цыпа.

Тоже на каблучках, в узких штанишках, в новом белом свитерочке. Хорошенькая, свежая, сияющая, счастливая оттого, что несет своему мужчине — мне, — обед.

А ее мужчина, важный, серьезный, суровый, сидит и решает вопросы и задачи, чтоб обеспечить всех работников и ее тоже средствами к существованию.

Вероника сразу поняла, кто это. Она не знала всех сотрудников в лицо, конечно, но сейчас не ошиблась. Это была она, соперница. Балеринка чертова, ради которой Марек все это устроил. Ради которой готов и на смерть…

Веронику замутило от ревности и горя. Но она изо всех сил старалась не выдать своей боли, хотя весь ее вид был жалкий, помятый, как у дешевой шлюхи с трассы.

Она преградила Цыпе путь, похабно ухмыляясь. Задрала нос, хотя ее несвежее бледное зареванное лицо сейчас вселяло страх.

— Балери-инка? — произнесла Вероника надменно, растягивая слово так, что из него прямо-таки сочилось издевательство. Так, что Цыпа насторожилась и шаг замедлила, лупая огромными глазищами. — Из-за тебя все…Так вот ты какая… Новая хозяйка фирмы, надо же… Бегаешь тут, суетишься. Поговорим?

— О чем? — резко произнесла Цыпа.

— О Мареке, разумеется, — ответила Вероника, нащупывая в грязной сумке смятую пачку сигарет. — Не о Молотке же…

— Что вы хотите знать? — выпалила Цыпа. — Мне нечего вам рассказать!

Вероника только зло мотнула головой и отошла к окошку, поцокивая каблучками. Цыпа осторожно потянулась за ней.

— Есть, есть… Давай, рассказывай, как Молоток тебя у Марека отбил.

— Его Миша зовут! — с вызовом произнесла Цыпа. — А не Молоток!

— Миша, Хиуша, — грубо ответила Вероника, дергая раму и нервно чиркая зажигалкой, чтоб прикурить. — Мне до жопы, как его зовут. Речь не о нем пойдет, а о Мареке. И не стыдно тебе было, — произнесла Вероника, дымя сигаретой в раскрытое окно, — на женатого мужика прыгать? Молоток говорил — ты целка… была. Так какого черта с женатым мужиком поперлась тереться?

Вероника с ног до головы оглядела Цыпу и снова усмехнулась, щуря покрасневшие глаза.

— Целка, целка, а под Марека готова была с разбега залететь, да?

Цыпа вспыхнула до ушей, нервно сжала шуршащий пакет с горячими пирожками.

Глаза ее стали злы.

— А ваш муж, — произнесла она, избегая называть бывшего возлюбленного по имени, — ни словом не обмолвился о том, что женат.

Вероника усмехнулась; ее шатало от голода и переживаний как пьяную девятиклассницу на сельской дискотеке. Только глаза горели, как раскаленные угли.

— А сама не могла догадаться? — рыкнула на Цыпу, как злая торговка на рынке. — Соображалки не хватило?

— Я была влюблена, — ответила Цыпа сухо, разглядывая Веронику. — И не хотела догадываться. Тем более, что он обещал жениться. Много чего обещал. Говорил, что полетим в Испанию на отдых, — задумчиво протянула она, припоминая Марека и те беззаботные дни, когда ничего страшного еще не произошло.

Вероника нервно расхохоталась, вздрагивая всем телом, уткнувшись лицом в холодный грязный подоконник.

— Ухоженный красивый взрослый молодой мужик, по-твоему, должен быть не женат?! Ну, ты серьезно?! Тебя, такую красивую, сидел ждал всю жизнь?!

— Миша не женат, — серьезно ответила Цыпа. — Сидел и ждал. Меня.

— Миша! — Вероника тотчас окрысилась, зашипела, как драная кошка. — Не смей даже сравнивать Марека с Молотком! Молоток классом ниже! Рожей не вышел! Шестерка драная!

Цыпа пожала плечами.

— Он не шестерка, — грубо парировала она. — Он выше Марека на две головы. И шестерите у него теперь вы.

Вероника злобно оскалилась, тыча погасшей сигаретой в грязное заплеванное блюдце пепельницы.

— Что до моих отношений с Марком, — продолжила Цыпа задумчиво, — то можете не переживать. — Ничего у нас не было. Но не потому, что он был женат. О вашем существовании я узнала потом. Не от Марека, от Миши. Когда он меня со стола увез.

Вероника нахмурилась.

— С какого еще стола? — грубо спросила она, морща лоб и пытаясь сама сообразить, что бы это значило.

— Ой, а вы не знаете? — усмехнулась Цыпа. — Ну, конечно, ваш муж вряд ли вам о таких развлечениях рассказывал. Он привозил наших девочек, балетных, в свой закрытый клуб. Многих возил. Чтоб мы там танцевали на столе. На дли-и-инном таком столе. А мужики сидели и пялились нам под юбки. А потом устраивал аукцион. Кто больше денег даст, тот и увозит девочку с собой.

Вероника слушала с раскрытым ртом. Эта чудовищная информация не умещалась в ее голове. Как?! Ее Марек развлекался с балеринками давно?! Еще и деньги немалые тратил на них?! Лишний раз цацки у него не выпросишь на праздник, а тут…

— И меня привез, — глухо произнесла Цыпа. — Показал их… покупателей. Чтоб я не ломалась, наверное. А я ведь тоже ему верила, как и вы. Так же любила. А он меня готов был под любого подложить, чтоб я не вякала и не дрыгалась. А Миша меня выкупил. Спас. Огромные деньги выкинул, квартиру матери продал. Ото всех увез, никому не позволил ко мне прикоснуться.

У Вероники глухо заныло в груди. Так больно, так тяжело, что она едва смогла удержаться, чтоб не согнуться пополам от боли.

«Мужики, когда любят, такие поступки совершают! — с горечью подумала она. — Только Марек… я ж его с ног до головы облизывала! Все прощала! Любила так, как собаки верные любят! А он… позволял себя любить… И променял на эту пигалицу. И поступок свершит ради нее…»

Она с ненавистью посмотрела на Цыпу, стараясь запомнить каждую черточку соперницы, стараясь разгадать тайну ее привлекательности.

«Ведь Марека-то я на смерть отправила! — мелькнула у нее в голове горячечная догадка. — Это не прощальный подарок при расставании, это смерть! Сказала, где он может повидать ее… Дура… ну честно же, хотела выслужиться! Думала порадовать его, подарить желаемое. Думала, надеялась — он встретится с девкой, натешится и вернется ко мне. Да только нихуя он не вернется! Хватит врать себе. Не будет ничего как раньше. Молоток его прикончит, если Марек сунется к его девке. Вот что я натворила! Своими руками на смерть отправила!»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вероника, не соображая, что делает, ухватила Цыпу за грудки и с ревом толкнула ее к краю площадки, на ступени лестницы.

Цыпа заверещала, сопротивляясь.

«Пришибу ее, — билось в висках у обезумевшей Вероники, которая вцепилась в Цыпу как клещ и толкала ее на ступени всеми силами, — и она не пойдет на корпорат… и Молоток тоже… и Марек останется жив! Я все справлю! Я спасу Марека!»

Глава 32. 3

— Маленькая потаскушка! Это все ты! Это все из-за тебя! — в истерике орала Вероника, трепля Цыпу. — Я тебе покажу, как отбивать чужих мужей! Влюбилась она! Проститутка, дура! Я тебе покажу!..

Цыпа сопротивлялась свирепо, намертво уцепившись в модную курточку Вероники.

На вопли Вероники начали сбегаться люди, и охрана почти успела… Почти.

Вероника со свирепым рыком отняла от своей одежды руки Цыпы, выломав ей пальцы. С садисткой мстительностью она швыранула Цыпу вниз по ступеням, и та закувыркалась с коротким вскриком.

— Шалава! — орала Вероника, беснуясь. Ее словно судороги били, скручивая ее тело в тугой узел. От крика она приседала, вдавливая из себя вой и ор, и охране пришлось ее подхватить под руки, чтоб поставить на ноги.

— Дура! Проститутка! Шлюшка!

На ее вопли прибежал и я.

И не потому, что она кричала.

Потому, что мне сказали о Цыпе.

Я не помнил себя, не понимал, как оказался на этой страшной лестнице, не видел ничего, кроме тельца Цыпы, скорчившейся на нижней площадке, с неестественно вывернутым коленом.

Нога!..

— Дура ты безмозглая! — взревел я и отвесил Веронике пощечину. Пожалуй, слишком сильную; она мотнулась в руках удерживающих ее охранников, обмякла и повисла. Моя оплеуха выбила из ее головы сознание, а я поспешил вниз, к тонко постанывающей Цыпе. — Я тебе кишки из жопы выдавлю и на них же повешу! Ты что натворила, курица ёбаная?! Ты что натворила?!

Я постарался взять Цыпу на руки очень осторожно.

Но ее нога болталась страшно. Как у куклы на растянувшейся резинке. Колено словно совсем отсутствовало.

И Цыпа выла, закусив от боли руку, поливая мне плечо горячими слезами.

— Я убью тебя, Вероника. Рядом с Азатычем ляжешь, сука тупая… Я тебя просто на куски изломаю, голыми рукам раскрошу.

Вероника, осознав, что натворила, и что ей грозит, рванулась с криком из удерживающих ее рук. Но кто б ее отпустил.

— Я не хотела! — орала она. — Я не думала!..

Что эта травма означала для Цыпы?!

Конец танцам? Конец карьере? Все?!

Блядь, звезда балета ломает ногу — да это просто невероятная злая хуета! Этого быть не может, это такая засада, что хуже нее ничего быть не может!

— Да нихуя, — бормотал я, осторожно неся ее по лестнице. — Ща Платонычу звякнем… он не таких собирал. У него руки золотые. Он все исправит. Все.

Пока я нес Цыпу, Вероника пришла в себя и снова рванулась в руках охраны.

Кофтенка на ее груди расстегнулась, сиськи в нарядном бельишке вывалились неприятно, грязно, мерзко.

На битой роже распухли лепешками губы, волосы упали на глаза. Из носа кровь текла и капала на нарядную белую кофтенку.

Охота было с пинка раскрошить ей грудак, чтоб ребра погнулись и сердце проткнули. Рожу распинать ей хотелось так, что пятки чесались. Каблуком череп раздавить с пары ударов.

Но Цыпа в меня вцепилась мертвой хваткой.

— Миша, ты обещал, — простонала она. — Больше никаких убийств.

— Милая, родная, — прошептал я, чуть не плача, сжимая ее маленькое тонкое тело в руках. — Но она же…

— Миша, нет, — твердо ответила Цыпа, хотя от боли она поскуливала. — Нет. Давай… потом с ней. Но не убивать. Я не хочу, чтоб ты снова убивал.

***

Платоныч сопел, как буйвол, крутя у живота пальцами.

— Да все хорошо будет, Молоток, — сообщил он мне доверительно. — Чего ж я, без понятия? Это же не мальчик стрелянный, это ж девочка красивая. С лучшим ортопедом я связался. Резали твою девочку на ура. Все хорошо. Она через часок оклемается, поговоришь.

Я маялся в коридоре, на неудобном стуле, как двоечник под дверями директора школы.

Такой беспомощности я не ощущал никогда.

Вообще никогда.

Даже когда ушла мама.

Она ушла — и все. А Цыпе с этой травмой жить. Как-то работать. Кем-то быть. А умеет ли она быть кем-то, кроме балерины?

Твою мать, нога!

Для танцовщицы это все? Приговор? Что с ее карьерой?

Я-то ведь уже себе нафантазировал жизнь. Как я буду возить Цыпу к театру и забирать ее. Как мы будем ужинать — сдержанное меню, чтоб не растолстеть, — и как от меня будет щемиться Блядюга Карловна…

И это как-то давно въелось в мое сознание, что я уже и не представлял себе жизни без Цыпиных репетиций. Без ее жизни.

— Как она? — робко лопочу я, нескладно поднимаясь с этого уродского неудобного стула.

Цветов я принести не додумался.

Какие цветы, если я тут сижу столько ровно, сколько длилась ее операция?!

А вот испанец допетрил. И я с ненависть посмотрел на него, потому что вдруг понял, что его слишком много в моей личной жизни.

— Ми белла, Ольга! — вскричал он, налетая на Платоныча. В руках его был шуршащий сверток с розами. — Как она?

— Хорошо, — сухо ответил тот, обращаясь снова почему-то ко мне. — Операция прошла хорошо. Ходить, стоять, даже топтаться с тобой в обнимку на дискотеке она будет, даже не хромая. Но танцевать — нет.

— Что? — удивленно произнес я, вытягиваясь перед Платонычем в струнку.

— А что? — сурово переспросил он. — Я запрещаю ей эти антраша, слышишь, Молоток? Я все хорошо сделал, — он неприязненно глянул на испанца с его ярким букетом. — Красиво, аккуратно. Ходить она будет. Ровно, без хромоты. Но танцевать — нет. Запрещаю! У нее на колене этом хрящи сношенные. Связки растянутые, с неоднократными следам порывов. Ты спросил девчонку, каково ей танцуется? Хочет она вообще плясать?

— Платоныч, — строго произнес я. — Она звезда балета! Она…

— Будет танцевать, — грубо перебил меня он, сняв с носа очки и протирая их халатом, — будет полная инвалидизация. Ножонка сломается в любой момент. На сцене треснет! И тогда девочка ходить сможет только на костылях! Потом с тросточкой. Юная девочка. Ты какого хуя от нее хочешь? Звезду захотел? Отъебись от девчонки, астроном хуев. Никаких танцев — это я тебе как ее врач лечащий говорю.

— И… как мне ей-то об этом сказать? Платоныч, ты не видел, как она танцевала! Как мне сказать, что путь на сцену ей закрыт?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Уж как-нибудь скажи, — ворчливо ответил он. — Обманывать смысла нет. На пальцы она встать не сможет. Ногу судорогами изломает.

— Постойте! Подождите! — ввязался взволнованный испанец, тиская шуршащий букет. — Но я могу отвезти е в Европу! К ведущим профессорам! К лучшим врачам!

Платоныч снова плотоядно засопел.

— Советская медицина, — веско сказал он, — лучшая в мире. Профессора, блядь…

— Советского Союза больше нет, — с горячностью выпалил испанец.

— А советские врачи есть! — крикнул Платоныч. — Все отлично я сделал! Хорошо! Лучше всех! Лучше невозможно, ясно тебе?

Он неуважительно ткнул испанцу в грудь очками и даже речь потерял от избытка чувств.

— Этому скажи, — выплюнул он со злостью, — что я столько мяса рваного, стрелянного, рубленного повидал, что его европейским врачам и профессорам и не снилось! У меня опыт в руках! Вот он где у меня! Я те из говна конфетку сделаю! Но наращивать хрящи и связки я не умею! Я не Господь Бог! Да и никто не умеет! Девочке надо беречь ногу!

— У нас лучший уход! — горячо упорствовал испанец. — Я все оплачу! Лечение и пансионаты, массажистов, врачей и всех! Лишь бы Ольга встала на ноги! Любые деньги! Любые европейские специалисты! Этот талант нужно спасти!

И я понял: он нашел свою лазейку.

Он Цыпу хочет увезти. Хер знает зачем. Понравилась. Русская экзотика. Влюбился.

Только сейчас он ей притащит лучших хирургов, чтоб она была с ним.

Глава 32. 4

— Позвольте, я поговорю с белла Ольга, — мягко произнес испанец.

Платоныч жалобно посмотрел на меня.

— Молоток, ну ты-то не тупи, — произнес он. — Массаж дело хорошее. Но чего девчонку обманывать? Зачем ложные надежды?..

— Она сама должна решить, — резко ответил я. — Я ей все могу честно рассказать. Я могу ей запретить. Могу дома посадить. Но это ее тело. Ее профессия; и ее право распоряжаться ее жизнью. Может, она захочет танцевать до точки. Пока не сломается и пока нога не отлетит. Я могу ей запретить, но это реально ее право — распоряжаться собой.

Платоныч посмотрел на меня укоризненно. Ничего не сказал, но в глазах его можно было прочесть: «Ой, дура-ак!».

Испанец воспринял это как зеленый свет. По-лошадиному мотнул головой и проскользнул в палату, как будто имел на это все права.

— Уведет девку-то поджаренный, — неуважительно мотнув головой в сторону дверей, за которыми исчез испанец, произнес Платоныч. — Ишь, какой шустрый. Чисто глист в прямой кишке.

— Не уведет, — ответил я вяло. — Если она сама не захочет.

— А если захочет? — пытливо произнес Платоныч.

— Ну, значит захочет, — ответил я, разминая в пальцах сигарету так, что табак из нее сыпался. — За ногу не привяжешь. Не заставишь.

— Ишь ты, демократичный какой, — усмехнулся Платоныч. — Иногда надо запрещать-то.

— Не хочу, — ответил я, пряча от него глаза, потому что стыдно было. Не знаю, отчего. Оттого, что раскис? Оттого, что говорю в общем-то чужому человеку о самом сокровенном? Или оттого, что так запросто позволяю себя отодвинуть на второй план? — Хочу, чтоб сама меня выбрала. Не из-под палки. Сама.

— М-да, — задумчиво протянул Платоныч. — Девка-то молодая больно. Глупая еще. Глазенки-то разбегутся, на заграничных принцев глядючи. А так прицыкнул бы на нее, пальцем погрозил — и она б села на жопу ровно. А через десяток лет спасибо б сказала.

— Нас двое, в отношениях-то, — заметил я. — Не только я решаю. Она тоже.

Мы немного помолчали. На душе было скверно, говорить не хотелось.

— Марек не объявлялся? — спросил я, чтобы разрушит гнетущую тишину.

— Нет, — мотнул головой Платоныч. — Наверное, твоих людей заметил у моего домика, не пришел. Не слышно о нем ничего?

Я только покачал головой.

— Пропал человек, — с сожалением произнес Платоныч.

Я не ответил. Но мне отчего-то тоже стало вдруг жаль Марека. Хоть он и говнюк добрый.

— Ладно, — вздохнул Платоныч. — Давайте, решайте ваши амурные дела. Если чего — девчонке скажи, чтоб не ревела, что мы старались, сделали все аккуратно. Это сейчас там страшно, а отеки сойдут — и будет гладенько и ровно. Вон, жареный выскочил, — врач кивнул на испанца, который отчего-то решил уйти, не прощаясь. — Иди давай.

У меня сердце просто оборвалось. Ноги сделались ватными, руки затряслись. Во рту пересохло так, что губы сделались шершавыми, как бумажные.

Что она ему сказала? Почему он выскочил и так поспешно удрал? Билеты помчался покупать на радостях?

«Все это уже неважно, — подумал я, мысленно одернувшись. — Чего киснуть-то, как тряпка? Будь что будет. А лица терять не надо».

Я шагнул в палату к Цыпе решительно, не позволяя себе дрожать. Хотя внутри все дрожало перетянутой струной.

— Ну, как ты, Цыпленок? — шепнул я, присаживаясь на край больничной койки.

Цыпа была странно расслабленная, полусонная, с больным от лекарств и перенесенных страданий лицом. Обычно собранная и приглаженная, сейчас она была какой-то… слишком мягкой. Глаза и веки полны невыплаканных слез. Растрепанные волосы.

Но именно такой она была мне дороже и роднее. Беспомощнее и слабее.

— На самом деле, — произнесла она медленно, заторможенно, — так многие девочки заканчивают. У нас одна на курсе даже до выпускного не дотанцевала. Мениск. И все. А колено… я знала, что оно однажды отлетит. Змеюга Карловна вечно по нему била палкой, видела, что я его держу… чтоб не больно было, в общем. Неправильно.

— Мне очень жаль, — выдохнул я. — Я даже не знаю, что ты сейчас чувствуешь. Ты ведь танцуешь прекрасно. Но Платоныч сказал, — я набрался духа и вывалил все как есть, — больше нельзя. Нога может полететь к чертям в любой момент. На сцене. Он хорошо сделал, ты не пугайся. Сейчас страшновато выглядит, а потом заживет, и все красиво будет. Но танцевать… Я это говорю потому, что это правда. Не знаю, что тебе испанец предложил, ты, конечно, можешь попробовать и рискнуть, это твое тело, но…

— Его зовут Маттео, — Цыпа обернулась ко мне и глянула прямо в глаза, серьезно, смело.

— Ах, Маттео…

— Да. Это его имя, и я его узнала. И только. Он обещал мне лечение в Испании, — продолжила Цыпа, все так же страшно, прямо глядя на меня. Под этим взглядом я ощутил себя грешником на раскаленной сковороде, которая была бесконечна, как огромная пустыня. Куда ни поползи — всюду боль, страдания. И так вечно.

— Если ты хочешь, — промямлил я, — то, конечно… Я могу собрать твои вещи, я куплю тебе билет...

— Я больше не нужна тебе, Миша? — резко и прямо произнесла Цыпа, все так же глядя мне в глаза. — Ты хотел, чтоб твоя женщина была… выдающаяся? Я не нужна тебе больная, да? Ты стыдишься меня? Стыдно, что я с палкой буду ходить?

— Нет, Цыпа, — горько ответил я, и осторожно коснулся ладонью ее щеки, отводя растрепавшиеся волосы. — Я очень тебя люблю. И ты мне очень нужна. Любая. Хоть с ногами, хоть без. Но это твоя жизнь, твоя профессия, твоя карьера. Только тебе решать, что с ними делать. И если ты захочешь подлечиться в Европе, и попробовать танцевать дальше, я просто не имею права тебе запрещать. Не имею. Ты правда можешь уехать. Если хочешь.

— Миша, — сказала Цыпа умирающим, расслабленным голосом. — Ты дурак, и уши у тебя холодные. Ну, какая, к черту, Европа?! Я хочу быть тут, с тобой. И Маттео я отказала. Сказала ему «нет».

— Правда? — просиял я, лыбясь, как дурак.

— Ну, конечно, — серьезно ответила Цыпа. — А ты думал, я за ним вприпрыжку на одной ноге поскачу?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В ее голосе послышалась обида на то, что я посчитал ее настолько легкомысленной и легкодоступной. Да, справедливо. Она не заслужила такого мнения о себе.

— Не за ним, — поспешил исправиться я. — Точнее, не только за ним. За балетом. За карьерой, — возразил я.

— А я думала, ты будешь делать карьеру за нас двоих, — заметила она. — А я… ну, вдруг так выйдет… Я бы могла сидеть дома, варить борщ и… рожать детей.

— Цыпа, — удивленно протянул я, — ты сейчас чего, предложение мне делаешь?!

— Получается, что так, — ответила она, хихикнув. — От тебя что-то не дождешься. Извини, на колено встать не могу. И колец у меня нет…

Я расхохотался во все горло. Аж до слез, брызнувших их глаз.

— Главное, чтоб ты отнекиваться не начала, когда наркоз тебя отпустит окончательно!

А сам сгреб ее ручонку в ладони, с жаром зацеловал ее тонкие бледные пальцы, чуть не воя от счастья.

— Миша, я с тобой быть хочу, — очень серьезно произнесла Цыпа. — Я не хочу уезжать. Я хочу с тобой быть всегда! И на твой дурацкий корпоратив я тоже очень хочу пойти… Потому что с тобой.

— Да как пойдешь-то, — совершенно неуместно заржал я, утыкаясь в ее ладошку лицом. — Платоныч тебя не отпустит.

— Ты посадишь меня в кресло на колесиках и укатишь, — весело ответила Цыпа. — Я буду ехать с загипсованной ногой, выставленной вперед, как пушка танка.

— Я отнесу тебя на руках, — ответил я нежно. — Цыпа, если б ты только знала, как я рад, что ты отшила этого Маттео! Если ты знала, какой это камень с души! Но балет…

— Не надо сейчас об этом, Миша, — серьезно попросила она. — Это очень тяжело, на самом деле. Мне… надо к этой мысли привыкнуть. Я еще буду плакать, и по врачам буду бегать, выпрашивая у них надежду... Но сейчас мне важно знать, что я не все потеряла. Потеряла сцену и танец, но не тебя. Ты мне нужен.

— Цыпа, я твой весь с головы до пят! — клятвенно заверил ее я, видя, что она готова разрыдаться. — И всегда буду твоим.

— А я твоей… Медведицей, — хлюпнула носом она. — Видишь, я уже даже косолапая?..

Глава 32. 5

В больничке Цыпа выдержала ровно три дня. Этого ей хватило, чтоб прийти в себя и ужаснуться бездействию, одиночеству и скуке. И я выкрал ее домой, под свирепое ворчание Платоныча.

— Молоток, у нее процедуры, — рычал он, не поспевая за мной. — Ей антибиотики надо колоть! Куда ты ее потащил?!

Я толкал перед собой инвалидное кресло с сидящей на нем Цыпой, откуда воинственно и решительно торчала ее нога, и покатывался со смеха, объятый каким-то полудетским озорством.

Цыпа тоже смеялась, хотя смешного-то было мало; лечение предстояло трудное и долгое. Но сейчас, во время дерзкого побега, мы оба чувствовали себя счастливыми. Как подростки, прорвавшиеся на дискотеку.

— Платоныч, не нуди! — весело велел я. — Чего, медсестрички толковые перевелись? Посоветуй тетку поумнее, распиши ей схему уколов, я все оплачу! Но лечиться дома будем, а не в твоих стенах скорби! Дома и стены лечат!

— Ишь как заговорил, неблагодарный, — брюзжал Платоныч. Но с последним утверждением спорить не стал. — Ладно, уговорил… Тем более, что заживает хорошо, не должно быть осложнений…

— Ну вот, — подхватил я. — А ты ругаешься!

— Попробуй мне запори результат! — взбесился Платоныч. — Три дня прошло! Только три дня!

Но у нас были свои планы на следующее время.

Говоря, что хочет со мной на корпорат, Цыпа не шутила.

Она была просто одержима этим праздником, словно не было ничего важнее, чем посетить его. Словно хотела попасть на дискотеку, где будет ее любимый мальчик.

Я отменить и отсрочить его не мог. Столько людей приглашено, столько денег вкинуто, что я просто не пошел на этот шаг.

Идти с прооперированной Цыпой на корпорат было чистейшим безумием. Но она горела этой идеей, и я не смог возразить. Не посмел.

Ей необходимо было почувствовать себя нужной.

И мне, как ни странно, тоже.

Быть нужным ей.

Затащить ее в свое логово и укрыть там. Чувствовать ее рядом с собой. Иметь возможность к ней прикасаться. Да ночью элементарно водички поднести! Сопроводить в туалет; сделать для нее что-нибудь, чтоб ей легче было.

Чтоб она не корячилась на костылях по больничным коридорам, в обшарпанном больничном толчке.

— Миша, в душ! — обнимая меня за шею, прошептала Цыпа из своего кокона из одеял, куда я ее завернул, чтоб увезти домой. — Я насквозь провоняла… Мне кажется, от пота у меня кожа слезает. Я ж привыкла по несколько раз на дню мыться. А тут — нельзя, нельзя, ногу намочишь. А у меня волосы серые и липкие…

— Придумаем что-нибудь, — хохотнул я, бережно внося мой драгоценный кокон в дом.

Я, разодетый в новое пальто и в остроносые классические туфли, блестящие лаком, пронес ее по ступенькам крыльца и внес в дом, как новобрачную.

Разве что вместо красивого платья на ней было ватное огромное одеяло, чтоб не застудилась.

Дома первым делом я организовал Цыпе душ. Притащил в душевую стул, из прихожей низкую тумбу, чтоб Цыпа могла положить на нее свою больную ногу.

Ее порезанное колено я замотал пакетами и заклеил скотчем, чтоб ни одна капля не просочилась. Глядя на это чудо инженерной мысли Цыпа хохотала, как ненормальная, но иного способа отмыться у нее не было.

После этих манипуляций Цыпа избавилась от пропахшей больницей и лекарствами одежды и стыдливо прикрылась от меня руками. Словно я не видел ее голышом. Смешная.

— Давай, неси меня мыться, — скомандовала она. — Обещал носить на руках — давай!

— Будет сделано, товарищ капитан! — козырнул ей я.

Свою одежку я тоже побросал на пол, оставшись в одних трусах. Поднял голенькую Цыпку с постели, осторожно внес ее на руках в душ. Усадил на стул, устроил ее ножку на тумбе, включил воду.

Полилась, конечно, холодная, отчего Цыпа снова разразилась визгом и хохотом, выгнув мокрую спину.

— Миша! Да холодно же, елки-палки!

Но через минуту воду удалось отрегулировать, она потекла что надо, и я щедро полил потускневшие волосы Цыпы шампунем.

— Миша, это ж твой шампунь! — запротестовала она, пока я тщательно намыливал ее голову. — Я буду пахнуть мужиком!

— Не так уж и долго, — убедил ее я. — Реклама все врет, запах выветривается через полчаса.

Я намылил мочалку и долго тер ее зарозовевшую спинку, шею, плечи пышной пеной. Душ сек ее мягкую кожу горячими каплями, и Цыпа чуть слышно удовлетворенно сопела, когда откидывала голову назад, подставляя ее под струи воды и смывая с волос пену. И волосы ее из тусклых, серых, становились снова живыми, светлыми, как желтое золото.

Пока Цыпа терла свой порядком потощавший живот и стройные бедра, я намыливал ее крохотную натруженную ступню на поврежденной ноге.

Ноготки коротко-коротко острижены, на пальчиках твердые мозоли. Если б не отек, то все вены были б наперечет.

— Ну, ничего, — ободряюще произнес я. — Скоро все заживет.

— Да, — задумчиво ответила Цыпа, глядя, как я вожусь с ее ножкой. — Заживет. Не будет этих уродских натоптышей и изломанных ногтей.

— Не бери в голову, — произнес я с нажимом. — Не теперь. У тебя будет другая жизнь. Хорошая. Я обещаю.

Цыпа кивнула головой и коротко вздохнула.

— Чего, не веришь?! — удивился я, бросив мочалку. — Ща, погоди! У меня кое-чего есть для тебя!

Поскользнувшись, сорвался с места; с топотом промчался до спальни, оставив Цыпу сидеть под душем, вытягивая шею.

— Ну, что там у тебя?!

Я принесся обратно быстрее, чем убежал.

В руке моей была коробочка, которую я бесхитростно и просто протянул Цыпе.

Ну, не умею я делать красивых жестов! Хотя именно сейчас они были бы кстати! Но тут уж чем богаты, как говорится.

— Ты предложение мне изволила делать? — напомнил я, поддевая пальцем крышечку и являя Цыпе содержимое. — Так вот мой ответ.

Внутри было два кольца.

Два.

Простых, гладких, из блестящего желтого золота. Пожалуй, слишком массивных для тонких пальчиков Цыпы, но в этой массивности была своя грубая красота.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Цыпа так и замерла, наполовину в мыле. Вода стекала с ее макушки, прилизывая светлые волосы по щекам.

М-да, выбрал момент, однако...

— Ты… ты делаешь мне предложение? — осторожно произнесла она, неуверенно касаясь коробочки мокрой рукой. Ее пальцы дрогнули, и я, с трудом проглотив вставший в горле ком, кивнул головой:

— Я даю согласие на твое предложение, — ответил я. — Ну, так что? Наркоз отпустил, на попятную не пойдешь?

— Нет, — выдохнула Цыпа совершенно счастливым голосом. — Я пойду за тебя, Миша!

— Давай, надевай колечко! — нетерпеливо велел я. — Впору ли?

— Вообще-то, это должен сделать ты, — заметила Цыпа.

Мое кольцо, понятно, село как влитое. Свой-то размер я подобрал точно.

А Цыпино было чуть велико. Оно легко скользнуло по пальцу, лишь немного задержавшись на суставе.

— Как раз, — засмеялась Цыпа, разглядывая свою руку с непривычным украшением.

— Ну, — выдохнул я, насмелившись, — объявляю нас мужем и женой!

С болезненной нежной страстью я впился в горячие мокрые губы Цыпки.

Ее ладони скользили по моим плечам, зарывались в мокрые волосы. Цыпа прижималась ко мне горячей грудью с острыми пуговками сосков, а сердце ее колотилось как у маленькой птички, быстро-быстро.

Вот прямо здесь и сейчас хотелось истискать ее, измять, подмять под себя и овладеть ее сильным и хрупким телом.

— Чертова нога, — прорычал я, лаская Цыпу более чем откровенно, сжимая ее влажные бедра и разглаживая подрагивающий животик. — Ну, погоди, заживет она… Я тебя так отделаю, что стоять не сможешь!

Цыпа отчего-то снова рассмеялась, привлекая меня к себе и целуя снова, чтобы я своими неловкими словами не испортил момент.

После душа, немного успокоившись и взяв себя в руки, я вытер Цыпу насухо большим банным полотенцем. Распотрошил пакет на коленке.

— Видишь, все сухо, — гордясь собой, отметил я.

— Грязно, — пробормотала Цыпа расстроенно, разглядывая почерневшие от крови швы.

— Здесь так и должно быть, — заметил я. — Можно попробовать водкой потереть чуток. Но не водой.

И только после всех процедур, оказавшись в постели, чистой, сухой, мы оба почувствовали, как устали. И в каком напряжении жили до этого.

— О, какое блаженство! — прошептала Цыпа, устраивая голову с влажными волосами на подушке. — Как хорошо дома!

— Нога болит? — спросил я, подпирая рукой голову и разглядывая ее профиль, ее зарозовевшие щеки и острый носик.

— Терпимо, — поморщилась Цыпа.

— Анальгин можно вколоть, — предложил я.

— Потом, — отмахнулась Цыпа. — Если сильно будет донимать. Не сейчас.

Я тихонько рассмеялся, глядя на нее.

— Что? — распахнула она свои огромные глазища и уставившись на меня.

— Мы с тобой как будто десять лет вместе прожили, — ответил я. — У нас не бурный конфетно-букетный период, а старые болячки, водичка на тумбочке и таблетки. И, по-моему, это очень мило.

***

На базу, где будет празднество, мы решили выдвинуться рано, чтоб осмотреться и устроить Цыпу с ее ногой с наибольшим комфортом.

Ну, как — рано…

С утра мы поехали покупать Цыпе новое платье. Алое уже примелькалось; на этот раз выбирал не я, а она, скача на одной ноге.

Цыпа выбрала, так уж выбрала.

Вечернее, черное, длинное в пол, с открытыми плечами, с декольте. С блестками, с каким-то шитьем. Я думал, такие платья только Барби на конкурсах красоты носят. Уж больно вычурное. Ан нет; на Цыпе оно оказалось самое оно. С ее красотой платье, как мне показалось, даже потускнело. Ведь главным украшением тут была Цыпа, а не блестяшки.

А, чтоб ее!

Глядя на ее ослепительно-белую кожу, на светлые волосы, которые она поднимала наверх, я ощутил, как в штанах моих ожило.

Черт, какая же ослепительная женщина! Куколка просто, с красивым и свежим личиком, с длинной шеей, с изящными руками, тонкая и грациозная!

— Туфли-то не налезут на распухшую ступню, — озабоченно рассматривая пальцы на больной ноге, заметила Цыпа.

— Купим впрок, — ответил я, целуя ее в висок. — А на корпорат наденешь тапочки. С помпонами!

***

Цыпа была моим спасением.

Я так с ней закрутился, что напрочь позабыл обо всех делах минувших дней.

Встречая на базе гостей, подкативший автобус с сотрудниками фирмы, я радовался, ну чес-слово, как пацан. Гордость меня распирала; ну, как же! Радушный хозяин праздника, и хозяйка у меня красавица.

Цыпу я планировал устроить за главным столиком, подставив под него пуфик для ее ноги.

Встречать гостей я ее выкатил на кресле.

Да пофиг, что на кресле! Даже такая, она была красивее всех.

В ее чистеньких, блестящих волосах была приколота большая черная заколка, словно огромное черное перо в сценических блестках. Как половинка короны черного лебедя.

И это было зверски хорошо.

Мы с ней много улыбались, смеялись, принимали поздравления и подарки — да, и таковые мне принесли, в связи с назначением на должность финдиректора, — и встречали всех так, будто страшных событий предыдущих дней не было.

Поэтому, когда явилась делегация от фирмы Азатыча — Вадим, мужик умный, серьезный, толковый, — я встретил его радушно, радостно, пожав руку, похлопав по плечу.

— А чего ты, а сам Марат Азатыч где? — спросил я… и чуть не поперхнулся своими беспечными словами.

Марат Азатыч.

В моем мозгу он все еще был жив. Подспудно я даже ждал от него или подлянки, или одобрения. Готов был бодаться, спорить, доказывать…

А уже ведь все. Точки расставлены.

И я сам их расставил. Во дела…

— А то будто ты не знаешь, Михаил Александрович, — сверля меня недобрым взглядом, подчеркнуто уважительно произнес Вадим.

Я прям растерялся.

— Да не знаю… Я тут с Цыпой вон как-то совсем закрутился, — указав на Цыпу, щебечущую с гостьями из своего кресла, ответил я. — Балерина, а ногу сломала, и… Ну, сам понимаешь, короче, все. Слезы, сопли. Врачи. В общем, я как-то выпал из событий… Да что случилось-то?

Надеюсь, это прозвучало искренне.

У Вадима тоже нюх дай боже. Он не дурак.

Правда, не гибкий; нализывать Азатычу, как тот же Юра Дятел, не умел. Вот и ходил все на вторых ролях.

Ходил бы на первых — такой фигни с Азатычем не приключилось бы.

Хрен бы он прозевал мою атаку. Ну, и с учетом Цыпиного ухажера нагнал бы ребяток поболее, чтоб меня скрутили, пока Азатыч там Цыпе лапки нализывал.

Впрочем, с Вадимом в сопровождении девок насиловать Азатыч не посмел бы. Вот с Юрой Стремным — самое то.

Поэтому именно Юра с ним и поехал. Цыпу трахать, меня ломать.

— Любимая женщина, понимаю, — прогудел Вадим, рассматривая Цыпу. — Понимаю. Как так получилось-то?

— Да Вероника дура, сука ревнивая, — с неудовольствием сплюнул я, — с лестницы толкнула. Изувечила. Ну, знаешь же, как Цыпа объявилась… Из-за Марека своего грызется, ведьма крашеная. А Цыпа чем виновата? Ничем. Но ведьме этого не объяснишь.

Вадим знал.

— Как ты ее не пришиб, — он стрельнул взглядом в сторону Вероники, которая сидела за столиком, как пришпиленная, попивая мелким глотками воду.

— Да хуй знает, — ответил я искренне. — Шибко охота было ей с локтя башку рассадить тупую. Но Цыпка вон не велела бить; да и все ж баба. Воевать с ней как-то неприлично, что ли.

— Сюда еще впустил, — поддакнул мне Вадим.

— А как без нее. Все ж хозяйка фирмы, — я тоже глянул на нее неприязненно. — Без нее непонятно чего гости подумают. Неудобно. Да и не станем мы раздувать слухи. Молчком, тишком между собой порешаем. До суда погуляет на свободе. Потом посмотрим, чего судейские скажут.

— Марк-то нашелся?

— Да нихуя, — ответил я. — И к Платонычу не приходил. Пропал. Вот Вероника и бесится.

Веронике я позвонил рано утром, еще когда Цыпа спала.

— Ты давай, — жестко велел ей я, — башку беленую мой, рожу рисуй, в такси прыгай и на корпорат. Будешь сидеть, зубы гостям скалить и делать то, что я скажу. И попробуй дернись; я на Цыпкино заступничество не посмотрю. Измордую и рядом с татарином живьем закопаю. Поняла?

…Вадим понимающе кашлянул.

— Так а что с Азатычем-то? Ты не сказал, — напомнил я.

Вадим колюче глянул на меня.

— Пропал он, — кратко, с ехидцей, ответил он.

— Как?

— А вот так. Или на дно залег, или…

— Или что?

Вадим снова глянул на меня. Чуть не до печенок прожег своим злым взглядом.

— Он после театра пропал, — сказал он прямо. — Сказал, что на премьеру с твоей девкой поедет, и пропал. Встречал ты его там?

— Конечно, — спокойно ответил я. — В антракте пересеклись.

— Один он был? — уточнил Вадим.

Я помолчал, припоминая наш разговор в буфете. По-настоящему припоминая, и удивляясь, какой это был… насыщенный вечер.

— Один, — ответил я. — Коньячок употреблял. Лимончиком заедал. Выпил много, когда мы его встретили.

— Как же один. С ним же люди были.

— К ребятишкам, прости, не присматривался, — развел руками я. — Не видел их в антракте. Я с испанцем был. Выгуливал его, культуру нашу показывал. Не до Азатычевых ребят было.

— Злой он был?

Я снова припомнил Азатыча, его опасную татарскую рожу.

— Пожалуй, — неуверенно ответил я. — Раздражен.

— А после спектакля?

— Не видел, как он уезжает, — честно ответил я. — Испанца провожал. Долго, пожалуй. Вон он ходит, среди гостей, иди, спроси.

Вадим вздохнул.

— Так от кого мог залечь Азатыч? — спросил я. Вадим молчал.

— Залег ли, — проворчал Вадим. — Или шлепнули?

Я усмехнулся.

— С «Джианами» связался? — прямо спросил я. — Сколько составов взял, три, четыре? Сколько впарил, два?

Вадим окрысился.

— Ты откуда знаешь?

— А чо тут знать. В «Тузах» еще понял, по его скисшей роже. Ну, мыл бы свое золотишко, и дальше б мыл. Зачем полез в алюминий? На бабки попал? На ха-а-арошие бабки! С кем поехал разбираться?

Вадим неуверенно дернул плечом.

— На юго-западе видели похожую на его машину.

Все верно; на юго-западе у нас шиномонтажка есть, автосервис.

Там глухонемой мастер Азатычеву тачку по винтику раскидал за первые пять часов, на детальки. Номера на двигателе перебил, и половина тачки уже гоняет по дорогам Москвы в составе совсем других тачек.

Так что я и ухом не повел.

— Он дурак, что ли? Я же ясно сказал, что у «Джианов» там зона, вышки с автоматчиками, что непонятного? — отчеканил я. — Заводик абсолютно криминальный. Азатыч там правды не найдет. Я приезжал разбираться за Мареков косяк, так меня пинками выгнали. Автоматами в затылок тыкали. Ты чо думаешь, с кем-то по-другому будет?

Вадим снова промолчал, сопя, как бегемот.

— А ты почему мне-то за Азатыча предъявляешь? — нахально спросил вдруг я.

— Потому что ты его дачку штурмом взял, — ответил Вадим грубо. — С какого хуя дерзкий такой? Не потому ли, что знал — хозяин ответа не даст?

— Ну, вот ты сейчас вместо него стоишь, мне предъявляешь, — спокойно ответил я. — Разница-то какая? Не боюсь я просто ни хозяина, ни его ребят. Азатыч бабу мою укрывал — Веронику. Палки мне в колеса вставлял; дело мое ломал. Тут прости, я вспылил. И на будущее знай — полезете в мои дела вмешиваться, штурмом возьму. Самолично хари раскрошу, ты меня знаешь. И свое заберу. Вот так как-то. Ну, и не вам на меня сердиться. Ребят я ваших не убил, не покалечил. Ласково положил, нежно удерживал. Отпустил с добром. Чего вам не нравится?

— Не нравится, что наглым ты стал, Молоток, дерзким, — неприязненно ответил Вадим.

— Так место под солнцем надо отвоевывать, — ответил я беспечно. — И не Молоток я теперь. Михаил Александрович. Большой человек. Со мной будешь работать. Ты же будешь вместо Азатыча? Ну вот, считай, партнеры. Кроме тебя кто?

Вадим сжал губы, испытующе глядя на меня.

Он все понимал. Чуял. Знал. Догадывался. Видел в моей наглой роже, в моих лживых глазах. Но ничего не мог доказать.

И прекрасно это знал.

— Как наследники решат, — буркнул он.

— Да хуль им решать, — грубо ответил я. — Баба с толпой ребятишек не сообразит. Ты — да. Так что давай, не кисни.

Глава 33. Финита ля комидия

Испанец, к слову, оказался молодцом.

После того, как Цыпа его отшила, он не стал изображать вселенскую обиду. И на корпорат пришел, притащив в качестве подарка мне письменный набор из малахита, вещь дорогую и солидную.

— Это одна из тех вещей, которую сам себе не купишь, — произнес он, пожимая мне руку. — Но это престиж. Это статус. Надеюсь, после хорошего отдыха нас ждет долгое и хорошее сотрудничество.

А я-то как на это надеюсь!

Какое развлечение может быть на базе после выпивки и плясок, где еще и охотничий клуб организован?

Правильно, стрельба. Перед ночным салютом.

Кто по тарелочкам, кто по банкам. Позади комплекса было хорошее ровное поле со стендами, где можно было установить банки. Туда же кидали тарелки.

С косогора слева была видна река, и темные пятна рыбаков, разбросанные по серому люду.

«И не боятся же, — мелькнуло у меня в голове, когда ружьишко перезаряжал. — На дворе уж начало апреля. Лед рыхлый…»

Стреляли много.

Ребятки своей меткостью похвалялись перед дамами, дамы восторженно визжали, пробовали подержать ружье в руках.

Тяжелое, хищное, заряженное, опасное оно вводило девок в транс. Стрелять они, конечно, не отваживались. Но коснуться хотелось всем.

А я палил с удовольствием, с азартом, с огоньком, и довольно хорошо, вызывая восторги у подчиненных и партнеров и кривые ухмылки у Вероники, которая таскалась за мной, как привязанная.

Вот это я понимаю — развлечение.

Вместе с удачными выстрелами словно уходило напряжение из рук, из плеч, из головы.

Вдыхая влажный весенний воздух, я вдруг подумал о том, что больше никогда не поеду в тот Клуб Толстосумов, где стоит длинный стол.

Вот сюда ездить стану. Кто со мной, тот герой. А кто захочет и дальше в бордель играться, тому руки не подам. Нахрен об них пачкаться.

— Миша, а дай мне стрельнуть! — запросила Цыпа, ерзая на своем кресле.

От ветра у нее раскраснелись щеки, глазенки разгорелись. Она нетерпеливо тянула ручонки к оружию, и я рассмеялся, глядя на ее азарт.

— Отдачей перевернет тебя, — весело сказал я. — Тут стоять нужно. Твердо.

— Я хочу попробовать! Ну, Миша!

— Аха-ха, Цыпа, какая ты капризная! Ну, ладно. Давай попробуем. Надо найти упор.

Местечко я ей нашел быстро, прокатил ее туда по рыхлому крупчатому снегу, вытоптал площадку. Там была скамейка с удобной высокой спинкой. Вот туда я бросил подушку с Цыпиного кресла и ее саму пересадил, бережно уложив подол ее платья на сидении и устроив ее ногу.

— Бери ружье крепче, — велел я. — К плечу прижимай сильнее. Плотнее. Прямо к суставу, не к ключице. Если ружье будет болтаться, ударит сильно отдачей. Ну, не боишься?

Цыпа, шмыгая носом и прищурив глаз, лишь мотнула головой.

— Целься вон в красную банку. Давай, плавно поднимай, совмещай мушку с целью. Готова?

Цыпа не ответила.

Грянул выстрел, толкнувший ее маленькое тело, и красная банка закувыркалась в снегу.

— Ты смотри, попала! — изумился я. — Не больно? Не сильно ударило?

— Нет! — весело ответила она. — Давай еще?!

Ружье я ей перезарядил. Пока я возился с патронами, Цыпа высматривала себе новую цель.

И Вероника, к слову, тоже.

Я давно заметил, как она ерзает возле Вадима. Прямо в туфлях топает по снегу, накинув на плечи всего лишь шаль.

Краем глаза я замечал, как она призывно смотрит на него, с каждый кругом отираясь все ближе, демонстративно глуша свою выдохшуюся минералку из высокого бокала. Если б Вадим не обходил с серьезными разговорами Толстосумов, она бы его уже давно склеила. И нассала б ему в уши то, чего не стоило. Вот же блядюга неугомонная!

— На-ка, подержи, — передал я ружье Цыпе. — Я на минутку отойду, без меня не стреляй.

— Что такое? — насторожилась Цыпа.

— Да вон Вероника что-то шибко к себе внимания требует, — неприязненно ответил я. — Наверное, спровадить ее надо. Чтоб не наклюкалась и не наболтала лишнего. Я быстро.

Веронику мне удалось перехватить на подходе к Вадиму.

Я неуважительно и грубо ухватил ее за локоть, развернул на сто восемьдесят градусов и вынул из ее рук бокальчик, подозрительно воняющий водкой.

— О, да ты наклюкалась, красотка, — прошипел я, уводя ее подальше от озабоченно беседующих Толстосумов. — Я-то думал, она фигуру блюдет, водичку попивает, а она водяру жрет, алкашина. С ума сошла? Хотела заложить меня, стерва?

Вероника пьяно всхлипнула, покорно волочась за мной на не слушающихся ногах.

— Пусть бы они тебя прямо тут растерз-ли, — выдохнула она нетрезво, проглатывая слова. — Молоток, пид-рас. Ненавижу тебя, выр-док. За Азатыча тебя его быки выебут.

— Ты идиотка, что ли? — произнес я ей в ухо. — Тебя вместе со мной сожрут. И выебут тоже. Больно.

Но спорить с ней было бесполезно. Она нажралась уже до той степени, когда море по колено.

Поэтому я просто решил ее утащить прочь и запереть в одном из номеров, как следует помакав ее головой в холодную воду.

— Пьянь, — рычал я, удерживая ее за шею и поливая из душа ледяной водой на ее светлые локоны.

— Отпусти! Нен-вижу! — орала она, забившись в истеричных рыданиях. — Мразь!

— Сука неугомонная, — я макнул ее в воду еще разок и отшвырнул. — Неужели ты мало нагадила мне, а? Ну, отвечай — мало? Цыпу мне покалечила, сволочь…

Услыхав о Цыпе, Вероника зашлась прямо-таки сатанинским истерическим хохотом.

— Так ей и надо! Так и надо! — орала она. — Шалава твоя Цыпа! С моим мужиком путалась! Шлюха! Тварь!

Ярость захлестнула мне глаза.

Клянусь, я был близок к тому, чтобы разломать ее голову пополам.

Но тут раздался выстрел. Я даже не услышал его — почувствовал кожей. Выстрел, которого быть не должно было. Не салют и не пальба по банкам.

И я вспомнил о Цыпе, оставленной у стендов с мишенями…

***

Сначала с вечеринки резко снялись Азатычевы бойцы, спешно и скомкано извинившись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Машину Марата Азатыча видели на въезде в город! — бросил Вадим, спеша к машине и скользя по разметенной дорожке. — Может, наша помощь нужна, может ранен… Чего ж он не позвонил-то?!

Откуда пришла эта информация, было непонятно. Просто вспорхнула над головами, встревожив гостей, и праздничная расслабленность тотчас улетучилась.

Будто б кто-то позвонил и эту новость передал.

Но толком никто ничего сказать не мог.

Отчего-то все побежали в здание, как по тревоге. И зазевавшаяся Цыпа осталась одна, все так же наглаживая ружье, поднимая его и целясь по банкам, не осмеливаясь нажать на курок.

Самого странного, самого запоздавшего гостя она заметила лишь тогда, когда он ее окликнул.

Она резко обернулась на голос, брови ее сошлись на переносице.

Перебравшись на территорию базы через забор со стороны реки, протоптав в рыхлом снегу цепочку темных шагов, перед ней стоял Марек.

Небритый, в чужой одежде. В какой-то невообразимой пестрой куртке, в толстом свитере под ней и растянутых синтетических штанах с хвастливой розовой вышивкой «Адидас».

В таких ярких тряпках молодежь обычно скакала на дискотеках под модные техно-ритмы.

Марек же в этом одеянии выглядел как исхудавший бомж.

Его простреленная рука не действовала и была неумело помещена в перевязь.

Глаза, лишенные очков, подслеповат щурились.

Он был не страшным, нет. Скорее жалким и больным. И совершенно непонятно было вообще, зачем он явился и на что рассчитывает. Больной, слабый, утащить ее одной рукой он не смог бы.

— Здравствуй, Олюшка, заюшка, — произнес Марек, нелепо улыбаясь.

Улыбка на его бледном лице тоже была жалкая, вымученная.

— Зачем ты пришел? — грозно спросила Цыпа.

Марек неопределенно дернул одним плечом.

— Так. Посмотреть на тебя хоть издалека. Я соскучился, Олюшка. Дня не прошло, чтоб я о тебе не думал. Весь город гудит, только о тебе и говорят. Вот, не выдержал… пришел. Хоть парой слов с тобой перекинуться.

— Уходи, — глухо велела Цыпа. — Не о чем нам с тобой говорить.

Марек осклабился. Его худая белая шея задрожала от издевательского смеха.

— Ты посмотри, какая она грозная! А ничего, что ты на мои денежки веселишься? Вот это все, — он зло мотнул головой, — оплачено на деньги моей фирмы!

— Миша твою фирму построил. Не ты.

— Ну да, на готовеньком-то, — зло выплюнул Марек. — Чего не работать, чего не строить.

Цыпа на это ничего не ответила.

— Что с ногой-то? — после долгой паузы заботливо произнес Марек, кивнув головой на Цыпину забинтованную ножку, лежащую на скамейке и обутую в валенок.

— А-а-а, — протянула та с досадой. — Женушка твоя приласкала. Отомстила мне за то, что я с тобой путалась. Все, конец моим танцам, Марек. Отплясала я на столах. Калека я теперь. С тросточкой ходить буду. Неликвид, порченный товар. Никто больше восторгаться моими талантами и формами не будет. Тебя как, телка-инвалид не смущает?

Марек прищурился. По его бледным губам скользнула горькая и злая улыбка.

— А ты выросла, повзрослела, Цыпленок, — усмехнулся Марек, рассматривая Цыпину шубку, красивое платье, виднеющееся из-под нее. — Стала совсем другой. Уже не наивная чистая девочка. Злая стала. Умная.

— Я не Цыпленок, я Медведица, мать твою! — сквозь зубы рыкнула Цыпа. — Давай, проваливай отсюда. Наговорились.

— Погоди.

Марек нерешительно ступил на шаг вперед. И вдруг заискиваясь, робко, почти умоляюще произнес:

— Оля, давай убежим? Прямо сейчас? Ты ведь любила меня. Говорила же. Что любишь! У меня там, на берегу, на дороге, машина. Уедем, а?

— Любила, да разлюбила, — коротко бросила Цыпа. — Когда тебя выставляют напоказ, как кусок мяса, чувства быстро как-то рассеиваются, знаешь ли.

— Я, конечно, виноват, но давай все сначала начнем, а? Не смотри так. Я не нищий. Ну, конечно, не так богат, как Молоток, — его голос зазвучал издевательски. — Куда уж мне с ним тягаться. Но…

— Наворовал? — деловито осведомилась Цыпа. — И машину наверняка угнал, так ведь? А мне ворованного не надо. Не хватало еще попасть с угонщиком в отделение милиции…

Марек зло ощетинился. Его тонкие губы задрожали, словно весенний холодный ветер, дующий с реки, вдруг налетел на него и пробрал его до костей. И он почувствовал это только сейчас.

— Молоток же у меня фирму всю пизданул!.. И что-то ты не брезгуешь! — рыкнул он, заводясь. От яростти у него даже глаза покраснели. — Продажная шкура ты, Цыпленок! Ничем не лучше прочих девок, такая же потаскуха, только хитрая... Кусок больше всех оторвала, вот и присосалась. А будь Молоток прежним бычарой, ты б на него и не посмотрела! Потаскушка продажная… Да я за волосы тебя!..

Марек рванул веред, и злой выстрел разнес снег и землю у него под ногами, да так точно, что Марек отпрянул, словно натолкнувшись на невидимую стену.

— Не смей ко мне приближаться, — процедила Цыпа, кривясь, скрывая боль от отдачи, но упрямо целясь Мареку прямо в грудь. — Еще один шаг, и я тебя грохну. Там картечь на оленя. Тебя в кровавую пыль разобьет. У тебя не будет ни единого шанса.

— Не посмеешь, — изумленно протянул Марек, отшатываясь.

В его широко раскрытых глазах мелькну такой страх, будто перед ним не девчонка сидела на скамеечке, а «ОМОНовец» в полной экипировке.

— Кто меня осудит за самооборону от сбежавшего преступника? — усмехнулась Цыпа. — Миша отмажет. Так что давай, топай отсюда, пока не прихватили тебя. А то еще морду набьют.

Марек приосанился, вздернул голову с нечесаными курчавыми волосами.

— Хорошо, — гордо произнес он. — Я уйду. И не потому, что боюсь, нет. Я не боюсь. Ни твоего ружья, ни Молотка, ни его людей. Я никого не боюсь. Но я уйду, чтобы начать все заново. Я буду бороться за тебя, Оля. Я не сдамся. Я уйду, чтобы вернуться другим, уважаемым человеком. Я…

Он, наверное, еще много цветистых фраз произнес бы взахлеб, по шагу отступая к изгороди, которую перелез. Выстрел, конечно, привлек внимание людей внутри, и сейчас обязательно кто-нибудь выйдет узнать, что за пальба. Поэтому уходить надо было немедленно.

Но Мареку хотелось закрепить о себе достойное воспоминание.

— Я вернусь!.. — повторял он, топчась в талых сугробах и выглядя все более нелепо и жалко. — Я… я буду бороться за тебя, слышишь?!

Двери в здании распахнулись, и оттуда нарядный, напомаженный, правда с мокрыми чуть не по локоть руками, даже не набросив на плечи пальто, выскочил я.

В быстро опускающихся весенних серых сумерках подслеповатый Марек узнал меня, наверное, по походке и по манере держать голову. И от страха даже присел у изгороди, словно я пальнул ему поверх головы.

— Марек, подлюга! — прорычал я, несясь по дорожке и размахивая кулаками. — Твою ж мать! Иди сюда!

«Прохлопал девчонку, идиот!» — ругал я себя.

И понимал — будь Цыпа чуть менее отважная, беды было б не миновать.

Особо быстро по мокрой дорожке, где намешана вода со снегом, не разгонишься. Поэтому я бежал, как носорог — грозно, но медленно.

А Марек юркнул к свободе довольно быстро, загребая рыхлый снег своими совершенно раскисшими туфлями, так не вяжущимися с его веселым спортивным костюмчиком. Побежал, совсем забыв о своем желании бороться за Цыпу.

Я добежал до Цыпы и успел ей пожать руку, когда снова услышал выстрел.

Напоследок он решил пальнуть — вот идиот слепой! Куда, в кого?! Я даже не знаю, куда улетела пуля. Никого из нас она не задела.

Зато Марека швырнуло почему-то к заснеженному пирсу.

Я подбежал к изгороди, свесился вниз, и видел, как он неуклюже съезжает вниз по обледеневшей тропинке на заднице. Минута, две, три — и он уже неуклюже бежит по хлюпающим доскам.

— Да куда ж тебя понесло!.. — выдохнул я, глядя, как он спрыгивает на лед.

На рыхлый, ненадежный лед, проваливающийся под ногами.

Сначала он бежал к берегу, где вилась тропка к рядку тополей, проваливаясь по щиколотку, набирая отяжелевшей обувью ледяной воды.

Потом ухнул по колено, завалился на бок, нелепо хватая рукой крошащиеся льдины.

Рыбаки его заметили, загомонили. Повскакивали со своих мест.

Но раньше, чем кто-то из них что-то сообразил сделать, Марек осел в воду по грудь, а затем медленно ушел под лед, в темную воду.

Без вскрика.

Молча.

Махнув на прощание рукой, как гибнущий Терминатор.

I’ll be back.

Только он — навряд ли.

— Что там? — встревоженно спросила Цыпа, вытягивая шею и прислушиваясь к далеким крикам с берега.

— Ушел, — глухо ответил я, отирая лицо ладонью. — Ушел он.

Не осмелился Цыпе озвучить правду.

Веронике, к слову, тоже не смогу это сказать. Не смогу рассказать о такой жуткой смерти. Где он всплывет по весне — одному богу известно. По его веселым шмоткам хрен его кто опознает.

Пусть лучше Вероника думает, что он в бегах. Ходит где-то, дышит. Живет.

У Цыпе я вернулся бодрой нервной рысью.

— Ладно, — разворачивая ее кресло от реки и встревоженных криков, — давай, пересаживайся давай в тачку и пойдем скорее. Тут холодно до ужаса, как бы не простыло твое колено. Платоныч мне скальпелем башку тогда отрежет.

***

Свадьбу мы с Цыпой сыграли в начале июня, когда она совершенно избавилась от хромоты, от трости, и даже смогла носить туфли на каблучках.

Ведь красивые туфли на свадьбе — это очень важно.

Особенно обтянутые молочным шелком и похожие на балетные туфельки-пуанты.

И красивое белое воздушное платье, так похожее на сценический костюм балерины-сильфиды…

Цыпа, конечно, по балету тосковала. Убивалась, возвращаясь от врачей, плакала, когда я не видел. Но что тут сделаешь; ровным счетом ничего.

В мае мы с ней съездили, к слову, в Испанию, по приглашению Маттео.

Но и европейские врачи не обещали чуда. Понятно, что они готовы были взяться за лечение, но это всего лишь выкачка денег из населения. Вернуться к танцам Цыпе было категорически запрещено.

Но хныкала она ровно до того момента, как одной майской ночью, когда дождь хлестал в окна, обнаружила, что беременна.

Держа в прыгающих пальцах полоску теста, она смотрела на нее как на бомбу замедленного действия, и взгляд у нее был безумный.

— Вот это я по-настоящему допрыгалась, — произнесла она. — Вот это поворот…

Я же просто заржал.

— Ну, все, шей платье, — сказал я, довольный собой. — Выписывай маму-папу из Красноярска, будем узаконивать отношения. Отступать уже некуда.

Цыпа зарделась.

— Миша, — с чувством произнесла она. — Ты точно этого хочешь? Ну, то есть, не из-за ребенка, а потому что просто хочешь?

— Цыпа, Цыпа, — хохотнул я. — А ради чего я пластаюсь-то? Ну, конечно, хочу. Чтоб дом был, и семья. Чтоб все как у людей. Белое платье и фата. Хочешь фату-то?

Цыпа надула губы и с хитрым видом покарабкалась ко мне в постель, позабыв, что минуту назад все было плохо, колено болело, а саму ее отвратительно мутило.

— Я хочу красивое платье с корсетом, — доверительно сообщила она мне, — похожее на платье сильфиды. Я не станцевала Жизель, хотя всегда хотела. Хоть на свадьбе своей побыть такой красивой! Вот такое я хочу.

Я внимательно посмотрел в ее глаза, погладил по щеке.

— А сама-то детишков хочешь? — спросил я. — Рада?

Она уткнула сияющим раскрасневшимся лицом в подушку и стыдливо кивнула.

— Если будет мальчик, назовем Мишей, — пробубнила она застенчиво.

— Михаил Михайлович… масло масляное получается, — возразил я.

— Ну и что, ну и ничего! — тотчас заспорила Цыпа. — В твою честь!

— А если будет девочка? — спросил я.

— Тогда… тогда назовем ее Анной, в честь великой русской балерины Анны Павловой!

***

Но это уже совсем другая история…

Конец