Башня: Первая вахта (Первая брачная ночь секс с женой)

День 1. 9:00. Начало

День 1. 9:00

Отец сидел в кресле напротив, такой же подтянутый и безупречный, как всегда. Тёмный костюм, идеально выбритые скулы, внимательные глаза — он выглядел как человек, который контролирует всё, включая собственную смерть. Она знала это выражение. С ним бесполезно спорить, можно только договариваться.

— Ты знаешь, что такое голод, — сказала она, не скрывая усталости. Голос звучал ровно, но внутри всё ещё тлело то бешенство, которое вчера гнало её сквозь коридоры . — А теперь умножь это на десять, и поймёшь, что чувствую я. Поэтому я сбежала в город. К моим мальчикам. Они меня накормили.

Отец не шелохнулся. Только бровь приподнялась на миллиметр.

— Но этого надолго не хватит. — Она подалась вперёд, опираясь локтями о колени. — Если мне и дальше придётся сидеть здесь безвылазно, ничем хорошим это не закончится.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь. В твоем возрасте голод можно терпеть месяцами.

— Преувеличиваю? — Она усмехнулась. — Это если нужно поддерживать только одно тело. А мне приходится в одиночку питать все наши земли. Мой организм не может генерировать столько энергии сам. Мне нужны доноры. Мне нужны мои мальчики.

Отец помолчал, глядя куда-то в сторону, на абстрактную картину на стене. Потом перевёл взгляд на неё.

— Ты знаешь условия договора. Ты должна сидеть в этой башне. Посещать тебя могут только члены семьи.

— Тогда я либо умру, — она развела руками, словно предлагая ему выбрать, — либо начну жрать охранников.

Отец чуть прищурился. В уголках его губ мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— И что, это плохая идея?

Она моргнула. Такого быстрого согласия не ожидала, хотя должна была — отец всегда предпочитал простые, рабочие решения.

— Их четверо. — Он говорил ровно, как будто обсуждал логистику поставок. — Если дозировать, они смогут тебя прокормить без вреда для своего здоровья.

— Я предпочитаю добровольную жертву, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — А такие тестостероновые мачо, как мои охранники, не любят подчиняться. Они предпочитают доминировать.

— Ты же можешь их приворожить.

Она фыркнула.

— И что мне потом делать со стадом влюблённых телят? Они будут смотреть на меня щенячьими глазами и путаться под ногами. Нет. Лучше использовать обычные человеческие методы. У нас же сейчас нет финансовых трудностей?

Отец чуть прищурился — единственный намёк на то, что разговор пошёл не по его плану.

— Думаешь, они согласятся лечь под тебя за деньги?

— В такой формулировке вряд ли. — Она позволила себе лёгкую улыбку. — А вот сочетание кнута и пряника должно сработать. Ты же знаешь, я умею убеждать.

— Знаю. — Отец откинулся в кресле, впервые за весь разговор позволив себе расслабиться. — Хорошо. Решай это своими методами. Я лишь попрошу тебя об одном: не калечить их так, чтобы потом пришлось писать отчёты о несчастных случаях. Бумажная волокита меня утомляет.

— Кстати, — сказала она, меняя тон. — Как те двое? Которым я... — она запнулась, подбирая слово, — навредила.

— Побывали в нашей больнице. Сейчас уже дома, с семьями. Получили максимальную помощь и компенсацию. Всё в рамках.

Она кивнула. Стыда не было — только досада на собственную несдержанность и лёгкое сожаление, что отцу пришлось тратиться на исправление её ошибки.

— Я сожалею о доставленных хлопотах.

Отец хмыкнул, но промолчал. Поднялся, одёрнул пиджак. Взглянул на неё сверху вниз.

— Твои новые охранники ждут в коридоре. Я распорядился, чтобы их не вводили в курс дела до нашего разговора.

Дверь закрылась. Она осталась одна в гостиной, среди двух кресел, дивана, журнального столика и огромной бессмысленной картины. За окном вечные сумерки, осень только началась, но она уже не помнит, когда в последний раз видела солнце.

Она откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок.

— Четыре мачо, — пробормотала она себе под нос. — Ну что ж, мальчики. Добро пожаловать в программу выживания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 1. 9:30. Знакомство

День 1. 9:30

Она вышла в коридор первой. Отец — на шаг позади, молчаливый и тяжёлый, как скала. Пространство здесь было чужим, враждебным: бетонные стены, голый пол, ни одного окна. Только холодный свет ламп и запах пыли.

Четверо мужчин вытянулись перед ней.

Справа стояли Сергей и Максим. Оба выглядели так, будто не спали минимум сутки. Сергей держал руки за спиной, но пальцы то и дело сжимались в кулаки, как будто он мысленно готовился к удару. Лицо у него было усталое и серое. Максим, наоборот, стоял спокойно. Чуть отставил ногу, руки свободно опущены. Наблюдал. Его лицо оставалось совершенно нечитаемым.

Слева стояли новые. Артём — широкоплечий, с тяжёлой челюстью — смотрел на неё прищурившись, явно раздражённый. Рядом с ним Никита нервно переминался с ноги на ногу, то и дело бросая быстрые взгляды на остальных.

Эти двое ещё не знали.

Она остановилась напротив них, заложила руки за спину. Отец встал чуть поодаль — не вмешивался, просто был рядом. Этого хватило. Охранники перевели взгляды с неё на него и обратно. Тишина давила.

— Вы уже в курсе, — начала она без предисловий, — что двое ваших коллег пострадали от моей руки и сейчас находятся в больнице.

Сергей, старший из уставших, едва заметно дёрнул кадыком. Он видел, что она сделала с теми двумя. Видел кровь на полу, когда оттирал её вместе с напарником. Мысленно он уже прокрутил все возможные варианты, и ни один не заканчивался хорошо.

— Мне бы очень не хотелось, чтобы это повторилось с вами. — Она говорила ровно, без эмоций, как зачитывала инструкцию. — Поэтому я расскажу вам кое-что странное.

Она сделала паузу.

— Я не совсем человек. Я вампир.

Максим, стоящий рядом с Сергеем, на мгновение замер. Тридцать лет, лицо, которое невозможно прочитать, но внутри всё сжалось. Вампир. Значит, не просто психопатка, не просто обученный боец. То, что он видел вчера — два тела брошенные, как сломанные игрушки, — теперь обретало смысл. Она не человек. И если она захочет прорываться через них, никакая подготовка не спасёт. Максим принял решение: держаться от неё как можно дальше. Наблюдать, не лезть, не провоцировать.

Она продолжила:

— Обычно это не проблема. В большом городе всегда находятся желающие меня покормить. Если я не умираю от голода, для донора это безвредно. Но сейчас я заперта в этой башне с вами на ближайший месяц. — Её голос стал чуть жёстче. — И у этой проблемы нет приятных решений. Или через несколько дней я проголодаюсь и опять буду прорываться в город через ваши трупы. Или вам придётся меня кормить. Просто кровь мне не подойдёт. Мне нужна энергия. Ваши чувства, ваши эмоции. Можно даже без крови. И желательно — отданные добровольно.

Она сделала шаг вперёд, и все четверо невольно подались назад.

— Легче всего получить от вас то, что мне надо, через боль и страх. Много боли. — Она посмотрела прямо на Артёма, и у него похолодело внутри. — Но я не люблю страх в чистом виде. Предпочитаю разбавлять его хотя бы похотью. А лучше — страстью. Или преклонением. Или отвращением. Не важно.

Сергей стоял, не шевелясь. В голове уже прокручивались десятки сценариев. Вот она набрасывается на них. Вот они пытаются её задержать. Вот он лежит с переломанными руками, как те двое. Вот… Он зажмурился на секунду, потом открыл глаза. Нет. Надо слушать. Надо понять, чего она хочет на самом деле.

— Вам надо пережить ближайший месяц. — Она остановилась, обвела их взглядом. — И мне бы не хотелось повторения вчерашнего. Поэтому я предлагаю вам альтернативу. Вы станете моими секс-рабами. Взамен я обещаю вам сохранение жизни и здоровья.

Никита, самый молодой, стоящий слева, почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Секс-рабы? Она серьёзно? Он посмотрел на неё — красивая, да, очень. Но чтобы вот так, в лоб, и это слово... рабы. Он сглотнул, пытаясь унять смущение. Страх перед неизвестным скрутил живот.

Артём, его напарник, коренастый, с тяжёлой челюстью, скривился. Раб. Ну уж нет. Он не будет ничьим рабом, тем более бабы. Он уже открыл рот, чтобы возразить, но внутри уже завозилось что-то нехорошее. Он боялся боли. С детства боялся, хоть и гнал этот страх прочь, задавливал агрессией. А сейчас она говорила так, будто знала это. Будто видела насквозь.

- Те, кто согласится попробовать, получат оплату за этот месяц в тройном размере.

Тройной размер. Сергей моргнул. Деньги — это хорошо. Деньги можно отправить семье. Если он не выживет, хоть что-то останется. Но если выживет… Тройной оклад за месяц? Он глянул на Максима. Тот оставался невозмутимым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на расчёт.

— А те, кто мне понравится, — она улыбнулась, и от этой улыбки у Никиты мурашки побежали по коже, — получат десятикратную плату.

Тишина в коридоре стала плотной, как бетонные стены. Четверо мужчин смотрели на неё — уставшие, напуганные, возмущённые, заинтригованные. Она стояла перед ними — в своей серой униформе, с идеальной осанкой и холодными глазами, в которых не было ни капли сомнения.

— Есть добровольцы?

Молчание было ей ответом. Четверо мужчин стояли, не шевелясь, и каждый смотрел куда-то в сторону, лишь бы не встречаться с ней взглядом.

— Я так и думала. — Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Ванильные мальчики не любят пробовать что-то новое.

Она прошлась взглядом по их лицам, задерживаясь на каждом ровно настолько, чтобы они почувствовали себя неуютно.

— Тогда другой вопрос. Есть принципиальные отказники? Религиозные обеты, ревнивая жена, другая херня?

— Есть. Я отказываюсь.

Голос прозвучал ровно, без вызова, без страха. Максим.

Она подошла к нему, остановилась почти вплотную. Он был выше, но смотрел прямо, не отводя взгляда. Интересно.

— Почему?

— У меня нет означает нет. — Он говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Считай это моей религией.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом медленно, демонстративно шумно втянула носом воздух у его шеи. Задержала дыхание, прикрыла глаза, анализируя запах. Выдохнула и отошла на шаг.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошо. — В её голосе не было обиды, только деловая констатация. — Иногда хороший охранник полезнее плохого любовника. Кто-то должен заботиться о безопасности. — Она чуть склонила голову, глядя ему в глаза. — Я не самый опасный хищник в этом лесу. И в расход ты пойдёшь первым.

Максим кивнул. Один раз. Коротко. Разговор был окончен.

Она перевела внимание на оставшихся троих. Сергей, Артём, Никита. Трое мужчин, такие разные.

— Отказы больше не принимаются. — Её голос стал жёстче. — В моём нынешнем состоянии я могу обещать, что не нанесу вашим телам серьёзных повреждений, только если вас будет не меньше трёх.

Сергей почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Трое. Значит, он в игре, хочет того или нет. Усталость навалилась с новой силой, но где-то глубоко, под слоем страха, шевельнулось странное облегчение. Тройной оклад. Если выживет, дети хотя бы будут обеспечены. Он сжал зубы и заставил себя смотреть прямо.

Артём дёрнул плечом, словно сбрасывая невидимый груз. Слова "серьёзных повреждений" застряли в голове, как заноза. Значит, повреждения всё-таки будут. Он не хотел подчиняться, не хотел быть чьим-то рабом, но то страх боли уже вцепился мёртвой хваткой, и злость на собственную слабость только добавляла масла в огонь.

— Хотите выжить и сохранить все выпирающие части тела? — Она усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Тогда придётся расслабиться и сделать вид, что это вам доставляет удовольствие. Возможно, кое-кому это даже и правда понравится.

Её взгляд задержался на самом младшем. Никита стоял, закусив нижнюю губу, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони. Он смотрел широко распахнутыми глазами прямо перед собой — в стену, в пустоту, куда угодно, лишь бы не видеть, как она на него смотрит. Слово "удовольствие" ударило наотмашь. Он ни с кем ещё не был, даже не целовался по-настоящему, а тут — она, эта красивая, страшная женщина, говорит об этом так спокойно, будто о погоде. Внизу живота противно заныло — то ли от страха, то ли от чего-то другого, о чем он боялся даже думать.

Она отошла в сторону, и вперёд выступил её отец, который до этого стоял молча, только изредка согласно кивая.

— Во-первых, — его голос звучал ровно, как на совещании, — я подтверждаю те финансовые обещания, что дала моя дочь. Это всё равно дешевле, чем организовать ваши похороны.

Сергей сглотнул. Похороны. Не «увольнение», не «замена кадров». Похороны. Значит, всё серьёзно.

— Во-вторых, хочу напомнить: выйти отсюда вы сможете только через месяц. Никаких отгулов, никаких замен. Вы здесь — до конца смены.

Артём сжал кулаки. Месяц. Целый месяц в этом бетонном мешке с ней.

— И в-третьих. — Отец сделал паузу, обводя их тяжёлым взглядом. — Я очень ценю свою дочь. И за её благополучие вы отвечаете головой. В прямом смысле. Если с ней что-то случится, я оплачу похороны вам всем четверым. В братской могиле.

Тишина стала абсолютной. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.

Отец обернулся к дочери, и его тон смягчился ровно настолько, чтобы стало понятно: это для неё, не для них.

— Дальше разбирайся сама. Меня ждут дела. — Он уже двинулся к выходу, но на мгновение задержался. — И постарайся больше никого так сильно не калечить. Лучше убивай. Хоронить дешевле, чем лечить.

— Я подумаю об этом, — ответила она с лёгкой усмешкой и кивнула ему.

Отец кивнул в ответ и скрылся за тяжёлой дверью, ведущей наружу.

День 1. 9:50 Новые правила

День 1. 9:50

Она проводила отца взглядом, потом снова повернулась к охранникам. Четверо мужчин стояли, чувствуя как давят на них бетонные стены, и каждый из них сейчас отчётливо понимал: выбора у них действительно нет.

— Идёмте, — коротко бросила она и направилась по коридору.

Они двинулись за ней — молча, на негнущихся ногах, как стадо, которое ведут на бойню. Тяжёлая дверь, ещё один коридор, и вот они у монитора. Знакомое место. Холодный свет экрана, десятки камер, кресло, в котором кто-то из них проводил долгие часы, наблюдая за пустыми помещениями.

Она остановилась, повернулась к ним лицом. Четверо замерли напротив, как солдаты на плацу.

— Я вижу, что вы ничего не поняли и надеетесь, что это всё шутка. — Её голос звучал устало, без злости, но от этого ещё страшнее. — Но это всё правда. Нам надо пережить этот месяц. И всем будет легче, если мы перестанем воспринимать друг друга как обычных людей.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

— Я вампир. А вы моя еда. Это правила игры на ближайший месяц.

Сергей смотрел на неё и видел, что она не шутит. Ни капли. В голове снова замелькали картинки: вот она набрасывается на них, вот он пытается защититься, вот лежит с переломанными руками. Он заставил себя дышать ровно. Надо слушать. Надо запоминать.

— Вы будете меня называть Госпожа. — Она произнесла это слово буднично, как «доброе утро». — Как называть вас, я пока не решила. Но точно не вашими мирскими именами.

Артём дёрнулся, но смолчал. Госпожа. Раб. Секс-раб. Слова жгли изнутри.

— Можете придумать себе новые имена. Если они мне понравятся, я их признаю. — Она усмехнулась. — А пока будете по старшинству: Первый, Второй, Третий и безымянный расходник.

Она указала на Максима. Тот даже бровью не повёл. Только смотрел на неё спокойно, как смотрел всё это время — без страха, без вызова, просто наблюдая.

Никита замер, пытаясь сообразить, кто из них первый, кто второй. Он самый младший — значит, третий? Или расходник? Нет, расходник — тот, который отказался. Значит, он третий. Третий. Как в очереди. Как в списке. Как в меню. И он третий, на десерт. Она же не начнет с десерта?

— Объясняю правила поведения. — Она говорила чётко, как будто инструктировала новобранцев. — Когда я выхожу, тот, кто сидит за монитором, продолжает сидеть и смотреть в монитор. Остальные встают и ждут моих указаний.

Она перевела взгляд на дверь, потом снова на них.

— Если вам надо со мной поговорить, встаёте перед дверью и ждёте, пока я вас почувствую. Я могу быть занята или вообще спать, поэтому иногда ждать придётся долго.

Артём скривился. Ждать у двери, как побитая собака. Унизительно.

— Если что-то очень срочное, жмёте кнопку внутренней тревоги. Сирена поднимет всех в здании, в том числе меня. — Она сделала паузу, и в её голосе появились стальные нотки. — Но если я решу, что повод был недостаточно важным, виновника накажу.

Сергей мысленно поставил галочку: сирену не трогать. Ни при каких обстоятельствах.

— И запомните главное, — добавила она, обводя их взглядом. — Я приглашаю вас к себе только тогда, когда вы не на дежурстве. Во время вашей смены вы сидите за монитором или отдыхаете на диване — и можете не бояться, что я отвлеку вас от работы. В это время ваша обязанность — следить за безопасностью. Моя — не мешать вам это делать.

— Всё остальное остаётся как раньше. Еда и одежда по расписанию. Мою долю оставляете на полке у двери. Смены по двенадцать часов.

Она окинула взглядом четвёрку.

— У нас есть два человека, умеющих работать с монитором, и два новеньких. Поэтому я предлагаю вам разбиться на пары: один новенький, один старенький. Освоите работу с монитором в процессе.

Никита почувствовал, как внутри всё сжалось. Монитор. Камеры. Он должен будет сидеть и смотреть на неё, на эту женщину, которая только что назвала себя вампиром и потребовала называть её госпожой. А вдруг она будет там... делать что-то такое? Он покраснел, сам не заметив как.

— Сейчас я оставлю вас на два часа. — Она скрестила руки на груди. — За это время вы должны решить, кто с кем будет дежурить, и новички должны освоить работу с монитором. Научиться переключаться между камерами, увеличивать фрагменты, просматривать историю.

Она посмотрела на Сергея и Максима.

— Напоминаю: когда кто-то работает с записями, второй человек должен смотреть на камеры реального времени. Чтобы ничего не упустить.

Сергей кивнул. Это он умел. Это было понятно.

— Вопросы?

Тишина. Потом Артём, пересилив себя, спросил:

— Разбиение на пары будет неизменным до конца месяца?

— Не обязательно. — Она пожала плечами. — Когда новички освоятся с монитором и распорядком, можно будет поменяться. Но только один раз. Организм должен привыкнуть к расписанию, спать и есть в нужное время. Несколько раз за месяц перестраивать режим вредно.

Она обвела их взглядом.

— Ещё вопросы?

Никто не ответил.

— Тогда устраивайтесь, осваивайте монитор. — Она развернулась к своей двери. — Я выйду к вам через два часа.

Она прошла в свою комнату, закрыла дверь и прикрыла глаза на секунду. Тишина. Наконец-то.

Потом прошла в спальню, открыла скрытую дверь и вошла небольшой кабинет. Подошла к письменному столу, села в кресло и включила компьютер. Экран ожил — сразу два десятка окон, чёрно-белое изображение с камер по всему бункеру и снаружи. Она увеличила те, что показывали коридор у монитора и комнаты на втором этаже.

Охранники не знали об этих камерах. Для них существовал только один монитор — тот, у поста. А она видела их всех. Всегда.

Четверо мужчин на экране выглядели как муравьи в перевёрнутом муравейнике. Метались по коридорам, заглядывали в углы, проверяли вентиляцию. Один — тот, что помоложе — даже попробовал просунуть голову в технический люк. Она усмехнулась. Мыши в мышеловке, куда только что заперли кошку. Только мыши ещё не поняли, что кошка не просто так с ними заперта.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она переключила камеру на спортзал. Двое — старший по виду и тот, с перебитым носом — осматривали стены, простукивали панели. Ищут слабое место. Не найдут. Она сама проверяла этот бетон несколько лет назад, когда сидела тут в прошлый раз.

Она перевела взгляд на лицо Первого. Сергей. Тридцать пять, двое детей, в анкете — «спокоен, исполнителен, склонен к анализу». Сейчас он выглядел уставшим — под глазами тени, движения вялые. Не удивительно для человека не спавшего двое суток. В нем чувствовалась усталость, страх и странное спокойствие человека, который уже прокрутил в голове худшие сценарии и теперь просто ждёт.

С него и начнёт. Первым. Он не станет сильно сопротивляться — у него нет на это сил. А если начать сейчас, у него останется время выспаться до ночной смены.

Она коснулась экрана, укрупнила его лицо. Глаза — внимательные, даже сквозь усталость. Такой запомнит всё, что она скажет.

— Ты будешь первым, — сказала она вслух пустой комнате.

Пальцы скользнули по сенсорной панели, выключая монитор. Она откинулась в кресле и закрыла глаза. Два часа. Ровно столько, чтобы они успели надышаться страхом, обшарить каждый угол и убедиться: выхода нет.

А потом она выйдет к ним. И возьмёт первого.

День 1. 10:00 Рекогносцировка

День 1. 10:00

— Тогда устраивайтесь, осваивайте монитор. — Она развернулась к своей двери. — Я выйду к вам через два часа.

Щёлкнул замок. Она скрылась за дверью.

Четверо мужчин остались в коридоре у монитора. Холодный свет экрана освещал их лица — серые, напряжённые, потерянные.

— Объясните мне, что происходит. — Артём обвёл остальных взглядом, в котором смешались злость и растерянность. — А то я не понимаю, где шутка, а где правда.

Сергей тяжело опустился на стул перед монитором. Два дня без нормального сна давали о себе знать — тело ломило, мысли ворочались медленно, но он заставил себя говорить.

— Скорее всего, всё правда. — Он поднял глаза на Артёма. — Я вчера видел два тела с торчащими наружу костями. Это было очень страшно.

Артём сжал челюсти. Картинка, нарисованная словами Сергея, встала перед глазами, и внутри всё похолодело.

— И что нам делать?

— Выживать. — Максим прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди. Голос звучал ровно, как будто он обсуждал план действий на рабочей смене. — А для этого надо делать то, что она велела. Для начала освоить монитор.

— Тебе легко говорить. — Артём дёрнул головой в его сторону. — Тебя она обещала не трогать.

Максим чуть наклонил голову, глядя на него без тени эмоций.

— Наоборот. Меня она обещала убить первым. А вам обещала сохранить жизнь и здоровье. — Он сделал паузу. — Поэтому не в моих интересах её злить.

Артём открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов.

— Давайте я посмотрю за камерами, — продолжил Максим, отталкиваясь от стены. — А ты, Первый, покажи новеньким всё остальное.

— У меня вообще-то имя есть, — буркнул Сергей.

Максим посмотрел на него с лёгким прищуром.

— Возможно, Госпожа права, и будет лучше, если мы будем обращаться друг к другу кличками, как в пионерском лагере. — В его голосе мелькнула тень иронии. — Можно представить, что мы играем в зарницу.

— Сомнительная какая-то логика. — Сергей поморщился, но спорить не стал. — Но это можно обсудить потом. Сейчас пожалуй рекогносцировка важнее.

Он поднялся, чувствуя, как тяжесть последних суток давит на плечи и повёл новеньких вниз, на второй этаж. Бетонные стены, железные двери, тусклый свет ламп. Комнаты были похожи на камеры — ни окон, ничего лишнего, только койки, тумбочки, стулья

— Две комнаты, — сказал Сергей, открывая одну из дверей. — В каждой по две койки. Мы с тобой, — он кивнул на Артема, — здесь. А ты с Максимом, — обернулся Никите, — в соседней.

Артём заглянул внутрь, присвистнул.

— Уютно. Как в подвале.

— Привыкнешь. Зато никакое солнце не мешает спать. — ответил Сергей.

Санитарная комната оказалась чуть просторнее — два душа, два унитаза, две раковины. Всё серое, казённое, но чистое.

— Чтобы могли мыться одновременно, — пояснил Сергей. — Не ждать друг друга.

Никита огляделся, заметил, как из крана капает вода, и вдруг подумал, что никогда раньше не обращал внимания на такие мелочи. Капли падали в раковину с мерным, гипнотическим ритмом. Тук. Тук. Тук. Он заставил себя отвернуться.

Спортзал оказался единственным помещением, где было хоть что-то живое — тренажёры, штанги, боксёрская груша. Сергей прислонился плечом к дверному косяку, наблюдая, как новички осматриваются.

— Тут хоть можно размяться, — сказал Артём, дёрнув грушу. Та жалобно звякнула цепью.

— Или убиться, тут половина снарядов весят больше тебя, — заметил Сергей и повел их дальше.

На первом этаже их встретила тяжёлая железная дверь. Сергей подошёл к панели управления, набрал код, приложил ладонь к биосканеру. Экран засветился зелёным.

— Доступ подтверждён. Для открытия двери дождитесь подтверждения с другой стороны.

На панели загорелся таймер — шестьдесят секунд. Сергей стоял, глядя на цифры, и чувствовал, как время течёт сквозь пальцы. Пятьдесят восемь. Пятьдесят пять. Пятьдесят. Он знал, что ничего не случится. Но всё равно ждал.

Тридцать. Двадцать. Десять.

Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Зеленый свет погас, экран загорелся красным.

— Этого стоило ожидать, — сказал Сергей, и голос его прозвучал глухо, будто из бетонной стены. — Двухсторонняя аутентификация. Теперь чтобы выйти, нужно одновременно с двух сторон панель активировать.

— А раньше? — спросил Никита.

— Раньше можно было с одной стороны. Двумя разными руками. — Сергей смотрел на закрытую дверь, и перед глазами всё ещё стояла картина: она выходит, тащит за собой охранника, прижимает его ладонь к панели, а тот кричит, потому что она только что сломала ему руку в двух местах. — Вчера она этим воспользовалась. Приложила свою руку и руку Вадика.

Сергей невольно посмотрел на свою ладонь.

— Одно утешает, — добавил он, — теперь ей наши руки бесполезны. Но и нам отсюда не выбраться.

Он повёл их дальше, к шлюзу — небольшому квадратному люку в стене, с внутренней стороны закрытому толстым стеклом. Сергей показал механизм: открывается только снаружи, три раза в день, ровно на три минуты. В это время подают еду и забирают грязную посуду и одежду.

Никита прильнул к стеклу, пытаясь разглядеть, что там, за ним. Только бетонная стена и железный лоток.

— Через это не пролезть, — сказал Артём, оценив размер люка.

— Не пролезть, — согласился Сергей. — Я уже проверил.

Они вернулись наверх.

На третьем этаже, у поста охраны, было окно. Единственное на весь бункер.

Сергей подошёл к нему, провёл ладонью по стеклу. Холодное, толстое, гладкое. Не открывается.

— Бронестекло, — сказал он, не оборачиваясь. — Пробовал чем попало — хоть бы царапина осталась.

Никита подошёл ближе, встал рядом. Сквозь стекло виднелось небо — серое, низкое, затянутое облаками. Он вдруг остро, до боли в груди, захотел оказаться там, на воле. Вдохнуть свежий воздух, почувствовать ветер.

— Хоть небо видно, — сказал он тихо.

— Видно, — отозвался Сергей. — Это главное.

---

— Теперь давайте разбираться с монитором, — сказал Сергей, возвращаясь к пульту. — Смотреть будем по очереди, каждый час меняться. Глаза устают, бдительность притупляется. Так что следим друг за другом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он сел в кресло, показал, как переключать камеры, как увеличивать фрагменты, как просматривать записи.

— Всё просто. Главное — не упустить ничего подозрительного.

— А что может быть подозрительного? — спросил Никита. — Мы сами тут как мыши в мышеловке.

— Не знаю, — признался Сергей. — Может, кто-то снаружи. Может, она выйдет. Может, ещё что. В общем, смотрим.

Артём устроился рядом, вглядываясь в экраны.

— А если мы найдём лазейку? Вентиляцию какую-нибудь? Трубы?

— Лазейку? — Сергей усмехнулся. — Я уже всё проверил. Вентиляционные шахты — с фильтрами, ребёнок не пролезет. Трубы — в стенах, под полом. Без инструмента не вскрыть.

— А инструмент где?

— В спортзале. Гантели, штанги. Но стены тут бетон с армированием, я уже смотрел. Так просто не возьмёшь.

— Можно попробовать подкопать, — предложил Никита. — Под стеной. У нас есть посуда, тарелки...

— Подкоп, — повторил Сергей. — Под бетонную стену, которая уходит в грунт неизвестно на сколько. Отличная идея. За пару десятилетий, может, и прокопаем.

Никита покраснел, замолчал.

— Канализация, — не унимался Артём. — В трубах можно проползти, если они широкие.

— Шириной сантиметров двадцать. Ты влезешь?

— Можно расширить...

— Чем? Зубами? — Сергей устало провёл рукой по лицу. — Послушайте, я уже всё это прокрутил. Вчера, когда она вернулась. Ничего нет. Выход один — та дверь. А чтобы её открыть, нужно две руки с соответствующим доступом. С двух сторон двери.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как гудит вентиляция. Ровно, монотонно, как сердцебиение огромной бетонной машины.

Артём открыл было рот, чтобы спросить что-то ещё, но Сергей его опередил.

— Давайте лучше посмотрим записи. Может, в разговоре с ней что-то проскочило. Что-то, что мы упустили.

Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Тело гудело, мысли путались. Он почти не спал последние сутки. Он слышал, как Артём с Никитой переключают камеры, как спорят о чём-то, предлагают новые варианты, и все эти голоса сливались в один тягучий, бессмысленный шум.

— А если попробовать взломать систему? — спросил Никита.

— Ты хакер?

— Нет. Но может, она сама что-то нажала не то...

— Она знает, что нажимает.

— А если короткое замыкание?..

— Тогда мы останемся без света, без воды, без вентиляции, — сказал Сергей, не открывая глаз. — И через пару дней задохнёмся. Хороший план.

Никита замолчал.

— А что будет, если на бункер нападут? — спросил Артём.

Он стоял у монитора, глядя на пустые коридоры, и в голове его одна за другой прокручивались картинки: взрыв, штурм, дверь, которая наконец открывается. Только бы кто-то пришёл. Только бы началось что-то, что можно понять, с чем можно бороться.

— Кто? — спросил Сергей с дивана. Голос у него был глухой, равнодушный.

— Враги. — Артём обернулся. — Ну, у неё же есть враги. Кто-то, из-за кого её вообще сюда упекли. Что у нас написано в инструкции на этот счёт? Жать кнопку тревоги и вызывать внешнюю охрану. Может, дверь тогда можно будет открыть изнутри?

Сергей помолчал, потом ответил. Голос его звучал так, будто он объяснял ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку.

— Нельзя. Я прочитал эту инструкцию. Сам подумай: зачем открывать дверь в бронированный бункер? Чтобы врагов внутрь пустить? Чтобы им было удобнее её убивать? И нас заодно?

Артём замер. Логика была железная. Но он не мог смириться.

— А её вообще можно убить? — спросил он. Вопрос повис в воздухе, и все четверо затихли. — Вампиры же бессмертны?

Максим, который до этого смотрел в монитор, повернулся. На лице его не было ни удивления, ни страха. Только спокойная, холодная уверенность.

— Вампира можно убить, — сказал он. — Но людей убивать намного проще. А мы — люди. Она не будет сидеть и смотреть, как ты её убиваешь. И это не поможет нам отсюда выйти. Помнишь, что говорил её папаша про братскую могилу?

Артём сжал кулаки. Внутри всё кипело, но сказать было нечего. Он знал, что Максим прав.

— Похоже, выйти отсюда можно только дожив до конца месяца, — сказал Никита тихо. Он сидел на стуле у монитора, поджав под себя ногу, и смотрел на экран, где ничего не менялось. — А где гарантия, что через месяц нас отсюда выпустят живыми?

Сергей усмехнулся — невесело, хрипло.

— Никакой. Но если об этом думать, проще сразу разбежаться и разбить башку об стену. Чтоб не мучиться.

Тишина стала тяжёлой, почти осязаемой. Гул вентиляции казался теперь громче, чем обычно.

Максим отошёл от окна, подошёл к пульту.

— Вампиры не лгут без веских причин, — сказал он. — Чаще недоговаривают. Надо посмотреть запись того разговора. Что именно обещал папаша. Мне помнится: похоронить, если будем плохо себя вести. А вот обещал ли он отпустить, если всё будет хорошо?

Артём встрепенулся, шагнул к монитору.

— Давай посмотрим. Ты запомнил, когда это было?

Сергей подошёл к пульту, вглядываясь в экран, где застыло лицо отца.

— В самом конце, — сказал он. — После того, как она закончила. Он говорил последним.

Максим перемотал запись к финалу. На экране отец обернулся к дочери, голос его звучал сухо, как треск сухой ветки.

— Дальше разбирайся сама. Меня ждут дела.

Дочь кивнула. Он вышел.

— Всё, — сказал Артём. — Больше ничего.

— Нет, — вдруг сказал Никита. — Подожди. Перед этим. Когда она отошла, он вышел вперёд. Там было про деньги и про то, что мы выйдем через месяц.

Сергей поднялся с дивана, подошёл к монитору.

— Он прав. Я помню. Он сказал: во-первых, подтверждаю финансовые обещания. Во-вторых, выйти отсюда вы сможете только через месяц. В-третьих, если с ней что-то случится, мы отвечаем головой.

Максим перемотал запись назад, нашёл нужный фрагмент. Отец стоял перед ними, спокойный, уверенный, как хозяин, подводящий итоги.

— Во-первых, — говорил он с экрана, — я подтверждаю те финансовые обещания, что дала моя дочь. Это всё равно дешевле, чем организовать ваши похороны. Во-вторых, хочу напомнить: выйти отсюда вы сможете только через месяц. Никаких отгулов, никаких замен. Вы здесь — до конца смены.

Артём выдохнул.

— Значит, он всё-таки сказал. Через месяц — выйти.

— Сказал, — подтвердил Максим. — Но не сказал, что мы выйдем живыми.

— Он сказал — выйти, — повторил Никита. — Значит, живыми. Зачем выпускать мёртвых?

Сергей усмехнулся.

— Затем, чтобы похоронить. В братской могиле, как он обещал.

Тишина снова повисла над ними. Гул вентиляции, казалось, становился всё громче.

— Но он же сказал, что мы выйдем, — произнёс Никита. — Сказал же. Зачем ему врать? Он мог просто промолчать.

— Не врать, — ответил Максим. — Но и не гарантировать. Вампиры не лгут без причины. Но они умеют говорить так, что ты слышишь то, что хочешь услышать.

Артём смотрел на экран, где отец уже уходил, его фигура становилась всё меньше, растворялась в бетонном коридоре.

— Он сказал — выйти сможете только через месяц. Значит, в конце месяца дверь откроется. Вопрос только в том, что мы будем представлять собой к тому времени.

— Трупы, — мрачно сказал Сергей. — Или зомби. Или её вещи.

— Или мы просто выйдем, — сказал Никита. — Сядем в машину и уедем.

— Ты правда в это веришь? — спросил Артём.

Никита пожал плечами. В его голосе звучала усталость, почти детская.

— А во что ещё верить?

Сергей посмотрел на него, потом на Артёма, на Максима. Все они смотрели на экран, где время записи уже перевалило за конец разговора, и теперь там был только пустой коридор с мерцающим светом ламп.

— Ладно, — сказал он, — давайте жить будем по принципу «выйдем через месяц». Потому что если думать о другом, то действительно проще башкой об стену.

Он вернулся на диван, закрыл глаза. Вентиляция гудела, вода капала где-то в санитарной комнате. Трое других остались у монитора, вглядываясь в пустые коридоры, где не было ни ответов, ни выхода.

Где-то далеко, за бетонными стенами, было небо. Но здесь, в этом бункере, время остановилось. И они были в нём заперты.

День 1. 12:00. Испытание Первого.

День 1. 12:00

Она вышла к ним через два часа.

Первый сидел на диване, закрыв глаза. Но услышав хлопок двери, тут же встал, вытянувшись по струнке.

Безымянный сидел за монитором, на который транслировались изображения с десятка камер. Его взгляд был прикован к экрану, пальцы лежали на клавиатуре — готовые, но неподвижные.

Второй и третий сидели вдвоём за вторым монитором и увлечённо проматывали туда-сюда запись разговора трёхчасовой давности — того самого, в котором им сообщили об их новом статусе. Они подняли головы, когда она вошла, но остались сидеть.

Она остановилась перед ними. Секунда. Две. Три.

Они не реагировали.

Безымянный, не оборачиваясь от своего монитора, сказал громким шёпотом:

— Встаньте, идиоты.

Никита вскочил так резко, что стул едва не опрокинулся. Артём поднялся медленнее, но на его лбу выступила испарина. Только сейчас они поняли — должны были встать. Должны были встретить. А они сидели, уткнувшись в экран, как нашкодившие подростки.

Никита открыл рот, чтобы оправдаться:

— Мы не...

Она остановила его речь взмахом руки. Жест был лёгким, но Никита замер, проглотив слова. Внутри у него всё оборвалось. Она злится? Она их накажет? Он посмотрел на Артёма, ища поддержки, но тот смотрел куда-то в стену, только челюсть сжималась ещё сильнее.

— Молчи. — Её голос звучал ровно, без эмоций. — На первый раз я вас прощаю. Надеюсь, второго раза не будет.

Она не повышала голос. Не угрожала. Но от этого спокойствия становилось только страшнее.

Второй и третий переглянулись. Взгляд Никиты был полон паники. Артём мотнул головой, словно сбрасывая оцепенение.

Она вздохнула и перевела взгляд на Безымянного.

— Ты прав: они идиоты.

Она указала взглядом на экран, и Безымянный вернулся к разглядыванию изображений с камер. Никита проводил его взглядом, полным зависти. Этот человек знал, что делать. Он не ошибался. Он не боялся.

Она подошла к Первому.

— Расскажи, как вы поделили смены.

— Сейчас дежурят Безымянный с Третьим, — ответил он ровно. — Я со Вторым — после двенадцати ночи.

— Хорошо что ты сейчас свободен. — Она кивнула. — Тогда сейчас ты идёшь со мной.

Она открыла дверь и посторонилась, освобождая проход. Он не двинулся с места.

— Заходи, — поторопила она. — Я не просто так назвала тебя первым.

Сергей шагнул через порог. Дверь закрылась за ним с тяжёлым металлическим щелчком.

Он обернулся, с тоской глядя на железную створку.

— Эта дверь бронированная, — сказала она буднично. — Можно орать сколько угодно, с той стороны никто ничего не услышит. И открыть её могу только я.

Он кивнул, принимая информацию к сведению, и перевел вопросительный взгляд на её лицо. В глазах — усталость, страх и твёрдое решение не показывать ни того, ни другого.

Она смотрела на него изучающе, словно оценивая.

— Ты выглядишь довольно разумным, и ты видел, на что я способна. — Она говорила спокойно, будто объясняла условия сделки. — Поэтому я надеюсь, что ты не станешь делать глупостей.

Он молчал, только смотрел на неё в упор. Воздух в комнате стал густым, почти осязаемым.

— Мне надо понять, какая от тебя может быть польза. Для этого мы сейчас поиграем. — Она сделала паузу, давая словам отпечататься в его сознании. — Я говорю тебе, что делать, а ты выполняешь. Без вопросов. Если ты что-то не так поймёшь, я поправлю. Сегодня я не буду наказывать за ошибки. Через полчаса все закончится.

Она склонила голову, глядя ему прямо в глаза.

— Ты готов?

Сергей смотрел на неё, пытаясь прочитать хоть что-то за этим ровным тоном. Не получалось. Где-то в груди противно заныло — то ли сердце, то ли предчувствие.

— Если я скажу «нет», что-то изменится?

— Изменится моё и твоё отношение к происходящему. — Она чуть усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Я всё равно заставлю тебя сделать то, что задумала. Ты можешь сделать это сам и быстро. Или ты будешь это делать под моральным и физическим давлением, и это будет долго и больно.

Она не угрожала. Она просто констатировала факт. Как погода за окном.

— Какой путь ты выбираешь?

Сергей сглотнул. В горле пересохло. В голове снова всплыла та картина — белая кость, торчащая из сломанной руки, лужи крови на бетонном полу, и лица тех двоих, полные животного ужаса. Он не хотел проверять, насколько далеко она готова зайти.

— Быстрый.

— Значит, что надо отвечать, когда я спрашиваю: «Ты готов?»

— Готов.

Она качнула головой — медленно, словно учитель, разочарованный нерадивым учеником.

— Не правильно. Надо отвечать: «Да, госпожа».

Сергей сжал зубы. Слово застряло в горле, как кость. Тридцать пять лет, своя семья, двое детей, и вдруг — стоять перед этой девчонкой и называть её госпожой. Но выбора не было. Он чувствовал это каждой клеткой.

— Да, госпожа.

Голос прозвучал глухо, но ровно.

— Отлично. — Она кивнула, и в этом кивке мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Сними свой ремень и отдай мне.

Он помедлил секунду, потом решительно расстегнул пряжку. Металл звякнул о металл. Он выдернул ремень из шлёвок и протянул ей.

Она не взяла.

— Когда что-то отдаёшь мне, делай это двумя руками.

Сергей перехватил ремень второй рукой. Движение вышло неуклюжим — он не привык, чтобы ему указывали, как держать вещи.

— Разверни руки ладонями вверх.

Он покрутил кистями, несколько секунд соображая, как это сделать, чтобы и ремень держать, и ладони показать. Наконец получилось. Ладони смотрели в потолок, ремень лежал поперёк — глупо, унизительно.

Она забрала ремень, положила его на тумбу у двери.

— Хорошо. Встань на колени.

Смысл сказанного дошёл до него не сразу. А когда дошёл — Сергей резко вдохнул, и его взгляд метнулся вниз, на холодный бетонный пол. Внутри всё сжалось. Колени. На бетон. Перед ней.

Он уже почти рухнул, когда её голос остановил:

— Медленно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он опустился на одно колено. Потом, замирая на мгновение, неуклюже подвернул второе. Чтобы сохранить равновесие, пришлось взмахнуть руками — со стороны это выглядело нелепо, жалко. От смущения и злости лицо залилось краской. Воздух с шумом вырвался из лёгких. Сквозь гул в ушах он еле расслышал следующую команду:

— Сними галстук и расстегни верхнюю пуговицу рубашки.

Руки тряслись. От злости на себя, от унижения, от того, что он, взрослый мужик, безропотно стоит на коленях перед девчонкой. Где-то внутри кричало: «Встань! Ты же мужик! Ты же старше!», но из памяти всплывала белая кость, торчащая из сломанной руки, и лужи крови вокруг. Сергей заставил пальцы работать. Узел галстука поддался не сразу — пришлось дёрнуть, едва не порвав ткань.

— Отдавая мне галстук, ты должен произнести ритуальную фразу: «Я готов терпеть и подчиняться», — сказала она. Голос звучал откуда-то сверху, спокойный, почти скучающий.

Сергей вздохнул. Глубоко, до боли в груди. Выдохнул вместе со словами:

— Я готов терпеть и подчиняться.

Она забрала галстук и положила его рядом с ремнём.

— Это была та часть, которая будет повторяться каждый раз, когда я буду звать тебя к себе. — Её голос звучал буднично, как инструкция к новому прибору. — Запоминай: ремень, колени, галстук, обещание. Этот ритуал одинаков для всех.

Сергей сглотнул. Каждый раз. Значит, это не разовая проверка. Значит, так будет снова и снова. Вставать на колени, отдавать ремень, произносить эти слова. Он посмотрел на тумбу, где лежали его вещи: ремень и галстук — символы его мужской силы, его статуса, его защиты. Теперь они будут лежать там каждый раз, когда она его позовёт. Внутри шевельнулся не страх даже — безысходность.

Но спорить он не стал. Просто кивнул, принимая.

— Дальше будет произвольная программа. — Она протянула к нему руки, ладонями вперёд. — Расстегни мне пуговицы на манжетах.

Он принялся сражаться с пуговицами. Руки дрожали, пальцы не слушались. Ситуация казалась всё более идиотской: он стоит на коленях и борется с какими-то дурацкими пуговицами. С первой справился быстро, а вторая никак не поддавалась. Пальцы скользили по гладкой ткани, пуговица уворачивалась, не желая вылезать из петли. Внутри нарастало желание просто её оторвать.

Она терпеливо ждала, даже не дёрнулась, не вздохнула — просто стояла с протянутыми руками. Её спокойствие бесило ещё больше.

Сергей опустил руки, потряс ладонями, пытаясь вернуть пальцам подвижность. Глубокий вдох. Выдох. Он снова взялся за пуговицу — и на этот раз она наконец выскользнула из петли.

Она медленно подняла руки и расстегнула верхние две пуговицы на своей рубашке.

Он заворожённо следил за её движениями. Ткань разошлась, открывая ложбинку между ключицами, ямку у основания шеи. И это зрелище вдруг показалось ему самым прекрасным, что он видел в жизни. На мгновение он забыл, где находится, забыл о страхе, об унижении — просто смотрел, как движется её кожа, как играют тени на шее.

Но долго любоваться ему не дали. Она провела пальцами по остальным пуговицам на рубашке.

— Расстегни.

Он протянул руки к её груди — и замер. А правильно ли он понял? Может, она имела в виду что-то другое?

Она одобрительно кивнула.

Сергей прикоснулся к первой пуговице. Их здесь штук шесть. А он еле справился с двумя на манжетах. В голове всплыла фраза: «терпеть и подчиняться». И она странным образом успокоила. Выбора нет. А значит, и переживать не о чем. Делай что должен — и будь что будет.

Руки перестали дрожать. Он довольно быстро справился с пуговицами, стараясь не касаться её кожи. Когда его руки опустились до её ремня, он аккуратно потянул рубашку, чтобы расстегнуть пуговицу, которая была скрыта под брюками.

Она сняла с себя рубашку и положила рядом с его ремнём и галстуком.

Сергей смотрел, как постепенно открывается её тело — сначала ключицы, потом кружево бюстгальтера, потом плоский живот с чёткими кубиками пресса. И тут до него дошло, куда ведёт эта странная игра.

Он вспомнил, что она говорила про секс-рабство.

Волна паники окатила с головой. А если он не справится? Если у него не встанет? И как наказывают не угодивших хозяину рабов? Мозг услужливо подсунул картинку: обнажённый мужчина, прикованный к столбу, и кнут, оставляющий на спине кровавые полосы. Дыхание сбилось.

Он попытался успокоить себя. Не похоже, что она собирается приглашать его сегодня в спальню. Не станет же она трахаться с ним в коридоре? Они же в прихожей, там за дверью остальные охранники...

Он смотрел на её живот — идеальный, тренированный, с выступающими мышцами. Сергей отчётливо осознал: никогда раньше он даже близко не подходил к таким женщинам. Невозможно представить, что она может от него потребовать. Ясно же, что она не из тех, кто ляжет и раздвинет для него ноги. А что, если она заставит его удовлетворять её языком? Для этого даже с коленей вставать не придётся.

Но тут он вспомнил, что уже больше суток не брился. Щетина жёсткая, колючая. Вряд ли она его с такой подпустит туда...

Столб и кнут опять встали перед глазами. Он попытался успокоить воображение, убеждая себя, что они заперты в бункере, в котором нет ни столбов, ни кнутов. Но воображение не успокоилось. Оно показало картинку, которую он видел в этом помещении буквально вчера: обломок белой кости, торчащий из сломанной руки, и лужа крови, расползающаяся по бетону.

Его замутило.

От нерадостных мыслей отвлёк новый приказ.

— Расстегни лифчик.

Она повернулась к нему спиной. К счастью, там оказались обыкновенные крючечки, с которыми он справился одним движением, а не замысловатая новомодная застежка.

Она сбросила лямки с плеч и повернулась к нему.

Теперь перед его лицом находились небольшие, идеально округлые груди. Совсем рядом — кожа, пахнущая чем-то чистым, едва уловимо сладковатым. Сергей смотрел и не мог отвести взгляд.

Она указала пальцем на левый сосок.

— Целуй.

Он нерешительно коснулся его губами. Просто прижался, не зная, что делать дальше. Сухо, неуклюже, как подросток на первой дискотеке.

— Больше страсти, — подбодрила она. Голос звучал спокойно, но в нём угадывалось ожидание.

Он обхватил ореолу губами и дотронулся языком до соска. Тот моментально напрягся, затвердел под его языком. Сергей почувствовал, как внутри всё ёкнуло — восторг, смешанный с чем-то первобытным. Её тело отозвалось на его ласку. Сразу. Так быстро, так явно.

Он обвёл языком вокруг твёрдой горошины — и вдруг понял, что от кончика языка всё его тело прошибает током. Волоски на коже встали дыбом. А вся кровь, собравшись где-то внутри, резко решила прилить к низу живота. Член дёрнулся, наливаясь тяжестью, упираясь в молнию штанов.

Очнулся он от её спокойного голоса.

— Хватит.

Сергей отстранился, пытаясь понять, что сделал не так. Дыхание сбилось, в голове шумело.

Она сместилась и подставила ему вторую грудь.

— Повтори.

Он повторил. И снова это ощущение — прострел от кончика языка до самого паха, заставляющий всё тело вибрировать. Член заныл, упёршись в тугую ткань. Мучительно захотелось его поправить, ослабить давление, но он побоялся привлекать внимание к этой части своего тела. Только застонал — глухо, сдавленно, сам не заметив как.

— Хватит.

Она отстранилась. Сергей смотрел на её соски — напряжённые, влажные от его слюны, чуть припухшие. И это было самое сексуальное зрелище, которое он видел в своей жизни. Мучительно захотелось опять коснуться их языком, ощутить этот ток снова.

Он потянулся за ними, приоткрыв рот, забыв обо всём — о страхе, об унижении, о том, где он находится.

Властная рука остановила его, схватив за волосы. Она запрокинула ему голову, всмотрелась в расширившиеся зрачки — и улыбнулась. Как тот, кто слишком долго был голоден и наконец почувствовал запах еды.

Взяла его второй рукой за подбородок и впилась в его губы поцелуем.

Он дёрнулся. Первая мысль — вырваться. Он не хотел губы, он хотел грудь, хотел снова ощутить этот ток. Но через секунду заставил себя расслабиться. Его желания никто не спрашивает. Его задача — делать, что велят.

Он позволил её языку проникнуть в свой рот. А ещё через пару секунд, сам не заметив как, попробовал ответить. Неуклюже, робко, но попробовал.

Она прервала поцелуй и потянула его за волосы вверх.

— Вставай.

Сергей покачнулся. Ноги затекли от долгого стояния на коленях, кровь с трудом пробивалась к онемевшим мышцам. Она придержала его за плечи — жест мог показаться заботливым, если бы он не знал, кто она на самом деле.

Он выпрямился, всё ещё чувствуя её руку на своём плече. Грудь тяжело вздымалась. Внизу живота всё ещё пульсировало, но он старался не думать об этом.

— Скажи, тебе было страшно?

Он решил, что врать нет смысла. Она всё равно почувствует, прочитает по глазам, по дыханию, по тому, как бьётся пульс под кожей. Здесь, в этом замкнутом пространстве, от неё вообще ничего не скрыть.

— Да.

Голос прозвучал глухо, но ровно. Он не стыдился этого страха. Страх был естественной реакцией на то, что она сделала с теми двумя. На то, что могла сделать с ним.

— И страх тебя возбуждает.

— Нет.

Она многозначительно погладила его по выпуклости в штанах — медленно, почти ласково, едва касаясь пальцами натянутой ткани. Ткань была плотной, форменной, но сквозь неё он всё равно чувствовал тепло её пальцев, их лёгкое, дразнящее движение. По позвоночнику пробежала дрожь.

— Это не от страха... — выдохнул он, сам не зная, зачем оправдывается. Слова вырвались сами, помимо воли.

— Мне всё равно. — Её голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то хищное, сытое. — Мне нравится это сочетание. Ты идеальный донор.

Говоря это, она продолжала поглаживать его ширинку — лениво, невесомо, будто играла с ним, проверяла на прочность. Сергей замер, не в силах пошевелиться. Воздух с шумом вырывался из лёгких, в висках стучало так, что казалось, ещё немного — и кровь брызнет из ушей.

Он никак не мог решить, чего хочет больше: чтобы она перестала пытать его этой близостью — или чтобы засунула руку ему в штаны и продолжила. Разум кричал: «Останови её! Это унизительно!», но тело жило своей жизнью, и тело хотело продолжения. Член ныл, упираясь в тугую молнию, и каждое её движение отдавалось внизу живота горячей пульсацией.

Он сам себе удивлялся. Ему же не шестнадцать, давно не шестнадцать. В его возрасте полагается мечтать о минете, о раскованных женщинах, о чём-то взрослом и уверенном. А не стоять столбом, замерев от прикосновений через форменную ткань, и не гадать, что будет дальше, словно девственник на первом свидании.

Мысли путались. Где-то на задворках сознания мелькнуло: «Она же сказала — донор. Я для неё просто еда». И от этого почему-то стало ещё острее, ещё невыносимее.

Но она отошла. Резко, без предупреждения, будто переключила тумблер. Взяла бюстгальтер с тумбы, повернулась к нему спиной.

— Застегни.

Сергей моргнул, прогоняя дурман. Пальцы коснулись её спины — тёплой, гладкой кожи. Он застегнул крючки. Движения вышли чёткими, почти механическими. Руки уже не дрожали — только гудели от напряжения, от того, что пришлось сжимать кулаки, чтобы не сорваться.

— Помнишь, на какие крючки было застёгнуто?

— Да. На крайние.

Он удивился собственному ответу. Он не помнил этого. Но его тело помнило. Он всегда механически возврашал предметы на те места с которых их брал. Привычка к порядку с детства.

Она обернулась через плечо, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Надо же. Какой наблюдательный. Редкое качество в таких обстоятельствах.

Она взяла рубашку и начала одеваться — спокойно, деловито, будто только что не стояла перед ним полуголая, не позволяла ему целовать свою грудь, не пила его страх и возбуждение, как дорогое вино.

— Игра закончена.

Сергей смотрел, как она застёгивает пуговицы. Ткань скользила по коже, скрывая то, что ещё минуту назад было доступно его взгляду, его губам. Он почувствовал странную, неуместную пустоту внутри.

Сам потянулся застегнуть верхнюю пуговицу на своей рубашке, но она отрицательно помахала перед ним пальцем.

— Э-э, нет. Ты застегнёшь эту пуговицу только когда я верну тебе ремень и галстук.

Он замер. Рука так и осталась у ворота. Потом медленно опустил её. Ещё одно напоминание: он здесь не хозяин. Не гость. Даже не пленник в обычном смысле. Он — еда. А еда не имеет права одеваться без разрешения.

Она закончила, поправила воротник и сделала приглашающий жест в сторону кресла.

— Садись. Теперь можешь задавать вопросы.

День 1. 12:30. Испытание Первого. Продолжение.

— Садись. Теперь можешь задавать вопросы.

Сергей опустился в кресло. Ноги всё ещё подрагивали — то ли от стояния на коленях, то ли от пережитого. Колени ныли, бетон был холодным, и он чувствовал, как затекли мышцы.

Она села напротив, на диван, закинула ногу на ногу. Спокойная, собранная, опасная.

Повисла пауза. Он смотрел на неё и пытался собрать мысли в кучу. Слишком много всего навалилось за последние полчаса. Страх, унижение, возбуждение, это дурацкое, неуместное восхищение её телом — всё смешалось в какой-то гремучий коктейль, от которого кружилась голова.

Наконец он выбрал тот вопрос, который волновал сейчас больше всего. Самый важный, самый страшный.

— Что значит «идеальный донор»?

— Не бойся. — Она чуть склонила голову, и этот жест показался ему почти ласковым. Почти. — Твоя кровь мне не нужна. Я питаюсь эмоциями. А ты можешь выдавать их в большом количестве и в привлекательном для меня соотношении. И почти без вреда для себя.

Он слушал, затаив дыхание. Эмоции. Она ест эмоции. Как это вообще возможно?

— Я буду играть с тобой в игры, похожие на сегодняшнюю. Страх, подчинение, сексуальное возбуждение...

— А дальше? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать.

— До секса дело тоже дойдёт. Но не сразу. — Она сделала паузу, и в этой паузе ему почудилась насмешка. — А ещё, возможно, мне придётся тебя бить. Чтобы ты не переставал меня бояться.

Сергей сглотнул. Внутри всё похолодело. Бить. Он представил себе это — ремень, который она забрала, её руку, замахивающуюся... И снова перед глазами встала та картина: белая кость, торчащая из сломанной руки, лужа крови, расползающаяся по бетону.

— Лучше бы я этого не знал.

— Зачем тогда спросил?

— Не подумал.

Он и правда не подумал. Просто спросил то, что крутилось на языке, и теперь жалел об этом.

Она усмехнулась. В усмешке не было злости, скорее снисходительность, как у взрослого к глупому ребёнку.

— Хорошо. Не буду пугать тебя будущим. Давай обсудим прошлое. — Она подалась чуть вперёд, и он невольно вжался в спинку кресла. — Предыдущие полчаса. Что было тяжело, а что легко? Что понравилось, а что наоборот?

Сергей задумался. Сказать? Не сказать? А вдруг она обидится? Использует его слова против него? Она же ясно дала понять: каждое его слово будет оружием.

Она молча ждала, не торопила. Сидела напротив, смотрела спокойно, и от этого спокойствия хотелось провалиться сквозь землю. Лучше бы кричала, лучше бы угрожала — так было бы понятнее. А эта тишина выматывала.

Он перебирал в памяти последние полчаса. Колени на бетоне — тяжело, унизительно. Галстук, пуговицы — бесило, что пальцы не слушаются. А вот грудь... Её грудь под его губами — это было... Он не знал, как это назвать. Не просто «понравилось». Это было как удар током, как откровение.

В конце концов он решился.

— Мне понравилась грудь.

— Я заметила. — В её глазах мелькнул довольный огонёк. — Чтобы заслужить повторение, придётся постараться.

— Я так и знал, что каждое моё слово будет использовано против меня.

— И поэтому ты мне больше ничего не скажешь? Как партизан на допросе?

Сергей посмотрел на неё. Она сидела напротив — спокойная, красивая, опасная. И вдруг он понял, что действительно не знает, что сказать. Слова кончились. В голове осталась только пустота и гулкая тишина.

— Я больше не знаю, что сказать.

— Давай тогда я немного тебе расскажу, а ты дополнишь, если я что-то упущу.

Он кивнул. В горле пересохло, но кивок вышел твёрдым.

— То, что я тебя заставила сегодня делать, было тестовым испытанием. Там было очень много символических элементов. И почти ни один из этих символов тебя не зацепил. — Она говорила спокойно, будто анализировала данные с монитора. — Если бы тебя в детстве пороли за плохие оценки твоим же ремнём, ты бы не смог его так спокойно мне отдать.

Она сделала паузу. Сергей почувствовал, как его взгляд сам собой метнулся туда, где на тумбе всё ещё лежали ремень и галстук. Две полоски кожи и ткани — символы его статуса, его силы, его защиты. Которые она забрала играючи.

— Мне нравится твоё живое воображение. — В её голосе мелькнула усмешка. — Уже представил себе, каково это? Хочешь попробовать?

Он замер. Секунда. Две. Внутри всё сжалось, но он заставил себя ответить:

— Нет.

— Расслабься. Для меня это совсем другой символ. — Она чуть подалась вперёд. — Знаешь, что значит слово «распоясался»?

Он кивнул. Знал, конечно.

— Так вот, когда ты снимаешь пояс, ты снимаешь с себя роль, предписанную обществом. Ты перестаёшь быть моим охранником и вообще человеком. На тебя перестают действовать такие моральные условности, как например, стыд и мораль. Ты подчиняешься мне, потому что я сильнее. Как в стае волков.

Она говорила это так просто, будто объясняла ребёнку правила игры.

— А когда я возвращаю тебе ремень, ты опоясываешься, возвращаешь себе человеческий облик и опять начинаешь действовать по должностной инструкции. — Она замолчала, глядя на него. — Как тебе такая интерпретация символа ремня?

Сергей переваривал услышанное. Волчья стая. Подчинение сильнейшему. Стыд — просто условность, которую можно снять вместе с ремнём. Странно, но в этом была какая-то дикая, первобытная логика.

— Сам бы я до такого не додумался, — признал он.

— Давай обсудим следующий символ. — Она чуть склонила голову. — Он всегда вызывает больше всего протестов. Что ты почувствовал, когда я попросила тебя встать на колени?

Сергей помолчал, подбирая слова.

— Я раб, а ты госпожа.

— Жёстко. — Она кивнула. — Но близко к правде. Колени — это самый мощный триггер из всех. Потому что он бьёт прямо в центр личности, в то, как человек себя идентифицирует. Встать на колени — значит признать своё подчинение. Для кого-то это унизительно до такой степени, что они готовы умереть, лишь бы не согнуться. Для кого-то — естественно, как дыхание.

Она сделала паузу, давая ему возможность осмыслить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты колебался, но встал. И знаешь, что меня удивило? Ты не пытался торговаться. Как будто внутри у тебя есть какой-то стержень, который позволяет тебе гнуться, но не ломаться.

— Я просто хотел выжить, — сказал он тихо.

— Возможно. Это было самое сложное сегодня? Или было что-то ещё хуже, чем встать на колени?

Он задумался. Странно, но колени... да, унизительно. Но было что-то, что зацепило сильнее.

— Может быть, пуговицы...

— Эти? — Она показала ему свои запястья, где только что были расстёгнуты манжеты.

Он кивнул.

— Почему?

— Не знаю. — Он и правда не знал. Просто эти маленькие, дурацкие пуговицы вдруг стали непреодолимым препятствием, символом его беспомощности.

— Интересная фобия. — Она смотрела на него с любопытством. — Чтобы ты не думал, что каждое твоё слово будет использовано против тебя, я обещаю: больше не буду мучить тебя пуговицами.

— Это не фобия. — Он почувствовал, как внутри шевельнулось раздражение. — Просто проблемы с мелкой моторикой на фоне стресса и недосыпа.

— Тогда предлагаю продолжить этот разговор, когда ты отоспишься.

Она поднялась, давая понять, что аудиенция окончена.

Она взяла с тумбы ремень и галстук, протянула ему.

— Одевайся.

Он принял вещи, чувствуя, как кожа и ткань ложатся в ладони — привычно, успокаивающе.

— Я никогда ни с кем не обсуждаю своих мужчин, — сказала она, глядя ему в глаза. — Всё, что было между нами, останется между нами, если ты сам никому не расскажешь.

Он кивнул. Это успокаивало.

— И я запрещаю тебе обсуждать это с теми, кто ещё не прошёл вступительного испытания. — Её голос стал жёстче. — Поэтому сейчас тебе лучше пойти и лечь спать. Ещё сутки без сна тебя убьют. А если ты заснёшь за монитором, то тебя убью я.

Она произнесла это буднично, но угроза прозвучала абсолютно реально.

— Всё понятно?

— Да.

Она внимательно оглядела его — с головы до ног — и вдруг шагнула ближе. Её пальцы коснулись его воротника, поправили галстук, который он затянул недостаточно ровно. Движение было быстрым, почти профессиональным.

Сергей замер. А потом — сам не заметил как — уголки его губ дрогнули. Улыбка вышла короткой, усталой, но улыбка. Это проявление заботы, такое неожиданное после всего, что было, вдруг оказалось приятным. Очень приятным.

Она заметила. Но ничего не сказала — только чуть приподняла бровь и открыла дверь.

День 1. 13:00. Рука Второго

Она вышла из двери вслед за Первым. За монитором сидел Третий. Второй и Безымянный встали с дивана. Она подошла к ним, остановилась напротив Второго.

— Второй, ты почему не спишь?

— День на дворе.

— А ночью тебе дежурить. — Она говорила спокойно, но в голосе уже прорезались стальные нотки. — Но если тебе не спится, пойдём со мной.

Она открыла дверь, посторонилась.

— Мне долго ждать?

Артём помедлил. Секунду, другую. Смотрел на неё, на эту хрупкую девчонку в форменной рубашке, и внутри всё кипело. Она что, серьёзно думает, что он будет плясать под её дудку? Он старше, сильнее, опытнее. А она — просто психопатка с деньгами папочки. Он громко, демонстративно топая, вошёл внутрь. Дверь за ним закрылась с тяжёлым металлическим щелчком.

Он остановился у входа, набычившись, скрестив руки на груди. Она подошла ближе — слишком близко. Он чувствовал ее запах, чистоты, чего-то неуловимо сладковатого. И это бесило ещё больше.

— Мне нужно понять, какая от тебя может быть польза. — Она говорила ровно, без эмоций. — Поэтому сейчас поиграем в такую игру: я говорю, что ты должен сделать, а ты без вопросов это делаешь.

— Я не хочу играть в твои игры.

— У тебя нет выбора. — Ни тени сомнения в голосе. — Или ты делаешь это быстро и добровольно, или это будет долго и больно.

— И что ты мне сделаешь? — Он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Руку сломаешь?

— Могу и руку сломать, если тебе такие игры нравятся.

— Ты не сможешь.

Он смотрел на неё сверху вниз и вдруг вспомнил. Года три назад, в какой-то подворотне, он так же стоял над пацаном, заломив ему руку. Тот орал, угрожал, а потом затих и смотрел снизу вверх полными ужаса глазами. Артём тогда только сильнее надавил, и пацан сломался — не рука, воля. Заплакал, начал просить пощады. Артём отпустил его тогда. Не потому, что испугался — просто противно стало. А ведь мог сломать. Мог, но не стал. Потому что ломать руку живому человеку — это надо перешагнуть через что-то внутри себя.

И сейчас он смотрел на эту девушку и думал: она не перешагнёт. Она просто пугает. Сейчас постоит, покричит и отпустит. Женщины так не умеют. Это мужское, это...

Она ударила. Под дых — коротко, хлёстко, профессионально. Воздух выбило из лёгких, мир покачнулся, и через секунду он уже лежал лицом на бетонном полу, а она заламывала ему руку назад, больно упираясь коленом в спину. Рука была вывернута под неестественным углом — и это было чертовски больно.

— Спрашиваю ещё раз. — Голос над ухом звучал спокойно, почти скучающе. — Ты будешь мне подчиняться?

— Нет!

Она перехватила руку поудобнее. Он почувствовал, как её пальцы нащупали сустав, как она перенесла вес — и вдруг понял, что сейчас произойдёт. Пацан из подворотни смотрел на него такими же глазами перед тем, как сломаться. Только тогда Артём был сверху. А теперь снизу был он.

Хруст. Резкий, тошнотворный звук, от которого внутри всё оборвалось. И следом — боль. Дикая, нечеловеческая боль, взорвавшаяся в плече и залившая всё сознание. Он заорал. Не смог сдержаться. Орал, захлёбываясь воздухом, не в силах остановиться.

Она так же плавно переложила его повисшую руку на пол, прижала её к бетону одной рукой. Второй прижала шею, фиксируя голову. Он даже дёрнуться не мог — только лежать и орать, пока голос не сорвался в хрип.

Она ждала. Ждала, пока стихнут вопли, пока тело перестанет дёргаться и обмякнет в её хватке. Он чувствовал её спокойное дыхание где-то над ухом, и это было страшнее боли.

— А так? — спросила она всё тем же ровным тоном.

Он дёрнулся — и снова закричал. Сквозь слёзы, сквозь хрип:

— Ты сломала мне руку! Чёрт, как же больно! Мне нужен врач, отправь меня в больницу!

Голос срывался, метался от требовательного к просящему. Но внутри уже начала разгораться надежда. Больница. Врачи. Его увезут отсюда. Он увидит нормальных людей, нормальную жизнь. Это всё закончится. Она же не может его тут держать, если ему нужна медицинская помощь? Не имеет права.

Она молчала. Просто гладила его по голове — медленно, ласково. И от этой ласки становилось ещё страшнее.

— Конечно, я отправлю тебя в больницу. — Голос звучал мягко, убаюкивающе. — Всё будет хорошо. Твою руку починят самые лучшие врачи...

Он начал расслабляться. Дыхание выравнивалось, плечи опустились. Надежда росла, тёплая, спасительная. Сейчас она встанет, вызовет кого-то, откроет дверь...

И в этот момент она собрала его волосы в кулак и рванула вверх, заламывая шею.

— Но всё это будет через месяц. — Голос стал жёстким, как лезвие. — А до тех пор отсюда никто не выйдет и не войдёт. Знаешь, сколько костей я тебе успею сломать за месяц?

Надежда рухнула. Разбилась вдребезги, оставив только пустоту и холод. Он заскулил. Коротко, жалобно, как побитая собака. Потому что понял: она не шутила. Ни секунды. И месяц здесь, с ней, с этой болью... он не выдержит.

— Хочешь свою руку сохранить?

— Да...

— Будешь мне подчиняться?

— Да...

— Тогда вставай на колени.

— Не могу.

— Почему?

— Ты мне руку сломала.

— Ну и что? — Она усмехнулась. — Я же тебе не позвоночник сломала.

— Мне больно.

— Чем дольше ты здесь лежишь, тем больнее будет. — Она говорила спокойно, будно объясняла таблицу умножения. — Отёк усилится. Если я в ближайшие десять минут не вправлю тебе плечо, ты останешься без руки навсегда. Веришь мне?

Он сглотнул. В горле пересохло, но он выдавил:

— Да...

— Тогда опирайся здоровой рукой на пол и вставай на четвереньки.

Он попробовал пошевелиться. Больная рука дёрнулась — и он застонал, закусывая губу, чтобы не закричать снова.

— Не могу...

— Как же ты с таким низким болевым порогом в охранники попал? — Она покачала головой. — Слушай сюда. Я сейчас буду держать тебя за плечо, чтобы ты не тревожил руку. А ты поджимаешь колени под себя и встаёшь раком. Будет больно, поэтому сделать это надо одним движением. Можешь орать, но на счёт три твои колени должны оказаться у тебя под животом. Потом ты делаешь глубокий вдох, и на выдохе я помогаю тебе принять вертикальное положение. Сидя на коленях. Твоё время на исходе, поэтому поехали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она прижала его плечо и повреждённую руку к полу. Он снова застонал — глухо, сдавленно. Каждое движение отдавалось в плече новой вспышкой боли.

— Вставай на четвереньки. Раз... два... три!

С матом, с воплями, зажмурившись от боли, он умудрился поднять зад и встать на колени. Тело тряслось, по лицу текли слёзы, но он стоял.

— Глубокий вдох — и поднимайся.

Она подняла его, удерживая за плечо и повреждённую руку. Он оказался в позе сидя на пятках — шаткий, дрожащий, с мокрым от слёз лицом.

— Ну вот, полдела сделано. — Она говорила буднично, как тренер на разминке. — Ты в нужной позиции. Дальше держи свою руку сам. А я сниму с тебя рубашку.

Она принялась развязывать галстук. Пальцы работали быстро, уверенно. Артём смотрел на неё снизу вверх и не мог понять, что происходит. Боль пульсировала в плече, застилала глаза, но где-то на заднем плане мелькнула мысль: она не собирается его добивать. Она его... лечит?

Рубашка упала на пол. Она ощупала его плечо — профессионально, быстро, нажимая на какие-то точки, от которых искры летели из глаз.

— Всё лучше, чем могло бы быть. — Она кивнула своим мыслям. — Сделай глубокий вдох...

— Что ты собираешься... А-а-а!

Она резким движением вправила сустав на место. Хруст — и боль ушла, оставив после себя только тупое, ноющее чувство. И дикое, невероятное облегчение.

— Когда ты научишься меня слушаться? — Она смотрела на него сверху вниз. — Если я говорю сделать вдох, ты должен вдохнуть, а не трепаться.

— Но я...

Она влепила ему пощёчину. Звонкую, обжигающую.

— Ты ещё не понял? — Голос стал тихим, но от этого ещё страшнее. — Ты меня разозлил и теперь я не в духе. А когда я не в духе, я хочу слышать только два слова: «Да, госпожа». Повтори.

Он поднял на неё глаза. В них стояли слёзы — злые, бессильные, но он не мог их сдержать. Всё, во что он верил — своя сила, своя крутизна, своё превосходство, — рухнуло в одну минуту. Осталась только боль, облегчение и эта женщина, которая держала его жизнь в своих руках.

— Да, госпожа.

Она погладила его по голове. Жест был почти ласковым — и от этого ещё более странным после всего, что произошло. Артём замер, не зная, как реагировать. Ещё минуту назад она выкручивала ему руку, а теперь гладит, как провинившегося, но всё ещё любимого пса.

— Умница. Согни руку в локте и пошевели пальцами.

Он послушался, боясь, что рука не подчинится. Движения вышли скованными, пальцы дрожали мелкой дрожью, но рука работала. Живая. Его рука всё ещё была живой. От этого понимания внутри разлилось что-то тёплое, почти благодарность — и тут же захотелось провалиться сквозь землю от собственного малодушия.

— Отлично.

Она отошла, скрылась в соседней комнате и через минуту вернулась с ящиком аптечки. Поставила его на тумбу, открыла, деловито порылась внутри. Он смотрел на её руки — такие спокойные, уверенные — и не мог верить, что эти же руки только что причиняли ему невыносимую боль.

Она достала рулон широкого лейкопластыря и принялась приматывать его плечо к груди. Движения были уверенными, почти медицинскими — туго, плотно, фиксируя руку в неподвижном положении. Он чувствовал натяжение пластыря на коже, и это было почти приятно — потому что это была нормальная, понятная боль. Не та, от которой темнеет в глазах.

— Ну как тебе твоя новая рука?

Он сглотнул. Голос всё ещё дрожал, когда он ответил:

— Болит... и пластырь тянет.

— Так и должно быть. — Она начала надевать на него рубашку, осторожно продевая больную руку в рукав. — Руку вверх не поднимать. А лучше вообще ею не шевелить. Пластырь без моего приказа не отрывать. Всё понятно?

— Да, госпожа.

Слова давались с трудом, но он их произнёс. И понял, что уже не чувствует прежнего сопротивления внутри.

— А ты оказывается обучаемый. — В её голосе мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Такой ты мне нравишься. Но у меня уже нет настроения с тобой сегодня заниматься. Ты уже меня накормил своей болью.

Она говорила это буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. И от этой будничности становилось жутко. Он был для неё едой. Не человеком — едой. И при этом она возилась с ним, лечила, поправляла на нём одежду. В голове не укладывалось.

— С твоим низким болевым порогом я смогу причинить тебе очень много боли, до того как ты умрёшь. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и он увидел в них не угрозу — констатацию факта. — Поэтому впредь постарайся злить меня поменьше. Встань.

Она помогла ему подняться. Ноги дрожали, колени подгибались, но он стоял. Стоял и смотрел, как она заправляет рубашку ему в штаны — спокойно, деловито, как мать, одевающая ребёнка. Её пальцы касались его тела через ткань, и от этих прикосновений по коже бежали мурашки. Он попытался отстраниться, хотел сделать это сам здоровой рукой, но она даже не обратила внимания. Просто продолжала своё дело, и он замер, боясь пошевелиться.

Потом она взяла галстук и затянула петлю ему на шее. Узел лёг ровно. Красиво. Страшно. Он чувствовал удавку на шее — не физически, галстук был затянут как положено, но внутри всё сжалось. Она контролировала его дыхание. Его жизнь.

— Никто не узнает, что здесь сегодня произошло, если ты сам им не расскажешь. — Она поправила узел, и это движение показалось ему почти интимным. — Это тебе решать. Но я запрещаю обсуждать тестовое испытание с теми, кто его ещё не проходил. А ты к нему сегодня даже не приступил. Так что то, что произошло сегодня с Первым, ты с ним обсуждать не будешь. Это понятно?

— Да, госпожа.

Она снова порылась в аптечке, выдавила из блистеров две таблетки.

— Открой рот.

Он открыл. Она положила таблетки на язык — горькие, сухие, мгновенно вызвавшие слюну.

— Глотай.

Он проглотил, чувствуя, как они скользят по горлу.

— Что это?

— Снотворное и противовоспалительное. — Она закрыла аптечку, поставила её на место. — Я не хочу, чтобы ты помер от какого-нибудь миозита до конца месяца.

— Спасибо за заботу.

Слова вырвались сами — возможно, как попытка вернуть хоть каплю контроля, возможно, как глупая, неуместная благодарность за то, что она его не добила. Он сам не знал.

Она замерла. Посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, от которого внутри всё похолодело.

— Ты почувствовал, что тебя сейчас отпустят, и решил подерзить напоследок? — В голосе не было злости, только усталая насмешка. — Так я могу и передумать... Проваливай отсюда, пока я добрая.

Она открыла перед ним дверь. Артём шагнул за порог и почувствовал, как ноги подкашиваются. Он вышел и прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Внутри всё дрожало — от боли, от страха, от странного, непонятного облегчения. Он жив. У него есть рука. Но впереди еще месяц. Целый месяц с ней.

День 1. 14:00. Испытание Первого. Окончание

Она вышла вслед за Вторым в коридор и неодобрительно посмотрела на Первого, который при её появлении поднялся с дивана.

— Ты почему не спишь в своей кровати?

Он и сам не знал. Правда не знал. Может, не хотел оказаться один в комнате без окон, в этом бетонном мешке, где стены давили со всех сторон. Может, хотел посмотреть, как она выйдет из двери со Вторым — целым или сломанным, живым или... Он поймал себя на этой мысли и удивился. Это что, ревность? Глупость какая. Не может быть ревности к женщине, которая только что заставила его стоять на коленях и целовать свою грудь. Не может.

— Мне не спится, — сказал он. Голос звучал глухо, но ровно.

— Пойдём, дам снотворного.

Она приглашающе раскрыла дверь. Он шагнул внутрь, и дверь закрылась за ним — тот же тяжёлый металлический щелчок, который он уже слышал сегодня. И от которого внутри всё сжалось в ожидании.

Она протянула к нему руку.

— Ремень.

Он снял ремень, отдал. Движения были спокойными, почти механическими — он уже знал этот ритуал. И от этого знания становилось почему-то легче.

— Повернись к стене и спускай штаны.

Он замер. Сердце пропустило удар.

— Да. Ты всё правильно понял. — Её голос звучал буднично, как будто она обсуждала меню ужина. — Я собираюсь пороть тебя твоим же ремнём. За то, что ты не лёг вовремя спать и завтра будешь в неидеальной форме. Давай сделаем это быстро.

Он смотрел на стену перед собой — бетонную, холодную, с мелкими трещинами в краске.

— Снимай трусы и руки на стену.

— Других вариантов нет?

— Они все намного хуже. — В её голосе мелькнула усмешка. — Поверь мне.

Он отвернулся. Руки дрожали, когда он расстёгивал молнию. Резко, чтобы не передумать, спустил штаны до колен. Трусы следом. Выпрямился, положил ладони на стену, закрыл глаза. Холод бетона под пальцами. Свистящее дыхание в тишине.

Она подошла. Он чувствовал её присутствие за спиной — тепло, запах, опасность. Её пальцы поправили рубашку, оголяя ягодицы. Он вздрогнул от прикосновения, но заставил себя стоять смирно.

Сложенный ремень свистнул в воздухе.

Удар. Громкий шлепок, от которого, казалось, стены завибрировали. Боль вспыхнула на коже — острая, жгучая, неожиданная. Он дёрнулся, со свистом втянул воздух, переступил ногами, пытаясь найти более устойчивое положение.

И замер, готовясь к следующему удару.

Но его не последовало.

Прохладная ладонь легла на пылающую кожу. Осторожно, почти нежно погладила сначала одну ягодицу, на которой уже наливался красный след, затем другую. От этого прикосновения по позвоночнику пробежали мурашки.

Она повесила ремень ему на плечо.

— Одевайся.

Он не сразу понял смысл слов. Повернул голову, посмотрел на неё через плечо.

— Что? Уже всё?

— Тебе мало? — В её глазах мелькнул опасный огонёк. — Может, продолжим?

— Нет! — вырвалось быстрее, чем он успел подумать. — Нет, спасибо. Мне достаточно.

Он принялся натягивать штаны — и вдруг замер. Потому что обнаружил, что возбуждён. Твою ж... Когда это произошло? Во время удара? После её прикосновения? Она видела? Что подумала?

Лицо залилось краской. Он пытался справиться с застёжкой, но пальцы не слушались.

Пока он возился с одеждой, она вышла в другую комнату и вернулась со стаканом воды. Поставила на тумбу, посмотрела на его красное лицо, на предательский бугор в штанах. Спокойно. Изучающе.

— Мне нравится, как ты реагируешь на порку. — В её голосе не было насмешки, только констатация. — Надо будет как-нибудь повторить.

Он покраснел ещё сильнее. Казалось, ещё немного — и кожа на лице лопнет.

Она порылась в аптечке, достала блистер.

— Открой рот.

Он открыл. Она положила таблетку на язык — горькую, сухую.

— Снотворное. Сейчас ты пойдёшь и ляжешь спать. — Она протянула ему стакан воды. — Не забудь завести будильник. На дежурство ты должен прийти выспавшийся, вымытый и выбритый. Всё понятно?

Он запил таблетку, поставил стакан на тумбу.

— Да, госпожа.

Она проводила его взглядом до двери, но ничего не сказала. Только кивнула на прощание. Сергей вышел в коридор и понял, что сил больше нет. Совсем. Тело стало чужим, ватным, каждый шаг давался с трудом. Свет ламп казался слишком ярким, воздух — слишком плотным. Он шёл, глядя прямо перед собой, стараясь не думать — только переставлять ноги, только не упасть.

Пост с монитором проплыл где-то справа. Третий поднял голову, что-то спросил — Сергей не разобрал слов, только мотнул головой и продолжил идти. Последнее усилие. Ещё несколько шагов.

Дверь в его комнату. Рука легла на холодную металлическую ручку, нажала, толкнула. Внутри было темно — сосед, кажется, ещё не пришёл из душа, или уже спал, но Сергей не смотрел. Он видел только кровать. Узкая, жёсткая, его.

Он сделал два шага внутрь, и ноги подкосились. Он просто рухнул на койку — лицом в подушку, даже не сняв ботинки. Тело налилось свинцом, но вместе с этим пришло странное, невероятное облегчение. Всё закончилось. Больше не нужно было держать спину прямой, не нужно было бояться, не нужно было думать.

Последняя мысль, мелькнувшая где-то на грани сознания: «Завтра будет новый день». А потом он провалился в сон. Темнота сомкнулась над головой, не оставив на поверхности ни единого всплеска.

День 1. 14:30

Третий сидел за монитором, уставившись в экран так, будто от этого зависела его жизнь. Безымянный при её появлении мгновенно встал с дивана, вытянувшись по стойке смирно. Руки по швам, взгляд прямо перед собой — идеальный солдат.

Она усмехнулась, подошла ближе, остановилась напротив него.

— Вольно, солдат. — Она махнула рукой. — Расслабься, ты не на плацу.

Максим чуть расслабил плечи, но с места не сдвинулся. Смотрел на неё спокойно, без страха, без вызова — просто ждал.

— Ну что, Безымянный, не желаешь сменить религию? — В её голосе зазвучали игривые нотки, почти кокетливые. — Плохо отрываться от коллектива... Все уже в списке, один ты в стороне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне мама в детстве объяснила, что подходить близко к вампирам опасно.

Она рассмеялась — легко, искренне, запрокинув голову.

— Твоя мама не знала о существовании презервативов?

Никита за монитором поперхнулся воздухом. Презервативы. Она сказала "презервативы". Вслух. И с таким видом, будно обсуждает погоду. Он вцепился в подлокотники кресла, стараясь не смотреть в их сторону, но щёки уже горели огнём.

Максим даже бровью не повёл.

— Презервативы не спасут от укуса в шею, — парировал он с лёгкой усмешкой.

— И то верно. — Она склонила голову, разглядывая его с новым интересом. — И ты даже не хочешь попробовать? Хотя бы из любопытства?

— Рядом с вампирами нельзя поддаваться своим желаниям. — Он говорил спокойно, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Мама говорила.

— Твоя мама хотела вырастить железного человека, — сказала она, и в её голосе вдруг прорезалась непривычная мягкость. — Впрочем, моя мама тоже этого хотела.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то, чего Третий не понимал. Какой-то тайный разговор поверх слов, понимание, доступное только им двоим.

Максим кивнул — чуть заметно, одними глазами.

Она перевела взгляд на Третьего. Никита тут же уставился в монитор, делая вид, что очень занят. Щёки горели, уши горели, кажется, даже затылок горел.

— Так, ребята, давайте меняться. — Она махнула рукой Безымянному. — Садись за монитор, присмотри за картинкой.

Максим кивнул, неторопливо подошёл к пульту, уселся в кресло. Третий поднялся, неловко переминаясь с ноги на ногу, и замер посреди коридора, не зная, куда деть руки. Они болтались вдоль тела, потом он скрестил их на груди, потом снова опустил.

Она остановилась напротив него. Никита смотрел куда-то в сторону — на стену, на пол, на монитор за спиной Максима — куда угодно, лишь бы не на неё. Щёки горели, сменяясь бледностью, пульс бился где-то в горле.

— Ну что, Третий, — сказала она мягко, почти ласково. — Ты следующий.

Его взгляд метнулся к двери — туда, за которой скрывались её комнаты. Он сглотнул, кадык дёрнулся.

— Но не сейчас. — Она сделала паузу, давая ему перевести дыхание. — Сейчас ты на службе. Ты же не страдаешь бессонницей, как Первый?

Он отрицательно замотал головой — быстро, испуганно, как ребёнок, которого спрашивают, будет ли он ещё баловаться.

— Тогда твоя очередь придёт, когда выспишься. — Она говорила спокойно, будто назначала плановую проверку оборудования. — Завтра в десять утра ты должен стоять перед этой дверью. Понял?

Он кивнул.

— Повтори, что ты должен сделать.

— Быть здесь в десять утра. — Голос сел, пришлось откашляться. — Быть здесь в десять утра, — повторил он чуть твёрже.

— Молодец. — Она улыбнулась — и в этой улыбке не было ничего страшного, только усталость и какая-то странная нежность. — Отдыхай.

Она скрылась за дверью. Щёлкнул замок.

Никита постоял ещё секунду, глядя на эту дверь, потом ноги подкосились, и он просто рухнул на диван. Закрыл лицо ладонями, вдавил пальцы в кожу, пытаясь унять дрожь.

Максим сидел за монитором, глядя на экран.

— Не бойся, — сказал он спокойно. — Она тебя не съест.

Никита убрал ладони от лица, посмотрел на него с отчаянием.

— Только понадкусывает, — закончил Максим с лёгкой усмешкой.

— Плохая шутка.

— Ну, старшие товарищи выжили. — Максим пожал плечами. — Серёге, кажется, даже понравилось.

Никита вспомнил, как Первый вышел оттуда — с каким-то странным, отсутствующим выражением лица, будто не здесь. Потом вспомнил Второго — с прижатой к груди рукой, бледного, но молчаливого.

— Зато Артёму она, кажется, сломала руку. — Никита сглотнул. — Как думаешь, за что?

— Скорее всего, за дурость. — Максим смотрел на экран, но говорил будто самому себе. — Рядом с ней нельзя проявлять агрессию. Такие существа такое не прощают.

— А мне что делать? — В голосе Никиты звучала такая отчаянная мольба, что даже Максим обернулся.

— Смириться и делать, что велят. — Он сказал это просто, без тени насмешки. — Тогда она тебя не убьёт. Она обещала: жизнь и здоровье. Помнишь?

Никита кивнул. Помнил.

День 1. 23:30. Сон Первого

Сергею снился сон.

Он стоял на помосте посреди огромной площади, заполненной людьми. Голый. Руки были привязаны над головой к шершавому деревянному столбу, спина и ягодицы плотно прижаты к нему — он чувствовал каждую занозу, каждую неровность старой древесины. Холодный воздух обжигал кожу, но ещё сильнее жгли взгляды толпы. Но самое ужасное, что он был возбужден, член предательски ныл.

Тысячи глаз смотрели на него. Обсуждали. Смеялись.

— Ого, а у него стоит!

— Долго ли так продержится?

— Смотреть противно, какой срам...

Он хотел закрыться, прикрыть себя руками, но верёвки держали крепко. Хотел провалиться сквозь землю — но земля под ногами была твёрдой и надёжной. Хотел проснуться — но не мог. Это было здесь и сейчас.

И тогда он увидел её.

Она шла через расступившуюся толпу — в своей обычной серой рубашке и брюках. В руке — длинный кнут, свёрнутый кольцами. Толпа расступалась перед ней, как перед чумой.

Она улыбалась. Спокойно. Предвкушающе.

Сергей рванулся в верёвках, но они только глубже впились в запястья. Страх затопил всё существо — липкий, горячий, невыносимый. Стыд жёг щёки, хотя стыдиться, казалось, уже было нечего — толпа видела всё.

Он зажмурился и зашептал, не зная, к кому обращается:

— Господи... пусть небо упадет на землю. Пусть всё это прекратится. Пусть...

Земля дрогнула.

Он открыл глаза. Здания вокруг площади зашатались, стены пошли трещинами, крыши посыпались вниз, заваливая кричащих людей. Вопли, пыль, кровь — всё смешалось в один жуткий хоровод. А она стояла посреди этого ада и смотрела на него. Всё так же улыбаясь.

— Просыпайся, смену проспишь!

Сергей дёрнулся, распахнул глаза. Над ним стоял Артём, тряс за плечо здоровой рукой, второй прижимал к груди. Стены комнаты больше не тряслись — это Артём его тормошил.

— Кто за тебя дежурить будет? Вставай давай!

Сергей сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Сон... Это был всего лишь сон. Но ощущение дерева на спине, запах пыли и крови — всё ещё преследовало.

И вдруг его пронзило: она велела завести будильник. А он забыл. Совсем забыл, отключился сразу, как только голова коснулась подушки.

Он подскочил, чуть не сбив Артёма с ног. Часы на тумбочке показывали половину двенадцатого. Ночь. Двенадцать ночи — смена. У него есть полчаса.

Что она ещё говорила? Выспавшийся... это вроде есть. Выбритый... чёрт, щетина уже жёсткая, колючая. И было что-то третье. Что? Боже, что?

Он начал лихорадочно стаскивать с себя измятую, пропахшую потом форму. Рубашка полетела в угол, штаны следом.

Вымытый. Точно! Вымытый, выбритый, выспавшийся. Вспомнил.

Сергей рванул в душевую. Включил воду, встал под ледяные струи — не было времени ждать, пока нагреется. Холод обжёг кожу, но это помогло — окончательно прогнало остатки сна.

Он намыливал голову, тёр себя мочалкой, и вдруг замер. Посмотрел вниз.

Член стоял. Твёрдо, уверенно, как в восемнадцать лет. Давненько у него не было утренних стояков — работа, семья, усталость, возраст. А тут — пожалуйста.

Он закрыл глаза, подставляя лицо воде. И перед внутренним взором возникла она, в своей обычной форменной рубашке, с этим её спокойным, изучающим взглядом. Она смотрела ему в глаза и улыбалась — той самой улыбкой, от которой внутри всё сжималось и разжималось одновременно.

Её рука была у него в штанах. Тёплая, уверенная, двигалась в привычном ритме — туда-сюда, туда-сюда, дразня, приближая...

Рука Сергея непроизвольно повторила движение. Раз, другой, третий. Он не думал, не контролировал — тело само знало, что делать. Напряжение росло быстро, слишком быстро, накрывая с головой.

Она смотрела. Улыбалась. Её глаза чуть расширились в предвкушении, губы приоткрылись...

Вспышка. Судорога. Облегчение.

— Молодец, — сказала она одобрительно.

Сергей открыл глаза. В душевой никого не было, только вода стекала по кафельным стенам. Он стоял, тяжело дыша, прижавшись лбом к прохладной плитке.

— Твою ж... — выдохнул он.

Быстро сполоснулся, вытерся, натянул свежую форму — чистую, выглаженную, пахнущую кондиционером для белья. Гладко выбритые щёки чуть пощипывало от лосьона. Он посмотрел на себя в зеркало — вид был почти бодрый, если не знать, что творится внутри.

Ровно в двенадцать ночи они с Артёмом вышли к посту. Третий и Безымянный поднялись при их появлении — Максим с кресла, Никита с дивана. Пересменка.

Никита смотрел на них с жадным любопытством, не скрывая вопросов в глазах. Он переводил взгляд с Сергея на Артёма, задерживался на примотанной руке, снова смотрел на Сергея.

— Ну как... — начал он, не выдержав. — Как оно?

Сергей пожал плечами.

— Нормально.

— А что она... делала?

Артём поморщился — то ли от вопроса, то ли от неосторожного движения, когда усаживался в кресло перед монитором.

— Тебе этого лучше не знать. — коротко бросил он. — Но могу дать совет: Не сопротивляйся и всё будет хорошо.

— И всё? — Никита не верил. — А рука?

— Рука заживёт. — Артём прижал локоть к животу, устраиваясь поудобнее. — Если советы слушать будешь.

— Какие советы?

— Которые она даёт. — Сергей сел на диван, готовясь к долгой ночи. — Первый и главный: не зли её.

Никита хотел спросить ещё, но Максим тронул его за плечо.

— Пошли, — сказал он коротко. — Они тебе больше ничего путного не скажут.

Они ушли. Артём сидел за монитором, глядя на десятки камер, но мыслями был явно не там. Сергей откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В голове всё ещё крутились обрывки сна, её улыбка, её голос.

— Смену приняли, — сказал он в тишину. — Доброй ночи.

Артём не ответил. Только сильнее прижал руку к животу и уставился в экран.

Ночь прошла спокойно. Никакой тревоги, никаких сигналов, ни одного намёка на то, что внутри бункера происходит что-то необычное.

Долгие часы в бетонном коридоре, где единственным развлечением был монитор с десятками камер, на которых ничего не менялось. Пустые коридоры, пустые комнаты, неподвижные тени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они менялись каждый час, как положено по инструкции — чтобы глаза не уставали и бдительность не притуплялась. Артём сидел за монитором, Сергей отдыхал на диване. Потом наоборот. Так и тянулась ночь — час за часом.

Она к ним не выходила. Наверное, спала. Хотя по всем слухам, вампиры должны спать днём, а ночью охотиться. Но эта явно была каким-то неправильным вампиром — кровь не пьёт, днём бодрствует, ночью, судя по всему, спит. Или просто вымоталась за вчерашний день. Артём покосился на свою примотанную руку и поморщился. Вымоталась она, как же.

День 2. 9:00. Завтрак

День 2. 9:00

На посту было тихо. Монитор мерцал, показывая пустые коридоры и комнаты. Артём сидел на диване, уставившись в потолок, но мысли его были далеко. Сергей поднялся с кресла, потянулся — спина затекла после ночи.

— Пора меняться, — сказал он. — Садись за монитор, а я принесу завтрак.

Артём молча пересел, даже не взглянув на него. Сергей спустился на первый этаж.

Ровно в девять часов раздался механический щелчок — люк шлюза открылся. Сергей подошёл, принял пять подносов. Тёплые, запакованные в термоусадочную плёнку. Два он отнёс на этаж со спальнями — поставил на пол у двери, чтобы отдыхающие охранники, когда проснутся, могли забрать. Еду для неё — тот поднос, на котором было меньше: без кофе, без булочки, без каши, зато увеличенная порция яичницы и салата — поставил на полку у её двери.

Оставшиеся два подноса поставил на стол, но есть не стал. Вместо этого придвинул стул боком к столу — так, чтобы видеть и дверь, и коридор — и сел.

Артём покосился на него.

— Ты чего не ешь?

— Сейчас поймёшь.

Сергей посмотрел на часы.

Ровно в 9:05 дверь её комнаты открылась. Бесшумно, как всегда. Она вышла, одетая как всегда в рубашку и брюки, как будто и не спала. Бросила быстрый взгляд на пост: Сергей уже стоял, выпрямившись, руки по швам. Артём, услышав движение, уставился в монитор с преувеличенным вниманием, делая вид, что ничего не заметил.

Она подошла к полке, забрала свой поднос и, не сказав ни слова, скрылась за дверью. Щёлкнул замок.

Сергей выдохнул, сел и потянулся к своей еде.

— Теперь понял?

Артём хмыкнул, всё ещё глядя в монитор.

— Да. Такое нельзя не учитывать.

Сергей молча принялся за еду. Артём тем временем вернулся к монитору, переключил пару камер — ничего нового. Пустые коридоры, серая плитка, бесконечный гул вентиляции.

Сергей ел быстро, без аппетита, просто потому, что надо. Через десять минут поднос опустел. Он вытер губы салфеткой и кивнул Артёму:

— Давай меняйся. Садись ешь.

Артём пересел к столу. Подвинул поднос левой рукой — правая всё ещё болела. Он взял вилку в левую руку и начал есть. Медленно, неловко. Каждое движение давалось с трудом — кусок то и норовил соскользнуть, приходилось наклоняться ниже к тарелке. Он злился на свою беспомощность, но торопиться не получалось.

Сергей сел за монитор, глянул на камеры, потом бросил короткий взгляд на Артёма. Тот сосредоточенно ковырялся в еде, не поднимая головы. Правая рука безвольно лежала на коленях.

Артём почти доел, когда в коридоре послышались шаги. Он поднял глаза — мимо, почти не глядя в его сторону, к её двери прошёл Никита.

Третий шёл к двери ее комнаты медленно, как на казнь — плечи опущены, взгляд в пол, каждый шаг давался с трудом.

Сергей смотрел на него и чувствовал странное, почти забытое чувство — эмпатию. Сам вчера был таким же. Даже хуже — он не знал, чего ожидать. А Никита уже видел, каким вышел из той двери Артем.

И тут дверь открылась.

Сама. Без стука, без сигнала — просто бесшумно ушла в стену. Никита, погружённый в свои мысли, сделал ещё шаг по инерции и оказался внутри. Дверь за ним закрылась.

Артём перевёл взгляд на монитор. В коридоре за дверью камер не было, только в комнатах охраны и общих зонах. То, что происходило там, оставалось тайной. Он вздохнул и уставился в экран, стараясь не думать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 2. 10:00. Испытание Третьего

День 2. 10:00

Никита не сразу понял, что произошло. Только что он шёл по коридору, собираясь с мыслями, и вдруг — щелчок замка за спиной, и он уже внутри. Ловушка.

Он оказался в небольшом коридорчике — метров пять, не больше. У стены стояла тумба, пустая, с гладкой деревянной поверхностью. Дальше виднелся проём в следующую комнату, откуда лился мягкий свет.

Она стояла напротив него, у проёма, слегка склонив голову. Спокойная, красивая, опасная.

— Доброе утро, — сказала она. — Как спалось?

Никита захлопал глазами. Как спалось? Он не спал почти совсем — ворочался, думал, боялся. Но врать? Говорить правду?

— Доброе утро, — выдавил он и замолчал, понимая, как глупо это звучит.

Она смотрела на него пару секунд, потом, кажется, поняла, что разговоры сейчас только добавят нервозности. Он и так стоял, вжав голову в плечи, не щная куда девать глаза.

— Сегодня у тебя тестовое испытание, — сказала она ровно. — Я буду говорить, а ты делать то, что я говорю. Готов?

Он кивнул. Говорить не получалось — горло сжал спазм.

— Расстегни свой ремень и отдай мне.

Никита посмотрел на пряжку. Простая, знакомая вещь. Но сейчас пальцы словно стали чужими. Он поднял взгляд на неё, ища поддержки.

— Не думай. — Её голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Делай.

Он начал расстёгивать. Медленно, неуклюже. Пряжка поддалась, ремень вышел из шлёвок. Он протянул ей.

Она забрала ремень, положила на тумбу.

— Встань на колени.

Это было ожидаемо. Он опустился на холодный бетон.

— Сними галстук. Отдай мне. Расстегни верхнюю пуговицу рубашки.

Галстук развязался почти сам собой. Пуговица поддалась, открывая шею.

— Теперь ты должен сказать ритуальную фразу. — Её голос вырвал его из паники. — "Я готов терпеть и подчиняться".

И тут его накрыло. Терпеть и подчиняться... А до этого он что делал? Стоял на коленях, отдавал вещи, дрожал. Но сказать это вслух?

Горло свело судорогой. Он замотал головой — резко, отчаянно. Нет. Не могу. Не скажу.

— Это обязательно, — сказала она, и в её голосе не было злости, только терпение. — Тебе придётся научиться произносить эту фразу. Повторяй за мной. Я готов...

Никита смотрел на неё снизу вверх и чувствовал, как глаза начинает жечь. Не заплакать. Только не заплакать.

— Я готов, — прошептал он еле слышно.

— Терпеть и подчиняться.

Он повторил:

— Терпеть и подчиняться.

Слова вышли хриплыми, сдавленными, но он их произнёс. И почувствовал, как внутри что-то отпустило. Сказано. Сделано.

— Видишь, ты справился. — Она улыбнулась. — Встань.

Он поднялся, всё ещё чувствуя дрожь в коленях.

— Каждый раз, когда ты заходишь в эту дверь, ты будешь делать это. — Она кивнула на тумбу. — Ремень, галстук, ритуальная фраза. Привыкай.

Никита смотрел на неё и пытался понять, что именно его так напугало в этих словах. Не ремень — ремень он отдал почти спокойно, это была просто вещь. Не галстук — с галстуком он тоже справился. А вот фраза... Он вспомнил, как минуту назад выдавливал из себя эти слова, как горло сжималось, как хотелось провалиться сквозь землю. И теперь это будет каждый раз. Каждый раз, когда он переступит порог, нужно будет снова произносить это вслух. «Я готов терпеть и подчиняться». Терпеть что? Подчиняться кому? Он и так уже подчинялся — стоял на коленях, выполнял приказы. Но говорить об этом... вслух, глядя ей в глаза... Это было хуже, чем раздеваться. Гораздо хуже.

Он посмотрел на свои руки, которые всё ещё дрожали, потом снова на неё. Она ждала, не торопила, давая ему время осознать.

— И... и каждый раз вставать на колени? — спросил он тихо, хотя уже знал ответ.

— Каждый раз, — подтвердила она спокойно. — Это важно.

Он кивнул, хотя внутри всё переворачивалось. Для него встать на колени было не сложно — ну, подумаешь, опуститься на пол. Но он понимал: для неё это символ. Она специально заставляет всех становиться на колени. Первого, Второго, теперь его. И остальные... они тоже это делали. Тоже стояли здесь, на этом самом месте, снимали ремни, произносили эти слова. От этой мысли стало почти легче — он не один. Но и страшнее — значит, это всерьёз, значит, это действительно правило.

Стыд жег щёки, но где-то глубоко внутри, под слоем страха и смущения, мелькнуло странное, почти неуловимое чувство — что в этой повторяемости есть что-то... правильное. Ритуал. Порядок.

Она смотрела как краска заливает его лицо и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.

«Такой милый мальчик, — подумала она. — Заслуживает того, чтобы любоваться им при хорошем освещении».

Она развернулась и пошла в гостиную. Никита, не зная, можно ли ему двигаться, замер на месте. Она обернулась через плечо.

— Идём.

Он пошёл за ней, как заворожённый.

В гостиной было светло — лампы горели ярче, чем в коридоре, и каждая деталь бросалась в глаза. Диван, кресла, журнальный столик, картина на стене.

— Встань на колени, — сказала она.

Он опустился, и она посмотрела на него сверху вниз.

— Расстегни мне пуговицы на рукавах, — сказала она вслух, протягивая руки.

Он потянулся к её манжетам. Пальцы снова стали ватными, но он справился — сначала с одной, потом с другой.

Она расстегнула верхние две пуговицы на своей рубашке — сама. Ткань разошлась, открывая ложбинку между ключицами, край кружевного белья.

— Расстегни остальные.

Боже. Он раздевает женщину. И какую женщину.

Пальцы коснулись пуговиц. Одна, вторая, третья... Рубашка распахнулась, открывая грудь в кружевном бюстгальтере.

— Расстегни бюстгальтер.

И как это делать? Он никогда... Он вообще никогда не делал этого.

Она повернулась к нему спиной. Крючки. Простые крючки. Он справился одним движением.

Она повернулась обратно, и теперь перед ним была она — обнажённая по пояс.

— Целуй.

Он зажмурился и чмокнул куда-то. Кажется, мимо.

— Больше страсти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В панике он взял её грудь в ладони и лизнул сосок языком. Просто лизнул, не зная, что ещё можно сделать.

— Убери руки за спину.

Он убрал. Медленно, будто во сне, завёл руки назад и сцепил пальцы в замок. И сразу почувствовал себя необычайно уязвимым.

Воздух коснулся открытой шеи — без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей, она была совсем беззащитной. Он вдруг остро осознал, как много открыто: горло, ключицы, грудь под тонкой тканью рубашки. И руки не спрятать, не прикрыться, не защититься. Они были за спиной, словно в наручниках, и это ощущение плена пронзило всё тело.

А ещё был член. Тяжёлый, горячий, распирающий брюки так, что казалось, ещё немного — и ткань не выдержит. Он упирался в молнию, и каждое движение, каждое дыхание отдавалось там пульсацией. Никита боялся даже думать об этом, боялся, что она заметит, поймёт, как сильно его тело реагирует на происходящее. Но как не думать, когда это чувствуется каждой клеткой?

Она стояла перед ним — обнажённая по пояс, с грудью, которую он только что касался губами. Спокойная, ждущая. Её кожа чуть блестела в мягком свете гостиной, соски всё ещё были напряжены после его прикосновений. Никита смотрел на них и не мог отвести взгляд.

— Повтори.

Голос прозвучал мягко, но в нём не было места для отказа.

Повторить. Что? Чмок и лизнуть? Этот нелепый, детский жест, который он выдал за поцелуй? Боже, какой позор. Она, наверное, смеётся над ним внутри. Такая женщина, опытная, знающая, а он... он даже грудь толком поцеловать не умеет.

Щёки горели огнём. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимым. Но он не мог — руки были за спиной, ноги на коленях, она смотрела и ждала. И это ожидание было хуже любого приказа.

Он наклонился. Медленно, чувствуя, как каждый позвонок скрипит от напряжения. В висках стучало так громко, что казалось, она тоже слышит этот стук. Её грудь приближалась — такая близкая, такая чужая и такая желанная одновременно. Он видел каждую пору на коже, каждый изгиб, каждую тень.

Снова неуклюже, снова робко — он просто прижался ртом к тёплой, чуть шершавой поверхности, не зная, что делать дальше. Но язык, кажется, жил своей жизнью. Он сам дотронулся до твёрдой горошины, лизнул.

Она отстранилась и, вдруг, взяла его за волосы — резко, властно — и поцеловала. Глубоко, требовательно, так, как его никто и никогда не целовал. Голова закружилась от нехватки воздуха.

Она оторвалась и потянула за волосы вверх.

— Встань.

Он поднялся. Её рука легла на бугор в штанах — сжала, оценила.

— В этом я и не сомневалась.

Она зафиксировала его в этой позе — одна рука в волосах, другая на пульсирующем члене. Всего на пару секунд, но ему показалось — на вечность. Всё его естество требовало вырваться, оттолкнуть её руку. Но он стоял. Стоял и держал руки за спиной, как она велела.

Главное — не сопротивляться.

И не заплакать.

Она резко отпустила его, и Никита покачнулся, едва удержав равновесие.

Он чуть не упал — ноги стали ватными, в голове шумело. Свобода. Всего на секунду, но такая сладкая.

Она отвернулась, взяла с кресла бюстгальтер. Никита зажмурился, загоняя слёзы обратно, глубоко внутрь, туда, где их никто не увидит. Пока она не видит. Пока можно.

— Застегни.

Пальцы снова стали ватными. Он возился с крючками, чувствуя, как по лбу стекает капля пота. Ну же, чёрт возьми, это же просто застёжка — с третьей попытки получилось.

— Помнишь, на какие крючки было застёгнуто?

Он отрицательно мотнул головой — и тут же вспомнил, что она стоит к нему спиной. Глупо. Как же всё глупо.

- Нет. — выдавил он хрипло.

Она завела руки за спину, расстегнула бюстгальтер одним привычным движением, потом застегнула снова — на другие крючки.

Никита смотрел и не понимал. Зачем она просила его застегнуть, если может сама? Зачем этот спектакль? Проверка? О боже, я ошибся. Я должен был запомнить. Она же спрашивала, а я не запомнил. Что теперь будет?

Он замер, ожидая наказания. Вспомнил Артёма с его примотанной рукой, и внутри всё похолодело.

- Простите. — выдохнул он, готовясь к худшему.

Она повернулась к нему.

В её глазах не было гнева — только спокойное понимание.

- Не бойся. Это нормально, не помнить такие вещи. — Сказала она. — Надеюсь, ты помнишь, как тебя зовут?

— Никита. — ответ вылетел раньше, чем он успел подумать. И только произнеся, он понял: это был не тот ответ, которого она ждала.

Она чуть склонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то — не насмешка, скорее подтверждение.

— Не правильно. Теперь тебя зовут Третий.

Она снова оказалась права. Он даже имя своё назвал не подумав — на автомате, как робот. Значит, она видит, насколько он выбит, насколько плохо соображает. И от этого понимания стало ещё стыднее..

Он закусил губу, и она задержала на этом взгляд — на его прикушенной губе, на том, как он старается сдержать эмоции.

Потом начала одеваться. Рубашка скользнула по плечам, пуговицы одна за другой скрывали тело, которое ещё минуту назад было так близко.

Боже, она одевается. Продолжения не будет. Он её разочаровал.

Он смотрел, как пуговицы одна за другой скрывают её тело, и чувствовал странную пустоту. Вроде бы радоваться надо — отпускает, — но внутри свербело: «Неудачник. Даже для этого не сгодился».

— Поздравляю, Третий. — Её голос вырвал его из самокопания. — Ты прошёл тестовое испытание.

Он выдохнул. Всё закончилось. Экзамен сдан. Плевать, что плохо, что ошибался, что был неуклюжим и жалким. Главное — пересдавать не надо. Главное — это позади.

Она села в кресло, грациозно закинув ногу на ногу, и указала на диван.

— Садись. Давай теперь обсудим произошедшее.

Обсудим? Работа над ошибками? Сейчас она будет перечислять всё, что он сделал не так, тыкать пальцем в его неуклюжесть, в его позорные попытки. Он сел на диван, сжался, втянул голову в плечи, готовясь к неизбежному.

Но она сказала совсем не то что он ожидал услышать.

— В результате всего произошедшего, я хочу задать тебе один, но очень важный вопрос. Скажи мне, мальчик - ты девственник?

Никита подавился воздухом. Кровь бросилась в лицо, заливая щёки, уши, шею. Он открыл рот, чтобы ответить, и не смог произнести ни звука.

Откуда она знает? Хотя... глупый вопрос. Конечно, знает. После всего, что было, после его неуклюжих попыток... Не удивительно.

Он не хотел отвечать на этот вопрос и отрицательно замотал головой, отчаянно надеясь, что она не станет спрашивать дальше. А вдруг станет?

— Да, — вырвалось у него помимо воли. Слово повисло в воздухе, глупое, беспомощное.

— Это несколько усложняет наши с тобой отношения.

Он смотрел в пол и думал. Как так получилось, что он до сих пор девственник? В школе слишком стеснялся. Потом техникум, работа... Теперь все красивые девушки вокруг казались уже занятыми. Вот если бы он знал, что это станет такой проблемой... наверное, приударил бы за Ленкой в техникуме. Она, конечно, была не красавица, зато всем давала. И тогда бы он не чувствовал себя сейчас таким беспомощным идиотом.

— Обычно я не связываюсь с девственниками. — Её голос был спокойным. — Если бы могла, я бы тебя отпустила. Но я не могу. Мне придётся пользоваться тобой до конца месяца.

Он поднял глаза, пытаясь понять, куда она клонит.

— Объясняю, в чём проблема. Первый раз оставляет в психике человека неизгладимый след. Он будет влиять на всю дальнейшую сексуальную жизнь. Как ты уже, наверное, догадался, я придерживаюсь довольно нестандартных взглядов на секс.

Она сделала паузу.

— И если ты начнёшь со мной, то скорее всего тебе понравится. Мальчикам почти всегда нравится их первый раз, каким бы он ни был. А если ты полюбишь секс в моём варианте, потом тебе будет сложно найти подходящую партнёршу.

Он пытался сосредоточиться на её словах, но мысли разбегались. Сложно найти партнёршу? Можно подумать, ему до этого было легко.

— Поэтому я дам тебе выбор. — Она смотрела на него в упор. — Хочешь ли ты, чтобы я тебя трахнула, и дальше играть в мои игры с полным контактом? Или ты остаёшься девственником, и мы играем во всё то же самое, только без секса.

Он моргнул. Выбор?

— Демоверсию ты сегодня попробовал. Умножь на десять и поймёшь, что тебя ждёт. Выберешь секс — обещаю, в ближайший месяц будет не скучно. Но как ты будешь дальше без меня жить, я не знаю. — Она говорила спокойно, без давления. — Если выберешь второй вариант, будет тяжело. Зато когда выйдешь отсюда, твоя жизнь станет прежней.

Прежней. Его прежняя жизнь — это одиночество, работа, пустая комната и отсутствие женщин. Стоит ли за неё держаться? И ему надо решить, кто он — трус, который спрячется в безопасность, или тот, кто рискнёт узнать, каково это — быть с ней.

— Я не прошу тебя давать ответ прямо сейчас. — Она поднялась с кресла. — У тебя есть сутки, чтобы решить, что выбрать. Риск или безопасность.

Она подошла к тумбе, взяла его ремень и галстук, протянула ему. Никита принял их, чувствуя, как привычные вещи ложатся в ладони.

— Иди дежурить, — сказала она. — И завтра в десять утра будь у моей двери с ответом.

Он добрел до своей комнаты и сел на кровать, пытаясь отдышаться. Сутки. У него есть сутки, чтобы решить, хочет ли он, чтобы его жизнь изменилась навсегда.

...

Она вышла вслед за Третьим и обратилась к Первому, который сидел на диване, глядя в одну точку:

— Через полчаса ваша смена закончится. И твоё задание на ближайшие двенадцать часов — это есть и спать. А то ты выглядишь так, будто по тебе черти всю ночь плясали. Мне это не нравится. Может, как вчера дать снотворного?

Сергей вздрогнул, поднял на неё глаза. Как вчера. Ремень, стена, холодный бетон под ладонями, удар — и потом её рука на пылающей коже. Он не знал, что было хуже — сама порка или это странное, тягучее чувство после, когда тело горело, а внутри разливалась пустота. Он не хотел проверять снова.

— Нет, — ответил он быстро, даже слишком. — Не надо. Я сам усну.

Она чуть приподняла бровь, но спорить не стала.

— Как хочешь. Но завтра чтобы был в идеальной форме. Понял?

Он кивнул.

Она перевела взгляд на Второго.

— А у тебя после дежурства есть час, чтобы привести себя в порядок и прийти к моей двери. Ты мне задолжал.

Артём дёрнулся, будто от удара. Рука, прижатая к груди, заныла — он непроизвольно сжал её здоровой. Новая порция боли и унижений. Он уже знал, что это будет, и от этого знания внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он молча кивнул, стараясь не встречаться с ней взглядом.

День 2. 13:00. Испытание и сон Второго

День 2. 13:00

Когда стрелка часов доползла до нужной отметки, он понял, что надеется на чудо — что она забудет, передумает, исчезнет. Но дверь открылась сразу, едва он подошёл к ней.

— Помнишь, что бывает, когда не слушаешься? — спросила она спокойно. — Сломаю вторую руку. Обещать, что будет не больно, — не буду. Будет очень больно. И вправлять ничего не стану. Просто оставлю лежать и думать о своём поведении. Всё понятно?

Он кивнул. Всё понятно. Делать нечего — надо просто перетерпеть. Как перетерпел уже столько всего.

Ремень и галстук оказались на тумбе за полминуты. Слова «я готов терпеть и подчиняться» он выдавил ровно, глядя в стену.

С пуговицами на её рукавах пришлось повозиться — мешала больная рука. Она ждала, не торопила. Он наклонился к её груди, коснулся губами соска — сухо, безжизненно, просто отметка «сделано». Ей это не понравилось. Ему — тем более.

Она взяла его за волосы и поцеловала. Глубоко, требовательно — и сразу поняла, что ошиблась. Для неё эмоции людей всегда имели вкус. Страх, стыд, возбуждение — всё это чувствовалось через прикосновения и поцелуи. Но то, что исходило от него, напоминало застоявшуюся воду. Энергия, которую он излучал, была чужой, тошнотворной, от неё хотелось сплюнуть. Ей приходилось питаться и таким, но это никогда не было приятно. Она заставила себя не отшатнуться сразу, досчитать до трёх, прежде чем отпустить.

Она подняла его с колен. Её рука скользнула вниз по его штанам — сухо, мягко, никакой реакции. В её глазах мелькнуло что-то — не презрение, нет, скорее подтверждение того, что она и так знала.

Пот стекал по его лицу — не от жары, от напряжения. В глазах темнело от злости, от унижения, от того, что приходится это терпеть. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким беспомощным.

— Я тебя не возбуждаю, — сказала она спокойно. — Ты мне не нравишься. С сексом у нас будут очень большие проблемы. Предлагаю даже не пробовать.

В тишине было слышно только его дыхание — тяжёлое, рваное. Он пытался успокоиться, но злость всё ещё клокотала внутри.

— Но кормить меня тебе всё равно придётся. — Она смотрела на него холодно, оценивающе. — Боль ты не любишь. Унижения переносишь плохо. Что остаётся?

Он молчал, глядя в пол.

— Есть старый способ. — Она сделала паузу, давая ему додумать самому. — Дедовский метод. До того, как мы научились получать энергию иначе. Догадаешься?

Он поднял глаза. Кровь. Она говорила, что кровь ей не нужна, что она питается эмоциями. Но дедовские методы... значит, когда-то было по-другому.

— Кровь, — сказал он хрипло. Не спросил — утвердил.

— Умный мальчик. — В её голосе не было похвалы, только констатация. — Подробности завтра. А пока — иди. Ты мне сегодня уже не нужен.

Потом он стоял под душем, пока горячая вода не кончилась, потом ещё долго под холодной. Тёр кожу мочалкой, будто пытался стереть не только пот и липкий страх, но и сами воспоминания — её губы, её пальцы, этот приказной поцелуй, от которого внутри всё переворачивалось. Вода утекала в слив, унося с собой мыло и, хотелось верить, часть этого кошмара.

В комнате было темно и тихо. Сергей дышал глубоко и ровно — спал без снов, без кошмаров, без этой липкой гадости внутри. Артём завидовал ему почти до боли. Он лёг на спину, глядя в потолок, и вдруг с ужасающей отчётливостью понял, что находится в могиле. Четыре бетонные стены, ни одного окна, тяжёлая дверь — и над ними она. Заживо похороненный в этом бетонном склепе, из которого нет выхода. Она будет выкачивать из него кровь капля за каплей, день за днём, пока он не превратится в иссохшую мумию. А потом его просто выбросят куда-нибудь в канализацию, и никто никогда не узнает.

Он не заметил, как провалился в сон. Сознание выключилось резко, без перехода — и сразу начался кошмар.

...Он лежал на камне. Холодном, шершавом, впивающемся в спину. Над ним нависали сталактиты — острые, хищные, готовые сорваться в любой момент. Руки и ноги были привязаны к каменным выступам — он дёрнулся, проверяя, и верёвки только глубже впились в кожу. Самый большой сталактит, прямо над его грудью, дрогнул. По белёсой поверхности побежала тонкая трещина.

Он заозирался, ища спасения, и увидел её. Она стояла у края каменного алтаря в длинном жреческом балахоне, с капюшоном, отбрасывающим тень на лицо. В руке тускло блестел нож.

— Мне нужна добровольная жертва, — сказала она. Голос звучал глухо, как из глубокого колодца.

Он забился снова, отчаянно, пытаясь выкрикнуть: «Я не доброволец! Я не согласен!» — но губы не слушались, язык прилип к нёбу. Он мог только извиваться, глядя, как она приближается.

Нож коснулся запястья. Тонкая, жгучая боль — и кровь закапала на камень. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете пещеры.

Остриё поднялось к горлу. Артём зажмурился, готовясь к последнему удару, последней вспышке боли, за которой — пустота.

Но лезвие не вонзилось. Оно легло плашмя, скользнуло по коже, оставляя холодный след. Вниз, по груди, к животу.

Он открыл глаза. Она смотрела на него из-под капюшона, и на губах её застыла зловещая ухмылка.

— Знаешь, куда у мужчин кровь приливает сильнее всего?

Он понял. В ту же секунду, как она произнесла эти слова, смысл их обрушился на него ледяной волной. Нож движется к самому сокровенному. Туда, где сосредоточено всё его мужское. Туда, куда даже в мыслях страшно допустить такое прикосновение.

Он забился в путах с утроенной силой, забыв про боль в разрезанных запястьях, про камень, впивающийся в спину. Верёвки только глубже врезались в кожу, но он не чувствовал ничего, кроме животного, всепоглощающего ужаса. Из горла рвался крик — беззвучный, отчаянный, похожий на вой раненого зверя.

Она смотрела на него, и под этим взглядом кровь прилила к паху. Плоть затвердела, налилась — предательски, нестерпимо, вопреки всему ужасу, который он испытывал.

Лезвие коснулось.

Первый разрез — вдоль ствола, от основания к головке. Огонь, обжигающий, ослепительный. Кровь хлынула горячая, пульсирующая, заливая живот, стекая по бёдрам на холодный камень.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Второй — рядом с первым. Ещё один язык пламени на коже.

Третий.

Он смотрел на капающую с ножа кровь широко распахнутыми глазами, не в силах отвести взгляд. Боль была невыносимой, но ещё страшнее было это зрелище — как из него вытекает жизнь, а она стоит рядом и смотрит с той же жуткой, сытой ухмылкой.

Он закричал — и проснулся.

Сердце колотилось где-то в горле, холодный пот стекал по вискам. Комната тонула в темноте — ни окон, ни света, только тяжёлое дыхание и гул в ушах.

Он сунул руку в трусы. Ладонь коснулась мокрого, липкого.

Кровь?

Сердце остановилось на секунду, потом забилось с новой силой. Он вскочил, едва не запутавшись в одеяле, и кинулся в ванную. Включил свет, зажмурился на мгновение, потом поднёс руку к глазам.

Пальцы были в сперме. Липкой, мутноватой, но — всего лишь сперме.

Он прислонился к стене, тяжело дыша, не в силах поверить в это жалкое, унизительное облегчение. Оно нахлынуло такой волной, что ноги подкосились — он сполз по стене на пол и сидел так, глядя на свои липкие пальцы и глупо, истерично улыбаясь.

Он долго смотрел на свою руку, потом на свою мятую физиономию в зеркале. Он жив. И его член все еще цел. Пока цел.

День 2. 23:59. Ночной разговор

День 2. 23:59

Никита сидел перед монитором, но не видел экрана. Он слышал шаги за спиной — Сергей и Артём подходили к посту. Смена. Значит уже двенадцать ночи. У него осталось десять часов, чтобы решить, оставаться ли ему тем, кем он был, или шагнуть в пропасть. Никита зажмурился, потом открыл глаза. На экране всё те же пустые коридоры, только теперь они казались чужими, неестественными, часть камер переключились на ночной режим, и зелёноватый свет делал всё призрачным, нереальным.

— День прошёл спокойно, — сказал Максим, поднимаясь с дивана. Он говорил ровно, как докладывал обстановку. — Без происшествий.

Сергей кивнул, оглядываясь. Артём молча прошёл к дивану, сел в угол, поджал ноги, обхватил себя руками. Вжался в спинку, будто пытался стать меньше, незаметнее. Сергей перевёл взгляд с него на Никиту, потом на Максима.

— Похоже, до новичков наконец дошло, куда они попали, — заметил Максим.

— Вряд ли, — ответил Сергей. — Мне кажется, даже я ещё не до конца понял.

— До конца никогда не поймёшь. — Максим смотрел в окно, где за толстым стеклом была только чернота. — Вампира нельзя понять человеческими мерками.

Сергей провёл рукой по лицу. Внутри всё ныло — не тело, что-то другое, глубже.

— Я себя чувствую так, будто она меня пожевала и выплюнула. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Похоже, молодое мясо ей больше понравилось.

Максим обернулся, посмотрел на него спокойно, почти равнодушно.

— Не надейся. Скорее всего, она как паук: впрыснула тебе свой яд и ждёт, пока твоё мясо под его действием размягчится.

Сергей почувствовал, как кровь отливает от лица. Яд. Она целовала его. Он вспомнил как он стоял на коленях, когда она взяла его за волосы, запрокинула голову и впилась в губы. Её язык проник в его рот, властный, тёплый, и он помнил, как проглотил то, что она ему дала. Облизнул губы потом, не думая. Яд?

— Откуда знаешь? — спросил он, и голос сел.

— Это была шутка, — сказал Максим, и в его голосе впервые мелькнуло что-то человеческое, почти сожаление. — Не паникуй. Вы все втроём выглядите одинаково. Вы все боитесь не того, чего следует. Надо не за тело переживать, а за свою душу.

— Тебе легко говорить, — огрызнулся Сергей. — На твоё тело она не претендует.

— Потому что она поняла, что я буду сопротивляться. — Максим посмотрел ему в глаза. — Вы тоже не должны превращаться в её кукол. Сопротивляйтесь её влиянию.

— Я пробовал, — сказал Артём из своего угла. Голос был глухим, безжизненным. — Но стало только хуже.

Все повернулись к нему. Сергей подался вперёд.

— Что ты сделал?

— Отказался подчиняться.

— А она?

— Вывихнула мне руку. — Артём потер плечо, и в этом жесте было столько боли, что Сергей невольно сжал кулаки. — А потом спросила, буду ли я слушаться.

— А дальше?

— Я на всё согласился и она вправила руку назад. — Он поднял глаза. — Сам попробуй сопротивляться, когда лежишь на полу и орёшь от боли.

— Быстро она тебя нагнула, — прокомментировал Максим. — Профессионально.

Артём резко поднялся, и Сергей увидел, как его лицо исказилось — не от боли, от злости.

— Ты всё знаешь, да? Сидишь тут, умный, в стороне. Наблюдаешь.

— Я делаю свою работу, — спокойно ответил Максим.

— Работу? — Артём шагнул к нему. — Какая у нас работа? Мы — еда. Корм для вампира. А ты — единственный, кого она не трогает. Почему? Спрятался за свою религию?

— Хватит, — сказал Сергей, положив руку Артёму на плечо. — Он не виноват, что она его не трогает.

— А кто виноват? — Артём дёрнулся, сбрасывая его руку. — Ты? Я? Или Никита?

— Прекрати, — тихо сказал Сергей.

Максим молчал. Смотрел на них, и в его взгляде не было ни страха, ни злости. Только спокойная, почти скучающая уверенность.

— Я не знаю, что она с вами делает, — сказал он наконец. — Но знаю, как это работает.

— Что ты знаешь? — Артём повернулся к нему.

— Вампиры могут приворожить, подчинить. Легенды говорят, если вампир поцелует — привяжешься. Если укусит — тем более. Не все могут сопротивляться.

Сергей почувствовал, как внутри всё оборвалось. Поцелуй. Она поцеловала его. Значит, он уже…

— Откуда ты знаешь? — спросил Артём, и в голосе его появилось что-то новое. Не злость — страх.

— Читал. Давно, — ответил Максим. — Когда узнал, кто она, вспомнил.

— И что, это правда? — Сергей услышал свой голос будто со стороны. — Если она поцеловала, то…

— Не обязательно, — перебил Максим. — Если сильный духом — можно сопротивляться. Даже нейтрализовать. Но если поддаться…

— Ты поэтому не ходишь к ней? — спросил Артём. Голос его дрогнул. — Боишься, что не устоишь?

— Не боюсь, — сказал Максим. — Просто не хочу проверять.

— А мы, значит, слабаки? — Артём подался вперёд. — Мы, которые ходили, которые… которые позволили себя…

— Я этого не говорил, — спокойно ответил Максим.

— Но думаешь! — Артём вскочил, и Сергей тоже поднялся, не понимая, что делает.

— Сядь, — сказал он, положив руку Артёму на плечо.

— Не трогай! — Артём дёрнулся, и Сергей почувствовал, как под пальцами напряглись мышцы. — Он сидит тут, чистенький, и рассуждает, как нам не поддаваться. А сам ни разу не был! Не знает, каково это — когда она смотрит, когда она… — Голос его сорвался.

Сергей сжал зубы. Внутри всё кипело, но он заставил себя дышать ровно.

— Почему ты раньше нам этого не сказал? — спросил он у Максима.

— Потому что это бы ничего не изменило для вас. — Максим говорил спокойно, без тени оправдания. — Она бы всё равно вас покусала. Только это было бы больнее. И я бы тоже попал под раздачу.

Артём потер ноющее плечо. Куда уж ещё больнее.

— Ты трус и предатель, — сказал Сергей.

Слова вырвались сами, помимо воли. Он чувствовал, как внутри закипает что-то горячее, как кулаки сжимаются сами собой. Смотрел на Максима, на его спокойное, почти равнодушное лицо, и хотелось ударить. Разбить эту маску. Заставить его хоть что-то почувствовать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Артём поднял голову, перевёл взгляд с Сергея на Максима. Напряжение повисло в воздухе, плотное, почти осязаемое.

Максим не дрогнул. Не отвёл глаз. Но в его лице что-то изменилось — может быть, чуть заметно напряглись желваки, может быть, взгляд стал жёстче.

— Думай что хочешь, - слова повисли в воздухе.

— А почему ты сказал об этом сейчас? — спросил Артём. Голос его звучал глухо, но в нём слышалось напряжение.

Максим молчал несколько секунд. Потом ответил, и голос его был таким же ровным, как прежде, но теперь в нём чувствовалась сталь:

— Потому что теперь на вас распространяется её обещание сохранить жизнь и здоровье. Вы можете сопротивляться, не боясь, что она вас убьёт.

— А оторванную руку она приделает назад и скажет, что так и было, — горько усмехнулся Артём.

— Не оторвала же.

Сергей шагнул вперёд, сокращая расстояние. В голове шумело. Кулаки чесались. Всё, что он пережил за эти дни, вся боль, весь стыд, всё унижение — всё это вдруг обрело лицо. Спокойное, равнодушное, чужое.

— Мы пост приняли, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но голос дрожал, и он не мог это контролировать. — Уйдите уже отсюда. Пока я тебе лицо не разбил.

Он ждал. Ждал, что Максим скажет что-то ещё, посмотрит с вызовом, даст повод. Хотя бы взглянет так, чтобы можно было ударить, не думая о последствиях — это было бы единственное, что он мог сделать, чтобы не чувствовать себя таким... беспомощным.

Максим повернулся, не сказав ни слова. Кивнул Никите, и тот поднялся, пошёл за ним. У двери в комнату Никита обернулся, посмотрел на Сергея, на Артёма, но ничего не сказал. Только вздохнул и скрылся в темноте.

Максим шёл по коридору, чувствуя, как внутри разливается что-то горькое. Зря он им рассказал. Они всё равно не станут сопротивляться — слишком напуганы, слишком сломлены. Зато теперь они ненавидят его. Им нужен был враг, а она слишком пугает. Он подошёл к двери, открыл её и пропустил Никиту вперёд. В комнате было темно и тихо.

---

Сергей сел за монитор, тяжело дыша. Кулаки всё ещё были сжаты. Артём не двигался, сидел в углу дивана, поджав ноги.

— Трус и предатель, — повторил Сергей, уже тише, будто пробуя слова на вкус.

— А ты на его месте поступил бы иначе? — спросил Артём, не глядя.

Сергей замер.

— Он с самого начала знал про вампиров. Знал, чем это грозит. И молчал. Нас бросили сюда, как мясо, а он… он просто наблюдал.

— Он выбрал не участвовать. — Артём пожал плечом здоровой рукой. — У нас такого выбора не было. Но если бы был… я не знаю. Может, тоже выбрал бы сторону.

— Ты защищаешь его? — Сергей обернулся.

— Нет. — Артём поднял на него глаза. — Просто… он хотя бы честно сказал, что не хочет проверять, устоит ли. А мы… мы полезли сами. Или нас заставили. Какая разница.

Сергей хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что Артём был прав. Их не принуждали силой. Их принуждали обстоятельствами, угрозами, страхом. Но выбор оставался. Тот же выбор, что сделал Максим. Просто они выбрали другое.

— Он всё равно предатель, — сказал Сергей, но голос прозвучал неуверенно.

— Может быть, — согласился Артём. — Но сейчас это уже не важно.

Он кивнул в сторону двери, за которой скрылась она.

— Нам бы до утра дожить.

Сергей выдохнул, разжал кулаки. Посмотрел на монитор. Камеры показывали пустые коридоры, но в ночном режиме всё выглядело чужим — зелёные тени, неестественные очертания. Окно за его спиной было чёрным, плотным, как стена. Внешний мир исчез. Остался только этот бетонный бункер, тусклая лампа в потолке и гул вентиляции.

— У меня чувство, что мы попали в какое-то дурацкое телешоу, — сказал он, не оборачиваясь. — И всё это — декорации. Или что я сплю. И сейчас проснусь, и окажусь у себя дома. Но никак не могу проснуться. Придётся смотреть этот сон до конца. Ещё двадцать семь дней. Или ночей.

— Как думаешь, мы доживём? — спросил Артём.

— Надеюсь, Максим прав. Про жизнь и здоровье.

Они помолчали. Вентиляция гудела, монитор мерцал.

— Ты же уже был у неё второй раз, — сказал Сергей. — Как оно дальше? К чему готовиться?

Артём не ответил. Сидел, обхватив себя руками, и смотрел в пол.

— Ты к ней тоже второй раз заходил, — сказал он наконец. — Расскажешь?

Сергей зажмурился. Кулаки сжались сами собой. Откровенность за откровенность. Справедливо. Рассказать про порку? Нет. Невозможно. Это слишком интимно, слишком стыдно. Никто не должен узнать. Она обещала, что ничего никому не рассказывает. Значит, если он сам не скажет, никто не узнает.

— Это было на пять минут, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она дала снотворного и отправила спать.

— А меня она поставила на колени и заставила целовать грудь, — сказал Артём. Голос его был пустым, будто он рассказывал не о себе. — Наверное, это тоже было на пять минут. Но мне показалось вечностью.

— А во второй раз?

— Это и был второй раз. — Артём потер плечо. — Это вы все, умные трусы, сразу на колени встали. А я в первый раз не захотел. И она мне руку сломала. А потом лечила.

— Так сломала или вывихнула?

— Вывихнула. Но тогда я думал, что сломала. Боль была адская.

Сергей кивнул.

— Получается, ты тоже только прошёл тестовое испытание, — сказал он. — И не знаешь, что будет дальше.

Артём промолчал.

— Меня она обещала, может быть, когда-нибудь трахнуть, — продолжил Сергей. — И почаще бить, чтобы я не переставал её бояться. А что обещала тебе?

Артём вспомнил. Её брезгливый взгляд, когда она сказала: «Я тебя не возбуждаю. Ты мне не нравишься. С сексом у нас будут очень большие проблемы». Как будто он импотент. Если об этом рассказать, все будут смеяться или утешать. Неизвестно, что хуже.

— Ничего, — сказал он. — Мне она пообещала только вывихнуть вторую руку, если не буду подчиняться.

— Интересно, что она пообещала Никите, — сказал Сергей. — Видел, какой он вышел от неё? Да и сейчас он ни слова в разговор не вставил.

— Трудно сказать. Он же ребёнок совсем. Может, он первый раз в жизни женскую грудь увидел и от этого в такой ступор впал.

— Ну, может, не первый, — усмехнулся Сергей. — Мамка его в младенчестве сиськой небось кормила.

Артём молчал так долго, что Сергей уже решил — не ответит. Потом сказал тихо, глядя в стену:

— А я вот не помню. Не потому, что забыл. Меня не кормили.

Сергей замер. Артём продолжал, голос ровный, без надрыва:

— Я не говорю, что груди не видел. Видел. И не только груди. У меня был нормальный секс, нормальные женщины. Но эта… — он кивнул в сторону её двери, — ты видел её пресс? Она же терминатор. Машина. Её грудь для меня — не женская. Это просто деталь корпуса. Как бронепластина.

— Жестоко, — сказал Сергей.

— Реалистично. — Артём потер больное плечо. — Наши чувства для неё — смазка для шестерёнок. Но знаешь, что хуже? Она хотя бы знает, что именно мы чувствуем. Ей нужна смазка определённой марки. И она не притворяется, что любит.

Он замолчал. Сергей ждал.

— Моя мать притворялась. — Артём усмехнулся — горько, без веселья. — Говорила, что я для неё всё, а смотрела сквозь меня. А эта… эта не врёт. Для неё я еда. И это единственное честное слово, которое я от женщины слышал за всю жизнь.

Сергей не нашёлся, что ответить. Сидел, глядя на мерцающий монитор, и думал о том, что у каждого из них своя правда. И ни одна не делает легче.

День 3. 1:00

Вернувшись из душа, Максим застал Никиту сидящим на кровати — лицо закрыто руками, тело раскачивается вперёд-назад, как у потерянного.

Максим сел напротив.

— Ты как?

Никита поднял голову. Глаза пустые, под ними тени.

— Она дала мне выбор.

— Выбор, — повторил Максим. Голос сухой, как бетонная крошка. — У вампиров не бывает выбора. Только иллюзия.

— И что мне делать?

— Рассказывай.

Никита рассказал. Коротко, сбивчиво, но каждое слово отдавалось эхом в тесной комнате.

Максим слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Она тебя целовала?

— Да.

— Слюна попала в рот?

— Да.

Максим кивнул, будто услышал то, что и так знал.

— Тогда ты уже не выбираешь. Ты просто решаешь, как больнее упасть.

Никита дёрнулся.

— Я не понимаю.

Максим посмотрел на него долгим взглядом.

— Хочешь совет? Ты знаешь, что я выбрал, как только представилась такая возможность. Если у тебя тоже появилась такая возможность... советую делать как я.

— Но я не хочу, — вырвалось у Никиты почти жалобно.

— Я об этом и говорю. — Максим покачал головой. — Она на это рассчитывала.

Никита сглотнул.

— Что мне делать?

— Борись, чары вампира можно победить. Они давят на чувства, попробуй включить логику. Подумай о том, что спать с вампирами опасно.

Никита поднял на него глаза. В них вдруг мелькнуло что-то живое — не страх, а странный, почти экстремальный азарт.

— А если не победить? Если я… если получится иначе?

Максим нахмурился.

— Ты о чём?

— Ты говоришь — опасно. Как прыжок с парашютом. Или спуск в пещеру. — Никита говорил быстро, захлёбываясь словами. — Риск есть всегда. Но кто-то же прыгает. И выживает. И возвращается, чтобы прыгнуть снова.

— Это не парашют, — жёстко сказал Максим. — Знаешь, как говорят: «Одно неосторожное движение и ты отец»? Так вот, с вампирами одно неосторожное движение — и ты раб. Я потому и отказался, что знаю: может так оказаться что один раз — и всё. Привяжешься навсегда. Будешь её тенью, её псом, её вещью.

— Но ты же рисковал. Она могла тебя убить.

— Могла. — Максим пожал плечами. — Я готов рисковать жизнью. Но не готов рисковать свободой.

Никита замолчал. В тишине было слышно, как гудит вентиляция — ровно, монотонно, как сердцебиение огромной бетонной машины.

— А если нет? — Никита подался вперёд, глаза блестели. — Ты сам сказал: «не все могут сопротивляться». Значит, некоторые могут. Значит, есть шанс не потерять себя.

Максим молчал, глядя на него. Потом медленно покачал головой.

— Ты не слышишь, что я говорю. Ты выцепляешь из моих слов только то, что хочешь услышать.

— Может быть, — согласился Никита. — Но вдруг мне повезёт? Вдруг этот шанс — мой?

— Ты сумасшедший, — сказал Максим, но в голосе не было осуждения. Только усталое понимание.

— Ты уже говорил. — Никита усмехнулся — впервые за вечер, криво, но почти по-настоящему. — Но мы все тут такие. Здесь по-другому не выжить.

— Только запомни. Когда будешь прыгать — не смотри вниз. Иначе точно разобьёшься.

Никита кивнул, но в глазах его вдруг мелькнуло что-то новое — не страх, не сомнение, а странный, почти лихорадочный блеск. Он услышал главное: есть шанс. Есть вероятность, что всё обойдётся. Что он не станет рабом, а останется собой — и получит всё, что она обещает. Кто-то же должен выиграть в этой лотерее. Почему бы не ему?

Максим заметил этот блеск в его глазах и понял, что проиграл. Никита уже сделал выбор — просто ещё не произнёс его вслух. И никакие слова о рабстве, о свободе, о риске уже не вернут его обратно.

— Спокойной ночи, — сказал Максим и отвернулся к стене.

Никита лёг, но долго не мог уснуть. Внутри, под слоем страха, разгоралось что-то горячее, азартное. Он прыгнет с парашютом. В первый раз в жизни. И пусть кто-то ломает ноги — он-то приземлится удачно. Он верил в это. Ему нужно было в это верить.

День 3. 8:00. Первый раз Третьего

День 3. 8:00.

Всю ночь Никита ворочался, не в силах заснуть. Простыня сбилась, холодила то спину, то бок, но он не замечал — мысли путались, сменяли друг друга, возвращались на круги своя. «А если она права? А если я потом не смогу без неё? А если прямо сейчас — и всё, обратной дороги нет?» Он садился, смотрел в темноту, ложился снова — и ни одной зацепки, ни одного ответа. Только гул вентиляции и собственное сердце, колотящееся где-то в горле.

В восемь утра он сдался. Встал, принялся собираться — и понял, что руки трясутся. Метался по комнате, хватал то одно, то другое, натыкался на углы, которые за три дня должен был выучить наизусть. Два раза сбегал в душ — смыть липкий утренний страх, который проступал сквозь поры. Горячая вода обжигала, пар застилал глаза, но внутри всё равно оставалось тошнотворное, тягучее чувство — будто он уже не принадлежит себе.

Максим даже не стал ничего спрашивать. Поднялся, натянул спортивную форму и ушёл, оставив Никиту одного в бетонной коробке. Только на пороге обернулся, посмотрел долгим, тяжёлым взглядом — и скрылся за дверью. Пусть сам разбирается.

Без пяти минут десять он уже стоял у её двери. Пять минут показались вечностью — он успел сто раз принять решение и сто раз передумать. «Я скажу «да». Нет, «нет». А если она разозлится? А если ей всё равно? А если я впаду в ступор и опозорюсь?» Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли, в голове было пусто и гулко.

Когда дверь отворилась, низкое осеннее солнце ударило из коридора — ярко, неожиданно, ослепительно. Никита зажмурился на секунду, а когда проморгался, увидел её. Она стояла в ореоле света, вся в золоте, и ему показалось — ангел. Самый настоящий ангел, спустившийся в этот бетонный ад. Волосы светились, черты лица смягчились, и впервые за эти дни в ней не было ничего пугающего — только тепло и свет.

И он вдруг понял: это знак. Тот самый, которого он ждал, сам не зная об этом.

Он шагнул вперёд, как парашютист шагает в люк самолёта — навстречу небу, навстречу падению, навстречу чему-то, что изменит всё. Ноги сделали шаг сами, без приказа. Воздух в коридоре стал другим — плотным, тягучим, пахнущим ею.

Дверь закрылась за спиной — глухо, навсегда.

Она смотрела на него спокойно, выжидающе.

— Что ты решил?

Он открыл рот — и понял, что все слова, все заготовленные фразы, все сто вариантов ответа вылетели из головы. Пустота. Только гул в ушах и её глаза.

— Я... — хрип вырвался вместо голоса. — Я решил... я хотел... в общем...

Язык не слушался, губы пересохли, в горле застрял колючий ком. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается — то ли от страха, то ли от предвкушения.

Она ждала. Секунда, другая, третья.

Потом вздохнула — коротко, без нетерпения, скорее устало.

— Да или нет?

— Да, — выпалил он, и слово вырвалось само, раньше, чем он успел подумать. Громко, отчаянно, как прыжок в пустоту.

— Я правильно понимаю, что ты согласен, чтобы я стала твоей первой женщиной? — уточнила она. Голос ровный, но в глазах мелькнуло что-то — не насмешка, скорее подтверждение.

— Да.

— Тогда идём.

Она развернулась и пошла вглубь комнаты, даже не оглянувшись — уверенная, что он последует. И он последовал. Потому что выбора уже не было. Или потому что он сделал его сам — впервые в жизни.

Она усадила его на диван и села напротив. Между ними было не больше метра, но это расстояние казалось Никите одновременно и огромным, и почти несуществующим. Она была так близко, что он чувствовал тепло её тела, слышал дыхание.

— Я хочу сделать твой первый раз похожим на то, как ты себе это представлял. Расскажи, чего ты хочешь?

Голос её звучал ровно, спокойно, но от этого спокойствия внутри всё переворачивалось. Он открыл рот — и понял, что не может произнести ни слова. Как объяснить то, что сам не понимаешь? Как рассказать о том, о чём даже думать стыдно?

В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбегались. Он смотрел в пол, чувствуя, как щёки заливает жаром, как пот выступает на лбу, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки и разжимаются снова.

Она ждала. Не торопила, не давила — просто сидела напротив и смотрела. И от этого молчания хотелось провалиться сквозь землю.

Потом она вздохнула — едва слышно, но он уловил.

— У тебя была в детстве энциклопедия сексуальной жизни для детей? — спросила она. — Помнишь там картинку? Это называется миссионерская поза. Хочешь так?

Мысль о том, чтобы быть сверху, вести, отвечать за каждое движение, вызывала только неуверенность. Он не знал, как это — быть главным.

Он отрицательно мотнул головой.

— Хочешь, чтобы я была сверху?

Внутри всё дрогнуло от предвкушения. Она сверху. Она будет вести, она покажет, а он — просто доверится. Отдастся этому моменту, этому чувству, ей. Не думать, не просчитывать, не бояться ошибиться.

— Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало тихо, но твёрдо.

Щёки вспыхнули, но внутри, под слоем смущения, разрасталось что-то горячее и волнующее. Предвкушение. Он не знал, что будет дальше, но хотел узнать. Хотел, чтобы она показала ему этот путь — туда, где заканчивается его прежняя, пустая жизнь и начинается что-то настоящее.

— А больше всего на свете ты хочешь, чтобы я перестала задавать вопросы и перешла к делу?

Он согласно кивнул, с облегчением выдыхая. Да. Именно это. Чтобы она просто взяла и сделала — не спрашивая, не вынуждая его подбирать слова, не заставляя произносить вслух то, что он и сам не умеет назвать.

— Тогда идём.

Она протянула руку. Тёплую, уверенную. Он взял её — и на секунду замер, потому что внутри всё сжалось в сладком предчувствии. Она обернулась, посмотрела на него через плечо, и в её глазах мелькнуло понимание.

— О безопасности я позабочусь сама, — сказала она спокойно.

И он выдохнул. Напряжение ушло, оставив после себя только лёгкое волнение и странное, пьянящее чувство — будто он стоит на краю обрыва и сейчас шагнёт в пустоту. Но это не пугало. Это манило.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 3. 10:00. Первый раз Третьего. Продолжение

В спальне она усадила его на край кровати. Он вцепился пальцами в покрывало — просто чтобы было за что держаться, чтобы не упасть, не потерять равновесие в этой комнате, где воздух вдруг стал слишком густым.

Она встала напротив, глядя на него сверху вниз.

— Если ещё какие-то желания вспомнишь — говори. А лучше сразу делай. — Она сделала паузу, и в тишине было слышно только его дыхание — частое, рваное. — А пока просто смотри на меня.

Она отошла на шаг, встала так, чтобы он мог видеть её всю. Свет лампы падал на неё сбоку, очерчивая фигуру, подчёркивая каждый изгиб.

И она начала раздеваться. Спокойно, уверенно, постепенно открывая для него своё тело. Пуговица за пуговицей, и с каждым движением он забывал, как дышать.

Она потянулась к застёжке бюстгальтера — плавно, текуче, как кошка, которая потягивается после сна. Лямки соскользнули с плеч, и она позволила белью упасть на пол, не отводя взгляда, не прикрываясь.

Она стояла перед ним обнажённая по пояс — идеальная, как статуя, но живая. Под гладкой кожей перекатывались мышцы — она двигалась с грацией хищницы, и в каждом её движении чувствовалась сила. Не грубая, не давящая — скрытая, текучая, опасная и завораживающая одновременно.

Она медленно провела ладонями по бокам, от рёбер к бёдрам, и он проследил взглядом за этим движением, чувствуя, как внутри всё замирает. Пальцы пальцы уверенно справились с пуговицей на брюках, и она так же плавно, не спеша, освободилась от остатков одежды.

Теперь она стояла перед ним совершенно голая. Он увидел, как под кожей перекатываются мышцы спины, как напрягаются ягодицы при движении. Сильное, гибкое тело — тело охотницы, тело воина. И при этом — невероятно женственное, манящее, желанное.

Она снова повернулась к нему лицом, сделала шаг ближе. Пахло от неё чем-то сладким и чуть терпким — Никита не мог понять, чем именно, но от этого запаха кружилась голова. Теперь она стояла так близко, что он чувствовал тепло её кожи, и вдруг понял: одежда лишняя. Вся. Сейчас. Ему казалось, что ткань между ними — это стена, которую надо немедленно разрушить.

Её пальцы легли на верхнюю пуговицу его рубашки.

— Помогай, — выдохнула она.

Он рванул следующую пуговицу так, что она едва не отлетела. Пальцы наконец слушались — нетерпение гнало кровь быстрее, делало движения резкими, почти грубыми.

— Тише, — улыбнулась она. — Мы все успеем.

Когда рубашка упала на пол, она провела ладонями по его груди — медленно, изучающе, как скульптор, оценивающий готовую работу. Пальцы задели соски, и он вздрогнул, не ожидая, что это будет так... остро. Она улыбнулась и повторила движение. Уже намеренно.

Её пальцы скользнули по его животу, очертили мышцы, которых почти не было видно, но она делала это так, будто гладила что-то бесконечно ценное.

— Ты даже не представляешь, какой ты, — сказала она задумчиво. — Но я покажу.

Она расстегнула его штаны, потянула вниз, и он приподнялся, помогая, избавляясь от последнего, что отделяло его от неё.

А потом она смотрела на него. Открыто, жадно, с восхищением, от которого кровь приливала к паху быстрее, чем он успевал это осознать.

— Ты очень красивый, — сказала она тихо. — Ты знаешь это?

Он не знал. Никогда не знал. Но когда она так смотрела, хотелось верить.

Её пальцы сомкнулись вокруг него, и он зашипел сквозь зубы — не от боли, от невозможности выносить эту сладкую остроту. Она провела большим пальцем по головке, собирая выступившую влагу, и поднесла палец к его губам.

— Попробуй, — сказала она.

Он лизнул, не успев подумать, стоит ли. Солоноватый, чуть горьковатый вкус — и её взгляд, от которого внутри всё переворачивалось.

Она толкнула его в грудь. Он упал на кровать, матрас принял его — жёстко, но он ничего не чувствовал, потому что она уже была сверху, нависала, опираясь на руки.

Её колени сжимали его бёдра. Она смотрела сверху вниз, и в этом взгляде было что-то, от чего сердце пропустило удар.

Она провела пальцем по его губам — медленно, дразняще. Губы раскрылись сами, повинуясь её движению. Палец скользнул внутрь, и он послушно обвёл его языком, чувствуя солоноватый привкус её кожи.

Она вынула палец — мокрый, блестящий — и провела им по его груди.

Он выгнулся, как от удара током. Она повторила движение, глядя ему в глаза, и от этого взгляда внутри всё сжималось в тугой, сладкий узел.

Она взяла маленький квадратный пакетик. Разорвала зубами — ловко, привычно. Никита смотрел на это как заворожённый. Она вытащила колечко презерватива, наклонилась и надела на него — медленно, глядя ему в глаза. Он чувствовал каждое движение её пальцев, каждое прикосновение, и внутри всё сжималось от сладкой муки.

— Готов? — спросила она.

Он только кивнул, боясь, что голос сорвётся.

Она приподнялась и села на него сверху.

Мир остановился.

Он чувствовал, как её тело раскрывается, принимает его — медленно, нестерпимо медленно. Она замерла на секунду, давая ему привыкнуть, и в этой секунде было столько нежности, что у него защипало в глазах.

А потом она начала двигаться.

Он видел её лицо — раскрасневшееся, с прикушенной губой, с раздувающимися ноздрями. Видел, как ей хорошо, и от этого внутри разгорался пожар. Она двигалась на нём, и каждый её вздох, каждый стон отдавался в нём самом, множился, усиливался, заставлял хотеть большего.

Он сам не заметил, как его руки легли ей на бёдра. Она не сказала ни слова — только улыбнулась, довольно, и позволила. Он чувствовал под пальцами горячую гладкую кожу, чувствовал, как движутся мышцы, чувствовал, что она — его, вся, сейчас, здесь.

— Ещё, — выдохнул он, не узнавая свой голос.

Она качнулась сильнее, и он понял, что этого мало. Он хотел глубже, быстрее, острее. Он попытался приподняться, двинуться навстречу, но она мягко, но настойчиво надавила ему на грудь.

— Не спеши, — выдохнула она. — Всё будет.

Он послушался — и провалился в ощущения. Она двигалась — то быстрее, то медленнее, и каждый раз, когда он думал, что больше не выдержит, она меняла ритм, дразня, растягивая удовольствие до предела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он чувствовал, как нарастает внутри что-то огромное, неотвратимое. Попытался сдержаться — слишком быстро, слишком рано — но она наклонилась, коснулась губами его уха.

— Уже пора, — шепнула она. — Не сдерживайся.

И он перестал думать.

Мир взорвался. Он не кричал — только выдохнул с хрипом, выгнулся, впиваясь пальцами в её бёдра. Волна за волной накрывала его, и она продолжала двигаться — медленно, плавно, выжимая последние капли, и смотрела на него с той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось.

А потом всё стихло.

Она замерла, тяжело дыша, и медленно, очень медленно слезла с него. Легла рядом, прижалась щекой к его груди. Он чувствовал, как бьётся его сердце — бешено, гулко — прямо под её ухом.

— Молодец, — выдохнула она. — Ты справился.

Он повернул голову, посмотрел на неё. Она улыбалась — устало, довольно, по-женски. Мокрая прядь прилипла ко лбу, щёки горели.

— Ещё, — выдохнул он.

Она тихо рассмеялась — устало, довольно, чуть удивлённо.

— Успеешь. — Она переплела его пальцы со своими. — У тебя вся жизнь впереди.

Никита смотрел в потолок и не мог пошевелиться. Внутри было пусто и полно одновременно. Он только что пережил что-то такое, чему даже названия не знал. Что-то огромное, сметающее всё на своём пути.

Она взяла его за руку и повела в душ.

Плитка под ногами была прохладной, но Никита не замечал — он всё ещё парил где-то там, наверху, куда забросил его тот первый, оглушительный полёт. Когда парашют раскрывается и адреналин схлынул, остаётся только это — тихое парение в воздухе, когда ветер мягко несёт тебя, и весь мир раскинулся внизу, такой красивый, что дух захватывает.

Она включила воду. Горячие струи ударили в плечи, потекли по спине, по груди. Он зажмурился, подставляя лицо.

Её руки легли ему на плечи. Пальцы скользнули по коже, размазывая гель, и он выдохнул — долго, расслабленно. Она мыла его медленно, тщательно, будто изучала заново. Касалась спины, груди, живота, и каждое прикосновение отзывалось где-то глубоко, новым, тёплым, тягучим чувством.

Он больше не прятался. Не отводил взгляд. Стоял и смотрел, как вода стекает по её телу, и внутри снова закипало знакомое, уже узнаваемое тепло.

Он сам протянул руку — впервые за этот вечер не подчиняясь, а выбирая. Коснулся её груди. Мокрой, скользкой, такой живой под пальцами.

Она улыбнулась, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое.

— Я вижу, ты готов к продолжению. — Голос перекрывал шум воды, но каждое слово он ловил жадно. — И ты уже понял, как это может быть классно.

Он кивнул. Внутри всё замерло в сладком предвкушении.

— Значит, пришло время для следующего урока.

Она вытерла его быстрыми, уверенными движениями — полотенце прошлось по спине, по груди, задержалось внизу на секунду, дразня, и она отложила его в сторону. Он смотрел, как она двигается, и сердце билось где-то в горле.

Они вернулись в спальню. Комната встретила их полумраком и запахом их тел, который всё ещё витал в воздухе. Она села на край кровати, широко раздвинув ноги, и поманила его пальцем.

Он подошёл. Она мягко надавила ему на плечи, принуждая опуститься на колени. Прямо перед ней, между её разведённых бёдер.

— Сейчас я расскажу тебе, как тут всё устроено.

Она взяла его руку и прикоснулась его пальцем к своей груди. Обвела вокруг ореолы. Под пальцем сосок напрягся, стал твёрдым, и она чуть прижала его руку, позволяя ощутить, как он откликается.

— Помнишь, как твоё тело реагировало, когда я трогала твою грудь? — спросила она тихо. Голос её звучал низко, почти интимно. — Так вот, моё реагирует в три раза сильнее.

Она поднесла его палец к его собственным губам.

— Лизни.

Он послушался. Провёл языком по подушечке своего пальца, чувствуя солоноватый привкус её кожи.

— А теперь сюда.

Она дотронулась этим влажным пальцем до второго соска.

Из её горла вырвался звук — короткий, низкий, настоящий. Она прогнулась, запрокинула голову, и он видел, как по её телу пробежала дрожь. Крупная, неконтролируемая. И второй сосок — тот, которого он касался, — стал таким же твёрдым, как первый, набух, отозвался.

У него перехватило дыхание. Она была такой красивой сейчас — раскрытой, чувствующей, живой. И он был причиной этого.

Она переместила его руку ниже — на живот, где мышцы были напряжены, как струны, готовые зазвенеть.

— Чувствуешь? — выдохнула она. — Представляешь, как у меня там уже всё напряглось?

Её пальцы направили его дальше.

— Это клитор. У обычных женщин это самое чувствительное место.

Он осторожно погладил. Маленький твёрдый бугорок под пальцами дёрнулся, и она вздохнула — глубоко, прерывисто.

Вопрос сам сорвался с его языка.

— А какое самое чувствительное место у тебя?

Она подалась навстречу его руке, и голос её стал глубже, почти хриплым.

— У меня самое чувствительное место — мозг. — Она усмехнулась, и в этом смешке было что-то тёмное, манящее. — И лучше тебе его не трогать.

Он не понял, но кивнул. Потом. Сейчас было другое.

Она вернула его к уроку. Направила его пальцы внутрь — туда, где было горячо, мокро, скользко.

— А это то место, куда все мужики мечтают попасть. Чувствуешь, как там скользко? Это всё для тебя.

Она смотрела на него в упор, и в этом взгляде было что-то, от чего внутри всё переворачивалось.

— Когда мужчина хочет женщину, у него встаёт член. А когда женщина хочет мужчину, она течёт. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Видишь, насколько я хочу тебя?

Он вынул руку и заворожённо уставился на свои мокрые, блестящие пальцы. Вспомнил, как она заставила его попробовать вкус собственного члена. Пальцы пахли ею, её желанием, и это пьянило. Он машинально потянул руку ко рту.

Она перехватила его запястье. Быстро. Жёстко.

— Стой.

Он замер.

— С обычными женщинами можешь делать это сколько угодно. — Она смотрела ему в глаза, и взгляд её стал другим — глубже, серьёзнее. — Но с вампирами это опасно. У нас это приворотное зелье. Отведаешь — и ты мой навсегда. Потом уже поздно будет передумывать.

Холодок пробежал по спине. Он вспомнил Максима. «Спать с вампирами опасно. Одно неосторожное движение — и ты раб».

— Но небольшие дозы безвредны, — добавила она тише. — Можешь рискнуть и попробовать кончиком языка, просто чтобы узнать вкус. Если не боишься.

Она ждала. Смотрела, как он решает.

Внутри всё сжалось. Страх был — липкий, холодный. Но где-то глубже, под ним, горело другое: любопытство. Азарт. То самое, что заставило его шагнуть в дверь сегодня утром. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и жалеть всю жизнь. Лучше знать, чем гадать.

Он поднёс пальцы к губам и лизнул. Кончиком языка. Чуть-чуть.

Вкус был странным — солоноватым, чуть горьковатым, но в этом была она, её запах, её тепло, и от этого хотелось ещё. Язык сам потянулся к пальцам снова, но он остановил себя. Ровно в тот момент, когда понял, что готов лизнуть ещё раз, не думая о последствиях.

Ничего не изменилось. Мир не рухнул. Она не превратилась в чудовище, он не потерял себя. Только её улыбка стала шире, а в глазах зажглось одобрение.

— Хороший мальчик, — выдохнула она. — Ты выиграл.

От этих слов внутри разлилось тепло. Он рискнул. И победил.

— Теперь ты понимаешь, почему нам необходима защита.

Она протянула ему маленький квадратный пакетик.

— Пришло время учиться предохраняться.

Он взял, попытался разорвать — пальцы скользили, мокрые после того, как были в ней. Упаковка не поддавалась.

Она протянула ему салфетку.

— Вытри руки.

Он вытер. Она дала вторую.

— И член.

Он замер, удивлённый.

— Чистота — залог здоровья, — сказала она спокойно. — В случае с вампирами — выживания. Небрежность недопустима. Чем суше будет внутри презерватива и мокрее снаружи, тем меньше вероятность аварии.

Он вытерся. Тщательно, как она велела.

Она вернула ему пакетик.

— Теперь открывай.

Упаковка поддалась легко. Он вытащил колечко и замер, глядя на него.

— Аккуратно зажимаешь кончик, прикладываешь и раскатываешь.

Он сделал. Медленно, сосредоточенно, чувствуя, как краска заливает щёки от напряжения. Пальцы слушались, но он боялся ошибиться.

Она осмотрела результат. Покачала головой.

— Криво. Снимай.

Он снял.

— Ты должен проверять свою защиту, как парашютист проверяет парашют перед прыжком. Потому что если парашют не сработает — это будет последний прыжок. Ещё раз.

Она протянула ему новую упаковку.

Он вытер руки — снова, хотя они и так были сухими. Разорвал. Вытащил. Зажал кончик. Приложил. Раскатал.

Идеально.

Она кивнула, и в глазах её мелькнуло удовлетворение.

— Умница.

Он выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание.

— А теперь иди ко мне, — сказала она тихо.

Она откинулась на спину, и он видел, как движется её тело — плавно, текуче, как вода в ночной реке. Бёдра приподнялись, раздвинулись, открывая ему себя. Она протянула к нему руки — не требующе, а приглашая, маня.

— Пришло твое время быть сверху.

Он навис над ней, чувствуя, как её ноги смыкаются вокруг него, притягивая ближе. Она взяла его член — аккуратно, точно — и направила внутрь. Медленно. Нестерпимо медленно.

А потом он вошёл.

Мир качнулся и поплыл, но теперь по-другому. Теперь он был сверху, он двигался, он чувствовал, как каждое его движение отзывается в ней. Её дыхание под ним, её руки на его плечах, её глаза, смотрящие снизу вверх.

— Не спеши, — выдохнула она, и голос её звучал мягко, как тёплая вода, омывающая тело. — Просто чувствуй. Как мы движемся вместе. Как твоё тело находит ритм.

Он замедлился. Вслушался в себя, в неё, в то, как их тела соединяются в этом медленном, тягучем танце.

— Так хорошо?

Она кивнула, закусив губу. Из горла вырвался тихий, довольный звук — не стон, скорее мурлыканье сытой кошки.

— А теперь чуть глубже. Да. Вот так. Видишь? Когда я так дышу — значит, тебе стоит повторить.

Он повторял. Учился. Слушал её дыхание, смотрел, как меняется её лицо, ловил каждую реакцию. И когда она выгнулась под ним, когда её пальцы впились ему в плечи, когда она задышала чаще — он понял, что всё делает правильно. Что он может доставить ей удовольствие. Что он — причина этого.

— Да, — выдохнула она. — Вот так. Ты быстро учишься.

Он ускорился, чувствуя, как внутри нарастает знакомый жар. С каждым толчком её дыхание ломалось всё сильнее, и этот рваный ритм сводил его с ума, заставляя двигаться ещё глубже, ещё отчаяннее.

— Я близко, — простонал он, уже не контролируя темп.

— Я знаю. — Она подалась бёдрами вверх, замедляя его, продлевая агонию, и вдруг рванула на себя, будто выдёргивая из последнего сопротивления. — Почувствуй, как я лечу. Не смей падать один.

Оргазм настиг её на этом слове — он ощутил, как её мышцы пульсируют вокруг него, затягивая вглубь. И тогда он отпустил себя, чувствуя, как они вместе уходят вверх, в ослепительную пустоту.

День 3. 11:50. Первый раз Третьего. Окончание

Они лежали рядом, тяжело дыша, переплетённые, мokрые от пота. Она гладила его по груди — лениво, рассеянно, но от этого прикосновения по коже всё ещё бежали мурашки.

— Ты молодец, — сказала она тихо. — Правда.

Он повернул голову, посмотрел на неё. В полумраке её лицо казалось спокойным.

— Я хочу ещё, — выдохнул он.

Она улыбнулась.

— Добро пожаловать в мир большого секса.

Он закрыл глаза и улыбнулся. Впервые в жизни — совершенно счастливо. Тело гудело, мысли текли медленно и вязко, и в этом было что-то правильное, настоящее.

Она дала ему немного времени побыть в этой блаженной неге.

Никита лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как тело гудит — ровно, тепло, успокаивающе. Каждая клеточка помнила её прикосновения, каждый нерв отзывался лёгкой, сладкой истомой. Он улыбался — сам не замечая, как уголки губ ползут вверх. В голове не было мыслей, только ощущения: её кожа под пальцами, её дыхание, её голос. Он проваливался в это состояние, как в тёплую воду, и не хотел выныривать.

Рядом дышала она. Тёплая, расслабленная, всё ещё обнажённая. Он чувствовал её присутствие кожей — и это было правильно.

— Третий.

Голос прозвучал резко, как пощёчина.

Никита дёрнулся, распахнул глаза. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Она уже села на кровати, и лицо её было серьёзным.

— У меня для тебя плохие новости.

Внутри всё оборвалось. Он приподнялся на локтях, лихорадочно пытаясь сообразить, что случилось. Что-то с ней? С ним? Нарушил какое-то правило? Десятки страшных догадок пронеслись в голове за долю секунды.

— Через десять минут у тебя начинается смена.

Воздух вышел из лёгких со свистом. Он выдохнул так, что чуть не засмеялся вслух — от облегчения, от нелепости ситуации, от того, что испугался совсем не того.

— Поэтому бегом встал, в душ и одеваться. — Она говорила ровно, но в глазах мелькнула тень усмешки. — Опозданий я не люблю.

Он вскочил с кровати так резко, что голова на секунду закружилась. Метнулся в ванную — и на полном ходу врезался плечом в дверной косяк. Боль вспыхнула и тут же погасла, растворившись в общем возбуждении. Он даже не остановился.

Вода обожгла холодом — он не стал ждать, пока нагреется. Тёр себя мочалкой, намыливал голову, и всё время ловил себя на том, что улыбается. Идиотская, счастливая улыбка не сходила с лица.

Она вошла в ванную не спеша — когда он уже закручивал кран. Встала у раковины, глядя на него в зеркало. Он перехватил её взгляд и почувствовал, как щёки снова заливает краской.

— Не стой, — сказала она спокойно. — Одевайся.

Он натягивал форму на мокрое тело — рубашка прилипла к спине, волосы торчали в разные стороны, но он не замечал. Только смотрел на часы.

Без двух минут двенадцать.

Она вышла следом — уже одетая, с влажными волосами, гладко зачёсанными назад. Спокойная, собранная. Будто и не было этого утра.

— Идём.

Она открыла дверь, и они вышли в коридор.

Часы показывали 12:02.

За монитором сидел Безымянный. Первый и Второй стояли рядом — вытянувшись, как по команде. При их появлении все трое повернули головы.

Сергей смотрел на них — на неё, на Никиту. На влажные волосы Третьего, на его счастливую, совершенно дурацкую улыбку, которую он даже не пытался скрыть. И внутри что-то кольнуло. Остро, неприятно, холодно.

Зависть? Или ревность?

Он не успел разобрать. Она уже подошла ближе.

— Прошу прощения за задержку. — Голос её звучал ровно, без тени смущения. — Второй, твоя очередь через час. А пока вы оба свободны.

Артём дёрнул плечом — то ли согласно, то ли сбрасывая напряжение — и направился к выходу. Сергей задержался на секунду, обернулся, посмотрел на Никиту.

Тот стоял, прислонившись к стене, и улыбался. Просто улыбался, глядя куда-то в пустоту.

Сергей вышел, чувствуя, как внутри скребется вязкая, противная тоска.

---

Она подошла к Безымянному.

— Вот и пришло время тебе отрабатывать своё особое положение. — Она кивнула в сторону Никиты. — Третий сегодня не в себе. Вряд ли он сможет долго удерживать внимание на мониторе. Тебе придётся следить за его состоянием и сменять, когда увидишь, что он поплыл.

Максим кивнул. Коротко, по-военному.

— Сделаем.

Но продолжил смотреть на неё. Вопросительно. Выжидающе.

Она поняла.

— Не волнуйся. — Она говорила тихо, чтобы не слышал Никита. — Инициирующей дозы он не получил.

Максим чуть приподнял бровь.

— Завтра я верну его с небес на землю. — В её голосе мелькнула усталая нежность. — А сегодня пусть побудет таким. Он заслужил день счастья.

Она развернулась и ушла к себе. Дверь щёлкнула, отрезая её от них.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 3. 13:00. Кровь Второго

Артём стоял перед её дверью и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он знал, что будет. Кровь. Она будет пить его кровь. Он представлял это сотню раз за последние часы — её зубы, впивающиеся в шею, её рот, прижатый к коже, тягучее чувство потери, когда жизнь вытекает из тебя капля за каплей.

Он ненавидел себя за то, что боится. Но страх был сильнее.

Дверь открылась. Она стояла на пороге — спокойная, как всегда. Кивнула: заходи.

Он переступил порог. Привычный ритуал — ремень на тумбу, галстук следом. Слова, которые уже стали почти родными, вышли хрипло, но ровно:

— Я готов терпеть и подчиняться.

— Сними рубашку, — сказала она.

Он стянул её через голову, обнажая грудь, и запрокинул голову, подставляя шею. Глаза закрыл — чтобы не видеть, как она приближается. Чтобы не видеть этот момент.

Но вместо укуса он почувствовал прикосновение к плечу. К больному плечу, которое она сама же и вывихнула пару дней назад.

Он открыл глаза и уставился на неё в недоумении. Она ощупывала сустав, водила пальцами по коже, что-то прикидывая.

— Отёк спал, — сказала она буднично. — Пластырь пора снимать.

И в следующую секунду её пальцы вцепились в край лейкопластыря.

Рывок.

Артём заорал. Боль была неожиданной, острой, дикой — пластырь отдирался вместе с волосками на груди, и каждый миллиметр отдавался огнём. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но её рука уже лежала на его здоровом плече, прижимая к месту.

— Не дёргайся, — сказала она спокойно. — Или будет хуже.

Он зашипел сквозь зубы, вцепился взглядом в стену и заставил себя стоять смирно. Второй рывок — слёзы брызнули из глаз, но он сдержал крик. Третий — только всхлип.

Когда всё кончилось, он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам текут мокрые дорожки. Стыд жёг сильнее, чем содранная кожа.

Она снова ощупала плечо, покрутила его руку, проверяя сустав. Он морщился, но терпел.

— Легко отделался, — сказала она. — Последствий не будет. Если, конечно, я не выдерну её тебе снова.

И он понял, что она это сделает с легкостью. Если он даст ей повод.

Она повела его в ванную. Усадила на колени прямо на кафельный пол. Холод проник сквозь ткань брюк, но Артём почти не заметил — потому что перед ним на полу стоял поднос.

Скальпель. Армейский нож. Вата. Пузырёк со спиртом. Мерный стакан.

Внутри всё оборвалось. Он смотрел на эти предметы, и в голове было пусто. Только одна мысль: целый стакан. Если она возьмёт целый стакан, он умрёт. Прямо здесь, на этом холодном полу, истечёт кровью.

— Мне надо пятьдесят грамм, — сказала она, и голос её прозвучал откуда-то издалека. — Нижняя риска. Как ты это сделаешь — решай сам.

Он поднял на неё глаза. Не понял.

— Мне делать это самому?

— Да.

— Я не смогу... — выдохнул он.

— Сможешь. — Она смотрела на него спокойно, без тени жалости. — Поверь, я сделаю это намного менее приятным способом. Лучше сам решай, что и как ты себе разрежешь.

И тут всплыло. Из глубин памяти, из того кошмара, который снился ему прошлой ночью. Её голос, зловещий, вкрадчивый: «Знаешь, куда у мужчин кровь приливает сильнее всего?»

Паника накрыла с головой. Он не думал — просто схватил нож и полоснул себя по запястью.

Лезвие вошло легко, очень легко. Боль вспыхнула и тут же стала фоновой, потому что он увидел кровь. Тёмную, густую, она потекла по руке, закапала на пол, на поднос, на его колени.

Он вскрикнул — коротко, сдавленно. Трясущимися руками подставил стакан, пытаясь поймать струю. Красное заполняло прозрачный пластик, и это было страшно и завораживающе одновременно.

— Хватит, — сказала она. — Зажимай рану.

Он обхватил запястье здоровой рукой, прижал к животу, чувствуя, как кровь всё ещё сочится между пальцев.

— Ты что, решил истечь кровью на моём полу? — В её голосе мелькнуло что-то похожее на усталую насмешку. — Подними руки выше головы. Так кровь быстрее остановится.

Он поднял. Руки дрожали, запястье горело огнём, но кровь действительно замедлилась, только тонкая струйка всё ещё стекала по локтю.

Она посмотрела на его бледное лицо, на закушенную губу, на дрожащие руки, поднятые вверх, как у молящегося. И внутри неё что-то дрогнуло.

— Про сообщающиеся сосуды в школе проходили? — спросила она вслух. — Помнишь, как это работает? Опустишь руку вниз — через неё может вытечь вся твоя кровь. А поднимешь вверх — остановится.

Он кивнул, не в силах говорить.

— Покажи, что ты там натворил.

Он опустил руки. Рана на запястье была глубокой — слишком глубокой для пятидесяти грамм.

— Кажется, ты перестарался. — Она осмотрела порез, покачала головой. — Теперь выбирай. Каждый раз делать новый разрез или открывать старый.

Его передёрнуло. Ковыряться в ране ножом? Снова резать заживающую кожу? Мысль была омерзительной. Но новый разрез — каждый раз — казался ещё страшнее.

— Старый, — выдавил он.

— Тогда нет смысла тебя зашивать.

Он выдохнул. Кровь почти остановилась, краска потихоньку возвращалась на лицо.

— Но ты забыл кое-что важное. — Она взяла в руки вату и флакон со спиртом. — Когда забываешь про асептику, приходит время антисептики. Ты не продезинфицировал кожу и нож. Поэтому обрабатывать будем сейчас.

Он смотрел на пузырёк и чувствовал, как внутри снова закипает ужас.

— Ты сегодня хорошо себя вёл, — сказала она почти мягко. — Расскажу тебе лайфхак. Можно снизить боль вдвое, если принимать её на выдохе. Наверняка мама в детстве тебе говорила: чтобы перестало болеть, надо подуть.

Мама. В детстве ему говорили другое. Когда он падал и разбивал коленку, мать смотрела с раздражением и говорила: «Не плачь, не больно. Что ты выдумываешь?» А когда боль была настоящей, когда он не мог сдержать слёз, она кричала, что он обманывает, что он притворяется. Его никто никогда не учил терпеть. Его просто заставляли молчать.

— Это спирт, — она поднесла вату к его руке. — Ничего более приятного у меня нет. Будет больно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А она — она предупреждала. Говорила, что будет больно. И учила, как сделать так, чтобы было легче.

Она начала стирать кровь вокруг раны. Холодное прикосновение — и он вздрогнул.

— А теперь вдохни.

Он вдохнул.

И она провела тампоном по ране. И еще раз. Мир взорвался огнём.

— Дуй.

Он дул так, что закружилась голова. Когда заканчивался воздух, он вдыхал и дул снова. Жжение было адским, невыносимым, перед глазами поплыли тёмные круги.

— Всё, всё, — она придержала его за плечи, не давая упасть. — Успокойся. Самое страшное прошло. Дальше будет легче.

Он прильнул к ней — сам не заметил как. Прижался лбом к её плечу, как замёрзший котёнок, ищущий тепла. Она замерла на секунду, а потом — он почувствовал — её ладонь легла ему на голову. Погладила. Легко, почти невесомо.

— В следующий раз не забудь сделать это до того, как резать. — Голос её звучал тише, чем обычно. — Давай перевяжу.

Она наклонилась ближе. Вдохнула. Энергия, идущая от него, была чистой — совсем не той, что она чувствовала раньше. Никакой гнили, никакого прогорклого привкуса презрения и нарциссизма. Только страх. Только отчаяние. Только боль — без той липкой грязи, которая делала его таким невыносимым. Боль и кровь смывали с него наносное, обнажая то, что было внутри. И это ее радовало. Если он продолжит меняться, то скоро можно будет придумать способ получать от него энергию не таким жестоким способом.

Она ловко намотала бинт на запястье, закрепила.

— Это было очень храбро, но очень глупо. — Она говорила буднично, но в словах не было прежней жёсткости. — Во-первых, ты не подумал о своей безопасности. Во-вторых, покалечил последнюю целую руку.

Он молчал, смотрел на свои перепачканные кровью пальцы.

— Но у нас наметился прогресс. — Она чуть наклонила голову, заглядывая ему в глаза. — Ты уже не отказываешься делать то, что я говорю. Теперь осталось научить тебя сначала думать, а потом делать.

Она помогла ему подняться. Его ноги дрожали, в глазах всё ещё стояли слёзы, но внутри было странно спокойно. Она погладила его по голове. Почему-то это запомнилось сильнее, чем боль. Кто-то впервые в жизни пожалел его по-настоящему — и этот кто-то была она.

— Иди спать. Завтра будет легче.

Он вышел в коридор, чувствуя, как дрожат ноги. Рана под бинтом пульсировала болью, но внутри было пусто. Боль выжгла все чувства — страх, злость, обиду, даже облегчение. Сил не осталось ни на что. Ни на бояться, ни на надеяться, ни на ненавидеть. Она сказала идти спать — он и пошёл, потому что других вариантов у него просто не было.

---

Она осталась одна. Поднос на полу, скальпель, нож, вата, пузырёк со спиртом — и стакан. Пятьдесят грамм тёмной, уже начинающей сворачиваться крови.

Она взяла стакан, поднесла к лицу. Вдохнула. Запах был насыщенным, тяжёлым. Страх, отчаяние, ненависть — без примесей. Без той липкой гнили, которая делала его таким невыносимым раньше.

Энергия, которую он отдал, уже была здесь, впитана, переработана. А сама кровь — просто биологическая жидкость. Она подошла к раковине и вылила тёмно-красную жидкость в слив. Рисковать гемотрансферными инфекциями ради каких-то пятидесяти грамм? Смешно. Те калории, что ещё оставались в этой крови, не стоили того. Их можно получить и из обычной еды — намного проще и безопаснее. А чтобы забрать энергию, совсем не обязательно пить чью-то кровь. Достаточно, чтобы донор эту энергию отдал. А сколько удастся собрать из окружающего пространства — зависит только от её собственного искусства.

Она взяла тряпку, опустилась на колени и принялась оттирать с пола тёмные пятна. Холодный кафель под коленями, вода, смешанная с дезинфектором — привычная работа. Она боец, ей приходилось делать вещи и пострашнее, чем мыть полы от крови. Наведение порядка в окружающем пространстве всегда помогало навести порядок и в мыслях.

Второй... С ним теперь всё ясно. Не гнилой, просто запущенный. Как старый механизм, который можно почистить, смазать, настроить — и он заработает как новый. Она чувствовала это по его энергии, по тому, как она менялась с каждой каплей крови. Боль и страх смывали с него наносную грязь, оставляя только то, что было внутри.

Тряпка скользила по кафелю, собирая красноватые разводы. Мысли постепенно успокаивались, укладывались в стройные ряды. Кажется, она начинает понимать, как обращаться с этим злым, перепуганным мальчишкой. Возможно от него еще будет польза.

День 3. 14:00. Дрессировка Первого

Артем спустился на второй этаж. Голова кружилась — после кровопотери, после всего. В душе он стоял долго, смотрел, как вода смывает с тела красные разводы, и думал о том, что его форма завтра окажется снаружи, в ящике для грязного белья. А он останется здесь. На месяц. И никак не выбраться. Ящики слишком маленькие. Человека, чтобы туда поместить, надо разделить на три-четыре части.

Он выключил воду и пошел в комнату.

Без окон. Без единой личной вещи. Только казённые комплекты в шкафу, только чужие стены, чужой воздух. Он лёг на койку, поджал колени к груди, и в этом было что-то детское, что-то от тех времён, когда можно было свернуться калачиком и спрятаться от всего мира под одеялом. Здесь не спрячешься.

Сергей лежал на своей кровати, глядя в потолок. Он не спал — сон не шёл, мысли путались, возвращались к одному и тому же. Он слышал, как Артём зашёл, как упал на койку, как затих. Но тишина была странной — не спокойной, а какой-то сдавленной, будто человек рядом задерживал дыхание.

— Что с тобой? — спросил Сергей. Голос прозвучал глухо в бетонной тишине.

— Это тебя не касается. — Артём даже не повернулся. Лежал лицом к стене, сжавшись в комок.

Сергей помолчал. Смотрел на его спину, на то, как напряжены плечи, как пальцы вцепились в край матраса. Он знал это состояние — когда внутри всё кипит, а выплеснуть некуда. Сам недавно так лежал.

— Может, я могу чем-то помочь? — спросил он тихо.

Артём резко обернулся. Глаза блестели в темноте, лицо было бледным, осунувшимся. Он смотрел на Сергея, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у того ёкнуло сердце.

— Помочь? — Голос Артёма дрогнул. — Если хочешь помочь, пойди и покорми её. Может, тогда она оставит меня в покое.

Он отвернулся, снова сжался, вдавил лицо в подушку. Сергей смотрел на его спину, на то, как вздрагивают плечи, и понимал, что это не злость. Это отчаяние. Чистое, бессильное, выжженное.

Он лежал, глядя в потолок, и думал. Несчастный вид Второго. Счастливая физиономия Третьего. И внутри что-то шевельнулось — не жалость, нет. Странное, щемящее чувство, будто он упускает что-то важное. Она назвала его идеальным донором. Может, не зря.

Он встал, пошёл в ванную, включил свет. Посмотрел на себя в зеркало — бледный, небритый. Взял бритву, поднёс к щеке. И замер.

Правильно ли он собирается поступить? Что-то тянуло его к её двери, но он не понимал что. Может, он хочет облегчить страдания Артёма? Второй лежал на койке, поджав колени, как побитый пёс. А может, он видел счастливую физиономию Никиты и тоже захотел этого? Или вспомнил про десятикратную зарплату? Нет. Не в деньгах дело. Хотя деньги — это хорошо. Семья, ипотека, дети...

Она назвала его идеальным донором. А потом как будто забыла о нём. А вдруг эти двое, молодые, сильные, понравились ей больше? Она назвала его идеальным, но больше не позвала.

Бритва коснулась щеки. Он вспомнил, как целовал её грудь — в первый раз, когда она учила его. Как она смотрела на него сверху вниз. Как её пальцы сжимали его член через ткань брюк. Как она поцеловала его — глубоко, требовательно, удерживая за волосы. Он тогда не понял, что происходит. А теперь понимал. Она дала ему попробовать, и он хотел ещё.

Он провёл бритвой по щеке. Чисто. Гладко.

---

Проходя мимо поста, он заметил, что Третий сидит перед монитором, но мысли его далеко — взгляд пустой, расфокусированный. Не заметил даже, что кто-то прошёл.

Максим на диване поднял голову. Их взгляды встретились.

— Очередной доброволец, — сказал Безымянный. Не вопрос — утверждение. В голосе не было насмешки, но было что-то другое. Спокойное, почти скучающее наблюдение.

Сергей остановился.

— А тебе что за дело?

— Никакого. — Максим пожал плечами. — Просто смотрю.

— Смотри.

Сергей уже собрался идти, но Максим заговорил снова.

— Ты же понимаешь, что она с вами играет? Вы для неё — еда. Игрушки. Развлечение на месяц.

— И что? — Сергей чувствовал, как внутри закипает злость. — Тебя она не трогает. Тебе легко рассуждать.

— Легко, — согласился Максим. — Потому что я не хочу быть игрушкой.

— А мы хотим? — Сергей повысил голос. — У нас выбора не было.

— Был. — Максим смотрел на него спокойно, без осуждения. — У тебя был выбор. Ты мог остаться в стороне, как я. Но ты идёшь. Сам.

Сергей хотел возразить, сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Потому что Безымянный был прав. Он идёт сам. Не потому, что она заставляет. А потому что... потому что...

— А тебе не всё равно? — спросил он. — Ты же в стороне. Сиди и смотри.

Сергей почувствовал, как внутри всё кипит. Ему легко судить. Его она вывела из игры. Может спокойно сидеть и смотреть, как остальные страдают. Или наслаждаются. Какая разница? Он — умный, он — сильный, он не поддался. А они — слабаки. Игрушки. Овцы, сами идущие в логово дракона.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 3. 14:00. Дрессировка Первого. Продолжение

Он остановился, глядя на серую бронированную створку. И вдруг понял, что, кажется, совершает ошибку. Вспомнил её слова: «Встаёте перед дверью и ждёте, пока я вас почувствую. Я могу быть занята или спать. Иногда ждать придётся долго».

Он представил, как будет стоять здесь часами, под взглядами Третьего и Безымянного. И решил: если дверь не откроется за десять минут, он уйдёт.

Дверь открылась через минуту.

— Заходи. — Она стояла на пороге, спокойная, собранная. — Почему пришёл?

Сергей выдохнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я отдохнул. И хочу приносить пользу.

Она окинула его взглядом, и в уголках её губ мелькнула лёгкая усмешка.

— То есть тебе стало скучно и потянуло на приключения?

Он смутился. Как глупо это выглядит с её точки зрения. Сам пришёл. Как проситель. Как доброволец.

— Ну, уж если ты сам пришёл, я сейчас придумаю, чем тебя развлечь.

Она протянула руку.

— Ремень.

Внутри всё оборвалось. Воспоминание ударило наотмашь — как тот самый ремень встретился с его ягодицами. В прошлый раз она порола его за то, что не лёг вовремя спать. И он опять наступил на те же грабли. Как мог не учесть этого?

Воображение уже рисовало картину: он стоит, спустив штаны, и она не ограничится одним ударом. Адреналин плеснул в кровь, сердце заколотилось где-то в горле.

Он расстёгивал ремень, и каждое движение давалось с трудом. Пальцы скользили, металлическая пряжка звенела. За несколько секунд он успел накрутить себя так, что когда наконец выдернул ремень и протянул ей — двумя руками, как она учила в прошлый раз, — руки его заметно дрожали.

Она взяла ремень, положила на тумбу. Сергей выдохнул — с таким облегчением, что чуть не засмеялся.

Но она не двигалась. Стояла и смотрела на него выжидающе. Он поднял глаза, не понимая, чего она хочет.

Тогда она медленно подняла указательный палец. И плавно опустила его, указывая на пол.

Из глубин памяти всплыло. Ремень. Колени. Галстук. Обещание. Она говорила, что это будет повторяться каждый раз.

Он опустился на колени. Пол был холодным, бетонным, и эта холодность отрезвила, но не успокоила. Он принялся развязывать галстук, и пальцы снова стали ватными, непослушными. Надо сказать фразу. Но слова вылетели из головы. Что-то про терпеть? Она ценит хорошую память — в прошлый раз похвалила, что запомнил, на какой крючок застёгнут её бюстгальтер. Нельзя, чтобы она подумала, что он забыл.

Он крутил галстук в руках, чувствуя, как пот выступает на лбу. Время шло, она ждала.

Наконец ей надоело. Она протянула руку, требовательно, молча.

И в этот момент в мозгу вспыхнуло.

— Я готов терпеть и подчиняться, — выдохнул он, поднимая голову и глядя ей прямо в глаза, когда вкладывал галстук в её ладонь.

Она взяла галстук, положила на тумбу рядом с ремнём, и посмотрела на него сверху вниз.

— Плохо.

Слово упало тяжело, как камень. Он ждал продолжения, но она молчала, разглядывая его. Под её взглядом хотелось сжаться, стать меньше, незаметнее.

— Ты неуклюжий, как телок, — сказала она наконец. — А ты уже вышел из того возраста, когда это смотрелось очаровательно. Сейчас это выглядит... нелепо. Поэтому сегодня займёмся твоей дрессировкой.

Она взяла с тумбы ремень. Кожа блеснула в свете ламп.

— Встань.

Он поднялся, чувствуя, как колени дрожат. Дрессировка. С ремнём. В голове снова замелькали картинки — порка, унижение, боль.

Она прошла в гостиную, не оглядываясь. Ремень в её руке — она перекладывала его, и пряжка звенела тихо, металлически. Сергей смотрел на её спину, и ноги не двигались.

Она переставила журнальный столик, освобождая центр комнаты. Встала напротив.

— Иди ко мне.

Он шагнул. И сразу понял: это как зовут собаку. «Ко мне» — и пёс бежит, не зная, за поощрением или за наказанием. Он тоже не знал. Ноги несли сами, потому что он хотел, чтобы она похвалила. Или потому что боялся, что будет больно. Или и то, и другое сразу.

Он подошёл. Она смотрела на него долго, молча, и от этого взгляда кожа горела.

— Ты знаешь, — сказала она задумчиво, — мне нравится смотреть на красивое. Ты ведь хочешь мне нравиться, раз пришёл сам?

Он сглотнул.

— Сними рубашку.

Пуговицы поддавались по одной. Он расстёгивал их медленно, потому что пальцы дрожали, а может, потому что не хотел, чтобы всё так быстро закончилось. Рубашка соскользнула с плеч. Он подумал: следы от ремня на спине — это не так позорно, как на заднице. Хотя бы так.

Она взяла рубашку, сложила, положила на спинку кресла. Потом окинула его взглядом — медленным, оценивающим, от которого по коже побежали мурашки.

— Интересно, — сказала она, — тебе ещё не поздно привить изящные манеры? Может, мне понравится тебя воспитывать?

Он смотрел в её глаза и чувствовал, как под её взглядом напрягаются мышцы, как воздух застревает в горле.

— Начнём с азов. Как ты стоишь? Сейчас ты — безформенное нечто. Если ещё ладошками прикроешься, будет классическая картина: пятиклассник хочет отпроситься у Марь Иванны в туалет.

Он выпрямился. Плечи сами полезли вверх, голова втянулась — тело пыталось стать меньше, незаметнее.

— Расправь плечи.

Он заставил их опуститься, развернуть. Трудно — как будто на плечах лежала тяжесть, которую он нёс так долго, что уже не замечал. Грудная клетка расправилась, воздух вошёл глубже, и он вдруг понял, что всё это время дышал только верхней частью лёгких.

— Хорошо. А теперь сожми руки в кулаки и скрести за спиной.

Пальцы сжались. Ногти впились в ладони, и это было почти приятно — чувствовать что-то, что он сам контролирует. Руки скрестились за спиной, локти напряглись, плечи расправились ещё шире.

— Не закидывай так голову. Опусти подбородок.

Он опустил. Мышцы шеи напряглись, подбородок коснулся груди, и он почувствовал, как позвонки выстраиваются в одну линию.

— Не так низко. Держи ровно и смотри на меня.

Он поднял голову. Встретился с её взглядом. Внутри всё сжалось, но он заставил себя не отводить глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Уже лучше.

Она подошла вплотную. Положила руку ему на грудь. Ладонь была тёплой, сухой, и это прикосновение отозвалось где-то глубоко, там, где он не ожидал. Она медленно повела ладонью вниз — по груди, по животу, и каждое движение отдавалось в нём дрожью.

Ладонь скользила всё ниже, достигла пояса брюк, и её пальцы двинулись по животу дальше, туда, где уже зарождалось тепло, где кровь приливала быстрее, чем он успевал это осознать.

Его глаза расширились, мышцы пресса подобрались сами собой, он сделал резкий вдох.

Её ладонь остановилась.

— Вот! — Она довольно улыбнулась, и глубоко вдохнула, прикрыв глаза. — Идеально! Запомни эту позу. Старайся всегда так стоять в моём присутствии.

Она отошла на два шага. Он стоял, чувствуя, как колотится сердце, как дрожат руки за спиной, как тело помнит её прикосновение. Она смотрела на него, и этот взгляд был как физическое прикосновение — к лицу, к плечам, к груди, к каждой точке, где ещё горела её ладонь.

— Ты прекрасен.

Она обошла вокруг, и он ощущал её взгляд на своей спине, на лопатках, на напряжённых руках, скрещённых за спиной. Кожа горела под этим взглядом.

Она остановилась перед ним. Его взгляд метнулся к ремню, который она всё ещё держала в руке. Она продела палец в пряжку, покачала ремнём как маятником перед его лицом. Кожа переливалась на свету.

— Хочешь?

Спина заныла. В горле пересохло. Язык прилип к нёбу. Взгляд приклеился к ремню.

— Пока не заслужил, — ответила она за него, усмехнувшись. — Держи.

Она протянула ремень ему. Гладкая, прохладная кожа легла в ладонь.

— Давай теперь поработаем над тем, как ты снимаешь ремень и отдаёшь мне. Ты должен вынимать его из брюк — одним плавным движением. Как самурай достаёт клинок из ножен. А не мелкими суетными движениями, как будто дрочишь в туалете.

Он вынул ремень. Резко, рывком. Она покачала головой. Он вставил ремень обратно, вынул снова. Лучше, но всё ещё не то.

— Ещё.

Он повторил. И снова. И снова. На четвёртый раз движение стало скользящим, почти естественным. Металл пряжки звякнул тихо, и ремень лёг в ладонь, как будто всегда там лежал.

— Когда отдаёшь мне, не надо так сильно заламывать запястья. Держи руки ровно.

Он протянул ремень, стараясь, чтобы ладони были открыты.

— И не смотри так заискивающе. Ты не милостыню просишь, а преподносишь мне великий дар. Смотри на ремень.

Он опустил взгляд на ремень, лежащий на его раскрытых ладонях. Кожаная полоска, металлическая пряжка.

— Вот так. Уже лучше. Ещё раз.

Он повторил. И ещё. И ещё.

Она кивнула, забирая ремень. Положила на стол.

— А теперь самое сложное.

Она подняла указательный палец. Медленно. Плавно. И опустила, указывая на пол.

Он понял. Колени. Снова.

— Я вижу как тебе тяжело. Знаешь почему? — продолжала она. — Ты чувствуешь, что этим жестом ты символически признаёшь себя ниже другого человека. Но, то же самое происходит, когда ты садишься на стул. Тебе неприятно стоять на коленях? Именно поэтому ты будешь стоять.

И она заставила его делать это много раз. С правой ноги и с левой. С соединёнными за спиной руками. С руками, держащими перед собой ремень. Смотря в пол и глядя ей в глаза.

Колени ныли. Мышцы горели. Пот стекал по спине. Но он упрямо повторял, и с каждым разом движения становились всё увереннее, всё плавнее. В какой-то момент он перестал думать о том, как это выглядит, перестал чувствовать неловкость. Осталось только движение — вверх, вниз, вверх, вниз — и её взгляд, который становился всё мягче, всё одобрительнее.

— Неплохо. — Она кивнула. — Но надо ещё поработать над физической формой. Ложись на пол и начинай отжиматься. Я хочу увидеть твой максимум. Считай вслух.

Он опустился на пол. Руки дрожали. В те редкие дни, когда он всё-таки делал зарядку, он ограничивался тридцатью. Но сейчас... сейчас он хотел показать. Хотел, чтобы она одобрила. Чтобы посмотрела на него с той улыбкой.

— Раз. Два..Десять..Двадцать..Сорок

Она стояла рядом, не двигалась. Не считала. Не подбадривала. Просто была здесь. Он чувствовал её присутствие, даже когда опускался вниз и не видел ничего, кроме пола. Она смотрела. И это заставляло его тянуться вверх, выжимать из рук то, чего в них уже не было.

— Сорок один, — выдохнул он. Голос срывался, слова выходили вместе с воздухом, который с трудом проходил сквозь стиснутые зубы. — Сорок два...

Мышцы горели. Пот заливал глаза, и он не мог их вытереть — руки заняты, руки держат тело, которое уже не держится само. Он закрыл глаза и продолжал.

— Сорок четыре... сорок пять...

Каждый раз, когда казалось, что всё, что больше не встать, он думал о том, что она смотрит. И находил силы. Не для себя — для неё.

— Сорок шесть... сорок семь...

Он не знал, сколько ещё. Не знал, что она хочет. Не знал, что будет, когда он упадёт. Может, ремень? Может, боль? Может, снова этот стыд, когда она заставит его стоять на коленях и смотреть снизу вверх? Он не знал. И всё равно тянулся вверх.

— Сорок восемь... сорок девять...

Руки тряслись. Он опустился вниз и понял, что не может подняться. Локти подогнулись, он замер, чувствуя, как дрожит всё тело, как сердце колотится где-то в горле. Еще один рывок.

— Пятьдесят, — выдохнул он и рухнул на пол.

Она не сказала ни слова. Он лежал, чувствуя, как воздух с трудом проходит в лёгкие, как пот стекает по вискам. Руки горели, плечи ныли, но в груди было странное, щемящее чувство. Он сделал это. Пятьдесят. Для неё.

Она ушла и вернулась с влажным полотенцем, от которого поднимался пар.

— Встань на колени, — сказала она.

Он подчинился, с трудом выпрямляясь. Полотенце накрыло голову, и он почувствовал тепло, которое разливалось по коже, впитывалось в поры. Она неторопливо вытирала его волосы, лицо, шею.

— Встань, руки за голову.

Он поднялся, завёл руки за голову. Полотенце скользнуло по груди, по животу, и он дёрнулся, когда она коснулась подмышек.

— Если хочешь быть идеальным, сбреешь эти кусты, — заметила она.

Она вытирала его спину, и её руки обняли его со спины, принялись расстёгивать брюки.

— Пожалуйста, не надо, — выдохнул он. Голос был чужим, хриплым. Внутри всё сжалось в ожидании удара. Она сейчас достанет ремень, сейчас...

— Не надо что? — Она спустила штаны вместе с трусами до колен.

— Ремень, — прошептал он.

Он сжался, готовясь к боли, к свисту кожи, к огненной полосе на ягодицах. Но ремень по-прежнему лежал на столе, и она даже не смотрела в его сторону.

— Ты уж определись: хочешь или не хочешь?

— Не хочу, — выдохнул он.

Она обошла его, провела пальцем по стоящему члену. Коснулась — легко, как перо.

— А эта часть тебя думает, что хочешь.

Он застонал. Всё ещё не понимал. Штаны спущены, она стоит рядом, но ремень на столе. Значит... значит, не для этого.

Она принялась вытирать ему член полотенцем. Полотенце уже остыло, и холод отвлёк, заставил напрячься. Он смотрел на ремень, лежащий на столе, и чувствовал, как постепенно приходит облегчение. Не будет порки. Тогда что?

Полотенце упало на пол. Её пальцы — тёплые, уверенные — обхватили его. Ласка была мягкой, тягучей, и он проваливался в неё, как в воду. Мир сузился до точки её пальцев, её дыхания, её глаз.

Он почувствовал, как тело теряет равновесие, как земля уходит из-под ног, и в тот же миг её рука придержала его за плечо, удерживая. Она провела ногтями по его груди, оставляя красный след, и эта лёгкая, острая боль вернула его в реальность.

— Держи.

Он вцепился взглядом в край картины на стене. Зрение теряло фокус, но он держался, не закрывал глаза.

Она смотрела на него, и в её глазах было что-то новое. Не холод, не власть — удовольствие. Чистое, настоящее. Она впитывала его состояние — страх, который таял, сменяясь жаром, отчаяние, которое превращалось в нечто другое. Она видела, как он держится из последних сил, как тело его натянуто как струна, как он балансирует на грани, и это было красиво. Ей нравилось смотреть, как он теряет контроль, как отпускает себя, как плывёт в том, что она ему даёт.

Она наклонилась к его уху, прошептала:

— Кончай.

Мир взорвался. Он не слышал себя, но знал, что выдохнул с хрипом, знал, что тело выгнулось. Он летел, падал, растворялся, и это было так остро, так невыносимо, что он не знал, выдержит ли.

— Ты идеален, — прошептала она.

Он почувствовал, как его шатает, как ноги подкашиваются, но её рука держала надёжно, не давая упасть. Она обтерла его холодным полотенцем — медленно, тщательно, стирая следы пережитого. Холод возвращал его в реальность, возвращал в это тело, которое ещё помнило, что с ним только что было.

— Одевайся.

Он посмотрел на себя. Штаны спущены до колен, рубашка валяется на кресле, он стоит посреди гостиной голый, мокрый, дрожащий. Как можно было не чувствовать этого? Как можно было стоять так долго и не понимать, как это позорно?

Он натянул штаны, дрожащими пальцами застегнул ширинку. Взгляд наткнулся на ремень. Он замер.

Она с улыбкой наблюдала за его метаниями, взяла ремень, сложила вдвое, покрутила в руках. Он смотрел, затаив дыхание.

— В следующий раз, когда тебе станет скучно, наденешь спортивную форму и пойдёшь в спортзал. Тренироваться. И будешь думать обо мне и об этом ремне. Надеюсь, ума хватит не надорвать спину.

Она протянула ему ремень.

— А сейчас иди спать.

Он взял ремень. Кожа легла в ладонь. Взял с тумбы галстук, надел, затянул узел. Всё было на своих местах, но он чувствовал себя по-другому. Будто стал чуть легче, чуть свободнее. Или наоборот — чуть тяжелее, привязаннее к чему-то, что ещё не понимал до конца.

— До завтра, — сказал он.

Она кивнула и открыла дверь.

Он вышел в коридор. Ноги всё ещё дрожали, но он шёл ровно, держа спину прямой.

Она осталась одна, прислонилась к стене. Внутри ещё пульсировала его энергия — та, что она получила через прикосновение, через его дрожь, через стыд и желание. Мысль, которая крутилась в голове последние часы, наконец обрела форму. Если он будет думать о ней достаточно интенсивно — достаточно долго, — возможно, она сможет это почувствовать. Даже на расстоянии. Не как прикосновение, а как отголосок. Тонкую нить.

Она слышала о таких способностях — у вампиров её круга, у тех, кто прошёл через сильный голод. Раньше считала байками. Но сейчас ей очень хотелось чтобы это было правдой.

— Думай обо мне, — прошептала она в пустоту. — Злись. Ненавидь. Бойся. Только думай.

День 3. 15:00. Дрессировка Первого. Окончание

Сергей прошёл в душевую, разделся, включил воду, подставил лицо под горячие струи. Пар поднялся к потолку, заволок лампу, и свет стал тусклым, размытым. Он стоял, чувствуя, как вода стекает по спине, как капли барабанят по кафелю. И думал.

Зачем он туда пошёл?

Вопрос бился в голове, как муха о стекло. Чего он хотел добиться? Помочь Артёму? Узнать, что будет дальше? Доказать ей, что он не трус? Или просто — быть рядом, потому что когда она рядом, всё остальное перестаёт существовать?

А чего он добился?

Его опять пожевали и выплюнули. Она заставила его раздеться, стоять на коленях, смотреть в глаза, говорить «Да, госпожа». Критиковала каждое движение: не так стоишь, не так смотришь, не так дышишь. И каждое слово врезалось в память, оставалось под кожей, ныло, как свежий ушиб.

Но в конце она сказала: «Ты идеален». Шепнула ему на ухо, и от этого шёпота всё тело покрылось мурашками. А потом велела не приходить. Идти в спортзал. Он ничего не понимал.

А потом он вспомнил Никиту. Как тот вышел от неё — счастливый, с влажными волосами, с этой идиотской, ничем не прикрытой улыбкой. Никита, который даже не заметил, как Сергей прошёл мимо поста. Который просто сидел и улыбался, глядя в пустоту. Сергей почувствовал, как внутри разрастается что-то. Зависть? Ревность? Он не знал. Но эта улыбка Третьего — такая лёгкая, такая свободная — застряла в голове, как заноза. Почему ему — радость, а мне — выволочка? Почему он — молодец, а я — неуклюжий телок?

Вода стекала по лицу, по груди, по напряжённым плечам. Он закрыл глаза и вдруг с ужасающей отчётливостью осознал: он чувствует себя как ребенок в детском саду. Вокруг чужие люди, чужие стены, чужие правила. Непонятно, зачем ты здесь. Но за тебя уже всё решили — что есть, где гулять, когда ходить на горшок. И это было очень странное чувство. Освобождение от ответственности. И одновременно — унижение.

Не унижение даже — потерянность. Он привык отвечать за себя, за семью, за подчинённых. А тут… тут от него ничего не зависело. Она решала, когда ему приходить, что делать, что чувствовать. И единственное, что он мог, — это подчиниться или умереть.

Он открыл глаза, посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Уже нет.

— Ты идиот, — сказал он вслух, перекрывая шум воды. — Она тебя использует. Ты для неё — еда.

Но еда не хочет, чтобы её ели. А он хотел. Пришел к её двери, как на свидание. А теперь стоит под душем и думает не о том, как выбраться, а о том, понравился ли он ей. И о том, почему другому повезло больше.

Он выключил воду. В тишине стало слышно, как капли падают на кафель.

Вытерся. Перед выходом замер у зеркала. Посмотрел на своё отражение — усталое, но спокойное лицо, мокрые волосы, заострившиеся скулы. Кто он теперь? Охранник? Донор? Игрушка? Или просто один из многих, кто пытается заслужить её внимание?

— Ты — первый, — сказал он своему отражению. — Просто первый. И она сказала, что не просто так меня так назвала.

Он не знал, правда ли это. Но другого ответа у него не было.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 3. 14:00. Зачем

Дверь за Первым закрылась. Она прислонилась к ней спиной на секунду, прислушиваясь к себе.

Энергии стало больше. Первый действительно оказался прекрасным донором. Его чувства и эмоции сменяли друг друга, как стёклышки в калейдоскопе, складываясь в новый узор — стыд сменялся страстью, страсть — страхом, страх — снова стыдом. Он не залипал в одном состоянии, не давал ей пресного, однообразного вкуса. Постоянно переключался, смешивал, создавал новые оттенки. Такое ей не скоро надоест.

И он пришёл сам.

Она рассчитывала, что это должно случиться, но не думала, что так рано. Первый был на крючке — она чувствовала это, чувствовала, как его тянет к ней. Но эта сила ещё не настолько велика, чтобы победить страх. Сегодня его привело не влечение. Что-то другое.

Она задумалась, перебирая варианты. Благородство? Желание принести себя в жертву, чтобы спасти Второго? Возможно. Но нельзя давать им повод думать, что своей инициативой они могут влиять на её поведение. Если они решат, что могут торговаться, управлять, выбирать — это создаст проблемы. Инициатива должна исходить от неё. Всегда.

Мысли перетекли на остальных.

Третий. Сладкий мальчик. Слишком сладкий — такой может надоесть быстро. Но он молод и неопытен, и это хорошо. Его вкус можно менять, придавать новые оттенки, не встречая сопротивления. Мальчик явно любит риск и опасные эксперименты — она вспомнила, как он сунул палец в рот, когда она сказала, что это опасно. Не раздумывая. Это надо проверить. И надо проверить, как он переносит боль. Если хорошо, это будет как шоколад — горький и сладкий одновременно. Но не всё сразу.

Безымянный. Отдельная песня. Он знает о вампирах, знает, как сопротивляться. Его энергия закрыта, он не даёт ей ничего. Но он делает свою работу, и это ее устраивает, пока он нужен таким. Когда понадобится кого-нибудь убить, то приятнее это делать с тем, кому не обещал жизнь и здоровье.

Второй. Проблема. И кровь это временное решение. Надо придумать для него что-нибудь другое. Не такое грязное.

Предстоящий месяц уже не казался таким унылым.

Она поднялась с дивана, потянулась. Нельзя забывать, ради чего всё это.

Подошла к стене-шкафу, нажала на едва заметный выступ. Потайная панель бесшумно ушла в сторону. Она включила компьютер — новый, современный, с защищённым спутниковым соединением. Новости. Письма. Всё, что накопилось, пока она решала свои энергетические проблемы.

Ничего серьёзного. Чтобы система начала рушиться, пары дней без её внимания недостаточно. Первые необратимые изменения станут заметны только через месяцы после её исчезновения. Сейчас — только обычные мелкие неурядицы, последствия которых, скорее всего, рассосутся сами, даже без её вмешательства.

Она пролистывала сообщения быстро, по диагонали. Сломанный лифт, затопленный подвал, кража из магазина. Всё это не требовало её участия.

Вдруг пальцы замерли. Авария в котельной. Никто не пострадал, последствия устранены. Но интуиция — та самая, вампирская, обострённая до почти мистического восприятия — подсказывала: это важно. Сюда надо направить внимание. Потратить часть накопленной энергии.

Она не знала, в чём именно проблема. Может быть, в этой котельной трубы давно не меняли, и зимой они выйдут из строя — сотни домов останутся без отопления, батареи замерзнут и полопаются, город погрузится в ледяной ад, погибнут люди. Может быть, сторож в этой котельной — будущий маньяк-убийца, хоронящий своих жертв в палисаднике. Может быть, начальник котельной крышует наркоторговцев.

Она не знала. Но чувствовала — эта точка напряжения может стать причиной большого взрыва. И сейчас, пока ещё не поздно, нужно направить туда внимание общественности. Пусть проведут проверки — всего, что только можно.

Её вампирская энергия поможет случиться счастливым случайностям. Проблема всплывёт и разрешится сама, не доводя до катастрофы. Нужно лишь слегка подтолкнуть.

Она принялась писать.

Анонимные письма — в разные инстанции, в разные адреса. Жилищная инспекция, прокуратура, городская администрация, местные новости. Она не знала, кто именно должен этим заняться, поэтому отправила всем. Энергия, вложенная в каждое письмо, не даст им затеряться в спаме, не позволит секретаршам удалить их, не глядя. Они дойдут до тех, кто принимает решения. И нужная цепь событий запуститься.

Она отправила последнее письмо, закрыла почту, выключила компьютер. Потайная панель встала на место. Энергия ушла — не так много, чтобы почувствовать пустоту, но достаточно, чтобы заметить.

Она прислушалась к себе снова. Запасы были. Первый дал хорошую подпитку. Хватит на несколько дней. А там — посмотрим.

Она усмехнулась своим мыслям и пошла в душ. Завтра будет новый день. И новые доноры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 3-4. Третий. Грезы

Весь день Никита был сам не свой. Мысли возвращались к одному и тому же — её руки, её губы, её голос, шепчущий «молодец». Он сидел перед монитором и смотрел на пустые коридоры, но видел другое: как она двигалась сверху, как её волосы падали на лицо, как она улыбалась. В ушах звучал её смех, и он не слышал, что говорит Безымянный.

— Третий.

Никита вздрогнул. Максим стоял рядом, смотрел на него спокойно, без осуждения.

— Ты где?

— Здесь.

— Не здесь. Переключи камеры, ты уже пять минут смотришь на одну и ту же картинку.

Никита переключил. На экране снова пустой коридор, но он уже смотрел внимательнее, боясь, что опять улетит.

Это повторялось снова и снова. Максим тормошил его, возвращал, и каждый раз Никита ловил себя на том, что не помнит, как отвлёкся. Только жар в груди, только её образ, который не отпускал.

---

Когда смена закончилась, он едва помнил, как добрался до комнаты. Сел на койку, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. И сразу же провалился — не в сон, в сладкие грёзы. Её голос, её руки, её улыбка. Он чувствовал, как её пальцы скользят по его груди, как она шепчет ему на ухо. Тело гудело, в голове было пусто и полно одновременно.

— Эй.

Максим стоял над ним, уже переодетый в спортивную форму.

— Иди в душ. И ложись нормально. Ты вчера не спал.

Никита открыл глаза, не сразу понимая, где он. Потом кивнул, поднялся, пошёл в душ. Вода была холодной, но он почти не чувствовал. По телу разливалось тепло приятных воспоминаний.

Он лёг на койку, едва коснувшись подушки, и уснул. Молодой организм взял своё после бессонной ночи и слишком ярких впечатлений дня.

---

Сон пришёл сразу. Он летал с ней. Небо было бесконечным, синим, и ветер свистел в ушах, а он держался за неё, и их тела переплетались в воздухе. Она обхватывала его ногами, и он входил в неё, и она двигалась, и он молил: «Ещё». А она шептала: «Молодец», и он проваливался в неё, в небо, в свет.

Потом они стояли на краю открытого люка вертолёта. Ветер бил в лицо, рвал из головы волосы, и внизу, далеко-далеко, лежала земля — маленькая, чужая, неважная.

— Смотри, какой отсюда открывается вид, — сказала она.

Он смотрел. Он смотрел и не мог оторваться, потому что это было красиво, потому что она была рядом, потому что всё было правильно.

Она начала расстёгивать пуговицы и пряжки у него на груди. Её пальцы двигались медленно, и он помогал — ему казалось, что одежда лишняя, ему хотелось, чтобы она касалась его без одежды. Он торопился, тянул ткань, помогал выскользнуть из ремней.

И вдруг она остановилась.

— У меня для тебя плохие новости, — сказала она.

— Какие? — спросил он. Голос звучал глухо, как будто издалека.

— Ты не умеешь летать.

Она толкнула его в грудь.

Он падал. Спиной вниз, в пустоту, ветер свистел в ушах, и он видел её — маленькую фигуру в дверях вертолёта. В руках у неё был его парашют. Она держала его и смотрела, как он падает.

Он смотрел на удаляющуюся точку вертолёта. Мерзкий писк высотомера отсчитывал оставшиеся метры до земли. Сейчас будет удар. И всё.

---

Он распахнул глаза. Сердце колотилось как бешеное, простыня прилипла к телу, по ушам всё ещё бил противный писк.

Безымянный уже стоял рядом, протянул руку к тумбочке, выключил будильник.

Никита сел, провёл ладонями по лицу, сбрасывая остатки сна. Тело ещё помнило падение, сердце всё ещё колотилось.

— Что, вчера было так хорошо, что сегодня плохо? — сказал Максим. В голосе не было насмешки, только констатация. — Это называется похмелье.

— Да иди ты... — выдохнул Никита.

Максим усмехнулся, завязал шнурок на кроссовке, поднялся.

— Да и пойду. А вот куда пойдёшь ты?

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Никита остался один. Сел на койке, чувствуя, как уходит липкий ужас сна, как возвращается другое — тёплое, сладкое, её. Встал, пошёл умываться.

Холодная вода ударила в лицо, и он проснулся окончательно. Настроение, испорченное неудачным пробуждением, стремительно улучшалось. Он сейчас пойдёт к ней. И там будет что-то потрясающее и волшебное. А Максим пусть завидует.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 4. 10:00. Третий и нож

Он подошёл к её двери, чувствуя, как сердце снова начинает биться чаще. Дверь открылась сразу — будто она ждала.

Она стояла на пороге. В таких же рубашке и брюках, что и вчера, но сегодня она была другой. Спокойная, собранная, холодная.

Он шагнул внутрь, чувствуя, как внутри разливается предвкушение. Сейчас она улыбнётся, сейчас позовёт за собой, сейчас...

Она закрыла дверь, повернулась к нему.

— Помнишь, когда ты зашёл сюда первый раз, я показала тебе, как будет начинаться каждая наша встреча?

Голос её звучал ровно, без тепла. Он замер, не понимая.

— Вчера было единственное исключение. Потому что это был особенный день для тебя. Но сегодня всё должно встать на свои места.

Она протянула руку.

— Ремень.

Он смотрел на её ладонь и не мог пошевелиться. Ремень. Колени. Галстук. Обещание. Она говорила, что это будет повторяться каждый раз. Но вчера... вчера было не так.

— Ремень, — повторила она. В голосе не было нетерпения, только спокойная, твёрдая уверенность.

Он начал расстёгивать. Пальцы дрожали. Он сам не знал, от чего — от холода, от её взгляда, от того, что ожидание волшебства рассыпалось в прах. Пряжка звенела, не поддавалась, и он чувствовал, как щёки заливает краской.

Ремень выскользнул. Он протянул его ей. Она взяла, положила на тумбу.

Она ждала.

Он опустился на колени. Пол был холодным, знакомым. Галстук не поддавался — пальцы скользили, узел не развязывался, и он чувствовал, как она смотрит. Смотрит и ждёт.

— Я готов терпеть и подчиняться, — выдохнул он, когда наконец вложил галстук в её руку.

Она взяла, положила рядом с ремнём.

— Встань.

Она посмотрела на него в упор, и он увидел в её глазах что-то новое. Не ту нежность, что была вчера. Что-то глубже, темнее.

— У меня для тебя плохие новости.

Она сказала это ровно, без жестокости, но от этих слов внутри всё оборвалось. Никита смотрел на неё и не понимал, чего ждать.

— Вчера ты видел только половину меня. Женскую. А я ещё и вампир.

Он сглотнул. В горле пересохло. Он знал это. Но сейчас она сказала это так, будто между ними вдруг пролегла пропасть.

— И что это значит? — спросил он. Голос сел.

— Это значит, что сегодня ты познакомишься со второй половиной. — Она сделала шаг, и он невольно отступил. — Я буду брать то, что мне нужно. И это может быть не так приятно, как вчера.

Она замолчала, глядя на него. Ждала.

— Но ты же хочешь узнать, как это будет? — спросила она, и в голосе появилась та самая насмешка, которая была в первый день.

Он смотрел на неё, чувствуя, как страх и желание снова срастаются в один тугой узел. Он кивнул. В горле пересохло, но он кивнул. Потому что хотел. Но все равно боялся.

Она взяла его за плечи, развернула, прижала к себе спиной. Её руки легли на его талию, на шею. Пальцы нащупали пульс.

— Я чувствую твою кровь, — шепнула она. — Слышу, как она движется.

Она надавила. Совсем немного — и мир качнулся. Кровь отлила от головы, перед глазами поплыли тёмные круги, сердце ухнуло куда-то вниз. Всего на секунду — но этого хватило, чтобы внутри всё оборвалось.

— Страшно? — спросила она.

— Да, — выдохнул он. Голос был чужим.

— Хорошо. Меня возбуждает твой страх. А тебя?

Он чувствовал её дыхание на своей шее, тепло её тела, прижатого к его спине. Одна рука всё ещё лежала на его горле, вторая начала медленно спускаться вниз. Он чувствовал, как кровь приливает туда, где её пальцы ещё не коснулись, но уже были рядом.

Он не знал, что будет, когда она достигнет цели. Не знал, что она сделает. Но знал, что хочет узнать. И боится.

Она отвела его в спальню. Встала напротив.

— Раздевайся.

Он стянул рубашку, начал расстегивать брюки — и замер. Пальцы застыли на месте, он почувствовал, как кровь приливает к лицу.

Она смотрела. Ждала.

— Боишься? — спросила она. — Хочешь сбежать от меня?

Он отрицательно мотнул головой. Нет. Не хотел. Он встал к ней спиной и решительно расстегнул брюки.

— Правильно, — сказала она. — От меня не убежать.

Он повернулся к ней, чувствуя, как горит лицо, как тело покрывается мурашками. Руки сами потянулись прикрыться, но он заставил себя их опустить.

— Подойди ко мне.

Он подошёл. Не поднимая глаз, чувствуя, как щёки горят огнём. Она взяла его за подбородок, подняла голову, заставила смотреть в глаза. Её взгляд был тяжёлым, изучающим. Она что-то искала — и, кажется, нашла.

Толкнула в грудь.

Он не ожидал, потерял равновесие и ударился спиной о столб для балдахина. Дерево было твёрдым, холодным, и прежде чем он успел сообразить, что происходит, на запястьях щёлкнули наручники. Руки оказались за спиной, пристёгнутые к столбу.

Она отступила на шаг. Смотрела, как он дёргается, проверяет — не освободиться ли.

— Страшно? — спросила она.

— Нет. - Он заставил себя остановиться.

Она усмехнулась. Посмотрела на него — голого, прикованного, с красным лицом. Он чувствовал, как краска сползает с лица на грудь, как под её взглядом всё тело наливается жаром. Член затвердел, приподнялся, и он не мог это скрыть, не мог даже прикрыться — руки за спиной.

— А так?

Она сделала шаг к нему. В её руке блеснул нож. Он не понял, откуда он взялся — просто увидел лезвие, холодное, острое. Она поднесла нож к его шее, и он замер. Воздух застрял в лёгких. Её вторая рука легла ему на грудь, повела по коже, но он ничего не чувствовал. Только лезвие у горла, только холод, от которого всё внутри превращалось в лёд.

Она смотрела на его лицо, на то, как бледнеет кожа, как расширяются зрачки.

— Вкусно. - Она с наслаждением глубоко вдохнула, собирая энергию страха. - Жаль что для тебя это уже слишком. Значит, надо что-то среднее.

Она убрала нож. Провела пальцем по его шее, заменяя ощущение прикосновения холодного металла на тепло своих пальцев. Он выдохнул. С облегчением, с хрипом, и в этот момент она всунула нож ему в приоткрытый рот — тупой стороной, поперёк.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Подержи, — сказала она.

Он инстинктивно сжал челюсти, удерживая лезвие.

Нож у него. Нож теперь у него. Она не угрожает. Она дала ему нож.

Он стоял, чувствуя вкус металла на языке. Лезвие тянуло губы в стороны, и он вдруг понял, что сейчас похож на пирата с картинки, того, что лезет на абордаж с кинжалом в зубах. И это было странно — нож во рту, а страшно не было. Было... весело? Нет. Что-то другое. Опасное, но не страшное.

Она отошла, вернулась с галстуком. Встала перед ним.

— Закрой глаза.

Ткань легла на лицо, она завязала узел на затылке, и свет погас. Темнота сомкнулась, и он понял, что стоит привязанный к столбу, как к мачте. Пират, которого оставляют умирать на корабле.

Сердце ухнуло. Адреналин разогнал кровь, кожа покрылась мурашками. Темнота давила, но он знал — она рядом. Слышал её дыхание, чувствовал тепло её тела.

— Отдай.

Она вынула нож. Металл скользнул по губам, и он вздрогнул, но нож уже исчез. Рот остался приоткрытым. Шаги, потом глухой стук — нож лёг на тумбу. Он выдохнул. Ножа нет. Она не держит нож. Ничего не держит.

Её пальцы коснулись его губ — мягко, осторожно. Он вздрогнул, но узнал это прикосновение. Не нож. Она.

Палец скользнул внутрь, медленно, и он принял его, раскрывая рот шире, обводя языком, впуская. Она замерла на секунду, давая ему почувствовать, как это — принимать.

Она коснулась влажным пальцем его соска. Он вздрогнул, и тепло разлилось от этого прикосновения по всей груди, спустилось ниже, заставило мышцы напрячься. Её палец кружил вокруг соска, и тот твердел, набухал, откликаясь на каждое движение. Она сжала его — легонько, между пальцами, и он застонал, не в силах сдержаться. Тело выгнулось само, ища большего, и она дала — повела ногтями по груди, оставляя красные полосы, и боль смешалась с удовольствием.

Она спустилась ниже.

Её ладонь легла на его живот, провела по напряжённым мышцам, задержалась на мгновение там, где пульсировало, где всё налилось тяжестью и жаром. Пальцы скользнули ниже, обхватили, и он выдохнул — долго, со стоном. Она ласкала его медленно, не торопясь, и каждое движение отдавалось где-то глубоко, заставляло дышать чаще, сбиваться. Он закрыл глаза, откинул голову, чувствуя, как внутри нарастает знакомое тепло, как всё собирается в тугой узел. Он не мог видеть, не мог трогать, только чувствовать.

Она ускорилась, и он потерял счёт времени, только чувствовал, как приближается край, как вот-вот...

Её рука замерла.

Он не видел ничего вокруг — повязка не пускала. Тело продолжало движение, само, без команды, бёдра подавались вперёд, ища то, что ушло, пытаясь дотянуться, продлить, завершить. Пальцы сжались в кулаки, мышцы напряглись, но движения стали судорожными, бессмысленными. Нет. Не будет.

— Не сегодня, — сказала она.

Она убрала руку. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пульсирует тело, как кровь отливает от лица и приливает туда, где замерло движение. Всё тело было одним сплошным нервом, и этот нерв кричал.

— Но я... — начал он.

— Ты хочешь кончить, — перебила она. — Я знаю. Но не сейчас.

Она сняла повязку. Он зажмурился от света, потом открыл глаза. И увидел, что она снова держит нож.

Он смотрел на лезвие, и мысли, которые только что плавились в сладком тумане, вдруг собрались, стали чёткими. Опасность. Она не убрала нож, он все это время был у нее в руке.

— Я хочу, чтобы ты запомнил, — сказала она и нож коснулся его щеки, — что твоё тело принадлежит мне. Весь этот месяц. Я запрещаю тебе кончать без моего разрешения.

Она смотрела на него спокойно, и в этом взгляде не было угрозы. Только факт.

Она отложила нож и расстегнула наручники. Он пошевелил пальцами, чувствуя, как возвращается кровь, как покалывает кожу.

— Одевайся. И не прикасайся к себе.

— А если я не смогу? — спросил он. Голос был чужим, хриплым.

— Сможешь. — Она коснулась пальцами его щеки. — Ты же хочешь продолжения.

Она отдала ему ремень и галстук. Он взял, чувствуя, как пальцы сжимают знакомую кожу, и подумал: продолжения. Она сказала «продолжения». Значит, будет ещё.

Он оделся. Медленно, потому что руки ещё дрожали, но теперь он знал, зачем. Чтобы потом. Чтобы снова. Чтобы она сказала «молодец» или чтобы снова прижала к себе, или чтобы снова стоять на коленях и отдавать ей ремень, или чтобы...

Он вышел в коридор, прошёл мимо поста, чувствуя на себе взгляд.

Сергей сидел на диване, смотрел на него. Никита шёл мимо, не глядя, но знал, что лицо его красное и он не может это скрыть.

Сергей смотрел ему вслед. Напряжённые плечи, затравленное выражение. Не счастливое. Не расслабленное. А такое... будто его только что провели по краю и оставили там.

Сергей откинулся на спинку дивана. Ревность утихла. Значит, не всегда ему там хорошо. Значит, и ему достаётся.

Он выдохнул. Кулаки разжались.

День 4. 12:00. Третий и нож. Окончание

Дверь за Третьим закрылась. Она осталась одна, прислушалась к тишине, и на губах её заиграла лёгкая, почти хищная улыбка. Интересно, продержится ли он до завтра? Слишком молод, слишком неопытен, слишком впечатлителен. Она дала ему задание — не кончать. Сознательно он, конечно, не станет, но стоит ему расслабиться, уснуть, и его подсознание сделает всё само. А вдруг он догадается не спать? Будет лежать с открытыми глазами, боясь сомкнуть веки, и думать только о ней. О том, чего не случилось. О том, что будет завтра, если она позовёт. И о том, что будет, если не позовёт.

Она усмехнулась, представив его мучения. Неоконченное действие — лучший способ вытянуть энергию. Человек не может не думать о жёлтой обезьяне, если его попросить о ней не думать. Он будет лежать в темноте, чувствуя, как тело пульсирует, как нарастает напряжение, и понимая, что не может его снять. Каждая секунда ожидания будет отдавать ей частицу его страха, его надежды, его отчаянного желания. И это будет продолжаться до тех пор, пока она не позволит ему кончить или пока он не сломается. А если она не позовёт его и завтра? Что тогда? Неизвестность — ещё более мощный рычаг. Он будет ждать, надеяться, бояться, и вся эта энергия потечёт к ней.

Она знала, как это работает. Сама когда-то училась на таких играх, сама была и жертвой, и хищником. Теперь она выбирала роль.

Мысль о Никите потянула за собой другие. Если бы у неё был пояс верности — вот что ему действительно нужно. Тогда бы задание из психологической пытки превратилось в физическую. Терпимую, понятную. Он бы злился, страдал, но не ломался. Она вспомнила свой шкаф в клубе. Тёмное дерево, резные ручки, а внутри — аккуратные ряды игрушек, собранных за годы. Пояса на любой вкус: тяжёлые металлические с замками, изящные кожаные с заклёпками, почти невесомые. Она выбрала бы для него тот, что не виден под формой. Чтобы остальные охранники ничего не заподозрили. А мальчику было бы полезно научиться держать лицо, не показывать своего состояния. А то сейчас по нему каждую эмоцию можно читать, как по открытой книге.

Сколько в том шкафу всего осталось. Флоггеры с мягкими кожаными хвостами, страпоны разных размеров, зажимы, вибраторы. Как бы сейчас пригодилась хотя бы пара самых простых вещей. Жаль, что она не догадалась ничего захватить, когда сбегала в город.

Тогда она была голодна, почти не соображала, думала только о том, чтобы добраться до своих мальчиков, к тем, кто всегда был готов накормить её, дать энергию, утолить жажду. Раньше пары сессий в неделю хватало, чтобы не чувствовать голода. Она любила свою работу — не только за то, что она давала ей силы, но и за то, что все участники процесса получали удовольствие. Они приходили добровольно, ждали её, хотели её. И она давала им то, чего они хотели. В её жизни всё было прекрасно.

А потом начались политические игры отца. Она не вникала, не хотела вникать, но оказалась втянутой. И вот результат — она заперта в этой башне-бункере, с бетонными стенами и бронированными окнами, отрезанная от всего, что составляло её жизнь. Если бы она знала, чем всё обернётся, отказалась бы сразу. Послала бы отца куда подальше и продолжила бы жить, как жила. Но теперь приходится отыгрывать роль прилежной дочери. Терпеть. Ждать.

И что бесило больше всего — конец, который сначала казался таким близким, отодвинулся в неопределённое далёкое будущее. Неделя, две, месяц? Она не знала. Никто не знал. И она оставалась здесь, в этом бетонном склепе, с четырьмя охранниками, которые стали её единственным источником пищи.

Она усмехнулась, прогоняя воспоминания. Не до игрушек было тогда, когда она сбегала в город. Да и откуда ей было знать, что в этом бункере у неё тоже появятся мальчики? Что придётся развлекать их подручными средствами, как в каменном веке.

Ремни, да галстуки. Можно ещё шнурки из ботинок достать, если совсем прижмёт. В арсенале нашлись наручники — примитивные, железные, но надёжные. И армейский нож. Больше ничего подходящего не было. Всё остальное — боевое оружие, которое притащил сюда брат. Пистолеты, автоматы, гранаты. Использовать их в качестве игрушек рука не поднималась. Оружие она уважала. Оно было создано для убийства, а не для игры.

Она вернулась к кровати, убрала в шкаф наручники и нож. Завтра она придумает что-нибудь новое. А сегодня ее ждет следующая игра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 4. 13:00. Второй, вторая кровь

Артём собирался медленно, как будто сквозь вату. Рубашка застёгивалась не сразу — пальцы не слушались, но он не злился. Просто делал, что надо. Сергей смотрел на него с койки, теребил край простыни.

— Опять она тебя позвала?

Артём промолчал. Натянул рубашку, поправил воротник. Лицо было пустым, как выключенный экран.

— Слушай… — Сергей подался вперёд, голос стал тише. — Ты выглядишь так, будто она из тебя кровь пьёт. Ты в порядке?

— Нормально, — бросил Артём, не глядя.

— Нормально? — Сергей усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Ты уже в четвёртый раз идёшь. А меня она даже не зовёт. Сказала — иди в спортзал, и всё. А ты туда идёшь, и возвращаешься… сам не свой.

— Повезло тебе, — сказал Артём, застёгивая последнюю пуговицу.

— Да какое там повезло, — Сергей провёл рукой по лицу. — Я просто не знаю, что мне делать. Она запретила приходить. А я смотрю на тебя и… — он замолчал, подбирая слова. — Может, я могу чем-то помочь? Скажи, что там происходит?

Артём наконец поднял на него глаза — мельком, без выражения.

— Ничего, — сказал и вышел.

Сергей остался один. Смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри холодеет. Ревность? Или страх, что он здесь — лишний? Он хотел бы помочь, но не знал как. И это бессилие было хуже, чем ревность.

---

Артем зашел в ее дверь. Привычный ритуал занял меньше минуты — ремень на тумбу, галстук следом, колени, слова. «Я готов терпеть и подчиняться». Голос был ровным, мёртвым.

Она повела его в ванную. Пол под ногами холодный, кафель блестит.

— Раздевайся.

Он снял рубашку. Сложил, положил на стиральную машину. Она смотрела на его лицо — ни тени смущения, ни ожидания, ни страха. Ничего.

— Раздевайся до конца. Вчера ты испачкал штанишки.

Слова были выбраны так, чтобы задеть. Чтобы вызвать хоть что-то — стыд, злость, отвращение. Он даже не посмотрел на неё. Наклонился, развязал шнурки, снял ботинки. Поставил их аккуратно у стены. Потом расстегнул брюки, спустил их вместе с трусами, отставил в сторону.

Голый. Стоял перед ней, не прячась, не прикрываясь. Член был вялым, безжизненным. Она почувствовала, как внутри шевельнулось что-то тревожное. Не то.

— Помой руки, — сказала она, указывая на раковину. — Не собираешься же ты кормить меня грязными руками.

Он подошёл, открыл кран, намылил ладони. Мыльные пузыри стекали по пальцам, и он смотрел на них, не видя.

— Вытирай. И протри нож и скальпель спиртом. Ты же не хочешь повторять вчерашний подвиг.

Он взял вату, смочил из пузырька, протёр лезвия. Аккуратно, методично. Ни одного лишнего движения. Даже не вздрогнул. Как заводская машина. Ни эмоций, ни воспоминаний. Только действие.

Она пододвинула к нему поднос со стаканом.

— Снимай повязку.

Он размотал бинт. Повязка, которой она перевязала его вчера, пропиталась засохшей кровью, присохла к ране. Он замер на секунду. Потом глубоко вдохнул — и на выдохе дёрнул.

Она заметила это. Запомнил. Применил. Но сделал на автомате, как заученное движение. Даже не подумал о ней. Ни благодарности, ни злости. Просто техника.

Повязка оторвалась вместе с корочкой, и кровь потекла — тонкой, горячей струйкой. Она почувствовала короткий всплеск энергии, когда его душа дёрнулась от боли, но тут же снова спряталась, ушла в ту чёрную тишину, где её не достать.

Он подставил стакан, набрал нужное количество. Кровь капала в белый пластик, растекалась красными разводами. Он зажал рану, поднял руки вверх.

Она смотрела и чувствовала, как внутри разрастается холод. Пустота. Он выгорел. Его организм нашёл способ защититься — перестал чувствовать. За всё время она получила только этот жалкий кусочек, когда повязка рванула живую кожу. А теперь снова ничего. Только ровное, мерное биение пульса, только кровь, которая течёт, не отдавая энергии.

Ни один мускул не дрогнул на её лице. Она стояла спокойно, собранно, и смотрела на него — на его пустые глаза, на его безразличное лицо. И внутри неё шевельнулся страх, но она подавила его. Нельзя, чтобы он заметил. Нельзя, чтобы он понял, что этот способ сработал.

Она сделала глубокий вдох. Холодно. Логично. Просчитывая варианты.

Если он начнёт сознательно загонять себя в это бездумное, безэмоциональное состояние, она не сможет его оттуда достать. Останется только убить. Забрать энергию смерти. А потом? Отец пришлёт нового охранника. Может быть. А может, и нет.

Нужно вытряхнуть его из этого оцепенения. Пока он не понял, что его безразличие — это оружие. Пока не начал использовать его осознанно. Надо попробовать нежность. Иногда это работает — когда человек замёрз, его надо согреть.

Она шагнула к нему, погладила по голове. Пальцы скользнули по волосам — мягко, успокаивающе.

— Хороший мальчик, — сказала она, и голос её был ласковым. — Сегодня ты справился на отлично.

Он не отстранился, не прижался. Просто стоял, позволяя. Никакой реакции. Она взяла бинт, перевязала рану. Помогла надеть рубашку, застегнуть пуговицы. Каждое движение было тщательным, нежным. Но он не реагировал. Ни благодарности, ни облегчения, ни даже стыда. Только пустота. Не сработало.

Она выпроводила его. Дверь закрылась, и она вернулась в ванную.

Взяла стакан с кровью. Покрутила в руках. Тёмная, густая, почти чёрная в тусклом свете. Вдохнула запах — железо, тепло, жизнь. Но энергии почти не было.

Она вылила кровь в раковину, поставила стакан на край и замерла, прокручивая в голове последние дни, как плёнку. Где ошиблась?

Может быть в первый день. Она вывихнула ему руку. Была голодна и выбрала самый быстрый способ — боль и страх. Сработало. Но, возможно, именно тогда она сломала в нём что-то. Слишком сильное давление, слишком резкое. Не рассчитала.

Или потом, когда ей не понравился привкус его энергии, она отказалась от привычных жестких игр с сексом. Вместо этого выбрала кровь. И обрадовалась, когда увидела, что кровь смывает мерзкий привкус. Но не заметила, как из него уходит жажда жизни. Увлеклась процессом. Упустила контроль. Ей казалось, что если привкус уходит, то всё идёт правильно. Но он закрылся, чтобы выжить. Она должна была почувствовать это раньше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Как заставить его снова чувствовать? Страх, боль, желание — всё, что угодно.

Ситуация пока не критическая, она не умирает с голоду. У неё есть ещё доноры. Трое. И она должна сделать всё, чтобы они не узнали, что случилось со Вторым. Не узнали, что можно просто перестать чувствовать — и она останется ни с чем. Если они тоже воспользуются этим способом, станут бесполезны, тогда проблема голода встанет в полный рост. И точно придётся кого-то убить.

В темноте ванной остался только запах спирта и железа. И её мысли, которые работали быстро, холодно, просчитывая варианты. Она вернёт контроль. Она должна.

День 4. 14.00. Дистанционная энергия

Она вышла из ванной и замерла. Что-то изменилось. Лёгкий, почти невесомый ток энергии коснулся её, как ветерок, которого не может быть в бетонном бункере. Она прошла в гостиную, опустилась в кресло, прикрыла глаза.

Странно. Привкус был знакомым — Первый. Его энергия, но какая-то приглушённая, как далёкое эхо. Поток шёл к ней, тонкий, прерывистый, но определённо направленный. Она не была уверена — реально ли чувствует его, или это самовнушение. Но энергия внутри медленно прибывала, и это было важнее сомнений.

Первый, похоже, решил выполнить её поручение. Пошёл в спортзал. И думает о ней.

Она попыталась понять, что именно он чувствует. Что делает? Может, отжимается и представляет, как трахает её. Или качает пресс и представляет, как она трахает его. Или бьёт грушу и представляет, как убивает её... или Третьего, или Безымянного.

Но, как всегда с Первым, ничего нельзя было разобрать. Его эмоции смешивались и менялись постоянно — отчаяние, похоть, стыд, надежда, ненависть. Всё вместе, в одном пульсирующем клубке. Она могла бы пойти и посмотреть на камеры, узнать, что происходит в спортзале. Но не хотела вставать. Тонкая ниточка энергии, тянущаяся к ней, могла оборваться. Она сидела не шевелясь, пока поток не иссяк сам.

И только тогда она подялась и вышла в коридор.

Безымянный поднялся с дивана. Третий сидел за монитором и, когда дверь открылась, метнул на неё короткий взгляд. Один миг — и он снова уставился в экран, делая вид, что целиком поглощён картинкой.

Она подошла к нему. Встала за спиной, наклонилась, чтобы рассмотреть изображение на мониторе — Первый сидел в спортзале на скамейке, опустив голову, упёршись локтями в колени.

Третий думал, что уже успокоился. Пока она была в своей комнате, он почти пришёл в норму — дыхание выровнялось, сердце билось ровно, щёки перестали гореть. Но стоило ей приблизиться, всё вернулось. Он почувствовал ее запах — тот самый, который он вдыхал, стоя с завязанными глазами. Её дыхание коснулось шеи, и по коже побежали мурашки. Он почувствовал, как кровь снова приливает к лицу, как напрягаются мышцы, как тело вспоминает каждое её прикосновение. Он не мог это контролировать. Он даже дышать стал осторожнее, боясь, что она заметит, как часто бьётся его пульс.

Она вдохнула его энергию. Тёплую, густую, почти осязаемую. Он давал много, но его энергия не текла к ней сама, как у Первого. Она была разлита вокруг него, как облако, и чтобы впитать, надо было подойти, встать рядом, дышать одним воздухом.

Она отошла.

— Что у нас нового? — спросила она, поворачиваясь к Безымянному.

— Ничего.

Она вопросительно посмотрела в сторону Третьего, который всё ещё смотрел в монитор. Безымянный понял. Вопрос был о нём.

— Все не хуже, чем вчера.

— Хорошо, — сказала она и ушла к себе.

Безымянный услышал, как Никита выдохнул и провёл ладонью по лицу, пытаясь унять дрожь, которая пробежала по телу. Как поёрзал на стуле, переложил ногу на ногу, поправил воротник.

Безымянный смотрел на него. На его красные щёки, на то, как он ёрзает, как не может найти удобного положения. И подумал, что, может быть, ошибся. Может быть, сегодня Третьему было хуже, чем вчера. Он отвернулся к окну, за которым моросил дождь, и ничего не сказал.

...

Она вернулась в кресло, прикрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стоял Первый в спортзале — согнутая спина, опущенная голова. Вымотался морально и физически. Неудивительно, что поток иссяк. Но это действительно была его энергия.

Открытие обрадовало. И удивило. Она слышала о таком — способность впитывать энергию на расстоянии, будто молитву. Обычно она просыпается у вампиров в возрасте и далеко не у всех. Возможно, тот сильный голод, что мучил её несколько дней назад, помог этой способности прорваться. Но пока это лишь баловство — слишком слабый поток. Чтобы насытиться, нужны десятки таких, как Первый. А она заперта в бункере.

Когда-нибудь, выбравшись, она соберёт свою паству. Но сейчас не до того.

Мысль перекинулась на Второго. Если он бесперспективен для классического питания, значит, его можно использовать как подопытного. Проверить, как работает новый способ. Что будет, если заставить его молиться по расписанию? Ощутит ли она это? Сработает ли сильнее?

Если одна дверь закрывается, другая открывается.

Она откинулась в кресле, чувствуя, как голод отступает перед любопытством. Потеря Второго — не потеря. Это новый эксперимент. А Второй — идеальная крыса в клетке. У него нет выбора. И ему некуда бежать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 4. 19:00. Третий и нож. Окончание

День 4. 19.00

Весь день Никита маялся. Мысли постоянно возвращались к утру, как заевшая пластинка. Нож у горла, холодное прикосновение, от которого перехватило дыхание. Деревянный столб за спиной, наручники на запястьях. Металл во рту, сжатые зубы. Темнота, когда она завязала глаза. А потом её теплая рука, остановившаяся в самый последний момент. Ее улыбка, когда она сказала: «Я запрещаю тебе кончать». И опять нож.

Он снова и снова прокручивал это в голове, и от каждой вспышки воспоминания низ живота и поясница наливались ноющей тяжестью. Он пытался расслабиться, но не мог. Напряжение сидело внутри, пульсировало, требовало выхода и не находило его.

Максим следил за ним пристальным взглядом. Словно он видел всё это насквозь. От этого взгляда Никите хотелось чесаться.

После ужина Никита поднялся, отнёс посуду, а когда вернулся, сел перед монитором, вместо Максима. Тот устроился на диване, продолжая посматривать на него.

— Хватит уже меня рассматривать, — сказал Никита, не оборачиваясь. — Я не твоя еда.

Максим вздохнул, перевёл взгляд в сторону.

— Она тебя всё-таки укусила, — сказал он.

— Нет. Не кусала.

Никита мотнул головой, но пальцы сами собой, без его воли, скользнули к шее. Туда, где сегодня утром его касался нож. Он заметил этот жест только тогда, когда увидел, как Максим смотрит на его руку. Как приподнимается его бровь.

— Не кусала, говоришь, — сказал он ровно.

— Это не то, что ты думаешь.

— Тогда расскажи мне, что я должен думать.

Никита промолчал, чувствуя, что начинает краснеть.

— Если ты мне не расскажешь, я не смогу тебе помочь.

— Это не твоё дело, — отрезал Никита. — Ты всё равно не сможешь помочь.

— А вдруг смогу?

— Как? — Никита наконец повернулся к нему. В голосе прорезалась злость. — Пойдёшь к ней вместо меня?

— Нет.

— Вот и не лезь, — сказал Никита и снова отвернулся к монитору. — Я сам разберусь.

Он смотрел на серые коридоры на экране, но не видел их. В голове всё ещё крутилась та же картина: нож, темнота, её рука, её голос. И жар внизу живота, который не проходил.

Максим не ответил. Только тяжело вздохнул с усталой обречённостью и замолчал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 5. 01:00. Сон Третьего

Никита лежал на кровати, положив руки поверх одеяла, и смотрел в потолок. Он пытался понять, что с ним происходит. Почему вчера, после того, что она с ним сделала, он смог лечь и заснуть. А сегодня ему без конца мерещилась её рука. Стояк возвращался снова и снова, он уже не мог думать о чём-то другом.

Он попытался думать логически. Может, потому что вчера был презерватив, а сегодня нет? Бред. Это всего лишь рука. Она говорила, что опасны только ее жидкости. Она сегодня его не целовала, он не пробовал ее соки. Но пальцы касались его тела, скользили, сжимали. И после этого его тело сходило с ума.

Он сделал несколько движений бёдрами, бессознательно, просто чтобы сбросить напряжение. Возбуждённая плоть тёрлась об одеяло, становилось легче. На секунду. Потом накатывало с новой силой.

Стоп. Нельзя. Она запретила.

Он замер. Сердце стучало отдаваясь в ушах. А если она не узнает? Кто ей скажет? Здесь нет камер. Максим спит.

А если узнает? Он вспомнил нож. И её спокойный голос: «Я запрещаю тебе кончать без моего разрешения». Она смотрела ему в глаза, когда говорила это.

Нет. Лучше не рисковать. Надо терпеть. И надо поспать. Завтра дежурство, целый день смотреть в монитор. И неизвестно, позовёт она или нет. А если она узнает, что он не спал, то заругает, как Серёгу в первый день. Она этого не любит.

Он попытался расслабиться, выкинуть мысли из головы. Заставил себя дышать медленнее. Веки налились тяжестью. Очень медленно сознание начало проваливаться в темноту. Он почти уснул.

Темнота под веками стала плотнее. Как тогда, когда она завязала ему глаза, и он не знал, что будет в следующую секунду. Нож или ласка, боль или удовольствие. Его тело помнило это. Помнило лучше, чем разум.

Рывок. Он проснулся от того, что осознал: его рука обхватила член через одеяло. Пальцы двигались сами, без его воли. Сердце забилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Он резко отдернул руку и сел на кровати, тяжело дыша. Чуть не сорвался. Рука. Его собственная рука действовала сама, пока он спал, пока сознание было отключено.

Всё. Спать так нельзя. Опасно.

Он встал и пошёл в душ босиком, но ноги не чувствовали холода бетонного пола. Включил холодную воду. Ледяные струи ударили в плечи, в грудь, в живот. Нервная дрожь перешла в дрожь от холода — и это было хорошо. Правильно. Холод пробирал до костей, выгонял из тела жар, вымывал навязчивое желание. Стояк исчез. Наконец-то.

Он вернулся в комнату, забрался под одеяло и свернулся калачиком, дрожа от холода. Зубы стучали, но это было терпимо. Лучше так, чем то, что было до душа. Лучше холод, чем эта бесконечная, изматывающая пульсация.

Что же делать? Рукам доверять нельзя. Тело живёт своей жизнью, и стоит сознанию отключиться — оно начинает делать то, что хочет. А хочет оно одного.

Хоть привязывай.

Он вспомнил наручники. Интересно, удастся ли уснуть, если пристегнуть руки к кровати? Он взялся за железное изголовье, попробовал представить, как это будет. Сжал пальцы. Пожалуй, так будет безопаснее, чем держать руки в непосредственной близости от запретного. Но уже через несколько минут пальцы начали неметь, а плечи заныли. Он отпустил изголовье, потряс кистями. Похоже, с пристёгнутыми руками будет не поспать.

Тогда он засунул руки под себя, под поясницу. Плотно, так, что пальцы упёрлись в матрас. Убедился, что вытащить их оттуда, не проснувшись, вряд ли получится.

Он закрыл глаза, чувствуя, как дрожь от холода постепенно сменяется теплом. Одеяло согревало, подушка была холодной стороной вверх, и это тоже помогало. Мысли наконец перестали крутиться заезженной пластинкой. Темнота под веками теперь была просто темнотой — ни ножа, ни повязки, ни её пальцев. Дышать стало легче. Он наконец-то провалился в сон.

...

Он оказался в вертолёте. Один.

Дверь была открыта — та самая, из которой она вытолкнула его в прошлый раз. Никита подошёл к краю, заглянул вниз. Там, далеко-далеко, расстилались поля, леса, серебристые ленты рек. Красиво. И страшно.

Он попятился. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя отвернуться. На полу, среди каких-то ящиков и ремней, валялось несколько парашютов. Спасение. Надо только надеть.

Он схватил один — и чуть не упал. Парашют оказался неожиданно, чудовищно тяжёлым. Будто внутрь положили кирпичи. Он рванул лямки, попытался просунуть руки — ткань путалась, ремни не поддавались, пальцы стали ватными. Парашют выскользнул и рухнул на пол с глухим стуком.

Он попытался поднять. Не смог. Мышцы дрожали от натуги, но ранец будто прирос к полу.

Снова подошёл к открытой двери. Посмотрел вниз. Вспомнил, как в прошлый раз она стояла рядом, как её руки легли на плечи, как она сказала: «Ты не умеешь летать» — и толкнула, как птенца из гнезда.

Но теперь ее здесь нет.

Он отошёл от края — насколько позволяло пространство кабины. Разбежался. Зажмурился. И прыгнул, раскинув руки как птица.

Когда он распахнул глаза, она стояла перед ним.

— Молодец, — улыбнулась она. — Ты выиграл.

Он снова оказался в её спальне. За спиной — холодный столб балдахина. Запястья холодят наручники. Всё тело заныло в сладостном предчувствии. Продолжение.

Она стояла напротив и медленно, слишком медленно, расстёгивала пуговицы на рубашке. Ткань расходилась миллиметр за миллиметром, открывая ключицы, ложбинку, край кружева.

Он дёрнулся, чтобы помочь, чтобы прикоснуться, чтобы ускорить. Наручники остановили рывок, впились в запястья.

Он дёрнулся снова. Сильнее. Плевать на боль — он хотел освободить руки, чтобы дотянуться до неё, чтобы сорвать эту чёртову рубашку, чтобы почувствовать её кожу под пальцами. Наручники вгрызлись глубже, боль прошила предплечья до локтей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он зажмурился и вдруг почувствовал, как она прижимается к нему всем телом. Грудь к груди, бёдра к бёдрам. Его возбужденный член оказался зажат между их животами. Её ладони обхватили его лицо, и губы прижались к его губам, не оставляя ни миллиметра свободы.

Её язык проник в рот и он почувствовал, как его член тоже входит в неё и ее лоно сжимается вокруг него.

Воздух кончился.

Он попытался вдохнуть — и не смог. Её губы перекрыли кислород, её тело держало его, её власть сомкнулась вокруг него, как кокон. Диафрагма дёрнулась в судорожной попытке сделать вдох — бесполезно. Второй спазм. Третий.

Он рванулся всем телом, изо всех сил, в животной панике. Наручники взвыли, впиваясь в плоть. Он рванулся снова — и запястье правой руки хрустнуло. Кисть оторвалась. Он вывернулся из ее объятий и, наконец, сделал вдох.

Распахнул глаза.

Темнота. Просто темнота его комнаты. Он в кровати. Он дышит.

Сердце колотилось так, что казалось — грудная клетка треснет. Воздух входил рывками, со свистом, и каждый вдох отдавался болью в сведённом животе. Сон. Это был всего лишь сон.

И тут он понял.

Источник спазмов был не в груди. Ниже. Горячая, сладкая дрожь уже прокатывалась по телу. Он выдернул руки из-под спины, попытался прижать их к низу живота, остановить, перехватить — но руки не слушались. Он вообще не чувствовал рук. Только пульсацию в паху, которая накатывала волнами. Ткань трусов намокла, прилипла к коже.

Потом сладкая судорога утихла. И на смену ей пришла боль.

Тысячи иголок вонзились в ладони — там, где возвращалась чувствительность. Он выгнулся дугой, стискивая зубы, загоняя стон обратно в горло. Нельзя шуметь. Нельзя. Максим спит. Если он проснётся — спросит. Или догадается. Или просто посмотрит этим своим всё-понимающим взглядом... И всё расскажет Госпоже.

Госпожа.

Внутри всё оборвалось.

Он яростно тёр ладони о бёдра, разгоняя кровь. Иголки постепенно гасли, чувствительность возвращалась, пальцы снова становились пальцами. Дыхание выравнивалось, сердце замедлялось.

Но на смену физической боли пришла другая.

Сорвался. Не справился. Проиграл.

Всего одна ночь. Она дала ему всего одно задание — и он провалил его. Не смог. Слабак. Щенок, который не в силах контролировать даже собственное тело.

Она сказала тогда: «Ты не умеешь летать». А он решил доказать. Разбежался. Зажмурился. Прыгнул сам — без неё. Думал, что справится. Что парашют раскроется. Что он долетит.

Парашют не раскрылся. Он разбился.

Что она скажет? Или — что сделает?

Перед глазами всплыл нож. Холодное лезвие, прижатое к горлу. Её голос: «Я запрещаю тебе кончать без моего разрешения». Она предупредила. А теперь он это нарушил.

Она убьёт его? Или что-то хуже?

Она обещала жизнь и здоровье. Но только тем, кто слушается. А он не послушался. Значит — всё? Конец?

Он сел на кровати, перевёл дыхание. В комнате было тихо, только Максим ровно дышал на соседней койке. Никита встал, на цыпочках прошёл в туалет. Стянул трусы. Влажные, уже холодные, липкие. Посмотрел на них — и к горлу подкатила тошнота. Выстирал их в раковине, выжал, повесил сушиться на крючок. Подумал и снова снял, выжал ещё раз, надел на себя влажные. Может, к утру они высохнут от тепла тела. Может, никто не заметит. Может, она не узнает.

Он вернулся в кровать, свернулся калачиком, уткнулся лицом в подушку. Плечи дрожали. Он закусил губу, чтобы не всхлипнуть, и тихо, беззвучно заплакал в подушку, чувствуя, как мокрая ткань холодит кожу, как тело ещё помнит оргазм, а в голове — только одно: она узнает. Она всё узнает.

День 5. 10:00. Сон Третьего. Окончание

Никита подошёл к её двери без пяти минут десять. Он знал, что она не звала. Но ждать больше не мог. Внутри всё скрутилось в тугой узел, который не давал дышать с той самой минуты, как он проснулся в мокрых трусах и понял, что натворил.

Он расскажет. Всё. Скажет, что не трогал себя, что оно само, во сне, что руки были под спиной, что он пытался — правда пытался! — но тело не послушалось. Она поймёт. Или не поймёт. Или убьёт. Или выгонит. Но ждать и бояться было невыносимее, чем прийти и признаться. Будь что будет.

Дверь открылась. Она вышла в коридор.

Второй поднялся с дивана и посмотрел на нее, но взгляд был пустым — ни страха, ни ожидания, вообще ничего. Как заводная кукла. Как вещь.

Первый остался сидеть за монитором, только спина напряглась.

Третий сделал шаг ей навстречу. Ее взгляд скользнул по его лицу — красные глаза, которые он пытался скрыть, криво завязанный галстук, который он поправлял десять раз, и всё равно не смог сделать ровно. От него шла энергия обречённости и отчаяния. Даже если бы она не почувствовала ночью выброс энергии, даже если бы не пошла проверять камеры, она бы сразу поняла. Мальчик абсолютно не умел скрывать свои эмоции.

— Зачем пришёл? — спросила она. — Я тебя не звала.

Никита замер с открытым ртом. Он ждал, что она впустит его. Ждал, что сейчас щёлкнет замок за спиной, и он окажется там — в её прихожей, у той самой тумбы, на том самом бетонном полу. Готовился к этому. А она вышла и закрыла дверь за собой.

Никита стоял, чувствуя, как кровь отливает от лица. Всё, что он готовил, все эти слова — «я не трогал», «оно само», «прости» — всё это рассыпалось в прах. Признаться при всех? Он открыл рот, но язык не слушался. Взгляд метался между ней и дверью, за которой было спасение.

Первый застыл за монитором. Он смотрел на экран, но не видел его. В голове проносилось своё: позавчера он тоже пришёл к ней без приглашения. Она задала тот же вопрос. Зачем пришёл? Не "почему", а "зачем". Но она пустила его внутрь. А могла бы не пустить, как Никиту сейчас. Смог бы он ответить на этот вопрос здесь, в коридоре, при свидетелях? Он почувствовал, как холод пробегает по спине. Стало жаль Третьего. Того, кто стоял сейчас перед ней, белый как полотно, и не мог вымолвить ни слова.

Она устала ждать ответа. Отвернулась от Третьего и подошла к Первому.

Он почувствовал тепло за спиной, за секунду до того, как она заговорила. Она посмотрела через его плечо на монитор. В спортзале Безымянный бежал по дорожке. Локти работали чётко, дыхание, наверное, даже не сбилось. Идеальная машина.

— Ну хоть кому-то в этой коробке не скучно, — сказала она.

Она отвернулась от монитора и оглядела мужчин. Первого, смотрящего в монитор. Второго, бесстрастно уставившегося в стену. Третьего, который следил за ней взглядом, но сразу отводил глаза, стоило ей посмотреть на него.

Она произнесла — громко, чтобы слышали все:

— Похоже, пришло время развеять вашу скуку. Сегодня в час дня тренировка. Для вас троих.

Она перевела взгляд на Никиту.

— Третий, приходишь на дежурство в спортивной форме.

Потом на Сергея и Артёма.

— Первый, Второй, ждите нас в спортзале.

Она развернулась и ушла к себе. Дверь закрылась с знакомым щелчком.

В коридоре повисла тишина. Никита стоял, глядя на закрытую дверь. Не смог. Не сказал. Не признался. И теперь она ушла.

А он остался. С этим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 5. 13:00. Тренировка

Дверь открылась. Она вышла в белой футболке и чёрных спортивных штанах. Простых, облегающих, без единой лишней детали.

Никита стоял у поста в такой же форме — футболка, штаны, кроссовки. Увидев её, он вытянулся и замер.

Она скользнула по нему взглядом, на мгновение задержалась, но ничего не сказала. Подошла к Безымянному, который сидел за монитором, и встала за его плечом.

— Не забывай смотреть во все камеры, а не только на мою задницу в спортзале.

Максим поднял на неё глаза. Спокойный, ровный взгляд. Ни тени смущения.

— Я такие вещи не забываю.

Отвернулся обратно к экрану.

— Хочешь сказать, что ты железный и ничто не сможет тебя отвлечь?

— Нет, не хочу, — ответил он, не оборачиваясь.

Она посверлила его взглядом несколько секунд, но он не шелохнулся, продолжая смотреть на экран. Она пожала плечами и повернулась к Никите.

— Пошли.

Никита вздрогнул и зашагал следом.

Они спустились в спортзал. Сергей и Артём уже были там, стояли в центре зала в такой же спортивной форме. Воздух пах потом и железом. Сергей переминался с ноги на ногу, разминал кисти. Артём стоял неподвижно, привычным жестом прижимая руку к груди.

Она вышла в центр зала и жестом построила их в ряд. Трое мужчин, одна линия. Плечо к плечу. Задумчиво их оглядела.

— И что у меня сегодня на обед?

Пошла вдоль строя. Медленно. Не спеша. Остановилась перед каждым, принюхиваясь.

— Даже не знаю... Вы все такие котики... которых ещё надо суметь приготовить.

Она шагнула к Первому. Сергей стоял сжав кулаки, желваки ходили под кожей. Он напряженно смотрел ей прямо в глаза, искал там одобрения, оценки, хоть чего-то. От него пахло потом, адреналином и желанием. Почти готов.

Двинулась дальше — ко Второму. Артём смотрел сквозь неё, в стену за её спиной. Глаза пустые, дыхание ровное. От него почти не пахло. Только холод и пыль. Тут есть почти нечего. Сначала откормить надо.

Она перевела взгляд на Третьего. Никита переминался с ноги на ногу, не зная куда деть руки. Ловил её взгляд и тут же отводил — снова и снова. От него разило страхом пополам с надеждой, обречённостью пополам с предвкушением. Этого можно ещё помариновать.

Вернулась в центр.

— Ладно. Сначала разминка, потом посмотрим, кто из вас быстрее размякнет. Первый, Второй — на беговые дорожки. Третий — на велотренажёр. Десять минут.

Она опустилась на второй велотренажёр рядом с Третьим.

Первые секунды в зале стоял только гул тренажёров и ровное дыхание. Сергей взял темп выше комфортного, и Никита видел, как он быстро понял это, но решил не снижать. Артём выставил умеренный темп и бежал механически, как метроном, слегка прижимая левую руку к корпусу.

Никита начал крутить педали слишком быстро. Сопротивление поставил среднее, но тут же увеличил, чувствуя, как мышцы начинают гореть. Дыхание сбилось сразу, он пытался выровнять — и сбивался снова.

— Третий, — произнесла она, не поворачивая головы.

Он вздрогнул, чуть не потерял ритм.

— Ты всегда так дышишь или только когда волнуешься?

— Я... — он не нашёлся, просто продолжил крутить, глядя в пол.

— Вдох на два счёта, выдох на два. И не напрягай так руки. Ты не штангу толкаешь.

Он попытался. Раз-два — вдох. Раз-два — выдох. Дыхание постепенно выравнялось, но сердце всё равно колотилось быстрее, чем следовало при такой нагрузке.

Она переключилась на Первого.

— Первый.

— Да, госпожа. — ответил он, чуть сбившись с ритма.

— Ты вчера тренировался. Что делал?

Сергей сбился с ритма на секунду.

— Бегал. Отжимался. Растяжка.

— Думал о чём?

Пауза. Сергей вспомнил как бегал вчера. И мысли о ней. Постоянно. Как смотрела, как касалась, как сказала «ты прекрасен». Но сказать это здесь, при всех, при этих двоих...

— О разном, — выдавил он.

Она усмехнулась, но комментировать не стала. Только перевела взгляд на Второго, который бежал всё так же ровно, не привлекая к себе внимания.

Прошло ещё несколько минут. К концу десятиминутки Никита выдохся сильнее, чем должен был. Пот тёк по вискам, футболка потемнела на спине. Сергей держался, но в его икрах уже начинало жечь. Артём бежал всё так же ровно — единственный, кто не выложился, но и не расслабился.

Она поднялась с велотренажёра.

— Смена. Первый, Второй — на велотренажёры. Третий — на дорожку. Ещё десять минут.

Сергей замер на секунду. Вторые десять минут? Он думал, разминка закончится. Сошёл с дорожки, вытер лоб рукавом и сел на велотренажёр.

Сопротивление было выставлено на максимум.

Он нажал на педаль — та даже не шелохнулась. Надавил сильнее — колесо провернулось с тихим гулом. Мышцы ног взвыли. Какого чёрта? Это она выкрутила, когда слезала? Специально, чтобы над ним поиздеваться? Или она всё это время крутила педали с такой нагрузкой?

Он уменьшил нагрузку, но ноги все равно еле проворачивали педали. Сжал зубы и продолжил.

Артём сел на велотренажёр молча. Здесь легче — плечо меньше задействовано. Выставил минимальное сопротивление и крутил, прижимая раненую руку к груди.

Никита встал на дорожку с ужасом. Ноги уже гудели после велотренажёра, дышалось тяжело. Он поставил темп ниже нужного, боясь выдохнуться в первые же минуты. Но заметил её взгляд — и резко прибавил. Продержался минуты три. Потом темп упал, он начал хвататься за поручни, дышать ртом, чувствуя, как лицо заливает краской стыда. Она видела. Но ничего не сказала.

Она встала на соседнюю дорожку — и побежала. Быстро. Очень быстро. Никита смотрел на неё краем глаза и не мог поверить: она бежала так, будто не было ни десяти минут на велотренажёре, ни вообще каких-либо усилий.

К концу двадцатой минуты Никита еле стоял на ногах. Весь мокрый, красный, злой на себя. Сергей тяжело дышал, но держался. Ноги гудели так, что он их почти не чувствовал. Артём просто перестал крутить педали и сидел, прикрыв глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она остановила дорожку.

— Достаточно.

Вытерла лоб тыльной стороной ладони. Единственный жест, выдавший, что она вообще напрягалась. Прошлась между ними. Остановилась в центре зала.

— Похоже, все уже поняли, что от меня не убежать. Ноги вас не спасут. — Она обвела их взглядом. — А теперь я хочу посмотреть, надолго ли хватит ваших рук.

Артём обречённо взялся за больное плечо. Она заметила.

— Второй. Учитывая твои травмы, твой результат в общем зачёте я умножу на два. Но не вздумай себя жалеть.

Он медленно, обречённо кивнул.

— Быстро все приняли упор лёжа.

Показала пример: опустилась на пол, ладони ровно под плечами. Мужчины замялись на секунду, но легли следом.

— Все будут отжиматься в моём темпе. Первый — считай.

Она начала. Плавно, ритмично, без единого лишнего движения. Сергей считал вслух, стараясь подстроиться под её темп. Она отжималась медленнее, чем он привык, и ему приходилось постоянно смотреть на неё, чтобы не начать отжиматься быстрее и не сбиться со счёта.

Первым сдался Второй. Он начал отжиматься, но плечо в нижней точке среагировало резкой болью, и ему пришлось перенести большую часть веса на вторую руку. Порез на запястье открылся, и он сжал зубы, чтобы не застонать. На счете семь рука дрогнула в нижней точке, и он рухнул на пол, спасая плечо от повторного вывиха. Сел, зажимая запястье.

Вторым сдался Третий. На счёте сорок три. Он честно старался, изо всех сил. Но дыхание сбивалось, руки дрожали и не слушались, пот заливал глаза. На сорок третьем локти просто подогнулись, и он упал грудью на бетон.

Сергей увидел это краем глаза. Внутри вспыхнуло торжество — он сделал молодого красавчика. Теперь она поймёт. Кто сильнее. Кто достоин выходить из её комнаты с довольной улыбкой на лице. Он сделал ещё два отжимания и рухнул на пол сам.

Сердце колотилось в горле. Мышцы горели. Но внутри разливалось тепло. Он победитель. Лежал на холодном бетоне и чувствовал себя королём. Она сейчас остановится. Подойдёт. Похвалит.

— Первый, продолжай считать. Пятьдесят два... пятьдесят три...

Голос хлестнул, как пощёчина. Он поднял голову.

Она продолжала отжиматься.

В том же темпе. Как будто не заметила, что все трое уже лежат. А она даже не запыхалась.

Он лежал и смотрел, как она сгибает и разгибает руки. Внутри что-то сдувалось. Медленно, как проколотый шарик. Не победитель. Просто тот, кто продержался чуть дольше остальных.

— Пятьдесят четыре... — выдавил он.

Никита заметил, что Второй зажимает запястье. Между пальцев просачивалось красное.

— У тебя кровь.

— Тебя это не касается, — буркнул Артём, не глядя на него.

— Надо что-то сделать, чтобы остановить...

— Третий, заткнись. — перебила она, не сбиваясь с ритма. — Ещё ни одна женщина от такой кровопотери не умерла, а Второй не баба. Сам справится.

Никита замолчал. Артём молча поднял руки вверх — тем самым жестом, которому она его научила.

Счёт приближался к ста. Сергей, лёжа на полу, смотрел на неё. Мышцы под белой футболкой плавно перекатывались. Ни капли пота на лбу. Ни единого признака усталости.

— Девяносто девять... — голос сел. — Сто.

Она замерла в планке на секунду.

— Полежали? Отдохнули? Тогда встали в исходную позицию и продолжили. А чтобы вы не ленились — вот вам стимул. Тот, кто ухудшит свой предыдущий результат, получит от меня по жопе. Второй — считай.

Сергей сжал челюсти. По жопе. Ремнём. Как в тот раз — когда она порола его за бессонницу. Нельзя этого допустить. Он должен отжаться сорок пять раз. Без вариантов.

Они пиняли исходное положение и начали отжиматься. Руки дрожали, мышцы ныли, но выбора не было.

Первым опять сдался Второй. Вокруг его правой ладони растекалась лужица крови, плечо стреляло болью при каждом движении. Повторить свой предыдущий рекорд он не смог. Сел на колени, зажал ладонью запястье. И продолжил считать.

Третий рухнул следующим. Он пытался — честно пытался, — но мышцы не слушались, дыхание сбивалось, перед глазами плыли круги. Тридцать пять — и всё. Он упал, тяжело дыша, уткнулся лбом в бетон.

Сергей продолжал. Руки дрожали так, что, казалось, кости сейчас треснут. В глазах темнело — он уже не видел пола перед собой, только цветные пятна. Но продолжал. Сорок. Сорок один. Из горла вырвался стон — он не смог его сдержать. Сорок три. Каждое движение — как подъём штанги весом с него самого. Сорок четыре. Сорок пять.

Он сделал последний рывок — с воплем, с хрипом, с болью в каждой клетке — и рухнул на пол.

Темнота.

Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала — далёкий голос: «восемьдесят восемь, восемьдесят девять...». Потом — холод бетона под щекой. Потом — жжение в мышцах, такое, что хотелось закричать. Он разлепил глаза. Артём сидел на коленях, подняв руки вверх, и считал. Счёт приближался к ста.

Паника ударила под дых. Если на счёте сто она опять скажет подниматься и продолжать — он не сможет. Он сейчас даже одного раза не отожмётся. Он вообще рук не чувствует. Он перевернулся на спину. По лицу текло что-то тёплое, влажное. Приложил руку к носу — пальцы стали красными. Кровь. То ли от напряжения, то ли разбил нос, когда отключился и упал лицом вниз.

Он вытер лицо рукавом, и в этот момент поймал взгляд Артёма. Тот смотрел на него, на красные разводы на лице, на испачканные в крови пальцы. Потом перевёл взгляд на свою ладонь, всё ещё зажимающую рану, из которой сочилась кровь. Поднял глаза обратно к Сергею. Они оба истекали кровью. И это была их новая норма. Во взгляде Артёма Сергей прочитал именно это.

— Сто.

Она легко вскочила на ноги, будто и не было этих ста отжиманий.

Сергей, лёжа на спине, смотрел на неё снизу вверх. И тут он заметил то, чего не ожидал: она потрясла ладонями, быстро, резко, разгоняя кровь. Повела плечами. Разминала.

Смысл увиденного дошел до него не сразу.

Она устала. Она тоже устала. Двести отжиманий — даже для неё нагрузка. Даже ей надо восстанавливать кровообращение.

Она живая, но не позволяет себе это показывать. Он увидел живого человека под бронёй. Из плоти, из мышц, из упрямства — такого же, как у него, только многократно умноженного.

Он отвёл взгляд — слишком поздно. Она уже заметила, что он заметил. Но ничего не сказала. Только чуть приподняла бровь и отвернулась к остальным.

— Вставайте, лодыри.

Она обвела взглядом зал. Трое мужчин на полу — мокрых, грязных, окровавленных.

— Рассказывайте, кто сколько сделал. Первый?

— Сорок пять и сорок пять. — Голос чужой, хриплый.

— Молодец.

Перевела взгляд на Второго.

— Семь, три.

Никита заколебался. Может, сказать одинаковые цифры? А вдруг она запомнила? А вдруг специально спрашивает? Вдруг накажет за враньё сильнее, чем за проигрыш?

— Сорок три и тридцать пять. — сказал он честно. И зажмурился, ожидая приговора.

— Отлично. — Обвела взглядом. — У нас один победитель и два проигравших. Помните, что я обещала тем, кто не справится?

Никита зажмурился. «Дам по жопе». Она же это не серьёзно? Или серьёзно? Прямо здесь? При всех? Сердце заколотилось где-то в горле. Он пытался понять по её лицу, по голосу — шутит ли она? Но не мог. Она могла всё. И затавить снять штаны сейчас, и отложить на завтра.

Сергей выдохнул. Он победитель. Он круче этих мальчишек. Пускай теперь они попробуют ремня. Интересно, это будет их первый раз — или она их уже порола? Он вспомнил ощущение прохладной ладони на своих пылающих ягодицах. Вспомнил, как она сказала: «Мне нравится, как ты реагируешь на порку». Вспомнил стыд и возбуждение, смешанные в один тугой узел. И понял, что не хочет знать, делала ли она это с ними или нет.

— Вижу, что помните. Хорошая память — это хорошо. — Она выдержала паузу. — Тренировка окончена. Это оказалось не так весело, как я ожидала. Поэтому в следующий раз будем играть в другую игру.

— А сейчас Первый и Второй отмываете свою кровь с пола. А потом Второй — приводишь себя в порядок и приходишь ко мне.

Артём слушал и не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни разочарования. Тупая, знакомая обречённость. Наказание, его отсутствие — какая разница? Ему всё равно идти к ней. Всё равно садиться на колени на холодный кафель, разматывать бинт, вскрывать рану. Её игры меняются. Его роль — нет. Он по-прежнему еда.

Артём с тоской посмотрел на пятно крови на полу. В следующий раз надо будет принести стакан на тренировку и собирать кровь туда, а не размазывать ценный продукт по полу.

День 5. 14.00. Наказание Второго

У Артема мелькнула мысль пойти к ней в спортивной форме — всё равно ведь раздеваться. Но он вовремя вспомнил, что она помешана на ремне и галстуке. Поэтому принял душ и надел форму. Когда он зашёл к ней, она оглядела его и одобрительно кивнула. Он понял — всё сделал правильно.

В ванной он привычно разделся и огляделся в поисках подноса с ножами и стаканом для сбора крови. Но подноса не было.

Он нахмурился и повернулся к ней.

Она стояла у стены. В руке — его ремень. Сложенный вдвое. Она задумчиво похлопывала им себя по бедру.

Сердце пропустило удар. Ноги приросли к полу.

Отец. Пьяный. С ремнём в руке. Он гонялся за ним по квартире, а Артём убегал. Маленький, тощий, в одних трусах. Кричал: «Папа, прости, я больше не буду!» Закрывался руками, и ремень прилетал по рукам. По пальцам. По локтям. А потом отец настигал его в углу, хватал за шкирку, и...

— Ты помнишь, что сегодня проиграл мне порку?

Он смотрел на неё и не мог выдавить ни слова.

— Но мне нужно кое-что ещё. — Она чуть склонила голову. — Мне нужно твоё сексуальное возбуждение. Я хочу видеть твой стояк.

Он смотрел на неё широко распахнутыми глазами. Она что, не понимает, что нельзя возбудиться по щелчку пальцев? Особенно когда в руке у неё ремень.

— Посмотри на меня и подрочи сам, — ее голос стал мягче. — Сделай это для меня. Ты же не хочешь, чтобы это сделала я?

Он вспомнил свой сон: «Знаешь, куда у мужчин кровь приливает лучше всего?» И содрогнулся. Руки сами взялись за дело. Он думал, что ничего не получится, что придётся стараться до мозолей. Но под её взглядом член встал, стоило только прикоснуться. От неожиданности он отдёрнул руки.

— Не пугайся, — сказала она. — У тех, кого я целовала, не бывает проблем с потенцией.

Ну да. Она его целовала. А потом ему приснился этот сон..

— Вставай лицом к стене. Руки на стену.

Он прижался к стене.

— Шаг назад.

Ладони прижались к холодному кафелю. Серая плитка с темными швами. Он подвинул пальцы, чтобы не касались швов. Как в детстве. Не наступать на трещины на асфальте. Примета такая. Глупая. Но руки сами сдвинулись.

Она подошла почти вплотную. Он услышал ее дыхание, почувствовал тепло ее тела. Его потряхивало от напряжения, мышцы вибрировали, готовясь к удару.

— Отлично смотришься, — услышал он её хриплый шёпот у самого уха. — Что ты сейчас чувствуешь? Страх или предвкушение?

Что он чувствовал? Страх он чувствовал в детстве, когда убегал от отца с ремнём. Сейчас он отчётливо понимал, что это не поможет. Бежать некуда. Закрываться руками нельзя, просить прощения бессмысленно. Поэтому он чувствовал смирение и предвкушение того момента, когда всё закончится, когда его отпустят. Ему хотелось, чтобы всё поскорее началось и закончилось.

— Не двигайся, не кричи, не забывай дышать, — сказала она. — Будет пять ударов. Сделай вдох...

Вдохнул. Ремень свистнул в воздухе.

Удар. Огненная полоса поперёк ягодиц. Он дёрнулся, выдохнул с шумом, пальцы сжались на кафеле. Боль вспыхнула, растеклась вниз по бёдрам, вверх по спине.

Она била после каждого его вдоха. От каждого удара он вздрагивал, выдыхал, но стоял. И тут же вдыхал снова. По ягодицам разливался огонь.

Когда всё закончилось, он открыл глаза. Вспотевшие ладони сдвинулись, опять коснулись швов. Он их подвинул. Взгляд задержался на окровавленном бинте. Дальше будет кровь. Опять.

— Повернись, — сказала она.

Отлепился от стены. Повернулся. Она глянула вниз — на его всё ещё стоящий член. Медленно подняла взгляд к лицу. Уголки губ дрогнули.

— О даа, — сказала она с придыханием. — Ты смог. Ты выстоял.

Он смотрел на неё в шоке. Внутри всё бурлило от нехорошего предчувствия. Что она захочет дальше?

Она сделала глубокий вдох. Прикрыла глаза. Потянула носом воздух. Она пила его энергию, и в этот раз она была чистой, без привычного мерзкого привкуса. Только страх, смирение и возбуждение — смешанные в правильной пропорции. То, что надо.

Она открыла глаза. Посмотрела на него — всё ещё бледного, всё ещё дрожащего, с красными полосами на заднице и стоящим членом.

Она взяла его руку. Повернула запястьем вверх. Посмотрела на кровавое пятно, опять растекшееся по бинту. Вздохнула.

— Сегодня ты вёл себя достойно. Мне это понравилось. Поэтому сегодня мне твоя кровь не нужна.

Он замер. Не нужна? Она что, отпустит его без крови? Без этого чёртова стакана?

— Я зашью твою рану. Чтобы она перестала открываться. Будет больно. Зато потом будет хорошо.

Паника немного отступила. Она решила поиграть в доктора, а не во что-то похуже. Пусть поиздевается над рукой, а не над тем, что гораздо ниже. Она как будто услышала его мысли и опустила взгляд. Туда. Усмехнулась.

— Вот это, и это, — она указала пальцем на член, потом обвела контур его ягодиц в воздухе, — твоё обезболивающее. Думай о них.

Она вышла и вернулась с подносом. Нож, спирт, вата, аптечка. Без стакана. Поставила поднос на раковину.

— Давай руку.

Протянул. Пальцы дрожали и он сжал их в кулак.

Она размотала бинт. Ткань размокла от крови и отошла легко.

Она поднесла его руку к лицу. Принюхалась. Заломила ладонь — рана раскрылась шире, начала наполняться кровью. Капля сорвалась, упала в раковину.

Кап. Кап. Красное на белом фаянсе. Он смотрел на свою кровь и ему показалось, что сейчас она вопьётся в его руку зубами. Но она только сказала:

— Тебе повезло. Воспаления нет. Но кровь внутри свернулась, придётся чистить.

Она взяла спирт и протёрла лезвие ножа.

— Можешь орать. Но рукой не шевели.

Он приготовился. Напряг пресс, бицепсы. Наклонил голову, втянул её в плечи, стиснул зубы. Но все равно, когда нож коснулся раны, тело дёрнулось само, инстинктивно пытаясь уйти от лезвия, хотя он был готов. Её пальцы сжались сильнее, удерживая руку на месте.

— Плохо. Так ты не устоишь.

Она посмотрела на его судорожно вздымающуюся грудь, на пальцы второй руки, вцепившиеся в край раковины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Опустись на колени.

Он опустился. Холодный кафель под коленями.

— Лучше сядь.

Настёганные ягодицы прижались к пяткам, и жар от ударов снова дал о себе знать.

— А теперь возьми член в руку и сделай мне красиво.

Член отреагировал на её приказ быстрее, чем рука. Чёртов поцелуй. Стоило ей сказать — и он уже стоит, уже готов, уже пульсирует в такт сердцу. Обхватил ладонью. Кожа горячая.

— А теперь держись за своё достоинство. И не дёргайся, а то оторвёшь.

Он упёрся лбом в край раковины. Взгляд остановился на его собственных голых коленях, прижатых к кафельному полу. Рядом стояли её ноги. Чёрные кожанные ботинки, аккуратно завязанные шнурки. Бантики были идеально одинаковыми, как на картинке. Живой человек так не завязывает.

Нож коснулся раны, и её ботинки исчезли в белой, ослепительной вспышке боли. Он зажмурился, и глухой стон вырвался из груди. Пальцы на обеих руках сжались сами собой, и он понял, что «оторвёшь» было вовсе не шуткой. Он вдохнул, и на выдохе заставил себя разжать пальцы, разжать челюсти. Расслабиться.

Дальше было десять минут боли, которые тянулись, как десять лет. Он дышал часто, делая акцент на выдохе, иногда переходя на скулёж. Когда она начала зашивать, стало чуть легче. Две вспышки боли от прокола иглой, потом — пока она завязывала узлы и отрезала нити — боль успевала отступить.

Наконец она сказала:

— Всё. Можешь встать.

Он попытался подняться, но ноги подломились. От долгого сидения на коленях они затекли, мышцы отказывались держать вес. Он пошатнулся, и она успела схватить его за плечи, придержать. Он оперся правой рукой о раковину, глубоко дыша, и чувствовал, как медленно возвращается кровь. Перед глазами поплыли круги.

Она подождала, пока его ноги перестанут дрожать, и отпустила.

— От тебя воняет как от трупа. Прими душ и одевайся. Шов можно мочить, вода здесь стерильная.

Она отвернулась к раковине, включила кран, принялась отмывать раковину от его крови. Он стоял, смотрел на её руки, на воду, смывающую красные разводы, и вдруг заметил маленькое пятнышко крови на её манжете.

Он хотел сказать ей. Но не сказал. Отвернулся и пошёл под душ.

....

Он застёгивал рубашку, когда она вернулась в ванную. В руках у неё были бинт и столовые приборы — нож с вилкой. Зачем ей вилка и нож? В горле встал ком. Он сглотнул — трудно, как будто глотал песок.

— Давай руку.

Положила приборы на поднос. Металл звякнул о металл. Он моргнул, стряхнул оцепенение и подошёл. Протянул руку.

Она взяла его запястье. Осмотрела шов.

— Хорошо. Ровно получилось.

Она взяла бинт и начала заматывать его запястье. Он смотрел на её руки, на её уверенные пальцы и искал взглядом пятнышко крови на её манжете, но его не было. Ни следа. Она перемотала бинт, надорвала край, обмотала и завязала узелок, фиксируя повязку.

Потом взяла столовый нож. Он напрягся. Глубоко вдохнул, готовясь выдыхать — сам не зная, что сейчас случится. Но она приложила нож плашмя к тыльной стороне его руки.

— Держи так, — сказала она.

Он взял нож здоровой рукой. Она приложила рядом вилку и начала приматывать их изолентой.

— Зачем это? — спросил он.

— Тебе нужна шина, — ответила она, не поднимая глаз. — Чтобы ты не сгибал руку и швы не разошлись. Но ничего более подходящего у меня нет.

Она сделала паузу, закрепляя последний виток.

— В ста метрах от нас есть лес, — сказала она, и голос её стал тише. — С кучей подходящих палок. Но мы не можем до них добраться. Ты тоже чувствуешь это? Хочешь в лес?

Он задумался. Оказаться сейчас снаружи, подальше отсюда, под открытым небом. Вдыхать ветер, а не этот спёртый, пропитанный страхом воздух бункера. Несбыточная мечта.

Но она сказала «мы». Мы не можем. Она тоже хочет наружу. Она тоже заперта здесь. Только она хищник, а мы - еда.

Он поднял на неё глаза. Она смотрела на его забинтованную, обмотанную изолентой руку. На нож и вилку, примотанные к запястью. Её лицо было спокойным, как всегда.

— На сегодня всё, — сказала она. — Можешь идти.

...

Она вышла в коридор вместе со Вторым. Дверь за ними закрылась. Никита вскочил с дивана. Сердце сразу забилось быстрее. Сейчас. Она посмотрит на него и скажет — пошли.

Она остановилась перед ним.

— Ну что, Третий? Ты следующий. Ты готов?

— Да.

Он часто закивал. С самого утра готов.

Она смотрела на него несколько секунд, и кивнула в ответ:

— Тогда придёшь завтра в десять утра. Как обычно.

Завтра... Ещё целая ночь. Ещё целая ночь с этим. Надо признаться сейчас.

Но Максим сидит за монитором. Слышит каждое слово. Нельзя говорить при нём.

— Да, госпожа, — голос прозвучал глухо.

Она кивнула:

— Правильный ответ.

Развернулась и ушла к себе. Дверь закрылась.

Никита рухнул обратно на диван. Уставился в потолок. Впереди целая ночь. Спать или не спать?

Вдруг это повторится? Или хуже уже не будет? Он чувствовал, как внутри нарастает тоска.

А ведь он сегодня ещё проиграл в отжиманиях. Она обещала наказать. По жопе.

Надо было посмотреть на Артёма, когда тот вышел. Он тоже проиграл. Получил своё? Или нет? Вроде вышел как обычно. За задницу не держался. Но он всегда такой. По нему не поймёшь.

Он вспомнил, как Артём сидел в зале, зажимая кровоточащую руку. Откуда у него рана? Она тоже играла с ним ножом. Только я испугался, а он нет. И она его порезала. А я трус.

Он вытер ладони о штаны. Вздохнул. Завтра.

Завтра он всё расскажет. Обязательно. Отдаст ремень, встанет на колени и скажет. «Я сорвался. Простите. Накажите». А сегодня — надо терпеть.

День 6. 00:00. Пересменка

В двенадцать ночи Первый и Второй подошли к посту. Пересменка.

Никита встал, освобождая место за монитором, но не сразу пошёл к выходу. Он внимательно посмотрел на Артёма. Его взгляд задержался на забинтованной руке — на ноже и вилке, примотанных изолентой поверх бинта. Артём перехватил этот взгляд.

— Да, — сказал он ровно. — Я дошёл до того, что хожу к ней со своими столовыми приборами. Чтобы ей было удобнее меня есть.

Никита смутился, отвёл глаза. Хотел что-то сказать, но не нашёлся.

Максим взгляд не отвёл. Наоборот — чуть прищурился.

— Нда, — произнёс он. — Практично.

Артём хмыкнул невесело. Сергей поспешил перевести тему:

— Что мы пропустили?

— Ничего. — Максим пожал плечами. — Всё интересное сегодня было в спортзале. Но вы это не пропустили.

— Тебя забыли пригласить. — Артем усмехнулся, но усмешка была колючей. — Интересно, почему?

— Может, потому что я сам успел потренироваться, пока вы у неё под дверью стояли.

Сергей помрачнел. Никита сжался.

— Хватит уже об этом, — сказал Сергей жёстко. — Мы смену приняли. Расходимся.

Он сел за монитор, демонстративно уставился в экран. Артём молча прошёл к дивану, опустился на край. Но на мгновение замер. Ягодицы напомнили о себе. Синяки на члене от не вовремя сжавшихся пальцев тоже дали о себе знать. Он медленно выдохнул и откинулся на спинку дивана, ослабляя давление на повреждённые места.

Никита искоса наблюдал за ним, но так ничего и не понял.

....

Никита забрался в кровать и закрыл глаза. В голове крутились мысли, но сегодня его волновал совсем другой вопрос, чем вчера. Что значит «по жопе»? Как это будет?

Он представил себя лежащим у неё на коленях со спущенными штанами. Её ладонь ритмично бьёт по выставленным наружу голым ягодицам. Толчки отдаются во всём теле. Он дышит в такт ударам. Низ живота предвкушающе заныл. Интересно, насколько это больно?

Сна не было ни в одном глазу. Он тихонько выбрался из кровати, прошёл в ванную и плотно закрыл дверь. Спустил трусы и с размаху шлёпнул себя по заду.

— Ай!

Звук получился громче, чем он ожидал. Замер, прислушался. В комнате тихо. Пронесло.

Ну, в принципе, не так уж и больно. Ещё не понятно, чему больнее — руке или заднице. Хотя... через минуту боль в руке утихла, а жжение на ягодице всё ещё ощущалось. Интересный эффект.

Он вернулся в кровать, забрался под одеяло, свернулся калачиком и постарался расслабиться. Если не поспать, то хотя бы немного отдохнуть.

Он вспомнил Артёма, медленно опускающегося на диван. Только из-за больной руки? Или ещё из-за чего-то?

Он лежал и думал. Глаза закрыты, но сон не шёл. Он так и не понял, спал ли хоть сколько-нибудь или всю ночь пролежал, гоняя мысли по кругу.

Прозвонил будильник. Он встал, умылся, оделся. Посмотрел на завтрак и решил, что не голоден. В назначенное время он подошёл к её двери. Она открылась, и он оказался внутри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 6. 9:00. Наказание Третьего

Никита смотрел на неё. Наконец-то они наедине, и никто не помешает — ни Максим со своим всезнающим взглядом, ни Серёга, который вечно оказывается рядом, ни Артём, молчаливый и пугающе спокойный. Только она и он. И то, что он должен сказать. «Я сорвался. Простите. Накажите».

Но она просто протянула руку. Требовательно. Молча. И все заготовленные слова вылетели из головы — будто их и не было.

Он принялся расстёгивать ремень. Потом опустился на колени, отдал галстук и сказал: «Я готов терпеть и подчиняться». Фраза вылетела на автомате, и только произнеся её, он осознал, что говорит. Терпеть. Сегодня это слово обретало новый смысл. Он набрал воздуха в грудь, чтобы наконец сказать то, зачем шёл сюда с самого утра.

— Я...

Но она уже отвернулась.

— Идём.

Он поднялся и пошёл за ней в ванную. Проходя мимо спальни, с тоской посмотрел на кровать. Там она учила его быть сверху и снизу. Даже когда она пристегнула его к столбу балдахина и завязала глаза, когда нож коснулся горла, даже тогда всё внутри дрожало от восторга. Но сейчас они прошли мимо.

Она остановилась посреди ванной. Он встал перед ней, недоуменно озираясь.

— Сегодня мы попробуем кое-что новое. Скажи мне, тебя когда-нибудь пороли?

Она подняла руку и показала ему сложенный вдвое ремень. Кожа блеснула в резком свете ламп.

Он замотал головой.

— Нет. — Спина и ягодицы напряглись в нехорошем предчувствии.

— Значит, в этом ты тоже девственник. Только выбора у тебя теперь нет. Ты вчера проиграл. Раздевайся.

Он начал медленно расстёгивать пуговицы рубашки. Тоже девственник. В прошлый раз расставаться с девственностью было потрясающе приятно. В этот раз — скорее всего, будет больно. От её слов внутри похолодело от страха и предвкушения.

Она смотрела, как он раздевается, и задумчиво поглаживала кожу ремня большим пальцем. Он заметил это движение, и кровь прилила к низу живота. Покраснев, он отвернулся и принялся снимать брюки, чувствуя на спине её взгляд. Член напрягся, реагируя на её присутствие. Он замер, боясь повернуться и продемонстрировать ей своё состояние.

— Подойди сюда.

Он подошёл, прикрываясь руками, чувствуя, как горят щёки. Она взяла его за плечи и повернула лицом к стене. Взяла его руки и положила их на стену. Он почувствовал её дыхание на своей шее. Её ладони скользнули по его рукам, по плечам, шее. Ее пальцы зарылись в его волосы и наклонили голову вниз. Его взгляд остановился на стоящем члене. Надо ей всё рассказать. Но как? Кажется сейчас неподходящий момент.

Звякнула пряжка ремня. Никита напрягся, зажмурился, вдавил ладони в кафель так, что побелели пальцы. Сейчас. Вот сейчас это случится.

Ремень не ударил. Он коснулся ягодицы и медленно скользнул вверх. Кожа прошлась по коже, и по спине побежал рой мурашек — от копчика до самого загривка. Он вздрогнул, не ожидая такого прикосновения. Ласка? Или проверка? Или она просто тянет время, чтобы он помучился ожиданием?

— Будет пять ударов. Ты будешь считать. Вслух. Если собьёшься — начнём заново. Всё понятно?

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Просто кивнул, глядя в серую плитку перед собой.

Её рука обхватила его горло. Пальцы сомкнулись — не сильно, но достаточно, чтобы он замер, чтобы почувствовал: она здесь, она держит, она контролирует всё. Даже его дыхание.

— Что надо сказать?

— Да, госпожа.

Она сделала шаг назад и ремень свистнул в воздухе, рассекая тяжёлый, пропитанный страхом воздух ванной. Удар пришёлся точно по центру ягодиц. Никита не удержался, вскрикнул и подался вперёд, локтями впечатываясь в холодный кафель.

Господи, это было вообще не похоже на тот шлепок, который он отвесил себе ночью, стоя перед зеркалом. Та боль была игрушечной, а эта осталась на коже огненной полосой, прожигая всё глубже с каждой секундой. Он судорожно втянул воздух через нос, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Считай.

Голос вернул его в реальность. Он выпрямился, опять упираясь ладонями в стену. Ладони взмокли. Пальцы скользили по кафелю.

— Один, — выдохнул он и зажмурился в ожидании следующего удара.

Второй удар лёг чуть ниже, у самого основания бёдер, и он закусил губу до крови, чтобы не взвыть. По лицу покатились слёзы — не от обиды, от чистого физиологического шока. Кожа горела так, будто на неё плеснули кипятком.

— Два.

Ремень свистнул в воздухе.

— Три.

Четвёртый удар заставил его всхлипнуть. Пятый — он уже не слышал своего голоса, только чувствовал, как воздух вырывается из лёгких.

— Пять.

Его трясло крупной дрожью. По спине стекали капли пота, ноги подкашивались, но он стоял — ладони на стене, пальцы вжаты в кафель. Он сделал это. Пять ударов. Выдержал.

— Ну как тебе, Третий?

Он набрал в грудь воздуха — сейчас, сейчас самое время. Сказать. «Я сорвался. Я не справился». Но слова опять застряли в горле, и вместо признания он услышал собственный голос, произносящий совсем другое:

— Ещё.

Она склонила голову на бок, рассматривая его. Размахнулась. Боль вспыхнула и слилась с болью от предыдущих ударов. И тут же ещё раз. Он не сдержал короткого стона.

Она коснулась пальцами его спины и сделала медленный, глубокий вдох, закрыв глаза. Воздух вокруг Никиты был буквально наэлектризован. Его энергия сейчас была как самое сладкое, концентрированное вино. Это была чистая, искренняя, обжигающая преданность, смешая с болью.

— Ещё, — повторил он.

Она вопросительно посмотрела на него.

Он вжал голову в плечи. Ладони скользнули по кафелю вниз, он едва удержался, чтобы не сползти на пол.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне надо... я должен... накажите меня.

Она взяла его за подбородок и отвернула от стены, заставляя смотреть на себя. Он попытался отвести взгляд, но она держала крепко.

— Зачем?

— Я не справился...

Он не смог подобрать слов. Но она поняла.

— Ты нарушил мой приказ. — Это был не вопрос. Она знала. Она всегда всё знает. — И теперь хочешь, чтобы я тебя наказала?

— Да, госпожа.

— И после этого простила?

— Да, госпожа.

Она помолчала. Повернула его голову вправо, влево, рассматривая. Потом убрала руку.

— Это будет больно.

Внутри всё сжалось. Куда уж больнее? Но он ответил только:

— Да, госпожа.

Она вышла и вернулась с наручниками. Его взгляд вцепился в них. Столб за спиной, повязка на глазах, нож во рту, её рука... предвкушение затопило его волной.

Она протянула ему наручники, удерживая их указательным пальцем за цепочку.

— Надевай.

Он протянул к ней руки, соединив их запястьями.

— Сам, — сказала она.

Он взял из её рук наручники. Пальцы дрожали, но он справился. На одной руке замок защёлкнулся слишком сильно, металл вдавился в кожу.

Она подвела его к стене.

— Накинь цепь сюда. — Она указала на держатель для душа. — И не снимай. Это чтобы ты не упал на пол, если потеряешь сознание.

Он поднял руки и зацепился наручниками. Дёрнул вниз, проверяя. Она будет бить до потери сознания? Интересно, сколько времени на это потребуется? Как это будет? Как смерть? Я должен умереть за свою ошибку.

Он зажмурился и расслабил руки, позволяя им свободно повиснуть на наручниках.

Ее рука скользнула по красным следам на его ягодицах, и он вздрогнул. Кожа горела, и её пальцы казались холодными, приносящими облегчение. Он выдохнул с тихим стоном, отдаваясь ласке, стараясь впитать этот момент перед тем, что должно было случиться дальше. Она будет бить его до смерти. И он не знал, выдержит ли.

Она стояла рядом, ласкала его кожу и пила эту огненную, девственную смесь его ужаса и покорности.

— Ты готов? — спросила она, и прохладная ладонь исчезла.

— Да, госпожа.

Первый удар выбил из него воздух. Он не успел сжать зубы и вскрик вырвался сам. Перед глазами на мгновение потемнело. Он заморгал, прогоняя чёрные пятна. Нельзя отключиться так быстро, она же подумает, что я слабак. Почему так больно? Ведь она била только что, и он выдерживал, стиснув зубы, только всхлипывая сквозь сжатые челюсти. Потому что ремень ложится на уже горящую кожу? Или она бьёт сильнее, чем в прошлый раз?

Он дернул руками, проверяя, надёжно ли висят наручники на крюке. Металл глухо звякнул, выдерживая вес. Тогда он упёрся лбом в холодную стену и принял второй удар.

Эти удары воспринимались по-другому. Чётче. Больнее. Первые пять были за отжимания и оставались снаружи, горящими следами на коже. А эти влетали внутрь — сквозь кожу, сквозь мышцы, прямиком в тот комок вины, что засел где-то под диафрагмой ещё той ночью, когда он проснулся в мокрых трусах и понял — сорвался. Каждый удар был про нарушенный приказ. Про сорванный запрет. Про то, что он не справился. Ягодицы горели сплошным огнём, боль уже не задерживалась на одном месте, а разливалась по всей нижней половине тела, поднималась в поясницу, отдавалась в бёдра.

Где-то на десятом ударе он перестал кричать. Просто выдыхал со стоном, принимая каждый новый удар как неизбежность. Как волны, накатывающие на берег.

Боль не ушла. Она всё ещё была здесь — огромная, заполняющая всё тело. Но она перестала быть врагом. Она стала фактом. Как воздух. Как холод кафеля под ногами. Как звук рассекающего воздух ремня.

Он вдруг осознал, что больше не напрягается перед ударом. Тело обмякло. Мышцы, сведённые судорогой ожидания, расслабились. Он перестал ждать боли — и она перестала быть тем, чего он боялся. Теперь она просто была.

Время изменило ход. Удары всё ещё были, он чувствовал, как ремень врезается в кожу, но они доходили до него словно через толщу воды. Сначала глухой звук. Потом тепло, расползающееся от места удара. И только потом отголосок боли.

Он не заметил, когда всё закончилось. Не помнил, терял ли сознание. Просто в какой-то момент осознал, что больше не стоит у стены в ванной. Что кафеля под щекой нет. Что под ним жесткий матрас. Что он лежит в её кровати. И она гладит его по голове.

Как будто он наконец оказался именно там, где должен быть. Под её рукой. В её власти. В полной, абсолютной безопасности.

Он чувствовал её пальцы, убирающие намокшие пряди с его лба. Слышал собственное хриплое дыхание. Боль в ягодицах пульсировала в такт ударам сердца, и этот ритм казался единственной связью с реальностью.

А потом он почувствовал, как затекли руки. Попробовал пошевелиться и холодный металл наручников врезался в запястья. Руки были прикованы к изголовью кровати. Он замер, переваривая это открытие. Что это значит? Зачем она пристегнула его? Порка в ванной была только началом? Будет продолжение?

Он резко сфокусировал взгляд на ней.

Она заметила это движение — и убрала руку от его волос.

— С возвращением.

Её палец коснулся его губ, и он инстинктивно приоткрыл рот, дыхание само собой стало глубже. Ладонь переместилась ниже, легла на шею. Он сделал глубокий вдох и задержал дыхание, ожидая, что сейчас она сожмёт пальцы, перекроет воздух, заставит бороться за каждый глоток. Но рука пошла дальше, скользнула вниз, остановилась на его груди, напротив сердца.

— Хочешь продолжения?

Он чувствовал тепло её ладони на своей коже, чувствовал, как бьётся сердце под её пальцами. Смотрел на неё расширившимися глазами. Продолжения чего? Наказания? Или чего-то ещё? Мысли разлетелись как стая испуганных голубей, и он не мог поймать ни одной. Но тело поняло этот вопрос по-своему. Кровь прилила к низу живота так стремительно, что в глазах на мгновение потемнело, и он услышал собственный хриплый голос:

— Да.

— Не боишься?

Значит, всё-таки продолжение наказания. Нельзя показывать страх. Я не трус. Он отрицательно покачал головой, чувствуя, как внутри закипает новая волна жара.

— Нет.

Её рука провела по напряжённым мышцам живота, и взгляд остановился на его налитом, пульсирующем члене. Она улыбнулась.

— Я вижу.

Она коснулась его, медленно провела пальцем от основания к головке. Боль в ягодицах вспыхнула с новой силой — он невольно сжал их, и это только добавило остроты ощущениям. Он не сдержал стона — низкого, сдавленного, полного муки и желания одновременно.

Он лежал перед ней, распростёртый на кровати, прикованный, беспомощный, готовый на всё.

Она встала и начала медленно расстёгивать пуговицы на своей рубашке. Он смотрел, заворожённый, как двигаются её пальцы, как ткань расходится, открывая кожу. Что будет дальше? Неужели секс? Наказание закончилось? Она простила?

Он несколько раз сжал и разжал кулаки, разгоняя кровь в занемевших руках. Похоже, наручники она снимет не скоро, а пальцы уже начало покалывать иголками. Казалось, что вся кровь собралась где-то в паху и в пульсирующих ягодицах, и до рук просто не дотекала.

Она сняла всю одежду, сложила её на тумбочку, аккуратно поставила ботинки рядом. Без одежды она выглядела ещё опасней — идеальный хищник, без обёртки цивилизации. Он почувствовал себя жертвой, предназначенной на завтрак дракону. Маленькой. Беззащитной. Совершенно не способной сопротивляться.

Она забралась на кровать, села рядом. Её пальцы принялись медленно рисовать узоры на его животе. Он следил за выражением её лица, пытаясь угадать, что будет дальше.

— Ты знаешь, что мне надо? — спросила она.

Он отрицательно покачал головой. Не знаю. Ничего не знаю. Только делай что-нибудь.

— Твоя боль.

В её руке появился конвертик презерватива. Она покрутила упаковку перед его лицом. Он почти обрадовался. Если бы не её слова про боль. Если бы не его горящая задница. Если бы не наручники на запястьях.

— Продолжим?

Он зажмурился и кивнул. А потом замер, прислушиваясь к ощущениям — как кровь пульсирует внизу живота, как её пальцы ловко, привычно раскатывают презерватив по его члену, как она перекидывает ногу через его бёдра. Как медленно опускается, принимая его в себя — влажная, горячая, невероятно тесная. Останавливается, чуть не дойдя до конца, и начинает приподниматься.

Его тело, не желая терять этот долгожданный, вымученный, выстраданный контакт, само подалось за ней вверх. Ягодицы напряглись и боль полыхнула с новой силой — он зашипел, но не остановился, продолжая тянуться за ней, желая только одного: больше. Глубже. Ещё.

И тут она резко опустилась, впечатывая его таз в матрас всем своим весом.

Он заорал. Тело выгнулось дугой ей навстречу, опираясь только на пятки и лопатки, мышцы на руках напряглись до предела, наручники с грохотом впечатались в металлическое изголовье. Боль от ягодиц, вдавленных в матрас, смешалась с наслаждением от того, как глубоко она его приняла.

Она склонилась к его лицу. Всмотрелась в расширенные зрачки. С наслаждением вдохнула, как будто пила самый изысканный напиток. На губах у нее блуждала довольная улыбка.

И началась скачка. Его тело билось под ней, и он уже не понимал — пытается избежать боли от ударов о матрас или подаётся ей навстречу в поисках наслаждения. Она держалась на нём как ковбой на родео, сжимая бёдрами его бока и задавая ритм.

Её дыхание стало громким и частым — она не скрывала того, что происходило с ней, не пряталась за маской холодной Госпожи. Сейчас это была просто женщина, берущая то, что принадлежит ей по праву. Её бёдра сжимали его бока с такой силой, что он знал — там останутся синяки. Её ладони упирались в его грудь, пальцы то сжимались, царапая кожу, то расслаблялись.

Она смотрела на него сверху вниз и в этом взгляде было всё: торжество, голод, наслаждение, власть. Он чувствовал себя под этим взглядом полностью принадлежащим ей.

Когда он был уже на грани, она с усилием провела ногтями по его груди, оставляя красные полосы с выступающими капельками крови. Острая боль прошила тело насквозь, смешалась с наслаждением. Сокрушительный оргазм сотряс всё его тело, выгнул, сломал и отпустил.

А потом он провалился в небытие. Где не было ни боли, ни наслаждения. Только покой.

И перед тем, как сознание окончательно угасло, он почувствовал — она всё ещё здесь, на нём, вокруг него. Её бёдра всё ещё сжимают его бока, её ладони всё ещё лежат на его груди. Она будет забирать его энергию до конца. До последней капли.

День 6. 11:45. Наказание Третьего. Окончание.

Третий проснулся рывком, как от удара — дыхание перехватило, и он судорожно втянул ртом воздух, словно только что вынырнул из воды. Он распахнул глаза, заморгал, пытаясь привыкнуть к неяркому свету лампы над головой. Она убрала ладонь, которой зажимала ему нос, и он остался лежать, чувствуя, как сердце колотится как бешенное. Он попытался сесть, но боль в ягодицах опрокинула его на бок, заставив свернуться калачиком. Руки были свободны.

Он нашёл её взглядом. Она стояла у кровати, полностью одетая, спокойная. Как будто ничего не было. Он лежал, накрытый покрывалом, и не мог понять: почему она одета? Наручники, презерватив... Неужели всё это было сном?

— Ты знаешь, что я сейчас скажу? — спросила она.

Мозг работал с необычной ясностью. Все ощущения воспринимались чётко, ярко, без обычной ватной пелены, которая бывает после пробуждения. Он вспомнил прошлый раз, когда пришёл в себя в этой самой постели — после их первого раза, после того, как она учила его быть сверху, после того, как мир перевернулся и встал с ног на голову. Плохие новости. Всегда плохие новости.

— Плохие новости? — спросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Правильно. — Она чуть кивнула, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Через пятнадцать минут ты должен быть на посту. Вставай очень медленно и бегом одеваться.

Она отвернулась и вышла, не обернувшись. Дверь закрылась, и он остался один в комнате.

Он аккуратно встал на четвереньки и сполз с кровати. Хорошо, что она предупредила делать это медленно — затёкшее тело не слушалось, каждая мышца отзывалась болью. А когда он наконец выпрямился, то схватился за столб балдахина, пережидая головокружение. Тот самый столб, к которому она пристёгивала его в прошлый раз.

Он шёл в ванную и пытался понять, было ли это всё на самом деле. Или он отключился во время порки в ванной, и ему всё привиделось?Такое ведь бывает. Люди теряют сознание от боли и видят всякое. Может, и он тоже.

Он взял в руки рубашку, начал надевать и вдруг увидел себя в зеркале. Остановился. Посмотрел на своё отражение: волосы слиплись, на щеках следы слёз, и на груди — алые полосы, оставленные её ногтями. Значит, не приснилось. Эта безумная скачка была на самом деле. Она действительно была с ним в той кровати. Он смотрел на следы на груди и не мог отвести взгляд. Его метка. Её метка на нём.

Надо принять душ. Он включил воду и замер. Крючок для душа. Серая плитка, к которой он прижимался щекой. Свист ремня в воздухе — и тепло, разливающееся по телу после удара. Он провалился в воспоминания так глубоко, что перестал слышать шум воды. Стоял и смотрел на стену.

Он замотал головой, стряхивая наваждение. Сколько он так простоял? Пять минут? Десять? Надо спешить, она сказала — бегом. Он шагнул под душ — и тут же выскочил оттуда с шипением: тёплая вода показалась обжигающе горячей на пострадавших участках тела. Задница — сплошной синяк, царапины на груди, следы наручников на запястьях, которые он даже не заметил сразу, а теперь увидел — багровые полосы там, где металл впивался в кожу.

Он сделал воду холоднее и снова шагнул под струи. Вода ощущалась и холодной, и горячей одновременно. Весь мир ощущался по-новому. Ярче, контрастнее. Он тёр лицо, смывая следы пережитого, и руки казались ему чужими, как будто его разобрали на части, а потом собрали заново, перепутав детали местами. И теперь надо привыкать к этому новому телу. К этим новым рукам. К этой новой голове, в которой мысли текли как-то иначе.

Он замер, пытаясь понять, что именно изменилось. Но тут же одёрнул себя: надо спешить, не время для самокопания, она велела бегом. Она. Велела. Бегом.

Она вошла в ванную, когда он завязывал шнурки на ботинках. Протянула ему ремень и галстук — те самые, которые он отдал ей, кажется, целую вечность назад.

— Время вышло, — сказала она. — Ты опять не успел. Будешь наказан.

Его взгляд метнулся к крюку от душа, и по спине пробежали мурашки. Задница предвкушающе заныла, и он почувствовал, как внутри разливается странное тепло.

— Да, госпожа, — сказал он, выпрямляясь и опуская взгляд в пол.

Но губы сами собой разъехались в довольной улыбке, и он ничего не мог с этим поделать. Продолжение будет. Завтра. Или послезавтра. Неважно. Она сказала — наказан. Значит, она его позовёт. Значит, он снова окажется здесь, в этой ванной, под этим крюком, и всё повторится снова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 6. 12:00. Пересменка

Первый сидел на диване и краем глаза поглядывал на её дверь. Смена подходила к концу, а Третий всё не возвращался. Что-то слишком долго он получает по жопе.

Он попытался представить, что там происходит, и воображение услужливо нарисовало картинку: Третий, с его щенячьими глазами, уткнулся лицом ей в колени, а она гладит его по голове. То, чего она никогда не делала с ним. Он — телок. А этот мальчишка, конечно, котёнок. Расплакался небось, а она не устояла. Решила пожалеть ребёнка.

Он поёрзал, пытаясь найти положение, при котором руки не будут отзываться болью. Самым удобным за последний час оказалось держать их полусогнутыми, засунув большие пальцы за ремень брюк. Каждое движение — даже просто переложить ладонь с колена на бедро — заставляло задерживать дыхание. Трицепсы горели так, будто их вымочили в кислоте, грудные мышцы ныли при каждом вдохе.

В коридор вышел Максим. Сел рядом на диван, бросил короткий взгляд на дверь.

— Третий ещё у неё, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Да, — ответил Сергей, не глядя на него.

— Вкусный мальчик, наверное.

Сергей криво усмехнулся. Если бы Максим знал, о чём он сам сейчас думает.

Дверь открылась.

Третий вышел из её комнаты и остановился у окна. Спина неестественно прямая, плечи расправлены. Поправил манжеты рубашки — движение было механическим, но Сергей зацепился за него взглядом. В глазах Никиты горел какой-то фанатичный, почти торжествующий блеск.

«Посвятили мальчишку», — подумал Сергей, и внутри снова шевельнулась глухая, тёмная ревность, пополам с горьким удовлетворением. Вот и у красавчика теперь жопа болит. Теперь все они были отмечены её клеймом. Все трое.

Но почему он одёргивает манжеты? Что у него с руками? Тоже кровь, как у Артёма? Она всё-таки пьёт кровь? Сергей смотрел на Никиту и чувствовал, как внутри разрастается холодное, нехорошее предчувствие.

Она подошла и встала напротив Максима. Указала взглядом на Никиту. Максим кивнул. Диалог без слов — всё как обычно, но теперь Сергей видел в этом что-то новое. Сговор. Или забота. Или просто понимание, которое ему самому было недоступно.

Она повернулась к нему.

— Первый. Пришла твоя очередь. Придёшь к моей двери через десять минут. — Она сделала паузу, окинула его внимательным взглядом. — Потрясающе выглядишь.

Потрясающе выглядишь. Он знал, как выглядит. После сна он еле встал — всё тело болело, руки не слушались, пришлось просить Артёма помочь застегнуть пуговицы и завязать галстук. Из зеркала на него смотрел небритый бомж с фингалом под глазом и распухшим носом — последствие вчерашнего падения лицом об пол. За время дежурства лучше не стало. Руки начали болеть ещё сильнее, и каждое движение заставляло его задерживать дыхание.

И она называет это «потрясающе выглядишь». По спине пробежала дрожь, действительно — потрясывает. Ей не хватило молодых? Что его ждёт за её дверью? Тоже кровь? Или что-то другое? Она сказала — потрясающе. Может, это проверка? Может, она хочет увидеть, как он отреагирует? Или ей действительно нравится то, что она видит — измотанный мужик с фингалом, который держится из последних сил?

Он сглотнул, сжал челюсти, заставляя голос звучать ровно.

— Да, госпожа.

Она ушла к себе. Максим молча занял место Артема за монитором, Никита, всё ещё неестественно прямой, оостался стоять, кажется, даже не замечая, что в помещении есть кто-то ещё.

Сергей постоял ещё несколько секунд, глядя на закрывшуюся дверь. Десять минут. Ему нужно привести себя в порядок. И понять, как, чёрт возьми, он будет снимать галстук.

Он вернулся ровно через десять минут. Помедлил секунду перед дверью, глядя на серую бронированную створку. Потом дверь открылась и он вошёл.

Максим проводил его взглядом и снова повернулся к монитору. На одной из уличных камер капли дождя медленно стекали по стеклу. Он вздохнул и откинулся в кресле.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День 6. 12:10. Выигрыш Первого

Первый вошёл и остановился перед ней. Она медленно окинула его взглядом, с головы до ног. Он принялся расстёгивать ремень. Пряжка поддалась, пальцы слушались, но вынуть ремень из брюк одним движением не получилось — боль в мышцах не дала поднять руку. Пришлось делать это несколькими движениями, сгорая от стыда за собственную беспомощность. Он сложил ремень пополам и попытался протянуть ей двумя руками, как она учила, но не смог поднять руки на нужную высоту.

Она внимательно наблюдала за его страданиями. Не торопила. Просто стояла и смотрела, как он борется с собственным телом. Потом сделала шаг к нему и сама забрала ремень из его рук.

Он начал опускаться на колени. И тут нога подвернулась — мышцы не удержали равновесия, и он рухнул вниз, больно ударившись коленом об пол. Прикрыл глаза, пережидая приступ боли. Потом хотел развязать галстук. Отчаянным рывком попытался дотянуться до узла — но руки не поднялись выше груди. С громким стоном он уронил руки вниз. Поднял на неё глаза и почувствовал, как слезинка скатилась с ресниц.

— Я не могу, — прошептал он.

Она смотрела ему в глаза.

— Вчера ты выиграл. И в качестве приза я даю тебе возможность уйти отсюда в любой момент. Просто скажи «я хочу уйти», и я тебя отпущу. Но только один раз.

Она начала развязывать его галстук.

— Хочешь уйти сейчас?

Уйти сейчас? Не стоять тут на коленях, а пойти в свою комнату, лечь на койку и притвориться, что ничего не было? Заманчивое предложение. Она отпустит, но затаит обиду. И ничто не помешает ей позвать его снова через час. А возможности уйти уже не будет. Надо терпеть до последнего. Такой приз нельзя тратить неосмотрительно.

— Нет, — сказал он и повернул голову, чтобы ей было удобнее развязывать галстук.

Она отложила галстук на тумбу и продолжила смотреть на него сверху вниз. Он понял, чего она ждёт.

— Я готов терпеть и подчиняться, — сказал он, и голос его прозвучал ровно.

Она одобрительно кивнула. Всё сделал правильно.

— Вставай, — сказала она и взяла его подмышки, поднимая на ноги, как куклу.

— Идём.

Она привела его в ванную, поставила посреди комнаты и принялась расстёгивать пуговицы на его рубашке. Он смотрел, как ловко её пальцы справляются с пуговицами на манжетах, и чувствовал себя манекеном, который не может сопротивляться. Она может раздеть его, а может нарядить во что угодно, а он не может даже пошевелиться. Только стоять и смотреть, как она использует его тело.

И в этом бессилии было что-то странное. Что-то, чего он не ожидал. Стыд, от того, что взрослый мужик стоит как беспомощный ребёнок и позволяет себя раздевать. И возбуждение — от её близости, от её пальцев, скользящих по коже, от того, что она видит его таким — сломанным, уязвимым, открытым.

Когда она потянулась к застёжке его брюк, он попытался отстраниться. Он знал, что она там увидит, и ему стало невыносимо стыдно.

Первый вспомнил, как два дня назад он пришёл от неё и сбрил волосы под мышками, а потом и на груди. Когда он посмотрел на себя в зеркало, ему показалось, что он помолодел на десять лет. Из отражения на него смотрел герой с обложки женского романа. Тогда, вдохновлённый, он решительно взял новую бритву и принялся брить себя ниже пояса. Тогда это казалось хорошей идеей. Но сейчас, стоя перед ней с голой грудью и чувствуя, как её пальцы расстёгивают его ширинку, он не знал, как она отреагирует. Может, ей нравилась та, прежняя версия? Может, она посмотрит на него и скажет: «Что за детский сад? Ты теперь как мальчик из младшей школы».

Она даже не заметила его сопротивления. Расстегнула молнию, аккуратно высвободила напряжённый член и спустила штаны вместе с трусами до колен. Он опять стоял перед ней в этом дурацком виде. Она отошла на шаг и окинула его взглядом — как скульптор, любующийся своим произведением.

Её взгляд остановился на его члене.

— Это красиво, — сказала она.

Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Она сделала это специально. Поставила его посреди ванной со спущенными штанами. Это позор, унижение. Но ведь можно уйти. Почему не уходишь? Почему так хочется опять почувствовать её пальцы на члене? Он сжал зубы, подавляя то ли рычание, то ли стон.

Она налюбовалась его мучениями. Опустилась на корточки и принялась развязывать шнурки на его ботинках. Он смотрел на неё сверху вниз, но не чувствовал себя выше. Она делала всё, что хотела, а он мог только стоять и терпеть.

Она освободила его от остатков одежды, и он остался стоять перед ней — голый, беспомощный, с горящими щеками и стоящим членом, который предательски подрагивал в такт пульсу.

Она выпрямилась и отступила на шаг. Окинула его взглядом — уже не как скульптор, а как хищник, оценивающий с какой стороны начать есть свой ужин.

И начала раздеваться. Он жадно смотрел, как она расстёгивает пуговицы на рубашке, как ткань расходится, открывая кожу. В паху заныло еще сильнее и он резко отвёл взгляд.

Чёрт, о чём я думаю. Я же женат. У меня жена. Дети. Что я здесь делаю? Но если никто не узнает — это считается? Он же не изменяет, он выживает. Это другое. Совсем другое. Лучше так, чем лежать на полу с торчащими наружу костями, как те двое...

Интересно, может ли вампирша залететь от человека... Чёрт. Не думай об этом. Ты даже не знаешь, зачем она раздевается. Может, собирается кровь пить и не хочет, чтобы одежда испачкалась.

Она разделась полностью и включила душ. Вода зашумела, пар начал заполнять ванную.

— Иди сюда.

Она взяла его за подмышки и переместила под воду, подождала, пока он намокнет, и выдвинула назад.

И что это значит? Мойте продукты перед употреблением? Ополоснула, чтобы чистенький был?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— На колени.

Он опустился. Она придержала его, но разбитое колено всё равно отдалось болью при соприкосновении с твёрдой плиткой. Её грудь оказалась прямо перед ним. Как тогда. В первый раз. Когда он стоял на коленях — тогда ещё здоровый, сильный, способный контролировать своё тело. Тогда она сказала: «Целуй». Ему опять нестерпимо захотелось прикоснуться к ней губами. Ощутить сосок во рту.

Она принялась намыливать ему голову, и он зажмурился, чтобы шампунь не попал в глаза. Сосредоточился на том, как её пальцы скользят по голове. Это было странно приятно. Он не помнил, когда в последний раз кто-то мыл ему голову. Кажется, мама в детстве.

Она подняла его и переставила под душ. Он уже привык изображать из себя послушную куклу. Позволил смыть пену с головы, стоя неподвижно, пока вода стекала по лицу.

Она положила одну руку ему на грудь, а второй надавила на спину.

— Нагнись.

Но он не подчинился. Представил, как эта поза будет выглядеть со стороны, и напряг мышцы живота, сопротивляясь.

— Не смей мне сопротивляться. — Раздался шлёпок её ладони по его заднице.

Он замер.

— Но сегодня ты можешь уйти. Прямо сейчас. Хочешь? — ее шепот у самого уха.

На ягодице горел отпечаток её ладони. Опять. Как тогда, у стены, когда она порола его за бессонницу. Когда он стоял, спустив штаны, и ждал второго удара — а вместо этого почувствовал её прохладную ладонь на горящей коже. И тогда же обнаружил, что у него стоит. Как сейчас. Сколько можно терпеть эти унижения? Надо уходить.

— Я...

Её ладонь легла на место удара. Как тогда. Та же последовательность: удар, потом ласка. Она знает, что делает. Надо сказать «я хочу уйти». Она специально ударила, чтобы я это сказал. Провоцирует. Проверяет, хватит ли у меня духу.

— Хочу...

И что это изменит? Завтра всё повторится. Это иллюзия выбора. Сейчас или позже — какая разница? Рано или поздно он всё равно окажется здесь же, в этой же позе, с её ладонью на своей заднице. Так зачем откладывать?

Он расслабился. Перестал сопротивляться. Согнулся, опираясь грудью на её руку. Она удержит. Она не даст упасть. А если и даст — будь что будет.

— Правильное решение, — сказала она. — Ты не пожалеешь.

Он почувствовал, как её нога раздвинула его ноги. Её ладонь скользнула между его ягодиц и дальше, между ног. Она мыла его. Вода стекала по спине, капала с кончика члена, и её пальцы перебирали его яйца, скользили по стволу, обводили головку. А он буквально висел на её руках — одна под грудью, другая между ног. Он вспомнил, что точно так же он подмывал своего сына, когда тот был совсем маленьким. Держал на одной руке, попой под краном, и бережно мыл, стараясь не пропустить ни одной складочки. Вот и я. Превратился в новорождённого младенца с гладкими яйцами. Мне моют жопу под краном. Что дальше? Она завернёт меня в пелёнку и накормит молочком?

Она разогнула его и выставила из-под душа. Встала под струи сама. Он смотрел, как её ладони скользят по её телу, как вода стекает по коже и поймал себя на том, что опять пялится. Почему я всё время смотрю на её грудь? Там даже размер не впечатляющий. Я что, и правда превращаюсь в младенца, мечтающего о сисе? Сначала гладкие яйца, теперь это. Регрессия по всем фронтам.

Она выключила воду и начала вытираться. Потом она шагнула к нему и принялась вытирать его — тем же полотенцем. Накинула ему на голову и начала сушить волосы, аккуратно, но без лишней нежности. Ткань была шершавой, пахла ею — тем запахом, который он уже научился узнавать с закрытыми глазами. Она помечает меня своим запахом, подумал он. Как зверь метит свою территорию, как кошка вылизывает детёныша, чтобы он пах так же, как она. Чтобы я стал её собственностью. Её котенком.

Но я не её собственность. Я человек. Максим говорил, что можно сопротивляться. Можно не поддаваться на её чары. Если очень захотеть.

Она вытерла его, отложила полотенце.

— Идём.

Она привела его в спальню, к кровати. Сдернула покрывало — одним движением, как открывают сцену для представления.

— Ложись.

Он сел, неуклюже завалился на бок, скривившись от боли. Измученные мышцы отказывались слушаться. Она легко приподняла его и передвинула на середину кровати — как ребёнка, как манекен. Он дёрнулся от боли в руках, зашипел, но она не обратила внимания.

Она достала из тумбочки презерватив. Показала ему — зажатый между двумя пальцами, маленький блестящий квадратик.

— Хочешь уйти?

Он всмотрелся в её глаза. Что она надеется услышать? «Да, я испугался презерватива»? Или «нет, умоляю, трахни меня»? Она подарила приз и теперь пытается заставить его потратить. Ну уж нет. Ей не заставить его сказать ни то, ни другое. Я буду сопротивляться. Пусть делает с моим телом что угодно, но я не сдамся. Я не побегу, но и просить не стану. Я докажу, что могу пройти через это и остаться собой.

Он сжал челюсти и, не отводя от неё взгляда, закрыл глаза. Делай что хочешь.

Он услышал звук разрываемой упаковки. Почувствовал её ладонь на своём члене. Вспомнил, как в прошлый раз кончил, как только она приказала. Почувствовал, как тело отзывается на её прикосновения. Нет. Сегодня это не повторится. Я человек, а не заводная кукла, которой достаточно завести пружинку. Он упёрся ладонями в простыню, сосредоточился на текстуре ткани под пальцами. Держаться. Дышать. Не сойти с ума.

Она надела на него презерватив. Перекинула ногу и села на его бёдра. Положила руки ему на живот.

— Открой глаза.

Он открыл, но не стал смотреть на неё. Уставился в потолок, зацепился взглядом за перекладину для балдахина. Неужели когда-то здесь был балдахин и эта кровать напоминала кровать принцессы из сказки?

Она направила его член и опустилась на него. У него перехватило дыхание. Горячая теснота обхватила его, и всё тело на мгновение перестало слушаться, подалось навстречу, требуя большего.

Это всё происходит не со мной. Это сон. Или я умер во время отжиманий, и это ад, который притворяется раем.

Она замерла, рассматривая его лицо. Он чувствовал её взгляд, но продолжал смотреть в потолок. Она приподнялась и опустилась — он еле удержался, чтобы не повторить это движение за ней. Заставил себя лежать неподвижно. Если пошевелиться, если хоть одним движением показать, что хочет этого — всё будет кончено. Он не просто кончит. Он признает себя побеждённым.

И тут она передвинула руки и впилась пальцами ему в плечи. В те самые мышцы, которые и так горели от вчерашних отжиманий, которые отказывались работать, которые отзывались болью на малейшее прикосновение. Епт, за что? Он дёрнулся и посмотрел на её лицо. Оно ничего не выражало. Она была погружена в свои ощущения. Её бёдра плавно опускались и поднимались, а пальцы перемещались вдоль его рук, причиняя адскую боль.

Его тело инстинктивно пыталось увернуться. Он сжал кулаки, вдавил пятки в матрас, сосредоточился на том, чтобы не вырываться из её рук. И не подаваться навстречу её бёдрам. Не давать ей ничего.

Он дышал в такт её движениям, её дыханию. Вдох — она приподнимается, замирает в верхней точке. Выдох — она резко опускается, и её пальцы сжимают его плечи. Вдох-выдох. Всё быстрее и быстрее.

Я так долго не протяну. Она контролирует всё, даже моё дыхание. Надо бороться. Он начинает дышать медленнее — нарочно, через силу, сбивая её ритм.

Она замечает это. Перемещает руки на его грудную клетку. Начинает давить на рёбра, на диафрагму — в такт своему дыханию. Требуя, чтобы он подчинился её ритму, её темпу, её воле. И он подчинился.

Он уже не чувствовал боли. Остался только её ритм. Только жар, обхватывающий его. Только тяжёлые толчки, которыми её ягодицы впечатывались в его пах, посылая короткие, тупые импульсы в низ живота. Каждый такой импульс отдавался в кончике члена, зажатом в её горячей тесноте, и заставлял его сжимать челюсти, чтобы не выдать себя стоном.

И тут она замерла. Он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него. В этот момент он испытал триумф: он дал ей это. Он, сломанный, беспомощный, неспособный даже руки поднять — довёл её до оргазма. А сам, в самом эпицентре этого чужого, навязанного наслаждения, он смог удержать барьер. Не отдал ей последнего.

Он пытался выровнять дыхание, пока она перестала задавать ритм. Видел, как часто она дышит.

Потом она открыла глаза и посмотрела на него. Он всё ещё был твёрдым внутри неё.

— А ты силён, — сказала она. — Не ожидала.

Он боялся пошевелиться. Её дыхание всё ещё было частым и глубоким. Она с любопытством рассматривала его напряжённое лицо. Всё его тело — от забитых плеч до судорожно сжатых икр — натянуто как струна.

— Ты хочешь кончить? — спросила она. Голос прозвучал хрипло после разрядки.

Сергей не отвёл глаз. В его взгляде не было вызова. Только сухая, твёрдая как гранит усталость человека, у которого за душой остался последний рубеж.

— Нет, — сказал он.

Она молчала пару секунд, впитывая этот ответ, оценивая его сопротивление. Затем на её губах скользнула едва заметная ухмылка — так смотрит гроссмейстер на красивый, но обречённый ход соперника.

Она отстранилась резко, без привычной плавной грации. Её пальцы вцепились в основание латекса у самого паха и сдернули презерватив одним быстрым, жёстким движением.

Боль была резкая, сухая, унизительная. Как пощёчина. Как окрик «знай своё место». И он знал. Знал, что этот урок будет повторяться до тех пор, пока он не сдастся. Сергей зашипел через сжатые зубы, тело инстинктивно дёрнулось вверх, а ноги судорожно согнулись в коленях. В глазах потемнело. Он зажмурился.

Епт, зачем я сказал «нет». Теперь она обиделась. Или не обиделась. Просто она должна была меня наказать.

Она склонилась над ним и наблюдала, как побледнело его лицо, как дыхание стало частым и поверхностным, как он пытается справиться с болью и не показать, насколько ему плохо. Она наслаждалась его болью и беспомощностью. Он чувствовал это кожей — её взгляд, её внимание, её голод.

Когда он глубоко вздохнул и расслабился, когда лицо перестало дёргаться, а дыхание выровнялось, она сказала:

— Вставай и одевайся.

Он повернулся на бок, прикидывая, как бы встать, поменьше напрягая руки. И с удивлением обнаружил, что крепатура отступила. Вся боль сконцентрировалась на члене, пульсируя в такт сердцу. Он медленно поднялся, как будто тело принадлежало не ему, а кому-то другому, кого нужно бережно нести. И пошёл в ванную.

Первым делом надел трусы и брюки, стремясь скрыть от себя и мира свою эрекцию. Чёртов поцелуй. Нагнулся к ботинкам — и мир качнулся, стены поплыли куда-то вбок. Пришлось сесть на пол. Плевать, что она подумает — что он пятилетний малыш, не умеющий завязывать шнурки. После того как она его мыла, хуже уже не будет. Он сидел на холодном полу и завязывал шнурки. И это было унизительно. Но не так унизительно, как всё остальное.

Она вошла в ванную, когда он пытался подняться с пола, держась за стену. Остановилась в дверях, полностью одетая. Стала наблюдать, как он неуклюже возится с рубашкой, как пальцы не попадают в рукава, как он шипит от боли, когда поднимает руки выше, чем может. Отложила ремень и галстук, которые были у неё в руках, и подошла к нему. Начала застёгивать пуговицы на его рубашке. Потом заправила её в брюки. Он судорожно вдохнул сквозь сжатые зубы, когда её рука задела ноющий член, еле умещающийся в трусах. Боль утихла, но напряжение никуда не делось.

Она взяла в руки ремень. Медленно, почти лениво протянула его между пальцев, позволяя чёрной коже скользить по ладони. Он вспомнил, как стоял у стены в первый день, спустив штаны, не понимая, что происходит — целую вечность назад. Тогда ремень был просто ремнём. Просто куском кожи с металлической пряжкой. А теперь он смотрел, как он скользит в её ладони, — и в ответ на это по ягодицам разливалась волна жара, усиливающая и без того ощутимое напряжение в паху.

Я боюсь или хочу этого? Я выстоял в кровати не для того, чтобы кончить в штаны от вида ремня. А она сейчас ищет повод, чтобы наказать меня. Или уже нашла? Она же может выпороть меня просто так — потому что ей захотелось. За то, что сказал «нет». Или не может? Или ей обязательно нужен повод? Вампиру же нужно приглашение? Чтобы войти. Или не нужно?

Конец ремня выскользнул из её ладони, и ремень повис, раскачиваясь в её вытянутой руке, как маятник.

— Хочешь?

Он ничего не ответил. Задержал дыхание и смотрел на качающийся ремень, перебирая в голове варианты. Если сказать «да» — это приглашение. Если сказать «нет» — она может воспринять как вызов. Любой ответ можно интерпретировать как приглашение.

Она усмехнулась, как будто прочитав его мысли.

— Не заслужил.

Он выдохнул и почувствовал лёгкое разочарование. Я что? Хотел этого? Черт.

Она принялась вставлять ремень в пояс его брюк. А он жадно вдыхал её запах, понимая, что все уже закончилось и больше ничего не будет.

Потом она повязала ему галстук. И он сразу перестал чувствовать себя таким беспомощным. Как будто ремень и галстук могли его защитить. Ремень опоясывает — он снова человек. Галстук затянут — он снова мужчина. Так просто. И так странно.

Она выставила его, и дверь закрылась, отделяя его от неё.

Максим скользнул по нему взглядом и опять отвернулся к монитору. Третий лежал на боку на диване. Поднял голову, убедился, что Госпожа за Сергеем не вышла и вставать не надо, и закрыл глаза.

В полной тишине он прошёл в свою комнату. Артём спал, свернувшись калачиком. В луче света, упавшем из коридора, блеснул нож, примотанный к его руке.

Сергей снял брюки и ботинки и улёгся в кровать. На рубашку сил не хватило. Вспомнил, как в первый день рухнул на кровать и уснул прямо в ботинках. Сегодня пережил не меньше, но смог частично раздеться. Организм приспособился к новым условиям. Человек может привыкнуть к чему угодно. Даже быть едой для вампира.

Он закрыл глаза и погрузился в сон. Равномерный гул вентиляции привычно успокаивал и уже не казался таким зловещим, как раньше. Просто звук, часть мира в котором он теперь жил.

Дорогие читатели!

Это конец!

Описана одна неделя из четырёх. Оставшиеся три недели по объёму выйдут примерно как первая — так что продолжение выйдет отдельной книгой.

Скорее всего, весной.

Конец первого тома.

Конец