В моменте

Пролог

За год до поступления в университет

Меня зовут Лисс, и я коллекционирую моменты.

Не воспоминания — они слишком ненадёжны, слишком легко переписываются памятью. Моменты. Те самые доли секунды, когда мир замирает, свет ложится идеально, а человек перестаёт играть и становится собой. Настоящим. Уязвимым. Голым — не телом, а душой.

Я научилась видеть их раньше, чем научилась говорить. В шесть лет — через пластмассовую мыльницу, подаренную отцом. В двенадцать — через дешёвую цифру, купленную на сэкономленные с обедов. В шестнадцать — через старенький Canon, доставшийся от деда.

Люди думают, что фотография — это про красоту. Про свет, ракурс, композицию. Они ошибаются. Фотография — это про правду. Про момент, который больше никогда не повторится. И если ты его упустил — он исчез навсегда.

В шестнадцать я впервые влюбилась. Его звали Марк, он был на два года старше, и он разбил мне сердце так легко, будто это ничего не стоило. Я снимала его постоянно — смеющегося, хмурого, спящего. А потом увидела на его телефоне сообщения от другой. И поняла: я снимала не его. Я снимала свою иллюзию.

Тогда я дала себе обещание. Больше никаких иллюзий. Только правда. Пусть горькая, пусть неудобная, пусть та, от которой хочется отвернуться. Я буду смотреть. И буду ловить моменты.

Я не знала, что через год встречу парня, который перевернёт всё. Который будет смотреть на меня так, будто я — единственный момент, который он хочет сохранить навсегда. Который заставит меня нарушить собственные правила.

Его зовут Лекс. И это история о том, как я перестала прятаться за камерой. И наконец вошла в кадр сама.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ПЕРВЫЙ КАДР

Сентябрь пах мокрым асфальтом, кофе из автомата и чьими-то амбициями, которые витали в воздухе гуще, чем запах дешёвого порошка из прачечной. Лисс стояла посреди шумного холла университета искусств, прижимая к груди новенький Canon, и чувствовала себя героиней инди-фильма. Её рыжие кудри жили своей жизнью, выбиваясь из-под модного берета, а голубые глаза сканировали пространство в поисках аудитории.

Она ловила моменты. Профессионально. С тех пор, как себя помнила. Но сегодня ей нужно было поймать всего один — найти нужную дверь и не опоздать на первую лекцию.

— Ты потерялась? — раздался голос за спиной.

Лисс обернулась. Перед ней стоял парень. Высокий, широкоплечий, с короткой каштановой стрижкой и глазами цвета зимнего неба. На левом плече, выглядывая из-под ворота чёрной футболки, вилась татуировка. На правом предплечье — вторая, поменьше. Уголок губ приподнят в ухмылке, будто он знал что-то, чего не знала она.

Лисс почувствовала, как её взгляд скользнул по его лицу, по плечам, по рукам. И прежде чем она успела остановить себя, она прикусила губу. Машинально. Легко. Так, что даже не заметила.

Лекс заметил. Но виду не подал. Только ухмылка стала чуть шире — наглее.

— Нет, — сказала Лисс ровно, отводя глаза. — Я ищу аудиторию триста четыре.

— Второй этаж, правое крыло. — Он кивнул в сторону лестницы. — Но туда лучше не ходить.

— Почему?

— Преподаватель — старый извращенец. Говорят, он заставляет первокурсниц позировать обнажёнными для «изучения светотени».

Лисс прищурилась. Парень не улыбался. Смотрел серьёзно. Слишком серьёзно для шутки.

— Ты врёшь, — сказала она.

— Проверь. — Он пожал плечами. — Но если что, я предупредил.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Лисс смотрела ему вслед — на широкую спину, на то, как уверенно он двигался. И снова прикусила губу. На этот раз — от досады на саму себя. Зачем она это делает?

Лекс, уходя, чувствовал её взгляд. Спиной. Затылком. Каждой клеткой. И улыбался — но так, чтобы она не видела. Эта первокурсница с рыжими кудрями и привычкой прикусывать губу уже его зацепила. Но он не собирался этого показывать. Ни ей. Никому.

Аудитория триста четыре оказалась обычной. Преподаватель — седой мужчина с добрыми глазами и усталой улыбкой — объявил тему семестра: «Портрет. Правда и маска».

— Ваша задача, — говорил он, расхаживая перед доской, — научиться видеть человека. Не позу, не улыбку для камеры, а то, что он прячет. Тот момент, когда маска падает. Вашими моделями будут ваши сокурсники.

Лисс внутренне застонала. Она не любила работать с теми, кого плохо знала.

— И для начала, — преподаватель хитро прищурился, — я уже распределил пары. Первый курс работает со вторым.

По аудитории пронесся шепоток. Лисс подняла глаза от блокнота и тут же наткнулась на взгляд.

Он сидел в самом конце, развалившись на стуле, как хозяин. Тот самый парень из холла. Короткая стрижка, шрам над бровью. Голубые глаза смотрели прямо на неё. И ухмылка. Та самая.

Лисс почувствовала, как у неё перехватило дыхание. И — снова — прикусила губу. На этот раз медленнее. Задумчивее. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Лекс заметил. Конечно, заметил. Но не улыбнулся. Не подмигнул. Только чуть приподнял бровь — скептически, будто говоря: «Ну и что?» — и отвернулся. Будто она была пустым местом. Будто ему было всё равно.

Но внутри у него что-то сжалось. Потому что она смотрела на него так, будто он был единственным человеком в этой комнате. И это было опасно. Слишком опасно, чтобы показывать, что ему это нравится.

— Лисс, твоя пара — Лекс, — огласил преподаватель.

Лекс. Значит, у него есть имя.

После занятия он подошёл к ней первым. Не поздоровался. Просто встал рядом, засунув руки в карманы, и посмотрел сверху вниз. Скептически. Как на первокурсницу, которая ещё ничего не умеет.

— Ну что, рыжая. Готова снимать? Или сначала тебя надо научить камеру держать?

Лисс прикусила губу. От досады. Но на этот раз — с улыбкой, которую она спрятала, опустив голову.

— Не называй меня рыжей, — сказала она, не поднимая головы. Она складывала распечатки в папку.

— А как называть? Лисс? Слишком просто. Может, Лиса? Ты похожа на лису. Рыжая. Хитрая. Наверняка что-то задумала. Хотя что может задумать первокурсница? Максимум — как не завалить первый семестр.

Она закатила глаза. Демонстративно. Так, что даже преподаватель, кажется, услышал.

Лекс усмехнулся. Но не обидно. Скорее... довольно. Будто она только что сделала что-то, что ему понравилось. Хотя он бы ни за что в этом не признался.

— У меня нет на тебя времени, — сказала Лисс. — Когда удобно сниматься?

— Сегодня. Восемь. Студия семь. — Он сделал паузу. — Не опаздывай. Первокурсники вечно опаздывают.

— Хорошо. — Она встала, прижимая папку к груди. — Принесу свет.

— Принеси ещё что-нибудь, — бросил он ей в спину. — Может, учебник по фотографии? Тебе бы не помешало.

Лисс не обернулась. Но почувствовала, как горят щёки. И как губы сами тянутся в улыбку. Она прикусила их. Чтобы не улыбнуться слишком широко.

Лекс смотрел ей вслед. И думал о том, что эта девушка с рыжими кудрями и привычкой прикусывать губу когда-нибудь его доконает. Он сунул руки в карманы, чтобы не сделать что-нибудь глупое. Например, не догнать её. Не сказать, что на самом деле он не думает, что она бездарная первокурсница. Что на самом деле он думает совсем другое.

Но он не сказал. Только усмехнулся и пошёл в другую сторону.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Студия семь

В студию она пришла за час. Настроила софтбоксы, проверила камеру. Она любила эту тишину перед съёмкой. Момент, когда всё готово, а мир замирает в ожидании.

Лекс появился ровно в восемь. Без опозданий, что удивило. Вошёл, не стучась, и сразу заполнил собой пространство. В обычной жизни он казался большим, а здесь, среди белых стен и отражателей, — просто огромным.

Лисс подняла на него глаза. И — снова — прикусила губу. Медленно. Взгляд скользнул по его лицу, по короткой стрижке, по шраму над бровью, по плечам, обтянутым чёрной футболкой.

Лекс заметил. Но сделал вид, что нет. Только хмыкнул.

— Ну что, первокурсница. Показывай, чему тебя научили.

— Меня зовут Лисс, — сказала она, поднимая камеру. Голос прозвучал чуть хрипло.

— Знаю. — Он пожал плечами. — Но «первокурсница» звучит точнее.

Она закатила глаза. И прикусила губу — чтобы не улыбнуться.

Лекс снова это заметил. И снова сделал вид, что нет. Но внутри у него что-то дрогнуло. Он отвернулся, будто поправляя воротник, чтобы скрыть улыбку.

Она начала снимать. Стандартные кадры. Профиль, анфас, полуоборот. Лекс позировал легко, привычно. Но в каждом движении чувствовалась сдержанная сила.

— Расслабься, — сказала Лисс, отрываясь от видоискателя. — Ты выглядишь как на паспорт.

— Может, ты просто снимаешь не то? — парировал он. — Первокурсники вечно снимают не то.

Она закатила глаза. И прикусила губу. Но улыбка всё равно прорвалась. Уголком губ. На секунду.

Лекс заметил. И на секунду забыл, что собирался быть скептическим. Забыл, что собирался держать дистанцию. Просто смотрел на неё — на то, как она улыбается, как прикусывает губу, как смотрит на него через камеру. И думал о том, что если она будет продолжать это делать, он не выдержит.

Он тряхнул головой. Сосредоточься, придурок. Она первокурсница. Ты второй курс. У тебя репутация. У тебя принципы. Не влюбляйся в первокурсницу.

Слишком поздно, подсказал внутренний голос. Но Лекс его проигнорировал.

Лисс подошла ближе, поправила лампу. И в этот момент он поймал её за запястье. Легко, но крепко.

— Лисс, — сказал он тихо. — Ты ведь не просто так снимаешь. Ты видишь. Так увидь. Поймай момент. Если сможешь, конечно.

Она попыталась выдернуть руку. Он не держал. Просто ждал.

— Отпусти, — прошептала она. И снова прикусила губу.

Лекс медленно разжал пальцы. Но не отступил. Наоборот, подался вперёд, нависая над ней.

— Сними меня таким, какой я есть, — сказал он. — Без масок. Или слабо? Первокурснице?

Это был вызов. И Лисс приняла его.

— Тогда сними футболку, — сказала она. И прикусила губу. Влюблённо. Открыто.

Лекс удивлённо поднял бровь. Но подчинился. Ткань упала на пол. Лисс на секунду забыла, как дышать. Атлетическое тело, рельефные мышцы. Татуировка на левом плече — геометрическая абстракция, перетекающая на лопатку. На правом предплечье — компас без стрелки. На рёбрах — тонкая строчка на латыни. И ещё один шрам — длинный, бледный, на правом боку.

Он стоял, не прикрываясь. И Лисс смотрела. Не могла не смотреть. Она прикусила губу — сильно, до боли. Чтобы сосредоточиться.

— Дальше? — спросил он хрипло.

Лисс сглотнула. Палец на кнопке затвора дрожал.

— Просто... будь собой.

Она начала снимать. И с каждым кадром что-то менялось. Лекс перестал играть. Он смотрел в объектив так, будто видел сквозь него. Будто видел её. И Лисс чувствовала, как её собственная защита трещит по швам. Она смотрела на него через камеру и прикусывала губу. Снова и снова. Машинально. Влюблённо. Так, что даже не замечала.

Лекс замечал. Каждый раз. Но не показывал. Только сжимал челюсть и отводил взгляд, чтобы не выдать себя. Чтобы не сказать что-нибудь, что разрушит его образ скептического второкурсника. Чтобы не признаться, что эта первокурсница с рыжими кудрями уже стала для него чем-то большим, чем просто моделью для семестрового проекта.

В какой-то момент он подошёл вплотную, и объектив упёрся ему в грудь.

— Хватит, — сказал он тихо. — На сегодня хватит.

Он забрал у неё камеру и положил на стол. Лисс стояла, не двигаясь. Сердце колотилось где-то в горле. Она прикусила губу. Опять.

Лекс посмотрел на неё. Долго. На губы. На глаза. На то, как она дышит — часто, неровно.

— Ты знаешь, что самое сложное в портрете? — спросил он, наклоняясь к её уху. Голос низкий, с хрипотцой. — Когда фотограф влюбляется в свою модель. Но ты ведь не влюбилась, правда? Ты же первокурсница. У тебя принципы. У тебя правило — не влюбляться в тех, кого снимаешь.

Она закатила глаза. Но щёки горели. И губы — губы она снова прикусила. На этот раз — чтобы не сказать «да».

— Это ты влюбился, — прошептала она. — Ещё в холле. Я видела. Ты смотрел так, будто уже решил, что я твоя.

Лекс рассмеялся — низко, гортанно. Но в этом смехе не было веселья. Только что-то тёмное. Что-то, что он прятал.

— А ты, значит, заметила? — Он провёл пальцем по её скуле. — Я думал, ты меня вообще не видишь. Первокурсницы такие невнимательные.

— Я фотограф. Я вижу всё.

Он поцеловал её. Не грубо, но настойчиво. Так, будто ждал этого целую вечность. Лисс на секунду застыла, а потом ответила. Её руки скользнули по его обнажённым плечам, пальцы коснулись татуировки.

Студия, камера, задания — всё исчезло. Остались только они.

Когда они оторвались друг от друга, Лекс уткнулся лбом в её лоб.

— Это было... — начал он.

— Не по заданию, — закончила Лисс. И снова прикусила губу. Но на этот раз — улыбаясь. Влюблённо.

Лекс застонал. Тихо. Сдерживаясь.

— Ты когда-нибудь перестанешь это делать? — спросил он.

— Что делать?

— Прикусывать губу. — Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Это... отвлекает.

Лисс закатила глаза. Но улыбнулась. По-настоящему.

— Может, перестану. Если ты перестанешь быть таким... скептическим.

— Я не скептический. Я реалистичный. — Он пожал плечами. — Ты первокурсница. Я второй курс. У меня репутация.

— И что? — Лисс подняла бровь. — Репутация важнее?

Лекс посмотрел на неё. Долго. А потом сделал то, чего не делал никогда. Признался. Хотя бы себе.

— Нет, — сказал он тихо. — Не важнее.

И снова поцеловал её. На этот раз — не сдерживаясь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тени на пленке

Лисс не спала почти всю ночь. Лежала в своей маленькой съёмной квартире, смотрела в потолок и прокручивала вчерашний вечер. Поцелуй. Его руки. Шрам на боку. То, как он вздрогнул, когда она его коснулась.

Она встала в шесть, заварила крепкий кофе и открыла ноутбук. Фотографии с сессии ещё не были обработаны, но она хотела посмотреть. Просто посмотреть.

Тридцать шестой кадр. Лекс смотрел прямо в объектив. Без ухмылки. Без маски. Глаза — тяжёлые, усталые, будто он нёс на себе что-то, что не давало ему спать. Лисс увеличила кадр. На его плече, чуть ниже татуировки, виднелся ещё один шрам — маленький, круглый, будто от ожога. Она нахмурилась. И прикусила губу. От волнения. За него.

В девять она уже была в университете. Кампус гудел привычной утренней жизнью. Лисс шла по коридору, прижимая к груди папку с распечатанными кадрами, когда услышала знакомый голос.

— Лисс!

Она обернулась. Марк. Бывший. Тот самый, который год назад разбил ей сердце так легко, будто это ничего не стоило. Он стоял у автомата с кофе, широко улыбаясь, будто они расстались друзьями.

— Привет, — сказала она ровно. — Ты здесь учишься?

— Перевёлся на третий курс. Живопись. — Он шагнул ближе. — Ты выглядишь потрясающе. Рыжий тебе идёт.

— Спасибо. Мне пора.

— Подожди. — Марк коснулся её локтя. — Может, кофе? В память о старом?

Лисс прикусила губу. От досады. И хотела сказать «нет». Но в этот момент в конце коридора появился Лекс.

Он шёл один, руки в карманах. Увидел её. Увидел Марка. Остановился.

Лисс заметила, как изменилось его лицо. Не ревность. Что-то более тёмное. Челюсть сжалась, желваки заходили под кожей. Взгляд стал тяжёлым, как перед дракой. Он медленно двинулся к ним.

И Лисс, глядя на него — на то, как он идёт, как сжимает челюсть, как смотрит, — снова прикусила губу. Влюблённо. Глупо. Не вовремя.

Лекс заметил. Даже сквозь злость на Марка — заметил. Но не показал. Только сжал челюсть сильнее.

— Проблемы? — спросил он, останавливаясь рядом с Лисс. Не ей. Марку. Голос ровный. Скептический. Будто ему было всё равно. Будто он просто проходил мимо.

Марк оглядел его — сверху вниз, оценивающе. Улыбка стала натянутой.

— Всё в порядке. Мы просто разговариваем.

— Она сказала, что ей пора, — Лекс не повышал голоса. Говорил тихо, почти спокойно. Но в этом спокойствии было что-то, от чего Марк отступил на полшага. — Значит, разговор закончен.

Марк перевёл взгляд с Лекса на Лисс. Что-то мелькнуло в его глазах — понимание, а потом усмешка.

— Понял. — Он поднял руки, будто сдаваясь. — Увидимся, Лисс.

Он ушёл. Лекс проводил его взглядом, и Лисс увидела, как его пальцы, сжатые в карманах, медленно разжимаются.

— Ты в порядке? — спросил он, поворачиваясь к ней. Голос всё ещё ровный. Скептический. Будто ему было всё равно.

— Да. Спасибо. Но ты не должен был...

— Должен, — перебил он. — Он тебя трогал.

— Он просто коснулся локтя.

— Он тебя трогал, — повторил Лекс, и в его голосе прозвучала такая сталь, что Лисс замолчала. — Такие, как он, не касаются. Они хватают. Им плевать, что ты чувствуешь.

Он сказал это так, будто знал. Будто видел.

Лисс смотрела на него. На жёсткую линию челюсти, на глаза, в которых горело что-то тёмное. И снова прикусила губу. На этот раз — от чего-то, что она не хотела называть. От нежности.

— Пойдём, — сказала она тихо. — У нас сегодня вторая сессия.

Лекс кивнул. И пошёл рядом. Не взял за руку. Не сказал ничего. Просто пошёл. Будто между ними ничего не было. Будто вчерашний поцелуй ему приснился.

Но Лисс заметила, как он сжал челюсть, когда она прикусила губу. Заметила, как его взгляд на секунду задержался на её губах. Заметила, как он быстро отвернулся.

Он что-то прятал. И она собиралась это выяснить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Правда и Маска

В студии Лекс был другим. Более закрытым. Он выполнял команды, позировал, но каждый раз, когда Лисс направляла на него камеру, он отводил взгляд. Будто боялся, что она увидит слишком много.

Лисс смотрела на него через объектив и прикусывала губу. Снова и снова. Она не могла остановиться. Каждый раз, когда он отводил взгляд, когда сжимал челюсть, когда проводил рукой по коротким волосам — она прикусывала губу. Влюблённо. Безнадёжно.

Лекс замечал. Каждый раз. Но не показывал. Только хмурился сильнее и делал вид, что сосредоточен на съёмке.

— Ты вчера сказала, что я прячусь, — нарушил он молчание. — За татуировками. За ухмылкой. За шрамами.

Лисс опустила камеру.

— Сказала.

— Ты была права. — Он провёл рукой по коротким волосам. Жест был нервным. — Но не всё можно снять. Некоторые вещи... они не для камеры. Особенно для камеры первокурсницы.

Лисс прикусила губу. От досады. Но и от чего-то ещё. От того, как он сказал «первокурсницы» — с издевкой, но без злости. Будто это была не насмешка, а защита.

— А для кого они? — спросила она тихо.

Лекс посмотрел на неё. Долго. На губы. На глаза. Будто решал, стоит ли доверять.

— Для тех, кто выдержит, — сказал он наконец.

Он подошёл к окну, оперся руками на подоконник. Лисс видела, как напряглись его плечи.

— Мой отец был военным, — начал он, не оборачиваясь. — Служил в горячих точках. Когда вернулся, был... другим. Внутри него что-то сломалось. Он пил.

Лекс сделал паузу. Лисс ждала. И прикусывала губу. Чтобы не заплакать. Чтобы не подойти. Чтобы не обнять его.

— В шестнадцать я пришёл домой и увидел, как он бьёт мать. Я встал между ними. Он ударил меня. Ножом. — Он коснулся правого бока, того самого длинного шрама. — Мать вызвала полицию. Его посадили. Мать уехала к сестре в другой город. А я остался здесь. Один.

Лисс стояла, не двигаясь. Камера в её руках стала тяжёлой, как камень.

— Шрам на брови — от него же. Ожог на плече — от сигареты. Он тушил их об меня, когда напивался и искал, на кого сорвать злость. — Лекс повернулся. Глаза были сухими. Только жёсткими. — А драка, о которой все шепчутся? Я вступился за парня, которого избивали трое. Один из них был с ножом. Я получил удар в плечо, но вырубил всех троих. Полиция не приехала. Я не стал вызывать. Просто ушёл.

Он замолчал. В студии стало тихо так, что слышно было, как гудит лампа.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — прошептала Лисс. И снова прикусила губу. На этот раз — чтобы не разрыдаться.

Лекс подошёл к ней. Медленно. Остановился в шаге.

— Потому что ты видишь, — сказал он. — И потому что я устал прятаться. Ты сказала: сними меня таким, какой я есть. Я попробовал. Теперь ты знаешь. Всё. Даже то, что я не показываю.

Лисс смотрела на него — на шрам над бровью, на жёсткую линию челюсти, на глаза, в которых за холодом пряталась боль. И она сделала то, чего не делала ни с кем. Она подняла камеру.

— Не двигайся, — сказала она. — Вот. Этот момент. Не прячься.

Лекс замер. Смотрел прямо в объектив. И впервые за всё время — не отвёл взгляд.

Щелчок затвора прозвучал как выстрел. А потом — тишина.

Лисс опустила камеру и посмотрела на экран. На маленьком дисплее был он. Не бунтарь. Не парень с татуировками. Не скептический второкурсник. Просто парень. С шрамами. С прошлым. С правдой, которую он только что отдал ей.

— Вот, — сказала она тихо. — Теперь это ты. Настоящий.

Лекс посмотрел на фото. Долго. А потом сделал то, чего Лисс не ожидала. Он улыбнулся. По-настоящему. Без ухмылки. Без маски.

— Спасибо, — сказал он.

И в этом моменте — в этом единственном кадре — было больше близости, чем в любом поцелуе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Отражение

Позже, когда они вышли из студии, Лекс не взял её за руку. Не сказал ничего. Просто шёл рядом. Будто между ними ничего не было. Будто он всё ещё скептический второкурсник, а она — просто первокурсница.

Но когда они дошли до её аудитории, он остановился.

— Лисс, — сказал он тихо.

Она обернулась. И прикусила губу. Влюблённо. Открыто.

Лекс посмотрел на неё. Долго. На губы. На глаза. А потом сделал то, чего не делал никогда. Признался. Хотя бы частично.

— Ты не просто первокурсница, — сказал он. — Ты... — Он замолчал. Сжал челюсть. — Забудь.

Он развернулся и пошёл прочь. Не оглядываясь.

Лисс смотрела ему вслед. И прикусывала губу. Влюблённо. Безнадёжно. Потому что он что-то прятал. Что-то, что она собиралась выяснить.

Но когда Лисс вернулась домой той ночью, она открыла ноутбук и снова посмотрела на тридцать шестой кадр. На шрам. На ожог. На глаза, в которых было слишком много боли для двадцатилетнего парня.

Она увеличила фото. И заметила то, чего не видела раньше.

На заднем плане, в отражении окна студии, виднелась фигура. Мужчина. Он стоял на улице, смотрел в окно. И его лицо... его лицо было слишком похоже на лицо Лекса. Только старше. И злее.

Лисс замерла. По спине пробежал холодок. Она прикусила губу. Сильно. До боли. Но на этот раз — не от любви. От страха.

Она увеличила ещё больше. Но отражение было размытым. Слишком нечётким, чтобы быть уверенной.

Может, показалось. Может, это был случайный прохожий. Может, игра света.

Но когда она выключила ноутбук и легла в постель, она не могла избавиться от ощущения, что за ней кто-то наблюдает.

И это ощущение не проходило.

Продолжение следует…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кто ты?

Лисс не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и снова и снова прокручивала в голове тридцать шестой кадр. Мужчина в отражении. Лицо, слишком похожее на лицо Лекса. Только старше. И злее.

Она говорила себе: показалось. Игра света. Случайный прохожий. Но память упрямо подсовывала детали: широкие плечи, короткая стрижка, тяжёлый взгляд. Он стоял неподвижно. Смотрел прямо в окно студии. Будто знал, что там происходит.

Лисс встала в шесть. Налила кофе, открыла ноутбук и снова увеличила кадр. Отражение было размытым — слишком нечётким, чтобы разглядеть черты лица. Но она могла поклясться, что видела шрам. Такой же, как у Лекса. Над бровью.

Она сделала скриншот, обработала в редакторе, выкрутила резкость до максимума. Стало только хуже — шум, пиксели, размытые пятна. Но что-то в этом мужчине было. Что-то знакомое. Что-то, от чего у неё холодели пальцы.

В девять она уже была в университете. Первым делом отправилась в студию — проверить, нет ли камер наблюдения. Оказалось, нет. Вторым — в деканат, спросить, кто имел доступ к студии вчера вечером. Ответ: все, у кого есть ключ от факультета. А ключ есть у всех второкурсников.

Лисс прикусила губу. От досады. Она не знала, с чего начать.

— Ты рано, — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Лекс. Стоит в дверях деканата, руки в карманах, смотрит скептически.

— Ты тоже, — сказала Лисс.

— У меня дела. — Он пожал плечами. — А у тебя? Что первокурсница забыла в деканате в такую рань?

Лисс прикусила губу. Снова. От волнения. Стоит ли ему говорить? Если это его отец — он имеет право знать. Если это не его отец — она будет выглядеть параноиком.

— Хотела уточнить расписание, — соврала она.

Лекс прищурился. Не поверил. Но не стал давить.

— Ну да. Расписание. — Он усмехнулся. — Первокурсники вечно теряются.

Она закатила глаза. И прикусила губу — чтобы не улыбнуться. Он заметил. Конечно, заметил. Но виду не подал. Только сжал челюсть и отвёл взгляд.

— Пойдём, — сказал он. — У нас сегодня третья сессия. Не хочу, чтобы ты опоздала. Первокурсницы вечно опаздывают.

В студии Лисс не выдержала. Она поставила камеру, повернулась к Лексу и спросила прямо:

— Кто был вчера в студии? Кроме нас.

Лекс замер. Медленно повернулся. В его глазах что-то мелькнуло — быстро, как тень.

— Что ты имеешь в виду?

— Я видела на фото отражение. В окне. — Лисс прикусила губу. — Мужчина. Он стоял на улице. Смотрел.

Лекс молчал. Долго. Слишком долго. Челюсть сжалась, желваки заходили под кожей.

— Тебе показалось, — сказал он наконец. Голос ровный. Скептический. Но что-то в нём было не так. Что-то, что заставило Лисс напрячься.

— Я фотограф, — сказала она тихо. — Я не ошибаюсь. Он был там. И он был похож на тебя.

Лекс дёрнулся. Едва заметно. Но Лисс увидела.

— На меня? — Он усмехнулся. Натянуто. — Первокурсница, ты, кажется, слишком много фантазируешь. Может, тебе стоит меньше смотреть в объектив и больше — по сторонам?

— Не увиливай, — сказала Лисс. И прикусила губу. От злости. — Кто он?

Лекс посмотрел на неё. Долго. В его глазах боролись два желания: сказать правду и захлопнуть дверь. Он выбрал третье.

— Никто, — сказал он. — Забудь.

Он развернулся и вышел из студии. Не оглядываясь.

Лисс смотрела ему вслед. И прикусывала губу. Влюблённо. Но теперь — с тревогой. Он что-то скрывал. Что-то, что было связано с тем мужчиной. И она собиралась это выяснить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Старые раны

Лекс не пришёл на следующую сессию. Не написал. Не позвонил. Лисс прождала в студии два часа, настраивая свет и проверяя камеру. Потом собрала вещи и пошла искать его.

Она нашла его на крыше. Он сидел на краю, свесив ноги, и курил. Рядом — открытая банка с чем-то. Лисс не стала спрашивать, что это. Она просто села рядом. Не близко. Но и не далеко.

— Я не хочу говорить об этом, — сказал Лекс, не глядя на неё.

— Я не спрашиваю.

— Но ты хочешь спросить.

— Хочу. — Лисс прикусила губу. — Но не буду. Пока ты сам не захочешь.

Лекс усмехнулся. Горько.

— Ты не отстанешь, да? Первокурсницы такие упрямые.

— Я фотограф. Я вижу, когда что-то не так. И я не отворачиваюсь.

Он повернулся к ней. Долго смотрел. На губы. На глаза. На то, как она прикусывает губу — влюблённо, но с тревогой.

— Это мой отец, — сказал он наконец. — Тот мужчина в отражении. Он вышел. Три месяца назад. И он... он ищет меня.

Лисс замерла. Внутри всё сжалось.

— Он приходил в студию?

— Не знаю. — Лекс сжал челюсть. — Возможно. Он появляется. То там, то здесь. Не подходит. Просто смотрит. Будто ждёт чего-то.

— Чего?

— Понятия не имею. — Он сделал затяжку. — Может, хочет, чтобы я его простил. Может, хочет закончить то, что начал. Я не знаю.

Лисс смотрела на него. На шрам над бровью. На жёсткую линию челюсти. На руки, которые сжимали сигарету так, будто это было единственное, что держало его на земле.

— Ты боишься его, — сказала она тихо. Не вопрос. Утверждение.

Лекс посмотрел на неё. В его глазах что-то дрогнуло.

— Я не боюсь, — сказал он. Но голос прозвучал неубедительно. — Я просто... не хочу, чтобы он был рядом. С тобой. С кем угодно.

— Почему?

— Потому что он разрушает всё, к чему прикасается. — Лекс отвернулся. — Он сломал мать. Он сломал меня. Я не хочу, чтобы он сломал тебя.

Лисс прикусила губу. Сильно. До боли. И сделала то, чего не делала ни с кем. Она взяла его за руку. Просто взяла. Не сказала ничего. Просто держала.

Лекс посмотрел на её пальцы. На свои. И что-то в его лице изменилось. Будто трещина прошла по маске. Будто он впервые за долгое время позволил себе что-то почувствовать.

— Ты странная, — сказал он тихо. — Первокурсница. Должна бояться. А ты не боишься.

— Я фотограф, — сказала Лисс. — Я не боюсь смотреть. Даже на то, что больно.

Лекс усмехнулся. Но в этот раз — без горечи. И сжал её пальцы в ответ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марк

Марк появился снова. На этот раз — не случайно. Он ждал её у аудитории. С двумя стаканами кофе.

— Лисс, — сказал он, улыбаясь. — Ты вчера убежала. Я не успел сказать.

— Что сказать? — Лисс прикусила губу. От досады. Она не хотела этого разговора.

— Что я скучаю. — Марк шагнул ближе. — Я был идиотом. Тогда. Я знаю. Но я изменился. Правда.

— Марк...

— Дай мне шанс. — Он протянул ей стакан. — Просто кофе. Без обязательств. Просто поговорить.

Лисс смотрела на него. На его улыбку. На его глаза. Год назад она бы растаяла. Но сейчас... сейчас она чувствовала только одно: пустоту. Он был её прошлым. Тем, что она похоронила. Тем, что научило её не доверять.

— Я не могу, — сказала она тихо.

— Почему? — Марк нахмурился. — Из-за того парня? Лекса?

Лисс прикусила губу. И промолчала.

— Он тебе не пара, — сказал Марк. Голос стал жёстче. — Ты знаешь, кто он? Его отец — уголовник. Сидел за насилие. А сам Лекс — дрался, чуть не убил человека. Он опасен, Лисс.

— Ты не знаешь его, — сказала она.

— А ты знаешь? — Марк усмехнулся. — Ты знаешь, что он скрывает? Ты знаешь, почему его мать уехала? Ты знаешь, что он сделал?

Лисс замерла. Что-то в его словах было не так. Что-то, от чего по спине пробежал холодок.

— Откуда ты знаешь про его отца? — спросила она.

Марк замолчал. На секунду. Но Лисс увидела, как что-то мелькнуло в его глазах. Тень.

— Слухи, — сказал он. — В университете все говорят.

— В университете никто не знает, — сказала Лисс тихо. — Лекс никому не рассказывает.

Марк сжал челюсть. И Лисс увидела, как его маска дружелюбия треснула. На секунду. Но этого хватило.

— Ты не тот, за кого себя выдаёшь, — сказала она. И прикусила губу. От волнения. — Кто ты на самом деле, Марк?

Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушёл.

Лисс смотрела ему вслед. И чувствовала, как внутри что-то сжимается. Марк знал слишком много. И это было опасно. Очень опасно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Отец

Лекс не отвечал на звонки. Лисс звонила трижды, потом перестала. Она не хотела быть навязчивой. Но что-то тянуло её к нему. Что-то, от чего она не могла избавиться.

Она нашла его в старом фотоархиве на первом этаже. Он сидел среди коробок с плёнками и смотрел в одну точку. Перед ним лежала фотография. Старая. Чёрно-белая.

— Лекс? — Лисс подошла ближе. — Ты в порядке?

Он не ответил. Просто поднял на неё глаза. И Лисс увидела, что в них что-то сломалось. Что-то, что он держал внутри долгие годы.

— Он приходил, — сказал Лекс тихо. — Сегодня. В кампус. Он ждал меня у выхода.

Лисс прикусила губу. От страха. За него.

— Что он хотел?

— Поговорить. — Лекс усмехнулся. Горько. — Сказал, что изменился. Что хочет начать всё заново. Что хочет, чтобы я его простил.

— А ты?

— А я сказал, чтобы он уходил. — Лекс сжал челюсть. — Он не ушёл. Сказал, что вернётся. Что будет ждать. Пока я не буду готов.

Лисс села рядом. На коробку. Не близко. Но и не далеко.

— Ты не должен решать это сейчас, — сказала она. — Ты не должен прощать. Ты не должен ничего.

— Я знаю. — Лекс посмотрел на фотографию. — Это он. Мой отец. Молодой. До того, как всё сломалось.

Лисс взяла фотографию. С чёрно-белого снимка на неё смотрел мужчина. Высокий, широкоплечий. С короткой стрижкой. С глазами, такими же голубыми, как у Лекса. И со шрамом над бровью. Тем же самым.

— Он был красивым, — сказала она тихо.

— Был. — Лекс забрал фотографию. — А потом война сломала его. И он сломал нас.

Лисс смотрела на него. На его руки, которые сжимали фотографию. На его глаза, в которых горело что-то тёмное. И она сделала то, чего не делала ни с кем. Она обняла его. Просто обняла. Не сказала ничего. Просто держала.

Лекс замер. На секунду. А потом обнял её в ответ. Крепко. Так, будто она была единственным, что держало его на земле.

— Ты странная, — прошептал он. — Первокурсница. Должна бояться. А ты не боишься.

— Я фотограф, — сказала Лисс. — Я не боюсь смотреть. Даже на то, что больно. Особенно на то, что больно.

Лекс выдохнул. Медленно. Будто сбросил с плеч что-то тяжёлое.

— Спасибо, — сказал он.

И в этом моменте — в этом единственном объятии — было больше близости, чем в любом поцелуе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Правда о Марке

Лисс не могла выбросить из головы слова Марка. «Ты знаешь, что он сделал?» Что-то в его голосе было не так. Что-то, от чего она не могла избавиться.

Она начала копать. Осторожно. Через знакомых. Через старые записи. Через социальные сети. И то, что она нашла, заставило её похолодеть.

Марк знал отца Лекса. Не через слухи. Через суд. Его отец был адвокатом. Тем самым, который вёл дело отца Лекса. Тем самым, который добился для него максимального срока.

Лисс сидела в своей квартире, смотрела на экран ноутбука и прикусывала губу. Сильно. До боли.

Марк не просто знал. Марк использовал эту информацию. Он следил за Лексом. Он знал, где он живёт. Он знал, где он учится. Он знал всё.

И теперь он знал о ней.

Лисс схватила телефон. Набрала номер Лекса. Он ответил после третьего гудка.

— Лекс. Нам надо поговорить. Это срочно.

— Что случилось? — Голос напряжённый. Сразу понял, что что-то не так.

— Марк. Мой бывший. — Лисс прикусила губу. — Он знает твоего отца. Его отец — адвокат. Тот самый, который вёл дело.

Молчание. Долгое. Тяжёлое.

— Ты уверена? — спросил Лекс тихо.

— Уверена. Я проверила.

Ещё одно молчание. А потом:

— Где ты сейчас?

— Дома.

— Никуда не выходи. Я еду.

Он повесил трубку. Лисс смотрела на телефон и чувствовала, как внутри всё сжимается. Что-то надвигалось. Что-то, от чего она не могла убежать.

И это ощущение не проходило.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не отпускай

Лекс приехал через двадцать минут. Лисс открыла дверь и сразу поняла: он на взводе. Челюсть сжата, глаза тёмные, руки в карманах — сжаты в кулаки.

— Рассказывай, — сказал он, входя.

Лисс закрыла дверь. Прикусила губу. От волнения.

— Я проверила. Отец Марка — адвокат. Он вёл дело твоего отца. Марк знал об этом всё это время. Он следил за тобой. Он знал, где ты живёшь, где учишься. И теперь он знает обо мне.

Лекс стоял неподвижно. Смотрел в стену. Молчал.

— Лекс? — Лисс шагнула ближе. — Ты меня слышишь?

— Слышу. — Голос тихий. Опасный. — Значит, Марк. Мой отец сидел из-за его отца. А теперь Марк играет с тобой. Со мной. Со всеми.

— Мы не знаем, зачем ему это, — сказала Лисс. — Может, он просто...

— Просто что? — Лекс повернулся. В его глазах горело что-то тёмное. — Просто хочет тебя вернуть? Просто хочет меня достать? Просто хочет, чтобы мы оба страдали?

Лисс прикусила губу. От страха. Но не за себя. За него.

— Лекс, послушай...

— Нет, это ты послушай. — Он шагнул к ней. Близко. Слишком близко. — Марк знает про моего отца. Он знает, где я живу. Он знает, где ты живёшь. Он опасен, Лисс. И я не позволю ему...

Он замолчал. Сжал челюсть. Отвернулся.

— Не позволишь ему что? — спросила Лисс тихо.

— Причинить тебе боль. — Лекс посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Страх. Настоящий. — Я не переживу, если с тобой что-то случится. Потому что ты... ты...

Он замолчал. Снова. Будто слова застряли в горле.

Лисс смотрела на него. На его шрам над бровью. На его сжатые кулаки. На его глаза, в которых боролись ярость и страх. И она сделала то, чего не делала никогда. Она подошла. Взяла его лицо в ладони. И поцеловала.

Не грубо. Не настойчиво. Мягко. Так, будто говорила: «Я здесь. Я никуда не ухожу».

Лекс замер. На секунду. А потом ответил. Его руки скользнули по её спине, притянули ближе. Крепко. Так, будто она была единственным, что держало его на земле.

— Ты странная, — прошептал он между поцелуями. — Первокурсница. Должна бояться. А ты...

— Я фотограф, — выдохнула Лисс. — Я не боюсь смотреть. Даже на то, что больно.

Он застонал. Тихо. Сдерживаясь. И Лисс почувствовала, как его пальцы скользнули под край её футболки. Кожа к коже. Горячо. Медленно.

— Лисс, — сказал он хрипло. — Если ты не хочешь...

— Хочу.

Она прикусила губу. Влюблённо. Открыто. И Лекс, глядя на неё, на её губы, на её глаза, на то, как она дышит — часто, неровно, — понял: это не игра. Это не «не по заданию». Это что-то большее.

Он поднял её на руки. Лисс обхватила его ногами, вцепилась в плечи. Он донёс её до дивана. Опустил. Медленно. Бережно.

— Ты уверена? — спросил он ещё раз. Голос хриплый. Глаза тёмные.

— Уверена. — Лисс прикусила губу. — Просто... будь собой.

Лекс усмехнулся. Но в этот раз — без скептицизма. Без издевки. Просто улыбка. Настоящая.

— Ты странная, первокурсница, — сказал он. — Но я, кажется, влюбился.

И поцеловал её. Долго. Глубоко. Так, будто хотел запомнить этот момент навсегда.

Дальше всё было как в тумане. Его руки на её коже. Её пальцы на его татуировках. Шёпот. Стоны. Сбитое дыхание. Момент, когда он вошёл — медленно, осторожно, будто боялся сделать больно. Момент, когда она выгнулась под ним, прикусывая губу, чтобы не закричать.

— Не сдерживайся, — прошептал он. — Я хочу слышать.

И она перестала сдерживаться. И он тоже. И в какой-то момент — в самый пик — Лисс вдруг поняла, что это не просто секс. Это что-то большее. Что-то, что она не хотела называть. Что-то, что она боялась.

Потом они лежали на диване. Голые. Уставшие. Счастливые. Лекс обнимал её, уткнувшись носом в её рыжие кудри. Лисс прикусывала губу. Улыбалась.

— Это было... — начал он.

— Лучше, чем «не по заданию», — закончила она.

Лекс рассмеялся. Тихо. Счастливо.

— Ты когда-нибудь перестанешь прикусывать губу? — спросил он.

— Никогда. — Лисс повернулась к нему. — Тебе же нравится.

— Нравится. — Он провёл пальцем по её губам. — Слишком. Это отвлекает.

— От чего?

— От всего. — Он посмотрел на неё. Серьёзно. — От мыслей о Марке. О отце. О прошлом. Ты... ты как вспышка. Яркая. Ослепляющая. И я не хочу закрывать глаза.

Лисс прикусила губу. Влюблённо. И поцеловала его. Мягко. Бережно.

— Тогда не закрывай, — прошептала она. — Смотри. Я здесь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тени сгущаются

Утро пришло слишком быстро. Лисс проснулась первой. Лекс спал рядом, обнимая её. Его лицо во сне было другим — без маски, без скептицизма. Просто парень. Двадцатилетний. С шрамами. С прошлым. С ней.

Она осторожно выбралась из его объятий. Налила кофе. Открыла ноутбук. И замерла.

На почте было письмо. От Марка. Без темы. Без подписи. Только одна строка:

«Ты пожалеешь, что связалась с ним».

Лисс прикусила губу. Сильно. До боли. Это была угроза. Прямая. Открытая.

Она не стала будить Лекса. Просто закрыла ноутбук и села рядом с ним. Смотрела на его лицо. На шрам над бровью. На татуировку на плече. И думала о том, что он сделает, когда узнает. Что он сделает с Марком. И что будет с ними обоими, если это не остановить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Разговор с Марком

Лисс встретилась с Марком сама. Не сказала Лексу. Не хотела, чтобы он сорвался. Не хотела, чтобы он сделал что-то, о чём потом пожалеет.

Марк ждал её в кафе недалеко от кампуса. Улыбался. Будто ничего не произошло. Будто не он угрожал ей в письме.

— Лисс, — сказал он. — Я знал, что ты придёшь.

— Что тебе нужно? — спросила она. Голос ровный. Холодный. — Зачем ты пишешь мне угрозы?

— Это не угрозы. — Марк пожал плечами. — Это предупреждение. Ты не знаешь, с кем связалась.

— Я знаю, с кем связалась. — Лисс прикусила губу. От злости. — И я знаю, кто ты. Твой отец — адвокат. Тот самый, который посадил отца Лекса. Ты знал об этом всё время. Ты следил за ним.

Марк перестал улыбаться. Его лицо стало жёстким.

— Ты копаешь не в те дела, Лисс.

— А ты играешь не в те игры, Марк. — Она наклонилась вперёд. — Что тебе нужно? Зачем ты вернулся? Зачем ты следишь за Лексом?

Марк молчал. Долго. Смотрел на неё. И в его глазах Лисс увидела что-то, чего не видела раньше. Что-то тёмное. Что-то одержимое.

— Я вернулся из-за тебя, — сказал он тихо. — Я всегда возвращаюсь из-за тебя. Но ты выбрала его. Парня с шрамами. Парня с прошлым. Парня, который...

— Который лучше тебя, — закончила Лисс. — Во всём.

Марк дёрнулся. Будто она ударила его. А потом усмехнулся. Но в этой усмешке не было веселья. Только злость.

— Ты пожалеешь, — сказал он. — Оба пожалеете.

Он встал и ушёл. Лисс смотрела ему вслед. И прикусывала губу. От страха. Но не за себя. За Лекса. За них обоих.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Встреча с отцом

Лекс узнал о встрече. Не от Лисс. От кого-то другого. Может, от Марка. Может, от отца. Может, просто почувствовал. Он приехал к ней вечером. Злой. Напуганный. Опасный.

— Ты встретилась с ним? — спросил он. — Одна? Без меня?

— Лекс, послушай...

— Зачем? — Он шагнул к ней. — Зачем ты это сделала? Он мог сделать с тобой что угодно!

— Я хотела защитить тебя! — Лисс прикусила губу. — Я не хотела, чтобы ты сорвался. Не хотела, чтобы ты сделал что-то, о чём пожалеешь.

— Я бы не пожалел. — Лекс сжал челюсть. — Я бы убил его. И не пожалел бы.

— Вот именно. — Лисс посмотрела на него. — Поэтому я пошла сама. Потому что ты бы не остановился. А я не хочу, чтобы ты сломал себе жизнь из-за него.

Лекс смотрел на неё. Долго. В его глазах боролись ярость и что-то ещё. Что-то, от чего у Лисс сжималось сердце.

— Ты не должна была, — сказал он тихо. — Ты не должна рисковать собой. Никогда. Особенно из-за меня.

— Я фотограф. — Лисс прикусила губу. — Я не боюсь смотреть. Даже на то, что больно. Даже на то, что опасно.

Лекс выдохнул. Медленно. И притянул её к себе. Крепко. Так, будто она была единственным, что держало его на земле.

— Я не могу тебя потерять, — прошептал он. — Не могу.

— Не потеряешь, — сказала Лисс. — Я здесь.

А потом появился отец Лекса. Не в кампусе. Не на улице. В квартире Лисс. Вечером. Когда Лекс был у неё.

Он стоял в дверях. Высокий. Широкоплечий. С короткой стрижкой. С глазами, такими же голубыми, как у Лекса. И со шрамом над бровью. Тем же самым.

— Здравствуй, сын, — сказал он.

Лекс замер. Лисс почувствовала, как он напрягся. Как его рука сжалась в кулак. Как он шагнул вперёд, заслоняя её.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Лекс. Голос тихий. Опасный.

— Хочу поговорить. — Отец шагнул в квартиру. — Без полиции. Без адвокатов. Просто ты и я.

— Нам не о чем говорить. — Лекс сжал челюсть. — Ты сломал нааншу жизнь. Ты сломал мать. Ты сломал меня. Уходи.

— Я не уйду. — Отец посмотрел на Лисс. — Пока не поговорю с тобой. И с твоей девушкой.

Лисс прикусила губу. От страха. Но не отступила. Не спряталась. Она смотрела на него. Прямо. Открыто.

— Мы слушаем, — сказала она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Разговор

Они сидели втроём. Лекс, Лисс и его отец. В маленькой квартире. В тишине. Напряжение было таким плотным, что его можно было резать ножом.

— Я знаю, что ты думаешь обо мне, — начал отец. — Что я чудовище. Что я сломал тебя. И ты прав. Я был чудовищем. Я пил. Я бил. Я делал ужасные вещи. Но я изменился. В тюрьме. Я прошёл лечение. Яс доказа работал с психологами. Я...

— Ты убил мать, — перебил Лекс. Голос холодный. — Не физически. Но ты убил её. Она уехала. Она не выдержала. Она бросила меня. Из-за тебя.

Отец замолчал. Опустил голову.

— Я знаю. — Голос тихий. — Я знаю, что сделал. И я не прошу прощения. Я прошу шанс. Шть, что я изменился.

— Зачем? — Лекс сжал челюсть. — Зачем тебе это? Ты хочешь, чтобы я тебя простил? Чтобы я забыл? Этого не будет.

— Я не прошу забыть. — Отец поднял глаза. — Я прошу помнить. Но помнить не только плохое. Я был твоим отцом. До войны. До того, как всё сломалось. Я учил тебя ездить на велосипеде. Я читал тебе книги. Я...

— Это было давно. — Лекс отвернулся. — Того человека больше нет.

— Он есть. — Отец наклонился вперёд. — Он внутри меня. Я борюсь с ним каждый день. Иногда он побеждает. Но я не сдаюсь. Я хочу быть лучше. Ради тебя. Ради твоей матери. Ради себя.

Лисс смотрела на них. На отца, который боролся за сына. На Лекса, который боролся с прошлым. И она прикусила губу. От волнения. От нежности. От чего-то, что она не могла назвать.

— Лекс, — сказала она тихо. — Ты не должен прощать. Но ты можешь выслушать. Это не одно и то же.

Лекс посмотрел на неё. Долго. А потом выдохнул. Медленно. И повернулся к отцу.

— У тебя есть пять минут, — сказал он. — Говори.

И отец начал говорить. О войне. О том, как всё сломалось. О том, как он пытался вернуться к нормальной жизни и не смог. О том, как ненавидел себя за то, что делал. О том, как в тюрьме впервые за долгие годы увидел себя со стороны. И ужаснулся.

Лисс слушала. И прикусывала губу. От боли. За Лекса. За его отца. За всех, кого сломала война. И за всех, кто пытался собрать себя заново.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После

Отец ушёл через час. Лекс не сказал ни слова. Просто закрыл дверь, прислонился к ней спиной и сполз на пол. Лисс села рядом. Не близко. Но и не далеко.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

— Нет. — Лекс смотрел в стену. — Но, кажется, впервые за долгое время — почти.

Лисс прикусила губу. Влюблённо. С нежностью. И взяла его за руку. Просто взяла. Не сказала ничего. Просто держала.

Лекс посмотрел на их пальцы. Переплетённые. Её — маленькие, с коротко остриженными ногтями. Его — большие, с мозолями и сбитыми костяшками. И что-то в его лице изменилось. Будто трещина прошла по маске. Будто он впервые за долгое время позволил себе что-то почувствовать.

— Ты знаешь, что самое страшное? — спросил он.

— Что?

— Что я почти поверил ему. — Лекс усмехнулся. Горько. — Он говорил, и я почти поверил. Что он изменился. Что он не тот, кем был. И это... это пугает больше, чем если бы он снова начал кричать.

— Почему?

— Потому что если он изменился — значит, можно было измениться раньше. Значит, можно было не ломать нас. — Лекс сжал её пальцы. — Значит, можно было не ждать шестнадцати лет, чтобы стать нормальным отцом.

Лисс молчала. Она не знала, что сказать. Не знала, как утешить. Она просто держала его за руку. И это было всё, что она могла сделать.

— Ты странная, — сказал Лекс тихо. — Первокурсница. Должна была убежать. А ты сидишь здесь. Со мной. С моим сумасшедшим отцом. С моим прошлым.

— Я фотограф, — сказала Лисс. — Я не убегаю. Я смотрю. Даже на то, что больно.

Лекс повернулся к ней. Долго смотрел. На её губы. На глаза. На то, как она прикусывает губу — влюблённо, с нежностью.

— Я не заслуживаю тебя, — сказал он.

— Заслуживаешь. — Лисс прикусила губу. — Просто ты привык думать, что не заслуживаешь ничего хорошего. Но это не так. Ты заслуживаешь. Всего.

Лекс выдохнул. Медленно. А потом притянул её к себе. Крепко. Так, будто она была единственным, что держало его на земле.

— Спасибо, — прошептал он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Противостояние

Лисс проснулась первой. Снова. Лекс спал рядом, обнимая её. Его лицо во сне было другим — без маски, без скептицизма. Просто парень. Двадцатилетний. С шрамами. С прошлым. С ней.

Она смотрела на него. На шрам над бровью. На татуировку на плече. На то, как его рука лежит на её талии. И прикусывала губу. Влюблённо. Счастливо. Так, что даже не замечала.

Лекс открыл глаза. Посмотрел на неё. И улыбнулся. По-настоящему. Без ухмылки. Без маски.

— Ты смотришь, — сказал он хрипло.

— Я фотограф. — Лисс прикусила губу. — Я смотрю.

— И что ты видишь?

— Тебя. — Она провела пальцем по его шраму. — Настоящего. Без масок.

Лекс замер. На секунду. А потом сделал то, чего не делал никогда. Признался. Открыто.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Не спрашивай почему. Не спрашивай, когда. Просто... люблю.

Лисс смотрела на него. На его глаза. На его шрам. На его руки, которые держали её. И прикусила губу. Сильно. До боли. Чтобы не заплакать. От счастья.

— Я тоже, — прошептала она. — Люблю.

Лекс выдохнул. Медленно. Будто сбросил с плеч что-то тяжёлое. А потом поцеловал её. Долго. Глубоко. Так, будто хотел запомнить этот момент навсегда. Марк не сдался. Он появился снова. На этот раз — с полицией. Сказал, что Лекс угрожал ему. Что Лекс напал на него. Что Лекс опасен.

Лисс стояла рядом с Лексом, когда они пришли. Смотрела на Марка. На его улыбку. На его глаза. И прикусывала губу. От злости. От страха. От чего-то, что она не могла назвать.

— Это ложь, — сказала она. — Он не трогал тебя.

— Откуда ты знаешь? — Марк усмехнулся. — Ты была с ним? Всё время?

Лисс замолчала. Она не была с ним всё время. Она не знала, что Лекс делал, когда её не было рядом. Она не знала, что он мог сделать.

— Я не трогал его, — сказал Лекс. Голос ровный. Спокойный. — Он лжёт.

— Это мы проверим, — сказал полицейский. — Пройдёмте.

Лекс посмотрел на Лисс. Долго. На её губы. На её глаза. И улыбнулся. Слабо. Но искренне.

— Не волнуйся, — сказал он. — Я вернусь.

И ушёл. С полицией. Оставив Лисс одну. С Марком. Который улыбался. Победно.

— Я же говорил, — сказал он. — Ты пожалеешь.

Лисс смотрела на него. И прикусывала губу. От злости. От страха. Но не отступала. Не пряталась.

— Ты не победишь, — сказала она. — Я не позволю.

Лекс вернулся через два дня. Уставший. Злой. Но свободный. Полиция не нашла доказательств. Марк не смог подтвердить свои слова. Но Лекс знал: это не конец. Марк не остановится. Пока не добьётся своего.

— Что нам делать? — спросила Лисс. Они сидели в её квартире. Пили кофе. Смотрели в окно.

— Я не знаю. — Лекс сжал челюсть. — Я не могу его остановить. Он играет по своим правилам. А я...

— А ты не один. — Лисс прикусила губу. — Я с тобой. Мы вместе. Мы справимся.

Лекс посмотрел на неё. Долго. На её губы. На её глаза. На то, как она прикусывает губу — влюблённо, с решимостью.

— Ты странная, — сказал он тихо. — Первокурсница. Должна была убежать. А ты...

— Я фотограф. — Лисс улыбнулась. — Я не убегаю. Я смотрю. И я вижу, что ты не один. И что мы справимся.

Лекс выдохнул. Медленно. А потом притянул её к себе. Крепко. Так, будто она была единственным, что держало его на земле.

— Вместе, — сказал он. — Мы справимся вместе.

Прошло две недели. Марк не появлялся. Может, сдался. Может, готовил что-то новое. Лисс не знала. И не хотела знать. Она готовилась к выставке. Семестровый проект. «Портрет. Правда и маска». Её работы. Её моменты. Её правда.

Лекс помогал ей. Развешивал фотографии. Настраивал свет. Стоял рядом. Молча. Но его присутствие было ощутимым. Тёплым. Настоящим.

На выставке было много народу. Студенты. Преподаватели. Критики. Лисс стояла рядом со своими работами. Смотрела на них. И прикусывала губу. От волнения.

На одной из фотографий был Лекс. Тот самый тридцать шестой кадр. Без ухмылки. Без маски. Просто парень. С шрамами. С прошлым. С правдой, которую он отдал ей.

Люди подходили. Смотрели. Молчали. А потом один из критиков — седой мужчина с усталыми глазами — подошёл к ней.

— Это вы снимали? — спросил он.

— Да, — сказала Лисс.

— Это... — Он посмотрел на фотографию. Долго. — Это правда. Настоящая. Не поза. Не маска. Правда. Как вы это сделали?

Лисс прикусила губу. И улыбнулась.

— Я просто смотрела, — сказала она. — И ждала момента.

Критик кивнул. И ушёл. А Лисс осталась стоять. Рядом со своей правдой. Рядом с Лексом. Который подошёл к ней сзади. Обнял. Притянул к себе.

— Ты сделала это, — прошептал он. — Ты поймала момент.

— Мы поймали, — сказала Лисс. — Вместе.

Продолжение следует...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Последний рывок

Лисс проснулась от того, что Лекса не было рядом. Постель остыла. Она прикусила губу — от волнения — и выглянула в коридор. Он стоял у окна. Смотрел на улицу. В руке — телефон. Экран горел.

— Лекс?

Он обернулся. Слишком быстро. Слишком резко. И Лисс поняла: что-то случилось.

— Марк написал, — сказал он тихо. — Не мне. Отцу.

Лисс замерла. Прикусила губу. Сильно.

— Что он написал?

Лекс протянул ей телефон. На экране — сообщение. Короткое. Но от него холодела кровь:

«Ты вышел. Ты хочешь вернуться к сыну. А знаешь, что твой сын сделал с моей семьёй? Спроси его. Спроси, из-за кого мой отец потерял работу. Спроси, кто сломал мою жизнь».

Лисс перечитала трижды. Потом посмотрела на Лекса.

— Это ложь, — сказала она. — Ты не мог.

— Я не знаю. — Лекс сжал челюсть. — Я не знаю, что он имеет в виду. Но он что-то знает. Что-то, чего я не помню. Или не хочу помнить.

— Позвони отцу, — сказала Лисс. — Спроси.

— Он не ответит. — Лекс усмехнулся. Горько. — Он никогда не отвечает. Он появляется. Исчезает. Играет в свои игры.

— Тогда найдём его сами.

Лекс посмотрел на неё. Долго. На её губы. На её глаза. И что-то в его лице изменилось. Будто трещина прошла по маске. Будто он впервые за долгое время позволил себе что-то почувствовать.

— Ты странная, — сказал он тихо. — Первокурсница. Должна была убежать. А ты...

— А я нет, — сказала Лисс. — И не собираюсь. Ты не должен справляться с этим один.

Лекс выдохнул. Медленно. А потом притянул её к себе. Крепко. Так, будто она была единственным, что держало его на земле.

— Спасибо, — прошептал он.

Они нашли его через два дня. В старом баре на окраине города. Он сидел в углу. Перед ним — стакан. Но не алкоголь. Вода. Лисс заметила это первой. И прикусила губу. От нежности. От надежды.

— Ты пришёл, — сказал отец. Не удивился. Будто ждал.

— Марк написал тебе, — сказал Лекс. — Что он имел в виду? Что я сделал?

Отец молчал. Долго. Смотрел на воду в стакане.

— Ты ничего не делал, — сказал он наконец. — Это я. Я сломал его семью.

Лекс замер. Лисс замерла.

— Что?

— Его отец — адвокат. Тот самый, который вёл моё дело. — Отец поднял глаза. — Но до этого он был моим другом. Мы вместе служили. Вместе вернулись. Вместе пытались жить. А потом... — Он сжал стакан. — Потом я сломался. И когда он пытался мне помочь, я... я сорвался. Я ударил его. Серьёзно. Он потерял работу. Семья распалась. Его сын — Марк — остался с матерью. А я сел. За то, что сделал с твоей матерью. И за то, что сделал с ним.

Лисс смотрела на Лекса. На его лицо. На то, как он переваривал эту правду. И прикусывала губу. От боли. За него.

— Значит, Марк мстит, — сказал Лекс тихо. — Мне. Тебе. Всем.

— Он мстит мне, — сказал отец. — Ты просто оказался рядом. Как и твоя девушка. Он хочет, чтобы я потерял всё. Снова.

— И что нам делать? — спросила Лисс.

Отец посмотрел на неё. Долго. На её губы. На её глаза. На то, как она прикусывает губу — влюблённо, с решимостью.

— Не отворачиваться, — сказал он. — Я отворачивался всю жизнь. От жены. От сына. От друзей. От себя. Это не помогло. Только сломало всё. — Он посмотрел на Лекса. — Ты не я. Ты не должен повторять мои ошибки. Не отворачивайся от неё. Даже когда будет страшно. Особенно когда будет страшно.

Лекс молчал. Долго. А потом сделал то, чего не делал никогда. Он взял отца за руку. Просто взял. Не сказал ничего. Просто держал.

— Я не отворачусь, — сказал он тихо. — Ни от неё. Ни от тебя.

Марк появился на выставке. Не один. С отцом. Тем самым адвокатом. Тем самым, которого сломал отец Лекса.

Лисс увидела их первой. Прикусила губу. От страха. Но не отступила. Не спряталась.

— Лекс, — сказала она тихо. — Они здесь.

Лекс обернулся. И Лисс увидела, как его лицо изменилось. Не ярость. Что-то более тёмное. Что-то, что он держал внутри долгие годы.

— Пусть подходят, — сказал он. — Мы не будем прятаться.

Марк подошёл первым. Улыбался. Победно. Будто уже выиграл.

— Ну что, Лекс, — сказал он. — Готов ответить за грехи отца?

— Я не мой отец, — сказал Лекс. Голос ровный. Спокойный. — И ты не твой. Мы не обязаны повторять их ошибки.

— Слишком поздно, — сказал Марк. — Ты уже в игре. И ты проиграешь. Как твой отец. Как твоя мать. Как все, кто с тобой связывается.

Лисс шагнула вперёд. Прикусила губу. От злости. От решимости.

— Ты не победишь, Марк, — сказала она. — Потому что у нас есть правда. И мы не боимся смотреть.

Марк посмотрел на неё. Долго. На её губы. На её глаза. На то, как она прикусывает губу — влюблённо, с решимостью. И что-то в его лице дрогнуло.

— Ты выбрала его, — сказал он тихо. — Парня с шрамами. Парня с прошлым. Парня, который...

— Который лучше тебя, — закончила Лисс. — Во всём. Потому что он не прячется. Не мстит. Не играет. Он просто... он просто он.

Марк сжал челюсть. И Лисс увидела, как его маска треснула. На секунду. Но этого хватило.

— Ты пожалеешь, — сказал он. — Оба пожалеете.

И ушёл. С отцом. Оставив их одних. На выставке. Перед всеми.

Лекс посмотрел на Лисс. Долго. На её губы. На её глаза. И улыбнулся. По-настоящему. Без ухмылки. Без маски.

— Ты сделала это, — сказал он. — Ты не испугалась.

— Я не боюсь смотреть, — сказала Лисс. — Даже на то, что больно. Особенно на то, что больно.

Лекс выдохнул. Медленно. А потом притянул её к себе. Крепко. Так, будто она была единственным, что держало его на земле.

— Спасибо, — прошептал он.

После выставки они вернулись к Лисс. Уставшие. Вымотанные. Но свободные. Впервые за долгое время — свободные.

Лекс закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Посмотрел на Лисс. Долго. На её губы. На её глаза. На то, как она прикусывает губу — влюблённо, с нежностью.

— Иди сюда, — сказал он хрипло.

Лисс подошла. Медленно. Остановилась в шаге. И прикусила губу. Сильнее.

— Ты знаешь, что самое страшное? — спросил он.

— Что?

— Что я почти потерял тебя. — Он провёл пальцем по её скуле. — Сегодня. На выставке. Когда Марк подошёл. Я думал... я думал, что он что-то сделает. Что я не успею. Что я...

— Я здесь, — сказала Лисс. — Я никуда не ушла.

— Знаю. — Лекс выдохнул. — И я не отпущу. Никогда.

Он поцеловал её. Долго. Глубоко. Так, будто хотел запомнить этот момент навсегда. Лисс ответила. Её руки скользнули по его плечам. Пальцы коснулись татуировки. Шрама. Кожи.

Он поднял её на руки. Донёс до спальни. Опустил на кровать. Медленно. Бережно. Но когда она потянулась к его футболке, он перехватил её руки. Мягко. Но твёрдо.

— Не спеши, — сказал он. — Я хочу запомнить. Каждую секунду.

Лисс прикусила губу. И кивнула.

Он раздевал её медленно. Снимал каждую вещь так, будто она была чем-то драгоценным. Футболку. Джинсы. Бельё. Каждый раз — пауза. Взгляд. Вдох. И Лисс чувствовала, как её кожа горит под его пальцами. Как её сердце колотится где-то в горле.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Слишком красивая. Это отвлекает.

— От чего? — прошептала она.

— От всего. — Он провёл пальцами по её ключице, по груди, по животу. — От мыслей о Марке. О отце. О прошлом. Ты... ты как вспышка. Яркая. Ослепляющая. И я не хочу закрывать глаза.

Лисс выгнулась под его прикосновениями. Прикусила губу. Сильно. До боли.

— Не сдерживайся, — сказал он. — Я хочу слышать.

И она перестала сдерживаться. Первый стон сорвался с её губ — тихий, дрожащий. Лекс замер. Посмотрел на неё. И что-то в его глазах изменилось. Будто он услышал не просто звук. Будто он услышал её.

Он наклонился. Поцеловал её. Долго. Глубоко. А потом спустился ниже. К шее. К груди. К животу. Лисс выгибалась под ним, прикусывала губу, вцеплялась в его плечи. И с каждым прикосновением чувствовала, как её защита трещит по швам. Как она становится уязвимой. Настоящей. Голой — не телом, а душой.

Когда он вошёл — медленно, осторожно, — она вскрикнула. Не от боли. От чего-то другого. От того, как он смотрел на неё. Как он двигался. Как он шептал её имя. Будто молитву. Будто признание.

— Лисс, — выдохнул он. — Лисс.

Она прикусила губу. И посмотрела на него. Прямо. Открыто. Без масок.

— Не отпускай, — прошептала она.

— Никогда.

Потом они лежали в темноте. Голые. Уставшие. Счастливые. Лекс обнимал её, уткнувшись носом в её рыжие кудри. Лисс прикусывала губу. Улыбалась.

— Это было... — начал он.

— Лучше, чем «не по заданию», — закончила она.

Лекс рассмеялся. Тихо. Счастливо.

— Ты когда-нибудь перестанешь прикусывать губу? — спросил он.

— Никогда. — Лисс повернулась к нему. — Тебе же нравится.

— Нравится. — Он провёл пальцем по её губам. — Слишком. Это отвлекает.

— От чего?

— От всего. — Он посмотрел на неё. Серьёзно. — От мыслей о Марке. О отце. О прошлом. Ты... ты как вспышка. Яркая. Ослепляющая. И я не хочу закрывать глаза.

Лисс прикусила губу. Влюблённо. И поцеловала его. Мягко. Бережно.

— Тогда не закрывай, — прошептала она. — Смотри. Я здесь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марк не сдался. Он никогда не сдавался. Но в этот раз он допустил ошибку. Он угрожал Лисс. Не ей одной. Всем. Открыто. Публично. В социальных сетях. В сообщениях. В звонках.

И Лисс сделала то, что умела лучше всего. Она сняла его. На камеру. Скрытую. Когда он говорил. Когда угрожал. Когда смеялся. Она записала всё. И отправила в полицию.

Лекс узнал об этом только когда всё было кончено. Когда Марка забрали. Когда его отца вызвали на допрос. Когда всё рухнуло.

— Ты сделала это, — сказал он тихо. — Без меня.

— Я хотела защитить тебя, — сказала Лисс. — Не хотела, чтобы ты сорвался. Не хотела, чтобы ты сделал что-то, о чём пожалеешь.

Лекс смотрел на неё. Долго. На её губы. На её глаза. На то, как она прикусывает губу — влюблённо, с решимостью.

— Ты странная, — сказал он. — Первокурсница. Должна была убежать. А ты...

— А я нет, — сказала Лисс. — И не собираюсь. Ты не один. И не был.

Лекс выдохнул. Медленно. А потом притянул её к себе. Крепко. Так, будто она была единственным, что держало его на земле.

— Спасибо, — прошептал он. — За всё.

Эпилог

Прошёл год. Лисс и Лекс стояли в галерее. Их галерее. Первой совместной выставке. «В моменте». Их работы. Их правда. Их история.

На стенах — фотографии. Лисс снимала моменты. Лекс снимал её. Они вместе ловили то, что нельзя повторить. То, что нельзя сыграть. То, что было настоящим.

На самой большой стене — их общий кадр. Тот самый. Тридцать шестой. Лекс без ухмылки. Без маски. Просто парень. С шрамами. С прошлым. С правдой. И Лисс рядом. С камерой. С рыжими кудрями. С любовью в глазах.

Люди подходили. Смотрели. Молчали. А потом один из критиков — тот самый, седой мужчина с усталыми глазами — подошёл к ним.

— Это... — Он посмотрел на фотографию. Долго. — Это правда. Настоящая. Как вы это сделали?

Лисс прикусила губу. И улыбнулась.

— Мы просто смотрели, — сказала она. — И ждали момента.

Критик кивнул. И ушёл. А Лисс осталась стоять. Рядом со своей правдой. Рядом с Лексом. Который подошёл к ней сзади. Обнял. Притянул к себе.

— Ты сделала это, — прошептал он. — Ты поймала момент.

— Мы поймали, — сказала Лисс. — Вместе.

Лекс улыбнулся. По-настоящему. Без ухмылки. Без маски. И поцеловал её. Долго. Глубоко. Так, будто хотел запомнить этот момент навсегда.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже, — прошептала Лисс. — Люблю.

И в этом моменте — в этом единственном кадре — было всё. Правда. Боль. Надежда. Любовь. Всё, что они пережили. Всё, что они нашли. Всё, что они поймали.

В моменте.

Конец.

Конец