Студентка (Первая брачная ночь и секс) Часть первая. Падение

Примечание

Перед вами — четвёртая часть цикла «Шёпот сердца». Если вы не читали предыдущие — не страшно. В прологе есть краткое изложение, которое поможет влиться в историю, но при желании можно начать цикл с самого начала — бесплатно на Ficbook под ником Olga_Filatova.

Посвящается всем, кто когда-то верил, что одной любви достаточно, чтобы всё исправить. Кто слишком поздно понял то, что нужно было сказать раньше. Кто отпустил человека, которого всё ещё любил, и заново учился жить без него.

И той девочке, которая всё это пережила.

Ты справилась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пролог

Это новая глава моей жизни. Впереди — университет. Четыре года учёбы в месте, где я, мягко говоря, учиться не мечтала. Но туда меня занесло — будь то судьба, хроническая прокрастинация, депрессия или, возможно, весь тот букет травм, которые я успела насобирать за свои скромные восемнадцать лет.

Когда мне было четырнадцать, я уже тогда нутром чувствовала, что взрослеть — идея

так себе

. Всё казалось мутным, серым и не обещающим. Спойлер:

я не ошиблась

. Взрослая жизнь оказалась ровно такой, как я и предсказывала — полной ответственности, страхов и вопросов, на которые никто заранее не давал ответов.

Почему я была к ней не готова? Ну, наверное, потому что росла в вакууме. Мои родители — прекрасные люди, конечно, но воспитали меня в аккуратном коконе. Ни шагу в сторону, ни намёка на реальность.

Школа? Только лучшая гимназия города.

Кружки? Да, конечно, с удовольствием… но не раньше восьмого класса, потому что мама была уверена, что стоит мне выйти за пределы маршрута «дом — школа», как меня тут же похитят, распродадут на органы, а по ТВ покажут реконструкцию моих последних шагов.

Так что всё моё детство — это дом, домашка и тихое страдание от скуки. Единственные отдушины — мои кривые рисунки в старых альбомах (в художку меня так и не отдали, несмотря на многолетние мольбы), ноутбук и плеер с тремя тысячами песен. Я сутками залипала в аниме, рисовала, глотала любовные романы, мечтала влюбиться и сбежать со своим бойфрендом в закат.

И, надо сказать, в восьмом классе это почти получилось.

В школу перевёлся Серёжа — мой теперь уже бывший парень. Он предложил встречаться буквально через неделю знакомства. А я, вся такая неприступная, подумала:

«Вот самодовольный болван! Решил, что на его симпатичное личико и острый язычок клюнет любая? Пф!»

Конечно, сейчас понимаю, что это я хотела казаться крутой и недоступной. Мол, нельзя так просто меня завоевать.

А по факту? Да я

пялилась

на него на каждом уроке и мечтала, чтобы он снова заговорил со мной! Месяцы спустя, до меня наконец дошло:

«Я втюрилась по уши»

. И думать больше ни о чём не могла, только о нём.

Слава тебе Господи, он снова предложил встречаться. И не просто так — в самую новогоднюю ночь. Так началась наша история любви.

Мы встречались, ругались, расставались, мирились. Смех, прогулки, музыка в одних наушниках, одна книга на двоих, вечные держания за руки и нежелание отпускать. И да — он стал моим первым. Прямо в мой шестнадцатый день рождения.

Я отдала ему не только тело, но и душу. Мы поклялись, что принадлежим друг другу навсегда.

Да…

навсегда

. Даже двух лет не продержались. Потому что —

барабанная дробь

— я всё испортила.

А ведь он любил меня — как в книгах пишут, как в фильмах показывают: с абсолютным доверием, принятием, как принцессу. И это только в повседневной жизни. А за закрытыми дверями… он боготворил меня. Столько любви, ласки, нежности —

и да, оргазмов

— я даже представить не могла. Он задрал планку идеального парня настолько, что казалось, я уже просто не смогу посмотреть на кого-то другого. И действительно не могла. Пока не переехала из нашего захолустного городка в Нижний Новгород, а Серёжа остался.

Начались тяжёлые и болезненные отношения на расстоянии. И на фоне всей этой боли и усталости я начала зависать с другом — гитаристом Максом. Он умел меня рассмешить, подбодрить, вытащить куда-то на своей старой «Ладе», включить музыку, спеть, и на время я забывала обо всём.

Я жаловалась ему на Серёжу, он только отшучивался. А я даже не догадывалась, что он влюблён в меня. И вот после очередной ссоры с Серёжей, я, как дура, приехала к Максу и поцеловала его. Просто потому что была одна, потерянная, запутавшаяся идиотка. И почти сразу

пожалела

.

Это была моя первая глупая ошибка. А вторая — то,

как

мы расстались с Серёжей. Прямо на его день рождения.

Я не выдержала — не смогла носить в себе эту вину и предложила разойтись. И дело было даже не в том, можно ли считать поцелуй изменой. Хотя в шестнадцать лет для меня это было именно так. Просто признаться ему я всё равно не смогла.

Он так и не узнал всей правды, потому что она была слишком болезненная для нас обоих. Знал только, что расстояние нас

сломало

.

Поэтому в тот день мы прощались, обнимая друг друга, целовали солёные от слёз губы и пытались быть взрослыми. Пообещали, что всё равно можем позвонить или написать друг другу в любой момент — за помощью, советом или просто поддержкой. И, кажется, именно это обещание связало нас какой-то невидимой нитью, которую не получалось разорвать даже спустя годы.

Иногда я думаю: тогда нужно было проглотить вину, попытаться спасти нас. Может, у нас бы получилось. Может, мы бы выдержали. Но в тот момент всё казалось безнадёжным, и я ушла первой. Хотя Серёжа… он не хотел. Он был разбит, но всё равно держался за нас до последнего.

А после… я сама разваливалась полгода — сначала в слезах, потом в пьянках, потом в сигаретах. А кто, спрашивается, подарил мне этот пучок зависимостей? Мой нынешний парень — Саша. Хотя нет, не совсем подарил. Я же сама к нему лезла: выпрашивала бутылку пива и сигарету, будто они могли залатать дыру во мне.

Сначала Саша стал моим лучшим другом, потому что был рядом

всегда

, несмотря на свой колючий, мрачный характер. Всё наше общение держалось на иронии, взаимных подколах, лёгких унижениях — в стиле

«ну вы друг другу гадости говорите, а на деле души не чаете»

.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А правда в том, что Александр Миронов был влюблён в меня с того самого дня, как я перевелась в новую школу и села с ним за одну парту. Он всегда был настолько худой, что я тут же окрестила его

Скелетом

. Но, кстати, зря — этот «Скелет» вполне мог, кажется, поднять КамАЗ или размазать кого-нибудь по стенке, если бы захотел. Так что скорее он был не тощий, а жилистый. Типичный тихий

терминатор

.

Он и правда мог убить взглядом. Но только не меня. Когда наши глаза встречались, Саша почти всегда отворачивался, и на его мертвенно-бледных щеках выступал румянец. А ещё он был чертовски молчаливым. Сначала это раздражало, а потом — в этой тишине — я наконец нашла покой, которого мне так не хватало.

А ещё — он

дважды

спас мне жизнь.

Первый раз — когда я стояла на крыше и едва не шагнула вниз после… изнасилования и получения диагноза «вирус папилломы человека».

Второй — когда мой насильник, Рома Жиглов, явился к Саше на вписку. Пришёл, чтобы, видимо, доказать, что я должна была кончить. Миронов тогда едва не убил его. Я думала, его посадят или что он и правда кого-то убьёт. Даже побаивалась его какое-то время — и, наверное, в глубине души до сих пор боюсь. Потому что в тот момент он перестал быть просто парнем с глазами цвета июльского неба, который когда-то нёс меня на спине через полрайона, потому что я подвернула ногу. Он стал кем-то другим — машиной ярости.

Но — всё обошлось.

Саша остался на свободе, хоть и стоял на учёте до своего совершеннолетия. Больше не устраивал вписок, как в десятом классе. Стал ещё молчаливее, ещё более замкнутым. Из него никогда нельзя было вытащить лишнего слова. Он почти не говорил о своих чувствах — в отличие от меня.

Ну, ему, может, и не до слов было. С его-то детством…

Психически больная мать, которая била его без причины. Отец — ещё молчаливее, чем сам Саша, — просто исчезал на работе, не оставляя дома даже тени папы. И единственным, кто хоть как-то держал его на плаву, стал дедушка. Дед, которому Саша никогда не смел перечить. Дед, который хотел для него чего-то большего. Хотел, чтобы он учился, развивался, стал кем-то. Потому что его родители — ну, они свой шанс на нормального сына давно просрали. И только этот добрейший старик, который называл меня «Олечкой» и гладил по голове, как родную — верил в Сашу.

Ну и ещё я.

Я

ведь

проверяла

за ним домашку всю старшую школу.

Уговорила

его поступить в универ. Буквально

заставила

купить костюм на выпускной — на деньги, которые он честно заработал, разнося газеты после школы. И он

пошёл

на выпускной, потому что там была

я

. И

танцевал

, потому что

любил

меня до судорог в животе.

Он боялся меня поцеловать, потому что видел мои ежедневные срывы, мою боль, и всерьёз думал, что я просто рассыплюсь в его руках. Но потом я как будто окрепла, отпустила и вдруг поняла, что готова — полюбить его.

Я правда хотела, чтобы у нас всё получилось. Верила, что смогу вытянуть его из ямы — так же, как он вытянул меня. Что стану для него светом. Что, может, нам обоим станет легче.

Но я

ошибалась

.

Я вообще не должна была влюбляться в Сашу. Всё это было ошибкой. Ошибкой, которая обернулась худшими и самыми токсичными отношениями в моей жизни.

Мы оба были сломаны. Мы разрушали себя, а не строили. А когда встречаются двое таких — у которых внутри только осколки — они вряд ли смогут сложить что-то целое.

Но, чёрт возьми, я всё равно его любила. Всем этим своим израненным сердцем, которое, как оказалось, мог залатать только один человек — Серёжа.

А я всё искала его в каждом.

Всегда

.

Глава 1

Я стояла в гордом одиночестве на остановке перед универом и дрожащими пальцами держала дымящуюся сигарету. В сумке уже валялись студенческий билет и зачем-то зачётка, как будто она могла срочно понадобиться в День знаний. Первая сессия у меня должна была быть только после Нового года, но, видимо, мозг решил сыграть в «подготовленную студентку», и я её прихватила.

Ещё не видела ни одногруппников, ни преподавателей — знала только, что сегодня пар не будет, будет только «линейка». Но даже это не мешало мне трястись, словно я собралась сдать диплом без подготовки, а не просто послушать приветствие ректора.

Единственное, о чём могла думать:

«Я вообще-то сейчас выгляжу не как лох, а как крутая девчонка. Я курю. А крутые девчонки курят и смотрят на всех с лёгким презрением»

. Такая маленькая терапия самооценки. Хотелось казаться взрослой.

Ну да

, восемнадцать, совершеннолетняя, независимая мадам. По факту —

ноль без палочки

.

Сигареты, конечно, покупал мне мой парень — Саша. Я до сих пор стеснялась делать это сама. Однажды попыталась — кассирша попросила паспорт, я пискнула что-то невнятное, начала копаться в своей бездонной сумке, выронила документ прямо перед ней. Она мило посмеялась, я —

не очень

. С тех пор —

только Саша.

О какой независимости вообще могла идти речь? Родители оплачивали мою учёбу в универе, куда я поступать не хотела. Мечтала стать художником, поэтом или психологом — стала студенткой «Менеджмента», потому что папа планировал устроить меня в свою фирму. Большой путь к мечте,

не иначе

.

Но зато в этот день я решила хотя бы казаться собой. Вместо вечной школьной формы — узкие рваные джинсы, кеды и косуха. Никаких юбочек и белых рубашек. Этот образ давал слабую, но ощутимую надежду, что смогу создать о себе хоть какое-то новое впечатление.

Я финально затянулась, щёлкнула сигарету в урну — и

попала

.

Ура

. Потому что если бы промахнулась, пришлось бы ползать в кустах в поисках окурка, и тогда никакая крутость не спасла бы.

С видом героини французского артхауса двинулась к зданию. Мимо сновали студенты. Те, кто постарше, болтали и смеялись, а первокурсники вроде меня шли поодиночке с потерянными лицами.

С горем пополам отыскала свою кураторшу, которая гордо держала табличку с названием нашей группы — «М-2» — и каким-то кривым сердечком сбоку, будто это должно было внушить нам, что всё здесь построено на любви и заботе, а не на бюрократии, долгах по физре и бесконечных парах.

К девяти утра мы, несчастные новоиспечённые первокурсники, уже толпились перед входом в универ, словно потерянные котята, не знающие, идти топиться или ещё есть шанс на выживание. На улице было градусов десять, моросил противный дождик, а под зонтом помещалось максимум полтора человека. Я, конечно, была без зонта, потому что забыла посмотреть прогноз погоды перед выходом из дома.

— Когда мы уже куда-нибудь пойдём?.. — буркнула себе под нос, не особо надеясь на ответ, но всё же надеясь, что вселенная услышит мои страдания.

Худенькая шатенка рядом — та, что любезно пустила меня под свой зонтик (

потому что у неё явно было доброе сердце и меньше гордости, чем у меня

) — пожала плечами, мол, сама бы не прочь в тепло и кофе. А высокий парень с коротким ёжиком, в кожанке и с выражением

«я тут просто мимо проходил»

, слегка наклонился ко мне и усмехнулся:

— Кажется, линейки на улице не будет. Универ решает гуманно не устраивать массовое первосентябрьское промокание.

— Хоть какая-то гуманность, — фыркнула я. — А то я уже начинаю подозревать, что весь прикол в том, чтобы проверить нас на прочность. Кто переживёт дождь — тот получит первый зачёт.

— Ага, и бесплатный чай в столовке, — подхватила шатенка с лёгкой усмешкой. — Если выживешь до обеда.

Я прыснула, а она добавила, чуть повернув голову ко мне:

— Кстати, я Алёна.

— Оля, — кивнула я.

— А я Лёха, — парень с ёжиком приподнял бровь. — Глядишь, скоро вместе будем сдавать микроэкономику со слезами на глазах.

— Ты что, уже видел расписание? — я подозрительно прищурилась.

— Ага, на сайте ИЭПа ещё вчера выложили, — кивнул он.

Я скорчила мину, потому что слово «ИЭП» звучало как название инопланетной расы. Или болезни. Или и того, и другого. Алёна, видимо, это заметила и с сочувствующей ухмылкой добавила:

— ИЭП — это Институт экономики и предпринимательства. Сюда мы поступили.

— А-а, — протянула я, моргнув пару раз. — Просто обожаю аббревиатуры. Чем непонятнее, тем солиднее.

— Если бы не линейка, — продолжил Лёша, — у нас сегодня в 7:30 уже была бы пара по микроэкономике.

— Семь тридцать?! — слишком громко ахнула я. — Я ж никогда не проснусь.

— Вот и я, — понимающе кивнул он. — Думаю, преподша будет в восторге, когда на первую пару явятся три зомби… Или не явятся.

Я уже хотела вставить свою дежурную умную мысль о том, что прогуливать с самого начала как-то… ну,

не комильфо

, но кураторша, словно почувствовав, что мы тут слишком весело болтаем, объявила, что сейчас создаст беседу «ВКонтакте». Чтобы, значит, мы

«не терялись»

и хотя бы знали, кто у нас в группе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В беседе нас набралось двадцать пять человек. И уже потом узнала, что большинство, как и я, были на платке. Что, честно говоря, порадовало: оказалось, я не одна такая «одарённая», кому не хватило баллов на бюджет. Коллективное утешение — оно тоже работает.

Нас запустили в учебное здание, где мы ещё час бесцельно слонялись по коридорам, надеясь, что вот-вот откроют двери в актовый зал и хоть что-то начнётся. Но в итоге объявили, что аппаратура навернулась, и нас всех дружно отправили по домам. Никогда ещё День знаний не был таким

странным

.

— Ну, что? Это и была торжественная линейка? — фыркнула Алёна, когда мы вышли во двор.

— Ага, — хмыкнул Лёша. — Я думал, хотя бы ректора покажут.

— Может, он вообще фейк, — буркнула я.

Они усмехнулись, а я мысленно уже собиралась ехать домой, сесть за ноут и посмотреть сериальчики. Но не тут-то было. Наша кураторша — всего на два года старше нас, вся в блузке с рюшами и с сиянием в глазах первосентябрьской надежды — заявила, что мы идём… в

кальянную

. С целью объединения коллектива.

Ну, конечно.

Святое дело — объединить коллектив через пар со вкусом ягод и мяты.

— О, давайте! — сразу поддержала я, пока кто-то сзади начал возмущаться, что это не лучшее место. В итоге пошли немногие.

Я держалась рядом с Алёной и Лёшей, пока мы шли по Большой Покровской, болтая обо всём подряд: кто откуда, где живёт, как вообще попал в этот универ.

— Я из Владимира, — рассказывала Алёна, отхлёбывая кофе из стаканчика. — Переехала летом. Вообще не ориентируюсь в городе. Квартира на Автозаводе, но хотя бы метро «Парк культуры» рядом.

Мы с Лёшей синхронно закатили глаза — настолько далеко этот район был от центра, где мы сейчас топали. Я даже мысленно ей посочувствовала: живя здесь уже два с небольшим года, представляла, какой ад ей предстоит каждое утро добираться до универа.

— Жесть, — кивнул Лёша. — А я живу в Нижегородском районе.

— Да ладно? — удивилась я. — Где именно?

Он назвал свой адрес, я — свой.

— Ого, — повернулся ко мне и легонько ткнул в плечо. — Почти соседи.

Я усмехнулась и поинтересовалась, на сколько баллов они сдали ЕГЭ. И как выяснилось — все сдали примерно так же, как и я:

кое-как

.

— Но я хоть поступила куда хотела, — продолжила Алёна.

— И я, — добавил Лёша. — Мечтаю открыть что-то своё. Типа бар, ресторан… или тату-салон.

Я непроизвольно уставилась на его шею. Вдоль горла у него шла татуировка — тонкая колючая проволока — эффектная и слегка угрожающая, особенно, когда он улыбался.

— У моего папы бизнес во Владимире, — сказала Алёна. — Надеется, что я продолжу.

— Ага, — выдохнула я, чуть не подавившись воздухом.

«Как мило. У всех тут планы, бизнес и наследие».

Всё это сборище будущих предпринимателей слегка давило. Я — с моими скромными мечтами и туманными планами — ощущала себя как воробей в стае ворон. Но деваться было некуда.

Через несколько минут мы добрались до кальянной, где я уселась в кресло рядом с новыми знакомыми. Слушала, временами кивала и надеялась побыстрее

свалить

.

Как только заполучила трубку кальяна, телефон на столе завибрировал.

Александр

[14:16]

Ну что, как твой первый день в этом цирке?

Я едва не рассмеялась.

Ольга

[14:17]

Цирка не было)

Даже линейки не было

Сейчас сидим в кальянной, знакомимся))

Ребята вроде норм, но я уже хочу домой

Пока ждала ответ, курила, смотрела на Лёшу и Алёну — они оживлённо обсуждали расписание, шутили, кто сколько продержится до первой пересдачи. Снова зажужжал телефон.

Александр

[14:23]

Нормально вы там стартанули

Тебя хоть не спаивают?

Фыркнула. Он ворчал как обычно — с мягким рычком под текстом.

Ольга

[14:24]

Нет)

Просто чай и дым

Все почти культурные

Через пару секунд пришло ещё одно.

Александр

[14:24]

Ну смотри

Если какой-то хер там к тебе полезет — я приеду и пальцы ему переломаю

Предупреди там всех

Тупая улыбка сама собой растянулась на лице. Я прикусила губу и написала:

Ольга

[14:25]

Лучше бы ты приехал просто обнять меня)

Александр

[14:26]

Я на смене

Хочешь обниматься — приезжай вечером сама

Александр

[14:27]

А вообще лучше переезжай ко мне, Оль

Будешь всегда под боком, а не только по выходным

Сначала я просто уставилась в экран. Не потому что не ожидала — мы уже обсуждали это, но больше как в шутку. А сейчас — «

переезжай

» — не выглядело как шутка. Сердце тепло и нежно сжалось.

Ольга

[14:28]

Я подумаю))

Александр

[14:29]

Думай быстрее

Мир вокруг шумел — Алёна что-то рассказывала про младшего брата, Лёша пускал дымовые кольца в потолок, кто-то обсуждал грядущий день первокурсника, а я глупо улыбалась и смотрела на слово

«переезжай»

, почти не вступая в разговоры.

Досидела с ребятами до четырёх. К этому времени уже почти никто не курил, а чай остыл. Все залипали в телефоны, какие-то девчонки дискутировали о расписании, а другие фоткались с новыми подружками. Я допила свой малиновый чай, натянула косуху и попрощалась.

— Уже всё? — удивился Лёша.

— Ага, — махнула рукой и двинулась к выходу.

Дома я до позднего вечера валялась в обнимку с ноутом: смотрела сериалы вполглаза, листала ленту «ВКонтакте». Одногруппники уже успели накидать в сеть фотки, где все кривлялись и дурачились. На паре кадров оказалась и я. Улыбка у меня там, конечно, была откровенно натянутая, но зато я стояла ближе к центру, а не где-то сбоку, как случайная прохожая, прилипшая к кадру. Всё-таки наладить нормальные отношения в группе — задача у меня стояла.

«Четыре года с ними учиться… надо бы хоть немного вливаться».

В 21:45 я накинула толстовку, вышла из дома и села на последний автобус. Проехала пять остановок — и вот она, знакомая вывеска: «Пятёрочка». Белые буквы светились в темноте, как что-то родное.

Подошла ближе и заглянула внутрь через панорамное окно. У одной из полок, со списком в руках, стоял Саша. В зелёной футболке, с белым бейджем на груди и привычно уставшим взглядом. Он не сразу заметил меня — сосредоточенно сверял что-то. Сутулый, тощий, с бритой почти под ноль башкой — всё как всегда.

Я прислонилась лбом к стеклу. Миронов повернулся — и сразу усмехнулся уголком губ. Потом зашла внутрь, он смерил меня взглядом с головы до ног и хрипло выдал:

— Я же сказал вечером приезжай на хату. Нахрена ты сюда припёрлась? Ночью. Одна.

Обычно по вечерам я добиралась до квартиры Саши на такси, если вдруг очень хотелось увидеть его после работы, а днём — только на маршрутке. Поэтому понятно, почему так остро отреагировал мой «защитник», который почти никогда не допускал, чтобы я гуляла одна.

Пожала плечами и, не раздумывая, шагнула вперёд — обняла. От него пахло складом, картонными коробками, табаком и мятной жвачкой. Прижалась щекой к его шее, вдыхая всю эту смесь запахов, от которой становилось спокойно. Его руки обвились вокруг меня сначала чуть неловко, но потом он крепче стиснул меня, уткнувшись носом в волосы.

— Просто… соскучилась, — пробормотала я и поцеловала его в щёку. Щетина резко уколола губы. Я фыркнула и отшатнулась на полшага: — Блин, ты как кактус.

— Нормальный я, — буркнул. — Завтра побреюсь, не ной.

Я улыбнулась, а Саша уже снова стал залипать на полки с продуктами.

— Слушай, — сказал он, делая вид, что проверяет срок годности на упаковке. — Завтра у меня выходной. Сделаю тебе дубликат ключей. Чтобы не каталась по ночам, как ебанатка.

— Ага, — усмехнулась. — А то мой охранник нервничает.

— Не охранник, а хозяин квартиры.

— И меня, — добавила почти шёпотом, и тут же притворилась, что просто смотрю на витрину.

Он хмыкнул и чуть наклонил голову:

— Тебя — особенно.

Я закатила глаза и пошла гулять по почти пустому магазину.

Через минут тридцать, когда смена Саши закончилась, мы вместе вышли. Улица была тёмной, фонари светили тускло. Он молча достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Затянулся и передал мне. Мы шли, передавая сигарету из рук в руки. Я курила, запрокинув голову к небу, а он смотрел на меня краем глаза.

— Ты вообще ела сегодня? — вдруг спросил.

— Нет.

— Ты что, издеваешься? Ладно. Сейчас придём, пельмени закинем.

— Ты закинешь, — хмыкнула. — Я максимум чай и бутер намучу.

— Угу, — покачал головой. — Повезло мне, конечно. Выиграл в лотерею.

— Зато я милая, — ткнула пальцем в его плечо. — Иногда.

— Милая… — усмехнулся. — Пока рот не открываешь.

Я сощурилась, показала ему язык, а он махнул рукой:

— Иди давай. Наши ждут.

Старенькая панелька встретила нас привычной тишиной и вонью подъезда — вечная смесь сырости, жареного лука и чьих-то носков. Поднимаясь на третий этаж, я два раза чуть не навернулась на кривых ступеньках, а Саша позади фыркал:

— Ты как будто каждый раз в новый падик заходишь.

Открыл дверь и сразу дернулся вперёд, потому что

наша

армия котов

уже неслась навстречу.

— Да погодите вы, мать вашу, — пробурчал Миронов, еле успевая поймать равновесие, когда чёрный комок по кличке Нефть сиганул со шкафа прямо на плечо Саши.

Мёд — рыжий, ленивый и вечно сонный — тёрся о ноги. А Виски, тёмный, полосатый бездельник, полез лапами в рюкзак, едва тот коснулся пола.

— Да понял я, понял. Жрать хотите, — выдохнул Саша, скидывая с плеча Нефть.

Сбросил кроссовки у коврика в тесной прихожей, где потолочная лампочка тускло мигала, словно в последний раз пыталась выдать свет. Прихватил рюкзак и понёс его на маленькую кухню. Я тоже сбросила кеды и направилась за ним.

Стол, на который Миронов положил рюкзак, был поцарапанным. Кухонные фасады шкафчиков — облупившимися. Газовая плита — древней, с пожелтевшими ручками.

Я присела на табуретку рядом с холодильником, пока Саша вытаскивал из рюкзака несколько булок. Взяла одну из них, рассчитывая перекусить, но взгляд зацепился за срок годности, который истёк вчера. Закатила глаза и отбросила булку.

— Зачем ты их опять взял?

— Не выкидывать же, — он пожал плечами. — Нормальные ещё.

— М-да… — протянула я, сложив руки на груди.

Саша застегнул молнию рюкзака и отставил его в сторону. Подошёл к раковине, открыл кран — тот издал жалобный скрип. Вода потекла мутноватая, но он даже бровью не повёл: налил её в кастрюлю и поставил на огонь. Из морозилки достал пачку пельменей. Я встала и подошла к нему сзади. Обняла, прижимаясь щекой к его шее.

— У меня дома электрическая плита, — прошептала. — Я боюсь пользоваться газом. Вдруг рванёт.

— Если бы рвануло, — фыркнул он, не оборачиваясь, — я бы уже давно в облаках сидел с сигой.

— И с крыльями из пельменей.

Он коротко хмыкнул, повернулся, положил ладонь мне на шею и медленно провёл пальцами к затылку. Я подняла голову, потянулась к его губам, и вдруг…

— МРРРААУ! — в унисон взвыли Нефть и Виски, а Мёд зашипел от возмущения.

— Да вы издеваетесь, что ли?! — рявкнул Саша, не отпуская меня.

Быстро чмокнул в лоб, но с таким

«потерпи, сейчас вернусь»

, и наклонился к ящику, где лежал корм. Кошки тут же окружили его, будто на него упал рояль из колбасы.

— У тебя есть проблема, — я снова села за стол, облокотилась на него руками, наблюдая, как Саша насыпает «Вискас» по мискам. — Тебе нужно приучить себя: пришёл домой — сначала корми котов. Потом спасай девушку.

— Я вообще-то первым делом про тебя подумал, — буркнул он, не оборачиваясь. — Ты ж голодная вечно ходишь. Кожа да кости.

— Ага, а на пельменях я через месяц в эту квартиру не войду.

Миронов хмыкнул, глядя на кастрюлю, где уже булькала вода.

— Ну и нормально. Будешь мягкая и тёплая. Что такого?

Я закатила глаза, а он забросил пельмени в кипящую воду. Опёрся о столешницу, потянувшись за сигаретой.

— Окно открой, — сказала ему.

Он щёлкнул зажигалкой, прикрыл пламя ладонью и, открывая форточку, пробормотал:

— Завтра в автошколу с утра. Говорят, погода дерьмо будет, значит, точно поедем.

— А мне на физру в девять, — простонала я, откинувшись на спинку стула. — Через весь город в «Швейцарию». Потом на Покровку, на информатику, а потом окно… Просто дырка. Кто этот гений, который составлял расписание?

Саша усмехнулся:

— У меня тоже пары завтра, между прочим. Только я даже не смотрел это ебаное расписание.

— Так посмотри, — надавила я. — У тебя этих дней — раз, два и обчёлся. Одиннадцать штук, Саш. Одиннадцать! Это даже не учёба, а каникулы. И ты на них не можешь сходить?

Он затянулся, пожал плечами:

— Да потому что утром вождение. Потом, может, загляну. Но вообще… да ну нахер. Там эти лекции, читают по бумажке — я усну. Спишу у кого-нибудь, и всё. Умнее от этого всё равно не стану.

— Класс. Очень взрослый подход, — буркнула я.

Он косо глянул, щурясь сквозь дым:

— Ты будто не знаешь, где я вкалываю. Учебный отпуск мне кто даст? Никто. Всем похуй. Люди с температурой на смену приходят, потому что иначе всё ляжет. Представляешь, я к начальству подхожу и такой: «Извините, у меня пара на заочке»? Да меня нахер пошлют.

— Я просто… — тихо сказала. — Жалко, если ты забьёшь, даже не начав.

Саша выдохнул дым в сторону окна, уткнулся взглядом в столешницу.

— Не забью. Просто сейчас работа важнее, — посмотрел на меня с чуть более потеплевшим взглядом. — Ты же не хочешь, чтобы я перестал тебе пельмени варить?

Я фыркнула, едва сдерживая улыбку:

— Пельмени — святое. Не спорю.

— Ну вот. Поживём — увидим, как там эта учёба. Может, и не выпиздят с первой сессии.

Подошёл, присел рядом на корточки, ткнулся лбом в моё колено.

— Я стараюсь, Оль, — почти неслышно выдохнул.

Я накрыла ладонями его голову, чуть поглаживая.

— Знаю. Просто не хочется, чтобы ты всё тащил на себе и ничего не получал взамен.

— Да нормально, — пробормотал в моё колено. — Зато ты у меня есть.

— И пельмени, — добавила я, улыбнувшись.

Саша хмыкнул, поднял голову, глянув на кастрюлю:

— Ну… в следующий раз забабахаем котлеты.

— С макарошками? — я наклонилась и поцеловала его в щёку, снова уколовшись о щетину.

— С пюрэшкой, — усмехнулся он.

Я рассмеялась и посмотрела на развалившихся на полу котов, которые уже мурчали довольным хором. Саша стряхнул пепел в пепельницу на столе:

— Короче… Давай завтра после пар в «Фантастику» сгоняем. Надо в хату что-то купить. Порошок, чай… сковородку нормальную.

— А что не так с этой сковородкой? — я кивнула на кухонный гарнитур, усмехаясь. — Она же… почти винтаж.

— Она говно, — отрезал он.

Сел рядом со мной на стул, затушил сигарету в пепельнице. Сразу притянул меня за талию и уткнулся носом в шею.

— Переезжай, Оль, — спокойно бросил.

— Ты меня, блин, едой заманиваешь, — фыркнула я. — Подлая тактика, Миронов.

Его пальцы легли чуть выше бедра, почти не двигаясь.

— Ладно, — выдохнула я, быстро сдавшись. — Надо у родителей спросить, чтобы не выглядело так, что я просто сбежала.

Саша вздохнул с облегчением и посмотрел по сторонам — на потолок с пятном, на покосившиеся шкафчики, на облупившуюся краску на фасадах.

— Меня дед уже заебал, что надо что-то с хатой делать. Может, кухню перекрасить?..

— Я могу покрасить, — тут же оживилась. — Давно пора вдохнуть в эту квартиру стиль и креатив.

— Вот, — хмыкнул он. — Я знал, что ты поведёшься. А я буду тебе валик подавать.

Я рассмеялась, и, не раздумывая, перелезла к нему на колени, устроившись на бедрах. Он поймал и крепко обнял. Тёплые, цепкие ладони скользнули по спине и ниже. Моя левая рука легла ему на шею, правая скользнула по щеке.

— Придётся тебя обучать всем премудростям покраски, — прошептала я, прежде чем наклониться и медленно поцеловать его.

Он сразу ответил, сильнее, чем я ожидала, словно весь день ждал именно этого момента.

В кастрюле пельмени явно были уже не аль денте, но нам было всё равно. Саша целовал меня всё жаднее и глубже. Руки уверенно держали за бёдра, и я чувствовала, как между ног он становился твёрже, упираясь мне в промежность. Сердце застучало в ушах. Стало одновременно жарко и трепетно, но я резко отстранилась, сбивчиво дыша. Упёрлась лбом в его плечо и выдохнула:

— Миронов… ты забыл про пельмени.

Он хрипло усмехнулся, не отпуская:

— Ты сама про них забыла. Не выёбывайся.

Я фыркнула и подняла голову, глянув на него сверху. Взгляд у него был такой, что любые пельмени мира могли идти лесом.

— Может, ну их нахуй? — пробурчал. — Я лучше тебя съем.

— Саш! — стукнула его по плечу, но сама же и расхохоталась.

Ладонью он скользнул по моей спине вверх-вниз.

— Ладно, хрен с вами, живите, пельмени, — пробормотал, нехотя подсадил меня и пошёл к плите.

В кастрюле пельмени уже превратились в что-то между тряпкой и варёным носком.

— Ну они теперь… пиздец, конечно, — выключил газ. — Но зато с душой.

Я смотрела, как он копошится у плиты — помятый, мрачный, с припухшими от поцелуев губами — и внутри что-то так сильно потеплело, что удержать себя стало просто нереально.

— Саш… — подошла к нему. — Ты знаешь, что ты классный?

Он обернулся, держа половник как оружие, и скривился:

— Это типа сейчас комплимент был? Или хочешь, чтоб я обе порции схавал?

— Нет, — я хмыкнула и поцеловала его в колючую щёку. — Просто люблю тебя.

Он чуть наклонился и коротко выдохнул мне в кожу:

— Ты всё равно будешь жрать эти пельмени.

Я прыснула, отойдя обратно к столу, а Миронов разложил разваренные, слипшиеся в комок пельмени по тарелкам и щедро плюхнул по ложке майонеза сверху. Взял вилку, протянул мне и выдал с самым серьёзным видом:

— Приятного аппетита. Это тебе не хуй собачий, а высокая кухня для избранных.

— Спасибо, шеф. Надеюсь, сальмонелла в рецепте не значится?

— Всё, что не убивает — делает нас толерантнее к любой хавке, — философски изрёк он, уже запихивая в рот первый пельмень.

На подоконник запрыгнул Мёд, протяжно мяукнул, требуя долю.

— Этому и на зоне норм бы было, — буркнул Саша, выковыривая из теста кусочек мяса. Дунул, кинул на пол.

Мёд слетел вниз, Виски и Нефть тоже примчались, шурша когтями по линолеуму. Я глядела на них и улыбалась, ковырялась вилкой в пельменях. Они… мягко скажем —

не моё

. Ела больше из любви и уважения к человеку, который их «готовил». А потом поймала себя на мысли, что когда перееду —

а я знала, что перееду,

— придётся ведь самой что-то покупать: еду, шампунь, прокладки, туалетную бумагу.

«Это же теперь моё взрослое… бытие».

А на какие деньги —

вопрос

. Родители мне точно не давали бы много. А работать я не могла и не хотела. Учёба бы выматывала, а вечерние смены какой-нибудь официанткой я бы просто не выдержала.

В горле скомкалось. Я молчала, тыкая в варёный клейстер. Саша, сосредоточенно жующий, бросил на меня взгляд.

— Ты чего? — глухо спросил.

Я открыла рот, чтобы соврать «ничего», но не получилось.

— Не хочу быть тебе обузой, когда перееду, — выдохнула я, глядя в тарелку.

Саша чуть наклонился вперёд.

— Ты дура, что ли? — тихо сказал. — С каких пор ты обуза? Ты что, весишь сто кило и орёшь на меня, чтобы я тебя содержал?

Я фыркнула, несмотря на ком в горле, а он продолжил:

— Это я тебя зову. Не ты ко мне приперлась с чемоданом. Я знаю, что у тебя учёба. И вообще похуй. Проживём на мою зарплату и просроченные булки — не обосрёмся, — проткнул пельмень, глянул на меня с ухмылкой. — Ты мне бутеры будешь делать и следить, чтоб я мордой в тарелку не отключался. Вот и весь расклад. Договор?

Я всё-таки подняла глаза. Он смотрел серьёзно, даже мягко, как редко бывало.

— Договор, — шепнула.

— Ну и заебись, — пробормотал он, снова уткнувшись в тарелку. — А то я уж подумал, что пельмени тебя обидели.

— Это не они. Это жизнь, — хмыкнула я.

— С этой тварью тоже разберёмся. Не быстро, но разберёмся.

Я кивнула с благодарностью и улыбкой.

Расправившись с едой, я прошла в коридор к своей сумке, выудила телефон и глянула на время — час ночи.

«Прекрасно… пельмени перед сном, а завтра вставать ко второй паре. И растолстею, и не высплюсь».

Выдохнула и вернулась в кухню, где Саша ставил тарелки в раковину.

— Давай помою? — предложила я, кладя телефон на стол.

Саша согласился и ушёл курить — теперь уже на балкон. Я же мыла посуду, зевая и прижимая мокрую ладонь к губам. Кошки разбрелись кто куда: Виски устроился на подоконнике, Нефть свернулась клубком на стуле, Мёд развалился прямо на полу в коридоре — пузом кверху, как всегда.

Закончив с посудой, я пробралась в ванную. Умылась, почистила зубы, посмотрела в тусклое, местами заляпанное зеркало. Выглядела уставшей, но не грустной. Было странно — чувствовать себя в каком-то смысле дома. В квартире, где линолеум отходит от стен, на кафеле в ванной трещины, где когда-то Миронов устраивал шумные вписки… а теперь уже год стояла тишина и какой-то тёплый уют.

Когда вышла, Саши в комнате не было. Я забралась под не слишком свежее, пахнущее Мироновым и кошками, одеяло. Плед царапал щёку — шершавая ткань кололась, но я прижалась лбом к подушке и вытянулась.

Дверь тихо скрипнула, и Саша вошёл. Снял кофту, футболку, почесал грудь и сел на край кровати, посмотрев на меня.

— Не спишь?

— Ещё нет.

— Я думал, зайду, ты уже храпишь, — хмыкнул.

Стянул джинсы, кинув их на стул, и улёгся рядом. Я перевернулась к нему, легла головой на плечо. Он привычно и крепко обнял, провёл рукой по моей спине, вздохнул. Поцеловал в макушку.

— Всё норм? — спросил почти шёпотом.

— Ага. Просто выжата.

— Ну, это мы лечим, — чуть сильнее прижал меня к себе.

За окном кто-то далеко разбил бутылку. Кошки пришли и разложились рядом с нами: Мёд тёплым комком у моих пяток, Виски шуршал чем-то на полу, Нефть улеглась почти вплотную к Сашиному боку.

Я уже почти вырубалась, когда почувствовала, как его ладонь медленно скользнула по моей талии к ягодице. Отлично понимала, чего хотел Саша — продолжения того поцелуя на кухне. Он же хотел этого

постоянно

, каждый день. Не говорил об этом вслух, но это ощущалось. В его теле, движениях, в том,

как

он смотрел и как трогал. Даже после двух смен в «Пятёрочке», вымотанный в ноль, он

всегда

был готов. А я иной раз не могла найти в себе сил даже после дня, проведённого на диване. Просто не хотела. Не потому что злилась или была в плохом настроении — просто

не тянуло

.

Это было странно, особенно в сравнении с прошлыми отношениями, с Серёжей. С ним я хотела всё время. Тянулась к каждому прикосновению, ловила его запах, растворялась в его теле, как будто нас соединяли какие-то невидимые магнитные поля. Это было почти инстинктом.

С Сашей всё было иначе. Скорее всего… возможно… я могу только предполагать — дело было в том, что с самого начала, как мы начали половую жизнь, я

ни разу

не испытала оргазм. И каждый раз — будь то петтинг или полноценный секс — заканчивался для меня лёгким, тихим разочарованием. Не разрушительным, не драматичным, а просто… оседающим внутри. Поэтому мне было ближе другое: обнимать его, целовать, уткнуться носом в шею. В этих моментах было спокойнее — без ожидания, что сейчас снова что-то не получится. Животной, всепоглощающей страсти между нами не возникало. И я не знала, виновата ли в этом я, он или мы оба. И всё же… Саша никогда не давил, не ныл, не просил — просто принимал то, что я могла дать. И за это я была ему по-настоящему

благодарна

.

Выдохнула и, не открывая глаз, прошептала:

— Я утром в семь встаю, если что.

— Угу, — тихо ответил он. — Спи. Я просто тебя держу.

— Держи-держи, — пробормотала. — Только не задуши.

Он хмыкнул:

— Не ссы, тебя не задушишь. Ты вон живая осталась после моих пельменей.

Я усмехнулась, и через минуту уже уснула, пока его пальцы всё ещё лениво скользили по моей спине.

Глава 2

Утром еле разлепила глаза и поняла, что выспалась я примерно

никак

. Саша ещё похрапывал, когда я пыталась выбраться из его цепких объятий. Он не сдавался, удерживая меня в кровати, пока я не рявкнула, что, мол, мне пора, уже и так опаздываю. Тогда он, с выражением глубокой обиды, отполз к стенке и снова захрапел. Я наскоро собралась, вылетела к остановке и попыталась не сдохнуть по дороге.

Первой парой была физра. Естественно, при любых других обстоятельствах я бы с чистой совестью её прогуляла. Но это была моя

первая

пара в университете — и как-то не хотелось сразу светиться перед преподом как ленивая тушка.

Отписавшись маме и Саше, что добралась до универа живая-здоровая (

пока

), я отправилась на свою персональную пытку — наяривать круги по лесу в парке «Швейцария».

«Ох… давно же я так не бегала».

Мои прокуренные за год лёгкие явно были не в восторге от внезапной активности и кричали внутри что-то в духе:

«Что за предательство, женщина?!»

. Я задыхалась, как дед, переживший все войны.

А ведь раньше я любила бег. В восьмом классе была в группе поддержки, в девятом — таскалась в тренажёрку и в бассейн. Но с переездом в Нижний и встречей с Сашей вся моя физическая активность ограничилась маршрутами «диван — кухня» и «Саша — курилка».

После физры начался новый квест — марафон по городу. Хоть нас и отпустили пораньше, полчаса точно не хватало, чтобы добраться до другого корпуса в центре. Такой дикой пробежки у меня, казалось, ещё не было: остановка, потный автобус, ещё остановка, площадь, половина самой людной улицы города — и всё это на приличной скорости.

Мысленно я завидовала (

и проклинала

) тех одногруппников, у кого уже была машина. Причём не какая-нибудь поддержанная «Лада», а, например, у моего одногруппника Антона был

бумер

, чёрт бы его побрал.

«Сыночек богатенького папочки».

Да, мой отец тоже меня не обделял. Но я, как обычно, всё испортила сама: не пошла учиться на права из-за своей скромности, трусости и наивной веры в «ещё успею». Итог закономерен —

«страдай, Оля»

.

Тем не менее, мы с Алёной и Лёшей успели. Запыхавшиеся, ввалились в коридор перед закрытой дверью и рухнули прямо на деревянный пол, прижавшись к холодной стене. Так и просидели сорок минут.

«Сорок, мать его, минут».

А наш молодой, самодовольный препод с идеальной укладкой, явился только к середине пары. Улыбался во все тридцать два зуба, как будто это

он

сделал нам одолжение.

«Даже издалека выглядит как козёл».

Представился Кириллом Романовичем и наконец соизволил открыть дверь и впустить нас внутрь. Мы, как загнанное стадо, нехотя потянулись в аудиторию. Кабинет был душный, с редкими следами ремонта времён динозавров и странным запахом то ли пыли, то ли старых кабелей. Я, не особо раздумывая, села рядом с Алёной. Она сразу выложила на парту блокнот и ручку, вздохнув с обречённостью.

— Ну, поехали, — буркнула она, черкая в середине листа слово «Информатика» крупными буквами.

— Только бы не уснуть, — ответила я и потёрла виски.

Препод встал у доски, поправил галстук и оглядел нас, словно перед ним не уставшие первокурсники, а мешки с навозом.

— Так... Ну что, — начал с ехидной улыбкой, — надеюсь, вы не сильно устали, ожидая меня?

Я закатила глаза, а Алёна тихо фыркнула.

— Это было моё первое и последнее опоздание в этом году, — продолжил Кирилл Романович с тем же мерзким самодовольством. — А вот если кто-то из вас вдруг решит прийти на пару позже меня — можете даже не мечтать, что я вас впущу. Опоздали — поезжайте на Гагарина с повинной.

Кто-то с задних рядов присвистнул, кто-то нервно хихикнул. Я же подумала, что по утрам надо пить не кофе, а валерьянку.

— Ну что ж, начнём, — схватил мел, начал что-то писать на доске и

одновременно

надиктовывать текст. — Информационная безопасность — это система, обеспечивающая конфиденциальность, целостность, доступность, а также...

Я уже на третьем слове перестала понимать, что происходит. Глянула на Алёну. Она, сжав ручку, пыталась лихорадочно записывать, сокращая каждое слово до первой и последней буквы.

— …аутентификация, авторизация, идентификация…

«Господи, да вы издеваетесь…»

Нацарапала в тетрадке

«аут.»

и мысленно надеялась, что на сессии меня не попросят расшифровать это вслух.

— …криптогра… — он запнулся, но тут же сделал вид, что так и было задумано.

«Ага. Конечно. Сейчас все дружно поняли»

Записала только —

«крипто… что-то там»

. А уже через пять минут у меня началась судорога в пальцах.

— Можете помедленнее? — подала голос смелая Света с другого ряда.

— А вы можете писать быстрее? — мгновенно отрезал Кирилл Романович, не оборачиваясь. — Я же не виноват, что у вас в школе, видимо, была скорость реакции улитки.

Все заткнулись, а препод продолжал диктовать, как конвейер. Он, похоже, питался от розетки, потому что его энергия не кончалась. А мы — наоборот — медленно превращались в изнемождённое болото.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К пятнадцатой минуте уже сокращали всё, что можно было сократить:

инф.без.

вместо

информационная безопасность

,

дост.

вместо

доступность

, и даже

к.ц.д.

как аббревиатуру из первых букв трёх базовых принципов — как будто это не лекция, а шифровка из штаба, и мы тут все внезапно стали радистами.

— Этот материал будет на сессии. И пусть кто-нибудь попробует прийти, не зная определения аутентификации — сразу до свидания.

— Офигеть, — прошептала Алёна, пытаясь разобрать собственные каракули.

— Это лекция или пытка? — прошептала я в ответ.

Посмотрела на свою руку. Пальцы ныли так, будто я лет десять разгружала вагоны.

— Я сдохну, — прошептала соседка.

— Мы все сдохнем, — буркнула я, продолжая писать.

С горем пополам пережив худшую лекцию в своей жизни, мы вывалились из кабинета и были невероятно довольны одним простым фактом: дальше пары не было.

«Целых полтора часа свободы».

После такой интеллектуальной казни от Кирилла Романовича, мы были просто несказанно счастливы.

«Теперь понятно, зачем в расписании это окно».

— Погнали на Средной за шавермой? — предложил Лёша, и мы единогласно поддержали.

На Средной рынок шли как в священный храм: именно там делали лучшую шаверму в городе, а может, и во вселенной. По дороге к нам присоединились ещё несколько человек — Антон, Станислава и Света. Я мельком познакомилась с ними ещё вчера, но особо разговоров не заводила.

Антон, тот самый счастливый владелец бумера, на удивление решил не выделываться и пошёл пешком. Наверное, чтобы почувствовать себя ближе к народу — ну или просто парковки не было.

Станислава — или, как мы уже дружно переименовали её, Стася — была почти как лесная фея: миниатюрная, хрупкая, с русыми волосами, огромными глазами и ресницами, махающими в космос. Говорила редко, но очень мило.

А вот Света... была антонимом Стаси. Ниже меня, но с таким напором, что казалась на голову выше любого. Полненькая, яркая, в короткой юбке, с сигаретой и матом в каждой второй фразе. Она смеялась так, что у прохожих дёргались глаза, а я невольно ловила себя на том, что её энергетика немного заражает.

«Странная, но заводная. Прям живое воплощение фразы "будь собой, даже если это пугает людей"».

Мы выстроились в очередь, как пилигримы у святого источника, и наконец получили вожделенную шаверму. На радостях ребята начали фоткаться с ней, поднимая обёрнутые в бумагу святыни к небу. Я хихикала над ними, пока Света вдруг не сказала:

— Давайте все вместе сфоткаемся?

Чуть не поперхнулась своим обедом, потому что предложение фотографироваться во время такой студенческой трапезы прямо на улице меня вообще не прельщало. Но Света уговорила Антона — тот вытянул руку вверх и сделал селфи: мы все стояли с шавермой в руках, с чуть измазанными соусом лицами, невероятно неловкие, но по-глупому смешные. Потом я наконец продолжила есть, но где-то на середине шавермы мой организм подал сигнал:

«Дорогая, ты точно уверена, что в тебя это влезет?»

— Блин, нет. Не лезет, — вслух пробормотала я, присев на металлический заборчик, который заменял здесь стулья.

— Я тоже не могу, — простонала Стася. — Лёш, доешь?

Тот, не раздумывая, протянул руку. Ел молча и даже сосредоточенно. Я же просто выкинула остатки в ближайшую урну. И тут же ощутила на себе пять осуждающих взглядов. Особенно от Светы, которая, кажется, могла бы вступить в Гринпис, если бы шаверма туда входила.

— Ну всё, come on, — фыркнула я и достала сигарету.

Света уже доев, тоже закурила.

— После плотного обеда, по закону Архимеда, чтобы жиром не заплыть, надо — покурить, — пробормотала она, пуская дым.

Я громко рассмеялась, хлопнув её по плечу:

— Золотые слова.

Потом мы ещё немного погуляли по площади Горького и отправились на последнюю пару — правоведение у, кажется, самого старого преподавателя во всей галактике, Ивана Валентиновича. На его лекции я чуть не уснула, ругая себя за то, что прошлым вечером слишком долго болтала с Сашей и надо было сбежать спать пораньше.

Пережив пару, я двинулась прямиком на остановку. План был простой: доехать до торгового центра, где мы с Мироновым собирались закупить новые вещи в квартиру. Но я даже не подозревала, что мне предстоит застрять в пробке… на

целых пятьдесят минут

, просто стоя в душной маршрутке, которая передвигалась со скоростью пенсионера на даче.

Я, конечно, слышала байки о транспортной катастрофе Нижнего, но за два года как-то не ощущала этого ада. Ведь всё было удобно: школа — в двух шагах от дома, а вылазки по городу были редкими. Прошлым летом, в июне, мы с Сашей и его друзьями даже ездили в Кстово, в «Мегу», но делали это не в час пик. А вот теперь, в 16:20, я наконец познала истину: худшее время для передвижений. Родители предупреждали, что в пять-шесть вечера бывало ещё хуже, но я, наивная, не поверила. Спасибо мне за это — устроила себе экскурсию в

ад

.

В этой части города метро не было. И я искренне молилась, чтобы его построили хотя бы при моей жизни. А пока стояла в переполненной маршрутке, где воздух можно было резать ножом, какая-то женщина вдавила мне локоть в бок с такой силой, что я всерьёз задумалась о бронежилете. Телефон в кармане вибрировал от звонка, но я не могла даже дотянуться до него — меня зажали, как селёдку в бочке.

Когда наконец чудом удалось вывалиться наружу, было стойкое желание просто сесть на асфальт и разрыдаться. Саша уже сидел на остановке, курил и залипал в телефон. Увидев меня, поднялся и выкинул бычок.

— Ты чего так долго? — хмуро спросил он, засовывая телефон в карман. — Я звоню, звоню.

Я не смогла совладать со своими эмоциями, поэтому подошла, обхватила его худое тело и… расплакалась.

— Эй-эй, — он аккуратно обнял меня за плечи. — Ты чего разнылась-то?

— Мне отдавили ногу! — хныкала в его кофту. — И у меня теперь будет синяк на рёбрах, потому что какая-то бабка решила, что я, видимо, боксерская груша! И я вспотела как дебилка, потому что в этой вонючей маршрутке было адски жарко! И я… я… я чуть не сдохла там!

Он чуть крепче прижал меня к себе и начал качать из стороны в сторону, словно убаюкивая:

— Тише ты. Всё, вылезла уже из этой консервной банки. Не раздавили. Отбой тревоги.

Я всхлипывала, уткнувшись в его воротник, пока он терпеливо гладил меня по спине. Видимо, посчитал, что если сейчас не гладить, я просто растаю лужей.

— Господи, ну и город… — пробормотала я, не поднимая головы. — Тут не метро надо строить, а телепорт. Или дирижабли! Пусть меня хоть в воздух поднимают, лишь бы не в этой бочке с бабками-убийцами.

Саша хмыкнул:

— Это Нижний, Оль, — обнял чуть крепче. — Как только сдам на права, возьму тачку и буду тебя забирать, чтобы в этих гробах на колёсах не ездила.

Я подняла на него глаза и, всхлипнув сквозь уже почти исчезнувшие слёзы, усмехнулась:

— Ага. Возьмёшь. На что?

Он пожал плечами:

— Да накоплю. Или в кредит влезу. Какая нахрен разница.

Я поджала губу и робко спросила:

— Правда будешь забирать?

— Ага, — чуть усмехнулся. — Ты ж моя девушка, если не забыла.

Я всхлипнула, но уже без истерики. Щёки ещё горели, глаза щипало, и дышалось как-то тяжело из-за забитого носа, но Саша продолжал держать меня. И вдруг я поймала себя на том, что успокаиваюсь не от его слов даже, а просто от того, что он наконец рядом. Вытерла нос тыльной стороной ладони и хмыкнула:

— Господи, какая я жалкая.

— Нормальная ты, — фыркнул он. — После Нижегородского транспорта все такие.

Я тихо усмехнулась и почувствовала, как совсем отпустило. Миронов отстранился, пошарил в рюкзаке и вдруг протянул мне маленькую связку ключей… с брелоком в виде

совы

.

— Это... что?

— Дубликаты от хаты. Переезжай уже. Ты ж «подумать» хотела.

Я смотрела на ключи в своей руке. Пальцы чуть дрожали.

— Блин, Саш… — вскинула на него взгляд, раскрасневшись. — Я… сегодня же спрошу у родителей. Честно.

Он кивнул, а его губы дёрнулись, сдерживая улыбку. Радость от этих ключей накрыла с головой, перекрывая весь этот сумасшедший день — недосып, дурацкую физру, беготню по городу, этого мерзкого препода, скучные пары и приключения в общественном транспорте. Всё вдруг стало каким-то неважным. Поэтому я просто бросилась Саше на шею, а он обнял так, что у меня внутри всё съёжилось от тепла и спокойствия. Коротко поцеловала его в щёку и потянула за руку в сторону торгового центра.

— Всё, — переплела наши пальцы. — Считай, что с сегодняшнего дня у тебя будет соседка. Супер бесполезная и ленивая, но зато смешная.

Миронов усмехнулся:

— Главное — не лезь на мою полку в холодильнике.

— А если полезу?

— Тогда я твою полку со шмотками на лестницу вынесу.

— Ты офигел?! — возмутилась я, но смеясь.

Он расцепил пальцы, притянул меня за шею и, уткнувшись носом в волосы, буркнул:

— Тогда не выёбывайся, — и поцеловал в висок.

Я закатила глаза, но обняла его за талию. Так мы и вошли в «Ашан». Свет, тележки, народ — обычная пятничная суета. Мы шли вдоль стеллажей, и я бросала в тележку всё, что хотела для «нашей» жизни. Новые кружки — зелёную с надписью

«good morning

»

и белую с совой. Ложки и вилки — не из самых дешёвых, но и не люксовые. Полотенце — конечно, розовое, моё. Постельное бельё — серо-бежевое, с аккуратным узором. Саша катил тележку, уже немного затянув губы, но молчал. Не отговаривал, не говорил

«ты что, разорить меня решила?»

— только один раз пробурчал:

— Ты, если что, помни: я тебе не олигарх.

Потом мы свернули в строительный отдел. Я целеустремлённо направилась к стеллажам:

— Белая матовая. Держи, — сунула ему банку краски и побежала дальше. — Валик средний, вот этот. И ванночка. И малярный скотч!

Саша брал всё без единого

«нахрена это надо»

, без споров и попытки спрятаться за паллетой с цементом. Лишь перекинул валик из руки в руку, хмыкнул:

— Ну, раз художница сказала — берём, — и просто смотрел, как я разоряю его несчастный бюджет, и почему-то улыбался краем губ.

Я развернулась к нему, сияя как лампочка:

— Миронов! Ремонт — начнём с кухни?

Он дёрнул плечом:

— С кухни — так с кухни. Мне что, жалко?

И вот так, с этой его простой фразой, всё во мне щёлкнуло. Словно мы стояли посреди магазина не как два бедных студента, а как люди, у которых есть будущее: ремонт, утро с кофе в новых кружках, кошки, малярная лента и тележка, в которой весь наш маленький, смешной, но такой настоящий

дом

.

Так закончился мой первый день студенческой жизни и началась —

наша

.

Глава 3

Дома я действительно спросила у родителей, можно ли переехать к Саше. Мама сначала молчала, потом тяжело вздохнула и спросила:

— Ты уверена?

А я была уверена, потому что точно знала:

«Хочу жить с Сашей. Здесь и сейчас».

Но для родителей он был воплощением всего, чего они так боялись. Мой нынешний парень казался им даже хуже Серёжи. Папа всё ещё мечтал выдать меня замуж за какого-нибудь солидного дядьку — с квартирой, машиной, счётом в банке. А не за товароведа из «Пятёрочки», который делил с тремя кошками облезлую квартиру и свои нервные приступы.

Но они отпустили — с неохотой, с ворчанием, с намёками на то, что сбегу обратно уже через неделю. Тем не менее мама пообещала скидывать мне немного денег каждую неделю —

«на еду, проезд и всякое»

.

Быть зависимой от родителей было паршиво, но просить у Саши тоже не хотелось. Мне казалось, что если я хотя бы сама себе покупаю прокладки и проездной — я уже молодец.

Миронов работал по графику два через два. В половине седьмого утра он поднимался, выползал на кухню с помятым, сонным лицом. Пока пил чай, я обычно мирно дрыхла под одеялом, ведь три дня в неделю у меня начинались с третьей пары — прекрасный повод не вставать с постели до победного.

Но был один

проклятый

день — четверг. В этот день я вставала раньше Саши, потому что первая пара начиналась аж в 7:30. Как же я ненавидела четверг. И не было, как говорится, «раньше начали — раньше закончили» (

ага, мечтай

). Нет, у нас было целых пять пар, до четырёх часов дня. А потом —

вишенка на торте

— ползти по пробкам домой.

Каждый такой четверг я мысленно умоляла Сашу быстрее купить машину. Но сдавать на права он собирался только в ноябре, так что оставалось лишь проглатывать отчаяние, залезать в душную маршрутку, сражаться за воздух и сидячее место, потеть в толпе и просто надеяться не разреветься.

А вот в Сашины выходные начинался другой квест: удержать меня в кровати. Он вцеплялся в талию, обнимал, уговаривал остаться, бормотал что-то про

«ну ещё пять минут»

и

«никуда ты не пойдёшь»

. Бывало, что удерживал меня, но чаще я отбивалась — с трудом выползала из его цепких лап и сбегала в ванную, пока он угрожающе рычал и швырял в меня подушкой.

Обижался минуту. Потом вставал и ставил чайник, чтоб я хоть кофе успела глотнуть перед бегством.

Подвигом для меня стало — просто перестать бриться каждый день. Раньше, когда мы с Сашей не жили вместе, я приводила себя в порядок перед каждой встречей: ноги брила почти с религиозным рвением. А тут — мы виделись каждый день, спали в одной кровати. И сначала я героически хваталась за станок каждое утро, чтобы быть самой гладкой на свете. Но через пару недель поняла: это уже не забота о себе, а пытка. Моя личная пытка — быть всегда гладкой, всегда красивой, даже дома. Поэтому я буквально

заставила

себя сбавить обороты. Ну хотя бы не каждый день. Потому что, чёрт побери, комфорт дома должен быть выше глянцевой картинки.

И, слава Богу, Саша даже не возмущался. Ну, пару раз подколол — мол,

«ты колючая»

. А я просто показывала ему язык, и на этом наш микро-конфликт заканчивался. И больше мы к этой теме не возвращались.

А когда приходила домой после пар и Саша был на смене, я часто не дожидалась его. Просто валялась на кровати, вырубалась прямо в одежде, между тетрадками и котами. Он приходил поздно, тихо ворчал что-то себе под нос, потом укрывал меня пледом, шел на кухню — и находил там заботливо оставленные бутерброды, которые я успевала приготовить на ужин. И сразу же прощал мне всё на свете.

Саша готовил. Иногда даже что-то вкусное. Мне было неловко — и я просила его научить меня.

Так, однажды вечером, мы вместе приготовили шарлотку. Она вышла подгоревшей снизу и кривой, но он съел почти всю, делая вид, что это лучшее, что он ел в жизни. Я фыркала, смеясь, и стукала его ложкой по плечу.

Ремонт всё откладывали. Зато вечером мы устраивали киношные вечера с ноутом. Я включала шоу «Танцы», а Саша закатывал глаза и пытался скрыться под одеялом. Дразнила его, говорила, что могу так же, вставала и пыталась повторить движения из эфира. Он смеялся. Особенно, когда я чуть не влепилась ногой в Виски.

— Сядь, блять, — фыркнул сквозь смех. — Всех котов перебьёшь нахрен.

А потом… потом мы занимались любовью. Не так, как я мечтала, но и не плохо. Что-то среднее — будто стараешься построить дом из сырых досок: вроде держится, но криво.

Я у Саши была не первой — хотя, по сути, почти первой. Скорее всего, до меня у него была всего одна девушка, да и то один раз. По его словам, тот опыт ни хрена не стоил. Не то что со мной, где я действительно старалась, чтобы у нас каждый раз получался хотя бы

нормальным

.

Он тоже старался, по-своему. Иногда медлил, иногда слишком быстро кончал, иногда в самый нужный момент проваливался в себя и забывал, что я вообще есть.

А я… со временем

сдалась

. Поняла, что мне придётся «доделывать» за ним то, чего он не мог — или не понимал, как — сделать сам.

Я ведь пыталась объяснить, показать, подсказывать. И в моменте бывало хорошо, прям действительно хорошо… но вечно всё шло наперекосяк. Поэтому почти каждый раз, когда Саша кончал, уходил в душ, я тихо мастурбировала в одиночестве, чтобы закончить начатое. Он об этом не знал — я тщательно скрывалась и не рассказывала ему. Не потому что было неловко, а потому что пришлось бы ему признаться, что он не удовлетворяет меня. Хотя это ведь не было правдой. Просто Саша не понимал, а я — не могла нормально объяснить. А брать дело в свои руки — прямо при нём,

буквально

— я стеснялась до идиотизма.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хотя казалось бы, что тут такого? Можно же просто протянуть руку между нами в моменте и помочь себе, ничего страшного. Но мне это казалось неправильным, каким-то… неестественным. Типа: вот есть парень, и

он

должен довести меня. А я… будто бы нарушала какие-то правила секса, если бы решила помочь себе сама.

Раньше, в прошлых отношениях, всё было иначе. Серёжа

всегда

доводил меня до оргазма. Он спрашивал, вслушивался, ловил каждый вздох, отслеживал мою реакцию и без слов понимал, вру ли я. Мне и врать не приходилось — всё происходило легко, словно тело само знало маршрут. Он всегда чётко понимал, что делает, и зачем.

Иногда объяснял мне такие вещи, о которых я сама понятия не имела. Знала только своё: как трогать себя ночью под одеялом — и понимать, где приятно. А он… он знал всё

остальное

.

Серёжа говорил, что клитор — это единственный орган, созданный исключительно для удовольствия, что его стимуляция запускает волну возбуждения и доводит до оргазма. Что это не только маленький бугорок под капюшоном, как кажется, а большой, разветвлённый орган. Что то, что я трогаю сверху, — это всего лишь «верхушка айсберга». Что внутри меня проходят две чувствительные «ножки» — по бокам, вдоль стенок влагалища — и именно они могут давать тот самый глубокий, тянущий отклик, от которого уходит почва из-под ног.

И он показывал это

не словами

.

Сначала медленно вводил два пальца и тихо говорил:

—

Скажи, когда почувствуешь что-то необычное

.

Я думала:

«Что я там могу почувствовать? Просто тепло… просто давление…».

Но стоило ему повернуть кисть, надавить чуть глубже, чуть выше, под другим углом — и будто ток пробегал по всему телу, как вспышка в животе.

Я тихо, с придыханием выдохнула:

— Серёж… это… как будто ты щекочешь меня изнутри… чуть-чуть…

Он едва заметно улыбнулся.

— Это не щекотка,

— мягко сказал. —

Это внутренняя часть клитора. Ножки. Они там, под этой стенкой.

Повернул кисть чуть выше — и легонько надавил на переднюю стенку. И тогда меня словно

прострелило

изнутри. Я выгнулась, стон сорвался сам собой. Тепло вспыхнуло под рёбрами, разлилось вниз и вверх одновременно, как электризующая волна.

— А это,

— прошептал он, —

то, что называют точкой G. Но это не точка. Это область. Часть клитора.

Надавил чуть глубже, медленнее, и я почувствовала такой сильный внутренний отклик — не поверхностный жар, как от внешней стимуляции, а что-то тянущее, густое, почти болезненно-приятное, отчего ноги реально подкашиваются.

Однажды Серёжа попросил лечь на бок, чуть подтянуть колени к груди и просто расслабиться.

—

Это будет немного по-другому

, — сказал он.

Вошёл сбоку, под мягким углом, и,

чёрт

, я не знала, что тело вообще может

так

реагировать. Словно внутри что-то медленно раскрывалось, как горячая волна, проходящая от таза к рёбрам. Я сдавленно выдохнула, даже не контролируя звук.

—

Чувствуешь?

— спросил он.

Я только кивнула, потому что говорить не могла.

А когда он соединял внешнюю и внутреннюю стимуляцию — большим пальцем гладил снаружи, а двумя другими изнутри ловил идеальный угол — у меня буквально вздрагивало всё тело.

—

Вот это

, — сказал шепотом у моего уха, —

твой клитор. Не только маленькая точка сверху, а весь. Ты просто никогда раньше не чувствовала его целиком.

И это было…

слишком

. Слишком приятно. Слишком глубоко. Слишком сильно. Такой оргазм, от которого не просто выгибает, а будто что-то внутри рассыпается, растворяется, а потом медленно собирается обратно.

Серёжа изучал, слушал, смотрел на меня и всегда спрашивал,

что

я чувствую. А я, с горящими щеками, с сумасшедшим сердцебиением, с дрожью в ногах после очередного оргазма — рассказывала. Иногда сбивчиво, иногда едва слышно. А он всегда ласково улыбался, радуясь именно тому, что понимает меня точнее, чем я сама.

В один из таких дней, когда я спросила его, откуда у него вообще такие знания о женском теле, моё сердце замерло — подумала, что он переспал с кучей девушек до меня. Но Серёжа лишь пожал плечами, сказал, что просто интересуется, читает, вникает. Что для него важно в первую очередь

моё

удовольствие, а не его. И это растопило моё сердце, кажется,

навсегда

.

А Саша… Саша не изучал, не читал, не интересовался. Он видел, что мне приятно — что я стону, извиваюсь, дышу сбивчиво — и, наверное, думал, что этого достаточно. И вот это — это било по моей самооценке сильнее всего. Поэтому я оставалась одна — под одеялом со своими пальцами или в ванной с душем, как с

лучшим другом

.

Пока однажды, в один «прекрасный» сентябрьский вечер, Саша не

спалил

меня.

Он уехал к дедушке и отцу — помочь с чем-то по хозяйству. Миронов вообще часто ездил к ним, когда выпадали выходные: в той квартире вечно что-то ломалось, а дед был уже стареньким — почти слепым и глухим. Папа Саши — Лев Алексеевич — пропадал на работе, таксовал сутки напролёт, чтобы расплатиться с бесконечными долгами, которые тянулись за ним последние лет десять.

Я осталась одна. У меня тоже был выходной, и я лениво лежала на кровати, залипая в ноут: смотрела ромкор, который умудрялся одновременно и смешить, и трогать меня до истерики. В какой-то момент даже расплакалась, а потом просто лежала, уставившись в потолок. Милая, душераздирающая история выжгла меня изнутри — все эмоции вытащились наружу и оставили в каком-то странном дрожащем состоянии.

Хотелось чего-то сильного, до боли красивого. И это чувство было странным, потому что ведь у меня был Саша. Он любил меня, заботился, пусть и с этими своими грубыми фразочками, от которых иногда хотелось его придушить, а иногда — расцеловать. Но его рядом не было. И мне вдруг стало некуда деть всё то, что во мне поднималось, буквально распирая изнутри.

Чтобы хоть как-то успокоиться, я поднялась, сбросила майку с шортами и пошла в ванную. Надеялась, что вода хоть чуть-чуть собьёт этот хаос в голове. А там намешалось всё: что я люблю Сашу… что слишком часто вспоминаю Серёжу… что хочу, чтобы Саша прямо сейчас пришёл, открыл дверь и

взял меня

в душе. Не осторожно — как он обычно делал, стараясь не причинить мне ни капли боли, потому что знал о моём прошлом, а с

силой

. С той силой, которой он обладал, когда прижимал меня к себе до невозможности крепко: хватал за шею, за затылок, впивался в губы, оставлял засосы, сжимал бёдра так, что дыхание вылетало. Он умел так обнимать, но стоило ему войти в меня — весь этот пыл

выключался

. Или он давил его изо всех сил, боясь причинить мне вред… или просто чтобы не кончить ещё быстрее. А мне так хотелось чего-то другого — не грубого, не больного, а страстного, горячего…

сильного

.

Я легла в ванну, смотрела на скол плитки на стене и ловила себя на странном ощущении: будто я — такая же разбитая плитка. Вроде держусь, живу, меня не выбросили… но всё равно треснувшая, неровная, некрасивая.

И опять, чёрт побери, вспомнила Серёжу… как он касался меня. У него страсть не забирала рассудок — она делала его сильнее, внимательнее. Он умел быть уверенным так, что меня словно поднимало над собственным телом. Со мной он был… не знаю. С ним я чувствовала себя

богиней

. Иного слова просто

нет

.

Закрыла глаза и провела лейкой душа по коже. Тёплая вода стекала по шее, по ключицам, по груди. Я то отдаляла струю, то вновь подносила ближе, и в голове вспыхивали совсем не скромные картинки: Саша, Серёжа… честно, в этот момент разницы почти не существовало. Осталась только я, моё тело и этот душ, который давал шанс на несколько минут вычеркнуть из головы весь тот навязчивый клубок мыслей, от которого я уже сама устала прятаться.

Опустила лейку ниже, к животу, и просто водила струю по внутренней стороне бедра, без какой-то цели, позволяя фантазиям нести меня куда угодно. Кончиком пальца коснулась губ, провела по ним, оставляя влагу, потом по щеке, к уху, по шее. Левой рукой прошлась по мокрой груди, чуть сжав.

Вода была прохладной, и я приподнялась, добавила температуры, усилила напор. Хотелось тепла — такого, чтобы вода напоминала тело, а пар — чьё-то дыхание.

Устроилась снова, глубже опускаясь в ванну, и направила душевую головку вниз, туда, где уже тянуло жаром. Водила по коже, то приближая струю, то отдаляя её, то проводя чуть ниже, чуть выше. Дыхание сбивалось, а внутри всё начинало сладко подрагивать. Прикусила губу от нарастающих ощущений, убрала руку с груди и пальцами раздвинула половые губы, чтобы струя попадала точно туда, куда нужно. Начала медленно массировать сверху круговыми движениями, ёрзая по гладкому дну ванны, вытягивая ноги — и ощущая, как живот стягивается от нарастающего огня.

Так хотелось ощутить что-то внутри. Так до абсурда не хватало хотя бы пальцев… а ещё лучше — твёрдого, горячего, большого

члена

.

Протяжно выдохнула, почти простонала, чувствуя, как пелена накрывает глаза. Капли мягко били по чувствительной точке — приятно, но слишком спокойно. А мне нужно было другое — мощное и резкое. Хотелось, чтобы накрыло,

унесло к чертям

.

Поэтому я села, отключила душ, повернула кран ровно посередине и включила плотный, сильный напор воды. Медленно сползла ниже, чувствуя, как горячая вода шлёпает о поверхность ванны тяжёлыми каплями. Облокотилась назад и поставила пятки на бортики. Ноги разъехались шире, мышцы бёдер потянуло, кожа стала ещё чувствительнее к каждому движению.

Подвинулась вперёд и подставила себя под поток. Вода тяжело и прицельно накрыла клитор — и в глазах сразу потемнело, будто кто-то без предупреждения схватил меня за весь центр удовольствия

сразу

. Судорожно втянула воздух и запрокинула голову.

Начала медленно двигаться вперёд и назад, позволяя напору смещаться, накрывать меня плотным потоком. Каждый сдвиг отдавался дрожью в животе, всё тело становилось пронизанным одним горячим нервом.

Из лёгких вырывались короткие, бессвязные вздохи и стоны — громче, чем я привыкла, но сейчас у меня была

роскошь

: тишина квартиры, одиночество, и ни одной причины сдерживаться. Можно было позволить себе всё. И я

позволила

.

Оргазм подкрался так быстро, что я даже не успела полностью насладиться процессом. Казалось, меньше минуты — и внутри всё резко сжалось, словно кто-то сцепил меня изнутри кулаком, а затем мощной, обжигающей волной отпустил. Тело выгнулось, пальцы дрогнули, пятки врезались в стену. Я простонала громко, сорвав голос, не думая, не стесняясь. В этот момент освобождалось не только тело, но и голова, и, кажется, душа.

И именно в эту секунду дверь в ванную резко

распахнулась

.

Я вздрогнула всем телом, как от удара током. В груди всё сжалось до боли. Секунду назад в теле бурлила волна оргазма, а теперь это смыло холодной, обжигающей волной

стыда

, которой я никак не ждала.

На пороге стоял

Саша

.

Я дёрнулась назад, пытаясь хоть как-то прикрыться. Сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу. А Саша стоял — в осенней ветровке, в кроссовках, даже ботинки не успел снять. Кажется, реально ворвался с порога прямо на мой крик.

— Что здесь, блять… происходит? — слова вылетели из него рывком.

Я подтянула колени к груди, прикрывая глаза ладонью, всё ещё чувствуя остаточную дрожь внизу живота, которая была уже совсем не к месту.

— Саш… — прошептала.

Он шагнул ближе на два шага.

— Ты… — перевёл взгляд на кран, на то, как я пыталась прикрыть себя коленями, обратно на моё лицо. — Ты дрочила что ли?!

Воздух в груди сжался до боли.

Что я могла сказать? Врать уже не имело смысла, поэтому еле заметно кивнула и стыд густо накрыл меня.

— Нахрена? — грубо спросил.

Я сглотнула, но слова застревали в горле. Руки дрожали.

— Нахрена? — повторил Саша, уже ближе и тише, но в его голосе закипал какой-то странный, опасный коктейль из обиды и непонимания.

«Что если сейчас… если я скажу честно… он поймёт? Выслушает? Мы же вместе потом найдём решение?»

Я медленно убрала ладонь с лица, хотя глаза всё равно не поднимала.

— Саш… Я… У нас… просто… не получалось.

— «Не получалось» что? — нахмурившись спросил он.

Втянула воздух, собирая остатки смелости.

— Я… не кончала с тобой.

Он несколько раз моргнул, словно мозг давал сбой и перезагружался.

— В смысле? — голос стал резким и хриплым. — Ни разу?

Кивнула — маленьким движением, которое будто весило килограмм сто.

И его просто…

накрыло

. У него на лице появилось то самое выражение, когда человек понимает, что весь пазл, который он считает собранным, вдруг оказывается неправильной картинкой.

Саша метался взглядом по ванне, а потом рывком стянул ветровку с плеч. Остался в футболке. Скомкал куртку в руках и тяжело осел на крышку унитаза напротив, глядя на меня как на задачу, которую он не может решить, и от этого злится ещё сильнее.

— Ты… — провёл ладонью по лицу, — издеваешься, что ли? Почему ты мне сразу не сказала?

Я сильнее прижала колени к груди — не только от смущения, но и потому, что дверь в ванную оставалась открытой, и оттуда тянуло холодом. Саша в этот момент явно не подумал о том, что я могу простудиться.

— Не хотела тебя обидеть…

Эта фраза

подожгла

его как спичку.

— А так ты меня, типа, не обижаешь?! — острый, непонимающий голос взлетел. — Нахуя ты это делаешь? Потому что я уехал к деду и ты не могла подождать?! Я, блять, тебе для чего?

Я опустила взгляд, потому что смотреть ему в глаза было невозможно.

— Я не хотела ждать…

— Ага, — фыркнул. — Может, ты просто… не хочешь меня?

Я распахнула глаза и сразу закричала, почти в панике:

— Нет! Саш, нет, ты что… — протянула руку к нему через бортик ванны, пытаясь прикоснуться, хоть как-то успокоить, но он резко выпрямился, отклонился назад и руку не принял.

— Тогда объясни. Нормально. Нахрена?

Я выдохнула, хватая воздух:

— Я делаю это… иногда. Раз в неделю. Просто… так снимаю напряжение, — честно призналась.

Он опустил голову, хрипло усмехнулся.

— Заебись. Великолепно просто, — резко поднялся с унитаза, держа в руках ветровку. — Всё. Хватит. Ты больше не будешь этим заниматься.

Я моргнула. Не сразу дошло, что он правда это сказал.

— В… смысле — «не буду»? — прошептала, еле дыша. — С какой стати?

Он уже шёл на выход, не глядя на меня, сжав кулаки, с каменными плечами.

— С той, что я так сказал, — и хлопнул дверью так, будто хотел выбить гвозди из стены.

Я вздрогнула. Не знала, что и думать. Всё произошло так резко, так нелепо, что я элементарно растерялась. Уткнулась лбом в колени.

«Почему он так сказал? Что я такого сделала? Как будто он застал меня… за преступлением, блин».

Обняла колени руками. Хотелось, чтобы кто-то подошёл, прикрыл, прижал. Хотелось, чтобы это был Саша. Но его не было.

«Я же объяснила… я просто так расслабляюсь. От чего он меня защищает? От самой себя?»

Закрыла глаза, пытаясь остановить накатывающую волну стыда — не за то, что делала, а за то, что он посмотрел на это как на

предательство

.

«Да даже если я с ним не кончаю… что в этом такого? Я же люблю его. И оргазмы, ну… пофиг, переживу. Это не главное».

Но в груди всё равно ныло. Так мерзко и обидно.

Хотелось, чтобы Саша хотя бы извинился за то, что накричал. За то, что ворвался. За то, что вообще решил, что я делаю что-то плохое. За то, что не понимал, не умел, а я не могла нормально объяснить. В

этом

же была беда. А не в том, что я его не хотела.

Мастурбация для меня не была заменой Саши. Это просто был способ сбросить напряжение. Заноза, которую можно вынуть самой. Отдушина, когда любишь человека, а он не знает, куда и когда положить руку. А Саша видел в этом

унижение

.

И тут меня накрыло резкое, неприятное воспоминание —

Жиглов

. Его ярость, его локоть на моём горле, когда я призналась, что не кончила с ним. Другая история, другой человек, но… чёрт возьми, похоже, мужская реакция одинаково взрывоопасна, когда дело касается их «состоятельности».

Я подняла голову, шумно выдохнула.

«Почему он решил, что если я мастурбирую — значит, не хочу его? Почему у него в голове так всё устроено? Это же просто тело, инстинкты, желания. Это нельзя запретить. Я же всё равно буду это делать, просто тише и осторожнее».

Но сейчас… в этой дурацкой ситуации… я вообще не понимала, что делать дальше. Несколько минут назад боялась признаться, что все эти восемь недель не кончала. Теперь появились ещё и его запрет, злость, обида и моя вина, стыд — всё вперемешку.

«Как это чинить?»

Я закрыла глаза, прижала ладони к лицу.

«Эта проблема решаема. Она правда решаема. Просто… нужно честно поговорить и объяснить, чтобы он услышал не только слова, но и меня».

Поднялась из ванны, завернулась в полотенце и вышла в коридор. Квартира тонула в темноте — ни одного включённого света, ни звука. Прошла в комнату и сразу застыла:

пусто

.

«Он ушёл?.. Неужели… настолько всё плохо?»

В спешке направилась в гостиную — и только тогда выдохнула. Саша сидел на диване, наклонившись вперёд, опершись локтями о колени. В воздухе стоял густой, крепкий запах сигарет, но он уже не курил. На полу валялись мокрые кроссовки, а его смятая ветровка была брошена рядом на диван.

— Саш… — тихо позвала его, придерживая полотенце на груди.

— Что? — он даже не поднял взгляд.

Осторожно сделала шаг ближе.

— Давай… поговорим.

— Не хочу, — коротко и сухо.

В груди туго, до боли сжалось.

«Неужели я так его задела, что он даже говорить со мной не может?..»

— Почему? — едва слышно спросила я.

Он откинулся на спинку дивана, запрокинул голову, резко выдохнул:

— Потому что. Потом. Не сейчас.

Глаза защипало, но я понимала, что давить нельзя. Что если сейчас продолжу — он закроется ещё сильнее. Поэтому просто кивнула и вышла из гостиной, чтобы не расплескать остатки его терпения.

«Ему нужно время. Просто время, чтобы переварить это. Главное, что он не ушёл», —

так я уговаривала себя, пока в спальне вытаскивала сухое бельё из шкафа. Натянула трусы, накинула растянутую чёрную майку до бедра. Полотенце бросила на стул. Забралась в постель, подтянула одеяло, свернулась. Но тело было слишком взволнованным — я ворочалась, то переворачиваясь на спину, то на бок, то поджимая ноги. Мысли ходили кругами, тянулись, как густой туман.

«Он успокоится. Сам придёт».

Потянулась к телефону, чтобы не тонуть в этом нытье. Открыла YouTube — посмотрела на превью роликов, но ни один не зацепил. Потом — лента «ВКонтакте» мелькала перед глазами, но буквы расплывались — всё пролетало мимо.

И тут в коридоре послышались шаги. Я вздрогнула так резко, что чуть не уронила телефон. Подалась вперёд, надеясь:

«Вот он, идёт ко мне»

. Но шаги прошли

мимо

комнаты. И тут же — глухой звук брошенных кроссовок на пол.

«Он всё ещё злой…»

Из кухни донеслось переставление кружек, шорох. Потом щёлкнул чайник — знакомый, будничный звук, который сейчас резал слух. Всё казалось слишком громким, хотя Саша не шумел — просто напряжение в груди делало каждую мелочь вышкой с динамиками.

Через минуту — скрип балконной двери, звук зажигалки. Табачный запах, вползший в коридор.

Потом Саша вернулся. Чайник вскипел. А когда он наливал воду в кружку, этот звук показался мне

оглушительным

.

Каждый его шаг, каждое движение — как будто он ходил прямо по моему сердцу.

«Я больше не могу просто лежать здесь и ждать, пока всё само рассосётся»

.

Молчание давило.

«Так ничего не решить. Так мы просто молча ломаем друг друга».

Вздохнула, села на кровати, провела ладонями по лицу, чтобы хоть как-то собраться. Потому что тянуть дальше — значило позволить этому трещать уже не в одном месте, а везде. Нужно было идти и говорить — голосами, а не страхами в голове.

И я поднялась, вышла в коридор. Шла осторожно, словно приближалась к чему-то хрупкому, что могло треснуть от любого неверного шага.

Тусклый свет заливал кухню. Саша сидел за столом, чуть сгорбившись. Перед ним стояла кружка, он держал её двумя руками. Пар над чаем медленно поднимался. Миронов смотрел в кружку так сосредоточенно, будто там было что-то важнее всего происходящего вокруг.

Когда вошла, он на секунду поднял глаза. Взгляд был пустым, уставшим и сдержанным. Кажется, он даже хотел что-то сказать, но тут же вернул взгляд обратно в чай.

Я подошла ближе, села сбоку, теребя край футболки в пальцах. Глянула на его профиль — напряжённая линия челюсти, поджатые губы, мышцы на шее каменные.

— Я… не хочу, чтобы мы молчали, — тихо сказала, глядя в стол. — Нам всё равно нужно поговорить. Даже если ты сейчас не хочешь…

Он чуть дёрнул плечом. На секунду мне показалось, что он снова скажет:

«Потом»

. Но он промолчал, а я проглотила комок в горле.

— Прости… — слова сами сорвались. — Прости, что так получилось. Прости, что не сказала раньше. Надо было… я понимаю. Но я… стеснялась, правда. И не знала как объяснить…

Саша медленно надавил большим пальцем на ручку кружки. Потом коротко выдохнул через нос и тихо сказал:

— Стеснялась…

Покачал головой, а потом всё-таки чуть повернулся ко мне. Глазами провёл по моему лицу, по пальцам, которые сжимали футболку. В этом взгляде впервые за вечер не было злости — только укол обиды и немного растерянности.

— Стеснялась… меня? — тихо спросил.

Я нервно кивнула, сглатывая.

— Ну… да, — выдохнула. — Мне просто было… неловко. Мы же вместе всего два месяца. Я… я не знала, как об этом сказать. Это же… ну… такое… Я не хотела, чтобы ты подумал что-то не то. И… ты сам не спрашивал, кончала ли я.

На секунду в его глазах вспыхнуло что-то резкое. Челюсть чуть дёрнулась.

— То есть… ты сама молчала, а потом решила, — махнул рукой в сторону ванной, — дрочить, пока меня дома нет? — коротко, безрадостно усмехнулся. — Охуенно придумала.

Я нахмурилась, почувствовав, как внутри поднимается тяжёлая злость, но сдержалась.

— Я просто… хотела расслабиться, Саш.

Он смотрел на меня острым взглядом несколько секунд, а потом отвёл глаза, провёл ладонью по коротким волосам.

— «Просто». Пиздец… как всё «просто» получается, — снова взял кружку, посмотрел в неё так, словно там была инструкция, как не сорваться. — Ты могла мне сказать. Хоть раз. Я… — скривился, — я ж не враг тебе.

От его слов у меня внутри всё болезненно стянулось. Я медленно подняла руку и осторожно, чуть трясущейся ладонью коснулась его пальцев.

— Не враг… — прошептала. — Прости, правда… прости.

Саша сидел неподвижно, лишь челюсть дрогнула, и глаза на миг потеплели. Чуть повернул кисть, собираясь накрыть мою ладонь… но остановился. Хрипло выдохнул:

— Я не хочу, чтобы ты это делала. Вообще. Не хочу, чтобы ты трогала себя. У тебя есть я.

Я отодвинула руку. Внутри всё вскипало — буря из несогласия, недоумения, желания спорить:

«Мастурбация не отменяет секс, блин. И не делает тебя хуже. Это вообще разные вещи…»

Но сейчас был не тот момент. Не время спорить о физиологии с человеком, который едва удерживался от того, чтобы снова закрыться. Поэтому я мягко сказала:

— Ладно. Хорошо. Я… больше не буду, — и тут же тихо добавила: — но тогда… ты тоже пообещай, что… ну… будешь… больше внимания мне уделять. Не забывать про меня в моменте.

Он хмуро вскинул брови.

— Я не забываю.

— Забываешь, — чётко и прямо сказала.

— Когда? — спросил уже без злости, но с искренним непониманием.

Я выдохнула:

— Ты… трогаешь меня только в начале. А потом перестаёшь. И… без этого я не могу кончить.

— В смысле?

Сглотнула, собираясь с духом, и старалась говорить мягко:

— Если хочешь, чтобы я кончила… нужно, чтобы ты трогал меня во время. Почти всё время. То, что ты просто двигаешься во мне… ну… этого недостаточно. Так не работает.

Густое, вязкое молчание повисло в воздухе. Саша смотрел на меня, и в его глазах было что-то вроде ошарашенного осознания: как будто кусок пазла наконец перевернули правильной стороной. Он наконец перестал злиться. Его лицо смягчилось — только на миллиметр, но я это увидела. Плечи чуть опали. Он медленно, осторожно отодвинул кружку и пробормотал:

— Ты… могла сказать раньше. Я ж… — замолчал и поморщился, — я даже не знал. Думал, что тебе нормально.

— Мне всё нравится, — чуть улыбнулась. — Правда нравится.

— Ладно, — протяжно выдохнул. — Я тебя понял.

И тут я решила, что отступать больше нельзя. Хотелось наконец высказать всё, что стояло камнем в горле.

— Мне ещё хочется… — сглотнула, — чтобы ты со мной говорил.

Саша медленно повернул голову и настороженно взглянул.

— В смысле «говорил»?

— Ну… — нервно усмехнулась. — Во время секса.

Он фыркнул и отвёл глаза.

— Ты сейчас серьёзно? Я что, диктор, что ли? Или стендап читать должен?

Захотелось тут же свернуть разговор, сказать

«забей»

, но я

заставила

себя не отступать.

— Я не про это. Я не прошу серенады или стихи.

— Ну слава Богу, — буркнул он. — А то я, если что, вообще не поэт. Это у тебя талант красиво пиздеть.

Внутри кольнуло — не сильно, но неприятно. Опустила взгляд.

— Я не про «красиво». Я просто… — замялась, снова сжимая край футболки. — Девушки же… ну… любят ушами. Типа… когда им говорят, что они красивые. Или шепчут что-то приятное. Просто… не молчат.

Саша посмотрел на меня так, будто я говорила на другом языке.

— А я что, молчу? — нахмурился.

— Да. Ты почти всегда молчишь.

Он пару секунд просто смотрел в стол, потом коротко хмыкнул:

— Блять…

— Прости, — быстро пробормотала. — Я вообще не умею нормально такие вещи объяснять.

Он покрутил кружку, снова нажал большим пальцем на ручку.

— То есть ты хочешь, чтобы я тебе… что-то говорил?

— Да, — выдохнула. — Просто что-нибудь.

Снова хмыкнул.

— Пиздец.

— Что? — насторожилась я.

— Да нет, — покачал головой. — Просто… я ж реально не умею. Я привык делать, а не трепаться.

Злость поднималась на свою косноязычность.

— Я не прошу, чтобы ты был другим человеком, Саш, — сказала чуть резче, чем хотела. — Я просто хочу чувствовать, что ты со мной. А не где-то у себя в голове.

Он поднял на меня глаза и в них мелькнула…

задумчивость

.

— Я не хочу говорить что-то лишнее. Ты ведь потом подумаешь, что я грубый мудак.

— Нет. Я хочу, чтобы ты был собой. Даже если это будет неловко.

Долго смотрел на меня, потом коротко выдохнул:

— Допустим. Я… подумаю, — и тут же добавил с привычной усмешкой: — Но если я скажу хуйню — ты не обижаешься.

Я слабо усмехнулась:

— Договорились.

Он кивнул, вроде бы равнодушно, но я видела — он задумался, не обесценил до конца.

На пару секунд замолчала, собираясь с духом. Внутри всё дрожало от того, что сейчас я снова полезу туда, где мне ещё

более

неловко. Вдохнула и добавила, уже почти шёпотом:

— Знаешь, и ещё… я вижу, как ты себя сдерживаешь в моменте. А я этого не хочу. Я хочу… чтобы ты был со мной… не знаю, как объяснить… ну… напористее.

Саша резко вскинул брови.

— Жёстче, типа? — уточнил, прищурившись.

Я кивнула, закусив губу, но тут же, не давая себе струсить, подняла на него глаза:

— А ты… понимаешь разницу между «жёстче» и «грубо»?

Он моргнул, помолчал секунду, потом ответил:

— Если честно? Нет. Для меня это почти одно и то же.

— Грубо — это когда на девушку забивают, — робко проговорила я. — Когда не думают, каково ей. Когда делают, как будто её вообще нет, — сглотнула. — А жёстче — это про напор. Про интенсивность. Про то, что парень просто ведёт себя уверенней. Понимаешь?

Он откинулся на спинку стула, уставился в потолок, провёл ладонью по лицу.

— Блять… — выдохнул. — У меня уже мозг взрывается от всего этого. Ты издеваешься просто…

Я нервно усмехнулась.

— Прости. Я тебя перегрузила всем этим слишком резко.

— Я просто… — он замялся, почесал затылок. — Я всё время думал, что если я добавлю напора, тебе станет хуёво. Что перегну. А ты сейчас сидишь и объясняешь мне, что наоборот хочешь этого.

— Да, так и есть.

Саша хмыкнул, не веря:

— Охренеть… — посмотрел куда-то мимо меня, на его лице промелькнуло настоящее потрясение.

И я поняла,

почему

. В его голове мгновенно сложилась картина: я — и моя травма. Для него мои слова, наверное, звучали… почти как парадокс. Как будто человек, который обжёгся огнём, вдруг сказал:

«Хочу снова, но чуть горячее»

.

— Я, если честно, — криво усмехнулся, — думал… с тобой… мягче надо, — прикрыл глаза. — Я себя сильно сдерживал… Всегда, — открыл глаза, уставился на меня. — И ты реально… хочешь, чтоб я не сдерживался?

Я несколько раз кивнула, не сдержав смущённой улыбки. Саша моргнул, потом глухо и нервно рассмеялся.

— Ебануться…Просто… охуеть.

Я тихо рассмеялась в ответ.

— Я люблю тебя, — мягко сказала. — Всё будет хорошо. Просто… главное, чтобы твоя голова в моменте не отключалась напрочь.

Он провёл ладонью по лбу. Был красноватым — то ли от смущения, то ли от того, что мозг у него пытался собрать в кучу всю поступившую информацию.

— Я… — цокнул языком. — Я в полном ступоре.

Голова у него чуть наклонилась набок, взгляд стал теплее и внимательнее — он смотрел так, будто впервые за вечер видел перед собой не проблему, не угрозу… а девушку, которая его любит.

— Это всё? — поднял бровь, чуть прищурившись. — Всё, что ты хотела мне сказать? Или может ещё что-то?

Внутри всё закипело от его выражения лица, и меня неожиданно накрыла волна… светлой и хохочущей

злости

.

— Всё! — почти выкрикнула со смехом, откидывая голову. — Больше ничего.

Саша пару раз моргнул, губы у него медленно растянулись в хищную, почти опасную усмешку. Качнул головой, опустил взгляд на мою шею, потом снова поднял глаза.

— Ну, всё, — сказал почти шёпотом. — Тогда держись.

И это прозвучало как обещание, как вызов, как угроза в самом сладком смысле.

Глава 4

Субботним вечером, в начале октября, я стояла в Сашиной футболке и одних трусах посреди кухни, застеленной газетами. В одной руке — валик. На щеках — капли краски. В голове — мысль:

«Господи, за что мне всё это?»

А Миронов стоял у дверного косяка, прислонившись к нему плечом, смотрел на меня с ухмылкой, затягивался сигаретой и бормотал себе под нос:

— Говорила, художница. А покрасила, как будто кошка с кисточкой пробежала.

Я закатила глаза.

— Если такой умный — бери и крась сам, — обернулась к нему с валиком в руках.

Саша фыркнул, не сдвинувшись с места.

— Ага, конечно. Потом скажешь, что это я всё запорол. Лучше я издалека посмотрю, как ты тут… «шедевры» лепишь. Ты сама видела, что у тебя всё полосами пошло?

— У меня всё идеально! — огрызнулась я. — Это просто тень от твоей кислой рожи падает!

Он усмехнулся и затушил сигарету в банке на столешнице.

— Ну-ну. Давай, Микеланджело, удиви меня искусством. Может, хоть один угол будет без разводов.

— Ах ты… — я оторвалась от фасада, уставившись на него с убийственным взглядом.

Он чуть отстранился от косяка, всё ещё ухмыляясь, а я взялась за валик покрепче.

— Только попробуй, — заметил это движение.

— Сейчас попробую.

— Оль, блять. Не смей.

— Посмею, — прошипела я.

И, не раздумывая, мазанула валиком прямо по его плечу.

— Ты ебанулась?! — взревел он, глядя на белое пятно на футболке.

— Ты сам нарываешься! — взвизгнула я, пока он сбрасывал с себя футболку.

— Всё, пиздец тебе…

— Давай-давай, покрась что-нибудь, умник! — хохотала я, пятясь.

— Отдай валик, психованная!

— Ни за что!

Саша кинулся вперёд, а я заверещала, вывернулась и пыталась мазануть по нему ещё раз, но он перехватил мою руку, потом вторую, и буквально заломил их мне за спину. Притянул к себе так крепко, что я едва не задохнулась от смеха и злости.

— Отпусти, придурок! Я художник! Я творю!

— Ты вандал, а не художник, — хохотал он, еле удерживая меня. — У тебя вся жопа в краске!

— А у тебя лицо идиота! — прошипела я, пытаясь лягнуть его.

Он увернулся, но неловко наступил на газету. Газета уехала вперёд. Саша — назад. Я — вместе с ним. Мы с грохотом рухнули на пол — я сверху, он подо мной. Валик отлетел в сторону и на пол шлёпнулась жирная белая капля краски.

Я громко рассмеялась, Миронов тоже не выдержал, уголки его губ дрогнули, и он чуть ослабил хватку. Я перевернулась и села на его бёдра. Ладони поставила по обе стороны от его головы, прямо на рассыпавшиеся под нами газеты, которыми он пытался защитить линолеум.

— Ты дурак, — сказала я с усмешкой, наклонившись чуть ближе.

— Сама-то, — не остался в долгу он, хмыкнув так, будто мы оба валялись не в пыли, а где-то на облаках.

Я перевела дыхание, а сердце в груди всё ещё быстро колотилось. Посмотрела на Сашу внимательнее. Из-за нашей «драки» у него остались белые пятна краски на шее, щеке и на обнажённой груди.

Его широкие, тёплые ладони легли на мои бёдра. Он чуть придерживал, словно не хотел, чтобы этот глупый момент закончился.

— Ладно. Я встаю, — улыбнулась, хотя даже не попыталась сдвинуться с места.

Миронов только хмыкнул, не делая ни малейшего движения.

— А ты рискни, если сможешь, — пробормотал он.

В его голосе вдруг появилось

что-то

… искра, хищность, слегка опасный, тёплый ток, от которого у меня внизу живота всё сжалось. Эта смена тона была такой резкой, что я ощутила, как воздух в комнате стал плотнее.

И почувствовала —

чётко почувствовала

— как под тонкими спортивками его член уверенно стал упираться мне между ног. Саша пристально, в упор смотрел на меня, будто ждал только одного слова, одного движения.

Я протянула руку, провела пальцами по его шее — там, где краска. Потом выше, по щетине, по скуле. А он всё продолжал смотреть на меня. Глаза в глаза.

И что-то

щёлкнуло

. И в нём — тоже.

Я наклонилась и поцеловала его. Сначала коротко, потом снова — дольше и жаднее. Он ответил сразу — глубже и жёстче. Его рука уверенно скользнула мне под футболку, не теряя ни секунды. Теперь он прекрасно знал, что я хочу и что он может себе позволить.

Почувствовала, как его пальцы сжали мою грудь, как другой рукой он откинул хвост волос с моего лица и потянулся к шее.

И всё. Мозг

— отключился.

Осталось только тело, горячая кожа, обжигающее дыхание, его уже не неуверенные, а смелые, почти грубые движения. А я не испугалась, наоборот — выдохнула, потому что

ждала

этого.

Саша перевернул нас так быстро, что я не успела удивиться. Оказалась под ним, рука — в его ладони, запястье прижато к полу. Он смотрел на меня сверху, всё такой же — чумазый, с краской на губе, с дыханием, сбившимся почти до рычания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда его рука скользнула под резинку моих трусиков и нашла клитор, я не удержалась — выгнулась навстречу. Пальцы двигались уверенно, упрямо, кругами, с лёгкой силой, которая сразу выбила из меня весь воздух. Подалась ближе, цепляясь пальцами за его плечо так, что ногти чуть царапнули кожу. Глубокие, беспомощные выдохи сорвались сами собой. Глаза прикрылись, мир сузился до этих движений, до тепла под пальцами, до густого жара между ног. И над самым ухом — низкое, сдержанное рычание Саши, его дыхание, обжигающее кожу и только сильнее опрокидывающее меня в ощущениях.

Он приподнял меня, рывком стянув трусики, и снова прижал к полу. Горячие ладони — одна на шее, вторая скользнула под футболку, жадно прошлась по бокам, поднимая ткань, а потом губами накрыл сосок. Я вновь выгнулась под эти сладкие посасывания, под лёгкие электризующие покалывания от зубов, пока его пальцы снова нашли клитор и продолжали уверенно ласкать его — так, что ноги немели, а стоны срывались с губ.

— Тихо… — прошипел он сквозь зубы, глядя на меня сверху.

Приспустил спортивки, накрыл мои губы поцелуем и тут же

вошёл

— не слишком резко, но сразу глубоко. Без лишних слов, без предупреждений и

без защиты

.

Я даже не подумала, что он без презерватива, что у меня до сих пор ВПЧ, что так нельзя. Мы

оба

не подумали

.

Только коротко и резко выдохнула, чувствуя, как он наполняет меня собой. А потом выдох перешёл в громкий стон — такой, словно в этот момент всё снаружи перестало существовать: краска, кухня, кошки бегающие рядом, шум с улицы. Только он и я. Здесь и сейчас.

Его толчки были жёсткими, уверенными, ритмичными, как будто он наконец разрешил себе быть собой. Горячая, влажная грудь прижималась к моей. Голос срывался на хрип. Мои руки он держал над головой так крепко, что пальцы скользили по линолеуму при каждом движении.

И вдруг — почти одним рывком — Саша перевернул меня на живот. Щека ударилась о пол, я вскрикнула — от неожиданности и жара. Он сразу взял меня за бёдра, вошёл так плотно, что я даже не смела вслух просить, но так отчаянно надеялась почувствовать.

— Вот так? — хрипло спросил над ухом. — Так тебе надо?

Я застонала в ответ, и он схватил меня за хвост волос, намотав его на ладонь, чуть потянув назад.

Это было… больше, чем просто «хорошо». Это было честно, яростно, почти животно. И впервые — без страхов и мыслей, без привычного напряжения внутри.

Дрожь прокатилась по всему телу, такая быстрая, что я вскрикнула. Внутри всё пульсировало, сладко сводило, когда член снова и снова скользил во мне, каждым толчком попадая в ту самую чувствительную точку глубоко на передней стенке. Шлепки наших тел разносились по квартире так звонко, что казалось — слышно всем соседям.

— Ты так хотела? — Саша наклонился ниже, полностью накрывая меня своим весом. — Ну? Так?

Я выгнулась ему навстречу, потому что не могла насытиться, потому что мне нужно было его ещё и

ещё

. Он крепко взял меня за горло, но не сжимал и не душил.

— Да… — выдох сорвался стоном, когда он толкнулся глубже. — Да, не останавливайся.

А он и не остановился — только ускорился глубокими рывками. Дышал в моё ухо хрипло, почти рыча, пальцы вцепились в мои волосы на затылке, вызывая мурашки по всей спине.

В какой-то момент он резко приподнял меня, прижал спиной к своей груди так плотно, что я едва могла вдохнуть. Одной рукой спустился вниз, к моей промежности, другой сжал грудь.

— Смотри… — прохрипел он с хищной усмешкой. — Я не забываю про тебя.

Пальцы на клиторе уверенно двигались, а я хрипло рассмеялась от его злорадства — и тут же высокий, сорванный стон вырвался из горла, когда он ускорился.

Вцепилась в край кухонного шкафчика, чтобы не сложиться, хоть Саша и держал меня, как в капкане, не отпуская. Потная кожа прилипала к его груди, мои бёдра дрожали, а по внутренней стороне ноги медленно стекала тёплая смазка, заставляя всё внутри тянуться и пульсировать ещё сильнее.

— Моя, — прошипел в ухо, толкаясь резче. — Поняла? Ты — моя.

И в этом было столько грубой нежности, жара, злости, упрямства, что у меня перед глазами всё поплыло. Я буквально молилась про себя:

«Дай… дай мне успеть кончить раньше тебя…»

Толчки стали чуть сбивчивее, прерывистее. Дыхание ударяло в плечо горячими вспышками.

— Бля… — выдохнул он. — Оль… я сейчас…

Пальцы скользили по клитору быстро, прицельно, а левая рука сжимала грудь — именно так, что внутри всё сводило. Саша коснулся губами моего уха и низко прохрипел, почти приказывая:

— Давай. Кончай. Сейчас. Со мной.

И я

кончила

с громким, долгим, сорванным стоном, которого не издавала уже… слишком давно. Так, будто что-то вышло из меня — и уже не вернётся назад. Будто я оставила на этом кухонном полу все свои зажимы, страхи, сомнения.

Мышцы дрожали, сжимались, зажимали член так плотно, что и он тут же сорвался следом. Саша хрипло выдохнул, вжимая меня в себя, и я почувствовала, как внутри разливается горячая сперма, как он кончает в меня до последней капли, толкаясь всё глубже, словно хотел остаться там навсегда. Член пульсировал в моих спазмах, а я только сильнее обхватывала его, будто выжимала, пока он сам не замер, тяжело дыша и держась за меня.

Мы вместе рухнули на пол. Саша медленно, тяжело дышал где-то у меня над ухом, не двигаясь, оставаясь во мне. Пол под щекой был прохладным, шероховатым. Голова гудела, словно кто-то внутри продолжал играть на барабанах.

Миронов хрипло усмехнулся, почти без воздуха:

— Нихуя себе…

Я хотела тихо рассмеяться, но дыхания не хватало — только улыбнулась. Он провёл ладонью по моему бедру, будто проверял, я ли это.

— Ты… — хмыкнул, — ты такая, Оль… Я чуть башку не потерял.

Он не вёл себя уверенным альфа-самцом — наоборот. Саша был так ошарашен тем, что сделал. Тем, что я кончила с ним, ещё и

так

.

Выдохнул мне в плечо, усмехаясь и смущаясь одновременно:

— Я… если честно… думал, ты меня прибьёшь за это.

Я фыркнула и прохрипела:

— Если я залечу, я тебя прибью.

Он улыбнулся, накрыв ладонью моё плечо:

— Ну… значит, сдохну счастливым.

— Придурок, — пробормотала я и повернула голову, чтобы хоть краем глаза на него посмотреть. — Я не знаю, вылечилась ли от ВПЧ. Мне ещё только через год на повторный анализ. Ты понимаешь? А если… если ты теперь тоже…

Мой голос сорвался. Это уже не была ирония. Это был настоящий страх. Не за себя — за него.

— Оль, — тихо, но твёрдо сказал. — Мне похуй.

— Мне не похуй! — вскинулась я.

Он прижался лбом к моему затылку и почти прошептал:

— Я же с самого начала всё знал. И всё равно полез. Потому что это — ты.

Ком в горле стал медленно поднимается. Хотелось заплакать, но не от страха, а от любви, от того, сколько он, чёрт его дери, в это

вкладывал

.

Саша поднялся на локтях, а потом склонился к моему уху.

— Ну что… выйдешь за меня?

Я замерла, а потом медленно повернула голову, встретила его взгляд. Глаза были серьёзные, но губы — дёрнулись в знакомую кривую ухмылку.

— Миронов, ты ебанутый? — нервно усмехнулась. — Мы всего два с половиной месяца вместе и ты уже зовёшь меня замуж?

— Ну и что? — пожал плечами. — Ты у меня живёшь, котов кормишь, хату красишь… Может, беременна теперь. Что, не жена, что ли?

— Саш, — протянула я с укором. — У тебя кукуха поехала.

— Давно, — согласился он и, опускаясь обратно, добавил: — Но ты всё равно подумай. На досуге.

Я хмыкнула, положив голову на пол. Ничего ему не ответила, а он не стал давить. Не стал спрашивать снова — только лежал, переплетая наши пальцы на полу.

***

Месячные пришли через несколько дней, и я чуть не разрыдалась от счастья прямо в туалете, когда увидела кровь на трусиках. Давно я так не радовалась ей так сильно.

Залететь на первом курсе, в условиях полнейшей бытовой катастрофы, с пустым холодильником и деньгами, которых едва хватало на проезд и лапшу быстрого приготовления, — был бы, пожалуй, самый провальный сценарий. А ещё это окончательно поставило бы крест на моих отношениях с родителями. Хотя... как будто они и так не были в лёгком ужасе от того, с кем я живу. Миронов — гопник, разговаривающий исключительно через мат, не улыбающийся никому, кроме меня. У него не было никаких внятных целей, амбиций или планов. Он жил сегодняшним днём. И ему, откровенно говоря, было

плевать

на своё будущее. Всё, что его по-настоящему волновало — это

я

, чтобы я была

рядом

, как привязанная. И это одновременно и пугало, и почему-то вызывало глупую радость.

С победным настроем я наклеила прокладку на трусы, выдохнула и вышла из университетского туалета. По дороге к аудитории отправила Саше сообщение:

Ольга

[16:12]

Поздравь меня — я не беременна)

Миронов вкалывал на смене в «Пятёрочке», но я точно знала — он захочет узнать эту новость сразу. Ведь даже несмотря на то, что он

кончил в меня

, это был порыв — страсти, любви и полной, бесповоротной

неосознанности

. По крайней мере, я хотела в это верить. И он сам сказал, мол:

«Я не подумал»

. Я действительно, со всей своей наивностью, верила, что это не было сделано нарочно.

Александр

[16:15]

Фух

Ну и заебись

А то я уже прикидывал — б/у коляску брать или новую, чтоб ребёнка в люксовых условиях катать))

Ольга

[16:16]

Очень смешно

Тебе было бы не до шуток, если бы эти дни не пришли

Александр

[16:18]

Да понял я

Но если прям по чесноку — если б ты залетела, я бы вывез, не съебался

Хоть и очканул бы пиздец как

Но не сейчас

Ты права

Сейчас — вообще рано

Я выдохнула, понимая, что Саша всё-таки поддерживает меня, хоть в этой своей грубой манере.

Я же не хотела детей и уж точно не в восемнадцать лет.

«Может быть, лет через десять моё мнение изменится, но сейчас: материнство — это не про меня».

На паре по деловой этике преподавательница что-то рассказывала про вербальные и невербальные коммуникации. Я слушала в пол-уха, мысленно цепляясь за ощущения внизу живота и думая о том, что это последняя пара, и скоро я смогу добраться домой, завернуться в плед и исчезнуть.

А ещё я думала о Саше, о его здоровье, о том, что ему

реально

нужно показаться врачу. Поэтому, проигнорировав его последнее сообщение, я написала:

Ольга

[16:27]

В ближайшее время тебе нужно будет записаться к урологу, провериться

Телефон дрожал в пальцах — от волнения, от страха, что он начнёт отмазываться, от того, что я вот-вот могла взорваться. Но я всё же набралась смелости и отправила ещё одно сообщение:

Ольга

[16:29]

Я не знаю, вылечилась или нет

А если нет — я точно тебя заразила

Я не хочу, чтобы с тобой было как со мной

Ответа не было.

Я знала, что он может быть занят на работе. А может, просто уставился в экран, перечитывая мои слова, думая, что ответить или как бы проще

слиться

.

Александр

[16:34]

Оль, не начинай

Я не попрусь никуда

Мне некогда

Работа, учёба, вождение — я и так как конь

По телу вдруг поднялась волна ярости.

«Серьёзно? Ты угораешь, что ли?»

Ольга

[16:34]

Саш, это твоё здоровье

Ты издеваешься?

Александр

[16:35]

Да, Оль, издеваюсь

Отъебись со своими врачами

У меня всё норм

Не ной

«Отъебись?! Я — ною?!», —

орала я внутри себя, стиснув зубы, пытаясь при этом ещё и что-то записать в тетради, но буквы расплывались, не складывались в слова. Я отбросила ручку и уставилась в экран, бешено набирая:

Ольга

[16:37]

Ты совсем, что ли?

Я хочу как лучше

Ты вообще понимаешь, насколько это может быть опасно?

Он снова молчал, а потом ответил так, что мне захотелось выкинуть телефон в стену.

Александр

[16:42]

Оль, отъебись

Серьёзно

Голова трещит, спина ломит, я с семи утра на ногах

А ты тут с этими болячками

Заебала уже

В эту секунду хотелось просто взять и заблокировать его. А потом — после пары — приехать домой, собрать все свои вещи и свалить нахрен из его квартиры. Потому что

«отъебись»

и

«заебала»

.

«Раз так — пожалуйста. Я отвалю»

, — зашвырнула телефон в сумку.

Пара закончилась в 17:50. Я мельком глянула на экран — Саша так и не написал.

Он был законченным упрямым идиотом, и я не хотела больше ни слышать его голос, ни видеть его лицо. Я кипела от злости — и на него, и на себя за то, что волновалась за этого придурка.

Пока мы с Алёной и Лёшей шли к автобусной остановке, я не могла поддерживать разговор. Они что-то обсуждали — пары, преподавателей, сплетни, — а я мысленно продолжала гневный спор с Сашей. Собиралась приехать домой, молча собрать сумки и уехать к родителям. В голове уже рисовалась сцена, как он возвращается после смены, заходит в пустую квартиру, не находит меня и… бесится. А потом звонит, извиняется. А лучше — приползает на коленях. Вот до какой степени я ненавидела его в этот момент. Пока Алёна не ткнула меня в бок на остановке.

— Эй, Оль, ты пойдёшь с нами? — она наклонилась ко мне, ловя взгляд.

— Что? — я моргнула, выныривая из мыслей. — Куда?

— На день первокурсника в «Milo», в пятницу, — ответил Лёша с усмешкой на мою растерянность.

— «Milo»? — удивлённо переспросила я.

Я ни разу не была в этом клубе, но слухов хватало. «Milo» считался главным местом в городе для тех, кто хотел напиться, натанцеваться или заняться сексом в туалете. А ещё там постоянно проходили концерты — даже Three Days Grace приезжали в сентябре. Правда, я так и не уговорила Сашу пойти.

— Да, почти вся группа идёт. Отмечать, что нас приняли, — добавила Алёна, чуть неуверенно. — Пошли с нами? Ну, оторвёмся. Всё-таки наш день.

Я пожала плечами:

— Я никогда не была в клубах.

— Самое время начать, — хмыкнул Лёша, с довольной миной профи в тусовках. — Я всё лето в «Milo» барменом работал.

— Да ладно? — я снова удивилась.

Он кивнул и бросил взгляд на подъезжающий автобус.

— Ты сегодня куда? — спросил он с явной надеждой, что я поеду с ним. Обычно, если я уезжала к родителям, мы ехали на одном автобусе.

— К Саше, — буркнула я.

— Понял. Но подумай насчёт «Milo», — подмигнул он и попятился к дверям, махнув рукой.

— О, а вот и моя маршрутка! — обрадовалась Алёна, чмокнула меня в щёку и побежала к транспорту. — До завтра, Оль!

Я кивнула и осталась одна, окружённая студентами, которых почти не знала. Я уже привыкла, что маршрутка до Сашиного дома ходила редко, и я всегда уезжала последней.

Вставив наушники, включила Noize MC — «Это был дождь» — трек, как нельзя лучше подходящий под моё настроение и под серое, мокрое небо над головой.

Пока тряслась в набитой маршрутке, прижимаясь лбом к запотевшему окну, на телефон пришли сообщения от Саши, которого я в этот момент и ненавидела, и одновременно скучала до боли.

Александр

[18:13]

Оль, прости, а?

Я перегнул

Александр

[18:14]

Не должен был так на тебя наезжать

Просто сегодня все на работе бесят

А ты ещё со своими врачами

Я перечитывала эти сообщения по кругу, раз десять. Они были не идеальными — без смайликов, без

«я мудак»

, без нормальных объяснений, без обещаний сходить ко врачу — но это был Саша. Это был его

максимум.

Смотрела на слово

«Прости»

— и внутри что-то дрогнуло. Я всё ещё злилась. Всё ещё хотела наорать. Всё ещё считала его упёртым идиотом. Но я любила его, поэтому уже не так отчаянно хотела забрать свои вещи из квартиры.

Пока маршрутка ползла в пробке, я набрала единственный ответ, на который была способна в этот момент.

Ольга

[18:19]

Ты дурак

Добравшись до дома, я переоделась в домашнее, насыпала кошкам корм по мискам, включила чайник, достала из ящика «Доширак» и закурила, усевшись за кухонный стол. Кошки мгновенно набросились на еду, не обращая на меня ни малейшего внимания. Я стряхивала пепел в банку и смотрела на выбеленные фасады кухни, покрашенные мной. Казалось, что так она будет выглядеть лучше, но она всё ещё оставалась чужой. Без Саши здесь было одиноко.

Я старалась себя чем-то занять, лишь бы не думать о нашей ссоре. Надеялась, что когда он вернётся со смены, мне всё-таки удастся уговорить его сходить к врачу.

Год назад, когда у меня обнаружили ВПЧ — вирус, который, как я потом вычитала, не лечится — мне всё равно назначили свечи и таблетки. Я делала всё по инструкции, верила, что это поможет. Но когда в августе этого года сдала повторный анализ — ничего не изменилось. Назначили новую терапию. Я больше не надеялась, что вирус уйдёт, и Саша это знал. Знал — и всё равно спал со мной. И в последний раз даже не подумал предохраняться. Меня бесило это — его наплевательское отношение даже не ко мне, а к

себе

.

Вечером я засиделась за домашкой и не дождалась Миронова с работы — просто вырубилась.

Проснулась от того, что он лёг рядом. В полусне я вздрогнула и тут же к нему прижалась, а он крепче обнял и прошептал что-то вроде:

«Это я. Спи»

. Я кивнула и провалилась обратно в сон.

Глава 5

Утро вырвало меня из сна резким звуком будильника. Я дёрнулась, потянулась к тумбочке и отключила сигнал. Каждый раз думала:

«Надо бы сменить этот дурацкий "Радар" на что-то поспокойнее»

. Но боялась проспать пары, если вдруг не услышу.

Приподнявшись, я на ощупь потянулась к другой половине кровати.

Пусто

. Сначала даже решила, что Саша не пришёл, но потом вспомнила — ночью он был, обнимал.

Тяжело вздохнув, поправила майку, задравшуюся почти до шеи, и босиком поплелась по коридору. Не дойдя до ванной, я услышала шорох с кухни и почувствовала запах — что-то до боли знакомое и тёплое. Потёрла глаза и заглянула в кухню. Саша стоял у плиты. В одной руке у него была деревянная лопатка, в другой — сигарета. Он что-то помешивал в маленькой кастрюльке и, услышав мои шаги, обернулся. Он не улыбнулся, не сказал

«доброе утро»

— просто глянул. Усталый, невыспавшийся, и нахмуренный. В носках и шортах.

— Ты как зомби, — буркнул он, повернувшись обратно к плите и затягиваясь сигаретой.

«Мда… Такой вот Саша. После вчерашней ссоры».

Никаких

«Прости, что сорвался»

, никаких

«Ты как?»

, никаких

«Я тебя люблю»

, никаких

«Я схожу к врачу»

. Только вот это: проснуться раньше меня в свой выходной и что-то готовить на плите. И пошутить надо мной, как ни в чём не бывало.

Я опёрлась плечом о косяк и уставилась на кастрюльку.

— Это что, овсянка?

Он усмехнулся, не оборачиваясь.

— Ну а что? Надо же тебя как-то в чувство приводить.

Я чуть покачала головой, не веря.

Он

никогда

раньше не готовил мне с утра. Максимум — ставил чайник и шёл курить. А тут —

каша

.

— Мой поварёнок, — хихикнула я, подходя ближе.

Обняла его со спины, прижалась к горячему голому плечу. Носом провела по его тёплой, бледной коже и едва коснулась губами, вдохнув знакомый запах табака и чего-то домашнего, уютного, Сашиного.

Он держал сигарету во рту, не оборачиваясь. Плечи у него чуть напряглись. И тихо, сквозь зубы сказал:

— Я стараюсь, Оль. Как могу.

— Знаю, — прошептала ему в кожу.

Он коротко хмыкнул, но плечи у него расслабились.

Мы не поднимали тему ссоры. Не говорили ни про врачей, ни про ВПЧ, ни про

«заебала»

, ни про

«отъебись»

. Мы просто стояли на кухне. Я — прижавшись к его спине. Он — помешивая овсянку. И это был наш способ

помириться

. Не через извинения, а через кашу. Через запах молока, пар на окне и тепло под моими ладонями. Саша не знал, как говорить правильно, но его поступки говорили больше слов.

— Иди, умойся уже, — буркнул он, мешая кашу лопаткой. — А то сейчас закипит и всё нахрен убежит — потом сама драить будешь.

Я закатила глаза и потянулась, чтобы легко поцеловать его в шею. Он хмыкнул и чуть дёрнул плечом.

— Не мешай, блин. Тут процесс идёт. Шеф работает, — голос был уже мягче.

Я фыркнула и вышла из кухни, направившись в ванную. Там всё было как обычно: пара капель на зеркале, его щётка в стакане, моя с фиолетовой ручкой рядом. Я умылась, вытерлась полотенцем, расчесала волосы, завязала небрежный хвост. Посмотрела на себя в зеркало — глаза ещё сонные, но лицо почти человеческое.

Когда вернулась на кухню, меня уже ждала тарелка с кашей. Мягкий, молочный пар поднимался над ней, и пахло почти как в детстве у бабушки. Саша сидел за столом, смотрел в окно, подперев щёку кулаком. Вид у него был такой, будто он прожил уже половину жизни и до сих пор не понял, зачем. Я подошла, быстро чмокнула его в висок и села сбоку, пододвинув к себе тарелку.

— Спасибо, — взяла ложку.

Он не повернулся, только отозвался:

— Сейчас поешь — провожу тебя. А потом спать. Иначе на вождении усну к херам.

Я улыбнулась — в его манере «спать» всегда слышалось как

«не трогай меня, я в ноль»

, но сейчас он сказал это не в раздражении, а просто как факт.

Я уже съела пару ложек, когда телефон завибрировал на столе рядом.

Алёна

[08:14]

Оль, я не успею на первую

У меня зуб разболелся

Бегу к стоматологу

Запиши лекцию по истории, пожалуйста!

Потом спишу у тебя

Я фыркнула, глядя в экран. Саша повернул голову.

— С кем там?

— Да с Алёной. У неё стоматолог, — пожала плечами, забрасывая ложку каши.

Он кивнул, но взгляд на экране задержался — я видела это боковым зрением. Его брови слегка сошлись. А потом он

выхватил

мой телефон

и пальцем провёл по экрану, даже не спросив можно ли.

— Это что за хуйня? — произнёс он, уставившись в айфон.

На экране был пост «ВКонтакте», который Алёна скинула мне прошлым вечером.

7 ОКТЯБРЯ | НАСПРИНЯЛИ! 2016 | День первокурсника ННГУ

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Начиная с 2011 года, он успел стать запоминающимся стартом начала студенческой жизни для более чем 5000 студентов Лобача. Каждый год в Milo Concert Hall создаётся удивительная атмосфера, где 1500 студентов в едином порыве празднуют своё поступление!

Там же было и видео с прошлых вечеринок в этом клубе. Алёна прислала мне этот пост — типа,

«ознакомься с тем, что тебя ждёт, если всё-таки решишь пойти»

.

Я попыталась проигнорировать мерзкий момент, когда Саша без спросу взял мой телефон и стал листать переписку с подругой. Мысль о том, что в прошлых отношениях Серёжа

никогда

такого себе не позволял, тут же мелькнула в голове. Для него всегда существовало понятие «личные границы». А вот для Саши, как я поняла, —

нет

. Но сильнее всего задело даже не это. А то, как он холодно спросил:

«Это что за хуйня?»

.

Сдерживая раздражение, я натянула улыбку и выдала:

— Алёна с Лёшей позвали меня в «Milo» на «Нас приняли». Ну, типа наш день, надо отметить. Спросили, пойду ли я. Хотела как раз с тобой обсудить…

— С Лёшей, значит? — даже не глянул на меня, продолжая пялиться в экран. — Ну охуенно.

— Господи, Саш… — я закатила глаза. — Лёша — мой одногруппник. Там почти вся группа собирается. Это же день первокурсника. Обычная тусовка.

Он довольно-таки резко отбросил мой телефон на стол и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Смотрел на меня так, словно я уже предала его.

— Я знаю, что это за тусовка, — медленно проговорил он. — Мои с заочки тоже туда прутся. И нахуя ты туда собралась?

— В смысле? — нахмурилась. — Потанцевать. Выпить чуть-чуть. С ребятами время провести…

— Ага, — перебил он. — А потом блевать под столом или чтоб тебя кто-то за жопу лапал, как это обычно бывает?

На пару секунд я просто замерла — от того,

как

он это сказал,

каким

тоном — глухо, резко, как будто

плевок

.

— Ты забыла уже, как ты

отсюда

сваливала? — он сощурился, ткнув указательным пальцем в стол. — Забыла, что после Жиги чуть с крыши не улетела?

— Да пошёл ты! — рявкнула я, отодвигая стул так резко, что он чуть не упал. — Ты просто… идиот.

Грудь вздымалась. В голове стучало.

— Я вообще-то хотела пойти туда с

тобой

! — крикнула уже из дверного проёма, размахивая руками. — Хотела позвать! Просто провести вечер, как нормальные люди! А ты даже слова вставить не дал! Сразу упрёки!

Унеслась в комнату, не оборачиваясь. Внутри горела обида, ярость и боль. Саша же напомнил мне о самом больном.

Я целый год ни с кем толком не тусовалась. Почти не пила и не смеялась. Всё своё время я проводила с ним — с того самого лета после десятого класса, когда всё оборвалось. Когда меня изнасиловал и заразил Жиглов. Саша тогда вытащил меня из этой ямы. С ним я снова почувствовала себя нормальной.

А сейчас… когда ребята позвали меня впервые пойти в клуб, во мне что-то ёкнуло, словно внутри мелькнул слабый свет:

«Вот она, жизнь. Всё ещё впереди. Не всё умерло. Я снова могу смеяться и веселиться».

И я даже представить не могла, что между мной и этой жизнью встанет —

Саша

. Тот самый Саша, который весь десятый класс устраивал в этой квартире вписки, приводил кучу друзей, тусил ночами напролёт — и теперь он же был против того, чтобы я просто провела вечер со своими новыми знакомыми.

Я торопливо натягивала джинсы, лишь бы быстрее сбежать от него и от этой удушающей атмосферы. Обычно перед парами я наносила лёгкий макияж, а сейчас поняла:

«Плевать, как я выгляжу. Лишь бы поскорее уйти».

Но Саша не дал мне этого — ворвался в комнату, распахнув дверь. В его голубых глазах не было ни капли теплоты — один злой холод, от которого мороз по коже.

— Ты, блять, серьёзно? — голос у него был как сухой удар по металлу.

Я застыла с одной штаниной натянутой до колена. Сердце колотилось в горле от бешенства, но я ничего не ответила — просто продолжила медленно натягивать джинсы, с нарочитым спокойствием.

— Охуенно, — бросил он. — Тебе, значит, ребятки нужны. Танцы, бухич. А я кто? Прицеп? Мешок из-под картошки?

Резко повернулась к нему.

— Нет, Саш. Ты просто человек, который, не выслушав, сразу обвиняет. Я же хотела пойти туда с тобой…

Он вцепился пальцами в дверной косяк. Губы сжались в тонкую линию, взгляд устремился в пол, а потом на меня.

— А ты правда думала, что мне в кайф переться в этот ёбаный «Milo»? Смотреть, как ты там коктейли херачишь, а твой Лёха вокруг тебя хвостом машет?

— Он не мой…

— Да мне похуй, чей он, — резко перебил. — Мне не нравится вся эта хрень. Не нравится, когда вокруг тебя какие-то типы трутся. Я знаю, чем всё это заканчивается.

Я закрыла глаза на долю секунды, потому что его слова резали больной правдой, но

не вовремя

.

— Я просто помню, Оль, — выдохнул он, выталкивая слова из горла. — Помню, как тебя Жига «уводил». Помню, как ты не знала, где ты вообще. Помню, как я держал тебя, когда ты на крыше выла. Ты забыла, а я нет…

— Я не забыла! — перебив его, выкрикнула. — Просто я заебалась жить этим!

Саша тяжело дышал, а я продолжила уже тише, стараясь не совсем сорваться:

— Я не могу вечно жить с этим страхом. Я хочу снова жить. Смеяться, танцевать, просто выйти в люди.

Он подошёл ближе, почти вплотную.

— И что? Теперь я виноват? Я мешаю тебе жить нормально?

— Нет, — сорвалось с губ. — Но ты не даёшь мне попробовать.

Он горько, безрадостно усмехнулся.

— Ну охуенно. Понял, — пристально смотрел на меня несколько секунд, потом несколько раз кивнул. — Ладно. Делай, что хочешь. Мне вообще похуй. Только не жди, что я буду это хавать и улыбаться.

Развернулся и вышел из комнаты, а я осталась сидеть с разорванным изнутри сердцем, и ощущением, что только что что-то между нами

треснуло

. Хотелось орать или что-нибудь разбить. Или — ударить этого правдоруба.

Я прекрасно понимала:

так

он выражает свою «заботу» — криками, упрёками, раздражением. Он просто хотел меня защитить. Хотел, чтобы я снова не вляпалась в какое-нибудь дерьмо. А я… просто хотела

снова начать жить

.

Пока одевалась, из кухни донёсся глухой удар — Саша шлёпнул тарелку в раковину так, что даже я вздрогнула.

— Ёбаный цирк… — бросил он вполголоса, но я всё равно услышала.

Через секунду в прихожую потянуло сигаретным дымом. Я тяжело выдохнула.

«Плевать на него»

.

И вылетела из квартиры, не сказав ни слова, лишь на секунду задержала взгляд на кухне — Саша стоял у окна с сигаретой. Он не повернулся, не позвал, не попытался остановить или хоть что-то исправить. И от этого пустота внутри стала только

глубже

.

До остановки я дошла почти бегом. Дрожащими руками достала пачку, закурила. От первой сигареты за день у меня, как всегда, слегка закружилась голова. Обычно я курила после завтрака, но сегодня Саша не дал мне этого сделать.

Мутный взгляд чуть не подвёл — я едва не пропустила свою маршрутку. Тихо выругалась, выбросила наполовину докуренную сигарету в урну и, запрыгнув в транспорт, облегчённо выдохнула:

«Одно свободное место. Хоть не придётся стоять всю дорогу до универа»

. В критические дни это было бы просто пыткой.

Из-за того, что на паре Алёны не было, место со мной оказалось свободным. Рядом громко плюхнулась Света, с размаху кинув рюкзак на парту.

Я достала тетрадь, но даже не открыла её. Мысли всё ещё кружились в голове, как надоедливые мухи. Хотелось просто провалиться сквозь пол, забыть, что это утро вообще существовало. И, конечно, Света сразу заметила: я пришла ненакрашенная и с опухшими глазами.

— Ты что такая унылая, мать? — пробормотала она, склонившись ко мне.

— Всё нормально, — отозвалась я, пытаясь казаться спокойной.

Одногруппница фыркнула:

— Ага, вижу. Лицо — будто ты кота похоронила.

Я невольно усмехнулась и, не выдержав, выдохнула:

— Мы с Сашей с утра посрались. Ещё и месячные.

— Ха! Двойное попадание! — прыснула она. — Утро с херовым прогнозом. Из крови и истерики.

Я фыркнула и кивнула, хоть и не хотела признаваться, насколько она права.

— Из-за чего сцепились-то?

— Он не хочет, чтобы я шла в «Milo» на день первокурсника, — дёрнула плечом. — Лёша с Алёной позвали, а он взбесился.

Света закатила глаза:

— Я туда тоже не иду. Мы с предками на дачу уезжаем. Но Саша чего так взбесился-то?

— Думает, что я напьюсь и кто-нибудь начнёт меня лапать, — вздохнула. — Я хотела позвать его с собой, а он начал на меня орать.

Она посерьёзнела.

— Ну он, конечно, не совсем неправ… — понизила голос. — Но, блин, если ты хотела пойти с ним, значит, не напиться в хлам и кого-то искать. Значит, просто потусить. Надо уметь это понимать. Отношения — это не тюрьма.

— Я просто хотела повеселиться… — прошептала я, совсем повесив нос.

— Всё, хорош, — отрезала она и бодро кивнула. — Знаешь что? Можно собраться просто на квартире. У Стаси, например. Она ведь одна живёт. Как только я узнала — сразу ей сказала, что у неё надо затусить. Согласна, Стасюха?

С этими словами Света пнула ногой ножку стула спереди. Стася, сидевшая впереди нас, обернулась через плечо и хихикнула:

— Олька хочет залить горе водкой? Одобряю.

Я невольно рассмеялась, но нам с девчонками пришлось приглушить голоса — Иван Валентинович оторвал взгляд от своей тетрадки и удивлённо посмотрел в нашу сторону, но, кажется, до конца не понял, кто шумит.

— Можно как-нибудь, — уже тише сказала Стася. — Но не в эти выходные, я в Арзамас к родителям уезжаю.

— Ага, — отозвалась Света и чуть толкнула меня в плечо. — Всё, забились. Как вернётся Стася — устраиваем анти-Сашину тусу. И чтобы я больше не слышала вот этого вот «посрались», «не отпустил». Он не заслуживает, чтобы ты себе из-за него настроение портила.

Я кивнула и подумала, что, может быть, не всё так плохо, как казалось в моей голове. У меня впервые за долгое время наконец начали появляться хоть какие-то подруги.

После переезда из родного города в конце девятого класса я не могла сказать, что действительно с кем-то сдружилась в новой школе. Были Таня и Маша — мы общались, шутили, прикалывались над учителями и школьной столовкой, но настоящей дружбой это не было. Мы почти не виделись вне школы. А когда учёба закончилась — наши пути разошлись, и общение просто оборвалось. Была ещё Лера, но от Саши я узнала, что она отчислилась из училища и со своим парнем Максом уехала покорять Москву, поэтому с ней мы тоже больше не общались.

Я пыталась хоть как-то держать связь с подругой из прежней школы — с Лилькой. Знала, что она переехала в Нижний, поступила в Высшую школу экономики на какое-то лингвистическое направление. От неё же узнала, что моя бывшая лучшая подруга, Ксюша, осталась в родном городе и тоже пошла в Лобач — только в местный филиал, на международные отношения.

Мы просто были в курсе друг друга: кто куда поступил, кто где живёт, сколько баллов набрал на ЕГЭ.

В одиннадцатом классе мне казалось, что после переезда Лильки в Нижний мы станем ближе, будем чаще переписываться, может даже встречаться. Мы действительно договорились увидеться — в августе я сама написала ей, она скинула свой новый адрес, и вроде всё было похоже на начало чего-то тёплого. Но на этом всё и

закончилось

. Мы больше не переписывались и не виделись.

Поэтому, по сути, кроме Саши у меня никого и не было. И именно это угнетало больше всего. Мне даже пожаловаться было некому.

Конечно, иногда я выговаривалась маме, когда мы созванивались по вечерам. Но жаловаться маме — это отдельная пытка. Она сперва вздыхала, потом говорила, что я сама переехала к нему, что знала, какой Саша непростой человек. И в этом была правда, которую я не могла ни опровергнуть, ни принять. Мне становилось только хуже — и я просто заканчивала разговор.

А сейчас, сидя на паре по истории, среди хихикающих девчонок и бурчащего под нос Ивана Валентиновича, я подумала:

«Может быть, всё-таки что-то меняется? Может быть, у меня правда появятся подруги?»

И от этой мысли я, сама того не заметив, выдохнула.

Достав телефон из сумки, написала Саше в надежде на перемирие.

Ольга

[11:42]

Я не пойду в Мило в пятницу

Прости, что накрутила тебя

Очень надеялась, что он ответит сразу. Догадывалась, что он уже собирается на вождение в автошколу — и так хотелось верить, что он успокоился, что больше не злится. Но сообщения не приходило, и я до самого конца пары сидела в напряжении, трясясь от мысли, что он всё ещё обижен. В голове крутились упрёки к самой себе — казалось, что именно

я

виновата в нашей ссоре.

Уже было хотела позвонить ему в обед, но… как только пара закончилась и мы вышли из аудитории, телефон завибрировал.

Александр

[12:14]

Я херню нёс, Оль

Прости

Вместе сходим в Мило

У меня сжалось сердце. Я

буквально

ощутила,

сколько

ему стоило написать эти слова. И в эту же секунду, не раздумывая, ответила:

Ольга

[12:19]

Я тебя люблю)

Но я уже перехотела туда идти)

Света предложили как-нибудь собраться у Стаси дома, просто девочками

Ты не против?

Александр

[12:26]

Ну если без клубов и всяких клоунов — тогда норм, иди

И я вновь выдохнула:

«Разрешил…»

Глава 6

Оставшиеся недели октября пролетели как-то мимо.

Саша почти всё время пропадал: работа, занятия по вождению, эти бесконечные билеты, которые он зубрил с таким серьёзным видом, словно собирался сдавать экзамен самому президенту. Он ужасно уставал, возвращался поздно, с тёмными кругами под глазами, молча разувался, ставил чайник и выдыхал так громко, что я, лёжа в кровати, сразу понимала:

«К нему лучше не лезть»

.

Но я

лезла

, потому что по-другому не умела.

Могла завалиться к нему на работу после пар и пытаться поднять настроение. Да, он ворчал, злился, делал суровое лицо, но я видела, как уголок его губ всё равно предательски поднимался — просто от моего присутствия.

А когда настроение у меня становилось особенно игривым, я начинала ему мешать: переставляла товары, над которыми он корпел, снимала ценники, вешала их в другое место. Он бесился так искренне, что становилось ещё смешнее.

В какой-то момент Саша не выдержал — бросил хмурый взгляд, подошёл и шлёпнул меня по заднице. Я, естественно, показала ему язык. И всё — он

взорвался

. Схватил меня за запястье и потащил в служебное помещение, куда обычных покупателей не пускали.

Внутри был склад, отдельные кладовки, комната для отдыха сотрудников — всё захламлённое коробками, полумрак с запахом пыли. И вот туда, в этот тесный уголок, он меня и завёл, закрыв дверь.

Там было темно, тихо, и именно в этой тишине я отчётливо увидела — даже почти без света — насколько Саша напряжён. Как у него сжаты плечи, как он устал, как он держит всё в себе. И почему-то мне до боли захотелось, чтобы он отпустил это хоть на секунду. Чтобы тяжесть исчезла с лица, чтобы эта хмурая складка между бровями разгладилась. Поэтому я наклонилась — и сделала ему минет.

Он сначала застыл, совершенно сбитый с толку — я ведь впервые делала это с ним. Пытался отпрянуть, остановить, но его тело реагировало быстрее головы. Как только я взяла в рот уже твёрдый член, Саша резко вдохнул, откинул голову назад, и пальцы зарылись мне в волосы.

Это было безумно — смешно, жарко, неловко — и очень-очень хорошо. Но именно там, среди пыли и хаоса, на несколько минут стало легче. Он расслабился, я выдохнула — и мы выбрались обратно в магазин совсем другими — более счастливыми.

А ночью Саша вернул «долг». Не словами —

делом

.

Он едва зашёл в квартиру, бросил куртку мимо вешалки, подошёл ко мне и, не давая даже открыть рта, развернул лицом к стене. Одной рукой прижал за талию, второй резко и уверенно скользнул вниз, так, будто весь день только и думал об этом. Пальцы точно и дерзко нашли клитор — он работал ими так, словно

мстил

. И когда я выгнулась под ним, цепляясь пальцами за обои, он только прошипел в ухо:

— Держись. Ты мне это днём устроила — теперь моя очередь.

И довёл меня быстро и уверенно, считывая каждую дрожь кожи. И вошёл уже после — тяжёлым, глубоким движением. Никаких вопросов, никаких обсуждений — только яростные толчки. Я кончила второй раз в его руках так сильно, что сама удивилась, как не рухнула.

А… куни не было. Но, честно говоря… даже без этого было настолько хорошо, что жаловаться я не собиралась. Хотя промелькнула мысль:

«Ну вдруг когда-нибудь…»

Хватило этого игривого настроя между нами

ненадолго

. На следующий день всё вернулось на круги своя.

Дома вечерами я продолжала осторожно поднимать тему врача. Иногда в формате

«давай я сама тебя запишу»

, иногда —

«может, в следующий четверг, у тебя же полдня свободно»

. Но Саша только морщился, закатывал глаза и бурчал:

— Оль, у меня автошкола, смена, дед просил помочь, и ты ещё. Не до врачей сейчас.

Я обижалась. Он бесился. Потом мы мирились — иногда молча, иногда через еду, иногда через секс.

Я пыталась готовить, потому что… ну… как-то было стыдно — он пахал, а я даже суп сварить не могла. Гуглила рецепты, путалась в граммовках, резала себе палец, забывала добавить соль, сжигала котлеты. Саша сначала фыркал, потом смеялся, потом ел. Бывало говорил:

— Дай, я сам сделаю. Пока ты тут кухню не спалила.

А в другой раз терпел, жевал подгорелую корочку и кивал:

— Ну… есть можно. Вроде, не умираю.

И всё равно потом вымывал за мной кухню. Я чувствовала себя виноватой и ещё — как будто у меня две левых руки.

С уборкой было так себе. Я вечно забывала пропылесосить, откладывала мытьё посуды, стирку, да вообще

всё

. Саша пару раз вспылил — особенно когда на выходных просыпался и видел гору немытой посуды в раковине, пятна на полу и кучу фантиков на столе. Один раз сорвался — схватился за голову и прорычал:

— Оль, это что за пиздец? Что за срач ты развела? Тебя убираться вообще не учили?

Ирония была в том, что я-то прекрасно помнила, как дома у его родителей был всегда лютейший срач. Его мама слова «уборка» и не знала. Но и в Сашиной комнате тоже был полный трэш: мусор под столом, раскиданные вещи, пыль. А тут

вдруг

, когда я переехала к нему, он резко превратился в святого апостола Чистоты. Видимо, восемнадцать лет жизни в помойке сделали своё дело, и он решил, что в своём доме такого точно не потерпит.

Да, квартира у него была старая, с жутким советским ремонтом, но Саша реально старался поддерживать порядок. А я этого не понимала. Ну, то есть я не была против прибраться —

«раз в месяц, максимум»

. Посуду вымыть —

«ладно, но не каждый же день!»

А его, прожившего столько лет с вечной горой немытой посуды в раковине, триггерила даже одна тарелка. А уж с тремя кошками — беспорядок гарантировался ежедневно. И всё это нас

бесило

.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сначала мы громко ругались, как настоящие итальянские супруги: с криками, маханием руками, матами. Я в ярости орала, что если ему не нравится — пусть сам и убирается. Или, вообще, что я соберу вещи и свалю к родителям. Он в ответ — что я ужасная хозяйка.

А потом я ломалась — уходила в комнату и плакала, потому что в его словах была правда. Я действительно почти никогда не убиралась дома, когда жила с родителями. Всё всегда делала мама. Даже в моей комнате, чтобы я хоть как-то привела её в порядок, мы обязательно перед этим ссорились. Я никогда не была хозяйкой. Меня этому не научили. Или, может, мама пыталась, но я была слишком упрямая и просто не слушала.

Но Саша это знал и понимал, поэтому тогда он подходил, обнимал меня и говорил:

— Ладно… забей. Прости. Я просто заебался.

На выходных я уезжала к родителям. Хотелось почувствовать себя снова ребёнком, которому просто наливают суп, ставят чай с конфетами, и не ждут, что дочь должна решать все вопросы быта. Саша не возражал, но ему было плохо в эти дни, потому что он не писал и не звонил. Но когда я возвращалась, смотрел так, словно не дышал всё это время.

Иногда я думала:

«Может, мы всё-таки справимся?»

У нас даже были уютные вечера: я делала вид, что готовлюсь к семинарам, он зубрил билеты, а потом мы вместе смотрели кино на моём ноуте. Он засыпал первым. Я прикрывала его пледом, выключала свет. Со мной он спал крепко. Я — не всегда.

Быт не убивал нас, но и не делал сильнее. Мы просто жили — вымотанные, но вместе.

А в ноябре, Стася наконец объявила, что у неё можно собраться дома. Я обрадовалась до безумия, потому что чувствовала себя выжатой до последней капли. Всё навалилось, и я просто выгорела. Хотя какое я вообще имела право жаловаться? Саша уставал куда сильнее. Но я этого не до конца понимала. Мне по-настоящему хотелось

сбежать

. Уйти хоть на вечер из этой квартиры, от него, от быта, от бесконечной роли «жены», которую я таскала на себе все эти два с половиной месяца совместной жизни.

А мне, чёрт возьми, было всего восемнадцать. А внутри — все

сорок

. Я хотела веселиться, пить, танцевать, разговаривать обо всём подряд. А не бесконечно мыть посуду, выгребать дерьмо за кошками и встречать Сашу у двери, будто я домохозяйка из советского кино, с улыбкой и булкой хлеба в руках, когда он приходил после смены из «Пятёрочки». Может, он это чувствовал. Может, поэтому и отпустил меня, даже несмотря на то, что в этот день у него была сдача экзамена по вождению в автошколе. Наверное, мне следовало бы сразу после пар поехать домой, провести этот вечер с ним, выслушать, как всё прошло, поддержать — отметить сдачу или утешить в случае провала. Но всё совпало: подружки позвали, я так давно этого ждала — и просто не смогла отказать.

— Ну, за успешную сдачу коллоквиума по микроэкономике! — провозгласила Стася, торжественно поднимая бокал с коктейлем из водки и колы.

Мы чокнулись стаканами, устроившись за её уютным кухонным столиком в однушке на окраине города — в Щербинках. От её квартиры до моей был почти час на маршрутке. Но оставаться ночевать я не собиралась, потому что остаться было, честно говоря,

негде

— в Стасиной квартирке не водилось ни кресла, ни дивана, только одна кровать, на которую вчетвером — я, Алёна, Света и хозяйка — могли уместиться разве что вертикально. Поэтому сразу решила:

«Девчонки остаются, я сваливаю».

А значит, чтобы успеть на последний автобус в десять вечера, мне нужно было действовать по схеме: быстро напиться и быстро протрезветь.

На нашем импровизированном банкете по случаю победы над одной из самых зубодробительных дисциплин универа стояли коробки с роллами, чипсы, пара бутылок колы и главная звезда вечера — водка с кокетливым названием «Дамская». Мы выбрали её исключительно по названию — раз уж у нас девичник, значит, и напиток должен быть соответствующий. Из колонки играла какая-то приторная попса про вечную любовь, от которой у меня лилась кровь из ушей, а у Стаси — глаза становились стеклянными от умиления. Спорить было бесполезно: её квартира — её плейлист.

Через пару часов, когда за окном уже опустилось солнце, а в нас плескалась приличная доза водки с колой, Стася перешла к своей дежурной теме — «Гена в армии». Она рассказывала нам о том, как скучает по своему парню, как они редко созваниваются, как она завела альбом с их фотками, нарисовала плакаты с сердечками и отправляла ему письма — как бабушки в 70-е. Её это трогало. Меня — не очень. Я кивала, закатывала глаза и вздыхала, уже не скрывая своего перенасыщения этим сахарным романтизмом. Мой-то парень был со мной. Хотя если быть честной — иногда мне хотелось, чтобы он тоже куда-нибудь

свалил

.

И вот в какой-то момент, когда язык стал мягким и совсем бесстыжим, я не выдержала и вывалила это вслух:

— Иногда я тоже хочу, чтобы мой свалил в армию.

— Почему? — искренне удивилась Алёна.

— Да он достал, — протянула я, размахивая стаканом. — «Ты тут не убрала», «Ты там не убрала», «Я устал, а ты лежишь»… — глотнула водки с колой, чувствуя, как язык окончательно заплетается. — Просто бесит.

— Мда, — тяжело вздохнула Стася. — Ну ты хоть с ним живёшь. А у меня Гена вчера звонил, сказал, что у них в части интернет отрубили, и теперь будет выходить на связь раз в неделю. Раз в неделю! — она запила грусть очередным глотком водки и вздохнула так, будто уже мысленно подписала повестку самой себе. — Я ему письмо написала вчера. Пятое. Клей для конвертов закончился. Надо будет в канцтовары сходить…

— Ты бы, блять, к психологу лучше сходи, — фыркнула Света, закинув в рот чипс. — Письма, хуисьма. Он там, может, с пацанами ржёт в казарме над ними.

Стася обиженно надулась, но ничего не ответила. Знала, что Света не со зла. Просто Света из тех, кто любую боль лечит матом и сарказмом.

— А мой Митя не в армии, а как будто в концлагере меня держит, — продолжила она уже с нажимом. — Сама не знаю, на кой хуй я с ним уже четыре года. Запрещает мне курить, хотя сам, сука, дымит как паровоз. А вчера ещё заявил: «Ты, Светик, жирновата стала, тебе бы в зал». Это говорит человек, который даже с кровати в выходные не встаёт, если я его не вытащу куда-нибудь.

— «Жирновата», ага… — пробормотала Алёна, рассматривая Свету с явным недоумением. — Ну да, ты прям гора, асфальт трещит, когда идёшь…

— Вот и я говорю! — подруга закатила глаза. — А у него, видите ли, «не стоит». Не потому что он дохляк, а потому что я, блять, «не возбуждаю». Да я сама уже от этого унылого мешка с глазами не возбуждаюсь!

— Фу, Свет, — хихикнула Стася, прикрывая рот.

— А что «фу»? Он сам виноват…

— «Виноват», — фыркнула Алёна, уже изрядно хмельная. — У меня вот никого нет. И прекрасно. Но папа тут недавно заявил, что есть «интересный кандидат».

— Чего? — хором спросили мы со Светой.

— Да. У него стартап. По словам папы — «перспективный молодой человек, без вредных привычек, из хорошей семьи, и, главное, очень уважает отца». Офигенно, правда? Мне восемнадцать, а меня уже как ящик вина из подвала вытаскивают — с гарантией.

Отношения Алёны с отцом удивительным образом перекликались с моими. Только было одно важное отличие: я яростно сопротивлялась папиным попыткам познакомить меня с каким-нибудь сыночком его бизнес-партнёра, а Алёна — хоть и возмущалась нам при каждой новой попытке — в итоге всё равно соглашалась на предложения отца.

— Тебе бы ему письмо написать, — подхватила Света. — Вот, например: «Дорогой амбициозный кандидат, я ещё не целовалась, но если ты очень уважаешь моего отца — у нас с тобой есть будущее».

Алёна прыснула со смеху и откинулась на спинку стула:

— Да пусть они все катятся. И Митя твой, и Гена, и мой «перспективный». Я пока одна, но зато мне никто не говорит, что я жирная, не орёт, что я посуду не помыла, и не исчезает на месяц без связи.

— Завидуем молча, — буркнула я. — Только тихо, а то мой Саша почувствует и реально свалит. Хотя… вру. Мечта.

Мы захохотали и чокнулись остатками в бокалах.

«Парни — это не навсегда. А вот подруги, чипсы и "Дамская" водка — вечно»

, — подумала я и сделала глоток.

Света вдруг поднялась из-за стола, хлопнув ладонью по колену:

— Пойдем курить, — бросила мне через плечо. — А то я сейчас не только Митю мысленно сожгу, но и эту колонку с её сраной попсой.

Я кивнула и еле поднялась. Голова плыла, ноги подкашивались, а внутри всё плыло в липком, сладком и чуть тошнотворном сиропе. Захватила куртку и мы вышли на балкон, где было достаточно прохладно, поэтому я натянула рукава аж на пальцы. Света прикурила первая и протянула мне зажигалку.

Где-то вдали визжали проезжающие машины, в окне напротив кто-то смотрел телевизор, а над домами висело чёрное небо, без звезд, без луны, только равномерная тьма.

Через минуту молчания я не выдержала.

— Свет… — чуть качнулась. — Митя правда тебе такое говорит?.. Что ты его не возбуждаешь?

Она кивнула. Пальцы у неё дрожали, когда она стряхивала пепел.

— Нахрена ты вообще тогда с ним? — выпалила я.

Света горько усмехнулась уголком губ.

— Мы с четырнадцати вместе. Он старше на два года. Первый мой парень. Первый во всём, — она сделала затяжку и выдохнула в окно. — Сейчас он работает аналитиком. Нормально зарабатывает. После каждой ссоры дарит мне то цветы, то украшение какое-то, то книгу, то настольную игру — ну, знаешь… старается как будто.

— Он просто откупается, — буркнула я.

Она пожала плечами.

— Наверное. Я не знаю, зачем с ним до сих пор. Иногда думаю, что уже надоело. А потом он приходит с подарком, мы миримся… я делаю ему минет и всё, он снова милый.

Я закатила глаза.

— Херня это всё какая-то.

Света посмотрела на меня с лёгким укором.

— А твой Саша, типа, лучше?

В груди защемило. Я промолчала — не потому что она была неправа, а потому что… не хотелось её задевать. Саша хотя бы не называл меня толстой и хотел меня. Но лучше ли он?.. Я не знала.

Мы докурили в тишине и вернулись в кухню. Только переступили порог, как колонка снова жалобно заскулила какой-то слащавой балладой про любовь, разлуку и бабочек в животе. У меня аж зубы свело. Я сбросила куртку на стул и подошла к колонке.

— Всё, хватит, — пробормотала себе под нос и врубила Макса Коржа.

«Жить в кайф» зазвучала мощно и нагло, словно в колонку влили энергетик и дали ей пощёчину. Я вскинула руки, закричала от души:

—

«Мама, не кричи! Хватит плакать, не смей»…

— Ты серьёзно? — расхохоталась Света, отпивая из стакана. — Корж?!

— Да! — прокричала я, перекрикивая басы. — Я вообще мечтаю попасть к нему на концерт!

— Значит, пойдём все вместе, — подхватила Стася, подпевая криво, но с энтузиазмом.

Я начала танцевать, сбрасывая с себя остатки замёрзшей стыдливости и пьяной хандры. Танцевала глупо и расхлябанно, будто мне снова четырнадцать и я в комнате одна.

—

«Я выбираю — жить в кайф!»

— голосила я, отплясывая между стульями.

Алёна сначала просто хлопала в ладоши, но потом тоже встала, пошатываясь, и начала как-то смешно двигать плечами. Света тоже врубилась через пару секунд, закинула руки вверх и уже орала

«Ка-а-айф»

прямо мне в ухо.

Мы плясали, как маленькая банда, которой дали передышку от всей фигни, что творилась в жизни: от парней, учёбы, обязательств, домашек, от этих чёртовых уборок и родительских ожиданий. И я наконец почувствовала, что просто живу — без оглядки и чувства вины — просто в кайф.

Ещё час мы крутили музыку, перебирая плейлисты наугад. Танцевали то под Коржа, то под «Время и Стекло», то под что-то, что никто из нас не знал, но почему-то хотелось кричать припев вместе. Я со Светой танцевали тверк посреди кухни, Алёна со Стасей раскачивались в такт на стульях. В какой-то момент Стася, уставившись на меня, выдала с серьёзным лицом:

— Оль, у тебя самая красивая жопа на свете.

Я захохотала, а Света… с размаху хлопнула меня по заднице со словами:

— Проверим?

Я взвизгнула от неожиданности и прыснула смехом, прикрывая лицо ладонями. Стало неловко, но весело до такой степени, что хотелось провалиться сквозь пол от смущения, и остаться в этом уюте навсегда одновременно.

Но потом взглянула на экран телефона — и резко

протрезвела

. Было почти десять. А последний автобус уходил по расписанию, как по лекалам судьбы: жёстко и без компромиссов.

— Девочки, мне пора, — выдохнула я, уже натягивая куртку.

— Оля-я-я, ну оста-а-анься! — потянула Света. — Ну хотя бы не на ночь, ну посиди ещё, ну вызови такси, ну пожа-алуйста!

Я хмыкнула и опустила взгляд:

— Такси дорогое. Саша у меня вообще бухгалтер по жизни — каждую копейку пересчитывает. Не одобрит такую роскошь.

На самом деле не хотелось уезжать. Ни к нему, ни тем более садиться в маршрутку с ярким светом и запахом бензина, которая повезёт меня обратно в будни. Хотелось остаться здесь — с этими хихикающими девчонками, которые меня просто принимали.

Но они вздохнули почти синхронно, без упрёка.

«Кажется, поняли».

Я надела шарф, попрощалась, обнялась со всеми и вышла. На улице было холодно, небо такое темное, будто на него вылили ведро чернил. Я закурила прямо у подъезда, прижав воротник куртки к лицу, и пошла, пошатываясь от алкоголя и ветра, к остановке.

Когда наконец добралась до дома —

слава Богу, без приключений

, — где-то в глубине души всё ещё теплилась надежда, что Саша выйдет меня встречать. Уже почти представляла, как кинусь ему на шею, с радостным пьяным лепетом начну рассказывать, как классно прошёл вечер, какие Света и Стася всё-таки офигенные подружки, несмотря на их заморочки. И что, между прочим, обе оценили мою задницу.

Но Саша меня

не ждал

.

Я зашла в тёмную, показавшуюся особенно пустой квартиру, всё ещё чуть покачиваясь от всей той водки с колой, которую в себя влила. Даже кошки не вылезли меня встречать. По инерции щёлкнула выключателем в прихожей — и только потом вспомнила, что лампочка, мигавшая уже несколько месяцев, вчера окончательно сдохла. И тут же ощутила, как во мне самой тоже что-то

перегорело

.

Еле-еле стянула с себя куртку и, запинаясь, побрела по квартире в поисках своего парня. Кухня была пуста. Оставалось два варианта:

«Либо он не дома — что маловероятно, либо просто вырубился после тяжёлого дня

.

А я так и не знаю, сдал он на права или нет».

Добравшись до гостиной, облокотилась на дверной косяк — и в темноте увидела едва заметный оранжевый огонёк от сигареты. Саша сидел на диване, не глядя на меня, курил, уставившись куда-то в сторону окна. На его коленях уютно развалился Мёд, которого Миронов лениво гладил по животу. И вот в этот момент мне стало особенно

обидно

за то, что он даже не вышел из комнаты, не помог мне снять куртку, не налил воды, не поинтересовался, как я, не прижал меня к себе, как хотя бы этого чёртова кота. Хотелось расплакаться, но злость пересилила. Хотя, если честно, ещё сильнее пересиливало чувство тоски по нему. Потому что после всех этих разговоров о чужих парнях, мне снова захотелось, чтобы мой был рядом.

Не говоря ни слова, я подошла и плюхнулась на диван. Мёд испуганно вспрыгнул и сбежал. Я скрестила руки и ноги, пытаясь занять как можно меньше места. Саша продолжал молчать, выстукивая пепел в пепельницу на подлокотнике, не поворачивая головы, не глядя на меня, словно между нами выстроилась толстая, бетонная, замазанная обидами

стена

.

А я… не умела молчать. Я вечно пыталась его разговорить, вытащить из него хоть что-то о том, что у него внутри, что он чувствует, что думает. Но он никогда не делился. Не потому что не хотел — он просто не умел, его не научили. Он привык к молчанию отца, к крикам матери, к нотациям деда. И теперь молчал просто по привычке.

А я — по сравнению с ним — эмоциональная болтушка, вечно с вопросами и мыслями наперевес. Мы были как огонь и бетон. И последнее время у нас получалось только одно — ссориться, замалчивать обиды, не проговаривать, а потом трахаться. Великолепный рецепт отношений. Но почему-то до сих пор

работающий

.

Я не спросила, обижен ли он, почему не встретил, как сдал или не сдал. Я просто резко положила голову ему на колени и замерла, сложив руки на груди, проглатывая обиду, пока она не застряла комом в горле.

Саша не пошевелился — не скинул меня, не обнял, даже не вздрогнул — просто медленно затянулся и продолжил молчать, словно меня и не было вовсе, пока не докурил сигарету до фильтра. А я уже чувствовала, как в глазах щиплет от обиды на это его ледяное безразличие.

Потом он медленно затушил сигарету в пепельнице, и всё-таки глухо заговорил, с той самой язвительной интонацией, которую берёг специально для того, чтобы вонзить

поглубже

:

— Нагулялась? От тебя перегаром несёт, будто ты с бомжами бухала.

Слёзы сами собой потекли и впитались прямо в его джинсы под моей щекой. Не знаю, почувствовал ли он, как намокла его нога, или просто понял, что перегнул палку (

возможно, даже специально

), но через несколько секунд я ощутила его ладонь у себя на затылке. Он не гладил меня, как кота. Не перебирал пальцами волосы, как делал, когда пытался успокоить. Не тянул за них, как иногда во время секса. Просто положил руку. Просто тепло его ладони — и моя новая порция слёз, впитывающаяся в ткань его джинсов.

— Я, если что, сдал, — тихо пробормотал. — С одной ошибкой.

Я приподнялась и посмотрела прямо в его холодные, блестящие в полумраке глаза. Но я не могла понять, что в них, за ними. Там было что-то — точно

было

. Но я чувствовала только глухую, почти физическую обиду на

меня

.

В другой ситуации я бы, не думая, села к нему на колени, расцеловала бы, сказала, какой он молодец, как я горжусь им, но только не в этот момент. Не когда он смотрел на меня так, словно я не его девушка, а пьяная тёлка из подворотни. Или… мне всё это казалось — я же всё ещё была пьяная и толком не отдавала себе отчёта, что чувствую и что происходит.

Вытерла щёку тыльной стороной ладони, села ровнее, снова сложив руки на груди. Ноги затекли, голова шумела, рот пересох, и вся я была вывернутая наизнанку.

— Рада за тебя, — сухо выдавила, глядя в пол.

Саша промолчал. Я хмыкнула, встала и, пошатываясь, подошла к комоду. Упёрлась на него дрожащими ладонями. Наверное, они дрожали от усталости… или обиды… или алкоголя. Скорее от всего сразу.

— Знаешь, — бросила я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрожал, — я, вообще-то, собиралась тебя поздравить. Реально. Расцеловать, обнять. Может, даже... — дёрнула плечом и обернулась к нему, — торт испечь. Потому что это, ну… круто.

Он сидел, не двигаясь, как памятник самому себе, даже взгляд не отводил. Смотрел в стену.

— Но, видимо, я опоздала, — криво усмехнулась и прислонилась бёдрами к комоду. — Слишком поздно. Слишком пьяная. Слишком тупая. Всё как ты любишь.

Он еле заметно дёрнулся, но я уже

не могла остановиться

:

— Ты мог бы просто сказать: «Оль, мне хуёво, я ждал тебя, мне обидно». Но ты ж, блять, не скажешь. Ты только молчишь и язвишь, потому что по-другому показать, что тебе неприятно, не умеешь. Красавчик, Саш. Просто... браво.

— Оль. Хватит.

— Нет, не хватит! — рявкнула я, махнув рукой. — Я задолбалась гадать, что у тебя в башке, что ты хочешь от меня! Я тебе не экстрасенс, я твоя девушка… или кто я тебе?! Потому что ты молчишь так, будто я тебе вообще никто.

Он резко встал с дивана и бросил:

— Так ты ж кайфовала! — посмотрел на меня сверху вниз с перекошенным лицом. Глаза острые, прищуренные, как у человека, которого уже ранили, и он теперь только ждёт, когда сам сможет нанести удар. — Пока я на экзамене был, ты заливала в себя.

Я открыла рот, но не успела ничего сказать — он продолжил, не давая мне вставить и слова:

— Приехала — от тебя несёт, как от помойки. Ты вообще помнишь, что не одна живёшь? Или опять решила в запой уйти? Год назад так же бухала! Пока тебя Жига за шкирку не уволок!

Это было как

пощёчина

.

— Ты сам меня отпустил! — взорвалась я, ощущая, как в груди закипает, как сжимаю кулаки, как лицо горит от ярости. — Ты

сам

сказал «иди», сказал, что всё нормально! Что мне

можно

!

— А я не думал, что ты нажрёшься в хлам! — сделал шаг ближе. — Я думал, ты в себе! А ты вернулась, как дешёвая шалава со вписки!

Я отпрянула, потому что внутри всё оборвалось. Это

слово

…

— Повтори, — прошипела я. — Скажи ещё раз, как ты меня только что назвал. Давай, блять, повтори.

Он втянул воздух, глаза резко дёрнулись — как у пса, которого дразнят палкой.

— Ты думаешь, я забыл, да? — глухо выдохнул. — Что Жиглов тогда пизданул?

Меня будто морозом обдало.

— Что он сказал? — ужас в голосе сорвался слишком явно.

«Он помнит. Он, чёрт возьми, помнит. Он это не проглотил, как я думала…»

Саша коротко, зло рассмеялся — смех без улыбки, только яд.

— А ты сама расскажи. Ты ж всё слышала, — сделал тяжёлый, хищный шаг ко мне. — Ну? Помнишь, да? Что он нёс?

Я застыла, как загнанный зверёк, а он продолжил, давя:

— Что ты сама к нему полезла. Сама завела. Сама сосала ему всю ночь, — выплюнул он слово за словом, с таким отвращением, что у меня дыхание оборвалось.

— И ты… веришь ему?.. — сорвалось у меня, почти без звука.

Его кулаки сжались, суставы побелели.

— Я тогда слушал это говно… и вспомнил, как держал тебя на крыше, как тебя трясло. И всё равно… на секунду… эта мерзкая мысль… сука… — ткнул пальцем в висок, — …в башку лезла.

— Какая мысль?! — выкрикнула я. — Что теперь я для тебя — пьяная шлюха?

Саша рванулся так резко, словно внутри него лопнула натянутая струна. Развернулся, схватился за виски обеими руками. А потом сделал шаг обратно, и, развернувшись,

ударил кулаками в крышку комода

. Глухой удар разнёсся по квартире, дерево жалобно хрустнуло.

— БЛЯТЬ, КАК ЖЕ Я НЕНАВИЖУ ЭТО! — его голос прорезал воздух слишком громко.

Я автоматически шагнула в сторону. Колени подогнулись, а под ступнями пол будто провалился. Меня затрясло — от животного страха, который я так тщательно старалась не чувствовать.

Передо мной стоял

не мой Саша

. Не тот, что криво улыбался, шептал, касался меня, боясь сделать больно. Передо мной стоял тот…

другой

. Тот, которого я видела год назад — на этом же самом месте, в этой же самой комнате. Тогда его глаза были такими же: бешеными, острыми, словно в них что-то сорвалось с цепи. И тогда, под этим же потолком, он избил Жиглова так, что того увезли в больницу. Тогда я испугалась до оцепенения, до того, что мне пришлось учиться существовать с этим человеком и делать вид, что всё нормально.

И сейчас — стоило ему потерять контроль — я увидела всё то же самое. Тот же обрыв на краю. Тот же взгляд, который не знает границ. Только теперь этот гнев был направлен не на Жиглова, а

на меня

.

Но алкоголь ударил в голову вместе с адреналином и я сорвалась:

— Отвечай! Теперь я для тебя — пьяная шлюха?! После всего, что я пережила?!

Саша резко повернулся, почти сорвав дыхание:

— Я НЕ МОГУ ЭТО ВЫКИНУТЬ ИЗ БАШКИ, ОЛЬ! Вот ты пришла пьяная… шатаешься… и у меня опять этот ебаный Жига в голове! Его рожа! Эти слова! Это… дерьмо! — со злостью ткнул себе пальцем в висок. — ОНО ТУТ ЖИВЁТ, ПОНЯЛА?! ГОД!

Я вскинула голову, чувствуя, как горло сдавило:

— И ты думаешь,

я

не помню?! Думаешь, не вижу этот взгляд? Когда ты смотришь на меня — с подозрением, с этим «а вдруг»?!

Его плечи дрогнули — словно я попала в самое больное место.

— Я не хотел… — прошептал.

— Хотел! — выкрикнула я. — Раз сказал!

Он сжал губы, сдерживая что-то, что готово было его сорвать. Набравшись смелости, я шагнула ближе, почти вплотную.

— Хотел, потому что тебе самому страшно признать, что я — не идеальная! Что я — не чистая, не святая, не девственница! Потому что проще думать, что я шлюха, чем признать, что ты тогда просто свалил, когда я потеряла голову!

Он резко моргнул, уставившись на меня. Но меня уже несло: внутри всё рвалось наружу после года молчания, ком, который давил на грудь, наконец

треснул

.

— Проще было орать на меня, что я тупая курица, чем нормально сказать,

кто

он такой, чтобы остановить! Ты

мог

! Ты

знал

! Ты, блять, мог мне рассказать,

что

он сделал Наташе!

Если бы он тогда сказал… хотя бы часть. Историю той девочки, которая влюбилась в Жиглова, таскалась за ним, куда бы он ни щёлкнул пальцами. Занималась с ним сексом по всем углам — и каждый раз думала, что это

любовь

. А он просто снимал напряжение, использовал, ничего в ней не видел, кроме тела. Пока она не забеременела. И тогда он первым назвал её шлюхой. Потребовал тест на отцовство, орал на неё, унижал. А когда выяснилось, что ребёнок действительно его — он просто исчез. Слился, будто она и её жизнь — мусорный пакет, который можно выкинуть подальше.

Саша стоял, как вкопанный. Лицо побледнело.

— Откуда?.. — хрипло спросил он.

— Лера всё мне рассказала! И если бы ты тогда сразу сказал правду —

что

он сделал с Наташей — я бы НИКОГДА к нему больше не подошла! Не поехала! НИЧЕГО бы не случилось!

Он резко отвернулся, шагнул к окну, сжал голову руками.

— Я… я хотел убить его тогда, Оль.

Провёл ладонями по лицу.

— Может… убить надо было себя? — его голос дрогнул. — За то, что всё это допустил.

У меня внутри всё невыносимо больно скрутилось узлом. Я сделала шаг назад, когда Саша повернулся. В нём больше не было злости. Там был только

излом

.

— Я не думаю, что ты шлюха… — тихо сказал он. — Я просто…

Я не дала ему договорить — алкоголь и обида толкнули меня вперёд:

— Ты хоть понимаешь, что ты вытащил всё

это

только потому, что я провела

один

грёбаный вечер с

подругами

?.. Один вечер, когда я просто хотела забыть про всё это дерьмо! И ты решил вылить на меня всю свою боль?!

Он сжал челюсть, тяжело, резко вдохнул:

— Я не могу жить, делая вид, что этого нет! — вскинул руки, разрывая воздух. — Не могу каждый раз бороться с этой гнилой мыслью. Не хочу думать, что ты можешь… блять… найти кого-то и… — осёкся, но я и так всё поняла.

Подошёл ближе — настолько, что я ощутила его горячее, прерывистое дыхание.

— Ты с ума сошёл?.. — спросила я тонким, почти детским голосом.

Сверкая глазами ярости и боли, Миронов выкрикнул прямо мне в лицо:

— Я просто не хочу тебя проебать, ясно?!

И отступил на шаг, опустив голову, прижимая ладони к вискам. А я… больше не могла кричать. Я стояла, словно пустая. Смотрела на него, как на чужого. Нет, даже не так — как на человека, которого любишь, но который вдруг стал

слишком страшным

. Слишком острым, чтобы обнять. Слишком громким, чтобы слушать. Слишком своим, чтобы отпустить. В горле пульсировало что-то вязкое, горькое, слёзы уже начали задыхаться внутри.

Я резко махнула рукой, отгоняя всё, что между нами успело случиться за эти несколько минут.

— С меня хватит, — выдохнула. — Я не могу больше…

И, не дожидаясь ни слов, ни движений, ни извинений, развернулась и вышла из гостиной. Прошла мимо кухни, где пахло кошачьим кормом. Мимо коридора с дохлой лампочкой. В спальню, которая когда-то была моим местом силы, а сейчас была просто комнатой, где никто никому ничего

не должен

.

Хлопнула дверью, потому что пальцы дрожали. Разделась почти в ярости. Сдёрнула с себя джинсы, свитер, лифчик — всё это жгло кожу. Швырнула в угол. Босиком прошлась по холодному полу, и от этого тоже стало противно. Спряталась под одеяло, натянула его до самого носа. И всё внутри

лопнуло

.

Я заплакала не тихо, а так, как плачут, когда больше не могут. Когда устала быть сильной, взрослой, хозяйкой, девушкой, подругой. Когда просто хочется быть

никем

. И чтобы кто-то взял — и обнял. А не обвинял, не кричал, не жалел себя вместо того, чтобы пожалеть меня. Я свернулась клубком, прижав кулаки к лицу, и только успевала ловить дыхание. Потому что всё это —

было слишком

.

И самое страшное — я его

любила

, несмотря на то, что где-то в глубине души Саша всё равно считал меня шлюхой за то, что случилось больше года назад. Несмотря на все его резкие слова, сказанные в пылу. Несмотря на его холодность, под которой всегда скрывались трогательные поступки. Но никогда — слова. Саша никогда не умел нормально говорить. Он был человеком действия. Тем, кто мог довести меня до истерики, и даже не заметить, как глубоко задел.

Я проплакала около часа, уткнувшись в подушку и упрямо надеясь, что Миронов всё-таки придёт — просто зайдёт в комнату, ляжет рядом, обнимет. Иногда я нарочно всхлипывала громче, думая слышит ли он, что я тут разваливаюсь на части. Он слышал —

без сомнений

— и всё равно

не приходил

. А внутри меня что-то тихо угасало — до тех пор, пока тихо не скрипнула дверь.

Я вздрогнула, но не обернулась — притворилась спящей. Всё ещё надеялась, что он подойдёт, дотронется, извинится. Но вместо этого услышала звуки: глухой стук стакана с водой, который он поставил на тумбочку, догадываясь, как сильно мне хотелось пить после всего. А потом — лёгкий звук тазика, который он аккуратно придвинул к кровати, на случай, если меня вдруг стошнит. Он всегда видел по моему состоянию, сколько алкоголя — это перебор. Саша уже делал так два года назад, когда мы ещё просто дружили и напивались вместе. Когда я была с Серёжей, а Миронов был по уши влюблён в меня — и ни словом, ни взглядом не выдавал, хотя я всегда чувствовала.

И от этой неуклюжей, молчаливой, невыносимо тёплой любви — у меня снова защипало глаза. Но я всё равно не обернулась.

Саша осторожно сел на край кровати. А потом я почувствовала его ладонь на своей ноге через одеяло. И он прошептал:

— Прости… Я долбоёб.

Не

«я виноват»

, не

«я псих»

, не

«я не прав»

. А именно вот так: грубо, с охрипшим голосом, без красивых речей, но как из самых глубин груди.

Я не ответила — только сильнее сжалась в комок. Так хотелось стать крошечной — такой маленькой, чтобы просто уместиться в том месте под его рукой.

Саша ещё немного посидел рядом, ожидая, что вдруг я сдвинусь к нему хоть на миллиметр. Но я не сдвинулась, потому что боль и обида пересиливали в данный момент любовь. Потом он медленно поднялся и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Глава 7

Проснулась я одна, но с ужасной головной болью и пересохшим горлом. Перевернулась на бок и тут же потянулась к стакану с водой, который ночью оставил Саша. Я тогда к нему даже не притронулась — слишком гордая была, чтобы позволить себе эту слабость. А утром гордость куда-то делась. Злость тоже растаяла. Осталась только тоска и ощутимая обида — за всё, что произошло ночью.

Мне просто хотелось выйти и обнять Сашу. Снова уткнуться носом в его шею, сжать его худое тело в объятиях и, может быть, зарыться в нём как в доме, в котором всё по-прежнему.

Я села на кровати, держась за голову, чувствуя, как всё внутри дрожит от похмелья. И вдруг отчётливо уловила запах жареного хлеба и яичницы. Глупо улыбнулась, потому что Саша всё ещё был дома, потому что он всегда старался оставаться рядом, даже когда, казалось, не было больше никакого смысла.

Потёрла опухшие глаза, с осыпавшейся тушью, которую не смыла перед сном, и вышла в коридор, направляясь в кухню. Миронов стоял у плиты: в серых спортивках, в тёмной обтягивающей футболке, с особенно опущенными плечами. Услышав шаги, он обернулся, мельком взглянул на меня и снова вернулся к сковородке.

Не сказал ни слова — ни шутки про мой внешний вид, ни колкости, ни привычного мата. Видимо, всё, что хотел, уже высказал ночью. Просто жарил дурацкие яйца с колбасой. А я, глядя на него, уже простила ему всё на свете.

Постояла немного в дверях, а потом подумала, что надо бы умыться и привести себя в порядок. Но сначала — сделать нечто важное.

Я подошла, шаркая по полу, как старая бабка, и обняла его со спины, как

всегда

обнимала после ссор. Всегда —

первой

.

Саша накрыл мою руку своей ладонью и чуть сжал. Я не ждала слов. Мне просто хотелось тишины и обнимать его. И он позволил, потому что, кажется, тоже устал нести свою обиду. Я почти физически почувствовала, как в его тело медленно возвращается жизнь. Напоследок чуть крепче прижалась к нему, а потом отпустила и пошла в ванную.

Когда вернулась — с кривым, грязным пучком на голове — чайник уже кипел, а на столе стояли две тарелки. Саша буркнул:

— Садись. Пока горячее.

Он даже не посмотрел на меня — просто тоже сел за стол и мы стали медленно есть, запихивая в рот обиды и запивая их сладким кофе. А потом я тихо сказала:

— Спасибо.

Он глухо отозвался:

— Ага.

Доев, Миронов встал, подошёл к раковине, поставил свою кружку и тарелку. Постоял спиной ко мне. Пальцы сжались, расслабились. Что-то боролось внутри него. Затем повернулся и посмотрел на меня.

— Пошли, — сказал он тихим, почти осипшим после ночных криков голосом.

Я нахмурилась:

— Куда?

Он чуть скривился.

— Мыть тебя, куда ещё.

— Что? — опешила я. — Зачем?

— Посмотри на себя… у тебя волосы на башке стоят, будто тебя ночью током ебануло.

Я фыркнула. В этот момент всё напряжение на секунду осело.

— Ты сегодня добр.

— Я вообще всегда добр, — направился в сторону ванной. — Ты просто не ценишь.

Я тяжело вздохнула и без спешки допила кофе. После поднялась и пошла за Сашей.

Ванная уже наполнилась паром, Миронов возился с полотенцем, шампунем и расческой. Когда я вошла, даже не повернулся — только плечи чуть дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но передумал.

Я стянула с себя всю одежду и опустилась в ванну — в обволакивающую воду, которая не была ни горячей, ни холодной. Она была именно такой,

какой я люблю

. Обхватила колени руками и опустила голову.

Саша не полез в ванну следом, остался стоять рядом, всё ещё в одежде. Осторожно развязал мой пучок. Я почти ожидала, что он потянет волосы неаккуратно, и мне снова придётся на него крикнуть. Но его пальцы были такими бережными, что ни один волос не пострадал.

Потом он включил душ и направил струю мне на голову. Выдавил из белой баночки мой любимый шампунь, которым я пользовалась сколько себя помню. От него мои волосы всегда пахли так, что мне делали комплименты даже в автобусе.

Саша аккуратно вспенивал шампунь в моих волосах. А я сидела с закрытыми глазами, ловя каждое его движение. По коже бежали мурашки от этих прикосновений. Он смыл пену, осторожно стёр остатки шампуня с висков, заправил влажные пряди мне за уши.

Все его движения были пропитаны такой нежностью, что у меня внутри всё переворачивалось. И именно поэтому они так сильно контрастировали с тем Сашей, что был ночью: яростным, размахивающим руками, с безумным взглядом. Тем, кто проломил кулаками крышку тумбы. Тем, кто орал на меня так, словно каждое слово рвалось из самого нутра — матами, обидами, самыми едкими фразами, которыми он пытался объяснить, что чувствует, но только всё сильнее ранил.

И теперь — этот

контраст

. Будто внутри него жили два человека: один ломал мебель, другой — трогал меня так, словно я могла рассыпаться от одного неловкого касания.

Потом Саша сел на корточки перед ванной. Опустил пальцы в воду — рядом с моей ногой. Я следила за ними, замирая в ожидании, когда он снова коснётся меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты… это… — сглотнул, уставился куда-то в воду. — Ты ещё… со мной?.. Или всё?

Я повернула голову и встретилась с его взглядом. Его голубые, до невозможности близкие глаза были полны одновременно грусти и любви. Он слегка поджимал губу, опираясь подбородком на ладонь, лежащую на краю ванны. И мне снова захотелось заплакать, но уже не от боли, а от хрупкой, ранимой, невозможной любви к нему.

Наклонилась вперёд, осторожно прижалась лбом к его лбу и мы оба прикрыли глаза.

— С тобой, — выдохнула я и добавила чуть тише: — Залезай уже ко мне.

Он кивнул, а потом выпрямился, начал быстро снимать с себя футболку. Она шлёпнулась прямо на пол, за ней — спортивки и боксёры. Я не оборачивалась — вглядывалась в свои колени, прижимала их к груди.

Саша уже не спеша перелез через бортик ванны и медленно опустился сзади меня. Его колени устроились по бокам от моих бёдер. Его тёплая грудь — у меня между лопаток. Руками не касался. Дышал ровно, упрямо спокойно.

Я медленно откинулась назад и прижалась к нему спиной, уложив затылок на его плечо, как на подушку. Он подался чуть вперёд, прижимая меня ближе, и только тогда его дрожащие пальцы скользнули по моим бокам, сложились на животе и совсем чуть-чуть сжали.

Он медленно и долго поцеловал меня в висок. Я нащупала его ладонь, провела по ней пальцами и тихо сказала:

— Ты очень напугал меня ночью.

Он молчал несколько секунд, а потом сдавленно произнёс:

— Я… не хотел, — упёрся лбом мне в щёку. — Ночью… я как увидел тебя такую… пьяную… тупо сорвался. Башку переклинило.

В этот момент я могла бы пообещать, что никогда больше не буду так пить, могла бы извиниться за то, что пришла домой пьяная, сославшись на то, что это была ошибка. Но это была бы

ложь

. Я не жалела. Мне было хорошо. И хоть в эту секунду я молчала, в глубине точно знала — в будущем я снова захочу собраться с этими девчонками, посмеяться, поболтать и повеселиться. Независимо нравится Саше это или нет.

Но он и не просил никаких обещаний, не требовал клятв и, кажется, даже не ждал извинений. Он просто говорил — без попытки заставить меня подчиниться. И, наверное, именно поэтому я не стала врать ни ему, ни себе.

Провела кончиками пальцев по его предплечью, почти не касаясь. По нашим рукам стекали редкие капли воды. Саша тяжело выдохнул, а я спросила:

— А… что с комодом?

Он напряжённо застонал и откинулся головой на бортик ванной.

— Там щель пошла. Похер, я подмажу, шурупы подтяну… ну, типа… Короче, по-нормальному сделаю. Не сдохнет тумба.

Я чуть улыбнулась и собравшись с духом, вдохнула.

— Саш…

Он чуть сдвинулся и уткнулся носом в мою шею.

— Я хочу… чтобы ты рассказал сейчас… без криков, просто… спокойно. Почему ты тогда… прошлым летом… когда я познакомилась с Жигловым… — голос сорвался, пришлось сглотнуть. — Почему ты тогда отстранился от меня? Почему не рассказал про Наташу?

Саша напрягся и долго молчал — настолько, что я почти услышала, как у него внутри что-то скрипит. Потом глухо буркнул:

— Да потому что… я тогда вообще не имел права тебе что-то говорить, — провёл ладонью по моему боку. — Я тебе никто был. Ни-кто. Просто долбоёб, который носился за тобой, как шавка. И если бы я тогда рот открыл, начал орать, что Жига — конченый, что не надо тебе с ним кататься… ты бы мне сразу сказала: «А тебе какое дело?» — усмехнулся без улыбки. — И была бы права.

Я промолчала, потому что…

да

, я бы тогда так и ответила. Он тяжело вдохнул, словно вспоминать всё это было физически больно.

— Про Натаху… — покачал головой. — Я сам тогда нихуя не понял. Мы тупыми пацанами были. Нам вообще похер было, кто с кем приезжал, кто кому там отсосал, кто залетел. Реально похер. Никто ничего толком не объяснял. И в моей башке всё это было просто… шляпа какая-то. Типа сами хотели — сами и получили, — нервно провёл пальцами по моей руке под водой. — Пока с тобой не случилось это… я даже не связывал одно с другим. Не думал вообще. А когда дошло… поздно уже было, — горячо выдохнул, прямо мне под ухо. — Ну и как я тебе сказать должен был? Ты же тогда так светилась. После этого его байка. И я просто закрыл рот. Потому что если бы сказал… ты бы решила, что я просто…

— Ревнуешь? — тихо хмыкнула.

Он хрипло усмехнулся:

— Да пиздец как. И если бы я начал тебя ещё больше отговаривать — ты бы умотала к нему ещё быстрее.

Я прикрыла глаза. Это было больно слышать, но правда всегда немного режет.

— Я… не имел права решать за тебя. Ты ж не моя была. Хотела кататься — каталась. Хотела с ним говорить — говорила. А я просто… отступил. Потому что не хотел потерять совсем, — громко сглотнул. — Но в итоге всё равно проебал.

Я медленно повернула голову к нему, встретилась взглядом. И этот взгляд… Он ударил сильнее, чем любой крик ночью. В этих глазах стояло столько вины, усталости, тоски, словно он сам себя всю ночь давил этим грузом. Я смотрела на его ресницы, на сбитое дыхание, на эту странную смесь упрямства и ранимости, которая всегда жила в нём одновременно. А потом плавно провела пальцами по его щеке и сказала:

— Прости, что я вчера наговорила.

Он чуть вздрогнул. На секунду даже перестал дышать.

— На самом деле… — глубоко вдохнула, чтобы не сорваться. — Я не считала и не считаю тебя виноватым в том, что произошло. Ни тогда, ни сейчас.

Пальцы сами нашли дорогу по его коже — от скулы к линии челюсти, по едва заметной щетине. Он закрыл глаза, наклонившись в мою ладонь.

— А то, что ты вчера сказал… — голос дрогнул. — Что лучше бы убил себя за то, что допустил… Не надо так. Ты не виноват. Это

я

тогда напилась, и у меня поехала крыша.

Выдохнула, пытаясь не смотреть на него слишком долго.

«Даже если бы я знала про Наташу с самого начала… Даже если бы Миронов рассказал мне правду в тот же день, когда я встретила Жиглова… Скорее всего, это ничего бы не изменило»

.

Я бы всё равно полезла в ту историю, всё равно поверила бы не тому человеку, всё равно сделала бы что-то дурацкое, потому что была упрямая, и слишком отчаянно хотела быть красивой, желанной и взрослой. И все мои обвинения в адрес Саши… Они были выдуманы на алкогольной основе. Не чтобы найти правду, не чтобы разобраться, а чтобы хоть как-то оправдать себя, чтобы не давить себя этой ситуацией снова. Чтобы не признаваться, что ошиблась тогда

сама

.

Саша втянул воздух, открыл глаза и посмотрел на меня.

— Не говори так, — хрипло прошептал.

— Как?

Его взгляд был до жути честным.

— Что это у тебя крыша поехала. Что ты сама виновата в том пиздеце. Не смей так думать вообще, — сжал мою талию под водой. — Это не твоя вина. Поняла?

Внутри распахнулось что-то хрупкое, словно его такие простые слова гладили меня изнутри. Накрыла его ладонь своей и чуть сжала.

— Я просто хочу всё это забыть, — прошептала. — И больше не возвращаться туда.

Он опустил лоб мне на плечо и горячо выдохнул в кожу:

— Я тоже хочу. Очень хочу. У меня иногда просто… щёлкает в башке. Как будто перед глазами не ты… а то дерьмо. И я себя за это ненавижу. Ненавижу, что не могу выбросить это из головы.

Я коснулась губами его головы, коротких волос и прошептала почти в ухо:

— Я больше не хочу, чтобы это было между нами.

Саша кивнул так, словно подписал договор…

клятву

.

— Я… постараюсь. Ради тебя — постараюсь, Оль.

Нежно притянул меня ближе. Я провела рукой вдоль его предплечья, чувствуя мурашки.

— Я люблю тебя, — тихо сказала. — Даже если мы иногда кричим, даже если делаем друг другу больно… я всё равно тебя люблю.

Он поднял голову. Его глаза были чуть влажными.

— Оль…

Я улыбнулась и коснулась его лба своим:

— Скажи уже.

Он нахмурился:

— Что сказать?

— То, что ты хотел сказать, но сказал криво.

Саша тихо фыркнул:

— Я нормально сказал.

— Нормально — это «не хочу тебя проебать»? — приподняла брови.

— Ну… — буркнул он, по-детски смутившись, — смысл же тот же.

Я тихо засмеялась, носом уткнулась в его щёку. Но он вдруг выдохнул, взял моё лицо в мокрую ладонь и посмотрел в упор, так, что сердце перевернулось.

— Я… — нервно сглотнул. — Я тебя люблю, Оль. Пиздец как люблю.

Я хмыкнула — и поцеловала его, едва коснувшись, просто позволила своим губам лечь поверх его. Но потом приоткрыла рот и кончиком языка медленно провела по его нижней губе. Саша втянул воздух и наклонился глубже. Губы его стали горячими и настойчивыми. Он накрыл мой рот своим и поцелуй стал плотнее. Влага оставалась на наших губах, смешиваясь с каплями воды. Что-то под рёбрами развернулось сладким огнём, заставив мои колени сами собой разъехаться.

Ладонь Саши медленно скользнула к шее. Горячие пальцы легли в ложбинку под ухом, а потом он подтянул меня ближе.

— Потрогай меня, — прошептала прямо в его губы. — Пожалуйста. Только медленно.

Он тихо выдохнул и осторожно коснулся меня между ног под водой. Широкая ладонь мягко накрыла всю промежность. Потом пальцы аккуратно прошлись снизу вверх, скользя благодаря воде, едва задевая клитор. Будто ток ударил — от низа живота прямо к голове. Я дёрнулась, и вода всплеснула. Саша ухмыльнулся, добиваясь именно такой реакции.

Я откинула голову ему на плечо, закрывая глаза. Он глубоко, влажно поцеловал шею — и от этого поцелуя у меня по спине побежали мурашки. Казалось, что вода между нами проводит каждое его прикосновение вглубь. Пальцы неспешно, ритмично двигались так, словно его любовь сквозила в каждом касании. Я выгибалась на его груди, съезжая чуть ниже от наслаждения. Но Саша подхватил меня левой рукой под водой, провёл ею по моему бедру снизу и уверенно поднял его. Моя ступня легла на бортик ванны, и тело раскрылось ещё шире.

Я слышала его сбившееся дыхание прямо у волос. Но в каждом его движении была сдержанность — он держал под контролем не только пальцы, но и весь свой пожар.

Уткнулась носом в его шею, вдохнула запах кожи, влажно поцеловала. Потом приоткрыла рот и провела языком по горячей линии под кадыком. Саша сжал моё бедро снизу чуть сильнее, подтягивая колено к груди, ещё глубже раскрывая меня.

Мышцы внизу живота сжимались всё сильнее, и эта близость переставала быть просто прикосновениями, которые я просила сначала — она становилась чем-то большим и всепоглощающим.

— Саш… — выдохнула я, чуть приоткрывая глаза, давая ему знак, который он понял без слов.

Его пальцы уверенно, мягко скользнули внутрь — настолько точно, что у меня вырвался тихий, сдавленный от удовольствия стон. Я выгнулась навстречу, и вода хлынула к краям ванны, плеснув, как удар сердца о кафель.

Он снова влажно и медленно поцеловал меня в шею. Потом зубами слегка тронул мочку уха, и я вытянула правую ногу от накатившей дрожи. И именно в этот момент, когда я сжалась вокруг его пальцев, он тихо, почти сердито выдохнул мне в ухо:

— Ты… моя, Оль… только моя.

Пальцы внутри нашли точку на передней стенке и глубоко надавили, так, что я громко вскрикнула. Ладонь сверху подхватывала ритм внутренних движений, усиливая его, подстраиваясь под каждый мой вдох.

Саша не менял позы, не пытался войти в меня — хотя я ощущала его напряжение, упирающееся мне в поясницу с той самой секунды, как он только коснулся меня между ног. Он хотел отдать всё только

мне

. И это было как удар током. Каждая ласка — как признание. Каждый поцелуй на шее — как обещание.

— Ты мне нужна…

Внутри меня всё перевернулось, когда он усилил ритм, жаждая получить от меня полную отдачу, но вода давила. Я захлебнулась собственным стоном и прошептала:

— Я… я не могу…

Саша коснулся губами моего уха и прошептал:

— Можешь. Для меня. Давай…

Пальцы двинулись глубже. Он повернул кисть так, что внутри всё сжалось и вспыхнуло разом. Волна накатила резко, разорвала меня изнутри, словно горячий свет прошёл от паха к грудной клетке. Я выгнулась, вцепившись в бортик ванны, а ноги задрожали так сильно, что вода снова плеснула через край. Саша продолжал держать ритм, растягивая мой оргазм, желая, чтобы я растворилась в нём целиком.

И только когда я закинула руку назад, дотронулась до его шеи, а второй ладонью накрыла его руку— давая понять:

всё, хватит

— он остановился. Аккуратно вывел пальцы и обеими руками крепко обхватил меня за живот, прижимая к себе с такой упрямой, отчаянной нежностью, что я ясно почувствовала: в этот момент для него я была не просто девушкой — я была всем, что у него есть.

Глава 8

Последние недели ноября были странно ровными. Не идеальными — мы всё ещё цеплялись друг за друга в мелочах, могли поспорить, вспыхнуть, фыркнуть. Но ссоры стали не такими эмоционально пожирающими, словно мы старались не разбудить ту самую боль, что едва не убила нас в середине месяца. Мы просто жили — без особого счастья… но и без катастроф.

И Саша тоже чуть изменился. Не стал нежным — этого в нём никогда не было. Но стал менее злым, будто какая-то внутренняя буря успокоилась.

Секса стало

меньше

. И это началось после того, как я в один из вечеров, собрав всё своё мужество, попросила у него то, чего хотела уже

давно

— чтобы он коснулся меня не только пальцами или членом, а губами и языком. Но в ответ я получила самодовольную, немного глупую ухмылку, от которой захотелось закатить глаза так сильно, чтобы они увидели мозжечок.

— Оль, ты серьёзно? — покачал головой и усмехнулся шире, даже как-то… брезгливо. — Не-не. Я этим не занимаюсь. Это тупо.

Куннилингус, видите ли,

«не по-пацански»

. Как будто в каком-то внутреннем уставе настоящих мужиков это значилось в графе

«преступление против чести»

.

А внутри меня всё

рухнуло

. Настолько, что я даже сначала не поняла, что именно оборвалось — надежда или просто вера в то, что мы когда-нибудь будем по-настоящему близки.

И особенно болезненно кольнуло потому, что я

опять

вспомнила Серёжу. То, как он

всегда

начинал с куни. Как мог довести меня до оргазма языком так, что я забывала своё имя. Как знал моё тело лучше меня самой.

Вспоминать это рядом с Сашей — было почти

пыткой

.

Он заметил моё лицо —

ну как можно было не заметить

. Там была смесь ярости, обиды, разочарования и желания ударить его. Фыркнул раздражённо:

— Ну всё… Пошло-поехало. Обиделась.

Постоял несколько секунд, цокнул языком и проворчал:

— Ладно, иди сюда.

И решил компенсировать «упущение». Как?

Правильно

— тем же самым, что всегда —

пальцами

. Его знакомым, понятным способом, который ещё работал, но был не тем, чего я так

хотела

.

Я тяжело вздохнула — не потому что было плохо физически, а потому что внутри что-то окончательно осело. И приняла эту новую, скучную, предсказуемую, почти смиренную

реальность

. Перестала ждать чуда, потому что, как я подумала:

«Чудо, похоже, в нашем доме вообще не прописано».

Но… в гостиной Саша «починил» наш несчастный комод. Что-то подкрутил, что-то поджал, где-то заклеил скотчем. Когда возился, матерился себе под нос:

— Пиздец, конечно… кто так делал?

Потом отступил на шаг и, вытирая ладонь о джинсы, сказал:

— Всё. Нормально теперь. Не дёргай его, а то опять сломаешь.

Хотя сломал, вообще-то,

он

.

Я смотрела на этот комод и чувствовала странное: он стал похож на олицетворение наших отношений — убогий, потрескавшийся, но стоял и —

что удивительно

— ящики всё ещё открывались.

Пока Саша возился с отвёрткой, я несколько раз собиралась сказать, что нам нужен новый. Но идея купить комод за наши деньги выглядела как фантазия. Да и Миронов так старательно работал над этим куском мебели, что я просто выдохнула и ходила дальше по квартире, делая вид, что ничего не произошло.

Но самой большой новостью ноября было другое: Саша наконец купил

машину

. Бордовую, старую Ладу «семёрку», которая тарахтела, как трактор. Взял её в кредит на пару месяцев, уверяя, что погасит всё до Нового года. Гордился ей так, будто это был не «жигули», а свежий «Мерс». Проводил рукой по рулю и говорил мне:

— Всё. Теперь ездишь со мной. Хватит в этих вонючих маршрутках кататься.

И правда. После пар, в его выходные, он забирал меня из универа. Иногда просто ехали домой, иногда — в парк, к Волге, на набережную. Сначала спорили, какую музыку включить: он хотел реп, я — рок. Вечно сверлили взглядами друг друга, подстёбывали, но почти каждый раз находили трек, который нравился нам обоим.

И тогда Саша ехал, слегка улыбаясь, кивал в такт, стучал по рулю. А я… орала текст, как ненормальная, высовывая руку в форточку. Чувствовала себя свободной — не просто от того, что теперь не нужно толкаться в душной маршрутке, а потому что в эти минуты

я не была ни дочкой, ни студенткой, ни «домашней женщиной»

. Я была просто

собой

.

Саша так и не сходил к врачу. Я не давила, но смотрела с тревогой. Иногда пыталась осторожно завести разговор, но он так же морщился, отмахивался и бывало добавлял:

— Потом, Оль. У меня работа, дед… Схожу скоро.

А это, в его понимании, уже было чем-то большим, чем обычное

«отстань»

.

Как-то вечером он попросил меня купить корм кошкам. Я забыла — просто вылетело из головы. Когда Миронов пришёл домой, заглянул в холодильник и увидел, что там пустота —

вспылил моментально

. Но в этот раз никто не орал. Никто не плакал. Он только тихо выругался:

— Да ёб... Ладно.

Схватил куртку и

ушёл в круглосуточный магазин

. Когда вернулся, поставил пакеты на стол, выложил корм кошкам — всё в молчании. Я стояла у стены и смотрела, как коты лопают еду, и мне стало так стыдно, что я прошептала:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Прости… я правда забыла.

Саша выдохнул, не посмотрев, но сказал:

— Больше не забывай.

И всё. Без

«ты охуела»

и прочего, просто —

«не забывай»

.

В целом я всё ещё

пыталась

быть «хозяйкой». И у меня всё ещё получалось

плохо

. Сжигала картошку, оставляла пыль, просто откладывала всё «на завтра». Миронов, уставший после смены, иногда бурчал:

— Да что ты опять…

Но чаще просто делал сам, без претензий. И я старалась, даже если снова получалось хреново.

К родителям уезжала редко, но всё же — уезжала. Просто потому что там был суп, чай с конфетами и ощущение, что я снова ребёнок, а не взрослая женщина, живущая с парнем, который ругается за корм и моет полы лучше меня.

Саша теперь не молчал, когда я уезжала. Писал:

«Скучаю, задолбала, когда приедешь?»

— и в этом было всё: и любовь, и тоска, и злость.

А фоном была усталость.

Миронов

пахал

. Иногда выходил даже в свой выходной, чтобы быстрее расплатиться с кредитом. Возвращался поздно, уставший, с мешками под глазами, молча ставил чайник и садился за стол в кухне.

А у меня была учёба, сессия на носу, конспекты, выгорание. Я приходила домой, падала на кровать и засыпала, даже не переодевшись. Саша не трогал — только укрывал и всё.

К подругам я больше не ходила. И не потому что боялась ссор или ревности. Просто не тянуло. Я чуть успокоилась: напелась, насмеялась, натусовалась.

Пока

хотелось тишины.

Ноябрь закончился серо, влажно, с хрустом снега под ногами и запахом сигарет, впитавшимся в кухонные занавески. Но я знала, что пока мы вместе — пока Саша ставит чайник, а я скидываю кошек со стола — мы справляемся.

Пока ещё

— справляемся.

Но потом наступил

декабрь

и этот месяц оказался куда жёстче всех предыдущих, как будто решил взять всё плохое, собрав в одном флаконе.

В пятницу, сразу после пар, я приехала домой и счастливая уселась перед зеркалом. Новая подводка, только что купленная, прямо просилась на веки. Я с усердием вырисовывала стрелки — идеально симметричные, как по линейке. Утром мы со Светой и Стасей дружно прогуляли первую пару по физре и отправились в «Л’Этуаль», где девчонки обрушили на меня лавину косметических советов и уверенно довели до кассы. Там были и баночки с уходом, и куча декоративки — новый тональник, консилер, румяна, тушь, подводка… словом, всё, что можно, чтобы превратиться в конфетку.

Я честно попыталась сопротивляться, но Света с её непоколебимой уверенностью и Стасина аргументация в духе

«ну это же предновогодние скидки!»

окончательно сломали мою волю. Пришлось расстаться с накоплениями, которые я бережно откладывала и героически не тратила целую вечность.

Если бы нас не поджимала пара по информатике с самым токсичным преподом универа — тем, у которого любое опоздание каралось как минимум расстрелом, — мы бы наверняка прошлись по всем магазинам на площади Лядова.

Дома я ждала, когда вернётся Саша. Он уехал к деду и отцу — у них прорвало трубу, и теперь весь мужской состав семьи сражался с канализацией. Вернее,

Саша

сражался. Потому что отец был, как обычно, на работе, а у деда спина уже давно была не предназначена для сантехнических подвигов. Но я надеялась, что всё быстро закончится, и спокойно продолжала наводить красоту перед вечерней

тусовкой

, на которую собиралась добрая половина нашей группы.

Антон — тот самый счастливый обладатель BMW X5 и чуть ли не король универа — звал всех на свою дачу за городом. Лично меня он не пригласил, но вот Свету —

да

. А с этой девчонкой можно было попасть хоть на закрытую вечеринку в Кремле. Единственная проблема:

«Как добраться до дачи, если машина только у моего парня?»

Света, особо не вдаваясь в церемонии, предложила, чтобы Саша подвёз нас и заодно остался. А если он вдруг не захочет и уедет — ну, такси в помощь, все скинемся. Я пообещала спросить, как только он вернётся домой.

И вот уже было семь вечера. Мой телефон трещал от сообщений — Света и Алёна, писали с вопросом:

«Когда выезжаем?»

А я всё никак не могла дозвониться до Саши. Видимо, он окончательно слился в унитаз вместе с дедовской канализацией. Света негодовала, писала, что мы опоздаем на всю вечеринку, и вообще сто лет назад надо было вызывать такси. Я старалась не обижаться. Это же Света — моя самая «чуткая» подруга. Просто продолжала названивать Саше снова и снова… пока, наконец, в трубке не раздался его голос вместо бесконечных гудков:

— Алё, — даже по одной интонации можно было понять:

он в говнище

. Видимо, в прямом и переносном смысле.

— Привет! — слишком радостно воскликнула я. — Ну как ты? Закончил?

На том конце — вдох сквозь зубы.

— Закончил. Руки по локоть в дерьме. Дед, блять, кран перепутал, всё пришлось переделывать. Спина болит, но канализация теперь как ёбаный космический корабль. Что у тебя?

Я прикусила губу. Момент был явно

не лучший.

Но Света уже в десятый раз писала:

Светлана

[19:23]

ОЛЬ, МЫ ВЫХОДИМ ИЛИ ЧЁ?

И я, не в силах больше тянуть, выдохнула:

— Слушай, там у Антона тусовка... Ну, на даче, на Бору. Там почти весь поток будет, и Света, Алёна — все едут. Я… эм… подумала, может, ты нас подбросишь? Типа... только довезти, тридцать минут всего, ты ж теперь с правами и машиной…

Он протяжно выдохнул и выдал уставшим голосом:

— Ты серьёзно? Я весь день в говне, а ты мне — «подкинь нас на Бор»?

— Ну, да, но… ты мог бы остаться! — быстро добавила я. — С нами вместе потусоваться.

И тут же пожалела, что сказала это, потому что

знала

Сашу. Он терпеть не мог пафос, «Антош» с BMW и пьяные танцы под драм-н-бейс.

Он помолчал. Видимо, представлял всю эту картину:

он, после недели смен, после сантехники, в бордовой «семёрке» везёт трёх девчонок на дачу к какому-то Антону.

— Ты прям хочешь туда? Прям вот так надо, да? — сухо спросил он.

«Началось».

— Мы просто хотим расслабиться, потанцевать, — промямлила я. — Ничего такого.

— Ага, — хмыкнул. — Да я знаю это «ничего такого». Дохуя пацанов, девок и бухла… отличный же набор.

Телефон вибранул, я оторвала его от уха и увидела очередное сообщение:

Светлана

[19:26]

ОЛЯ!!!

— Саш... просто скажи, ты повезёшь нас или нет?

Я услышала, как он чиркнул зажигалкой и, наверное, выдохнул дым. Уже приготовилась к «нет», но вместо этого он сказал:

— Через пятнадцать минут приеду. Но я там не останусь.

— Саш...

— Я сказал: довезу — и всё. Не проси больше, — и

отключился.

Обида за слова Саши и радость от предстоящей поездки накрыли меня с головой. Все чувства перемешались, но вместо того, чтобы разбираться в них, я тут же набрала Свете сообщение:

Ольга

[19:28]

Мы заедем за вами минут через сорок

Ждите)

Миронов вернулся домой в куртке, в старых штанах, с каплями воды на воротнике и выражением лица, как у человека, который только что прокопал туннель от Нижнего до Владивостока голыми руками. От него не просто пахло —

несло так

, будто он лично жил в канализации с той самой прорванной трубой.

Я тут же прикрыла нос тыльной стороной ладони, изображая почёсывание щеки —

незаметно

, чтобы не обидеть. Потому что знала, как сильно это может его задеть. Особенно когда он реально

впахивал весь день

.

Саша смерил меня взглядом, оценивая состояние квартиры, кошек, меня… И застыл на

мне.

На стрелках, ровных блестящих скулах, длинных, прокрашенных ресницах, на том, как я нервно дёрнула юбку, которая вдруг стала слишком короткой.

— Ты что на кастинг «Холостяка» собралась? — буркнул он.

— Мы сегодня в «Л’Этуаль» ходили, — ответила я как можно спокойнее. — Света мне помогла выбрать тональник. Ну и тушь. И… кое-что ещё.

— «Кое-что»? — переспросил он, уже двигаясь в сторону комнаты.

А я

знала

, что он там увидит все эти баночки, блестяшки, пудры, хайлайтеры, коробку теней на девять оттенков и три пробника духов, вываленных из пакета на кровать. Всё это великолепие я не успела убрать.

Саша встал в дверях.

— Это всё ты купила? — глухо спросил он.

— Ну да, — попыталась улыбнуться. — Там скидки были…

— Сколько? — резко перебил.

Я сглотнула.

— Ну... тысячи на три. Или четыре.

— Тысячи?! — уставился на меня. — Четыре, сука, тысячи?! На краску для рожи?!

— Это мои деньги! — вскрикнула я, тут же разозлившись. — Я их копила! И имею право потратить их на то, что хочу!

Саша наклонился вперёд. Его взгляд был таким холодным и жестоким, что я чуть не шагнула назад.

— Не твои, а папашины, — он ткнул в меня пальцем, но не коснулся. — Ты нихрена не заработала. Ты даже не знаешь, что такое деньги, чтобы так их выкидывать.

Я держала себя в руках, но было сложно не заплакать от злости.

— Чего ты взъелся?! — крикнула, не сдержавшись. — Я не двадцать тысяч потратила, а три! Ты вообще что несёшь?!

На секунду он заткнулся. А потом, весь воздух, что я так тяжело выдохнула, вдруг пропал.

— Я на дошиках, блять, живу, — резко свистнул зубы, — чтобы тачку заправить, потому что у нас каждый рубль на счету, а ты херачишь по три косаря на блёстки, — презрительно сощурился, глядя на меня. — Ты живёшь как принцесса, Оль. Ты в жизни ничего не видела. И даже не понимаешь, как оно — когда жить не на что.

Это было как нож в сердце. Саша на мгновение закрыл глаза, а потом не вынес всего этого — приложил ладонь ко лбу и, почти сдавленно, сказал:

— Всё. Я в душ, — и сбежал, даже не глянув, не сказав ни

«переоденься»

, ни

«смывай эту херню»

.

В ушах всё ещё звенело от его

«три косаря на блёстки»

. И стало так обидно, что подступил ком к горлу. Потому что я всего лишь хотела побыть красивой для себя и… чёрт побери,

для него

.

Подошла к шкафу, чтобы сменить юбку на джинсы, и давила в себе сразу три чувства — вину, злость и обиду. Они крутились внутри, как рой, и зудели на фоне воспоминания, которое всплыло само собой: как в сентябре Саша

уговаривал

меня переехать к нему. Как я

говорила

тогда, что не хочу быть обузой — что не работаю, что учусь. Как он

уверял

меня, что справится

сам

. И вот теперь этот же человек говорил мне, что я

«живу как принцесса»

и

«в жизни ничего не видела»

. Хотя он прекрасно знал: мои родители помогали, чтобы я могла спокойно учиться, а не думать о финансах. И я никогда не тратила эти деньги на фигню. Только самое нужное: еда, проезд, лекарства. Даже одежду не покупала.

А в этот день… впервые за месяцы… позволила себе маленькую роскошь — хотела просто порадовать себя. И именно в этот день из Саши полезло всё говно, которое он, видимо,

копил

.

Я натянула джинсы и вышла в коридор — ровно в тот момент, когда Миронов выскочил из ванной. Футболка прилипла к мокрым плечам, штаны сидели криво, капли воды скатывалась по лбу, но ему было плевать. Он дёрнул куртку, накинув её наспех, наклонился, чтобы завязать шнурки — даже не глядя. Всё в нём кричало:

«Поехали быстрее, давай уже, хочу это закрыть и забыть».

Я поправила шарф, застегнула парку, и — чтобы хоть как-то разрядить обстановку — робко спросила:

— Может, голову посушишь? Там холодно.

Он только скосил на меня взгляд и буркнул:

— Что сушить? У меня два волоса, — провёл ладонью по почти бритому затылку. — Печка в тачке работает, не заболею.

Потом шагнул к двери:

— Пошли уже, чего встала?

Сдержав раздражение, мы вышли в подъезд, оставив дома трёх кошек, но прихватив с собой целое море обид и недовольства.

На улице было темно и морозно. Саша шёл впереди, я — молча за ним. Его бордовая Лада с облезлыми дверями и одним кривым дворником стояла на обочине, как уставший пёс, переживший не одну передрягу. Машину успело слегка припорошить снегом.

Саша забрался в салон первым, я — следом. Ещё не успела закинуть ноги, как он раздражённо бросил:

— Ноги от снега обстучи.

Я задержала дыхание от злости, но промолчала. Спорить сейчас, когда он уже был на взводе, — себе дороже. Обстучала подошвы от того жалкого снега, который успела насобирать за эти пять метров от подъезда и

захлопнула

дверь. Саша дёрнулся, будто я не дверью хлопнула, а треснула его по голове. Тяжело выдохнул, но ничего не сказал — просто завёл двигатель. Я и так знала, что у него в этот момент крутилось в башке:

«Я сколько раз говорил не хлопать дверью?»

Но я лишь сложила руки на груди, изображая полное равнодушие.

Миронов вылез из машины, схватил щётку, и стал быстро стряхивать снег с капота и крыши, пока я наслаждалась теплом от работающей печки, хотя внутри всё равно было холодно. Салон пах дешёвым резким ароматизатором, пластиком, чуть сигаретами и ещё чем-то неуловимо Сашиным. Обшивка сидений была потёртая, на панели тянулась трещина. На пассажирском сиденье валялась бутылка воды и пустая упаковка из-под жвачки.

Саша вернулся обратно, хлопнув дверью уже сам —

но, конечно, правильно

— и мы наконец тронулись. Пока ехали он смотрел на дорогу, сжав руль чуть крепче, чем обычно. Я же глядела в окно. За стеклом проносились тёмные дома, редкие фонари и люди. Музыку не включали.

Я хотела что-то сказать, типа

«Спасибо»

или

«Ты не обязан был»

, или

«Прости»

, но не смогла, потому что он тоже ничего не говорил. Потому что в этой машине сейчас ехали не двое влюблённых, а два отдельных мира, каждый со своей обидой.

Саша поворачивал с привычной уверенностью, пощёлкивая поворотником, вжимая педаль сцепления с той злой точностью, с какой только он умел. Иногда бросал на меня короткий взгляд, будто хотел что-то сказать, но каждый раз глотал слова.

Пятнадцать минут прошли, как вечность. Мы подъехали к дому Светы. Миронов не выключил двигатель — просто поставил на ручник, опустил руки и уставился в лобовое стекло.

— Пусть выходят, — сказал он ровным голосом.

Я достала телефон, открыла чат со Светой и быстро напечатала:

Ольга

[20:18]

Мы у подъезда

Выходите

Через минуту что-то громыхнуло — и из двери с громким лязгом вылетела Света. В белой шубе, белых ботфортах, с белым рюкзаком и выражением лица, словно она собирается не на вписку, а как минимум на гастроли по городам России. За ней — Алёна. Скромная, тихая, с румянцем на щеках, в серой курточке и вязаной шапке с помпоном.

Света сразу же закричала:

— Ну наконец-то!

И, не теряя ни секунды, дёрнула заднюю дверь и буквально влетела в салон, хлопнув Сашу по плечу, будто они друзья с детства, хотя увиделись вживую

впервые

:

— Саня! Ты просто герой, понял? Реально, вообще лучший мужик на этой планете, что нас везёшь! Когда приедем к Антохе, я у него стащу бутылку самого дорогого вискаря и налью тебе шот в благодарность. Не отвертишься!

Миронов лениво посмотрел на неё в зеркало заднего вида, с выражением:

«Ты серьёзно?»

— и глухо сказал:

— Я не останусь.

— В смысле не останешься?! — округлила глаза подруга. — Нет, слышь, ты охренел? Ты нас везёшь, значит, и тусуешься с нами! Ну, хотя бы часик! Один шот и вали, если так припрёт!

На его виске выступила жилка. Ему всё это было совсем не в кайф, поэтому я быстро влезла, пытаясь разрядить обстановку:

— Свет, он подумает, ладно? — улыбнулась, стараясь звучать спокойно. — Саша просто устал после того, как вернулся от дедушки. Представляешь, у них там всю канализацию прорвало. Весь день помогал.

— Да я что… — она пожала плечами, закатив глаза. — Просто хочу, чтоб мужик тоже повеселился. Пусть отдохнёт, а не только шофёром подрабатывает.

Я выдохнула и уселась поудобнее, уставившись в боковое стекло. Саша обернулся на девочек и глухо выдал:

— Это все? А где ещё одна?

— Ага, — кивнула Света. — Стаська не поедет. Она к своему петушку в часть умотала на два дня. Типа, романтика и всё такое.

Миронов повернулся обратно к рулю, почти не проявляя эмоций. В зеркало заднего вида он бросил взгляд на Алёну — та скромно улыбнулась и пробормотала:

— Привет…

— Здарова, — переключил передачу — и мы поехали.

Бордовая Лада покатила нас в сторону Бора сквозь ночной город. Света болтала без умолку. Алёна тихонько смеялась. Саша молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, время от времени бросая быстрый взгляд в зеркала.

А я всё это время не могла отогнать мысль:

«Как же он, чёрт возьми, хорошо водит».

Словно за рулём был не парень, который месяц назад только сдал на права, а человек, для которого педали и руль — как продолжение тела. Ни рывков, ни резких движений. Он тормозил плавно, поворачивал мягко, перестраивался с точностью до миллиметра. Внутри машины всегда было ощущение безопасности и такого спокойствия, что аж уснуть можно было.

Через несколько минут мы добрались до Борского моста. После него дорога пошла хуже — меньше фонарей, больше ям. Я включила навигатор в телефоне и негромко подсказывала Саше повороты:

— Там направо… потом налево… вот здесь сверни налево.

Миронов просто слушал и ехал.

«Какой же он… надёжный. Как бы мы ни ругались, ни кололись словами, всё равно — везёт».

Когда свернули с основной дороги к коттеджным домикам, машину начало потряхивать. Асфальт кончился, началась ухабистая снежная каша, перемешанная со льдом и утрамбованной грязью.

— Бля, — выругался Саша себе под нос. — Только бы не застрять здесь к ёбанной матери.

Света засмеялась:

— Да нормально! Если что, мы тебя вытолкаем! Женской бригадой!

— Без меня, — буркнула я, даже не глядя в её сторону.

— Эй! — тут же возмутилась подруга. — Своему мужику помогать надо, а не нос воротить.

— Ага, — хмыкнула я, — только наша карета сейчас в сугроб превратится.

Если бы мы реально увязли в этих снегах, Саша бы понял, что от меня толку ноль. Ну серьёзно — пятьдесят кило против старой Лады? Да я сама бы в снегу по колено застряла. А вот Света — другое дело. Она хоть коня на скаку остановит, хоть в горящую избу войдёт. Настоящая русская баба, как говорится.

Но Саша —

слава всем богам

— всё-таки справился. Орудуя рулём и педалью газа, выбрался из снежной ловушки и аккуратно подвёз нас к дому, откуда уже било музыкой. Из окон светили красные, синие, зелёные гирлянды. У крыльца стояли машины: чёрный, блестящий BMW Антона, красный Nissan Juke девочки с потока Юли, серый Hyundai Solaris и ещё какая-то убитая Лада девятка. На пороге кто-то курил, смех и голоса доносились даже сквозь закрытые окна.

Света, не теряя ни секунды, выскочила первая. Алёна — за ней, потише, но тоже оживлённая.

— Сань! — крикнула Света, заглядывая в окно. — Ты просто лучший! Заходи внутрь, ладно? Я тебе шот налью. Буду ждать!

Алёна неловко улыбнулась:

— Спасибо большое… Правда, очень выручил.

— Пошли! — закричала Света, таща её за руку.

Миронов отвернулся в сторону, даже не кивнув им в ответ. Челюсть у него была сжата так, словно он держал себя за горло изнутри. Я осторожно положила ладонь ему на колено, посмотрела сбоку, чуть склонив голову, и тихо сказала:

— Спасибо, что довёз.

— А куда деваться, — хрипло пробурчал он. — Ты попросила.

Я сглотнула, почувствовав, как внутри всё скребёт.

— Я хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Саша нехотя чуть повернулся и посмотрел на меня. Глаза у него были острые, как лезвия.

— Серьёзно? — тихо, но зло выдохнул. — После всего этого цирка — ты хочешь, чтобы я туда попёрся?

— Просто… я не знаю, как всё пойдёт, — прошептала. — Я же ни с кем из них толком не тусовалась. Мне стрёмно. А с тобой — не стрёмно.

Он пару секунд молчал. А потом сказал без эмоций:

— Не то чтобы я горю желанием смотреть, как ты там ржёшь с этим Антоном и его шайкой.

— Саш…

— Что? Ты собралась туда. Я тебя довёз. Дальше что?

Я прикусила губу.

— Я просто хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Он тихо фыркнул, без улыбки:

— Знаешь, чего

я

хочу? Чтобы ты сказала: «Поехали домой», — выжидающе посмотрел на меня, но мне даже отвечать не пришлось, потому что мой прямой, упрямый взгляд всё сказал за меня. — Но ты не скажешь.

Я понимала, откуда эта злость. Но всё равно не могла взять в толк, зачем он вообще тогда согласился нас везти, если теперь ждал, чтобы я попросилась домой. А его оправдание

«Ты попросила»

прозвучавшее ранее меня не убедило.

Саша внимательно посмотрел на меня.

— Слушай сюда, — спокойно сказал он. — Я пойду. Но ты там не нажираешься. Ни капли лишней. Поняла?

Сердце сжалось и дрогнуло. Меня будто окатили кипятком — от облегчения и любви.

— Поняла.

Он провёл ладонью по лицу, сдавленно выдохнул:

— Ладно… Пошли, — открыл дверь и вышел.

«Надеюсь, мы переживём этот вечер, даже если я не смогу сдержать обещание».

Глава 9

Мы открыли дверь, и на нас сразу хлынул громкий звук с гулким басом, от которого вибрировал даже пол под ногами. Играла «Порнозвезда» Pharaoh, ЛСП. Дом был погружён в полумрак, но гирлянды разных цветов мерцали повсюду.

Внутри пахло кальяном, сладким алкоголем и деревом из камина. Люди стояли группками, разговаривали, пили из пластиковых стаканчиков, кто-то смеялся до хрипоты. Никто не танцевал, но всё гудело, как растревоженный улей.

Дом был трёхэтажным — с крутой деревянной лестницей слева, ведущей наверх. На первом этаже открытое пространство, где всё вокруг было тёплого медового цвета: бревенчатые стены, светлый деревянный пол, массивный, длинный стол сбоку с лавками вместо стульев. Справа виднелась уютная кухня с островком, на котором уже громоздились чипсы, бутылки, коробки и контейнеры из-под еды.

В глубине помещения — диван, кресла, телевизор над камином, где несколько ребят зависли в приставке, кричали

«давай, давай, бей!»

, перекрывая музыку. За столом кто-то курил кальян, дым поднимался ленивыми кольцами к потолку. Вдоль стены висели рюкзаки, куртки, шапки — все ребята приехали с ночёвкой.

Через застеклённую дверь на задний двор можно было разглядеть сад — там, на холодном воздухе, под уличной лампой, шевелились силуэты. Кто-то жарил шашлыки, лениво размахивая щипцами.

Я сразу почувствовала, как Саша напрягся. Это был не просто дискомфорт — это был его характерный

«контролирую каждый звук»

режим. Плечи широкие, спина прямая, челюсть сжата. Он стоял рядом, будто не на вписку попал, а на разведку.

— Ура-а-а! Саня всё-таки пришёл! — выкрикнула Света, заметив нас. Я аж зажмурилась — её голос, как всегда, пробивал сквозь

всё

.

Пока мы с Сашей стояли в прихожей, подруга уже бодрым шагом шла к нам. В её руке — шот с янтарной жидкостью.

— На, герой дня! — весело протянула Саше. — За доставку трёх принцесс на бал. Самый охрененный водитель. Держи, заслужил!

Я украдкой посмотрела на Миронова, затаив дыхание. Он не улыбался, только смотрел на Свету холодным, внимательным взглядом.

«Примет или откажется? А может, вообще пошлёт её куда подальше?»

Он посмотрел на рюмку, как на какое-то инородное тело, словно вспоминал все вписки, которые устраивал сам больше года назад. Света не отводила взгляда — стояла, улыбаясь и слегка раскачиваясь на носках. Саша вздохнул, чуть скривившись и

взял

шот.

— Ладно, хрен с вами. Но только один.

Подруга довольно засмеялась и хлопнула его по плечу чуть сильнее, чем стоило. Миронов едва заметно сморщился, а потом залпом опрокинул рюмку, быстро выдохнул сквозь зубы и протянул обратно.

— Вот это другое дело, — довольно сказала Света и понеслась обратно вглубь дома. — Давайте за стол!

Саша проводил её взглядом и посмотрел на меня. Лицо — как всегда каменное, но я знала его достаточно хорошо, чтобы заметить — он чуть-чуть расслабился.

— Спасибо, — прошептала я, снимая куртку.

Он ещё раз глянул на людей, на мерцающие гирлянды, на кальян вдалеке, на меня.

— Ты ж меня знаешь, Оль, — буркнул. — Я тут, как слон в посудной лавке.

Я невольно улыбнулась. Он чуть-чуть шутил — и это уже было прогрессом по сравнению с тем, что происходило ранее. Ведь я прекрасно знала, как ему тяжело даётся общение с новыми людьми. Вся его жизнь — одна компания, одни и те же друзья, свои локальные приколы. И даже с ними он держался сдержанно: не напивался, не шумел, не выплясывал. А уж сейчас — оказавшись в месте, где нет ни одного друга — для Саши была

настоящая пытка.

Мой бывший, Серёжа, наоборот: входил в любую компанию, словно дверь была сделана именно для него. Шутил, очаровывал, собирал внимание как магнит.

А Саша… смеялся, кажется, раз в год. И чаще всего, если где-то поблизости крутилась я.

Повесила свою куртку вместе с сумкой на крючок, и он, не глядя на меня, тихо сказал:

— Смотри, рядом держись. Я тебе серьёзно говорю.

Я сдержалась, чтобы не закатить глаза, но

язык — враг мой

:

— Миронов, я тебе не собака, чтобы рядом держаться.

Он медленно повернул ко мне голову, сощурившись так, что я почувствовала, как все волоски на затылке поднялись. Голос стал ниже, глуше, почти рычанием:

— Не пизди. Я знаю, как ты умеешь исчезать, когда вокруг толпа, — сделал полшага ближе. — Слушай внимательно, Оль. Если ты тут потеряешься — я носиться ни за кем не собираюсь. Просто беру куртку и валю. Один. Поняла?

У меня сжался желудок от его тона, а потом я сама себе усмехнулась:

«Ну да, конечно. Свалит он. От кого угодно — только не от меня»

. Но вслух, конечно, выдала своё фирменное

послушно-саркастическое

:

— Да, господин Миронов, — чуть поклонилась, отпуская ему улыбку. — Держусь рядом, не волнуйтесь. Можете поводок не доставать.

Он смотрел на меня, прикидывая, стоит ли мне сейчас выдать что-то жёсткое… или просто задушить взглядом. Но я увидела как уголок его губ еле-еле дёрнулся, буквально на полсантиметра — микросмешинка, когда он злился, но моя наглость его одновременно успокаивала. Тихо выдохнул, сдаваясь на секунду:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Дура ты, — бросил почти без эмоций и отвёл взгляд. — Ладно. Пошли уже.

Двинулся вперёд, а я протянула руку и взяла его за пальцы.

— Ага, вот теперь идём.

Он едва заметно фыркнул и мы прошли вглубь дома, лавируя между компаниями, гирляндами и клубами дыма. Из колонки уже шумел Boulevard Depo с треком «5 минут назад», с битом, который бил в грудную клетку.

Добрались до длинного деревянного стола, за которым сидели Света, Алёна, Лёша и Антон. Света радостно махнула нам рукой, а Лёша, заметив меня, заулыбался:

— Оля! Я думал, ты опять сольёшься.

— Не в этот раз, — фыркнула я, усаживаясь на лавку и потянувшись к трубке кальяна. — Мне нужно срочно снять стресс.

Дым обжёг горло, но приятно. Саша молча сел рядом, на самый край лавки. Лёша, между тем, протянул ему руку:

— Здорово, ты Саня, да? Я Лёха.

Миронов оценивающе посмотрел на него и только потом пожал руку.

— Ага.

— Как добрались-то? — спросила я, глядя на Лёшу.

Ответил Антон:

— Я их всех забрал — Лёху, Витьку, Олега и Настю — ещё после пар.

Света хохотнула:

— А вот мы с Саней чуть не застряли прямо у тебя под окнами, Тош! Намело же тут сугробов!

Наш мажор виновато улыбнулся и развёл руками:

— Я сам еле прорвался, если честно. Надо было двор почистить.

Тут я заметила на островке кухни коробку с пивом.

— Саш, — повернулась к нему и ткнула пальцем в сторону. — Принеси мне бутылку, а? Там вроде «Корона» стоит.

Он коротко кивнул, но по его лицу было видно, что он выбрал

«лучше я схожу, чем слушать эти разговоры ещё минуту»

, поэтому встал.

— Антон, а можно взять? — уточнила я, кивнув на пиво.

Он поднял банку:

— Да конечно! Завтра, как очухаемся, я тебе номер карты сброшу. Скинешь, сколько не жалко.

— Договорились, — улыбнулась я.

Миронов вернулся с кухни, неся в руке пиво.

— Спасибо, — поблагодарила я, принимая открытую бутылку.

Глоток оказался холодным и резким, но именно то, что было нужно. Саша не стал садиться за стол, но я протянула ему трубку кальяна:

— Хочешь?

Он скривился, покачал головой:

— Пошли лучше сиги покурим.

Я кивнула, взяла с собой бутылку и встала.

— И куда это вы? — тут же спросила Света, с любопытством приподняв бровь.

— Курить, — ответила я, проходя за курткой.

— Ну, тогда и мы с вами! — бодро воскликнул Лёша.

Саша мрачно посмотрел на толпу, которая увязалась следом, но промолчал. Через пару секунд всю нашу компанию обдало свежестью. На веранде горела яркая потолочная лампочка, под ногами был деревянный настил, который немного скрипел. Воздух пах дымом, морозом и жареным мясом. В углу под навесом стояли двое парней у мангала — угли потрескивали, искры поднимались вверх. Они были в толстовках и шапках, весело переговаривались между собой.

Я подошла к перилам и поставила бутылку на край. Встала боком к Саше, прислоняясь плечом. Он молча достал сигарету, прикурил, сделав глубокую затяжку, потом передал мне пачку. Лёша, хлопая по карманам, уже жаловался, что

«кто-то спиздил зажигалку»

, а Света достала свою и передала всем по кругу. Неловкое молчание повисло на секунду, но Света… она бы заговорила даже на похоронах.

— Ну что, — обратилась к парням у мангала, — что вы тут жарите? Колбаски? Или Тоха купил что-то на богатом? — и, не дожидаясь ответа: — Не замёрзли, кстати? Тут ветер такой, что у меня уши сейчас отвалятся!

Парни засмеялись.

— Крылья и шейка, — ответил один. — С утра мариновали. А мёрзнуть некогда — кто в баню, кто у мангала греется.

Другой прищурился:

— Кстати, кто с нами в баню? Градусов восемьдесят, веник дубовый. Есть желающие?

Света тут же повернулась к нам с ухмылкой.

— Ну что, господа и дама? Пойдём в баню, а? — глянула на Сашу прям

вызывающе

. Тот выдохнул дым, не удостоив её даже взглядом. — Там весело.

Миронов чуть дёрнул уголком губ — то ли насмешка, то ли

«отъебитесь»

. Я фыркнула, отпивая пива.

— Ты пойдёшь? — спросила Света, глянув на меня.

Я пожала плечами:

— А ты как туда собралась? Голой, что ли?

— Да похер, — хохотнула она. — Но вообще купальник взяла. А полотенце свистну у Антохи. Пошли со мной. Ну а что я одна с пацанами-то пойду?

— У меня ничего с собой нет, Свет… — развела руками. — Ни купальника, ни полотенца. Да и вообще… я не люблю бани. Там душно, жарко. У меня от этого башка кругом идёт.

Она закатила глаза:

— Ты просто не шаришь! Это же кайф, — подбоченилась, будто готовилась тащить меня туда за шкирку.

— Не пойду, — отмахнулась я, выдыхая дым. — Мне и так нормально.

— А я пойду, — внезапно вставил Лёша. — Обожаю баню. Там лампово.

Света одобрительно хлопнула его по плечу.

— Вот! Нормальный человек! Не то что вы.

Я хмыкнула, а потом Лёша вяло спросил:

— Сань, а ты? Пойдёшь?

Миронов затянулся, а потом медленно выпустил дым, глядя куда-то в темноту.

— Не. То что я вообще сюда приехал — уже подвиг.

Лёша кивнул и не стал настаивать. Я посмотрела на хмурый профиль Саши, на сигарету, зажатую между пальцами, на то, как жёлтый свет ложился на его лицо… И внутри тихо разлилось тепло.

Он никак не реагировал на очевидный всем (

или только мне

) флирт Светы, не собирался оставлять меня одну, уходя в баню, — просто, как всегда, оставался со мной.

Я улыбнулась, взяла его под руку и положила голову ему на плечо. Он даже не сдвинулся — продолжал курить, делая вид, что ему всё равно.

— Пиво будешь? — спросила я, подняв на него глаза и кивнув на свою бутылку.

— Давай, — нехотя сказал он.

Протянула ему бутылку. Он сделал глоток, чуть поморщился и вернул мне.

— Сойдёт, — буркнул.

— С лаймом было бы лучше, — усмехнулась я и поймала Сашину улыбку, кажется, первую за весь вечер.

Света затушила сигарету в пепельнице и обиженно буркнула:

— Ладно, пойду девок искать в баню.

Я проследила за тем, как она возвращается в дом, а Лёша тем временем отошёл к ребятам у мангала. Болтал, смеялся, что-то показывал на телефоне — был в своей стихии. А мы с Сашей молча докурили, допили остатки пива. Он выкинул бычок в стеклянную бутылку и мы вернулись в дом. Внутри играла песня — «I Got Love» Miyagi и Эндшпиль, с рвущим нутро битом.

— А-а-ай! Обожаю эту песню, — довольно проскулила я, вещая куртку на крючок.

— Да кто бы сомневался, — фыркнул Саша, закатив глаза. Он слышал её, наверное, раз сто, потому что я включала её везде: в машине, дома, в наушниках, в колонке.

Уселся на лавочку, откинулся назад, упершись локтями в деревянный стол, вытянув ноги вперёд. Сел так, словно он тут наблюдатель, а не участник. А я ринулась танцевать. Музыка качала, и внутри наконец отпустило. Вино из воздуха, сигареты, пива, шума, огней, смеха, тепла в комнате — всё смешалось, закружилось. Я двигалась легко, свободно, чуть прикрывая глаза, позволив телу делать всё за меня. Иногда ловила внимательный и

настороженный

взгляд Саши. Он смотрел не на меня, а через — выискивал в толпе того, кто тоже смотрит.

«Ну да, конечно. Я танцую — а он, как охранник, сканирует периметр».

А мне так хотелось, чтобы он смотрел на меня жадно и голодно. Но

нет

. В этот день — его холодные глаза искали угрозу, а не мои бёдра. Поэтому я развернулась к толпе и присоединилась к девчонкам с потока, смеясь и позволяя музыке войти в кровь. Отбросила волосы назад, подняла руки и таяла в этой песне, в ритме, в свободе, которую Саша не мог контролировать.

Через пару песен, я, раскрасневшаяся, подошла к лавочке и плюхнулась рядом с ним. Грудь вздымалась, волосы растрепались, в животе всё пульсировало от ритма. Миронов мельком посмотрел на меня тяжёлым, оценивающим взглядом и хмыкнул.

— Ну ты оторвалась, — пробурчал он, будто я только что танцевала стриптиз. — Ещё немного — и я бы подошёл, прикрыл тебя, чтоб не глазели.

Я сморщилась, закатив глаза:

— Ты…

Но договорить не успела. Антон, уже прилично разогретый, встал перед столом и поднял бутылку с этикеткой, которая явно стоила больше, чем вся моя косметика.

— Так, народ, ну что… вискарик?

Толпа одобрительно засвистела в ответ, а один из наших однокурсников уже бодро выставлял стопки на стол.

— Сань, Оль, вам наливать? — спросил Антон, глядя на нас.

Мой взгляд автоматически скользнул к Саше. Мне действительно хотелось выпить, несмотря на моё обещание — не напиваться. Хотя бы чуть-чуть, чтобы просто плавать в музыке, а не тонуть в мыслях.

Миронов чуть покосился на Антона, потом перевёл взгляд на ряды выстроенных стопок, потом — на меня. Его глаза были выжидающе-холодные.

«

Если я сейчас просто возьму стакан — это будет как наступить ему на больную мозоль»

.

— Ты будешь? — тихо уточнила я.

Он коротко, почти презрительно выдохнул носом:

— Нахера? — отвернулся к Антону и сухо бросил: — Мне — не.

Тот кивнул, уже отворачиваясь, чтобы наливать другим. Я всё ещё смотрела на Сашу. Он повернул голову обратно, взгляд упал мне прямо в глаза. Ждал, что я сама скажу

«не буду»

, но сил быть правильной девочкой у меня не осталось. Слишком уж было всё натянуто за этот вечер.

— А мне можно? — осторожно спросила у него.

Миронов секунду смотрел, потом нервно фыркнул.

— Один. Один, Оля, — голос был тихим, но резал воздух. — И только потому что я тут. А если увижу, что ты начинаешь улетать — заберу подмышку и унесу в тачку. Поняла?

У меня дрогнули губы — то ли от облегчения, то ли от напряжения.

— Поняла… — прошептала.

И тут Антон снова посмотрел на меня, приподняв бутылку в знак вопроса.

— Да, наливай, — кивнула я.

«Один шот

.

Только один. Или… ну… посмотрим».

Музыка на фоне сменилась на песню «Витамин» Скриптонита, кто-то громко засмеялся, а девчонки завизжали, поднимая рюмки. Выбросив из головы все предрассудки, я встала и одновременно чокнулась со всеми ребятами и с Сашей — стопка к его бутылке пива. Опрокинула рюмку залпом. Виски обжёг горло, хлестнул в нос, ударил в грудь. Я поморщилась, прижимая ладонь ко рту.

— Боже… — тут же поискала глазами хоть что-то запить.

— На, — Антон благородно пододвинул ко мне бутылку колы и пустой стакан. — А то вижу, сейчас помрёшь.

— Спасибочки, — хрипло выдохнула я, наливая половину стакана и запивая.

Сладкая кола с пузырями прошла как спасение. Горло отпустило, мир стал чуть-чуть мягче.

Время потекло. Музыка шумела. За столом все шутили, рассказывали дурацкие, смешные истории. Юля перебивала, Антон ржал так, что дрожал стол. Света и Алёна давно смылись — их, наверное, уже парили в бане веничками до красноты. Я чаще молчала, крутила новую бутылку пива в руках и слушала, иногда хихикала, а иногда вставляла что-то короткое, типа

«А в итоге кто блевал?»

или

«Господи, Антон, ну ты и долбанутый»

. Ребята смеялись и спорили, а я растворялась в этом тепле, шуме, в том, что на секунду никто никого не судит.

Саша пил пиво маленькими глотками, словно растягивал удовольствие или просто не хотел быстро кончать бутылку, чтобы не пришлось идти за новой.

Лёша, решивший повременить с походом в баню, пару раз попытался втянуть Сашу в разговор. Миронов отвечал коротко, редко, скупо, но не отмораживался. И это, пожалуй, уже было победой.

Виски снова разливали. Толпа оживилась.

— Оль, ты? — спросил Антон, подмигнув.

Я покачала головой, пряча глаза в стол. Кивнула в бок, в сторону Саши.

— Не, спасибо.

А внутри было мерзкое ощущение, будто я шпион, который вынужден делать вид, что он святее Папы Римского. Хотя хотелось —

боже, как хотелось

— ещё один шот. Хоть глоток свободы. Хоть глоток тумана, в котором не надо думать.

«Нет. Обещала — держи себя в руках».

Я вздохнула, отодвигая стопку.

Ребята вокруг танцевали в полутьме под мерцающие гирлянды, кто-то жевал салаты, кто-то громко ржал над чьей-то шуткой. За столом забили новый кальян — дым поднимался плотным облаком, пах мятой и какой-то сладкой жвачкой. Через какое-то время парни притащили целый поднос шашлыка. Дом моментально наполнился запахом жареного мяса.

Я, как обычно, почти ничего не ела — ни салатов, ни шашлыка, ни закусок. Разве что чипсы машинально закидывала в рот. Не потому что еда была плохая или я пыталась «держать себя в форме». Просто… так сложилось. Проблемы с едой у меня начались ещё в десятом классе, и с тех пор аппетит появлялся редко. Обычно Саша всегда пытался впихнуть в меня хоть что-нибудь. Но в этот вечер он тоже не притронулся к еде.

На голодный желудок алкоголь ударял сильнее. Голова слегка кружилась — от виски, пива, музыки, обрывков разговоров вокруг. Всё смешивалось в одно общее шумное настроение.

И тут —

наконец-то

— вернулись Света и Алёна. Света встала рядом с моим плечом. У неё были красные щёки и влажные волосы на висках.

— Баня — за-чё-ё-ёт! — победно протянула она, глядя на Антона.

Тот довольно фыркнул:

— Я ж говорил.

— Наливай нам, — заявила она, указав пальцем на бутылку.

Антон, разумеется, даже не подумал возражать — уже тянулся к виски. Света хлопнула меня по плечу:

— И ты давай с нами.

Я аж икнула от неожиданности и выдавила натянутую улыбку:

— Не-не… я не буду.

Она уставилась на меня, словно я сейчас объявила, что ухожу в монастырь.

— Ты издеваешься, что ли? — возмутилась. — Оль, ну ты же понимаешь, что это преступление. Преступ-ле-ни-е.

Я закатила глаза и потянула её за локоть, чтобы наклонить её ухо к своему рту.

— Саша меня тут контролирует, — прошептала. — Не даёт расслабиться.

Света дёрнулась назад, прищурилась и посмотрела на него… ну, мягко говоря, с

неодобрением

. Окинула его взглядом с ног до головы, оценивая:

«Вот этот? Вот этот командует, да?»

Миронов в этот момент залипал в телефон, лениво крутя бутылку пива в пальцах. Света закатила глаза так, что могла увидеть свою затылочную кость.

— Надо было приезжать на такси, — проворчала она мне на ухо. — Одни бы кайфанули нормально.

Я усмехнулась, а она уверенно заявила:

— Сейчас всё решу.

Я недоумённо посмотрела на неё, но Света уже отходила на пять шагов… и направилась к Лёше, который стоял у камина, подкидывая полено. Она склонилась к нему, хватая за рукав. Тот выпрямился с улыбкой, глядя на неё. Света что-то прошептала ему на ухо… Он резко поднял бровь, потом тихо хмыкнул — как человек, который внезапно получил приглашение в

мини-заговор

. Бросил оценивающий взгляд на меня, а потом на

Сашу

. И в итоге ухмыльнулся с выражением

«ладно, погнали смотреть, что выйдет».

Миронов всё это —

слава Богу

— не увидел, продолжая листать ленту в телефоне.

Лёша подошёл ближе, изобразив полную невинность:

— Сань, погнали курить?

Я чуть не поперхнулась воздухом.

«Ах ты, Света. Ты решила отвлечь его — подарить мне пять минут свободы».

Миронов поднял голову и холодно посмотрел на Лёшу:

— Схера ли мне с тобой выходить?

Я всосала воздух сквозь зубы. Лёша вообще молодец, что не обмяк.

— Да просто… — он почесал затылок, включив дурачка. — Хотел перетереть. У меня парнишка знакомый работу ищет. Ты ж говорил — у вас текучка лютая.

Саша чуть наклонил голову и ещё сильнее насторожился.

— Тебе тут не трётся? — хмыкнул он, сузив глаза.

Лёша улыбнулся шире, но нервно:

— Да пошли уже. Тут шумно, я тебя нихера не слышу.

Я обливалась холодным потом так, что казалось, на коже выступили капли.

«Света-а-а… ну так хотя бы сделай вид, что ты не шпион-любитель!».

Но Света — это

Света

. Она стояла, рассматривая гирлянды, и подмигнула мне, будто мы сейчас занимались спецоперацией уровня

«Ликвидировать диктатора»

.

Саша долго смотрел на Лёшу, но потом… выдохнул как-то

по-злому-смиренному

.

— Пошли, — буркнул он, вставая с лавки.

Лёша тут же сдвинулся с места:

— Да мы быстро. Пару вопросов — и всё.

Они пошли в сторону веранды, а довольная Света подошла ко мне.

— Ну? — усмехнулась она. — Благодари.

Я закрыла лицо ладонями и прохрипела:

— Свет… блять…

Она улыбнулась шире:

— Ладно. Не благодари.

И, конечно, не собиралась ждать ни минуты. Стоило Миронову и Лёше закрыть за собой дверь на веранду, как сразу пододвинула три уже налитые стопки и через стол дёрнула Алёну к нам.

— Давай-давай, — потребовала Света, усаживаясь со мной рядом на лавку. — Пара шотов погоды не сделают!

Я прыснула со смеху:

— Да ты сумасшедшая…

— Я? — она изобразила шок, широко разведя руками. — Я — ангел. Ты вот у нас страдалица. Держи!

Сунула мне рюмку. Алёна хихикнула напротив нас и тоже взяла свою. Света подняла стопку с блестящими глазами:

— За любовь, девочки!

Я расхохоталась и подняла рюмку.

«За любовь. Боже… Света».

Мы чокнулись, и я опрокинула виски. Глаза защипало, внутри растеклось тепло, и на секунду —

всего одну секунду

— мир стал мягким. А затем…

вина

, смешанная с этим странным чувством победы и свободы, ударила мне в грудь.

Я быстро запила колой, с облегчением выдохнула и тут же ткнула Свету локтем:

— А ты… почему одна-то приехала? Где Митя?

Она скривилась.

— Мы посрались, — буркнула она, отмахнувшись. — Как обычно.

— Из-за чего?

Кивнула подбородком в сторону двери на веранду, куда ушёл Саша:

— Да вот. Из-за такого же хрена. Не такой деспот, конечно… но мозги промывает так, что я скоро получу красный диплом по терпению.

У меня внутри резко кольнуло от этого

слова…

Я покачала головой и быстро выдохнула:

— Саша не деспот. Просто… — тихо хмыкнула. — Мы договорились, что я не буду напиваться.

— Он что думал? — Света подняла бровь. — Что мы тут в карты играть собрались?

Я закатила глаза:

— Нет. Он всё прекрасно понимает. Именно поэтому ему и не хотелось ехать вообще. Но я хотела… — пожала плечами. — И он, сжав челюсть, согласился.

Она смотрела на меня чуть мягче, но всё равно с этим ехидным

«ну-ну»

.

— Помню-помню, что он говорил, что не останется. И что? Остался же. Чтобы тебя тут караулить.

— Да, — вздохнула я, скривив губы в усмешке. — А сейчас выглядит как контролёр.

Света фыркнула:

— «Выглядит»? Он и есть ебанутый контролёр.

Я рассмеялась, качнула головой, пытаясь стряхнуть напряжение, которое снова цеплялось за плечи, как липкая паутина. И тут Алёна сдвинулась, вытянув шею, чтобы заглянуть в окно, пискнула:

— Они там всё болтают. Давайте ещё по-быстрому?

Света тут же схватила стопку.

— Конечно! — и потянулась к бутылке виски, ловко разливая по рюмкам.

— Ну что, девочки, — протянула Алёна. — За то, чтобы Олю не спалили.

Света прыснула, я хихикнула чуть громче, чем собиралась.

— Ой, дуры… — пробормотала я, но рюмку взяла.

Мы звонко чокнулись и опрокинули виски, запив колой. Горло загорелось, а я выдохнула, чувствуя, как тело становится легче. Подруга резко сдвинула все три пустые стопки к центру стола, скрывая улики нашего маленького преступления. И именно в этот момент из колонок отчётливо прорезалось:

— «Но-о-очь. Крыши частных секторов…»

Первая строчка «Малый повзрослел» ударила в меня, как искра в бензин. Внутри всё забурлило, потому что Коржа я любила всей душой. Пара тумблеров в груди щёлкнули одновременно.

— Всё. Хуй с ними со всеми, — провозгласила Света. — Пошли танцевать!

Пацаны вокруг тут же откликнулись гулким, довольным

«о-о-о-о-о!»,

потому что Коржа здесь уважали

все

. Не просто

«прикольный трек»

, а

священное братство

этого исполнителя. Звук прибавили на максимум так, что стеклянная дверца кухонного шкафа дрогнула. Света схватила меня за руку, другой — Алёну и дёрнула нас с лавок.

— Свет! — завизжала я, едва не рухнув на пол.

— Быстро! Пока твой надзиратель там треплется! — орала она, смеясь как чертиха.

Алёна обогнула стол, чуть не впечаталась в Антона. Тот поднял руки, рыча от восторга:

— У-у-у, девчонки уходят на рейв!

И мы втроём влетели в центр гостиной ровно в тот момент, когда бит вступил чуть громче, чем нужно для нормального дыхания. Гирлянды метали фиолетовые, зелёные, красные вспышки. Народ заорал слова в потолок. Кто-то пытался снимать видео, кто-то уже попал случайно кому-то локтем в плечо. Но когда Корж пошёл дальше —

все люди встали

. Даже те, кто отсиживался в углу, притворяясь мебелью на фоне медленных рэпчиков. И начался натуральный

рейв

. Дом зашатался, пол вибрировал, воздух стал горячим, и я просто растворилась в этом.

Света тряхнула тёмными волосами, Алёна держала нас за руки, мы орали, смеялись, крутились. Я подняла руки над головой, чувствуя, как по телу бегут мурашки. Толпа прыгала, дом дышал, музыка била до костей. И когда все в один голос, на одном дыхании заорали:

—

«МАЛЫЙ ПОВЗРОСЛЕЛ!»

Я была невероятно счастливой в свете гирлянд, в жаре чужих плеч, в дружеском хохоте, в ударе бита в груди. Забыла о Саше, его взгляде, напряжении, о возможной катастрофе, которая могла случиться позже. Было только это: свет, музыка, алкоголь, девочки, прыжки, крик и

свобода

.

Едва стих трек, через секунду из колонок пробили первые, настойчивые, дерзкие строчки:

— «Когда погаснет свет… Замигают из окна глаза панельных домов…»

Бит провалился вниз, стал плотным, тягучим. Я аж дёрнулась — будто кто-то выстрелил мне в грудь зарядом чистой энергии. Это был трек, который делал невозможное: заставлял мозг

выключиться

, а тело —

гореть

. Толпа почувствовала то же самое и нас снова подхватила волна. Света обернулась, глаза блестели как у бешеной феи, и просто завопила:

—

«Стилёво, выглядишь так клёво!»

И мы снова ухнули в самую середину толпы, где продолжался хаос. Такой хаос, который на вписках бывает

раз в год

: когда люди забывают, кто им нравится, кто их бесит, кто их бросил и кто их ждёт снаружи. Когда танцуют просто потому, что

живы

.

Я вдруг поймала себя на мысли, что мне восемнадцать, и всё в моей жизни… вот прямо сейчас не просто хорошо, а

охуенно

. Вот в эту секунду — под орущие голоса, под жесткий, вязкий бит Коржа, под этот танец, где никто не выглядит красиво, но все выглядят

так клёво

.

Схватила Свету за плечи, притянула к себе и с размахом обняла из-за нахлынувших эмоций.

— ТЫ ЛУЧШАЯ, — выкрикнула ей в ухо.

Она громко рассмеялась:

— ЗНАЮ!

Но думала я другое… совсем другое:

«Спасибо, что я встретила тебя. Спасибо, что позвала. Спасибо, что вытащила. Спасибо, что увела Сашу хоть на эти несколько минут. Спасибо, что дала мне возможность почувствовать себя нормальной. Спасибо, что напомнила: я не клетка. Я — чёртова комета».

Мы вместе от души захохотали. И я прыгала, смеялась, орала, волосы прилипали ко лбу, бёдра горели, дыхание сбивалось — и это было

лучше любого оргазма

. Ощущение свободы — пусть даже на несколько минут —

стоило каждой секунды

всего, что было раньше и всего, что ещё будет.

И пока мы кружились под бит следующего, уже не такого зажигательного трека «Дисконнект» Элджея, я краем глаза заметила, как дверь на веранду шевельнулась. Первым в дом вошёл довольный Лёша. Он улыбался так широко, что казалось, сейчас скажет:

«Мы тут уже братьями стали!»

А вот за ним… Саша. И этого контраста было достаточно, чтобы воздух в гостиной чуть поменял плотность. Он не выглядел злым, не мрачнее обычного, но и расслабленным его назвать было нельзя. Вошёл собранный и холодный, будто за время разговора не то чтобы расслабился, но чуть смазал острые углы внутри себя.

Лёша на ходу нагло хлопнул его по плечу:

— Сань, ну всё, тогда свяжемся! Я тебе номер скину!

Миронов дёрнул плечом ровно настолько, чтобы показать:

«не надо меня трогать»

, но не грубо.

— Ага, — коротко буркнул он. — Скинешь.

И тут его взгляд метнулся вперёд — туда, где я вместе с девчонками танцевала. Это было…

странно

. Саша не прищурился, не скривился, не сделал недовольное

«тц»

. Его взгляд медленно скользнул по мне сверху вниз: волосы, лицо, раскрасневшиеся щёки, танцующие бедра… и задержался там, где не должен был задерживаться так долго. И в этот взгляд не проскочило ни желания, ни раздражения. Он был… оценивающим, чуть напряжённым. Уголок его рта дрогнул в сдержанном выражении, а потом он прошёл мимо танцующей толпы, аккуратно обойдя парня, который махал стаканом над головой. Сел на лавку, туда, где стояла его недопитая бутылка, взял её, сделал небольшой, но уверенный глоток. Локти поставил на колени и снова стал смотреть по сторонам, иногда на меня.

А я, видя всё это, провалилась в две крайности сразу: с одной стороны — облегчение, словно меня временно не казнили, а с другой — так резко сжалось внутри, что дыхание стало коротким.

«Теперь весь вечер — игра в маскировку. Чтобы не спалил, не взбесился, не подумал, что я хожу тут пьяная, как свинья».

Улыбнулась Свете, сделала ещё пару движений бёдрами, но внутри уже нарастало:

«Бля, а вдруг заметит? А вдруг поймёт? А вдруг я слишком весёлая? А вдруг запах? А вдруг глаза блестят? А вдруг он почувствует?»

Но Саша не дёргался, не искал глазами стопки, не косился на мои пальцы, не поджимал губы. Он просто… сидел, смотрел и ждал, когда я к нему подойду.

Музыка сменилась на «Патимейкер», и я закатила глаза. Но парни рядом вдруг решили продемонстрировать странный гибрид советской дискотеки и лезгинки. Я попробовала ещё потанцевать… минуту. Потом поняла, что моё тело сказало:

«Девочка, мы выходим из чата»

. И повернулась к Саше. Он сидел, словно охранял стратегический объект, а не наблюдал вечеринку первокурсников.

Я медленно подошла, села рядом — не близко, с расстоянием в несколько ладоней, чтобы запах алкоголя не ударил ему в нос. Хотя, честно говоря, воняло тут всем подряд: виски, пиво, жареное мясо, пот, дым кальяна, духи, чипсы со вкусом краба… Если бы Саша вдруг решил вычислять запахи, ему бы пришлось проводить химический эксперимент.

Я сделала вид, что рассматриваю гирлянды, и спросила:

— Ну… как поболтали?

Миронов еле заметно повёл плечом.

— Нормально, — буркнул он. — Пиздит много, конечно. Но вроде… адекватный.

Я кивнула, наливая себе в стакан спасительной колы. Отпила, нервно почёсывая шею.

— Понял же, да? — чуть усмехнулась. — Что к этому дураку вообще ревновать не стоит.

Саша медленно повернул ко мне голову.

— Кому? — спросил он, хотя прекрасно понял, о ком речь.

— Ну… к Лёше.

Негромко фыркнул носом.

— Оль, — даже не глянул на меня, — если бы я ревновал — он бы сейчас разговаривал повыше. С дерева.

Я неловко хмыкнула.

— Он нормальный. Придурок, но нормальный. Пацан как пацан, — потянулся к бутылке пива, сделал глоток. — Я просто… — чуть прищурился, глядя на толпу, — смотрю, чтоб тебя никто не трогал. Мне похуй, кто там. Лёха, Паха, Маха… хоть сам Антон. Просто… слежу.

Я сглотнула, а внутри уже упруго колыхалось тёплое, безумно небезопасное алкогольное облако.

— Ага, — старалась говорить максимально ровно. — Я заметила.

— Ты нормально? — вдруг спросил он.

Я впервые за весь этот разговор посмотрела на него прямо. И в его глазах не было злости, подозрения, тёмного огня, которого я боялась. У Саши в глазах было… тонкое, почти бесшумное

внимание

, словно он пытался прочитать не моё состояние, а мою честность. И вот от этого — от того, что он смотрел не как тюремщик, а как… ну, как человек, которому реально не всё равно — внутри у меня что-то дрогнуло и я слишком нервно улыбнулась.

— Да нормально я, — выдохнула звонче, чем надо.

Дёрнулась, чтобы перекинуть ноги через лавку, но вышло так резко, что мир на секунду поплыл и я чуть не слетела на пол. Удержалась за край стола, поймала равновесие, выпрямилась, сделала вид, что всё в порядке.

— Просто натанцевалась… — попыталась оправдаться. — И… есть хочу.

Потянулась к остывшим куриным крыльям — единственное, что выглядело съедобно среди уже тёплых салатов и недоеденных чипсов. Взяла одно крыло и положила на пластиковую тарелку перед собой.

— Будешь? — спросила я, пытаясь звучать максимально естественно.

Саша взглянул на еду так, будто эта бедная курица лично ему задолжала.

— Нет. Я не настолько голодный, чтоб это говно есть.

Я пожала плечами и откусила крылышко, снова посмотрев на него.

— Да поешь, — буркнула я, жуя. — Голодный же.

Он приподнял бровь.

— Я ж сказал: не буду, — и добавил тише, в сторону: — Ты лучше ешь. Может, хоть перестанешь шататься.

Сердце провалилось куда-то в желудок.

— В смысле «шататься»? — прошептала я, резко поднимая глаза.

Миронов спокойно, почти лениво перевёл взгляд с тарелки на меня. Скользнул глазами вниз — на мои ноги, потом назад к лицу и сухо бросил:

— Тебя покачнуло, когда ты разворачивалась.

У меня вспыхнули уши.

— Это… потому что танцевала! — пискнула я. — Такие движения — мышцы… устают…

Он чуть кивнул и ровно сказал, не повышая голоса:

— Ага. «Движения». «Устают». Не надо ебать мне мозги.

Я быстро снова уткнулась в тарелку.

«Он что-то заподозрил?»

Сглотнула, доела кусочек крылышка и, пытаясь звучать непринуждённо, выдала первое, что пришло в голову:

— Ну… может, это из-за пива, — облизала пальцы. — Или того шота. Ну… который ты мне разрешил.

— Оль, — голос — низкий, глухой. — Тот шот был три часа назад.

Я моргнула.

— Ну… бывает… — пробормотала. — У меня просто… метаболизм… медленный.

А внутри что-то истерично хихикало:

«Какая херня, Оля. Какая же херня»

. Но я держала лицо, как могла.

— Дай салфетку, — кивнула в сторону противоположного края стола, где лежала кучка салфеток.

«Переводим разговор. Делаем вид, что всё в порядке»

.

Саша посмотрел туда, потом на меня. И без суеты, но и без тени заботливости взял стопку салфеток пальцами так, словно они были заражены дебилизмом, который можно подхватить, просто дотронувшись. Протянул мне их, и в этот момент к столу подошли шумные, раскрасневшиеся парни с бутылкой, которая точно не была первой, и, судя по лицам, не второй, и не третьей. Антон, уже конкретно подмороженный, хлопнул ладонями по столу и заявил:

— Так! Надо выпить!

Ребята вокруг одобрительно закивали, потянулись к стопкам. Хозяин дома начал разливать виски — рука дрожала от этого состояния, когда человек уже пьян, но свято считает, что ещё «держится молодцом». И тут он краем глаза покосился на Миронова. В этом взгляде было всё: и пьяное веселье, и искренность, и

ноль фильтрации

.

— Сань, ну ты чего?.. — Антон подался вперёд. — Выпей уже с нами! Хер ли ты сидишь тут с такой кислой рожей? Ты у меня дома… расслабься уже!

«Господи, Тош… ну вот зачем. У тебя же лицо доброе, сердце мягкое… но рот пьяный».

Саша медленно поднял глаза на него. И я поняла, что ещё секунда — и он скажет что-то, что Антон

точно

не забудет до конца жизни. Поэтому резко вклинилась:

— Антон, ты напился, — нервно усмехнулась. — Иди спать. Пока ты ещё различаешь, где лестница, а где холодильник.

Тот «цыкнул» на меня, как старый дед, которого попытались выгнать с посиделок.

— Да ладно тебе, Новикова… — протянул он. — Нормально всё…

И

бухнулся

на лавку прямо рядом с Сашей, плечом задевая его, будто это был его лучший друг детства, а не человек, который держался на чистом терпении и последних нервах. Я едва не подавилась воздухом от его пьяной дерзости.

— Ну что… — протянул Антон, повернувшись к Миронову и уставившись на него слегка косыми, но очень искренними глазами. — Давай побазарим, а? Ты чего такой? Я не люблю, когда у меня дома люди грустные сидят, — ткнул Сашу пальцем в плечо, подталкивая к разговору. — Что случилось, а?

Плечи у Миронова напряглись — прям каменные стали. И я,

естественно

, решила снова вмешаться. И,

естественно

, язык мой был

не просто

врагом — это был

враг с дробовиком

. Но я

правда

… хотела как лучше, хотела просто заступиться за Сашу перед незнакомыми ему людьми, хоть как-то оправдать, защитить его.

— Антон, ну, что ты до него докопался? — неловко улыбнулась. — Он всегда такой. Ну… мрачный, грустный, — пожала плечами. — Скучный.

Саша резко повернулся ко мне:

— Чего?

И это

«чего»

было как выстрел холостым в упор. А я —

дура пьяная

— даже не поняла, что только что встала на минное поле, и продолжила:

— Он никогда не веселится. Оставь его. Он такой… ну… трезвый зануда.

Антон повернулся ко мне, морщась.

— Женщина… — протянул с пьяной обидой. — Дай мужикам поговорить, а? Мы что, сами не разберёмся?

И тут Миронов медленно обернулся к Антону, как хищник, которого кто-то отвлёк от более важной добычи. Слегка подался вперёд, положив ладонь на колено, пальцами чуть сжав его. Тон стал ниже, глуше — настолько спокойным, что у меня по затылку пробежали мурашки.

— Слышь… — бросил Саша. — Ты рот закрой сейчас.

Антон моргнул, пьяно хмыкнул, не веря, что это ему.

— В смысле? — обиженно протянул он.

Миронов наклонился ближе, не повышая голоса, но так, что даже сквозь музыку чувствовалось: ни опьянение, ни хозяин дома — ничего сейчас Антона

не спасёт.

— В прямом, — хрипло проговорил он. — Закрой. Рот.

Антон смешно моргнул ещё раз, огляделся, ища поддержку вокруг. А внутри у меня панически набирало обороты:

«Бля-бля-бля! Пожалуйста, прошу, умоляю, только не деритесь!»

Глава 10

Саша не отводил глаз от Антона, но мой одногруппник не испугался — не из тех он: не гопник, не грубиян, не задира. Он просто… по-человечески стушевался, как парень из приличной семьи, который вдруг понял, что пытается бодаться лбом с человеком, который не бодаться пришёл, а

жить так каждый день.

Антон медленно откинулся назад, прижавшись спиной к краю стола, и поднял ладони, признавая нейтралитет. Хмыкнул с усталым раздражением:

— Остынь, ё-моё… — голос у него был разочарованный, как у человека, который только что понял, что его тусовка превратилась в мини-драму из-за двух людей, которых он даже лично не приглашал.

Встал, морщась, взял бутылку колы, сделал большой глоток и посмотрел на Сашу уже иначе — отстранённо, как хозяин, который пожалел, что вообще оставил дверь открытой.

Ситуация была такой напряжённой, что я поняла:

«Надо валить. Срочно. Пока ничего не взорвалось».

Встала, мир чуть дрогнул, но я удержалась, расправила плечи и выдавила:

— Я… пойду.

Антон фыркнул.

— Да и иди… — отмахнулся он. — Ладно, хрен с вами, я больше не лезу. Разбирайтесь сами.

Миронов на это коротко бросил:

— Наконец-то.

Антон резко дёрнулся, уже чувствуя себя сильно задетым:

— Я тебе, что сделал-то?

Рядом двое пацанов из их компании — Олег и какой-то рыжий — подошли ближе:

— Тох, забей ты. Пошли лучше, — и увели его чуть в сторону.

Саша медленно откинулся на лавке, локоть лёг на стол.

— Пиздец цирк.

У ребят рядом мгновенно проснулся синдром спасателей:

— Что ты сказал? — пробормотал один.

А у меня внутри билось:

«Пиздец. Сейчас рванёт. Надо уходить. Немедленно».

Перешагнула лавку и быстро прошла в прихожую, резко схватила свою куртку с крючка, почувствовав, как ладони вспотели.

Саша всё сидел на лавке, чуть развернувшись к пацанам. Что-то коротко, сухо бросил им, что я не расслышала. Кровь грохотала в ушах так, что мир стал ватным. Но главное было

не в словах

.

Он не пошёл за мной. Не встал. Не дёрнул за руку. Он видел, что я поднялась. Видел, как беру куртку. Видел, что ухожу. И

ничего не сделал.

Ему оказалось важнее продолжать препираться с парнями, чем остановить свою девушку. Важнее было что-то доказать, чем просто встать и пойти за мной. Важнее — показать зубы, чем показать, что ему вообще не всё равно.

«Идиот… Он ещё больше утопил и без того хреновое мнение о себе — и, заодно, выставил меня идиоткой перед однокурсниками».

Я прошла мимо толпы, мимо девчонок, ржущих на лестнице, мимо Светы и Алёны, которые стояли в углу и наблюдали за этим шоу, возникшим буквально из

ничего

. Вышла на веранду. Дверь за мной глухо захлопнулась, отсекая весь гул дома. Пахло углём и морозом. Воздух был плотный, колючий, как будто резал кожу изнутри.

Я встала у перил, прислонилась к ним и стала нервно шарить по карманам в поисках сигарет.

— Блять… — обречённо выругалась, когда пальцы наткнулись только на пустоту.

«Пачка у Саши. А моя — в сумке. А сумка где? В машине? В доме?»

Я уже не помнила, куда её кинула, когда мы приехали. Голова звенела, мысли путались, и нужнее всего была сигарета.

Уткнулась лбом в ладонь, пытаясь решить, вернуться ли внутрь или просто постоять так, пока не остыну.

И вдруг дверь веранды резко распахнулась — и из дома вывалился…

Саша

: в тёмном худи, без куртки, с шумным дыханием, от которого шёл пар в холодном воздухе. Он выглядел… так, что трезвый человек уже бы

заткнулся

сам по себе. Щёки чуть впали, под глазами — тени, носогубка резкая. Челюсть сжата так, что на скулах проступили жилки. Плечи широкие, напряжённые, будто он всё ещё ждал удара — или сам готов был его нанести, но держал себя. А во взгляде было всё сразу: злость, усталость, обида и невыносимое:

«Что, блять, с тобой происходит?»

Сделал пару шагов ко мне, оставив между нами метра два. Достал сигареты, но не закурил — просто стоял, сжимая пачку в пальцах.

— Нахера ты убежала? — глухо спросил.

Я посмотрела на его прищуренные глаза, сжатую челюсть, напряжённые плечи — и будто…

не увидела

. Злой алкоголь, обида и это тупое пьяное самолюбие вспыхнули во мне. Резко выдохнула, слова сами сорвались:

— А что мне, по-твоему, делать надо было? — зло усмехнулась. — Сидеть там и смотреть, как ты с пацанами меряешься хуями? Не хотела мешать… вашему шоу. Не хотела мешать тебе дальше позорить меня перед всеми.

У него дёрнулось бровь.

— В смысле «позорить»? — голос стал ниже. — Ты где вообще увидела, что я тебя позорю?

Я фыркнула, чувствую, как злость поднимается к горлу:

— А как это выглядело? — шагнула ближе, ткнув пальцем в сторону дома. — Человек по-пьяни до тебя докопался, ничего тебе не сделал, а ты сразу: «Закрой рот. Я сказал, закрой рот», — утрированно и очень грубо передразнила его голос. — Он тебе что сказал? Что ты грустный у него дома сидишь? Так ты и сидел как на поминках!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Саша медленно выдохнул носом.

— Он тебе «женщина, дай мужикам поговорить» сказал, — тихо напомнил он. — Ты это слышала?

Я отмахнулась:

— Да плевать! Думаешь, меня этим можно удивить? Я от собственного отца и не такое слышала, — качнула головой, сделав ещё один шаткий шаг ближе. — Меня не это задело, а то, что ты ведёшь себя так, будто тебе надо всем доказать, что ты тут самый страшный. Вместо того чтобы, не знаю… просто сидеть и не устраивать цирк.

Уголок его рта чуть дрогнул в кривой усмешке.

— То есть ты считаешь, — склонил голову, — что цирк устроил я?

Я вскинула подбородок.

— А что это было? — почти прошипела. — Ты сидишь с кислой рожей, Антон пытается с тобой по-человечески заговорить, ты сразу — «рот закрой». Класс. Очень по-взрослому. Очень… да, по-твоему… «по-пацански».

Он наконец вытащил сигарету из пачки, сунул в зубы, щёлкнул зажигалкой. Пламя осветило его упрямое, злое лицо.

— Ты, блять, сейчас серьёзно? — глянул на меня. — Это я тебя позорил?

— А кто? Я? — нервно хмыкнула. — Я просто сказала правду. «Скучный зануда, который никогда не веселится». Что, неправда? — уже не контролировала тон. — Тебя-то они точно теперь запомнят. Как типа, который пришёл, посрался с хозяином и чуть драку не устроил из-за фигни.

Его тёмные, злые глаза посмотрели прямо на меня.

— А ты думаешь, — тихо произнёс, — как они

тебя

запомнят?

Я нахмурилась.

— В смысле?

Он сделал затяжку, выдохнул в сторону, не сводя с меня взгляда.

— Как девчонку, которая при пацанах называет своего парня скучным, мрачным и «трезвым занудой». Вот так и запомнят, — качнул головой. — Но это же не позор, да? Это у нас норма.

У меня на секунду в голове стало пусто.

— Я… Я тебя защищала! — выдохнула. — Я хотела, чтобы от тебя отстали! Сказать, что ты такой — ну это же… правда! Ты не пьёшь! Ты не веселишься, ты…

— Какой? — чуть шагнул ко мне. — Давай, договаривай. Какой я?

Алкоголь подскочил к голове, смёл остатки тормозов.

— Такой! — выкрикнула. — Мрачный! Закрытый! Всегда со своим «я всех ненавижу»! Ты сидишь как на похоронах, а потом обижаешься, что тебя называют скучным! Конечно ты скучный! Тебе же ничего не нравится! — хлопнула по перилам. — И да, мне было стыдно за тебя. Потому что я хотела просто… нормально провести вечер. А вышло, что все слушали, как ты там с Антоном выясняешь, кто из вас круче рот закрывает!

Саша сжал уже догоревшую сигарету между пальцами.

— Эта хуйня — «веселье», да? — тихо спросил. — Когда ты обещаешь «не буду напиваться», а потом врёшь мне про «метаболизм»?

Я дёрнулась.

— Я не врала!

Он резко, зло усмехнулся:

— Да ты даже сейчас пиздишь. Признай уже, что заливала в себя, пока я с Лёхой болтал. Момент словила.

— Я не заливала! Я выпила всего две рюмки!

— Две? — он хмыкнул так, что у меня кожу свело. — Посмотри на себя. Тебя сносит с трёх… Ещё и с пивом мешала. Если бы я не вернулся — ты бы уже с толчком обнималась.

У меня вспыхнули уши.

— Не напилась же! — выкрикнула с горячей, обиженной яростью.

— Оль, ты

уже

напилась. Хватит мне пиздеть. Я тебя трезвую знаю. Ты трезвая мне такое не сказала бы, — сделал шаг ближе с тёмными, усталыми глазами, прожигающими насквозь. — Мне насрать, блеванёшь ты или нет. Я тебя и похуже держал. Я про то, что ты становишься такой… — потёр переносицу, подбирая слова. — Ты, когда пьяная, делаешь херню. Ты говоришь всё, что в башке сразу всплывает, — поднял глаза на меня. — Я тебя просил не напиваться не потому что ты «позоришься». А потому что в прошлый раз мы так посрались, что я комод кулаком пробил. И потому что до этого… тебя один раз унесло так, что тебя чуть не угробили.

Я сглотнула.

— Ты обещал… что больше не будешь это вспоминать.

Саша опустил взгляд, тихо сказал:

— Я просто, блять, не хочу, чтобы это повторилось.

Эти слова прорезали меня изнутри, но алкоголь ещё цеплялся, рвал меня в сторону:

— Ну прости, что мне хочется веселиться! — горько засмеялась, чувствуя, как внутри горячо поднимается что-то между обидой и отчаянием. — Прости, что мне хочется жить, а не сидеть с тобой как на траурном приёме!

Его глаза вспыхнули.

— Жить? — прошипел. — Это когда ты по пьяни танцуешь так, что пацаны тебя снимают на телефон? Или когда к тебе руки тянут? Это у тебя — жизнь?

Я замерла на секунду, а потом…

взорвалась

.

— Не было такого! — в груди всё вспухло от возмущения. — Ты что несёшь вообще? Никто ко мне не лез! Никто ничего не снимал! Ты… ты себе придумал!

Он сузил глаза.

— Да? Ты думаешь, я не видел, как на тебя пялились?

— Никто не пялился! — выкрикнула я, ощущая, как внутри всё сжимается от несправедливости. — Никто, Саш! Ты просто… ты всегда так! Всегда думаешь, что все кругом меня хотят или трогают! Хотя никто даже близко…

Он глухо усмехнулся.

— Конечно. Я же параноик. Всё придумываю, — поднёс сигарету к губам, но понял, что она догорела. Шагнул в сторону и с нажимом затушил окурок в пепельнице на столе. — Я же скучный, мрачный зануда. Чего мне вообще волноваться?

Горло сжалось, а он вдруг произнёс — настолько тихо, что я сначала не поверила, что услышала:

— Я и так чувствую, что не тяну тебя, Оль.

Резко подняла голову.

— Что?

Он хотел что-то сказать, но тут же закрыл это внутри. Лицо стало твёрдым, жёстким.

— Ничего, — отмахнулся и отвернулся, будто ставил точку, которую я не имела права трогать.

И вдруг быстро шагнул к двери в дом, не глядя назад.

— Ты издеваешься надо мной?! — выкрикнула ему вслед.

Саша даже не остановился, сильно дёрнув дверную ручку. Дверь за ним хлопнула, а я просто стояла пару секунд — и потом меня словно вырубило изнутри. Ноги стали ватными, и я резко опустилась на лавку рядом с мангалом. Согнулась пополам, закрыла лицо ладонями.

Зрение плыло. В висках стучало. В голове — каша.

«Он… он просто ушёл. Развернулся и ушёл».

Судорожно втянула воздух. Грудь сжало так, будто там что-то ломалось. Злость снова толкнулась под рёбра.

«Он меня контролирует и давит. "Не пей", "не делай", "не ходи", "я видел, я знаю, я сказал". Как будто я его вещь. Как будто я… обязана слушаться».

Щёки горели, а сердце, словно в кипяток окунули.

«И что это вообще было?! "Я тебя позорил?" Нет, блять, это он позорил. Он. Он перед всеми стоял, изображал страшного. Он выставил меня дурой. Выставил той, кто за него будет оправдываться. А ещё и рот людям закрывал!»

Нервно провела ладонями по волосам.

«"Скучный"… Я же и правда так сказала. А ведь… он сам когда-то это говорил… и я теперь делаю то же самое».

В десятом классе Миронов же сам в шутку называл меня унылой занудой — за то, что я любила учиться, корпела над учебниками и честно пыталась соответствовать ожиданиям родителей.

А сейчас внутри щёлкнуло:

«Ну вот. Я уже не зануда. Теперь это он — самый скучный и мрачный человек во вселенной».

И второе тут же ехидно догнало:

«Браво, Оля. Просто великолепно. Отыгралась на старой обиде спустя два года».

Я зажмурилась, пытаясь этим остановить боль.

«Но… он сказал… это: "Я и так чувствую, что не тяну тебя". Он… он что, правда так думает? Что он мне не подходит? Или что я… слишком шумная? Слишком… не такая, как ему надо? Что он просто… устал от меня?»

Стиснула зубы — губы задрожали, но я не дала себе всхлипнуть.

«Или он имел в виду… что я лучше него? Что он хуже? И что ему тяжело… со мной? Или что я… ему надоела? Что ему… всё это надоело? Что мы — ошибка?»

Алкоголь тянул мысли в разные стороны, как за волосы.

«Но… если ему так тяжело… почему он просто не сказал? Почему делает больно, а потом… вот так… кидает это в лицо и уходит?»

Горло сжалось.

«Он… правда считает, что не тянет меня? Или… что он меня тянет? Что я слишком… глупая или слабая? Что без него пропаду?»

Меня перекосило от этой мысли.

«Да я… да я же человек, блин. Я имею право веселиться. И он не имеет права так со мной разговаривать».

Закрыла лицо руками сильнее, пытаясь спрятаться от всего мира.

«Но почему… почему так больно? Почему от этой фразы… болит сильнее, чем от всего того, что он говорил до этого?»

В груди что-то дрогнуло. Я тихо выдохнула, склонив голову — на секунду казалось, что всё внутри тонет.

«Что вообще происходит между нами?..»

Хотелось заплакать, но, как назло, ни одной слезы. А ещё больше хотелось курить — настолько, что аж пальцы дрожали.

«Моя пачка хрен знает где. А Саша пошёл к чёрту. Я сейчас сдохну тут от нервного голода по никотину».

Выдохнула и встала.

Музыка в доме уже не била по ушам. Народ почти не танцевал — кучками расселись, кто-то уже дремал на диване, кто-то что-то бурно обсуждал. Но когда я вошла, несколько человек всё-таки оглянулись.

«Что вылупились?»

В углу, на огромном кресле, полусидел-полулежал Антон. Нога закинута, рука висит вниз, лицо красное, светлые волосы растрёпаны. Он что-то рассказывал своим друзьям и… выглядел абсолютно спокойным. Как будто ни с кем он не бодался. Как будто Саши тут никогда не было. Как будто несколько минут назад не смотрел на моего парня, как на стихийное бедствие.

«Господи… Лишь бы он мне ничего не сказал… Не хватает ещё оправдываться».

Но Антон даже не поднял глаз на меня.

Я стала машинально искать Сашу, но его нигде не было.

«И куда он делся? Он же… он не мог… совсем уйти? Он…»

Сердце резко прыгнуло, но через секунду себя же и одёрнула.

«Да наплевать. Хочет — пусть хоть в сугробе валяется. Я тут должна за ним бегать, что ли?»

Подошла к столу, где сидели Света и Алёна. Те повернулись, Света сразу нахмурилась, увидев моё лицо.

— О-о-о, — протянула она. — Явилась.

Я не стала это комментировать. У меня была очень конкретная цель.

— Дашь сигарету? — выдохнула я, почти севшим голосом.

Света внимательно посмотрела на меня и кивнула:

— Пошли. Покурим.

Она встала, забрала свою куртку в прихожей, и мы вышли обратно на веранду. Подруга протянула мне сигарету. Руки дрожали так, что я едва попала зажигалкой по кончику. Света затянулась и тихо спросила, почти без осуждения:

— Ну что вы тут… устроили?

Я выдохнула, чувствуя как дым царапает горло изнутри:

— Мы ничего не устроили. Просто… поговорили.

Она фыркнула так выразительно, что мне захотелось исчезнуть в снегу под верандой.

— Ага, поговорили, — протянула она. — Так поговорили, что полдома слышало, как ты орала. Даже музыка не заглушала, — кивнула в сторону стены. — А вот Сашу никто не слышал.

Меня словно окатили ледяной водой.

«Серьёзно?.. Они всё слышали?.. То есть… я правда так орала?.. Это… это же позор. Это просто… я как истеричка какая-то… а виноват он… он спровоцировал…»

— Это он цирк устроил! — процедила я.

Света обернулась на меня с явным выражением

«ты дебилка или притворяешься?»

.

— Он? — переспросила она, приподняв бровь. — Он ничего не устраивал. Ни на кого не орал, ни на кого не кидался. Он послал Антона — и правильно сделал, между прочим. Антон к вам реально докопался.

Я резко моргнула.

«Что?.. Это вообще не так. Нет. Мы же там… Это всё выглядело по-другому. Он же меня позорил…»

— Это какая-то хрень, — упрямо выдохнула я. — Всё было не так.

Света глубоко затянулась, качнула головой.

— Хрень — это то, что я видела дальше. Саня схватил свою куртку и вылетел из дома как ошпаренный после вашего «разговора». Я аж в окно выглянула — посмотреть, куда он делся.

Сердце болезненно дернулось.

— И?..

— И сел в тачку, — спокойно ответила она. — Но не завёл.

Меня что-то изнутри полоснуло.

«Он там?.. Прямо сейчас?.. Или… Он… уже уехал?.. Нет. Нет, он… Он не мог…»

Я мотнула головой и вслух выдохнула, убеждая не Свету —

себя

:

— Он никуда не поедет. Он… он меня не бросит.

Она закатила глаза.

— Он не может уехать, Оль, — ткнула сигаретой в воздух. — Он выпил. А сюда он тоже не вернётся. Потому что после того мини-апокалипсиса, который вы устроили, он тут главный враг народа.

Я почувствовала острую, злую боль там, где обида сталкивается с алкоголем.

— Да пусть делает что хочет! — выпалила я. — Мне это всё уже надоело! Он считает меня какой-то… шлюхой! Или собакой, которая должна сидеть рядом на поводке и не сметь веселиться!

Света тяжело вздохнула и медленно затушила сигарету в пепельнице.

— Ты дура, Оль, — и развернулась к двери.

— В смысле? Почему я-то? — только и успела спросить, но она оставила меня без ответа.

Ушла внутрь дома, а я снова осталась на веранде одна. Курила с такой злостью, будто эта бедная сигарета была лично виновата во всех моих страданиях.

«Самое тупое — я уже почти трезвая. Даже противно трезвая».

А внутри… всё ещё трясло.

«Он меня так разозлил, что сил нет вообще. Зачем всё это сказал? Выставил меня сумасшедшей перед всеми».

Выдохнула дым, который распался в воздухе, а вместе с ним — мой жалкий остаточный алкоголь.

«Что вообще делать?.. Искать его? Точно нет. Пусть сидит где хочет».

Но мысль, что он там, в машине, один, мёрзнет… Она будто царапнула меня внутри.

«Стоп. Всё. Хватит. Сначала найти сумку. Телефон. Потом подумаю».

Я раздавила окурок в пепельнице, глубоко вдохнула и открыла дверь в дом. Внутри стало ещё тише — музыка уже еле играла. Я зашагала в прихожую — там была огромная куча чужих курток, шарфов и рюкзаков. И в этой свалке я начала перебирать свой маленький, жалкий спасательный круг под названием «сумка».

Пуховик… чья-то гигантская мужская куртка… шарф… парка… ещё одна… И —

наконец

— моя сумка, свисающая сбоку.

— Есть… — выдохнула.

Вытащила телефон. Экран блекло мигнул.

«Почти четыре утра. Я думала — максимум два…»

И сразу — удар под рёбра:

«Саша… Он всё ещё в машине?..»

Я почти шагнула к двери… и тут же дёрнула себя за горло внутренним поводком.

«Нет. Он меня не бросит. Он не уедет. Да и ездить ему нельзя — он пил. Так что… пошёл он. Пошёл к чёрту».

Оглянулась, пытаясь найти глазами Свету или Алёну — ни той, ни другой. Зато был Антон растёкшийся на кресле, в обнимку с подушкой. На лице — мир, спокойствие, покой богатого человека, которому вообще всё похер. Его друзья сидели рядом, ржали и до сих пор пили.

«У Антона спросить, где можно поспать? Да он сейчас и имени своего не вспомнит. Какие там комнаты…»

Шумно вздохнула.

«Такси? Одной? В четыре утра? До города будет стоить миллион. Нет. Тупо».

И тут я увидела Лёшу — мой маленький луч спасения. Сидел — лохматый, добрый, чуть красный, но не в стельку. Выглядел адекватно и, казалось, что в состоянии помочь.

Я втянула воздух, поправила волосы и направилась к компании, сгрудившейся на диване. Лёша что-то активно «обсуждал» с тремя парнями, которые уже не вязали лыко. Осторожно наклонилась к нему.

— Лёш, можно тебя на секун…

Он резко поднял голову.

— О! Оля! — обрадовался так, будто я не просто подошла, а с собой торт принесла. — Садись давай! Давай-давай! Тут место есть! — похлопал по дивану рядом.

— Не, не, — подняла руки. — Спасибо, я… спать хочу.

Лёша на секунду загрустил, огляделся вокруг, ища кого-то, а потом спросил:

— А Саня где?

У меня всё внутри дёрнулось.

— Не знаю точно, — сказала как можно спокойнее. — Скорее всего… в машине.

— А-а… — кивнул он, словно это объясняло вообще всё на свете. — Ладно… ну… понятно, — снова сосредоточился на мне, моргнул два раза, как рыбка. — А ты что хотела-то?

Я вздохнула.

— Где можно поспать?

Он повернул голову, задумался… а потом просто взял и ногой

пнул

Антона в кресле.

— То-о-ох…

Одногруппник сморщился, как старый дед и… продолжил спать. Лёша закатил глаза.

— Короче, — махнул рукой. — Иди по дому, погуляй. Найдёшь свободную комнату — занимай. Хозяину, как видишь, вообще похер.

Я хмыкнула:

— Ладно. Тогда… спокойной ночи. Или уже… утра.

— Спокойной, Оль, — кивнул и даже тепло улыбнулся.

Я развернулась и пошла к узкой, крутой лестнице с высокими ступеньками. Глянула наверх и почти застонала:

«Ну всё, сейчас навернусь и останусь тут трупом до весны…»

Пришлось ухватиться за перила обеими руками, как старушка. Поднималась медленно, ступенька за ступенькой.

«Сейчас ведь придётся в каждую комнату нос засовывать… А если там кто-нибудь трахается?! Я ж умру. Вот просто лягу на ковёр и никогда больше не встану…»

Картины одна хуже другой мелькали:

я открываю дверь, а там посторонние люди в позах, которые даже в интернете не так часто встречаются

.

«Жуть. Просто жуть».

Но когда поднялась — меня встретил коридор. Свет горел, и я увидела, что

все

двери закрыты.

«Ну, конечно. Все уже что-то нашли. А я как… как сиротка хожу».

Но зато был туалет. Я осторожно заглянула:

«Свободно. Слава вселенским силам».

Внутри стояла теплая жёлтая лампа и гора всевозможных тюбиков — от пенок до каких-то супердорогих сывороток.

«Видимо, косметика мамы Антона… прям рай».

Я провела взглядом по тюбикам — и, не долго думая, схватила пенку для снятия макияжа. Заперлась, умылась, смыла всё с лица. В зеркало посмотрела —

ну, такое…

но хотя бы без размазанной туши. Выдохнула и вышла из туалета.

«Ладно… пойду на третий этаж».

Подошла к следующей лестнице — и эта была… ещё круче, выше и уже. Но я взялась за перила и поднялась — почти ползком.

Наверху пахло деревом, нагретым воздухом и чем-то… дачным таким. Это был чердак, по сути. Потолок — скошенный, прямо под крышей. Слабый ночник светил из коридора, но комната была тёмной с приоткрытой дверью. Я толкнула её плечом и нащупала выключатель. Свет ударил в глаза, и я увидела — уютную и просторную комнату: диванчик, пара кресел, двуспальная кровать, толстая труба от печки, уходящая в крышу и…

жара

. Там было жарко, как в

бане

.

«Ну всё… выбирай, Оля. Жара или смерть на улице».

Я выдохнула — выбора действительно не было. Подошла к крошечному окну под скошенным потолком. Дёрнула раму — она скрипнула, но поддалась. Холодный воздух ворвался внутрь и вместе с ним — тьма двора. И где-то внизу… стояла бордовая «Лада». Наклонилась чуть ближе к окну, всматриваясь в темноту. Фары не горели, окна чёрные, Саши не видно. Но я догадывалась, что он там — не ушёл в лес или ещё куда-то.

«Вот дурак… сидит там один… в этой холодрыге… Ну вот и пусть сидит, упрямый баран!»

Я оставила окно приоткрытым — ровно настолько, чтобы хоть немного прохлады спасало меня от местного филиала ада. Потом стянула джинсы, рубашку, оставшись в майке и трусах.

Кровать мягко треснула пружиной, когда я забралась под тонкое одеяло. Завернулась в него, как в кокон, хотя это было дурацкой попыткой обмануть реальность: с одной стороны — ледяной воздух из окна, с другой — жара, от которой хотелось умереть.

Я легла на спину. Повернулась на бок. На живот. Снова на спину.

«Ну давай… ну хоть чуть-чуть… усни…»

Нет. В голове всё крутилось:

«Саша же всегда приходит. Вот всегда. Всегда рядом. Всегда меня ищет, даже если я сама не хочу, чтобы меня искали. Он не оставляет. Он… не бросает».

Горло предательски защипало, но я упрямо сглотнула.

«До сегодняшнего дня».

Сжала одеяло, словно могла этим выжать из себя хоть немного спокойствия.

«Если бы он был трезвый — он бы давно уехал без меня…»

Но он просто сидел в машине. Сидел и, скорее всего, ждал, когда эти два долбаных пива, которые он выпил, выветрятся.

Мысли крутились как бельё в машинке. И вот так, под ритм собственного бешеного сердца — я всё-таки уснула.

***

Проснулась резко, будто меня кто-то толкнул. В груди — стук, в висках — гул. Потолок — всё тот же треугольный, комната — жаркая, одеяло — сброшено к чёрту.

За окном было всё ещё темно — в декабре светало к восьми. Я нащупала телефон. 05:27.

«Класс. Просто огонь. Спала полтора часа. Спасибо, жизнь».

Поднялась, подошла к окну и выглянула вниз. Бордовая «Лада» стояла там же. Не сдвинулась ни на миллиметр. Тёмная, холодная, упёртая как сам хозяин.

— Да чтоб тебя… — злобно выдохнула. — Достал.

В следующую секунду накатила другая мысль:

«Он там, может, уже замёрз, как суслик. Или вообще закоченел и сдох».

И что самое ужасное — меня одновременно взбесила эта идея… и почти порадовала.

«Ну идеально. Вот просто идеально. Стою тут, как дура, а он умер из-за собственной тупости».

Быстро натянула джинсы и рубашку и пошла вниз по лестнице — по этой адской системе испытаний для конечностей.

На первом этаже было совсем тихо. Музыку давно выключили и все разбрелись кто куда. Дом дышал тяжёлым, выдохшимся воздухом ночной пьянки.

Я натянула сапоги, куртку, едва не сломав молнию от злобы — и вышла наружу. Мороз ударил в лицо, как пощёчина, но я уже была в таком состоянии, что хотела дать ему сдачи. Снег под сапогами мерзко скрипел и раздражал ещё сильнее.

«Если он там ещё сам не сдох — я его точно добью».

Машина всё также стояла с выключенным двигателем. И это был настолько по-Сашиному, что меня чуть не перекосило. Он бы

никогда

не стал тратить бензин. Он скорее сдох бы, чем позволил бы себе «расточительство».

Из-за темноты ничего толком не было видно — только смутные очертания. Но, подойдя к водительской двери, я увидела то, от чего у меня сердце дёрнулось, а злость — вспыхнула, как спичка.

Миронов лежал на полностью откинутом водительском сидении в тёмном пуховике со сложенными на груди руками, как человек, который пытается сам себя согреть. И хмурый… даже во сне… Или в полудрёме.

«Вот идиот… мёрзнешь из принципа? Молодец. Умница. Аплодирую».

Подалась вперёд, готовая ухреначить кулаком по стеклу так, чтобы Саша подпрыгнул до потолка… Но вовремя вспомнила, что стекло — не боксерская груша, а рука у меня одна. Сдержалась, закрыла глаза, вдохнула и — тихонько постучала в окно.

Миронов резко дёрнулся, будто его током ударило. Чуть приподнялся — только головой и плечами. Его лицо в полумраке было злым и помятым. Глаза прищурены, как у человека, который просыпается не первый раз за ночь и каждый раз всё больше жалеет, что не умер.

Увидев меня, он сразу ещё сильнее насупился. Открыл дверь с тяжёлым, скрипучим звуком, от которого мурашки пробежали по коже. Его запах вывалился из машины и ударил мне прямо в грудь.

— Чего? — хрипло спросил он, низким, севшим голосом.

Я стояла, сжимая пальцы в кулаки в карманах куртки, чтобы не начать трястись — от холода и злости. Пришлось вытолкнуть слова через зубы, чтобы не сорваться на крик:

— Пошёл. В дом. Быстро.

Он медленно моргнул и сказал:

— Схуя ли?

Моё терпение хрустнуло, как лёд под ногами.

— Потому что, Саш, — подалась ближе, глядя ему прямо в глаза, — либо ты сейчас встанешь и пойдёшь со мной в дом, либо я вытащу тебя из машины за шкирку, понял?

Он чуть приподнял бровь, глядя на меня так, словно видел

впервые

. Да, в этот день я и правда вела себя намного жёстче, чем когда-либо вообще. Вот что со мной мог сделать Миронов — довести до белого каления своим поведением.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, — холодно отозвалась. — Я говорю тебе, чтобы ты перестал сидеть тут, мёрзнуть на показ и шёл внутрь. Со мной.

Он молчал несколько секунду, а я чувствовала, как внутри у меня всё бурлит — пульс стучал в горле, а пальцы в карманах впились в подкладку. Его взгляд дёрнулся вниз — на мои руки, сапоги, куртку. И что-то в нём на секунду… смягчилось, но голос остался резким:

— Замёрзла? Или… скучно одной стало?

— Саш, встань.

Он коротко вздохнул, сдаваясь, но делая вид, что не сдаётся. И начал медленно выбираться из машины, как будто

делал мне одолжение

. Сначала сел ровно. Потом застегнул пуховик на верхнюю кнопку. Вышел, тяжело шагнул на снег и хлопнул дверью ровно настолько громко, чтобы показать характер, но не настолько, чтобы этот звук разнесся по всему посёлку. Встал передо мной мрачный, взъерошенный, с вымотанными глазами. Я удовлетворённо выдохнула, без улыбки:

— Отлично.

Развернулась и пошла к дому, не оглядываясь. Когда поднялась на крыльцо, остановилась. Повернулась к нему, засунув руки глубоко в карманы куртки, чтобы скрыть, как пальцы дрожат от того, что внутри всё крутило винтом. И посмотрела на Миронова так, словно могла прожечь дырку прямо в его лбу.

Он медленно, с тяжёлой походкой шёл ко мне, уставившись в снег. И я мысленно усмехнулась:

«Он может сколько угодно строить из себя ледяную гору, но стоит мне позвать — и он двигается».

Подошёл к лестнице и поднял взгляд.

— Ты чего встала? — хрипло спросил.

Я чуть вскинула брови.

— Проверяю, идёшь ли ты.

Он коротко фыркнул.

— Куда я, по-твоему, денусь?

Я пожала плечами, открывая тяжёлую дверь.

— Да я уже всё думала, — бросила через плечо, пока мы заходили внутрь. — Что угодно могла представить, куда ты денешься.

Он хмыкнул, сбивая снег с ботинка.

— Да ну? И куда ж это я, по-твоему, мог деться?

Я повесила куртку на крючок, даже не оборачиваясь.

— Уехать.

— Угу, — коротко усмехнулся. — Пьяным. Логично.

— Уснуть в сугробе, — добавила я.

— Прямо романтично, — пробурчал он.

— Или уйти в лес, лишь бы меня не видеть.

Тут он на секунду замер и пробормотал себе под нос:

— Ты сама-то в это веришь?

Я сделала вид, что не услышала. Саша повесил куртку, и мы медленно наклонились, чтобы снять обувь — и выглядело это так, словно мы два измождённых старика, а не восемнадцатилетние ребята, вступившие в войну с собственными эмоциями.

— Я комнату нашла, — сухо сообщила. — На третьем этаже.

Он вскинул бровь:

— На третьем? Это же… типа чердак?

— Ага. Жарко там, как в аду, — буркнула я, проходя к лестнице. — Но тебе, между прочим, в самый раз.

Он фыркнул:

— С чего это?

Повернулась к нему, прищурившись:

— Потому что ты уже продрог, как сосулька. А в жаре точно не сдохнешь.

Миронов посмотрел так, словно хотел что-то сказать… но выбрал

сарказм

:

— Забота прям капает. Ты бы ведро подставила.

— Не начинай. Пошли, — шагнула на первую ступень и обернулась через плечо. — Только аккуратнее. Лестница тут очень кру…

И, конечно же,

именно в этот момент

мой носок

соскользнул

. Я споткнулась, резко ухватившись за перила, и практически носом поехала вниз. Саша успел схватить меня за локоть, потянув на себя.

— Ты гений, — хрипло сообщил мне над ухом. — Прям ходячая безопасность.

— Отвали, — процедила я, вырывая руку, хотя без него бы я уже лежала мордой в ступеньках.

— Я только «аккуратнее» услышал, а дальше пошёл экшен, — пробормотал он.

Я злобно выдохнула, заправила волосы за ухо и поползла дальше вверх.

«Спасибо, сама справлюсь».

На третьем этаже ввалилась в комнату, сразу толкнув дверь шире. Жара снова ударила в лицо.

— Всё, — сказала я, ставя точку на сегодняшнем дне. — Спокойной ночи… Или утра. Пофиг.

Даже не посмотрев на него, быстро скинула одежду, нырнула под одеяло и уткнулась взглядом в стену. Холодный воздух из маленького приоткрытого окна охлаждал щёку.

За моей спиной раздался тяжёлый вздох, затем — звук, как Саша стягивал худи, джинсы, оставаясь в футболке. Матрас немного просел, когда он сел с другой стороны. Посидел минуту или две, дышал медленно и тяжело.

— Ну да, — буркнул он. — Ясно.

Я сильнее вжалась лицом в подушку, а Саша лёг на самом краю. Между нами оставил полметра жара, обиды и всего того, что мы друг другу высказали.

Глава 11

Раза три я просыпалась от невозможной духоты. Морозный воздух из приоткрытого окошка не спасал. Я стянула с себя майку, оставшись в трусах и лифчике.

А вот Саша спал как солдат в окопе: на своей стороне, сжато, напряжённо, будто каждый вдох — под контролем. По его лбу скатывались тоненькие капельки пота, но он не просыпался. Видимо, смены в «Пятёрочке», дедушкина канализация, эта вписка, ночь в машине и наши бесконечные ссоры — утомили его до состояния анабиоза.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё медленно сжимается в узел.

«Ни одного движения навстречу. Ни малейшего порыва. Даже во сне он выстроил между нами стену».

И я вдруг очень чётко поняла:

«Если я его сейчас разбужу — мне придётся снова смотреть ему в глаза. Эти злые, измотанные глаза. Придётся снова говорить или, что хуже, молчать. И снова держать этот чёртов ком в груди»

.

А у меня просто… не было сил. Я была как выжатая тряпка, которой нужно было хотя бы пару часов одиночества, чтобы перестать дрожать внутри.

«Кроме того… Он же спит в тепле, безопасности, рядом»

, — и этого мне хватало, чтобы не метаться по дому и не думать, что он может снова уйти. Поэтому я тихо встала, оделась и спустилась вниз, прихватив с собой телефон.

На втором этаже стояла тишина — все ещё спали. Я добралась до ванной и кое-как попыталась воскреснуть от невероятного недосыпа. Почти получилось — лицо стало чуть менее опухшим.

Спустилась на первый этаж — там тоже никого не было. Кухня-гостиная была завалена мусором: пустые бутылки, банки, объедки, бокалы, недоеденные салаты, что-то липкое на полу — прямо праздничный натюрморт вписки. Я поморщилась и поглядела в почти разряженный телефон. Пара пропущенных звонков от мамы и несколько сообщений с вопросами, почему я не беру трубку и как у меня дела.

Выдохнула и посмотрела на время: 10:36. Хотела набрать ей, сообщить, что жива, но взгляд зацепился за дату на экране:

«Суббота, 10 декабря»

. И в груди

щёлкнуло

:

«Послезавтра у Серёжи день рождения»

.

Последний раз мы переписывались ещё в начале года — спустя почти четырнадцать месяцев после расставания и шесть месяцев после нашей последней встречи: он поздравил меня с днём рождения. Всё было мило, вежливо. А потом — признания в том, что мы скучаем друг по другу, несмотря ни на что. И это было

адски больно

.

После я жила дальше, пытаясь не вспоминать прошлое, но каждый раз чувствовала, как что-то внутри меня тянется к нему. Как будто он — это

дом

. Тот, кто принимал меня без условий. Кто делал меня счастливой просто своей улыбкой, своими карими глазами и заразительным смехом. Я скучала по этой лёгкости, жизни с ним, радости.

С Сашей такого не было. Он всегда оставался серьёзным, хмурым и редко бывал в хорошем настроении. И почти всегда я шла первая: мириться, обнимать, просить прикосновений. Это

выматывало

. Мне так

не хотелось

быть сильной и делать этот первый шаг. Просто хотелось, чтобы он сам подходил и обнимал меня — без вздохов, сарказма, нотаций и просьб о ласке.

С Серёжей так и было. Он был уверенным, знал, чего хочет. Он обнимал

первым

,

целовал

, доводил меня до слёз от счастья, а не от криков и нравоучений.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать навязчивые мысли о прошлой любви, потом выдохнула и быстро набрала маме сообщение о том, что я в порядке и позвоню ей позже. Развернулась в сторону кухни, взгляд скользнул по тотальному разгромному пейзажу.

«Срочно нужно чем-то занять руки, чтобы не утонуть в этой липкой каше из сожалений и воспоминаний».

Нашла большой мусорный пакет и начала методично сгребать остатки с островка, стола и столешницы. Всё, что ребята не доели, я свалила в одну огромную тарелку:

«Вдруг кому-то захочется "завтрака туриста"?»

Засунула в холодильник. Хотя, глядя на его битком набитое содержимое, казалось, что этим объедкам уже ничего не светит. Но привычка к экономии, которую во мне так старательно воспитывал Саша, сработала автоматически. Даже если еда заветрилась — выкидывать?

Да вы что

.

Дома наш холодильник вообще чаще выглядел как витрина минимализма: один помидор, полбатона и немного грусти. Так что я почти с материнской заботой укрыла остатки вчерашнего пиршества в недрах чужого холодильника.

Затем перешла к стаканам, тарелкам, контейнерам от шашлыка на веранде и шампурам. Всё это потащила на кухню, засучила рукава и встала у раковины. Мыть посуду за кучей малознакомых людей — это уж точно была

не я

. Вернее, не прежняя я. Но я делала это просто, чтобы занять себя. А ещё — может, если бы я вымыла тут всё до блеска, Антон смягчился бы и не смотрел на нас с Сашей, как на главных нарушителей веселья. Поэтому я добровольно заделалась посудомоем-волонтёром.

Почти закончив, я качалась на месте, мысленно проигрывая в голове вчерашний плейлист, как вдруг за спиной раздался хриплый, недовольный голос.

— Ты чего, мать, с ума сошла? — буркнула Света, потирая глаза. — Ты что, решила всю хату перемыть?

Я обернулась так резко, что чуть не выронила в раковину последний грязный стакан. Подруга выглядела помятой после вписки — причём помятой хуже, чем я после бессонной ночи. К её виду явно добавилось похмелье, судя по тому, как она щурилась на свет.

— Да мне не спится, — неловко усмехнулась я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наш ночной разговор всё ещё висел внутри тяжёлым грузом, но, казалось, Свете было абсолютно всё равно.

— А где ты устроилась? — спросила она и, не дожидаясь ответа, сразу продолжила: — И где Саня вообще? Уехал или так и сидит в тачке? — прошла к окну, чтобы убедиться, что его машина всё ещё стоит во дворе.

— Я в половине шестого утра вытащила его, — начала я. — Нашла комнату на третьем этаже…

— Погоди, — перебила она, подняв руку. — Он что, прям добровольно с тобой пошёл?

Я хмыкнула и отключила воду.

— Ну… как. Пришлось надавить, потом пошёл.

Света закатила глаза и сложила руки на груди, прислонившись к кухонному гарнитуру.

— А когда я его звала, он не пошёл, — фыркнула она.

У меня в груди что-то дёрнулось, словно маленький холодный коготь. И из меня сразу же вылетело:

— Ты ходила к нему? — в горле вдруг пересохло. — Зачем?

Она зевнула, потёрла щёку и выдала:

— В смысле «зачем»? — недоумённо посмотрела на меня. — Ты ушла, а он свалил, делая вид, что ему похер. Ну и что мне — смотреть, как он там замерзает, что ли?

Смесь благодарности и острой обиды дрогнули внутри.

— И… что ты ему сказала? — выдохнула я, стараясь звучать спокойно, хотя сердце забилось чаще.

Света фыркнула и села за стол, подтянув ногу к груди:

— Да что-что. Подошла и говорю: «Ты охуел?»

Я чуть поперхнулась воздухом.

— Свет…

— А что? — пожала плечом. — Он так сидел… в темноте, весь мрачный, как будто реально решил там умереть. Ну я и сказала ему: «Ты замёрзнешь к чертям, давай в дом».

Я молча слушала, ощущая, как внутри что-то натягивается, как струна.

— Сказала, что никто на него не злится, — продолжила она. — Что Антон сам виноват, что рот открывал. И что правильно он ему сказал заткнуться — надо было и пораньше, вообще-то.

«Он прав был»,

— слова впились в меня, как ледяные иглы. Я стиснула зубы, но промолчала.

— А ещё сказала, что ты дура, — добавила она. — Дура, которая его не ценит.

В груди болезненно свело. Я невольно отвернулась к раковине.

— И что… — мой голос прозвучал тихо. — Что он ответил?

— Ну-у-у… — протянула она. — Он только буркнул: «Я тут посижу» и отвернулся.

— Больше ничего?

— Ага, конечно, — хмыкнула Света. — Сейчас бы он мне тут душу изливал. Мы же с ним знакомы

день

. Максимум, что он выдал, это: «Оле нормально. Вот пусть и будет там одна». И ещё какое-то «я не полезу», или «мне не надо», или… Короче, бубнил своё.

У меня внутри всё опускалось, а Света продолжала:

— Ну я ему сказала: «Ты парень её или кто вообще? Она там сидит, а ты здесь играешься в ледяного титана».

— И?

— И он мне: «Не твоё дело». Короче, я поняла, что глухарь он тот ещё, махнула рукой и пошла спать с Алёной, — лениво потянулась, почесала затылок. — Но выглядел он, скажу тебе честно… Как будто ему в грудь кирпич воткнули. Морда каменная, но глаза… короче, там намешано всего. Я дальше копать не стала, а то он бы меня в сугроб закопал.

Я моргнула несколько раз от такого её психологического разбора личности Миронова. Света всегда была больше похожа на какую-то пацанку, чем на умную подружку. Но в процессе учёбы и разговоров с ней я всё больше убеждалась, какая же она всё-таки бывает мудрая…

Иногда

.

А тем временем в голове пульсировало:

«Он… всё-таки сидел там не потому, что злился на меня? И не потому, что хотел наказать? Он… просто не мог вернуться? Или не знал, как?..»

Подруга хлопнула ладонью по столу.

— Но! — подняла палец. — Раз он пошёл с тобой, когда ты пришла, значит, я ему мозги всё-таки промыла. Хоть чуть-чуть.

Я хмыкнула:

— Ну… возможно. Если бы не ты, он бы там до весны сидел. Или пока не одубел.

Света заложила руку за голову и ухмыльнулась:

— Конечно! Кто, если не я? Психотерапевт-сваха-экзорцист.

Я громко фыркнула, а она зевнула:

— Вы оба конченые, конечно… Устроили тут Дом-2.

Я улыбнулась ей, хоть внутри всё ещё болело.

— Спасибо, Свет.

— Да ладно, — отмахнулась. — Ты завтракала?

— Нет. Думала подождать, пока хоть кто-нибудь ещё вылезет.

— Ну вот, я тут. Давай кофейку бахнем, — встала с лавки и направилась в сторону чайника. — А то сомневаюсь, что у Тохи что-то осталось из еды...

— Осталось ещё как, — уверенно заявила я, кивая в сторону холодильника. — Открой его. Там можно ещё пару вписок закатить.

Света, не особо надеясь, подошла, открыла дверцу — и её брови тут же поползли вверх.

— Ого… Да тут реально можно вторую вписку замутить, — хмыкнула она и захлопнула холодильник. — Хотя есть что-то пока не хочется. У меня желудок ещё тусуется где-то в аду.

Я кивнула и прошла к креслу перед камином, уставшая от мытья посуды, но довольная собой.

— А ты чего вообще встала? — спросила я, плюхнувшись. — Все спят ещё, а ты уже бодрячком.

Подруга схватила тряпку и стала тщательно вытирать что-то липкое на столе.

— Я всегда так. Утром хожу в зал.

Я чуть не прыснула. Удивилась — честно. Никогда бы не подумала, что Света — человек спортзалов. При всей её любви к еде, куреву и мату казалось, что она максимум гуляет быстрым шагом до магазина за пивом. Но я тактично удержалась от иронии, только сказала:

— Молодец. Я вот на физру с трудом хожу. Это прям подвиг.

Она хмыкнула:

— Да я тоже после зала могу втащить три эклера и литр колы. Баланс, как говорится.

Я рассмеялась ей в ответ. Она закончила с протиркой стола и подошла к холодильнику, достала хлеб, колбасу, сыр, молоко. Налила и поставила чайник.

Позавтракали мы на удивление мирно. Растворимый кофе, конечно, не предел мечтаний, но в этот момент он казался божественным. Я залила себе в кружку побольше молока — хотелось чего-то мягкого и тёплого. Света, наоборот, сделала себе чёрный, крепкий, как будто собиралась не проснуться, а воскреснуть. Поели просто бутерброды с колбасой и сыром.

Потом вышли на веранду покурить, накинув куртки. Выдыхали дым в утреннюю тишину.

Во дворе было по-зимнему безмолвно. Всё вокруг укрылось сугробами: снег лежал плотным одеялом на кустах, дорожках, заборе. Я наконец смогла рассмотреть сад при свете дня: в углу были облезлые качели, чуть дальше висел гамак, сильно провисший под тяжестью снега, а за деревьями я заметила нечто, напоминающее заброшенный курятник. Наверное, когда-то он был с курами и петухами, а теперь стоял никому не нужный, покрытый инеем и временем. За забором возвышались высокие сосны. Они неспешно покачивались на ветру, словно лениво переговаривались между собой.

Мы молчали — просто сидели с сигаретами и дышали этим свежим, почти лечебным воздухом. Было неожиданно спокойно. Ни разговоров, ни сплетен, ни драм — только снег, сигареты и утро.

Когда вернулись в дом, Света сняла куртку и поднялась на второй этаж. Я слышала, как скрипнули ступени, как хлопнула дверь, и всё — полная тишина. Сама же упала на широкий диван перед камином и вытянула ноги. Всё тело снова налилось усталостью, несмотря на кофе и мини-прогулку на веранде.

Взяла телефон, разблокировала и просто начала бездумно листать ленту «ВКонтакте». Новости, репосты, мемы, фотки со вчерашней вписки. Всё пролетало мимо глаз, не задерживаясь в голове.

Не знаю зачем, но палец сам потянулся в поиск и я написала

его имя

:

Сергей Нагимов.

Я давно к нему не заходила — пыталась забыть, не тревожить себя, не будить чувства. И даже сейчас, когда нажала на его профиль, мне казалось, будто я совершаю что-то запретное, почти как измену — Саше и себе.

Страница загрузилась. Всё было знакомое и одновременно уже чужое. Новая фотография — она сразу бросилась в глаза. Серёжа стоял на фоне техникума, плечом к плечу с каким-то другом, и улыбался. Не так, как улыбался Саша — будто его заставляли. Не так, как Лёша или Антон — широко и на все зубы. А так… сдержанно, по-мужски. Улыбкой, которая почему-то

всегда согревала

.

Серёжа был всё такой же высокий, с копной тёмных волос, ямочками на щеках, в которые я когда-то утыкалась носом, когда он обнимал меня. Он стал не такой худой, каким я видела его в последний раз больше года назад, но всё такой же

красивый

.

«Может, снова пошёл в бассейн? Он ведь в девятом плавал. Или просто начал ходить в спортзал?»

Я пролистала остальные фотографии. Девушек рядом с ним не было. Никаких романтических намёков. И, конечно, ни одной нашей с ним совместной фотки — он удалил их давно, как и я. Тогда казалось, что это поможет всё отпустить.

Не получилось.

Свернула «ВКонтакте» и открыла галерею. Общих фотографий с Сашей у нас было немного — он вообще не любил фотографироваться. Почти все они были селфи. И ни одну из них я так и не выложила. Потому что на всех этих фото я вечно дурачилась, кривлялась, лишь бы заставить его улыбнуться.

Полистала вверх — дальше, глубже. Там, среди старых фотографий, всё-таки осталась

одна

— мы с Серёжей на фоне Чкаловской лестницы в сентябре 2014-го. Я только недавно переехала в Нижний и поступила в десятый. Мы стояли, прижавшись друг к другу. Он держал телефон, я смеялась. У нас были

одинаковые искренние улыбки

, полные чего-то очень светлого.

«Он тогда целовал меня прямо на этой лестнице. Помню, как сильно билось моё сердце, когда он держал меня за руку. Всё казалось таким… потрясающим».

Перевернулась на бок, прижала телефон к груди и закрыла глаза.

Мне так остро захотелось обратно — туда, в те дни, когда всё было легче. Когда я только начинала учиться жить в этом городе. Когда Серёжа был рядом, даже на расстоянии, даже в другом городе… когда я была совсем другой.

«Послезавтра у него день рождения»

, — снова вспомнила я. И решила:

«Поздравлю. Обязательно поздравлю».

Предавшись тёплым воспоминаниям о прошлом, я незаметно для себя уснула — с тихой улыбкой на губах.

***

Проснулась, кажется, через час, когда в гостиную начали неспешно спускаться люди со второго этажа. Их «неспешность» при этом была совсем не бесшумной — никто особенно не пытался быть осторожным. Похоже, они даже не заметили, что я спала, громко оповестив о своём присутствии и окончательно выдернув меня из сна. Я приподнялась, потёрла глаза, ещё не до конца осознав, где нахожусь.

— О, доброе утро, Оль, — весело бросил Лёша.

— Доброе, — прохрипела я, пытаясь изобразить улыбку.

Антон спустился следом — помятый, но бодрее, чем можно было ожидать после такой ночи. Вид у него был примерно как у побитой собаки. Он остановился у лестницы, моргнул на меня и хрипло спросил:

— Ты… что тут делаешь?

Меня моментально перекосило внутри. Горло сжалось.

«Что тут делаешь»

— прозвучало будто:

«Ты какого хрена вообще в моём доме после вчерашнего?»

Я открыла рот, не зная, что сказать, но Антон, кажется, сам понял, что сказал как-то странно, и быстро махнул рукой:

— В смысле… ты тут что, спала на этом диване?

Я облегчённо выдохнула.

— Да не-е-ет… — протянула, пытаясь включить мозги. — Я нашла комнату на третьем этаже. Но там… жарко. Очень. Я не хочу туда возвращаться.

— А, это из-за трубы, — кивнул Антон. — Там же каминная проходит, вот и греет. Но сейчас уже остыло, можешь подняться — не сваришься.

Я кивнула, не особо уверенная, что хочу снова оказаться в той комнате, где Саша до сих пор, возможно, лежал поверх одеяла. Лёша тем временем бухнулся в соседнее кресло, подтянув колени.

— А Саня где? — поинтересовался он.

— Спит ещё, кажется, — пробормотала я. — На третьем этаже.

И тут Антон вдруг оглядел кухню-гостиную, стол… и нахмурился.

— А кто… — обвёл рукой весь идеально вычищенный периметр, — кто тут убирался?

У меня вспыхнули уши. Хотелось провалиться под ковёр.

— Эм… я, — попыталась сказать непринуждённо, но вышло так, словно признавалась в убийстве. — Просто… посуду помыла. И мусор собрала.

Антон покачал головой:

— В смысле «посуду помыла»? — он ткнул в сторону кухни.

— В прямом… — смутилась я.

Парни переглянулись. Антон поднял бровь:

— Ну, в посудомойку же закинула?

Я на секунду зависла:

— Тут… есть посудомойка?

Антон подошёл к шкафчику, дёрнул дверцу вниз. Она плавно раскрылась, издеваясь надо мной своим идеальным механизмом.

«То есть можно было просто тупо сложить всё туда и нажать кнопку?»

Я приложила ладонь ко лбу:

— Боже… серьёзно?..

Антон громко засмеялся, а Лёша поддержал его. Смех был добрый, не издевательский, но мне всё равно хотелось умереть. Я махнула рукой:

— Это… считается моим извинением за вчерашнее.

Антон перестал смеяться и насупился:

— За что?

— За Сашу, — поёрзала на диване. — За то, что он вчера себя грубо повёл. Я… извиняюсь за него.

Хозяин дома тут же отмахнулся:

— Да Господи… херня всё это. Никто никому морды не бил — значит нормально. Не парься. У всех бывает.

С плеч словно камень свалился. Я выдохнула почти с благодарным стоном.

— Тогда… скинь мне номер карты. Я отдам деньги за вчера. За еду. За всё.

Антон без сопротивления продиктовал. Я тут же перевела сумму, не давая себе времени передумать. Он глянул на уведомление на телефоне, поднял глаза и хмыкнул:

— Щедро. Спасибо.

— Это тебе спасибо, — тихо ответила я. — За то, что принял и не выгнал.

Лёша вдруг улыбнулся:

— Да вы нормальные. Забей.

Я неловко фыркнула, а ребята начали суетиться с завтраком: наливали кофе, копались в холодильнике, Антон что-то жарил. Я не хотела им мешать, поэтому вышла на веранду — курить. Хотелось просто выдохнуть и снова тишины.

Сидела на лавочке и разглядывала сад, докуривая свою вторую сигарету за это странное утро, как вдруг дверь дома громко щёлкнула, и на веранду вышел Лёша. В руках у него была кружка с кофе, от которого шёл густой пар. Мы слабо улыбнулись друг другу, и он сел сбоку от меня, аккуратно поставив кружку позади нас на стол. Кряхтя, как старичок, вытащил из кармана куртки сигареты, закурил и уставился вперёд — на зимний пейзаж.

— Ну что, как ты? — спросил после пары молчаливых затяжек.

Я фыркнула, поднося сигарету к губам:

— Как будто меня танк переехал. Ужасно спать хочется.

Лёша усмехнулся:

— А я бодрячком.

Я повернулась к нему, прищурившись:

— Серьёзно? Я видела, сколько вы вчера с Антоном и Олегом в себя влили. Литры вискаря.

— Это ещё мало, — пожал плечами. — Я бы сейчас даже к Кириллу Романовичу на пару сходил.

Я прыснула:

— Да ты просто безумец.

Он хмыкнул, а я обернулась и затушила окурок в пепельнице. Возвращаться в дом не спешила. Сидела, рассматривая доски в полу на веранаде. Лёша вскоре тоже докурил, расплющил окурок и посмотрел на меня с прищуром:

— А погнали в плойку?

Я глянула на него с лёгким сомнением.

— Ну, можно… — протянула не слишком воодушевлённо.

Он тут же стал игриво настаивать:

— Сейчас проснёшься! Мы в Mortal Kombat зарубимся. Самое то для пробуждения мозга — мясо, кровь, кишки.

Я закатила глаза, но с улыбкой:

— Тогда я за Милину. Надеру тебе зад, готовься.

— Попробуй! — фыркнул он. — Я за Рептилию буду. Я уже на опыте.

Лёша прихватил кружку с кофе, и мы вернулись в дом, где запах еды ещё витал в воздухе. Сели на диван перед камином, по-приятельски касаясь плечами. Он включил приставку, открыл нужную игру, и вскоре на экране уже появились знакомые бойцы.

Саша так и не спускался с третьего этажа. То ли продолжал спать, то ли просто лежал и смотрел в потолок, не желая меня видеть. И я не собиралась идти к нему — боялась снова поднять то, что случилось ночью. Боялась, что любое слово снова повернёт нас в ту страшную сторону, где мы режем друг друга морально. А ещё… было стыдно. И немного тошно от того, что мыслями я была вообще не здесь.

Странная штука: каждый раз, когда у нас с Сашей что-то ломалось, внутри будто открывалась маленькая дверца — и оттуда выходило прошлое. И вот сейчас, пока я сидела на диване рядом с Лёшей и играла с ним в приставку, поймала себя на том, что вспоминаю, как играла в Mortal Kombat с Серёжей — в восьмом классе, у него дома, на майских праздниках. Он тогда не поддавался, обыгрывал меня с удовольствием, а я ворчала на него, что он так жестоко обходит свою девушку. А потом мы, конечно же, целовались.

И когда эти воспоминания всплыли, у меня в груди снова всё сжалось — уже в который раз. Всё это дурацкое утро на даче у одногруппника я проживала с мыслями о прошлом. В те дни, куда я, как наивная школьница, всё ещё хотела вернуться.

После завтрака к нашей игре подключились Антон и Света. Мы по очереди передавали друг другу геймпады, громко подначивали, дразнились, смеялись и клялись, что сейчас точно сделаем идеальный комбо-удар.

Я, наконец, чуть расслабилась — даже искренне смеялась вместе с ребятами. И, видимо, мы разошлись настолько, что наш смех долетел аж до третьего этажа, потому что на лестнице появился хмурый Саша. Он задержался в коридоре, увидев нашу компанию, экран с игрой, мой смех. И что-то в его лице чуть дёрнулось.

А я… ничего ему не сказала. Ни

«доброе утро»

, ни

«как ты»

, ни даже дурацкого

«ты проснулся?»

. Обида ещё тихо сидела во мне, свернувшись клубком где-то под рёбрами, и я никак не могла заставить себя переступить через неё.

— О, Сань! — радостно крикнул Лёша, махая геймпадом в руке. — Здорово! Давай к нам, сейчас зарубимся всем составом!

Миронов даже не сделал вид, что подумает — только коротко дёрнул головой.

— Не, — хрипло и низко ответил он.

Ну

конечно

, Саша был не про весёлые развлечения, типа игры в плойку. Его мир — это страдания: покурить на кухне, посидеть в тишине, погрузиться в свои мысли о бессмысленности всего существующего. Просто развлекаться, как нормальный человек, он давно разучился. Может, в шестом классе, а может, ещё в детском саду.

Миронов вообще редко отпускал себя. Дома он обычно залипал в телефон, листая ленту новостей или смотря на YouTube какие-то видео о машинах и краш-тестах. Иногда, правда, мы вместе смотрели шоу или сериалы. И это было для него настоящим подвигом, потому что каждый раз он закатывал глаза и недовольно фыркал, словно его кто-то принуждал это делать.

Лёша тем временем пожал плечами: мол,

ну и хрен с тобой, брат

. Света хмыкнула, но промолчала — видимо, не хотела снова устраивать наставления. Антон посмотрел на Сашу настороженно, но кивнул — мир после ночи, кажется, был восстановлен автоматически.

А Миронов прошёл на кухню мимо нас, не задерживаясь ни на ком. Хотя я чувствовала, как его взгляд быстро скользнул по мне. Из графина он налил себе полный стакан, сделал пару больших глотков, поморщился и поставил стакан обратно.

Я машинально перевела взгляд на экран телевизора, где Антон крушил Лёшу в игре, но ничего не видела. Внутри всё замерло в ожидании.

Саша прошёл ближе к нам и посмотрел на меня. Во взгляде ни злости, ни тепла, ничего — просто прямой, тяжёлый взгляд, от которого воздух в груди стал плотнее. И вдруг коротко бросил:

— Собирайся. Скоро поедем, — это был ни вопрос, ни предложение, а

факт

.

Я догадывалась, что он не хочет пробыть здесь ещё и десяти минут. Его хватило только на то, чтобы выпить воды и убедиться, что я живая, не голая, не танцую на столе и не взрываю дом. А внутри больно и резко кольнуло, но пока я молчала, за меня,

конечно же

, заговорила Света.

— Э-э-э, Сань, в смысле «поедем»? — возмутилась она, сев на диван ровно. — Тебя никто не выгоняет. Чего вам рваться?

Он, даже не поворачивая к ней голову, сухо ответил:

— Я уезжаю.

Подруга нахмурилась.

— Зачем? — её голос стал глуше. — Мы вообще-то думали тут ещё остаться. На сутки минимум.

Миронов медленно втянул воздух носом:

— Если хотите домой — поднимайтесь сейчас. Через пять минут выезжаю.

Как будто он не привёз сюда трёх девчонок. Как будто никому ничего не должен. Как будто это

не его

проблема — кто и как будет добираться.

И я, конечно, понимала, откуда такая стена: эта чёртова вписка, ссора, ночь в машине, его собственная гордость… Да и дома нас ждали голодные коты, а утром Саше вообще на смену. Но всё равно… внутри у меня что-то укололо. Видимо, остатки вчерашних чувств.

— Мы никуда не поедем, — заявила Света, откидываясь на спинку дивана. — Мы с Алёнкой остаёмся. На такси завтра уедем.

Саша пожал плечами, даже не посмотрел ни на кого. Резко развернулся, прошёл в прихожую и начал быстро натягивать ботинки. Куртку дёрнул так резко, что чужие куртки чуть не упали. Ни

«спасибо за ночь»

, ни

«удачи»

, ни

«пока»

— просто вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь.

Я ещё секунду сидела, глухо застыв под вот этим

«он сейчас уезжает»

, и только затем внутри щёлкнуло:

«Сумка!»

— Блин, — выдохнула и вскочила.

Лёша вдруг подался следом, словно хотел предложить что-то, но передумал. Я метнулась к лестнице, пролетая ступеньки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. На третьем этаже моя сумка лежала там, где я её бросила ночью: у стены, на прикроватной тумбочке. Схватила её и спустилась вниз — почти бегом. На ходу застегнула молнию на куртке, натянула сапоги, пытаясь не упасть и не выглядеть полной идиоткой.

— Ну… — вдохнула. — До понедельника.

Лёша добродушно улыбнулся:

— Пока, Оль.

Антон коротко кивнул, снова увлечённый геймпадом. Света махнула рукой, хмуро глядя в сторону двери:

— Держись там с этим психом.

Я слабо улыбнулась и вышла на крыльцо. Саша стоял у заведённой машины, прислонившись к двери, курил. Не повернул головы — только бросил на меня короткий, тусклый взгляд из-под капюшона. Ничего не сказал —

разумеется

.

Я прошла по утоптанному снегу обошла машину и забралась внутрь. В салоне было холодно — печка еле работала. Стёкла слегка запотели, пластик панели был ледяным. Я прижала сумку к ногам и обхватила колени ладонями. Хотелось закатить глаза, сказать что-то колкое, но внутри было только утомлённое пустое эхо.

Через стекло краем глаза видела, как Саша докуривает сигарету. Потом окурок полетел в снег. Миронов выдохнул пар, стянул капюшон и сел в машину, тихо хлопнув дверью. Завёл мотор и мы начали выруливать из узкого, заставленного машинами проезда.

Я смотрела вперёд, на дорогу, подсознательно подбирая слова, которые хотелось бы сказать вслух:

«И что? Сейчас мы будем делать вид, что всё нормально? Или что нас не разорвало ночью на куски? Или что я не устала до смерти от этого постоянного хождения по стеклу?»

Но я молчала. Потому что…

достало

— настолько, что говорить не было сил.

— Ты… помнишь дорогу? — выдохнула только. — Или включить навигатор?

Он даже не посмотрел.

— Помню.

Мы выехали из посёлка. Снег хрустел под колёсами, мотор громко гудел, а печка продолжала стараться, делая воздух лишь чуть теплее, чем в холодильнике.

Тишина в салоне была такой плотной, что хотелось её разрезать ножом. Я не выдержала и ткнула кнопку радио. Какой-то попсовый трек потёк из динамиков. Уставилась в окно: голые ветки деревьев, серое небо, редкие машины. Всё размывалось в сонной зимней белизне.

А Саша… просто ехал, замкнувшись в себе, вцепившись в руль. Челюсть сжата, плечи подняты. Сейчас он был весь, как панцирь.

Минуты текли, дорога мерцала, радио бубнило, и усталость победила. Почувствовала, как глаза закрываются сами собой, несмотря на попытки держаться бодрой. Голова чуть качнулась. И всё, радио стало фоном, машина — колыбелью. И я просто выключилась.

***

— Оль… эй. Мы приехали, — хриплый голос Саши.

Я моргнула, отлипая от стекла. Глаза резанул свет двора, голова гудела. Почувствовала его руку у себя на плече.

— А? — пролепетала я.

— Просыпайся, — повторил он чуть громче и убрал руку.

Я сонно кивнула.

— Угу. Сейчас…

Миронов выдохнул через нос, отстегнул ремень и вышел из машины. Я потёрла глаза кулаком, ощутила, как щёки горят от сна и холода вперемешку, и тоже вылезла наружу.

Мы вошли в привычный подъезд, с запахом сырости, краски и чужих обедов. Молча поднялись на третий этаж. Ключи у Саши звякнули, и дверь открылась. Нас с порога оглушили жалобные крики — три голодных кошки бросились к ногам.

— Блин… — простонала я, скидывая сапоги. — Несчастные…

Миронов закрыл за нами дверь и стянул куртку резким движением. Коты, не обращая на него внимания, облепили меня по кругу, толкаясь мордами.

— Надо было им еды оставить… — начала я.

И тут же въехало, как по лбу:

«Я должна была это сделать. Я».

Внутри всё сжалось от этой злой, внезапной вины.

Саша жёстко фыркнул:

— Ты же

очень

хотела на вписку. Вот и поехали.

Внутри противно защемило. Но я сжала зубы и пропустила это мимо ушей: сейчас я была слишком злая, слишком виноватая и слишком уставшая, чтобы снова начинать очередную ссору. Бросила сумку у стены, сняла куртку и направилась в кухню.

«Он прав… чёрт бы его побрал… но всё равно бесит»

.

Открыла пакет с кормом, начала сыпать, чувствуя, как внутри всё бурлит: и злость на себя, и раздражение на него, и облегчение, что мы вообще доехали. Саша тем временем ушёл в гостиную, не сказав ни слова.

Когда проходила мимо дверного проёма, остановилась на секунду, не глядя на него прямо:

— Я… в душ пойду, если что.

Он сидел на диване, уткнувшись в телефон, ещё в своём внутреннем бункере. Поднял глаза лишь на долю секунды и тихо буркнул:

— Делай что хочешь.

Я шумно выдохнула и пошла в ванную.

«Ну что ж. Хоть кто-то в этом доме доволен — эти пушистые предатели».

Горячая вода ударила по плечам, и я закрыла глаза, подставив лицо под струю, и вода стекала по вискам, по подбородку, по груди — смывая остатки ночи, этой дурацкой вписки, холод машины, в которой Саша лежал, словно и правда готов был в ней умереть, лишь бы не зайти ко мне.

«Смывайся. Всё. Уходи».

Провела ладонями по лицу, пытаясь стереть себя до чистого листа.

«Пусть теперь он сам сделает первый шаг. Пусть он. Не я».

Потому что я больше не могла. Я делала этот шаг уже сотню раз — к нему, навстречу его злости, его молчанию, его вечному

«не трогай меня»

.

«Утром я пошла к машине — я. Я вытащила его оттуда — я. Я просила — я. Он — просто сидел, как стена».

И сейчас мне хотелось хотя бы маленького… жеста, чтобы он подошёл, сказал:

«Прости»

или хотя бы просто снова коснулся. А я устала.

Господи, как же я устала

.

Пена стекала с плеч, унося с души что-то тяжёлое, но не до конца. В груди всё равно оставался тугой, обиженный ком.

И вдруг снова всплыло:

Серёжа

. Я прислонилась лбом к прохладной плитке.

«В девятом классе я тоже не умела разговаривать…»

Тогда я не умела ничего проговаривать — ни свои страхи, стеснение, переживания. Зато он умел. Серёжа всегда вытаскивал меня — из молчания, обид, даже из самой себя. Он разговаривал, говорил вслух о том, что чувствует — о «нас», о том, что не так, о том, что так. Мы проживали всё вместе.

А с Сашей… почти никогда. Он всегда копил, замыкался, сжимался, как кулак, и держал до последнего. А потом — когда уже не мог удерживать — срывался, как резкий ураган, который сносил всё: и мои слова, и мои чувства, и моё

«я люблю тебя»

.

«И опять — я виновата, мне надо терпеть, мне нужно первой сгладить острые углы».

Один и тот же сценарий. Один и тот же конец.

«После душа я выйду — и что? Опять улыбнуться? Опять быть сильной и понимающей? Опять нести весь этот хрупкий мирок на плечах, чтобы он не развалился? Я устала быть той, кто всегда идёт навстречу».

Потянулась к выключателю, и вода стихла. Вытерлась, на ходу накидывая полотенце на голову, и посмотрела на своё отражение. Глаза — покрасневшие, скулы — напряжённые, плечи — опущенные.

«Ну что, пойдёшь опять первая? А нужно ли это вообще?»

Тяжело выдохнула.

«К чёрту. Не сейчас. Пока не могу».

Вышла из ванной, прошла в комнату, быстро переоделась в старую майку и свободные шорты, оставив тюрбан на голове. Потом прошагала мимо гостиной, и краем глаза увидела Сашу: лежал на диване, тот же серый, бетонный профиль, тот же телефон в руках, в который он смотрел.

«Хотя бы не сбежал куда-нибудь снова».

Я прошла в кухню. Коты развалились каждый на своём посту. Мёд — валялся на полу звездой. Нефть — как всегда, величественно, на подоконнике. Виски — сидел на стуле, но при каждом моём движении пытался забраться на стол.

— Виски, блин, нельзя, — устало буркнула, убирая его лапы со стола.

Достала макароны, сосиски, включила плиту. Кинула их в кипяток.

«Он же точно голодный… Он же со вчера ничего не ел… Может, если почувствует запах, выйдет?..»

Даже поймала себя на том, что задержала дыхание, прислушиваясь:

«Не встал ли с дивана?»

Нет. Саша не приходил.

Обречённо выдохнула, сдвинула кастрюлю с плиты, вылила воду и накидала обед на две тарелки. Стояла так пару секунд, глядя на пустую кухню, на довольных котов, на пар над тарелками.

«И чего я жду? Он же туда прирос, к своему дивану, к своей злости…»

Вытерла руки полотенцем и пошла в гостиную. Саша валялся там же и в той же позе. Я сжала зубы, подавляя злость, заставляя голос звучать ровно:

— Иди есть, — это был не вопрос и даже не просьба. Прямо приказ, словно я — не его девушка, а бессменный командир этого дохлого, вымотанного отряда под названием

«мы»

.

Миронов медленно поднял глаза и прямо посмотрел на меня. Пауза тянулась слишком долго. Я уже почувствовала, как у меня внутри начинает подниматься горячая волна раздражения.

«Ну скажи ты хоть что-нибудь, ну сделай что-нибудь…»

И вдруг он коротко кивнул.

— Сейчас приду.

Я нервно выдохнула и развернулась.

«Конечно. Конечно, только потому что я сказала. Сам он не сообразит встать. Сам он никогда ничего не делает первым. Всегда я».

Пошла на кухню, топая по линолеуму, и подумала, что иногда хочется быть котом. Просто лечь на пол рядом с Мёдом и сделать вид, что меня в этой реальности больше

нет

.

Села за стол и ткнула вилкой в макароны, но у меня не было ни грамма аппетита. Более того — от запаха сосисок внутри что-то неприятно шевелилось.

Саша тихо вошёл, словно не хотел, чтобы я услышала его шаги… или наоборот, хотел, чтобы я не заметила его присутствия вообще. Лицо у него было такое же, как последние два часа: серое, закрытое, непроницаемое. Подошёл к столу, чуть замедлился, выбирая — сесть рядом или напротив, — и в итоге сел напротив, чтобы между нами был стол — идеальная символическая

граница

. Склонился над тарелкой, взял вилку… и снова молчал. А мой собственный ком в горле стал уже колючим.

— Меня бесит, что ты молчишь, — выдохнула. — Скажи уже хоть что-нибудь.

Он поднял глаза. Взгляд был плоским, тусклым, как у человека, который давно не спал, не ел и не хотел ни того, ни другого. Повернул вилку между пальцами и низко сказал:

— Что ты хочешь услышать-то?

«О Боже, как будто я здесь с анкетой».

Сжала вилку так, что она чуть не согнулась:

— Например, что мы ещё вместе. Что мы… — сглотнула злость, чтобы голос не сорвался, — что мы способны говорить друг с другом, а не жить теперь как два обиженных соседа в одной квартире.

— Говорить? — усмехнулся без улыбки. — Серьёзно? После того, как ты утром вытащила меня из тачки, довела до кровати… и спиной повернулась?

Я застыла, потом медленно подняла глаза.

— Я не хотела разговаривать, — честно ответила. — Мне было плохо. Я… не могла.

Саша покачал головой и уткнулся взглядом в стол.

— А я, значит, должен был, да? — чуть наклонил голову.

— Не перекручивай.

Он поднял глаза — в них было что-то болезненное и упрямое.

— А что мне думать? Я реально… — сжал челюсть, — думал, что мы нормально поговорим. А ты легла спать — и всё. Как будто вообще похуй.

У меня внутри что-то резко оборвалось.

— Не похуй, — резко выдала. — И тебе это прекрасно известно.

Он откинулся на спинку стула.

— С утра выглядело иначе.

Вот тут меня дёрнуло.

— Ты про что?

Миронов глухо выдохнул:

— Про то, как ты сидела там, ржала со своими дружками, как будто тебе вообще норм, а я — хуй без роду. И с Лёхой практически обнималась…

— Я?! — чуть не стукнула вилкой по столу. — Я никого не обнимала! Ты с ума сошёл?

— Ага, видел, как ты смеёшься, как у тебя всё охуенно.

Я на секунду заткнулась, но потом злость вспомнила, что её никто не отменял.

— Пока ты дрых, — чётко проговаривала слово за словом, — я перемыла всю посуду в доме. За всех. Потому что мне было стыдно за нас. И перевела Антону деньги за двоих — как извинение. А ты? Тебе вообще плевать на всё это было!

Он резко вскинул голову.

— Я тебя просил за меня платить?

— Ты вообще ничего не просишь! — сорвалась я. — Ты просто сидишь в своей чёртовой скорлупе и ждёшь, что мир сам к тебе приползёт!

Саша наклонился вперёд, опёрся локтями о стол.

— А ты? Ты же тоже не подарок, Оль. Бегаешь, всё сама делаешь, ни слова не скажешь, а потом орёшь, что я не участвую.

— Потому что ты действительно не участвовал! — выпалила я.

Он прищурился:

— Может, потому что ты меня там не особо хотела видеть? А?

Сердце больно ударилось в груди от его слов, от этого испытывающего взгляда, от этой колючей

правды

. А у меня просто не было ответа, потому что он, чёрт возьми, был

прав

. И я поняла, что если останусь здесь ещё хоть секунду — скажу что-то такое, от чего уже точно не будет пути назад. Резко сдвинула стул, он заскрипел по полу.

— С тобой вообще невозможно нормально разговаривать, — поднялась, разворачиваясь к двери.

Саша остался сидел, не шелохнувшись. Не сказал ни

«стой»

, ни

«давай нормально»

, ни даже

«пошла ты»

. И от этого стало ещё

хуже

.

Я вышла и пошла в комнату, сжав зубы, чтобы не расплакаться. Хлопнула дверью и только тогда позволила себе выдохнуть. Выдох сорвался на тихий, рваный всхлип.

Доползла до кровати, упала лицом в подушку — и всё, что так яростно держала в себе последние сутки,

прорвало

. Слёзы катились быстро, горячо, словно пытались выжечь из меня всё, что накопилось — а накопилось,

мать его

, столько, что этим можно было бы запитать батареи целого района.

Закрыла глаза, и в голове завертелся весь этот чёртов калейдоскоп последних суток.

Ссора дома из-за денег, злые, унизительные фразы Саши.

Вписка — где он не смотрел на меня, а только сторожил.

Алкоголь, короткая свобода — и снова контроль.

Антон, почти драка, мой истеричный побег.

Мой крик на веранде и его тихое:

«Я не тяну тебя»

.

Света, назвавшая меня дурой — и всё равно единственная, кто пошла за ним.

Серёжа — воспоминанием о том, как легко вообще может быть с человеком.

Лёша — несколько минут смеха, в которых я снова стала нормальной.

Сашин тяжёлый, осуждающий взгляд потом.

И теперь —

новая ссора

. Потому что я,

оказывается

, слишком весело себя вела. Потому что не страдала в одиночестве, пока он хмурился на третьем этаже.

Это было

слишком

много. Слишком много эмоций, претензий, боли, недосказанности. За одни сутки меня размотало так, что я еле дышала.

«Мне хочется, чтобы это всё закончилось, но как? Чтобы закончились отношения? Или чтобы закончились ссоры? Чтобы мы снова могли… просто любить друг друга? Просто решать всё, как раньше, едой, сексом, объятиями».

У меня не было ответа.

«Мне слишком больно. И если так будет продолжаться… я просто не выдержу».

***

Весь оставшийся день я провалялась на кровати с телефоном в руках — до самой полуночи. Бездумно смотрела видео на YouTube, надеясь, что это хоть как-то отвлечёт меня от мыслей: о Саше, о нас, о наших отношениях и о будущем, которого я уже

не видела

.

Через закрытую дверь слышала, как Миронов помыл посуду на кухне, как несколько раз надолго выходил на балкон курить, как сходил в душ, как потом сидел в гостиной и тоже что-то смотрел на телефоне. Но ко мне так и

не пришёл

.

А потом усталость — от недосыпа и от всей этой внутренней каши — взяла своё. Я уснула с телефоном в руках, на экране играло видео с девчонкой, которая обозревала косметику.

Ближе к четырём утра я проснулась. С удивлением обнаружила, что Саша лежал

рядом

, отвернувшись к стене, негромко посапывал и не касался меня. Но даже этим своим молчаливым присутствием он сказал

многое

. Как минимум — что спать на диване оказалось неудобно. А ещё — что

он всё ещё хочет быть со мной

, даже несмотря на наши бесконечные ссоры.

Переступив через всё своё уязвлённое, я прижалась к его тёплой, худой спине носом и обняла. Он не проснулся, и я не сказала ни слова. Просто обнимала его, зная, что через пару часов он встанет на работу.

«Он снова уйдёт, и мы опять оставим всё это дерьмо между нами, как есть. На две его смены в "Пятёрочке", которую я уже ненавижу всеми фибрами души».

Я не очнулась, когда Саша уходил. Он всегда старался делать это максимально тихо, чтобы не разбудить меня в мой выходной. Обычно я это ценила, но не сегодня. Сегодня я хотела, чтобы он меня разбудил. Чтобы мы хотя бы перекинулись парой слов. Чтобы напомнили друг другу: «

Мы ещё вместе

». Но он просто ушёл.

Утро я провела в кровати, уставившись в ноутбук, где крутился первый сезон «Очень странных дел». Ближе к обеду, не досмотрев серию, я всё-таки поднялась и поплелась в кухню, захватив с собой телефон — в надежде, что Саша хотя бы черкнёт сообщение. Но нет — ни звука, ни вибрации, ни одной строчки. Мёртвая тишина, как и то, что было между нами. Захотелось заесть эту пустоту.

Полезла в ящики — ни печеньки, ни шоколадки, даже засохшего мармелада не завалялось. В магазин идти казалось задачей вселенского масштаба. Поэтому я просто громко выдохнула, зашла в Google и набрала:

«Рецепт кекса»

.

Мука, яйца, масло — всё нужное нашлось. Завязала волосы в пучок, включила музыку — что-то весёлое и бодрящее, под что можно было хотя бы чуть-чуть ожить. И начала готовить под «Pompeii» Bastille и старые песни Кэти Перри. Даже напевала себе под нос. Немного отпустило. Казалось, будто я на шаг ближе к обычной жизни. К той, в которой не нужно разбираться в сломанных чувствах и молчании любимого человека.

А потом внезапно заиграл Слот — «Круги на воде». Я не искала этот трек, не включала специально — он просто сам выплыл, словно знал, куда бить.

«Кто-то ушёл на дно

А кому-то всё равно

Погрустили, а завтра забыли

Будто не были, и не любили…»

Меня перекосило внутри. Всё, что я гнала от себя, прорвалось. И я поняла, что больше не пеку кекс —

я просто пытаюсь снова не развалиться

.

Пока стояла, забыв про всё на свете, сладкий запах из духовки стал приторным, почти горелым. Я подскочила, распахнула дверцу и вытащила форму — кекс по краям был подрумянен чуть больше, чем хотелось. Снизу — даже подгорел. Я вздохнула, потому что,

ну конечно, даже кекс.

Отломила кусочек от края — самого подгоревшего. Осторожно поднесла его к губам, пожевала, надеясь:

«Может, не совсем всё испорчено?»

Кекс оказался суховатым, с лёгким привкусом горелого, но в целом — вполне съедобным. Этого оказалось достаточно, чтобы у меня сжалось горло. Внутри что-то хрустнуло и сразу к глазам подступили слёзы.

— Ну за что?..

Опустилась на стул, закрыла лицо ладонями и попыталась не разреветься, но получилось не очень — слёзы всё равно побежали из-за кекса, из-за тишины, из-за того, что Саша не написал, из-за всего этого дерьма, которое обрушилось на меня лавиной.

Дрожащей рукой потянулась к телефону, открыла наш диалог. Долго смотрела в пустую строчку. Несколько раз набирала что-то и стирала. Потом всё-таки написала — совершенно не то, что думала и хотела:

Ольга

[15:18]

Я тут кекс испекла

Он подгорел, но вроде съедобный

Будет ждать тебя на столе под полотенцем

Отправила, положила телефон на стол и просто сидела, пока не пришёл ответ.

Александр

[15:26]

Спасибо

Ушла в комнату, а кекс остался ждать его под полотенцем, но я больше

не ждала

.

Глава 12

Ольга

[12:16]

Серёж, привет :)

Может, ты уже и забыл меня, но я всё ещё помню, какой сегодня день

С Днём Рождения :)

Я правда от всего сердца хочу пожелать тебе самого простого и самого важного — счастья

Пусть всё, о чём ты мечтаешь, обязательно сбудется

Пусть рядом будут люди, кто любит, понимает и поддерживает

Пусть здоровье не подводит, а жизнь дарит только тепло

И оставайся таким же классным, каким я тебя помню)

Я нажала «Отправить» — с замиранием сердца и дрожащими пальцами, зависшими над экраном.

Был обед. Мы с девчонками сидели в ближайшем кафе с приторным названием «Ля Рошель», недалеко от универа на Большой Покровской. Мы часто обедали здесь — просто потому, что это было чуть ли не единственное место поблизости, где цены не кусались, а бизнес-ланчи по сто двадцать рублей казались роскошью — даже в конце 2016 года. Суп, салат, горячее, компот и кусочек ржаного хлеба — звучало как шведский стол. Можно было объесться и не умереть от голода до вечера.

Но в этот день я ничего этого не брала. Только стаканчик посредственного латте и один праздничный пряник — те уже вовсю продавались на витрине их кондитерской.

Внутри, как всегда, было шумно — народ валил толпами. Это место обожали не только такие же бедные студенты, как мы, но и работники окрестных офисов.

— Оль, ты что, с сегодняшнего дня на диете? — хмыкнула Стася, плюхаясь рядом со мной на длинный диван у окна.

— Да просто… аппетита нет, — отмахнулась я, всё ещё сжимая в руках телефон и украдкой поглядывая на экран в надежде, что придёт ответ.

С нами были ещё Света и Алёна. Лёша, Антон и другие парни предпочитали свои шавермы, «Мак» или ресторан «Самурай», где можно было взять сет роллов. Антон, впрочем, как всегда, оставался мажором — ему «Ля Рошель» казалась слишком бюджетной и не соответствующей его статусу. А Лёша просто увязывался за ним, когда родители подкидывали деньжат. Хотя чаще он был с нами — как и большинство студентов, у кого не золотая ложка во рту.

Даже мы с Алёной, при всём своём бизнесменском фоне родителей, не воротили нос от этих экономных обедов. Хотя мне казалось, что мою тягу к экономии уже плотно вмонтировал в меня Саша, как будто внутривенно ввёл.

Я ведь точно помню — раньше была

другой

. Не считала мелочь, не отказывала себе ни в чём. А теперь был каждый рубль на счету. Несмотря на то, что родители всегда помогали и я могла спокойно попросить у мамы ещё. Но вот это липкое чувство — что ты сидишь на чьей-то шее, что ты лишняя, обуза —

не отпускало

. Особенно с тех пор, как мы с Сашей съехались и как он напомнил мне об этом в одну из наших последних ссор.

Вокруг шёл разговор — девчонки что-то обсуждали про зачёты, но я почти не слушала. Телефон в руке завибрировал,

а вместе с ним завибрировало всё моё нутро.

Сергей

[12:23]

Оль, привет)

Спасибо тебе большое

Не ожидал, если честно

У меня перехватило дыхание. Я просто уставилась в экран, снова и снова перечитывая сообщение. Сердце быстро и шумно билось где-то под горлом. Попыталась выдохнуть, хоть немного прийти в себя, сбить этот нарастающий ком под грудной клеткой, но пальцы предательски дрожали. Они не слушались, срывались с букв, но всё же — я смогла набрать новое сообщение.

Ольга

[12:25]

Как ты?

Мы же можем просто поговорить? Просто узнать, как друг у друга дела

Что у тебя там сейчас в жизни происходит?)

Как будто целая вечность прошла с нашего последнего разговора

— Вы же завтра идёте к Кириллу Романовичу? — спросила Алёна, облокотившись на стол.

— Зачем? — хмуро взглянула на неё Света и отправила ложку с супом в рот.

Стася фыркнула:

— У нас же завтра опрос. Ты что, не в курсе?

Света закатила глаза и пробурчала, глядя куда-то в пространство, обращаясь ко всем сразу:

— А если я не сдам опрос, он вообще допустит до экзамена?

Алёна и Стася синхронно пожали плечами. Тогда Света повернулась ко мне, надеясь хоть на какой-то внятный ответ. А я вообще

не могла думать

ни о каких опросах, экзаменах и сессии. Мои мысли были захвачены целиком одним человеком.

Сергей

[12:26]

Можем, конечно

Я не против поговорить)

Просто неожиданно всё это, вот и подвис немного

— Оль? — позвала меня Света.

— Да откуда я знаю, — слишком резко ответила я и тут же попыталась смягчить интонацию, натянув на себя дежурную улыбку. — Ты так спрашиваешь, как будто я тут учусь уже лет десять, а не те же четыре месяца, как и ты.

Света открыла рот, чтобы что-то сказать в ответ, но её перебила хохочущая Стася. Она повернула к нам телефон экраном вперёд — на нём была картинка, над которой она только что смеялась. Какой-то гений прифотошопил лицо нашего препода по истории — старенького Иван Валентиновича — к туловищу Короля Ночи из «Игры престолов». Сбоку красовалась надпись:

«История близко. 23.12.2016. 10:50»

. Мы все прыснули, а Света вообще театрально перекрестилась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Девчонки тут же переключились на обсуждение мемов и того, как Иван Валентинович реально похож на Короля Ночи — такой же морщинистый и жутковато-величественный. А у меня в этот момент снова завибрировал телефон.

Сергей

[12:27]

В целом, у меня нормально всё

Учёба иногда бесит, но тяну

Недавно даже ездил выступать на городскую конференцию по ИБ

Работаю всё там же, но летом перевели в мониторинг

Башка кипит каждый день, но мне даже нравится)

Сергей

[12:28]

Съехал от родителей пару месяцев назад, теперь сам по себе живу

Иногда заезжаю к ним, Вика растёт как бешеная, уже выше половины класса)

А так — спокойно всё, без приключений)

Я заморгала, перечитывая строчку:

«Съехал от родителей»

.

«Обалдеть… Как же он повзрослел».

Серёжу повысили, он ездил на какие-то конференции. Он действительно был весь в работе и учёбе — и, похоже, по-настоящему в этом преуспел. Казалось, он стал ещё более самостоятельным, чем я его помнила.

Ольга

[12:30]

Ого, какой ты молодец

Рада за тебя!))

— Я не поняла, — снова нахмурилась Света. — По пропущенным семинарам надо принести ему конспекты завтра?

— Он может не только конспекты потребовать, но ещё и дополнительные вопросы задать, — отозвалась Алёна.

— Бля-я-я, как же он меня бесит, — протянула Света с видом страдальца. — У меня в тетради почти пусто. Только первая лекция, ещё сентябрьская. Что, все лекции теперь переписывать?

— А зачем? — с сомнением спросила я, сделав глоток кофе, и почувствовала вибрацию в ладони.

Сергей

[12:31]

Спасибо)

— Ну а вдруг попросит тетрадь, а у меня там — дыра, — буркнула Света.

Стася рассмеялась:

— Задаст вопрос — а знаний нет. Вот это будет шоу.

— Надо, чтобы были все домашки, — закивала Алёна, явно уже морально готовая к бою.

— Ну капец, — вскипела Света. — Значит, я всю ночь не сплю.

Я фыркнула, хотела что-то язвительно бросить ей про её прогулы, но в этот момент снова отвлеклась.

Сергей

[12:32]

Ты меня теперь заинтриговала своим «как будто вечность прошла»

Расскажи, как у тебя всё

Учёба, дом, жизнь твоя

Чем ты живёшь сейчас?)

Внутри всё сжалось в тугой узел.

«Он действительно спросил, как я. Ему и правда интересно. Он хочет поговорить со мной».

А я ведь думала — просто поздравлю, он ответит банальное «спасибо», я спрошу:

«как жизнь»

, он что-нибудь нейтральное напишет — и всё, на этом диалог закончится. Но его сообщение было не просто вежливым откликом. Это был шанс —

настоящий шанс выговориться

, рассказать всё как есть.

Ольга

[12:34]

Ох даже не знаю, с чего начать)

— На экзамен же только зачётку брать? — спросила Стася, отодвигая поднос с пустыми тарелками. — Он ведь больше ничего не просил?

— Только зачётку, — кивнула Алёна. — А что ты ему ещё принесёшь? Паспорт и студак?

— Коньяк, — мрачно встряла Света. — Литр. А лучше ведро.

Они рассмеялись, а я усмехнулась, продолжая строчить Серёже.

Ольга

[12:35]

Сдала ЕГЭ (трясло меня жутко, конечно) — обществознание, профильную математику и русский

Всё на 60 баллов, представляешь? Мисс стабильность))

Сергей

[12:36]

Ну вообще — умница

Я помню, как ты ГИА боялась, думал, ветром унесёт тебя в день экзамена по матану))

Я тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью.

Ольга

[12:38]

Ахах спасибо, что напомнил :Р

Родители отправили меня в Лобач на Менеджмент

Но если честно — вообще не в восторге

Учёба скучная, преподы бесят, пары — кошмар

Сергей

[12:39]

Могу представить

Менеджмент — он такой: куча воды и ощущения, что жизнь утекает сквозь пальцы

Ольга

[12:40]

И самое «прекрасное» — все корпуса раскиданы по городу, каждый день как квест: угадай, где сегодня будет пробка и опоздаешь ли ты на пару

Ужас, короче

Сергей

[12:41]

Городской «квест на выживание» — без него студенчество не засчитывается)

Я вновь не смогла сдержать улыбку, уже напрочь забыв про сидящих рядом девчонок, свой кофе и пряник.

Ольга

[12:42]

Ахах да уж))

Скоро моя первая сессия

Больше всего боюсь препода по информатике — сущий демон в человеческом обличии

Есть подозрение, что он меня завалит, и будет пересдача, а если не сдам вообще отчислят

Сергей

[12:44]

У меня самого есть такие переподы-демоны

Но ты не завалишься, Оль

Ты же всегда всё в итоге вытаскиваешь, как бы ни трясло

Так что не накручивай заранее

Сергей

[12:45]

Если и будет пересдача — ну и что

Ничего смертельного

У тебя же не одна попытка)

— Может, реально скинемся? Ну типа, «С Новым годом, Иван Валентинович, от всей группы», — предложила Алёна. — Может, зайкой станет?

— Ага! Разбежались, — отрезала Света.

— Не думаю, что он вообще когда-либо улыбается, — вздохнула Стася.

— Ему можно бабу резиновую подарить, — хмыкнула Света. — Пусть развлекается на старости лет.

— Судя по его шуткам, у него с этим всё нормально, — усмехнулась Алёна.

Стася обхватила лицо руками, уткнулась в ладони и трагично выдала:

— И как нам сдавать историю?

Все дружно застонали.

Ольга

[12:47]

Наверное)

Из плюсов — ребята в универе очень крутые, прям попались классные

На этих выходных вообще ездили на дачу к одногруппнику на Бору

Она огромная! Он вроде сын какого-то местного олигарха

Сергей

[12:49]

Рад, что ты попала в нормальную компанию)

Главное, чтоб тебе с ними спокойно было

И чтобы никто мозги не выносил

«Ага, "не выносил". Боже… Серёжа даже не матерится! Или он просто сдерживается ради меня? В любом случае… как же я уже отвыкла от этого нормального, культурного общения, живя со своим грубияном».

Ольга

[12:50]

Ох да, ребята-то нормальные, но шумные

Прям настоящие будущие менеджеры, в отличие от меня :D

Сергей

[12:51]

Ну, менеджеры всегда орут больше всех))

Ты там единственная нормальная, получается

Я вновь тихо рассмеялась и даже не заметила, как девчонки уже начали собираться на выход из кафе.

— Оль, ты идёшь? — окликнула меня Света. — Или так и будешь лыбиться в экран, делая вид, что нас тут нет?

— Да-да, иду, — весело откликнулась я, чувствуя прилив какой-то неожиданной, почти детской энергии.

Мы натянули куртки и вышли из «Ля Рошели» в морозный воздух — прямо на пару по деловой этике. Девочки продолжали страдать из-за зачёта по истории.

— Вот объясните мне, зачем учить одно и то же по сто раз? — возмущалась Алёна. — Сначала в школе с пятого по девятый, потом опять с десятого по одиннадцатый — и теперь, блин, снова в универе. Только за четыре месяца!

— За четыре? — хмыкнула Света, выдыхая клуб дыма. — Я максимум за три дня начну готовиться. Если начну.

— Надо скинуться и подарить ему путёвку куда-нибудь… подальше, — усмехнулась Стася.

— Он взятки вообще берёт? — спросила Света. — Или кому заплатить, чтобы от меня уже все отъебались?

— Только ректору, — фыркнула Стася.

— Может, начать учиться, а, Свет? — с прищуром бросила Алёна.

— Вот ещё, — буркнула та. — Он же не может весь поток завалить?

— Мне кажется, как раз может, — с уверенностью сказала Стася.

Мы подошли к дверям универа. Я остановилась, доставая сигареты из кармана. Курить на ходу, как Света, я не любила — мне нужно было затаиться, чтобы в спокойствии переварить всё, что происходит внутри.

— Идите, я догоню, — бросила им.

Девчонки кивнули и скрылись за железной дверью. А я отошла чуть в сторону, подальше от толпы курящих студентов, чтобы остаться наедине с телефоном. Нажала «отправить» — и будто отправляла туда, через экран, маленький кусочек своего сердца.

Ольга

[12:55]

Ахаха возможно :D

Знаешь, что ещё нового?)

Я теперь пишу стихи, представляешь? Юная поэтесса))

А потом с горечью подумала:

«Правда в последнее время — ни строчки, никакого вдохновения».

Сергей

[12:57]

Поэтесса, значит?))

Не удивлён, если честно

У тебя всегда это было — просто раньше ты меня этими простынями так не засыпала))

Я хихикнула и едва не поперхнулась дымом. Засунув сигарету в зубы, я стала набирать новое сообщение. Напечатав только половину — с глупой улыбкой на лице — поняла, что уже безнадёжно опаздываю на пару. Выбросила бычок в урну и поспешила в гардероб сдавать куртку, а потом почти бегом понеслась по лестнице — аж на четвёртый этаж.

Запыхавшись, ввалилась в аудиторию и плюхнулась за парту рядом с Алёной. Тут же достала телефон — оторваться от него было уже просто невозможно.

— Оль, ты там с кем уже час переписываешься? — с легкой завистью спросила Алёна, глянув в мою сторону. — Саша тебе, что ли, настроение поднимает?

В груди кольнуло, и счастливая улыбка тут же потускнела. Я неловко скосила взгляд на подругу и чуть отодвинула экран, чтобы она не увидела имя человека, который

действительно

поднимал мне настроение. И точно не шоколадкой из «Пятёрочки».

— Нет, — старалась говорить спокойно. — Просто старый знакомый.

«Старый знакомый». Ага.

Даже стало обидно называть так Серёжу.

Алёна прищурилась, наклонилась ближе, но я сразу же прижала телефон к коленям.

— Видимо, очень весёлый знакомый, — хмыкнула она, откинувшись обратно. — А то ты всё утро ходила как зомби.

— Ага, — рассеянно кивнула я и вернулась к сообщению.

Дописала точно в тот момент, как преподавательница зашла в аудиторию.

Ольга

[13:05]

Ахаха «простынями»)

Прости, не знаю, чего я так разболталась

Но ты сам спросил, а мне захотелось поделиться)

А я ведь просто хотела тебя поздравить

Преподавательница по деловой этике что-то вдохновлённо рассказывала про постмодернизм. Я пыталась делать вид, что слушаю, и машинально водила ручкой по тетради, выписывая отдельные слова, не вникая в смысл. Всё моё внимание было приковано к телефону, лежащему на парте экраном вверх.

Сообщения от Серёжи всё не было. И чем дольше я ждала, тем сильнее накатывало ощущение, что перегнула палку, написала лишнего, нарушила ту тонкую дистанцию, что была между нами. Что мы больше не те, кем были раньше. Что зря вообще всё это начала.

И вдруг экран загорелся. Я тут же отшвырнула ручку, чуть пригнулась за Лёшей, сидящем спереди, чтобы спрятаться от взгляда преподавательницы.

Сергей

[13:09]

Да нормально всё)

Ты же знаешь, я не против «простыней»

И раз уж начала — договаривай

В глазах вдруг защипало, потому что эти его простые слова звучали словно:

«Пиши, Оля. Всё что угодно. Я читаю, и мне интересно, как ты».

Я не выдержала и резко начала собирать свои вещи.

— Ты чего? — удивилась Алёна, понизив голос до шёпота.

Я отмахнулась, не глядя на неё, застёгивая молнию на сумке.

— Да живот что-то болит. Пойду я.

— У тебя месячные? Может, прокладку?

Я фыркнула и, уже поднимаясь, прошептала:

— Нет. Я чуть попозже вернусь.

Алёна лишь пожала плечами — к тому моменту я уже почти бегом мчалась к выходу из аудитории, даже не потрудившись отпроситься у преподавательницы.

Пока шла по коридору к туалету, набирала сообщение и украдкой вытирала слёзы. Уже там я забралась на подоконник, подтянув колени к груди, и уставилась в экран телефона, по которому скатывались капли. Начинала печатать новый ответ, потому это был единственный способ не развалиться прямо на месте.

Ольга

[13:13]

Серёж, блин

Мне теперь стыдно)

Я же так скучала по этому

Ты всё шутишь, с тобой всё так же легко

Если уж совсем честно, то мне этого очень не хватает

Это было

слишком откровенно

. Слишком личное — не то, чем делятся друг с другом бывшие, которые никак не пытаются восстановить отношения. Но я не могла по-другому. Не после всего, что произошло между мной и Сашей. Я рассыпалась — полностью и бесповоротно.

Лицо горело от слёз, пальцы дрожали. Не смогла больше смотреть в экран — отвела взгляд в окно, на унылый декабрьский пейзаж. Серое небо, обледенелые ветки, стекло в капельках от снега — всё выглядело так, будто сам воздух промёрз до костей.

«А есть ли у Серёжи кто-то? Встречается ли он сейчас с кем-нибудь? Или просто так пишет мне эти тёплые слова, которые будят внутри меня то, что я давно стараюсь заморозить?»

И, наверное, я сразу должна была сказать ему правду, чтобы всё это прекратить. Сказать, что я не одна. Что уже почти четыре месяца живу с невыносимо ревнивым парнем в захудалой квартирке с тремя кошками. Что пытаюсь как-то склеить это всё, научиться сосуществовать со своей больной любовью. Но я так не хотела останавливать наше общение.

Сергей

[13:16]

Не стыдно, успокойся)

Мы же нормально общаемся

И мне тоже этого не хватало

Сергей

[13:17]

Но давай без самокопания, ладно?

Просто говорим — и всё

Стало так больно в груди.

«Он ставит границу — не хочет ворошить прошлое. Но это не отменяет того, что ему тоже не хватало общения со мной. Хотя бы такого простого».

Я выдохнула, быстро стёрла слёзы перед зеркалом и поняла, что больше не могу здесь оставаться — ни в этом универе, ни в этих стенах, ни в этом дурацком туалете, который вдруг стал моим убежищем. Мне срочно нужен был воздух. И ещё одна сигарета.

Спускаясь обратно к гардеробу, набрала:

Ольга

[13:20]

Да, извини, понимаю, меня чуть повело не в ту сторону

В целом, я всё, что хотела, рассказала)

Взяла куртку и выбежала из универа, не оглядываясь на подозрительный взгляд вахтёрши. Холодный воздух ударил в лицо — и стало чуть-чуть легче, особенно после его следующего сообщения:

Сергей

[13:26]

Ну и отлично)

Рад был узнать

А затем пришло ещё одно:

Сергей

[13:27]

Теперь твоя очередь спросить, что я там не рассказал :D

Я тихо хихикнула, а потом подняла глаза, чтобы перейти дорогу к площади Горького.

«Ещё не хватает, чтобы меня машина сбила, пока я тут пребываю в розовых облаках».

Ольга

[13:30]

Заинтриговал))

А сначала так скромно написал, что всё норм

Теперь боюсь спросить даже)

Я присела на лавочку, сжимая телефон в руках и ни на секунду не блокировала экран, чтобы не пропустить новое сообщение.

Сергей

[13:31]

Да не бойся ты :D

Я не про тайную вторую жизнь и не про криминал

Рассмеялась и даже чуть-чуть обрадовалась, что он так шутит, что с ним и правда всё кажется в порядке… но потом сердце снова сжалось.

Сергей

[13:32]

Просто, когда спрашиваешь «как ты», это же не только про учёбу и работу

Ты же знаешь

«Что он имеет в виду? Намекает? Хочет, чтобы я спросила, один ли он? Зачем? Неужели?..»

Я заставила себя оттолкнуть эти мысли, набрать что-то тёплое — не лезть туда, куда вроде бы не имею права, хоть любопытство и жгло меня изнутри.

Ольга

[13:34]

Я правда не хотела задавать этот вопрос, но ты провоцируешь — прям как и раньше))

Просто это же совсем личное, а я не собиралась в этом копаться

Сергей

[13:35]

Может быть, и провоцирую)

Я тихо прыснула.

«Ох, Серёжа… ты всё такой же. Всё так же умудряешься вытащить из меня улыбку, даже когда пальцы трясутся, когда, казалось бы, хочется просто рыдать. И всё равно заставляешь чувствовать, что всё хорошо — несмотря ни на что».

На всякий случай я снова зашла на его страничку — посмотреть, не изменилось ли там что-нибудь с позавчера. Открыла фотографию Серёжи, где он улыбался так искренне, как умел только он. И почти могла представить, что он стоит рядом, будто бы вот — протяни руку, и обнимешь. И я бы точно крепко обняла его.

Потом быстро пролистала и убедилась, что ничего не изменилось, — и уже смело набрала сообщение.

Ольга

[13:37]

Ладно, раз сам разрешил

Ты сейчас с кем-то встречаешься?

Хотя я вижу, что у тебя нет ни одной фотки с девушками, но, может, ты их просто прячешь?)

Сергей

[13:38]

Нет у меня никого

Вообще

Никого не прячу, никого не скрываю

И скрывать-то нечего

Сергей

[13:39]

С кем встречаться, если я с осени по выходным только отчёты добиваю?)

У меня сейчас роман один — с мониторингом и красным дипломом)

Я облегчённо выдохнула и тут же фыркнула на себя.

«Почему, чёрт возьми? Почему мне так важно, что он один? Что он никого не нашёл? Что не нашёл… мне замену?»

Ольга

[13:41]

Звучит как-то не весело)

Это я про роман с работой и учёбой, если что

На них не женишься — они только мозги трахать умеют :D

«Скользкая дорожка… но он же сам меня туда подтолкнул. Ладно. Пускай ловит».

Достала сигарету, щёлкнула зажигалкой и глубоко вдохнула дым, глядя на площадь Горького, усыпанную снегом.

Сергей

[13:43]

Да ладно))

После пары смен в мониторинге я не уверен, что жениться безопаснее

Хотя да — работа трахает мозги куда стабильнее, чем отношения)

Сергей

[13:44]

Мне так даже проще сейчас, спокойнее

И никто не орёт, что я редко появляюсь)

«Я бы не орала…»

— мелькнуло в голове и тут же сама себя одёрнула:

«Стоп. Что я вообще думаю?»

Ольга

[13:46]

Ну это же временно?)

Найдёшь ещё ту, которая орать не будет

Щи, борщи готовить, встречать с хлебом и солью у двери

Ну и стресс после работы снимать :D

Я старалась шутить, чтобы спрятать под лёгкостью то, что тянуло болью внутри. Сделать вид, что мне всё равно, один он или не один. Что он может спокойно идти дальше, строить новые отношения, не оглядываясь ни на что… даже на меня.

Сергей

[13:48]

Оль, да кого ты пытаешься обмануть))

Та, которая «не орёт», щи варит и встречает у двери — это вообще мифическое существо

Как единорог

Я расхохоталась, чуть не подавившись дымом, и выкинула сигарету в урну рядом.

Сергей

[13:49]

И потом

Мне, если честно, пока никто не нужен

Не потому что «не нахожу», а потому что не хочу вот так — лишь бы кто

У меня уже был опыт, когда человек есть, а легче не становится

Так что пусть лучше никакая, чем «абы какая»

Грудь сжалась так резко, что воздух вышел рывком.

«"Когда человек есть, а легче не становится…" Это про меня? Про нас? Но он же говорил, что не жалеет ни о чём. Может, я снова считываю не то, снова накручиваю?»

Сергей

[13:50]

А про стресс — ну, справляюсь пока сам)

Я прыснула в голос, согнулась пополам, прикрыв лицо ладонью.

— Рука-помощница, значит, да, Серёж?.. — буркнула себе под нос, глядя в экран.

«Ну как? Как он умудряется? В одном сообщении почти ранит, в следующем — шутка. Я как будто возвращаюсь в прошлое — в то самое ощущение, где он одновременно и боль, и тепло. Такой… невозможный…»

Выдохнула, успокаиваясь, и стала набирать ответ.

«Ладно. Он сменил тему — ну и я тоже. Совсем чуть-чуть».

Ольга

[13:52]

Блин ахах

Я, прикинь, кстати, готовить учусь)

Кое-как, но иногда что-то выходит

Вчера даже кекс испекла, но забылась — и он в итоге весь подгорел снизу :D

«Оля-я-я… тонкий лёд»

, — вздохнуло моё подсознание, пытаясь удержать меня от того, чтобы сделать ещё один шаг в ту сторону.

«Но что я могу? Если только так сейчас могу с ним говорить? Если только так могу намекнуть, что я… стараюсь. Что я тоже меняюсь. Что я… Стоп. Хватит».

Сергей

[13:54]

Готовить? Ты?)

Помню времена, когда максимум, что ты могла — это сделать бутер с сыром и подогреть его в микроволновке :D

Так что кекс — это прям заявка на прогресс)

И смотри-ка, у кого-то тут появляются признаки того самого «мифического существа», да? :D

Если уже кексы печёшь — щи и борщи тоже когда-нибудь осилишь)

Я хихикнула, уткнув нос в шарф, чувствуя, как щёки горят — и явно не от мороза.

Ольга

[13:56]

Ахаха не напоминай про бутеры!

Ещё пару лет — и, может, научусь готовить также вкусно, как твоя мама

Она же у тебя вообще гуру кулинарии))

Её оладьи и суп с фрикадельками мне до сих пор снятся!

Сергей

[13:57]

Ахаха ну да, мамка у меня в этом плане легенда

Из ничего — всегда пир горой)

И тут вдруг кольнуло воспоминание.

Июль 2015-го. Я приехала к Серёже домой вся в слезах, потому что он был единственным, кто мог меня поддержать… И его мама утром, увидевшая во мне врага. Её фраза, от которой я едва не задохнулась: «А я уж надеялась, ты здесь больше не появишься».

Сглотнула и набрала:

Ольга

[14:01]

Серёж, а она же больше не злится на меня?

А то я помню, как тогда приехала к тебе, и она меня чуть за дверь не выставила

Сергей

[14:03]

Нет, не злится

Этого точно можешь не бояться

Сергей

[14:04]

Она тогда была на эмоциях

Помню, как она перегнула палку

Сергей

[14:05]

Скажем так — она просто старается туда не лезть

Там много всего было

Просто тема, к которой никто из нас не особо тянется

Ольга

[14:06]

А ты рассказал ей в итоге, что со мной было? Или она так и не знает?

«Он молчит… долго… Господи, только бы он не сказал ей всего. Только бы…»

И в то же время я понимала:

«Он никому ничего не обязан. И вообще — я ему теперь никто».

Но это была моя боль. Та, про которую я не смогла рассказать даже собственной матери.

Сергей

[14:10]

Нет

Я не рассказывал

Это не моё право — говорить про это с кем-либо

Если бы ты сама хотела рассказать — это другое

Но решать за тебя я бы никогда не стал

Сергей

[14:11]

Она знает, что тебе было плохо, знает, что ты пережила что-то серьёзное

Но что именно — нет

Я вслух выдохнула, потому что отпустило.

Ольга

[14:12]

Хорошо, спасибо тебе)

Сергей

[14:14]

Да не за что, Оль

Ты же знаешь, если что-то было между нами — оно остаётся между нами

И так будет всегда

Сердце сжалось болезненной благодарностью. Хотелось написать ему так много — про то, как важно это «между нами». Про то, как он снова стал для меня тихой опорой. Про то, как я скучаю.

И я даже начала печатать, стирала, печатала снова. Но в этот момент пришло новое сообщение.

Сергей

[14:17]

Оль, слушай

Я всё хочу спросить

Сергей

[14:18]

Как ты по здоровью?

Ты же в феврале писала про анализы, врачей

Внутри всё дрогнуло.

«Он волнуется за меня… Всё равно волнуется. Всё помнит».

Я стёрла набранный текст — тот, с чувствами, которыми я не могла поделиться — и стала писать новый. Тот, от которого у меня сводило сердце.

Ольга

[14:22]

Ничего нового

В августе сдавала повторный анализ — ВПЧ всё так же положительный

Следующий анализ только через год

Гинеколог говорит, что в целом у меня всё нормально

Главное, не забывать и приходить регулярно

Типа жить можно

Ну вот я и живу, стараясь об этом не думать

Сергей

[14:23]

Понял

Хорошо, что врач всё контролирует

И что у тебя есть план, наблюдение, всё по делу

А думать об этом каждый день и правда не надо

Ты делаешь всё, что должна

Остальное — не в твоей власти

Не забивай себе голову раньше времени

Я слабо улыбнулась в экран. Так сильно захотелось прижаться к нему — к той широкой груди, куда я когда-то прятала лицо, вдохнуть запах, который уже почти забыла, вспомнить, как его ладонь ложилась мне на затылок, а вторая — на спину. Он всегда обнимал так, словно одеялом укрывал из любви и поддержки. И я,

дура

, не ценила этого тогда… а он спустя столько времени всё равно умудрялся дать мне эту же теплоту — просто словами, просто заботой через экран.

Ольга

[14:28]

Это тебе спасибо, что поддерживаешь :)

Вообще не думала, что ты помнишь об этом

Даже, блин, приятно, что ты до сих пор волнуешься за меня, хотя давно уже не стоило бы

Серёжа вдруг надолго замолчал и на секунду внутри шевельнулась тревога:

«Снова сказала лишнее?»

Но

нет

. Я не жалела ни одного слова — это была правда. Такая чистая, что даже больно.

Сергей

[14:33]

Я многое помню, Оль

И волнуйся не волнуйся — это уже не про «надо» или «не надо»

Так работает голова, когда человек был тебе дорог

Так что не обесценивай это

«Дорог… был…», —

слова кольнули, будто иголкой под кожу.

«А сейчас? Я всё ещё дорога тебе, Серёж?..» —

но я оттолкнула эту мысль, набирая новое сообщение.

Ольга

[14:34]

Я не обесцениваю

Просто удивляюсь, как

«Как ты вообще так тепло можешь говорить со мной после всего…» —

хотела дописать, но стерла.

Слишком откровенно

.

Ольга

[14:35]

Настолько удивляюсь, что сбежала с пары, чтобы пообщаться с тобой)

Сергей

[14:36]

Сбежала с пары ради меня?

Надеюсь, там никто не умрёт без твоего присутствия)

Сергей

[14:37]

Но давай так: не надо прогуливать из-за меня

Мы спокойно успеем дописать и без жертв в образовании)

Я прыснула, спрятав лицо в шарф, и быстро напечатала ответ — только позже осознав, что могла нечаянно задеть Серёжу.

Ольга

[14:39]

Ой, зануда включился :)

Сама решу — прогуливать или нет! :D

Пара по деловой этике — это вообще скука смертная

Если бы не ты, я бы её просто проспала, а не прогуляла)

И едва сообщение улетело — меня кольнуло.

«"Зануда…" Опять. Да что ж у меня мозг всё время на автомате выдаёт это слово? Он же не Саша… Зачем я так?»

Но ответ пришёл почти сразу, и весь мой страх тут же стёк куда-то ниже рёбер.

Сергей

[14:41]

Да я не зануда, просто экономлю тебе нервы)

Но всё равно смешно: спасаю тебя от сна и одновременно становлюсь причиной прогула))

Это прям классика жанра: где появляюсь я — начинается хаос

Я непроизвольно хихикнула.

«Не обиделся… ну конечно. Серёжа никогда не обижался на такие вещи. Он всегда умел перевернуть всё в шутку и разрядить момент. Не то что Саша… с ним каждое слово может стать гранатой».

И я снова перешагнула через ту невидимую грань, которую Серёжа начертил в нашем общении.

Ольга

[14:43]

Ахах, неправда!

Не хаос, а, блин, лёгкость и спокойствие

Честно, я очень давно так себя не чувствовала

Вообще не предполагала, что всё так выйдет, и в итоге очень рада, что написала тебе :)

Вчера весь день думала и решилась

Сергей

[14:44]

Я тоже рад, что ты написала)

Сергей

[14:45]

Только не думай слишком долго в следующий раз

А то получается, что ты вчера целый день мучилась, а я тут и не в курсе был))

«Следующий раз…»

Сердце будто упало на мягкую поверхность и зависло.

«Серёжа так уверен, что он будет? Что я смогу… что у меня хватит смелости ещё раз написать?»

Опустила телефон на колени, глядя на экран. Не отвечала — просто сидела и думала.

«Саша не лезет в мой телефон. Да. Формально — не лезет. Но если увидит всплывающее сообщение, если что-то покажется ему странным… он может вырвать телефон из рук, как тогда с Алёной. А там была просто переписка про День первокурсника. А здесь — бывший… Бывший, который умеет успокоить одним словом. И который всё ещё… слишком много для меня значит».

Холодная и резкая мысль ударила:

«Да Саша меня убьёт, если увидит…»

«Нет. Так нельзя. Надо заканчивать разговор. Спасибо — и хватит. Возвращаться на следующую пару, делать вид, что ничего не произошло, что мир не поменялся за одну переписку».

Я глубоко вдохнула и подняла телефон, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

Сергей

[14:50]

Ты пропала на пять минут — я уже решил, что тебя утащили обратно на эту твою деловую этику)

Сергей

[14:51]

Если тебе надо бежать — беги

Допишешь потом)

— Боже… — фыркнула я, улыбнувшись в экран.

«Стоит немного отвлечься на свои мысли — и всё, я уже “пропала”. Такой Серёжа…»

Ольга

[14:52]

Ахах, не, я гуляю на площади Горького

Нафиг пары — меня там уже никто не ждёт :)

Я просто задумалась насчёт твоего «в следующий раз»

Сергей

[14:54]

А что не так со «следующим разом»?)

Ты же сама писала — «мы можем просто поговорить»

Вот я и подумал, что если тебе нормально, можем иногда списываться

Без загонов

«Не нормально, Серёж…» —

мысль ударила так тихо, что я сперва даже не поняла её.

«Саша… он… А я вообще с ним сейчас? Или уже нет? Мы ведь так ни о чём по-нормальному не поговорили…»

Втянула воздух и ответила, не давая лишних обещаний.

Ольга

[14:57]

Посмотрим ;)

Может быть

Сергей

[14:58]

Ну, «может быть» — это уже не «никогда»)

Подняла голову, глядя в блеклое зимнее небо, и шёпотом сказала в пустоту:

— Может быть…

Телефон снова дрогнул в руке.

Сергей

[15:00]

Ты там не мёрзнешь хоть?

На площади вечно ветер как на севере)

Я приподняла бровь и хмыкнула.

«Вот же заботушка»

.

Ольга

[15:01]

Ахах не, твои сообщения греют)

И ты-то откуда знаешь? Или ты в Нижний стал приезжать?

И тут Серёжа снова замолчал.

«А если бы он приехал… когда-нибудь? Если бы мы увиделись, поговорили — не в “ВК”, а живьём или… хотя бы по телефону».

Отправив ему мысленный сигнал —

«Позвони мне. Пожалуйста. Хочу услышать твой голос…»

— я снова уставилась в экран.

Сергей

[15:04]

Да я эту площадь помню лучше, чем хотелось бы)

Когда к вам приезжал — всегда сквозняк ловил

Хоть летом, хоть зимой

Так что могу смело заявлять: климат там какой-то вредный)

Я тихо рассмеялась. Перед глазами всплыло новое воспоминание.

Осень 2014-го, мы идём по площади Горького, потом по Покровке, ветер завывает где-то сбоку, а Серёжа держит меня так уверенно, будто он — мой личный обогреватель.

Сергей

[15:06]

А вообще, Нижний — прикольный

Но только, когда не надо на морозе бегать и ждать маршрутку)

— О, да! — вслух возмутилась я, усмехнувшись, и быстро напечатала ответ.

Ольга

[15:07]

Да уж, с ветром и транспортом тут вообще беда

Поступив в универ, ещё больше в этом убедилась :D

Сергей

[15:08]

Но ты справишься, куда ты денешься)

Я поднялась с лавочки, наконец осознав, насколько продрогла: пальцы уже сводило холодом почти до синевы. Пришлось начать понемногу ходить по площади — просто чтобы кровь разогнать, чтобы перестало знобить.

На площади уже поставили огромную новогоднюю ёлку, всю усыпанную гирляндами и блестящими игрушками. Свет от неё мерцал даже днём. Народу было немного: кто-то из офисников лениво прогуливался, лишь бы не возвращаться на работу, кто-то, наоборот, торопился в сторону метро. Высокие деревья по периметру площади слегка приглушали шум машин, создавая впечатление маленького уютного островка посреди города.

Я сунула телефон в карман, согревая пальцы дыханием, и, задумавшись, чуть не пропустила вибрацию телефона.

Сергей

[15:13]

Раз уж ты меня расспросила

Я вот думаю

А у тебя как сейчас на личном?

Ты с кем-то? Или сама по себе?

Сердце моментально сжалось.

«Блять… ну зачем ты так? Зачем ты спросил?»

Лгать хотелось до боли. Сказать, что я одна. Что никого нет. Что это почти правда, ведь отношения с Сашей давно уже выглядели как тупик. Но обмануть Серёжу…

нет

. Вот кому угодно — только не ему. Но и сказать

«не твоё дело»

я не могла — слишком по-доброму он со мной разговаривал. В итоге выбрала удобную правду — ту, в которой можно спрятаться.

Ольга

[15:15]

Я не одна

Хотя сейчас всё так сложно стало, что чувствую, что больше одна

Даже не стала уточнять, с кем именно. Серёжа знал Сашу. Знал — и когда-то посмеивался, называя его

«каким-то философом с кошками»

. А мне не хотелось признавать, что выбрала

«того самого»

…

Сергей

[15:18]

Понял

Не буду лезть, если ты сама не хочешь рассказать

Просто, Оль, ты не заслуживаешь чувствовать себя одинокой, даже если у тебя кто-то есть

И эти слова

пробили

меня. Я тут же села на ближайшую скамейку, наклонилась вперёд, прижав ладонь к лицу, потому что слёзы тут же побежали сами по себе.

«Ты не заслуживаешь чувствовать себя одинокой…»

Столько мыслей в голове… Я слишком хорошо помнила, как это было тогда. Последний месяц перед нашим расставанием — редкие, сухие сообщения. А потом самые длинные две недели в моей жизни, когда Серёжа вообще не выходил на связь после нашей ссоры. Я тогда ходила с телефоном в руках, проверяла его каждые пять минут и убеждала себя, что он занят, что ему тяжело, что он успокоится и всё объяснит. Но он так и не вышел на связь, и тогда я сама приехала к нему — и мы расстались.

И вот — тот же Серёжа, который когда-то сам оставил меня в одиночестве внутри отношений, писал эту фразу так спокойно, будто она давно в нём жила.

Я не чувствовала злости на него, не хотела даже упрекнуть. Скорее… странное, тёплое понимание. Словно эта фраза — не про то, каким он был тогда, а про то, каким он понял, что нужно быть. Про то, что он, возможно, жалеет, но не мог сказать об этом напрямую. Про то, что за эти два года он научился называть вещи своими именами, даже если не признавался лично мне:

«Да, прости. Тогда я поступил как мудак»

. Он не оправдывался, не просил прощения. Он говорил как человек, который теперь знал цену молчанию — и больше так не хотел.

От этого стало ещё больнее и одновременно… теплее. Потому что я почувствовала острую, почти отчаянную потребность оказаться в его объятиях, хоть на маленькую минутку…

Мне бы хватило

.

Да, я, возможно, стала слишком идеализировать наши отношения после расставания. Да, Серёжа тоже не был идеальным, но он… Он слушал меня, поддерживал во всём, тянулся ко мне. А я… всё ещё слишком сильно его любила.

Быстро вытерла щёки и набрала:

Ольга

[15:22]

Я не хочу об этом говорить

Но твои слова, блин, в самое сердце

И у меня сорвало внутренний клапан. Я наконец начала писать то, что сидело во мне

месяцами

.

Ольга

[15:24]

Раньше я хотя бы могла всё обсудить с мамой, но после того, что произошло прошлым летом, мы сильно отдалились

Я почти ничего ей больше не рассказываю

Да и с Ксюшкой, Лилькой уже не общаемся

А с людьми из универа мы ещё не достаточно близки, чтобы я могла вывалить всё, как есть

А с тобой я как будто снова могу нормально говорить

И ты даже не осуждаешь меня ни за что, не допытываешь

Я сама всё вываливаю

И пока печатала, вдруг осознала, насколько жалко себя чувствую. Насколько пусто вокруг. Как мало людей осталось, кому я доверяю хоть что-то. Остался только Саша — человек, который читал мне нотации, кричал, разговаривал матом, проламывал мебель кулаками, потому что не умел жить по-другому. Потому что его эмоции — как взрывы, которым негде развернуться.

И сейчас… Серёжа. Тот, кто принимал всё, что я говорила — даже то, что я сама не могла принять в себе. Тот, кто не отталкивал, не обвинял, не давил. Тот, кто

всё ещё

—

почему-то

— тянулся ко мне.

Сергей

[15:26]

Оль, я тебя не осуждал тогда

И сейчас не буду

Это вообще не про меня — судить тебя

Ты просто такая же открытая, как была

А я не против и не устану слушать

И читать)

У меня сорвался тихий всхлип. Запрокинула голову, глядя в серое небо, которое медленно темнело.

Слава Богу, прохожие не замечали плачущую девчонку с разбитым сердцем — все спешили по своим делам, и никто не видел, как у меня дрожали плечи.

Я вытерла слёзы рукавом и

приняла реальность со всеми её трещинами

.

Ольга

[15:28]

Серёж, я не могу

Ольга

[15:29]

Он будет против нашего общения, я знаю

Я ещё не разобралась со всем этим

И вообще не знаю, что делать

Выдохнула и закурила снова — горький дым хоть немного перебивал ту едкую боль, которая разъедала изнутри.

Сергей

[15:32]

Оль, я не собираюсь лезть в твои отношения

Тем более что я вообще не в теме, что у вас там происходит

И я не хочу быть причиной твоих конфликтов

Ты мне дорога, но я не претендую ни на что

Сергей

[15:33]

Разберись сначала с собой

С тем, что ты чувствуешь

Я горько усмехнулась и выкинула сигарету.

«Конечно. Легко сказать, когда у тебя в голове порядок, как в библиотеке — полки по алфавиту, никаких хаотичных стопок и валяющихся на полу чувств».

Ольга

[15:36]

Я стараюсь, но это, знаешь ли, сложно, когда в голове полная каша)

Сергей

[15:37]

Ненормально, когда каши в голове нет)

Не парься, ты её разберёшь потихоньку

Я опустила голову — и поняла, что не могу больше.

«Если продолжить разговор, я скажу лишнее. Скажу то, на что не имею права».

Я больше не могла ни писать, ни признаваться, ни тянуться туда, где мне не место, потому что это было бы

неправильно

. Даже если бы я и захотела сказать ему:

«Давай встретимся»

,

«давай попробуем снова»

… это было бы предательством Саши, которого я тоже… любила — по-другому, местами больно, но всем сердцем. А Серёжа… он теперь был из другой жизни — той, в которую я уже не могла вернуться… и

не должна

.

Ольга

[15:40]

Спасибо тебе, Серёж)

За этот разговор, за эту невероятную поддержку, за всё

Пусть сегодняшний день — даже несмотря на понедельник и на -10 градусов на улице — будет тёплым и радостным

Ещё раз с днём рождения :)

Поднялась с лавки и пошла к остановке — домой. Туда, где облезлые обои, старый линолеум, запах кошачьего корма, и где слишком много плохих и несколько хороших воспоминаний.

Сергей

[15:42]

Спасибо, Оль

Береги себя

И не мёрзни там

«Беречь себя…»

— кажется, это умение я давно потеряла.

Глава 13

Автобус ещё не приехал, а я уже чувствовала, словно морозный воздух проходит сквозь меня, не задерживаясь в лёгких — просто… уходит дальше, как и всё хорошее в моей жизни.

Стояла у остановки, смотрела на серую дорогу, по которой тянулись машины, и в голове билось одно-единственное:

«И что дальше, Оля?»

С одной стороны был Саша — тот, кто любил меня до одури, до ярости, до моральных травм, которые мы наносили друг другу. И которого любила я — неправильно и больно.

С другой — Серёжа. В другом городе, но с невероятной поддержкой и безоговорочным принятием, которого мне так не хватало. Серёжа, который никогда не резал словами. Серёжа, которого я когда-то бросила так глупо. Серёжа, который сейчас спокойно писал мне, спрашивал, как я… Как будто мы снова те двое, что шли по Чкаловской лестнице, держась за руки и смеясь над чем попало.

А я стояла между ними. Между двумя жизнями, двумя версиями себя.

Почему всё так запуталось? Почему от слов Серёжи внутри меня что-то треснуло?

«Я ведь правда чувствую себя одинокой — каждый день — рядом с человеком, который должен быть мне ближе всех».

Автобус подъехал. Я глубоко вдохнула и сделала шаг, возвращаясь в ту реальность, где всё было сложно и тяжело. Достала наушники. Включились Blue October — «Hate Me». Я уткнулась лбом в холодное стекло, и в груди медленно расползлось чувство, будто я сама себе стала врагом. Прошедшие три часа переписки с Серёжей всплыли тяжким осознанием:

«А всё могло быть иначе».

«Hate me so you can finally see what’s good for you».

И я почти услышала внутри себя:

«Да, ненавидь себя. Потому что ты всё испортила — и там, и там. Потому что ты не умеешь поступать правильно. Потому что ты постоянно выбираешь боль — свою или чужую»

.

Автобус ехал, а мне казалось, что я стою на месте.

«And with a sad heart I say bye to you and wave…»

Удар в память. Как я тогда уезжала от Серёжи. Как он стоял на перроне в зимней куртке, смотрел на меня так, будто в нём что-то умирало вместе с моим уходом. Как выдохнул с усталой усмешкой:

«Просто живи нормально»

. А я не умела. Правда в том, что

никто не разрушил мою жизнь так сильно, как я сама.

«Hate me today. Hate me tomorrow».

Я так чётко почувствовала усталость — от всей этой путаницы, от любви внутри меня, которой хватило бы на двоих, но которая каждый раз ломалась, не выдерживая ни времени, ни обстоятельств.

Слушала, как вокалист почти кричит о том, что боль — это иногда всё, что ты оставляешь после себя, и думала:

«Если бы я могла начать всё сначала…»

И все эти мысли странным образом начали рождать во мне что-то ещё более болезненное — именно то, что я не смогла бы никому сказать вслух. Потому что у меня всегда так: когда становится по-настоящему хреново, в голове будто открывается узкая щель, через которую начинают просачиваться строчки и рифмы, которые я не придумываю — они сами находят меня.

В голове складывалось что-то бессвязное, странное, словно написанное левшой правой рукой:

Ненавидь меня —

так легче дышать.

Ненавидь меня —

так проще не ждать.

Наморщила лоб.

«Бред какой-то»

, — подумала, но мысль не остановилась.

Живи там, где свет,

где меня уже нет,

где ни шёпот, ни след

не ранят в ответ.

Автобус тряхнуло, но в голове тут же слепилось новое, ещё более рваное:

Я приняла мираж за грааль,

верила, а это обрыв.

Внутри — застывший февраль,

впереди — только срыв.

«Стоп. Хватит».

Но

нет

— муза,

эта сука

, всегда приходит на запах собственных развалин.

Я уткнулась взглядом в экран телефона, и пальцы уже сами открыли заметки. Писала не думая, не подбирая слов — просто выплёвывая то, что ещё минуту назад сидело комом в горле. Строчки выходили неровные, и потом меня прорвало:

Скажи, что любишь меня,

скажи — и я всё сожгу.

Но от нашего огня

я больше не убегу.

Автобус сворачивал к моей остановке, а я всё писала:

Я не смогу спасти

то, что тянет меня ко дну.

Если выбор — остаться или уйти,

я уйду, разрывая струну.

Перечитала и нервно усмехнулась:

«Господи… ну это совсем плохо. Какой-то поэтический мусорный контейнер».

Но даже если это был мусор — он облегчал.

Спрятала телефон в карман и вдруг поняла, что всё это нужно перенести на бумагу — в свой скетчбук. Я всегда ненавидела заметки в телефоне — текст там какой-то плоский, мёртвый. А на бумаге он звучит иначе. Там можно черкать, рисовать, рвать строки и переписывать их так, чтобы это выглядело как хаос, а не как документ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И в такие моменты я чувствовала себя каким-то поэтом из Золотого века, неудавшимся Пушкиным, только с кучей исписанных и перечёркнутых страниц. И почему-то именно это вдохновляло больше всего.

Зашла в подъезд, поднялась на третий этаж и отперла старую металлическую дверь. Кошки тут же хлынули мне навстречу, выпрашивая еду. Скинула куртку, разулась, почти на автопилоте насыпала им корма.

Потом прошла в комнату, схватила скетчбук и рухнула на кровать, не переодеваясь в домашнее. Открыла на середине, вытащила телефон и стала переписывать всё, что было в заметках. А потом — писать новое. Подбирала слова, перефразировала, искала правильные формулировки. Открыла переписку с Серёжей — и будто черпала из неё вдохновение, которое било по нервам, как ток.

Я писала, не останавливаясь. Всё то, что не могла сказать вслух, ложилось в строки. В каждом слове — тоска. В каждой паузе — ожидание. И так много любви к тому, кто остался где-то далеко. Любви, которую нельзя было озвучить. Нельзя было отдать.

В какой-то момент строчки сами сложились во что-то более цельное, почти готовое. Рука дрогнула, и я аккуратно вывела на странице последние:

Ты живи, не касаясь

моей внутренней тьмы.

Я вернусь, улыбаясь,

к нашему новому мы.

А чуть ниже провела ломаную линию сердцебиения, уходящую в угол страницы, словно это был мой собственный пульс, который целый день бился не туда и не о том.

Увидела законченную страницу и меня

разорвало

. Глаза вдруг наполнились и бесшумно пошли слёзы. Они стекали по вискам и впитывались в подушку.

Я легла на бок, укуталась пледом и просто лежала, глядя на стихи. На тумбочке стояла моя белая кружка с совой — чай в ней уже давно остыл. Я заварила его, когда почувствовала, что силы на исходе, но стоило вернуться к скетчбуку — слова снова хлынули.

Пока на фоне из телефона играла Земфира с песней «П.М.М.Л.», я уснула. Кошки уютно свернулись где-то у ног, охраняя мой сон, в котором всё наконец переставало болеть.

***

Я не услышала, как Саша вернулся с работы в половине двенадцатого. Обычно я просыпалась только утром, но в этот день было слишком много всего, и я очнулась от ощущения, что кто-то рядом. Приоткрыла глаза. Миронов сидел на краю кровати и в его руках были

скетчбук

и

мой телефон

. Ещё не до конца осознала, что происходит. И на секунду —

всего одну, короткую, глупую секунду

— я подумала, что он просто читает стихи.

Но он читал не стихи.

Он читал переписку с Серёжей.

Его взгляд завис на экране, а пальцы сжались на телефоне так сильно, будто он хотел его раздавить. В глазах что-то резко потемнело, словно внутри него щёлкнуло. А потом… Саша перевёл взгляд на меня. Его брови были сдвинуты так, как я не видела уже давно. Свет из коридора падал на его каменное лицо. Он молчал, и это молчание было

оглушающим

.

— Ты... серьёзно? — голос прозвучал сдавленно — воздуха не хватало. — Ты полез в мой телефон?

— А хули нет? — холодно бросил он. — Там, блять, было на что посмотреть.

— Это… это не твоё, Саш! — волна злости поднималась, затапливая всё внутри. — Это

мой

телефон!

Он резко встал, сжимая айфон в пальцах.

— Ты вообще какого хера полез?! — меня начинало трясти. — Ты вообще… в своём уме?

— В своём, — отрезал он. — Это ты, блять, давно уже где-то не здесь.

— Там нет ничего такого, — голос дрожал от злости и унижения. Я села на кровати, прижимая к себе плед. — Я просто поздравила его с днём рождения. Просто. Поздравила. Ты делаешь из этого какую-то…

Он сухо рассмеялся.

— «Просто поздравила», да? — поднял телефон, как улику. — Это вот всё, блять, просто поздравление? На три часа? «Мне с тобой так легко», «я так скучала», «ты меня греешь» — это у тебя, блять, новый формат «с днём рождения»?

Меня будто пощёчиной огрели.

— Не надо, — выдохнула. — Мы просто поговорили. Нормально поговорили. Ты так со мной давно не разговариваешь.

— О, началось, — шагнул ближе к кровати. — Я, значит, говно, а ты — бедная несчастная, да?

— Я этого не говорила, — процедила. — Я говорю, что там

нет

ничего такого. Никаких признаний, фоток… НИЧЕГО. Мы просто…

— Просто, блять, — резко перебил он. — Просто сбежала с пары, чтобы ему писать. Просто неделю думала, писать или нет. Просто рассказала ему ВСЁ, что у тебя в жизни происходит. Просто вывалила ему то, что мне в глаза не говоришь. Просто, ага.

У меня в груди всё вспыхнуло.

— Я тебе говорила, Саш. Про универ, про сессию, про препода, про всё это. Но ты слушал минуту, а потом залипал в телефон или шёл курить. С ним я хотя бы не чувствовала, что разговариваю со стеной.

Он дёрнулся, словно я его ударила.

— Это я стена, а он, значит, у нас кто? — голос стал ниже. — Психолог твой личный?

— Перестань, — в ушах начинало звенеть. — Соседи услышат…

— А мне похуй! — рявкнул ещё громче. — Ты вот серьёзно сейчас? После ЭТОГО, — размахнул телефоном, — будешь мне рассказывать, что я не так смотрю, не так дышу?! Я два дня, блять, хожу, как дебил, молчу, чтобы лишний раз тебя не трогать, потому что мы только и делаем, что собачимся. Сначала на этой ёбаной вписке, где я ночевал в тачке…

— Зачем ты снова поднимаешь это?! — перебила, выкрикнув. — Мы же уже обсуждали позавчера! Я же говорила, что мне было плохо! Я только в машине тебе сказала, чтобы ты шёл в дом, это уже…

— Геройский подвиг? — криво усмехнулся. — Ты меня «спасла» и всё, с тебя достаточно. Главное — галочку поставила: не сдох же, молодец, Олечка.

— Ты не имеешь права так говорить, — у меня перехватило горло. — Я всю ночь как дура переживала, замёрз ты там или нет, жив ли ты вообще. И да, я не могла больше. Я устала.

— Устала она, — фыркнул он, бросая телефон на одеяло. — А я, значит, нихуя не устал, да? Я просто… только и делаю, что тяну всё это, — махнул рукой. — Тебя, хату, котов, тачку, свою тупую работу…

— Ты меня не тянешь! — у меня срывался голос. — Хватит говорить, будто я мешок с говном! Мне, между прочим, тоже нелегко. Я всё время боюсь, что мы вот так и будем ругаться до посинения, пока не…

— Пока ты не свалишь к тому, с кем «легко», да? — прищурился. — Который «греет» и «не осуждает».

— Я не собираюсь к нему уходить! Ты вообще слышишь, что я говорю?!

— Слышу. Ты три часа ему ныть можешь, а мне — нет. Мне ты только орёшь и стихи про ненависть пишешь.

Я дёрнулась.

— Это не про него. И не про тебя. Это про…

— Да мне уже похуй, про кого это, — зло усмехнулся. — Факт в том, что ты лежала и рыдала по другому мужику. Пока я на смене херачил, с мамками-истеричками спорил у кассы.

Я опешила и сначала даже не поняла, как он догадался, что я плакала. А потом посмотрела на подушку — там, где утыкалась лицом, темнели мокрые пятна.

— Я… я не рыдала по нему! Я рыдала, потому что мне больно, потому что запуталась…

— Да-да. Запуталась, бедная. «Я так устала, мне так тяжело, мне так плохо», — передразнил. — А мне, по-твоему, как?

— А ты мне рассказываешь? — вспыхнула. — Ты хоть раз нормально сел и сказал: «Оля, мне плохо, я боюсь, я устал»? Нет! Ты ходишь мрачный, как туча, молчишь, копишь, потом орёшь и уходишь. И всё. И я каждый раз виновата!

— Потому что ты, блять, влезаешь туда, где и так всё на соплях держится! — крикнул он. — То косметика за четыре тысячи, то вписка эта, то твои танцы под носом у каких-то долбоёбов. Я, блять, на нервах из-за тебя всё время, а ты…

— А ты меня душишь! Своими запретами, контролем, этим «не пей», «не танцуй», «не смей». Мне девятнадцать лет почти, а я как под родительским надзором! Даже хуже!

— Ты сама просила, чтобы я вас отвёз! — взорвался он. — Сама говорила: «Саша, мне с тобой спокойно». Так какого хуя теперь ноешь?!

— А как ещё?! Ты же со мной не разговариваешь! Ты молчишь два дня после вписки, делая вид, что меня нет! Как мне себя чувствовать вообще?!

Он сделал шаг вперёд, дыхание стало частым, тяжёлым.

— А ты, значит, охуенно себя повела, да? — голос стал опасно тихим. — Я спускаюсь — ты там ржёшь с этим своим Лёхой, сидишь к нему прижимаясь, играешь, улыбаешься так, как мне уже сто лет не улыбалась. И ты мне сейчас серьёзно заливаешь, что я всё придумываю?

— Да хватит всё это снова выкапывать! — заорала я. — Я к нему не прижималась! Мы просто сидели на диване, Господи! Просто играли! Хватит это уже обсуждать по второму кругу! Сколько можно возвращаться к одному и тому же?!

— Пока я всё не скажу, — рявкнул он.

Меня перекосило от этой его упёртости.

— Мне что… теперь нельзя ни с кем просто разговаривать? — с полным непониманием спросила я.

— Разговаривай, — процедил сквозь зубы. — Только, может, иногда со мной тоже? А не только с бывшим по три часа?

— Перестань! — горло сжимало. — Ты пугаешь меня, понимаешь?!

— А меня, блять, не пугает, что я сейчас читаю, как моя девушка пишет другому мужику, что ей с ним легче, чем со мной?! Вообще ни разу!

— Саш, хватит! — выдохнула я, чувствуя, что уже зашкаливаюсь. — Хватит орать, хватит драматизировать, хватит…

Он усмехнулся так, что меня передёрнуло.

— Хватит, говорит. Два дня меня игнорит, потом пишет бывшему, теперь орёт, что я «лезу не туда»…

— Потому что ты ПОЛЕЗ БЕЗ СПРОСА! — уже почти сорвала голос. — Это моё. МОЁ. Телефон, переписки, стихи — всё моё. Ты не имеешь права туда лезть, даже если тебе кажется, что что-то у нас не так… — у меня дрожали руки, сердце колотилось где-то в горле. — И вообще… — тяжело вздохнула. — Я не знаю, что мы делаем вообще. Что это сейчас. Что у нас за отношения такие, если мы каждый день как на войне? Может, правда, это уже дно. И лучше всё это закончить, чем так.

Во взгляде Саши что-то резко сместилось. Там была и ярость, и боль, и такое дикое, животное

«не смей»

, что мне стало

страшно

. Он резко перевёл взгляд на тумбочку, где стояла моя белая кружка с совой. Взял её в руку.

— Закончить, значит, хочешь? — прошипел он, глядя на кружку. — Легко, да? Сначала в душу насрать, потом «закончить»…

— Саш, поставь… — начала я, но не успела.

Он развернулся и со всей силы

швырнул

кружку в стену — чуть выше и правее меня.

Глухой удар. Звон.

Осколки белой керамики с хрустом разлетелись по комнате, полу и кровати, один ударил меня по ноге. Я вздрогнула всем телом, будто

по мне

ударили. Прижалась лопатками к стене и смотрела на Сашу… на парня, которого я любила так, что порой самой становилось страшно. Но сейчас… сейчас я смотрела в глаза, полные чего-то, что не было просто злостью. Это было хуже… намного хуже. Там было всё сразу — боль, обида, ревность, бессилие, вина, злость на себя, злость на меня… и какая-то мрачная, опасная пустота, в которой я не видела

ни одного тормоза

.

И меня прошило

насквозь

. Накрыл

страх за собственную жизнь

. Буквально звериный страх, который не спрашивает логики. Он просто хватает тебя за горло и шепчет:

«Ты в опасности. Беги прямо сейчас»

.

Саша сделал шаг вперёд и мне показалось, что он сейчас кинется на меня.

— Не подходи… — выдохнула паническим голосом.

Резко вскочила с кровати. Сердце колотилось где-то между рёбрами и горлом, я даже дышать нормально не могла. Думала, что прямо сейчас он может сорваться и ударить меня. И поэтому рванула.

Вылетела в коридор, поскользнулась на коврике, упёрлась рукой в стену. И побежала дальше — в прихожую, хватая ртом воздух. Адреналин бил так, будто меня преследовали.

А ведь это был мой парень. Мой Саша. Тот, с кем я жила. С кем спала в одной постели. С кем делила жизнь. И я бежала от него, словно спасалась.

В прихожей схватилась за дверной косяк, отдышавшись хоть немного. Голова была пустой, в груди — давящая паника.

«Это не отношения. Это ненормально. Это уже не любовь — это пиздец».

Нащупала сапоги и краем глаза увидела движение — Саша медленно вышел из комнаты. Я выпрямилась, бросив сапоги, и сделала шаг назад.

— Не подходи ко мне, — сорвалось с губ. — Не… не подходи! Ты слышишь?!

Он остановился на полшага. Лицо застыло, будто он изо всех сил сдерживал что-то внутри. Губы сжаты до белизны. В глазах — темнота и какая-то судорожная, больная растерянность, но я всё равно видела в них только

угрозу

.

— Оль…

— НЕ ЗОВИ МЕНЯ! — закричала. — Ты конченый… ты, блять, псих! Я больше не собираюсь оставаться здесь ни минуты! Понял? Всё! ХВАТИТ!

— Оль, нет, — голос стал тише. — Стой.

— НЕ ПОДХОДИ, — я отступила к двери, развернувшись спиной к Саше. — Я ухожу. Всё! Это конец! Я…

Но договорить не успела —

он резко рванулся вперёд

. Так быстро, что я даже вдохнуть не успела. Сильно и грубо

схватил

со спины.

— ОТПУСТИ! — заорала.

Вырывалась, а он только сильнее сжимал. Дёргалась, билась, хватала воздух, орала, как резаная. Его пальцы вцепились в плечи и под рёбра, так, что дышать стало невозможно.

— МНЕ БОЛЬНО! ОТПУСТИ! ОТПУСТИ! — заревела в голос, захлёбывалась. — НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! НЕНАВИЖУ!

Он сжал ещё сильнее, и мы вместе покачнулись, рухнули на пол. Саша не отпускал меня, тяжело дыша.

— Оль… нет… не уходи, — выдохнул над ухом, сорванным голосом. — Я прошу… прошу тебя… не уходи…

Я продолжала биться, но сил не оставалось.

— ОТПУСТИ МЕНЯ! — рвала его руки как могла, ногтями, локтями, всем. — ОТПУСТИ!

— Я… не… могу… — выдохнул он, вцепившись сильнее. — Не могу тебя отпустить. Не могу… не могу…

Я почувствовала, как он трясётся, как совсем сбивается дыхание. И вдруг услышала глухой, почти нечеловеческий звук. Саша…

плакал

. Так тихо, судорожно, словно сдерживал это всю жизнь — и теперь трещина

не выдержала

.

— Прости… — прижался лбом к моему плечу. — Прости меня… не уходи… я… я не знаю, что со мной… умоляю… не уходи…

У меня внутри что-то

сломалось

. Страх сковал так, что я едва могла дышать — он держал меня слишком крепко, и я понимала, что

физически

уйти не смогу. Но вместе со страхом поднялась огромная, разрывающая

жалость

. Я

никогда

не видела его слёз. И сейчас это был не злой, не колючий Миронов — это был

мальчишка

, который боялся, что от него

уйдут

.

— Саш… — тихо выдохнула сквозь собственные рыдания. — Ты меня… больно держишь…

Он чуть-чуть ослабил хватку.

— Не уходи… пожалуйста… Не уходи…

Глава 14

Эта ссора высосала из меня все силы, всю жизнь, а Саша всё равно держал меня.

Мы долго просидели на полу в прихожей, без слов — только наше сбивчивое дыхание, всхлипы и слёзы нарушали тишину.

Потом Саша поднял меня с пола. На руках донёс до кровати, скинул плед, на котором валялись осколки кружки. Уложил меня, укрыл одеялом и сам лёг рядом, прижавшись сзади. Я продолжала тихо плакать, пока он молчал.

Во мне всё бушевало, и я не знала, что с этим делать.

Я же ненавидела его и при этом… где-то глубоко — всё ещё чувствовала, что люблю.

А ещё я вспомнила Серёжу. Он же никогда не кричал на меня, не оскорблял, не швырял в меня вещами, не лез в телефон без спросу, не хватал за руки, не сжимал до боли, не держал меня силой. С ним я никогда не чувствовала себя заложницей.

А с Сашей —

чувствовала

. Он не отпускал. Он всё время держал, как будто боялся, что если ослабит хватку, я сбегу. А я боялась, что если скажу что-то не то, он снова сорвётся, что снова будет больно. Поэтому просто молча лежала, позволяя ему обнимать меня.

Удивительно, как вся эта квартира, этот маленький ад с криками, грохотом и моими сорванными голосовыми связками, остался в вакууме. Никто из соседей не возмутился, не постучал по батареям, не позвонил в дверь, не вызвал участкового.

Но я догадывалась почему. Вокруг жили одни глухие старики — такие, что, наверное, не услышали бы даже если бы потолок рухнул. Удар кружки о стену? Мои визги, кажется, на весь дом? Для них — просто часть далёкого, неразборчивого мира за стеной.

А может быть… они всё услышали. Просто никто не решился вмешаться. Потому что чужая жизнь — это закрытая дверь: никто не знает, что там внутри, никто не хочет сунуться, чтобы не оказаться втянутым в чей-то хаос.

Иногда мне кажется, что если бы кто-то тогда постучал, может, это и вправду спасло меня. Хотя, сомнительно. Зная себя в тот момент… я бы всё равно не призналась. Не сказала бы:

«Да, Саша сделал мне больно»

. Я бы сказала ровно то, что повторяла себе до одурения:

«Он же не ударил меня. Он просто швырнул кружку в стену, а не в меня. Он… он бы не сделал мне больно»

.

И именно это было самым страшным: как легко я находила оправдания. Будто слёзы и «прости» автоматически стирают то, что уже случилось. Но я так думала. Так убеждала себя, пока разум внутри кричал:

уходи

, а сердце шептало:

останься

. И я рвалась на части — между тем, что понимала, и тем, что любила.

***

Утром я проснулась раньше Саши. Мы лежали в той же позе — он обнимал меня за талию, словно теперь даже во сне не мог отпустить. Тело всё затекло. Я осторожно повернулась на спину, и Саша тут же вздрогнул.

Опустила взгляд на его руку и дыхание перехватило. Она была расцарапанная, в нескольких красных полосах, пара из которых почти до крови.

Следы моих ногтей

. Ночные, отчаянные попытки вырваться.

Я встретилась с его покрасневшими глазами, и сердце сжалось. Такая смесь боли и любви отражалась в его взгляде, что ещё больше меня сломало. Провела чуть дрожащими пальцами по его щеке.

— Я отойду в ванную, хорошо? — прошептала, ощущая, как болит горло после криков.

Он молча кивнул и медленно убрал руку с моего живота. Я поднялась. Всё болело — плечи, спина, рёбра. Я будто прошла через катастрофу. Но главное — мне нужно было просто…

выйти

, хоть на минуту.

В ванной уставилась в зеркало — лицо опухшее, взгляд потухший.

«Я не смогу собраться. Ни морально, ни физически. Не смогу накраситься, не смогу надеть что-то приличное. Не смогу поехать на пары».

Опрос у Кирилла Романовича — всё, на что вчера с таким страхом реагировали девочки, — летел к чёрту. Мне было всё равно.

Я стала машинально раздеваться. Хотелось в душ. Хоть как-то очиститься — снаружи, раз уж внутри было всё разорвано.

Когда сняла одежду и взглянула на своё отражение — меня словно окатило ледяной волной.

Синяки

— на плечах, рёбрах, руках.

Следы его пальцев, его силы.

Я задрожала и тут же замотала головой.

— Забудь, — прошептала. — Всё нормально. Всё прошло.

Встала под душ и позволила воде стекать по коже, словно она могла смыть не только грязь, но и ту реальность, в которой я очнулась этим утром.

Мне нужно было остаться хоть ненадолго одной, чтобы понять… что теперь делать со всем этим.

«Когда я кричала Саше, что ненавижу его — это была правда? Нет. Точно нет».

Мой разум упрямо твердил:

«Ты не можешь его ненавидеть»

. А сердце? Оно разрывалось от противоречий, ощущая ту самую ненависть, которую я всеми силами пыталась вытолкнуть из себя.

Как… как можно одновременно любить и ненавидеть человека? Почему в нас столько эмоций, таких необъяснимых и нелогичных?

Саша довёл меня до предела, до истерики, до той самой черты, за которой уже ничего не чувствуется, кроме боли. Но одновременно с этим я

почему-то

стала вспоминать за что его люблю — он ведь умел быть нежным до дрожи. Его любовь, пусть и изломанная, пронизывала до костей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он мог сказать мне самые ужасные слова, которые только способен произнести любящий человек. Но потом… я

зачем-то

искала в памяти то, что он делал… то, ради чего я

оставалась раньше

.

Кофе с утра. Овсянка, когда я не могла есть ничего, кроме неё. Сникерс, спрятанный в сумке — просто чтобы не умерла с голоду на парах. Подвезти после универа, чтобы я не толкалась в маршрутке. Помыть мне голову, когда я была с похмелья. Поделиться последней сигаретой, хотя сам трясся от нервов. Держать мои волосы, когда меня рвало. Ставить рядом стакан воды, зная, что я буду умирать от жажды. Тащить меня на себе через полрайона, когда я подвернула ногу. Подарить скетчбук — просто потому что знал: мне надо рисовать и писать. Обнять, когда моё тело билось в истерике, когда я думала о суициде. И просто… оставаться всегда рядом. Даже когда я сама просила его уйти. Даже когда кричала, что ненавижу. Даже когда уже не...

Я долго стояла под струёй воды, обхватив плечи ладонями. Глаза щипало, но я уже не понимала, от воды ли это, или всё-таки от слёз, которые будто бы не прекращались с ночи. Всё перемешалось.

«Что теперь? Что делать? Как жить дальше?»

Ответов не было. Вообще никаких.

Я не знала, уйду ли через час, день или месяц. Не знала, смогу ли выговорить Саше хоть слово без слёз. Не знала, выдержит ли моё сердце ещё одну ночь, похожую на эту. Но знала одно:

«Так больше нельзя»

.

И всё равно, когда подумала о том, что придётся выйти из ванной и снова увидеть его лицо, его красные глаза, его дрожащие губы… мне стало так страшно, что ноги подкосились. Потому что я одновременно боялась его — и боялась потерять. Эта двойственность разрывала меня сильнее любых криков.

А потом вдруг тихий стук в дверь. Я вздрогнула.

— Оль… — голос за дверью был сдавленный. — Ты как?..

Я успела только выдохнуть:

— Всё нормально. Я… я скоро выйду, — прозвучало так жалко, тоненько, неубедительно даже для меня самой.

Ручка дёрнулась и через секунду дверь медленно приоткрылась.

— Не входи… — выдохнула я, но поздно.

Саша уже стоял на пороге ванной и застыл, глядя прямо на фиолетовые пятна от его пальцев. Он словно обуглился изнутри. Лицо стало серым, глаза — пустыми. Он качнулся вперёд как будто сам не верил своим глазам, сделал шаг — и

рухнул

на колени возле бортика ванной.

— Блять… — прошептал так тихо, что я едва услышала. — Что я с тобой сделал… — закрыл лицо руками, пальцы дрожали.

Я смотрела на него и чувствовала, как сердце проваливается куда-то вниз, в тянущую пустоту и сама снова заплакала рывками.

Медленно перелезла через бортик, ступив босыми ногами на холодную плитку. Колени дрожали, но не только от страха, а от всего сразу.

Саша поднял голову — и в его глазах что-то окончательно сломалось. Я положила руки ему на плечи, и он обхватил меня за ноги, с такой отчаянной нежностью, словно я была не человеком, а последней ниточкой, удерживающей его в этом мире.

— Прости… — прижался лбом к моему животу. — Прости меня, Оль… Я… Я чудовище… Я… я же как она…

Внутри меня что-то болезненно дёрнулось — вспышка памяти ударила, как ток.

Десятый класс. Мы на холодном полу в комнате Саши. Огромный, фиолетово-сине-розовый синяк на его руке чуть ниже локтя. Мой шёпот:

— Это что?..

Его мгновенное — почти испуганное — отдёргивание руки. Натянутый рукав. Выдох сквозь зубы:

— Забей. Мать… Половником… не фартануло попасть под руку.

Быстрая, горькая усмешка — будто он сам себя уговаривает, что это нормально. Что так и должно быть.

И я — шестнадцатилетняя — смотрю на него и не понимаю, какого чёрта в мире бывают такие матери. И как он вообще это терпит.

И вот теперь… Фиолетовые следы уже на

моём

теле от его пальцев.

Я вздрогнула и Саша, почувствовав, сжал меня сильнее за ноги.

— Я, блять, такой же, — сорвался он. — ТАКОЙ ЖЕ. Я… я тебя держал… я видел, что тебе больно… и всё равно… всё равно…

Я опустилась на колени перед ним, осторожно взяла его лицо в ладони. Он был горячий, заплаканный, дышал рвано.

— Саш… — прошептала, глотая слёзы. — Ты не такой. Ты… не такой, слышишь? Ты не бил меня. Ты просто… слишком сильно держал… У меня синяки лезут от любой фигни. Всё нормально, — я врала ему и себе, но сказать правду не могла. Правда была слишком острой, она резала бы и его, и меня.

Он покачал головой, и горячие слёзы упали мне на пальцы.

— Я больше… — сглотнул, но голос сорвался. — Я больше никогда так не сделаю. Никогда. Я клянусь, Оль… Я клянусь…

— Я знаю… — погладила его щёку. — Я знаю, Саш.

Он осторожно притянул меня к себе, прижав к груди. Его расцарапанные мною руки тряслись, а сердце билось неравномерно как у загнанного зверя. Он наклонился, провёл губами по моему плечу. Скользнул ниже — к синякy на рёбрах — и едва коснулся кожи. Я вздохнула сквозь всхлип — от боли и нежности, сплетённой в одном месте. Чуть выпрямилась и медленно провела пальцами по его коротким тёмным волосам. Его губы поднялись выше — от рёбер к солнечному сплетению, к груди, к ключице. Он будто просил прощения каждым лёгким касанием. Потом добрался до шеи и задержался там, почти болезненно нежно.

У меня сдавило горло. Я обняла его, прижала к себе, ощущая, как он дрожит.

— Давай… пойдём обратно в постель, — прошептала. — Саш… пожалуйста. Я очень устала.

Он сразу кивнул. Шмыгнул носом, вытер слёзы грубым движением, как мальчишка, который боится, что его увидят слабым. Потом резко встал и взял полотенце. Обернул им мою голову и начал осторожно вытирать волосы. А я просто стояла, едва дыша.

После он взял второе полотенце, опустился передо мной на корточки и стал медленно собирать воду с моего тела — с ног, бёдер, живота, рук.

В груди сжималось и рвалось. Сердце сводило так, будто оно не выдерживало этой нежности после всего, что было.

Это был

тот же самый

человек

, который ночью кричал, швырял кружку, хватал меня до синяков — и одновременно это был он, мой Саша.

Он ведь умел быть и таким. Странным, поломанным, опасным, но и ласковым, внимательным, трепетным. Моим любимым и разрушительным — всё в одном.

Когда он закончил, поднялся, повесил оба полотенца на крючки и протянул мне руку. Я взяла её, и он медленно вывел меня из ванной.

В комнате сразу заметила, что Саша убрал с пола плед. Осколков тоже нигде не было, но на светлых обоях осталось светло-коричневое пятно от чая, который был в кружке, когда та полетела в стену. Обои там были чуть поцарапаны. Я решила не смотреть на это, не фиксироваться, просто… сделать вид, что теперь это часть комнаты. Как будто так и было всегда.

Развернулась к шкафу, достала длинную, растянутую серую футболку. Натянула её на себя — так, чтобы ни один синяк больше не был виден. Саша стоял рядом, не отходя ни на шаг.

Я легла на кровать. Он секунду колебался, а потом тоже лёг, подвинулся… и зарылся лицом мне в шею, как

ребёнок…

как

потерянный мальчик

, который ищет место, где можно спрятаться от всего мира. Его рука легла мне на талию — не удерживая, не требуя ничего… просто бережно, робко, словно он боялся причинить вред даже дыханием.

Я подложила руку под его голову, чтобы он мог лечь мне на плечо, и стала медленно, успокаивающе водить ладонью по его спине. Он каждый раз вздрагивал, когда я касалась его головы, дышал резко, будто задыхался — от облегчения и вины одновременно.

И всё это было так неправильно, так сложно и абсолютно непонятно для простых восемнадцатилетних ребят, которые вообще не знали, как теперь жить дальше. Мы просто держались друг за друга — неизвестно зачем и почему. Но это было всё, что мы могли в этот момент: лежать в тяжёлой тишине квартиры, слушать стук двух сердец и дыхание, которое наконец медленно выравнивалось.

Саша не спрашивал, пойду ли я в универ, и я не объяснялась. В этом не было ни сил, ни смысла. Всё остальное, кроме нас двоих, просто перестало существовать. Даже кошки сидели где-то по углам.

Я провалилась в сон на какое-то время, всё ещё удерживая Сашу ладонью за спину. Его голова лежала то у меня на груди, то на плече, то снова у шеи — он никак не мог устроиться. И только спустя пару часов, когда я уже возвращалась из дремоты, поняла

почему

.

Он вдруг шёпотом, словно признанием, которое ему было стыдно услышать самому себе, сказал:

— Я… ненавижу свою мать.

Внутри что-то больно шевельнулось — игла под рёбра. Не смогла ничего ответить. И никакие слова тут бы не подошли —

вообще

. Я слишком чётко понимала, что сейчас моя роль не говорить, не давать советы, не лезть со своими анализами. Я здесь, чтобы выслушать —

только выслушать

.

— Я много из детства вообще не помню… — сглотнул. — Всё смазано. Но есть херня такая… моменты… которые не забудешь, хоть сдохни. А сегодня… они опять вылезли.

Саша впервые за больше чем два года нашего знакомства позволил себе раскрыть ту боль, которую не мог выразить ни одному человеку на свете. Поэтому я даже не шелохнулась — только продолжила мягко водить ладонью по его спине. Он дышал мне в шею и говорил дальше, всё тем же низким, хриплым голосом:

— Мать всегда была ёбнутой. Как граната без чеки. Никогда не знаешь, когда рванёт, — не поднимал глаз. — В шесть… первая пощёчина. За то, что суп разлил. Я даже не помню, как — просто внезапно ёбнула по лицу. Меня в сторону откинуло.

Я слегка сжала его плечо, губами коснувшись макушки, и почувствовала, как глаза начинает щипать от невозможной внутренней боли. Перед глазами вставал маленький Саша и почему-то огромная, яростная женщина на кухне их квартиры.

— В десять — скалка. Мы пельмени лепили. Один у меня кривой вышел. Я засмеялся, она начала орать, что я всё порчу, и… влупила мне по пальцам. Я потом неделю ручку держать не мог.

Его ладонь дрожала у меня на животе. Сама я старалась просто не дышать, хотя горло уже сводило.

— В двенадцать был шнур от компа. Я хотел доиграть в «Готику». Она заорала, что я задрот и дебил, выдернула шнур и пару раз вдарила им по спине. Потом бухала до ночи.

Так хотелось плакать — за него маленького, который просто хотел играть, а получил удар кабелем.

— В тринадцать… пустая бутылка из-под водки. Я болел тогда, температура сорок. Она решила, что я прогуливаю школу. Я пил воду на кухне, а она… — хрипло выдохнул. — Швырнула в меня бутылку. Попала по голове. Кровищи пиздец. В больнице зашивали.

Слёзы сами скатились по моим вискам.

— В шестнадцать — половник. Ты сама тот синяк видела. Кошек я, видите ли, вовремя не покормил.

Он ненадолго замолчал, а потом тихо,

страшно тихо

, сказал:

— Она всегда так делала. Орала. Била. Потом… рыдала и лезла ко мне обниматься. Целовала руки, бормотала, что «не хотела». А я как еблан верил. Каждый раз.

Я не могла не провести параллель между тем, что случилось с нами за это время. И от этого горло сжало ещё сильнее, а в груди стало больно до судороги.

— Мы жили так годами. До этого лета. Пока они с отцом не развелись. Она пыталась вернуться. Угрожала. Звонила мне. Выла в трубку, пока я был на смене. Я сначала отвечал, потом посылал, потом вообще сбрасывал. Уже три месяца не слышал её. Хуй знает, где она вообще и что с ней. Да и мне уже давно похуй… — выдохнул, уже совсем шепча. — Пусть бы вообще провалилась к чёрту, — провёл ладонью по лицу — то ли пытаясь стереть с себя эти воспоминания, то ли просто влагу с кожи.

Наверное, мне стоило сказать Саше, что не нужно так говорить о собственной матери. Что это всё-таки мама: она тебя родила, как-то воспитала, и, возможно, любит. Но была ли бы это правда? Я не знаю.

В последний год мои отношения с мамой не то чтобы испортились — они просто стали холоднее. Я перестала многое ей рассказывать, закрылась. Но при этом могла со стопроцентной уверенностью сказать: мама любит меня. Как бы сложно у нас ни складывалось, я тоже любила её.

За всю мою жизнь мама причинила мне физическую боль дважды.

Первый раз это была пощёчина — в шестом классе. Тогда, под действием подростковых гормонов, я закатила истерику: кричала, как устала от школы. И я правда была вымотана — всё своё свободное время отдавала учёбе. Почему-то в двенадцать лет мне казалось, что во всём виновата мама. Ведь это родители отправили меня в гимназию, программу которой я еле тянула, потому что учиться без троек было обязательным условием. Я так распсиховалась и прокричала ей в лицо, что это

она

виновата в том, что у меня нет личного времени, что я ничем не занимаюсь, кроме учёбы. А потом выкрикнула, что ненавижу её. Тогда мама и ударила меня по щеке. Не помню, чтобы это было больно, но само воспоминание осталось.

Второй раз тоже был из-за учёбы, уже в седьмом классе. Мы почти подрались. Я хотела сбежать из дома — мне было невыносимо жить в этом вакууме. Мама удерживала меня точно так же, как ночью это сделал Саша. Я брыкалась, вырывалась, а она не отпускала. Потом мы обе плакали и извинялись друг перед другом.

Со временем мама стала мягче. Она всё меньше требовала от меня успехов в учёбе, понимая, что такую нагрузку я просто не потяну. А потом вообще позволила мне записаться в команду по чирлидингу, где я могла отдавать свою энергию в танцах, а не в подростковых истериках.

С папой всё было иначе. Он никогда не бил меня. В детстве мог шлёпнуть по попе, если я капризничала, или ущипнуть — иногда больно, но это нельзя было сравнить с тем, что делала мать Саши. Папа воздействовал не ударами. Он давил иначе —

морально

. Его взгляд, тон, реакции всегда были холодными и безапелляционными, не оставляющими права на возражение. Он мог унизить, мог сказать, что я тупая бездарность, что единственное, на что я способна, — просто когда-нибудь выйти замуж, лишь бы не потеряться в этом мире, потому что сама ничего не добьюсь. Он никогда не повышал голоса. Он воздействовал холодом и унижением — так, что ты чувствуешь себя крошечной крупицей под взглядом огромного великана.

Всё это я хотела бы рассказать Саше. Серёжа знал об этом. Возможно, я решилась бы рассказать и Саше — позже. Но точно не в этот момент, когда моя боль была несоизмерима с его. Поэтому я просто продолжила слушать.

— Это я тебе рассказал только про те случаи, которые помню. Но в порядке вещей было… — дёрнул плечом, — влепить мне посреди недели просто потому, что день не задался.

Он весь сжимался у меня в руках, будто опасался, что если расслабится хоть на секунду, снова станет тем мальчиком, которого бьют за то, что суп разлил.

— Я теперь думаю, что эта хуйня… есть и во мне. Что я стал ею. Что я тебя держал… — сжал мою талию, но уже чуть-чуть, — и даже когда видел, что тебе больно… всё равно не отпустил.

— Саш…

— Может, это, блять, гены. Может, воздух заражён. Может, я такой же монстр, как она, — его голос сорвался, и он уткнулся лбом мне в шею, цепляясь пальцами за мою футболку.

Я гладила его по спине, а он только мелко-мелко дрожал. Обняла его крепче и чуть сдвинулась вниз, легла на бок перед ним, чтобы увидеть лицо. Его взгляд пробил мне грудь изнутри. Саша смотрел так, словно я была его

единственным шансом на жизнь

. И в этих голубых глазах было сразу всё: страх, стыд, какая-то детская, почти беззвучная мольба, и огромная, изломанная любовь, которую он не умел ни удержать, ни выразить нормально.

— Мне так жаль… — прошептала. — Так сильно жаль, что ты через всё это прошёл.

Он дёрнул уголком рта как-то криво, почти усмехнулся.

Саша вообще не выносил, когда его жалели. Сразу закрывался, уходил в сарказм, мог огрызнуться, сделать вид, что ему плевать. Так было всегда. Любое сочувствие он считал слабостью. Но сейчас у меня просто не было других слов.

— Это всё закончилось, — продолжила я, проводя ладонью по его щеке. — Этого больше никогда не будет. Ты уже не с ней. Она тебя не тронет. Никогда.

Коротко, нервно фыркнул.

— Опять насмотрелась своих психологических лекций? — сказал жёстко, но даже не попытался язвить дальше — просто выдохнул, сдаваясь: — Извини… я не это хотел сказать.

— Всё хорошо, — шепнула я.

Саша провёл ладонью по глазам, словно хотел выдавить из себя всё то, что накопилось за годы.

— Я знаю, — глухо произнёс. — Я знаю, что этого больше не будет.

Нажал пальцами на веки — от усталости, от злости на мир, от желания перестать плакать, потому что

«мужики не плачут»

.

— Не будет, — повторила я. — Ты уже не тот мальчик.

Чуть улыбнулась — на секунду мелькнула идиотская мысль пошутить, что теперь он сам кого угодно на место поставит, но поняла, что здесь это неуместно, не к этой ситуации.

Саша убрал руку от глаз и прижался лбом к моему, опуская взгляд и пытаясь хоть немного выровнять дыхание. И я вдруг поняла:

«Вот он — шанс. Саша открыт. Он не уходит в сарказм, не закрывается, не отворачивается».

Поэтому я осторожно, почти шёпотом — чтобы не разрушить хрупкое доверие — спросила:

— Саш… а ты… — он поднял на меня глаза, а я, наоборот, опустила свои, чувствуя, как стыд подступает к горлу, но всё же договорила: — Ты пробовал хоть что-то ей сказать? Ответить? Чтобы она… ну… не трогала тебя?

Он коротко хмыкнул.

— Пробовал, — плечи напряглись. — Но ты её не видела, Оль. Она… Она долбанутая напрочь. Там пиздец башка поехавшая. С ней разговаривать — как с бешеной собакой. Никогда не знаешь, когда кинется.

Я тяжело выдохнула, а он продолжил:

— Один раз мы вообще подрались.

— Подрались? — переспросила я и в груди ёкнуло.

— Ага, — качнул головой. — Мне лет одиннадцать было. Она меня дико выбесила. Тянула из дома по магазинам, я не хотел. А она мне по затылку. Ну и… — коротко усмехнулся. — Я въебал в ответ.

— Куда? — тихо спросила я, чувствуя тяжёлый ком под рёбрами.

Он взглянул на меня, словно заранее ожидая осуждения.

— В живот, — уточнил. — И по сиськам зацепил.

— Саш…

— Не надо. Я знаю, как это звучит, — отвёл взгляд. — Она упала, начала кататься по полу и орать, будто я её ножом пырнул. Отец был дома. Мне тоже от него прилетело — не за то, что ударил, а за то, что мать до припадка довёл. Потом она ещё часов пять выла. Отец не вывез и отправил её в дурку на несколько недель.

Я тяжело выдохнула и провела пальцами по тыльной стороне его ладони, лежавшей между нами.

— А… на папу она тоже срывалась? — осторожно спросила.

— Ага. Но они только орали друг на друга, а потом она забивалась в угол и выла.

— А он не пытался… ну… тебя защитить? Оградить от этого?

Я спросила об этом, потому что у меня так было. Каждый раз, когда я ссорилась с одним из родителей, другой приходил меня утешать. В этом всегда было что-то странное. Вроде бы мама и папа почти во всём держались заодно, но не в те моменты, когда дело касалось меня. Особенно поражало, когда после ссор с мамой в мою комнату заходил папа и пытался как-то неловко проявить свою любовь.

Это всегда было мучительно, потому что, кажется, я так и не научилась любить папу так, как любят дочери своих отцов. Его унижения в мой адрес каждый раз перевешивали эти слабые попытки выдавить из себя слова тепла. Я никогда не чувствовала себя папиной дочкой или его принцессой. Чаще — обузой, непутёвой, бесполезной. Со временем просто перестала ждать от него любых попыток выразить любовь.

— Пытался, — кивнул Саша. — Когда я совсем мелкий был — меня отправляли к деду с бабкой. Я почти всё детство у них жил. Иногда на выходные приезжал к предкам. И то — потому что мать ныла, что скучает по сыну. А я, блять, как дурак ехал домой и думал: «Ну всё, теперь будет хорошо». Ага. Хуй там. Один день — она идеальная мать. Делает поделки, покупает игрушки, смеётся, — он странно усмехнулся — тепло и холодно одновременно. — В один из таких редких… нормальных дней она, кстати, те звёзды на потолок поклеила, которые ты видела у меня в комнате.

Я чуть улыбнулась — вспомнила, как он рассказывал, что под этими светящимися звёздами у него проходили кошмары, и он мечтал стать космонавтом.

— А на следующий… — выдохнул. — На следующий день у неё опять башню срывало. И всё по кругу: ор, визг, что я неблагодарный ублюдок, пощёчины, потом она падает на колени и рыдает, что любит меня.

— А папа мог… отправить её куда-нибудь? Ну… надолго, — уточнила я. — В санаторий, в клинику, чтобы ей помогли.

Саша зло, без тени улыбки фыркнул.

— Да кем она была для врачей? «Не опасная», блять, женщина. Они же не видели, что она творит. Она же никого, кроме меня, не трогала. На чужих — ноль реакции. Я для неё был как боксерская груша. Всё говно — на меня, — пожал плечами. — Батя тоже не знал половины. Точнее, я не говорил.

— Почему?

— Потому что стыдно. Я пацан, а меня мамка пиздит. Мне что, ныть что ли? Смысл? Батя всё равно вечно на работе въёбывал.

— А бабушка с дедом?..

Миронов закатил глаза.

— Ты же понимаешь… — поморщился. — Они из той эпохи, где психиатрия — это «нахуй выдумки». Для них мать всегда была просто «дура бестолковая» и «лентяйка». Типа, если бы работала, то не было бы такой хуйни.

— А она вообще когда-нибудь работала?

Он перевернулся на спину, положил руку за голову.

— При мне — нет. Но рассказывала, что в девяностые была манекенщицей в каком-то театре моды.

— Серьёзно? — я даже не скрыла удивления. — Типа моделью?

— Ага. Её прям на улице какой-то агент нашёл. Реально ходила по подиуму. Снималась в журналах. У неё даже фотки были… — криво усмехнулся. — Я их в детстве вырезал, клеил на стол, как долбоёб, и говорил, что мама у меня самая красивая, — замолчал на секунду. — А потом она встретила батю. По её словам, он её типа «украл». По факту — сказал ей сидеть дома. А у неё, видимо, всё было завязано на этой мечте про Милан, Париж, подиумы, всю эту хуйню. Ну и всё — башку ей разнесло, — выдохнул так, будто от воздуха внутри становилось только хуже. — Короче, выходит, я ей жизнь сломал. Родился — и привет. Поехала кукуха у барышни.

У меня аж дыхание перехватило. Я приподнялась на локте, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Эй… — прошептала, положив ладонь на его шею. — Ты тут вообще ни при чём. Ты был ребёнком. Ребёнком, Саш.

Он посмотрел на меня — не веря, не принимая — словно ему физически было больно слышать слова, которые не вписывались в его внутренний приговор.

— Ты её не ломал, — провела большим пальцем по его щеке. — Ты просто… появился. Это не твоя вина.

Он сжал зубы. Глаза блеснули.

— Да, конечно, — выдохнул, отворачивая взгляд в потолок. — Ты скажи ещё, что я золото, блять, а не человек.

— Ты не золото, — мягко ответила я. — И не монстр. Ты вообще не про это. Ты просто человек. Обычный. Такой же, как я.

Его пальцы еле заметно дрогнули.

— Я… — выдавил. — Иногда я думаю, что если у меня когда-нибудь будут дети… я тоже так смогу. Так же.

Я положила ладонь ему на грудь, туда, где бешено билось сердце.

— Саш, — прошептала, — ты же сам этого боишься. Значит, ты уже не такой.

Он сглотнул, осторожно сжал мою руку.

— Я просто… — его голос дрогнул. — Я не хочу быть таким. Никогда.

— Я знаю.

Прикрыл глаза, а я чувствовала —

каждой клеточкой

— как что-то внутри него постепенно оседает, перестаёт биться хаотично. Как будто этот разговор, каким бы он ни был тяжёлым, разорвавшим оба наших сердца, был чем-то вроде воздуха.

Саша вдруг повернулся ко мне боком и подтянулся ближе. Его лоб осторожно коснулся моего виска, а потом он придвинулся ещё ближе и буквально спрятался у меня под подбородком. Рука легла мне на талию. Я медленно обняла его за плечи. Он рвано вдохнул, пальцы нервно дёрнулись у меня на боку, сжались в ткань моей футболки — и чуть расслабились.

— Оль…

Я закрыла глаза, проводя ладонью по его затылку, по коротким волосам. Он прижимался теснее, будто хотел исчезнуть внутри моего тепла, утопить все свои страхи и каждое своё «блять» в этой тишине.

И почему-то… в этот момент я

поверила

, что смогу его спасти. Что именно

я

— его единственная надежда на то, что он сможет быть другим, не таким, как его мать. Что моя любовь — ниточка, за которую он может ухватиться, чтобы не провалиться в пропасть, в которой жил всю свою жизнь.

Я поверила настолько сильно, что в груди стало тесно, а в горле горячо. Поверила, что если я останусь с ним, если выдержу, если буду терпеть его вспышки, страхи, его упрямую боль — он не станет тем, кем боится стать. Что я смогу удержать его от этого темно-серого края.

Саша прижал меня сильнее, уткнулся в ключицу и едва слышно сказал:

— Не бросай меня…

И в этот момент я — глупая, любящая до саморазрушения — подумала:

«Я никогда этого не сделаю»

. Потому что мне казалось, что без меня он просто пропадёт, рассыплется на куски. И почему-то

верила

, что обязана его удержать. Что именно мне досталась эта роль — быть для него

всем

.

Наверное, это потому что мы оба с детства знали одну простую вещь: если потом обнимают и просят прощения — значит, можно сделать вид, что боль была «не настоящая». И я делала вид, потому что любила и верила, что стану для Саши тем человеком, который его спасёт. Даже несмотря на то, что сама была сломана изнутри, со всей своей болью и травмами, я поверила:

«Если два человека разрушены, они смогут починить друг друга»

.

И всё же где-то глубоко уже шевелилось тревожное предчувствие. Будто, возможно, это и есть та самая ошибка, которая однажды уничтожит нас обоих. Что в итоге никто из нас так и не сможет спастись — ни от этих отношений, ни от собственных демонов.

Глава 15

Следующее утро прошло почти в молчании. Я снова не пошла на пары — осталась с Сашей. Он сварил кашу, которую я почти не ела, но всё равно поблагодарила его. Он не обиделся — просто подошёл и

сам

поцеловал меня в висок.

А потом мы пошли гулять. Шли по улицам, дышали морозным воздухом, смотрели на витрины, прохожих и говорили только о каких-то мелочах, совсем не связанных с нами. Я просунула руку ему под локоть, пока его ладонь была в кармане. Саша не фыркал и не отстранялся — ни одного лишнего движения, ни единого резкого слова.

Я будто снова училась доверять ему, не сжиматься, когда он приближался, не вздрагивать от каждого прикосновения. Ловила себя на мысли, что смотрю на него — и мне хочется плакать… от любви, жалости и страха за него. А иногда — от страха за себя. Потому что внутри всё равно жила тревога:

«А вдруг это повторится?»

В следующие дни я снова писала стихи. Саша больше не читал их без спроса — спрашивал, ждал, когда я закончу. Иногда просто сидел рядом, пока я черкала в скетчбуке.

Потом я шла готовить что-нибудь: блины, картошку, запечённую курицу. Саша говорил, что всё вкусно, даже если что-то подгорало или было пересолено. Ели мы вместе: либо в тишине, либо под фильм, который никто из нас толком не смотрел.

Каждую ночь Саша стал ложиться спать позже — ждал, пока я сама не укроюсь. Только потом выключал свет и устраивался сзади меня, не зажимая, а осторожно обнимая.

Я чувствовала, как он изо всех сил старается быть со мной мягче и нежнее. И от этого мне было даже больно. Потому что знала:

он боится потерять меня

. И не потому, что я — единственное светлое пятно в его жизни, а потому, что он до сих пор не верил, что я с ним по доброй воле.

Постепенно я начала учить билеты к зачётам. Саша иногда сидел вместе со мной на кровати, что-то листал в телефоне. А потом вдруг выхватывал вопрос из моих распечаток и с серьёзным лицом просил рассказать про Октябрьскую революцию, изображая строгого преподавателя, который сам не помнит ни одного события и ни одной даты. Я тихо смеялась, а он делал вид, что увлечён моей учёбой и всеми этими дурацкими зачётами. Мы оба притворялись, что всё нормально, но это притворство лечило.

Однажды, когда Саша уставший вернулся со смены, достал из пакета новую кружку и просто поставил её на стол, пока я разбирала билеты. Та была белая, керамическая, с нарисованной совой — немного карикатурной и смешной, с глазами на пол-лица и надписью:

«Не трожь, я думаю»

. Это была замена моей любимой, разбитой в ярости. И она стала

символом

того, что можно начать сначала — пусть даже с такой ерунды, как керамика с совой.

Мы больше не говорили о том, что было: ни о наших ссорах, ни о Серёже, ни о Сашиной маме. Но иногда я ловила себя на том, что стою в ванной и разглядываю синяки в зеркале. Мазала их «Бадягой», купленной в ближайшей аптеке, — наивно надеясь, что так они сойдут быстрее. И они правда медленно желтели и исчезали.

Примерно через неделю после всего, что между нами произошло, Саша зашёл ко мне в ванную. Он вообще старался не оставлять меня одну надолго — проверял, где я, что делаю. Не знаю… может, ему казалось, что без него я успею слишком много подумать. Например, о том, как уйти, сбежать, разорвать всё это. Поэтому он не давал мне оставаться наедине с собой в квартире. Только вот мысли всё равно находили меня, даже под шумом душа.

Саша не давил, не заставлял, я могла остановить всё в любой момент, но не остановила. Тело по-прежнему тянулось к нему, а в голове был какой-то странный клубок из мыслей, вины, усталости и одновременно пустоты. Такой, что проще было вообще ничего не решать. Просто позволить телу выбрать за меня. И Саша был невероятно нежным — таким, каким не был

никогда

.

Мы касались друг друга медленно и осторожно. Целовались так, словно пытались не поцеловать, а залечить раны. Мои слёзы смешивались с водой и стекали по коже, напоминая, почему я всё ещё с ним, несмотря ни на что. Любовь разливалась по нам тёплой болью, собирая по кусочкам то, что давно было разбито.

И на секунду показалось, что всё можно склеить. Даже такие неправильные отношения, как наши. И мы оба — глупо и отчаянно — в это

поверили

.

***

Зачётная неделя началась двадцать второго декабря, и началась, как полагается, с

унижения

— зачёт по физкультуре.

Я скакала на скакалке в душном спортзале, отжималась на коврике и приседала, пока не пошла рябь в глазах. Забитые дымом лёгкие горели. Я вывернусь наизнанку, но справилась. И даже зачёт получила — пусть и с кислой ухмылкой препода

.

Двадцать третьего был зачёт по истории, который принимал старенький, злобный Иван Валентинович, похожий на Короля Ночи из «Игры престолов» — страх всей группы. Я распечатала весь курс по истории России — шестьдесят страниц мелким шрифтом. Несла эту пачку как надежду и приговор в одном флаконе.

В день зачёта дрожала так, что едва попала в аудиторию. Меня вызвали к доске и попалась тема: внутренняя и внешняя политика Алексея Михайловича Романова. А ещё какая-то муть про соборное уложение, таможенные реформы и войну с Польшей. Я начала лепить нечто бессвязное, путала века, династии и события. Иван Валентинович закатил глаза и сказал:

— Даже мебель внимательнее слушала мои лекции, чем вы.

А потом…

поставил зачёт

. Я чуть не заплакала от радости. Выбежала из аудитории, нашла Сашу — он ждал на входе в универ, как всегда, с сигаретой, в наушниках, с видом

«мне вообще на всё пофиг»

. Но, увидев мою довольную физиономию, сразу чуточку улыбнулся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вечером мы отпраздновали — купили по бутылке пива, взяли чипсы и устроились на кухне. Говорили ни о чём, а я наконец-то, впервые за эти две недели, смеялась, вспоминая, как несла этот дурацкий томик распечаток по истории в универ, будто это был какой-то сакральный артефакт, от которого зависела моя судьба. И даже Саша тоже криво улыбался, глядя на меня и начиная верить, что мы снова стали прежними. Только вот прежними мы уже не могли быть. Мы стали совсем новыми, но с памятью о боли, которая никуда не делась. Просто учились жить с ней, стараясь лишний раз не задевать друг друга ни словами, ни резкими движениями.

***

Двадцать седьмого декабря был зачёт по деловой этике. Я отчиталась с докладом про постмодернизм (в тот момент это казалось умным и концептуальным). Преподавательница кивнула, поставила зачёт и даже сказала «интересный взгляд».

А дальше всё было легко. Зачёты по русскому, английскому и математике мне поставили автоматом. С двадцать восьмого я уже не училась — только ездила в универ, чтобы поставить подписи в зачётке.

И всё. Я была свободна от зачётов и нервов. Свободна и счастлива, потому что впереди был Новый год… и день рождения Саши.

Я уже знала, что подарю ему на Новый год — тёплые перчатки. Потому что у него всегда были ледяные руки на морозе. Но не просто перчатки, а с принтом черепов и скелетов. Потому что весь десятый и одиннадцатый класс про себя я звала Сашу Скелетом — за его тощую фигуру, острые скулы, костлявые пальцы и бледную кожу. Ни разу не произнесла ему это вслух, он даже не догадывался. И вот теперь я планировала в этом признаться. Новый год казался идеальным поводом.

Я даже видела в этом какой-то странный, почти красивый символизм. Перчатки — это же про руки. А значит, я как будто принимала его таким, какой он есть — согревала, одевала, принимала даже его «тень».

В прошлом году я связала ему чёрный, шерстяной, даже немного колючий шарф. Саша носил его, как только температура опускалась ниже минус десяти. И это грело не только его шею, но и мою душу. А в этом году — перчатки. Не своими руками уже, конечно, но тоже что-то тёплое.

Но у него же ещё и день рождения — первого января. А значит, нужно было два подарка. И вот со вторым — намучилась. Перебирала идеи, ломала голову: «

Футболка? Толстовка? Забавные носки с черепами? Что-то в машину? Зажигалка? Брелок?

»

В итоге остановилась на мультитуле — нож, отвертка, кусачки, пилка, штопор и прочая мелочёвка. Всё это казалось мне ужасно в тему — для парня, который курил, возился со своей ржавой «семёркой» и ходил в растянутом худи.

Перед самым Новым годом я уехала к родителям — провести с ними несколько часов и обменяться подарками. Саша остался дома. Я даже не предложила ему поехать со мной.

Он же никогда не нравился моим родителям. Мама ещё пыталась как-то быть мягкой, вежливой, но папа… Папа с первого взгляда вынес ему приговор. За все эти годы они виделись всего пару раз — Саша провожал меня до двери, вежливо здоровался, они пожимали друг другу руки, и всё. Папа сразу уходил, а уже дома я слушала лекции, насколько он

«не тот»

: не такой, не подходящий, не будущий муж. Я молчала, потому что не могла не молчать. Папа же платил за учёбу, присылал деньги. Я всё ещё зависела от него, поэтому могла только сжимать зубы и существовать.

Саша, конечно, чувствовал это. Понимал, что я не зову его. Видел, что у меня не хватает смелости бороться за него даже перед семьёй. И вроде бы делал вид, что всё нормально:

— Ну, сгоняй. Передавай поздравления.

Он не просился поехать вместе. Но я видела, что он сам не хочет — не делал шагов навстречу. Просто смирился, что в моей семье ему не будут рады.

Я вернулась домой за несколько часов до полуночи. Парка и сапоги промокли от снега. Даже в прихожей пахло едой, которую я

не готовила

.

Саша вышел из комнаты, встретил меня с этим привычным равнодушным тоном:

— Ну чего, как там твои? Хоть вспомнили, что у тебя парень есть?

Я не знала, что ему ответить, потому что нет —

не вспомнили.

Вздохнула, стянула сапоги, расстегнула молнию на куртке.

«Поднять эту тему — значит опять начать ссориться. А я уже не могу».

— Мама передала нам селёдку под шубой, — тихо сообщила я, кивнув на контейнер в пакете у двери.

Саша лишь хмыкнул, повернулся и ушёл в кухню. Затем я услышала, как он открыл холодильник, как звякнула ложка о тарелку.

Он не закатил сцен, не выдал свою привычную порцию сарказма, и от этого становилось только

хуже

. Это молчание пугало сильнее, чем его вспышки.

«Когда он молчит — это опаснее любых слов

.

Он просто складывает всё внутрь. Копит обиды, недовольства, все те фразы, которые однажды могут нас сломать».

Он не умел говорить о чувствах так, чтобы не ранить, поэтому выбирал молчание. А я…

тоже не понимала

, что с этим делать — просто переводила тему, уводила разговор в сторону, лишь бы не задерживаться там, где больно.

«Лучше уж так, чем снова ругаться»

, — убеждала себя и молчала, потому что стоило мне сказать, что я не чувствую его поддержки — всё бы снова вывалилось наружу: с криками, упрёками, старыми обидами. А я больше не могла снова становиться тем человеком, с которым вечно надо спорить и что-то доказывать.

Проходя к кухне с пакетом, увидела, как Саша, стоя у плиты, ел салат. Открыла холодильник, чтобы поставить контейнер и обнаружила там «Оливье», тарелку с бутербродами и торт.

— Ты сам приготовил или купил в «Пятёрочке»? — спросила я, пытаясь смягчить напряжение, которое висело в воздухе.

— Салат, бутеры сам сделал, — коротко ответил он. — Торт — да, из магазина.

Я несколько секунд просто стояла, не двигаясь. А потом медленно подошла и быстро поцеловала его в щёку. Это было неловкое признание в том, что я всё-таки ценю его старания.

— Спасибо, — прошептала.

Саша только кивнул, но это уже было маленькой победой.

Я ушла в комнату, сняла шапку, скинула шарф — и вдруг застыла. На столе, у окна, стояла

лампа

, которой раньше не было. Чёрная, с поворотным плафоном, стильная и простая.

— Саш! — крикнула. — Иди сюда!

Через пару секунд он появился в дверях.

— Что это? — кивнула на стол.

— Подарок, — сухо и всё ещё обиженно буркнул он. — Новый год же. Тебе.

— Серьёзно?.. — у меня даже голос дрогнул. — Зачем?..

Он пожал плечами, глянул в сторону, потом всё-таки на меня.

— Да чтоб глаза себе не ломала. Ты вечно в темноте сидишь, щуришься, как крот.

Я прикусила губу, потому что всё внутри сжалось и потеплело разом.

— Ты… — шагнула к нему и обняла за шею. — Спасибо.

Его руки легли мне на поясницу.

— Да ладно, — пробормотал куда-то мне в плечо.

Я отстранилась, улыбаясь во весь рот.

— У меня тоже для тебя есть подарок.

Он нахмурился.

— В смысле?

— В прямом.

Метнулась к шкафу, открыла дверцу и выудила из самой глубины полки свёрнутый кулёк, плотно завернутый в бумагу. Выпрямилась, спрятала его за спину. Сердце стучало в груди как бешеное.

Подошла к Саше. Он всё также стоял в дверях, но лицо у него уже было не колючим, просто уставшим.

— Слушай… — замялась. — Я, короче… ещё в школе… придумала тебе кличку.

Он приподнял бровь.

— Какую?

— Скелет, — выпалила я и тут же хихикнула. — Просто ты… худой, костлявый, бледный…

Он скривил рот, ни капельки не удивившись.

— Значит, я всё это время как экспонат из морга ходил, а ты молчала?

— С любовью молчала, — фыркнула я.

— С любовью… — буркнул он, но без злости.

Я протянула ему перчатки.

— В прошлом году был шарф. В этом — вот. Чтобы Скелет не отморозил руки.

Саша взял их и повертел в руках. Несколько секунд ничего не говорил. А потом вдруг коротко хмыкнул — и тихо рассмеялся.

— Мда… Для всех я Саня, а для тебя — Скелет.

— Только для меня, — улыбнулась.

Он натянул одну перчатку, поднял руку, посмотрел.

— Норм. Тёплые, — кивнул и добавил уже тише: — Спасибо.

Я неловко усмехнулась от такой «многословной» похвалы, потупив взгляд.

— Пойдём, ещё что-нибудь сделаем на стол? — предложила ему.

— Тебе салатов мало? — стянул перчатку и кинул на кровать. — Мы тут не свадьбу гуляем.

Но всё равно поплёлся за мной на кухню. Я закатала рукава, обернулась через плечо:

— Это же Новый год! Еды должно быть столько, чтобы потом неделю есть.

Саша опёрся плечом о дверной косяк и скрестил руки на груди.

— Ну… можем картоху с тушёнкой замутить.

— Вот! — оживилась я, наклоняясь к ящику. — Хоть что-то нормальное.

Он сразу прищурился:

— Только давай в этот раз пюре.

— В смысле? — обернулась.

— В прямом. А не как в прошлый раз — «уголь по-домашнему».

— Эй! — возмутилась я. — Вообще-то ты тогда был виноват!

— Я? — он аж хохотнул. — Я просто на минуту отошёл, а ты устроила крематорий.

— Ты меня к плите вообще не подпускал!

— Технически, — поднял палец, — картошка всё равно была под твоим контролем.

— Миронов, — ткнула его в грудь, — ты меня тогда сексом отвлёк!

— И что? Это уважительная причина.

— Вот именно! Так что молчи.

Он усмехнулся:

— Короче. Сегодня без геройств. Делаем пюрешку.

— Ладно, — фыркнула. — Я чищу. Ты мнёшь. Раз ты у нас такой силач.

— Не силач, — сел за стол и потянулся к сигаретам. — Просто я картоху хотя бы не хороню.

— Зато людей отвлекаешь.

Он лениво глянул исподлобья:

— Не жаловалась вроде.

Я закатила глаза с улыбкой на лице и высыпала картошку в раковину. Очистки полетели во все стороны, руки работали уверенно, будто я всю жизнь этим занималась, хотя просто не хотела опозориться под взглядом Саши. Он вроде бы молчал, курил, листал что-то в телефоне, но я спиной чувствовала, как он за мной наблюдает.

Через несколько минут услышала, как стул скрипнул. Не успела обернуться, как Миронов уже подошёл ко мне сзади, обнял одной рукой за талию, а другой перехватил нож.

— Дай, — негромко сказал. — А то ты сейчас себе палец отхерачишь.

— Да нормально всё! — возмутилась я, но прижалась к нему спиной. — Просто нож тупой.

— Конечно, — хмыкнул он, уже деловито счищая кожуру. — Нож виноват.

— Ты просто хочешь покомандовать.

— Я хочу, чтоб мы поели, а не в травмпункт поехали. Иди воду ставь.

Я выскользнула из его рук, достала кастрюлю и налила воду. Он стоял ко мне плечом к плечу — молчал, но периодически толкал меня локтем, когда я мешала. Я отвечала тем же.

Пока картошка кипела, Саша открывал тушёнку с таким видом, словно совершал ритуал.

— Запах детства, — пробормотал себе под нос.

Я обернулась.

— Почему?

Пожал плечами, ковырнул ложкой мясо.

— Бабушка так делала. Картошку с тушёнкой. Почти всегда, когда денег не было. Или когда просто лень было заморачиваться.

— И тебе нравилось?

— Ага. Тогда вообще всё нравилось, что от неё было, — чуть усмехнулся. — У бабки хоть спокойно было.

Я кивнула и отвернулась к столу, чтобы он не видел, как у меня сжалось в груди.

Саша никогда об этом прямо не говорил, но я всегда чувствовала, как сильно он её любил. Вспомнилось даже: десятый класс, у меня умер дедушка, Миронов тогда совсем не знал как меня поддерживать. Долго молчал, а потом сказал:

«Когда моя бабушка умерла… я думал, что уже ничего не будет как раньше. И был прав. Не будет»

. Она ведь с дедом заменили ему родителей — не идеальных, но хотя бы любящих. И эта привязанность в нём жила даже сквозь годы.

Пока я расставляла тарелки, Миронов спросил:

— Сколько там?

— Без двадцати двенадцать.

— Норм. Успеваем.

Достал бутылку дешёвого, но сладкого шампанского, купленного по акции. Открыл и разлил по бокалам. Я поставила телефон у бутылки, включила «Первый» канал. Флаги, лица, одинаковые слова. Через пару минут скривилась:

— Не, ну это невозможно, — и полезла искать ТНТ.

Шёл «Камеди». Саша смотрел без особого энтузиазма, иногда фыркал носом. А я ловила себя на том, что улыбаюсь не шуткам, а тому, как его колено время от времени касается моего под столом. Он делал вид, что случайно. Я — что не замечаю.

Когда на экране появился кремль, стало ясно, что сейчас начнётся речь президента. Миронов плеснул ещё шампанского. Мы слушали, как по экрану катятся ровные, отработанные слова, а потом начался отсчёт. Я не загадала ничего конкретного — только:

«Пусть в следующем 2017 году будет больше счастья, любви и понимания. Чтобы мы… не разломались»

.

С боем курантов подняли бокалы, чокнулись и отпили. Я сразу потянулась к Саше — обняла за шею и долго поцеловала — просто прижалась губами.

— С днём рождения, мой любимый мальчик, — прошептала, чуть отстранившись.

Он посмотрел на меня так, словно я была для него и подарком, и праздником, и каким-то чудом.

— Я вообще думал, что этот день у меня всегда будет говном. А сейчас… нормально. Даже хорошо, — уткнулся носом мне в волосы и задержал вдох.

Я улыбнулась.

— Подожди тут. У меня ещё кое-что есть.

Сбегала в комнату, вытащила из шкафа маленькую коробочку с красной лентой, вернулась и вручила ему.

— Держи, мастер на все руки. Чтобы ты мог не только гайки крутить, но и весь мир починить, если что.

Он неторопливо развязал ленту. Открыл, повертел мультитул в руках, щёлкнул лезвием.

— Хера… ты заморочилась, — поднял глаза. — Крутая штука, Оль. Реально.

Я удовлетворённо выдохнула:

«Фух… понравилось»

. А Саша вдруг притянул меня за руку, дёрнув к себе — и я оказалась у него между ног.

— Иди сюда.

Я села к нему на колено, обняла за шею. Он сразу крепко обхватил меня за талию и стал медленно гладить по спине широкой ладонью. Я уткнулась носом ему в плечо и глубоко вдохнула запах сигарет, чистой одежды, его кожи, дешёвого геля для душа, а ещё — как бы странно это не звучало —

дома

.

За окном бахали салюты, кто-то орал

«С Новым годом!»

, а у нас образовался маленький пузырь тишины.

— Спасибо, — буркнул мне в волосы.

Я чуть-чуть отстранилась, чтобы увидеть его лицо. Провела пальцами по щеке, скуле, коротким волосам.

— Саш…

Он вопросительно поднял глаза, а я сглотнула, потому что наконец-то нашла в себе силы сказать то, чего никогда раньше не говорила. Поняла, насколько это

важно

—

поддержать его

. Просто… похвалить этого мальчишку, которого

никто

и

никогда

не хвалил. Мать — била. Отец — игнорировал. Дед — только критиковал. Может, только бабушка когда-то умела быть тёплой. Но её не стало давно, и Миронов, кажется, уже забыл, как это — когда тебя просто принимают таким, какой ты есть. И мне вдруг до невозможности захотелось стать той, кто может погладить его изнутри, дать надежду, поверить за него, что маленький Саша внутри всё-таки может быть

счастливым

.

— Я тебе вообще-то хотела сказать… Ты молодец.

Он фыркнул.

— Началось…

— Эй, — ткнула его палец в плечо. — Дай договорить.

Он закатил глаза, но дал мне продолжить:

— Ты очень стараешься. Работаешь. Кредит платишь. Дома всё чинишь. Меня тащишь. Еду готовишь. Лампу вон подарил. Сникерсы в сумку постоянно подкидываешь… — улыбнулась. — Я на тебя могу положиться.

Миронов совсем застыл.

— Не каждый так может, Саш. А ты можешь. Ты внимательный. Заботливый. И… хороший, — последнее слово далось труднее всего. — И я тебя люблю. Очень.

Он долго молчал — просто смотрел. А потом уткнулся лицом мне в шею, прячась.

— Дура… — хрипло пробормотал. — Сейчас расплачусь, блять.

Я тихо засмеялась и обняла его крепче.

— Можешь.

Он только сильнее сжал меня, и мы сидели, пока за окном гремели салюты и чьё-то чужое счастье. Молча прижимались друг к другу, вдыхали запах, принимали все свои трещины и поломки, потому что, кроме нас двоих, у нас больше никого не было.

Глава 16

Все новогодние праздники я должна была посвятить подготовке к экзаменам — сессия начиналась одиннадцатого января. Но родители предложили мне поехать на каникулы к тёте, на дачу. Последний раз я была там ещё в восьмом классе — четыре года назад. Идея показалась не такой уж плохой: вдали от города, универа и всей этой запутанной жизни — там я, возможно, смогла бы хоть немного выдохнуть и переключиться.

Но я точно знала, что Саше это

не понравится

. Мы вроде только-только начали заново сближаться, а я вдруг собиралась уехать. Понимала, как это может нелогично выглядеть со стороны. И если бы он твёрдо сказал —

«не уезжай»

— я бы осталась, отменила поездку, поругалась бы с родителями и, наверное, даже обиделась бы на него… Но всё равно осталась.

Я долго не решалась сказать. Всё утро второго января крутилась по квартире, делала вид, что занята. Саша стоял на балконе, курил, а я сидела за столом с кружкой, в которой уже остыл кофе.

«Надо говорить сейчас. Пока ещё не слишком поздно».

Он вышел с балкона и плюхнулся на стул. Я поставила кружку на стол и сложила руки на груди.

— Саш… Я, в общем, хотела с тобой кое о чём поговорить.

Он настороженно глянул на меня — ждал,

что

я выдам на этот раз.

— Родители ещё тридцать первого сказали — давай, мол, съездим к тёте на каникулы. Чтобы я там подготовилась к экзаменам. Ну и… я подумала, что это, может, правда хорошая идея.

— Угу, — он даже не моргнул.

— Там тихо. Интернета почти нет. Смогу нормально подготовиться. А здесь… ну, ты сам знаешь. Ты работаешь, я отвлекаюсь... А там хоть тетрадки никто не забирает, — попыталась пошутить, но вышло криво.

— Ты поедешь?

— Да. Завтра. До восьмого.

Он глянул в сторону, коротко хмыкнул.

— Ну… ясно.

Поднялся, прошёл мимо меня к раковине, включил воду. Долго мыл руки, словно тянул время. А я сидела и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Саш…

Он не обернулся.

— Надо — езжай. Я не держу, — сказал ровно, без злости, но когда повернулся — я всё поняла. Взгляд тяжёлый — такой, будто он уже

проиграл

и просто принял это.

Я встала, подошла и осторожно обняла его за плечи.

— Я же ненадолго. Немного отдохну, поучу билеты… и соскучусь по тебе.

Он шумно выдохнул и очень крепко обнял в ответ.

— Я буду писать. Каждый день, — шепнула. — Обещаю.

— Ага…

***

Вечером я собирала в сумку одежду, книжки, распечатки и тетрадки. Напряжение висело в воздухе. Я пыталась делать вид, что всё нормально, хотя знала:

«Саша злится. Он обижен. Он хочет, чтобы я осталась, но не говорит этого».

Но всё равно попробовала сменить тему.

— А у тебя… — начала я, не отрываясь от сумки с вещами, — когда сессия начинается?

Он дёрнул плечом.

— С девятого.

— А ты сможешь взять учебный отпуск в этот раз?

Миронов сухо усмехнулся, без тени улыбки:

— Какой отпуск, Оль? Мне сразу сказали: «нет». Максимум административные — по одному дню. На каждый экзамен. Всё. Остальное время — работай.

Я повернулась к нему:

— Но это же бред! Как вообще можно так учиться?

Он посмотрел исподлобья.

— Никак. Так и учатся.

— Но ведь можно договориться…

— С кем? — перебил. — С начальником? С банком? С кредитом? — махнул рукой. — У меня смены и платёж. Осталось чуть-чуть закрыть. Или я пашу, или жру дошик и продаю тачку. Выбор, блять, охуенный.

Я сжала губы, разозлившись. Всё это звучало как упрёк — будто это

я

его в этот кредит затолкала. Понимала, что он на взводе, но… мне тоже было тяжело.

— Ну если тебе всё настолько не нравится — зачем ты вообще поступил? Мог бы отчислиться.

Саша медленно развернулся.

— Ты сейчас серьёзно? — взгляд холодный, злой. — Ты всё лето мне мозги ебала: «Поступай, Саша. Без диплома ты никто». Дед задрал с этой вышкой. Ты. Я и пошёл.

— Я не хотела, чтобы ты страдал! — выпалила. — Я просто… думала, что тебе так будет лучше. Что это шанс…

— Шанс на что? — рявкнул он. — На то, чтоб я сдох? Чтобы бегал как долбоёб между парами и сменами? Чтобы универ мешал работе? Я и так сплю по четыре часа. Это, блять, «лучше»? — резко выдохнул и сказал тише, но жёстче: — А если сейчас отчислюсь, меня в армию загребут. Ты этого хочешь?

— Нет… — покачала головой. — Конечно, нет.

— Ну вот и всё. Значит, терпим.

Я подошла ближе.

— Я просто хочу, чтобы у тебя получилось…

— У меня нихуя не получится. Не в таких условиях, — отошёл от меня и глухо добавил: — Я просто заебался, Оль. Всё, — резко сел на стул, уткнулся лицом в ладони. Спина сгорбилась, плечи опустились — злость вытекла, оставив одно выгорание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я снова подошла и положила руку ему на плечо. Саша не посмотрел на меня и не обнял в ответ — просто остался замкнутый в себе, глухой к моим попыткам что-то исправить.

«Он опять ушёл в себя».

И всё, что я могла в этот момент — это просто сесть и подождать, чтобы он сам вышел.

Но он не вышел из этого состояния ни через пять минут, ни через десять. Даже когда я ушла спать, Саша остался в гостиной — один, в темноте, с недокуренной сигаретой и мыслями, которые он никому не собирался отдавать.

***

Утром я проснулась от того, что меня очень бережно тронули за плечо.

— Оль, — тихо позвал Саша. — Я пошёл.

Я с трудом открыла глаза. В комнате ещё было темно. Миронов стоял надо мной уже в куртке, с рюкзаком на одном плече. Обычно он никогда меня не будил, уходя на работу, но сегодня он, проглотив всю свою обиду, просто подошёл попрощаться.

— Уже?.. — прошептала я, чувствуя, как голос предательски ломается.

— Ага. Опаздываю.

Сел на край кровати. Несколько секунд просто смотрел на меня. Потом пальцами неуверенно провёл по моей щеке. Наклонился и коротко поцеловал в лоб.

— Напишешь, как доедешь, — сухо сказал он, но голос всё равно выдал напряжение.

Всё внутри начало сжиматься в клубок. Я приподнялась и обняла его за шею. Саша сначала вздохнул, а потом крепко прижал к себе.

— Не теряйся, — буркнул мне в волосы.

— Хорошо, — прошептала. — Ты тоже… не накручивай себя.

Он коротко хмыкнул.

— Ага, — отстранился, встал и забрал ключи с тумбочки.

Остановился в дверях, будто хотел ещё что-то сказать, но не сказал, даже не обернулся. Просто шагнул за порог и захлопнул за собой дверь.

***

Я приехала на дачу к тёте, как и четыре года назад. Там всё было почти так же: та же заснеженная дорожка до дома, та же железная калитка, которая закрывалась с резким щелчком, те же морозные узоры на окнах и запах дров в печке. Всё как будто застыло во времени. Только мне было не четырнадцать, а почти девятнадцать. И теперь я скучала не по Серёже, а по Саше. Хотя… Наверное, по ним обоим.

На улице всегда было шумно. В саду дядя жарил шашлыки вместе с папой, мама с тётей накрывали на стол, а дети — трое, один громче другого — катались с горки на ватрушках, визжали, как маленькие ракеты. Двор гудел от криков и смеха. Все веселились, кроме меня.

Я снова и снова находила повод уйти. Пряталась в комнату, которую мне выделили. Закрывалась, садилась за ноутбук и старалась учить билеты — по информатике, микроэкономике и правоведению. С каждой страницей слова всё больше путались, цифры сливались, глаза закрывались, а внутри всё гудело от переизбытка информации.

Я пила кофе — кружку за кружкой. Надеялась на чудо и вспоминала, что Серёжа писал мне в декабре:

«Ты не завалишься, Оль. Ты же всегда всё в итоге вытаскиваешь, как бы ни трясло. Если и будет пересдача — ну и что. Ничего смертельного».

Он всегда верил в меня, когда мы ещё встречались.

И в этом одиночестве я снова начала много думать — о нём, о Саше и о себе.

«Как можно любить двоих? Как выбрать? И имею ли я на это право?»

Несмотря на то что последние три недели мы с Сашей жили относительно спокойно, меня не отпускала мысль:

«Его тихие вспышки гнева могут в любой момент перерасти во что-то большее — если я ошибусь, скажу что-то не так, сделаю что-то, что ему не понравится».

Иногда казалось, что я осталась с ним из жалости — из-за его прошлого, его травм и его невозможной любви ко мне, которая не отпускала. От этой мысли становилось не по себе. Жалость — чувство унизительное, особенно для Саши, который не принимал её ни в какой форме. И мне самой было противно признавать это в себе, но я ничего не могла с этим сделать.

И всё же, оказавшись вдали от него, я вдруг поняла, что могу нормально выдохнуть. Не притворяться, что всё склеивается. Не поддерживать, когда внутри пусто. Не быть сильной, когда сил нет. Мне жизненно необходимо было дистанцироваться — просто, чтобы разобраться в себе и своих чувствах.

И всё равно это не помогало. Потому что как бы ни были сложны наши отношения, я всё равно любила Сашу. Не из жалости, а потому, что это чувство, и правда, жило во мне. И уйти от него сейчас я бы не смогла. Мне казалось, если уйду — впереди будет только одиночество, а его я почему-то боялась сильнее всего. А намекнуть Серёже, что я хотела бы попробовать всё сначала… я бы

никогда

не решилась. И уж тем более не стала бы начинать каких-то новых отношений не пойми с кем.

Таким образом, я будто попала в капкан — то ли расставленный Сашей, то ли созданный мной самой. И выбраться из него так просто я точно не могла.

На каникулах мы переписывались. Не часто — и никогда подолгу. Короткие смски, без смайликов и лишних слов. Миронов не жаловался, не спрашивал напрямую, скучаю ли я — просто:

«Как там?», «Поела?», «Учишь?», «Не сиди до ночи».

Созванивались всего пару раз.

Один из разговоров — поздно вечером. Он стоял на балконе, курил. В трубке гудела улица.

— Ну что, нормально там?

— Да, — сухо ответила я.

Он затянулся, помолчал.

— Весело? — коротко хмыкнул. — Или ты не только с тёткой и родоками там зависаешь?

— Саш… — устало выдохнула. — Ты серьёзно сейчас? Тут деревня, блин. Три дома и собака.

— М-м, — протянул без интонации. — Ясно.

— Я тут одна. И мне никто не пишет. Кроме тебя.

Он снова помолчал. Слышно было, как выдыхает дым.

— Ну смотри, — сказал он.

— Угу.

В трубке повисла тишина. Потом он тихо пробормотал:

— Ладно. Спи давай, — и сбросил.

А я мысленно разрывалась от злости, обиды и бесконечного чувства вины.

***

К восьмому января я уже почти не чувствовала пальцев от усталости. Голова гудела от терминов по микроэкономике, как трансформаторная будка — «предельная полезность», «эластичность спроса», «ценовые индексы» — всё сливалось в одно сплошное жужжание. Я не могла ничего запомнить. Пила кофе литрами. Руки дрожали. Глаза болели. Я чувствовала себя абсолютно неуверенной, глупой и неспособной. Хотелось бросить всё — лечь на снег и просто лежать.

Мы выехали от тёти утром. Мама что-то болтала, папа жаловался на скользкую дорогу, а я смотрела в окно и всё сильнее сжимала пальцы на коленях.

Пока ехали пришла смска.

Саша

:

Ты во сколько приедешь?

Я

:

Через пару часов

Саша

:

Ок

Никакого

«жду»

,

«наконец-то»

или

«соскучился»

. Всё у него, как обычно, сухо и болезненно горько для меня.

Когда машина подъехала к подъезду, я резко ощутила себя как на пороге универа. Будто не домой приехала, а на экзамен, к преподавателю, которому задолжала эмоции.

Быстро попрощалась с родителями — они даже не вышли из машины, не предложили подняться вместе, чтобы поздороваться с Сашей — и зашла в подъезд. Когда повернула ключ в замке, сердце ухнуло куда-то вниз. За дверью было тихо. Кошки сразу же выскочили из комнаты. Сначала Виски, потом Нефть, а Мёд вообще остался на полу, как самый ленивый кот на свете. Подошли ко мне, обнюхали — и явно были в замешательстве. Нефть уставилась, словно спрашивала:

«Ты кто вообще, тётя?»

Виски мяукнул, как в укор:

«Свалила — теперь приперлась, да?»

Я усмехнулась и присела, чтобы их погладить.

— Забыли меня совсем, да?

На кухне вдруг щёлкнул чайник. Саша вышел и остановился в дверном проёме, сложив руки на груди. Он был в тёмно-зелёной футболке и растянутых спортивках. Небритый, чуть уставший. Не делал шага навстречу, не улыбался, не хмурился — просто смотрел, словно проверял, не перепутал ли реальность с ожиданием.

Я первой не выдержала.

— Привет… — сказала тихо, почти неловко.

Он коротко кивнул.

— Привет, — без тепла, но и без холода — ровно, будто мы расстались утром, а не почти на неделю.

Я выпрямилась, стянула куртку, повесила её на крючок. Аккуратно поставила сапоги на коврик. Саша молча наблюдал, потом шагнул вперёд, наклонился и подхватил мою сумку. Пошёл с ней в комнату, не оглядываясь. Я заправила за ухо выбившуюся прядь и пошла за ним. Он поставил сумку у стола, на секунду задержался, словно хотел что-то сказать, но вместо этого развернулся обратно к выходу.

— Ну как ты тут… — вырвалось. — Без меня?

— Нормально, — ответил он, не глядя. — Живой. Коты целы. Никто не помер, — и собирался идти дальше — на кухню, закрыться делами, чаем, чем угодно, лишь бы не продолжать.

Я шагнула вперёд и встала прямо перед ним, перекрывая проход. Он хмуро посмотрел на меня, а я осторожно положила ладони ему на грудь.

— Я скучала, — прошептала.

Он напрягся — грудная клетка стала каменной, челюсть сжалась.

— Не надо, Оль.

— Я просто сказала… правду.

Он несколько секунд молчал, глядя куда-то мне за плечо. Потом медленно выдохнул, сдаваясь собственному упрямству.

— Я тоже, — бросил сквозь зубы. — Довольна?

И сразу попытался отстраниться, но я не убрала руки. Поэтому он всё-таки позволил себе сделать одну маленькую вещь — накрыть мои ладони своими.

— Пошли, — сказал тише. — Чайник сейчас остынет.

Я кивнула, убрала руки, и мы прошли на кухню, где всё также не могли отпустить свои обиды.

***

Следующие два с половиной дня мы жили как соседи — без секса, поцелуев, объятий.

Девятого у Саши был зачёт. Утром он ушёл, не разбудив меня. Чуть позже написал:

Александр

[11:34]

Сдал

Списал, но прокатило

Я улыбнулась в экран, но когда он вернулся домой, мы даже это не обсудили, потому что я почти всё время сидела за столом. Билеты, распечатки, тетрадки, подчёркнутые маркером строчки. Микроэкономика давила, как бетонная плита. Информатика путалась в голове. Я снова пила кофе и всё равно засыпала над конспектами.

Саша не мешал, не бурчал, не цеплялся — просто аккуратно ставил передо мной кружку чая, шоколадку и печенье со словами:

— Ты полдня уже сидишь. Глаза убьёшь.

Я кивала, но не вставала. Он не настаивал.

Десятого Миронов ушёл на работу на весь день. Квартира сразу стала пустой и непривычно тихой. Я училась, ходила из комнаты на кухню, снова садилась за стол.

Вечером Саша вернулся уставший и промёрзший. Спросил:

— Как у тебя?

— Никак, — честно ответила.

— Ясно. Погнали, покурим.

Я согласилась с тяжёлым вздохом, и мы пошли на балкон. Стояли плечом к плечу и смотрели вниз на тёмный двор. Миронов протянул мне сигарету — не предлагая, а просто держа между пальцами, зная, что я возьму. Разговаривали только о бытовом:

«Хлеб купил»

,

«Коты опять миску перевернули»

,

«Завтра снегопад обещали»

. Но я видела, что Саша оттаял, хоть и совсем чуть-чуть.

Потом я снова вернулась к конспектам и уснула прямо за столом. Саша аккуратно тронул меня за плечо, от чего я тут же дёрнулась и быстро перебралась на кровать, сразу же вырубившись.

С одиннадцатого января началась моя первая экзаменационная сессия. К восьми тридцати утра я на трясущихся ногах подошла к аудитории, где должен был проходить экзамен по микроэкономике. В сумке вперемешку валялись тетрадки и бесконечные распечатки билетов, но повторять уже не могла — мозг отказывался впитывать хоть что-то. Все эти жуткие термины и формулы выскальзывали из головы. Казалось, организм воспринимал микроэкономику как вирус и всеми силами пытался с ней бороться, отталкивая от себя каждое слово, как что-то опасное и чужеродное.

Одногруппники переминались с ноги на ногу, кто-то листал тетрадки, кто-то просто тупо пялился в пол, не в состоянии уже ни читать, ни думать.

— Кто-нибудь вообще выучил, что такое демпинговое ценообразование? — спросила Света, закусив ноготь и оглядываясь с паникой.

— Ага, выучила… пока шла от остановки, — усмехнулась Стася, — теперь снова забыла.

— А пересдача когда? — с отчаянием в голосе спросил Лёша, будто ему уже заранее влепили двойку.

— Да мы ещё не зашли, а ты уже о пересдаче думаешь, — буркнула Алёна, пытаясь что-то пролистать в распечатке, но пальцы у неё дрожали так, что она чуть не рассыпала все страницы.

Антон нервно грыз ручку и периодически всматривался в коридор, надеясь, что преподавательница не придёт вовсе.

— Если не сдам, пойду в лес, — с серьёзным видом заявила Света. — Буду жить там с белками. Без микроэкономики.

— Ага, и будешь менять орехи на блага, — хмыкнула Стася. — По бартеру.

Мы нервно рассмеялись, но больше от истерики, чем от шутки. Напряжение росло как снежный ком: кто-то стучал пальцами по телефону, кто-то бормотал себе под нос определения. Я молчала, сжав лямки сумки, и просто пыталась не разреветься. В голове было глухо и пусто.

И вот, наконец, в конце коридора показалась преподавательница. Она неспешно шла в нашу сторону, в одной руке неся какие-то бумаги, в другой — пластиковый стаканчик с кофе. Все замолчали, а моё сердце забилось где-то в горле.

На экзамене нас вызывали по одному — вытягивать билет, готовиться, отвечать. Я вытянула бумажку, развернула — и в тот же момент поняла:

«Это провал. Всё как будто на китайском».

Формулировка задачи казалась знакомой, но решение всплывало обрывками, а теоретический вопрос вообще выглядел как заголовок из параллельной вселенной.

Я всё же попыталась что-то изобразить в задаче — вывела какие-то формулы, привела пример, но уже понимала, что всё идёт не туда. А когда села перед преподавательницей и начала лепетать свой «ответ», который звучал, как извинение, она только кивнула, пролистала мои каракули, вздохнула и сухо произнесла:

— Ладно. С натяжкой — три.

Я вышла из аудитории и на секунду замерла. Конечно, знала, что сдала плохо, но ведь сдала без пересдачи! И эта тройка, которую я в другой ситуации восприняла бы как личное оскорбление, сейчас казалась почти победой.

Достала телефон и тут же набрала сообщение Саше:

Ольга

[12:55]

СДАЛА

На три, но сдала

Я в шоке просто

Александр

[12:59]

Ну и отлично

Я ж знал, что ты не завалишься

Я прислонилась спиной к холодной стене в коридоре, медленно выдохнула и только тогда поняла, как сильно всё это время держала воздух в лёгких.

Ольга

[13:01]

Я думала, умру там

Александр

[13:02]

Ага

Ты всю неделю как на иголках была

Александр

[13:03]

Горжусь тобой

У меня резко защипало в глазах. Я ведь уже почти потеряла надежду, что Саша когда-нибудь сможет поддержать меня

нормально

— не криво, не косо, не через сарказм или неловкие попытки показать, что ему не всё равно: шоколадкой, чаем, сигаретой. Мне

так сильно

нужны были эти простые слова… и я наконец-то их получила. Да, всего два, но от Миронова они звучали так, будто он написал мне целую поэму.

Ольга

[13:04]

Спасибо