Без права на отказ авторитету

Глава 1. Алла

Этот день должен был стать днем моего триумфа.

Последний акт. Свет гаснет, и в темноте я слышу, как зал перестаёт дышать.

Восемьсот человек. Восемьсот пар глаз, которые сейчас смотрят только на меня.

Я выхожу босиком. На мне одна тонкая сорочка, в руке свеча, и пламя дрожит так же, как когда-то дрожали мои колени на первом прогоне. Сейчас они не дрожат. Сейчас я не Алла Лисовская. Я — леди Макбет, которая не может уснуть, потому что на её руках кровь, которую не смыть.

Тру ладони. Сначала медленно, почти нежно. Потом сильнее. Ещё сильнее, пока кожа не начинает гореть по-настоящему.

— Прочь, проклятое пятно! Прочь, говорю я!

Голос срывается в шёпот, и я слышу, как где-то в третьем ряду всхлипывает женщина. Это лучше любых аплодисментов. Это значит, что я попала. Прямо в сердце.

Я играю эту сцену двадцать третий раз, и каждый раз мне кажется, что пятно настоящее. Что оно моё. Режиссёр говорит, что в этом и есть мой дар — я не изображаю вину, я её помню. Хотя сама не знаю, откуда.

Прохожу к краю сцены, туда, где свет рампы слепит так, что зал превращается в чёрную бездну. Обычно я её не вижу. Но сегодня в этой бездне что-то не так.

Ложа справа. Пустовавшая весь сезон, потому что билет в неё стоит как моя месячная зарплата. Сегодня там кто-то сидит. Я не вижу лица, только огонёк — то ли часы, то ли запонка, — и силуэт. Огромный. Неподвижный.

Он не смотрит на сцену. Он смотрит на меня.

Глупость. Все смотрят на меня, для этого я здесь.

Но по спине бежит холодок, словно сквозняк из-за кулис, и я на долю секунды забываю текст. Всего на долю. Никто не замечает. Кроме, может быть, него.

— Что сделано, того не воротишь… В постель, в постель, в постель.

Свеча гаснет. Темнота.

А потом зал взрывается.

Я стою за кулисами, прижавшись лбом к холодной кирпичной стене, и слушаю, как они хлопают. Волна за волной. Как море в Анапе, куда мы с мамой ездили один-единственный раз в жизни. Сердце колотится где-то в горле, сорочка прилипла к спине.

— Аль, ты гений, — шепчет Поля, накидывая мне на плечи халат. — Я рыдала. Честное слово, рыдала, вон тушь потекла.

— На поклон, девочки, на поклон! — шипит помреж.

Я выхожу. Цветы летят на сцену, кто-то кричит «Браво!», и я кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь, улыбаясь так широко, что болят скулы. Глеб в первом ряду поднимается первым, и за ним встаёт весь зал. Мой муж. Мой директор. Мой самый первый зритель.

Фойе гудит, как растревоженный улей.

Юбилей театра. Шампанское, вспышки камер, кто-то из спонсоров уже третий раз пытается сказать тост и не может перекричать оркестр. Меня передают из рук в руки: поцелуй в щёку, комплимент, ещё поцелуй. Я успела только смыть кровь леди Макбет с ладоней и влезть в платье, грим ещё на лице, а сердце всё никак не спустится из горла обратно в грудь.

Для девочки из деревни это предел мечтаний. Стоять вот так, с бокалом в руке, и слышать, как за спиной шепчут твою фамилию. А впереди гастроли. А потом, может быть, кино.

Сегодня всё именно так, как должно быть.

И вдруг гул меняется.

Не стихает, нет. Просто становится другим. Так замирает зал перед третьим звонком: все ещё говорят, но уже смотрят в одну сторону.

— Бауэр…

— Да ладно, сам?

— А ему-то что здесь делать?

Шёпот катится по фойе, как волна по воде. Я знаю эту фамилию. Её знают все. Заводы, стройки, полгорода в собственности и какие-то тёмные истории, о которых в новостях говорят осторожно, без подробностей.

Он идёт через фойе, и люди расступаются перед ним сами, даже не замечая, что расступаются. Огромный. В тёмном костюме, без галстука. Ни на кого не смотрит, но почему-то кажется, что видит всех. От него волнами расходится что-то тяжёлое, мужское, первобытное, и я вижу, как оборачиваются женщины. И мужчины тоже. Наш седой художник по свету, эстет до кончиков ногтей, нервно поправляет шейный платок.

Мне должно быть плевать. На его деньги, на его связи, на него самого. Во мне до сих пор гремит спектакль, адреналин пузырится в крови сильнее шампанского. Но я не могу отвести глаз.

А потом я вижу Глеба.

Мой муж за все эти годы ни разу ни перед кем не прогнулся: ни перед министерством, ни перед спонсорами, ни перед критиками. А сейчас он почти бегом пересекает фойе, расталкивая гостей. Протягивает Бауэру обе руки сразу. Улыбается так, как я никогда у него не видела: заискивающе, снизу вверх. Кивает на каждое слово. Ещё немного, и завиляет хвостом.

Я не понимаю.

Щёки обжигает стыдом. За него, вместо него, тем самым жгучим испанским стыдом, от которого хочется провалиться сквозь паркет. Хочется уйти. Раствориться в толпе, вернуться в гримёрку, закрыть дверь. Но я не могу бросить его одного.

Только не сегодня.

— Это же сам Александр Бауэр. Боже, в жизни он даже лучше. Алька, смотри. Смотри, как идёт. А какие плечи. А костюм — это не от знаменитого Ивана Куликова?

— Ну хватит жужжать. Мужчина как мужчина.

— Ну нет. Такой мужчина попадается раз в жизни. Ты смотри — он сюда смотрит. У меня помада не размазалась?

И это замужняя с тремя детьми женщина, пусть и ещё очень молодая. Но она права — смотрит он прямо сюда и что-то говорит Глебу, моему мужу. Тот кивает и показывает в нашу сторону. А потом — о Боже — ведёт его сюда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А-а, они сюда идут. Наверняка Глеб хочет тебя представить. Но ты и меня тоже не забудь. А то ещё сознание потеряешь от восторга.

— Сомневаюсь, — фыркаю я, но чем ближе гость с Глебом, тем сильнее кровь бежит по венам, пульсируя в висках и стремительно накачивая сердце, отчего грудь резко вздымается от сбившегося дыхания. От него пахнет чем-то пряным, по-настоящему мужским. А ещё — автомобильной кожей и каплей табака. Так пахнет успех, к которому я так долго стремилась.

Когда-то, когда я была совсем девчонкой, у меня бы подогнулись колени рядом с таким человеком, а теперь я и сама встала на одну с ним ступень. Теперь я равная, и никто больше не посмеет назвать меня Алька Дояркина. Теперь я — Алла Лисовская, ведущая актриса драматического театра.

— Александр, позвольте представить вам мою супругу, Аллу Лисовскую. Надеюсь, вы успели отметить её изящную игру?

Больше унизить он меня не мог.

Хотя с этим справился и лично Бауэр.

— Если честно, я ждал, когда Алла снимет одежду, и не очень следил за игрой.

Глава 2. Алла

Поля ахает, а я поджимаю губы — не готова была услышать столь оскорбительное замечание в день собственного триумфа.

— Если вы привыкли смотреть на обнажённые тела, то вам нужно было прийти в другое место. Бордель называется.

— А разве бордель не прародитель театра? Мне казалось, что именно для услады мужских глаз женщины изображают из себя разные роли. Может быть, я, конечно, не прав — поправьте меня.

— Не вижу в этом смысла. Судя по всему, вы относитесь к тому виду людей, которые убеждены в своей правоте, даже если им доказывают обратное.

— Доказывать — не значит говорить правду. Алла, вы великолепны в гневе. Уверен, сегодняшняя ночь будет очень яркой.

Да как он смеет?! Кто он вообще такой, чтобы упоминать нашу интимную с Глебом жизнь? Какой бы она ни была. Меня настолько возмутил этот субъект, что я ни минуты не остаюсь в холле театра, а сбегаю в собственную гримёрную. Тут, среди костюмов и красок, среди зеркал и букетов цветов, я чувствую себя гораздо лучше.

И я не раздевалась — я лишь вышла в сорочке, пусть и несколько прозрачной.

Меня до сих пор трясёт от взгляда этого Бауэра, который пронизывал меня нитями своего желания. Судя по всему, иначе он на женщин смотреть не умеет. Наглый. Ужасный. Невоспитанный. И как ему в голову пришло сюда прийти?

Он ещё и спектакль смотрел.

Хорошо, что я не знала. Я бы волновалась сильнее обычного, словно вновь поступаю на актёрский под строгими взглядами комиссии. Он словно судья моей жизни, который ворвался в неё, чтобы рассмотреть под микроскопом все грехи и ошибки, чтобы ткнуть меня, как котёнка, в мой выбор и напомнить об истинных ценностях.

Но ведь я знаю, что на своём месте. И неважно, что главные роли мне дают благодаря браку с Глебом — я ведь и сама очень многого стою. Я хорошая актриса, меня хвалят критики. И ни один властный придурок не понизит мою самооценку.

Поправляю макияж, нанося розовую помаду, брызгаю духами, сразу чувствуя себя намного лучше. Ароматерапия творит чудеса. И вот — я уже готова к новой битве.

Шагаю к двери, которая внезапно сама открывается.

Застываю на месте как преступница, потому что весь проём занимает не кто иной, как Александр Бауэр, и тут же отрезает нас от всего мира, захлопнув дверь.

— Как вы… — хочется крикнуть: «Как вы посмели?» — но страх перед ним буквально лишает голоса. Остаётся только буркнуть: — А где Глеб?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3.

— Слишком много шампанского выпил, сказал ждать его здесь.

Вот даже как. Значит, всё в порядке?

Раз Глеб отправил его сюда, мне не о чем переживать и волноваться. Но это не помогает. Все органы чувств словно на пределе работают.

Инстинкт самосохранения орёт о том, что нужно держаться от него подальше.

Ещё дальше. А ещё лучше — выброситься в окно, лишь бы быть далеко. Но это будет выглядеть, словно я струсила, а я себе такого позора позволить не могу.

Только не с ним.

— Наверное, он имел в виду, чтобы вы постояли снаружи, — какую бы цель ни преследовал Глеб, но вряд ли ему бы понравилось, что мужчина находится со мной наедине. Тем более такой опасный. Большой. Наглый.

Чтобы смотреть ему в глаза, приходится задирать голову.

Чтобы не дрожать от страха, как кролик перед волком, приходится держать себя в руках.

— Наверное. Но мне больше нравится быть ближе к тебе.

Я вспыхиваю, словно маков цвет, чувствуя, как по телу растекается жар, который хочется залить водичкой.

Нет, я прекрасно осознаю свою привлекательность, да и понятно, что и Бауэр мысленно поимел меня в самых разных позах.

Но мне обычно и дела нет до мужских фантазий на тему Лисовской, но сейчас другой случай. Сейчас все мои женские инстинкты словно кричат об идеальном потомстве, которое ждёт меня с этим викингом.

И только благоразумие напоминает, что этот мужчина чужой, неприятный, пришедший сюда явно не для того, чтобы выразить восхищение.

Он просто не умеет этого. Возможно, его восхищение выражается в том, чтобы нагнуть меня и трахнуть прямо у этого зеркала, вынуждая смотреть, как этот огромный мужлан толкается сзади.

Мы слишком долго смотрим друг на друга.

А он оказывается непозволительно близко. Я чувствую эту его смесь запахов, его дыхание, что уже щекочет мне губы.

Но стоит его руке потянуться к моему декольте, как я успеваю шлёпнуть его по руке.

— Если бы выдавали награду за наглость и бесцеремонность, вы бы были первым в очереди.

Так и представляю, как ему дарят статуэтку, а он лишь усмехается в своей манере. Боже, я знаю его всего ничего, но уже могу узнать манеру улыбаться одним уголком губ. Издевательски. Но, надо признать, очень сексуально. Он мог бы стать прекрасным актёром кино. Играть босса мафии или очередного Бонда. Может, предложить ему?

Он усмехается одним уголком губ, продолжает рассматривать меня, а я всё смотрю на дверь, которая так и остаётся закрытой.

— Изменяешь мужу? — вкрадчиво интересуется Бауэр.

— Вопрос с подвохом, полагаю. Мол, если изменяю, то почему бы не с вами?

Он молча ждёт, что я отвечу, втягивая воздух рядом с моими волосами, как дикий зверь, словно готовый вот-вот меня сожрать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4.

Мне удаётся проскользнуть под его рукой, которой он пытался меня схватить, и отойти к двери.

— Нет, я не изменяю мужу. Он мой первый и единственный мужчина. И так останется всегда.

— Всегда, — шагает Бауэр по моей гримёрной, трогает платья, духи, помаду, которой я красила губы. Словно оставляет печать везде, где только можно. Марает мои вещи своей похотью. — Это слишком долго. Впрочем, я вполне готов и просто стать другом вашей семьи.

Эти его слова настолько не вяжутся с его наглым поведением, что у меня в груди рождается смех.

Я громко хохочу, хватаясь за живот.

— А вы точно знаете значение этого слова? Друзья — это о бескорыстии. А вы умеете только забирать и требовать.

— И как ты это поняла? По моим ботинкам?

— Думаю, вы тоже составляете о людях поверхностное впечатление, а именно поэтому мне совершенно нет интереса в дружбе с вами.

Хочу нажать ручку, но дверь открывается сама. Глеб.

— Извините, что задержался. Надеюсь, Аллочка развлекла вас интеллектуальной беседой.

— Она в этом мастерица. Теперь мне интересно, в чём ещё она так же талантлива.

Я прожигаю нового знакомого взглядом, надеясь, что его хватит для того, чтобы отпугнуть от себя. Раз уж испепелить не получается. Глеб снимает с вешалки моё пальто, помогает мне его надеть, пока Бауэр продолжает насмешливо нас рассматривать.

— Дорогая, ты же не устала? Сходим поужинать. А то дома у нас, как обычно, мышь повесилась, — смеётся муж.

Я только открываю рот, чтобы сказать, что очень устала, как Глеб продолжает:

— Александр хотел показать нам один из своих ресторанов.

— Вы же любите рыбу, Алла? — улыбается этот дьявол, давая понять, что мне так просто от него не отделаться. — Устрицы?

— Вот именно сегодня меня от них тошнит, — шиплю ему, заматываюсь шарфом и шагаю по коридору всё дальше. От наглого мужлана и от мужа, который втягивает меня в странное мероприятие. Это же не спектакль, где мне нужно сыграть роль, хотя партнёры бывают разными. Это настоящая жизнь, где меньше всего мне хочется натягивать на себя лживую улыбку и лебезить.

Глеб тормозит меня у выхода.

— Ты совсем охренела? Быстро вернись, ты идёшь в ресторан.

— Да с чего вдруг?! Он кто такой? Он же бандит, почему я вообще должна общаться с таким, как он?

— Потому что от него зависит, будешь ли ты и дальше примой театра, или мы оба пойдём искать новое место работы.

— Что? Что ты такое говоришь?

— Пойми, у нас просто нет выбора. Мы слишком долго к этому шли, много в это вложили. Мы не можем всё просрать только потому, что тебе кто-то там не нравится.

Меня как из лужи поливают.

Щедро так, брызгая грязью на белое пальто. Ляпая грязные пятна даже на лицо.

— Не понимаю. Почему… Кто он такой… — задыхаюсь, чувствую, как накрывает паническая атака. Как это… Что это…

Этого просто не может быть.

Не может быть!!!

— Он теперь хозяин здания, в котором находится театр. Он может уже завтра выкинуть нас всех. Он просто хочет понять, стоит ли тут оставлять культурное наследие или получить свою выгоду и сделать очередной торговый центр или банк. И от нас с тобой зависит, каким будет его решение. И ты ни хрена не помогаешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5.

— А сразу нельзя было сказать? — сглатываю слюну, страх ледяной коркой растекается по телу. Меня словно держат в реалити-шоу, и скоро предстоит зайти в клетку с разъярённым волком. Огромным, опасным. — Как это произошло? Когда? А почему я ничего не знаю?!

— А вот так. Я хотел сказать тебе в ресторане, кто ж знал, что ты так его невзлюбишь. Он отличный мужик. Технарь до мозга костей, но тобой он восхищается. И ты просто обязана эту симпатию направить в нужное нам русло.

Направить в русло.

Я смотрю на Глеба и не узнаю его. Тот же шарф, который я дарила ему на годовщину. Те же руки, которые час назад аплодировали мне стоя. А говорит он со мной так, будто я реквизит. Красивый, дорогой реквизит, который нужно правильно поставить на сцену, чтобы понравиться покупателю.

За его спиной сквозь стеклянные двери виден холл. Мои афиши на стенах. Моё лицо, метр на полтора: «Алла Лисовская в роли леди Макбет». Я столько лет к этому шла. Через общагу с тараканами, через студию без балкона, через массовку, через «Алька Дояркина, куда ты лезешь со своим деревенским говором». Я выгрызала каждую строчку на этой афише.

И всё это время здание мне не принадлежало. И сцена не принадлежала. И, получается, я сама тоже.

Всё это принадлежит ему. Человеку, который полчаса назад при всех сказал, что ждал, когда я разденусь.

Мне хочется развернуться и уйти. Хлопнуть дверью так, чтобы задрожали витражи. Сказать Глебу, что я не кукла и не буду улыбаться человеку, который смотрит на меня как на товар на прилавке. Гордость поднимается к горлу горячей волной, и я почти слышу, как произношу это вслух.

А потом вспоминаю Алексея Петровича, нашего деда, которому семьдесят три и которого больше никуда не возьмут. Полю с тремя детьми. Мальчишек из массовки, которых мы переманивали из провинции обещаниями. Десятки людей, которые завтра утром придут на репетицию и даже не узнают, что их будущее решалось сегодня в ресторане, за устрицами.

Гордость никого из них не прокормит.

И я понимаю, что мне предстоит. Сидеть рядом с ним. Смеяться над его шутками, даже если они будут грязными. Делать вид, что не замечаю, как он раздевает меня взглядом. Подливать ему вино, подставлять бокал для тоста и улыбаться, улыбаться, улыбаться, пока не сведёт скулы. Как на поклонах. Только без аплодисментов.

Сыграть роль, которую я ненавижу. Женщины, которая нравится тому, кому нужно.

Что-то внутри тихо хрустит. Не ломается, нет. Просто прогибается. Как прогибается тонкая ветка, когда на неё ложится снег: пока ещё держит, но уже не так, как раньше.

Это всего лишь ужин, говорю я себе. Один ужин. Я актриса. Я умею.

— Ничего, — собираюсь с духом. И не из такой задницы выбиралась. Если уж выбралась из Ромашкино когда-то, то смогу и театр отстоять. — Он отдаст нам это здание, потому что я докажу, что искусство и культура, театр… важнее любых материальных ценностей.

— Моя умница, моя королева. Я в тебе не сомневался! Ну что, в ресторан?

— Конечно. Я ведь обожаю рыбу, — беру мужа под руку и иду спасать свой успех и своё будущее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6.

Пока мы идём к машине, я мельком поворачиваю голову, охватывая взглядом величественное здание драматического театра.

В нём идеально сочетается искусство прошлого с возможностями настоящего. Огромные окна с витражами радуют глаз, как и надёжные колонны с высокой лестницей.

Я вздыхаю. Когда я впервые увидела это здание, у меня перехватило дыхание, а сердце билось так часто, словно я влюбилась.

Мы спускаемся по лестнице, и мой взгляд касается Александра, который курит возле своей машины. Надо сказать, она выглядит столь же впечатляюще, как и сам хозяин. И пусть я предпочитаю метро, не могу не оценить по достоинству крупную морду с узкими фарами и широкий задний бампер.

Водитель бежит открыть двери, но на его пути встаёт новый хозяин здания. Он открывает мне дверь, а его лицо пытается изобразить услужливость, но вряд ли он хоть раз кому-то услуживал.

— Глеб, сядь вперёд. В салоне тесно.

Вот уж в чём-в чём, а в этом я сильно сомневаюсь. И оказываюсь права. Сзади машина очень просторная и очень красивая. Светлая бежевая кожа скользит под ногами. Сверху — панорамное окно, открывающее вид на звёздное небо. И я была бы очень довольна, если бы не близость Александра, из-за которого салон и правда кажется намного меньше.

— Рад, что вам лучше, Алла. Я был бы крайне расстроен, если бы не смог накормить вас.

Должно быть, очаровать его или заставить отдать нам здание будет очень простой задачей. Он довольно неплохо настроен по отношению ко мне. Но есть ощущение, что вся его доброжелательность — просто продуманный ход, и на самом деле он просто играет с нами, преследуя свою, весьма определённую цель.

И от того страшнее ввязываться в эту авантюру. На секунду мелькает мысль, что, может быть, это здание не стоит потраченных нервов. А весь мой опыт говорит о том, что нервных клеток я потрачу немало.

Я усилием воли прерываю наш с ним зрительный контакт и беру из его руки бокал с шампанским.

— За ваш триумф, Алла. Я под большим впечатлением.

Враньё. Всё, что его может впечатлить в женщине — это её постельные навыки. Да и то, вряд ли.

— Благодарю, — улыбаюсь широко, надеясь, он не увидит фальши. Вообще, наше общение напоминает мне игру в шахматы, которой я так и не научилась. И вот я, неопытная, пытаюсь сделать несколько неумелых ходов, а он каждый раз ловко ставит мне шах и мат.

Ведь он сказал, что эту ночь я проведу весьма занимательно. И не соврал.

Словно знал, что любые мои попытки убежать будут остановлены. Мужем, погодой, катастрофой.

И этой катастрофой вполне может оказаться он сам.

— А раньше вы были в театре?

— Когда-то, совсем давно, водили. Теперь я предпочитаю более взрослые представления.

— Не сомневаюсь. Может быть, поэтому вы были разочарованы моей игрой? Рассчитывали увидеть, как я раздеваюсь?

— Всё ещё рассчитываю, — усмехается он и стукается бокалом о мой. — Глеб, а почему театр? Ваша супруга бы отлично смотрелась в кино.

— Алла в этом плане довольно принципиальна, хотя предложений было довольно много.

— Ты путаешь предложения рекламы с настоящими. Меньше всего мне хочется мелькать в рекламе зубной пасты или шампуня.

— Такая принципиальная?

— Это плохо? У меня есть границы, за которые я никогда не перейду.

— А знаете, что есть у меня? — вкрадчиво делится он, чуть наклонившись ко мне и обдавая горячим дыханием ухо, окутывая всё моё существо туманом опасности и волнения. Сердце отчаянно бьётся о рёбра, словно пытаясь выскочить. — Возможность разрушить любые границы.

— Мои границы несокрушимы, потому что я всегда чётко знаю, чего я хочу.

— Алла, ты же не на сцене. Меньше пафоса. Со мной ты можешь быть откровенной.

— Если я буду с вами откровенна, то вряд ли этот ужин вообще состоится, — говорю с игривой улыбкой, отпивая из бокала. Боже, шампанское просто невероятное. Сладко-горькое, с терпким вкусом. — Что это за прелесть?

— Bollinger. Но это дешевка. Однажды я покажу тебе действительно дорогое шампанское. А может быть, даже в нём искупаю.

— Уймите ваши фантазии, Александр. Не хочется снова вас разочаровывать.

Если он что-то и хотел сказать, то не успел, потому что машина остановилась. Я выглядываю в окно и вижу незнакомое мне место. А напротив стоянки — стеклянное здание с покатой крышей. Наверху — красивые круглые люстры, и видно забитые гостями столы.

— Мне кажется, что в пятницу вечером у вас полная посадка.

— Очень на это надеюсь. Но для нас всегда найдётся уголок.

Он предлагает мне руку, а я мельком смотрю на Глеба, который кивает, давая Александру возможность за мной поухаживать.

Уголком оказывается отдельный зал с видом на реку, где нас ждёт повар и мангал, от которого пахнет рыбой. Учитывая, что я весь день и крошки во рту не держала от волнения, живот сводит от голода. Пожалуй, не стоит пить шампанское на голодный желудок.

— Глеб, Алла, за вас, — поднимает Александр тост, пока нам ставят тарелки. — Я рад познакомиться с такой крепкой супружеской парой. Уверен, никакие трудности не разлучат вас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И почему от его тоста у меня по спине бежит капля пота, а во рту пересыхает?

Глеб берёт мою руку, целует тыльную сторону ладони, а я ему улыбаюсь. Плевать. Я люблю мужа. И Бауэр может верить во что угодно — я же верю, что нам с Глебом по пути.

— Ну расскажите, как познакомились? Алла голосовала на трассе или пришла на кастинг?

Глава 7.

Первые секунды после вопроса за столом наступает неловкое молчание. В такой момент крайне сложно помнить, что нужно оставаться вежливой. Вместо этого хочется превратиться в фурию и вцепиться в стальное лицо этой сволочи. Это даже не намёк — это плевок мне в лицо и моей профессии. Да, в этом мире ничего не делается без знакомств и связей, да, в этом мире нельзя без красоты получить тёплое место под солнцем. Но вот так прямо заявлять, что я заработала на карьеру известным местом, — оскорбляет меня до глубины души.

Глеб же начинает хохотать. И взглядом умоляет к нему присоединиться. Сделать вид, что мужчина, сидящий рядом, не назвал меня шлюхой? Не сказал, что я вышла замуж только потому, что Глеб — директор театра? Я так не могу. Потому что это как минимум неправда.

— Алька, ну чего ты. Ну забавно же… Александр Сергеевич уверен, что ты…

— Шлюха. Я догадалась. А Александру Сергеевичу не пришло в голову, что ты не всегда был директором театра?

— Я не хотел вас оскорбить. С другой стороны, если вы оскорбились, значит, есть в этом доля правды?

— И как это работает?

— Алла…

— Нет, я хочу понять. То есть, если вас назовут, допустим, моральным уродом, ничего не знающим о воспитании, вы не станете обижаться, если это враньё? А если правда — обидитесь?

— О, Алла, поверьте, последние пару часов я настолько воспитанный, что меня самого уже подташнивает. Тут вопрос в другом: почему вас задевают мои слова, если вы сами знаете, что это неправда? Или, может быть, привыкли обманывать себя? Давайте начистоту: сделал бы Глеб вас примой, не трахай он вас каждую ночь? Ну или не каждую — как, кстати, у вас с этим?

— Прекрасно, — не даю Глебу сказать. — Вам ли не знать, что мир устроен на панибратстве. Или вы никогда не продвигали своих?

— Разумеется, продвигал.

— Но скажите мне: поставили бы вы своих знакомых на места, которые они занимают, если бы они совсем ничего не умели? Или если бы вы потеряли прибыль после их назначения?

Бауэр довольно усмехается. Качает головой.

— Вы великолепны, Алла.

— Я знаю. А ещё я знаю, что в своё время Глебу пришлось сильно постараться, чтобы я работала именно в его театре. Предложений после окончания вуза было предостаточно.

— Но спать приятнее с мужем, чем с директором, например, Сатирикона. Он, вроде, уже старый, да?

— Считаете, что актрисе обязательно спать со своим директором?

Ну вот как с ним флиртовать и как его очаровывать? Он же невозможный, циничный ублюдок. Пусть и весьма привлекательный в своей уверенности, что он знает всё и обо всём.

— Вам виднее.

— Не могу говорить за других, но я бы точно не стала спать за место в театре или ради главной роли с человеком, который мне неприятен или с которым у меня нет чувств.

— Похвально. На мой взгляд, вам повезло, что Глеб — ваш муж. А то, знаете…

— Не знаю.

— Так как вы познакомились?

— Я был актёром выездного театра, мы разъезжали по всей стране, — пытается разрядить обстановку Глеб, пока мы с Александром не испепелили друг друга взглядами. — И приехали в Ромашкино. Там нам с постановкой помогал творческий коллектив «Подсолнухи». В котором я и увидел Аллу. Я сразу влюбился.

Глеб с нежностью смотрит на меня, а я успокаиваюсь, вспоминая одно из самых счастливых времён наших отношений. Он добивался меня словно викинг, дарил цветы, звал поступать в Москву, хотя мои документы были уже в местном колледже искусств. Я тогда собиралась замуж за местного парня, с которым мы были ещё со школы знакомы. Мне нравилось, что он принимает мою профессию и восхищается мной. И что ждёт свадьбы, чтобы взять мою девственность. Терпеливый, нежный, добрый Рома. Словно отражение Ромашек. Но я полюбила Глеба — его напор, его актёрскую игру, тот мир, который он мне предложил.

— В Москве мы жили бедно, в студии без балкона, но Алла никогда не жаловалась. Мы оба, как псы, выгрызали своё место под солнцем, понимаете, Александр? И сейчас пойдём на всё, чтобы его сохранить, — целует Глеб мне руку, а я улыбаюсь. Внутри ещё всё кипит, но становится легче. Мы всегда с Глебом двигались по одной прямой, к одной цели. И сейчас действительно не можем всё потерять.

— Очень на это рассчитываю, — кивает Александр, поднимая бокал. — За самую крепкую пару. Чтобы ничто и никто не смог вас разлучить.

Этот тост полон сарказма и иронии, но мы улыбаемся, делая вид, что вечер проходит как нельзя лучше, а большая перепалка лишь добавляет перца в этот спокойный ужин.

— Алла, потанцуете со мной? — вдруг предлагает Бауэр. А я как представляю, что он будет меня трогать, так по телу разливаются колючие мурашки. Я тут же смотрю на Глеба, надеясь, что он как муж запретит подобную вольность, но он благосклонно кивает.

— Иди, дорогая, порадуй человека.

Я всем своим видом показываю, что именно его-то радовать мне не хочется, но подаю руку, которая утопает в огромной мужской ладони. Весь этот вечер кажется мне просто плохим сном, который неизвестно чем закончится.

Мы проходим на первый этаж, где под живую музыку несколько пар медленно двигаются, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствую, как напрягаются плечи, когда Александр ведёт меня к центру зала. Всё внутри протестует, но ноги подчиняются. Как бы я ни старалась сохранять комсомольское расстояние, стоит второй ладони Александра оказаться на моей пояснице — и я оказываюсь плотно прижатой к нему. От колен до груди. Я чувствую, как гулко и часто бьётся его сердце — эхом отдаётся в моём теле. Это пугает. Это возбуждает. Это приводит в замешательство.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы совершенно бесцеремонны. Так не танцуют, — пытаюсь сохранить хрупкий контроль.

— Если бы я был бесцеремонным, я бы уже оттащил тебя в тёмный угол и выебал.

Моё дыхание сбивается. Я не верю в то, что услышала. Он сказал это. Серьёзно. В лицо. На людях.

— Да как вы… — вырывается у меня с хрипотцой. Я в ужасе, в ступоре. Как можно быть настолько…

— А тебе как больше нравится? Сверху? Или когда муж сзади?

Мир перед глазами начинает расплываться. Я не знаю, как осталась на ногах. Меня бросает в жар, затем в холод. Щёки горят от унижения.

— Прекратите! — голос дрожит, но я стараюсь держаться. — Вы теряете контроль. Отпустите меня немедленно.

— Улыбайся, сука, — шепчет он, скаля зубы, — иначе уже завтра я снесу ваш грёбаный театр и построю на его месте офисное здание.

Я замираю. Он не блефует. Он может. И он прекрасно это знает. Он ловко поворачивает меня, отпуская на миг — и снова плотно прижимает к себе. В голове шумит. Руки холодеют. Это сон. Пожалуйста, пусть это будет просто сон.

— Что вам нужно? — спрашиваю, ощущая, как предательски дрожат колени.

— Пока просто ответь на вопрос: как тебе нравится?

Господи… Нет. Только не это. В горле встаёт ком. Никак. Мне вообще секс — никак. Я хочу исчезнуть. Я хочу сбежать. Но он не оставляет выбора.

— Сверху, — выдыхаю, сжав зубы. — Я люблю быть сверху.

Он издаёт глухое, низкое "ммм", от которого пробегает дрожь.

— Так и представляю, как твои сисечки трясутся, а я зажимаю их в своих ладонях, накачивая тебя своим хером.

Меня накрывает волной. Отвращение. Шок. Унижение. Я хочу его ударить, но стою, парализованная.

— Перестаньте, — умоляю. Голос рвётся из горла, сорванный и хриплый. Я задыхаюсь от услышанного. От той грязи, которую он выливает на меня с такой лёгкостью. И всё равно не могу оторвать взгляд от этого дьявола, склоняющего меня к блуду. — Вы могли бы… могли бы выразить восхищение цветами… или чем-то более романтичным.

— Это тебе придётся выразить восхищение моему члену, если ты хочешь продолжать работать в этом здании.

Мир рушится.

— Что вы имеете в виду? — шепчу еле слышно. — Вы же не думаете, что я…

— Думаю. Мечтаю. Фантазирую. — Он наклоняется ближе, его губы почти касаются моего уха. — И уверен, что совсем скоро ты будешь водить своими сиськами по моему лицу.

Меня трясёт. Физически. Изнутри и снаружи. Он отвратителен. Он не человек — он чудовище в дорогом костюме.

— Вы отвратительны, раз такое предлагаете, — срываюсь я. — Я уже говорила и повторюсь: я не продаюсь.

— Тогда у вас неделя, чтобы покинуть здание. Потом я его снесу.

Он разворачивается и просто уходит, оставляя меня одну в центре танцпола. Живая статуя. Пустая оболочка. А я смотрю ему вслед, чувствуя, как из шока и возмущения рождается ненависть. Жгучая. Отчаянная. Чёрная, как смола. Она поднимается по горлу, захватывает грудь, отравляет изнутри.

Глава 8.

Он исчезает за поворотом, будто выдергивая с собой воздух из зала. Музыка звучит, кто-то смеётся, официанты проносят блюда — всё идёт своим чередом. Всё, кроме меня.

Я стою на середине танцпола, как выброшенная кукла, и только через несколько секунд замечаю, что руки трясутся. Не от холода. От бессилия. От унижения. От того, что никто ничего не заметил. Что этот кошмар случился, а мир остался прежним.

Сделай вдох.

Раз.

Два.

Выдох.

Ты актриса. Ты можешь.

Плечи выпрямляются сами собой, будто кто-то вонзил в них стержень. Я медленно, как будто сквозь вязкую воду, поворачиваюсь и иду к столику. Не бегу. Не крадусь. Иду. Каждым шагом вбивая в себя обратно достоинство.

Увидев меня, Глеб приподнимается. Он улыбается. Господи, он улыбается, как будто всё нормально.

— Ну как, милый танец? — спрашивает, подавая руку.

Я смотрю на него — как сквозь стекло. Улыбка сама появляется на моём лице. Отточенная. Безупречная. Абсолютно ложная.

— Восхитительно. Почти как в детстве с пьяным дядей на свадьбе. Только дядя не угрожал разрушить мою жизнь.

— Что ты…

— Ничего, — я сажусь, накрывая колени салфеткой. — Просто не люблю быть игрушкой. Особенно дорогой.

Глеб теряется. Он что-то бормочет про вино, про Александра, про важность вечера, но я его уже не слышу. В голове будто включился генератор холодных мыслей.

— Ты бы слышал, что сказал этот орангутан.

— Мы в руках у этого орангутана, если ты не поняла.

— Ты знаешь, что он хочет за свой театр? Провести со мной ночь — как со шлюхой!

— Не ори, дура, — оглядывается Глеб, опрокидывая в себя стакан водки. — Ты хоть представляешь, сколько стоит это здание? Если ты и станешь шлюхой на одну ночь, то станешь самой дорогой шлюхой в мире. Неужели тебе это не льстит?

— Нет! А знаешь, если тебе нужно это здание, то подставь ему свой бледный зад, но я на такое подписываться не собираюсь!

С этим встаю из-за стола и, не оборачиваясь, спускаюсь по лестнице. Всё ниже и ниже, пока не оказываюсь у гардероба, где прошу свою шубку. Накидываю её, завязываю шарф, надеясь обрести внутреннее равновесие. Но, похоже, без ванной тут не обойтись. Горячей, с солью и ароматическими свечами.

Но вот только, обмывая свои стройные ноги, я вдруг понимаю, что взяла лавандовый запах, который так сильно напоминает мне парфюм Александра. Это заставляет чертыхнуться и поспешить вылезти из ванной.

Просушив волосы и наложив маску, я укладываюсь в кровать и открываю ноутбук, чтобы рассмотреть другие варианты работы. Понятно, что Александр выполнит свою угрозу, а я точно не пойду против своих принципов. "Дорогая шлюха", говорит Глеб. Да если бы он знал, какие перспективы мне обрисовывал голливудский режиссёр, зазывавший меня в свою постель, то замолчал бы! Наверное, мой путь к успеху был бы ещё короче, научись я по первому требованию раздвигать ноги, но даже ради Глеба я так и не научилась это делать. Нужен особенный настрой, массаж, аромамасла, много алкоголя и, желательно, чтобы всё прошло быстро. Так что я даже посмотрела пару интересных штучек, чтобы Глеб кончал побыстрее и больше ко мне не прикасался. Кто же знал, что эта сторона жизни будет для меня настолько далёкой?

Я могу сыграть страсть, влюблённость, ненависть. Быть шлюхой, соблазнительницей, неверной женой. Но только на сцене, играя другого человека. В жизни у меня никогда не получалось притворяться.

Даже с Ромой. Когда в моей жизни появился Глеб, я почти сразу призналась Роме, что хочу в столицу, хочу другой жизни, а семья и дети — не для меня. Рома пожелал мне счастья. А я вместо того, чтобы хотя бы по-человечески попрощаться с хорошим человеком, отправилась на свидание с Глебом. Через неделю после моего отъезда его номер замолчал.

Муж приходит через три часа после меня. Пьяный и злой.

Вздрагиваю, когда слышу звон разбившейся тарелки. Притворяюсь спящей, но он стаскивает с меня одеяло.

— Глеб, прекрати!

Он тормозит, осматривает моё тело в ночной сорочке.

— Красивая ты, конечно. Красивая и ледяная. Ёбаная снежная королева! Я-то думал, ты будешь огнём, а ты — вобла.

— Прекрати! Ты уже завтра пожалеешь о своих словах!

— Но я так тебя люблю, Алька, — падает он к краю кровати, целует мои ноги, скользит по ним, вызывая неприятную щекотку, словно кто-то обматывает ступни илом. — Как ты сможешь смириться с ролью второго плана в третьесортном театре? Разве ради этого мы столько лет трудились, разве ради этого я подделывал документы, шпионил и лизал жопы? Ради тебя! А ты не можешь…

— Что? О чём ты говоришь? Глеб?! — кричу я, но Глеб храпит, и сколько его ни толкай, он не шевелится. Каким бы он ни был, он мой муж, мы столько лет вместе, а он вдруг рассказывает о вещах, о которых я и подумать не могла.

Пока он спит, я ищу театры, в которых могла бы работать. Но в каждом репертуар расписан на год вперёд, да и сезон в самом разгаре, а это значит, что придётся идти в массовку или на замену. Можно, конечно, проглотить свою гордыню и работать в рекламных роликах, пока не найду что-то получше. Но ведь и Глебу нужно искать работу. Он не сможет уже быть директором театра. А простым актёром работать не пойдёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Чем больше я обо всём этом думаю, тем сильнее болит голова от понимания, что самым разумным будет договориться с Александром. А может быть, с тем, кто стоит за ним.

Но небольшое путешествие по сети даёт понять, что за ним стоит лишь он сам — и, скорее всего, дьявол, на сделку с которым я никогда не пойду.

Утром на репетицию я появляюсь разбитой, за что получаю нагоняй от режиссёра. Но работа помогает мне держаться. Если всё так, то в эту пятницу будет мой последний спектакль в этом здании, в этом театре.

— Алла, а что за люди ходят по театру? Они говорят, что здание будут сносить! Это что значит?

Глава 9.

На меня налетает вся труппа. Актёры, которых мы переманивали, уговаривали, с которыми мы дружим уже несколько лет. Несколько десятков человек, которые останутся без работы, если здание снесут.

— Да, да, Алла, как это — снесут? — Глеб стоит на самом верху лестницы и декламирует. — Скажи им, что из-за твоей гордости. Скажи им!

— Замолчи! Они не знают!

— Алла, пожалуйста, если ты можешь сделать хоть что-то!.. У меня ипотека!

— А я только семью перевезла!

— А я больше не смогу работу найти, — понуро говорит наш Алексей Петрович, самый шикарный дед в нашей труппе.

Они трогают мои руки, галдят, уговаривают, и я бегу со сцены и прячусь в своей гримёрке, утирая слёзы.

— Алла…

— Уйди, Глеб, это нечестно!

— Нечестно — просрать всё, не потому что не можешь, а потому что гордость не позволяет. А выкинуть этих людей на улицу позволяет? Как ты потом с этим жить будешь? В глаза им смотреть? Да и что тебе стоит. Полежишь подождешь, когда он свои дела кончит.

— Я поговорю с режиссёром Сатирикона, ему всегда нужны актёры. Не дави на меня!

— Меня посадят. Александр знает, что я стал директором незаконно, что я подделывал документы.

— Ты… — у меня дыхание перехватывает. Даже сердце прихватывает. — Ты всё разрушил! Как ты мог?! Что ты наделал?!

— Я всё делал ради тебя! Только ради тебя! Я хотел, чтобы ты блистала! Я люблю тебя, я обожаю тебя, — целует он меня, скользит руками по груди. Меня бьют током эмоции, которые требуют выхода. В такие редкие моменты мы с Глебом становимся единым целым, вспоминая, что он — мужчина, а я — женщина. Он задирает мою репетиционную юбку, шепча умоляюще:

— Спаси меня. Спаси нас. Один раз. Никто никогда об этом не узнает. Только мы. Это подарит нам свободу. Мы сможем создать семью, завести ребёнка. Ты же хотела?..

Он находит мои губы, уже солёные от слёз, и сладко целует, толкаясь быстро и рвано, чтобы не затягивать процесс.

После мы ещё долго лежим прямо на полу. Глеб курит, а я смотрю в потолок, пытаясь смириться с неизбежным.

— Это необходимо, Алла. У нас просто нет выбора. Если меня посадят, никто никогда больше не даст тебе ни одной роли, а весь коллектив поставит на тебе клеймо. И тут уже не в гордости твоей дело, а в спасении твоей карьеры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10.

Я поступаю отвратительно, но сбегаю с репетиции, чтобы просто побыть одной. И впервые в жизни напиваюсь, хотя всегда клялась себе, что не повторю мамины худшие годы, когда она губила свою красоту этим отвратительным напитком. Чувство безысходности сжирает меня изнутри. Я так долго шла к успеху, так долго закрывала глаза на темные делишки мужа, прекрасно зная, для чего он все это делает. А теперь они коснулись и меня. Теперь я сама должна войти на алтарь своего успеха и принести в жертву гордость, честь, самоуважение ради будущего.

Сама не знаю, но оказываюсь у Лидки Вершининой. Когда-то она тоже была актрисой, и мы подружились, а теперь она счастливая мать троих детей с лишними тридцатью килограммами.

— Алька, что случилось? — она затаскивает меня в квартиру, отпаивает своим фирменным ромашковым чаем. — Хочешь, постелю тебе здесь?

Мотаю головой, роняя ее на стол и проливая шикарный чай. Никогда не чувствовала себя такой опустошенной. А что будет после? Как вообще становятся проститутками? Что должно толкнуть женщину сделать собственное тело товаром?

Заплетающимся языком, но я рассказываю Лиде подробности своей проблемы. Детально. Во всех красках. Так, словно собираюсь пойти как минимум на убийство. Убийство своей гордости, уважения к самой себе. Я подтвержу статистику и стану актрисой-шлюхой, пусть и очень дорогой.

— Аль, ты ведь и без этого театра найдешь работу. И про Глеба я давно тебе говорю… Он тебя использует.

— Ты не понимаешь, Лид. Его могут посадить. Кто меня тогда возьмет? Да меня тупо ни в один театр не возьмут, как неблагонадежную. И что тогда делать? Реально на панель идти? Я ведь больше ничего не умею!

— Тогда хватит ныть! — забирает она у меня бокал, который сама же и налила. — Тогда, может, тебе просто сыграть очередную роль? Это просто роль, ведь далеко не все они тебе нравятся. Помнишь, как ты играла Каренину у нас в молодежном центре? Ненавидела эту героиню за слабость, но играла. Но зато как играла, Аль. Ведь именно в этой роли в тебя влюбился Глеб. Теперь тебе просто снова нужно переступить через не могу. И тут ведь на кону кое-что получше гастролей в районный центр.

Качаю головой, роняя слезы, вспоминаю все роли, что ненавидела, поэтому смогла отыграть их лучше всего. Потому что ненависть позволяет выдать такой уровень игры, что никогда не получишь в позитивном настроении.

Протягиваю руку, трогая пальцы Лиды. Она улыбается.

— Что бы я без тебя делала. Ты всегда умела привести меня в чувство.

— А вообще, если бы ты к этому времени родила, ни один Бауэр на тебя бы не позарился.

— Возможно, — смотрю на ее Костика в детском креслице. Даже стыдно за то, как я себя тут веду. И как муж Лидки терпит такую подругу. Он у нее композитор, частенько уходит в себя, но ее вроде как все устраивает. — Тогда это будет моя лучшая роль, про которую я потом забуду.

— Зато Бауэр не забудет никогда.

— А его фантазии меня не касаются, он подпишет все необходимые бумаги, прежде чем я дам ему посмотреть на себя.

— Это правильно. Ты справишься, ты сильная. Только как ты потом с Глебом жить будешь?

— А что с ним не так? Он сам… Это его затея.

— Да я понимаю. Но как бы он потом…

— Что?

— Ну не знаю… Не отвернулся от тебя. Мужчины собственники, не все готовы принять женскую измену.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11.

— Это не будет изменой. Это будет ролью. А к партнерам по сцене он меня никогда не ревновал.

— Ну дай-то Бог… Кстати, хочу покрестить Костика, будешь крестной?

— Конечно. Я бы обиделась, не предложи ты мне это, — сжимаю ее руку, и мы улыбаемся друг другу.

Я возвращаюсь домой, когда уже темнеет.

В квартире тихо. Глеб ещё в театре, репетирует без главной героини. Я не включаю свет. Скидываю туфли прямо в прихожей, одну за другой, и иду в ванную, держась за стену.

Из зеркала на меня смотрит чужая женщина. Тушь растеклась под глазами, помада съедена, на щеке след от Лидкиного стола. Я долго смываю всё это. Тоник, молочко, снова тоник. Тру кожу ватным диском, пока она не начинает гореть, как на сцене, когда леди Макбет оттирает кровь. Только пятно не сходит. Оно не на лице.

Снимаю репетиционное платье и надеваю старую растянутую футболку, ещё из общаги. В ней я всегда чувствовала себя той, прежней Алькой, которой нечего было терять.

На кухне нахожу початую бутылку вина. Мне уже хватит, я это знаю. Но наливаю полный бокал и сажусь на подоконник. Внизу горят фонари, ползут машины, кто-то выгуливает собаку. Обычный вечер. У всех.

Я пью маленькими глотками и пытаюсь представить себе это. Его руки. Его голос у самого уха. Как он будет смотреть, когда я начну раздеваться. Как я буду улыбаться. Внутри всё сжимается в тугой ком, и я делаю ещё глоток, чтобы его протолкнуть.

Это просто роль. Лидка права. Это просто роль.

Тогда почему мне так страшно?

Хлопает входная дверь. Шаги, тяжёлые, быстрые. Глеб зажигает свет, и я жмурюсь, как застигнутая врасплох.

— И куда ты сбежала? Как репетировать без главной героини? — Он видит бокал, бутылку, меня на подоконнике. — Прекрасно. Просто прекрасно. Весь театр на ушах, а она пьёт.

Я молчу.

— Аля. Я с тобой разговариваю.

Молчу. Смотрю на фонари. Если я открою рот, то либо закричу, либо заплачу, и неизвестно, что хуже.

— У нас неделя! — Он подходит ближе. — Неделя, ты понимаешь? Что я скажу людям завтра? Что я скажу Алексею Петровичу? Что моя жена слишком гордая? Ответь мне хоть что-нибудь!

Я молчу.

И тогда он смахивает со стены фотографию. Ту самую, в рамке, с нашей первой московской премьеры: я в дешёвом прокатном платье, он в чужом смокинге, и мы оба смеёмся так, будто весь мир уже наш. Стекло разлетается по паркету с таким звоном, что я вздрагиваю всем телом.

Мы смотрим на неё оба. Наши смеющиеся лица под сеткой трещин.

Вот и всё, думаю я. Вот и всё, что от нас осталось.

— Я согласна, — говорю тихо, всё ещё глядя на осколки.

Глеб замирает.

— Что?

— Я согласна. Назначай встречу. — Я поднимаю на него глаза, и голос вдруг становится ровным, почти чужим. Голосом, которым леди Макбет говорит «дай мне кинжалы». — Но сделай всё так, чтобы, во-первых, об этом никто не узнал. А во-вторых, чтобы он заранее подписал документы на полную передачу театра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12.

Глеб долго молчит. Потом тяжело выдыхает, опускается передо мной на колени, прямо рядом с осколками, и обнимает мои ноги.

— Маленькая моя, ты не пожалеешь. Я всё сделаю. Всё будет в лучшем виде. Ты будешь звездой. Это только начало пути, я тебе клянусь.

— Просто сделай всё, — говорю я и смотрю поверх его головы на разбитую рамку.

Он не замечает, что я так и не прикоснулась к нему в ответ.

Завтра меня ждёт тяжёлый день. Мне придётся провести полдня в салоне, чтобы выглядеть как ожившая мужская фантазия.

Салон начинается в десять утра.

Меня укладывают в кресло, как на операционный стол. Мастер по волосам, мастер по ногтям, визажист, девочка, которая приносит кофе и не задаёт вопросов. Глеб оплатил всё заранее. Даже чаевые.

— Какое событие? — спрашивает визажист, растушёвывая тени. — Премьера?

— Да, — говорю я, не открывая глаз. — Премьера.

Она смеётся и говорит, что я и так красавица, что мне грех жаловаться, что у неё полгорода записано на «сделайте как Лисовской». Я улыбаюсь в ответ. Это я умею.

В зеркале постепенно появляется кто-то другой. Гладкая кожа без единого изъяна. Волосы, уложенные мягкими волнами, будто я только что проснулась в чужой постели. Губы чуть ярче, чем я ношу. Глаза чуть темнее. Я рассматриваю эту женщину и никак не могу понять, нравится она мне или я её боюсь.

Дома меня ждёт коробка.

Большая, плоская, перевязанная чёрной лентой. Глеб стоит рядом с ней в прихожей, бледный, в лучшем своём костюме, и вертит в пальцах ключи от машины, которые сегодня ему не понадобятся.

— Привезли час назад. Курьер. От него.

Внутри, в шуршащей бумаге, лежит платье. Красное. Тонкий шёлк, вырез почти до пояса, спина голая. Такое не носят, такое надевают, чтобы его сняли. Поверх платья — карточка. Плотная, кремовая, с золотым тиснением.

«Надень это. А. Б.»

Не «пожалуйста». Не «буду рад». Надень это. Как ярлык на товаре. Размер, цвет, назначение.

— Ну? — Глеб нервно облизывает губы. — Примеришь?

Я долго смотрю на красный шёлк. А потом аккуратно закрываю крышку.

— Нет.

— Аля…

— Он купил одну ночь, Глеб. Не мой гардероб.

Я иду в спальню и достаю своё. Бордовое, длинное, закрытое спереди, с узкой полоской открытой груди. Платье, в котором я получала свою первую театральную премию. В нём я чувствую себя собой. Пусть хоть что-то в этот вечер останется моим.

Глеб смотрит, как я застёгиваю серьги, и ничего не говорит. Только сглатывает.

В семь у подъезда останавливается машина. Та самая, огромная, чёрная, с узкими фарами. Водитель выходит, открывает заднюю дверь и стоит, глядя куда-то поверх наших голов. Не здоровается. Не улыбается. Как швейцар, который ждёт, пока погрузят багаж.

Я сажусь первой. Глеб рядом. Дверь закрывается мягко, почти беззвучно, и меня обдаёт запахом кожи и табака. Его запахом. Он повсюду в этом салоне, будто сам Бауэр уже сидит рядом и смотрит.

Едем молча. Город за тонированным стеклом кажется ненастоящим, как задник в плохом спектакле. Глеб то и дело поправляет манжеты.

— Ты главное улыбайся, — шепчет он наконец. — Он любит, когда улыбаются. И не спорь с ним. И про театр сама не начинай, я всё…

— Глеб.

— Что?

— Замолчи. Пожалуйста.

Он замолкает. Берёт мою руку в свою. Ладонь у него влажная и холодная. А моя — совершенно спокойная. Я сама удивляюсь, насколько. Как будто кто-то внутри меня выключил свет и запер все двери.

Это просто спектакль, повторяю я про себя. Свет, грим, костюм. Выход, реплика, поклон. Я делала это сотни раз.

Только раньше после поклона я всегда возвращалась домой собой.

Отель встречает нас мрамором, хрусталём и швейцаром в белых перчатках. Он знает, кто мы, ещё до того, как Глеб называет фамилию. Нас ведут через холл, где люди оборачиваются мне вслед. Кто-то узнаёт. Кто-то просто смотрит. А мне кажется, что все они знают. Что у меня на спине написано, зачем я здесь.

Каблуки стучат по мрамору, как метроном. Раз. Два. Раз. Два.

Ты актриса. Ты можешь.

Двери ресторана распахиваются передо мной сами.

Он стоит у дальнего столика у окна. Без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, с бокалом в руке. Рядом с ним сидит пожилой мужчина в очках и с папкой. Юрист.

Бауэр поворачивает голову.

Медленно. Как зверь, который давно услышал шаги и просто ждал, когда добыча подойдёт ближе. Его взгляд скользит по мне сверху вниз: волосы, губы, шея, чёрный шёлк, туфли. И задерживается на платье. На том, что оно не красное.

— Ну вот видите, Алла. Ничего сложного в том, чтобы стать на одну ночь шлюхой, — начинает с оскорбления Бауэр. Вчера я бы ответила ему пощечиной или, может быть, колким комментарием.

Но сегодня я, хоть и с трудом, влезла в шкуру дорогостоящей эскортницы. А это значит, что он не сможет меня задеть. Я буду улыбаться и мило шутить.

— Ну и как любая умная шлюха, я попрошу деньги вперед.

— Разумеется. Другого я от тебя и не ждал. Пойдем, юрист ждет, я все подпишу.

Мы проходим в ресторан при отеле, где муж отодвигает мне стул, а Бауэр продолжает стоять надо мной и пожирать взглядом. Особенно пока я внимательно читаю договор, по которому театр переходит в полную собственность Глеба Лисовского за услугу, которую оказывает Александру супруга.

— Ну что, меня все устраивает.

— Тогда стороны могут подписать, — кивает юрист, и Бауэр ставит свою размашистую роспись.

— Бумаги законны? Их же нельзя будет отменить, если вдруг Александр передумает?

— Нет, Алла Леонидовна. Этот договор уже вступил в свою силу.

— То есть, по этому договору услуга считается уже оказанной, верно?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Верно. Я тогда пойду.

— Конечно, конечно, — провожаю его взглядом, чувствуя, как воздух вокруг нас электризуется. По телу бегут мурашки, колючие, болезненные. Это ведь получается, мне даже спать не нужно с ним. Все уже подписано и вступило в силу.

Адреналин хлещет по венам хмельным напитком, а мне хочется танцевать от радости.

— Номер уже готов, пойдем, — хватает Александр меня за руку, а я наклоняюсь, сдавливая живот. — Что еще?

— Живот. Болит. Очень сильно.

— Алла, не дури.

— Я не вру! Мне нужно в больницу! Прямо сейчас. Вы же не хотите, чтобы я прямо здесь легла и погибла.

Бауэр разве что не рычит, но кивает своим людям, и мне помогают подняться. В сопровождении конвоя я отправляюсь в больницу, где мне несколько часов делают все необходимые анализы.

— Вы знаете, у моей прабабушки был рак, но заметили на поздней стадии. Мне кажется, мне нужно обследоваться как следует.

— Да, рисковать не будем, — кивает врач и оставляет меня с мужем наедине.

— Не переживай, мы все проверим.

— Я не буду с ним спать, Глеб.

— С ума сошла!

— Договор уже подписан. Он уже отдал здание, так зачем я буду ложиться под него?

— Алла, так нельзя. Его не обманешь липовой справкой. Он слишком много денег за это отдал.

— Напиши, что у меня гонорея, сифилис, что угодно. Сделай хоть что-то! Потяни время.

— Хорошо, — кивает он, и я с облегчением вздыхаю. Все получится. Он не станет рисковать своим здоровьем ради секса. А потом, когда я типа вылечусь, вообще обо всем забудет. Найдет новый объект фантазий. Глеб возвращается. — Я обо всем договорился. Он дает нам неделю, чтобы обследоваться и пролечиться.

— Отлично! А потом мы еще что-нибудь придумаем. Беременность. Можно сказать, что я беременна. Или забеременеть по-настоящему. Глеб! — боже, давно я не была настолько счастлива. Словно одержала настоящую победу!

Мы возвращаемся домой, где празднуем наш маленький праздник. Глеб, конечно, трясется, но мне наоборот хочется танцевать.

Кто-то звонит в дверь, и Глеб идет открывать, пока я кружусь по гостиной в компании бокала с шампанским. Пока мой взгляд не цепляется за темное пятно в виде взбешенного Бауэра.

— Что вы тут…

— Свяжи его и в угол брось, пусть смотрит. Раздевайся, актриска иначе завтра я снесу твой гребаный театр.

— Нет! Нет! Александр. Мне нельзя! Я болею! — кричу испуганно, шагая все дальше. Глебу завязывают рот, надевают наручники. — Так нельзя. Договор уже действует, я ничего тебе не должна!

Мой крик прерывает огненный ожог щеки. Меня кидает от силы удара на диван, и я посылаю Бауэру всю ненависть, на которую способна.

— Ты ударил меня!

— Кроме шлюх по жизни, я терпеть не могу лживых шлюх. Но ты превзошла всех, ты решила, что ты сумеешь меня наебать. И за такое я обычно наказываю. Мы бы могли потрахаться в красивом номере после обмена любезностями, а потом ты бы спокойно вернулась к мужу. Возможно, я был бы даже нежен. Но теперь я буду трахать тебя у него на глазах. Так сказать, покажу мастер-класс, раз он так ни разу и не смог тебя удовлетворить. Не так ли, Алла?

Мы с Глебом переглядываемся, и я качаю головой. Страх ртутью катится по венам.

— Это неправда, я люблю тебя.

— Молчать, тварь! — пихает меня Бауэр на диван и одним движением рвет шикарное платье. — Сегодня признаваться в любви ты будешь только мне.

— Никогда… Никогда, скотина!

— Или к утру ты окажешься единственной владелицей театра. Вдовой.

К виску Глеба приставляют дуло пистолета, а меня кроет от слез и ужаса.

Слышу, как вжикает ширинка, и чувствую стойкий, плотный запах мужчины, от которого сводит горло.

— От того, как ты будешь стараться, зависит его жизнь, — Александр хватает меня за волосы и стаскивает на колени прямо к своему обнаженному члену. Он наклоняется и зло шепчет мне в ухо. — Начинай сосать, сука. Сегодня лучший спектакль твоей жизни

Глава 13. Бауэр

Злость, словно ртуть, отравляет все разумное внутри меня, причиняя боль. Превращая в зверя. Ненавижу эту суку и наконец могу не церемониться. Показать ей и всем, кто она на самом деле такая. Обыкновенная шлюха, которая взобралась чуть выше, чем другие. Она шла по головам, не оглядываясь, уверенная, что ей ничего не будет. Но карма — жестокая штука, и ей придется за все заплатить. Прямо сейчас. Оказаться у позорного столба и посмотреть на себя со стороны. Пожалеть обо всех своих поступках, а может быть, пожелать оказаться в начале пути и сделать другой выбор. Тварь, какая же красивая тварь.

Рву платье, которое мечтал снять в тот момент, как увидел. Сегодня она выглядела настоящей королевой. А теперь похожа на оттраханную шлюху, которую отымели все, кто находятся здесь. Ставлю шлюху на колени и вываливаю член прям у ее лица.

Она поднимает свои огромные глаза, буквально заглядывает в душу, завораживая тем, как слезинки висят на ее длинных, пушистых ресницах.

Стряхиваю наваждение, взращивая в себе жестокость, которой она достойна.

— Прошу, — шепчет она влажными от слез губами. — Я все сделаю, но наедине.

Она еще смеет условия ставить.

— А как же зрители, Алла, они ведь ждут.

— Нет ничего лучше эксклюзивного представления. Только для тебя. Ты ведь не зря на это столько денег потратил…

— Проси прощения за свой обман.

— Прости… Я поступила глупо. Я все исправлю. Наедине, — еле шевелит она губами, не отрывая взгляда, пока я разглядываю ее дьявольски красивое лицо. Она не должна быть такой красивой. Не должна. — Прошу тебя…

Дрянь. Нельзя идти у нее на поводу.

— Всем выйти. И этого выведите.

Мужики могут быть не слишком довольны, но уходят без вопросов, оставляя меня с Аллой наедине.

Она облегченно вздыхает, но я тут же хватаю ее за подбородок.

— Не думай, что тебе повезло, потому что когда я с тобой закончу, ты никогда больше не сможешь лечь ни с одним мужчиной.

Она сглатывает, опускает взгляд на пульсирующий от притока крови член. Тут же обхватывает его рукой и ведет от центра до самой головки, проводя большим пальцем по самому центру.

Каждая мышца в теле словно наливается свинцом, колени подгибаются, а по спине катятся крупные мурашки, словно капли пота. Я сжимаю кулаки, челюсти. Это просто минет, ничего особенного, но желание отомстить этой твари делает его намного острее, словно каждое ее касание усиливают с помощью электрических импульсов. И стоит ей коснуться члена своим ядовитым языком, как меня скручивает, словно от боли.

Наклоняюсь, обхватывая шелк ее волос пальцами, чувствуя как она все глубже заглатывает член. Его обтягивает словно мягкой, влажной, горячей подушкой и сдерживать гортанный стон все тяжелее. Я просто часто дышу, не торопя ее движения, потому что еще глубже и я просто кончу ей в рот.

Оттягиваю ее голову, смотрю на припухшие губы, смазываю слюну большим пальцем. Она хочет отвернуться, но я дергаю ее голову.

— Смотреть только на меня, я слишком много заплатил за это.

Она кивает и принимает поцелуй, которым закрываю ее попытку вытянуть из меня душу. Сегодня ее душа и тело будут принадлежать мне. Я сломаю ее и заставлю умолять меня снова и снова.

Толкаю язык в мягкий рот, катая слюну по зубам и нёбу. Снова и снова трахаю рот, пока стягиваю остатки нижнего белья.

— Раздень меня.

Она дрожащими пальцами берется за пуговицы, избавляя меня от рубашки, потом от брюк и наконец от боксеров.

— Вставай раком, посмотрю на твою жопу.

Я надеялся, что под всей этой мишурой ее кожа похожа на чешую, но еще никогда мои пальцы не трогали столь нежный бархат. Я глажу ее задницу, упругую и приятную на ощупь. Шлепаю по ягодице, оставляя яркий след. И еще один.

Алла сдерживает крик, упершись лбом в спинку дивана, но я глажу ее спину, обхватываю шею, делая еще один шлепок. И еще один. И еще намного сильнее.

— Ай! — вскрикивает она, а меня как током бьет от ее голоса. Хочется слышать, как она кричит, пока я ее трахаю.

Новый шлепок, но уже по половым губам, неожиданно влажным.

— Да ты уже мокрая как похотливая шлюшка.

Алла разумно молчит, сжимая свои кулачки на покрывале. Веду ладонью от шеи на затылок, стягивая волосы пятерней. Ударяю снова по пизде, смотря тут же на свои мокрые пальцы и резко толкая два в ее дырку. Узкую и горячую.

Алла снова кричит, словно от боли, но я не оставляю ее в покое, принимаясь толкать пальцы все чаще, ладонью хлюпаю по половым губам, пока из ее дырки не вытекает сок, сливаясь на мою руку и ее бедра.

Дергаю ее голову на себя, смотря как она раскрыла губы в крике и прикрыла глаза. Красота Аллы в этот момент шокирует, особенно когда она принимается кончать мне в руку.

Это сводит с ума и я просто смотрю как ее щеки покрываются красными пятнами, а губы сохнут от крика.

Она распахивает глаза, потому что впервые в жизни осознает, что такое оргазм.

Поворачивает голову, смотря на меня, словно видит впервые. И я бы мог сейчас много сказать о том, что думаю о ней, но я молча целую пересушенные губы, увлажняя их собственной слюной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Большой палец врезается в задний проход. Алла дергается, но я кусаю ее губу и рычу в рот.

— Я возьму все, поняла? И не рассчитывай, что быстро отделаешься.

Отхожу назад, смотря как смотрится ее тело. Еще немного и реально взорвусь.

Пару мгновений и врезаюсь в ее истекающую соками дырку, смотря как половые губы раскрылись под давлением моего члена, обтягивая розовыми лепестками.

Прикрываю глаза, чувствуя как меня ломает, словно член зажали в кулаке.

— Какая ты узкая, актриска. Муж редко ебал или у него член маленький? — хмыкаю, чтобы хоть немного снять наваждение, которое на меня накатывает, пока я внутри нее. Словно под чертовым наркотиком, который уносит из реальности. И с каждым новым толчком, хочется туда все больше. Туда, где нет боли, желания мстить, ответственности и страха. Только голый, концентрированный инстинкт размножаться. Животное желание. Звериный запах. Туда, где я самец, а она моя самка, которую я беру сзади, кусая ее кожу и слыша оглушительный, хриплый стон.

Глава 14.

Фиксирую ее бедра, держа ладонями, выбивая новые и новые стоны, мысленно отодвигая свой собственный оргазм. Но в какой-то момент внутри этой суки становится настолько тесно и горячо, что ни одна в мире сила не может отодвинуть наслаждение, что сжимает горло, перекрывая воздух.

Я кончаю в неё мощными толчками, охреневая от остроты ощущений. И вроде бы все, но вместо того, чтобы отойти от шлюхи, я переворачиваю ее тело и врезаюсь снова, слыша как от соков и моей спермы в дырке хлюпает и чавкает. И чем я сильнее ее трахаю, тем эти звуки громче, наравне с нашими общими стонами.

Мы уже давно забыли, кто мы и почему здесь находимся. Забыли, что за дверью моя охрана и ее муж, и просто, как два животных, совокупляемся, ударяемся друг о друга как молот о наковальню. Снова и снова. С искрами и громким звоном наших голосов.

— Господи! — забывается она и накрывает мои плечи своими пальцами. Царапает ноготками, обостряя приближающийся оргазм.

Я веду рукой от ее губ до груди, сжимая обе в ладонях. У нее красивая грудь. Крупная, упругая с маленькими розовыми сосками. Но еще лучше плоский живот, который напрягается на каждый удар моего члена о ее матку. Я закидываю ее ноги выше, смотря как ее дырка глотает мой член снова и снова, словно засасывая. И остановиться невозможно. Она доит меня, заставляя кончить снова. Но это не мешает продолжать ее трахать, словно убивая законы мужской физиологии. Потому что мозг знает, что как только я вытащу член и встану с этого желанного тела все кончится. Я выйду в эту дверь, зная, что сломал эту куклу и уничтожил ее жизнь до основания. Она будет ненавидеть меня всю свою жизнь, как ненавидел ее я.

Мы целуемся как обезумевшие, скользя влажными телами друг по другу. Мокрые от пота и выделений. Я устраиваюсь сбоку, закидываю ее ногу повыше и продолжаю трахать, пока есть еще хоть капля сил.

Сколько проходит времени, никто из нас не разбирается. Мы просто трахаемся, словно ничего в мире больше не осталось. И все что остается это секс, от которого зависят наши жизни.

Переворачиваюсь и теперь эта красивая сука сверху. Скачет на мне как наездница, скользя пальцами по собственному клитору, который уже настолько взбухший, что скорее всего ей это причиняет боль. Но она хочет снова кончить, ставшая зависима от этого вида удовольствия.

— Не могу больше, не получается.

— Хочешь кончить снова?

— Хочу, да, — чуть ли не плачет она, а я скалюсь, спрашивая.

— Попроси.

— Дай мне кончить.

— Как меня зовут? Скажи.

— Дай мне кончить, Александр.

Шлепаю по мокрой, упругой заднице, стаскивая ее с собственного члена и двигая ее все выше, к своему лицу. Трогаю языком клитор сжимаю плоть ее ягодиц, принимаясь резко и сильно бить по нему, пока соки стекают мне в рот.

Она обхватывает мои волосы, сжимает их и бьется в конвульсиях отчаянно кончая снова. Бурно, с криками, именно так, как я рассчитывал изначально.

Я сталкиваю ее со своего тела и приставляю член к ее губам.

— Оближи.

Она с радостью принимается вылизывать мой член, а я глажу ее мокрые волосы и задаю вопрос.

— Нравится тебе?

Она кивает.

— Скажи, что тебе нравится мой член.

— Мне нравится твой член, — она словно под запрещенкой, словно не в себе. Похожа на настоящую языческую богиню секса, которая скатывает остатки влаги с моего члена и с удовольствием глотает все. Словно во сне. И мне хочется повторить этот сон от начала до конца.

Самому от себя тошно. Это просто шлюха, Саш. Ты чего растекся лужей?

Только вот реальность ближе, чем ей кажется.

Как только мой член устало виснет, я встаю и принимаюсь молча одеваться.

Она часто дышит, смотрит на меня, словно не верит в происходящее. Испуганно смотрит по сторонам, потом на дверь, за которой все прекрасно было слышно. В том числе ее мужу.

Я молча натягиваю брюки, застегиваю рубашку, смотря как она садится и закрывает грудь покрывалом, полностью мокрым.

Я уже направляюсь к двери, когда слышу ее хриплое.

— Александр…

— Мы в расчете.

Открываю дверь, от которой тут же отходят мои парни.

— Мужа-то развяжите.

Они тут же отстегивают его, а я смотрю на покрасневшую морду. Он отводит глаза, пока я застегиваю манжеты.

Усмехаюсь и просто ухожу из квартиры.

— Александр Сергеевич, у вас встреча через полчаса с министром.

Это мы, получается, два часа трахались.

— Отлично. Только надо принять душ и переодеться.

— Звонила ваша мать. Памятник для Романа уже готов, просит приехать.

— Возьми билеты, с утра я должен быть в Ромашкино.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15. Алла

Обреченная безысходность. Постыдное самоуничижение. Обнаженный позор.

У меня ощущение, что даже после ухода так называемых гостей я все еще прикована к позорному столбу. А люди вокруг показывают на меня пальцами, кричат «Шлюха» и кидают в меня гнилые помидоры.

Оглядываюсь по сторонам, стряхиваю с себя несуществующую грязь, чувствуя, как на меня накатывает истерика, буквально душит, лишая остатков кислорода. Меня трясет, зубы стучат друг о друга, а ногти впиваются в кожу, словно боль поможет лишиться воспоминаний о последних двух часах безумия.

— Хватит, Алла, прекрати! — Глеб трясет меня, дает воды, потом тащит в душ, где включает ледяную воду. И вот она-то меня и приводит в чувство. Не дарит исцеление, не вызывает облегчение. Просто ставит перед глазами ширму, за которой собственная боль кажется приглушенной.

Мне не должно было быть так приятно. Мне не должно было это понравиться. Меня должно было тошнить. Мне должно было быть противно! Но вместо этого я стонала и изгибалась как шлюха, впервые познав истину женского желания, вожделения, силу оргазма.

Хочется стереть себе память. Забыть. Уничтожить. Хочется разрушить свое сознание, в котором отголосками звучат собственные животные стоны.

Глеб приносит вино, откупоривает бутылку. Мне передает бокал, а сам хлещет из бутылки.

— Ничего, ничего. Мы переживем это. Зато теперь театр никуда не денется.

После нескольких глотков алкоголя становится проще. Сознание словно стирает краски, позволяя успокоиться и забыться.

Глеб относит меня в кровать, и мы засыпаем, не касаясь друг друга.

Мне было приятно, я испытала оргазм, но до сих пор есть ощущение, словно меня связали и насиловали на глазах мужа.

Утро не приносит облегчения, как и театр, в который мы приходим на репетицию. Все радуются и поздравляют друг друга, что удалось сохранить театр, не зная, что мне пришлось расплатиться собственной честью, самоуважением, которое так долго помогало мне идти вперед, несмотря на плевки в спину, зависть и чувство вины, что порой приходилось кого-то двигать.

Работа немного помогает отвлечься. Именно на сцене я вспоминаю, что существует улыбка, что можно смеяться, что можно любить себя и свою профессию. Нужно радоваться, что театр не оказался в чужих руках, что не оказался разрушен, что есть шанс вернуться к прошлой жизни, которую мы с Глебом так любили. Только вот одна проблема: Глеб словно отдалился от меня, словно стал чужим. Он больше не рассказывает мне о текущих делах, не веселит, не дарит цветы после спектаклей, и не пытается дотронуться.

Это мне не нравится. Это заставляет меня снова и снова вспоминать тот вечер, когда Бауэр унес часть моей души. Я заставляю Глеба поехать со мной за город, где мы должны вновь стать семьей, где мы должны вспомнить, как любили друг друга.

Мы приезжаем в загородный дом, который постоянно снимаем. Но и там Глеба словно подменили. Он не ужинает со мной, а засыпает и того больше — на диване. Мой пеньюар, который я надела, чтобы он вспомнил, как у нас все начиналось, оказывается бессмысленной тряпкой. Он даже не смотрит на меня. И это заставляет меня вспомнить, что я не безропотная женщина.

— Может, ты объяснишь, что происходит? Почему ты себя так ведешь, Глеб?!

— Хватит строить из себя невинность.

— В смысле?

— Ты продолжаешь с ним трахаться, признайся.

— Что? Ты что такое несешь? Я больше не виделась с ним.

— Не лги мне! Я вижу, что он присылает тебе цветы и письма, что его машина постоянно стоит у нашего дома и театра. Думаешь, я совсем дурак и не понимаю?

— Глеб, ты бредишь! Я не виделась с ним после того раза! Я клянусь тебе!

— Ты так стонала, Аль… Ты никогда такой не была со мной, понимаешь?! — трясет он меня за плечи. — Я ради тебя все… Все! Я же люблю тебя! Больше жизни люблю!

— И я тебя люблю. Люблю… И стоны я имитировала, как ты не понимаешь? Все это было ненастоящим.

— Правда?

— Конечно! Он заставлял меня стонать громче, потому что без этого просто не мог кончить. Мне приходилось подчиняться, но думала я только о тебе, представляла тебя, — шепчу ему на ухо, целую в щеку, в нос, в губы… Словно умоляю взять себя. Стереть из памяти образ Бауэра, который преследует не только меня.

Эту ночь мы проводим вместе, но сколько я ни имитировала, мое тело даже близко не отзывается так на старания Глеба, как на мимолетное прикосновение Александра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16.

Глеб прав. Он появляется.

Первая корзина приходит в четверг, после «Чайки». Я вбегаю в гримёрку, ещё разгорячённая поклонами, и застываю на пороге. На моём столике, между пудреницей и баночкой с гримом, стоят лилии. Белые. Огромные. Их так много, что гримёрка кажется меньше, а воздух — гуще. Сладкий, тяжёлый, удушающий запах, от которого сразу начинает ломить виски.

Так пахло в доме культуры, когда прощались с отцом. Мне было семь, и я запомнила только этот запах и мамины чёрные чулки.

Среди стеблей торчит карточка. Плотная, кремовая, с золотым тиснением. Я знаю, от кого она, ещё до того, как переворачиваю.

«Аплодирую стоя. Береги себя, Алла. А. Б.»

Береги себя. Обычные слова, вежливые. Так пишут все. Только у меня от них почему-то леденеют пальцы.

— Кто-то по тебе умирает, — хихикает костюмерша Тамара Ивановна, заглядывая через плечо.

— Или хочет, чтобы умерла я, — бормочу раньше, чем успеваю прикусить язык.

— Чего?

— Ничего. Унесите их, пожалуйста. Отдайте кому-нибудь. У меня аллергия.

Аллергии у меня нет. Есть только колючее ощущение, что меня разглядывают, даже когда в комнате никого нет.

На следующий день — снова лилии. И через день. Каждый спектакль, без пропусков, как по расписанию. Тамара Ивановна уже не хихикает, а молча уносит корзины в фойе, и скоро весь театр пахнет, как траурный зал.

А потом я замечаю машину.

Она стоит напротив служебного входа, когда я выхожу после вечерней репетиции. Чёрная, огромная, с узкими фарами, которые я узнала бы из тысячи. Стекло опущено ровно настолько, чтобы был виден огонёк сигареты. Он не выходит. Не сигналит. Просто сидит и смотрит, как я спускаюсь по ступенькам, как кутаюсь в шарф, как ловлю такси.

Утром она стоит у нашего подъезда.

Вечером — снова у театра.

— Это он? — спрашивает Глеб, глядя в окно поверх моей головы. Голос у него ровный, но пальцы сжимают подоконник так, что белеют костяшки.

— Не знаю. Наверное.

— И что ему от тебя нужно?

— Глеб, откуда я знаю?

— А карточки? Карточки ты читаешь?

Я молчу. Карточки я не выбрасываю. Складываю в коробку из-под туфель, сама не понимая зачем. Может, для полиции. А может, потому что каждую ночь мне снится, как он сидит в ложе справа и не хлопает.

И все вроде бы налаживается. Я успешна и красива. Рядом красивый муж. Но каждый день я начинаю бояться все больше, что кто-то узнает, какой ценой мне все это досталось.

Что мне пришлось переспать с Бауэром за это место под солнцем. Это сводит с ума, заставляет постоянно оглядываться. И ревность Глеба только усугубляет мою панику.

— Прекрати.

— Он снова здесь, Алла! Никак не может забыть твою волшебную пизду?

— Не ори! Все услышат!

— Да пусть слышат! Пусть знают…

Даю мужу пощёчину. Звонкую, хлёсткую, такую, что ладонь потом горит, будто я ударила раскалённую сковороду.

Глеб застывает с открытым ртом. А я хватаю пальто и выхожу из гримёрки, не закрыв дверь. По коридору, мимо костюмерной, мимо Тамары Ивановны, которая прижимает к груди чью-то юбку и смотрит мне вслед круглыми глазами. Вниз по служебной лестнице, через проходную, мимо вахтёра. Каблуки стучат так, будто за мной гонятся.

На улице холодно. Ветер бьёт в лицо, и я только сейчас понимаю, что плачу.

Машина стоит на своём обычном месте. Напротив служебного входа, под фонарём. Чёрная, огромная, с узкими фарами. Стёкла тонированы так, что не видно ничего, кроме моего собственного отражения: растрёпанная, в распахнутом пальто, с размазанной тушью. Жалкое зрелище.

Хватит.

Я пересекаю дорогу, не глядя по сторонам. Где-то сигналит такси, кто-то кричит мне вслед. Плевать. Подхожу к машине вплотную и стучу костяшками пальцев в заднее стекло. Раз. Другой. Сильнее. Так, что больно руке.

Ничего не происходит. Секунду. Две. Он заставляет меня ждать. Конечно, заставляет.

Потом дверь медленно открывается.

Он выходит не спеша, будто у него впереди вся ночь и я в эту ночь не вхожу. Выпрямляется во весь рост, так, что мне приходится задрать голову. Достаёт из кармана пачку, вытряхивает сигарету, щёлкает зажигалкой. Огонёк на секунду освещает его лицо снизу. Жёсткое, неподвижное. Он затягивается и выпускает дым мне прямо в лицо.

И смотрит сквозь этот дым. Спокойно. Тяжело. Как смотрят на что-то, что давно решили выбросить.

— Зачем вы сюда ездите, Бауэр? — голос дрожит, и я ненавижу себя за это. — Что ещё вам нужно?

— Люблю театр.

— Я хочу, чтобы вы перестали. Чтобы вы забыли сюда дорогу.

— Нет.

— Нет? Что значит «нет»? Почему?!

Он стряхивает пепел. Смотрит, как тот падает на асфальт.

— Хочу, чтобы ты сдохла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17.

Я отшатываюсь. Будто он ударил меня, по-настоящему, кулаком в солнечное сплетение. Воздух выходит из лёгких, и вдохнуть обратно не получается. В его глазах сплошная тьма. Ни злости, ни азарта. Ни капли сочувствия. Он говорит это так, как говорят о погоде.

— За что? — шепчу я. И громче, почти срываясь на крик: — За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе сделала?!

Он докуривает в одну долгую затяжку, бросает окурок под ноги и медленно растирает его подошвой. Не сводя с меня глаз.

— Помнишь Рому?

Рома.

Это имя падает в меня, как камень в колодец. Долго, долго летит вниз, а потом где-то на самом дне раздаётся глухой всплеск.

Рыжая чёлка, которая вечно лезла ему в глаза. Ржавые трубы за гаражами. Смех, от которого всегда хотелось смеяться в ответ.

— Он мой единокровный брат. Ты оставила его ради лучшей жизни. Ты прошлась по нему на пути к своей славе.

Брат.

Я смотрю на Бауэра, будто вижу впервые. На эти плечи. Скулы. Тяжёлый подбородок. И сквозь чужое, жёсткое лицо вдруг проступает другое. Высокий парень в военной куртке у подъезда тридцать пятой квартиры. Он курил вот так же, молча, когда я забегала за Ромкой. Я видела его всего пару раз и даже не запомнила лица. Мне было пятнадцать, ему двадцать пять, и он казался мне старым, скучным и совершенно неинтересным.

Как я могла не узнать?

— Мы расстались, — выговариваю я наконец. Голос чужой, будто через вату. — Мы хорошо с ним расстались.

— А потом он покончил с собой.

Мир останавливается.

Где-то за спиной хлопает дверь служебного входа. Мимо проезжает машина, шины шуршат по мокрому асфальту. Ветер тащит по тротуару обрывок афиши. Всё это происходит где-то далеко, за толстым стеклом, а я стою внутри абсолютной тишины и не могу пошевелиться.

Ромы нет.

Ромы нет, а я даже не знала. Я жила. Поступала, репетировала, выходила замуж, получала премии, покупала платья. Смеялась. Шесть лет я смеялась, а его всё это время не было на свете.

Я вспоминаю, как его номер вдруг замолчал. Как я решила, что он обиделся. Как мне было удобно так решить. Я даже не перезвонила его маме. Даже не спросила никого. Просто вычеркнула. Потому что впереди была Москва, и Глеб, и сцена, и вся моя новая, блестящая жизнь, в которой мальчику из Ромашкино не было места.

А если это из-за меня?

Мысль такая страшная, что меня начинает трясти. Мелко, противно, с самых кончиков пальцев. Губы немеют. Я открываю рот и не могу выдавить ни звука. Просто стою и смотрю на него, а он смотрит на меня и ждёт. Как будто знает, что сейчас со мной происходит. Как будто ждал этого шесть лет.

— Но я… — голос ломается. Я сглатываю и пробую снова, громче, отчаяннее, как утопающий хватается за воздух. — Но я не виновата! При чём тут я?!

— Он был помешан на тебе, если ты забыла. И в предсмертной записке указал, кто виноват в его смерти. Угадаешь?

— Это неправда. Он не мог такое написать!

— Но он это сделал, сука. Он выбросился из окна из-за тебя. Он умер, потому что ты бросила его. И я успокоюсь, только когда ты последуешь его примеру. Или сама, или от рук мужа. О, кстати, вот и он, — хочу обернуться, но в плечо врезается тяжелая ладонь, а щеки оказываются в плену цепких рук. Губы Бауэра обрушиваются на меня громом и молниями, которые охватывают нервные окончания. Я не могу даже пошевелиться. Все попытки вырваться оказываются тщетными, а Бауэр практически насилует мой рот, толкая в него снова и снова свой язык.

Хочу прикусить, но он лишь сильнее сжимает мои щеки.

— Ублюдок! Отпусти ее! — Глеб отпихивает Бауэра от меня. — Ты получил свое!

— Она сама просит встреч. Разве я могу отказать такой женщине?

— Как ты… — задыхаюсь от ужаса. — Он все врет! Я бы никогда, Глеб.

Бауэр подмигивает мне, садится в машину и уезжает. Медленно, не торопясь, будто нарочно даёт нам посмотреть ему вслед.

А мы с Глебом стоим в самом низу лестницы театра, который давно перестал приносить нам счастье. Над нами колонны, витражи, моё лицо на афише метр на полтора. Под нами мокрый асфальт.

— Глеб, он врёт.

Он не смотрит на меня. Смотрит туда, где только что стояла машина. Желваки ходят под кожей.

— Домой поехали.

— Ты веришь мне? — я хватаю его за рукав. — Глеб! Ты должен мне верить!

— Я не знаю! — орёт он и стряхивает мою руку так резко, что я отступаю на шаг. — Не знаю, понимаешь? Не знаю!

Мимо проходит пара с цветами, наверное, с вечернего спектакля. Оборачиваются. Глебу всё равно. Глебу, который всегда, всегда думал о том, что скажут люди.

— Ты хоть представляешь, как это было? — Голос у него вдруг падает до хриплого шёпота, и это страшнее крика. — Они вывели меня в коридор. Бросили на пол у двери. Руки за спиной в наручниках, во рту какая-то тряпка, воняющая бензином. Один из его людей сидел на табуретке и курил. И смотрел на меня. Два часа, Аль. Два часа он смотрел, как я лежу и слушаю.

Я не могу дышать.

— Сначала ты плакала. Я слышал, как ты плакала, и думал: ну всё, всё, сейчас она его оттолкнёт, сейчас закричит, и я… — он смеётся, коротко и страшно, — и я что? Что бы я сделал? Лежал, как мешок. Пытался выплюнуть эту тряпку и не мог. Бился затылком о стену, а этот на табуретке только ухмылялся.

— Глеб…

— А потом ты перестала плакать.

Он наконец поворачивается ко мне. Глаза у него красные, воспалённые, будто он не спал с той ночи ни разу. Может, и правда не спал.

— Ты стонала, Аль. Не так, как со мной. Никогда так, как со мной. Я лежал там и слушал, как моя жена стонет под другим мужиком, и представлял. Каждую секунду представлял. Как он тебя держит. Где у него руки. Какое у тебя лицо. И я до сих пор это вижу. Закрываю глаза, а там вы. Ложусь с тобой в постель, а там он. Смотрю на твои губы, а думаю: а его ты так же целовала?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слёзы текут по моим щекам, горячие на холодном ветру. Я хочу сказать, что это было не так. Что я не хотела. Что тело — это не я. Но слова застревают в горле, потому что он прав. Я стонала. Я помню.

— И знаешь, что самое мерзкое? — Глеб проводит ладонями по лицу, сильно, будто хочет содрать кожу. — Это ведь я тебя туда привёл. Я. Сам. Своими руками. Уговаривал, давил, плакал, на колени вставал. Ради этого вот. — Он машет рукой на театр за спиной, на колонны и витражи. — И теперь я не знаю, кого ненавижу больше. Его, тебя или себя.

Он замолкает. Тяжело дышит. А потом говорит тихо, почти устало:

— Если бы ты поднялась с ним в тот номер, я бы ничего не слышал и не видел. Я бы забыл. Заставил бы себя забыть. А теперь… Теперь я схожу с ума, думая об этом постоянно. — Он смотрит на меня так, будто я уже далеко. — Ты больше не моя, понимаешь? Он забрал тебя. Я сам тебя ему отдал.

Глава 18.

Я до сих пор не могу поверить в то, что говорил Бауэр. В его жгучую ненависть, от которой все тело покрывается коркой льда.

Дома Глеб отказывается со мной разговаривать.

Закрывается в кабинете и методично напивается.

Я могу долго доказывать свою невиновность, но кажется, муж уже все решил.

Я сама откупориваю бутылку вина и звоню матери в Ромашкино. После моего отъезда мы редко общаемся, но у нас и раньше были не самые тёплые отношения.

После смерти отца она только и делала, что искала себе нового мужа. Но мужики снова и снова от нее уходили, потому что она не терпит беспорядка. Любая брошенная вещь вызывает истерию, вплоть до слез. Такого ни один мужик не выдержит. Такое и мне сложно было принимать.

— Мам, привет. — Она быстро отвечает на звонок. — Не занята?

— Не особо. Чего тебе? Хочешь денег мне прислать, так номер карты ты знаешь…

— Я пришлю, как обычно. Мам, а помнишь моего Ромку? Парня такого, рыжего. Из тридцать пятой.

— Конечно. Таскался за тобой хвостиком. Я все боялась, что ты за него замуж выскочишь и у нас жить будете. А чего?

Боялась она… Я бы никогда не стала с ней жить. Набираю в лёгкие побольше воздуха, чтобы спросить…

— Говорят, он умер.

— А, да. С собой покончил. Почти сразу после твоего отъезда.

— Почему ты не говорила? Я даже не знала ничего. Даже на похороны не приехала. Он мне был не чужим человеком.

— Ну вот ещё. Ты только уехала, карьеру начала строить. Зачем тебе эти волнения?

— Ты могла сказать… Должна была.

— Я всё, что должна, для тебя сделала. Ты чего от меня ещё хочешь? А что ты о нем вспомнила?

— Брата его… встретила. Бауэра.

— А, этого громилу. Он тогда на службе был. Приехал потом, на мать орал. Потом они съехали. Я уже много лет Светку не вижу. И чего этот… Как же его…

— Саша.

— Вот да. Подкатывал?

— Нет… Ладно, спасибо, мам.

Она отключается, а я ещё долго сижу, смотрю в одну точку. В ушах звенит от голоса Бауэра о том, что он желает мне смерти. Что доведёт меня до самоубийства.

Странно. Мне казалось, Рома спокойно принял наш разрыв. Пожелал мне счастья. Мы даже созванивались первую неделю, но потом как-то забылось все.

Обо всем об этом рассказываю Глебу.

— Так что он просто хочет отомстить, а не отбить меня.

— Ясно, — пьяно кивает Глеб. — Тогда просто забудем об этом психе и будем жить дальше. Счастливой, дружной семьёй…

Только вот дальше жить не получается. Глеб все больше пьёт, а Бауэр продолжает осаду нашей нервной системы.

В полиции разводят руками, ведь он никак не вредит моему здоровью.

Но это неправда.

Снова и снова я думаю о Роме, о его брате, о своей вине в этой всей истории, о той ночи, что так и не смогла принять…

Кто же знал, что чужая ненависть может так отравлять.

Сжирать тебя изнутри. Стать частью жизни…

В итоге я заболеваю гриппом и долго валяюсь в больнице под капельницами. Меня часто навещает Лидка, а вот Глеб все чаще и чаще пропадает вечерами на репетициях.

Только после выхода я узнаю, что на моё место взяли Ульяну.

— Я поеду с вами.

— Нет, Аль. Ты только вышла, тебе надо много репетировать.

— Глеб! Мы должны были поехать вместе.

— Ульяна поедет. Она роль знает на отлично. Успешно тебя заменяла.

Глеб хочет уйти, но я встаю у него на пути.

— Она только на сцене меня заменила или еще где-то?

— Не дури. Тебе и тут репертуара хватит. Плюс нужно находиться под присмотром врачей.

— Если ты с ней спишь…

— У тебя на фоне гриппа совсем крыша поехала. Я не мог поставить на паузу успешный спектакль из-за твоей болезни! Так что иди работай и не выноси мне мозг!

Он почти отталкивает меня, а я запираюсь в своей гримерной, чувствуя, как меня изнутри ломает, словно от холода.

Ничего не приносит радости. Ничего больше не хочется. Я так надеялась на смену обстановки, на гастроли, но вместо этого сижу тут и слушаю стук собственного сердца. И думаю о том, почему талантливые люди не выдерживали и принимали смерть. Ведь это так просто. Отказаться от сложностей в жизни, от проблем, от жизни, которая несёт лишь боль.

Мою тревогу прерывает звонок, на который я отвечаю очень нехотя.

— Алла Леонидовна? Это Сукомский.

— Да, Сергей Васильевич? Анализы пришли? Я здорова?

— Более чем, Аллочка. Вы беременны. У вас будет ребёнок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19.

Первые секунды мне кажется, что я оглохла, настолько громкой кажется мне эта новость. Она так и звенит в ушах, не давая мне возможности двигаться. Шевелиться. Даже дышать.

— Это шутка?

— Ну какие шутки, Алла Леонидовна. Но я бы хотел еще провести УЗИ для уточнения места плодного яйца.

— Не понимаю.

— Вам и не надо. Приезжайте как можно скорее, я буду вас ждать.

— Спасибо, — говорю, еле выговаривая последний звук, и опускаю руку с телефоном. Ребенок… Мы не раз и не два говорили с Глебом о детях, но всегда откладывали на потом… А теперь мы можем все вернуть. Создать настоящую семью…. А если это не его…

Встряхиваю волосами, отрицая сам факт этой мысли. Мы с Глебом ведем регулярную половую жизнь. Глеб! Он же сейчас уедет, а такие новости лучше говорить не по телефону.

Я тут же срываюсь с места, надеваю куртку, бегу на улицу и ловлю такси.

— Ой, а я ведь вас знаю, — улыбается таксист. — Моя жена таскает меня на ваши спектакли.

— Спасибо. А можно побыстрее? Поезд вот-вот уедет.

Таксист прибавляет газу, а я жмурюсь, представляя улыбку на лице Глеба. Первая за столько времени. Мы снова будем семьёй. Все будет по-прежнему. Что бы ни произошло, мы переживем это. Вместе. Как он когда-то и говорил. А этот Бауэр поймет, что ничего у него не получится. И обязательно оставит нас в покое. Даже он не такой ублюдок, чтобы трогать женщину с ребенком.

Таксисту удаётся пробиться сквозь пробки, и мы приезжаем за несколько минут до отправления поезда. Я со всех ног бегу по вокзалу, быстро смотря номер платформы. За пару минут до отправления я наконец выбегаю к поезду, где еще стоят провожающие и пассажиры.

Пробираюсь сквозь толпу и наконец вижу Глеба. Его улыбка сходит на нет, когда выкрикиваю его имя. Почти врезаюсь в него.

— Глеб! Еле успела.

— Ну зачем, Аль, я бы позвонил.

— Добрый день, Аль, — слышу голоса коллег, но тащу Глеба в сторону.

— Мне нужно сказать тебе нечто очень важное.

— Я приеду, и мы поговорим, — он заглядывает мне за плечо, машет труппе артистов. Я хватаю его за лицо, заставляю посмотреть на себя.

— Нет, нужно сейчас. Я хочу, чтобы ты первый узнал, чтобы ты знал….

— О чем? — раздражённо отталкивает Глеб мои руки. Но я всё ещё верю, верю, что моя новость все изменит. Все.

— Я беременна.

Эта новость должна взбодрить наши с мужем отношения, напомнить, что когда-то мы хотели семью. Только вот Глеб даже в лице не меняется. Словно замер. — Слышишь? Я беременна. У нас будет ребенок, Глеб…

— Слышу, не глухой. А чей это ребенок?

Ощущение такое, что он меня ударил. Буквально с ноги толкнул в грудь, облил из лужи. Я так надеялась на радость, на счастье, на возвращение того Глеба, в которого я когда-то влюбилась. Ради которого рванула в столицу.

— Как ты… — у меня слов не хватает. Дыхания. И поезд издает гудок, оглушая реальностью. — Как у тебя язык повернулся такое сказать? Даже подумать.

— Быстро же ты забыла, как провела целую ночь с самым влиятельным человеком в городе. Как стонала под ним несколько часов.

У меня кислорода всё меньше.

Перрон вдруг становится очень громким. Объявление по громкой связи, неразборчивое, металлическое. Чей-то чемодан грохочет колёсиками по плитке. Проводница кричит «Заканчиваем посадку!». Где-то смеётся Ульяна, звонко, беззаботно. И сквозь весь этот шум я слышу только, как стучит кровь в висках. Глухо, тяжело, как молоток по дереву.

Целая ночь. Он считал часы.

— Ты сам меня заставил! — выдыхаю я, и голос срывается на крик. Кто-то из провожающих оборачивается. Мне всё равно. — Ты сказал, что это единственный способ сохранить наш театр! Ты на коленях стоял! А теперь…

— Избавься от ребёнка, если планируешь сохранить наш брак.

Он говорит это спокойно. Даже не понижает голос. Просто сообщает. Так говорят «купи хлеба» или «я задержусь на работе».

Избавься.

Я смотрю на его губы, которые только что произнесли это слово, и не могу поверить, что это те же губы. Которые целовали меня на сцене молодёжного центра, когда я, восемнадцатилетняя, играла Каренину. Которые шептали «моя королева». Которые три месяца назад, в гримёрке, на полу, обещали: «Мы сможем создать семью, завести ребёнка. Ты же хотела?»

Я хотела.

Рука сама ложится на живот. Там ещё ничего нет. Ни округлости, ни движения. Только рисовое зёрнышко, которое я даже не успела увидеть на экране. Но ладонь прижимается так, будто его уже нужно от кого-то закрывать.

От его собственного отца. Может быть.

Мне кажется, что я падаю. Перрон кренится под ногами, как палуба, и я хватаюсь за холодный поручень вагона, чтобы устоять. Металл обжигает пальцы. Во рту появляется привкус железа: я прикусила губу и даже не заметила.

Сильнее обидеть он меня не мог. Ни Бауэр со своими грязными словами в танце. Ни мама, которая шесть лет не звонила. Ни один критик, ни одна завистливая коллега. Никто и никогда не бил так точно. Прямо туда, где у меня только что, двадцать минут назад, впервые за долгое время появилась надежда.

— А если нет? — спрашиваю я. Тихо. Так тихо, что сама почти не слышу.

Глеб поправляет шарф. Тот самый, что я дарила ему на годовщину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тогда отправляйся в ту дыру, из которой я тебя вытащил. — Он смотрит на меня сверху вниз, как смотрел на начинающих актрис на прослушиваниях, которых не собирался брать. — Я никогда не приму чужого ребёнка.

Чужого.

Поезд гудит. Долго, протяжно, и этот звук проходит сквозь меня насквозь, будто я сделана из стекла.

— Что значит «в свою дыру»? Это и мой театр.

— Когда я с тобой разведусь, ты останешься без гроша. И про твой талант никто и не вспомнит. Хотя, может быть, Бауэр? Один твой талант ему пришёлся по душе.

Рука срывается и наносит пощёчину этому ублюдку.

— И давай без сцен, Аль, ты же взрослая девочка.

Он уходит, он просто садится в поезд и уезжает, оставляя меня наедине с умчавшимся поездом, что взметнул мои волосы вверх.

Анна Каренина бы бросилась под поезд, потому что ей казалось, что жизнь окончена. А я… Я другая.

Внутри рождается ядовитое ядро ненависти, которое расползается по венам, вынуждая дрожать от злости. Да как он посмел… Как у него только язык повернулся со мной так поступить. Такое мне сказать.

Он думает, я уеду, поджав хвост? И что я скажу своему ребенку, что я струсила? Что он тоже может быть трусом?

Стираю слезы, обдумывая, как буду исправлять свою ошибку и возвращать театр себе. Театр, честь, гордость и самоуважение, которое растоптали двое мужчин.

И есть у меня на это месяц, пока Глеб будет кататься по стране со своей новой примой.

Глава 20.

Первым делом я отправляюсь к своему врачу, чтобы узнать, что с моим ребёнком все в порядке. А ведь правда. Это мой ребёнок. Только мой.

Я приезжаю к своему врачу, и мы долго рассматриваем рисовое зёрнышко в экране монитора. Я снова и снова отгоняю мысль, что это чудо может принадлежать одному из ублюдков, разрушивших мою жизнь до основания. Заставивших меня сомневаться в самой себе. Толкнувших меня к пропасти с острыми скалами и бушующими волнами.

Но я увидела свет. И теперь мне не страшно. Теперь я знаю, что живу ради малыша. Ради более важной цели, чем театр.

После врача и получения первой в жизни малыша фотографии я забегаю домой, чтобы найти тот злосчастный документ об услуге. Кажется, тогда я готова была его порвать, но нет, прибрала в папку со всеми документами. Наверное, на автомате. Достаю и внимательно читаю. Но беда в том, что в этих документах я полный профан.

Звоню Лиде, чтобы для начала сообщить радостную новость.

— Беременна? Ты не шутишь? О Боги!

— Да не ори ты. Не шучу. Сегодня на УЗИ была.

— А что сказал Глеб? Он рад?

— Мы разводимся, так что ему все равно.

Первые мгновения в трубке раздаётся удивлённое молчание. На миг мне даже кажется, что я ни с кем не разговаривала, как быстро замолчала подруга.

— Лид?

— Я просто не понимаю, все же было хорошо. Вы даже театр сохранили…

Я так и не смогла ей сказать, что спала с Бауэром, стыдно до жути. Так что и сказать, что Глеб не верит, будто ребёнок от него, тоже не могу. Зато могу сказать о новой пассии…

— Пока я болела, он нашел мне замену. Я не знаю, спят ли они, но он сказал, что оставит меня без копейки, если я не сделаю аборт.

— Какой болван… Хочешь, я ему позвоню?!

— Нет, нет, — испуганно лепечу я. — Я правда хочу развод. Я поняла, что больше не хочу ни под кого подстраиваться.

— Ну не знаю…

— Лид, а у тебя есть знакомые юристы? Мне бы поговорить с кем-нибудь.

— Юристы… Дай подумать, — замолкает она, шуршит бумагами. — О, нашла. Герман Егорович. Отличный спец, правда, берет немало.

— Мне подходит. Скидывай контакты. Я обращусь к нему.

— Ну хорошо. Но ты подумай.

— Лид, меня не было неделю, а он нашел мне замену и отправился с ней на гастроли. Что тут еще думать?

— Ну смотри. Но мне кажется, ты торопишься. Просто на эмоциях и гормонах.

— Все возможно, но ты знаешь, я своих решений не меняю.

Когда Лида отключается, я тут же получаю данные этого юриста и звоню ему, чтобы попросить о встрече.

Этот манерный юрист готов принять меня через неделю, ну что ж…

— Через неделю, отлично. Запишите мое имя?

— Ну что вы, дорогая, этим занимается мой секретарь… Сейчас я скажу, чтобы она вам перезвонила.

— Нет, я настаиваю, чтобы записали вы. Лисовская Алла Леонидовна. Записали, тогда жду звонка.

Он может и не знать ведущую актрису города, но, судя по голосу и словарному запасу, он частый гость в городских театрах.

— Алла Леонидовна, что же вы сразу не сказали, что это вы… Боже, знайте, лучше вас Каренину не удалось сыграть никому. Видел вашу замену… Смешно….

— Дорогой Герман Егорович, быть может, вы за ужином выскажете мне ваше восхищение, а заодно выслушаете меня?

— Ну конечно, конечно… Галя, отмените все встречи. Сегодня ко мне в руки упала звезда.

Я невольно смеюсь. Но все-таки искреннее восхищение мужчины позволяет женщине почувствовать себя красивой. А лёгкий флирт как макияж делает кожу ярче и заставляет глаза блестеть.

На ужин я стараюсь одеться как нельзя лучше. Элегантно, но не вульгарно. Идеально подойдёт платье в пол глубокого зелёного оттенка с очень скромным воротником, но широкими рукавами. На голове я заплетаю небрежную косу. Ну настоящая девочка первокурсница. На миг замираю, смотря на свой живот, еще очень плоский. Но совсем скоро он будет круглым. Он будет наполнен малышом, который стал смыслом моей жизни.

— Боже, Алла Леонидовна, — Герман Егорович почти насильно хватает обе мои руки и целует тыльную сторону ладони. — Я несколько раз присылал вам цветы. Но, думаю, карточки вы даже не читаете.

— Тогда у меня бы не осталось времени ни на что другое.

— Ну конечно, конечно… Алла, прошу, садитесь. Я взял на себя смелость заказать вам аперитив. Вино. Красное. Сухое? Угадал?

— Угадали, Герман Егорович. Но я пока не пью. Так что гранатовый сок вполне заменит вино.

— Ну что ж, может быть, это даже и хорошо. Мне тоже нужна трезвая голова. Давайте закажем, и вы расскажете мне о своих сложностях. Хотя какие сложности могут быть у столь знаменитой актрисы.

— Хватает, на самом деле, — прячусь за меню, делая вид, что изучаю его, хотя на самом деле где-то в области пупка взрастает тревога, а по спине бегут колючие мурашки. Кровь стынет, а сердце бешено стучит. Вот такой вот физиологический парадокс. А всё потому, что я чувствую на себе пристальное, злое внимание. Нутром догадываюсь, кто может за мной наблюдать. Остаётся понять, случайно ли или специально. Остаётся понять, как оставаться равнодушной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Алла?

— Я буду стейк из лосося и овощной салат.

— Любите морепродукты?

— Виновна, — откладываю меню и улыбаюсь юристу, замечая за его спиной пристальный, обжигающий взгляд. И я только сейчас понимаю, что не оправдала его ожиданий, потому что вряд ли выгляжу сейчас умирающей. Наоборот. Сегодня я только начинаю жить….

Глава 21.

— Итак, Алла, что же заставило молодую, красивую и успешную актрису обратиться к юристу? Хотите застраховать своё тело? Или своё лицо?

— А можно? А то на сцене всякое может случиться, — смеюсь я, отпивая гранатовый сок.

— Можно. Вам можно все, моя дорогая.

— Я хочу понять, что мне останется после развода с мужем, — убираю с лица улыбку.

Юрист давится вином, потом вытирает рот салфеткой. — И я готова быть очень щедрой, если вы поможете мне… забрать театр.

— Вижу, вы настроены очень серьёзно. Ну что ж… Завтра с утра или в обед мы встретимся у меня в офисе, чтобы расписать план действий.

— Муж уверяет, что я ни на что не имею права. Если честно, меня немного беспокоит это. Я готова отдать ему квартиру, но театр хочу оставить себе.

— Тут будет сложно, Алла. При разводе любое имущество делится пополам. Любое, полученное в браке имущество.

— Любым путём.

— Любым. Так что насчёт театра придётся договариваться мирно или войной. Или выплачивать ему половину стоимости театра, а это, полагаю, очень большие деньги, которых у вас нет.

Я резко встаю. Мои наполеоновские планы буквально разлетаются в пыль, и я не понимаю, как в этом случае быть.

— Алла, сядьте. Расскажите мне, как вы получили театр. Он ведь принадлежал городу, я полагаю.

Я мельком замечаю на себе внимательный взгляд Бауэра. Лучше не показывать ему и юристу своего волнения, хотя все тело горит от страха, что я могу остаться ни с чем. Или получить мизерную компенсацию, которая растянется на годы. А согласится ли Глеб на подобное?

— Нам его отдали за некую услугу, которую я не хотела бы упоминать.

— А этот договор у вас с собой?

— Верно… Достать?

— Завтра в офисе я спокойно его почитаю. Мы можем растянуть выплату компенсации на несколько лет. Но ваш супруг должен с этим согласиться. Возможно… у вас будут рычаги давления на него. К сожалению, в таких делах без определенного рода жестокости не обойтись. Понимаете меня?

— Вполне. Я оставлю вас на несколько минут, мне нужно припудрить носик.

Я выхожу из-за стола, чувствуя себя дико уставшей. Даже постаревшей на десяток лет. Захожу в туалет и долго стою у зеркала, пытаясь справиться с панической атакой. Наверное, я надеялась, что все будет несколько проще. И совершенно не подумала о том, как глубоко могу в этом всем увязнуть. Судебные тяжбы порой могут длиться годами, это привлечёт много внимания ко мне, к театру. А если Глеб захочет рассказать о том, какую услугу я оказала его прошлому владельцу? Найдёт свидетелей?

Красивое лицо в отражении уже не так сильно радует, скорее раздражает. Но и жить в образе терпилы я не готова. Я не хочу, чтобы мой ребенок думал, что это нормально. Нормально терпеть унижения… Да и не смогу я его оставить, если решу остаться с Глебом. А значит, война.

Подправляю помаду, когда дверь туалета открывается, впуская крупную фигуру совсем не женщины. Я замечаю в зеркале Бауэра, который закрывает двери на щеколду.

Сейчас я совершенно не в том настроении, чтобы играть в вежливость и радушность. Этот человек разрушил мою жизнь из-за мнимого желания отомстить за брата, которого он толком и не знал.

— И что тебе нужно от юриста? Ищешь нового спонсора?

— А вы сюда пришли, чтобы обвинить меня в проституции или наконец совершить мужской поступок?

— Ты что за чушь несёшь, сука, — шагает он ко мне, а я поворачиваюсь к нему лицом, поднимаю голову, упираясь задницей в каменную столешницу с раковинами.

— Вы же за брата хотите отомстить? Так давайте, убейте меня. Только своими руками. Потому что я никогда в жизни не покончу с собой, да и Глеб не настолько меня любит, чтобы убивать. А вы… Вы любили брата? Настолько любили, чтобы убить ту, что стала причиной его смерти.

— Ты нарываешься, Лисовская. Я ведь реально тебя придушу, и мир станет намного чище, — обхватывает он мою шею, чуть сжимает пальцами, но вместо того, чтобы сдавить, поглаживает вену, что бьётся раненой птичкой.

— А может быть, ты не меня ненавидишь? А самого себя? За то, что тебя не было рядом, когда он умирал? Тебя не было рядом, когда ты мог ему помочь… ты правильно считаешь, я просто шлюха, каких в жизни мужчины может быть множество, а вот брат у Ромы был только один. Он звал тебя, а ты не пришёл. Может быть, он даже ждал твоей помощи, но ты был слишком занят, шагая по тем самым головам, которые приписывал мне.

— Заткнись! Просто закрой свой грязный рот! — душит он меня, сжимает пальцы, а я сама не понимаю, зачем так тороплю старуху с косой. Ведь мне еще столько всего нужно сделать. Для своего ребёнка, для самой себя.

Вместо того чтобы умереть, я тянусь руками к Александру и шепчу, возможно, последнее в своей жизни.

— Мне очень жаль, что он умер…

Резко кислорода становится больше. Я закашливаюсь, трогаю шею, на которой наверняка остались следы мужских пальцев.

Поднимаю глаза, смотрю на застывшего Александра. Адреналин запускает в теле обратные процессы. Желание жить становится почти невыносимым, как и желание сделать Александру так же больно, как только что было мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Размахиваюсь и даю ему пощёчину.

Он остаётся на месте, не шевелится, но стоит мне шагнуть к выходу, как я снова оказываюсь в его опасных руках. Но на этот раз нет никакой боли, лишь бурлящий вулкан возбуждения, пробудившийся во мне.

Резкий бросок моей второй руки блокируется, а взгляд Бауэра становится почти жестоким, голодным, диким. И я последний раз дергаюсь, уже понимая, что сейчас нам обоим нужно нечто большее, чем ненависть друг к другу. Понимаю, что не буду сопротивляться, когда эти жестокие губы коснутся моего рта.

Он целует меня грубо, жёстко, сильно наклоняя голову, оголяя шею для своих рук. Но на этот раз они не душат меня, а ласкают венку, спускаясь к ключицам, а потом к груди.

И пока наши языки воюют в окружении слюны, его наглые ручищи лезут в платье, сжимают полушария груди. Из моего горла рвётся стон, а между ног обжигает влажным пламенем. Я накрываю бычью шею Бауэра руками, вжимаясь в его стояк животом, словно голодная кошка.

Руки Бауэра покидают мою грудь, чтобы крепко обнять задницу и поднять меня в воздух. Посадить на столешницу. Я сгораю от нетерпения ощутить в себе силу ненависти и желания, которая бьётся в груди Александра.

Никакой прелюдии. Лишь голая похоть, что искрит между нами. И вот уже моя грудь оголена для жадных губ мужчины, а мое платье безвозвратно смято под давлением бёдер Александра, что вторгаются между моих ног.

Я сама в острой спешке дергаю ремень на дорогих брюках, ширинку. Пальцы очень скоро чувствуют обжигающую крупную плоть врага.

Мои колготки трещат под давлением мужской силы, а трусы как кулисы уползают в сторону, открывая место для очень взрослой пьесы, в которой первым актом становится прикосновение головки к пульсирующим влажным половым губам. Вторым актом грубый толчок внутрь и мой откровенно пошлый стон. Третьим актом оказывается стук зубов в попытке поцеловаться, имитируя языками фрикции члена, что таранит меня до самого нутра. Почти достаёт до матки, воспламеняя всю нервную систему.

Дыхания все меньше. Его крадёт Бауэр, посасывая мой язык, продолжая оставлять синяки на бедрах своими пальцами, не давая мне ни на миг вернуть свою волю. Он забирает ее с каждым грубым толчком, с каждым хриплым «сука», с каждым ожогом губы о соски.

Меня снова и снова подбрасывает словно на руках бушующей толпы. Аплодисментами слышатся шлепки наших бьющихся друг о друга тел. И вот она кульминация, мой оргазм, выбивший меня из собственного тела. Кричу в шершавую ладонь Александра, которой он закрывает мой рот, делая несколько последних грубых толчков и заполняя меня до краев своей спермой. Она стекает по ногам, холодит кожу, даёт осознание того, что я опять стала рабой своих фантазий в отношении врага. Человека, который разрушил мою жизнь и стал тем, кто открыл мне прелести плотских утех.

— Отойди, — прошу, отталкивая. Еле стою на ногах, пытаясь привести себя в приличный вид. Но помада размазалась, а по щекам видны следы потёкшей туши. — Кошмар.

Это все не считая порванных лямок платья и помятой юбки. И как в фильмах после секса герои вообще куда-то идут? У меня до сих пор дрожат ноги.

На мои плечи падает тяжёлая ткань, которая оказывается пиджаком.

— Пошли, выведу тебя через черный ход.

— Мне не нужна твоя помощь, Бауэр. Не думаешь же ты, что короткий секс что-то изменит в моем к тебе отношении. Считай, что я просто поимела тебя.

— Все-таки актриса ты посредственная, — открывает он двери, выглядывает, потом машет мне. Я вздыхаю. Не хочу его помощи, но сейчас у меня просто нет выбора.

Глава 22.

Нас выводят через черный ход, где Бауэр грубо тащит меня к машине. К своей. Вокруг его люди. Их так много, и вся эта ситуация кажется мне дико некомфортной и угрожающей.

— Я не сяду с вами в одну машину, — вбиваю каблуки в асфальт. Торможу, привлекаю к себе внимание. Бауэр поворачивается ко мне, задирает брови почти до самой линии волос.

— Трахаться можешь, а в одну машину не сядешь?

— Откуда я знаю, что у вас в голове. Секунду назад вы меня убить хотели. Отвезете в лес яму себе рыть, а у меня маникюр.

— Маникюр, блять, — усмехается он, подходя излишне близко. Меня уже и саму не радует, что я поддалась собственной, неизвестно откуда взявшейся похоти. Меня как переклинило. Вот оно, то самое состояние аффекта, когда не можешь контролировать свои действия. И я вроде бы помню, как все было, но кажется, что было не со мной.

Мы продолжаем прожигать друг друга взглядами, а потом Александр резко отпускает мою руку, по которой сразу бегут колючие мурашки, словно она затекла.

— Думаю, ты понимаешь, что если бы я хотел тебя убить, ты бы давно украшала бетонную кладку одного из моих зданий.

— Думаю, раньше ты надеялся, что я исполню приговор сама. Так что теперь я в настоящей опасности.

— Думаешь, я буду умолять тебя поехать с собой? Парни, по машинам.

Он просто берет и уезжает, даже не пытаясь меня уговорить. Оставляет в своем пиджаке одну посреди улицы-колодца, можно сказать, подворотни.

Дергаюсь от уличных звуков. Кто-то кричит, кто-то скребет по стеклу, где-то лает собака. Я наконец отмираю и заказываю себе такси, чтобы поскорее убраться отсюда. И как минимум смыть с себя следы Бауэра.

Дома тщательно проверяю, заперта ли дверь, потом долго отмокаю в ванной, щедро налив себе пены с запахом лаванды. Но даже она не перебивает терпкий запах кожи Александра, который словно ко мне прилип.

Беру телефон, на который уже который раз названивает юрист.

— Алла, куда же вы пропали? И на звонки не отвечаете. Заставили меня поволноваться.

Ну хоть кто-то обо мне волнуется. Наливаю себе ледяной воды с лимоном, смотря, как дольки лимона плавают среди льда. Остро чувствую свое одиночество. Раньше казалось, что чем больше людей вокруг, тем более счастливым будет человек. А по факту? Я пропала, я ушла из ресторана, более того, уехала на такси. И волновался только юрист, который надеется поиметь с меня приличный гонорар.

Грустно это. Ужасно, на самом деле.

Вот так закопал бы меня Бауэр, и многим стало бы легче. И не стало бы Аллы Лисовской. Посредственной актрисы, как говорит великий Александр. Может, и Глеб так думал всегда? Может быть, вообще все лгут мне о моем таланте, а на самом деле смеются за спиной?

Ну ведь не может же быть такого, чтобы за столько лет ни один человек не полюбил меня по-настоящему? Неужели только мой ребенок может показать мне, что такое настоящая любовь, когда несмотря ни на что, вопреки, сквозь боль и слезы.

Так, долой пессимизм.

Стираю набежавшие слезы, сдавившие грудь.

— Мне просто стало плохо. Спасибо за ваше беспокойство. Завтра все в силе? Во сколько мне подъехать?

— Часов в одиннадцать было бы отлично.

Замечательно, хоть на массаж схожу. Мне нужен хоть какой-то антидепрессант, раз уж алкоголь теперь недоступен.

Позже, уже высушив волосы и наложив на лицо маску, слышу, как звонит телефон.

Первая предательская мысль, что это Глеб. Что он все осознал, понял и вообще все вернется к прежним временам. Но умом понимаю, что обратно уже не повернуть. Теперь только вперед, даже сквозь острые осколки стекла. Сквозь боль и кровь.

Подхожу к телефону, на котором высвечивается незнакомый номер. Мажу руки кремом, гадая, кто бы это мог быть так поздно? Спам, номером ошиблись, а может, это тот, для кого секс стал таким же откровением и такой же неожиданностью. А с чего бы Александру мне звонить? Обсуждать нам больше нечего, если только он не планирует и правда меня убить. А насчет Ромы я все ему сказала. Я прекрасно помню, как жаждал Рома внимания брата, который, по сути, заменил ему отца. Но тот все время был сначала на разборках, потом сел в тюрьму, потом отправился в горячую точку. И столько неотвеченных писем, и столько бессмысленных звонков. А теперь Александра накрыло чувство вины, ответственность за которую он решил переложить на мои хрупкие плечи.

Хуже всего то, что я и правда немного ответственна. Хотя бы за то, что так увлеклась своей карьерой, что забыла о человеке, который по-настоящему меня любил.

Может быть, мое одиночество — та самая карма за забытого лучшего друга, за брошенного парня, которым я пренебрегла.

«Возьми трубку, Алла» — подтверждает мою теорию сам Бауэр, продолжая звонить и звонить. Хорошо, что музыка ненавязчивая. Можно слушать и слушать, а еще думать о том, что мне давно пора навестить старого друга и попросить у него прощения.

Наутро, перед тем как поехать к Герману, я беру билет до Ромашкино. Удивительно, что ехать всего несколько часов на поезде. А казалось, это очень далеко. Целая жизнь, чтобы добраться домой.

Туда, где я когда-то была действительно счастливой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Туда, где я строила планы и мечтала о лучшей жизни.

— Алла, буду с вами честен. Я бы на вашем месте пообщался с Бауэром.

— Что? — давлюсь водой со льдом. Смахиваю капли с рубашки. — Это шутка?

К щекам приливает жар при мысли, что мне еще раз придется пережить с ним встречу. Нас больше ничего не связывает. Зачем мне с ним встречаться?

— Дело в том, что он мог бы аннулировать договор или, к примеру, оформить театр на вас в аренду. Тогда вашему мужу ничего не останется и не придется отдавать возмещение крупной суммы.

— Вы не понимаете, о чем просите. Да и Бауэр никогда на такое не пойдет. Зачем ему это?

— Вы красивая женщина.

Простой факт, который дает намек на вполне определенные обстоятельства.

— Не продолжайте вашу мысль, иначе эта встреча будет последней. С Бауэром нас больше ничего не связывает, — кроме, возможно, ДНК, которая растёт во мне. — И больше к этой теме мы не вернемся.

— Ну хорошо. Вы уже убегаете?

— У меня поезд. Моих спектаклей на выходных обычно нет. Всего доброго. Жду других вариантов.

— Попробую поискать, — прощается со мной юрист, а я беру такси и отправляюсь на вокзал. Там нахожу свой VIP-вагон, где мне отведено купе СВ.

Поезда я обожаю. Мерный стук колес вводит меня в транс, позволяя подумать о вечном или проиграть в голове очередную роль.

Я показываю паспорт, иду по вагону и наконец нахожу свое купе.

Открываю дверь, чувствуя присутствие попутчика. Поднимаю глаза, но моя вежливая улыбка тут же растворяется в гримасе ужаса, когда я понимаю, кто им будет.

— Бауэр…

— Лисовская…

Глава 23.

Тут же разворачиваюсь, чтобы уйти, просто покинуть поезд, пересесть на другой или вообще остаться в столице, но меня резко дергает в сторону, когда вагон начинает двигаться.

— Даже не знал, что ты такая трусиха.

Ладно. Алла, это вагон в общественном поезде. Убивать и насиловать меня тут он не будет, а ты должна перестать себя вести как мышка с кошкой. Просто повернись и прими факт того, что вам придется пережить эту поездку. Что бы он тут ни делал, эта богатая сволочь.

— На «ты» мы не переходили, Александр, как вас там. Так что не тыкайте мне, — поворачиваюсь, ставлю сумку на сидение и наконец встречаюсь взглядом с личным дьяволом.

— Сергеевич, я. И думаю, тот факт, что мой член уже побывал в самых укромных уголках твоего тела, позволяет мне не только тыкать тебе, но и тыкать в тебя.

— Какая пошлятина. Недостойно олигарха или кто вы там.

— А по-твоему, все олигархи должны быть воспитанными додиками и читать поэмы?

— Ну, думаю, многие на это очень надеются. Никому не приятно осознавать, что там у руля стоят обыкновенные быдла, которым повезло.

— Тогда они будут разочарованы. Потому что в большинстве своем там действительно быдла, которым повезло.

— Радует, что вы хотя бы самокритичны. И в чем же вам повезло?

— Как и ты, я когда-то встретил человека, который мне помог. Только ноги перед ним раздвигать не пришлось.

— Я влюбилась, Бауэр, а не ноги раздвигала. Слышали когда-нибудь об этом светлом чувстве?

— Читал, что оно убивает и сводит с ума. Удобно, кстати, когда объект влюблённости — столичный режиссёр? Никакого конфликта, драмы, все легко и просто.

— Вы просто невозможны, и эта беседа потеряла для меня интерес.

— Конечно, потеряла, это же не беседа про театр, который ты хочешь отжать при разводе.

— Да как вы… — поднимается во мне возмущение. То есть он все знает. И наверняка тут не случайно. Еще и слово-то какое подобрал. Отжать. Скотина. Придурок. И я надеюсь, он читает все нелестные эпитеты в свой адрес в моем взгляде. — Вас Герман подослал? Чтобы я, так сказать, поняла свое истинное место? Неужели он настолько плохой юрист, что не может сделать элементарного?

— Ну, Герман — слишком мелкая фигура, чтобы меня подсылать, но направление мысли верное. Единственный способ оставить театр себе — это умаслить меня, Алла.

— Великолепно! И вы взяли билет в мое купе, чтобы я вас умасливала? Не дождетесь. Даже в первый раз я отказалась, сбежала, а вы заставили меня. Наверняка по согласию вас уже давно не возбуждает. Вы из тех людей, пресыщенных богатством и согласием, которые…

— Заканчивай. Слышала, что ум женщины в умении вовремя заткнуться?

— И кто это сказал?

— Я. И твои слова опровергает тот факт, что в ресторане ты сама мне отдалась. Как ты выразилась, по согласию.

— Это было помешательство, не более. В том состоянии я вполне могла вас и убить.

— Верю, я сам был на распутье… — Откидывается он на спинку, продолжая оценивать мой внешний вид. Даже захотелось достать зеркало и проверить, все ли нормально с прической или макияжем.

На распутье он был… И ведь не врет. Потому что я прекрасно его понимаю.

На этом наш диалог можно считать исчерпанным, тем более что я убегаю из купе в вагон-ресторан, чтобы наконец что-то бросить в рот. Не ела со вчерашнего дня, а мне нужно помнить, что кормлю я теперь не только себя, и мне нужно немного больше, чем семечко…

Наслаждаюсь рыбным соте с овощами, запивая это все гранатовым соком, когда напротив меня падает Бауэр. Да сколько можно!

— Умасливать вас должна я, а преследуете меня вы.

— Просто других свободных мест нет.

— Могли бы подсесть вон к той даме, посмотрите, как она пожирает вас глазами, — киваю на женщину преклонного возраста в шикарном меховом манто, которая смело салютует Александру. Он даже усмехается, что позволяет мне впервые увидеть его улыбку. Тяжело, наверное, ходить с вечно каменным лицом. Хотя, может, он только со мной такой? Грубый, жесткий, злой. А с друзьями и любовницами настоящий весельчак, способный разбавить скуку отличной шуткой. В том, что у него есть чувство юмора, я почему-то не сомневаюсь. Оно есть у всех людей, не обделенных интеллектом.

— Какое вино пьете? — нагло собирается взять мой бокал Александр, но я успеваю его перехватить. Мне не очень хочется объяснять, почему я, любящая винишко, вдруг перешла на гранатовый сок. Еще и развод. Как быстро он сложит два и два и, как Глеб, начнет требовать аборта. Только в отличие от мягкотелого Глеба, этот лично отведет меня под нож.

— Вкусное. Сладкое. Я закажу вам такое же, — подзываю официанта и прошу принести шардоне. Это всё, что я видела нормального в их меню.

— Итак, Алла, расскажите мне, что вам понадобилось в Ромашкино?

Ага, вот прямо так взяла и начала исповедоваться о внезапном чувстве вины. Не очень хочется видеть превосходство на его лице.

— У меня там мама все еще живет.

— А вы еще не забыли, как она выглядит?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет, у меня есть фотография.

— Это радует. А если правду? Скажите мне хоть раз правду, Алла. А то мне кажется, вы так привыкли играть на сцене, что давно забыли, что такое быть с людьми откровенной и честной.

— Если бы люди говорили только правду, то мир бы давно разрушился под давлением недовольных. Правду никто не любит, уверена, даже вам больше нравится, когда ваши любовницы имитируют оргазм, а не просят поднажать.

Бауэр поднимает уголок рта, а в глазах разбегаются крошечные мимические морщинки, словно он сейчас рассмеется. Он даже закашливается и все-таки отбирает мой бокал. Потом откашливается еще раз.

Совершенно не по-олигарски.

Я закатываю глаза, поднимаюсь и бью несколько раз по его твердой спине, чтобы он не умер у меня на глазах. Но внезапно он начинает задыхаться, а лицо покрывается крупными пятнами, пугая меня до жути.

Аллергия. Рома тоже был аллергиком. У того криптонитом была клубника, а у Александра, очевидно, гранат. Я тут же оббегаю стол и, пока официанты мечутся, не зная, что делать, роюсь по карманам Александра.

Здесь точно что-то должно быть.

Настолько предприимчивый человек обязательно будет таскать с собой шприц с чем-нибудь антигистаминным. И я оказываюсь права. Нахожу шприц во внутреннем кармане и делаю укол в бедро.

Тут же отхожу назад, смотрю на до ужаса испуганных официантов, на примчавшегося начальника поезда и даже врача, оказавшегося поблизости.

— Вы молодец, — хвалит он и осматривает Бауэра. — Ему надо прилечь. Давайте отведем его в купе. Какой вагон?

— Седьмой, — вздыхаю, понимая, что мне еще и ухаживать придется за своим врагом.

Интересно, какая аллергия будет у моего ребенка.

Ну то есть, не факт, что они с Бауэром как-то связаны, но я точно буду носить с собой шприц, чтобы быть готовой ко всему.

Глава 24. Бауэр

Просыпаюсь с опухшей башкой, как бывает после попойки или отравления чёртовым гранатом. Тот факт, что у великого и ужасного Бауэра вообще есть слабое место, заставляет меня открыть глаза и резко встать. Но в глазах моментально темнеет, и я опускаюсь обратно на подушку. Поворачиваюсь на бок и замечаю Аллу. Она спит как ребёнок, подложив ладошку под голову. И даже в таком виде она выглядит очень сексуально. Особенно волосы, которые волнами тянутся в область декольте. Груди, которой явно стал мал тот лифчик, что на ней.

Она словно чувствует мой взгляд и вскоре открывает глаза, затягивая меня в их омут. Нужно что-то сказать, Саш. Выговорить чёртово «спасибо». Но точно не пялиться, как юнец, который впервые в жизни увидел бабу с сиськами.

Самый ужас в том, что я бы отбил ее у брата. Может быть, попозже, но я бы все равно ее трахнул. Неадекватная реакция у меня всегда была на неё.

Я по-настоящему увидел её, когда вернулся из-за решётки. Ей уже восемнадцать, она красивая до одури и невеста брата. Охренеть просто. Тогда я просто смотался в столицу, встретив человека, который очень быстро помог мне добиться успеха в авторитетном бизнесе. А может, помогла злость, когда я понял, что из-за этой жадной суки погиб мой брат. Злость помогла добиться всех поставленных целей, чтобы поставить на колени эту тварь.

Тварь, которая спасла мне жизнь, несмотря на то, что я сломал ее.

— Ты могла дать мне умереть.

— Я бы не смогла. Не суди всех по себе.

Не могу больше на неё смотреть, тянет перепрыгнуть через проход и выебать ее на узкой кровати купе. Держать за волосы и натягивать как куклу. Я уже устал считать, сколько раз проделывал всё это с ней в мыслях.

Она — мой гранатовый сок, способный убить. Кстати…

— Почему ты пьешь гранатовый сок? Ты же вино любишь.

— А ты прямо знаешь, что я люблю.

— Прежде чем подкатить к твоему мужу с предложением, я досконально изучил твою жизнь.

— Извращенец.

— Ну так что?

— Я не могу попить сок без того, чтобы ты начал меня в чём-то обвинять? — поворачивается она на спину, тянется, вынуждая пялиться на то, как футболка натягивается на её совершенной груди с торчащими сосками, твою мать.

— Дашь попить умирающему? Не могу сам дотянуться.

— Тебя убьёшь, ага, — раздражённо садится на диване, берет бутылку и протягивает мне.

— Тяжело пока руками шевелить. Поднеси воду к губам. Дай напиться.

Она, ни о чем не подозревая, спокойно открывает бутылку и уже подносит ее к моим губам, позволяя хорошо взять в рот воды и тут же схватить Аллу за плечи, перевернуть на спину. Бутылка валится на пол, а я оказываюсь сверху. Она возмущённо корчится, открывает рот, чтобы высказаться, но я успеваю наполнить ее рот водой и заткнуть губами.

Она удивлённо моргает, глотает воду, а затем не шевелится, пока я коленом раздвигаю ее ноги в брюках, упираясь стояком чётко в лобок.

Поцелуй прохлады и сладости, словно фруктовый лед. Я ласкаю языком ее язык, обняв руками талию.

— Бауэр! — кричит она, как только перехожу на шею, лижу венку языком. Господи, сдохнуть можно, как хочется затолкать член в ее дырку. — Что вы себе позволяете?! Обманули меня!

Дёргается она, пытается меня с себя спихнуть, но я только сильнее давлю стояком, руками веду по животу и выше к груди, что оказывается в моих пальцах.

— Александр, прошу, не надо этого делать, — умоляет она, чуть ли не плача, но я слизываю ее слезы, поднимаюсь на локтях, чтобы перевернуть чертовку на животик, как вдруг оказываюсь на полу, с ушибленной столом головой.

— А, черт, убить меня хочешь, ведьма?

— Будете знать, как меня насиловать.

— Да ты сама же хочешь!

— Моё тело, отвечающее на ваши манипуляции, не гарант того, что я хочу стать вашей подстилкой.

— Ага, ты хочешь стать единственной владелицей театра.

— Что? — застывает она, медленно поправляя футболку, чуть натягивая ее на груди. — Да как вы…

— Почему ты стыдишься этого? Ну, хочешь и хочешь. После того как он, по сути, тебя променял на другую, вполне закономерное желание. И я даже готов тебе в этом помочь.

— В знак благодарности за спасённую жизнь? — с надеждой спрашивает Алла, собирая руки в молитвенном жесте, а я усмехаюсь.

— Ну уж нет. Я пойду на преступление, сознательно подделаю документы, чтобы театр стал целиком твоим. И за это спасённой жизни мало.

— Тогда что? Секс? Так банально?

— Не оскорбляй себя. Секс с тобой банальным быть не может. Ты права. Секс. Регулярный. Качественный. Обещаю партнёрам тебя на ночь не сдавать в аренду, буду пользоваться сам.

— Спасибо, как мило. Я должна расплакаться от умиления? Ты совсем больной?! Ты хотел убить меня, а теперь предлагаешь стать любовницей?

— Ты уже ею стала, Алла. Но мне не хочется вылавливать тебя по туалетам и поездам. Хочется нормально трахаться, тогда, когда мне удобно.

— Ну извини, что вывела тебя из зоны комфорта. И на твой вопрос — «нет». Я сама разберусь с мужем без помощи моей промежности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Бауэр усмехается, кивает, откидываясь на спинку сидения.

— У меня такое ощущение, что у тебя есть какой-то козырь, о котором ты молчишь. Не может же умная женщина верить, что сможет выиграть это дело.

— Ну, не выиграю — всегда смогу перед тобой раздвинуть ноги.

— Если ты дашь документам ход, то обратно отмотать не получится. Так что решай сейчас: или со мной, или сама по себе.

Глава 25. Алла

Мне нечего ответить на его предложение, потому что я ещё верю, что смогу забрать театр себе. Тем более что, начав так называемые отношения, я уже не смогу скрывать беременность. Так что мне надо как можно быстрее избавиться от Александра и его настойчивого внимания.

Как только поезд тормозит, я подхватываю сумку и бегу из вагона прочь. Бауэр и не пытается меня догнать, но, пока я бегу по перрону, чувствую в спину прямой взгляд, словно выстрел, от которого пробирает до костей.

Добегаю до станции такси и беру машину до своего родного дома, где прожила все детство. Еду по городу, рассматривая, что изменилось в Ромашкино. Вроде бы и ничего, но половина магазинчиков, куда мы бегали покупать жвачки, закрылись. Но зато появилось много парков. Даже удивительно. И выросло несколько новых новостроек, очень ярких. Можно даже сказать, что Ромашкино стало настоящим Ромашкино, как поле, в которое можно уткнуться. Тут нет грязи столицы, тут нет серости от выхлопных газов, и пробок тут нет. Несмотря на конфликты с матерью, тут я была по-настоящему счастлива. Тут был мой дом.

Дом, в котором я выросла, тоже покрасили. Он теперь стал ярко-бежевым, хотя был серым, сколько себя помню. И площадку починили, поставили много каруселей и горок. Рай для детей.

Я поднимаюсь в квартиру к матери, надеясь, что она дома и не пошлёт меня куда подальше.

Собираюсь с мыслями и нажимаю на звонок.

Прислушиваюсь. Шаркает тапочками. Открывает и удивлённо застывает. Осматривает меня с ног до головы. Сама не знаю, что чувствую, ведь вижу ее впервые за шесть лет. Раньше только редкие разговоры по телефону, да и те всегда заканчивались ссорой.

— Привет, мам, я беременна.

— Ну, слава богу, а я думала, так и будешь скакать по свету стрекозой. Ну что встала, заходи. Тапочки надень.

— И руки с мылом помой, — вспоминаю ее наставления, а последнее мы говорим уже вместе. — Два раза.

Мы смеемся и после всех процедур идём пить чай с пирожками.

— Для кого пекла? Мужчина новый?

— Да кого там. Хотела Зинке-соседке отнести. Будет теперь что обсудить. А знаешь, мы тут твоего Рому обсуждали. Она же через стенку от них живет. Так вот она слышала, как в тот день они ругались.

— Ругались? О чем?

— Ну кто ж их знает, но он вроде как за тобой ехать хотел, а Света отговаривала. Он даже билеты уже купил. Зинка видела, как он с вокзала шел, а мать за ним семенила.

— А потом?

— А потом он с собой покончил. Забыла, что ли?

— Ясно, — подозрительно это все. Но вряд ли Бауэр посмеет свою мать в чем-то обвинить. — Город не узнать.

— Да не говори. Как Бауэр своего человека посадил в кресло мэра, так сразу все цвести и пахнуть стало.

— Бауэр? Ты не говорила.

— Да чего я тебе рассказывать буду. У тебя там свои дела. Ваш дом культуры, кстати, сносить хотят.

— Что? А Марина Павловна? Почему она ничего не сделала?

— Да куда она только не ходила. Чего только не делала. И демонстрации устраивали. Аварийный признали и все, хотя ему еще стоять сто лет.

— А как признали тогда?

— Да как это обычно делается. Прислали эксперта, он что нужно подрисовал, и всё. Место там больно выгодное, в центре города. Вот и воюют за него.

В голове все кружится и вертится. Но не верится, что ДК, где я сыграла столько ролей, могут снести. Просто вот взять и снести.

В своей комнате, в которой мама так ничего и не поменяла, я долго рассматриваю фотоальбомы. Где-то даже молодой Александр засветился. Ещё не такой хмурый, чем-то очень напоминающий Рому. Ну и Рома… Его тут так много, что наворачиваются слезы.

А вот последняя. Снятая на дешёвую мыльницу, которую он подарил мне на восемнадцать. За день до моего отъезда.

И я вспоминаю тот вечер так ясно, словно он был вчера.

Мы сидим на трубах за гаражами — наше место. Ржавые, тёплые от дневного солнца. Снизу тянет речной тиной и полынью. Рома крутит в пальцах травинку и не смотрит на меня. Рыжая чёлка падает ему на глаза, и мне, как всегда, хочется её убрать.

— Я уезжаю, Ром.

— Знаю. Вся улица знает. Твоя мама Зинке рассказала, а Зинка — всем.

— Я хотела сама.

— Ну вот, сама и сказала.

Он улыбается. Он всегда улыбается, даже когда больно, — у него это получается лучше, чем у меня на сцене.

— И замуж за тебя я не выйду. Прости.

Травинка в его пальцах ломается пополам.

— За этого? За артиста?

— Не знаю. Может быть. Ром, дело не в нём. Дело во мне. Я тут задыхаюсь. Я хочу, чтобы меня видели не только на смотре самодеятельности. Понимаешь?

Он долго молчит. Над рекой кричит какая-то птица.

— Понимаю, Лиска. Ты всегда была слишком хороша для этого города.

— Ты не злишься?

— Злюсь. Немножко. — Он наконец поворачивается, глаза у него мокрые, но он смеётся. — Только ты там без меня пропадёшь. Кто тебе будет текст по ночам подавать? Кто будет врать, что у тебя самая красивая Джульетта?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты не врал.

— Не врал, — соглашается он. — Вот что. Устроюсь где-нибудь, денег подкоплю — и приеду. Хоть грузчиком в твой театр. Буду декорации таскать и смотреть на тебя из-за кулис. Ты даже не заметишь.

— Заметила бы.

— Тогда тем более приеду.

Я засмеялась и толкнула его плечом. Я думала, это шутка. Красивая, грустная шутка, какими он всегда прикрывал то, что болит.

— Ро-о-ома! Домой! — разносится над гаражами голос тёти Светы. Резкий, как удар по жести.

Он вздрагивает. Весь, целиком, как ребёнок, которого застали за чем-то запретным. Спрыгивает с труб.

— Иду, мам!

— Ром, тебе восемнадцать, — фыркаю я.

— Ей не объяснишь. С тех пор как Сашка уехал, она меня как на поводке держит. Боится, что и я сбегу. — Он мнётся, потом быстро целует меня в макушку. — Позвони, как доедешь.

— Ладно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я позвонила. Он ответил, мы проболтали час, он смеялся, расспрашивал про Москву, про метро, про общагу. Через неделю я позвонила снова — и услышала только длинные гудки. И на следующий день. И через месяц.

Я решила, что он всё-таки обиделся. Что ему так проще — вычеркнуть меня. И, если честно, мне тоже так было проще.

Теперь я смотрю на его улыбку на фотографии и думаю: а если трубку просто некому было взять?

Я трогаю кончиками пальцев его губы, которые были такими мягкими и нежными в поцелуях, так смешили меня всегда, и шепчу:

— Прости меня, мой мальчик. Прости, что я оказалась такой сукой. Прости, что бросила тебя. Я должна была взять тебя с собой. Должна.

Быстро переодеваюсь и бегу к нему на кладбище. Убираю засохшие цветы, смотрю на красивый памятник и фотографию с солнечной улыбкой.

— Вот я и пришла, мой хороший. Злишься, наверное? Не злись. А хочешь, хочешь, я сына в твою честь назову? И мы снова будем вместе. Знаешь, я почему-то уверена, что он будет похож на тебя. И я больше никогда, никогда тебя не брошу.

Рядом хрустит ветка, и я дёргаюсь от испуга, падая на траву, растущую вокруг могилки.

Бауэр стоит надо мной, закрывая солнце. Возвышается горой. Меня охватывает страх. Что он мог услышать? Что понять? Какие сделать выводы? Как скоро он поймёт, что ребёнок может быть от него, и отправит меня на аборт? Насильно. Из всего, что со мной произошло, это будет худшим наказанием.

Глава 26.

— Почему-то я знал, что ты придёшь сюда.

Голос у него низкий, хриплый, будто он долго молчал. Я поднимаюсь с травы, отряхиваю колени и только потом решаюсь посмотреть ему в лицо.

Он стоит против солнца, и черты расплываются в контровом свете, как на старой засвеченной фотографии. Видно только силуэт: широкие плечи, тёмный пиджак, чёрный пакет в руке. И глаза. Даже в тени я чувствую, как они меня разглядывают. Мои заплаканные щёки. Пучок травы, прилипший к юбке. Ладонь, которую я по привычке прижала к животу.

Я быстро убираю руку.

— Ну да, — говорю как можно небрежнее, — я для этого и приехала. Увидеться с лучшим другом.

На слове «другом» что-то дёргается у него в лице. Едва заметно, как от сквозняка.

— Увиделась? Вали отсюда. Хочу с братом пообщаться.

Он проходит мимо меня к памятнику, так близко, что рукав пиджака задевает моё плечо. Пахнет табаком, дорогим одеколоном и почему-то землёй. Будто он уже бывал здесь сегодня. Или вообще отсюда не уходил.

Останавливается у плиты и долго смотрит на фотографию. Рома улыбается с неё во весь рот, солнечный, рыжий, вечно восемнадцатилетний. А его брат смотрит на него сверху вниз, и на лице у него ничего нет. Совсем ничего. Только желваки ходят под кожей.

Мне вдруг становится его жалко. Этого огромного, страшного человека, который ломает чужие жизни. Он стоит у могилы младшего брата, сжимает пакет так, что белеют пальцы, и не знает, куда деть руки.

Глупость. Он меня ненавидит. Он хотел, чтобы я сдохла.

— Ладно, — говорю я. Глупо спорить с психом.

Делаю несколько шагов к выходу. Тропинка между оградками узкая, заросшая. Под ногами хрустит прошлогодняя листва. Я почти дохожу до поворота, когда вдруг понимаю, что не могу просто так уйти. Слишком много вопросов. Слишком долго я об этом думала.

Я оборачиваюсь.

— А ты знал, что он собирался в столицу? Даже билеты купил.

Бауэр не поворачивается. Только плечи напрягаются под тканью пиджака.

— Ерунда. Он, как ты уехала, сразу в депрессию впал и никуда не ходил.

Слишком быстро. Слишком гладко. Так отвечают выученный текст, а не то, что помнят сами.

— Это тётя Света тебе сказала?

Вот теперь он оборачивается. Медленно. Солнце уходит за облако, и я наконец вижу его лицо. Тёмные глаза сужаются, как у зверя, который почуял чужой запах на своей территории.

— Алла. Ты что-то хочешь мне сказать? Говори прямо. А нет, так вали отсюда.

Я молчу. Что я могу сказать? Что соседка слышала крики за стеной? Что его мать бежала за сыном в тапках? Он и слушать не станет.

Бауэр отворачивается. Достаёт из пакета бутылку водки, две гранёные рюмки и банку огурцов. Ставит всё это на низкую скамеечку у оградки, аккуратно, по-хозяйски. Свинчивает крышку одним движением. Наливает.

Две рюмки. Для себя и для брата.

Я уже шагаю назад, когда он кивает на этот маленький поминальный стол.

— Выпьешь со мной?

Это так неожиданно, что я теряюсь. Он не смотрит на меня. Смотрит на рюмки. И голос у него вдруг становится другим. Без угрозы. Почти человеческим.

— Мне нельзя, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Но могу постоять рядом.

И тут же прикусываю язык. До боли, до металлического привкуса во рту.

Дура. Какая же ты дура, Лисовская.

Я отступаю ещё на шаг, ещё, стараясь не смотреть на него. Может, он не заметит. Не расслышит. Не придаст значения. Мало ли почему женщине нельзя пить. Антибиотики. Давление. Диета.

— Стоять.

Одно слово. Негромкое. Но я замираю, как вкопанная.

Он опрокидывает в себя рюмку, не морщась. Вторую ставит на гранитную плиту, прямо под фотографией Ромы. Аккуратно, ровно по центру. Потом медленно поворачивается ко мне всем корпусом.

Блин. Блин, блин, блин.

— Почему тебе нельзя?

Взгляд у него теперь совсем другой. Цепкий. Внимательный. Как будто он перебирает в голове какие-то карточки и складывает их в одну колоду.

— И вино ты пить перестала. — Шаг ко мне. — В поезде гранатовый сок. В ресторане гранатовый сок. — Ещё шаг. — И на развод подала.

Блииин…

Он смотрит на мой живот. Всего секунду. Но мне кажется, что его взгляд проходит насквозь, через платье, через кожу, прямо туда, где в темноте бьётся маленькое сердце размером с рисовое зёрнышко.

Если он поймёт… Если хотя бы допустит… Он же лично отвезёт меня в клинику. Ему не нужен ребёнок от женщины, которую он ненавидит. Ему не нужно ничего, что напоминало бы о той ночи.

— Мне пора, — бросаю я, разворачиваюсь на каблуках и почти бегу.

— А ну иди сюда, Лисовская!

Тропинка петляет между оградками. Кресты, звёзды, чужие имена и даты мелькают по бокам. Каблуки вязнут в земле, ветки цепляются за юбку. Я не оглядываюсь. Слышу за спиной тяжёлые шаги, сбившееся дыхание, хруст веток под его ботинками.

— Стой, сказал! Хуже будет!

Ворота. Я вылетаю за ограду кладбища, на поросший травой пригорок, и уже вижу внизу дорогу, остановку, спасение…

Он настигает меня в два прыжка.

Хватает за руку, рывком разворачивает, и мы вместе падаем на траву. Земля уходит из-под ног, мир переворачивается: небо, трава, его плечо, снова небо. Мы катимся с пригорка, сминая сухие стебли, и останавливаемся только внизу, под старыми берёзами, у самой кромки леса.

Он нависает надо мной. Тяжело дышит. Волосы растрепались, на щеке ссадина от ветки. Колено вдавливается в траву между моими ногами, удерживая, не давая вырваться.

— Что ты там говорила? — хрипит он.

И молчит. Ждёт ответа. А я смотрю на него снизу вверх и понимаю: сейчас спросит прямо. И я не смогу соврать. Не под этим взглядом. Не так близко.

У меня два выхода. Соврать и провалиться. Или отвлечь его. Тем, что интересует его гораздо сильнее, чем моя матка и её содержимое.

Его взгляд скользит по моему лицу. По губам. По шее, где бешено колотится пульс. Ниже, к вырезу платья, сбившемуся после падения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Красивая ты сука, Алла, — выдыхает он почти с ненавистью. Будто это я в чём-то виновата.

Я не думаю. Если начну думать, то струшу.

Обнимаю его за голову и сама прижимаюсь к его губам. Твёрдым, жёстким, обветренным, с привкусом водки. Целую так, как не целовала никого и никогда: отчаянно, жадно, будто от этого зависит моя жизнь.

А может, и зависит.

Секунду он не двигается. Словно не верит.

А потом будто просыпается ото сна и с низким рыком бросается задирать мою юбку.

Глава 27.

Только вот отдаваться в мои планы не входит.

Отвлечь поцелуем, перевернуть на спину этого здоровяка, а потом просто рвануть от него как можно дальше.

Но все оказалось не так просто. Александр не собирался сдавать позиции, ни на мгновение не отдавая пальму первенства, продолжая плотно вжимать меня в землю, сминая траву. Господи…

Нахлынувшие ощущения парализуют.

Не шевелюсь, слабо надеясь, что он вспомнит, где мы и кто мы, и встанет. Отойдёт. Снова крикнет, как ненавидит.

Но вместо этого окунаться в слабость начинаю я сама.

Пьянящий мужской запах мешается с ярким ароматом смятой травы.

Во время падения моя юбка задралась выше колен.

Теперь его колено оказалось между моими ногами.

Я остро чувствую все несовершенства ткани его брюк, что царапают нежную кожу, ещё больше будоража тело.

И надо бы уже заканчивать это безумие, но чем больше мы целуемся, тем сильнее возбуждение накатывает волной, затмевая разум.

— Сдохнуть, как хочется тебя трахнуть, — бормочет он, поднимая голову и тут же принимаясь вылизывать мою шею, словно зверь перед тем, как надкусить добычу.

Судорожно сглатываю, пытаясь шевелить губами, но получается лишь часто дышать, издавая неприличные стоны.

Бешеное желание отдаться мучает всегда, как только мы видимся, независимо от слов и действий.

Это просто факт, с которым пора смириться, пожалуй: я не могу ему сопротивляться.

Отчаянно упираюсь руками в его грудь в последней жалкой попытке остановиться, но в следующую секунду чувствую под своими ладонями его тугие соски.

Мои давно ноют и горят в жадном ожидании.

Бауэр замирает, нависая, поставив руку рядом с головой и разглядывая меня с головы до груди.

Желание изводит, как и эта тишина, нарушаемая лишь шумом листьев и тяжёлым дыханием.

И сдаться хочется гораздо сильнее, чем убежать.

Слиться с ним, с природой в этом странном, почти волшебном моменте. Ведь что может быть естественнее, чем совокупление двух животных на природе?

Темные зрачки Бауэра расширяются, словно он читает мои мысли.

А я уже не могу остановиться, прийти в себя, стать человеком.

Вместо этого медленно вожу ладонями по мощным мышцам груди, время от времени возвращаясь к напрягшимся маленьким соскам.

Уже не владею собой, хочу его…

Прямо сейчас.

И это взаимно, иначе моя рубашка не слетела бы так быстро, лифчик не опустился бы вниз, позволяя груди ощутить на себе лёгкость ветерка, тяжесть дыхания, влажность языка.

— О Боже, еще…

Александр и не пытается закончить, он только начал.

Терзает, лижет, сосет, так смачно причмокивая, словно пытается меня съесть.

Мощная волна возбуждения рубит собой любые попытки думать. Остаются лишь инстинкты.

Теперь желание поднимается внутри с такой силой, что уже невозможно ему сопротивляться.

Губы Александра вернулись к моим, прилипая надолго.

Мне остаётся только отвечать на его грубые поцелуи, плотно прижимаясь всем телом, пока промежность неприлично трётся о его бедро.

Рубашку я уже сама с него стаскиваю.

Наконец чувствую под своими руками жаркую и скользкую от пота кожу, жёсткие курчавые волосы.

Во всём теле пульсирует кровь, но скапливается в одном месте, которое требует внимания, увлажняясь и горя.

Александр обхватывает руками мою грудь, принимается грубо мять, приказывая:

— Не лежи, ширинку расстёгивай.

А я даже мысли не допускаю, чтобы отказаться, потому что сама очень хочу ощутить всю его силу в себе.

Судорожная дрожь бежит по телу, как только в руке оказывается член, освобождённый из ширинки.

Чуть сдвигаюсь назад, чтобы Бауэр пристроился, сдвинул полоску трусов.

— Быстрее, быстрее, пожалуйста, — молю. Не могу остановиться, словно лечу вниз по тёмному туннелю… Навстречу долгожданной развязке.

Когда член прижимается к половым губам, на миг налетает страх. Пытаюсь невольно отползти, но Бауэр шлёпает ладонью по бедру, плотно фиксируя меня на земле, и хрипло рычит:

— Не дёргайся.

Между ног все мокро, стекает по половым губам, к которым плотно прилегает тёмно-розовая головка, принимаясь давить все сильнее.

Еще. Еще.

Пока член не оказывается внутри наполовину, а Бауэр не начинает шипеть и материться от того, какая я узкая.

Бессильно откидываюсь на траву, смотря на ветки деревьев и рваные куски голубого неба — ощущения нарастают стремительно и бесконтрольно.

Голова кружится, словно я не лежу, а катаюсь на карусели.

Мы с Александром будто превратились в зверей. И больше не могли себя контролировать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я упираю каблуки в траву и сама подаюсь бёдрами вперёд, принимая его целиком.

— Бля… — только и ревёт в голос Бауэр, тут же начиная жёстко вбиваться в мое тело, буквально драть как суку, удерживая одной рукой бедро, другой грудь, продолжая то целовать губы, то кусать их.

Чувствую себя распятой — не в состоянии ни контролировать его толчки, ни реагировать на них.

Только стонать в голос, подчиняясь бешеному ритму толчков, которые направляют моё тело по одному очень чувственному пути.

Очередной мощный удар членом о матку…

Господи!

Кажется, словно молния пробивает моё тело с ног до головы. Бьюсь в конвульсиях, ору, царапаю обнажённые плечи Бауэра, чувствуя, как он даже не пытается снижать темпа, догоняя меня в несколько грубых рывков, тут же заполняя меня до отказа спермой.

Именно в этот момент я почему-то уверена, что мой ребёнок именно от Бауэра. Потому что его молния бьёт чётко в цель.

У такого мужчины по-другому быть не может.

Глава 28.

Глава 18

Когда все заканчивается, просыпается стыд. Он пожирает меня, заставляет прятаться от человека, перед которым только что обнажила душу и тело. Бауэр отваливается в сторону, а я тут же прикрываю грудь одной рукой, другой шаря по траве. На меня падает пиджак.

— Скоро я соберу всю коллекцию, — нужно что-то сказать, чтобы не было так неловко. — Тот у меня до сих пор лежит дома.

— Ты у матери остановилась?

— Ну а где ещё. Город преобразился.

Мы разговариваем так, словно не сгорали только что от страсти.

— Он всегда был красивым, просто ему не хватало финансирования.

— Ты решил эту проблему? А мог бы ещё больше сделать, не купи театр.

— Он тебе ещё нужен? Театр тот? — вдруг спрашивает он, а я сжимаю пальцами ног траву и совершенно не знаю, что сказать.

— Не знаю. А что с домом культуры? Раз уж мы переспали, не мог бы ты посодействовать в его спасении?

Бауэр встаёт, отряхивается, застёгивает ширинку. Протягивает мне руку, а я как-то естественно вкладываю свою ладонь в его огромную лапу. Оказываюсь на ногах, но все ещё смотрю снизу вверх в его серьёзное лицо.

Мы так и стоим, смотря друг на друга. Он ведет рукой вдоль моей щеки, находит шею, чуть сжимая. Я задерживаю дыхание. Умом понимаю, что не будет он меня душить, но все равно страшно.

— Могу и спасти, но за честные ответы на мои вопросы.

— Легко отделаюсь.

— Это как посмотреть. В порядок себя приведи.

Я корчу рожицу и принимаюсь натягивать белье, лифчик, юбку. Волосы закручиваю в гульку, но пиджак не отдаю. Мне в нем тепло.

— Здесь отвечать?

— Нет. Поедим, я что-то проголодался.

В ресторане, куда он меня привозит, мне подают гранатовый сок, который я тут же отпиваю. Смотрю, как сам Александр залпом выпивает стопку водки. Закусывает солёным огурчиком, второй протягивает мне. Вкусно.

— Ты любила Рому? — вдруг спрашивает он, а я на автомате отвечаю.

— Конечно. Всем сердцем. Но как друга.

— Тогда почему голову морочила?

— Саш… Я молодой была, а он был моим лучшим другом. Мне тогда казалось, что нам будет весело вместе, и он бы никогда не предал меня, как это делали мужчины моей матери.

— Но повелась на Глеба.

— Повелась. Глеб был успешным, взрослым, он предлагал мне целый мир. И я не обманывала Рому, сказала все как есть.

— Как он это принял?

— С грустью, но он не уговаривал меня, не ругал, наоборот, сказал, что меня ждет большое будущее. Я не хотела причинять ему боли, Саш, я просто хотела быть актрисой.

— Я винил тебя. Жил с этой злостью все эти годы, мечтая отомстить. Думал, сломаешься. А ты вон какая, непрошибаемая.

— Наверное, просто мне снова есть ради чего жить и работать.

— Ради ребенка?

Дыхание перехватывает. Он понял? Или слышал?

У меня есть время на передышку, когда приходит официант. Мы делаем заказ и продолжаем разговор. Наверное, первый спокойный разговор между нами.

— Не смотри так, просто сложил два и два. Одного не пойму: почему вы разводитесь с Глебом?

Честно? Ну что ж.

— Он не верит, что это его ребенок. И требует сделать аборт.

— Аборт бы решил твою проблему. Все-таки ребенок будет занимать много времени, плюс есть шанс испортить фигуру.

— Это меньшее, что меня волнует. Просто не хочется остаться без средств к существованию и с ребенком, вот я и наняла того юриста.

— То есть ты даже мысли не допустила, что ребёнок может быть от меня?

— Допускала, конечно. Но, учитывая наши отношения, последнее, что я хотела сделать — это поделиться новостью с тобой.

— Справедливо, — нам приносят наши салаты, и мы едим молча, думая о своем. — А теперь?

— А что теперь? Ты перестал меня ненавидеть?

— Ну, ты жива.

— Логично, — усмехаюсь, отпивая сок. — Я на все твои вопросы ответила?

— Еще нет. Изменяла мужу?

— Да. С тобой. Уже три раза.

— Кошмар.

— Согласна, — прячу усмешку за бокалом. Но тут приносят мой рыбный стейк, и снова становится не до разговоров. А потом Бауэр отвечает на телефонный звонок и полностью погружается в работу, кажется, забывая обо мне.

— Поехали, отвезу тебя домой.

— Да я сама могу доехать. Даже дойти, хочу прогуляться. Не провожай.

Пиджак оставляю на спинке стула.

Чувствую взгляд в спину. Ну а что я хотела? Чтобы он тут же мне замужество предложил? Глупо. Да и секс в наше время ничего не значит.

Вместо дома я дохожу до дома культуры. Он прекрасен, как и тогда. Только требуется ремонт. Я набираюсь смелости и вхожу внутрь, поднимаюсь в кабинет к Марине Павловне. Стучусь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Войдите.

Толкаю дверь, взглядом окунаясь в прошлое, где все так же стоят фотографии и дипломы.

— Алла, боже…

Моя первая преподавательница по актёрскому мастерству выбегает из-за стола и тут же берет меня в охапку. Обнимает крепко, а у меня на глазах слезы наворачиваются. Какая же я все-таки бессердечная тварь. Уехала и забыла Ромашкино как что-то страшное. Когда на самом деле только здесь за все эти годы я была по-настоящему счастлива. Даже сейчас у меня стойкое ощущение, что я наконец-то вернулась домой.

Мы разговариваем почти до полуночи. Когда выходим из дома культуры, я вижу машину Бауэра, что удивляет меня безмерно.

— Мы можем вас подвезти, Марина Павловна.

— Вон мой дом, я дойду, а ты поезжай.

— У меня с ним не может быть будущего.

— Может, если ты сама этого захочешь. Он точно хочет, иначе не ждал бы тебя тут целый час.

— А вы откуда…

— Видела в окно, но отпускать тебя не хотелось.

Я иду к машине. И чем ближе подхожу, тем глубже проваливаюсь в пропасть, не зная, какая посадка меня там ждёт. Страшная смерть или мягкие подушки.

Бауэр снимает пиджак, разворачивая его так, чтобы накрыть мои плечи.

— Ты кое-что обещал мне, помнишь?

— Я уже обо всем договорился, завтра можешь обрадовать всех.

Радость буквально плещется из меня. Я благодарна сильнее, чем когда он подписал документы на театр. Потому что… Потому что… Не знаю почему. Ромашкино без дома культуры уже не было бы настоящим. Я обнимаю Александра так крепко, словно собираюсь раздавить. Вжимаюсь в его тело, трепещу от близости. Вдруг оказываюсь прижатой спиной к машине, чувствуя, как объятия благодарности медленно превращаются в другие. Взрослые, волнующие. Я поднимаю лицо с его груди, смотря на губы, подсвеченные уличным фонарем.

Он тянется к моим губам, но за спиной открывается дверь, и мы вместе валимся на заднее сиденье. Дверь тут же закрывается, блокируется, а я уже задираю юбку, смотря, как стремительно Бауэр избавляется от ремня, растягивает ширинку.

— Ведьма, — хрипит Бауэр, погружаясь в меня целиком и до конца.

Глава 29. Бауэр

Дверь захлопывается. Замок щёлкает, и я уже на ней.

Спина Аллы ударяется о кожаное сиденье, пиджак, который я только что накинул ей на плечи, сбивается в сторону.

Она сама тянет юбку вверх — быстро, нервно, пальцы цепляются за ткань. Я не даю себе времени думать. Ремня хватает на один рывок. Ширинка расходится с сухим звуком, член выскакивает уже твёрдый, тяжёлый, пульсирующий от того, как она только что прижималась ко мне на улице.

Трусы у неё тонкие.

Я просто отодвигаю полоску в сторону, не тратя секунды на то, чтобы их снимать. Пальцы скользят по влажному, горячему.

Она уже мокрая. И я на миг заглядываю в бездну. Блять, я всегда спешу ее выебать и даже не разу не взглянул на то, что давно уже принадлежит мне. А там все такое же красивое, как и во всем теле.

— Саш? - испуганно лепечет Ведьма и от этого такого естественного "Саш" хочется волком в голос выть. Хочу еще это слышать.

— Повтори.

— Что? Саш?

— Еще.

— Саша, Саша, Саша

От этого в паху дёргает так, что перед глазами темнеет.

— Ведьма, — вырывается хрипло, и я вхожу одним движением.

Узко.

Так узко, что на секунду перехватывает дыхание.

Головка проходит с усилием, потом дальше, и меня обхватывает полностью — горячо, влажно, туго.

Я вжимаюсь до конца, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг меня, как она выгибается под тяжестью.

Машина тесная.

Колени упираются в спинку сиденья, локоть упирается в дверь, её каблук скользит по коже и царапает. Неудобно. Быстро. И от этого только сильнее хочется вбиваться.

Она вскрикивает — коротко, сдавленно. Я замираю на секунду, вжавшись в неё до упора. Чувствую, как пульсирует внутри. Как горячо. Как она дрожит всем телом. Запах её кожи, духов, который смешался с запахом моего пиджака, и этот влажный, откровенный запах между нами — всё это ударяет в голову сильнее любой водки.

— Блядь… такая узкая, — выдыхаю ей в шею и начинаю двигаться.

Сначала коротко, проверяя.

Потом сразу глубже, жёстче.

Каждый толчок выбивает из неё воздух.

Сиденье скрипит. Её бёдра поддаются, она сама подаётся навстречу, и от этого внизу живота всё стягивает в тугой узел.

Я хватаю её за бедро, пальцы впиваются в кожу, наверняка останутся следы. Другой рукой сжимаю грудь через блузку — сосок уже твёрдый, и она стонет, когда я провожу большим пальцем.

Она смотрит на меня. Глаза тёмные, губы приоткрыты, волосы растрепались по сиденью. В полутьме салона это выглядит так, будто она сама этого хочет. Не как в первый раз. Не как в лесу, где я давил. Здесь она сама задрала юбку. Сама обхватила меня ногами.

— Смотри, — рычу, не отводя взгляда. — Смотри на меня.

Я ускоряюсь.

Упираюсь одной рукой в спинку над её головой, чтобы не придавить полностью, и вбиваюсь глубже. Слышно, как мокро. Слышно её стоны, которые она пытается сдерживать и не может.

Я опускаю руку между нами, нахожу клитор, тру быстро, жёстко, в том же ритме. Она дёргается, ногти впиваются мне в плечи даже через рубашку.

— Ещё… пожалуйста… — шепчет она, и от этого слова у меня почти срывает крышу.

Я выхожу почти полностью и вхожу снова, одним длинным движением. Она вскрикивает, хватает меня за волосы, тянет. Я кусаю её за шею, за ключицу, оставляя следы, которые завтра будут видны. Пальцы на клиторе не останавливаются. Чувствую, как она приближается — стенки начинают сжиматься чаще, сильнее, дыхание срывается.

— Давай, давай, — говорю ей прямо в ухо. — Кончай со мной.

Она кончает резко.

Сжимается вокруг меня так сильно, что я выругиваюсь сквозь зубы. Спина у неё выгибается, она стонет мне в рот, когда я её целую, чтобы заглушить звук.

И меня тоже накрывает.

Я вхожу ещё глубже, замираю и кончаю — горячими, сильными толчками, заполняя её. Член дёргается внутри, и я чувствую каждую пульсацию. Тело дрожит.

В тесной машине это ощущается ещё острее — некуда деться, всё слишком близко, слишком жарко, слишком мокро.

Несколько секунд я просто лежу на ней, тяжело дыша ей в шею. Не выхожу. Сердце колотится так, что, наверное, она слышит. Её ноги всё ещё обхватывают меня. Юбка задранная. Между нами липко и горячо.

Я поднимаю голову. Смотрю на её припухшие губы, на расфокусированный взгляд. Пальцем провожу по нижней губе.

— Что ты сделала со мной, — говорю тихо. Уже без рычания.

Она молчит. Просто смотрит. И я понимаю, что если сейчас выйду и начну одеваться, как будто ничего не было, — это будет ложью. В этой тесной, неудобной машине, с задранной юбкой и неснятыми трусами, она только что кончила на моём члене и попросила ещё. И от этого внутри что-то сдвигается. Ненависть никуда не делась. Но теперь она соседствует с чем-то другим, от чего хочется снова все повторить. Снова. И снова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 30.

Очередная пачка влажных салфеток. В мусорном пакете собралась уже приличная горка, пока Алла приводит себя в порядок. У меня же до сих пор ноет член и горит затёкшая от неудобной позы нога. Но даже с онемевшей ногой я бы все равно продолжал трахать Аллу, с упоением слушая, как она стонет мое имя. Сейчас ей снова стыдно, и она прячет взгляд, а я уже решил, что никуда ее не отпущу. Моя ненависть лишь подогрела одержимость, которой я заразился несколько лет назад. И теперь ей предстоит понять, что всё будет так, как решу я.

— Мне нужно в душ, — признаётся она, затягивая свои рыжие волосы в шишку на макушке. Пиджак так и не отдала, кутается в него, как в одеяло.

Я завожу мотор и выезжаю с площади, даже не спросив, куда её везти. Ответ и так очевиден.

Ночное Ромашкино пустое и тихое. Фонари отражаются в мокром асфальте, светофоры мигают жёлтым для никого. Алла сидит рядом, подобрав под себя ноги, и смотрит в окно. Молчит. Я смотрю на её профиль в отблесках фонарей, и мне приходится напоминать себе, что вообще-то я за рулём.

На приборной панели вспыхивает экран телефона. Беззвучно, я выключил звук ещё у дома культуры. «Мама». Одиннадцать пропущенных. Двенадцать.

Переворачиваю телефон экраном вниз. Не сегодня.

Алла замечает. Поворачивает голову, но ничего не спрашивает.

Мы проезжаем поворот к её дому, и она наконец оживает:

— Эй. Мне туда.

— Тебе в душ, — напоминаю я. — Ты сама сказала.

— И как это понимать?

— Душ у меня больше. Будем экономить воду.

Она фыркает, отворачивается к окну, но я вижу, как дёргается уголок её губ.

Мой дом стоит на берегу, новый, светлый, из тех, что я построил для города. Охраняемый двор, шлагбаум, фонтан, который зимой выключают. Я купил здесь две квартиры: себе, на последнем этаже, и матери, двумя этажами ниже. Чтобы была рядом. Чтобы мне было спокойнее.

Паркуюсь у подъезда. Глушу мотор. Блокирую замки. Алла ещё что-то хочет сказать, быть может, даже возмутиться, но я вжимаю пальцы в её талию, притягиваю к себе через подлокотник и целую в щёку. Просто в щёку. Как будто мы с ней уже сто лет вместе и я так делаю каждый вечер.

Она замирает. И не отстраняется.

Мы выходим из машины. Ночной воздух пахнет речной водой и мокрыми листьями. Алла поёживается в моём пиджаке, и я уже тянусь, чтобы обнять её за плечи…

Дверь подъезда распахивается с грохотом.

— Значит, это правда?

Я не сразу понимаю, откуда доносится голос. Он какой-то чужой. Тонкий, звенящий, надтреснутый, как стекло перед тем, как лопнуть.

Мы оборачиваемся. И я вижу мать.

Она стоит на крыльце в длинном халате, поверх него наспех наброшено пальто, застёгнутое не на те пуговицы. На ногах домашние тапки. Седые волосы, которые она всегда закалывает волосок к волоску, растрепались по плечам. Я никогда не видел её такой. Ни разу в жизни.

— Мне звонила Галя из шестого подъезда, — говорит она, медленно спускаясь по ступенькам. Сжимает кулаки так, что белеют костяшки. — Сказала, видела тебя в ресторане. С ней. Я не поверила. Я весь вечер тебе звонила. Весь вечер. Сидела у окна и ждала.

Она останавливается в двух шагах от нас. Смотрит не на меня. На Аллу. На мой пиджак у неё на плечах.

— Ты связался с этой шлюхой?

— Мам, остановись.

— Она убила твоего брата! Она убила твоего брата, — кричит она на всю улицу. Ее не узнать — пропала хладнокровная женщина, которую я знаю большую часть своей жизни. Она буквально набросилась бы на Аллу, не останови я ее и не оттащи. Она продолжает верещать, а я киваю Алле.

— Я позвоню.

— Он не позвонит! Поняла, гадина! Только через мой труп! Ты не получишь еще одного моего сына. Я скорее умру, чем отдам его тебе. Никогда. Никогда!

Дома я даю матери успокоительное, а она заставляет меня поклясться, что я никогда не свяжусь с Аллой. Матери я врал не раз, и сейчас спокойно это пообещал, но, придя домой, тут же позвонил Алле. Правда, она не взяла трубку.

Обиделась. Ну ладно. В конце концов, кроме секса она ни на что другое не годится.

Следующие несколько дней я оказываюсь сильно занят и больше не контролирую вопрос насчет дома культуры. Тем более что здоровье матери требует особого внимания.

Вечерами мне приносят отчет о передвижениях Аллы. И я даже думаю, что она собирается взять билеты, потому что снова и снова ходит на вокзал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 31. Алла

«Она убила твоего брата».

Эти слова звенят в ушах всю ночь. Я лежу в своей детской кровати, которая скрипит на каждый вдох, и смотрю на тени от фонаря на потолке. Телефон вибрирует в третий раз. В четвёртый. Саша.

Я переворачиваю его экраном вниз.

Не потому что обиделась. Потому что не знаю, что ему сказать. Что его мать смотрела на меня так, будто хотела вцепиться в горло? Это он и сам видел. Что мне страшно? Так он приедет, и мы снова окажемся на заднем сиденье, а утром я буду ненавидеть себя ещё сильнее.

Мне нужно другое. Мне нужно понять, почему мальчик, который обещал таскать декорации в моём театре, вдруг шагнул в окно.

Утром я звоню в соседнюю дверь.

Тётя Зина почти не изменилась: та же химия, тот же халат в мелкий цветочек, тот же цепкий взгляд, от которого не спрячешься. В детстве мы с Ромкой звали её «Радио Свобода».

— Алька! Да ты что, какая стала… Заходи, заходи, у меня как раз мамкины пирожки недоедены.

Мамины пирожки я ем уже второй день, но мужественно беру ещё один. У Зины на кухне пахнет корвалолом и жареным луком, на подоконнике стройным рядом стоят фиалки. И стена — та самая стена, за которой когда-то жили Бауэры.

— Тёть Зин, расскажите мне про тот день. Когда Рома…

Она перестаёт жевать. Крестится на иконку в углу и вдруг становится старой. Просто старой женщиной, которая слишком много слышала через стену.

— А что рассказывать, Алюш. Весёлый он был с утра. Я его на лестнице встретила, он мне билетом помахал. «В Москву, говорит, тёть Зин, до Алки. Сюрприз будет». А Света за ним с вокзала бежала, в тапках, слышишь? В тапках по улице. А она ведь чистюля, у неё всегда надо было, чтобы всё как у людей.

— А потом?

— Потом кричали. Она кричала. «И ты тоже? И ты как он?» Я ещё думала — как кто, как Сашка, что ли? А потом тихо стало. Долго тихо. А потом… — Зина машет рукой, и глаза у неё становятся мокрыми. — А потом во дворе закричали.

Я сжимаю чашку так, что обжигаю пальцы. И даже не чувствую.

— А билет? Билет нашли?

— Да кто ж его искал. Сказали — сам. Из-за девки. Из-за тебя, значит. Света на похоронах так всем и говорила. А я… — она оглядывается на стену, будто та до сих пор может подслушать, и переходит на шёпот. — А я думала: чего это он с билетом в кармане из окна-то? Деньги же плачены. Но кто ж меня, старую дуру, слушать станет.

В кассах вокзала надо мной почти смеются. Билет шестилетней давности? Девушка, у нас компьютеры три раза меняли.

На второй день я прихожу с коробкой конфет и самой обаятельной из своих улыбок. Играю роль из сериала про следователя, и от этого самой себе смешно. Но кассирша Валя, которая сидит в своём окошке двадцать лет, узнаёт во мне Дояркину, ахает и показывает на соседку весь мой выпускной спектакль в лицах.

Рыжего парня она помнит. Ещё бы. Через день после того, как его хоронили, его мать пришла сдавать билет.

Чтобы его там не ждали.

А я ждала. Только не знала об этом.

Из вокзала я выхожу на ватных ногах. Сажусь на лавку у перрона, там, где шесть лет назад меня провожала мама и не провожал Рома. Он тогда не пришёл, и я думала, что обиделся. А если его просто не пустили?

Мысль приходит медленно, как холод сквозь подошвы.

Ромка с билетом в кармане. Мать бежит за ним с вокзала в тапках. Крики за стеной. «И ты тоже? И ты как он?» Долгая тишина. А потом билет, чистенький, даже не помятый, возвращается в кассу, чтобы его там не ждали.

Что она сделала, тётя Света?

Меня начинает трясти. Я обхватываю себя руками и смотрю на рельсы, пока они не начинают расплываться.

Нет. Нет, нет, нет. Я придумываю. Я актриса, у меня больное воображение, я всю жизнь ищу в людях подтекст, которого там нет. Она мать. Она потеряла сына. Люди в горе делают странные вещи: трут полы, сдают билеты, кричат на чужих девушек посреди улицы. Это не значит…

А если значит?

Тогда что? Пойти в полицию? С чем? С рассказом соседки, которая всю жизнь подслушивает через стену? С кассиршей, которая помнит что-то шестилетней давности? Меня поднимут на смех. А потом об этом узнает Саша.

Я представляю его лицо. Как оно каменеет. Как он смотрит на меня тем самым взглядом, сквозь сигаретный дым, у служебного входа. «Хочу, чтобы ты сдохла». Он и так считает, что я убила его брата. А теперь я приду и скажу, что это сделала его мать?

Он мне не поверит. Никто мне не поверит.

Это не моё дело. Не моя семья. Я и так достаточно натворила.

Я встаю с лавки и ухожу с вокзала, не оглядываясь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 32.

Утром я иду в дом культуры. Хочу просто посидеть у Марины Павловны, выпить чаю, послушать, как за стеной дети разучивают стихи. Хоть немного побыть там, где мне было хорошо.

Ещё с угла я слышу рёв моторов.

У крыльца стоят машины. Два грузовика, автокран и огромный жёлтый экскаватор с ковшом, задранным к небу, как кулак. Рабочие в оранжевых жилетах натягивают вокруг здания сетку ограждения. Кто-то уже снимает с фасада старую вывеску. «Дом культуры» лежит на асфальте буква за буквой.

На ступеньках сидит Марина Павловна. Прямо на холодном камне, в пальто нараспашку, без шапки. Вокруг неё стопкой сложены коробки: дипломы, кубки, фотографии в рамках. Она прижимает к груди одну из них и плачет. Тихо, беззвучно, как плачут люди, у которых уже нет сил плакать громко.

— Завтра, Алюша, — говорит она, когда я опускаюсь рядом. — Завтра утром. Нам даже вещи вынести дали один день.

— Как завтра? Мне сказали…

Мне сказали, что всё решено. Он сказал. «Я уже обо всём договорился».

Я достаю телефон и набираю Сашу. Гудки. Длинные, равнодушные. Ещё раз. Гудки. Ещё. «Абонент не отвечает или временно недоступен».

Три дня я переворачивала телефон экраном вниз, когда он звонил. А теперь, когда он мне нужен, он не берёт трубку.

Пальцы не слушаются, но я нахожу в интернете номер приёмной мэра. Секретарша, вежливая, как автоответчик, долго выясняет, кто я и по какому вопросу. Потом соединяет.

— Алла Леонидовна, — голос у мэра бархатный, сытый. — Какая честь. Слышал, слышал, что вы у нас в городе.

— Дом культуры. Его сносят завтра. Мне обещали…

— Ну что вы, милая. Кто же мог вам такое обещать? — Он смеётся снисходительно, как над ребёнком. — Здание аварийное, экспертиза проведена, документы подписаны. Будет торговый центр, людям нужны рабочие места. Вы человек столичный, должны понимать.

— Там дети занимаются. Сорок человек.

— Найдём им что-нибудь. Школьный актовый зал, например. Всего доброго, Алла Леонидовна. Заходите как-нибудь на чай.

Гудки.

Я сижу на холодных ступеньках и смотрю, как рабочий небрежно ставит ногу на букву «К» из старой вывески. Она хрустит.

И внутри меня что-то тоже хрустит. Только не ломается. А наоборот, срастается. Твёрдо, как кость после перелома.

Мне надоело. Надоело, что всё решают за меня. Глеб решал, кого мне играть и с кем спать. Бауэр решал, жить мне или сдохнуть. Мэр решает, где заниматься детям. А тётя Света когда-то решила, куда поедет её сын. И никто, никто ни разу не спросил меня.

Хватит.

Я помогаю Марине Павловне донести коробки до её квартиры. А потом еду на вокзал. Сама не знаю зачем. Просто там всё началось.

Сажусь на ту же лавку у перрона. Набираю Германа Егоровича.

— Алла! Вы передумали насчёт Бауэра?

— Почти. Герман Егорович, у вас ведь есть человек, который умеет находить старые дела? Совсем старые. И чтобы умел молчать.

В трубке пауза. Шуршание бумаг.

— У меня есть человек, который такие дела когда-то сам закрывал. Антон. Бывший следователь, кстати, из ваших краёв. Пьёт, но в меру. И очень не любит дела, в которых всё слишком просто.

Антон перезванивает через час. Голос у него хриплый, прокуренный, но цепкий.

— Роман Бауэр, говорите? Помню. Я тогда сам на вызов ездил. Мать стояла в прихожей и тёрла пол. Сын лежит под окном, а она трёт пол, представляете? Я ещё тогда подумал… Впрочем, неважно, что я подумал. Начальство подумало иначе. Что именно вы хотите узнать, Алла Леонидовна?

Я смотрю на рельсы. По ним уходит в столицу вечерний поезд. Тот самый, на который у Ромы был билет.

— Всё, — говорю я. — Я хочу знать всё про эту семью.

Телефон вибрирует. Саша. Наконец-то перезванивает.

Я смотрю на его имя на экране долго, пока оно не гаснет.

Поздно. Пусть теперь он подождёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 33. Бауэр

Телефон я верчу в пальцах уже минут двадцать. На экране висит её пропущенный. Один-единственный, сегодня, в одиннадцать утра. Я как раз сидел в коридоре кардиологии, пока мать проходила обследование, а телефон лежал в куртке у медсестры. Перезвонил через два часа. Она не взяла.

Это первый раз, когда она позвонила мне сама. Первый. А я пропустил.

Ну ничего. Сейчас всё объясню.

Она появляется из-за угла. Идёт быстро, опустив голову, руки в карманах моего пиджака. Так и не отдала. Ветер треплет рыжие пряди, выбившиеся из пучка, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Как идиот. Просто потому, что она идёт ко мне.

Только она не идёт ко мне.

Она идёт мимо. Видит меня, я точно знаю, что видит, но даже не замедляет шаг. Наоборот, вскидывает подбородок и смотрит прямо перед собой, как королева мимо нищего у паперти.

Не понял.

Отталкиваюсь от машины и иду за ней. В три шага догоняю, хватаю за руку.

— Отпусти. — Она выдёргивает ладонь так резко, будто я её обжёг. — И не трогай меня больше.

Голос ровный, ледяной. Глаза красные. Она плакала, и не один час.

— И что ты придумала?

— Ничего. Мне от тебя ничего не нужно.

— Алла. — Я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри уже закипает. — Я не могу находиться с тобой круглосуточно. У меня мать, у меня дела. Что за истерики?

— Тебя они не касаются.

— Ну хватит.

Подхватываю её на руки, как тогда у машины, у дома культуры. Тогда она смеялась и обнимала меня за шею. Сейчас бьётся, отчаянно, молча, упираясь кулаками мне в грудь, как птица, пойманная в силки. Ногти царапают шею.

Я отпускаю. Она тут же отскакивает на несколько шагов, тяжело дыша, и обхватывает себя руками.

— Что ещё тебе от меня нужно? — В её голосе наконец прорывается что-то живое, и от этого ещё хуже. — Ты уже попользовался мной. Теперь уходи.

Попользовался.

Слово бьёт под дых, сильнее любой пощёчины. Мы три раза за два дня падали друг на друга, как голодные, она стонала моё имя, а теперь я «попользовался»?

— Да ты можешь толком объяснить, чего ты взъелась? Это из-за матери? Так она просто не в себе была. Она болеет, Алла, я весь день с ней по врачам…

— ДК.

— Что?

— ДК! — Она почти кричит. Прохожий на другой стороне улицы оборачивается. — Ты сказал, что решил вопрос. Ты стоял вот тут, у машины, и сказал: «Можешь обрадовать всех». А сегодня там экскаватор! Завтра его сносят, слышишь? Сносят! Марина Павловна сидела на ступеньках и плакала над своими грамотами. Я звонила тебе, а ты не взял трубку. А со мной мэр даже разговаривать не стал. Посмеялся и пригласил на чай.

Блять.

Я действительно сказал Гене. Позвонил, сказал. И забыл. Мать слегла, давление, скорая среди ночи, клиника в областном центре. Я ни разу больше не проверил. Решил, раз я сказал, значит, так и будет. Как всегда.

— Я решу.

— Уже сомневаюсь. — Она смотрит на меня так, будто впервые видит, и ей не нравится то, что она видит. — Знаешь, что самое смешное? Я почти поверила, что ты умеешь держать слово.

Она обходит меня по широкой дуге, чтобы даже рукавом не задеть, и почти убегает.

Я стою посреди тротуара и смотрю ей вслед. В кармане вибрирует телефон. Мать. Я сбрасываю.

Последнее, о чём я думал эти дни, — это ДК. А для неё это было единственное, о чём она попросила. Единственное. Она не просила денег, не просила театр, не просила ничего для себя.

Сажусь в машину, хлопаю дверью так, что дребезжит стекло.

— К Гене.

Мэр живёт в коттедже за городом, который я ему и построил. Вилла с колоннами, газон, фонтан с писающим амуром. Безвкусица, за которую мне всегда было немного стыдно.

Охрана на воротах узнаёт машину и пропускает без вопросов. Зря.

Гена встречает меня в халате и тапочках, с бокалом коньяка в руке. Распахивает объятия:

— Александр! Рад видеть! Какими судьбами в такое…

Договорить я ему не даю. Хватаю за горло, бокал летит на мраморный пол, и я впечатываю его в стену так, что с полки падает какая-то фарфоровая собачка. За спиной клацают затворы: его охрана наконец соображает, что происходит. Плевать. Мой пистолет уже упирается Гене в висок.

— Да чего ты хочешь? — хрипит он, выпучив глаза.

— ДК. Я вроде сказал, что он должен остаться. Ты плохо понял?

— Да не могу я, Саш! — Он скашивает глаза на дуло и бледнеет до синевы. — Там всё подписано, понимаешь? Областная экспертиза, инвесторы, люди ждут, план торгового комплекса утвердили ещё до тебя. Здание правда аварийное, перекрытия сгнили, я сам видел. Хочешь, документы покажу? Я не вру!

— Я убью тебя, если ты врёшь.

— Убивай! — визжит он, и голос срывается. — Но его всё равно завтра снесут. Со мной или без меня. Там не только мои деньги, там область, там и твои деньги в конце концов, там столько людей завязано… — Он сглатывает. — И где гарантия, что потом, с другим мэром, ты сможешь так же легко о чём-то договориться?

Я смотрю в его потное, трусливое лицо и понимаю, что он не врёт. Впервые за всё время, что я его знаю, не врёт.

— Заткнись. Просто заткнись.

Отпускаю его. Он сползает по стене на пол, прямо в лужу коньяка, и держится за горло.

Порой ничего сделать не можешь. Порой вся твоя сила, все деньги, все связи, весь страх, который ты годами вбивал в людей, оказываются бессмысленными. И поражение нужно принимать достойно.

Только у меня никогда не получалось.

***

Спустя неделю Алла по-прежнему отказывается видеться со мной. Не берёт трубку. Не открывает дверь. Цветы, которые я отправляю, возвращаются обратно с курьером, нераспечатанными.

А я понимаю, что это к лучшему.

Любовь делает тебя слабым. Заставляет принимать неверные решения. Я забыл про ДК, потому что думал о ней. Я не проверил Гену, потому что думал о ней. Я неделю не спал, потому что думал о ней. Так не бывает с теми, у кого есть дело. Так бывает с сопливыми пацанами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Да и какая любовь? Для Аллы имеют значение здания, профессия, сцена. Но никак не люди.

Я прекращаю следить за ней. Отзываю водителя. Удаляю номер. Через час восстанавливаю из корзины.

Мама рада до безумия. Она будто молодеет на глазах.

— Она к мужу вернулась. В свою столицу. Галя видела, как она с чемоданом на вокзал шла. — Мама довольно поджимает губы и наливает мне чай. — И правильно. Нечего ей тут делать. А тебе пора жениться, сын. На хорошей девушке. Я внуков хочу, понимаешь?

Вот удивилась бы мама, скажи я ей, что, скорее всего, одного внука она получит очень скоро.

Я пью её чай, сладкий, как в детстве, и молчу.

Я больше не стану беспокоить Аллу. Она ничем не заслужила моей ненависти. Она просто живёт, как умеет. Как все. А я продолжаю жить, только без мощной мотивации в виде ненависти. Оказывается, без неё внутри очень много пустого места.

Мама успокаивается, всё знакомит меня с дочерьми своих знакомых. Порой я думаю, что мог бы даже забрать ребёнка Аллы. Отобрать. Воспитать сам. Но отгоняю от себя эти мысли. Алла ни в чём не виновата.

А я буду жить дальше, ожидая, что реальность станет чуть красочнее, чем сейчас.

Жить дальше, надеясь, что не сдохну от тоски по своей рыжей суке.

Глава 34. Алла

В столице дождь.

Мелкий, противный, такой, от которого не спасает ни один зонт. Я стою у двери офиса Германа Егоровича и смотрю на своё отражение в стеклянной табличке. Бежевое пальто. Волосы собраны. Минимум косметики. Живот под пальто ещё не заметен, но я всё равно кладу на него ладонь. Словно проверяю: на месте? Тогда и я справлюсь.

Образ на сегодня — женщина, которой нечего терять.

И на этот раз мне даже не нужно играть.

Глеб опаздывает на двадцать минут. Он всегда опаздывал на важные встречи ровно на двадцать минут, чтобы показать, кто тут главный. Раньше меня это умиляло. Теперь смешит.

Он загорел на гастролях. В новом пиджаке, который покупала не я. И пахнет от него чужими сладкими духами — карамель и ваниль, как в кондитерской. Ульяна всегда любила сладкое.

— Ну что, нагулялась в своей деревне? — он падает в кресло напротив и даже не снимает пальто. — Давай быстро, Аль. У меня в три репетиция.

Герман Егорович покашливает, раскладывает бумаги веером, как карты.

— Глеб Аркадьевич, ваша супруга претендует на половину совместно нажитого имущества. Включая здание театра.

Глеб смеётся. Громко, со вкусом, как смеялся когда-то в роли Хлестакова.

— На половину? Аль, ты серьёзно? И что ты скажешь суду, как мы его получили? Расскажешь про услугу? В подробностях? Да мне даже свидетелей искать не надо, я сам свидетель. Я всё слышал. — Он наклоняется через стол, и голос становится низким, доверительным. Тем самым, которым он когда-то звал меня в Москву. — Подпиши отказ и сделай то, что я просил. И может быть, я дам тебе роль второго плана. В память о старом.

Раньше от этого голоса у меня слабели колени. Теперь слабеет только желание с ним разговаривать.

Я достаю из сумки синюю папку. Ту самую, в которую на автомате складывала все документы нашей семьи. Квитанции, страховки, договоры. И диплом Глеба об окончании кафедры режиссуры и менеджмента, выданный в тот самый год, когда мы ели одну гречку в студии без балкона и он ни разу не сдавал сессию. Потому что не учился.

Раньше я не смотрела на даты. Теперь смотрю. Очень внимательно.

— Герман Егорович делал запрос в институт, — говорю я спокойно, как суфлёр подаёт текст. — Такого выпускника у них нет. А без этого диплома тебя бы никогда не назначили директором. Ты сам мне рассказал, помнишь? В ту ночь, когда пришёл пьяный и назвал меня воблой.

Улыбка сползает с его лица медленно, как плохо приклеенные усы.

— Ты… ты не посмеешь.

— Почему? Ты же посмел. Ты положил меня под чужого мужика, чтобы тебя не посадили. А потом стоял на перроне и спрашивал, чей у меня ребёнок. Я кое-чему у тебя научилась, Глеб.

В кабинете так тихо, что слышно, как дождь стучит по отливу. Герман Егорович старательно изучает свой роскошный паркер.

— Чего ты хочешь? — хрипит Глеб. И в эту секунду он вдруг кажется мне маленьким. Просто маленьким человеком в слишком дорогом пиджаке. Как я столько лет этого не видела?

— Театр оставь себе.

Он моргает. Герман Егорович роняет ручку.

— Оставь себе, — повторяю я. — И Ульяну себе оставь. А мне ты заплатишь честную половину. Не через десять лет, а до конца года. Продашь машину, возьмёшь кредит, мне всё равно. И подпишешь отказ от любых претензий на ребёнка. Ты ведь всё равно считаешь, что он чужой. А диплом останется в этой папке. У меня.

— Ты же хотела театр. Ты же ради него… — он запинается. — Ради него ты всё терпела.

Я задумываюсь. Честно задумываюсь, впервые за весь этот разговор.

— Знаешь, Глеб… Я поняла одну вещь. Театр — это не здание. А в твоём здании слишком много такого, о чём я больше не хочу вспоминать.

Он подписывает. Рука дрожит, роспись выходит кривой, совсем не похожей на ту размашистую подпись, которой он когда-то подписывал программки поклонницам.

У двери он останавливается.

— Аль. А вдруг он всё-таки мой?

— Тогда мне его жаль, — говорю я. И сама пугаюсь того, как спокойно это звучит.

После офиса я всё-таки еду в театр. Последний раз. Вахтёр дядя Коля вскакивает, хочет обнять, потом смущается и просто отдаёт ключ.

В моей гримёрке уже чужие вещи. Розовая пудреница, плюшевый заяц на зеркале, ванильные духи. От меня тут осталась только коробка из-под туфель на верхней полке. Карточки с золотым тиснением. «Береги себя, Алла».

Я долго держу её в руках. А потом забираю. Всю, целиком. Сама не знаю зачем.

Выхожу на сцену. Зал пустой и тёмный, горит одна дежурная лампа. Я стою там, где стояла леди Макбет, и смотрю на ложу справа.

Пусто.

И впервые от этой пустоты мне не холодно, а просто тихо. Я кланяюсь. Никому. Залу, стенам, шести годам своей жизни. И ухожу без аплодисментов.

* * *

После сноса дом культуры переехал в актовый зал третьей школы.

Зал пахнет хлоркой, старым паркетом и котлетами из столовой за стеной. Занавес на сцене бордовый, выцветший, с дыркой, зашитой крупными стежками. Свет — два софита, один из которых мигает. В моём столичном театре в таком зале не стали бы даже декорации хранить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А дети играют так, словно на них смотрит весь мир.

Я сижу в первом ряду на скрипучем стуле с отломанной спинкой. Марина Павловна просила просто посмотреть прогон новогодней сказки. Просто посмотреть. Но уже через пять минут я стою у рампы и показываю лопоухому Зайцу, как дрожать так, чтобы в последнем ряду поверили.

— Не трясись весь. Трясётся страх внутри, вот тут, — тычу его пальцем в живот. — А снаружи только уши. И глаза. Давай ещё раз.

Он пробует ещё раз. И ещё. На третий раз девочка-Лиса в рыжем свитере вдруг перестаёт хихикать и серьёзно говорит:

— Уй, а мне его жалко стало.

И у меня по спине бегут мурашки. Те самые, как на премьере, когда зал перестаёт дышать.

Девочку зовут Соня. Ей одиннадцать. У неё веснушки по всему лицу, сбитые коленки и взгляд, который я узнаю. Я когда-то так же смотрела на Марину Павловну. Как на человека, который знает дорогу туда, где меня будут видеть.

— А вы правда в Москве играли? — спрашивает она после прогона, когда остальные уже расхватывают рюкзаки. — Марина Павловна говорит, вы тут тоже занимались. В старом ДК. Ваша фотка там в коридоре висела. А теперь… — она не договаривает.

А теперь нет ни коридора, ни фотки. Только забор стройки и краны в центре города.

— Играла, — говорю я. — И ты будешь. Если захочешь.

— А вы нас будете учить?

Я открываю рот, чтобы придумать что-то вежливое и ничего не значащее, но в этот момент в кармане звонит телефон. Московский номер.

— Алла Леонидовна, солнце моё! — громыхает в трубке бас художественного руководителя Сатирикона. Того самого, «уже старого». — Слышал, слышал, вы теперь свободная женщина. Так вот, в новом сезоне ставлю «Грозу». Катерина — ваша. Без проб, без разговоров. Репетиции с августа. Ну? Что молчите? Радуйтесь!

Катерина. Роль, о которой я мечтала ещё в институте. Столичная сцена. Афиши на всех станциях метро. Критики, которые напишут, что Лисовская вернулась и стала ещё глубже. И никакого Глеба. Всё сама.

А в августе моему сыну будет три месяца.

Я смотрю на Соню. Она стоит, вцепившись в лямки рюкзака, и не уходит. Ждёт ответа. Не про столицу. Про себя.

И я вдруг понимаю: все эти годы я играла, чтобы меня видели. А меня так никто и не увидел. Глеб видел приму. Зрители видели Каренину. Бауэр видел… Бауэр видел то, что хотел видеть. А эта девочка с веснушками смотрит на меня и видит просто Аллу, которая знает, как сделать, чтобы Зайца стало жалко.

— Можно я перезвоню? — говорю в трубку.

— Перезвоните? Алла, душа моя, такие предложения дважды не делают.

— Знаю, — отвечаю я. И нажимаю отбой.

Марина Павловна ждёт меня в учительской, среди стопок тетрадей и засохших алоэ на подоконнике. Бледная, в руках телефон с фотографией крошечного сморщенного личика.

— Внучка, — говорит она и плачет и смеётся сразу. — Раньше срока, Алюша. И в этой своей Германии дочке совсем некому помочь. А у меня тут… — она обводит рукой учительскую, словно это и есть весь её дом культуры. — Сорок детей. И ни одного человека, кому я их могу отдать. Думала — скажу, что не поеду. Да разве ж можно не поехать?

— Нельзя, — соглашаюсь я.

Она смотрит на меня долго, поверх очков. Так, как смотрела на прослушиваниях, когда мне было девять и я читала «Муху-Цокотуху» с таким надрывом, словно это был монолог Гамлета.

— Алла. Тебе же в Москву надо. Тебя же там ждут.

В актовом зале кто-то из детей роняет стул, и по коридору катится гулкий хохот.

Я кладу руку на живот. Внутри кто-то толкается, впервые так отчётливо, как запертый в комнате ребёнок стучит в дверь. Я замираю. И смеюсь.

— Тут тоже ждут, Марина Павловна. Последние шесть лет я играла для тех, кто платит за билет. Может, хоть полгода поиграю для тех, кто верит? Поезжайте к внучке. Детей я приму.

Вечером я перезваниваю в Сатирикон. И впервые в жизни отказываюсь от главной роли.

Странно. Я думала, будет больно. А больно совсем не было.

Глава 35.

На шестом месяце я перестаю видеть собственные ноги. И начинаю видеть её.

Сначала в аптеке. Она стоит в очереди через два человека от меня, прямая, как указка, в отглаженном сером пальто. Седые волосы уложены волосок к волоску. Ни пылинки на сапогах, хотя на улице слякоть. Она не смотрит на меня. Смотрит на мой живот.

Потом у школы. Потом на рынке, у прилавка с яблоками.

Мне кажется, что это гормоны. Что беременные все немножко сумасшедшие, так все говорят. Ровно до того вечера, когда я возвращаюсь с занятий и вижу её на лавочке у нашего подъезда.

Фонарь над дверью мигает. Во дворе ни души. Даже собака за гаражами молчит.

— Здравствуй, Алла, — говорит тётя Света.

Голос у неё спокойный. Даже ласковый. И от этой ласки у меня холодеет затылок. Там, у дома Саши, она кричала как безумная, и это было страшно. Но это спокойствие страшнее вдвое.

— Здравствуйте.

— Располнела ты. Тебе идёт. — Она поднимается, аккуратно одёргивает пальто. — Мальчик?

Я молчу. Рука сама собой ложится на живот, прикрывает.

— Мальчик, — кивает она сама себе. — Я сразу вижу. У меня ведь тоже два мальчика. Было. Ты знаешь, Алла, какое это счастье — мальчик? Он твой. Совсем твой. Ты его кормишь, ты его укладываешь, ты ему воротничок гладишь. А потом приходит какая-нибудь… красивая. И забирает.

Она делает шаг ко мне. Я — шаг назад. Пакет с мандаринами бьёт меня по колену.

— Я никого у вас не забирала.

— Забрала. Дважды. — Она улыбается, и улыбка у неё точь-в-точь как у Саши. Одним уголком губ. — Саша мне вчера не позвонил. Он всегда звонит по вторникам. А вчера не позвонил. Значит, думает о тебе.

— Я не видела его с осени. Он сам так решил.

— Это неважно. Важно, что ты тут. А пока ты тут, он может уйти. — Она наклоняет голову набок, рассматривает меня, как пятно на скатерти. — У вас в подъезде лестница очень крутая, Алла. И лампочки вечно выкручены. Беременной так легко оступиться. Ты уж береги себя.

Береги себя.

Те же слова. Золотое тиснение на кремовой карточке. Только теперь я точно знаю, откуда Саша их взял. Он слышал их всё детство.

И вдруг страх уходит. Словно включили рабочий свет посреди спектакля, и вместо чудовища на сцене оказалась фанера и тряпки. Передо мной стоит просто несчастная старая женщина, которая держится за порядок, как утопающий за ветку.

— Рома собирался ко мне, — говорю я тихо. — У него был билет. Вы его сдали через день после похорон. Чтобы его там не ждали.

Она не вздрагивает. Не меняется в лице. Только пальцы в кожаных перчатках начинают медленно разглаживать полу пальто. Разглаживать и разглаживать, хотя там нет ни складочки.

— Уезжай, Алла, — говорит она тем же ласковым голосом. — Пока можешь. Все ведь уезжают.

Она уходит, не оборачиваясь. А я долго стою перед тёмным подъездом и не могу заставить себя войти. В итоге звоню маме, и она спускается за мной в тапках, со скалкой в руках.

— Скалка-то зачем, мам?

— А чтоб была, — бурчит она и ползёт первой, вкручивая на каждом этаже лампочки, которые принесла в кармане халата.

На следующий день тётя Света стучится к нам в дверь. Мама не открывает и кричит через дверь, что вызовет полицию. В тот же вечер мы смотрим квартиру в новом доме за шлагбаумом, с охраной и камерами. Компенсация Глеба впервые кажется мне не победой, а просто спасением.

А ночью звонит Антон.

— Алла Леонидовна, вы сидите? Сядьте. Я нашёл старое дело. Не Ромино. Отцовское. Двадцать с лишним лет назад Бауэр-старший никуда не уходил. Он выпал с балкона. Несчастный случай, алкогольное опьянение. Похоронен в соседней области, у своей матери. А сыновьям, судя по всему, сказали, что папа ушёл к другой.

Я сижу в темноте на своей детской кровати и смотрю на его имя в телефоне. Саша. Одно нажатие — и он узнает, что всю жизнь ненавидел не того. Отца, который его не бросал. Меня, которая не убивала его брата.

Я не нажимаю. Не сейчас. Такую правду нельзя кидать в человека по телефону, как камень в окно. Её можно только отдать из рук в руки. И стоять рядом, пока он будет её держать.

Значит, надо будет с ним увидеться. Хотя бы один раз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 36. Бауэр

Девушку зовут Ксения. Или Оксана. Я забыл через пять минут после того, как мать нас представила.

У неё хорошие манеры, диплом экономиста и светлые волосы, заколотые так гладко, что мать смотрит на неё с нежностью. Она вежливо смеётся над моими шутками, даже над теми, где я не шутил. Не спорит. Не поднимает бровь. Не спрашивает, читал ли я когда-нибудь про любовь.

Третья за месяц. Мать старается.

— А вы что пьёте? — спрашивает Ксения-Оксана, изучая карту напитков. — Я, наверное, сок. Гранатовый.

И меня как током бьёт.

Вагон-ресторан. Пузатый бокал с тёмно-красным соком. Рыжая ведьма напротив, которая закатывает глаза и врёт, что это шардоне. А потом без секунды раздумий шарит по моим карманам и втыкает иглу мне в бедро. Тот, кто сломал ей жизнь, задыхался у неё на глазах. А она спасла.

— Извините, — говорю я и встаю. — У меня срочное дело.

Срочных дел у меня нет. Я просто сажусь в машину и отпускаю водителя. Катаюсь по городу без цели, как пацан, которому некуда идти домой. И каждый раз как-то случайно оказываюсь на центральной площади.

Там, где стоял ДК, теперь синий забор и кран. На заборе баннер: красивая стеклянная коробка, счастливые люди с пакетами, надпись «ТРЦ Северный. Всё для вашей семьи». А поверх баннера чья-то детская рука нацарапала красной краской: «ВЕРНИТЕ НАШ ДК».

Я стою перед этой надписью дольше, чем стоял перед памятником брату.

За свою жизнь я снёс не одно здание. Старые заводы, бараки, детский сад, в который никто уже не ходил. И ни разу не думал, что за стенами бывают люди. Стены — это квадратные метры. Метры — это деньги. Деньги — это сила. А сила — это чтобы тебя больше никогда не запирали в комнате.

Она сказала, что для неё имеют значение здания, а не люди. То есть нет, это я так решил за неё. Удобно решил. А она ревела у экскаватора не из-за кирпичей. А из-за детей, которые стояли рядом и тоже ревели. Я видел их. Просто не захотел заметить.

Звоню своему финансисту. Он спит. Бужу.

— Сергеевич, три часа ночи…

— ТРЦ в Ромашкино. На месте ДК. Узнай, сколько стоит третий этаж.

— Зачем нам этаж в ТРЦ? Там же арендаторы…

— Весь этаж, — повторяю я. — И никаких арендаторов.

Он молчит. Хороший финансист знает, когда не нужно спрашивать «зачем».

Я не просил прощения у Бога, да и не умею — в тюрьме научили многому, но не этому. И у неё просить не стану. Слова ничего не стоят, я сам так говорил ей в вагоне.

Но некоторые вещи можно просто вернуть на место.

Через полгода я выкупаю третий этаж торгового комплекса и отдаю городу под дом культуры. Для передачи нужно встретиться с директором дома культуры. На встрече в администрации я ожидаю увидеть Марину Павловну, но точно не беременную Аллу, которая тоже округляет глаза. Мы живем на одной планете, но давно крутимся в разных кругах. Я уже и не рассчитывал когда-нибудь ее увидеть. Тем более здесь, тем более директором дома культуры.

— Алла Леонидовна, рад видеть, — мэр целует ее руку, а мне хочется вырвать его губы, которыми он касался ее кожи. Да, она никогда не принадлежала мне. Все наши отношения так или иначе были договорными. Но это не мешает мне жадно впитывать каждую частицу ее существа, подыхать внутри, понимая, что впервые за эти месяцы я снова начал дышать.

Алла подписывает нужные документы, лишь пару раз взглянув на меня и ни разу не улыбнувшись. Словно я пустое место. Хотя кое-что даже она не может не отметить.

— Очень странно, Бауэр, что ты что-то даришь без выгоды для себя.

— Очень странно, что ты променяла успешный театр на захудалый дом культуры.

Она ничего не отвечает на это и просто уходит, грациозная даже с выпирающим животом. А я сижу ровно две минуты, слушая бессмысленную болтовню Гены, а потом срываюсь с места, чтобы догнать Аллу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 37.

Я нахожу её у выхода из администрации — высокий серый фасад здания тянется ввысь, словно строгий хранитель городских дел. Она выходит на улицу, и резкий порыв ветра вцепляется в её волосы, взметая рыжие пряди, как осенние листья, кружившие в танце перед неизбежностью зимы. Алла кутается в пальто, её тонкие пальцы судорожно сжимают ткань, будто стараются сохранить тепло, которого уже давно не осталось в этом городе и, возможно, в её сердце.

Мне хочется накинуть на неё шарф, натянуть шапку, спрятать от этого холода, пробирающегося не только под одежду, но и внутрь, под кожу. Она совсем о себе не думает.

— Алла, подожди, — мой голос хриплый, будто я не разговаривал целую вечность.

Она замирает, но не оборачивается. Только плечи напрягаются, словно мраморная статуя, вдруг ощутившая дуновение ветра. Я знаю — она прекрасно слышит меня.

— Почему ты не в столице?

— А должна? — её голос холоден, как утренний иней на окнах.

— В столице твой любимый театр и твой муж. Разве нет? — задаю вопрос, который жжёт меня изнутри, как недопитый глоток крепкого виски. — Ты ведь сама сказала, чтобы я больше не приближался.

— А ты и рад был меня послушаться, — в её словах нет ни укора, ни эмоций, только констатация факта.

— Однажды я уже изнасиловал тебя, — произношу я тихо, глядя на её спину. — И мне бы не хотелось повторения. Если ты и придёшь ко мне, то сама. Добровольно.

Она оборачивается медленно, с задержкой, будто боится посмотреть мне в глаза. В её взгляде нет ничего — пустота и холод, как в зимнем небе перед метелью.

— Ты…

— Но я тоже не мальчик, чтобы за тобой бегать, — продолжаю, не отводя взгляда. — Я достаточно стучал в твою дверь, чтобы ты открыла. А раз не открыла, значит, не слишком-то и надо.

Её губы дрожат, но она сдерживается.

— Ты выкупил третий этаж. Я не ожидала.

— Я сделал это не ради тебя. Просто привык выполнять обещания. А я обещал помещение дому культуры.

Она кивает, сжимает пальто крепче.

— Я помню. Я была не в себе… Мне почему-то казалось, что то здание — мой шанс на новую жизнь.

— Здесь?

— Я не вернулась в столицу, Саш. И с мужем мы развелись.

Ветер усиливается, играет полами её пальто, словно дразня, вынуждая крепче прижиматься к себе.

— Что с театром? Юрист помог?

— Да, но мне это стало не нужно. Оказывается, мечты могут легко поменяться. Я получила хорошую компенсацию и теперь ни от кого не завишу.

— Я рад.

Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга. Как долго я не видел её так близко? В глазах её нет прежнего света, но есть что-то новое — усталость и знание. Может, я совершил ошибку, когда отпустил её. Но сейчас… я не знаю, как подступиться к этой холодной, беременной мадонне.

Я мог бы надавить, заставить, но впервые в жизни хочу, чтобы всё было честно. Добровольно. По-настоящему. Или никак.

— Я бы хотел помочь с ремонтом.

— Тогда нам придётся часто пересекаться. Я бы этого не хотела.

— Боишься упасть в мои объятия?

— Боюсь, что твоя мать снова начнёт мне угрожать.

Я моргаю, не сразу осознавая смысл её слов.

— О чём ты говоришь? Моя мать, конечно, строга, но угрожать бы не стала.

— Значит, ты очень плохо её знаешь, — её усмешка горька, как недоспелая ягода. — А я не готова снова становиться предметом твоей ненависти.

— Да о чём ты, чёрт возьми, говоришь? — рявкаю я, раздражение вырывается наружу, как пар из трещины в земле.

Я хватаю её за локоть, чувствую, какая она хрупкая под толстыми слоями ткани.

— Ты не на сцене, чтобы держать интригу. Скажи, что имеешь в виду.

— Нет, Саш.

— Алла. Или ты скажешь, или я буду ночевать под твоими окнами.

Она вздыхает, опускает взгляд, но всё же отвечает:

— Я пришлю тебе телефон. Детектив, который помогал мне кое в чём. Поговори с ним, пожалуйста. Он расскажет тебе правду.

— Какую правду, Алла?

Но она уже уходит, не оставляя мне возможности задать ещё один вопрос.

— Как проходит беременность? — мой голос мягче, чем раньше.

Она останавливается на секунду, словно колеблется.

— Даже слишком хорошо. Извини, мне пора. У детей скоро занятия.

Я смотрю ей вслед. Ветер поднимает над дорогой сухие листья, кружит их в беспорядочном танце, словно напоминая: прошлое не отпускает так просто.

Телефон в кармане вибрирует. Приходит сообщение с номером. Я сразу набираю.

— Алло? Вы Антон?

— Всё верно. Антон. А вы?

— Бауэр Александр. Алла сказала, что вам есть что мне сообщить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А, Бауэр. Разговор не телефонный. Как вы относитесь к пиву?

Я усмехаюсь.

— Положительно. Говорите, куда подъехать.

Глава 38.

Бар, в который меня позвал Антон, находится на окраине города. Это место словно застыло во времени. Здесь я бывал часто, еще когда не имел ничего. И кажется, с тех пор не изменилось ровным счетом ничего. Те же серые лица, одинаковые, как в дешевых фотоснимках из будки, тот же спертый воздух, пропитанный пивом и никотином, тот же тяжелый взгляд дородной хозяйки, вечно недовольной жизнью. Она напоминает мне грузное судно, готовое к шторму, но не способное отплыть.

Антон замечает меня из угла и поднимает руку в ленивом приветствии. Его сальные седые волосы напоминают пожеванную проволоку, а старый костюм, некогда, возможно, дорогой, висит мешком, прожив жизнь не хуже своего владельца. Но лицо у него бодрое, даже веселое. Он улыбается, словно рад встрече. У меня же не выходит выдавить даже подобие ответной эмоции.

Я падаю на стул напротив, взгляд сам собой цепляется за его наполовину опустевший стакан с пивом, где пузыри лениво поднимаются к поверхности, как последние надежды, не спешащие расставаться с дном.

К нам подходит молодая официантка — платье у нее короткое, но декольте и того короче. Оно натянуто так, что кажется, еще немного — и ткань лопнет, как слишком сильно надутый воздушный шарик. Ее взгляд цепляется за меня с жадностью, в которой читается нечто среднее между интересом и расчетом. Наверное, я выгляжу чересчур опрятным для этого места, особенно в начищенных ботинках.

— Здрасте, — жует она жвачку, ее голос ленив и тянуч, как расплавленный сахар. — Что вам принести? У нас отличное пиво и не только…

— Пиво, светлое, лучше в бутылке.

— А у нас разливное вкусное, — с вызовом тянет она, склонив голову набок, словно ждет, что я передумаю.

— Не сомневаюсь. Но мне бутылочное.

Она уходит, бросая через плечо быстрый взгляд, а Антон усмехается, приглушенно, с каким-то едким удовлетворением.

— Алла Леонидовна предупреждала, что вы человек с запросами.

— Давайте сразу к делу. Что вы узнали?

— Ладно, — он делает глоток, ставит стакан на стол, оставляя на нем липкий след, и достает потертую папку. — Прежде чем вы туда заглянете, хочу сообщить: смерть вашего брата — это цепочка случайностей. По крайней мере, так все выглядит на первый взгляд. Но если копнуть глубже…

Я молча смотрю на него, ожидая продолжения.

— Вы ведь знаете, когда ушёл ваш отец?

— Мне было десять. Ромка только родился, даже имени ещё не было. Отец бросил мать с младенцем на руках. Я так всю жизнь думал.

— А что вы помните из того времени?

— Это важно?

— Это подведет нас к смерти вашего брата.

Внутри неприятно сжимается что-то, похожее на предчувствие.

— Был скандал. Мама кричала, что не отпустит ни отца, ни меня. Он хотел уйти. Потом наступила тишина, а нас с Ромой она заперла в комнате. Больше я ничего не помню.

— А отец? Больше вы его не видели?

— Нет. Он ушел, а нас отправили на неделю к бабушке.

— А вы хотели уйти с ним?

— Да, пожалуй. Но какое это имеет значение?

— Ваш отец тоже выпал из окна. Много лет назад.

По спине пробегает холодный пот, словно кто-то невидимый провел льдом вдоль позвоночника. Горло пересыхает, язык становится сухим, как наждачная бумага. Руки немеют — я машинально сжимаю пальцы в кулаки и разжимаю, будто проверяя, на месте ли они.

Тут же приносят пиво. Я беру бутылку, делаю жадный глоток, но горечь во рту только усиливается.

— Рома тоже хотел уехать, — произношу хрипло. — Алла говорила… но я не поверил.

— Да. Он взял билет, но так и не воспользовался им. Это может быть случайностью, Александр.

— Два раза подряд? Вы сами-то в это верите?

Я пью снова. Бурлящие мысли в голове тяжелы, словно свинцовые гири. Можно ли поверить, что матери было так сложно принять отъезд любимых мужчин, что она… помогала им уйти?

Допиваю пиво до дна. Голова ватная, будто ее накрыли плотным слоем тумана.

* * *

Позже, когда такси привозит меня к старому дому, в котором я когда-то жил с матерью и братом, кажется, что это ошибка. Наша квартира давно продана, но Алла все еще здесь.

Я стучусь, привалившись к стене.

— Уходи, Света, я вызову полицию! — раздраженно кричит мать Аллы.

— Это Саша Бауэр. Позовите Аллу.

Дверь открывается спустя несколько минут. Алла стоит на пороге в уютном флисовом халате теплого песочного цвета. Ткань мягко облегает ее округлый живот, который она невольно гладит рукой. Я смотрю на этот жест и ловлю себя на мысли: как бы я хотел, чтобы этот ребенок был моим.

— Поговорил с Антоном?

Я молча киваю, отворачиваюсь, прижимаюсь спиной к холодной стене. Внутри горько. Как будто я только что разжевал зубчик чеснока и теперь не могу избавиться от жжения.

— Как она угрожала тебе? Почему ты мне не сказала?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сначала в городе, потом сюда приходила. Но мы с мамой скоро переедем, там будет закрытая территория. Ей не войти.

— Ты могла обратиться в полицию.

— Это твоя мать. И она ничего не сделала, только угрожала. Сколько ты выпил?

— Бутылку всего.

— Точно?

— Когда я тебе врал?

— Хочешь кофе?

Я смотрю на нее внимательно.

— Приглашаешь меня? Сама?

— Это просто кофе, не придумывай лишнего, — она открывает дверь чуть шире.

Я вваливаюсь в прихожую, цепляясь плечом за вешалку и сбивая туфли с тумбочки.

Алла готовит кофе, суетится по кухне, а я наблюдаю за ней. Как шелестит ее халат, как с шелковистой легкостью она двигается.

— Я думал, ты с матерью на ножах.

— Любые конфликты со временем теряют смысл, особенно когда близких больше нет. Тебе с сахаром?

— Да, но без молока.

Она кивает, продолжая скрывать лицо за волосами.

— Я отправлю мать на лечение. Она больше тебя не побеспокоит.

— Тебе решать. Это твоя мама. А она поедет?

— Я не привык спрашивать, сама знаешь.

— Ну да. Это ниже твоего достоинства — спросить, чего хочет сам человек, а не ставить условия.

Ну хорошо. Это, по крайней мере, честно.

— Ну давай спрошу. Чего хочешь ты?

— Сейчас? Спать. А вообще, чтобы перестали отекать ноги и родить здорового богатыря.

— Это мальчик?

— Да, — кивает она с торжествующей улыбкой, словно выиграла лотерею. Ее улыбка заразительна. Меня тоже тянет растянуть губы, тем более что передо мной ее животик.

— Алла.

— Что?

— Если тебе что-то понадобится. Что угодно. Я буду рад помочь.

— Прям рад? — усмехается она, а я поднимаюсь в полный рост, чуть нависая над замершей Аллой. — Ты сама сказала, со временем конфликты теряют смысл. Увидимся в ТЦ. Нужно встретиться с прорабом.

— Завтра? — поднимает она наконец лицо, а я рассматриваю красные пятна румянца на щеках, сочные губы, которые словно напрашиваются на поцелуй. Я бы многое отдал сейчас за возможность снова решить за нее. Решить, что ей нужно срочно раздеться и стонать в моих руках. Но сначала надо решить с матерью, чтобы Алла больше ничего не боялась.

— Завтра я повезу мать в клинику. Но потом буду весь твой.

— Звучит как угроза.

— Ты можешь решать все что угодно, кроме одного, Алла. Теперь я всегда буду рядом. Хочешь другом, хочешь коллегой, а хочешь мужем. Решать только тебе, — быстро целую ее в нос и ухожу, пока моя выдержка позволяет.

Глава 39.

Мать ждёт меня в прихожей в семь утра. Уже одетая, в сером пальто, с чемоданом, у которого ручка повёрнута строго к двери. На кухне пахнет блинами. Она всегда пекла блины, когда нервничала. В детстве я думал, что это праздник.

— Поешь с дороги, — говорит она. — Ты же не завтракаешь, я знаю.

Я сажусь за стол. Клеёнка протёрта до скрипа. На блюдце стопка блинов, ровная, как по линейке. Всю жизнь я считал эту женщину самым сильным человеком, которого знаю. Она не плакала, когда ушёл отец. Не плакала, когда меня посадили. На похоронах Ромки стояла как статуя. Я гордился ею.

— Мам. А куда ушёл отец?

Рука с лопаткой замирает над сковородой. На секунду. Потом переворачивает блин.

— К своей крашеной. Я же тебе говорила.

— А как её звали?

— Саша, какая разница. Ешь, остынет.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака лист бумаги и кладу на клеёнку. Копия свидетельства о смерти. Антон отдал её мне вчера в баре, и я полночи смотрел на дату, пока цифры не поплыли перед глазами.

Мать смотрит на лист. Выключает плиту. Вытирает руки полотенцем, каждый палец отдельно.

— Это всё твоя девка, да? Эта тварь тебе голову задурила.

— Мам. Отец выпал с балкона нашей квартиры. В тот самый день, когда нас с Ромкой заперли в детской. А потом нас отвезли к бабушке. На неделю. Пока ты его хоронила.

— Ты ничего не помнишь, ты был маленький.

— Я помню. — И это правда. Вчера ночью я вспомнил. Вспомнил так отчётливо, что до утра не смог заснуть. — Ромка орал в кроватке. Я его качал и слушал, как вы ругаетесь. А потом хлопнула балконная дверь. У нас она всегда лязгала, ты ещё отца пилила, чтобы починил. А потом стало тихо. И ты пришла к нам в комнату и сказала: «Всё, мальчики. Теперь у нас будет порядок».

Она молчит.

— Ромка купил билет в Москву. Ты сдала его через день после похорон. Кассирша тебя помнит.

— Это ничего не значит.

— А записка, мам? — Мой голос вдруг срывается, как у пацана. — Я её шесть лет в бумажнике ношу. «Алла, прости. Я больше не могу без тебя». И листок ровно оборван снизу. Я всегда думал — аккуратный был. В тебя. Что там было дальше?

Мать медленно складывает полотенце. Пополам. Ещё раз пополам. Разглаживает несуществующую складку.

— «…без тебя. Поэтому еду. Встречай в субботу», — говорит она ровно, как диктовку. И вдруг улыбается. — Он ей письмо писал, представляешь? На бумаге. Как дурачок. А письмо на столе оставил. А у меня на столе всегда порядок…

И тут её лицо ломается. Просто рассыпается, как старая штукатурка.

— Да, да, да! — кричит она и падает на колени прямо на натёртый до блеска линолеум. — Это я их убила. Выкинула с балкона, потому что они хотели бросить меня. Они хотели уйти от меня. К красивым женщинам. Сначала муж. Потом сын. Они сами виноваты, понимаешь? Они сами виноваты!

Я сижу и смотрю на стопку блинов. Ровную. Как по линейке.

Шесть лет я ненавидел девчонку, к которой ехал мой брат. Строил империю, чтобы поставить её на колени. Поставил. А за спиной всё это время стояла моя мать и пекла мне блины.

— Сашенька, — шепчет она с пола и тянет ко мне руки. — Ты же не уйдёшь? Ты же у меня хороший. Ты же не как они.

И от этого «не как они» меня впервые в жизни тошнит по-настоящему. Потому что я и правда не как они. Я никогда никуда не уходил к красивым женщинам. Я приходил к ним с ненавистью, которую мне выкормили на этой кухне. И едва не сделал с одной из них то же самое, что мать сделала с нашими.

Я поднимаю её с пола. Она лёгкая, совсем лёгкая. Как вообще такая лёгкая женщина смогла перекинуть через перила двух взрослых мужчин? Наверное, они просто не ждали. Кто же ждёт такого от собственной матери.

Она ещё долго говорит. Объясняет, оправдывается. А я держу в кармане оборванную записку и думаю только одно: он ехал к ней. Мой брат не умирал из-за неё. Он умер, потому что ехал к ней.

Я помог ей собраться. В тюрьму я ей пойти не позволю, а вот отправить на принудительное лечение обязан. Но не уверен, что смогу смотреть на нее теперь и не видеть убийцу тех, кто был мне дорог. В город я вернулся спустя два дня. Появился в торговом комплексе, где на третий этаж уже вовсю завозили нужные материалы. Эта поездка выжала из меня все соки, но и бросить на самотек ремонт я не мог.

Тем более тут была Алла, которая улыбалась моему прорабу.

— Ой, Александр Сергеевич. Рад видеть. Мы уже начали…

— Сгинь.

Он уходит, не сказав слова против, а Алла закатывает глаза.

— Уважение к людям — это не про тебя, да?

— Наметили план?

— Да, мне все нравится.

— Ты мне лучше скажи, как ты с маленьким ребенком собираешься управлять таким центром?

— Да никак. Марина Павловна вернётся, а я буду приходить иногда вести мастер-классы, потом уже возьму свою группу.

— Так ты временно исполняющая обязанности?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, у нее дочь родила в Европе, она там помогает, потом вернется. Она, кстати, просила передать тебе свои благодарности.

— Передай, — подтягиваю Аллу к себе, но она уворачивается. Довольно ловко для нынешней комплекции. Хотя, если не считать живота, она осталась такой же мелкой и хрупкой. — Ты ешь вообще?

— Конечно.

— Я бы хотел на следующий прием врача сходить с тобой и убедиться.

— А тебе это зачем? Ребенок не твой.

— Он твой, мне этого достаточно. Захочешь сделать тест, сделаем, а если нет, то я настаивать не буду.

Алла смотрит образцы краски, бросая на меня внимательный взгляд.

— Хотим сделать дополнительную секцию для боевых направлений. Какой цвет подойдет лучше? — показывает она мне образцы, и я тыкаю в синий, такой же, как ее глаза. — Думаешь?

— Думаю. И давай ты не будешь дышать краской, пойдем, покормлю тебя.

— Я не хочу есть.

— Тогда выпьешь гранатового сока. Пойдем, пойдем, — увожу ее на второй этаж, где в ресторане мы садимся напротив друг друга. Ей неудобно, да и я не знаю, что сказать. — Алла, я хотел поблагодарить тебя.

— За что?

— За то, что не сдалась, за то, что докопалась до правды, за то, что была другом Роме, когда меня не было рядом.

— Ты прям расщедрился на похвалу.

— Я серьезно… Я виноват перед тобой.

— Виноват, — прячется Алла за меню.

Она опускает меню. Медленно, как занавес.

— У администрации ты сказал: «Однажды я уже изнасиловал тебя». Сказал моей спине. Скажи ещё раз. Глядя на меня.

За соседним столиком смеётся компания продавщиц из обувного. Официантка несёт кому-то торт со свечкой. Из колонок играет какая-то попса. И среди всего этого шума мне вдруг нечем дышать.

Я проводил переговоры с людьми, у которых под столом лежал ствол. Сидел напротив следователей. Напротив военного прокурора, когда меня собирались отдать под трибунал. И ни разу мне не было так трудно поднять глаза.

Но я поднимаю.

— Я изнасиловал тебя, Алла. В твоём доме. При муже. При своих людях. И считал, что имею на это право.

Она кивает. Один раз, коротко. Как режиссёр, который наконец услышал нужную интонацию.

— Знаешь, что было хуже всего? — её голос ровный, только пальцы мнут край салфетки. — Не то, что ты сделал. А то, что моё тело откликнулось. Я целый месяц ненавидела себя за это сильнее, чем тебя. Думала: значит, он прав. Значит, я и есть то, что он обо мне говорит. Глеб думал так же.

— Алла…

— Я не договорила. — Она поднимает ладонь, и я замолкаю. Бауэр, которого затыкает рыжая актриса одним жестом. Расскажи мне такое кто-нибудь полгода назад — не поверил бы. — А потом я учила девочку играть страх. И сказала ей: тело иногда врёт, а иногда просто спасается, как умеет. И вдруг поняла, что говорю это про себя. Что в ту ночь не было никакого согласия. Был пистолет у виска Глеба. А всё остальное сделало моё тело, чтобы я пережила эту ночь.

Я смотрю на свои руки на скатерти. Большие. Тяжёлые. На костяшках старые шрамы. Этими руками я держал её за волосы.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я. И впервые спрашиваю по-настоящему. Не чтобы потом сделать по-своему.

— Три вещи, — она загибает пальцы, и я вижу, как они дрожат. Всё-таки дрожат. — Никогда больше не решать за меня. Ни за меня, ни за ребёнка. Никаких договоров, где моё тело — плата за что-то. Ни за театр, ни за ДК, ни за твоё хорошее настроение. И если я говорю «нет», то это «нет». Даже если тебе кажется, что я играю.

— Согласен.

— Так быстро?

— Я полгода думал. Успел.

Она долго смотрит на меня. Не так, как смотрела в той гримёрке, как кролик на волка. И не так, как в лесу, когда нам обоим сносило крышу. А так, как смотрят на тонкий лёд: выдержит или нет.

— Я тебя не прощаю, Саш. Пока нет. Но мне интересно посмотреть, какой ты, когда не мстишь.

— Я сам не знаю, — честно отвечаю я. — Ни разу не пробовал.

И она вдруг смеётся. Коротко, неожиданно, прикрыв рот ладонью. И лёд под нами трещит, но держит.

— Как твоя мама?

— Я отвез ее в клинику. Место хорошее. Спокойное. Ей обещали помочь.

— Знаешь, мне ее даже жаль.

— Она убила двух человек, Алла. Тех, кого любила.

— А ты никогда не совершал того, о чем жалел?

— Только если в отношении тебя. А в остальном я никогда не трогал тех, кто этого не заслуживал.

— Ты разве не понял, что не тебе судить, кто и что сделал? Я понимаю, прошлого не вернешь, но на будущее мне бы не хотелось жить с пистолетом под подушкой, все время бояться…

Я внимательно вглядываюсь в порозовевшее лицо, в дрожащие руки, которые она прячет под столом.

Это не прямой ответ, но тонкий намек, что она готова подумать, поразмышлять, дать мне шанс.

Но я такой, какой есть. Так что вместо того, чтобы деликатно взять ее за руку, сжать, поцеловать тонкие пальчики, я встаю и подсаживаюсь на ее диван.

— Бауэр! Держи себя в руках! — отсаживается она все дальше, но оказывается у стены, в ловушке. — Я буду кричать, имей в виду. И я беременная женщина.

— Самая сексуальная беременная женщина.

— Прекрати, — легко бьет она меня по ладони, которая уже сжимает ее грудь, полную, упругую… Вся кровь из мозга тянется прямиком к паху, который горит адским пламенем. Ведь Алла — сам дьявол в женском обличье, противостоять которому нет ни сил, ни желания. И чем она ближе, чем ярче ее запах, тем острее я чувствую желание поддаться всем своим самым грешным фантазиям.

На её «прекрати» моя рука замирает. Секунду Алла смотрит на меня удивлённо, будто впервые видит, что я умею останавливаться. А потом сама накрывает мою ладонь своей и уже не отталкивает.

— Бауэр, тут люди, — охает она, когда прижимаюсь к ее пряным губам. Таким сочным, таким влажным.

— Мы можем поехать туда, где не будет людей.

— Ну уж нет. Я не буду с тобой спать, Саш.

— И не надо. Спать мы точно не будем, — глажу дыханием ее губы, продолжаю мять грудь. Алла тихонько елозит, но не вырывается, наоборот, накрывает мою шею руками.

— Саш, я все еще злюсь на тебя.

— Злись, кто не дает-то?

— И я разорю тебя с этим ремонтом.

— А что потом? Останешься со мной, с бедняком?

— Будем жить у моей мамы тогда. Только она любит порядок.

— Ну не настолько бедняком. Квартира-то у меня есть. Большая, красивая, с видом на парк. С большой комнатой под детскую.

— Ты уже все продумал?

— Я просто хочу быть с тобой. И очень многое готов сделать ради этого.

— А если я скажу «нет»? — шепчет она и прячет лицо у меня на шее.

Не флиртует. Проверяет. Я чувствую, как она замерла и ждёт, как будто стоит на краю сцены и не знает, есть ли внизу оркестровая яма.

Внутри всё рвётся по старой привычке: схватить, увезти, решить за неё. Я медленно разжимаю пальцы и убираю руку.

— Тогда я встану и уйду. А завтра приду снова. С гранатовым соком.

— Ты его даже нюхать не можешь.

— Значит, буду держать на вытянутой руке.

Она смеётся мне в шею, тихо, почти беззвучно, и я чувствую, как её плечи наконец расслабляются.

— Это и есть твой ответ? — спрашиваю я.

— У меня было много времени для этого. Много времени, чтобы понять: вместо того чтобы быть гордой, я наконец могу стать счастливой. С тобой.

Эпилог

Несколько месяцев спустя

— Нормальный он мужик у тебя, — говорит Лида, медленно покачивая на руках Ромку. Роды начались на генеральной репетиции. Лида уже месяц как привезла детей у меня погостить. И мама теперь возится со всеми.

Саша был в столице. У министра. С выключенным телефоном, потому что у министра так положено. Мама звонила ему двадцать три раза, я потом видела список вызовов. Последние десять — с интервалом в минуту.

Схватки шли девять часов. Я думала, что знаю про боль всё. Про унижение, про предательство, про поезд, который уходит, а ты остаёшься на перроне. Ничего я не знала. Эта боль была совсем другой. Она не спрашивала, кто ты и сколько стоишь. Она просто делала свою работу. В какой-то момент мне показалось, что всё. Что силы кончились и сейчас я просто закрою глаза и позволю боли меня забрать.

И тут дверь родзала распахнулась так, что какая-то железная штука с грохотом улетела в угол.

Он был в мятом халате, который не сходился на плечах, и в голубой одноразовой шапочке, которая сидела на его голове как панамка на медведе. За его спиной причитала акушерка, что посторонним нельзя. Он даже не обернулся.

Великий и ужасный Бауэр. Человек, который держал пистолет у виска мэра. Стоял в дверях, тяжело дыша, сжав кулаки, и я видела, как он ищет глазами, кого тут ударить. А ударить было некого. И заплатить некому. И приказать. Впервые в жизни он оказался там, где вся его сила ничего не стоила.

Он подошёл и просто взял меня за руку.

Рука была горячая, сильная, цепкая. И она дрожала.

— Только попробуй сдаться, Лисовская, — сказал он хрипло. — Я тебе потом всю жизнь припоминать буду.

Я бы засмеялась, если бы могла. Вместо этого я вцепилась в него так, что у него хрустнули пальцы. Он даже не поморщился. Не говорил никаких красивых слов, не обещал, что всё будет хорошо. Просто дышал со мной в один ритм, громко и нелепо, потому что акушерка сказала «дышим», а он привык выполнять приказы, когда не знает, что делать.

А потом закричал Ромка.

Зло, громко, обиженно, будто его тоже никто не спросил, хочет ли он на эту сцену. И я увидела то, чего не видел никто. Ни министры, ни мэры, ни люди с пистолетами под столом. Как у Александра Сергеевича Бауэра дрожит подбородок.

— Папа, пуповину резать будете? — спросила акушерка, уже совсем другим тоном.

Он посмотрел на меня. Не на неё, не на ребёнка. На меня. Как будто спрашивал разрешения. Впервые за всё время, что я его знаю.

Я кивнула.

И человек, который когда-то сказал мне «Улыбайся, сука», взял ножницы так осторожно, будто они были стеклянные.

— А ты сомневалась? — поднимаю на мать уставшие глаза.

— Нет, просто вы ведёте себя как чужие порой. Мало разговариваете, мало смеётесь.

Ну, это только на людях. Слишком долго я носила маску счастливой, успешной. Привыкла улыбаться на публике, даже когда внутри было пусто. Теперь мне этого не нужно, и Саша помогает мне быть собой.

Дверь открывается, и моя улыбка исчезает. На пороге стоит Глеб. Букет красных роз в его ухоженных руках кажется нелепым, как и вся эта сцена. Он выглядит так, как всегда: идеально выглаженный костюм, безупречно уложенные волосы, от него пахнет дорогим одеколоном, холодным и отчужденным, как он сам.

— Привет. Ну как вы тут? — голос у него легкий, будто нас не разделяли месяцы тишины, будто не было тех слов, которые он произнес тогда, в последний раз.

Мне нечего ему сказать. Мы расстались тихо, подписали документы на расстоянии, даже не виделись. А теперь он здесь. Как ни в чем не бывало. Будто не требовал от меня избавиться от Ромы.

Я смотрю на него и ничего не чувствую. Только раздражение. Он чужой. Отточенные черты лица, ухоженные руки, белоснежная улыбка — все кажется фальшивым, словно с глянцевой обложки.

— Алла, детка, как я рад тебя видеть. Я все осознал и готов тебя простить.

Смех вырывается из меня неожиданно, хрипло, с болью, словно кашель. Болят швы, болят мышцы, но его слова настолько абсурдны, что я не могу сдержаться. Господи, как можно быть таким наивным? Неужели все эти годы он видел во мне тряпку, раз думает, что я забуду все и вернусь к нему?

— Это мой сын. Дай посмотреть, — Глеб делает шаг к маме, протягивая руки к ребенку. Я с усилием приподнимаюсь на подушках, но мама отворачивается, крепче прижимая Рому к себе.

— Это же мой сын, ты сама говорила…

— Уходи, Глеб.

— Почему я должен уйти? Я отец…

— Ты придурок, — холодно отвечаю я. — Что, в театр никто больше не ходит?

Раньше я выбирала репертуар, споря с ним до хрипоты. Теперь я снова ему нужна? Это тешит его самолюбие, но не вызывает радости. Только горечь — сколько лет я потратила на этого человека.

— Не говори ерунды. Мне просто жалко тебя стало. Прячешься в своей глуши за спиной бандита.

В этот момент в палату входит мой бандит. Саша движется бесшумно, как хищник. Его взгляд ледяной, мышцы напряжены. Одним движением он хватается за воротник Глеба, и тот захлебывается воздухом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошо сказал про бандита, — шипит он, приподнимая Глеба над полом. — Значит, можно не ограничиваться цивилизованными методами.

Одним движением он выносит его в коридор и с размаху швыряет в стену. Дверь закрывается. За ней раздаются крики врача, Саша пытается оправдаться. Мама наблюдает в окно: Глеб, бледный, затравленный, пятится к своей машине. Саша что-то говорит ему, затем хлопает дверью авто. Глеб уезжает.

Я улыбаюсь. С Сашей мне не страшно. Ни мне, ни нашему сыну.

— Ладно, пойду я, — мама целует меня в лоб. — Завтра зайду. Принести что-нибудь?

— Нет, мам, просто приходи.

Она кивает, здоровается с Сашей и уходит, оставляя нас одних. Я замечаю букет Глеба в мусорке. На его месте — мои любимые пионы. Бордовые, как бархат театральных кресел в тот вечер, когда мы с Сашей впервые встретились. Он садится рядом, внимательно изучая меня.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты его позвала? — его голос хрипловатый, напряжённый.

— Нет! Саша, как тебе в голову могло прийти?

— Сам не знаю. Ревную тебя дико, сама знаешь.

Знаю. Даже на последних месяцах беременности он ворчал на слишком улыбчивых курьеров и рабочих.

Я касаюсь его лица. Щетина колет пальцы.

— Зря ты это. Я тебя люблю.

Он смотрит на меня с удивлением, потом наклоняется, шепчет в самое ухо:

— Я мечтал услышать это от тебя. Потому что давно на тебе помешан.

Я слепо нахожу его губы, едва касаюсь, словно пробую на вкус. Они тёплые, податливые, но в то же время уверенные, требовательные. По коже пробегают мурашки — так всегда, когда он рядом, когда его взгляд прожигает меня насквозь, раздевает без остатка.

Но вдруг пронзительный звук заставляет нас замереть.

Ромка громко заявляет о себе, и Саша нехотя отстраняется, выдыхает и с улыбкой наклоняется к кроватке.

— Тут это… дело он сделал, — его голос слегка хриплый после наших поцелуев, но в нём слышится мягкий укор.

Я подавляю смешок.

— Надо пелёнку поменять, — отвечаю, проводя пальцами по его запястью.

— Лежи, я сам, — решительно отзывается он, и в его голосе слышится скрытая гордость.

Я наблюдаю, как он уверенно и ловко справляется с задачей, а внутри всё наполняется тёплым удивлением.

— У тебя есть внебрачные дети? — прищуриваюсь я, стараясь говорить с серьёзностью, но уголки губ предательски подрагивают.

Он вскидывает на меня взгляд, в котором вспыхивает лукавый огонёк.

— Учитывая, что ты так и не вышла за меня, Рома — внебрачный, — усмехается он, цепляя меня своим хрипловатым баритоном. — А насчёт пелёнок… Брат родился, когда мне было десять. Приходилось помогать.

Я удивлённо качаю головой.

— Удивительно.

— Только не говори никому, — его голос становится тише, почти заговорщический. Затем он смотрит на меня уже иначе — глубже, серьёзнее. — Думаешь, я смогу стать нормальным отцом?

Я не раздумываю ни секунды.

— Ты станешь самым лучшим, — шепчу, ловя его тёплый взгляд. В этом нет ни капли сомнения.

Саша ложится рядом, сбрасывая ботинки, притягивает меня к себе, сжимает в объятиях.

— Ты такая мягкая, — его голос звучит приглушённо, почти сонно.

— Хочешь сказать, толстая? — смеюсь я, но он сразу же проводит рукой по моему телу, будто стирая все глупые мысли.

Его пальцы скользят от груди к животу, затем ниже. В этом нет ничего грубого, только тонкий, чувственный намёк на бессонные ночи — прошлые и будущие.

— Я помогу… — его голос становится низким, с хрипотцой, в нём проскальзывает обещание. — Как только разрешат, приступим к интенсивным тренировкам.

Я улыбаюсь, прикрываю глаза.

— Жду с нетерпением.

Он замирает, задерживает дыхание на секунду, а потом выдыхает:

— Выйдешь за меня?

— Да. Да. Тысячу раз да.

— Почему? Что изменилось теперь?

— Теперь я могу точно сказать, что Рома твой. Пришел тест ДНК. Теперь меня не будет мучить чувство вины, что я отбираю у тебя что-то важное. Возможность воспитать своего ребенка.

— Дура ты, Алка. Я не променяю тебя и Рому на тысячу биологических детей.

— Но признайся, ты рад…

— Да я даже не сомневался.

Хохочу над его самомнением, но это снова будит Рому. Переглядываемся с Сашей, без слов понимая, что спокойные ночи нам будут только сниться.

Но это и неважно, когда рядом такой мужчина.

* * *

Большое спасибо всем, кто прочитал эту историю Аллы и Саши. Надеюсь, что она не оставила вас равнодушными.

Конец