Искусство быть хищником

Пролог

Влад

Я люблю Москву за её честность. Это город из бетона и электрических проводов, который не притворяется живым. Как и я.

Сижу в темноте своего кабинета — «Сердца», как называют это место в службе безопасности. Здесь нет окон. Вместо них — стена из мониторов. Мое личное немое кино. Сейчас на всех экранах — она.

Карина.

Я перевожу взгляд с графиков падения биткоина на тепловизор её спальни. Красное пятно на ледяном синем фоне. Она спит на самом краю огромной кровати, подтянув колени к груди — поза эмбриона, пытающегося занимать как можно меньше места в этом мире.

Забавно. В моем пентхаусе, в окружении миллионов, она спит так, словно ждет удара. Старая мышечная память. Тело помнит ковры в логове Руслана.

Я увеличиваю изображение. Камера в потолке дает идеальный ракурс. Я вижу, как вздрагивают её плечи под тонкой шелковой простыней. Она не просто спит. Она снова там — в бухте, в ледяной воде, в момент, когда мои пальцы сомкнулись на её горле, перекрывая кислород.

Я помню её пульс. Я перекрыл доступ крови к мозгу лишь на секунду, чтобы заставить её слушать, но я до сих пор чувствую этот ритм подушечками пальцев. Быстро. Испуганно. Отчаянно.

А потом — тишина. Она не билась. Она сдалась.

«Сложная логическая задача»

, — так было написано в её досье. Нет. Она — вирус. Который я по глупости скачал в свою систему.

На соседнем мониторе — коридор «Бункера». Я кидаю взгляд на таймер в углу экрана. 03:14. Её карточка доступа не активна. Я заблокировал её уровень допуска до «Гостя». Ей запрещено покидать жилой сектор без моего сопровождения.

Но красная точка на плане этажа движется. Она в лифте. Она спускается.

Я переключаю каналы. Коридор. Лестница. Технический этаж. Я наблюдал за этим сотни раз. Как мои люди крадутся по этим коридорам, пытаясь выслужиться. Но Карина... она не крадется. Её шаги по холодному бетону звучат ровно. Она не боится темноты.

Она выходит в Зал Советов. Я вывожу на главный экран вид с купольной камеры. Она стоит посреди пустого дубового стола. Её тень падает на пол, искажаясь в форме хищной птицы.

Она поднимает руку. Я инстинктивно напрягаюсь, готовый вызвать охрану. Но она просто касается своего горла. Там, где должен быть ошейник. Или след от моих пальцев.

Её взгляд устремлен прямо в объектив камеры. Словно она знает. Словно она смотрит сквозь стекло, сквозь километры проводов прямо мне в глаза.

У меня в штанах становится тесно. Это не похоть. Это адреналин. Охотничий азарт. Анна никогда не смотрела в камеры. Она отворачивалась, плакала, прятала лицо. Она ненавидела мой взгляд.

Карина же... она принимает его. Она греется в нем.

Я нажимаю кнопку интеркома. Мой голос звучит в её динамиках так же, как звучит в моей голове — лишенный плоти, цифровой, всемогущий. — Нарушение периметра, Карина.

Она не вздрагивает. Она медленно опускает руку и поворачивается к камере, которая смотрит на неё сверху. Кланяется. Иронично, едва заметно.

— Не могла уснуть, — говорит она в пустоту. — У вас слишком холодно для человека.

Я сжимаю кулак. Она права. Здесь минус восемнадцать от систем охлаждения серверов. Я привык.

— Наверх. Немедленно.

Я отпускаю кнопку. Открываю приложение климат-контроля. Поднимаю температуру в её спальне до двадцати.

Пусть спит. Набирается сил. Завтра я начну учить её главному правилу: в моей Империи нет закрытых дверей, но есть глаза, которые никогда не моргают.

И теперь один из этих глаз принадлежит ей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пролог 2

Карина

Мой новый любимый цвет — мертвенно-синий.

Это цвет мониторов в моем кабинете. Не в том, что с дубовым столом — там всё еще пахнет его одеколоном и властью. Мой кабинет — технический, на минус третьем. Сюда не заходят «тени» Влада. Сюда заходит только код.

Я сижу в кресле, которое стоило больше, чем моя почка, и смотрю на стену из экранов. Это моя личная матка. Мой кокон. Здесь я в безопасности, потому что здесь я всё контролирую.

На главном мониторе — он. Влад в своем логове.

Я увеличила изображение. Он не спит. Он вообще спит по три часа в сутки, и то — в самолете, отрубаясь от транквилизаторов и усталости. Сейчас он сидит в кресле, закинув ноги на стол из красного дерева. Пиджак валяется на полу. Галстук снят. Верхняя пуговица рубашки расстегнута.

Он выглядит... человечным. И это самое пугающее.

Я переключаю тумблер. Звук. Динамики в его кабинете настроены на «безопасность», но я перенастроила их поток на себя. Слышу его дыхание. Тяжелое, ровное.

Он смотрит на свой планшет. Я знаю этот взгляд. Это не взгляд хищника. Это взгляд таксидермиста. Он смотрит на цифры, но видит чье-то банкротство, чью-то смерть, чью-то разрушенную жизнь.

Его рука. Я перевожу взгляд на его правую руку, лежащую на подлокотнике. Пальцы. Длинные, с идеальным маникюром.

Он барабанит ими по дереву. Ритм:

Тук-пауза-тук-тук

. Это не нервозность. Я видела его под дулом пистолета — его пульс не дрогнул. Это математика. Он отстукивает алгоритм. Но я замечаю деталь. Мизинец. Он чуть отставлен в сторону и едва заметно подрагивает.

«Микротремор. Частота 4.2 герца».

Я делаю пометку в планшете.

«Файл: Влад. Подраздел: Тики. Причина: Сбой в логистике "Вектор-Юг" или бессонница? Вероятность — 60% на логистику».

Он ненавидит хаос. Он может простить мне взлом «Черной кассы», потому что я принесла ему порядок. Но он не простит мне, если я стану источником хаоса.

Я переключаю экраны. Теперь я смотрю на саму себя. Вид сверху, из угла Зала Советов. Я стою там, где он оставил меня час назад. Мои волосы в беспорядке. На мне его пиджак.

Я смотрю на эту фигурку на экране. Она кажется такой маленькой в огромном зале. Но я знаю правду. Я не маленькая. Я — заноза.

Я возвращаюсь к его камере. Он встал. Подошел к бару. Наливает виски. Лед глухо ударяется о хрусталь. Он делает глоток и морщится.

Я замираю. Он

никогда

не морщится. У него рецепторы сожжены дорогим алкоголем еще в девяностых.

Он смотрит на стакан. А потом его взгляд медленно ползет вверх. Прямо в объектив купольной камеры.

У меня перехватывает дыхание. Он не может меня видеть. Это невозможно. Поток данных односторонний. Но он смотрит. Прямо в стеклянный глаз.

Словно знает. Словно чувствует, что я сижу здесь, в темноте, и препарирую его, как лягушку на уроке биологии.

Его губы дергаются. Это не улыбка. Это оскал. Он поднимает стакан в жесте тоста.

За тебя, Карина. За моего маленького шпиона.

Я резко гашу монитор со своим изображением. Сердце колотится где-то в горле. Адреналин. Живой.

Анна бы запаниковала. Она бы подумала, что он её проклял. Она бы плакала.

Я же... я чувствую возбуждение. Чистое, незамутненное.

Он знает, что я смотрю. И ему это нравится.

Я открываю новый файл. Название:

«Искусство быть хищником. Глава 1: Как заставить мертвеца дрожать»

.

Я начинаю печатать. Мизинец на его правой руке дернулся снова. На этот раз сильнее.

«Цель достигнута. Зафиксирован выброс кортизола. Он зол. Он в восторге».

Я закрываю ноутбук. Встаю и иду к двери своего кабинета.

Мне нужно в спальню. Мне нужно лечь в его кровать, пахнущую кондиционером для белья, и притвориться спящей.

Пусть смотрит. Пусть думает, что его игрушка послушно спит в коробке.

А я буду считать удары его сердца через вибрацию стен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1

Карина

Мой первый рабочий день в «Логове» начинается не с кофе.

Он начинается с запаха крови.

Металлический, густой, въедающийся в слизистые аромат «Черной кассы». Я сижу в кресле Влада — он сам мне его уступил, бросив небрежное «Садись, это теперь твое рабочее место» — и смотрю на цифры.

Миллиарды. Офшоры. Трупы, замаскированные под «неудачные инвестиции».

Я больше не Карина Смирнова из гримерки Руслана. Я — «Объект Карина. Уровень допуска: Омега». У меня есть своя карта доступа, которая открывает любые двери в этом бункере, и гарнитура в ухе, через которую охрана докладывает мне о перемещении босса.

Я — его тень. Его инструмент. Его ошибка в системе, которая стала вирусом.

Дверь открывается без стука. Я даже не поворачиваю головы. Я знаю этот шаг. Три удара каблуком, четвертый — глухой, из-за старой травмы колена, о которой написано в его медицинской карте.

— Ты спишь на ходу? — его голос звучит ровно, но в нем вибрирует сталь.

— Я ликвидирую «Весту», — отвечаю я, кликая мышкой. — Они пытались перекупить нашего человека в Минфине. Глупо с их стороны.

— Ты ликвидируешь их слишком медленно, — он останавливается за моей спиной. Я чувствую жар его тела. Он не касается меня, но воздух между нами сжимается до плотности бетона. — Я дал тебе доступ к их счетам час назад. Они всё ещё дышат.

— Они дышат, потому что я выкачиваю их активы, — я наконец поворачиваюсь в кресле, запрокидывая голову, чтобы встретить его взгляд. — Я перевожу их деньги на наши прокладки. Когда они обанкротятся и придут к тебе умолять о контракте, мы купим их компанию за один рубль. Это называется «эффективное поглощение», Влад. Это приносит больше денег, чем просто сжечь их офис.

Он замирает. Его глаза — два осколка черного льда — сканируют меня. Он ищет страх. Ищет ту девочку, которая стояла на коленях в кабинете в первый день. Не находит.

Вместо страха он видит азарт. Мои зрачки расширены, губы приоткрыты. Я в процессе охоты.

— Садись, — он кивает на кресло для посетителей.

Я остаюсь сидеть. Это микромятеж. Проверка границ.

Его челюсть напрягается. Он не привык, чтобы его приказы обсуждали. — Сядь. На пол.

Я смотрю на него. Секунда. Две. Затем я медленно выкатываюсь из его кресла. Мои колени ударяются о холодный мрамор.

— Руки за спину, — командует он.

Я подчиняюсь. Он достает из ящика стола стальные наручники. Не те, кожаные, с острова. Эти — тяжелые, профессиональные, холодные. Он защелкивает их на моих запястьях. Звук металла в тишине бункера звучит как выстрел.

— Ты нарушила субординацию, — говорит он тихо. Его пальцы зарываются в мои волосы, жестко фиксируя голову. — Ты забыла, кто здесь отдает приказы.

— Нет, — я дышу ровно, несмотря на боль в вывернутых плечах. — Я просто тестировала периметр. Проверяла, остался ли ты тем же психопатом, который топил меня в бухте, или эволюционировал в менеджера.

Он дергает меня за волосы, заставляя запрокинуть голову еще сильнее. Его лицо оказывается в миллиметре от моего. — Я совмещаю, — рычит он. — И сейчас ты будешь наказана.

Он отпускает меня так же резко, как и схватил. — Встань.

Я встаю. Руки всё еще за спиной. — Твой первый отчет по «Весте» должен лежать у меня на столе через час. И если в нем будет хоть одна цифра, которую я не смогу проверить в трех независимых источниках, ты вернешься в это положение. На неделю. Еду будут приносить сюда. Вопросы?

— Где подписать? — спрашиваю я.

Он усмехается. Это страшная, холодная улыбка. — Ты уже подписала. Своим языком.

Он разворачивается и уходит к лифту. Я остаюсь стоять посреди кабинета. В стальных браслетах. Но на моих губах тоже играет улыбка.

Игра началась.

Влад

Я захожу в лифт, и как только двери закрываются, отсекая меня от неё, прислоняюсь затылком к холодному металлу.

Меня трясет. Не от злости. От чистого, незамутненного охотничьего азарта.

Она села в мое кресло. Эта дрянь. Сидела в моем кресле, в моем «Логове», и улыбалась, глядя на то, как я выворачиваю ей суставы.

Анна бы уже билась в истерике, размазывая тушь. Эта... эта впитала боль как губка и попросила добавки.

Я вхожу в свой пентхаус. Здесь пахнет дождем и озоном. Я подхожу к бару, наливаю виски, но не пью. Я смотрю на монитор в стене.

Камера в её кабинете. Я включаю звук.

Она не плачет. Она садится на пол — прямо на мрамор, где я её оставил — и начинает делать упражнения для кистей. Разминает затекшие пальцы.

— Тварь, — выдыхаю я с восхищением.

Она поднимает голову. Смотрит прямо в камеру. И медленно, издевательски подмигивает.

Я со стуком ставлю стакан на стойку. Звук бьется о стекло, как муха.

Она знает, что я смотрю. Она

хочет

, чтобы я смотрел.

Я обхожу стол. Сажусь в её кресло. Оно еще теплое. Пахнет её духами — что-то дешевое, цветочное, купленное явно не на мои деньги, но смешавшееся с запахом моего кабинета.

На мониторе открыт её файл. Отчет по «Весте».

Я открываю его. Цифры. Идеальные. Она не просто перевела деньги. Она создала такую сложную схему фиктивных транзакций, что аудиторы Интерпола будут блуждать в ней годами.

Она не просто исполнитель. Она — гений.

Я откидываюсь на спинку. Моя рука сама тянется к интеркому. — Марко. — Да, Хозяин. — Отмени мою встречу в три. И принеси в «Бункер» два кофе. Эспрессо. Без сахара.

Я отключаюсь.

Я не хочу её трахать. Не сейчас. Сейчас я хочу сидеть с ней за одним столом. Смотреть, как она пьет кофе, и обсуждать, как мы уничтожим чью-то жизнь.

Это неправильно. Это против всех правил выживания, которые я выстраивал годами. Нельзя привязываться к оружию. Оно имеет свойство стрелять в хозяина.

Но я уже спустил курок.

Я открываю её личное дело. То самое, секретное. Раздел: «Психологический профиль».

«Объект демонстрирует признаки компульсивного стремления к контролю. Реакция на стресс: рационализация. Реакция на боль: эндорфиновый отклик».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я закрываю файл. Она — моя. Не потому, что я купил контракт. А потому, что она — единственный человек в мире, чей пульс учащается не от страха передо мной, а от предвкушения того, что я сделаю дальше.

Я смотрю на часы. У неё есть сорок минут до встречи со мной.

Я открываю на её рабочем столе новый документ. Пишу заголовок:

«Протокол допроса №2. Тема: Почему ты такая дрянь?»

Усмехаюсь. Нажимаю «Сохранить».

Пусть знает, что игра только началась.

Глава 2

Карина

Наручники — холодные.

Звук металла, замыкающегося на моих запястьях, в оглушающей тишине Зала Советов звучит как удар гильотины. Я стою на коленях на дорогом мраморе. Юбка дорогого костюма задралась, обнажая бедро. Руки вывернуты за спину так, что лопатки сходятся.

Влад не торопится. Он убирает стальные браслеты в ящик своего стола. Звук за закрывающейся сталью ящика — самый эротичный звук, который я когда-либо слышала.

— Ты нарушила периметр, — говорит он. Он не кричит. Его голос — это низкочастотная вибрация, от которой крошится бетон. — Ты вошла в мой кабинет. Ты села в мое кресло.

— Оно удобнее, чем гостевое, — отвечаю я. Голос не дрожит. Я горжусь этим.

Он оказывается передо мной мгновенно. Не успеваю моргнуть. Его рука ложится на мой затылок, пальцы зарываются в волосы, наматывая их на кулак. Резкий рывок — моя голова запрокинута, горло обнажено.

— Ты играешь с огнем, Карина, — его губы в миллиметре от моей сонной артерии. — Я не люблю, когда игрушки пытаются диктовать правила владельцу.

— Я не игрушка, — выдыхаю я. — Я твой лучший актив.

Он смеется. Это сухой, опасный смех. — Смелая. Мне это нравится.

Он отпускает мои волосы. Я падаю вперед, упираясь ладонями в ковер, переводя дыхание. Слышу, как он расстегивает ремень. Не оборачиваюсь. Я знаю этот звук. Слышала его в вертолете, в бухте, в машине.

— Встань. Иди к столу.

Я подчиняюсь. Подхожу к его массивному столу из красного дерева. Кладу ладони на полированную поверхность. — Нагнись.

Я опираюсь на стол. Холодное дерево обжигает кожу сквозь шелк блузки. Влад оказывается сзади. Я чувствую его запах — озон, табак и что-то дикое, первобытное.

Он не задирает мне юбку. Он просто проводит рукой по моему бедру, задирая подол сам. — Ты надела чулки, — констатирует он. — Без моего приказа.

— Они удерживают чулочный пояс лучше, чем твои наручники держат меня, — огрызаюсь я.

Шлепок. Резкий, звонкий удар открытой ладонью по моей ягодице. Я вскрикиваю. Не от боли — от шока. По телу проходит разряд тока.

— Следующий будет металлическим линейкой, — обещает он спокойно. — Хочешь проверить, как звучит крик в акустике «Бункера»?

— Нет, — шепчу я.

— Умная девочка.

Его пальцы. Он не ласкает. Он исследует. Как патологоанатом. Его большой палец грубо раздвигает складки, входя в меня без предупреждения. Я влажная. Ненавижу себя за это. Ненавижу его за то, что он знает это.

— Смотри на себя, — приказывает он.

Я поворачиваю голову. На полированной поверхности стола, как в черном зеркале, отражается наша поза. Его рука между моих ног. Мое лицо, искаженное смесью боли и желания. Мои волосы, выбившиеся из пучка.

— Нравится? — рычит он мне в ухо. — Нравится быть моей дырой прямо здесь, где мои люди подписывают контракты на миллионы?

Я не могу ответить. Его пальцы двигаются быстро, жестко, безжалостно. Он трет большим пальцем чувствительный бугорок в такт своим движениям внутри. Мир сужается до этого стола. До этого холодного дерева под моими ладонями.

— Ты — моя, — он прикусывает мочку моего уха. — Твоя дерзость — это просто смазка. Она делает процесс приятнее.

Я кончаю. Молча. Вгрызаясь зубами в собственный кулак, чтобы не заорать. Всё тело бьет крупная дрожь. Ноги подкашиваются, но он держит меня за волосы, не давая упасть лицом в стол.

Он вытаскивает пальцы. Смотрит на них в полумраке. Облизывает. — Сладкая. Как я и думал.

Он расстегивает ширинку. Я слышу звук фольги — он всегда носит презервативы в портмоне. Это звук абсолютной власти. Он был готов к этому с того момента, как вошел в зал.

Он входит в меня одним резким, глубоким толчком. Я не готова. Сухо после первого оргазма, мышцы сжаты. Боль пронзает меня, острая, настоящая, разрывающая. Я впиваюсь ногтями в столешницу, чтобы не соскользнуть.

— Тише, — его ладонь ложится на мой затылок, прижимая меня щекой к холодному дереву. — Дыши. Или я заткну тебе рот своим ремнем.

Я вдыхаю. Пытаюсь расслабиться. Он дает секунду. Всего одну. А затем начинает двигаться.

Это не секс. Это не спарринг. Это — маркировка.

Он вбивается в меня с силой поршня. Каждый удар отдается болью в моем животе и тупым звоном в голове. Он трахает меня так, словно хочет пробить этот дорогой стол насквозь, пригвоздив меня к нему.

— Кто здесь босс? — рычит он. Удары становятся жестче, глубже. Я чувствую, как накатывает второй оргазм, болезненный, скручивающий внутренности узлом. — Скажи.

— Ты, — хриплю я. — Громче. — ТЫ! — кричу я в дерево.

Он замирает. Внутри меня. Пульсирует. Я чувствую горячую пульсацию его разрядки сквозь тонкую резину. Он кончает долго, тяжело, запрокинув голову и вцепившись пальцами в мое бедро так, что завтра там будут синяки.

Тишина. Слышу только наше дыхание. И гул серверов где-то за стеной.

Он выходит из меня. Я остаюсь лежать на столе, лицом вниз, не в силах пошевелиться. Юбка сбилась на талию. Блузка разорвана. Я — использованная вещь.

Он застегивает брюки. Подходит к бару. Наливает виски. Он даже не смотрит на меня.

Я сползаю со стола. Ноги не держат. Я падаю в кресло для посетителей.

Он поворачивается. Делает глоток. Смотрит на меня, как на сломанный стул, который он решил не выбрасывать.

— Юбка помялась, — говорит он буднично. — Иди переоденься. Через десять минут совещание по «Весте». Ты будешь вести протокол.

Я смотрю на него. На его идеальный узел галстука. На его спокойное лицо. Ни капли пота. Ни капли эмоций.

Я встаю. Ноги подгибаются. Я поправляю юбку, стараясь не смотреть на мокрое пятно на полированном красном дереве.

— Есть, босс, — говорю я.

Мой голос звучит ровно. Идеально ровно.

Я выхожу из кабинета, оставляя его одного. И только в лифте, прислонившись лбом к холодному металлу, я позволяю себе улыбнуться.

Боль между ног пульсирует в такт сердцу. Я всё еще чувствую его внутри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это не «Служебный роман». Это корпоративная война, и я только что проиграла битву, но захватила заложника.

Его самого.

Глава 3

Влад

Утро в «Бункере» пахнет озоном, дорогим табаком и её кровью.

Я сижу в кресле, которое еще вчера принадлежало мне, а сегодня — по праву сильного — стало её троном. Карина спит, свернувшись калачиком на моей половине кровати. На ней нет ничего, кроме моей рубашки, накинутой на голое тело.

Смотрю на монитор на стене. Камера №4. Спальня. Тепловизор. Красное пятно её тела на синем фоне простыней.

Она даже во сне не расслабляется полностью. Пальцы правой руки слегка подрагивают — мышечная память о наручниках, которые я защелкнул на ней в Зале Советов.

Я глушу в себе желание разбудить её резким приказом. Вместо этого я открываю её отчет по «Весте».

Цифры. Схема вывода активов, которую она построила за ночь. Это не работа стажера. Это работа акулы. Она не просто украла деньги, она сделала так, что жертва сама принесла их ей в зубах, благодаря за услугу.

Скрипит дверь ванной. Я не поворачиваюсь.

Она выходит. Вода смыла пот и запах секса, но на ключице я всё еще вижу темнеющий след — там, где вчера мои зубы впились в её плоть, когда она закричала в подушку.

— Ты не велел завтракать, — говорит она. Голос хриплый, сорванный.

— Ты наказана.

Она подходит к столу. На ней всё еще моя рубашка. Ткань едва прикрывает бедра. Она не пытается её запахнуть. Она стоит передо мной, опираясь бедром о столешницу, и смотрит на графики.

— Марко лжет, — говорит она, ткнув пальцем в монитор. — Вот здесь. Он завысил стоимость логистики на 4%, чтобы класть разницу в карман.

Я перевожу взгляд с её обнаженного бедра на экран. Она права. Эта сучка за час работы нашла дыру, которую мой отдел безопасности не видел полгода.

— Убей его, — говорю я.

Она поднимает на меня глаза. В них нет ужаса. Только холодный расчет. — Слишком шумно. Уволь. По статье. Конфискация имущества. Пусть его жена узнает, что счета пусты, когда пойдет покупать сумочку. Это больнее.

Я замираю. Чертова копия. Она смотрит на человеческую жизнь как на строчку в балансе.

Я встаю. Обхожу стол. Она не отступает. Стоит на месте, позволяя мне нависнуть над ней. Моя тень накрывает её целиком.

— Ты опасна, — говорю я тихо.

— Ты знал это, когда покупал меня, — отвечает она. Её дыхание не учащается.

Моя рука ложится на её горло. Не давлю. Просто фиксирую. Большой палец поглаживает кожу там, где бьется пульс. Учащенный. Она возбуждена. Ей нравится, когда я рядом. Когда я опасен.

— Я не закончил с твоим наказанием, — рычу я.

Её губы приоткрываются. — Я в твоем распоряжении, босс.

Это слово — «босс» — ударяет в голову сильнее, чем виски. Она играет со мной. Она использует мои же правила против меня. Она превратила дисциплинарное взыскание в ролевую игру.

Я подхватываю её под бедра. Она легкая. Слишком легкая. Инесса вытравила из неё всё лишнее, оставив только сталь и кость.

Я сажаю её на край стола. Бумаги разлетаются по полу.

— Раздвинь ноги, — командую я.

Она подчиняется без звука. Её рубашка распахивается. Между нами — только воздух и её жар.

Я не раздеваюсь. Расстегиваю ширинку. Она смотрит на меня снизу вверх, не моргая. В её глазах — отражение мониторов и абсолютная, первобытная преданность.

— Ты всё еще наказана, — напоминаю я, приставляя головку члена к её влажному входу.

— Да, Влад, — выдыхает она.

Я вхожу в неё одним толчком. Стол под нами протестующе скрипит. Она закусывает губу, чтобы не закричать.

— Громче, — приказываю я, начиная двигаться. — Я хочу слышать, как мой лучший актив отрабатывает свою стоимость.

Она сдается. Крик срывается с её губ, когда я вбиваюсь в неё, используя край стола как точку опоры. Мои ладони впиваются в её бедра, раздвигая их еще шире, открывая её полностью для моего взгляда.

Это не любовь. Это — инвентаризация. Я маркирую её изнутри. Снова. Чтобы помнила, кому принадлежит, прежде чем снова сядет в мое кресло и начнет играть в генерального директора.

Её ногти царапают лацканы моей рубашки. — Кон... контракт... — стонет она.

— К черту контракт, — рычу я, чувствуя, как её тело начинает сжиматься вокруг меня. — Ты моя.

Она кончает. Тело выгибается дугой, рубашка сползает с одного плеча. Она кричит моё имя — не «босс», не «хозяин», а «Влад».

Это моя ошибка. Я позволил ей перейти черту.

Я кончаю следом, вбиваясь до основания, заливая презерватив горячим семенем, и прижимаю её к себе, зарываясь лицом в её шею.

Мы стоим так минуту. Я — одетый. Она — обнаженная, насаженная на меня на рабочем столе.

— Вчера ты была дикой, — говорю я в её влажную кожу. — Сегодня ты — идеальный аналитик. Определись, Карина. Мне не нужны истерички.

Она тяжело дышит. — Я определилась.

— И?

— Мне нравится быть и тем, и другим, — она чуть сжимает внутренние мышцы, заставляя меня зашипеть. — Днем я считаю твои деньги. Ночью — я их трачу.

Я смеюсь. Это искренний, редкий смех. Я снимаю её со стола. Ставлю на ноги.

Она пошатывается. Я придерживаю её за талию.

— Оденься, — говорю я. — И приведи себя в порядок. У тебя пять минут.

— Куда мы? — спрашивает она, подбирая с пола свою юбку.

— В «Викинг». Совет директоров.

Её глаза расширяются. — Ты хочешь представить меня им? Как кого?

— Как мою проблему, — я застегиваю ширинку и поправляю манжеты. — И мое решение.

Я выхожу из спальни, оставляя её одну.

В зеркале лифта я смотрю на свое отражение. Я выгляжу безупречно. Но внутри, там, где раньше была только пустота и алгоритм выживания, теперь пульсирует что-то горячее и совершенно иррациональное.

Она не Анна. Анна хотела, чтобы я её спас. Карина хочет, чтобы я её поглотил.

И, черт возьми, я с удовольствием это сделаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

Карина

«Викинг» — это не ресторан. Это алтарь старых денег. Здесь пахнет воском, устрицами и страхом.

Я иду по мраморному полу, держась на полшага позади Влада. На мне то самое платье цвета запекшейся крови, которое он одобрил. То, в котором я стояла на коленях. Ткань царапает кожу, напоминая, что под шелком я всё ещё отмечена его пальцами.

Мои колени до сих пор дрожат после «совещания» на столе. Мышцы, которые вчера разбивала Инесса, теперь болят совсем по-другому — глубоко, сладко, напоминая о том, что я всё ещё живая.

Влад выглядит безупречно. Черный смокинг, белая манишка, лицо высечено из мрамора. Он — царь этой горы. А я — его самый опасный, самый новый экспонат.

— Улыбайся, — бросает он мне через плечо, не разжимая губ. — Но так, чтобы они видели зубы.

Мы входим в главный зал. Тяжелая дубовая дверь отсекает шум улицы. Здесь время застыло в девяностых. Мужчины в костюмах, которые стоят как моя почка, и их жены — ухоженные, скучающие хищницы.

Взгляды. Я чувствую их физически. Они скользят по Владу с подобострастием, а по мне — с плохо скрываемым презрением и любопытством.

«Кто это? Новая подстилка?»

«Слишком дерзкая для шлюхи».

«Где он её взял?»

Я не опускаю глаза. Я смотрю сквозь них. Я — не они. Я не жена вице-премьера, которая боится развода. Я — женщина, которую трахали на рабочем столе десять минут назад, и я всё ещё чувствую вкус его власти на языке.

Мы подходим к их столику. «Стая». Пять человек, которые делят этот город по ночам.

— Владислав, — тянет лысый мужчина с лицом бульдога. Аркадий. Тот самый, из вертолета. — Решил привести нам десерт?

Влад не смеется. Он кладет руку мне на талию. Его пальцы впиваются в кость сквозь ткань платья. Это не ласка. Это предупреждение. — Это Карина. Мой консультант.

В воздухе повисает неловкая тишина. Консультант в платье за десять тысяч долларов с разорванным швом на спине?

— Консультант по чему? — язвит жена вице-премьера, Елена Сергеевна. Её взгляд полон яда. — По подбору гарнира?

Я делаю шаг вперед, выходя из-за спины Влада. Это нарушение протокола. Женщина должна стоять сзади.

— По оптимизации расходов, Елена Сергеевна, — говорю я ровным голосом. — Например, я заметила, что ваши инвестиции в логистику «Юга» тают. Возможно, стоит сменить подрядчика? Или мужа. Говорят, активы при разводе делятся эффективнее, чем откаты.

Удар под дых. Я бью туда, где у неё болит — её страх остаться нищей, если муж слетит с должности.

Влад замирает. Я чувствую, как его рука на моей талии превращается в камень. Он в ярости. Я перешла черту.

Но вместо того, чтобы ударить меня, он смеется. Громко, искренне, заразительно.

— Вот поэтому я её взял, Лена, — говорит он, отсмеявшись. — Острый язычок. Приходится держать в наморднике дома, иначе съест заживо.

Он увлекает меня к барной стойке, подальше от «Стаи». Мы скрываемся за колонной. Его глаза темнеют до цвета штормового моря.

— Ты с ума сошла? — цедит он сквозь зубы. — Это Елена Сергеевна. Она может уничтожить нас одним звонком.

— Она пыталась уничтожить

меня

взглядом, — парирую я. — Я просто дала сдачи. Ты сказал «показать зубы». Я показала.

Он смотрит на меня долгую секунду. А затем его лицо меняется. Гнев уходит, сменяясь чем-то темным, собственническим.

— Ты повысила свою рыночную стоимость, — говорит он тихо. — Теперь они будут думать, что ты просто дорогая содержанка с острым языком. Пусть. Это защитит тебя лучше, чем бронежилет.

Он берет с подноса официанта два бокала шампанского. Протягивает один мне. — Держи правильно.

Я беру ножку тремя пальцами, как он учил.

— Что дальше? — спрашиваю я. Голос всё еще хрипит. — План «А» или план «Б»?

— План «В», — он делает глоток. — Ты стоишь рядом. Ты молчишь. Ты смотришь на меня так, как смотрела пять минут назад в кабинете.

— Как именно?

— Так, будто хочешь перегрызть мне горло, но вынуждена терпеть, потому что я держу поводок.

Я делаю глоток. Пузырьки бьют в нос. Мы выходим обратно в зал.

Влад берет меня под руку. Его хватка железная. Мы идем сквозь толпу. Я чувствую их взгляды. Теперь они другие. Теперь они видят не «шлюху». Они видят женщину, с которой Влад Воронцов смеется. Женщину, которая посмела укусить Елену Сергеевну и осталась в живых.

Они видят угрозу.

Мы останавливаемся у окна. Влад поворачивается ко мне. В полумраке его лицо кажется высеченным из камня. — Ты справилась, — говорит он.

Это высшая похвала.

— Я старалась, босс, — отвечаю я, наклоняя голову.

— Не называй меня так на людях, — его голос становится низким, вибрирующим. Предназначенным только для меня. — Здесь я — Владислав. А ты...

Его ладонь ложится на мой затылок, зарываясь в волосы. Он притягивает меня к себе, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Ты — моя тень.

Его губы находят мои. Это не страстный поцелуй. Это клеймо. Публичное. Он целует меня на глазах у всей московской элиты. Грубо, требовательно, заявляя права.

Когда он отстраняется, у меня кружится голова.

— Улыбайся, — шепчет он.

Я растягиваю губы в улыбке. Внутри всё поет.

Я больше не Карина из клуба. Я не Анна. Я — Карина. Тень Влада Воронцова.

И я только что укусила того, кто думал, что он хищник. Оказалось, в этом вольере теперь два зверя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5

Влад

Дверь пентхауса захлопывается, отсекая нас от рыка моторов и фальшивых улыбок «Стаи».

Тишина обрушивается на меня камнепадом.

Я прислоняюсь спиной к дубовой панели, тяжело дыша. Костюм давит, рубашка прилипла к спине. Но этот физический дискомфорт — ничто по сравнению с тем, что творится в моей голове.

Она сделала это. Она не просто огрызнулась на Елену. Она

разорвала

её. На глазах у всех.

Я смотрел на её профиль в свете люстр «Викинга». Как она держит бокал. Как презрительно изгибает губы. В ней нет ни капли страха Карины из клуба. Там стояла пантера, защищающая свою территорию.

Моя

территория.

Звук её каблуков по мрамору. Цок-цок. Она идет ко мне. Не крадется, как прислуга. Идет как королева.

— Ты в порядке? — её голос звучит насмешливо. — У тебя такой вид, будто ты проглотил ядовитую жабу, а она оказалась закуской.

Я отталкиваюсь от двери. В два шага преодолеваю расстояние между нами. Она не отступает. Стоит, задрав подбородок, всё в том же проклятом платье цвета крови.

— Ты играешь с огнем, — мой голос звучит низко, вибрируя в грудной клетке. — Там, в зале, я был твоим щитом. Если бы я не смеялся, Лена бы уже заказывала тебе билет в один конец.

— Я знаю, — она облизывает губы. — Поэтому я и улыбалась.

Этот ответ сносит мне предохранители. Она всё понимает. Она расчетливая, ядовитая, идеальная.

Мои руки взлетают. Я не целую её. Я впиваюсь пальцами в её волосы на затылке, наматывая шелковые пряди на кулак. Резкий рывок — её голова запрокинута, шея обнажена.

— Ты моя, — рычу я ей в горло, вжимаясь в неё всем телом. Она чувствует мою эрекцию, твердую, болезненную, сквозь ткань брюк. — Не как консультант. Не как проект. Ты — моя вещь.

Её дыхание учащается. Грудь вздымается под тонким шелком. Она не боится. Она течет от этого. Я чувствую её запах — смесь страха, шампанского и возбуждения.

— Докажи, — шепчет она.

Это вызов. Это красная тряпка для быка.

Я разворачиваю её, впечатывая лицом в холодное стекло панорамного окна. Москва лежит у её ног — равнодушная, слепящая.

— Руки на стекло, — командую я. — Не смей опускать.

Я задираю её платье. Одним резким движением. Ткань трещит. Она в чулках. Пояс с подвязками. Никакого белья. Эта дрянь подготовилась. Она знала, что мы не поедем домой пить чай.

— Ты хотела быть публичной, — я провожу костяшками пальцев по внутренней стороне её бедра, оставляя красные полосы. — Пусть город смотрит.

Она стонет, вжимаясь лбом в стекло. Её пальцы белеют, цепляясь за раму.

Я расстегиваю ширинку. Никакой нежности. Никакой подготовки. Я вхожу в неё сзади одним жестким, глубоким толчком.

Она вскрикивает, звук глушится стеклом. — Тише, — рычу я, начиная двигаться. — Ты же не хочешь, чтобы охрана за дверью слышала, как я трахаю своего «консультанта»?

Мои ладони ложатся на её горло. Не давлю. Просто фиксирую. Большой палец поглаживает бешено пульсирующую вену.

— Кто здесь босс? — вбиваюсь в неё с каждым словом. Удар — слово. — Кто. Здесь. Хозяин?

— Ты! — кричит она, её голос срывается. — Ты, Влад!

— Громче! — я чуть сжимаю пальцы. Достаточно, чтобы она начала задыхаться. Достаточно, чтобы мир поплыл. — Скажи это для них!

— ТЫ! — её крик разбивается о звуконепроницаемое стекло. Она кончает.

Я чувствую, как её тело пульсирует, сжимая меня стальным капканом. Она льнет к стеклу, размазывая помаду, её тело дрожит в конвульсиях.

Это зрелище сносит мне крышу. Я кончаю следом, вбиваясь до основания, рыча её имя в её мокрые от пота волосы.

Мы стоим так. Я — одетый, тяжело дышащий ей в затылок. Она — в разорванном платье, вцепившаяся в окно небоскреба, пока внизу едут машины.

Я выхожу из неё. Застегиваюсь. Привожу себя в идеальный порядок.

Она медленно сползает по стеклу на пол. Садится на корточки, обхватив колени. Выглядит сломленной. Разрушенной.

Я подхожу к бару. Наливаю виски. Она смотрит на меня снизу вверх. В её глазах нет ни капли стыда. Только обожание и звенящая пустота.

— Ты опасна, — говорю я, протягивая ей стакан.

Она берет его трясущейся рукой. — Ты сделал меня такой.

Она права. Я создал этого монстра. Я смотрел в бездну, и я не просто заглянул в неё — я спустился вниз, построил там дом и пригласил её жить со мной.

Я сажусь в кресло напротив. Она всё ещё на полу.

— Встань, — приказываю я.

Она встает. Поправляет остатки платья. — Умойся. И сними это.

Она кивает и скрывается в ванной.

Я закрываю глаза. Сердце всё ещё колотится.

Анна была мягкой. Она хотела, чтобы я её согрел. Карина — лед. Она хочет, чтобы я её заморозил.

И я чувствую, как этот холод проникает под мою кожу, выжигая ту последнюю человечность, которая там еще оставалась.

Она не просто выжила. Она заразна.

И я хочу заразиться ею до самого основания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6

Карина

Вода в душе ледяная.

Я стою под струями, пока кожа не начинает гореть, а зубы не перестают стучать. Я тру себя мочалкой с остервенением, сдирая запах его парфюма, запах его власти и вкус его победы.

Но это бесполезно. Он внутри. Он въелся в поры, в кости, в ту черную дыру в груди, о которой он говорил в зимнем саду.

Я провожу рукой по шее. Там, где смыкались его пальцы. Синяков почти нет — он контролирует свою силу с пугающей точностью. Но я всё равно чувствую его хватку. Каждую секунду.

Я выключаю воду. Выхожу в спальню. Он сидит в кресле. Пьет виски. Наблюдает.

На мне нет ничего. Я не пытаюсь прикрыться. Я подхожу к его шкафу. Достаю его рубашку. Белую, жесткую, накрахмаленную.

Я надеваю её. Запахиваю на голое тело, но не застегиваю. Ткань пахнет им — табаком, опасностью и дорогим хлопком.

Я подхожу к нему. Он сидит, расставив ноги. Ширинка всё еще расстегнута после того, как он трахнул меня у окна.

Я не сажусь на подлокотник. Я сажусь на него. Прямо на его колени, лицом к лицу.

Мои влажные волосы падают ему на плечи. Я не целую его. Я кладу ладони ему на грудь и впиваюсь ногтями в кожу сквозь рубашку.

— Тебе понравилось? — шепчу я. Мой голос звучит хрипло, чужеродно. — Понравилось, как я заставила ту суку жрать землю взглядом?

Его зрачки расширяются, поглощая почти всю радужку. Он не ожидал, что я приду к нему. Он думал, я буду плакать в ванной.

— Ты перешла черту, — его голос звучит низко, опасно.

— Черты нужны тем, кто боится упасть, — я ерзаю на его коленях, чувствуя, как он снова твердеет подо мной. — А я хочу упасть. Я хочу разбиться о твое дно, Влад.

Я хватаю его за запястья. Резким, сильным движением — которого он не ожидал от измученной девушки — я заламываю его руки назад и прижимаю их к подлокотникам кресла.

Он замирает. Позволяет мне. Его глаза темнеют до цвета нефти.

— Одержимая сучка, — выдыхает он.

— Да, — я наклоняюсь к его уху. Мои губы касаются мочки. — Я одержима. Я одержима звуком твоего голоса. Одержима тем, как ты дышишь, когда ломаешь кого-то. Я смотрела на тебя в «Бункере» через камеры, и у меня между ног было мокро от того, как ты уничтожаешь людей.

Я отпускаю одну его руку. Моя ладонь скользит вниз по его животу.

— Ты думаешь, ты меня купил? — я расстегиваю его манжету, потом вторую. Медленно, пуговица за пуговицей. — Нет. Это я купила тебя. Пять миллионов — это вступительный взнос в твой персональный ад.

Я запускаю руку ему в брюки. Обхватываю его. Твердый. Горячий.

Он резко выдыхает. Его голова падает на спинку кресла. — Карина...

— Тише, — я начинаю двигать рукой. Жестко. Быстро. Без той нежности, которую он дарил мне в лодке. Сейчас я — хищник. — Ты хотел видеть зубы? Смотри.

Я кусаю его. Впиваюсь зубами в его плечо прямо через ткань рубашки. Металлический привкус крови — его крови — заполняет рот.

Он рычит. Это звук зверя. Его свободная рука взлетает, зарывается в мои мокрые волосы и с силой тянет мою голову назад, обнажая горло.

— Ты играешь со смертью, — цедит он.

— Ты и есть смерть, — отвечаю я, глядя ему в глаза. — Я просто хочу быть рядом, когда она придет за всеми.

Я ускоряю темп. Его бедра подаются мне навстречу. Он больше не сдерживается. Он рычит, вбиваясь в мой кулак, его глаза закатываются, а пальцы так сжимают мои волосы, что я чувствую, как корни трещат.

— Моя, — рычит он. — Твоя, — выдыхаю я.

Он кончает. Долго. Судорожно. Выгибаясь дугой подо мной, пачкая мою руку и свою рубашку.

Я отпускаю его. Сижу на его коленях, тяжело дыша. Рубашка прилипла к моей спине.

Он открывает глаза. Смотрит на меня. В его взгляде больше нет льда. Там — чистое, незамутненное безумие.

Он отпускает мои волосы. Его рука, всё еще дрожа, ложится на мой затылок. Он притягивает меня к себе, впечатывая мое лицо в свое плечо.

— Ты труп, — говорит он мне в макушку. — Ты понимаешь? Ты мертва. Анна была просто сломанной игрушкой. А я... я сожру тебя.

Я вжимаюсь в него сильнее. Обхватываю его руками за талию.

— Тогда жри, — шепчу я в его шею. — Жри меня целиком.

Мы сидим в темноте. Король и его тень. Хозяин и его болезнь.

Я одержима им. Но глядя в зеркало его зрачков, я понимаю страшную, пьянящую истину:

Он одержим мной в ответ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7

Карина

Утро врывается в спальню светом, который я ненавижу.

Я открываю глаза первой. Влад спит на животе, разбросав руки, занимая почти всё пространство огромной кровати. Его лицо во сне лишено привычной маски ледяного божества. Оно выглядит... уставшим.

Я осторожно высвобождаю свою руку из-под его головы. Вчера ночью мы сожгли друг друга дотла. На полу, на столе, в душе. Мы оставили на коже друг друга синяки, которые Инесса не смогла бы объяснить.

Сейчас, в холодном утреннем свете, это кажется безумием.

Я встаю. Ноги подкашиваются. Мышцы воют. Между ног пульсирует тупая, сладкая боль.

Я не смотрю на него. Я не целую его на прощание. Я не говорю «доброе утро».

Я иду в ванную. Душ. Чистка зубов. Механические, выверенные движения.

Когда я выхожу, обмотанная в белое полотенце, он уже не спит. Он лежит, подперев голову рукой, и смотрит, как я открываю его шкаф.

Я достаю черный брючный костюм. Идеально скроенный. Я одеваюсь. Блузка. Юбка. Пиджак. Я застегиваю пуговицы под самое горло.

Я становлюсь «Консультантом». Я стираю «Карину» — ту, что кусала его плечо и рычала в темноте.

Я расчесываю волосы, собираю их в тугой, безупречный пучок. Ни один локон не выбивается.

Я подхожу к комоду. Беру его платиновые часы. Застегиваю на своем запястье. Он всё это время молчит. Просто смотрит. Его взгляд физически ощутим — он скользит по моей спине, по шее, по рукам.

Я беру свою сумку. — Через десять минут завтрак, — говорю я, не глядя на него. Мой голос звучит ровно, профессионально. — Я буду в «Бункере».

Я выхожу. Закрываю дверь. Щелчок замка звучит как удар гильотины.

Влад

Я лежу в кровати еще десять минут после того, как закрылась дверь.

В комнате всё еще пахнет ею. Сексом. Озоном. И кровью — моей и её.

Я провожу рукой по подушке, где лежала её голова. Ткань еще теплая.

Что это, черт возьми, было?

Вчера я потерял контроль. Я — человек, который покупает города, не меняя выражения лица, — рычал как животное и вбивал её в стекло небоскреба, потому что она посмела быть умнее меня.

А потом она пришла ко мне. Села на колени. И взяла всё в свои руки.

«Я одержима звуком твоего голоса».

Эти слова звенят в моей голове. Я смотрю на свои руки. На костяшках ссадины. На плече — следы её зубов.

Я чувствую себя так, словно меня пропустили через мясорубку. Анна никогда не делала мне больно. Она была шелком. Она обволакивала.

Карина — это битое стекло. И я только что упал на него всем весом.

Я встаю. Душ. Бритье. Я надеваю форму — свою броню.

Спускаюсь в «Бункер».

Она уже там. Сидит за моим столом. Перед ней — три монитора. На экране — таблицы, графики, схемы транзакций.

Она не поднимает головы, когда я вхожу. Её пальцы летают по клавиатуре. На ней нет следов нашей ночи. Ни помятой блузки, ни растрепанных волос. Только идеальный пучок и этот проклятый, холодный профессионализм.

— Доброе утро, — говорю я. Голос звучит хрипло.

Она даже не вздрагивает. — Доброе утро, Владислав Аркадьевич. Отчет по «Весте» готов. Я перенаправила 40% активов через цепочку в Сингапуре. Налоги обнулены.

Она говорит со мной так, словно вчера я не держал её за горло, пока она кончала. Словно её ногти не впивались в мою спину час назад.

Я подхожу ближе. Обхожу стол. Она следит за мной взглядом. Холодным, оценивающим.

Я опираюсь бедром о столешницу, нависая над ней. — Ты забыла сказать «босс», — говорю я тихо.

Её губы едва заметно дергаются. — Мы на работе, — отвечает она. — Субординация.

Я с рычанием хватаю её за затылок. Резко. Прижимаю её лицо к своему.

Она не сопротивляется. Её губы холодные, плотно сжатые.

— Ты играешь с огнем, — рычу я ей в рот.

— Я пожарный, — отвечает она, всё так же не открывая глаз. — Я приехала тебя тушить.

Я отпускаю её. Отталкиваюсь от стола. Отхожу к панорамному окну.

Меня трясет. Не от злости. От чего-то другого. От чувства, которому я не могу дать название.

Она сделала это специально. Она трахнула меня у окна, а через час села за стол, как ни в чем не бывало.

Она показала мне, что может быть кем угодно. Шлюхой. Хищницей. Идеальным аналитиком.

И я хочу их всех.

Я хочу ту девочку с пилона, которая огрызалась. Я хочу ту, что стояла на коленях в кабинете. И я хочу эту — холодную, с идеальным пучком, которая сейчас ворует миллионы и даже не смотрит в мою сторону.

— Карина, — мой голос звучит опасно.

— Да? — она не отрывается от экрана.

— Ты не ела.

— Я не голодна.

— Сядь, — я киваю на кресло для посетителей.

Она медлит. Сверяет что-то в планшете. Сохраняет файл. И только потом встает. Садится. Закинув ногу на ногу.

Я сажусь в своё кресло. Мы смотрим друг на друга через стол.

— Ты наказана, — говорю я.

— За что именно? — приподнимает она бровь. — За то, что унизила Елену? За то, что трахнула тебя на глазах у города? Или за то, что нашла крысу в твоем отделе?

Я смотрю на неё. На эту маску.

Я хочу содрать её. Я хочу прижать её к этому столу прямо сейчас и заставить её забыть слово «субординация».

Но я не могу. Потому что если я это сделаю, если я покажу, как сильно меня кроет от неё... Я проиграю.

— За всё, — цежу я. — Твой обед. Сюда. Пятнадцать минут.

Она кивает. Встает. Идет к двери.

У самого выхода она останавливается. Не оборачивается.

— Влад, — говорит она, глядя на ручку двери. — Если ты думаешь, что можешь трахнуть меня, а потом вести себя как учитель с плохой ученицей... ты ошибаешься.

Дверь за ней закрывается.

Я остаюсь один. Смотрю на закрытую дверь.

Я только что трахнул одержимую. Но проблема в том, что одержимость — заразна.

И я подхватил эту лихорадку первым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8

Влад

Обед она игнорирует.

Я сижу в кресле, глядя на закрытую дверь «Бункера» уже сорок минут. Еда остыла. Мой лучший повар, Лучано, прислал стейк прожарки rare, овощи и бутылку вина, которое стоит как крыло истребителя.

Тишина давит на барабанные перепонки. Обычно я люблю эту тишину. Она означает, что механизмы Империи работают без сбоев. Сейчас она означает, что мой механизм сломался.

Я переключаю монитор. Камера №4. Спальня. Она не пошла наверх. Она в тренажерном зале «Бункера».

Я увеличиваю изображение. На ней нет моего пиджака. Только спортивные легинсы и спортивный топ. Инесса бы гордилась. Карина висит на турнике вниз головой. Мышцы пресса напряжены до предела. Она делает подъемы ног, медленно, с пугающей, механической точностью.

Она не просто сжигает калории. Она сжигает эмоции. Она превращает ярость от нашей утренней встречи в чистую биохимию.

Я переключаю канал. Камера в коридоре. Я вижу, как она заканчивает тренировку. Идет в душ.

Я закрываю глаза. Я не должен этого делать. Наблюдать за ней в душе — это слабость. Это уязвимость.

Но я открываю глаза и снова смотрю.

Она выходит через двадцать минут. Кожа розовая, волосы влажные, но всё так же собраны в идеальный, тугой пучок. Она надевает свежую блузку. Застегивает пуговицы.

Она снова надевает броню.

Я нажимаю кнопку интеркома. — Зайди.

Дверь открывается через три секунды. Она входит. Останавливается в трех шагах от моего стола. Поза «вольно», но с идеальной осанкой.

— Ты не поела, — говорю я.

— Я не голодна, — отвечает она.

— Ты наказана, — напоминаю я. — Твоя еда в моем кабинете.

— Я не собака, чтобы есть из рук хозяина, — говорит она.

Эта фраза бьет наотмашь. Я медленно поднимаюсь из-за стола.

Я не делаю резких движений. Я просто обхожу стол. Она не отступает. Стоит, глядя мне прямо в глаза.

— Ты играешь в опасную игру, — произношу я тихо. Мой голос заполняет всё пространство. — Ты пытаешься вывести меня из равновесия.

— Я пытаюсь понять, где у тебя дно, — парирует она. — Пока я вижу только бетон.

Я оказываюсь прямо перед ней. Ближе. Еще ближе. Я не касаюсь её. Просто вторгаюсь в её личное пространство.

— Ты хочешь увидеть дно? — шепчу я. — Дно — это когда я запираю тебя в «Изоляции» на месяц. Без света. Без звука. С трубкой для еды. И каждый день шлю тебе видео, как твой брат играет в карты на её жизнь.

Её зрачки расширяются. На секунду. Маска «Консультанта» дает трещину. В глазах плещется первобытный ужас.

Я выиграл. Я нашел кнопку.

Но вместо удовлетворения я чувствую только глухое, тошнотворное отвращение к себе.

Я не должен был этого говорить. Я ударил ниже пояса. Использовал её единственную слабость против неё.

Я резко отстраняюсь. Отхожу к окну. Поворачиваюсь к ней спиной, глядя на серую Москву.

— Обед. Через час. В моем пентхаусе. Форма одежды — парадная. Мы летим на остров.

Тишина.

— Поняла? — рявкаю я, не оборачиваясь.

— Да, Владислав, — её голос звучит ровно. Слишком ровно.

Я слышу, как она уходит. Щелчок замка.

Я остаюсь стоять у окна. Сжимаю кулаки так, что пластик ногтей впивается в ладонь.

Что я делаю? Я только что пытал единственное существо в мире, которое понимает меня без слов. Я трахал её до потери сознания, а потом пытал холодом.

Я разворачиваюсь. Смотрю на её кресло.

Она забыла на столе свой планшет. Экран погас, но я вижу открытую вкладку. «Архив. Личное. Анна».

Она читала про неё.

Я подхожу к столу. Провожу пальцем по экрану, активируя его. Последнее, что она смотрела — медицинские отчеты.

«Истощение. Нервный срыв. Попытка суицида. Диагноз: глубокая эмоциональная зависимость от абьюзера».

Карина искала слабое место Анны. Она хотела знать, как не стать ею.

Я с силой бью кулаком по столешнице. Стакан с карандашами подпрыгивает и падает.

Она не Анна. Анна была жертвой. Карина — это зеркало.

Я смотрю в темный экран планшета, словно в нем должно отразиться мое лицо. Но там только пустота.

Я поднял из грязи волка. И теперь волк хочет моей крови.

А я... Я хочу, чтобы она её выпила.

Я достаю телефон. Нажимаю кнопку.

— Марко. — Да, Хозяин. — Подготовь «Изоляцию». Но не активируй. — Понял.

Я отключаюсь.

Пусть знает. Пусть чувствует, что клетка всегда рядом.

Это единственный способ удержать её. И единственный способ не сойти с ума самому.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

глава 9

Карина

Я не иду в душ.

Я не позволяю себе упасть на кровать. Я иду в «Бункер».

Мое тело всё еще вибрирует от его слов.

«Твой брат... на её жизнь»

. Удар попал точно в цель. Он знает, где у меня кнопка «Выкл».

Но он совершил ошибку. Он показал мне, что у него

тоже

есть кнопка. И имя ей — «Анна».

Я сажусь за терминал. Экран приветствует меня холодным синим светом. Мои пальцы летают по клавиатуре.

Я открываю файл, который начала вчера.

«Инструкция по уничтожению тебя».

Я не плачу. Слезы — это биохимическая реакция на стресс, которую я отключила еще в подвале Руслана. Сейчас во мне только чистый, дистиллированный яд.

Я открываю банковский счет. Тот самый, который открыла на поддельные документы три года назад. Деньги, которые я «спасла» для Влада на «Весте».

Я перевожу 10% от суммы. Не на брата. Не на мать. Я перевожу их на счет анонимного фонда защиты свидетелей в Панаме.

Правило №1: Никогда не держи все яйца в одной корзине, особенно если корзина принадлежит психопату.

Я закрываю терминал. Встаю.

Мои движения механические. Идеально выверенные.

Я иду в жилую зону. Влад стоит у окна в гостиной. Он переоделся в черную водолазку. Он выглядит как статуя, высеченная из обсидиана.

Он поворачивается на звук моих шагов. Его взгляд впивается в меня. Он ищет ту дикую кошку из Главы 6. Ту, что кусалась.

Он ищет Карину.

Я смотрю сквозь него.

Я подхожу к своему чемодану, который охрана оставила у двери. Начинаю методично складывать вещи. Ровные стопки белья. Костюмы.

— Что ты делаешь? — его голос звучит опасно.

— Собираюсь, — отвечаю я, не поднимая глаз. — Вы сказали, мы летим на остров.

— Карина, — он делает шаг ко мне. — Посмотри на меня.

Я замираю с шелковой блузкой в руках. Медленно поворачиваю голову. Смотрю ему прямо в глаза.

В моем взгляде — абсолютный ноль. Ни ненависти. Ни страха. Ни того темного обожания, которое он видел час назад. Пустота.

— Я вас слушаю, Владислав Аркадьевич, — произношу я.

Формально. Отстраненно. Слово «Аркадьевич» падает между нами как бетонная плита.

Он замирает. Его челюсть напрягается. Желваки ходят ходуном. Он ожидал чего угодно: слез, новой драки, секса на полу. Он не ожидал ледяной стены.

— Ты наказана, — напоминает он, пытаясь вернуть контроль. — Твоя еда...

— Я поем в самолете, — перебиваю я. — Или на острове. Корпоративный протокол не рекомендует принимать пищу в непроверенных локациях во время командировок.

Я застегиваю чемодан. Щелчок замков звучит оглушительно в тишине пентхауса.

Я беру ручку чемодана. Тяну его к выходу. Он тяжелый. Но я не прошу о помощи.

Влад преграждает мне путь. Он стоит в дверном проеме, заполняя его собой. Гора мышц и подавляющей воли.

— Мы не закончили, — цедит он.

— Мы закончили, когда вы напомнили мне о рычагах давления на мою семью, — говорю я всё тем же ровным, секретарским тоном. — Это было... непрофессионально. Я ценю деловую этику.

Я пытаюсь обойти его. Он не двигается.

Его рука ложится на стену, блокируя мне путь. — Ты не можешь просто выключить это, — рычит он. Его голос срывается. В нем слышна паника. — Ты не Анна. Не смей...

— Анна была дурой, — говорю я. Смотрю на его руку на стене. — Она думала, что секс с вами — это близость. Она думала, что ваши шрамы — это приглашение утешить.

Я поднимаю на него взгляд. В моих глазах — ледяная, хирургическая жалость.

— Я умнее, — продолжаю я. — Я знаю, что секс с вами — это протокол допроса. А ваши шрамы — это просто дефект сборки.

Он отшатывается. Словно я ударила его. Его рука падает вдоль тела.

Я пользуюсь моментом. Проскальзываю под его рукой. Выхожу в коридор.

Я не бегу. Я иду к лифту. Спокойным, деловым шагом.

Я вхожу в кабину. Двери начинают закрываться.

Я вижу его в проеме. Он не бежит за мной. Он стоит, прижавшись плечом к косяку, и смотрит на меня так, словно я — единственный источник кислорода в горящем здании, и он только что сам закрыл задвижку.

В его глазах нет льда. Там паника. Там первобытный ужас человека, который только что понял, что его идеальный вирус может в любой момент стереть жесткий диск его самого.

Двери лифта смыкаются.

Я прислоняюсь затылком к холодному металлу. Закрываю глаза.

Сердце колотится где-то в горле. Это было легко. Слишком легко.

Я только что похоронила Карину. Я надела маску идеального оружия и заперла ту часть себя, которая хотела его укусить.

Если он хочет «Изоляцию» — он её получит. Если он хочет «Консультанта» — он получит лучшего в своей жизни.

Пусть смотрит на меня через камеры. Пусть видит только цифры и идеальную осанку.

Пусть сходит с ума, пытаясь понять, как проглотить человека, который стал его собственной тенью.

Я открываю глаза. Лифт останавливается на минус третьем.

Я выхожу. Иду в «Бункер». Сажусь за стол.

Экран монитора гаснет, уходя в спящий режим. В отражении черного стекла я вижу себя.

Чужое лицо. Идеальный пучок. Глаза, в которых нет ничего, кроме работы.

Игра началась. И в этой игре нет правил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10

Влад

Тишина пентхауса давит на перепонки.

Я стою в коридоре еще пять минут после того, как закрылись двери лифта. Смотрю на свои руки. Они дрожат.

«Дефект сборки».

Её слова звенят в голове, как осколки стекла. Я ударил ниже пояса. Я использовал её брата, её единственную гниющую рану, чтобы поставить её на место. Я думал, она сломается. Заплачет. Приползет.

А она... она выключила питание.

Она стерла ту дикую кошку, которая царапала мне спину, и оставила «Объект». Идеальный, холодный, смертоносный «Объект».

Я разворачиваюсь. Влетаю в гостиную. Хватаю со стола бутылку виски и швыряю её в панорамное окно.

Звук бьющегося стекла — оглушительный, удовлетворяющий. Бурбон течет по стеклу вниз, смешиваясь с дождем. Но это не приносит облегчения.

Я хватаю интерком. — Марко. — Да, Хозяин. — «Изоляция». Уровень «Омега». Немедленно. — Слушаюсь.

Я отключаюсь. Мои легкие горят. Я заперт в собственном доме с призраком.

Я иду к служебному лифту. Спускаюсь в «Бункер».

Двери открываются с тихим шипением. Она сидит за моим столом. Всё в той же позе. Спина прямая. Пальцы порхают над клавиатурой.

Она даже не обернулась на звук лифта.

— Ты нарушила приказ, — говорю я. Мой голос звучит ровно, но внутри всё вибрирует от ярости. — Я сказал: обед в пентхаусе.

— Мои извинения, — она нажимает «Enter». На экране обновляются данные. — Я скорректировала график, чтобы успеть закончить аудит «Южного сектора» до вылета. Самолет ждать не будет.

Я подхожу к ней сзади. Она не поворачивается. Я опираюсь ладонями о столешницу по обе стороны от её кресла. Загоняя её в ловушку.

— Ты играешь со мной, — цежу я ей в макушку.

— Я оптимизирую процессы, — отвечает она. — Эффективность — это всё, что имеет значение.

Я с рычанием разворачиваю кресло к себе. Она не сопротивляется. Её лицо лишено эмоций. Только вежливая, корпоративная скука.

— Ты наказана, — говорю я тихо. Это приговор. — Ты забыла, кто здесь отдает приказы.

— Я помню, — её голос лишен всякого трепета. — Вы — мажоритарный акционер. Я — наемный персонал.

Это слово — «персонал» — сдирает с меня остатки контроля.

Я хватаю её за руку. Резко стаскиваю с кресла. Она вскрикивает — коротко, от неожиданности, а не от боли.

Я толкаю её к стене. Впечатываю в холодный бетон. Мое тело прижимает её, лишая возможности двигаться.

— Ты не персонал, — рычу я, вжимаясь бедрами в её бедра. Она чувствует, насколько я тверд. — Ты — моя.

Её глаза. Они должны быть испуганными. Но в них только холодный анализ. Она смотрит на меня так, будто я — сломанный станок, который нужно починить.

— Технически, — выдыхает она, и её губы изгибаются в едва заметной, издевательской усмешке, — контракт предусматривает трудовые отношения. Вы не можете...

Я не даю ей договорить. Я впиваюсь в её рот.

Это не поцелуй. Это попытка пробить броню. Это укус. Я кусаю её губу до крови. Хочу почувствовать её вкус. Хочу, чтобы она закричала.

Она стонет. Но не от боли. Её руки обвивают мою шею. Она отвечает на поцелуй. Жадно. Одержимо.

Она снова играет. Она дает мне то, что я хочу — страсть, — чтобы я забыл, что она только что размазала меня по стенке.

Я отрываюсь от неё. Мое дыхание рвет легкие.

— В «Изоляцию», — хриплю я.

Я хватаю её за локоть. Тащу за собой.

Она не сопротивляется. Идет, переставляя ноги, как манекен.

Мы идем по коридору. Мимо серверных. Мимо жилых блоков.

Я подхожу к стальной двери в конце коридора. «Изоляция». Комната без окон. Без звука. Только матрас и лампа за решеткой.

Я прикладываю ладонь к сканеру. Щелчок замка.

Я толкаю её внутрь. Она переступает порог. Останавливается в центре комнаты.

Я захожу следом. Дверь остается открытой.

— Ты останешься здесь, — говорю я. Мой голос заполняет бетонный куб. — Пока я не разрешу выйти.

Она смотрит на меня. Снизу вверх. Она ниже меня ростом, прижатая к стене.

— На какой срок? — спрашивает она. Голос абсолютно спокоен. — Мне нужно внести изменения в график вылета.

Я с рычанием захлопываю дверь.

Щелчок замка. Тяжелый, окончательный.

Я прислоняюсь лбом к холодному металлу двери. Закрываю глаза.

С той стороны — тишина. Ни криков. Ни ударов.

Я знаю, что она делает. Она стоит там. В темноте. И считает секунды.

Я ухожу. Поднимаюсь в пентхаус. Наливаю новый стакан. Руки всё еще трясутся.

Я смотрю на разбитое окно. На дождь.

Я запер её. Я, Виктор Воронцов, запер в подвале женщину, которая держит мою империю на своих плечах.

И самое страшное — я не уверен, запер ли я её там... ...или себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

глава 11

Карина

Темнота здесь имеет вес.

Она не просто отсутствие света — она плотная, осязаемая, как мокрый войлок. Она давит на барабанные перепонки, забивает легкие. В «Изоляции» нет эха. Звук умирает, не успев родиться.

Я сижу на полу, в самом центре бетонного куба. Мои колени подтянуты к груди. Я не дрожу.

Влад думает, что это — наказание. Он думает, что запер меня в коробке, чтобы я сошла с ума, как Анна. Чтобы начала царапать стены и звать его по имени.

Как же сильно он ошибается.

Для Анны темнота была пустотой. Для меня темнота — это операционная система.

Я закрываю глаза. Стираю визуальный шум. Слушаю.

Гул. Низкочастотный, монотонный. Это не тишина. Это работа «Бункера». Серверная. Ряд 4. Стойка 12. Я знаю звук каждого кулера в этом здании.

Я считаю. Один. Два. Три.

На счете «сорок семь» я слышу его. С той стороны двери. Он не дышит. Я слышу, как вибрирует бетон под тяжестью его веса. Он прислонился к двери спиной.

Он ждет. Ждет, когда я начну ломаться.

Губы трогает холодная улыбка. Я не дам ему этого зрелища.

Я встаю. Мои движения плавные, экономные. Я подхожу к двери. Кладу на холодный металл обе ладони.

Я не стучу. Я просто прижимаюсь к ней лбом.

С той стороны — мертвая тишина. Но я знаю: он всё еще там.

«Спаси меня»

, — должна была бы подумать Анна.

«Выпусти меня»

, — должна была бы скулить любая другая женщина.

Я думаю иначе.

«Иди и возьми».

Я отхожу от двери. Возвращаюсь в центр комнаты. Снимаю пиджак. Аккуратно складываю его. Кладу на пол. Расстегиваю блузку.

Я не раздеваюсь полностью. Я просто снимаю блузку. Остаюсь в одном кружевном белье. В «Изоляции» холодно. Моя кожа покрывается мурашками. Соски твердеют.

Я сажусь на матрас. Скрещиваю ноги. Запускаю пальцы в волосы, распуская тугой, идеальный пучок. Шелковые пряди падают на голые плечи.

Я закрываю глаза. Я не сплю. Я жду.

Я знаю его алгоритм. Он не выдержит. Его одержимость — это его главная уязвимость. Он создал идеальное оружие, и теперь не может отвести от него глаз.

Проходит час. Может, два. Время здесь не имеет значения.

Щелчок замка. Не резкий. Тихий.

Дверь открывается. В проеме — силуэт. Влад.

Он не включает верхний свет. Только тусклая лампа в коридоре за его спиной очерчивает его фигуру. Он выглядит как хищник, вернувшийся к своей норе.

Его взгляд сканирует комнату. Находит меня.

Я не двигаюсь. Сижу в полумраке, в кружеве белья, на грязном бетонном полу. Мои глаза открыты. Я смотрю на него сквозь упавшие на лицо волосы.

Я не выгляжу как жертва. Я выгляжу как приглашение.

Он делает шаг внутрь. Дверь за ним закрывается с глухим стуком. Отсекая нас от мира.

— Карина, — выдыхает он. В голосе нет приказа. Только хриплая, вибрирующая потребность.

Он подходит ближе. Останавливается надо мной. Огромная тень накрывает меня целиком.

— Ты должна бояться, — говорит он. Это не угроза. Это напоминание ему самому.

— Я боюсь, — шепчу я.

Это ложь. Самая сладкая ложь в моей жизни. Я боюсь только того, что он уйдет обратно в коридор.

Он опускается на колени передо мной. Его руки ложатся на мои бедра, поверх юбки. Они дрожат.

Император мира дрожит, касаясь меня.

— Ты всё разрушила, — говорит он, наклоняясь. Его губы в миллиметре от моих. — Мою злость. Мои правила.

— Я просто оптимизировала систему, — отвечаю я. Мои пальцы зарываются в его волосы на затылке. Я тяну его к себе, заставляя преодолеть этот миллиметр.

Этот поцелуй другой. Это не укус. Это не наказание.

Это падение.

Он вжимает меня в матрас. Его тело — тяжелый, горячий пресс. Он не срывает с меня белье. Он раздвигает мои колени своим бедром, вжимаясь между ними, давая мне почувствовать всю тяжесть своего возбуждения.

— Скажи, — рычит он мне в рот. — Скажи, что ты моя.

Он ищет подтверждения. Ему нужно услышать, что я не сломалась. Что я всё еще здесь, с ним.

— Я твоя, — выдыхаю я.

Но я вкладываю в это другой смысл.

Я не его вещь. Я — его тень. А тень — это то, что нельзя оторвать от хозяина. Она умирает только вместе с ним.

Его пальцы впиваются в мои бедра. Он задирает мою юбку резким движением. Ткань трещит.

Я не издаю ни звука, когда он входит в меня. Одним резким, глубоким толчком. Без подготовки. Без нежности.

Он трахает меня так, словно пытается вбить в бетонный пол. Жестко. Быстро. Одержимо. Его ладонь ложится на мое горло. Не давит. Просто контролирует.

— Смотри на меня, — приказывает он.

Я открываю глаза. Смотрю прямо в его черные зрачки. Я вижу там безумие. И вижу отражение — себя. Свои обнаженные плечи, свои приоткрытые губы.

Я кончаю. Тихо. Просто сжимаюсь вокруг него, забирая его с собой в эту темноту.

Он следует за мной через секунду. Его рык глушится моим ртом, когда я притягиваю его голову к себе, впиваясь в его губы, пока его тело бьется в конвульсиях.

Мы лежим на холодном бетоне. Он тяжело дышит мне в шею.

— Ты идиотка, — говорит он хрипло. — Ты знаешь это? Ты могла сдохнуть там.

— Но не сдохла, — отвечаю я, проводя рукой по его мокрой от пота спине.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. В его глазах всё еще плещется тьма, но теперь в ней есть что-то еще. Что-то, что он отчаянно пытается скрыть.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает он тихо. — Зачем ты лезешь в клетку к зверю?

Я касаюсь его скулы. Провожу большим пальцем по его губе, там, где остался след от моего укуса.

— Потому что снаружи, Влад, — я говорю абсолютно серьезно, — там только пустота. Там люди, которые предают за проценты. Там Анна, которая сошла с ума от одиночества.

Я провожу рукой по его груди, чувствуя, как быстро бьется его сердце.

— А здесь, — я обвожу взглядом бетонные стены «Изоляции», — здесь всё настоящее. Боль настоящая. Власть настоящая. И ты... ты настоящий.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я прижимаюсь к нему теснее. Кладу голову ему на грудь. Слушаю его сердцебиение.

— Ты можешь держать меня здесь сколько угодно, — шепчу я. — Но ты никогда не сможешь уйти.

Потому что я — твоя тень. И я только что доказала, что без тебя я не отбрасываю тени. Я — ничто.

А ты... ты просто не можешь существовать в пустоте.

Он замирает. Его рука, лежавшая на моем затылке, сжимается в кулак, притягивая меня еще ближе, вжимая в себя так, что я не могу дышать.

Но я не задыхаюсь. Я дома.

глава 12

Влад

Я лежу на бетонном полу «Изоляции», придавив её своим весом.

Её дыхание — горячее, рваное — опаляет мою шею. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, пытаясь пробить ребра.

Она сказала:

«Ты настоящий»

.

Это слово звенит в моей голове, как сигнал тревоги. Я — Влад Воронцов. Я — портфель активов, холодный расчет и алгоритмы уничтожения. Я — функция. Я стал функцией в восемь лет, когда отца забили арматурой, а мать начала собирать мусор в подушку.

Я — машина. У машин нет теней.

Но сейчас, вжимая её нагое, покрытое мурашками тело в ледяной бетон, я чувствую себя до тошноты живым.

Я скатываюсь с неё. Садимся. Спина к спине. Между нами — полметра пустоты, но я всё ещё чувствую жар её кожи.

Она не двигается. Просто сидит, обхватив колени руками. В свете тусклой лампы её позвоночник выглядит хрупким, как у фарфоровой куклы.

Но я знаю правду. Внутри неё — сталь.

— Вставай, — мой голос звучит хрипло, сорвано.

Она подчиняется. Плавно, без единого лишнего движения. Натягивает изорванную юбку. Поднимает с пола свою блузку, но не надевает её. Просто держит в руках.

Я встаю. Поправляю одежду. Застегиваю манжеты. Смотрю на неё.

Она смотрит на меня. В её глазах нет страха перед «Изоляцией». Там только... ожидание.

— Ты думала, это сработает? — спрашиваю я, кивая на бетонные стены. — Думала, если я запру тебя, ты станешь ручной?

— Я думала, тебе нужно выпустить пар, — отвечает она. Голос звучит ровно, но я слышу в нём ту же хрипотцу. — У тебя был стресс. Я мешаю тебе работать, когда нахожусь в «Бункере». Здесь звукоизоляция лучше.

Она анализирует всё. Даже то, как я её трахаю.

Я подхожу к ней. Хватаю за руку. Тащу к выходу.

Она не сопротивляется. Идет за мной.

Мы выходим в коридор. Я захлопываю стальную дверь «Изоляции».

Щелк.

Замок, который я только что использовал как наказание, теперь кажется мне единственным, что удерживает меня от того, чтобы не сойти с ума.

Я тащу её в лифт. Мы поднимаемся в пентхаус.

В гостиной всё еще разбито окно. Ветер треплет тяжелые шторы.

Я толкаю её к стене. На этот раз — мягко. Прижимаюсь к ней всем телом, вдыхая запах секса, бетона и её кожи.

— Ты играешь с огнем, — говорю я ей в губы.

— Ты сам меня научил, — её руки ложатся мне на грудь. Она не отталкивает. Она... исследует. Пальцы скользят по лацканам моего пиджака, расстегивают пуговицу. — Ты хотел хищника. Ты получил его.

Она целует меня. Сама. Грубо. Впивается в мой рот, забирая то, что принадлежит ей.

Я отвечаю. Подхватываю её под бедра, заставляя обхватить меня ногами. Она легкая. Обжигающе легкая.

Я несу её в спальню. Бросаю на свою кровать.

Она не ждет. Она садится, начинает методично, одну за другой, расстегивать пуговицы на моей рубашке. Её пальцы касаются моей кожи.

— Ты дрожишь, — констатирует она.

Я замираю. Смотрю на свои руки. Они действительно слегка подрагивают.

— Устал, — лгу я.

Она усмехается. Не той пустой улыбкой из офиса. А той, волчьей, из «Викинга».

— Врешь, — её пальцы добираются до ремня. — Ты боишься.

— Я ничего не боюсь, — рычу я, перехватывая её запястья.

— Боишься, — шепчет она. Она наклоняется ближе. Её губы в миллиметре от моего уха. — Ты боишься, что я — Анна. Что я превращусь в слюнявую куклу, которая будет рыдать, если ты не позвонишь.

Она отстраняется, глядя мне в глаза. — Но я не она, Влад.

Её голос становится жестким. Холодным. — Я — это ты.

Эта фраза бьет под дых сильнее, чем любой удар.

— Я не такая, как ты, — цежу я. — Я — чудовище.

— Нет, — она качает головой. Её пальцы всё еще в захвате моих рук, но она не пытается вырваться. Она просто держит. — Ты — человек, который решил, что быть мертвым безопаснее. Ты похоронил себя заживо, чтобы не чувствовать, как болят кости.

Она наклоняется еще ближе. — А я... я уже была мертвой. В подвале. В клубе. Ты просто пришел и забрал мой труп.

Я отпускаю её запястья. Мои руки падают вдоль тела.

Она права. Я не купил её. Я просто нашел единственное существо в мире, которое понимает, каково это — быть призраком в чужом доме.

Я сажусь на край кровати. Закрываю лицо руками.

Я устал. Боже, как я устал носить эту броню.

Я чувствую, как матрас прогибается. Она встает. Обходит меня. Её руки ложатся мне на плечи.

Она не гладит. Она просто держит. Снимает с меня напряжение, как снимают тяжелый рюкзак.

— Спи, — говорит она тихо. — Я закажу еду. Сюда.

Я перехватываю её руку. Сжимаю.

— Ты не уйдешь? — это звучит жалко. Как вопрос ребенка.

Она опускается на колени передо мной. Её лицо на уровне моего. Её глаза — два темных омута.

— Куда? — спрашивает она. — В «Бункер»? К цифрам? К Марко?

Её пальцы зарываются в мои волосы. — Я останусь здесь. Я буду твоей тенью. Я буду охранять твой сон.

Она наклоняется и целует меня. Нежно. Совсем не так, как в «Изоляции». Это не секс. Это — печать.

Она отрывается. Встает. Идет к двери.

— Куда? — хватаю её за руку.

— В душ, — улыбается она. — От меня пахнет бетоном. А ты ненавидишь грязь.

Она уходит в ванную. Прикрывает дверь, но не закрывает на замок.

Я ложусь. Прямо поверх покрывала. Смотрю в потолок.

Я запер её, чтобы показать власть. А в итоге запер сам себя в клетке, ключ от которой теперь у неё.

Я слышу шум воды. Закрываю глаза.

Впервые за десять лет я чувствую себя не одиноким. Я чувствую себя... целым.

И это пугает меня до чертиков больше, чем любая война.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

глава 13

Влад

Вода всё еще шумит.

Я лежу в темноте спальни. Сна нет. Есть только гул в венах и холодный, методичный анализ.

Я смотрю на свои руки. На костяшках ссадины — сувенир от стычки с охраной внизу, когда я выходил из «Викинга». Я даже не помню, как ударил. Просто рефлексы.

Она думает, что победила.

Карина сидит в моей ванной, смывает с себя бетон «Изоляции», и в её пустой голове наверняка строится схема того, как она приручила зверя.

Глупая, наивная, мертвая девочка.

Она не приручила меня. Она просто дала мне повод спустить курок.

Я сажусь. Смотрю на смятые простыни. Запах её — этот дикий, животный мускус — всё еще здесь. Он раздражает. Он сбивает настройки.

Я встал из-за стола в «Бункере» не для того, чтобы её трахнуть. Я встал, чтобы проверить её на прочность.

Она сломалась. Не тогда, когда я трахал её у окна. А там, в коридоре, когда я сказал про брата.

Я видел это. Эту микроскопическую дрожь в уголке её губ. Расширение зрачков. Задержку дыхания на 0.4 секунды.

Её броня — это просто дорогой костюм. Под ним всё та же напуганная девчонка, которая готова лизать ботинки, лишь бы не трогали её семью.

Она думает, что её «холодность» — это её выбор. Это не выбор. Это кома.

Я провел с ней двое суток. Я трахал её на столе, в лифте, на этом полу. Я вбивал её в бетон, чтобы выбить из неё всё человеческое.

А она всё равно осталась функцией. Функцией «Выживание».

Она смотрит на меня так, потому что я — самый большой хищник в её саванне. Она не любит меня. Она просто калибрует свой страх.

Анна... Я вспоминаю Анну. Её сорочка цвета слоновой кости. Её тихие слезы, когда я сказал, что лечу в Сингапур на месяц. Она смотрела на меня как на мужа. Как на опору.

И она сломалась. Потому что опора не должна быть из урана. Опора должна быть теплой.

Карина не ищет тепла. Она ищет оружие.

Она думает, что я — её хозяин. Наивный самообман.

Я — её дилер. Я поставляю ей дозу адреналина и боли, без которой её пустая оболочка начинает зудеть. Она — наркоманка, а я — её единственный источник.

Шум воды прекращается. Тишина давит на перепонки.

Я слышу её шаги. Легкие. Она не пытается красться, но ступает мягко. Профессионально.

Она выходит из ванной. Влажные волосы. На ней моя серая футболка. Она висит на её плечах как мешок. Она даже не пытается выглядеть соблазнительной. Она просто взяла ближайшую тряпку.

Она проходит к креслу у окна. Садится. Подтягивает колени. Смотрит на город.

Она не смотрит на меня. Она меня маркирует. Запоминает координаты.

— Ты не спишь, — говорит она. Не вопрос. Констатация.

— У меня нет функции сна, — отвечаю я. Мой голос лишен эмоций. Сталь. — Это баг в человеческой прошивке.

Она едва заметно кивает. Словно я подтвердил её теорию.

— Я составила график твоего цикла, — говорит она буднично, продолжая смотреть в окно. — Раз в три дня. 72 часа. В этот период твоя толерантность к некомпетентности падает на 40%. Ты становишься агрессивным.

Я замираю. Мой мозг обрабатывает информацию. Она вела лог. Она вела лог моей биохимии, пока я думал, что мы занимаемся любовью.

— Ты измеряла мою агрессию, — произношу я.

— Я оптимизирую риски, — она поворачивает голову. Смотрит на меня. Взгляд пустой. — Если я знаю, когда ты сорвешься, я могу перенаправить твой гнев на конкурентов, а не на отдел кадров. Это эффективно.

Я встаю. Подхожу к ней.

Она не двигается. Сидит в моем кресле, в моей футболке, и смотрит на меня как на сломанный сервер, который нужно перезагрузить.

— Ты меня не знаешь, — цежу я.

— Я знаю твои паттерны, — поправляет она. — Ты не берешь боль. Ты её отдаешь. Ты не можешь трахать тех, кто тебе безразличен — у тебя не стоит. Тебе нужно видеть страх или вызов. Ты — вампир, Влад. Тебе нужна чужая пульсация, чтобы чувствовать свою.

Она права. И от этой правды хочется выбить окна во всем пентхаусе.

Я хватаю её за руку. Стаскиваю с кресла.

Она не сопротивляется. Просто смотрит.

— Ты играешь с огнем, — повторяю я свою любимую мантру.

— Я и есть огонь, — шепчет она.

Я толкаю её обратно к стене. На этот раз жестко.

Мой рот накрывает её. Это не поцелуй. Это попытка причинить боль. Я кусаю её губы, всасываю её язык, вбиваюсь бедрами, давая понять: я не ручная собачка, которую она погладила.

Я — зверь. И клетка открыта.

Она выдыхает мне в рот. Её ногти впиваются в мои плечи. Она отвечает. Снова.

Она всегда отвечает.

Потому что она такая же больная, как и я.

Я отрываюсь от неё. Мое дыхание рвет легкие.

— Ты ничего не контролируешь, — говорю я ей в лицо. — Ты просто кусок урана в моих руках. И когда я решу, что ты слишком радиоактивна...

Я не договариваю. Я просто ухожу.

Иду к бару. Наливаю виски. Руки дрожат. От ярости. От того, насколько точно она вскрыла мой череп и выставила содержимое на подиум.

Я слышу, как она забирается обратно в кровать. Как натягивает покрывало.

Я не смотрю на неё. Я смотрю в темноту окна.

Она думает, что это любовь. Эта одержимость. Эта химия, от которой плавится бетон.

Но любовь — это слабость. А я не могу позволить себе слабость.

Она — мой лучший проект. Мой самый успешный актив.

И когда она перестанет приносить прибыль... Я её утилизирую.

Так же, как утилизировал Анну. Без сожалений.

Я допиваю виски одним глотком.

Холодно. В пентхаусе чертовски холодно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14

Карина

Я не двигаюсь.

Я лежу на его половине кровати, слушая, как затихает грохот его шагов в гостиной. Он не ушел. Я слышу, как он наливает виски. Как лед бьется о хрусталь. Этот звук — единственный, что нарушает звенящую тишину пентхауса.

Он зол. Не так, как в «Бункере». Там была ярость, чистая и понятная. Сейчас — это холодный, тяжелый яд. Он стоит у окна, и я затылком чувствую его взгляд. Он смотрит на меня, но видит не меня. Он видит свой провал.

Он думает, что я — калькулятор. Думает, что я сижу в кресле, анализируя его «циклы агрессии», потому что я — машина. Какая глупая, высокомерная ошибка.

Я считаю его пульс, потому что это единственный способ понять, жив ли он. Я веду лог его срывов, потому что я — сапер. Я обезвреживаю бомбу, которая тикает внутри него. И если я ошибусь в расчетах хотя бы на секунду, он сдетонирует и похоронит нас обоих под обломками своей Империи.

Я сажусь. Простыня соскальзывает с плеча. На мне его серая футболка — огромная, пахнущая его кондиционером для белья и едва уловимым запахом сигарет. Она — моя единственная броня.

Я встаю. Подхожу к нему сзади. Я не пытаюсь красться — он знает, что я здесь. Он чувствует меня кожей.

Я останавливаюсь в шаге от него. Смотрю на его отражение в панорамном стекле. Черный силуэт на фоне неонового ада Москвы.

Я поднимаю руку. Мои пальцы замирают в миллиметре от его позвоночника. Я боюсь коснуться. Боюсь, что он сбросит мою руку, как назойливую муху. Как напоминание о его слабости.

— Влад, — мой голос звучит хрипло, сорвано после крика в «Изоляции».

Он не оборачивается. Его плечи напрягаются еще сильнее. — Не подходи, — его голос — это сталь, которую только что вынули из жидкого азота. — Я не в настроении играть в твою «любовь», Карина.

Любовь.

Это слово звучит в его устах как грязное ругательство. Как слабость.

Я делаю шаг вперед. Прижимаюсь к его спине всем телом. От макушки до кончиков пальцев ног.

Он замирает. Я чувствую, как под моими ладонями, лежащими на его талии, каменные мышцы становятся еще тверже. Он готов оттолкнуть. Я это знаю.

— Это не игра, — шепчу я в ткань его дорогой рубашки.

Я вжимаюсь носом в его плечо. Вдыхаю его. Запах опасности. Запах власти. Запах мужчины, который только что пытался меня сломать, но сломался сам.

— Ты ошибся, — продолжаю я, и мой голос дрожит. Я ненавижу эту дрожь, но не могу её остановить. — Ты не уран. И я не сейф.

Я обвиваю его руками. Закидываю их ему на плечи, сцепляя пальцы в замок на его затылке. Заставляю его наклониться. Заставляю его принять мой вес.

— Ты просто боишься, — шепчу я в его волосы. — Ты боишься, что если ты перестанешь быть монстром... ты исчезнешь.

Он резко выдыхает. Словно я ударила его в солнечное сплетение.

— Я ничего не боюсь, — рычит он, но не отстраняется. Он позволяет мне держать его.

— Боишься, — я целую его плечо через ткань. Легко. Почти невесомо. — Ты считаешь, что если ты позволишь себе хоть каплю тепла, ты превратишься в свою мать. В безумную женщину, которая ест собственные волосы, глядя в стену.

Я целую его шею. Выше. Туда, где пульсирует жилка.

— Ты думаешь, я считаю твои циклы, потому что я робот? — мои губы скользят по его коже, оставляя влажный, горячий след. — Нет. Я считаю их, чтобы знать, когда ты станешь достаточно слабым, чтобы позволить мне коснуться тебя. По-настоящему. Без боли. Без бетона.

Он разворачивается. Резко. Так, что перехватывает дыхание.

Его руки ложатся на мои бедра, сжимая их до боли, до синяков. Он отрывает меня от пола, заставляя обхватить его ногами за талию.

Наши взгляды встречаются. В его глазах нет льда. Там шторм. Черный, кипящий океан, готовый поглотить нас обоих.

— Карина... — это не приказ. Это мольба. Предупреждение.

— Я знаю, — я целую его.

Это не укус. Не животная ярость «Изоляции».

Это — капитуляция.

Я открываю рот, впуская его язык. Я отдаю ему всё. Мои губы мягкие, податливые. Я не сопротивляюсь. Я прошу.

Мои руки забираются под его расстегнутую рубашку. Кожа горячая, как утюг. Мышцы перекатываются под моими ладонями. Я провожу пальцами по старым шрамам на его ребрах.

— Пожалуйста, — шепчу я ему в губы. — Пожалуйста, Влад. Просто один раз. Без боли. Без игр. Просто... будь со мной.

Его контроль трещит. Я слышу это в его сорванном, хриплом вдохе.

Его ладони ложатся на мое лицо. Они дрожат.

Виктор Воронцов. Человек, который скупил половину мира. Его руки дрожат.

Он смотрит на меня так, словно я — призрак, который пришел забрать его душу. — Ты не знаешь, чего просишь, — хрипит он. — Ты не представляешь, какая я дрянь.

— Я знаю, — я целую его ладонь. — Я знаю всё. И мне всё равно.

Это ломает его окончательно.

С рычанием, от которого вибрируют стекла, он делает шаг назад и бросает меня на кровать.

Я не успеваю опомниться, как он оказывается сверху. Его тело — тяжелый, горячий пресс. Он вжимает меня в матрас, раздвигая мои колени своим бедром.

Его рот накрывает мой. Это не поцелуй. Это — поглощение. Он пытается выпить меня, забрать мою боль, мою пустоту, чтобы заполнить свою.

Его руки сдирают с меня футболку. Ткань трещит. Холодный воздух касается обнаженной кожи, но мне не зябко. Я горю.

— Моя, — рычит он, отрываясь от моих губ, чтобы пройтись поцелуями-ударами по шее. — Ты моя. Не проект. Не актив. Не тень.

— Твоя, — выдыхаю я, впиваясь ногтями в его спину, оставляя кровавые полосы. — Только твоя.

Он задирает мою юбку. Рвет тонкое кружево белья резким, нетерпеливым движением.

Я вскрикиваю. Не от боли. От ощущения абсолютной, первобытной власти.

Он входит в меня. Одним резким, глубоким толчком. Без подготовки. Без нежности.

Я вжимаюсь спиной в шелк простыней. Он двигается быстро. Жестко. Но это не наказание. Это — исцеление. Он вбивает в меня свою одержимость, пытаясь выбить из меня «Консультанта» и оставить только «Карину».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Смотри на меня, — приказывает он, его голос срывается.

Я открываю глаза. Смотрю в его лицо. Маскировки нет. Только обнаженная, первобытная нужда.

— Моя, — выдыхает он с каждым толчком. — Моя. Моя.

— Да, — кричу я, когда мир начинает сужаться в одну ослепительную точку. — Твоя. Бери. Влад... Бери всё.

Я кончаю. Долго. Судорожно. Вцепившись в него так, что он рычит от боли и удовольствия.

Он следует за мной через мгновение. Я чувствую, как его тело каменеет, как он замирает, вжимаясь в меня до основания, и его рык глушится моим ртом.

Мы лежим. В темноте. Тяжелое дыхание. Гул крови в ушах.

Он не выходит из меня. Переворачивается на спину, утягивая меня за собой. Я оказываюсь сверху.

Я кладу голову ему на грудь. Прислушиваюсь. Его сердце колотится как бешеное.

Тук-тук-тук.

Живое.

Он кладет руку мне на волосы. Запускает пальцы в спутанные пряди. Это не захват. Это... нежность.

— Ты идиотка, — говорит он тихо. В его голосе нет злости. Только бесконечная, глухая усталость. — Ты хоть понимаешь, что я могу с тобой сделать?

— Понимаю, — я целую его ключицу. — Но ты этого не сделаешь.

— Почему? — он смотрит в потолок. Его челюсть напряжена.

— Потому что я — единственная, кто видит тебя насквозь, — я провожу рукой по его груди, успокаивая. — И мне не страшно.

Он закрывает глаза. Его челюсть дергается.

— Ты играешь со смертью, Карина.

— Я уже мертва, Влад, — шепчу я, прижимаясь губами к его коже. — Ты просто забыл меня похоронить.

Он притягивает меня к себе, переворачивая на бок. Ложится сзади, вжимаясь всем телом. Его рука ложится на мою талию, притягивая меня вплотную. Спина к груди.

Я закрываю глаза. В его руках тепло. Впервые за много лет — по-настоящему тепло.

Он думает, что я — его тень. Но он ошибается.

Я — его якорь. И я никуда не денусь.

Глава 15

Карина

Сон — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Я лежу в его кровати, в его пентхаусе, в кольце его рук. Влад дышит ровно, глубоко. Он спит так, как спят хищники — вполуха, готовый вскинуться от малейшего шороха. Его рука на моей талии тяжелая, горячая. Настоящая.

Вчера ночью в «Изоляции» я думала, что это конец. Что я проиграла, показав ему свою нужду. Я ошиблась. Когда я позволила себе стать слабой, он впервые за всё время стал... человеком.

Но эта нежность — лишь передышка. Я чувствую это костями. Влад не из тех, кто прощает потерю контроля. Он залижет раны, а потом придет за компенсацией.

Я пытаюсь выскользнуть из-под его руки. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Я знаю каждое его движение. Я выучила его алгоритм.

Он мычит сквозь сон. Притягивает меня обратно, утыкаясь носом в изгиб моей шеи. — Куда? — бормочет он, не открывая глаз.

— В душ, — шепчу я. — Ты ненавидишь, когда я пахну улицей.

Это правда. Он брезглив к чужим запахам. Он разжимает пальцы. Я скатываюсь с кровати.

Ванная встречает меня холодом и зеркалами. Я смотрю на себя. На шее — багровый засос, прямо над ключицей. На бедрах — синяки от его пальцев. Я выгляжу как вещь, которую жестоко и качественно использовали.

Я включаю воду. Ледяную. Мне нужно смыть с себя этот запах. Запах его победы. Запах моей слабости.

Когда я выхожу, обернутая в огромное белое полотенце, в гостиной что-то меняется.

Влад всё еще спит. Но воздух... Он больше не пахнет сексом и дождем. Он пахнет «Eau de Imperial» Елены Сергеевны.

Стерильный, удушающий аромат белых лилий и власти.

Я замираю. Волосы на затылке встают дыбом.

Дверь в пентхаус закрыта. Я точно помню, что оставила её приоткрытой, чтобы слышать гул «Бункера». Замок не взломан. Открыта дверь в коридор.

Это значит только одно. У него есть доступ. У

них

есть доступ.

— Проснулась?

Голос бьет в спину. Не Влад.

Я резко оборачиваюсь, инстинктивно затягивая полотенце на груди.

Елена Сергеевна. Жена вице-премьера. Стоит у двери в спальню. На ней безупречный брючный костюм. Волосы уложены волосок к волоску. В руках — ничего.

Но за её спиной...

Из тени коридора выходят двое. Не охрана Влада. Эти люди двигаются иначе. Слишком плавно. Слишком тихо. Профессионалы.

— Где он? — спрашиваю я. Мой голос звучит ровно. Слишком ровно.

— Спит, — Елена морщит нос, глядя на разобранную постель. — Твой одеколон... он дешевит интерьер.

— Что тебе нужно, Лена? — я делаю шаг в сторону, перекрывая собой вид на кровать Влада. — Пришел позлорадствовать?

— О, милая, — она улыбается. Это улыбка акулы, увидевшей кровь. — Я пришла спасти тебя.

Она щелкает пальцами.

Те двое срываются с места. Слишком быстро.

Я не пытаюсь бежать к Владу. Он спит под воздействием транквилизатора. Я слышу это в его дыхании — оно слишком глубокое, слишком ровное. Елена не рискнула бы войти сюда, если бы он был в сознании.

Они хватают меня. Один — за руки, заламывая их за спину. Боль пронзает плечи. Второй — за волосы, наматывая их на кулак, фиксируя голову.

— Тише, птичка, — Елена делает шаг ко мне. Она достает из кармана шприц. Игла поблескивает в свете люстры. — Не нужно сцен. Мы просто поедем прокатиться.

— Если ты тронешь его... — рычу я.

— Я не трону твоего песика, — она закатывает глаза. — Он — актив Виктора. А ты... ты — его ошибка.

Она подходит вплотную. Её холодные пальцы хватают мое запястье. — Ты слишком много себе позволила вчера. Ты унизила меня перед Советом. Ты думала, он тебя защитит?

Она смеется. — Ты не поняла главного, Карина. Ты не жена. Ты не партнер. Ты — расходный материал.

Она бьет. Резко. Кулаком в солнечное сплетение.

Из меня выбивает весь воздух. Я сгибаюсь, но те двое держат меня, не давая упасть.

— Ты думала, он любит тебя? — шепчет она мне в ухо, пока я пытаюсь вдохнуть. — Он любит только власть. А ты — просто новая игрушка. Когда он наиграется, он отдаст тебя мне. А я... я очень изобретательна в вопросах мести.

Она кивает своим людям. — В машину. И заткните ей чем-нибудь рот. Её нытье раздражает.

Меня тащат к двери. Я пытаюсь найти взглядом Влада. Он спит. Беспомощный. Отравленный.

Последнее, что я вижу, прежде чем на мою голову натягивают плотный черный мешок — это его руку, всё еще лежащую на моей стороне кровати.

Пальцы разжаты. Словно он пытался схватить меня, но не успел.

Тишина. Только гул мотора. Дорогой. Плавный. «Роллс-Ройс» или «Майбах».

Я сижу на заднем сиденье. Мои руки стянуты за спиной пластиковыми стяжками — профессиональными, врезаются в кожу до крови. Во рту кляп. Ткань, пропитанная чем-то химическим.

Мешок снят. Но на глазах — плотная черная повязка.

Я не вижу. Но я слышу. И я чувствую.

Елена сидит напротив. Я слышу, как она открывает пудреницу.

— Знаешь, в чем разница между тобой и мной? — говорит она, захлопывая зеркальце. — Я знаю, как играть в их игры. Я двадцать лет была женой монстра. Я знаю, когда нужно сосать член, а когда — нажать на курок.

Она наклоняется вперед. Я чувствую запах её духов. — А ты — просто уличная шваль. Ты думала, что если он трахнул тебя на столе, ты стала королевой?

Её рука. Её холодные пальцы зарываются в мои волосы. Сжимают. Резкий рывок. Боль простреливает шею.

— Ты — грязь на его подошве, Карина, — шепчет она. — И сегодня ночью я смою тебя в канализацию.

Машина замедляет ход. Сворачивает. Звук меняется — мы спускаемся под землю. Парковка.

Дверь открывается. Холодный воздух.

Меня вытаскивают. Тащат. Ноги не слушаются.

Звук лифта. Шипение дверей.

— Добро пожаловать домой, сучка, — говорит Елена.

Дверь открывается. Меня толкают вперед. Я падаю на колени. На бетон.

С меня срывают повязку.

Комната. Небольшая. Без окон. Стены обиты чем-то мягким. Как в психушке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Единственная лампочка под потолком заливает всё мертвенно-белым светом.

Елена входит следом. За ней — один из громил.

— Посиди здесь, — Елена бросает на пол тонкий матрас. — Подумай о своем поведении. Когда Виктор поймет, что ты исчезла, он придет ко мне. И тогда... мы поговорим.

Она улыбается. Выходит.

Щелчок.

Тяжелый. Электромагнитный замок.

Я остаюсь одна. На коленях.

В голове стучит только одна мысль, холодная и ясная, как скальпель.

Она совершила ошибку.

Она забрала меня из-под его защиты. Но она не знает, что я — не Анна.

Анна ждала спасения. Я — сама принесу смерть.

И когда Влад придет за мной... Он не найдет ту девочку, которую он трахал на столе.

Он найдет зверя, которого сам же и создал.

И этот зверь будет голоден.

Глава 16

Влад

Я просыпаюсь от холода.

Не от сквозняка разбитого окна. От пустоты.

Той физической, звенящей пустоты на другой половине кровати, где должно быть горячее, живое тело.

Мои глаза открываются мгновенно. Никакой сонливости. Мозг переходит в боевой режим за миллисекунды. Её нет.

Я сажусь. Простыни смяты, но остыли. Я смотрю на часы. 04:17.

Я не чувствую запаха её духов. Я чувствую только свой одеколон, въевшийся в её кожу, и... что-то еще. Чужой, мерзкий, удушающий аромат. Белые лилии. Стерильный, тошнотворный запах денег Елены Сергеевны.

Я вскакиваю. Голова ясная. Я подхожу к двери в гостиную. Замок не тронут. Но электронный лог на панели у двери мигает красным.

«Внешний доступ. Код: Резервный (Админ-1)»

.

Елена. Сука.

Я вылетаю в гостиную. Мой взгляд сканирует пространство, как тепловизор. Разбитый стакан. Пепел. Её футболка. Та самая, что я дал ей вчера. Она валяется на полу, разорванная пополам.

Я хватаю её. Сжимаю ткань в кулаке так, что костяшки белеют. Они забрали её. Забрали

мою

вещь. Из

моего

логова.

Ярость не поднимается волной. Она обрушивается цунами.

Я не рычу. Я просто иду к стене. Хватаю телефон. Не смартфон. Защищенную красную линию, которая идет напрямую к начальнику моей службы безопасности.

Он отвечает на первом гудке. — Да, Хозяин.

— Её нет, — мой голос звучит как треск ломающегося льда. — Елена. Похищение. «Бункер». Сейчас.

— Понял. Камеры?

— Отключены изнутри. Протокол «Омега». У неё был доступ.

— Выдвигаемся.

Я бросаю трубку.

Я не мечусь по комнате. Я замираю. Я закрываю глаза.

Я вдыхаю. Выдыхаю.

Я пытаюсь найти её запах в воздухе. Гул «Бункера» давит на перепонки. Я переключаю сознание. Я больше не человек. Я — вирус. Я — система.

Я открываю глаза. Подхожу к терминалу.

Я не включаю камеры. Я открываю протокол «Плеть». Это мой личный алгоритм. Тот, который я написал сам. Тот, который не видит ни один аудитор.

Я ввожу её имя.

Карина.

И нажимаю «Пинг».

На карте города, высеченной в голографической проекции, вспыхивает красная точка. Она движется. Под землей. Юго-Запад. Сектор «Д-12». Заброшенная ветка правительственного метро.

Елена.

Старая, сентиментальная дура. Она думает, что это умно. Украсть мою игрушку, чтобы шантажировать меня её жизнью.

Она не понимает, с чем играет.

Я не люблю Карину. Я люблю порядок. Она — идеальный порядок. Она — единственный алгоритм, который смог взломать мой код и не сжечь материнскую плату.

Она — моя.

И никто. Никто не смеет касаться моей собственности.

Я слышу шипение лифта.

В пентхаус влетает Марко. За ним — трое «теней» в черной тактической форме, без опознавательных знаков.

— Она в старом Метро-2, — говорю я, не отрываясь от экрана. — Сектор Д-12. Забирай её.

— Хозяин, это территория Елены. Если мы войдем...

— Мне плевать на территорию, — я поворачиваюсь.

Марко делает полшага назад. Он видел меня разным. Злым. Рассчетливым. Но сейчас в моих глазах абсолютный ноль. Черная дыра.

— Вы не арестовываете её, — цежу я. — Вы не звоните в полицию. Вы входите туда. Убиваете всех, кто держит оружие. Оставляете в живых только тех, кто скажет, где кабинет Елены.

— А Елена?

Я смотрю на разбитый стакан виски на полу. На её футболку.

— Приведите её сюда. Живой. Но... не в том состоянии, в котором её будет приятно видеть мужу.

Марко кивает. — Понял.

Они исчезают в лифте.

Я остаюсь один.

Я подхожу к бару. Наливаю виски. Руки... больше не дрожат. Ярость выжгла всё лишнее. Оставила только холодный, кристальный расчет.

Я сделал ошибку. Вчера ночью. В «Изоляции».

Я позволил ей увидеть трещину. Я позволил ей думать, что она может меня

лечить

.

Она забрала мою слабость. Теперь я заберу её жизнь.

Я подхожу к панорамному окну. Смотрю на город.

Елена думает, что она играет в шахматы. Переставляет фигуры.

Она не понимает, что доска — это моя собственность. И я могу перевернуть её в любой момент.

Я достаю телефон. Набираю другой номер. Не Марко.

— Артем. — Да, Влад. — Заблокируй все счета Елены Сергеевны. Все. Включая офшоры на Кипре и детей в Лондоне. Оставь ей ровно столько, чтобы оплатить услуги стоматолога, когда я закончу.

— Сделано, — отвечает он через секунду.

— И запусти вирус «Стиратель» в её семейный архив. Я хочу, чтобы через час от её тридцатилетней истории в политике остался пустой байт.

— Понял.

Я отключаюсь.

Я не просто заберу её. Я не просто убью её обидчиков.

Я сотру Елену Сергеевну с лица земли. Финансово. Политически. Физически.

Я оставлю от неё только пепел. В назидание всем остальным.

Я допиваю виски. Смотрю на часы.

Проходит семь минут.

Мой телефон вибрирует. Сообщение от Марко. Только координаты. И фото.

Елена. Она сидит на стуле в своем пентхаусе. Её идеальное лицо разбито в кровь. Один глаз заплыл. Изо рта течет кровь.

Но она смотрит в камеру. И в её глазах — ужас. Чистый, животный ужас понимания.

Она поняла, что трон — это не кресло. Трон — это я.

Я смотрю на фото. Удовлетворения нет. Есть только пустота.

Я бросаю телефон на стол.

Мне нужно в душ. Мне нужно смыть с себя запах её духов, который всё еще стоит в спальне.

Я иду в ванную. Включаю ледяную воду.

Карина. Что они с ней делают?

Ярость снова поднимает голову. Но теперь она холодная. Острая.

Как скальпель хирурга. И я собираюсь вскрыть Елену без наркоза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17

Карина

Тишина в «Изоляции» звенит.

Это не тишина пустоты. Это звук высокого напряжения. Как гудение проводов перед тем, как ударит молния.

Я сижу на бетонном полу. Спина прямая. Колени подтянуты. Я не сплю. Сон — это роскошь для тех, у кого есть право на слабость. У меня его нет.

Я считаю секунды. Раз. Два. Три. Вдох. Шум вентиляции. Выдох.

Я не жду спасения. Спасение — это миф для Анны. Я — не Анна. Я — уравнение. И я только что вычислила переменную.

Елена. Старая, силиконовая сука. Она думает, что ударила Влада в спину. Она думает, что украла его «трофей».

Елена не понимает главного. Влад не коллекционирует фарфор. Он коллекционирует оружие. А лучший способ разозлить оружейника — украсть его любимый клинок.

Я слышу его шаги за дверью. Не тяжелые. Не злые. Легкие. Так ходит кошка перед прыжком.

Дверь «Изоляции» открывается. Щелчок. Он не включает верхний свет. Влад стоит в проеме. Тень. Силуэт.

Я не двигаюсь. Я смотрю на него снизу вверх.

Он не смотрит на меня как на сломанную вещь. Он смотрит на меня как на гранату с выдернутой чекой, которую он держит в руках.

— Встала, — голос тихий.

Я встаю одним плавным движением.

Он делает шаг внутрь. Дверь закрывается за ним.

Щелк.

Теперь мы в гробу.

Он не подходит. Стоит в трех шагах. Сканирует меня. От моих босых ног до лица.

— Елена, — это не вопрос. Это утверждение.

— Да, — отвечаю я. Голос звучит хрипло, но ровно. — Она думает, что купила билет на твою казнь.

Влад едва заметно усмехается. Но в этом движении нет веселья. Только обнаженные клыки.

— Она думает, что играет в шахматы, — он делает шаг ко мне. — Она забыла, что это не шахматная доска. Это вольер.

Он оказывается вплотную. Я не отступаю. Я вжимаюсь спиной в холодный бетон.

Его рука ложится на стену рядом с моей головой. Запах его парфюма, пота и чего-то металлического — оружейной смазки — заполняет легкие.

— Ты моя, — говорит он тихо. Это не вопрос. Не напоминание. Это констатация физического закона. — Ты — моя.

— Да, — выдыхаю я.

— Ты позволила ей забрать себя.

— Я позволила ей сделать ошибку, — я поднимаю на него взгляд. В моих глазах нет страха. Там только отражение его собственного безумия. — Она забыла, кто ты.

— А кто я? — он наклоняется ниже. Его губы в миллиметре от моих. — Скажи мне.

— Ты — пожар, — шепчу я. — А она плеснула в тебя бензином.

Он рычит. Низко. Утробно. Этот звук вибрирует в моей груди, в костях, в самом мозгу.

Это не поцелуй. Это клеймо.

Его рот накрывает мой. Жестко. Требовательно. Зубы. Боль. Он не целует, он метит. Заявляет права на свою территорию.

Его рука ложится мне на горло. Не давит. Просто лежит. Тяжелая. Горячая.

— Она забрала мою вещь, — рычит он мне в рот. — Она забрала твою ошибку, — отвечаю я. — Исправь её.

Он рычит. Подхватывает меня под бедра. Я обвиваю его ногами за талию, впиваясь пятками в его спину.

Он несет меня к стене. Впечатывает в бетон. Холод обжигает лопатки.

— Ты моя, — его рука задирает футболку, которую он мне дал. Холодный воздух. — Моя вещь. Мой актив. Мой зверь.

— Твой, — выдыхаю я, когда его зубы впиваются в мою шею. Не нежно. Жестко. Засос. Клеймо.

Он трахает меня прямо здесь. У стены. Не так, как в «Изоляции». Не так, как в «Бункере».

Это не секс. Это не наказание.

Это перекалибровка. Он вбивает меня в стену, вбивает меня в себя, вбивает мой запах, мой страх, мою преданность в свои кости. Он ставит на мне свою печать, чтобы Елена, когда увидит меня завтра, увидела не украденную вещь. Она увидит женщину, на которой стоит клеймо смерти.

Я кончаю беззвучно. Вгрызаясь зубами в его плечо, чтобы не издать ни звука. Это не удовольствие. Это разряд тока. Очищение.

Он кончает следом. Замирает, вжавшись в меня. Его дыхание рвет тишину.

Мы стоим так. В темноте. В бетоне.

— Она сдохнет за это, — говорит он мне в волосы. Голос звучит абсолютно нормально. Спокойно. Как будто он обсуждает погоду. — Я не просто заберу у неё всё. Я заставлю её смотреть, как я сжигаю её империю. Лист за листом.

— Я знаю, — отвечаю я.

Он отстраняется. Поправляет одежду. Движения четкие, выверенные.

Он смотрит на меня. На мои губы. На засос на шее.

— Ты моя, — говорит он в последний раз.

— Да, — отвечаю я.

Он поворачивается и уходит в ванную. Дверь закрывается.

Я остаюсь стоять у стены. Пальцы касаются шеи. След от его пальцев.

Я улыбаюсь. Кровожадно.

Елена Сергеевна совершила самую большую ошибку в своей жизни. Она думала, что украла мою свободу. Но она украла внимание зверя.

А зверь, который обратил на тебя внимание, никогда не отпускает добычу.

Я поправляю футболку. Иду в душ. Смываю с себя бетон и его запах.

Когда я выхожу, Влад уже одет. Идеально. Костюм-тройка. Запонки. Хищник в костюме.

— Вылет через час, — говорит он, глядя в свой планшет. — Мы летим не на остров.

— Куда? — спрашиваю я.

Он поднимает на меня взгляд. В них — черная, незамутненная бездна.

— В офис Елены Сергеевны.

Я улыбаюсь. Настоящей, хищной улыбкой.

— Мне переодеться?

— Нет, — он смотрит на мои босые ноги на ковре. — Надень туфли. Хочу посмотреть, как она будет блевать, увидев тебя в своей приемной.

Я улыбаюсь шире.

— Да, Влад.

Я иду к шкафу. Моя походка идеальна.

Елена Сергеевна думала, что охотится на меня. Бедная, глупая старуха.

Она просто принесла дичь в логово.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18

Влад

Я смотрю на приборную панель частного борта. Цифры. Высота. Скорость. Время. Всё в норме.

Всё, кроме меня.

Я сижу в кожаном кресле. Темнота в салоне «Гольфстрима» абсолютная, но я вижу её. Карина. Она сидит напротив. В кресле бизнес-класса. На ней черные джинсы и простая серая футболка. Мои. Она выглядит как подросток. Как уличная кошка, которую подобрали, отмыли от машинного масла и посадили в салон частного джета.

Но я знаю правду. Под этой футболкой — сталь.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё переворачивается. Это не похоть. Не та первобытная ярость, которая заставила меня трахать её у стены в «Изоляции».

Это что-то хуже. Это сбой в системе.

Я — Виктор Воронцов. Я человек, который покупает страны на завтрак. Я могу стереть в порошок корпорацию одним звонком. Я могу заставить человека исчезнуть, просто перестав моргать.

Но сейчас я лечу в собственном самолете, чтобы разгромить офис Елены Сергеевны, потому что эта суч*а посмела тронуть

мою

вещь.

Я смотрю на Карину. Она не спит. Она смотрит в иллюминатор. На её лице — никаких эмоций. Идеальная маска «Консультанта».

Но я знаю её лучше, чем она думает. Я видел её в «Изоляции». Я видел, как она кончила, когда я вбивал её в бетонную стену. Ей не нужен был оргазм. Ей нужно было подтверждение. Доказательство того, что она всё еще существует.

Она такая же, как я. Пустота, завернутая в дорогую упаковку.

Я отставляю стакан с виски. Лед глухо звякает.

— Ты боишься? — мой голос звучит ровно. Слишком ровно.

Она поворачивает голову. — Нет.

Ложь. Я вижу, как расширены её зрачки. Она не боится Елены. Она боится меня. Она боится того, что я сделаю.

— Правильно, — говорю я. — Бойся.

Она не опускает взгляд. Смотрит на меня. Прямо. — Я боюсь только одного, Влад.

— Чего?

— Что ты перегоришь. Что Елена сдохнет слишком быстро, и ты потеряешь интерес.

Я замираю. Стакан в моей руке замирает.

Она только что озвучила мой самый глубокий, самый грязный страх. Я не боюсь банкротства. Не боюсь тюрьмы. Я боюсь скуки. Боюсь, что однажды я проснусь, и мир станет просто набором цифр.

А Карина... она — переменная. Ошибка в коде. Вирус, который заставляет систему работать иначе.

— Не льсти себе, — цежу я. — Ты не центр моей вселенной. Ты просто самый интересный баг в моей программе.

— Я знаю, — она усмехается. Впервые за долгое время — по-настоящему, показывая клыки. — Но ты всё равно летишь туда.

Я смотрю на неё. На её губы. На синяк на шее, который я оставил час назад.

— Я лечу туда, — говорю я тихо, опасно, — потому что она нарушила периметр. Она вошла в мой вольер.

— Нет, — она качает головой. — Ты летишь туда, потому что она заставила тебя ревновать.

Ярость вспыхивает мгновенно. Белая, слепящая. Я встаю. В один шаг преодолеваю расстояние между нами.

Я не бью её. Я хватаю её за горло. Не сжимаю. Просто фиксирую. Мои пальцы смыкаются на её шее, перекрывая кровоток.

Она не сопротивляется. Смотрит на меня. Её глаза темнеют. Она подается вперед, навстречу моей хватке.

— Не смей, — рычу я, вжимая её в кресло. — Никогда. Не смей. Говорить. О ревности. Я не ревную. Я забираю. Своё.

— Да, — хрипит она. Её пальцы ложатся на мое запястье. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы удержать. — Забирай.

Я отпускаю её. Резко. Отталкиваю от себя.

Она падает обратно в кресло. Дышит тяжело. Но смотрит на меня всё так же. Без страха. С вызовом.

Я отворачиваюсь. Подхожу к бару. Наливаю виски. Руки дрожат. Сука. Она видит меня насквозь.

Я думал, что ломаю её. А на деле она вскрыла меня консервным ножом.

— Елена, — говорю я в темноту салона. — Она думает, что я ревную.

— Это плохо для бизнеса? — спрашивает Карина. Её голос уже ровный.

— Это неэффективно, — отвечаю я, допивая виски одним глотком. — Ревность — это эмоция. Эмоции — это дыры в броне.

— Значит, залатай дыру, — говорит она.

Я смотрю на неё. На эту стальную суку, которая только что чуть не задохнулась от моей руки, а теперь дает мне советы по управлению гневом.

Я допиваю виски. Ставлю стакан.

— Ты летишь со мной не для того, чтобы трахаться, — говорю я, глядя на неё в упор. — Ты летишь, чтобы смотреть.

Она приподнимает бровь. — На то, как ты её убьешь?

— Нет, — я качаю головой. — На то, как она будет умолять. А ты будешь стоять рядом. В этом.

Я киваю на её футболку.

— Ты будешь стоять рядом со мной, одетая как уличная девка, в то время как Елена будет в бриллиантах. Ты будешь молчать. Ты будешь смотреть на неё так, как смотришь сейчас на меня. Как на грязь под своими ногами.

— Она не выдержит, — улыбается Карина.

— Я знаю, — я застегиваю манжету. — Именно поэтому ты летишь со мной.

Я иду к кабине пилотов. — Заходим на посадку.

Я оборачиваюсь. Она всё еще сидит в кресле. В моей футболке. Королева пустоты.

— И, Карина, — говорю я, прежде чем скрыться в кабине. — Если ты хоть раз посмотришь на неё с жалостью...

— Я вырву ей трахею, — заканчивает она за меня. Голос абсолютно спокоен.

Я замираю. А затем киваю.

— Хорошая девочка.

Я закрываю дверь кабины. Сажусь в кресло пилота. Смотрю на штурвал.

Она не боится меня. Она боится, что я стану нормальным.

Я касаюсь штурвала. Самолет начинает снижение.

Елена Сергеевна думает, что сегодня ночью она преподаст мне урок. Она не знает, что урок будет преподавать Карина. А я просто буду смотреть. И кончать от того, как красиво она уничтожает моих врагов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19

Влад

Офис Елены пахнет кровью.

Не кровью в прямом смысле — хотя мои люди оставили там достаточно биологического материала, чтобы служба клининга работала до утра. Пахнет кровью капитала. Паникой. Разорением.

Я сижу в её кресле. В её кресле. В её кабинете, где еще вчера она решала судьбы департаментов.

Теперь здесь пусто. Я приказал вынести всё. Всё, кроме стола. Стол я оставил. Чтобы сидеть на нем сейчас, глядя на её разгромленный кабинет.

Карина стоит у окна. Она сняла мою футболку. Стоит обнаженная по пояс, если не считать полоски пластыря на ребрах — сувенир от Елены, который мои люди «извлекли» перед тем, как отправить ту в полет навстречу асфальту.

Карина не прикрывается. Она смотрит на город. Она выглядит как античная статуя, которую забыли одеть. Идеальная. Опасная.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё холодеет.

Я думал, что я её ломаю. Все это время. С самой первой ночи в «Изоляции». Я думал, что я — скульптор, а она — кусок мрамора. Что я отсекаю лишнее, чтобы создать идеальную вещь.

Я ошибся.

Она не была мрамором. Она была гранатой. С выдернутой чекой.

Я думал, что контролирую ситуацию. Я думал, что её одержимость мной — это просто страх. Инстинкт жертвы, которая приручает хищника, чтобы он не сожрал её.

Но я смотрю на неё сейчас. На то, как она стоит у окна, не стесняясь шрамов, которые я оставил на её коже. Она не прячет их. Она носит их как нашивки за ранения.

Она не жертва. Она — зеркало.

Я смотрю на неё и вижу себя. Того себя, двадцатилетнего, который стоял над телом отца с окровавленной трубой в руках.

Я построил Империю на том, что мертв внутри. Я выкорчевал из себя всё человеческое, чтобы не чувствовать, как отец умирает на грязном матрасе. Я стал функцией. Алгоритмом.

А потом появилась она.

Она не стала мягкой. Она не стала Анной. Она взяла мой лед и вернула мне его в виде кинжала.

Она позволила мне трахать её у стены, чтобы я мог выпустить пар. Но она сделала это не ради спасения. Она сделала это, чтобы я не перегорел. Чтобы зверь внутри меня не начал жрать сам себя от скуки.

Она понимает меня. Эта мысль пугает до чертиков.

Она единственная, кто видит меня насквозь. Она знает, что под костюмом за пять тысяч долларов скрывается мальчишка, который до сих пор слышит, как хрустит череп его отца.

Я смотрю на неё. На её отражение в стекле.

— Ты опасна, — говорю я в темноту.

Она не оборачивается. — Я — то, что ты создал, Влад.

Она права. Я создал её из грязи и боли, думая, что леплю инструмент. А я создал оружие. Которое сейчас стоит в моем кабинете и дышит в моем ритме.

Я встаю. Подхожу к ней. Она не отстраняется.

Я кладу руку ей на затылок. Запускаю пальцы в её волосы. Это не захват. Это... владение.

— Ты моя, — говорю я ей в макушку. — Да, — выдыхает она.

— Ты знаешь, что я сделаю с ней? — спрашиваю я. С Еленой.

— Да, — она не спрашивает, что именно. Она знает.

— Я не просто уничтожу её счета, — говорю я в её волосы. — Я заставлю её смотреть, как я отдаю её сына на органы. Я выжгу её имя из всех реестров. Я сотру её так, что даже мать забудет её имя.

— Я знаю, — она прижимается ко мне плотнее.

Я вдыхаю запах её волос. Я должен чувствовать удовлетворение. Я должен чувствовать триумф.

Но я чувствую только глухую, тяжелую пустоту, которую заполняет её присутствие.

Она — мой наркотик. Я посадил её на цепь в «Изоляции», думая, что это она сидит в клетке.

Идиот.

Это я сижу в вольере. А она — снаружи. И она держит цепь.

— Я люблю тебя, — говорю я в её волосы.

Слова звучат чужеродно. Скрежещут. Они ржавые, ими давно никто не пользовался.

Она замирает. Её спина под моей ладонью напрягается.

Она медленно поворачивает голову. Смотрит на меня. В её глазах нет удивления. Только холодная, расчетливая оценка.

Она наклоняется ближе. Её губы касаются моего уха.

— Я знаю, — шепчет она. — Я знаю, Влад. Я знаю всё.

Она отстраняется. Смотрит мне в глаза. В её взгляде нет любви. Там — понимание.

— А теперь иди, — говорит она. — Убей её.

Она отпускает меня. Отворачивается к окну.

Я стою. Смотрю на её спину. Она только что приняла мое признание. Не как дар. Как данность. Как еще один факт в её отчете.

Я разворачиваюсь. Иду к выходу.

Я иду убивать Елену Сергеевну. Но по пути я думаю не о ней.

Я думаю о том, что только что отдал Карине единственный ключ от своей клетки.

И если она решит повернуть его... я не просто открою дверь. Я рассыплюсь в пыль.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20

Елена

Я не плачу.

Я сижу в кресле своего пентхауса, в том самом кресле, где еще вчера принимала министра транспорта, и смотрю на свои колени. На мне нет ничего, кроме шелковой комбинации. Мое тело бьет дрожь, но не от холода.

От ненависти.

Они забрали всё. Всё, что я строила двадцать лет.

Счета. Офшоры. Благотворительные фонды, которые были лишь ширмой для вывода средств.

Влад нажал кнопку, и моя жизнь — сорок пять лет брака, интриг, унижений и сделок — превратилась в пыль.

Но хуже счетов. Хуже заблокированных карт. Хуже людей в черном, которые вынесли из моего дома всё, включая сейф из спальни...

Хуже всего — это тишина.

Мой телефон. Мой личный, зашифрованный спутниковый телефон, который знают только пять человек в мире, лежит на столике. Мертвый.

Он не просто заблокировал счета. Он аннулировал мою личность.

Я встаю. Подхожу к панорамному окну. Москва внизу сияет. Моя Москва. Точнее,

наша

Москва.

Я была королевой этого города. Я решала, кто получит тендер, а кто сядет. Я держала за яйца половину министров.

А сейчас я — никто. Пустое место.

Я слышу, как открывается дверь спальни. Не его кабинета. Спальни.

Я не оборачиваюсь. Я знаю этот шаг. Легкий, кошачий.

Карина.

Я слышу, как она идет по коридору. Босиком. Я не слышу страха. Я слышу... удовлетворение.

Она останавливается в дверях гостиной. Я чувствую её присутствие.

— Елена Сергеевна, — её голос. Спокойный. Бархатный. Слишком спокойный для девчонки, которую трахали на столе полчаса назад.

Я медленно поворачиваюсь.

Она стоит в дверях. На ней моя рубашка. Моя. Из последней коллекции Dior. Она висит на её плечах как на вешалке, но выглядит на ней лучше, чем на мне.

Её волосы собраны в небрежный, влажный узел. На скуле — едва заметный след от щетины Влада. На шее — багровый засос.

Она выглядит как шлюха. Дорогая, элитная, сытая шлюха.

— Ты довольна? — цежу я. — Получила свою игрушку?

Карина усмехается. Это не улыбка. Это оскал.

— Я получила не игрушку, Елена Сергеевна, — говорит она. — Я получила рычаг управления.

Она делает шаг в комнату. Каблуки её босых ног бесшумно ступают по ковру.

— Вы думали, он трахает вас, потому что вы — Елена Сергеевна? — она смеется. Это тихий, мерзкий, холодный смех. — Он трахал вас, потому что вы были удобной. Доступной. Вы были ковриком у входа в его кабинет.

— Да как ты смеешь, дрянь! — я срываюсь. Слюна летит мне на подбородок. — Ты — грязь! Ты — уличная девка! Ты никто!

— Я — никто, — соглашается она. Делает еще шаг. — А вы — бывшая королева.

Она останавливается в метре от меня. Смотрит сверху вниз. Хотя я выше её на каблуках.

— Вы думали, что война идет за него, — говорит Карина. — Вы думали, вы сражаетесь за его член.

Она наклоняется ко мне. Её лицо в сантиметре от моего. От неё пахнет Владом. И кровью.

— Вы проиграли не мне, Елена Сергеевна, — шепчет она. — Вы проиграли тому, что он во мне увидел.

Она выпрямляется.

— Вы — прошлое, — говорит она. — А я — его будущее. Я — та, кто не боится нажать на курок. Я — та, кто считает его психопатом и любит его за это.

Она разворачивается. Идет к выходу.

— Куда ты? — хриплю я.

Она останавливается у двери.

— На остров, — бросает она через плечо. — На Сардинию. Он ждет.

Она уходит.

Я остаюсь одна. В разгромленной гостиной.

Я смотрю на свои руки. Мои идеальные, холеные руки.

Она не просто забрала его. Она забрала мою функцию.

Я была его щитом. Его прикрытием. «Уважаемой женой». А она стала его отражением.

Я подхожу к бару. Наливаю виски. Руки дрожат.

Я смотрю на свое отражение в темном стекле. Старуха.

— Дешевая сука, — говорю я своему отражению.

Я поднимаю телефон. Мой личный, секретный канал. Тот, который, как я думала, не прослушивается.

Я набираю номер. Единственный номер, который я берегла для самого крайнего случая.

— Алло, — раздается сухой, скрипучий голос. — Мой генерал.

Я сглатываю ком в горле.

— Михаил Иванович, — мой голос звучит хрипло, но твердо. — Мне нужна услуга.

Я закрываю глаза.

Пусть Влад играет в свои игры с уличной девкой. Пусть трахает её на своем стекле.

Они забыли, с кем имеют дело. Они забыли, что Елена Сергеевна — это не функция.

Это система.

И я сейчас запущу процесс форматирования.

Пусть Влад трахает свою идеальную куклу на Сардинии. Ему осталось недолго.

Когда он поймет, что я сделала, он пожалеет, что вообще родился.

Я улыбаюсь своему отражению. Холодно. Безжалостно.

Игра только началась, Владик. И я играю без правил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 21

Елена

Генерал не задает вопросов.

В нашем мире вопросы — это признак слабости. А Михаил Иванович Лебедев — старый, седой волк, который помнит еще моего отца. Он знает, что если Елена Воронцова звонит ему в четыре утра по закрытому каналу, значит, началась ядерная зима.

— Через час у твоего дома будет машина, — сухо роняет он в трубку. — Документы на имя Анны Савельевой. Биометрия уже вшита.

— Мне нужно больше, — говорю я. Мой голос звучит ровно. Идеально ровно. — Мне нужно, чтобы «Веста» сгорела. Не обанкротилась. Сгорела. Вместе с серверной.

Пауза. Тяжелая. — Это война, Лена, — говорит генерал.

— Нет, Миша, — я улыбаюсь в трубку, хотя он не может меня видеть. — Это утилизация отходов.

Я отключаюсь.

Я не надеваю платье. Я иду к сейфу, который мои люди —

мои

люди, а не этого самонадеянного идиота — успели вычистить до прихода людей Влада.

В тайнике, за задней стенкой, лежит то, что я берегла на «крайний случай». Тонкий титановый кейс.

Внутри — не деньги. Деньги — это пыль.

Внутри — компромат. Папки. Флешки. Кодовые фразы к счетам самого Влада. Те самые счета, которые он считал неприкосновенными. Те, что ведут к людям в погонах, чья власть выше, чем у моего мужа.

Влад думал, что он купил меня. Двадцать лет назад он купил мое молчание и мое имя. Он думал, что я — красивая ваза, которую можно поставить в гостиной для статуса.

Он забыл, что вазы бьются. А я всегда держала в сейфе молоток.

Я надеваю брючный костюм. Строгий. Деловой. Тот самый, в котором я закрывала сделки на миллиарды. Я не крашусь. Мне не нужно никому нравиться.

Я смотрю на себя в зеркало. Елена Сергеевна мертва. Та мягкая кошечка, которая плакала в подушку, пока муж трахал уличных кошек, умерла в ту секунду, когда он прислал мне уведомление о блокировке счетов.

Я достаю из сейфа еще один предмет. Тонкий шприц-тюбик. «Последний аргумент». Смешно. Он думал, что контролирует мою жизнь через свои миллионы. Он забыл, что у меня есть доступ к его аптечке.

Я спускаюсь вниз. У подъезда уже ждет неприметный «Фольксваген». Не броневик. Не «Гелик». Серая мышь.

За рулем — человек генерала. Я сажусь назад.

— В Шереметьево. Терминал частной авиации. Борт на Женеву, — командую я.

Мы едем. Я смотрю в окно. Москва просыпается. Серые, унылые люди бегут на свои серые работы.

Они думают, что они свободны. Они не знают, что такое настоящая клетка. Клетка из золота, в которой я гнила двадцать лет.

Телефон в кармане пиджака вибрирует. Неизвестный номер. Спутниковый.

Я отвечаю.

— Ты пожалеешь, — его голос. Влад. Он не кричит. Он рычит.

— Я уже жалею, что не пристрелила тебя в девяносто восьмом, когда твой отец еще был жив, — отвечаю я ровным голосом.

— Ты не выйдешь из страны, — цедит он. — Я закрыл границы.

— Твои границы, Витя, — я позволяю себе усмешку, — заканчиваются там, где начинается юрисдикция людей, которым ты всё еще должен за свой первый завод. Ты закрыл границы для своей игрушки. А я еду по «зеленому коридору».

Я отключаюсь. Выбрасываю телефон в окно. Прямо на ходу. Пусть его люди ищут.

В терминале частной авиации пахнет кожей и властью. Я иду к стойке. Никто не останавливает меня. Здесь знают мое лицо. Вернее, лицо Елены Сергеевны Воронцовой.

— Елена Сергеевна, — кланяется менеджер. — Ваш борт готов.

— Я больше не Елена Сергеевна, — говорю я, проходя мимо.

Я поднимаюсь по трапу. Внутри — стерильный блеск.

Я сажусь в кресло. Закрываю глаза.

Влад думает, что он охотник. Он думает, что загнал зверя.

Но зверь — это я.

Я — та, кто терпела его шлюх десять лет. Я — та, кто отмывала его кровь, когда он только начинал. Я — та, кто знает, где лежат скелеты.

Он украл у меня мою функцию. Мой статус. Мою жизнь.

Что ж. Я заберу у него всё остальное.

Я достаю из сумки ноутбук. Открываю зашифрованный канал.

«Объект: Воронцов В.А.»,

— пишу я.

«Статус: Предательство интересов державы».

«Актив: Папка "Гюрза-2"».

Я нажимаю «Отправить».

Где-то в недрах Лубянки, в кабинетах, о которых Влад даже не подозревает, начинают движение шестеренки.

Я откладываю ноутбук. Допиваю воду.

Влад думает, что он везет свою Карину на Сардинию. В свою золотую клетку. Пусть везет.

Пусть трахает её на стекле. Пусть думает, что победил.

Когда он вернется... Если он вернется...

Он обнаружит, что Империя, которую он строил, превратилась в пепел. А я буду ждать его.

Не с ножом. С контрактом о его экстрадиции.

Я закрываю глаза. Самолет отрывается от земли.

Я не бегу. Я просто меняю правила игры.

И в этой новой игре Влад Воронцов — не игрок. Он — разменная монета.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

глава 22

Карина

Сардиния пахнет предательством.

Я сижу на террасе виллы, которую Влад купил «для души». Белый мрамор, бесконечная лазурь, запах сосен и денег. Это место должно было стать моей золотой клеткой на девяносто дней.

Оно стало моей могилой.

Я смотрю на свои руки. На них нет колец. На мне — простое белое платье. Никаких бриллиантов. Влад сказал, что «стекло дешевит».

Я трогаю шею. Там, где вчера в «Изоляции» были его пальцы, остался лишь фантомный жар. Он трахал меня в «Бункере» так, словно хотел вбить меня в бетон по самую рукоятку. Он вбивал в меня свою злость на Елену, вбивал свой страх, вбивал свое безумие.

А я принимала это. Я впитывала это, как сухая земля впитывает дождь.

Потому что я знаю то, чего не знает он.

Елена не мертва.

Я смотрю на море. Влад сидит в шезлонге рядом. На нем только льняные брюки. Загорелый, расслабленный, хищный. Он выглядит как человек, который только что выиграл войну.

Он думает, что уничтожил её. Он стер её счета, её имя, её прошлое.

Но Елена Сергеевна — это не банковский счет. Елена — это система.

Я чувствую её дыхание на своем затылке, хотя она в тысячах километров отсюда. Влад нажал на кнопку «Удалить», думая, что стирает файл. Но Елена — это не файл. Это антивирус.

— О чем ты думаешь? — его голос вырывает меня из транса.

Я поворачиваю голову. Смотрю на него. Я не улыбаюсь. Я не играю в «послушную девочку». Я смотрю на него так, как смотрела на Елену в посольстве — как на грязь под ногтями.

— Я думаю о том, что ты идиот, — говорю я ровным голосом.

Его бровь ползет вверх. Улыбка. Та самая, опасная, от которой у министров случается инфаркт. — Аргументируй, — говорит он.

— Ты уничтожил её активы, — говорю я. — Ты заблокировал её карты. Ты думаешь, что загнал старую суку в угол.

— Так и есть, — он лениво тянется к бокалу с розе. — У неё нет ничего.

— У неё остался компромат, — я смотрю ему в глаза. — Тот, который ты не нашел. Тот, который она копила на тебя все эти годы.

Влад замирает. Его рука с бокалом замирает на полпути ко рту. Улыбка сползает с лица, как мокрая бумага.

— О чем ты, блять, говоришь? — его голос теряет леность. Сталь возвращается.

— О «Гюрзе», — говорю я. — Папка, которую она собирала на случай, если ты решишь, что она слишком старая.

Влад медленно ставит бокал на столик. Звук хрусталя кажется оглушительным.

— Ты блефуешь, — цедит он.

— Проверь почту, — говорю я. — Если, конечно, твой спутниковый канал еще работает.

Он замирает. Его мозг — суперкомпьютер — начинает обрабатывать данные. Он понимает. Если Елена подняла «Гюрзу», она ударила не по мне. Она ударила по его фундаменту. По тем людям в погонах, которые закрывали глаза на его «молодость».

Влад встает одним текучим движением. Он больше не расслаблен. Он — сжатая пружина.

— Ты знала, — говорит он. Это не вопрос.

— Я знала, что она не Анна, — отвечаю я. — Она не растворяется. Она кусает в ответ.

Он делает шаг ко мне. Его тень накрывает меня. — Ты. Это. Сделала.

Это не вопрос. Это обвинение.

— Нет, — я смотрю ему в глаза. — Я просто не предупредила тебя, что у старой суки есть зубы. Ты был так занят тем, что трахал меня на стекле, доказывая, кто здесь альфа, что забыл проверить периметр.

Он хватает меня за горло. Резко. Прижимает к перилам. Мое тело висит над обрывом, над скалами, над кипящей водой.

— Ты. Сука. — Его голос — вибрирующий рык. — Ты знала и молчала.

— Я молчала, потому что хотела посмотреть, как ты обосрешься, — шепчу я, глядя ему в глаза. Улыбка. Клыкастая, злая. — Ты думал, ты охотник. А ты — просто кусок мяса, который она использовала, чтобы скормить своим настоящим хозяевам.

Его пальцы на моем горле сжимаются сильнее. Я не могу дышать. В глазах темнеет.

Но я улыбаюсь. Я целую его пальцы, сжимающие мое горло.

— Добро пожаловать в настоящую игру, Влад, — хриплю я. — Добро пожаловать в дерьмо.

Он рычит. Отшвыривает меня от себя. Я падаю на мрамор, больно ударяясь бедром.

Он стоит надо мной. Его трясет. Не от страсти. От чистого, незамутненного ужаса.

Он только что понял, что его клетка была золотой только для него. А для Елены — это была просто мышеловка.

— Что ты ей сказала? — рычит он, нависая надо мной.

Я подтягиваю под себя ноги. Сижу на теплом мраморе.

— Я сказала ей, — я смотрю на него снизу вверх, — что ты больше не её актив. Что ты — моя проблема.

Я медленно встаю. Подхожу к нему вплотную. Я ниже его на голову. Но сейчас, глядя в его черные, полные паники глаза, я чувствую себя огромной.

— Ты думал, ты купил меня, чтобы я не сошла с ума от скуки, — шепчу я, касаясь губами его ключицы. — Нет, Влад.

Я поднимаю взгляд. — Ты купил меня, чтобы мне было кого спасать.

Я целую его. Грубо. Впиваясь.

Потому что я знаю — над нами сейчас сгущаются тучи. И Елена Сергеевна уже нажала на кнопку «Пуск».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23

Влад

Море внизу больше не кажется лазурным. Оно черное. Как нефть. Как дуло пистолета, приставленного к затылку.

Я стою на террасе один. Ночь. Ее шаги затихли в спальне полчаса назад. Она думает, что я злюсь. Она думает, что я смотрю на море и планирую, как буду уничтожать Елену.

Идиотка.

Я не злюсь. Я не планирую. Я считаю.

Я стою здесь уже час. В руке — стакан. Виски. Лед давно растаял. Я не пью. Я просто держу холодный хрусталь. Пытаюсь почувствовать холод.

«Гюрза».

Это слово выжжено у меня на внутренней стороне век.

Елена не просто заблокировала счета. Она не просто наняла генерала Лебедева. Она спустила с цепи «Гюрзу».

Это не компромат. Это не папка с фотографиями шлюх. Это — «красная папка». Цифровой детонатор, который она собирала двадцать лет.

Там не только мои грехи. Там — схемы вывода средств ГРУ в девяностых. Там — офшоры генералов, которые сейчас сидят в Кремле. Там — счета «Семьи».

Елена не ударила по мне. Она взяла меня за волосы и с размаху ударила моим лицом по шахматной доске, за которой сидят старые, голодные волки.

Я думал, что я — лев. Царь горы. Я забыл, что гора принадлежит не мне.

Я достаю телефон. Не смартфон. Сатком. Защищенная линия, сигнал которой невозможно перехватить.

Набираю номер. Он отвечает на первом гудке. — Слушаю, — голос сухой, как наждачная бумага.

— «Гюрза» активна, — говорю я. Не здороваюсь. Пауза. Тяжелая. — Я знаю, — отвечает он. — Елена Сергеевна прислала привет. Сказала, что ты стал слишком... самостоятельным.

— Это моя жена, — цежу я.

— Была, — отрезает он. — С юридической точки зрения, после блокировки счетов и заявления о пропаже, она — частное лицо. А ты, Виктор... ты — токсичный актив.

— Я решу это, — говорю я. — Дай мне сорок восемь часов. Я заткну её. Навсегда.

— Нет, — голос в трубке становится жестким. — Ты не тронешь её. Если ты хоть пальцем тронешь Елену Сергеевну, «Гюрза» уйдет в паблик. Твои генералы сдадут тебя, чтобы спасти свои шкуры. Ты сдохнешь, Влад. В камере. В одиночестве. Твоя девочка будет смотреть, как тебя...

— Не смей говорить о ней, — мой голос падает до шепота.

— Она — твоя слабость, — говорит он. — А у меня в бизнесе слабостей нет.

— Я отдал тебе всё, — я сжимаю телефон так, что пластик трещит.

— Ты отдал мне проценты. А Елена отдала мне контрольный пакет, — он усмехается. — Ты думал, ты купил меня? Нет. Я просто ждал, когда твоя куколка оступится. Она оступилась.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я.

— Тебя, — отвечает он. — Ты летишь в Москву. Сейчас. Частным бортом. Прямо в «Лефортово». Ты сдашься сам. Мы оформим это как... временное задержание. Для твоей же безопасности.

— А Карина?

— Девка? — он хмыкает. — Она — улика. Свидетель. Она останется здесь. Под нашим... присмотром.

Я смотрю на закрытую дверь спальни. Я чувствую, как внутри что-то обрывается. Не сердце. Что-то более важное. Мой алгоритм. Моя логика.

Я стою на краю скалы. В кармане — миллиард долларов. За спиной — вилла. Впереди — тюрьма.

А в спальне спит женщина, ради которой я готов был сжечь этот мир. И именно она только что подожгла фитиль.

— Я понял, — говорю я в трубку.

— Через час за тобой придет машина, — говорит он. — Не пытайся бежать. Мои люди в порту.

Связь обрывается.

Я стою. Смотрю на свои руки.

Я — Влад. Я покупал города. Я ломал людей.

А сейчас меня только что выебали. Без вазелина. Старая сука и мой же «партнер».

Я достаю из кармана брюк другой телефон. Мой. Личный.

Открываю мессенджер. Один контакт.

«Карина».

Я смотрю на экран. Она спит там, внутри. Думает, что я охраняю её сон.

Если я сяду в ту машину — я исчезну. Меня растворят в кислоте где-нибудь в Подмосковье, чтобы генералы могли и дальше пить виски.

Если я останусь — они пришлют группу захвата. И тогда Карина... Они не будут с ней церемониться. Для них она — просто подстилка, которая знает слишком много.

Я смотрю на море.

Я думал, что построил империю. Я построил тюрьму.

Я убираю телефон. Застегиваю манжеты рубашки. Поправляю воротник.

Я не могу сесть в ту машину. Я не могу позволить им забрать её.

Я иду в спальню. Она спит на животе, обхватив подушку. Моя футболка сбилась до талии.

Я смотрю на неё. На шрам на её бедре. На засос на шее.

— Прости, — шепчу я.

Я не бужу её. Я иду к сейфу в стене. Набираю код.

Внутри — не деньги. Паспорта. Оружие. И спутниковый телефон другой сети. Сети, о которой не знает даже генерал Лебедев.

Я достаю сумку. Бросаю туда пачки наличных. Евро.

Я не смотрю на Карину. Если я посмотрю — я не смогу уйти. А если я не уйду сейчас, через час «Лебедь» закроет небо.

Я надеваю кобуру. Застегиваю рубашку.

Я стою в дверях. Смотрю на неё в последний раз.

— Спи, тень, — говорю я. — Я исправлю свою ошибку.

Я выхожу на террасу. Спускаюсь по боковой лестнице, которой пользуются только охранники.

Внизу, у главного входа, уже горят фары. Черный «Гелендваген». За мной.

Я не иду к ним. Я иду к гаражам.

Я открываю ворота своим ключом. Моя машина. «Мазерати». Не броневик. Скорость.

Я сажусь за руль. Ключ в зажигание.

Я не еду к выезду. Я бью по газам, направляя тяжелый автомобиль прямо в стену гаража.

Удар. Скрежет металла. Срабатывают подушки безопасности. В ушах звон.

Я бью локтем по стеклу. Оно рассыпается.

Выбираюсь из машины. Сирена орет на всю виллу.

Охрана выбегает из дома. Они видят меня. Окровавленного. С сумкой денег.

— Воронцов! Стоять! — кричит старший.

Я не стою. Я бегу к обрыву.

Там, внизу, не камни. Там пришвартована моя лодка. Быстрая.

Я прыгаю.

Удар. Вода ледяная. Я выныриваю.

Гараж горит. Свет от пожара освещает террасу.

Я вижу её. Карина. Она выбежала на балкон. Стоит в моей футболке, вцепившись в перила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она не кричит. Она просто смотрит.

Я вскидываю руку. Не машу. Просто показываю, что я здесь.

Заводится мотор лодки.

Я смотрю на пылающий дом. На свою бывшую жизнь.

Они думают, что поймали льва. Они ошибаются.

Они просто разбудили зверя. И теперь я иду за своей сукой.

За Еленой.

Я вырву ей глотку зубами. А потом я сожгу этот мир дотла.

Ради неё. Ради той, что назвала меня своим.

Глава 24

Глава 24

Елена

Тишина в моем пентхаусе больше не кажется мертвой.

Она звенит. Как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть и хлестнуть по глазам.

Я сижу в глубоком кресле в гостиной. На мне — халат. Простой, белый, без единой монограммы. Я сняла все украшения. Бриллианты в клетке без хозяина — это просто стекло. Бижутерия для нищих.

Телефон на столике. Тот самый, секретный. Он молчит уже час.

Генерал Лебедев принял мой файл. Принял «Гюрзу». Я слышала, как дрожал его голос, когда он понял,

что

именно я прислала.

Это не просто компромат на Влада. Это — ядерный чемоданчик. Внутри — схемы обналички, которые потопят половину Администрации. Внутри — счета «Газпрома», которые не должны существовать. Внутри — их дети, их любовницы, их операции.

Я не просто ударила Влада. Я приставила пистолет к виску всей Системы. И теперь Система должна выбрать: либо Влад, либо они.

Я улыбаюсь своему отражению в темном стекле. Фарфоровая кукла с треснувшим лицом.

Дверь спальни открывается. Я не вздрагиваю. Я знала, что он там.

Он выходит. Мой муж. Виктор.

На нем нет рубашки. Только окровавленный бинт на боку — сувенир от Карины, когда она пыталась его остановить. Его волосы в беспорядке. Но глаза...

Глаза абсолютно ясные. Холодные.

Он не смотрит на меня как на жену. Он смотрит на меня как на цель.

— Ты совершила ошибку, Лена, — его голос звучит ровно. Смертельно ровно. — Ты думала, что ударила меня.

— Я уничтожила тебя, Владик, — отвечаю я. Мой голос звучит хрипло, но твердо. — Ты больше не игрок. Ты — токсичный актив.

— Ты открыла ящик Пандоры, — он делает шаг в комнату. — Генерал Лебедев принял файл. Он принял его, потому что испугался. А испуганные люди совершают глупости.

— Пусть, — я пожимаю плечами. — Пусть они перегрызут друг другу глотки. Мне плевать. Я ухожу.

— Нет, — он качает головой. — Ты не уйдешь.

— У меня есть паспорт. У меня есть деньги в ячейке, о которой ты не знал, — я усмехаюсь. — Ты всегда был слишком самоуверен в своей системе безопасности.

— У тебя была ячейка, — поправляет он. — Я вычистил её час назад. Сразу после того, как нажал кнопку «Блок».

Я замираю. Пальцы, сжимающие подлокотник, белеют.

— Ты не посмел бы...

— Я посмел всё, — он делает еще шаг. — Я знал, что ты готовишь «Гюрзу». Я знал это пять лет. Я просто ждал, когда ты станешь достаточно отчаянной, чтобы её запустить.

Я смотрю на него. На этого чужого, страшного человека.

— Зачем? — шепчу я. — Зачем ты дал мне это сделать?

— Потому что мне нужно было выкурить крыс, — он останавливается в центре комнаты. — Лебедев и его свора думали, что контролируют меня. Они думали, что «Гюрза» — это их страховка.

Он делает паузу. Смотрит на свои руки.

— А теперь «Гюрза» у меня, Лена.

Я моргаю. — Что?

— Как только ты отправила файл, сработал скрипт, — он говорит это буднично, словно сообщает о погоде. — Копия. Она ушла не только генералу. Она ушла на мой закрытый сервер.

Я не могу дышать. — Ты... ты блефуешь.

— Я перекупил твоего системного администратора в Женеве, — он смотрит мне прямо в глаза. — За сумму, которую ты не можешь себе представить. Он отдал мне ключи.

Он достает из кармана брюк свой телефон. Открывает мессенджер. Показывает мне экран.

Там — мой файл. Вся «Гюрза». Архив.

— Я слил им ложную информацию, — говорит Влад. Голос становится ледяным, приобретая тот самый металлический оттенок, от которого стынет кровь. — Я слил им, что это

ты

предала их. Что ты решила сыграть в свою игру и кинуть и меня, и их.

Я вжимаюсь в кресло. — Нет...

— Генерал Лебедев уже отдал приказ, Лена, — Влад убирает телефон. — Группа «Альфа» будет здесь через десять минут.

Он делает шаг ко мне.

— Они не будут арестовывать тебя, — говорит он тихо. — Им приказано «зачистить» угрозу. Ты — радиоактивный элемент. А радиоактивные элементы... утилизируют.

Я смотрю на него. На моего мужа. На отца моего ребенка.

— Это я научил тебя быть монстром, — говорит он, нависая надо мной. — Но ты совершила ошибку ученика.

— Какую? — шепчу я.

— Ты попыталась сожрать хозяина, — его рука ложится на мое горло.

Не сильно. Просто лежит. Но я чувствую, как под его пальцами бьется мой пульс. Быстро. Испуганно.

— Ты думала, что управляешь мной через страх, — он наклоняется ниже. — Но ты забыла, что я и

есть

страх.

Он сжимает пальцы. Не до конца. Просто перекрывая доступ воздуха.

— А Карина... — он усмехается. — Она сейчас садится в мой частный самолет. Я отправил её на Сардинию пять минут назад. Под охраной. Она в безопасности.

Его пальцы сжимаются чуть сильнее. Я хватаю его за руку. Царапаю.

— А ты, — он давит сильнее, — ты останешься здесь. Встречать гостей.

Мое зрение сужается. В ушах шумит.

— Она... она моя... — хриплю я.

— Она никогда не была твоей, — отвечает Влад. — Она — моя. Как и этот город. Как и твоя жизнь.

Он отпускает меня. Я падаю вперед, жадно глотая воздух, кашляя, царапая горло.

Влад стоит надо мной. Смотрит сверху вниз.

— Добро пожаловать в реальность, Елена Сергеевна, — говорит он. — А теперь сиди тихо. И жди.

Он разворачивается. Идет к выходу.

— Куда ты? — хриплю я.

— Работать, — бросает он через плечо. — У меня самолет, который нужно перехватить. И генерал, которому нужно объяснить, кто на самом деле держит поводок.

Дверь за ним закрывается.

Я остаюсь одна. На полу. В темноте.

Я думала, что я — львица. А я была просто мышью в лапах кота.

И кот только что показал мне, что бывает, когда мышь пищит слишком громко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 25

Карина

Соленая вода бьет в лицо, забивается в легкие, выжигает трахею.

Я выныриваю на поверхность, жадно хватая ртом воздух. Вода — ледяная. Ноябрьская. Она вышибает дух лучше, чем кулак Влада.

Берег — сплошная скала. Черный, мокрый, скользкий базальт. Я плыву к нему, загребая одной рукой. Вторая занята. Сумка. Тяжелая, кожаная, набитая деньгами. Теми самыми, что Влад бросил мне, уходя.

Я выползаю на камни. Падаю на бок. Тело бьет дрожь. Не от холода. От адреналина.

Он бросил меня. Снова.

Я смотрю на воду. Там, вдалеке, мигают красные огни уходящего катера Влада. Он не поплыл на лодке. Он ушел вплавь, чтобы не шуметь мотором, перехватил катер охраны и ушел в темноту.

«Я исправлю свою ошибку».

Я сжимаю кулаки. Вода стекает по лицу, смешиваясь с солью.

Он думает, что спасает меня. Мой благородный зверь. Отправил «тень» в безопасное место, пока сам идет в пасть к волкам.

Он не понимает. Я не тень.

Я — его оружие.

Я с трудом встаю. Ноги подкашиваются. Осматриваюсь. Мы на диком пляже, куда можно добраться только с воды. Влад всё рассчитал.

Я достаю из сумки полотенце. Вытираюсь. Меняю мокрую одежду на сухую из сумки. Простая футболка. Джинсы. Кроссовки. Никаких платьев.

Я открываю боковой карман сумки. Там, в потайном отделении, лежит то, что я забрала из тайника в спальне, пока Влад стоял на террасе.

Тонкий металлический ключ. И флешка.

Та самая «Гюрза».

Я не сказала ему. Я не могла. Если бы он знал, что копия у меня, он бы не ушел. Он бы остался. И тогда «Альфа» взяла бы нас обоих.

Влад думает, что он — приманка. На самом деле — приманка я.

Я включаю телефон. Мой личный, «чистый» телефон, который я не давала ему. Один звонок.

— Да, — голос Марка, его телохранителя, звучит напряженно. — Я ушла по воде, — говорю я. — Как договаривались. — Понял. Он ушел пять минут назад. Направление — «Изумрудная бухта». Там сейчас жарко.

— Слушай внимательно, — я сажусь на камень, растирая замерзшие икры. — Елена не сбежала. Влад перекрыл ей счета. Она заперта в пентхаусе.

— Понял.

— Группа захвата уже в пути. «Альфа». Приказ — ликвидация.

Пауза. — Понял.

— Передай ему, — я смотрю на темное море, — если он сдохнет, я достану его даже из могилы. И его генералов тоже.

Я отключаюсь.

Я поднимаюсь на ноги. Нужно идти. Тропа наверх, к шоссе.

Я иду. Каждый шаг отдается болью в мышцах. Но голова ясная.

Я не жертва. Я не Анна. Я не буду сидеть в пентхаусе на Сардинии, пить просекко и ждать, когда мой мужчина решит мои проблемы.

Мои проблемы решаю я сама.

Влад пошел убивать Елену. Но Елена — это просто симптом. Болезнь сидит выше. В Москве. В кабинетах, где Влад оставил «Гюрзу».

Я достаю из кармана флешку. Кручу её в пальцах.

Влад думает, что он — лев, который пошел защищать свою территорию. А я — та, у кого в руках пульт управления ошейником.

Я выхожу на шоссе. Поднимаю руку. Первая же машина — старый, раздолбанный «Рено» — тормозит.

— В аэропорт. Пулково. И гони, — бросаю я водителю.

Он смотрит на меня. На мою одежду. На сумку с деньгами. Но спрашивает только: — Деньги есть?

Я швыряю ему на приборную панель пачку евро. — Это задаток. Если довезешь за двадцать минут — получишь столько же.

Парень вдавливает педаль в пол.

Я смотрю в окно. На проносящиеся деревья.

Я не боюсь. Страх — это для тех, кому есть что терять.

У меня есть только он. И я не позволю каким-то генералам забрать его у меня.

Я — Карина. И я иду за ним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 26

Пулково. Зона вылета. Шум, гул, запах кофе и отчаяния.

Я не иду к стойкам бизнес-класса. Я иду в зону прилета. Там меньше камер, направленных на лица.

Я захожу в туалет. Самая дорогая кабинка. Запираюсь.

Достаю из сумки вещи, которые купила в дьюти-фри на Сардинии перед вылетом. Не для красоты. Для функции.

Контактные линзы. Цвет — карий. Мои глаза — серые, «стальные». Слишком запоминающиеся. Линзы меняют цвет на теплый, обычный.

Я снимаю свои волосы. Парик. Короткий, черный, ассиметричный. «Пикси». Он меняет овал лица.

Я смываю макияж. Лицо в зеркале — чужое. Обычное.

Серое.

Я надеваю очки. В толстой роговой оправе. «Ботаник».

Я достаю паспорт. Не тот, что дал мне Влад. Другой. На имя Анны Рыжовой. Подруга по колледжу, которая умерла пять лет назад от передоза. Ее данные я выкупила у хакеров еще год назад. «На всякий случай».

Я разбираю сумку. Деньги — в подкладку куртки. Флешка «Гюрза» — в тайник в подошве кроссовка.

Я выхожу из туалета. Другая женщина.

Я иду к терминалу частных рейсов. Не к VIP-залу. К стойке регистрации «МедАвиа». Санитарная авиация.

— Чем могу помочь? — девушка за стойкой улыбается.

— Мне нужно попасть в Москву. Срочно. Медицинский фрахт, — я кладу на стойку свой новый паспорт и удостоверение врача. Тоже фальшивое, но идеальное. — Сопровождение пациента.

— У вас есть разрешение на вылет? Частные борта сейчас проверяют...

— Я лечу с бригадой МЧС, борт 4412, — я смотрю ей прямо в глаза. — Мы везем пострадавшего с ожогами. Борт сел на дозаправку. Нам нужно два места.

Я не вру. Борт 4412 действительно существует. И на нем действительно летит бригада. Но они не знают, что у них появится «третий лишний».

— Минуту, — девушка стучит по клавиатуре.

Я не дышу. Смотрю на часы. Влад уже в воздухе. Или на земле. Время идет на секунды.

— Хорошо, — девушка улыбается. — Рада помочь. Проходите на досмотр. Выход С-14.

Я прохожу контроль. Рентген. Сумка. Обыск.

Охранник проводит металлоискателем по моему телу. Задерживается на щиколотке. — Что это?

— Пяточная шпора, — говорю я, закатывая штанину. — Вот фиксатор.

Он кивает. Прохожу.

Я иду по рукаву к самолету. Маленький, медицинский «Гольфстрим». Внутри пахнет лекарствами и антисептиком.

Два медика. Усталые, злые.

— Кто такая? — бурчит один.

— Сменщица, — бросаю я, закидывая сумку на полку. — Петрова заболела. Я от Лебедева.

Они не спорят. Им плевать.

Я сажусь в кресло. Пристегиваюсь.

Самолет начинает руление.

Я закрываю глаза.

Я лечу в Москву. В эпицентр ядерного взрыва, который сама же и устроила.

Влад думает, что он — главный герой. Он ошибается.

Я — автор этого сценария.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 27

Москва. Внуково. Ночь.

Дождь. Кислый запах мокрого асфальта и авиационного керосина.

Я выхожу из самолета. Медики даже не прощаются.

Я не еду в центр. Я еду на окраину. В промзону.

Такси. «Эконом». Водитель — таджик. Слушает лезгинку.

— В «Сколково», — говорю я. — К технопарку.

Я смотрю в окно. Город давит. После Сардиннии — как удар под дых. Серость. Агрессия.

Я чувствую его. Даже здесь. Его ярость.

Влад в городе. Я знаю это.

Я достаю телефон. Покупаю «левую» симку в ларьке у заправки. Вставляю в старый, кнопочный телефон.

Набираю номер. Тот, который помнила наизусть.

— Да, — голос Марка. Сухой. — Это я. Пауза. — Ты в городе? — в его голосе нет удивления. Только констатация. — Да. — Он тебя убьет. — Пусть попробует. — Он в «Лефортово». Сдался.

Я замираю. Даже сердце перестает биться.

— Что? — Он позвонил Лебедеву сам. Сказал, что заложил бомбу. Сказал, что сдастся, если они гарантируют безопасность Карине.

Я закрываю глаза. Слез нет. Только холод.

— Он меня сдал, — говорю я. — Он тебя спас, дура, — рычит Марк. — Если бы он не сдался сам, тебя бы взяли как соучастницу террора. «Гюрза» — это госизмена. А так... ты просто его любовница. Свидетель.

— Где он? — шепчу я. — В «Лефортово». Камера. — Вытащи его. — Не могу. Лебедев перекрыл всё. Это приказ сверху. Самого верха.

— Адрес, — говорю я. — Ты не понимаешь... — АДРЕС, МАРК! — я срываюсь на крик.

Пауза. Тяжелое дыхание в трубке. — Улица Энергетиков, 12. Промзона. Бывший НИИ «Титан». Там сейчас временный изолятор.

— Я буду через час.

Я сбрасываю вызов.

Я смотрю на себя в зеркало заднего вида. Черный парик. Очки. Чужое лицо.

Он сдался. Мой зверь. Мой идиот. Он решил, что если он наденет наручники, меня не тронут.

Он не знает Елену. Он не знает Систему.

Они не оставят свидетеля. Особенно свидетеля, который знает, где лежит «Гюрза».

Я расплачиваюсь с таксистом. Выхожу под дождь.

Иду к заброшенному зданию. НИИ «Титан».

Я захожу в темноту. Включаю фонарик на телефоне. Сырость. Плесень. Разбитый бетон.

Я иду в подвал.

Туда, где Марк организовал «точку».

Он сидит там. Перед мониторами. Пьет кофе из пластикового стаканчика.

— Ты рехнулась, — говорит он, не поворачиваясь.

— Дай мне оружие, — говорю я.

Он поворачивается. Смотрит на меня. На парик. На очки.

— Ты не выйдешь отсюда, — говорит он. — Они знают, что ты в городе. Камеры на вокзалах...

— Я не шла через вокзалы, — я подхожу к столу. — Дай мне ствол, Марк. И адрес машины, которая везет его.

— Ты не сможешь...

— Смогу, — я смотрю на него. И он видит то, что видел Влад. То, что пугает их всех.

— Он мой, — говорю я тихо. — И я не отдаю своё.

Марк долго смотрит на меня. Затем лезет в стол.

Достает пистолет. Глушитель. И ключи.

— «Тойота». Синяя. Парковка за углом.

Я беру пистолет. Проверяю затвор.

— Если не вернусь... — Я сожгу этот город, — заканчивает он.

Я выхожу под дождь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 28

Синяя «Тойота». Номер замазан грязью.

Я сажусь за руль. Двигатель заводится с пол-оборота.

Еду. Ночь. Пустые улицы. Промзона.

Улица Энергетиков. Мертвое место.

Здание НИИ. Окна первого этажа светятся тусклым, желтым светом. Временный изолятор ФСБ.

Я паркуюсь в тени. В пятистах метрах.

Жду.

Я знаю протокол. Если они решили его «списать», его повезут не в центральное СИЗО. Его повезут в лес. Или в подвал.

Но они везут его в «Титан».

Значит, допрос.

Я смотрю на часы. Два ночи.

Я выхожу из машины. Дождь кончился. Стало холодно.

Я снимаю парик. Кидаю в бардачок. Расчесываю пальцами свои короткие, мокрые волосы.

Я снимаю очки.

Я иду к зданию. Не крадусь. Иду прямо.

У ворот — машина. Черный «Форд». Двое.

Я подхожу к свету.

— Стоять, — лениво говорит один.

Я останавливаюсь. Смотрю на него.

— Мне нужен полковник Лебедев, — говорю я.

— Приемные часы в Кремле, — скалится второй.

— Передай ему, — я делаю шаг вперед. — Передай, что Карина здесь. И что флешка «Гюрза» сейчас загружается в почту «Коммерсанта» и «ФСБ-Ньюс».

Они замирают. Улыбки исчезают.

— Какая флешка? — хрипит первый.

— Та, где вы все висите на кукане у арабов, — я смотрю прямо в его глаза. — Он поймет.

Они переглядываются. Рука одного тянется к рации.

— Не надо, — говорю я.

Я делаю еще шаг.

— Просто откройте ворота.

— Ты под прицелом, дура, — говорит второй.

— Нет, — я улыбаюсь. — Это вы под прицелом.

Я поднимаю руку. В ней ничего нет.

Но они видят то, что нужно. Они видят глаза Влада в моем лице.

Рация трещит. — Пропустить.

Ворота открываются.

Я вхожу внутрь.

В главном холле — Марк. Он не удивлен. Он просто кивает.

— Третий этаж. Кабинет 304.

— Где он?

— Подвал. Комната для «тяжелых» бесед.

Я иду к лестнице.

Мои шаги гулко раздаются в тишине. Я больше не тень.

Я — причина, по которой этот дом сегодня сгорит.

Я останавливаюсь у двери подвала. Слышу его голос. Спокойный. Смертельно спокойный.

— ...передайте генералу, что если через час я не получу подтверждения об аннулировании «Гюрзы», я отдам архив в Интерпол. Мне терять нечего.

Я касаюсь ручки двери.

Она горячая.

Я толкаю её.

Дверь открывается.

Влад сидит на стуле. Руки в наручниках за спиной. Перед ним — стол. За столом — полковник Лебедев.

Они оба смотрят на меня.

Лебедев бледнеет.

Влад... Влад смотрит на меня. На мои волосы. На мое лицо.

В его глазах — шок. А затем — чистый, незамутненный ужас.

— Карина... зачем? — шепчет он.

Я закрываю за собой дверь. Щелчок замка звучит как выстрел.

— Я пришла за своим, — говорю я.

Я смотрю на Лебедева.

— Выйди, — говорю я. — Или останешься здесь навсегда.

Влад закрывает глаза.

Он знает. Он знает, что я не блефую.

Полковник Лебедев медленно встает. Выходит. Не глядя на нас.

Мы остаемся одни.

Влад поднимает на меня глаза. В них — всё. Страх за меня. Ярость. Отчаяние.

— Ты всё испортила, — говорит он.

Я подхожу к нему. Обхожу стул.

— Нет, — я достаю из кармана шпильку. Простая металлическая шпилька.

Я сажусь перед ним на корточки. Его руки в наручниках.

— Я всё исправила, — говорю я, вставляя шпильку в замок его наручников. — Теперь мы оба вне закона.

Щелчок. Наручники падают на бетонный пол.

Я поднимаюсь. Протягиваю ему руку.

— Добро пожаловать в мой мир, Влад.

Он смотрит на мою ладонь. Затем на меня.

Он берет мою руку. Его хватка железная.

— Ты сумасшедшая сука, — говорит он. Но в его голосе нет злости. Только гордость.

— Я знаю, — я улыбаюсь. — А теперь пошли убивать Елену.

Я включаю свет в подвале. Мы стоим посреди бетонной коробки. Держась за руки.

Король и его Королева. И мы только что объявили войну всему миру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 29

Влад

Бетонный пол подвала ледяной. Но я чувствую только жар её ладони.

Карина стоит передо мной. В черном парике, который она уже успела сорвать, в чужой куртке, с пистолетом в руке, который она даже не прячет. Она выглядит как подросток-радикал, готовый взорвать министерство.

А она только что уничтожила мою империю.

— Какая, к черту, Елена? — мой голос звучит хрипло, сорвано. Я пытаюсь вырвать руку, но её хватка — стальная. Она держит меня так, как держала тогда, в «Изоляции», когда я вбивал её в стену. — Ты только что спустила «Гюрзу» в сеть. Ты сожгла меня. Ты сожгла себя. Ты хоть понимаешь, что...

— Я понимаю, что ты сидел бы в этом кресле, пока Лебедев выбивал бы из тебя коды от швейцарских ячеек, — она перебивает меня. Голос тихий, но в нём звенит та самая сталь, от которой у меня встает. — А потом они бы отвезли тебя в лес. А меня — в камеру. К крысам.

Она делает шаг ближе. Вторгается в мое пространство. — Я не для того три года училась читать твои глаза, чтобы отдать тебя тюремной баланде, Влад.

Я смотрю на неё. Смотрю по-настоящему. Не как на свою вещь. Не как на свою ошибку.

Я смотрю на неё и вижу пустоту. Свою собственную пустоту.

Она не спасала меня. Она выравнивала баланс. Она забрала у Системы её короля, чтобы Система не могла забрать её ферзя.

— Ты сумасшедшая, — повторяю я, но это звучит уже не как обвинение. Это констатация факта.

— Я твоя сумасшедшая, — она усмехается. Уголок её рта дергается вверх. — А теперь заткнись и слушай.

Она отпускает мою руку. Подходит к столу Лебедева. Смахивает на пол бумаги, папки, кружку с остывшим кофе. Звук удара о бетон кажется оглушительным.

Она садится на край стола. Закидывает ногу на ногу. Пистолет лежит на её коленях. Она берет его за ствол, протягивает мне рукоятью вперед.

— Держи, — говорит она. — Ты всё ещё любишь делать грязную работу сам.

Я смотрю на «Глок». Тяжелый. Холодный. Я не беру его.

— Куда мы идем? — спрашиваю я.

— В пентхаус, — она пожимает плечами. — Куда же ещё? Елена ждет гостей. Она думает, что сейчас её люди «зачищают» мои следы. Она не знает, что мои люди уже зачищают её охрану в пентхаусе.

— У тебя есть люди? — я приподнимаю бровь.

— У меня есть Марк. А у Марка есть долговые расписки половины спецназа Питера, — она кивает на дверь. — Пошли. Время — деньги. А у нас впереди банкротство целого государства.

Я забираю пистолет. Оружие привычно ложится в ладонь. Я передергиваю затвор. Щелчок в тишине подвала звучит как поцелуй смерти.

Я смотрю на Карину. На её шею. На то место, где я оставил свой след.

— Твоя шея, — говорю я.

Она касается пальцами покрасневшей кожи. — Заживет.

— Я должен был убить её, — говорю я. — Елену.

— Ты и убьешь, — она спрыгивает со стола. Подходит ко мне вплотную. Её запах — порох, озон и мой одеколон. — Но сначала мы заберем то, что наше.

— Что именно? — я смотрю в её глаза. Они больше не серые. В полумраке подвала они кажутся черными.

— Нашу жизнь, — она берет меня за лацкан куртки. — Всё, что ты построил, Влад — это клетка. Золотая, красивая, но клетка. Ты так боялся стать пустым, что наполнил себя золотом. А я... я пустая. Мы идеально подходим друг другу.

Она тянет меня к двери.

— Подожди, — я останавливаюсь.

Она оборачивается. — Что?

Я притягиваю её к себе. Одной рукой. Впечатываю в свое тело. В другой — пистолет. Я упираю ствол ей в бедро, прямо под курткой.

Она не вздрагивает. Только смотрит на меня.

— Если мы это сделаем... — я наклоняюсь к её уху. — Если мы выйдем отсюда... дороги назад не будет.

— Я знаю, — её дыхание щекочет мою шею. — Я сожгла все мосты, когда прыгнула в воду за тобой.

Я целую её. Жестко. Впиваясь. Это не нежность. Это клеймение. Я ставлю свою печать на ней в последний раз. Потому что после того, как мы поднимемся наверх, мы станем призраками.

Она отвечает. Её ногти впиваются в мою шею, прямо под челюсть. Она принимает мою ярость. Моё безумие.

Я отрываюсь. Смотрю в её лицо.

— За что я тебя так люблю? — шепчу я.

— За то, что я единственная, кто не боится смотреть, как ты горишь, — она толкает меня к двери. — Хватит разговоров. У меня от этого сентиментального дерьма начинается изжога.

Мы выходим в коридор. Марк стоит у лестницы. Увидев нас, он кивает.

— Лифт не работает. Камеры на третьем этаже я ослепил, но на входе в пентхаус — двое. Наши.

— Зачистить? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит Карина, поправляя парик. — Они знают код.

Мы поднимаемся. Три пролета. Мои мышцы гудят от напряжения, но голова ясная. Холодная.

Я чувствую, как Карина идет рядом. Синхронно. Шаг в шаг.

Мы не любовники. Мы — два конца одной удавки.

Выходим на этаж пентхауса. Дверь.

Два силуэта в темноте. Наши. Охрана Марка.

Они расступаются. Марк достает карту-ключ. Прикладывает к замку.

Пик.

Тяжелая дубовая дверь, которую я считал самой безопасной в Европе, беззвучно уходит в стену.

Карина входит первой. Я — следом.

Пентхаус встречает нас тишиной. Но это не тишина пустоты. Это тишина присутствия.

В гостиной, в моем кресле, сидит человек. Евгений Игнатьев. Начальник службы безопасности Елены. Её цепной пес.

На коленях у него лежит «Вал». Глушитель направлен прямо на дверь.

— Быстро учишься, девочка, — говорит он, глядя на Карину. — Но недостаточно быстро.

За его спиной, привязанная к стулу, сидит Елена. Лицо в крови. Губы разбиты. Но глаза... Глаза сияют триумфом.

— Ты опоздала, сучка, — хрипит Елена. — Игнатьев уже отправил копию «Гюрзы» генералу. Пока ты тут играла в Бонни и Клайда, твой муженек стал бесполезен.

Карина замирает. Её спина прямая.

Я чувствую, как её температура падает. Она становится ледяной.

— Игнатьев, — говорю я ровным голосом. — Опусти игрушку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Или что, Влад? — он усмехается. — Застрелишь меня? Давай. Нажми на курок. И твоя маленькая принцесса отправится в камеру к блатным. Елена позаботилась. У неё везде друзья.

Я смотрю на Игнатьева. На его палец на спусковом крючке.

А потом я смотрю на Карину.

Она не смотрит на Елену. Она смотрит на Игнатьева.

И я вижу это. То, что она скрывала всё это время.

Она не просто дикая. Она — идеальный механизм.

Её рука. Она медленно, очень медленно опускает её к карману куртки.

— Влад, — говорит она, не сводя глаз с Игнатьева. — Помнишь, ты учил меня, что у любого снайпера есть слепая зона?

— У него «Вал», — говорю я. — У него нет слепых зон.

— У него есть яйца, — говорит она.

Её рука вылетает из кармана. В ней не пистолет.

Зажигалка. Дешевая, пластиковая, «Cricket».

Она щелкает. Огонь вспыхивает.

И в ту же секунду я понимаю.

На столе, за спиной Игнатьева, прямо под вентиляционной решеткой, лежит её куртка. А под курткой...

Я не вижу. Но я знаю.

Баллон с кислородом. Который она принесла с собой. Для «медицинской эвакуации».

Пламя зажигалки касается края её куртки.

— Ложись! — ору я.

Я сбиваю Карину с ног, накрывая своим телом.

Игнатьев не успевает. Он смотрит на огонь. На её куртку.

Взрыв.

Не огненный шар. Это объемный взрыв.

Решетка вентиляции сносит половину потолка. Стеклянный стол разлетается вдребезги.

Игнатьева впечатывает в стену. Его «Вал» отлетает в сторону.

Елена визжит.

В воздухе висит пыль и запах озона.

Я встаю. Ухо кровоточит.

Карина уже на ногах. Парик сгорел. Её собственные волосы в саже. На лице — улыбка.

Она подходит к оглушенному Игнатьеву. Поднимает его «Вал».

Она не стреляет в голову. Она приставляет ствол к его колену.

— Это за то, что назвал меня девочкой, — говорит она и нажимает на спуск.

Хруст. Крик.

Я смотрю на неё. Она стоит над ним, красивая, страшная, в саже и крови.

Она поворачивается ко мне. — Я же говорила. Я — огонь.

Елена воет, привязанная к стулу.

Я подхожу к Карине. Забираю у неё винтовку.

Я приставляю дуло к голове Елены.

Она замолкает. Смотрит на меня.

— Скажи мне, Лена, — говорю я, чувствуя, как сходит с ума моя ухмылка. — Тебе всё ещё кажется, что я просто ревновал?

Я нажимаю на курок.

Выстрел глушителя звучит как хлопок в ладоши.

Тело заваливается вперед.

Тишина.

Я бросаю винтовку. Подхожу к Карине. Беру её лицо в свои ладони. Стираю сажу с её щеки.

— Мы трупы, — говорю я.

— Наконец-то, — она целует меня. Кровь. Сажа. Порох. — Теперь мы по-настоящему свободны.

Где-то вдалеке уже воют сирены. Но они едут не за нами. Они едут за тем пепелищем, которое осталось от моей Империи.

А мы... Мы просто целуемся посреди трупов.

И я понимаю, что она была права. Мне никогда не было так спокойно, как сейчас, стоя посреди ада с единственной женщиной, которая не побоялась нажать на кнопку.

Глава 30

Вой сирен — это метроном. Тик-так. Тик-так. Обратный отсчет до того, как бетонный муравейник проглотит нас.

Но мне плевать. Весь мир может рухнуть в ад прямо сейчас, и я замечу только одно — как её пальцы впиваются в мои плечи.

Сирены воют где-то там, за панорамными окнами. А здесь, в эпицентре взрыва, в воздухе висит пыль, запах озона и крови. Тело Елены лежит у моих ног. Её кровь — теплая, липкая — медленно растекается по мрамору, который я выбирал сам.

Я смотрю на Карину. Парик сгорел к чертям. Её короткие волосы в саже, на скуле — мазок копоти, а под глазом — пятно крови Елены. Она выглядит как валькирия. Как демон, вырвавшийся из моей грудной клетки.

Она тяжело дышит. Грудь вздымается под изодранной футболкой. Она смотрит на меня. И в её глазах нет страха. Там — чистое, незамутненное безумие. Такое же, как у меня.

— Мы трупы, — повторяю я.

— Заткнись, — рычит она.

Она делает шаг. Толкает меня. Не нежно. С силой, которой в ней быть не должно. Я впечатываюсь спиной в уцелевшую колонну.

— Хватит. Думать, — её голос звучит как наждачная бумага. — Ты слишком много думаешь, Влад.

Её руки ложатся на лацканы моего пиджака. Она дергает. Ткань дорогого костюма трещит, пуговицы летят в разные стороны, как пули.

Я не помогаю. Я просто смотрю. Как зверь, который позволяет более мелкому, но более безумному хищнику подойти ближе.

Она распахивает мою рубашку. Холодный воздух пентхауса касается моей кожи, но мне жарко. Мне нестерпимо, адски жарко.

— Ты сдался, — её пальцы впиваются в мои плечи, она встает на цыпочки, её горячее дыхание обжигает мою шею. — Ты,Воронцов, сдал свою корону, чтобы спасти меня.

Её губы находят мой кадык. Не целуют. Кусают. Острые зубы смыкаются на моей коже.

— Ты идиот, — шепчет она в мою артерию. — Самый умный, самый опасный идиот, которого я встречала.

Её колено вклинивается между моих ног. С силой. Грязно.

Из меня вырывается рык. Не человеческий. Звериный.

Мои руки, которые только что нажимали на курок, смыкаются на её талии. Я не глажу. Я сминаю. Я впечатываю её в себя так, чтобы она почувствовала, насколько я тверд.

— Ты моя, — хриплю я, впиваясь пальцами в её бедра. — Каждая. Твоя. Чертова. Частица.

— Твоя, — выдыхает она мне в рот.

Я впиваюсь в её губы. Это не поцелуй. Это попытка поглотить её. Уничтожить её. Пометить собой так, чтобы даже смерть, когда придет за нами, знала — этот кусок мяса принадлежит мне.

Она стонет. Низко, утробно. Её руки спускаются ниже. Пальцы расстегивают мой ремень. Звяк металла в оглушающей тишине звучит как выстрел.

Я подхватываю её под ягодицы. Одним рывком отрываю от пола. Она обхватывает меня ногами за талию, скрещивая лодыжки на моей пояснице.

— Спальня, — рычу я.

— К черту спальню, — она впивается ногтями в мою спину, сдирая кожу. — Прямо здесь.

Я шагаю в сторону. Толкаю ногой перевернутый стол. Мрамор. Холодный.

Я опускаю её на край уцелевшего журнального столика. Сбрасываю на пол бумаги, осколки стекла и чей-то разбитый телефон.

— Руки на стол, — приказываю я. — За голову.

Она подчиняется. Ложится на спину, прогибаясь в пояснице. Её куртка распахивается. Под ней — ничего. Только её кожа. Белая, покрытая мурашками от холода и моего взгляда.

Я стою над ней. Между её раздвинутых ног. Смотрю.

Я вижу синяк на её бедре — там, где я держал её в «Изоляции». Вижу след от своего ремня. Вижу, как она смотрит на меня. Вызывающе. Словно это не она только что взорвала здание ФСБ.

— Смотри на меня, — говорю я.

Она не отводит взгляд.

Я расстегиваю ширву. Резко. Грубо.

Я не готовлю её. Я не нежничаю. Мы вышли за грань нежности еще в ту секунду, когда она спустилась в «Изоляцию».

Я вхожу в неё. Одним толчком. До основания.

Она кричит. Не от боли. От освобождения.

Её спина выгибается дугой, пятки упираются в мои ягодицы, заставляя войти еще глубже.

Я замираю. Смотрю в её лицо. Как она закусывает губу, чтобы не заорать. Как её зрачки расширяются, поглощая радужку.

— Моя, — выдыхаю я.

— Твоя, — стонет она.

Я начинаю двигаться. Сначала медленно. Потом быстрее. Ритм отбивается в висках, в горле, в паху.

Это не секс. Это не примирение.

Это — клеймение. Это — установление права собственности. Я вбиваю её в этот мраморный пол. Я вбиваю её в свою ДНК. Я трахаю её так, чтобы она навсегда забыла, как дышать без меня.

Она начинает двигаться мне навстречу. В её движениях нет женской мягкости. Есть только животная, первобытная жажда. Она подмахивает мне, её ногти царапают мрамор, сдирая лак.

— Сильнее, — хрипит она. — Сильнее, Влад!

Я вбиваю её в стол. Удар. Еще удар. Стеклянная столешница начинает трещать под нами.

Мои пальцы впиваются в её горло. Не сжимаю. Просто фиксирую. Контролирую.

Она смотрит на мою руку на своей шее. И кончает.

Молча. Просто её тело выгибается так, что я слышу хруст её собственных костей. Внутренние мышцы сжимаются, пытаясь раздавить меня, поглотить, удержать внутри навсегда. Она дрожит. Оргазм сотрясает её, как эпилептический припадок.

Это зрелище сносит мне предохранители. Я делаю еще несколько рваных, глубоких толчков. И кончаю. Внутри неё. С рыком, который, кажется, сдирает кожу с моего горла.

Я замираю. Лежу на ней. Тяжелый. Горячий. Мы оба покрыты потом, пылью и чужой кровью.

Столик под нами опасно трещит.

Я скатываюсь с неё. Падаю на холодный мрамор рядом. Тяну её за собой. Она падает на мою грудь.

Её сердце бьется так же быстро, как моё.

Я обнимаю её. Держу так крепко, что она снова не может дышать. Но на этот раз — от объятий.

Сирены воют прямо под окнами. Скоро здесь будет спецназ. Нас убьют. Расстреляют на месте.

Но сейчас, в этот момент, держа в руках самое дикое и настоящее, что у меня когда-либо было, я чувствую абсолютную, звенящую пустоту в голове.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Впервые за тридцать лет мне не нужно ничего контролировать.

— Ты идиотка, — говорю я в её макушку. — Сумасшедшая, ебанутая сука.

— Знаю, — она целует мою ключицу, слизывая пот и кровь. — Но ты всё равно меня любишь.

Я целую её в макушку. Закрываю глаза.

Пусть приходят. Пусть стреляют.

Король мертв. Да здравствует безумие.

Глава 31

Карина

Воздух в промзоне пахнет жженым пластиком и дождем.

Я сижу на корточках в тени ржавого контейнера, сжимая в кармане рукоять «Глока». Пальцы ледяные, но голова ясная. Ледяная.

Три дня. Три дня без него.

Это хуже, чем ломка. Когда Влад рядом, я — продолжение его воли. Его тень. Его оружие. Я знаю, где он, чувствую затылком его дыхание, и это дает мне иллюзию контроля.

Сейчас я одна. Я — вирус, который он выпустил в систему.

Я смотрю на экран дешевого кнопочного телефона. Сообщение в даркнете.

«Склад пуст. Товар гниет».

Это от него. Код. Лебедев перевел активы Елены в офшоры, которые контролирует Служба. Влад ударил по кошельку.

Мой черед. Я достаю из сумки ноутбук. Старый, заляпанный кофе, купленный за наличные у барыги на радиорынке. Включаю «Теневой браузер».

Мне нужно найти «Гюрзу». Влад думает, что это просто флешка. Он думает, что я ищу компромат. Идиот. «Гюрза» — это не файл. Это алгоритм. Червь, который Влад написал сам, еще до того, как стал «Владимиром Воронцовым». Червь, который сидит глубоко в банковских серверах Лебедева. Елена активировала его, чтобы ударить по Владу. Но она не знала, что ключ от ошейника этого червя — у меня.

Я надеваю очки с диоптриями (линзы я выбросила, глаза должны быть уставшими, «книжными»). Запускаю скрипт. Пальцы летают по клавиатуре. Я не взламываю. Я вежливо стучусь.

«Доступ разрешен. Резервный протокол».

Усмехаюсь. Влад всегда оставляет лазейки для себя.

Я ввожу команду.

«Реверс. Цель: Активы Лебедева. Статус: Конфискация».

Скрипт запускается. Теперь, пока Влад давит на горло генералам в Питере, я здесь, в промзоне, обнуляю счета ублюдков, которые заказали взрыв.

Телефон вибрирует. Не сообщение. Старый звонок. Зашифрованная линия.

Я отвечаю. Тишина. Только дыхание. Тяжелое. Хриплое.

— Ты в порядке? — его голос. Он не спрашивает «ты цела». Он спрашивает «в порядке». Как о механизме.

— Счета горят, — отвечаю я. — Лебедев будет нищим к утру.

— Хорошо, — пауза. Я слышу звук открываемой двери машины. Скрип кожи. — Они клюнули.

— На что?

— На тебя.

Мое сердце пропускает удар. — Что ты сделал?

— Слил в сеть твое фото. С камеры у хостела. С бородавкой на носу и в дурацком свитере. Сказал, что ты украла «Гюрзу» и бежишь к границе.

Я сжимаю телефон так, что пластик трещит. — Ты использовал меня как приманку?

— Ты сама сказала, что хочешь быть оружием, — в его голосе нет ни капли вины. Только сталь. — Оружие должно стрелять, Карина. А ты сидишь в норе.

— Я не сижу...

— Ты ждешь, — отрезает он. — Ждешь, пока я всё сделаю. Нет. Ты — вирус. Будь вирусом. Найди их. Найди того, кто слил «Гюрзу» Елене.

Связь обрывается. Гудки.

Я смотрю на погасший экран. Я хочу убить его. Я хочу раздеть его и привязать к кровати, чтобы он забыл, как дышать без меня. Я хочу врезать ему по его идеальной челюсти.

Вместо этого я закрываю ноутбук. Я — вирус. Вирус не чувствует. Вирус просто находит уязвимость.

Я встаю. Поправляю капюшон. Иду в сторону автобусной остановки. У меня есть адрес того, кто продал нас Елене. И я иду его навестить.

Влад

Я с размаху бью кулаком по рулю. Костяшки в крови. Не от удара. От того, что я уже час сжимаю его с такой силой, что кожа лопается.

Она в городе. Одна.

Я смотрю на монитор в салоне «Гелендвагена». Карта. Красная точка. Ее телефон. Она только что вышла из промзоны. Идет к остановке.

Дура. Безумная, ебанутая дура.

Я сказал ей быть тенью. Я сказал ей прятаться. Но она не умеет прятаться. Она — вспышка.

Я знал, что Лебедев бросит на неё своих псов, как только я ударю по банкам. Я слил её фото не просто так. Я хотел, чтобы они искали

её

. Чтобы они смотрели на улицы, на вокзалы, на дешевый транспорт.

А я смотрю на мониторы в их собственном доме.

— Шеф, — голос Марка в наушнике. — Группа перехвата на Профсоюзной. Они видят её. Движутся.

— Не вмешиваться, — цежу я. — Пусть возьмут.

— Влад, они не повезут её в участок...

— Я знаю, — я отпускаю руль. Мои руки дрожат. От ярости. От страха за неё. — Это не их уровень. Это «эскадрон». Лебедев спустил своих цепных псов.

Я нажимаю кнопку на панели. Экран переключается. Камера. Внутри старого «Пазика».

Она сидит у окна. Спина прямая. Лысая голова (она всё-таки сбрила волосы) покрыта капюшоном. Она смотрит прямо в камеру. Словно знает, что я смотрю.

Сука. Она знает.

Дверь автобуса с шипением открывается. Входят двое. Не полиция. Черные куртки. Пустые глаза. «Эскадрон».

Они идут по салону. Проходят мимо старушек. Проходят мимо парня с наушниками. Идут к ней.

Карина не двигается. Продолжает смотреть в окно.

Первый хватает её за плечо.

В этот момент она двигается. Слишком быстро.

Её локоть бьет назад, вдыхая трахею первому. Хруст. Второй тянется к кобуре.

Она переворачивается через сиденье. Нож. Откуда у неё нож?

Лезвие входит точно под нижнюю челюсть второго. Чисто. Профессионально.

Она выдергивает нож. Кровь. На её лице. На её лысой голове.

Она спрыгивает из автобуса, который еще не успел закрыть двери. Падает в грязь. Встает. Смотрит прямо в камеру моего дрона, летящего над дорогой.

Вытирает кровь тыльной стороной ладони. И улыбается.

У меня в штанах становится тесно. От ужаса. От восторга.

— Марк, — мой голос звучит как наждачная бумага. — Где она?

— Села в такси. Номер...

— Отслеживай.

Я откидываюсь на сиденье. Закрываю глаза.

Я думал, что спасаю её, отправляя в Сибирь. Я думал, что защищаю её от себя.

Но правда в том, что я — такой же, как она. Я — тьма. А тьма не может жить в золотой клетке.

Она нашла «Гюрзу». Она убила двоих за полминуты. Она улыбалась, стоя по колено в грязи и крови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я влюбился в неё в клубе, потому что она не боялась меня. Сейчас она — это я.

Я достаю телефон. Открываю мессенджер.

Пишу:

«Квартира 42. Проспект Мира. Жди. Я везу тебе подарок»

.

Я завожу мотор. Я еду к ней. Но на этот раз я не буду её трахать.

На этот раз мы будем планировать убийство. Вместе.

Глава 32

Карина

Квартира встречает меня запахом озона и застарелой крови.

Я сбрасываю грязные кроссовки прямо в прихожей. Тело гудит, как высоковольтный провод. Убийство всегда забирает больше энергии, чем секс, но оставляет то же самое опустошение — дыру в груди, которую нужно срочно чем-то заткнуть.

Я прохожу в гостиную. Влад сидит в кресле. На нем нет рубашки. Только брюки, расстегнутая ширинка, и кровь. На его костяшках — свежие ссадины, которых не было утром.

Он пьет виски. Прямо из горла. Смотрит на меня.

Я стою посреди комнаты в луже талой воды с куртки. Лысая. В его рубашке, заляпанной чужой кровью.

— Они мертвы, — говорю я просто. Снимаю мокрую тряпку и бросаю на пол. — Оба.

— Я видел, — он делает глоток. Его глаза темнее обычного. В них нет льда. Там бушует шторм. — Ты сломала ему гортань голыми руками. Второму перерезала яремную вену.

— Нож был у него в сапоге, — я пожимаю плечами. Плечи болят. — Он был неаккуратен.

Влад ставит стакан на стол. Звук получается слишком громким. Он встает. Медленно.

Он не идет ко мне. Обходит по дуге, как хищник обходит раненого, но всё еще ядовитого зверя.

— Ты не просто убила их, — говорит он тихо. — Ты сделала это красиво. Эстетично. Лебедев прислал своих лучших псов. Ты превратила их в фарш за сорок секунд.

— Они были непрофессионалами, — отвечаю я, хотя знаю, что это ложь. Это были «эскадроновцы». Псы, которые умеют убивать.

— Они были тренированы, — Влад оказывается прямо передо мной. Его тень накрывает меня. — Но ты... ты просто взяла и откусила им головы.

Он хватает меня за горло. Не нежно. Его пальцы смыкаются, перекрывая кислород. Я не сопротивляюсь. Я смотрю ему в глаза.

— Ты не должна была лезть, — рычит он. Его лицо искажено яростью. — Я сказал — сидеть в норе!

— Я не собака, — хриплю я, не пытаясь разжать его хватку. — Ты сказал, я — вирус. Вирусы не сидят в норах.

Он трясет меня. — Ты могла сдохнуть!

— Могла, — соглашаюсь я. — Но не сдохла.

Он рычит. Это звук зверя. Его лицо искажается, теряя человеческие черты.

Он швыряет меня на диван. Я падаю на спину, ткань подо мной скользит.

Он наваливается сверху. Его вес — тонна. Он вдавливает меня в подушки так, что я не могу вдохнуть.

— Ты моя, — рычит он мне в губы. От него пахнет виски и смертью. — Моя. Ты поняла? Ты не лезешь под пули. Ты не играешь в мои игры. Ты — мое слабое место, Карина. Если они убьют тебя, я сожгу этот город. Я сожгу их всех, и мы сдохнем в этом огне. Ты этого хочешь?

— Да, — вру я.

Я не хочу умирать. Но я хочу

его

. Всего. Без остатка.

— Ложь, — он бьет кулаком по подушке в сантиметре от моей головы. — Ты такая же, как я. Тебе нравится танцевать на краю.

— Потому что ты научил, — шепчу я.

Его лицо меняется. Ярость схлопывается, уступая место чему-то темному, вязкому, первобытному.

— Ты моя, — повторяет он снова, но уже тише. Как молитву. Как проклятие.

— Твоя.

Он впивается в мой рот. Это не поцелуй. Это наказание. Он наказывает меня за то, что я рискнула. За то, что я оказалась права.

Его руки сдирают с меня мокрую тряпку. Треск ткани. Он не целует — он клеймит. Его зубы смыкаются на моем плече, оставляя след, который не заживет неделю.

Я обвиваю его ногами за талию, вжимая в себя. Мне больно. Мышцы горят. Но я хочу этой боли. Хочу чувствовать себя живой, пока он вбивает меня в диван.

— Моя, — рычит он, входя в меня одним резким, рваным движением. — Моя. Глупая. Смертельно опасная. Сука.

— Твоя, — выдыхаю я в ответ, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как под ними расходится кожа.

Мы движемся в ритме паники и похоти. Это не любовь. Это два раненых зверя, которые пытаются сожрать друг друга, чтобы убедиться, что второй всё еще жив.

Он вбивает меня в диван, и с каждым толчком из меня выходит напряжение последних трех дней. Страх за него. Страх за себя. Одиночество.

Всё это вырывается криком, когда оргазм скручивает тело в тугую спираль. Я впиваюсь зубами ему в ключицу, чтобы не оглохнуть от собственного крика.

Он кончает следом, замирая во мне, тяжело дыша мне в шею. Его тело каменеет, а потом обмякает, придавливая меня своим весом.

Мы лежим в тишине. Слышен только гул города за окном и наше дыхание.

Он скатывается на бок, но не отпускает. Его рука всё еще держит меня за горло — не давит, просто лежит, контролируя мой пульс.

— Ты идиотка, — говорит он в потолок. Голос звучит устало и как-то... по-человечески. — Ты могла получить пулю.

— Могла, — я поворачиваю голову. Смотрю на его профиль. На его губы, искусанные мной. — Но тогда бы ты сгорел. А ты мне нужен.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. В его глазах нет льда. Нет стали. Там только черная, вязкая пустота, которая смотрит в мою такую же пустоту.

— Я тоже мог получить пулю, — говорит он тихо. — Когда пошел к Лебедеву.

— Но не получил.

— Потому что они боятся меня, — он кривит рот в усмешке. — А тебя они недооценили.

— Их ошибка, — я кладу свою ладонь поверх его руки на моем горле. — Что дальше?

— Дальше? — он усмехается, но в усмешке нет веселья. — Дальше мы заканчиваем то, что начала Елена.

Он тянется к тумбочке. Достает флешку. «Гюрза».

— Ты нашла серверную, — это не вопрос. — Где слепая зона?

— Подвал «ВымпелТраста». Старая ветка метро. Там автономный узел. Если запустить червя оттуда, Лебедев не успеет перекрыть шлюзы. Его система съест саму себя за сорок минут.

Влад замирает. Смотрит на меня. В его глазах впервые за всё время, что я его знаю, проскальзывает что-то похожее на... уважение.

— Ты всё это спланировала, пока сидела в промзоне?

— Я скучала, — пожимаю я плечами. — И мне надоело, что мою жизнь пытаются купить за чужие долги.

Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. Затем он наклоняется и целует меня. На этот раз — нежно. Почти бережно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спи, — говорит он, когда отрывается. — Ты устала.

— Ты тоже, — я кладу голову ему на грудь. Слушаю его сердце. — Ты не спал, пока меня не было.

— Я знал, где ты, — бормочет он, проваливаясь в дрему. — Дрон... батарея... села...

Он отключается прямо так, прижимая меня к себе, как самое дорогое, что у него есть. А я лежу, слушая гул его сердца.

Он думает, что купил меня. Он думает, что я — его вирус, его ошибка, его слабость.

Но правда в том, что это я выпустила «Гюрзу». Это я вывела его из-под удара Лебедева, подставив себя.

Я не просто его тень. Я — его отражение.

И завтра мы пойдем в «ВымпелТраст» не как жертва и палач. Мы пойдем туда как партнеры.

Я закрываю глаза, проваливаясь в сон под стук его живого, настоящего сердца.

Мы либо сгорим в этом огне вместе, либо выйдем из него королем и королевой этой мертвой империи.

Глава 33

Влад

Подвал «ВымпелТраста» пахнет озоном, пылью и смертью.

Это не тот подвал, где Руслан держал своих должников. Здесь пахнет деньгами. Старыми, грязными деньгами, которые давно сгнили в своих проводах. Серверная гудит, как улей гигантских, злых пчел.

Я смотрю на Карину. Она стоит на коленях перед открытым серверным шкафом. На ней — черный комбинезон химзащиты, который мы взяли у Марка. Он ей велик, делая её похожей на маленькую, смертельно опасную девочку-ниндзя. Лысая голова блестит от пота.

— Здесь, — её голос звучит глухо через рацию в воротнике. — Холодный резерв. Они думают, что это просто хранилище старых логов.

— Время? — мой голос в наушнике звучит как сталь.

— Тридцать секунд до смены караула, — отвечает Марк из вентиляционной шахты над нами. — Группа зачистки на позиции.

Я присаживаюсь рядом с ней. Внутри шкафа — переплетение оптоволокна и мигающих диодов. Зеленое, красное, синее. Кровеносная система их империи.

— Вставляй, — говорю я.

Карина достает из внутреннего кармана «Гюрзу». Обычная черная флешка. На ней держится судьба половины теневого бизнеса страны.

— Как только я введу код, — говорит она, не глядя на меня, её пальцы порхают над портом, — у нас будет три минуты. Потом ИИ Лебедева поймет, что это не сбой, и захлопнет ловушку. Мы не выйдем через главный вход.

— Я знаю, — я достаю из кобуры под мышкой «Глок». Проверяю магазин. — Мы выйдем через крышу. Там вертолет.

— А если Марк не успеет?

— Значит, мы умрем, — я смотрю на неё. — Но сначала я вырежу сердце Лебедеву. Зубами.

Она поворачивает голову. Смотрит на меня. В полумраке серверной её глаза кажутся абсолютно черными. В них нет страха. Только отражение моего собственного безумия.

— Мне нравится, когда ты кровожадный, — шепчет она.

— Я всегда такой, когда кто-то трогает моё, — я касаюсь её подбородка костяшкой пальца. — Готова?

— Я была рождена для этого, — она улыбается. В этой улыбке нет ничего человеческого. Это оскал хищника.

Она вставляет флешку.

Пик.

На маленьком экране её дешевого ноутбука, стоящего на полу, побежали строки кода. Зеленое на черном.

— Пошла, — выдыхает она. — Счет пошел.

3:00... 2:59...

— Работай, — я встаю, загораживая её спиной. Направляю ствол на лестницу, ведущую вниз.

2:30...

Сверху доносится гул. Марк. Он режет крепления вентиляционной шахты.

— Контакт на минус первом, — шипит рация голосом Марка. — Охрана Лебедева. Трое. Вооружены.

— Задержи, — отвечаю я. — Не убивай. Они нужны мне живыми для демонстрации.

— Понял, — в рации слышится звук бьющегося стекла и короткий, оборвавшийся крик.

Карина не реагирует. Её пальцы летают над клавиатурой.

1:45...

— Они идут к тебе, — сообщает Марк.

— Вижу, — я перехватываю пистолет поудобнее.

Они появляются на лестнице. Двое. В черном. Балаклавы. Профессионалы. Но они не ожидали встретить здесь меня.

Первый поднимает автомат. Я дважды нажимаю на спуск.

Тук-тук.

Пули попадают в колени. Он падает, захлебываясь криком.

Второй вскидывает оружие. Я стреляю ему в плечо. Он роняет автомат.

Третий пытается уйти назад, наверх. Я бросаю нож. Стилет входит ему точно в центр лодыжки. Он падает, снося телом перила.

— Чисто, — говорю я в рацию.

— Принял, — отзывается Марк. — Я спускаюсь. У нас минута.

0:45...

Карина всё еще сидит на полу. Её пальцы замирают. — Есть, — шепчет она. — Я в ядре.

— Что видишь? — я подхожу к ней, держа лестницу на прицеле.

— Всё, — её голос звучит отстраненно, как у машины. — Все счета. Все имена. Все приказы. Влад... он знает про генерала. Он знает про банк в Цюрихе. Он знает всё.

— Скриншоты, — командую я. — Отправь на анонимные борды. И в прокуратуру. Копию.

— Сделано, — её пальцы замирают. — Счетчик пошел. Десять минут до детонации.

— Уходим, — я протягиваю ей руку.

Она вкладывает свою ладонь в мою. Её рука больше не дрожит.

Мы поднимаемся по лестнице. Марк уже ждет на крыше. Вертолетная площадка. Ветер бьет в лицо.

— Вертолет на подлете, — говорит Марк.

Я смотрю на Карину. На её лицо, покрытое копотью и кровью. На её глаза, в которых отражается гибель моей империи.

— Мы только что начали войну, — говорю я ей.

— Я знаю, — она берет мое лицо в свои окровавленные, грязные руки. — Добро пожаловать в мой мир, Влад.

Она впивается в мои губы жестким, хищным поцелуем. Это не благодарность. Это клеймение. Она помечает меня собой, на фоне горящего города.

Где-то внизу, в центре Москвы, начинают выть сирены. Не полицейские. Служебные машины ФСБ. Лебедев начал жрать сам себя.

Вертолет спускается с неба, разрывая ночь лопастями.

Я обнимаю Карину за талию, прижимая к себе. Она прячет лицо у меня на груди.

— Я люблю тебя, — говорит она в мою рубашку. Голос звучит глухо и окончательно. — Мой личный апокалипсис.

Я целую её в макушку. — Я знаю.

Вертолет отрывается от земли, унося нас прочь от горящего города. Внизу, под нами, начинает рушиться чья-то империя.

А мы летим навстречу рассвету.Начинается вечность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 34

Влад

Ротор вертолета рубит ночное небо на лоскуты.

Внизу горит Москва. Не в прямом смысле — пожаров нет. Горит их империя. Горят серверы «ВымпелТраста», горят офшоры Лебедева, горят карьеры трех генералов, чьи имена только что всплыли в даркнете вместе с «Гюрзой».

Я смотрю на Карину.

Она сидит в кресле напротив, пристегнутая ремнем безопасности, как обычный пассажир. Но она не обычная. На скуле — мазок сажи, который она не успела стереть. На ней мой черный комбинезон, расстегнутый до середины груди. Она выглядит как валькирия после Рагнарёка.

Она смотрит в пол. Её плечи дрожат.

Я думал, это адреналин. Но когда вертолет попадает в зону турбулентности, она вздрагивает всем телом, и её пальцы, лежащие на коленях, белеют.

— Эй, — говорю я тихо.

Она не поднимает глаз.

— Посмотри на меня.

Она поворачивает голову. Медленно. В её глазах, которые еще десять минут назад горели яростью хищника, плещется черная, вязкая пустота.

— Я убила их, — говорит она. Голос глухой, лишенный интонаций. — Я нажала «Enter», Влад. Я стерла их жизни.

— Они сами выбрали этот путь, — отвечаю я ровно. — Ты просто нажала кнопку.

— Я нажала кнопку, — повторяет она, как сломанная кукла. — Я стала тобой.

Я отстегиваю свой ремень. Двигаюсь к ней. Ковер в салоне вертолета глушит шаги.

— Ты не я, — говорю я, опускаясь перед ней на корточки. Мое лицо на уровне её колен. — Я делаю это десять лет. Я сплю по три часа в сутки, потому что считаю чужие смерти в столбцах Excel. Я смотрю на цифры, Карина. Я не смотрю в глаза тем, кого сжигаю.

— А я посмотрела, — её голос срывается. — Я видела, как охранник Лебедева пытался ползти. У него была перебита лодыжка. Он смотрел на меня и просил... просил не убивать. А я просто перешагнула через него. Мне было... всё равно.

Она закрывает лицо руками. Её начинает трясти. Настоящая дрожь. Не та, от возбуждения в «Изоляции». Это истерика. Срыв.

— Я монстр, — шепчет она в ладони. — Я такая же, как ты. Мне это... понравилось, Влад. Мне понравилось смотреть, как он падает.

Я забираю её руки от лица. Она сопротивляется.

— Смотри на меня, — мой голос звучит как сталь. — Посмотри на меня, Карина.

Она открывает глаза. В них ужас. Ужас от осознания того, что ей

понравилось

нажимать на курок. Что ей понравилось чувствовать власть.

— Это не монстр, — говорю я, сжимая её лицо. Мои пальцы впиваются в её челюсти, заставляя смотреть на меня. — Это выживание.

— Ты говорил... ты говорил, что я вирус, — она задыхается. — Ты сделал меня такой.

— Я сделал тебя свободной, — я встаю, подхватываю её на руки, игнорируя её вялые попытки отстраниться. — А свобода всегда выглядит как хаос.

Я несу её в хвост вертолета. Укладываю на кожаный диван. Она пытается свернуться в клубок, спрятаться от самой себя.

— Не трогай меня, — хрипит она. — Я грязная.

— Ты идеальная, — я прижимаю её к себе, обхватывая руками, не давая ей сжаться. Я больше не зверь. Я — стена. — Ты сделала то, на что у меня ушли бы недели. Ты уничтожила их за час. Ты не монстр. Ты — хирург. Ты вырезала опухоль.

— Я хотела убить её, — признается она в мою грудь. — Елену. Когда она схватила тебя за горло... я хотела воткнуть ей нож в глаз. Я хотела смотреть, как она умирает.

— Это не желание убивать, — я глажу её по спутанным волосам. — Это любовь. Ты хотела защитить своего. Это стая, Карина. Мы — стая. И ты только что перегрызла глотку тому, кто посмел угрожать нашей норе.

Она начинает плакать. Тихо. Беззвучно. Слезы текут по её грязным щекам, оставляя светлые дорожки.

Я просто держу её. Глажу по голове, как напуганного ребенка. Я не говорю, что всё будет хорошо. Мы оба знаем, что хорошо уже не будет. Мы переступили черту, за которой нет возврата. Мы сожгли мосты, банк, и, кажется, собственные души.

— Я грязная, — снова шепчет она.

— Ты — моя, — отвечаю я в её макушку. — А моя грязь — это самые дорогие бриллианты в этом городе.

Она вцепляется в меня мертвой хваткой. Впивается пальцами в мою спину, прячет лицо у меня под подбородком, вдыхая запах моей рубашки.

— Не отпускай меня, — просит она. — Не отпускай меня, Влад. Если ты отпустишь, я рассыплюсь.

— Я держу, — я целую её в макушку. — Я всегда буду держать.

Вертолет идет на посадку. Где-то в Подмосковье, на моей закрытой территории, где нет ни ФСБ, ни Лебедева, ни Елены. Только мы. И наши демоны.

Я прижимаю её к себе крепче. Она моя. Вся. Вместе с её тьмой, её безумием и её кровью на руках.

Она — мое отражение. И в этом горящем аду мы, наконец-то, дома.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 35

Влад

Вода в душе ледяная.

Я включил её на минимум, почти на ноль, но она всё равно обжигает. Она должна жечь. Она должна выжечь из-под кожи этот запах гари, озона и чужой крови.

Я стою под струей, прислонившись лбом к ледяному кафелю, и пытаюсь заставить свои руки перестать дрожать.

Это не адреналин. Адреналин — это знакомый, почти приятный гул. Это было другое. Когда я увидел её там, на крыше вертолета — бледную, в черном комбинезоне, залитом чужой кровью, с этой дикой, пустой улыбкой на лице — я увидел не Карину.

Я увидел себя.

Ту версию себя, которую похоронил в девяносто восьмом году в луже крови отца. Она смотрела на меня из зеркала, и у неё были её глаза. Глаза человека, который только что нажал на кнопку и уничтожил город, не почувствовав ничего, кроме удовлетворения от хорошо выполненной работы.

Я слышу, как открывается дверь ванной. Она не говорит ни слова. Просто щелкает задвижка.

Я не оборачиваюсь. Я не хочу, чтобы она видела моё лицо. Я — Виктор Воронцов. Я — гранит. Я не могу позволить ей увидеть, как меня трясет от того, что я создал.

Она подходит сзади. Я чувствую её присутствие по изменению температуры воздуха. Она не касается меня. Просто стоит за спиной, в полосе ледяной воды. Я слышу, как стучат её зубы.

— Ты тоже это чувствуешь, — её голос тихий, сорванный. — Пустоту.

— Это не пустота, — мой голос звучит как скрежет бетона. — Это тишина. Так звучит мир, когда в нём не остается никого, кто мог бы тебя предать.

— Мне понравилось, — говорит она. Это не вопрос и не оправдание. Это констатация факта, от которой у меня внутри всё сжимается в ледяной ком. — Когда он упал... когда он смотрел на меня снизу вверх... мне понравилось. Я почувствовала себя Богом.

— Ты не Бог, — я разворачиваюсь.

Вода бьет меня по лицу, смывая сажу. Я хватаю её за шею. Не нежно. Впиваюсь пальцами в кожу, заставляя её смотреть на меня.

— Ты — это я, — говорю я ей в лицо. — Ты сделала то, на что у меня ушли бы месяцы переговоров и миллионы долларов взяток. Ты сожрала их заживо.

— Ты научил меня, — её зрачки расширены, занимая почти всю радужку. Она не боится моей хватки. Она подается навстречу. — Ты научил меня, что боль — это просто информация.

Я рычу. Это не человек. Это зверь, запертый в клетке из моего собственного ребра.

Я прижимаю её к кафельной стене. Холодный кафель впечатывается в её лопатки. Вода хлещет по нашим лицам.

Мои руки сдирают с неё мокрую футболку. Ткань трещит. Я не целую её. Я впиваюсь в её рот, пытаясь то ли убить, то ли воскресить. Это не секс. Это попытка доказать самому себе, что я всё ещё могу чувствовать что-то, кроме желания убивать.

Мои пальцы впиваются в её бедра, оставляя синяки. Она обвивает меня ногами, впиваясь пятками в поясницу, заставляя войти в неё. Резко. Грубо. Без подготовки.

Она вскрикивает, но не отстраняется. Её ногти полосуют мою спину, оставляя глубокие, кровоточащие борозды.

— Больно? — рычу я ей в рот. — Да, — выдыхает она, глядя мне в глаза. В её глазах нет ни слез, ни страха. Только отражение моего собственного безумия. — Ещё.

Я вбиваюсь в неё, впечатывая её в кафель. Это не любовь. Это клеймение. Я ставлю на неё свою печать так, чтобы она запомнила: в этом мире нет никого, кроме нас. Мы — два конца одной петли.

Она кончает с криком, который глушит шум воды. Её тело выгибается дугой, сжимая меня внутри раскаленными тисками.

Я кончаю следом, вминая её в стену, чувствуя, как пелена кровавой ярости перед глазами сменяется абсолютной, звенящей пустотой.

Я опускаю её на пол. Она оседает, всё еще держась за меня. Её ноги не держат.

Я прислоняюсь к стене рядом с ней. Мы сидим на полу душевой кабины. Вода всё еще ледяная.

Она кладет голову мне на плечо. Её дыхание выравнивается.

— Они придут за нами, — говорю я в темноту. — Лебедев — это была плесень. А теперь мы потревожили фундамент.

— Пусть приходят, — её голос звучит глухо из-под моей ключицы. — У меня есть «Гюрза».

— У нас, — поправляю я. — Теперь это наш инструмент.

— Куда мы летим? — спрашивает она.

— В место, которого нет, — я целую её в макушку. — Я купил кусок скалы в океане. Там нет имен. Нет паспортов. Только цифры.

— Мне нравится, — она закрывает глаза. — Там не будет Елены.

— Там не будет никого, — говорю я.

Я смотрю на воду, уходящую в слив. Она уносит кровь, грязь и ту Карину, которая была «консультантом».

Теперь их двое. Две тени. Две гончие, которым я только что дал попробовать вкус настоящей крови.

И я боюсь только одного. Того, что когда-нибудь мне придется выбирать между ней и Империей.

И я знаю, что Империя — это просто цифры. А она — единственный живой человек в этом мавзолее.

Я выключаю воду.

В наступившей тишине звук падающих капель кажется оглушительным.

Мы сидим на полу, пока не перестаем дрожать.

— Вылезай, — говорю я. — Тебе нужно поспать.

— Я не хочу спать, — она качает головой. — Я боюсь закрыть глаза. Боюсь, что когда открою, я снова буду в подвале у Елены.

— Спи, — я поднимаю её на руки. Она легкая, почти невесомая. — Я буду смотреть. Я не дам им забрать тебя. Даже если это буду я сам.

Я несу её в спальню. Укрываю одеялом. Она засыпает мгновенно, как только голова касается подушки.

Я сажусь в кресло рядом. Беру её руку в свою. Её пульс бьется ровно.

Я смотрю на неё и понимаю страшную вещь. Елена проиграла не потому, что я был сильнее. Она проиграла в ту секунду, когда решила, что Карина — это просто вещь.

А вещи не умеют мстить. Но люди, которых довели до края — умеют.

И мы только начали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 36

Карина

Я просыпаюсь не от звука. Я просыпаюсь от отсутствия веса.

Кровать справа от меня холодная. Пустая.

В первую секунду — ту самую, между сном и явью — я паникую. Это рефлекс. Инстинкт вещи, которую могут забрать, пока она спит. Рука дергается к бедру, где обычно висела кобура, но натыкается только на пустоту и прохладный шелк простыней.

Я сажусь. В комнате темно, но сквозь неплотно задернутые шторы бьет неоновый свет города. Я в его спальне. В главной спальне.

Его нет.

Я натягиваю его рубашку — ту самую, черную, которая всё еще пахнет кровью, порохом и нашим сексом в душе. Она висит на мне мешком. Я запахиваю её, обхватывая себя руками.

Тишина давит. После вчерашнего взрыва в «ВымпелТрасте» и ледяного душа этот пентхаус кажется не убежищем, а склепом.

Я выхожу в гостиную.

Он стоит у панорамного окна. Спиной ко мне. В руках — стакан. Виски. Лед звякает о хрусталь.

На нем нет рубашки. В свете ночного города его спина выглядит как карта шрамов. Старых, белых, сливающихся с кожей, и новых — красных, воспаленных полос там, где вчера мои ногти сорвали кожу до мяса.

Я стою в дверях. Я не знаю, кто я сейчас. Вещь, которую купили? Оружие, которое он выпустил? Или просто девчонка, которую держит за поводок человек, способный уничтожить страну?

— Ты не спишь, — говорю я, просто чтобы разбить тишину.

— Спи, — его голос звучит глухо, как из бочки. В нем нет льда. Только тяжелый, застарелый свинец. — Тебе нужно восстановиться.

— Я не хочу спать, — я подхожу ближе. Мои босые ступни тонут в густом ворсе ковра. — Мне снится подвал.

Он не оборачивается. Просто протягивает руку назад. Не ко мне. Просто в пространство.

Я подхожу. Вкладываю свою руку в его. Его хватка железная, но в ней нет агрессии. Только необходимость. Ему нужно чувствовать, что я здесь. Что я не растворилась в его кошмарах.

— Они ищут «Гюрзу», — говорит он в стекло. — Они ищут призрак. Код, которого не существует.

— Он существует, — говорю я. — Он здесь. — Я касаюсь своего виска. — И здесь. — Кладу ладонь на его грудь, туда, где под кожей бьется сердце.

— Ты оставила копию, — это не вопрос. Он знает меня слишком хорошо.

— Три копии, — отвечаю я. — В швейцарском банке, в прокуратуре и в даркнете. Таймер на сорок восемь часов. Если я не введу код отмены... всё рухнет. Все их империи.

— Страховка, — он усмехается. В его голосе слышится гордость. И что-то еще. Что-то похожее на страх. — Ты заложила под этот город ядерную бомбу с часовым механизмом.

— Я просто хотела, чтобы они знали, — я прижимаюсь к его спине, обхватывая руками за пояс. Чувствую жар его кожи сквозь ткань. — Что у тебя есть зубы.

— У нас, — поправляет он, накрывая мои ладони своими. Его пальцы — холодные, но под ними бьется ток. — Теперь у нас есть зубы.

Он разворачивается. Резко. Одним движением впечатывает меня в стекло. Холодное стекло обжигает лопатки, но его тело — это печь.

— Ты моя, — рычит он мне в губы. Это не просьба. Это напоминание. Ему нужно слышать это, чтобы не сойти с ума от того, что он создал. — Скажи это.

— Я твоя, — выдыхаю я.

Это не подчинение. Это клятва.

Его руки сдирают с меня остатки одежды. Это не нежность. Это паника. Он срывает с меня ткань так, словно она горит. Я помогаю ему, сдирая с него рубашку, путаясь в пуговицах.

Мы падаем на пол. На ковер. Прямо посреди гостиной, залитой мертвенным светом неоновых вывесок.

Здесь нет кровати. Нет правил. Нет «Изоляции». Есть только два зверя, которые пытаются выцарапать друг друга из-под кожи, чтобы не чувствовать, как под нами рушится мир.

Он вбивается в меня. Грубо. Жестко. Так, что стекло окна, к которому прижата моя спина, начинает мелко вибрировать.

— Моя, — хрипит он с каждым толчком. — Моя. Моя. Моя.

— Твоя, — отвечаю я, впиваясь зубами в его плечо, чтобы не закричать. — Только твоя.

Это не секс. Это перековка. Он вбивает меня в себя, сплавляет наши тела, чтобы мы стали одним целым куском уранового стекла. Если нас попытаются разбить — мы разлетимся на осколки, которые изрежут всё вокруг в фарш.

Я кончаю, вцепившись зубами в его ключицу, чувствуя, как он вздрагивает надо мной, вбивая меня в пол последним, глубоким ударом.

Мы лежим на полу. На нас падает свет ночного города. Я смотрю в потолок.

— Они придут за нами, — повторяю я его слова.

— Пусть приходят, — он перекатывается, прижимая меня к своей груди, тяжелый и горячий. — Я купил этот город. Я купил их всех.

— А если они купят тебя? — спрашиваю я в темноту.

Он замирает. Его рука на моей спине каменеет.

— Меня нельзя купить, — говорит он тихо. — Меня можно только уничтожить.

— Тогда уничтожь их, — шепчу я, закрывая глаза. — Убей их всех, Влад.

— Спи, — он целует меня в макушку, и этот жест кажется пугающе нежным на фоне того, что мы только что сделали на полу. — Я несу караул.

Я закрываю глаза. Я не сплю. Я слушаю, как бьется его сердце. Ровно. Спокойно. Как часовой механизм бомбы, под которую мы только что положили весь мир.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 37

Влад

Рассвет в Москве — это ложь.

Солнце здесь не встает, оно просто медленно растворяет ночь в серой, токсичной жиже. Я сижу в кресле у панорамного окна. На мне нет ничего. Кожа всё еще горит после того, как мы сорвали друг с друга кожу на полу в гостиной.

Карина спит. Она лежит на сбитых простынях, натянув на себя край моего одеяла. На плече наливается багровым след от моего укуса. На бедре — синяк в форме моих пальцев.

Она похожа на жертву кораблекрушения, которую выбросило на берег. Обнаженная, обессиленная, но всё еще сжимающая в кулаке нож, которого нет.

Я смотрю на неё уже час. С того момента, как мы затихли на полу, и я перенес её сюда.

Вчера я сказал ей, что она — моя. Но это была ложь. Техническая, бухгалтерская ложь.

Влад Воронцов не владеет людьми. Он владеет активами. Акциями. Газопроводами. Я купил её тело в клубе. Я купил её лояльность в «Изоляции». Я купил её ярость в «Бункере».

Но то, что она сделала вчера... То, как она нажала на кнопку «Гюрзы», глядя в глаза умирающему врагу... Это не было моей волей. Это была её программа.

Она не моя вещь. Она — мой вирус.

И я понял это только сейчас, когда она лежала подо мной на полу, царапая мне спину, и шептала «Твой». Она не просила пощады. Она требовала подтверждения, что я всё ещё здесь. Что я настоящий.

Я встаю. Пол холодный. Я подхожу к кровати.

Она спит чутко. Как волк. Как только моя тень накрывает её, её глаза распахиваются. В них нет страха. Только вопрос.

— Что ты делаешь? — её голос хриплый со сна.

— Я ошибся, — говорю я.

Мой голос звучит ровно. Слишком ровно. Как перед дефолтом. Как перед нажатием красной кнопки.

Она замирает. Её рука, лежавшая на одеяле, медленно, почти незаметно, напрягается. — В чем? — шепчет она. — В том, что не убил их сам?

— В том, что назвал тебя вещью.

Она моргает. Один раз. Медленно. В её глазах мелькает что-то похожее на боль, но она тут же гасит её, натягивая маску «Консультанта».

— Ты купил меня, Влад, — говорит она тихо. — Ты поставил ценник. Ты сказал, что я — твой актив.

— Я врал, — я сажусь на край кровати. Матрас прогибается под моим весом. — Я врал себе.

Я беру её руку. Она не отдергивает её. Её кожа горячая. Пальцы — ледяные.

— Я сидел в том вертолете, — говорю я, глядя на её пальцы в своих. — И смотрел, как ты спишь. Ты убила двоих мужчин. Ты смотрела, как они умирают, и в тебе не было ничего. Пустота. Я смотрел на тебя и видел себя.

Я поднимаю взгляд. Мои глаза встречаются с её. В её взгляде — выжженная земля.

— Я думал, я создал монстра, — продолжаю я. Голос садится, становится ниже, теряя привычную сталь. — Инструмент. Идеальное оружие. Я трахал тебя у окна, чтобы вбить в тебя свой ритм, чтобы ты стала моим отражением.

Я подаюсь вперед. Мои ладони ложатся на её лицо. Шершавые, в ссадинах от вчерашней драки. Я заставляю её смотреть на меня.

— Но ты не отражение, Карина. Ты — оригинал.

Её зрачки расширяются, заполняя почти всю радужку. Она перестает дышать.

— Я сидел в том кресле, — продолжаю я, проводя большим пальцем по её разбитой губе. — И я чувствовал страх. Не за Империю. Не за деньги. Я чувствовал ужас от мысли, что они заберут тебя. Что они посадят тебя в клетку, где нет меня. И я понял, что если они тебя тронут... я не просто сожгу их города. Я выключу рубильник. Я снесу этот мир к чертовой матери, и мы будем сидеть на пепелище вдвоем, потому что в мире живых нам места нет.

Я наклоняюсь ниже. Мой лоб касается её лба.

— Это не сделка, — выдыхаю я. — Это не контракт на девяносто дней.

Я целую её. Это не укус. Не клеймение. Это поцелуй человека, который только что осознал, что у него есть сердце, и оно только что пропустило удар.

— Я люблю тебя, — говорю я ей в рот. Голос звучит как скрежет рвущегося металла. — Я люблю тебя так, что это физически больно. Я смотрю на тебя и не понимаю, как дышу.

Она замирает. Её тело, которое только что было мягким и податливым, превращается в камень. Она не отвечает. Она просто смотрит на меня, и в её глазах рушится мир.

Она думала, что она — вирус. Ошибка в коде. Она не была готова к тому, что она — система.

— Скажи что-нибудь, — рычу я, впиваясь пальцами в её челюсть. — Скажи, что это ошибка. Скажи, что ты всё еще просто моя вещь, и я поверю. Пожалуйста, Карина, просто солги мне.

Она моргает. Слеза — одна, горячая, тяжелая — скатывается по её виску, падая на мою ладонь.

Она не говорит «я люблю тебя». Она не умеет врать.

Она подается вперед, вжимаясь в меня всем телом, и её пальцы с такой силой впиваются мне в волосы, что я чувствую, как рвутся корни. Она целует меня. Так, как целуют перед смертью. Так, как впиваются в спасательный круг, падая с крыши горящего здания.

Она отрывается. Её губы распухшие, искусанные. Она смотрит мне в глаза. В её взгляде — абсолютный, первобытный ужас осознания.

— Мы трупы, — шепчет она.

— Да, — отвечаю я. — Но мы умрем в одной яме.

Я целую её снова. Жестко. Властно. Я вбиваю это признание в неё каждым ударом языка, каждым вдохом.

Я не знаю, как любить. Я знаю только как владеть. Поэтому я буду владеть ею так, как владеют воздухом.

Бесповоротно. До самого конца.

Я отрываюсь от неё. За окном начинает выть сирена. Где-то в центре города сейчас открываются файлы «Гюрзы».

— У нас есть час, — говорю я, не отпуская её. — До того, как Лебедев поймет, что это не сбой. До того, как за нами придут люди, которых нельзя купить.

Я смотрю на неё. На мою Карину. Мою болезнь. Мой единственный шанс сдохнуть не в одиночестве.

— Собирайся, — хриплю я. — Мы уходим. Прямо сейчас.

Я отпускаю её. Встаю.

Я не оборачиваюсь. Я знаю, что она пойдет за мной. Потому что вирус всегда следует за носителем. А мы теперь — одна кровь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 38

Карина

Я не чувствую ног.

Я стою посреди разгромленной спальни, прижимая к груди его рубашку, и пытаюсь вдохнуть. Легкие отказываются работать. Воздух густой, как битум, он застревает в горле, не желая проходить внутрь.

«Я люблю тебя».

Слова бьются о стенки черепа, как пойманные птицы. Это не должно было случиться. В сценарии, который я писала для нас в своей голове, сидя в подвале у Елены, не было этого слова. Там была сделка. Выгода. Выживание.

Любовь в этом уравнении равнялась смерти.

— Карина.

Его голос за спиной. Не рык. Не сталь. Хрип.

Я оборачиваюсь. Он уже одет. Черные брюки, кобура под мышкой, рукава рубашки закатаны. Он выглядит как обычно — гранит, обтянутый дорогим сукном. Но я вижу трещину. Тонкую, волосяную трещину в его мраморном подбородке.

Он боится. Владимир Воронцов, человек, который купил этот город, боится того, что только что сказал мне.

— Одевайся, — приказывает он. Голос снова становится ровным, но в нем вибрирует высоковольтное напряжение. — У нас сорок минут до того, как периметр падет. Лебедев не идиот. Как только «Гюрза» начнет жрать базу Центробанка, он поймет, что это не хакерская атака. Это личное.

Я киваю. Механически. Я надеваю его рубашку. Пуговицы не сходятся на груди, я просто запахиваю её, придерживая руками. Ткань пахнет им, кровью и концом света.

— Куда мы? — спрашиваю я, хотя ответ мне известен.

— Вниз, — он кивает на неприметную панель в стене, которую я принимала за вентиляцию. — У меня есть выход, о котором не знает даже Лебедев. Частный тоннель. Построен в пятидесятых, когда здесь был бункер Генштаба. Он ведет к набережной.

— А потом? — я натягиваю его рубашку плотнее. — Что будет потом, Влад? Когда они найдут трупы? Когда они найдут серверную?

Он застегивает манжеты. Движения точные, выверенные. Он застегивает их так, словно готовится к казни. К своей.

— Потом мы сядем в катер, — говорит он, не глядя на меня. — Через три часа мы будем в нейтральных водах. Дальше — частный борт. Аргентина. Или Новая Зеландия. Паспорта уже там.

— А Елена? — спрашиваю я. — Лебедев?

Влад застегивает манжету. Поднимает на меня глаза. В них нет льда. Там — черная, выжженная пустыня.

— Елена мертва, — говорит он буднично. — Марк уже везет её голову в контейнере для перевозки органов. Лебедев... — он замолкает, его челюсть дергается. — Лебедев будет умирать долго. Дней десять. Я хочу, чтобы он успел осознать, что «Гюрза» — это не вирус. Это я. Это моя рука, которая вырывает ему сердце через монитор.

Я сглатываю желчь. Он говорил мне «не влюбляться». Он говорил, что любовь — это уязвимость. А сам только что подписал нам обоим смертный приговор просто потому, что не смог вынести мысли, что меня заберут.

— Мы не выживем, — говорю я тихо. — Даже в Аргентине. Они достанут нас. У «Гюрзы» есть хвост. Рано или поздно они найдут, откуда росли ноги.

— Значит, мы будем бежать, — он пожимает плечами, как будто речь идет о выборе ресторана. — Всю жизнь. От банка к банку. От страны к стране. Я буду убивать каждого, кто посмеет сунуться к тебе. А ты будешь сидеть на пляже и считать трупы.

Он говорит это так спокойно, что меня пробирает дрожь. Он не шутит. Для него это — идеальный план.

— Я не хочу на пляж, — говорю я, делая шаг к нему. — Я хочу, чтобы они знали.

— Они узнают, — он усмехается, но это выглядит как оскал черепа. — Когда Лебедев будет визжать, глотая собственные кишки в прямом эфире, они всё поймут.

Он подходит ко мне. Берет за подбородок. Его пальцы холодные, но под кожей — жар. — Ты передумала? — спрашивает он. Его голос — лезвие бритвы. — Хочешь вернуться? К Лебедеву? К подвальным цепям? Я могу позвонить ему прямо сейчас. Скажу, что сделка отменяется.

— Не дури, — я толкаю его в грудь. — Не смей так со мной разговаривать.

Он замирает. А потом смеется. Тихо, утробно. Тот самый звук, от которого у меня слабеют колени. — Приступ ревности? — его голос снова становится бархатным, опасным. — К собственному отражению?

— Ты — не мое отражение, — я впиваюсь пальцами в его грудь. — Ты — идиот, который решил сдохнуть ради девчонки, которую купил на аукционе.

— Я передумал, — он перехватывает мое запястье. — Я тебя не покупал. Я тебя создал. А создатель всегда принадлежит своему творению.

Он притягивает меня к себе, впиваясь в губы жестким, собственническим поцелуем. Это не секс. Это печать. Он ставит на мне свое клеймо зубами, языком, дыханием.

— Моя, — рычит он мне в рот. — Твоя, — отвечаю я, задыхаясь.

— Тогда иди за мной, — он отпускает меня. — И не отставай. Если потеряешься — я вернусь за тобой. Но тебе не понравится способ, которым я буду выкорчевывать тебя из чужих рук.

Он идет к той самой «вентиляции». Нажимает последовательность цифр на скрытом пульте. Панель уходит в сторону, открывая узкий, темный лаз. Пахнет сыростью, бетоном и старой советской смертью.

— После вас, — он делает приглашающий жест. — Королева пепла.

Я смотрю на него. На этого монстра, который только что признался мне в любви, пообещав сжечь мир. Я улыбаюсь.

— За тобой в ад, — говорю я и шагаю в темноту.

Я слышу, как он усмехается за моей спиной. Слышу, как он достает пистолет, передергивая затвор.

— Света не будет, — говорит он в темноте. — Держись за меня.

Я нахожу его руку в абсолютном мраке. Его пальцы переплетаются с моими. Идеально.

Мы делаем шаг в темноту. Туда, где нас никто не найдет. Потому что мы сами станем тьмой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 39

Влад

Тоннель дышит смертью.

Это не метафора. Старый правительственный бункер, переделанный в мой личный выход, пахнет мокрым бетоном, радиацией и застоявшейся водой. Здесь нет вентиляции. Воздух густой, его можно резать ножом и продавать как оружие массового поражения.

Я иду первым. В левой руке — «Глок» с глушителем. В правой — её ладонь. Карина держится за меня так, словно я — единственный кусок дерева, оставшийся после кораблекрушения. Она идет за мной в абсолютной темноте, её босые ноги ступают по ледяному бетону бесшумно. Она не ноет. Не спрашивает, куда мы идем. Она просто дышит мне в затылок, и этот горячий воздух — единственный ориентир, который говорит мне, что она всё еще здесь.

— Стой, — бросаю я через плечо.

Мы замираем. Впереди, метрах в пятидесяти, слышен гул. Не вода. Тяжелый, ритмичный гул. Грузовой лифт. Лебедев всё-таки перекрыл верхние уровни. Он не дурак. Он перекрыл старую ветку метро, ведущую к реке.

— Они знают про тоннель, — шепчет Карина мне в спину. Её голос не дрожит.

— Они знают про

этот

тоннель, — поправляю я.

Я отпускаю её руку. Достаю из кобуры второй пистолет. Протягиваю ей рукоятью вперед. «Глок 19». Тяжелый. Знакомый.

— Умеешь? — спрашиваю я.

Она смотрит на оружие. Потом на меня. В её глазах нет паники. Только холодный расчет. Она берет пистолет. Проверяет затвор. Движения точные, хищные. — В клубе Руслана часто ломались замки, — говорит она буднично. — Приходилось стрелять.

Я удовлетворенно хмыкаю. Конечно. Моя девочка.

— Там, — я киваю в темноту, откуда мы пришли. — Трое. С «Вепрями». Они ждут, что мы побежим наверх, к набережной. Там их снайперы.

— А здесь? — она кивает вперед, в сторону грузового лифта.

— Здесь — морг, — я достаю из набедренной кобуры нож. Не тактический, а старый, охотничий, с зазубренным лезвием. — Старая холодильная камера.

— И что там? — она поигрывает пистолетом. Дуло направлено в пол, но палец на скобе. Идеальная стойка.

— Там выход в канализационный коллектор, — я сплевываю на бетон. — Прямиком в Москву-реку. Грязно. Но эффективно.

— Я ненавижу грязь, — говорит она.

— Потерпишь, — я перехватываю нож поудобнее. — У тебя есть три пули. Не трать их на колени. Стреляй в таз. Они должны орать, чтобы их друзья сбежались на звук. Поняла задачу?

Она улыбается. В темноте тоннеля её улыбка выглядит как оскал черепа. — Поняла, босс.

— Не называй меня так, — рычу я, срываясь с места.

Я не бегу. Я скольжу. Тело помнит казармы, помнит Чечню, помнит подворотни девяностых. Я — тень. Карина — за мной. Она движется как пантера. Ни одного лишнего звука.

Мы замираем за поворотом. Грузовой лифт. Двери открыты. Трое. У двоих — «Вепрь-12». У третьего — ПНВ (прибор ночного видения). Он смотрит в темноту. Идиот. Тепловизор бы их спас. Но Лебедев экономит на спичках, когда дело касается чужих смертей.

— На счет три, — шепчу я Карине в затылок, чувствуя её запах. — Ты бьешь правого. Я — центрального. Левый — мой.

Она кивает. Её палец ложится на спусковой крючок.

— Раз.

Я перехватываю нож лезвием назад.

— Два.

Слышу, как сглатывает тот, что с ПНВ. Нервничает.

— Три.

Я не бросаю нож. Я бью влет. Короткий, экономный взмах из темноты. Зазубренное лезвие входит точно в глазницу бойца с прибором. Он даже не успевает нажать на спуск. Падает мешком, увлекая за собой тяжелое оружие.

Одновременно с этим — два сухих, кашляющих хлопка. Карина. Она работает с двух рук. Пистолет в правой, нож в левой — она выхватила его в момент выстрела. Пули входят в тазовые кости «Вепрей». Они не умирают сразу. Они начинают орать.

Это и был сигнал.

Я срываюсь с места. Ближний ко мне стрелок тянется к автомату. Я встречаю его коленом в лицо. Хруст хрящей. Кровь на моих брюках. Добавляю ребром ладони по кадыку. Тишина.

Карина уже у второго. Она не стреляет. Патроны дороги. Она прыгает ему на спину, обхватывая ногами талию. В её руке сверкает сталь. Она бьет его ножом в основание черепа. Сверху вниз. Профессионально.

Тело обмякает. Она спрыгивает, перекатывается по бетону, встает в стойку. Чистая. Ни капли крови на её лице. Только на руках.

— Чисто, — говорит она.

Я выдергиваю свой нож из черепа первого. Вытираю о его же штанину. — Грязно, — говорю я, кивая на её ноги.

— Ты обещал грязь, — усмехается она. Поднимает с пола автомат. Проверяет магазин. — Коллектор там?

— Там, — киваю я на ржавую решетку в конце коридора. — Но там вода по пояс. И крысы.

— Крысы меня не пугают, — она передергивает затвор «Вепря». — Я три года танцевала для тех, кто хуже крыс.

Она смотрит на меня. В её глазах нет страха. Нет раскаяния. Там только я. И абсолютная, первобытная преданность.

— Ты со мной? — спрашивает она.

Я смотрю на три трупа. На её окровавленные руки. На её лицо, которое сейчас красивее, чем в день нашей встречи в клубе, потому что сейчас в ней нет ни капли фальши.

— Всегда, — отвечаю я.

Я подхожу к решетке. Толкаю её плечом. Старая сталь поддается с визгом. Внизу, в бетонном желобе, течет черная, густая вода.

— Дамы вперед? — усмехаюсь я.

Она смотрит на черную воду. Потом на меня. Её глаза вспыхивают опасным, диким огнем. — Только после вас,

хозяин

.

Она толкает меня в грудь. Я падаю спиной в черную, ледяную воду коллектора.

Всплеск.

Я выныриваю, отплевываясь. Она стоит наверху, на краю желоба. В свете аварийной лампы её силуэт кажется вырезанным из черной бумаги.

— Ты психопатка, — говорю я, отплевываясь дерьмом и тиной.

— Ты любишь меня за это, — усмехается она.

Она прыгает. Прямо в мои руки.

Я подхватываю её, прижимая к себе. Мы по пояс в ледяной, вонючей воде.

Где-то наверху воют сирены. Лебедев берет штурмом пустой пентхаус.

А мы плывем. Вперед. В темноту. В никуда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но вместе.

Глава 40

Глава 40

Влад

Частный терминал аэропорта «Внуково-3» пуст.

Здесь нет толп, нет криков, нет суеты бизнес-джетов. Только гул системы вентиляции и запах озона. Это место существует вне времени, и именно поэтому я его купил. Сюда не заходят случайные люди. Здесь нет камер, которые смотрят в лица. Только те, что смотрят на номера паспортов.

Карина идет рядом со мной. На ней черное платье-футляр. Идеальный крой, никаких вырезов. Дорогое, но закрытое. Одежда призрака. На ногах — туфли-лодочки, которые стоят как подержанный «Мерседес».

Она выглядит как жена сенатора. Идеальная. Холодная. Но я знаю правду. Под этим платьем, на бедре — нож. В лифчике — вторая «игрушка». А в её глазах, скрытых за линзами очков, плещется то самое безумие, которое я выпустил в тоннеле коллектора.

— Паспорт, — бросаю я человеку в черном у трапа.

Он протягивает бордовую книжку. Карина Андреева Смирнова. Фотография идеальная. Лицо человека, которого никогда не существовало.

— Имя менять не стал, — говорю я ей, отдавая паспорт. — Слишком долго. Но дата рождения — на три года назад. Тебе снова девятнадцать. Поздравляю.

Она берет паспорт. Листает. Останавливается на пустой странице. — Визы нет, — констатирует она.

— Тебе не нужны визы, когда у тебя есть частный борт и пилот с моим допуском, — я киваю на самолет. Белый «Гольфстрим». Стерильный, как скальпель. — Добро пожаловать в мою жизнь, Карина. Она состоит из бега.

Она прячет паспорт в клатч. Кивает. — Я умею бегать.

— Ты умеешь выживать, — я беру её под локоть. — Это разные вещи.

Мы поднимаемся по трапу. Внутри — запах новой кожи и дорогого пластика. Я веду её в хвост. Там — не диван. Там — рабочий стол. Мониторы. Серверная стойка, замаскированная под бар.

— Садись, — киваю на кресло второго пилота.

Она замирает. — Я лечу с тобой?

— Ты думала, я отпущу тебя в Аргентину одну? — я усмехаюсь, застегивая ремни. — Чтобы ты там нашла себе нового психопата? Нет, детка. Ты — мой вирус. Ты живешь в моей системе.

Она пристегивается. Её пальцы двигаются быстро, проверяя ремни. — А Лебедев? — спрашивает она. Голос ровный, но я слышу в нем вибрацию.

Не волнуйся, — я надеваю наушники, щелкаю тумблерами. — С включенным феном. В её пентхаусе случился скачок напряжения. Замкнуло проводку в джакузи. Бывает.

Я смотрю на неё. Она не улыбается. Её губы плотно сжаты.

Она поворачивает голову. Смотрит на меня. В её глазах нет ужаса. Там — темная, густая вода. Она протягивает руку через подлокотник. Кладет свою ладонь поверх моей, лежащей на штурвале.

— Хорошо, — говорит она.

В этом слове — всё. Одобрение. Преданность. И обещание.

Я накрываю её ладонь своей. Сжимаю.

— Взлетаем, — говорю я в интерком.

Самолет начинает дрожать. Мы отрываемся от земли.

Я смотрю в ночное небо. Мы летим на восток. Туда, где восходит солнце.

— Куда мы? — спрашивает она. Её пальцы всё еще лежат поверх моих. Она не убирает их.

— В место, которого нет на картах, — отвечаю я, выравнивая машину. — У меня есть остров. Маленький. В Тихом океане. Там нет интернета. Нет связи. Нет Лебедева.

— А «Гюрза»? — спрашивает она.

— «Гюрза» спит, — я поворачиваюсь к ней. Смотрю прямо в её темные провалы глаз. — Я вытащил её из сети. Она теперь здесь.

Я касаюсь своего виска. Потом её виска.

— Она в моей голове, Карина. И в твоей. Если Лебедев или кто-то из его цепных псов попытается дернуться — мы узнаем. Мы всегда будем знать. Мы — призраки. Нас нет.

Она долго смотрит на меня. Затем её пальцы переплетаются с моими.

— Я не призрак, Влад, — говорит она тихо. — Я — твой скелет в шкафу.

— Самый красивый скелет, — я наклоняюсь и целую её.

Это не страсть. Это не «Изоляция». Это печать. Мы — две гончие, которых спустили с цепи. Мы не принадлежим этому миру. Мы — ошибка системы.

Самолет набирает высоту, пробивая слой облаков. Врывается солнце. Ослепительное, резкое.

Я смотрю на неё. На её лицо. На губах всё ещё остался привкус моей крови из коллектора.

Она улыбается. Настоящей, хищной, счастливой улыбкой.

Мы летим в никуда. У нас нет имен. Нет прошлого. Есть только «Гюрза» в наших венах и девяносто дней, которые превратились в бесконечность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец