Монстр. Он одержим мной

Глава 1. Катерина

Холод «Арктики» не просто кусает за кожу — он проникает под ребра, вымораживая саму надежду на то, что отсюда можно вернуться прежней. Я иду по узкому коридору «Спектра-7», и звук моих каблуков по бетонному полу кажется мне оглушительным, как удары молота по гробу. Каждый шаг — это преодоление липкого, первобытного страха, который заставляет внутренности сжиматься в тугой узел.

Я чувствую себя абсолютно голой. На мне плотная блузка, застегнутая на все пуговицы, и строгие брюки, но под прицелом сотен глаз, скрытых за тяжелыми стальными дверями, одежда кажется прозрачной вуалью. Воздух здесь пропитан вонью немытых тел, застарелого пота и концентрированной злобы.

— Эй, сучка! Посмотри на меня! — из первой же камеры доносится хриплый, каркающий лай. — Я вырежу на твоих бедрах свои инициалы, прежде чем кончу в твой поганый рот!

Я вздрагиваю, плечи непроизвольно дергаются вверх. Охрана идет впереди, их тяжелые ботинки чеканят шаг, а профессор Мигель Доренов идет рядом, невозмутимо поправляя очки. Для него это «полевое исследование», для меня — спуск в преисподнюю.

— Не слушай их, Катерина, — бросает профессор, даже не оборачиваясь. — Это просто шум. Реакция на свежую кровь.

Но это не шум. Это обещания.

— Слышишь, куколка? — другой голос, низкий и хлюпающий, доносится из глубины блока. — Я знаю, как ты пахнешь. Ты пахнешь страхом и чистотой. Я хочу содрать с тебя эту шкуру и натянуть на себя. Я буду лизать твои слезы, пока ты будешь захлебываться собственной кровью!

— Я выверну тебя наизнанку, тварь! Я засуну в тебя руку по локоть и вырву все, что делает тебя женщиной! — орет кто-то, колотя кулаками в дверь так, что содрогаются стены.

Слова бьют наотмашь, как физические удары. Они описывают такие извращения, от которых к горлу подкатывает желчь. Они хотят меня разобрать, осквернить, превратить в кучу окровавленного мяса. Я — студентка-психолог, отличница, которая верила, что в каждом, даже самом черном сердце, есть искра света. Моя диссертация об «исправлении через эмпатию» сейчас кажется мне нелепой шуткой, написанной наивной идиоткой.

Зачем я здесь? Я должна доказать, что моя теория работает. Это мой шанс войти в историю науки, показать, что даже те, от кого отказался мир, подлежат деконструкции и восстановлению. Мой отец всегда говорил, что знание — это высшая форма власти. Я хотела этой власти над человеческой психикой, хотела препарировать чужое безумие, как лягушку на уроке биологии. Но здесь, в этом бетонном мешке, мое знание кажется бумажным щитом против лесного пожара.

Мы проходим мимо блоков строгого режима, и концентрация ненависти в воздухе становится почти осязаемой. Я пытаюсь дышать через раз, чтобы не чувствовать этот запах — запах зверя, запертого в клетке. Моя вера в людей трещит по швам с каждым новым выкриком, с каждой сальной шуткой о том, сколько раз и в какие отверстия меня «употребят», когда охранники отвернутся.

Я приехала сюда, чтобы приручить демонов. Но сейчас я чувствую, что демоны уже начали свой пир, обгладывая мою уверенность. Мои руки дрожат, и я сжимаю папку с документами так сильно, что пальцы белеют.

Мы останавливаемся у массивной, литой двери, которая отделяет общий блок от последнего сектора. Это «мертвая зона». Здесь не слышно криков, здесь нет вони общего коридора. Здесь царит стерильная, пугающая тишина.

Охранник прикладывает карту к сканеру, и тяжелый механизм срабатывает с сухим, окончательным лязгом.

— Дальше — сектор «Зеро», — произносит профессор, и в его голосе впервые проскальзывает тень предвкушения, граничащего с безумием. — Там содержится только один заключенный. Самый опасный. Тот, чье имя запрещено называть вслух среди персонала, чтобы не провоцировать приступы паники.

Я сглатываю сухой ком в горле. Мое сердце бьется где-то в основании черепа. Мы входим в переход, и я понимаю, что за этой дверью заканчивается наука и начинается нечто, к чему ни одна книга по психологии меня не готовила. Там, в конце этого стерильного тоннеля, ждет ОН. Человек, который не кричит, не бьется в дверь и не угрожает насилием. Он просто ждет, когда я сама приду в его руки.

Тяжелые створки шлюза разъезжаются в стороны с утробным гулом, который отдается в моих коленях мелкой, противной дрожью. Мы входим в святая святых «Спектра-7», и здесь все иначе. Если предыдущие коридоры были похожи на грязную прихожую ада, то этот блок — его ледяное, хирургически чистое сердце. Охрана здесь не просто удвоена — нас сопровождают четверо бойцов в полном боевом снаряжении, с закрытыми лицами и штурмовыми винтовками наготове. Глядя на их напряженные пальцы у спусковых крючков, я осознаю: они боятся. Эти горы мышц и кевлара боятся одного-единственного человека, который заперт за этими стенами. И этот страх, разлитый в воздухе, впитывается в мои поры, заставляя кожу покрываться ледяным потом.

Здесь нет окон, нет лишних звуков, только монотонный гул вентиляции, которая гонит по коридору стерильный, мертвый воздух. Каждое мое движение кажется мне неуклюжим, а дыхание — слишком громким, почти неприличным в этой давящей тишине.

В голове всплывают сухие строчки из секретного досье, которое профессор разрешил мне прочесть лишь частично, под тремя подписками о неразглашении. Демитрий. Человек-приговор. Его преступления — это не просто насилие, это искусство деструкции, возведенное в абсолют. Серийный ликвидатор, стратег, чьими руками были уничтожены целые политические кланы и криминальные империи. О нем говорят, что он не просто убивает — он ломает реальность вокруг своих жертв, заставляя их самих умолять о конце. Его приговор — три пожизненных срока без права на малейшее смягчение, полная изоляция от мира, который он едва не поставил на колени своей холодной, расчетливой жестокостью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы здесь не для того, чтобы помочь ему. Профессор Мигель Доренов одержим идеей понять, как функционирует этот совершенный механизм разрушения. Мы здесь, чтобы препарировать его интеллект, залезть под черепную коробку монстру и выяснить: можно ли обратить эту мощь в созидание? Или он — биологическая ошибка, подлежащая лишь вечному заточению? Для меня это вызов, вершина моей веры в психологию. Если я смогу найти ключ к Демитрию, значит, человеческая душа действительно излечима. Но сейчас, глядя на стальные засовы, я чувствую себя не врачом, а маленькой птицей, добровольно залетающей в пасть к змее.

Мы останавливаемся у финишной черты. Перед нами — камера номер ноль. Она не похожа на остальные. Это сложная инженерная конструкция, созданная специально для него. Первая линия защиты — бронированное стекло толщиной в десять сантиметров, матовое с нашей стороны. За ним, на расстоянии полуметра — вторая преграда, сетка из сверхпрочного сплава под высоким напряжением, способная испепелить любого, кто посмеет коснуться. И, наконец, финальный барьер — массивная стальная решетка с магнитными замками.

Я стою перед этой серой поверхностью, чувствуя, как внутри все обрывается. Я не знаю, как он выглядит. В базе данных не было ни одного фото — все изображения стерты или засекречены на уровне правительства. Для меня Демитрий — это лишь набор ужасающих фактов и легенд, облеченных в форму человека. Мои ладони, сжимающие папку, становятся влажными. Профессор делает знак охране, и я слышу, как щелкают тумблеры, снимая первый уровень защиты.

Я еще не вижу его. Между нами все еще эта непроницаемая пелена стекла и тока. Но я уже кожей чувствую его присутствие. Это тяжелое, густое давление, исходящее изнутри камеры, словно там, за прозрачным щитом, сгустилась сама тьма, ожидающая момента, чтобы сделать свой первый ход.

Скрежет металла о металл звучит как предсмертный хрип. Старший конвоир, чье лицо кажется высеченным из того же холодного гранита, что и стены этой тюрьмы, делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума. Его голос — низкий, лишенный всяких эмоций, бьет в лицо холодом.

— Слушай внимательно, девочка. Один шаг за желтую линию — и я не гарантирую, что ты уйдешь отсюда на своих ногах. Никаких личных вопросов. Никаких имен, кроме тех, что в протоколе. Если он заговорит о твоем детстве, твоих страхах или твоей семье — немедленно прекращай контакт. Он не просто преступник, он — вирус. Он найдет брешь в твоей броне и выжрет тебя изнутри раньше, чем ты успеешь моргнуть.

Я чувствую, как паника ледяной змеей сворачивается в моем животе. Мои пальцы судорожно вцепились в ремешок сумки, а во рту стало горько и сухо. Каждое слово охранника — это гвоздь в гроб моей уверенности.

— Ну полно вам, капитан, — профессор Мигель Доренов пытается выдавить из себя снисходительную усмешку, поправляя дужку очков. — Мы здесь ученые, а не жертвы. Мы пришли препарировать его сознание, а не поддаваться на дешевые манипуляции...

— Закрой рот, док, — охранник обрывает его резко, почти грубо, и я вижу, как профессор бледнеет от неожиданной наглости. — Здесь не кафедра университета. Если этот ублюдок решит, что вы ему мешаете, он найдет способ достать вас даже через это стекло. Ваши дипломы не спасут вас, когда он начнет вскрывать ваши черепа словами.

Тишина, последовавшая за этим, становится невыносимой. Я слышу только гул собственной крови в ушах. Мы подходим к последней преграде. Щелчок магнитного замка, шипение гидравлики — и матовое стекло, скрывавшее нутро камеры, медленно становится прозрачным.

Я ждала увидеть зверя. Ждала увидеть нечто отталкивающее, обросшее грязью и ненавистью, соответствующее тем мерзостям, что выкрикивали заключенные в коридоре. Но реальность бьет меня под дых гораздо сильнее.

В камере царит пугающий, почти хирургический порядок. Узкая койка заправлена так ровно, что кажется монолитом. Небольшой столик, стопка книг — все на своих местах. В центре этого стерильного пространства сидит он.

Демитрий

.

Он одет в темно-оранжевую тюремную робу, застегнутую на все пуговицы до самого горла. Никакой расхлябанности, никакого вызова в позе. Его спина прямая, плечи развернуты. Но когда он медленно, тягуче поднимает голову, мир вокруг меня просто перестает существовать.

Его лицо — это совершенное сочетание жесткости и какой-то демонической гармонии. Высокие, остро очерченные скулы, прямой нос и челюсть, словно выточенная из темного мрамора. Он не похож на убийцу. Он похож на падшее божество, которое заперли в бетонной коробке, но забыли лишить его власти. Темная щетина подчеркивает линию его губ — четких, жестких, сейчас плотно сжатых.

Я стою, не в силах пошевелиться, завороженная этой ледяной, порочной красотой, которая кажется здесь, в этом аду, чем-то глубоко неправильным. Его глаза — два омута, в которых нет дна. Он смотрит на меня сквозь решетку и стекло, и я чувствую, как этот взгляд буквально сдирает с меня кожу. Это не похоть, которую я видела в глазах других зэков. Это нечто гораздо более страшное. Исследовательский интерес хищника, обнаружившего новую, хрупкую игрушку.

Я забываю, как дышать. Забываю про блокнот, про профессора, про охрану. Существует только этот человек в серой робе и тот первобытный ужас, смешанный с болезненным восхищением, который он во мне вызывает.

Его губы медленно, почти неуловимо искривляются в подобии усмешки. Он не встает, не делает резких движений. Он просто смотрит мне прямо в душу, и я понимаю — он видит каждую мою дрожащую клетку.

— Психолог? — его голос доносится через динамики, низкий, вибрирующий, пробирающий до костей. — Пришла полечить мою душу, Катерина?

Я вздрагиваю от того, как интимно звучит мое имя в его устах. Он делает паузу, и его взгляд скользит по моей шее, задерживаясь на бьющейся жилке.

— Ну что же... расставляй фигуры, маленькая отличница. Твой первый ход был предсказуем. Теперь посмотрим, как быстро ты начнешь умолять меня закончить эту партию.

От автора:

Привет! Добро пожаловать в мою новую историю.

Приготовься: это будет

темная романтика

— местами жесткая, эмоциональная и очень горячая. Если любишь такие сюжеты, ты по адресу!

Чтобы не пропустить новые главы, обязательно

подпишись на меня

. И не забывай ставить

«звездочку»

и писать

комментарии

— мне очень важно знать, что ты думаешь. Твоя поддержка безумно вдохновляет!

Приятного чтения!

Глава 2. Демитрий

Гул гидравлики, вскрывающий мою камеру — это звук аплодисментов в пустом зале. Я не шевелюсь. Я вообще редко трачу энергию на лишние движения. В этом стерильном бетонном кубе время течет иначе, и я научился превращать его в своего союзника. Решетка с лязгом уходит в сторону, впуская в мое пространство запах дешевого одеколона, старой бумаги и... ее.

Этот запах выбивается из общего смрада «Спектра-7». Цветы, едва уловимый аромат персика и тот самый едкий привкус адреналина, который выделяет человеческое тело в моменты предельного ужаса.

Профессор Мигель Доренов вваливается в камеру первым. Он суетится, поправляет свои нелепые очки, пытаясь сохранить мину академической важности. Для него я — диссертация, билет в пантеон великих психиатров, редкий экземпляр в банке с формалином. Он не понимает, что в этой банке находится он сам, а я лишь наблюдаю за тем, как он бьется о стеклянные стенки своего ничтожества.

— Демитрий... э-э... Градов, добрый день, — начинает он, и его голос едва заметно подрагивает. — Позвольте представиться еще раз, хотя мы уже знакомы по переписке. Я профессор кафедры клинической психологии, а это моя ассистентка, Катерина. Мы здесь, чтобы начать цикл бесед в рамках нашего уникального исследования...

Его слова — это мусор. Белый шум, который я отфильтровываю мгновенно. Все мое внимание сосредоточено на ней. Она стоит у самого порога, вцепившись в свою папку, как в спасательный круг. Бледная, тонкая, с огромными глазами, в которых плещется такой чистый, такой кристальный страх, что мне хочется коснуться его языком.

Катерина

.

Я изучил ее досье до последней запятой. Отличница, красный диплом, вера в гуманизм, который здесь, в Арктике, сдыхает за пять минут. Она — чистый, дорогой лист пергамента. И я уже чувствую, как в моих руках закипает чернильная тьма, которой я испишу ее всю, от ключиц до самого дна ее праведной души. Она красива той редкой, нежной красотой, которая в этом месте кажется извращением. Эта чистота буквально молит о том, чтобы ее осквернили, чтобы ее растоптали и смешали с грязью этого блока.

Я молчу. Просто смотрю на нее, позволяя тишине между нами натягиваться, как струна, готовая лопнуть и полоснуть ее по горлу. Она переступает с ноги на ногу, ее дыхание сбивается, а зрачки расширяются, поглощая радужку. Она чувствует мой взгляд физически. Она понимает, что я уже раздела ее до костей, залез под ребра и пересчитал все ее детские травмы.

Профессор продолжает что-то лепетать о «методологии» и «эмпатическом контакте». Какая ирония. Он вещает о контакте, стоя в двух метрах от человека, чьи руки скованы тяжелыми, настоящими кандалами. Сталь холодит запястья, цепь между лодыжками тихо звякает при малейшем движении. Они думают, что это железо удерживает меня. Они не понимают, что единственное, что их защищает — это мой временный интерес к этой игре.

Я медленно поднимаюсь и делаю один короткий шаг. Кандалы отзываются тяжелым, властным звоном. Профессор непроизвольно отступает назад, а Катерина, кажется, вовсе перестает дышать. Я усаживаюсь за свой стол, стоящий ровно посередине камеры, и кладу руки перед собой. Движения отточены до автоматизма, циничны в своей безупречности.

На мгновение в камере воцаряется тишина, нарушаемая только воем ветра в вентиляции. Я слегка наклоняю голову вбок, не сводя глаз с ее лица, которое под моим прицелом становится почти прозрачным. Пора бросить первую кость.

— Катерина, — мой голос звучит тихим, глубоким рокотом, разрезая пространство. Профессор тут же замолкает, подавившись очередной фразой. — Подойдите ближе. Не нужно стоять на сквозняке.

Я делаю паузу, наблюдая за тем, как ее плечи вздрагивают от звука моего голоса.

— Вам не холодно? — спрашиваю я с вкрадчивой, почти отеческой заботливостью, которая в этих стенах звучит страшнее любого проклятия. — Здесь, внизу, всегда тянет холодом из-под пола. А вы так легко одеты.

Я вижу, как она сглатывает. Как она пытается найти в себе силы ответить, но все, что у нее есть — это парализующий ужас и эта странная, мазохистская завороженность монстром. Игра началась. И первый ход — это тепло, которое я ей предлагаю, прежде чем сжечь ее дотла.

Мой вопрос повисает в вязком, спертом воздухе камеры, тяжелый и липкий, как сырая нефть. Я вижу, как Катерина размыкает губы, как ее горло совершает судорожное глотательное движение, пытаясь выдавить из себя хоть звук, но профессор, этот суетливый старый стервятник, резко вскидывает руку, пресекая ее попытку. Его жест — нервный, дерганый — лишь подчеркивает ту пропасть, что разделяет нас.

— Катерина, не отвечай, — бросает он сухо, даже не глядя на нее, его маленькие глазки за толстыми линзами очков впиваются в мое лицо, ища хоть каплю покорности. — Градов, давайте проясним правила игры сразу. Моя ассистентка здесь в качестве безмолвного наблюдателя. Она фиксирует ваши реакции, ведет протокол и не вступает с объектом в вербальный контакт. По регламенту «Спектра-7» право голоса в этом помещении имею я и администрация. Вы здесь не для светских бесед о погоде и не для проявления ложной галантности.

Я даже не удостаиваю его поворотом головы. Для меня Мигель Доренов перестал существовать в ту секунду, когда его подошва коснулась бетонного пола моей клетки. Он — всего лишь шум, досадная помеха в радиоэфире, дребезжание старой мебели. Вся моя вселенная сейчас схлопнулась до одной точки — до бледного, почти прозрачного лица девушки у порога.

Я продолжаю смотреть только на нее. В моих глазах нет ярости, в них — пугающее, абсолютное спокойствие хищника, который уже знает вкус своей добычи. Игнорируя протесты профессора, я чуть склоняю голову, позволяя свету ламп подчеркнуть резкие тени на моих скулах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы ведь не из тех, кто привык прятаться за чужими спинами, Катерина? — мой голос звучит плавно, почти нежно, обволакивая ее сознание, проникая под кожу, как медленно действующий яд. — Психология, которой вы так гордитесь — это наука о живом контакте, о соприкосновении душ. Как вы собираетесь изучать зверя, если боитесь даже подойти к решетке его логова? Ваш наставник боится за вас, потому что чувствует — я вижу вас насквозь. А вы... вы ведь хотите узнать, каков на самом деле вкус моего мира, не так ли? Вы пришли сюда за истиной, а истина всегда пахнет кровью и честностью.

Механизм шлюза издает предупреждающий, низкий писк. Барьеры начинают медленно, неумолимо сближаться, отрезая камеру от внешнего стерильного коридора. Секунды утекают, как песок сквозь пальцы. Катерина стоит на самом краю желтой линии. Сзади нее — открытая дверь, свет и иллюзия безопасности. Перед ней — я, тяжелый звон кандалов и эта тесная бетонная коробка, которая на ближайшие часы станет ее персональным чистилищем.

Я вижу, как она дрожит. Этот мелкий, едва заметный тремор в коленях, эта судорожная хватка, с которой она вцепилась в свою кожаную папку, словно та может защитить ее от моего влияния. Она боится меня до тошноты, до подкашивающихся ног, и этот дистиллированный страх заводит меня сильнее, чем любой наркотик, который когда-либо пробовала моя кровь.

— Шагните внутрь, — я произношу это как приказ, завуалированный под просьбу, не сводя с нее тяжелого, гипнотического взгляда. — Или признайте прямо сейчас, что все ваши идеалы о «помощи», «исправлении» и «гуманизме» — лишь сказки для наивных девочек, которые боятся заглядывать под кровать по ночам. Останьтесь там, в коридоре — и вы навсегда останетесь никем, очередной тенью в штате профессора. Зайдите сюда — и я обещаю, вы узнаете о себе такие вещи, от которых ваша чистая, невинная душа вскрикнет от порочного восторга.

Я слегка подаюсь вперед, наваливаясь грудью на край стола. Цепь между моими запястьями отзывается резким, грязным звяканьем. Это звук капкана, который вот-вот захлопнется. Профессор снова пытается что-то вставить, его рот открывается в беззвучном протесте, но я не слышу его. Для меня он — мертвая зона. Я держу ее взгляд, вытягивая из нее остатки воли, заставляя ее чувствовать, что единственный воздух, которым она может дышать, находится здесь, в метре от меня.

Она на крючке. Мои слова — это тончайшая шелковая нить, обернутая вокруг ее горла. Я вижу, как в ее глазах панический ужас борется с тем самым мазохистским, исследовательским зудом, который я так искусно раздуваю. Она хочет быть особенной. Она хочет верить, что она — та единственная, кто сможет найти искру в этой бездне.

— Ну же, Катерина. Время истекает. Сделайте выбор. Клетка или коридор? Моя правда или его ложь?

Створка тяжелой двери почти коснулась косяка, когда она, резко выдохнув и на мгновение зажмурившись, делает этот рваный, порывистый шаг вперед. Решетка за ее спиной захлопывается с окончательным, могильным лязгом, который разносится эхом по всему блоку. Электронный замок встает на место с сухим щелчком.

Все. Ловушка захлопнулась. Она внутри моего круга.

В камере становится невыносимо, оглушительно тихо. Я медленно откидываюсь на спинку стула, и тяжесть кандалов на моих руках больше не кажется мне обузой. Напротив — это лишь необходимая декорация в спектакле, где я — единственный режиссер, а эта хрупкая, пахнущая персиками девочка только что подписала себе смертный приговор. Я смотрю на ее бледную, открытую шею, на бьющуюся в бешеном ритме жилку под тонкой кожей, и внизу живота рождается густое, темное удовлетворение.

— Умница, — произношу я едва слышно, и мои глаза, холодные и расчетливые, обещают ей такую глубину падения, из которой не возвращаются. — Теперь, когда лишние двери закрыты, мы можем начать наш первый урок.

Она стоит прямо передо мной, и я физически ощущаю, как от ее тела исходят волны первобытного хаоса. Катерина балансирует на грани — между желанием броситься к дверям и этим пагубным, почти эротическим любопытством, которое всегда губит приличных девочек. Она напугана до оцепенения, но в глубине ее расширенных зрачков я вижу ту самую искру, за которую цепляются хищники. Ей не просто страшно, ей до боли интересно, каково это — находиться в одной клетке с тем, кого весь мир признал воплощением зла.

Профессор снова подает голос, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. Его напыщенная тирада о протоколах безопасности и академической этике звучит как предсмертный писк комара. Я не смотрю на него. Я не дарю ему ни единого кванта своего внимания. Он для меня — пустой стул, предмет интерьера, покрытый слоем старой пыли. Мой взгляд приклеен к Катерине, к ее дрожащим губам и судорожному движению пальцев на кожаном переплете папки.

— Слушайте внимательно, Катерина, — мой голос звучит как шелест песка по металлу, ровно и неотвратимо. — С этого момента правила здесь диктую я. Не администрация, не ваш наставник, и уж точно не учебники по психоанализу. Я буду говорить только с вами. Каждое слово, которое вылетит из моих уст, будет принадлежать только вам.

Старик снова что-то выкрикивает, его лицо багровеет от негодования, он даже делает попытку подойти ближе, но я лишь слегка шевелю пальцами, скованными сталью, и он замирает. Моя власть в этом блоке — не в силе мышц, а в том, что я владею каждым вдохом тех, кто охраняет этот периметр.

— Вы молчите, Катерина. Это плохой знак. Я начинаю думать, что вы проделали этот долгий путь через ледники напрасно. Зачем тратить драгоценное время на изучение моего разума, если вы боитесь даже ответить на простейший вопрос? Мне будет крайне жаль, если наша встреча закончится, так и не начавшись, из-за вашего онемения.

Я снова чуть наклоняюсь вперед, фиксируя ее взгляд.

— Повторю еще раз. Вам не холодно? Здесь, в Спектре, арктический ветер умеет находить щели даже в самой надежной броне.

Она замирает, ее грудь тяжело вздымается под тонкой блузкой. Она понимает, что профессор больше не является ее защитой. Здесь, за этим стеклом, мы остались одни, сколько бы людей ни стояло за решеткой.

— Немного... — наконец выдавливает она. Ее голос — тонкая нить, готовая оборваться. — Немного холодно.

Я медленно, почти торжественно склоняю голову вбок. Это движение — сигнал. Простой жест, который запускает невидимые механизмы этой тюрьмы, купленной мной с потрохами. Спустя секунду тихий гул вентиляции меняет тональность. Система отопления, подвластная моему негласному приказу, начинает нагнетать в камеру плотный, тяжелый жар.

Температура ползет вверх стремительно. Я вижу, как Катерина вздрагивает, когда первый поток горячего, сухого воздуха касается ее лица. Кожа на ее скулах розовеет, а на лбу выступает едва заметная испарина. Ей становится жарко — той самой липкой, интимной жарой, которая заставляет одежду неприятно липнуть к телу, напоминая о его слабости. Она чувствует, как воздух вокруг нас густеет, превращаясь в невидимый кокон, из которого нет выхода. Я контролирую все: от ее страха до температуры в ее легких.

Я киваю на пустой стул напротив себя. Тяжелая стальная конструкция приварена к полу, но она приглашает ее в мое личное пространство, в зону моего дыхания.

— Садитесь, Катерина. Ваше место здесь. Отбросьте свои записи и забудьте про тиканье часов. Нам предстоит долгое погружение.

Я кладу свои руки, закованные в кандалы, на стол прямо перед ней. Сталь звонко ударяется о поверхность, подчеркивая финал вступления.

— Давайте начнем ваше интервью. Посмотрим, насколько глубоко вы готовы зайти в эту бездну, прежде чем она начнет переваривать вас.

Глава 3. Катерина

Ноги кажутся ватными, когда я делаю эти несколько шагов к приваренному к полу стулу. Каждый звук в камере Демитрийа — лязг его кандалов, гул внезапно ожившей вентиляции — бьет по моим натянутым нервам. Я сажусь, чувствуя, как липкий, искусственно нагнетаемый жар начинает душить меня. Мои пальцы дрожат, когда я раскрываю кожаную папку; белизна листов слепит, а напечатанные вопросы профессора выглядят теперь как детские каракули, не имеющие никакого веса перед лицом этого человека.

Демитрий не смотрит в мои записи. Он не смотрит на профессора, который застыл за моей спиной нелепым памятником самому себе. Его взгляд прикован к моему лицу, а если точнее — к моим губам. Я чувствую это физически, словно он касается их сухой, горячей кожей своих пальцев, а не просто глазами.

— Расскажите мне о себе, Катерина, — произносит он, и его голос в этой раскаленной тишине звучит почти интимно. — Каково это — просыпаться с верой в то, что мир можно спасти? О чем вы думаете первым делом, когда открываете глаза в своей чистой, уютной квартире?

Я сглатываю, пытаясь вернуть себе профессиональный тон. Я здесь не для светской беседы. Я — ученый. Я должна контролировать ситуацию.

— Мы здесь, чтобы обсудить ваше состояние, Демитрий, — мой голос предательски срывается, становясь тонким и беззащитным. — Мой первый вопрос касается вашего детства. Испытывали ли вы эмпатию к окружающим в возрасте до двенадцати лет?

Он не отвечает. Вместо этого он чуть подается вперед, и цепь между его запястьями со звоном проезжает по столешнице. Этот звук заставляет меня вжаться в спинку стула.

— Это нечестно, — вкрадчиво шепчет он, и в его темных глазах вспыхивает опасный, насмешливый огонек. — Посмотрите на эту папку, Катерина. Там собрана вся моя жизнь. Вы знаете, чем я завтракал в день своего ареста, вы знаете названия лекарств, которые мне кололи в карцере, вы знаете даже то, как кричали мои враги. Вы знаете обо мне все. А я о вас — ничего. В психологии это называется нарушением терапевтического альянса, не так ли?

— Я не... я не должна делиться личной информацией, — шепчу я, чувствуя, как пот начинает течь между лопатками. Жар в камере становится невыносимым, воздух кажется густым, как патока.

— Всего один факт, — он склоняет голову, и его взгляд становится гипнотическим. — Иначе я просто замолчу. И ваша сенсационная диссертация превратится в стопку макулатуры. Скажите мне... вы ведь пьете кофе по утрам? Черный, без сахара, чтобы заглушить привкус разочарования от реальности?

Страх заставляет мои внутренности сжаться. Я отвечаю прежде, чем успеваю подумать, просто чтобы прекратить это давление.

— С молоком. Я пью кофе с молоком и корицей.

Демитрий хмыкает, и этот звук кажется мне пугающе довольным. Он получил то, что хотел — первую крупицу моей личности, первую трещину в моей обороне. Я судорожно вцепляюсь в лист с вопросами, пытаясь вернуться к плану.

— Хорошо. Теперь мой вопрос. Считаете ли вы свои действия в отношении холдинга «Атлант» проявлением социопатии или это была осознанная стратегия?

Он издает короткий, сухой смешок, который больше похож на кашель хищника. Он даже не смотрит на профессора, который пытается что-то возмущенно пробормотать сзади. Демитрий смотрит только на меня, и в этом взгляде столько циничного превосходства, что мне хочется закрыться руками.

— Какая чушь, — отрезает он, и в его голосе больше нет вкрадчивости, только холодная сталь. — Вы серьезно планируете тратить мое время на эту кабинетную пыль? «Социопатия», «стратегия»... Это слова этого старика, Катерина. Глупые, пустые термины, за которыми он прячет свой страх перед тем, чего не может понять. Зачем вы задаете мне его вопросы, когда у вас в голове сейчас роятся сотни своих?

Он делает паузу, и я вижу, как его ноздри трепещут, словно он улавливает мой запах — запах страха и невольного, постыдного интереса.

— Я вижу их в ваших глазах, — продолжает он, понижая голос до вибрации. — Вы хотите спросить совсем о другом. Вы хотите знать, каково это — обладать абсолютной властью над чужой жизнью. Вы хотите знать, почему я до сих пор не сломался в этом бетонном гробу. Вы хотите знать, что я сделаю с вами, когда эти решетки исчезнут.

Я замираю, боясь даже моргнуть. Он препарирует меня без скальпеля, просто словами, снимая слой за слоем мою напускную уверенность.

— Выбросьте эти бумажки, Катерина. Они вам не помогут. Перестаньте быть его тенью. Станьте собой. Ну же... удивите меня.

Он замолкает, ожидая моего хода, и я понимаю, что сейчас решится все. Либо я подчинюсь его правилам игры, либо этот сеанс станет последним в моей карьере.

Я чувствую, как под тяжелым, плавящим взглядом Демитрия моя уверенность рассыпается в прах, превращаясь в серый пепел. Его вызов — «удивите меня» — звучит как приговор моей профессиональной маске. Я облизываю пересохшие губы, и его зрачки тут же фиксируют это мимолетное движение, отчего по моему телу проходит болезненный электрический разряд. Мне нужно спросить. Нужно зацепиться хоть за что-то, что не касается моего утреннего чая или цвета моего белья.

— Хорошо, — мой голос звучит хрипло, чужеродно в этой раскаленной тишине. — Оставим методичку. Вы сказали, что я хочу знать, каково это — переступить черту. Скажите тогда... о чем вы думали в тот момент, когда впервые осознали, что чужая жизнь полностью принадлежит вам? Не как бизнесмену, а как... человеку, держащему палец на курке или нож у горла? Какое это чувство на вкус?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я жду, что он рассмеется или снова начнет насмехаться над моей наивностью, но Демитрийзамирает. В его глазах вспыхивает темный, порочный интерес. Он медленно облизывает губы, не сводя с меня глаз, и я чувствую, как мои щеки горят уже не от стыда, а от какого-то лихорадочного, грязного возбуждения, которое я боюсь признать даже самой себе.

— Неплохо, Катерина. Совсем неплохо для отличницы, — он чуть склоняет голову, и в динамиках слышен его тяжелый, ровный вдох. — Профессор, вы слышали? Девочка хочет крови. Она хочет заглянуть в мясную лавку, а не в аптеку. Скажите этому старику, чтобы он приготовил свое перо. Пусть записывает каждое слово, если ему так важны ответы для его никчемной диссертации. Потому что я буду говорить только один раз. И только для вас.

Мигель Доренов судорожно кивает, его пальцы дрожат, когда он перехватывает ручку. Он выглядит жалким на фоне этого закованного в кандалы хищника. Демитрийже подается вперед настолько, насколько позволяют цепи. Металл со скрежетом ползет по столу.

— Вкус? — он произносит это слово почти шепотом, и я чувствую, как воздух в камере становится еще горячее, еще гуще. — В первый раз это пахнет озоном и жженой медью. Когда ты понимаешь, что человек перед тобой — это просто сложная биологическая машина, которую ты можешь остановить одним коротким движением... это лучше любого оргазма, Катерина.

Я слушаю его, как завороженная. Его голос проникает мне под кожу, вибрирует в позвоночнике. Мне невыносимо жарко. Я чувствую, как капля пота, зародившись на шее, медленно и мучительно долго скатывается вниз, проскальзывает под воротник расстегнутой на одну пуговицу рубашки и ползет прямо по ложбинке между грудей. Это ощущается так отчетливо, так остро, что я едва не вскрикиваю. И Демитрий видит это. Его взгляд опускается к моему вырезу, он прослеживает путь этой капли с такой жадностью, будто он сам касается моей кожи своим языком.

— Я помню тепло его крови на своих пальцах, — продолжает он, и его голос становится еще тише, еще интимнее. — Оно было почти таким же нежным, как ваша кожа. Я смотрел, как жизнь уходит из его глаз, превращая их в пустые стекляшки, и чувствовал, как внутри меня рождается Бог. Ты стоишь над кем-то, кто еще секунду назад имел планы, мечты и страхи, а теперь он — просто остывающий кусок мяса, потому что ТЫ так решил. Это абсолютная чистота, Катерина. Никакой лжи, никаких социальных масок. Только ты и твоя власть над чужим небытием.

Мне страшно. Мне так страшно, что у меня темнеет в глазах, но я не могу отвернуться. Я чувствую себя птицей, которая смотрит в пасть кобре. Моя рубашка уже слегка намокла, ткань липнет к телу, обрисовывая контуры белья, и я вижу, как темнеют глаза Демитрия, когда он замечает мою физиологическую реакцию. Он наслаждается моим ужасом, он пьет его, как дорогое вино.

— Вы дрожите, — констатирует он, и в его голосе звучит неприкрытая угроза и обещание. — Вам жарко, ваша кровь бежит быстрее, сердце колотится о ребра, как пойманная птица. Вы боитесь меня, но ваша плоть... она откликается на мою тьму. Вы ведь уже чувствуете, как эта капля пота оскверняет вашу чистоту?

Я молчу, не в силах шевельнуть даже пальцем. Я — студентка-психолог, я должна анализировать его бред, но вместо этого я просто тону в этом порочном мареве, чувствуя, как стены камеры сжимаются вокруг нас, оставляя место только для его голоса и моего падения.

Голос профессора врывается в раскаленное пространство камеры, как скрежет ржавой пилы по стеклу. Он подается вперед, едва не задевая плечом решетку, и его лицо искажено лихорадочным научным азартом.

— Уточните, Градов! — выкрикивает Мигель, его ручка бешено танцует по бумаге. — Это чувство «божественности», о котором вы говорите — сопровождалось ли оно тактильными галлюцинациями или только приливом дофамина? Катерина, фиксируйте зрачковый рефлекс! Вы видите, как расширяются его зрачки при упоминании акта насилия?

Я чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Мне невыносимо стыдно. Стыдно за профессора, который видит в этой кровавой исповеди лишь сухие данные, и смертельно стыдно за себя. Мое тело предает меня. Влажная ткань рубашки неприятно холодит кожу там, где прочертила свой путь капля пота, но мои соски предательски твердеют под взглядом этого зверя, а внизу живота нарастает тяжелая, пульсирующая пустота. Я пытаюсь судорожно выстроить в голове ментальный барьер, оправдываясь терминами из учебников. Это просто физиология, твержу я себе. Это реакция симпатической нервной системы на запредельный стресс. Это «адреналиновая петля», описанная Спилбергом. Мой мозг просто пытается выжить, выбрасывая гормоны, чтобы я не сошла с ума от ужаса. Психология. Это просто психология.

Но Демитрий даже не поворачивает головы к профессору. Для него Мигель Доренов— пустое место, назойливое насекомое, которое он позволяет терпеть лишь до тех пор, пока оно не мешает его охоте. Демитрий смотрит на меня, и в его глазах читается такая глубокая, порочная насмешка над моими попытками оправдаться, что мне хочется закрыть лицо руками.

— Как вы это терпите, Катерина? — его голос звучит вкрадчиво, почти сочувственно, но за этим сочувствием скрывается оскал волка. — Я смотрю на вас и не понимаю... Как вы решились провести лучшие годы своей жизни рядом с этим животным?

Я замираю, пораженная его словами. Профессор за моей спиной захлебывается возмущением, но Демитрий продолжает, не меняя тональности:

— Посмотрите на него. Я говорю о вас грязные, отвратительные вещи. Я раздеваю вас словами прямо на его глазах, я описываю убийства, которые должны выворачивать вашу душу наизнанку, а ему все равно. Ему плевать на ваш комфорт, на вашу честь, на то, что вы сейчас сгораете от унижения в этой душной клетке. Он видит в вас лишь инструмент. Функцию. Красивую обложку для своего никчемного труда.

Он делает паузу, и звук его кандалов, когда он чуть разводит руки, кажется мне звоном цепей, которыми он медленно опутывает мою волю.

— Будь вы моей студенткой... — его голос становится ниже на октаву, превращаясь в вибрирующий рокот, который я чувствую где-то в глубине костей. — Или моей женщиной... я бы никогда не допустил подобного. Ни один мужчина не смел бы дышать в вашу сторону без моего разрешения. Я бы вырвал язык любому, кто посмел бы осквернить ваш слух подобными подробностями. Но этот старик позволяет мне все. Он продает вашу невинность за строчку в журнале.

— Хватит... — шепчу я, чувствуя, как слезы обжигают глаза. Это слишком. Это слишком честно и слишком больно.

Демитрий наклоняется еще ближе. Теперь нас разделяет лишь решетка и считанные сантиметры воздуха, пропитанного жаром и его властью. Его взгляд пригвождает меня к стулу, лишая возможности пошевелиться.

— Чему он может вас научить, Катерина? Схемам? Таблицам? Сухим определениям чужого безумия? — он усмехается, и эта усмешка выжигает во мне последние остатки профессиональной гордости. — Вы стоите на пороге настоящего знания. Вы смотрите в глаза бездне, которую он никогда не посмеет даже представить.

Он протягивает руку в кандалах, его пальцы почти касаются прутьев решетки, указывая прямо на меня.

— Я предлагаю вам иную школу. Без цензуры. Без жалости. Без лживых оправданий. Скажите мне, маленькая отличница... Готовы ли вы у меня поучиться? По-настоящему?

Глава 4. Демитрий

Второй день в «Спектре-7» начинается с разочарования, которое оседает на языке вкусом дешевого табака и застоявшегося металла. Я сижу на своей койке, идеально прямой, застегнутый на все пуговицы, и чувствую, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

Профессор Мигель Доренов здесь. Один.

Он битый час расхаживает перед моей решеткой, размахивает руками и захлебывается собственным красноречием. Его голос — дребезжащий, фальшивый, полный академического пафоса — впивается в мои виски не хуже пыточной иглы. Он что-то орет про когнитивные искажения, про динамику моих ответов, про структуру личности, пытаясь достучаться до «субъекта». Но я не субъект. Я — константа, вокруг которой вращается этот бетонный ад, а он всего лишь пыль на моих сапогах.

Мне невыносимо скучно. Я смотрю на него и представляю, как мои пальцы, скованные сталью, смыкаются на его дряблой шее. Хруст шейных позвонков был бы самой мелодичной музыкой, которую я слышал за эти годы. Я бы убил его прямо сейчас, медленно, глядя, как лопаются сосуды в его вытаращенных глазах, но я сдерживаю этот порыв. Пока слишком рано. Смерть профессора в моей камере вызовет панику, ненужный шум и расследование из центра. А это значит, что Катеринузаберут. Ее спрячут за семью замками, эвакуируют из этой арктической пустоты, а я пока не готов с ней проститься.

Она — мой новый проект. Мой чистый лист. Моя личная доза адреналина, которую я намерен вкалывать себе в вены каждый день, пока не выжгу в ней все человеческое.

Я медленно поднимаюсь со своего места. Тяжелые кандалы отзываются властным, предупреждающим звоном. Профессор мгновенно осекается на полуслове. Его лицо бледнеет, становясь серого землистого оттенка, и он инстинктивно дергается назад, к желтой линии, в так называемую «безопасную зону». Он вжимается спиной в стену, веря в иллюзию, что эти лишние полтора метра и бронированное стекло спасут его, если я решу достать его душу. Наивный старик. Он не понимает, что в этом месте нет безопасных зон, если Демитрий Градов решил, что их больше не существует.

Я не смотрю на него. Я вообще не удостаиваю его даже кивка. Мой взгляд направлен вверх, прямо в объектив камеры слежения, установленной под потолком. Оператор по ту сторону экрана сейчас наверняка обливается холодным потом, видя мое лицо так близко. Я просто приподнимаю одну бровь — едва заметный, ледяной жест, означающий высшую степень моего недовольства.

В этой тюрьме я не заключенный. Я — архитектор тишины. Я купил здесь всех: от начальника, чьи карточные долги я закрыл через своих людей, до последнего охранника, мечтающего о безбедной пенсии. Воздух в вентиляции подается по моему графику, и охранники знают — если я чего-то хочу, это должно быть исполнено мгновенно, иначе их жизни превратятся в бесконечный кошмар.

Я отворачиваюсь от камеры и возвращаюсь к столу. Профессор все еще стоит у стены, судорожно вцепившись в свой планшет, его губы беззвучно шевелятся, как у выброшенной на берег рыбы. Я жду.

Проходит ровно две минуты. Тишину блока прорезает знакомый гул гидравлики. Внешние двери распахиваются, и я чувствую, как в камеру врывается тот самый аромат персика и страха.

На пороге стоит она. Катерина.

Она запыхалась, ее грудь тяжело вздымается под тонкой тканью рубашки, а в глазах плещется такое смятение, будто ее вырвали прямо из сна. Она смотрит на профессора, потом на меня, и я вижу, как она сглатывает, понимая — ее приход не был случайностью. Она здесь, потому что я так захотел.

— Простите... — шепчет она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Меня вызвала охрана, сказали, что возникла срочная необходимость в моем присутствии.

Я позволяю себе тень улыбки — хищной, темной, торжествующей. Моя маленькая отличница вернулась в клетку. Теперь, когда декорации на месте, мы можем продолжить урок. Я демонстрирую ей свою власть, и это только начало.

Катерина стоит в дверях, дезориентированная и испуганная, и ее присутствие мгновенно вытесняет из этой камеры смрад профессорского ничтожества. Но Мигель, ослепленный собственной гордыней, не чувствует, как изменилось давление в помещении. Он багровеет, его лицо идет некрасивыми пятнами, и он обрушивается на девчонку с яростью человека, который почуял, что теряет контроль.

— Что это значит, Катерина?! — орет он, брызжа слюной. — Кто вам разрешил явиться? Мы четко договорились: сегодня я работаю один! Вы нарушаете субординацию, вы рушите чистоту эксперимента! Я сниму вас с исследования, я аннулирую вашу практику, вы больше ни в один приличный кабинет не войдете, я вам это обещаю!

Она вздрагивает, как от пощечины. Я вижу, как она бледнеет, как открывает рот, чтобы начать лепетать оправдания, выставляя вперед ладони, словно пытаясь защититься от этого потока желчи. Она готова унижаться перед этим стариком, готова признать вину за грех, которого не совершала.

Я не позволяю ей этого.

Я делаю один резкий, тяжелый шаг вперед. Грохот моих кандалов по бетонному полу звучит как выстрел в упор. Профессор, чье мужество заканчивается там, где начинается физическая угроза, буквально отлетает назад. Он вжимается в стену у самого входа, его коленки дрожат, а в глазах — чистый, животный ужас. Он понимает, что я могу размозжить ему череп этими цепями прежде, чем охрана успеет нажать на кнопку.

А Катерина... Катерина остается на месте.

Между нами всего метр. Длина моих цепей позволяет мне коснуться ее, сорвать эту душную рубашку или запустить пальцы в ее светлые волосы, принуждая к покорности. Я чувствую жар, исходящий от ее тела, слышу, как сбивается ее пульс. Я едва сдерживаюсь, чтобы не сократить это расстояние до нуля, чтобы не вдохнуть запах ее страха прямо с ее шеи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я перевожу ледяной взгляд на профессора. Тот съеживается под моим прицелом, превращаясь в жалкую кучку тряпья.

— Закрой свой рот, Мигель, — мой голос звучит вкрадчиво, почти шепотом, но от него иней выступает на стенах. — Ты называешь себя образованным человеком, но до тебя так долго доходит очевидное. Мне плевать на твои эксперименты и твою чистоту. Я не произнесу больше ни единого слова, пока в этой камере не будет ее. Ты здесь — лишь фон. Она — единственный повод, по которому я вообще соизволил открыть рот в этом бетонном мешке.

Я вижу, как у него отвисает челюсть. Он хочет возразить, но страх перед смертью оказывается сильнее профессиональной спеси. Я поворачиваюсь к Катерине. Ее глаза расширены, в них читается шок и что-то еще — странная, запретная благодарность за то, что монстр заступился за нее перед наставником.

Я медленно возвращаюсь к своему столу и усаживаюсь, позволяя стальным звеньям кандалов со звоном лечь на столешницу. Это звук моей власти, и она это знает.

— Садитесь, Катерина, — я указываю подбородком на стул напротив. — Не обращайте внимания на этот шум. Профессор просто расстроен, что его интеллект оказался бесполезен там, где работают инстинкты.

Я смотрю прямо ей в зрачки, и мой взгляд становится почти осязаемым, липким.

— Знаете... я успел соскучиться. За те несколько часов, что мы не виделись, тишина в этой камере стала невыносимо пресной. Я соскучился по нашим разговорам. По тому, как вы пытаетесь препарировать мою тьму, не замечая, как она начинает прорастать в вас.

Я слегка наклоняю голову, наслаждаясь тем, как краска снова заливает ее лицо.

— Продолжим? У нас еще столько несказанного, а вы сегодня выглядите еще более... беззащитной, чем вчера. Это располагает к откровенности.

Катерина медлит лишь мгновение, и в этом коротком затишье я вижу всю ее внутреннюю борьбу — как хрупкие барьеры ее воспитания сминаются под моим прямым давлением. Она сглатывает, и это движение ее горла кажется мне самым честным ответом на все, что происходит в этой камере. Она опускается на стул, прижимая к себе папку, словно щит, но делает это покорно, как маленькая послушная девочка, которая осознала, что сопротивление только раззадоривает хищника. Эта ее вынужденная лояльность вызывает у меня прилив темного, тягучего удовлетворения.

Я медленно склоняю голову вбок, не сводя глаз с ее лица, на котором страх борется с пробуждающимся азартом жертвы.

— Катерина, я чувствую, что внес хаос в ваш распорядок, — мой голос звучит вкрадчиво, почти шелково, вибрируя в густом воздухе. — Скажите, я прервал какие-то ваши важные дела? Что-то, что требовало вашего присутствия больше, чем наше свидание здесь?

Она вздрагивает от слова «свидание», ее ресницы мелко подрагивают. Она пытается найти опору в профессиональном тоне, но получается плохо.

— Я... я просто не успела допить свой утренний кофе, — шепчет она, и в ее голосе слышится детская обида на разрушенный ритуал. Но тут же, словно испугавшись собственной откровенности, она вскидывает голову и пытается вернуть беседу в русло интервью. — Но это не имеет значения. Давайте вернемся к протоколу. Вчера вы говорили об ощущении власти... Скажите, как это чувство трансформировалось, когда вы оказались в полной изоляции? Подавляет ли вас отсутствие внешних атрибутов вашего статуса?

Я усмехаюсь. Какая трогательная попытка вернуть контроль. Я позволяю ей эту иллюзию. Я отвечаю на несколько ее вопросов — сухих, выверенных, академических — и вижу, как она постепенно расслабляется, веря, что мы вернулись к безопасной дистанции. Я рассказываю о том, что власть — это не машины и не счета, а состояние разума, способность подчинять пространство вокруг себя даже из бетонного мешка. Мигель Доренов что-то строчит, жадно ловя каждое мое слово, он уже забыл о своей недавней ярости, превратившись в механический придаток к своей ручке.

Но тишину нашей интеллектуальной дуэли внезапно разрезает тяжелый, лязгающий звук. Это не плановое открытие шлюза. Это резкий щелчок замков всех трех уровней защиты, которые срабатывают одновременно по моему незримому сигналу. Катерина замирает, ее глаза расширяются от ужаса — она думает, что сейчас произойдет нечто непоправимое, что звери вырвались из клеток. Профессор вскакивает, роняя планшет, и прижимается к решетке, ожидая нападения.

Дверь в блок плавно уходит в сторону. На пороге появляется один из конвоиров — тот самый здоровяк, который еще утром клялся ей в том, что Демитрий Градов — это вирус. Но сейчас его лицо — это маска тупой покорности. В его руках, обтянутых черной кожей перчаток, поднос. На подносе — фарфоровая чашка, от которой исходит тонкий, сводящий с ума аромат дорогого арабики с нотками корицы. Тот самый сорт, который она привыкла заказывать в маленькой кофейне у университета.

Охранник молча заходит в камеру, проходит мимо онемевшего профессора и ставит чашку перед Катериной. Он не смотрит на меня, он боится даже поднять глаза, зная, что я чувствую каждый его нервный импульс. Поставив кофе, он так же бесшумно исчезает, и двери за ним закрываются с окончательным, глухим стуком.

В камере повисает мертвая, звенящая тишина. Катерина смотрит на чашку так, словно в ней налит расплавленный свинец. Она знает, что в «Спектре-7» не подают такой кофе. Здесь не существует сервиса, здесь есть только баланда и алюминиевые кружки. Но сейчас перед ней стоит доказательство того, что ее мир — лишь иллюзия, а этот бетонный куб — мой дом, где законы администрации не стоят бумаги, на которой они написаны.

Я хмыкаю, наслаждаясь ее параличом. Мои глаза прикованы к ее лицу, я вижу, как она осознает масштаб моей власти — власти, которая просочилась за стены тюрьмы и достала ее личные привычки, ее вкусы, ее саму.

Я подаюсь вперед, так что аромат кофе смешивается с запахом моего тела и старого металла.

— Вы же сами сказали, Катерина, что не успели допить свой кофе, — произношу я, и мой голос звучит как лезвие, скользящее по шелку. — Я не мог оставить вас без него. Пейте. И помните: в этом доме вы всегда будете получать то, что я сочту нужным вам дать.

Глава 5. Катерина

Третий день в «Спектре-7» ощущается как затяжное падение в ледяную расщелину. Администрация тюрьмы, напуганная вчерашним инцидентом с кофе, попыталась вернуть контроль, сдвинув график нашего визита. Теперь мы идем по коридорам не в стерильном свете утра, а в сумерках, когда арктическое солнце едва цепляется за горизонт, заливая бетонные стены кроваво-красными, болезненными отсветами. Здесь, внизу, это кажется началом конца света.

Когда шлюз в сектор «Зеро» открывается, тишина внутри оглушает. На этот раз Демитрий не сидит за столом, ожидая нас в своей безупречной позе хищника. Он лежит на койке, закинув одну руку за голову, а вторую уронив на живот. Тяжелая цепь кандалов змеится по серому одеялу, тускло поблескивая в полумраке. Он даже не поворачивает головы, когда мы входим.

Я чувствую, как внутри все сжимается. Вчерашний кофе до сих пор стоит комом в горле — символ его всевластия, который я так и не решилась выпить, но запах которого преследовал меня всю ночь. Сегодня я обязана вернуть себе дистанцию. Я надела самый закрытый пиджак, стянула волосы в тугой, болезненный узел и приготовила список вопросов, которые не оставят места для личных игр.

— Добрый вечер, Демитрий, — мой голос звучит неестественно бодро, почти по-деловому. Я прохожу к столу, демонстративно не глядя на его расслабленную фигуру. — Нам пришлось немного сместить график, но это не помешает нашей работе. Давайте начнем. Глава четвертая вашего анамнеза: социальные связи в период становления бизнеса.

Я открываю папку и начинаю зачитывать вступление, стараясь звучать как беспристрастный автомат. Я говорю о цифрах, о датах, о логистике его бывших предприятий. Я пытаюсь завалить его терминами, замуровать в бумажной пыли, чтобы он перестал быть человеком и снова стал «объектом».

Тишину камеры внезапно разрезает звук, от которого у меня по коже пробегают ледяные мурашки. Демитрий смеется. Это не веселый смех, а сухой, лающий рокот, переходящий в тихий, полный яда рык.

— Социальные связи? Анамнез? — он произносит эти слова так, словно выплевывает грязь.

Он не встает, но я чувствую, как воздух в камере начинает вибрировать от его внезапно вспыхнувшей ярости. Профессор рядом со мной замирает, боясь дышать.

— Скажите мне, Катерина, — его голос звучит низко, вкрадчиво, но в нем слышен свист заносимого кнута. — Чем таким важным вы были заняты весь этот бесконечный день? Что заставило вас томить меня ожиданием и прийти на наше свидание так поздно, когда солнце уже почти сдохло? Неужели протоколы важнее живого плотского интереса?

Я вскидываю голову, мои щеки начинают гореть, несмотря на холод блока.

— Это не свидание, Демитрий. Это клиническое интервью. У нас были технические накладки с допуском, — я пытаюсь защититься, но чувствую, как моя деловитость трещит по швам.

— Технические накладки... — он издевательски растягивает слова, и я слышу звон цепи, когда он чуть шевелит пальцами. — Или, может быть, дело в другом? Может, ваш парень оказался слишком ревнивым? Увидел на вашей шее вчерашний призрак моего прикосновения и решил не пускать свою послушную девочку в клетку к зверю? Он запрещает вам смотреть на меня, Катерина?

Я молчу. Я не должна отвечать. Любое слово сейчас станет пищей для его манипуляций. Я просто смотрю в свой блокнот, чувствуя, как сердце колотится о ребра, угрожая сломать их. Мое молчание затягивается, превращаясь в густую, липкую субстанцию.

И тогда он делает это.

Впервые за всю сегодняшнюю встречу Демитрий медленно поворачивает голову в мою сторону. Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде нет ни капли той ленивой расслабленности, с которой он лежал секунду назад. Его глаза — как два лезвия, приставленные к моему горлу. Он препарирует мою тишину, он вытягивает из моего молчания все то, что я так отчаянно пытаюсь скрыть: мой страх, мое одиночество и ту странную, пугающую тягу, которая заставляет меня возвращаться сюда снова и снова.

Демитрий медленно, пугающе плавно поднимается с койки. Звон цепей, волочащихся по полу, звучит в этой гробовой тишине как скрежет ножа по кости. Я сижу, вцепившись в края стола так сильно, что костяшки пальцев белеют, превращаясь в острые выступы. Он не просто встает — он начинает движение в мою сторону, и каждый его шаг сокращает пространство, в котором я еще могу дышать. Он обходит стол, оказываясь у меня за спиной, и я кожей чувствую исходящий от него жар.

— Твое молчание красноречивее любого крика, Катерина, — его голос звучит у самого моего уха, вкрадчивый, обволакивающий, как ядовитый туман. — У тебя ведь нет парня, верно? Нет того, кто ждал бы тебя дома, согревая постель своим телом. Почему же такая породистая, такая правильная девочка до сих пор одна?

Я не отвечаю. Я смотрю в одну точку перед собой, чувствуя, как краска стыда заливает лицо, шею, уходит глубоко под воротник пиджака. Мигель что-то судорожно фиксирует, его ручка скрипит по бумаге, и этот звук кажется мне предательством.

— Неужели никто в твоем окружении не заслужил права коснуться этой нежной кожи? — Демитрий продолжает свой обход, теперь он стоит сбоку, нависая надо мной тяжелой, душной тенью. — Никто не заставляет твое сердце биться в этом сумасшедшем ритме, который я слышу даже отсюда? Никто не заставляет твое дыхание сбиваться, когда его ладони скользят по твоим бедрам?

Он наклоняется ниже, и я чувствую запах его кожи — смесь металла, стерильности и чего-то животного, дикого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Как же ты тогда живешь, Катерина? — его вопрос звучит как издевка, как грязный шепот в темноте. — Как ты наслаждаешься чьим-то членом, если в твоих глазах я вижу только страх и чистоту, которую никто никогда не решался осквернить? Или ты предпочитаешь делать это сама, представляя в темноте совсем не тех мальчиков-студентов, что бегают за тобой в университете?

Его слова — это грязь, которая пачкает меня изнутри. Мне хочется заткнуть уши, убежать, исчезнуть, но я парализована. Я чувствую, как под его взглядом моя тайна обнажается, выставляется на позор. Я никогда не знала мужчину. Никто не входил в мой храм, никто не видел меня настоящую, и осознание того, что этот монстр прочитал мою невинность как открытую книгу, заставляет меня гореть в огне унижения.

Демитрий замирает, его взгляд впивается в мой профиль, фиксируя каждую судорожную пульсацию жилки на моей шее. Он хмыкает, и в этом звуке — триумф охотника, загнавшего жертву в тупик.

— Девственница, — произносит он почти с нежностью, но в этой нежности больше яда, чем в самом страшном проклятии. — Чистый, нетронутый лист, который так и просит, чтобы его испачкали. Ты ведь даже не знаешь, что такое настоящее удовольствие, замешанное на боли, не так ли? Ты хранишь себя для кого-то особенного, но сегодня ты здесь. Со мной. И я уже чувствую, как твоя чистота начинает плавиться под моей тьмой.

Я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать слезы, но в голове только его голос и осознание того, что я полностью в его власти.

Я сжимаю пальцы на краях стола так сильно, что костяшки белеют, превращаясь в острые выступы под натянутой кожей. Внутри меня все кричит, требует бежать из этого бетонного склепа, но я заставляю себя сделать вдох — рваный, колючий, пропитанный его запахом.

— Демитрий, вернитесь на место. Мы здесь для интервью, а не для ваших фантазий, — мой голос звучит надтреснуто, но в нем проскальзывает сталь отчаяния.

Он ухмыляется — медленно, хищно, смакуя мою попытку сопротивления. Но, к моему удивлению, он подчиняется. Он делает шаг назад и вальяжно опускается на стул напротив. Но что-то изменилось. Его руки, обычно лежащие на столе в демонстративном спокойствии кандалов, теперь скрыты под тяжелой дубовой столешницей. Я не вижу его ладоней, и это отсутствие визуального контроля пугает меня сильнее, чем открытая угроза.

Я судорожно вглядываюсь в свои записи, буквы расплываются перед глазами, превращаясь в черных змей. Наконец, я нахожу вопрос. Тот самый, который я вынашивала полночи, пытаясь нащупать брешь в его ледяной броне.

— Ваше падение... — я запинаюсь, но продолжаю, — оно началось не с предательства партнеров, как написано в отчетах. Оно началось с момента, когда вы поняли, что даже те, кто вас любит, боятся вас больше, чем смерти. Вы сами спровоцировали свою изоляцию, чтобы не видеть в их глазах отражение собственного уродства? Вы предпочли эту клетку их жалости?

В камере воцаряется мертвая тишина. На секунду его маска безупречного цинизма дает трещину. Я вижу, как темнеют его глаза, как в них проносится тень чего-то древнего и болезненного. Я попала. Я ударила точно в цель, вспоров его напускное величие хирургически точным вопросом.

— Хорошая ученица, — Демитрий произносит это почти шепотом, и в его голосе звучит опасное уважение. — Ты действительно заглянула глубже, чем эти идиоты в погонах. Я отвечу тебе. Расскажу все: и про страх в глазах близких, и про то, как пахнет одиночество на вершине власти. Даже если мне не хочется об этом вспоминать. Но у меня есть условие.

Он делает паузу, и я чувствую, как воздух в камере сгущается, становясь почти осязаемым.

— Расскажи мне, Катерина... кто этот ублюдок? Кто тот мужчина, который так филигранно изуродовал твою веру в людей, что ты теперь носишь свою невинность как саван? Кто разочаровал тебя настолько сильно, что ты заперла свое тело на тысячу замков и никого не подпускаешь к себе? Скажи мне его имя, Катерина.

— Я не буду на это отвечать, — отрезаю я, чувствуя, как паника ледяной волной поднимается от желудка к горлу. — Это личное. Это не имеет отношения к делу.

— Катерина, пожалуйста... — голос профессора звучит почти жалобно. Он подается вперед, его глаза лихорадочно блестят. — Это уникальный момент. Он готов раскрыться. Один ваш ответ — и мы получим материал, который перевернет всю судебную психологию. Просто... просто дайте ему то, что он хочет. Это всего лишь слова.

Я смотрю на профессора с ужасом. Он предает меня. Он подталкивает меня в эту яму, лишь бы наполнить свои блокноты. Демитрий же продолжает смотреть мне прямо в зрачки, и вдруг я чувствую это.

Под столом, там, где никто не видит, его ладонь, скованная цепью, накрывает мое колено. Его пальцы — горячие, властные — сжимают мою плоть сквозь ткань брюк. Я задыхаюсь. Горло перехватывает спазмом, а по телу пробегает судорога. Его рука медленно ползет выше по моему бедру, сминая ткань, заставляя меня чувствовать каждый сантиметр его грубой, мозолистой кожи. Это прикосновение — осквернение, оно лишает меня воли, оно выжигает во мне все сопротивление.

— Ну же, маленькая отличница, — его голос становится невыносимо низким, вибрирующим прямо в моем позвоночнике. — Скажи это. Освободись от этой ноши. Или я сам вырву из тебя это признание, сантиметр за сантиметром.

Я дергаюсь, пытаясь оттолкнуть его руку, но он сжимает бедро сильнее, почти до боли, пригвождая меня к месту.

— Это был мой отец! — выкрикиваю я, и этот крик разрывает тишину камеры, как звук лопнувшей струны. — Он ушел, когда мне было шесть, сказав, что такая обуза, как я, только портит ему жизнь! Он променял меня на бутылку и первую встречную шлюху! Вы довольны?!

Я тяжело дышу, слезы все-таки брызжут из глаз, обжигая щеки. Демитрий медленно убирает руку, но я все еще чувствую фантомное тепло его пальцев на своей коже. Он откидывается на спинку стула и ухмыляется — так победно и грязно, что мне хочется умереть от унижения.

— Видишь, Катерина... это было не так уж и сложно, — произносит он, смакуя мою сломленность. — Быть моей послушной девочкой. Тебе даже понравилось это признание, не так ли? Первый гвоздь в твой гроб забит. А теперь слушай мой ответ...

От автора:

А вот и долгожданные новости! У меня выходит вторая книга в серии «Одержимые монстры» — «Чудовище. Он преследует меня».

Вот её аннотация:

— Пять миллионов, Роза. Столько стоит твоя невинность на закрытых торгах, — его голос обжигает шею, а пальцы сжимаются на моем горле. — Ты думала, я не узнаю свою идеальную няню под маской танцовщицы?

Днем я учу его дочь манерам, а ночью становлюсь самым дорогим лотом в элитном борделе. Эти деньги должны были купить мне свободу. Но мой единственный покупатель — человек, которого я боюсь больше смерти.

Дерил. Мой босс. Мой владелец.

Он не просто купил мое тело. Он купил право ломать меня каждый вечер, заставляя платить за обман самую высокую цену.

Здесь нет правил. Есть только его власть, моя слабость и тайна, которая связывает нас крепче любых оков.

И уверяю вас... эта история будет не менее мрачной, чем первая. Приготовьтесь к новой порции одержимости и опасных чувств.

Не забывайте подписываться, ставить «звёздочки» и делиться своими впечатлениями в комментариях. Ваша активность помогает истории оживать!

Приятного погружения в темноту...

Глава 6. Демитрий

Ее крик до сих пор вибрирует в стенах этой бетонной коробки, сладкий и надрывный. «Это был мой отец!» — слова, которые она выплюнула вместе с остатками своей гордости, теперь висят в воздухе, как липкая паутина. Я смотрю на нее и чувствую, как внизу живота завязывается тугой, раскаленный узел. Мои ладони, которые только что сжимали ее бедро под столом, буквально горят. Кожа под моими пальцами была такой податливой, такой живой... Она пахнет невинностью, которая так и просится, чтобы ее испоганили.

Я медленно откидываюсь на спинку стула, позволяя цепям кандалов со звоном удариться о мои колени. Пора платить по счетам. Я обещал ей ответ, и я дам его ей, наслаждаясь тем, как она впитывает каждое мое слово, словно яд.

— Мой ответ, Катерина, — мой голос звучит как шелест гравия под колесами катафалка. — Ты спросила, почему я выбрал клетку вместо их жалости. Потому что жалость — это удел слабых, это плесень, которая разъедает волю. Когда я увидел в глазах своей матери не любовь, а парализующий страх, когда я понял, что мой собственный брат готов лизать мне сапоги лишь бы я не посмотрел на него слишком пристально... я понял, что я выше их. Изоляция — это не наказание, это очищение. В этой камере нет места для их лживых улыбок. Здесь есть только я и истина, которую я диктую. Я не бежал от их жалости, я вырезал ее из них вместе с языками, пока они не научились смотреть на меня правильно. Как на Бога, который в любой момент может решить, что им пора сдохнуть.

Она вздрагивает, ее глаза, полные слез и ярости, впиваются в меня. Она судорожно пытается вернуть себе контроль, ее пальцы слепо тычутся в блокнот, ища следующий вопрос в своем списке.

— Следующий... следующий вопрос, — заикается она, ее губы дрожат так соблазнительно, что мне хочется раздавить их своими. — Ваше отношение к иерархии в криминальном мире...

— К черту иерархию, — обрываю я ее, и это слово бьет ее наотмашь. — Давай продолжим наш разговор об отце.

Я вижу, как она качает головой, пытаясь закрыться, но я только начинаю. В моих штанах становится невыносимо тесно. Мысль о том, что она — девственница, что под этой строгой одеждой скрывается тело, которое никогда не знало мужской жесткости, заставляет мой член встать в полную силу. Пульсация в паху становится болезненной, тяжелой. Я чувствую, как головка упирается в грубую ткань тюремных брюк, и осознание собственного возбуждения на глазах у этой святоши заводит меня до безумия. Я хочу, чтобы она видела это. Хочу, чтобы она знала, как сильно ее слезы и ее сломленная воля заставляют мою плоть наливаться кровью.

— Что бы ты с ним сделала, Катерина? — я подаюсь вперед, впиваясь взглядом в ее покрасневшее лицо. — Если бы он сейчас был здесь, в этой камере, связанный и беспомощный? Если бы я дал тебе нож и позволил отомстить за то, что он бросил тебя как мусор? За то, что он сделал тебя такой... дефектной? Ты бы вспорола ему живот или предпочла бы смотреть, как я медленно снимаю с него кожу, пока он не захлебнется в собственных извинениях?

Ее дыхание становится прерывистым, короткими всхлипами вырываясь из груди. Она смотрит на меня с ужасом, но я вижу, как в глубине ее зрачков начинает разгораться темный, нездоровый огонек.

— Не молчи, послушная девочка, — шепчу я, и мой член снова дергается, отзываясь на ее парализованное состояние. — Ты ведь представляла это. В самых темных своих снах ты видела его кровь на своих руках. Расскажи мне, как ты его убивала в своих фантазиях. Поделись своей грязью со мной, и я обещаю — тебе станет легче.

Я смотрю, как она сжимается под моим весом, под моими словами, которые хлещут ее сильнее, чем любая плеть. Моя плоть пульсирует, туго упираясь в ткань брюк; это сладкая, почти невыносимая мука — сидеть в кандалах и чувствовать, как кровь приливает к паху, когда эта чистая душа начинает смердеть честным человеческим горем.

— Молчишь? — я усмехаюсь, и звук моего голоса кажется мне самому рокотом из преисподней. — Давай я помогу тебе с вариантами, Катерина. Раз уж ты такая прилежная ученица, давай выберем метод, достойный твоего «героя». Я бы посоветовал тебе растворить его в кислоте. Медленно. Начать с конечностей. Я проделал это с одним из своих конкурентов, назовем его Икс. Знаешь, какой звук издает кость, когда ее разъедает химикат? Это шипение похоже на шепот. Но у этого метода есть недостатки — слишком быстро пропадает визуальный контакт с его мучениями. Ты не успеешь насладиться ужасом в его глазах.

Она прижимает ладонь к губам, ее тошнит, я вижу это по тому, как бледнеет ее кожа, становясь почти восковой. Но я не останавливаюсь. Мне нравится вскрывать ее, как консервную банку.

— Или, например, можно поступить изящнее. Скормить его плоть собакам. Но не все сразу, нет. Это слишком гуманно. Нужно отрезать по куску, день за днем, и заставлять его самого смотреть, как псы пожирают его мясо. Я сделал это с У, который думал, что может воровать из моей кассы. Он прожил четыре дня, Катерина. Четыре дня он молил о смерти, прежде чем я позволил ему сдохнуть. Твой отец ведь заслужил это? За то, что бросил тебя в канаве твоего одиночества?

— Хватит... замолчите! — она вскидывает голову, и в ее глазах вспыхивает отчаянный протест. — Я не хочу этого! Я не убийца! То, что он ушел... это просто жизнь. Отцы уходят от своих жен и детей каждый день. Это не что-то новое, моя ситуация не уникальна! Это просто... просто статистика.

Я хмыкаю. Статистика. Она пытается спрятаться за цифрами, как за стальным щитом, но этот щит из картона. Я вижу, как она дрожит, как ее тело кричит о том, что ей больно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Статистика? Какая удобная ложь для маленькой девочки, — я подаюсь еще ближе, игнорируя скрежет кандалов. — Ты не веришь мужчинам. Ты не веришь отцу, ты не веришь тем мальчикам, что пускают слюни на твои коленки в библиотеке. Твой мир — это крепость из недоверия. Но хочешь фокус, Катерина?

Она замирает. В ее взгляде читается обреченность и слабая, едва заметная искорка интереса, которую я так бережно раздуваю. Она неуверенно, почти незаметно кивает. Ее покорность пьянит меня сильнее, чем мой вставший член, который продолжает давить на ширинку, напоминая о том, что я — мужчина, а она — моя добыча.

— Я заставлю тебя поверить мне, — произношу я, и мой голос становится мягким, как бархат, скрывающий лезвие. — Я стану единственным мужчиной в твоей жизни, который не будет тебе врать. В отличие от тех, кто окружает тебя сейчас.

Она молчит. Она ждет удара, ждет подвоха, но она не в силах отвести взгляд. Она уже заглотила наживку, и теперь я просто медленно вытягиваю леску. Я перевожу взгляд на Мигеля, который сидит ни жив ни мертв, лихорадочно записывая каждое мое слово, а затем снова возвращаюсь к ней.

— Как ты думаешь, почему ты на самом деле здесь, в этой камере, Катерина? Почему именно ты, такая хрупкая и неопытная, сидишь напротив самого опасного человека в стране?

Я смотрю на ее растерянность и чувствую, как мое возбуждение, подпитываемое ее беспомощностью, становится почти болезненным. Мой член, каменный и горячий, давит на грубую ткань тюремных брюк, напоминая о том, что эта клетка — не только моя тюрьма, но и место моей охоты. Я наслаждаюсь ее замешательством, тем, как ее глаза, полные невысказанных вопросов, мечутся между мной и этим старым хрычом.

— Давай переберем варианты, Катерина, — мой голос звучит как вкрадчивый рокот, заполняющий каждый угол этой душной коробки. — Может, ты здесь потому, что ты самая умная в группе? Золотая девочка, надежда факультета, чьи статьи цитируют на лекциях? Приятная мысль, не так ли? Льстит твоему самолюбию.

Я делаю паузу, позволяя тишине подчеркнуть нелепость этого предположения.

— Будь я на воле, я бы предположил, что твой профессор тебя просто трахает, — я выплевываю это слово ей в лицо, намеренно делая его максимально грязным, чтобы увидеть, как она снова вспыхнет от стыда. — Что ты расплачиваешься своей тугой плотью за право сидеть рядом с «великим ученым». Но мы оба знаем, что это не так. Мы уже выяснили, что ты хранишь свой цветок для кого-то, кто никогда не придет. Значит, секс отпадает.

Я медленно провожу языком по зубам, видя, как она вздрагивает от моей прямоты. Профессор рядом с ней издает какой-то нечленораздельный звук, похожий на кудахтанье, но я даже не поворачиваю головы.

— Тогда, может быть... ты самая красивая в группе? — я опускаю взгляд на ее грудь, на то, как судорожно вздымается ткань блузки под ее прерывистым дыханием. — Безусловно. Твоя чистота и эта хрупкая, порочная красота вызывают желание сорвать с тебя все лишнее и посмотреть, как ты будешь извиваться подо мной. Но, видишь ли, маленькая отличница... всего этого недостаточно. Тюрьма «Спектр-7» — это не зоопарк. Сюда не пускают студентов просто потому, что они милые или умные.

Ее зрачки расширяются, она начинает понимать, что я веду ее к краю обрыва. Она переводит взгляд на профессора, ища у него защиты, но находит там только потную лысину и бегающие глаза.

— Твой профессор — плохой психолог, Катерина, но он отличный кукловод, — я подаюсь вперед, и звон цепей на моих запястьях звучит как погребальный звон по ее доверию. — Он привез тебя сюда не как ассистентку. Он привез тебя как наживку. Как свежее, истекающее соком мясо, брошенное в клетку к голодному волку, чтобы тот наконец подал голос.

— Это неправда! — вскрикивает профессор, вскакивая со стула. Его голос срывается на фальцет. — Катерина, не слушайте его! Это типичная проекция социопата! Он пытается дискредитировать фигуру наставника, чтобы разрушить ваши моральные ориентиры! Это часть его игры!

Я хмыкаю, и этот звук полон ледяного презрения. Я смотрю только на нее.

— Слышишь, как он запел? — я почти шепчу, фиксируя ее взгляд. — Видишь, как он суетится? Он называет это «проекцией», потому что у него нет других слов, кроме тех, что написаны в его заплесневелых учебниках. Но посмотри на него внимательно. Он даже не отрицает, что я заговорил только из-за тебя. Он не привез сюда крепкого санитара или опытного коллегу. Он привез тебя — девочку с разбитым сердцем и невинным телом, потому что знал: я не смогу пройти мимо такой добычи. Ему плевать на твою психику. Ему плевать, что я сделаю с твоим разумом или твоими снами. Ему нужны его ответы, и ты — та цена, которую он готов заплатить.

Я вижу, как в ее глазах что-то ломается. Семя недоверия, которое я посеял, дает свои первые, черные всходы. Она снова смотрит на профессора, и теперь в ее взгляде нет почтения — только зарождающийся, липкий ужас осознания того, что ее использовали.

— Видишь, Катерина? — я торжествующе улыбаюсь, чувствуя, как мой член пульсирует от этого акта ментального насилия. — Каждый его протест, каждое научное слово — это лишь подтверждение моей правоты. Он привез тебя на убой. А я... я единственный, кто говорит тебе правду.

Глава 7. Катерина +18

Слова Демитрия падают в тишину камеры подобно каплям горячей серы, выжигая во мне все, что я считала истиной. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Взгляд мечется от хищного, торжествующего лица Градова к профессору, который сейчас выглядит не как светило науки, а как пойманный на краже воришка. Его руки дрожат, пот блестит на лысине, и в этой суетливой защитной позе я вижу подтверждение каждого слова монстра.

— Это правда? — мой голос звучит надтреснуто, почти неузнаваемо. — Вы привезли меня сюда не из-за моих успехов? Вы... вы просто подставили меня ему, как кусок мяса?

— Катерина, детка, вы не понимаете специфику полевых исследований! — Доренов делает шаг ко мне, пытаясь схватить за плечо, но я отшатываюсь, и в моем горле рождается горький, удушливый ком. — Наука требует жертв, определенных катализаторов! Мы на пороге открытия, Градов начал говорить так, как не говорил ни с кем!

— Катализаторов? — я задыхаюсь от этого слова. — Вы позволили ему лезть мне под кожу, вы позволили ему говорить со мной так... вы слышали все это и просто записывали? С меня довольно.

Я судорожно сгребаю папку со стола. Листы разлетаются, но мне плевать. В камере становится невыносимо тесно, стены, пропитанные тьмой Демитрия и предательством профессора, смыкаются, лишая меня кислорода. Я разворачиваюсь к выходу, игнорируя тяжелый, обжигающий взгляд Градова, который я чувствую лопатками.

— Откройте! — кричу я в камеру слежения.

Три уровня охраны, о которых нас предупреждали при въезде, начинают оживать. Скрежет металла, электронный писк, гул гидравлики — звуки тюрьмы кажутся мне сейчас симфонией ада. Первая преграда — тяжелая решетка самой камеры — уходит в сторону. Я вылетаю в шлюзовую зону, не разбирая дороги. Мои шаги гулко отдаются в узком пространстве.

— Катерина, стойте! Вы не можете так просто уйти! — профессор бросается за мной. Он бежит быстрее, чем я ожидала от его возраста, подстегиваемый страхом потерять свой «объект» и свою сенсацию.

Второй барьер — массивная панель с электрическим контуром — начинает медленно подниматься. Мигель, задыхаясь, проскакивает под ней в последний момент, обгоняя меня. Теперь мы в ловушке между двумя преградами. Он оказывается впереди, блокируя мне путь, прямо между поднимающейся электрической сеткой и еще закрытым бронированным стеклом последнего уровня. Я зажата в этом узком стальном коридоре. Сзади — решетка, за которой остался Демитрий, впереди — профессор, преграждающий путь к свободе.

— Уйдите с дороги, — шепчу я, чувствуя, как слезы застилают глаза.

— Послушайте меня! — он хватает меня за локти, его лицо совсем рядом, и я вижу в его глазах только холодный расчет, прикрытый фальшивой заботой. — Останьтесь. Всего один час. Закончите сегодня. Он на крючке, он выдает такие подробности... Вы не можете бросить работу сейчас, когда мы так близки к финалу! Это же ваша карьера, Катерина!

Я смотрю на него и чувствую только бесконечное, ледяное отвращение.

— Вы так ничего и не поняли, — я вырываю руки, и мой голос становится пугающе спокойным. — Я ухожу не с сегодняшнего интервью. Я ухожу вообще. Из этого проекта, из университета, от вас. Ищите себе другое мясо, Мигель. Я больше не ваша «послушная девочка».

Я стою в этом темном, холодном мешке между током и решеткой, чувствуя на себе взгляд Градова из глубины камеры. Я знаю, что игра только начинается, но сейчас моя единственная цель — вырваться из-под власти человека, который продал мою душу ради строчки в диссертации.

Гул гидравлики внезапно обрывается, сменяясь захлебывающимся, воющим звуком сирены. Я замираю, прижав папку к груди, и чувствую, как пол под ногами вибрирует от какого-то мощного внутреннего сбоя. Красный свет аварийных ламп заливает узкое пространство шлюза, превращая все вокруг в декорации кошмарного сна. За моей спиной раздается резкий, оглушительный скрежет металла.

Я оборачиваюсь, и сердце в ужасе заходится в бешеном ритме. Демитрий стоит посреди своей камеры, но он больше не скован. Тяжелые кандалы, которые должны были удерживать его, валяются у его ног бесформенной кучей бесполезного железа. Он скинул их так легко, словно это были бумажные ленты. Его лицо, подсвеченное багровыми вспышками, кажется ликом самого дьявола, вышедшего из преисподней.

— Ты не можешь просто так бросить меня, Катерина, — его голос звучит теперь не из динамиков, а напрямую, вибрируя в самом воздухе, пропитанном озоном и гарью. — Наша игра только в самом разгаре.

В этот же миг системы безопасности окончательно сходят с ума. Тяжелые заслонки с грохотом опускаются, фиксируя нас в ловушке. Я оказываюсь заперта в крошечном бетонном кармане между решеткой его камеры и непроницаемой стеной электрического контура. Профессор остается по ту сторону тока, зажатый между ним и внешним бронированным стеклом. Я вижу лишь его размытый, мечущийся силуэт и искаженное криком лицо, но до меня не долетает ни звука. Мы разделены барьерами, которые теперь превратились в непроходимые стены. Электроника сдохла, и мы отрезаны от остального мира.

Демитрий делает медленный шаг к решетке. Он все еще за ней, но теперь между нами нет ничего, кроме этих стальных прутьев. Он смотрит на меня с такой невыносимой, хищной насмешкой, что у меня подкашиваются ноги.

— Видишь, маленькая отличница? — он усмехается, и этот звук пробирает до костей. — Ты думала, что за пределами этой решетки ты в безопасности? Думала, что сможешь сбежать в свой чистый, прилизанный мир? Теперь ты никуда не уйдешь. Охрана слепа, камеры мертвы, а на починку этой системы уйдет не один час. Мы здесь абсолютно одни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вжимаюсь спиной в холодную, гудящую от напряжения панель электрического барьера. Мне некуда бежать. Я заперта в этом пространстве метр на метр, один на один с человеком, который только что доказал, что вся власть в этой тюрьме принадлежит ему. Воздух становится липким и горячим, я чувствую запах своего собственного пота и его всепоглощающей, темной ауры.

Он подходит вплотную к решетке, его пальцы — длинные, сильные, свободные от оков — обхватывают стальные прутья. Он возвышается надо мной, и я чувствую себя насекомым, пришпиленным иглой к коллекционной доске. Его взгляд прикован к моему лицу, он смакует мой паралич, мой животный, дистиллированный ужас.

— Теперь, когда нам никто не мешает, — шепчет он, и его дыхание касается моей кожи, заставляя волоски на руках встать дыбом, — я готов быть честным. Ты хотела задать свой главный вопрос, Катерина? Тот самый, ради которого ты рискнула прийти сюда сегодня? Задавай.

Я открываю рот, пытаясь выдавить хоть слово, пытаясь вернуть себе голос, но горло перехвачено спазмом. Я хочу спросить, я хочу знать истину, которая скрыта за всеми этими слоями лжи и насилия.

Демитрий чуть наклоняет голову, и в его глазах вспыхивает нечто настолько грязное и откровенное, что мне хочется закрыться руками. Он перебивает меня прежде, чем я успеваю произнести первый слог.

— Но у меня есть условие, послушная девочка. Я не даю ответы бесплатно. Ты хочешь узнать правду? Хочешь получить ответ на свой главный вопрос? Тогда коснись меня.

Он замирает, ожидая моей реакции, и я понимаю, что эта решетка — больше не моя защита. Это алтарь, на котором он собирается принести в жертву последние остатки моей воли.

Его слова эхом бьются о бетонные стены, приобретая в моем сознании тысячи невинных смыслов. Коснуться руки? Лица? Протянуть ладонь через прутья в жесте какого-то безумного примирения? Я смотрю на него, на его хищный разворот плеч и свободные от стали запястья, и в моей голове все еще живет надежда на человечность.

Но Демитрий издает звук, похожий на сдавленный стон — низкий, утробный, животный. Мое непонимание, моя вопиющая невинность действуют на него как бензин, брошенный в открытое пламя. Его глаза темнеют, превращаясь в две бездонные воронки, в которых засасывает остатки моего здравого смысла. Он делает шаг вплотную к решетке, так что ткань его тюремных брюк натягивается на массивном, каменном выступе в паху.

— Ты не поняла, маленькая отличница, — его голос падает до интимного шепота, пропитывая воздух грязью. — Мне не нужны твои нежные поглаживания по щеке. Я хочу, чтобы ты просунула свою тонкую, дрожащую руку сквозь эти прутья. Я хочу, чтобы ты расстегнула мою ширинку и выпустила мой член наружу. Он сейчас твердый, как сталь этих решеток, и пульсирует от одной мысли о том, как твоя неопытная ладонь сожмет его.

Я чувствую, как по ногам пробегает невыносимый жар. Воздух в шлюзе становится настолько плотным, что его можно резать ножом. Внизу живота рождается странное, пугающее давление.

— Ты будешь медленно водить своей ладонью по коже, чувствуя каждую вену, чувствуя, как наливается кровью головка. Ты будешь ласкать мои яйца, пока они не станут тяжелыми, и доводить меня до оргазма так мучительно долго, чтобы я видел, как в твоих глазах умирает последняя искра чистоты.

Несмотря на ужас, мое тело, предавшее меня еще вчера, отзывается на этот грязный монолог. Я чувствую, как между бедрами становится влажно и липко, как соски трутся о грубую ткань блузки, и эта физиологическая реакция вызывает во мне больше тошноты, чем его слова.

— Вы... вы действительно сумасшедший, — выдавливаю я, глотая слезы. — Вы больной псих, если думаете, что я сделаю это. Этого не будет. Никогда.

Демитрий лишь хмыкает, и в этом звуке нет ни капли обиды — только ледяная уверенность хозяина положения. Он медленно переводит взгляд за мою спину, туда, где в темноте шлюза за электрическим барьером мечется силуэт профессора.

— Это не сделка, Катерина. И даже не просьба. Это мой приказ.

Я оборачиваюсь и вскрикиваю, прижимая ладонь к губам. На лысине профессора, прямо посередине лба, пляшет маленькая, ярко-красная точка лазерного прицела. Откуда-то из темноты верхних ярусов, где затаились купленные Демитрием стрелки, за профессором следит смерть, а он даже не знает этого!

— Нет... пожалуйста, не надо! — я разворачиваюсь к Демитрию, умоляюще протягивая руки. — Не убивайте его! Он старый человек, он не виноват, что он такой...

— Он привел тебя сюда как приманку, — обрывает меня Демитрий, и его голос звучит как приговор. — Он продал тебя за возможность написать главу в своей книжонке. Неужели ты не хочешь, чтобы я вышиб ему мозги прямо сейчас? Это было бы справедливо. Одна пуля — и твое разочарование в мужчинах станет окончательным.

— Умоляю, — я сползаю по стене, рыдая. — Пожалуйста, остановитесь...

— Ты знаешь, что нужно делать, Катерина, — усмехается он, — Не заставляй меня считать до трех.

—Не делайте этого, он не заслужил смерти, он просто...

— Раз, — начинает он считать, и его голос лишен всяких эмоций.

Это механический отсчет палача. Красная точка на лбу профессора замирает.

— Демитрий, пожалуйста!

— Два, — он делает полшага назад от решетки, его рука ложится на ширинку, подчеркивая его возбуждение.

Его взгляд прикован к моим глазам, он пьет мои слезы, наслаждаясь своей властью над жизнью и смертью.

Я буквально чувствую, как палец стрелка где-то там, наверху, начинает выбирать ход спускового крючка.

— Тр... — его губы начинают формировать последний слог.

— Хорошо! — вскрикиваю я, захлебываясь собственным криком и унижением. — Хорошо... я сделаю это... я коснусь тебя! Только не убивайте его!

Демитрий мгновенно замолкает. Лазерная точка исчезает со лба профессора. В камере воцаряется тишина, нарушаемая только моим судорожным дыханием. Демитрий снова подходит к решетке вплотную. В его глазах полыхает торжествующее пламя.

— Ну же, Катерина, — шепчет он, и я слышу, как он расстегивает молнию на своих брюках. — Твое время пошло. Иди ко мне.

На трясущихся, ватных ногах я делаю шаг к решетке. Я встаю прямо напротив него, перекрывая собой обзор для профессора. Хотя матовое стекло электрического барьера и так превращает все за его пределами в размытые тени, мне кажется, что весь мир сейчас смотрит на мой позор. Я продолжаю беззвучно плакать, слезы обжигают щеки, застилая глаза соленой пеленой.

Демитрий протягивает свою огромную, покрытую темными татуировками ладонь сквозь прутья. Когда его пальцы касаются моей щеки, чтобы смахнуть слезу, я шугаюсь, дергаясь назад, словно от удара током.

— Тише, маленькая отличница, — его голос звучит пугающе нежно, но в этой нежности я чувствую острые клыки. — Не бойся. Я не причиню тебе боли, если ты будешь послушной. Я всему тебя научу. Ты ведь любишь учиться, верно?

Я возвращаюсь к решетке, потому что знаю: красная точка может вернуться в любой момент. Я — заложница его похоти, и цена моей строптивости — жизнь человека, который меня предал. Демитрий наслаждается моим унижением, он пьет мой страх, и я чувствую, как его возбуждение передается мне через этот густой, наэлектризованный воздух.

— Просунь руки, Катерина, — командует он. — Стяни с меня эту робу. Сделай это медленно.

Я повинуюсь. Мои пальцы, тонкие и бледные, проникают за стальные прутья. Я касаюсь грубой ткани его штанов, чувствуя под ней жар его тела. Я стягиваю робу вниз, обнажая темные боксеры, которые едва сдерживают его рвущуюся наружу плоть. Мои руки дрожат так сильно, что я едва попадаю по ткани, но он не торопит меня. Он просто смотрит мне в глаза, забирая мою волю, по капле высасывая из меня остатки самообладания.

— А теперь... — его голос становится ниже, вибрируя в самом моем естестве. — Коснись моего члена через ткань. Прямо здесь. Сожми его, Катерина. Почувствуй, как он пульсирует ради тебя.

Я закрываю глаза и протягиваю руку. Моя ладонь ложится на его пах. Под тонкими боксерами я чувствую нечто невероятно твердое, горячее и живое. Его член такой огромный, что я едва могу обхватить его пальцами. Я сжимаю его, как он приказал, и слышу, как Демитрий глубоко, прерывисто вздыхает. Этот звук заставляет мои собственные колени подогнуться. Внутри меня, там, где раньше была лишь стерильная пустота отличницы, разливается позорный, липкий жар. Мое тело, вопреки моему разуму, предательски откликается на эту близость, на этот запретный, грязный контакт.

— Хорошо, — шепчет он, наклоняясь так близко, что я чувствую его горячее дыхание на своих губах. — Очень хорошо. А теперь достань его. Просунь пальцы под резинку боксеров и вытащи его наружу. Я хочу, чтобы ты видела, что ты со мной делаешь.

Я задыхаюсь от его слов, но мои руки действуют словно сами по себе. Я цепляю край резинки и медленно, мучительно долго высвобождаю его плоть. Когда его голый член наконец вырывается на свободу, представая перед моим взором во всей своей пугающей мощи, я замираю. Он темно-багровый, с натянутой до предела кожей и вздувшимися венами, ведущими к тяжелым, плотным яйцам. Его размеры кажутся мне чем-то запредельным, невозможным. Я смотрю на эту пульсирующую гору мышц и чувствую, как во рту мгновенно пересыхает. Я невольно давлюсь слюной, не в силах отвести взгляд от того, что сейчас станет моим единственным миром.

— Обхвати его и сожми посильнее. — хриплый, надломленный голос Демитрийа ввинчивается мне в уши, заставляя внутренности скручиваться в тугой узел. — Ты же чувствуешь, какой он твердый? Он такой только из-за тебя. Из-за твоего страха, из-за твоих слез и того, как ты сейчас жадно его разглядываешь. Двигай рукой, маленькая отличница. Вверх, до самой головки, и вниз, к самому основанию.

Я подчиняюсь. Я больше не принадлежу себе. Мои пальцы смыкаются на стволе его члена, и я начинаю это медленное, позорное движение. Текстура его кожи — гладкая, горячая, почти обжигающая — заставляет меня содрогнуться. Я чувствую каждую вену, каждый бугорок под пальцами, и это знание о его теле впечатывается в мою память каленым железом. Я смотрю только на то, что делают мои руки, я словно завороженная слежу за тем, как моя белая кожа контрастирует с его темной, багровой плотью.

— Да... вот так, — он издает утробный рык, и я слышу, как его кандалы, валяющиеся на полу, звенят от того, что он напрягается всем телом, вжимаясь в решетку. — А теперь вторую руку, Катерина. Просунь ее ниже. Найди мои яйца. Коснись их, почувствуй, какие они тяжелые и полные. Сожми их нежно, пока ты продолжаешь дрочить мне.

Я действую как в трансе. Моя левая рука проскальзывает сквозь холодные прутья и находит его мошонку. Она горячая, кожа на ней тонкая и нежная, и я чувствую, как там, внутри, пульсирует сама жизнь, готовая вырваться наружу. Это сочетание твердости его ствола и уязвимой тяжести яиц вызывает во мне ответный всплеск позорного, грязного возбуждения. Внизу живота становится так мокро и жарко, что я едва удерживаюсь на ногах. Я чувствую, как мои соски трутся о грубую ткань лифчика, причиняя почти болезненное удовольствие, и этот потайной огонь выжигает остатки моей гордости.

Я не могу оторвать взгляд от его члена. Я вижу, как на самой вершине, из узкой щелочки, начинает проступать прозрачная, липкая капля смазки. Я невольно облизываю пересохшие губы, чувствуя на них вкус собственной соли и его присутствия. Демитрий видит это. Он не спускает с меня глаз, он буквально выпивает мою волю, заставляя меня двигать руками быстрее, ритмичнее.

— Тебе нравится, да? — его шепот подобен удару тока. — Тебе нравится чувствовать, как я поддаюсь твоим рукам? Нравится видеть, какой я грязный и настоящий прямо перед тобой? Скажи мне, Катерина. Нравится?

Темп моих движений ускоряется. Я чувствую, как его член становится еще больше, еще тверже, как он начинает дергаться в моей ладони, предвещая скорую разрядку. Я задыхаюсь, мои слезы смешиваются с испариной на лбу, и в этом хаосе ощущений я теряю связь с реальностью.

— Да... — выдыхаю я, не успев подумать, не успев возвести баррикады разума.

Это «да» вылетает из самой глубины моего возбужденного, сломленного естества.

— Тогда смотри! Смотри, как я кончаю ради тебя! — Демитрий резко подается вперед, его пальцы впиваются в сталь решетки так, что белеют суставы.

Его тело выгибается в мощной, животной судороге. Я чувствую, как его член совершает несколько резких, неистовых толчков в моей руке, и в следующий миг горячая, густая струя спермы выплескивается наружу. Она обжигает мои пальцы, пачкая ладонь и тыльную сторону кисти, заплескивая прутья решетки и край моего рукава. Он кончает долго, мучительно, его оргазм кажется бесконечным взрывом, который сотрясает все пространство между нами.

Я заливаюсь густой, багровой краской, глядя на липкую белизну на своей коже. Я стою, не в силах убрать руки, ощущая, как его плоть медленно обмякает в моем захвате, но аромат его семени — терпкий, тяжелый, первобытный — заполняет все мое сознание, закрепляя мое падение.

Глава 8. Демитрий

Я стою, тяжело и рвано дыша, упираясь лбом в холодную сталь решетки. Мои легкие горят, а в висках молотит тяжелый, первобытный пульс. Оргазм выпотрошил меня, оставив после себя лишь звенящую пустоту и сладкую, липкую тяжесть внизу живота. Мой член, все еще полужесткий и горячий, медленно остывает в воздухе, который теперь насквозь пропитан запахом моего семени и ее страха. Я чувствую, как капли моей спермы медленно стекают по прутьям, смешиваясь с ее слезами, которые она продолжает лить в безмолвном ужасе.

— Хорошая девочка, Катерина... — хриплю я, и мой голос звучит как треск разламываемого льда. — Ты справилась лучше, чем любая шлюха, которую я покупал за миллионы. Твои руки... они созданы для того, чтобы сжимать мою плоть.

Я открываю глаза и смотрю на нее сквозь решетку. Она выглядит жалко и прекрасно одновременно. Растрепанная, с пылающим лицом и широко распахнутыми глазами, в которых плещется осознание собственного падения. Она смотрит на свои ладони, перепачканные моей густой, белой спермой, и ее начинает трясти. Крупная, неуправляемая дрожь бьет ее тело, и из горла вырывается первый, захлебывающийся всхлип. У нее начинается истерика — предсказуемая, чистая, как и все в ней.

— Отойдите... пожалуйста, отойдите... — лепечет она, пытаясь вытереть руки о свой дорогой пиджак, но только размазывает мою грязь по ткани. — Что я сделала... Боже, что я сделала...

— Не прикидывайся, Катерина, — я обрываю ее плач ледяным, резким тоном, и она замирает, глядя на меня с ужасом. — Хватит строить из себя невинную жертву. Ты стояла здесь, и дрочила мне с таким усердием, будто от этого зависела твоя жизнь. И дело не только в профессоре. Твои зрачки расширены не от страха, а от того, что ты сама была на грани. Я видел, как ты облизывала губы. Я чувствовал, как твое дыхание обжигало мою кожу.

Я подаюсь вперед, вплотную к прутьям, наслаждаясь тем, как она пытается отпрянуть.

— Скажи мне правду, маленькая отличница. Ты ведь сама кончила, пока твои пальцы ласкали мои яйца, не так ли? Ты почувствовала этот жар между своих ног, эту липкую влагу, которая сейчас пропитывает твое белье. Твое тело кричит о том, как сильно оно хочет меня, пока твой мозг пытается молиться своим дохлым богам.

— Нет! Это неправда! Вы монстр! Вы просто больной ублюдок! — она вскрикивает, и в ее голосе столько боли и ненависти, что я почти чувствую их на вкус.

Она делает резкое движение назад, собираясь отступить во тьму коридора, подальше от этой клетки и моего голоса. Она хочет сбежать, смыть с себя запах моего оргазма, запереться в своей ванной и притвориться, что этого дня никогда не было.

Но я не даю ей этой возможности.

Я молниеносно выбрасываю руку сквозь решетку и стальным хватом перехватываю ее за запястье. Мои пальцы впиваются прямо в ту кожу, где еще не обсохла моя сперма. Я дергаю ее на себя, прижимая ее руку к холодному металлу. Она вскрикивает, пытается вырваться, но я держу крепко, фиксируя ее взгляд на нашем соприкосновении. Теперь мы связаны окончательно — грязью, похотью и моим семенем, которое засыхает на ее коже, клеймя ее как мою собственность. Она смотрит на свою захваченную руку, на мои пальцы, сжимающие ее плоть, и я вижу, как ее воля окончательно рассыпается в прах.

Я продолжаю сжимать ее запястье, чувствуя, как под моей ладонью отчаянно бьется пульс — быстрый, рваный, как у загнанной в угол твари. Мои пальцы размазывают остатки моей спермы по ее нежной коже, втирая клеймо моего оргазма в ее плоть. Катеринадышит так тяжело, что ее грудь едва не разрывает тонкую ткань блузки, а в глазах плещется такой коктейль из ужаса и первобытного, неосознанного возбуждения, что я едва сдерживаюсь, чтобы не вырвать решетку с мясом.

— Посмотри на меня, — шепчу я, и мой голос вибрирует от остаточного напряжения в паху. — Если ты и дальше будешь такой послушной девочкой, если научишься принимать свою тьму так же покорно, как приняла мой член сегодня... в следующий раз, мы обязательно поменяемся местами. Тогда наступит твоя очередь содрогаться.

Она всхлипывает, пытаясь отвернуться, но я держу крепко. Я хочу, чтобы она представила это. Хочу, чтобы ее чистый, невинный мозг заполнили образы ее собственного осквернения.

— Скажи мне, Катерина... о чем ты будешь мечтать сегодня ночью в своей пустой постели? — я подаюсь еще ближе, так что наши лица разделяют лишь сантиметры и стальной прут. — Что, как ты думаешь, тебе понравится больше всего? Может быть, ты хочешь почувствовать, как я буду грубо и бесцеремонно трахать тебя своими пальцами, вгоняя их в твою тесную, неразработанную щель, пока ты не начнешь молить о пощаде? Или ты предпочтешь захлебываться в крике, когда ты наконец кончишь от моего языка, пока я буду вылизывать твой клитор до крови?

Она издает звук, похожий на стон пополам с рыданием, и я вижу, как ее бедра непроизвольно сжимаются. Я чувствую запах ее возбуждения — острый, мускусный, он смешивается с ароматом моего семени, создавая симфонию нашего общего падения.

— А может быть, — я понижаю голос до едва различимого, порочного рокота, — ты сразу хочешь самого главного? Хочешь, чтобы я вошел в тебя одним резким толчком, разрывая твою девственную плеву, и начал кромсать тебя изнутри своим членом? Чтобы я вытрахал из тебя всю эту напускную праведность, пока ты не превратишься в скулящий кусок мяса под моими яйцами?

Ее реакция — это шедевр. Она замирает, ее рот приоткрывается, и я вижу, как она невольно сглатывает, визуализируя каждое мое слово. Она уничтожена. Она раздавлена собственной физиологией, которая жаждет той боли и того удовольствия, о которых я говорю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я хмыкаю, видя ее полное, абсолютное замешательство. На сегодня достаточно. Я посеял в ней семена, которые прорастут черными цветами к нашей следующей встрече.

— Подумай об этом, Катерина, — я резко разжимаю пальцы, отпуская ее руку. — Хорошенько подумай. Потому что пока ты еще не заслужила моего ответа на свой главный вопрос. Ты только начала свой путь в мою бездну.

Я отворачиваюсь от нее, не удостаивая больше ни единым взглядом. Спокойно, почти буднично я подтягиваю штаны, застегиваю ширинку и скрываю свой все еще полужесткий член под грубой тканью робы. Я не смотрю на ее слезы, не смотрю на то, как она судорожно прижимает испачканную руку к груди. Я просто ухожу вглубь своей камеры, растворяясь в тенях, оставляя ее одну в этом кроваво-красном мареве сирен и разрушенной жизни.

Глава 9. Катерина

Я стою посреди тесного жилого бокса, и тишина этого стерильного помещения давит на барабанные перепонки сильнее, чем вой сирен. Мои руки, которые я оттирала в душе почти час, до сих пор кажутся мне чужими, покрытыми невидимым слоем его семени. Кожа на ладонях горит, содранная жесткой мочалкой, но запах Демитрия — этот терпкий, мускусный аромат металла и мужской плоти — будто впитался в мои поры, просочился в саму кровь.

Сегодня я пропустила интервью. Я просто не смогла. После того, что случилось вчера в этом багровом аду шлюза, после того, как мои пальцы сжимали его горячий, пульсирующий член, а его сперма обжигала мою кожу, я не нашла в себе сил даже встать с кровати утром. Я пыталась уехать. Я умоляла начальника охраны, я кричала на профессора, требуя машину до ближайшего аэропорта, но «Спектр-7» не отпускает своих жертв так просто. Это особая тюрьма, затерянная в арктической пустоте, — здесь нельзя приезжать или уезжать, когда тебе вздумается. Логистика подчинена строгому графику вертолетов, и я заперта здесь на семь дней, как в бетонном гробу.

Мне осталось потерпеть совсем немного. Всего несколько суток в этом жилом блоке, где стены пахнут хлоркой и безнадежностью. Я сижу на краю узкой койки, обхватив себя руками, и чувствую, как меня колотит крупная, лихорадочная дрожь. Главное, что я больше никогда не увижу Демитрия. Я не вернусь в сектор «Зеро». Я не позволю ему снова коснуться моей воли, не позволю его грязным словам проникать в мой разум и заставлять мое тело предавать меня.

Но даже здесь, за несколькими бронированными дверями, я чувствую его присутствие. Это самое страшное — я больше не чувствую себя собой. Я чувствую себя грязной, оскверненной его ладонями и его оргазмом, который я спровоцировала своими неопытными руками. И в то же время... глубоко внутри, там, где живет самая порочная и темная часть моей души, я чувствую эту жгучую, невыносимую нужду в нем. Мое тело ноет, требуя той жесткости, о которой он шептал мне через решетку. Я ненавижу себя за то, что мои бедра до сих пор влажные от воспоминаний о том, как его член дергался в моей ладони. Я одновременно хочу убежать на край света и вернуться к его клетке, чтобы он закончил то, что начал, — чтобы он действительно разорвал меня на части, выжигая это позорное томление. Я заперта в этом жилом боксе, в этой тюрьме, и в собственном теле, которое теперь принадлежит ему больше, чем мне самой.

Я ворочаюсь на узкой, жесткой койке, и простыни кажутся мне наждачной бумагой, которая сдирает кожу при каждом движении. В голове — мутный рой из обрывков его фраз и лязга тюремных засовов. Сон не идет, он застыл где-то на границе моего сознания, пугая своей темнотой. Я сажусь в темноте, тяжело дыша, и протягиваю руку к тумбочке. Там стоит кружка с травяным чаем, который мне принесли на ужин. Он уже остыл, пахнет чем-то горьким и аптечным, но я жадно пью его, надеясь, что он успокоит этот лихорадочный огонь в моей крови.

После нескольких глотков реальность начинает плыть. Веки тяжелеют, тело наливается свинцом, и я проваливаюсь в забытье, которое больше похоже на глубокий, вязкий транс, чем на обычный отдых.

Мир вокруг меня меняется. Я все еще лежу в своей комнате в жилом боксе, но воздух здесь стал другим — густым, горячим, пропитанным тем самым запахом металла и мускуса, который преследует меня. Я ощущаю это кожей, каждой клеточкой своего тела. В этой зыбкой полудреме я чувствую, как чьи-то руки касаются моего лица. Это не нежные прикосновения — ладони грубые, мозолистые, покрытые сложным узором татуировок, которые я видела сквозь решетку.

Его пальцы медленно очерчивают контур моих губ, заставляя их невольно приоткрыться. Затем они спускаются ниже, к подбородку, к шее, оставляя за собой след из обжигающего холода и невыносимого жара. Я понимаю, что это сон. Мой собственный разум играет со мной в эту грязную игру, материализуя мои самые потаенные страхи и желания. Демитрий не может быть здесь, он заперт в секторе «Зеро», под охраной и током. Это лишь мой бред, рожденный унижением и скрытой похотью.

— Ты не пришла сегодня на наше свидание, Катерина, — раздается его голос прямо у моего уха. Этот тихий, ровный рокот заставляет мой позвоночник превратиться в вибрирующую струну. — Ты заставила меня ждать. Но я не обидчив. Я пришел сам. И я принес тебе подарок.

Я хочу закричать, хочу проснуться, но мое тело парализовано этим трансом. Я лишь наблюдаю, как его темный силуэт нависает надо мной. В моем сне он не скован, он властен и свободен. Я чувствую, как матрас прогибается под его весом, когда он садится на край постели. Это ощущение настолько реально, что я почти верю в его физическое присутствие. Гнет его тяжелого тела, скрип койки, звук его дыхания — все это сплетается в самую лучшую, самую запретную фантазию, о которой никто и никогда не узнает.

Мой разум сдается. Если это сон, то я хочу допить этот яд до конца. Я позволяю этим воображаемым рукам скользить по моему телу, я позволяю этому призраку Градова клеймить меня в тишине моей комнаты, погружаясь в пучину осквернения, которую я сама для себя создала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10. Демитрий +18

Моя маленькая отличница спит, погруженная в душный морок своего травяного чая, и даже не подозревает, насколько тонка грань между ее кошмаром и моей реальностью. Она думает, что это сон — удобная, спасительная иллюзия, которая позволит ей завтра утром оправдать дрожь в коленях и влажность между бедер. Но я более чем реален. Я — тот самый живой ужас, который дышит ей в затылок, пока она пытается спрятаться в складках своего стерильного сознания.

Я медленно провожу кончиками пальцев по ее лицу. Кожа нежная, как лепесток, и горячая от лихорадочного сна. Я смотрю на ее приоткрытые губы и ловлю себя на мысли, что почти реально скучал по ней сегодня. Эта тишина в секторе «Зеро» без ее испуганных глаз и надломленного голоса была слишком пустой, слишком пресной. Я не думал, что она окажется такой обидчивой, что вчерашняя порция моей спермы на ее руках заставит ее забиться в эту щель. Но если моя милая отличница так жаждет моего внимания, если она спровоцировала меня своим отсутствием — она его получит. В полной мере. До самого дна.

Я бесшумно откидываю край ее простыни. Она вздрагивает во сне, но не просыпается, скованная трансом, который я купил у медперсонала вместе с ее покоем. Я нависаю над ней, чувствуя, как мой собственный член снова наливается тяжестью, требуя своей доли власти над этим хрупким телом. Я хочу, чтобы ей было так же хорошо, как было мне вчера, когда ее пальцы сжимали мою плоть. Только поэтому я здесь. Чтобы разрушить ее последнюю линию обороны.

Я прижимаюсь губами к ее шее, прямо там, где бьется ее сумасшедший пульс. Мой язык скользит по нежной коже, пробуя на вкус соль ее страха и сладость ее юности. Я спускаюсь ниже, к ключицам, вгрызаясь в них неглубокими, клеймящими укусами, оставляя после себя багровые метки, которые не исчезнут к утру. Мои ладони ложатся на ее плечи, прижимая ее к матрасу, пока я вдыхаю аромат ее волос, смешанный с запахом моего недавнего оргазма, который все еще мерещится мне на ее коже.

Она стонет во сне, и этот звук — смесь протеста и животной тяги — заводит меня сильнее, чем любая открытая провокация. Я чувствую, как ее тело под моими руками начинает непроизвольно выгибаться навстречу моему жару. Я здесь, Катерина. Я — твой личный дьявол, и сегодня я научу тебя, как по-настоящему содрогаться от удовольствия, которое ты так отчаянно пытаешься назвать грязью.

Я спускаюсь ниже, и каждый мой вдох пропитан ее ароматом — чистым, девичьим, едва тронутым испариной ее тяжелого транса. Мои пальцы цепляют тонкие лямки ее майки, и я медленно, с каким-то садистским наслаждением, стягиваю их вниз, обнажая ее плечи и грудь. Как бы сильно я ни хотел сейчас обхватить губами ее затвердевший, зовущий сосок, времени на долгие прелюдии почти нет. Охрана куплена, но риск — это специя, которую нельзя передозировать. Однако я здесь для ее удовольствия, а оно начинается с этой нежной, нетронутой плоти.

Я все же позволяю себе эту слабость. Мои ладони, привыкшие сжимать сталь и чужие горла, теперь накрывают ее обнаженную грудь. Я мну ее с жадностью, чувствуя под пальцами невыносимую мягкость и жар. Ее соски стоят торчком, твердые и острые, как два немых упрека моей похоти. Я резко дергаю за один из них, прикусывая кожу, и слышу, как из ее горла вырывается первый настоящий стон — глубокий, надрывный, полный той боли, которая мгновенно превращается в удовольствие.

Я обвожу ее соски языком, смакуя их форму, заставляя ее содрогаться под моим весом. Я прикусываю их снова и снова, заставляя ее выгибаться дугой, пока сам не начинаю глухо стонать от нехватки времени и того давления, что распирает мои штаны. Мой член пульсирует, требуя своего, но сегодня я — лишь инструмент ее падения.

Я продолжаю свою влажную дорожку поцелуев, спускаясь к животу. Мой язык оставляет за собой горячий след на ее бледной коже. Она тяжело дышит, ее живот судорожно втягивается при каждом моем движении. И вот я наконец оказываюсь между ее бедер. На ней надеты белые хлопковые трусики с маленьким, нелепо милым бантиком посередине. Эта деталь, этот символ ее инфантильной чистоты вызывает во мне лишь утробный, животный рык. Я хочу сорвать их, уничтожить эту преграду, но сначала я должен пометить территорию.

Я хватаю ее за бедра, мои пальцы впиваются в мягкую плоть, оставляя багровые отметины. С огромной жадностью я начинаю целовать каждый миллиметр ее кожи. Я клеймлю ее внутреннюю сторону бедер, там, где кожа самая тонкая и чувствительная. Я вгрызаюсь в нее, оставляя засосы, которые завтра будут напоминать ей о том, что «сон» был слишком осязаемым. Я чувствую, как она начинает дрожать под моими руками, как ее ноги непроизвольно раздвигаются шире, приглашая меня в святая святых, которую я намерен осквернить этой ночью.

Я все еще оставляю глубокие, багровые засосы на ее нежной внутренней стороне бедра, чувствуя, как она содрогается под натиском моих губ, когда мой большой палец находит ее клитор поверх тонкой хлопковой ткани. Я начинаю медленно и планомерно втирать этот белый хлопок в ее плоть, описывая тесные круги и ощущая, как под моими движениями ткань становится все более влажной и горячей. Я усиливаю давление, заставляя бугорок ее наслаждения пульсировать навстречу моему пальцу, и слышу, как ее дыхание сбивается на рваный, захлебывающийся ритм. Мой палец скользит по набухшему выступу, то замирая, то резко увеличивая скорость, пока я не чувствую, что она готова взорваться от одного лишь этого трения. Я буквально вминаю ее в матрас, заставляя ее таз непроизвольно выгибаться навстречу этой пытке, и смакую то, как она, даже пребывая в трансе, отчаянно ищет большего.

Наконец, я срываюсь. Одним резким, нетерпеливым движением я отодвигаю край ее трусиков в сторону, обнажая ее святыню. Она идеальна — розовая, влажная и блестящая от ее собственного желания, которое она так яростно отрицала при свете дня. Я не намерен на этом останавливаться. Я склоняюсь ниже, и жар, исходящий от нее, ударяет мне в лицо, смешиваясь с ароматом ее возбуждения. Мой язык медленно и влажно проходится по всей длине ее половых губ, пробуя на вкус каждую каплю ее сока, который стекает мне на подбородок. Я нахожу ее клитор, теперь полностью открытый и беззащитный, и накрываю его губами, начиная втягивать его внутрь с такой силой, что она издает животный, хриплый вскрик. Я вылизываю ее всю, проходя языком по самым чувствительным складкам, раздвигая их и погружаясь глубже, в самую гущу ее влажного жара. Я сосу ее клитор, прикусывая его зубами, и чувствую, как она начинает метаться по кровати, теряя связь с реальностью. Мой язык работает ритмично и грубо, я давлю на нее, заставляя ее содрогаться от каждого движения, пока сам изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не запустить в нее свои пальцы и не разорвать ее изнутри. Я буквально выпиваю ее наслаждение, чувствуя, как ее мышцы пульсируют против моего лица, и этот вкус — вкус ее капитуляции — пьянит меня сильнее любого наркотика. Я продолжаю истязать ее клитор языком, увеличивая темп, пока она не начинает скулить, вцепляясь пальцами в мои волосы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она стонет так громко, что этот звук заполняет все пространство бокса, когда я начинаю чередовать силу своего языка и жесткое давление большого пальца на ее клитор. Я наношу резкие, хлесткие удары языком по самой верхушке ее наслаждения, тут же сменяя их глубоким, круговым вращением большого пальца, которое буквально ввинчивает ее в постель. Каждое мое движение вырывает из ее груди новый, все более грязный и откровенный стон, превращая ее молитвы в мольбы о разрядке. Я чувствую, как ее бедра сжимают мою голову, пытаясь удержать этот источник невыносимого удовольствия, пока мой палец продолжает методично и грубо стирать ее волю в порошок. Она задыхается, ее тело выгибается дугой, а стоны переходят в хриплый, прерывистый вой, когда я нахожу идеальный ритм между влажностью языка и жесткостью кожи.

И вот она наконец кончает от моего языка. Ее тело сводит мощнейшая судорога, мышцы ее бедер каменеют, и она начинает содрогаться в затяжном, мучительном оргазме, который выплескивает ее соки мне на лицо. Я продолжаю нещадно сосать ее клитор, даже когда она начинает биться под моими губами, заставляя ее оргазм длиться бесконечно долго, вытягивая из нее последние силы. В этот момент пика, когда ее сознание окончательно рассыпается, она выдыхает, почти выкрикивает мое имя: «Демитрий...»

Я замираю, чувствуя, как она медленно обмякает на простынях, ее дыхание все еще прерывистое и влажное. Ох, моя милая отличница, кто же знал, что ты будешь такой вкусной и лживой. Ты спишь и думаешь, что это был лишь сон, но мое имя на твоих губах и твой вкус на моем языке говорят о том, что теперь ты принадлежишь мне целиком — от своего фальшивого целомудрия до самого дна своей порочной души.

Глава 11. Катерина

Резкий, дребезжащий звук будильника вонзается в мой мозг, вырывая из вязкого, липкого забытья. Я открываю глаза и несколько секунд просто смотрю в серый потолок жилого бокса, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Мое тело кажется налитым свинцом, каждая мышца ноет так, словно я всю ночь занималась тяжелым физическим трудом или пробежала марафон по арктической пустыне. Внизу живота — странная, пульсирующая тяжесть, а между бедрами — пугающая, влажная теплота, которая заставляет меня покраснеть даже в полном одиночестве.

Я сажусь на кровати, чувствуя головокружение. По привычке, привитой мамой еще в глубоком детстве, я тянусь к тумбочке за дневником. «Записывай все, Катерина — говорила она, — только бумага не соврет тебе о том, кто ты есть». Мои пальцы дрожат, когда я вывожу дату. Я пытаюсь сосредоточиться на профессиональных терминах, на анализе вчерашнего срыва, но мысли предательски соскальзывают в пропасть того сна.

Это был самый грязный, самый реалистичный кошмар в моей жизни. Я до сих пор чувствую на своей коже жар его дыхания и фантомную тяжесть его тела. Мне снилось, что Демитрий был здесь. Что его татуированные руки касались меня, а его губы... я непроизвольно сжимаю колени, чувствуя, как лицо обдает жаром. Мое тело предает меня, оно помнит те прикосновения с пугающей отчетливостью, оно отзывается тягучей сладостью на воспоминание о том, как во сне он довел меня до самого края. Это просто химия, просто стресс и действие того чая, пытаюсь убедить я себя. Это не может быть правдой.

В боксе становится невыносимо душно. Мне кажется, что стены до сих пор пропитаны его запахом, и я хочу немедленно охладиться, смыть с себя этот липкий морок. Я резким жестом скидываю с себя простынь, собираясь встать и дойти до душа, но замираю на полуслове, так и не издав ни звука.

На моих бледных бедрах, прямо там, где во сне я чувствовала хватку его пальцев, расцветают отчетливые, налитые багровой синевой пятна. Это не просто синяки — это метки. Глубокие, симметричные следы от сильных мужских пальцев, которые впивались в мою плоть с яростной жадностью. Я смотрю на них, и ледяной ужас сковывает мое дыхание. Я еще ничего не понимаю, мой разум отчаянно цепляется за рациональные объяснения — может быть, я сама сжимала свои ноги в конвульсиях сна? Но форма этих пятен... она слишком правильная. Слишком мужская.

Я провожу пальцами по одному из синяков, и по телу проносится электрический разряд боли и позорного узнавания. Если это был сон, то почему мое тело носит на себе следы его насилия? Почему я чувствую себя так, будто Демитрий Градов действительно был в этой комнате и забрал у меня то, что я так долго хранила в тайне от всего мира?

Этого не может быть. Мой мозг, выдрессированный годами логики и научного подхода, выстраивает баррикады отрицания. Это просто невозможно. Если одно его освобождение от кандалов в камере вызвало такую панику, блокировку всех уровней безопасности и вой сирен, то, как он мог оказаться здесь? Сектор «Зеро» отделен от жилых боксов милями бетона, датчиками движения и бронированными шлюзами. Даже если он купил здесь все, от начальника до последнего надзирателя, он не мог незамеченным пройти сквозь систему. Не мог.

Я вскакиваю с кровати, едва не падая от слабости в коленях, и бегу в крошечную ванную. Мои пальцы дрожат так сильно, что я едва попадаю по выключателю. Резкий свет ламп бьет по глазам, и я впиваюсь взглядом в зеркало.

— Нет... — этот звук больше похож на хрип раненого зверя.

Я оттягиваю ворот майки. На моей бледной шее, прямо над ключицей, темнеет яркий, налитый кровью засос. Еще один — чуть выше, скрытый под волосами. Они выглядят как клейма, как метки зверя, который пировал на моем теле, пока я была во власти дурманящего сна. Паника накрывает меня ледяной волной, перекрывая кислород. Я начинаю задыхаться, хватая ртом сухой, стерильный воздух. Истерика бьется внутри, требуя выхода в крике, но я лишь судорожно сжимаю края раковины.

Он ведь не... он не мог трахнуть меня? Я лихорадочно прокручиваю в голове обрывки сна. Там не было проникновения, там был только его язык, его губы, его пальцы на моих бедрах. Во сне он был пугающе нежным, почти ласковым в своей жестокости, он довел меня до этого позорного, сокрушительного пика... Но синяки на бедрах и эти метки на шее говорят о том, что нежность была лишь прикрытием для его абсолютной власти.

Я срываю с себя одежду, швыряя ее в угол, словно она пропитана ядом, и залетаю в душ. Включаю ледяную воду. Струи бьют по плечам, но я не чувствую холода. Я хватаю жесткую мочалку и начинаю тереть свою кожу, тереть до красноты, до боли, до крови. Я пытаюсь отмыться от этих воспоминаний, от этой липкой грязи, которая теперь кажется мне второй кожей. Но вместе с грязью я чувствую то, что пугает меня больше всего — остатки того безумного, запретного желания, которое он пробудил во мне. Мое тело до сих пор помнит ритм его языка, и эта память заставляет меня ненавидеть себя каждой клеткой.

Если он сделал это только потому, что я его проигнорировала... Если он пробрался в мою крепость, чтобы наказать меня за пропущенное интервью... Что же будет, если я не явлюсь снова? Демитрий Градов не просит и не ждет. Он берет то, что хочет. И если я не приду к нему сегодня в сектор «Зеро», он снова придет ко мне. В следующий раз это не закончится поцелуями на бедрах. В следующий раз он разорвет меня, как и обещал.

До официального разрешения на интервью остается еще долгих два часа, но каждая минута в этом боксе кажется мне пыткой на раскаленной жаровне. Я не могу ждать. Я не могу просто сидеть и смотреть на эти стены, гадая, что из произошедшего было реальностью, а что — плодом моего воспаленного разума. Я должна узнать, что он сделал. Я должна увидеть его глаза и найти в них правду, какой бы грязной и невыносимой она ни была.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не трачу время на привычные сборы, на тщательный макияж или строгую укладку, которая обычно служит мне броней. Мои движения лихорадочны, ломаные. Я натягиваю плотную серую водолазку с высоким горлом — только бы скрыть эти багровые клейма на шее — и офисные брюки. Мне плевать, что волосы еще мокрые и липнут к спине холодными прядями. Мне плевать, что руки все еще мелко дрожат, а организм, измотанный ночным трансом, требует хотя бы глотка кофе. Кофе не поможет залить этот пожар внутри.

Я буквально мчусь по бесконечным, залитым холодным люминесцентным светом коридорам «Спектра-7». Мои шаги гулко отдаются от бетонных стен, преследуя меня, как эхо моего собственного страха. Я прохожу первый пост охраны, второй, третий... Автоматические двери разъезжаются с шипением, которое кажется мне издевательским смехом. Охранники смотрят на меня с безразличием роботов, но мне чудится в их взглядах знание. Знают ли они, что их «заключенный номер один» гуляет по ночам в жилой блок? Или они сами открывали ему двери?

На последнем рубеже, перед тем как тяжелая решетка сектора «Зеро» должна разделиться, я замираю. Мое сердце бьется где-то в горле, мешая дышать. Решетка медленно уходит в паз, и я вижу его.

Демитрий Градов. Он сидит за своим привинченным к полу столом в привычной позе — расслабленный, властный, абсолютно хозяин положения. На его запястьях снова кандалы, но я-то знаю, как легко он их сбрасывает. Стоит мне войти в круг света, как его губы растягиваются в хищной, понимающей ухмылке. Он издевается надо мной одним своим видом.

— Ты сегодня рано, Катерина, — его тихий, ровный голос бьет меня наотмашь. — Неужели соскучилась? Неужели одного раза тебе оказалось мало?

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Я хочу кричать, хочу потребовать объяснений, но страх сковывает челюсти. Я боюсь услышать то, за чем пришла, и он это видит. Он пьет мою слабость, как дорогое вино.

— Тебе понравился мой подарок, милая отличница? — он подается вперед, и в его глазах вспыхивает тот самый темный огонь, который я видела в своем «сне». — Твоя кожа очень нежная. Такая бледная, такая податливая под моими руками. Я уверен, ты осталась довольна нашим внеклассным уроком. Ты ведь так сладко звала меня, когда кончала...

— Что... что ты сделал со мной? — мой шепот срывается, я вцепляюсь в спинку стула, чтобы не упасть. — Что ты сделал?!

Демитрий хмыкает, и этот звук полон ледяного превосходства. Он смотрит на меня так, словно я — вскрытый анатомический атлас.

— Спроси лучше, что я

не

сделал, Катерина, — он делает паузу, смакуя мою агонию. — Но то, что я обязательно сделаю в следующий раз... Поверь мне, девочка, после этого ты спать не будешь.

Глава 12. Демитрий

Я два часа наблюдаю за тем, как моя маленькая отличница превращается в пустую фарфоровую оболочку. После моего признания, после того как я вскрыл ее реальность и вывалил перед ней все подробности ее ночного позора, она сломалась. Катерина не кричала, не бросалась на решетку и не пыталась бежать. Она просто потухла, словно кто-то выключил свет внутри этой хрупкой куклы.

Она села прямо на грязный бетонный пол у самого входа, прислонившись спиной к холодной стене сбоку от меня. Ее взгляд застыл на одной точке где-то в пространстве, абсолютно пустой и безжизненный. Я вижу ее тонкий профиль, бледную кожу, на которой под высоким воротом водолазки я сам оставил багровые метки, и это зрелище вызывает во мне странное, колючее смятение. Я не привык к такой реакции. Всем им нравилось. Каждая сука, которая когда-либо оказывалась в моей постели — по воле или против нее — в конечном итоге захлебывалась в собственном восторге, признавая мою власть. Катерина тоже кончала. Я чувствовал ее соки на своем языке, я слышал ее стоны, я видел, как она выгибалась под моими пальцами. Она просто корчит из себя недотрогу, пытается выстроить стену из этого искусственного оцепенения.

Но ее взгляд... этот мертвый, остекленевший взгляд мне категорически не нравится. Это не та покорность, которой я добивался. Это пустота.

Я пробую прощупать ее, вернуть к жизни привычными методами. Я бросаю в нее словесные нападки, острые и грязные, как заточка в тюремном коридоре. Я описываю в деталях, как она пахла ночью, как дрожали ее бедра, когда я впивался в них зубами. Я перехожу на колкие унижения, высмеивая ее чистоту и ее нелепый дневник. Я даже упоминаю ее отца — ту самую рану, которая всегда кровоточила при малейшем касании. Но ничего. Ноль реакции. Она игнорирует меня так, словно я — лишь шум вентиляции в этой камере. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни одна ресница не шевельнулась.

Она сидит неподвижно, сложив руки на коленях, и эта тишина начинает меня бесить. Я хочу подойти к ней, сорвать эту маску безразличия, заставить ее снова дрожать и плакать — что угодно, лишь бы не видеть эту безжизненную стену. Я уже открываю рот, чтобы снова заговорить с ней, чтобы выплеснуть очередную порцию яда прямо ей в лицо, как тишину сектора «Зеро» разрывает лязг металла.

Системы безопасности начинают оживать. Тяжелые заслонки приходят в движение, гул гидравлики возвещает о том, что время нашего уединенного свидания подошло к концу. Доступы к камере открываются один за другим.

В этот момент Катерина будто отмирает. Жизнь возвращается в ее тело так же внезапно, как и покинула его. Она делает глубокий вдох, ее плечи расправляются, и она медленно, с какой-то механической грацией поднимается на ноги. Она снова надевает свою профессиональную маску, выпрямляя спину и поправляя ворот водолазки. Кукла снова превращается в студентку-психолога, готовую встретить своего профессора, и только я знаю, какая тьма теперь спрятана за ее холодным взглядом.

Мигель вваливается в сектор «Зеро» с опозданием, его лицо лоснится от пота и растерянности. Он замирает, увидев Катерину, которая уже сидит на своем месте, прямая и холодная, как надгробная плита. Его удивление почти комично — он кудахчет что-то о нарушении регламента, о том, что она не должна была приходить сюда без него, но ей абсолютно плевать. Она не удостаивает его даже взглядом, ее внимание приковано к листам в папке, хотя я вижу, что ее пальцы побелели от того, как сильно она сжимает ручку.

— Катерина? Рад, что вы все-таки вернулись и… — профессор усаживается рядом, пытаясь вернуть себе контроль, когда она полностью игнорирует его, но атмосфера в камере пропитана моим превосходством и ее мертвым спокойствием.

Она начинает задавать вопросы. Глупые, стерильные, вылизанные академической цензурой вопросы, которые звучат из ее уст как приговор.

— Демитрий, опишите свои детские воспоминания, связанные с формированием привязанности, — произносит она механическим голосом, не поднимая на меня глаз.

Я молчу. Я смотрю на ее шею, на высокий ворот водолазки, за которым спрятаны следы моих зубов, и тишина между нами становится густой, как несвернувшаяся кровь. Профессор ерзает на стуле, записывая мою «невербальную реакцию», но Катерине, кажется, все равно. Она не ждет ответа. Она просто переходит к следующему пункту своего списка.

— Каковы были ваши мотивы при совершении первой кражи в составе группировки? — она переворачивает страницу, и звук бумаги кажется оглушительным.

— Мои мотивы были прозаичны, отличница, — я наконец подаю голос, и он звучит низко, вибрируя в самом воздухе. — Я хотел иметь все, чего у меня не было. А сейчас я хочу, чтобы ты перестала играть в эту скучную игру.

Она даже не вздрагивает от моей дерзости. Она идет вперед по списку, бесстрастная и пустая, словно я — всего лишь набор данных в ее планшете.

— Существуют ли материальные объекты или жесты внимания, которые вызывают у вас положительный эмоциональный отклик? Например, подарки или знаки признания?

Я хмыкаю, и этот звук полон ядовитого торжества. Она сама дала мне в руки нож, и я не собираюсь медлить. Я подаюсь вперед, кандалы на моих запястьях сухо звенят, и я ловлю ее взгляд, заставляя ее на мгновение замереть.

— Подарки? — я перекатываю это слово на языке, смакуя его. — Все любят подарки, не так ли, Мигель? Это ведь такой важный элемент формирования доверия. Какой твой самый любимый подарок, Катерина? Какой жест внимания заставил твое тело содрогаться от экстаза больше всего?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вижу, как она каменеет. Профессор непонимающе хмурится, переводя взгляд с меня на свою ассистентку, но я не даю ему вставить ни слова.

— Хотя нет, не отвечай, — я медленно, демонстративно провожу языком по своим губам, припоминая вкус ее нежной кожи и ее оргазма. — Я и сам прекрасно знаю ответ.

Я смотрю на ее побледневшее лицо и чувствую, как внутри меня разгорается темное, хищное ликование. Профессор рядом замер с ручкой над планшетом, он выглядит как слепой крот, который не чувствует вони гнили в собственной норе. Я подаюсь вперед, кандалы со скрежетом тянутся по металлической поверхности стола, сокращая расстояние между мной и моей добычей до минимума.

— Знаешь, Мигель, — я не свожу глаз с Катерины, впиваясь в ее зрачки, — ваша ассистентка сегодня крайне чувствительна к теме подарков. Видите, как дрожат ее губы? Ночью она получила нечто особенное. Это был подарок, который оставил след не только в ее памяти, но и на ее бедрах. Такой горячий, пульсирующий презент, который заставил ее выгибаться дугой и скулить, захлебываясь собственным удовольствием.

Я вижу, как она дергается, как ее пальцы судорожно сжимают края папки. Я продолжаю, чеканя каждое слово, делая его грязным, ощутимым, почти осязаемым.

— Представьте себе: тишина комнаты, аромат ее покорности и мой язык, который клеймит ее кожу. Я слизывал ее страх, пока она не начала молить о большем. Это был подарок в виде оргазма, Мигель. Такого мощного, что ее соки до сих пор мерещатся мне на губах. Она ведь так любит учиться, и я преподал ей лучший урок — урок того, как ее тело предает ее идеалы.

Ее глаза наполняются слезами. Я вижу, как они закипают, как первая капля вот-вот сорвется с ресниц, обнажая ее абсолютное отчаяние. Она на грани обрыва, еще секунда — и она превратится в скулящий комок боли прямо здесь, на глазах у своего наставника. Профессор, наконец, замечает неладное. Он хмурится, переводя близорукий взгляд с моих торжествующих глаз на ее восковое лицо.

— Катерина? — его голос звучит тревожно и фальшиво. — Катерина, голубушка, вы в порядке? Вы выглядите... нездоровой. Может быть, нам стоит прерваться? Что этот подонок несет?

Я замираю, ожидая ее краха. Я хочу, чтобы она разрыдалась. Хочу, чтобы она сбежала, подтверждая каждое мое грязное слово своей слабостью.

Но происходит то, чего я не ожидал.

Катерина делает резкий, судорожный вдох, и я буквально слышу, как внутри нее смыкаются стальные челюсти воли. Она не опускает голову. Она не прячет лицо. Напротив, она медленно расправляет плечи, и этот жест кажется мне движением клинка, выходящего из ножен. Она поднимает подбородок, обнажая шею, где под серой тканью водолазки спрятаны мои засосы, и смотрит мне прямо в глаза. В ее взгляде больше нет той пустой куклы, что сидела на полу два часа назад. Теперь там горит чистая, дистиллированная ненависть, смешанная с ядом, который я сам в нее впрыснул.

— Я в полном порядке, Мигель, — ядовито бросает она, и ее голос не дрожит. — Должно быть Демитрию что-то привиделось во сне.

Она не отводит взгляда от моих глаз, словно это вызов на дуэль. Она принимает правила игры. Она признает грязь, но отказывается ею захлебнуться. Ох, милая отличница, ты только что подписала себе приговор.

Глава 13. Катерина

За узкими, забранными в сталь окнами «Спектра-7» погода окончательно портится. Я чувствую, как здание вздрагивает от порывов ледяного ветра, а снежная крупа скрежещет по бронированному стеклу, словно когти зверя, пытающегося прорваться внутрь. В камере сектора «Зеро» стоит удушливая, тяжелая тишина, разбавляемая лишь мерным гулом вентиляции и моим собственным, ставшим опасно коротким дыханием.

Я вымотана. Это второй день моего добровольного ада, второй день работы на износ, когда я пытаюсь завалить себя терминами и графиками, чтобы не слышать эха собственного пульса. Время уже давно перевалило за отбой, но мы все еще здесь, в этом треугольнике безумия. Профессор, чей энтузиазм угас еще пару часов назад, теперь бесформенной грудой сидит на стуле у стены. Его подбородок уперся в грудь, и он мирно дремлет уже часа полтора, выключенный усталостью и монотонностью процесса. Мы остались одни, если не считать спящего старика, чье присутствие сейчас не стоит и ломаного гроша.

У меня в папке еще список вопросов минут на сорок. Рука затекла от письма, но я продолжаю, глядя только в свои записи, чтобы не натыкаться на его обжигающий, препарирующий взгляд.

— Давайте сменим вектор, — мой голос звучит хрипло, я облизываю пересохшие губы, ощущая на них фантомный вкус соли и металла. — Демитрий, расскажите о вашей первой любви. О ком-то, кто пробудил в вас первые зачатки привязанности. Может быть, это была мать? Или подруга детства? Кто-то, кто видел в вас человека до того, как вы стали... этим.

Я поднимаю глаза, ожидая очередную порцию яда или циничного смеха. Но Демитрий молчит. Он сидит неподвижно, изучая меня с такой пугающей внимательностью, будто видит не просто студентку, а каждую трещину в моем фундаменте, каждый рубец, оставленный им вчера ночью. Его взгляд скользит по моему лицу, по шее, скрытой водолазкой, и останавливается на моих зрачках.

— Ты действительно хочешь это знать, Катерина? — его голос звучит пугающе мягко, без тени привычной издевки.

— Это часть исследования, — чеканю я, сжимая ручку так, что пластик жалобно поскрипывает.

Он подается вперед, насколько позволяют кандалы, и я вижу, как в его глазах отражаются багровые лампы сигнализации. Воздух между нами становится таким густым, что его можно резать ножом.

— Моя первая и последняя любовь — это ты, — произносит он ровно, глядя мне прямо в душу. — Я люблю тебя, моя маленькая отличница. За то, как ты ломаешься, за то, как ты лжешь самой себе, и за то, как ты сегодня ночью будешь звать меня снова.

Тишина взрывается. Впервые за все это бесконечное время я чувствую, как внутри меня что-то лопается — тонкая нить здравомыслия или последняя преграда страха. И я начинаю смеяться. Это искренний, громкий, почти истерический смех, который клокочет в моем горле и вырывается наружу, заполняя всю камеру. Я хохочу, запрокинув голову, чувствуя, как слезы — на этот раз не от горя, а от абсурдности этого признания — выступают на глазах. Это звучит как безумие, как финал затянувшейся пытки.

Но даже этот звонкий, надрывный смех не будит профессора. Он продолжает спать у стены, пока его «невинная» ученица заливается хохотом в руках у дьявола, который только что объявил на нее свои права.

Мой смех постепенно затихает, превращаясь в нервную икоту, а затем в тяжелое, прерывистое дыхание. В камере становится невыносимо холодно несмотря на то, что Демитрий сидит всего в паре метров от меня, источая почти осязаемый жар. Его лицо меняется на глазах. Тень привычной насмешки исчезает, сменяясь мрачной, ледяной хмурью. Он выглядит так, будто я не просто посмеялась над его словами, а нанесла ему глубокое, кровавое оскорбление, плюнув в самую суть его существа.

— Что в этом смешного, Катерина? — его голос звучит тише обычного, и от этого низкого рокота у меня по коже бегут мурашки. — Я сказал то, что чувствую. Почему ты смеешься мне в лицо?

Я вытираю выступившие слезы и смотрю на него, чувствуя странный прилив храбрости — ту самую отчаянную смелость, которая приходит к человеку, когда ему уже нечего терять.

— Потому что вы лжете, Демитрий. Или, что еще хуже, вы сами верите в свою ложь, — я откладываю ручку и подаюсь вперед, глядя в его темные, бездонные глаза. — Вы не можете любить. Это физически и психологически невозможно для такого человека, как вы. В детстве, возможно, в вас и была какая-то искра, какая-то способность к привязанности, но вы ее вытравили. Все эти ваши социопатические наклонности, ваша жажда контроля... Поймите, любовь — это уязвимость, это готовность отдать часть себя другому. А вы — хищник. Ваша психика устроена так, что вы видите в людях либо инструменты, либо добычу. Вы не чувствуете сопереживания, не знаете, что такое бескорыстная нежность. Для вас «любить» — значит обладать, сломать и подчинить. Вы перепутали гормональный всплеск и азарт охоты с глубоким чувством. Вы просто не запрограммированы на это, как машина не запрограммирована на слезы.

Он молчит. Это молчание длится вечность, заполняя камеру звоном пустоты. Профессор продолжает сопеть у стены, абсолютно не подозревая, что я только что препарировала монстра живьем. Демитрий не сводит с меня глаз, и я вижу, как на его челюстях перекатываются желваки.

— Если это не любовь, — наконец произносит он, и в его глазах вспыхивает нечто опасное, — то, что же я, по-твоему, чувствую к тебе в этот момент? Зачем я пробрался в твой бокс? Зачем я трачу время на эти разговоры?

Я набираюсь смелости, которой во мне никогда не было, и отвечаю, глядя прямо в это безжалостное лицо:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Власть. Вам нужна только власть. Я для вас — сложная задача, отличница, которую нужно осквернить, чтобы доказать себе, что вы можете разрушить даже самое чистое. Это доминация над слабым, над тем, кто не может дать сдачи. Это ваша болезнь, Демитрий. Ваша патологическая потребность превращать все живое в пепел и называть это «чувствами». Вы хотите видеть, как я ползаю перед вами на коленях, и называете это любовью, чтобы оправдать свою грязь.

Я вижу, как его зрачки расширяются, а дыхание становится тяжелым и неритмичным. Я чувствую, как он начинает злостно, почти яростно возбуждаться от моих слов. Его член, скрытый под робой, явно наливается кровью от этого противостояния.

— Ты думаешь, это я болен? — он шипит, и его кандалы со скрежетом бьются о стол. — Ты перепутала меня с собой, Катерина. Это ты дрожишь от одного моего взгляда. Это ты текла в моих руках, когда я клеймил твое бедро. Твоя болезнь — это твоя скрытая похоть, которую ты прячешь за своими терминами.

— Нет, — я качаю головой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Я предпочту сдохнуть, Демитрий. Я предпочту, чтобы меня застрелили при попытке к бегству, чем действительно захочу такого, как вы. Я никогда не захочу вас как мужчину. Вы для меня — лишь сломанный механизм, который нужно изучить и запереть навсегда.

Вместо того чтобы взорваться гневом, Демитрий вдруг затихает. Гнев в его глазах сменяется чем-то гораздо более пугающим. Он медленно, очень медленно растягивает губы в хитрой, предвкушающей улыбке. Это улыбка игрока, который точно знает, что у него в рукаве козырный туз, а его противник уже проиграл, просто еще не понял этого.

Его хитрая, хищная улыбка разрезает полумрак камеры, словно лезвие бритвы. Я застываю, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как воздух вокруг становится вязким.

— Если я для тебя лишь сломанный механизм и если ты действительно предпочла бы смерть моему прикосновению... — его голос опускается до вкрадчивого шепота, — тогда скажи мне, Катерина, почему ты уже двадцать минут жмешься ко мне и не пытаешься оттолкнуть?

Я замираю. В мозгу воцаряется звенящий ступор. Мои мысли, только что выстроенные в стройные психологические теории, рассыпаются в прах.

— Что... о чем вы говорите? — мой голос срывается на жалкий писк.

Демитрий довольно хмыкает, и этот звук полон утробного торжества. Под столом, скрытым от глаз спящего профессора, я внезапно чувствую нечто, что заставляет мое сердце пропустить удар. Мое бедро плотно прижато к его колену, а его огромная, тяжелая ладонь все это время лежала на моей ноге, прямо у края моей юбки. Я была так увлечена своей речью о его социопатии, так поглощена попыткой защититься словами, что мое тело предательски приняло его близость, не выставив ни одного барьера.

Я дергаюсь, пытаясь отпрянуть, разорвать этот омерзительный контакт, но он реагирует мгновенно. Его пальцы сжимаются на моем бедре с такой силой, что я едва не вскрикиваю. Он прижимает меня к себе еще плотнее, лишая возможности шевельнуться.

— Тсс, — шипит он, и его глаза сверкают первобытным голодом. — Куда же ты, отличница? Тебе ведь было так удобно. Ты сама не заметила, как твое тело выбрало меня. Ты не меня боишься, маленькая лгунья. Ты до смерти боишься себя.

Его ладонь начинает медленно, мучительно плавно скользить вверх по моему бедру. Тонкая ткань колготок не спасает — я чувствую каждый рубец на его коже, каждый татуированный палец, который сантиметр за сантиметром завоевывает мое пространство.

— Ты жаждешь этого, — продолжает он свой ядовитый монолог, — ты жаждешь, чтобы я содрал с тебя эту маску благопристойности. Ты хочешь, чтобы я показал тебе, какая ты на самом деле под этой серой водолазкой. Я могу научить тебя всему. Показать тебе, что твое «нет» — это лишь крик о помощи, мольба о том, чтобы я взял тебя силой и заставил признать правду. Ты хочешь меня, Катерина. Хочешь моего члена внутри себя, хочешь моих яиц на своих бедрах. Ты хочешь захлебнуться во мне.

Его рука скользит все выше, приближаясь к самому паху. Я задыхаюсь. Воздуха не хватает, в ушах шумит кровь, а внизу живота разгорается позорный, липкий пожар. Я изо всех сил пытаюсь не вестись на эту провокацию, пытаюсь вспомнить лекции, мораль, маму... но его пальцы уже у самого края моего белья, едва касаясь влажной ткани. Мои соски каменеют, и я чувствую, как непроизвольно раздвигаю ноги, давая ему больше места.

И вдруг он замирает. Его рука перестает двигаться, он начинает медленно отводить ее назад, словно собираясь совсем лишить меня этого извращенного контакта.

— Ну что же, — шепчет он, издеваясь, — раз я тебе так противен...

В этот момент что-то внутри меня окончательно ломается. Животный инстинкт оказывается сильнее разума. В ужасе от того, что это ощущение прекратится прямо сейчас, я сама дергаюсь ему навстречу. Я подаюсь тазом вперед, буквально насаживаясь на его ладонь, ища опору, ища разрядку в этом хаосе ощущений. Я вжимаюсь в его пальцы, и из моего горла вырывается сдавленный, позорный стон.

Демитрий снова хмыкает — на этот раз в его голосе звучит абсолютная, непоколебимая власть.

— Моя милая отличница, — произносит он, глядя на мое искаженное страстью лицо. — Кажется, мы закончили с теорией.

Глава 14. Демитрий +18

Я смотрю на нее сквозь багровый полумрак камеры и вижу, как она рассыпается на части. Катерина вся раскраснелась, ее кожа пылает, а дыхание стало настолько тяжелым и рваным, что я почти физически ощущаю, как ее легкие горят от нехватки кислорода. Она ошибается, когда в своем наивном академическом бреду заявляет, что я не способен на любовь. Я люблю ее. Просто моя любовь — это не цветы и стихи, это полная аннигиляция ее воли, это выжигание ее личности до основания, пока не останется только голая, первобытная тяга ко мне. Это владение каждой ее мыслью и каждой каплей ее сока.

— Что ты хочешь, чтобы я сейчас сделал, маленькая лгунья? — шепчу я, не сводя глаз с ее расширенных зрачков. — Хочешь, чтобы я просто поласкал тебя, или чтобы я начал трахать тебя своими пальцами прямо здесь, под носом у твоего спящего наставника?

Я не жду ответа. Моя ладонь накрывает ее промежность, и я начинаю с силой втирать тонкий капрон колготок в ее пульсирующую плоть. Я чувствую, как ее трусики уже насквозь пропитались липким, горячим желанием, и это знание заставляет мою кровь закипать. Мой большой палец находит твердый узел ее клитора и начинает методично, грубо расплющивать его через слои ткани, описывая тесные, мучительные круги. Катерина задыхается, она вцепляется пальцами в край стола так, что ее костяшки белеют, и только беззвучно разевает рот, не в силах вымолвить ни слова. Я усиливаю давление, заставляя ее таз непроизвольно дергаться навстречу моей руке, и чувствую, как она буквально плавится под моими пальцами, превращаясь в бесформенную массу чистой похоти.

Я становлюсь еще грубее. Я резко сжимаю ее половые губы через одежду, почти причиняя ей боль, и рычу:

— Мне нужен ответ, Катерина. Скажи это. Скажи, чего ты хочешь, иначе я просто уберу руку и оставлю тебя подыхать от этой нужды.

Она издает надрывный, хриплый стон, ее голова откидывается назад, и я вижу, как на ее шее бьется жилка.

— Пальцы... — выдыхает она, теряя остатки гордости. — Я хочу... твои пальцы. Пожалуйста.

Я хмыкаю, и этот звук полон ядовитого торжества. Грязные слова сами срываются с моих губ, пока я готовлю ее к большему.

— Значит, ты все-таки хочешь, чтобы я трахнул тебя? Хочешь почувствовать, как я буду растягивать твою тесную щелку? Как ты думаешь, сколько моих пальцев поместится в тебе за раз? Один? Или я должен сразу вогнать в тебя два, чтобы ты поняла, насколько ты пуста без меня?

Я просовываю руку под край ее юбки, безжалостно разрывая тонкий капрон колготок. Мои пальцы пробираются под мокрую ткань трусиков, и я наконец касаюсь ее голых, пылающих складок. Она такая горячая, что кажется, я прикасаюсь к открытому пламени. Я медленно провожу кончиками пальцев по всей длине ее входа, дразня ее, но не давая того, чего она так отчаянно просит. Я обвожу ее нежное отверстие, чувствуя, как оно пульсирует и буквально умоляет о вторжении. Мой указательный палец скользит по влажной тропе к клитору, слегка задевая его, и она содрогается всем телом, ее бедра начинают мелко дрожать. Я вхожу кончиком пальца всего на фалангу, тут же выхожу и начинаю массировать ее снаружи, заставляя ее скулить от невыносимого ожидания. Она неразборчиво шепчет что-то, ее пальцы скребут по поверхности стола, а я продолжаю играть с ее плотью, чувствуя, как она вся извивается, пытаясь насадиться на мою ладонь. Я дразню ее, касаясь самого края ее бездны, смакуя ее готовность и ее полный, окончательный крах.

— У нас не самая удачная поза для твоего оргазма, отличница, — произношу я, и мой голос вибрирует от сдерживаемого возбуждения. — Мы сидим слишком далеко друг от друга, а стол мешает мне взять тебя так, как я этого хочу. Тебе придется поработать самой, отличница. Если ты хочешь разрядки, тебе придется самой трахать себя моими пальцами. Давай, Катерина. Двигайся на мне.

И вот тогда, в этой камере, залитой багровым светом, среди воя ветра и храпа профессора, она впервые в реальности выдыхает мое имя, вкладывая в него все свое падение:

— Демитрий... О боже, Демитрий...

Я смотрю, как она извивается, теряя остатки своего человеческого облика, и решаю, что пора забрать ее до конца. Я вхожу в нее сразу двумя пальцами, медленно и неотвратимо раздвигая ее узкие, сопротивляющиеся стенки. Я действую аккуратно, не стремясь разорвать ее сейчас — этот девственный триумф я приберегу для своего члена, когда заставлю ее слизать собственную кровь с моей плоти, пробуя на вкус цену своего грехопадения. Мои пальцы погружаются в ее обжигающее нутро, чувствуя, как мышцы Катерины судорожно пытаются вытолкнуть и одновременно удержать это вторжение. Я разворачиваю ладонь внутри нее, растягивая ее плоть, и этого оказывается достаточно, чтобы моя милая отличница начала содрогаться, кончая мне прямо на пальцы в первой, предварительной вспышке экстаза. Ее соки заливают мою руку, горячие и липкие, подтверждая ее полную капитуляцию под этим старым столом.

— Смотри на меня, Катерина, — хриплю я, заставляя ее поднять затуманенный взгляд. — Смотри, как ты течешь ради монстра.

Я контролирую каждое ее движение, не позволяя ей сорваться в хаотичный ритм. Когда она пытается ускориться, я жестко фиксирую ладонь, заставляя ее саму медленно и мучительно насаживаться на мои пальцы, чувствуя каждый миллиметр их проникновения. Вид того, как эта хрупкая, правильная девочка сама насаживает себя на мою руку, возбуждает меня до кровавого тумана в глазах. Мой член набух до предела, он пульсирует в тесноте робы, и я чувствую, что могу кончить от одного лишь этого зрелища ее позора. Ее рука, ведомая инстинктом, сама тянется вниз, к собственному клитору, чтобы помочь себе достичь очередного финала, и я не останавливаю ее. Я наблюдаю, как ее тонкие пальцы начинают лихорадочно терзать набухший бугорок, пока я продолжаю методично и грубо заполнять ее изнутри своими пальцами. Я вхожу чуть глубже, задевая самую чувствительную точку, и она выгибается дугой, издавая горловой, почти животный звук. Мое дыхание становится тяжелым, я чувствую, как ее влажность пропитывает мой рукав, и это сочетание ее стонов и ее собственной мастурбации перед моими глазами выжигает во мне остатки рассудка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаешь, — я наклоняюсь к самому ее уху, обжигая его своим дыханием, — я даже не знаю, кому сейчас больше завидую. Своим собственным пальцам, которые чувствуют, как твоя тесная дырочка сжимает их в экстазе, или тебе, Катерина. Тебе, потому что ты наконец-то перестала себе лгать и просто позволила мне заставить тебя кончить на меня так сильно, как ты никогда не текла в своих самых грязных снах.

Я продолжаю входить в нее, наращивая темп, чувствуя, как она вся вибрирует от напряжения, и как ее рука работает все быстрее, приближая ее к сокрушительному обрыву.

Я продолжаю терзать ее изнутри, чувствуя, как она достигает самого пика, как ее тело вот-вот взорвется брызгами оргазма на мои пальцы. Но в этот момент реальность разлетается вдребезги.

Неожиданно резкий, утробный удар сотрясает все здание тюрьмы «Спектр-7» снизу доверху. Это не просто взрыв — это звук сокрушительной мощи природы. Земля под ногами вибрирует, бетонные стены стонут от колоссального давления. В ту же секунду свет в камере моргает и гаснет, оставляя нас в вязкой, абсолютной темноте, которую через мгновение разрезает багровый свет аварийных ламп. Начинает выть иная сирена — не та, что объявляет тревогу из-за заключенных, а низкая, вибрирующая, означающая природную катастрофу. Лавина. Многотонная масса снега и льда бьет по объекту, вгрызаясь в его укрепленные стены.

Катерина, так и не успев кончить, с резким, полным боли и шока вскриком подрывается с моих пальцев. Ее тело, только что горевшее от похоти, мгновенно каменеет от ужаса. Она отскакивает от стола, лихорадочно поправляя юбку, ее глаза широко распахнуты, в них плещется первобытный страх. Профессор подрывается со своего стула, едва не падая, его лицо в свете красных ламп кажется восковой маской покойника. Он что-то невнятно кричит, озираясь по сторонам, но его голос тонет в реве сирены и грохоте оседающего снега за пределами сектора.

Я медленно, почти лениво поднимаюсь со своего места. Этот хаос — моя стихия. Мои руки привычным, отточенным движением делают резкий рывок, и стальные кандалы, которые я держал лишь для вида, со звоном опадают на бетонный пол. Я снова свободен. Системы блокировки летят к черту, электроника сходит с ума, открывая двери, которые должны были быть заперты вечно.

Я смотрю на дрожащую Катерину, на ее мокрые бедра и растерзанный вид. Мой член все еще требует крови и плоти, но сейчас у меня другие приоритеты. На объекте воцаряется закон сильнейшего, и этот закон — я.

— Время вышло, маленькая отличница, — произношу я, и мой голос перекрывает вой тревоги. — Нам пора уходить.

Глава 15. Катерина +18

Я стою посреди камеры, и мои ноги подкашиваются не от страха перед лавиной, а от того чудовищного предательства, которое только что совершило мое собственное тело. Между бедрами все еще горит огнем, колготки безнадежно испорчены, а липкая влага холодит кожу, напоминая о каждой секунде, когда я вжималась в его ладонь. Мне страшно и невыносимо стыдно, я чувствую себя грязной, растоптанной, но, когда я поднимаю взгляд на Демитрия, воздух в легких превращается в свинец.

Он стоит напротив, возвышаясь над столом, и в багровых всполохах аварийного света выглядит как оживший кошмар. Его глаза не отрываются от моего лица, в них горит торжество хищника, который точно знает, что добыча уже мертва, просто еще продолжает бежать. Я вижу, как он медленно, с каким-то извращенным наслаждением, подносит к губам свои пальцы — те самые, что мгновение назад были внутри меня. Он слизывает мою влагу, мой позор, глядя мне прямо в душу, и я содрогаюсь от новой, незваной волны возбуждения, которая бьет по нервам. Он делает шаг ко мне, тяжелый и уверенный, и я знаю, что, если он коснется меня сейчас, я окончательно перестану существовать как личность.

Но реальность врывается в этот кокон порока с грохотом металла.

Тяжелые ворота безопасности, блокирующие вход в сектор «Зеро», скрежещут и начинают отъезжать. В коридоре вспыхивают лучи фонарей, ослепляя меня. Сквозь вой сирены и шум оседающего снега в камеру влетает группа охраны. Четверо мужчин в полном боевом снаряжении, с оружием наперевес.

— Всем оставаться на местах! Руки за голову! — орет один из них, направляя дуло автомата прямо в грудь Демитрия.

Двое охранников грубо оттесняют меня и профессора к стене, закрывая нас своими спинами, словно живым щитом. Профессор что-то лепечет, цепляясь за мой локоть, но я не слышу его. Мой взгляд прикован к Градову. Он стоит неподвижно, его кандалы валяются на полу как бесполезный хлам, и от него исходит такая волна ярости и силы, что, кажется, пули просто отскочат от его кожи.

— На колени, Градов! Быстро! — командует старший смены, щелкая предохранителем.

Демитрий не двигается. Он лишь усмехается, и эта ухмылка стоит больше, чем все их оружие. Он не подчиняется, он словно бросает вызов всей системе, которая только что треснула по швам. Один из охранников, взбешенный его высокомерием, делает резкий выпад и с размаху бьет его прикладом в скулу.

Глухой удар плоти о металл разносится по камере. Голова Демитрия дергается в сторону, из рассеченной кожи мгновенно брызжет темная кровь, окрашивая его щеку. Я вскрикиваю, закрывая рот ладонью. В груди все сжимается от дикой, иррациональной боли. Я пытаюсь убедить себя, что это просто моя ранимость, что я просто ненавижу насилие в любом его проявлении, но это ложь. Я до смерти боюсь, что они нажмут на курок. Я не хочу, чтобы он пострадал. Я не хочу видеть его мертвым.

— Пожалуйста... — мой голос срывается в хриплый плач. Я делаю шаг вперед, игнорируя окрик охраны. — Демитрий, пожалуйста, послушайся их! Не надо... просто сделай, что они говорят!

Я почти молю его, мои глаза полны слез и немого ужаса. Он медленно поворачивает голову ко мне. Кровь стекает по его подбородку, капая на воротник, но взгляд остается ясным и пронзительным. Он смотрит на меня так, будто во всей этой камере, среди оружия и сирен, существуем только мы двоих.

— Это только для тебя, Катерина, — произносит он своим ровным, леденящим голосом, в котором слышится обещание скорой расплаты.

И он делает это. Медленно, с высоко поднятой головой, он опускается на колени на холодный бетон, не сводя с меня своего тяжелого, властного взгляда.

Нас грубо выталкивают из камеры. Ладони охранников больно впиваются в мои плечи, заставляя двигаться быстрее, но мои мысли все еще там, в багровом полумраке, где Демитрий стоит на коленях с окровавленным лицом. Я пытаюсь отойти от той удушающей интимности, что была прервана ударом лавины, стряхнуть с себя ощущение его пальцев, но тело предательски горит.

— Живее! Уходим! — рявкает старший смены, толкая профессора в спину. — Здание повреждено по всему восточному крылу, лавина пробила внешний периметр! У нас прорыв!

— Что происходит? Куда вы нас ведете? — голос профессора дрожит, он едва поспевает за нами.

— В безопасную зону «А»! — кричит охранник, перекрывая вой сирены. — Несколько особо опасных из шестого блока уже на свободе, системы блокировки замкнуло, они вырезали пост наблюдения! Мы должны вывести вас, пока сектор «Зеро» окончательно не превратился в бойню!

Демитрий, все еще прижатый к полу, слышит это. Я вижу, как его мышцы вздуваются от напряжения. Он резко дергается, пытаясь вырваться из захвата двоих надзирателей, его глаза горят диким, нечеловеческим светом. Он хочет добраться до меня, я чувствую это каждой клеткой — он не собирается отдавать свою «добычу» на растерзание хаосу. Но его бьют снова, на этот раз электрошокером, и я слышу треск разрядов. Его запирают за решеткой, захлопывая тяжелый стальной засов.

Мы проходим следующий матовый барьер, и как только гермо-дверь начинает со свистом смыкаться, за моей спиной раздаются сухие, частые хлопки выстрелов. Один, второй, целая очередь.

— Нет! Демитрий! — мой крик тонет в грохоте.

Ужас парализует меня. Я боюсь, что его убили, что те пули предназначались ему, потому что он не стал бы покорно ждать в клетке. Я пытаюсь развернуться, вырваться из рук охраны, чтобы побежать назад, к той решетке, но профессор хватает меня за локоть и буквально волочит за собой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Катерина, нет! Не смей! Там смерть! — кричит он мне прямо в ухо, его лицо искажено страхом.

Мы бежим по длинному коридору, где аварийный свет мигает, выхватывая из темноты сцены истинного ада. Здесь нет больше порядка. Я вижу, как впереди сцепились в смертельной схватке охранник и заключенный в оранжевой робе. Зэк впивается зубами в горло надзирателя, пока тот отчаянно пытается достать нож. Кровь брызжет на серые стены длинной, неровной полосой. Слышны крики, хрипы и звук ломающихся костей. Грязь и безумие затопили «Спектр-7».

Внезапно из бокового ответвления на нас вылетает огромная фигура. Один из сбежавших преступников, с безумным оскалом и лицом, перепачканным в чем-то темном, хватает меня за талию, отрывая от пола. Его руки — грубые, вонючие — шарят по моим бедрам, задирая юбку.

— Смотри, какая куколка забрела в наш ад, — рычит он мне в шею, обдавая запахом гнили и дешевого табака. — Я выебу тебя прямо здесь, пока здание не рухнуло, сучка...

Я кричу, захлебываясь отвращением и ужасом, пытаясь ударить его, но его хватка железная. В следующую секунду воздух разрывает оглушительный выстрел. Голова преступника дергается, его череп буквально разлетается на куски, обдавая меня теплым, липким фонтаном крови, мозгов и осколков костей. Его тело обмякает, и я падаю на бетон вместе с ним, погребенная под его весом.

Меня трясет в крупной, неконтролируемой дрожи. Я вся в его крови — она на моем лице, на волосах, она пропитывает мою серую водолазку, смешиваясь с тем влажным следом, что оставил Демитрий. Охранник, стрелявший в упор, хватает меня за шиворот и рывком ставит на ноги.

— Вставай! Иди! — орет он, не давая мне опомниться.

Я смотрю на свои руки, покрытые красной слизью, и понимаю, что это конец. Я чувствую, что не выберусь отсюда живой. Стены тюрьмы смыкаются, лавина давит снаружи, а внутри бродят звери, и единственный монстр, который мог бы меня защитить, остался там — расстрелянный за решеткой.

Профессор хватает меня за плечи, буквально выдирая из-под обмякшей туши мертвеца. Его пальцы впиваются в мою кожу, он тяжело дышит, и я вижу, как на его очках запекаются капли чужой крови. Я пытаюсь вытереть лицо, но только размазываю густую, липкую жижу по щекам. Нас снова толкают вперед, заставляя пробираться через этот оживший кошмар, где коридоры превратились в желоба для стока нечистот и человеческих жизней.

Мы движемся короткими перебежками под прикрытием двоих оставшихся охранников. Справа от нас, в дверном проеме прачечной, я вижу первую схватку: заключенный с заточкой из столовой ложки методично вгоняет ее в глазницу упавшего надзирателя, и звук лопающегося яблока преследует меня еще несколько метров. Чуть дальше, у развилки, двое громил в оранжевых робах буквально разрывают третьего на части, споря из-за связки ключей; мясо трещит, обнажая белые сухожилия, а коридор наполняется вонью вскрытого кишечника. Третья стычка происходит почти вплотную — охранник из нашей группы на ходу вскидывает автомат и сносит челюсть выскочившему из тени смертнику; кости разлетаются в пыль, брызгая мне на брюки, а изуродованное тело еще несколько секунд бьется в конвульсиях, скребя ногтями по бетону.

Наконец мы вваливаемся в столовую. Здесь стоит гнетущая, неестественная тишина. Массивные стальные столы, привинченные к полу, кажутся надгробиями в лунном свете аварийных ламп. Мы забиваемся в угол у раздачи, пытаясь перевести дух. Мои легкие горят, я чувствую, как под водолазкой засыхает влага, оставленная пальцами Демитрия, смешиваясь с кровью убитого преступника. Кажется, что здесь мы в безопасности, что стены столовой достаточно толсты, чтобы сдержать безумие.

Но тишина оказывается ловушкой.

Внезапно из темноты кухонного блока, словно тени, выныривают трое. Они набрасываются на наших сопровождающих мгновенно, не давая тем даже вскинуть оружие. Я слышу мерзкий, влажный хруст ломаемых шейных позвонков. Один охранник падает, захлебываясь кровью из перерезанного горла, второй — оседает с проломленным черепом, когда его голову с силой впечатывают в угол стального стола. Все кончено за секунды. Мы остались одни.

Преступников становится все больше — они выходят из теней, привлеченные запахом нашей паники. Это отребье, звери, почуявшие легкую добычу.

— Ого, посмотрите, какую сладость нам припасли охраннички, — хрипит один из них, облизывая потрескавшиеся губы.

— Интересно, сколько членов в нее влезет, пока она не сдохнет? — взгляд второго сально скользит по моей груди и бедрам. — Любишь пожестче, куколка? Сейчас мы покажем тебе, как развлекаются в «Спектре», когда гаснет свет.

— Чур, я первый кончаю в ее нежный ротик, — хохочет другой, вытирая окровавленный нож о штаны. — А потом пустим по кругу, пока из нее не потечет наша сперма вместо крови.

Я пячусь назад, ища поддержки у того, кого считала своим наставником, своим щитом. Но когда я пытаюсь спрятаться за спину профессора, происходит нечто по-настоящему грязное. Мигель, человек, читавший мне лекции о гуманизме и морали, внезапно хватает меня за локти и с силой выталкивает вперед, прямо в руки к этим монстрам.

— Возьмите ее! — его голос срывается на визг, полный жалкого, животного страха за собственную шкуру. — Слышите? Делайте с ней что хотите, только меня не трогайте! Она молодая, она вкусная, она вам понравится... Пожалуйста, дайте мне уйти!

Он толкает меня прямо в руки первому заключенному, отдавая на растерзание, лишь бы купить себе еще несколько минут жалкой жизни. Грязные пальцы вцепляются в мою шею, срывая серую водолазку, и я застываю, чувствуя, как внутри меня все окончательно умирает. Спереди — хищники, готовые разорвать мою плоть, сзади — предатель, а в голове только одна мысль: Демитрий был прав. В этом мире нет ничего, кроме власти и жестокости.

Я стою, парализованная ледяным ужасом, чувствуя, как липкие пальцы зэка впиваются в мою кожу, сдирая ворот водолазки. Мир сузился до этого вонючего пятачка в столовой, пропахшей кислыми щами и застарелой смертью. Профессор, мой «свет во тьме», дрожит за моей спиной, его пальцы судорожно сжимают мои плечи, но не чтобы защитить, а чтобы удобнее было толкать меня навстречу зверям.

— Эй, мужики, сюда! — орет тот, что держит меня, выплевывая слова прямо мне в лицо. — Сюда, в столовку! Тут такая крошка, на всех хватит! Будем трахать ее по очереди, пока она не забудет, как ее зовут! Живее, пока все здание к чертям не сложилось!

На его зов из коридора, залитого тревожным алым светом, вваливается еще пара теней. Они выглядят как выходцы из преисподней: одежда в клочьях, лица перепачканы сажей и кровью, в руках — обломки арматуры. Один из новоприбывших, низкорослый и жилистый, с гнилыми зубами, делает ко мне жадный шаг, уже расстегивая на ходу ремень. Его глаза светятся животным возбуждением, он облизывается, глядя на мои открытые плечи.

— Я буду твоим первым, — хрипит он, протягивая ко мне грязную лапу.

В этот момент тишину столовой разрывает оглушительный, сухой хлопок. Пуля входит ему точно в переносицу, и затылок зэка буквально взрывается, разлетаясь фонтаном из костей, мозгового вещества и темной, горячей крови. Я зажмуриваюсь, но чувствую, как свежая, теплая жижа снова покрывает мое лицо, стекает за шиворот, смешиваясь с грязью предыдущих убийств. Тело подонка мешком валится к моим ногам, обдавая мои щиколотки последним теплом.

Преступники замирают в секундном замешательстве, но смерть не дает им времени на осознание. Следующий выстрел — и тот, кто держал меня за шею, выпускает мою кожу, хватаясь за дыру в горле, откуда под давлением хлещет алая струя, заливая кафельный пол. Он падает, захлебываясь собственным хрипом. Паника вспыхивает среди оставшихся, они начинают метаться, пытаясь найти укрытие за столами, но они один за одним сыплются в объятия смерти. Каждое попадание сопровождается сочным, влажным звуком разрываемой плоти. Пули находят лбы, грудные клетки, животы, превращая человеческие тела в бесформенное тряпье. Кровь теперь повсюду: она на стенах, на потолке, она хлюпает под подошвами моих туфель.

Последний выживший, тот самый, что толкал меня к ним, пытается бежать к выходу, но его настигает выстрел в позвоночник. Он падает, парализованный, и начинает судорожно скрести ногтями по полу, оставляя длинные красные борозды.

И тогда из-за его спины, из глубокой, непроглядной тени коридора, медленно выходит он.

Демитрий

.

Он жив. Лицо его залито кровью из рассеченной скулы, серый тюремный роба пропитана темными пятнами, а в руках он сжимает тяжелый армейский пистолет, снятый с одного из убитых охранников. Его взгляд — холодный, лишенный всякого милосердия — прикован только ко мне. Он переступает через дергающееся тело последнего зэка и добивает его выстрелом в упор, даже не глядя вниз.

Он убил их всех. Не ради закона, не ради спасения людей, а просто чтобы защитить то, что он считает своей собственностью. Он стоит среди этой кровавой бани, среди разорванных тел и вони пороха, и я понимаю, что мой единственный спаситель — это самый страшный монстр в этом здании.

Я смотрю на него сквозь пелену слез и кровавую изморось, осевшую на моих ресницах. Демитрий стоит в ореоле аварийного багрового света, и в этот момент он кажется мне единственным якорем в этом тонущем мире. Дикое, иррациональное облегчение затапливает грудь, вытесняя ужас последних минут. Я делаю судорожный вдох, мои ноги сами несут меня к нему — я хочу броситься в его окровавленные руки, прижаться к этой жесткой груди, обнять его так сильно, чтобы убедиться: мы оба живы, мы выстояли в этой бойне. Мне плевать на грязь, на трупы под ногами, я просто хочу почувствовать его тепло.

Но Демитрий даже не смотрит в мою сторону.

Он проходит мимо меня, обдавая холодом и запахом пороха, словно меня больше для него не существует. Словно я — лишь деталь интерьера в этой столовой, залитой смертью. Его взгляд прикован к профессору, который все еще жмется к стене, скуля от ужаса. Градов двигается медленно, хищно, и в его руке внезапно хищно блестит нож с зазубренным лезвием.

— Нет... Демитрий, не надо! — мой крик застревает в горле, когда он хватает профессора за воротник и одним рывком швыряет его на обеденный стол, опрокидывая подносы и железные кружки.

То, что происходит дальше, не укладывается в рамки человеческого разума. Это не просто убийство — это казнь, обставленная с запредельной, извращенной жестокостью. Демитрий не стреляет. Он хочет, чтобы старик мучился за то, что посмел толкнуть меня на растерзание этим зэкам. Первым ударом он пригвождает ладонь профессора к металлической поверхности стола; хруст костей и истошный, захлебывающийся вопль наставника разрывают тишину. Демитрий действует методично: он вонзает лезвие в плечо, проворачивает его, заставляя металл скрежетать по лопатке. Кровь профессора — густая, темная — брызжет Демитрию на лицо, но он даже не моргает. Он вскрывает его плоть, как хирург-палач, нанося рваные, мучительные раны одну за другой.

— Зачем?! За что?! — я падаю на колени, закрывая уши руками, но хрипы и мольбы умирающего все равно пробиваются сквозь пальцы.

Я не понимаю, как он мог это сделать. Да, профессор оказался трусом, да, он не святой и предал меня, спасая свою шкуру, но он просто был напуган! Он старик, он такой же человек, как и все мы, потерявший рассудок от этого ада! Но для Демитрия нет оправданий. Последним движением он перерезает горло профессора — медленно, глубоко, давая ему возможность почувствовать, как жизнь вытекает вместе с багровым потоком. Тело старика несколько раз дергается в конвульсиях и затихает в луже собственной желчи и крови.

Истерика накрывает меня удушливой волной. Я бьюсь в конвульсиях на грязном полу, мои ногти скребут по кафелю, смешивая кровь и грязь. Я плачу навзрыд, выплевывая проклятия.

— Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу! — кричу я в его каменное лицо. — Ты чудовище! Ты хуже их всех! Лучше бы ты убил меня там, в камере, лучше бы те звери разорвали меня! Зачем ты спас меня, чтобы превратить мою жизнь в этот кошмар?!

Демитрий вытирает окровавленное лезвие о рукав робы и делает шаг ко мне. Его движения все еще властные, он пытается подойти, возможно, хочет коснуться меня своими помеченными смертью руками, но я в ужасе отползаю назад, вжимаясь в груду трупов у входа.

— Не подходи! Не смей трогать меня! — я задыхаюсь от рыданий, глядя на него с бездонным отвращением.

Я не хочу его знать. Вся моя вера в «исправление», вся моя любовь к психологии и людям сгорела в этой столовой вместе с телом профессора. Я согласна на все: на обвал, на холод лавины, на пулю в затылок, на что угодно — лишь бы больше не дышать с этим монстром одним воздухом. Для меня он умер вместе с теми, кого он только что принес в жертву своей безумной, собственнической ярости.

Но Демитрий теперь на свободе, и этот осознанный факт пульсирует в воздухе тяжелее, чем грохот лавины за стенами. Больше нет решеток, нет камер, нет охраны и нет правил. Он медленно, по-хищному пригибаясь, крадется ко мне сквозь кровавый туман столовой, и в каждом его движении читается абсолютная, ничем не сдерживаемая власть. Я пытаюсь отползти, мои ладони скользят по липкому кафелю, залитому кровью профессора, я хочу вскочить и бежать, вырваться из этого круга безумия, но пространство вокруг сжимается. От него невозможно сбежать — он быстрее, сильнее и злее любого страха.

Он делает резкий выпад и тянет меня на себя, рывком сокращая расстояние. Его ладонь, еще теплая от чужой смерти, неожиданно нежно касается моего лица, смазывая кровь по моей щеке. Я бьюсь в его руках, кричу, пытаюсь исцарапать его кожу, но он лишь крепче прижимает меня к своей груди, пропитанной запахом пороха и пота.

— Ты моя, Катерина, — хрипит он мне в самые губы. — Даже если ты решишь сдохнуть прямо сейчас, ты сдохнешь в моих руках.

Он впивается в мои губы злостным, жадным поцелуем, который больше похож на акт агрессии, чем на проявление страсти. Его язык врывается в мой рот, подавляя мои попытки отвернуться, а руки начинают бесцеремонное исследование моего тела. Он грубо сжимает мою грудь через мокрую водолазку, сминая ткань и плоть, его пальцы впиваются в мои ребра, оставляя мгновенные синяки, а вторая рука спускается ниже, бесстыдно задирая остатки моей юбки и вклиниваясь между бедер, где капрон колготок уже давно превратился в лохмотья.

Мое тело предает меня. В то время как разум вопит от ненависти и отвращения, пока я пытаюсь оттолкнуть его, мои мышцы непроизвольно расслабляются под его натиском, а внизу живота разгорается позорный пожар. Демитрий чувствует эту слабость. Не разрывая поцелуя, он подхватывает меня под бедра, отрывая от пола. Я пытаюсь вырваться, бью его кулаками по плечам, но он лишь сильнее сжимает пальцы на моей коже и одним движением усаживает меня на тот самый окровавленный стол, прямо рядом с изуродованным телом профессора.

Запах железа и смерти бьет в нос, когда он отрывается от моих губ и спускается поцелуями ниже, к моей шее.

— Я обещал тебе должок, отличница, — рычит он, обжигая дыханием мою кожу. — Ты кончишь для меня. Прямо здесь. На глазах у своего мертвого учителя.

Его рука ныряет под разорванную ткань моих трусиков, и я содрогаюсь от резкого контакта. Он находит мой клитор и начинает грубо, методично терзать его, втирая мою собственную влагу в пульсирующий узел нервов. Я пытаюсь соскользнуть со стола, отпихнуть его ногами, но он наваливается всем весом, блокируя мои движения и вонзая два пальца глубоко внутрь моего нутра. Он входит в меня рывками, без подготовки, заставляя мои стенки растягиваться и гореть. Его большой палец при этом не прекращает давить на клитор, вызывая волны острой, почти болезненной ласки. Я закидываю голову назад, мой хребет выгибается, и я начинаю задыхаться, пока его пальцы внутри меня имитируют быстрый, грязный секс. Он закручивает свои пальцы, нащупывая самую чувствительную точку, и я чувствую, как мои бедра начинают мелко дрожать. Я пытаюсь сжать зубы, чтобы не издать ни звука, но из горла вырывается надрывный, животный стон, когда он вонзает пальцы еще глубже, до самого упора. Моя ненависть смешивается с этим сокрушительным, липким вожделением, и я ненавижу его в этот момент еще сильнее за то, что он делает меня соучастницей этого осквернения. Он не просто трогает меня — он заставляет мою плоть жаждать его, пока я смотрю на кровь, стекающую со стола на пол. Его ладонь работает все быстрее, превращая мою промежность в месиво из слизи и жара, и я чувствую, что разрядка уже близко, она неотвратима, как эта лавина за окном.

Демитрий не дает мне сорваться в бездну. В тот самый миг, когда мое тело готово взорваться позорной разрядкой, он резко вырывает мокрые пальцы из моего нутра, оставляя внутри лишь зияющую пустоту и холод. Я всхлипываю от неожиданного лишения, но он тут же наматывает мои волосы на кулак, дергая голову назад с такой силой, что в глазах темнеет. Он впивается в мои губы новым, карающим поцелуем, пока его свободная рука лихорадочно рвет на нем серую тюремную робу. Пуговицы со звоном разлетаются по кафелю, и я вижу его обнаженную грудь, покрытую шрамами и татуировками, тяжело вздымающуюся в такт его безумному пульсу. Я знаю, что это значит. Время игр и предварительных ласк, которые он милостиво дарил мне во снах, закончилось. На этот раз он не будет ждать моего согласия или заставлять меня прикасаться к нему. На этот раз он возьмет то, что считает своим по праву сильного.

Я пытаюсь вырваться изо всех сил, мои ногти скребут по его плечам, оставляя кровавые борозды, я бьюсь в его хватке, как пойманная птица. Я умоляю его, захлебываясь слезами, я кричу, что ненавижу его, что он — чудовище, я истерю, пытаясь сползти с этого проклятого стола, где все еще остывает тело профессора. Но Демитрию плевать на мою истерику. Его взгляд затуманен багровой яростью и первобытной жаждой, он больше не слышит слов. Он рывком раздвигает мои колени, ломая мое сопротивление весом своего тела, и я чувствую его раскаленную, твердую плоть у своего входа. Без тени прелюдии, без единого слова утешения, он входит в меня одним мощным, сокрушительным рывком.

Боль ослепляет. Она прошивает меня от таза до самого затылка, заставляя мой позвоночник выгнуться дугой. Я чувствую, как рвется моя плоть, как тонкая преграда моей девственности уничтожается под напором этого зверя. Я содрогаюсь, из горла вырывается не крик, а надрывный, сухой хрип. В его действиях нет ни капли нежности, ни грамма сочувствия. Демитрий вбивается в меня с жестокостью тарана, каждый его толчок — это удар, который выбивает из меня остатки воздуха. Он вжимает меня лопатками в окровавленную поверхность стола, и я чувствую, как рука профессора, пригвожденная ножом, задевает мое плечо при каждом содрогании Демитрия. Градов дышит мне в ухо, его голос — это низкое, животное рычание, полное самой грязной похоти.

— Твоя кровь теперь на мне, отличница, — хрипит он, продолжая свои безжалостные движения. — Ты чувствуешь, как я разрываю тебя? Ты чувствуешь, как ты заполняешься моим грехом? Ты теперь помечена мной навсегда, сучка. Ни один психолог в мире не вытравит меня из твоей памяти. Ты будешь чувствовать этот вкус всю свою жизнь.

Каждый его выпад — это мука. Мне больно от того, как грубо он растягивает мои неподготовленные стенки, больно от того, как его тазовые кости бьются о мои бедра, оставляя багровые пятна. Его руки не ласкают — они клеймят, впиваясь в мои ягодицы, приподнимая меня выше, чтобы входить еще глубже, до самого дна, где пульсирует лишь чистая, дистиллированная боль. Я теряю девственность на этом грязном столе, под вой сирен и грохот рушащегося здания, с самым опасным преступником страны, который превратил мой первый раз в акт публичного осквернения. Он трахает меня так, словно хочет стереть саму мою личность, превратить меня в послушную, истекающую кровью плоть.

Я ненавижу его каждой клеткой своего существа. Я ненавижу его за то, что он убил моего учителя, за то, что он сломал мою жизнь, за то, что он берет меня прямо здесь, среди трупов. Но на какую-то страшную, предательскую секунду, когда он задевает ту самую точку глубоко внутри, мое тело отзывается вспышкой неконтролируемого жара. Эта секунда желания — мой самый большой позор, моя окончательная капитуляция. Я ненавижу себя за то, что на миг захотела его власти, захотела этой разрушительной силы. Демитрий чувствует мой непроизвольный спазм и ускоряется, его движения становятся совсем дикими, рваными. Он вколачивает меня в стол с такой силой, что я боюсь, что мои кости не выдержат. Кровь и соки смешиваются на кафеле под нами, и я просто закрываю глаза, позволяя тьме и боли поглотить меня окончательно. Я больше не Катерина. Я — лишь трофей монстра, который взял свое.

Глава 16. Демитрий +18

Я чувствую, как остатки моего самоконтроля сгорают в этом кровавом угаре, превращая меня в обезумевшее животное. Катерина под моим телом — это чистый, первобытный хаос, и я вбиваюсь в нее с такой силой, что стальные ножки стола скрежещут по кафелю, вторя вою сирены. Она все еще пытается сопротивляться, ее слабые ладони упираются в мою грудь, а ногти впиваются в мои плечи, раздирая кожу до мяса. Она понятия не имеет, как сильно меня это заводит; каждая новая царапина, каждая капля моей крови, смешивающаяся с ее девственной кровью на этом столе, лишь подстегивает мою жажду. Я перехватываю ее запястья, вжимая их в окровавленную поверхность рядом с головой ее дохлого профессора, и продолжаю свои безжалостные, рваные толчки. Мой член горит в ее тесноте, я чувствую каждый рубец внутри ее нежного нутра, которое я только что бесцеремонно взломал. Я не даю ей передышки, я вколачиваю ее в этот металл, заставляя ее зубы стучать, а голову мотаться из стороны в сторону. Мои движения становятся совсем дикими, я беру ее так, словно хочу пробить ее насквозь, оставить свой след на самом ее позвоночнике. Я выхожу почти полностью и тут же возвращаюсь сокрушительным ударом, наслаждаясь тем, как она содрогается и захлебывается собственным хрипом. Это не секс, это экзекуция, это акт абсолютного присвоения, где ее боль — лучший афродизиак для моей извращенной психики. Я впиваюсь зубами в ее плечо, клеймя ее зубами, пока мой таз продолжает свою монотонную, уничтожающую работу.

— Кончай для меня, сучка, — рычу я ей в самое ухо, обжигая его своим сорванным дыханием. — Я хочу чувствовать, как твои стенки сжимают меня в экстазе. Кончай прямо сейчас, глядя на то, во что я превратил твою жизнь.

Катерина всхлипывает, ее лицо искажено маской ненависти и муки, она качает головой, пытаясь отвернуться от моего тяжелого взгляда.

— Никогда... — выплевывает она вместе с кровью и слезами. — Я больше никогда... не кончу для тебя... я ненавижу тебя...

Эта жалкая попытка бунта вызывает у меня лишь новый приступ темного восторга. Я хмыкаю и начинаю трахать ее еще яростнее, наращивая темп до предела человеческих возможностей. От того, какая она узкая, какая она горячая и как отчаянно ее тело борется с моим вторжением, мой рассудок окончательно меркнет. Я чувствую, как волна оргазма подступает к самому горлу, как мой член пульсирует в ее обжигающих тисках. Я вхожу в нее до самого упора, вжимаясь всем весом, и в этот момент мир для меня перестает существовать. Я кончаю прямо в нее, глубоко, мощно, заполняя ее своим раскаленным семенем, выплескивая в нее всю свою ярость и все свое извращенное обожание. Мои мышцы сводит судорогой, я чувствую, как каждая капля моего удовольствия впрыскивается в ее нутро, ставя финальную точку в ее падении. Я вбиваюсь в нее еще несколько раз, уже кончая, наслаждаясь тем, как она содрогается под этим напором, не в силах сопротивляться физиологии. Ее теснота выдавливает из меня все до последней капли, и я замираю внутри нее, тяжело наваливаясь сверху, слушая, как ее рваное дыхание смешивается с шумом рушащегося потолка. Я взял свое, и теперь она пропитана мной изнутри и снаружи.

Она все еще лежит на окровавленном столе, раздавленная и сломленная, и в ее глазах все еще плещется остаток того жалкого упрямства, которое она называет волей. Она наивно думает, что может сопротивляться мне, что если она сожмет зубы и будет шептать слова ненависти, то сохранит контроль над собой. Но это ни черта не правда. Ее сознание — это всего лишь тонкая корка льда над бездной инстинктов, которую я только что взломал своим телом. Теперь она, все ее существо, ее предательская плоть и ее оргазмы — все это безраздельно принадлежит мне. Я чувствую, как мое семя смешивается с ее девственной кровью внутри ее нутра, и эта смесь — лучший в мире нектар. Я резко отстраняюсь, и она издает слабый, жадный всхлип от внезапной пустоты. Не давая ей опомниться, я тут же падаю перед ней на колени прямо на грязный, залитый чужой смертью пол столовой.

Я раздвигаю ее дрожащие бедра, открывая себе вид на разрушение, которое я сотворил. Из ее нежных складок медленно вытекает густая, розоватая жидкость — мое клеймо и ее позор. Я не испытываю ни капли жалости, только хищный, темный восторг. Я наклоняюсь и начинаю слизывать ее же кровь вместе со своей спермой прямо с ее израненной кожи, заставляя ее задыхаться от шока и унижения. Мой язык скользит по ее бедрам, собирая каждую каплю этого соленого, металлического коктейля. Она пытается вырваться, ее пятки скребут по краю стола, задевая остывающее тело профессора, но я мертвой хваткой вцепляюсь в ее ягодицы, прижимая ее к себе.

— Ты никуда не уйдешь, пока не отдашь мне все, Катерина, — хриплю я, поднимая на нее взгляд, полный безумия. — Чтобы вырваться из моих рук, ты должна кончить. Ты должна признать, что этот грязный язык — единственное, что сейчас имеет значение.

Я возвращаюсь к ее промежности и начинаю вылизывать ее с остервенением голодного зверя. Мой язык глубоко проникает в ее горячее, избитое отверстие, выгребая остатки моего семени, а затем я переключаюсь на ее набухший, измученный клитор. Я беру этот крошечный узел нервов в губы и начинаю сосать его, медленно и мучительно, пока она не начинает скулить, закидывая голову назад. Мои пальцы в это время с силой раздвигают ее половые губы, натягивая кожу, чтобы мой язык мог добраться до самых укромных уголков. Я лижу ее длинными, влажными мазками, снизу вверх, обходя каждый рубец, каждую трещинку. Она дергается, ее пальцы впиваются в мои волосы, пытаясь оттолкнуть, но ее движения становятся все слабее, сменяясь судорожными толчками таза навстречу моей голове. Я чувствую, как ее соки снова начинают вырабатываться, смешиваясь с кровью на моем лице. Я действую грубо, я прикусываю ее чувствительную плоть, заставляя ее вскрикивать, и тут же зализываю рану, доводя ее до состояния полной дезориентации. Весь мир для нее сейчас сжался до этого стола, до запаха крови и ритмичных движений моего языка. Я всасываю ее клитор все сильнее, дразня его кончиком языка, пока ее бедра не начинают ходить ходуном в неконтролируемом ритме. Она плачет, она ненавидит меня, но ее тело уже поет мне оду покорности, пульсируя под моими губами в предсмертной агонии своего прежнего «я». Я чувствую, как ее стенки начинают сокращаться, подготавливая финал, и я наращиваю темп, превращая свою ласку в пытку, от которой нет спасения. Она захлебывается стонами, ее пальцы на моей голове из отталкивающих превращаются в сжимающие, умоляющие не останавливаться, и я пью ее оргазм, как священный Грааль, окончательно стирая границы между ее волей и моей властью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поднимаюсь с колен, чувствуя на губах соленый, металлический вкус ее крушения. Теперь пришло время исполнить последнее обещание, которое я дал самому себе в тот момент, когда впервые увидел ее в секторе «Зеро»: она попробует на вкус свою собственную невинность, смешанную с моим семенем. Я хватаю Катерину за предплечье и резким, грубым рывком стаскиваю ее со стола. Она, обессиленная и дрожащая, не удерживается на ногах и с глухим стуком рушится на холодный, залитый кровью бетон прямо у моих ног. Ее растерзанная юбка задрана, на бедрах алеют следы моих пальцев, а между ног все еще сочится розоватая влага. Я стою над ней, монументальный и беспощадный, и расправляю плечи, наслаждаясь тем, как она съеживается под моим взглядом. Мой член, снова налившийся тяжелой кровью, пульсирует в паре сантиметров от ее лица.

— Соси, — мой голос звучит ровно, без капли тепла, перекрывая гул умирающего здания.

Но она все еще пытается играть в свою игру. Моя милая непослушная отличница поднимает на меня полные слез и ярости глаза, плотно сжимая губы. Она все еще верит, что ее «нет» имеет здесь хоть какой-то вес. Я усмехаюсь, и эта усмешка сулит ей лишь новую порцию боли. Я наклоняюсь, стальной хваткой вцепляюсь в ее подбородок, заставляя ее задрать голову, и другой рукой жестко зажимаю ей нос. Секунды тянутся мучительно долго. Я вижу, как в ее глазах вспыхивает паника, как грудная клетка судорожно вздымается в попытке сделать вдох. Когда легкие начинают гореть и инстинкт самосохранения выжигает остатки ее морали, она широко открывает рот, чтобы глотнуть воздуха. В этот же миг я вхожу ей в рот своим членом до самого упора, заполняя ее глотку горячей, твердой плотью.

— Вот так, Катерина. Воздух теперь принадлежит мне, как и ты, — шепчу я, наблюдая за ее расширенными зрачками. — Не смей закрывать рот. Просто слушай и учись. Глубже. Я хочу, чтобы ты чувствовала меня у самого основания своего горла. Обхвати меня губами плотнее, соси так, будто от этого зависит твоя жизнь, потому что в этом здании так оно и есть.

Она давится, ее рвотный рефлекс заставляет ее тело содрогаться, и в какой-то момент я чувствую острую боль — она выпускает свои маленькие зубки, пытаясь укусить меня. Я лишь с удовольствием хмыкаю. Наказание следует незамедлительно. Я наматываю ее волосы на кулак, фиксируя голову в нужном мне положении, и начинаю врываться в ее глотку резкими, грубыми толчками. Я трахаю ее рот так же безжалостно, как трахал ее тело минуту назад. Мой размер заставляет ее задыхаться, слезы градом катятся по ее щекам, смешиваясь с кровью на подбородке, но я не сбавляю темп. Я вхожу в нее снова и снова, заставляя ее челюсть ныть от напряжения, пока ее сопротивление окончательно не сменяется животной покорностью.

И вот она сдается. Моя милая послушная отличница начинает сосать меня, подстраиваясь под мой ритм, обхватывая мой ствол теплыми, влажными губами и помогая себе языком. Она слизывает с меня собственную кровь, пробуя на вкус ту цену, которую она заплатила за встречу со мной. Это зрелище — как она, стоя на коленях в луже крови своего профессора, лихорадочно работает ртом, чтобы угодить мне — доводит мой рассудок до точки кипения. Я чувствую, как вторая волна оргазма начинает подниматься из самых глубин, мощная и неостановимая. Ее губы сжимаются все плотнее, она всасывает меня с отчаянием утопающего, и я чувствую, как ее язык ласкает головку, доводя меня до исступления. Я вхожу в нее в последний раз на всю длину, вжимаясь в ее лицо, и с рычанием кончаю ей прямо в глотку. Раскаленные струи семени бьют ей в горло, заставляя ее судорожно глотать, принимая в себя все мое безумие. Я не выпускаю ее голову, пока не отдаю все до последней капли, пока ее рот не наполняется мной до краев. Мое тело сводит судорогой, и я замираю, тяжело дыша, чувствуя, как она обмякает в моих руках. Обещание исполнено. Она осквернена, она сломлена, и теперь она готова идти за мной во тьму туннелей.

Я вырываю свой член из ее рта, и она оседает на бетон, захлебываясь кашлем и моим семенем, перемешанным с ее собственной кровью. Времени больше нет. Свод столовой содрогается от очередного удара лавины, и по стенам, облицованным кафелем, бегут змеевидные трещины, изрыгая бетонную пыль. Я хватаю Катерину за локоть и рывком вдергиваю ее на ноги, не давая ей даже секунды, чтобы осознать произошедшее или прикрыть разорванную одежду. Она шатается, ее ноги в лохмотьях колготок подгибаются, но я железной хваткой фиксирую ее у своего бока. Теперь, когда я выжег в ней клеймо своей власти, я становлюсь почти нежен — так хозяин осматривает ценный, но израненный трофей. Я притягиваю ее к себе, вытирая большим пальцем кровавую дорожку с ее губ, и в этом жесте сквозит обжигающее обещание: теперь только я имею право причинять ей боль. Весь остальной мир для нее перестал существовать в ту секунду, когда она проглотила мою ярость.

— Идем, маленькая отличница, — шепчу я, перекрывая грохот рушащихся перекрытий. — Твой прежний мир сдох вместе с этим стариком. Теперь твой бог — это я.

Я тащу ее за собой, буквально волоча по полу, к узкому зеву технического туннеля, скрытому за сорванной стальной панелью. Столовая за нашей спиной превращается в братскую могилу: тонны снега и льда проламывают потолок, обрушиваясь на трупы заключенных и тело ее профессора, навсегда хороня улики моего триумфа. Мы ныряем в черную пасть коммуникаций, где пахнет ржавчиной, сыростью и старым страхом. Я чувствую, как она дрожит, прижимаясь к моему плечу, и я знаю, что это не только от холода. Ее тело, изнасилованное моим напором и оскверненное этой бойней, уже начинает свою тихую трансформацию. Она идет со мной, потому что в этой тьме я — ее единственный ориентир, ее альфа и омега.

Я смотрю на ее профиль, испачканный кровью и грязью, и во мне закипает ледяной восторг. У меня огромные планы на эту девочку. Я не просто трахнул ее на столе; я посеял в ее хрупкой психике семя того монстра, которого она так старательно изучала в своих учебниках. Я выверну ее наизнанку, слой за слоем сдирая с нее эту фальшивую мораль, пока она не увидит в зеркале мою копию. Я сделаю ее своим воином, своей верной тенью, которая будет убивать по одному моему взгляду. Ее тело, которое сейчас молит о пощаде, очень скоро будет выть от нужды в моей грубости. Я только начал наслаждаться этой кожей, этим стоном, этой теснотой. Впереди у нас бесконечные ночи: я научу ее сладости связывания, я покажу ей, как пытки могут превращаться в высшее блаженство, когда их совершает тот, кому ты принадлежишь без остатка.

Я чувствую, как ее пальцы непроизвольно цепляются за мой рукав, и я усмехаюсь в темноту туннеля. Она еще не знает, что я не просто спас ее из лавины. Я украл ее душу, чтобы переплавить ее в нечто совершенное и смертоносное. Катерина думает, что это конец ее кошмара, но на самом деле — это лишь пролог к ее истинному рождению. Мы уходим вглубь системы, оставляя позади руины «Спектра-7», и я уже предвкушаю, как буду ломать ее снова и снова, пока она не станет единственным оружием, которое я когда-либо любил.

Глава 17. Катерина

Тьма технического туннеля давит на плечи, сужаясь до размеров гроба. Я иду за ним, спотыкаясь о ржавые трубы и скользкие от конденсата кабели, чувствуя себя лишь тенью, лишенной воли и веса. Каждое движение причиняет резкую, пульсирующую боль внизу живота — жестокое напоминание о том, что произошло на том столе. Мои ноги, облепленные обрывками колготок и чужой кровью, дрожат так сильно, что я едва держусь в вертикальном положении. Демитрий не оборачивается, но я чувствую его присутствие впереди каждой клеткой своего тела; он — гравитация, которая не дает мне окончательно рассыпаться в этом хаосе. Я сломлена. Мои психологические защиты, мои теории о «свете в каждом человеке», мои моральные ориентиры — все это осталось там, под завалами столовой, погребенное вместе с изуродованным телом профессора. Мне страшно до тошноты, до звона в ушах, и этот страх имеет вкус его семени и моей крови.

Мы пробираемся вглубь системы коммуникаций, где гул сирен сменяется глухим рокотом земли. Я смотрю на его широкую спину, на татуировки, которые кажутся живыми в неверном свете аварийных ламп, и понимаю, что боюсь его больше, чем смерти. Он не просто заключенный, он — вирус, который взломал мою реальность и переписал ее под свои нужды.

Внезапно бетонная стена в нескольких метрах перед нами взрывается оглушительным грохотом. Воздух мгновенно заполняется едкой пылью, крошкой и гарью. Я вскрикиваю, инстинктивно приседая и закрывая голову руками, уверенная, что здание окончательно рушится. Но сквозь оседающую пыль я вижу не груды камней, а четкие, быстрые тени.

Люди.

В проломе появляются фигуры в полной тактической экипировке, без знаков различия, с современными автоматами в руках. Их лица скрыты масками, а в приборах ночного видения отражается холодный свет. Мое сердце замирает. Охрана? Ликвидаторы? Я в панике бросаюсь вперед, сокращая дистанцию, и прячусь за спину Демитрия, вцепляясь в его окровавленную робу. Это безумие — искать защиты у того, кто только что меня разрушил, но в этом мире, полном трупов и снега, он — единственное, что мне знакомо. Я дрожу так сильно, что мои зубы выбивают чечетку, а пальцы сводит судорогой.

Фигуры замирают. Один за другим они опускают стволы и склоняют головы в глубоком, почтительном поклоне. Это не охрана тюрьмы. Это его армия.

— Господин, — звучит низкий, дисциплинированный голос из-под маски. — Периметр зачищен. Путь к точке эвакуации свободен. Группы прикрытия ждут вашего сигнала.

Демитрий расправляет плечи. В одну секунду он трансформируется из разъяренного зверя в полководца, в того самого «серого кардинала», перед которым трепещет внешний мир. Он не обращает внимания на мою дрожь, на то, как я вжимаюсь в него, ища спасения. Его голос звучит тихим, леденящим сталью рокотом:

— Четвертый сектор — поджечь. Охрану в восточном крыле не брать в плен, зачистить в ноль. Мне не нужны свидетели моего «освобождения». Вертолет на прогреве. И заберите архивы из кабинета начальника — там есть списки, которые мне еще понадобятся.

Он отдает приказы с такой будничной жестокостью, будто распоряжается покупкой акций, а не жизнями людей. Я вижу, как его люди молча разворачиваются, чтобы исполнить волю своего господина. Пути назад нет. Я видела слишком много. Я видела его свободу, его власть и его истинное лицо.

Я стою в тени его фигуры, окруженная вооруженными убийцами, и чувствую, как ледяной воздух из пролома в стене обжигает мою кожу. Демитрий поворачивается ко мне, его взгляд снова становится тяжелым и собственническим. Он видит, как меня колотит от страха, как я смотрю на него, понимая, что теперь я — часть этого кровавого механизма.

— Не дрожи, Катерина, — произносит он, и в его голосе слышится пугающая нежность хищника. — Тебе нужно привыкать. Это твой новый дом. И я — твоя новая жизнь.

Я смотрю на этих безмолвных людей в масках, на их неподвижные стволы, направленные в темноту, и осознание бьет меня под дых сильнее, чем любая лавина. Никто не придет. Никто меня не спасет. Эти наемники — не стражи порядка, это псы войны, принадлежащие ему одному. Если Демитрий прикажет им пустить мне пулю в затылок, они сделают это, не моргнув и глазом. Если он прикажет им держать меня, пока он будет снова разрывать мое тело на части, они будут стоять стеной, охраняя его право на насилие. Пути назад больше не существует. Весь мой мир, состоящий из учебников, лекций и веры в закон, остался там, под обломками, вместе с перерезанным горлом профессора. Я видела слишком много крови, слишком много правды, которую не должна была знать обычная девчонка.

Демитрий тянет меня к пролому в стене. Холодный воздух снаружи врывается внутрь, обжигая мои легкие, пропитанные гарью и запахом смерти. Он помогает мне спуститься на снег, но мои ноги, измученные его весом и его жестокостью, просто отказываются подчиняться. Я проваливаюсь по колено в ледяную крошку, и мои колени подкашиваются. Я жду удара. Я жду, что он начнет орать на меня, толкать в спину, презирая мою слабость, как презирал слабость профессора. Я жду, что он назовет меня бесполезным мусором и бросит здесь, в этой снежной пустыне.

Но Демитрий меняется.

Он оборачивается, и в багровых бликах пожара, который уже охватывает восточное крыло тюрьмы, его лицо кажется высеченным из гранита. Он видит, как я дрожу, как мои губы синеют от холода, а по щекам размазана грязь и чужая кровь. Не говоря ни слова, он подхватывает меня на руки, легко, словно я вешу не больше птицы. Его объятия — это клетка, из которой нет выхода, но сейчас в них нет той яростной грубости, что была на столе в столовой. Он несет меня на плечах через буран, пробиваясь сквозь стену ледяного ветра и колючего снега.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Буран воет, заглушая звуки выстрелов и крики, доносящиеся из глубины «Спектра-7». Вокруг нас — только бесконечная белая пустота и рев приближающихся лопастей. Вертолет уже ждет на плацу, его габаритные огни мигают, как глаза хищного насекомого. Демитрий идет уверенно, его шаги тяжелые и неотвратимые. Он доходит до открытого люка, где его люди уже заняли позиции, и осторожно, почти бережно усаживает меня на кожаное сиденье в глубине салона.

Я смотрю на свои руки. Они покрыты коркой засохшей крови — крови зэка, крови профессора и моей собственной крови, которую Демитрий заставил меня слизать с его кожи. Меня трясет в крупной, неконтролируемой дрожи. Я теперь его тень. Я — трофей, который он уносит в свое тайное логово, чтобы продолжить свою кровавую игру.

Демитрий наклоняется ко мне, перекрывая шум двигателя своим низким, бархатным голосом. Он берет мою испачканную ладонь в свою огромную руку и, не сводя с меня глаз, начинает целовать каждый мой палец, медленно, с каким-то сакральным благоговением слизывая остатки грязи. Этот жест пугает меня больше, чем его насилие.

— Я же говорил тебе, маленькая отличница, — шепчет он, обжигая мою кожу своим дыханием. — Со мной тебе нечего бояться. Весь этот мир может сгореть, но я буду держать тебя. Я ведь люблю тебя, Катерина. Ты — единственное, что имело смысл в этом гребаном месте.

Он прижимается губами к моей макушке, и этот поцелуй ощущается как окончательный приговор. Я закрываю глаза, чувствуя, как вертолет отрывается от земли, унося нас прочь от руин моей прошлой жизни в вечную тьму, которую Демитрий называет любовью.

Вертолет резко заваливается на бок, закладывая крутой вираж над руинами «Спектра-7». Внизу, в разрывах снежной пелены, я вижу, как восточное крыло тюрьмы окончательно исчезает под белым саваном лавины, а всполохи пожара в столовой гаснут, превращаясь в тусклые угольки. Там осталась моя жизнь. Там осталась Катерина, которая верила в учебники по психологии, в силу слова и в то, что даже в самом черном сердце теплится искра человечности. Эта девочка сдохла на грязном столе под тяжестью Демитрия, и ее прах теперь надежно укрыт тоннами льда.

Я сижу в вибрирующем чреве железной птицы, чувствуя, как между ног все еще пульсирует липкая, засыхающая боль — печать моего позора и его триумфа. Демитрий не отпускает мою руку. Он продолжает держать мою ладонь, прижимая ее к своим губам, и я вижу в его глазах не просто страсть, а холодный расчет архитектора, который только что заложил фундамент своего самого амбициозного проекта.

Как теперь будет выглядеть моя жизнь? Этот вопрос бьется в моем мозгу, словно раненая птица о прутья клетки. Я смотрю на его татуированные пальцы, на его окровавленную скулу и понимаю, что впереди нет света. Он не заберет меня в красивый замок, чтобы лечить мои раны. Нет, Демитрий Градов не умеет лечить — он умеет только перекраивать. Он заберет меня в свою личную тьму, где не будет свидетелей и морали. Я кожей чувствую, что он уже подготовил для меня место в своем новом мире. Он будет пытать меня — морально, физически, вытравливая из меня остатки жалости, пока я не перестану вздрагивать от вида крови. Он заставит моих внутренних демонов, которых я так долго прятала за отличными оценками и нежной улыбкой, выйти наружу и сожрать все, что во мне было святого.

Он сделает из меня свое зеркало. Своего зверя. Свою идеальную копию, лишенную страха и совести.

— Ты думаешь об искуплении, Катерина? — его голос врывается в мои мысли, тихий и вкрадчиво-опасный, перекрывая гул лопастей. — Забудь. Теперь ты будешь учиться другому. Ты научишься получать экстаз от разрушения. Ты научишься ломать других так же виртуозно, как я сломал тебя.

Он целует мою ладонь в последний раз, и я вижу в его взгляде обещание таких ужасов, от которых даже смерть в лавине показалась бы милостью. Впереди — связывания, от которых будут ныть суставы, пытки, которые заставят меня молить о боли как о единственном доказательстве жизни, и полное растворение в его воле. Он только начал наслаждаться моим телом, и я знаю, что это тело скоро будет нуждаться только в нем, в его грубости, в его жестоком ритме. Он раскроет во мне монстра, и я, захлебываясь слезами ненависти, в конце концов поцелую его окровавленные руки за это освобождение.

Пустота за окном вертолета поглощает нас. Я теперь его тень. Его вечный должник. Его самая большая и грязная тайна. И я знаю, что это не конец — это лишь начало моего падения в бездну, из которой нет и не может быть возврата.

От автора:

Ловите новости, от которых станет жарко! У меня вышла третья книга в серии

«Одержимые монстры»

—

«Одержимый. Украл и приручил»

.

— Нет! Никогда! Я лучше сдохну с голоду на улице, чем стану подстилкой для такого монстра, как ты! Убирайся в свой ад, Ро́ман! Я тебя ненавижу! Я жалею, что не дала тебе сдохнуть на том столе! Слышишь? Я жалею, что я тебя спасла!

Мои руки смыкаются на ее шее. Не для того, чтобы убить — пока нет. Но для того, чтобы показать ей истинное положение вещей.

— Почувствуй это, Алисия, — шепчу я, глядя, как она слабеет. — Твоя жизнь сейчас принадлежит мне. Каждая клетка твоего тела, каждый твой вдох — это мой дар тебе. Ты думала, что можешь сказать мне «нет»? Ты думала, что после того, как ты запустила руки в мое сердце, я когда-нибудь отпущу тебя?

И я вас уверяю... эта история будет не менее мрачной и пробирающей, чем предыдущие. Приготовьтесь к новой грани одержимости, где правила игры устанавливает тот, кто не привык отступать.

Не забывайте подписываться на автора, ставить

«звёздочки»

и делиться своими мыслями в комментариях. Ваша поддержка — это топливо для новых глав!

Готовы узнать, каково это — быть прирученной монстром?

Он - монстр. Часть 2

Продолжении истории Демитрия и Катерины —

«Одержимые монстры»

—

«Монстр. Он сделал меня своей»

— уже В СЕТИ!

— Прими это, Катерина. Я — та самая тьма, которую ты годами прятала за отличными оценками. Твои демоны уже признали во мне хозяина. Теперь твоя очередь.

Я была «золотой девочкой» с блестящим будущим, но «Спектр-7» стал моей личной преисподней. Демитрий не просто совершил побег — он выкрал меня, чтобы сделать своей тенью в закрытом горном поместье. Для него я больше не человек. Я — Лилит. Пластилин, из которого он лепит идеальное оружие и покорную куклу.

Его методы не знают жалости: зеркальные комнаты, изнуряющая тишина и пытка лишением прикосновений. Он планомерно выжигает во мне остатки морали, заменяя их порочной зависимостью. Бежать из этого ада невозможно — горы хранят его тайны надежнее любых стен, а Демитрий не прощает предательства.

Он не хочет моей смерти. Он хочет, чтобы я полюбила свои оковы и сама умоляла его о наказании. В этой игре выживет только один: либо я сломаюсь окончательно, либо стану его главной погибелью.

Поверьте мне... это безумно горячо!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец