Номер 23.

Новая жизнь.

Номер двадцать три.

Часть первая.

Второй шанс – двадцать третий номер.

Глава первая.

Новая жизнь.

Машина катится плавно и мягко по мокрому асфальту. Минуту назад лило как из ведра, теперь же ярко светит солнце, копьями озаряя салон автомобиля. Я приоткрываю окно, и вдыхаю запах мокрой пыли. Поворачиваюсь, и вглядываюсь в усталое лицо мужа: сосредоточенный взгляд зелёных глаз, внимательно следит за дорогой; тёмные волосы чуть растрёпаны от короткого сна в машине; двухдневная щетина Глеба только красит. Рука сама тянется прикоснуться к сильному подбородку – короткий, но тёплый чмок останется в памяти навсегда.

— Останови, поменяемся. — Говорю я, и моя рука ложится на бедро мужа.

— Озеро уже скоро, не переживай, я в норме. — Глеб пытается скрыть зевок, прикрывая рот рукой, — Ёжик звонил?

Я отрицательно качаю головой: — дети больше не звонят, они эсемесят.

Брови мужа чуть подрагивают, и он выдаёт протяжное: — ааа.

Достаю свой телефон, чтобы зачитать последнюю смску от сына, но он предательски выскальзывает из рук и с глухим стуком падает куда – то на пол.

— Ёлки – палки, — муж быстро шарит под сиденьем, — вроде нет.

Наклонившись, обвожу взглядом пространство: давно забытая резинка для волос; одинокий сухарик; обрывок бумаги, но телефона конечно нет.

— Нашла?

— Не – а. — Я выпрямляюсь, и, собрав волосы, пытаюсь дать своим детективным способностям второй шанс, но рука Глеба ныряет снова под сиденье.

— Посмотрю, — один роковой наклон, слишком долгая минута.

— Ладно, Глеб. Потом найду.

Но муж упрямый – торс наклоняется сильнее: — я его вижу, Настён. Подожди – ка.

Удар пришёлся толчком со стороны мужа, выбивая воздух из груди, и на одно злосчастное мгновение остановил время.

Впереди мелькнули фары, я что – то выкрикнула, но никак не могу вспомнить что именно, а потом тишина – скрипы, скрежет, крики. Всё закрутилось в безумной свистопляске.

Я пытаюсь шевельнуться, но всепоглощающая боль резко вспыхнула в плече.

Открыв глаза, соскакиваю с кровати. Со лба течёт пот. На часах девять часов сорок пять минут утра.

Тяжёло дыша, натягиваю чёрные джинсы.

— Ёжик, мы опаздываем.

На ходу натягиваю носки, с угрызением совести смотрю на не заправленную кровать: — Ёжик, слышишь? — Подгоняю сына, но слова были адресованы самой себе.

Быстрыми шагами иду в комнату сына, выкручивая волосы в пучок. Спотыкаюсь о коробку, которую клятвенно божилась разобрать ещё вчера, наконец, останавливаюсь у двери, однако она распахнута настежь, а комната и вовсе пуста.

В спальне сына идеальный порядок, поёжившись, я спускаюсь в кухню – гостиную. На круглом столе замечаю обрывок бумаги:

завтракал

,

взял папину машину, тебе к двенадцати – не забудь! Целую.

— Сонная тетеря, — ругая себя, завариваю свежий кофе.

В нос ударил тёплый, смолистый запах, вперемешку с ароматом сухой пыли. Быстро обогнув парковку, я открываю багажник своего старенького «Шевроле». Запихиваю туда пакеты, поправляю выбившийся локон, но внезапно вздрагиваю.

— Помочь?

Оборачиваюсь и вижу перед собой молодого парня, наверное, ровесника сына: светлые, волнистые волосы, которые слегка зачёсаны на одну сторону; выразительные голубые глаза насмешливо прожигают пристальным взглядом; скулы мужские, уверенные; на лице играет озорная, юношеская ухмылка.

— Спасибо, я сама. — Выдавливаю я, чувствую, как к щекам прильнула краска.

— Ты уверена? — Наглый взгляд упёрся прямо в моё лицо, и только сейчас я замечаю бумажный пакет с фруктами у него в руках.

Боже правый, вот идиотка!

Я чувствую, как краска заливает уши и шею: — вообще – то «вы», — выпаливаю я, пытаюсь сохранить остатки своего достоинства, которое наглые голубые глаза испепеляют в прах. Цепочка с крестиком на линии его шеи блеснула на солнечных лучах, уголка губ коснулась ухмылка.

— «Вы» уверена?

Сделав шаг к нему навстречу, пальцы касаются его тёплой кожи, невольно я разглядываю сильные мужские руки, закусывая нижнюю губу: — Угу, — как под гипнозом бормочу я.

Неожиданно парень обходит меня, будто я крошечная преграда, кладёт пакет в багажник, закрывает его, и удаляется, а я всё ещё стою на одном месте, не в силах пошевелиться.

Дура! Дура! Дура!

Круто развернувшись, я в два шага оказываюсь у водительской двери, быстро сажусь в машину, и пытаюсь вставить ключ в зажигание. Из открытого окна до меня доносится:

— Милая маечка.

По всей парковки разносится рёв его «Хаммера», а я гневно оглядываю свою футболку с кроликами для сна, наконец, «Шевроле» заводится, издав спасительный писк, и машина трогается с места.

Смотрю в зеркало заднего вида – почему мне так стыдно? — Спрашиваю вслух.

— Потому что к тебе только что подкатывал юнец, с очень красивыми голубыми глазками. — С нотками самодовольства отвечает моя внутренняя богема, пафосно дёргая плечиками.

На ней яркое красное платье, сияющее в невидимом свете софитов, а на мне грязная майка в которой я сплю: — просто вежливый.

— Конечно… Вежливый? Наглый! Мы таких любим!

Я качаю головой: — с ума сошла? Он же ровесник Ёжика!

Эта похотливая засранка обнимает себя за плечи, её пальцы чувственно соскальзывают с линий красивых предплечий, и она закусывает нижнюю губу. — Да, да! А значит молодой и горячий!

Я замолкаю, выхожу из машины, и прячусь от её несуразных домыслов в потоке горячего душа.

Рабочий день в бутике проходит незаметно, однако, надменная менеджер не сводит с меня глаз. С непривычки ноги на бесконечно - высоких шпильках гудели, я стою у напольного зеркала в полный рост, поправляя чёлку – шторку перед уходом. С вешалки достаю свой чёрный плащ, но входная дверь распахивается.

С досадой читаю смс от сына: «я дома. Перехватил быстрый ужин с друзьями».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хватит пялиться в телефон у тебя клиент.

Мегера.

— Иду. — Отправляю телефон в карман, натягиваю улыбку и выхожу в зал, но моя улыбка быстро исчезает, потому что я вижу золотого мальчика с парковки.

Он стоит один посреди светлого зала: руки в карманах; чёрный бомбер расстегнут; широкие плечи расслабленны.

— Чем могу помочь? — Говорю я нарочито громко, а потом уже тише, так чтобы услышал только парень, — я больше ничего не забыла можешь идти.

— Да, как вы разговариваете с клиентами? — Громко объявил наглец.

— О, теперь мы на «вы», — бросаю короткий взгляд на камеру, и быстро выпаливаю: — я как раз сегодня разложила новую коллекцию поло от эрмес, посмотрим?

Чуть подталкивая парня к слепой зоне тихо шиплю: — чего тебе?

Наглец наклоняется и замедляется на несколько мучительных секунд у самого моего уха. Я чувствую его дыхание на своей коже, и он меня…нюхает?

— Оставь свой номер телефона, — шепчет он сладко – басовитым голосом.

Позади эхом раздаются глухие стуки каблуков менеджера, я делаю шаг назад: — купишь всю коллекцию, тогда оставлю.

Моя внутренняя богема ликует: — так его! Пусть раскошелится, засранец!

Дыхание парня становится прерывистым, проходит ещё одна мучительная секунда, стук каблуков становится ближе, он чмокает меня в мочку, слегка задержавшись на ней губами, по телу разливается жар.

Прикрыв глаза, я вытягиваюсь перед незнакомцем, как струна, однако он быстро выпрямляется, будто ничего и не произошло, спокойно говорит: — заберу свой размер в каждом цвете, — вальяжно проходя мимо менеджера, добавляет: — подберите ремень и очки, Анастасия.

Поправляя бейджик, быстро складываю в пакет поло с логотипом кареты, запряжённой лошадьми.

У кассы незаметно кидаю в пакет клочок бумаги с выдуманным номером телефона.

Врунишка.

Глава два.

Врунишка.

Ветер легонько касается моей щеки, поёжившись, открываю глаза – окно открыто настежь. Встаю сонно, лениво сделав два шага, протягиваю руку к пластиковой ручке. Внезапно пальцев касается чьё – то легкое прикосновение.

Отпрянув, сон уходит в два счёта, и я вижу у окна знакомый мужской силуэт: свет падает на одну часть его лица, от этого по телу пробегает дрожь.

— Врунишка, — шепчет он, и походкой хищника направляется ко мне.

Сделав два неловких шага назад, ноги упираются в кровать. Руками шарю по воздуху в поисках чего – нибудь тяжёлого: — мой сын…

— Твой сын преспокойно спит в своей кроватке, — высокая фигура из темноты надвигается прямо на меня.

— Я буду кричать! — Слова быстро срываются с языка, рука нащупывает тонкую ножку ночника. Заношу руку с ночником в ударе, но реакция парня быстра - перехватывая мою руку, он басит: — конечно, будешь.

Он заставляет мою руку опуститься, и пальцы разжимаются сами. Парень оказывается вплотную со мной, я чувствую, как мягкая ткань его поло касается моих сосков, через тонкое кружево пеньюара.

Открыв рот, чтобы закричать, горло сковывает ком, заставляя крик беззвучно раствориться. Тёплая ладонь парня ложится мне на ключицу, пальцы ныряют под бретельку, заставляя ту соскользнуть. Его левая рука подражает правой, и тонкий материал падает на пол.

Стоя перед незнакомцем абсолютно нагая, тело сковывает, не в силах пошевелить и пальцем.

Голубые глаза цепляются за мои губы не моргая, за окном раздалось последние пение осенней птицы, но парень просто игнорирует этот звук. От этого прожигающего взгляда мне становится страшно, но я не смею выдавить из себя и слова.

В следующую секунду на меня обрушился его кипучий поцелуй – он не целовал, он ставил метки.

Обе его руки легли мне на щёки, не давая отстраниться. Хватка жёсткая, твёрдая, от которой по позвоночнику пробежал холодок.

Поцелуй без предупреждения оборвался.

Обезумевшие, голубые глаза смотрят в мои, дыхание тяжёлое, прерывистое: — за любым враньём следует наказание, — шепчет он.

Я пытаюсь мотнуть головой, но хватка стала только сильнее, из глаз скатилась одна – единственная слезинка.

Пальцы скользят ниже. Медленно, задерживаясь на каждом изгибе тела. Снова пытаюсь шевельнуть головой – расплата шлепок по внутренней части бедра.

От неожиданности я вскрикиваю, но тут же замолкаю.

— Смотри на меня.

Я коротко киваю.

Умелые пальцы касаются пульсирующей точки, выводя круги вокруг неё.

Губы приоткрываются сами.

По киске скользнул лёгкий удар, но тело всё равно дёрнулось, а щёки накрыло красной волной.

Снова круги от которых ноет низ живота, палец скользит внутрь. Губы раскрываются сами, и одним быстрым движением он извлекает свой влажный палец и суёт мне в рот, заставляя посасывать: всё вокруг сжимается до этих безумных голубых глаз; логотипа на поло – карета, запряжённая лошадьми; и свои соки на языке.

— Хорошая девочка. — Парень сглатывает, и в тишине его слова кажутся мне оглушительными.

Кровь пульсирует в ушах, он извлекает свой палец из моего рта, и его губы чуть приоткрываются, когда его ладонь находит трепещущий клитор.

Пытаясь найти хоть какую – то опору, впиваюсь ногтями в его плечо. Круги на моём клиторе становятся методичными и безжалостными, тело предательски дрогнет. Бёдра начинают двигаться ему навстречу, желая большего. Напряжение скручивает меня, и я рассыпаюсь мелко. Парень впивается в мои губы, а я вскрикиваю прямо ему в рот, и он ловит моё разгорячённое тело.

Слёзы, стыд, возбуждение от удара по киске - всё смешалось во мне. Единственное, что я чувствую перед глубоким провалом в тревожный сон – это короткий поцелуй на мочке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кто же ты?

Глава три.

Кто же ты?

Распахнув глаза, я резко вскакиваю на кровати, взгляд падает на окно – закрыто.

Он его закрыл? Может, его здесь и не было, а ночные события – это просто сон.

— Конечно, сон!

—

Усмехается моя внутренняя богема, её ступня, в невозможно высоких шпильках, вальяжно качается в разные стороны.

Из груди вырывается протяжный стон стыда, плечи опускаются, спина округляется: — Перестань.

— А мне то что? Главное, чтобы Ёжик не услышал твои вскрики. — Она ехидно улыбается, рассматривая свой идеально – красный маникюр.

— Дерьмо! — Накинув махровый халат, я поспешно спускаюсь вниз, нарочно не заглядывая в комнату сына, однако, Ёжик уже во всю поглащает яичницу.

— Мам? — Взгляд удивленный, но не осуждающий, — ты рано встала.

Быстро чмокнув сына в щёку, ставлю сковородку на огонь, стараясь спрятать глаза: — вливаюсь в будничный режим. Как ты? Чем вчера занимался? — Пальцы не находят ничего кроме пояса собственного халата, судорожно вытягивая нитки.

Скажи, что был у друзей всю ночь…у подружки. Только не дома.

— Тяжёлая тренировка… Пришёл домой и сразу рухнул спать.

Я облегчённо выдыхаю, разбиваю пару яиц на сковородку. — Показательная или ты уже в команде?

— Показательная.

Выключаю газ, и вытягиваю лопаткой яичницу. Сажусь напротив Ёжика, и наконец, могу взглянуть на него: лицо стало серьёзнее, но взгляд мягкий, как у отца; тёмные волосы подстрижены коротко.

— Ёлки – палки, ты совсем растерянная какая - то. — Голос мягко – басовитый, даже интонация Глеба. Его широкая ладонь опускается мне на плечо. — Мам?

Улыбка вышла натянутой, отвожу взгляд от зелёных глаз сына: — всё хорошо, — и тут мой голос сорвался, а плечи предательски затряслись.

— Ну, мам. — Ёжик встаёт и притягивает меня к себе – сын уже выше меня на две головы.

Уткнувшись щекой в его грудь, горячие слёзы катятся на футболку сына. Ёжик опускает свою голову мне на макушку, тихонько раскачиваясь, будто он родитель, а я его несмышленый отпрыск.

— Прости, — выдавливаю я, всхлипывая.

— Всё хорошо, только футболку мне не заляпай.

Сдавленный плач перерастает в искренний смешок. Отстранившись, вытираю слёзы, однако на футболке сына всё равно остался мокрый след.

— Пойду переоденусь, — говорит он, оглядывая себя и исчезает на втором этаже.

Весь рабочий день я вздрагиваю от позвякивания колокольчика над входной дверью бутика, а после облегчённо выдыхаю со свистом, когда вижу обычного покупателя, а не золотого мальчика. Каждый раз, вспоминая взгляд безумных голубых глаз на своих губах, к щекам приливает красная краска. Одна моя часть отчаянно хотела забыть эту ночь, другая – предательница перебирала в памяти поцелуй без предупреждения; пальцы, скользнувшие ниже; лёгкий, как прикосновения пёрышка удар по киске, но всё же удар.

Этого больше не повториться.

— Настя. — Неожиданно из раздумий меня выхватывает строгий голос менеджера. — Не смотря на то, что ты какая – то не собранная, Ларе ты понравилась. Ты нанята. — Она надменно вскидывает бровь и хмыкает.

— Спасибо. — Киваю, и сдержанно улыбаюсь.

Гарпия.

На город медленно опускаются сумерки. Осенний ветер выхватывает красно – жёлтые листья, закручивая их в танце крутящейся пыли. Запахнув посильнее плащ, быстро перебегаю дорогу и иду к своей машине. Прежде чем сесть озираюсь по сторонам в поисках… его?

Качаю головой, и усмехаюсь – дура!

Завожу мотор, мимо пролетает огромная чёрная машина, выжимаю сцепление, удерживая «Шевроле» на месте. В зеркале мелькали фары – один поток, второй, третий. Наконец, просвет стал чуть шире, но перед тем как машине тронуться с места, дверь рядом со мной распахивается и на сиденье падает высокая фигура в чёрном бомбере. Кузов послушно рванул в разворот, дверь захлопывается, а мой разум накрывает истерика.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Хотел с тобой встретиться, конечно. — Его мягкий баритон спокойный и плавный, а меня охватывает неумолимая ярость.

— Ты долбанный маньяк! Нормальные люди так не поступают! — Неконтролируемый выкрик срывается с моих губ, руки не слушаются, и машина виляет на обочину.

Реакция парня молниеносна: пальцы впились в обод, заставляя руль рвануть влево.

— Сбрось газ. — Тон спокойный, властный, и я мгновенно подчиняюсь.

Сердце колотится где – то в горле, сильные руки отпускают руль, отдавая мне контроль.

«Шевроле» останавливается на пяточке, руки судорожно отпускают руль. Плечо вспыхивает фантомной болью, в ушах опять гудят чьи – то крики - я снова на обочине, а перед глазами остывающее тело мужа.

Отдалённо слышу звук открывающейся двери, сильные руки тянут меня за плечи.

— Всё хорошо, маленькая, я рядом.

Наши глаза встречаются – голубые смотрят с нежностью в карие.

Образ золотого мальчика рассыпается на глазах, теперь моей щеки касается тёплое и такое успокаивающее прикосновение. Он заключает меня в объятия – безопасные, надёжные.

На макушку опустился целомудренный поцелуй, и только ветер рвал края моего плаща.

В кармане вибрирует телефон, открываю сообщение от Ёжика:

«Взяли! Ложусь спать».

— Мне пора, — выдавливаю я.

Парень медленно отстраняется, обогнув машину, распахивает для меня дверь рядом с водителем: — я поведу.

Покорившись, опускаюсь на сиденье, дальше машина катится в полной тишине.

Когда «Шевроле» останавливается у моего дома, парень чмокает меня коротко в губы. Голубые глаза смотрят в упор: — всё, что я делал – того ты желала сама. Всегда можно остановиться и сказать «стоп»

Высокая фигура выходит из машины, а я в растерянности наблюдаю за ней в зеркало заднего вида.

Кто же ты?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марк.

Ночью я ворочаюсь с боку на бок, толком не сомкнув глаз. Первые утренние лучи солнца падают на край кровати, и тогда, не в силах больше вертеться я встаю и бреду по коридору. Натыкаюсь на злосчастную коробку - надо разобрать. Она не тяжёлая, и я легко ставлю её в середине своей спальни, опустившись прямо на пол.

Рука сама натыкается на фотографии: простенькая свадьба только для родных; Ёжик в синей пижаме с мишками катится в ходунках по нашей квартире; вечно не бритое лицо Глеба крупным планом – зелёные глаза смотрят прямо в камеру, в лучах солнца его волосы отливают оттенком шоколада.

Все три фотографии я убираю в ящик прикроватной тумбочки, затем снова шарю в коробке.

Старые пластинки и диски я оставляю, а вот белую футболку с V – образным вырезом аккуратно извлекаю наружу.

«Глеб Фомин» - нитки на нашивке залоснились от времени, но надпись видно хорошо, а запах остался прежним.

Поднявшись, спускаюсь вниз – коробка отправляется в мусорный пакет, а футболку любовно кладу на стол.

В глубокую миску вливаю молоко, тонкой струйкой и перемешиваю с яйцами, методично всыпая муку. В нос ударил запах ванили, а просторную кухню – гостиную копьями озаряло октябрьское солнце.

Ставлю сковороду на огонь, жду, когда нагреется.

— Это же папина футболка! — Позади раздался восторженный голос сына.

Я оглядываюсь и киваю. Тёплая улыбка сама появляется у меня на губах: — поздравляю, — голос чуть подрагивает, но я сдерживаю слёзы.

— Круто! Спасибо, мам, — Ёжик быстро одевает её – вылитый Глеб в молодости.

Отправляю на раскалённую сковородку тесто, равномерно распределяя его: — как тебе тренер? — пока жарится блин, разливаю кофе по чашкам. Одну ставлю рядом с Ёжиком.

Он сразу делает большой глоток: — мужик здравый, но суровый. Двадцать восьмого будет игра, ты ведь придёшь?

— Конечно, я приду, Ёжик. — Перевернув блин, серьёзно оглядываю сына, — как я могу пропустить такое важное событие.

— Просто ты… — Он запинается, не в силах закончить фразу.

Блин отправляется на тарелку, ставлю её на круглый стол: — я в норме.

Сын кивает: — можно мне пойти сегодня на ночёвку? Девочки и алкоголь будут.

Я широко улыбаюсь и киваю.

Рабочий день проходит моментально. Выхожу на свежий воздух, глаза выхватывают чёрный «Хаммер». Делаю шаг в его сторону, но нога зависает над асфальтом.

— Что молчишь? Где твои едкие выпады? Скажи, что делать! — Мысленно обращаюсь я к своей внутренней подружке, но та упорно молчит.

Наконец, решившись, подхожу к его машине и останавливаюсь в дверях.

— Садись, маленькая. Хочу кое – что тебе показать. — Как всегда спокойный тон, голубые глаза одаривают мягким взглядом.

Чёрт с тобой!

Тело опускается на кожаное сиденье, в нос ударил запах цитруса и табака.

Парень не касается меня. Его руки на руле лежат твёрдо, пальцы слегка сжимают чёрную кожу, ровно на столько, чтобы чувствовать каждый толчок.

Да, он просто издевается надо мной!

Отворачиваюсь, чтобы скрыть нарастающий румянец: за окном сотни людей бредут по своим делам, в промежутках встречаются уже совсем голые листья, они, как и я – уязвимы, перед взором голубых глаз.

Машина останавливается у огромной высотки.

Он огибает «Хаммер», и, открывая дверь, галантно подаёт мне руку. Я касаюсь тёплой ладони: — куда мы идём?

— Увидишь.

Нажав на кнопку лифта, сильная ладонь ложится мне на плечи. Сбросив его руку, первая захожу в душное пространство.

Внутри народ стоит плотничком, высокая фигура властно чистит себе дорогу, распихивая людей, будто они манекены.

— Пятьдесят восемь, — отдаёт он приказ.

Блондинка стоявшая впереди, нажимает на нужную кнопку.

Парень оказывается позади меня: подушечками пальцев коснулся затылка; медленно, сосредоточено пальцы спустились ниже, задерживаясь на пояснице; ладонь зажимает мою ягодицу.

Подавив вскрик, я пытаюсь отстраниться, но сильные руки толчком вжимают в таз парня.

Толчок, ещё один – через ткань плаща я чувствую его нарастающее желание. Спина выгибается сама, дыхание становится прерывистым.

Лифт останавливается, двери открываются: зашедшие сменили вышедших.

Его рука убирает мои волосы на одну сторону, я вскидываю голову, не давая прошептать свои заклинания мне на ухо, однако, парень лишь усмехается, одаривая мои губы коротким чмоком. Пространство кажется мне катастрофически маленьким.

Лифт останавливается.

— Наш, — шепчет он, берёт меня за руку, и мы направляемся вверх по лестницам.

Легко открывает дощатую дверь, и мы оказываемся на плоской поверхности, покрытой рулонной кровлей.

Мотаю головой: — я боюсь высоты.

Парень сжимает крепче мою ладонь: — я всегда буду рядом с тобой.

Он уверенно идёт вперёд, я сглатываю и маленькими шагами следую за ним.

Шаг, ещё шаг, парень останавливается у самого края, а я лишь вскользь оглядываю парапет.

— Всё хорошо. — Ласковый голос зазывает меня, рука легонько притягивает ближе к краю, и я повинуюсь.

Оказавшись слишком близко к опасной пропасти, парень обнимает меня сзади, я хватаюсь за рукава его бомбера, как за спасательный жилет.

В нос ударил свежий запах приближающегося дождя. Здесь, наверху, все тревоги кажутся не важными, а глупые мысли такими далёкими.

Я осторожно разворачиваюсь, и он впивается в мои губы. Поцелуи осыпают моё лицо, шею, плечи, не оставляя ни одного уголка без этих трепетных прикосновений.

Руки сами шарят у него под бомбером, лаская широкую спину, но раздаётся внезапное: — Эй, вы чего там миловаться удумали?

Оторвавшись друг от друга мы замечаем возрастного мужчину в форме смотрителя, парень срывается с места, уводя меня за собой.

— Ух, я вам!

Мы покидаем крышу стремительно, из горла вырывается громкий и искренний смех, я несусь за ним от погони, как школьница.

В лифте пытаюсь пригладить свои волосы, и спрятать лицо, которое вспыхнуло пунцовым огнём, толи от бега, толи от его поцелуев.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Раздаётся короткий, чёткий сигнал снятия машины с сигнализации, я оказываюсь на кожаном сиденье и сама набрасываюсь на парня.

Плащ летит в сторону, сильные руки задирают мне юбку, опускаясь на ягодицы, властно сжимая их. Одна его рука поднимается выше – ладонь скользит по пояснице, вдоль линии позвоночника и задерживается на шее, чуть сжимая затылок.

Пальцы другой руки скользят под тонкое кружево белья, дотрагиваясь до ложбинки между ягодицами, опускаются ниже – я чувствую его внутри и ахаю.

Голова сама откидывается назад, бёдра раскачиваются взад – вперёд, желая большего, но он медлит, и нарочно вынимает палец. Через мгновение снова вставляет, моя киска хлюпает, принимая его.

Я нащупываю пряжку его ремня, она щёлкает, однако, на задницу обрушивается шлепок.

— Скажи это, — взгляд дикого зверя превращает голубые глаза в бескрайний тёмный океан.

Тонкая ткань кружева намокает сильнее, пульсирующая точка внутри готова разорвать меня на части: — я хочу тебя, — голос тихий, будто не мой.

Снова шлепок: — громче.

Руками упираюсь в его плечи, опуская голову: — я… хочу тебя.

Его торс одним выпадом оказывается вплотную с моей грудью, голос басит хрипло: — Марк.

— Я хочу тебя, Марк, — когда последняя буква его имени срывается с моих уст, я чувствую, как твёрдая плоть врывается в меня.

Поднимаю голову, и наши взгляды встречаются, длинные пальцы зарываются мне в волосы, повторяя все движения головы.

Толчок, ещё толчок – кончаю бурно, хватаю ртом воздух, тая, как сливочное масло на коленях у Марка.

Кружева.

Глава пять.

Кружева.

Приведя себя в относительный порядок, выхожу из «Хаммера». Глубокая осенняя ночь обдаёт холодным ветром, разнося по асфальту пылинки, да накатывающий морозец. Мелкая изморось ложилась не приятными мурашками. Где – то далеко заорала сигнализация, а после на улицу опустилась мертвенная тишина, нарушаемая шелестом листьев, да редким собачьим лаем. Из окон моего дома видны лишь пустые стены и темнота.

Марк легко подхватывает меня на руки, закрывая дверцу авто ногой.

— Марк! Отпусти, вдруг, кто – то из соседей увидит. — Я беспокойно озираюсь по соседским домам, но он игнорирует мою просьбу, а на губах заиграла самодовольная улыбка.

— Ты ведь взрослая девочка, и вправе решать у кого лежать на руках, а у кого нет.

Всё, что мне остаётся – это покорно вздохнуть.

— Ключи, — раздаётся команда.

С еле слышным позвякиванием достаю ключи, замок щёлкает, Марк закрывает дверь слегка, навалившись.

В темноте он ориентируется прекрасно, передвигаясь бесшумно, как дикий кот, лишь иногда его лицо озаряет свет уличного фонаря.

В кровать он меня укладывает, как маленького ребёнка, заботливо снимая плащ, рабочую юбку и блузу, а когда приходит время чулок – губы Марка едва заметно касаются ажурной резинки. Тело моментально вспыхивает, но он лишь хищнически улыбается, а потом продолжает свою сладкую пытку: подушечки пальцев тянут за край чулок, медленно опуская миллиметр за миллиметром; капрон опускается ниже – на колено ложится короткий, но чувственный поцелуй. Моя разгорячённая кожа становится под его натиском гиперчувствительной, пальцы сжимают простынь.

Марк замедляется у лодыжки – туфля отправляется на пол, а капрон медленно скользнул по своду стопы, повторяя движения умелых пальцев.

Я лежу не шелохнувшись, боясь спугнуть дикого зверя. Голубые глаза смотрят в упор, взгляд будто сканирует меня. Лёгкое давление на те самые точки стопы, отдаются сладостно – мучительным приливом.

Стопа горит, горю и я.

Мимолётная передышка – Марк снимает второй чулок. Он не спрашивал разрешения, но и не причинял боли.

Тяжёло выдохнув, тело напрягается до предела, не в силах больше наблюдать за этой пыткой, веки закрываются сами. Наказание – эфирный удар по стопе.

— Открой глаза.

Приказ не обсуждается, тело вздрагивает, и неожиданно выбивает мелкую дрожь, я распахиваю глаза, а узел в низу живота, наконец, рассыпается на мириады мелких частиц.

Высокая фигура поднимается, и удаляется к двери.

— Марк, побудь со мной. — Я хочу заснуть с ним в обнимку, хочу чувствовать его тепло этой промозглой ночью, но как приручить необузданного зверя?

Шаги эхом отдаляются, однако, в памяти всплывают его же слова:

Всегда можно остановиться и сказать «стоп».

— Стоп!

Шаги затихают, но лишь на мгновение – Марк оказывается в комнате.

— Ляг со мной рядом. — В моём голосе чувствуются приказные нотки, но я быстро замолкаю.

Однако Марк снимает обувь, и опускается на кровать.

Повернувшись, я наблюдаю, как свет падает на одну сторону его лица – всё его существо будто разделено на два совершенно разных «я».

Сегодня мне приоткрылась новая и хрупкая его ипостась.

***

Когда Настя мерно сопит, я аккуратно убираю с красивого женского лица не послушную чёлку, а после тихо выскальзываю из её объятий. Мне хочется побыть ещё не много с ней, но чем больше проводишь времени с человеком, тем сильнее привязываешься, а это значит – смерть.

Плечи расправляются, спина вытягивается струной, кулаки сильнее сжимаются на руле – слабость показывать нельзя. Если ты слабый, то уязвимый.

Вдыхаю, задерживая воздух на секунду, словно это могло что - то контролировать.

Машина останавливается у огромного дома с бассейном, высокими металлическими воротами и множеством незнакомых лиц.

Открываю дверь, в нос ударил запах табака.

Замечаю знакомое лицо, но на пути встаёт Марика в полупрозрачном леопардовом лонгсливе, широких чёрных джинсах, которые едва не соскальзывают с её осиной талии. Она прижимается ко мне всем телом, кладя свою ладонь в задний карман моих джинсов.

— Я звонила.

— Не видел. — Хочу высвободиться из её объятий, но она упрямая – приподнимается на носочки, шепча в самое ухо: — пока шли гудки, знаешь, что делали мои пальцы, представляя тебя? — её горячий язык одаривает щёку жгучим прикосновением.

Хватаю её за руку, и тяну на второй этаж. Минуя несколько комнат, мы находим свободную.

— На колени.

Марика безоговорочно опускается, на её лице играет дерзкая улыбка, а пальцы расстегивают ремень и ширинку.

Достаю из кармана капроновый чулок.

Резким движением наматываю себе на кулак, ещё миг, и небрежно накидываю свободную часть капрона ей на волосы, собирая в хвост. Чувствует она тонкое кружево резинки или нет – мне плевать.

Оттягиваю голову вниз, она открывает рот, кротко принимая мою твёрдую плоть.

Пальцы переплетенные кружевом и волосами, вспоминают бархатную кожу лодыжек, мурашки, и обильную влагу.

Плоть упирается прямо в горло Марике.

Её глаза широко раскрыты, вызывающе смотрят в мои, но мне представляется совсем другой взгляд – кроткий, чувственный, манящий.

Я разверзаюсь в рот Марике, медленно стягиваю с её волос чулок. Капрон касается её плеча, но она молчит, следя, как кружево отправляется обратно в мой карман.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Голубые глаза - обрыв.

Глава шесть

.

Голубые глаза – обрыв.

Я просыпаюсь, тревожно вскакивая на кровати - всю ночь мне снились бездонные голубые глаза и тонкое кружево чулок. На часах шесть утра. Тихо пробираюсь по коридору, заглядывая в комнату Ёжика: одежда аккуратно сложена на компьютерном стуле; в комнате не витает запах алкоголя. Улыбка сама касается моих губ. Тихо закрыв дверь, направляюсь вниз.

Под конец рабочего дня чувствую себя выжатым лимоном. Устало плетусь к «Шевроле» и вставляю ключи в замок. Невольно озираюсь по сторонам - улица совершенно пуста. Качаю головой, устало ухмыляюсь и опускаюсь на сиденье. Машина катится плавно, изредка покачивается брелок с мохнатой собачьей мордой, а на город укутывает редкий туман.

— Ёжик, — зову я сына, когда оказываюсь дома.

— Мама!

Услышав родной голос, мне хочется с головой окунуться в готовку. Поэтому, быстро переодевшись и приняв горячий душ, я достаю из холодильника небольшую тыкву - корочка мягкая, ярко-оранжевая, с редкими зелёными паутинками. Кусок говядины режу на четыре части и отправляю в кастрюлю. Пока варится бульон, решаю почитать Кинга. Краем глаза замечаю, как загорается экран телефона, но от книги не отрываюсь. Когда закипает мясо, я убавляю газ и срезаю кожуру с тыквы, затем разделяю её на мелкие кубики, извлекая семечки. Всё то же самое проделываю с картошкой и морковью. Чищу по одной головке чеснока и репчатого лука. Снова возвращаюсь к чтению, давая бульону потомиться. Спешка - враг готовки. Через сорок минут вынимаю мясо и отправляю бульон в сотейник.

В кастрюле шипит сливочное масло, а затем лук и чеснок. Внимательно слежу, как лук становится чуть золотистым. Через пару минут туда же идут тыква, картошка, каперсы и бокал белого вина. Чуть помешивая, выпариваю алкоголь. В память без предупреждения врывается тёмная фигура в бомбере, но я быстро отгоняю это наваждение и вливаю мясной бульон. В воздухе повис уютный осенний дух. Экран телефона загорелся снова, но я его игнорирую. Через двадцать минут перемешиваю - тыква готова. Выключаю газ и погружным блендером (храни его двадцать первый век!) измельчаю все ингредиенты до однородности, вливая тонкой струйкой остатки бульона. Когда получилась бархатистая основа, добавляю немного сливок, щепотку соли и мускатный орех. Моя мама добавляла ещё веточку петрушки, но я этого не делаю.

— Ёжик, спускайся ужинать, — говорю я, вбиваю потрошёную говядину и аккуратно перемешиваю деревянной лопаткой.

В моей спальне тихо и темно. Кладу телефон на прикроватную тумбочку и ложусь на кровать, вдыхая аромат цитруса приправленным табаком.

Глаза закрываются, и эфемерный силуэт всплывает перед невидящим взором:

Марк замедляется у лодыжки – туфля отправляется на пол, а капрон медленно скользнул по своду стопы, повторяя движения умелых пальцев.

Чувствительные точки на стопе вспыхивают огнём, ладонью провожу по внутренней стороне бедра, а в мыслях:

пальцы скользят ниже. Медленно, задерживаясь на каждом изгибе тела. Снова пытаюсь шевельнуть головой – расплата шлепок по внутренней части бедра.

Рука сама скользит под уже намокший шёлк, а пыльцы выводят круги на клиторе, подражая сладостным движениям моего истязателя.

Ноги раздвигаются шире, внезапно я вздрагиваю, потому что тишину нарушает вибрация телефона.

В темноте экран вспыхивает ярко белым светом, я жмурюсь, и вижу сообщение от незнакомого номера. Палец лишь на секунду замирает над экраном – открыть.

Идёт загрузка медиафайла: на фото я в своей кухне сижу вполоборота и читаю книгу; голова опущена; длинная рубашка закрывает колени.

Дыхание замедлилось, я прислушиваюсь к каждому звуку, но в комнате лишь тишина.

Следом ещё одна фотография: я стою у зоны готовки; в руке деревянная лопатка; взгляд устремлён в окно. Ниже подпись: «

я вижу все твои изгибы под этой тонкой рубашкой»

.

Сердце бьётся где – то в горле, страх охватывает моё тело, вперемешку с горячей волной.

Тело дёргается, чтобы встать, но в эту же секунду снова приходит фото: я лежу на кровати; глаза закрыты; рука под тонким шёлком. Подпись: «

избавься от одежды – хочу видеть тебя всю»

.

Ладони вспотели, а я просто лежу, не в силах шевельнуться. Только пульсирующая точка внутри меня бьётся сильнее.

Я перед ним, как открытая книга, а голубые глаза – обрыв.

Снова вибрация телефона, открываю сообщение: «

слушайся, моя девочка, или наказание последует незамедлительно».

Мне так хочется закричать, потому что я больше не принадлежу себе, но вместо этого я выключаю телефон, и зло накрываюсь одеялом почти с головой, пытаясь унять выпрыгивающее сердце.

И что ты мне сделаешь?

В этот же миг дверь открывается, и в мою спальню врывается высокая фигура в чёрном бомбере.

Одеяло спасительно накрывает меня с головой, но всё, что я слышу – это приближающие шаги к креслу в углу комнаты. С тихим, почти виноватым шуршанием кресло прогнулось под его весом.

— Подойди. — Голос спокойный, уверенный, но от чего я трясусь всем телом?

Мгновение, другое и я выхожу из защитной юрты, прямо к нему навстречу.

— Встань на четвереньки.

Я мотаю головой.

Голубые глаза сузились, руки притягивают меня к себе и быстро разворачивают, на ягодицу обрушивается шлепок. Не такой невесомый, как удар по киске – сильный, повелительный.

Я дёргаюсь, но не вскрикиваю, закусывая губу.

Просторная спальня, теперь мне кажется катастрофически маленькой, приземлённой.

Выполняю его приказ, награда – ласковые поглаживания по пояснице, ягодицам, бёдрам. Он будто изучает моё тело, неспешно водя горячими ладонями.

В комнате раздаётся лязгонье металлической бляхи на ремне, и этот звук в абсолютной тишине кажется мне оглушительным.

Всё, что я чувствую дальше – шёлк отодвигается в сторону, и твёрдая плоть оказывается во мне, теперь я не могу сдержать вскрик.

Толчок, ещё толчок. Шлепок по ягодице, который заставляет дыхание задержаться. В горле пересохло, и я пытаюсь выдохнуть, опуская голову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сильная рука наматывает себе на кулак мои волосы, заставляя смотреть прямо перед собой.

Наконец, я могу судорожно выдохнуть. Сладостная нега внутри живота собирается в один комок, заставляя выгнуть спину, но я слышу новый приказ: — не смей кончать.

Я зажмуриваюсь, толчки становятся сильнее, и в одну секунду его тело замедляется. Моя киска принимает его семя, но я остаюсь не с чем.

Рука отпускает мои волосы, а я сажусь к нему на колени и целую в губы.

Я возьму своё.

Поцелуй обрывается резко, Марк подхватывает меня на руки и укладывает на кровать, а после – садиться на край.

— Закрывай глаза, — тихо говорит он, больше не смотря на меня, скрывая что – то очень сокровенное, — слова не звучат приказом, а скорее предложением.

Рука сама тянется прикоснуться к его щеке, взъерошить волнистые волосы, но он резко перехватывает моё запястье. — Не надо.

Я не знаю, почему он такой, но вижу достаточно: маленького мальчика, который в детстве научился отключать, что нельзя вынести; тот, кто знает только такую любовь.

— Покажи мне, Марк, — мой голос дрожит, но я всё равно умоляю своего надзирателя.

Он отрицательно качает головой, и уже встаёт, чтобы уйти, но я пробираюсь очень близко к нему, накрывая поцелуем его плечо. Целую в шею, щёку, зарываюсь носом в его волосы, вдыхая аромат цитруса.

— Я хочу видеть тебя настоящего. — Шепчу ему в самое ухо.

— Нет. — Плечи напряженны, как у зверя, готовящегося к атаке.

— Прошу.

Я тяну за ворот его бомбера, он смотрит прямо мне в глаза, ища там ответы. Смотрит долго, будто ощупывает новое чувство, и в нерешительности встаёт, снимая куртку, а потом и свитшот.

Рука и грудь плотно забиты татуировкой, я всматриваюсь и дотрагиваюсь до плотного рубца, потом замечаю ещё один, и ещё, и ещё, кажется их несколько десятков на его теле.

— Ох, Марк, — выдыхаю я, – кто мог сделать такое?

Слеза скатывается по моей щеке, я смотрю Марку в глаза, он ловит мой взгляд – там нет ни осуждения, ни разочарования, ни укора.

Накрываю поцелуями каждый рубец, он нервно откидывает голову. Внезапно горячие ладони накрывают мои щёки, и его губы находят мои. Его поцелуй – покаяние.

Голос.

Глава семь.

Голос.

— Архипов. Марк. Викторович.

Каждое слово, как удар хлыста. Зло, разочарованно, будто он перечисляет нечто настолько мерзкое, что этого просто не может быть в его родном сыне. Я снова прячусь под кроватью, вжимаюсь в пол до боли в костях. Воздух застревает в горле колючим комом, не давая ни вдохнуть, ни закричать.

«Вот бы ослепнуть».

«Вот бы исчезнуть».

— Архипов. Марк. Викторович.

Топот становится ближе. С каждым отголоском его раздражённого голоса сердце ухает куда-то в живот.

«Что я сделал? Я ведь убрал игрушки…»

Его огромные босые ноги замирают прямо передо мной. Я пытаюсь протиснуться между ножкой кровати и стеной, но поздно. Он нашёл меня.

***

Утром я просыпаюсь одна. За окном хлещет дождь, ветер завывает раздирающую песню, и мне хочется вторить ему, вспоминая на губах поцелуй-покаяние. Сажусь на кровати. Ноги опускаются на мягкий ворс коврика - островка кофейного оттенка. На краю постели белеет обрывок бумаги:

«Заеду сегодня вечером. Форма одежды спортивная»

.

— Повинуйся, иначе снова будешь отшлёпана… Хотя кого это пугает, когда ты сама жаждешь служить?— Моя внутренняя богема встаёт на четвереньки, облачённая в чёрное кожаное боди. Её язык свисает, грудь вздымается часто-часто, подражая животному.

— Ты омерзительна.

Замотав бёдрами, она выдыхает довольное: — Р-р-ррав! Мерзавка хохочет долго, раскатисто.

Пытаясь заглушить её смех, беру смартфон, и набираю номер сестры.

Долгие гудки прерываются знакомым хрипловатым голосом: — Астья, семь утра. Что стряслось? От дурацкого прозвища, придуманного мамой, всё ещё коробит, но я улыбаюсь: — Кики, прости, что разбудила. Осенняя меланхолия.

— Так, включай старый фильм с Монро и посмейся от души. — На том конце щёлкает зажигалка.— Как его там…

— Мне нужна твоя мудрая голова. Представляю, как сестра падает в кресло-кокон, закидывает ногу на ногу, выдыхая сизый дым. — Было ли у тебя ощущение, будто ты сама не знаешь, чего хочешь? Будто твоё существо больше не может этого терпеть, но должно, потому что иначе нельзя?

Тело само оседает обратно на простыни. Позвоночник сдавливает невидимый корсет.

— Это как-то связано с Глебом?

— Может быть.

— С чем ещё?

В комнате пугающе тихо. С улицы доносится детский крик: «Мам!» Невольно прислушиваюсь, не позвал ли меня сын.

Нет. В доме тихо. Не позвал. Молчу.

— Или с кем? — голос сестры спокоен.

Молчу.

— Настя, если ты снова с кем-то встречаешься, в этом нет ничего плохого, — Катя замолкает лишь на мгновение. — Глеб был бы счастлив за тебя.

Как хорошо, что она думает, будто это всё из-за чувства вины перед погибшим мужем. Какого чёрта я вообще позвонила? Хотела рассказать, что незнакомец ночью ворвался ко мне в дом и поставил на колени? Или что мальчик, с которым я сплю, ровесник моего сына, а трахается, как долбаный мистер Грей?

Устало закрываю глаза: — Мне пора. — Отключаю вызов.

Листья на асфальте уже начали сохнуть, но всё ещё горят яркими красками. Открываю окно машины, салон быстро наполняется мягким осенним ветром. Солнечные лучи подсвечивают каждый одинокий лист золотом. Домой я захожу с двумя пакетами продуктов. Ёжик забирает один, помогая мне разложить всё по местам. Готовлю быстрый ужин, слушая рассказы сына о буднях в универе. Благодарю мысленно толстые стены нашего дома - по ночам он не слышит ни вскриков, ни шлепков.

Когда Ёжик уходит к друзьям, переодеваюсь в спортивный костюм с ветровкой на подкладке. Нахожу старенькие кроссовки, в которых ходила в походы с Глебом. За окном слышен ровный тягучий рокот «Хаммера». Выбегаю на улицу, сажусь в машину. На Марке полностью чёрный спортивный костюм-анорак без единого лэйбла. Голубые глаза скользят по мне с ног до головы. Длинные пальцы зарываются в мои волосы, затем он тянется назад и достаёт коробку.

— Надевай.

Внутри коробки чёрно-жёлтые скальники.

— Мы едем в горы? — непонимающе спрашиваю я.

Лёгкая улыбка касается его губ: — Лучше. А это, — на мои колени ложатся чёрная балаклава и перчатки, — наденешь у здания.

Невольно вспоминаю, как заливала краской щёки, убегая вместе с ним с крыши в прошлый раз. И, кажется, опять краснею.

Чёрт тебя побери!

Тёплая ладонь опускается мне на бедро, шурша складками ткани. Машина останавливается у огромного бетонного блока раза в два выше того, где мы были в прошлый раз. Руки мгновенно охватывает холодок. Марк берёт меня за руку. Натягиваю балаклаву, пряча страх.

Лестница старая: металл потемнел от дождей, краска облупилась, под пальцами чувствуются шершавые края. Стоя внизу, совсем не хотелось расставаться с ощущением твёрдой земли под ногами.

Что я здесь делаю? Я же совсем не такая!

— Я буду рядом, — шепчет Марк в самое ухо.

Он стоит позади, накрывает мою руку своей. Наши пальцы переплетаются воедино, ладони ложатся на перекладину. Первый шаг даётся тяжело: я не столько поднимаюсь, сколько подтягиваюсь, вжимаясь спиной в его грудь. Перекладина под ногой дрогнула, короткий лязг металла показался оглушительным. Я вскрикнула. Марк на секунду замер, прислушиваясь.

— Ты должна доверять мне. Отпусти всё, что у тебя в голове. Отпусти свой страх.

Краска крошится под пальцами, холод пробирает даже сквозь перчатки. Через несколько неуверенных шагов лестница чуть качнулась от ветра. Я зажмурилась, чтобы не смотреть вниз, но глаза сами распахнулись туда, где двор стремительно отдалялся.

— Следи только за своим телом.

Я подняла лицо вверх и обнаружила, что широкую ладонь сменили пустота и холодный воздух. Пальцы начало жечь. Я вцепилась в железо так, что ногти впивались в ладони через ткань, боясь ослабить хватку хоть на секунду.

— Вдохни поглубже и посмотри чуть левее. — Взгляд падает на стык, покрытый рыжей коркой ржавчины.

— Перенеси вес осторожно, будто наступаешь на лёд. Дальше поднимайся сама. Поняла?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ветер усилился, толкая в спину. Я кивнула.

— Скажи вслух.

— Я поняла.

На уровне четвёртого этажа лестница сделала поворот. Здесь впервые не хватило дыхания: воздух стал ледяным и колючим, каждый вдох отдавался в груди тупой болью. Я остановилась на площадке, упёрлась лбом в решётку ограждения. Несколько секунд просто дышала, пытаясь выровнять ритм.

— Ещё немного, Настя. — Его взгляд уверен. В глазах цвета бескрайнего озера нет ни капли страха.

— Хорошо, — выдохнула я и полезла дальше, уже не думая о виде, а только о том, как бы не сорваться.

Пролёт, ещё пролёт. Пальцы немеют, приходится трясти кистью, возвращая чувствительность.

На предпоследнем марше я вдруг поняла, что перестала бояться. Когда наконец ухватилась за верхний край и подтянулась на крышу, то не почувствовала ни восторга, ни победы – только огромное облегчение.

Марк сидел на ребре парапета, свесив ноги. Под тканью едва заметны морщинки в уголках глаз - он улыбался.

— Иди сюда.

Взгляд невольно метнулся вниз, но я тут же заставила себя отвернуться.

Как я сюда забралась?

Только теперь я позволила себе выдохнуть, осознав: с ним мне действительно всё по плечу. Осторожно села рядом. Сильная рука сразу крепко обняла меня за талию. Город шумел где-то внизу, ветер пронизывал до костей, руки всё ещё дрожали. Марк взял меня за подбородок, заставляя посмотреть на него. Приподнял ткань балаклавы, обнажив только губы, и поцеловал. Ласково, мягко втягивая мой язык. Здесь, на этой крыше, он казался совершенно другим человеком. Он отстранился, расслабленно откинувшись назад, словно сидит на скамейке во дворе. Ноги болтались над пропастью, глаза спокойные, на губах та же лёгкая улыбка.

— Ты доверяешь мне? — спросил он.

Не думая, ответила: — Да.

Тёплая ладонь опустилась мне на спину, мягко, почти нежно, а потом наклоняет вперёд, за край парапета. Я вцепилась в его рукав, чувствуя, как белеют костяшки. Сердце ударило в рёбра так, что он наверняка услышал этот грохот. Желудок подпрыгнул к горлу, тело превратилось в сплошной беззвучный крик:

держи, держи, не отпускай

.

Он наклонил мой торс ещё чуть-чуть. Не сильно, но показалось, что сейчас я повисну над пропастью целиком. Ветер ударил снизу, куртка надулась пузырём и захлопала за спиной, раскачивая нас на грани между небом и землёй.

— Всё хорошо. Я рядом.

Воздух вырвался изо рта со свистом, горячая слеза скатилась по щеке. Однако, фантомная боль в плече пульсировала чуть тише, а образ умершего мужа перестал приносить одну только муку. Марк аккуратно вернул меня в вертикальное положение.

— Как же так, Марк… Ты исцеляешь меня, но сам исцелиться не можешь?

— Потому что я этого не хочу. — Он резко замолчал, голубые глаза потемнели.

Я вытянула ему раскрытую ладонь: — надо просто довериться.

Высокая фигура будто вросла в парапет, только ветер трепал капюшон моей куртки. Проходит секунда, две. Моя рука безвольно опускается, рассекая воздух. Ноги сами несут прочь. Несусь по лестнице высотки, на ходу срывая балаклаву и швыряя её в мусоропровод. Минуя последний этаж, с силой дёргаю дверь подъезда, размазывая по лицу то ли пот, то ли слёзы. Невидящим взглядом проношусь мимо компании молодёжи.

— Эй, старушенция, понравилось? — девчонка смеётся дерзко, громко.

Хохот подхватывает парень в зелёной балаклаве с рожками. Я не реагирую, прибавляю шаг, но спину разрывает глухая боль. Оглядываюсь - в руках у малолетки бита. Не дав себе отчёта, с размаху бью её кулаком в нос.

— Мразь! — выкрикивает она.

Ко мне подлетает парень, занося своё оружие для удара. Внезапно сильная рука перехватывает его запястье. Кулак Марка обрушивается парню в глаз, потом ещё раз. Но на последнем, тот уворачивается, и ответный удар приходится Марку в плечо. Марк будто не замечает этого. Он хватает парня за воротник и методично вбивает лицом в асфальт: хрясь, хрясь, хрясь.

— Марк, хватит! — Я хватаю его за плечо, пытаясь оттащить, но он не унимается, желая выбить из мальчишки последнее дерьмо.

Толкаю его всем телом в сторону. Хватка ослабевает. Девчонка быстро реагирует, тащит своего дружка к машине. Я оказываюсь прямо перед Марком и обвиваю его руками, чувствуя, как тяжело вздымается его грудь.

— Всё, Марк. Слушай мой голос.

Его сильные руки ложатся мне на спину.

— Я рядом, — слёзы катятся по моим щекам, но голос остаётся ровным.

Кровь и огонь.

Глава восемь.

Кровь и огонь.

— Цела? — Отстранившись, Марк разглядывает каждую черточку моего лица.

Я киваю.

Марк берёт меня за руку, и ведёт к машине, — отвезу домой.

— Марк, что за игры? — Злость уже на него подкатывает судорожно, а он молча тянет меня за собой.

Я вырываю свою руку, заставляя его оглянуться: — чего ты хочешь от меня? Ты пробираешься ко мне в дом по ночам, потому что, что? Ты, то показываешь мне свои лучшие стороны, то самые худшие, будто специально заставляя тебя ненавидеть! — Голос срывается на крик, не в силах сдержать слёзы начинаю всхлипывать, — ты твердишь о доверии, а сам только закрываешься от меня! Хватит меня мучить! Я не вещь!

Проходят мучительные секунды. Глаза щиплет от горячих слёз, а он просто подхватывает меня на плечо и несёт к машине.

— Отпусти! — Выкрикиваю я.

Нет реакции, только широкие шаги по асфальту.

— Ты мерзкий флёр, отпусти меня! — Злость, гнев, раздражение – всё перемешивается во мне горьким комом, и я бью кулаком по широкой спине, дрыгаю ногами в исступлении. Бью снова, желая, чтобы он физически почувствовал мою ярость.

По улице прокатывается короткий звук сигнализации «Хаммера», открывается дверь, я оказываюсь в салоне, колени вдавились в мягкое сиденье.

Я хочу сесть, но руки уверенно тянут мои бёдра на себя.

Оглянувшись, наши глаза встречаются. Лицо всё ещё скрыто под балаклавой, голубые глаза смотрят испытующе.

— Внутри меня горит дикий огонь, если ты коснёшься языков пламени – превратишься в пепел. — Плечи Марка почти касаются потолка, пальцы тянут за резинку моих спортивных штанов.

— Я уже коснулась. — Говорю я, не разрывая зрительного контакта.

— Хочешь сгореть вместе со мной? — Рука сжимает ягодицу.

— Хочу.

На меня обрушивается сильный шлепок, я вскрикиваю и опускаю голову. Не давая опомниться - снова шлепок. Я пытаюсь поймать ртом воздух, но через секунду снова. Ладонь ласково проводит по разгорячённой коже. Награда — пальцы успокаивающе проводят вдоль позвоночника.

Все, что я чувствую дальше - лёгкая ткань соскользнула к коленям и горячее прикосновение языка Марка к пульсирующей точке.

Губы раскрываются в безвучном

«ахе»

, тело не произвольно дёргается.

Наказание - хлесткий удар по ягодице.

— Не шевелись.

Язык дотрагивется моей дырочки, спускается ниже, целуя и посасывая клитор.

Из груди вырываются сладостные стоны.

— Пожалуйста, Марк.

Отстранившись, он замер. Секунды становятся мучительными, но я стою не шелохнувшись.

Подходит ещё секунда, тело начинает трясти. Не выдержав напряжения, прижимаюсь попой к его твёрдо плоти.

— Не шевелись, — повторяет хрипло.

Широкая ладонь шлёпает по заднице, сделав небольшую паузу, ударил снова. В этой паузе Марк давал молчаливый выбор - уйти или сгореть без остатка.

Каждый вдох давался тяжелее, но я осталась, я хотела разговаривать на его тонком и болезненно - сладостном языке.

Одна рука Марка легла мне на затылок, пальцы легко надавили.

Большой палец другой вошёл туда, где собралось всё напряжение. Я не посмела пошевелиться, только прикрыла глаза. Надавил, я почувствовала, как вся сжалась.

— Рано.

Казалось, мир за окном больше не существовал. Всё моё существо сконцентрировалось на пальце внутри меня, на дыхании, на словах Марка.

Любовь - это когда ты совсем не понимаешь человека, но всё равно остаёшься. А я люблю.

Пытка продолжалась - палец скользнул глубже, без спешки, не грубо, мучительно медленно. Надавил. Не больно, но ощутимо. Резко вышел, снова оставляя на самом краю.

Рука, та, что покоилась на затылке, поднялась к волосам. Запустила пальцы в пряди у виска. Потянула мягко, без силы, но кожа головы всё равно загорелась. Всё тело сотрясалось от желания, в логтях нарастало лёгкое покалывание, но я выстою.

Награда - плоть вторглась в меня. Горячая, твёрдая. Я застонала.

— Хорошая девочка.

Марк двигался быстро, жёстко. Я была уже готова разорваться на мириады мелких кусочков, как раздалось басовитое: — кончай.

Оргазм настиг бурно, киска конвульсивно сжималась на плоти моего мучителя.

Марк тяжело опустился на сиденье, притягивая меня на колени. Обнял, едва раскачивая на руках, как младенца.

Города коснулся багрово - золотистый рассвет. Я открыла глаза, но не позволила себе пошевелиться, боясь разорвать такие тёплые объятия. Марк смотрел прямо перед собой, балаклава снята. Он всю ночь просидел в одной позе, чтобы не нарушить мой сон.

— Как спалось? — Голос мягкий, спокойный.

Вместо ответа я целую его в губы, рукой касаясь сильной скулы. Поцелуй выходит долгий, ласковый.

Отстранившись, заглядываю Марку прямо в глаза: — я хочу узнать тебя.

Марк кивает, улыбка касается его губ: — мне казалось тебе нравиться трахаться в этой тачке.

Я улыбаюсь в ответ: — если хочешь снова отшлёпать меня прямо здесь – своди на свидание.

Марк улыбается шире, чуть опуская плечи. Улыбка лучезарная, озорная, юношеская: — конфеты, цветы, кино и подобная сопливая хрень?

Я киваю.

— Как ты скажешь, моя девочка, как ты скажешь.

«Хаммер» останавливается на пяточке, не придумав, как объясниться с сыном, решаю проскользнуть в дом с заднего двора, однако Ёжик сидит на лестнице. Я замираю, будто это я ребёнок, который пришёл домой слишком поздно.

В руках дымящаяся чашка. Он по - хитрому улыбается: мам, если ты с кем – то встречаешься, можешь не прятаться.

Я молчу, разглядывая свои скальники.

— И отвечая на твой немой вопрос – нет, я его не видел, но зато пару раз заметил тебя, крадущуюся ночью по дому.

— Прости.

Сын делает большой глоток: — тебе не за что извиняться. Папа бы этого хотел.

— Ох, Ёжик. — Слёзы сами катятся по моим щекам, я подхожу к сыну и порывисто обнимаю его, — прости. — Отстраняюсь и смахиваю слёзы.

— Он с твоей работы, да? Менеджер, какой – то, или директор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поднимаюсь в свою спальню, по пути взъерошив причёску сына: — я пока не готова об этом говорить.

Быстрым движением Ёжик поправляет свои волосы, улыбаясь во весь рот, кивает.

***

Квартира ублюдка на третьем этаже заветшалой хрущёвки, дверь – изъеденная временем, обтянутая дермантином. Внутри – почти нет мебели, линолеум местами выбеленный.

Вешалка у стены, на одном крючке которой куртка Марики, на другом – мужская, заляпанная кровью.

— Кто там ещё?

Я беру его биту, в коридор выходит Марика, увидев меня, сразу заливается слезами: — нет, Марк, ему ведь уже досталось.

Она пытается схватить меня за плечо, но я грубо толкаю девчонку в сторону.

— Нет, Марк. Тоха, беги. Пожалуйста.

— Я не знал. — Увидев меня, ублюдок пытается встать с раскладного дивана, но я толкаю его ногой в грудь. Бита обрушилась ему на плечо, потом снизу, в скулу.

Снова удар – затылок ублюдка с глухим стуком ударился о подлокотник дивана. Кровь брызнула на белые обои в цветочек. Он замычал, красные слюни заляпали диван.

— Я… я не знаю. Он убьёт его. — Эхом прошёлся заикающийся голос Марики.

Бита ударила в рёбра, ублюдок свернулся в позе эмбриона.

— П ро ссс.

Не прощу – бью точно в колено, чтобы на всю жизнь запомнил, и он запомнит.

Ублюдок больше не двигался, я сжимаю рукоять биты до боли в запястье.

Чья – то рука хватает меня за плечо – зелёные глаза обеспокоены, брови сошлись у переносицы.

— Всё, друг, он своё получил. — Мягкий голос выводит меня на поверхность.

Бита падает на пол, накрываю руку друга своей – пальцы в мелких каплях крови.

— Идём, двадцать третий, — Богдан уводит меня в ванную, из крана льётся холодная вода.

Тщательно омываю руки, успокаивающий холодок обдаёт лицо.

Отражение зелёных глаз в заляпанном зеркале не осуждает, не судит, не клеймит: — надеюсь, она того стоила.

Смотрю в глаза, едва заметно кивнув.

Мы выходим. Запах вчерашней еды смешивается с металлическим, свежим.

Тёмный язык любви.

Глава девять

Тёмный язык любви.

— Думаешь, он заявит? — ловлю взгляд зелёных глаз в зеркале заднего вида.

— Переживаешь, что в грязном деле промелькнёшь?— Я на заднем сиденье чищу анорак от крови.

— Конечно, я переживаю, Марк. У меня нет столько денег, сколько у тебя, чтобы подмазать мусоров в случае чего. Если тренер узнает, меня лишат стипендии, Марк. Вдумайся в это! Я дорожу учёбой.

— Не надо было приезжать.

— Жестоко.

Машина плавно останавливается. Богдан глушит мотор, пальцы опускаются на ручку дверцы. — Не заявит.

Богдан кивает, выходит из машины. Я опускаю стекло: — Я позабочусь об этом.

— Завтра тренировка. Не опаздывай.

***

В полной темноте, сквозь шум ветра я могла различить бульканье воды, а через несколько шагов -ровный, низкий гул дизеля.

— Открывай, — шепнул он басовито, и моему взору открылся белый борт огромной яхты. Она тихо покачивалась на вечерней волне, будто убаюкивая. Закат разлился по воде расплавленным золотом. Взгляд выхватил витиеватые синие буквы: «Анастасия».

— Боже мой… — все слова вдруг забылись от детского восторга. Я порывисто обняла Марка.

— Всё самое лучшее для моей маленькой девочки.

— Ты сошёл с ума, — я рассмеялась громко и звонко.

Марк взял меня за руку, и мы поднялись на борт. Высокая фигура двинулась к штурвалу, а я просто стояла на одном месте, вдыхая речной воздух. Едва коснувшись ограждения, меня посетила странная мысль: «Разве это может быть реальностью?» Однако это была реальность. Марк кивнул на миниатюрный стол у диванчика тёплого кофейного цвета: — Чай?

Сейчас он, наконец, выглядел на свой возраст: ветер трепал его чуть волнистые волосы; серёжка в ухе; добрая, почти мальчишеская улыбка. Я кивнула, налила в стеклянный заварочник кипяток, добавила пару кусочков яблока, лимонные дольки. Капельки сока стекали по руке. Взяла салфетку, но Марк перехватил моё запястье. Губы коснулись подушечек пальцев, а потом - горячий язык. Рот приоткрылся сам, но Марк лишь опустил мою руку себе на бедро, добавил в чайник сухие зелёные листики и разлил напиток спокойно, размеренно. Будто только что мои пальцы не были у него во рту. От воды тянуло прохладой. Марк накинул мне на плечи шерстяной плед цвета оливы, хотя знобило по-настоящему не от ветра, а от того, как он смотрел - будто я для него вся жизнь. Марк заглушил двигатель и принёс на плоских идеально белых тарелках пасту с морепродуктами.

— Надеюсь, у тебя нет аллергии.

Я отрицательно покачала головой.

Он кивнул: — Отлично. Ешь.

Яхта дрейфовала, медленно поворачиваясь носом, и каждый поворот выкатывал перед нами новый пейзаж: то одинокого рыбака с тусклым фонарём; то пустой пляж; то просто воду, уходящую к горизонту.

— Ты доверяешь мне? — неожиданно для себя самой спросила я.

Марк ответил: — Да.

— Кто тебя ранил?

— Тот, кого я считал родным. — Над Марком снова повисла тьма, тёмной пеленой воплотившись в его глазах.

Я пододвинулась к нему, обняла, положила ладонь на щёку. — Ты должен мне рассказать.

— Нет.

Я резко поднялась на ноги и подошла к самому краю, заглядывая за борт. Чёрная вода не отражала ничего, только тьму, плотную и абсолютную, и в ней - моё собственное лицо, бледное пятно, которое и было всем, что отделяло мир от бездны.

— Я должна знать. Мне это просто необходимо, чтобы…

Сильные руки обхватили за талию. Горячие, но короткие поцелуи обрушились на шею, уши, щёки. Резко развернул к себе и поцеловал в губы - страстно, придерживая голову рукой, а после подхватил на руки. Следующее, что я почувствовала - давление ледяной воды. Голова оказалась на поверхности, я хватаю ртом воздух, но не могу произнести ни слова.

— Страх, Настя. Ты его чувствуешь? Вода у тебя в носу и горле шипит, тело начинает покалывать. Понемногу выворачивая душу наизнанку.

Меня начинает колотить, зубы отплясывают дрожь. Хочу пошевелить рукой, но она не слушается.

— Всё твоё тело - это проволока, по которой раздаётся гул электрического разряда. Ты это чувствуешь, но столбенеешь. Зачем тебе это, Настя? Я хочу быть с тобой, так и ты просто будь рядом.

Дыхание сбивается, от холода тело бьют конвульсивные судороги. Ломота в икре настолько сурова, что я чувствую только её.

— Марк, я… — шепчу я, и мне самой кажется, будто я беззвучно открываю рот, как рыба.

— Дальше будет очень больно, Настя. Так больно, что всё твоё естество не сможет больше этого терпеть, но тело выдаст судорогу от нового пореза, напоминая, что ты ещё не сдох. Хотела чувствовать то, что чувствовал я? Наслаждайся!

— Не умею… Не умею пла… — От конвульсий я закусила себе щёку. На языке появился металлический привкус. Голова начала кружиться. Перед глазами поплыли белые пятна, губы онемели, а каждый стук сердца отбивал марш в висках.

— Не надо заглядывать в мою темноту. Просто люби меня, Настя!

Пытаюсь из последних сил удержаться на воде, но приходит спасительный ступор, который притупляет все остальные чувства, и я камнем иду на дно.

Марк скидывает вязаное поло и ныряет в воду. Всё, что я чувствую дальше - это сильные мужские руки.

Прихожу в себя в каюте на широкой кровати, полностью голая, под несколькими одеялами. Из иллюминатора просвечивается розово-жёлтый закат.

Марк заходит внутрь: голубые глаза потемнели; торс оголён; в руках джутовая верёвка:— На пол.

Горло ещё горело, поэтому я молча покорилась. Марк двигался, как пантера, окутывая первобытным страхом свою жертву. Верёвка легла на кожу медленно, почти ласково. Джут, натёртый пчелиным воском, пах летним лугом и деревьями. Марк начал с запястий, каждый виток ложился бережно, но страх в душе нарастал всё больше.

— Мне страшно, — сказала я и увидела в отражении зеркала на гардеробе, как Марк поднял голову.

— Отключи это чувство. Будь той, кто залез на высотку без страховки.

Марк опустил голову и зафиксировал узел большим пальцем, и прежде чем затянуть, посмотрел на одну половину моего лица - немой вопрос, готова ли я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я кивнула. Я готова.

Двойная верёвка прошла под ключицами, обогнула спину, методично вернулась под руки. Тёплые пальцы стянули узлы в области лопаток, заставляя прогнуться. Однако боли от сжатия я не почувствовала. Я была глиной в руках умелого гончара. Марк замедлился - верёвка прошла под ягодицами, сошлась на животе в узле. В отражении Марк затянул верёвку всей ладонью, чтобы распределить давление, а кожа не собралась в складку.

— Выдыхай.

Я повиновалась.

Застоявший воздух вышел изо рта единым потоком. Стало очень легко. Верёвка коснулась линии обвязки, ушла вверх, к затылку. Я сглотнула и на секунду задержала дыхание.

— Следи за дыханием.

Верёвка образовала ошейник, но не сомкнулась на шее. Я выдохнула со свистом. Марк поднял голову.

Губы пересохли. Я кивнула.

Ошейник из двух витков держит голову прямо, но мне совсем не больно. Марк встал, оглядывая свою жертву с ног до головы: — Сегодня обойдёмся без подвешивания.

Подвешивания?

— промелькнуло в голове, и мои глаза расширились.

Марк сел напротив меня, держа в руках конец верёвки. Было странно сидеть перед ним абсолютно нагой, но внезапно пришло ощущение, будто весь мой собственный вес сместился, равномерно распределяясь по узлам, как кровь по венам. Марк наблюдал: как меняется моё дыхание; как медленно опускаются плечи; как разглаживается морщинка на лбу. Воздух внезапно стал эфемерным, покалывание в теле - зыбким. В темноте комнаты существовали только бездонные голубые глаза и моё ровное дыхание. Марк чуть потянул на себя - тело почувствовало, как верёвка прошлась через все узлы, легко коснувшись кожи. В сознании проскользнули его слова:

«Я хочу быть с тобой, так и ты просто будь рядом».

Наконец я поняла, что это и есть связь. Не нужно объясняться, кричать, что-то выяснять или доказывать. Достаточно просто быть рядом. Здесь боль и доверие слились в одно целое - тёмный язык любви.

Игра

Глава десять.

Игра.

Тёплым субботним утром я сидела на трибуне. Ветер играл листьями на площадке у поля. Секции студенческого сектора переполнены, а талисман-медведь активно махал лапами, подставляя то одну сторону, то другую для селфи. По периметру поля искрили рекламные баннеры. Игроки вышли на поле - все как один рослые парни. Капитаны собрались в центре: монетка взлетела. Глаза выхватили взгляд сына. Я кивнула ему. Ёжик кивнул в ответ. Линейные стороны выстроились по обе стороны от мяча, принимающая команда выстроила клин. Рефери поднял руку, продул свисток. Мяч взмыл вверх. Он завис на мгновение в прохладном осеннем воздухе, и все многочисленные головы повернулись туда же. Возвратник поймал его, прижал к рёбрам.

Чей-то пристальный взгляд испепелял спину. Оборачиваться не стала, только выхватила фигуру Ёжика. Два ряда исполинских тел столкнулись друг с другом на одной линии. Возвратник нашёл щель, рванул влево, налетел на корнера.

Взгляд со спины не думал смещаться. Я всё-таки оглянулась - на трибуне уровнем выше сидела девчонка: белые волосы собраны в пучок; слишком яркий макияж; кожанка застёгнута до соблазнительной линии груди.

Стоп, я её видела раньше.

Как на заказ, в памяти всплывает:

«Минуя последний этаж, с силой дёргаю дверь подъезда, размазывая по лицу то ли пот, то ли слёзы. Невидящим взглядом проношусь мимо компании молодёжи.

— Эй, старушенция, понравилось? — девчонка смеётся дерзко, громко.

Хохот подхватывает парень в зелёной балаклаве с рожками. Я не реагирую, прибавляю шаг, но спину разрывает глухая боль. Оглядываюсь — в руках у малолетки бита. Не дав себе отчёта, с размаху бью её кулаком в нос».

Девчонка смотрит на меня в упор. Тот же дерзкий взгляд. Её рука играется собачкой на молнии - верх-вниз, верх-вниз. Самодовольная ухмылка касается тонких губ, она кивает на поле. Я всматриваюсь: исполинские фигуры собрались в один круг; квотербек - номер двадцать третий. Под шлемом не видно волос. Он что-то объясняет команде, бурно жестикулируя. Игроки начали разбегаться. Двадцать третий повернул голову на трибуны. Голубые глаза выдёргивают мой взгляд. Секунда, две - в уголках глаз собрались до жути знакомые морщинки. Центр всучил мяч между ног. Двадцать третий уверенно ловит его.

И тут до меня доходит - Марк. Это Марк. Он не просто ровесник Ёжика, он учится на одном курсе вместе с моим сыном.

Дерьмо!

Воздуха катастрофически не хватает, поле сужается до единственной точки - цифры на форме Марка. Он знал с самого начала, что я мать его сокурсника, или знакомство правда было случайностью? Снова оглянувшись, теперь уже на выход со стадиона. Тело дёрнулось - нет! Нельзя, мой сын в команде. Я должна досмотреть игру.

Двадцать третий заметил давление, без усилий уклонился от мяча. Закрутился и бросил высоко.

А Ёжик знает? Может, это у них дебильная подростковая шутка вроде «уложи в кровать мою мамочку за несколько дней»? Нет, Богдан так бы со мной не поступил.

Мяч взлетел по дуге, описывая круги в воздухе. Воздух… Мне становится трудно дышать. Судорожно расстёгиваю плащ.

Тачдаун! Трибуны превратились в один громкий, единый гул. Крики разрывали ушные перепонки. На ватных ногах заставляю тело подняться. На лице двадцать третьего не выражалось абсолютно ничего, только тихое спокойствие.

Когда игра закончилась, я спустилась к невысокому бортику и обняла сына: — Ты молодец, Ёжик. Богдан снимает шлем. Марк идёт уверенным шагом прямо к нам.

Уходи. Зачем ты это делаешь? Уходи!

Шаг, ещё шаг. Мне хочется провалиться сквозь землю.

— Можно?

Меня охватывает неконтролируемая паника, когда плечи Марка равняются с плечами сына, и он по-дружески обнимает его. Голубые глаза разглядывают моё лицо.

— Мам! — голос сына выводит меня из оцепенения.

— Что, Ёжик? Прости, не расслышала.

— Это Марк. Мой друг. Я пообещал ему ужин в нашем доме, если мы надерём задницу кроликам. «Это исключено», — хочу выкрикнуть я, но натягиваю милую улыбку и отвечаю вслух: — Конечно, без проблем.

— Ты какая-то странная.

— Я очень переживала за тебя, Ёжик. Идите переодевайтесь, я жду в машине.

— У Марка «Хаммер», мы доберёмся. Заедем за хорошим вином.

Я киваю и целую сына в щёку: — Есть предпочтения?

Торс Марка чуть наклоняется вперёд, так, чтобы заметила только я: — Стейк. Горячий. Прожарка — медиум рэр. С обильным соком.

Я сглатываю и киваю.

Парни удаляются, а я стою на прохладном ветерке, трясясь, словно в лихорадке.

Трясущимися руками обсушиваю мясо бумажной салфеткой. Ставлю чугунную сковороду на огонь, жду, когда поверхность раскалится. Выливаю подсолнечное масло. Никогда - оливковое, оно горит. Кладу на сковородку одним движением от себя три стейка, чтобы горячее масло не попало на кожу. Открывается входная дверь. Марк снимает свою куртку и остаётся в чёрной водолазке, под которой соблазнительно играют мышцы рук. Я отворачиваюсь. Ёжик убирает в морозилку красное грузинское вино. Две бутылки. Моё любимое.

— Твоё любимое, мам, с синей этикеткой.

Я киваю: — Мойте руки, мясо подходит.

Корочка стала тёмно-золотистой, с подпалинами. Переворачиваю стейки, спрыскиваю листья романо трюфельным соусом и отправляю в глубокую миску. Следом - петрушку и малюсенькие помидорки. На талию ложатся мужские ладони. Я пытаюсь оттолкнуть Марка спиной, но тот лишь целует меня в мочку уха и спокойно садится за стол. Выключаю газ, мясо ложится на тарелки. Ёжик садится рядом с Марком, аккуратно расставляя бокалы. Тарелки опускаются на стол - сначала перед Ёжиком, потом…

Внезапно в голову приходит безбашенная идея:

«Подыграю Марку, если ему того хочется, только вот буду играть на своих правилах»

.

— Что ж, Марк, расскажи о своей семье.

Длинные пальцы едва нажимают на нож - на разрезе открывается тонкая коричневая кайма, за ней полоса розового, а в центре - сочная, тёплая, красноватая мякоть: — Моя мать сбежала от отца с каким-то рокером, когда мне и года не было.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не унимаюсь: — А отец?

Марк медленно отправляет кусочек стейка в рот, тщательно пережёвывая: — Вина?

— Пожалуйста.

Тело Ёжика дёргается, но Марк останавливает его, кладя ладонь на плечо: — Я принесу. Ты сегодня выложился по полной, отдыхай, друг. — Бархатный голос нарочито выделил последнее слово.

Высокая фигура не торопясь идёт к холодильнику, по кухне раздаётся короткий хлоп, и красное вино разливается по бокалам.

— Так что насчёт отца? Он работает в городе?

Голубые глаза темнеют: — Насколько мне известно - нет.

Я делаю добрый глоток вина: — Вахтовик?

— Мам, не наседай.

— Нет, всё хорошо. — Марк откидывается на стуле. — Ублюдок умер, когда мне было тринадцать лет. После - многочисленные приюты, а по достижении совершеннолетия я забрал единственное хорошее, что оставил мой отец - деньги. И вот я здесь живу уже два года.

Понимаю, что зашла за черту, которую Марк так старательно прятал, и замолкаю, пряча досаду и злость на себя в вине: — Извини.

— Ничего страшного. Стейк очень хорош, Анастасия Сергеевна.

Мне становится не по себе от произношения собственного имени, ведь из уст Марка это прозвучало пошловато.

— Да, мам очень холос. — Ёжик икает.

Я не заметила, как сын опустошил целый бокал. — Извините, похоже, мне над… — Тело сына покачивается, и Марк ловит его.

— Пойдём, друг. — Марк уводит его наверх, а я пытаюсь убрать со стола, но пальцы дрожат. Кажется, я поняла, кто мучил Марка.

Выхожу на задний двор, чтобы проветрить голову. За спиной открывается дверь, тёплые ладони ложатся мне на плечи. Я с силой дёргаю плечом и отстраняюсь на шаг: — По-твоему, это игра? Ты играл с самого начала или когда узнал, что Богдан - мой сын?

Марк качает головой: — Не играл и играть не пытаюсь.

— Почему тогда не сказал?

Подушечки пальцев дотрагиваются до моей щеки: — А что бы это поменяло? Настя, я ведь уже говорил - не усложняй.

Разворачиваюсь на пятках и толкаю его в грудь: — Не усложняй? Сын - это всё, что у меня есть. Он - самая уязвимая моя часть! Если бы ты сказал сразу… — Я резко замолкаю.

— То что? — голубые глаза смотрят испытующе, ожидая ответа.

Боясь своего же ответа, я молча выхожу за калитку, быстро двигаюсь по участку, спускаясь вниз по небольшому холмику. Высокая фигура вырастает прямо передо мной, рука с силой хватает за шею: — Отвечай.

— Ничего бы не… — хрипло выдавливаю я.

Пальцы на шее сжимаются сильнее, лёгкое головокружение обволакивает быстро.

— Ну! — голубые глаза стали цвета чёрной тины.

Я бью ногой по его колену. Пальцы расслабляются, и я срываюсь с места. Бегу быстро, стараясь не оглядываться, но до ушей доносится хруст ветки позади. Невольно оглядываюсь и запинаюсь за корягу, падая на сухие листья. Сильная рука разворачивает меня к себе лицом. Марк оказывается надо мной.

— Помо… — ладонь накрывает мой рот, пальцы другой руки касаются шеи, спускаются ниже. Голубые глаза разглядывают меня неспешно, торс наклоняется ниже: — Ты моя. Всегда будешь моей.

Сознание вспомнило тот день:

«Вы уверены?»

Сделав шаг к нему навстречу, пальцы касаются его тёплой кожи. Невольно я разглядываю сильные мужские руки, закусывая нижнюю губу: — Угу, — как под гипнозом бормочу я. Неожиданно парень обходит меня, будто я крошечная преграда, кладёт пакет в багажник, закрывает его и удаляется, а я всё ещё стою на одном месте, не в силах пошевелиться. Дура! Дура! Дура! Круто развернувшись, я в два шага оказываюсь у водительской двери, быстро сажусь в машину и пытаюсь вставить ключ в зажигание. Из открытого окна доносится: — Милая маечка.

В слезах я мычу, пытаясь произнести его имя, но по лесу лишь гулко прокатывается стук моего собственного сердца.

Деревья стояли плотно друг к другу. Надо было бежать к дому. Слёзы катятся по щекам, смешиваясь с грязью.

Марк чуть ослабил хватку: — Скажи это.

Тело застыло, язык стал ватным. Марк выпрямился, пальцы скользнули под платье: — Говори.

— Стоп.

Марк замер, бросил на меня короткий взгляд, поднялся и бесшумно шагнул в темноту между деревьями, а я ещё долго лежала на сырой земле, не в силах унять слёзы.

Тучи сгущаются

Глава одиннадцать.

Тучи сгущаются.

Под утро захожу в дом - холодные стейки, не допитое вино. Поднимаюсь по лестницам очень тихо, чтобы не разбудить Ёжика.

На прикроватной тумбочке вибрирует телефон, подхожу и смотрю на экран: «Кики»

— Алло.

— Ёжик в игре?

— Да.

Слышу, как сестра выдыхает дым: — А ты как? Как работа? Освоилась?

— Всё хорошо. — Коротко отвечаю я.

Катя хмыкает: — Что-то не вериться.

Я молчу.

— Может мне приехать?

О, боже только не это!

— Приезжай, конечно, мы будем только рады. — Мой голос звучит настолько тихо, что кажется слишком тонким.

— Не закрывайся от меня, Настя. Я не мать.

— Это очень сложно.

— Если ты мне расскажешь, то всё станет гораздо проще.

— Мой парень... — Я замолкаю.

Какой на хрен парень? Несколько раз меня трахнул - вот и всё. — Думаю я, но вслух говорю — он... сложный.

Кики несколько секунд молчит, а после вдумчиво спрашивает: — сложный - типа сначала настойчиво звонит, а потом игнорит; или настойчиво звонит и днём и ночью.

— Вообще не звонит.

— Он точно твой парень?

Как же чертовски она права!

— Слушай, мы вчера отмечали победу Ёжика, а мне через несколько часов на работу.

— Хорошо. Собираю вещи.

***

Тело вздрагивает само, я замираю на одном месте. Осколки под моими ногами вибрируют от его размашистых шагов.

— Архипов. Марк. Викторович. — Голос раскатистый, низкий, заставляет нервно перебирать нитки старой кофты.

— Это она назвала тебя этим ублюдочным именем, и растешь ты жалким, ни на что не годным ублюдочным слюнтяем.

Плечи начинают трястись, он хватает меня за ухо и тащит в кухню. Я зажмуриваюсь, челюсть сжимается до скрежета зубов.

Останавливается резко, до ушей доносится звук открывающегося ящика стола. Лязгает металл.

— По скрепи мне ещё, сучонок.

Проходит одно мучительное мгновение, и холод металла касается груди. Острая, резкая боль пронзает моё тело. Пытаюсь вырваться, но огромная мозолистая рука держит крепко.

— Стоп! — Голос приказывает, и я подчиняюсь, безвольно хныкая и принимая новый порез. Кажется, я намочил штаны.

***

Карминовый закат медленно опускается на одну сторону неба. Я приподнимаю балаклаву. Ветер несильный, но холодный - обдувает лицо.

— Как-то меня вчера размазало резко.

Я киваю: — Было дело.

— Долго вы ещё сидели? — Богдан болтает ногами над крошечными людьми. Его спина покоится на бетоне, руки сложены под головой.

— Нет. Твоя мама очень устала. Я ушёл.

— Да... Теперь она часто устаёт.

Я закуриваю сигарету: — Дай ей время.

Дверь на крышу распахивается, и Марика заходит вместе со своим дружком. Он, прихрамывая, направляется к нам. Я мгновенно встаю. Богдан поднимается тоже.

— Закат провожаете, как два пидора?

Я молчу, выдыхая едкий дым.

Богдан расправляет плечи: — следи за диалектом.

— А то что? Твой пёс снова отмудохает меня? Ты - то у нас маменькин сыночек.

Богдан делает шаг вперёд, я останавливаю его и выбрасываю окурок.

— Что кулачки сжимаешь, всё равно ничего мне не сделаешь.

Кулак выбрасывается точно в нос, ублюдок отшатывается. Из разбитого носа хлещет кровь.

— Теперь твоя очередь, маменькин сынок, или так и будешь стоять, даже если узнаешь, что твой дружок трахает твою мамашу? — Ублюдок смеётся, раскатисто, едко.

Богдан кидает на меня не понимающий взгляд, подходит вплотную. — Повтори.

Я хватаю друга за рукав, но он выхватывает руку.

Ублюдок харкает кровью прямо мне под ноги. — Марика видела её на этой крыше. Твоя псина засасывала её рот.

Одним коротким выбросом, Богдан бьёт ублюдка в плечо. Тот отшатывается, но не падает. Толкает Богдана к краю крыши. Я делаю шаг, но Марика, как дикая кошка, кидается мне на спину. Закрывает ладонями обзор. Больно тяну её за волосы, вырывая пучок, она вскрикивает и ослабляет хватку.

Однако когда моему взору больше ничего не мешает, я вижу, как тело Богдана падает за край парапета.

Кровь прильнула к глазам.

Метнувшись за другом, падаю на край, но рука хватает лишь воздух. Он будто просто исчез, но пальцы до сих пор скрючены.

До ушей доносится отдалённый крик, я встаю, сжимаю кулаки и хочу размозжить черепушку ублюдка об бетон, из груди вырывается животный, утробный вой, но крыша уже пуста.

***

Тишина в доме кажется мне оглушительной. Чтобы отвлечься, решаю приготовить сырный суп, но сначала пишу сыну короткое сообщение: «На ужин сырный суп, долго не ходи». Убираю телефон в задний карман джинсов и начинаю резать картофель небольшими кубиками; следом -шампиньоны, морковь и лук. На дно сковороды отправляется кусочек сливочного масла. Когда он расплавился, добавляю растительное. Масло начало пениться - отправляю овощи и грибы, а в мыслях - голубые глаза ледяного цвета.

Почему так тяжело на душе?

Картошка покрылась красивой корочкой. Перемешиваю и оставляю ещё на пару минут. Достаю из холодильника куриный бульон, вливаю в кастрюлю. Пальцы выхватывают телефон из кармана -новых сообщений нет. Бульон закипел. Аккуратно опускаю в него шкворчащее содержимое сковороды. Несколько минут - овощи и грибы поженились с бульоном. Кладу плавленый сыр, убавляю газ. На сердце становится совсем неспокойно - набираю Ёжика. Гудок, ещё гудок - ответа нет. Мешаю венчиком. Сыр тянется длинными нитями. Открываю сообщения - пролистываю вниз до фотографий, которые отправлял мне Марк. Палец зависает над номером. Качаю головой - нет! Снова звоню Ёжику - абонент недоступен. Выключаю огонь, всыпаю горсть свежего укропа, белый и чёрный перец. Пробую. Подсаливаю. Телефон вибрирует в руке. Кидаю судорожный взгляд на экран, но там неизвестный номер. Через несколько мгновений поднимаю трубку: — Алло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Анастасия Фомина? — спрашивает деловитый мужской голос.

— Это я.

— Следователь Дубров. Ваш сын… Он в больнице, состояние тяжёлое. Мы ещё не понимаем: прыгун он или нет.

— Прыгун… В больнице… — тело оседает на пол. С венчика срывается капля горячего супа, но я её совсем не чувствую.

— Возьмите, пожалуйста, ручку и листок. Я продиктую адрес.

Жизнь за жизнь

Часть вторая.

Мой омерзительный и прекрасный флёр

Глава двенадцать.

Жизнь за жизнь.

Дверь открывается, я делаю шаг на асфальт. Сестра поддерживает меня за локоть. Кладу ладонь на её руку, но онемевшими пальцами не чувствую ничего.

— Осторожно, Настя, здесь порожек. — Голос где-то очень далеко.

Что там произошло?

Марк говорил о дружке девчонки, но за что?

Ватные ноги резко останавливаются, взгляд зацепился за лестницу, проходит несколько минут, а я жду, когда Ёжик спуститься. Сядет на одну из лестниц.

«Мам». — Скажет он, уже взрослым баритоном. Карие глаза смеются, милые ямочки на щеках, как у отца.

— Настя, идём, приляжешь.

— Его нет...

— Да, милая, это так. — Кики обнимает меня за плечи, а я безвольно плетусь за ней. Слёзы льются единым потоком, но я не стараюсь их унять.

Проходя мимо его комнаты, сестра тянет меня в мою спальню, однако я с силой отталкиваю её.

— Не надо, Настя.

Я упрямо захожу в комнату Ёжика: всегда идеальный порядок; одежда аккуратно сложена; книги на полках выстроены по году издания. Открываю шкаф - в чехле для одежды висит футбольная форма. Тяну за собачку, снимаю с вешалки футболку. Надеваю и ложусь на кровать Ёжика, обняв себя за плечи. Подушка всё ещё пахнет шампунем с ментолом.

***

Нажимаю кнопку вызывной панели на стойке огромных кованых ворот, идут длинные гудки. Естественно, мрази видят гостя на мониторе в доме, но не открывают.

Сдаю назад - машина идёт на таран. Первое, что происходит - это срываются петли - ворота не рассчитаны на нагрузку в три тонны.

Снова назад. Удар - один столб наклоняется, створка перекашивается. Из дома доносится крик Марики. Мягко давлю на газ - идёт нагрузка на второй столб, замок клинит. Ворота самопроизвольно открываются, машина катиться по участку. Хватаю биту с пассажирского сиденья, разбиваю окно первого этажа. Прыгаю внутрь. Ублюдок пробегает по коридору. Кидаю в него битой - спина выгибается, он падает на пол. Марика выбегает следом - тушь рамазана по лицу, руки трясутся.

Я ставлю перед ней стул с высокой спинкой из красного дуба: — села.

Она повинуется, из груди вырывается судорожный выкрик: — мои родители завтра прилетят, если ты что-то с ним сде...

— Плевать мне на твоих родителей.

Ублюдок лежит на животе, ногой подталкиваю его тело, заставляя перевернуться: — смотри на меня.

Приказ выполнен - в огромных глазах застыл ледяной ужас.

Бита опускается ублюдку на плечо, протяжные крики его и Марики сливаются в унисон. Бью снова по лицу. Голова откидывается с глухим стуком. Следующий удар - по сломанному колену. Методично, аккурат по чашечке. От невыносимой боли он визжит, как девчонка. Я опускаюсь на корточки, взгляд падает на его сучку: — бери нож.

Она яростно мотает головой, слёзы и сопли смешались у неё под носом.

— Бери нож.

Она обеими руками хватает себя за голову, встаёт. Рука замедляется над браш - подставкой. Я показываю на кухонный топорик: — этот.

— Да просто убей меня. — Ублюдок толкает меня в плечо, незамедлительно бита рассекает ему бровь.

Марика стоит в оцепенении.

— Я жду. — Мой голос спокоен.

Она поднимет голову к потолку, взывая то ли к богу, то ли к самой смерти с косой. Её трясущиеся пальцы обхватывают рукоять ножа, медленными шагами её фигура приближается.

Встаю, нога опускается на запястье ублюдка. Наши взгляды встречаются: — дёрнешься, я трахну твою сучку этим ножом.

Его другая рука лихорадочно шарит по дорогому паркету.

— Реж все, начиная с большого.

Марика опустилась на колени, и прижала лезвие к основанию большого пальца.

Задержала дыхание, надавила.

— Да руби ты уже. — Заорал её дружок.

И она отрубила. Все пять - палец за пальцем.

На допросе у следователя она не вспомнит криков - ни своих, ни своего парня. Только спокойное дыхание Марка.

***

Солнечные лучи мягко щекочут мне нос, я открываю глаза в комнате Ёжика. Снизу доносится терпкий запах кофе. Снимаю футболку, аккуратно складываю, убираю в шкаф и спускаюсь вниз. Кики намазывает ломоть хлеба маслом, и кладёт на тарелку ёщё к четырём похожим. С готовкой у неё всегда не ладилось.

Она ставит две чашки на стол, и разливает кофе.

Рука тянется к шкафу, достаю ещё одну чашку.

Сестра ставит турку на стол, и смотрит на меня.

Наши взгляды встречаются, меня накрывает волной: — прости.

— Не извиняйся, нам всем нужно время. Пусть это будет жест о его памяти, хорошей привычкой, понимаешь?

Я киваю.

— Мне нужно в город, а ты ешь. — Кики гладит меня по волосам, открывает дверь, замирает: — ты ждёшь доставку, Настя?

Я оборачиваюсь, сползаю со стула, сестра поднимает коробку. Картонная крышка легко поддалась.

Крик – пронзительный, острый, а затем – пальцы сестры разжимаются, раздаётся глухой стук.

— О, боже. Я звоню следователю.

Я подхожу ближе, взгляд падает на белёсую плоскость с желтоватыми и красноватыми отливами. На срезе тёмный сгусток. Рядом, в вакуумном пакете записка. Опускаюсь на колени, чтобы прочесть написанное:

«скорби, моя нежная девочка, ибо я скорблю с тобой»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Траурный танец

Глава тринадцать.

Траурный танец.

— Что ж, дамы давайте ещё раз повторим – вы, — Дубров показывает ручкой на сестру, — подошли к двери, посмотрели вниз. Взяли коробку и открыли её. — Он выразительно посмотрел на Кики.

Она кивает: — там ещё вроде была записка в пакете.

Взгляд Дуброва смещается на меня: — вы видели записку?

Я отрицательно качаю головой.

Кики кидает на меня один короткий взгляд: — может, и не было, поймите…

— Вы позвонили следователю, который ведёт дело о смерти вашего родственника, выходит, вы, дамы, как – то связали коробку с отрубленными пальцами и смерть вашего родственника, при каких обстоятельствах это произошло?

— Возможно, Катя ошиблась, она ведь раньше никогда не видела столь ужасного зрелища.

Дубров задержался на моём лице лишь на одно мгновение, заглядывая в глаза: — а вы? Вы видели записку?

Я выдерживаю его тяжёлый взгляд: — нет.

Когда следователь ушёл, Кики смотрит на меня свирепым взглядом: — Зачем ты достала записку? — Там ничего не было.

— Врёшь. Я видела вакуумный пакет. Это тот друг сделал, о котором ты упоминала?

— Не понимаю, о чём ты. — Делаю шаг, но сестра останавливает меня.

Взгляд смягчился, но стал обеспокоенным: — Настя, ты вообще даёшь себе отчёт в произошедшем? Этот психопат, по-видимому, расправился с убийцей твоего сына, а после отправил тебе пальцы.

— Это уже не важно.

— Это важно, Настя! Ты спала с ним? Может, он насиловал тебя, поэтому ты его покрываешь? От страха?

Я качаю головой: — Хватит. Тебе ведь надо было в город.

— Я никуда не поеду! Этот псих может тебя навестить, а я буду его ждать. И уж поверь мне, когда он окажется здесь, уж я-то позвоню в полицию!

Сестра быстро направляется к лестнице, захватив свою чёрную сумочку, но внезапно меня охватывает неконтролируемая ярость: — Ты такая же, как и мать. Всегда была ею.

— Что ты сказала?!

— Вы не могли видеть иначе. Для вас мир был всегда чёрным или белым! Вы обе заточены в своих узких мирках и не знаете ни боли, ни покаяния, ни любви!

— Ох, Настя. Как же ты внушаема. — Уголок её губ дёргается то ли в улыбке, то ли в усмешке. Она смотрит на меня свысока на своих бесконечных шпильках и в идеально отглаженном брючном костюме.

Перед глазами всплывают мамины губы, идеально накрашенные красной помадой:

«Выброси этот старый хлам из дома», — говорит она.

Мне шесть лет. Я притащила с чердака вещи бабушки и надела её двусторонний тулуп. — Это не хлам, я пойду в этом к Деду Морозу и буду ему помогать.

Кики смеётся - звонко, зло: — Никакого Деда Мороза нет, это мама покупает нам подарки.

Меня накрывает глухая обида: — Как это, мам?

— Как же ты внушаема, Астья...

Собственный учащённый пульс выводит меня в реальность: — Похороны Ёжика завтра в одиннадцать утра, а после покинь мой дом, пожалуйста.

На тёмно-коричневый гроб медленно падают сухие листья, их подхватывает ветер, кружа в своём траурном танце. Я кутаюсь в старое чёрное пальто Ёжика, которое он носил исключительно с классическими туфлями в тон. Мелкие слезинки скатываются по моим щекам. Кики обнимает меня за плечи. Её лицо прикрывает тонкая вуаль, пепельные волосы убраны в шляпку-канотье цвета угля. Я снимаю перчатку, падаю на колени. Пальцы опускаются в землю, зажимая её в кулак. Медленно поднимаю глаза, выискивая взгляд ледяных глаз. Кики мягко поднимает меня. Никто из пришедших людей не посмел поднять головы.

После погребальной церемонии сестра отвезла меня домой в полном молчании. Только когда я, наконец, попала ключом в замок, она спросила: — Может, мне всё же остаться?

Я качаю головой: — Нет, спасибо, что была со мной.

Кики порицательно кривит губы: — Хорошо, позвоню завтра.

Дома стягиваю до жути неудобные ботильоны, хватаю охлаждённую текилу и поднимаюсь к себе в спальню. На кровати меня ждёт огромный букет почти чёрных, тёмно-бордовых калл. Сгребаю в охапку цветы и падаю на кровать. В нос ударил лёгкий цитрусовый аромат с еле ощутимыми нотками юзу. С запахом моего флёра. Делаю глоток холодной текилы и тут же жмурюсь - по горлу прокатывается омерзительная, горькая волна. Как же Марк мне сейчас нужен, но я не должна к нему тянуться.

— Почему же? Он такой сексуальный, заботливый, разве тебе с ним плохо? — Моя внутренняя богема, наконец, подала голос.

— Потому что он отправил мне человеческие пальцы.

— Но ведь ты забрала записку, а могла отдать следаку. — Взгляд уверенный, пытливый. Моя подружка поднимает идеально очерченную бровь.

— Пошла ты. — Отпиваю снова, злясь сама на себя, что нуждаюсь в нём.

Голова кружиться, даже слишком. Нахожу сообщения от него, набираю номер. Проходит один гудок, и в трубке слышится басовитое: — Да, моя маленькая.

От неожиданности я вздрагиваю, но сразу выпаливаю: — Ты чёртов психопат, хватит подкладывать мне свои омерзительные подарки.

Он молчит.

Я делаю глоток: — Я устала от твоего странного поведения. Больше не смей приближаться ко мне.

— Где ты сейчас?

— И всё? Ты слышал, что я сказала?

— Прекрасно слышал. Где ты сейчас находишься, Настя?

— Не твоё дело! — бормочу я уже заплетающимся языком. Рука промахивается, и телефон падает на пол. Сажусь на кровати и беру телефон в руки. На экране ни сообщений, ни пропущенных звонков. Пусть мне напишет. Пусть позвонит, но я не отвечу. Понял? Не отвечу! Кидаю телефон на кровать и выбрасываю все цветы на пол.

Сама справлюсь. Я справлюсь сама.

Снизу раздаётся звук открывающейся двери. Проходит мгновение, и я вижу тёмный силуэт, раздвоенный на две части. Я хихикаю: — Кто из вас тёмный, а кто светлый?

— Давай-ка это снимем. — Пальто оказывается на полу.

Я отталкиваю Марка. Мне кажется, что жест был сильным, но его высокая фигура не сдвинулась ни на миллиметр. Длинные пальцы тянут собачку молнии вниз, платье свисает с плеч.

— Подними руки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я выполняю приказ, оставшись в белье и чулках: — Трахнешь меня?

Марк молчит, снимает чулки. Его лицо прямо перед моим. В уголках глаз собираются мелкие морщины.

— Тебе кажется это смешным? — спрашиваю я досадливо.

— Ты смешная.

— М-м-м. — Опускаю лицо, но Марк двумя пальцами тянет меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — И красивая. — Рука поправляет мою чёлку. — Нежная. — Тёплые губы целуют в лоб. — Ласковая.

Я целую его в губы, но Марк отстраняется: — Не сейчас. Ты этого не хочешь.

По телу разливается сладостное тепло: — Очень хочу.

Снова целомудренный поцелуй. Марк укладывает меня в кровать, заботливо накрывая одеялом. Его высокая фигура поднимается и направляется к двери.

— Я спрятала твоё послание.

Марк оглядывается. Голубые глаза серьёзны, но абсолютно спокойны: — Отдай следователю. Не надо из-за меня ссориться с сестрой.

— Но я хочу, чтобы ты был рядом со мной.

— И я буду, обещаю. Но за содеянное заплачу.

— Тебе не страшно?

— В этой жизни у меня только один страх - лишиться твоей любви.

Веки опускаются. Кажется, я заснула с улыбкой на лице.

Контроль

Глава четырнадцать.

Контроль.

Единственное, что я чувствую, распахнув глаза – это пульсирующую головную боль. Сажусь на кровати, пальто и цветы валяются на полу. В памяти всплывает ласковый баритон:

— И красивая. — Рука поправляет мою чёлку. — Нежная. — Тёплые губы целуют в лоб. — Ласковая.

Собираю каждый цветок чёрных калл, и опускаю в вазу. Ставлю цветы на стол в кухне, иду в душ смывать свой позор.

Весь день я ждала звонка от Марка, судорожно проверяя телефон каждую минуту, но, увы, кажется, он наказывает меня за что – то. Вчерашний разговор, конечно, не исправит того, что случилось, но когда Марк рядом всё становится таким отдалённым, приземлённым. Да, и я совсем другая с ним – та, которой всё по плечу.

Мне совсем не хочется, чтобы он стал нормальным, напротив меня не испугали отрезанные пальцы. В душе я ликовала, что убийца моего сына наказан. А, может я и сама сошла с ума, но если Марк сделает шаг ко мне – я побегу навстречу.

Одно лишь мне не даёт покоя – почему отстранился?

Звонит телефон. На экране высвечивается «Кики», нажимаю на сброс, и пишу короткое смс: «со мной всё хорошо»

К вечеру находиться в пустом доме становится жутко невозможно, поэтому, я надеваю облегающее чёрное платье с открытой спиной из роскошного стрейч – вельвета, делаю выразительный макияж, акцентируя карие глаза, накладываю обилие контуринга, чтобы скрыть похмельные мешки под глазами. Вызываю такси и еду прямиком в самый роскошный клуб города.

Танцпол в центре будто светится изнутри, а вокруг полутёмные лаунж – зоны.

На втором уровне – балкон с перилами из чёрного металла. Бар вытянут вдоль стены, сразу двигаюсь туда.

— Одну кровавую Мэри, пожалуйста. — Бармен в белой футболке кивает мне, и эффектным движением ловит шейкер.

Когда напиток оказывается прямо передо мной, я залпом осушиваю стопку. Бармен с улыбкой оглядывает меня: — повторить?

Я киваю.

Воздух здесь густой из – за смешения парфюмов. Вторая стопка – снова залпом.

Из толпы медленной походкой выходит молодой мужчина моего возраста, возможно чуть старше, садится за стойку рядом со мной. Короткий взгляд зелёных глаз на мою пустую стопку: — угостить тебя?

— Да.

— Гарсон, сделай леди тоже самое.

«Гарсон» Вот мудила.

— Как тебя зовут красавица? — Он разворачивается ко мне всем телом, вероятно, чтобы засветить огромную золотую цепь.

— Александра. — Почему – то вырывается у меня изо рта.

— Я Антон.

Пусть так. Игра, где все персонажи вымышленные.

— Выпиваю до дна свой напиток, и шепчу ему в самое ухо: — поехали ко мне.

— А ты дерзкая, а? — Он целует меня в плечо, по телу пробегают не приятные мурашки.

— Ага. — Встаю, и беру его за руку, уводя из душного клуба.

Всего одна ночь. Мне это нужно, а тело? Тело привыкнет, если хочет тепла!

Садимся в его «Тойоту», ладонь вальяжно накрывая моё колено. Хочу её сбросить, но быстро отказываюсь от этого порыва.

Когда мы оказываемся внутри дома, я толкаю его к себе и целую в губы, чуть закусив её.

— Чёрт, кошечка, полегче.

Выписываю ему хлёсткую пощёчину:— заткнись и трахни меня.

Его руки шарят у меня под платьем в поисках белья: — о боже, ты без трусиков.

Замечаю едва уловимое движение в кухне, улыбаюсь широко, дерзко: — ага.

Лезвие полоснуло быстро, на моё лицо брызнула кровь.

Мудила заваливается к ногам высокой фигуры, пытаясь руками остановить кровь.

Я накидываюсь на Марка, он держит меня навесу естественно, будто я ничего не вешу. Сильные руки чуть ниже бедра, впиваюсь в него поцелуем, и обхватываю его талию ногами, плотно вжимая торс в себя.

Марк садит меня на одну из лестниц, снимает свой ремень и фиксирует у меня на шее. Держит за край: — поднимайся.

Выполняю приказ, двигаясь грациозно, как кошка на четырёх лапах, нарочито виляя бёдрами.

На последней лестнице я чувствую лёгкое давление ошейника, останавливаюсь. Марк грубо поднимает платье, на ягодицу обрушивается хлёсткий удар. Я вскрикиваю.

— Считай,

Ладонь опускается мне на попу — один.

Снова удар — два.

Шлепок — три.

Удар – резкий, сильный.

Я пытаюсь выдохнуть: — четыре.

Каждый раз наказание – это выбор, и я выбрала остаться.

В тишине прозвучал звук молнии, скользящей по зубцам. Твёрдая плоть вошла одним резким движением, я подняла голову и открыла рот, умоляя своего мучителя не останавливаться.

Однако, Марк замер, натягивая край ремня на себя. Давление на горло стало ощутимым, но всё моё существо сконцентрировалось на его дыхании – ровным, спокойным, почти бытовым.

Толчок, от которого рушились границы между нежностью и болью, перерастая в одну – единственную потребность.

Быть рядом с ним.

Ощущать его.

— Умница.

Я улыбнулась, давление ремня ослабилось, и я начала двигаться. Пальцы вжимались в дерево, тёплые руки гладили мои бёдра, спину. Тело рассыпалось на мириады частиц.

Щелчок, ремень упал на лестницы. Я встала, скинула платье и протянула Марку руку, наши пальцы слились воедино.

В своей спальне я опустилась перед ним на колени, избавила его от одежды. Плоть ещё была твёрдой, взяла в руку, заглядывая в ледяные глаза. На лице Марка появилась ухмылочка.

Поцеловала головку, провела языком вдоль всей длины, широко раскрыла рот и приняла его член. Рука намотала волосы на кулак, но без давления. Марк отдал мне контроль, наблюдая, и его губы чуть приоткрылись.

Когда Кики выйдет из своей машины, она заметит заднюю часть «Хаммера», отъезжающего с придомовой дорожки. Она достанет из бардачка листок и карандаш. Запишет номер машины: «на всякий случай», подумает она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ночь, которая всегда будет внутри нас

Глава пятнадцать.

Ночь, которая всегда будет внутри нас.

Резко распахиваю глаза от настойчивого стука в дверь.

— Настя, у меня есть ключ, но я не хочу его применять. — Слышится голос сестры.

Воспоминание одним взмахом выводит меня из сна:

Лезвие полоснуло быстро, на моё лицо брызнула кровь.

Мудила заваливается к ногам высокой фигуры, пытаясь руками остановить кровь.

Я накидываюсь на Марка, он держит меня навесу естественно, будто я ничего не вешу. Сильные руки чуть ниже бедра, впиваюсь в него поцелуем, и обхватываю его талию ногами, плотно вжимая торс в себя.

Марк садит меня на одну из лестниц, снимает свой ремень и фиксирует у меня на шее. Держит за край: — поднимайся.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Надеваю первую попавшуюся одежду, — я уже бегу, Кики, — быстро спускаюсь по лестницам.

Глаза мечутся по полу в кухне – гостиной в поисках трупа и лужи крови, однако паркет сияет чистотой.

Марк сделал всю грязную работу.

Облегчённо выдыхаю, снова стук в дверь: — я слышу, как ты ходишь по кухне.

Быстро споласкиваю лицо водой, и открываю дверь, но стою на пороге, загородив сестре проход: — зачем приехала?

Кики отталкивает меня, входит внутрь и по – хозяйски осматривается: — ты не одна?

— Одна.

Взгляд сестры падает на идеально чистый пол, а после она принюхивается. Только сейчас я замечаю сильные запахи мыла и соды.

— У тебя отродясь такой чистоты не было.

— Это, правда, но вчера мне было не по себе, и я решила сделать уборку во всём доме, чтобы успокоить разум.

— Да ты что. — Кики медленно передвигается по паркету, выискивая глазами ответы на вопросы.

— Ага. Так зачем ты приехала? — Подхожу к зоне готовки и ищу себе хоть какое – то занятие, чтобы не оборачиваться. Взгляд падает на турку.

— Переживала за тебя, последнее время ты сама не своя.

— Конечно, у меня ведь погиб сын, и муж, кстати, тоже, если ты забыла.

— Я не это имела в виду.

Под потолком провисает звенящая тишина, только едва можно расслышать тихое шипение газа.

Кики выдыхает дым. Ставлю перед ней идеально белую маленькую чашечку из тонкого фарфора: — не кури в доме.

Сестра игнорирует мою просьбу: — твой друг, он был здесь сегодня ночью?

Разливаю дымящийся напиток, и сажусь напротив: — нет, потуши чёртову сигарету, Кики.

Одним резким движением она бросает окурок в кофе, поднимается и идёт к двери: — достань одеяло – сегодня ночую здесь.

Когда дверь за ней хлопает, мне становится легче дышать, но слёзы обиды накатывают быстро.

***

— Дубров.

— Здравствуйте, это Екатерина Подлесных, вы ведёте дело моей сестры, о её сыне. Богдан…

— Я помню Вас, что – то вспомнили?

— Возможно, я думаю, друг Богдана как – то причастен.

В трубке слышится мерное дыхание следователя.

— Архипов…

— Марк Викторович.

— Да. Он самый. Мне кажется, он спит с моей сестрой.

— Вы уверены? Он ведь ещё совсем юнец.

— Не уверена на сто процентов. Но сегодня утром абсолютно точно я видела «Хаммер», который отъезжал от дома сестры.

— Да, у парня «Хаммер» - запоминающаяся машина. Вы случайно не записали номер…

— Записала.

— Но даже если они встречаются. Парень совершеннолетний – бог им судья.

— Есть ещё кое - что. Я вспомнила – записка в коробке была. Думаю, что Настя забрала её.

***

Лёжа на кровати у Ёжика, я могла расслышать голоса из популярного сериала, который смотрела сестра. Я не могла поделиться своей болью с ней – она не поймёт. Никогда не понимала меня. Или не хотела понять. Я этого не знала. За окном гудел ветер, разнося последние отголоски золотой осени. Скоро пойдут дожди, и я желала этого всем сердцем – пусть они смоют моё горе.

Через несколько часов, спускаюсь вниз. Сестра заснула. Выключаю телевизор и иду к морозилке, взгляд падает на бутылку вина. Меня передёргивает. Беру ключи от машины и тихо ускользаю из дома.

Я не знала где сейчас Марк, но я хотела туда, где остался его аромат.

На причале меня встретил пожилой мужчина – смотритель. Я сказала первое, что пришло мне в голову: — я – подруга Марка, наша «Анастасия» здесь.

— Отличная посудина! — Воскликнул смотритель, и впустил меня на борт.

Здесь всё было на своих местах. Я прошла в каюту и легла на кровать, оставив дверь открытой.

Люди говорят, что время лечит, но это не так. Оно просто учит жить с горем. Я ловлю себя на странном: вижу мальчика, примерно возраста Ёжика и сразу вглядываюсь, а сердце подпрыгивает. Слёзы появляются на моих щеках.

Марк заходит бесшумно, передвигаясь по каюте плавно и мягко.

Я сажусь на кровати, высокая фигура опускается на колени передо мной. Руки обхватывают моё лицо. Голубые глаза заглядывают в карие: — как бы я хотел помочь тебе, моя маленькая девочка.

— Ты можешь.

— Тогда скажи, чего ты хочешь.

— Унять боль.

Марк медленно поднялся, в его глазах проснулся дикий зверь: — снимай одежду и на пол.

Я мгновенно подчиняюсь.

— Руки за спину.

Я завела руки назад.

Первая петля легла на запястье. Умелые пальцы вязали джутовую верёвку, каждый виток ложился с идеально рассчитанным натяжением, но без боли.

— Выдохни, — приказал басовитый голос, затягивая узел между лопаток.

Я послушно выпустила воздух, а верёвка пошла выше, очерчивая грудь и ключицы. Боль притуплялась медленно, оставляя давление джута на тело, да взгляд ледяных глаз.

Марк сел на край кровати, расставляя ноги, потянул за край верёвки: — подойди.

Длинные пальцы коснулись подбородка, а затем и нижней губы. Я лизнула подушечку. Голубые глаза сузились.

Он встал. Расстегнул ремень. Раздался новый приказ: — ложись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я легла на ворс ковра, чувствуя небольшое натяжение верёвки.

Марк снял бомбер, затем белую футболку, он не торопился. Я сглотнула. Высокая фигура опустилась передо мной, раздвигая мои ноги коленом. Я поддалась бёдрами, но он просто разглядывал моё тело: шея; грудь; живот; ноющую точку на киске.

Я почувствовала, как намокла от взгляда голубых глаз, опустила глаза.

— Смотри на меня.

И я посмотрела. Торс опустился, Марк поцеловал меня в лоб, затем тёплые губы коснулись переносицы, а после – трепещущей впадинки на шее.

Твёрдая плоть двигалась внутри меня глубоко, но плавно.

Наши глаза не отрывались друг от друга, я приоткрыла рот. Оргазм накрыл меня быстро, следом разверзся и Марк.

Два тела сплетённые друг с другом лежали на полу. Моя рука покоилась на широкой груди, а тёплая ладонь опустилась мне на талию.

— Идём, — Марк целует меня в лоб.

Я натягиваю его футболку, на плечи ложится толстое одеяло. Закутываюсь в него, Марк обнимает сзади, и в обнимку медленно направляемся к штурвалу.

Чёрное небо раскинулось низко, а искрящиеся звёзды россыпью венчали его. Вместе мы встали у руля.

— Положи руки на штурвал. Возьми крепко, но плавно.

И я подчинилась.

Марк чуть отстранился от меня: — пусть твои ноги найдут опору.

Я кивнула, и яхта двинулась, сквозь дерево прошла лёгкая вибрация.

— Смотри вперёд, гусеничка.

Смех прошёл по тихой воде раскатисто и звонко, я знала – Марк улыбнулся тоже, но не касался меня.

— Что чувствуешь? — Тихо спросил Марк.

— Тянет левую руку.

— Это течение, поверни не много.

Яхта шла медленно, ветер играл с волосами, а улыбка не сходила с моих губ: — вот бы эта ночь не кончалась.

Тёплые губы опустились на висок: — она навсегда останется внутри нас, моя нежная девочка.

Паучьи сети

Глава шестнадцать.

Паучьи сети.

В тёмном кабинете следователя сидели три человека: Кики, Дубров и стажёрка Евсеева.

— Есть кое-что на Архипова. — Дубров поочерёдно выкладывает газетные вырезки. — Ознакомьтесь.

Кики берёт в руки одну из них. На чёрно-белом изображении фотограф хорошо уловил глаза мальчика лет двенадцати-тринадцати. Его лицо не выражало абсолютно ничего, но в глазах - бескрайний холод. Под фото заметка: «Лукавый под маской ангела - убийство собственного отца».

Пальцы с идеально красным маникюром выхватывают следующую вырезку: «В тихом пригороде случилось страшное - примерный семьянин, крупный бизнесмен Архипов сгорел заживо в своём доме. Его сыну чудесным образом удаётся спастись».

Женское тело охватывает дрожь. — Господи, помилуй.

— Узнаёте?

Кики кивает: — Это он.

— Это ещё не всё. Есть интервью на просторах интернета. — Дубров разворачивает монитор к Кики. — Думаю, оно было слишком пугающим, чтобы его восприняли всерьёз.

На мониторе - женщина в возрасте, чёрные волосы которой тронула седина: — Этот Архипов, упокой его душу, издевался над бедным парнем.

— Вам известно, как именно? — спрашивает интервьюер.

Женщина подносит ладонь ко рту и качает головой: — Как-то раз мне пришлось задержаться в их доме, чтобы встретить ремонтника. Так вот, из кабинета этого чудовища доносились пьяные крики... Ну, вы понимаете - когда отец выпьет лишнего, то начинает «обучать» детей. Мне показались эти «учения» слишком громкими, я поднялась наверх и застыла у двери. Господи, прости...

— Что вы увидели, Лидия Игоревна?

— Это чудовище резало бедного мальчонку, знаете, таким огромным охотничьим ножом. И клянусь, о, Боже, помилуй меня, грешную, бугорок на ширинке этого мерзавца стал слишком выпирающим. Я сбежала оттуда в тот же день.

Кики хватает телефон: — Надо срочно всё рассказать Насте! Он просто двинутый!

— Нет, — осадил её Дубров, — если так, и парень действительно убил в отместку за друга, тогда вы и ваша сестра в большой опасности. Поймите, Екатерина, он нестабилен, и любое ваше действие в отношении сестры может рассудить его мозг как угрозу. Здесь только один вариант - ждать удобного момента.

***

После работы я открываю входную дверь, моля, чтобы Кики там не было, но, увы, бог не слышит мои молитвы. В нос ударил пряный запах какао.

— Привет, Астья, ты как раз во время, — она ставит на стол две широкие чашки: одна в форме тыковки; другая – лисичка.

— Разве ты не хотела уехать?

— Не гони меня, прошу. Пусть иногда мы не понимаем друг друга, но всё же мы сёстры.

Чёрт, как же она права!

Снимаю пальто Ёжика, и сажусь за стол. Делаю глоток дымящегося напитка, приятное тепло разливается по всему телу.

— Хочешь, посмотрим сегодня твоё любимое кино?

— Оставила кнут, решила задобрить пряником? — Жёстче чем, хотела, сказала я, — прости.

— Ничего, ты вправе злиться, я вела себя, как тупая дубина.

Сестра кладёт одну руку на стол.

— Думаю, нам нужно что – то уморительное, — накрываю ладонью пальца сестры, но замечаю, что они дрожат, — твою мать, Кики!

— Прости, Настя, я просто… Просто замёрзла.

— Чушь! — Резко встаю и направляюсь в свою спальню, — уезжай, Катя, меня достало твоё дерьмо!

Сестра поднимается за мной: — твоё дерьмо ещё хуже, оно уже смердит, разве ты не видишь?

Закрываю дверь прямо перед её носом, тело безвольно скатывается на пол.

— Настя, я просто хочу тебя защитить!

— Мне не нужна твоя защита. — Выкрикиваю я.

Медленно приходило осознание. Паучьи сети расставлялись методично, и каждая из них оставляла липкий чёрный след. Она знала, что я забрала записку и конечно, сестра поняла, на что способен Марк.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Первый снег

Глава семнадцать.

Первый снег.

Марк очень долго и тщательно рассматривал витрину с кольцами. Наконец его цепкий взгляд выхватил аристократичное сияние кольца-солитера с матовым чёрным бриллиантом и сложной закрепкой.

— Это великолепие просто создано для такого эстета, как вы. — Женские руки достали кольцо из белого золота с камнем-каплей вытянутой формы.

— Я возьму его. Мне нужен семнадцатый размер.

Девушка улыбнулась: — Если не секрет, почему именно камень «карбонадо»?

Перед взором Марка появилась фигура любимой женщины: длинные красивые ноги, манящие изгибы лёгкого стана, бархатная королевская кожа, бледное лицо, на котором выступал красивый румянец, когда она возбуждалась, глаза глубокого чёрного цвета - в темноте они завораживали своей дымкой, а на свету становились чистого, красивого тёмно-коричневого оттенка. А волосы... её волосы шоколадного цвета на ветру рассыпались тяжёлой копной и пахли горной лавандой.

Когда образ рассыпался перед глазами, Марк ответил: — Для особенной женщины - особенные изделия.

Марк вышел из ювелирного дома, убрал бархатную коробочку в потайной карман бомбера и двинулся к своей машине. Прозвучал короткий звук сигнализации. Высокая фигура опустилась на сиденье, следом на место рядом с водителем сел темноволосый мужчина средних лет.

— Поговорим о вашем «подарочке», господин Архипов. — Дубров незаметно нажал на кнопку записи старенького диктофона.

Марк молчал.

— Вы оставили для своей возлюбленной человеческие пальцы. Вы думаете, это романтично?

— Отправьте мне повестку, тогда поговорим.

Следователь наклонился ближе к Марку: — Уже отправил. Но пока я даю вам возможность сознаться самому, и, возможно, вы не сгниёте в тюрьме строгого режима.

— Я не боюсь замкнутых пространств.

— А чего вы боитесь? Потерять Настю или разбиться об отражение того маленького, испуганного, никому не нужного мальчика в её глазах?

— Разговор закончен.

— Мне на самом деле жаль вас, Марк. Я не веду дело о смерти вашего отца. Мне на это наплевать. Однако я веду дело о смерти парнишки, у которого вся жизнь была впереди. Своими действиями вы сами впутываете его мать. Оставьте её. Не хочется, чтобы вы стали для неё следующим отмщением.

Следователь Дубров открыл дверь «Хаммера» и вышел на улицу. Перед глазами Марка всплыло сальное, вечно потное лицо отца. Он больше не был тем маленьким мальчиком - он не боялся, не жил вопреки, а жил потому, что. Марк знал, что с этой минуты будет отслеживаться каждый его шаг. Хочет ли он такой жизни для Насти? Нет. Ответит ли он за свои поступки? Определённо да, но сначала он должен кое - что сделать.

Если бы всю его жизнь отмотали назад, он бы пошёл снова уже пройденным путём.

Машина плавно отъехала с парковки, а на город опустились пушистые хлопья первого снега.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Невеста Флёра

Глава восемнадцать.

Невеста Флёра.

— Вы прижали парня? — Кики врывается в кабинет следователя Дуброва. Стажёрки сегодня нет. — Дело деликатное, Екатерина, как я и говорил - надо ждать.

— Сколько можно ещё ждать, пока этот психопат вешает лапшу на уши моей сестре?

— Кстати, о вашей сестре... — Дубров постукивает ручкой по столу. — Я считаю, что между ними не просто связь. Отношение вашей сестры к Архипову гораздо глубже. Здесь что-то между желанием «спасти» и гибристофилией.

— Да... Настя всегда была странной. Что же делать?

— План есть, Екатерина, но мне нужна ваша помощь. Мы должны взять его, пока он не сделал очередной шаг.

— Вы хотите сказать, что парень может навредить моей сестре?

— Ещё как может, если она станет для него угрозой. Но других вариантов нет.

— А та девчонка? Разве она не давала показаний против него?

— Молчит как рыба.

— Должен быть ещё способ его разговорить.

— Увы, их нет. Поймите: у парня шикарный адвокат, лучший в своём деле. Неограниченные ресурсы, а улики и вовсе смешны - на отрезанных пальцах нет ни единого отпечатка. Да и записка - эфемерна. Нам нужно признание.

— Что мне делать?

Дубров достаёт два микрофона: — Один для вас, другой для сестры. Сможете подкинуть его незаметно в вещи сестры?

— Да. Но как я его разговорю? А Настя... думаете, она не догадается?

— Ваша сестра и разговорит его. А вы наш ключик - вы должны привести их обоих в безопасное для них место. Понимаете, о чём я?

Кики вспомнила, как по приезде заметила яркие скальники, хотя сестра никогда не занималась скалолазанием. — Думаю, да.

***

Я сижу на диване внизу, укутавшись в одеяло, смотрю чёрно – белый фильм. Открывается дверь, Кики заходит внутрь: — как себя чувствуешь?

Я молчу.

Сестра стоит у входной двери, не решаясь войти: — знаешь, Настя, чего бы он тебе не сказал, знай – ты в большой опасности.

— Ты ничего не знаешь о нём.

— О нём нет, зато о тебе знаю достаточно: ты очень легко поддалась на его тёмный шарм, оно и понятно, ты ведь была раздавлена. И конечно, этот мальчик дал тебе то, что никогда не мог бы дать Глеб, или кто – то другой.

— Только Глеба не впутывай.

— Не собиралась, просто пытаюсь… — сестра неловко заваливается на бок и судорожно хватается за грудь.

— Боже, Кики, что такое?! — Я подрываюсь и хватаю её за плечи, — подожди, я сейчас.

Катя оседает на пол, я хватаю телефон и пытаюсь набрать номер скорой помощи: — грёбанный бот.

— Не надо скорой, — Кики тяжёло дышит, расстёгивает своё пальто, — пока они приедут, кого хочешь в могилу загонишь. Помоги мне встать.

— Беру сестру за локоть, и усаживаю её на диван. — Телефон падает на пол к ногам сестры, — схожу за водой.

Когда холодного фарфора коснулись пальцы Анастасии, её сестра быстро нашла номер Марка и написала ему короткое: «соскучилась».

Ответ пришёл незамедлительно: «буду ждать на нашем месте».

— Вот, держи.

Кики сделала глоток воды: — ссоры очень выматывают.

Внезапно мне стало очень совестно, я накрыла руку сестры своей ладонью, — где – то был валидол.

В кухне открываю ящик за ящиком, и шарю в каждом в поисках аптечки, наконец, нахожу старую коробку из - под обуви и перебираю таблетки: парацетамол; аскорбинка; назальные капли, однако валидола нет.

— Сбегаю до аптеки, говорю я и надеваю пуховик.

— Там ещё не так холодно, одень пальто.

— Перестань, я быстро. — Открываю дверь и делаю шаг, но голос сестры останавливает меня: — не упрямься, дорогая, одень пальто.

— Да к чёрту… — горькое осознание бьёт наотмашь.

Хватаю пальто Ёжика и начинаю судорожно прощупывать карманы.

Кики закатывает глаза: — ты серьёзно.

— Ёщё как, ещё как. — В боковых только фантик от батончика, да мои наушники. Выворачиваю пальто наизнанку, кидаю его на пол внутренней стороной, опускаюсь на колени. Рука скользит по гладкой подкладочной ткани, пальцы нащупывают что – то твёрдое. Вынимаю и обнаруживаю то, что меньше всего ожидала: — это микрофон, Кики, это ёбаный микрофон!

Сестра опускает взгляд.

Осознание накатывает холодной волной, меня начинает колотить от ярости: — ты пошла на сделку, да?

Кики кивает.

Я хватаю телефон: — его тоже прослушивают?

Сестра пожимает плечами, вырывает телефон, я хватаю её за кисть, но Кики выразительно смотрит на меня. Телефон зависает в воздухе экраном ко мне. Сестра открывает последнее сообщение от Марка: «буду ждать на нашем месте», отправлено десять минут назад.

Одна – единственная слезинка скатывается с моей щеки, хватаю ключи от «Шевроле» и выхожу на морозный воздух.

Когда машина трогается с места, Кики успевает запрыгнуть в последний момент.

В груди жжёт от предательства сестры, я вцепилась в руль до побеления костяшек и нажимаю на газ. Машину повело.

– Осторожнее, Настя!

На секунду мне показалось, что нас закрутит в неумолимом водовороте, но быстро сработала рулём, возвращая контроль. Шины взвизгнули, Кики вжалась в кресло.

Я влетела на перекрёсток на жёлтый, раздался сигнал клаксона грузовика, машина нырнула во двор.

Выхожу из «Шевроле» и бегом врываюсь в подъезд, сестра двигается за мной.

— Настя, остановись!

Лестницы этажей проносятся перед глазами стремительно, превращаясь в одно тёмное пятно.

— Настя, он грёбанный психопат, оставь его!

Я открываю дощатую дверь и оказываюсь на крыше высотки. Марк сидит на парапете.

— Марк! — Выкрикиваю я.

Высокая фигура медленно поднимается с парапета, я иду навстречу.

— Ты пришла. — Басовитый голос шепчет с нежностью.

Марк обнял меня, обеими руками обводя мою спину.

— Марк, прости меня.

Голубые глаза цвета ледяного озера смотрят благоговейно: — все хорошо.

— Нет, ты не понял. Они здесь.

Руки выводят успокаивающие круги у меня на спине. — Тише, моя девочка, тише.

Плечи предательски трясутся: — они всё знают, Марк, сдайся, прошу.

Я кладу голову ему на плечо, уткнувшись в шею. В нос ударили цитрусовые нотки.

Два силуэта слитые в одно целое - если смотреть через оптический прицел с крыши напротив.

— И ты знаешь? — Голос очень спокойный, а я не могу унять слёз.

— Знаю, но мне плевать. Мы совсем разберёмся: я буду приходить к тебе в тюрьму; буду ждать сколько угодно. Я люблю тебя.

Марк вдохнул запах моего шампуня, перемешанного с колючим воздухом. Тёплые ладони удаляются с моей спины, я начинаю судорожно озираться, и пытаюсь взять его за руки: — Марк, не двигайся, они здесь.

— Тссс. Всё хорошо. — Марк чуть отстранился. Его правая рука скользнула в карман.

— Нет, нет, нет. — Паника накрывает постепенно, обволакивая моё сознание полностью, слёзы льются единым потоком, а в это время человек в бронижилете, на крыше многоэтажки напротив, прижал глаз к окуляру. Палец лёг на спуск. Дыхание ровное, спокойное, сетка прицела лежала на затылке.

Снайпер выхватил резкое и целеустремлённое движение парня за пазуху, парень достаёт что - то тёмное. Пара секунд на решение.

Я вижу край чёрной бархатной коробочки, лёгкая улыбка коснулась его губ: — моя. — Прошептал Марк, а на крыше палец снайпера нажал на спусковой крючок.

Удар. Что-то горячее и мокрое хлынуло мне на щёку, тело дёрнулось, Марк резко обмяк и навалился на меня. Вместе начали оседать на бетон. Пальцы Марка медленно разжались, руки безвольно повисли, голову я аккуратно положила к себе на колени. Зарылась рукой в окровавленные волосы. Костные фрагменты заляпали мои светлые джинсы. На плечи опустилась звенящая тишина, висок зажгло, струйка горячей крови стекла на мои ресницы. Не обращая на это никакого внимания, окровавленными руками забираю коробочку. Тресущимися пальцами надеваю кольцо на безымянный палец правой руки.

— Это было всего-навсего обручальное кольцо. — Шепчу я, прижимаю голову Марка к себе и поднимаю чёрную коробочку вверх.

Кровь медленно растекается алой лужей.

— Это была коробка из-под кольца, ёбаные вы мудилы! — Хрипло выкрикиваю, и голос рассыпается на мириады частиц. — Это... Это была Коробочка...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Гибристофилия - это специфическое сексуальное влечение к жестоким и опасным мужчинам, чьи действия связаны с насилием.

Эпилог

Эпилог.

Моя нежная девочка, если ты читаешь это письмо, скорее всего меня нет в живых. Ну, всё, всё, тише я всё равно буду всегда рядом с тобой. В твоих воспоминаниях, ведь если человек живёт в чьей – то душе, значит, он живёт и наяву.

А вот ты, Настя…Ты навсегда останешься в моём сердце: манящие изгибы твоего тела; порывистое дыхание, когда ты кончала и пульсирующая жилка на твоей королевской шее. Я люблю каждый сантиметр твоего тела. Я люблю тебя.

Не плачь, моя маленькая, не надо, и не вини себя – здесь нет твоей вины. Я сделал то, что считал нужным.

Я хочу, чтобы ты жила полной жизнью, поэтому, ты найдёшь документы о собственности «Анастасии» в каюте, там же тебя будут ждать банковские реквизиты счёта, куда я перевёл все свои деньги. Осуществи свою самую заветную мечту, или же освободись от взглядов свысока.

Твой омерзительный Флёр.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец