Мой бывший женится!

1 глава

Все события, персонажи вымышлены, любое сходство с настоящими людьми и местами — случайность.

Все произведение является художественным вымыслом.

Я сижу на полу своей студии, между двумя софтбоксами, и разбираю чужое счастье.

Сто сорок гигабайт чужого счастья, если точнее. Свадьба Карповых — невеста в платье цвета шампанского, жених, который весь вечер смотрел не в камеру, а на неё, бабушка, плакавшая в кружевной платочек. Я листаю кадры на ноутбуке, отмечаю лучшие, и привычно думаю, что у меня самая странная работа на свете: я зарабатываю на том, во что сама не верю.

Штампы, кольца, пока смерть не разлучит. Мы с Марком всегда смеялись над этим. Пять лет смеялись в хостелах Тбилиси, на пляжах Бали, в нашей съёмной однушке с видом на трамвайные пути.

— Зачем нам бумажка, Лен? — говорил он, наматывая мой локон на палец. — Бумажка нужна тем, кто боится, что любовь сбежит. А наша никуда не денется.

Я тянусь за остывшим кофе, и в этот момент телефон вздрагивает на паркете. Уведомление из ленты. Я бросаю взгляд машинально, как бросаешь взгляд на часы. И мир делает кувырок.

«Торжество года: наследник холдинга „Северов Групп" Марк Северов женится! Церемония состоится 14 июня в загородном клубе „Озёрный"»

На фотографии мой Марк. В сером костюме, которого я никогда не видела, с улыбкой, которую я знаю наизусть, левый уголок губ чуть выше правого. Рядом с ним стоит девушка. Блондинка с глянцевой волной волос, в платье оттенка пудры, с рукой, по-хозяйски лежащей на его груди. Прямо там, где я пять лет засыпала.

Кофе выплёскивается мне на джинсы, но я этого не замечаю.

Надо сказать, к этому моменту я почти научилась жить. Серьёзно, у меня были успехи. Полуподвал в старом доходном доме, который я арендовала под съёмки ещё при Марке, я превратила в дом. За ширмой из икеевской рейки и льна теперь стоит моя кровать, на подоконнике высокого окна, забранного решёткой в завитушках, растут базилик и розмарин, по кирпичному своду я пустила новую гирлянду, купленную назло. Первые две недели после его ухода я спала по восемнадцать часов, как раненое животное, и Линка приезжала проверять, дышу ли я. Потом в один день я встала рывком, отдраила студию до скрипа, взяла четыре свадьбы подряд и работала так, что вечером не оставалось сил ни на одну мысль, кроме не забыть зарядить аккумуляторы. Это называется «функциональное горевание», вычитала я в умной статье. Функционировала я отлично. Горевала, как выяснилось, тоже — просто отложенным платежом.

Я даже сходила на одно свидание. Приятный мужчина, стоматолог, рассказывал про имплантацию и смотрел на меня тёплыми карими глазами, а я ловила себя на том, что мысленно выставляю по нему экспозицию и думаю: свет жёсткий, тени под бровями, и вообще он держит вилку не так. Не так — означало «не как Марк». И поняв это, я извинилась, оплатила свой салат и уехала домой реветь в подушку от злости на саму себя. У меня внутри просто стоял чужой штатив, и я всё мерила от него.

Мы расстались два месяца назад. Шестьдесят три дня, если кто-то считает. Я считаю.

Я сижу на полу и смотрю на экран, и внутри меня происходит что-то странное: как будто лифт оборвался и летит вниз, а кнопки этажей всё мигают и мигают. Женится через три недели на женщине, которую встретил... когда? Мы расстались в начале апреля, сейчас начало июня. Даже если он познакомился с ней в день нашего расставания — это два месяца. Люди за два месяца не успевают выучить, как другой человек пьёт чай. А он успел сделать предложение, выбрать клуб и разослать приглашения.

Пальцы сами набирают Линку. Она берёт после второго гудка, и я слышу на фоне шум её офиса, чьи-то голоса, принтер.

— Лен? Ты чего в рабочее время, у тебя же съёмка вечером...

— Он женится.

Пауза. Принтер на том конце замолкает, как будто и он в шоке.

— Так. Я выезжаю. Вино с меня, истерика с тебя, по рукам?

Через час мы сидим на моём широком старом подоконнике, выкрашенном в белый ещё прошлыми жильцами. За окном теплый июньский вечер, тополиный пух плывёт над трамвайными путями, как замедленный снег. Линка разливает красное по кружкам, потому что бокалы я так и не купила, мы с Марком всегда пили из кружек, это было «наше», и теперь меня тошнит от каждой вещи в этой квартире, потому что всё здесь — «наше».

— Покажи её, — командует Линка.

Я открываю профиль невесты. Кристина Лавровская, двадцать шесть лет. Ее лента напоминает каталог глянцевого журнала: завтраки с латте-артом, Дубай, лошади, благотворительный бал. Идеальный овал лица, идеальные зубы, идеальная жизнь. Первая совместная фотография с Марком датирована серединой апреля. Подпись: «Иногда судьба не стучится. Она вышибает дверь».

— Вышибает дверь, — повторяет Линка с отвращением. — Лен, тут что-то не так. Вот вообще всё не так. Мужик пять лет рассказывает тебе про свободу и бумажки, а через два месяца — кольцо, клуб «Озёрный», двести гостей? Так не бывает. Его как подменили.

Подменили. Я вспоминаю последний наш месяц, и холод ползёт по позвоночнику. Его действительно как будто подменили — ещё тогда, до всякой Кристины. В марте он вдруг стал чужим: перестал целовать меня в висок по утрам, начал отвечать односложно, смотрел сквозь меня, как смотрят на мебель. А потом сказал то, что я до сих пор слышу по ночам:

«Ты мне больше не подходишь»

Не «я полюбил другую», не «нам надо поговорить», а именно «не подходишь». Как туфли или обои.

— Я хочу посмотреть ему в глаза, — говорю я тихо.

— В смысле — прийти на свадьбу? — Линка фыркает в кружку. — Тебя на входе развернёт охрана. Там список гостей, фейс-контроль и, зуб даю, собаки-нюхачи на бывших.

— Значит, я войду не как гостья.

Линка смотрит на меня долгим взглядом. Потом молча лезет в телефон, что-то листает — она работает в ивент-агентстве и знает всю свадебную кухню города — и вдруг замирает. Медленно поворачивает ко мне экран.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«СРОЧНО. На торжество 14.06, клуб „Озёрный", требуется второй фотограф. Портфолио и резюме на почту агентства. Оплата выше рынка»

Четырнадцатое июня. Та самая свадьба.

Мы смотрим друг на друга поверх кружек, и я чувствую, как впервые за шестьдесят три дня у меня внутри что-то загорается. Не боль, что-то гораздо более живое.

— Лен, — осторожно говорит Линка, — я обязана сказать как подруга, что это плохая идея.

— Очень плохая, — соглашаюсь я.

— Просто ужасная. Дай мне твоё портфолио, я перешлю с рабочей почты, у нас с этим агентством контракт, тебя возьмут не глядя.

Я смеюсь впервые за два месяца по-настоящему, до слёз, и не понимаю, где заканчивается смех и начинаются слёзы. За окном догорает вечер, пух летит над городом, а я допиваю вино и думаю:

«Я приду на твою свадьбу, Марк Северов. Я буду стоять в трёх метрах от тебя с камерой, и ты скажешь «да» другой женщине мне в объектив»

И я наконец пойму, кто из нас двоих сошёл с ума.

2 глава

Ночью мне не спится, и я делаю то, что запрещала себе два месяца — открываю папку «МЫ» на жёстком диске.

Сорок две тысячи файлов. Я фотограф и я документировала нас, как документируют экспедицию, день за днём, год за годом. Вот первый кадр: полностью смазанный, горизонт заваленный. На нем набережная в огнях. Сентябрь, пять лет назад. Я снимала закат на длинной выдержке, а какой-то парень в серой толстовке, заглядевшись на воду, снёс мой штатив. Камера уцелела, штатив — нет, а парень покраснел так, что это было видно даже в сумерках, и сказал:

— Я должен вам штатив и ужин. Штатив — потому что виноват, ужин — потому что иначе вы уйдёте, и я себе этого не прощу.

Так в моей жизни появился Марк.

Я листаю файлы, и годы летят под пальцами. Вот Грузия: мы стоим на трассе под Кутаиси, я держу картонку «Тбилиси», Марк держит меня, и оба мы насквозь мокрые, потому что час назад нас накрыл ливень, а потом подобрал дедушка на «Ниве» и всю дорогу кормил чурчхелой. Вот Бали: бирюзовая вода, доска для сёрфинга, на которой Марк так и не научился стоять, его обгоревший нос и моя соломенная шляпа, улетевшая в океан. Вот наша однушка: матрас на полу, гирлянда на стене, трамвай за окном звенит в шесть утра, и Марк ворчит сквозь сон, что когда-нибудь он купит этот трамвайный парк и закрою его к чёртовой матери, а потом притягивает меня ближе и засыпает, уткнувшись в мой затылок.

Вот наши запястья рядом: две татуировки в виде волны, одна линия, разорванная на два тела. Мы набили их на третью годовщину в крошечном салоне в Стамбуле.

— Бумажки для трусов, — сказал тогда Марк, разглядывая свежую краску под плёнкой. — А это навсегда. Кожу, в отличие от штампа, не аннулируешь».

Листаю дальше, и зима сменяет лето. Вот наш единственный Новый год не дома: мы встречали его на крыше, когда Марк подкупил консьержа соседней высотки шампанским и контрамарками на мою выставку, и мы стояли над городом в куртках поверх свитеров, и салюты распускались со всех сторон разом, внизу, на уровне наших ног, и Марк кричал сквозь канонаду:

— Смотри! Мы выше праздника!

А вот серия «болеем»: я с температурой тридцать девять, замотанная в три пледа, страшная, как военный репортаж. Он снимал меня на мой же фотоаппарат и ржал, а потом трое суток не отходил: подавал морс, градусник, мокрое полотенце на лоб, и включал сериал про космос, который мы так и не досмотрели. Я тогда впервые подумала про себя слово семья, чтобы не спугнуть.

У нас были свои законы, целая конституция на двоих. В воскресное утро никаких будильников, никаких звонков, блинчики печёт проигравший в «камень-ножницы-бумага». Ссориться можно, дуться дольше суток нельзя. На исходе двадцать четвёртого часа проигравший обязан принести мороженое и сказать «я балбес», и формулировка не обсуждается. Марк говорил «я балбес» виртуозно, с оперной подачей, со снятой воображаемой шляпой. Невозможно было не заржать, и в этом был его секрет — он умел превращать любую нашу трещину в шутку до того, как она станет разломом. Ещё был закон про «стоп-слово для мечты». Когда одного из нас заносило — а заносило нас обоих, то в Патагонию, то открывать сёрф-кемп, то усыновлять ослика в греческом приюте, — второй имел право сказать «приземлились» и вернуть нас на землю. За пять лет «приземлились» прозвучало раз десять. Про ослика, кстати, так никто не сказал, мы реально перечисляли тому приюту деньги, и где-то на Крите по сей день жуёт своё сено ослик по имени Батон, у которого в графе «опекуны» записаны два идиота из России.

Это были не отношения с проблемами, где финал виден за год и оба делают вид, что не видят. Нам было хорошо. До последнего месяца нам было так хорошо, что я иногда стучала по дереву.

Я сжимаю своё запястье и смотрю в тёмный потолок.

Мы жили для себя — нагло, вкусно, взахлёб. Никаких ипотек, никаких «пора бы о детях задуматься», никаких воскресных обедов с родственниками. Его отец, тот самый Северов из «Северов Групп», нашу модель жизни не одобрял, и Марк держался от семейного бизнеса на расстоянии. Он работал проектным архитектором в небольшом бюро, любил своё дело, а на наследство махал рукой. О семье он вообще говорил скупо. Отец в Лондоне, мать умерла давно. Кажется, упоминал брата мельком, один раз, и сразу свернул тему, как сворачивают карту, на которую больно смотреть. Я не лезла. У нас было правило о прошлом — это чужая страна, мы туда не ездим.

Может, зря не ездили.

Потому что в марте этого года человека, которого я знала наизусть, не стало. Нет, он приходил домой, вешал куртку на тот же крючок, ел ту же пасту. Но он перестал целовать меня в висок. Перестал ворчать на трамвай. Начал говорить со мной вежливо и вот это было страшнее всего, эта вежливость, как с посторонней. Я списывала на работу, на весну, на отца, который, кажется, опять давил на него из своего Лондона. Я варила ему его любимое какао с корицей, он отвечал «спасибо», но даже не притрагивался к нему.

А второго апреля он сел напротив меня за наш кухонный стол, между нами стояла горячая сковорода с ужином, и сказал ровным чужим голосом:

— Нам нужно расстаться. Ты мне больше не подходишь.

Я помню, что засмеялась. Решила, что это шутка, у него бывал такой ледяной юмор. А он смотрел на меня не мигая, и в его глазах не было ничего. Вообще ничего. Ни боли, ни вины, ни нашей пятилетки. Пустой серый лёд.

— Марк, — сказала я, — что происходит? Это из-за отца? Из-за денег? Скажи мне правду, я взрослая, я пойму.

— Правда в том, что я ошибался в тебе, — ответил он. — Собери вещи до выходных. Квартира оплачена до конца месяца.

Пять лет, сорок две тысячи фотографий, татуировка на запястье. Он встал и ушёл в ночь, забрав только ноутбук и документы, а я осталась сидеть над остывающей сковородой и не могла даже плакать — внутри было так же пусто, как в его глазах.

Он не отвечал на звонки. Через неделю номер стал недоступен. Общих друзей у нас почти не было, ведь мы были самодостаточной планетой на двоих, и когда планета взорвалась, обломки падали только на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я переехала в студию и сплю теперь за ширмой между софтбоксами. Я научилась заваривать кофе на одного. Я почти научилась дышать.

И вот теперь — свадьба. Клуб «Озёрный», двести гостей, невеста с глянцевой волной волос. Человек, который пять лет называл штамп «бумажкой для трусов», несёт в загс бумажку через два месяца после того, как стёр меня.

Я закрываю папку «МЫ» и открываю почту. Письмо от Линки уже висит во входящих:

«Переслала твоё портфолио. Сказала, ты лучшая. Не позорь меня и не убей там никого. Целую»

Я смотрю на своё отражение в тёмном экране и вижу себя растрепанную, с горящими глазами, совсем не похожую на ту удобную Лену, которая два месяца лежала лицом к стене.

Знаешь, Марк, ты прав в одном: я тебе больше не подхожу.

Я тебе теперь вообще не по зубам.

3 глава

— Елена Андреевна Ковалёва? — женщина по ту сторону экрана сверяется с бумагами.

— Да, — отвечаю я и не вру. Почти. Ковалёва — девичья фамилия моей мамы, и паспорт со старой фамилией у меня действительно есть. Я поменяла документы три года назад, после маминой смерти взяв её фамилию на полгода, а потом вернув отцовскую. Бюрократический зигзаг, который сейчас оказался спасением. В портфолио, которое переслала Линка, нет ни одной фотографии Марка. Я вычистила всё за одну ночь.

Собеседование проходит по видеосвязи. Распорядительница свадьбы, Алла Германовна, женщина с причёской-шлемом и взглядом таможенника, листает мои работы и одобрительно кивает.

— Репортажная съёмка у вас сильная. Нам нужен именно второй фотограф. Первый ведёт постановку, вы ловите живые моменты. Гостей много, статусные, лишних вопросов не задавать, в кадр попадать не должно ничего... — она делает паузу, подбирая слово, — неподобающего. Теперь по оплате...

Она называет сумму, от которой я мысленно присвистываю. На эти деньги можно три месяца не брать заказы. Северовы не экономят даже на втором фотографе.

— И последнее, — Алла Германовна смотрит куда-то в сторону, и её лицо неуловимо меняется. — Жених хочет лично взглянуть на кандидатов. Минуту.

У меня останавливается сердце.

Вот так просто. Не на свадьбе, не издалека, не через объектив, а сейчас, через паршивую веб-камеру, без подготовки, без брони. Я успеваю только выпрямить спину, и в кадре появляется Марк.

Он сидит в кабинете, а за его спиной панорамное окно, город с высоты птичьего полёта, стеклянные башни делового квартала. На нём белая рубашка с расстёгнутым воротом, рукава закатаны... я машинально ищу взглядом запястье, но не вижу, угол не тот. Лицо то же самое: жёсткая линия челюсти, прямой нос, серые глаза. Те же скулы, которые я целовала тысячу раз. Я впиваюсь ногтями в собственную ладонь под столом, чтобы не выдать себя.

Он поднимает глаза от бумаг и смотрит на меня.

Секунда. Две. Три.

Ничего.

Ни вздрога, ни расширенных зрачков, ни заминки. Он смотрит на меня — на женщину, с которой прожил пять лет, чьё тело знает на ощупь в темноте, чей кофе по утрам делил на двоих, — как на пустое место. Как на строчку в резюме.

— Ковалёва, — произносит он, и даже голос тот же, только интонации механические, будто он экономит на них энергию. — Опыт работы со статусными мероприятиями есть?

— Есть, — отвечаю я ровно, и сама не узнаю свой голос. — Закрытые мероприятия, договор о неразглашении — стандартная практика.

— Хорошо, — он скользит взглядом по моему лицу ещё раз, и на долю секунды мне кажется, что в серых глазах что-то щёлкает, как затвор. — Мы где-то встречались?

Пол уходит у меня из-под ног, но я держу лицо. Пять лет, Марк. Мы встречались пять лет.

— У меня обычная внешность, — говорю я. — Меня все с кем-то путают.

— Вероятно, — он уже потерял интерес, подписывая что-то за кадром. — Алла Германовна, утверждаю. Проследите, чтобы подписала NDA.

И выходит из кадра. Двадцать секунд. Человек, который клялся, что узнает меня в темноте по дыханию, не узнал меня при свете дня по лицу.

Когда созвон заканчивается, я долго сижу неподвижно. Внутри странная арктическая тишина. Я готовилась к чему угодно — что он побледнеет, бросит трубку, отменит всё, устроит сцену. Но не к этому. Не к тому, что меня просто

нет

в его голове. Стер и дефрагментировал диск.

Я выхожу из студии и иду по нашему району куда глаза глядят. Мимо пекарни, мимо трамвайного круга, мимо лавочки, где бабушки обсуждают чужую жизнь с щедростью, которой позавидовали бы таблоиды. Июньский день стоит бессовестно прекрасный. Липы цветут так, что воздух можно мазать на хлеб, в луже у бордюра купается воробей. Я иду и провожу ревизию собственного рассудка, потому что вариантов, собственно, два, и оба плохие. Вариант первый — он узнал меня и сыграл. Но зачем актёрствовать перед фотографом, которого можно просто не нанять? Одно движение пальцем, и набежит куча кандидатов. Вариант второй — он меня не узнал. Пять лет, тысячи утр, моё лицо первое, что он видел, открывая глаза, но не узнал. Так не бывает. Так не бывает даже после амнезии, я читала о том, что тело помнит дольше головы, тело вздрагивает раньше, чем мозг успевает соврать.

Если только... Я останавливаюсь посреди тротуара так резко, что в меня врезается самокатчик и обзывает меня тумбой. Если только не допустить мысль настолько дикую, что её стыдно додумывать — человек на экране вообще никогда не видел моего лица. Я стою на углу, под липой, и секунды три честно верчу эту мысль — двойник, заговор, сериал по будням, — а потом смеюсь вслух, и бабушки на лавочке синхронно поворачивают головы. Приземлились, Лена. У тебя стресс, недосып и три кружки вина накануне, а у него — ледяное сердце и плохая память на брошенных женщин. Бритва Оккама, всё проще и гаже.

Господи, как же я была близко в тот день. На расстоянии одной дикой мысли. Если бы я её додумала — не было бы ни свадьбы, ни гольфа, ни всего, что случилось после. Иногда я думаю: может, и хорошо, что не додумала?

Вечером приезжает Линка с пиццей и составляет на моём рабочем столе военный штаб.

— Так, план мероприятий по гуманному уничтожению, — она загибает пальцы. — Вариант раз: голуби. Покупаем тридцать голубей, выпускаем в момент клятвы, голуби делают своё грязное дело на белое платье...

— Лин.

— Вариант два: торт. Я знаю их кондитера, можно договориться, чтобы внутри был не бисквит, а...

— Лин!

— Ну а что! — она падает на стул, и её кудри подпрыгивают от возмущения. — Он тебя не узнал, Лен! Не у-знал! Я бы на твоём месте уже арендовала экскаватор!

Я качаю головой и открываю ноутбук. На экране программа торжества, которую прислала Алла Германовна. Я листаю тайминг: выездная церемония в шесть, банкет в восемь, первый танец в девять тридцать, в десять — слайд-шоу «История любви», подготовленное друзьями молодожёнов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Никаких голубей, — говорю я медленно. — Всё будет элегантно. В девять тридцать они выйдут на первый танец. И диджей включит не их вальс.

— А что? — Линка подаётся вперёд.

— Нашу песню. Ту, под которую он сделал мне «не-предложение» на крыше в Тбилиси. Он говорил, что вместо колец у нас будет песня, она честнее золота. — Я улыбаюсь, и Линка слегка отодвигается, видимо, улыбка выходит так себе. — А в десять, во время слайд-шоу про их великую двухмесячную любовь, в презентацию случайно попадёт несколько лишних слайдов. Бали, Грузия, Стамбул. Пусть двести статусных гостей посмотрят, чем жених занимался последние пять лет. Я не буду ничего ломать, Лин. Я просто верну ему память.

Линка смотрит на меня со смесью ужаса и восхищения.

— Напомни мне никогда с тобой не расставаться, — говорит она и тянется за пиццей. — Когда репетиция?

— В пятницу, — я закрываю ноутбук. — В пятницу я еду в «Озёрный».

4 глава

Клуб «Озёрный» находиться посреди соснового леса.

Я еду по подъездной аллее, гравий шуршит под колёсами моей старенькой «Мазды», и с каждым метром мир становится дороже. Вековые сосны расступаются, и открывается главное здание. Белоснежная вилла в неоклассическом стиле, колоннада, высокие французские окна, терраса, спускающаяся к озеру тремя ярусами, как свадебный торт. За виллой располагается изумрудное гольф-поле до горизонта, подстриженное так идеально, что кажется нарисованным. У парадного входа стоит фонтан, в котором бронзовые цапли выгибают шеи, а вода рассыпается на солнце алмазной пылью.

Пять лет мы с Марком жили в однушке у трамвайных путей. Его мир, оказывается, выглядел вот так. Он просто никогда не открывал мне эту дверь.

Внутри вилла пахнет лилиями и деньгами. Холл весь из мрамора цвета слоновой кости, потолок высотой в три этажа, хрустальная люстра размером с мою кухню. Флористы тащат арки из пионов, монтажники катят фермы со светом, Алла Германовна стоит посреди этого хаоса, как регулировщик, и её шлем-причёска даже не шелохнётся.

Мне устраивают короткую деловую экскурсию, но я успеваю рассмотреть всё, потому что смотреть — моя профессия. Зеркальный зал, где будет банкет, это отдельное произведение искусства. Высоченные простенки между французскими окнами забраны старинными зеркалами в бронзовых рамах, оливковый паркет «французская ёлка» натёрт до глубинного блеска, с потолка, расписанного блёклыми облаками под восемнадцатый век, свисают три люстры богемского хрусталя. Зеркала, объясняет мне девочка-координатор, привезли из какого-то расселённого особняка, им двести лет, и в них, если присмотреться, всё отражается чуть зеленовато и зыбко, как сквозь воду. Она утверждает, что гости в них красивее, чем в жизни. Старое стекло льстит. Я смотрю в ближайшее зеркало, откуда из зеленоватой глубины на меня глядит худая женщина с камерой и очень спокойным лицом. Льстит, значит. Посмотрим, как ты будешь льстить четырнадцатого, старое стекло.

Дальше находиться библиотека с кожаными корешками, купленными, подозреваю, погонными метрами; зимний сад, где среди монстер прячется клетка с двумя настоящими павлинами, сигарная комната, пахнущая чужой властью. На втором этаже расположены номера для гостей и два люкса для молодожёнов, в коридоре между ними ковёр такой толщины, что звук в нем тонет. Везде, на каждом простенке, висят разнообразные картины. Здесь есть морские пейзажи, изображения зимней охоты, один портрет дамы в жемчугах, которая смотрит на предсвадебную суету с выражением «видала я ваши свадьбы». Я мысленно соглашаюсь с дамой. Мы с ней тут, кажется, единственные, кто не в восторге.

— Ковалёва! — замечает меня Алла Германовна. — Хорошо, что приехали пораньше. Пройдитесь, изучите локации, свет, точки. Церемония на нижней террасе, банкет в Зеркальном зале. И... — она понижает голос, — жених сегодня здесь, он не в духе. Под руку не попадайтесь.

Жених находит меня сам.

Я стою на нижней террасе, прикидывая, как ляжет вечерний свет, когда за спиной раздаются шаги и голос, от которого у меня сводит лопатки, произносит:

— Фотограф. Ковалёва, верно?

Я оборачиваюсь. Он стоит в трёх шагах от меня. На нем тёмные брюки, чёрное поло, часы, которые стоят как моя квартира. Вблизи, вживую, при дневном свете он... другой. Я не могу объяснить. Лицо Марка, рост Марка, но геометрия движений чужая. Марк ходил расхлябанно, по-мальчишески загребая носками, а этот стоит, как вкопанный клинок, и плечи у него развёрнуты, как у человека, привыкшего, что перед ним расступаются.

— Верно, — говорю я. — Изучаю локацию. К вечеру тут будет контровый свет, я хочу поставить точку...

— Меня не интересует кухня, — обрывает он. — Интересует результат. На прошлом мероприятии фотограф снял то, что снимать не следовало. Он больше не работает. Нигде. Я понятно объясняю?

Я медленно выдыхаю. Марк никогда, ни разу за пять лет, не разговаривал так с людьми, которые от него зависят. Он официанткам чаевые оставлял тайком, под салфеткой, чтобы не смущать.

— Понятно, — отвечаю я. — А вы всегда угрожаете людям до того, как они что-то сделали, или мне повезло?

Что-то мелькает в серых глазах. Не гнев, интерес. Так смотрят на шахматную фигуру, которой вдруг походили не по правилам.

— Я вас точно где-то видел, — медленно говорит он, и взгляд его скользит по моему лицу со лба, на глаза и губы, как луч сканера. — Где?

— На собеседовании. Позавчера.

— До собеседования.

— У вас свадьба через неделю, — я поднимаю камеру и делаю вид, что проверяю экспозицию, чтобы спрятать лицо за корпусом. — Возможно, вам стоит запомнить одну женщину, а не искать в памяти других.

Секунда тишины, и он усмехается. Коротко, правым уголком рта. У Марка выше поднимался левый.

— Дерзкая, — констатирует он, как диагноз. — Работайте, Ковалёва.

Он разворачивается и идёт вверх по лестнице террасы, и тут я вижу это. Рукав поло чуть задирается на правой руке, он на ходу смотрит на часы, и я вижу загорелое чистое запястье, с выступающей косточкой.

Ни волны, ни шрама от сведения, ни следа. Татуировки нет. Нашей татуировки, «кожу не аннулируешь», нет.

Я стою, опустив камеру, и не слышу, как ко мне обращается флорист. Свёл лазером за два месяца начисто, даже пятна нет. Можно стереть сорок две тысячи фотографий. Можно не узнать лицо. Но выжечь собственную кожу...

— Девушка! Посторонитесь, несём композицию!

Я отшатываюсь, пропуская арку из пионов, и натыкаюсь спиной на кого-то мягкого и душистого.

— Осторожнее, милая, — пропевает голос, и я оборачиваюсь.

Кристина. Вживую она ещё глянцевее, чем в ленте. Она одета в персиковый шёлковый костюм, ее волосы, как рекламный ролик шампуня, улыбка на сорок четыре зуба. Она держит в руке бокал с чем-то шипучим, хотя ещё нет полудня.

— Вы фотограф? Чудно, — она оглядывает меня от кроссовок до хвоста на затылке, и в глубине её улыбки я вижу мгновенное заключение о том, что я явно не соперница, обслуга, можно не включать обаяние. — Снимайте меня слева, у меня левый профиль рабочий. И умоляю, без этих ваших репортажных кадров, где я жую. Договорились?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Договорились, — говорю я. — Левый профиль.

— Умница, — она уже смотрит сквозь меня, куда-то на лестницу, где скрылся жених, и её улыбка на миг становится... усталой? Цепкой? — Боже, скорее бы всё это закончилось, — бормочет она себе под нос и уплывает в облаке духов.

Странная фраза для невесты за неделю до свадьбы.

Вечером, собирая аппаратуру, я прохожу мимо приоткрытой двери малой гостиной, и замираю. Внутри, спиной ко мне, стоит Кристина с телефоном у уха. Голос у неё ниже, мягче, без сахара.

— ...ну потерпи, зайчик, недолго осталось. После росписи всё вернём, как было, я же обещала... Нет, он ничего не замечает, он вообще ледяной, как айсберг... Всё, целую, не могу говорить.

Она оборачивается, и я успеваю сделать шаг назад, в тень коридора. Сердце колотится где-то в горле.

«Зайчик... После росписи всё вернём, как было»

Я выхожу на улицу. Над озером раскинулся закат цвета мёда, цапли в фонтане светятся бронзой, идеальный мир, построенный на деньгах Северовых, готовится к идеальной свадьбе.

И в этом идеальном мире, кажется, лгут абсолютно все.

5 глава

Четырнадцатое июня встречает меня небом такой синевы, что хочется выставить на него экспокоррекцию, потому что слишком красиво, не поверят.

Я приезжаю в «Озёрный» к девяти утра. Сегодня вилла гудит, как улей. По коридорам носятся стилисты с кофрами, флористы доращивают арку белыми розами, на нижней террасе расставляют сто пар стульев с лентами цвета пудры. В воздухе висит запах лилий, лака для волос и стресса.

В девять пятнадцать брифинг съёмочной группы в комнате персонала. На котором присутствовали я, видеографы и первый фотограф, с которым мы до сих пор переписывались только в чате. Первого фотографа зовут Гена, ему за пятьдесят, у него седой ёжик, жилет с двадцатью карманами и глаза человека, отснявшего полторы тысячи свадеб и переставшего ждать от жанра сюрпризов. Мы жмём руки, и он сходу делит поляну, как делят фронт:

— Я веду протокол: выкуп, церемония по осям, семейные группы. Ты — воздух: эмоции, детали, гости, всё живое. В мои оси не лезь, я в твой воздух не полезу. Конфликт интересов один — танец, там работаем по диагоналям. Вопросы?

Вопросов нет. С такими, как Гена, легко работать, ведь он из породы людей, у которых порядок не от занудства, а от уважения к делу.

Алла Германовна зачитывает нам регламент дня голосом диспетчера аэропорта:

— Прибытие гостей начинается с семнадцати, «лица из списка А» — съёмка обязательна, список прилагается; во время церемонии не пересекать центральную ось; фотозона у фонтана работает с девятнадцати. Отдельный пункт — отец жениха, Аркадий Игоревич, который прилетит к самой церемонии. Его снимать издали, в личное пространство не входить, вопросов не задавать. У него... — пауза, в которой помещается целая корпоративная сага, — особые отношения с камерами.

Гена рядом со мной издаёт носом звук, который означает видали мы и не таких. Я делаю пометку в телефоне. Если бы я знала, сколько всего к вечеру будет значить это имя с отчеством, я бы делала пометки подробнее.

Меня направляют наверх, чтобы снимать сборы невесты. Будуар Кристины занимает угловой люкс на втором этаже, который состоит из спальни размером с мою студию, гардеробной, в которой можно заблудиться, и эркера с видом на озеро. Шёлковые шторы поднимаются и опадают от сквозняка, на постели разложено Платье, именно так, с большой буквы, потому что это метры белого шёлка и кружева ручной работы, лиф, расшитый жемчугом. Рядом, на подушке, лежит фата. Я снимаю кольца на бархатной подушечке, туфли на шпильке, приглашение с тиснёными инициалами «М & К», и стараюсь не думать, что когда-то выворачивала наизнанку рекламные свадебные клише, а Марк смеялся и говорил, что если мы когда-нибудь спятим и решим жениться, у нас не будет ни одной такой фотографии.

У них будет. У него и у неё. Полный комплект клише, оплаченный «Северов Групп».

Кристина сидит у зеркала в белом шёлковом халате, вокруг неё колдуют стилист, который укладывает локон к локону её глянцевую волну, и визажистка, которая наносит что-то невесомое на идеальные скулы. Подружки невесты, три девушки в одинаковых пудровых платьях, пьют шампанское на диване и снимают сторис.

— Только левый профиль, помним? — Кристина находит меня глазами в зеркале и улыбается своей витринной улыбкой.

— Помню, — говорю я.

И продолжаю работу, щёлкаю халат, локоны, жемчуг, шампанское, смех. Руки делают, голова отдельно. Профессиональная диссоциация — диагноз всех свадебных фотографов.

— Девочки, а вы слышали, — лениво тянет одна из подружек, болтая шампанское в бокале, — что у Марка до Кристиночки кто-то был? Лет пять, говорят, жили.

Мой палец замирает на спуске. Я медленно перевожу объектив на вазу с пионами и делаю вид, что страшно увлечена натюрмортом.

— Ой, да там не «кто-то был», там целая история, — Кристина даже не понижает голос, стилист как раз отошёл за лаком. — Девица — полный треш. Тянула из него деньги, гуляла налево всю дорогу, у неё этих... — она делает паузу и брезгливо шевелит пальцами, — спонсоров было полгорода. Марику добрые люди наконец открыли глаза, и он её выставил. Она ещё названивала потом, угрожала. Так что если увидите на свадьбе подозрительную брюнетку, зовите охрану. Я не шучу.

Подружки ахают и хихикают. А я стою за камерой, и у меня горит лицо, хорошо, что объектив его прячет.

Гуляла. Тянула деньги. Спонсоров полгорода.

Я пять лет работала по двенадцать часов, я платила за нашу однушку пополам с ним, я в Грузию нас повезла на свою премию за выставку. Кто? Кто эти добрые люди, которые открыли ему глаза? Откуда вообще взялась эта грязь, склеенная так гладко, так уверенно, будто её рассказывали уже много раз?

И главное, что она описывает меня. Подозрительная брюнетка. Она знает, как я выгляжу.

— Кристиночка, а ты её видела? — спрашивает подружка.

— Фото видела, — Кристина рассматривает свои свежие локоны в зеркале, поворачивая голову левым профилем. — Ничего особенного. Серая мышь с камерой.

Серая мышь с камерой стоит в трёх метрах от тебя, милая, и снимает твой рабочий профиль.

Меня спасает Алла Германовна, когда заглядывает в будуар и объявляет, что жених готов и нужно снять также сборы жениха. Я вылетаю в коридор, пока у меня не закончилась выдержка.

Сборы жениха — это другой конец этажа и другая вселенная. Никаких подружек и шампанского. Пустой кабинет с дубовыми панелями, запах кожи и табака. Марк стоит у окна, уже в брюках и белой рубашке, и сражается с запонкой. Совсем один в день собственной свадьбы. Где друзья, свидетель, отец?

— Помощь нужна? — спрашиваю я с порога. — С запонкой. Снимать «жених не может застегнуть запонку» — это, конечно, классика жанра, но обычно её ставят постановочно.

Он оборачивается и смотрит на меня долго. Слишком долго для жениха за четыре часа до «да».

— Заходите, Ковалёва. Раз уж вы единственный человек в этом доме, который не щебечет.

Я подхожу, беру запонку из холодного белого металла, с гравировка «С», и его правое запястье. Чистое, без волны. Кожа тёплая, под пальцами бьётся пульс, и бьётся он, между прочим, совсем не как у спокойного человека. Я застёгиваю запонку и ловлю себя на том, что мои руки помнят это запястье другим. С татуировкой, с тонким шрамом от кораллового рифа на Бали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Шрама тоже нет.

— Волнуетесь? — спрашиваю я, отступая и поднимая камеру, чтобы спрятаться за ней.

— С чего вы взяли?

— Пульс. Сто двадцать минимум.

Он усмехается правым углом рта и вдруг наклоняется чуть ближе. Запах тоже чужой. Марк пять лет пах одним и тем же древесным одеколоном из дьюти-фри, а от этого пахнет чем-то холодным, вербеной и металлом, дорого и колко.

— А у вас, Ковалёва, профессиональная привычка замечать лишнее. Опасная привычка, — его серые глаза смотрят на меня в упор, и в них опять этот щелчок затвора. — Я вспомню, где вас видел. Я всегда вспоминаю.

— Вспоминайте быстрее, — говорю я тише, чем собиралась. — У вас свадьба через четыре часа.

Мы стоим слишком близко. Непозволительно близко для жениха и обслуги, и воздух между нами звенит, как перетянутая струна, и я ненавижу своё тело за то, что оно реагирует на чужой запах, на чужую усмешку, на человека, который выжег меня из своей кожи лазером. Это же он. Это же не он. Это же...

— Марк Аркадьевич! — в дверь стучат. — Гости съезжаются!

Он отстраняется первым. Поправляет манжет, и лицо его снова застывает в ледяную маску.

— Идите работать, Ковалёва, — говорит он ровно. — Сегодня вечером всё должно пройти идеально.

Я выхожу из кабинета на ватных ногах, и в коридоре, у высокого окна, останавливаюсь перевести дыхание. Внизу, на подъездной аллее, к фонтану с цаплями подкатывают первые «майбахи». Через четыре часа состоится церемония. В моей сумке лежит флешка со слайдами, в плейлист диджея добавлена наша песня. Вголове звенят его слова:

«Сегодня вечером всё должно пройти идеально»

Ну что ж. Идеально не обещаю. Зато обещаю, что это будет незабываемо.

6 глава

В шесть вечера солнце ложится на озеро косыми полосами, и нижняя терраса превращается в декорацию из чьего-то идеального сна.

Сто пар стульев заполнены шелком, льном, бриллиантами и лёгким гулом светской беседы. Арка из белых роз горит на контровом свете, как нимб. Струнный квартет настраивается у балюстрады, и скрипка изредка вздыхает. Я стою сбоку, у колонны, с камерой наперевес. Первый фотограф, немногословный дядька по имени Гена, забрал себе центральную ось. Я по эмоциям, а он по протоколу. И меня это устраивает, эмоции сегодня будут.

Я снимаю гостей. Вот в первом ряду сидит сухой, прямой, как трость, мужчина с седыми висками — Аркадий Северов, отец. Прилетел из Лондона, держится так, словно у него внутри арматура, на сына не смотрит, смотрит в одну точку перед собой. Вот стайка партнёров по бизнесу с одинаковыми часами. Вот свидетель — холёный блондин с лицом телеведущего, он то и дело промакивает лоб платком, хотя на террасе свежо. Я машинально щёлкаю его, нервный свидетель станет забавным кадром.

Северова-старшего я, вопреки инструкции, разглядываю долго, через длинный фокус, как и велено, но жадно. Потому что это первый родной человек Марка, которого я вижу за пять лет, и я ищу в нём сына, но не нахожу почти ничего. Профиль жёстче, рот — тонкая щель, седина стальная, и руки лежат на коленях так неподвижно, как живые руки не лежат. Час назад, на парковке, я видела, как его привез чёрный «Майбах», помощник распахнул дверцу, и Аркадий Игоревич вышел, на секунду оперся о крышу машины, одна короткая секунда слабости, а потом выпрямился и пошёл к вилле своим арматурным шагом. Помощник семенил рядом с плащом. Сейчас Аркадий Игоревич сидит в первом ряду на свадьбе сына один. Ни спутницы, ни родни рядом, между ним и соседними стульями зазор шире протокольного. Я ловлю момент, когда жених проходит мимо первого ряда, и отец поднимает на него глаза. Жених не поворачивает головы. И в этом столько арктического холода, что у меня стынут пальцы на спуске.

Публика, к слову, рассажена как шахматы в начале партии. Слева — сторона жениха, костюмы за десятки тысяч, часы, по которым можно сверять биржи. Справа — родня невесты, и там всё чуть громче, чуть более блестящее, и мама Кристины в шляпе размером с малую архитектурную форму уже трогает уголки глаз заготовленным платочком. Между сторонами курсируют официанты с лимонадом и девочки-координаторы с рациями. Над всем этим выситься водная гладь, золотой свет и струнный квартет. Декорация безупречна. И только два человека в ней фальшивят, на мой профессиональный взгляд. Жених, идущий к арке как на подписание контракта, и отец, который смотрит на единственного сына глазами человека, у которого что-то болит сильнее, чем он привык признавать.

Если бы я знала тогда.

Квартет вступает. Вивальди, «Лето», третья часть — гроза. Интересный выбор для свадьбы, думаю я, и тут на дорожку из лепестков выходит он.

Жених идёт к арке под прицелом ста пар глаз, и я веду его в объективе. Смокинг на нем сидит как влитой, лицо спокойное и закрытое, шаг ровный. Слишком ровный. Люди так не идут жениться, так идут подписывать контракт, в котором заранее прочитаны все сноски мелким шрифтом. Поравнявшись с моей колонной, он на долю секунды поворачивает голову и смотрит прямо в объектив. Сквозь стекло, сквозь меня. Палец дёргается, и кадр выходит смазанным.

Единственный смазанный кадр за вечер. Он до сих пор у меня хранится.

Потом музыка меняется, все встают, и по лепесткам плывёт Кристина — облако шёлка и жемчуга, под руку с отцом, улыбка отрепетирована до миллиметра. Красивая, чёрт возьми. Глянцево, мертвенно красивая, как витрина. Я снимаю её и вспоминаю подслушанные мной слова:

«после росписи всё вернём, как было»

.

Церемония идёт как по нотам. Работник ЗАГСа говорит положенные слова про любовь, которая «не ищет своего», гости умиляются, мама невесты красиво плачет в первом ряду. Я ловлю в кадр их руки, кольца на бархатной подушечке, дрожащие пальцы свидетеля, который эту подушечку держит.

— ...согласны ли вы, Марк Аркадьевич...

Я поднимаю камеру и смотрю на человека, с которым прожила пять лет, через длинный фокус так близко, что вижу, как у него дёргается желвак на скуле.

— Согласен, — говорит он ровно.

Щёлк. Вот и всё, Лена.

Странно, я готовилась к этой секунде неделю, а она проходит сквозь меня, почти не задев. Потому что мне не больно, и я понимаю это внезапно, со всей ясностью, на которую способна оптика за сорок тысяч. Мне странно. Я смотрю на это лицо в видоискатель и не чувствую ничего из того, что должна чувствовать брошенная женщина на свадьбе любимого. Тело, которое пять лет спало рядом с этим человеком, молчит. Как будто в кадре просто очень похожий чужой человек.

— Согласна, — говорит Кристина.

Гости аплодируют, в небо летят лепестки. Я снимаю короткий протокольный поцелуй и вижу, что он целует её, не закрывая глаз.

Шампанское, поздравления, фотолиния у арки. Я работаю на автомате: посмотрите сюда, ближе, улыбнулись.

Самый странный кадр фотолинии — семейный. Гена выстраивает классику, молодожёны в центре, родители по флангам. Мать Кристины сияет так, что хоть экспозицию убавляй, отец невесты надувает грудь. А Аркадий Северов подходит к сыну, и я через видоискатель вижу этот подход в деталях: два шага, остановка на дистанции рукопожатия, не ближе. Они не обнимаются. Они даже не жмут рук. Старик становится рядом идеально прямо, на пол-ладони дальше, чем стоят родные люди, и смотрит в объектив с лицом, с которым подписывают акты приёма.

— Улыбнёмся! — бодро командует Гена.

Улыбаются все, кроме двоих. Жених и его отец смотрят в камеру одинаково ровно, навылет, и на проявленном кадре потом будет казаться, что в центре праздника стоят два конвоира. Одно фото. Аркадий Игоревич выдерживает ровно одно фото, затем коротко кивает и отходит к помощнику с плащом. Вслед я успеваю поймать ещё кадр, на котором у него прямая спина, и рука прижатая к левой стороне груди, коротким, спрятанным от всех движением. Тогда я подумала, что у него сердце прихватило от чувств, бывает даже у арматурных. Я была права и не права одновременно. До его инсульта оставалось шесть часов, и причиной будет не свадьба.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Солнце садится, на террасе зажигаются гирлянды, гости тянутся в Зеркальный зал. И когда я, перевешивая камеру, наклоняюсь к кофру сменить объектив, надо мной раздаётся негромкое:

— Ковалёва.

Рядом со мной стоит Марк, с бокалом в руке. Голос его низкий и жёсткий:

— После банкета — на пару слов. Не вздумайте исчезнуть.

— У меня договор до полуночи, — отвечаю я, не поднимая головы. — Исчезают тыквы. Я уезжаю.

— Это не просьба.

Он сразу уходит, а я сижу на корточках над кофром, и руки у меня дрожат. Не от страха, от злости.

Это не просьба

Я достаю телефон и пишу диджею, с которым успела подружиться на репетиции:

«Серёж, по первому танцу всё в силе?»

Ответ прилетает сразу:

«Файл в плейлисте, жду отмашки»

В кармане кофра, в плотном конверте, лежит флешка для слайд-шоу.

Ты хотел, что бы все прошло идеально, Марк Аркадьевич. Будет незабываемо.

7 глава

Зеркальный зал оправдывает свое название. Высокие простенки между окнами забраны старинными зеркалами в бронзе, и двести гостей умножаются в них на бесконечность. Хрусталь, белые скатерти, башни из цветов на столах, свет разливается медовый и лестный, в таком даже налоговая выглядела бы одухотворённо. Ведущий шутит ровно настолько смело, насколько позволено при Северове-старшем. Подают перепёлок.

Я двигаюсь между столами, как рыба в аквариуме. Щёлк — смеющиеся гости, щёлк — отец жениха, не притронувшийся к еде, щёлк — молодожёны во главе стола. Муж и жена. Он почти не смотрит на неё. Она почти не смотрит на него. Зато оба смотрят в камеры.

Банкет — это спектакль с двойным дном, и я за годы выучила оба этажа. Верхний заполняют тосты по нарастающей, от министра до троюродной тёти, конкурс «как хорошо жених знает невесту», где жених отвечает на все вопросы правильно и без улыбки, как на экзамене, который заранее купил, торт высотой с первоклассника ждёт своего часа за кулисами. Нижний этаж интереснее. Там мама невесты в шляпе уже дважды что-то яростно шипела распорядительнице, тыча пальцем в рассадку; свидетель опрокидывает четвёртый бокал и трезвеет от каждого, что бывает только с очень испуганными людьми, подружки невесты сбились в стайку и о чём-то шепчутся, поглядывая на главный стол. Аркадий Северов уехал сразу после официальной части. Я видела в окно, как «Майбах» растворяется в сумерках аллеи, и спина старика на заднем сиденье была прямой даже сквозь тонировку. Отец пробыл на свадьбе сына два часа двадцать минут.

И ещё один этаж — это люди с рациями и подносами, среди которых я заметила новеньких, которых выдаёт обувь. У официантов из штата «Озёрного» одинаковые мягкие чёрные туфли, ходить смену по паркету — наука, а на этих троих были городские ботинки на жёсткой подошве, и подносы они носят как-то слишком пусто, по бокалу-два, больше глядя по сторонам, чем на гостей. Я отметила это профессиональным шестым чувством. На свадьбах вечно трётся чья-то лишняя обслуга, подрядчики друг друга подсиживают — отметила и забыла. Зря, конечно.

К восьми часам у меня садится второй аккумулятор. Запасные лежат в кофре, в технической комнате за кухней, куда нас с Геной поселили вместе с кейсами. Я выскальзываю из зала в служебный коридор, и тут начинается другая жизнь виллы: голые стены, ящики с шампанским, официанты, на бегу стягивающие бабочки, повар, орущий в телефон про соус. Я пробираюсь к технической комнате мимо двери с табличкой «Инвентарь» и притормаживаю.

Из-за двери доносятся звуки. Конкретные такие звуки — шорох ткани, сдавленный смех, женский голос на выдохе. Я бы прошла мимо, мало ли, свадьба, у персонала тоже нервы, но голос я узнаю. Этот голос сегодня говорил «согласна» перед двумя сотнями гостей.

Дверь приоткрыта на ладонь. И я делаю то, за что фотографов не пускают в приличные дома — поднимаю камеру.

В щель видно немного, но достаточно. Кристина, у которой белое облако шёлка задрано и фата сбита набок, прижата к стеллажу с вазами, и её жадно целует свидетель. Тот самый холёный блондин, который час назад подавал кольца и промакивал лоб. Его ладонь у неё на бедре, её пальцы в его волосах, и между поцелуями она шепчет, но я слышу каждое слово, потому что в подсобке гулко, как в колодце:

— Тише ты... Зайчик, потерпи, ещё пара часов — и всё... Я же говорила, что год, максимум полтора, развод, и у нас будет столько, что внукам хватит... Он ничего не подозревает, он же айсберг, ему вообще на меня плевать...

Палец работает сам. Серия. Щёлк-щёлк-щёлк, но беззвучно, спасибо электронному затвору. Восемь кадров в секунду: руки, фата, лица в четверть оборота, его ладонь на белом шёлке. Я опускаю камеру и отступаю в нишу за ящиками, сердце грохочет так, что странно, как они не слышат.

В нише пахнет картоном и шампанским, и я стою между штабелями, прижав камеру к груди, как краденого ребёнка, и жду. Минуты через три дверь подсобки открывается и первым выходит свидетель, оглядывается по сторонам движением человека, делающего это не впервые, поправляет бабочку и уходит в сторону зала, как будто просто искал уборную. Ещё через пару минут выскальзывает Кристина, останавливается у тусклого служебного зеркала в конце коридора, и я наблюдаю обряд обратного превращения. Фата на место, локон к локону, поворот головы влево, проверка рабочего профиля, и финальный штрих — она делает глубокий вдох и надевает улыбку. Я вижу в зеркале, как пустое лицо трансформируется в счастливое, секунда — и по коридору в сторону музыки уплывает самая влюблённая невеста сезона.

Я выжидаю ещё минуту для верности, и уже выхожу из ниши, когда в дальнем конце коридора, у поворота на кухню, замечаю его. Один из тех неправильных официантов в городских ботинках. Он стоит вполоборота, с пустым подносом под мышкой, и не делает ничего. Просто стоит в мёртвой зоне, откуда простреливается весь служебный коридор, и дверь подсобки, и моя ниша. Сколько он там стоит? Видел ли он, как я снимала? Наши взгляды встречаются на полсекунды, потом он перехватывает поднос и уходит на кухню, как будто меня нет. Я списываю холодок на нервы, мало ли кто где курит. Через час, обнаружив пустой кармашек кофра, я вспомню эти ботинки. А ещё через три часа пойму, что в тот момент в коридоре охотников за чужими секретами работало двое. Просто у второго был заказчик.

В технической комнате я падаю на стул и листаю отснятое. Кадры убийственные, четкие и однозначные. Не «показалось», не «обнял по-дружески». Невеста Северова изменяет ему со свидетелем через четыре часа после клятвы, и у меня это в RAW-формате.

И что мне с этим делать?

Странные вещи происходят. Неделю я готовила месть человеку, который меня предал, а сейчас, с настоящей бомбой в руках, сижу и не могу нажать кнопку. Потому что моя месть, песня и старые фотографии, это пощёчина. А эти фотографии могут сломать ему жизнь. Даже после всего.

«Девица — полный треш. Тянула деньги, гуляла налево»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я четко слышу голос Кристины в своей голове. Складно она рассказывает про гулящих, оказывается. С большим знанием материала.

Я вынимаю карту памяти из камеры и убираю в кармашек кофра, отдельно от рабочих. Вставляю свежую. Решу позже. После первого танца, после слайдов, после пары слов от Марка, которые мне обещаны. Голова гудит, как трансформатор.

В зале тем временем гремит музыка, ведущий объявляет конкурсы. Я работаю ещё минут сорок, снимая тосты от гостей, танец невесты с отцом. Кристина уже в зале, фата поправлена, улыбка на месте, и только лёгкая припухлость губ выдаёт инвентарную комнату. Свидетель сидит через три стула и смотрит в тарелку.

Без четверти десять я возвращаюсь в техничку, чтобы слить карты в ноутбук, рабочая привычка, бэкап каждые два часа. Открываю кофр.

Рабочие карты на месте. Кармашек, куда я убрала карту с фотографиями невесты и свидетеля, пуст.

Я перетряхиваю кофр трижды. Выворачиваю карманы, свечу фонариком под стол, под стулья. Карты нет. В комнату за вечер заходила половина персонала, она не запирается, тут стоит чайник и все заходят погреться. Но никто из персонала не знал, что лежит в том кармашке. Никто вообще не знал, что эти кадры существуют.

Кроме человека, который мог стоять в том же служебном коридоре. В нише напротив. За ящиками с шампанским.

Я медленно сажусь на стул. В зале, за стеной, ведущий кричит в микрофон:

— А сейчас — момент, которого мы все ждали! Первый танец молодожёнов!

Поздно решать, Лена. Кто-то уже решил за тебя.

8 глава

Когда я влетаю в Зеркальный зал, свет уже приглушили.

Гости стоят полукругом, в центре зала яркое пятно света, и в него выходят молодожёны. Чёрный силуэт с идеальной осанкой и сияющее белое облако. Ведущий что-то говорит про первые па семейной жизни. Гена занял позицию напротив, я встаю у колонны слева, вскидываю камеру, и только тут вспоминаю про диджея.

Серёжа смотрит на меня из своего угла поверх пульта. Поднимает брови в немом вопросе.

И в эту секунду, между его поднятыми бровями и моим ответом, помещается все. Я успеваю прожить обе версии вечера. Версию «да», где песня бьёт по залу, жених узнаёт первые такты, он не может не узнать, Кристина растерянно сбивается с шага, шепоток по гостям, и я стою у колонны с каменным лицом, отомщённая. И что? Что я унесу домой из этой версии? Его перекошенное лицо в моей памяти рядом с Тбилиси, или поверх Тбилиси, или вместо Тбилиси. Песня, которая пять лет была нашим гимном, навсегда станет саундтреком моей мелкой пакости. Месть — это ведь как вспышка в лоб, которая бьёт ярко, а на снимке потом выглядит плоско и стыдно.

И версию «нет», где я опускаю руку, снимаю этот чужой праздник до полуночи, сдаю карты памяти, получаю свой гонорар и уезжаю в город без скандала, без песни. Не потому что простила. Потому что он не стоит моей песни. Никто не стоит. В этой версии я просыпаюсь завтра с первой утренней мыслью без него, впервые за два месяца, и я почти чувствую, какое это будет утро, оно пахнет кофе и больше ничем.

Бабушка говорила, что решение, которое нельзя объяснить себе вслух, не твоё решение. Я пробую произнести вслух, под гул зала, причину почему, и не нахожу ответа. Потому что больно? Боль не основание. Потому что он должен узнать, каково это? Он узнает. Жизнь — дама ироничная, я сегодня утром в этом убедилась. Без меня узнает.

Всё внутри меня сжимается в точку. Полтора часа назад я была уверена. Час назад — почти уверена. Сейчас, с пропавшей картой и гудящей головой, я вдруг отчётливо понимаю, что не хочу. Не так. Это будет мелко, истерично, это будет месть серой мыши, а я не серая мышь, я выйду отсюда с прямой спиной и заберу свою жизнь...

Я качаю головой, отбой.

Серёжа кивает, тянется к пульту, нажимает...

И из колонок, на весь Зеркальный зал, на двести гостей, на хрусталь и бронзу, обрушивается первый аккорд

нашей

песни.

Той самой. Крыша в Тбилиси, октябрь, вино из бумажных стаканчиков, Марк без слуха и без стеснения подпевает припев и говорит:

— Вместо колец у нас будет песня. Она честнее золота.

Я смотрю на Серёжу. Серёжа смотрит на пульт с лицом человека, у которого техника взбунтовалась. Жмёт что-то, дёргает, но файл не переключается, дорожка заблокирована. Он разводит руками.

Не он. И не я. Тогда кто?..

Молодожёны начинают танцевать и гости умилённо покачиваются. Кристина с приклеенной улыбкой, не понимает, что вальс почему-то не вальс, а жених... Я навожу фокус и вижу, что он ведёт её по кругу ровно, технично, и смотрит поверх её головы на меня. В упор. И правый уголок его рта медленно ползёт вверх.

А потом над их головами вспыхивает экран.

По таймингу слайд-шоу «История любви» должно идти после танца. Оно стартует посреди песни, и с первой же секунды я понимаю, что это не их история любви. И не моя флешка с Бали и Стамбулом, ведь моя так и лежит в конверте в кофре, я не отдала её.

На экране четыре на три метра, в разрешении, не оставляющем сомнений, изображена инвентарная комната. Белый шёлк, сбитая фата, ладонь свидетеля на бедре невесты, её пальцы в его волосах. Кадр, ещё кадр, ещё. Моя серия. Восемь кадров в секунду, спасибо электронному затвору.

Зеркала умножают это на бесконечность.

Зал ахает единым утробным звуком, как будто из двухсот человек разом выбили воздух. Наша песня продолжает играть, и это страшнее всего. Красивая мелодия про вечную любовь поверх кадров, на которых невеста... Мать Кристины вскакивает, опрокинув стул. Кто-то роняет бокал, и звон тонет в нарастающем гуле. Свидетель, у которого лицо цвета скатерти, пятится к выходу, натыкается на официанта, на спины, на чьи-то руки, которые уже не выпускают.

Дальше зал распадается на десятки маленьких катастроф, и мой глаз, будь он проклят, мой профессиональный глаз, фиксирует их все разом, panoramique, как камера на кране. Министерская чета в третьем ряду синхронно встаёт и направляется к выходу с лицами людей, покидающих тонущий актив. Шляпа матери невесты, та самая, малая архитектурная форма, слетает, когда хозяйка рвётся к экрану, и катится по паркету, и кто-то на неё наступает. Подружки невесты застыли стайкой, и на их лицах проступает не ужас даже, а узнавание, похоже, для кого-то из них слайды не стали новостью. Двое из тех неправильных официантов в городских ботинках спокойно и профессионально встают у дверей, не выпуская никого и ничего. И я наконец понимаю, чья это обслуга. Старинные зеркала ловят весь этот распад и умножают зеленовато, зыбко, на бесконечность. Двести лет эти стёкла льстили гостям, а сегодня им впервые позволили показать всё как есть.

А я стою у колонны и не снимаю. Впервые за вечер у меня поднята камера и опущен палец. Потому что моя серия, моя, с моей карты, кадр в кадр, горит на четырёхметровом экране, и каждый, кто проследит, откуда дует этот ветер, придёт ко мне. Гена возникает рядом, тихий, как опытный сапёр:

— Твоя работа? — тихо шепчет он.

Я мотаю головой, что нет. И да. И не знаю, Гена. Он смотрит на меня секунду, потом на экран, потом разворачивает свою камеру объективом в пол — жест старого репортёра, есть вещи, которые не снимают, — и говорит:

— Держись ближе ко мне, девочка. Сейчас будут искать виноватых.

Кристина застывает посреди танца. Она стоит спиной к экрану и по лицам гостей, по их взглядам поверх её головы, медленно понимает, и оборачивается. Я снимаю её в этот момент, палец сам, профессиональная контузия, и это будет самый страшный кадр в моём портфолио — красивейшая женщина в свадебном платье смотрит на собственную измену в четырёхметровом разрешении, и её лицо осыпается, как штукатурка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Выключите... — сипит она. — ВЫКЛЮЧИТЕ!

Никто не выключает. Жених стоит в центре зала неподвижно, руки в карманах, и смотрит на экран со спокойным, почти скучающим интересом, как смотрят финансовый отчёт, цифры которого знали заранее. Потом поворачивается к жене и говорит негромко, но в наступившей тишине слышно всем:

— Зайчик, потерпи. Ещё пара часов — и всё.

Её собственные слова. Дословно. Он

слышал

. Или... у него есть запись?

— Марк... — Кристина хватает его за рукав, шёлк перчатки скользит по чёрной ткани. — Марк, это монтаж, это нейросети, это она! — рука с кольцом, надетым три часа назад, вонзается в мою сторону. — Это его бывшая, она пробралась сюда, я предупреждала!..

Двести голов поворачиваются ко мне.

— Бывшая? — жених аккуратно снимает её пальцы со своего рукава, как снимают гусеницу. — Интересно. И давно ты знаешь в лицо бывших своего мужа, дорогая?

И тут, перекрывая гул, от дверей зала раздаётся голос. Знакомый мне до последнего обертона, живой, тёплый, задыхающийся, с трещиной посередине:

— Что здесь происходит?!

Я поворачиваюсь вместе со всеми.

В дверях Зеркального зала, в мятой дорожной куртке поверх рубашки, с лицом человека, бежавшего от самого аэропорта, стоит жених.

Второй.

Точно такой же.

Зал не ахает — зал просто перестаёт дышать. Двести человек переводят взгляды от мужчины в смокинге в центре зала, к мужчине в дверях. Одно лицо. Один рост. Зеркала услужливо умножают обоих на бесконечность, и кажется, что их в зале сотня.

Тот, что в дверях, делает шаг вперёд, под свет. Воротник расстёгнут, рукава задраны, и на правом запястье, на загорелой коже, я вижу её.

Волну. Половину нашей разорванной линии.

Камера выскальзывает у меня из рук и повисает на ремне, ударив меня под рёбра. Я не чувствую.

— Марк, — спокойно говорит человек в смокинге, поправляя манжет. — А я уж думал, ты не успеешь. Проходи. Тут как раз выяснилось, на ком ты чуть не женился.

9 глава

Есть особый жанр тишины — тишина после катастрофы. Через двадцать минут Зеркальный зал звучит именно так. Гостей вежливо, но непреклонно выпроводила охрана, оркестранты унесли инструменты на цыпочках, как с похорон, персонал испарился. На поле боя остались смятые салфетки, опрокинутые стулья, недопитое шампанское в двухстах бокалах и башни цветов, которым уже некого радовать.

И мы четверо, если считать Кристину, которую держит под локоть начальник охраны. Он держит ее деликатно, как держат вазу, которую решено вынести.

Я стою у колонны, потому что колонна единственное, что не шатается. А посреди зала, в пяти шагах друг от друга, стоят двое мужчин с одним лицом.

Теперь, увидев их рядом, я не понимаю, как могла путать. Они идентичны — и противоположны. Тот, что в смокинге, стоит как монумент: подбородок, плечи, руки в карманах. Тот, что в куртке, дышит рвано, волосы дыбом от бега, и глаза мечутся с экрана, на брата, на Кристину, и на меня. Он смотрит на меня так, словно у него на глазах рушится дом, в котором он жил.

— Лена?.. — голос у него ломается на втором слоге. — Ты... что ты здесь... — он трясёт головой. — Так. Стоп. Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Демид, почему мне в три ночи звонит Алла и поздравляет с законным браком? Почему у меня сорвалась командировка, которой, как выяснилось в Гонконге,

не существовало

? Почему на этом экране... — он смотрит на застывший кадр и бледнеет, — почему моя невеста на этом экране?!

Демид. Не Марк Аркадьевич. Демид Северов — всплывает у меня в памяти статья из какого-то делового журнала. Северовых двое, всегда было двое.

— Объясню, — говорит человек в смокинге. Он берёт со стола чей-то нетронутый бокал, рассматривает на свет. — По порядку. Командировку придумал я. Свадьбу сегодня сыграл я — не волнуйся, юридически ты холост и в загсе вместо тебя расписывался тоже я, по твоему паспорту, так что брак недействителен, наши юристы развлекутся. Запись из подсобки на экран вывел я. Песню поставил я.

— Зачем?.. — выдыхает Марк.

— Затем, что твоя Кристина, — бокал делает короткое движение в её сторону, — профессионал. Год работы ушел на легенду, общих знакомых и случайную встречу. Цель — фамилия Северов, схема — брак, года полтора образцовой жизни, развод, отступные. Партнёр по схеме — твой свидетель, они вместе шесть лет. Я начал её проверять месяц назад, когда вы объявили дату. К свадьбе у меня было всё, кроме финального аккорда. Финальный аккорд она исполнила сама, сегодня, в подсобке. Я лишь обеспечил... трансляцию.

— Это ложь, — голос Кристины звенит, но звенит надтреснуто. — Марик, он всё подстроил, он меня всегда ненавидел, он...

— Запись с твоим «год, максимум полтора, развод — и у нас будет столько, что внукам хватит» отправить тебе на почту? — не оборачиваясь, спрашивает Демид. — Или сразу твоему отцу?

Кристина замолкает. И по тому,

как

она замолкает, понятно всё. Охрана уводит её, белое облако шёлка в дверях оборачивается, находит меня взглядом, и столько в этом взгляде концентрированной ненависти, что у меня холодеет шея. Запомни этот взгляд, Лена. Он тебе ещё пригодится через два года.

— Ладно, — Марк проводит ладонями по лицу. — Ладно. Кристина. Допустим. Спасибо, наверное, хотя способ... — он осекается и медленно поворачивается ко мне. — Но она. Лена. Почему здесь Лена, Дем?

— Она фотограф. Наняли на свадьбу.

— Из всех фотографов города на твою аферу наняли мою девушку?!

— Бывшую девушку, — ровно поправляет Демид.

И вот тут воздух в зале меняется. Марк замирает. Я вижу, как у него на скулах проступают желваки, как он делает медленный тяжёлый шаг к брату.

— Откуда ты знаешь, что она бывшая? — очень тихо спрашивает он. — Я тебе не говорил. Мы не разговаривали полтора года, Демид. Я специально никому из вас про Лену не говорил ни слова, чтобы вы с отцом не лезли туда, где у меня впервые в жизни было что-то настоящее. Откуда ты знаешь?

Демид ставит бокал. Впервые за вечер он медлит. Смотрит на брата, на меня. И я вдруг понимаю, что сейчас будет, за секунду до того, как он открывает рот, понимаю по тому, как он непроизвольно трогает большим пальцем правое запястье. Сведённая татуировка — её и не было.

— В марте мне позвонили, — говорит Демид. — Доброжелатели. Рассказали, что наследник Северова пять лет живёт с особой, которая тянет из него деньги и гуляет по всему городу. С подробностями, с именами. Я проверил по своим каналам, и все подтвердилось. Три независимых источника, Марк. Три. — Он выдерживает паузу. — Отец не пережил бы второй инфаркт. Тебе говорить было бесполезно, ты бы послал меня и сделал ей предложение назло. И я решил вопрос сам.

— Как? — шёпотом спрашивает Марк. — Как ты решил вопрос, Демид?

— Тебя в марте отправили в Сингапур на месяц. Тендер, помнишь? Тендер был настоящий. Инициировал его я, — Демид говорит ровно, как зачитывают приговор, только костяшки на сжатых кулаках белые. — А я взял отпуск. Первый за десять лет. И месяц жил твою жизнь. Твоя квартира, твоя работа на удалёнке, твой свитер. Я изучил тебя по переписке за неделю — ты предсказуем, брат. И я расстался с ней. Так, чтобы наверняка. Чтобы не ждала, не надеялась, не вернулась. — Он наконец поворачивается ко мне, и впервые я вижу в ледяных глазах что-то живое, и это что-то корчится. — «Ты мне больше не подходишь» — это был я. Квартира оплачена — я. Смена номера — я. А когда ты вернулся из Сингапура, тебе сообщили, что она ушла к спонсору и просила её не искать. Письмо с её почты написал тоже я.

Тишина такая, что слышно, как в двухстах бокалах испаряются пузырьки.

Я стою у колонны и заново проживаю март — кадр за кадром, как плёнку на просвет, и теперь на каждом кадре проступает второй слой, скрытое изображение. Вечер, когда «Марк» впервые не снял ботинки у двери, а прошёл в комнату, и я ещё пошутила, что он ведет себя как в гостинице. Он и был в гостинице, господи, он был в чужом доме и забыл легенду на пороге. Утро, когда он взял мой телефон посмотреть время и набрал пин-код со второго раза — свой пин-код он бы не забыл, он подбирал мой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Воскресенье, когда я по нашему святому закону выиграла в «камень-ножницы-бумага», и он встал к плите, и блинчики вышли идеальными. Я ещё удивилась вслух:

— Ты пять лет жёг каждый первый блин, это входило в стоимость.

Он ответил:

— Научился.

И какао. Моё несчастное какао с корицей, его любимое с детства, по бабушкиному рецепту. Я сварила его в один из последних вечеров, последняя попытка дотянуться через ледяную вежливость. Поставила перед ним кружку, а он сказал спасибо и отодвинул. Я тогда ушла в ванную и ревела в полотенце, решив, что это конец, когда человек отказался от своего детства, лишь бы не делить со мной ничего. А он просто не любил какао. Другой мальчик из той же семьи, у той же бабушки, любил, а этот — нет, и никакая разведка, никакое изучение брата «по переписке за неделю» не подскажет тебе вкус чужого детства. Я месяц жила с самозванцем и плакала из-за нелюбви человека, который любил меня в этот момент за три тысячи километров и считал дни до возвращения.

Меня начинает мелко трясти изнутри, как трясёт от холода, только холод этот не от кондиционеров.

Пять лет мы не пускали в свою жизнь никого, и в пробитую брешь вошёл человек с лицом любимого. А я даже ничего не заметила и жила с подменой.

— Источники, — слышу я собственный голос, чужой и спокойный. — Три независимых источника. А вам не пришло в голову, господин Северов, спросить четвёртый? Меня.

Демид смотрит на меня и молчит.

— Вы поверили анонимному звонку и сплетням. Месяц жили со мной под чужим лицом, смотрели, как я варю вам какао и жду вашего брата с работы, — и ни на секунду не усомнились?

— Усомнился, — вдруг очень тихо говорит он. — На третьей неделе. Поэтому и расстался на четвёртой. Пока сомнения не стали проблемой.

Я не успеваю понять, что это значит, потому что Марк бьёт его. Коротко, без замаха, в челюсть, и Демид, не пытаясь ни уклониться, ни ответить, отлетает на стол, увлекая за собой скатерть, башню цветов и двадцать бокалов недопитого шампанского.

Грохот стоит такой, что с люстры, кажется, сыплется хрусталь.

— Это за Лену, — говорит Марк, тряся отбитой рукой. Потом наклоняется, рассматривает брата среди руин сервировки и протягивает ему ладонь: — А за Кристину — спасибо.

И Демид, лёжа в лужах шампанского, среди роз и осколков, со съезжающей с плеча скатертью, вдруг начинает смеяться. Я никогда больше не услышу, чтобы он так смеялся.

10 глава

Час ночи. Мы сидим на полу Зеркального зала, прямо на ковре между опрокинутых стульев, и пьём виски из водочных рюмок, потому что других чистых не нашлось.

Виски принёс Демид, после того как поднялся в кабинет управляющего и вернулся с бутылкой, на которую страшно смотреть без оценщика.

— Из погреба несостоявшегося тестя, — пояснил он, сворачивая пробку. — Подарок жениху. Жених — я, мне и пить.

Скатерть так и валяется там, куда он её уронил. На скуле у него наливается синяк, и эта несовершенная деталь странно меняет его лицо, как будто размораживает.

Мы говорим. Сначала рублеными фразами, потом разговор превращается в поток. Мы перебиваем друг друга, повторяем все по третьему кругу. Марк рассказывает, как вернулся из Сингапура в пустую квартиру, как нашёл «моё» письмо.

«Прости, встретила человека с возможностями, не ищи»

Как неделю пил, а потом возненавидел меня и письмо выучил наизусть. Как через месяц «случайно» познакомился с Кристиной. Теперь понятно, что в нашем городе тогда вообще ничего не происходило случайно. Я рассказываю про серую вежливость марта, про какао, про «квартира оплачена». Марк при этих словах смотрит на брата так, что тот молча подливает всем виски.

Где-то на середине бутылки мы добираемся до главного вопроса, который я не задаю, он сам возникает между строк: как вообще стало возможно, что я за пять лет не знала о существовании Демида. И Марк негромко рассказывает, глядя в рюмку, а Демид не перебивает, только желваки ходят. Им было по четырнадцать, когда умерла мама. Отец пережил это единственным известным ему способом — превратил горе в проект. Он решил, что империи нужен наследник, один, лучший, и устроил сыновьям то, что на семейном языке называлось «здоровой конкуренцией», а на человеческом не называлось никак. Разные школы, чтобы не списывали друг у друга. Сравнительные таблицы успеваемости на отцовском столе. Демид взял олимпиаду, Марк умеет нравиться людям. К двадцати годам братья, которые в детстве разговаривали на собственном языке и менялись местами на контрольных, разучились находиться в одной комнате. Марк в итоге хлопнул дверью и ушёл в архитектуру, в съёмные квартиры, в жизнь для себя. Я, выходит, пять лет была половиной его побега. Демид остался и взвалил на себя холдинг, отца, ответственность за всех, включая беглого брата, за которым продолжал приглядывать издали, через свои каналы.

— Полтора года назад мы поругались окончательно, — говорит Марк. — Я сказал ему, что он стал отцом, только хуже, отец хотя бы не притворяется, что это забота.

Демид при этих словах не вздрагивает. Только ставит рюмку очень аккуратно, как ставят точку.

— А Сингапур? — спрашиваю я, чтобы увести их с этого минного поля. — Целый месяц. Неужели ты ни разу не позвонил мне оттуда? Я же помню звонки... — и осекаюсь, поняв.

— Звонил, — кивает Марк. — Каждый вечер. На твой номер.

Он смотрит на брата.

— Дай угадаю: переадресация?

— Дубликат сим-карты, — ровно отвечает Демид. — Ты разговаривал со мной дважды в неделю по три минуты: «всё хорошо, не скучай». Голосом я владею, ты предсказуем, она не звонила сама, потому что я приучил её, что «Марк» занят. Остальное — режим «в самолёте».

Я слушаю это и не знаю, смеяться или запустить в него рюмкой. Человек месяц вёл войну на два фронта — изображал брата для меня и брата для брата, — и ни разу не прокололся, кроме блинчиков и какао.

— У тебя вообще есть предел? — спрашиваю я. — Точка, в которой ты говоришь себе: так, это уже слишком даже для меня?

Демид думает. Честно думает, я вижу.

— Была, — говорит он наконец. — Четвёртая неделя марта. Я её прошёл и не заметил. Заметил позже.

— Самое смешное, — говорю я, и виски делает мой голос честнее, чем надо, — что я ехала сюда мстить. У меня была флешка. Бали, Стамбул, наши пять лет, которые я собиралась врубить на слайд-шоу. И песню я заказала. А потом струсила и дала диджею отбой.

— Я знаю, — говорит Демид.

— Что знаешь?

— Всё. Про флешку, песню, отбой, — он рассматривает виски на просвет. — Ковалёва. Девичья фамилия вашей матери, Елена Андреевна. Я узнал вас на собеседовании на четвёртой секунде, ведь я месяц прожил с вашим лицом напротив. Весь вечер моя служба смотрела за вами. Песню в плейлисте заблокировал на воспроизведение мой человек, мне нужен был громкий фон для экрана, а ваша песня подошла... — он делает паузу, — по смыслу. И карту памяти из вашего кофра забрали тоже мы. Кадры из подсобки у моих людей были с трёх ракурсов, но ваши оказались лучше. Профессионал есть профессионал.

Я смотрю на него с открытым ртом.

— То есть я неделю готовила диверсию... внутри вашей диверсии?

— Вы были самым непредсказуемым элементом моего плана, — серьёзно говорит Демид. — Я дважды его переписывал из-за вас. Меня это бесило. — Пауза. — Давно меня ничто так не бесило.

— Дем делает тебе комплимент, — переводит Марк. — Он по-другому не умеет, у него вместо этого отдела — калькулятор.

— Зато у тебя вместо калькулятора — гитара и вид на трамвайные пути, — парирует Демид, и они переглядываются, и в этом обмене заключены полтора года невстреч, мёртвая мать, отец с арматурой внутри, старые счёты, которые сегодня сгорели вместе со свадьбой.

И я ловлю себя на том, что смеюсь. По-настоящему, до слёз, сидя на полу разгромленного зала между двумя одинаковыми мужчинами. Один из которых разбил мне жизнь по ошибке, а второй позволил это сделать, потому что мы слишком берегли свою планету на двоих и не пустили на неё никого.

— За что смеёмся? — спрашивает Марк, улыбаясь мне той самой улыбкой, левым уголком, и у меня щемит в груди.

— За то, что нас развели, как детей, — говорю я. — Всех троих. Анонимный звонок и сплетня — и три взрослых человека танцевали, как марионетки. Вам не интересно, господа Северовы, кто дёргал за ниточки? Кто были эти ваши «три независимых источника»?

Демид перестаёт улыбаться. Достаёт телефон, что-то быстро печатает, даже пьяный, даже с разбитой скулой, он печатает, как стреляет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Завтра узнаю, — говорит он. — Сегодня... — он смотрит на часы, на разгромленный зал, на нас, и вдруг рывком поднимается на ноги, пошатнувшись ровно настолько, чтобы стать человеком. — Сегодня ночь испорчена для мести и хороша для всего остального. Поехали отсюда.

— Куда? — спрашиваем мы с Марком хором, и от этого у меня по спине бегут мурашки.

Демид уже идёт к дверям, на ходу стаскивая смокинг и швыряя его на руины банкета.

— Туда, где нас никто не найдёт, — говорит он, не оборачиваясь. — У меня тут в двадцати минутах гольф-клуб. Мой. Ночь, прожекторы, поле на восемнадцать лунок и бар без свидетелей. Машина у входа.

Марк поднимается и протягивает мне руку. С волной на запястье.

— Поехали, Лен, — тихо говорит он. — Хуже уже было.

И я вкладываю пальцы в его ладонь, а второй рукой подбираю с пола рюмку и допиваю виски одним глотком, потому что что-то мне подсказывает — хуже не будет.

Будет совсем другое.

11 глава

Гольф-клуб «Гринвей» ночью похож на декорацию к фильму про другую жизнь.

Демид щёлкает рубильниками в аппаратной, и над полем один за другим вспыхивают прожекторы. Изумрудная трава загорается под чёрным небом неоновой зеленью, до горизонта, холм за холмом, и от этой нереальной картинки у меня перехватывает дыхание, будто кто-то расстелил бильярдное сукно размером с город. Клубный дом за нашими спинами приземистый, в альпийском стиле, камень, тёмное дерево, огромные окна, в которых отражаются прожекторы. Пахнет скошенной травой, ночной сыростью и озоном, где-то за лесом слышится гроза.

— Правила простые, — Демид выкатывает из проката тележку с клюшками. Он в одной рубашке с закатанными рукавами, ворот расстёгнут, и от его дневного ледяного глянца не осталось ничего. — Лунка — желание. Проиграл — исполняешь.

— Я держала клюшку один раз в жизни, — честно говорю я.

— Значит, желания будут исполнять Северовы, — Марк подмигивает мне и стягивает дорожную куртку. — Лен, тут главное — бить не сильно, а зло. У тебя сегодня должно получиться.

Получается у меня ужасно. Первый мяч я срезаю куда-то в сторону леса, второй проезжает по траве метра три, и братья синхронно прячут улыбки, одинаковым жестом, кулаком к губам, и я смеюсь так, что приходится сесть прямо на траву. Виски из бара клубного дома мы тащим с собой в тележке, пьём из горла, передавая по кругу, и каждый глоток делает прожекторы ярче, а правила — проще, а тела — горячее.

Марк играет красиво и наплевательски, как всё, что он делает. Демид играет молча, точно, с холодным прищуром, и мяч у него летит, как приговор. Но на четвёртой лунке Марк вдруг обыгрывает его, и торжествующе крутит клюшку, как мушкетёр шпагу:

— Желание! Демид. Снимай рубашку.

— Что? — Демид поднимает бровь.

— Что слышал. Всю жизнь ты в костюме, в броне, застёгнут на все пуговицы. Снимай. Пусть хоть поле увидит, что ты человек.

И Демид, к моему изумлению, подчиняется. Расстёгивает пуговицы одну за другой, медленно, будто раздевается для меня одной, стягивает рубашку через голову и бросает её на тележку. Я очень стараюсь смотреть на лунку, на флажок, на грозу за лесом, куда угодно, потому что без брони он... В общем, спортзал в его расписании явно стоит раньше совещаний. Широкие плечи, рельефные мышцы груди и живота, которые напрягаются при каждом движении, тонкий белый шрам на плече, который так и манит провести по нему пальцами. Кожа слегка блестит под светом прожекторов, и я ловлю себя на мысли, что хочу прикоснуться.

— Доволен? — сухо спрашивает Демид у брата.

— Не я, — Марк выразительно косится на меня, и я запускаю в него мячом.

На пятую лунку мы доходим уже хорошие. Виски булькает в тележке вместе с клюшками, трава пружинит под босыми ногами, туфли я сняла на третьей лунке и несу в руке, как трофей. Демид вдруг объявляет, что смотреть на мою технику удара больнее, чем на квартальный отчёт, и что он обязан вмешаться из уважения к гольфу.

— Стойка, — командует он, ставя меня над мячом. — Ноги на ширине плеч. Не так. — Он легонько стукает носком своей туфли по моей босой щиколотке, раздвигая, и это простое касание почему-то отдаётся тёплой волной выше, между бёдер. — Так. Колени мягче.

— Я тебе не отчёт, чтобы меня править.

— Ты хуже отчёта. Отчёт не пререкается, — он заходит мне за спину, и я ощущаю, как близко он стоит по теплу, которое исходит от его голой груди сквозь тонкую ткань моего платья, по тому, как глохнет за его плечами ветер. Его тело почти касается моего. — Клюшку держат пальцами, не ладонями. Дай сюда.

И он накрывает мои руки своими.

Вот тут гольф заканчивается. Его сухие горячие ладони, которые в два раза больше моих, складывают мой захват заново, палец за пальцем, неторопливо и вкрадчиво, словно ласкают. Каждое прикосновение отдаётся у меня где-то глубоко внизу живота пульсирующим жаром. Он ведёт мои руки назад, разворачивая мне плечи, его голая грудь прижимается к моей спине, твёрдая и горячая, дыхание трогает мой висок — виски, вербена, и что-то ещё, тёплое, его собственное, мужское. Мы делаем замах вместе, единым телом, медленно, как в воде, и я чувствую каждую мышцу его пресса у своей поясницы, твёрдость его бёдер позади.

— Чувствуешь дугу? — спрашивает он тихо, почти касаясь губами моего уха. Голос низкий, хрипловатый.

— Угу, — отвечаю я. Голос предательски садится. Конечно. Именно

его

дугу я сейчас и чувствую, твёрдую, прижатую к моей попке.

— Не дёргай в конце. Удар — это не сила. Это решение.

Мы бьём. Мяч уходит низко, длинно, со звуком, которого у меня никогда не получалось, катится по светящейся траве и замирает в метре от флажка. Марк аплодирует медленно и язвительно:

— Браво. Десять лет наблюдаю, как Дем учит людей. Обычно выживают не все.

А я стою в кольце рук, которые он почему-то не торопится убирать, чувствуя, как его возбуждение всё ещё прижимается ко мне сзади, и думаю, что решение — отличное слово. Главное теперь не дёргать в конце.

На шестой лунке выигрывает Демид. Он долго смотрит на нас обоих поверх клюшки, взгляд у него уже не ледяной, а тёмный, тяжёлый, как небо перед грозой, и говорит негромко:

— Марк. Поцелуй её.

Все вокруг замирает.

— Демид... — начинает Марк.

— У меня был месяц её утренних какао, — голос у Демида ровный, только пальцы на клюшке белые. — Я смотрел, как она ждёт тебя с работы, и расставался с ней твоим голосом. Я в расчёте с твоей Кристиной, но не с этим. Так что догоняй, брат. Лунка — желание. Такие правила.

Марк поворачивается ко мне. Прожекторы гудят, трава светится, гроза за лесом вздыхает первым дальним громом. Он подходит ко мне медленно, давая время отступить, и берёт моё лицо в тёплые родные ладони, с волной на запястье, которую я нахожу пальцами вслепую.

— Привет, — шепчет он. — Два месяца хотел сказать. Привет, Лен.

И целует.

И это возвращение домой. Тбилиси, трамвай за окном, утренний поцелуй в висок, всё сразу, пять лет в одном поцелуе. Его губы мягкие и требовательные одновременно, язык проникает глубже, сплетается с моим, и я плачу, кажется, прямо в него, а он собирает мои слёзы губами, целует мокрые щёки, шею, шепчет:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Прости, прости, я найду того, кто звонил, прости.

Руки Марка скользят по моей спине, прижимая меня крепче, и я чувствую, как он твердеет, как его тело отвечает мне жаром. Где-то на краю сознания я знаю, что в трёх шагах стоит Демид и смотрит, и от этого знания по позвоночнику течёт горячее, стыдное, электрическое возбуждение, которое собирается влажным теплом между ног.

Седьмую лунку выигрываю, вы не поверите, я. Случайно, когда мяч, пущенный наугад, скатывается с холмика и падает в лунку под общий ошарашенный мат. Братья смотрят на меня. Я смотрю на братьев. Виски делает за меня выбор, который трезвая Лена не сделала бы никогда:

— Желание. Демид. Теперь ты.

Он подходит не как Марк. Он идёт, как грозовой фронт, и целует зло, отчаянно, вжимая меня в себя ладонью между лопаток. Другая рука жадно скользит по моей талии вниз, сжимая ягодицу, притирая меня к своей очевидной твёрдости. Как будто месяц сомнений, четыре недели чужой жизни и сегодняшний разгром можно выжечь одним поцелуем. Я должна оттолкнуть. Я цепляюсь за его голые плечи, ногти впиваются в горячую кожу. Он на вкус другой, как виски, вербена и гроза. И целуется по-другому, требовательно, без пощады, язык трахает мой рот в том же ритме, в котором я уже представляю его внутри себя. Моё предательское тело отвечает ему так же зло, бёдра трутся о него, соски твердеют под платьем.

Когда мы отрываемся друг от друга, у меня дрожат колени. Демид смотрит на меня сверху, дышит рвано, и в глазах его я впервые читаю всё открытым текстом — голод, вину, и то самое «бесило», которое не бесило ни секунды.

— Сомнения, — хрипло говорит он, — стали проблемой.

И тут небо над полем наконец лопается.

Июньский тёплый ливень обрушивается стеной. Прожекторы превращают дождь в миллион падающих искр, мы хватаем бутылку и бежим к клубному дому, скользя по мокрой траве, и Марк держит меня за руку, а Демид на бегу набрасывает мне на плечи свою сухую рубашку с тележки. Мокрая ткань моего платья липнет к телу, обрисовывая грудь и бёдра. Мы влетаем под навес террасы мокрые насквозь, задыхаемся и хохочем хором, как дети. Трое людей, у которых сегодня сгорело прошлое.

Марк находит выключатель. В окнах клубного дома загорается тёплый свет.

Мы переглядываемся, и перестаём смеяться.

12 глава

В домике пахнет деревом и холодным камином. В большой гостиной находиться каменный очаг во всю стену, низкие кожаные диваны, на полу пятно света от единственного торшера. Дождь грохочет по крыше, как аплодисменты.

Демид, не говоря ни слова, опускается у камина и разводит огонь. Спички, береста, поленья ложатся в его руках с той же точностью, что и всё остальное. Марк приносит из бара пледы и полотенца. Я стою посреди гостиной в его мокрой... в чужой рубашке поверх мокрого платья, с меня течёт на дорогой ковёр, и я отчётливо понимаю, что сейчас решается что-то, после чего не будет как раньше.

— Лен, — тихо говорит Марк. — Тебе надо снять мокрое. Я найду тебе что-нибудь в раздевалке...

— Не надо, — говорю я.

Демид у камина замирает с поленом в руке. Марк смотрит на меня, и в его глазах вопрос, который он не задаст вслух, потому что мы пять лет понимали друг друга без слов.

Я могла бы соврать себе, что это виски. Что это дождь, камин, разгромленная свадьба, что завтра я всё спишу на обстоятельства. Но я фотограф, я всю жизнь ловлю момент, когда правда на секунду показывается из-под позы. И моя правда сейчас в том, что за этот вечер два одинаковых мужчины собрали меня по кускам. Один вернул мне прошлое, второй, сам того не зная, целый месяц учил меня будущему. Я люблю одного. Меня насквозь, до злости, до дрожи тянет ко второму. И если завтра всё это исчезнет, а у меня дурное предчувствие, что исчезнет, слишком уж их фамилия не из моей жизни, то сегодняшнюю ночь я хочу целиком. Один раз в жизни — не выбирая.

— Останьтесь оба, — говорю я, и голос у меня не дрожит. — Одна ночь. Чтобы отпустить всё это. Без прошлого, без завтра. Только если вы оба...

Договорить мне не дают.

Марк подходит первым, и целует так, что у меня подгибаются ноги, и его руки уже расстёгивают пуговицы чужой рубашки на моих плечах. А потом я чувствую тепло сзади. Демид убирает мокрые волосы с моей шеи, и его губы ложатся туда, где бешено бьётся пульс, и я задыхаюсь между ними, между нежностью и грозой, между «домой» и «в омут».

Они не мешают друг другу. Меня поражает где-то на остатках разума то, что два человека, которые полтора года не разговаривали, двигаются сейчас, как один, будто всю жизнь делили всё, и заново учиться не пришлось. Марк знает моё тело наизусть, каждый чувствительный сантиметр, каждую реакцию, он играет на мне, как на инструменте, который сам настраивал пять лет. Демид не знает ничего, поэтому изучает жадно, методично, запоминая каждый мой вздох с той же цепкостью, с какой запоминает всё, и когда у него получается, а у него, чёрт возьми, получается, в его глазах вспыхивает такое торжество, что мне хочется и ударить его, и притянуть ближе.

Мокрое платье падает на ковёр. Пледы летят к камину. Дождь стоит за окнами сплошной стеной, отрезая от мира, и мир сужается до круга каминного света.

Марк снимает с меня остатки белья медленно, благоговейно, целуя каждый сантиметр открывающейся кожи. Его губы скользят по ключицам, спускаются ниже, обхватывают напрягшийся сосок, и я выгибаюсь ему навстречу с тихим стоном. Демид за спиной прижимается всем телом, голая горячая грудь к моей спине, его руки обхватывают меня спереди, одна ладонь жадно ложится на грудь, вторая скользит вниз по животу и дальше, между бёдер, где я уже влажная и горячая. Его пальцы находят меня, ласкают уверенно, глубоко, и я дрожу между ними, не понимая, где кончается один и начинается другой.

— Посмотри на меня, — шепчет Марк, и я смотрю в родные серые глаза, пока он опускается ниже, целует мой живот, бёдра, а потом его горячий рот накрывает меня целиком. Язык творит что-то невыразимое — медленные круги, влажное касание, идеальный ритм. Я впиваюсь пальцами в его волосы, задыхаясь.

— Теперь на меня, — требует Демид, разворачивая моё лицо к себе за подбородок, и в его глазах тепла нет, там пожар. Он целует меня глубоко, пожирая стоны, которые рождает во мне Марк. Его пальцы продолжают двигаться внутри меня в том же ритме, что и язык брата, и я сгораю в этом двойном пламени.

Они передают меня друг другу, как драгоценность и как трофей одновременно. Нежность Марка сводит с ума своей узнаваемостью, напор Демида — своей новизной. В какой-то момент они оказываются по обе стороны от меня на пледе. Марк входит в меня медленно, глубоко, заполняя до самого сердца. Я обхватываю его ногами, прижимаясь всем телом, чувствуя каждый толчок, каждое соприкосновение душ. Демид рядом, целует мою шею, грудь, его руки ласкают меня везде, где только можно, и я поворачиваю голову, беру его в рот горячо, мокро, жадно. Он стонет, запуская пальцы мне в волосы.

Потом они меняют места. Демид входит в меня резко, властно, и это совсем другое. Проникновение глубокое, яростное, будто он хочет оставить след внутри меня навсегда. Его движения сильные, точные, каждый толчок достаёт до таких глубин, о которых я раньше не подозревала. Марк целует меня, ласкает грудь, шепчет на ухо самые грязные и самые нежные слова одновременно, и я растворяюсь в них обоих.

Они двигаются в едином ритме, то один, то другой, то вместе, когда я сижу на одном, а второй входит сзади, растягивая меня сладкой, почти невыносимой полнотой. Четыре руки, два одинаковых тела. Я чувствую их обоих внутри себя, вокруг себя, везде. Волны наслаждения накатывают одна за другой, всё сильнее, пока не сливаются в одну ослепительную вспышку. Я кричу, сжимаясь вокруг них, и они следуют за мной. Сначала Марк, горячо и глубоко, потом Демид, с низким рыком, впиваясь пальцами в мои бёдра.

— Лена, — выдыхает один.

— Лена, — эхом отзывается второй.

И я перестаю понимать, где чьи руки, и перестаю хотеть понимать. Тени пляшут по потолку всё быстрее, и гроза за окном бьёт в такт, пока ночь не вспыхивает, раз, и другой, и ещё, и не оставляет от меня только звон, дрожь и два сердца, грохочущие у моих висков с двух сторон.

...Потом мы лежим в гнезде из пледов, и дождь стихает снаружи. Марк водит пальцем по моему плечу, рисуя что-то, кажется, волну. Демид лежит на спине, закинув руку за голову, и смотрит в потолок с лицом человека, который пересматривает своё мироздание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы разговариваем той особенной ночной речью, которая бывает только после такой близости, медленной, без брони, с длинными паузами, в которых потрескивает камин. Марк спрашивает, как я жила эти два месяца, и я честно рассказываю про восемнадцать часов сна, про студию, отдраенную до скрипа, про стоматолога, который держал вилку не так. Марк на стоматологе издаёт звук оскорблённого достоинства, а Демид вдруг говорит в потолок:

— Седьмое апреля. Ты вынесла на помойку коробку с пластинками. Потом вернулась и забрала обратно. Стояла во дворе одиннадцать минут.

Я приподнимаюсь на локте:

— Ты что, следил за мной? После всего — ещё и следил?!

— Наблюдение снято шестого апреля, — пауза. — Седьмого я был там сам.

Тишина. Даже Марк перестаёт рисовать волны.

— Я приехал убедиться, что операция прошла успешно, — продолжает Демид ровно, как диктует протокол, и только пальцы, смявшие угол пледа, выдают, чего ему это стоит. — Сидел в машине напротив твоего двора. Ты вышла с коробкой. У тебя было лицо... — он ищет слово и впервые на моей памяти не находит сразу, — у тебя было лицо человека, который выносит не пластинки. И я понял, что все три источника могут идти к чёрту, потому что так не играют. Никто так не играет. А потом понял вторую вещь, хуже… Уже поздно. Машина уже была запущена — Кристина, свадьба, ты вычеркнута. Признаться означало потерять брата навсегда и добить тебя снова. И я сделал то, что умею лучше всего.

— Что?

— Ничего. Я очень профессионально не сделал ничего, — он наконец поворачивает голову и смотрит на меня, и в отсветах камина его глаза становятся цвета мокрой стали. — Одиннадцать минут, Лена. Я ненавижу это число. Оно мне снится.

Марк за моей спиной молчит, но я чувствую, как он напряжён, и понимаю, что для него это тоже впервые: брат, который признается вслух, что у него болит. Потом Марк протягивает руку поверх меня и молча кладёт ладонь Демиду на плечо, коротко, по-мужски. И в этом жесте есть что-то от тех четырнадцатилетних мальчишек с собственным языком, которых разлучили таблицами успеваемости.

— Если бы мне вчера сказали... — начинает Марк и не заканчивает.

— Молчи, — просит Демид. Голос у него хриплый и впервые за всё время — беззащитный. — Просто молчи.

Я засыпаю между ними, щекой на груди Марка, спиной чувствуя тепло Демида, под двойной стук, под утихающий дождь. Последнее, что я слышу на границе сна, их тихие голоса поверх моей головы:

— Дем. Что делать будем?

Пауза. Только полено в камине трещит.

— Я знаю, что делать, — отвечает Демид совсем тихо. — Тебе не понравится.

Надо было проснуться. Господи, как же надо было проснуться.

13 глава

Меня будит солнце и тишина.

Не та тёплая тишина, которая бывает, когда двое спят рядом, а другая, безжизненная. Я ещё не открыла глаза, а уже знаю.

Пледы по обе стороны от меня аккуратно расправлены. Камин выгорел до пепла. На спинке дивана висит моё сухое платье, кто-то даже расправил его по-человечески, и от этой заботы хочется выть. За панорамными окнами сияет утро. Я вижу изумрудное поле и безоблачное небо. Идеальный свет. Профессиональная часть меня машинально отмечает этот золотой час, снимать бы и снимать.

На низком столике у дивана лежит сложенный вдвое лист бумаги, прижатый ключами от моей «Мазды». Кто-то ночью пригнал мою машину от «Озёрного». Кто-то всё предусмотрел.

Я разворачиваю лист и вижу жёсткий почерк, с нажимом. Я видела этот почерк вчера на документах, которые он подписывал в кадре.

«Лена.

Семья Северовых перечеркнула тебе пять лет жизни. Прошлой ночью мы могли сломать и твое будущее — этого я не допущу. Есть обстоятельства, которые не обсуждаются, сегодня утром мы улетаем надолго, возможно навсегда. Не ищи нас. Деньги — не оскорбление, а единственная форма извинения, которая в моём распоряжении.

Забудь эту фамилию. Так будет правильно.

Д.»

И ниже еще одна фраза, написана торопливым почерком, с продавленной от нажима точкой, как будто человек писал под чужим взглядом и не всё мог сказать:

«Прости. Однажды я всё объясню. М.»

Телефон в сумке вибрирует непрочитанным уведомление из банка. Поступление. Я смотрю на сумму и сажусь обратно на диван, потому что ноги не держат. На эти деньги можно купить мою студию. Вместе с домом, в котором она находится.

Сначала меня накрывает горячей волной стыд, от макушки до пяток. Я вспоминаю ночь, камин, мои стоны, два их голоса. А наутро аккуратно расправленное платье и поступление на карту. Потом стыд выгорает, и приходит чистая и звонкая злость. Я набираю номер Марка — «аппарат абонента выключен». Демида не могу набрать, потому что у меня нет его номера, и не было никогда. Я звоню в «Северов Групп», и вежливая девушка сообщает, что Марк Аркадьевич и Демид Аркадьевич находятся в длительной зарубежной командировке, сроки возвращения не определены, соединить невозможно. По её заученной скороговорке ясно, что этот текст ей выдали сегодня утром.

Они оба улетели. Обстоятельства, которые не обсуждаются.

Я открываю банковское приложение. Пальцы почти не дрожат. Делаю перевод всей суммы на счёт отправителя. В поле «комментарий» я печатаю и стираю десять вариантов, и в итоге оставляю три слова:

«Сдачи не надо»

Отправить.

Потом я одеваюсь, назло складываю пледы аккуратнее, чем были, и выхожу из клубного дома в солнечное утро. Поле блестит после дождя. На мокрой траве до сих пор лежит забытый мяч, тот самый, мой счастливый, с которого началось всё вчерашнее безумие. Я подбираю его и кладу в карман. Это единственное, что я отсюда заберу.

«Мазда» заводится с пол-оборота. Я выезжаю на трассу, опускаю стекло, и встречный ветер наконец позволяет мне сделать то, что я запрещала себе с самого пробуждения.

Я реву. В голос, как в детстве, на сто двадцати километрах в час, мимо сосен и указателей, мимо поворота на «Озёрный», где вчера разгромили чужую свадьбу и возродили меня. Реву по пяти украденным годам. По Марку, который нашёлся на одну ночь. По Демиду, который оказался человеком на шесть часов, с полуночи до рассвета. По себе той, что заснула счастливой между двумя сердцами и проснулась с оплатой на карту.

К городу слёзы заканчиваются. Я смотрю на себя в зеркало заднего вида, где я опухшая, решительная, живая, и говорю вслух, перекрикивая ветер:

— Ну и пожалуйста. Ну и катитесь. Оба.

Дома, то есть в студии, я первым делом лезу в душ и стою под горячей водой, пока не заканчивается горячая вода в бойлере, смывая с себя гольф-клуб, камин, вербену и древесный одеколон, всю эту ночь, которую нельзя смыть, и я это знаю. Потом завариваю кофе на одного, привычка, освоенная за два месяца, сажусь за рабочий стол и делаю самую странную вещь из возможных: открываю вчерашние карты памяти и начинаю отбирать кадры. Потому что у меня договор, и по договору заказчику, кем бы он теперь ни считался, причитается материал. Я листаю вчерашний день в обратном порядке: разгромленный зал, застывшая Кристина, первый танец, «согласен», сборы, утренний свет на платье. Профессиональная диссоциация работает до кадра номер 2847. Единственный смазанный за весь день кадр, на котором жених, поворачивающий голову к моей колонне, бросает взгляд в объектив, сквозь стекло, сквозь меня. Демид. Я смотрю на смазанный кадр минуты три. Потом вместо «удалить» нажимаю «защитить от удаления» и закрываю ноутбук.

Три следующих дня я живу на автопилоте, и автопилот у меня, надо признать, неплохой. Съёмка крестин, съёмка лукбука для подруги-керамистки, доставка готовых архивов. Город живёт своим чередом, поливалки разгоняют по асфальту радуги, а я ловлю себя на том, что я прислушиваюсь к телефону, к шагам на лестнице в полуподвал, к остановившимся у окна машинам. Не потому, что жду. Потому что не верю, что

так

можно. Провести ночь, в которой было столько всего настоящего, что хватило бы на год разговоров, и оставить тишину, оформленную банковским переводом. Перевод, кстати, вернулся ко мне на следующий день, потому что отправитель отклонил мой возврат. Я отправила снова. Он вернулся снова. На третьем круге этого финансового пинг-понга я позвонила в банк, наговорила лишнего вежливой девушке и в итоге перевела всю сумму с комментарием «Сдачи не надо» на счёт фонда, который ищет пропавших людей. Мне показалось это уместным. У меня вот тоже двое пропали.

Линке я рассказываю всё на четвёртый вечер, на моём подоконнике, под то же дешёвое красное. Она слушает, не перебивая, а когда я дохожу до записки и перевода, молча встаёт, уходит на кухню и возвращается с мороженым, которое держит у меня в морозилке на случай ядерной войны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Война? — спрашиваю я.

— Война, — кивает она, втыкая в ведёрко две ложки. — Лен. Один вопрос, и я закрою тему навсегда. Вот эти его «обстоятельства, которые не обсуждаются»... Ты им веришь?

Я думаю про остывающий камин. Про их тихий диалог. Про вторую приписку с продавленной точкой.

— Верю, — говорю я наконец. — В том-то и беда, Лин. Я верю, что у них была причина. И ненавижу их за то, что они опять решили всё за меня. Эта семья по-другому, кажется, не умеет.

За окном плывёт тополиный пух. Где-то над Европой летит самолёт с двумя одинаковыми пассажирами. А я ем мороженое, и не знаю ещё, что война, о которой пошутила Линка, начнётся через шесть недель.

И что главный её участник сейчас размером с маковое зерно.

14 глава

Шесть недель спустя моя жизнь почти похожа на жизнь.

Я работаю как проклятая, потому что уже июль, горячий сезон, свадьбы по три в неделю, и в этом есть своя злая ирония, которую я научилась не замечать. Деньги за съёмку в «Озёрном», кстати, пришли в полном объёме, с премией за форс-мажор.

Скандал отгремел и стих. Пресса посудачила про сорванную свадьбу года, но фамилия Северовых умеет глушить шум деньгами, ни одного кадра из Зеркального зала так и не опубликовали. Кристина исчезла из города, её аккаунт удалён, и только Линка по своим ивентовым каналам слышала, что Лавровская легла на дно и ищет, кто виноват. Братья как в воду канули. «Северов Групп» официально объявила о переносе управления международным блоком в лондонский офис. Аркадий Северов, по слухам, перенёс инсульт в ту самую ночь, что-то с захватом каких-то активов, какие-то экстренные советы директоров. Деловые газеты писали мутно, а я запретила себе их читать.

Может быть это и есть «обстоятельства, которые не обсуждаются». Уже неважно.

Татуировку я не свела. Ходила в салон, сидела в кресле, мастер уже натянул перчатки, а я встала и ушла.

— Это мои пять лет, — сказала я ошарашенному мастеру. — Мои, понимаете? Пусть остаются при мне.

В то утро, четверг, двадцать шестое июля, я вдыхаю запах кофе из турки и понимаю, что меня сейчас вырвет.

Меня и правда неожиданно и резко выворачивает над раковиной, а потом я сижу на полу ванной, прислонившись затылком к прохладному кафелю, и провожу анализ всех симптомов. Кофе, от которого мутит неделю. Сонливость, как у медведя в ноябре. Слёзы на рекламе детского питания вчера, я списала на усталость. И календарь. Календарь, в который я не заглядывала, потому что весь июль был аврал, не до того.

Шесть недель. С той ночи прошло ровно шесть недель.

До аптеки на углу я иду вечность. Покупаю три теста разной фирмы, как будто от бренда зависит результат. Сухую вежливость провизорши помню до сих пор:

— Утренняя моча информативнее, но на вашем сроке уже всё равно.

На вашем сроке.

Она увидела это раньше меня. По лицу.

Дома я запираюсь в ванной, хотя в студии никого нет. Делаю всё по инструкции. Кладу тест на край раковины белой стороной вверх и засекаю на телефоне три минуты, самые длинные сто восемьдесят секунд в моей жизни. За стеной звенит трамвай. В кране капает вода. Я смотрю на своё отражение, которое показывает мне бледную женщину с растрёпанным пучком, в растянутой футболке, с татуировкой-волной на запястье. Таймер пищит.

Две полоски.

Яркие и наглые, никакой неопределенности. Вторая даже ярче первой, как будто там внутри, кто-то очень старался, чтобы у меня не осталось сомнений.

Я опускаюсь на бортик ванны и сижу очень долго. Жду паники, но она не приходит. Жду слёз, их тоже нет. Вместо этого внутри разворачивается нелепая тишина, как поле после грозы, как тот рассвет над восемнадцатью лунками.

Ребёнок. У меня будет ребёнок.

От кого из них — я не знаю. Я никогда не узнаю, и поразительно, насколько мне всё равно. В ту ночь они были одним целым, и это крошечное существо от той ночи целиком, от камина, от дождя, от двух сердец у моих висков. От лучших шести часов худшего дня моей жизни.

Я кладу ладонь на совершенно ещё плоский живот и говорю вслух, голос смешно дрожит и подпрыгивает:

— Так. Привет. Значит, слушай расклад. Папа у тебя... сложносочинённый. И он об этом не узнает, потому что он улетел, заметает следы и оставляет деньги на тумбочке. Мы гордые, нам такого не надо, — я шмыгаю носом и улыбаюсь собственному отражению. — Зато у тебя есть я. А я, чтоб ты знал, пробралась на свадьбу века, развалила аферу и обыграла в гольф двух олигархов. Случайно. Но обыграла. Прорвёмся, малыш?

Малыш молчит, но мне кажется, одобрительно.

До прихода Линки остаётся полдня, и я провожу его, как положено человеку, у которого только что все перевернулось с ног на голову. Сначала решаю практические вопросы. Записываюсь к врачу через приложение, дрожащим пальцем выбирая в выпадающем списке причину визита, гуглю можно ли кофе и узнаю, что одну чашку можно, и торжественно завариваю чашку на одного, скоро, выходит, всё в этом доме снова будет на двоих, просто не так, как я когда-то думала. Потом приходит очередь финансов. Открываю таблицу доходов, смотрю на цифры взглядом полководца и понимаю, что высокий сезон надо отработать весь, до последней октябрьской свадьбы, а к весне найти ассистента и научиться говорить «нет» съёмкам с двенадцатичасовой беготнёй. Студия, кстати, переживёт все перемены. Декрет фотографа-фрилансера — это не отпуск, это смена жанра. Буду снимать предметку. Тортики. Очень символично.

А потом я делаю то, что не объяснить таблицей. Достаю из ящика стола белый гольфный мяч с зелёной царапиной, он долежал тут полтора месяца, потому что выбросить не поднялась рука, а смотреть было незачем, и кладу его на подоконник, рядом с базиликом. Сажусь напротив. Мы смотрим друг на друга, я и единственный свидетель той ночи, не считая грозы и камина.

— Без глупостей, — говорю я ему строго. — Это ничего не значит. Это значит только то, что у ребёнка должна быть хоть одна вещь из... оттуда. Из дня, когда он начался. Когда он вырастет, совру, что выиграла турнир.

Мяч молчит в ответ. Я убираю его обратно в ящик, но теперь не в дальний угол, а вперёд, к паспорту и документам на студию, в отделение для важного. И уже закрывая ящик, понимаю, что прямо сейчас, вот этим движением, приняла все главные решения. Я рожаю, остаюсь здесь, никого не ищу, никому не сообщаю. Не из мести, потому что мстить запискам и переводам бессмысленно, а для самосохранения. Людям, которые дважды решили мою судьбу за меня, в марте и на той заре, нельзя дать решить её в третий раз. А они решат. Они по-другому не умеют, у них это семейное, как серые глаза.

Вечером приходит Линка. Я вызвала её сообщением из двух слов:

«Сядь. Беременна»

Она влетает без звонка, с пакетом, из которого торчат гранаты, шпинат и почему-то плюшевый кит, смотрит на выставленные в ряд три теста и у неё дрожит подбородок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так, — говорит она своим штабным голосом, которым разруливает свадьбы на триста гостей. — Значит, слушай план. Гинеколог хороший у меня есть, она лучшая, запишу на завтра. Студию переоборудуем, вот тут будет кроватка, свет у тебя поставлен отлично, ребёнок будет самый отфотографированный в стране... — и тут штабной голос ломается, и она ревёт, обнимая меня вместе с китом: — Ленка-а... Я буду тётей!.. Крёстной! Я уже люблю его, скажи ему!..

— Ей, — говорю я неожиданно для самой себя. — Мне кажется, ей.

За окном студии догорает теплый июльский вечер, как тогда в мае, когда всё началось. По проводам расселись ласточки. Трамвай выписывает свой вечный поворот, звеня на стыках, и где-то очень далеко, в городе, где сейчас идёт дождь, два одинаковых человека живут свою выглаженную спланированную жизнь и не знают, что у меня от них теперь есть самая большая на свете тайна.

Спите спокойно, господа Северовы. Сдачи не надо.

Я справлюсь сама.

Конец