Инструктор по соблазну

Глава 1 Инга

Ненавижу самолеты. И людей. И особенно людей в самолетах.

Пока «Боинг» заходил на посадку в Пхукете, я сидела в наушниках и слушала уже третью лекцию подряд. Приятный женский голос с легким американским акцентом вещал:

«...высвобождаем пространство для новой энергии. Развод – это не конец, это перерождение...»

Фыркнула так громко, что пассажирка рядом испуганно на меня покосилась.

«Перерождение». Звучит красиво. Особенно когда твой муж после трех лет брака уходит к двадцатисемилетней помощнице по имени Кристина, оставляя тебе ипотеку, кредит на машину и ощущение выжатого лимона.

Подруга Маргоша купила мне этот тур и торжественно объявила: «Десять дней. Только ты. Солнце, море, коктейли и молодые горячие аниматоры». Я тогда согласилась на все, кроме молодых аниматоров. А сейчас, стоя в очереди на паспортный контроль, чувствовала одно – усталость. Глубокую, до костей.

Тридцать шесть лет. Экономист с десятилетним стажем. Мать почти взрослого сына. И вот я здесь, в шортах, майке и с лицом человека, готового убить за нормальный кофе.

В наушниках продолжали заливать про чакры и внутреннее богатство и перерождение.

Но мой внутренний мир тихо кипел от злости на бывшего. Никакого перерождения не намечалось.

Трансфер прошел как в тумане. Я смотрела в окно на пальмы, загорелых тайцев, полуголых девиц. Все вокруг кричало: «Расслабляйся! Будь счастливой!» Я хотела только лечь и чтобы меня не трогали ближайшие десять дней.

Резорт оказался именно таким, как на фотографиях, а точнее, роскошным до тошноты. Белые здания, бесконечные бассейны, цветы везде. Пахло морем, кокосом и чужим счастьем.

– Welcome, madam! – расцвел улыбкой портье. – First time in Phuket?

– Да, – буркнула я.

Он что-то говорил про welcome-drink и спа, но я уже отключилась. Получила ключ, нашла номер на третьем этаже с видом на море, закрыла за собой дверь.

Тишина.

Боже, как я по ней соскучилась.

Сбросила кроссовки и плюхнулась на огромную кровать. Несколько минут просто лежала, глядя в потолок.

– Ну что, Никитина, – сказала я себе вслух, – поздравляю. Ты официально разведенная тетка на тропическом курорте. Для классики жанра осталось закрутить роман, но это я пас.

Самоирония – мое единственное оружие последние месяцы. Без нее я бы давно разрыдалась в подушку.

Через полчаса я заставила себя переодеться. Надела закрытый черный купальник –

никаких бикини, я не в цирке

– и легкое парео. Взяла книгу, очки, телефон и пошла к бассейну. Главному, тому, что с видом на море и бесконечным краем.

Шезлонги были почти все заняты. Я нашла место в тени, заказала безалкогольный мохито,

решила начать новую жизнь без алкоголя, хотя бы первые два дня, потом посмотрим

, и легла.

В наушниках играло что-то медитативное:

«...отпускаем обиды... прощаем себя и других...»

Прощаем? Я бы этому человеку даже пробку от шампанского не простила.

Мысли текли сами собой. Вот уже месяц, как я официально свободна. Влад у моих родителей, потому что я не могла смотреть ему в глаза без чувства вины. Шестнадцать лет ребенку, а мать у него – «брошенка». Красиво, да?

Открыла глаза и сделала большой глоток мохито.

Вокруг кипела жизнь. Слева молодая пара самозабвенно целовалась. Справа – компания девчонок лет двадцати пяти громко хохотала. Все были такие... легкие.

А я чувствовала себя тяжелой, как мокрый мешок с песком.

«Ты здесь не для того, чтобы сравнивать себя с двадцатилетними, – напомнила я себе. – Ты здесь, чтобы восстановиться, отдохнуть, расслабиться».

И в этот момент у края бассейна появился парень.

Высокий, загорелый до невозможности, с идеальным прессом и той самой уверенной улыбкой, от которой, наверное, падают все туристки от восемнадцати до сорока. Что-то весело говорил двум девушкам в бикини, которые хихикали как заведенные и строили глазки.

Местный красавчик. Инструктор или аниматор – неважно. Профессиональный производитель хорошего настроения за деньги. Господи, дай мне сил!

Закатила глаза и отвернулась.

Мне такие никогда не нравились. Даже в лучшие времена моей молодости.

Закрыла глаза и попыталась вернуться к медитации.

«Я – океан спокойствия. Я – ...»

– Эй, осторожно!

Громкий всплеск, что-то огромное и мягкое обрушилось прямо на меня. Я слетела с шезлонга и ушла в воду вместе с этим чертовым фламинго.

Вода оказалась неожиданно холодной. Вынырнула мокрая, с волосами на лице и уставилась вверх. Надо мной стоял тот самый красавчик, улыбка медленно сползала с его лица.

– Ох... – начал он.

– Ты вообще смотришь, куда кидаешь эту штуку? – перебила, отводя волосы с лица. – Или это новый вид приветствия?

– Слушай, это случайно вышло, я…

– Случайно! – я обвела взглядом бассейн, потом снова посмотрела на него. – Там метров пять свободного пространства, и ты умудрился попасть точно в человека. Это, знаешь, почти талант.

Он моргнул. Явно ожидал чего угодно, только не этого.

А чего он ожидал? Что я буду смущенно хлопать мокрыми ресницами?

Вокруг нас начали собираться любопытные. Кто-то хихикал, кто-то снимал на телефон.

Прекрасно. Стать мемом в первые же сутки отпуска – это я умею.

Парень опустился на корточки у края бассейна, протянул мне руку и сказал уже без улыбки:

– Вставай. Я правда не хотел.

Голос спокойный, серьезный. Не оправдывается, а просто говорит.

Я секунду смотрела на протянутую руку, потом взялась за нее и выбралась из бассейна. Встала рядом с ним, стекая водой на горячую плитку.

– Как ты? – спросил он.

– Мокро, – ответила. – Но живая. И на «ты» мы не переходили.

Быть сукой и грымзой надо уже до конца.

Красавчик кивнул, потом посмотрел на фламинго, который флегматично качался на воде, и почти незаметно дернул уголком рта.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Он, кстати, тоже жив.

Это было смешно. Я не хотела смеяться, но – смешно.

Я не засмеялась, но что-то внутри слегка сдвинулось.

– Инструктор? – спросила я, кивнув на его бейдж, который был приклеен на купальные шорты.

– Свят, – ответил он, улыбнувшись. – Старший инструктор по виндсерфингу. А ты? Ой, сорри, вы?

– Мокрая, – сказала я и пошла за полотенцем.

Впервые за последний месяц я была полностью в настоящем моменте. Никаких чакр. Никакого перерождения. Просто холодная вода, горячая плитка и ощущение, что жизнь все-таки продолжается.

Хотя начало, честно говоря, оставляло желать лучшего.

Глава 2 Свят

Утро на Пхукете пахнет морем, соляркой от лодок и чужими мечтами об отпуске.

Я люблю это время часов до десяти, пока туристы досыпают свое законное, пляж принадлежит мне. Ветер, вода, доска. Никаких вопросов в духе «а это опасно?» и «а можно я просто постою и посмотрю?».

Просто я и Андаманское море, которое сегодня было в хорошем настроении, волна чистая, ветер с норд-веста, стабильный.

Я вышел из воды в начале одиннадцатого, поставил доску, стянул перчатки и окинул взглядом пляж. Группа на сегодня записана из семи человек, смешанный уровень. Начнем в четыре, после жары. До этого – мое время.

Хорошо быть собой.

Это не высокомерие, точнее, не только оно. Просто два года в Таиланде научили меня одному: жизнь устроена значительно лучше, когда перестаешь делать то, чего от тебя ждут другие.

Отец ждал, что я вернусь. Университет ждал защиты. Москва ждала, что я надену костюм и займу место в семейном бизнесе, как положено сыну Лебедева-старшего. Я вместо этого сел в самолет, прилетел сюда с одним рюкзаком и фамилией, придуманной в зале ожидания Шереметьево.

Лебедев остался в Москве. Здесь я просто Свят. Инструктор. Загорелый, с хорошей улыбкой и полным отсутствием обязательств. Жить так оказалось неожиданно легко.

Ополоснулся под душем у пляжного бара, накинул футболку и сел за стойку. Бармен Нонг, маленький, круглый, вечно довольный жизнью таец, поставил передо мной кофе и сообщил без предисловий:

– Сегодня много красивых женщин.

– Нонг, у тебя каждый день «много красивых женщин».

– Потому что каждый день так и есть, – он пожал плечами с философским спокойствием человека, который давно перестал делить жизнь на хорошие и плохие дни.

Я усмехнулся, сделал глоток и посмотрел в сторону бассейна. Нонг, как всегда, не соврал.

У воды расположилась компания: четыре девушки лет двадцати пяти, все примерно одинаково загорелые, в ярких купальниках, с теми характерными московскими лицами, на которых написано: «мы знаем, что мы красивые, и ждем, когда это оценят».

Одна уже смотрела в мою сторону. Поймала взгляд и тут же сделала вид, что смотрела мимо.

Классика.

Я допил кофе, снял футболку, надо продемонстрировать красавицам, кто здесь самый опытный инструктор, и пошел к бассейну. Не спеша, торопиться было некуда.

Девушки заметили меня метров за двадцать. Я это всегда чувствую, в это время что-то в воздухе меняется, как давление перед грозой. Кто-то начинает чуть прямее держать спину. Кто-то поправляет лямку купальника. Маленькие, незаметные движения, которые я давно научился читать.

– О, инструктор! – окликнула та, что смотрела первой. Темноволосая, с длинными ногами и полной уверенностью, что это работает. – Вы нас сегодня учить будете?

– А я думал, такие девушки уже все умеют, их учить ничему не надо, – шутка была пошлая, но девушки оценили и засмеялись.

Ха-ха-ха, это всегда работает. Такие глупышки-милашки.

– Это зависит от того, на что вы записались.

– А если мы хотим виндсерфинг?

– Тогда в четыре на пляже, – улыбнулся ровно настолько, насколько нужно. – Только предупреждаю: первые двадцать раз все падают.

– Все? – она наклонила голову чуть набок.

– Все. Но падать тоже можно красиво.

Девушки снова засмеялись. Я кивнул и пошел дальше, не оборачиваясь.

Запишутся. Все четверо.

Не самонадеянность. Статистика.

Остановился у дальнего края, достал телефон, чтобы проверить расписание на вечер. Группа по кайт-серфингу, потом частный урок для норвежца, который занимался уже третью неделю и наконец начинал что-то соображать.

Краем зрения я заметил женщину.

Она лежала на шезлонге с книгой, которую явно не читала, смотрела в одну точку где-то над страницей. В наушниках, в закрытом черном купальнике, который на фоне всего остального вокруг выглядел почти как заявление.

Не смотрите на меня. Я здесь, но меня нет.

Я убрал телефон.

Что она красивая, отметил сразу и без лишних эмоций, как опытный человек отмечает хорошую волну: есть, интересно. Темные волосы убраны небрежно. Правильные черты, которые не нуждаются ни в чем дополнительном. Фигура, та, которую называют «настоящей», без скидок и оговорок.

И при этом – полная стена. Не кокетливая, которую ставят, чтобы сносили. Настоящая, капитальная, с арматурой внутри.

Интересно. Очень интересно.

Посмотрел на воду, потом снова на нее. Она не смотрела в мою сторону. Вообще. Ни разу. Это само по себе было странно, и не потому что я считаю себя центром вселенной, а потому что люди у бассейна всегда смотрят друг на друга. Здесь все немного на сцене и немного в зале одновременно.

Она была только в зале и с закрытыми глазами.

Либо очень устала. Либо очень хочет, чтобы ее оставили в покое. Либо и то и другое сразу.

Я уже собирался уйти, когда все и произошло. Надувной фламинго, которого таскала компания девчонок, вырвался из рук и полетел именно туда, куда не надо. Я крикнул «осторожно», но было поздно.

Женщина слетела с шезлонга и ушла в воду с таким достоинством, с каким только и можно нырнуть в бассейн против своей воли. Я подошел к краю.

Она вынырнула вся мокрая, с волосами на лице и посмотрела на меня снизу вверх. В глазах было что-то такое, что я мысленно приготовился к буре. Видел разные реакции: слезы, хохот, показную беспечность. Умею со всем этим работать.

Но она не заплакала и не засмеялась.

– Ты вообще смотришь, куда кидаешь эту штуку? – спросила ровно. – Или это новый вид приветствия?

Русская. И не растерялась ни на секунду.

– Слушай, это случайно вышло, я…

– Случайно! – убрала волосы с лица и окинула взглядом пространство вокруг с видом человека, который привык считать в уме быстро. – Там метров пять свободного пространства, и ты умудрился попасть точно в человека. Это, знаешь, почти талант.

Я моргнул. Это было что-то новенькое. Так со мной давно не разговаривали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не кричала. Не кокетничала. Просто констатировала факт, чуть насмешливо, чуть устало

,

и смотрела на меня, как смотрят на мелкую неловкость, которую надо решить и забыть.

Я опустился на корточки и протянул руку.

– Вставай. Я правда не хотел.

Она секунду смотрела на мою руку. Потом взялась и выбралась без суеты, без лишних движений. Встала рядом, стекая водой на горячую плитку.

– Как ты? – спросил я.

– Мокро. Но живая. И на «ты» мы не переходили.

Я посмотрел на фламинго, который флегматично покачивался на воде.

– Он тоже жив, если что.

Она не засмеялась. Но что-то в ее лице на долю секунды изменилось, совсем чуть-чуть.

– Инструктор? – спросила она, кивнув на наклейку на шортах.

– Свят. Старший инструктор по виндсерфингу. А ты? Ой, сорри, вы?

– Мокрая, – сказала она. И пошла за полотенцем.

Я смотрел ей вслед.

Даже имя не назвала.

Потом я еще поговорил с теми четырьмя девушками, они записались, разумеется, уладил какой-то вопрос с пляжным менеджером, выпил еще кофе. Делал все это как обычно, без усилий, на автопилоте.

Но туристка в закрытом черном купальнике все равно осталась где-то на краю сознания, как заноза, которая не болит, но и не забывается.

«Крепкий орешек»

, – подумал я уже у выхода с территории.

И поймал себя на том, что думаю об этом с настоящим любопытством. Не профессиональным. Просто с любопытством.

Разница была. Небольшая. Но была.

Глава 3 Инга

В номер вернулась с достоинством.

То есть я очень старалась, чтобы все выглядело именно так: неторопливо, с прямой спиной, с полотенцем через плечо. Будто ничего не произошло. Будто я каждый день ныряю в бассейны пятизвездочных курортов в компании надувных фламинго, и меня это совершенно не расстраивает.

Закрыла дверь номера, прислонилась к ней спиной и выдохнула.

Никитина, ты просто упала в бассейн. Это не конец света. И даже не конец отпуска. Просто ты промокла.

Мокрое парео хлюпнуло, когда я направилась в ванную.

В душе я честно пыталась думать о хорошем. О море, о том, что завтра закажу нормальный завтрак с манго и кофе. О Владе, которому вчера вечером написала: «Долетела нормально, все хорошо», а он ответил: «Ок, мам» – и прикрепил какой-то безумный стикер. Видимо, это высшая форма сыновней заботы в шестнадцать лет.

Окей, мам. Лаконично. В папу пошел.

Мысль про «в папу» я тут же поймала и отбросила. Не сегодня. Вместо этого я подумала про инструктора.

Точнее, злилась на себя за то, что думаю об инструкторе. Это был замкнутый круг, который длился минут десять, пока я мыла голову. Потому что злиться надо было на него, это точно он уронил в меня фламинго, это объективный факт, но злость почему-то была направлена на меня саму.

Зачем ты вообще ответила? Сказала бы «ничего страшного», улыбнулась и ушла. Нет, надо было умничать про пять метров свободного пространства.

С другой стороны, а что, разве нет?

Правда. Просто зачем демонстрировать незнакомому красивому и молодому парню, что ты умеешь определять расстояние на глаз? Ему это явно не нужно. Ему нужны те четыре хохотушки, которые смотрели на него как на восьмое чудо света.

И пусть смотрят. Мне все равно.

Вышла из душа, завернулась в полотенце и уставилась на свое отражение. Тридцать шесть лет, усталые глаза, мокрые волосы. Лицо человека, который последние восемь месяцев спал по пять часов и заедал стресс пряниками из офисного автомата.

Ладно, не все потеряно. Пряники я в итоге перестала есть.

Нанесла крем, расчесала волосы и твердо сказала своему отражению:

– Значит так, Никитина. Ты приехала сюда восстанавливаться. Никаких мужчин, никаких драм, никакого увлечения чужой харизмой. Тебе тридцать шесть, у тебя сын, ипотека и напрочь отбитый вкус на смазливых самоуверенных парней. Ты поняла?

Отражение смотрело без особого энтузиазма, но возражать не стало.

Договорились.

Остаток дня я провела с книгой на балконе, а это значит – подальше от бассейна, фламинго и всего, что могло двигаться и иметь мнение о своей внешности. Я читала о финансовых рынках Юго-Восточной Азии, потому что взяла с собой три детектива и одну профессиональную монографию, а детективы почему-то читать не хотелось. В них было слишком много об обмане и предательстве.

Ничего личного. Просто профессиональная деформация.

К восьми вечера живот настойчиво намекнул, что безалкогольный мохито в обед – это не еда, и надо бы спуститься в ресторан.

Ресторан при отеле был открытым, с видом на море и легким бризом, который приятно освежал после дневной жары. Я выбрала простое синее платье до колена, без излишеств, и спустилась вниз.

Столиков было много, часть уже занята, часть свободна. Я огляделась в поисках самого спокойного места. И тут же увидела

его

.

Инструктор сидел через три столика от входа в компании девушек, тех самых четырех хохотушек из бассейна. Все, естественно, смеялись. Он что-то рассказывал, жестикулируя, явно в своей стихии: загорелый, расслабленный, с улыбкой, которая, судя по реакции аудитории, работала безотказно.

Ну конечно. Как еще? Именно безотказно на безотказных девиц. Ха-ха-ха три раза.

Мысленно поставила галочку в графе «все понятно», развернулась в противоположную сторону. Самый дальний столик у перил, с видом на море и спиной к залу.

И-де-аль-но.

Села, взяла меню, сделала вид, что меня невероятно заинтересовали тайские блюда.

Том ям. Отлично. Буду думать про том ям.

Официант принял заказ, я достала телефон и написала Маргоше: «В Таиланде. Жива. В первый день упала в бассейн. Это ты виновата». Маргоша прислала в ответ пятнадцать смеющихся эмодзи и голосовое сообщение, которое я не стала слушать, поберегу нервы.

Потом написала маме: «Все хорошо, номер хороший, погода хорошая». Мама ответила мгновенно: «Влад поел, но мало. Ты не думай, мы справляемся. Купи себе что-нибудь красивое».

Мама умеет в три предложения уместить все: тревогу, стоицизм и надежду на шопинг.

Я убрала телефон. И почувствовала на себе взгляд. Не увидела, а почувствовала, женщины такое чувствуют. Между лопатками, там, где обычно чувствуешь, когда кто-то смотрит и думает, что его не видно.

Принципиально не обернулась.

Никаких взглядов. Никаких улыбок. Никакого вовлечения. Я стена, монолит, гранит и камень.

Принесли острый и ароматный том ям с огромными креветками. Взяла ложку, сосредоточилась на еде. Суп был хорош. Жизнь налаживалась. Взгляд повторился.

Да ладно!

Я все-таки скосила глаза влево. Свят смотрел в мою сторону, делал это быстро, в перерывах между фразами, как будто проверял, на месте ли я. Поймал мой взгляд, и уголок его рта едва заметно приподнялся.

Я тут же вернулась к супу.

Охотник за туристками? Серьезно? Еще один экземпляр в коллекцию – «разведенная тетка в закрытом купальнике. Грымза, синий чулок, наверняка имеющая пять кошек». Наверное, такого экспоната у него еще не было.

Том ям обжег язык, я ничего не почувствовала.

Все. Едим. Молчим. Смотрим на море. Инструктор с фигурой Аполлона и улыбкой Казановы существует в параллельной вселенной, которая меня не касается.

Море было темным и блестящим, с мелкой рябью от ветра. Где-то вдалеке мигал огонек какой-то лодки, очень красиво и очень далеко от Москвы.

И-де-аль-но.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Доела суп, заказала чай с лемонграссом. И честно не оборачивалась до самого конца ужина.

Почти честно.

Глава 4 Свят

Девушки за столом смеялись уже минут сорок подряд.

Я смеялся вместе с ними чисто на автопилоте, в нужных местах, с нужной интонацией. Это не было грубостью или притворством. Просто за два года разговоры у ресторанного столика с туристками приобрели предсказуемую структуру, как урок виндсерфинга: сначала знакомство, потом истории про Таиланд, потом вопрос «а ты давно здесь живешь?», потом восхищение тем, что я «все бросил и уехал».

Женщины очень любят историю про «все бросил и уехал». В ней есть романтика побега, которая на курорте действует как хорошее вино.

– А ты правда никогда не хочешь вернуться? – спросила Даша – или Саша, я, честно, путался, та самая темноволосая с длинными ногами, которая первой окликнула меня у бассейна.

– Иногда хочу, – ответил. – Особенно зимой, когда скучаю по снегу.

– И что тебя останавливает?

– Отсутствие снега, – улыбнулся.

Все засмеялись, я тоже, и в этот момент краем зрения поймал движение у дальних столиков. Женщина сидела спиной к залу, у перил, с видом на море. Синее платье, волосы убраны, осанка человека, который принципиально не оборачивается. Перед ней стояла тарелка с чем-то дымящимся.

Значит, все-таки вышла. Не заказала в номер и не легла спать в обиде.

Я отметил это как нейтральный факт и вернулся к разговору. Даша – или Саша – что-то спрашивала про обучение, про волны, про то, страшно ли было в первый раз. Я отвечал. Правильно, интересно, с паузами в нужных местах.

И снова посмотрел на дальний столик.

Так. Стоп.

Я, Святослав – пусть и без фамилии Лебедев, но все же человек с определенными стандартами собственного поведения, – сидел за столом с четырьмя симпатичными девушками, которые явно были настроены провести вечер весело. А думал про ту, которая сегодня утром почти уничтожила меня взглядом.

Это диагноз или просто пятница?

Пятница, кстати, и была. Ужин закончился естественным образом, девушки потянулись к бару, позвали меня. Я сослался на ранний подъем, что было чистой правдой, попрощался, оставил хорошие чаевые и встал.

Можно было уйти в номер, но пошел в сторону дальних столиков.

«Это просто вежливость

, – сказал я себе. –

Она упала в бассейн из-за людей, которые были рядом со мной. Профессиональная ответственность. Клиентский сервис. Бла-бла-бла».

«Клиентский сервис» в синем платье смотрел в море и не оборачивался. Я подошел, остановился чуть сбоку, чтобы не нависать, и сказал:

– Добрый вечер.

Она повернула голову, посмотрела на меня с таким выражением, будто я был пунктом в длинном списке дел, который она очень надеялась не выполнять.

– Добрый.

– Можно?

– Можно что?

Сел напротив, не уточняя, что можно, и не спрашивая, потому что, если спрашивать, она скажет «нет», это было очевидно.

– Хотел извиниться еще раз. Нормально, без фламинго поблизости.

Она посмотрела на меня, потом на стул, который я занял, потом снова на меня.

– Вы уже извинились.

– Тогда у меня было мало времени. Вы уходили.

– Я и сейчас ухожу и вас не приглашала в компанию.

Она говорит «вы». Ровно, без агрессии, как ставят дорожный знак: проезд запрещен.

– Меня зовут Свят, – сказал я. – Мы уже выяснили, что я инструктор и что фламинго живой. Осталось познакомиться нормально.

– Инга, – сказала она после паузы. Такой паузы, будто взвешивала, стоит ли имя того, чтобы его тратить на этот разговор.

– Инга, – попробовал на слух. – Давно в Таиланде?

– Первый день.

– И как впечатления?

Она посмотрела на меня абсолютно серьезно.

– Упала в бассейн.

Да, заслужил.

– Это нетипично для первого дня, – сказал. – Обычно в бассейн падают на третий, после экскурсии с дегустацией.

Что-то в ее лице дрогнуло, ровно на ту долю секунды, которую я уже научился ловить сегодня.

– Вы здесь давно работаете? – спросила таким тоном, каким спрашивают из приличия, а не из интереса.

– Два года.

– И как?

– Тепло, – ответил. – Море рядом. Работа нравится.

– Вижу, что нравится, – сказала и чуть качнула головой в сторону столика, где сидели мои недавние собеседницы. Те уже перебрались к бару и смеялись там с удвоенной энергией.

А вот это был укол. Тихий, точный, без замаха.

– Это клиенты, – сказал.

– Конечно.

– Серьезно. Мы обсуждали завтрашнее занятие.

Она посмотрела на меня с вежливым интересом человека, который слышал версию получше.

– Все десять дней планируете обсуждать занятия?

– Четырнадцать, – поправил автоматически и только потом сообразил, что выдал: значит, успел посмотреть длину ее брони. Информация от менеджера, чисто рабочая, но прозвучало это примерно как «я навел справки».

Она, кажется, тоже это услышала. Едва заметно подняла бровь.

Ну вот, красиво.

– Рабочая информация, – сказал. – Новые гости, стандартная процедура.

– Разумеется.

Она взяла стакан с чаем, сделала глоток и посмотрела на море. Профиль был спокойный и совершенно непробиваемый. Примерно как скала. Красивая скала с хорошими скулами, но все-таки скала.

Я понял, что разговор закончился. Она его не закрывала, не говорила: «спасибо, до свидания», не делала никаких выразительных жестов. Просто перестала в нем участвовать, мягко и окончательно, как закрывают книгу.

Высший пилотаж, если честно. Мне понравилось.

– Приятного вечера, Инга, – встал.

– И вам, – сказала в сторону моря.

Дошел до выхода из ресторана, остановился у перил и посмотрел на воду. Потом, против воли, оглянулся. Инга сидела в той же позе: прямая спина, стакан в руке, взгляд на горизонт, не посмотрела вслед.

Ни разу.

Усмехнулся и пошел к себе.

За два года здесь у меня выработалось что-то вроде классификации. Есть те, кто смотрит сразу и открыто. Есть те, кто смотрит и делает вид, что не смотрит. Есть те, кто принципиально не смотрит первые два дня, а потом смотрит с утроенным интересом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Инга не подходила ни под одну категорию.

Она смотрела ровно тогда, когда это было нужно по контексту разговора, и не смотрела в остальное время. Как будто я был просто элементом пространства: столиком, пальмой, надувным фламинго без особых перспектив.

Это, конечно, мог быть высококлассный прием.

Но у меня было стойкое ощущение, что нет. Что ей действительно все равно. Что у нее в голове сейчас что-то значительно более важное, чем загорелый инструктор с хорошей улыбкой. И это важное тяжелое, давнее, настоящее.

Что именно – я не знал.

Но почему-то хотел узнать. Что само по себе было уже странно.

Пришел в свой номер, лег, закинул руки за голову и уставился в потолок. Обычно после рабочего дня я засыпал быстро и без лишних мыслей. Море, воздух, физическая нагрузка, все это работало как хорошее снотворное.

Сегодня в потолке почему-то читалось:

«Там метров пять свободного пространства, и ты умудрился попасть точно в человека».

«Эта точно не из легких»

, – подумал и поймал себя на улыбке.

Интересно.

Глава 5 Инга

Утро началось хорошо.

Нет, серьезно, по-настоящему хорошо, без скидок и оговорок.

Проснулась в семь, полежала минут десять просто так, глядя в потолок, и обнаружила, что не думаю ни о чем плохом. Это было настолько непривычно, что я даже немного испугалась, как будто организм забыл включить фоновую тревогу и теперь растерянно озирался в тишине.

За окном шумело море. Пахло цветами и чем-то сладким, что готовили где-то внизу. Солнце лежало на полу аккуратным прямоугольником через щель в шторах.

Может, это и есть то самое «перерождение», про которое пел голос в наушниках. Просто выглядит оно как обычное утро, только без будильника и совещания в девять.

Приняла душ, надела белое легкое платье с тонкими бретельками, купленное еще в марте и ни разу не надеванное, потому что в Москве для него не находилось ни погоды, ни настроения, и спустилась на завтрак.

Ресторан по утрам был тихим, наполненным запахом кофе и свежих фруктов, с длинным шведским столом, на котором умещалось, кажется, все тропическое разнообразие мира.

Взяла манго, папайю, круассан, большую чашку кофе и нашла столик у края террасы с видом на сад и краешек бассейна.

Хорошее место. Тенистое, спокойное, с легким сквозняком.

За соседним столиком сидел смазливый инструктор с круглолицым жизнерадостным тайцем, тем самым барменом, которого я уже видела краем глаза вчера.

Они о чем-то негромко переговаривались, парень смотрел в сторону моря. Заметил меня, спокойно, без улыбки кивнул и вернулся к разговору.

Ничего не сказал. Не подсел. Не начал. Странно.

Намазала круассан маслом и сказала себе, что это хорошо. Что именно такого я и хотела – чтобы не лез в душу. Все правильно.

Раздражает, что правильно.

Манго было невозможно вкусным, таким, каким манго в Москве не бывает никогда, сколько ни плати. Я ела медленно, смотрела на сад, думала о том, что надо будет сегодня дойти до пляжа и просто полежать у воды.

Ничего не делать. Никуда не торопиться. Разрешить себе быть бесполезной хотя бы один день. Телефон завибрировал. Я посмотрела на экран.

Игорь.

Ну конечно. Кто еще, как не бывший муж, может испортить утро в Таиланде?

Несколько секунд смотрела на имя бывшего мужа, которое высвечивалось с той же неизбежностью, с какой появляются коммунальные квитанции и незапланированные расходы. Потом ответила.

– Слушаю тебя, только если по делу.

– Значит, ты все-таки улетела, – сказал без приветствия, с той интонацией, которую я за пятнадцать лет выучила наизусть: не вопрос, не констатация, а преамбула к чему-то неприятному.

– Улетела, – подтвердила. – И тебе советую.

– Замечательно. Очень зрелое решение бросить ребенка в деревне у стариков и укатить загорать в Тай.

Стариков? Моим родителям шестьдесят два и шестьдесят четыре, они ездят на велосипеде и ходят в театр, но в исполнении Игоря они всегда «старики в деревне». Деревня – это подмосковный Королев с метро и торговым центром.

– Влад у бабушки с дедушкой, – сказала ровно. – Ему там хорошо. Мы договорились. А у тебя проблемы?

– Ты договорилась. Это две большие разницы. Ребенку шестнадцать лет, у него переходный возраст, ему нужна мать рядом, а не сторис из Таиланда.

Отодвинула манго, аппетит не пропал, просто есть манго под этот голос было физически невозможно, все равно что пить хорошее вино с привкусом хлорки.

– Игорь, ты звонишь, чтобы обсудить мой отпуск, или есть что-то конкретное?

Спокойно, Инга, спокойно. Это пройдет, нужно только время.

– Я звоню, потому что считаю твое поведение безответственным. У тебя сын, между прочим. Или ты об этом забыла в своем пятизвездочном раю?

Вот теперь интересно – откуда он знает про пять звезд? Влад сказал? Или просто угадал, чтобы добавить к «безответственности» еще и «расточительность»?

– Я помню про сына, – сказала. – Именно поэтому восемь месяцев разгребала то, что ты оставил, работала без выходных и сейчас нахожусь в отпуске, который взяла впервые за три года. Это все?

– Ты всегда так делаешь – переводишь тему на меня. Классическая манипуляция.

– Игорь.

– Я просто говорю, что нормальная мать в такой период жизни была бы рядом с сыном, а не...

– Игорь, – повторила чуть громче, в голосе получилось что-то такое, от чего он на секунду замолчал. – Влад в порядке. Я позвоню ему сегодня. Если у тебя есть реальная причина для звонка – я слушаю. Если нет – у меня стынет кофе. А ты не забыл, что ты отец этого ребенка?

– Я не забыл. Кофе у нее стынет, – сказал с той интонацией, которая означала: начинается второй акт. – Замечательно. Значит, пока твой сын сидит без нормального родительского внимания, ты там пьешь кофе и, надо полагать, уже нашла себе какого-нибудь местного аниматора для полноты картины.

Аниматора. Интересное слово.

А главное – своевременное.

– Я нашла себе отпуск. Это легально, не заразно и никак тебя не касается с сентября прошлого года. Хорошего дня, Игорь. А если ты волнуешься о сыне, то навести его сам и обозначь себя как отец.

Придурок.

Убрала телефон раньше, чем он успел ответить. Положила его экраном вниз на стол, и пусть лежит.

В саду громко пела какая-то птица, самозабвенно, без малейшего уважения к чужому душевному равновесию. Я подняла взгляд.

Свят смотрел в мою сторону. Не пялился, просто посмотрел, как смотрят на звук, который тебя отвлек. Наши взгляды встретились на секунду, и по его лицу было совершенно непонятно, сколько он слышал – много, мало или вообще ничего, потому что сидел достаточно близко.

Слышал. Конечно, слышал. Я под конец разговора говорила не тихо.

Решила, что мне все равно. Совершенно. Абсолютно. Что за этим столом сидит незнакомый человек, мнение которого не стоит ни секунды моих переживаний.

Одним движением медленно убрала волосы назад, надела солнцезащитные очки, взяла чашку с кофе и посмотрела на море.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Море никуда не делось. Все такое же неприлично бирюзовое, все такое же спокойное.

Хорошо быть морем. Если бы еще никто не звонил по утрам.

Сделала глоток кофе и скривилась.

Кофе был теплым, как бывает, когда напиток стоит несколько минут и дожидается, пока его владелица разбирается с наследием своего брака по телефону. Теплый кофе – это, конечно, не катастрофа. Просто теплый кофе в такое утро – это оскорбление.

Поставила чашку, поймала взгляд официанта и жестом позвала его.

– Можно, пожалуйста, что-нибудь покрепче?

Официант, молодой таец с идеальной улыбкой, слегка удивился, но виду не подал.

– Какой напиток желаете, мадам? У нас есть эспрессо, американо...

– Я имею в виду что-нибудь действительно покрепче. С градусами. Апероль спритц есть?

– Конечно, мадам.

– Большой, пожалуйста.

Официант ушел, я откинулась на спинку стула.

Да, сейчас половина девятого утра. Да, я заказала алкоголь на завтрак. Новая жизнь без алкоголя просуществовала ровно сорок часов – это, если вдуматься, личный рекорд при таких исходных данных.

Птица в саду пела все так же громко. Солнце уже грело по-настоящему. Где-то внизу плескалась вода в бассейне.

Апероль принесли быстро. Оранжевый, со льдом и долькой апельсина, в высоком бокале. Я взяла его, сделала первый глоток и почувствовала, как что-то внутри слегка отпускает.

Вот так. Вот это уже другое дело.

Море никуда не делось. Игорь остался в телефоне. Влад был у бабушки и, судя по вчерашнему «окей, мам», чувствовал себя отлично.

А я сидела на террасе пятизвездочного резорта в белом платье, с аперолем в руке, в половине девятого утра.

И-де-аль-но!

Перерождение, говорите? Ну, может быть.

Глава 6 Свят

Я слышал весь разговор.

Ну, почти весь. Последние пять минут точно, потому что голос у нее к финалу стал таким, что птица в соседнем кусте притихла.

Это был не скандал и не истерика. Это было что-то похуже. Спокойная, хорошо отточенная точность человека, которого достали настолько давно и настолько основательно, что кричать уже нет смысла.

Бывший муж. Сын шестнадцати лет. Восемь месяцев, которые она «разгребала».

Отпил кофе и посмотрел на море. Нонг рядом молчал, это было редкое явление, учитывая, что обычно он молчит примерно никогда. Потом негромко сказал:

– Тяжелый звонок.

– Не наше дело, – ответил.

– Конечно, – согласился Нонг с той интонацией человека, который думает ровно противоположное.

Когда Инга убрала телефон, откинула волосы и надела очки, я посмотрел на нее внимательнее. Не мог не посмотреть. Это было то движение, которое делают не для публики, а для себя: собраться, выдохнуть, не дать ничему лишнему просочиться наружу.

Потом она заказала апероль – в половине девятого утра, и я подумал, что женщина, которая может вот так, с прямой спиной, в белом платье, с аперолем на завтрак, – это либо очень сломленный человек, либо очень цельный.

Судя по разговору – второе. Хотя первое тоже не исключено.

Встал, кивнул Нонгу и пошел готовить группу к занятию. Работа была привычной и требовала ровно столько внимания, сколько нужно, чтобы думать параллельно о другом.

Шесть человек, смешанный уровень. Двое немцев пенсионного возраста, которые падали с достоинством и поднимались с юмором, это лучший тип учеников.

Молодой парень из Петербурга, который был уверен, что виндсерфинг освоит за час, потому что «я же в спортзал хожу». Три девушки, одна из которых реально умела, а две другие делали вид.

Пляж был широким, ветер с утра лег хорошо, вода прозрачная до самого дна. Я расставил группу, объяснил стойку, показал, как работать с парусом, и отпустил их в воду.

Петербуржец упал на третьей секунде. Встал. Упал снова. Встал с таким лицом, будто виндсерфинг лично его оскорбил.

Спортзал, говоришь? Ну-ну.

Поправил стойку у немца, похвалил девушку, которая реально умела, и краем глаза заметил, что на берегу, метрах в двадцати, кто-то лежит на полотенце с книгой.

Белое платье она сменила на темный купальник, тот самый, закрытый, который я уже видел в первый день. Очки на месте, книга раскрыта. Поза человека, который пришел читать и намерен это делать.

Просто вышла к морю? Совпадение.

Вернулся к группе.

Петербуржец падал с завидной регулярностью и каждый раз с новым выражением лица, которое менялось от растерянности к злости, от злости к философскому смирению. На пятом падении он ушел под воду так эффектно, так по-киношному, вместе с парусом, с разворотом, с коротким воплем, что я сам чуть не засмеялся.

Сзади раздался тихий смешок.

Не обернулся, продолжал работать с группой, поправил технику у второй девушки, дал команду немцам идти на второй заход. Петербуржец выбрался из воды, отряхнулся и заявил, что «доска бракованная».

– Доска в порядке, – сказал я. – Попробуем еще раз.

– А вот в спортзале у меня все получается с первого раза.

– В спортзале вода не двигается.

Немцы засмеялись, петербуржец засмеялся тоже – против воли, но искренне.

Хороший парень, если честно. Просто самолюбивый.

Занятие закончилось в начале первого. Группа ушла довольная, мокрая, с той особенной усталостью, которая бывает только от физической работы на свежем воздухе. Петербуржец на прощание пожал мне руку и пообещал завтра «показать доске, кто главный».

Я убрал снаряжение, ополоснулся под душем у берега и посмотрел на пляж. Инга все еще была там.

Книга теперь лежала закрытая на животе. Очки подняты на голову. Она смотрела на воду – без телефона, без наушников, просто смотрела, как смотрят на что-то, что не требует никакого ответа.

Подошел и сел рядом на песок. Не спрашивая, не объясняя. Просто сел и тоже посмотрел на море. Тишина растянулась примерно на минуту.

Она сейчас скажет что-нибудь колкое. Или встанет и уйдет. Или скажет «здесь занято», хотя вокруг триста метров пустого пляжа.

Она не сказала ничего из этого.

Молчание продолжалось, волна накатывала и уходила. Где-то вдалеке кричала чайка с таким надрывом, будто ей задолжали крупную сумму.

Потом Инга ровно, без особой интонации спросила, как спрашивают, просто чтобы не молчать:

– Медузы здесь кусаются?

Медузы. Отличное начало.

– Зависит от сезона, – ответил. – Сейчас почти нет. Изредка попадаются маленькие, но они больше пугают, чем кусают.

– Звучит как описание некоторых людей.

Чуть повернул голову, она смотрела на воду с абсолютно серьезным лицом.

– Вы про медуз или уже о чем-то другом?

– Про медуз, – сказала. – Исключительно про медуз.

Конечно.

Мы помолчали еще немного. Потом она спросила, насколько глубоко здесь у берега, я объяснил, она кивнула. Разговор был ни о чем: о воде, о жаре, о том, что вечером ветер меняет направление и становится прохладнее.

Никакого подтекста, никакой игры. Просто двое на пляже разговаривают про погоду, как самые обычные люди. Минут через десять я встал.

– Приятного дня.

– И вам, – ответила и снова открыла книгу.

Я шел к резорту и думал о том, что за два года провел на этом пляже, наверное, тысячу разговоров. С туристками, с коллегами, с Нонгом, с норвежцем, который учился кайтингу и попутно рассказывал про свой развод.

Но вот так, просто рядом, просто море, просто медузы, – не разговаривал, кажется, очень давно. Может, никогда.

Нонг уже был за стойкой, протирал бокалы и выглядел так, будто ждал именно меня.

– Ну как? – спросил он.

– Нормально, – сказал. – Хорошее занятие было. Парень из Петербурга упал раз восемь, очень смешно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Я про другое.

– Я знаю, – сел на барный стул. – Кофе дай.

Нонг поставил передо мной кофе и засмеялся. Тихо, довольно, с интонацией, мол, он уже все про все понял и теперь просто наблюдает, как остальные догоняют.

– Она тебе не даст. В ней чувствуется стопроцентная женщина, а не какая-то там.

Интересный поворот.

– Это что значит – «какая-то там»?

– Ты меня понял.

Я понял, но не сказал.

– Даст.

– Спорим?

Кто, как не черт, дернул меня в этот момент согласиться?

– Спорим.

– На что?

– Выбирай сам.

– Ты станцуешь стриптиз на вечернем шоу перед ее отъездом.

– Как мелко, Нонг.

– Нормально.

– Хорошо, а если я выиграю, а я выиграю, то танцуешь его ты.

Нонг такого поворота не ожидал, но согласился.

Я сделал глоток и посмотрел на море.

Медузы, говоришь. Исключительно про медуз. Хорошо, у меня есть еще двенадцать дней и один вечер, успею.

Глава 7 Инга

Книга была хорошая. Детектив, крепкий сюжет, неожиданная развязка. Я читала ее еще в Москве и остановилась на самом интересном месте.

Вот только я прочитала одну и ту же страницу уже четыре раза.

Потому что инструктор стоял в двадцати метрах и объяснял что-то своей группе, и объяснял это, надо заметить, с очень прямой спиной и очень хорошими плечами.

Опустила взгляд в книгу. Детектив. Страница сто восемнадцать. Главный герой входит в комнату и видит...

Свят терпеливо показывал ученику стойку руками, ставил ноги правильно, поправлял корпус. Делал это спокойно и внимательно, без раздражения, хотя учеником был молодой парень, убежденный в собственной непогрешимости, который падал уже в пятый раз.

Хороший педагог. Объективно. Это я отмечаю как наблюдение, без какого-либо личного интереса. Совсем без интереса. А тело? Что за тело! Это вообще законно – иметь такую фигуру и показывать ее эмоционально неустойчивым дамочкам?

Страница сто восемнадцать. Главный герой входит в комнату и...

У Свята была та редкая загорелость, которая бывает не от шезлонга и не от солярия, а от работы на воде. Ровная, глубокая, до последнего квадратного сантиметра.

Мышцы работали тогда, когда надо, и не демонстрировали себя в остальное время. Именно это и было обидно, что он даже не старался выглядеть хорошо. Он просто выглядел хорошо, потому что занимался своим делом.

Никитина, ты читаешь книгу! Читай дальше! НЕ СМО-ТРИ!

Читаю. Да. Страница сто восемнадцать.

Петербуржец, я уже мысленно окрестила его так по обрывкам разговора, снова упал. На этот раз так художественно, с такими спецэффектами, что я засмеялась раньше, чем успела себя остановить.

Хорошо, что никто не видел. Или видел?

Дочитала страницу до конца, перевернула и поняла, что понятия не имею, о чем она была. Главный герой куда-то вошел. Что-то увидел, неизвестно, наверное, что-то важное.

Занятие закончилось, группа разбрелась по берегу, усталая, мокрая, довольная. Петербуржец что-то говорил Святу, тот кивал. Потом группа ушла, парень ополоснулся под душем у берега и посмотрел на пляж.

Я уткнулась в книгу.

Читаю. Я читаю. Здесь очень интересный детектив. ОЧЕНЬ!

Песок рядом скрипнул, и кто-то сел. Я не подняла взгляд, выдержала секунды три, что в данных обстоятельствах было личным рекордом, и все-таки посмотрела.

Свят сидел рядом и смотрел на море. Не на меня, а на море. Молча, без предисловий, без улыбки, будто вышел подышать и выбрал это место случайно.

Случайно? Конечно!

Ждала продолжения. Какой-нибудь фразы, комплимента, приглашения на ужин. Стандартного набора, с которым работаешь стандартным образом. Он молчал.

Молчал так уверенно и так необременительно, что через минуту я поняла: продолжения не будет. Он просто сидит, и это было настолько неожиданно, что я первая не выдержала.

– Медузы здесь кусаются?

Это лучшее, что ты смогла придумать, Никитина? Медузы? Ты больная?

Но разговор получился короткий, ни о чем, про воду, жару и вечерний ветер. Без подтекста, без игры, просто двое на пляже. Минут через десять он встал.

– Приятного дня.

– И вам, – сказала и открыла книгу.

Слышала, как он уходит, честно смотрела в книгу. Честно. До тех пор, пока внутренний голос не сказал совершенно спокойно:

ну посмотри, все равно ведь хочешь.

Я посмотрела.

Широкие загорелые плечи. Уверенная походка человека, которому не нужно никому ничего доказывать. И все остальное, на что совершенно незачем обращать внимание.

Боже, какая упругая… попка!

Я резко вернулась к книге.

Никитина. Тебе тридцать шесть лет. У тебя сын, ипотека и остатки самоуважения. Возьми себя в руки. Прекращай пялиться на задницу загорелого инструктора!

Страница сто восемнадцать смотрела на меня с укором. Встала, бросила книгу на полотенце и пошла в море. Море – это правильно. Море освежает. Море возвращает человека в реальность и помогает сосредоточиться на главном.

Вода была теплой и прозрачной, с легкой волной. Я нормально, ровно поплыла, стараясь думать о технике и дыхании. Вдох. Выдох. Руки. Ноги.

Хорошие у него руки. Когда ставил стойку ученику, уверенно так, спокойно...

Вдох. Выдох. Я перевернулась на спину и уставилась в небо. Небо было синим, огромным и совершенно ни в чем не виноватым.

«Это солнечный удар

, – решила я. –

Это классический солнечный удар, от которого начинается легкое помутнение рассудка и повышенный интерес к загорелым инструкторам. У меня нет панамки. Это ключевая проблема. Вот у той туристки – огромная соломенная шляпа размером с небольшой зонтик, вот что мне нужно. Куплю сегодня же».

Поплыла обратно.

И вообще. Ему от силы двадцать пять-шесть. Мне тридцать шесть. Это не разница в возрасте, это разница в эпохах. Когда я сдавала вступительные экзамены, он ходил в начальную школу. Это надо просто принять и отпустить.

Вышла из воды, завернулась в полотенце.

И потом, у него наверняка каждую неделю новая туристка. Это работа такая. Красивый, загорелый, умеет молчать рядом и задавать правильные вопросы – это профессиональный инструментарий, а не личный интерес. Я просто очередная единица в его статистике. Мокрая тетка в закрытом купальнике, которую сбили фламинго в первый день, и теперь он отрабатывает вежливость.

Собрала вещи, надела парео, взяла книгу, в которой так и не продвинулась дальше страницы сто восемнадцать.

Все. Больше не думаем об инструкторе. Идем в номер, заказываем холодный чай, включаем кондиционер и читаем детектив. Нормально читаем, вдумчиво, с пониманием сюжета.

К резорту я шла с достоинством и твердым намерением начать новую жизнь прямо сейчас. У бассейна притормозила.

Свят стоял у края воды с теми самыми четырьмя девушками, теми, которые с первого дня смотрели на него с видом людей, обнаруживших редкий экземпляр в дикой природе, которые хотели его потрогать и приручить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он что-то говорил, они смеялись все четверо, одновременно, с той синхронностью, которая бывает, только когда очень стараешься произвести впечатление.

Он не старался. Он просто стоял и говорил. И этого, судя по всему, было достаточно.

Ну вот. Пожалуйста. Вот его настоящая жизнь: четыре молодые туристки у бассейна, все смеются, все довольны, и завтра будут другие четыре туристки. Это конвейер, Никитина. Индустрия курортного флирта и секса на одну ночь.

Пошла к лифту.

И нечего было смотреть на него на пляже. И на плечи нечего было смотреть. И на все остальное тоже.

В лифте я поймала свое отражение в зеркальных дверях: еще не загорела, мокроволосая, с книгой под мышкой – женщина, которая только что проиграла сама себе в споре.

«Дура»

, – сказала я своему отражению.

Отражение было полностью согласно.

Глава 8 Свят

Отец позвонил в семь утра.

Смотрел на экран телефона с чувством, которое бывает, когда находишь в кармане старой куртки что-то неприятное, давно забытое, но не исчезнувшее.

Номер был тот же. Два года ни одного звонка, и вот пожалуйста, ровно в семь утра по московскому времени, что означало одиннадцать по местному, что означало, что отец был уже в офисе, уже провел утреннее совещание и теперь методично добирался до пунктов списка дел.

Святослав Лебедев-младший. Пункт семь. Вернуть. Любой ценой. Щенок нагулялся.

Я ответил.

– Слушаю.

– Ты жив, – сказал отец, не вопрос, а констатация факта с легким оттенком разочарования, что ли. Будто живой я создавал ему больше проблем, чем создавал бы мертвый.

– Жив, – подтвердил. – Загорелый. Здоровый. Свободен. Счастлив. Не нуждаюсь ни в чем.

– Хватит паясничать. Мне нужно, чтобы ты вернулся. Январь – крайний срок, переговоры с Карповым, ты знаешь, что это значит.

Карпов. Значит, все-таки дожали. Два года назад эта сделка была призраком, теперь стала реальностью, и папе понадобился сын с юридическим образованием и фамилией Лебедев. Логично.

– Нет.

Пауза. Отец не привык к коротким отказам, обычно люди вокруг него объясняли, оправдывались, искали компромисс. Я перестал это делать примерно два года и три месяца назад прямо в его кабинете, после чего сел в такси и поехал в аэропорт.

– Святослав.

– Пап, я работаю. Перезвони, когда захочешь поговорить, а не договориться.

Убрал телефон.

Он перезвонит. Через неделю, через две, с новыми аргументами: адвокатом, угрозой наследства, звонком от мамы, которую он использует как тяжелую артиллерию в особо запущенных случаях. Я знаю этот арсенал наизусть.

За окном Пхукет просыпался неторопливо, с достоинством, как город, которому некуда спешить. Где-то внизу уже тарахтел мопед, пахло едой с уличного рынка, кричала птица с тем же надрывом, что и вчера, видимо, ей так и не вернули долг.

Встал, умылся и посмотрел на себя в зеркало.

Святослав Андреевич Лебедев. Единственный сын Андрея Лебедева, владельца трех заводов, двух яхт и примерно пятнадцати человек, которые называют себя его друзьями. Выпускник МГИМО с красным дипломом, который никогда не работал по специальности, потому что работать предполагалось в структурах отца. Беглец с одним рюкзаком и чужой фамилией.

В зеркале смотрел загорелый человек в мятой майке с абсолютно спокойным лицом.

Привет.

Взял телефон и написал Нонгу:

«Кофе готов?»

Нонг ответил немедленно, смайликом с чашкой и смайликом с вопросом. Что означало «кофе есть, рассказывай». Нонг читал мои сообщения с точностью хорошего переводчика.

Кофе я взял сам, Нонг еще расставлял стулья у бара, и пошел к бассейну проверить, как расставлено снаряжение для утреннего занятия.

Снаряжение было в порядке. Группа собиралась к девяти. До девяти есть время, утро было тихим, и я сидел на краю пляжа и думал про отца: не зло, без надрыва, просто думал.

Два года назад разговор в кабинете был громким. Отец говорил про ответственность, про семью, про то, что он строил все это не для того, чтобы сын уехал инструктором в Таиланд.

Я слушал. Потом сказал, что именно это и собираюсь сделать. Отец сказал «тогда сам». Я ответил «договорились».

Мы оба не ожидали, что я соглашусь так легко. Он ожидал торга. Я ожидал, что мне будет страшнее.

Страшно не было. Было странно и очень легко.

Инга появилась у бассейна в начале девятого.

Заметил ее сразу, она шла от резорта с полотенцем и книгой, в том же закрытом черном купальнике и с темными очками, убранными на голову. Поступь человека, который принял решение и пришел его осуществлять.

Красивая женщина с таким лицом, будто у нее все под контролем. Даже когда ничего под контролем нет – лицо остается.

Взял два кофе у Нонга, тот выдал их с таким нейтральным выражением, что стало ясно: он все видел, все понял и мнение свое при себе оставит ровно до того момента, пока оно ему не понадобится.

Подошел к Инге, когда она устраивалась на шезлонге.

– Доброе утро.

Она посмотрела на кофе, потом на меня.

– Вы с подношениями?

– Это не подношение, – поставил чашку рядом с ней. – Это профессиональный интерес. Хочу загладить историю с фламинго.

– Фламинго был три дня назад.

– Я обстоятельный.

Она взяла кофе, ничего не сказала, но и не отодвинула, что в ее системе координат, я уже понимал, означало что-то вроде «продолжай, посмотрим».

– У меня предложение, – сказал. – Один урок. Сегодня, до основной группы. Я обещаю, что ты встанешь на доске.

– Я уже стояла. В первый раз. Примерно секунду. Давно это было, но мне хватило.

– Сегодня простоишь двадцать.

Инга смотрела на меня с тем выражением, которое я уже научился читать: она взвешивает, ищет подвох, ждет, пока я скажу что-то лишнее.

Не скажу. Я учусь.

– Хорошо, – сказала наконец. – Один урок. И если я упаду больше десяти раз, мы больше не говорим о серфинге.

– Договорились. Упадешь раз двадцать, но об этом мы потом.

Она сняла очки и посмотрела настороженно, у другого человека это могло бы означать угрозу, а у нее означало что-то среднее между раздражением и интересом.

У нее красивые глаза. Это я отмечаю как нейтральный факт, без каких-либо последствий для своего поведения.

Урок начался через двадцать минут. Она упала на второй секунде. Встала без комментариев. Упала снова – на этот раз с коротким выдохом, который мог означать что угодно от «я в порядке» до «я убью эту доску». Встала снова.

Я поправил ее стойку – руки на плечах, показал, как переносить вес, и отошел.

Она злится на себя, когда не получается. Не на доску, не на ветер, не на меня, а именно на себя. Это интересно и немного узнаваемо.

На седьмой раз она встала и удержалась. Пять секунд, десять, парус поймал ветер и потянул, она скорректировала – почти правильно, почти сама.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На двадцатой секунде закричала.

Не слова, был просто звук, громкий и совершенно неинтеллигентный восторг человека, который только что сделал что-то впервые. Несколько человек на соседнем пляже обернулись. Один немец-пенсионер вежливо поаплодировал.

Она упала в воду сразу после этого, но от смеха, и вынырнула с таким лицом, что я поймал себя на улыбке раньше, чем успел что-либо решить на этот счет.

Вот так она выглядит, когда не держит лицо. Надо запомнить. Она в этот момент очень красивая.

Потом был основной урок с группой, потом работа с инвентарем, потом разговор с менеджером про расписание. Обычный день, ничего лишнего.

Вечером Нонг поставил передо мной кофе и спросил:

– Как урок?

– Хорошо, – сказал. – Она встала на двадцать секунд.

– Я про другое.

– Нонг.

– Ладно, ладно, – он поднял руки. – Просто говорю – красивая женщина. И советую тебе изучить репертуар стриптиза.

Это я заметил. Без его помощи и давно.

– Кофе хороший сегодня.

Нонг засмеялся и ушел протирать стойку. Смеялся долго с видом победителя, который поставил на правильную лошадь и об этом знает.

Допил кофе и посмотрел на море.

Отец, кстати, не перезвонил. Значит, готовит тяжелую артиллерию.

Ничего. У меня пока еще есть десять дней и женщина, которая кричит от восторга, когда стоит на доске двадцать секунд.

Приоритеты расставлены.

Надо идти в бой.

Глава 9 Инга

День я провела с высоко поднятой головой и образцово-показательным безразличием.

Утром – пляж, книга, полотенце, очки. Свят проводил занятие в двадцати метрах. Я читала. Детектив продвинулся на три страницы, и я не запомнила ни слова, но это уже детали. Главное, что я не смотрела. Почти.

Днем у бассейна он появился с кофе и прошел мимо. Я изучала меню, словно впервые видела том ям и была крайне заинтригована составом. Он кивнул, я не ответила – была очень занята том ямом.

За ужином Свят сидел через четыре столика. Я ела с книгой, как интеллигентная одинокая женщина, которой совершенно незачем смотреть по сторонам.

В общем, день прошел продуктивно.

Вернувшись в номер, я открыла чемодан и достала красное платье. Оно лежало на самом дне. Атласное, на тонких бретелях, с разрезом, который я в Москве называла «для особых случаев». Особые случаи в Москве последние два года случались редко. Муж предпочитал домашнее, а домашнее у меня было в основном старым и практичным.

Ну вот. Приехали. Настал его час.

Повесила платье на дверь шкафа и смотрела на него минут пять.

Потом сказала себе: я красивая женщина. Мне тридцать шесть лет, у меня хорошая фигура и я на курорте, на котором, как писал один умный человек, можно все.

Сегодня вечером я оденусь красиво – и не для кого-то, а для себя. Просто потому что хочу. Потому что устала прятаться в закрытых купальниках и синих платьях «ничего лишнего».

Пусть все это видят. Все – это в широком смысле. Мир вообще.

Через сорок минут я смотрела в зеркало и думала, что Маргоша была бы довольна. Красное атласное платье сидело так, как должно сидеть платье, которое год ждало своего момента. Волосы небрежно собрала наверх, выпустила несколько прядей у лица. Накрасила губы в цвет платья.

Никитина, ты чертовски хороша!

Отражение было полностью согласно и, кажется, слегка удивлено.

В ресторане на меня смотрели. Не все и не в открытую, но смотрели. Немец-пенсионер из группы по серфингу приветливо кивнул, пара за угловым столиком одновременно подняла глаза.

Я шла к своему обычному месту у перил и чувствовала себя женщиной, которая наконец вспомнила, как это – занимать пространство.

Свята в ресторане не было.

Хорошо. Отлично. Это не имеет никакого значения. Аб-со-лют-но!

После ужина я спустилась к открытому бару у бассейна с тихой музыкой и огнями вдоль дорожки. Заказала что-то с личи и мятой, не спросив названия, и устроилась на высоком стуле у стойки.

Нонг, тот самый круглый жизнерадостный бармен, поставил передо мной бокал и посмотрел с таким выражением, словно знал про меня что-то интересное, то, чего не знала я сама.

– Красивый вечер, – сказал он.

– Красивый, – согласилась.

– Красивое платье.

– Спасибо.

– Красивая женщина, – добавил он, и это прозвучало не как комплимент, а как итог наблюдений.

Загадочный человек.

Я сделала глоток коктейля, он был хороший, в меру сладкий, посмотрела на воду в бассейне. Огни отражались в ней длинными дрожащими полосами. Где-то за пальмами шумело море.

– Можно?

Я узнала этот голос. Узнала бы, наверное, в шуме прибоя, что само по себе было неприятным открытием, но разбираться с ним я решила позже.

Свят стоял рядом со стулом, не садясь, спрашивая. На нем была светлая рубашка, первая рубашка за три дня, в которые я его видела исключительно в футболках или без. Рубашка была хороша. Человек в рубашке тоже был хорош, но это я отметила исключительно как эстетический факт.

– Садитесь.

Он сел, кивнул Нонгу, тот поставил перед ним что-то свое, привычное, без вопросов, Нонг при этом смотрел строго перед собой.

Они явно в сговоре. Но доказать я это не могу.

– Вы сегодня по-другому, – сказал Свят.

– В смысле?

– Не знаю, – посмотрел на меня прямо, без обиняков. – Другая. Хорошо.

Не «выглядите потрясающе» и не «какое платье». Просто «другая. Хорошо». Засчитывается.

Ничего не ответила, и разговор как-то сам собой потек дальше. Про вечер, про музыку, которую Нонг поставил, что-то тихое и джазовое, про то, что на севере острова есть место, где ночью видно звезды без засветки. Свят рассказывал легко, без усилий, не заполнял паузы, а говорил тогда, когда было что сказать.

Мы выпили еще по одному коктейлю. Потом Нонг поставил что-то, под что невозможно сидеть неподвижно. Медленное, с низкими ударными, то, что чувствуешь не ухом, а где-то ниже.

Несколько пар у бассейна уже танцевали.

– Потанцуем? – спросил Свят.

Сказать «нет». Это самое разумное. Сказать «нет», допить коктейль и уйти в номер с достоинством.

– Один танец.

Он был хорошим партнером, держал правильно, не тянул, двигался так, что не надо было думать о том, что делать. Просто музыка, и теплый воздух, и огни в воде бассейна.

Это просто танец. Совершенно невинный тропический танец для двух взрослых людей. Так, стоп, не совсем взрослых – на пятьдесят процентов.

Один танец стал двумя. Потом Нонг принес еще что-то, я не спрашивала что, просто взяла. Потом был еще один танец, или два, или три, я перестала считать в какой-то момент, потому что считать стало сложно, а не считать было значительно приятнее.

Помню, что смеялась над какой-то историей про норвежца и кайтсерфинг. Помню теплое плечо рядом. Помню огни, музыку и ощущение, что я очень давно не чувствовала себя вот так, легко, без груза, без списка дел и чужих ожиданий.

А потом – темнота.

Не резкая, не пугающая. Просто в какой-то момент вечер закончился, и больше я ничего не помнила.

***

Утро началось с потолка. Я смотрела на него долго и внимательно, пытаясь восстановить последовательность событий. Потолок был мой родной, номерной, с маленьким пятном от кондиционера над левым углом.

Простыня. Подушка. Я. Больше никого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это хорошо.

Голова болела так, будто внутри нее кто-то проводил ремонт с применением тяжелой техники, подняла одеяло, обнаружила, что я голая, зажмурилась, снова открыла глаза.

Осторожно повернулась. Красное платье лежало на кресле аккуратно сложенное. Туфли стояли рядом на полу.

Кто-то меня раздел. Либо я сама. Либо...

Зажмурилась.

Где трусики? Нет. Не думаем об этом сейчас. Сначала вода, таблетка и кофе. Расследование потом.

На тумбочке стоял стакан воды и лежала записка. Взяла ее с тем чувством, с каким берут конверт от налоговой. Понимаешь, что внутри что-то важное, но очень не уверена, что готова узнать эту информацию.

Записка была короткой. Четыре слова, написанных аккуратным почерком:

«Вода. Таблетка. Доброе утро».

И маленький рисунок фламинго в углу.

Несколько секунд смотрела на этот рисунок. Потом легла обратно, закрыла глаза и подумала, что детектив сегодня точно придется отложить.

Потому что в моей собственной жизни сюжет внезапно стал значительно интереснее.

Глава 10 Свят

Нонг варил кофе с таким видом, словно это было священнодействие, а не просто эспрессо в семь утра.

Я сидел на стуле у стойки, смотрел на море. Оно было розовым и совершенно бесстыжим в этот час, как открытка, которую никто не просил, и думал о поцелуе в лифте.

Точнее, я думал о нем постоянно, с того момента, как закрыл за собой дверь номера Инги, дошел до своего, лег и уставился в потолок. Потолок не дал никаких ответов, но вопросов от этого меньше не стало.

Губы со вкусом манго и клубники. Это, конечно, был коктейль. Но все равно было чертовски вкусно.

Нонг поставил передо мной чашку и облокотился на стойку, давая понять, что у него есть время и желание поговорить. Это означало, что молчать он не собирается.

– Ну?

– Что «ну»?

– Ну как? – Нонг сделал неопределенный жест, который мог означать все что угодно – от «как вечер» до «рассказывай все немедленно».

– Хороший кофе сегодня.

– Свят.

– Нонг.

Мы посмотрели друг на друга. Я моргнул первым, что было нечестно, потому что обычно я держусь дольше. Но сегодня у меня было мало сна и много мыслей, и соревноваться в выдержке с человеком, который встает в пять утра и к шести уже находится в состоянии буддийского равновесия, было заведомо проигрышной затеей.

– Ничего не было.

Нонг молчал. Именно тем молчанием, которое говорит больше любых слов.

– Серьезно. Я отвел ее в номер, уложил спать и ушел.

– Ты? – переспросил Нонг с искренним изумлением, будто я сообщил ему, что отказался от наследства или решил постричься в монахи.

– Я.

– Свят Лебедев?

– Именно он.

Нонг взял тряпку и медленно, задумчиво, с видом мудреца, переосмысляющего картину мира, начал протирать стойку.

Он мог бы просто поверить и оставить это. Мог. Но не оставит, потому что знает меня два года, и за эти два года я, по всей видимости, создал себе определенную репутацию.

– Она была в каком состоянии? – спросил друг наконец.

– В веселом. Очень веселом, – сделал глоток кофе. – Нонг, ты зачем менял ей коктейли?

– Она просила новые вкусы.

– Она получила новые вкусы. Все сразу и в большом количестве.

– Ей понравилось.

– Ей понравилось настолько, что она хотела танцевать на барной стойке.

Нонг позволил себе маленькую улыбку. Совсем маленькую, но я ее видел.

– Люди аплодировали.

– Люди аплодировали мне, когда я ее снимал, – поправил я. – Это другое.

Хотя, надо признать, она была в этот момент восхитительна. Красное платье, смеется, совершенно не понимает, что стоит на барной стойке в пятизвездочном резорте. Живая, настоящая, без единого слоя той брони, которую носит весь день.

Нонг протирал стойку уже в третий раз по одному и тому же месту.

– Значит, ты ничего не скажешь?

– Мне нечего говорить.

– Но спор еще в силе?

Поставил чашку.

Вот в чем вопрос. Спор. Я смотрел вчера на нее весь вечер: как она смеется, как говорит, как держит бокал двумя руками, когда задумывается, и в какой-то момент поймал себя на том, что про спор не думаю вообще. Совсем. Что его как будто нет.

– В силе.

– Хорошо, – кивнул Нонг. Нейтрально. Без комментариев.

Что само по себе было подозрительно.

Я допил кофе, попросил второй и подумал про бабулю. Агриппина Поликарповна Лебедева – человек, которому я звонил регулярно, в отличие от родителей, и который единственный в семье воспринимал мой таиландский период не как кризис и не как предательство, а как вполне логичное решение.

«Святик, – сказала она, когда я позвонил ей из аэропорта, – твой дед тоже сбегал. Правда, только до гаража, но суть та же».

Бабуля была замужем трижды. Все трое мужей были моложе ее на десять лет. Все трое, по ее словам, были «замечательными людьми с правильным отношением к жизни», что в ее системе ценностей означало – умели слушать, не боялись быть неправыми и готовили завтрак по воскресеньям.

Всех троих она пережила. Сейчас ей семьдесят три, и, кажется, она с кем-то встречается. Надо позвонить.

– О чем думаешь? – спросил Нонг.

– О бабушке.

Нонг посмотрел на меня с тем выражением, которое у тайцев означает вежливое непонимание.

– Она три раза выходила замуж, – объяснил я. – За мужчин моложе на десять лет.

– И?

– И ничего. Просто к слову.

К слову о возрасте.

Который Инга весь вечер называла «проблемой». Ты мне в сыновья годишься, говорила она сначала серьезно, потом смеясь, потом снова серьезно. Я отвечал, что в сыновья не гожусь по целому ряду очевидных причин, она говорила, что это не аргумент, я говорил, что очень даже аргумент. И мы оба смеялись, и расстояние между нами становилось меньше с каждым таким разговором.

А потом был лифт.

Она посмотрела на меня не пьяно, а именно вот так, на секунду абсолютно трезво, и я опустил ее на пол и поцеловал. Просто потому что не поцеловать было невозможно физически. Это был бы какой-то противоестественный акт воли.

Поцелуй длился секунды три. Потом двери лифта открылись, и реальность вернулась на свое место.

– Она помнит? – спросил Нонг.

Я поднял взгляд. Нонг смотрел на меня, следил за ходом моих мыслей без всякого участия с моей стороны.

– Что именно?

– Все.

– Вряд ли. Она была в состоянии, при котором утро начинается с инвентаризации.

– Жаль.

– Почему жаль?

– Потому что, если не помнит, – Нонг пожал плечами, – для нее ничего не было. А для тебя – было.

Вот именно это я и пытался не формулировать последний час. Получилось у Нонга, разумеется, с первого раза.

Я собирался ответить что-нибудь нейтральное, но в этот момент увидел Ингу.

Она выходила из корпуса в желтом сарафане, с волосами, убранными в хвост, в черных очках, которые занимали половину лица.

Походка ровная, осанка безупречная, подбородок чуть приподнят. Вид человека, у которого вчера ничего особенного не происходило, а если и происходило, то это было запланировано и полностью под контролем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Несколько туристов у бассейна проводили ее взглядом. Один из немцев-пенсионеров что-то шепнул жене. Та понимающе кивнула.

Они помнили барную стойку. Я тоже помнил.

Инга шла к ресторану, не смотря по сторонам, прямо, спокойно, с той невозмутимостью, которая, я уже знал, стоила ей определенных усилий.

Не останавливалась, не оглядывалась. Желтый сарафан двигался в такт шагам. Солнце уже поднялось над пальмами и попадало на нее боковым светом, который все делает немного нереальным.

Красивая женщина. Которая через двадцать минут будет пить кофе и делать вид, что ничего не помнит.

– Нонг.

– Да.

– Еще кофе.

– Это уже третий.

– Я знаю.

Нонг поставил третий кофе и больше ничего не сказал. Это было с его стороны проявлением высшей деликатности, он умел молчать именно тогда, когда человек рядом сам еще не разобрался.

Инга скрылась в ресторане.

Она не помнит поцелуй. Или помнит и делает вид, что нет. Второе, если честно, вероятнее.

Мне надо было проиграть спор с Нонгом. Станцевать стриптиз и жить спокойно.

Но я почему-то очень не хотел проигрывать. И это уже давно не имело никакого отношения к спору.

Глава 11 Игна

В ресторан вошла с особым достоинством, которым обычно прикрывают полное отсутствие уверенности.

Желтый сарафан, очки на пол-лица, голова, гудящая так, будто внутри нее проходит ремонт коммуникаций без отключения электричества. Взяла кофе, тост, немного фруктов и села за свой обычный столик у перил.

И тут же почувствовала на себе взгляды.

Не один, не два, их было несколько одновременно, со всех сторон террасы, с синхронностью, которая бывает, только когда человек чем-то отметился накануне вечером. Я сделала вид, что увлечена выбором между апельсиновым и ананасовым соком, хотя прекрасно понимала, что выбор тут не главное.

Что вообще произошло вчера?

Отпила кофе и попыталась восстановить картину уже не первый раз за утро. Бар. Нонг с его коктейлями неизвестных названий. Свят в светлой рубашке. Музыка, под которую невозможно сидеть спокойно.

Танец. Потом другой. Смех, да, точно был смех, много смеха, какой-то очень легкий и совсем не московский, не мой обычный. Хотя я уже забыла, когда так смеялась.

А потом что?

Зажмурилась, как будто это помогало вспоминать, и вдруг обрывками, частями, как кадры из плохо смонтированного фильма, вспомнила лифт.

Свят. Лифт. Зеркальные стены. Я смотрю на него, он смотрит на меня, и происходит что-то, что определенно не вписывается в категорию «просто вежливый инструктор провожает гостью до номера».

Поцелуй. Кажется. Или мне это приснилось?

Открыла глаза. Сосед слева, пожилой немец из группы по серфингу, поднял на меня взгляд, улыбнулся и совершенно неожиданно показал большой палец вверх. Его жена сделала то же самое, добавив к этому одобрительный кивок.

За что мне большие пальцы в восемь утра?

Через два столика сидели те самые четыре девушки, компания, которую я мысленно прозвала «свитой». Они смотрели в мою сторону и хихикали, прикрывая рты руками, словно обсуждали что-то очень увлекательное.

Они тоже там были? Видели? Что именно видели – вот это вопрос ключевой.

Допила кофе одним длинным глотком, как будто это могло помочь восстановить остатки достоинства, и в этот момент зазвонил телефон.

Игорь.

Ну конечно. Именно сейчас. У вселенной отличное чувство момента.

– Да, – сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Доброе утро, – начал с той интонацией, которая обычно предшествует длинному перечню моих недостатков. – Влад звонил вчера. Сказал, что не может с тобой связаться второй день.

Второй день, потому что я была занята важными жизненными процессами, например, выбором цвета помады в тон к платью.

– Я была занята, – сказала. – Сегодня позвоню.

– Занята, – повторил с иронией, что я почти физически почувствовала, как закатываются глаза на том конце связи. – Понимаю. Отпуск, расслабление, все такое. А ребенок там, между прочим, переживает.

– Влад прекрасно себя чувствует у бабушки, и ты это знаешь.

– Я знаю, что мать должна быть доступна для своего сына, а не пропадать неизвестно где сутки напролет.

Неизвестно где? Я в пятизвездочном резорте на Пхукете, Игорь, а не в притоне Амстердама!

Голова гудела все сильнее, и каждое слово Игоря отдавалось в висках отдельной маленькой неприятностью. Вцепилась в чашку с уже остывшем кофе и почувствовала, как что-то внутри щелкает. Вышло это очень спокойно, будто переключатель встал в правильное положение.

– Игорь, – сказала почти ласково, тем тоном, которым обычно говорят что-то особенно неприятное, – ты сейчас обвиняешь меня в том, что я плохая мать, потому что не ответила на звонок в течение суток. А теперь вспомни, сколько раз ты сам не ответил Владу, потому что у тебя было важное совещание, важная командировка, важный ужин с партнерами? Вспомни, как ты пропустил его выпускной из художественной школы из-за гольфа. Гольфа, Игорь. И теперь ты звонишь мне в Таиланд, чтобы напомнить про материнский долг?

На том конце воцарилась тишина, Игорь не ожидал ответа именно такого рода.

– Я просто хотел сказать, что ребенку нужна мать, – выдавил он наконец, но уже с меньшей уверенностью.

– Ребенку нужны оба родителя, которые не используют его как повод для манипуляций. До свидания, Игорь. И не звони мне больше, я на отдыхе!

Убрала телефон, не дождавшись ответа.

И, как ни странно, голова отпустила. Не полностью, гул остался, но внутри стало значительно легче, как будто я сбросила рюкзак, который таскала последние восемь месяцев и уже забыла, что он есть.

Вот это терапия. Дороже любого СПА.

– Доброе утро.

Подняла взгляд. Свят стоял рядом с чашкой кофе, без всякого предупреждения, и смотрел на меня долго и внимательно, без улыбки, без слов. Просто смотрел.

Не сняла очки, развернулась к нему вполоборота и сказала максимально нейтрально:

– Доброе.

Он молчал сел.

Спасибо тебе за это молчание, кто бы ты ни был.

Молчание продолжалось секунд тридцать, что для человека с похмельем равнялось примерно вечности.

– Что вчера было? – спросила я наконец, потому что выдерживать неизвестность дольше было физически невозможно.

Свят чуть улыбнулся.

– Ты станцевала на барной стойке. Под бурные аплодисменты, надо заметить.

Закрыла лицо рукой.

– Потом я тебя оттуда снял, – продолжил он спокойно, – и отнес в номер.

– Боже, – простонала в ладонь. – Боже, какой стыд.

Подняла голову и посмотрела на него.

– Мне тридцать шесть лет. У меня сын. Я взрослая, разведенная, самостоятельная женщина с экономическим образованием и репутацией. И я танцевала на барной стойке, как первокурсница на дне открытых дверей?

– Не как первокурсница, – заметил Свят. – Гораздо лучше.

– Это все коктейли, – заявила я. – Это все Нонг и его коктейли с непонятными названиями. Надо было пить водку, там хотя бы понятно, сколько градусов. А лучше вообще ничего не пить. С этого момента я в завязке. Полностью. До конца отпуска. Может быть, до конца жизни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Свят слушал, наблюдал за мной, как за стихийным явлением природы, а именно с интересом, но без попыток вмешаться. Когда я закончила, он достал из кармана таблетку и положил ее передо мной на стол.

– От головы, – сказал. – Запей кофе.

Взяла таблетку. Проглотила. Запила.

– Через три часа, – сказал он, вставая, – я жду тебя у выхода из отеля.

– Зачем?

– Покажу кое-что.

– А если не приду?

Посмотрел спокойно, с той же легкой улыбкой.

– Тогда сделаю то же самое, что вчера. Зайду в номер. Или найду тебя где угодно на территории. Возьму на руки и принесу туда, куда надо.

Открыла рот, чтобы возразить, но он уже развернулся и пошел к выходу из ресторана. Шел неторопливо, не оглядываясь, как человек, абсолютно уверенный в исходе своей задумки.

Что бы это значило?

Сидела, смотрела на пустую тарелку и чувствовала, как голова постепенно проходит, а вместо нее появляется что-то другое – легкое беспокойство, смешанное с тем самым чувством, которое испытываешь перед чем-то неизбежным.

Три часа. Хорошо. У меня три часа, чтобы решить, идти или нет.

Хотя, если честно, решение я уже приняла. Просто пока в этом себе не призналась.

Глава 12 Свят

Инга пришла.

Я ждал у выхода из отеля ровно три часа, как обещал, и без двух минут до назначенного времени увидел ее – в коротких белых шортах и майке, с волосами, заплетенными в косу, в простых сандалиях вместо вчерашних туфель на каблуках.

Очки на носу, на лице выражение человека, который принял решение и теперь делает вид, что это решение было исключительно рациональным.

– Я не из любопытства, – заявила она, подходя. – Просто решила, что лучше пойти добровольно, чем ты действительно явишься с какими-то спасательными операциями.

– Разумный подход, – согласился.

Байк стоял у обочины, не самый новый, но надежный, проверенный за два года тысячами таких поездок. Я протянул ей шлем.

– Это обязательно?

– Это закон. И здравый смысл.

Она надела шлем с таким видом, словно идет на казнь, и неуверенно посмотрела на заднее сиденье.

– Я никогда не ездила на мотоцикле.

– Сейчас исправим. Держись за меня. Крепко.

– Крепко в смысле...

– В смысле обеими руками и без церемоний. Это не танцы на барной стойке, это дорога.

– Шутка не смешная.

Она села, обхватила меня руками. Сначала аккуратно, потом, когда я тронулся и байк качнулся на повороте, значительно крепче, прижавшись так, что я почувствовал ее дыхание не шее.

Хороший день начинается.

Мы поехали через город не туристическими трассами, а маленькими улочками, где я знал каждый поворот. Пхукет-таун встретил нас разноцветными фасадами старых тайских домов, бельем, развешанным между балконами, запахом жареного теста и специй, который не спутаешь ни с чем другим в мире.

– Куда мы едем? – крикнула она мне в ухо, перекрывая шум мотора.

– Увидишь!

Первая остановка случилась у небольшого уличного рынка, почти без туристов, того самого, настоящего, который ищут все приезжие и который находят единицы.

– Это безопасно? – спросила Инга, разглядывая дымящиеся жаровни и горы незнакомых фруктов.

– Безопаснее, чем твои коктейли вчера.

Она ткнула меня в бок. Несильно, но выразительно. Я купил два рамбутана – она долго рассматривала колючий красный плод, как будто он мог взорваться, потом надкусила и удивленно распахнула глаза.

– Это же виноград внутри!

– Это рамбутан внутри. Просто похож на виноград.

– Зачем тогда так пугающе выглядеть снаружи?

– Многие так делают, – сказал, глядя на нее. – Снаружи колючий, внутри сладкий.

Она посмотрела на меня поверх рамбутана, оценивая, понимаю ли я сам, что говорю.

Я понимал. И, кажется, понимала она тоже.

Дальше была лавка с пад-тай на углу, где готовила пожилая тетушка с такой скоростью, что движения сливались в одно непрерывное действие.

Инга ела с того самого деревянного стула, который выглядел так, будто помнил минимум три поколения туристов, и говорила, что это лучшая еда, которую она пробовала в жизни – лучше любого ресторана в Москве, лучше всего, что подавали в отеле.

– Это потому что ты ешь на улице в чужой стране, – сказал я. – Все кажется лучше, когда ты вне привычной системы координат.

– Очень философски для инструктора по виндсерфингу.

– У меня сложный внутренний мир.

Она засмеялась тем самым смехом, который я уже научился узнавать, искренним и неожиданным для нее самой.

Мы доехали до небольшого буддийского храма на холме – не из туристических путеводителей, с золотыми колокольчиками, которые звенели от любого движения воздуха.

Я объяснил про монахов, про утренние подношения, про то, как местные приходят сюда не из обязанности, а просто потому, что это часть их дня, как чашка кофе или разговор с соседом.

Она слушала внимательно, без иронии, которой обычно прикрывалась.

– Ты здесь по-настоящему дома, – сказала она вдруг.

– Да.

– А Россия?

Посмотрел на колокольчики.

– Россия – это где я родился. Здесь – где я живу.

Она не стала уточнять дальше, и я был ей за это благодарен. К вечеру мы остановились у маленького кафе на набережной, где продавали домашнее мороженое с местными фруктами вместо привычных вкусов.

Инга взяла что-то с манго и кокосом, сидела на низкой стене у воды, болтала ногами, как девчонка, и смотрела на закат, который здесь каждый вечер устраивал представление, достойное отдельной оплаты.

– Знаешь, – сказала она, не глядя на меня, – сегодня лучший день моего отпуска.

– Только отпуска?

Она повернула голову.

– Не зазнавайся.

Я смотрел, как она медленно ест мороженое, с явным удовольствием, с каплей на подбородке, которую она не замечала. Эта капля окончательно решила исход следующих десяти секунд.

Наклонился и без предупреждения поцеловал ее, как тогда в лифте, только сейчас оба были полностью трезвы и оба прекрасно понимали, что происходит.

Она замерла. Не отстранилась, просто застыла с мороженым в руке, с тем взглядом, который появляется у людей в момент, когда привычная логика перестает работать.

– Свят, – сказала тихо, когда я отстранился, – это...

– Это просто поцелуй. Не контракт. Не обязательство. Просто поцелуй на закате с мороженым.

– У меня мороженое на подбородке.

– Было. Я его съел вместе с поцелуем.

Она засмеялась неуверенно, потом покачала головой.

– Ты не должен был.

– Должен был. Это вообще не вопрос долга.

Она посмотрела на закат, потом снова на меня, но уже долго, изучающе, как будто пыталась найти подвох и не находила.

– Я не умею вот так, – сказала наконец, – легко. У меня в голове список из тридцати шести причин, почему это плохая идея.

– А ты не думай о списке. Хотя бы сегодня. Отпусти себя. Один вечер. Никто не проверяет домашнее задание.

Инга молчала, глядя на воду. Солнце почти зашло, оставив на небе оранжевую полоску, которая бывает только в этой части света.

– Хорошо, – сказала наконец. – Один вечер.

Не стал уточнять, что это значит и насколько долго продлится этот «один вечер» – потому что в этот момент мне было совершенно неважно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Важно было только то, что она сидела рядом, смотрела на закат и впервые за все время, что я ее знал, не пыталась контролировать каждую секунду происходящего. Все тридцать шесть причин были сейчас не важны.

Спор с Нонгом давно перестал иметь значение.

Теперь имело значение только это: она, закат, мороженое и редкое ощущение, что я наконец нашел что-то настоящее в жизни, которая до этого состояла в основном из побега.

Глава 13 Инга

В номер вернулись, когда последние полосы закатного оранжевого солнца уже растворились в темноте, а на смену им вышли звезды.

Свят довел меня до двери и остановился, не входя.

– Спокойной ночи, – сказал.

Спокойной ночи. Серьезно?

Я смотрела на него секунду, потом другую и поняла, что внутри у меня происходит какая-то странная борьба между остатками благоразумия и совершенно неблагоразумным желанием его не отпускать.

Благоразумие проиграло без особого сопротивления.

– Зайдешь на чай? – спросила.

– У тебя есть чай?

– Нет, – призналась. – Но звучит более прилично, чем то, что я имею в виду.

Свят улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли вчерашней наглости, только что-то теплое и немного удивленное.

– Тогда зайду без чая.

Дверь закрылась за нами, и в ту же секунду он прижал меня к стене. Поцелуй был жестким, голодным, без всякой игры. Его руки скользнули под топик, сразу нашли грудь, а я выдохнула ему в губы, чувствуя, как по телу пробежала горячая волна.

– Всю ночь думал об этом, – хрипло сказал, стягивая с меня одежду.

Я не успела ответить – он уже опустился на колени прямо у двери, задрал мою ногу себе на плечо и прижался ртом между ног. Ахнула, вцепившись пальцами в его волосы.

Так сразу? Так вообще можно?

Он не торопился. Язык работал медленно, глубоко, точно зная, где и как нужно. Два пальца вошли в меня одновременно, и я застонала так громко, что сама испугалась.

А потом Свят поднял меня на руки, отнес на кровать, бросил на нее. В следующую секунду на нем уже не было шорт и майки. Свят навис сверху, снова начал целовать, я отвечала, под ладонями была его теплая загорелая кожа и мышцы.

Как бесстыжая развела бедра как можно шире, словно приглашая его. Свят вошел в меня одним мощным толчком и замер, давая мне привыкнуть к нему.

– Смотри на меня, – потребовал.

Я смотрела и горела одновременно от того голода и страсти, что был в его глазах.

Он начал двигаться глубоко и сильно, но при этом контролируя каждый толчок. Каждый раз, когда он входил до конца, у меня вырывался стон.

Свят менял ритм: то медленно и мучительно, то резко и жестко, заставляя меня выгибаться под ним.

Первый оргазм пришел неожиданно, даже не думала, что так бывает. Я сжалась вокруг него, дрожа всем телом, а он продолжал двигаться, продлевая удовольствие.

– Еще, – шепнул мне на ухо, вышел из меня и перевернул на живот.

Я уперлась коленями в кровать, а он вошел сзади, одной рукой обхватил меня за горло, слегка сжимая, другой начал натирать клитор. Я кричала, а он трахал меня жестко, глубоко, не давая передышки.

Когда я кончила во второй раз, ноги уже не слушались, я начала заваливаться на бок, но Свят еще не закончил.

Он поставил меня на четвереньки у края кровати, встал сзади и снова вошел. На этот раз медленно, растягивая каждое движение. Потом ускорялся, пока комната не наполнилась звуками наших тел и моих стонов.

Он тянул меня за волосы, шлепал по ягодицам, шептал грязные слова на ухо, а я текла от каждого.

Третий оргазм был самым сильным. Я дрожала, почти плакала от удовольствия, а он продолжал двигаться внутри меня, пока сам не кончил с низким рыком, вжимаясь в меня до конца.

Мы рухнули на пол, мокрые, тяжело дыша. Но даже тогда он не отпустил меня, прижал к себе и через несколько минут снова начал целовать шею, грудь, спускаясь ниже…

К утру я потеряла счет, сколько раз он доводил меня до оргазма. Это был настоящий секс-марафон. Жадный, страстный, почти животный, но при этом удивительно внимательный. Он будто изучал мое тело, запоминая каждую реакцию, каждое место, когда я дрожала сильнее всего.

Утром открыла глаза и обнаружила, что лежу, прижавшись к чужому теплому плечу, и что это меня совершенно не беспокоит. Беспокоить начало чуть позже, когда мозг окончательно проснулся и включил привычный режим внутреннего зануды.

Так. Подведем итоги. Мне тридцать шесть лет. Ему двадцать шесть. Я разведена меньше года. У меня сын-подросток. И я только что провела ночь с инструктором по виндсерфингу, с которым познакомилась четыре дня назад благодаря надувному фламинго.

Браво, Инга. Аплодисменты, занавес, финал. Везите в дурку.

Если бы кто-то рассказал мне эту историю в Москве, я бы решила, что у рассказчицы кризис среднего возраста в острой форме.

Свят пошевелился рядом, не открывая глаз, притянул меня обратно, без слов, просто рукой через плечо, с той непринужденностью, которая говорила: никакой драмы тут нет, расслабься.

Легко сказать.

– Ты думаешь слишком громко, – пробормотал он, не открывая глаз. – Я это слышу даже во сне.

– Я не думаю.

– Ты составляешь список причин, почему все это плохая идея. У тебя специальное лицо для этого.

Как он это делает?

– У меня нет специального лица.

– Есть. Брови сходятся, а губы делают вот так, – он не глядя показал пальцем у себя на лице какое-то движение, которое должно было изображать меня, и получилось это настолько нелепо, что я невольно засмеялась.

– Прекрати анализировать мое лицо в семь утра.

– Прекращу, если перестанешь его делать.

Отстранилась, села на кровати и потянулась за телефоном – больше по привычке, чем по необходимости. Никаких сообщений от Игоря, что само по себе было маленьким праздником.

Сообщение от Маргоши:

«Как там твой инструктор?»

с тремя смеющимися смайликами, на которое я решила пока не отвечать, потому что отвечать честно означало бы написать что-то значительно длиннее одной строчки.

«Как там твой инструктор?» А действительно – как?

Я посмотрела на Свята, который уже сидел, опираясь на подушку, и наблюдал за мной с тем выражением лица, которое за эти дни стало мне подозрительно знакомым, на нем была смесь интереса и какой-то спокойной уверенности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Это просто отпуск, – сказала я скорее себе, чем ему. – Курортный роман. У всех бывает. Это совершенно нормально, статистически объяснимо и не требует никакого анализа.

– Звучит как защитная речь в суде.

– Это и есть защитная речь. Я защищаю себя от собственных мыслей.

– И как успехи?

– Плохо, – призналась. – Потому что мысли продолжают приходить, несмотря на все аргументы.

Свят посмотрел на меня долго, без улыбки, потом сказал что-то, чего я совсем не ожидала:

– А что, если не думать об этом как о курортном романе? Просто как о том, что происходит сейчас, без всяких категорий.

– Категории помогают понимать, что делать дальше.

– Иногда категории просто мешают чувствовать то, что есть.

Откуда в инструкторе по виндсерфингу столько философии? Это либо очень развитая личность, либо очень удачная техника манипуляции, и я пока не могу отличить одно от другого.

Не ответила, и он не стал давить.

– У меня урок через два часа, вечером буду занят с группой, но я найду тебя после, – встал, начал расхаживать по моему номеру голышом, надел белье.

– Только давай без публичности, – сказала я ему в спину. – Не хочу, чтобы весь персонал отеля и все четыре девицы у бассейна обсуждали мою личную жизнь за завтраком.

– Договорились. Тайная связь. Звучит интригующе.

– Звучит так, как будто я подросток, который прячется от родителей.

– Зато весело.

Он наклонился, поцеловал меня коротко и ушел, оставив после себя ощущение, которое я могла назвать не иначе как легкость. Это было давно забытое, почти чужое чувство, словно я наконец сняла с плеч какой-то невидимый рюкзак, который таскала весь последний год.

Оставшись одна, я долго сидела на кровати, глядя в окно на море, и думала о том, как причудливо устроена жизнь.

Восемь месяцев назад я плакала в ванной, потому что муж ушел к секретарше. Сейчас я сижу в номере тайского отеля после ночи с мужчиной на десять лет младше и пытаюсь убедить себя, что это просто отпуск.

Хороший прогресс, Никитина. Не тот, который планировала, но прогресс.

Встала, приняла душ, заказала завтрак в номер, когда его принесли, вышла на балкон с чашкой кофе. Внизу, у пляжа, уже началось утреннее занятие – группа туристов неуклюже держала доски, а Свят терпеливо что-то объяснял, размахивая руками для наглядности.

Он на секунду поднял взгляд в сторону отеля, не специально, просто так, краем глаза, и заметил меня на балконе.

Не помахал. Просто чуть улыбнулся, и эта улыбка была адресована исключительно мне, без всякого расчета на зрителей.

Тайная связь? Хорошо. Пусть будет тайная связь.

Но что-то внутри меня уже подозревало, что спрятать это получится значительно хуже, чем мне хотелось бы думать.

Позавтракала, допила кофе, отметила про себя, что впервые за долгое время чувствую не тревогу перед новым днем, а что-то похожее на предвкушение, и решила, что разбираться с последствиями буду тогда, когда они действительно наступят.

А пока – пляж, солнце и еще девять дней отпуска. И пусть весь мир подождет.

Глава 14 Свят

Четыре дня – это очень мало и очень много одновременно.

Мало – потому что они заканчиваются раньше, чем успеваешь привыкнуть к тому, как человек рядом смеется, пьет кофе и смотрит на море с таким видом, словно наконец договорился с жизнью о перемирии.

Много – потому что каждый из этих дней был плотным, живым и совершенно непохожим на те два года, что я провел здесь до нее.

Утром я вел занятие с группой. Вечером мы брали байк и уезжали куда-нибудь, где нас никто не знал. Я возвращался в свой номер ближе к рассвету или не возвращался вовсе. Инга была категорически против того, чтобы Нонг, персонал или четыре московские девицы в одинаковых купальниках знали о том, что происходит между нами.

– Я не хочу быть темой обсуждения за завтраком, – объяснила она в первый же день после того, как мы договорились о тайной связи.

– Ты уже была темой обсуждения, – сказал я. – После барной стойки.

– Это другое. Это был культурный вечер.

– Культурный?

– Да. Я приобщалась к тайской ночной жизни. А это – личное.

Возразить было нечего. Личное – значит личное.

Тактика конспирации выглядела примерно следующим образом. У бассейна мы делали вид, что едва знакомы. Я проходил мимо с видом занятого инструктора, она читала детектив с видом серьезной читательницы.

Если случайно встречались взглядами, то это был нейтральный кивок, не больше. Один раз она настолько старательно делала вид, что не замечает меня, что прошла мимо забытой у шезлонга бутылки воды, которую я специально принес, потому что видел, как она жарится на солнце уже два часа.

Поднял бутылку и окликнул:

– Вы забыли.

– Спасибо, – сказала Инга не глядя, взяла бутылку и ушла с такой скоростью, как будто я предложил ей нечто неприличное прямо здесь, у бассейна.

Четыре девицы это видели. Одна из них, та самая, темноволосая, которая в первый день спрашивала про расписание, смотрела нам вслед с таким задумчивым выражением, что стало очевидно: конспирация работает примерно настолько, насколько работает невидимость слона в посудной лавке.

Нонг, разумеется, знал все с первого дня.

– У тебя другой взгляд, – сообщил он мне на третье утро, ставя кофе.

– Нормальный взгляд.

– Мягкий, – Нонг произнес это слово, словно ставил диагноз.

– Нонг, я не мягкий.

– Ты вчера помог старушке-немке донести зонтик до шезлонга. Сам. Без просьбы.

– Я вежливый.

– Раньше ты тоже был вежливый, – согласился Нонг. – Но зонтики не носил.

Промолчал, потому что зонтик я действительно отнес. И даже не заметил этого в тот момент.

Это уже симптом.

На четвертый день позвонил отец.

Я был на пляже после занятия, один, сворачивал снаряжение. Экран телефона засветился в нагрудном кармане. Имя было короткое и тяжелое, как всегда.

– Слушаю.

– Святослав, – отец пользовался полным именем только в двух случаях: в официальной обстановке и когда был по-настоящему зол, – я консультировался с юристами. Если ты не возвращаешься до конца месяца, я переоформляю долю.

– Хорошо, – сказал я.

Пауза, отец не ожидал такого ответа на шантаж наследством. Обычно здесь начинались переговоры.

– Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю. Ты переоформляешь долю. Это твое право и твоя компания. Я не возвращаюсь по твоим условиям.

– Святослав, у тебя нет своих денег. У тебя есть зарплата инструктора, которой не хватает на еду и аренду.

– Хватает. Я проверял.

Он помолчал, потом сказал тем голосом, которого я в детстве боялся больше крика:

– Ты просто прячешься. Ты думаешь, что если ты там, то проблем нет. Но они никуда не делись. И ты никуда не делся. Ты все равно мой сын.

Это было самое честное, что он сказал за два года.

– Я знаю. Позвони через неделю. Мне нужно время.

Убрал телефон и долго сидел, глядя на воду.

Вечером мы с Ингой уехали на байке на север острова, к тому самому месту на холме, откуда в ясную погоду было видно сразу два моря. Она сидела рядом на камне, прижавшись к моему плечу, и смотрела вниз, на огни маленького городка.

– Ты сегодня другой.

Второй человек с похожей наблюдательностью. Нонг сказал «мягкий», она говорит «другой». Надо быть осторожнее с лицом.

– Отец звонил.

– И?

– И ничего хорошего, – я помолчал. – Он хочет, чтобы я вернулся. Занял место в бизнесе. Стал тем, кем должен был стать по его плану.

– А ты не хочешь?

– Я не хочу по его плану. Я не против Москвы. Я против того, чтобы жить чужой жизнью.

Инга повернула голову и посмотрела на меня так, как смотрит, когда что-то заметила, но еще не решила, задавать вопрос или нет.

– Свят, – сказала наконец, – ты же не просто инструктор?

– Сейчас – именно просто инструктор.

– Нет, – она покачала головой. – Просто инструкторы не говорят «занял место в бизнесе» с таким видом, будто речь идет о чем-то конкретном и большом. И у просто инструкторов отцы не угрожают переоформить долю.

Умная женщина. Это я знал с первого дня. Но одно дело – знать, другое – столкнуться с этим вплотную.

– Мой отец – Андрей Лебедев. Это все, что я скажу сейчас.

– Лебедев. Группа компаний? – несколько секунд переваривала это, потом переспросила.

– Да.

– Ты сбежал от этого?

– Я взял паузу, – поправил. – Очень длинную паузу.

Она не стала читать мне лекцию про ответственность или объяснять, что от семьи не убегают. Просто кивнула и снова посмотрела на огни внизу.

– Понятно, – сказала. – Значит, ты не тот, кем кажешься?

– Я именно тот, кем кажусь. Просто у меня сложный бэкграунд.

– У всех сложный бэкграунд, – заметила она. – Просто не у всех за ним стоит несколько заводов.

Это было сказано без иронии, как факт, который она приняла, убрала на полку и пошла дальше. Никакой смены отношения, никакого пересчета ситуации в уме. Я ожидал чего угодно – удивления, кокетства, неловкости, – но не такого спокойного принятия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Позже, когда мы уже спускались с холма обратно к байку, она вдруг засмеялась.

– Что? – спросил я.

– Ничего. Просто думаю, что моя подруга Маргоша была бы мне очень благодарна за эту историю. Она обожает такие.

– Ты ей рассказала?

– Нет, – сказала Инга. – Это же тайная связь. Помнишь?

Помню. И чем дальше, тем меньше мне нравится это слово – «тайная».

Следующим утром Нонг поставил передо мной кофе и спросил безо всяких предисловий:

– Ты собираешься ей рассказать про спор?

– Нет, – я поставил чашку.

– Зря.

– Нонг, спора больше нет. Я в нем не участвую.

– Ты в нем участвуешь, потому что ты в нем участвовал, – Нонг произнес это с такой логической ясностью, что возразить было физически нечем. – Если она узнает не от тебя – будет хуже.

– Не узнает.

– Свят, – сказал он мягко, – посмотри мне в глаза и скажи, что тебе сейчас важнее: выиграть спор или не потерять ее?

Посмотрел ему в глаза, ничего не ответил, потому что ответ был очевиден нам обоим, и именно это было проблемой.

Я согласился на этот чертов спор в момент, когда думал, что Инга просто красивая туристка с правильными скулами и закрытым купальником.

Я ошибся настолько масштабно, что это почти вызывало уважение к собственной недальновидности.

Глава 15 Инга

Есть такое состояние, которое я раньше считала мифом.

Когда дни не тянутся и не летят, а просто существуют. Плотные, теплые, наполненные до краев, как те коктейли у Нонга, после которых не помнишь, как оказалась на барной стойке.

Я не считала дни, не вычеркивала их в телефонном календаре, не думала о том, что осталось и что закончится. Просто жила с непринужденностью, которая последние несколько лет была мне совершенно недоступна.

Это, наверное, и называется «отпуск». Не тот, который я планировала, но тот, который получился.

Море, солнце, байк, рынки, закаты с мороженым и молодой инструктор, который появлялся то утром с кофе, то вечером без предупреждения, то среди дня с идеей ехать куда-то, где я никогда не была и никогда бы не нашла сама.

Я перестала считать поводы, по которым это плохая идея. Их было много, они никуда не делись, но где-то между третьим днем и четвертым я просто перестала давать им слово.

Решила, что возьму это как опыт. Как терапию. Как подарок, который судьба сделала совершенно неожиданно и, честно говоря, с сомнительным чувством юмора.

Владу я позвонила на девятый день, когда сидела на балконе с чашкой чая и смотрела на море, в той особенной послеполуденной тишине, которая бывает в Таиланде между жарой и вечером.

– Привет, мам, – сказал он своим обычным подростковым голосом, который изображает максимальную невозмутимость, но в котором я всегда слышала претензию.

– Привет, сынок. Как ты?

– Нормально. Вчера с дедом в кино ходили. Бабуля пирогов напекла, – пауза. – Мам, ты в порядке?

– В порядке. Почему спрашиваешь?

– Не знаю, – он помолчал секунду. – Голос другой. Не московский.

«Не московский». Вот это точное определение.

– Это потому что я в Таиланде, – сказала я.

– Нет, не в этом смысле. Просто ты... не устала. Обычно ты устала.

Некоторое время смотрела на море и думала о том, что мой шестнадцатилетний сын иногда говорит вещи, от которых перехватывает горло.

– Я отдыхаю, – сказала. – Правда отдыхаю.

– Окей, мам. Ну и хорошо тогда.

Мы поговорили еще минут десять – про кино, про бабушкины пироги, про то, что он решил записаться на курсы программирования. Когда разговор закончился, я еще долго сидела с телефоном в руке и думала: вот это и есть самая честная оценка происходящего.

Не мои внутренние монологи, не список причин «за» и «против», а голос сына, который говорит «ты не устала» с таким облегчением, что становится понятно, насколько долго она, эта усталость, была слышна всем вокруг, кроме меня.

Ладно, Никитина. Засчитаем это как аргумент в пользу текущего положения дел.

Текущее положение дел тем не менее имело и обратную сторону.

Я заметила это, когда спустилась к бассейну и поймала на себе взгляды четырех девиц. Они, как стайка чаек, снова были там. Одна из них, темноволосая, что-то шепнула соседке. Обе покосились на меня и тут же отвернулись с выражением лиц тех людей, которые только что обсуждали именно тебя.

Подозрительно.

Выбрала шезлонг, раскрыла книгу. Детектив наконец-то продвинулся на тридцать страниц, что само по себе было показателем душевного равновесия, и постаралась не обращать ни на кого внимания.

Свят появился через полчаса, как обычно, по пути к пляжу, с оборудованием, с деловым видом человека, у которого расписание и обязательства. Кивнул группе туристов, что-то сказал коллеге, прошел мимо бассейна.

Темноволосая девица окликнула его.

– Свят! Мы завтра еще можем записаться на урок?

Он остановился, улыбнулся как профессионал, эту улыбку я уже умела отличать от настоящей, и ответил что-то про расписание. Девица наклонилась вперед чуть больше, чем требовал разговор про расписание, и засмеялась чему-то, откинув голову назад.

Флиртует. Откровенно, без малейшего стеснения, с той легкостью, которая бывает, когда тебе двадцать пять, и ты в купальнике из ниточек, без растяжек после родов и со стоячей грудью у бассейна на Пхукете.

Перевернула страницу.

Мне все равно. Абсолютно. Он работает. Она записывается на урок. Это производственные отношения.

Свят что-то ответил, девица снова засмеялась и коротко, как бы невзначай положила руку ему на предплечье.

Вот же сучка!

Перевернула еще одну страницу.

Совершенно неважно. Я взрослая женщина с устойчивой психикой и реалистичным взглядом на жизнь.

Детектив на этих двух страницах раскрыл личность убийцы, и я не заметила этого абсолютно.

Это ревность. Вот что это такое! Ревность! Нелепая, незваная, совершенно неуместная в текущем контексте. Я ревную к девице у бассейна человека, с которым у меня тайная связь в рамках отпуска, который через несколько дней закончится, и который младше меня на десять лет.

Это даже не смешно. Это клинически интересно.

Свят ушел на пляж, не взглянув в мою сторону, что было частью нашей договоренности и что сейчас почему-то раздражало отдельно.

Настроение было испорчено без видимых причин, что само по себе тоже было показательно. Я просидела у бассейна еще час, потом сослалась на воображаемый дискомфорт от солнца и ушла в номер.

Взрослая женщина с устойчивой психикой ушла в номер дуться! Прекрасно!

Свят появился вечером. Постучал тихо, как всегда, в то время, когда персонал уже занят ужином и никому нет дела до того, кто стоит у какой двери. Я открыла, отступила, давая войти, и сказала максимально нейтрально:

– Та девица у бассейна флиртовала с тобой весь день.

Он посмотрел на меня секунду, потом спросил:

– И?

– Ничего. Просто наблюдение.

– Инга.

– Что – Инга?

– Ты ревнуешь, – сказал без малейшего торжества, просто как факт.

– Я не ревную, я информирую.

– Хорошо, – Свят закрыл дверь и спокойно посмотрел на меня, и это спокойствие одновременно раздражало и обезоруживало. – Ты проинформировала. Теперь я информирую тебя: я не смотрел на нее ни разу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Она смотрела.

– Имеет право, – сделал шаг в мою сторону. – Ты тоже смотрела.

– За конспирацией надо следить.

– Конечно, – согласился серьезно. – Именно поэтому ты перевернула страницу четыре раза за минуту.

Он считал. Вот же гад.

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь достойное, но он уже был рядом, и что-то происходит с логикой аргументов, когда человек, с которым споришь, стоит в полуметре и смотрит на тебя именно так.

Аккуратно, без спешки, взял мое лицо в ладони и поцеловал. Не коротко, как утром, а иначе. Сделал это медленно, не оставляя сомнений в том, что ни на каких девиц у бассейна он сегодня действительно не смотрел.

«Ладно, –

подумала я где-то на границе между мыслью и ее отсутствием.

– Аргументы потом».

Потом было темно и тихо, и море шумело за окном, и город где-то внизу продолжал жить своей жизнью. А в моем номере время остановилось так окончательно и так бесповоротно, что думать о том, что это закончится, было совершенно невозможно.

Я лежала потом, слушая дыхание Свята и морской шум за окном, и думала о том, что «просто отпускной флирт» так не ощущается.

Я знаю, как ощущается просто отпускной флирт, читала в книгах, слышала от Маргоши.

Это было что-то другое. И именно это было страшнее всего.

Глава 16 Свят / Инга

Свят

Инга улетала утром. Завтра.

Эта мысль весь день сидела где-то под ребрами тяжелым, неудобным грузом, который я старался не трогать, потому что трогать его означало признавать, что времени почти не осталось, а планов, что делать дальше, у меня по-прежнему не было.

Прощальная вечеринка в этот вечер собралась внушительная. Десяток гостей разъезжались утром, и резорт устроил барбекю на пляже, факелы, музыку, ту особую атмосферу последнего вечера, когда люди отпускают себя чуть сильнее обычного, потому что завтра уже не здесь.

Я стоял у края толпы и смотрел на Ингу.

Светлый сарафан, волосы распущены, бокал в руке, смех без остановки. Она танцевала с одним из немцев-пенсионеров, потом со мной, коротко и весело, без всякой оглядки на конспирацию, которая давно превратилась в формальность.

Никогда не видел ее настолько свободной. И никогда так остро не понимал, что завтра в это время ее здесь не будет.

Музыка играла, кто-то жарил мясо у огня, официанты разносили коктейли, и вечер тек своим чередом.

А потом все изменилось.

Нонг. Тихий, сосредоточенный за барной стойкой Нонг, который за два года ни разу не выходил танцевать на этих вечеринках, как бы его ни просили туристы, вдруг вышел из-за бара.

Гул разговоров стих сам собой, потому что это было настолько неожиданно, что все одновременно повернули головы.

Я смотрел на него с растущим нехорошим предчувствием.

Стоп. Это же не просто так?

Нонг встал в центр площадки, что-то сказал диджею, и заиграла быстрая музыка, ритмичная, совсем не та фоновая попса, что играла до этого.

И он начал танцевать.

Так какого черта танцует он? Мы же решили, что спора больше нет!

Туристы завизжали от восторга, начали снимать на телефоны, аплодировать. Нонг двигался с неожиданной пластикой, без малейшего стеснения, выделывая выкрутасы под общий хохот всего пляжа.

Инга хохотала рядом со мной так, что вытирала слезы, держась за мое плечо.

– Это что вообще происходит? – выдавила она сквозь смех.

– Сейчас узнаю, – сказал я и пошел к бару.

Он же обещал, что больше ни слова про спор. Что все забыто. А теперь устраивает шоу на глазах у половины резорта в последний вечер Инги – и зачем, во имя всего святого?

Нонг закончил под овации, накинул рубашку и встал за стойку с лицом человека, очень довольного собой.

– Ты обещал, – сказал я тихо, подойдя.

– Я ничего не обещал, – он пожал плечами с тем философским спокойствием, которое в этот момент бесило особенно сильно. – Ты ей так и не рассказал, а значит, я все равно проиграл. Нонг выполняет свои обещания, ты – нет.

– Зачем?

– Потому что сегодня последний день, Свят, – он посмотрел на меня прямо. – Либо ты ей все расскажешь сам сегодня, либо случится что-то, чего ты не контролируешь. Но по факту я проиграл – и я станцевал.

– Где Инга? – спросил я, оборачиваясь.

Ее не было там, где я ее оставил.

Инга

– Хороший вечер, да?

Повернула голову, рядом со мной устроилась одна из тех московских девушек, с бокалом в руке и любопытствующим выражением лица.

– Хороший, – согласилась нейтрально.

– Это было нечто, да? – она кивнула в сторону бара, где Нонг как раз заканчивал свой танец под общий восторг. – Бедный Нонг, проспорил же. Но у него хорошо получается.

– Проспорил? – переспросила я, не до конца понимая.

– Ну да, – она засмеялась, явно не замечая, что мой голос изменился. – У них со Святом спор был. Почти сразу, как мы прилетели. Нонг проболтался, что Свят и он поспорили, соблазнит он вас или нет. Нонг согласился и проиграл, вот – танцует.

Спор?

Слово упало внутрь и осталось там – тяжелое, неподвижное.

– Подожди, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Они спорили на меня?

– Ну да, по-доброму, – она пожала плечами, отпивая из бокала, явно не считывая, что земля у меня под ногами только что качнулась. – Местная легенда же, инструктор по соблазну, все туристки знают. Свят поспорил, что вы растаете, Нонг – что нет. Свят выиграл, – она улыбнулась, как будто говорила мне комплимент. – Серьезно, я даже завидую. Обычно он так не старается, чтобы выиграть.

Старается?

Так старается, что Нонг танцует стриптиз в последний вечер моего отпуска – как символ официального подведения итогов.

Музыка продолжала играть. У бара Свят что-то быстро, явно напряженно говорил Нонгу. Факелы горели вдоль пляжа, отражаясь в воде дрожащими языками света.

– Спасибо, что рассказала, – мой голос звучал так же ровно, как и пять секунд назад, и это требовало усилий, о масштабе которых девушка рядом, разумеется, не подозревала.

Она кивнула, удовлетворенная своей откровенностью, и упорхнула обратно к подругам, оставив пустой бокал на соседнем стуле и ощущение, будто из меня вынули что-то важное, не спросив разрешения.

Спор. Растает или не растает. Даст или не даст. Местная легенда. И Нонг сейчас танцевал не просто так – он отдавал долг, и весь пляж аплодировал моему персональному поражению, даже не зная об этом.

Я смотрела на воду, на отражение факелов, на людей, которые продолжали смеяться и веселиться, ничего не зная о землетрясении, которое только что произошло за соседним столиком.

Не показывай. Не сейчас. Не здесь.

Внутренний голос работал четко, профессионально, как и всегда работал, когда требовалось держать лицо – на совещаниях, на разводе, на похоронах. Спина прямая, дыхание ровное, выражение нейтральное.

Мне тридцать шесть лет. Я не девочка, чтобы рыдать из-за спора между загорелыми ребятами у бара. Это просто факт, который я узнала немного поздно.

Завтра я улетаю. Может быть, оно и к лучшему, что узнала сегодня, а не через полгода в переписке. Нет ложных надежд, да их и не должно быть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Боль была странной. Не острой, а тупой и тяжелой, будто кто-то медленно опускал на грудь камень и не торопился его поднимать.

Мопед, рынки, закат с мороженым, разговор про его отца, ночи. Это все было продолжением спора? Финальным этапом? Или спор закончился раньше, а дальше было что-то настоящее?

Откуда мне знать? Я узнала об этом только что – от незнакомой девицы в баре, между двумя глотками коктейля, под аккомпанемент танцующего бармена.

Взяла свой бокал, допила содержимое одним глотком и заставила себя улыбнуться, когда один из немцев помахал рукой.

Никто не должен ничего заметить. Особенно он.

Краем глаза я видела, как Свят, закончив разговор с Нонгом, обернулся и быстро стал искать меня взглядом в толпе, с растущим беспокойством на лице.

Я отвернулась раньше, чем он успел найти меня по-настоящему.

Не сейчас. Завтра утром я улетаю. Этого более чем достаточно для одного вечера.

Музыка играла. Нонг снова стоял за стойкой с тем же невозмутимым видом, с каким десять минут назад исполнял свой неожиданный номер. Факелы горели вдоль берега, как будто ничего не случилось.

Но случилось. Окончательно и бесповоротно.

Глава 17 Свят

Догнал Ингу у лестницы.

Просто шел быстро, потому что видел, как она уходит с вечеринки, и по ее спине, самой прямой, ровной спине, которую я научился читать за две недели, понял, что что-то случилось. Что-то произошло за те несколько минут, пока я разговаривал с Нонгом у бара.

– Инга.

Она остановилась. Медленно, без резких движений, обернулась и посмотрела на меня с таким выражением лица, какого я раньше у нее не видел. Не злость, не слезы, в нем было что-то похуже. Спокойствие человека, который уже все решил.

– Ты знаешь, что мне сказали, – сказала она.

Это был не вопрос, а констатация факта. Она уже знала, что я знаю.

– Про спор, – сказал я.

– Про спор, – повторила она.

Коридор был пуст, вечеринка гудела где-то позади, музыка доносилась приглушенно, словно из другого мира. Мы стояли друг напротив друга в желтом свете настенного светильника, и я понимал, что следующие несколько минут важнее всего, что я говорил в своей жизни.

– Я хочу объяснить, – начал я.

– Не нужно, – отрезала не грубо. – Я все поняла. Объяснять тут нечего.

– Инга, спор потерял смысл на третий день. Я вообще о нем забыл.

– Свят, – произнесла мое имя с той интонацией, с какой говорят с человеком, который упорно не понимает очевидного, – ты был в нем с самого начала. Говорить, что это «потеряло значение», немного поздновато.

Она сделала паузу, посмотрела куда-то мимо меня, собираясь с мыслями, а потом заговорила ровно, без надрыва, с точностью, которая была присуща ей во всем.

– Ты заигравшийся мальчишка, который придумал себе курортный квест, потому что больше нечем заняться. Нонг – бармен – оказался подходящим напарником для этого квеста. Взрослая колючая туристка в закрытом купальнике – подходящей мишенью. Все логично. Все аккуратно, – она чуть наклонила голову. – Ты хорошо справился, Свят. Серьезно. Я проиграла спор, даже не подозревая, что он существует. Это почти талант.

– Это не так.

– А как? – голос остался ровным, но в нем появилось что-то резкое. – Ты прячешься здесь от отца и от ответственности уже два года. Теперь я это тоже понимаю. Не потому, что ты плохой, а потому, что тебе двадцать шесть, а в двадцать шесть это нормально. Нормально не знать, что делать с семьей, деньгами и чужими ожиданиями. Нормально зарываться в теплый тайский песок и соблазнять туристок, чтобы не думать о настоящем. И нормально ставить себя выше семьи, долга, жить свою замечательную и красивую жизнь.

– Это не о туристах, – сказал я. – Это о тебе. Только о тебе.

Инга посмотрела на меня долго и внимательно, словно проверяя, действительно ли я верю в то, что говорю.

– Свят. Ты хороший. Правда. Ты добрый, умный, с тобой легко и интересно. Я не собираюсь делать из тебя злодея, это было бы нечестно, – она слегка улыбнулась, и эта улыбка была самой грустной за весь вечер. – Но ты развлек немолодую разведенную женщину в отпуске, и это тоже факт. Спасибо тебе за это. Искренне. Было хорошо, может быть даже, так хорошо, как не было никогда.

Немолодая разведенка?

Она произнесла это без горечи, просто как описание, и именно поэтому слова попали туда, куда нужно.

– Не делай этого, – тихо сказал.

– Чего?

– Не принижай себя. «Немолодая разведенка» – это не ты. Ты прекрасно знаешь, что это не ты.

Она помолчала секунду.

– Знаю, – согласилась она. – Но это удобный способ закрыть тему.

– Я не хочу закрывать тему.

– Я хочу, – она взялась за перила лестницы. – Продолжай соблазнять туристок. У тебя это хорошо получается, это твоя жизнь, и я не осуждаю. И с отцом разберись когда-нибудь, он все-таки твой отец. Но обо мне забудь. Договорились?

Она поднялась по ступенькам, не торопясь и не оглядываясь.

На площадке у лифта остановилась, не оборачиваясь, просто замерла на секунду, словно хотела еще что-то сказать, а затем нажала кнопку. Двери открылись и так же плавно закрылись.

А я простоял еще, наверное, минут пять, не двигаясь, ни о чем не думая, просто стоял. Из-за угла доносилась музыка с вечеринки, чей-то смех, звон бокалов. Весь курорт продолжал жить своей жизнью, совершенно не подозревая о том, что происходило в этом коридоре.

Потом я пошел к себе.

Уснуть я не мог, лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, который за два года изучил достаточно хорошо, чтобы знать каждую трещинку.

Заигравшийся мальчишка.

Обидеться было бы проще. Сказать себе, что она не права, что спор – это одно, а все остальное – другое, что чувства были искренними с обеих сторон, и в глубине души она это понимает.

Но слова Инги не давали мне покоя именно потому, что в них была правда. Не вся, но достаточно.

Два года в Таиланде. Прекрасный побег, который я сам себе организовал. Нонг, ставший моим лучшим другом, потому что с ним не нужно было решать ничего серьезного. Туристки, которые приезжали и уезжали, и каждый раз это было удобно именно потому, что они уезжали.

Спор с Нонгом о крепком орешке в закрытом купальнике.

Да, я придумал его сам. Да, это была игра. Да, она закончилась примерно на третий день, когда игра перестала быть игрой, а я не нашел подходящего момента, чтобы сказать об этом вслух.

Нашел бы, если бы по-настоящему хотел. Вот в чем проблема.

За окном медленно, как это бывает здесь, светало: сначала над морем появился серый край неба, потом розовый, потом оранжевая полоса. Пхукет просыпался с той же невозмутимостью, с какой делал это каждое утро, – независимо от того, что происходило в душах людей.

Ты прячешь голову в теплый тайский песок.

Встал и вышел на балкон. Внизу по дорожке уже шел кто-то с чемоданом к трансферному автобусу – ранний рейс, к выходу подтягивались еще несколько человек.

Потом появилась Инга.

Желтый сарафан сменился темными джинсами и легкой курткой – в Москве, куда она прилетит через несколько часов, погода совсем другая. Волосы убраны, чемодан на колесиках, на плече сумка. Она шла ровно, не торопясь, один раз подняла взгляд на корпус – не на мой балкон, а просто на здание – и отвернулась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Трансфер тронулся. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом у ворот.

Пусть и дальше прячет голову в песок. Это его дело.

Вернулся в комнату, сел на кровать и долго смотрел на свои руки. В одном отец был прав: проблемы никуда не делись. И я никуда не делся – просто переехал на двадцать градусов ближе к экватору и сделал вид, что так и было задумано.

Через две недели у меня заканчивался контракт с резортом. Это было совпадением, которое в последние часы стало казаться чем-то большим.

Забудь обо мне.

Я подумал, что она сказала это с той же интонацией, с какой люди говорят «со мной все в порядке», когда на самом деле это не так, но признать это невозможно.

Или мне просто хотелось так думать, потому что альтернатива была намного проще и намного хуже.

Нет. Не проще.

Взял телефон и написал отцу: «Буду в Москве через две недели. Поговорим».

Телефон лег на тумбочку. За окном Пхукет встречал очередное безупречное утро: море, пальмы, желтый свет.

Хорошее место. Я его не забуду.

Но пора вытащить голову из песка.

Глава 18 Инга

Москва встретила дождем и пробками на Ленинградском шоссе.

Таксист молчал, что было редкостью и подарком судьбы. Я смотрела в окно на серое небо, на мокрый асфальт, на рекламные щиты вдоль трассы и думала о том, что еще двенадцать часов назад вокруг были пальмы.

Добро пожаловать обратно в реальность, Никитина.

Реальность пахла бензином и сырым октябрем.

Влад встретил меня у порога с видом, что очень рад, но не намерен это особенно демонстрировать, потому что шестнадцать лет и принципы. Обнял быстро, забрал чемодан, сказал «ты загорела» тоном научного наблюдения и ушел на кухню разогревать то, что бабушка оставила в холодильнике с подробными инструкциями.

Я стояла в прихожей и смотрела на свою квартиру. Знакомую, правильную, с той же полкой у входа и теми же книгами на ней, и чувствовала, что я здесь и одновременно где-то еще. Эффект перехода между мирами, который, по идее, должен был пройти к утру.

Не прошел.

Первые три дня работала. Много, с утра до вечера, с полным погружением в отчеты, таблицы и коллег, которые говорили «хорошо выглядишь» и имели в виду загар.

Это было удобно – работа не оставляла места для посторонних мыслей, а посторонние мысли настойчиво просились именно туда, куда я их не пускала.

Не думаем о Таиланде. Не думаем об инструкторе. Мы думаем о квартальных показателях.

Квартальные показатели были в порядке. Мысли об инструкторе тоже никуда не делись. На четвертый день позвонила Маргоша.

– Ну? – спросила она вместо приветствия.

– Хорошо съездила. Загорела. Научилась виндсерфингу.

– Это я вижу по твоим фоткам в соцсетях. Я про другое.

– Маргоша.

– Инга. Ты мне позвонила из Таиланда ровно один раз за четырнадцать дней. Один. Ты всегда звонишь каждые два дня. Либо ты умерла, либо тебе было настолько хорошо, что телефон был вообще неактуален. Судя по загару – второе.

Маргоша умеет делать выводы. Это ее профессиональная деформация – она юрист.

– Было хорошо, – сказала осторожно.

– Настолько хорошо, что у хорошего есть имя?

Я помолчала секунду. Потом сказала:

– Свят.

– Свят, – повторила она. – Это имя или прилагательное?

– Имя. Инструктор по виндсерфингу. Двадцать шесть лет.

Пауза. Потом Маргоша сказала очень спокойно:

– Расскажи мне все.

Я рассказала. Почти все: про фламинго, про апероль в восемь утра, про мопед, рынок и закат с мороженым, про записку с рисунком фламинго на тумбочке. Про то, как он садился рядом и молчал, и это было лучше любых слов. Про последний вечер и спор, который разрушил все именно тогда, когда было жаль терять.

Маргоша слушала, не перебивая. Это само по себе было феноменом, она перебивала всегда.

– И? – спросила, когда я закончила.

– И я улетела.

– Он написал?

Вот здесь начиналась та часть, о которой я не думала вслух еще ни разу.

– Я заблокировала номер.

Маргоша выдохнула так, что было слышно в трубке.

– Инга Олеговна.

– Маргоша.

– Ты заблокировала номер мужчины, который тебе нравится, потому что он поспорил с барменом в начале отпуска. Это не месть. Это самосаботаж.

– Это защитная реакция.

– Это одно и то же.

Я смотрела в окно на мокрую улицу и думала, что Маргоша права, но признавать это не хотелось, потому что если она права, то заблокированный номер становился не защитой, а трусостью.

А мне не нравится быть трусливой.

– Ему двадцать шесть, – сказала я.

– И?

– И у меня сын шестнадцати лет.

– И?

– И это все было спором с самого начала. Я не знаю, где заканчивался спор и начиналось что-то настоящее. Может быть, оно вообще не начиналось.

Маргоша помолчала.

– Когда он принес воду и таблетку и нарисовал фламинго – это было частью спора?

Вот этот вопрос я тоже задавала себе. Неоднократно. Ночью, когда не спалось. В такси. В лифте. Под утро, когда защита ослабевала и мысли делали что хотели.

– Не знаю, – сказала честно.

– Именно, – сказала Маргоша. – Ты не знаешь. А заблокировала все равно.

Разговор закончился без особых выводов, но с легким неприятным ощущением, что Маргоша посеяла зерно, которое теперь будет расти в самый неподходящий момент.

Зерно уже росло. Оно, честно говоря, и до звонка Маргоши прекрасно себя чувствовало.

Игорь позвонил на пятый день с очередным поводом для разговора, на этот раз про какую-то секцию для Влада, которую он хотел оплатить, и требовал моего согласия, хотя Влад ни о какой секции слышать не хотел.

Я слушала его такой привычный голос, с теми же интонациями, которые за пятнадцать лет брака я выучила наизусть, и думала о том, как странно, что этот голос больше не причиняет боли. Просто звук. Просто человек с другого конца связи, который имеет значение ровно в той мере, в которой касается Влада.

– Игорь, – сказала, когда он сделал паузу, – спроси у Влада, что он хочет. Это его секция.

Отключилась.

Что-то изменилось за эти дни. Что-то необратимо.

Влад заметил это на второй неделе. Мы ужинали вместе, он рассказывал про курсы программирования, я слушала, и в какой-то момент он вдруг остановился и сказал:

– Мам, ты другая после Таиланда.

– Ты уже говорил это.

– Нет, я тогда сказал «не устала», – он покрутил вилку в пальцах с той задумчивостью, которая у него появилась в последний год и которая каждый раз заставляла меня думать: вот оно, взрослеет. – Сейчас другое. Ты как будто... не боишься.

Не боишься.

Посмотрела на сына и поняла, что шестнадцатилетний человек только что сформулировал точнее, чем я сама за две недели.

– Наверное.

– Это хорошо, – сообщил он и вернулся к ужину, как будто сказал что-то совершенно обычное.

Ночью я лежала в темноте и думала про «не боишься».

Не боюсь Игоря – это точно. Не боюсь работы, ипотеки и московской осени. Не боюсь быть одна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Боюсь только одного. Что то, что было в Таиланде – настоящее. Что он думал обо мне не как о туристке и не как о призе в споре. Что я это знаю, но делаю вид, что не знаю, потому что если знаю, то надо что-то с этим делать.

А делать что-то – значит рисковать снова. Значит открываться снова. Значит дать кому-то еще один шанс.

Кому-то на десять лет младше, который живет в Таиланде и прячется от собственной жизни.

Который нарисовал фламинго на записке в четыре утра и ушел, не оставшись.

Закрыла глаза.

Влюбилась. Вот что произошло.

Обычная, банальная, совершенно несвоевременная история – я влюбилась. В двадцатишестилетнего инструктора по виндсерфингу, который выиграл спор с барменом, пока я об этом не знала.

Маргоша скажет «и что с того». Влад скажет «ну ок». Игорь скажет что-нибудь невыносимое, но к черту Игоря.

А я лежу в темноте и чувствую себя полной идиоткой с заблокированным номером и совершенно непонятным будущим.

На следующее утро телефон показал пропущенный звонок с незнакомого московского номера. Я смотрела на него долго.

Не перезвонила. Но и не сбросила. И не заблокировала.

Это, наверное, тоже прогресс.

Глава 19 Свят

Серое небо Москвы был запахом первого снега, который еще не выпал, но уже висел в воздухе – как обещание чего-то неминуемого.

Я стоял у ленты выдачи багажа в Шереметьево и думал о том, что два года назад уходил из этого аэропорта с одним рюкзаком и на эмоциях, а сейчас вернулся с нормальным чемоданом ради одной женщины, которая меня изменила.

Добро пожаловать домой. Или куда там я вернулся.

Отец ждал встречи на следующий день, я написал ему еще из Пхукета, коротко, без подробностей: «Буду в Москве. Поговорим». Он ответил так же коротко: «Жду».

За два года мы оба, видимо, научились экономить слова.

Встреча прошла в его кабинете, том самом, из которого я уходил два года назад, хлопнув дверью достаточно выразительно. Кабинет не изменился. Отец внешне тоже, разве что чуть больше седины на висках, но это, возможно, я просто раньше не замечал.

Мы говорили час. По меркам наших с отцом разговоров – очень долго.

Я сказал, что не возвращаюсь в бизнес на его условиях. Что готов участвовать, но по-своему, с конкретными задачами, с реальными полномочиями, без роли «сына, который сидит на совещаниях и кивает». Что если ему нужен именно такой сын, то разговор окончен.

Отец молчал минуты три. Потом сказал:

– Я слышу тебя.

Не «договорились» и не «хорошо». Просто «слышу». От Андрея Лебедева это было почти революцией.

Может, два года разлуки оказались полезны для нас обоих.

Мы не обнялись при прощании, это было бы слишком по-голливудски для людей нашей семьи. Просто пожали руки, и в этом рукопожатии было что-то, чего не было два года назад.

На выходе из отцовского офиса я первым делом достал телефон и набрал номер Инги. Короткие гудки, затем сброс. Все еще заблокирован, это вполне ожидаемо.

Заблокирован. Разумеется.

Я мог бы оставить это. Сказать себе, что сделал все, что мог: прилетел, встретился с отцом, попытался дозвониться. Она заблокировала меня, это ее выбор.

Мог бы. Но позвонил Артему.

Артем был моим другом с первого курса МГИМО, человеком, про которого говорят «специалист широкого профиля», что в его случае означало – умеет находить информацию там, где ее формально не существует. Работал в какой-то консалтинговой структуре с расплывчатым названием и никогда не отказывал старым друзьям в мелких услугах.

– Мне нужно найти человека, – сказал, когда он ответил на звонок.

– Привет, Свят. Давно не слышались. Как Таиланд?

– Я в Москве.

– Вот это поворот. Имя?

– Никитина Инга Олеговна. Тридцать шесть лет. Москва.

– Зачем она тебе?

– Личное.

Артем помолчал секунду.

– Хорошо. Дня три.

– Много.

– Тогда сутки.

– Идет.

На следующее утро у меня был адрес ее офиса, район проживания и, как бонус от Артема с комментарием «нашел сам, не удержался», название кофейни у ее дома, в которую она, судя по геотегам в одной не совсем закрытой популярной социальной сети, заходила почти каждое утро.

Артем всегда делал чуть больше, чем просили. Это и пугало, и выручало одновременно.

Не пошел сразу.

Это было странно для меня, я никогда особенно не медлил, когда знал, чего хочу. Но здесь было что-то другое, и я понимал, что именно: курортные правила здесь не работают.

Там был теплый воздух, море, мопед, рынок с едой – контекст, который сам по себе снижал все барьеры. Здесь была Москва. Октябрь. Офис. Реальная жизнь, в которой я пока не знал, как выгляжу со стороны.

Просто поехал посмотреть.

Офис располагался в деловом центре: стеклянное здание, вращающиеся двери, охрана на входе. Я стоял у кофейни напротив с американо в руке и ждал, сам не зная точно чего.

Инга вышла в начале второго.

Темное пальто, каблуки, волосы убраны в профессиональный узел. Шла быстро, с телефоном у уха, что-то коротко говорила в трубку с деловым выражением, которое я видел у нее только однажды, когда она разговаривала с бывшим мужем на завтраке в резорте.

Но даже с этим выражением, даже в пальто и с телефоном посреди делового квартала в октябрьской Москве – она была собой. Той же самой, только в другой системе координат.

Красивая. Здесь, без тайского солнца и белого сарафана, даже как-то острее.

Убрала телефон, свернула за угол, и я машинально пошел следом, не подходил, просто чтобы не потерять из виду, потому что увидел ее впервые за три недели, и что-то внутри никак не хотело снова отпускать.

За углом оказался небольшой сквер. Она шла через него быстро, потом замедлилась, достала телефон снова, что-то написала, и в этот момент навстречу ей вышел парень.

Высокий, в куртке, с рюкзаком, с характерным подростковым способом передвижения – вразвалку, без спешки. Она увидела его и улыбнулась – той самой улыбкой, которую я видел в Таиланде, когда она стояла на доске двадцать секунд и орала от восторга.

Влад. Сын. Сходство очевидное – те же темные волосы, та же линия скул.

Они шли рядом через сквер, что-то обсуждая. Парень жестикулировал, она смеялась, потом он что-то показал ей в телефоне, и она снова засмеялась, покачав головой.

Я остановился у скамейки и смотрел на них.

Вот ее жизнь. Настоящая, московская. Офис, деловой квартал, пальто, сын с рюкзаком. Не шезлонг у бассейна и не байк на улочках Пхукет-тауна.

Они свернули в сторону метро. Я не пошел следом. Сел на скамейку, поднял воротник куртки против ветра и попытался честно оценить ситуацию.

Курортный флирт в Москве не работает, это я понял еще в самолете. Здесь нельзя принести кофе к шезлонгу или молча сесть рядом на пляже и смотреть на море. Здесь другие правила, другой темп, другая дистанция между людьми.

Здесь нужно что-то, чего у меня раньше никогда не было нужды предлагать.

Не обаяние. Не прием. Не правильно подобранная пауза в разговоре.

Честность. Просто честность, без таиландского воздуха, который смягчал все что угодно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Встал со скамейки, застегнул куртку и пошел к парковке, совсем в другую сторону от той, куда ушли они.

Она заблокировала номер. Но адрес офиса у меня есть.

Прийти туда и сказать все прямо – это либо лучшее, что я придумаю, либо худшее. Вероятность пятьдесят на пятьдесят.

В Таиланде я бы выбрал без сомнений.

Здесь тоже выберу. Просто нужен еще день, чтобы понять, как именно.

Глава 20 Инга

На пилатес меня вытащила Маргоша.

Способом, который она использовала уже пятнадцать лет. Сначала просто предложила, потом ненавязчиво упомянула еще раз, потом написала «я уже записала нас обеих, занятие в среду в семь» и, пока я формулировала отказ, прислала геолокацию студии и смайлик с балериной.

Маргоша – юрист с двадцатилетним стажем. Она умеет закрывать сделки.

– Тебе нужно двигаться, – сказала она по телефону. – У тебя московский синдром возвращения – сидишь в офисе, думаешь о том, о чем думать не надо, ешь что попало и делаешь вид, что все хорошо.

– Со мной все хорошо.

– Именно. В среду в семь. Купи легинсы нормальные, не те серые, в которых ты ходишь на йогу.

Пришла в среду в семь в нормальных легинсах и с твердым намерением провести час в полном физическом и ментальном присутствии без единой мысли об инструкторах по виндсерфингу.

Студия была небольшой, уютной, с деревянным полом и запахом лаванды. Несколько женщин уже раскладывали коврики. Маргоша стояла у стойки регистрации и разговаривала с администратором с видом человека, который здесь явно не первый раз.

– Ты опоздала на три минуты, – сообщила она, когда я подошла.

– На две.

– Три. Я засекала.

Юрист.

Мы взяли коврики, нашли место у окна. Я начала разуваться, Маргоша что-то говорила про инструктора – что он новый, что подруга рекомендовала, что занятия сложные, но результат хороший.

Инструктор. Хорошее слово. Хорошее нейтральное слово, которое теперь почему-то отдается где-то в районе солнечного сплетения.

Я кивала и думала о квартальном отчете. Потом дверь открылась, и вошел инструктор.

Первой его увидела женщина у зеркала, я это заметила по тому, как она остановилась на полуслове и уронила резинку для волос. Потом обернулась вторая. Потом третья.

Я обернулась последней, с той задержкой человека, у которого здоровое равнодушие к происходящему.

О нет!

Свят стоял у входа в студию в облегающей спортивной футболке, с ковриком под мышкой и с таким видом, будто это было абсолютно нормальным – вот так прийти на пилатес в Москве туда же, куда пришла я.

Это ненормально. Это категорически ненормально. Это что угодно кроме нормального.

Он обвел взглядом зал, нашел меня за три секунды, я не успела отвернуться, потому что шок замедляет реакцию, и едва заметно, самым краешком рта, улыбнулся. Одно движение. Мне одной. Никто вокруг этого не видел.

Повернулась к коврику и уставилась в него с таким интересом, словно он содержал ответы на все вопросы мироздания.

– Инга, – сказала рядом Маргоша странным голосом.

– Не сейчас.

– Инга, это он?

– Маргоша.

– Это твой инструктор по виндсерфингу, который выиграл спор?

– Я сказала, не сейчас.

– Господи, – выдохнула Маргоша. Не вопросительно, а утвердительно, с интонацией, с которой произносят это слово при виде чего-то совершенно незапланированного и при этом безусловно прекрасного.

Преподаватель пилатеса – маленькая энергичная женщина лет сорока пяти – начала занятие. Свят положил коврик через ряд от нас, что было достаточно близко, чтобы я его видела, и достаточно далеко, чтобы у меня не было формального повода для реакции.

Он пришел на пилатес. Он пришел именно в эту студию именно сегодня вечером. Это либо величайшее совпадение в истории Москвы, либо у него есть мой адрес и расписание, что значительно хуже и одновременно значительно красноречивее.

Занятие шло своим чередом. Преподаватель давала упражнения, все выполняли. Я тоже выполняла: старательно, сосредоточенно, с полным погружением в технику дыхания и положение позвоночника.

Краем зрения я видела все.

У него было то самое тело – то, к которому за четырнадцать дней я привыкла настолько, что успела забыть, насколько это несправедливо по отношению ко всем окружающим. Московский пилатес давался ему с той же легкостью, с какой он стоял на доске в открытом море. Спокойно, без лишних движений, с правильным дыханием.

Женщина у зеркала не могла сосредоточиться на упражнении уже минут десять. Это было заметно всем, кроме преподавателя.

– Дышим ровно, – напомнила преподаватель.

Всем нам напомнила. Некоторым особенно.

– Инга, – прошептала Маргоша, пока мы делали планку.

– Молчи.

– У него идеальная планка.

– Маргоша, я тебя прошу.

– Я просто отмечаю факты. Профессионально.

Она юрист. Факты – ее работа.

На балансовом упражнении я потеряла равновесие. Этого не случалось со мной никогда, у меня хорошее равновесие, это врожденное. Но именно сейчас оно куда-то делось вместе с концентрацией и здравым смыслом.

Свят смотрел вперед с совершенно невозмутимым лицом.

Он делает это специально. Он намеренно ничего не делает, и именно это выводит из себя.

Занятие закончилось через час, который показался мне значительно длиннее. Все начали сворачивать коврики, переговариваться, тянуться. Маргоша рядом делала вид, что занята телефоном, но телефон был расположен под таким углом, что, очевидно, никакого текста там не было.

Свят свернул коврик, встал и пошел к выходу, у двери остановился, оглянулся. На меня. Не на зал. Не в пространство. На меня – так спокойно и прямо, без подмигиваний и улыбок, просто посмотрел.

Взяла коврик, отдала на стойку и вышла следом. Не потому что хотела. Потому что был разговор, который требовалось закончить, а незаконченные разговоры мешают спать – это я знала по опыту.

Он ждал у входа в студию, на улице, в пальто, которое на нем сидело так, как будто Москва была его городом всегда.

– Откуда ты знал, что я здесь? – спросила без предисловий.

– Артем.

– Кто такой Артем?

– Старый друг. Специалист широкого профиля.

– То есть ты нашел меня через третьих лиц?

– Да.

Он не оправдывался. Просто констатировал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В Таиланде это называлось бы романтикой. В Москве это называется нарушением личных границ. Разница в климате меняет многое.

– Свят, – сказала я, – то, что было в Таиланде…

– Я знаю, – перебил он. – Ты собираешься сказать, что это осталось в Таиланде. Что здесь другая жизнь, другие правила, что я двадцатишестилетний, и у тебя сын, и это все было ошибкой.

– Примерно так.

– Я прилетел не за туристкой, Инга. Я прилетел за тобой. Это разные вещи.

Это было сказано без украшений, без тайского воздуха и закатов. Просто стоя у входа в студию пилатеса в октябрьской Москве.

– Мне нужно время.

– Хорошо, – кивнул он. – Я никуда не улетаю.

Ушел, я смотрела ему вслед ровно столько, сколько позволяло достоинство, потом развернулась к Маргоше, которая стояла в дверях студии с выражением лица человека, только что посмотревшего кино категории «лучший фильм года».

– Едем, не стой столбом.

В машине Маргоша молчала до первого светофора. Это был личный рекорд.

– Инга.

– Не начинай.

– У него идеальный пресс.

– Маргоша.

– И скулы. Господи, эти скулы, – она покачала головой, словно переосмысливала жизненные приоритеты. – Я понимаю теперь про записку с фламинго. Я бы отдалась ему и без записки.

– Ты замужем.

– Я замужем, а не слепая. И он приехал в Москву. Он нашел тебя через каких-то людей и пришел на пилатес, Инга. На пилатес! Мужчины не ходят на пилатес добровольно. Это медицинский факт.

– Он занимался виндсерфингом два года. У него хорошая растяжка.

– Это не объяснение, – я притормозила на повороте, Маргоша посмотрела на меня с юридическим прищуром, который у нее появлялся, когда она видела слабую аргументацию. – Слушай, я твоя подруга двадцать лет. Я видела Игоря. Я видела тебя с Игорем. Я видела тебя без Игоря. И я только что видела тебя рядом с этим человеком.

– И?

– И у тебя было живое лицо, – она сказала это просто, без интонации. – Не московское. То, которое бывает, когда ты не держишь все под контролем.

Вот этого я и боялась. Не Свята. Не возраста и не разницы в жизненных ситуациях. А именно этого – что кто-то снова увидит то самое лицо.

Смотрела в окно на вечернюю Москву и молчала.

– Он сказал «я никуда не улетаю», – произнесла Маргоша через минуту. – Это сильная позиция для мужчины в двадцать шесть. Я слышала каждое слово.

– Тебе не кажется, что ты чуть больше болеешь за него, чем за меня?

– Я болею за тебя, – сказала Маргоша серьезно. – Именно поэтому говорю: не заблокируй его снова. Хотя бы поговорите нормально.

Ничего не ответила.

Поговорите нормально. Как будто это просто.

Но незаконченный разговор у входа в студию пилатеса уже был занозой – маленькой, не болезненной, но такой, которую невозможно не замечать.

Я знаю, что с этим делать. Я всегда знаю, что надо делать.

Просто не всегда делаю.

Глава 21 Свят

Сына Инги я встретил у школы.

Конечно, не случайно, честность обязывает признать это сразу. Адрес школы дал тот же Артем, с той же лаконичностью: «Лицей номер такой-то, Никитина Инга Олеговна, сын Владислав, одиннадцатый класс».

Приехал в пятницу к концу занятий, встал у кофейни напротив и ждал.

Это, конечно, выглядит примерно никак. Взрослый мужчина ждет у школы незнакомого подростка, чтобы поговорить о его матери.

Если смотреть на ситуацию со стороны – лучше не смотреть.

Влад вышел в начале третьего. В куртке, с рюкзаком, с наушниками на шее. Высокий, темноволосый, с той же прямой посадкой головы, которая у Инги выглядела как броня, а у него пока просто как осанка человека, который еще не решил, каким будет.

Остановился у ступенек, проверил телефон, убрал в карман и пошел в сторону метро. Я пошел следом. Нагнал его у светофора.

– Влад?

Парень без испуга обернулся, посмотрел с интересом даже, вид спокойный, который бывает у людей, уверенных в себе.

– Да.

– Меня зовут Свят. Я знакомый твоей мамы по Таиланду.

Он смотрел на меня секунду. Потом сказал:

– А, тот самый.

Тот самый?

Это могло означать что угодно: от «мама рассказывала что-то хорошее» до «мама предупреждала, чтобы я держался подальше». По лицу понять было невозможно: умеет держать нейтралитет, это точно.

– В смысле? – уточнил осторожно.

– Она не рассказывала, – Влад чуть пожал плечами. – Просто у нее после Таиланда другое лицо стало. Маргоша говорит, что она влюбилась. Маргоша такое всегда говорит, но обычно она права.

Шестнадцать лет, а говорит как сорокалетний.

– Можем поговорить минуту? – спросил я.

Влад посмотрел на светофор, который как раз переключился на зеленый, потом на меня.

– Кофейня тут, за углом, – сказал. – Пойдет?

Кофейня оказалась небольшой, с деревянными столиками и запахом корицы. Влад заказал какао – без малейшего смущения, что я отметил с уважением, сел напротив меня, словно начинал переговоры.

Сын Инги Никитиной. Что логично.

– Ты зачем к ней пришел на пилатес? – спросил без предисловий.

– Ты знаешь про пилатес?

– Маргоша рассказала. Она маме лучшая подруга, но конфиденциальность у нее как у пресс-службы.

– Понятно, – сделал глоток кофе. – Хотел поговорить. Она не берет трубку.

– Заблокировала.

– Знаю.

Влад смотрел на меня спокойным, оценивающим взглядом, который я уже видел у его матери – когда она решала, стоит ли человек рядом внимания. Это, видимо, было семейным.

– И что ты хочешь от меня? – спросил парень наконец.

Хороший вопрос. Честный.

– Ничего конкретного, – сказал. – Хотел познакомиться. И, наверное, понять, есть ли смысл продолжать или я трачу время.

– В смысле – чтобы я за тебя похлопотал?

– Нет, – я покачал головой. – Это ее решение. Я просто хотел поговорить с человеком, который ее хорошо знает.

Влад помолчал, грея руки о кружку с какао.

– Она не говорит «нет» просто так, – сказал наконец. – Когда она говорит «нет» – это обычно означает «мне страшно», а не «мне не нравится». Это разные вещи.

Шестнадцать лет. Точно шестнадцать?

– Я знаю.

– Откуда?

– Потому что наблюдал две недели.

Влад медленно кивнул, как будто проверял что-то внутренним счетчиком, и счетчик дал приемлемый результат.

– Она после Таиланда другая, – повторил он то, что сказал у светофора. – Не так, как раньше. Раньше она была – правильная. Все под контролем, все по плану. Теперь – не знаю. Живее, что ли.

– Это хорошо или плохо?

– Хорошо, – сказал он просто. – Отец из нее человека сделал деревянного. За пятнадцать лет, – пауза. – Это я тебе говорю, потому что ты спросил, а не потому что жалуюсь.

– Понимаю.

– Вы с ней одного возраста? – спросил он вдруг.

– Нет. Мне двадцать шесть.

Влад смотрел на меня. Потом сказал:

– Ок.

Просто «ок». Без комментариев, без оценки, без того подросткового театра, который я ожидал.

– И все? – не удержался.

– А что я должен сказать? – он чуть пожал плечами. – Мне шестнадцать, ей тридцать шесть, это ее жизнь. Я вижу, что ты нормальный. Не папин тип, папа всегда делал вид, что все хорошо. Ты не делаешь.

«Нормальный». Это, наверное, была самая честная характеристика, которую мне давали за последние несколько лет.

Мы еще посидели минут десять, Влад рассказал про курсы программирования, я рассказал что-то про работу на воде, он спросил про виндсерфинг с тем интересом, который у подростков появляется, когда тема реально цепляет, а не из вежливости. Разговор получился легче, чем я ожидал.

У выхода он остановился и сказал:

– Я ей не скажу, что мы разговаривали. Не потому что буду скрывать, а потому что она должна сама решить. Но ты – нормальный.

– Спасибо.

– Не благодари, – парень надел наушники. – Просто не облажайся.

Последнее было сказано абсолютно серьезно, с тем выражением, которое в шестнадцать лет бывает убедительнее, чем в сорок.

Не облажайся.

Вернулся в машину, сел и долго смотрел в лобовое стекло на московский октябрь: серый, сырой, с первыми голыми ветками в сквере напротив.

Пилатес не сработал. Точнее – сработал не так, как нужно. Она пришла, поговорила, сказала «мне нужно время» и ушла с тем лицом, которое означало «я думаю». Не «нет». Именно «думаю».

«Нет» у нее другое. Я уже знал.

Артем ответил на звонок после второго гудка.

– Мне нужна небольшая помощь, – сказал я. – Не срочная. Но с деталями.

– Это звучит дороже, чем просто найти человека.

– Мне нужно доставить цветы в офис. С запиской. И важно, чтобы это выглядело правильно.

Пауза.

– Свят, – сказал Артем, – ты звонишь мне по поводу цветов?

– Да.

– Мне. Артему Савельеву.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Да. Ты знаешь хорошие флористические службы или нет?

Артем помолчал секунду, потом коротко и с одобрением засмеялся, такое бывало редко и только в действительно стоящих ситуациях.

– Продиктуй адрес офиса.

Букет я выбирал сам через сайт, долго, с тем чувством, которое раньше никогда не возникало при выборе цветов. Не потому что раньше не дарил – дарил, но это было легко и необязательно. Сейчас все имело значение.

Розовые пионы. Много, охапка, без строгих флористических конструкций, просто живые и настоящие.

Записку писал три раза. Первый вариант был слишком длинный. Второй – слишком серьезный, почти как заявление. Третий получился сам собой, когда я перестал думать и просто написал:

«Не фламинго, но тоже розовое. Свят».

Отправил. Убрал телефон.

Теперь – ждать. Это единственное, что оставалось.

Нонг написал вечером из Таиланда, в час ночи по местному времени: «Ну, как Москва?» Я ответил: «Холодно. Но интересно». Нонг прислал смайлик с чашкой кофе и один вопросительный знак – его универсальный способ спросить о главном, не называя его вслух.

«Пока не знаю», – ответил.

«Но пытаешься», – ответил он.

– Да, – сказал вслух, в пустую комнату московской квартиры, которую снял на месяц. – Пытаюсь.

За окном шел первый московский снег, мелкий и неуверенный, тот, который тает сразу, не успев лечь. Не таиландский закат и не пхукетское море.

Но что-то в этом тоже было.

Глава 22 Инга

Букет принесли в начале рабочего дня, когда у нас как раз закончилось совещание и все расходились по кабинетам.

Курьер спросил Никитину Ингу Олеговну. Секретарь Катя указала на меня с улыбкой на лице, словно сама была именинницей.

Пионы. Розовые, много, целая охапка. Не флористическая конструкция со стразами и лентой, а просто цветы, живые и настоящие, с ароматом, от которого перехватывает что-то в районе горла.

Записка была маленькой, на квадратном листке.

«Не фламинго, но тоже розовое. Свят».

Стояла посреди офиса с охапкой пионов и запиской и чувствовала на себе взгляды восьми человек одновременно.

– Ого, – сказала Катя.

– Ничего особенного, – сказала я.

– Это розовые пионы в октябре, – уточнила Катя.

– Я вижу.

– Их, наверное, из Голландии везли.

– Катя.

– Молчу, молчу.

Отнесла букет к себе, поставила в стакан с водой, вазы, разумеется, под рукой не оказалось, потому что я не тот человек, которому приносят цветы в офис, и уставилась на них со странным выражением, которое мне не понравилось.

Не фламинго. Но тоже розовое.

Он помнит. Он помнит все, и это само по себе уже проблема.

Маргоша позвонила через двадцать минут, видимо, Катя имела широкий круг профессиональных контактов.

– Пионы, – сказала Маргоша вместо приветствия.

– Ты разговариваешь с моей секретаршей?

– Мы в одном чате выпускников. Это маленький мир. Пионы осенью – это серьезная заявка.

– Это игра, – сказала я. – Он умеет красиво играть, мы это уже выяснили.

– Инга Олеговна, – Маргоша перешла на полное имя-отчество, что означало высшую степень серьезности. – Он прилетел в Москву. Он пришел на пилатес. Он прислал пионы с запиской про фламинго, да, Катя ее прочла, то есть парень помнит детали. Когда это все прекратит быть игрой по твоей классификации?

– Когда я пойму, где заканчивается игра.

– Это никогда нельзя понять заранее, – сказала Маргоша. – Ты экономист, ты должна знать: нулевого риска не существует.

Сбросила звонок. Это было невежливо, но в данных обстоятельствах это был единственный способ закончить разговор.

До конца рабочего дня я три раза переставляла стакан с пионами с места на место, сделала квартальный отчет быстрее обычного и выпила четыре чашки кофе, хотя обычно пью две.

В шесть вечера вышла из офиса.

Свят стоял у машины напротив входа. В пальто с поднятым воротником, с видом спокойного человека, который никуда не торопится и ни перед кем не оправдывается за свое присутствие.

Остановилась на ступеньках и смотрела на него секунду. Потом спустилась.

– Ты знаешь мой офис.

– Да.

– И адрес доставки.

– Да.

– Ты собирал на меня информацию.

– Да, – сказал в третий раз без малейшего смущения. – Другого способа с тобой поговорить не было.

По крайней мере не врет. Это что-то.

– Поговорить, – повторила. – Хорошо. Говори.

Он кивнул в сторону кофейни через дорогу. Я секунду смотрела на него, потом пошла через дорогу, не дожидаясь, пока он предложит руку или возьмет под локоть.

Кофейня была теплой и почти пустой в это время. Мы сели у окна, я заказала чай, он кофе, и пока официант ходил за заказом, мы молчали.

Начала я.

– Святослав. Я взрослая женщина. Мне тридцать шесть лет, у меня сын, у меня за спиной пятнадцать лет брака, который закончился не самым красивым образом, – я говорила ровно, без надрыва, потому что надрыв здесь был бы ложью. – Я не умею жить легко. У меня не получается воспринимать что-то как «просто так», потому что «просто так» для меня заканчивалось всегда одинаково.

– Я знаю.

– Не перебивай, – подождала, он кивнул. – Ты выиграл спор. Факт. Я не знаю, где этот спор закончился и началось что-то другое – и… началось ли. Я не знаю, зачем ты здесь, потому что в Таиланде все было понятно: там был контекст, там было море, и тепло, и закрытость от реальной жизни. Здесь реальная жизнь. Здесь моя работа, мой сын, моя жизнь. Здесь я не туристка в белом сарафане у бассейна, здесь я обычный человек со всем своим грузом.

– Знаю.

– И ты моложе меня на десять лет. Это не мелочь. Это другое поколение, другие приоритеты, другая точка в жизни. Тебе двадцать шесть, ты только разбираешься с отцом и с тем, кем хочешь быть. Мне тридцать шесть, я уже знаю, кто я, и я немного устала начинать заново.

Принесли кофе и чай. Я обхватила чашку ладонями и смотрела в нее.

– Закончила? – спросил Свят.

– Почти. Последнее. Ты поспорил с Нонгом, что соблазнишь меня за две недели. Это было с первого дня. И то, что я это узнала в последний вечер – от посторонней девицы, под чужие аплодисменты, – это не мелочь, которую можно просто принять и пойти дальше.

Он молчал секунду. Потом сказал:

– Можно теперь?

Я кивнула.

– Спор закончился на третий день, – Свят говорил ровно, без украшений. – Не потому что я выиграл, а потому что он перестал существовать. Ты сидела у бассейна на пляже с книгой, которую не читала, и я понял, что думаю не о споре. Я думал о тебе, это разные вещи.

– Красиво звучит.

– Я знаю, как это звучит, – он не отвел взгляд. – Инга, я прилетел в Москву, снял квартиру, разговаривал с отцом, потому что хотел разобраться с тем, от чего бежал, прежде чем прийти к тебе. Это не игра. Игры не стоят таких усилий.

– А вдруг ты просто не умеешь проигрывать?

Это был честный вопрос. Не укол, не защита – просто честность.

Свят помолчал.

– Возможно, – сказал наконец. – Но если бы это было только про выигрыш, то я бы не сидел сейчас здесь и не слушал про твой груз и твою жизнь. Я бы нашел кого-то проще.

– Ты говоришь «я прилетел за тобой» – это звучит как финал фильма. В жизни так не бывает.

– В жизни бывает по-разному, – он чуть наклонился вперед. – Спор закончился на третий день. Я прилетел не за победой. Я прилетел за тобой. Это все, что я могу сказать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я смотрела на него, на это спокойное лицо, на которое не действовали ни мои аргументы, ни московский октябрь, ни десять лет разницы, и думала о том, что Маргоша с ее нулевым риском была права.

Нулевого риска не существует. Это аксиома.

– Мне нужно время.

– Ты уже это говорила.

– Потому что это правда.

– Хорошо. Сколько?

Открыла рот, чтобы ответить что-нибудь разумное: неделя, месяц, до Нового года – и не успела.

Свят встал, обошел стол, наклонился и поцеловал меня, не спрашивая, не предупреждая, просто поцеловал. Тепло, без спешки, с уверенностью, которая за четырнадцать таиландских дней стала мне подозрительно знакомой.

Официант у стойки деликатно отвернулся. Свят отстранился, посмотрел на меня и сказал совершенно серьезно:

– Время вышло.

Я смотрела на него секунду.

– Ты невозможный человек.

– Знаю, – согласился и сел обратно.

За окном шел снег.

И что-то внутри меня, что держалось последние несколько недель на одном упрямстве и привычке к самозащите, тихо и окончательно сдалось.

Глава 23 Свят

Ждал Ингу у выхода из офиса ровно в шесть пятнадцать.

Не раньше и не позже, чтобы не выглядеть слишком настойчивым, но и не дать ей шанса уйти незамеченной.

Пальто, шарф, обычный вид человека, который просто встречает женщину после работы. Никаких цветов, никаких театральных жестов, она не особо их любит.

Она вышла с сумкой через плечо, с деловым выражением лица, которое я видел у нее дважды. Во время разговора с бывшим и со мной несколько дней назад.

Когда она подняла взгляд и увидела меня, в глазах мелькнуло что-то между раздражением и… облегчением? Или мне просто хотелось так думать.

– Ты здесь, – сказала без удивления.

– Здесь.

– И что теперь?

– Ужин. Тихий. Без споров, без барной стойки и без фламинго. Просто ужин.

Она смотрела на меня секунду, словно взвешивала, стоит ли это того, чтобы снова открыть дверь, которую она так старательно закрывала.

– Хорошо. Но только ужин.

Мы поехали в небольшое итальянское место недалеко от ее офиса. Все без пафоса, без белых скатертей и официантов в бабочках. Обычный ресторан, где пахнет свежим хлебом и томатным соусом, где можно говорить нормально, не перекрикивая музыку.

Сели у окна, я заказал вино, она – воду с лимоном. Сначала говорили ни о чем: о погоде, о том, как она добралась, о том, как я устроился в Москве. Потом я понял, что тянуть дальше нельзя.

– Я поговорил с отцом, – сказал прямо.

– И? – Инга подняла взгляд.

– Я вернулся в бизнес. Не так, как он хотел. Не на должность «сына Андрея Лебедева». Я взял направление по развитию новых проектов – то, что мне интересно. Он сопротивлялся, кричал, угрожал. Я сказал, что если он хочет видеть меня в компании – то только на моих условиях. Либо так, либо никак.

Инга молчала, слушала внимательно и понимала, что стоит за этими словами.

– И он согласился?

– Не сразу, но согласился. Мы подписали договоренности. Это не идеально, но это мой выбор, а не его. Я больше не бегу. Ни от него, ни от Москвы, ни от себя.

Сделал глоток вина и посмотрел на нее.

– Я прилетел не потому, что мне нечем было заняться в Таиланде. Я прилетел, потому что понял: если я не разберусь с прошлым, то никогда не смогу нормально быть с тобой.

Инга смотрела долго. Потом тихо спросила:

– А ты уверен, что хочешь быть «со мной»?

– Да.

– Мне тридцать шесть, Свят. У меня сын, который уже почти взрослый. У меня бывший муж, который иногда звонит и портит настроение. Я не туристка в сарафане. Я обычная женщина, которая боится снова ошибиться и боится стареть рядом с красивым парнем.

– Я знаю, – сказал я. – И я не прошу тебя быть туристкой. Я прошу тебя быть собой и не бояться ничего, быть со всем этим со мной.

Мы молчали. Официант принес пасту, но мы к ней не притронулись.

– Я не знаю, как это будет работать, – сказала она наконец.

– Я тоже не знаю. Но я хочу попробовать. По-настоящему.

Инга смотрела на меня, и в ее глазах было что-то новое. Не защита, а что-то теплое и чуть испуганное, как будто она впервые позволила себе поверить.

Ужин закончился поздно. Мы вышли на улицу, пошел мелкий дождь. Я поймал такси, но когда мы подъехали к ее дому, она не вышла сразу.

– Зайдешь? – спросила тихо.

Зашел.

В квартире было тихо. Влад ночевал у друга. Мы стояли в полутемной прихожей, и я вдруг понял, что боюсь сделать неправильное движение. Не потому, что она может оттолкнуть, а потому, что сейчас все было по-настоящему.

Шагнул, обнял за талию, поцеловал. Но не жадно и горячо, как в Таиланде, а медленно, осторожно, пробуя на вкус то, что мы оба так долго откладывали. Инга ответила, обхватив меня за шею, и я почувствовал, как она дрожит.

Верхняя одежда полетела на пол, мы перешли в спальню. Я медленно раздел ее, целуя плечи, ключицы, грудь. Инга была напряженной, но постепенно расслаблялась под моими руками.

Я опустился на колени, целовал живот, бедра, пока не дошел до киски. Язык медленно, нежно прошелся по ней, и Инга тихо застонала, запустив пальцы мне в волосы.

– Свят… – выдохнула она.

– Расслабься.

Она отпустила себя, а я вылизывал ее, сам дурея от того, что происходит, и понимая, как я по ней скучал. У меня никого не было после нее, я не хотел. И сейчас, когда Инга кончала на моем языке, я был готов взорваться сам.

– Свят… а-а-а… я… я уже… да-а-а…

Продлил ее оргазм, продолжая вылизывать, удерживая за бедра. А потом поднялся, разделся, меня всего трясло от возбуждения. Лег между ног Инги, вошел в нее медленно, глубоко, глядя в глаза.

Не торопясь, не устраивая марафон. Просто мы – здесь и сейчас.

Каждое движение было наполнено тем, что мы не сказали словами. Она обнимала меня ногами, царапала спину, шептала мое имя, и когда она кончила второй раз, сжавшись вокруг меня, я почувствовал, как что-то внутри меня тоже наконец встало на место.

Сделал несколько глубоких толчков, кончил сам со стоном. Мы лежали потом, сплетенные, тяжело дыша. Я гладил ее по волосам, она водила пальцем по моей груди.

– Я боюсь, – прошептала она.

– Я тоже, – ответил честно. – Но я здесь. И никуда не уйду.

Инга повернулась и поцеловала меня – уже без страха, уже с теплотой, которую я так долго ждал.

***

Через три дня она сама позвонила.

– Хочешь познакомиться с Владом? – спросила без предисловий. – Неформально. Просто как друг из отпуска.

– Да, – сказал. – Очень хочу.

Мы встретились в субботу в небольшом кафе у парка. Влад пришел первым. Высокий, немного настороженный, но с тем же прямым взглядом, что у матери. Я пожал ему руку, сел напротив.

Разговор сначала шел тяжело. Влад задавал короткие вопросы, я отвечал честно. Потом заговорили о виндсерфинге. Я рассказал, как в первый раз упал с доски в Таиланде, как учил туристок, которые боялись воды.

Влад оживился, спросил про технику, про волны, про то, можно ли научиться за одну поездку. Мы разговорились, и каждый из нас не подавал виду, что мы уже встречались.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я просто говорил как человек, который искренне интересуется парнем. Рассказал пару историй про норвежца, который учился кайт-серфингу, про смешные падения. Влад смеялся, расслабился, даже спросил, можно ли когда-нибудь попробовать.

Инга сидела рядом и смотрела на нас. Я видел, как меняется ее лицо – от напряжения к удивлению, а потом к чему-то очень теплому.

Когда мы прощались, Влад пожал мне руку и сказал тихо, чтобы мама не слышала:

– Ты нормальный. Не облажайся.

Я кивнул, Инга проводила меня до машины. Мы стояли у капота, и она смотрела на меня так, как смотрела в Таиланде на закате.

– Спасибо, – сказала. – За Влада. Он… расслабился.

– Он классный парень.

Кивнула, потом шагнула ближе и сама, без моих инициатив, поцеловала меня.

– Я думаю, – сказала тихо. – Я серьезно думаю.

– Я подожду. Но не слишком долго, – прижал ее к себе и поцеловал в ответ.

Глава 24 Инга

Москва утонула в снегу. Белом, мокром, который сначала радует, а потом превращается в серую кашу под ногами и в душе.

До Нового года оставалось меньше двух недель, и весь город уже светился гирляндами, пах елками и мандаринами из супермаркетов. А я чувствовала себя так, будто живу в двух параллельных мирах одновременно.

Днем я была Никитина Инга Олеговна, старший экономист, отчеты, совещания, кофе из автомата и строгий узел волос. Вечером – женщина, которая тайком встречается с мужчиной младше себя на десять лет и каждый раз говорит ему «не оставайся» у двери своей квартиры.

Свят не спорил. Никогда. Просто кивал, целовал меня на прощание так, что ноги подкашивались, и уходил в свою съемную квартиру.

Я смотрела ему вслед из окна и ненавидела себя за эту осторожность. Но Влад был дома. Шестнадцать лет – возраст, когда сын уже все понимает, но еще не готов делить мать с кем-то. Я не была готова объяснять.

Сегодня вечером мы гуляли по заснеженному парку. Свят держал меня за руку в кармане своего пальто – пальцы теплые, крепкие. Снег падал крупными хлопьями, ложился ему на ресницы. Он выглядел невероятно красивым в этом московском декабре.

– Маргоша зовет нас на Новый год к себе в загородный дом, – сказала я, когда мы остановились у освещенной елки.

– Нас? – он приподнял бровь.

– Тебя. Она сказала «обязательно со Святом». Угрожала, что, если не привезу, приедет сама и вытащит тебя за шкирку.

Он улыбнулся, от этой улыбки у меня до сих пор замирало все внутри.

– Я поеду. Если ты хочешь.

– Я… думаю. Там будут ее друзья, муж, дети. Все свои. А мы… кто мы?

Свят остановился, повернул меня к себе и посмотрел прямо в глаза.

– Мы – это мы, Инга. Не туристка и инструктор. Не «курортный роман». Мы. И я хочу быть с тобой на Новый год. Не прячась.

Я кивнула, но ничего не ответила. Страх все еще сидел где-то глубоко, как заноза.

***

На следующий день в офисе я закрылась в кабинете и позвонила Маргоше.

– Ну что, едешь? – сразу спросила она вместо «алло».

– Думаю. Свят тоже.

– О боже, наконец-то! Я уже места распределила. Вы будете в отдельном домике, чтобы никто не мешал молодым… – она хихикнула. – Хотя какие вы молодые, тебе уже почти сорок, тетка.

– Спасибо, подруга. Очень поддержала.

– Инга, – голос Маргоши стал серьезнее, – ты счастлива с ним?

Я посмотрела в окно на заснеженный город. Где-то там, в этой серо-белой круговерти, был Свят. И Влад. И вся моя жизнь, которую я так старательно собирала по кусочкам после развода.

– Я боюсь быть счастливой, – честно сказала я. – Потому что, когда я была, все рухнуло.

– Так не бывает дважды, – мягко ответила Маргоша. – И этот парень не Игорь. Он прилетел за тобой в Москву. Он терпит твои «не оставайся». Он смотрит на тебя так, будто ты единственная женщина на планете. Дай себе шанс, дура.

Улыбнулась. Маргоша умела называть вещи своими именами.

– Ладно. Мы приедем.

– Ура! Я уже шампанское заказала. И фейерверк. И…

В этот момент в дверь кабинета постучали. Резко, требовательно.

– Подожди секунду, – сказала я Маргоше и крикнула: – Войдите!

Дверь открылась.

В кабинет вошел мужчина. Высокий, в дорогом пальто, с тяжелым взглядом и сединой на висках. Я узнала его мгновенно, видела фото в интернете, когда после Таиланда гуглила «Лебедев Андрей». Отец Свята.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

– Инга Олеговна Никитина? – спросил он низким и властным голосом.

– Да. Чем могу помочь?

Маргоша в трубке что-то спрашивала, я быстро сказала «потом перезвоню» и положила телефон на стол.

Он не стал садиться. Стоял посреди кабинета, разглядывая меня, как рассматривают товар на рынке.

– Я Андрей Лебедев. Отец Святослава.

– Я знаю, – ответила ровнее, чем чувствовала себя внутри.

– Тогда перейдем сразу к делу. Вы умная женщина, экономист. Должны понимать, что не являетесь партией для моего сына.

Слова ударили, как пощечина. Я почувствовала, как щеки вспыхнули.

– Партией? – переспросила тихо.

– Именно. У него будущее. Семейный бизнес, который я строил тридцать лет. Вы – разведенная женщина с ребенком, на десять лет старше. С ипотекой, с багажом, я все узнавал. Это не пара. Это ошибка, которую он совершил в порыве… курортного безумия.

Я сидела за своим столом, сжимая подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Внутри все дрожало. Хотелось ответить резко, обидно, защититься. Но я вдохнула глубоко и вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то твердое.

Не злость. Уверенность.

– Знаете что, Андрей… – я назвала его по имени намеренно, без отчества. – Я действительно умная женщина. И поэтому сейчас скажу вам то, что, видимо, никто никогда не говорил, хотя с виду ваша зрелость должна говорит об уме.

Он приподнял бровь, явно не привыкший, чтобы его перебивали.

– Я не претендую на ваш семейный бизнес. Ни на одну копейку. Мне не нужны ваши заводы, яхты и место в вашем мире. Я зарабатываю сама. У меня есть сын, которого я воспитываю одна. И если ваш сын выбрал меня – это его выбор. Не ваш. Вы можете давить, угрожать, переоформлять доли – сколько угодно. Но если вы действительно хотите видеть сына в своей жизни, а не только на бумаге, то перестаньте лезть в его отношения. Потому что чем сильнее вы будете давить, тем дальше он от вас уйдет. Я это уже проходила. Со своим бывшим мужем.

Лебедев смотрел на меня долго. В кабинете повисла тяжелая тишина. Я видела, как в его глазах мелькнуло удивление. Потом – что-то похожее на уважение.

– Вы смелая, – сказал наконец. – И умная. Это я признаю. Но я все равно считаю, что вы не пара моему сыну, – он сделал шаг назад к двери.

– Это не вам решать, – ответила твердо. – Это решать ему. И мне.

Лебедев кивнул, будто поставил галочку в каком-то своем внутреннем списке, и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я осталась, быстро встала, руки дрожали, колени тоже, сердце колотилось. Снова опустилась в кресло и закрыла лицо ладонями.

Победа.

Не над ним. Над собой.

Я не проглотила, не стушевалась. Не стала оправдываться и прятаться. Я сказала то, что думала, и сказала это как женщина, которая наконец-то знает себе цену.

Слезы облегчения навернулись на глаза. Я плакала почти беззвучно и улыбалась сквозь слезы. Потому что в этот момент я почувствовала: я вернулась.

Не та Инга, которая пряталась в закрытом купальнике и боялась смотреть на красивого инструктора. А та, которая способна стоять за себя и за свое счастье.

Телефон завибрировал. Маргоша. Я вытерла лицо и ответила.

– Все в порядке? – сразу спросила она. – Ты как-то резко бросила трубку.

– Все отлично, – улыбнулась, хотя она не видела. – Мы едем к тебе на Новый год. Со Святом.

– Ура! А что случилось? Голос какой-то… победный.

– Потом расскажу. Это моя победа. Личная.

Посмотрела в окно, снег продолжал падать. Москва была белой, чистой, готовой к новому году. А я была готова к новой жизни.

Глава 25 Свят / Инга

Свят

Весна пришла рано и нагло.

Уже в середине апреля Москва утопала в солнечном свете, а на деревьях появились первые робкие листочки. Я официально жил у Инги уже почти два месяца, с вещами в шкафу и зубной щеткой в ванной.

Влад сначала косился, но потом привык. Теперь по утрам мы вдвоем варили кофе, пока Инга собиралась на работу, и иногда даже играли в PlayStation до ночи.

Сегодня мы ехали к ее родителям, это было первое официальное знакомство.

– Ты нервничаешь? – спросила Инга, когда мы свернули с трассы.

– Как перед прыжком с парашютом, которого никогда не делал, – честно ответил.

Она засмеялась и сжала мою руку.

– Мама уже три раза спрашивала, когда ты сделаешь предложение. Папа молчит, но я знаю – оценивает. А Влад сказал: «Если он пройдет тест на шашлык, то все нормально».

Влад с заднего сиденья фыркнул:

– Я сказал «если не облажается». Разница есть.

Я улыбнулся, этот парень стал мне по-настоящему родным. Мы уже дважды ездили на картинг, и он учил меня современным мемам, а я его – правильной стойке на виндсерфинге.

Дом родителей Инги стоял в тихом поселке, большой, теплый, с садом, где уже цвели первые тюльпаны. Когда мы вышли из машины, на крыльцо вышла мама Инги – Светлана Олеговна. Она сразу обняла дочь, потом внимательно посмотрела на меня.

– Значит, ты и есть тот самый инструктор, – сказала с легкой улыбкой.

– Уже бывший инструктор, – ответил. – Сейчас – менеджер по развитию в компании отца. И, надеюсь, будущий муж вашей дочери.

Олег Викторович, отец Инги, вышел следом. Крепкий мужчина с военной выправкой. Мы пожали руки. Взгляд у него был тяжелый, но честный.

– Проходите. Шашлык уже почти готов.

Обед прошел неожиданно легко. Влад болтал с дедом про компьютеры, Светлана Олеговна расспрашивала меня про Таиланд, а я старался не ляпнуть ничего лишнего. Только когда мы остались с Олегом Викторовичем наедине у мангала, он сказал тихо:

– Она много пережила. Если ты ее обидишь – я тебя найду.

– Я понял, – кивнул. – Обижать не собираюсь. Я ее люблю.

– Хорошо, тогда жарь шашлык, – он долго смотрел на меня, потом хлопнул по плечу.

Инга

Я наблюдала за ними из окна кухни и не могла поверить, что это происходит на самом деле. Свят в фартуке моего отца стоял у мангала, Влад показывал ему, как правильно переворачивать мясо, а мама рядом улыбалась так, как давно не улыбалась.

Все изменилось. Я уже не пряталась. Свят жил у нас, его вещи висели в шкафу, его кроссовки стояли в прихожей. По вечерам мы иногда спорили, кому мыть посуду, а по утрам он варил мне кофе и целовал в макушку перед работой. Простая, теплая, настоящая жизнь.

После обеда мы пошли прогуляться по саду. Весеннее солнце грело по-настоящему. Свят взял меня за руку.

– Пойдем чуть дальше? – спросил.

Мы отошли к старой яблоне, где еще в детстве я любила прятаться. Свят вдруг остановился, достал из кармана небольшую коробку и… опустился на одно колено прямо на весеннюю траву.

Внутри лежал маленький розовый надувной фламинго, точно такой же, как тот, что когда-то столкнул меня в бассейн. Только миниатюрный.

– Инга, – начал он, голос его чуть дрогнул. – Почти три года назад я думал, что прячусь от жизни в Таиланде. А потом ты упала в бассейн вместе с этим вот… – он показал на фламинго, – и все изменилось. Ты научила меня быть взрослым. Любить по-настоящему. Не бояться будущего. Я хочу быть рядом каждый день. С тобой, с Владом, с твоими родителями, с твоими списками причин и с твоей невероятной силой. Выходи за меня замуж.

Я посмотрела внимательно и увидела: внутри круга сияло кольцо. Изящное, с небольшим бриллиантом, который поймал весеннее солнце.

Я стояла и плакала. Щеки стали мокрыми, а я смеялась сквозь слезы.

– Ты невозможный… С фламинго… опять…

– Самый лучший фламинго в твоей жизни, – улыбнулся Свят.

– Да, – выдохнула я. – Да, я выйду за тебя.

Он встал, надел мне кольцо на палец и поцеловал. Горячо и крепко, так, что у меня закружилась голова.

Влад вышел на крыльцо и просто поднял большой палец вверх. Мама вытирала глаза, папа стоял с довольным видом.

Свят

Я обнимал Ингу и думал: никто не знал. Никто не мог предположить, что обычный отпуск, обычный надувной фламинго и женщина в закрытом черном купальнике перевернут всю мою жизнь.

Я бросил Таиланд, вернулся в Москву, помирился с отцом (на своих условиях), начал работать и нашел дом и семью.

– Я люблю тебя, – прошептал в волосы.

– И я тебя, – ответила Инга. – Даже когда ты становишься невыносимым.

Мы рассмеялись, Влад подошел и обнял нас обоих, вышло неловко, по-подростковому, но искренне.

– Только без сюсюканья, ладно? – буркнул он.

– Обещаем, – одновременно сказали мы.

Вечером, когда все разошлись спать, мы с Ингой сидели на террасе. Она крутила кольцо на пальце и улыбалась.

– Представляешь, – сказала тихо, – я летела в Таиланд с аудиолекциями про «перерождение» и думала, что жизнь кончена. А нашла тебя. И новую себя.

– А я думал, что просто соблазню очередную туристку, – усмехнулся я. – А в итоге влюбился в самую сложную, самую сильную и самую красивую женщину на свете. И теперь буду терпеть ее характер всю жизнь.

– Терпеть? – она приподняла бровь.

– Наслаждаться, – поправился я и поцеловал ее. – Каждую минуту.

Весенний ветерок шевелил листья. Где-то вдалеке лаяла собака. А мы сидели, обнявшись, и знали: это не конец истории. Это только ее начало.

Инга

Я смотрела на кольцо и думала: как странно устроена жизнь. Еще полгода назад я боялась даже подумать о новом мужчине. А сейчас рядом со мной сидит человек, который сделал меня счастливой.

По-настоящему. Без условий и без страха.

Свят поцеловал меня в висок:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Готова к новой главе, будущая жена?

– Готова, – улыбнулась я. – Только без фламинго на свадьбе!

– Обещать не могу, – рассмеялся Свят.

И мы оба знали – с фламинго или без, но это будет самая лучшая история в нашей жизни.

Конец