В плену страсти зверолюдей или Рабыня страсти смотреть онлайн

1. Глава.

Я резко распахнула глаза, словно вынырнула из тёмной, ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в висках. Последнее, что я помню... пустота. Скользкий край, сорвавшаяся нога, и стремительный полёт вниз. А потом — удар. Хруст. И темнота.

Я зажмурилась, ожидая почувствовать боль, но вместо этого ощутила лишь мягкость под собой. Пальцы наткнулись на грубое, но тёплое одеяло. Запах... дерево, дым и что-то ещё, незнакомое, терпкое, будто пряности. Я открыла глаза.

Надо мной нависали тёмные, тяжёлые балки потолка. Я лежала в кровати. В какой-то странной, деревянной комнате. Это точно не моя квартира. И не больница.

Я приподнялась на локтях, и одеяло соскользнуло вниз. Я посмотрела на свои руки. Молодые. Гладкая кожа без единой морщинки, без этих противных пигментных пятен, которые я начала замечать после сорока. Я поднесла ладонь к лицу, коснулась щеки. Упругая. Чужая.

Паника ледяной волной подступила к горлу. Я умерла. Я точно помню, как умерла. Мне было сорок. Я пробила висок, упав в этот проклятый колодец во дворе старой дачи. А теперь... что это? Я в чужом теле. В теле двадцатилетней девушки.

Я медленно повернула голову в сторону. И замерла.

Рядом, на другой половине кровати, лежал мужчина.

Нет. Не мужчина. Существо.

У него были длинные, густые волосы цвета свежевыпавшего снега, разметавшиеся по подушке. Черты лица — точеные, словно вырезанные из мрамора, но с какой-то хищной, дикой красотой. Он смотрел на меня.

Его глаза... Светло-голубые, как весенний лёд, но бездонные и чистые. А зрачок... вертикальный. Как у змеи. Или дракона. В них застыла напряжённая, изучающая внимательность.

Я перевела взгляд ниже. Вместо ног под одеялом угадывались массивные складки. А сбоку, из-под края ткани, выглядывал кончик длинного, покрытого белой, идеально гладкой чешуёй хвоста. На голове, среди белых прядей, возвышались рога острые, торчащие вверх.

Я вскочила на кровати, отшатнувшись к стене. Сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Во рту пересохло. Я не могла вымолвить ни слова.

Существо медленно, без резких движений, село. Одеяло упало, открывая широкую, мускулистую грудь, испещрённую тонкими, едва заметными шрамами. На его левом плече я заметила тёмный, сложный узор, похожий на татуировку. Он смотрел на меня, и в его взгляде промелькнула тень беспокойства.

— Мира, — произнёс он.

Его голос был низким, глубоким, с вибрацией, которая, казалось, проникала под кожу, в самую суть, заставляя всё внутри сжиматься. Мягкий утробный баритон. Он знал моё имя. Но откуда?

— Ты в порядке? — спросил он, чуть наклонив голову. — Ты потеряла сознание.

Я сглотнула, пытаясь справиться с дрожью. Мой голос был хриплым, чужим.

— Извините... Где я? И... кто вы?

Он нахмурился. Тонкая морщинка пролегла между идеальных бровей. Он подался вперёд, и я инстинктивно вжалась в стену. Его ноздри слегка раздулись, будто он принюхивался.

— Ты не помнишь меня? — спросил он тише, и в этом шёпоте было столько сдержанной силы, что мне стало страшно. — Совсем ничего?

Я отрицательно покачала головой, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он медленно выдохнул, и его плечи чуть расслабились. Взгляд стал мягче, но в глубине всё ещё тлела эта хищная, собственническая искра.

— Ты сильно ударилась головой, — сказал он, и в его голосе послышалась горечь. — Я так и знал. Лекарь говорил, что возможна потеря памяти.

Он помолчал, глядя на меня так, словно пытался прочесть мои мысли. Затем произнёс, чеканя каждое слово:

— Ты — Мира. Моя жена. А я — твой муж.

В комнате повисла тишина. Я смотрела в его бездонные, вертикальные глаза и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Жена. Его жена. В этом теле. В этом мире, где, судя по всему, живут такие вот... зверолюди.

Я открыла рот, чтобы сказать, что это ошибка, что я не она, что я вообще не отсюда. Но слова застряли в горле. Потому что где-то в глубине сознания, в этом новом, чужом теле, отозвалась слабая, но отчётливая искра узнавания. Имя. Мира. Оно действительно было моим. И в этом мире оно тоже было моим.

Я посмотрела на свои тонкие, изящные пальцы, на длинную прядь пшеничных волос, упавшую на плечо. А потом снова подняла глаза на мужчину с белым хвостом и рогами, который назвал меня своей женой.

— Я... — прошептала я, и голос сорвался. — Я ничего не помню.

Он медленно кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то тёмное, собственническое. Он протянул руку — сильную, с длинными пальцами, заканчивающимися острыми, как у хищной птицы, когтями, — и коснулся моей щеки. Его кожа была прохладной.

— Ничего, — сказал он мягко, и от этой мягкости у меня по спине пробежал холодок. — Я помогу тебе вспомнить. Всё. Шаг за шагом. Главное, что ты жива, моя Мира.

Я смотрела в его вертикальные зрачки и понимала, что моя прошлая жизнь, жизнь сорокалетней женщины, упавшей в колодец, осталась где-то там, за гранью.

Я застыла, чувствуя, как его прохладные пальцы касаются моей щеки. Но там, где кожа встречалась с кожей, мгновенно вспыхивал жар — обжигающий, растекающийся по всему телу, словно искра упала в сухую траву. Это странное, растекающееся тепло, от которого низ живота стянуло сладкой судорогой.

Он заметил. Конечно, заметил. Его вертикальный зрачок сузился, ноздри раздулись, втягивая воздух.

— Меня зовут Мун, — сказал он, и его голос был как бархат, которым проводят по обнажённым нервам. — Я наг. И твой муж. Самый сильный среди зверолюдей. Пятый ранг.

Его слова лились в меня, как тёплый мёд, и я слушала, боясь пошевелиться. Мир, где женщин мало. Где одна девушка может иметь несколько мужей. Где зверолюди носят татуировки рангов, и пятый — высший. Он рассказывал спокойно, размеренно, но я чувствовала, что каждое слово он произносит, наблюдая за мной. За каждым моим вдохом, за каждым движением зрачков.

— А мы с тобой давно женаты? — вырвалось у меня, и голос прозвучал слишком тонко, слишком испуганно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мун улыбнулся. Хищно. Медленно. Уголки губ поползли вверх, обнажая ровные белые зубы, и на мгновение мне показалось, что в комнате стало темнее.

— Мы не успели завершить консумацию, — сказал он, и от этих слов низ живота стянуло горячей волной. — Ты слишком меня боялась.

Он подался вперёд. Я не заметила, как оказалась сидящей на кровати, прижатой к стене, а он — совсем рядом. Его хвост, длинный, гибкий, покрытый гладкой белой чешуёй, скользнул по одеялу. Я замерла, когда почувствовала его прикосновение — прохладное, скользящее — на внутренней стороне бедра. Он раздвинул мне ноги, медленно, уверенно, словно имел на это право. И кончик хвоста скользнул выше, коснулся ткани трусиков.

Я ахнула, вцепившись пальцами в одеяло. Ткань была влажной. Я чувствовала это сама — предательская, горячая влага, которая не имела ничего общего с моим ужасом. Или имела? Его голос продолжал литься, рассказывая о мире, о рангах, о законах, но каждое слово падало прямо в центр моего естества, отзываясь тягучей, тёмной пульсацией.

Когда он замолчал, я поняла, что не могу вспомнить ни одного слова из того, что он сказал после того, как его хвост коснулся меня.

Мун медленно поднял хвост. На самом кончике, на гладкой чешуе, блестела капелька. Моя. Он посмотрел на неё. Потом на меня.

Его глаза — эти бездонные, вертикальные, хищные глаза — впились в моё лицо. В них не было ни капли сомнения. Только голод. И вопрос.

— А теперь скажи мне, Мира, — произнёс он тихо, и его утробный баритон, казалось, вибрировал прямо в моей груди, — кто ты?

Я открыла рот. Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовала, как жар от его прикосновения всё ещё пульсирует между ног, как влага стыдливо липнет к белью. Я должна была сказать правду. Я сорокалетняя женщина, упавшая в колодец. Я не его жена. Я не эта Мира.

Но я посмотрела в его глаза — чистые, бездонные, с вертикальным зрачком, — и поняла, что он уже знает. Он чувствует. Он видит меня насквозь. Запах, говорил он. Мой запах изменился. Стал сладким.

— Я... — прошептала я, и голос сорвался. — Я не знаю.

Мун медленно наклонил голову. Его хвост снова шевельнулся, скользнул по моей ноге, дразняще, невесомо. Он ждал. Он никуда не торопился.

— Не знаешь? — переспросил он, и в его голосе промелькнула опасная, бархатная насмешка. — Твоё тело знает. Твой запах знает. Оно пахнет так, как не пахло никогда раньше. Сладко. Голодно. — Он чуть подался вперёд, и я почувствовала его дыхание на своей шее. — Ты боялась меня. А сейчас... — Он вдохнул, и я ощутила, как его прохладные губы почти касаются моей кожи. — Сейчас ты хочешь.

Я зажмурилась. По телу прошла дрожь — не от страха. От чего-то другого. Тёмного, горячего, что поднималось из глубины этого чужого, молодого тела и захлёстывало меня.

— Кто ты, Мира? — повторил он шёпотом, и кончик его хвоста снова скользнул по влажной ткани.

Я открыла глаза. Встретила его взгляд. Вертикальный зрачок сузился, как у змеи перед броском.

И я поняла, что не могу солгать. Не потому, что боюсь. А потому, что где-то там, в этом новом теле, в этой новой жизни, я уже не была той женщиной, что упала в колодец.

— Я... — выдохнула я, и мои губы сами сложились в слова. — Я твоя жена.

Я сглотнула. Мои трусики всё ещё были влажными. Тело горело. А сердце колотилось где-то в горле.

2. Глава.

Я смотрела на него, и что-то внутри меня переворачивалось. Медленно, тягуче, как патока. Это не было страхом. Это было... узнавание. Словно я всегда знала, что этот мир существует. Просто забыла.

— Расскажи мне, — повторила я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Что это за мир? Вы зверолюди. Как вы живёте? Почему женщин мало?

Мун откинулся на подушку, и его белый хвост лениво скользнул по одеялу, устраиваясь между нами. Он смотрел на меня с той самой хищной, изучающей внимательностью, но теперь в ней было что-то ещё. Удовольствие. Он наслаждался тем, что я спрашиваю.

— Этот мир называется Аэрис, — начал он, и его утробный баритон заполнил комнату, как вода заполняет сосуд. — Мы не просто зверолюди. Мы — наги, лисы, волки, медведи. Есть и другие. Но нас, самцов, рождается в десять раз больше, чем самок. Поэтому каждая женщина — сокровище. Каждая имеет право выбрать одного, двух, трёх мужей. Столько, сколько пожелает.

Он помолчал, и его вертикальный зрачок сузился.

— Ты выбрала двух. Меня. И Рики.

— Рики? — переспросила я, и имя отозвалось где-то в глубине груди теплом.

Мун утробно засмеялся. Низко, вибрирующе. Этот звук прошёл через меня, как горячая волна.

— Ты другая душа, — сказал он, и это не было вопросом. — Теперь я понимаю точно. Твоя Мира... она боялась нас. Все самки нас боятся. Мы с Рики — пятый и четвёртый ранг. Самые сильные в этой долине. Наши татуировки...

Он коснулся пальцем своего плеча, где тёмный узор вился по коже.

— ...означают не только силу. Они означают, что мы не знаем поражений. Что мы — хищники до мозга костей. Самки чувствуют это. Они дрожат рядом с нами. А ты...

Он подался вперёд, и его прохладные пальцы снова коснулись моей щеки. Я не отшатнулась. Я подалась навстречу.

— Ты залюбовалась мной, — сказал он тихо, и в его голосе была неприкрытая, тёмная радость. — Ты сказала, что я красивый. Ты посмотрела на мой хвост и не отпрянула. Ты пахнешь... сладко.

Я сглотнула. Щёки горели. Между ног всё ещё пульсировало влажное, горячее тепло.

— А где Рики? — спросила я, и сама удивилась, как ровно прозвучал голос.

Словно услышав своё имя, дверь распахнулась.

Она ударилась о стену с глухим стуком. В комнату ворвался воздух — холодный, свежий, с запахом леса и дыма. А вслед за ним — он.

Я замерла.

Он был высокий. Широкоплечий. Мускулистый, с рельефом, который не скрывала даже бедренная повязка из грубой шерсти. Длинные рыжие волосы падали на плечи, спутанные, будто он только что бежал. На голове — рыжие мохнатые уши, лисьи, чуткие, которые тут же повернулись в мою сторону. Глаза — зелёные, как молодая листва, с вертикальным зрачком. И этот зрачок расширился, когда он посмотрел на меня.

Красивый. Другой. Дикий. Он был как огонь, тогда как Мун — как лёд.

Рики медленно подошёл ближе. Каждый шаг — пружинистый, мягкий, как у хищника перед прыжком. Он остановился у кровати, нависнув надо мной. Я видела, как его ноздри раздуваются, втягивая мой запах. Как его уши дёргаются, ловя мой пульс. Как зрачок расширяется, заполняя почти всю радужку.

— И правда другая душа, — произнёс он, и голос был выше, чем у Муна, но с той же вибрацией, с тем же голодом. — Она нас не боится.

Он опустился на колени у кровати. Теперь его лицо было на одном уровне с моим. Я видела каждую рыжую ресницу, каждую веснушку на его смуглой коже. Видела, как его губы медленно растягиваются в улыбке — острой, хищной, но какой-то... радостной.

— Мира, — сказал он, и моё имя в его устах прозвучало как рычание. — Ты пахнешь иначе. Сладко. Голодно. — Он вдохнул, и его зрачок сузился. — Ты не боишься. Ты... хочешь.

Мун за моей спиной тихо засмеялся.

— Я же говорил, — сказал он. — Она выбрала нас не случайно.

Я смотрела на Рики — на его лисьи уши, на зелёные глаза с вертикальным зрачком, на широкие плечи и сильные руки, которыми он опирался о край кровати. Я чувствовала, как между ног снова становится горячо и влажно. Как соски твердеют под тонкой тканью рубашки. Как дыхание становится частым.

— Я ничего не помню, — сказала я, и это прозвучало почти как извинение. — Я... я не знаю, что было раньше.

Рики наклонил голову. Его ухо дёрнулось.

— Значит, начнём заново, — сказал он, и в его голосе была нежность. Настоящая. Не притворная. — Ты — наша. Мы — твои. И мы никому тебя не отдадим.

Он протянул руку — широкую ладонь с грубыми мозолями и острыми когтями — и коснулся моего колена. Через одеяло. Но я почувствовала это так, будто он коснулся обнажённой кожи. Жар хлынул вверх по бедру, к самому центру.

Я закусила губу.

Мун сзади положил ладонь мне на плечо. Прохладную. Успокаивающую.

— Не торопись, — сказал он тихо. — Ты ещё слаба. Голова. Но...

Он замолчал. Его хвост снова скользнул по моей ноге, лениво, дразняще.

Я застонала, и этот звук прозвучал в тишине комнаты так откровенно, так неприлично, что я сама себя не узнала.

— У меня ничего не болит, — выдохнула я, глядя в зелёные глаза Рики, потом оборачиваясь через плечо на Муна. — Совсем.

Они переглянулись. Один короткий, быстрый взгляд. И в этом взгляде было столько всего — голод, удовлетворение, предвкушение. А потом они заговорили одновременно, их голоса слились в один низкий, вибрирующий поток:

— Значит, начнём консумацию.

У меня перехватило дыхание.

Хвост Муна, гладкий и прохладный, скользнул по моему бедру. Я почувствовала, как чешуйки цепляются за край моих трусиков — тех самых, что были насквозь мокрыми, липкими от моего собственного сока. Он потянул. Медленно. Дразняще. Ткань натянулась, врезаясь в кожу, и я ахнула. Ещё мгновение — и она лопнула, разорванная, упала на одеяло.

А потом Рики впился в мои губы.

Это был не поцелуй. Это было вторжение. Его язык, горячий, влажный, скользнул в мой рот, заполняя его собой, пробуя, исследуя, требуя. Он целовал жадно, глубоко, как будто хотел выпить меня до дна. Я застонала ему в рот — беспомощно, отчаянно, — и он ответил на этот стон рычанием. Его уши дёрнулись, прижались, а руки сжали мои плечи, удерживая на месте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А Мун... Мун был сзади. Его прохладные пальцы, те самые, с острыми когтями, скользнули по моему животу. Вниз. Медленно. Я чувствовала каждую фалангу, каждое прикосновение к разгорячённой коже. Его дыхание обжигало шею, а хвост, освободившись от остатков трусиков, обвился вокруг моего бедра, удерживая ноги раздвинутыми.

А потом его пальцы коснулись клитора.

Я дёрнулась, как от удара током. Разряд — яркий, белый, ослепительный — пронёсся по всему телу, от кончиков пальцев ног до корней волос. Я выгнулась, вжимаясь спиной в грудь Муна, и застонала в рот Рики. Громко. Бесстыдно.

— Пожалуйста, — выдохнула я, отрываясь от губ Рики, и голос сорвался, превратившись в шёпот. — Пожалуйста...

Я не знала, о чём прошу. Не знала, чего хочу. Знала только, что тело горит, что между ног пульсирует влажное, горячее, и что пальцы Муна — там, кружат, нажимают, скользят в моей влаге. Я не могла сказать «остановитесь». Не могла сказать «хватит». И не хотела.

Мун засмеялся. Утробно, глубоко, и этот смех вибрацией прошёл через мою спину, через грудь, отдался где-то в самом низу живота.

— Наша девочка так сильно нас хочет, — сказал он, и в голосе было столько удовлетворения, столько тёмной, собственнической гордости, что я покраснела. — Смотри, Рики. Она течёт. Для нас.

Рики отстранился. Его зелёные глаза, с расширенными почти до предела зрачками, впились в моё лицо. Губы блестели от нашей слюны. Уши стояли торчком.

— Да, — выдохнул он. — Течёт. И пахнет... — Он вдохнул, и его ноздри затрепетали. — Боги, как она пахнет.

Он опустился ниже. Его язык, горячий и шершавый, как у кошки, коснулся моего соска через тонкую ткань рубашки. Я вскрикнула, выгибаясь. Ткань мгновенно стала влажной от его слюны, облепила грудь, и он зарычал, втягивая сосок в рот. Одновременно пальцы Муна скользнули внутрь.

Один. Потом два. Я ахнула, чувствуя, как меня растягивает, заполняет. Его пальцы были длинными, прохладными, и они двигались внутри медленно, размеренно, находя какие-то точки, от которых у меня искры летели из глаз.

— Хорошая девочка, — шептал Мун мне в ухо, и его хвост сжимал моё бедро, не давая сдвинуться. — Такая узкая. Такая мокрая. Ты будешь нашей. Всё равно будешь.

Я металась между ними. Рот Рики на моей груди. Пальцы Муна внутри. Разряды тока, один за другим, всё быстрее, всё ярче. Я чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, горячее, как волна, и я не знала, смогу ли это выдержать.

— Я... — выдохнула я, — я не...

— Сможешь, — оборвал меня Мун. — Сможешь. Мы будем брать тебя медленно. Долго. Пока ты не забудешь, как тебя звали до нас.

Рики оторвался от груди. Его уши дёрнулись, уловив мой сбитый пульс.

— Смотри на меня, — потребовал он, и я подчинилась. — Смотри. Запоминай. Ты наша.

Я смотрела в его зелёные глаза, чувствовала пальцы Муна внутри, хвост на бедре, и понимала, что тону. В этом мире, в этих двух мужчинах, в этом чужом теле, которое горело и требовало.

И где-то в глубине, за всем этим, я знала — я больше не та женщина, что упала в колодец. Она осталась там, в темноте. А здесь была Мира. Их Мира. И я хотела этого.

3. Глава.

Мун перевернул меня одним движением. Хвост, обвивший бедро, потянул, и я оказалась на четвереньках, лицом к Рики, спиной к белоснежному нагу. Одеяло сползло. Рубашка — та тонкая, влажная от слюны и пота ткань — исчезла. Рики стянул её через голову, и я даже не заметила, как осталась абсолютно голая.

Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. Соски затвердели, сжались. Я задрожала.

А Мун не останавливался. Его пальцы — теперь три — всё ещё были внутри, растягивая меня, двигаясь медленно, ритмично. Я чувствовала каждое движение, каждую фалангу, которые едва касались нежных стенок. Мокро. Горячо. Я горела.

И тут я увидела хвост Рики.

Он свисал позади него, пушистый, длинный, рыжий, как осенняя листва. Кончик подрагивал. Я смотрела на этот пушистый, живой хвост и чувствовала, как во мне поднимается странное, почти детское желание — потрогать. Погладить. Зарыться пальцами в этот мех.

Я протянула руку.

Едва мои пальцы коснулись мягкой шерсти, как Рики замер. Я услышала, как он сглотнул — громко, отчётливо, — и этот звук прозвучал в тишине комнаты как удар. Я подняла глаза.

Первое, что я увидела — под бедренной повязкой из грубой шерсти поднимался член. Огромный. Налитой. Каменный. Он упирался в ткань, приподнимая её, и я видела, как повязка натягивается.

Я подняла глаза ещё выше.

Чёрные зрачки Рики почти полностью затопили зелёную радужку. Белка почти не осталось. Глаза были как два чёрных омута, бездонных, голодных. Ноздри раздувались, крылья носа трепетали. Уши прижались к голове, потом дёрнулись вверх, потом снова прижались. Он сдерживался. Всем телом. Я видела, как напряжены его плечи, как вздулись жилы на шее.

— Милая, — выдохнул он, и голос сорвался в рычание, — хвост у нас очень чувствительный.

Я не убрала руку. Наоборот — погладила. Медленно, от основания до кончика, пропуская пушистую шерсть сквозь пальцы. Рики застонал — низко, утробно, — и его бёдра дёрнулись вперёд, сами собой.

А потом он снял повязку.

Я смотрела. Не могла отвести глаз. Член Рики стоял колом — толстый, длинный, с блестящей головкой, из которой уже сочилась прозрачная капелька.

Я подалась вперёд. Обхватила его рукой — горячий, пульсирующий, — и приникла губами к головке. Лизнула. Попробовала. Солёный. Терпкий. Я взяла его в рот и начала сосать, медленно, неуверенно, но когда услышала утробный стон Рики — глубокий, вибрирующий, — поняла, что делаю всё правильно.

— Боги, — выдохнул он. — Мира...

А потом Мун приставил головку своего члена к моей дырочке.

Я замерла. Чувствовала, как там, позади, он прижимается ко мне, как его прохладная кожа касается моей спины, как хвост обвивает моё бедро, удерживая на месте. Головка — тупая, горячая, огромная — упиралась во вход. Я сжалась. Инстинктивно. И застонала — прямо в член Рики, который всё ещё был у меня во рту.

Мун замер. Сдержался. Я чувствовала, как напряглось его тело, как дрожат мышцы под гладкой кожей.

— Сладкая, не спеши, — сказал он тихо, и в голосе была боль. Настоящая. — Я не хочу сделать тебе больно.

Но я не хотела ждать. Я подалась назад, насаживаясь на него. Медленно. Головка вошла — растягивая, заполняя, — и меня пронзил разряд тока. Яркий. Белый. От кончиков пальцев до корней волос. Я закричала — в член Рики, — и он зарычал в ответ, и его руки легли мне на голову, удерживая.

Мун вошёл глубже. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Я чувствовала каждый. Как меня растягивает. Как заполняет. Как пульсирует внутри. Это было... приятно. Так приятно, что слёзы выступили на глазах.

— Ещё, — выдохнула я, отрываясь от Рики на секунду. — Пожалуйста. Ещё.

Мун засмеялся. Утробно. Глубоко.

— Жадная, — сказал он, но вошёл до конца. До основания. Я почувствовала его бёдра, прижатые к моим ягодицам, его хвост, сжимающий бедро, его грудь на моей спине. — Наша жадная девочка.

А Рики уже начал двигаться. Его руки на моей голове направляли, задавали ритм. Он толкался в мой рот — глубоко, до самого горла, — и я задыхалась, но не отстранялась. Наоборот. Брала глубже. Сосала сильнее. Стонала — и эти стоны вибрацией отдавались в его члене.

Мун начал двигаться. Медленно. Ритмично. Каждый толчок — глубокий, полный, — и каждый раз его бёдра шлёпали по моим ягодицам с влажным, отчётливым звуком. Я чувствовала, как внутри меня всё сжимается, как поднимается та самая волна, огромная, горячая, неминуемая.

Я стонала в член Рики. Он трахал мой рот. Мун трахал мою киску. Два мужа. Два хищника. И я — между ними.

— Смотри, — выдохнул Мун, и его голос был хриплым, сдавленным. — Смотри, Рики. Она наша. Навсегда.

Рики посмотрел вниз. Его чёрные глаза встретились с моими. Он улыбнулся — хищно, нежно, — и толкнулся ещё глубже.

— Навсегда, — согласился он.

Я застонала. Волна поднималась. Всё выше. Всё ярче. И я знала — ещё немного. Ещё чуть-чуть. И я утону.

Мун кончил.

Я почувствовала это всем телом — горячую, пульсирующую волну внутри, которая заполнила меня до краёв. Он застонал — низко, утробно, — и его хвост сжал моё бедро так сильно, что на коже остались следы чешуек. Его бёдра прижались к моим ягодицам, вжимаясь, вдавливаясь, отдавая всё, что у него было.

А потом я увидела браслет.

На моей левой руке, чуть выше запястья, появился тонкий ободок. Белый. Гладкий. Светящийся изнутри мягким, серебристым светом. Я смотрела на него, тяжело дыша, всё ещё чувствуя, как член Муна пульсирует внутри меня, и не могла понять — откуда он взялся.

— Это наша связь, — сказал Мун, и его голос был хриплым, но довольным. — Теперь брак закреплён. И его не отменить.

Я сглотнула. Браслет на руке был тёплым. Живым. Я чувствовала его — не как украшение, а как часть себя. Как будто между мной и Муном протянулась невидимая нить, натянутая, звенящая.

Он вышел — медленно, и я застонала от потери, от пустоты. Но не успела я перевести дыхание, как Мун перевернул меня. Быстро. Уверенно. Теперь я стояла на четвереньках, но лицом к нему. Спиной к Рики. Моя киска — всё ещё влажная, всё ещё пульсирующая, — была раскрыта, выставлена на обозрение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я чувствовала, как воздух касается меня там. Прохладный. Дразнящий. Я задрожала.

Мун посмотрел на Рики. Через моё плечо. Его вертикальный зрачок сузился, в уголках губ играла улыбка.

— Ты должен попробовать, какая она сладкая, — сказал он. — Закрепи консумацию, Рики.

Я услышала, как Рики сглотнул. Как его хвост — пушистый, рыжий — дёрнулся. Как он шагнул ближе. Я чувствовала его тепло за спиной. Его запах — дым, лес, что-то дикое. И когда его рука легла мне на бедро, я вздрогнула.

А потом он вошёл.

Нежно. Медленно. Головка скользнула по мокрым складкам, нашла вход и толкнулась. Я ахнула. Он был другой — толще, горячее, с иным ритмом. Он заполнил меня так, как Мун не заполнял. Растянул. Наполнил.

— Ещё, — выдохнула я, и голос сорвался в стон. — Пожалуйста. Ещё.

Они оба засмеялись. Гортанно. Утробно. Два голоса, слившиеся в один — низкий, вибрирующий, собственнический.

— Жадная, — сказал Мун, глядя мне в глаза. — Наша жадная девочка.

Рики начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — до основания. Я чувствовала, как его бёдра шлёпают по моим ягодицам, как его хвост обвивается вокруг моей талии, удерживая, притягивая. Я смотрела в глаза Муна — эти бездонные, вертикальные, хищные, — и тонула.

— Смотри на меня, — потребовал Мун. — Не отводи взгляд. Смотри, чья ты.

Я смотрела. Не могла отвести глаз. Рики толкался глубже, быстрее, и каждый толчок отзывался во мне разрядом. Мун смотрел. Его рука легла на мою голову, пальцы запутались в пшеничных волосах, удерживая.

— Хорошая девочка, — шептал он. — Такая хорошая.

Рики зарычал. Его движения стали резче. Глубже. Я чувствовала, как внутри поднимается вторая волна — больше первой, ярче, — и я закричала. В голос. Не сдерживаясь.

— Пожалуйста, — всхлипнула я. — Пожалуйста...

— Кончай, — приказал Мун. — Кончай для нас.

И я кончила.

Волна накрыла меня с головой. Я выгнулась, закричала, сжалась вокруг Рики так сильно, что он застонал — громко, отчаянно, — и кончил следом. Горячо. Глубоко. Я чувствовала, как он пульсирует внутри, как заполняет меня, как второй браслет — теперь на правой руке — вспыхивает белым светом.

Я рухнула на кровать. Мун подхватил меня, не дал упасть. Рики вышел — медленно, — и я застонала от потери. Но они оба были рядом. Мун сзади, поддерживая. Рики спереди, гладя по волосам.

— Хорошая, — сказал Рики, и голос был мягким. — Такая хорошая.

Я лежала между ними. Голая. Влажная. Их. С двумя браслетами на руках — белыми, светящимися, живыми. И я чувствовала, как внутри меня что-то затихает. Тёмное. Голодное. Удовлетворённое.

— Теперь ты наша, — сказал Мун тихо. — Окончательно.

Я закрыла глаза. Улыбнулась.

4.Глава.

Я уснула мгновенно. Словно провалилась в тёплую, тёмную яму без снов. Тело гудело от усталости, между ног всё ещё пульсировало влажное тепло, а на запястьях мягко светились два белых браслета. Я чувствовала их даже сквозь сон — тёплые, живые, как вторая кожа.

А проснулась от запаха.

Вкусного. Тёплого. Сытного. Пахло мясом, травами, чем-то печёным. Желудок мгновенно отозвался голодным урчанием, и я поняла, что не ела... сколько? Я не помнила. Тело этого мира требовало пищи.

А ещё меня гладили по голове.

Медленно. Нежно. Пальцы скользили по волосам, распутывая пряди, касаясь кожи головы. Я открыла глаза.

Рики.

Он сидел на краю кровати, наклонившись надо мной. Рыжие волосы падали на плечи — прямые, густые, блестящие. Скулы резкие, точеные. Уши — эти пушистые, лисьи уши — стояли торчком, чутко повёрнутые в мою сторону. Зелёные глаза с вертикальным зрачком смотрели на меня мягко, тепло.

Я залюбовалась.

Он был идеальным. По-другому, чем Мун. Мун был льдом, статуей, чем-то нечеловечески прекрасным. А Рики был огнём. Живым. Тёплым. Его красота была дикой, природной, как лесной пожар.

И эти уши. Пушистые. Мягкие. Они дёрнулись, когда я посмотрела на них, и я не удержалась. Потянулась рукой.

Я так увлеклась, что не заметила, как изменились его глаза. Зрачок расширился, затопляя зелёную радужку, пока не осталось почти ничего. Чёрный омут. Ноздри раздулись. Дыхание стало частым.

— Уши тоже нельзя трогать? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

Рики сглотнул. Кадык дёрнулся. Он прикрыл глаза на секунду, будто боролся с собой.

— Можно, милая, — выдохнул он. — Но только они тоже очень чувствительные. Лучше делать это в постели. — Он открыл глаза, и в них всё ещё бушевал голод. — Мы плохо контролируем свои инстинкты. В отличие от низкоранговых. Мы... опасны.

Он резко выдохнул, тряхнул головой, и его уши прижались к волосам. Потом он собрался — я видела, как он берёт себя в руки, как напрягаются плечи, — и быстро, ловко переодел меня. В нежно-бежевое платье из мягкой ткани, которое скользнуло по коже, как вода. Он не касался лишнего. Действовал чётко. Но я чувствовала, как дрожат его пальцы.

Потом он взял меня за руку и вывел из комнаты.

Коридор был длинный, деревянный, с тёмными балками под потолком. Свет проникал через узкие окна, ложился на пол золотыми полосами. Запах еды становился сильнее с каждым шагом. Мясо, травы, хлеб. Мои ноги были слабыми, но Рики держал крепко.

Мы вошли на кухню.

Большая комната. Очаг, в котором потрескивал огонь. Деревянный стол, накрытый на три персоны. И Мун.

Он стоял спиной ко мне, расставляя тарелки. Белые волосы собраны в низкий хвост, открывая одну пару рогов. Широкие плечи, гладкая кожа, тёмная татуировка на левом плече. А хвост — длинный, белый, чешуйчатый — подрагивал. Волновался. Словно говорил за хозяина.

Я отпустила руку Рики. Не думая. Просто отпустила и пошла вперёд.

Мун не обернулся. Может, не услышал. Может, ждал. Я подошла и протянула руку. Коснулась хвоста.

Чешуйки были мягкими. Тёплыми. Гладкими, как шёлк. Я провела пальцами вдоль, чувствуя каждую пластинку, каждую линию. Хвост вздрогнул. Дёрнулся. Прижался к моей ладони.

Я так увлеклась, что не заметила, как Мун повернулся.

Он смотрел на меня сверху вниз. Вертикальный зрачок расширен. Губы приоткрыты. Дыхание — частое, глубокое. А потом я опустила взгляд. Сама не знаю зачем. Просто опустила.

И залюбовалась.

Там, где у людей была бы просто кожа, у Муна были белые паховые пластины. Гладкие, чешуйчатые, они норовили разойтись. Дрожали. Пытались сомкнуться обратно, но я видела — из щели между ними, медленно, настойчиво, вылезал член. Толстый. Налитой. Блестящий.

— Милая, — услышала я голос Муна. Мягкий. Ласкающий уши. Но с предупреждением. — Если ты продолжишь трогать... я за себя не ручаюсь.

Я подняла глаза. Встретила его взгляд. Тёмный. Голодный. Хищный.

А позади, я чувствовала, стоял Рики. И его хвост — пушистый, рыжий — тоже подрагивал.

Я стояла между ними. Голодная. Возбуждённая. И на запястьях мягко светились два белых браслета.

— Я... — начала я, но голос сорвался.

Мун улыбнулся. Медленно. Опасно.

— Садись за стол, — сказал он. — Сначала поешь. Ты слаба. А потом...

Он не договорил. Но я поняла.

Потом — продолжим.

Рики за моей спиной тихо засмеялся — гортанно, тепло. Его рука легла мне на плечо, разворачивая, уводя от Муна. К столу.

— Потом, — согласился он. — Всё потом. А сейчас — ешь.

Я села. На деревянный стул, с высокой спинкой. Платье мягко легло на колени. На столе дымилось мясо, тушёное с травами, лежали лепёшки, стояла глиняная чашка с чем-то горячим, пахнущим пряностями.

Мун сел напротив. Его хвост не отпустил мою лодыжку. Скользил вверх, к икре, дразняще. Рики сел рядом, сбоку. Его уши стояли торчком, ловя каждый звук.

Я взяла лепёшку. Откусила. Вкусно. Так вкусно, что я застонала — тихо, невольно. Тело требовало еды. Жадно. Я ела, чувствуя на себе два взгляда. Два голодных, тёмных взгляда.

Мун смотрел, как я ем. Его вертикальный зрачок сузился. Хвост под столом скользнул выше — по колену, по бедру. Я вздрогнула. Не остановила.

— Ты сегодня необычно смелая, — заметил Мун. — Трогала мой хвост. Смотрела... — Он усмехнулся. — Туда.

Я покраснела. Но не отвела взгляда.

— Он красивый, — сказала я, и сама удивилась своей прямоте. — Ты красивый.

Рики зарычал — тихо, одобрительно. Его рука легла мне на бедро. Горячая. Широкая. Через ткань платья я чувствовала каждый палец.

— Она другая, — сказал он Муну. — Совсем другая. Не боится. Хочет.

— Хочет, — согласился Мун. Его хвост сжал моё бедро. — Мы чувствуем.

Я доела. Отставила тарелку. Голод утих, но тело горело. Платье стало тесным. Соски затвердели под мягкой тканью. Между ног снова стало влажно.

Мун поднялся. Обошёл стол. Остановился за моей спиной. Его руки легли мне на плечи. Прохладные. Тяжёлые.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты знаешь, что бывает с жадными девочками? — спросил он тихо, наклоняясь к моему уху. Его дыхание обжигало шею.

Я замотала головой. Не знала. Но хотела узнать.

Рики встал. Опустился передо мной на колени. Его зелёные глаза смотрели снизу вверх. Чёрные зрачки — почти во всю радужку. Он положил ладони мне на колени. Развёл их.

— Жадных девочек, — сказал он, — мы наказываем. Долго. Медленно. Пока они не научатся просить.

Я сглотнула. Между ног пульсировало. Платье задралось, открывая бёдра. Рики смотрел туда. На влажное пятно, проступившее на бежевой ткани.

— Она уже мокрая, — сказал он Муну. — Смотри.

Мун за моей спиной засмеялся. Утробно. Глубоко.

— Тогда начнём, — сказал он.

Эта сладкая пытка продолжалась полдня.

Они чередовались. Мун — холодный, размеренный, каждый толчок выверенный, глубокий, до основания. Его хвост обвивал моё бедро, удерживая ноги раздвинутыми, а прохладные пальцы находили клитор и кружили, кружили, пока я не начинала всхлипывать. Рики — горячий, дикий, быстрый. Его рыжие волосы липли к моей вспотевшей коже, уши прижимались к голове, когда он входил сзади, а его зубы касались моего плеча, оставляя лёгкие отметины.

Я не могла остановиться.

Кончала снова. И снова. И снова. Волны накатывали одна за другой, не давая передышки. Я выгибалась, кричала, умоляла — не помнила, о чём. Может, остановиться. Может, продолжить. Они оба смеялись — гортанно, утробно, — и не останавливались.

Мун брал меня на столе. Платье давно валялось где-то на полу, а я лежала животом на грубых досках, и его член входил медленно, растягивая, заполняя. Рики стоял рядом, и его член был у меня во рту, и я сосала, задыхаясь, пока Мун не кончил — горячо, глубоко, — и браслет на левой руке не вспыхнул ярче.

Потом Рики подхватил меня, перевернул, уложил на спину. Его уши дёргались, когда он входил, а его хвост скользил по моему животу, по груди, по шее — щекотал, дразнил. Мун сидел рядом, гладил меня по волосам, и его вертикальные зрачки смотрели, как я снова кончаю — с криком, с всхлипом, — и браслет на правой руке загорался в ответ.

Потом был пол. Жёсткий, деревянный. Я стояла на четвереньках, и Мун был сзади, а Рики — спереди, и они входили одновременно, в оба отверстия, и я не понимала, где кончается одно и начинается другое. Мои стоны эхом отдавались в пустой комнате. Браслеты горели. Тело было чужим — мокрым, дрожащим, измученным и ненасытным.

Потом была кровать. Смятые простыни. Подушки, сброшенные на пол. Мун лежал на спине, и я сидела на нём сверху, насаживаясь медленно, чувствуя каждый сантиметр. Рики пристроился сзади, его грудь прижималась к моей спине, его руки на моей талии направляли движение. Они оба шептали мне в уши — разное, но одинаково тёмное, собственническое.

— Наша.

— Хорошая.

— Ещё.

— Не останавливайся.

И я не останавливалась.

Когда солнце за окном начало клониться к закату, я лежала на кровати. Голая. Влажная. Вся в отметинах — лёгкие укусы на плечах, следы пальцев на бёдрах, тонкие царапины от когтей на спине. Браслеты на запястьях светились ровным, тёплым светом. Между ног всё пульсировало — приятно, но уже с лёгкой болью.

Мун лежал слева. Его белый хвост обвивал мою ногу, лениво, собственнически. Рики — справа. Его рыжие волосы разметались по подушке, уши дёргались даже во сне, а рука лежала на моём животе.

Мун повернул голову. Его белые рога — острые, торчащие вверх — блеснули в полумраке. Вертикальный зрачок сузился, фокусируясь на мне.

— Ты улыбаешься, — сказал он.

— Да, — ответила я. — Мне хорошо.

Рики за моей спиной что-то пробормотал во сне. Его рука на моём животе сжалась, притягивая ближе. Рыжий пушистый хвост накрыл моё бедро, тёплый и тяжёлый.

— Спи, — сказал Мун. — Завтра будет новый день. Мы покажем тебе долину.

Я закрыла глаза. Улыбка не сходила с губ.

— Хорошо, — прошептала я.

И провалилась в сон — тёплый, тёмный, без сновидений.

5. Глава.

Я проснулась медленно, выныривая из тёплой темноты. Тело ныло — приятно, тягуче, — между ног всё ещё пульсировало воспоминанием. Браслеты на запястьях светились мягко, ровно.

Рядом никого не было. Только я. И... хвост.

Белый, чешуйчатый, он скользил по моей ноге — лениво, медленно, от щиколотки до бедра и обратно. Я проследила взглядом по чешуйкам и увидела Муна. Он лежал на кровати, вытянувшись, облокотившись на подушку. Белые волосы распущены, острые рога торчат вверх — два белых клинка. Вертикальный зрачок сужен, смотрит на меня. Собственнически. Лениво. Довольно.

Я приподнялась на локтях. Простыня соскользнула, обнажая грудь. Мун не отвёл взгляда. Я подалась к нему — медленно, не думая, — и коснулась губами его щеки.

Мун замер.

Его хвост застыл на моём бедре. Дыхание остановилось. Вертикальный зрачок расширился, потом сузился снова. Он смотрел на меня, как на что-то невиданное.

— Что ты такое сделала? — спросил он.

Я не поняла.

— Поцеловала, — сказала я. — В щёку.

Мун нахмурился. Тонкая морщинка между бровей. Он медленно поднял руку, взял меня за подбородок — прохладные пальцы, острые когти едва касаются кожи, — и притянул к себе. Наклонился. И лизнул. От подбородка до виска. Длинно, влажно, шершаво. Как зверь. Помечая.

Я вздрогнула. Не от отвращения. От чего-то другого. Тёмного. Горячего.

Мун отстранился. Посмотрел на меня. В его глазах было удовлетворение.

— Так мы показываем, что ты наша, — сказал он. — Запомни. А то, что ты сделала... — Он помолчал. — Это странно. Но... приятно.

Он поднялся одним гибким движением. Хвост скользнул с моей ноги, оставив прохладный след. Мун подполз к шкафу — массивному, деревянному, тёмному, — и открыл дверцы.

Я ахнула.

Внутри висели платья. Много. Самые разные — всех цветов, всех тканей. Шёлк, лён, бархат. Вышивка, кружево, простые чистые линии. Я смотрела на это изобилие и не могла поверить.

— Это мой гардероб? — спросила я.

Мун проследил за моим взглядом. Его хвост лениво покачивался.

— Я вожак, — сказал он просто. — У моей самки должно быть самое лучшее.

Я подбежала к шкафу. Босая, в одной простыне, которую придерживала руками. Пальцы скользили по тканям — мягким, гладким, шелковистым. Мой взор остановился на ярко-жёлтом платье. Юбка струилась, лёгкая, как вода. Я схватила его.

— Мне нужно... — начала я, оглядываясь.

Мун кивнул на полку. Там лежало бельё — тонкое, кружевное. Я схватила что-то, похожее на лифчик и трусики, и скрылась за ширмой в углу. Быстро натянула. Потом платье. Оно село идеально — обхватило талию, подчеркнуло грудь, заструилось по бёдрам.

Я вышла. Покрутилась перед Муном.

— Нравится? — спросила я.

Его глаза расширились. Вертикальный зрачок сузился до тонкой щели, потом снова расширился. Хвост дёрнулся.

— Ты прекрасна и без платья, — сказал он, и голос был низким, вибрирующим. — Но жёлтый тебе идёт.

Он подполз ближе. Одним движением подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила. Я обвила руками его шею. Его хвост обвился вокруг моих ног, удерживая.

Он пополз в сторону кухни. Я смотрела по сторонам.

Дом был полностью из дерева. Тёмные балки, гладкие стены, тёплый свет из окон. Пахло деревом — смолой, чем-то сладким, — и этим запахом пропиталось всё. Я вдохнула глубоко. Мне нравилось.

— Тут так много комнат, — сказала я.

Мун не остановился. Полз дальше по коридору.

— Можешь посмотреть потом, — ответил он. — Там несколько спален. Когда ты была другой... — он помолчал, — ты сильно нас боялась. Я думал, придётся какое-то время спать отдельно.

Я удивилась. Настолько, что даже приподнялась в его руках.

— Тогда зачем она вас выбрала?

Мун слегка склонил голову. Его острые белые рога блеснули в свете.

— Статус, — сказал он. — И нас с Рики многие самки боятся. Поэтому у нас не было выбора. Она выбрала нас из-за положения. А мы... — Он пожал плечами. — Мы согласились. Нам нужна была самка.

Я замолчала. Переваривала. Женщин мало. Самки выбирают. Самцы подчиняются. Но эти двое — вожак и его брат — были слишком сильными, слишком хищными. Их боялись. И та Мира, что была до меня, выбрала их не из желания. Из расчёта.

А я... я хотела их. По-настоящему.

Мы вошли на кухню. Рики уже стоял у стола, расставляя последнее блюдо — мясо, тушёное с травами, дымящееся. Он обернулся. Рыжие волосы, уши торчком, зелёные глаза. Улыбнулся.

— Мира, ты выглядишь прекрасно, — сказал он.

Мун опустил меня на пол. Я поправила платье. Улыбнулась Рики.

— Рики, — начала я, — а ты кем являешься, если Мун вожак?

Рики улыбнулся шире. Его уши дёрнулись.

— Я его собрат, — сказал он. — Когда-то давно он спас меня. И тогда мы побратались с помощью ритуала.

Я удивилась.

— Надо же. Здесь и такое есть? То есть вы друг для друга как братья?

Рики кивнул. Подошёл ближе, коснулся моего плеча — тёплые пальцы, грубые мозоли.

— Больше, чем братья, — сказал он. — Мы одна стая. Одна кровь. Одна жизнь.

Мун подошёл с другой стороны. Его хвост скользнул по моей ноге.

— А теперь ты — часть этого, — сказал он. — Наша самка. Наша жена.

Я смотрела на них двоих — белого нага с острыми рогами и рыжего лиса с пушистыми ушами. Моих мужей. Моих хищников. И чувствовала, как что-то внутри меня сжимается. Тёплое. Собственническое.

Я ела жадно. Мясо было мягким, пропитанным травами и дымом, оно таяло во рту. А фрукты... я таких никогда не видела. Круглые, золотистые, с тонкой кожицей. Я откусила — и сок брызнул, потек по подбородку, по шее, тёплый и сладкий, липкий.

Я потянулась за следующей лепёшкой, слизывая каплю сока с уголка губ. Краем глаза заметила движение.

Мун. Он смотрел на меня. Вертикальный зрачок расширился, ноздри раздувались. А потом он подался вперёд — через край стола, — и его язык, шершавый, горячий, скользнул по моей шее. От ключицы до подбородка. Медленно. Собирая сок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я замерла. Лепёшка выпала из ослабевших пальцев.

Мун отстранился. Облизал губы. На его лице было что-то среднее между удовлетворением и голодом.

— Сладкая, — сказал он. — Очень сладкая.

Рики засмеялся. Гортанно, тепло. Его рыжий хвост скользнул по моей ноге под столом.

— Не жадничай, брат, — сказал он. — Делись.

Мун посмотрел на него. Потом на меня. Потом снова на него.

— Она наша, — сказал он. — Оба будем пробовать.

Я сидела между ними, чувствуя, как горят щёки, как сок всё ещё стекает по коже — там, где прошёл его язык. Между ног снова стало жарко. Платье показалось тесным.

— Ешь, — сказал Мун, кивая на тарелку. — Тебе нужны силы. Сегодня долгий день.

Я взяла ещё один фрукт. Укусила. Сок снова потек — по подбородку, по шее. И на этот раз я не стала слизывать. Я посмотрела на Муна. Потом на Рики.

— Кто первый? — спросила я.

Они переглянулись. Улыбнулись. Одинаково. Хищно.

Рики не стал ждать. Он подался вперёд — быстрее, чем Мун, — и его язык, шершавый, как у кошки, прошёлся по моей шее. От подбородка до ключицы. Медленно. Влажно. Он не просто слизывал сок — он пробовал меня. Каждый сантиметр кожи. Я вздрогнула, выгнулась, и из горла вырвался тихий стон.

Мун зарычал. Низко, предупреждающе.

— Брат, — сказал он. — Не торопись.

Рики отстранился. Облизнулся. Его зелёные глаза с вертикальным зрачком смотрели на меня, и в них не было ни капли раскаяния.

— Она сама спросила, — сказал он. — Кто первый.

Мун посмотрел на меня. Я сидела между ними, всё ещё держала фрукт, сок стекал по груди, впитываясь в жёлтую ткань платья. Тонкая ткань прилипла к коже, обрисовывая соски — твёрдые, напряжённые.

— Тогда продолжай, — сказал Мун, и в его голосе была опасная, бархатная мягкость. — Ешь. А мы будем смотреть.

Я откусила ещё кусок. Медленно. Глядя на них. Сок брызнул, потёк по подбородку. Я не стала вытирать.

Рики зарычал — тихо, в горле. Его хвост под столом сжал моё бедро. Мун смотрел, не мигая. Его вертикальный зрачок сузился до тонкой щели.

Я доела фрукт. Отложила косточку. Облизала пальцы — по одному, медленно. И встала.

— Я закончила, — сказала я. — Теперь покажете мне долину?

Мун поднялся. Одним гибким движением — хвост, рога, гладкая кожа. Он подполз, взял меня за подбородок. Прохладные пальцы. Острый коготь едва коснулся кожи.

— Ты играешь с нами, — сказал он тихо. — Наша сладкая девочка.

Тут я посмотрела на его когти.

— Мун, а ты умеешь их втягивать? — огорошила я его вопросом.

Он моргнул. Но показал. Его когти втянулись, и передо мной были длинные, тонкие пальцы — как у пианиста.

— Ничего себе! — крикнула я с восторгом и схватила его руку, чтобы посмотреть.

Рики тем временем сказал:

— Миру нужно переодеть. Иначе я не сдержусь.

И тут мой взгляд упал на отвердевшие соски, что стояли торчком от сока.

— Ой, — сказала я.

Рики уже подхватил меня на руки, а я обвила его шею. Он понёс меня к гардеробу. Быстро снял платье, вытер сок с кожи и переодел в ярко-оранжевое платье. Втянул когти и взял мою руку. Я невольно потрогала его пальцы.

— А вы и в зверей можете превращаться?

Рики улыбнулся.

— Конечно, сладкая. Я — в большого лиса. А Мун — в большую белую змею.

Когда мы вышли из дома, с одной стороны за руку меня держал Рики, а с другой — Мун. Словно гордясь тем, что я их самка и не боюсь их. Вокруг было полно деревянных домов, но намного меньше нашего. Я увидела много мужчин-зверолюдей: медведей, тигров, львов и даже представителей птиц. А ещё их татуировки были не больше третьего ранга. Это было видно — у кого одна полоса на щеке, у кого две на шее, и все разные, ни одной одинаковой. И девушки — у них тоже были уши и хвосты.

Я посмотрела на Рики.

— А почему у меня нет ушей и хвоста?

Рики с Муном переглянулись.

— Ты из клана кошек, — сказал Мун. — У тебя тоже есть. Самки умеют их прятать. Подумай, чтобы они появились.

Я застыла и представила. И тут почувствовала необычное — я шевелила ушами, пшеничного цвета, и такого же цвета был хвост, мягкий, пушистый и длинный. Когда Рики погладил меня по голове и задел уши, меня как током дёрнуло, внизу начало намокать. И тут я поняла, почему не стоит трогать уши.

Мун с Рики потянули носом.

— Наша самка сведёт нас с ума своим запахом.

Рики наклонился.

— Сладкая, извини. Ты же хотела узнать, почему не стоит просто так трогать уши?

Я кивнула.

А потом снова начала рассматривать всех и увидела маленьких ребятишек с разными ушками и хвостами. Вон там лисёнок, вон там зайчонок, и нагонята. Я повернулась к Муну.

— Почему у других нагов нет рогов, как у тебя?

Он посмотрел на меня внимательно.

— Потому что я высший. У меня пятый ранг. Если они достигнут такого же ранга, как я, и у них появятся.

Я кивнула.

6.Глава.

Я обвела взглядом площадь. Много зверолюдей — мужчин и женщин, — и все они смотрели на меня. Украдкой, но я чувствовала эти взгляды. Кожей. Спиной. Затылком. Они скользили по мне, как чужие пальцы, и я поёжилась.

— Со мной что-то не так? — спросила я тихо, придвигаясь ближе к Рики.

Он наклонился. Его уши дёрнулись, ловя мой шёпот.

— Ты не боишься нас, — сказал он. — Держишь за руки. И пахнешь. Сладко. Другие самцы тоже чуют твой запах. — Он помолчал. — От нас не отходи.

Мун подхватил меня на руки. Одним движением — легко, будто я пушинка. Я обвила руками его шею, и мои пальцы легли на его торс. Ослепительно белая кожа. Гладкая. Тёплая. Твёрдые мышцы перекатывались под ладонями, и я не удержалась — провела пальцами по груди, по плечам, по тёмной татуировке.

Мун замер. Его хвост дёрнулся.

— Кошечка моя, — сказал он низко. — Ты играешь с огнём.

Я насупилась.

— Мне что, уже нельзя потрогать мужа своего?

Мун наклонился к моему уху. Его дыхание обожгло шею.

— Мои паховые пластины не смогут очень долго удерживать член внутри. — Голос был хриплым, вибрирующим. — Трогай, кошечка. Сколько хочешь. Только дома.

Я залилась краской. Жар хлынул в щёки, в шею, вниз — между ног. Платье снова стало тесным. Я спрятала лицо у него на плече.

Рики шёл рядом. Он всё слышал — конечно, слышал. Его уши стояли торчком, ноздри раздувались, втягивая воздух. Хвост метался из стороны в сторону — туда-сюда, туда-сюда.

Мы вышли на площадь.

Большая, вытоптанная, окружённая деревянными домами. В центре — возвышение. Деревянный помост, сцена. Мун опустил меня на ноги. Я стояла между ними — Рики слева, Мун справа. Оба высокие и хищные.

Мун поднял руку. Площадь затихла.

— Это Мира, — сказал он, и голос раскатился над толпой. — Наша жена с Рики, наша самка. Ваша госпожа.

Тишина. Потом движение. Зверолюди — медведи, тигры, львы, лисы, наги, птицы, — все склонили головы. Почтительно. Низко. Мужчины, женщины, дети.

Я стояла на помосте. В ярко-оранжевом платье. С двумя мужьями по бокам. С белыми браслетами на запястьях, которые светились в свете дня. С кошачьими ушами и хвостом, которые я только что научилась чувствовать.

И я не боялась.

Мун посмотрел на меня. Вертикальный зрачок сузился. В уголках губ — улыбка.

— Скажи им что-нибудь, — прошептал он. — Они ждут.

Я сглотнула. Посмотрела на толпу. На сотни глаз, устремлённых на меня. На склонённые головы.

— Я... — начала я, и голос дрогнул. Я вдохнула глубже. — Я рада быть здесь. С вами. Пусть наш союз будет крепким, а общие цели - выше мелких разногласий.

Толпа молчала. Потом Рики шагнул вперёд. Его хвост обвился вокруг моей талии.

— Госпожа приняла нас, — сказал он громко. — Кто против?

Никто не двинулся. Никто не сказал ни слова.

Мун улыбнулся. Шире. Опаснее.

— Хорошо, — сказал он. — Праздник. Сегодня. В честь моей жены.

Площадь взорвалась. Крики, рычание, топот. Зверолюди поднимали руки, хвосты, крылья. Праздник. В мою честь.

А я стояла между мужьями. И чувствовала, как внутри меня что-то растёт, теплое чувство.

— Пойдём домой, — шепнул Мун на ухо. — Пока они не начали. Нам нужно... подготовиться.

Я кивнула. И мы ушли с площади — втроём, — под взглядами сотен глаз.

Рики подхватил меня на руки. Его кожа была смуглее, чем у Муна — тёплая, золотистая, — но он тоже был невероятно красив. Длинные волосы, спадающие по плечам, отливали рыжим, как закатное солнце. Твёрдые мышцы перекатывались под кожей, а держал он меня словно пушинку. На земле таких красавчиков не сыщешь.

Я смотрела на него, не отводя глаз. Рики почувствовал мой взгляд, улыбнулся — хитрой, довольной улыбкой.

— Любуешься, сладкая?

Я кивнула. А чего скрывать? Я в другом мире, с двумя красавчиками. Знали бы подружки — обзавидовались. Особенно Надюшка.

— А самки здесь работают? Как вообще зарабатывают на жизнь?

Рики с Муном резко остановились. Переглянулись.

— Самки не должны работать, — сказал Мун, и в голосе было искреннее недоумение. — Где такое видано?

Я не поняла.

— А какая у них тогда обязанность?

Они посмотрели на меня как на неразумное дитя.

— Вынашивают потомство.

Я подняла бровь.

— И всё?

Мы уже зашли в дом. Рики с Муном внимательно смотрели на меня, и в их глазах было что-то среднее между терпением и лёгким беспокойством.

— Это самая главная и ценная цель женщины, — сказал Рики. — Если она родила ребёнка, её статус растёт. А если ещё и девочку родит, то она будет главная среди женщин.

Я присвистнула.

— Ну, значит, женщины занимаются воспитанием детей?

Мун посмотрел на меня со страхом. Настоящим. В его вертикальных зрачках промелькнула паника.

— Ни за что. Этим занимаются мужчины.

Я не поняла.

— А чем женщины-то занимаются? Только рожают?

Рики смотрел на меня с опаской. Его уши прижались к голове.

— Мира, — сказал он медленно, будто объяснял ребёнку, — вынашивать потомство и родить — это самое ценное, что может дать женщина. Всем остальным — добычей еды, обеспечением одеждой, всем необходимым — занимаются мужчины.

Я замолчала. Переваривала.

Вот это да. Я в сказку попала. Настоящую. Где женщины — сокровище, где их берегут, холят, лелеют. Где от них нужно только одно — дети. А всё остальное — забота мужчин.

Я села на стул. Посмотрела на них — на Муна с его острыми белыми рогами и встревоженным взглядом, на Рики с его рыжими ушами и осторожной улыбкой.

— То есть... — начала я, — если я рожу девочку, то стану главной среди женщин?

Мун кивнул. Медленно.

— Ты уже почти главная. Ты жена вожака. Самка пятого и четвёртого ранга. Если родишь девочку... — Он помолчал. — Тебе будут завидовать все.

Я откинулась на спинку стула. Улыбнулась.

— А если мальчика?

— Тоже хорошо, — сказал Рики. — Наследник. Воин. Но девочка... — Его уши дёрнулись. — Девочка — это богатство.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я смотрела на них. Двух хищников. Двух мужей. Которые боялись, что я не пойму их мир. Что я буду сопротивляться. Что я не захочу рожать.

Но я думала о другом.

Я больше не та женщина, что упала в колодец. Я не помню свою работу, свою квартиру, свои сорок лет. Я помню только это тело. Это тепло. Этих мужчин.

И где-то в глубине живота, в самом низу, я чувствовала что-то новое. Слабое. Тёплое. Живое.

— Ладно, — сказала я. — Я согласна.

Мун выдохнул. Рики улыбнулся — широко, облегчённо.

— Но! — Я подняла палец. — Я хочу гулять. Хочу смотреть. Хочу учиться этому миру. Можно?

Они переглянулись.

— Можно, — сказал Мун. — Но с нами.

Я кивнула. Встала. Подошла к ним — к одному, к другому. Поцеловала Муна в щёку. Потом Рики.

Они замерли. Оба. Смотрели на меня, как на чудо.

— Что это было? — спросил Рики, касаясь щеки.

— Поцелуй, — сказала я. — Так у нас... там, откуда я пришла. Так показывают, что любят.

Мун нахмурился.

— Любят?

Я кивнула.

— Любят. Это когда... — Я замялась. — Когда хотят не только тело. Когда хотят быть рядом. Всегда.

Тишина. Долгая. Потом Мун шагнул ко мне. Взял за подбородок. Прохладные пальцы.

— Мы не знаем этого слова, — сказал он тихо. — Но мы чувствуем это. К тебе. Оба.

Рики подошёл сзади. Его руки легли мне на плечи.

— Ты наша, — сказал он. — И мы твои. Навсегда. Это... любовь?

Я улыбнулась.

— Да, — прошептала я. — Это любовь.

И в этот момент браслеты на моих запястьях вспыхнули ярче. Тепло разлилось по рукам, по телу. Я почувствовала их — обоих — как часть себя.

Мун подхватил меня на руки. Одним гибким движением — легко, будто я ничего не весила. Его хвост качнулся, уравновешивая, и он пополз — к кровати, через комнату, мимо очага, где ещё тлели угли. Я обвила руками его шею. Мои кошачьи уши — пшеничные, мягкие — прижались к голове, а хвост обвился вокруг его запястья.

Он опустил меня на кровать. Мягко. Его пальцы скользнули под платье — ярко-оранжевое, то самое, — и нашли край трусиков. Ткань была насквозь мокрой. Я чувствовала это сама — липкую, горячую влагу, которая пропитала тонкое кружево.

Мун отодвинул ткань в сторону. Прохладный воздух коснулся меня там — разгорячённой, пульсирующей. Я вздрогнула.

А потом он ввёл два пальца.

Меня прострелило. Разряд — яркий, белый, — от кончиков пальцев ног до корней волос. Я выгнулась, вцепилась в простыни, застонала. Его пальцы были длинными, прохладными, и они двигались внутри — медленно, размеренно, находя те самые точки, от которых искры летели из глаз.

— Мун... — выдохнула я.

Он смотрел на меня. Вертикальный зрачок расширен. Острые белые рога блестели в полумраке. Его хвост обвил моё бедро, удерживая ноги раздвинутыми.

— Наша девочка, — сказал он тихо. — Такая мокрая. Такая горячая. Вся для нас.

Рики стоял рядом. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, голодный. Его рыжий хвост метался, уши прижались к голове, а ноздри раздувались, втягивая мой запах.

— Брат, — сказал он хрипло. — Не жадничай.

Мун засмеялся. Утробно. Глубоко.

— Иди сюда, — сказал он. — Она наша. Оба будем брать.

Рики шагнул и опустился на кровать рядом со мной. Его рука легла мне на грудь, накрыла, сжала. Тёплая. Широкая.

А Мун всё ещё двигал пальцами внутри. Медленно. Дразняще. Я стонала, металась, и мир сузился до этих двух мужчин. До их рук. До их тел. До их голодных, вертикальных глаз.

— Пожалуйста, — всхлипнула я. — Пожалуйста...

Мун наклонился. Его губы коснулись моего уха — того самого, кошачьего, чувствительного. И он лизнул его. Длинно. Влажно.

Меня прострелило снова. Внизу всё сжалось, запульсировало, и я кончила — прямо на его пальцы, с криком, с всхлипом, выгибаясь на кровати.

Мун отстранился. Посмотрел на свои пальцы — блестящие, мокрые. Поднёс к губам. Облизал. Медленно.

— Сладкая, — сказал он. — Наша.

Рики зарычал. Его рука на моей груди сжалась сильнее.

— Теперь я, — сказал он.

И перевернул меня на живот.

7.Глава.

Рики в нетерпении дёрнул за край платья. Ткань затрещала — ярко-оранжевый шёлк разошёлся по шву, — и он стянул его с меня. Бюстгальтер полетел следом. Трусики — те самые, насквозь мокрые, — он просто разорвал.

— Оно же красивое... — запротестовала я, но голос сорвался в стон.

— Мы купим тебе столько, сколько захочешь, — шепнул Рики мне на ухо. Его горячее дыхание обожгло шею. — Всё, что пожелаешь. Всё.

А потом я почувствовала, как головка входит в мою дырочку. Медленно. Растягивая. Заполняя. Я застонала — громко, отчаянно, — и выгнулась навстречу.

Мун уже был рядом. У моего лица. Его паховые пластины — белые, гладкие — разошлись, и оттуда вышел член. Толстый. Налитой. Блестящий. Я облизнулась и взяла его в рот — до самого основания. Глубоко. Жадно.

Утробный, гортанный стон Муна вибрацией прошёл через его тело, через мой язык, через горло. Я почувствовала, как снова вся теку. Внизу всё пульсировало, сжималось вокруг Рики, который уже входил — глубоко, ритмично, — и с каждым толчком я улетала.

Я никогда не чувствовала такого наслаждения. В прошлой жизни секс мне нравился. Но мужчины... они не могли доставить мне удовольствие. Не знали как. А про то, чтобы кончить, я вообще молчала. Это было что-то из области фантастики.

А здесь... здесь я кончала. Снова. И снова. С этими двумя. С их запахом — дурманом, который впивался в меня, проникал глубоко, дразнил все рецепторы, заставлял тело плавиться.

Рики входил глубоко. Резко. В какой-то момент его рука скользнула по моей спине — вниз, к хвосту. И он схватил меня за хвост. У самого основания.

Меня прострелило.

Словно нажали на какую-то потайную точку. Тело выгнулось, пробило конвульсиями. Я кончила — раз. Потом снова. И ещё. Волны накатывали одна за другой, не давая передышки. Я кричала на член Муна, стонала, всхлипывала.

Рики рычал. Его бёдра шлёпали по моим ягодицам — быстро, отчаянно.

— Ты меня так с ума сведёшь, Мира, — выдохнул он. — Я сейчас кончу.

Я услышала это — и захотела. Захотела почувствовать сперму внутри. Снова. Как вчера.

Я сжала член Рики в киске — сильно, до предела. И одновременно сжала член Муна в горле. Полностью сомкнула обе дырочки. Как можно сильнее.

Они кончили одновременно.

Мун — глубоко в моём горле, горячо, пульсирующе. Рики — в киске, заполняя, наполняя, отдавая всё. Я почувствовала, как внутри меня разливается тепло. Сладкое. Терпкое. Вкусное.

Я проглотила всё. До капли. Потом отстранилась от Муна — медленно, — и слизнула остатки с его члена. Облизнулась. Посмотрела на них обоих.

Рики смотрел на меня. Тяжело дышал. Его уши дёргались, а в зелёных глазах с вертикальным зрачком было что-то среднее между изумлением и восторгом.

Мун наклонился. Коснулся моего лица. Теплые пальцы, острые когти.

— Какая дикая кошечка нам досталась, — сказал он тихо. И в его голосе была нежность. Настоящая.

Я улыбнулась. Устало. Довольно.

Рики засмеялся. Гортанно, тепло. Повалил меня на кровать, обнял — крепко, собственнически. Мун лёг с другой стороны. Его хвост обвил мою ногу.

Я лежала между ними. Голая. Влажная.

Мы немного полежали — и меня снова подхватили руки. Муна. Он полз в соседнюю комнату, и его хвост скользил по полу, а я покачивалась в его руках, как в лодке.

Комната оказалась купелью. Большой, деревянной, с тёплой водой, от которой поднимался пар. Мун опустил меня в воду. Я зашипела от удовольствия — вода была мягкой, чуть пахла травами. Он вымыл меня сам. Руками. Теплыми , осторожными. Не пропустил ни одного сантиметра кожи. Я закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Когда он вынул меня, я была чистой, розовой, распаренной. Он вытер меня насухо — мягкой тканью, — и снова схватил на руки.

— Я же и сама могу ходить, — сказала я, не сопротивляясь.

Конечно, на руках у мужчины быть — блаженство. Особенно у такого.

Мун посмотрел на меня вальяжно. Его вертикальный зрачок сузился.

— Мне нравится, сладкая.

Я кивнула. Ну и ладно. Пускай носят. Я слегка обвила хвостом его руку, на которой сидела — своим кошачьим, пшеничным, пушистым. Мун вздрогнул. Его хвост дёрнулся в ответ, обвивая мою лодыжку.

Он подполз к гардеробу. Открыл. Достал длинное белое платье — лёгкое, струящееся, до пола. Похожее на греческое. Как у богов. И к нему белую обувь — мягкую, как балетки. Быстро одел меня. Не забыл про нижнее бельё — из такой же тонкой, белой ткани. Каждое движение — чёткое, уверенное, но бережное.

— Я и сама могу одеться, — сказала я. — Я же не маленькая.

Они с Рики переглянулись. Улыбнулись.

— Тебя лучше быстрее одеть, кошечка, — сказал Мун. — А то ты так сладко пахнешь. Боюсь, трудно удержаться. Нам пора на празднование.

Когда мы вышли из дома, Рики взял меня на руки. Он успел переодеться — тоже в белое. А у Муна так и остался голый торс. И у Рики, я заметила, тоже — белые штаны, а грудь открыта. Оба. По виду было понятно, что в одежде им не нравится.

— Почему вы с голым торсом постоянно ходите? — спросила я. — Вам не холодно?

Я в глубине души понимала, что задала глупый вопрос. Их кожа была очень тёплой. Они как грелки.

Мун с Рики улыбнулись.

— Нам неудобно в одежде, — сказал Рики. — Она сковывает движения. Но праздник должен проходить в белых одеяниях. Мы не замерзаем, в отличие от самок. И в любой момент, если обратимся, ткань на нас разорвётся.

Я слегка наклонила голову в бок, обдумывая.

— А самки не оборачиваются?

Мун покачал головой.

— Самки только могут выпускать когти, как мы. В целях самозащиты. Но они намного слабее самцов.

Я кивнула. Прижалась к груди Рики. Его кожа была тёплой, смуглой, и пахла дымом и лесом. Я вдохнула глубоко. Мой хвост обвился вокруг его руки. Уши дёрнулись.

Мы вышли на площадь.

Я почувствовала запах еды раньше, чем увидела столы. Жареное мясо, дым костров, пряные травы, что-то сладкое. Потом площадь открылась — и я ахнула.

Квадратные столы стояли в разных местах, и на них горами лежала еда. Мясо на костре, фрукты — золотистые, красные, фиолетовые, — и какие-то странные травы, похожие на капусту, но с серебристыми прожилками. Вокруг столов — кучки. Самки с мужьями. У кого-то три мужа, у кого-то пять, у кого-то больше. Все они оборачивались на меня. С завистью. Открытой, жгучей завистью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мун поднялся на возвышение. Его белоснежные волосы развевались на ветру, острые рога блестели в свете костров. Он говорил — что-то важное, торжественное, — но я не слушала. Потому что увидела её.

Самка с серыми ушами и хвостом. Серебристые волосы. Волчица. Она кричала на своего мужа. Он тоже был волком — по строению ушей, хвоста. Только его уши, хвост и волосы были белыми. На щеке — небольшой шрам. Красивый. Дикий. Но его красоту это не портило. Наоборот.

Его уши поникли, прижались к голове. Хвост повис. Сам он сгорбился, словно хотел стать меньше. Исчезнуть.

Я спрыгнула с возвышения. Не думая. Просто спрыгнула — и пошла. Рики и Мун тихо последовали за мной. Я чувствовала их за спиной — молчаливых, напряжённых.

Самка кричала:

— Выгоню! Слышишь? Выгоню!

Мои уши зашевелились — сами собой. Я подошла.

— Что у вас произошло?

Самка посмотрела на меня. Фыркнула.

— Да он же урод.

Я не поверила своим ушам. Мои уши повернулись в их сторону — я почувствовала, как они дёрнулись.

— В каком месте? — не поняла я.

Самец словно хотел вжаться в землю. Его белые уши прижались ещё сильнее.

Самка повернулась ко мне.

— Ты же тоже взяла себе такого.

И тут её слова ударили. Я повернулась. Осмотрела своих мужчин. Муна. Рики. И когда пришла к Муну — на его плечах было пару шрамов. Тонкие, белые, едва заметные. Но они были.

— Ты говоришь про шрамы? — спросила я.

Девушка смотрела на меня как на ненормальную.

— Так о чём же ещё?

Я не поверила.

— Шрамы только украшают мужчину, — сказала я, и голос был твёрдым. — В моём мире всегда было так. Они сражаются. Добывают еду. Защищают. И это доказательство их силы.

Она визжала:

— Это уродство!

И тут из моих глубин поднялась ярость. Дикая. Необузданная. Но я не кричала. Мой голос был словно сталь.

— В моём прошлом мире женщины работали, — сказала я. — А мужчины их не ценили. Кого-то даже били. У меня была подруга. Её убил собственный муж. В порыве гнева замахнулся — один удар. Проломил ей череп. Она умерла мгновенно. У неё осталось двое детей. Она работала не жалея себя. А муж пил и буквально сидел у неё на шее. Она тянула всё сама.

Я помолчала. Посмотрела на волчицу. Потом на её мужа — сгорбленного, с поникшими ушами.

— А у вас мужья пылинки с вас сдувают. И вы этого не цените.

Повисла тишина. Абсолютная. Даже костры, казалось, перестали трещать. Волчица открыла рот — и закрыла. Её серые уши дёрнулись. Муж её поднял голову. Впервые. Посмотрел на меня. В его глазах — что-то. Не благодарность. Пока нет. Но что-то.

Мун подошёл сзади. Положил руку мне на плечо. Прохладную. Рики встал рядом. Молча.

А я стояла. И смотрела на волчицу. И ждала.

8. Глава.

Тишина держалась долго. Слишком долго.

Я слышала, как потрескивают костры. Как ветер шелестит в листьях деревьев. Как где-то далеко фыркает лошадь. И как сотни глаз смотрят на меня. Вся площадь замерла. Все — самки, самцы, дети — обернулись. Слушали. Смотрели.

Волчица первой отвела взгляд. Её серые уши прижались к голове, хвост задёргался.

— Да быть такого не может, — прошептала она. — Чтобы самец мог причинить вред самке...

Её глаза расширились. А другие самки зашептались:

— Она работала? Кто мог так с ней поступить?

— Какой ужас...

— Это немыслимо...

Я стояла. Молча. Чувствовала, как ярость медленно утихает, сменяясь чем-то другим. Усталостью. Печалью. Я вспомнила Надю. Её лицо. Её детей. Её мужа — пьяного, злого, с кулаками, которые он не контролировал.

Глаза Рики и Муна расширились. Я почувствовала, как что-то изменилось в воздухе. Запах. Тёмный. Горячий. Опасный.

Мун подполз ко мне. Схватил в охапку — крепко, и начал облизывать моё лицо. Длинным раздвоенным языком. Щёки, лоб, подбородок. Быстро, отчаянно, будто хотел стереть самую память о том мире. Его ноздри раздувались. От злости. От ярости.

— Что это за мир такой, — рычал он между вылизываниями, — в котором ты жила? Я бы их всех убил! Разорвал на части! Каждого!

Рики подошёл с другой стороны. Его руки легли мне на плечи. Тёплые. Тяжёлые. Он не говорил. Только дышал — часто, глубоко. А его хвост обвил мою ногу так сильно, что перехватило дыхание.

— Я не позволю, — сказал Мун, отстраняясь. Его вертикальный зрачок был расширен, почти чёрный. — Никогда. Никто. Тебя. Не тронет.

Затем меня хотел взять уже Рики — протягивал руки, чтобы забрать в объятия. Мун нехотя разжал руки, отдал меня Рики. Тот зарылся в мои волосы, вдыхая мой запах, словно пытался убедиться, что я рядом и никуда не исчезла.

И тут я услышала шаги. Тихий голос:

— Мира?

Мои уши зашевелились, улавливая, откуда идёт звук. Я повернула голову.

На меня смотрела девушка. Глубокие серые глаза. Заячьи уши — серые, длинные, чуткие. Серые волосы, спадающие на плечи. Она стояла в нескольких шагах, и в её взгляде было столько всего — узнавание, недоверие, надежда.

Я втянула воздух. Запах — знакомый. Родной. Из прошлой жизни. Я спрыгнула с рук Рики. Ноги коснулись земли.

— Надя? — выдохнула я.

Девушка шагнула вперёд. Её заячьи уши дёрнулись.

— Мира... это ты? — Голос дрожал. — Ты... ты тоже здесь?

Я смотрела на неё. На ту, которую оплакивала. На ту, чей череп проломил пьяный муж. На ту, что осталась там — с двумя детьми, с разбитой головой, с жизнью, которую у неё отняли.

— Надя, — повторила я, и голос сорвался. — Ты... ты тоже здесь?

Она кивнула. Медленно. Слёзы блеснули в серых глазах.

— После удара, — прошептала она. — Я очнулась здесь. В этом теле. Молодая. Зайчиха. — Она горько усмехнулась. — Заяц. Смешно, да? Я всегда была трусихой. А ты кошка. Такой ты всегда и была — дикая, своенравная и ласковая. Всегда защищала.

Позади неё я увидела троих мужчин. Волк второго ранга. Заяц третьего. И олень второго. А на руках у самца зайца была девочка — с заячьими ушками.

Надя кинулась мне в объятия. Я была чуть выше неё. Ласково обняла. И тут начала думать: Надя умерла год назад. И вот у неё уже ребёнок.

— Сколько ты уже здесь?

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Уже год.

Я улыбнулась. Ко мне подполз Мун.

— Эту самку спас волк Лари.

Лари в этот момент зашевелил своими белыми ушами. Его волосы тоже были белого цвета, а глаза — зелёные, с вертикальным зрачком. Он посмотрел на меня ласково и кивнул.

Надя уже пришла в себя и начала говорить:

— Они зовут меня Надия. Им так привычнее.

Я улыбнулась. Она затеребила подол платья.

— Мира, мои дети... они?..

Я поспешила её успокоить.

— Не переживай. Моя мама их усыновила, а я переписала на них две однушки. На их счетах лежат деньги. Я специально много работала, чтобы они ни в чём не нуждались.

Она снова кинулась мне на шею.

— Мира, спасибо тебе за всё. Ты всегда так много для меня делала.

Я гладила её по спине.

— Ну ладно, хватит тебе сырость разводить. Тебе тут нравится?

Она отстранилась, и я увидела её счастливую улыбку.

— Очень! Мои мужья... они такие замечательные. Сначала мне было неловко, что их много. Но я чувствовала, что это правильно.

Рики в этот момент пояснил:

— Когда самка изгоняет самца, обычно другим самкам он не нужен. Словно бракованный. Надия подарила им второй шанс.

И тут я присмотрелась. Они все красавчики как на подбор. Только вот у волка шрам на брови. Но он нисколько не искажал его красоту. У оленя — красивые ветвистые рога и милые ушки, слегка округлой формы, но одно ухо повреждено. А у мужчины-зайца с длинными белыми заячьими ушами и белыми волосами — шрам на шее.

Я округлила глаза. Какие же здесь испорченные самки...

А потом я повернула голову на волчицу. Та, увидев мой взгляд, прижала уши к голове.

— Если выгонишь, я знаю, кому его пристроить, — сказала я. — Но думаю, ты уже всё слышала про наш мир. И поняла, какая бывает разница между мужчинами.

Волчица молчала. Её серые уши дрожали. Муж-волк — тот, со шрамом на щеке и белыми волосами, — поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах было что-то новое. Не благодарность. Пока нет. Но что-то.

Я отвернулась. Обняла Надю за плечи.

— Пойдём, — сказала я. — Познакомишься с моими. И расскажешь всё.

Она кивнула. Улыбнулась — впервые по-настоящему.

И мы пошли — вдвоём, — а позади шли Мун и Рики. Молчаливые. Настороженные. Но рядом.

Мы подошли к одному из столиков. Еда была разложена на больших деревянных блюдах, и запах был такой, что у меня закружилась голова. Я взяла кусочек мяса — тёмного, сочного, пропитанного травами, — и положила в рот.

— Мммм, — простонала я, причмокивая.

Надя смотрела на меня с улыбкой. Её серые ушки так мило подрагивали, а в глазах было что-то тёплое, родное. Как будто мы снова сидели на её кухне — той, маленькой, с облезлыми обоями, — и пили чай, пока её муж где-то пропадал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я посмотрела на её мужчин. Трое. Волк, заяц, олень. Все красивые. Все со шрамами. Все смотрят на неё с обожанием. А потом я опустила взгляд на её руку.

Три браслета. Мягко переливались. Светились.

— Надия, — сказала я, и голос был тёплым. — Знакомь давай. С мужьями. И с лапочкой-дочкой.

Она улыбнулась шире. Её заячьи уши дёрнулись, и она повернулась к своим.

— Это Лари, — сказала она, кивая на волка с белыми волосами и шрамом на брови. — Он спас меня. Первый муж. Второй ранг.

Лари кивнул. Его зелёные глаза с вертикальным зрачком смотрели на меня спокойно, но в глубине тлело что-то — уважение. Он знал, кто я. Кто мой муж.

— Это Тим, — продолжила Надия, указывая на зайца с белыми длинными ушами и шрамом на шее. — Третий ранг. Он... — Она запнулась. — Он нянчится с нашей дочкой. Лучше меня.

Тим улыбнулся. На его руках сидела девочка — маленькая, с серыми заячьими ушками и пухлыми щёчками. Она смотрела на меня большими круглыми глазами.

— А это Олен, — Надя кивнула на оленя с ветвистыми рогами и повреждённым ухом. — Второй ранг. Он готовит лучше всех в долине.

Олен чуть поклонился. Его рога качнулись.

— А это наша дочь, — Надя взяла девочку за ручку. — Надюша. В честь... — она замолчала, посмотрела на меня. — В честь меня. Настоящей.

Я смотрела на эту девочку — маленькую, с серыми ушками, с пухлыми щёчками, — и что-то внутри меня сжалось. Тепло. Больно. Радостно.

— Она красавица, — сказала я тихо. — Совсем как ты.

Надя улыбнулась. Слёзы блеснули в её глазах, но она не заплакала. Только прижала дочку крепче.

— А это Мун, — сказала я, поворачиваясь к своим. — Вожак. Пятый ранг. Мой первый муж.

Мун чуть наклонил голову. Его острые белые рога блеснули в свете костров. Три браслета Нади ярко вспыхнули в ответ на его присутствие.

— А это Рики, — продолжила я. — Четвёртый ранг. Его брат. Мой второй муж.

Рики улыбнулся. Его рыжие уши стояли торчком, хвост лениво покачивался.

Лари — волк — шагнул вперёд.

— Вожак, — сказал он, и голос был низким, серьёзным. — Мы слышали о твоей новой самке. О том, что она не боится. О том, что она... другая.

Мун посмотрел на него. Вертикальный зрачок сузился.

— Она другая, — подтвердил он.

Надия шагнула вперёд. Взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, тонкими.

— Мира, — сказала она тихо. — Я так рада, что ты здесь. Я думала, я одна. Думала, схожу с ума. А ты... — Она сжала мою руку. — Ты всегда была сильной.

Я смотрела на неё. На свою подругу. На женщину, которую оплакивала. Которая теперь стояла передо мной — молодая, счастливая, с тремя мужьями и дочкой.

Она засмеялась. Легко. Свободно. Как раньше. Как тогда, когда мы сидели на её кухне и мечтали о другой жизни.

9. Глава.

Я повернулась к девочке. Протянула руки.

— Меня зовут Мира. Я подруга твоей мамы.

Малышка посмотрела на меня — большими, круглыми глазами, — и вдруг заулыбалась. Её серые заячьи ушки дёрнулись, а пухлые ручки потянулись ко мне. Она замахала ножками на руках у Тима, нетерпеливо, требовательно.

— Мама рассказывала о тебе! — воскликнула она, и голосок был тонкий, звонкий.

Тим улыбнулся — мягко, по-доброму, — и передал мне дочку. Я приняла её. Маленькое тельце, тёплое, лёгкое, как пёрышко. Девочка тут же обвила мою шею руками и прижалась, доверчиво, как к родной.

Надия тем временем начала рассказывать. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то — воспоминание, горечь, благодарность.

— Когда я родила дочку, — сказала она тихо, — все на меня так смотрели... словно это самое ценное, что есть в этом мире. Самки начали смотреть с уважением. Хотя в первое время почти со мной не разговаривали. Я была никем. Просто зайчиха. А потом...

Она коснулась браслетов на руке. Три. Мягко переливались.

— А потом всё изменилось. Дочка. Девочка. Они поняли, что я дала этому миру новую самку. И тогда... — Она усмехнулась. — Тогда меня приняли.

Я насупилась. Крепче прижала девочку к себе.

— Они тут избалованные, — сказала я. — Все эти самки. Привыкли, что их носят на руках. Что за них всё делают. Что стоит только пальцем шевельнуть...

Надия кивнула. Медленно. Соглашаясь.

— Да, — сказала она. — Я помню, как это — работать. Как это — тянуть всё на себе. Как это — бояться собственного мужа. — Она замолчала. Посмотрела на своих мужчин — Лари, Тима, Олена. — Я никогда не забуду.

Малышка на моих руках завозилась. Потянулась к моим ушам — пшеничным, пушистым, — и схватила за кончик. Я вздрогнула. Не от боли. От неожиданности.

— Ух ты! — воскликнула девочка. — Какие мягкие!

Надия засмеялась. Тихо. Тепло.

— Она у нас любопытная, — сказала она. — Вся в меня.

Я посмотрела на малышку. На её серые ушки. На пухлые щёчки. На глаза — большие, серые, как у матери. И подумала: она вырастет здесь. В этом мире. Где женщин ценят. Где их берегут. Где они — сокровище.

И где-то в глубине меня что-то шевельнулось. Тёплое. Живое. Я вспомнила, что сказал Мун. Про потомство. Про девочку. Про то, что я стану главной среди женщин.

— Надия, — сказала я тихо, — а ты... ты счастлива здесь?

Она посмотрела на меня. Долго. Серьёзно. А потом улыбнулась — так, как я не видела её улыбаться никогда. Даже там. Даже до всего.

— Да, — сказала она. — Счастлива. По-настоящему. Впервые в жизни.

Малышка на моих руках зевнула. Её ушки прижались к голове, глазки слипались. Тим шагнул вперёд и забрал её — бережно, осторожно.

— Спать пора, — сказал он тихо. — Устала.

Надия кивнула. Посмотрела на меня.

— Давай встретимся завтра, — сказала она. —Я Расскажу... — Она улыбнулась. — Расскажу всё, что знаю об этом мире.

Я кивнула.

Мун подошёл сзади. Положил руку мне на плечо. Прохладную. Рики — с другой стороны. Тёплую.

Я повернулась к столу. Мясо было ароматным, сочным, и я снова взяла кусочек. Мун и Рики присоединились — молча, но я чувствовала их взгляды. Тяжёлые. Тёплые. Они смотрели, как я ем, и в этом было что-то интимное. Собственническое.

Я взяла фрукт — мягкий, золотистый, с тонкой кожицей. Откусила сама, и сок брызнул на губы. А потом взяла ещё один кусочек и протянула Муну.

— Открой ротик, — сказала я.

Он не понял. Сначала. Посмотрел на фрукт. На меня. В его вертикальных зрачках промелькнуло недоумение. Но потом — медленно — он приоткрыл губы.

Я положила фрукт ему в рот. Мягко. Он прожевал. Проглотил. А на моих пальцах остался сок — липкий, сладкий.

Мун взял мою руку. Прохладные пальцы обхватили запястье. И он поднёс мои пальцы к губам. Облизал. Медленно. По одному. Его раздвоенный язык скользил по коже, собирая сок. Я почувствовала, как мурашки бегут по всему телу — от кончиков пальцев до позвоночника. Внизу всё сжалось, запульсировало.

Глаза Муна начали темнеть. Зрачок расширился, затопляя радужку. Он смотрел на меня, и в этом взгляде был голод. Настоящий. Тёмный.

А потом я проделала то же самое с Рики. Взяла кусочек фрукта, поднесла к его губам. Он открыл рот — без колебаний, — и я положила фрукт ему на язык. Он прожевал. Проглотил. А потом взял мою руку — тёплыми, широкими пальцами — и поднёс к лицу.

Его язык был шершавым. Как у кошки. Он провёл по моим пальцам, по ладони, по запястью. Медленно. Влажно. Я вздрогнула. Мои кошачьи уши прижались к голове, а хвост обвился вокруг ножки стула.

Я больше не хотела есть. Наелась. Но внутри поднимался другой голод. Тёмный. Горячий. Мои трусики — тонкие, белые, — намокли насквозь. Я чувствовала, как ткань липнет к коже, как между ног всё пульсирует.

Я смотрела на Рики — на его шершавый язык, на его губы, — и думала: как же я хочу, чтобы этот язык вылизывал меня. Там. Между ног. Долго. Медленно. Пока я не кончу.

Я сглотнула. Посмотрела на Муна. Потом на Рики. Они оба смотрели на меня. Голодные. Тёмные. Готовые.

— Наелась? — спросил Мун, и голос был хриплым.

Я кивнула. Медленно.

— Тогда домой, — сказал он.

Рики поднялся. Подхватил меня на руки — легко, — и я обвила руками его шею. Мун пополз рядом, его белый хвост скользил по земле. Мы уходили с площади.

Как только мы вошли в дом, Рики резко сорвал с меня трусики. Тонкая ткань затрещала, и влажное кружево упало на пол. Он подхватил меня за бёдра, приподнял — легко, будто я ничего не весила, — и опустился на колени.

А потом его язык коснулся меня там...

Я вскрикнула. Громко. Не сдержалась. Его язык был шершавым — как у кошки, — но в следующее мгновение что-то изменилось. Он стал мягче. Гладким. Точно таким, как мне было нужно. Рики словно чувствовал моё тело. Знал, где нажать, где лизнуть, где задержаться.

Он вылизывал меня медленно. Долго. Проводил языком по складкам, кружил вокруг клитора, спускался ниже, к входу, и снова возвращался наверх. Я выгибалась, вцепилась пальцами в его рыжие волосы, и с моих губ срывались стоны. Бесконечные. Бесстыдные.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А Мун уже снял с меня платье. Просто разорвал — я услышала треск ткани, — и лифчик полетел следом. Его прохладные руки легли мне на грудь, сжали, нашли соски. А потом он впился губами в мой рот.

Поцелуй был глубоким. Жадным. Его раздвоенный язык скользнул в мой рот, заполняя, пробуя, требуя. Я стонала ему в губы, пока Рики вылизывал меня внизу, и это было слишком. Слишком много. Слишком хорошо.

Волна поднималась. Быстро. Ярко. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как ноги дрожат, как дыхание сбивается.

— Рики... — выдохнула я в губы Муна. — Пожалуйста...

Он не остановился. Наоборот — ускорился. Его язык стал твёрже, быстрее. Он нажал на клитор, и меня прострелило. Разряд — белый, ослепительный, — прошёл через всё тело. Я закричала. В голос. Содрогаясь. И кончила ему в рот.

Рики не отстранился. Он вылизывал меня до конца. Медленно. Собирая всё. А Мун всё ещё держал моё лицо в руках, смотрел на меня — тёмными, вертикальными глазами, — и улыбался.

— Хорошая девочка, — сказал он тихо.

Рики поднялся. Его лицо блестело от меня. Он облизнулся. Медленно. Демонстративно.

— Сладкая, — сказал он. — Очень сладкая.

Я висела в его руках. Обессиленная. Счастливая. И готовая на всё.

И тут я подумала , о том , что хотелось бы теперь ощутить плоть Муна внутри, а член Рики взять в ротик.

Я подумала об этом — и они словно прочитали мои мысли. Переглянулись. Без слов. Мун кивнул. Рики улыбнулся.

Рики поднял меня — легко, будто пушинку, — и понёс на кровать. Мягко уложил на спину. Подсунул подушку под попу, приподнимая бёдра. Я лежала, раскрытая, влажная, и смотрела на них. Двух хищников. Моих.

Мун подполз. Его белый хвост скользнул по моей ноге, обвивая бедро. Он приставил головку к входу. Медленно. Дразняще. А потом вошёл.

Под этим углом он попал куда-то... глубже. В самую чувствительную точку внутри. Я ахнула, выгнулась. Его движения были размеренными. Точными. Каждый толчок — прямо туда. Туда, откуда искры летели перед глазами.

А Рики уже снял белые штаны. Перед моим лицом оказалось то самое великолепие — толстый, налитой, блестящий. Я не сдержалась. Взяла его в рот. Глубоко. До основания. Начала посасывать. Медленно. Дразняще. Он был вкусный. Солёный. Терпкий. Я стонала ему в член — и вибрация от этих стонов заставляла его рычать.

Мун таранил мою киску. Быстро. Глубоко. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как сочусь — непроизвольно, обильно, — и как его бёдра шлёпают по моим ягодицам с влажным, отчётливым звуком. Рики держал мою голову, направлял, задавал ритм. Его уши прижались к голове, а хвост метался.

Я стонала. Сосала. Сжималась. И тонула.

Волна поднималась. Вторая за вечер. Ярче первой. Я чувствовала, как Мун ускоряется, как его хвост сжимает моё бедро сильнее, как Рики толкается глубже в горло. И когда Мун нажал на ту самую точку — последний раз, — меня накрыло.

Я кончила. С криком. С содроганием. Сжалась вокруг Муна так сильно, что он зарычал — громко, отчаянно, — и кончил следом. Глубоко. Горячо. А Рики, почувствовав, как я сжалась, и услышав мой стон, задрожал. Его член запульсировал у меня во рту. Я проглотила всё. До капли.

Они отстранились. Медленно. Тяжело дыша. Мун лёг слева. Рики — справа. Я между ними. Голая. Влажная.

10. Глава.

Я лежала, пытаясь отдышаться. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а между ног пульсировало приятной, тягучей усталостью. Я повернула голову к Рики. Его рыжие волосы щекотали моё плечо.

— Вы как будто мысли мои читаете, — сказала я. — Понимаете, как мне нравится.

Рики посмотрел на меня. Слегка наклонил голову в бок. Его уши дёрнулись.

— Мы видим то, о чём ты думаешь, — сказал он. — Образы.

Я замерла. Потом почувствовала, как жар приливает к щекам. Краснею. Как девчонка.

— То есть ты видел... — начала я, и голос сорвался. — Когда я была на площади... о том, что я думала?

Они с Муном переглянулись. Хищно улыбнулись. Мун придвинулся ближе. Его прохладное дыхание коснулось моего уха.

— Ты так мило представила, — сказал он, и в голосе была дразнящая, бархатная нотка, — что Рики вылизывает твою сочащуюся дырочку... — Он помолчал. — Что у меня незамедлительно член встал колом. Я еле сдержал паховые пластины.

Я зажмурилась. Сгорая от стыда. Но где-то глубоко, внизу живота, снова шевельнулось тепло. Я вспомнила, как думала об этом. Как представляла язык Рики. Как хотела.

— И часто вы... — я сглотнула. — Видите?

— Всегда, — сказал Рики. — Когда ты рядом. Когда думаешь о нас. Образы яркие. Мы чувствуем.

Я открыла глаза. Посмотрела на Муна. На Рики. Они смотрели на меня. Голодно. Но не давили. Ждали.

— Тогда... — сказала я медленно. — Тогда вы знаете, что я хочу ещё?

И тут я представила. Не специально — само пришло. Длинные пальцы Муна входят в мою дырочку. Его длинный раздвоенный язык лижет клитор. Медленно. Кружит. Я даже не успела додумать — просто увидела.

Глаза Муна почернели. Зрачок расширился, затопляя радужку. Он резко схватил меня за бёдра — аккуратно, но твёрдо.

— Мира, — сказал он, и голос был хриплым. — Ты, похоже, не будешь сегодня ночью отдыхать. А я хотел сжалиться. Сдерживал себя.

Он приподнял мои бёдра. Вошёл сразу двумя пальцами — я была настолько мокрой, что они скользнули легко, — и начал двигать ими внутри. Медленно. Глубоко. А его язык — длинный, раздвоенный — уже кружил вокруг клитора. Горячий. Влажный. Точный.

Когда его пальцы задевали какую-то точку недалеко от входа, меня простреливало. Ноги дрожали. Всё тело вибрировало. Я не могла унять эту дрожь, она шла изнутри, откуда-то из глубины.

Мун для удобства сполз на пол. Закинул мои ноги себе на шею. Наклонился. Продолжил.

Судороги начали прогибать моё тело — одна за другой. Что-то искало выход. Было так приятно, что я не могла дышать. А потом произошло то, чего я не ожидала. Из меня хлынула мощная волна. Сквирт. Я видела такое только в фильмах. Но знать, что умею такое сама... Никогда бы не подумала. Мои конечности, всё тело ещё пробивала дрожь от наслаждения.

Мун облизывался. Его глаза горели. Словно он нашёл то, что давно искал.

Рики тем временем лежал на кровати и наблюдал. Его глаза были тёмными от возбуждения, а нос то и дело втягивал воздух.

— Мун, как ты это сделал? — выдохнул он. — Она пахнет просто невероятно. У меня крышу сносит.

Он быстро оказался рядом — на полу. Мун снял мои ноги со своих плеч, положил под поясницу подушку, чтобы Рики было видно. Раздвинул мои ноги. И начал объяснять — словно меня тут и не было.

— Смотри. Тут, прямо недалеко от входа, есть бугорок. Води пальцем — вперёд-назад, по нему, мягко.

Он вынул пальцы. Я не успела расстроиться от пустоты — Рики уже заменил их своими. Я закатила глаза. Как умело он это делал. Его пальцы то и дело нажимали на нужную точку, и моё тело снова начало бешено дрожать. И снова новая струя залила лицо Рики. Он облизывался. А потом словно вошёл в раж. Пока я не кончила ещё два раза.

Мун дико бил хвостом. Втягивал ноздрями воздух.

— Какая кошечка нам досталась, — сказал он. — Сладкая.

Рики кивнул. Я тяжело дышала. Но Мун не дал мне опомниться.

— Надо поставить ей наши метки. Ей понравится.

Его хищная улыбка расплылась на пол-лица. Не успела я опомниться, как Рики оказался на кровати у моей шеи. А Мун — между ног. Взял моё бедро. Я увидела, как он открывает рот и его клыки — острые, как два тонких лезвия, — вырастают. Он кусает меня во внутреннюю сторону бедра. Больно. Ярко. А потом ранки быстро зажили — прямо на моих глазах — и на их месте появилась небольшая татуировка в виде белой змеи. Мун начал её лизать, и моё тело выгнулось дугой от переизбытка возбуждения. Словно я вдохнула афродизиак.

А тем временем Рики проделал то же самое — только с шеей. Укус. Боль. Жар. И рисунок в виде лисы.

На шкафу было зеркало. В него я увидела — вместо ранок на шее появляется рисунок. Лиса. Рыжая. Красивая. А на бедре — белая змея. Метки. Их метки.

Я лежала. Тяжело дышала. Тело дрожало. Между ног пульсировало. На коже горели метки. Я чувствовала их — как часть себя. Как их часть.

Они одновременно начали лизать метки — Мун на бедре, Рики на шее, — и меня выгнуло дугой. Я кончила. Мощно. И хотела ещё.

И вдруг подумала: если одна метка будет в ротике, а другая в дырочке... это же с ума меня сведёт. Но зря я об этом подумала.

Мун, который лизал метку на внутренней стороне бедра, замер.

— Какое замечательное решение, — сказал он.

Рики оторвался от шеи.

— Никогда бы не подумал, что можно так сделать.

Мун поднял меня на руки. Развернул спиной к себе. Держа на весу — его член уже входил в мою киску, медленно, словно растягивая, — а Рики тем временем подошёл. И слегка начал просовывать ещё и пальцы.

— Рики? — выдохнула я.

Его глаза блеснули.

— Тшшш, милая. Тебя нужно немного растянуть, чтобы поставить там метку.

Я хотела было возразить. Но когда вместе с членом Муна туда вошёл и палец Рики — и начал нажимать на ту самую точку, — я начала закатывать глаза. Моё тело бесконтрольно дрожало от удовольствия. Они растягивали меня до тех пор, пока я не кончила сквиртом несколько раз. И в меня не вошло три пальца Рики.

Они улыбались. Хищно. Довольно. Словно заполучили свою добычу в когтистые лапы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рики схватил меня за подбородок.

— Высунь язычок, милая.

Я высунула. И увидела, как клыки Рики выдвигаются, превращаясь в два острых лезвия. Он слегка куснул меня за язык. И метка с шеи исчезла — перенеслась на язык. А когда Рики провёл по нему своим языком, я кончила прямо на члене Муна, который всё ещё был во мне.

Меня опустили на кровать. Рики обхватил меня за талию, поднимая ножки вверх, раздвигая их. Мун тем временем раздвинул и вошёл пальцами в киску, открывая её.

— Мун, нет, там же... — начала я.

— Позволь, милая. Ты получишь незабываемое наслаждение. Можно?

Я уже ничего не понимала. Когда услышала слово «наслаждение» — кивнула.

Его клыки куснули меня прямо там. И я почувствовала, как метка белой змеи с бедра переходит прямо внутрь моей киски. По телу разлился жар. Я представила, как они оба будут входить одновременно — в киску и в ротик.

Они так и сделали.

Мун положил меня на спину, входя в киску. А Рики — в ротик. Они наполнили меня одновременно. Синхронно. И тут я словно попала в рай. Меня выгибало. Я кончала. У меня был такой переизбыток эмоций. Это было незабываемо. Я сжимала их. Их сперма была самой вкусной наградой.

Они не отпускали меня до утра. Я уже сбилась со счёта, какой раз кончила. Они меняли позы. Вертели мной с разных сторон. Очнулась я от того, что сижу на лице Муна. Он фиксирует мои бёдра и входит своим языком в моё лоно.

— Мун, я сейчас кончу... — выдохнула я.

Он, услышав мои слова, усилил напор.

Его язык стал слегка шершавым. И когда он проводил по метке — там, внутри, — это было так приятно, что я не могла думать. Только чувствовать. Мои ножки дрожали. Мелкая дрожь, которая шла откуда-то из глубины. Я так сильно хотела кончить. Словно всё тело сжалось в одну точку и ждало.

Мун не торопился. Он лизал медленно. Долго. Кружил вокруг метки, нажимал на неё, спускался ниже, к входу, и снова возвращался. Я выгибалась. Вцепилась пальцами в простыни. Стонала — громко, не сдерживаясь.

А Рики лежал на кровати. Рядом. Его рыжие волосы разметались по подушке, уши стояли торчком, а зелёные глаза с вертикальным зрачком смотрели на нас. На меня. На Муна. На то, как я дрожу и стону. Он улыбался — довольно, лениво, как хищник, который уже насытился, но не прочь посмотреть на чужую трапезу. Его хвост лениво покачивался. Он наслаждался этой картиной.

— Мун... — выдохнула я. — Пожалуйста...

Он не ответил. Только усилил напор. Его язык стал твёрже. Быстрее. Он нажал на метку — и меня прострелило. Разряд. Белый. Ослепительный. Я закричала. Выгнулась. Задрожала. И кончила.

Волна накрыла меня с головой. Я содрогалась долго. Слишком долго. Пока Мун не отстранился — медленно, облизываясь, — и не посмотрел на меня. Его вертикальный зрачок был расширен. Доволен.

— Хорошая девочка, — сказал он тихо.

Рики засмеялся. Гортанно. Тепло.

— Теперь ты поняла, — сказал он. — Почему нас боятся. Мы не отпускаем. Никогда.

Я лежала. Тяжело дышала. Тело было чужим — мокрым, дрожащим, измученным и счастливым. Метки горели на коже. На языке. И внутри — там, где их никто не видел.

Мун подполз. Лёг слева. Рики — справа. Оба обняли меня.

— Спи, — сказал Мун. — Уже утро. Ты устала.

Я закрыла глаза. Улыбнулась.

11. Глава.

Я лежала между ними, чувствуя, как тело медленно расслабляется. Мышцы ещё дрожали после ночи, но тепло от двух тел рядом убаюкивало. Метка на языке мягко пульсировала, а змея внутри — отзывалась тихим теплом.

— Надия хотела прийти, — прошептала я, прижимаясь щекой к груди Муна.

Рики погладил меня по голове. Его рыжие уши шевелились — я чувствовала это даже сквозь сонную дымку. Пальцы скользили по волосам, распутывая спутанные пряди.

— Спи, милая, — сказал он тихо. — Вечером увидишься.

Мун что-то пробормотал — я не разобрала. Его хвост обвил мою ногу, удерживая на месте. Собственнически. Нежно.

Я вздохнула. Закрыла глаза. И провалилась в сон — глубокий, тёплый, без сновидений.

А когда проснулась — солнце уже стояло высоко. Лучи пробивались сквозь узкие окна, ложились на пол золотыми полосами.

Я потянулась. Тело ныло. Приятно. Между ног всё ещё пульсировало — отголоском ночи. Метка змеи внутри отозвалась на движение — лёгким теплом.

Я села. Простыня соскользнула. На коже — ни следа укусов. Только гладкая кожа. Метки спрятаны. Глубоко. Внутри.

Я провела языком по губам. Метка лисы на языке — тёплая. Живая.

Я открыла глаза и потянулась. Тело ныло — приятно, тягуче. Я покрутила головой. Рики не было. А вот Мун лежал рядом. На спине. Его белоснежные волосы разметались по подушке, словно первый снег. Я залюбовалась.

Потянула руку. Коснулась щеки. Прохладной. Провела ниже — шея, ключицы. Мои пальчики вырисовывали узоры на его груди. Кубики пресса. Твёрдые. А потом мой взгляд упал ниже.

Я задумалась. Как интересно устроены наги. Чешуя по всему хвосту и голый торс. Мой взгляд остановился там, где обычно открываются паховые пластины. Я потрогала это место. Просто чешуйки. Гладкие. И ни намёка, что там что-то спрятано.

Я так увлеклась, что не заметила, как Мун открыл глаза.

— Что делаешь, сладкая?

Я повернулась. В его глазах — бездна. Тёмная. Голодная.

— Мне интересно... — начала я. — Как они открываются? Пластины...хХочу посмотреть.

Он улыбнулся. Хитрой улыбкой.

— Ну посмотри, кошечка.

Я повернулась. И увидела, как незаметно — откуда ни возьмись — стал прорисовываться контур тех самых паховых пластин. Они открывались медленно. Так, чтобы я могла рассмотреть. И когда оттуда вылез член — толстый, налитой, блестящий, — я уже облизнулась.

Подалась вперёд. Взяла его в рот. Как только язык прошёлся по метке — по всему телу прошла дрожь. Я вытащила член. Повернулась к Муну.

— Я думала, метка Рики действует только на него.

Мун улыбнулся, обнажая белоснежные зубы с клыками.

— Мы твои мужья, сладкая. И несмотря на то, что метки разные — от соприкосновения с нашей плотью они будут реагировать. Разве ты вчера этого не поняла?

Я покраснела.

— Просто я вчера была такая возбуждённая, что уже не понимала, что происходит.

Он поднял бровь. Лукаво.

— Возьми ответственность за то, что ты натворила.

Я повернулась снова к его плоти. Попыталась взять в ротик. Как только начала водить языком — меня простреливало. Ножки начали дрожать. Мун взял всё в свои руки. Приподнялся на кровати и уже трахал мой ротик. По ногам стекала смазка. Моя киска сжималась, и, ощущая пустоту, ныла от желания.

— Теперь ты будешь хотеть нас всегда, — сказал Мун, и голос был хриплым. — Чтобы мы входили в твои самые заветные места. Мы тебя не отпустим. Нужно будет — заклеймим всё твоё тело.

Я стонала ему в член. Метка лисы на языке горела. Метка змеи внутри пульсировала. И я знала — он прав. Я буду хотеть их. Всегда. Везде.

В это время в комнату вошёл Рики. Я не слышала — только почувствовала. Его запах. Дым. Лес. Голод.

Он подошёл сзади. Пока я стояла с раздвинутыми ножками, а мой ротик таранил Мун. Рики быстрым движением заполнил мою киску. Одним толчком. Глубоко. До основания.

Я тут же кончила. Застонала в член Муна. Громко. Бесстыдно. Тело выгнулось, задрожало, сжалось вокруг Рики.

Рики довольно заурчал. Утробно. Глубоко.

— Какая же наша кошечка чувствительная стала.

Он начал двигаться. Медленно. Ритмично. Каждый толчок — до конца. Каждый раз — прямо по метке. Змея внутри пульсировала, отзывалась, горела. Внизу живота снова скручивался узел. Тугой. Горячий. Я снова хотела кончить.

И начала стонать. И стонать. Бесконечно. В член Муна. Вибрация от стонов заставляла его рычать. Его руки держали мою голову, направляли, задавали ритм. А Рики сзади входил и входил. Быстрее. Глубже. Его хвост обвил мою талию, удерживая. Его уши прижались к голове. Он рычал.

Я металась между ними. Рот полон. Киска полна. Метки горели. Тело дрожало. И узел внутри — всё туже. Всё горячее.

— Пожалуйста... — выдохнула я, отрываясь от Муна на секунду. — Пожалуйста...

Мун посмотрел на меня. Тёмными глазами.

— Кончай, — сказал он. — Кончай для нас.

И я кончила. Снова. Ярко. Долго. Сжалась вокруг Рики так сильно, что он застонал. А Мун, почувствовав мою дрожь, толкнулся глубже в горло. И тоже кончил. Горячо. Глубоко.

Я проглотила всё. До капли.

— Что это за метки такие? — спросила я, когда дыхание немного успокоилось. — Они превращают меня в развратницу.

Рики с Муном переглянулись. Медленно. Многозначительно.

— Вообще, мы впервые сталкиваемся с таким феноменом, — сказал Мун. — Наши самки слегка фригидны. И для того чтобы разжечь огонь, мы ставим свои метки с феромонами. Но на тебя это действует ещё сильнее.

Я удивилась.

— В смысле ваши самки не хотят заниматься этим?

Мун слегка наклонил голову.

— Только когда у них течка.

— А когда она происходит? — спросила я.

Рики ответил, лениво щурясь:

— Раз в год.

Я не поняла.

— Они могут забеременеть раз в год?

Мун посмотрел на меня внимательно. Его вертикальный зрачок сузился. Корпус подался вперёд.

— А ты? Неужели такая же, как Надия? Течка раз в месяц?

Рики уже шевелил ушами. Внимательно смотрел. Его хвост замер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я кивнула.

Тишина. Долгая. Мун и Рики смотрели на меня. Оба. Не мигая. В их глазах — что-то новое. Изумление. Голод. И... надежда?

— Раз в месяц, — повторил Мун. Медленно. Словно пробуя слово на вкус. — Ты можешь зачать раз в месяц.

— И хочешь нас постоянно — добавил Рики. Его голос был хриплым.

— Я хочу вас всегда. - Сказала я. Просто... с меткой сильнее.

Они переглянулись снова. И улыбнулись. Одинаково. Хищно. Довольно.

Я посмотрела на них. На двух хищников. Моих мужей. Которые только что поняли, что им досталось сокровище. Женщина, которая хочет их. Всегда. Которая может зачать с большей вероятностью , чем любая самка в этом мире.

— Тогда... — начала я, но Мун перебил.

— Тогда мы больше не будем сдерживаться, — сказал он. — Совсем.

Рики кивнул. Его хвост снова начал покачиваться. Уши стояли торчком.

— Совсем, — повторил он.

Я сглотнула. Метка змеи внутри пульсировала. Метка лисы на языке горела.

— А как вы поняли, что Надия такая же? — спросила я.

Рики ответил, не задумываясь:

— Она очень быстро забеременела. Обычно наши самки за десять лет могут забеременеть одним ребёнком. Редкость, чтобы за это время было двое. А Надия забеременела очень быстро, родила девочку и уже снова носит дитя под сердцем.

Я удивилась. Настолько, что даже приподнялась на локтях.

— Она беременна? Как вы это поняли?

Глаза Муна сузились. Вертикальный зрачок стал тонкой щелью.

— По запаху.

Я смотрела на него. На Рики. Оба — спокойные. Уверенные. Для них это было просто. Запах. Они читали тела, как открытую книгу. По запаху понимали, когда самка хочет. Когда может зачать. Когда уже носит.

— И я... — начала я, но голос сорвался. — От меня тоже пахнет?

Мун наклонился. Вдохнул — у моей шеи, у ключицы, у живота. Медленно. Глубоко.

— От тебя пахнет желанием, — сказал он. — Голодом. И ещё... — Он помолчал. — Пока ничем больше. Но это ненадолго.

Рики подошёл с другой стороны. Его нос коснулся моего плеча.

— Если в твоём чреве будет ребенок, — сказал он тихо, — мы узнаем сразу. В тот же день. - Он улыбнулся.

Рики подошёл с другой стороны. Его нос коснулся моего плеча.

— Если в твоём чреве будет ребёнок, — сказал он тихо, — мы узнаем сразу. В тот же день. — Он улыбнулся.

Мун сузил глаза.

— У тебя ещё не было течки. Мы бы заметили. Хотя твой запах и очень вкусно пахнет, мы точно знаем, что это ещё не течка.

Я задумалась. Должны ли быть у женщин в этом мире месячные? Или это происходит как-то по-другому? Поэтому спросила:

— А как происходит течка?

Рики нахмурился. Словно я спросила что-то странное.

— Твой запах усиливается колоссально, — сказал он. — Ты постоянно течёшь. На протяжении трёх-четырёх дней. В этот период происходит постоянное спаривание с твоими мужьями, чтобы был лучший шанс для беременности. Мы отрываемся только чтобы накормить самку и чтобы она какое-то время отдохнула. Её тело не выдерживает такой нагрузки, но тело продолжает требовать, даже если она уже не может.

Я присвистнула. Надо спросить у Надии, как у неё происходила течка.

А потом уточнила:

— А у вас есть гон?

Рики кивнул.

— Раз в год. Тоже на несколько дней. В этот момент наши феромоны бьют по рецепторам нашей самки, и она с нами спаривается.

Я кивнула. А затем задала следующий вопрос:

— Ну то есть вы в принципе чаще хотите, чем женщины? Поэтому чтобы они хотели, вы ставите им метки?

Они одновременно кивнули.

Мун подполз ближе. Его хвост скользнул по моей ноге.

— Мы хотим всегда, — сказал он. — Это проклятие и благословение нашего ранга. Чем сильнее самец, тем сильнее голод. И тем труднее найти самку, которая выдержит.

Рики кивнул.

— Поэтому мы и не надеялись, — сказал он. — Пока не появилась ты.

Я посмотрела на них. На двух хищников. Сильных. Голодных. Одиноких. Которые ждали самку, которая их не испугается. Которая выдержит. Которая захочет.

12. Глава.

Рики кивнул.

— Поэтому мы и не надеялись, — сказал он. — Пока не появилась ты.

Я посмотрела на них. На двух хищников. Сильных. Голодных. Одиноких. Которые ждали самку, которая их не испугается. Которая выдержит. Которая захочет.

И тут меня отвлёк стук в дверь. Рики обернулся.

— Надия с мужьями пришли. Я уже накрыл стол. Иди с Муном на кухню.

Я кивнула. Подлетела к шкафу и быстренько переоделась в голубое платье. Мун оглядел меня одобрительно и подхватил на руки. Когда мы уже были на кухне, стол ломился от различной еды. Надия и её три мужа уже сидели за столом. Я, видимо, слишком долго собиралась.

И тут мой живот заурчал. Надия рассмеялась.

— Ты мужей из постели, что ли, не выпускаешь?

Я подняла одну бровь.

— Кто бы говорил...

Я села за стол между Муном и Рики и начала сметать всё со стола. И тут Надия зашевелила своими ушами.

— Мира? Покажи язык!

Я прожевала и высунула язык. Её глаза вспыхнули, как от предвкушения. Она встала, потянулась ко мне и взяла меня за лицо.

— Её что, и на язык можно ставить?

И тут я вспомнила, что на моём языке метка Рики в виде лисы. Я оглядела Надию. Одна метка была на шее.

— А у тебя где?

— На шее, пояснице и лобке.

Она всё пыталась меня снова осмотреть, не увидев вторую метку.

— Где ещё одна?

И тут я смутилась.

— Ты же мне не сказала, что мужья, оказывается, видят мысли своей самки.

Надия кивнула.

— Я же говорила, что сегодня всё расскажу.

Я посмотрела на неё скептически.

— А уже поздно. Стоит где надо.

Надия смотрела не отрываясь.

— Скажи, мне же интересно...

И тут я увидела взгляд её мужей. Как они с интересом на неё смотрели. Видимо, им тоже не приходило в голову, что метку можно поставить на язык. Они смотрели на Надию с новым интересом, трепетом и предвкушением. Думаю, после того как она уйдёт, кто-то из них непременно переставит метку.

Я сделала вид, что не слышу, и шикнула на Муна и Рики, чтобы не говорили. Они заговорщически переглянулись, как довольные коты.

Надия наклонилась ближе.

— Ну скажи, где вторая?

Я вздохнула. Посмотрела на Муна. Он едва заметно кивнул. Разрешил.

— Внутри, — сказала я тихо. — В лоне.

Надия замерла. Потом медленно откинулась на спинку стула. Её серые уши дёрнулись.

— Внутри, — повторила она. — Прямо... внутри?

Я кивнула.

Она посмотрела на своих мужей. Те смотрели на неё. Голодно. Изумлённо. Лари — волк — сглотнул. Тим — заяц — прижал уши. Олен — олень — чуть наклонил рогатую голову.

— Я тоже так хочу, — сказала Надия.

Я засмеялась.

— Тогда поговори с ними. После ужина.

Она кивнула. И мы вернулись к еде.

Я жевала мясо, поглядывая на мужей Надии. Они ели молча, но я чувствовала их взгляды. На ней. На мне. На нас обеих.

— А Надия тоже сладко пахнет? — спросила я, повернувшись к Муну. — Ну, вроде как постоянно? Не так, как обычные самки?

Мун не успел ответить. Лари — волк с белыми волосами и шрамом на брови — поднял голову. Его зелёные глаза с вертикальным зрачком смотрели на меня спокойно, но в глубине тлело что-то.

— Да, — сказал он. — Надия пахнет постоянно. Не как другие. Её запах... — он вдохнул, будто вспоминал, — сладкий. Тёплый. Мы чувствуем её всегда. Даже когда она просто сидит рядом.

Тим — заяц с белыми длинными ушами и шрамом на шее — кивнул.

— Это редкость, — сказал он тихо. — Обычно самки пахнут только во время течки. Или когда мы трогаем метки. А Надия... она как цветок. Постоянно. Мы сходим с ума.

Олен — олень с ветвистыми рогами и повреждённым ухом — улыбнулся. Мягко.

— Поэтому мы и не отпускаем её далеко, — сказал он. — Другие самцы чувствуют. Мы не можем рисковать.

Надия покраснела. Её серые уши прижались к голове.

— Хватит вам, — пробормотала она.

Я смотрела на них. На трёх мужчин, которые смотрели на неё с обожанием.

— Значит, мы обе, — сказала я медленно, — пахнем постоянно. Сладко. И поэтому вы... — я обвела взглядом своих, — и вы... — я кивнула на её, — не можете насытиться.

Мун зарычал. Тихо. У его хвост обвил мою ногу.

— Ты пахнешь сильнее, — сказал он. — Намного. Надия — как цветок. Ты — как пожар.

Рики кивнул. Его уши дёрнулись.

— Мы думали, что после того, как поставим метки, станет легче. Но стало хуже. Ты пахнешь... — он замолчал, подбирая слово. — Вкусно. Голодно. Постоянно.

Лари посмотрел на Муна. Потом на меня. В его глазах было что-то — уважение. И лёгкая зависть.

— Вам повезло, — сказал он тихо. — Очень повезло.

Мун улыбнулся. Опасно. Довольно.

— Знаем.

Надия посмотрела на меня. Её глаза блестели.

Я жевала мясо, поглядывая на тарелки вокруг. И только сейчас заметила: Надия ела только растительную пищу. Травы, фрукты, какие-то злаки. Олен и Тим — тоже. А вот Лари ел мясо. Так же, как Мун и Рики. Как я.

— Значит, предпочтения в еде тоже зависят от вида? — спросила я. — Травоядные и хищники?

Надия кивнула. Её заячьи уши дёрнулись.

— Конечно. Я зайчиха. Тим — заяц. Олен — олень. Мы едим травы, фрукты, злаки. А Лари — волк. Он хищник. Ему нужно мясо.

Я повернулась к Рики. Он как раз откусывал кусок мяса — и его острые клыки без проблем разрывали волокна. Жевал легко. Быстро. Я смотрела на его зубы — белые, острые, — и вспомнила, как эти клыки касались моей кожи. Как вырастали, превращаясь в лезвия. Как оставляли метки.

Мне было чуть труднее. Я жевала дольше. Мои клыки были меньше — я чувствовала их языком, — но они были. Острые. Маленькие. Кошачьи.

— А я тоже, получается, хищник? — спросила я, поворачиваясь к Рики.

Он улыбнулся. Его зелёные глаза заблестели.

— Конечно, кошечка. Только ты просто маленькая.

Я насупилась.

— Маленькая?

Рики засмеялся. Гортанно. Тепло.

— Маленькая хищница. С маленькими клыками. Но с большим аппетитом. — Он подмигнул. — Во всех смыслах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мун, сидевший рядом, фыркнул. Его хвост обвил мою ногу под столом.

— Она не маленькая, — сказал он. — Она просто... компактная. И очень опасная.

Я посмотрела на них. На двух хищников. Которые ели мясо, облизывали пальцы, смотрели на меня голодными глазами. И улыбнулась.

Я доела и отложила вилку. Взяла Надию за руку.

— Так, нам, девочкам, надо поговорить. Мы отойдём, а вы тут найдёте чем заняться. — Я посмотрела на мужчин. — Я заберу вашу даму сердца на полчаса.

Мун и Рики переглянулись. Лари, Тим и Олен — тоже. Но никто не возразил. Только Мун сказал:

— Полчаса. Потом я приду за тобой.

Я кивнула и потащила Надию в гостиную. Пока мы шли, я увидела её маленький заячий хвостик — круглый, пушистый, серый. Такой миленький. Я не удержалась и коснулась его. Надия вздрогнула.

— Мира! Не трогай! Он чувствительный!

Я засмеялась. Мы сели на диван. Большой, мягкий, с подушками. Надия тут же повернулась ко мне, и её глаза загорелись.

— Ну, рассказывай! Как это — иметь метки в таких местах?

Мои уши покраснели. Я почувствовала, как жар приливает к щекам.

— А я смотрю, тебе понравилось, как мужчины тут умеют ублажать женщину, — ответила я, переводя тему.

Её глаза заблестели. Уши зашевелились.

— Да ты что, конечно! Я вообще в шоке, что у них самки не хотят заниматься этим. Только с помощью меток или во время течки. Это же... — она замялась, — это же лучшее, что есть в этом мире!

Я посмотрела на неё. На её плоский живот. Хотя... не совсем плоский. Я присмотрелась.

— А ты снова беременна?

Она улыбнулась и кивнула.

Я замялась. Потом спросила тихо:

— А это больно? Рожать? Ты же знаешь, у меня не было детей. И я немного переживаю.

Надия взяла меня за руки. Её пальцы были тёплыми, тонкими.

— Мира, здесь вообще всё намного проще! Во-первых, вынашивание плода занимает шесть месяцев. А дети очень быстро растут. У меня дочке полгода, а выглядит она как пятилетняя. Зверолюди быстро вырастают. Это из-за того, что им быстрее нужно встать на ноги. Как у животных в диком мире. Потому что много опасностей.

Я удивилась.

— Тут опасно?

Надия посмотрела на меня как на неразумного ребёнка.

— Здесь есть дикие зверолюди, которые крадут самок из других кланов, чтобы с ними насильно спариваться. Поэтому ут самки и должно быть как можно больше защитников.

Я замолчала. Видимо, привыкла, что с Муном и Рики чувствую себя в безопасности. Даже не думала об опасности. А она была. Всегда.

Я замялась. Потом спросила:

— А течка? Она как происходит?

Надия словно загорелась. Её серые уши поднялись, глаза вспыхнули.

— Тебе понравится! Это ещё лучше, чем спаривание! Ты будешь хотеть своих мужей без остановки. И это будет так классно... с ними. — Она мечтательно вздохнула. — Три-четыре дня. Они не отпускают тебя. Кормят с рук. Моют. Носят. И трахают. Постоянно. Пока ты не свалишься. А потом ещё. Потому что тело требует.

Я сглотнула. Мои трусики снова намокли. Только от разговора.

— А роды? — спросила я тихо.

Надия улыбнулась. Мягко.

— Здесь не так больно, как на земле. Тело зверолюдей приспособлено. Быстрее. Легче. И мужья рядом. Всегда. Они держат за руки. Гладят. Шепчут. И потом... — она коснулась живота, — потом ты держишь на руках своё дитя. И понимаешь, что всё было не зря.

Я смотрела на неё. На свою подругу. Которая умерла там. И возродилась здесь. Которая нашла счастье. Которую я оплакивала. И которая теперь сидела рядом.

— Я рада за тебя, — сказала я. — Правда.

Она сжала мою руку.

— Я тоже рада. За нас обеих.

И тут дверь открылась. Мун. Полз. Его белый хвост скользил по полу.

— Полчаса прошло, — сказал он. — Пойдём.

Надия засмеялась.

— Иди. А я к своим.

Мы встали. Обнялись. Крепко.

И мы разошлись. Я — к Муну. Она — к своим мужьям.

Мы проводили Надию и её мужей. Я стояла у двери, махала рукой. Надия обернулась, улыбнулась — и я увидела, как Лари, Тим и Олен смотрят на неё. С новым интересом. Тёмным. Голодным. Как на лакомый кусочек. Лари что-то шепнул ей на ухо, и она покраснела — даже через расстояние я заметила, как порозовели её серые уши.

Дверь закрылась.

Я обернулась. Мун и Рики стояли позади. Одновременно положили руки мне на талию. Прохладные пальцы Муна. Тёплые — Рики.

— Что вы им такого рассказали, — спросила я, — что они смотрят на Надию как на лакомый кусочек?

Мун хитро улыбнулся. Его вертикальный зрачок сузился, в уголках губ — опасная, довольная усмешка.

— Мы посоветовали, как лучше поставить метку, — сказал он.

Я почувствовала, как жар приливает к щекам. Уши загорелись. Кошачьи, пшеничные — я чувствовала их, как они прижались к голове.

— Бесстыдники! — воскликнула я и ткнула Муна в грудь пальцем.

Он засмеялся. Утробно. Глубоко. Поймал мою руку, поднёс к губам, лизнул пальцы. Медленно.

— А что такого, — сказал он. — Мы просто поделились опытом. Рики рассказал, как растянуть. Я — как найти ту самую точку.

Рики кивнул. Его уши стояли торчком, хвост метался.

— Твоя подруга заслуживает удовольствия, — сказал он. — Как и ты.

Я смотрела на них. На двух хищников. Моих мужей. Которые только что наставили Надию и её мужей на путь разврата — в хорошем смысле. И улыбнулась.

— Ладно, — сказала я. — Но если она завтра не сможет ходить, это будет на вашей совести.

Мун притянул меня ближе. Его хвост обвил моё бедро.

— На нашей совести много чего, — прошептал он.

Рики прижался сзади. Тёплый. Твёрдый.

— Пойдём в спальню, — сказал он. — У нас ещё есть время до утра.

Я посмотрела на них. На метку змеи внутри — она пульсировала. На метку лисы на языке — горела.

— Хорошо, — сказала я. — Пойдём.

И они подхватили меня на руки — оба, — и понесли.

13. Глава.

Прошло примерно две с половиной недели с моего появления в этом мире. Дни летели — я не считала. Мун часто уходил по своим обязанностям главы — их никто не отменял. Рики оставался со мной. Мы гуляли по долине, я знакомилась с другими самками, училась чувствовать своё тело. Кошачьи уши и хвост стали привычными. Метки — частью меня. Я почти забыла, кем была.

А сегодня проснулась от того, что шершавый язык лизал мою киску.

Я открыла глаза. Рики. Он раздвинул мои бёдра, зафиксировал — руками, крепко, — и без стеснения вылизывал меня. Языком. Задевая клитор. Медленно. Глубоко.

Это были острые ощущения. Яркие. Но что-то поменялось. Мне было безумно приятно. Настолько, что я была очень влажной. Его язык не успевал слизывать мои соки — они текли, стекали по бёдрам, пачкали простыни. Его хвост метался туда-сюда, уши стояли торчком.

Он заметил, что я проснулась. Отстранился на секунду — губы блестели, — и посмотрел на меня. Его зрачки были расширены. Почти чёрные.

— Ты так сладко пахнешь, кошечка, — сказал он хрипло. — Что я не смог сдержаться. У тебя начинается течка. Ты пахнешь невероятно вкусно.

Я замерла. Течка. Та самая. О которой говорила Надия. Три-четыре дня. Постоянное спаривание. Тело, которое требует. Даже когда не может.

— Рики... — выдохнула я, и голос сорвался. — Я... я чувствую. Внутри. Всё горит.

Он улыбнулся. Хищно. Нежно.

— Знаю. Я чувствую твой запах. Он изменился. Стал сильнее. Слаще. — Он наклонился, поцеловал меня в живот. — Мун уже знает. Он будет вечером.

Я сглотнула. Метка змеи внутри пульсировала. Метка лисы на языке горела.

Я раздвинула ножки шире.

— Рики, пожалуйста. Я не могу больше терпеть.

Его мощные мышцы перекатывались. Он был уже голым. Его член был налит — в полной боеготовности. Он словно ждал команду. И как только я её дала — резко подвинул меня к себе и вошёл на всю длину.

Я сразу же кончила. Это было незабываемое ощущение. Но я хотела ещё. И Рики это знал. Он не остановился. Терзал мою киску. Всё тело выгибалось, словно искало выход чему-то. Я просила большего.

— Кошечка, прошу, потерпи, — выдохнул он. — Если я сейчас сорвусь, то не смогу остановиться. Твой запах слишком сильный. Если ты так и продолжишь выпускать свои феромоны, к вечеру твоё тело не выдержит.

Я смотрела на него. На его расширенные зрачки. На его уши, прижатые к голове. На его хвост, который метался, как бешеный.

— А если я не хочу терпеть? — прошептала я. — Если я хочу, чтобы ты сорвался?

Рики зарычал. Низко. Глубоко. Его пальцы сжали мои бёдра — сильно, до синяков.

— Тогда не жалуйся потом, — сказал он. — Я предупредил.

И он сорвался.

Я не понимала, каким образом выпускаю феромоны. Но я знала — делаю это. Чувствовала, как что-то тёплое, тягучее поднимается из глубины, растекается по коже, наполняет воздух. Спальня пропиталась моим запахом. Сладким. Густым. Голодным.

Рики менял позы. Входил на всю длину. Быстро. Глубоко. Его бёдра шлёпали по моим ягодицам. Его рыжие волосы липли к вспотевшему лбу. Уши прижались к голове, а хвост метался, сбивая подушки на пол.

Это было замечательно. Но чего-то не хватало. Я хотела ещё. Больше. Глубже. Я снова выпустила феромоны — сильнее, — и воздух стал густым, как мёд.

И тогда я увидела в нём зверя.

Его глаза почернели. Полностью. Белка не осталось. Только чёрные омуты, бездонные, голодные. Клыки удлинились — я видела, как они выдвигаются, острые, как лезвия. Ногти на пальцах, сжимающих мои бёдра, стали длиннее. Острее. Он зарычал — не гортанно, как раньше. Глубоко. Утробно. Как дикий зверь.

— Ты сама этого хотела, — сказал он, и голос был не его. Ниже. Грубее. С рычащими нотками.

Он перевернул меня на живот. Одним движением. Поднял бёдра. Вошёл. Глубоко. До основания. И начал трахать — быстро, жёстко, без остановки. Не как Рики. Как зверь. Как лис, который взял свою самку.

Я стонала. Кричала. Вцепилась в простыни. Мои кошачьи уши прижались к голове, хвост метался, как у него. Метка лисы на языке горела. Метка змеи внутри пульсировала. Я кончала — снова и снова, — и не могла остановиться. И не хотела.

— Рики... — выдохнула я. — Пожалуйста...

Он не ответил. Только зарычал. И продолжил. Быстрее. Глубже. Его клыки коснулись моего плеча — не кусая, просто касаясь. Дразня. Я чувствовала его дыхание на коже — горячее, частое.

Начался вечер. Я не заметила, как пришёл Мун. Поняла это только тогда, когда член Рики вышел из меня — и на смену ему вошёл другой. Я давно изучила их до основания. Даже не глядя поняла — это он. Его хвост обвил мои бёдра. Прохладный. Чешуйчатый. И он начал двигаться. Медленно.

— Мун, — выдохнула я. — Прошу, сильнее. Хочу ещё.

— Тшшш, девочка, — сказал он. — Ты тут, смотрю, дел натворила. Рики в себя прийти никак не может. Опасные вещи делаешь. Вся комната пропахла твоими феромонами. Ты специально их выпускаешь. Если не остановишься — не выдержишь нашего напора.

Я его не слушала. Пыталась насладиться членом. А он фиксировал мои бёдра и входил максимально медленно. Я лежала на животе, а он держал меня, не давая двигаться. Контролировал. Дразнил.

Я решила сделать по-другому.

— А можно Рики будет подо мной лежать? — спросила я.

Они не знали, что я задумала. Но я забыла — они видят образы.

Мун напрягся. Его хвост сжал моё бедро сильнее.

— Милая, два члена в твою киску не влезут.

Я замахала хвостом — своим кошачьим, пшеничным. Нетерпеливо.

— Так растяните.

Я не собиралась слушать их сопротивление. И начала нещадно выпускать феромоны. Сильнее. Гуще. Воздух стал тяжёлым, сладким, дурманящим. Я чувствовала, как они оба дрогнули. Как их дыхание сбилось. Как их зрачки расширились.

Мун зарычал. Низко. Глубоко.

— Ты понимаешь, о чём просишь?

Я кивнула. Мои уши прижались к голове, а хвост метался.

— Понимаю. Хочу вас обоих. Вместе. Везде.

Рики, который лежал рядом — тяжело дыша, всё ещё с чёрными глазами, — поднялся. Медленно. Его клыки всё ещё были удлинены. Его член всё ещё стоял. Он посмотрел на Муна. Мун посмотрел на него.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Она не отступит, — сказал Рики хрипло. — Ты чувствуешь её запах. Она не остановится.

Мун выругался. Сквозь зубы. Потом посмотрел на меня. Долго. Тёмно.

— Если будет больно — скажи. Немедленно.

Я кивнула. Слишком быстро. Слишком нетерпеливо.

Он вышел из меня. Медленно. Я застонала от потери. Но Рики уже ложился на спину. Его член торчал вверх — налитой, блестящий. Мун поднял меня. Посадил на Рики. Медленно. Я почувствовала, как он входит. Заполняет. Растягивает.

А потом Мун приставил свою головку. Туда же. К тому же входу.

— Расслабся, — сказал он. — Дыши. И не сжимайся.

Я вдохнула. Глубоко. И он начал входить.

Я вдохнула. Глубоко. Воздух обжёг лёгкие — густой, сладкий от моих феромонов. Мун начал входить. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Растягивая. Заполняя. Я чувствовала, как внутри всё горит. Как ткани растягиваются. Как два члена — Рики внизу и Мун сверху — прижимаются друг к другу внутри меня.

Было больно. Но эта боль была... правильной. Острой. Яркой. Я чувствовала каждый нерв, каждую стенку, каждую складку. Они растягивали меня. Заполняли. Делали своей.

— Дыши, — повторил Мун, и голос был хриплым. — Ещё немного.

Я дышала. Часто. Поверхностно. Мои кошачьи уши прижались к голове. Хвост обвился вокруг руки Рики. Я смотрела в его глаза — чёрные, бездонные, — и тонула.

Мун вошёл до конца. Полностью. Я почувствовала его бёдра, прижатые к моим ягодицам. Его хвост, сжимающий мою талию. Его грудь на моей спине. И Рики подо мной. Его руки на моих бёдрах. Его член внутри. Его дыхание на моей шее.

Я была заполнена. Целиком.

— Теперь, — выдохнул Мун, — не двигайся.

Они начали двигаться. Медленно. Синхронно. Один входил — другой выходил. Ритм. Противоположный. Идеальный. Я стонала. Сначала тихо. Потом громче. Потом — кричала. В голос. Бесстыдно.

Боль ушла. Растворилась. Осталось только наслаждение. Огромное. Горячее. Я чувствовала их обоих внутри. Каждое движение. Каждую пульсацию. Каждый толчок. Метка змеи внутри пульсировала. Метка лисы на языке горела. И я кончала. Снова. И снова. И снова.

— Ещё, — всхлипнула я. — Пожалуйста. Ещё.

Мун зарычал. Рики застонал. Они ускорились. Жёстче. Глубже. Я перестала понимать, где кончается один и начинается другой. Они были везде. Во мне. Вокруг меня. Часть меня.

Я кончила ещё раз — мощно, долго, — и почувствовала, как они оба содрогнулись. Одновременно. Горячо. Глубоко. Заполняя меня. Снова. И снова.

Потом они остановились. Тяжело дыша. Я лежала на Рики. Мун — на мне. Все трое — мокрые. Дрожащие. Счастливые.

— Течка, — прошептал Мун, касаясь губами моего плеча. — Только первый день.

Я улыбнулась. Слабо. Счастливо.

— Знаю, — прошептала я. — Я выдержу.

Рики засмеялся подо мной. Тихо. Тепло.

— Только первый день, — повторил Рики, и голос был хриплым, сорванным. — А она уже такое с нами делает. Её феромоны сводят меня с ума. — Он посмотрел на Муна. — Как ты сдерживаешься?

Мун посмотрел на него. Его вертикальный зрачок был расширен, почти чёрный. На виске билась жилка.

— Не без труда, — сказал он тихо. — Если мы оба сорвёмся — можем причинить ей вред. Но если она так продолжит... — Он замолчал. Сглотнул. — То и я не смогу остановиться. Ты кормил её?

Рики прижал уши. Виновато.

— Нет. Я не мог остановиться.

Я лежала на Рики. Слегка успокоившись. Но только слегка. Тело всё ещё горело. Внутри пульсировало. Я хотела ещё. Но понимала — если не поем, не отдохну, — не выдержу.

Мун медленно взял меня на руки. Осторожно. Как что-то хрупкое. Его хвост обвил моё бедро, поддерживая.

— Кошечка, — сказал он, и голос был мягким, но напряжённым. — Тебе нужно поесть. Хорошо? Потом продолжим. Прошу только... не выпускай феромоны сейчас.

Я смотрела в его глаза. В тёмную бездну. Он был напряжён как струна. Я чувствовала — ему трудно это даётся. Очень трудно. Если я снова выпущу новую порцию феромонов, он не выдержит. Сорвётся. И тогда...

Я медленно кивнула.

— Хорошо, — прошептала я. — Не буду.

Мун выдохнул. Облегчённо. Но не до конца. Его руки всё ещё дрожали. Рики поднялся с кровати, потянулся за халатом — накинул на меня, укрывая. Его уши всё ещё были прижаты.

— Пойдём, — сказал он. — Я приготовлю.

Мун понёс меня на кухню. Я прижалась к его груди. Прохладной. Влажной от пота. Слушала, как бьётся его сердце. Быстро. Гулко. Как у зверя, который сдерживается из последних сил.

Я закрыла глаза. И постаралась не думать о том, как хочу их. Снова. Прямо сейчас.

Это было трудно.

14. Глава.

Мун нёс меня на кухню. Я прижималась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, гулко, как у зверя, который сдерживается из последних сил. Его хвост обвил моё бедро, и я чувствовала, как чешуйки подрагивают. Он тоже держался из последних сил.

Рики уже был на кухне. Быстро — слишком быстро — накрывал на стол. Мясо, фрукты, отвар. Его руки дрожали. Он не смотрел на меня. Боялся, что если посмотрит — сорвётся.

Мун опустил меня на стул. Мягко. Я поправила халат — он был Рики, пах им, — и взяла кусок лепёшки. Руки тоже дрожали. От голода. От желания. От всего сразу.

— Ешь, — сказал Мун. Он сел напротив. Не рядом. Держал дистанцию. Его вертикальный зрачок был расширен, но он контролировал себя. Пока.

Я откусила. Прожевала. Вкуса почти не чувствовала. Тело горело. Внутри пульсировало. Метка змеи отзывалась на близость Муна. Метка лисы на языке — на близость Рики. Я старалась не думать. Не выпускать феромоны. Просто есть.

Рики стоял у очага. Спиной. Его уши дёргались — он слышал каждый мой вдох. Каждое движение. Каждый стон, который я сдерживала.

— Рики, — позвал Мун. — Сядь. Ешь.

— Не могу, — сказал он глухо. — Если сяду рядом — не сдержусь.

Мун посмотрел на него. Потом на меня. Долго. Тёмно.

— Тогда стой, — сказал он. — Но не уходи. Она должна тебя видеть. Чувствовать. Иначе хуже будет.

Рики кивнул. Остался стоять. У очага. Спиной. Его хвост метался. Он завязал волосы в высокий хвост. Как же ему шло. Я залюбовалась.

Мун отвлёк меня.

— Девочка моя, тебе нужно поесть.

Его хвост — с белыми чешуйками — переливался, и он нервно водил им туда-сюда. Сдерживался. Я чувствовала, что на стуле, на котором я сижу, уже мокро. Мун потягивал носом. Его мышцы перекатывались.

Я потянулась к мясу. Так. Еда. Нужно думать про еду. Кусочек за кусочком. Я почти не жевала. И не чувствовала вкуса.

Мун напрягся.

— Прожуй.

Я кивнула. Помотала головой. Заставила себя жевать. Медленно. Вкус появился — солёный, пряный. Но тут же пропал. Тело требовало другого. Не еды. Их.

Мун смотрел на меня. Его вертикальный зрачок пульсировал. Расширялся. Сужался. Он боролся с собой. Каждую секунду.

— Ну что за кошечка нам досталась, — сказал он тихо. И в голосе была смесь отчаяния и восторга. — Ест через силу. Смотрит так, будто мы — еда.

Рики у очага застонал. Тихо. Сдавленно. Его плечи напряглись. Руки сжали край стола.

— Мун, — сказал он. — Я не могу. Она пахнет. Даже отсюда. Я чувствую. Она... — Он замолчал. Сглотнул. — Она мокрая. Прямо сейчас. Сидит на стуле. И мокрая.

Мун закрыл глаза. На секунду. Два. Потом открыл.

— Знаю, — сказал он. — Я тоже чувствую.

Я доела. Всё. До последнего кусочка. Не потому что хотела. Потому что надо. Руки дрожали. Между ног пульсировало. Халат Рики промок насквозь — я чувствовала, как ткань липнет к бёдрам.

— Я поела, — сказала я тихо. — Можно... теперь?

Мун посмотрел на меня. Долго. Тёмно. Потом на Рики. Тот всё ещё стоял спиной. Его хвост дрожал.

— Можно, — сказал Мун. — Но сначала — ванна. Ты вспотела. И... — Он помолчал. — И ты вся в нас. В нём. Во мне. Тебе нужно смыть.

Я кивнула. Медленно. Он поднялся. Подполз ко мне. Взял на руки. Осторожно. Как что-то драгоценное. Его хвост обвил мои ноги. Его грудь коснулась моей. Прохладная. Твёрдая.

— Рики, — сказал он, не оборачиваясь. — Подготовь спальню. Чистые простыни. Много воды. И... — Он помолчал. — И держи себя в руках. Оба будем держать. Пока она не отдохнёт.

Рики кивнул. Не оборачиваясь. И вышел. Быстро. Почти бегом.

Мун понёс меня в ванную. Я прижалась к нему. Слушала его сердце. Оно всё ещё билось быстро. Гулко. Как у зверя. Но он держался. Ради меня.

Ванная комната была небольшой — деревянная купель, полки с травами, маслами, мягкими полотенцами. Он опустил меня на ноги. Медленно. Мои ноги дрожали — я едва стояла. Халат Рики промок насквозь, прилип к бёдрам, и я чувствовала, как по внутренней стороне стекает моя собственная влага. Густая. Тёплая.

Мун отвернулся. На секунду. Плеснул воды в купель. Проверил температуру. Его хвост метался по полу — резко, нетерпеливо. Он держался. Из последних сил.

— Заходи, — сказал он, не глядя на меня.

Я сняла халат. Медленно. Ткань упала на пол с влажным шлепком. Я стояла голая. Мои кошачьи уши прижались к голове, хвост обвился вокруг бедра. Между ног всё пульсировало.

Мун услышал. Как ткань упала. Как я стою. Как дышу. Его плечи напряглись. Он сжал край купели так, что дерево затрещало.

— Мира, — сказал он, и голос был низким, предупреждающим. — Заходи в воду. Пожалуйста. Не заставляй меня поворачиваться.

Я шагнула в купель. Вода была тёплой. Пахла травами — успокаивающими, но я не чувствовала успокоения. Я села. Вода скрыла меня до груди. И тут же стала мутной — от меня. От того, что стекало по бёдрам.

Мун выдохнул. Обернулся. Медленно. Его вертикальный зрачок был расширен, почти чёрный. Он смотрел на меня в воде. На моё лицо. На грудь, которая поднималась и опускалась слишком быстро. На то, как я сжала бёдра под водой.

— Мне нужно... — начала я.

— Знаю, — перебил он. — Я знаю, что тебе нужно. И ты знаешь, что я хочу дать тебе это. Но если я сорвусь сейчас — Рики сорвётся следом. А вдвоём мы можем...

Он замолчал. Сглотнул. Его хвост перестал метаться. Замер. Напрягся.

— Я не хочу причинить тебе боль, — сказал он тихо. — Никогда.

Я смотрела на него. На этого хищника, пятого ранга. Вожак, да ещё и самый сильный. Который мог взять меня силой — прямо сейчас, — и не взял. Который держался. Ради меня.

Я поднялась в купели. Вода потекла по телу. Я шагнула к краю. Мун не двинулся. Только смотрел. Как я подхожу. Как кладу руки ему на плечи. Как прижимаюсь. Голой грудью к его груди. Мокрой. Тёплой.

— Мун, — сказала я тихо. — Я не сломаюсь. Я хочу тебя. Не сдерживайся.

Он зарычал. Низко. Глубоко. Его руки сомкнулись на моей талии. Его хвост обвил мои ноги. И он прижал меня к себе. Крепко. Так, что я почувствовала каждый твёрдый мускул. Каждую пульсацию его члена. Через чешую. Через паховые пластины, которые уже дрожали, готовые открыться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тогда не жалуйся, — сказал он. — Потом.

И понёс меня в спальню.

сМун вынес меня из ванной. Вода стекала с нас обоих — капли падали на деревянный пол, оставляя тёмные следы. Он не вытирал меня. Не вытирался сам. Просто нёс. Быстро. Через коридор. В спальню.

Дверь была открыта. Рики уже ждал.

Он подготовил всё — чистые простыни, впитывающие влагу, мягкие подушки, кувшин с водой на столике у кровати. Свечи горели в углах, и их свет дрожал на стенах. Рики стоял у окна. Спиной. Руки сжаты в кулаки. Хвост обмотан вокруг ноги — он сам себя сдерживал. Физически. Больно.

Мун вошёл и остановился. Я в его руках. Мокрая. Голая. Дрожащая. От холода. От желания. От всего.

— Рики, — сказал Мун. — Она сказала не сдерживаться.

Рики обернулся. Медленно. Его глаза — чёрные, бездонные — впились в меня. Клыки уже удлинены. Ногти на пальцах — острые. Он смотрел на меня. На моё тело. На то, как я прижимаюсь к Муну. На то, как мои бёдра блестят от влаги.

— Ты уверена? — спросил он. Голос был не его. Звериный. Глубокий.

Я кивнула. Медленно. Чётко.

— Уверена.

Мун опустил меня на кровать. На спину. Простыни были прохладными. Я выгнулась — инстинктивно. Подставила грудь. Развела ноги. Приглашение. Без слов.

Мун посмотрел на Рики.

— Вместе, — сказал он. — Медленно. Потом — как она захочет.

Рики кивнул. Подошёл. Его тень накрыла меня. Тёплая. Тяжёлая. Он опустился на колени у кровати. Его руки легли мне на бёдра. Раздвинули шире. Мун подполз с другой стороны. Его хвост скользнул по моей ноге. Прохладный. Влажный. Обвил лодыжку.

Рики наклонился. Его язык коснулся меня — там, внизу. Шершавый. Горячий. Медленно. Он провёл по складкам. Собрал влагу. Застонал.

— Сладкая, — выдохнул он. — Боги, какая сладкая.

Мун тем временем взял мою грудь. Прохладные пальцы. Осторожные. Он накрыл сосок ладонью. Сжал. Медленно. Я ахнула. Выгнулась. Мои кошачьи уши прижались к голове, хвост обвился вокруг руки Муна.

Рики продолжал. Его язык двигался — ритмично, настойчиво. Он нашёл клитор. Нажал. Кружил. Сосал. Я стонала. Громко. Не сдерживаясь. Простыни подо мной промокли — не от воды. От меня.

— Рики... — всхлипнула я. — Пожалуйста...

Он не остановился. Наоборот — ускорился. Два пальца вошли в меня. Медленно. Глубоко. Он нашёл метку змеи — внутри, у входа, — и нажал на неё. Одновременно с языком на клиторе.

Меня прострелило. Разряд. Белый. Ослепительный. Я кончила — с криком, с содроганием, — и Рики выпил всё. До капли.

Мун отпустил мою грудь. Подполз выше. Его член — уже вышедший из паховых пластин, налитой, блестящий — приставил к моему входу.

— Теперь я, — сказал он. — Смотри на меня.

Я открыла глаза. Встретила его взгляд. Тёмный. Голодный. И он вошёл.

Медленно. Растягивая. Заполняя. Я застонала. Долго. Протяжно. Рики отстранился от меня — губы блестели, — и поднялся. Взял мою голову. Повернул к себе. Его член — перед моим лицом. Я открыла рот. Взяла.

Они начали двигаться. Синхронно. Мун — в киску. Рики — в рот. Медленно. Глубоко. Я между ними. Заполнена. С двух сторон.

И я больше не сдерживалась.

Я начала выпускать феромоны. Нещадно. Волнами. Густыми, сладкими, тяжёлыми. Воздух в спальне стал вязким, как мёд. Я чувствовала, как они поднимаются из глубины — из матки, из костей, из самой души, — и растекаются по коже. Мои кошачьи уши прижались к голове, хвост заметался по простыням.

Рики замер. Его член во рту дёрнулся. Он зарычал — низко, утробно, — и его пальцы вцепились в мои волосы.

— Мира, — выдохнул он, и голос был не его. — Ты... что ты делаешь...

Мун внутри меня тоже замер. На секунду. Его хвост обвил моё бедро так сильно, что чешуйки впились в кожу. Он наклонился. Вдохнул — у моей шеи, у виска, у открытого рта. Его вертикальный зрачок расширился до предела. Чёрный. Бездонный.

— Она выпускает, — сказал он хрипло. — Рики. Она выпускает всё. Не сдерживайся.

И они сорвались.

Мун начал двигаться. Резко. Жёстко. Входя на всю длину. Его бёдра шлёпали по моим ягодицам. Его хвост хлестал по простыням. Он рычал — громко, непрерывно, — и его клыки удлинились. Острые. Белые. Он наклонился к моему плечу и куснул — не до крови, но так, что я вскрикнула. Метка. Его метка. Она вспыхнула внутри меня — змея, — и я кончила. Сразу. Мощно.

Рики трахал мой рот. Глубоко. До горла. Его руки держали мою голову — жёстко, без нежности. Он смотрел на меня сверху. Чёрные глаза. Оскал. Клыки. Зверь. Тот самый зверь, которого он прятал. Я видела его. И хотела.

Они меняли позы. Быстро. Грубо. Мун перевернул меня на живот. Поднял бёдра. Вошёл сзади. Рики подполз под меня. Лёг на спину. Притянул к себе. Его член вошёл в киску — мокрую, растянутую, — и Мун вошёл следом. В тот же вход. Два члена. Вместе. Я закричала. Слишком много. Слишком хорошо.

— Ещё, — рычал Мун. — Ещё.

— Не останавливайся, — вторил Рики.

Я выпускала феромоны снова. И снова. Волна за волной. Они сходили с ума. Комната плыла. Свечи гасли. Запах — мой запах — заполнил всё.

Я кончала. Бесконечно. Считать было невозможно. Меня выгибало. Трясло. Я цеплялась за Рики. За Муна. За простыни.

А они не останавливались. Меняли позы. Вертели. Брали. Везде. В киску. В рот. Снова в киску. Я была их. Полностью.

К утру — или это был вечер? — я уже не понимала. Тело болело. Приятно. Глубоко. Я лежала на животе. Мун был во мне — медленно, лениво, — а Рики лежал рядом и смотрел. Его рука гладила мой хвост. Медленно. Нежно.

Я улыбнулась. Губы дрожали.

Мун засмеялся. Утробно. Устало.

Я закрыла глаза. И провалилась в темноту.

15. Глава.

Когда заканчивался четвёртый день, я начала приходить в себя. Медленно. Словно выныривала из тёплой, густой воды. Тело было чужим — тяжёлым, измученным, но живым. Я чувствовала каждый мускул. Каждую косточку. Каждую метку.

Мун всё ещё был во мне. Медленно. Лениво. Он двигался без спешки — просто потому что мог. Потому что хотел. Я сжималась вокруг него. Постоянно. Непроизвольно. Моя киска кончала — снова и снова, — уже даже становилось больно. Слишком чувствительно. Слишком ярко. Но прекратить я не могла. Не я. Киска. Она сжималась, пульсировала, требовала. Даже когда я устала. Даже когда хотела остановиться.

Я дышала рвано. Грудь поднималась и опускалась слишком быстро. В горле пересохло. Простыни подо мной были мокрыми насквозь — потом и соками. Четыре дня. Четыре ночи. Я сбилась со счёта. Сколько раз я кончила? Сто? Двести? Тело уже не отвечало. Только дрожало. Мелко. Постоянно.

Рики лежал рядом. На кровати. На боку. Голова на подушке. Его глаза были открыты — зелёные, с вертикальным зрачком. Осознанные. Ясные. Он смотрел на меня. На Муна. На то, как я дрожу. Как сжимаюсь. Как дышу.

— Она приходит в себя, — сказал он тихо. — Смотри. Глаза.

Мун замедлился. Ещё больше. Почти остановился. Наклонился. Посмотрел на моё лицо. Долго. Внимательно.

— Да, — сказал он. — Вижу. — Он провёл рукой по моим волосам. Мокрым. Спутанным. — Мира? Ты слышишь меня?

Я слышала. Но ответить не могла. Только кивнула. Слабо. Голова едва двинулась.

Мун вышел. Медленно. Я застонала — от облегчения и от потери одновременно. Моя киска сжалась в последний раз — пустая, — и наконец затихла. Затихла. Впервые за четыре дня.

Рики подполз ближе. Лёг рядом. Притянул меня к себе. Осторожно. Как что-то хрупкое. Я уткнулась лицом в его грудь. Тёплую. Пахнущую дымом и лесом. И мной.

— Четыре дня, — прошептала я. — Я... я не думала, что выживу.

Мун засмеялся. Тихо. Устало.

— Мы тоже, — сказал он. — Ты чуть не убила нас. Обоих.

Рики кивнул. Его рука гладила мою спину. Медленно. Успокаивающе.

Я закрыла глаза. Тело болело. Приятно. Глубоко. Я чувствовала каждую метку . Они пульсировали. Тихо. Удовлетворённо.

— Второй день был самым тяжёлым, — сказал Мун. — Ты почти не приходила в себя. Только феромоны. Только желание. Мы думали...

Он замолчал. Сглотнул.

— Думали, что не выдержишь.

Я открыла глаза. Посмотрела на него. На Рики. На двух хищников. Измученных. Уставших. Но довольных. Моих.

Мун наклонился. Поцеловал меня в лоб. Прохладными губами.

Рики приподнялся на локте. Его рыжие волосы разметались по подушке, уши дёрнулись — он смотрел на меня внимательно.

— Когда приходили мужья Надии, мы расспрашивали их про течку, — сказал он. — Они говорили, что от неё исходил изумительный аромат. Не такой, как обычно от наших самок. Но то, что делала ты... — Он замолчал. Подбирал слово. — Это за гранью. Ты выпускала феромоны постоянно. Непрерывно. Четыре дня. Мы никогда о таком не слышали.

Я лежала между ними. Измученная. Но голова работала. Медленно. Тягуче. И где-то в глубине, в самом низу живота, шевельнулась мысль. Осторожная. Робкая.

— А если я... — начала я, но голос сорвался. Я сглотнула. — Если я беременна?

Мун посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Его вертикальный зрачок сузился — он читал меня. Мои мысли. Образы.

— Нет, — сказал он тихо. — Ты не беременна.

Я замерла.

— Как ты...

— По запаху, — ответил он. — Ты пахнешь желанием. Голодом. Но не беременностью. Пока нет.

Я выдохнула. Не знала — с облегчением или с разочарованием. Может, и то и другое.

— Чем выше ранг, тем сложнее зачать, — продолжил Мун. — Наши тела сильнее. Наша сперма... агрессивнее. Но шанс ниже. Так природа балансирует. Слишком сильные самцы не должны заполонить мир.

Рики кивнул.

— Но думаю, за год ты точно от нас понесёшь, — сказал он. — Может, раньше...

Мун засмеялся. Тихо. Устало. Но в этом смехе было что-то новое. Предвкушение.

— У меня даже в голове не укладывается, — сказал он, — что это будет происходить каждый месяц. Снова. И снова. И снова.

Он помолчал. Посмотрел на Рики. Потом на меня.

— И предвкушаю, и немного опасаюсь, — признался он.

Рики улыбнулся. Опасно. Нежно.

— Я тоже, — сказал он.

Я смотрела на них. На двух хищников. Моих мужей. Которые боялись меня. Моего тела. Моих феромонов. И хотели меня. Всё равно. Ещё сильнее.

Рики поднял меня. Нежно. Осторожно, словно я была сделана из тонкого стекла. Мои ноги дрожали — мелко, непрерывно, — и я не могла их выпрямить. Просто висела в его руках. Тяжёлая. Пустая. Счастливая.

— Куда мы? — прошептала я. Голос был хриплым. Почти неслышным.

Рики посмотрел на меня. Его зелёные глаза с вертикальным зрачком были мягкими. Усталыми. Но тёплыми.

— Надо тебя быстренько помыть и уложить спать, — сказал он. — Завтра всё тело у тебя болеть будет. Ходить, возможно, не сможешь. Даже сейчас у тебя ножки дрожат.

Я посмотрела на свои ноги. Они действительно дрожали. Крупная дрожь, которую я не могла остановить. Я чувствовала каждый мускул. Каждую связку. Всё болело. Приятно. Глубоко.

— Мун сейчас поменяет постельное бельё, — продолжил Рики. — А я тебя помою.

Он понёс меня в ванную. Медленно. Осторожно. Его хвост покачивался, уши дёргались — он прислушивался ко мне. К моему дыханию. К моему сердцу.

Ванная была тёплой. Вода в купели уже набрана — видимо, Мун позаботился. Рики опустил меня в воду. Медленно. Моё тело погрузилось в тепло, и я застонала — от облегчения. Мышцы начали расслабляться. Дрожь стихала.

Рики взял мягкую ткань. Начал мыть меня. Осторожно. Медленно. Он проводил по плечам, по спине, по груди. Смывал пот. Соки. Его руки были тёплыми. Бережными.

— Ты была невероятной, — сказал он тихо. — Четыре дня....

Я посмотрела на него. Слабо улыбнулась.

Он наклонился. Поцеловал меня в лоб. Долго. Нежно.

Он вынул меня из воды. Вытер насухо — мягким полотенцем. Каждую складочку. Каждый сантиметр кожи. Потом взял на руки и понёс обратно в спальню.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мун уже сменил постельное бельё. Чистые простыни. Свежие подушки. Свечи горели. Он стоял у кровати. Ждал. Увидев нас, пополз навстречу.

— Как она? — спросил он тихо.

— Спит почти, — ответил Рики. — Давай уложим.

Они уложили меня в постель. Мягко. В центр. Мун лёг слева. Рики — справа. Оба прижались. Тепло. Тесно. Их хвосты обвили мои ноги. Их руки легли на моё тело. Охраняя. Защищая.

Я закрыла глаза. Тело гудело. Болело. Но было счастливым. Я чувствовала их. Обоих. Рядом.

— Спи, — прошептал Мун. — Мы здесь.

— Здесь, — повторил Рики.

Я улыбнулась. И провалилась в сон.

Когда я проснулась, поняла, что это далеко не утро.

Свет в комнате был тусклым — не солнечный, а скорее вечерний, с сероватым оттенком. Свечи давно погасли, и только слабое свечение браслетов на моих запястьях освещало пространство. Тени лежали на стенах длинными полосами.

Я лежала на боку. Тяжело. Тело ныло — глубоко, во всех мышцах. Между ног пульсировало тупой, тягучей болью. Я попробовала пошевелиться — и застонала. Каждое движение отдавалось в костях. В суставах. Внутри.

Мун лежал позади. Его прохладная грудь прижималась к моей спине. Хвост обвивал мою ногу — даже во сне он не отпускал. Рики был спереди. Его лицо уткнулось в моё плечо, рыжие волосы щекотали кожу. Его рука лежала на моей талии. Тяжёлая. Тёплая.

Я попыталась повернуться. Медленно. С трудом. Мышцы протестовали. Кости скрипели. Я зашипела от боли — тихо, сквозь зубы.

Мун тут же открыл глаза. Мгновенно. Словно не спал. Его вертикальный зрачок сузился, фокусируясь на мне.

— Не двигайся, — сказал он тихо. — Ты слишком слаба.

— Сколько... — начала я, и голос сорвался. В горле пересохло. — Сколько я спала?

Рики зашевелился. Открыл глаза. Медленно. Сонно. Улыбнулся, увидев меня.

— Почти сутки, — сказал он. — Сейчас вечер. Ты проспала весь день.

Я сглотнула. Сутки. Целые сутки. Тело всё ещё ныло. Но голова была ясной. Мысли текли медленно, но чётко.

— Я хочу пить, — прошептала я.

Мун поднялся. Бесшумно. Его хвост скользнул по моей ноге, отпуская. Он подполз к столику, налил воды из кувшина в глиняную чашку. Вернулся. Осторожно приподнял мою голову. Поднёс чашку к губам.

Я пила. Медленно. Вода была прохладной, чистой. Я чувствовала, как она течёт по горлу, по пищеводу, в желудок. Жизнь возвращалась.

— Лучше? — спросил Мун.

Я кивнула. Слабо.

— Тело болит, — сказала я. — Везде.

Рики прижался ближе. Его рука на моей талии сжалась — бережно.

— Мы знали, — сказал он. — Четыре дня — это слишком много. Даже для нас. Ты должна отдыхать. Несколько дней. Может, неделю.

Мун кивнул. Он лёг обратно. Слева. Его хвост снова обвил мою ногу.

— Тебе нужно поесть, — сказал он. — И выспаться. Завтра будет легче.

Я посмотрела на него. На Рики. Оба измученные. Уставшие. Но смотрели на меня. Заботились. Любили.

— А вы? — спросила я. — Вы как?

Рики улыбнулся. Слабо.

— Мы тоже устали, — признался он. — Но мы в порядке. Мы сильные. А ты — наша кошка. Наша маленькая кошка. Которая чуть не убила нас.

Я засмеялась. Тихо. Хрипло. И тут же поморщилась — смех отозвался болью в животе.

— Не смейся, — сказал Мун. — Лежи. Отдыхай.

Я закрыла глаза. Тело гудело. Болело. Но я чувствовала их. Обоих. Рядом. Их тепло. Их запах. Их руки.

— Хорошо, — прошептала я. — Отдыхаю.

И провалилась обратно в сон.

Из сна меня буквально выдернули. Я очнулась на руках Муна. Он полз в сторону кухни. Медленно. Плавно. Его хвост покачивался, а я покачивалась вместе с ним. Тело всё ещё ныло, но голова была ясной. Живот урчал. Голодный. Требовательный.

Я увидела Рики. Он стоял у стола. Рыжие волосы заделаны в высокий хвост — открывали шею, плечи. Уши стояли торчком. При нашем приближении они шевельнулись — уловили мой запах. Мой пульс.

На столе стояло много всего. Мясо. Фрукты. Лепёшки. Что-то горячее в глиняной чашке — пахло травами. Мой живот заурчал громче. Довольно.

Мун опустил меня на стул. Мягко. Я попробовала сесть прямо — спина заныла. Но я выдержала. Руки дрожали. Ноги — не держали. Я чувствовала это. Пусть и не пыталась встать.

Мун сел слева. Рики — справа. Они кормили меня с рук. По очереди. Мун отламывал кусочки мяса, подносил к моим губам. Я жевала. Медленно. Проглатывала. Рики давал фрукты — золотистые, сочные. Я откусывала, и сок тёк по подбородку. Мун вытирал. Пальцами. Медленно.

По ним было видно — они полностью восстановились. В отличие от меня. Их движения были лёгкими. Быстрыми. Мощными. А я... я была как тряпичная кукла. Мягкая. Слабая. Но живая.

Я чувствовала себя лучше. Намного. Но всё ещё понимала — ноги держать меня не будут. Ещё день. Может, два. Я чувствовала это по тому, как дрожали мышцы. Как тянуло внизу живота. Как пульсировали метки.

Мой хвост — кошачий, пшеничный — от удовольствия махал в разные стороны. Сам по себе. Я не контролировала его. Он жил своей жизнью. Пока я ела, пока меня кормили, пока я чувствовала их заботу — он метался, как сумасшедший.

А потом я начала вылизывать пальцы Муна. Просто потому что на них остался сок. Медленно. По одному. Мои губы касались его кожи. Язык — тоже. Я чувствовала, как его пульс ускоряется. Как его дыхание сбивается.

Его зрачки начали темнеть. Расширяться. Вертикальные. Голодные.

— Кошечка, — сказал он хрипло. — Не балуйся. А то Рики вон уже сдержаться не может.

Я посмотрела на Рики. Его уши прижались к голове. Ноздри раздувались. Хвост метался по полу. Он смотрел на меня. На мои губы. На то, как я облизываю палец Муна. В его глазах — чёрная бездна. Голод.

— Я просто... — начала я, но голос сорвался. — Я просто вытерла.

Мун зарычал. Тихо. Низко.

— Знаем, — сказал он. — Но ты пахнешь. Опять. Сладко. Голодно. Даже после течки.

Рики поднялся. Медленно. Его стул отъехал назад с скрежетом.

— Мун, — сказал он. — Она не в состоянии.

— Знаю, — ответил Мун. — Поэтому мы просто... поедим. И уложим её спать.

Он посмотрел на меня. Тёмно. Нежно.

— Ешь, — сказал он. — Тебе нужны силы. Завтра будет легче.

Я кивнула. Взяла ещё кусочек мяса. Прожевала. Но аппетит пропал. Заменённый чем-то другим. Тёплым. Тягучим. Я сжала бёдра. Между ног снова стало влажно.

Мун и Рики переглянулись. Оба почувствовали. Оба знали.

— Завтра, — повторил Мун. — Обещаю.

Я вздохнула. Откинулась на спинку стула. Мой хвост обвился вокруг ножки. Уши прижались.

— Хорошо, — сказала я. — Завтра.

И закрыла глаза. Терпение. Ещё немного терпения.

16. Глава.

Когда я поела, Мун сказал, что ему нужно уйти. Охота. С племенем. Рики кивнул, подхватил меня на руки. Мы проводили Муна до выхода. Он поцеловал меня в лоб. Долго. Прохладными губами. И выскользнул из дома — белый хвост мелькнул за дверью.

Рики понёс меня обратно. В спальню. Я висела в его руках. Тяжёлая. Слабая. Но глаза работали. И я залюбовалась.

Смуглая гладкая кожа. Отдаёт жаром при соприкосновении. Мои пальцы лежали на его плече, и я чувствовала каждую мышцу. Каждую жилку. Волосы заделаны в высокий хвост — открывали шею. Длинную. Сильную. Его уши — рыжие, пушистые — так мило подрагивали. При каждом шаге. При каждом вдохе.

Я не удержалась. Лизнула его в шею. Хотела почувствовать вкус. Солёный. Тёплый. Его кожа пахла дымом и лесом. И мной. Мной — тоже. Я увлеклась. Провела языком ещё раз. Медленнее. По пульсирующей жилке. По кадыку. По ключице. Между ног снова становилось влажно. Тягуче. Горячо.

Рики утробно зарычал. Низко. Глубоко.

— Мира, — выдохнул он. — Что ты со мной делаешь.

Он нежно уложил меня на кровать. На спину. Раздвинул ножки. И порвал трусики. Одним движением. Тонкая ткань затрещала. Я ахнула. Но не от страха. От предвкушения.

Он опустился на колени. У кровати. Его лицо было на уровне моего лона. Горячее дыхание коснулось кожи. Я вздрогнула. Выгнулась.

— Рики... — прошептала я.

Он не ответил. Только улыбнулся — хищно, нежно, — и начал вылизывать.

Его язык был шершавым. Как у кошки. Но мягче. Он проводил по складкам. Медленно. Долго. Собирал влагу. Кружил вокруг клитора. Спускался ниже. К входу. Возвращался наверх.

Я стонала. Громко. Не сдерживаясь. Мои кошачьи уши прижались к голове. Хвост метался по простыням. Руки вцепились в его волосы — в рыжий высокий хвост. Я тянула. Сжимала. Направляла.

Он не торопился. Он наслаждался. Моим вкусом. Моими стонами. Моей дрожью. Его уши стояли торчком. Ловили каждый звук. Его хвост — пушистый, рыжий — покачивался за его спиной. Довольный. Голодный.

— Ещё, — всхлипнула я. — Пожалуйста. Ещё.

Он усилил напор. Два пальца вошли в меня. Медленно. Глубоко. Нашли метку змеи. Нажали. Одновременно с языком на клиторе. И меня прострелило.

Я кончила. С криком. С содроганием. Сжалась вокруг его пальцев. Задрожала. Долго. Слишком долго. Пока он не отстранился. Медленно. Облизываясь. Его лицо блестело. Глаза — чёрные. Бездонные.

— Сладкая, — сказал он хрипло. — Очень сладкая.

Я лежала. Тяжело дышала. Тело дрожало. Между ног пульсировало. Я хотела ещё. Но сил не было. Совсем.

Рики поднялся. Лёг рядом. Притянул меня к себе. Осторожно. Как что-то хрупкое.

— Спи, — сказал он. — Завтра. Всё завтра.

Я уткнулась носом в его шею. Вдохнула. Дым. Лес.

И закрыла глаза.

Когда я снова проснулась, то первым делом оглянулась. Мун ещё не пришёл. Его сторона кровати была пустой, простыни холодными. Я провела рукой по прохладной ткани. Соскучилась. Странно. Всего несколько часов.

Рики лежал рядом. На боку. Голова на подушке. Рыжие волосы разметались — он распустил их перед сном. Уши стояли торчком. Глаза — зелёные, с вертикальным зрачком — смотрели на меня. Лениво. Тепло. Довольно.

Он протянул руку. Погладил меня по голове. Медленно. Пальцы скользнули по волосам, коснулись кошачьего уха. Я вздрогнула. Но не отпрянула. Привыкла. Или просто хотела.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Я пошевелилась. Медленно. Прислушалась к телу. Мышцы уже не ныли так сильно. Ноги — дрожали, но меньше. Между ног — тянуло, но терпимо. Голова ясная. Живот, правда, урчал. Снова.

Я замахала хвостом. Кошачьим, пшеничным. Быстро. Весело.

— Уже всё хорошо! — сказала я. И улыбнулась.

Рики приподнял бровь. Недоверчиво.

— Всё хорошо? — переспросил он. — После четырёх дней течки? После того, как ты не могла ходить?

Я кивнула. Села — медленно, опираясь на локти. Спина заныла, но я выдержала. Села прямо. Посмотрела на него.

— Всё хорошо, — повторила я. — Правда. Тело ещё немного... — я замялась, — чувствительное. Но я в порядке.

Рики смотрел на меня. Долго. Внимательно. Потом улыбнулся. Широко. Облегчённо.

— Хорошо, — сказал он.

Его рука легла мне на бедро. Тёплая. Тяжёлая. Его хвост скользнул по моей ноге. Медленно. Дразняще. Его уши дёрнулись — он слушал мой пульс. Моё дыхание. Моё тело.

Рики лежал на спине. Я придвинулась к нему. Близко. Коснулась губами его шеи. Лизнула. Провела языком ещё раз. Потом ещё. Его кожа была солёной. Тёплой. Пахла дымом и лесом. И мной — я чувствовала свой запах на нём.

Из его горла вырвался стон. Низкий. Сдавленный.

— Кошечка, прекрати, — выдохнул он. — Мне сложно себя сдерживать.

Я не остановилась. Не могла. Лизнула ещё раз. Ниже. По кадыку. По ключице. Он был голый — я только сейчас заметила. Налюбовалась.

Его тело было из мышц. Каждая линия — резкая, чёткая. Кубики пресса перекатывались под смуглой кожей. Плечи — широкие. Руки — сильные. А потом мой взгляд упал ниже.

Его член уже стоял. По стойке смирно. Толстый. Налитой. Блестящий на головке. Я смотрела на него, и моя киска сжималась. Влажно. Тягуче. Горячо.

Я села на его живот. Медленно. Спускаясь ниже. Мои руки упирались в его грудные мышцы. Твёрдые. Тёплые. А киска терлась о его член. Медленно. Дразняще. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Рики начал тяжело дышать. Его руки схватили меня за бёдра. Крепко. Фиксируя. Не давая ёрзать.

— Мира, прошу... — выдохнул он. — Тебе будет больно...

Я посмотрела на него. Мольба в глазах. Но я хотела очень. Прямо сейчас.

— Можно я сяду медленно? — прошептала я.

С его губ сорвался стон. Глубокий. Отчаянный.

— О боже, — выдохнул он. — Обычно это самцы кружат вокруг самки, чтобы получить близость. А тут... самка пытается после течки залезть на меня.

Я улыбнулась. Слабо. Но упрямо.

— Я не обычная самка, — сказала я.

Рики засмеялся. Тихо. Устало. Но в глазах — голод. Настоящий. Он ослабил хватку. Медленно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рики перевернул меня на спину. Мягко. Подсунул подушку под попу — чтобы удобнее. Чтобы глубже. Я лежала перед ним — раскрытая, влажная, дрожащая.

Он опустился ниже. Сначала — пальцы. Два. Медленно вошли. Растягивая. Я ахнула. Всё ещё чувствительно. Всё ещё узко. Он кружил внутри, находил метку, нажимал — и меня простреливало. Я выгибалась. Стонала. Сжимала его пальцы.

Потом он наклонился. Язык коснулся клитора. Шершавый. Горячий. Он вылизывал меня — медленно, тщательно, — а пальцы всё ещё двигались внутри. Готовили. Растягивали.

— Ты снова такая узкая, — сказал он хрипло, отстраняясь. — Даже после того, как мы с Муном входили в тебя. Вместе.

Я смотрела на него. На его блестящие губы. На чёрные глаза. На член, который стоял — налитой, твёрдый, готовый.

Он приставил головку к моему лону. Медленно. Дразняще. Я почувствовала, как она упирается во вход. Толстая. Горячая.

— Я буду входить очень медленно, — сказал он. — Если будет больно — скажи сразу.

Я кивнула. Сглотнула. Вцепилась в простыни.

Он начал входить. Сантиметр за сантиметром. Растягивая. Заполняя. Я чувствовала каждую складку. Каждый нерв. Каждую стенку. Он был большой. Толще, чем обычно. Или это я была уже слишком чувствительной после течки.

Было... не больно. Но на грани. Ярко. Остро. Глубоко.

— Ещё, — выдохнула я. — Пожалуйста...

Рики зарычал. Медленно. Он вошёл до конца. Полностью. Я почувствовала его бёдра, прижатые к моим ягодицам. Его грудь на моей груди. Его дыхание на моей шее.

Я почувствовала небольшую боль — на грани, — но в то же время было очень приятно. Он двигался медленно. Плавно. Каждый толчок — до конца. Каждый раз — по метке. Я кончила. Тихо. Долго. Сжалась вокруг него. Задрожала.

И как только я кончила, Рики начал медленно выходить.

— Ты же ещё не кончил, — прошептала я.

Рики смотрел на меня с неким отчаянием. Его зрачки были расширены. Чёрные. Но в глубине — борьба. Он держался. Из последних сил.

— Кошечка, тебе нужно восстановиться, — сказал он хрипло. — Прошу. Мои инстинкты и так не выдерживают.

В этот момент я услышала, как открывается дверь. И вползает Мун. Его белый хвост скользил по полу. Он остановился в дверях. Посмотрел на нас. На меня — раскрытую, влажную. На Рики — с членом, всё ещё блестящим. На напряжение в его плечах.

— Рики, — сказал Мун тихо. — Она же только после течки.

Рики прижал уши. Виновато.

— Она просит и просит, не отстаёт, — сказал он. — Что мне было делать? А ещё пахнет так... — Он сглотнул. — Она всё ещё неосознанно выпускает феромоны.

Его хвост нервно метался. Уши дрожали. Он смотрел на меня. Голодный. Отчаянный. Но сдерживался. Ради меня.

Мун подполз к кровати. Медленно. Взял меня на руки. Осторожно. Как что-то хрупкое. Его хвост обвил моё бедро. Прохладный. Успокаивающий.

— Мира, — сказал он ласково. Как с маленьким ребёнком. — Тебе нужно восстановиться. Пожалуйста. Мы дадим тебе всё, что захочешь. Но потом. Ты играешь на инстинктах Рики. Ему очень сложно. Если он причинит тебе боль, он же никогда себе этого не простит.

Я посмотрела на Рики. На его виноватые глаза. На прижатые уши. На то, как он смотрел на меня — хотел и боялся одновременно.

Я прижала уши. Виновато. Повернулась к Рики.

— Рики, прости, — сказала я тихо. — Я не хотела.

Он шагнул вперёд. Наклонился. Лизнул меня в щёку. Медленно. Нежно.

— Всё хорошо, кошечка, — сказал он. — Ты не виновата. Это инстинкты.

Мун прижал меня крепче. Его хвост сжал моё бедро.

Рики быстро накинул халат — свой, тёплый, пахнущий им, — и укутал меня. Потом поднялся. Его движения были резкими. Быстрыми. Слишком быстрыми.

— Я пойду на кухню, приготовлю поесть, — сказал он, не оборачиваясь.

И вышел. Почти выбежал. Дверь закрылась за ним с тихим стуком. Я смотрела ему вслед. Чувствовала — он ушёл не потому что голоден. А потому что не мог больше быть рядом. Сдерживаться. Слишком много. Слишком сильно.

Мун остался. Он подполз ко мне. Ближе. Его хвост скользнул по моей ноге. Прохладный. Успокаивающий.

— Пойдём, — сказал он. — Тебя нужно помыть.

Он взял меня на руки. Осторожно. Как что-то драгоценное. И понёс в купель. Вода уже была тёплой — видимо, он подготовил, пока мы с Рики... Я не стала додумывать. Просто закрыла глаза. Прижалась к его груди.

Он опустил меня в воду. Медленно. Моё тело погрузилось в тепло, и я застонала — от облегчения. Мышцы начали расслабляться. Дрожь стихала. Мун мыл меня. Осторожно. Медленно. Проводил мягкой тканью по плечам, по спине, по груди. Смывал пот. Соки. Всё, что осталось от Рики. От меня.

Потом он вынул меня. Вытер насухо. Каждую складочку. Каждый сантиметр кожи. Бережно. Тщательно.

Я попыталась встать на ноги. Опираясь на его руку. Медленно. Я попробовала. Ноги подкосились. Дрожь вернулась — мелкая, противная. Я схватилась за край купели. Руки дрожали тоже.

— Не торопись, — сказал Мун тихо.

Он дотрагивался нежно. Осторожно. Но даже сквозь эту нежность я чувствовала — тело болит. Всё. Каждый мускул. Каждая косточка. Между ног — тянуло. Глубоко. Ноюще. Я поморщилась.

— Больно? — спросил он.

Я кивнула. Слабо.

— Немного, — призналась я. — Везде.

Мун подхватил меня на руки. Не дал упасть. Его хвост обвил мои ноги. Поддерживая. Его лицо было спокойным. Но в глазах — тёмная, глубокая нежность. И лёгкая тревога.

— Это нормально, — сказал он. — После течки. Тело восстанавливается. Ты будешь слабой. Но это пройдёт.

17. Глава.

Странно — я думала, что чувствую себя лучше. Видимо, это было обманчиво. Тело всё ещё ныло. Глубоко. Медленно. Каждое движение отдавалось болью. Но я терпела. Не хотела показывать. Не хотела, чтобы они волновались.

Мун вытер меня полотенцем — мягким, тёплым. Одел халатик. Мой. Голубой. Подхватил на руки. И пополз на кухню. Из которой уже тянуло вкусными запахами. Мясо. Травы. Что-то печёное. Мой живот заурчал. Громко. Требовательно.

Пока Мун меня нёс, я обратила внимание — он тоже заделал свои белоснежные волосы в высокий хвост. Открывая шею. Плечи. Линию затылка. Оказывается, длинные волосы у мужчин — это поистине красиво. Я невольно залюбовалась. Его профилем. Его рогами — острыми, белыми, торчащими вверх. Его кожей — ослепительно белой. Его хвостом — который скользил по полу, покачиваясь.

Он повернулся ко мне. Его глубокие голубые глаза с вертикальным зрачком сузились.

— Теперь я понимаю, почему Рики было так сложно сдержаться, — сказал он тихо.

Когда мы оказались на кухне, то, что я увидела, ещё больше начало меня раздражать. Распалять. Рики был голым. В одном фартуке. Только фартук — и всё. Я видела очертания его мышц. Каждую линию. Каждый кубик. Его хвост метался туда-сюда — нервно, нетерпеливо. А сквозь фартук были видны его ягодицы. Крепкие, смуглые. Идеальные.

Я повернулась к Муну.

— Он сам виноват, — сказала я. — Что ходит в таком виде. Как я ещё должна на вас смотреть? Я вообще не понимаю, что у вас за самки такие... — Я фыркнула. — Такая красота под носом ходит. Это же грех не воспользоваться.

Мун засмеялся. Утробно. Глубоко. Он опустил меня на стул. Мягко. Но не отошёл. Наклонился. Его губы коснулись моего уха.

— Ты — не наши самки, — сказал он тихо. — Ты — другая. И мы это чувствуем. Каждый день.

Рики обернулся. От очага. Его лицо было виноватым. Но в глазах — голод. Он смотрел на меня. На халат. На то, как он распахнулся, открывая грудь. На мои ноги. На то, как я сидела. Он сглотнул.

— Прости, — сказал он. — Я не думал. Я просто... готовил.

— Готовь дальше, — сказала я. — Но, может, наденешь что-нибудь? А то я не смогу есть. Буду смотреть на тебя.

Мун засмеялся снова. Рики покраснел. Но не ушёл. Только уши прижал.

— Она права, — сказал Мун. — Ты слишком красивый для фартука, брат.

Рики что-то пробормотал. Но повернулся обратно к очагу. Продолжил готовить. А я смотрела. На его спину. На то, как двигались мышцы. На его хвост. И чувствовала, как между ног снова становится влажно. Даже после течки. Даже после боли. Даже когда тело устало.

Мун сел рядом. Его хвост обвил мою ногу. Прохладный. Дразнящий.

— Ешь, — сказал он. — Тебе нужны силы.

Я кивнула. И взяла кусочек мяса. Но взгляд всё равно возвращался к Рики. К его фартуку. К его ягодицам. К его хвосту.

Прошло пару дней. Я наконец-то чувствовала себя на все сто. Тело больше не ныло. Ноги держали. Между ног — не тянуло.

Мы вышли с мужьями на вечернюю прогулку. Солнце клонилось к закату, красило небо в розовые и золотые полосы. Воздух был тёплым, пахло травой и дымом от костров. Долина жила своей жизнью — где-то смеялись дети, где-то рычали самцы, где-то пели самки. Обычный вечер.

Мун сказал, что Надия интересовалась, как я себя чувствую.

— Ты ей сказал, что у меня была течка? — спросила я.

Мун кивнул. Спокойно. Буднично.

Я почувствовала, как жар приливает к щекам. К ушам. К шее.

— Зачем же говорить такие вещи? — пробормотала я.

Уши Рики в этот момент повернулись в мою сторону. Он шёл рядом. Слушал.

— Она волновалась, — сказал он.

Я скептически подняла бровь.

— Скорее, за вас. Чем за меня.

И тут я увидела её. Эту ушастую заячью негодяйку. Надия шла с мужьями — Лари, Тим, Олен. Увидев меня, она тут же направилась навстречу. С улыбкой во все тридцать два зуба. Или сколько их там у зайцев. Приблизившись, она осмотрела меня с ног до головы. Медленно. Оценивающе. А потом посмотрела на Муна и Рики. С заговорщицкой улыбкой.

— Справились, значит, с этой бомбой замедленного действия, — сказала она. — Думаю, она вам из постели вылезти не давала.

Я смерила её незлобным взглядом.

— Завидуй молча.

Она засмеялась. Легко. Радостно.

— Да я рада за тебя! Глаза блестят. Значит, всё отлично. — Она наклонилась ближе, понизив голос. — Ты бы знала, как теперь самки на тебя смотрят. Вот они действительно завидуют. Ты испускала феромоны — мужья чуяли. Мун сказал, чтобы не приближались к дому вожака. Все четыре дня.

Я заинтересованно посмотрела на неё.

— А другие самки не выпускают феромоны?

Надия покачала головой. Её серые уши качнулись.

— Нет. Только я и ты.

Я вопросительно посмотрела на Муна. Потом на Рики.

— А как тогда у них появляется желание?

Рики объяснил. Спокойно. Терпеливо.

— Во-первых, метки становятся чувствительными. И запах усиливается — становится приятнее, слаще. Но феромоны выпускать могут только мужчины. И в основном во время гона. Ну и в самих метках находится феромон самцов.

Я кивнула. Переваривала. Значит, мы с Надей — особенные. Даже здесь. Даже в этом мире. Мы можем то, что не могут другие. Выпускать феромоны. Сводить с ума. По своей воле.

Надия подмигнула мне.

— Так что, подруга, мы с тобой — ходячее оружие. Мужьям повезло.

Я шла между ними — Мун слева, Рики справа. Надя с мужьями чуть впереди. Долина тонула в закатном свете, и всё казалось мягким, тёплым, правильным. Но вопрос вертелся в голове. Не давал покоя.

Я повернулась к Муну.

— Это ведь не плохо, — спросила я тихо, — что я испускаю феромоны? Или это неправильно?

Мун остановился. Полз медленно, но сейчас замер. Его хвост перестал покачиваться. Вертикальный зрачок сузился, вглядываясь в моё лицо. Он не ответил сразу. Словно подбирал слова. Словно боялся сказать не то.

— Почему ты спрашиваешь? — спросил он наконец.

Я пожала плечами. Неуверенно.

— Потому что другие самки не могут. Только я и Надия. Может, это... — я замялась, — ненормально? Может, со мной что-то не так?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мун подполз ближе. Обнял меня за плечи. Прохладный. Твёрдый. Уверенный.

— Послушай меня, — сказал он, и голос был низким, серьёзным. — Ты не «неправильная». Ты — редкая. Таких, как ты и Надии, почти не бывает. Ваши тела... — Он помолчал. — Они сильнее. Отвечают нам ярче. Пахнут слаще. Это не проклятие. Это дар.

Рики подошёл с другой стороны. Его рука легла мне на талию. Тёплая. Тяжёлая.

— Феромоны — это не то, что ты делаешь специально, — сказал он. — Ты просто живёшь. Дышишь. Хочешь. А тело отвечает. Это как... — он улыбнулся, — как цветок, который пахнет сильнее, когда его любят.

Я посмотрела на него и на Муна. Оба смотрели на меня. Без осуждения. Без страха. Только нежность. И гордость.

— Другие самки завидуют, — сказал Мун. — Потому что они не могут. Их тела спят. Просыпаются только во время течки. Или когда метки горят. А ты... — Он коснулся моей щеки. — Ты горишь всегда, для нас.

Я сглотнула. Что-то тёплое поднималось в груди.

— Значит, это хорошо? — прошептала я.

— Это лучшее, что с нами случалось, — сказал Рики. — И мы не позволим тебе думать иначе.

Мун кивнул. Его хвост снова начал покачиваться. Спокойно. Уверенно.

Мун полз медленно. Его хвост скользил по траве — плавно, бесшумно. Он наклонился ко мне. Близко. Так, что я чувствовала его прохладное дыхание на щеке.

— Ни одна самка не смогла бы выдержать нашего напора, — сказал он тихо. — А ты можешь. И даже больше. Во время течки ты нас до суха выжимала. Я — наг пятого ранга. А ты сводила меня с ума. Ты смогла сделать то, что никто бы не смог. Ты бы видела Рики... Ты так его сжимала, что в один момент ему уже нечем было кончать.

Я почувствовала, как жар приливает к лицу. К ушам. К шее. Мои кошачьи уши прижались к голове, хвост обвился вокруг ноги. Я не знала, куда смотреть. Вниз. На траву. На свои руки. На что угодно.

Рики тем временем махал хвостом. Возбуждённо. Радостно. Он подошёл ближе. Наклонился. Его губы коснулись моего уха.

— Мне понравилось, — прошептал он. — Ты была невероятной.

Я зажмурилась. Сгорая от стыда. Но где-то глубоко, внизу живота, снова шевельнулось тепло. Гордость. Удовлетворение. Я сделала это. Я. Их. Двоих. Сильнейших. До суха. До предела.

— Вы... — начала я, но голос сорвался. — Вы специально меня смущаете.

Мун засмеялся. Утробно. Глубоко.

— Нет, — сказал он. — Мы говорим правду. Ты должна знать. Ты — наша сила. Наша слабость. Наша гордость.

Рики кивнул. Его рука легла мне на талию. Тёплая. Тяжёлая.

— И наше желание, — добавил он. — Всегда.

Я посмотрела на них. На Муна — белого, холодного, с острыми рогами. На Рики — рыжего, горячего, с пушистыми ушами. Оба смотрели на меня. Голодно. Нежно. Гордо.

Я улыбнулась. И начала непроизвольно махать хвостом.

Мун улыбнулся. Опасно. Довольно.

— Вот это наша девочка, — сказал он.

И мы пошли дальше.

Мы вышли на открытую местность. Большой костёр горел в центре — высокий, жаркий, искры летели в тёмное небо. Вокруг стояли зверолюди. Надия была там, с мужьями. В её руках был инструмент — похожий на арфу, но с более длинными струнами, изогнутый, деревянный.

— Мира! — крикнула она, увидев меня. — Иди сюда! Давай я сыграю — станцуй свой любимый танец!

Я замерла. Танец. Тот самый. Который мы любили с Надей, в прошлой жизни. Когда я приходила к ней после работы. Уставшая. Измотанная. И она играла, а я танцевала. Забывая всё. Хотя бы на несколько минут.

Тело вспомнило раньше, чем голова. Стало лёгким. Гибким. Я кивнула.

Надия начала играть. Мелодия — лёгкая, тягучая, восточная. Ноги и руки уже знали ритм. Такт. Тело само неслось в танце. Я не думала. Просто двигалась. Изгибалась. Кружилась. Я слышала музыку — и тело отвечало. Каждым мускулом. Каждым движением.

В какой-то момент я поняла — чего-то не хватает. Одной мне было мало. Я схватила Муна и Рики. Потащила ближе к костру. Они не сопротивлялись. Смотрели на меня. Голодно. Изумлённо. Я показала им пару движений. Простых. Плавных. И они поняли.

Это было дико. Первобытно. Жарко. Наши тела говорили друг с другом в этом танце. Мун двигался плавно, гибко — как змея. Его хвост скользил по земле, а руки касались меня. Рики двигался резче, быстрее — как лис. Его уши стояли торчком, хвост метался, а глаза не отрывались от меня. Мы кружились вокруг костра. Три тела. Одно движение. Один ритм.

Я чувствовала их обоих. Их жар. Их дыхание. Их желание. Мои кошачьи уши прижимались к голове, хвост обвивался вокруг них — то Муна, то Рики. Танец становился всё более чувственным. Всё более личным. Мы забыли про зрителей. Про костёр. Про всё. Только музыка. Только мы.

И когда музыка закончилась — последняя нота повисла в воздухе, — мы замерли. Я между ними. Мои руки на их плечах. Их руки на моей талии. Тяжело дышали. Потные. Счастливые.

Тишина. Потом — взрыв. Все смотрели на нас. С восхищением. С восторгом. Самки — с завистью. Самцы — с уважением. Надия стояла с арфой в руках и улыбалась. Широко. Гордо.

— Вот это моя подруга! — крикнула она. — Вот это танец!

Мун посмотрел на меня. Его вертикальный зрачок был расширен. Тёмный. Голодный.

— Ты... — выдохнул он. — Ты не перестаёшь удивлять.

Рики зарычал. Тихо. Довольно.

— Наша, — сказал он. — Наша кошечка.

Я улыбнулась. Устало. Счастливо. И прижалась к ним.Под взглядами сотен глаз.

18. Глава.

Эпилог

Прошло два года.

Я лежала на кровати, тяжело дыша. Тело болело — знакомо, глубоко, — но это была другая боль. Не та, что после течки. Эта боль имела смысл. Имя. Жизнь.

Мун держал меня за руку. Его прохладные пальцы дрожали. Впервые за всё время, что я его знала, он дрожал. Его вертикальный зрачок был расширен, а на лице — что-то, чего я никогда не видела. Страх. Настоящий. Не за себя.

Рики был с другой стороны. Он не стоял на месте — метался, рычал, приносил воду, полотенца, снова рычал. Его уши прижимались к голове, потом вставали торчком, потом снова прижимались.

А потом раздался крик. Тонкий. Звонкий. Живой.

Повитуха — старая волчица с добрыми глазами — подняла маленький комочек. Завёрнутый в мягкую ткань. С рыжими ушками. Пушистыми. Как у Рики.

— Девочка, — сказала она. — Здоровая. Громкая.

Мун выдохнул. Так, словно не дышал все эти часы. Рики замер. Посмотрел на меня. На ребёнка. Снова на меня. Его глаза были полны слёз.

— Девочка, — прошептал он. — Наша девочка.

Повитуха передала малышку мне. Я взяла её. Маленькую. Тёплую. Тяжёлую. С рыжими ушками и пухлыми щёчками. Она смотрела на меня — мутными, новыми глазами. И я заплакала. Тихо. Счастливо.

— Мила, — сказала я. — Её зовут Мила.

Мун наклонился. Коснулся губами лба ребёнка. Потом моего.

— Спасибо, — сказал он. — За неё.

Рики прижался к нам. Обнял. Всех троих. Его хвост обвил мою ногу. Уши дрожали.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Я улыбнулась. Устало. Счастливо. И закрыла глаза.

---

Прошло ещё три года.

Мила росла быстро — как все дети зверолюдей. К двум годам она выглядела на десять. Рыжие ушки торчали, хвостик метался, а глаза были зелёные, как у отца. Она бегала по дому, смеялась, рычала на Муна, когда он пытался её поймать. Рики таял. Мун — тоже. Только не показывал.

А потом родилась вторая.

Я снова лежала на кровати. Снова тяжело дышала. Но на этот раз рядом была Мила. Она держала меня за руку — маленькая, тёплая, — и шептала:

— Мама, всё хорошо. Ты сильная.

Мун был рядом. Его лицо было спокойным. Но глаза... Глаза горели.

— Ещё одна девочка, — сказала повитуха. — Белые волосы. Хвостик. Как у отца.

Мун замер. Посмотрел на ребёнка. На белоснежные волосы. На маленький хвостик с белой чешуёй. На рога, которые только начинали прорезаться — острые, белые, торчащие вверх.

— Нагиня, — прошептал он. — Девочка-нагиня. Редкость.

Повитуха кивнула.

— Вторая девочка за пять лет. Ни одна самка в долине не рожала двух девочек подряд. Ты — благословение, Мира.

Я взяла малышку. Белоснежную. Тёплую. С хвостиком, который обвился вокруг моего пальца. И заплакала снова.

— Сия, — сказала я.

Рики стоял в дверях. Смотрел. Его рыжие уши дрожали. На глазах — слёзы.

— Две девочки, — сказал он. — Две. От одной самки. Невероятно.

Мун подполз ко мне. Лёг рядом. Обнял. Мила забралась на кровать. Прижалась. Сия спала у меня на груди.

---

Шли годы. Мила и Сия росли. Мила — рыжая, быстрая, хитрая. Сия — белая, спокойная, сильная. Они играли вместе. Ссорились. Мирились. Учились. Мила — у Рики. Сия — у Муна.

А я... я стала самой почитаемой женщиной в долине. Самой уважаемой. Самой желанной — для своих мужей. И самой известной — для других племён.

Слухи разнеслись быстро. Самка, которая родила двух девочек. От пятого и четвёртого ранга. Самка, которая выпускает феромоны. Самка, которая свела с ума вожака и его брата.

Другие племена начали приходить. С дарами. С предложениями. С просьбами.

— Союз, — говорили они. — Мы хотим союз. Ваши девочки — будущее. Ваша самка — легенда.

Мун принимал их. Спокойно. Гордо. Рики стоял рядом. Молчаливый. Готовый защищать.

А я сидела на возвышении. С Милой на коленях. С Сией рядом. И смотрела на самцов из других племён. Которые склоняли головы и предлагали всё. Которые боялись и уважали.

— Моя самка, — говорил Мун. — Мои дочери. Мы никого не отдадим. Но союз... — он улыбался, — союз возможен. На наших условиях.

И они соглашались. Все. Потому что знали — с нами лучше дружить. Чем враждовать.

Вечером я сидела у окна. Мила спала. Сия — тоже. Мун и Рики были рядом.

— Ты знала, что так будет? — спросил Мун тихо.

Я покачала головой.

Рики прижался ко мне. Тёплый. Родной.

— У нас есть всё, — сказал он. — Всё, что нужно.

Мун кивнул. Его хвост обвил мою ногу. Осторожно. Как всегда.

— Ты — наша, — сказал он. — Наша кошечка.

Я улыбнулась. Посмотрела в окно. На долину. На дома. На костры. На зверолюдей, которые жили своей жизнью. И на своих мужей. Своих дочерей. Свою семью.

— Ваша, — прошептала я. — Навсегда.

И закрыла глаза. Счастливая. Любимая. Дома.

Конец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец