Священные желания. Сексуальные желания и фантазии Часть 1

Бас из клуба все еще гудит в подошвах моих ног, пока я прислоняюсь к холодному кирпичу аллеи. В Вест-Луп воздух всегда пахнет смесью дорогой вытяжки из стейкхауса и старого, мокрого мусора. Начало марта, и Чикаго занимается тем самым делом, когда ветер пытается содрать с тебя кожу заживо.

Я плотнее запахиваю свое пальто из искусственного меха, дрожа. Под ним: расшитое блестками платье-комбинация, которое стоило больше, чем моя первая машина, и защищает примерно так же, как бумажный пакет. Мои каблуки убивают меня. Я — Елена Росси, или «Эл» для парней в баре — и пять минут назад я была звездой «Позолоченной Клетки». Теперь я просто женщина, стоящая в темноте, пытающаяся дать адреналину от выступления схлынуть.

Я тянусь в клатч за сигаретой, мои пальцы задевают тяжелый, знакомый вес между моих ног. Шелк моих трусиков туго натянут, постоянное напоминание о «дополнительном» оборудовании, которое я ношу. В этом бизнесе быть футанари — это приманка, секрет, который привлекает крупных игроков, желающих чего-то особенного. Но здесь, в тенях города, это просто еще одна вещь, которая делает меня мишенью, если я не буду осторожна.

В конце аллеи хлопает дверца машины.

Я замираю. «Позолоченная Клетка» — заведение мафии, все это знают, но обычно дела остаются за закрытыми дверями или в кабинетах наверху. Это ощущается иначе. Двигатель черного «Кадиллака» урчит на холостом ходу низким, хищным рыком, который эхом отражается от стен склада.

Я отступаю обратно в углубленный дверной проем закрытой типографии.

Двое мужчин выходят. Я узнаю их немедленно. Винни «Стервятник» Моретти и местный громила по имени Сайлас. Они тащат между собой третьего мужчину, его голова обмотана мешковиной. Мое сердце начинает бешеный ритм о ребра, вторя бочке из клуба.

— Пожалуйста, — всхлипывает мужчина под мешком. — Винни, я достану деньги. Дай мне время до понедельника.

— Понедельник был три дня назад, Джоуи, — говорит Винни. Его голос непринужденный, почти скучающий. Он звучит как человек, обсуждающий погоду, пока смотрит на часы.

Мне следует бежать. Мне следует развернуться и рвануть обратно в клуб, но мои ноги — свинец. Я смотрю, парализованная, как Сайлас толкает мужчину на колени. Гравий хрустит. Ветер воет в линиях электропередач наверху, заунывный, высокий свист.

Винни достает из-за пояса посеребренный сорок пятый. Он не произносит речь. Он не ждет молитвы. Он просто прижимает ствол к затылку мешковины и спускает курок.

Хлопок.

Звук тише, чем я ожидала, приглушенный мешком и ветром, но результат абсолютен. Джоуи валится вперед, его жизнь вытекает в чикагскую грязь.

Я ахаю, несмотря на то что неоднократно приказывала себе молчать. Это крошечный звук, спазм в моем горле, но во внезапной тишине аллеи он — как выстрел сам по себе.

Голова Винни дергается в мою сторону.

— Кто здесь?

Паника наконец берет верх над параличом. Я не думаю. Я просто поворачиваюсь и бегу.

— Эй! Стоять! — кричит Сайлас.

Я слышу тяжелый стук их ботинок по мостовой позади меня. Я на четырехдюймовых каблуках, бегу ради своей жизни по неровной брусчатке. Я достигаю конца аллеи и резко забираю влево, мои блестки на долю секунды ловят свет уличного фонаря — маяк для них, чтобы следовать за мной.

— Это певица! — орет Винни. — Это девчонка Росси! Не дайте ей добраться до участка!

Я не иду в участок. Копы в этом районе на зарплате у Дона. Если я пойду туда, я просто доставлю себя прямо мяснику.

Я пролетаю мимо ряда темных галерей, мои легкие начинают гореть от ледяного воздуха. Мое пальто развевается позади меня, как сломанное крыло. Позади меня «Кадиллак» визжит, шины дымятся, когда он выезжает из аллеи, чтобы перерезать мне путь на следующем квартале.

Я ныряю в узкий пешеходный проход между двумя старыми фабриками. Он слишком тесен для машины. Я слышу, как Сайлас тяжело дышит позади меня, его шаги приближаются. Он моложе, быстрее.

Я вырываюсь на более тихую улицу, мое зрение размывается от напряжения. Мое тело кричит. Тяжесть моего толстого члена болезненно подпрыгивает о бедро с каждым шагом, трение кружева и шелковых трусиков начинает натирать. Я уродец в бегах, певица из лаунжа со смертным приговором, и у меня заканчивается мостовая.

Впереди, сквозь дымку моего собственного дыхания, я вижу это. Собор Святого Иуды.

Это старое, готическое чудовище церкви, окруженное высокой кованой оградой. Оно выглядит как крепость из пропитанного сажей камня. Ворота слегка приоткрыты, тонкая полоска желтого света льется из массивных дубовых дверей примыкающего монастыря.

Я не верю в Бога. Не верила с тех пор, как осознала, что устроена не так, как другие девочки в воскресной школе. Но прямо сейчас я ищу убежище, и Церковь — единственное место, куда люди Дона могут не решиться вышибать дверь.

Я перемахиваю через ворота, мой каблук цепляется и отламывается. Я спотыкаюсь, падая на холодный бетон внутреннего двора. Я карабкаюсь вверх, кособокая, сбрасывая вторую туфлю и бросаясь босиком. Земля ледяная, кусает мои ступни.

Я достигаю тяжелых дверей и колочу в них обоими кулаками.

— Помогите! Пожалуйста! Откройте!

Я оглядываюсь. Сайлас у ворот. Он останавливается, видя крест, высеченный в камне над дверью. Он колеблется, оглядываясь на «Кадиллак», урчащий у тротуара. Винни наблюдает с пассажирского сиденья, его лицо — маска холодной ярости.

Дверь позади меня со скрипом открывается.

Порыв теплого, пропитанного ладаном воздуха ударяет в меня. Я поворачиваюсь и практически падаю внутрь.

— Дитя? Что это значит?

Я поднимаю глаза. Там стоит женщина, которая выглядит так, будто ее вырезали из того же гранита, что и здание. Она высокая, облаченная в черный хабит, который скрывает все, кроме лица, полного глубоких, мудрых морщин. Ее глаза острые, пронзающие насквозь панику и блестки.

— Пожалуйста, — хриплю я, хватая ее за край рукава. — Они убьют меня. Я видела... Я видела, что они сделали.

Женщина смотрит мимо меня, наружу, в ночь. Она видит Сайласа. Она видит черную машину. Затем она снова смотрит на меня — на мою размазанную косметику, мое разорванное платье-комбинацию и на то, как я дрожу.

— Внутрь, — говорит она. Это не предложение. Это приказ.

Она хватает мою руку хваткой, подобной железу, и втягивает меня в фойе. Она захлопывает дверь и задвигает массивный железный засов на место. Звук окончателен. Мир снаружи — Мафия, кровь, неон — исчезает.

— Я Мать-Настоятельница, — говорит она, ее голос эхом разносится под сводчатым потолком. — Теперь ты в доме Господа. Но выглядишь ты так, будто прошла через ад.

— Так и есть, — шепчу я, прислоняя голову к прохладному дереву двери.

Я в безопасности. Пока что. Но оглядывая этот тусклый, тихий коридор, уставленный статуями плачущих святых, я понимаю, что я совершенно иного рода волк в весьма специфической овчарне. Мое сердце все еще бешено колотится, но уже не только от бега.

Я опускаю взгляд на свою грудь, блестки вздымаются в такт моему дыханию, а затем еще ниже. Силуэт моего тела под тонким платьем-комбинацией безошибочно угадывается в тусклом свете фойе.

Мать-Настоятельница прослеживает за моим взглядом. Ее глаза сужаются, но она не вздрагивает. Она просто вздыхает, звуком, похожим на сухие листья, шуршащие по надгробию.

— Сестра Беатрис! — зовет она.

Из теней коридора появляется молодая женщина. Она, может быть, моего возраста, ее лицо бледное и сердцевидное под белым вимплом. Она выглядит как картина, невинная и отмытая дочиста от мира.

Когда ее глаза останавливаются на мне, они расширяются. Она смотрит на мои голые ноги, мои растрепанные волосы и изгиб моих бедер. Я вижу, как ее горло двигается, когда она тяжело сглатывает.

— Да, Мать? — спрашивает Беатрис, ее голос мягкий, но неуверенный.

— Отведи эту женщину в лазарет, — приказывает Мать-Настоятельница. — Избавь ее от этой... одежды. Найди ей рясу. Она останется с нами как постулантка. Ее имя — сестра Елена.

Беатрис идет ко мне, ее взгляд прикован к моему. В нем есть искра — не осуждения, но чего-то другого. Чего-то, что сильно напоминает жар, который я обычно нахожу в первом ряду клуба.

— Идем со мной, сестра, — говорит Беатрис, протягивая руку.

Когда ее пальцы касаются моей руки, через меня пронзает электрический разряд. Опасность снаружи реальна, но пока я следую за этой тихой монахиней в глубины монастыря, я понимаю, что опасность внутри может оказаться гораздо сложнее.

Я Елена Росси, футанари-певица из лаунжа и свидетельница убийства. И, по-видимому, я вот-вот стану невестой Христовой.

Да поможет им Бог.

Тишина собора Святого Иуды — не тот умиротворяющий вид, что показывают в кино. Она тяжелая. Это такая тишина, которая ощущается так, будто давит на твои барабанные перепонки, напоминая о каждом грехе, который ты когда-либо совершал. Воздух разреженный и пахнет холодным известняком, воском для пола и чем-то слабо металлическим — как старые трубы или засохшая кровь.

Сестра Беатрис идет на несколько шагов впереди меня, ее черная ряса шуршит по каменному полу. Она не оглядывается, но я вижу напряжение в ее узких плечах. Ее шея бледна там, где белый вимпл касается кожи, — резкий контраст с тенями сводчатого коридора.

Мои босые ступни шлепают по холодному полу. Каждый шаг — напоминание о жизни, которую я только что оставила позади в аллее. Меня все еще трясет, адреналин начинает прокисать у меня в животе, оставляя меня опустошенной и незащищенной.

— Это недалеко, — говорит Беатрис шепотом, который разносится слишком далеко в этом сумраке. — В лазарете есть отдельная умывальная. Мать говорит, мы должны привести тебя в порядок до утренней молитвы.

— Утренняя молитва, — бормочу я, слова ощущаются как гравий во рту. — Я не видела восхода с этой стороны окна уже много лет, сестра.

Она останавливается и поворачивается. Мерцающий свет настенного бра ловит изгиб ее щеки. Она хорошенькая той красотой, что ранит, — вся из мягких линий и широких, ищущих глаз. Она смотрит на мое лицо, по-настоящему смотрит на него, и я осознаю, какой, должно быть, предстаю перед ней. Тяжелая черная подводка, вероятно, размазана до самой челюсти, моя красная помада смазана от ветра и крика. Я выгляжу как катастрофа.

— Ты в безопасности здесь, — говорит она. Она звучит так, будто пытается убедить себя в той же мере, что и меня. — Мир не может добраться до тебя за этими стенами.

— Мир умеет находить трещины, Беатрис, — говорю я. Я делаю шаг ближе, намеренно вторгаясь в ее пространство. Я хочу увидеть, вздрогнет ли она. Она не вздрагивает. Она просто удерживает мой взгляд, ее дыхание сбивается ровно настолько, чтобы я это услышала.

Мы доходим до лазарета. Это большая, продуваемая сквозняками комната с железными кроватями и тонкими матрасами, но Беатрис ведет меня к маленькой боковой двери. Внутри — ванная комната, которая выглядит так, будто принадлежит девятнадцатому веку. Огромная ванна на когтистых лапах стоит в центре, ее белая эмаль облуплена и покрыта пятнами. Единственное матовое окно впускает серый, предрассветный свет Чикаго.

Беатрис поворачивает тяжелую латунную ручку, и трубы стонут и визжат, прежде чем поток обжигающей воды ударяет в ванну. Комната наполняется паром почти мгновенно.

— Сядь, — говорит она, указывая на деревянный табурет.

Она берет стеклянную банку с холодного крема и мягкую ткань. Я сажусь, мои колени стучат друг о друга. Она подходит ближе и встает между моих ног, ее близость посылает сквозь меня дрожь иного рода. Она опускает пальцы в крем и начинает распределять его по моему лбу, ее прикосновение на удивление твердое.

— Закрой глаза, — шепчет она.

Я закрываю. Я чувствую, как ее большие пальцы обводят дуги моих бровей, стирая блестки и грязь Вест-Луп. Ее прикосновение легкое, клиническое, но в нем есть жар. Я чувствую ее запах — мыло, без отдушек и резкое, и слабый, сладкий запах женственности, который не скроет никакая молитва.

Мой член дергается под трусиками.

— У тебя красивые глаза, — говорит она. Это звучит как признание. — Даже под всей этой... краской.

— Это маска, — говорю я, открывая глаза. Она в нескольких дюймах. Я вижу крошечные золотые крапинки в ее радужках. — В моем мире без нее не выжить. А какая твоя? Хабит? — Мои слова выходят немного слишком резкими для той, кого только что впустили и спасли от убивающей мафии в аллее.

Ее рука замирает на моей щеке. Ее глаза опускаются к моим губам. На секунду воздух в маленькой комнате ощущается так, будто вот-вот воспламенится. Рев воды, наполняющей ванну, — единственное, что удерживает нас на земле.

— Это обет, — говорит она, ее голос дрожит. — Не маска.

— Обеты — это просто маски, которые ты носишь для Бога, — возражаю я, снова содрогаясь от своих мнений, которые я научилась держать при себе.

Черт возьми, просто заткнись нахуй и дай монахине отмыть тебя.

Она отстраняется, ее лицо заливается глубоким, внезапным розовым румянцем. Она поворачивается к ванне, перекрывая воду. Тишина возвращается, более густая, чем прежде.

— Вода готова, — говорит она, стоя ко мне спиной. — Тебе нужно... тебе нужно раздеться. Я должна смыть мир, Елена. Так велела Мать. Очищение.

Я встаю. Пальто из искусственного меха соскальзывает с моих плеч и падает на влажный пол с тяжелым стуком. Затем наступает очередь расшитого блестками платья-комбинации. Я тянусь к боковой молнии, металлический скрежет звучит как зазубренное лезвие в тишине. Платье лужей собирается у моих ног, оставляя меня лишь в черных кружевных трусиках.

Я вижу отражение Беатрис в запотевшем зеркале. Она застыла. Ее глаза прикованы к моему телу — к изгибу моей груди, чернилам татуировок, сбегающих вниз по ребрам, и безошибочному, тяжелому силуэту того, что я ношу между ног.

В клубе за этим взглядом обычно следует свист или попытка схватить. Это то, где и когда я зарабатываю свои деньги. Достаточно, чтобы выжить… по крайней мере, до следующего шоу. Здесь все иначе. Это чистый, неприкрытый шок, смешанный с любопытством настолько острым, что я практически чувствую его на своей коже.

— Ты... — начинает она, ее голос срывается.

— Я — это я, Беатрис, — говорю я, вышагивая из кружева. Я стою там, совершенно обнаженная в центре комнаты. Я не прячусь. Я не прикрываюсь. Я провела свою жизнь под пристальными взглядами, но это ощущается как первый раз, когда меня по-настоящему видят.

Мой член тяжело перекатывается от одного бедра к другому, когда я шагаю ближе к ней.

Пар клубится вокруг нас. Мое тело твердое, подтянутое от лет танцев, и мой леди-член полувозбужден от чистой интенсивности момента, его тяжелая головка темнеет на фоне моих бедер. Я вижу, как взгляд Беатрис скользит вниз, ее рот приоткрывается. Она выглядит так, будто забыла, как дышать.

— Это часть очищения? — спрашиваю я, мой голос низкий и хрипловатый. — Или просто смотреть уже грех?

Она не отвечает. Она движется ко мне, словно в трансе. Она берет губку и кусок щелочного мыла.

— Зайди в воду, — шепчет она, ее голос глубокий и хрипловатый.

Я забираюсь в ванну. Вода обжигающая, кусает мою кожу, но я приветствую эту боль. Я опускаюсь, пока жар не покрывает мои бедра. Беатрис опускается на колени на полу рядом с ванной. Теперь она не отводит взгляд. Она уже миновала точку, когда могла бы это сделать.

Она намыливает губку. Запах щелока резкий, пробивающийся сквозь задержавшиеся духи клуба. Она начинает с моих плеч, ее прикосновение теперь твердое. Она трет с осознанностью, которая ощущается так, будто она пытается оттереть саму мою душу дочиста.

— Они будут искать тебя, — говорит она, ее глаза сосредоточены на мыльных пузырях на моей коже.

— Пусть ищут. Они не любят церкви. Слишком много истории. Не говоря уже о страхе вечного проклятия.

Она ведет губку вниз по моей груди, обводя мои соски. Я чувствую, как они твердеют под грубой текстурой. Мое дыхание сбивается, и я откидываю голову на край ванны. Потолок потрескавшийся, штукатурка отслаивается длинными, зазубренными полосами.

— Мать говорит, мы все невесты Христовы, — бормочет Беатрис. Она переместила губку ниже, под воду. Я чувствую скольжение мыла по моему животу, а затем тяжелое, ритмичное движение ее руки вдоль длины моего толстого ствола.

Она останавливается, ее рука замирает там, под водой. Жар ванны и жар ее ладони сливаются в одно. Я смотрю на нее сверху вниз. Ее лицо в нескольких дюймах от поверхности воды, ее вимпл влажный от пара. В ее глазах нет осуждения — только пугающий, прекрасный голод.

— Я никогда не видела... никого подобного тебе, — шепчет она.

— Я просто женщина, Беатрис. По большей части.

— Нет, — говорит она, ее пальцы слегка сжимаются вокруг меня. — Ты чудо. Или испытание. Я не могу сказать, что именно.

— Может быть, я и то и другое… для тебя.

Я протягиваю руку, с нее капает вода, и обхватываю ее челюсть. Ее кожа такая мягкая, что ощущается как шелк. Я провожу большим пальцем по ее нижней губе, оттягивая ее вниз ровно настолько, чтобы увидеть розовую влажность ее рта. Она не отстраняется. Она льнет к моему прикосновению, маленький, сломленный звук вырывается из ее горла.

— Ты должна закончить, — говорю я, хотя и не хочу, чтобы она останавливалась. — Пока кто-нибудь не вошел.

Она кивает, но не двигает рукой долгую, мучительную минуту. Мы остаемся так — певица и монахиня, грешница и святая — запертыми в облаке пара, в то время как город Чикаго начинает просыпаться за матовым окном.

Наконец она отстраняется, ее дыхание неровное. Она заканчивает мытье быстро, ее движения торопливы и дерганы. Она помогает мне выбраться из ванны и заворачивает в полотенце, грубое, как наждачная бумага.

Она тянется в шкаф и вытаскивает сверток из тяжелой, черной шерсти.

— Одеяние послушницы, — говорит она. — Он будет колючим. Это призвано напоминать тебе о твоей смертности.

Я роняю полотенце. Она смотрит, как я натягиваю толстые чулки и тяжелую нижнюю тунику. Шерсть абразивна на моей раздраженной коже, постоянное трение, которое заставляет меня остро осознавать каждый дюйм моего тела.

Наконец она помогает мне надеть верхнюю рясу и затягивает пояс. Она берет простую белую вуаль и прикалывает ее к моим волосам, скрывая платиновые светлые волны, на поддержание которых я трачу столько денег.

Я смотрю в зеркало. Елена Росси исчезла. На ее месте — тень. Призрак в черном и белом.

— Ты выглядишь... — начинает Беатрис, подыскивая слово.

— Как лгунья, — заканчиваю я.

— Нет, — говорит она, подходя ближе, чтобы поправить воротник моего хабита. Ее пальцы задерживаются у моего горла. — Ты выглядишь как тайна. А тайны — единственное, что остается в безопасности в этом городе.

Она выводит меня из ванной и ведет вниз по еще одному длинному, продуваемому сквозняками коридору в маленькую, похожую на келью комнату. Там узкая койка, деревянное распятие на стене и больше ничего.

— Спи, — говорит она, стоя в дверях. — Колокол к Первому часу звонит в шесть. Я приду за тобой.

Она начинает закрывать дверь, но останавливается. Она смотрит на меня в последний раз, ее взгляд скользит по тяжелой шерсти моего хабита, точно зная, что скрыто под ним.

— Боже, помоги мне, сестра Елена, — шепчет она.

Дверь со щелчком закрывается.

Я ложусь на жесткую койку, шерсть кусает мою кожу. Снаружи я слышу далекий, одинокий вой полицейской сирены. Мафия там, рыщет по улицам, которые я когда-то считала своими. Но здесь, в темном, безмолвном сердце собора Святого Иуды, я чувствую, как начинает пульсировать опасность иного рода.

Я закрываю глаза, и все, что я чувствую, — это призрак руки Беатрис под водой.

***

Колокол к Первому часу не просто звонит; он бьется о мой череп, словно похмелье. Шесть утра, и серый свет, просачивающийся сквозь высокое, узкое окно моей кельи, холоден, как плита в морге. Я сажусь, и первое, что я чувствую, — это шерсть.

Она повсюду. Она тяжелая, она грубая, и сейчас она трется о мои голые бедра так, что это совсем не свято. Я не носила лифчик с шестнадцати лет — он никогда не был нужен мне с теми костюмами, что я носила, — но эта туника — иного рода клетка. Она достаточно толстая, чтобы скрыть мои изгибы, но каждый раз, когда я двигаюсь, ткань волочится по моей коже, заставляя меня остро осознавать именно то, что я пытаюсь скрыть.

Я встаю, мои ступни касаются ледяных половиц. Мое тело — дорожная карта прошлой ночной паники. Мои икры ноют от бега, и мое «оборудование» — как парни из клуба это называли — тяжелое и чувствительное, реагирующее на внезапный холод и трение чулок. Я трачу пять минут на борьбу с вуалью, мои пальцы неловкие. Я скучаю по своему туалетному зеркалу. Я скучаю по запаху дорогого лака для волос и комфорту моего шелкового халата.

Я делаю паузу и пытаюсь вспомнить, как я благодарна быть здесь, в безопасности под крышей Бога… или как там.

В дверь тихо стучат.

— Сестра Елена?

Это Беатрис. Ее голос — единственное в этом здании, что не звучит так, будто сделано из камня. Я открываю дверь, и вот она, выглядит так, будто не сомкнула глаз. Ее глаза обведены красным, но в ту же секунду, как они останавливаются на мне, они обостряются. Она оглядывает меня сверху вниз, ее взгляд задерживается на том, как тяжелый хабит драпируется на моих бедрах.

— Ты опоздала, — шепчет она. — Мать уже в часовне.

— Мой будильник обычно включает басовую линию и стопку текилы, Беатрис. Дай мне передышку, это мой первый день за этим занятием.

Она вздрагивает при слове «текила», ее глаза мечутся по коридору, проверяя, не услышал ли кто.

— Не говори таких вещей. Не здесь. Просто... следуй за мной. И держи голову опущенной. Не смотри на других. Пока что.

Я пристраиваюсь в шаг позади нее. Монастырь просыпается. Это низкий, ритмичный звук — шарканье ног, шелест тяжелой ткани, далекий звон ведра. Мы проходим мимо других монахинь в коридоре. Они выглядят как тени, их лица скрыты вуалями. Большинство из них старше — старые девы, которые выглядят так, будто провели сорок лет, посасывая лимоны, а не члены. Они не смотрят на меня, но я чувствую их любопытство. Это физическая тяжесть.

Часовня огромная и ледяная. Запах ладана настолько густой, что это как вдыхать пыль. Мы занимаем свои места на деревянных скамьях. Дерево твердое и безжалостное к моему копчику.

Служба — это размытое пятно латыни и песнопений. Я не знаю слов, поэтому просто шевелю губами и смотрю, как свечной свет мерцает на стенах. Я чувствую себя самозванкой — волком в хабите. Каждый раз, когда я смещаю вес, шерсть моей туники натягивается на мне, и я чувствую жар моего собственного тела, запертый под слоями.

Беатрис сидит прямо рядом со мной. Наши плечи не соприкасаются, но я чувствую, как пространство между нами вибрирует. Она смотрит прямо перед собой, ее руки сцеплены на коленях, но ее костяшки белые. Она задерживает дыхание, но я знаю, она предпочла бы держать мой член.

После службы мы направляемся в трапезную на завтрак. Это длинная, продуваемая сквозняками комната со столами на козлах. Мы сидим в тишине. Таково правило, по-видимому. Никаких разговоров во время утренней трапезы. Даже пожаловаться на эту чертову одежду нельзя. Колючая и неудобная… Я хочу кричать.

Еда — это миска серой овсянки, которая на вкус как мокрый картон, и чашка чая, который в основном тепловатая вода. Я оглядываю комнату. Их около двадцати. Некоторые выглядят так, будто одной ногой в могиле, но есть горстка сестер средних лет с глазами, которые слишком остры для жизни в молитве. Они наблюдают за мной поверх краев своих кружек.

Я ловлю взгляд Беатрис, смотрящей на меня через стол. Она не ест. Она просто пялится на мой рот, пока я делаю глоток чая. Когда наши глаза встречаются, на этот раз она не отводит взгляд. В ее выражении есть дерзость,  бунтарская черта, которая заставляет ее выглядеть меньше как монахиня и больше как женщина, которая устала ждать, когда что-то случится. Устала сидеть здесь, нося неудобную одежду. До смерти устала спать в одиночестве, никогда не ощущая прикосновений, если только случайно не скользнет пальцем, смывая мир.

После завтрака Мать-Настоятельница ловит меня за руку.

— Сестра Елена. Ты поможешь сестре Беатрис со стиркой. Это в подвале. Это тяжелая работа, но ты выглядишь так, будто у тебя есть для нее силы.

Она бросает на меня взгляд, который говорит, что она точно знает, какого рода у меня силы. Я киваю, не доверяя своему голосу, и следую за Беатрис вниз по узкой каменной лестнице.

Подвал — противоположность остальному монастырю. Здесь жарко. Здесь влажно. Две массивные промышленные стиральные машины грохочут, и воздух густой от запаха отбеливателя и пара. Впервые за все утро я почувствовала тепло.

Беатрис закрывает тяжелую деревянную дверь за нами. Грохот машин заглушает наши голоса.

— Слава Богу, — говорю я, поднимая руки, чтобы рвануть воротник моего хабита. — Я чувствовала себя так, будто меня заживо хоронили там, наверху.

Беатрис не двигается. Она прислонилась к двери, наблюдая за мной. Пар сделал ее кожу влажной, и несколько прядей темных волос выбились из-под вуали, завиваясь у ее шеи.

— Так и задумано, — говорит она. Ее голос здесь, внизу, другой. Более грубый. — Мир должен умереть, когда ты надеваешь это.

— Ну, а я все еще очень даже жива, — говорю я, шагая к ней. Я снова босиком,  я не вынесла неуклюжих туфель, которые мне дали. Каменный пол теплый от труб. — И ты тоже, Беатрис. Я вижу это. Ты вибрируешь, как проволока.

Она выпускает дрожащий вздох.

— Тебе не следовало приходить сюда. Ты все испортишь.

— У меня не было выбора. Ты видела машину. Ты видела пистолет.

— Я не о Мафии говорю, — шепчет она. Она делает шаг ко мне, ее глаза прикованы к моим. — Я говорю об этом. О том, как ты смотришь на меня. О том, как ты... о том, какая ты.

Я протягиваю руку и касаюсь передней части ее хабита, прямо над сердцем. Оно бешено колотится.

— Какая я, Беатрис?

Она тяжело сглатывает, ее глаза опускаются к моей груди.

— Ты — все, что мы должны забыть. Ты — жар. Ты — желание. Ты... ты женщина с силой мужчины, и это несправедливо.

Я смеюсь, низким, темным звуком, который теряется в пару.

— Это не сила, милая. Это просто то, как я родилась. Но если хочешь поговорить о несправедливости, давай поговорим об этих хабитах. Я чувствую, как ты смотришь на меня сквозь шерсть.

— Я ничего не могу с собой поделать, — говорит она, ее голос срывается. — Прошлой ночью... в ванне... я не могла думать ни о чем другом. Я молилась часами, Елена. Я просила о силе отвернуться, но чем больше я молилась, тем больше я чувствовала призрак тебя на своих руках.

Я придвигаюсь ближе, пока кончики нашей груди не соприкасаются сквозь толстую ткань. Трение электрическое. Я чувствую жар ее тела, отчаяние. Я опускаю руку, беру ее ладонь и подношу к передней части моего хабита. Я прижимаю ее ладонь к тяжелой, пульсирующей длине меня, скрытой за слоями шерсти.

Она ахает, ее пальцы инстинктивно сжимаются вокруг моей формы.

— О, Матерь Божья...

— Не молись ей сейчас, — шепчу я, наклоняясь, пока мои губы не оказываются в долях дюйма от ее губ. — Не она стоит в подвале с беглянкой.

Глаза Беатрис расширяются, смесь ужаса и абсолютного экстаза. Она не отдергивает руку. Вместо этого она начинает двигать ею, толстая шерсть моего хабита действует как грубая ласка на моей чувствительной коже. Я стону, звук вибрирует в моей груди.

— Ты такая твердая, — выдыхает она, ее бунтарская черта наконец берет верх. — Как камень. Но теплая. Такая теплая.

— Это Чикаго во мне, — бормочу я. — Твердая снаружи, пылающая внутри.

Я хватаю ее за затылок, мои пальцы запутываются в волосах под ее вуалью, и притягиваю ее в поцелуй. Это не мягкий поцелуй. Это отчаянное столкновение. На вкус он как щелочное мыло и подавленный голод. Она стонет в мой рот, сквозь собственные слезы, ее язык ищет мой с неистовой, нескоординированной энергией.

Промышленные стиральные машины ревут, механическое сердцебиение, которое совпадает с нашим собственным. Я толкаю ее обратно к прохладной каменной стене, мое тело прижимает ее. Контраст сводит с ума — холодная стена позади нее, обжигающий жар комнаты и мучительное трение наших хабитов, трущихся друг о друга.

Я двигаю руку вниз, сминая тяжелую шерсть ее юбки. Я хочу почувствовать ее. Я хочу знать, готова ли она так же, как я. Мои пальцы находят край ее сорочки, скользя вверх по шелку ее внутренней поверхности бедра.

— Елена, — хнычет она в мои губы. — Кто-нибудь... колокола... стирка...

— Пусть подождут, — рычу я. — Пусть весь гребаный город Чикаго подождет.

Я нахожу ее влажный жар, и она почти падает. Она промокшая насквозь, ее тело предает каждый обет, который она когда-либо давала. Я ласкаю ее, мой большой палец находит ритм, который ей нужен, пока она продолжает сжимать меня сквозь мой хабит, ее движения становятся более уверенными, более требовательными.

Опасность снаружи — черный «Кадиллак», посеребренный сорок пятый, кровь в аллее — все это кажется за миллион миль отсюда. В этом подвале, в этом кармане пара и греха, единственное, что имеет значение, — это то, как Беатрис смотрит на меня.

Она смотрит на меня так, будто я ее спасение. И я начинаю думать, что она, возможно, мое.

— Мне нужно идти, — говорит она внезапно, отстраняясь, хотя ее рука задерживается на моем леди-члене на секунду дольше, чем нужно. Ее лицо раскраснелось, ее вуаль съехала набок. — Первая загрузка готова. Если мы не начнем развешивать их, сестра Марта спустится.

Я прислоняю лоб к стене, пытаясь отдышаться. Мое тело кричит о большем, разочарование от шерсти почти невыносимо.

— Сестра Марта. Садовница?

— Она та, кого тебе стоит остерегаться, — говорит Беатрис, разглаживая свой хабит дрожащими руками. — Она не слишком много молится, но она видит все.

Я смотрю на Беатрис, видя, как ее губы распухли от моего поцелуя.

— Пусть смотрит. Я привыкаю к этому.

Мы проводим следующий час в тишине, развешивая тяжелые белые простыни на веревках, которые пересекают комнату. Пар поднимается вокруг нас, превращая прачечную в лабиринт из влажной ткани. Каждый раз, когда мы проходим мимо друг друга между простынями, наши руки соприкасаются, или наши глаза встречаются, и огонь вспыхивает снова и снова.

Теперь я сестра Елена. Я постулантка в соборе Святого Иуды. Я женщина в бегах от Мафии, прячущаяся в доме Бога с монахиней, которая хочет поглотить меня.

Холодная тишина монастыря, возможно, оглушительна, но здесь, внизу, жар достаточно громок, чтобы заглушить мир.