SexText - порно рассказы и эротические истории

Проба в театре










Театр на Знаменской улице стоял серый, мрачный, с облупившейся штукатуркой и с тяжёлыми, коваными воротами, за которыми прятался тот особенный, затхлый мир кулис, пахнущий пылью, гримом и старой, прокисшей сценой. Снаружи — Петербург, сырой, туманный, с мокрыми мостовыми и бесконечными извозчиками; внутри — пустота, тишина и та особенная, томительная предвкушающая дрожь, которая бывает в театрах перед началом спектакля.

Катерина Степановна Гурьева, провинциальная актриса, приехавшая в столицу с одной-единственной надеждой — получить роль в императорском театре, — стояла у двери в директорский кабинет и пыталась унять дрожь в коленях. Она была красива той особенной, сценической красотой, которая не бросается в глаза на улице, но преображается под светом софитов: высокий лоб, тёмные, как ночь, глаза, тонкие, чуть надменные губы. Ей было двадцать пять, и она уже успела поиграть в провинции и Офелию, и Ларису, и даже Гамлета в женском переложении — но столица была столицей, и здесь её имя ничего не значило.

Она поправила шляпку, одёрнула платье — простое, но изящное, сшитое на последние деньги, — и постучала.

— Войдите, — раздался из-за двери голос, ленивый и властный.

Она вошла. Кабинет был огромен. Тяжёлые, тёмно-зелёные портьеры скрывали окна, и свет, исходивший от настольных ламп с зелёными абажурами, был густым, маслянистым, как вода в пруду. Посередине стоял стол, чёрный, лакированный, на котором в беспорядке лежали бумаги, а за столом сидел директор театра — Аркадий Петрович Оболенский, старый, седой, с мясистым лицом и маленькими, поросячьими глазками, которые, однако, смотрели на мир с той хитрой, всезнающей усмешкой, которая бывает только у людей, привыкших к власти.Проба в театре фото

Он поднял глаза на Катерину, и его взгляд, медленный и оценивающий, прошёлся по ней — от шляпки до туфель, — задерживаясь на тех местах, где платье облегало тело.

— Гурьева? — спросил он, хотя прекрасно знал её имя. — Из Рыбинска, кажется?

— Из Ярославля, — тихо поправила она.

— Неважно, — отмахнулся он. — Вы прислали мне письмо, я прочитал. Говорите, хотите играть в моём театре. И что же вы можете?

Она сделала шаг вперёд, и её голос, звонкий и уверенный, прозвучал в тишине кабинета:

— Я могу всё, Аркадий Петрович. Я могу играть Офелию, я могу играть Ларису, я могу...

— Можете, можете, — перебил он, и в его голосе послышалась та особенная, скучающая нотка, которая бывает у людей, слишком много раз слышавших одни и те же слова. — Мне не нужны монологи. Мне нужно видеть, как вы держитесь. Как вы двигаетесь. Как вы... живёте на сцене.

Он помолчал, и его глазки, хитрые и маслянистые, сузились.

— Я возьму вас, — сказал он. — Но вы должны пройти пробу. Не ту, которую проходят все. А особую. У меня есть свои методы, Гурьева. Я не смотрю на актрис в платьях. Я смотрю на то, что скрыто. И если вы хотите играть в моём театре — вы должны показать мне всё.

Она замерла. Что-то холодное и липкое пробежало по её спине, но она пересилила себя.

— Я согласна, — сказала она, и голос её дрогнул, но она заставила его звучать твёрже. — Что я должна делать?

— Разденьтесь, — сказал он просто. — Догола. А потом вы прочитаете мне монолог. Но не стоя на месте, а двигаясь. Как вы двигались бы на сцене, если бы играли в спектакле для самого требовательного зрителя.

Она смотрела на него, и в её глазах мелькнула тень — не то страха, не то понимания. Она знала, что это значит. Она слышала рассказы об Оболенском, о его «особых пробах», о том, как он мучил актрис, как он заставлял их делать то, что заставлял. Но она не думала, что это коснётся её. Она не думала, что окажется в этом кабинете, в этом зелёном полумраке, лицом к лицу с этим старым, жирным пауком.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо.

Она отвернулась к стене и медленно начала расстёгивать платье. Пуговицы, мелкие и тугую, не поддавались, и она дёргала их, почти срывая. Платье упало на пол, и она осталась в нижней юбке и корсете. Она расшнуровала корсет — медленно, как-то слишком медленно, словно она оттягивала неизбежное, — и тот, с тихим вздохом, упал на стул. Юбка, тонкая и белая, соскользнула по ногам, и она осталась в одних чулках и маленьких туфельках. Потом она, с глубоким вздохом, сняла чулки, и осталась совсем голая.

Она повернулась к нему. Она стояла в центре кабинета, в зелёном, маслянистом свете, и её тело, бледное, с чуть заметным загаром на плечах, было видно ему, как на ладони. Она была худа, по-актёрски худа, с выступающими ключицами, с маленькой, но красивой грудью, с сосками, бледными и набухшими от волнения, с плоским животом, с узкими бёдрами и с тёмным треугольником волос между ног. Она стояла, прикрываясь руками, и её глаза, огромные и тёмные, смотрели на него с тем смешанным выражением — страха и вызова, — которое он так любил.

— Руки опустите, — сказал он. — Я должен видеть всё. Вы не в гардеробной, вы на сцене. На сцене не прячутся.

Она опустила руки. Он смотрел на неё, медленно, смакуя каждую линию, каждый изгиб, каждую дрожь её тела. Он смотрел на её груди, на её живот, на то место между бёдер, где уже выступила влага — не от возбуждения, а от того унизительного, томительного страха, который разливался по всему её телу.

— Теперь, — сказал он, и его голос стал тише, почти вкрадчивым, — вы прочитаете мне монолог. «Спящая царевна». Идите к окну и оттуда, глядя на меня, начинайте. Но я хочу видеть, как вы двигаетесь. Я хочу видеть ваше тело в движении. Начинайте.

Она подошла к окну, и её босые ноги ступали по холодному паркету. Она встала, подняла руки, и начала читать:

— «Я сплю, я сплю, как в лоне вечной ночи... »

Она двигалась по кабинету, и её тело, гибкое и послушное, двигалось вместе с голосом. Она делала шаг, поворот, замирала, снова шла, и в каждом её движении была та особенная, сценическая пластика, которую не купишь за деньги. Её груди колыхались, её бёдра покачивались, её живот сокращался и расслаблялся в такт дыханию.

— «... и с каждым вздохом я умираю, и с каждым словом я рождаюсь вновь... »

Она подошла ближе к нему, и он видел, как капельки пота, выступившие на её коже, блестят в зелёном свете. Он видел, как её соски, твёрдые и набухшие, смотрят на него, как два обвинения. Он видел, как между ног, там, где она сжимала бёдра, блестит влага — не от желания, нет, от того страха, от той лихорадки, которая охватила всё её тело.

— Остановитесь, — сказал он.

Она замерла, глядя на него. Он встал из-за стола и подошёл к ней. Он был ниже её ростом, толще, с запахом пота и табака, который смешивался с запахом её кожи. Он обошёл её, и его руки, короткие и пухлые, легли на её плечи. Она вздрогнула, но не шевельнулась.

— Вы хороши, — сказал он, и его голос, вкрадчивый и маслянистый, звучал у самого её уха. — Но вы слишком напряжены. Вы боитесь. А на сцене нельзя бояться. На сцене надо отдаваться. Полностью. Без остатка.

Его руки скользнули с её плеч вниз, к её груди, и он сжал её соски между пальцами. Она застонала — от боли, от отвращения, от того странного, смешанного чувства, которое разливалось по её телу.

— Посмотрите на меня, — сказал он. — Посмотрите мне в глаза и скажите: «Я готова». Скажите это, как говорят на сцене, когда принимают свою судьбу.

Она подняла глаза и посмотрела на него. Её лицо было бледным, как мел, но в её глазах горел тот самый, непокорный огонь, который не гасят ни слезами, ни страхом.

— Я готова, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

— Нет, — сказал он, качая головой. — Нет, вы не готовы. Вы говорите это, но ваше тело говорит иное. Я чувствую, как вы сжались. Я чувствую, как вы дрожите. Вы должны расслабиться. И я вам помогу.

Он опустился на колени перед ней. Его руки, короткие и пухлые, скользнули по её бёдрам, раздвигая их. Он наклонился к ней, и она почувствовала его дыхание на своей самой сокровенной плоти. Она закрыла глаза, чтобы не видеть этого, и в следующий миг она почувствовала его язык — влажный и горячий, — касающийся её клитора.

Она вздрогнула, подпрыгнула, но он удержал её за бёдра, и его руки, сильные и настойчивые, не давали ей уйти. Он лизал её, медленно, ритмично, и она чувствовала, как её тело, предательское, отвечает ему. Она чувствовала, как внутри неё нарастает та волна, которую она не хотела, которой она боялась, но которая поднималась, набухала, требовала выхода.

— Не надо, — прошептала она, но её голос был едва слышен. — Не надо, пожалуйста...

Но он не остановился. Он лизал её, водил языком по её набухшей плоти, и его руки впивались в её ягодицы, притягивая её к его лицу. Она чувствовала, как внутри неё что-то ломается, как напряжение, которое она так долго держала, рассыпается на куски, и из этих кусков рождается что-то новое — странное, запретное, сладкое.

Она кончила. Внезапно, неожиданно для себя, с судорогой, с криком, который она не могла сдержать. Она кончила, и её сок, горячий и липкий, потек по его лицу, по его губам, по его подбородку. Она стояла, дрожащая, обессиленная, и не могла смотреть на него.

Он поднялся, вытер лицо платком, и его глаза, хитрые и победительные, смотрели на неё с той особенной, садистской нежностью, которая бывает у людей, сломавших волю другого.

— Вот теперь вы готовы, — сказал он. — Теперь вы знаете, что значит отдаваться. Вы будете играть в моём театре. Я дам вам роль. Но вы должны будете приходить ко мне. Каждый раз. Перед каждым спектаклем. Я должен видеть вашу готовность. Я должен знать, что вы не врёте.

Она стояла перед ним, голая, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом. Она не плакала от боли, нет. Она плакала от унижения, от осознания того, что она только что сделала, и от того, что она сделает это снова — ради роли, ради сцены, ради той самой безумной, безжалостной любви к искусству, которая была сильнее стыда, сильнее страха, сильнее всего на свете.

Она надела платье, застегнула пуговицы, и её руки, дрожащие, не слушались её. Когда она была одета, он протянул ей бумагу — контракт, уже подписанный.

— Завтра репетиция, — сказал он, и в его голосе не было ни капли того, что только что произошло. Он был снова директором, снова важным чиновником, снова тем человеком, у которого в руках была её судьба.

Она взяла бумагу и вышла из кабинета. В коридоре, пустом и тёмном, она прислонилась к стене и зажмурилась. Она чувствовала его язык на своём теле, его руки на своих бёдрах, его запах. Она ненавидела его — так, как ненавидят только тех, кто имеет над тобой власть. Но она знала, что придёт завтра. Она знала, что будет играть в его театре. И она знала, что в каждой роли, которую она сыграет, будет частичка этого унижения — и частичка той странной, тёмной силы, которую она получила в этот день.

Она вышла на улицу. Осенний Петербург встретил её холодным ветром и мелким, косым дождём. Она закуталась в плащ, но внутри, под плащом, её тело всё ещё горело. Она шла по мокрой мостовой, и в её голове кружились отрывки монолога, который она только что читала: «И с каждым вздохом я умираю, и с каждым словом я рождаюсь вновь... »

Она улыбнулась, и в её улыбке было что-то горькое и торжествующее одновременно. Она родилась вновь. Она родилась в этом кабинете, под руками старого развратника, и она знала, что теперь она не та, что была час назад. Теперь она была актрисой, купленной и проданной, но в этой купле-продаже была её сила — и её проклятие.

Она шла дальше, не оглядываясь на театр, и ветер трепал её волосы. А в кабинете, за зелёным абажуром, Оболенский сидел в кресле и курил сигару. Его глаза, полуприкрытые, смотрели в потолок, и в его сознании уже прокручивалась завтрашняя проба, завтрашняя актриса, завтрашняя победа.

Он знал, что она вернётся. Они всегда возвращались. И в этом была его маленькая, ничтожная, но такая сладкая власть.

 

--------

Больше эротики – на

Оцените рассказ «Проба в театре»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 31.10.2024
  • 📝 1.8k
  • 👁️ 0
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Капитан Тич

- В школу сходи! – раздался мамин голос из-за двери. «Ага, в следующей жизни…» – пропело у меня в голове, и я съязвила привычное:
- Я ещё маленькая для школы!
И вернулась к своему занятию – попытке сесть на огромный пенис величиной с согнутое колено. Лежащий подо мной мужик самодовольно лыбился. Он ...

читать целиком
  • 📅 19.12.2024
  • 📝 15.9k
  • 👁️ 0
  • 👍 0.00
  • 💬 0

Приветик милый читатель и почитатель моих рассказов!

Решила рассказать ещё одну историю о нашей семейной и сексуальной жизни с моими любовниками. Может быть слово “любовник” здесь мало применительно, но я не могу утверждать, сколько раз нужно побыть с мужчиной в постели, чтобы называть его любовник...

читать целиком
  • 📅 31.10.2024
  • 📝 0.7k
  • 👁️ 1
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Маргарита Форстер

Для Ева Шелест

Настоящий творец всегда проживает не одну жизнь, а тысячи. Так как каждый раз входя в картины своего сознания, он реально живет там, а не рассматривает их умом.
Только на грани полного совокупления с собой, возможно создание творений, живущих самостоятельно - то есть чувственно восп...

читать целиком
  • 📅 27.10.2024
  • 📝 5.3k
  • 👁️ 7
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Ад Ивлукич

               
     - Единственное достоинство самоизоляции, товарищи, - стучал кулаком по столу президиума советский премьер Хрущев, разгромив телевизором вражеское окружение острова Свободы, где, как ни странно, но факт для всех стран третьего мира, не было совершенно никакого гриба, охватившего ...

читать целиком
  • 📅 31.10.2024
  • 📝 8.2k
  • 👁️ 1
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Е.Щедрин

Прошло несколько дней после встречи с нею в гараже. Гостья пришла без предупреждения, казалась спокойной, была скромна и открыта. Открыл бутылку брюта.

Она любознательна. Глаза ее обшарили все, что было на виду, а спрятанное показал я сам, не забыв и о добротной коллекции вин. Она разглядывала книг...

читать целиком