Заголовок
Текст сообщения
В семьдесят первом году, когда Москва еще не успела окончательно растерять свою провинциальную, пыльную душу под натиском панельных исполинов, на Тверском бульваре случилось происшествие, от которого у всякого порядочного обывателя непременно бы зашевелились на затылке волосы, а в груди заворочалась та самая, знакомая еще со школьной скамьи, гоголевская тоска пополам с неистребимым любопытством.
Случилось это не в глухую полночь, когда луна льет на булыжники свой мертвенный свет, а в самый что ни на есть разгар июльского дня, когда асфальт плавится, а из открытых окон коммуналок несет жареной картошкой и дешевым одеколоном. По аллее, где обычно фланировали пенсионеры с авоськами и студенты с томиками Маяковского, шла женщина. И если бы кто-то из тогдашних милиционеров, скучавших у памятника Тимирязеву, вздумал составить на нее протокол, он бы, верно, сломал перо на первой же строчке, ибо описать сие явление человеческим языком было решительно невозможно.
Она не шла, а плыла, словно по невидимой, проложенной только для нее водной глади. Платье на ней было самое обыкновенное, ситцевое, в мелкий цветочек, купленное, должно быть, в ГУМе, но сидело оно так, словно лучшие парижские портные всю ночь не смыкали глаз, подгоняя его по фигуре. А фигура была такова, что любой бронзовый пионер с горном, украшавший фасады, в тот же миг уронил бы свой инструмент от стыда за собственную угловатость. Но главным было не платье и не стан. Главным был взгляд.
Говорят, первым ее заметил инженер-проектировщик из Мосгипротранса, человек солидный, обремененный женой, двумя детьми и кооперативной квартирой в Черемушках. Он как раз высчитывал в уме, хватит ли ему до аванса на бутылку "Столичной", когда поднял глаза. И пропал. Инженер замер, выронил портфель, из которого посыпались кальки с чертежами развязки на Садовом, и пошел за ней, как сомнамбула. Он не видел ни лип, ни скамеек, ни возмущенных старушек. Он видел только ее затылок. Когда женщина обернулась — а обернулась она с той ленивой грацией, с какой кошка смотрит на привязанную к нитке бумажку — инженер охнул, побледнел и рухнул на клумбу с астрами. Очнулся он через час в медпункте, совершенно не помня, отчего у него перепачкан мелом пиджак и почему в кармане вместо проездного лежит чужой носовой платок, надушенный чем-то невообразимо сладким.
С этого дня Тверская загудела. Нимфа — а иначе ее и не называли, хотя в атеистическом государстве 1971 года это слово звучало дико и отдавало чем-то поповским — стала городской легендой быстрее, чем по Москве разносился слух о завозе финского сервелата. Она появлялась всегда внезапно. То сидела на спинке скамейки, болтая ногой в босоножке, то кормила голубей крошками, от которых птицы, говорят, начинали петь человеческими голосами. И стоило ей бросить взгляд на любого мужчину — будь то суровый майор милиции, таксист-армянин с орлиным профилем или тихий библиотечный крысеныш в очках-велосипедах, — как тот мгновенно лишался рассудка.
Началась война. Настоящая, нешуточная война, какой Москва не видывала со времен Наполеона, разве что теперь вместо ружей в ход шли авоськи, кастеты и партийные связи.
Первым фронтом выступил контингент творческий. Молодые поэты из студии при журнале "Юность", вечно небритые, пахнущие "Красной Москвой" и портвейном "Три семерки", решили взять нимфу измором. Они писали ей вирши на манер Блока, приносили тюльпаны, ворованные с клумб, и пытались читать их, заикаясь и роняя очки. Нимфа слушала, чуть склонив голову, и один ее зрачок, расширившийся до размеров старой пятнадцатикопеечной монеты, превращал этих властителей дум в пускающих слюни идиотов. Поэты уходили в свои прокуренные кухни, садились за столики, брались за перья, чтобы записать новый шедевр, и через пять минут обнаруживали, что пишут объяснительную записку начальнику за трехдневный прогул, совершенно не понимая, куда делись из памяти строки о "лазурной бездне ее очей".
Вторым фронтом пошли люди дела. Заведующий мебельным складом на Малой Бронной, человек с золотыми зубами и руками по локоть в невидимом дефиците, решил действовать по-советски, основательно. Он подогнал к бульвару фургон с финским гарнитуром "Хельга", выставил прямо на дорожку двуспальную кровать с тумбочками и заявил, что не уйдет, пока нимфа не станет хозяйкой этой роскоши. За ним подтянулись директора овощных баз, мясники и даже один тихий ревизор из ОБХСС. Они окружили женщину плотным кольцом импортных плащей и запаха "Шипра". Они сулили ей ключи от "Волги", путевки в Сочи и дефицитные югославские сапоги. Нимфа лишь повела плечом. На следующее утро заведующий складом проснулся в своей постели, мучительно пытаясь вспомнить, куда он задевал ключи от главного амбара, и почему ему так отчаянно хочется рисовать на полях накладных цветочки, хотя со времен изостудии в Доме пионеров он не брал в руки карандаш.
Но самая страшная, самая черная битва разыгралась между теми, кто должен был блюсти порядок. Майор Подберезовиков из районного отделения, человек, чья челюсть могла дробить грецкие орехи, а взгляд — замораживать пиво, решил пресечь безобразие. Он выставил на бульваре пост. Когда нимфа появилась, майор шагнул вперед, по привычке хватаясь за кобуру, где вместо табельного "Макарова" лежал бутерброд с любительской колбасой. Он открыл рот, чтобы рявкнуть: "Гражданка, пройдемте!", но встретился с ней глазами.
Мир майора треснул. Он увидел в этих глазах не нарушение паспортного режима, а саму вечность, темную, болотистую, пахнущую русалками и мокрой травой. Майор Подберезовиков снял фуражку, вытер вспотевшую лысину и, встав на одно колено прямо на заплеванный асфальт, начал декламировать ей таблицу умножения задом наперед. Его подчиненные, сержанты и лейтенанты, видя такое поругание мундира, бросились на выручку. Но едва они подбегали, нимфа переводила на них свой тяжелый, влажный взгляд, и доблестная советская милиция превращалась в стадо. Они мычали, пытались маршировать на месте, падали друг на друга, а потом, когда наваждение спадало, обнаруживали себя сидящими на газоне в обнимку с урной, в карманах — смятые трамвайные билеты, а в головах — звенящая, пугающая пустота. Никто из них не помнил, почему на плацу стоит перевернутый мотоцикл с коляской и куда делся протокол задержания.
Тайну нимфы разгадал лишь один человек — старый, высохший, как таранка, дворник Тихоныч, подметавший бульвар еще с довоенных времен. Он был единственным, на кого ее чары не действовали. И дело было не в святости или особой крепости духа. Дело было в том, что у Тихоныча с пятьдесят третьего года, после неудачной операции по удалению аппендикита, один глаз был стеклянный. Мертвый, холодный флинтглаузер не мог передать хозяйке ту искру души, которую нимфа вытягивала из живых людей, как паук вытягивает соки из мухи.
Тихоныч не бегал, не кричал. Он просто стоял поодаль, опершись на метлу, и смотрел своим живым глазом. Он видел, как после каждого свидания с незнакомкой мужчины меняются. Из инженера-проектировщика уходила точность, и он начинал писать абстрактные картины, от которых плакали ихтиозавры. Из майора Подберезоваикова испарялась субординация, и он заводил на балконе голубятню. Из директора мебельной базы исчезала хватка, и он уходил в тайгу строить скиты. Нимфа не забирала их деньги или должности. Она забирала их земную, суетную, грешную память о самих себе, о своих обещаниях, женах и планах на пятилетку, оставляя взамен лишь звенящую, пустую оболочку, способную только любить.
А любовь эта была страшна. Поклонники, потеряв память о своих клятвах друг другу, начинали ненавидеть. Они не помнили, что вчера вместе пили за здоровье незнакомки, но помнили, что этот вот, в шляпе, смотрит на нее как-то неправильно. Война на Тверском бульваре перешла в стадию тихого, подлого террора. Директора баз подсыпали поэтам пурген в кефир в столовой Союза писателей. Поэты писали доносы в парткомы на директоров, обвиняя их в моральном разложении. Милиционеры штрафовали всех подряд, но, составляя протокол, забывали указать статью и в итоге отпускали нарушителей, вручая им на память свои свистки.
Сама же нимфа оставалась невозмутима. Она гуляла под липами, ела мороженое за девятнадцать копеек, которое таяло быстрее, чем мужские сердца, и смотрела на Москву своими бездонными глазами. В них отражались и сталинские высотки, и купола храма Большого Вознесения, и бесконечная, тоскливая очередь за костями для супа. Она была как сама Россия — прекрасная, губительная, дарующая мгновение неземного блаженства, после которого остается лишь стоять с открытым ртом, пытаясь вспомнить, кто ты такой и зачем пришел в этот город.
Конец этой истории, как и положено в подобных фантасмагориях, вышел скомканным и совершенно негероическим. В один из душных августовских вечеров, когда над бульваром собиралась гроза, нимфа присела на ту самую скамейку, где обычно дремал Тихоныч. К ней, расталкивая конкурентов, прорвался сам Тихоныч. В руках он держал не букет, не ключи от "Волги" и не томик стихов. Он держал старый, покрытый зеленой патиной, медный рукомойник, который подобрал утром у мусорных баков.
— На вот, — прохрипел дворник, протягивая ей медь. — Умойся. А то глазищи свои совсем, чай, запылила.
Нимфа посмотрела на рукомойник, потом на Тихоныча. Впервые за все эти месяцы в ее взгляде промелькнуло нечто похожее на удивление. Она взяла медный сосуд, наклонила его, словно собираясь плеснуть воды в лицо невидимому собеседнику, и вдруг рассмеялась. Но смех ее не был похож на звон ручья. Он был похож на треск ломающегося подо льдом дерева.
Она плеснула. Но воды в рукомойнике не было. Из него вылетел сноп искр, пахнуло серой, мокрой землей и старыми могильными плитами. Вспышка была короткой, как щелчок фотоаппарата "Зенит". Когда прохожие, ослепленные и оглохшие, проморгались, на скамейке никого не было. Лишь на раскаленном асфальте темнело влажное пятно в форме человеческой фигуры, да валялся забытый ситцевый цветок от платья.
А мужчины Тверского бульвара на следующее утро проснулись с чудовищной головной болью. Майор Подберезовиков обнаружил в сейфе вместо табельного оружия связку сушек. Инженер-проектировщик вспомнил, что жена третий день ждет его с зарплатой. Директор мебельной базы с ужасом уставился на собственные руки, не понимая, откуда на них мозоли от лопаты. Память вернулась к ним разом, тяжелая, стыдная, полная воспоминаний о том, как они ползали на коленях перед пустотой.
Война закончилась. Бульвар снова наполнился привычным шумом: скрипом троллейбусных дуг, кашлем курильщиков и криками бабушек, продающих укроп. Мужчины старались не смотреть друг другу в глаза. Им было невыносимо стыдно за ту легкость, с которой они отдали самих себя.
И только старый Тихоныч, сметая в кучу желтые августовские листья, иногда останавливался, долго смотрел на пустую скамейку и качал головой. Он-то знал, что никакая это была не нимфа. Просто Москва — город великий и страшный — иногда, когда ей становится совсем скучно от серости панельных коробок, выдыхает из своих подземных труб, из старых коллекторов и забытых кладбищ, что-нибудь такое, чтобы проверить людей на прочность. И чаще всего люди эту проверку проваливают с треском, теряя не память, а нечто куда более важное — ту самую нить, что связывает человека с его собственным, пусть и грешным, но твердым разумом. А медный рукомойник дворник на следующее утро нашел на том же месте, у баков, только теперь он был начищен до такого блеска, что в нем, говорят, можно было увидеть не только свое отражение, но и то, что творится на обратной стороне луны. Но Тихоныч туда смотреть не стал. Он просто пошел дальше мести листья, бормоча себе под нос что-то о том, что дефицит — он нынче не только с колбасой, но и с обыкновенным человеческим рассудком.
Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.
Комментариев пока нет - добавьте первый!
Добавить новый комментарий