SexText - порно рассказы и эротические истории

Любвеобильная мадам










В тот год Париж жил так, будто воздух был соткан из шёпота шёлка, звука карет и тихих обещаний, произносимых шёпотом, чтобы они дольше сохранились в памяти. Осень 1678-го была мягкой. Сена темнела раньше неба, а в особняках на левом берегу загорались неровные огни. В одном из этих домов, в особняке мадам Жозефины Ли Краус, собирались люди, которые обсуждали музыку, стихи и тонкости чувств так же легко, как другие — цену на сукно или погоду.

Эммануэль де Сад приехал к ней вечером, когда туман окутал мостовые, а лошади ступали осторожнее, оставляя тёмные следы на влажной брусчатке. Карета остановилась перед освещёнными воротами особняка, и лакей открыл дверцу с привычной почтительностью. Эммануэль вышел неторопливо, поправил манжету и задержал взгляд на окнах дома, где за занавесками угадывались силуэты и мерцание свечей.

Эммануэль не был легкомысленным человеком, но в нём всегда жила та редкая внутренняя дрожь, которую Париж вызывал у тех, кто умел его чувствовать. Для одних город был шумной массой домов, для других — бесконечным подъёмом к славе, для третьих — лабиринтом сплетен. Для Эммануэля Париж был местом, где каждое случайное слово могло стать судьбой. Сегодня он приехал к мадам Ли Краус не только ради беседы: его не покидало смутное, почти тревожное чувство ожидания, которое началось с утра. Эммануэль страстно жаждал этой женщиной, она манила его своей сексуальностью, временами бросая на него непристойные взгляды. Каждый раз, когда они оставались одни, Жозефина откровенно намекала Эммануэлю слиться с ним в сексуальном экстазе.Любвеобильная мадам фото

Мадам Жозефина лично встретила Эммануэля, подставив щёку для поцелуя. Её внешность не отличалась выдающейся красотой: тонкие и выразительные черты лица, живые глаза, излучавшие спокойствие и мудрость. Однако её подлинное очарование заключалось в величественной осанке и грации. На ней было синее платье с глубоким вырезом, в приглушённом свете свечей казавшееся почти чёрным. На груди блестела изящная серебряная цепочка с кулоном, скромно уложенным в ложбинку, привлекающим внимание.

- Вы пришли вовремя, месье де Сад, — произнесла она. — Это качество гораздо реже встречается, чем следовало бы.

- Я прибыл в час, который вы указали, мадам Жозефина, — поцеловав девушку, ответил он с легкой улыбкой. — Поэтому я не могу считать это своей заслугой.

Жозефина слегка наклонила голову, словно оценивая не только его вежливость, но и скрытую в ней доброжелательную иронию.

- Возможно, сегодня вы окажетесь более полезным, чем просто пунктуальным, — сказала она. — Таких вечеров, где люди говорят искренне, у нас не так уж и много. И позволить себе остаться со мной наедине. Я жажду ваших страстных объятий и сексуальных утех. От ваших прикосновений у меня начинает свербеть между ног, а груди покрываются испариной. Эммануэль, как я мечтаю почувствовать вас в себе. О, Эммануэль, просунь мне свою руку между ног и поласкай моё лоно.

Её слова произвели на него большее впечатление, чем он ожидал. В них не было ни кокетства, ни нарочитой мудрости, которыми часто украшали беседы в салонах. Эммануэль почувствовал, как внутри него что-то медленно, беззвучно сдвинулось, словно давно застывшее. А внизу живота разлилось жгучее тепло, как будто прижгли раскалённым железом.

Смутившись своего желания, тут же накинуться на Жозефину и сорвать с неё платье, Эммануэль опустил взгляд.

Заметив это, мадам Ли Краус взяла руку Эммануэля и, засунув её между своих ног, сжала их.

- Чувствуешь, как горит моё лоно? - зашептала в ухо Эммануэля Жозефина. – Я никак не могу дождаться, когда ты войдёшь в меня, и мы сольёмся в сладострастном сексуальном экстазе.

- Жозефина, – сжав женское лоно, прошептал Эммануэль, – дождись вечера, и я…

- Противный, – фыркнула мадам Ли Краус, убирая руку Эммануэля и мило улыбнулась. – Хорошо, я подожду, а теперь пойдём, нас уже заждались гости.

Почти все гости уже прибыли: господин де Монтревель с лицом, сухим, как древний пергамент, который рассуждал о политике с такой же ясностью, как о механизме часов; мадемуазель Арманда, чьи шутки были чуть острее, чем дозволяла приличная беседа; молодой поэт, только что вернувшийся из Орлеана и убеждённый, что мир создан для поэзии; две пышногрудые дамы, обсуждавшие, возможно ли любить осмысленно и стоит ли вообще стремиться к этому. В комнате царил оживлённый, но сдержанный гул, где слова ещё не успевали стать откровением, но уже не были просто вежливостью.

Эммануэль устроился у окна, откуда открывался вид на сад, окутанный вечерней сыростью. Чёрные ветви деревьев блестели от капель, а ветер время от времени шевелил голые  кусты роз, словно невидимая рука перелистывала тёмные страницы готического романа. В эти мгновения человеку казалось, что реальность написана на незнакомом ему языке, который он не понимал, а окружающий мир воспринимается как галлюцинация, порождённая больным воображением.

Мадам Ли Краус беседовала с гостями легко и уверенно, но к Эммануэлю обращалась чаще остальных, бросая ему едва заметные подмигивания. Она особо подчёркивала его присутствие среди гостей, которые шумно обсуждали разные темы. Её внимание к нему было почти неощутимым для остальных, но в этих жестах скрывалось больше смысла, чем в громких словах.             

Когда разговор зашёл о любви — вечной теме, которой в салонах никогда не переставали касаться, хотя все делали вид, что обсуждают её мимоходом, — господин де Монтревель холодно заметил, что любовь угасает, как только к ней примешивается разум со своими рациональными требованиями. Молодой поэт, напротив, с пылом возразил, что именно разум разрушает всё прекрасное, а истинная любовь расцветает, когда её пытаются объяснить неподходящими словами. Дамы, улыбаясь, опустили глаза в пол.

Мадам Жозефина не торопилась вступать в спор. Она лишь позволила тишине на мгновение задержаться между словами, а затем, повернувшись к Эммануэлю, спросила:

- Что вы думаете об этом, месье де Сад? Кажется, вы не из тех, кто отвечает на такие вопросы банальными фразами.

Все взгляды на мгновение устремились к нему, и он, уловив это, не смутился, но внезапно осознал, что не желает касаться ни общепризнанных истин, ни модных изысканных выражений, которые граничат с пошлостью.

- Мне кажется, мадам Жозефина, — произнёс он после краткой паузы, — любовь не обязательно должна быть разумной или безумной. Она может быть просто точной, как звук, который проникает в сердце с такой чистотой, что человек перестаёт задавать вопросы о его происхождении.

Некоторые гости едва заметно улыбнулись: ответ показался им слишком необычным. Однако мадам Жозефина не улыбнулась. Её взгляд был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась тревога: казалось, она уловила не только слова, но и то, что он не закончил.

- Значит, — тихо сказала она, — вы верите в точность сердца?

- Только если оно не слишком гордится собой, — ответил Эммануэль.

Жозефина отвернулась к окну, и в стекле он увидел её тонкое и задумчивое лицо. Разговор продолжился, но уже без прежней непринужденности. Эммануэль заметил, что между ним и хозяйкой дома возникла невидимая связь: не явная, но ощутимая в каждом её движении и ответе, в каждом молчании.

Позже, когда гости разошлись по другим комнатам, а некоторые задержались у стола с фруктами и сладостями, мадам Жозефина пригласила Эммануэля прогуляться с ней на террасу. Там было прохладно, и свечи в канделябрах отражались в зеркалах, создавая призрачный свет. Из сада доносился запах влажной земли и опавших листьев; где-то за стеной раздался крик ночного торговца, усиливая тишину вокруг них.

-  Эммануэль вы редко посещаете меня, — заметила Жозефина, внимательно взглянув на него.

- Я не хочу показаться слишком частым гостем, от этого могут пойти разные разговоры.

- Это странно. Большинство мужчин боятся противоположного.

Эммануэль усмехнулся:

- Мало кто из мужчин приходит к женщине, которая умеет задавать вопросы, словно уже знает ответы.

Мадам Ли Краус остановилась у окна, и мягкий свет осветил её профиль.

- А что, если я не знаю ответов? - спросила она.

Эммануэль де Сад не торопился отвечать. За эти несколько шагов галерея превратилась для него в пространство, где нельзя было спрятаться за привычную учтивость.

- Почему вы молчите, Эммануэль? - поинтересовалась Жозефина, заглядывая ему в лицо.

- Тогда, сударыня, мы оказались бы с вами в неловком положении, — ответил Эммануэль.

Жозефина посмотрела на него. В её взгляде не было ни искусственной мягкости, ни холодного расчета. Только тихая серьезность.

-  Вы говорите так, будто бы боитесь меня, — заметила она.

- Боюсь, — признался он. — Но не всегда могу заставить себя отступить.

Губы женщины слегка дрогнули, но это больше напоминало тень улыбки, а не настоящую улыбку.

-  Разве я настолько опасна, месье де Сад? - поинтересовалась Жозефина, – что вы боитесь даже прикоснуться ко мне?

- Есть опасности, за которые человек благодарен, – ответил Эммануэль.

Они замолчали. В салоне печально зазвучал клавесин, словно музыкант почувствовал перемену в атмосфере и невольно подстроился под неё. В дальнем конце галереи стояла большая фарфоровая ваза с белыми цветами; несколько лепестков уже опали на пол. Эммануэль взглянул на них и неожиданно подумал, что вся человеческая близость подобна этим цветам: она не вечна, но именно поэтому так ценна в моменты, когда раскрывается.

- Мадам, — спросил Эммануэль, понизив голос, — позвольте мне говорить не как гостю, а как человеку, который редко испытывает покой.

Мадам Ли Краус не стала прерывать его.

- Мой визит в ваш дом изначально был продиктован желанием провести вечер в обществе умных и остроумных людей. Однако с первых же минут я осознал, что не смогу сосредоточиться ни на ком, кроме вас.

Эти слова не были выстроены в красивую фразу, но именно благодаря своей простоте они прозвучали особенно искренне.

Жозефина опустила взгляд. Эммануэль на мгновение испугался, что переступил черту, за которой начинается неловкость, и хотел уже отступить, но она снова подняла глаза — и в них он увидел не отказ, а глубокую, почти задумчивую ясность.

- Вы говорите так, словно удивлены, — заметила Жозефина.

- Я действительно удивлен, — ответил Эммануэль.

- Почему же?

Он перевел взгляд на сад, где сквозь туман виднелась белая беседка с одиноким фонарём.

- Потому что мне всегда казалось, что чувство приходит внезапно, либо его нет вообще. Но сегодня оно не возникло неожиданно. Оно словно всегда было рядом, ожидая, пока я стану достаточно внимательным, чтобы его заметить.

Мадам Ли Краус тихо вздохнула, но не от усталости, а от осознания, которое, возможно, коснулось и её трепетавшего сердца.

- Иногда, — сказала она, — сложнее всего не полюбить, а позволить себе осознать это вовремя.

Эти слова прозвучали как признание и как ответ одновременно. Эммануэль понял, что больше не отделён от её мира. Он почувствовал её близость — хрупкую, словно стекло, и в то же время надежную, как ещё не произнесённая клятва.

- Вы не запрещаете мне надеяться? - спросил Эммануэль, выдержав паузу.

Жозефина на мгновение замолчала, а затем протянула руку и коснулась холодной поверхности подоконника, будто собираясь с мыслями.

- Я не разрешаю торопиться, — сказала она. — А надежда... Это слишком упрямое чувство, чтобы его запрещать.

Эммануэль впервые за вечер улыбнулся, но не из-за светского остроумия, а от искреннего облегчения.

- Пойдёмте, Эммануэль, – произнесла Жозефина, направляясь к беседке.

Войдя в беседку, Жозефина сняла платье и, обнажённая, опустилась на широкий диван.

- Иди ко мне, Эммануэль, – тихо прошептала Жозефина, её голос был полон нежности.

Раздвинув ноги, она пригласила Эммануэля разделить с ней ложе.

Раздевшись, Эммануэль сделал шаг навстречу долгожданному наслаждению.    

Через час они вернулись в дом, где гости вели приглушенные разговоры, а свечи почти догорели, придавая лицам мягкость и удлиняя тени. Вечер продолжался, но для Эммануэля он словно разделился на две части: до беседки и после. Даже смех двух пышногрудых дам казался более сдержанным. А звук фарфоровой чашки, ударяющейся о блюдце, воспринимался как нечто значительное.

К полуночи гости начали прощаться. Мадам Жозефина, стоя у двери, с привычной сдержанностью принимала благодарности. Когда подошла очередь Эммануэля, она задержала его руку чуть дольше обычного. Это было едва заметное движение, которое посторонний мог не уловить, но для него оно стало почти обещанием.

- Вы придете снова? - спросила она тихо.

- Если вы разрешите.

- Я разрешу, если вы не утратите свою точность.

- Тогда мне остаётся надеяться, что я буду точен не только в расчетах, но и в другом.

Взгляд мадам Жозефины потеплел.

- Париж предпочитает тех, кто умеет терпеть, месье де Сад. Но сильнее он любит тех, кто не упускает своего счастья, когда оно наконец-то появляется на пороге.

Эммануэль де Сад почтительно склонил голову. Лакей подал ему плащ. В коридоре царил запах воска и влажной ткани, за окнами клубился туман. Когда Эммануэль вышел на улицу, ночь не показалась ему холодной, а словно прозрачной. Карета ждала у ворот, но он не торопился садиться. На мгновение он оглянулся на дом: за одним из окон всё ещё горел свет, и там можно было различить фигуру Жозефины, которая стояла неподвижно, будто тоже прислушивалась к тишине, оставленной этим вечером.

Карета тронулась, и колёса мягко зашелестели по мокрой мостовой. Париж постепенно растворялся в темноте: мосты, крыши, силуэты башен и редкие фонари. А Эммануэль, сидя у окна, чувствовал, что впервые за долгое время его путь ведёт не от чего-то, а к чему-то. Не к признанию, не к триумфу и не к счастливой случайности, а к возможности, которую жизнь иногда преподносит тихо, без громких слов, словно чашу с водой в знойный день.

Эммануэль осознал, что эта ночь не будет последней в их истории, хотя и не разрешит её полностью. Такие вещи не решаются мгновенно. Им нужно время, взгляды, письма, случайные встречи, терпение и смелость, чтобы не разрушить то, что только начинает расцветать. И всё же в его сердце поселилось то редкое спокойствие, которое появляется у человека, когда он вдруг понимает: самое важное в его жизни уже началось, даже если мир ещё этого не заметил.

А в доме мадам Жозефины Ли Краус свечи постепенно гасли одна за другой, и в тёмном саду под влажными ветвями ночь бережно хранила свои тайны, как это умеет только Париж — город, где даже молчание порой звучит как признание.

Эммануэль де Сад избегал возвращаться домой после успешных вечеров. Ему казалось, что успех — это нечто слишком громкое, слишком внешнее, что могло бы потеряться в дороге. В карете, которая качалась на мокрой мостовой, он не испытывал радости, а чувствовал лишь усталое послевкусие: сказанные за столом слова, улыбки, затянувшиеся паузы, запахи вина и свечного воска, шёлк постельного белья и прекрасное обнажённое тело Жозефины на широком диване — всё это оседало в его памяти, как пыль на бархате.

Ночной Париж за окном кареты не расплывался привычной серой пеленой. Ночь была прозрачной, почти стеклянной, с острыми крышами, мокрыми камнями, блеском фонарей и редкими силуэтами прохожих, исчезавшими в тумане. Эммануэль сидел неподвижно, всматриваясь в темноту, и ощущал странное, почти мальчишеское беспокойство. Оно возникло не из-за слов, сказанных за ужином, не из-за взглядов гостей, а в тот момент, когда мадам Жозефина Ли Краус задержала его руку чуть дольше обычного у дверей, а затем отвела в беседку.

На следующее утро Эммануэль проснулся рано, хотя спал плохо. Дом ещё был полон утренней тишины: хлопнула створка окна, на лестнице раздались лёгкие шаги, за окном торговец прокричал что-то о фруктах. Он подошёл к столу, сел и долго смотрел на чистый лист бумаги, ожидая, что слова найдут его сами. Обычно письмо давалось ему легко: он любил ясность мысли и точность выражения. Но теперь каждое слово казалось ему слишком тяжелым, слишком преждевременным.

Эммануэль взял перо, опустил его, затем снова поднял.

«Мадам, — начал он, — прошедший вечер произвел на меня не меньшее впечатление, чем многие разговоры, которые длились вдвое дольше. Позвольте мне поблагодарить вас не только за ваше гостеприимство, но и за ту редкую свободу, с которой вы умеете обращаться с молчанием».

Он остановился, вспомнив прекрасное тело Жозефины, её пышные груди, по которым стекал пот, упругий живот, её нежное лоно между раздвинутых ног. Строка казалась ему правильной, но слишком сухой для того странного чувства, которое возникло внутри него. Он перечитал написанное, улыбнулся и, скомкав лист, бросил его в камин.

В этот день письмо так и не было отправлено, но мысли о Жозефине никак не желали успокаиваться. Каждое мгновение он вспоминал её взгляд, улыбку и обнажённое тело на широком диване. А воспоминания о том, что произошло  в беседке, Эммануэль прокручивал с такой ясностью и точностью в деталях, что оно вызвало у него непередаваемое возбуждение и непреодолимое желание вновь слиться с мадам Ли Краус в единое целое. В порыве эмоций он бросился к двери, чтобы помчаться к Жозефине, но в последний момент остановился и вернулся на место.

***

Через два дня Эммануэль получил записку от мадам Жозефины. Текст был коротким, но в нём сквозила элегантность и уверенность:

«Если ваша точность соответствует обещаниям, приходите завтра к пяти. Я буду дома. Чай подадут в саду, если позволит погода. А затем мы посетим мою беседку. Ж. »

Эммануэль перечитал записку несколько раз, будто опасаясь упустить что-то важное. Тон был вежливым, но в нём ощущалось приглашение не просто к визиту, а к продолжению того, что началось ранее. Эммануэль решил прийти точно в назначенное время, чтобы не выглядеть не слишком поспешным и медлительным. Тем не менее, в глубине души он с нетерпением предвкушал поскорей увидеться с Жозефиной, овладеть её прекрасным телом, целовать в алые губы, пышные груди, упругий живот и нежное лоно. Вспоминая эти моменты, Эммануэль довёл себя до возбуждения. Несмотря на то что мадам Ли Краус была старше Эммануэля на десять лет, она сохранила свою привлекательность, красоту и стройную фигуру. В отличие от Жозефины некоторые парижские дамы в её возрасте утратили свою естественную красоту и располнели. Встречая таких женщин на улицах Парижа, он отворачивался или делал вид, что не заметил их, но в салонах и на светских приёмах вежливо улыбался, хотя в глубине души испытывал отвращение.  

На следующий день небо казалось низким и светлым. После недавнего дождя сад мадам Жозефины выглядел особенно свежим и прозрачным. Дорожки блестели влажным гравием, а у ограды, где стояли старые липы, витал тихий, почти медовый аромат. Дом был небольшим, но в нём чувствовалась особая атмосфера уюта, возникающая не от богатства, а от любви к порядку. Каждая вещь здесь была на своём месте, как будто её расставила сама хозяйка, учитывая, как вечерний свет будет падать на предметы.

Мадам Жозефина встретила гостя на террасе. Её тёмно-серое платье без излишней пышности подчёркивало её ясность и спокойствие. Она выглядела так, будто давно научилась быть собой и не стремилась произвести впечатление.

- Вы пришли точно в назначенное время, — сказала она и, улыбнувшись, протянула руку Эммануэлю.

- Я боялся, что моё опоздание или, наоборот, слишком ранний приход могут быть неправильно истолкованы, – поцеловав руку хозяйки, тихим голосом произнёс Эммануэль.

- Если бы вы пришли раньше, я бы подумала, что вы слишком нетерпеливы.

- Значит, я выбрал самое подходящее время.

Жозефина едва заметно улыбнулась, и в её улыбке было больше искренности, чем в любом проявлении кокетства.

- Гости, прибывшие до вас, расположились в доме, – произнесла мадам Ли Краус. – Пусть развлекаются, им есть чем заняться, а мы прогуляемся по саду. Вы не против, Эммануэль?

- Нет, – ответил Эммануэль, продолжая мягко держать руку Жозефины.

Улыбнувшись друг другу, мужчина и женщина, продолжая держаться за руки, отправились на террасу. На столе ждали чайник, тонкие фарфоровые чашки, тарелка с лимонным кексом и блюдо с засахаренными фиалками. Две служанки исчезли, оставив их в тишине и влажном свете. Какое-то время они беседовали о пустяках: обсуждали погоду, стремительность парижских вечеров, недавний музыкальный салон, где один баритон слишком долго удерживал высокую ноту. Но за этими лёгкими разговорами уже скрывалось нечто более значимое, и оба это ощущали.

Жозефина перевела разговор на тему, которая её действительно интересовала.

- Вчера вы сказали, что ищете не признания, а возможностей. Это редкость для человека вашего круга.

- Вероятно, я просто устал от успеха, который звучит громче, чем сам человек.

- В таком случае вы очень похожи на многих в этом городе, но при этом вы удивительно от них отличаетесь.

- Чем же?

Она взглянула в сторону сада, где ветер колыхал мокрые листья.

- Вы не боитесь признавать свою усталость. Большинство мужчин назвали бы это разочарованием, а разочарование звучит гораздо благороднее.

Эммануэль тихо рассмеялся, почти благодарно.

- Вы удивительно проницательны, мадам.

- Нет, я просто слушаю людей внимательнее, чем они сами себя слушают.

Это было правдой, и он сразу это понял. В её присутствии не нужно было защищаться привычной иронией или притворяться человеком, который всё уже знает о жизни. Она смотрела на него так, будто ему ещё позволено быть не завершённым, и это приносило умиротворение.

Когда чай был допит, она предложила прогуляться вдоль дальнего края сада. За голыми кустами роз начиналась узкая тропинка, ведущая к беседке.

- Это моё любимое место, — сказала Жозефина, входя в беседку. — Здесь можно думать, не чувствуя необходимости думать правильно.

- Мне казалось, вы всегда думаете правильно.

Мадам Ли Краус слегка пожала плечами.

- Ошибка многих в том, что они путают точность с холодностью. Но можно быть точным и при этом оставаться живым.

Эммануэль внимательно посмотрел на её лицо. В этот момент он заметил лёгкую складку у её губ, когда она пыталась сдержать улыбку, и едва уловимую тень усталости под глазами. Эта усталость была не болезненной, а той, что приходит к людям, привыкшим удерживать мир в равновесии, не уступая в этом собственным чувствам.

- Должно быть, вам нелегко принимать у себя столько людей, — произнёс он.

- Люди утомляют не количеством, а тем, что редко приходят полностью. Большинство приносит с собой лишь свою маску.

- А я?

Жозефина ненадолго задумалась, дольше, чем обычно.

- Вы, месье де Сад, иногда появляетесь с маской, но забываете её надеть до конца. Я вижу в вашем лице не лицемерие, а страсть, страсть обладать…

- Вы льстите мне, – ответил шуткой Эммануэль и, нежно притянув к себе Жозефину, поцеловал в губы.

Когда их губы слились в страстном поцелуе, тела содрогнулись от непреодолимого желания.

Через несколько секунд Жозефина отстранилась от Эммануэля и, мило улыбнувшись, направилась к широкому дивану.

Продолжая стоять спиной к Эммануэлю, она сняла платье, под которым больше ничего не оказалось.

Эммануэль, не зная, что делать, застыл в оцепенении, словно впервые в своей жизни увидел такое изящное тело.

Подойдя к дивану, мадам Ли Краус развернулась:

- Почему вы стоите? Мне холодно, согрейте меня своим телом. Я желаю слиться с вами в единое целое, мой милый, нерешительный друг. Сделай мне приятное, войди в моё нежное лоно. Сейчас ваша ласка необходима мне, как глоток свежего воздуха в жаркую погоду. Не смотрите на меня с призрением, я жажду почувствовать вас в себе. Сбросьте оковы невинности, в данный момент порочность невинности неуместна.

От таких слов у Эммануэля задрожал низ живота, но, любуясь красотой обнажённого тела Жозефины, он медлил, настраивая себя на жаркий, продолжительный секс.

Словно почувствовав вибрации Эммануэля, Жозефина опустилась на диван и, откинувшись, разбросав свои пышные светлые волосы по подушке, раздвинула ноги. Её нежные, светлые волосы внизу живота слегка затрепетали, а раскрытое лоно поманило Эммануэля.

Не теряя ни секунды, Эммануэль сбросил одежду и решительно направился к дивану.

Через несколько минут Эммануэль поднялся и сел рядом с женщиной. На несколько мгновений между ними воцарилась тишина, лишённая неловкости. Только сад, тихий ветер и далёкий звон колокола из соседней церкви нарушали её.

Когда тени в саду стали длиннее, мадам Ли Краус, продолжая лежать обнажённой, завела разговор о книгах, музыке, живописи и редких людях, с которыми приятно поговорить о погоде, моде и что происходит в мире. Жозефина поведала Эммануэлю, как в юности мечтала о поездке в Италию, но так и не осуществила свою мечту, потому что её мать заболела, и дом стал для неё не бременем, а обязанностью. Она рассказывала об этом без жалости к себе, как о давно принятом решении, и её история не казалась тяжёлой. В её словах чувствовалась зрелость человека, который не ждёт награды за свою верность.

Эммануэль, накинув на тело рубашку, слушал её, постепенно осознавая, что перед ним не просто женщина с безупречными манерами и острым умом. В ней было то редкое достоинство, которое не вызывает восхищения, но неизбежно притягивает. Она не искала в нём блеска, не пыталась предугадать его мысли или прочесть комплименты в его взгляде. Она просто была рядом — собранная, внимательная, чуть ироничная, но удивительно открытая для тех, кто умеет видеть глубже поверхностного.

После ухода из беседки он остановился у ступеней террасы.

- Вы позволите мне прийти ещё раз?

- Если вы не измените свою привычку быть застенчивым, как мальчик, впервые увидевший женскую грудь, — ответила она. – Я с нетерпением буду вас ждать, мой милый друг.

- В следующий раз я постараюсь вести себя сдержанно, но...

- Нет, вы не постараетесь, а будьте требовательней! - перебила Жозефина, и так стрельнула глазками, что у Эммануэля сжало внизу живота, и он снова был готов слиться в любовном экстазе с этой прекрасной женщиной. – Оставьте своё целомудрие и невинность за порогом моего дома, здесь они неуместны! Но запомни, флиртовать с другими дамами и строить им глазки в моём присутствии, я не позволю. Одно неосторожное слово с вашей стороны, Эммануэль, и вы навсегда потеряете возможность переступить порог моего дома!

- Тогда я буду непоколебим к заигрываниям других женщин в вашем присутствии и постараюсь оправдать ваши ожидания, – улыбнувшись, произнёс Эммануэль.

Взгляд мадам Ли Краус задержался на мужчине чуть дольше, чем того требовало прощание.

- И не только во времени, я надеюсь, а в новом желании снова насладиться внутренней красотой беседки, — тихим голосом произнесла Жозефина. – Я с наслаждением буду ждать этого часа. Не переубеждай меня, Эммануэль, в моих желаниях, а то я обижусь и прикажу лакею, не пускать вас в мой дом.

Эти слова Эммануэль унёс с собой, как человек, бережно держащий в ладонях нечто хрупкое и тёплое, опасаясь расплескать его по дороге.

В последующие недели он приходил к ней ещё несколько раз. Иногда это были короткие визиты с книгой или последними новостями; иногда — долгие вечера, когда беседа, начавшаяся за чашкой чая, незаметно превращалась в доверительную исповедь двух людей, а затем сладострастным совокуплением.

Париж жил своей обычной жизнью: экипажи грохотали по мостовым, продавцы выкрикивали цены, в салонах обсуждали политику, моду, новые стихи и старые сплетни. Но в её доме всё это как будто исчезало, оставляя лишь мягкий свет ламп, шелест страниц и ясность чужой, но уже почти общей тишины.

Когда октябрь вступил в свои права, и по утрам окна покрывались тонким налётом утреннего холода, Эммануэль застал Жозефину сидящей у камина с письмом в руках. Её лицо оставалось спокойным, но он сразу уловил в её взгляде тень тревоги.

- Плохие вести? - спросил он, снимая перчатки.

- Не совсем, — ответила она. — Скорее, неприятное напоминание о том, что жизнь иногда напоминает о своих долгах.

Мадам Ли Краус протянула ему письмо. Её родственник из провинции сообщал о необходимости продать часть семейного имения. Это не было катастрофой, но начало того медленного распада, который всегда ощущается острее, чем единичное потрясение.

- Вам придётся уехать? – закончив чтение письма, Эммануэль поднял глаза на Жозефину.

- Вероятно, на несколько недель, чтобы уладить дела.

В этот момент Эммануэль почувствовал, как беспокойство внутри него нарастает с новой силой. Он хотел утешить её, но знал, что преждевременные слова могут показаться безразличием. Поэтому он просто сел напротив неё и, молча, смотрел, пытаясь найти нужные слова.

Протянув письмо Жозефине, а она, опустив его на колени, глубоко вздохнула и произнесла:

- Не жалейте меня. Я не из тех, кто ломается под натиском перемен.

- Я и не жалею, — ответил Эммануэль, но в сердце у него защемило.

- Врите, если вам так проще! - усмехнулась мадам Ли Краус.

Эммануэль серьёзно посмотрел на женщину.

- Мне тяжело думать, что вам придётся покинуть дом, сад, беседку и всё, что стало для вас таким привычным в этом городе.

- Материальные вещи переживают наше отсутствие легче, чем люди. А что касается дома… Я лишь отхожу от него на время, а не оставляю навсегда.

Её спокойствие поразило его сильнее, чем если бы она разрыдалась. Эммануэль де Сад понял, что Жозефина способна переносить не только разговоры, но и утраты, не показывая их на публике. И в этот момент его чувства к ней переросли в нечто большее, чем просто внимательность. Он больше не искал красивых слов, он просто хотел быть рядом, когда наступят трудные времена. Поднявшись, Эммануэль поднял Жозефину на руки и отнёс в спальню.

Раздевшись, так быстро, как никогда не раздевались, они слились в сладострастном экстазе.

Проводы состоялись через три дня. Эммануэль пришёл к её дому рано утром, когда туман окутывал улицы, а сад казался почти бесцветным. Перед воротами стояла дорожная карета, слуги носили и укладывали в неё сундуки, а молоденькие служанки, тихо переговариваясь, стояли в стороне и поглядывали на хозяйку. Жозефина держалась собранно, но в её движениях сквозила усталость, которая не была связана с дорогой, а скорее с необходимостью сохранять силы, когда ей хотелось поддаться слабости.

- Вы сегодня пришли раньше, чем обычно, — заметила она.

- Я боялся, что вы успеете уехать, не увидев меня, — ответил он.

- Получается, вы тоже не всегда пунктуальны, — сказала она с лёгкой улыбкой.

- Ради вас — да, – добавил Эммануэль и игриво подморгнул мадам Ли Краус правым глазом.

Ответ Жозефины не последовал сразу. В её глазах, которые Эммануэль уже научился читать, словно они были написаны на чистом листе бумаги, скрывалась правда, спрятанная за словами.

Взяв Эммануэля за руку, Жозефина повела его по садовой аллее, где под липами царила тишина. Листья, тронутые осенью, лежали на земле влажным золотистым ковром. Эммануэль вдруг почувствовал, что ищет не столько слова, сколько форму обещания, которое не будет выглядеть поспешным.

- Когда вы вернётесь? - спросил Эммануэль.

- Если дела не затянутся дольше, чем необходимо, то я вернусь через несколько дней, — продолжая идти, ответила Жозефина.

- Тогда я буду вас ждать, — произнёс Эммануэль де Сад.

Мадам Ли Краус слегка повернула голову и посмотрев на Эммануэля, тихим голосом произнесла:

- Париж любит терпеливых, месье де Сад, но вы и так это знаете лучше меня.

Эммануэль хотел ответить, но не успел. Жозефина подняла руку и лёгким движением коснулась его рукава. В этом прикосновении было всё: благодарность, сожаление, доверие и обещание продолжения, которое ещё нельзя было назвать счастьем, но нельзя было назвать и случайностью.

- Пишите мне, — попросила мадам Ли Краус.

- Каждый день, если это не будет слишком утомительно для вас, — ответил Эммануэль.

- Нет, не каждый день. Иначе слова потеряют свою ценность и превратятся в прах.

- Тогда через день, — произнёс Эммануэль.

Ничего не отвечая, Жозефина улыбнулась. Её улыбка была наполнена тихим светом, который остаётся после принятия важного решения.

Сделав небольшой круг, они вернулись к воротам, Эммануэль заботливо помог Жозефине сесть в карету.

Когда карета медленно тронулась, Эммануэль остался стоять у ворот, провожая её взглядом, пока стук копыт не растворился в тишине. Только после этого он отправился к себе домой.

Вернувшись домой, Эммануэль почувствовал, что он стал пустым, но эта пустота была похожа на лист чистой бумаги, на котором ещё ничего не было написано, но уже ясно, что именно здесь должно появиться самое важное.

Поднявшись в свой кабинет, он сел за стол и сразу написал первое письмо. Не стремясь к изысканным фразам, он писал просто и прямо, как будто обращался к человеку, который способен понять суть, скрытую за сдержанностью:

«Мадам, я не буду утомлять вас длинными признаниями. Просто скажу, что с нетерпением жду вашего возвращения не из вежливости и не по привычке. Я жду его, потому что без вас Париж стал немного мрачней».

Запечатав письмо, Эммануэль велел слуге немедленно отправить его и подошёл к окну. Вечер медленно опускался на город, крыши домов темнели, как страницы книги, которую ещё предстоит дочитать. Далеко за пределами города жила женщина, способная одним словом удержать его внимание сильнее, чем множество блестящих речей. И в этом открытии было что-то почти успокаивающее: не восторг или порыв, а спокойная уверенность в том, что редкая встреча может изменить жизнь, даже если она не будет громкой.

Эммануэль долго стоял у окна, пока фонари на улице один за другим не загорелись. Затем он отошёл от стекла, зажёг свечу и вернулся за стол.

Через несколько дней пришло письмо от мадам Ли Краус. В нём она писала, что всем сердцем любит Эммануэля, но не может вернуться в Париж.

Оцените рассказ «Любвеобильная мадам»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.