SexText - порно рассказы и эротические истории

Сауна глава 2,3,4 или Сауна ню










Открытка с лебедями

— --

Людмила Сергеевна получает анонимное сообщение о встрече в сауне. Вместе с мужем Олегом Аркадьевичем она приходит в спорткомплекс, где встречает Виталия Козлова — одноклассника из шестого «Б», который когда-то дарил ей открытку с лебедями. Прошлое оживает, и запертая дверь открывается.

— --

Ь

Ответ пришёл через сорок секунд. Три коротких гудка — телефон завибрировал по стеклянному столешнице, и Людмила Сергеевна вздрогнула всем телом, будто её застукали за чем-то непристойным. На экране высветилось: «Завтра. Сауна при спорткомплексе. 19:00». Без точки в конце. Без смайлика. Без имени.

Она перечитала сообщение дважды, и пальцы её дрогнули — короткие ногти скользнули по стеклу, оставив на нём едва заметный след. Чай в кружке давно остыл, и на его поверхности образовалась тонкая сероватая плёнка, похожая на пыль, осевшую на чём-то, что уже никому не нужно. Людмила встала, прошлепала босыми ногами по линолеуму в коридор и остановилась в дверном проёме комнаты.

— Завтра, — сказала она. — В семь. Сауна при спорткомплексе.

Олег Аркадьевич сидел всё в той же позе — руки на подлокотниках, спина вжата в кресло, — но что-то в нём переменилось. Он не смотрел на жену. Он смотрел на выключенный телевизор, на собственное отражение в тёмном экране — сутулое, расплывчатое пятно с поблёскивающими очками. Изолента на дужке треснула ещё в одном месте, и он машинально потрогал её большим пальцем.Сауна глава 2,3,4 или Сауна ню фото

— Значит, завтра, — повторил он.

Ночь прошла так, будто в квартире выкрутили звук. Людмила Сергеевна гладила единственную блузку, которую не стыдно было надеть в люди — белую, с воротником-стойкой, — и утюг скрипел по ткани, оставляя на ней слабый запах жжёного хлопка. Олег Аркадьевич натирал ботинки гуталином, хотя они и так были чистые. Он делал это долго, круговыми движениями, как будто от того, насколько блестящей будет кожа, зависело что-то важное. Они не разговаривали. За стеной сосед смотрел поздний футбол — приглушённый голос комментатора просачивался сквозь бетон, и это был единственный звук в их квартире.

Людмила Сергеевна сняла с вешалки пальто — серое, немолодое, с пуговицей, которую она сама перешила три года назад, — и повесила на него блузку на плечиках. Потом достала из-под кровати спортивную сумку, вытерла её от пыли влажной тряпкой и положила внутрь полотенце, шампунь, мочалку. Всё, как будто они шли в обычную сауну. Как будто это был обычный вечер.

На следующий день она проснулась в шесть утра, хотя будильник стоял на семь. Лежала, глядя на потолок, на трещину, которая за последние годы протянулась от люстры до угла — тонкая, как карандашная линия. Олег Аркадьевич спал рядом, дыша тяжело и неровно, и во сне его руки подрагивали, будто он за что-то цеплялся. Она встала, сварила макароны на завтрак, но они не смогли их есть. Сковородка так и остыла на плите, и к полудню макароны слиплись в один твёрдый ком.

В шесть вечера они вышли из квартиры. Олег Аркадьевич надел чистую рубашку — ту самую, с оторванной и заново пришитой пуговицей на воротнике, — и ботинки, натёртые до матового блеска. Людмила Сергеевна была в белой блузке и тёмных брюках. На безымянном пальце левой руки — обручальное кольцо, на среднем — вдовье, узкое, потемневшее от времени. Она сжала кулаки, и оба кольца впились в кожу.

Спорткомплекс стоял на окраине, в получасе езды на автобусе. Они ехали в вечернем маршруте, набитом людьми, возвращавшимися с работы, и никто из них не смотрел друг на друга. Людмила Сергеевна стояла, держась за поручень, и считала остановки. Олег Аркадьевич сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо пятиэтажки, на жёлтые квадраты окон, за которыми шли свои жизни — свои ужины, свои ссоры, свои ипотеки.

Сауна располагалась в цокольном этаже. Они спустились по бетонным ступенькам, пахнущим сыростью и хлоркой. Людмила Сергеевна толкнула тяжёлую металлическую дверь, и их обдало жаром — густым, влажным, пахнущим берёзовым веником и распаренным деревом. Коридор был узким, с кафельными стенами, и лампы давали рыжеватый свет, от которого всё казалось старше, чем было.

Раздевалка оказалась небольшой — две скамейки, крючки на стенах, зеркальный шкаф. И двое мужчин.

Один — крупный, в спортивном костюме, с короткой стрижкой и шеей, толщиной в бедро Людмилы Сергеевны — стоял у окна, скрестив руки на груди. Второй сидел на скамейке, привалившись спиной к стене, и что-то листал в телефоне. Когда Людмила вошла, он поднял голову.

И она остановилась.

Не сразу. Сначала — узнавание, мимолётное, как отблеск на стекле: что-то в линии челюсти, в посадке глаз, в том, как он чуть прищурился, глядя на неё. Потом — воспоминание, пришедшее не из головы, а из тела: тепло, поднявшееся откуда-то из живота к горлу, и руки, сами собой сжавшиеся в кулаки так, что кольца снова впились в кожу.

Виталий Козлов. Шестой «Б». Тот, кто сидел за третьей партой у окна и рисовал в тетрадке по геометрии её профиль — нос с горбинкой, ресницы, как у лошади, — и потом заштриховывал рисунок, когда она оборачивалась. Тот, кто провожал её домой после выпускного, но не подошёл, а стоял через дорогу, у фонаря, и махал рукой, когда она уже закрывала дверь подъезда.

Ей было тогда восемнадцать. Ей было тогда — всё.

Он постарел, конечно. Разбух, облысел, обзавёлся мешками под глазами и складкой на затылке, нависающей над воротником. Но глаза — глаза были те же, тёмные, с рыжеватыми искрами, и смотрели они так же, как тогда: снизу вверх, исподтишка, будто он ждал, что она его прогонит.

Людмила Сергеевна стояла в дверях раздевалки, и рука её, державшая сумку, медленно опустилась. Сумка мягко стукнулась о косяк. Олег Аркадьевич, вошедший следом, остановился за её спиной, и она почувствовала, как он положил ей руку на плечо — тяжёлую, горячую, с мозолями на ладони.

— Люда? — сказал он тихо.

Она не обернулась. Она смотрела на Виталия Козлова, и в голове её, как лента, прокручивалось: как он дарил ей на восьмое марта открытку с лебедями, как она засмеялась и показала подружкам, и как он покраснел и ушёл, и как потом, всю жизнь, при слове «Виталий» она вспоминала не имя, а ту открытку, и почему-то — запах гуаши.

Всё изменилось. Не в их плане — план остался тем же, и деньги были те же, и сауна была та же. Но внутри Людмилы Сергеевны что-то сдвинулось, провернулось, как ключ в замке, и дверь, которая была заперта, — теперь была открыта.

3 глава Печь, которую разожгут

— --

Олег Аркадьевич замечает, как меняется лицо Людмилы при виде Виталия Козлова, и хватает её за запястье. Козлов предлагает простить долг в девяносто две тысячи — но ставит условие: разжечь печь в парилке своими руками и смотреть. Людмила видит, как муж теряет дар речи.

— --

Пальцы Олега Аркадьевича на её плече сжались крепче. Не больно — но так, как сжимают рукоять зонта в грозу, когда нужно удержать что-то единственное, что осталось между тобой и ливнем. Людмила это ощутила спиной, каждым мускулом, каждым позвонком, и поняла: он увидел. Не Козлова — он не знал никакого Козлова. Он увидел её лицо. То, как оно изменилось.

Олег Аркадьевич обошёл жену сбоку. Очки его блеснули в красноватом свете, и сквозь ленту на дужке проступила та же трещина, что и на их жизни — тонкая, залепленная, но не заросшая. Он посмотрел на Людмилу, потом на Виталия, потом снова на Людмилу. Губы его сложились в линию, которая ничего не выражала, и именно поэтому выражала всё.

— Люда, — сказал он. Голос его был ровным, как линия на электрокардиограмме, которую он когда-то показывал ей в поликлинике, тыча пальцем в зигзаг. — Пошли.

Он взял её за запястье. Не за руку — за запястье, выше обручального кольца, выше вдовьего, туда, где под кожей билась жилка. Пальцы его были горячие и сухие, как наждачная бумага, и Людмила дёрнулась — не от боли, от того, что прикосновение это было новым. За тридцать лет совместной жизни он ни разу не хватал её так. Брал под локоть на льду, придерживал за талию в автобусе, клал ладонь на затылок, когда она засыпала на диване. Но не это. Это было хваткой человека, который тащит чемодан, забытый не в том вагоне.

— Пошли, — повторил он и потянул её к двери.

Сумка у её ног качнулась, задев дверной косяк, и в ней звякнуло — может, мыло в мыльнице, может, флакон духов, которые она купила на рынке в прошлом месяце и ни разу не открыла.

Второй мужчина шевельнулся. Он не шагнул — просто переменил позу, как переменивают позу в очереди к кассе, когда кто-то лезет без очереди. Но этого было достаточно. Его плечо, обтянутое тканью спортивного костюма, оказалось в проёме коридора, и коридор кончился. Стена из плиток цвета топлёного молока, плечо, и снова стена. Олег Аркадьевич остановился. Он был ниже этого мужчины на голову, и шея его, худая, в прожилках, оказалась на уровне груди незнакомца, на которой можно было различить логотип спортивной фирмы, вышитый белой нитью.

— Куда? — спросил второй мужчина. Голос у него был низкий, не громкий, как у людей, привыкших к тому, что их слышат без повышения тона.

Олег Аркадьевич не ответил. Он стоял, всё ещё держа Людмилу за запястье, и смотрел снизу вверх на этого человека, как смотрят на стену, которая вдруг выросла на знакомой дороге. Его свободная рука дёрнулась — то ли поправить очки, то ли закрыться, — но повисла в воздухе и опустилась.

И тогда Виталий Козлов заговорил.

Он не встал с лавки. Не поднял телефон, не убрал его — просто повернул экраном вниз, на колено, как закрывают книгу, закладывая страницу пальцем. Голова его, крупная, с залысинами, которые в красном свете казались розовыми, как кожа на локтях у младенцев, оставалась запрокинутой. Он смотрел на Людмилу снизу — так же, как тридцать лет назад, когда она шла по коридору школы в белом фартуке, а он стоял у стены с тетрадкой, и профиль её, обведённый карандашом, дрожал на странице.

— Олег Аркадьевич, — сказал Козлов. Голос его был мягким, с хрипотцой, как у человека, который долго дышал горячим воздухом. — Долг я прощу.

Слова повисли в воздухе раздевалки, среди запаха берёзовых веников и сырого дерева. Тишина, которая наступила, была не пустой — она была плотной, как пар, который ещё не выпустили из парилки, но который уже собрался где-то за дверцей, тяжёлый и невидимый.

Олег Аркадьевич медленно повернул голову. Очки его скрипнули — лента на дужке натянулась, и он чуть поморщился, как от зубной боли, которая начинается не сразу, а нарастает, как вода в подвале.

— Что? — спросил он.

— Долг, — повторил Козлов. Он говорил, не отрывая взгляда от Людмилы, и Людмила это видела — его зрачки, тёмные, с красноватыми бликами от ламп, были направлены на неё, как два отверстия, через которые кто-то смотрит из другой комнаты. — Девяносто две тысячи. Двадцать пятое число. Я знаю. Я всё знаю, Олег Аркадьевич.

Рука Олега на запястье Людмилы дрогнула. Один раз. Как дрожит стрелка весов, когда на платформу кладут что-то тяжёлое, но не ставят, а держат на весу, и стрелка мечется между двумя цифрами.

— Что вы знаете? — голос Олега стал тише. Не от страха — от того, что горло сузилось, как сужается труба, когда её сминают.

Козлов наконец пошевелился. Он убрал телефон в карман, положил ладони на колени — широкие ладони, с короткими пальцами, с мозолями на костяшках, которых не было в восемнадцать лет, и которые появились потом, от чего-то, чего Людмила не знала. Может, от руля. Может, от гантелей. Может, от того, что он делал с этими руками в последние тридцать лет, пока она жила своей жизнью, гладила блузки, натирала Олегу ботинки, считала квитанции.

— Я знаю про ипотеку, — сказал Козлов. — Знаю про двадцать пятое. Знаю, зачем вы здесь. И знаю, сколько вам должны дать. Тысячу долларов.

Пауза. Где-то за стеной загудел насос — спорткомплекс жил своей жизнью, качал воду, грел воздух, дышал трубами, как живой организм, равнодушный к тому, что происходило в его цокольном этаже.

— Я прощу долг, — сказал Козлов, и голос его не изменился, остался тем же — мягким, хриплым, с тем же рисунком интонации, который Людмила узнала, как узнают почерк: не по буквам, по нажиму, по наклону, по тому, как он делал паузу перед последним словом, как ставил его, как точку. — Но есть условие.

Олег Аркадьевич разжал пальцы на запястье Людмилы. Не отпустил — разжал, как разжимают кулак, когда понимают, что хватать не за что, что вещь, которую ты держал, оказалась не тем, чем казалась. Запястье Людмилы горело — пять белых полос, как от ожога, проступили на коже.

— Какое? — спросил Олег.

Козлов поднял руку. Медленно, как поднимают руку в классе, когда знают ответ и не хотят выкрикивать. Он указал на дверь парилки — деревянную, с ручкой-скобой, за которой темнело нутро печи, выложенной камнями, холодными сейчас, серыми, как булыжники на берегу.

— Печь, — сказал он. — Разожжёте печь. Своими руками. И будете смотреть.

Людмила обернулась к Олегу. Впервые за вечер — к нему, а не к Козлову. И увидела его лицо — не всё, а часть: профиль, очки, ленту на дужке, рот, который открылся и не закрылся, как у человека, которому не хватает воздуха не в лёгких, а где-то выше, в горле, в том месте, где слова рождаются и где это слово застряло, не родившись.

4 гл. Метроном каблуков

— --

Людмила вырывает запястье из хватки Олега Аркадьевича и уходит за молочную стену раздевалки, оставив мужчин в тишине. Она возвращается в одних чулках и туфлях, прикрываясь ладонями, и Козлов указывает ей на дверь парилки. Муж ждёт, не глядя.

— --

Пальцы Олега Аркадьевича дрогнули на запястье Людмилы — не разжались, а именно дрогнули, как дрожит рука, которая держит что-то слишком долго и слишком крепко. Белые полосы от его хватки проступили на коже отчётливее, и Людмила посмотрела на эти полосы, потом — на лицо мужа. Очки блеснули красным. Трещина на ленте стала заметнее, когда он дёрнул головой, будто хотел что-то сказать, но горло так и не пропустило ни звука.

Она вырвала руку.

Не рывком, не ударом — а так, как выдёргивают занозу: резко, до конца, с коротким вдохом сквозь стиснутые зубы. Олег Аркадьевич качнулся вперёд, его пальцы сомкнулись на пустоте, на воздухе, который пах берёзовым веником и сырой древесиной. Людмила не обернулась. Она наклонилась — каблуки стукнули о кафель, и этот звук прокатился по раздевалке, как по пустому коридору школы, — подняла пакет с пола, тот самый, что стоял у дверного косяка, приготовленный мужчинами, и пошла вглубь раздевалки, за молочно-белую стену с плиткой, за которой гудел насос спорткомплекса.

Все замерли.

Козлов не двигался с лавки. Его крупная, тяжёлая фигура ссутулилась чуть больше, чем прежде, и пальцы с мозолями лежали на коленях, сцепленные — не в кулак, но и не расслабленно. Телефон экраном вниз поблёскивал тёмным стеклом. Он смотрел туда, куда ушла Людмила, и тёмные зрачки его расширились так, что почти поглотили радужку. Красный свет раздевалки ложился на его лысину, на щетину, на складки на шее, и он не моргал.

Второй мужчина стоял в дверном проёме коридора, перекрывая выход плечом. Логотип на плече его спортивного костюма поблёскивал, когда он дышал. Он не шевелился, не поворачивал головы, но его присутствие ощущалось физически — как стена, как запертая дверь.

Олег Аркадьевич стоял бледный и смотрел из-подлобья.

Он не сел, не прислонился к стене, не снял очки, чтобы протереть стёкла. Он стоял, и его рука, та, что только что сжимала запястье жены, висела вдоль тела, и пальцы на ней медленно, по одному, разгибались, будто отпускали что-то невидимое. Он смотрел на то место в проёме между молочной плиткой и дверным косяком, где исчезла Людмила с пакетом в руке. Губы его были сжаты в полоску — не в улыбку, не в гримасу, а просто в линию, за которой не было слов. Красный свет падал на его лицо снизу, от плиточного пола, и тени под глазами залегли так, что лицо казалось вырезанным из мела.

Тишина стояла плотная, как пар, который ещё не выпустили из парилки. Только насос гудел за стеной — ровно, низко, как гудит холодильник в ночной квартире, когда все спят.

Козлов первый нарушил молчание. Он не сказал ни слова — только переступил ногой, и лавка под ним скрипнула. Этот скрип прозвучал слишком громко, и Олег Аркадьевич дёрнул головой в его сторону, но не посмотрел. Он смотрел в проём. Ждал.

Все ждали.

Секунды тянулись, как тянется последний урок перед звонком, когда стрелка часов не двигается, а только дрожит на месте. Козлов достал было руку из-под колена, потянулся к телефону, но передумал, снова сцепил пальцы. Второй мужчина переступил с ноги на ногу, и подошва его спортивной обуви проскрипела по кафелю. Олег Аркадьевич не шевелился. Он дышал ртом — коротко, поверхностно, как дышат перед кабинетом зубного врача, когда знают, что через минуту откроется дверь и назовут фамилию.

Потом раздался стук каблуков.

Сначала тихий — за стеной, по плитке, глухой и ровный. Потом громче. Шаги приближались, и каждый удар каблука о кафель отдавался в тишине раздевалки, как тиканье часов, только медленнее и тяжелее. Олег Аркадьевич выпрямился. Козлов подался вперёд на лавке, и его спина разогнулась, и руки легли на колени плоско, ладонями вниз. Второй мужчина чуть повернул голову — не к выходу, а внутрь, к проёму в стене.

Людмила вышла.

Она шла прямо, не прихрамывая, не замедляя шага, и каблуки стучали по кафелю с размеренностью метронома. На ней были чёрные ажурные чулки, которые обтягивали полные икры и заканчивались кружевной резинкой на бёдрах. Туфли на высоком каблуке — чёрные, лаковые, с узким носом — блестели в красном свете, как намокшая брусчатка. На губах яркая помада, красная, почти бордовая, и цвет этот лежал на бледном лице так, как лежит мазок краски на белом холсте — единственный, отчётливый, не требующий дополнений.

Кожа её была белая. Не просто светлая — белая, как молочная плитка на стенах, как лист бумаги, как простыня. Бледная, как привидение, — и это сравнение приходило само, потому что в красноватом свете раздевалки она казалась не вполне настоящей, не вполне здесь, а скорее проступившей сквозь стену, проступившей из прошлого, из школьного коридора, из белого фартука.

Одной рукой она прикрывала груди — тяжёлые, массивные, они качались в такт шагам, и пальцы её, сжатые на них, белели от напряжения, и кожа выступала между пальцами, выдавливаемая тяжестью. Другая рука прикрывала низ живота, и ладонь лежала плоско, прижатая к телу, и запястье уходило в кружево чулочной резинки.

Она шла к ним.

Козлов не встал. Он смотрел на неё снизу — тем же взглядом, теми же расширенными зрачками, и на его лице, тяжёлом, с щетиной и складками, проступило что-то, что не было ни торжеством, ни похотью, а скорее тем выражением, которое бывает у человека, который тридцать лет ждал и наконец дождался, но не так, как представлял, и не там, и не так. Его губы приоткрылись, и нижняя дрогнула.

Олег Аркадьевич не повернулся к ней. Он стоял к ней боком, и профиль его лица — с треснувшей лентой на очках, с тенями под глазами, сжатыми губами — был виден ей, как её было видно ему. Он не посмотрел. Он смотрел в точку на стене, на молочную плитку, на которой не было ничего — ни трещины, ни пятна, ни рисунка.

Людмила остановилась посреди раздевалки.

Каблуки замолчали. Насос гудел за стеной. Запах берёзовых веников стал гуще, или просто воздух стал плотнее, и дышать нужно было через силу. Пакета в её руках не было — она оставила его за стеной, в раздевалке, вместе с одеждой, в которой пришла.

Козлов медленно поднял руку с колена и указал — не пальцем, а раскрытой ладонью — на деревянную дверь с рукояткой-скобой, за которой была парилка с холодной, каменной топкой.

Оцените рассказ «Сауна глава 2,3,4»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 02.09.2023
  • 📝 24.4k
  • 👁️ 15
  • 👍 0.00
  • 💬 0

Когда ты пришел, я, конечно, еще и не думала собираться. Мой виновато-улыбающийся взгляд в ответ на твой укоризненно-улыбающийся сразу развеял в пух твою попытку рассердиться. «Мы не опоздаем... » — подумал ты, слегка вздрогнув от просыпающегося где-то в глубине желания, улыбнулся мне вслед уже без ...

читать целиком
  • 📅 29.10.2024
  • 📝 8.6k
  • 👁️ 14
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Владимир Митюк

Глава 1 



Около полуночи девушки собрались спать, а Семен, досмотрев новости, вышел покурить на веранду. Жара не спала, бедные кузнечики, заглушаемые криками птиц, надрывались в ночи. Голодные дрозды уничтожали только созревшую клубнику, составляя конкуренцию скромным лягушкам. А ночь все не насту...

читать целиком
  • 📅 30.10.2024
  • 📝 7.8k
  • 👁️ 8
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Елена Арман

Сидя в неуютном кожаном кресле в ужасной темной комнате я не верила, что это происходит. Меган расхаживала туда-сюда, теребя серебристый «Блекберри» и рассказывала, в какую дрянь мне предстоит влезть.
- Завтра утром в Нью-Йорк прибудет самолет, на борту которого будет очень ценный для меня груз. Но ...

читать целиком
  • 📅 31.10.2024
  • 📝 8.2k
  • 👁️ 1
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Владимир Николаев

Авторы: Евгения Шалагинова, Владимир Николаев


 
 ВЕСНА, ДИАНА, МУЖ и ТРУБАЧ или ВЕДЬМИНО ЗЕЛЬЕ
 
 
 
 С утра по-весеннему потеплело. Народ поснимал надоевшую зимнюю одежду, приободрился видом, воспарил душой, расправил плечи, выпятил грудь. Одним словом, что у кого в арсенале было лучшего - то и в...

читать целиком
  • 📅 29.10.2024
  • 📝 3.7k
  • 👁️ 6
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Андрей Александрович Решетов

Новая учительница географии Лариса-была весьма сексуальной дамой, выглядела она на 30 лет. Она нравилась в школе многим учителям, и даже ученикам старших классов.
Учительница безумно нравилась ученику 7"В" класса Алексею, который её очень любил. Из всех предметов ученику больше всего нравилась геогр...

читать целиком