Заголовок
Текст сообщения
Пролог.
Она думала, что заперла дверь. Наивная.
В этом городе нет замков, которые я не смог бы вскрыть за десять секунд, и нет камер, которые не слепли бы по щелчку моих пальцев. Лондон спит под серым одеялом ночного дождя, но для меня эта ночь только начинается.
Я стою в самом темном углу пустого зала, сливаясь с тенями, и смотрю, как она двигается перед огромным зеркалом. Плотная черная балаклава скрывает мое лицо, угольно-черные линзы прячут взгляд, а пальцы в кожаных перчатках медленно сжимаются в кулаки. Громкие басы музыки бьют в ребра, заглушая всё вокруг, и она даже не подозревает, что в паре метров от нее в темноте затаился хищник.
Крошечная, хрупкая, с длинными черными волосами и темно-зелеными глазами, в которых горит такой упрямый огонь, что хочется сгореть в нем дотла. Днем она прячется за прилавком старого книжного магазина, изображая тихую, скромную девочку. Но здесь, в полумраке, она сбрасывает маску — и сводит меня с ума.
Я не должен был приходить сюда. Не должен был нарушать собственные правила. Моя жизнь всегда строилась на холодном расчете, строчках кода и абсолютном контроле. Пока в одно туманное утро я не увидел её на скамье в парке — и мой идеальный мир рухнул к черту.
Теперь я знаю о ней всё. Где она живет. С кем пьет кофе. О чем молчит по ночам.
Скоро музыка стихнет. Я бесшумно уйду, оставив ей лишь тонкую ленту черного шелка — первую метку, напоминание о том, что она больше не принадлежит самой себе. Она еще не знает моего имени. Не видела моих глаз без этих черных линз. Но очень скоро она поймет: от меня невозможно сбежать.
Глава 1. Тишина между стеллажами
Я работаю в книжном магазине в Лондоне на Сесил-корт.
Магазинчик втиснулся в середину Сесил-корт, зажатый между лавкой антикварных карт и крошечным букинистом, где торговали театральными программками прошлого века. Снаружи он выглядел как темная шкатулка: черный деревянный фасад, облупившаяся позолота вывески и квадратные стекла витрины, за которыми в тусклом свете тускнели корешки в потрескавшейся коже.
Внутри всегда стоял полумрак, пахнущий пылью, старой бумагой и сырым лондонским вечером, просачивающимся из-под тяжелой дубовой двери. Стеллажи уходили под самый потолок, образуя узкие, глухие коридоры, где легко было спрятаться от всего мира. Свет падал только от зеленых абажуров у прилавка, выхватывая из тени стопки неразобранных книг. Днем здесь царила сонная, пыльная тишина, но стоило стемнеть, как узкий переулок за окном превращался в каменный колодец, а каждый глухой удар дверного колокольчика заставлял вздрагивать. Посетителей тут было не так много.
Стеллажи ,высокие, до самого потолка, из потемневшего от времени красного дерева. Чтобы добраться до верхних полок, вдоль них по медной рельсе скользит скрипучая деревянная лестница.
Расставляя книги на полку, слышу звон колокольчика над тяжелой дверью, из темного дуба. Обернувшись я увидела хозяйку книжного магазина в котором я работаю, милую старушечку Мисс Лоуренс.
— Добрый день, мисс Лоуренс, какими судьбами?— с улыбкой проговорила я.
Мисс Лоуренс никогда не заходит просто так, либо что-то случилось, либо новый сотрудник, которого мы ищем уже более полугода, хотя я работала одна и меня это вполне устраивало.
—Милая у нас новый сотрудник — в след за ней зашел парень.
Запах старой бумаги и ванили в мгновение ока перебил густой аромат кожи, табака и морозного воздуха. Я замерла у стеллажа, глядя на незнакомца, который остановился в паре шагов от меня.
Он возвышался над стеллажами в центре, забирая себе все пространство маленького зала. Высокий, сложенный как греческий бог, но с аурой уличного бойца — литые мышцы бугрились под закатанными рукавами рубашки, а предплечья и кисти рук плотно покрывали сложные черные узоры татуировок. Темные линии уходили вверх, выглядывая из-под расстегнутого ворота на сильной шее, словно хищные тени, ползущие по бледной коже.
На вид ему было лет двадцать восемь. Черные как смоль волосы контрастировали с резкими, бескомпромиссными чертами лица. В этом лице не было ни капли мягкости — только острые углы и пугающая, опасная красота. И глаза. Льдисто-голубые, почти прозрачные, как осколки ледника. Его взгляд раздевал и сканировал меня так, словно я была добычей, которая сама зашла в капкан.
— Лилит , познакомься это Данте Бойл — он с интересом разглядывал меня.
— Но, я вполне справляюсь сама,—поджав губы сказала я.
— Данте это Лилит Картрайт,—она проигнорировав мою фразу.— Лилит, обучишь его, я тороплюсь ,у меня внучка приехала,—она мягко улыбнулась и развернувшись быстро ретировалась из магазина, так быстро что я не успела ничего сказать.
Еще пару минут посмотрев на закрытую дверь ,я все же перевела взгляд на него.
— У тебя линзы? — сказала я и тут же закрыла рот рукой,—прости, наверное это не корректно.
—Нет, я часто слышу этот вопрос, не парься, расскажешь что тут и как Лилит? —мое имя он произнёс так ,будто смакует каждую букву.
За пол дня показав ему весь магазин, объяснив как всё работает, научила работать с кассой , всё это время он молча слушал меня не перебивая, показала склад с выходом на улицу, откуда обычно привозят книги и выгружают коробки, объяснила расстановку и на первое время дала подсказки ,куда и на какие стеллажи что ставить.
—Вроде бы, всё. Есть вопросы?— сказала я смотря в на планшет в руках, избегая его взгляда.
—Нет, с ориентируюсь думаю.— его хриплый голос прозвучал откуда-то сзади меня.
— Приступаешь с завтрашнего дня, работаем каждый день, с 8 утра до 6 вечера.— сказала я, убрав планшет на место.— И да, тут есть кофемашина, если любишь кофе, есть чаи , я устроила тут небольшой уголок для сотрудников, что бы смены проходили комфортно, хотя с открытия магазина я работала тут одна, и еще, цветы не трогать, я ухаживаю за ними сама.
— Я всё понял, завтра буду во время— дверной колокольчик звякнул, говоря о том что он уже вышел из магазина.
—Ни пока, ни одного вопроса, вот же….—не закончив фразу пробурчала я.
Сделав себе кофе и расставив оставшиеся книги не заметила как пролетело время до окончания смены. Собрала свои вещи в сумку и накинув пальто, я вышла на улицу, там моросил дождь, закрывая магазин я увидела тень краем глаза и резко повернулась, никого не обнаружила.
—Наверное кошка.—пожала плечами я и раскрыв зонт, вышла на главную улицу поймать такси.
Дождь лениво барабанил по стеклам машины такси, пока я ехала через вечерний центр Лондона, пытаясь унять непонятную дрожь в пальцах. Ей срочно нужно было сбросить напряжение этого странного дня.
Добравшись до небольшой студии подруги — та давно отдала мне ключи, чтобы я могла приходить по вечерам и вытанцовывать всю накопившуюся усталость, —я облегченно выдохнула. Тишина пустого зала, приглушенный свет настенных бра и запах знакомого паркета мгновенно успокаивали.
Через пять минут от скромной девушки-продавца книжной лавки не осталось и следа. Я натянула широкие спортивные штаны на низкой посадке, свободно висящие на бедрах, короткий спортивный топ и мягкие кроссовки. Включив трек для джаз-фанка, я шагнула на середину зала. Едва зазвучал тяжелый, пульсирующий ритм, мое тело само подхватило музыку.
Резкие, амплитудные движения, четкие акценты, дерзкая пластика — в танце она выплескивала все эмоции, совершенно не подозревая, что в этот вечер в студии она окажется не одна.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 2. Тонкая нить черного шелка
Громкие басы джаз-фанка глухо били в ребра, перекрывая шум лондонского
дождя за окном. Я стоял в самом темном углу танцевального зала, прислонившись плечом к холодной кирпичной стене, не отрывая от нее взгляда.
Она была настолько миниатюрной, что на фоне огромного зеркала казалась почти игрушечной. Макушкой она бы едва достала до моего плеча. Тонкая талия, узкие плечи, но при этом соблазнительно округлые бедра и пышная грудь, туго обтянутая черным топом. Длинные пряди черных, как ночь волос затянутые в тугой хвост, взлетали в такт резким движениям. На бледном лице выделялся аккуратный маленький носик и пухлые, приоткрытые от быстрого дыхания губы. Но больше всего меня цепляли ее глаза — глубокие, темно-зеленые, словно лесной омут в сумерках. В них горел такой живой, упрямый огонь, что мне до боли в костяшках захотелось его приручить.
Плотная балаклава сидела на моем лице, скрывая каждый сантиметр кожи, а черные линзы, надежно прятали родной цвет глаз.
Днем в книжном магазине она казалась хрупкой, почти прозрачной. Тихая девочка среди пыльных полок. Но здесь, в приглушенном свете бра, она сбрасывала эту маску. Широкие штаны на низкой посадке лениво скользили по бедрам при каждом резком выпаде, короткий топ открывал полоску влажной от испарины кожи, а движения были дерзкими, точными, до безумия притягательными. Она двигалась так, словно принадлежала сама себе.
Наивная. Она даже не заперла за собой входную дверь.
Мои пальцы в черных перчатках медленно сжались в кулаки, скрывая узоры татуировок на костяшках. Внутри поднималось знакомое, тяжелое чувство — смесь холодного расчета и темного, собственнического голода. Я мог бы шагнуть вперед прямо сейчас. Закрыть ей рот ладонью, прижать к этому зеркалу и заставить понять, насколько она беззащитна.
Но сегодня не время. Охота только началась.
Когда трек оборвался на резкой ноте, она согнулась пополам, тяжело дыша, и потянулась к бутылке с водой у зеркала. Это был мой момент. Я бесшумно оттолкнулся от стены, сливаясь с тенями у выхода. Прежде чем переступить порог, я остановился возле кожаного пуфа, на котором лежала ее сумка.
Я достал из кармана отрез черного шелка и быстрыми, выверенными движениями туго завязал ленту на ручке ее сумки — словно оставил метку на том, что уже считаю своим. Без записок. Без лишних слов. Просто напоминание о том, что она не одна.
Дверь закрылась за мной без единого щелчка. Я шагнул в сырой ночной переулок, растворяясь в темноте Лондона, и впервые за долгое время под черной тканью балаклавы мои губы тронула хищная ухмылка.
Я никогда не был из тех, кто верит в судьбу или глупые случайности. Мой мир состоял из строчек кода, защищенных серверов и холодной логики. Я привык разбирать сложные системы на части и собирать их заново, подчиняя своей воле. Для большинства я оставался обычным парнем, который слишком много времени проводит за мониторами и не любит лишнего шума. В Лондоне у меня была простая, отлаженная до автоматизма жизнь: работа, спортзал, утренние пробежки в Гайд-парке, чтобы проветрить голову после бессонных ночей в сети.
Всё сломалось в одно туманное октябрьское утро.
Я бежал по боковой аллее, засыпанной мокрыми рыжими листьями. В наушниках глухо стучал бит, дыхание было ровным, а взгляд привычно скользил мимо редких прохожих. Пока я не замер на полушаге, словно врезавшись в невидимую стену.
На старой деревянной скамье под раскидистым дубом сидела она.
Девушка забралась на лавку с ногами, поджав их под себя и укутавшись в объемный свитер, словно в кокон. Она держала в руках потрепанную книгу в мягкой обложке и была настолько поглощена чтением, что для нее, казалось, перестал существовать весь огромный шумный Лондон. Ни накрахмаленной спешки клерков, ни моросящего дождя, ни моего тяжелого взгляда — она не замечала никого вокруг.
Ветер трепал длинные черные пряди ее волос, падающие на плечи. Я видел профиль ее лица — аккуратный маленький носик, пухлые губы, чуть приоткрытые в немом удивлении от прочитанной строчки, и густые ресницы, скрывающие взгляд. Она была крошечной, хрупкой, невероятно живой на фоне серого осеннего утра. Когда она перелистнула страницу, ее темно-зеленые глаза на секунду скользнули в сторону — в них плескалась такая глубокая, чистая тишина, что у меня перехватило дыхание.
Я снял наушники и просто стоял в десяти шагах, глядя на нее, пока пульс, разогнанный бегом, вдруг не сбился с ритма.
Впервые в жизни я столкнулся с системой, которую не мог просчитать. Но я знал другое: в этом городе нет ни одного человека, которого нельзя найти, если ты умеешь искать в сети. Мне понадобилось меньше суток, чтобы узнать, где она живет, в какой книжной лавке работает и по каким вечерам сбегает танцевать.
Тогда, в парке, она не посмотрела на меня ни разу. Но я пообещал себе, что очень скоро она не сможет смотреть ни на кого, кроме меня.
Лилит
Последние аккорды затихли, и в студии повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая только моим сбившимся дыханием и монотонным стуком дождя по оконному стеклу. Я еще пару секунд стояла, уперевшись ладонями в колени и глядя на свои кроссовки, пока пульс постепенно приходил в норму. Мышцы приятно гудели, голова наконец-то стала пустой и легкой — джаз-фанк сработал безотказно, выбив из мыслей и усталость после смены, и странный, ледяной взгляд нового претендента на работу в книжном.
Я выпрямилась, вытерла тыльной стороной ладони испарину со лба и подошла к зеркалу за бутылкой воды. Прохладная вода обожгла горло. В полумраке зала, освещенного лишь тусклыми настенными бра, мое отражение выглядело растрепанным и разгоряченным: высокий хвост слегка растрепался, длинные черные пряди прилипли к влажной шее, а короткий топ и широкие штаны на бедрах казались почти театральным костюмом в этой сонной тишине.
Выключив колонку, я направилась к кожаному пуфу у входа, где бросила свои вещи.
Но едва я наклонилась, чтобы поднять сумку, рука замерла в воздухе.
На толстой кожаной ручке, ровно посередине, тугим, аккуратным узлом была завязана черная шелковая лента. Её гладкие концы свободно свисали вниз, слегка поблескивая в тусклом свете лампы.
Я моргнула, глядя на нее, и внутри вдруг стало холодно.
— Что за... — прошептала я, но голос прозвучал слишком громко в пустой комнате.
Я точно знала, что этой ленты здесь не было. Когда я заходила в студию час назад, ручка была абсолютно пустой. Мои пальцы неуверенно коснулись прохладного, дорогого шелка. Узел был затянут крепко, уверенно — так не завязывают вещи случайно, и это точно не забытая мелочь подруги.
Сердце, которое только что успокоилось, снова забилось где-то в горле. Я медленно подняла голову и обвела взглядом зал. Темные углы за колоннами, плотные тени у дальней стены, тяжелые бархатные шторы у выхода. Из-за громких басов я не слышала ничего, кроме музыки. Вообще ничего.
Кто-то заходил сюда. Кто-то стоял в этой темноте и смотрел, как я танцую.
Мороз пробежал по позвоночнику, заставив кожу мгновенно покрыться мурашками. Я судорожно сглотнула, бросила взгляд на входную дверь — замок не был заперт изнутри, я сама забыла повернуть щеколду, когда зашла. Любой мог бесшумно толкнуть её и войти.
Не тратя ни секунды на переодевание, я схватила сумку, накинула куртку прямо поверх мокрого от пота спортивного топа и почти бегом выскочила на лестницу, дрожащими пальцами нащупывая ключи. Только оказавшись на освещенной фонарями улице, под холодными каплями лондонского дождя, я смогла сделать вдох, но ощущение чужого тяжелого взгляда на спине так и не исчезло.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 3. За тобой наблюдают
Лилит
Утро следующего дня началось с гудящей головы и ощущения, что я не спала ни минуты. Всю ночь мне чудились шаги за дверью квартиры, а черная шелковая лента, которую я так и не решилась выбросить, теперь лежала в самом дальнем ящике комода, словно вещественное доказательство моего ночного кошмара.
В книжный магазин я пришла на полчаса раньше открытия, надеясь успокоиться в привычной тишине среди стеллажей. Но стоило колокольчику над дверью звякнуть ровно в девять утра, как я едва не выронила из рук тяжелый том.
На пороге стоял он. Новый стажер.
Высокий, массивный в своем черном свитере, закатанном до локтей и открывающем плотную вязь татуировок на предплечьях. Он вошел в зал с такой ленивой, хищной грацией, словно владел этим местом. Взгляд его льдисто-голубых глаз мгновенно нашел меня у кассы, скользнув по моему лицу, синякам под глазами и нервно сжатым в кулаки пальцам.
— Доброе утро, — его низкий, чуть хрипловатый голос заставил меня вздрогнуть. Он подошел ближе, и запах морозного воздуха, кожи и горького кофе снова вытеснил аромат старой бумаги. — Ты выглядишь так, будто всю ночь убегала от призраков.
Я резко вскинула голову, чувствуя, как внутри вспыхивает защитная злость.
— У меня просто болела голова, — отрезала я слишком резко, хватая со стойки сканер штрихкодов так, словно собиралась им защищаться. — Займись лучше разбором коробок в дальнем зале. Нам привезли новинку по истории, нужно расставить до обеда.
Он не сдвинулся с места. Лишь медленно склонил голову набок, изучая меня с пугающей внимательностью. От этого пронзительного, холодного взгляда по спине снова побежали мурашки — точно такие же, как вчера в пустой танцевальной студии.
— Ты вся дерганая, — тихо заметил он, делая шаг ближе к прилавку, отчего мне пришлось отступить на полшага назад. — Руки дрожат. Кто-то напугал тебя вчера вечером?
Сердце пропустило удар. В груди похолодело. Откуда он знает про вчерашний вечер? Нет, это просто совпадение. Он просто наблюдательный.
— Тебя это не касается, — огрызнулась я, чувствуя, как щеки вспыхивают от раздражения и непонятного страха. — Ты здесь всего лишь стажер, а не мой психоаналитик. Иди работай, пожалуйста.
Уголок его губ едва заметно дрогнул — не в улыбке, а в какой-то темной, почти хищной усмешке. Он молча развернулся и пошел в глубь магазина, но весь день я спиной чувствовала его тяжелый, контролирующий взгляд между стеллажами.
Во второй половине дня, когда наступило время обеденного перерыва, я почти с облегчением выскочила на улицу. У входа меня уже ждал Логан — мой старый друг, с которым мы знали друг друга еще со школы. Мы зашли в маленькую кофейню через дорогу, чтобы выпить латте и немного поболтать.
Рядом с Логаном напряжение наконец начало отпускать. Он травил какие-то глупые шутки про свою работу, заставляя меня впервые за сутки искренне рассмеяться. Когда мы вышли из кофейни, начал накрапывать привычный лондонский дождь, и Логан по-дружески приобнял меня за плечи, накинув на голову капюшон моей куртки, а на прощание коротко обнял и поцеловал в макушку. Я даже не заметила, как в этот самый момент в окне книжного магазина напротив мелькнула высокая тень, а челюсти нового стажера сжались до хруста.
Домой я вернулась только к девяти вечера, выжатая как лимон. Первым делом я дважды провернула замок на входной двери, повесила цепочку и задернула плотные шторы на окнах. Только после горячего душа и кружки чая плечи немного опустились. Наверное, я действительно себя накрутила. Какой-нибудь глупый розыгрыш учеников подруги, а я уже готова подозревать каждого прохожего.
Я забралась на кровать, укутавшись в плед, и потянулась к телефону, лежащему на тумбочке.
Экран вспыхнул сам собой. Входящее сообщение с неизвестного номера.
Мои пальцы замерли над стеклом. Сердце медленно, тяжело ударило о ребра, когда я открыла чат и прочитала первую короткую строчку:
Скрытый номер:
«Ты забываешь запирать дверь, малышка. В следующий раз я не уйду так тихо».
Воздух мгновенно выбило из легких. Я уставилась на экран, не в силах пошевелиться, пока телефон в моих дрожащих руках не завибрировал снова. Пришло второе сообщение:
Скрытый номер:
«И тебе очень идет этот черный спортивный топ».
Я судорожно сглотнула, пытаясь нажать кнопку блокировки, но экран снова мигнул. Третье сообщение прилетело следом, и от его холодного, собственнического тона кровь застыла в жилах:
Скрытый номер:
«И еще кое-что. Мне совсем не нравится, когда другие мужчины трогают то, что принадлежит мне. Скажи своему другу держать руки при себе, если не хочет, чтобы я их сломал».
Я швырнула телефон на одеяло так, словно он обжег мне пальцы.
«Скажи своему другу держать руки при себе, если не хочет, чтобы я их сломал».
Строчки расплывались перед глазами от паники, которая холодной волной залила грудь. Он видел нас. Он видел, как Логан обнял меня возле кофейни. Он был там, среди толпы на лондонской улице, стоял где-то совсем рядом, пока я смеялась и ничего не подозревала.
Я вскочила с кровати и бросилась к окну, осторожно приоткрыв край плотной шторы. Внизу, под тусклым светом фонарей, блестел мокрый асфальт пустого переулка. Никого. Только припаркованные машины и тени от деревьев.
Злость, перемешанная с липким ужасом, заставила меня вернуться к кровати и схватить смартфон. Пальцы дрожали, но я быстро набрала ответ на неизвестный номер, надеясь хоть как-то отпугнуть этого психа:
Я:
Кто ты такой?! Оставь меня в покое, иначе я прямо сейчас звоню в полицию!
Ответ пришел через две секунды.
Скрытый номер:
Попробуй, малышка. Мне даже интересно посмотреть, как у тебя это выйдет.
Я судорожно сглотнула и снова ударила по клавиатуре, пытаясь скрыть дрожь за агрессией:
Я:
Не смей приближаться ни ко мне, ни к Логану! Я не боюсь тебя!
Скрытый номер:
Не ври. У тебя даже руки сейчас трясутся, когда ты печатаешь. И перестань кусать нижнюю губу — до крови прокусишь.
У меня перехватило дыхание. Телефон едва не выскользнул из влажных ладоней. Откуда он знает, что я кусаю губу?!
В панике я свернула чат, открыла список контактов и нажала на имя Логана, чтобы предупредить его. В динамике раздался короткий, резкий писк, и вызов мгновенно сбросился. Я попробовала набрать 911 — экран мигнул, телефон на секунду завис, а затем сам собой вернулся на главный экран. Сообщения друзьям тоже не отправлялись — рядом с текстом вспыхивал красный восклицательный знак ошибки.
— Нет, нет, нет... — зашептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
Он заблокировал мне связь. Он сидел внутри моего телефона. Я в ужасе уставилась на собственный гаджет, а затем медленно подняла взгляд на стоящий на письменном столе открытый ноутбук, у которого едва заметно мигал крошечный зеленый огонек веб-камеры.
Данте
В моей квартире горел только холодный синий свет трех мониторов. За панорамными окнами моросил ночной дождь, но мне не было дела до города — весь мой мир сейчас умещался в небольшом окне видеопотока на центральном экране.
Я сидел, откинувшись в кожаном кресле, и смотрел, как она в панике мечется по своей спальне.
Днем, когда я увидел через витрину книжного, как этот парень приобнял ее за плечи и коснулся губами ее макушки, у меня едва не потемнело в глазах. Костяшки пальцев побелели так сильно, что я едва не раздавил книгу, которую держал в руках. Ни один мужчина не имеет права прикасаться к ней. Ни один.
Когда она вскочила, выглянула в окно, а затем схватила смартфон и принялась яростно строчить ответ, мои губы тронула медленная, темная ухмылка.
«Я не боюсь тебя!»
— смелая маленькая дрянь. Даже в ужасе она пыталась показать когти.
Я смотрел на экран монитора, где четко видел её испуганное лицо, растрепанные черные пряди и пухлую нижнюю губу, которую она нервно прикусила. Написав ей про это, я с удовольствием наблюдал, как с её лица сходят последние краски.
Когда она попыталась набрать номер этого Логана, а следом — службу спасения, я лениво нажал пару клавиш. Мой скрипт мгновенно перехватил и заглушил исходящий трафик её устройства. Никаких звонков. Никакой помощи. Пока она не усвоит урок, она будет принадлежать только мне.
Я подался вперед, опираясь татуированными предплечьями о край стола, и впился взглядом в экран. На мониторе она вдруг замерла, глядя прямо в объектив веб-камеры. В её огромных темно-зеленых глазах плескался чистый, первобытный ужас — и это зрелище разжигало внутри такой дикий, собственнический голод, что у меня перехватило дыхание.
Я снова коснулся клавиш, отправляя ей последнее сообщение на сегодня — простое, холодное, не выдающее, насколько близко я на самом деле нахожусь:
«Умная девочка. Закрой крышку ноутбука, выключи свет и ложись спать. Сладких снов, малышка. Я рядом».
Лондонское утро пахло мокрым асфальтом и холодным туманом. Я стоял напротив входа в книжный магазин за десять минут до открытия, держа в руке два картонных стаканчика с горячим латте, и смотрел на витрину.
Этой ночью я не сомкнул глаз. Не потому, что не хотел, а потому, что не мог оторваться от экрана. Даже когда она захлопнула крышку ноутбука и спряталась под одеялом, я продолжал слушать её дыхание через взломанный микрофон её же смартфона. Я слышал, как она ворочалась до четырех утра, как вздрагивала от каждого шороха за окном, и это знание разливалось по венам сладким, тяжелым ядом. Она боялась темноты. Но еще больше она должна была нуждаться в свете — и этим светом стану я.
Ровно в девять я толкнул стеклянную дверь, заставив колокольчик мелодично звякнуть.
Она уже была за прилавком. И выглядела именно так, как я и ожидал: бледная, с темными тенями под огромными темно-зелеными глазами, словно фарфоровая кукла, которая вот-вот треснет. Густые черные волосы были собраны в небрежный пучок, а пальцы нервно теребили край рукава. Она вздрогнула так резко, когда увидела меня, что едва не уронила стопку закладок.
Я подошел медленно, специально пряча привычную хищную резкость движений. Сегодня мне не нужно было её пугать. Сегодня я должен был стать единственной тихой гаванью в её рухнувшем мире.
— Доброе утро, — произнес я тихо, ставя один из стаканчиков перед ней на деревянную стойку. — Ты выглядишь так, будто всю ночь воевала с призраками. Подумал, что кофе тебе не помешает.
Она уставилась на стаканчик, потом медленно подняла на меня взгляд. В её глазах плескалась смесь измотанности и настороженности, но привычной колючести, с которой она огрызалась вчера, не осталось и следа. Ночной страх выпил из нее все силы.
— Спасибо, — прошептала она едва слышно, обхватывая теплый картон озябшими пальцами. — Я… правда почти не спала.
— Что-то случилось? — Я чуть склонил голову набок, позволяя в голосе прозвучать ровному, спокойному участию. Внутри же всё сжималось от темного восторга, когда я видел, как её плечи чуть опускаются от этого простого вопроса. — Вчера ты тоже была сама не своя. Если у тебя какие-то проблемы, ты можешь сказать.
Она на секунду прикусила пухлую нижнюю губу — ту самую, за которой я наблюдал ночью через объектив камеры — и отвела взгляд в сторону окна.
— Нет, ничего. Просто… тяжелая неделя, — соврала она, делая маленький глоток кофе.
Я не стал давить. Я умел ждать. Сделав шаг назад, чтобы дать ей пространство, я окинул взглядом зал и остановился взглядом на высокой стремянке у дальнего стеллажа.
— Ладно. Тогда ты сиди здесь и приходи в себя, — спокойно сказал я, поправляя закатанный рукав черного свитера и пряча взгляд, в котором слишком легко можно было прочесть правду. — Я сам разберу верхние полки.
Она тихо выдохнула и впервые за это утро посмотрела на меня без страха — с робкой, уставшей благодарностью. Я отвернулся к стеллажам, скрывая медленную, почти неуловимую ухмылку. Идеально. Днем она будет искать у меня защиты от ночного монстра, даже не подозревая, что этот монстр стоит в двух шагах от неё.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 4.Гость из темноты
Лилит
Остаток утра прошел на удивление спокойно. Данте действительно взял на себя всю тяжелую работу — молча таскал коробки, расставлял книги на верхних полках и ни разу не попытался залезть в душу с лишними расспросами. Его спокойствие действовало на меня почти гипнотически. Рядом с этим высоким, молчаливым парнем, от которого пахло морозным воздухом и дорогим парфюмом, мой ночной ужас постепенно отступал. Мне даже стало немного стыдно за то, как резко я с ним разговаривала вчера.
Когда наступило время обеда, мой телефон наконец-то ожил — сообщение от Логана прошло без всяких ошибок, словно вчерашний сбой был просто глупым глюком сети.
«
Я у входа, выходи пить кофе, соня
».
Я облегченно выдохнула, накинула пальто и вышла на улицу. Данте в этот момент стоял в глубине зала спиной ко мне, разбирая стеллаж с классикой, и даже не обернулся.
Логан сразу заметил синяки у меня под глазами, но я списала всё на бессонницу и тяжелую неделю — рассказывать ему про странные сообщения и ленту я не решилась, боясь показаться параноиком. Мы проболтали полчаса у кофейни, и перед тем как вернуться в магазин, Логан по привычке потрепал меня по волосам и коротко обнял на прощание. Я улыбнулась ему вслед, чувствуя, что жизнь вроде бы возвращается в привычное русло.
Вторая половина смены пролетела незаметно. В шесть вечера я закрыла магазин, попрощалась с Данте у метро — он кивнул мне на прощание своим холодным, но уже не пугающим взглядом — и поехала домой.
Лондонские сумерки сгустились быстро. Поднявшись на свой этаж, я достала ключи, провернула замок в двери и устало переступила порог прихожей, нащупывая рукой выключатель на стене.
Щелчок. Свет не зажегся.
Я нахмурилась и щелкнула клавишей еще пару раз — лампочка оставалась мертвой. Пробки выбило? Я сделала пару шагов вглубь темной гостиной, освещенной только тусклым оранжевым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь щель в шторах, и потянулась к телефону, чтобы включить фонарик.
И в этот момент воздух в комнате показался мне слишком густым. Чужим.
Я замерла на полушаге, медленно поднимая взгляд от экрана телефона к дальнему углу комнаты, где стояло мое мягкое кресло для чтения. Сердце пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в ледяную пропасть.
В кресле, откинувшись на спинку и расслабленно положив руки на подлокотники, сидел мужчина.
Высокая, массивная фигура в черном почти сливалась с тенями комнаты. Лицо полностью скрывала плотная черная балаклава. Он не двигался. Не произносил ни звука. Просто сидел в моей квартире, в полной темноте, и смотрел прямо на меня.
Телефон выскользнул из моих мгновенно онемевших пальцев и глухо ударился о ковер.
В тишине комнаты раздался едва слышный электронный щелчок, а следом — голос. Он звучал неестественно низко, с легким металлическим искажением, словно пропускался через спрятанный под плотной тканью балаклавы модулятор. Ни единой знакомой интонации, ни одной нотки живого тембра — только холодный, бездушный рокот, от которого кровь застыла в жилах:
— Я же предупреждал тебя насчет этого парня, Лилит. А ты меня не послушала.
Я не смогла сдвинуться с места. Ноги словно приросли к полу, а в ушах стоял такой оглушительный звон, что я едва слышала собственное прерывистое дыхание.
Он поднялся с кресла медленно, бесшумно, как огромная черная тень, поднимающаяся со дна. В тусклом оранжевом отблеске уличного фонаря он казался пугающе массивным — широкие плечи, тяжелая, хищная пластика, ни одного лишнего движения. Сделав пару шагов, он замер в полуметре от меня, полностью перекрывая путь к входной двери.
Я судорожно втянула воздух, пытаясь отступить назад, но уперлась поясницей в край книжного стеллажа. Бежать было некуда.
— Кто ты?.. — вырвалось у меня едва слышно, голос сорвался на хриплый шепот. — Как ты сюда попал?! Убирайся!
Вместо ответа он наклонил голову набок. Из прорезей балаклавы на меня смотрели две абсолютно черные, бездонные пустоты. В них не отражался свет фонаря, не читалось ни злости, ни жалости — только холодное, абсолютное обладание.
Он поднял руку в черной кожаной перчатке. Я зажмурилась и дернулась в сторону, ожидая удара, но его пальцы — неожиданно бережно, почти невесомо — коснулись моей щеки, заправляя выбившуюся прядь черных волос за ухо. От этого контраста между его пугающим обликом и странной, собственнической нежностью по коже побежали ледяные мурашки.
— Тише, Цветочек, — снова раздался низкий, искаженный модулятором рокот, от которого вибрировал воздух между нами. — Я не причиню тебе вреда. Если ты будешь слушаться.
Я распахнула глаза и дернула головой, сбрасывая его руку, пытаясь спрятать дрожь за яростью:
— Ты больной! Оставь меня в покое! Логан — мой друг, и я не буду...
Его рука молниеносно метнулась вперед, но он не ударил — лишь уперся ладонью в полку прямо над моей головой, нависая надо мной всей своей громадой и забирая себе весь воздух. Я оказалась в ловушке между стеллажом и его горячим, напряженным телом. От него пахло ночным дождем, кожей и чем-то неуловимо знакомым, чему мой перепуганный мозг сейчас не мог найти объяснения.
— Мне плевать, кто он тебе, — металлический голос упал до опасного, рычащего шепота прямо у моего виска. — Его руки не должны тебя касаться. Ничьи руки не должны тебя касаться, кроме моих. Ты поняла меня, Цветочек?
В груди колотилось сердце, готовое проломить ребра. Страх смешивался с какой-то удушливой, пугающей беспомощностью. Я смотрела в эти угольно-черные линзы в паре сантиметров от моего лица и понимала, что спорить сейчас бесполезно.
Я медленно, едва заметно кивнула.
— Умница, — выдохнул он.
Его пальцы в перчатке на секунду скользнули по моему подбородку, чуть приподнимая лицо, а затем он так же бесшумно отступил назад, растворяясь в полумраке прихожей. Щелкнул замок входной двери — и через мгновение в квартире стало пусто. Только мое сбившееся дыхание и едва уловимый шлейф чужого присутствия в темноте.
Данте
Я просидел в этом кресле почти сорок минут, вслушиваясь в тишину пустой квартиры и чувствуя, как внутри медленно закипает холодная, тяжелая ярость.
Днем, когда я увидел через витрину книжного, как этот Логан снова тянет к ней свои руки — треплет её черные волосы, прижимает к себе на прощание — мне пришлось сжать кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Наблюдать из тени больше не имело смысла. Она не воспринимала сообщения всерьез. Ей нужно было почувствовать, насколько близко я на самом деле.
Вскрыть старый английский замок её входной двери оказалось делом десяти секунд, а обесточить щиток в прихожей — еще проще. Перед тем как войти, я сменил одежду, натянул плотную черную балаклаву, закрепил миниатюрный модулятор у горла и надел угольно-черные линзы, полностью скрывающие мои глаза. Даже парфюм сменил на нейтральный, с запахом кожи и холодного озона — ни единой зацепки, по которой она могла бы связать ночного гостя с тихим стажером из книжного.
Когда в замке повернулся ключ, я даже не шелохнулся.
Она вошла в гостиную, растерянно щелкнула выключателем и замерла, когда свет не зажегся. В тусклом оранжевом свете уличного фонаря она выглядела такой крошечной и беззащитной. А когда её взгляд наткнулся на меня в кресле, я увидел, как расширились её огромные темно-зеленые глаза.
Телефон глухо упал на ковер.
Я нажал кнопку активации модулятора, и мой собственный голос утонул в холодном, металлическом рокоте:
— Я же предупреждал тебя насчет этого парня, Лилит. А ты меня не послушала.
Я поднялся с кресла медленно, давая ей время осознать, что бежать некуда, и шагнул вперед, перекрывая выход. Она попятилась, пока не уперлась спиной в книжный стеллаж. От неё пахло ванилью, бумагой и страхом — таким острым, пьянящим, что у меня потемнело в глазах.
— Кто ты?.. Как ты сюда попал?! Убирайся! — её голос сорвался на дрожащий шепот.
Мне хотелось сорвать к черту эту балаклаву, впиться в её пухлые губы и заставить забыть имена всех мужчин на этой планете. Но я держал себя в железных тисках. Я поднял руку и коснулся её щеки — кожа под тонкой перчаткой оказалась горячей и нежной, как лепесток.
— Тише, Цветочек, — пророкотал модулятор. — Я не причиню тебе вреда. Если ты будешь слушаться.
Она дернула головой, сбрасывая мою руку, и огрызнулась:
— Ты больной! Оставь меня в покое! Логан — мой друг, и я не буду...
Ярость вспыхнула мгновенно. Я ударил ладонью в деревянную полку прямо над её головой, нависая над ней и забирая себе весь воздух. Она замерла в сантиметре от моей груди — такая маленькая, что её макушка едва доходила мне до подбородка. Я видел, как бешено бьется пульс на её тонкой шее, как дрожат её ресницы.
— Мне плевать, кто он тебе, — прошипел я прямо у её виска, едва сдерживаясь, чтобы не прижать её к себе. — Его руки не должны тебя касаться. Ничьи руки не должны тебя касаться, кроме моих. Ты поняла меня, Цветочек?
Она смотрела в мои черные, бездонные линзы, и в её взгляде страх наконец сменился покорностью. Она медленно кивнула.
— Умница, — выдохнул я, на секунду проведя большим пальцем по её подбородку, запоминая это ощущение.
Еще секунда — и я бы не ушел. Поэтому я резко отступил в тень, бесшумно открыл дверь и растворился на темной лестнице. Завтра утром я снова принесу ей кофе в книжный. И на этот раз она сама захочет спрятаться за моей спиной.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 5. Призрак при свете дня
Лилит
Утро наступило слишком быстро, хотя для меня ночь и не заканчивалась. После того как входная дверь тихо щелкнула за ночным незнакомцем, я еще час просидела на полу у книжного стеллажа, обхватив колени руками и боясь даже вдохнуть. Потом в панике сдвинула тяжелый комод к двери, заперлась в ванной и просидела там до самого рассвета, вздрагивая от каждого скрипа старых труб.
В полицию я не пошла. Воспоминание о его ледяном голосе —
«Попробуй, малышка. Мне даже интересно посмотреть, как у тебя это выйдет»
— и о том, как легко он заблокировал вызов 999 на моем телефоне, парализовало волю. Если он может войти в мою квартиру, не оставив ни единой царапины на замке, ни одна дверь в Лондоне меня не спасет. Оставалось только одно — подчиниться и не провоцировать его.
В книжный магазин я пришла с единственной мыслью: здесь люди, здесь светло, здесь я не одна.
Но когда ровно в девять утра звякнул колокольчик и на пороге появился Данте, меня словно ударило током.
Я замерла за кассой, сжимая в руках тряпку для пыли, и впервые посмотрела на него не просто как на угрюмого стажера. Ночной ужас обострил мое восприятие до предела, сдирая с глаз привычную пелену.
Он вошел в зал, стряхивая капли дождя с черного пальто. Высокий — под метр девяносто. Широкие, массивные плечи, туго обтянутые темной тканью. Та же тяжелая, хищная пластика, с которой вчера из моего кресла поднималась черная тень.
Сердце споткнулось и забилось где-то в горле.
Я смотрела, как он идет ко мне между стеллажами, и внутри всё леденело. Тот же размах плеч. Та же осанка. Когда вчера незнакомец прижал меня к полке, он нависал надо мной точно так же — забирая себе весь воздух и перекрывая свет. Разница была лишь в том, что сейчас на нем не было балаклавы, вместо черных перчаток на предплечьях виднелись темные узоры татуировок, а вместо бездонных черных линз на меня смотрели пронзительные льдисто-голубые глаза.
— Доброе утро, Лилит, — его низкий, чуть хрипловатый голос заставил меня едва заметно вздрогнуть.
Я судорожно сглотнула, заставляя себя не отступить назад.
Нет. Нет, это бред. У меня просто паранойя после бессонной ночи.
В Лондоне тысячи высоких парней атлетического телосложения. У этого — ледяные голубые глаза, а у того были черные. У этого — обычный голос, а у того — металлический рокот. И Данте был здесь вчера весь день, он не мог следить за мной у кофейни… хотя, стоп. Окна магазина выходили прямо на ту кофейню.
Кровь отхлынула от лица.
— Доброе, — выдавила я, надеясь, что мой голос не дрожит. Я опустила глаза в журнал учета, чтобы он не увидел панику в моем взгляде. — Ты… рано сегодня.
— На улице ливень, решил не ждать у входа, — спокойно ответил он, подходя ближе к прилавку.
От него пахло свежим морозным воздухом и дорогим древесным парфюмом. Совсем не так, как пахло в моей гостиной ночью — там был запах кожи и дождя. Эта мысль принесла крошечное, шаткое облегчение, но тревога никуда не делась. Я украдкой скользнула взглядом по его длинным пальцам, когда он положил на стойку ключи от подсобки. Крупные кисти, сильные запястья. Точно такие же руки вчера держали меня в ловушке у стеллажа.
— Ты вся белая, — тихо произнес Данте, склоняя голову набок. Его ледяной взгляд внимательно сканировал мое лицо, и от этого мне захотелось сжаться в комок. — И руки снова ледяные. Ты точно в порядке? Может, мне подменить тебя сегодня за кассой, а ты посидишь в подсобке?
«Будь осторожна. Не показывай, что боишься. Если это действительно он — он сразу поймет, что ты его раскусила».
Я заставила себя поднять голову и натянуть на губы слабую, вежливую улыбку, хотя внутри всё сжималось от животного страха.
— Всё хорошо, Данте, правда. Просто давление упало из-за погоды, — ровно произнесла я, аккуратно перекладывая стопку книг на стойке, чтобы занять дрожащие пальцы. — Спасибо за заботу. Пойдем, я покажу тебе, какие накладные нужно проверить сегодня.
Он смотрел на меня еще пару секунд — так пристально, словно пытался заглянуть под кожу и прочитать каждую мою мысль. Затем медленно кивнул и пошел следом за мной вглубь зала. А я шла впереди, чувствуя спиной его тяжелый взгляд, и молилась только об одном: чтобы моя догадка оказалась ошибкой.
Первая половина дня тянулась мучительно медленно. Каждый раз, когда Данте проходил мимо меня в узком проходе между стеллажами, мое тело инстинктивно напрягалось, а дыхание перехватывало. Я ловила себя на том, что украдкой слежу за каждым его движением — за тем, как он берет тяжелые стопки книг одной рукой, как плавно и бесшумно ступает по паркету, как его ледяной взгляд время от времени возвращается ко мне.
Сходство сводило с ума. Но стоило ему заговорить — спокойным, ровным голосом человека, который просто пытается помочь уставшей напарнице — и я начинала сомневаться в собственном рассудке.
Ближе к двум часам дня колокольчик над входной дверью весело звякнул. Я подняла голову от экрана кассы и замерла, чувствуя, как сердце рухнуло куда-то в пятки.
На пороге стоял Логан.
Он стряхивал капли дождя с зонта и широко улыбался, глядя на меня. В руках он держал два бумажных стаканчика из кофейни напротив.
— Привет, соня! Решил принести тебе кофе прямо сюда, раз ты не отвечаешь на...
Он не успел договорить. Краем глаза я увидела, как в глубине зала, возле стеллажа с зарубежной прозой, стоит Данте. Он мельком взглянул в нашу сторону, спокойно поправил стопку книг на полке и снова опустил глаза в накладную, словно появление посетителя его совершенно не касалось. Никакой ярости, никакого напряжения в плечах.
Но в моих ушах всё равно оглушительно зазвучал ночной металлический рокот:
«Его руки не должны тебя касаться. Ничьи руки не должны тебя касаться, кроме моих».
Паника накрыла меня ледяной волной. Я буквально вылетела из-за прилавка, едва не сбив стул, и бросилась к Логану, перехватывая его на полпути, пока он не успел подойти ближе.
— Логан, уходи, — выдохнула я слишком быстро и сбивчиво, даже не пытаясь взять стаканчик, который он мне протягивал.
Логан растерянно моргнул, глядя на мое побледневшее лицо.
— Лилит, что случилось? Ты вся трясешься... — он потянулся свободной рукой, чтобы коснуться моего плеча.
— Не трогай меня! — резко отшатнулась я, вскинув руки перед собой, и тут же осеклась, увидев боль и недоумение в его глазах. Я судорожно сглотнула, понизив голос до отчаянного шепота, и бросила быстрый, испуганный взгляд через плечо — Данте всё так же невозмутимо листал бумаги у стеллажа. — Пожалуйста, просто уходи сейчас. У меня… у меня ужасная мигрень, и хозяин запретил посторонним находиться в зале во время ревизии. Я позвоню тебе вечером, обещаю. Только уйди, ладно?
Логан смотрел на меня еще пару секунд, явно пытаясь понять, что происходит, но моя паника была настолько очевидной, что он не стал спорить.
— Ладно, ладно, я понял, — тихо сказал он, оставив стаканчик на ближайшей тумбе у входа. — Береги себя, хорошо? Если что-то случится — сразу звони.
Он толкнул дверь и вышел под дождь. Я стояла у порога, вцепившись пальцами в края своего кардигана, и чувствовала, как по спине стекает холодная капля пота. Я сделала это. Я прогнала его. Ночной гость должен быть доволен.
Спустя минуту из глубины зала спокойно вышел Данте, держа в руках пустую коробку. Он взглянул на меня с легким, почти вежливым недоумением в льдисто-голубых глазах.
— Всё в порядке? — негромко спросил он, кивнув в сторону закрывшейся двери. — Выглядело так, будто ты чем-то сильно расстроена.
Его голос звучал так буднично и ровно, что я на секунду почувствовала себя полной сумасшедшей. Никакой злости, никакого собственнического тона — просто коллега, заметивший странную сцену.
— Да, всё хорошо, — выдавила я, опуская взгляд в пол и заставляя себя сделать глубокий вдох. — Просто… неловкий разговор со старым знакомым. Не хотелось обсуждать это на работе.
Данте понимающе кивнул, даже не пытаясь расспрашивать дальше.
— Понятно. Если хочешь, можешь уйти сегодня пораньше, я сам закрою смену, — ровно предложил он и ушел в подсобку, оставив меня одну.
Я смотрела ему вслед, сжимая пальцами край стойки. Внешне он вел себя безупречно. Слишком безупречно. И от этого спокойствия внутри становилось только тревожнее.
Я воспользовалась предложением Данте и ушла из магазина на час раньше обычного.
Пока я спускалась в метро и ехала домой, вжимаясь в угол вагона и кутаясь в шарф, в голове не утихал спор. Половина меня кричала, что Данте — тот самый ночной кошмар в балаклаве. У него та же фигура, те же широкие плечи, та же тяжелая, уверенная походка. Но другая половина тут же находила контраргументы: зачем ему было отпускать меня домой пораньше, если он одержим мной? Почему он вел себя так спокойно, когда зашел Логан, и даже не попытался расспросить, кто это был? У ночного гостя в квартире были абсолютно черные глаза и низкий, искаженный голос, а у Данте — ледяной голубой взгляд и спокойная, сдержанная манера речи.
«Я просто схожу с ума от недосыпа»
, — убеждала я себя, поднимаясь по лестнице к своей квартире.
Прежде чем повернуть ключ в замке, я замерла на площадке, прислушиваясь. Тишина. Внутри никого. Я осторожно толкнула дверь, сразу щелкнула выключателем в прихожей — яркий свет лампы мгновенно залил коридор, разгоняя тени. Я выдохнула с таким облегчением, что закружилась голова, тут же заперла дверь на все замки, накинула цепочку и даже сдвинула тяжелый деревянный стул под ручку.
Квартира была пустой. В гостиной всё стояло на своих местах, в кресле у окна никого не было. Я прошла в спальню, закрыла крышку ноутбука, заклеив глазок веб-камеры плотным черным пластырем, и только после этого позволила себе немного расслабиться.
Я сварила себе горячий чай с мятой, переоделась в мягкую домашнюю пижаму и забралась с ногами на диван, укутавшись в плед. Телефон лежал на журнальном столике экраном вниз. Я старалась на него не смотреть.
Но ровно в девять вечера гаджет коротко завибрировал, скользнув по стеклу столешницы.
Сердце мгновенно ухнуло вниз. Я пару секунд смотрела на телефон, не решаясь протянуть руку, а затем медленно взяла его и разблокировала экран.
Новое сообщение с того же скрытого номера.
Сталкер:
Ты сегодня умница, Цветочек. Мне понравилось, как быстро ты его прогнала.
Пальцы похолодели. Он видел. Он снова видел всё, что происходило в магазине.
Через секунду экран мигнул еще раз. Пришло второе сообщение:
Сталкер:
За такое послушание ты заслужила награду. Проверь свой почтовый ящик у подъезда завтра утром. Только не забудь одеться теплее, в Лондоне снова холодает.
Я уставилась на светящиеся строчки, чувствуя, как по спине снова ползет знакомый липкий холод. И тут одна деталь в тексте заставила меня замерзнуть окончательно.
«Только не забудь одеться теплее, в Лондоне снова холодает».
Сегодня в магазине, когда я уходила пораньше, у самого выхода Данте мельком взглянул на мой тонкий кардиган и произнес почти ту же самую фразу:
«На улице похолодало, не простудись»
.
Совпадение. Обычная английская вежливость, все в Лондоне говорят о погоде. Но почему-то от этой мысли чай в кружке показался ледяным.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 6. Метка на память
Данте
Сохранять каменное лицо, когда этот Логан переступил порог книжного, оказалось самым сложным испытанием за последние недели.
Я стоял у стеллажа с зарубежной прозой, глядя в накладную, но боковым зрением видел всё. Видел, как этот парень улыбается моей Лилит. Видел, как он тянет руку к её плечу. Внутри поднялась такая черная, обжигающая волна ярости, что пальцы сами собой впились в край картонной коробки. Мне хотелось пересечь зал в три шага, сгрести его за воротник и вышвырнуть на мокрый лондонский асфальт, сломав по пути пару ребер.
Но я не двинулся с места. Если я сорвусь сейчас — вся моя игра рухнет.
И она не разочаровала. Едва увидев его, Лилит вылетела из-за кассы, отшатнулась от его прикосновения как от огня и буквально выставила его за дверь. Она испугалась. Она послушалась меня. Сладкое, тяжелое чувство триумфа разлилось по груди, мгновенно гася ярость. Забытый этим идиотом стаканчик с кофе полетел в мусорное ведро сразу же, как только Лилит скрылась в подсобке.
Я сам предложил ей уйти пораньше, чтобы она не мучила себя моим присутствием и не начала складывать два и два раньше времени. Но когда она уже стояла у выхода в своем тонком кардигане, а за стеклом витрины хлестал ледяной ветер, я не удержался. Забота вырвалась наружу раньше, чем сработал холодный расчет:
«На улице похолодало, не простудись»
.
Уже в восемь вечера, закрыв магазин, я свернул в знакомый переулок у её дома. Капюшон черного худи низко надвинут на лоб, воротник куртки поднят, уличные камеры на этом участке улицы я отключил еще два дня назад, пустив по кругу пустую запись.
У подъезда никого не было. Я подошел к ряду металлических почтовых ящиков, нашел нужный номер и аккуратно опустил в узкую щель плоскую черную коробочку, перевязанную тонкой шелковой лентой — точной копией той, что оставил в танцевальной студии. Внутри лежала тонкая цепочка из белого золота с крошечным кулоном в виде черного цветка лилии и небольшая карточка без подписи.
Уже вернувшись в свою квартиру и сев перед холодным светом мониторов, я открыл чат со скрытого номера и набрал ей сообщение. Написал про награду. Написал про почтовый ящик. И в самом конце добавил фразу про лондонский холод.
Лишь нажав кнопку отправки, я на секунду замер, глядя на экран.
Черт. Я сказал ей почти то же самое в магазине пару часов назад.
Обычно я не допускаю таких ошибок. Мой разум всегда оставался холодным, как лед, просчитывая каждый шаг на десять ходов вперед. Но рядом с этой крошечной девушкой с темно-зелеными глазами мой хваленый контроль впервые начал давать трещину. Я слишком сильно хотел, чтобы она принадлежала мне — не только из страха, но и по-настоящему.
Я откинулся на спинку кресла, глядя на экран телефона, где её статус сменился на
«в сети»
, и хищная ухмылка снова тронула мои губы. Даже если она заметит эту зацепку — пусть. Охота становится только интереснее, когда добыча начинает понимать, кто именно загнал её в угол.
Лилит
Утро выдалось серым и колючим. Я проснулась за полчаса до будильника с тяжелым, липким ощущением, что за ночь кошмар никуда не исчез — он просто ждал меня за порогом квартиры.
Одеваясь на работу, я поймала себя на том, что машинально выбрала самый закрытый темно-зеленый свитер с высоким горлом и плотные джинсы. Хотелось спрятаться, застегнуться на все пуговицы, стать невидимой. Но мысли упрямо возвращались к вчерашнему сообщению и к тому металлическому почтовому ящику внизу.
Спустившись на первый этаж, я замерла в пустом подъезде, глядя на ряд серых дверц. Сердце стучало где-то в горле. Руки слегка подрагивали, когда я вставила маленький ключ в замочную скважину и потянула крышку на себя.
Внутри, среди рекламных буклетов, лежала плоская матовая черная коробочка. Она была перевязана тонкой черной шелковой лентой — точь-в-точь такой же, какую я нашла на ручке своей сумки в танцевальной студии.
Я судорожно сглотнула и вытащила её, словно она могла обжечь пальцы. Развязав шелк, я приподняла крышку. На черном бархате покоилась изящная цепочка из белого золота с крошечным, ювелирно выполненным кулоном в виде черного цветка лилии. Рядом лежала плотная карточка из темной бумаги с белыми буквами:
«Носи её. Я хочу знать, что на тебе есть моя метка, даже когда меня нет рядом».
Воздух снова стал вязким. Он прислал мне лилию. Сделал отсылку к моему имени, превратив его в собственническое клеймо. Я захлопнула коробочку, бросила её на дно сумки и почти бегом выскочила на улицу, под холодный лондонский ветер.
Пока я ехала до книжного магазина, в голове созрел план. Я больше не могла просто сидеть и дрожать от страха, гадая, с кем я работаю бок о бок. Если Данте и есть тот ночной незнакомец, он должен где-то проколоться. Я проверю его.
Ровно в девять я открыла магазин и уже через пять минут услышала знакомый звон колокольчика.
Данте вошел внутрь. Высокий, в черном пальто, с привычным непроницаемым выражением лица. Его льдисто-голубые глаза скользнули по мне, задержавшись на секунду на высоком вороте моего свитера.
— Доброе утро, Лилит, — ровно произнес он, снимая пальто и вешая его в подсобке.
Я заставила себя улыбнуться как можно естественнее и шагнула к нему с кружкой в руках.
— Доброе, Данте. Я тут как раз заварила чай, будешь? — я протянула ему кружку, внимательно следя за каждым мускулом на его лице, и как бы невзначай добавила: — Знаешь, я тут подумала о вчерашнем… Ты ведь правда меня спас, отпустив пораньше. У меня вчера был такой странный вечер. Кто-то по ошибке подбросил мне в почтовый ящик дорогую ювелирную коробку с кулоном. Представляешь? Ни записки толком, ничего. Я вот думаю отнести её сегодня после смены в полицейский участок на Бейкер-стрит — вдруг кто-то потерял или адрес перепутал.
Я затаила дыхание, впиваясь взглядом в его глаза. Если это он — он не позволит мне отнести его «метку» в полицию. Он должен напрячься. Хоть на долю секунды.
Данте взял кружку из моих рук. Его длинные, украшенные татуировками пальцы уверенно обхватили керамику, не дрогнув ни на миллиметр. Взгляд ледяных глаз остался абсолютно спокойным, почти равнодушным.
— В полицию? — спокойно переспросил он, делая маленький глоток. — Наверное, это правильно, если вещь дорогая. Хотя в Лондоне полно чудаков, кто-то мог просто перепутать номер квартиры. Хочешь, я провожу тебя до участка после смены, чтобы ты не шла одна по темноте?
Меня словно окатили ледяной водой. Никакой ярости. Никакой паники. Ни единого намека на то, что его задели мои слова. Напротив — он сам предложил проводить меня в полицию.
— Нет, спасибо, я… я сама справлюсь, там ведь совсем близко, — выдавила я, чувствуя, как почва снова уходит из-под ног.
Данте лишь вежливо кивнул и пошел расставлять книги. А я осталась стоять посреди зала, сжимая в кармане пальто телефон и понимая, что либо Данте совершенно ни при чем, либо он играет в эту игру настолько хладнокровно, что мне его никогда не переиграть.
Остаток утра прошел в звенящей тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и стуком дождя по витрине. После того как Данте так легко предложил проводить меня в полицию, я почти поверила, что действительно ошиблась. Почти.
Всё изменилось около трех часов дня, когда в магазин завезли новые коробки с редкими изданиями. Мы разбирали их вдвоем в тесной подсобке, где пахло картоном, типографской краской и его холодным древесным парфюмом.
Я сидела на корточках, разрезая скотч на одной из коробок, а Данте стоял рядом, сверяя номера партий со списком в своем планшете. Моя сумка лежала тут же, на старом деревянном столе у стены, слегка приоткрытая — с самого утра я так и не решилась достать из нее ту черную коробочку.
Когда я потянулась за маркером, моя рука случайно задела ручку сумки, и та соскользнула на пол. Из раскрытого кармана выкатилась связка ключей, кошелек и та самая матовая черная коробочка, перевязанная тонкой шелковой лентой.
Я замерла, не успев даже наклониться.
Данте присел рядом быстрее, чем я успела моргнуть. Его длинные татуированные пальцы уверенно собрали мои ключи, кошелек и подняли черную коробочку. Он положил её мне на ладонь — и в этот момент наши пальцы на секунду соприкоснулись. Его кожа оказалась неожиданно горячей, обжигающей на фоне холодного воздуха подсобки.
— Осторожнее, — тихо произнес он, глядя на черную шелковую ленту, обвивающую картон. — Не потеряй. Черный шелк сейчас не так просто найти.
Я застыла, глядя на него снизу вверх.
Сердце пропустило удар, а затем заколотилось где-то у самого горла.
Откуда он знает, что это шелк? Я ведь утром сказала ему только про «дорогую ювелирную коробку с кулоном». Я ни словом не обмолвилась про ленту. А в тусклом свете подсобки, мельком подняв её с пола, невозможно было с первого взгляда определить ткань на ощупь и на глаз — если только ты сам не завязывал этот узел вчера вечером.
Холодная волна осознания окатила меня с ног до головы. Руки мгновенно стали ледяными, но я заставила себя не дернуться, не отшатнуться и не выдать ни единой эмоции на лице.
«Спокойно. Дыши. Если он поймет, что ты его раскусила, он больше не будет играть в вежливого стажера».
Я медленно убрала коробочку обратно в сумку и натянула на губы легкую, рассеянную улыбку.
— Да, наверное, ты прав, — ровно ответила я, поднимаясь с корточек и снова берясь за канцелярский нож. — Красивая упаковка. Жаль будет, если испачкается.
Данте смотрел на меня еще пару секунд. В его льдисто-голубых глазах мелькнуло что-то неуловимое — словно он сам только что понял, что сказал лишнее, но решил посмотреть, заметила ли я это. Затем он молча кивнул и вернулся к своему планшету.
Но для меня всё уже встало на свои места. Фигура. Рост. Взгляд. Фраза про холод. И теперь — этот прокол с черным шелком.
Я отвернулась к коробкам, пряча дрожь в пальцах. До закрытия магазина оставалось три часа. Три часа, чтобы придумать, как проверить его окончательно — и не оказаться с ним в ловушке, когда закроются жалюзи.
Оставшиеся три часа тянулись как вечность. Я двигалась по залу на автопилоте, расставляя книги и пробивая чеки редким вечерним покупателям, но весь мой мир сузился до высокой фигуры Данте в глубине помещения. Я больше не искала оправданий и не списывала детали на паранойю. Я просто ждала шести часов, чтобы устроить ему проверку.
Без пяти шесть последний покупатель вышел на мокрый от дождя тротуар. Я перевернула табличку на двери на «Закрыто» и повернулась к стойке, где Данте уже выключал терминал.
— Я сейчас сбегаю в подсобку, проверю, закрыто ли окно, — как можно спокойнее сказала я, нарочито небрежно кладя свой телефон на деревянный прилавок прямо рядом с его черным смартфоном. — А ты пока накидывай пальто, я закрою кассу.
Экран моего телефона я оставила включенным. На нем был открыт тот самый чат со скрытого номера, а в строке ввода уже светилось короткое сообщение, которое я набрала заранее:
«Я иду в полицию прямо сейчас. И я знаю, кто ты»
. Нажимать «отправить» я не стала — мне нужно было лишь, чтобы он увидел текст.
Я ушла в подсобку, но не пошла к окну, а замерла у приоткрытой двери, глядя в узкую щель на прилавок. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему пустому залу.
Данте подошел к стойке, чтобы забрать свой телефон. Его взгляд скользнул по прилавку и замер на светящемся экране моего гаджета.
Я видела его профиль в тусклом свете ночника. На долю секунды его плечи каменно напряглись, а челюсти сжались так сильно, что под кожей едва заметно дернулся желвак. Но уже в следующее мгновение он медленно выдохнул, и лицо снова приняло привычное, сдержанное выражение.
Я быстро вышла из подсобки, делая вид, что только что проверила окно, и подошла к прилавку. Данте не стал прятать взгляд — он смотрел прямо на меня, и в его льдисто-голубых глазах читалось только холодное, серьезное беспокойство.
— Лилит, — негромко произнес он, кивнув на мой телефон. — Экран не погас. Я не хотел подглядывать, но это невозможно было не заметить. Тебе кто-то угрожает?
Я замерла с ключами в руке, глядя на него во все глаза. Никакой ухмылки. Никакого признания. Он смотрел на меня так, словно впервые видел этот чат и искренне пытался понять, в какую беду я влипла.
— Я… — голос на секунду подвел меня, но я быстро взяла себя в руки. — Это просто какой-то псих пишет ерунду уже второй день. Ничего страшного, я сама разберусь.
Данте нахмурился, сделав шаг ближе, но остановился на вежливой дистанции, не нарушая личных границ.
— Если кто-то тебя преследует, с этим не шутят, — твердо сказал он. — Помнишь, я утром предлагал проводить тебя до участка на Бейкер-стрит? Мое предложение в силе. Пойдем прямо сейчас, я подожду тебя снаружи, пока ты напишешь заявление.
Внутри всё снова перевернулось. Если он — сталкер, стал бы он так упорно тащить меня в полицию собственными руками? Стал бы он предлагать стать свидетелем и ждать у дверей участка? Вся моя железная уверенность, выстроенная за последние три часа, снова начала трещать по швам.
— Нет, правда, не нужно, — я поспешно схватила свой телефон со стойки, заблокировала экран и убрала в карман. — Я сначала просто заблокирую номер. Наверное, это чей-то глупый розыгрыш. Спасибо, Данте, правда.
Он посмотрел на меня пристально, словно взвешивая мои слова, затем медленно кивнул.
— Хорошо. Но если он напишет еще раз — ты сразу скажешь мне. Договорились?
Я кивнула, чувствуя, как голова идет кругом. Когда мы вышли из магазина и заперли дверь, Данте пожелал мне спокойного вечера и направился в сторону своей ветки метро. Я смотрела ему вслед, сжимая в кармане кулон с черной лилией, и понимала, что запуталась окончательно.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 7.Поцелуй в слепую
Лилит
Вечер в студии подруги начался с громкой музыки и желания вытряхнуть из головы всё накопившееся напряжение. Я специально заперла дверь на защелку, задернула плотные шторы на окнах и включила трек на полную мощность. Сегодня на мне были свободные широкие джинсовые шорты до колена, сидящие низко на бедрах, и крошечная обтягивающая футболка-топ, едва прикрывающая ребра.
Я двигалась резко, дерзко, выплескивая в связках джаз-фанка всю свою злость и растерянность последних дней.
Когда трек закончился, я подошла к зеркалу, чтобы сделать глоток воды, и замерла.
В отражении, у самой двери в подсобку студии, стояла знакомая массивная тень. Черная балаклава, угольно-черные линзы, черные перчатки. Я даже не вздрогнула — только устало закатила глаза и медленно повернулась к нему лицом. Животный страх первых дней выгорел. Он был в моей квартире, держал меня в ловушке у стеллажа, присылал подарки, но не оставил на мне ни единого синяка. Мозг сам сделал вывод: он псих, он одержим, но вреда мне не причинит. Наверное.
— Серьезно? — я уперла руки в бока, чувствуя, как крошечный топ натягивается на груди, и дерзко вскинула подбородок. — Ты теперь будешь вылезать из каждого темного угла, как дешевое привидение? Замок я точно запирала.
Он медленно вышел из тени. Высокий, опасный, но в его позе чувствовалось странное, почти ленивое любопытство. Он остановился в паре шагов от меня и склонил голову набок.
— Смелая стала, Цветочек, — раздался низкий, искаженный модулятором рокот. — Больше не дрожишь?
— А смысл? — фыркнула я, скрещивая руки на груди, хотя сердце всё равно стучало быстрее обычного. — Если бы ты хотел меня прикончить, сделал бы это еще в моей гостиной. Так что прекращай этот цирк с балаклавой. Чего тебе вообще от меня нужно?
Он шагнул ближе, сокращая дистанцию настолько, что мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть в его бездонные черные линзы. От него пахло ночным воздухом и кожей. Его рука в перчатке поднялась, и кончики пальцев едва ощутимо провели по моей открытой талии, прямо над поясом широких джинсовых шорт, заставив кожу мгновенно покрыться мурашками.
— Мне нужна ты, — тихо пророкотал модулятор, и в этой механической хрипотце прорезалось что-то горячее, собственническое. — Вся. Но мне интересно другое… Скажи честно, Лилит. Ты ведь уже начала складывать пазл? Не догадалась еще, кто стоит перед тобой?
Я затаила дыхание. В голове мгновенно всплыл образ Данте из книжного магазина — его спокойный взгляд, татуировки на руках и то, как легко он предлагал проводить меня в полицию. Я смотрела на эту черную маску в десяти сантиметрах от моего лица и понимала: даже если я права, признаваться в этом сейчас нельзя.
Я дерзко усмехнулась, чуть отступая на шаг и сбрасывая его руку со своей талии.
— Понятия не имею, кто ты, — бросила я с вызовом. — Какой-нибудь скучающий богатенький придурок, которому нечем заняться по ночам. И знаешь что? Если ты сейчас же не уйдешь, я начну орать так, что сбежится весь переулок.
Под балаклавой он, кажется, усмехнулся. Он не стал спорить или удерживать меня — лишь кивнул, словно получил именно тот ответ, который хотел услышать, и бесшумно шагнул обратно в тень.
Лондонский вечер опустился на город слишком быстро, укутав узкие улочки в сырой, зябкий туман. Возвращаясь от подруги, я решила срезать путь через знакомый переулок между старыми кирпичными домами, чтобы не ждать автобус на продуваемой остановке. Фонари здесь горели через один, выхватывая из темноты лишь мокрую брусчатку и длинные тени пожарных лестниц.
Я шла быстро, засунув руки в карманы пальто, когда сзади раздались тяжелые, размеренные шаги.
Обернуться я не успела. Сильная рука в черной перчатке перехватила меня за талию, а вторая мягко, но властно прижала к груди, в одно мгновение уводя в глубокую темную нишу между зданиями. Через секунду моя спина уперлась в холодный шершавый кирпич, а всё пространство передо мной закрыла знакомая массивная фигура.
Я даже не закричала — только раздраженно выдохнула, глядя в непроницаемую черноту его балаклавы и бездонные темные линзы, едва различимые в тусклом отблеске дальнего фонаря.
— Ты вообще не умеешь появляться как нормальные люди? — прошипела я, упираясь ладонями в его твердую, обтянутую черной тканью грудь, хотя сдвинуть его с места не было ни единого шанса.
Он наклонился ближе, нависая надо мной всей своей громадой и отрезая от пустого переулка. В тишине щелкнул модулятор, и низкий, вибрирующий рокот прокатился прямо у моего виска:
— Плохо ходить одной ночью по таким переулкам, Цветочек. Слишком много тех, кто не станет с тобой церемониться так, как я.
— А ты, значит, мой благородный рыцарь? — фыркнула я, вскидывая подбородок, хотя сердце от его близости стучало где-то в горле. — Пусти меня. Я почти дома.
Он не отступил. Наоборот, подался еще ближе, так что я почувствовала исходящий от него жар, смешанный с запахом ночного дождя, кожи и чего-то неуловимо терпкого, до боли знакомого. Его пальцы в перчатке медленно скользнули по моей щеке, задерживаясь на линии подбородка и заставляя меня затаить дыхание.
— Если хочешь, чтобы я ушел, — тихо пророкотал искаженный голос прямо над моими губами, — закрой глаза.
Я нахмурилась, глядя в две черные пустоты его линз. В груди кольнуло странное, волнующее предчувствие — смесь тревоги и запретного любопытства.
— Зачем?
— Просто закрой глаза, Лилит. Не подглядывай. И я исчезну.
Я колебалась пару секунд, вслушиваясь в глухой стук собственного сердца и шум моросящего дождя за спиной его широких плеч. Потом, сама не понимая, зачем подчиняюсь, медленно опустила ресницы.
Темнота вокруг мгновенно обострила все остальные чувства. Я услышала тихий шелест плотной ткани — он приподнимал край балаклавы, открывая губы. Почувствовала его горячее, чуть сбившееся дыхание на своей коже.
А в следующую секунду его губы накрыли мои.
У меня перехватило дыхание. Поцелуй был не грубым, но пугающе властным, горячим и жадным — словно он ждал этого момента слишком долго и теперь забирал то, что давно считал своим. Его губы были мягкими, обжигающими на фоне холодного лондонского воздуха, и от этого прикосновения по всему телу пробежала электрическая дрожь, заставившая мои пальцы невольно вцепиться в ткань его куртки. Он целовал меня глубоко, уверенно, без единого шанса на сопротивление — и в этот миг весь мой страх растворился в головокружительном, запретном тепле.
Так же внезапно, как всё началось, давление его тела исчезло.
Я судорожно вздохнула и распахнула глаза. Переулок был пуст. Только мокрый кирпич под ладонями, тихий шелест дождя и обжигающее, живое ощущение его поцелуя на моих губах.
Домой я дошла как в тумане. Пальцы то и дело невольно касались губ, на которых всё еще горел фантомный след того поцелуя — властного, горячего, совершенно безумного. Всю ночь я ворочалась в постели, пытаясь разозлиться на себя за собственную слабость, но вместо злости внутри разливалось тягучее, запретное тепло. Я закрыла глаза. Я позволила ему это. И хуже всего было то, что мне хотелось еще.
Утром я пришла в книжный магазин раньше обычного, надеясь, что привычная тишина среди стеллажей остудит голову. Но стоило в девять часов звякнуть колокольчику над дверью, как мое сердце предательски споткнулось.
В зал вошел Данте.
Он стряхнул капли дождя с черного пальто, пригладил рукой влажные темные пряди и поднял взгляд. Его льдисто-голубые глаза мгновенно нашли меня за прилавком. Сегодня он выглядел особенно опасным — резкие скулы, тень щетины, плотно сжатые губы и черные узоры татуировок, выглядывающие из-под закатанного ворота свитера.
— Доброе утро, Лилит, — негромко произнес он, подходя ближе.
Мой взгляд против воли скользнул ниже его глаз — прямо на его губы. Четко очерченные, волевые, чуть приоткрытые, когда он глубоко вдохнул теплый воздух магазина. Внизу живота мгновенно скрутился тугой, горячий узел, а к щекам прилила краска. Я поспешно уткнулась в кассовый журнал, делая вид, что невероятно занята.
Данте остановился у стойки, опираясь на нее предплечьем. От него пахло морозным воздухом, кожей и тем самым неуловимым терпким ароматом, который я вчера вдохнула в темном переулке за секунду до поцелуя.
— Ты сегодня сама не своя, — тихо заметил он, чуть склоняя голову набок. Его взгляд скользнул по моему раскрасневшемуся лицу, задержался на приоткрытых губах, и в глубине его ледяных глаз на долю секунды вспыхнул темный, голодный огонек. — Плохо спала?
— Нормально, — буркнула я, стараясь дышать ровнее. — Просто задумалась. Давай займемся поставкой, коробки уже в подсобке.
Я почти сбежала от него вглубь зала, но через полчаса мы всё равно оказались рядом у дальнего стеллажа. Я тянулась за тяжелым подарочным изданием на верхней полке, но со своими ста пятьюдесятью восемью сантиметрами едва доставала до корешка кончиками пальцев.
Тень накрыла меня сзади прежде, чем я успела подставить стремянку.
Данте подошел вплотную. Он не коснулся меня, но его массивное, горячее тело оказалось в каком-то миллиметре от моей спины, полностью перекрывая воздух. Он поднял руку, легко снял книгу с верхней полки и замер на секунду, нависая надо мной. Его дыхание обожгло мою макушку и шею.
У меня перехватило дыхание. Та же высота. Тот же жар, исходящий от тела. То же ощущение, что меня заперли в клетке, из которой не хочется выходить. Я застыла, боясь повернуться, потому что в голове снова вспыхнула безумная догадка:
а что, если это он?
Но Данте тут же отступил на шаг назад, возвращая между нами вежливую дистанцию, и протянул мне книгу с совершенно невозмутимым, холодным лицом.
— Держи. В следующий раз зови меня, не нужно так тянуться, — ровно сказал он. Затем достал из кармана завибрировавший телефон, мельком глянул на экран и недовольно нахмурился. — Чертовы серверы… Всю ночь вчера просидел в сети, разгребая чужой сбой, теперь вот снова дергают. Извини, мне нужно ответить на звонок.
Он развернулся и ушел в подсобку, оставив меня стоять посреди прохода с тяжелой книгой в руках и полной кашей в голове. Всю ночь сидел за компьютерами. Обычный усталый программист, подрабатывающий в книжном. А я, кажется, окончательно сходила с ума, начиная видеть своего ночного преследователя в каждом взгляде Данте.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 8. Незапертая дверь
Лилит
Весь остаток рабочего дня в книжном я ходила как на иголках. Данте после того телефонного звонка вернулся в зал с непроницаемым, чуть усталым лицом и до самого вечера держал безупречную дистанцию — вежливый, спокойный, слишком занятой своими делами, чтобы обращать на меня лишнее внимание. И от этого мне становилось только хуже.
Когда смена закончилась, я не поехала домой. Внутри зудело странное, опасное упрямство, смешанное с тем запретным жаром, который остался на губах после вчерашнего переулка. Если этот призрак в балаклаве следит за каждым моим шагом, если он считает меня своей игрушкой, которую можно прижать к стене и исчезнуть — хорошо. Я покажу ему, как выглядит настоящая пытка.
Я доехала до студии подруги, заперла входную дверь на ключ, но щеколду оставила открытой. Специально. Пусть придет, если осмелится.
В раздевалке я достала из сумки то, что прихватила с собой еще утром, словно подсознательно готовясь к этому вечеру. Вместо привычных широких спортивных штанов я натянула облегающие черные леггинсы с высокой посадкой, которые сидели как вторая кожа, подчеркивая каждый плавный изгиб округлых бедер. Наверх — черный топ-бандо на шнуровке, который едва прикрывал ребра, а система ремешков с металлическим кольцом на груди придавала образу бунтарский характер. Длинные черные волосы я оставила распущенными, лишь слегка взбив их пальцами, и надела мягкие носки вместо громоздких кроссовок.
Взглянув на себя в зеркало, я на секунду замерла. Отражение выглядело дерзко, почти вызывающе.
Я включила не резкий джаз-фанк, как обычно, а тягучий, медленный R&B с глубокими, вибрирующими басами. Приглушила верхний свет, оставив гореть только теплую подсветку вдоль зеркала, и шагнула в центр зала.
С первыми же нотами я закрыла глаза и отдалась ритму.
Движения были совсем другими — медленными, плавными, тягучими, как горячий мед. Я провела ладонями вверх по бедрам, скользнула по талии, выгнула спину, позволяя длинным черным прядям рассыпаться по обнаженным плечам. Медленная волна телом, плавный поворот, томный взгляд в зеркало сквозь полуопущенные ресницы. Я двигалась так, словно рядом никого не было, но каждой клеточкой кожи чувствовала пустоту темного угла у входа — и ждала, когда эта пустота оживет.
И она ожила.
На середине трека в дальнем углу зала, там, куда почти не доставал свет, шевельнулась тень.
Я не остановилась. Не вздрогнула. Лишь уголок моих губ тронула медленная, провоцирующая ухмылка, когда я плавно развернулась к зеркалу боком, делая глубокий, медленный выпад и нарочито медленно проводя пальцами по открытой шее и ключицам.
Он стоял у самой стены, прислонившись плечом к кирпичу. Черная балаклава, угольно-черные линзы, черные кожаные перчатки. В тусклом свете бра его высокая, массивная фигура казалась высеченной из мрака. Он не двигался, но я физически ощущала тяжесть его взгляда — голодного, темного, впивающегося в каждый миллиметр моей открытой кожи.
Музыка затихла. В студии повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая только моим сбившимся, глубоким дыханием.
Я медленно повернулась к нему лицом, не пытаясь прикрыться, и дерзко вскинула подбородок, глядя прямо в эти бездонные черные пустоты вместо глаз.
— Ну как, понравилось шоу? — тихо бросила я с вызовом, хотя пульс бешено колотился где-то у самого горла.
Он не ответил сразу. Медленно, как хищник, у которого лопнуло терпение, он оттолкнулся от стены и зашагал ко мне.
Каждый его шаг отдавался в тишине пустого зала глухим, тяжелым ударом. Он двигался не спеша, но с такой пугающей уверенностью, словно это пространство принадлежало ему, а я сама добровольно заперла себя в клетке со зверем.
Я заставила себя не отступать. Ни на миллиметр. Мягкие носки едва ощутимо скользнули по гладкому паркету, когда я перенесла вес на одну ногу и чуть расправила плечи, принимая его приближение с показным спокойствием.
Он остановился в полушаге. Настолько близко, что от него повеяло ночной прохладой, густым, терпким запахом дождя, кожи и чего-то неуловимо хищного — ни единой знакомой ноты, за которую мог бы зацепиться мой рассудок. Пришлось задрать голову, чтобы смотреть в угольно-черные линзы, в которых теперь отражалось мое собственное лицо: раскрасневшееся, с приоткрытыми губами и лихорадочным блеском в глазах.
— Опасная игра, Лилит, — его голос, глухой и рокочущий из-под плотной ткани балаклавы, заставил воздух вокруг словно сгуститься. От этой низкой вибрации по позвоночнику пробежала предательская дрожь. — Оставлять щеколду открытой, когда знаешь, что за тобой охотятся.
От того, как он произнес мое имя — медленно, будто пробуя его на вкус, — внутри всё сжалось в тугой узел.
— А кто сказал, что добыча здесь я? — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя его массивная фигура буквально перекрывала весь свет и выкачивала кислород из легких.
Он тихо усмехнулся — короткий, темный звук, в котором не было ни капли веселья, только чистое предупреждение.
Медленно, давая мне секунду отшатнуться, но прекрасно зная, что моя гордость этого не позволит, он поднял руку в черной коже. Кончики пальцев замерли у моей груди, а затем указательный палец в перчатке небрежно, почти лениво зацепил металлическое кольцо, стягивающее ремешки моего топа. Он слегка потянул его на себя — ровно настолько, чтобы я почувствовала натяжение ткани и холодное прикосновение металла к разгоряченной коже.
— Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Думаешь, можешь дразнить меня этим представлением и уйти безнаказанной?
Его свободная рука скользнула мне на обнаженную талию, сжимая её с собственнической, обжигающей силой, и рывком притянула вплотную. Моя грудь уперлась в его жесткий, напряженный торс, а холодное кольцо топа вжалось в кожу между нами.
— Твоя пытка сработала, — глухо произнес он, склоняясь так низко, что ткань балаклавы почти коснулась моей щеки. — Но теперь ты на моей территории. И правила здесь устанавливаю я.
Я хотела съязвить в ответ, бросить ему в лицо очередную дерзость, но слова застряли в горле стоило его ладони на моей талии сдвинуться чуть выше — прямо по голой коже ребер. Гладкая, прохладная кожа перчатки обжигала сильнее открытого огня.
Он не стал ждать разрешения. Пальцы, всё еще удерживающие металлическое кольцо на моей груди, медленно скользнули вверх — по ложбинке между ключицами, к открытой шее, а затем легли на мой затылок, зарываясь в густые черные пряди. Легким, но властным движением он наклонил мою голову назад, полностью открывая линию шеи и не оставляя ни шанса отвести взгляд от темных линз.
— Посмотри на себя, — тихо пророкотал он, поворачивая нас обоих на пол-оборота так, чтобы я видела наше отражение в тусклом, подсвеченном по краям зеркале.
Картина заставила мое дыхание сбиться окончательно. Я — почти раздетая в своем дерзком черном наряде, раскрасневшаяся, прижатая спиной к его широкой, закованной в темную ткань груди. И он — глухая, безликая тень за моей спиной, чьи руки в черной коже лежали на моем теле с таким видом, будто он давно присвоил каждый его сантиметр.
Его правая ладонь скользнула вниз от талии, обхватила бедро поверх тонких леггинсов и медленно, с ощутимым нажимом потянула вверх, заставляя меня приподнять ногу и плотнее вжаться в него. Я судорожно выдохнула, чувствуя всем телом его твердое, напряженное тепло. Мои собственные ладони инстинктивно взметнулись назад, вцепившись в его предплечья — сквозь плотную ткань куртки ощущались стальные, напряженные мышцы.
— Ты дрожишь, Лилит, — прошептал он мне прямо в ухо. Сквозь ткань балаклавы его дыхание ощущалось горячим, обжигающим кожу за мочкой уха, отчего по спине тут же пробежала волна мурашек. — Не от страха.
Он опустил голову ниже, прижимаясь закрытым тканью лицом к изгибу моей шеи, медленно ведя носом и губами сквозь тонкий барьер черного трикотажа по пульсирующей жилке. Это было до безумия странно и головокружительно остро — чувствовать жар его рта через мягкую, чуть шершавую ткань маски, не видя ни черт лица, ни взгляда, только ощущая эту тяжелую, собственническую хватку на своей талии и бедре.
Мои пальцы сильнее сжали его рукава, а голова сама откинулась ему на плечо, открывая доступ еще больше. Вся моя бравада рассыпалась в прах, уступая место густому, тягучему жару внизу живота.
— Ты ведь именно этого хотела, когда оставляла дверь открытой? — глухо спросил он, замирая губами у моего плеча, в то время как его рука на моей груди снова нашла тонкие ремешки топа, медленно, дразняще проводя по ним большим пальцем в кожаной перчатке. — Хотела, чтобы я пришел и забрал то, что ты так отчаянно предлагаешь.
Его слова подействовали как разряд тока, возвращая мне упрямую, дерзкую искру. Забрать то, что я предлагаю? Ну уж нет. Если кто-то и собирается диктовать правила в этом зале, то точно не тень без лица.
Я не стала отстраняться. Наоборот — резко выдохнув, я скользнула ладонями вниз по его предплечьям, перехватила его запястье в черной перчатке, лежавшее у меня на груди, и быстрым, текучим движением развернулась в кольце его рук лицом к нему.
Мой маневр застал его врасплох ровно на долю секунды — достаточно, чтобы я успела шагнуть вперед и сама вжать его спиной в прохладную поверхность огромного зеркала. Стекло глухо отозвалось за его плечами.
Теперь уже я смотрела на него с вызовом, хотя мне всё равно приходилось поднимать подбородок. Мои ладони легли ему на грудь, чувствуя, как под плотной черной тканью куртки тяжело, сбивчиво колотится его сердце. Значит, я не единственная, кто здесь теряет контроль. Эта мысль отозвалась внутри сладким, пьянящим торжеством.
— Ты слишком высокого мнения о себе, призрак, — тихо бросила я, медленно скользя руками вверх по его плечам, задерживаясь на самой границе черной балаклавы у основания его шеи. — Я оставила дверь открытой не для того, чтобы подчиняться.
Его руки тут же сомкнулись на моих бедрах, пальцы в коже впились в ткань леггинсов так крепко, словно он сдерживал себя из последних сил, чтобы не перехватить контроль обратно. Из-под маски вырвался низкий, предупреждающий рык.
Я улыбнулась — медленно, хищно — и, приподнявшись на носочки, потянула его за ворот куртки на себя, вынуждая склониться ниже. Не пытаясь стянуть маску и не нарушая его тайну, я провела кончиками пальцев по линии его челюсти прямо поверх плотного черного трикотажа, ощущая твердый, волевой контур скул.
— Ты сказал, я буду платить по счетам, — прошептала я в миллиметре от темных линз, в которых снова отражались мои собственные горящие глаза. — Так покажи, чего стоит твой долг. Не прячься.
Мои пальцы скользнули к нижнему краю балаклавы, едва приподнимая ткань на пару сантиметров — ровно настолько, чтобы обнажить только линию напряженного подбородка и приоткрытые, горячие губы, оставляя верхнюю часть лица в непроницаемой тени маски.
Его терпение лопнуло ровно в ту секунду, когда мои пальцы коснулись края ткани.
— Сама напросилась, — глухо выдохнул он, и прежде чем я успела сделать вдох, мир вокруг перевернулся.
Одним резким, отточенным движением он перехватил мои запястья в одну ладонь, легко оторвал их от своей маски и завел мне за спину. Его свободная рука легла мне на поясницу, и через мгновение он развернул нас так стремительно, что уже мои лопатки глухо ударились о прохладное зеркало.
Я вскрикнула от неожиданности, но звук тут же потонул в его тяжелом, горячем присутствии. Он прижал меня к стеклу всем весом своего тела, не оставляя ни малейшего зазора — грудь к груди, бедра к бедрам. Мои запястья оставались зажатыми в его стальной хватке за моей спиной, отчего грудь невольно подалась вперед, натягивая тонкие ремешки топа до предела.
— Запомни раз и навсегда, Лилит, — прорычал он, наклоняясь так близко, что край приподнятой мной балаклавы коснулся моего подбородка. Его дыхание, обжигающее и сбившееся, ударило мне прямо в губы. — Здесь нет твоих правил. И ты не будешь диктовать условия зверю, которого сама же выпустила из клетки.
Его свободная рука в черной перчатке скользнула по моей щеке, большой палец грубовато, но с пугающей нежностью провел по моей нижней губе, слегка оттягивая её вниз, а затем сжал мой подбородок, фиксируя голову.
Я смотрела на него снизу вверх — загнанная в угол, полностью обезоруженная, с бешено колотящимся сердцем — и при этом чувствовала, как внутри разливается дикий, запретный восторг от того, что я довела этого безупречно сдержанного призрака до точки кипения.
— Ну так чего же ты ждешь? — выдохнула я ему прямо в губы, всё еще отказываясь опускать взгляд.
Он не ответил. Он просто наклонился и накрыл мой рот своим — жестко, собственнически, без единого шанса на отступление. Его губы были обжигающе горячими, напористыми, в этом поцелуе не было ни капли осторожности — только чистый голод и желание подчинить. Мои руки за спиной дернулись в его хватке, но он лишь сильнее сжал мои запястья и вжался в меня так плотно, что прохладное зеркало за моей спиной показалось раскаленным.
Его губы не просили разрешения — они требовали, забирали всё без остатка. В этом поцелуе не было ни капли той ледяной, выверенной дистанции, с которой он держался в тени. Это был чистый, неуправляемый огонь, от которого плавились мысли и подкашивались колени.
Я выдохнула прямо ему в рот, переставая сопротивляться хватке за спиной, и ответила с такой же отчаянной, безрассудной жадностью. Мои губы приоткрылись, принимая его напор, и из его груди вырвался глухой, низкий стон, который вибрацией отозвался в моих собственных ребрах.
Почувствовав, что я больше не пытаюсь вырваться, он разжал пальцы на моих запястьях. Мои руки тут же взметнулись вверх, впиваясь в его широкие плечи, зарываясь пальцами в плотную ткань куртки, притягивая его еще ближе, хотя ближе уже, казалось, было невозможно.
Его ладони в черной коже мгновенно скользнули по моим бокам — от подмышек вниз, к обнаженной талии, сжимая её так сильно, что на коже наверняка останутся следы. Затем одна рука опустилась ниже, подхватила меня под бедро и резким, легким движением приподняла вверх.
Я судорожно ахнула, инстинктивно обхватывая его ногами за поясницу, пока он вжимал меня спиной в зеркало. Стекло за моей спиной леденило лопатки, но спереди меня буквально плавило его жаром. Оказавшись на одном уровне с его лицом, я снова наткнулась взглядом на непроницаемую черноту линз — и от этого контраста между безликой маской и обжигающей реальностью его губ голова кружилась еще сильнее.
Он оторвался от моего рта лишь на секунду, чтобы спуститься ниже — его губы оставляли влажные, горячие следы на моем подбородке, вдоль линии челюсти, на пульсирующей жилке у основания шеи. Моя голова откинулась назад, глухо стукнувшись затылком о зеркало, а из горла вырвался тихий, прерывистый вздох.
Его свободная рука скользнула к моей груди. Пальцы в гладкой перчатке снова нашли металлическое кольцо топа, потянули его вниз, натягивая ремешки и заставляя ткань сдвинуться ровно настолько, чтобы прохладный воздух студии коснулся разгоряченной кожи. Большой палец в коже медленно, с мучительным нажимом провел по открывшемуся изгибу груди, заставляя меня выгнуться ему навстречу и вцепиться ногтями в его плечи.
— Ты сводишь меня с ума, Лилит, — хрипло выдохнул он мне в ключицу, его голос сорвался на шепот, в котором впервые прозвучала не только властность, но и отчаянная, едва сдерживаемая жажда. — Ты даже не представляешь, чего мне стоило держаться от тебя подальше.
Его слова пронеслись сквозь туман в голове, но в этот момент мне было плевать на смыслы, на тайны и на то, кто скрывается за этой черной маской. Существовали только его руки, его жар и этот безумный, слепящий ритм, в который мы провалились.
Я судорожно выдохнула, когда его губы снова нашли мой рот, заглушая мой тихий стон. Поцелуй стал еще глубже, отчаяннее, словно он пытался выпить меня до дна за те считаные минуты, что у нас были. Его рука на моей груди перестала церемониться — пальцы в гладкой черной коже полностью сдвинули тонкую полоску топа, обнажая кожу до конца, и накрыли её горячей, властной ладонью.
От контраста прохладной кожи перчатки и моего пылающего тела меня прошила такая острая судорога удовольствия, что я выгнулась дугой, прижимаясь к нему всем телом. Пальцы на его плечах сжались до боли в костяшках.
— Почувствуй, что ты со мной делаешь, — глухо пророкотал он мне в губы, не разрывая близости, и его бедра с тяжелым, ритмичным нажимом вжались в мои, притираясь через тонкую ткань леггинсов.
Я задохнулась, прикусив его нижнюю губу, когда почувствовала сквозь слои одежды его твердый, напряженные член. Каждое его движение, каждый тяжелый выдох отдавали внизу живота тугой, пульсирующей волной, от которой темнело в глазах. Он держал меня на весу с пугающей легкостью — одна рука надежно фиксировала мое бедро, прижимая к зеркалу, а вторая спускалась всё ниже по обнаженному животу, скользя кончиками пальцев за резинку леггинсов.
Я замерла на вдохе, чувствуя, как его пальцы в коже задевают самый чувствительный край белья, дразня, обещая перейти последнюю черту. Зеркало за моей спиной вибрировало от нашего сбившегося дыхания, в полумраке студии слышался только шорох одежды и его низкое, прерывистое рычание у моего виска.
— Скажи, чтобы я остановился, Лилит, — выдохнул он на самом пределе, замерев в миллиметре от того, чтобы полностью лишить меня рассудка. Его голос сорвался на хрип, в нем звенело натянутое до предела напряжение. — Скажи это сейчас, потому что через секунду я уже не смогу.
Я смотрела в бездонные черные линзы, за которыми скрывалась буря, и чувствовала, как сердце готово разорвать грудную клетку. Мои губы приоткрылись, но вместо отказа из горла вырвался лишь тихий, срывающийся выдох:
— Не смей останавливаться.
В этих трех словах сгорели последние тормоза.
Он не стал отвечать — из его горла вырвался низкий, почти звериный рык, и через секунду плотная ткань леггинсов с резким шорохом скользнула вниз ровно настолько, чтобы освободить меня от преград. Холодный воздух полутемного зала обжег обнаженную кожу бедер, но тут же исчез под жаром его тела.
Его ладонь в гладкой черной коже без колебаний скользнула между моих ног, находя самое горячее, пульсирующее место. Я судорожно вскрикнула, вцепившись пальцами в его затылок поверх черного трикотажа, когда кончики его пальцев с властным, безошибочным нажимом двинулись по чувствительной коже, задавая рваный, сводящий с ума ритм. Каждое прикосновение прохладной кожи перчатки отзывалось внутри вспышками белого света, заставляя меня выгибаться у него на руках и глухо стонать ему в плечо.
— Смотри на меня, — хрипло приказал он, приподнимая мой подбородок свободной рукой, пока его пальцы продолжали сводить меня с ума. — Не закрывай глаза, Лилит. Я хочу, чтобы ты видела, кому принадлежишь в эту секунду.
Я распахнула затуманенные глаза, утопая в глянцевой черноте его линз. В полумраке студии мы выглядели как единое целое — переплетенные тени на фоне тусклого зеркала. Другой рукой он резко дернул металлическую пряжку собственного ремня, глухо звякнул металл, и через мгновение я почувствовала его обжигающую, твердую плоть, прижатую к моему бедру.
Он не отпустил меня ни на секунду — держал на весу у зеркала с пугающей, нечеловеческой силой, поправляя хватку под моими бедрами, пока я плотнее обхватывала его талию ногами.
— Держись крепче, — выдохнул он мне прямо в губы, и одним глубоким, мощным толчком вошел в меня до самого конца.
Из моей груди вырвался протяжный, срывающийся стон, затылок снова глухо ударился о прохладное стекло. Ощущение полноты было настолько острым, на грани сладкой боли и чистого безумия, что на пару секунд я забыла, как дышать. Он замер внутри, уткнувшись лбом в мой висок, тяжело, хрипло дыша сквозь приподнятый край балаклавы, давая мне время привыкнуть к нему — хотя его собственное тело дрожало от напряжения.
А затем он начал двигаться.
Сначала медленно, глубоко, выбивая из меня каждый вздох, заставляя тонкие ремешки топа впиваться в кожу, а металлическое кольцо на груди — холодно касаться его куртки при каждом столкновении. Зеркало за моей спиной глухо вибрировало в такт его толчкам. Я царапала его плечи, впивалась зубами в его горячую губу, отвечая на каждый ритм, теряя остатки мыслей в этом густом, тягучем жаре.
Темп становился всё жестче, быстрее, отчаяннее. Его руки сжимали мои бедра до синяков, впечатывая меня в стекло с такой силой, словно он хотел стереть границу между нами навсегда. В тусклом свете бра я видела только его безликий силуэт, чувствовала властный хват его рук в коже и этот бесконечный, нарастающий внутри шторм.
Когда первая волна накрыла меня, мир разлетелся на осколки — я задохнулась в беззвучном крике, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как изнутри всё сжимается и взрывается ослепительным жаром. Почувствовав мою дрожь, он глухо застонал мне в шею, сделал еще два резких, глубоких толчка и замер, сжимая меня в объятиях так крепко, будто боялся отпустить хоть на миллиметр.
Несколько минут в студии стояла тишина, нарушаемая только нашим сбившимся, горячим дыханием и глухим стуком двух сердец, бьющихся в унисон.
Она всё еще тяжело дышала, привалившись спиной к холодному зеркалу, когда я наконец разомкнул руки. Мои колени дрожали, голова кружилась от собственного пульса, который стучал в ушах оглушительным набатом.
Он не стал задерживаться. Осторожно, но с той же пугающей, выверенной точностью он опустил меня на пол, придержав за талию ровно до тех пор, пока я не обрела опору. Его пальцы в черной коже на секунду задержались на моем подбородке, приподнимая лицо к тусклому свету бра.
— Умница, — глухо пророкотал он, поправляя край балаклавы одним коротким движением. — Теперь ты знаешь, кому принадлежишь. Жди сигнала. И не вздумай игнорировать, когда я позову.
Прежде чем я успела выдохнуть хоть слово, он отступил на шаг в тень. Еще секунда — и его массивный темный силуэт бесшумно растворился в глубине коридора. Щелкнул замок входной двери. В студии снова повисла звенящая пустота, но на моей коже всё еще горели следы его перчаток, а в воздухе витал терпкий запах дождя и кожи.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 9. На коротком поводке
Данте
Утро в книжном пахло свежемолотым кофе, старой бумагой и абсолютным, стерильным спокойствием. Именно таким, каким и должен быть мой мир днем.
Я стоял за стойкой приема товара, листая накладную с безупречно ровным выражением лица, когда звякнул колокольчик над входной дверью. Мне даже не нужно было поднимать голову, чтобы знать, кто вошел. Я чувствовал её еще с порога — по сбившемуся, чуть торопливому шагу, по шлейфу её сладковатых духов, сквозь который до сих пор пробивался призрачный отголосок моей собственной кожи.
Лилит вошла в зал в свободном свитере с высоким воротом — явно пыталась спрятать следы на шее и ключицах. Бледная, с легкими тенями под глазами, но с тем лихорадочным, голодным блеском во взгляде, который я так хорошо знал. Она бросила на меня быстрый, настороженный взгляд, словно проверяя, не заметил ли я чего-то лишнего.
— Доброе утро, Лилит, — произнес я ровным, вежливым тоном, на секунду отрываясь от бумаг и даря ей сдержанную, почти отстраненную улыбку. — Поставки задерживаются, так что можешь пока разобрать полки с классикой в дальнем ряду.
— Да, конечно, — ответила она чуть тише обычного и поспешно отвернулась, уходя вглубь зала.
Я проводил её взглядом. Снаружи — лед, внутри — чистое, хищное удовлетворение. Моя маленькая, упрямая девочка думала, что вчера вечером бросила мне вызов. Она понятия не имела, что сама добровольно надела на себя ошейник и вложила поводок мне в руки.
Весь следующий час я наблюдал за ней краем глаза, оставаясь образцом сдержанности. Лилит расставляла книги рассеянно, каждые пять минут бросая нервные взгляды на экран своего телефона, лежащего в кармане фартука. Она ждала. Она уже подсела на этот яд, на эту темную зависимость от призрака, который приходит из ниоткуда и забирает всё.
Дождавшись момента, когда она окажется в самом дальнем проходе за высокими стеллажами, я достал из кармана второй, защищенный телефон — тот самый, номер которого не существовал ни в одной базе.
Мои пальцы быстро набрали короткое сообщение на зашифрованном канале:
«Высокий воротник тебе идет. Но я всё равно помню каждый миллиметр под ним».
Я нажал «Отправить» и тут же убрал телефон обратно, возвращаясь к накладным.
Через три секунды из дальнего прохода донесся тихий, приглушенный звук виброзвонка, а следом — резкий, судорожный вздох. Я слегка приподнял голову, наблюдая сквозь просвет между полками. Лилит замерла с томиком в руках, впившись взглядом в экран. Её щеки мгновенно залил густой румянец, дыхание сбилось, а пальцы задрожали, когда она судорожно начала печатать ответ.
Мой телефон в кармане коротко вибрировал. Я не спешил доставать его — пусть помучается, пусть привыкает ждать моего внимания. Но губы сами собой тронула едва заметная, темная ухмылка.
Крючок заглочен. Осталось только медленно, шаг за шагом, привязать её к себе так крепко, чтобы к тому дню, когда я сниму перед ней маску, у неё уже не осталось ни единого шанса сбежать.
Я выждал ровно четыре минуты. Ровно столько, чтобы её сердце успело сделать сотню лишних ударов, а пальцы — стереть и заново набрать сообщение трижды. Когда я наконец достал второй телефон из кармана, на экране светился её короткий, рваный ответ:
«Ты следишь за мной даже здесь?»
Я едва заметно усмехнулся, прислонившись бедром к краю деревянного стола.
«Я вижу тебя везде, Лилит. И мне не нравится, что ты прячешь то, что принадлежит мне. В обеденный перерыв выйди в подсобку. Сними свитер, расстегни ворот и пришли фото. У тебя десять минут, начиная с полудня».
Нажав кнопку отправки, я убрал аппарат и как ни в чём не бывало поднял взгляд на часы. 11:57.
В дальнем ряду что-то глухо стукнуло — кажется, она выронила книгу. Через секунду из-за стеллажа показалась сама Лилит. Она шла быстро, опустив глаза в пол, но я видел, как часто вздымается её грудь и как лихорадочно блестят зрачки, когда она на мгновение скользнула по мне взглядом, проходя мимо стойки к служебному коридору.
— Данте, я отойду на перерыв, — бросила она на ходу, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Конечно, — спокойно кивнул я, не отрываясь от компьютера. — Не торопись.
Дверь подсобки закрылась. Я откинулся на спинку стула, медленно крутя в пальцах ручку. Снаружи я был воплощением терпения и равнодушия, но внутри всё натягивалось, как тугая тетива. Знать, что она прямо сейчас, за одной тонкой стеной, подчиняется моему приказу, дрожащими пальцами стягивая с себя одежду ради незнакомца в маске — это пьянило сильнее любого алкоголя.
Ровно в 12:04 защищенный телефон в кармане коротко завибрировал.
Я разблокировал экран. На снимке, сделанном в тусклом свете подсобки, была её обнажённая шея, ключицы с ещё не сошедшими тёмными следами моих губ и край кружевного белья. И подпись снизу:
«Доволен?»
Моя челюсть напряглась, по венам ударил горячий, тяжёлый ток. Я набрал ответ за секунду:
«Хорошая девочка. Сегодня ночью в студии. В полночь. Не опаздывай».
Я убрал защищённый телефон в карман как раз в ту секунду, когда дверь служебного коридора тихо щёлкнула.
Лилит вышла обратно в зал. Свитер с высоким воротом снова был натянут до самого подбородка, закрывая следы на шее, но её выдавала каждая мелочь: раскрасневшиеся щёки, влажный блеск в широко распахнутых глазах и то, как она едва заметно прикусила нижнюю губу, стараясь дышать ровно. Она намеренно не смотрела в мою сторону, сразу свернув к стеллажам с современной прозой, но я видел, как напряжены её плечи и как сильно она сжимает в руках пачку закладок.
Я поднялся из-за стойки и не спеша направился в её сторону, прихватив с собой коробку с новыми поступлениями. Снаружи — спокойный, чуть уставший Данте, который просто делает свою работу.
— Всё в порядке? — ровно спросил я, останавливаясь в паре шагов от неё и опуская коробку на нижнюю полку. — Ты выглядишь так, будто пробежала марафон.
Лилит вздрогнула так сильно, что несколько закладок выскользнули из её пальцев и веером рассыпались по полу. Она поспешно присела, чтобы собрать их, пряча лицо за тёмными прядями волос.
— Да, всё хорошо, просто... душно в подсобке, — выдохнула она чуть хрипло, не поднимая на меня глаз.
Я присел на корточки напротив, помогая ей поднять упавшие закладки. Нас разделяло меньше полуметра. От неё пахло тем самым сладковатым парфюмом, кожей, согретой под тёплой шерстью свитера, и лёгкой, пьянящей паникой. Мне стоило немалых усилий сохранить на лице выражение вежливого участия, когда пальцы сами собой сжимались от желания протянуть руку, сдвинуть этот чёртов воротник и коснуться пульсирующей жилки на её шее.
Я протянул ей собранные карточки. Наши пальцы на долю секунды соприкоснулись — мои были открытыми, тёплыми, без привычной ночной защиты чёрной кожи. Лилит словно обожгло: она резко отдёрнула руку, сжав закладки так, что картон погнулся, и наконец подняла на меня взгляд.
В её глазах металось странное, пугливое смятение — она смотрела на меня так, словно искала спасения от того безумия, в которое сама же шагнула десять минут назад.
— Если плохо себя чувствуешь, можешь уйти пораньше, — мягко, почти заботливо предложил я, вставая и протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. — Я сам закрою смену.
Это была проверка. Если она согласится уйти — значит, испугалась и пытается сбежать от самой себя. Если останется — значит, ни за что не упустит шанс побыть рядом, даже не понимая, почему её так тянет в этот магазин.
Лилит замерла на секунду, глядя на мою протянутую ладонь, затем осторожно вложила в неё свою. Её пальцы были холодными и слегка подрагивали. Я легко поднял её на ноги, не задерживая прикосновение ни на миг дольше положенного по правилам обычной вежливости, и отступил на шаг, возвращая дистанцию.
— Нет, спасибо, Данте, — тихо ответила она, поправляя фартук и бросая быстрый, почти виноватый взгляд в сторону кармана, где лежал её телефон. — Я останусь до конца. Дома... дома сейчас слишком тихо.
Внутри меня всё разлилось тяжёлым, торжествующим теплом.
Дома слишком тихо.
Конечно. Потому что без моих сообщений, без моих приказов и этого тягучего ожидания её мир уже начал терять краски.
— Как скажешь, — спокойно кивнул я, разворачиваясь обратно к стойке. — Если понадобится помощь с верхними полками, позови.
Остаток дня я держал её на коротком, невидимом поводке. Никаких резких движений днем — только редкие, выверенные фразы в зашифрованном чате раз в два часа. Короткие напоминания о том, что я рядом, что я слежу за каждым её шагом, и что полночь неумолимо приближается. К вечеру Лилит уже не пыталась прятаться за стеллажами: она сама находила повод подойти к моей стойке, спросить о чём-то незначительном, лишь бы услышать мой спокойный голос, который странным образом успокаивал бурю, которую я же в ней и разжигал.
К моменту закрытия магазина она была полностью в моей власти — даже не подозревая, что тот, от кого она ищет тихой защиты днём, и тот, кому она готова отдать всё ночью, стоят перед ней в одном лице.
За полчаса до закрытия книжного я заметил, как Лилит снова бросила на меня долгий, задумчивый взгляд из-за стойки. В её глазах мелькнула опасная искра — не подозрение ещё, но та самая интуиция, которая рано или поздно заставляет людей складывать совпадения. Слишком близко. Пора отвести её взгляд в сторону, пока она не начала копать там, где не следует.
Я вышел из-за кассы, неторопливо подошёл к стеллажу, у которого она проверяла ценники, и встал рядом, листая блокнот с заказами.
— Почти закончили, — ровно произнёс я. — Поможешь мне перенести пару коробок в подсобку перед тем, как закроем зал?
Лилит открыла рот, чтобы ответить, но в ту же секунду её телефон в кармане фартука коротко, резко завибрировал.
Она вздрогнула, опустила глаза, и я даже без взгляда на экран знал, что она там читает. Секундой ранее, ещё стоя за стойкой, я отправил ей ровно две строчки:
«Ты слишком часто смотришь на своего напарника, Лилит. Ещё один шаг в его сторону — и я сломаю ему пару рёбер, чтобы ты не отвлекалась».
Я наблюдал за ней краем глаза, сохраняя на лице выражение лёгкой, вежливой озадаченности. Кровь мгновенно отлила от её щёк. Пальцы так сильно сжали корпус телефона, что побелели костяшки. Она подняла на меня испуганный, затравленный взгляд — в нём больше не было ни тени сомнений или догадок, только чистый, ледяной страх за меня.
— Всё хорошо? — спросил я мягко, чуть нахмурившись, и сделал полшага ближе, словно собираясь заглянуть в экран. — Плохие новости?
— Нет! — слишком резко выпалила Лилит, поспешно блокируя телефон и пряча его глубоко в карман, будто пыталась защитить меня от самой мысли о том, кто стоит за этим сообщением. Она сделала шаг назад, искусственно увеличивая дистанцию между нами. — Всё в порядке, Данте. Правда. Давай я принесу коробки сама, ты... ты лучше проверь кассу.
Она развернулась и почти бегом направилась в сторону подсобки, даже не оглянувшись.
Я медленно выдохнул, возвращаясь к стойке. Гениально. Теперь она сама будет держаться от меня на безопасном расстоянии днём, оберегая «ни о чём не подозревающего» Данте, и тем отчаяннее будет бежать навстречу призраку ночью, чтобы удержать его гнев в узде. Алиби безупречно.
Полночь в танцевальной студии наступила под глухой шум осеннего дождя за высокими окнами.
Я уже был внутри за десять минут до срока. Тёмный угол у зеркала, чёрная балаклава, плотно прилегающая к лицу, угольные линзы, за которыми не видно ни единой эмоции, и гладкие кожаные перчатки. В зале горела только тусклая нижняя подсветка, отбрасывая длинные, ломаные тени на гладкий паркет.
Ровно в 00:00 в замке тихо повернулся ключ.
Дверь приоткрылась, и в зал скользнула Лилит. Никакой вчерашней вызывающей музыки. Никакого показного танца. На ней были простые тёмные джинсы и свободная чёрная майка, волосы собраны в небрежный пучок, а в глазах, едва она нашла мой силуэт в полумраке, вспыхнула смесь облегчения, тревоги и той самой тягучей, болезненной жажды, на которую я её подсадил.
Она закрыла дверь, щёлкнула замком — на этот раз заперев нас обоих внутри без всяких игр — и медленно пошла ко мне. Без вчерашней дерзости. Почти покорно.
Я не сдвинулся с места, пока она не остановилась в шаге от меня, тяжело дыша и вглядываясь в чёрные линзы.
— Я пришла, — тихо выдохнула она, слегка вскидывая подбородок, но в голосе уже не было прежнего вызова. — Как ты и сказал. И... не трогай его. Данте тут ни при чём, он просто коллега.
Внутри меня всё сжалось от странного, острого чувства — смесь триумфа и тёмной, собственнической ревности к самому себе. Она защищала меня от меня же.
Я медленно поднял руку в чёрной перчатке, кончиками пальцев коснулся её подбородка, слегка приподнимая лицо, и наклонился ближе.
— Ты быстро учишься, Цветочек, — глухо пророкотал я, позволяя голосу вибрировать сквозь ткань балаклавы. — Хорошая девочка. Пока ты принадлежишь мне и выполняешь всё, что я говорю, твой тихий книжный мальчик в полной безопасности.
Большой палец в коже медленно провёл по её нижней губе, слегка надавливая, пока она не приоткрыла рот в судорожном вдохе.
— А теперь докажи, что ты действительно понимаешь, кому принадлежишь, — тихо приказал я, второй рукой притягивая её за талию вплотную к себе. — Забудь о нём. Сегодня ночью существует только твой призрак.
Лилит судорожно выдохнула, когда мои пальцы в чёрной коже сжали её талию, вжимая в мою грудь. В её глазах больше не было страха — только та самая пьянящая, беззащитная покорность, от которой у меня самого темнело в глазах.
— Умница, цветочек, — глухо пророкотал я, склоняясь к её губам и слегка приподнимая край балаклавы ровно настолько, чтобы коснуться её кожи. — Вот так. Только ты и я.
Я накрыл её губы поцелуем — глубоким, властным, без единой ноты вчерашней игры. Сейчас мне не нужно было её ломать или дразнить; она сама таяла в моих руках, вцепившись пальцами в плечи моей куртки, отвечая с отчаянной, голодной жадностью, словно пыталась надышаться мной на неделю вперёд.
И именно в этот момент, когда контроль на долю секунды ослаб под напором жара, я совершил свою первую ошибку.
Прижимая её спиной к стене у зеркала, я скользнул ладонью в перчатке вверх по её плечу, зарываясь пальцами в рассыпавшиеся тёмные пряди. Кожаная перчатка на правом запястье чуть сдвинулась — буквально на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы под тусклым светом бра блеснул край тонкого серебряного браслета-цепочки с крошечной гравировкой. Того самого, который я носил не снимая и который Лилит видела на моём запястье каждый день, когда я подавал ей книги или чашку чая.
Я мгновенно дёрнул рукав куртки вниз, закрывая запястье, и снова накрыл её губы жёстким поцелуем, чтобы сбить с мысли. Но на секунду мне показалось, что её взгляд скользнул по моей руке, а тело на миг напряглось. Трещина пошла. Ещё совсем тонкая, почти невидимая, но она уже была там.
— Мне пора, Цветочек, — хрипло выдохнул я ей в висок, отступая на шаг в тень, пока она тяжело дышала, привалившись к стене. — Жди моего сигнала. И не вздумай никому рассказывать о том, что происходит в этих стенах.
Я развернулся и бесшумно скользнул к чёрному выходу, растворяясь в темноте коридора.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 10. Дешевая подделка
Логан шёл к студии, чтобы занести Лилит забытую у него в машине кофту — он знал, что она часто задерживается здесь допоздна. Подойдя к витражному окну, он заглянул внутрь сквозь узкую полоску света от бра и застыл как вкопанный.
В полумраке зала высокая фигура в чёрной балаклаве и кожаных перчатках отступала в тень от Лилит, которая стояла у стены раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами и сбившимся дыханием.
Логан отшатнулся за угол здания, едва не выронив свёрток. Сердце колотилось где-то в горле. Он не слышал их разговора, не видел начала, но картина сложилась в его голове мгновенно: какой-то псих в маске преследует его подругу, шантажирует её и запугивает.
Но вместо того чтобы пойти в полицию или прямо спросить Лилит, в голове Логана созрел другой, самонадеянный план. Он давно был влюблён в неё, но оставался лишь «лучшим другом». Решив, что сможет переиграть этого призрака, выведать, кто он такой, или даже привязать Лилит к себе под видом таинственного незнакомца, Логан дождался, пока она выйдет из студии, а сам на следующий день купил точно такую же чёрную балаклаву, тёмные очки и завёл левый номер.
Двумя вечерами позже, когда Лилит возвращалась домой после смены в книжном, из тёмного переулка у её подъезда шагнула знакомая на первый взгляд фигура в чёрном.
Лилит замерла. Пульс привычно подскочил, внутри всё сжалось от знакомого, запретного предвкушения.
— Не бойся, — глухо, нарочито низким голосом произнёс человек в балаклаве, делая шаг ближе и протягивая руку в тонкой перчатке к её плечу. — Я же сказал, что буду следить за тобой, Лилит.
И в ту же секунду вся магия рассыпалась в прах.
Лилит не отшатнулась — она просто замерла, глядя на него с ледяным, растущим недоумением. Всё было не так. Абсолютно всё.
Плечи были уже, походка — не хищная и тяжёлая, а торопливая и нервная. От него не пахло холодным дождём, терпкой кожей и опасностью — сквозь ткань маски пробивался знакомый аромат цитрусового дезодоранта и коричных булочек из кофейни на углу. Но главное — он назвал её по имени. Не тем хриплым, собственническим шёпотом, от которого подкашивались колени, и ни разу не произнёс её настоящее прозвище.
Лилит медленно скрестила руки на груди и прищурилась, вглядываясь в знакомый разрез глаз за тёмными стёклами очков.
— Серьёзно? — тихо, с опасной усмешкой спросила она, делая шаг прямо на самозванца. — Даже голос нормально изменить не смог. Сними это посмешище, Логан, пока я не сломала тебе нос.
Логан замер, на секунду растерявшись, а затем со вздохом стянул балаклаву, открывая покрасневшее от неловкости лицо. В свете тусклого уличного фонаря он выглядел совсем не как опасный ночной хищник, а как виноватый мальчишка, которого поймали за глупой шуткой.
— Как ты вообще поняла? — пробормотал он, нервно оглядываясь по сторонам. — Я же всё сделал точно так же...
— Ты даже не представляешь, насколько ты далёк от него, Логан, — тихо отрезала Лилит, сжимая ремешок сумки на плече. В её голосе прозвучала такая странная, почти болезненная нотка, что Логан нахмурился. — Зачем ты устроил этот цирк?
— Потому что я видел вас в студии! — выпалил он, шагнув ближе. — Позавчера ночью, через окно. Лилит, какой-то психопат в маске зажимает тебя у зеркала, а ты... ты даже не пытаешься вырваться! Я подумал, он тебя шантажирует, решил подыграть, выманить его или... чёрт возьми, да я просто хотел тебя защитить!
Лилит побледнела, бросив быстрый, тревожный взгляд в сторону тёмных кустов и подворотни.
— Заткнись, ради бога, замолчи, — прошипела она, хватая его за рукав куртки. — Он не шантажирует меня. И если он узнает, что ты лезешь не в своё дело или пытаешься играть его роль, он тебя просто уничтожит. Уходи. Прямо сейчас, Логан, и забудь всё, что видел!
В пятнадцати метрах выше, на пожарной лестнице соседнего здания, Данте неподвижно стоял в густой тени, наблюдая за каждым их жестом.
Когда этот жалкий клоун в дешёвой балаклаве только шагнул из переулка к его девочке, пальцы Данте в кожаных перчатках сжались с такой силой, что затрещала кожа. В груди вспыхнула ледяная, убийственная ярость. Кто-то посмел надеть его маску. Кто-то посмел прикоснуться к тому, что по праву принадлежало только ему.
Но гнев мгновенно сменился тёмным, обжигающим торжеством, едва он увидел реакцию Лилит. Она не поверила ни на секунду. Она раскусила подделку за три удара сердца — и более того, она бросилась защищать тайну своего настоящего призрака, прогоняя собственного друга прочь, лишь бы сохранить их связь в секрете.
Мой маленький, верный цветочек,
— мысленно усмехнулся Данте, медленно скользя взглядом по затылку Логана, который, понурившись, разворачивался к своей машине.
Его девочка сделала всё правильно. Но этот парень видел слишком много. И он посмел примерить чужую шкуру. Подобная дерзость не должна оставаться без ответа — иначе завтра он снова сунет нос туда, куда не следует.
Данте бесшумно спустился по железным ступеням в тёмный двор, дождался, пока Лилит скроется за тяжёлой дверью своего подъезда, а затем тенью скользнул следом за Логаном, который уже доставал ключи у припаркованного за углом седана.
Несколько минут спустя защищённый телефон в кармане Лилит, которая только что заперла дверь своей квартиры и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться, коротко вибрировал.
Она дрожащими пальцами разблокировала экран. На дисплее светилось всего два сообщения. Первым было фото: связка ключей от машины Логана и его порванная дешёвая балаклава, брошенные на капот. Ни капли крови — только холодное, безошибочное предупреждение.
А следом пришло второе:
«Ты хорошая девочка, цветочек. Сразу поняла, где подделка. Твой друг усвоил урок и больше не будет мешать. Завтра в книжном надень что-нибудь с открытым вырезом — я хочу видеть свои следы при свете дня».
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 11. Серебряный след
Лилит
Утром я простояла перед зеркалом почти двадцать минут, сжимая в руках тюбик консилера, и так и не смогла заставить себя его открыть.
На моей ключице и чуть ниже, на светлой коже груди, тёмными, провокационными пятнами горели следы его губ. Напоминание о прошлой ночи, о шёпоте сквозь ткань балаклавы и о том, с какой пугающей лёгкостью он расправился с Логаном, даже не прикоснувшись к нему. Внутри всё ещё дрожало от смеси страха и какого-то болезненного, тягучего восторга. Я не могла ослушаться. Даже если бы захотела — просто не смогла бы.
Вместо привычного закрытого свитера я натянула облегающий чёрный лонгслив с глубоким, фигурным вырезом каре. Ткань плотно обрисовала талию и открыла шею, ключицы и верхнюю часть груди — полностью, без единой попытки спрятаться. Накинув сверху лёгкое пальто, я вышла из дома с бешено колотящимся сердцем, чувствуя себя так, словно иду на казнь — и одновременно на самое желанное свидание в жизни.
Когда колокольчик над дверью книжного звякнул ровно в девять, мне показалось, что этот звон разнёсся по всему кварталу.
Данте стоял за стойкой у кофейного аппарата, неспешно размешивая сахар в кружке. Привычный, спокойный, немного отстранённый. Я стянула пальто, повесила его на вешалку у входа и шагнула к прилавку, чувствуя, как холодный утренний воздух магазина касается открытой кожи.
Данте поднял глаза — и на пару секунд замер. По его лицу скользнуло искреннее, лёгкое удивление, а затем взгляд стал чуть внимательнее.
— Доброе утро, Лилит, — произнёс он ровным, тёплым тоном, выходя из-за стойки. — Необычный выбор для такого прохладного утра. Выглядишь потрясающе. Тебе очень идёт этот вырез.
Меня словно прошили разрядом тока. Щёки мгновенно вспыхнули густым румянцем, а пальцы вцепились в ремешок сумки.
Нет, нет, только не сейчас.
В голове тут же всплыли ночные слова призрака:
«Ещё один шаг в его сторону — и я сломаю ему пару рёбер»
. Если этот псих действительно следит за каждым моим шагом, если он прямо сейчас смотрит в окна магазина или слышит нас — Данте в смертельной опасности.
— Спасибо, Данте, — тихо выдохнула я, поспешно опуская ресницы и стараясь отступить на полшага, чтобы не провоцировать невидимого наблюдателя. — Просто... захотелось чего-то нового.
— Что ж, перемены тебе к лицу, — мягко улыбнулся он, подходя ближе к краю прилавка и наклоняясь, чтобы поправить стопку каталогов.
Он оказался совсем рядом. На секунду его взгляд скользнул вниз, к моей ключице — прямо туда, где горел тёмный след чужих губ. Я замерла, забыв, как дышать, вжавшись пальцами в деревянный край стойки и молясь, чтобы он промолчал. Но Данте лишь поднял глаза обратно к моему лицу — с той же спокойной, галантной вежливостью.
— Правда, боюсь, в зале сегодня прохладно, — добавил он с лёгкой, заботливой усмешкой. — Если замёрзнешь, скажи, я включу обогреватель в подсобке.
— Всё в порядке, правда, мне совсем не холодно, — выпалила я слишком быстро и почти нырнула за прилавок, торопливо повязывая рабочий фартук, который, впрочем, совершенно не закрывал вырез.
Я отвернулась к стеллажам с новинками, стараясь унять дрожь в коленях. Почему рядом с Данте всегда было так спокойно и тепло, словно в тихой гавани, а внутри при этом всё равно всё сжималось от ожидания совсем другого человека? Мне нужно было держаться от Данте подальше. Ради него же.
И в ту же секунду телефон в кармане фартука коротко, требовательно завибрировал.
Я вздрогнула, оглянулась через плечо — Данте уже стоял у окна с кружкой кофе, глядя на улицу и совершенно не обращая на меня внимания. Дрожащими пальцами я достала телефон и разблокировала экран.
«Умница, цветочек. Вырез просто идеальный. А теперь иди в дальний ряд — мне нужно кое-что проверить».
Сердце рухнуло куда-то вниз, а по коже мгновенно рассыпались мурашки. Он здесь. Он видит меня прямо сейчас.
Я судорожно сглотнула, пряча телефон обратно в карман фартука, и бросила быстрый, виноватый взгляд на Данте. Он всё так же стоял у витрины с кружкой в руке, рассеянно глядя на утреннюю улицу. Никакого интереса, никаких вопросов.
Хорошо. Так безопаснее.
Стараясь, чтобы шаг выглядел неторопливым и будничным, я прошла мимо прилавка в самую глубину книжного — в дальний ряд с редкими изданиями по искусству, куда почти не доходил свет от больших окон, а высокие дубовые стеллажи полностью перекрывали обзор от входа.
Как только я оказалась в этом тихом, полутёмном закутке, телефон в кармане снова коротко завибрировал.
Я прислонилась спиной к книжной полке, чувствуя, как сердце колотится прямо у горла, и открыла экран.
«Повернись к камере наблюдения в углу под потолком. Улыбнись мне, цветочек».
Я резко вскинула голову. В верхнем углу под самым потолком, замаскированный под тёмную лепнину, едва заметно мигнул крошечный красный огонёк объектива. Он взломал систему магазина. Он смотрел на меня прямо сейчас через монитор где-то там, в своей тени.
По позвоночнику пробежала обжигающая волна — смесь ужаса от его вседозволенности и сладкого, запретного трепета. Я медленно подняла взгляд прямо в тёмный глазок камеры, слегка закусила нижнюю губу и позволила уголкам губ тронуть ту самую робкую, покорную полуулыбку.
Экран телефона мигнул снова:
«Хорошая девочка. А теперь сними фартук. Пусть он остаётся на нижней полке до конца дня. Хочу видеть тебя полностью, когда ты будешь ходить по залу».
У меня перехватило дыхание. Снять фартук означало остаться в одном облегающем лонгсливе с открытым вырезом — без малейшего прикрытия, на виду у каждого посетителя и... на виду у Данте.
Я на секунду замялась, сжимая край плотной ткани, но телефон тут же вибрировал ещё раз — коротко, предупреждающе:
«Не заставляй меня повторять, цветочек. Или мне зайти в зал самому и снять его с тебя прямо перед твоим напарником?»
Пальцы задрожали. Я поспешно развязала тесёмки на спине, стянула фартук через голову и аккуратно положила его на нижнюю полку за стопкой альбомов. Прохладный воздух зала мгновенно обхватил талию и плечи, обтянутые тонким чёрным трикотажем.
— Лилит? Ты там? — раздался из центрального прохода спокойный, ровный голос Данте. — Привезли коробки с новинками, поможешь рассортировать у стойки?
Я вздрогнула так сильно, что едва не выронила телефон. Поспешно сунув его в задний карман джинсов, я глубоко вдохнула, расправила плечи и вышла из-за стеллажа на свет.
Данте стоял у стола с накладными, разрезая скотч на картонной коробке канцелярским ножом. Услышав мои шаги, он поднял голову. На долю секунды его взгляд замер — скользнул по моей открытой ключице со следами ночных поцелуев, по тонкой талии без привычного бесформенного фартука, по облегающей ткани лонгслива.
В его тёмных глазах мелькнуло что-то неуловимое — быстрая, горячая искра, которая тут же спряталась за привычной вежливой маской.
— Решила обойтись без формы? — тихо спросил он, откладывая нож в сторону, и в его голосе вдруг прозвучала странная, едва уловимая хрипотца, от которой у меня на секунду замерло сердце.
— В дальнем ряду слишком душно, — выдохнула я, старательно держа дистанцию в два шага и пряча взгляд за стопкой книг. — Что нужно разобрать?
— Вот эти две коробки, — Данте кивнул на стол, не сводя с меня пристального, чуть задумчивого взгляда, пока я брала первые томики. — И, Лилит... если кто-то тебя беспокоит или заставляет делать то, чего ты не хочешь, ты всегда можешь мне сказать. Я не дам тебя в обиду.
От этих простых, тёплых слов в груди больно защемило. Он не знал. Он искренне хотел защитить меня от чудовища, которое держало меня на коротком поводке — и которое, как я не могла не признать, уже стало мне нужнее воздуха.
Мы не успели разобрать и половины первой коробки, когда телефон в заднем кармане джинсов снова коротко, требовательно завибрировал.
Я вздрогнула, едва не выронив тяжелый альбом в твердом переплете. Данте стоял в паре метров от меня, методично внося штрихкоды в компьютер, и на мгновение скосил взгляд в мою сторону.
— Всё в порядке? — спокойно спросил он, не отрываясь от клавиатуры.
— Да, конечно, — поспешно кивнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце уже бешено колотилось где-то у самого горла.
Дождавшись, пока Данте снова опустит глаза в монитор, я незаметно вытянула телефон и разблокировала экран, прикрывая его стопкой книг на краю стола.
«Мне не нравится, как близко он стоит к тебе, цветочек. Уйди в подсобку. Закрой дверь изнутри и спусти бретельку лонгслива с левого плеча. У тебя две минуты. Камера там тоже работает».
У меня перехватило дыхание, а внизу живота тут же разлился тяжелый, тягучий жар, от которого подкосились колени. В подсобке. Прямо сейчас, пока за одной тонкой дверью стоит Данте и в любой момент может постучать или позвать меня. Это было безумие. Опасное, головокружительное, унизительное — и оттого еще более пьянящее.
— Данте, я... я отнесу пустой картон в подсобку, здесь совсем некуда складывать книги, — выпалила я, чувствуя, как горят щеки.
Он поднял взгляд, на секунду задержался глазами на моем раскрасневшемся лице и чуть нахмурился, словно хотел что-то сказать, но затем лишь мягко кивнул:
— Хорошо. Только не задерживайся, скоро придет утренний курьер.
Я схватила сложенную картонную коробку, прикрываясь ею как щитом, и быстрым шагом направилась в служебный коридор. Оказавшись в подсобке, я прислонила картон к стене, повернула щеколду на двери — металл глухо клацнул в тишине — и медленно подняла глаза к потолку.
В углу, прямо над стеллажом с упаковочной бумагой, мигал тот самый крошечный красный огонек.
Мое дыхание сбилось. Я чувствовала его взгляд физически — тяжелый, голодный, обжигающий кожу даже сквозь объектив камеры. Пальцы слегка дрожали, когда я подняла руку к левому плечу, подцепила край эластичного черного лонгслива и медленно потянула ткань вниз.
Плечо обнажилось. В тусклом свете лампы дневного света на светлой коже отчетливо проступил темный, лиловый след его прошлых поцелуев, тянущийся от ключицы ниже. Я стояла неподвижно, глядя прямо в объектив, прикусив нижнюю губу, и с каждой секундой чувствовала, как внутри натягивается тугая, звенящая струна.
Телефон в моей ладони вибрировал почти сразу.
«Вот так. Моя послушная девочка. А теперь медленно проведи пальцами по следу на своей коже. Представь, что это мои губы».
Из груди вырвался тихий, судорожный вздох. Я закрыла глаза на секунду, а затем медленно коснулась кончиками пальцев горячей кожи на обнаженном плече, повторяя контур его метки. Колени предательски задрожали, по спине пробежала волна обжигающих мурашек. Я знала, что он смотрит. Знала, что он полностью владеет мной прямо сейчас, в двух шагах от ничего не подозревающего коллеги.
И в ту же секунду за дверью раздались уверенные, спокойные шаги, а затем — негромкий стук в дерево.
— Лилит? — раздался приглушенный голос Данте прямо по ту сторону двери. — Курьер приехал, нужно расписаться в накладной. У тебя всё хорошо?
Я замерла, словно меня облили ледяной водой. Сердце пропустило удар. В панике я поспешно натянула край лонгслива обратно на плечо, сунула телефон в карман и дрожащей рукой отодвинула щеколду.
Дверь открылась. Данте стоял на пороге с планшетом в руках — безупречно спокойный, вежливый, но его темные глаза на долю секунды скользнули по моему раскрасневшемуся лицу, сбившемуся дыханию и чуть сбитому краю выреза на левом плече.
— Всё в порядке, — выдохнула я слишком тихо, опуская взгляд. — Задумалась просто. Иду.
Я прошла мимо него в зал, чувствуя, как вибрирует телефон в кармане. На экране светилось короткое сообщение:
«Умница. Сегодня вечером ты получишь свою награду, цветочек».
Его губы обожгли обнажённое плечо — медленно, влажно, с нажимом, от которого по позвоночнику рассыпался ток. Я судорожно выдохнула, зарываясь пальцами в плотную ткань его куртки на затылке и притягивая ближе.
Но ему этого было мало. Его руки в чёрной коже с властной, почти ленивой уверенностью легли мне на плечи и мягко, но непреклонно надавили вниз, вынуждая меня соскользнуть с его колен на мягкое кожаное сиденье салона.
— Лежи смирно, цветочек, — глухо пророкотал он, нависая надо мной в тесном, тёмном пространстве машины. — Сегодня я не хочу спешить. Я хочу попробовать тебя всю.
Я смотрела на него снизу вверх с бешено колотящимся сердцем, пока его пальцы в гладких перчатках расстёгивали пуговицу моих джинсов, а затем одним резким, точным движением стягивали их вниз вместе с тонким кружевом белья, оставляя мои ноги полностью обнажёнными в прохладном воздухе салона. Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь свести колени, но его широкие ладони мгновенно легли на внутреннюю сторону моих бедер, с силой разводя их в стороны и прижимая к кожаной обивке.
Он устроился между моих ног, склоняясь так низко, что я чувствовала жар его тела даже сквозь одежду. Пальцы одной руки приподняли край чёрной балаклавы — ровно настолько, чтобы освободить рот и волевой подбородок, оставляя глаза под непроницаемыми чёрными линзами в густой тени крыши автомобиля.
А в следующую секунду я вскрикнула, выгибаясь дугой, когда его горячий, влажный язык коснулся самого чувствительного, пульсирующего места между моих ног.
Воздух мгновенно выбило из лёгких. Это было не похоже ни на что из того, что происходило между нами раньше — в этом не было спешки переулка или жёсткости зеркала, только медленная, мучительная, доводящая до безумия пытка удовольствием. Он пробовал меня на вкус неторопливо, жадно, с тихим, низким рычанием вибрируя прямо по разгорячённой коже, отчего у меня темнело в глазах и срывалось дыхание.
— Боже... — вырвался из моего горла прерывистый стон, когда его пальцы в гладкой коже впились в мои бедра, удерживая на месте и не давая отстраниться ни на миллиметр. Мои ладони метались по сиденью, пока не вцепились в его волосы поверх балаклавы, прижимая его голову ещё плотнее к себе.
Он двигал языком с безошибочной, сводящей с ума точностью — то дразня кончиком, то накрывая губами и втягивая с таким нажимом, что по всему телу прокатывались слепящие вспышки. В тесном салоне пахло дождём, кожей, моим парфюмом и нашим сбившимся дыханием. Напряжение внутри скручивалось в тугой, раскалённый узел, готовый взорваться в любую секунду.
— Не смей сдерживаться, цветочек, — хрипло выдохнул он мне в бедро, на долю секунды отрываясь, чтобы посмотреть на меня из-под чёрных линз, а затем снова прильнул к моей коже, ускоряя ритм. — Отдай мне всё.
Этот низкий, властный приказ стал последней каплей. Я задохнулась в беззвучном крике, выгибаясь всем телом на заднем сиденье, впиваясь ногтями в его плечи, когда волна ослепительного, сокрушительного наслаждения накрыла меня с головой, выбивая последние мысли из головы.
Он не отпускал меня, пока дрожь в моих ногах не начала стихать, оставляя последний медленный, собственнический поцелуй на внутренней стороне бедра, а затем тихо поправил балаклаву и поднялся, усаживаясь рядом на сиденье.
Несколько минут я лежала с закрытыми глазами, пытаясь поймать сбившееся дыхание и прийти в себя. В салоне стояла густая, тёплая тишина, нарушаемая только мерным урчанием двигателя.
Я медленно повернула голову в его сторону, поправляя одежду, и в тусклом, рассеянном свете дальнего фонаря паркинга, падающем сквозь лобовое стекло, вдруг заметила деталь, от которой сердце снова пропустило удар.
На центральном подлокотнике рядом с его бедром лежала забытая пачка мятных пастилок в строгой чёрной металлической коробочке и тонкая серебряная закладка для книг с гравировкой в виде пера. Точно такая же, какую сегодня утром я выронила в книжном — и которую Данте лично заказал в единственном экземпляре для редких изданий магазина.
И в ту же секунду, словно почувствовав мой застывший взгляд, он повернул голову в чёрных линзах и тихо, почти задумчиво произнёс:
— Надень пальто, прежде чем выйдешь на улицу, цветочек. Ночью прохладно, а я не хочу, чтобы ты завтра простудилась в зале.
У меня похолодело внутри. Интонация. Построение фразы. И эта чёртова серебряная закладка на кожаном подлокотнике.
Серебряный браслет утром. Закладка вечером. Забота о том, чтобы я не замёрзла.
Кусочки пазла с глухим стуком встали на свои места.
Я заставила себя не вздрогнуть. Ни один мускул на моём лице не дрогнул, когда я медленно перевела взгляд с серебряной закладки на подлокотнике обратно на непроницаемые чёрные линзы.
Данте.
Спокойный, безупречно вежливый, внимательный Данте. Тот самый, который утром делал вид, что беспокоится, не замёрзну ли я в зале, и тот самый, который пару минут назад сводил меня с ума на заднем сиденье собственной машины. Весь этот спектакль с угрозами «сломать ему рёбра», вся эта двойная игра, в которой я чувствовала себя пойманной в ловушку мышью — всё это было его рук дело.
Внутри закипала холодная, острая ярость, смешанная с странным, пьянящим азартом. Он думал, что держит меня на коротком поводке? Что ж, завтра мы посмотрим, кто на самом деле управляет этой игрой.
— Как скажешь, — тихо и покорно ответила я, опуская ресницы, чтобы скрыть вспыхнувший в глазах огонь. Я аккуратно застегнула пальто, потянулась к ручке двери и на секунду обернулась через плечо: — Спокойной ночи.
— До завтра, цветочек, — глухо отозвался он из тени салона.
Я вышла из машины, поднялась по лестнице паркинга в ночной воздух и только за углом здания позволила себе хищно, медленно улыбнуться.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 12. Маски сброшены
Лилит
На следующее утро колокольчик над дверью книжного звякнул ровно без пяти девять.
Данте уже был за стойкой. На нём была строгая тёмно-синяя рубашка с закатанными до середины предплечий рукавами — открывая сильные руки и тот самый тонкий серебряный браслет-цепочку на правом запястье. Он расставлял свежие каталоги на прилавке и при моём появлении поднял взгляд с привычной, сдержанной и тёплой улыбкой.
— Доброе утро, Лилит, — ровно произнёс он. — Выспалась? Вчера ты выглядела довольно уставшей к вечеру.
Я сняла пальто, подошла к стойке и посмотрела прямо ему в глаза — без вчерашней робости, без отводящегося взгляда и без малейшего страха. На мне снова был чёрный облегающий лонгслив с глубоким вырезом, но сегодня я чувствовала себя в нём не добычей, а хозяйкой положения.
— Доброе утро, Данте, — мягко, почти мурлыкающе ответила я, опираясь ладонями о деревянный край прилавка и наклоняясь чуть ближе, чем позволяла обычная рабочая дистанция. — Выспалась просто потрясающе. Правда, ночью было немного прохладно, но один... очень внимательный знакомый позаботился о том, чтобы я не замёрзла.
На долю секунды пальцы Данте, державшие каталог, замерли. Совсем чуть-чуть — любой другой человек даже не заметил бы этой микропаузы. Но я смотрела в упор и видела, как его зрачки едва заметно расширились.
— Рад слышать, что у тебя есть кому о тебе позаботиться, — безупречно вежливо ответил он, сохраняя спокойный тон, хотя в глубине его тёмных глаз мелькнула острая, настороженная искра.
Я не отступила. Наоборот — обошла прилавок сбоку, оказываясь в полушаге от него, в личном пространстве, куда вчера боялась даже заглядывать из-за его же фальшивых угроз.
— Знаешь, я вчера вечером потеряла кое-что важное, — продолжала я тихим, бархатным голосом, скользя взглядом по его лицу, затем опуская глаза на его правое запястье с серебряным браслетом, а потом снова поднимая взгляд в упор. — Ту самую серебряную закладку с пером, которую ты заказывал для редких изданий. Ужасно жалко. Она ведь в единственном экземпляре, правда?
В воздухе между нами повисла густая, звенящая тишина.
Данте медленно отложил каталог на стол. Его улыбка исчезла, сменившись тяжёлым, пристальным, хищным взглядом, от которого у меня по спине пробежали те самые ночные мурашки. Он не стал отводить глаза. Не стал отпираться. Он просто смотрел на меня так, словно впервые видел без масок и притворства.
— В единственном, — тихо произнёс он, и в его голосе вдруг прорезалась та самая низкая, хриплая вибрация, от которой вчера ночью подкашивались колени. — Но я уверен, что она в надёжных руках. И скоро вернётся к хозяйке.
В ту же секунду мой телефон в кармане брюк коротко, знакомо завибрировал.
Я не сводила с Данте вызывающего взгляда, пока медленно доставала аппарат и открывала сообщение на зашифрованном канале:
«Ты играешь с огнём, цветочек. В подсобку. Прямо сейчас. Разговор окончен».
Я подняла глаза от экрана прямо на Данте, который стоял в полуметре от меня с заложенными за спину руками и смотрел на меня с тёмным, обжигающим обещанием в глазах.
Я медленно заблокировала экран телефона, не отводя взгляда от тёмных глаз Данте. Уголок моих губ тронула медленная, вызывающая ухмылка.
— Что ж, пойду проверю коробки в подсобке, — произнесла я ровно, хотя пульс уже бил в виски оглушительным набатом. — Кажется, там завалялось кое-что очень интересное.
Я развернулась и пошла по служебному коридору, чувствуя спиной его тяжёлый, обжигающий взгляд. Едва я переступила порог подсобки, как следом за мной бесшумно вошёл Данте. Дверь захлопнулась, и с глухим, металлическим щелчком он сам повернул защёлку замка.
Никаких камер сегодня. Никакой балаклавы. Никаких перчаток.
Он повернулся ко мне лицом, и в тусклом свете лампы дневного света от прежнего вежливого, сдержанного напарника не осталось и следа. Его плечи расправились, взгляд потемнел до обжигающей черноты, а в лице проступила та самая жёсткая, хищная властность, от которой у меня перехватывало дыхание в темноте.
— Умная девочка, — тихо пророкотал Данте, медленно надвигаясь на меня, пока мои лопатки не упёрлись в деревянный стеллаж с коробками. — Слишком умная для своего же блага, цветочек.
Я судорожно выдохнула, когда это слово прозвучало из его уст без барьера ткани — живым, хриплым, настоящим голосом. Сердце заколотилось как сумасшедшее, но я упрямо вскинула подбородок, не собираясь сдаваться первой.
— «Сломаю ему пару рёбер, чтобы ты не отвлекалась»? — бросила я с горькой, дерзкой усмешкой, глядя прямо ему в глаза. — Серьёзно, Данте? Зачем весь этот театр? Зачем было притворяться тихим, заботливым коллегой днём и преследовать меня по ночам?
Данте остановился вплотную. Настолько близко, что от него повеяло тем самым терпким, знакомым ароматом дождя и кожи, который теперь навсегда связался в моём сознании с его живым лицом. Его правая рука поднялась, и тёплые, сильные пальцы — без чёрной кожи перчаток, украшенные лишь тонким серебряным браслетом на запястье — сжали мой подбородок, фиксируя взгляд.
— Потому что днём ты смотрела сквозь меня, Лилит, — глухо произнёс он, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло мои губы. В его голосе впервые прозвучала не просто власть, а тёмная, почти болезненная одержимость. — Ты приходила сюда, улыбалась, болтала о книгах и уходила домой, даже не замечая, что я схожу по тебе с ума с первого дня. Мне не нужен был твой вежливый интерес. Мне нужна была ты вся — без остатка, без границ и без правил.
Его левая рука легла мне на талию, вжимая меня в стеллаж и притягивая к его жёсткому, горячему телу так плотно, что между нами не осталось воздуха.
— Теперь ты знаешь правду, — прошептал Данте мне прямо в губы, и в его глазах вспыхнул опасный, торжествующий огонь. — Никаких масок. Никаких призраков. Только я. И если ты думаешь, что теперь у тебя появился шанс сбежать — ты глубоко ошибаешься.
Прежде чем я успела сделать вдох, его губы накрыли мои — жадно, властно, обжигающе горячо. Без балаклавы, без преград, по-настоящему. Мои пальцы инстинктивно вцепились в ворот его тёмно-синей рубашки, притягивая его ещё ближе, когда весь мир вокруг окончательно рухнул, оставив только нас двоих в запертой комнате.
Без маски этот поцелуй ощущался как удар молнии — слишком реальный, слишком близкий, лишающий последних защитных барьеров. Не было больше холодной кожи перчаток, отделяющей его от моей кожи, и не было плотной ткани балаклавы, за которой он прятал дыхание. Были только его горячие, властные губы, колючая щетина на челюсти и живое, обжигающее тепло его ладоней, сжимающих мою талию так крепко, словно он боялся, что я растворюсь в воздухе.
Я судорожно выдохнула ему в рот, переставая притворяться неприступной, и вцепилась пальцами в его тёмно-синюю рубашку, скомкав ткань на его груди. Из горла Данте вырвался низкий, вибрирующий стон — то самое ночное рычание, которое теперь обрело живое лицо, пронзительные льдисто-голубые глаза и обжигающий взгляд. Теперь понятно, зачем ему нужны были те угольные линзы: такой взгляд невозможно забыть или спутать ни с чьим другим.
Он оторвался от моих губ лишь на долю секунды, тяжело дыша, прижимаясь лбом к моему виску.
— Посмотри на меня, цветочек, — хрипло потребовал он, опуская ладонь с моего подбородка на обнажённую шею, обхватывая её широкими, горячими пальцами и слегка надавливая большим пальцем на пульсирующую жилку. — Я хочу, чтобы ты запомнила. Днём, ночью, в свете ламп или в темноте — ты моя.
Он снова наклонился, проводя губами по линии моей челюсти, спускаясь к ключице — прямо туда, где всё ещё горели его прошлые метки, открытые глубоким вырезом моего лонгслива. Его тёплый, влажный язык скользнул по коже поверх тёмного следа, а затем зубы легонько, собственнически прикусили изгиб плеча.
Я вскрикнула, выгибаясь навстречу и глухо стукнувшись затылком о полку стеллажа за спиной. Колени предательски подкосились, но Данте даже не позволил мне осесть — его руки мгновенно подхватили меня под бёдра, легко приподнимая вверх и прижимая к краю высокого деревянного стола для упаковки заказов.
Он встал вплотную между моих разведённых ног, вжимаясь бёдрами в мои так плотно, что я почувствовала всю его напряжённую, твёрдую силу даже сквозь плотную ткань брюк. Его руки заскользили по моим бокам вверх, подцепляя край чёрного лонгслива и сдвигая его выше, обнажая ребра и живот, пока его губы снова жадно находили мой рот.
— Ты сводишь меня с ума с первого дня, Лилит, — выдохнул он мне в губы, сбиваясь с дыхания, пока его пальцы расстёгивали пуговицу моих брюк с той же пугающей, отточенной уверенностью, что и прошлой ночью в машине. — И теперь, когда тебе больше не нужно гадать, кто перед тобой... я не собираюсь сдерживаться.
Внезапно в тишине за закрытой дверью, со стороны торгового зала, раздался звонкий, громкий перезвон дверного колокольчика — в магазин зашёл первый утренний покупатель.
Мы оба замерли на вдохе. Мои руки всё ещё лежали на его плечах, рубашка Данте была расстёгнута на две верхние пуговицы, а его ладонь покоилась на моей обнажённой талии под задраным краем лонгслива.
Данте медленно поднял на меня взгляд — в его льдисто-голубых глазах полыхал такой дикий, неприкрытый пожар, от которого бросало то в холод, то в жар. Уголок его губ тронула хищная, ленивая ухмылка.
— Пусть подождут, — тихо пророкотал он, снова наклоняясь к моей шее и накрывая губами мою кожу, пока колокольчик у входа звякнул ещё раз. — Сегодня в этом магазине работаем только мы двое.
Его губы обжигали мою шею, а горячая ладонь сжимала обнажённую талию так властно, что мысли в голове плавились одна за другой. Ещё секунда — и я снова сдалась бы без боя, забыв о покупателях, о работе и о том, что этот мужчина две недели водил меня за нос.
Но в глубине его льдисто-голубых глаз, когда он на мгновение поднял на меня взгляд, я увидела ту самую торжествующую уверенность хищника, который считает, что добыча уже полностью у него в руках.
И внутри меня вспыхнуло упрямое, знакомое пламя.
Нет, Данте. Больше ты не будешь играть в одни ворота.
Я выдохнула, перехватила его запястье, тянувшееся к молнии моих брюк, и мягко, но настойчиво отвела руку в сторону. Данте нахмурился, его челюсть напряглась, а в ледяных глазах мелькнуло опасное непонимание.
— Что ты делаешь, цветочек? — глухо пророкотал он, делая попытку снова прижать меня к столу, но я упёрлась ладонями ему в грудь.
— Вспоминаю о том, что у нас вообще-то открылся магазин, — мурлыкнула я, глядя прямо в его пронзительные, потемневшие от желания голубые глаза и медленно, дразняще улыбаясь.
Не спеша, глядя ему в лицо, я поправила край своего чёрного лонгслива, застегнула пуговицу брюк и спрыгнула со стола вплотную к нему — так близко, что наши груди почти соприкасались. Мои пальцы скользнули по вороту его тёмно-синей рубашки, неторопливо застёгивая две расстёгнутые пуговицы одну за другой, намеренно задевая костяшками его горячую кожу.
Данте стоял неподвижно, тяжело дыша, словно натянутая до предела струна. Я видела, как ходят желваки на его скулах и как тяжело вздымается его грудь под моими руками.
— Ты же так любишь пытки, правда? — прошептала я, приподнимаясь на носочки и касаясь губами уголка его рта — ровно настолько, чтобы он почувствовал тепло, но не успел перехватить инициативу. — Вот и посмотрим, как долго продержится безупречный, сдержанный менеджер книжного до конца смены.
Я легко скользнула мимо него к двери, отодвинула металлическую защёлку и на пороге обернулась через плечо. Данте всё ещё стоял у упаковочного стола, сжимая кулаки, и смотрел на меня таким голодным, обжигающим льдом, от которого по коже бежали мурашки.
— И да, — добавила я с невинной, ангельской улыбкой, поправляя волосы. — Поправь рукав, Данте. Твой серебряный браслет слишком бросается в глаза.
Я вышла в торговый зал и закрыла за собой дверь подсобки, оставив его одного в тишине — впервые за всё это время перевернув шахматную доску в свою пользу.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 13. Новые правила
Данте
Дверь подсобки закрылась за ней с тихим, издевательским щелчком, оставив меня стоять посреди пустой комнаты с застёгнутой её же руками рубашкой и пульсом, бьющим в виски как отбойный молоток.
Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы и посмотрел на своё правое запястье, где на коже тускло блестел серебряный браслет. Чёрт бы её побрал. Моя маленькая, упрямая ведьма не просто раскусила меня — она развернула моё же оружие против меня самого. И сделала это с такой чертовски красивой, хищной грацией, что я даже не знал, чего хочу больше: придушить её в объятиях прямо сейчас или поставить на колени за эту дерзость.
Я одёрнул манжету рубашки, скрывая браслет, провёл ладонью по лицу, возвращая на место привычную маску ледяного спокойствия, и вышел в торговый зал.
Она уже стояла у кассы, мило улыбаясь пожилой женщине с томиком детектива в руках. Свет падал на её обнажённые ключицы в глубоком вырезе каре — прямо на те самые тёмные отметины моих губ, которые она носила с таким видом, словно это был королевский орден.
Услышав мои шаги, Лилит бросила на меня быстрый, ангельский взгляд из-под пушистых ресниц.
— Доброе утро, Данте, — пропела она сладким, безупречно вежливым голосом, от которого у меня свело челюсть. — Ты так долго проверял те коробки. Всё в порядке?
— Всё под контролем, Лилит, — ровно ответил я, вставая за соседний терминал и впиваясь в неё взглядом так пристально, что воздух между нами, казалось, заискрил. — Просто разбирался с одним очень упрямым вопросом.
Она едва заметно усмехнулась и отвернулась к покупательнице.
Следующие четыре часа превратились для меня в изощрённую, медленную казнь. Лилит знала, что я смотрю. Она чувствовала мой взгляд каждой клеточкой кожи — и пользовалась этим без малейшей жалости.
Когда в зале не было посетителей, она не спеша проходила мимо моей стойки, нарочито плавно покачивая бёдрами в облегающих брюках, словно повторяя тот самый тягучий танец в полумраке студии. Наклонялась к нижним полкам прямо напротив моего стола, так что глубокий вырез её чёрного лонгслива открывал вид, от которого у меня темнело в глазах и сжимались кулаки под столешницей. А когда я подходил ближе, чтобы подать ей стопку книг или забрать накладную, она задерживала пальцы на моей ладони на долю секунды дольше положенного, обжигая кожу и тут же отступая с невинной, невидящей улыбкой.
В два часа дня, когда последний дневной посетитель вышел за дверь и колокольчик жалобно звякнул на прощание, моё терпение лопнуло окончательно.
Лилит стояла у дальнего стеллажа с классикой, вытянувшись на носочках, чтобы поставить тяжёлый том на верхнюю полку. Логслив натянулся на её спине и тонкой талии, открывая полоску гладкой кожи над поясом брюк.
Я не стал доставать второй телефон. Больше не нужно было прятаться за экраном и зашифрованными чатами.
Я молча вышел из-за стойки, бесшумно пересёк пустой зал и оказался прямо за её спиной за секунду до того, как она успела опустить руки.
Лилит вздрогнула, когда моё тело вплотную прижалось к её спине, вжимая её в книжные полки, а моя правая ладонь легла ей на обнажённую талию, сжимая её с той самой жёсткой, знакомой хваткой. Левой рукой я перехватил её запястье над головой, прижимая его к корешкам книг, и склонился к самому её уху.
— Ты решила поиграть со мной в выдержку, цветочек? — глухо пророкотал я ей в шею, чувствуя, как её дыхание мгновенно сбилось, а по коже под моей ладонью пробежала судорожная дрожь. — Целых четыре часа. Каждое твоё движение, каждый твой взгляд... Ты правда думаешь, что я оставлю это безнаказанным?
Она попыталась повернуть голову, но я свободной рукой поймал её подбородок, заставляя смотреть вперёд, в сторону пустого зала, и прижался губами к горячей коже за её ухом.
— До закрытия осталось три часа, Лилит, — прошептал я, нарочито медленно проводя большим пальцем по её нижней губе, пока она приоткрывала рот в судорожном вдохе. — Наслаждайся своей маленькой победой, пока можешь. Потому что ровно в девять, когда я поверну ключ в замке... я заберу долг с процентами.
Ровно в девять ноль-ноль стрелка настенных часов над кассой мягко щёлкнула.
Я стояла за прилавком, складывая стопку чеков, когда Данте подошёл к входной двери. Тяжёлый засов повернулся в замке с глухим, окончательным стуком. Он перевернул табличку на стекле стороной «Закрыто» наружу, а затем нажал на выключатель у входа — яркий верхний свет в торговом зале погас, оставив гореть только мягкую, тёплую подсветку вдоль высоких дубовых стеллажей.
В магазине повисла густая, звенящая тишина.
Данте медленно повернулся ко мне. Весь день он держал себя в ежовых рукавицах, прячась за маской безупречного менеджера, но сейчас эта маска слетела окончательно. Он расстегнул верхние пуговицы тёмно-синей рубашки, слегка ослабил ворот и направился ко мне неторопливым, тяжёлым шагом хищника, которому наконец открыли клетку. В полумраке зала его льдисто-голубые глаза светились таким обжигающим, голодным огнём, что у меня по спине мгновенно пробежала судорожная дрожь.
— Семь часов, Лилит, — тихо пророкотал он, останавливаясь вплотную и преграждая мне выход из-за стойки. От него пахло дождём, терпкой кожей и опасностью. — Семь часов ты испытывала моё терпение. Наклонялась передо мной, выставляла напоказ мои следы в этом чёртовом вырезе, смотрела так, будто я не могу до тебя дотянуться.
Его пальцы скользнули по моей щеке, зарылись в волосы на затылке и слегка потянули вниз, заставляя меня задрать подбородок и утонуть в пронзительном холоде его взгляда.
— Я обещал, что в девять заберу долг с процентами, цветочек, — прошептал Данте, наклоняясь так близко, что его губы почти коснулись моих, но так и не поцеловали. — И твоё наказание начинается прямо сейчас. На колени.
У меня перехватило дыхание, а внизу живота разлился тягучий, раскалённый жар. В этом негромком приказе было столько властной, непререкаемой силы, что спорить не хотелось — наоборот, внутри всё сладко сжалось от предвкушения.
Не отводя взгляда от его льдисто-голубых глаз, я медленно опустилась на колени на мягкий ковролин прямо в узком проходе между стеллажами, скрытом от уличных окон высокими полками с книгами.
Данте тяжело выдохнул, глядя на меня сверху вниз. Его грудь вздымалась чаще обычного, а на скулах заходили желваки. Мои руки поднялись к его поясу, пальцы привычно и ловко расстегнули металлическую пряжку ремня, пуговицу брюк и потянули вниз молнию.
Когда я освободила его от ткани, из горла Данте вырвался низкий, вибрирующий стон. Я обхватила его горячую, тяжёлую плоть ладонью, медленно провела от основания до самой вершины, чувствуя, как он вздрогнул всем телом, и, приоткрыв губы, приняла его в себя.
— Чёрт возьми, Лилит... — хрипло выдохнул он, запрокидывая голову назад и упираясь одной рукой в деревянный край стеллажа, чтобы удержать равновесие.
Его вторая рука опустилась мне на затылок, сильные пальцы вплелись в мои чёрные волосы — на запястье в тусклом свете бра блеснула тонкая серебряная цепочка. Он не давил, не принуждал, позволяя мне самой задавать ритм, но его ладонь сжимала пряди так крепко, что от этого собственнического жеста у меня темнело в глазах.
Я двигалась медленно, глубоко, дразня его языком и глядя прямо вверх — туда, где в полумраке полыхали его пронзительные, потемневшие от желания голубые глаза. Каждый мой вдох, каждое прикосновение губ отзывалось в нём глухим, прерывистым рычанием. В тишине пустого книжного слышались только его сбившееся дыхание, шорох ткани и стук наших сердец.
— Умница, цветочек... — сорвалось с его губ на грани шёпота, когда я ускорила темп, обхватывая его плотнее и глубже. — Вот так... Боже, ты сводишь меня с ума...
Напряжение в его теле натянулось до предела. Пальцы на моём затылке сжались до сладкой боли, бедра судорожно дёрнулись навстречу, и с глухим, срывающимся стоном Данте достиг разрядки, прижимаясь затылком к книжным полкам и тяжело, рвано дыша.
Несколько секунд он стоял с закрытыми глазами, приходя в себя, уверенный в том, что полностью поставил меня на место и вернул себе абсолютный контроль.
Я медленно поднялась с колен, поправила облегающий чёрный лонгслив на груди и провела большим пальцем по нижней губе. Данте открыл глаза, бросая на меня снисходительный, тёмный взгляд победителя — и замер.
В моей левой руке, которую я незаметно вытянула из кармана брюк, висела его собственная чёрная балаклава — та самая, которую я тайком стащила с переднего сиденья его седана прошлой ночью, когда поправляла пальто перед выходом.
Уголок моих губ тронула медленная, хищная ухмылка. Я сделала шаг вплотную, небрежно накинула чёрную ткань ему на плечо и приподнялась на носочки, касаясь губами его уха.
— Ты забыл кое-что в машине вчера вечером, призрак, — прошептала я бархатным, дразнящим голосом, чувствуя, как его тело снова мгновенно напрягается под моими ладонями. — И если ты думаешь, что на этом мой долг закрыт — ты плохо меня знаешь. Через двадцать минут жду тебя в танцевальной студии. И на этот раз правила буду придумывать я.
Через двадцать минут в танцевальной студии горела только знакомая тёплая подсветка вдоль длинного зеркала, отбрасывая мягкие золотистые тени на гладкий паркет.
Я стояла в центре зала, прислонившись бедром к старому деревянному стулу, который сама вынесла из раздевалки и поставила прямо напротив зеркальной стены. Вместо дневного лонгслива на мне снова был тот самый дерзкий чёрный топ-бандо на шнуровке с металлическим кольцом на груди и облегающие леггинсы, а в правой руке я небрежно крутила на пальце его чёрную балаклаву.
Ровно в девять двадцать входная дверь тихо щёлкнула и открылась.
Данте вошёл внутрь не спеша — уже без строгой офисной рубашки, в чёрной облегающей футболке, подчёркивающей каждый рельеф широких плеч, и тёмных джинсах. Его льдисто-голубые глаза сразу нашли меня в полумраке, скользнули по металлическому кольцу между моей грудью, задержались на балаклаве в моих пальцах, а затем остановились на стуле в центре зала.
Уголок его губ тронула опасная, ленивая ухмылка. Он закрыл дверь на замок и двинулся ко мне.
— Значит, теперь ты устанавливаешь правила, цветочек? — тихо пророкотал Данте, останавливаясь в паре шагов, но не переходя невидимую черту, которую я словно провела взглядом. — Любопытно посмотреть, как долго ты сможешь их удержать.
— Ровно столько, сколько захочу, — мягко улыбнулась я, делая шаг ближе и упираясь ладонью ему в грудь. Под тонкой тканью футболки бешено и тяжело билось его сердце. — Садись.
Данте приподнял бровь, в его ледяных глазах вспыхнул азартный, хищный огонёк, но он не стал спорить. С грацией большого, уверенного в своей силе зверя он опустился на стул, широко расставив ноги и откинувшись на спинку, глядя на меня снизу вверх.
— И что дальше? — спросил он с низким, вибрирующим смешком.
Я не ответила сразу. Вместо слов я шагнула вплотную, развернула чёрную балаклаву задом наперёд — сплошной, глухой стороной вперёд — и медленно натянула её ему на голову. Плотный, мягкий трикотаж непроницаемо закрыл его лоб, переносицу и пронзительные льдисто-голубые глаза, оставив прорезь на затылке. Затем я неторопливо подвернула нижний край ткани вверх до самых скул, полностью обнажая его горячие губы и волевую, покрытую лёгкой щетиной линию челюсти.
Данте замер. Его дыхание на долю секунды сбилось, когда мир вокруг погрузился для него в абсолютную, глухую темноту. Лишённый зрения, он мгновенно обострил все остальные чувства — я видела, как напряглись мышцы его предплечий и как пальцы впились в деревянные края сиденья.
— Ты привык смотреть на меня из темноты, Данте, — прошептала я, опускаясь ему на колени лицом к лицу и обхватывая бедрами его талию, прижимаясь вплотную к его горячему телу. — Привык всё контролировать. Сегодня ты не будешь видеть ничего. Только чувствовать.
Я взяла его правую руку — ту самую, с тонким серебряным браслетом на запястье — и положила его открытую, горячую ладонь себе на обнажённый живот, прямо под металлическим кольцом топа. Левую руку отвела ему за спину, переплетая пальцы с его пальцами и удерживая его от резких движений.
— Не смей трогать меня, пока я не разрешу, — выдохнула я ему прямо в открытые губы, чувствуя, как от моего дыхания вздрагивает его нижняя губа. — Посмотрим, насколько хватит твоей знаменитой выдержки теперь.
Данте глухо зарычал из-под закрывающей глаза ткани, его свободная рука на моём животе судорожно сжалась, обжигая кожу, но он послушался — не сдвинулся ни на миллиметр.
Я медленно качнула бёдрами у него на коленях, притираясь к его напряжённой, твёрдой силе сквозь тонкую ткань леггинсов, и накрыла его губы своими — нежно, дразняще, с той самой тягучей плавностью, с какой двигалась в танце в нашу первую встречу. Его рот мгновенно приоткрылся, отвечая жадно, глубоко, пытаясь перехватить темп, но я тут же отстранилась на пару миллиметров, заставляя его тянуться за мной вслепую.
— Чёрт бы тебя побрал, Лилит... — хрипло выдохнул он, запрокидывая голову на спинку стула, когда мои губы спустились к его шее, оставляя влажные, обжигающие поцелуи на пульсирующей жилке и слегка прикусывая кожу. — Ты играешь на грани...
— Я просто возвращаю долг, призрак, — мурлыкнула я, скользя ладонью по его груди вниз, к пряжке ремня, и чувствуя, как всё его мощное тело вздрагивает от каждого моего прикосновения в этой полной, сводящей с ума темноте.
Мои пальцы расстегнули металлическую пряжку его ремня с тихим, звенящим щелчком, который в полной темноте его зрения наверняка прозвучал как выстрел.
Данте судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его правая ладонь, всё ещё лежавшая на моём обнажённом животе, дрогнула — пальцы чуть впились в кожу, оставляя горячие следы, но он удержал себя. Мышцы его предплечья натянулись как стальные тросы от усилия не сдвинуться с места, не нарушить мой запрет.
Я приподнялась на секунду, неторопливо стянула с себя облегающие чёрные леггинсы и отбросила их в сторону на паркет, оставаясь перед ним только в дерзком топе с металлическим кольцом и тонком чёрном кружевном белье. Прохладный воздух студии коснулся обнажённых бёдер, но тут же исчез, когда я снова опустилась к нему на колени, прижимаясь голой кожей бёдер к его джинсам.
Затем я потянула вниз молнию его брюк, освобождая его горячую, напряжённую плоть, и провела ладонью от основания до самой вершины. Из горла Данте вырвался глухой, хриплый рык, он запрокинул голову на спинку стула, обнажая напряжённую линию шеи и кадык, судорожно дёрнувшийся при глотке.
— Лилит... — сорвалось с его открытых губ на грани стона и предупреждения. — Не испытывай судьбу, цветочек...
— Я же сказала: ты только чувствуешь, — прошептала я, слегка приподнимаясь на коленях, одной рукой сдвигая тонкую кружевную полоску белья в сторону, а другой направляя его.
Я медленно опустилась на него, принимая полностью, до самого конца, и замерла на секунду, выдыхая ему в губы протяжный, срывающийся стон.
Я начала двигаться — сначала мучительно медленно, плавно, выгибая спину так, чтобы в зеркале сбоку отражались наши переплетённые силуэты: я, почти обнажённая, задающая ритм сверху, и он, мощный, закованный в собственную маску, замерший под моими руками.
С каждым моим движением выдержка Данте трещала по швам. Его грудь вздымалась тяжело и неровно, нижняя губа была прикушена до крови, а ладонь на моём обнажённом животе дрожала от титанического усилия не схватить меня за бёдра.
— Ты убиваешь меня... — прохрипел он, когда я ускорила темп, опускаясь глубже и сильнее, выбивая из него остатки самообладания. — Хватит... Лилит, я больше не могу...
Я усмехнулась ему в губы, чувствуя сладкий, пьянящий триумф победы, и наклонилась ближе, собираясь ускориться ещё сильнее — но в ту же секунду терпение хищника лопнуло окончательно.
С глухим, яростным рычанием Данте выдернул левую руку из моей хватки, одним резким движением сорвал чёрную балаклаву с головы и отбросил её в сторону на паркет. Его пронзительные, потемневшие до штормового неба льдисто-голубые глаза впились в моё раскрасневшееся лицо с таким диким, неукротимым огнём, что у меня перехватило дух.
— Всё. Твоя игра окончена, цветочек, — прорычал он, прежде чем я успела ахнуть.
Обе его руки мгновенно сомкнулись на моих обнажённых бёдрах с железной, собственнической хваткой, впиваясь пальцами в мягкую кожу. Одним мощным рывком он поднялся со стула вместе со мной — так легко, словно я ничего не весила — и в три шага прижал меня спиной к прохладному зеркалу у стены.
Я судорожно вскрикнула от внезапного, ошеломляющего напора, инстинктивно обхватывая его поясницу ногами и вцепляясь ногтями в его широкие плечи поверх чёрной футболки. Данте не дал мне ни секунды передышки — он вошёл в меня снова, глубоко, жёстко и бескомпромиссно, забирая весь контроль обратно с удвоенной силой.
Каждый его толчок выбивал из меня воздух, заставляя затылок глухо стукаться о вибрирующее стекло, а металлическое кольцо на моём топе — обжигающе прижиматься к его груди. Ритм стал стремительным, диким, лишающим рассудка. В полумраке студии гремело наше сбившееся дыхание, его низкое, прерывистое рычание у моего виска и стук наших сердец.
— Смотри на меня, Лилит, — хрипло приказал он, перехватывая мой подбородок одной рукой и удерживая мой взгляд в плену своих ледяных, полыхающих огнём глаз. — Никаких больше масок. Видишь, кто тебе принадлежит?
Я задыхалась, не в силах вымолвить ни слова, только кивая и вжимаясь в него всем телом. Напряжение внутри скрутилось в слепящий, невыносимый узел, и через пару мгновений мощная, сокрушительная волна наслаждения накрыла нас обоих одновременно, заставив задохнуться в одном общем, сорвавшемся стоне.
В тусклом свете зеркальной подсветки мы замерли, тяжело и прерывисто дыша, прижатые друг к другу. Данте всё ещё держал меня на весу у прохладного стекла, уткнувшись лбом в мой висок, пока его горячее дыхание обжигало мою кожу.
Несколько долгих мгновений в пустой студии не было слышно ничего, кроме стука наших сердец. Затем Данте медленно поднял голову, осторожно опустил меня на паркет, придерживая за обнажённую талию, и большим пальцем бережно стёр выбившуюся влажную прядь волос с моей щеки.
— Ты дьявол, Лилит, — хрипло прошептал он, касаясь губами моего лба с неожиданной, почти пугающей нежностью. — И теперь, когда масок больше нет... ты уже никуда от меня не денешься.
Мы оделись в молчании, прерываемом лишь его редкими, собственническими прикосновениями. Выходя из студии, Данте даже не взглянул на брошенную в углу чёрную балаклаву. До моего дома мы ехали в его чёрном седане — но теперь я сидела рядом с ним на переднем сиденье, а его тёплая ладонь без перчаток всю дорогу лежала на моём колене, слегка сжимая его на светофорах. У подъезда он притянул меня за затылок и накрыл мои губы долгим, глубоким поцелуем.
— Спи, цветочек, — тихо пророкотал он мне в губы, отпуская. — Завтра в девять. И не вздумай опоздать.
Утром колокольчик над дверью книжного звякнул ровно без двух минут девять.
Зал был залит мягким утренним солнцем, пахло свежемолотым кофе и типографской краской. Я вошла внутрь, стягивая лёгкое пальто, и сразу встретилась взглядом с Данте.
Он стоял за прилавком в тёмно-серой рубашке с закатанными рукавами, держа в руках два дымящихся бумажных стаканчика. Увидев меня, он не стал разыгрывать вежливого, отстранённого коллегу. Уголок его губ тронула та самая медленная, хищная полуулыбка, от которой у меня мгновенно потеплело внизу живота, а в льдисто-голубых глазах вспыхнул знакомый ночной огонь.
— Доброе утро, цветочек, — произнёс он негромко, но абсолютно открыто, протягивая мне один из стаканчиков с кофе, когда я подошла к стойке. — Латте с корицей. Как ты любишь.
Я взяла кофе, чувствуя, как наши пальцы нарочито медленно соприкоснулись поверх картонного стаканчика.
— А ты, оказывается, умеешь быть не только чудовищем из темноты, Данте, — улыбнулась я, приподнимая бровь и делая глоток.
Данте наклонился ближе через деревянный прилавок, сокращая дистанцию между нами до минимума, и его низкий, бархатный голос обжёг мне ухо:
— Не обольщайся, Лилит. То, что я снял маску, не значит, что я стал безопаснее. Просто теперь я буду забирать своё при свете дня.
Эти слова отозвались внизу живота тягучей, сладкой волной, но я не подала виду — лишь приподняла бровь и сделала ещё один неторопливый глоток горячего латте, глядя прямо в его пронзительные, льдисто-голубые глаза.
— Звучит как вызов, Данте, — тихо мурлыкнула я, ставя стаканчик на стойку. — И с чего же ты собираешься начать?
Он не ответил словами. Вместо этого Данте обошёл прилавок неторопливым, уверенным шагом и оказался вплотную ко мне. В зале было пусто, утренние лучи солнца золотили пылинки в воздухе, а он смотрел на меня так, словно мы всё ещё находились в полумраке танцевальной студии.
Его правая рука легла мне на талию, без колебаний притягивая вплотную к его груди, а пальцы левой коснулись моего подбородка, слегка приподнимая лицо.
— С того, что больше никаких закрытых воротников, — прошептал он, скользя взглядом по моей ключице, открытой вырезом бордового кардигана. — И никаких притворств, будто между нами только полки с книгами.
Он наклонился и оставил долгий, горячий поцелуй прямо на изгибе моей шеи, слегка прикусив нежную кожу и проведя по ней влажным языком. Из моего горла вырвался тихий, судорожный вздох, пальцы инстинктивно вцепились в его предплечье, задевая тонкий серебряный браслет на запястье.
— Данте... — выдохнула я с лёгким смешком, чувствуя, как по спине рассыпаются мурашки. — Стеклянная витрина выходит прямо на улицу.
— Пусть смотрят, — глухо пророкотал он мне в кожу, медленно проводя ладонью по моему бедру и только после этого отступая на полшага, хотя его взгляд всё ещё обжигал. — На сегодня у тебя одно задание, цветочек: прямо сейчас ты пойдёшь в подсобку, снимешь свои трусики и отдашь их мне. И весь день будешь ходить по залу без них, зная, что они лежат у меня в кармане.
У меня перехватило дыхание, а щёки тут же залил густой румянец. В его льдисто-голубых глазах плясали хитрые, азартные искры — никакой грубости, только чистый, пьянящий азарт нашей игры, перенесённой из тёмных переулков в солнечный книжный магазин.
— Ты невозможен, — выдохнула я сквозь тихий смешок, но колени уже предательски подкашивались от предвкушения.
— Пять минут, Лилит, — бархатно пророкотал он, возвращаясь за кассу с самым невинным видом. — И не задерживайся.
Через пять минут я вышла из служебного коридора, чувствуя прохладный воздух зала каждой клеточкой кожи под струящейся чёрной юбкой миди. Подойдя к прилавку под предлогом взять сканер штрихкодов, я скользнула ладонью под столешницу и вложила тонкое чёрное кружево прямо в открытую, ждущую ладонь Данте. Его пальцы мгновенно сомкнулись на ткани и на секунду сжали мои кончики пальцев, а в ледяных глазах вспыхнуло такое хищное торжество, что у меня сбилось дыхание.
Следующие пару часов превратились в восхитительную, головокружительную игру. Больше не нужно было прятаться за экраном телефона или бояться шагов за дверью подсобки. Когда я расставляла новинки у стеллажа с поэзией, Данте подходил сзади под предлогом проверить каталог, прижимался грудью к моей спине, шептал на ухо непристойные обещания на вечер и оставлял быстрый, обжигающий поцелуй за ухом, от которого у меня подкашивались колени. А когда в зал заходили редкие утренние покупатели, он мгновенно превращался в образцового менеджера — но стоило двери закрыться, как его льдисто-голубые глаза снова находили меня с тем самым голодным, собственническим блеском.
Ближе к полудню дверной колокольчик звякнул снова.
Я стояла за кассой, сверяя накладную, и подняла голову с привычной приветливой улыбкой — но улыбка тут же сменилась лёгким удивлением. На пороге стоял Логан с бумажным пакетом из соседней пекарни в руках.
Он выглядел немного напряжённым, но старался держаться непринуждённо, пока не перевёл взгляд с меня на Данте, который как раз вышел из-за стеллажа с стопкой книг. В ту же секунду лицо Логана вытянулось. Он заметил, как близко Данте остановился рядом со мной, как его рука по-хозяйски легла на спинку моего стула, и главное — заметил свежий, яркий след от поцелуя на моей открытой шее.
— Привет, Лилит, — произнёс Логан натянуто, подходя к прилавку и бросая на Данте колючий, настороженный взгляд. — Я... занёс тебе круассаны. Подумал, нам нужно поговорить. Наедине.
В его глазах читалось явное беспокойство и упрямая решимость «спасти» меня. Он явно сопоставил рост, плечи и эту собственническую ауру Данте с тем ночным незнакомцем у студии.
Данте рядом со мной едва заметно напрягся, его челюсть сжалась, а взгляд стал холодным как январский лёд, но он промолчал, давая мне самой решить, как поступить.
Я медленно отложила ручку, облокотилась о стойку и посмотрела на Логана спокойно, твёрдо и без малейшего намёка на страх или растерянность.
— Привет, Логан. Спасибо за круассаны, это мило с твоей стороны, — мягко, но предельно чётко ответила я. — Но нам не о чем говорить наедине. Всё, что ты хотел мне сказать, я уже слышала.
— Лилит, послушай, я же вижу... — начал он тише, кивнув в сторону моей шеи и бросив быстрый взгляд на Данте. — Ты в порядке? Он тебя не...
— Я в полном порядке, Логан, — перебила я его твёрдо, делая полшага назад и намеренно опираясь спиной о грудь Данте, чья ладонь тут же уверенно легла мне на талию. — Более того, я именно там, где хочу быть, и с тем человеком, которого выбрала сама. Никто меня не заставляет и не пугает. Всё по моей воле.
Логан замер, переводя взгляд с уверенной, спокойной руки Данте на моей талии на моё абсолютно счастливое, раскрасневшееся лицо. Он понял. Понял, что никакая помощь мне не нужна, а его роль защитника здесь лишняя.
Несколько секунд он молчал, затем тяжело выдохнул, поставил пакет с выпечкой на край стойки и слегка кивнул:
— Ладно. Я понял тебя, Лилит. Если что — мой номер у тебя есть. Береги себя.
Он развернулся и вышел из магазина, оставив за собой тихий перезвон колокольчика.
Едва дверь закрылась, Данте наклонился к самому моему уху, слегка прикусил мочку и с низким, довольным смешком прошептал:
— «С тем человеком, которого выбрала сама»? Звучит потрясающе, цветочек. Но за то, что он притащил тебе круассаны и смотрел на твою шею, вечером тебя ждут сверхурочные.
После закрытия книжного в девять вечера Данте не повёз меня ни в студию, ни на тёмный паркинг. Вместо этого его чёрный седан плавно выскользнул на ночную набережную, уходя дальше от шумного центра к старому высотному зданию на холме, откуда весь город лежал как на ладони.
— Куда мы едем? — спросила я, поправляя бордовый кардиган на плечах и чувствуя лёгкий озноб предвкушения.
— На первое настоящее свидание, цветочек, — спокойно ответил Данте, не отрывая взгляда от дороги, но его правая рука привычно опустилась на моё колено и слегка сжала кожу поверх струящейся чёрной юбки — напоминая, что под ней до сих пор ничего нет. — Без масок. Без зашифрованных угроз. Только ты и я.
Через десять минут мы поднялись на приватную террасу на самой крыше. В центре площадки, защищённой от ветра высокими стеклянными панелями, стоял небольшой столик, накрытый тёмной скатертью, мерцали тёплые гирлянды и пара свечей, а в серебряном ведёрке охлаждалась бутылка красного вина. Ни одного официанта, ни единого постороннего человека — весь этот уголок над ночным городом принадлежал только нам двоим.
Я невольно замерла, глядя на панораму миллионов огней внизу. После всех наших игр в полумраке, переулках и подсобках такая тихая, почти кинематографичная романтика сбивала с толку сильнее любых дерзких приказов.
Данте подошёл сзади, накинул мне на плечи своё тёплое тёмное пальто и прижался грудью к моей спине, обхватывая руками за талию.
— Нравится? — тихо спросил он мне в висок, касаясь губами волос.
— Очень, — честно выдохнула я, откидывая голову ему на плечо и ловя взгляд его пронзительных льдисто-голубых глаз, в которых сейчас отражались огни ночного города. — Не ожидала, что опасный призрак из переулка умеет устраивать такие вечера.
— Я же говорил, что хочу забрать тебя всю, Лилит, — бархатно усмехнулся он, усаживая меня за столик и разливая вино по бокалам. — А для этого одной темноты мало.
Следующий час прошёл удивительно легко и тепло. Мы говорили обо всём — о редких книгах, которые оба любили, о его работе с кодом, о моих танцах. Данте оказался потрясающим собеседником: умным, с сухим, острым чувством юмора и тем редким вниманием, от которого кажется, что в мире больше никого не существует. Но каждый раз, когда я тянулась за бокалом или смеялась, его колено под столом нарочито медленно касалось моего обнажённого бедра под юбкой — молчаливое напоминание, что наше дневное испытание ещё не закончено.
Ближе к одиннадцати, когда ветер наверху стал свежее, Данте поднялся, подал мне руку и тихо произнёс:
— Поехали домой, цветочек. Пора переходить к сверхурочным.
Его квартира оказалась на верхнем этаже современного лофта — просторная, с панорамными окнами во всю стену, тёмным деревом и приглушённым светом. В дальнем углу гостиной за стеклянной перегородкой мягко светились три широких монитора и серверная стойка — единственное напоминание о его ночной жизни хакера, но сейчас экраны были переведены в спящий режим.
Едва входная дверь захлопнулась за нашими спинами, Данте повернулся ко мне, и вся мягкость вечернего свидания мгновенно сменилась тем самым знакомым, обжигающим огнём в его льдисто-голубых глазах.
Он не стал включать верхний свет. Одним движением снял с моих плеч своё пальто, бросил его на кресло и прижал меня спиной к стене в прихожей.
— Ты была невероятно послушной весь день, Лилит, — глухо пророкотал он, наклоняясь к моей шее и оставляя влажный, горячий поцелуй прямо поверх утреннего следа. — И за ужином держалась просто безупречно. Но у нас остался один незакрытый вопрос.
Его правая рука скользнула в карман брюк и вытянула оттуда тонкое чёрное кружево — мои трусики, которые он забрал ещё утром в книжном. Он медленно провёл мягкой тканью по моей щеке, глядя мне прямо в глаза, а затем бросил её на консоль у зеркала.
— Твой друг приносил тебе круассаны, — прошептал Данте, расстёгивая пуговицы моего бордового кардигана одну за другой и сдвигая его с моих плеч на пол. — Смотрел на тебя так, будто имеет право задавать вопросы. Сегодня ночью я напомню тебе до последней клеточки, кому ты принадлежишь.
Он подхватил меня под бёдра, легко поднимая на руки, и понёс в спальню, не разрывая глубокого, жадного поцелуя. Мои ноги обхватили его поясницу, пальцы зарылись в его тёмные волосы, пока он опускал меня на широкую кровать с тёмным шёлковым бельём и нависал сверху, перекрывая собой весь мир.
В тусклом свете ночного города за панорамными окнами его руки скользнули по краю моей юбки вверх, находя обнажённую, горячую кожу бедер, а губы спустились от подбородка к ключицам и ниже, медленно, собственнически исследуя каждый сантиметр тела, которого он ждал с самого утра.
Его горячие ладони скользнули по моей талии вверх, подцепляя край кружевного бра, и одним уверенным, почти ленивым движением расстегнули застёжку на спине. Ткань соскользнула с плеч, оставляя меня полностью обнажённой в тусклом, серебристом свете огней ночного города, льющемся сквозь панорамные окна.
Данте замер на пару секунд, опираясь на локти и окидывая меня медленным, обжигающим взглядом льдисто-голубых глаз. В них больше не было холода — только тёмное, глубокое восхищение и тот самый хищный голод, от которого у меня сбивалось дыхание.
— Боже, Лилит... — хрипло выдохнул он, наклоняясь и накрывая губами мою грудь, проводя влажным языком по напряжённой вершине и слегка прикусывая её.
Из моей груди вырвался протяжный, срывающийся стон. Пальцы вцепились в тёмные шёлковые простыни, скомкав их в кулаках, а спина сама выгнулась навстречу его губам. Данте не спешил — сегодня у нас была целая ночь, никаких запертых дверей подсобки и никакой спешки пустых переулков. Он целовал меня медленно, обстоятельно, оставляя горячие, влажные следы на рёбрах, на впадинке пупка, на чувствительной коже живота, заставляя каждую клеточку тела плавиться и дрожать от нетерпения.
Одним резким движением он стянул с себя чёрную рубашку и отбросил её на пол. Я судорожно сглотнула, скользя взглядом по его широким плечам, рельефным мышцам груди и пресса, освещённым мягким неоном ночного мегаполиса, и провела ладонями по горячей, напряжённой коже, чувствуя, как под моими пальцами бешено колотится его сердце.
Когда он избавился от брюк и снова навис надо мной, разводя мои бедра широкими, властными ладонями, между нами больше не осталось ни единой преграды.
— Смотри на меня, цветочек, — прошептал Данте мне прямо в губы, переплетая свои пальцы с моими и прижимая мои руки к подушке по обе стороны от головы. — Я хочу видеть твои глаза каждую секунду.
Он вошёл в меня медленно, глубоко, заполняя полностью, до самого конца, и замер на вдох, прижимаясь лбом к моему лбу. Ощущение близости было настолько острым, головокружительным и настоящим, что у меня перехватило горло.
Сначала его движения были плавными, тягучими, мучительно глубокими — он словно пробовал на вкус каждую секунду, наблюдая за тем, как меняется моё дыхание и как темнеют мои глаза. Но с каждым толчком напряжение внутри скручивалось всё туже, темп становился жарче, настойчивее, пока наши тела не слились в один безумный, слепящий ритм. Я обвивала его ногами за поясницу, царапала сильные плечи, ловила губами его хриплые стоны и сама задыхалась от нарастающей волны.
— Ты моя, Лилит... — глухо пророкотал он мне в шею, ускоряясь до предела, вжимая меня в мягкий матрас так плотно, словно хотел стереть границу между нами навстречу рассвету. — Только моя.
Когда ослепительный, сокрушительный взрыв удовольствия накрыл меня с головой, я вскрикнула его имя, вжимаясь в него всем телом. Почувствовав мою судорожную дрожь, Данте глухо застонал, сделал ещё два глубоких, финальных толчка и замер, утыкаясь лицом в изгиб моей шеи и тяжело, прерывисто дыша.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 14. Личный тренер
Лилит
Утро в его лофте наступило мягко и лениво — без будильников и утренней спешки.
Я открыла глаза от того, что тёплый солнечный луч, пробившийся сквозь панорамное окно, скользнул по моей щеке. В спальне стояла тихая, уютная полутень, пахло свежесваренным кофе и терпким ароматом самого Данте, впитавшимся в тёмные шёлковые простыни.
Его места рядом на кровати не было, но через стеклянную перегородку в гостиной я сразу увидела его силуэт.
Данте стоял у широкого стола с тремя мониторами в одних чёрных спортивных домашних штанах. В свете утра он выглядел невероятно домашним и при этом всё таким же опасным: чуть растрёпанные тёмные волосы, рельефные мышцы обнажённой спины и плеч, спокойный, сосредоточенный взгляд льдисто-голубых глаз, скользящий по строчкам кода на экране, и дымящаяся кружка кофе в правой руке.
Я улыбнулась, натянула на себя его запасную чёрную футболку, которая доходила мне почти до середины бедра, и босиком вышла из спальни в просторную гостиную.
Едва мои ступни коснулись тёплого паркета, Данте, даже не оборачиваясь от мониторов, едва заметно усмехнулся.
— Доброе утро, соня, — бархатно произнёс он, откидываясь на спинку кресла и поворачиваясь ко мне лицом. Его взгляд медленно, по-хозяйски скользнул по мне с ног до головы, задерживаясь на голых ногах и его собственной футболке на моих плечах, отчего в глазах тут же вспыхнули знакомые тёплые искры. — Подойди сюда.
Я подошла к его креслу, и Данте тут же притянул меня за талию, усаживая себе на колени так, словно это было самым естественным движением в мире. Он оставил долгий, мягкий поцелуй на моей ключице, прижимая меня к своей тёплой обнажённой груди, и протянул мне свою кружку с кофе.
— Выходной сегодня у нас обоих, — тихо сказал он, обхватывая меня одной рукой за поясницу и второй нажимая клавишу на клавиатуре, гася рабочие экраны. — Магазин закрыт на учёт. Так что весь этот день принадлежит только нам.
Ближе к полудню мы всё-таки выбрались из его уютного лофта. После ленивого завтрака и ещё пары часов, когда Данте упорно не хотел выпускать меня из постели, мы заехали ко мне домой, чтобы я переоделась, а затем отправились гулять по тихим, залитым осенним солнцем улицам центра.
Я надела короткое чёрное платье в рубчик и длинный свободный тренч, а Данте выбрал чёрное объёмное худи и чёрные спортивные штаны, в которых его широкие плечи и расслабленная, хищная походка смотрелись ещё притягательнее. Рядом со мной он шёл неторопливо, уверенно, переплетая свои тёплые пальцы с моими, и периодически ловил на себе заинтересованные взгляды прохожих девушек — высокий, статный, с пронзительными льдисто-голубыми глазами, от которых невозможно отвести взгляд.
Мы свернули на пешеходный бульвар неподалёку от моей танцевальной студии, как вдруг впереди раздался звонкий, знакомый голос:
— Лилит? Не верю своим глазам! Ты наконец выбралась из своего книжного днём?
Навстречу нам быстрым шагом шла
Хлоя
— моя близкая подруга и владелица той самой танцевальной студии, где мы с Данте провели столько ночей. Высокая, эффектная блондинка в облегающем бежевом комбинезоне, с безупречной укладкой и привычкой флиртовать со всем, что движется, просто ради спортивного интереса.
— Привет, Хлоя! — улыбнулась я, обнимая её свободной рукой, но уже через секунду моя улыбка слегка застыла.
Хлоя отстранилась и тут же перевела взгляд с меня на Данте. Её брови медленно поползли вверх, а в глазах загорелся откровенный, оценивающий интерес. Она скользнула взглядом по его широким плечам в чёрном худи, задержалась на его губах и встретилась с холодным взглядом льдисто-голубых глаз.
— Ого, — протянула Хлоя, расплываясь в самой очаровательной из своих улыбок и делая шаг ближе к нему, протягивая изящную ладонь. — А ты не рассказывала, что у тебя появился такой... впечатляющий спутник. Я Хлоя. Та самая подруга, которая одалживает Лилит ключи от своей студии по ночам.
Данте вежливо пожал её руку, ответив сдержанной, галантной улыбкой:
— Данте. Приятно познакомиться. Очень выручаешь нас с залом.
— О, так это
ты
тот самый таинственный партнёр по ночным репетициям? — кокетливо усмехнулась Хлоя, не спеша отпускать его ладонь и слегка наклоняя голову набок, поправляя прядь волос у шеи. — С такой фактурой тебе самому пора на паркет, Данте. Если Лилит станет слишком строгой, заходи ко мне в студию — я проведу для тебя индивидуальный урок.
Внутри меня мгновенно вспыхнула острая, колючая волна — непривычная, жгучая ревность, от которой захотелось буквально оттолкнуть подругу в сторону. Я знала, что Хлоя просто болтает в своей обычной манере, но от мысли, что она касается его руки и предлагает ему «индивидуальные уроки», у меня сжались зубы.
Я не стала ждать, пока Данте что-то ответит. Сделала полшага вперёд, мягко, но настойчиво высвободила его ладонь из пальцев Хлои, демонстративно прижалась к его плечу и положила ладонь ему на грудь, слегка оттягивая край капюшона его чёрного худи так, чтобы Хлоя точно заметила тёмный, яркий след моих собственных зубов у него на шее.
— Боюсь, у Данте слишком плотный график для твоих уроков, Хлоя, — произнесла я сладким, но ледяным тоном, глядя подруге прямо в глаза. — К тому же его единственный личный тренер — это я. И я жутко жадная до своего времени.
Хлоя на секунду моргнула, скользнула взглядом по моей собственнической хватке, по отметине на шее Данте и сразу подняла руки в шутливом жесте капитуляции:
— Поняла-поняла, молчу и ухожу. Вы отлично смотритесь вместе, честно. Увидимся на неделе, Лилит!
Она махнула рукой и скрылась в дверях соседней кофейни.
Я всё ещё стояла напряжённая, глядя ей вслед, когда почувствовала, как плечи Данте за моей спиной тихо вздрогнули от беззвучного смеха. Он обхватил меня за талию сзади, притянул вплотную к своей груди и наклонился к самому уху, обжигая кожу горячим дыханием:
— «Единственный личный тренер»? — прошептал он с низким, торжествующим рычанием, в котором звучало чистое, пьянящее удовольствие. — Мне до безумия нравится, когда ты так ревнуешь, цветочек. Но за то, что ты так открыто пометила меня посреди улицы, сегодня вечером ты будешь доказывать свои права на практике.
Данте
Когда эта блондинка в бежевом комбинезоне ушла в кофейню, мне стоило немалых усилий, чтобы не рассмеяться вслух прямо на улице. Лилит стояла передо мной надутая, с вспыхнувшими щеками и тем самым диким, собственническим блеском в глазах, от которого у меня срывало крышу сильнее любого адреналина.
Она даже не представляла, насколько абсурдной была её ревность. Другие женщины для меня давно перестали существовать — ещё с того самого дня в осеннем парке, когда я впервые её увидел.
Я обхватил её за талию, притягивая к себе за спиной и утыкаясь носом в её тёмные волосы, пахнущие ванилью и ночной прохладой.
— Идём, мой ревнивый цветочек, — тихо пророкотал я ей в висок, слегка прикусывая мочку уха. — Пора покормить тебя, пока ты не начала бросаться на всех прохожих.
Мы свернули в тихий переулок и зашли в небольшой уютный ресторанчик с панорамными окнами, скрытый в глубине старого сквера. Я выбрал угловой столик у самого стекла, подальше от лишних глаз, помог Лилит снять тренч и сел напротив — хотя мне гораздо больше хотелось усадить её к себе на колени, как утром.
Она всё ещё выглядела немного напряжённой, крутя в пальцах салфетку и бросая на меня короткие, настороженные взгляды из-под ресниц.
— Не злись, — мягко сказал я, накрывая её ладонь своей на столе и переплетая наши пальцы. — Твоя подруга меня абсолютно не интересует. Как и любая другая девушка в этом городе.
Лилит на секунду замерла, глядя на наши сцепленные руки, а затем подняла взгляд прямо в мои глаза. В её голосе прозвучало искреннее, тихое любопытство:
— А когда всё началось для тебя, Данте? На самом деле. Не в переулке у студии, а раньше. Как ты вообще нашёл меня?
Уголок моих губ тронула тёплая, чуть задумчивая усмешка. Больше не нужно было прятаться за маской или придумывать легенды. Я откинулся на спинку стула, не отпуская её руки, и позволил себе вспомнить тот день.
— В конце сентября, — тихо начал я, глядя на неё. — Я был на утренней пробежке в старом парке у набережной. Дождь только закончился, вокруг бегали люди, шумели машины за оградой, а ты сидела на деревянной скамье под клёнами с толстой книгой в руках. Ты так глубоко ушла в эту историю, что вообще не замечала ничего вокруг — ни прохожих, ни холодного ветра, ни меня, когда я остановился в паре метров, чтобы перевести дыхание.
Лилит удивлённо приоткрыла губы, явно пытаясь вспомнить то утро.
— Я смотрел на тебя минуты три, — продолжал я, чувствуя, как в груди разливается знакомое, тяжёлое тепло. — И поймал себя на мысли, что впервые за много лет вижу человека, который живёт в своём собственном, настоящем мире. В тот же вечер я пробил тебя по камерам у выхода из парка, узнал, где ты работаешь... и через два дня устроился в тот самый книжный магазин. Просто чтобы быть рядом.
Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых смесь потрясения медленно сменялась чем-то невероятно мягким, светлым и глубоким.
— Ты устроился в книжный ради меня?
— Ради тебя, цветочек, — спокойно подтвердил я, наклоняясь ближе через стол. — Мне не нужны были ни эта зарплата, ни коробки с накладными. Мне нужно было только одно — чтобы ты наконец подняла глаза от своей книги и посмотрела на меня. А маска... маска была лишь способом разбудить в тебе тот огонь, который ты так старательно прятала днём.
Лилит медленно улыбнулась — той самой открытой, невероятно красивой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Весь остаток обеда мы проговорили легко и тепло, без тени прежней настороженности, словно знали друг друга всю жизнь. Но каждый раз, когда я ловил её взгляд, в глубине её глаз вспыхивал знакомый огонёк — напоминание о том, что наше вечернее «доказательство прав» ещё впереди.
Когда мы вышли из уютного ресторанчика, на город уже опустились тёплые вечерние сумерки. Я собирался открыть перед Лилит пассажирскую дверь своего седана, но она вдруг перехватила меня за запястье — прямо поверх тонкого серебряного браслета — и посмотрела на меня с тем самым лукавым, хитрым блеском в глазах, от которого у меня мгновенно потеплело внизу живота.
— Подожди, Данте. У нас есть ещё одна остановка перед тем, как мы поедем к тебе, — тихо произнесла она, доставая из сумочки связку ключей с ярким брелоком. — Помнишь, я говорила, что я твой единственный личный тренер? Пора провести первую тренировку.
В груди проснулся знакомый хищный азарт. Моя маленькая ведьма снова задумала игру, и мне не терпелось узнать, какую именно.
— Веди, цветочек, — усмехнулся я, приобнимая её за талию. — Я весь в твоём распоряжении.
Через пять минут мы уже стояли в пустой, погружённой в полумрак танцевальной студии её подруги. Лилит заперла входную дверь на ключ, включила ту самую тёплую, золотистую подсветку вдоль зеркальной стены и вынесла в центр зала старый деревянный стул, поставив его прямо напротив зеркала.
— Садись, — мягко приказала она, слегка подталкивая меня ладонью в грудь. — Сегодня ты зритель. И без всяких балаклав.
Я опустился на стул, широко расставив ноги и откинувшись на спинку, скрестив руки на груди. В чёрном худи и спортивных штанах я выглядел расслабленным, но внутри всё уже натягивалось в тугую струну.
Лилит скрылась за ширмой в углу зала буквально на пару минут, а когда вышла — у меня перехватило дыхание. Никакого платья и тренча. На ней был дерзкий чёрный комплект белья с тончайшими кружевными ремешками и высоким поясом, подчёркивающим каждый плавный изгиб её талии и округлых бёдер. Распущенные тёмные волосы мягкими волнами падали на обнажённые плечи.
Она включила на телефоне тягучий, вибрирующий R&B и шагнула на паркет.
С первыми же аккордами я понял, что пропал окончательно. В отличие от нашей первой ночи в этом зале, сейчас в её движениях не было ни капли вызова или попытки спровоцировать незнакомца. Она танцевала для меня. Осознанно, неторопливо, глядя прямо мне в глаза. Каждый её плавный поворот, каждое скольжение её ладоней по собственной талии и бёдрам буквально плавило воздух между нами. Когда она подошла вплотную, сделала глубокий, тягучий выпад прямо перед моими коленями, провела пальцами по моей щеке и развернулась спиной, скользя бёдрами по моим коленям в такт музыке, мои пальцы с такой силой впились в деревянные края сиденья, что затрещало дерево.
Держать себя в руках становилось физически невыносимо.
Едва стихла последняя нота, я не стал ждать ни секунды. Одним резким движением поднялся со стула, перехватил её за талию и прижал к себе, накрывая её горячие губы жадным, собственническим поцелуем.
— Ты с ума меня сводишь, Лилит, — хрипло выдохнул я ей в шею, с трудом отрываясь, чтобы набросить на её обнажённые плечи своё тёплое пальто. — Поехали домой. Прямо сейчас.
Едва входная дверь моего лофта захлопнулась за нашими спинами, остатки моей выдержки сгорели дотла.
Но Лилит даже не дала мне перехватить инициативу. Помня о своём дневном обещании после встречи с Хлоей, она сама сбросила с плеч моё пальто, шагнула вплотную и упёрлась ладонями мне в грудь.
— Помнишь, я сказала, что докажу свои права на практике? — прошептала она, приподнимаясь на носочки и прижимаясь губами к моему подбородку, а затем спускаясь к шее — прямо туда, где днём оставила свой след.
Из моей груди вырвался глухой, низкий рык, когда её пальцы подцепили край моего чёрного худи, помогая стянуть его через голову. Я подхватил её под бёдра, легко поднимая на руки, и понёс в спальню, утопая в её запахе и горячих, нетерпеливых поцелуях.
Когда мы рухнули на широкую кровать, залитую серебристым светом огней ночного мегаполиса, Лилит снова перехватила верх. Оказавшись сверху, она прижала мои запястья к подушке, переплетая наши пальцы, и медленно опустилась на меня, принимая полностью. Я задохнулся от остроты этого ощущения — видеть её открытое, раскрасневшееся лицо в полумраке, чувствовать, как она сама задаёт ритм, то мучительно медленный и глубокий, то жаркий и стремительный. Когда моё терпение лопнуло окончательно, я перевернул нас, вжимая её в тёмные шёлковые простыни, и довёл нас обоих до ослепительного, сокрушительного финала, после которого мы ещё долго лежали, переплетя руки и ноги, слушая стук двух сердец в тишине.
На следующее утро лофт был залит мягким осенним солнцем.
Мы сидели на просторной кухне за барной стойкой — Лилит в моей чёрной футболке с кружкой тёплого какао, я в чёрных спортивных штанах с чашкой эспрессо. Я смотрел на неё — такую домашнюю, расслабленную, с чуть растрёпанными после сна волосами и счастливой улыбкой на губах — и впервые за долгие годы понял, что моё пустое, выверенное до мелочей пространство наконец-то обрело настоящий смысл.
Я поставил чашку на столешницу, накрыл её тёплую ладонь своей и посмотрел прямо в её глаза.
— Лилит, — тихо начал я, слегка поглаживая большим пальцем костяшки её пальцев. — Вчера в студии и здесь, в моей квартире, я поймал себя на одной мысли. Мне больше не хочется просыпаться в пустом лофте и отвозить тебя домой по ночам, зная, что нас разделяют километры.
Она замерла с кружкой в руках, глядя на меня широко распахнутыми глазами.
— Переезжай ко мне, — спокойно и твёрдо продолжил я без малейшего сомнения. — Прямо на этой неделе. У нас достаточно места для твоих книг, вещей и всего, что тебе дорого. Я хочу, чтобы этот дом стал нашим общим.
На её губах расцвела та самая невероятно красивая, открытая улыбка, ради которой я когда-то устроился в тот книжный магазин.
— Только при одном условии, — лукаво прищурилась Лилит, наклоняясь ближе и касаясь моих губ лёгким поцелуем. — В гостиной мы выделим угол под большое зеркало для моих репетиций.
Я тихо рассмеялся и притянул её к себе на колени, обхватывая за талию:
— Договорились, цветочек. Хоть всю стену.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Глава 15. Отражение
Лилит
Суббота выдалась удивительно солнечной и тёплой для середины осени. К полудню просторная гостиная лофта Данте выглядела так, словно по ней прошёлся маленький, но очень уютный ураган: повсюду стояли картонные коробки с моими любимыми книгами, стопки мягких свитеров и пара горшков с комнатными растениями, которые я категорически отказалась оставлять в старой квартире.
Данте сдержал слово. Ещё утром двое мастеров закрепили на свободной стене гостиной огромное панорамное зеркало от пола до самого потолка — с такой же мягкой, тёплой подсветкой по краям, как в студии Хлои.
Когда я наконец разобрала последнюю коробку с томиками классики и расставила их на его тёмных дубовых полках вперемешку с его книгами по программированию, я вытерла пыль с ладоней и повернулась к центру комнаты.
Данте стоял у нового зеркала в простых чёрных спортивных штанах и белой футболке, заложив руки в карманы и внимательно изучая результат работы мастеров.
— Ну как, цветочек? — спросил он, поворачивая голову в мою сторону с той самой тёплой, чуть хитрой полуулыбкой в льдисто-голубых глазах. — Подойдёт для твоих репетиций?
Я подошла ближе, провела кончиками пальцев по гладкому прохладному краю стекла и улыбнулась так широко, что защемило в груди:
— Оно идеальное, Данте. Правда. Теперь это место действительно ощущается как дом.
Он обхватил меня за талию сзади, притягивая спиной к своей груди, и оставил долгий, нежный поцелуй на моей шее. В отражении огромного зеркала мы смотрелись поразительно гармонично: высокий, широкоплечий, спокойный мужчина и я, уютно устроившаяся в кольце его рук, среди наших общих книг и вещей.
— Сегодня никаких коробок больше, — тихо пророкотал он мне в висок. — Отдыхай. Вечером у нас ужин, а потом... у меня есть одна идея, как обновить это зеркало.
Прошло две недели тихой, почти идиллической совместной жизни. Днём мы всё так же работали вместе в книжном — теперь уже открыто как пара, не скрывая ни взглядов, ни редких прикосновений за стойкой — а вечерами возвращались в наш общий лофт.
В пятницу вечером Данте задержался в городе по своим делам с кодом, написав мне короткое сообщение, что вернётся к десяти. Я решила воспользоваться свободным временем и устроить небольшую репетицию перед новым зеркалом.
Надев свои любимые облегающие чёрные леггинсы и тот самый дерзкий топ-бандо на шнуровке с металлическим кольцом на груди, я включила в гостиной негромкий, тягучий R&B и приглушила верхний свет, оставив гореть только золотистую подсветку по краям зеркальной стены.
Я полностью погрузилась в плавный, медленный ритм танца, закрыв глаза и чувствуя, как тело легко следует за басами. В комнате было тихо, пахло ванилью и ночной прохладой из приоткрытого окна.
И вдруг на середине трека в прихожей едва слышно щёлкнул замок.
Я открыла глаза и посмотрела в отражение зеркала — и моё сердце мгновенно пропустило удар, а по коже рассыпалась волна знакомых, обжигающих мурашек.
У входа в гостиную, прислонившись плечом к тёмной стене, неподвижно стояла высокая, массивная фигура. Чёрное худи с накинутым капюшоном, чёрные кожаные перчатки... и та самая чёрная балаклава с непроницаемыми угольными линзами.
Он не двигался, но я каждой клеточкой кожи чувствовала его тяжёлый, голодный взгляд, впивающийся в каждый миллиметр моей открытой кожи.
Уголок моих губ тронула медленная, провоцирующая улыбка. Я не стала останавливать музыку и не сделала вид, что удивлена. Наоборот — я приняла правила этой игры в ту же секунду.
Плавно развернувшись к зеркалу боком, я сделала глубокий, медленный выпад и нарочито медленно провела пальцами по открытой шее и ключицам, глядя прямо в чёрные пустоты его линз в отражении.
— Ты опоздал, призрак, — тихо бросила я с вызовом поверх тягучих басов, хотя пульс уже радостно колотился где-то у горла. — Я уж думала, ты забыл дорогу в этот дом.
Высокая фигура у стены тихо, низко усмехнулась — этот звук вибрацией отозвался в груди — и медленно, хищным шагом двинулась ко мне через комнату.
— Я никогда не забываю то, что принадлежит мне, цветочек, — глухо пророкотал знакомый голос сквозь ткань балаклавы, останавливаясь в полушаге и зацепляя пальцем в чёрной коже металлическое кольцо на моей груди. — Ты думала, раз мы живём под одной крышей, я перестану за тобой охотиться? Как бы не так.
Его свободная рука в гладкой перчатке скользнула мне на обнажённую талию, рывком притягивая вплотную к его груди прямо перед нашим новым зеркалом, пока в отражении снова переплетались два силуэта — дерзкая танцовщица и её опасный ночной незнакомец, который на этот раз никуда не исчезнет до самого утра.
Прохладная кожа его перчатки обожгла обнажённую талию, вжимая меня спиной в его широкую, закованную в чёрное худи грудь. В отражении нового зеркала мы выглядели точь-в-точь как в ту первую ночь в студии Хлои — только теперь за спиной стояли наши общие полки с книгами, а в воздухе витал не страх перед неизвестностью, а пьянящее, абсолютное доверие, которое делало эту игру вдесятеро острее.
— Смотри на нас, цветочек, — глухо пророкотал он мне в висок сквозь плотную ткань балаклавы, прижимаясь закрытым лицом к изгибу моей шеи. — Ты знаешь, кто я. Знаешь каждый мой вдох. Но прямо сейчас ты всё равно в моей власти.
Его правая рука в чёрной коже скользнула вверх, зацепила металлическое кольцо на моей груди и потянула его вниз с таким нажимом, что ремешки топа-бандо натянулись до предела, открывая кожу прохладному воздуху комнаты. Большой палец в гладкой перчатке медленно, дразняще прошёлся по открывшемуся изгибу груди, заставляя меня судорожно выдохнуть и откинуть голову ему на плечо.
Левая рука тем временем опустилась ниже — от талии по облегающей ткани леггинсов к бедру — и уверенным движением приподняла мою ногу, заставляя плотнее вжаться в его напряжённое, горячее тело.
Я улыбнулась ему в отражении зеркала, скользя ладонями назад, зарываясь пальцами в плотный трикотаж его худи и притягивая его ещё ближе.
— Ты уверен, что охотник здесь ты, призрак? — тихо мурлыкнула я, поворачивая голову вбок и касаясь губами ткани балаклавы прямо там, где под ней скрывались его губы. — Ведь это ты вернулся ко мне.
Из его груди вырвался низкий, предупреждающий рык. Одним резким, властным движением он развернул меня к себе лицом, не давая опомниться, и прижал спиной к прохладному зеркалу во всю стену. Стекло глухо отозвалось за моими лопатками, а тягучий ритм R&B из колонок вибрировал прямо под ногами.
Его пальцы в перчатках приподняли нижний край балаклавы ровно настолько, чтобы освободить рот и волевую линию челюсти, оставляя пронзительные глаза скрытыми за угольно-черными линзами — точь-в-точь как в самом начале.
— Я вернулся, чтобы забрать своё, — прошептал он мне прямо в губы, прежде чем накрыть их долгим, жадным, обжигающим поцелуем.
В этом поцелуе смешалось всё: сладкая ностальгия по тем первым тайным встречам в переулках и глубокая, настоящая близость людей, которые больше не боятся принадлежать друг другу. Мои руки взметнулись к его плечам, пока его ладони в чёрной коже уверенно стянули с меня леггинсы вниз, оставляя меня у зеркала только в кружевном белье и дерзком топе с кольцом.
Прохладное стекло за моей спиной леденило лопатки, но спереди меня буквально плавило его жаром. Он подхватил меня под бёдра, легко поднимая на весу — я инстинктивно обхватила его поясницу ногами, впиваясь пальцами в капюшон его худи — и одним глубоким, мощным движением вошёл в меня до самого конца.
Я судорожно ахнула, выгибаясь навстречу и ловя в тусклом свете зеркальной подсветки наше отражение: безликий ночной призрак в чёрной балаклаве и я, полностью растворяющаяся в его руках. Каждый его толчок был глубоким, выверенным, выбивающим воздух из лёгких, пока тихий R&B в гостиной перекрывало только наше сбившееся, горячее дыхание и его низкий, хриплый шёпот у моего уха.
Когда слепящая волна наслаждения накрыла меня с головой, я задохнулась в протяжном стоне, вжимаясь в его шею. Данте глухо застонал следом, сделал ещё пару резких, глубоких движений и замер, прижимая меня к себе так крепко, будто хотел остановить время в этой комнате навсегда.
Несколько минут мы стояли у зеркала в полной тишине, переводя дыхание. Затем Данте осторожно опустил меня на тёплый паркет, одной рукой стянул с головы чёрную балаклаву с линзами и отбросил её на диван, открывая своё живое, раскрасневшееся лицо и пронзительные, сияющие нежностью льдисто-голубые глаза.
— Ну как, понравилось обновление зеркала, цветочек? — тихо усмехнулся он, стирая большим пальцем без перчатки влажную прядь волос с моей щеки и оставляя лёгкий, тёплый поцелуй на моём носу.
Я рассмеялась, обнимая его за шею и прижимаясь к его груди:
— Определённо. Но завтра утром кофе в постель приносишь ты.
— Договорились, — бархатно пророкотал Данте, подхватывая меня на руки и унося в сторону спальни. — Только сначала мы всё-таки доберёмся до нашей кровати.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Эпилог. Спустя год под осенним клёном
Ровно год спустя старый парк у набережной снова утопал в золоте и багрянце. Ветер лениво кружил сухие кленовые листья над мощёными дорожками, воздух пах осенней свежестью, влажной землёй и горьковатым ароматом корицы из кофейни у входа.
Я сидела на той самой деревянной скамье под старыми клёнами, укутавшись в мягкий кашемировый кардиган и положив на колени толстый томик в тёмно-синем переплёте. Всё выглядело почти так же, как в конце прошлого сентября — только теперь я не пряталась от мира за страницами книги, а спокойно ждала, чувствуя внутри тихое, глубокое тепло.
По дорожке со стороны набережной послышались знакомые, уверенные шаги.
Я подняла глаза от страниц и улыбнулась. Навстречу мне шёл Данте — в тёмно-сером спортивном костюме и лёгкой ветровке после утренней пробежки, с двумя бумажными стаканчиками горячего кофе в руках. Прохладный утренний ветер слегка растрепал его тёмные волосы, а пронзительные льдисто-голубые глаза светились тем самым спокойным, тёплым огнём, который давно стал для меня самым родным местом на земле.
Он подошёл к скамье, протянул мне стаканчик с латте и опустился рядом, сразу же притягивая меня за талию вплотную к себе, чтобы согреть после пробежки.
— Снова читаешь в одиночестве, незнакомка? — тихо усмехнулся он, наклоняясь и оставляя лёгкий, тёплый поцелуй на моём виске. На его правом запястье в мягком осеннем свете знакомо блеснула тонкая серебряная цепочка браслета.
— Вовсе нет, — улыбнулась я, прижимаясь к его плечу и делая глоток горячего кофе. — Просто ждала одного очень настойчивого бегуна, который год назад не смог пройти мимо.
Данте тихо рассмеялся — тем самым низким, бархатным смехом, от которого всегда замирало сердце — и переплёл свои тёплые пальцы с моими поверх раскрытой книги.
— Лучшее решение в моей жизни, цветочек, — прошептал он мне на ухо с привычной, хищной полуулыбкой. — Хотя признаюсь: иногда я всё ещё скучаю по той чёрной балаклаве в нижнем ящике комода.
Я лукаво прищурилась, ловя его взгляд:
— Кто сказал, что она пылится без дела? Сегодня пятница, Данте. Увидимся вечером у зеркала.
В его льдисто-голубых глазах мгновенно вспыхнула та самая знакомая, опасная искра, и он притянул меня ближе, накрывая мои губы долгим, нежным поцелуем под шелест падающих кленовых листьев.
Наша история началась в тени, с тайны и игры на грани. Но здесь, на свету, она оказалась во сто крат ярче, глубже и прекраснее любой выдумки.
Если вам интересно мое творчество, пожалуйста напишите в коментариях, буду рада любой оценке, для меня это важно.
Конец
Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.
Комментариев пока нет - добавьте первый!
Добавить новый комментарий