Море между нами. Серия: Свингеры на море

Глава 1 — Макс

Чёрный «Мерседес» отца скрылся за кипарисами, а я всё ещё стоял на террасе и смотрел туда, где несколько секунд назад дрожало марево от нагретой дороги. Двигатель затих внизу не сразу; его глухой звук цеплялся за повороты аллеи, пока окончательно не растворился в шуме моря. После этого дом будто стал слишком большим для двух людей, которым нельзя было оставаться наедине.

Вилла была огромной и белой, с высокими потолками и большими окнами, выходящими прямо на море. Терраса, на которой я стоял, была выложена тёплым светлым камнем, который обжигал босые ноги даже сквозь тонкую подошву сандалий. По краям росли высокие кипарисы. Их тёмно-зелёные кроны слегка покачивались от ветра, а воздух был густо пропитан запахом моря, нагретого камня и лёгкой горечи кипарисовой хвои. Внизу, метрах в двадцати, волны лениво накатывали на каменистый берег, оставляя после себя белую пену и солёный запах. Небо было безоблачным, ярко-голубым, а солнце палило так сильно, что воздух над камнем слегка дрожал от жары.

Две недели. Только мы с ней.

Я сжал челюсти так сильно, что заболели зубы. Внутри всё кипело — смесь ярости, желания и того, что я уже давно не мог назвать простым словом. Четыре года я притворялся, что ненавижу Лену Соколову. Четыре года держал себя в руках, хотя уже тогда, на первом курсе, понял — это не просто раздражение. Это было что-то гораздо более опасное и тёмное.

Она стояла чуть поодаль, у самого парапета, и смотрела на море. Ветер трепал её длинные каштановые волосы, прижимал лёгкую белую рубашку к телу. Я видел, как ткань обтягивает грудь, как выдаёт её дыхание и прохладу морского бриза. Видел полоску загорелой кожи между рубашкой и низко сидящими джинсовыми шортами. И жар мгновенно ударил ниже живота.

Я закрыл глаза на секунду. Чёрт. Я ненавидел себя за эту реакцию. За то, как быстро и предательски отозвалось моё тело — всего лишь от одного взгляда на неё. За то, что я стою здесь, на террасе дома своего отца — Виктора Соколова, и уже представляю, как провожу ладонью по этой горячей коже, как прижимаю её к холодному камню парапета, как она выгибается подо мной и стонет моё имя.

Эта ненависть была со мной давно. Она появилась ещё в институте, когда я понял, что хочу эту девчонку сильнее, чем готов был себе признаться. С каждым годом чувство только росло, превращаясь в тяжёлую, тёмную смесь ярости, желания и чего-то почти болезненного. Я ненавидел её за то, что она могла так легко вывести меня из себя. Ненавидел себя за то, что не мог перестать думать о ней. А теперь, когда она стала женой моего отца, эта смесь стала ещё более ядовитой.

Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

— Значит, будем изображать счастливую семью? — спросил я тихо.

Лена медленно повернулась. В её глазах было всё то же, что и всегда: вызов, злость и что-то ещё — горячее, опасное, от чего у меня каждый раз пересыхало во рту. Она смотрела на меня так, будто чувствовала, насколько сильно я её хочу. Словно знала, что я уже представляю, как она выглядит без этой белой рубашки, как звучит её стон, когда я вхожу в неё.

— Я не собираюсь с тобой играть, Макс, — ответила она. Голос был спокойным, но я заметил, как она сглотнула. Её плечи напряглись, а пальцы слегка сжались в кулаки.

Я подошёл ближе. Теперь между нами оставалось меньше метра. Я чувствовал запах её кожи — солоноватый от моря, тёплый, чуть сладковатый. Видел, как тяжело поднимается и опускается её грудь под рубашкой, как на шее пульсирует тонкая жилка. Ветер слегка приподнял край рубашки, открывая ещё немного кожи над шортами.

— Ты правда думаешь, что это возможно? — Я наклонился чуть вперёд. — После всего, что между нами было?

Ещё в институте я понял, что она не из тех девушек, которых можно просто забыть. Тогда её звали Лена Новикова. Она была умной, дерзкой, с острым языком и этими карими глазами, которые смотрели так, будто видели меня насквозь. Мы спорили на каждом семинаре. Она всегда поднимала руку первой, всегда имела своё мнение, всегда бросала мне вызов. А я… я ненавидел её за то, что она не падала передо мной, как другие. И одновременно хотел её так сильно, что иногда после пар уходил в душ и срывался, представляя, как она стонет подо мной, как её тело выгибается, как она шепчет моё имя.

Помню ту ночь в университетской библиотеке. Был уже третий час утра. Мы остались одни после очередного спора о Достоевском. Она стояла у стеллажа, держала в руках толстую книгу, и между нами вдруг возникло и сформировалось что-то тяжёлое, почти осязаемое. Я сделал шаг. Она тоже. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах. Я чувствовал её дыхание, видел, как вздымается грудь под свитером. Её губы были влажными, слегка приоткрытыми. Я уже почти касался их своими. И тогда она резко оттолкнула меня.

— Не смей даже думать, — прошептала она дрожащим голосом.

Я рассмеялся тогда. Громко и зло. Но внутри что-то сломалось. Потому что я уже не просто хотел её. Я был одержим. Каждую ночь после этого я думал о ней. Представлял, как она выглядит без одежды, как звучит её стон, как она теряет контроль. И каждый раз после этого ненавидел себя ещё сильнее.

А потом, два года спустя, я узнал, что она вышла замуж за моего отца — Виктора Соколова — и теперь носит его фамилию.

Я был в командировке, когда мне позвонил друг и сказал это. Я чуть не разбил телефон об стену. Не потому что жалел отца. А потому что она выбрала его. Потому что теперь она была недоступна мне по-другому. Потому что я потерял даже иллюзию, что когда-нибудь смогу её коснуться. В ту ночь я напился так, как никогда в жизни. А наутро проснулся с похмельем и с мыслью, что она теперь жена моего отца. И что я больше не имею права даже смотреть на неё так, как смотрел сейчас.

А теперь она стояла здесь, в нескольких сантиметрах от меня, и я не мог отвести от неё взгляд.

Я медленно опустил руку с её ключицы и провёл пальцами по её предплечью — лёгким, почти невесомым движением. Кожа покрылась мурашками. Она не отстранилась. Просто смотрела на меня этими тёмными глазами, в которых отражалось море и что-то гораздо более глубокое.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что ты хочешь сказать? — прошептала она.

Я наклонился ещё ближе. Наши губы разделяли всего несколько миллиметров. Я чувствовал её горячее, неровное дыхание, и возбуждение уже било по нервам, вытесняя все связные мысли. Я хотел прижаться к ней всем телом, хотел, чтобы она поняла, насколько сильно я её хочу. Хотел сорвать с нас эту проклятую осторожность, прижать её к парапету и заставить забыть слово «нельзя». Хотел услышать моё имя — именно моё, отчаянно, громко, без всякого стыда.

— Я больше не собираюсь притворяться, — сказал я хрипло. — Ни перед собой. Ни перед тобой.

Она прошептала едва слышно:

— Макс…

Глава 2 — Лена

Макс…

Имя вырвалось у меня хрипло. Оно повисло между нами в раскалённом воздухе террасы, тяжёлым и опасным вздохом.

— Ты довольна? — голос Макса был низким, полным ярости. — Получила, что хотела? Стала Соколовой. Теперь у тебя всё есть. Деньги, дом, статус. А я должен называть тебя… мачехой?

Слово «мачеха» он выплюнул с такой ненавистью, что у меня внутри всё сжалось.

— А ты думал, я буду ждать, пока ты соизволишь меня заметить? — огрызнулась я, хотя голос предательски дрогнул. — Четыре года ты только и делал, что смотрел на меня сверху вниз. Четыре года унижал меня. А теперь вдруг обиделся?

Он наклонился невозможно близко. Теперь между нами не осталось ничего, кроме нашего горячего дыхания.

— Я не унижал тебя, — прорычал он. — Я пытался не сойти с ума от желания выебать тебя прямо там, на столе в аудитории.

Его слова ударили меня, как пощёчина. Я открыла рот, чтобы ответить что-то ядовитое, но Макс не дал. Он схватил меня за волосы, резко запрокинул голову и поцеловал — жёстко, зло, почти наказывая. Я ответила тем же. Укусила его за губу.

Это не было нежностью. Это была война.

Он развернул меня лицом к парапету, наклонил вперёд так, что мои ладони легли на горячий камень. Ветер бил в лицо, море шумело внизу. Макс держал меня крепко, почти яростно, и вся его сдержанность рассыпалась за несколько секунд: ткань задралась, ремень звякнул, воздух обжёг кожу. В следующую секунду он сорвался — резко, глубоко, без осторожности. Я вскрикнула от внезапной боли и такого же внезапного, пугающего удовольствия.

Макс не остановился. Начал входить жёстко, яростно, двигаясь во мне так, будто хотел наказать нас обоих за всё, что между нами было и ещё больше за то, чего не было.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я, впиваясь пальцами в камень парапета.

— Хорошо, — прорычал он, ускоряясь. — Ненавидь. Только не останавливай меня сейчас.

Каждый его толчок был грубым, почти злым. Я ненавидела его за то, что он со мной делает. Ненавидела себя за то, что мне это нравится. Ненавидела, что тело предаёт меня, что тело отвечает ему, что я выдыхаю его имя, хотя должна была кричать от отвращения.

Я предаю Виктора.

Эта мысль жгла меня изнутри, пока Макс срывался во мне снова и снова. Виктор, который после института увидел во мне не просто очередную нищую студентку, а человека, которому можно дать шанс. Который вытащил меня из съёмной комнаты с плесенью на стенах, из вечного страха остаться ни с чем. Который дал мне фамилию, дом, безопасность, будущее. Он был спокойным, надёжным, уважительным. Никогда не требовал от меня того, чего я не могла дать. А Макс… Макс был всем тем, чего я боялась и чего хотела одновременно. Грубым, одержимым, опасным.

Я предаю человека, который меня спас. А мне всё равно.

Я вцепилась в парапет, кусала губу, двигалась ему навстречу с отчаянием, которое пугало меня саму. Он рычал мне в ухо, сжимал мои бёдра так сильно, что я знала — завтра останутся синяки. Мы срывались как звери — злые, голодные, отчаянные. Ненависть и желание смешались в одно удушающее, горячее месиво.

— Моя девочка… — выдохнул он мне в шею, и эти слова ударили меня сильнее, чем любой толчок.

Никто никогда не называл меня так. Никто. От этого слова внутри меня что-то надломилось. Стыд стал невыносимым, вина сжала горло, а желание вспыхнуло ещё ярче. Я ненавидела себя за то, как сильно мне это было нужно. Ненавидела, что именно от него эти слова звучали так правильно.

Когда меня накрыло, это было резко и почти болезненно. Я сжалась всем телом, тихо всхлипнув, а жаркая дрожь прошла по коже до самых пальцев. Макс замер, прижимаясь ко мне до предела, тяжело, прерывисто дыша. Он дрожал от напряжения, но сдержался. До последнего.

Мы стояли прижавшись друг к другу невыносимо долго. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая море в нежные персиковые и золотые тона. Ветер стал прохладнее.

Наконец Макс осторожно отстранился. Он развернул меня к себе, поправил мою рубашку дрожащими пальцами, застегнул пуговицу, которую сам же расстегнул, провёл большим пальцем по моей распухшей нижней губе. Посмотрел мне в глаза — долго, тяжело, будто хотел сказать что-то важное, но не смог.

А потом молча развернулся и ушёл в дом. Я осталась на террасе одна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3 — Макс

Я понял, что не усну, ещё до полуночи.

Луна пробивалась сквозь жалюзи тонкими полосами, простыни липли к коже, а в комнате стояла такая духота, будто море за окном поднялось выше террасы и вошло в дом вместе с солью, влажностью и всем, что случилось между нами.

Простыни липли к коже, в комнате было душно, а море за окном шумело так ровно, будто ночь могла быть обычной. Не могла.

Волны за окном накатывали ровно и тяжело, шуршали по гальке и отступали, оставляя после себя только влажный выдох. Каждый такой звук отдавался внутри меня — точно так же, как тело до сих пор отзывалось на каждое воспоминание о террасе: жар её спины под моими ладонями, то, как она выгнулась, вцепившись в камень, и тот тихий, почти испуганный звук, который вырвался у неё в самом конце. Я ушёл тогда молча, потому что не нашёл в себе сил посмотреть ей в глаза. А теперь не мог избавиться от этого воспоминания, как от соли, въевшейся в кожу после купания.

Я сел на край кровати, провёл ладонями по лицу. В комнате было душно, воздух пропитался ночной прохладой кипарисов и тем едва уловимым запахом, который остался после нас — её, меня, моря. Внизу, в доме, стояла тишина, слишком густая для двух человек, которые только что переступили черту. Я встал, натянул первые попавшиеся брюки и вышел на балкон. Белый камень под босыми ступнями ещё хранил дневное тепло, перила холодили пальцы. Лунная дорожка дрожала на чёрной воде, а ветер принёс запах хвои и соли, но даже он не мог стереть с меня ощущение её тела. Я смотрел вниз, на ту самую террасу, и понимал, что теперь всё здесь будет напоминать только об одном.

И тогда в голову снова полезло то, что я давно старался не трогать.

Свадьба. Два года назад. Другая вилла, другое, более холодное море, но точно такой же белый камень под ногами. Я стоял позади всех гостей, в самом конце лужайки, в чёрном костюме, воротник которого натирал шею, и смотрел, как она идёт по проходу между стульями. Она шла к нему. К моему отцу. И когда он взял её за руку, наклонился и поцеловал — спокойно, уверенно, как человек, который точно знает, чего хочет и что может дать, — у меня внутри всё сжалось так, будто кто-то вывернул кишки наизнанку. Я тогда ушёл в бар и пил, пока официант не начал смотреть на меня с жалостью. А наутро я проснулся с одной мыслью: она теперь Соколова. Жена отца. И я должен был держать дистанцию. Должен был улыбаться, когда она входила в комнату, должен был отводить взгляд, когда она поправляла волосы или смеялась над его шуткой. Но дистанция только разъедала меня изнутри.

Сегодня на террасе я взял то, что хотел. Грубо. Зло. Как будто мог этим наказать нас обоих за все эти годы молчания. А теперь, стоя здесь босиком на холодном камне балкона, я наконец понял то, чего боялся себе признаться.

Я хотел её всегда. Не просто тело. Не просто секс на один раз, чтобы выместить злость. Я хотел, чтобы она смотрела на меня так, как смотрела на него в тот день у алтаря. Чтобы она выбирала меня. Даже зная, кто я ей. Даже зная, во что это всё может вылиться для всех нас.

Где-то внизу тихо скрипнула дверь. Я замер. Сердце ударило так сильно, что на секунду заглушило море. Звук был слабым, почти неуловимым, но в этой мёртвой тишине дома он прошёл по мне как электрический разряд. Я стоял неподвижно, вцепившись в перила, чувствуя, как прохладный ночной ветер обдувает голую грудь и плечи, как капли пота, которые ещё не высохли после всего того, что было на террасе, медленно стекают по позвоночнику. Воздух вокруг был тяжёлым от запаха разогретого за день камня, кипарисовой хвои и той сладковатой, солоноватой ноты, которая осталась на моей коже — её пот, её дыхание, её тело, прижатое к парапету. Я не дышал. Слушал.

Прошла секунда. Другая. Тишина вернулась, густая, бархатная, но теперь в ней было что-то новое — ожидание. Я сделал шаг назад, к комнате, но ноги сами понесли меня к лестнице. Я шёл медленно, босиком по тёплому камню балкона, потом по прохладной плитке коридора второго этажа. Каждый шаг отдавался в висках. Сердце колотилось так, что я чувствовал его в горле. Дом был огромным, пустым, и в этой пустоте каждый мой вдох звучал слишком громко. Я спустился на первый этаж, прошёл мимо гостиной, где огромные окна выходили на террасу, и лунный свет заливал белый камень, превращая его в серебристое зеркало. Там, на том самом месте, где мы… Я отвёл взгляд. Не мог смотреть.

Коридор, ведущий к её комнате, был длинным и тёмным. Дверь в конце слегка приоткрыта — ровно настолько, чтобы из щели пробивалась тонкая полоска света от ночника. Я остановился в трёх метрах от неё. Стоял, прислушиваясь. И тогда я услышал. Не дыхание. Не тишину. Плач. Тихий, приглушённый, словно она пыталась задушить его подушкой или ладонью, но не могла. Короткие, прерывистые всхлипы, которые вырывались сквозь зубы, дрожащие, мокрые, полные той самой боли, которую я слишком хорошо знал. Она плакала. Не громко. Не истерично. Просто так, как плачут, когда внутри всё рвётся и нет сил держать это в себе. Я услышал, как она резко втянула воздух, пытаясь успокоиться, и снова сорвалась — тихий, надломленный звук, от которого у меня внутри всё перевернулось.

Я сделал ещё один шаг ближе. Половица под ногой едва слышно скрипнула. Плач на мгновение стих, будто она затаила дыхание, прислушиваясь, а потом вернулся — ещё тише, ещё отчаяннее, словно она поняла, что я здесь, но всё равно не могла остановиться. Я стоял у самой двери, так близко, что чувствовал тепло, идущее из комнаты, запах её кожи, смешанный с солью моря и лёгкой горечью слёз. Мои пальцы сами потянулись к дверной ручке — холодный металл обжёг ладонь. Я мог толкнуть дверь. Мог войти. Мог сесть на край кровати, притянуть её к себе, зарыться лицом в её волосы и сказать… что? Что я тоже не сплю? Что я тоже не знаю, как теперь жить с этим? Что я ненавижу себя за каждую секунду на той террасе и одновременно хочу повторить всё снова и снова?

Но я не вошёл. Рука так и осталась лежать на ручке, не нажав. Я просто стоял в темноте коридора, слушая, как она плачет — тихо, безнадёжно, с тем самым надрывом, который я сам чувствовал внутри, только она позволяла себе это выпустить, а я — нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Волны за окном в её комнате шумели чуть громче, будто море подслушивало вместе со мной, и каждый всхлип сливался с их ритмом, становясь частью этой ночи. Я чувствовал, как мои собственные глаза жжёт, как горло сжимается, как желание войти и одновременно страх сделать ещё хуже борются во мне так яростно, что ноги стали ватными. Я стоял и слушал. Долго. Очень долго. Пока её плач не стал совсем тихим, почти беззвучным, переходя в прерывистое, тяжёлое дыхание, которое всё равно выдавало, что она не спит и не успокоилась. Я всё ещё стоял. Не входил. Не уходил. Просто стоял, прижавшись лбом к прохладному дереву двери, и вдыхал воздух, в котором теперь было слишком много её слёз, слишком много нас обоих и слишком мало ответов на то, что мы наделали.

Глава 4 — Лена

Я лежала в своей комнате. Белые стены уже наливались тёплым золотом — солнце пробивалось сквозь лёгкие шторы и медленно заливало пространство мягким светом. Тело всё ещё помнило каждую секунду вчерашнего вечера. Не только грубые, яростные толчки на террасе, но и ту долгую, невыносимую тишину после. Когда Макс ушёл, не сказав ни слова. А потом, глубокой ночью, я услышала его шаги в коридоре у самой двери. Он стоял там. Я знала это. Чувствовала сквозь дверь. Я плакала тогда — тихо, в подушку, чтобы он не услышал, — потому что внутри всё рвалось: вина перед Виктором, стыд за себя и это странное, почти болезненное облегчение, что он так и не вошёл. Если бы вошёл — я бы не выдержала. Не смогла бы снова притвориться, что ничего не было.

А теперь, когда утро уже заливало комнату тёплым светом и запахом кофе, который кто-то варил внизу, я поняла, что притворяться больше не получится. Тело ныло сладко и тяжело; на бёдрах, наверное, остались следы его пальцев, а память о нём отзывалась в каждом движении. Я провела ладонью по коже и вздрогнула — даже это прикосновение отозвалось внизу живота горячим толчком.

Я встала, накинула тонкий шёлковый халат поверх голого тела — после вчерашнего не было сил искать нормальную одежду — и спустилась на кухню. Дом ещё спал, но воздух уже был пропитан солью, кипарисами и тем особым, тяжёлым теплом, которое поднималось от белого камня террасы и проникало сквозь открытые окна. Море за стеклом искрилось, волны лениво накатывали на берег, и от этого спокойствия внутри становилось только хуже. Я не хотела видеть его и не хотела говорить, но всё равно спустилась туда, где уже пахло свежесваренным кофе и где он, конечно, был.

Макс стоял у острова, спиной ко мне, в тех же льняных брюках, что и вчера, только теперь они сидели низко на бёдрах, а голая спина блестела от утренней жары. Он наливал кофе в две чашки — одну для себя, вторую… для меня? Я замерла в дверях, чувствуя, как внутри поднимается волна — не злость даже, а что-то более глубокое, более опасное. Вина. Страх. И это проклятое, неконтролируемое желание, которое вчера ночью не дало мне уснуть. Он повернулся, и наши взгляды встретились. Его глаза были тёмными, тяжёлыми, с той самой смесью ярости и голода, которую я уже не могла назвать просто ненавистью. Он поставил чашку на стол передо мной — медленно, будто каждый жест имел значение.

— Доброе утро, — сказал он тихо, и голос был хриплым, будто тоже не спал. — Кофе?

Я не ответила. Просто подошла, взяла чашку и сделала глоток, обжигая язык. Кофе был крепким, горьким, точно таким, как всё, что происходило между нами. Он шагнул ближе. Слишком близко. Я почувствовала запах его кожи — кофе, соль, ночной пот — и внутри всё сжалось.

На его левом плече белел тонкий старый шрам. Ещё со времён института — тогда он неудачно упал во время футбола на спортивной площадке. Сейчас, в утреннем свете, этот шрам вдруг стал таким родным, таким своим, что у меня перехватило дыхание. Его кожа была загорелой, с лёгкими веснушками, которые солнце выжгло за эти дни на вилле, и я вдруг вспомнила, как когда-то в библиотеке, в той самой ночи, он стоял точно так же близко и я едва не коснулась этого плеча пальцами.

Он смотрел на меня, не отводя глаз, и я чувствовала, как под его взглядом халат становится слишком тонким, слишком коротким, как ткань скользит по коже и открывает слишком много. Вчера на террасе он не смотрел так. Вчера всё было быстро, яростно, как война. А теперь… теперь в воздухе висело что-то другое. Напряжение было почти физическим — густым, тяжёлым, как влажный морской воздух перед грозой.

— Ты плакала ночью, — сказал он вдруг. Голос был ровным, но в нём сквозила та самая боль, которую я слышала в его дыхании за дверью.

Я поставила чашку на стол и сжала пальцы вокруг тёплого фарфора. Руки едва заметно дрожали.

— И что? — спросила я тихо, хотя голос всё равно дрогнул. — Решил постоять и послушать? Или ждал, когда я сама тебя позову, как вчера на террасе? Ты всегда так делаешь, Макс? Берёшь, что хочешь, а потом уходишь и оставляешь меня… оставляешь всё это внутри?

Он шагнул ещё ближе. Я почувствовала тепло, идущее от его тела, увидела, как на его груди, там, где бьётся сердце, кожа слегка блестит от утренней влаги.

— Я не ушёл бы, если бы ты позвала, — проговорил он низко, почти шёпотом. — Но ты не позвала. Ты просто плакала. И я стоял, как идиот, потому что если бы вошёл… если бы вошёл, то уже не смог бы остановиться. Не смог бы сделать вид, что это было просто сексом.

Слово «сексом» он произнёс так, будто оно жгло ему язык. Я почувствовала, как щёки горят, как в горле встаёт ком. Я хотела оттолкнуть его. Хотела закрыться. Хотела… чтобы он снова взял меня, только чтобы больше не думать.

— Ты ничего не понимаешь, — прошептала я, и голос сорвался. — Ты думаешь, это просто желание? Ты думаешь, я могу вот так… после всего? Виктор… он…

Имя мужа повисло между нами тяжёлым, невысказанным упрёком. Макс напрягся всем телом. Его пальцы на моей талии дрогнули, будто он едва удержался, чтобы не сжать их сильнее. В его глазах мелькнуло что-то острое, почти сломанное — не просто злость, а глубокая, давно спрятанная боль, которую он никогда не показывал раньше.

— Не произноси его имя сейчас, — сказал он глухо, и в голосе прорвалось что-то такое сырое, такое настоящее, что у меня перехватило дыхание. — Не здесь. Не после того, как ты вчера выдохнула мне «ненавижу»… Не после того, как я чувствовал, как ты сжимаешься вокруг меня и всхлипываешь мне в шею, будто сама себя за это ненавидишь. Будто тебе стыдно, что тебе было так хорошо со мной.

Его слова ударили меня сильнее, чем любое прикосновение. Я открыла рот, но он уже не дал мне ответить. Он схватил меня за талию — резко, но не грубо. Приподнял и посадил на край кухонного стола. Чашки звякнули. Его ладони скользнули под халат, по бёдрам, вверх, раздвигая их, и я не сопротивлялась. Не могла. Тело предало меня раньше, чем разум успел возразить. Он наклонился, прижался лбом к моему лбу, и дыхание у него было горячим, неровным, почти дрожащим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Скажи, что не хочешь, — выдохнул он мне в губы, и в этом выдохе было столько отчаяния, столько невысказанной мольбы, что у меня внутри всё перевернулось. — Скажи, и я остановлюсь. Скажи хоть сейчас… пока я ещё могу.

Я не сказала. Вместо этого я обхватила его ногами за бёдра и притянула к себе. Халат распахнулся. Его брюки оказались расстёгнуты одним движением, и когда он соединился со мной — медленно на этот раз, глубоко, будто хотел почувствовать каждую секунду, — я не сдержалась. Из горла вырвался громкий, отчаянный стон. Его имя.

— Макс… — выстонала я, запрокидывая голову, и сама испугалась того, как это прозвучало.

Впервые. Громко. Открыто. Не «ненавижу», не всхлип, а его имя — полностью, без защиты. Звук разнёсся по кухне, по всему дому, по этому проклятому белому пространству, где некуда было спрятаться.

Он замер на мгновение, будто этот стон ударил его сильнее, чем любое прикосновение. В его глазах вспыхнуло что-то новое — не просто торжество, а почти благоговение, смешанное с болью. Потом начал двигаться — глубоко, ритмично, будто хотел запомнить этот момент навсегда. Стол скрипел под нами, солнце било в окна, заливая нас тёплым золотом, а я стонала его имя снова и снова, уже не сдерживаясь, уже не думая о том, что это предательство. Его руки сжимали мои бёдра, губы скользили по моей шее, по ключицам, и в каждом движении было не только желание — было что-то гораздо большее. Что-то, от чего внутри меня ломалось всё, что я так тщательно строила вокруг себя.

Когда оргазм накрыл меня, он был долгим, глубоким, вырывающим из груди ещё один громкий, надломленный стон его имени. Я сжалась вокруг него всем телом, вцепившись ногтями в его спину, и почувствовала, как он тоже срывается — молча, сильно, прижимаясь ко мне всем телом так, будто хотел вобрать меня в себя.

Мы замерли. Тяжело, прерывисто дыша. Его лоб лежал на моём плече, горячее, неровное дыхание обжигало влажную кожу шеи. Он всё ещё держал меня так близко, будто боялся отступить на лишний сантиметр; пальцы крепко сжимали мои бёдра.

В этот момент на кухонной стойке резко и громко зазвонил телефон.

Звук разрезал тишину кухни, как нож. На экране ярко высветилось имя — «Виктор».

Макс напрягся всем телом. Я почувствовала, как его пальцы на моих бёдрах сжались ещё сильнее. Телефон продолжал звонить — настойчиво, требовательно, заполняя всё пространство между нами. А мы так и оставались тесно прижатыми друг к другу, не в силах оторваться.

Глава 5 — Макс

Звонок оборвался так же резко, как и начался. Мы оба замерли, всё ещё тяжело дыша, прижатые друг к другу. Экран телефона на стойке продолжал светиться именем «Виктор», пока не погас. Лена отвернулась первой, дрожащими руками поправляя халат. Ни слова. Она просто соскользнула со стола и быстро ушла из кухни, оставив меня одного среди разлитого кофе и тяжёлого, густого запаха пота и секса.

Я стоял ещё несколько секунд, сжимая край стола, пытаясь прийти в себя. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Я молча натянул брюки и вышел в коридор.

— Я позавтракаю у себя, — бросил я ей в спину, когда она появилась в коридоре. Голос вышел хриплым, чужим. Она не ответила. Только кивнула, не поднимая глаз.

Я начал подниматься по лестнице, но не успел дойти и до середины, как снизу, из гостиной, раздался её голос. Тихий. Нежный. Такой, каким она никогда не говорила со мной.

Я замер, вцепившись в перила, и медленно повернулся. Лена стояла у большого окна, спиной ко мне, прижимая телефон к уху. Ветер с моря трепал её волосы, прижимая тонкий шёлковый халат к телу. Она улыбалась. Улыбалась так, что у меня внутри всё перевернулось.

— Да, прости, я спала… — говорила она мягко, почти ласково, слегка покачиваясь в такт своим словам. — Не слышала звонок. Тут такая тишина… Нет-нет, всё хорошо. Просто жара. Я тоже по тебе скучаю. Очень. Конечно, позвоню вечером. Целую тебя.

Последние слова она произнесла совсем тихо, почти шёпотом, и в её интонации было столько тепла, столько привычной близости, что у меня внутри всё перевернулось. Я видел, как она провела пальцами по подоконнику, будто касалась его руки, как наклонила голову, будто он стоял рядом. Виктор. Её муж. Мой отец. Человек, который сейчас был за сотни километров отсюда, но всё равно был здесь — в её голосе, в этой улыбке, которую я не видел, но которую слышал каждой клеткой.

Ревность ударила так сильно, что в глазах потемнело. Я стоял здесь, как последний идиот, и слушал, как она улыбается другому человеку.

Я хотел сорваться вниз, вырвать телефон у неё из рук, прижать её к стене и напомнить, чьё имя она кричала всего несколько минут назад. Но вместо этого я просто стоял на лестнице, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Слушал, как она заканчивает разговор, как кладёт телефон и на секунду закрывает глаза, будто собирается с силами. Как улыбается сама себе — той самой улыбкой, которая когда-то сводила меня с ума в институте.

Я развернулся и пошёл наверх. Каждый шаг отдавался в висках. Сердце колотилось так, что в ушах шумело громче, чем море. Я захлопнул дверь своей комнаты, прошёлся из угла в угол, потом сел на край кровати и взял телефон. Пальцы дрожали. Я нашёл в контактах имя «Настя» и нажал вызов, не давая себе времени передумать.

Она ответила почти сразу.

— Макс? — в её голосе было удивление и лёгкая, привычная насмешка. — Давно не звонил.

— Привет, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как ты?

Мы перекинулись парой ничего не значащих фраз. Настя была удобной — всегда лёгкой, всегда готовой, без лишних вопросов и ожиданий. Именно поэтому я когда-то и выбрал её: она не требовала того, чего я не мог дать. Я слышал в трубке шум города, её смех — тот самый, чуть хрипловатый, который когда-то казался мне сексуальным. А внутри меня всё ещё звучал голос Лены — нежный, ласковый, предназначенный не мне.

— Слушай… — начал я и тут же почувствовал, как горло сжимается. Она сейчас там, внизу, улыбается ему. Говорит ему «целую тебя». А я здесь, как последний идиот, пытаюсь спастись. — Я сейчас на вилле у моря. Отец уехал по делам, я один… почти один.

Почти. Потому что она всё равно здесь. Везде. В каждом вздохе этого дома.

— Приезжай, — продолжил я жёстче, чем хотел. — На пару дней. Здесь хорошо. Море, тишина… Тебе понравится.

Настя тихо рассмеялась — тем самым тёплым, чуть удивлённым смехом, который всегда появлялся у неё, когда я вдруг становился инициативным.

— Серьёзно? — спросила она. — Ты же никогда не приглашал меня к себе.

— Теперь приглашаю, — ответил я. — Приезжай. Завтра. Я встречу.

Она согласилась. Конечно, согласилась. Я положил трубку и долго сидел, глядя в окно на море. Солнце уже стояло высоко, заливая террасу слепящим светом. Внизу, в доме, было тихо. Лена, наверное, всё ещё стояла у окна.

Я сидел и чувствовал, как внутри меня медленно разворачивается что-то тяжёлое и тёмное. Ревность не проходила — она только густела, смешиваясь с ненавистью к самому себе. Зачем я это делаю? Зачем зову Настю, если знаю, что это ничего не исправит? Я представлял, как Лена увидит её завтра — как её лицо изменится, как в глазах мелькнёт боль, а потом гордость и холод. Как она поймёт, что я тоже могу жить дальше. Что я не собираюсь больше играть в эту игру, где она кричит моё имя, а потом шепчет «целую тебя» другому.

Но даже сейчас, когда я уже сделал звонок, внутри меня продолжала звучать её утренняя стон. Тот самый, первый, настоящий. «Макс…» — громко, открыто, без защиты. И от этого воспоминания руки сами сжимались в кулаки. Я хотел спуститься вниз, найти её и сказать всё, что накипело за эти годы. Что я ненавижу её за то, что она выбрала его. Что я ненавижу себя за то, что опоздал. Что каждое её «ненавижу», которое она выдохнула мне в шею вчера на террасе, было правдой — и одновременно ложью.

Я встал, подошёл к окну и прижался лбом к горячому стеклу. Море блестело под солнцем, равнодушное и вечное. Внизу, на террасе, белый камень уже раскалился так, что от него поднимался лёгкий дрожащий воздух. Я закрыл глаза и снова услышал её голос — тот, нежный, который был не для меня. И тогда внутри меня окончательно созрело решение. Настя приедет. Завтра. И я сделаю всё, чтобы Лена увидела это. Чтобы она почувствовала хотя бы часть той боли, которую я ношу в себе уже четыре года.

Чтобы наконец-то стало понятно: между нами ничего не может быть. Никогда.

Я сжал телефон в руке так сильно, что пластик хрустнул. Солнце палило нещадно, а в комнате было душно и тихо. Только море шумело внизу, и где-то в глубине дома, возможно, всё ещё стояла она — с телефоном в руке и улыбкой, которая теперь принадлежала не мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6 — Макс

После звонка Насте я несколько раз успел пожалеть о нём и ни разу не набрал её обратно, чтобы отменить приезд. День стоял над виллой тяжёлый, белый от солнца, с таким густым жаром, что даже тени под кипарисами казались горячими.

В конце концов я снова вышел на балкон и посмотрел вниз.

Лена плавала. Медленно, мощно, разрезая воду сильными гребками. Мокрые волосы тяжёлыми прядями прилипали к спине, когда она выныривала. Капли блестели на загорелой коже, стекали по плечам, по ложбинке между лопатками, по той самой линии, которую я только утром держал под своими ладонями. Я стоял, вцепившись в перила, и не мог оторвать взгляд. Каждый её гребок отдавался у меня в груди тяжёлым, болезненным толчком. Плавает так, будто ничего не было. Будто не обхватывала меня ногами на кухонном столе. Будто не выкрикивала моё имя так, что у меня до сих пор стоит в ушах.

Она вышла из бассейна. Вода ручьями стекала по ногам, по бёдрам, по животу. Не вытираясь, легла на шезлонг лицом вверх и закрыла глаза, подставляя тело солнцу. Капли медленно высыхали на коже, оставляя тёмные следы. Она слегка выгнула спину, устраиваясь удобнее, и я увидел, как напряглись мышцы живота, как поднялась грудь под тонким купальником. Желание ударило так, что дыхание перехватило. Ревность и похоть смешались в одну тугую, горячую волну, которая не давала думать.

Я не выдержал.

Зашёл в ванную, сорвал с себя всё и встал под душ. Ледяная вода хлынула на тело, обожгла кожу. Я упёрся ладонями в кафель и стоял, не двигаясь, позволяя ей хлестать по плечам, по груди, по напряжённым мышцам. Хотел смыть её. Хотел выжечь. Не получилось. Перед глазами стояла она — мокрая, блестящая, с каплями, стекающими по ключицам и между грудей. Рука сама скользнула ниже. Я двигался резко, зло, почти с ненавистью к себе, пытаясь сбить этот жар и только сильнее распаляя его. Представлял, как прижимаю её к бортику бассейна, как вхожу в неё одним мощным толчком, как она выгибается и снова стонет моё имя — уже не для него, а только для меня. Движения становились быстрее, грубее. Вода хлестала по спине, дыхание сбивалось, мышцы сводило. Оргазм ударил резко, почти болезненно — тело выгнулось, разрядка ударила резко и пусто, но облегчения не пришло. Только горечь и новая волна отвращения к самому себе.

Я стоял под ледяными струями ещё долго, пока кожа не начала гореть от холода, а пальцы не онемели.

Потом вернулся в комнату, лёг на кровать и закрыл глаза. Память потянула назад, к тому зимнему вечеру на четвёртом курсе, который я давно старался не вспоминать.

Мы тогда остались вдвоём в пустой аудитории после какой-то конференции. Лена сидела на подоконнике, закутавшись в большой свитер, и смотрела на заснеженный двор. Я стоял рядом, прислонившись к стене. Было тихо. Она вдруг повернулась ко мне и тихо сказала: «Знаешь, Макс, иногда мне кажется, что ты меня ненавидишь. А иногда — что хочешь поцеловать. И я не понимаю, чего в тебе больше».

Я тогда промолчал. Просто смотрел на неё, на её губы, на то, как она нервно кусает нижнюю губу. Внутри меня всё кипело. Я хотел сказать правду. Хотел сказать, что ненавижу её именно за то, что хочу сильнее, чем кого-либо. Хотел протянуть руку и коснуться её лица. Но вместо этого я усмехнулся и ответил: «Тебе показалось».

Она улыбнулась — грустно, понимающее — и соскочила с подоконника. Когда она проходила мимо, наши плечи на секунду соприкоснулись. Этот момент я запомнил лучше всего. Запах её волос, тепло тела, короткое прикосновение. И как я потом стоял в той же аудитории один и чувствовал себя полным мудаком, потому что снова не решился.

Я открыл глаза и уставился в потолок. За окном по-прежнему шумело море, а в комнате было душно и тяжело. Я лежал и думал о том, как тогда не решился. И как теперь, спустя годы, снова стою на том же месте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7 — Лена

Я плыла медленно, нарочито лениво, разрезая воду сильными гребками, и чувствовала его взгляд даже сквозь закрытые веки. Он стоял на балконе второго этажа — я знала это наверняка, хотя ни разу не подняла головы. Взгляд Макса скользил по мне, тяжёлый, горячий, как само солнце, которое уже начало припекать плечи. Капли стекали по коже, оставляя холодные дорожки, а внутри поднималось что-то твёрдое, почти злое. Не просто гордость. Что-то глубже. То, что осталось во мне после всего, через что я прошла, — то, что не позволило мне сломаться, когда мир вокруг рухнул.

Я не подала вида. Просто продолжала плыть, будто не замечала его, будто меня вообще не волновало, что он стоит там и смотрит. Пусть смотрит. Пусть видит, как я выхожу из воды, как капли блестят на загорелой коже, как я ложусь на шезлонг и выгибаю спину, подставляя тело солнцу. Пусть думает, что я здесь для него. Пусть злится. Пусть хочет.

Я перевернулась на живот, положила щёку на тёплую ткань и закрыла глаза. Солнце жгло плечи, белый камень террасы отдавал накопленным жаром, а море шумело где-то внизу ровным, равнодушным гулом. И в этой тишине, в этом зное, внутри меня вдруг поднялось всё, что я так долго прятала даже от самой себя.

После института я осталась совсем одна. Родители погибли в той нелепой аварии за месяц до защиты — обычный гололёд, обычная дорога, обычная ночь, которая забрала всё. Мир вдруг стал пустым, холодным и очень большим. Не было ни денег, ни крыши над головой, ни одного человека, который бы сказал: «Держись, я рядом». Я снимала комнату с плесенью на стенах, работала ночами в кафе, днём бегала по подработкам, а по вечерам училась, чтобы не потерять диплом. Я выживала. Каждый день. Каждый час. Я научилась улыбаться, когда хотелось плакать, научилась говорить «спасибо», когда хотелось кричать, научилась выбирать безопасность, потому что знала: если упаду ещё раз, уже не встану.

А потом появился Виктор.

Он увидел меня не как красивую девушку за стойке, а как человека — уставшего, но всё ещё держащегося на ногах. Он не стал предлагать «что-то лёгкое». Он просто помог. Дал работу, потом жильё, потом… всё остальное. Спокойно, без давления, без требований, кроме уважения и верности. Он дал мне то, чего у меня никогда не было — стабильность, защиту, будущее. Я вышла за него не по любви. Я вышла за него, потому что он был единственным, кто протянул руку, когда все остальные отвернулись. И я была ему благодарна. До сих пор.

А Макс… Макс ненавидел меня всё это время.

Он смотрел на меня сверху вниз ещё в институте. Злился, когда я спорила с ним, когда не падала к его ногам, как остальные. Я видела это в его глазах — ту тёмную, тяжёлую смесь презрения и желания, которую он никогда не признавал. Он ненавидел меня за то, что я не была лёгкой. Ненавидел за то, что я выбрала его отца. Ненавидел за то, что теперь я — Соколова. И сейчас, здесь, на этой вилле, он уже получил меня. Уже трахнул. Уже взял. Поставил свою галочку. Ещё один трофей, который он вырвал у собственного отца. Ещё одно доказательство, что он может отобрать всё, что захочет. Даже то, что ему запрещено.

Я лежала на шезлонге, чувствуя, как солнце сушит капли на коже, и внутри меня поднималась та самая твёрдая, почти жестокая гордость. Пусть смотрит. Пусть хочет ещё. Я уже не та девчонка, которая едва не позволила себе сорваться с ним в библиотеке. Я — женщина, которая выжила. Которая выбрала. И я не собираюсь снова становиться чьим-то трофеем.

Я перевернулась на спину, положила руку на глаза и улыбнулась солнцу. Пусть думает, что я здесь для него. Пусть.

Но внутри, под этой улыбкой, уже созрело твёрдое, холодное решение. То, что произошло утром на кухне, больше не повторится. Никогда. Это была минутная слабость — опасная, сладкая, почти невыносимая, — вызванная слишком сложными, слишком запутанными чувствами, которые копились во мне годами. Старое притяжение, давно похороненная боль, вина, ревность, благодарность Виктору и эта проклятая, неумирающая химия, от которой невозможно было отмахнуться. Всё смешалось в один жаркий, головокружительный вихрь, и я позволила себе сорваться. Один раз. Только один.

Больше я не позволю. Я не имею права. Не после всего, что Виктор для меня сделал. Не после того, как он спас меня, когда я уже стояла на краю. Я не предам его снова. И себя — тоже. Я слишком долго училась стоять на ногах, чтобы теперь снова упасть только потому, что Макс посмотрел на меня так, будто я ему принадлежу.

Я лежала неподвижно, чувствуя, как солнце медленно обжигает кожу, и повторяла про себя эти слова, словно клятву. Больше не повторится. Никогда. Даже если тело всё ещё помнит его руки. Даже если сердце предательски сжимается при одной мысли о нём. Даже если море и эта проклятая вилла будут каждый день напоминать мне о том, что однажды я уже не смогла удержаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8 — Лена

К вечеру я уже почти поверила, что смогу продержаться до ночи, ни разу не оставшись с Максом в одной комнате. Эта уверенность закончилась на террасе, у бассейна, где в чёрной воде отражались огни дома.

Но дом был слишком маленьким. А тишина в нём — слишком громкой.

Я вышла на террасу, когда уже совсем стемнело. Воздух был тёплым, солёным, густым от запаха кипарисов и ночного моря. Я хотела просто постоять у парапета, послушать волны, собраться с мыслями. Но стоило мне сделать несколько шагов по тёплому камню, как я почувствовала его присутствие.

Макс сидел в тени у бассейна. В одной руке — бокал с чем-то тёмным, в другой — телефон, экран которого он сразу выключил, как только увидел меня. Он не встал. Просто смотрел. Долго. Тяжело. Так, что у меня по спине пробежала дрожь, хотя воздух был тёплым.

Я могла развернуться и уйти. Должна была. Но вместо этого я подошла ближе к краю бассейна и остановилась, глядя на чёрную воду, в которой отражались звёзды и огни дома. Сердце стучало слишком громко.

— Ты решила сделать вид, что меня нет? — его голос был низким, чуть хриплым, с той самой интонацией, от которой у меня всегда начинало тянуть внизу живота.

Я не повернулась. Только пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я просто хочу побыть одна.

— А утром ты хотела не этого.

Слова ударили точно. Я сжала пальцы на парапете. Он встал. Я услышала его шаги — медленные, уверенные. Он остановился за моей спиной, так близко, что я почувствовала тепло его тела и лёгкий запах его кожи после душа.

— Ты весь день избегаешь меня, Лена. — Его дыхание коснулось моего затылка. — Думаешь, если не будешь смотреть, то всё исчезнет?

Я повернулась. Он стоял слишком близко. Глаза тёмные, почти чёрные в свете фонарей. В них было всё: злость, желание, боль и что-то ещё, от чего у меня перехватывало дыхание.

— То, что было утром… — я заставила себя говорить спокойно, хотя голос предательски дрогнул, — это была ошибка. Минутная слабость. Больше этого не будет.

Он усмехнулся — коротко, горько, без капли веселья.

— Минутная слабость, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Ты так это называешь? Когда кричала моё имя так, будто оно единственное, что у тебя осталось?

Я почувствовала, как щёки горят. Хотела отойти, но он не дал — сделал шаг вперёд, прижав меня спиной к парапету. Его ладонь легла на камень рядом с моей рукой, запирая меня в тесном пространстве между его телом и ночью.

— Скажи мне в глаза, что ты не хочешь меня, — тихо, почти шёпотом сказал он. — Скажи, и я уйду. Прямо сейчас.

Я молчала. Потому что не могла произнести эту ложь. Потому что тело уже отзывалось на него, потому что сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и остаться у него в руках.

Макс наклонился ближе. Его губы почти касались моего уха.

— Я знаю, что ты боишься, — прошептал он. — Боишься, что если позволишь себе ещё раз, то уже не сможешь остановиться. Боишься, что это будет не просто секс. Боишься, что это будет… что-то настоящее.

Я закрыла глаза. Его слова были слишком точными. Слишком честными. Я чувствовала, как моя решимость, которую я так тщательно выстроила днём, начинает трещать по швам.

— Макс… — мой голос был едва слышным. — Пожалуйста…

— Пожалуйста — что? — Он не прикоснулся ко мне. Просто стоял так близко, что между нами почти не осталось воздуха. — Пожалуйста, уйди? Или пожалуйста, останься?

Я знала, что просить его остаться сейчас нельзя, что это неправильно. И точно так же отчаянно знала, что если дам ему сейчас уйти, то буду ненавидеть себя до конца дней своих.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9 — Макс

Я услышал это её «останься» — тихое, почти дрожащее, но сильное — и всё внутри меня сорвалось.

В этот момент я больше не думал. Не сдерживался. Не играл в наши бесконечные игры, где мы оба делаем вид, что можем остановиться.

Я наклонился и поцеловал её — жадно, глубоко, врываясь языком в её рот, словно хотел забрать всё, что она так долго мне не давала. Лена застонала мне в губы, и этот звук окончательно сорвал с меня последние остатки контроля.

Я задрал ей платье до талии, одной рукой приподнял её ногу, давай ей обхватит своё бедро, и притянул к себе одним долгим движением. Она выгнулась, впиваясь ногтями мне в плечи, и я начал двигаться — сильно, глубоко, теряя последние остатки контроля. Её стоны становились громче, отчаяннее, сливаясь с шумом моря, а мне хотелось оставить в ней не след власти, а правду: она тоже больше не могла остановиться.

Не отпуская её, я резко развернул её лицом к парапету, прижался грудью к её спине и снова поймал этот жёсткий, голодный ритм. Лена выгнулась дугой, упираясь ладонями в камень, и громко, протяжно застонала, дрожа всем телом. Я чувствовал, как она теряет контроль, как её дыхание сбивается в короткие, отчаянные всхлипы.

— Не сдерживайся, — выдохнул я ей в ухо, ускоряясь. — Только не сейчас.

Она сорвалась с громким, надломленным стоном, тело её выгнулось, мышцы внутри сжались так сильно, что я едва не сорвался сам. Я продолжал двигаться сквозь её оргазм, продлевая его, пока она не начала дрожать в моих руках, почти теряя опору.

Я отстранился только на миг, развернул её к себе, посадил на край парапета и снова притянул близко — глядя прямо в глаза. Лена обхватила меня ногами, вцепилась пальцами в мои волосы и поцеловала жадно, отчаянно, почти яростно. Мы двигались вместе — тяжело, ритмично, почти в такт шуму волн внизу.

Я отнёс её к широкому шезлонгу, уложил на спину, развёл ей ноги шире и вошёл снова. Теперь я трахал её медленно, чувствуя каждое её сжатие, каждый спазм, каждый прерывистый вздох. Второй оргазм накрыл её ещё сильнее — она выгнулась подо мной, вонзила ногти мне в спину и застонала моё имя так громко и отчаянно, что я наконец не выдержал.

Я прижал её к себе до предела и сорвался — долго, мощно, заполняя её собой, рыча ей в шею и прижимая к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет.

Мы замерли, тяжело дыша, сплетённые, мокрые от пота. Я всё ещё был глубоко внутри неё, когда слова вырвались сами — хрипло, яростно, не в силах больше держаться внутри меня:

— С ним ты тоже такая? Он тоже трахает тебя так? Ты кончаешь под ним так, как со мной?

Тишина после моих слов была страшнее любого крика.

Лена замерла. Потом резко оттолкнула меня, выскользнула из-под моего тела и встала. Её глаза горели яростью и болью. Она замахнулась и ударила меня по лицу — звонко, сильно, открытой ладонью наотмашь.

— Сволочь… — выдохнула она дрожащим, сломленным голосом.

И побежала в дом, не оглядываясь. Дверь за ней захлопнулась так, что эхо разнеслось по всей террасе.

Я остался стоять посреди ночи, с горящей щекой и её вкусом на губах, понимая, что только что разрушил всё, что ещё можно было разрушить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10 — Макс

После её пощёчины ночь не закончилась. Она просто растянулась на часы, в которых я ходил по дому, как по клетке, и в каждом углу слышал её дыхание.

Ветер с моря трепал рубашку, но не мог остудить то, что бушевало внутри. Ярость, вина и острая, режущая ревность смешались в одно удушающее, вязкое чувство, от которого было трудно дышать. Я прошёлся по тёплому камню, сжимая и разжимая кулаки. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, глухим ударом.

Я спустился на первый этаж, налил себе виски и выпил залпом, не чувствуя вкуса. Потом поднялся обратно и остановился у её двери. Прижался лбом к дереву и долго стоял так, слушая тишину за ней. Ни звука. Ни единого всхлипа. Только собственное сердце колотилось так громко, что заглушало море. Я представлял, как она лежит там, в темноте, с мокрыми от слёз ресницами, и как её тело всё ещё помнит мои руки. Эта мысль жгла сильнее виски. Я отошёл от двери, прошёлся по коридору, вернулся, снова прижался лбом к дереву. Так прошло больше часа. Ночь тянулась бесконечно, а я всё стоял и слушал, как море внизу шепчет что-то своё, равнодушное и вечное.

Я понимал, что перешёл черту. Перешёл так далеко, что назад дороги уже не было. Но вместо раскаяния внутри росло тёмное, опасное удовлетворение. Она тоже не смогла остановиться. Она кричала моё имя, она дрожала в моих руках, она хотела меня так же отчаянно, как и я её. Даже после всего.

Чтобы хоть как-то заполнить эту проклятую тишину, я снова обошёл весь первый этаж. Прошёл через гостиную, где огромные окна отражали только ночное небо, потом вернулся на кухню и долго стоял у окна, глядя на тёмный силуэт бассейна. Вода в нём казалась чёрным зеркалом, в котором отражались звёзды. Я вспомнил, как утром она сидела на краю шезлонга, как капли воды блестели на её коже, как она резко встала и ушла, едва я приблизился. Каждый такой момент, каждое её движение, каждый раз, когда она уходила, только усиливало напряжение, которое теперь жило в каждом углу этого дома.

Я мог бы сейчас быть в своей квартире в центре — той самой, которую я купил на первые серьёзные деньги от клуба. Мог бы быть в «Атлантиде» — своём клубе на краю бухты, который я сам выбирал и обустраивал. Я совладелец, и не просто для галочки: я вложил туда свои деньги, свои нервы и свою голову. Отец когда-то назвал это «мальчишеской блажью». А теперь этот «мальчишеский клуб» приносит больше, чем некоторые его проекты. И я мог бы быть там, решать свои дела, вместо того чтобы торчать здесь и сходить с ума. Но вместо этого я был здесь, и не мог заставить себя уехать. Одна мысль о том, чтобы оставить её даже на одну ночь, казалась мне невозможной.

Я налил себе ещё виски, но уже не пил — просто держал стакан в руке и смотрел, как жидкость медленно покачивается. Часы тянулись мучительно медленно. Я вышел на террасу, прошёлся до самого края, потом вернулся, сел в кресло, встал, снова прошёлся. В какой-то момент я даже спустился к самому бассейну, сел на бортик и опустил ноги в прохладную воду, но и там не смог усидеть. Поднялся обратно, прошёл мимо её закрытой двери, остановился, послушал и снова двинулся дальше.

Всё это время внутри меня крутились одни и те же мысли: как она сейчас там, одна, что чувствует, жалеет ли о том, что произошло, или тоже не может забыть. Я знал, что она не спит. Чувствовал это всем телом. И от этого знания становилось ещё тяжелее.

Когда небо начало светлеть, я наконец понял, что ночь закончилась, а ничего не изменилось. Мы так и остались в этом замкнутом круге — близко, но не вместе, желая друг друга и одновременно отталкивая. И завтра сюда приедет Настя. Завтра всё станет ещё сложнее.

Я стоял и смотрел на тёмное море, чувствуя, как внутри меня медленно, тяжело оседает новая, горькая правда. Я не хотел её отпускать. Я просто не знал, как удержать, не разрушив всё вокруг.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11 — Макс

Настя приехала утром, а я понял свою ошибку ещё до того, как она успела поставить сумку в гостевой комнате. Она улыбалась, говорила что-то про дорогу и кофе, поправляла волосы, а я видел только то, что она не Лена.

Я пытался держаться. Улыбался Насте, отвечал на её вопросы, но каждый раз, когда Лена проходила мимо нас по террасе, внутри меня всё натягивалось до звона. Она не смотрела на меня. Шла мимо, опустив глаза, но я видел, как напрягаются её плечи, как она сжимает пальцы на чашке. Я несколько раз пытался подойти. Утром, когда Настя ушла переодеваться, я шагнул к Лене на кухне.

— Нам нужно поговорить.

Она поставила чашку так резко, что кофе плеснулся через край.

— Не здесь, — ответила она одними губами и вышла, не обернувшись.

Днём я нашёл её у бассейна. Она сидела на краю шезлонга, обхватив колени руками. Я подошёл сзади и остановился в двух шагах. Солнце жгло плечи, воздух был густым от жары и запаха кипарисов. Я видел, как капли пота медленно стекают по её позвоночнику под тонкой тканью платья.

— Лена…

Она встала так резко, что шезлонг скрипнул. Прошла мимо меня, почти коснувшись плечом, и скрылась в доме. Я остался стоять, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждый раз, когда я пытался приблизиться, она закрывалась — как дверь, которую я сам когда-то захлопнул. Это бесило. И одновременно пугало до дрожи.

Весь день мы кружили по вилле, как два раненых зверя. Я выходил на террасу — она уходила в свою комнату. Она спускалась на кухню — я поднимался наверх. Напряжение висело в воздухе густое, почти осязаемое. Я слышал каждый её шаг, каждый вздох, каждое движение. И от этого становилось только хуже.

Вечером Настя наконец сказала, что хочет прогуляться в ближайший город — посмотреть старый порт, посидеть в кафе. Я кивнул, почти с облегчением. Когда её машина отъехала по аллее, в доме стало тихо. Слишком тихо. Я нашёл Лену в гостиной. Она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в одну точку. Я закрыл дверь за собой и остановился напротив.

— Теперь можно? — спросил я хрипло.

Она подняла глаза. В них было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

— Чего ты хочешь от меня, Макс? — устало спросила она. — Чтобы я сказала, что вчера ничего не было? Что я не чувствую себя предательницей каждый раз, когда смотрю на тебя?

Я сел рядом, но не слишком близко. Между нами всё ещё было пространство — тонкое, но напряжённое, как натянутая струна. Я смотрел на её руки, на то, как она нервно переплетает пальцы, и понял, что больше не могу молчать.

— Я ненавидел тебя не потому, что ты вышла за моего отца, — начал я, и впервые за все эти годы голос у меня задрожал. — Я ненавидел тебя, потому что боялся. Боялся, что никогда не смогу быть тем, кто тебе нужен. Что я всегда буду для тебя только сыном Виктора. Только тем, кого ты оттолкнула дважды.

Я сделал паузу, собираясь с силами.

— Сначала в библиотеке… когда мы почти поцеловались. Ты оттолкнула меня и сказала «Не смей даже думать». А потом, через месяц, когда ты узнала про аварию родителей. Ты стояла посреди коридора, телефон всё ещё прижат к уху, хотя связи уже не было. Лицо белое. Глаза пустые. Я увидел, как ты медленно сползаешь по стене, и просто подошёл. Обнял. Ты не отстранилась. Ты вцепилась в меня, дрожала всем телом и плакала так, будто внутри тебя что-то рвалось на части. Я гладил тебя по волосам, шептал что-то бессмысленное и думал, что наконец-то могу быть рядом. Что в этот момент ты позволишь мне остаться. Я был готов взять всю твою боль на себя. Я уже почти сказал, что люблю тебя. А ты вдруг отстранилась. Резко, почти испуганно. Сказала, что со мной никогда не будет спокойно. Что я слишком… слишком всё. Слишком сильно. Слишком опасно. Что тебе нужен человек, с которым можно просто жить, а не постоянно бояться, что всё рухнет.

Лена молчала. Слёзы медленно покатились по её щекам. Она не вытирала их. Просто смотрела на меня, и в её глазах стояла такая боль, будто я заново вскрыл ту рану.

— Ты… помнишь это? — прошептала она наконец. Голос дрожал. — Ты помнишь, как я оттолкнула тебя именно тогда… когда мне было так плохо?

Я кивнул, не отводя взгляда.

— Я помню всё, Лена. И библиотеку. И тот коридор. И как ты плакала у меня на плече, а потом сказала, что я слишком опасен. Я возненавидел тебя за это. За то, что ты видела меня насквозь. За то, что ты выбрала безопасность вместо меня. Но теперь… теперь я больше не могу тебя отпустить. Не могу. Даже если это всё разрушит.

Я встал, шагнул к ней и опустился на колени прямо перед диваном. Взял её лицо в ладони, заставил посмотреть мне в глаза. Слёзы текли по её щекам, капали мне на пальцы.

— Я выбираю нас, — сказал я тихо, но твёрдо. — Прямо сейчас. Я не спрашиваю больше твоего разрешения и не жду, пока ты сама решишь. Мы будем вместе. Даже если придётся всё разрушить. Даже если отец отречётся от меня. Даже если он выгонит нас обоих из своей жизни. Даже если весь мир встанет против нас. Я люблю тебя. Уже много лет. И я не собираюсь больше прятаться.

Она всхлипнула, пытаясь отвести взгляд, но я не отпустил. Её губы дрожали. Она закрыла глаза, и новые слёзы побежали по лицу. А потом она медленно, почти нехотя, обхватила мои запястья своими холодными пальцами и прижалась лбом к моему лбу.

— Я боюсь… — прошептала она так тихо, что я едва расслышал.

— Я знаю, — ответил я мягче. — Но теперь мы будем проходить через это вместе.

В этот момент в коридоре раздались быстрые шаги. Дверь гостиной резко открылась.

Настя стояла на пороге. В руках у неё был небольшой бумажный пакет из города, но пальцы так сильно сжали его, что бумага смялась. Она замерла, глядя на нас: я на коленях перед Леной, мои ладони на её мокром от слёз лице, её руки, вцепившиеся в мои запястья. Лицо Насти сначала побелело, потом на щеках вспыхнули два ярко-красных пятна. Глаза расширились — в них было всё сразу: шок, боль, ярость и горькое понимание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она сделала шаг назад, будто её ударили. Пакет выскользнул из пальцев и упал на пол.

— Вот, значит, как… — голос у неё сначала был тихим, почти шёпотом, но с каждым словом в нём нарастала жёсткость. — Поэтому ты меня позвал? Чтобы я приехала и стала удобной ширмой, пока ты тут на коленях умоляешь свою… мачеху? Ты серьёзно?

Она перевела взгляд на Лену, и в глазах мелькнула настоящая боль.

— А ты… ты даже не пыталась ничего скрыть. Сидишь тут и плачешь у него на руках.

Настя посмотрела на меня. В её взгляде уже не было ни капли тепла — только холодная, острая обида.

— Я приехала, потому что ты сказал «мне плохо, я один». Потому что ты говорил, что тебе нужна я. А на деле ты просто использовал меня, чтобы не сойти с ума от того, что происходит между тобой и ней. Зачем ты меня вообще сюда тащил, Макс? Чтобы я смотрела, как ты на коленях перед другой женщиной? Чтобы я сыграла роль запасного варианта?

Она коротко, горько усмехнулась, но в этой усмешке не было ни грамма веселья.

— Я не игрушка и не лекарство от твоей одержимости. Разбирайся в себе без меня.

Настя развернулась, но на секунду задержалась в дверях. Плечи её дрожали. Она не оглянулась.

— Надеюсь, она того стоит, — бросила она через плечо и вышла. Дверь за ней закрылась тихо, но этот тихий щелчок прозвучал громче любого крика.

Я остался стоять на коленях перед Леной, всё ещё держа её лицо в ладонях. Море за окном шумело ровно и тяжело, будто наконец-то услышало нас. Я знал: решение принято. Я принял его. За нас обоих.

Глава 12 — Лена

Я стояла посреди комнаты, прижав ладони к прохладному стеклу окна, и не могла оторвать взгляд от моря. Руки дрожали так сильно, что я едва удерживала их на месте. Сердце колотилось тяжело и неровно, будто хотело вырваться наружу и бежать прямо к нему. К Максу. К человеку, который вчера вечером встал передо мной на колени и сказал, что выбирает нас. Эти слова до сих пор горели внутри — сладкие, обжигающие, одновременно спасительные и смертельно опасные. Я хотела спуститься к нему прямо сейчас, обхватить его руками, прижаться лицом к груди и больше никогда не отпускать. Хотела почувствовать его тепло, его дыхание, его уверенность, которая вчера вечером заставила меня поверить, что мы действительно сможем.

Но стоило мне представить лицо Виктора, как внутри всё сжималось от такой острой, удушающей вины, что я едва могла дышать. Виктор, который когда-то взял меня за руку и вытащил из той тёмной ямы, где я тонула после смерти родителей. Виктор, который дал мне дом, фамилию, безопасность, будущее. Как я могла так предать его? Как могла позволить себе упасть так низко и при этом ещё хотеть падать дальше? Я ненавидела себя за эту слабость. Ненавидела и всё равно не могла остановиться.

Я отошла от окна, прошлась по комнате, остановилась у кровати и провела пальцами по смятой простыне. Ткань всё ещё хранила запах Макса. Я закрыла глаза и снова почувствовала его ладони на своём лице, его колени на полу, его дрожащий голос. «Я выбираю нас». Эти слова были одновременно спасением и приговором. Я села на край кровати, обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь в теле. Хотела плакать. Хотела кричать. Хотела бежать к нему и одновременно хотела исчезнуть, чтобы никто никогда не узнал, что я наделала.

Дверь тихо открылась. Я даже не успела повернуться.

— Я уезжаю, — раздался спокойный голос Насти.

Она вошла без разрешения, уже полностью собранная в дорогу: джинсы, лёгкая куртка, сумка через плечо. Посмотрела на меня почти с жалостью. Долгим, тяжёлым взглядом, от которого мне стало физически не по себе.

— Хотела сказать тебе пару вещей перед отъездом, — продолжила она, закрывая дверь. — Я встречалась с Максом ещё со времён института. Два года. Два долгих года я ждала, что он наконец сделает шаг. Хотя бы намекнёт на что-то серьёзное. А он так и не сделал. Ни разу. Просто брал то, что ему было удобно, когда было удобно. А потом исчезал.

Она сделала шаг ближе и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было злости — только усталое, почти сестринское сочувствие, которое резало сильнее любой пощёчины.

— Ты серьёзно думаешь, что он сделает предложение именно тебе? — спросила она тихо. — Что с тобой всё будет по-другому? Макс не тот человек, на которого можно положиться, Лена. Он красивый, страстный, он умеет заставить женщину почувствовать себя самой желанной на свете… но в итоге он всегда выбирает только себя. Всегда.

Она покачала головой, и в этом жесте было столько жалости, что мне стало больно дышать.

— Ты собираешься менять стабильного, взрослого мужчину, который вытащил тебя из нищеты и дал тебе всё, на этого мальчишку, который даже себе не может ничего обещать? Это большая глупость. Очень большая.

Настя помолчала секунду, глядя на меня почти с сочувствием.

— Я не злюсь. Я просто не хочу, чтобы ты потом говорила, что тебя никто не предупреждал.

Она открыла дверь, но перед тем, как выйти, обернулась в последний раз.

— Удачи тебе. Она тебе очень понадобится.

Дверь закрылась за ней. Я осталась одна. Слова Насти впились в меня, как острые осколки. Я знала, что в них есть правда. Знала, что Макс — это огонь, который может сжечь всё вокруг. Я медленно опустилась на кровать, обхватила себя руками и долго сидела так, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Я хотела ненавидеть её за эти слова. Но не могла. Потому что в глубине души понимала — она права. И от этого становилось ещё страшнее.

Чуть позже, когда Настя уехала, Макс нашёл меня в комнате. Он закрыл дверь, подошёл и встал на колени у кровати, положив голову мне на колени. Я провела пальцами по его волосам, чувствуя, как дрожат мои руки. Он поднял лицо, и в его глазах было столько нежности и отчаяния одновременно, что у меня перехватило дыхание.

Я сама потянулась вниз, обхватила его лицо ладонями и поцеловала — резко, почти грубо, будто пыталась этим поцелуем вытравить из себя всю вину и страх. Он поднялся одним движением, подхватил меня под бёдра, прижал к себе и мои ноги оторвались от пола. Мы не легли на кровать. Мы просто остались стоять посреди комнаты, тяжело дыша друг другу в губы. Его руки скользнули под халат, но не раздевали меня медленно — он просто рванул ткань в стороны, открывая кожу горячему воздуху. Я почувствовала, как его пальцы впиваются мне в бёдра, как он приподнимает меня выше и прижимает спиной к прохладной стене.

Он прижал меня к себе одним резким, глубоким движением — и я выгнулась, вцепившись ему в плечи. Это было не нежно и не осторожно. Это было отчаянно. Мы двигались быстро, жадно, будто боялись, что нас вот-вот разлучат. Каждый его толчок отдавался во мне горячей волной, которая смешивалась с болью вины и сладостью того, что он наконец выбрал меня. Я кусала его шею, чтобы не закричать, а он рычал мне в волосы, прижимая меня к стене всё сильнее. Мои ноги обхватили его талию, каблуки упирались ему в спину. Я чувствовала, как пот стекает по его позвоночнику под моей ладонью, как дрожат его мышцы, как он пытается удержать себя, чтобы не кончить слишком быстро.

Потом он резко развернул нас, сел на край кровати и усадил меня сверху. Я сама начала двигаться — медленно, глядя ему прямо в глаза. Теперь уже я выбирала ритм.

Я наклонялась, целуя его в губы, в подбородок, в закрытые веки, и шептала то, что раньше не могла произнести вслух. Слёзы текли по моим щекам и капали ему на грудь. Он обхватил меня за талию, помогая двигаться, и в какой-то момент просто прижал меня к себе так крепко, что мы замерли. Волна оргазма накрыла меня внезапно — я выгнулась в его руках, закусывая губу, чтобы не закричать его имя, и почувствовала, как он следует за мной, сжимая меня в объятиях так, будто я была единственным, что у него осталось на этом свете.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы замерли, тяжело дыша, кожа к коже. Я уткнулась лицом ему в шею и прошептала то, что давно уже не могла держать в себе:

— Я люблю тебя, Макс. Боже, как я тебя люблю…

Он крепче обнял меня, целуя в висок. Но даже в этот момент вина перед Виктором стояла в груди тяжёлым, холодным комом. Я подняла голову и посмотрела Максу в глаза.

— Я готова встретиться с ним лицом к лицу, — сказала я твёрдо, хотя голос всё ещё дрожал. — Больше не хочу ни прятаться, ни врать. Что бы ни было дальше...

Макс кивнул, не отводя взгляда. В его глазах было всё: любовь, страх, решимость. Мы оба знали, что цена будет высокой. Но впервые за всё время я не хотела бежать. Я хотела остаться. С ним.

Глава 13 — Макс

Я проснулся от того, что Лена дышала мне в грудь. Не от звонка, не от шума моря и не от привычной тревоги, а от этого тихого, ровного дыхания, которое вдруг оказалось самым невозможным звуком в доме.

Я лежал неподвижно, чувствуя, как тепло её кожи медленно разливается по мне. Ни паники. Ни привычного желания сбежать. Только тяжёлое, почти болезненное осознание, что теперь это и есть наша реальность.

Телефон завибрировал на тумбочке резко и настойчиво. Я потянулся за ним, стараясь не разбудить Лену, но она всё равно пошевелилась и открыла глаза. На экране высветилось имя Павла — моего партнёра по клубу.

— Макс, ты где? — голос был напряжённым. — Проблемы с поставкой и охраной. Нужно твоё присутствие. Сегодня. Сейчас.

Я выругался про себя. Конечно же, это должно было случиться именно сегодня.

— Буду через час-полтора, — ответил я коротко и сбросил звонок.

Лена смотрела на меня вопросительно, приподнявшись на локте. Вечерний свет падал на её голое плечо, и я на секунду забыл, о чём только что говорил.

— Что случилось? — спросила она тихо.

Я провёл ладонью по её спине, не в силах не коснуться, и ответил:

— Нужно съездить в клуб. У меня там дела, которые нельзя отложить. Я совладелец «Атлантиды».

Она моргнула, явно удивлённая.

— Совладелец клуба? Я думала…

— Что я просто золотой мальчик с папиными деньгами? — криво усмехнулся я. — У меня своя квартира в городе и доля в бизнесе. Не всё, что ты обо мне знаешь, правда, Лена.

Она молчала несколько секунд, переваривая информацию. Я видел, как в её глазах мелькнуло что-то новое — удивление, интерес, уважение.

Я сел на край кровати и посмотрел на неё.

— Поедешь со мной?

Лена прикусила губу.

— Макс… после всего, что произошло…

— Наши проблемы никуда не денутся, — сказал я спокойно, но твёрдо. — Они будут ждать нас здесь завтра утром. Но этой ночью я не хочу думать о них. Я хочу, чтобы ты была рядом. Поедешь?

Она смотрела на меня долго. Потом медленно кивнула.

— Поеду.

Мы собирались молча. Я надел чёрную рубашку и брюки. Когда я спустился вниз, Лена ещё не вышла.

Я ждал у лестницы.

Когда она начала спускаться, у меня перехватило дыхание. На ней было длинное простое платье, которое ей чертовски шло. Лёгкая ткань красиво обтекала тело, обрисовывая грудь, талию и бёдра. Волосы она оставила распущенными, они мягкими волнами лежали на плечах. Ничего лишнего. Просто она.

Я стоял и смотрел, как она спускается, и чувствовал, как в груди становится жарко и тяжело. Жар сразу ударил ниже живота.

Когда она сошла с последней ступеньки, я сделал шаг навстречу, обхватил её за талию и притянул к себе.

— Чёрт… — выдохнул я ей в губы. — Ты в этом платье… Я сейчас серьёзно думаю отменить все дела и взять тебя прямо здесь, на этих ступеньках.

Она тихо засмеялась, но в глазах тоже вспыхнул огонь.

— Не сейчас, — прошептала она, проводя пальцами по моей груди. — Ты же сам сказал — этой ночью.

Я тяжело выдохнул, поцеловал её жёстко, почти грубо, и отстранился, пока ещё мог.

— Поехали.

Мы сели в мою машину. Я завёл мотор, и мы выехали с территории виллы на горную дорогу, ведущую в город. Солнце уже почти село, небо окрасилось в глубокие пурпурно-оранжевые тона, а внизу, в бухте, начинали зажигаться огни. Лена сидела рядом, ветер из открытого окна трепал её волосы, и я время от времени бросал на неё взгляды, не в силах оторваться.

В машине пахло морем и её кожей. Я думал только об одном: сегодня я не хочу больше прятаться. Хочу, чтобы она увидела мой мир — клуб, который я построил сам, квартиру, где я живу по-настоящему. Чтобы увидела, что я не только тот парень, который срывается с ней на вилле отца.

Хочу, чтобы нас видели вместе. Открыто. Без оглядки. Без стыда. Чтобы все знали, что она теперь со мной.

Дорога вилась между скал, море внизу блестело последними отблесками дня. Я вёл одной рукой, вторую положил на её колено, чувствуя под пальцами тёплую кожу сквозь тонкую ткань. Каждый поворот, каждый спуск заставлял меня всё острее ощущать её присутствие. Она молчала, но я видел, как она смотрит на меня краем глаза — с тем самым смешанным чувством, которое я уже хорошо знал: желание, страх, любопытство. Я не стал ничего говорить. Просто сжал её колено чуть сильнее, давая понять, что сегодня всё будет по-другому.

Море внизу уже превратилось в тёмную блестящую поверхность, усыпанную огоньками. Ветер стал прохладнее, но внутри машины было жарко. Я бросил взгляд на Лену — она смотрела в окно, но пальцы её лежали на моей руке, которая всё ещё была на её колене. Я перевернул ладонь и переплёл наши пальцы. Она не отняла руку. Только чуть сильнее сжала мою.

Сегодня ночью мы просто будем вместе. И пусть весь мир смотрит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14 — Лена

«Атлантида» появилась за поворотом не сразу: сначала был запах моря из открытого окна, потом огни внизу, потом деревянные террасы над тёмной водой. Я поняла, что сжимаю пальцы Макса слишком крепко, только когда он перевернул ладонь и ответил тем же.

Здание выглядело так, будто выросло здесь само: из светлого дерева, стекла, ротанга и густой зелени, которая поднималась по стенам, спускалась тяжёлыми каскадами к воде и шелестела на ветру. Низкие фонари заливали вход тёплым золотистым светом, между ветвями дрожали огоньки гирлянд, а внизу, у частного пляжа, белели навесы из полупрозрачной ткани. Ночной бриз едва колыхал их, и они напоминали паруса, готовые сорваться с места и унести всё это куда-то далеко — туда, где не нужно объяснять, кто ты и почему держишь чужую руку слишком крепко.

Здесь пахло морем, йодом, прогретым за день песком, мятой из бара и сладковатыми цветами в больших кадках у входа. Этот запах сразу проник под кожу, смешался с тревогой и тем странным жаром, который не отпускал меня с тех пор, как мы выехали с виллы.

Охранники у ворот выпрямились, едва машина приблизилась. Один, широкоплечий, с короткой бородой, узнал Макса сразу — широко улыбнулся и поднял шлагбаум без единого вопроса. Второй, помоложе, скользнул взглядом по мне. В его глазах мелькнуло лёгкое удивление, но он тут же отвёл взгляд, будто понял: спрашивать не надо.

Они явно привыкли видеть Макса здесь. Возможно, одного. Возможно, с кем-то другим. Но не со мной. Не с женщиной, которую он вёз так уверенно, будто давно уже решил всё за нас обоих.

Я почувствовала, как щёки теплеют. Не от стыда — скорее от непривычного ощущения открытости. Впервые нас видели рядом без масок, без чужих ролей, без этого страшного слова, которое всё ещё стояло между нами тенью.

Макс коротко кивнул охранникам, положил ладонь мне на колено и сжал — спокойно, твёрдо, почти незаметно. Но я всё равно поняла, что он говорит этим прикосновением: я здесь. Я накрыла его руку своей, переплела наши пальцы и не отпустила, хотя сердце билось слишком быстро, а в груди всё ещё жила вина, от которой невозможно было избавиться одним решением.

У самого входа нас встретил Павел — высокий, загорелый, с коротко стриженными волосами и внимательными глазами человека, который привык решать проблемы сразу, без лишних разговоров. Он обнял Макса, хлопнул его по спине и только потом посмотрел на меня. Улыбка вышла тёплой, без любопытного нажима. Скорее с тихим пониманием.

— Лена, — представил меня Макс просто, без объяснений.

Его ладонь легла мне на поясницу, притягивая чуть ближе.

— Моя.

Одно короткое слово. Слишком прямое. Слишком опасное. И всё равно от него внутри что-то дрогнуло — не страх, а почти болезненная радость.

Павел не стал уточнять. Не удивился, не переспросил, не посмотрел на меня так, будто требовал объяснений. Просто пожал мне руку и сказал негромко:

— Рад наконец-то познакомиться. Макс о тебе… много думал в последнее время.

Я не знала, что ответить, поэтому только улыбнулась. Макс быстро объяснил ему что-то про поставку, охрану и накладки с бронью, и они ушли вдвоём в служебный коридор, оставив меня одну.

Я не возражала. После его «моя» мне всё равно нужно было несколько минут, чтобы снова научиться дышать нормально.

Я прошла к барной стойке, выбрала высокий стул у края, где свет был мягче, и заказала первый попавшийся коктейль. Что-то с мятой, лаймом и лёгкой горчинкой. Бармен подал стакан почти сразу, улыбнувшись так, будто уже знал, кто я.

— Босс сказал, чтобы его девушка себе ни в чём не отказывала.

Я сжала пальцы на прохладном стекле. Его девушка. Странное, почти невозможное сочетание. Ещё недавно оно звучало бы как безумие, а сейчас отозвалось внутри тёплой, неровной волной.

Напиток оказался терпким и свежим, с солоноватым послевкусием, будто даже в коктейль здесь добавляли море. Я сделала глоток и огляделась.

Музыка в клубе была живой — низкие ритмы, барабаны, тягучие переливы струн. Она не оглушала, а мягко обволакивала, задавая телу медленный, почти ленивый ритм. Внутри всё было устроено так, чтобы не спорить с морем за окнами: светлое дерево, зелень, ротанговые кресла, подвесные кашпо, лианы, стеклянные двери, за которыми темнел пляж. Пространство не выглядело нарочито дорогим. Оно было чувственным, тёплым, немного диким — таким, где хотелось снять обувь, распустить волосы и забыть, что завтра всё снова станет сложным.

Я уже почти допила коктейль, когда услышала двух девушек за соседним столиком. Они говорили громко, оживлённо, перекрывая музыку ровно настолько, чтобы я могла разобрать слова.

— Ты видела, как он вошёл? Макс вообще другой стал. Раньше всегда был такой… хищный. А сейчас смотрит так, будто весь клуб исчез, кроме одной женщины.

Вторая тихо рассмеялась:

— Он всегда серьёзный, когда дело касается бизнеса.

— Да я не про бизнес. Помнишь, как он раньше Настю сюда приводил? Совсем другое. А эту он вёл так, будто… не знаю. Будто это правда важно.

Я отвернулась к стойке и сделала ещё глоток. Ревность вспыхнула резко — от имени Насти, от самого факта, что здесь помнят других женщин рядом с ним. Но почти сразу её перекрыло другое чувство. Не победа. Нет. Скорее тихое, тёплое понимание: теперь он привёз сюда меня. Открыто. Не в темноте, не тайком, не в чужом доме, где каждая стена напоминала о вине.

Я вспомнила, как он стоял передо мной на коленях и говорил, что выбирает нас. Вспомнила его лицо, руки на моих щеках, голос, в котором впервые не было злости. Виктор всё ещё оставался во мне болью, тяжёлым узлом под рёбрами. Но здесь, в этом клубе, который Макс создал сам, впервые стало чуть легче дышать.

Я поставила бокал на стойку и поднялась. Ноги сами понесли меня к танцполу — туда, где музыка была гуще, свет мягче, а тела двигались в полумраке, между зеленью и бликами от свечей.

Я вышла в центр, закрыла глаза и позволила ритму пройти сквозь меня. Барабаны отдавались в крови, ткань платья скользила по коже, ветер с пляжа приносил запах соли. Я двигалась медленно, почти не думая, просто позволяя себе быть здесь — живой, желанной, не спрятанной за чужой фамилией.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И тогда он появился.

Макс подошёл сзади так тихо, что я сначала почувствовала не шаги, а его тепло. Его ладони легли мне на талию — уверенно, собственнически, но без грубости, — и он притянул меня к себе. Моя спина коснулась его груди, дыхание сразу сбилось.

Мы начали двигаться вместе. Медленно, в такт музыке. Его руки скользнули ниже, задержались на бёдрах, собирая тонкую ткань платья. Губы едва коснулись моего виска, потом уха, и по коже прошла дрожь.

— Этот клуб… — прошептал он хрипло, почти в самый ритм барабанов. — Он про тебя, Лена. Всё здесь. Атлантида. Море между нами. Всё, что я не мог сказать четыре года. Я строил его и думал, что однажды приведу тебя сюда. Что ты будешь стоять вот так — у меня в руках. И я больше не буду делать вид, что мне всё равно.

Я повернулась в его объятиях. Его глаза были тёмными, горячими, слишком честными для этого полумрака. Музыка продолжала звучать, вокруг двигались люди, кто-то смеялся у бара, кто-то проходил мимо к террасе, но для меня всё это стало фоном. Был только он. Его руки на моей талии. Его дыхание. Его взгляд, в котором больше не было игры.

— Макс… — сказала я тихо.

Он ничего не ответил. Только притянул меня ближе.

Мы танцевали так, будто это был не танец, а признание, растянутое на несколько минут. Его ладони держали меня крепко, но не запирали. Я сама прижималась к нему, сама ловила его движение, сама выбирала не отступить. Страх всё ещё был где-то рядом, но сейчас он отступил, уступив место чему-то новому — пугающему, тёплому, почти счастливому.

А потом Макс вдруг подхватил меня на руки.

Я тихо вскрикнула, обхватила его шею и уткнулась лицом ему в плечо. От него пахло солью, солнцем, дорогой и чем-то только его — тем самым запахом, который я уже научилась узнавать даже в темноте.

Люди вокруг, наверное, смотрели. Возможно, улыбались. Возможно, перешёптывались. Но мне впервые было всё равно.

Он нёс меня через террасу, вниз по деревянным ступеням, к частному пляжу. Навесы из ротанга и тонкой ткани тихо шелестели на ветру, свечи дрожали в стеклянных фонарях, тёмная вода лениво накатывала на белый песок.

Под одним из навесов, в самой тени, он опустил меня на ноги, но не отпустил. Его ладони легли мне на лицо, большие пальцы нежно провели по щекам, стирая слёзы, которых я даже не заметила.

— Не плачь, — сказал он тихо.

Я покачала головой.

— Я не знаю, как иначе.

Он наклонился и поцеловал меня — не резко, не жадно, как раньше, а глубоко и медленно, будто хотел не забрать, а удержать. Я ответила сразу, вцепилась пальцами в его рубашку, чувствуя, как всё внутри снова начинает таять: вина, страх, остатки сопротивления.

Море шумело совсем близко. Ветер трогал волосы, ткань платья липла к ногам, от песка поднималось дневное тепло. Макс обнял меня крепче, провёл ладонью по моей спине, задержался на талии и притянул к себе так, что между нами почти не осталось воздуха.

— Лена… — выдохнул он мне в губы.

Я подняла к нему лицо, всё ещё держась за его рубашку.

— Не говори сейчас ничего, — прошептала я.

Он замолчал. Только коснулся губами моего виска, потом щеки, потом снова нашёл мой рот — уже медленнее, тише, под шум воды и дрожание свечей под навесом.

Глава 15 — Макс

Я нёс её вниз к пляжу и впервые за весь этот проклятый год не думал о том, кто может увидеть, услышать, осудить. Ночь вокруг сжалась до её тела в моих руках, до её дыхания у моей шеи, до солёного ветра, который путался в её волосах.

Под навесом воздух казался ещё горячее, а тени — глубже. Я опустился на широкую кушетку, лёг на спину и сразу потянул её на себя — спиной к моей груди, чтобы она легла всем телом, прижавшись затылком к моему плечу. Она опёрлась на меня, и я почувствовал, как её волосы рассыпались по моей рубашке, влажные от ночного бриза и нашего общего жара.

Сердце колотилось так, что я знал: она слышит. И пусть. Я больше не хотел быть спокойным, равнодушным, собранным. Не с ней. Не после всех этих лет, когда делал вид, что ненавижу, потому что иначе просто не выдержал бы.

Я провёл ладонями по её бёдрам, медленно собирая тонкую ткань платья. Лена выдохнула коротко, почти беззвучно, но я почувствовал, как её тело отзывается на каждое движение. Она больше не отстранялась. Не спорила. Только чуть сильнее прижималась ко мне, словно сама выбирала остаться именно здесь — в моих руках, под этим навесом, рядом с морем, которое слишком долго было между нами.

— Моя девочка, — выдохнул я ей в волосы.

Она вздрогнула. Не от страха. Я уже знал эту дрожь.

Я целовал её медленно — в висок, в шею, в открытое плечо, задерживаясь губами там, где кожа становилась горячее. Раньше во мне было слишком много злости, слишком много голода, слишком много желания доказать. Сейчас всё это осталось, но стало глубже. Тише. Опаснее. Я хотел не взять её у кого-то, не отвоевать, не наказать ни её, ни себя. Я хотел, чтобы она сама почувствовала: здесь ей больше не нужно защищаться.

Мои руки скользили по её телу уверенно, но без прежней ярости. Я чувствовал, как она постепенно теряет напряжение, как дыхание становится чаще, как пальцы сжимают мои запястья уже не для того, чтобы остановить, а чтобы удержать. От этого меня вело сильнее, чем от любой откровенности.

— Макс… — прошептала она.

Одно моё имя. Хрипло, тихо, почти беспомощно. И всё во мне окончательно сорвалось с места.

Я нашёл её сразу — горячую, влажную, уже пульсирующую от напряжения, которое копилось в ней весь день. Сначала просто провёл пальцами медленно, собирая её отклик, чувствуя, как она вздрагивает от одного моего дыхания у виска. Потом вошёл в неё двумя пальцами — глубоко, уверенно, — и она тихо застонала, выгибаясь и прижимаясь крепче к моей груди.

Я двигался медленно, точно, нажимая там, где она отзывалась сильнее всего. За эти безумные дни на вилле я успел выучить её тело — не до конца, нет, её невозможно было выучить до конца, — но достаточно, чтобы понимать, когда она уже на грани. Достаточно, чтобы слышать разницу между стоном, который она пытается сдержать, и тем, который уже не может остановить.

Её бёдра начали дрожать. Пальцы впились в мои запястья. Она не пыталась убрать мои руки — наоборот, держала, будто боялась, что я остановлюсь.

Мне хотелось, чтобы она сорвалась именно так. У меня на руках. Под открытым небом. В моём мире, который я построил, думая о ней. Чтобы больше никаких «ошибок». Никаких «больше не повторится». Никаких попыток сделать вид, что всё это можно стереть.

Я целовал её в шею, в ухо, в плечо — горячо, жадно, иногда прикусывая кожу, когда она особенно сильно сжималась вокруг моих пальцев.

— Не сдерживайся для меня, — выдохнул я ей в волосы, низко, хрипло, почти рыча. — Не прячься. Я чувствую тебя, Лена. Всю. Наконец-то мою.

Она сорвалась с надломленным всхлипом. Тело выгнулось дугой, дыхание оборвалось, а потом вырвалось из неё длинной, дрожащей волной. Я держал её крепко, не давая отстраниться, продолжая двигаться сквозь её оргазм, пока она не начала дрожать всем телом, всхлипывая мне в плечо и впиваясь ногтями в мои запястья.

Первый.

Но мне хотелось ещё.

Хотелось сломать в ней последние стены, которые она так долго держала. Не грубо. Не ради власти. Ради того момента, когда она перестанет воевать сама с собой и просто останется со мной — телом, дыханием, всем этим жаром, который больше нельзя было назвать ошибкой.

Я поцеловал её в шею, прижал крепче и снова нашёл нужный ритм. Она уже не сопротивлялась ни мне, ни себе. Только стонала тише, глубже, срываясь на моё имя, когда я двигался пальцами медленнее, но точнее, когда доводил её снова — терпеливо, не отпуская, пока новая волна не накрыла её быстрее и сильнее.

На этот раз она вскрикнула уже не сдерживаясь, выгнулась у меня на груди и сжалась вокруг моих пальцев так резко, что у меня самого потемнело в глазах. Я прижал её к себе, целуя в шею, чувствуя её жар на ладони, её дрожь, её дыхание, которое больше не подчинялось ей.

Я вынул пальцы, не отрывая губ от её кожи. Она тяжело дышала, обмякнув на мне, но когда попыталась встать, ноги сразу подкосились. Я поднялся, подхватил её на руки и только тогда стянул с неё платье. Кое-как разделся сам — быстро, нетерпеливо, уже не в силах выдерживать эту тонкую ткань между нами.

Потом понёс её в море.

Вода встретила нас тёплой солёной волной. Лена ахнула и крепче обхватила меня руками за шею. Я зашёл глубже, туда, где вода скрывала нас по пояс, развернул её лицом к себе, подхватил под бёдра. Она обвила меня ногами, мокрая, дрожащая, с распущенными волосами, прилипшими к плечам.

И я прижал её к себе одним глубоким движением, уже не оставляя между нами расстояния.

Она застонала мне в рот, и я поцеловал её, глотая этот звук, удерживая её крепче, пока море качало нас вместе. Двигаться в воде было тяжелее, медленнее, но от этого всё становилось только острее. Волны поднимали нас, сбивали ритм, заставляли ловить друг друга, и каждый раз, когда я входил снова, Лена сжималась вокруг меня так горячо и отчаянно, будто боялась отпустить.

Я держал её за бёдра, приподнимал и опускал, двигаясь в такт прибою. Медленно, глубоко, всё сильнее. Вода вспенивалась вокруг нас, её стоны тонули в шуме моря, но я слышал каждый. Слышал, как она шепчет моё имя, как сбивается, как цепляется за мои плечи, как снова теряет контроль.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Смотри на меня, — выдохнул я.

Она открыла глаза. Тёмные, влажные, почти беззащитные.

Этого хватило.

Я поцеловал её жёстче, прижал к себе всем телом, чувствуя, как её снова накрывает. Она вцепилась в мои плечи, закусила губу, но всё равно сорвалась — дрожащая, горячая, моя, сжимаясь вокруг меня так сильно, что я уже не удержался.

Я сорвался вместе с ней — долго, мощно, выдыхая её имя в мокрые волосы, прижимая к себе так крепко, будто мог удержать этим движением весь мир на месте.

Мы ещё несколько секунд стояли в воде, тяжело дыша, почти не двигаясь. Волны били в нас мягко, лениво, будто ничего особенного не произошло. А я держал её, мокрую и дрожащую, и не мог заставить себя отпустить.

Потом вынес Лену обратно на песок и уложил под навес. Она была тёплая, влажная от моря, обессиленная, с распущенными волосами и припухшими от поцелуев губами. Я лёг рядом, и она сразу обняла меня, уткнувшись лицом мне в грудь.

Мы замерли.

Лена лежала на мне, слушая, как сердце всё ещё колотится для неё. Я обнимал её крепко, одной рукой гладил по мокрым волосам, другой — по спине. Море шумело рядом, волны лениво лизали берег, ночь держала нас в тёплой темноте.

Впервые за все эти годы я не хотел никуда бежать. Не хотел злиться. Не хотел прятаться.

Я поцеловал её в висок и прошептал тихо, только для неё:

— Спи, моя девочка. Я здесь. И никуда не денусь.

Она вздохнула, прижалась ближе, и её дыхание постепенно стало ровным. Я лежал, глядя в тёмное небо. Звёзды дрожали над нами, как отражения в воде. На белой ткани навеса двигались тени от свечей и волн.

Я закрыл глаза, чувствуя её тепло, её запах, её тело рядом, и впервые за долгое время позволил себе просто остаться.

Глава 16 — Лена

Утро началось с его отсутствия рядом. Я открыла глаза, на секунду не понимая, где нахожусь.

Я лежала под навесом на широкой кушетке, завернувшись в простыню. Ткань чуть прилипла к коже от ночной влажности, песок под кушеткой ещё хранил прохладу, а сквозь полупрозрачный полог просвечивало бледное небо.

Ночь не прошла бесследно. Тело ныло ровной, тяжёлой усталостью, кожа помнила его руки, губы, дыхание у моего уха. Не боль — скорее тихая, тёплая память, от которой хотелось закрыть глаза и снова провалиться в то состояние, где не было ни вины, ни страха, ни чужих имён. Только море, его голос и мы вдвоём.

Я не шевелилась. Просто лежала, слушая прилив.

Макс уже был в море. Он плыл красиво, размеренно, легко разрезая гладкую водную поверхность. Вода стекала с его плеч, когда он разворачивался, солнце цеплялось за мокрую кожу, и я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго. Без защиты. Без попытки отвернуться.

Хотелось встать. Сбросить простыню, пройти босиком по песку и войти следом, чтобы вода сомкнулась вокруг нас обоих. Чтобы он услышал мои шаги, повернулся, улыбнулся этой своей редкой, настоящей улыбкой. Чтобы мы просто плыли рядом. Без разговоров. Без решений. Хотя бы ещё несколько минут.

Я уже села, потянулась за платьем, которое лежало рядом на песке, когда зазвонил телефон.

Он валялся в нескольких метрах от кушетки — вчера вечером Макс бросил его туда вместе с одеждой. Экран вспыхнул слишком ярко для этого мягкого утра.

Виктор.

Я замерла с протянутой рукой.

Не страх. Не паника. Что-то хуже — мгновенная тяжесть внутри, как будто весь воздух вокруг стал плотнее. Всё, что было между нами ночью, вдруг стало хрупким, почти невозможным. Сердце ударило один раз, глухо, потом второй, и в этот момент я услышала плеск.

Макс выскочил из воды сразу.

Он не крикнул, не спросил, что случилось. Просто пошёл к берегу быстрым, резким шагом, потом почти побежал по мокрому песку, оставляя за собой глубокие следы. Вода стекала с него ручьями, волосы прилипли ко лбу, плечи блестели на солнце.

Он наклонился, поднял телефон и ответил, даже не посмотрев на меня.

— Да.

Голос был ровным. Слишком ровным. Но я уже слышала в нём жёсткость.

Виктор говорил быстро и недовольно. Я не разбирала слов, только интонацию, но этого хватало. Он вернулся на виллу. Дом пустой. Нас нет. Где мы? Почему не предупредили?

Макс слушал несколько секунд, потом ответил прямо, без попытки смягчить:

— Мы в «Атлантиде». Да, вместе. Нет, я не буду объяснять это по телефону. Вернулся — хорошо. Мы сейчас приедем.

Он сбросил звонок раньше, чем Виктор успел договорить, бросил телефон обратно на песок и повернулся ко мне.

На его лице ещё блестела вода, капли стекали по груди, но взгляд был уже совсем другим — собранным, твёрдым, почти холодным.

— Собирайся. Поедем домой.

Я встала.

Ноги слушались, хотя внутри всё сжалось в тугой ком. Я надела платье прямо на голое тело. Тонкая ткань неприятно прилипла к влажной коже, песок попал под подол, но мне было всё равно. Макс уже натянул брюки, застегнул рубашку и ждал у края навеса.

Ни одного лишнего движения. Ни одной попытки успокоить меня словами. Он не сказал, что всё будет хорошо. Не пообещал невозможного.

Просто протянул руку.

Я вложила пальцы в его ладонь — мокрую, прохладную после моря, крепкую. Он сжал мою руку и повёл к машине.

Дорога назад показалась короче, чем вчера вечером. Макс вёл быстро, но аккуратно. Одна рука лежала на руле, другая — на моём колене. Он не гладил, не сжимал, не пытался отвлечь меня. Просто держал, как будто этого было достаточно, чтобы я не рассыпалась прямо сейчас.

За окном мелькали кипарисы, белый камень, резкие повороты дороги. Море то исчезало за скалами, то снова открывалось внизу — яркое, спокойное, почти равнодушное к тому, что сейчас должно было случиться.

Я смотрела в окно и думала только об одном: больше нельзя отложить. Нельзя сделать вид, что ничего не происходит. Нельзя вернуться на виллу той же женщиной, которая уехала оттуда вчера.

Когда мы свернули на аллею, чёрный «Мерседес» Виктора уже стоял у входа.

Макс припарковался рядом, заглушил мотор и повернулся ко мне. Несколько секунд просто смотрел. Потом взял моё лицо в ладони — осторожно, но уверенно, как будто боялся спугнуть и всё равно не собирался отпускать.

— Я скажу ему, — произнёс он тихо. — Не сегодня, если ты не готова. Но я больше не буду прятаться. И тебя не заставлю.

Я кивнула.

Горло сжалось так сильно, что я не сразу смогла вдохнуть. Но взгляд не отвела.

Мы вышли почти одновременно. Дверь дома открылась сразу, будто Виктор стоял за ней всё это время.

Он был в светлой рубашке, немного усталый, слишком спокойный. Сначала посмотрел на Макса — на влажные волосы, на расстёгнутый ворот, на песок у края брюк. Потом на меня — в мятом платье, с растрёпанными волосами и кожей, которая всё ещё пахла морем.

Понимание появилось в его глазах не сразу. Медленно. Чётко. Без крика.

Я сделала шаг вперёд. Сердце билось тяжело, но ноги не дрожали.

— Виктор, — сказала я тихо. — Нам нужно поговорить. Всем троим.

Макс встал рядом. Не впереди. Не заслоняя меня. Просто плечом к плечу.

Виктор молча отступил от двери, пропуская нас внутрь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17 — Лена

В гостиной было слишком светло для такого разговора. Белые стены, открытые окна, море за ними — всё выглядело обычным, почти спокойным, и только мы трое стояли посреди комнаты так, будто сейчас решалось не утро, а вся наша жизнь.

— Это я, — сказал он сразу, без предисловий, и голос его звучал ровно, без привычной дерзости. — Я должен был сказать тебе всё ещё тогда, в институте. Когда понял, что не могу её забыть. Когда увидел, как ты берёшь её за руку на вашей свадьбе. Я должен был прийти и сказать: «Отец, я люблю твою жену». Но я молчал. Я злился. Я ненавидел. Я позволил этому чувству вырасти до того, что мы уже не могли остановиться. Всё, что здесь произошло, — на мне. Полностью.

Я не могла молчать. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в горле, но я всё равно шагнула и встала рядом с ним, чувствуя тепло его плеча сквозь тонкую ткань рубашки.

— И на мне тоже, — произнесла я тихо, но твёрдо, хотя каждое слово давалось с трудом. — Я знала, что чувствую к нему. Знала ещё до того, как вышла за тебя. Я выбрала безопасность, Виктор. Выбрала тебя, потому что ты дал мне то, чего у меня никогда не было. Но я не сказала тебе правду. Ни тогда. Ни сейчас. Я предала тебя. И мне от этого… очень больно.

Виктор долго смотрел на нас. На то, как мы стоим — не прячась, не отводя глаз. На то, как Макс чуть повернул голову и коснулся моей руки пальцами — не для него, а просто потому, что уже не мог иначе. Он видел всё. Каждую мелочь. Каждую правду, которую мы так долго прятали.

— Мне нужно подумать, — сказал он наконец. Голос был спокойным, почти обычным, только очень усталым. — Я буду на веранде.

Он развернулся и ушёл. Дверь на террасу закрылась за ним тихо, без стука. Мы остались одни в большом светлом пространстве, где каждый звук теперь казался слишком громким, а белые стены словно впитывали в себя всю нашу вину.

Макс повернулся ко мне. Глаза его были тёмными, жёсткими.

— Скажи мне честно, — спросил он тихо, но без пощады. — Что у вас с ним было на самом деле? Не для меня. Для себя. Ты любила его?

Я вспыхнула. Старое, привычное раздражение поднялось мгновенно, как тогда, в институте, когда он снова и снова выводил меня из себя одним только взглядом.

— Ты серьёзно? — голос у меня сорвался. — После всего, что было этой ночью, ты спрашиваешь меня об этом? Я спала с ним, Макс. Я жила с ним. Он был мне мужем. Но любви… той, что я чувствую к тебе, — не было. Никогда. Было уважение. Была благодарность. Была спокойная, тёплая привязанность. Я была ему верна. До тебя. До нас. А теперь мне больно, потому что я предала человека, который меня спас. Я не знаю, почему не сказала ему сразу. Наверное, потому что боялась. Боялась, что если скажу правду, то снова останусь ни с чем. Как после родителей. Как тогда, в той комнате с плесенью.

Я замолчала. Слёзы уже стояли в глазах, но я не дала им упасть. Макс смотрел на меня долго, потом резко выдохнул и провёл ладонью по лицу.

— Я знаю, — сказал он хрипло. — Я знаю, что ты не могла по-другому. Но я тоже не мог. И больше не хочу, чтобы ты выбирала между мной и безопасностью. Я не отдам тебя никому и ни чему. Никогда.

Дверь на веранду открылась. Вернулся Виктор. Лицо его было спокойным, но очень усталым. Он посмотрел на нас обоих и кивнул, будто уже всё решил.

— Я должен был сразу это понять, — сказал он тихо. — Когда ты приезжал на ужин и не мог отвести от неё глаз. Когда она улыбалась тебе так, как никогда не улыбалась мне. Я видел. Просто не хотел верить. Теперь… вам здесь нет места. Я не зол. Просто не могу вас видеть сейчас. Собирайте вещи. И уезжайте.

Он не повышал голос. Не обвинял. Просто констатировал факты. Как всегда — спокойно и по-взрослому.

Мы не стали спорить. Макс кивнул, сжал мою руку и пошёл наверх. Я следом. Мы собрали вещи быстро, молча. Я бросила в сумку платье, ту рубашку, что была на мне в наш первый раз, косметику, пару книг, которые так и не успела открыть. Макс взял только своё. Когда мы спустились, Виктор уже стоял у входа. Он не смотрел на нас. Просто кивнул в сторону двери.

Мы вышли. Макс открыл багажник своей машины, бросил туда наши сумки. Я села на пассажирское сиденье. Дверь закрылась с чистым, решительным щелчком. Макс завёл мотор, и мы медленно поехали по аллее кипарисов, оставляя виллу позади.

Я смотрела в боковое зеркало, пока белые стены дома не скрылись за поворотом. В груди всё ещё было тяжело, но сквозь эту тяжесть уже пробивалось странное, светлое облегчение. Мы больше не прятались. Не лгали. Впервые за всё это время мы просто ехали вместе.

Макс протянул руку и переплёл наши пальцы. Я крепко сжала его ладонь в ответ. Море, которое так долго разделяло нас, теперь осталось позади. А впереди была только дорога. И мы вдвоём.

Я повернула голову и посмотрела на него. Он почувствовал мой взгляд, слегка улыбнулся — той самой настоящей, редкой улыбкой, от которой у меня всё теперь теплело внутри.

Это было больно. Но это было правильно. И впервые я по-настоящему поверила, что мы сможем пройти через всё это вместе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18 — Лена

Макс занёс сумки молча. Я успела заметить только его плечи в дверном проёме, резкий щелчок замка и то, как моя жизнь, собранная в несколько вещей, оказалась у комода в его спальне.

Квартира была светлая даже вечером. Огромные окна выходили на бухту, и в тёмном стекле отражалась кухня-гостиная: длинный деревянный стол, белые стены, светлый пол, низкий диван, бумаги из клуба, забытая чашка у ноутбука. Здесь не было той выверенной, дорогой тишины, к которой я привыкла у Виктора. У Макса всё выглядело так, будто он уходил утром ненадолго и не думал, что вернётся не один. На столе лежали ключи, рядом — телефон, какие-то распечатки, ручка без колпачка. На подоконнике стояли книги, не ровным рядом, а как попало. Из приоткрытого окна тянуло солью и ночным воздухом.

Я остановилась посреди комнаты и не знала, куда себя деть. Сесть было странно. Идти в ванную — тоже. Спросить про вещи — глупо: он уже занёс их и поставил куда-то так, чтобы не мешались. Ещё утром у меня был дом, привычная чашка, своё место за столом, шкаф с платьями, которые Виктор всегда считал слишком лёгкими для серьёзной женщины. А теперь я стояла в квартире Макса и не чувствовала ни облегчения, ни победы. Только усталость, от которой ломило плечи.

Макс налил воды, поставил стакан передо мной.

— Выпей.

Я взяла стакан, но пить не стала.

— Спасибо.

Он нахмурился.

— Не надо так.

— Как?

— Так, будто ты в гостях.

Я посмотрела на него и слабо усмехнулась.

— А я где?

Он хотел ответить сразу. Я видела, как уже готовится резкая фраза, его обычное «здесь», «со мной», «хватит делать вид». Но он сжал челюсть, отвернулся к окну и выдохнул только:

— Здесь.

От этого стало больнее. Потому что «здесь» было честно. Без громких слов, без обещаний, которые в первый вечер всё равно звучали бы фальшиво.

Я сделала несколько глотков, поставила стакан на стол и задержала на нём руку, чтобы пальцы перестали дрожать. Макс заметил, но не подошёл. Раньше подошёл бы сразу, взял бы за запястье, заставил смотреть на него, сказал бы что-нибудь злое, лишь бы я не рассыпалась у него на глазах. Сейчас он стоял на месте. Это давалось ему тяжело, и от этого мне почему-то захотелось плакать сильнее.

— Я не могу сейчас радоваться, — сказала я.

Он повернулся.

— Я и не прошу.

— Просишь. Молчишь и всё равно просишь.

Макс усмехнулся без веселья.

— Значит, молчать я тоже не умею.

Я опустила глаза на стол. Бумаги, договор, чек из клуба, открытая пачка сигарет. Его жизнь. Не наша. Ещё нет.

— Я ушла от Виктора сегодня, Макс.

— Я помню.

— Тогда не смотри так, будто я должна сразу стать счастливой.

Он резко вдохнул, но промолчал. Я ждала, что сейчас он сорвётся. Что скажет про Виктора, про мой правильный выбор, про то, что я опять ищу повод отступить. Но Макс только провёл рукой по волосам и сел напротив.

— Я не знаю, как на тебя смотреть, — сказал он глухо, и я подняла глаза.

— Как на человека.

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Хорошо.

И снова тишина. Не красивая, не примиряющая. Просто мы оба устали до такой степени, что даже ссориться уже не получалось.

Я подошла к окну. За стеклом темнела бухта, внизу горели редкие огни, город жил своей ночной жизнью. Море здесь было не таким, как на вилле. Там оно лежало за белой террасой, частью дорогого спокойствия. Здесь оно было ближе к городу, к окнам, к соли на коже, к жизни, которую Макс строил сам и куда я только что вошла без спроса, без подготовки, с чужой болью за спиной.

— Я не хочу быть твоей вещью, — сказала я.

Он сразу напрягся.

— Я никогда…

— Знаю. Я не про тебя. Про себя.

Макс замолчал.

— Я слишком долго жила так, будто главное — быть благодарной. За дом, за фамилию, за спокойствие. Я не хочу однажды проснуться здесь и понять, что снова живу не своей жизнью.

Он смотрел на меня уже без злости. Почти растерянно.

— Что мне сделать?

Вопрос прозвучал грубо, но в нём не было нажима. Он правда не знал.

— Не знаю.

Макс постоял ещё секунду, будто ждал, что я всё-таки скажу что-нибудь конкретное, потом резко выдохнул и пошёл на кухню. Включил чайник, достал две чашки, но сразу к ним не притронулся. Вернулся в гостиную, прошёл к стене с полками и убрал оттуда стопку футболок, папку с бумагами, коробку с какими-то проводами. Освободил место и посмотрел на меня.

— Пока так.

Я подошла ближе.

— Макс…

— Это не «теперь ты живёшь здесь». И не «всё решено». Просто место. Для твоих вещей. Если захочешь.

Я смотрела на пустую полку и не сразу могла ответить. Вроде мелочь. Свободное место, папки, пара убранных футболок. Но он впервые не пытался тащить меня к себе силой. Не целовал, чтобы я замолчала. Не собирался хорошенько оттрахать, чтоб все мысли вон. Не требовал, чтобы я прямо сейчас выбрала радость вместо удушающих разрозненных и пока что не вполне понятных чувств…

— Где вещи? — спросила я глупо, хотя уже видела их, проходя мимо.

— В спальне. У комода.

Я кивнула, пошла туда, открыла сумку. Сверху лежала книга, которую я взяла с виллы почти не глядя. Я подержала её в руках, вернулась в гостиную и поставила на свободную полку.

Макс молчал.

— Пока только это, — сказала я.

— Хорошо.

Он не стал подходить ближе. Только убрал с полки ещё какую-то мелочь и оставил книгу стоять одну, чуть неловко, между пустым местом и его вещами.

На кухне щёлкнул чайник. Макс обернулся, пошёл выключить его и на секунду замер перед чашками, будто выбирал не посуду, а правильное поведение.

— Нормальной женской кружки у меня нет, — сказал он хмуро.

Я посмотрела на него.

— А что такое нормальная женская кружка?

— Не знаю, — он взял тёмную чашку и поставил передо мной. — Наверное, не эта.

Я впервые за вечер почти улыбнулась.

— Эта подойдёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он налил чай. Без сахара, без лимона, слишком крепкий до неловкости, которой всё у него оборачивалось, когда он пытался быть осторожным. Я сделала глоток и села на край дивана. Ноги меня больше не держали.

Макс сел не рядом, а в кресло напротив. И это было правильно.

Некоторое время мы молчали. За окнами глухо шумел город. В другой части этой ночи оставался Виктор, и я знала, что утром всё снова станет тяжёлым: разговоры, документы, вещи, люди, которые будут смотреть, спрашивать или молчать, что ещё хуже. Но сейчас была эта комната, горячий чай, книга на полке и Макс напротив, который впервые за долгое время не пытался ничего взять.

— Лена, — сказал он тихо.

Я подняла глаза.

— Я не хочу тебя снова потерять.

Сердце болезненно сжалось.

— Тогда не решай за меня.

Он долго смотрел на меня, будто хотел возразить, но всё-таки промолчал. Потом подошёл к окну и приоткрыл створку. В комнату вошёл прохладный воздух, шевельнул бумаги на столе.

— Я не буду торопить, — сказал он, не оборачиваясь.

Я устало усмехнулась.

— Посмотрим, насколько тебя хватит.

Макс повернул голову. В его взгляде мелькнула злость, но он тут же отвёл глаза к окну.

— Не провоцируй, Лена. Я и так держусь из последних сил.

Я посмотрела на свою книгу на полке. Она стояла одна, чужая среди его вещей, но он не убрал её и не попытался поставить рядом что-нибудь ещё. Просто оставил место.

Макс остался у окна. Я сидела на диване, держа чашку обеими руками, и слушала, как за стеклом проезжают редкие машины.

Чай был слишком крепкий, горький, совсем не такой, как я любила, но я всё равно сделала глоток.

Глава 19 — Макс

Лена узнала дорогу к клубу ещё до поворота и сразу замолчала. Я видел это по её профилю, по пальцам на ремне безопасности, по тому, как она решила не облегчать мне задачу ни одним вопросом раньше времени.

— Мы сюда? — спросила она наконец.

— Да.

— Зачем?

Я остановил машину у входа, заглушил двигатель и только тогда ответил:

— Я выкупил клуб.

Несколько секунд она молчала. Смотрела на меня без улыбки, будто проверяла, правильно ли услышала.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Полностью?

— Полностью.

Лена медленно перевела взгляд на здание. Ветер раскачивал вывеску, на веранде уже расставляли столики. Бумаги подписаны, деньги ушли, клуб мой, а я всё равно сидел рядом с ней так, будто сейчас выяснится, что я опять всё понял неправильно.

— И ты решил сказать мне это в машине?

— Я хотел у двери.

— Очень торжественно.

— Я работал над собой.

— Плохо работал.

Я усмехнулся, хотя внутри было не до смеха.

— Зачем ты привёз меня сюда сразу после сделки? — спросила она тише.

— Ты сама знаешь.

Лена отвела взгляд. Я уже говорил ей про «Атлантиду»: про море между нами, про то, что это всегда было о ней. Тогда она была у меня в руках, вокруг гремела музыка, и я сбивался сильнее, чем хотел признать. Сейчас музыка молчала, но сказать всё равно было не проще.

— Не хочу повторять это в машине, — сказал я. — Пойдём.

У двери ветер с моря растрепал ей волосы. Она придержала их рукой и остановилась рядом, пока я доставал ключи. На секунду мне показалось странным, что ключи действительно мои: больше не временный допуск, не чужое разрешение, не попытка удержаться за место, которое слишком долго оставалось мечтой. Теперь дверь открывалась от моего поворота руки.

Я пропустил Лену первой.

До открытия оставалось около часа. В зале горел свет у окон и над баром, пахнуло морем и мятой.

Сотрудники поздоровались и сразу вернулись к делам: я заранее попросил не подходить к нам без необходимости. Лена прошла внутрь не спеша, остановилась у окна, за которым темнела бухта, и оглядела зал так внимательно, будто уже мысленно снимала лишнее.

— Ты рад? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да.

— Почему тогда стоишь так, будто пришёл на экзамен?

— Потому что экзаменатор передо мной.

Она повернула голову.

— Ты сам выкупил клуб.

— Сам.

— И теперь ждёшь, что я скажу?

— Примерно.

Лена огляделась внимательнее: свет, стойку, старую афишу у входа.

— Это надо заменить.

— Первым делом?

— Да. Она сюда не подходит.

Я улыбнулся. Вот так, без заранее приготовленной речи, она уже начала делать то, ради чего я привёз её сюда. Моя девочка!

— Я хочу, чтобы ты занялась «Атлантидой».

Лена повернулась ко мне.

— В смысле?

— В прямом. Я выкупил клуб, но сам до ума его не доведу. Хочу, чтобы ты взяла на себя зал, вечера, общее настроение. Посмотрела, что здесь лишнее, что надо переделать, а что лучше не трогать.

— Ты сейчас просишь помощи?

— Да. Прошу.

Она долго смотрела на меня, и я не стал добавлять ничего лишнего. На этот раз хватило ума.

— Должность?

— Арт-директор. С нормальным договором и нормальными деньгами.

— Договор уже есть?

— Черновик.

— Конечно.

Я взял со стойки папку и протянул ей.

— Посмотришь спокойно.

Лена раскрыла первую страницу, пробежала глазами несколько строк и нахмурилась.

— Кто это писал?

— Юрист.

— Видно.

Она достала ручку, зачеркнула первую строку и что-то написала на полях.

— Здесь надо проще. И обязанности не размазывать.

— Понял.

— Не говори с таким самодовольством.

— Другого у меня сегодня нет.

— Найди.

У входа появились первые гости. Администратор посмотрела на меня, я кивнул, и людей провели к террасе. Лена закрыла папку и положила её в сумку.

— Я заберу. Посмотрю спокойно. И это ещё не согласие.

— Конечно.

Она снова посмотрела на неудачную афишу.

— Её сегодня снимешь?

— Сниму.

Я подозвал администратора и тихо попросил снять афишу, когда у входа станет свободнее.

— Завтра пришлю правки, — сказала Лена. — И не торопи меня с ответом.

— Не буду.

Она посмотрела на меня, потом на зал за моей спиной.

— Если я соглашусь, легко не будет.

— Принято.

Лена пошла к двери на террасу, держа сумку с папкой у локтя. Я открыл ей дверь, и с моря сразу потянуло прохладой.

— Ты сам меня позвал.

— И всё ещё не жалею.

Она обернулась. На лице у неё была почти улыбка.

— Там дальше видно будет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог — Макс

Кофе почти убежал, пока я смотрел на её голую ногу на стуле.

Не на турку. Не на плиту. На Лену — сонную, растрёпанную, в моей белой рубашке, с ручкой в зубах и стопкой распечаток перед собой. Она сидела за кухонным столом так спокойно, будто всегда здесь сидела: босая, чуть нахмуренная, с волосами, которые после сна торчали как попало и всё равно сводили меня с ума.

Я помешал кофе, но смотреть на неё не перестал.

Рубашка была ей велика. Воротник съехал с плеча, открывая загорелую кожу, подол задрался выше бедра. Она что-то читала, делала пометки на полях, потом потянулась за стаканом воды — и я окончательно забыл, что вообще собирался сказать.

Такое утро должно было быть обычным. И, наверное, было бы обычным для кого-то другого. Но не для меня.

Я до сих пор иногда ловил себя на этом: вот она рядом, настоящая, живая, не сон, не срыв, не чужая жена на вилле у моря. Сидит в моей рубашке, пьёт воду из моего стакана, ругается шёпотом на кривую формулировку в договоре и не собирается исчезать.

От этого внутри каждый раз становилось тихо. Не спокойно — со спокойствием у меня всегда были проблемы. Именно тихо. Так, будто всё лишнее наконец отступало.

— Ты опять смотришь, — сказала она, не поднимая глаз.

— Есть такое.

— На кофе смотри. Он скоро сбежит.

— Уже почти.

— Макс.

Я усмехнулся, выключил плиту и отставил турку в сторону.

Она наконец подняла голову. В утреннем свете глаза казались мягче, чем обычно, но взгляд всё равно был тот самый — внимательный, чуть насмешливый, опасно живой.

И в этот момент меня накрыло.

Без красивой подготовки. Без музыки, свечей и моря на заднем плане. Просто кухня, недопитая вода, её пометки на бумагах, моя рубашка на её теле — и понимание, что я больше не хочу ждать.

Я подошёл к столу.

— Что? — спросила она настороженно.

Вместо ответа я опустился перед ней на одно колено.

Лена замерла. Ручка выпала из её пальцев и тихо стукнула о стол.

— Макс…

— Подожди. Дай сказать, пока я не передумал говорить нормально.

Она медленно выдохнула, но не отвела глаз.

Я взял её руку. Тёплую, с маленькой мозолью на пальце от ручки. Невозможную. Мою.

— Я не умею делать это красиво, — сказал я хрипло. — И, наверное, сейчас должен был достать кольцо, но оно в ящике, а если я пойду за ним, ты успеешь придумать пять причин, почему мне надо сначала всё обдумать.

Губы у неё дрогнули.

— Уже шесть.

— Вот именно.

Я сжал её пальцы.

— Лена, я хочу просыпаться вот так. С тобой. Хочу, чтобы ты сидела напротив меня в моей рубашке, портила мне кофе своими замечаниями и спорила со мной из-за всего на свете. Хочу знать, что вечером я вернусь — и ты будешь здесь. Или я найду тебя там, где ты снова что-нибудь переделываешь, потому что “так лучше”. Хочу не ждать, не бояться, не держать часть жизни отдельно от тебя.

Она смотрела на меня уже без улыбки.

— Я люблю тебя, — сказал я тише. — И выбираю тебя. Каждый день. Даже когда ты злишься. Даже когда права. Особенно когда права, хотя это бесит.

Лена закрыла глаза на секунду, будто ей нужно было удержаться на месте.

— Ты сейчас делаешь предложение без кольца? — спросила она тихо.

— Кольцо есть.

— Но не здесь.

— Я идиот.

— Это не новость.

— Зато твой.

Она посмотрела на меня, и в глазах у неё блеснули слёзы.

— Ты уверен?

— Впервые в жизни — да.

Она медленно наклонилась, коснулась ладонью моей щеки и улыбнулась так, что у меня сжало грудь.

— Тогда да, Макс. Конечно, да.

Я поднялся слишком резко, едва не задел стол, и притянул её к себе. Она рассмеялась сквозь слёзы, обхватила меня за шею, а я поцеловал её — медленно, глубоко, без спешки, потому что впервые не боялся, что она исчезнет, если я отпущу её хотя бы на секунду.

Кофе остывал на плите. Ручка закатилась под бумаги. Лена прижалась лбом к моему лбу и прошептала:

— Только попробуй потом сказать, что это была минутная слабость.

Я усмехнулся ей в губы.

— Не дождёшься.

Она потянула меня ближе, и утренний свет медленно пополз по столу, по её раскрытым бумагам и по кольцу, которое я всё-таки достал из ящика чуть позже — уже дрожащими руками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец